Настоящий сборник романов посвящён жизни и деятельности князей Руси 13-14 веков, оставивших в истории страны яркий след, объединяя и отстаивая независимость и целостность русских земель, о храбрых воинах не щадивших жизни своей защищавших родную землю, обильно поливая её своей горячей кровью и прославляя Русь и её народ!!!.
Содержание:
1 Язвицкий В. "Иван 3-й государь всея Руси кн.1-5."
2.Антонов А. "Русская королева Анна Ярославна."
3.Ююкин М. "Иван Калита".
4.Романова Г. "Роман Галицкий русский король."
5.Казовский М. "Золотое на чёрном. Ярослав Осмомысл."
6. Дитрих Г. "Олег Рязанский"/
ПОСВЯЩАЮ ЭТОТ ТРУД ЖЕНЕ МОЕЙ
ВАРВАРЕ АЛЕКСЕЕВНЕ ЯЗВИЦКОЙ
Иоанн III Васильевич — великий князь московский, сын Василия Васильевича Темного и Марии Ярославны, родился 22 января 1440 г., был соправителем отца в последние годы его жизни, вступил на великокняжеский престол до смерти Василия, в 1462 г. Сделавшись самостоятельным правителем, он продолжал политику своих предшественников, стремясь к объединению Руси под главенством Москвы и с этою целью уничтожая удельные княжества и независимость вечевых областей, а также вступая в упорную борьбу с Литвой из-за присоединившихся к ней русских земель. Действия Иоанна не отличались особой решительностью и смелостью: осторожный и расчетливый, не обладавший личной храбростью, он не любил рисковать и предпочитал достигать намеченной цели медленными шагами, пользуясь удобными случаями и благоприятно складывавшимися обстоятельствами.
Сила Москвы достигла к этому времени уже весьма значительного развития, тогда как ее соперники заметно ослабели; это придавало широкий размах осторожной политике Иоанна и вело ее к крупным результатам.
Отдельные русские княжества были слишком слабы для борьбы с великим князем; не хватало средств для этой борьбы и у великого княжества Литовского, а соединению этих сил мешало установившееся уже в массе русского населения сознание своего единства и враждебное отношение русских к упрочивавшемуся в Литве католицизму.
Новгородцы, видя возрастание московского могущества и опасаясь за свою самостоятельность, решили было искать защиты у Литвы, хотя в самом Новгороде сильная партия была против этого решения. Иоанн сперва не предпринимал никаких решительных действий, ограничиваясь увещаниями. Но последние не действовали: литовская партия, руководимая семьей Борецких окончательно взяла верх. Сперва был приглашен в Новгород (1470) один из служилых литовских князей, Михаил Олелькович (Александрович), а затем, когда Михаил, узнав о смерти брата своего Семена, бывшего киевским наместником, ушел в Киев, был заключен договор с королем польским и великим князем литовским Казимиром. Новгород отдался под его власть с условием сохранения новгородских обычаев и привилегий. Это дало московским летописцам повод называть новгородцев «иноязычниками и отступниками православия». Тогда Иоанн выступил в поход, собрав многочисленное войско, в котором, кроме рати собственно великого князя, были вспомогательные отряды трех его братьев, Твери и Пскова. Казимир не подал помощи новгородцам, и их войска 14 июля 1471 года потерпели решительное поражение в битве у р. Шелони от воеводы Иоанна, князя Дан. Дм. Холмского; несколько позже другая рать новгородская была разбита на Двине князем Вас. Шуйским.
Новгород просил мира и получил его под условием уплаты великому князю 15500 рублей, уступки части Заволочья и обязательства не вступать в союз с Литвою. После того, однако, началось постепенное стеснение новгородских вольностей. В 1475 г. Иоанн посетил Новгород и судил здесь суд по старине, но затем жалобы новгородцев стали приниматься и в Москве, где по ним и творили суд, вызывая обвиняемых за московскими приставами, вопреки привилегиям Новгорода.
Новгородцы терпели эти нарушения своих прав, не давая предлога к полному их уничтожению. В 1477 г. такой предлог явился, однако, у Иоанна: новгородские послы, подвойский Назар и вечевой дьяк Захар, представляясь Иоанну, назвали его не «господином», как обыкновенно, а «государем».
Немедленно был отправлен запрос к новгородцам, какого государства они хотят. Напрасны были ответы новгородского веча, что оно не давало своим посланникам подобного поручения: Иоанн обвинил новгородцев в запирательстве и нанесении ему бесчестия и в октябре выступил в поход на Новгород. Не встречая сопротивления и отвергая все просьбы о мире и помиловании, он дошел до самого Новгорода и осадил его. Лишь здесь новгородские послы узнали условия, на которых великий князь соглашался помиловать свою отчину: они заключались в полном уничтожении самостоятельности и вечевого управления в Новгороде.
Окруженный со всех сторон великокняжескими войсками, Новгород должен был согласиться на эти условия, равно как на отдачу великому князю всех новоторжских волостей, половины владычных и половины монастырских, успев только выторговать небольшие уступки в интересах бедных монастырей. 15 января 1478 г. последовала присяга новгородцев Иоанну на новых условиях, после чего он въехал в город и, захватив вождей враждебной ему партии, отослал их в московские тюрьмы.
Новгород не сразу примирился с своей участью: в следующем же году в нем произошло восстание, поддержанное внушениями Казимира и братьев Иоанна — Андрея Большого и Бориса. Иоанн принудил Новгород покориться, казнил многих виновников восстания, заточил владыку Феофила и выселил из города в московские области более тысячи семей купеческих и детей боярских, переселив на их место новых жителей из Москвы.
Новые заговоры и волнения в Новгороде вели только к новым репрессивным мерам. Особенно широко применял Иоанн к Новгороду систему выселений: за один 1488 г. было выведено в Москву более 7000 житых людей.
Путем таких мер окончательно сломлено было свободолюбивое население Новгорода. Вслед за падением новгородской самостоятельности пала и Вятка, в 1489 г. принужденная воеводами Иоанна к полной покорности. Из вечевых городов только Псков сохранял еще свое старое устройство, достигая этого полной покорностью воле Иоанна, изменявшего, впрочем, исподволь и псковские порядки: так, наместников, избираемых вечем, заменили здесь назначаемые исключительно великим князем; отменены были постановления веча о смердах, и псковичи вынуждены были согласиться с этим. Одно за другим падали пред Иоанном и удельные княжества. В 1463 г. присоединен был Ярославль, путем уступки своих прав тамошними князьями; в 1474 г. ростовские князья продали Иоанну оставшуюся еще за ними половину города.
Потом очередь дошла до Твери. Князь Михаил Борисович, опасаясь возраставшей силы Москвы, женился на внучке литовского князя Казимира и заключил с ним в 1484 г. союзный договор. Иоанн начал войну с Тверью и вел ее удачно, но по просьбе Михаила дал ему мир на условии отречения от самостоятельных сношений с Литвой и татарами. Сохранив самостоятельность, Тверь, как раньше Новгород, подверглась ряду притеснений; особенно в пограничных спорах тверичи не могли добиться правосудия на москвичей, захватывавших их земли, вследствие чего все большее число бояр и детей боярских переходило из Твери в Москву на службу великого князя. Выведенный из терпения Михаил завел сношения с Литвою, но они были открыты, и Иоанн, не слушая просьб и извинений, в сентябре 1485 г, подступил к Твери с войском; большинство бояр передалось на его сторону, Михаил бежал к Казимиру, и Тверь была присоединена к великому княжеству Московскому. В том же году Иоанн получил Верею по завещанию тамошнего князя Михаила Андреевича, сын которого Василий еще раньше, испугавшись опалы Иоанна, бежал в Литву.
Внутри Московского княжества также уничтожались уделы и падало значение удельных князей перед властью Иоанна. В 1472 г. умер брат Иоанна, князь дмитровский Юрий, или Георгий; Иоанн взял себе весь его удел и ничего не дал другим братьям, нарушая тем старые порядки, по которым выморочный удел должен был идти в раздел между братьями. Братья поссорились было с Иоанном, но помирились, когда он дал им некоторые волости. Новое столкновение произошло в 1479 г. Покорив Новгород с помощью братьев, Иоанн не дал им участия в Новгородской волости. Недовольные уже этим, братья великого князя были еще более оскорблены, когда он приказал одному из своих наместников схватить отъехавшего от него к князю Борису боярина (князя Ив. Оболенского-Лыко). Князья волоцкий и угличский, Борис и Андрей Большой Васильевичи, снесшись между собою, вступили в сношения с недовольными новгородцами и Литвой и, собрав войска, вступили в новгородские и псковские волости. Но Иоанн успел подавить восстание Новгорода. Казимир не подал помощи братьям великого князя, одни же они не решились напасть на Москву и оставались на литовском рубеже до 1480 г., когда нашествие хана Ахмата дало им случай с выгодой помириться с братом.
Нуждаясь в их помощи, Иоанн согласился заключить с ними мир и дал им новые волости, причем Андрей Большой получил Можайск, принадлежавший ранее Юрию.
В 1481 г. умер Андрей Меньшой, младший брат Иоанна; задолжав ему 30000 рублей при жизни, он по завещанию оставил ему свой удел, в котором другие братья не получили участия. Десять лет спустя Иоанн арестовал в Москве Андрея Большого, за несколько месяцев до того не выславшего своей рати на татар по его приказу, и посадил его в тесное заключение, в котором тот и умер в 1494 г.; весь удел его был взят великим князем на себя. Удел Бориса Васильевича по смерти его наследовали два его сына, из которых один умер в 1503 г., оставив свою часть Иоанну.
Таким образом, число уделов, созданных отцом Иоанна, сильно сократилось к концу княжения самого Иоанна. Вместе с тем прочно было установлено новое начало в отношениях удельных князей к великим: завещание Иоанна III формулировало правило, которому следовал он сам и по которому выморочные уделы должны были переходить к великому князю. Этим правилом уничтожалась возможность сосредоточения уделов в чьих-либо руках мимо великого князя, и, следовательно, в корень подрывалось значение удельных князей.
Расширению московских владений на счет Литвы способствовали внутренние смуты, происходившие в великом княжестве Литовском. Уже в первые десятилетия правления Иоанна многие служилые князья литовские перешли к нему, сохраняя свои вотчины; наиболее видными из них были князья Ив. Мих. Воротынский и Ив. Вас. Бельский. По смерти Казимира, когда Польша избрала королем Яна-Альбрехта, а литовский стол занял Александр, Иоанн начал открытую войну с последним. Сделанная литовским великим князем попытка прекратить борьбу путем родственного союза с московской династией не привела к ожидавшемуся от нее результату: Иоанн не ранее согласился на брак своей дочери Елены с Александром, как заключив мир, по которому Александр признал за ним титул государя всея Руси и все приобретенные Москвой во время войны земли. Позже самый родственный союз сделался для Иоанна только лишним предлогом для вмешательства во внутренние дела Литвы и требования прекратить притеснение православных. Сам Иоанн устами отправленных в Крым послов так объяснял свою политику по отношению к Литве: «Великому князю нашему с литовским прочного миру нет; литовский хочет у великого князя тех городов и земель, какие у него взяты, а князь великий хочет у него своей отчины, всей земли Русской». Эти обоюдные притязания уже в 1499 г. вызвали новую войну между Александром и Иоанном, удачную для последнего; между прочим, 14 июля 1500 г. русские войска одержали над литовцами большую победу у р. Ведроши, причем взят был в плен гетман литовский князь Константин Острожский. Заключенный в 1503 г. мир закрепил за Москвой ее новые приобретения, в том числе Чернигов, Стародуб, Новгород-Северск, Путивль, Рыльск и 14 других городов.
При Иоанне московская Русь, усиленная и сплоченная, окончательно сбросила с себя татарское ярмо. Хан Золотой Орды Ахмат еще в 1472 г. предпринял, по внушениям польского короля Казимира, поход на Москву, но взял только Алексин и не мог перейти Оки, за которой собралось сильное войско Иоанна. В 1476 г. Иоанн, как говорят — вследствие увещаний второй своей жены, великой княгини Софьи, отказался платить далее Ахмату дань, и в 1480 г. последний вновь напал на Русь, но у р. Угры был остановлен войском великого князя. Сам Иоанн, однако, и теперь еще долго колебался, и лишь настойчивые требования духовенства, особенно войску и затем прервать начатые уже было переговоры с Ахматом. Всю осень русское и татарское войска простояли одно против другого на разных сторонах р. Угры; наконец, когда стала уже зима и сильные морозы начали беспокоить плохо одетых татар Ахмата, он, не дождавшись помощи от Казимира, отступил, 11 ноября; в следующем году он был убит ногайским князем Иваном, и власть Золотой Орды над Русью рухнула окончательно. Вслед за тем Иоанн предпринял наступательные действия по отношению к другому татарскому царству — Казани. В первые годы княжения Иоанна враждебные отношения его к Казани выражались в ряде набегов, производившихся с обеих сторон, но не приводивших ни к чему решительному и по временам прерывавшихся мирными договорами. Смуты, начавшиеся в Казани, по смерти хана Ибрагима, между его сыновьями Али-ханом и Мухаммед-Аминем, дали Иоанну случай подчинить Казань своему влиянию. В 1487 г. изгнанный братом Мухаммед-Аминь явился к Иоанну, прося помощи, и вслед за тем войско великого князя осадило Казань и принудило Али-хана к сдаче; на его место был посажен Мухаммед-Аминь, фактически ставший в вассальные отношения к Иоанну. В 1496 г. Мухаммед-Аминь был свергнут казанцами, призвавшими ногайского князя Мамука; не ужившись с ним, казанцы опять обратились за царем к Иоанну, прося только не присылать к ним Мухаммед-Аминя, и Иоанн послал к ним незадолго перед тем пришедшего к нему на службу крымского царевича Абдыл-Летифа. Последний, однако, уже в 1502 г. был низложен Иоанном и заточен на Белоозеро за непослушание, а Казань получил опять Мухаммед-Аминь, который в 1505 г. отложился от Москвы и начал войну с ней нападением на Нижний Новгород. Смерть не позволила Иоанну восстановить утраченную власть над Казанью. С двумя другими мусульманскими державами — Крымом и Турцией — Иоанн поддерживал мирные отношения. Крымский хан Менгли-Гирей, сам угрожаемый Золотой Ордою, был верным союзником Иоанна как против нее, так и против Литвы; с Турцией не только производилась выгодная для русских торговля на Кафинском рынке, но с 1492 г. были завязаны и дипломатические сношения при посредстве Менгли-Гирея.
Характер власти московского государя при Иоанне подвергся значительным изменениям, зависевшим не только от фактического его усиления с падением уделов, но и от появления на подготовленной таким усилением почве новых понятий. С падением Константинополя русские книжники стали переносить на московского князя то представление о царе — главе православного христианства, которое раньше связывалось с именем византийского императора. Такому перенесению способствовала и семейная обстановка Иоанна. Первым браком он женат был на Марии Борисовне Тверской, от которой имел сына Иоанна, прозванного Молодым (см. ниже); сына этого Иоанн назвал великим князем, стремясь упрочить за ним престол. Марья Борисовна умерла в 1467 г., а в 1469 г. папа Павел II предложил Иоанну руку Зои, или, как она стала называться в России, Софьи Фоминишны Палеолог, племянницы последнего византийского императора. Посол великого князя — Иван Фрязин, как его называют русские летописи, или Жан-Баттиста делла Вольпе, как было его имя в действительности, окончательно устроил это дело, и 12 ноября 1472 г. Софья въехала в Москву и обвенчалась с Иоанном. Вместе с этим браком сильно изменились и обычаи московского двора: византийская принцесса сообщила своему мужу более высокие представления о его власти, внешним образом выразившиеся в увеличении пышности, в принятии византийского герба, в введении сложных придворных церемоний и отдалившие великих князей от бояр. Последние враждебно относились поэтому к Софье, а после рождения у нее в 1479 г. сына Василия и смерти в 1490 г. Иоанна Молодого, у которого был сын Димитрий, при дворе Иоанна явно образовались две партии, из которых одна, состоявшая из наиболее знатных бояр, в том числе Патрикеевых и Ряполовских, отстаивала права на престол Димитрия, а другая — по преимуществу незнатные дети боярские и дьяки — стояла за Василия. Эта семейная распря, на почве которой столкнулись враждебные политические партии, переплелась еще с вопросом церковной политики — о мерах против жидовствующих; мать Димитрия Елена склонялась к ереси и воздерживала Иоанна от крутых мер против нее, а Софья, напротив, стояла за преследование еретиков. Сперва победа была, казалось, на стороне Димитрия и бояр. В декабре 1497 г. открыт был заговор приверженцев Василия на жизнь Димитрия; Иоанн арестовал сына, казнил заговорщиков и стал остерегаться жены своей, уличенной в сношениях с ворожеями. 4 февраля 1498 г. Димитрий был венчан на царство. Но уже в следующем году опала постигла сторонников его: Сем. Ряполовский был казнен, Ив. Патрикеев с сыном пострижены в монахи; вскоре Иоанн, не отнимая еще у внука великого княжения, объявил сына великим князем Новгорода и Пскова; наконец 11 апреля 1502 г. Иоанн явно положил опалу на Елену и Димитрия, посадив их под стражу, а 14 апреля благословил Василия великим княжением. При Иоанне дьяком Гусевым был составлен первый Судебник, Иоанн старался поднять русскую промышленность и искусства и с этою целью вызывал из-за границы мастеров, из которых самым известным был Аристотель Фиораванти, строитель московского Успенского собора. Иоанн умер в 1505 г.
Мнения наших историков о личности Иоанна сильно расходятся: Карамзин называл его великим и даже противопоставлял Петру I как пример осторожного реформатора; Соловьев видел в нем, главным образом, «счастливого потомка целого ряда умных, трудолюбивых, бережливых предков»; Бестужев-Рюмин, соединяя оба эти взгляда, более склонялся в сторону Карамзина; Костомаров обращал внимание на полное отсутствие нравственного величия в фигуре Иоанна.
Главные источники для времени Иоанна III: «Полное Собрание Российских Летописей» (III–VIII); Никоновская, Львовская, Архангельская летописи и продолжение Несторовской; «Собрание Г. Гр. и Дог.»; «Акты Арх. Эксп.» (т. I); «Акты исторические» (т. I); «Дополнения к актам историческим» (т. I); «Акты Западной России» (т. I); «Памятник дипломатических сношений» (т. I). Литература: Карамзин (т. VI); Соловьев (т. V); Арцыбашев «Повествование о России» (т. II); Бестужев-Рюмин (т. II); Костомаров «Русская история в жизнеописаниях» (т. I); P. Pierliug, «La Russie et I'Orient. Manage d'un Tsar au Vatican. Ivan III et Sophie Paleologue» (есть русский перевод, СПб., 1892) и его же, «Papes et Tsars».
Вскричала жалобно во сне и сразу же проснулась княгиня Марья Ярославна. Страшно ей, а что привиделось, не помнит. Тоской, духотой томит ее, а кругом-то тьма еще темная. Словно шапкой накрыла Москву знойная летняя ночь, будто придушила. Тишина мертвая, а по всему Кремлю то ближе, то дальше как-то нехорошо петухи перекликаются особым ночным криком. Хочет княгиня соскочить со скамьи, пробежать скорее в сенцы, разбудить девку Дуняху, да ноги нейдут — ослабли с испугу…
Вдруг где-то близко как взвоет по-волчьи собака, словно, окаянная, смерть почуяла. Спрыгнула с постели княгиня, откуда и силы взялись, спешит все сделать как полагается.
— На свою голову вой, на свою, не на княжие хоромы, — быстро шепчет она заговор и торопливо переставляет свои башмаки к самому порогу, пятками к двери.
Собака завела еще протяжней и враз смолкла, а со двора все так же страшно глядит глухая июльская ночь, и четырехугольные листочки слюды, как злые глаза, чернеют в косящатых окнах. Темно еще в душных покоях, лишь в переднем углу, у кивота с иконами, разливается тихий свет и дрожит кроткое сиянье. Алые и синие лампады, мигая огоньками и чадя деревянным маслом, бросают разноцветные пятна на гладкие стены из дубовых тесаных бревен, обитые сукном-багрецом, завешанные всяким узорочьем, и на пестрые ковры, застилающие весь пол опочивальни. Перебегая от огоньков лампад, играют райки на самоцветных камнях золотых венцов и окладов, и всё тут спокойно, тихо и дивно…
Вдруг полыхнуло в окна огнем и, четко обозначив на миг свинцовые переплеты рам, совсем ослепило. Грянул гром, тяжело прокатившись по небу.
Марья Ярославна вздрогнула и поспешно закрестилась, шурша шелком сорочки.
— Пресвятая богородица, заступница наша, спаси и помилуй, — привычно зашептали губы, и вдруг ей припомнилось, о чем днем и ночью молилась, с тех пор как великий князь пошел к Суздалю на Улу-Махмета.
Пала княгиня ниц пред иконами.
— Побей, боже, — молит Ярославна в слезах, — побей Махмета царя, защити от злого татаровья. Помилуй князя Василья и все христианство. Ради младенцев моих Ивана да Юрья спаси, господи, раба твоего Василья…
Долго билась и плакала она на полу пред кивотом, и легче ей стало после слез и молитвы. Да и быстро летняя ночь побелела, побелели и в окнах слюдяные листочки. Встала с колен княгиня и со слезами еще на больших темных глазах побрела босая тихонько через крытые сенцы в хоромы княжичей.
Прислушалась, отворила дверь осторожно в покои, чтоб не скрипнуть, и в щелочку у косяка подглядела: спят ее оба сыночка под храп мамки Ульяны, ни заботы, ни горя не ведают.
— Да и что им знать-то? Ивану шестой, а Юрью и четырех еще годиков нету…
Перекрестила их через дверь и, сразу сомлев ото сна, еле дошла до своей опочивальни. Позевывая и крестя рот частым крестом, чтобы не влетела нечистая сила, оправила она постель на скамье и легла. Слышит — у Спаса-на-бору, что рядом на великокняжьем дворе стоит, сторож Илейка часы бьет, но тяжелые веки сами смыкаются, путается все в голове у княгини, и, не досчитав часов, заснула она на третьем ударе.
Второй раз проснулась княгиня от громкого воркованья голубей над окнами — гнезда у них там за резными наличниками. День уже занялся, совсем рассвело. Раннее солнышко червонно-золотыми стрелами бьет сквозь слюду в самый потолок, и словно все смеется кругом от радости. Вот и коровы замычали, пастух в рожок заиграл.
— Ой, заспалась! — вскрикнула княгиня испуганно.
Наскоро перекрестясь на образа, выскочила она в сенцы, разбудила Дуняху и заплескалась у рукомойника. Не успела умыться, а Дуняха уже тут с шитым шелками утиральником.
— Чтой-то, государыня, ныне ты так ранехонько встала? — говорила курносая толстогубая девка, лениво почесываясь и потягиваясь.
— Суббота сегодня, Дуняха, али забыла? В подклетях Федотовна с Варюхой мыльню, поди, уж топят, да и в крестовую[1] поспевать надо.
Осердится Софья Витовтовна…
— Верно, государыня, строга у тобя свекровь-то. Грозно блюдет молебные, да только зря ты всполошилась — солнце-то у самого края земли еще. Успеешь. Охо-хо! Рот-то мне от зевоты свернуло. Спозаранку ты поднялась, али что худое привиделось? Ведь и гребта у тобя на душе великая.
— Тому не гребтится, кто бога не боится. Ночесь сон страшный видела, да с испугу забыла какой, а тут еще пес так жалобно взвыл…
— Ой, страсти! Покойников чует пес-то, бьются наши с погаными…[2]
— Только успела яз вовремя заклятье наложить — башмаки к порогу переставить.
— Ну, слава богу! Отвела ты горюшко, а то, как ведаешь, и мои братья с великокняжьим двором под Суждалем…
Утираясь полотенцем, прошла в опочивальню княгиня и начала обряжаться к молитве.
— Ну, Дуняха, убирай голову мне поскорее, — приказала она по-хозяйски и сбросила ночную повязку.
Глаза у княгини стали строгими, как пишут на иконах, и сурово, почти неподвижно смотрели из-под крутых бровей куда-то вдаль, будто за стены хором. Заробев от этого взгляда, Дуняха молча расчесала ей густые русые волосы, заплела на две косы, туго стянув их, чтобы плотней улеглись под шелковым волосником с жемчужной поднизью, чтобы к сраму и к греху великому ни одна прядь из-под него случайно не выбилась.
Тщательно ощупав края волосника, Марья Ярославна осталась довольна Дуняхой.
— Ладнушко! — ласково усмехнулась она. — Не дай бог бабе опростоволоситься!
— Каку рубаху-то давать? — сразу повеселев, спросила Дуняха. — Белу, алу ин изволишь желту?
— Алую хочу сегодня.
Дуняха достала из сундука шелковую рубаху с пристегнутыми к рукавам запястьями, развертывая, как всегда, дивовалась:
— Запястья-то — одно загляденье! Шитье золотое так узорно, а жемчуг крупной да красно[3] так насажен!
Усадив княгиню на резной столец,[4] Дуняха надела ей желтые сафьяновые чулки-ноговицы с золотым и жемчужным шитьем, обула в такие же нарядные алые башмаки на серебряных подковах.
Поверх рубахи Марья Ярославна велела накинуть цветистый шелковый летник[5] с длинными, до пят, рукавами, расшитыми золотом, с жемчужной обнизью. Широкая парчовая лента с золотой тесьмой обегала вокруг всего летника у подола и спереди взбиралась вдоль застежек каждой полы к самому горлу.
Дуняха застегнула летник на все кованные из серебра пуговицы и повязала княгиню поверх волосника белым головным убрусом с золотым шитьем на концах.
— Ну и баска же ты, государыня Марья Ярославна! — всплеснула руками Дуняха. — Токмо вот ожерелье надеть да серьги самоцветные…
Княгиня весело рассмеялась и, выставив рукава летника, а из-под них запястья алой рубахи в прорези позади рукавов опашня, воскликнула:
— Ах, люблю яз алый цвет, Дуняха! И как нарядно выходит: опашень весь рудо-желтый, а сверху рукава, а снизу башмаки — алые!..
Затопали легко и часто в сенцах детские ноги, распахнулась дверь опочивальни, и оба сына княгини Марьи Ярославны вбежали к ней уже умытые и одетые, в желтых вышитых рубахах с серебряными поясами и в синих порточках, заправленных в сафьяновые сапожки.
Мамка Ульяна в парчовой шубейке и в парчовом волоснике, еле поспевая за княжичами, крикнула им с порога:
— Перекреститесь раньше на образа-то!
Мальчики послушно закрестились, но тотчас же, смеясь и подпрыгивая, подбежали от кивота к матери. Мамка Ульяна насупила брови. Не нравились ей эти вольности, все же круглое и морщинистое лицо ее улыбалось, а серые, совсем прозрачные глаза лукаво смеялись, поглядывая на княжичей.
— Матунька, — ласкался Иван к матери, — дай щечки твои поцелую, пока не набелила их Ульянушка…
— А и то, Ульянушка, начинай, — заторопилась Марья Ярославна, обнимая и целуя детей, — хлопот-то тобе со мной надолго…
— Ну, свет мой Ярославна, у меня всё скоричко! На язык я — скороговорка, на руку — скороделка: лысый не успеет кудри расчесать, а я уж все снарядила…
Дуняха, завязывая на затылке свой девичий венец, прыснула со смеху.
Засмеялась и княгиня, а за ней и дети.
— Щеки набелю, нарумяню, — продолжала Ульяна, доставая горшочки с притираньями, — брови сурьмой подведу, сурьмой подведу да потом…
Визг поросят и громкое гоготанье гусей на дворе заглушили ее голос.
Внизу, у самых подклетей княгининых хором, где хлебенный, сытный, кормовый и житный дворы, а также скотный, птичий, поднялся сплошной шум и говор, как на торге. Иногда только можно разобрать сквозь гом и гул, как, отворяясь, скрипят ворота, звякает цепью ведро у колодца, заливчато ржут лошади, кричат и ругаются люди…
Княжич Иван подбежал к окну и, отвернув суконный налавочник, вскочил на пристенную лавку. Быстро, со стуком поднял он окно, спугнув наверху голубей, громко захлопавших крыльями, и просунул голову наружу.
Солнце поднялось уже до самых крыш, прямо в глаза светит, блестит на крестах у Михаила-архангела, Успенья-богородицы, Ивана-лествичника и Чудова монастыря, золотит каменные кремлевские стены с бойницами и с башнями-стрельнями. Ярко сверкает слюда в окнах горниц и светлиц второго яруса боярских хором, и еще ярче горят окна на третьем ярусе у теремов, вышек и светлиц, окруженных расписными гульбищами[6] с перилами и решетками.
У иных хором на самых кровлях построены башенки-смотрильни с вертящимися по ветру золочеными петушками и рыбками, жаром пылающими теперь на восходе солнца.
Румяное утро начинает тихий и жаркий день. Розовый дым медленно выползает из деревянных дымниц над тесовыми крышами и прямыми столбами подымается в небо. Хоромы стоят среди садов и огородов то кучами, образуя узенькие улички и переулочки, то в одиночку, словно крепости, огороженные деревянным тыном из бревен. Около них и среди пустырей и оврагов кое-где разбросаны как попало курные избы княжой и боярской челяди: холопов и вольных слуг всякого рода. Избы топятся по-черному, и густой дым, клубящийся тучами, окутывает их крыши, выбиваясь со всех сторон через волоковые окна, черный и багряный от зари.
Знает Иван, что не пожар это, а все же боязно ему. Переводит поскорей он взгляд за кремлевские стены, где сквозь легкий туман над Москвой-рекой, Яузой с болотистой Чечеркой видно Загородье, посады и слободы, все Заречье и подмосковные села и деревни. Всюду между озер и болот бегут, сверкая, ручьи и речонки, а на их берегах множество больших и малых мельниц, особенно по Яузе. Ярко желтеют глиной овраги, зеленеют рощи на пригорках и среди просторов зреющей ржи.
Засмотрелся княжич на знакомые места — любит он из окон на дали далекие любоваться, особенно из княжой башни-смотрильни. Иной раз подолгу глядит так в окна, пока не отзовут или пока тоскливо не станет. Видит он и дороги, — тонкими ниточками тянутся они от Москвы в разные стороны: в Орду через Серпухов, в Нижний Новгород, левей, через Яузу, к Владимиру и Суздалю, а еще левей — к Юрьеву и в Кострому. Все их показывал княжичу Алексей Андреич, наставник его по чтенью часовника и псалтыря.
Других дорог не видно княжичу, но знает он, — памятлив очень, — что есть еще дороги: и в Ярославль, и в Новгород Великий, и в Литву, откуда бабка Софья Витовтовна приехала, и в Смоленск, и в Тверь. Смутные думы сами идут к Ивану со всех сторон, и тяжко ему на душе стало, когда ясней разглядел он дорогу на Юрьев и Кострому. Вспомнил, как отец постом еще по этой вот самой дороге уезжал с войском, а над ним высоко подымалась желтая пыль. О войне вспоминает княжич, о татарах, и страшно ему за отца, забыл совсем о дворе, где на возах масло, муку, мед, крупу привезли, уток, гусей и кур. Шарахаясь по двору, пылят там ногами и блеют бараны, громче и громче кричат и ругаются люди…
— Что ж, сыночек, там деется? — услышал он голос матери. — Пошто крик такой и лаянье с сиротами и холопами?
Иван побольше высунулся из окна и увидел среди обозов, пришедших из княжих подмосковных, дворецкого Константина Иваныча. Тряся бородой, кричит он во весь голос на какого-то старика, а тот, поддерживая холщовые порты и нахлобучивая поярковый колпак то на лоб, то на затылок, тоже кричит на дворецкого, а что они кричат, непонятно. Тут же шумят и оба ключника дворовые, Лавёр Колесо и Федор Пупок со своими подключниками, — уток, кур, гусей, яйца да масло принимают…
Ничего разобрать нельзя.
— Костянтин Иваныч осерчал, на старика кричит, — не сразу ответил Иван матери, — а за что — не знаю…
В это время ясно в окно донеслось:
— Да ты бога побойся, Костянтин Иваныч. Людишек мало! Не токмо что мужиков, но и парубков нетути! Все с князем на рати против безбожных татар… Эко-ста дело-то!
— Вот пожалует тобя батогами государыня Софья Витовтовна, вот те и дело! — прикрикнул дворецкий.
Дуняха вдруг встрепенулась и тоже к окну бросилась.
— Так и есть, государыня, из Капустина наши обозы пришли, — крикнула она княгине Марье Ярославне, — отца мово лает дворянин-то! Ох, государыня, и ведомо мне за что: к Петрову дни не снарядил обозу, а сроку молил — не дал дворецкой… Заступись, свет мой ясной, перед старой государыней…
— Попрошу, Дуняха, а ты поди после молебной в подклеть, вызнай от отца все. Может, и сам Костянтин Иваныч простит по моему заступничеству, не доведет до матушки-государыни…
— Ножки твои поцелую…
— Ох, как бы и мне срок не пропустить, — засмеялась княгиня, — шевелись, Ульянушка! В крестовой, чаю, матушка-свекровь уж все свечи и лампады затеплила…
— А который час, матунька? — спросил княжич Иван, соскочив с лавки и укрыв ее снова шитым налавочником.
Стройный и высокий не по годам, он в задумчивости гладил рукой угол изразцовой печки с голубой росписью и, хмуря брови, о чем-то усиленно думал. На вид ему было лет восемь, но большие, темные и строгие, как у матери, глаза смотрели так умно и остро, что казался он еще старше.
— Который час? — подхватила мамка Ульяна, желая развеселить княжича. — Ячневой квас! — А которая четверть? — Изволь, хоть и черпать…
Но Иван даже не улыбнулся.
— Вот и не ведаешь, — сказал он. — Илейка-звонарь тоже неверно бьет.
А Костянтин-то Иваныч мне сказывал, что есть за морем часы самозвонные…
— И у нас, Иванушка, на дворе такие есть, и в колокол кажный час ране они отбивали. Деду, великому князю Василь Димитричу, заезжий сербин ставил, да сломались они в тое еще лето, когда я овдовела, а сербин-то и ране того в Царьград отъехал. Чаю, помер там давным-давно, ведь и мне-то за шестой десяток идет…
Княжич оживился, суровые глаза его засияли.
— Во фряжской земле,[7] Ульянушка, — ласково перебил он мамку, — часы иные. Месяцы, дни и числа они показывают, а бьют в два колокола: в большой — токмо часы, а в малой — токмо часовцы дробны…
— А что, голубенок мой, за часовцы такие? — спросила мамка.
— А то вот. В кажном часу шесть дробных часовцев, а в одном часовце десять часцов, а часец — токмо вот скажи «раз», и часец прошел. Насчитала ты десять часцов, вот тобе и дробной часовец прошел…
— Ну и скорометлив же ты, Иванушка! — дивилась Ульяна. — Вразумил тобя господь и к хитрости книжной и во младенчестве разуму наставил…
— Пора нам в крестовую, — строго сказала княгиня, приняв от Дуняхи шелковый платочек белый с золотой каймой, и пошла к дверям.
— Матунька, — засопел носом и, готовясь заплакать, залепетал Юрий, — дай мне оладуська с медом…
— Дам, дам, мой басенькой, — стала утешать его Ульянушка, — вот придем из крестовой на трапезу, я те два дам! Мы ведь с тобой так: где оладьи, тут и ладно, где блины, тут и мы! А вечером в мыльню пойдем, медов да квасов наберем. Будем пить-попивать да коврижками заедать… Не плачь, не плачь, а то бабка заругает…
— Не забудь, Ульянушка, — сказала, выходя уже в сенцы, Марья Ярославна, — возьми в мыльню березового соку студеного. Чтой-то сердце у меня опять после поста разболелось. Ежели поем жирного, во рту горечь, и все мне нутро жжет, словно огнем палит…
Когда Марья Ярославна с чадами и домочадцами входила в крестовую, государыня Софья Витовтовна, покурив своеручно ладаном, приблизилась к аналою и, шурша шитой золотом приволокой[8] из узорчатого шелка, опустилась на колени. Творя крестное знамение и поклоны, она суровыми глазами следила из-под густых седых бровей за всем, что делается в крестовой. Увидев сноху со внуками, старая княгиня приветливо улыбнулась. Марья Ярославна подтолкнула незаметно Ивана и взглядом показала на свекровь. Княжич понял и, поднявшись с колен, подошел с младшим братом к руке бабки.
Следом за великокняжьей семьей пришли к молебну княжии слуги, не взятые с прочими дворовыми в поход, и вся домашняя челядь, крестясь и земно кланяясь.
Софья Витовтовна, отпустив внуков к матери, оправила аналой, передвинула удобнее евангелие в серебряном окладе с изображением Христа посередине и ликами апостолов, писанных на эмали, по углам оклада. Раскрыв потом часовник и положив на псалтырь между евангельем и напрестольным крестом, она молча оглянулась на священника и кивнула ему головой, чтобы начинал он служение. Отец Александр, духовник великого князя, протоиерей кремлевского собора Михаила-архангела, седой величавый старик в шелковой темно-багровой рясе с наперсным крестом, быстро подошел к аналою вместе с дьячком Пафнутием и стал креститься. Потом взял с аналоя положенную дьячком епитрахиль, развернул и благословил ее, произнеся звучным голосом:
— Во имя отца и сына и святого духа-а!
— А-аминь! — протяжно закончил его слова дьячок.
Отец Александр благоговейно поцеловал вышитый золотом крест на епитрахили и через голову надел ее на шею, спустив сшитые концы на грудь.
Княжич Иван с любопытством смотрел, как привычно и ловко отец Александр высвободил наперсный крест из-под епитрахили и из-под курчавой седой бороды.
— Благословен бог наш всегда, ныне, и присно, и во веки веков, — провозгласил священник.
— Аминь! — снова ответил Пафнутий.
Внимание Ивана рассеялось, когда началось чтение часов, которые он знал наизусть с тех пор, как выучился читать по часовнику. Ему вспомнились опять рассказы учителя, дьяка Алексея Андреевича о Цареграде, стоящем у моря, о фряжских землях, но особенно занимали часы во великокняжьем дворе, о которых он не знал раньше.
«Может, Ульянушка обманывает меня, — думал он, — любит мамка сказки сказывать и небылицы…»
Он решил, как только придет Алексей Андреевич, просить его, чтоб показал дедовские часы на дворе. Никогда он никаких часов не видал, а они вот тут на дворе…
Нестерпимо долгими казались ему на этот раз утренние часы.
Переминаясь с ноги на ногу, но крестясь и кланяясь, когда нужно, он поглядывал исподтишка на бабку. Глаза у нее острые, и сейчас она усмотрит, что он молитвы не слушает, но она не глядит на него. Зато мать заметила и чуть слышно шепчет около самого уха:
— Не верти головой! Молись, как подобает!..
Он усерднее кладет поклоны, но замечания матери не страшат его, и о молитве он мало думает…
— «Достойно есть яко воистину блажити тя богородицу… — услышал он слова молитвы и обрадовался, что утренние часы уже кончаются, а дьячок тоже будто заторопился и скороговоркой закончил: —…без истления бога слова родшую, сущую богородицу тя величаем…»
Потом, переменив голос, громко и протяжно обратился к отцу Александру:
— Именем господним благослови, отче!
— Благословен бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков, — провозгласил священник так же громко и протяжно.
— А-аминь, — радостно протянул Пафнутий, закрывая часовник и отходя от аналоя.
Государыня Софья Витовтовна первая подошла к аналою и, приложившись к евангелию и кресту, приняла благословение духовного отца. Потом подошли Марья Ярославна и княжичи, а за ними все прочие.
Когда княжич Иван приложился к холодному золотому кресту, а потом к теплой, пахнущей ладаном руке отца Александра, тот ласково погладил его по голове и спросил:
— Как господь вразумляет тобя грамоте, княже? Лексей Андреич мне сказывал, что зело сподобил тобя господь благодати, во еже внимати учению.
— Мы, отче, «Деяния» читаем…
— Похвально, вельми похвально. На шестом году токмо азбуку учат, а ты и часовник и псалтырь прошел. Да просветит тобя господь и от всякого зла сохранит…
Он снова благословил княжича, а стоявшая рядом Софья Витовтовна прослезилась и ласково молвила, целуя в лоб внука:
— Любимик ты мой! Умная моя головушка…
Этот раз в субботу обедали, как на праздники, у Софьи Витовтовны — бабка захотела полакомить внуков. Старая государыня очень смеялась, узнав от мамки Ульяны, что меньшой об оладушках плакал, и приказала, пока еще стол не обряжен, пока скатерти стлали браные да сосуды ставили, принести внукам оладьев с медом. Юрий заскакал от радости и заплескал в ладоши.
— Ты что, — строго остановила его бабка, — ты у скоморохов да у гудошников скаканию и плесканию научился? Не подобает так княжичу…
Иван, хотя вел себя в гостях чинно, как взрослый, но ел сладкие оладьи с не меньшим смаком, чем его братец, облизывая пальцы.
Сегодня у Софьи Витовтовны, кроме невестки и внуков, обедал и духовный отец, и на стол были поставлены серебряные ендовы и братины с медами и серебряные сулеи с водками всякими: простой, доброй, боярской, двойной и сладкой на патоке — для княгинь. В ведерках и ендовах были квасы хлебные и ягодные, а для Марьи Ярославны особая серебряная братина — с березовицей.
Стояли серебряные блюда со студнем из свиных голов под чесноком и хреном, с колбасами, с копчеными сигами и провесной рыбой, а в малых ведерках была икра осетровая и стерляжья. Среди белого серебра сияли золотые и золоченые солоницы, перечницы и горчичницы.
Княжич Иван любил рассматривать всю эту посуду, особенно ту, что стояла на полках больших поставцов. Полки эти внизу широкие, для крупной серебряной посуды, а кверху все уже и уже для того, что помельче: кубков, стоп и чарок разных — и серебряных, и золотых, и хрустальных, и даже каменных, резанных из агата и сердолика.
На всех этих сосудах — узоры, позолота, чернь и эмаль или сделаны цветы, звери, люди, птицы и листья то литьем, то чеканом, то резьбой, и везде надписи. Иван не все надписи эти мог прочесть: по-итальянски многие писаны. Это из Литвы прислано Софье Витовтовне в приданое, когда она еще замуж за деда в Москву выходила.
Еще больше любил Иван рассматривать на бабкиных поставцах серебряные яблоки, зверей, птиц и рыб серебряных, золотых и костяных, а особливо город, точенный из кости, с башнями и церквами, а на костяных стенах его стрельни с воротами и подъемными мостами.
Садясь за стол, Иван видел и здесь затейливые фряжские, литовские и русские сосуды, лишь не такие нарядные, как в поставцах, но тоже узорные и с надписями. Против него мать поставила чарку с медвяным квасом. Он прочел на ней: «Чарка добра человеку, пить из нея на здравие» — и улыбнулся, довольный, что легко узнал, о чем писано.
Все это занимало его, и не заметил он, как подали жирные шти с бараниной, а к ним полбенную кашу на блюдах и блюдцах. Ест он шти с Юрием из одной мисы, заедая кашей, а дума у него опять о фряжских землях, где всё не по-нашему и всякие есть занятные хитрости.
— За здравие московского князя великого, — услышал Иван голос отца Александра. — Ниспошли, господи, благоверному князю нашему победу на сопротивные агаряны. Охрани его крестом твоим, господи.
Протоиерей поднял высоко серебряный кубок, перекрестился и выпил, низко поклонившись княгиням.
Снова стало Ивану страшно за отца, и забыл он о заморских землях — хочется знать только, как там под Суздалем. Ждет теперь, не дождется, что скажут старшие.
— А что, отче, слышно? — спросила, наконец, Софья Витовтовна, и сухое лицо ее дрогнуло, а под легкими морщинами на лбу и под глазами прошла тень и застыла скорбно в уголках губ.
— Нету вестей, государыня, — печально ответил отец Александр, — но ведомо, что Димитрий Шемяка ни сам ко князю не пришел, ни воевод своих не послал…
— Ох, скороверен сынок мой, — вздохнула Софья Витовтовна, — сызнова поверил ворогу своему Димитрию Юрьевичу. Димитрий же все время за ним, как волк за конем. Ждет, ежели спотыкнется, он ему в горло и вцепится…
— Истинно, государыня, — подтвердил духовник, — есть грех такой, скороверен наш князь. Сколько раз дядя, князь Юрий галицкий, а потом и сынок-то его, Василей Косой, обманом да нечаянностью вредили ему и даже Москву отымали…
— Помню, отче, — с горечью продолжала княгиня, — разграбил тогда на Москве князь Юрий и княжое и мое именье, а нас, княгинь, в Звенигород заслал, яко полонянок каких. Помнишь, чай, Марьюшка? Никому того не дай, господи… Помер князь Юрий-то, слава богу, а сынок его в тесном заключенье слепой сидит крепко. С Шемякой же у нас мир, вишь. Забыто, что шесть лет всего как безбожный Улу-Махмет к Москве подходил, а Шемяка ни одного воя и тогда не прислал, а крест целовал. Ныне вот сызнова поверил мой сынок ворогу, а где от Шемяки помочь?
— Истинно, государыня! Ни один полк от князя Димитрия, слышно, не послан, а царевич Бердедат, чаю, не поспеет к Суздалю на помочь — отстали вельми от нашего князя. Токмо еще от града Юрьева отошел царевич-то…
Священник замолчал, опустив голову. Долго молчали все за столом, в печали продолжая свою трапезу. Взглянув на мать, увидел Иван, что склонилась она над своим кубком с березовицей, а из глаз у нее бегут двумя дорожками слезы по щекам, размывая румяна и белила.
Сердце княжича сжалось, и, боясь заплакать, он торопливо стал обгрызать поданное ему Ульянушкой стегнушко жареного гуся. Отирая жирные руки и губы столовым полотенцем, он торопливо утирал незаметно и слезы. Но Софья Витовтовна все видела и, обратившись к любимому внуку, сказала с нарочитой веселостью:
— А ну-ка, Иванушка, скажи, какое ныне лето?
Княжич, пересиливая себя, чуть помолчал и голосом спокойным, но с едва заметной дрожью, ответил ясно и раздельно, как будто отвечал своему наставнику:
— Шесть тыщ девятьсот пятьдесят третье лето от сотворения мира…[9]
Старая княгиня гордо улыбнулась, увидев изумление на лице отца Александра, и добавила:
— Знай, любимик мой, что худа всегда ждут в высокосныя леты, а прошлое лето было высокосное, а и тогда худого нам не было…
— Ничего худого по воле божией и ныне не будет, — добавил Александр, поняв, что старая княгиня хочет утешить и сноху и внука.
— Марьюшка, — продолжала Софья Витовтовна, — враги-то наши того не ведают, что они — токмо краешки, а середка-то всему — Москва, все под Москву само придет. Всех их Москва съест, а без Москвы и Руси не стоять.
Вот и моего сыночка скороверного сама Москва, божией милостью, с десяти годочков бережет…
— Да и советы твои берегут, государыня, — добавил отец Александр. — Из детства ты его государствованию вразумляла…
Иван не слушал дальше, затосковав опять по отце. Так вот и стоит он перед ним в золотых доспехах, каким он уезжал на рать, а глаза у него веселые, веселые — смеются…
Когда же подали изюм, редьку, варенную на меду, рожки, финики, сушеную смокву, обед пришел к концу. Маленький Юрий устал, захотел спать, не ел даже лакомства, зевал и потягивался.
— Ульянушка, — сказала Марья Ярославна, — уложи-ка его спать…
Мамка Ульяна засуетилась около Юрия, взяла его на руки и понесла в спальню княжичей, нараспев приговаривая:
— Потягота на Федота, а с Федота на Якова, а с Якова на всякого…
Вышел вслед за Ульяной из-за стола и княжич Иван, захватив кусок сухой смоквы. Сам он уж больше не хотел сладкого, но брал смокву для друга своего Данилки, сына дворецкого Константина Ивановича.
Отстав от Ульянушки, Иван задумчиво и медленно, а не скачками, как всегда, сошел во двор по широкой лестнице с резными решетками по бокам. Он только сегодня за трапезой вполне осмыслил всю беду, которая может постигнуть отца, бабку, мать и его самого с Юрием. Улу-Махмет казался ему теперь страшным, вроде Змея Горыныча, о котором ему с Юрием Ульянушка сказывала, и досадно было за отца, что он не умеет делать так, как следовало, как бы Добрыня Никитич сделал или, еще лучше, как сам Илья Муромец…
Зажимая в кулаке кусок сушеной смоквы, он обошел княжие хоромы и направился к черному крыльцу бабкиных хором, к жилым подклетям, где всегда его поджидал Данилка. После обеда им было самое свободное время, когда все ложились отдыхать, а они вдвоем, без нянек и мамок, бродили по всему княжому двору, где хотели, только за ворота не смели выйти.
Но на этот раз в бабкиных подклетях Данилки не оказалось, а сидели за столом у самой переборки у солныша, у бабьего стряпного угла, Дуняха с отцом да сторож-звонарь с ними, старый Илейка. Перед ним была сулея с водкой да ендова с крепким медом: у ключника для гостя Дуняха вымолила.
Свой он, ключник-то, из капустинских.
— А, княжич! — весело крикнул тот самый старик, что утром бранился с дворецким. — Милости просим, здравствуй, голубок! Садись с нами за стол, чем богати, тем и ради. А я, вишь, ежели на дворе, то на солнышке, а ежели в избе, то поближе к солнышку! Садись к нам, соколик…
Иван перекрестился на образ в красном углу, поздоровался и присел на скамью возле Дуняхи.
— Вот я тобе и скажу, — продолжал Дуняхин отец, — дворянин-то утресь кричал, что я-де, староста из села Капустина, опять поруху учинил государеву делу! А тивун-то[10] капустинской где?! Ты все, Дуняха, молодой княгине обскажи. Тивун-то все на меня, а мужиков нет, парубков нет — нет мне ни от кого помочи…
Он замолчал, выливая в деревянную чарку Илейки остатки водки.
— Будя, Кузьмич, а то шумен стану, — улыбаясь, отнекивался Илейка, а сам тянул к себе чарку.
— Пей, Петрович, за здравие нашего князя, — продолжал, пьянея уже, Кузьмич, — а я еще медку пососу. Эх, хорош едреной, крепкой медок, не хуже водки. Эко ста дело-то! А тивун-то у нас — не дай боже! Такой нечунай[11] — никакой от него ни ласки, ни помочи не жди…
— Сие, как татары говорят, «ни сана, ни мана!»,[12] — промолвил Илейка, ставя на стол пустую чарку. — Есть такие. Ни сиротам, ни князю от их добра нет. Ну, да как бог. Небось, Кузьмич, правда сама себя очистит. Правды и Мамай не съел…
Илейка замолчал, опустив захмелевшую голову, но тотчас же встрепенулся и заговорил горестно:
— Отец еще мне при смерти приказывал: держись Москвы, как вошь кожуха. В тепле и в сыче будешь, и татарин тебя не тронет! Ан Улу-Махмет Москву один раз ограбил, теперь опять идет…
— Князи виновати, — мрачно выговорил Кузьмич. — Сказано: за княжое согрешение бог всю землю казнит! Князи-то наши волками грызутся, ладу у них нет, а без ладов и кадки не соберешь…
— Как подумаешь умом — и головушка кругом, — поддержал Илейка. — Поганым же того и надобно — прут на Москву, убивают, грабят, христианство в полон берут…
Кузьмич оперся на руки и залился пьяной слезой.
— Не горюй, братаня! — тронул его за плечо Илейка. — Не тужи, голова.
Давай песни играть.
— Эх, ты! Какие мне песни! — всхлипнул староста и, ложась головой на стол, добавил: — Двое сынов у меня под Суждалем-то…
Густой храп показал Дуняхе, что отец наугощался досыта. Осторожно уложила она его на лавке и побежала в хоромы к Марье Ярославне.
Княжич, досадуя на Данилку, что до сих пор не приходит, смотрел на дремавшего Илейку. Опять ему обидно и тяжело от всего, что услышал, хоть плачь, да про часы вдруг вспомнил, дернул за рукав Илейку.
— Покажи часы самозвонные, что на дворе! Покажи!
Оживился старик и дрему забыл.
— Экую старину ты вызнал, — говорит Илейка, посмеиваясь, — айда на двор. При мне их ставили, я еще парубком молодым был — сербину колеса подгонять пособлял…
Повел старик Ивана в самый конец княжого двора. Видит княжич, стоит здесь башенка ветхая, деревянная, а на ней круг большой медный и прозеленел весь. Стрелка на нем одна толстая, на резных знаках неподвижно стоит: на двух крестах с палочкой и уголком — XXIV.
— Сие, княжич, часы и есть, — указывает рукой Илейка. — Стрелка вон та ране кругом ходила и как подойдет к какому знаку, так колокол бьет.
Знаки те — латыньские, как сербин-то говорил, а я неграмотен. Знаю, вот одна палка — один раз били, две — два, три — так три раза, а там уж токмо по бою помнил.
Княжич долго смотрел на медный круг, на стрелку и знаки.
— А кто же стрелку двигал? — спросил он, наконец.
— Сама, княжич, шла. Колеса в башне вертелись…
Иван удивленно и недоверчиво глянул на Илейку, потом быстро подбежал к башне, заглянул в щель полуотвалившейся дверки и замер. Сам в полутьме он увидел огромные зубчатые колеса, круглые железные брусья, цепи и гири.
— Верно, Илейка, — крикнул Иван, — есть там колеса! Колеса, ты говоришь, стрелку вертели, а колеса кто?
— Гири вот те, что на цепях, а я их каждое утро подымал, а они к другому утру опять спускались. Так они целый день и ночь колеса и стрелку вертели и вот тем кулаком железным в край колокола били…
— А если теперь гири поднять?
— Ржой, княжич, всё переело, а ране что-то унутри их сломалось — не то зубья у колеса, не то ось. А били-то они зрятну всякую: и тринадцать, и пятнадцать, а то и двадцать четыре…
— А вот Костянтин Иваныч говорит, за морем такие часы есть, что всё показывают: и год, и месяцы, и дни, и числа.
— На море, на окияне, — смеясь, перебил его Илейка, — на острове на Буяне стоит бык печеный, в заду чеснок толченый: спереди режь, а в зад макай да ешь! Помело — твой Костянтин-то Иваныч…
Княжич рассердился и крикнул:
— Ничего ты не разумеешь и сам-то часы звонишь неверно.
— Ай нет! Я всегда по петухам и по солнцу. Право слово. Исстари так, — заспорил Илейка и вдруг крикнул: — Эй, гляди, княжич, Данилка-то бежит сюды, что угорелый. Слышь, на дворе гом какой поднялся.
Иван оглянулся.
Данилка, мальчик лет десяти, всегда резвый такой и веселый, подбежал теперь к княжичу испуганный и бледный.
— Где ты был, Иванушка? — запыхавшись, бормотал он срывающимся голосом. — В подклетях искал, по двору… Тут вот увидал…
Иван сунул ему смаху кусок смоквы в руку, а спросить от испуга ничего не может, будто онемел совсем Данилка замолчал, пучит глаза на княжича и наскоро, целым куском, жует смокву, давится…
— Да сказывай, пострел, что там такое случилось? — не своим голосом закричал Илейка и, не дождавшись ответа, бегом бросился к хоромам.
— От Суждаля прибежали, — глотая с трудом смокву, выговорил, наконец, Данилка. — Двое холопов прибежали: Яшка Ростопча и Федорец. В сенях княжих хором ждут, когда бабка и матерь твоя к ним выйдут…
Затрясло Ивана мелкой дрожью, и, не помня себя, побежал он тоже к хоромам, а за ним и Данилка.
Сироты, холопы и вся челядь с княжих и боярских дворов шумела и галдела у хором великого князя, а бабы голосили и причитали. Княжичу Ивану дворня давала дорогу, кланяясь и снимая шапки, когда протискивался он к красному крыльцу. Не переводя духа вбежал он с Данилкой по крутой лестнице наверх, к горницам, но, заскочив в сени, остановился.
Бабка Софья Витовтовна с посохом в руках стоит на пороге в дверях передней. Сзади выглядывает мать, бледная, заплаканная. Иван хотел было кинуться к матери, но, взглянув на бабку, не посмел и, встретив ее суровый, словно чужой, взгляд, замер весь.
Никогда он еще бабку такой не видел и понял, почему все, даже отец с матунькой, боятся ее. Тихо в сенях, как в церкви, а против старой государыни стоит с завязанной головой истопник великой княгини Марьи — Яшка Ростопча да еще Федорец Клин из княжой стражи, а рука у него почти по локоть отсечена. Ужаснулся княжич, разглядывая окровавленные тряпки на ранах воинов, рванулся было опять к матери, но, вспомнив бабку, остался на месте. Оглянулся пугливо по сторонам: видит, стоят тут и бояре, и боярские дети, и дворяне, и слуги дворские всякого чина.
— Ну сказывайте, — повелительно и строго приказала Софья Витовтовна.
— Государыня великая, — заговорил Ростопча, — в тое время были мы во граде Юрьеве. Ничего не слыхать было о сыновьях улу-махметовых, Мангутеке да Якубе, царевичах, а прискакали к нам воеводы из Новагорода из Нижнего старого: князь Федор Долголядов да Юшка Драница, они, град свой ночью сжегши, к нам от татар прибежали. Тогда князь великий, Петров день отмолясь в Юрьеве, пошел к Суждалю на татар… От воевод-то нижегородских нам ведомо стало, что пошли туда царевичи…
— Ну а братья великого князя? — резко перебила Ростопчу Софья Витовтовна.
— По дороге к Суждалю подошли братья-то. Пришли от отчин своих князь можайский, Иван Андреич, да брат его князь верейский, Михайла Андреич, да шурин великого князя князь Василь Ярославич с полками…
— А Шемяка?
— Князь-то Митрий Юрьич ни сам не шел, ни полков не слал, а мы немало коней загнали, помочи его прося, ибо христиан мало было…
— А было то, государыня, — вмешался Федорец Клин, — когда мы на реке Каменке, близ Суждаля, станом стояли, июля в шестой день, во вторник. А как стали на Каменке, вдруг всполох великий начался в войске. Надели доспехи, знамена подняли, пошли в поле, а татар нигде нет. Видом не видать, слыхом не слыхать поганых. Пришел тут к нам вечером с полком своим Лексей Игнатыч, а потом и иные воеводы, которые отстали было от нас. Один токмо царевич Бердедат не подоспел — токмо к ночи к Юрьеву подошел. Ну, мыслим, — татар нет, успеет завтра к вечеру и царевич, да и воеводы некоторые на помочь нам тоже соберутся, пока войска улу-махметова еще нет.
Возвеселились все…
— Пировать начали! — стукнув посохом в пол, с досадой молвила старая княгиня.
— Верно, государыня… — печально подтвердил Федорец, — князь великий ужинал у собя со всею братией и боярами, пировали до полуночи. Проснулся наутро князь поздно — солнце давно взошло. Повелел он заутреню петь, а потом похмелья поел и, опохмелясь, захотел отдохнуть, а тут стража наша прибегла с вестью, что татары через Нерль-реку бродятся…[13] начали мы тут все спешно доспехи, щиты, мечи и копья хватать и, снарядившись и знамена подняв, изгоном[14] пошли на татар в поле и близ Евфимиева монастыря, по левую сторону, поганых увидели множество. Откуда и взялось их столь, конца края им нет…
Замолк Федорец, словно духу ему не хватило, побелел, как снег, и голову опустил. И Ростопча молчит. А в княжих сенях замерло все от страху; тишина, будто в могиле. Обмер почти Иван, но смотрит на Софью Витовтовну, ждет, что скажет, а руки у него оледенели совсем. Лицо у бабки стало каменным, неживое будто.
— Дальше сказывай, — услышал Иван ровный, но глухой голос, словно из другого покоя говорила теперь старая государыня. — Все, как было, сказывай…
Воины молчали, а Софья Витовтовна нетерпеливо стукнула посохом в пол, глядя в упор на Ростопчу.
Собираясь с мыслями, Ростопча оправил повязку на голове и заговорил тихо:
— Сперва мы, государыня, стрелы пущать зачали. Потом, распалясь гневом, ударили на татар и с лютостью били их. Побежали полки поганых.
Наши погнались, а иные из христиан сами убегли, иные же начали убитых татар грабить. Татарове же, видя берядье такое, повернули опять на нас.
Рубят, копьями колют, стрелами бьют, в полон имают…
— А где князь наш? — слабо вскрикнула Марья Ярославна и упала без чувств у порога.
Ульянушка подняла ее и посадила на лавку, а Иван, забыв все, подскочил к матери, обнимал, целовал ее, но не плакал, а только дрожал весь.
Иногда он поглядывал на бабку — та все еще стояла неподвижно на пороге передней и слушала, что говорят воины. Он вздрогнул, когда бабка закричала громко и гневно:
— Что ж вы, холопы, князя своего не уберегли? Слуги князя можайского, говоришь, с земли сбитого подняли, на другого коня посадили, из плена умчали. А вы своего князя что ж?
— Государыня великая, — горестно отвечал Ростопча, — мне секирой через шапку голову до кости прорубили, а копьем правое плечо сквозь тягиляй[15] пронзили. Отогнали поганые меня от князя, а князь-то зло бился, много безбожных убил…
— А я, государыня, до конца был, пока князя с коня не сбили. Тут мне руку отсекли… — сказал Федорец.
Замутилось в голове у Ивана, припал он к плечу матери и обмер, а когда очнулся, видит, словно через туман, что вместо воинов стоит перед бабкой Константин Иванович, бледный. Борода у дворецкого дрожит, ртом он воздух хватает, как рыба, из воды вынутая, и тонко, по-бабьи выкрикивает:
— Государыня, сотник татарский Ачисан прискакал!.. Не один, а с конниками… Хорошо разумеет по-русски… Тобя, государыня, спрашивает…
Вдруг двери широко распахнулись. Вломился в княжии сени молодой татарин со щитом и с саблей, а на голове шишак. Сзади него еще пятеро татар со щитами и копьями. Оцепенели все со страху, только Софья Витовтовна по-прежнему на пороге стоит с посохом и прямо глядит на татарина, а он на нее дерзко смотрит. Да не выдержал Ачисан, опустил глаза и поклонился, а она повернулась к зятю своему, боярину князю Юрию Патрикееву, что военной заставой в Москве ведал в отсутствие князя, и повелела:
— Прикажи, боярин, враз затворить все ворота во граде, а сторожам и воям вели стоять на всех стрельнях и пушкарям вели, что знаешь…
Боярин вышел. Стоит Софья Витовтовна, опираясь на посох, и ждет. Лицо у нее опять каменным стало. Молчит и татарин, только суму свою развязывает, достает золотые кресты-тельники, подает их старой государыне.
Ахнули все как один, узнав кресты великого князя, а Софья Витовтовна молча перекрестилась, поцеловала тельники и зажала их в руке. Вскрикнула, заголосила Марья Ярославна, но смолкла, когда свекровь обернулась к ней с гневным лицом. Опять, как в могиле, стало тихо в княжих сенях.
Ачисан же, собираясь уйти, поклонился и сказал по-русски:
— Пленен ваш князь полками царя Улу-Махмета.
В Ефимьевом монастыре он, в руках у царевичей. По их воле я, сотник Ачисан, отдал тобе его тельники, а князь, хотя и ранен, а здрав будет…
— А ты, сотник, скажи царевичам, пусть царю Улу-Махмету доведут, что дадим, какой можем, окуп за князя. Пусть царь Улу-Махмет отпустит его на Москву. Пусть царевичей и князей своих с князем великим пришлет, дабы из рук моих окуп за него взяли. На том царю челом бью. А об окупе царю договориться с сыном моим, как оба пожелают.
Задрожали губы у Софьи Витовтовны, помолчала она и добавила:
— Пусть еще скажут царевичи царю Улу-Махмету, что за великого князя вся Москва и все христианство. А теперь прости, вкуси от нашей трапезы и отъезжай к царевичам с моей челобитной…
Обернувшись к дворецкому, она приказала:
— Угости с честью сотника и воев и коней их накорми…
Потом обратилась к боярам:
— А вы, бояре, как покличу, в переднюю на думу придите…
Она поклонилась и пошла в свои покои, а из сеней все выходить стали.
Широко открытыми заплаканными глазами следил Иван за бабкой, идя вслед за ней. У себя в покое Софья Витовтовна вдруг будто переломилась сразу, стала старой-старой старушкой, упала на скамью, зарыдала и забилась в тоске. Марья Ярославна прибежала, заголосила, обняла свекровь, причитает, руки ей целует. Тут Иван вдруг почуял, как страх у него прошел и сила какая-то в нем появилась.
Подошел он к бабке, тронул ее за руку и, когда она посмотрела на него мокрыми от слез глазами, суровым, хотя и детским голосом сказал твердо:
— Бабунька! Вот вырасту и всех татар побью. Не дам им никого обижать.
Улыбнулась Софья Витовтовна, поцеловала внука и снова стала, какой была всегда, строгой и важной.
— Перестань, Марьюшка, — сказала она, обращаясь к снохе, — сей часец бояр позову думу думать. Буду яз тобе и деткам охраной вместо князя великого, пока он из полона не выйдет.
Весть о пленении великого князя в тот же день обошла все посады, слободы и подмосковные села и деревни. Уже с ночи потянулись к Москве оттуда возы со всяким добром, что поценнее, а также с запасами разными: мукой, зерном, крупой всякой, маслом и салом. На телегах сидели дети, дряхлые старики и старухи с курами и гусями в плетенках, а за телегами гнали овец и вели коров.
Все обозы с шумом, криком, сгруживаясь в кучи, теснились и ворошились под стенами Кремля, медленно и с трудом проходя в ворота. Одни подводы затирали другие, а задние напирали на них, путались, цепляясь одна за другую. Телеги, скотина и люди комом сбивались в общей безрядице. Страх мутил людей и гнал их, не давая одуматься: с часу на час ждали передовых полков Улу-Махмета, уже раз осаждавшего Москву шесть лет назад, пожегшего тогда все посады и слободы. Всяк спешил затвориться за кремлевскими каменными стенами и спастись от полона и смерти.
Полны-полнехоньки стали улицы и переулки кремлевские от многолюдства великого — словно торг шел у всех хором, у каждой самой бедной избы курной и даже у хлевов и закутов. Только не весело от этого торга шумливого — страх и тревога повсюду, — дети и те плакать не смеют.
Негде уже вместиться людям — нигде в Кремле никакого жилья свободного больше уж нет, — и вот на площадях и пустырях ютятся: одни на телегах и под телегами, другие наскоро понаделали себе балаганов из досок, жердей и кольев, обтянутых дерюгой, сермяжиной или холстом дубленым; жгут костры, как кочевники в степи, варят в котлах баранину, кур, гусей, лапшу татарскую или пшено с салом, — кому что бог послал.
Так вот и ночь прошла. Утро заалело над Москвой, а обозы все еще шли со всех сторон; словно извивающиеся черви, впивались они в кремлевские ворота и всё вползали и вползали в улицы, тесня уже осевших там ранее.
Княжич Иван, пробудившись с рассветом, бросился к окну и застыл от изумления и испуга.
— Татары, татары! — громко закричал он, но крик его еле был слышен из-за гула голосов на улицах и почти около самых хором княжого двора.
Мамка Ульяна, дремавшая около крепко спящего Юрия, вскочила с лавки, когда Иван пробежал мимо нее.
— Куда ты, Иванушка? — крикнула она.
— К матуньке.
— Она у бабки! — схватив Ивана за руку, шептала ему мамка. — Татар ждем, Иванушка! В осаде будем у поганых. Наказал господь!
Слезы навернулись на глазах Ульянушки, но Иван, вспомнив о бабке, успокоился и уже не бегом, а степенно вышел из покоя в сенцы, направляясь к Софье Витовтовне.
Покои старой государыни были заставлены раскрытыми сундуками, погребцами и ларцами, большими и малыми. Челядь обеих княгинь спешно приносила из подклетей и укладывала, как в дорогу, шубы князя и княгинь русского, польского и турского покроя на редкостных мехах, головные уборы, сапоги и башмаки с золотым шитьем, унизанные камнями самоцветными и жемчугом. Клали в сундуки золотые шейные цепи, перстни, кольца, серьги и золотые обручи, осыпанные камнями драгоценными, сосуды и блюда золотые, венцы, оклады икон и кресты в камнях самоцветных и много тканей ценных — византийских и ирландских.
Всем управляла, руководя слугами, Марья Ярославна, а Софья Витовтовна только приказывала, что брать, а что оставить.
— Всего, Марьюшка, не увезешь, — говорила она ласково и печально, — а сохранить бы токмо святыни свои и от казны нашей то, чем неверным угодить было бы при окупе…
Увидев Ивана, бабка кивнула ему головой.
— Подойди-ка, любимик мой, — продолжала она с той же лаской, тихой и горькой, — чтой-то ты до солнца поднялся?..
Иван подошел к руке бабки и только теперь заметил, что в ее покоях тихо и никакого шума и гомона со двора не слыхать. В опочивальне княжичей все окна отворены, а тут все опущены, и говор людской чуть слышно, словно там, за окнами, ветер в деревьях шумит листьями…
— Яз, бабунька, от крика проснулся. В окно поглядел, а там везде люди шумят, и у нас тоже, у самого двора, а наши слуги их гонят…
Вбежавший Константин Иваныч перебил его и, склонясь к Софье Витовтовне, зашептал:
— Великая государыня, изволь скорее слуг выбрать для своего поезда и в стражу для пути. К ночи надоть тобе с семейством выехать, пока поганые не подступили…
Оглядевшись кругом, он еще тише добавил:
— На Москве, государыня, неспокойно. Черные люди ропщут. Откуда-то вызнали они, будто все богатые да сильные из Кремля хотят выбежать в разные грады, и зло против богатых мыслят…
Софья Витовтовна нахмурила седые брови, посмотрела на дворецкого и молвила:
— Не слушай, где куры кудахчут, а слушай, где богу молятся. Мало ль бреху по граду ходит. Дозоры наши не видали татарского войска. Мыслю яз сперва княгиню с княжичами отослать, а куда, о том после речь будет.
Великой же княгине ране, чем на Кирика и Улиту, не снарядиться, на сборы дня три будет надобно…
— Шумит народ-то, государыня, от страха и зла. Особливо посадские, что еще с ночи в осаду сели. Есть и такие, что хотят все в свои руки взять, государыня…
— Чего бог не даст, — усмехнулась Софья Витовтовна, — того никто не возьмет. Иди, Иваныч, готовь обозы, а слуг для поезда яз тобе потом укажу.
Обернувшись к Марье Ярославне, она сказала:
— А ты, Марьюшка, святое евангелие, кресты и оклады в большой резной ларец положить прикажи да окутать, не бились бы в телеге-то на бревнах да выбоинах…
В покой вошла мамка Ульяна.
— Иванушка, — тихо окрикнула она княжича, — подь умыться. Скоро звонить будут к заутрене, не замешкаться бы нам. Ведь первый-то звон — чертям разгон, другой звон — перекрестись, а третий-то — оболокись да в церкву поторопись…
Накануне дня Кирика и Улиты появился неведомо откуда юродивый странник во власянице и веригах, а в руке у него толстый посох дубовый с медным голубем на верхнем конце. Все лицо у юродивого бородой заросло, копной на голове волосья, а глаза горят и бегают. Быстро так ходит он все меж возов, звеня железами, иногда останавливается, стучит посохом в землю и кричит:
— Ох, смертушка, смертушка — геенна огненная… Все камни сгорят на земле, потекут ручьями железо и медь, сребро и злато!
С гневом отталкивает он всякие подаяния и, запрокинув голову к небесам, с рыданием взывает:
— Господи, боже наш! Вскую еси оставил ны?!
Никто не понимает его, но все боятся, а многие женщины плачут от страха. Говорят в толпе о конце мира и о знаменьях.
Встретив возле Успенского собора Дуняху, юродивый погнался за ней, грозя посохом, а у княжого двора завопил во весь голос:
— Кошки грызутся — мышам покой! В ню же меру мерите, возмерится и вам! Старый ворон мимо не каркнет!..
Насилу отогнали его холопы. Княжич Иван видел с красного крыльца, как прыгал у ворот юродивый, гремя цепями и выкрикивая страшные, непонятные слова. Сбежав с крыльца, Иван боязливо подошел к воротам. Там стоял старый Васюк, ходивший за княжичами вместо Ульяны, когда отец возил их с собою на богомолье или на охоту.
Широкоплечий Васюк с курчавой седеющей бородой был любимым слугой великого князя. Иван, схватив старика за большую, крепкую руку и робко поглядывая за ворота, торопливо выспрашивал:
— Чтой-то шумят все, Васюк? Что юродивый кричал? Дуняхе за что грозил он посохом?..
— Не бойся, Иванушка, — ласково и спокойно сказал Васюк, чуть усмехаясь в бороду, — юрод сей не от бога, а от лукавого, не истинный он — облыжно говорит. Чернецы из Чудова его науськивают, вот он и лает, как пес из подворотни. И в святых обителях подзойники есть, Иванушка, вороги государя. На шемякино кормленье они живут…
Васюк положил руку на плечо княжича и, склонив к нему кудлатую голову, тихо добавил:
— Не бойся, говорю, Иванушка! Есть тобе и без государя защита и от бабуньки и от нас, верных слуг. Мы спозаранку, до татар еще, из Москвы выбежим. К Ростову поедем или в Тверь — про то одна Софья Витовтовна знает. Уйдем и от поганых и от Шемяки. Найдет бабка, где нам схорониться…
Мимо ворот, выбиваясь из сил, пробежал купец — богатый гость,[16] в изорванном кафтане, без шапки, с окровавленным лицом, а в улицах и переулках следом за ним гудел топот толпы, и в гомоне и гуле можно было разобрать среди грозного рева отдельные выкрики:
— Ло-о-ви-и!.. Бе-е-й окая-янны-их! Не-е пу-у-уска-ай! Ло-о-ов-вии!..
Иван увидел, как изо всех улиц и переулков валом повалили на площадь посадские черные люди с кольями и палками, окружая связанных бояр, купцов и даже дьяков, и гнали их впереди пустых разграбленных подвод. Семьи задержанных с чадами и домочадцами сидели на телегах. Женщины вопили и причитали, плакали и громко взвизгивали испуганные дети…
У самых княжих ворот, размахивая колом, прошел ражий детина, по всему видать было, что кузнец, и зычно кричал в толпу:
— Нашим трудом мошну набивали, добро наживали! Теперь животы свои спасают, а нас головой татарам выдают! Гони их, христиане, по дворам, лошадей да подводы от их отымай!..
— Айда, ребята, к воротам градным! — выкликали разные голоса из гущи толпы. — У ворот стражу свою, посадскую поставим!.. Айда ворота запирать…
Васюк нахмурил брови и, поправив кончар[17] за поясом, сказал стоявшему рядом воину:
— Отведи-ка княжича в хоромы да обскажи все Костянтин Иванычу про смуту и подзой в народе… Да скажи, прибежали сироты с Клязьмы-реки. В трех местах, бают, перешли ту реку поганые. Одни идут к Володимеру, а иные и на Муром. Неровен час на Москву придут…
Весь этот день княжич Иван ходил в тревоге по своим хоромам, откуда слуги торопливо выносили всякое добро в сундуках, грузили на дворе в телеги с сеном, покрывая сверху дерюгами и увязывая веревками. Все говорили вполголоса, словно боясь, что услышит кто-то, делали всё, будто хоронясь от чужого глаза.
Ульянушка, отведя княжича в сторонку, шепотком на самое ухо рассказала:
— Мы, Иванушка, завтречка до рассвета пойдем с подводами, а куда, не знаю. Бабка о том токмо Костянтин Иванычу приказала. Татары, бают, совсем уж близко, а под Москвой Шемяка кружит коршуном…
— Где ж мы пройдем? — глухим голосом спросил Иван, и губы у него задрожали. Шемяки боялся он еще больше, чем Улу-Махмета.
— Худая та мышь, что один лаз знает! — затараторила Ульянушка, увидав, что напугала княжича. — Старая государыня найдет дорогу…
Всхлипывая и зажимая рот платком, вбежала Дуняха. Уткнувшись в угол за изразцовой печкой, она что-то жалобно причитала сквозь слезы.
— Ты что, дура, нюни распустила?! — крикнула на нее Ульянушка. — Работы тобе нет?..
— Ульяна Федотовна, матушка, — заголосила Дуняха, — истопнику-то нашему, Ростопче, приказала государыня Софья Витовтовна на княжом дворе остаться хоромы стеречь да ее двор блюсти на Ваганькове…
— Уймись! Утри глаза-то, — княгиня Марья Ярославна тобя кликала!..
Дуняха сразу смолкла и уныло побрела в покои великой княгини.
— Пошто она плачет? Юродивый напугал? — спросил Иван.
— Дура, вот и плачет, — сердито ответила Ульянушка, — просватали ее за Ростопчу, свадьбу играть уж думали, а тут вот те и на: кому «Христос воскресе», а нам — «Не рыдай мене, мати…» Идем, Иванушка, — бабунька нас кличет. Юрьюшка уж там ужинает, — солнышко низко стало, а вставать нам до свету…
За столом сидела Софья Витовтовна одна со внуками. Марья Ярославна с Константином Иванычем в хлопотах были, им не до ужина. Иван ел молча, взглядывая изредка на хмурое, суровое лицо бабки. О многом хотел он спросить ее, но не решался. Наконец, она заметила это и сама спросила:
— Ты что, Иванушка?
— Видал яз, баба, юродивый, в цепях весь, за Дуняхой бежал, палкой грозил, а что кричал, не знаю…
Бабка усмехнулась.
— Боле не токмо кричать, а и встать седьмицу после батогов не сможет, — сказала она жестко. — Не юрод он, Иванушка, а вор-изменник, Шемякин слуга, из чернецов чудовских подослан. Учись на людях, Иванушка, и век помни: богу молись, а чернецам не верь. На всякое они воровство ради кормленья, ради стяжанья пойдут…
— А за что посадские бояр да купцов били?
— А сие, любимик мой, особо запомни. Когда княжить зачнешь, сам поймешь. Токмо не забывай: рыба с головы гниет. Когда князь слаб — ослабленье и в народ идет, смуты рождает… Справная, в меру сытая лошадка вожжей слушается, изрядно воз везет, а закормишь — с жиру бесится, не докормишь — со злобы… Ну, голубики, спать вам пора — с ночи поедем…
Внуки пошли к руке Софьи Витовтовны, та перекрестила их и поцеловала на прощанье:
— Храни вас господь!..
Заря вечерняя потухала уж и багровыми полосами сквозь слюдяные окна тянулась через всю опочивальню княжичей к изразцовой лежанке. Темнело в покоях, но все багряней становились полосы от окон, подымаясь к самому потолку. Княжич Иван лежал с открытыми глазами, то ворочаясь, то слушая ровное дыханье спавшего рядом Юрия, шепот молитвы и шуршанье на лежанке, где примостилась Ульянушка.
Не спится Ивану. Не болит ничего, и страху нет, а только думы разные, и что-то недоброе, грозное чудится, тоской гнетет…
— Ты что, соколик, не спишь-то? — зевая и крестясь, сонно говорит Ульянушка. — Вставать-то ведь до свету…
Услышал Иван знакомый голос, и стало все обычным, а думы и тревоги, как мыши, разбежались и спрятались. Легко ему, и говорить не о чем. Так только, чтоб голос подать, спросил он мамку:
— А Костянтин Иваныч поедет с нами?
— Поедет, соколик, поедет. Со всем семейством поедет: с Матреной Лукинишной и детьми — с Данилкой и с Дарьюшкой. Твой Васюк тоже поедет, а ты спи, сыночек, спи, андел тобя твой охранит. Он, андел-то твой, на правом плече у тобя. Как глазки закроешь, он крылом тобя осенит, и сон сразу придет. Что яблочко на яблоньке, то и ты у нас всех. Спи, соколик, спи…
Слушает Иван, и покой на сердце ложится, путается все в голове.
Слышит он уж только голос Ульянушки, словно ручей: лепечет он, а слов разобрать нельзя. Да и впрямь это ручей. Вот бежит ручеек по лугам среди цветов лазоревых, а на бережку он, княжич Иван, на пуховой мураве лежит, и сон его клонит. Только заснул он, долго ли, коротко ли спал, не знает, а видит: жар-птицы летят, а из ручья зверь страшный вылез, в чугунную доску бьет, как сторож, на него прямо наступает, хватает его лапами…
Вскочил Иван в испуге — огнем в окна полыхает, а Ульянушка, трясясь вся, кричит и его за плечи дергает. Набат во всех церквах бьют, со всех улиц слышен крик и вопль человечий и рев испуганного скота. Бросился Иван, стуча зубами, к окну, а у Чудова, против княжих хором, полнеба в дыму и огне, искры и галки по ветру во все стороны несет, а пламя словно пляшет кругом, шарахаясь из стороны в сторону над тесовыми крышами.
Буря вдруг сорвалась — загудело кругом все, завыло. Словно молнии, огненными полосами заметались по черному небу пылающие головни и летят по всему Кремлю и за кремлевские стены. Занялись почти все посады Заградья.
Душно становится от дыма и гари, жаром издали пышет в лицо, и светло, как днем. Гул, шум и набат. Хруст и треск идет от горящих изб и хором, а человеческие вопли сливаются с шумом и грохотом бури.
Дрожит всем телом Иван, а оторваться от окна не может. Видит, целые крыши срывает ветром с теремов и башен, подымает, как огненных змеев, и бросает в улицы и переулки, а там начинает пылать и бушевать новый пожар.
Вдруг запылало совсем близко, дым густой повалил тучей, и на скотном дворе дико заржали и завизжали лошади, громко заревели коровы. Васюк вбежал в опочивальню, схватил Ивана на руки, а Ульянушка Юрия и так понесли неодетыми. На дворе уж одели среди груженых подвод, согнанных ближе к саду и воротам, где не было никаких строений. Тут стояли обе княгини и Константин Иваныч, посылая то туда, то сюда ключников и подключников. Слуги, как муравьи, бегали по двору, таская добро из хором и подклетей, сгоняя в сад лошадей и рогатый скот.
Светает уж, но зари от огня не видно, да и черный дым, клубясь от бури, заволакивает небо.
— Погребы земляные, — задыхаясь от дыма, налетавшего с ветром, кричит Константин Иваныч ключникам, — погребы полните всем наилучшим! Крыши деревянные ломайте, а творила землей от огня сверху засыпьте.
— Заливай, заливай головню, — доносится по ветру из глубины двора, — сюды вот пала!
— Воды скорей! Давай ведро-то!..
Но ветер меняется, и крики сразу обрываются и глохнут. Рвет бурей одежду, ест дымом глаза, спирает дыхание и жаром жжет, как от раскаленных углей…
Софья Витовтовна поманила рукой к себе дворецкого.
— Сказывай слугам, — заговорила она поспешно, — княгиня великая, убоясь-де пожара, едет с детьми ко мне на Ваганьково. Если же, не дай бог, хоромы княжии загорятся, то пусть добро и скот туда, ко мне переводят…
— Государыня, — всполошился Константин Иваныч, — ехать ты приказываешь, а где проезд-то есть? Знаешь, что народ деет? А в пожар наипаче все сбились — ни пройти, ни проехать! Из конца в конец мечутся, а старых и малых кони и люди топчут…
— Вели, Иваныч, частокол разобрать у нашего двора, чтоб нам в Спасской-на-бору монастырь проехать. Аль забыл, что у чернецов ворота в стене есть?..
— Истинно, истинно говоришь, государыня, — не сдавался Константин Иваныч — а дальше как? Куда побежим? У Володимера, у Мурома татары, а может, и к Москве подходют…
— А мы, — хмуря брови, твердо приказала Софья Витовтовна, — мы в другую сторону лесами пройдем. Татары к нам с восходу, а мы от них на заход!
Старая княгиня нагнулась к уху дворецкого и прошептала:
— К Дмитрову пойдем, а оттуда к Ростову побежим. Владыке и боярам нашим о том ведомо. Многи вчера уж из града вышли со стражей. Ждут нас за Ваганьковым.
До Тушина от Москвы княжой обоз двенадцать верст в три часа прошел — дорога тут добрая, старый тележник, наезженный. Когда же свернули к Дмитрову на лесные дороги, в чащобы дремучие, трудней стало — ехать пришлось нога за ногу. На каждом шагу болота да топи и хоть гати из бревен и сучьев настланы, а к полудню и пятнадцати верст не проехали. И лошади из сил совсем выбились, и люди, возы вытаскивая, измаялись. Велел Константин Иваныч, не распрягая, лошадей из торб кормить, а людям обедать. Выбрали полянку посуше и станом стали.
Княжич Иван слышал сквозь сон, как обоз остановился, как затихли крики и понуканья, перестали скрипеть колеса. Сразу прекратились толчки, и стало вдруг тихо, и хотя люди говорили громко, звякали ведрами, а где-то рубили топором дерево для костров, в лесу все это было как-то отдельно и не мешало лесной тишине. Слышно вот даже, как птичка где-то тихонько посвистывает: тюр-люр-лю, тюр-люр-лю!
Иван с трудом открыл сонные глаза и в окно колымаги увидел меж лохматых лап желтых сосен и темных елей знойное синее небо. У самых вершин деревьев, то прячась, то выглядывая из-за ветвей, пробегали черноглазые рыжие белочки с пушистыми хвостами. Иван хотел разглядеть их получше, но непослушные веки снова крепко сомкнулись, словно склеились.
— Иванушка, поешь курничка, — словно из-под одеяла, услышал он невнятный голос Ульянушки и сразу заснул, будто ко дну пошел.
Разбудили его толчки колымаги на бревнах, когда обоз опять переезжал гать.
— Проснулся, княжич? — окликнул его Васюк, сидевший с ним в колымаге. — Сие, друг, тобе не тележник. На такой дороге не токмо живой, а и мертвый пробудится.
Он вдруг дернулся от неожиданного толчка и поспешно выскочил из остановившейся колымаги на дорогу.
— Ах ты, леший тя задери! — ворчал он, подпирая плечом передок колымаги и помогая вознице вытаскивать колесо, завязшее между бревен.
Сев опять на свое место в колымаге, он подвинул к княжичу мелко сплетенный короб и ласково сказал:
— С испугу-то да устали сколь время ты проспал! Мы и лошадей накормили и сами все пообедали, да и выспались. Возьми вот в коробе-то, там тобе мамка Ульяна и курника, и колобков, и баранины с хлебом, да и сулею с медовым квасом принесла…
Иван быстро поднялся, сел, скрестив ноги калачиком, по-татарски, и набросился на еду. Выглянув в окно своей колымаги, он увидел у самой конной стражи колымагу княгинь, в которой ехал Юрий с Ульянушкой и Дуняхой. Позади же его колымаги по-прежнему ехал перед боярским поездом Константин Иваныч с семейством.
Данилка, привстав на колени, выглянул из-за лошади и, увидев Ивана, слегка свистнул и подмигнул ему. Потом мигом соскочил со своей телеги и зашагал рядом с колымагой Ивана.
— Боярские холопы сказывают, — говорил он, торопясь и волнуясь, — малиннику тут страсть! Кругом малина, по всей дороге!
— Верно, верно, Иванушка, — подтвердил Васюк, — кустами пройдешь, бают, и рубаху и порты ягодой очервленишь.
— Отпросись у княгинь-то, Иванушка, — нетерпеливо продолжал Данилка, — мы с тобой ведра два наберем за один мах!
Побежали к княгиням.
Софья Витовтовна позволила, а Марья Ярославна даже улыбнулась впервой, как из Москвы выехали, и сказала нерешительно:
— Аль и мне с вами пойти по малину?
— Сходи, сходи, Марьюшка, — ласково одобрила старая государыня, — разомнись, возьми Васюка, что ли, токмо от поезда нашего не отходи в чащобы и глушь — лес-то незнаемой, всякое может случиться…
— Яз Дуняху да Васюка возьму, да…
— Ай и яз пойду, государыня, — вызвался Илейка-звонарь. — Края сии добре знаю. Недаром Костянтин Иваныч из звонарей меня в кологривы приказал, у лошади ныне поставил. Версты две вот проедем, будет справа Клязьма-река. Проедем вдоль нее верст десять — и озеро Круглое, а за ним через три версты и Нерское озеро. На нем село Озерецкое, где и ночлег наш, государыни…
— Ну, идите с богом, — перебила его Софья Витовтовна. — Вперед обозу зайдите по дороге, к конной страже поближе, а как мы догоним, опять вперед идите. Глядите, токмо бы позади не быть…
Когда Иван с матерью и прочими сошел с проезжей дороги, из бора пахнуло на него со всех сторон сырым лесным духом. И сосной здесь пахнет, и бузиной, и мятой, и всякими травами, а над головой дятлы пестрые и черные с дерева на дерево перелетают, кору долбят, только стук идет — червяков да жуков ищут. Поползни то вверх, то вниз головой по гладким стволам, словно по ровной земле, бегают. Мелькают в чащах золотые иволги и кричат по-кошачьи…
— Ох, и дух-то легкой какой! — дивуется Дуняха и, всплеснув руками, взвизгивает: — Малинник-то, малинник! Стеной стоит непролазной!
— Сюды, Иванушка, сюды, — кричит Данилка из самой гущи, — страсть ее здесь, малины-то!
С ведром в руках Иван влез в самую гущу кустов, направляясь на голос Данилки. Но скоро остановился, окруженный таким изобилием ягод, что глаза разбегались.
Раздвигая высокие стволы, усаженные тонкими шипами, как щетинками, он непрестанно срывал сочные, душистые ягоды, жадно поедал их одну за другой без разбора, но потом стал выбирать поспелее, а раз, не заметив лесного клопа, взял большущую ягоду-двойняшку, но тотчас же выплюнул ее от вони, наполнившей весь рот. Скоро и совсем перестал есть, а только набирал в ведерко, медленно отворачивая белые снизу листья малины, в гуще которых прятались крупные и сочные ягоды.
Его стали теперь больше занимать медленно ползающие по листьям зелено-золотые жуки и большие желто-золотые коромысла, что кружились, мечась по сторонам, или, трепеща крыльями, висели в воздухе на одном месте. Иван забылся, как в сказке, ни о чем не думая среди неясного шороха в бору и в малиннике.
Вдруг впереди себя он услышал очень уж громкое чавканье. Сначала Иван подумал, что это Данилка ест ягоды, но удивился, что тот очень уж гулко чавкает, даже не похоже, что человек ест. Княжич заробел и в нерешительности остановился. В это время позади него зашуршали кусты, и из них вынырнула Дуняха с полным ведром малины. Оглянувшись на нее, Иван ободрился и смелее шагнул вперед, но, раздвинув кусты, замер от страха: перед ним невдалеке сидел на корточках огромный бурый медведь и, обняв лапами, как сноп, несколько кустов малины, жадно хватал пастью ягоды и обсасывал их. Не успел княжич понять, что происходит, как зазвенело у него в ушах от визга Дуняхи.
— Ме-едве-е-едь! — визжала она не своим голосом на весь бор. — Ме-е-едве-едь!..
Иван видел, как страшный зверь вздрогнул, взмахнув лапами, вскочил и, с шумом ломая кусты, скрылся в малиннике, а Дуняха завизжала еще громче.
На крик прибежал Васюк, а за ним Илейка с Данилкой и Марьей Ярославной.
Иван все еще стоял неподвижно, крепко вцепившись одной рукой в ведерко, а другой — в кусты малины.
— Какой медведь? — кричал Васюк, тряся за плечи Дуняху. — Где медведь?
Девка перестала неистово визжать, но не могла с испуга и слова выговорить. Иван же, все еще держась за куст, медленно поставил ведерко на землю и сказал, указывая дрожащей рукой на притоптанный рядом малинник:
— Здесь малину ел…
— Мати пресвятая богородица! — вскрикнула, испугавшись, Марья Ярославна, бросилась к сыну, обняла и заплакала.
— Матунька, матунька, — бормотал Иван сквозь слезы, — да убег медведь! Убег уж, матунька!..
Когда все успокоились, Илейка, сдвинув колпак на затылок, сказал весело:
— Шибко испугался сам-то лесной хозяин. Крику истошного испугался.
Чай, его и посейчас несет…
Старый звонарь подошел к измятым кустам и, смеясь, добавил:
— Ну, так и есть! Тут, где сидел, перву свою печать и положил!..
— К матушке надо скорей, — засуетилась Марья Ярославна, — всполошилась, верно, матушка-то от крику. Не знай, что подумает! Берите ведра и айда скорей к поезду…
На другой день из Озерецкого княжой и боярский поезды с первыми петухами тронулись к широкому тележнику, что идет от Москвы прямо к Дмитрову. Круто свернув на восток, поспели они к обеду в Выселки, где было положено ждать вестей от отца Александра из Москвы с нарочным, с дьячком его Пафнутием.
— Верст на пятьдесят Москву мы обошли, — говорил княгиням Константин Иваныч, идя рядом с их колымагой.
— А что там, господи, деется! — сокрушенно вздохнул Илейка, правивший лошадью. — Погорела вся Москва-матушка, окружили ее поганые со всех сторон…
— В Выселках всё узнаем, если отца Пафнутия господь до нас допустит, — сказала Софья Витовтовна, — отец Александр, коли жив и здоров, отписать обо всем обещался.
— А пошто дьячка отцом зовут? — спросил Иван, сидевший рядом с матерью, — сану ведь у него никакого нет…
— Из монахов он, мой любимик, — отозвалась старая государыня, — пострижение принял, а потому и отец…
— Приедет Пафнутий-то, приедет, — с уверенностью молвил Константин Иваныч, — что ему! Один, без поклажи, верхом проскачет. Коня ему я доброго дал. Чай, ждет уж нас в Выселках-то…
Дворецкий не ошибся. Когда княгини въехали на двор выселковского попа, то у красного крыльца их вместе с поповским семейством встретил и отец Пафнутий.
Пока накрывали столы к обеду, Софья Витовтовна и близкие все собрались в горнице. Дьячок достал из-за пазухи грамоту отца Александра и протянул ее Софье Витовтовне.
— А ты прочти сам, — сказала та, отодвигая бумагу, — пусть все слушают. Стань к окну ближе, светлей будет.
Отец Пафнутий развернул грамоту и, расправив, положил на край стола, куда сверху от высокого открытого оконца широким снопом падал свет, клубясь от пылинок.
— «Государыни и княгини великие, да буде благословение божие на вас, — начал читать отец Пафнутий, водя толстым волосатым пальцем по строкам. — Толика моя печаль и скорбенье душевное, что и словес не имею.
Благо вам, прежде сего горького часа отъехавшим, а нам горше видеть печаль на людях, стенания и скорбь неутешимую. Покарал господь нас за грехи наши и в один день весь град, посады, казну и товары огнем истребил. И не токмо все в граде, что от древес, сгорело, но и церкви каменные распались и стены градные каменные во многих местах упали. А людей многое множество огнем пожгло: и священников, и иноков, и инокинь, и прочих мужей и жен, и детей, понеже бо отселе из града огонь губителен, а из заградия страх от татар; никто не смел за стену выбежать страха ради пред татарами.
Когда же огонь пожрал все и стало ведомо всем, что вы, княгини великие, с детьми и боярами своими ушли, гражане в великой скорби и волнении были, видят, что и остальные богатые все да знатные из града сгоревшего бежать хотят. Чернь же, совокупившись в силу единую, начала стены ставить упавшие, врата градные из бревен рубить новые, а хотящих бежать начали бить и ковать в цепи. Так сразу волнение и остановили, и все гражане стали град крепить, а собе пристрой домовные строить, дабы в осаде жить где было. Поганых же агарян с часу на час ждем.
Болью и скорбью душа моя истязаема, слезы ми очи застилают, как помыслю о вас и княжичах, о князе великом, о граде и всей земле Московской. Спаси, господи, и помилуй люди твоя! Ко благому деянию настави и на путь спасения направи. Аминь.
Раб божий Александр челом бьет».
Голос отца Пафнутия, медленно разбиравшего слова, дрожал и не раз пресекался от волнения, а княгини и прочие плакали.
Вдруг Софья Витовтовна в гневе великом топнула об пол ногой и воскликнула:
— А все зло от Шемяки идет окаянного! Тогда бы на свадьбе Василья не отымать надо было у Васьки Косого великокняжий пояс-то, а удавить их поясом этим обоих с Шемякой!..
Василий Васильевич проснулся от нестерпимой боли. Жгло ему затылок и шею, а в пальцах правой руки, как ножами, резало. Открыв глаза, увидел он, что лежит на полу монастырской кельи. Серый еще рассвет, словно в щель, мутной полосой врывается в длинное узенькое окошечко, пробитое в толстой каменной стене. В углу, против князя, висит темный образ и теплится синяя лампадка.
Василий Васильевич хотел перекреститься, но не мог поднять руку. С трудом повернул он завязанную тряпицами голову и, терпя лютую муку, все же осмотрел свои раны. Правая рука была обмотана куском окровавленного холста выше локтя, такая же завязка корой засохла на пальцах. Здоровой левой рукой он пощупал эту завязку и, с усилием прогнув ее, нащупал, что двух пальцев не хватает. Вдруг от нажиманья поднялась в руке сразу такая боль, что все помутилось в глазах великого князя, и он без памяти упал головой на жесткое изголовье.
Очнулся он, когда седобородый монах с молодым послушником обмывали и перевязывали ему раны. Боли от обмывания и мазей почти совсем стихли.
— Княже, — ласково говорил монах, обертывая раны, — зело крепок ты еси и млад, и раны твои скоро исцелятся. Верь мне — старый я воин, еще отцу твому служил в ратях и от юности научился добре врачеванию ран…
Великий князь слегка улыбнулся и промолвил слабым голосом:
— Отец Паисий, да благословит тобя господь. Узнал тобя, отче. Где же яз и где брат мой, князь Михаила Андреич?
— В Ефимьевом, княже, монастыре, — ответил печально отец Паисий, — и царевичи тут обое: Мангутек и Якуб, а Касим к отцу поехал с сотником Ачисаном. Сотник-то на Москву ездил, твои тельники княгиням отвозил, а государыня Софья Витовтовна, слышь, окуп вельми щедрый обещала за тобя, княже…
Василий Васильевич закрыл глаза.
— Дам потом монастырю кормы многие, земли и льготы, — сказал он тихо, — молите бога обо мне, а сейчас хочу князя Михайлу видеть…
— Еще спит он тут же в келье, княже.
Монахи вышли, а князь неподвижными, широко открытыми глазами, словно потеряв все мысли и чувства, смотрел на порозовевшую полосу света и слушал, как, просыпаясь, шумит монастырь. Вдруг из-за дверей, где стража стоит, до него ясно донеслась громкая татарская речь.
— Царевичи говорят, — услышал он, — что Москва богаче всей Золотой Орды и князя своего любит, а князь храбр и бьется, как барс. Они согласны на окуп.
— А что вот Улу-Махмет скажет, — ответил другой голос, — сердит он на князя московского…
Звон колоколов к ранней обедне заглушил слова говоривших. Василий Васильевич, чувствуя себя лучше после перевязки, медленно поднялся и встал на колени.
Помогая себе здоровой левой рукой, он поднял правую и перекрестился на икону, висевшую в углу кельи. Потом, обливаясь слезами, распростерся ниц и в скорби великой, с рыданием, воззвал:
— Милосердия двери отверзи нам, благословенная богородице, надеющиеся на тя да не погибнем, но да избавимся тобою от бед: ты еси спасение рода христианского!
Успокаиваясь, услышал князь великие рыдания рядом с собой и, подняв голову, увидел распростертого князя верейского, Михаила Андреевича, брата своего двоюродного.
— Брате любезный, — сказал Василий Васильевич с тоскою, — оба мы с тобой пьем теперь от горькой желчи, от плена татарского! Будем же настоящими братьями да николи зла друг против друга не помыслим!
— Истинно, брате мой старшой, — ответил князь Михаил, — как крест тобе и сыну твоему целовал, так и буду верен до конца живота своего. Ведь отец Шемяки-то, царство ему небесное, когда Москву взял, силой меня за собя крест целовать принудил! Шемяки же ты бойся…
— Знаю, — перебил его Василий Васильевич и продолжал властно: — Дам татарам, какой хотят, окуп и за собя и за тобя… Матерь моя опустила уж мне в яму сию конец веревки. Вылезем, брате. Будешь верен мне, многие льготы получишь от дани татарской, и добавлю тобе волостей в Заозерье…
— Вышгород бы мне, брате, — нерешительно попросил князь Михаил, но великий князь продолжал сурово, будто и не слышал его просьбы:
— Ныне нам ина гребта-забота. В Золотой Орде яз, еще малолетний, видел, как верный тогда слуга нам Всеволожский Иван Митрич подарками да посулами, поклонами да прелестью всякой утвердил за мной великокняжий стол…[18]
— Уласкал он тогда покорностью царя Улу-Махмета, яко коня норовистого, — подтвердил Михаил Андреевич, — а Юрий Митрич-то ничего не сумел, напрямки ломясь, требуя свое по старине да по духовной грамоте.
Василий Васильевич нахмурился и, вздохнув, заметил с досадой:
— Тогда Всеволожский-то на приказы да ярлыки царские ссылался, Москву татарским улусом[19] называл, великое княжение мое — царским жалованием!
Вспомнит царь теперь о том, когда брат его вызнав, что яз помочи не дал, на него же ратью пошел…
— Вини в том Юрьевичей: они вышли из твоей воли и самочинно много зла деяли, а когда дурак кашу заварит, и умный не расхлебает…
— Хитростью да посулами вызнать теперь же надо, — перебил его Василий Васильевич, — есть ли мир и согласие у царя с царевичами, али есть в чем у них пререкания и спор…
— Татары не посулы, а бакшиш[20] любят, — вздохнув, возразил Михаил Андреевич, — не с пустыми руками в Орду ездят…
Оба князя сокрушенно замолчали, но великий князь усмехнулся вдруг и почти весело промолвил:
— А мы через попов да чернецов втайне серебреца да золотца наберем.
Хватит татарам и на рушвет[21] и на бакшиш! Давать-то будем не всем, а малому числу, сильным токмо, ибо мал квас, а все тесто квасит…
Через три дня царевичи, получив приказ Улу-Махмета, пошли с войском из Суздаля ко Владимиру. Сам царь, поручив начальствование старшему сыну Мангутеку, пошел прямо к Мурому.
С пленными князьями царевичи были милостивы — везли их на скрипучей арбе под плетеным шатром, покрытым белым войлоком. Арбу их тащил огромный нар — верблюд двугорбый с длинной черной гривой.
Оба князя лежали рядом и молча смотрели через отверстие шатра в безоблачную синеву неба или дремали. Говорить было трудно из-за шума великого от криков людей, ржанья коней, скрипа колес, блеянья баранов, рева быков и верблюдов.
Хотя войско татарское двигалось шагом, а высокие колеса арбы легко перекатывались через бревна гатей и выбоины, Василий Васильевич все же терпел боли от толчков и с завистью смотрел, как спит рядом с ним Михаил Андреевич. Порой, когда дверной войлок у шатра приоткрывался, Василий Васильевич чувствовал запах дыма, подгорелых лепешек и вареной баранины.
Голод мучил его — приближался полдень, время молитвы «зухр» и обеда. С нетерпением он ждал, когда азанча[22] прокричит свой «азан» из походной мечети.
Не выдержав, великий князь приподнялся с ложа и, слегка отогнув дверной войлок, чтобы не привлекать внимания конной стражи, стал смотреть на идущее войско. Далеко впереди, за тучей пыли, шли сначала на рысях конники, но теперь они замедляют движенье, видимо поджидая обозы. Арба русских князей идет в первом обозе, и Василий Васильевич хорошо видит поблизости многие арбы с нарядными шатрами из ослепительно белого или черного, как сажа, войлока, расшитого всякими цветными узорами. Из разных пестрых тканей и войлока на черном и белом поле шатровых полотнищ изображены и деревья, и цветы, и виноградные лозы, и птицы, и звери. Это — шатры царевичей и жен их. Вокруг них теснятся, сопровождаемые пешими и конными рабами, вооруженными мечами и палками, арбы с кибитками из прутьев с плотной покрышкой из черного войлока, пропитанного насквозь овечьим молоком или салом, чтобы не промокало от дождя. В этих кибитках возят татары всю утварь, одежды и всякие свои драгоценности. Около царских шатров идут пешком и едут верхом молодые и старые женщины — служанки цариц. Дальше, за походной мечетью, которую на огромной повозке везут десять быков, двигаются шатры и кибитки начальников войска и их жен, походные поварни, пекарни, кузницы и прочие заведения, нужные войску.
Все это, замедляя ход, громоздко тянется по дороге и по полям рядом с дорогой и походит на движущийся со всеми жителями татарский улус, и даже, для вящего сходства, дым от очагов медленно ползет из многих шатров, извиваясь в неподвижном знойном воздухе.
Жарко и душно. Тени стали уж совсем короткими и прячутся у самых колес повозок и под ногами коней. Солнце стоит прямо над головой, а на закраях полей воздух дрожит, будто переливается над землей водяными струйками.
Вдруг, покрывая уже затихающий шум войска и обозов, где-то вблизи звонко и отчетливо запел резкий гортанный голос:
— Ля-илляхе иль алла Мухаммед Расул Улла.[23]
Всадники и повозки сразу остановились, где застал их азан, люди стали привязывать и путать коней, опускать на колени верблюдов, поручая их рабам-иноверцам и женщинам.
Остановилась и арба пленных князей. Старый татарин, желая скорее освободиться от заартачившегося верблюда, рванул его с досады за веревку, вдетую в носовое кольцо.
Огромный нар яростно заревел от боли и в бешенстве заплевал своего вожатого.
— Кукуч итэ![24] — злобно закричал татарин и отбежал прочь, ругаясь и обтирая полами халата лицо и шею.
Нар остался гордо стоять, встряхивая головой и свирепо следя за своим погонщиком, пока тот не скрылся в толпе, спешившей на молитву…
Все правоверные уже готовились к омовеньям, и каждый выбирал себе такое место, чтобы обратить лицо во время намаза[25] на Восток, к священному городу Мекке.
Постепенно стихло все становище, и Василий Васильевич услышал позади себя густой храп. Разбудив князя Михаила, он сказал ему:
— Сей часец намаз у них полуденный — зухр. Потом обедать будут. Нам тоже пришлют ествушки, а по ней мы узнаем, как они нас чтут. Токмо не забывай, брате, одного — скрыть пока надо, что яз добре разумею татарскую речь. Будем, как и ране, через толмача говорить с татарами, дабы они, говоря меж собой, меня не остерегались…
На этот раз татары торопились к граду Владимиру, и пища у них была приготовлена еще в пути, на арбах. Шатров же не снимали на землю, кроме царских. После обеда войско должно было выступать в поход без замедления.
Так понял Василий Васильевич из приказаний десятников, кричавших с коней своим людям, охранявшим обозы.
— Торопятся татары-то, — сказал он Михаилу Андреевичу, — уж не к Москве ли хотят? Вызнать бы все поскорее! Бакшиш опять нужно дать…
— А много ль осталось у нас от даров-то Ефимьева монастыря? — печально заметил князь Михаил. — Зря мы Ачисану кубок серебряный дали да чарку…
— А яз ему еще и золоченую чарку дам, — строго и сердито проговорил Василий Васильевич. — Время мне дороже серебра и золота! Ежели царевичи али Шемяка казну мою на Москве захватят, кто нас с тобой у татар выкупит?
Надо матери весть скорей послать…
— Ну, за старую-то государыню, — возразил князь Михаил, — страху у меня нет. Ни Шемяка, ни татары ее не обманут. Она, поди, со всем семейством твоим и казной давно из Москвы выбежала.
— Дай-то бог, — уже спокойнее отозвался Василий Васильевич.
Свершив полуденный намаз, снова зашумели татары по всему стану — поили коней, обедали, пили кумыс. Шумели, однако, недолго. Солнце пекло и, размаривая, манило к привычному послеобеденному сну. Постепенно стихало кочевое становище, и только кое-где еще тянулись лениво в знойном воздухе однообразные, как степи, бесконечные татарские песни и сонно жужжали, вторя им, маленькие кобызы, крепко зажатые в зубах степных музыкантов.
Коршуны и ястребы кружили над стоянкой, высматривая отбросы. Иногда тень птицы стремительно проносилась над станом, словно чертила углем по сухой траве и белой кошме шатров.
Вдруг совсем близко зазвучал тихий, молодой голос, и полилась, как ленивый ручеек, степная печальная песня. Защемило сердце Василию Васильевичу, слезы навернулись на глаза, а в мыслях повторялись простые слова: Желтый-желтый, изжелта-желтый, желтый цветок на стебельке; Так и я от тоски пожелтею, да и как не желтеть, когда нет вести с приветом…
Вспомнилась великому князю его Марьюшка с большими темными глазами, и сыночки любимые, и старая матушка, и Кремль, и храмы божии…
Замирает сердце от боли и тоски, но держит себя князь — не годится все плакать, надо из беды выпутываться.
— Не мыслю, что пришлют сегодня нам поесть, — печально говорит князь Михаил. — Хоть бы краюху сухого хлеба…
— Недоброе знаменье, — добавляет Василий Васильевич. — Боюсь за Москву и за семейство…
Затопали кони около арбы князей, прискакал сотник Ачисан с тремя нукерами.[26] Перелез с коня Ачисан на арбу, поднял войлок у дверей шатра и приветливо крикнул по-русски:
— Князь великий, «салям»[27] тобе от царевича Мангутека и угощенье от стола его…
— Да живет хазрет[28] Мангутек два девяноста лет! — воскликнул Василий Васильевич. — Друзья его — наши друзья, враги его — наши враги!
— И вы, князья, живите сто лет, — ответил Ачисан и, вползая в шатер, весело крикнул своим нукерам по-татарски: — Давайте сюда жалованное ханом!
Он поставил на кошму перед русскими пленниками дымящийся котел с вареной бараниной, несколько испеченных в золе пшеничных лепешек и большой кувшин с кумысом. Василий Васильевич в знак вежливости и благодарности приложил руку ко лбу, к устам и к груди, поклонившись Ачисану. Потом он достал из-за пазухи серебряную золоченую чарку и поставил ее перед молодым сотником. Михаил Андреевич достал из-под кошмы две простые деревянные чарки — себе и великому князю.
Василий Васильевич вынул из котла лучший кусок мяса и, положив его на лепешку, передал Ачисану. Делая все это, великий князь думает, за чье здоровье пить с Ачисаном — за царя Улу-Махмета или царевича Мангутека?
Пока ели баранину, он несколько раз переглядывался с Михаилом Андреевичем.
Руки у него дрожат, а в груди холодок бегает. «Ошибиться нельзя, потом не поправишь», — вертится у него в мыслях, а выбора никак он сделать не может.
Давно он уже почуял, что у царевича старшего нелады с отцом, а кто вот сильней из них окажется? Да и кому Ачисан по-настоящему служит?
Василий Васильевич с тревогой смотрит, как быстро съедает сотник баранину, приближая время здравицы. Задержать нельзя ему трапезу, а и решенья все еще нет.
Выбросив объеденные кости из шатра прямо на землю, Ачисан уже трижды отрыгнул из вежливости и обтер жирные пальцы о голенища сапог. Доели и князья свою долю. Тряхнув головой, зажмурил на миг глаза великий князь и схватился за кувшин с кумысом, а когда налил всем в чарки, то вдруг сорвалось у него с языка само собой:
— Да будет удача хану Мангутеку в делах его! Да не отступит никогда от него счастье!
Великий князь вдруг помертвел весь, когда увидел засверкавшие от смеха глаза и белые зубы Ачисана, но сейчас же оживился, услышав ответ молодого сотника:
— Да будет так! Потерпим. Терпение — ключ счастья, а без счастья и в лес по грибы не ходи!..
— Что будет, то будет, как бог даст, — сказал Василий Васильевич и добавил: — Ежели царевичи верят в дружбу нашу, то пусть соединятся с нами — сие для всех нас будет добро…
Ачисан нагнулся к великому князю и тихо сказал:
— Бойся царя Улу-Махмета, но помни — кусаются комары до поры. Придет пора и Улу-Махмету.
Когда выпили кумыс, Василий Васильевич спросил Ачисана:
— Где так хорошо научился ты говорить по-русски?
— Отец мой от Золотой Орды много лет торговал конями в Твери, — ответил Ачисан, подымаясь с кошмы.
— Чарку свою забыл ты, Ачисан, возьми ее на память. Сие — подарок.
Приняв золоченую чарку и приложив ее к сердцу, Ачисан поклонился и сказал:
— Бик кюб ряхмет,[29] государь, за дорогой подарок. Жди через меня добрых вестей, да поможет тобе аллах и святой Хызр. Царевичи любят тобя…
Он помолчал, улыбнулся и, глядя прямо в глаза великому князю, добавил совсем тихо:
— Надейся, княже, на хана Мангутека. Улу-Махмет — да живет он сто лет — голова, а молодой хан Мангутек — да будет бехмет[30] во всех делах его — шея! Шея же, государь, может повернуть к тобе голову лицом, а не затылком…
Василий Васильевич понял намек и, чтобы крепче в том утвердиться, сказал усмехнувшись:
— А яз вот сам собе и голова и шея, да только не знаю, что раньше случится: можно или голову, или шею свернуть. Все в руках божиих.
Говоря это, смотрел Василий Васильевич пытливо в застывшее сразу, словно окаменевшее лицо ханского сотника. Тот молчал, но в глазах его вспыхивали искорки, и вдруг лицо татарина заулыбалось, а косые глаза совсем спрятались в узеньких щелках.
— Умен ты, княже, — воскликнул Ачисан, — и видишь многое, что и в Орде не все видят! Знай токмо, если шея молода да крепка, ее не свернешь, а если голова, хоть и не стара, но худа, то легко ее потерять.
Василий Васильевич утвердительно кивнул головой, потом снял с пальца золотой перстень с дорогим яхонтом и, подавая его Ачисану, сказал:
— Бью челом брату моему, хану Мангутеку.
Татары, разбив под Суздалем московское войско и пленив великого князя, все же действовали весьма осторожно. Перейдя реку Клязьму у Владимира, царевич Мангутек стал станом у самых стен его, но на приступ идти не решался. Узнав же от лазутчиков, что владимирцы биться готовы насмерть, в эту же ночь повернул Мангутек коней к Мурому, пошел к царю Улу-Махмету.
Русские князья уразуметь не могли, что происходит в Казанской Орде.
— Не берет сила поганых, — говорил князь Михаил, — а награбили у Суждаля много да по пути сколько сел полонили. Боятся награбленное растерять. На нас вымещать будут…
Василий Васильевич молчал. Четвертые сутки, катаясь по войлочному полу шатра, тщательно вспоминал он под скрип арбы, влекомой злобным наром, все, что слышал из разговоров татар, что понял из намеков Ачисана. Многое из умыслов и дел татарских казалось ему знакомым, таким, как на Руси бывает, где все враждуют друг с другом: отцы с детьми, дяди с племянниками, братья с братьями.
— А может, — заговорил он раздумчиво, — Мангутек, идя на отца, полки свои против него готовит, силы свои бережет…
— А нам-то что, — отмахнулся князь Михаил. — Свои собаки грызутся, чужая не приставай. Будет нам в чужом пиру похмелье: и слева будут бить, и справа будут бить!..
Василий Васильевич усмехнулся.
— Вспомнил яз матерь свою, Софью Витовтовну. Она бы тобя за вихры отодрала за «чужих» собак да за «чужой» пир! Что бы у чужих ни случилось: война или мир, добро или худо — все должно идти Москве на пользу. Для Москвы везде все свое. «Сумей, — говорил мне один отцовский боярин, — во всяком чужом деле свое найти».
При этих словах дверной войлок отодвинулся, и в шатер просунулась голова сотника Ачисана.
— Слышал я твои, княже, слова, — сказал он, усмехаясь, — верно это.
Наш любимый хан Мангутек, да живет он сто лет, так же говорит о своем и чужом. В Муроме, вон уж видать его, отведут тобе, княже, чистую горницу, и хан пришлет к тобе брата своего Касима. Царь Улу-Махмет там уж с войском стоит, но ты не беспокойся. Если что нужно тобе наместнику твоему и воеводе передать либо попам, скажи мне…
Князья переглянулись, и Василий Васильевич весело ответил:
— Пришли мне дьякона из церкви Кузьмы-Демьяна, отца Ферапонта.
Ачисан слез с арбы и ускакал со своими нукерами догонять хана Мангутека, ехавшего впереди войска с лучшей своей тысячью.[31]
Выглянув из шатра, Василий Васильевич увидел на высоком левом берегу Оки хорошо знакомый ему деревянный муромский кремль за крепкими дубовыми стенами с проезжими и глухими башнями. Ниже кремля видно было муромский посад и слободы ремесленников, а кругом шатры татарские и обозы.
Ранняя июльская заря румянила речную гладь, весело играла на тесовых кровлях и багровила дым печной — христиане уже проснулись, готовили пищу, — а солнце еще и не показывалось.
У татар — это самое время для утренней молитвы. Звонко вот в свежем воздухе уже разносится азан, и войсковой обоз царевичей постепенно затихает и останавливается, останавливаются один за другим и отряды конников…
После намаза вдоль всего берега реки запылали и задымили костры.
Войска присоединились к войскам, окружавшим муромский кремль, а царевичи и начальники войска разместились в лучших хоромах муромского посада.
Великого князя с князем Михаилом поместили у богатого, еще молодого, муромского купца Сергея Петровича Шубина, торговавшего с булгарами на Каме и с Золотой Ордой на Волге. В его хоромах все было богаче и лучше, чем у многих подручных князей Василия Васильевича.
Умывшись и обрядившись, князья прошли с хозяином в крестовую, куда татарская стража не входила, оставаясь у дверей. Помолившись с земными поклонами, князья и хозяин приложились ко кресту и иконам. Потом Сергей Петрович поклонился до земли великому князю.
— Господин и государь мой, — сказал он, откидывая после поклона упавшие на лоб кудри, — благодарения ради отпоем мы господу богу в сей часец молебен о твоем здравии и спасении из полона. До обеда мы тут побеседуем о делах твоих. Муром татары не трогают, но наместник твой и воевода в кремль их не допущают…
— Подождем здесь, в крестовой, отца Ферапонта, — молвил Василий Васильевич. — Ачисан хотел его сам позвать…
— Ведомо мне о сем от Ачисана, государь мой, а посему и повел тобя в крестовую, дабы от татар быть подальше.
Василий Васильевич задумался и, крутя свою курчавую бороду, молча сел на подставленный ему столец. Против него почтительно стоял высокий и статный Сергей Петрович в нарядном кафтане со тканными по нему золотом львами. Василий Васильевич взглянул на него и улыбнулся: густая пушистая бородка у Шубина точь-в-точь, как у князя Михаила Андреевича, и такая же, как лисья шерсть, рыжая.
— Что ж, Петрович, — ласково промолвил великий князь, — сказывай, о чем твои мысли.
— Государь мой, — заговорил Шубин, — вороги твои в вину тобе ставят не токмо твою дружбу с татарскими князьями, а даже твое разумение татарской речи…
— Ну а ты? — резко спросил Василий Васильевич.
— Я разумею твои умыслы, государь, а потому стою за дружбу не токмо с князьями, а и с царевичами казанскими. Нам надобно, как в старинах поется про Илью Муромца: «Стал ён бить татар татарином…»
Василий Васильевич весело рассмеялся и громко сказал Шубину:
— Верно, Петрович! Вся суть в сем. Отец мой, Василий Митрич, литовских князей ласкал да вынашивал на Литву, как соколов на лов, а яз татар хочу…
В сенцах перед крестовой гулом прокатилось могучее откашливанье и кряканье.
— Отец Ферапонт! — обрадовался великий князь.
В горницу вошел богатырь с длинной черной бородой, с густыми усами и такими же густыми бровями. Он снова громко крякнул, и в ответ ему что-то зазвенело в покоях. Истово помолившись на иконы, поклонился он князьям и хозяину.
— Будь здрав, государь Василь Василич, — прогудел он, словно в большую трубу, — и ты, князь Михайла Андреич, и ты, Сергей Петрович…
Из-за огромной спины дородного отца Ферапонта вытянулось на длинной шее морщинистое бородатое личико маленького, сухонького попика.
— Не реви ты, медведь, — ласково попенял попик отцу дьякону, — оглушил ты всех, яко Соловей-разбойник!
Отец Ферапонт смутился и виновато улыбнулся, пропуская попика. Тот скромно выступил вперед и быстро поклонился князьям, мелькнув перед глазами белой пушистой, как одуванчик, головкой.
— Аз есмь раб божий Иоиль, — сказал он, — иерей и настоятель храма святых отец наших Космы и Дамиана.
Князья подошли к нему под благословенье, а потом и хозяин хором, поклонившийся отцу Иоилю с особым почтением.
Василий Васильевич впервой видел маленького попика, и голос отца Иоиля умилил его.
— Княже, — с ласковой грустью говорил попик, глядя в лицо Василию Васильевичу большими, по-детски ясными глазами, — князь наш великой московской, не сокрушайся. Бог нам всем поможет. Сын мой духовной Сергий многое откроет тобе, государь, а такожде спасения ради и на благо всего христианства русского и аз, раб божий…
Отец Иоиль низко поклонился Василию Васильевичу, коснувшись правой рукой самого пола крестовой, и продолжал:
— Коли угодно тобе, государь, совет держать, то почнем беседу до молебной, пока царевич Касим не пришел… И скажи, государь, как раны твои и как здравие?
— Раны мои по милости божией затянулись, — сказал Василий Васильевич, — здравие слава богу, — хожу, видишь. Ноги-то у меня целы были, а на темени и шее хотя болит, но уж совсем заросло. Токмо вот пальцы обрубленные кровоточат еще. Правду предрек мне отец Паисий в Ефимьевом монастыре, и мази его вельми добры. Ими токмо и облегчение знаю…
Великий князь помолчал и, оглядев суровыми глазами обоих духовных и Шубина, вдруг гневно спросил:
— А как же сие случилось, что татары Муром наш не воевали и вам всем ни зла, ни полона не содеяли? Ни посада, ни слобод не жгли, а князя великого в полоне доржат?
Великий князь ярый, но отходчивый. Порой он вдруг распалялся и все более ярился, готовый убить даже, но чаще стихал нежданно, и гнев враз отходил от его сердца.
Зная об этом, отец Иоиль спокойно и молча стоял, не спеша с ответом.
Шубин же, оробев, поклонился до земли и заговорил:
— Государь великий! Воевода твой, ведая о полоне твоем, с благословенья отцов духовных челом бил царю Улу-Махмету об окупе, дабы он ни граду, ни посадам, ни слободам зла не чинил. Сам же наш воевода ворот татарам не отворял. У воеводы твоего и войско, и пушки на стенах стоят, и стража денно и нощно смотрит…
Тут совсем оробел купец и смолк. Потом, снова кланяясь земно и обращаясь к седовласому попику и к дьякону, молвил:
— Отцы, скажите все князю великому, что думой нашей удумано и что у татар деется!
Вы же люди ученые, книгами начитаны…
Отец Иоиль поправил спокойно крест на груди и, обратясь к Василию Васильевичу, начал голосом ровным и тихим, якобы продолжая свои, а не купцовы речи:
— Царь же Улу-Махмет, хотяще три тысящи рублей, отступился потом и токмо едину тыщу взял. Сведав о том, что уразумели, что царю нужны и деньги и вои, а сведая еще и о том, что Улу-Махмет отделился от сыновей своих…
— Старшего, Мангутека, боится он, — вставил Василий Васильевич, усмехаясь. — Мангутек же на отца идет, силы копит.
— То же и нам ведомо, государь. Посему решили и мы свои силы хранить и дали окуп за Муром…
Отец Иоиль помолчал и, строго посмотрев на великого князя, добавил:
— А тобе, государь, зело много нужно хитрости и разума, дабы из полона тобя отпустили. Изгони из собя ярость и скороверность всякую, чтобы татары умыслы твои не вызнали. А мы же тобе, княже, две тысящи рублей да сосуды златые собрали на бакшиш и рушвет. Разумно твори все. Семь раз отмерь — один раз отрежь. Ачисану верь, а об Улу-Махмете помни. Царь тоже не без ушей и не без глаз…
— Ачисан-то и меня сюда позвал, — не выдержав, загудел отец Ферапонт, — а я без отца Иоиля не пошел, княже. Деньги же и сосуды у меня, вот они…
Шубин в испуге замахал руками на отца Ферапонта, показывая на двери.
Дьякон зажал рукой себе рот и робко оглянулся на отца Иоиля, а купец, оправившись от волнения, тихо сказал великому князю:
— Пусть, княже, татары грызутся, а мы будем…
— Бить татар татарином, — весело усмехнулся Василий Васильевич, пряча за пазуху и по карманам все, что, оглядываясь на двери, украдкой передавал ему дьякон.
Подходил уже к концу молебен о здравии великого князя и освобождении его из полона.
Густой голос отца Ферапонта зычно гудел, рыканьем львиным громыхая по всем хоромам.
— Бугай, настоящий бугай, — дивовались нукеры из стражи, теснясь к дверям крестовой.
— Да и у бугая горла на такой рев не станет, — говорил десятник, причмокивая от удовольствия. — Ишь, ишь, как ревет! Он и самого голосистого азанчу заглушит…
Василий Васильевич с умилением слушал своего любимца, которого за голос хотел давно уж у владыки в Москву просить, да за недосугами и бранями не успел. Стоя на коленях, усердно молился он о своем спасении, а когда пошел приложиться к кресту, услышал шум в сенцах и говор татар.
Шубин последним принял благословение отца Иоиля и, быстро выйдя в сенцы, тотчас же вернулся. Кланяясь низко, пригласил он князей к трапезе и, обратясь к великому князю, тихо добавил скороговоркой:
— Царевич Касим дошел к нам. Тобя, государь, хочет… В покое моем у стола, увидишь, поставцы стоят — возьми там, не обидь, кубок фряжский с каменьями. Дай его от собя царевичу Касиму…
— Спаси бог тобя на добром деле, — промолвил великий князь, — послугу твою не забуду…
— Не гости хозяину, а хозяин гостям челом бьет, — поклонившись, сказал Шубин и повел всех в трапезную.
В трапезной царевич Касим сидел за столом на скамье, а у ног его на блеклом персидском ковре сидел Ачисан. При входе великого князя Ачисан быстро вскочил на ноги. Царевич Касим, еще молодой человек со светлыми подстриженными усами и маленькой бородкой, тоже поднялся со скамьи и поклонился Василию Васильевичу.
— Ассалям галяйкюм,[32] — проговорил он почтительно.
— Вагаляйкюм ассалям,[33] — ответил великий князь и пригласил царевича к столу хлеба-соли откушать.
Отец Иоиль, благословив князей и Сергея Петровича, удалился вместе с отцом Ферапонтом, а сотник Ачисан встал позади царевича — он оставался при трапезе толмачом. Сам хозяин тоже не сел за стол, а вместе с дворецким своим услуживал князьям и царевичу.
Когда выпили из кубков заздравных заморского доброго вина за здоровье царя казанского и великого князя московского, за царевичей, за князя Михаила, царевич Касим сказал, улыбаясь:
— В конце твоей, княже, молитвы, — переводил его слова Ачисан, — услышал я здесь такой великий и грозный голос, какого никогда я не слыхал.
— Хочу яз его, — смеясь, ответил Василий Васильевич, — если бог даст, в Москву к собе взять. Многих из дьяконов слушал, поскольку к пенью церковному задор великий имею, а такого голоса, как у отца Ферапонта, даже и яз не слыхивал…
Великий князь за столом развеселился, царевич Касим ему нравился, а кроме того, мерещилось ему, что Касим хочет сказать многое, да Ачисан мешает. Раненый и в полон взятый, Василий Васильевич шутил и смеялся, как дома у себя на пиру. Всегда такой был он открытый: и в гневе, и в радости, и в печали. Любили его за это.
— Люб ты мне, княже, — сказал царевич, — радостно с тобой хлеб-соль делить…
Василий Васильевич ласково улыбнулся и, прежде чем Ачисан успел перевести его слова, неожиданно заговорил по-татарски, как настоящий татарин:
— Люб и ты мне, царевич! Ты видишь меня в несчастье, а в счастье я буду еще веселей и гостеприимней. Жизнь наша изменчива. Бугэн миндэ, иртэгэ синдэ.[34] Судьба каждого в книге Фальнаме,[35] да не каждый толкователь гаданий может угадать судьбу.
Касим и Ачисан переглянулись с изумлением. Великий же князь, видя это, усмехнулся и продолжал по-татарски:
— Я же и не люблю гадать, ибо сказано еще: «Мы привязали к шее каждого человека птицу…»[36]
— Ты говоришь так хорошо и красиво, — воскликнул царевич Касим, — словно долгие годы сидел у ног улемов.[37]
— Памятлив я очень, — смеясь, сказал Василий Васильевич, — и помню все, что слышу и вижу…
Встав из-за стола и подойдя к поставцу, он достал оттуда кубок итальянской работы с каменьями и подал его, поклонившись, царевичу.
— Бью челом тебе, а будешь гостем у меня на Москве — встречу, как друга…
Царевич поблагодарил, потом, улыбаясь, обратился к великому князю:
— Брат Мангутек будет рад поговорить с тобой без толмачей. Он любит говорить быстро, а хуже нет, когда о твоих мыслях говорит чужой рот. Мы с тобой сей же час поедем к брату. Ачисан опередит нас, скажет хану Мангутеку, что мы придем следом…
Ачисан молча поклонился и вышел. Царевич Касим проводил его взглядом и, выждав некоторое время, сказал тихо Василию Васильевичу:
— Знаю я, что тебе ведомо о спорах брата с отцом. Любя тебя, скажу: берегись ты и Улу-Махмета и Мангутека. Мы с Якубом стоим в стороне. Нам обоим лучше уйти от них, и мы хотим твоей дружбы и помощи и сами поможем тебе…
Царевич быстро выхватил кинжал из-за пояса своего турского кафтана и взял его одной рукой за конец клинка, а другой — за конец рукоятки.
— Клянусь на том аллахом! — воскликнул он и приложил ко лбу клинок кинжала и потом поцеловал его. — Только смерть моя и твоя воля могут нарушить эту клятву!..
Спрятав кинжал, он встал из-за стола и добавил:
— Нас не должен долго ждать хан Мангутек. Я проведу тебя, князь, в братнин шатер, что стоит в поле среди шатров его тысячи.
У ханского шатра царевича Касима и Василия Васильевича встретил Ачисан. Откинув белый дверной войлок, расшитый цветными узорами — зверями и птицами, — ханский сотник пригласил войти великого князя московского.
Следом за ним вошел и царевич Касим. Молодой хан встретил их, сидя на пушистом ковре среди шелковых подушек.
Князь и царевич низко поклонились ему, и Василий Васильевич сказал:
— Ассалям галяйкюм, хазрет Мангутек, брат мой…
— Вагаляйкюм ассалям, — милостиво ответил Мангутек и пригласил вошедших сесть.
Василий Васильевич последовал примеру Касима и сел слева от входа на кошму перед ковром хана. Несколько мгновений длилось молчание, и великий князь внимательно рассматривал острое хищное лицо Мангутека, мало схожее с лицом Касима. Молодой хан щурил злые рысьи глаза и ласково улыбался.
— Спасибо, князь, — сказал он, наконец, — за подарки, особенно за перстень с этим красивым кровавым яхонтом. Думаю, камень этот из Индии.
— Говорят, — ответил Василий Васильевич, — что яхонт этот, горячий и влажный, как звезда Муштари,[38] приносит счастье и все благое…
— Слушаю тебя, — перебил его Мангутек, — и дивуюсь, где ты так научился хорошо говорить по-татарски!
— Отец мой, Василий Димитрич, сын Димитрия Донского, хорошо разумел по-татарски. Когда же весной шесть тысяч восемьсот девяносто первого[39] года поехал он по воле отца заложником в Золотую Орду к хану Тохтамышу, то пробыл там два года… Не всякий татарин так умел говорить, как отец мой.
У него и я научился в детстве еще. После же смерти отца я тоже был в Золотой Орде, где от отца твоего, царя Улу-Махмета, получил тогда ярлык на великое княжение…
— Отец зол на тебя, — опять перебил Мангутек великого князя, — за то, что ты пошел войной на него, а он ведь помог тебе против дяди Юрья Димитрича! Теперь же хочет он помочь сыну его, Димитрию Шемяке…
— Его воля! — воскликнул Василий Васильевич. — Москва все равно не примет Шемяку и прогонит его, как и отца его Юрья Димитрича. Если царь хочет выгоды и богатства, пусть мир и дружбу со мной ведет — Москва за меня и все города княжества Московского. Москва богаче Золотой Орды, да и сильней, а Москва да Казань и того больше. Никакая орда Казань не тронет, если дружба и союз будет у нее с Москвой!..
По знаку Мангутека слуги поставили на ковер перед ханом серебряные блюда с пловом, подносы с лепешками, малые блюдца с халвой и с желтыми кусками ноздристого сдобного сладкого кулича, пахнущего шафраном. Налили потом кумыса в золоченые чаши и крепкого меда в золотые чарки.
Хан гостеприимно пригласил сесть около себя на ковер Василия Васильевича и своего брата Касима. Они выпили заздравные кубки за царя и царевичей и за великого князя. Потом молча поели они плова и всяких сладостей.
— Повар мой, — весело проговорил Мангутек, заедая пышным куличом сладкий изюм и урюк, — долго жил в Хорезме, там всему научился…
— Плов хорош, — рыгая по обычаю татарскому, хвалил Василий Васильевич, — а с халвой и куличом язык проглотишь!..
Омыв руки после еды, царевич Касим попросил разрешенья уйти. Василий Васильевич остался с глазу на глаз с Мангутеком. Снова прищурился по-рысьи молодой хан и ласково заулыбался.
— Хазрет Васил, — начал он мягко и вкрадчиво, будто шел по-кошачьи, — от Ачисана все мне известно. Мне кажется — ты понял меня.
— Понял, хазрет Мангутек, да будет бехмет в делах твоих. Что мне надобно, ты знаешь тоже. Мать говорила об окупе, а я скажу совсем точно: сколько дам царю, столько и тебе. Если ж случится неудача у тебя, то путь в Москву тебе всегда открыт, как брату! Будут тебе и братьям твоим вотчины и кормленья…
— «Кто уповает на аллаха, тому он — довольство. Аллах свершит свое дело..!»[40] Неудач не будет у нас…
Мангутек хотел еще что-то добавить, но сдержался и замолчал. Василий Васильевич допил свою чарку и поклонился хану. Потом достал из-за пазухи золотой обруч, осыпанный каменьями самоцветными, и, подавая хану, сказал:
— Прими в знак дружбы и верности этот подарок для своей ханши.
Хан милостиво принял подарок и воскликнул, прикоснувшись рукой к своей бороде:
— Аллах свидетель, что я обещаю тебе дружбу и сделаю все, чтобы отец принял твой окуп!
Отпуская великого князя с Ачисаном, Мангутек сказал ему, что завтра с утра выступают татары и пойдут к Нижнему Новгороду старому…
Когда Василий Васильевич возвращался в сопровождении Ачисана и его нукеров в хоромы купца Шубина, в посаде встретил его маленький попик.
— Отец Иоиль, — крикнул ему великий князь, — благослови меня в путь!
Завтра уходят татары.
Священник поспешил к нему и, благословляя, сказал:
— Когда милостию божией вернешься в свой стольный град, вспомни слова мои, что самый верный тобе доброхот и покровитель отец Иона, владыка рязанский…
У себя в хоромах, в передней своей, сидел князь Димитрий Юрьевич запросто с князем можайским Иваном Андреевичем и дьяком своим Федором Дубенским. Пили водки разные и меды — любит Шемяка гульнуть, попить-поесть и гостей угостить.
— Хоть не богат, — смеется Димитрий Юрьевич, — а гостям рад! У меня кубок на кубок, а ковш вверх дном! Гуляй душа нараспашку.
Выпил князь. Весел как будто, но красивые глаза его злы и не ласковы, бегают, ищут что-то и никому не верят, и сам он как-то весь суетлив и беспокоен. Росту хоть малого, но ловок и поворотлив, только вот черен весь: и кудрями, и бородой курчавой, и даже лицом темен. На галку похож, как бы и не русский.
Князь Иван Андреевич весело чокнулся с хозяином и промолвил:
— Не дорога гостьба, дорога дружба! Будь здрав, Митрий Юрьич.
Он выпил чарку, заел хлебом с тертым хреном, хитро подмигнул дьяку Федору и с ним тоже чокнулся.
Грузный и рыхлый, как брат его Михаил, что с великим князем в полон к Улу-Махмету попал, Иван Андреевич не был, как тот, прямодушен, а всегда и всюду лукавил.
— Вот на Москве, — добавил он, — не столь нас потчуют, сколь неволят…
— Тамо, господине, — ухмыляясь в седеющую бороду, живо откликнулся дьяк Федор Александрович, — тамо и не рада курочка на пир, да за хохолок тащат…
— Ха-ха! — резко и зло рассмеялся Шемяка. — Там оглянуться не успеешь, как ощиплют и съедят! Вот и князь Василий меня все потчевал тем, чего яз не ем!..
— У Москвы, — продолжал дьяк, усмехаясь, — брюхо в семь овчин сшито.
Гостей угощат да и самих с угощеньем жрет. Поди ж ты, сколь собе в брюхо князья московские навалили. Данил Лександрыч Переяслав заглонул, как щука.
Юрий Данилыч захватил Можайск да Коломну; Калита — Белозерск, Углич да Галич наш; Донской — Верею, Калугу, Димитров да Володимерь; Василь Митрич — еще того боле: Муром, Мещеру, Новгород Нижний, Городец, Тарусу, Боровск, Вологду, а Василь Василич и своих всех удельных заглонуть хочет…
— Да на мне подавится! — стукнул кулаком по столу Шемяка и налил всем водки по большой чарке. — Пейте да дело разумейте. Если мы, удельны, не задавим Василья, то он нас, как волк ягнят, перережет, с костями и кишками сожрет!..
— Не при на рожон, государь мой, — начал вкрадчиво дьяк, — лучше ползком, где низко, да тишком, где склизко. Сильна Москва-то…
У Шемяки ноздри раздулись, побагровел он весь и, сверкнув злыми глазами, крикнул резко на дьяка:
— Не учи сороку вприсядку плясать!..
Но Федор Александрович не испугался, знал князя своего, недаром любимцем был.
— Ин по-твоему быть, государь, а о пляске ты ко времю напомнил.
Поедем ко мне, вдовцу веселому, хлеба-соли покушать, лебедя порушить…
Он нагнулся к Шемяке и громким шепотом добавил:
— А там поплясать да белых лебедушек поимать. Новая плясовая есть!
Вдосталь попляшем. Да и гость наш, хошь женатой, а на чужой стороне — все равно что вдовой, а девок да молодиц всем хватит…
Он обвел молодых князей смеющимися, такими разгульными глазами, что захотелось им сразу горе веревочкой завить. Дьяк подождал, ухмыльнулся и поднял свою чарку:
— За лебедушку белую, за любу твою Акулинушку выпьем!
Шемяка улыбнулся, чаще задышал и вялый Иван Андреевич — знал, по греху, и он про хоромы Дубенского, что тот себе построил, а от других про это таили. От княгини своей Акулинушку прячет там Шемяка. Совестно князю — сыну Ивану уже восьмой год пошел…
— Змей-искуситель, — шутит, развеселившись, Димитрий Юрьевич, — во ад тропку мне пролагаешь…
— И-и, государь мой, — усмехнулся Федор Александрович, — обоим вам по двадцать пять, а мне без малое одному столь, сколько вам вместе, а и то не тужу. Мне и здесь с Грушенькой рай, а там-то кто еще знай!..
В усадьбу к Федору Александровичу приехали засветло — солнце еще высоко стояло, только тучки чуть по краям розоветь начали. Грушенька с Акулинушкой гостей у красного крыльца встречали и сразу пошли все в столовую, хоть и малую, да нарядную, как девичий убор. Не для гостей она строилась, а только для князя да хозяина, да для люб их.
Тут и плясали, тут и игры водили, и песни пели, и шутки вольные шутили.
Как князья ни отказывались, а хозяин за стол их сесть приневолил.
Выпили снова и журавля жареного с мочеными яблоками съели. Вместе с ними пили и ели разные снеди молодые хозяйки Грушенька, да Акулинушка, да еще Настасьюшка, что прошлый раз приглянулась тучному Ивану Андреевичу. Все три молодицы-хозяйки сами и стол накрывали и сами гостям за столом служили.
Димитрий Юрьевич расправил морщины на лбу, и глаза его повеселели, но только без злобы тусклыми стали — заменилась злоба тоской. Поглядел он на Акулинушку и, усмехнувшись с печалью, тихо промолвил:
— Спой-ка, любушка, песню, а какую — сама выбери.
Акулинушка вскинула на него свои русалочьи прозрачные глаза, поглядела пристально, помедлила и вдруг ласковый низкий голос тихо пролился и потек по всей горнице тяжкой истомой:
Словно замерло все в хоромах, и, гуще багровея, заря огнем в слюдяных окнах переливает, играет на чарках и блюдах, на серьгах и камнях самоцветных и на жемчужных поднизях уборов, а песня льется в душу, словно слеза прозрачная да горючая, жгучая. Опустили все головы, а у Грушеньки да Настасьюшки слезы в глазах…
Вдруг смолкла, не допев, Акулинушка. Взглянула в посеревшее лицо Димитрия Юрьевича и, словно лед разбив, засмеялась. Очнулись все, еще слова вымолвить не успели, как Акулинушка, словно душная знойная ночь, ожгла всех хоровой песней:
— Ух! — будто враз опьянев, воскликнул Федор Александрович, и все хором подхватили горячую, хмельную песню.
Затопали под столом ногами, зашевелили плечами, и первый пошел плясать Федор Александрович, лукаво поманивая перстом свою Грушеньку.
Серой утицей поплыла к нему Грушенька, помахивая белым шитым платочком. Не утерпел и князь Иван Андреевич, пошел на манку Настасьюшки, словно голубь за голубкою, зачастил ногами, застучал в пол каблуками на серебряных подковах. Только Шемяка сидел на скамье, широко раздувая ноздри и крепко обняв Акулинушку. Но вот и он улыбнулся, закрыл глаза и опустил свою черную кудрявую голову на высокую грудь Акулинушки. Ни о чем он теперь не думает, а слушает, как под его ухом девичье сердце стучит, да звенит и гудит в груди сладостный голос, пьянит и баюкает, тоску его усыпляя.
Кончились песни и пляски, опять зазвенели чарки, и Федор Александрович, румяный от вина и быстрых движений, увидев, что князь его развеселился, снова вскочил из-за стола.
— Гости дорогие, — громко приглашал он, — напоследочек в «колобок» поиграем с пенями!..[42]
Поставили пять стольцев среди горницы. Пятеро сели, а шестая, Акулинушка, протянув правую руку, пошла вдоль стольцев и запела медленно:
Первым, встав, взял ее за руку Шемяка, потом Грушенька, за ней — Федор Александрович, за ним Настасьюшка и князь Иван Андреевич.
Образовался хоровод и быстро закружился, а Акулинушка запела:
Хоровод закружился еще быстрей и вдруг, разорвавшись в одном месте, стал извиваться змеей, будто и в самом деле нитка с клубка разматывалась…
Снова запела Акулинушка:
При последних словах она дотронулась рукой до князя Ивана Андреевича, догнав другой конец хоровода, который мгновенно рассыпался. Все сели на стольцы, только Настасьюшка не поспела и осталась среди горницы.
— Пеню, пеню! — закричала Грушенька.
— Пусть поцелует кого захочет, — крикнул, смеясь, дьяк.
— Меня поцелуй, Настасьюшка, — при общем смехе быстро отозвался князь Иван Андреевич.
Снова игра продолжалась, а оставшиеся и через скамьи скакали, и чарки осушали, как Иван Андреевич, совсем осовевший от крепкого меда. Последнему Федору Александровичу пеню платить пришлось.
— Медведем ему быть! — весело крикнул Шемяка, перескочивший перед тем через скамью.
— Ладно, — проревел дьяк, становясь на четвереньки.
Грузный, но все еще могучий, пошел он с медвежьими ухватками, ну точно вот зверь лесной. Грушенька даже взвизгнула, когда он с ревом напал на нее, встав на задние лапы и нарочно подогнув колени. Схватив ее передними лапами, поднял, как перышко, и понес к себе в опочивальню.
В дверях он остановился, засмеялся и проговорил, кланяясь:
— Гости дорогие, на покой пора, и медведь с медведицей в берлогу свою уходят… — Потом, подмигнув, добавил: — А ты, Настасьюшка, укажи князю Иван Андреевичу опочивальню его. Не найдет он один-то дороженьки…
Когда ушли все, Акулинушка с тоской и лаской закинула руки, обняла Димитрия Юрьевича за шею, впилась устами в уста, не отрывая русалочьих глаз, задохнулась совсем. Сжал ее в объятьях Шемяка, сам целуя ей щеки, шею и плечи, и снова сливая уста с устами.
— Люба ты, люба моя, — шептал он страстно, — свет мой Акулинушка…
Вдруг она отстранилась:
— А вот опостылю тобе, как княгиня твоя…
Он промолчал, прижимая крепче ее к своей груди. Акулинушка вздохнула и пропела ему вполголоса:
На восходе солнца прискакал из Галича в усадьбу дьяка Дубенского гонец от боярина Никиты Константиновича Добрынского. Разбудили Димитрия Юрьевича, и всполошились все в хоромах, по всем углам суета началась.
Сразу всем стало известно, что в Галич приехал из ханского яртаула[43] Бегич, посол Улу-Махмета.
Князьям подали коней. Торопливо позавтракав, чем бог послал, Димитрий Юрьевич и Иван Андреевич поскакали вместе с дьяком Дубенским к Галичу, стольному граду Мерьской земли.
— Ты, господине, покоен будь, — говорил Шемяке дьяк, идя на рысях бок о бок с княжим конем. — Боярин Никита знает, как посла приветить, на Москве ведь жил, а посол-то нам, словно божий дар, с самого неба упал…
Шемяка злорадно усмехнулся и глухо выкрикнул:
— Теперь Василей-то треснет, как гнида под ногтем!..
Когда князья и дьяк, прискакав в Галич, вошли в переднюю княжих хором, застали там они уже стол да скатерть, а чарочки уже по столику похаживали — боярин Никита Константинович угощал посла улу-махметова с почетом великим и лаской. Бегич был стар и тучен, с рыхлым лицом, обросшим жидкой бородкой, но глаза его смотрели остро и бойко, все замечали и видели. Много на своем веку встречал он людей и везде был, как дома. Знал изрядно по-русски, умел и на чужом языке уколоть словом, умел и приласкать и уважить. Самый нужный слуга у царя для хитрых переговоров и договоров.
Увидев Шемяку со спутниками, Бегич и Добрынский почтительно встали.
— Ассалям галяйкюм, — сказал Бегич, прикладывая руку к сердцу и низко кланяясь, — с сеунчем[44] к тобе я, княже, от царя Улу-Махмета, да живет он сто лет…
— Вагаляйкюм ассалям, — радостно ответил Шемяка, — победа Улу-Махмета — моя победа, да здравствует царь многая лета…
Своеручно налил Димитрий Юрьевич водки боярской в кубки испить за царя, потом за царевичей, а по третьему разу налил всем за здоровье Бегича. Пили потом за Шемяку, и Бегич сказал ему по-русски, подымая свой кубок:
— Живи сто лет отныне, великий князь московский! Вольный царь казанский Улу-Махмет жалует тобя великим княжением, а ворога твоего князя Василья до смерти в полоне держать будет. С этим жалованием послал меня царь из Новагорода из Нижнего, а тобе быть во всей его воле и на том шерть[45] свою дать царю…
— Напишу яз царю шертную грамоту крепкую, — поспешно воскликнул Шемяка, — пусть токмо Василья задавит!..
— Царь казанский, да живет он сто лет, — продолжал Бегич, — послал меня к тобе августа двадцать пятого дня, а сам с войском пошел к Курмышу с несметными богатствами и полоном…
Шемяка поклонами и знаками пригласил всех садиться за стол, а Никита Константинович наполнил чарки дорогим заморским вином, что редко подавалось к столу у галицких князей. Цену заморскому вину отлично знал и Бегич и, судя по приему и угощению, ясно понимал, какое значение придают здесь его приезду.
Он покровительственно улыбнулся, когда услышал, как Шемяка винился, что не успел приготовить всего, чтобы с почестью встретить дорогого гостя, и обещал к вечеру и на завтра обильные пиры-столованья. Бегич знал достатки удельных князей и ответил грубоватой шутливой пословицей:
— Айда байрам бит ача, кюн байрам кыт ача.[46]
Все рассмеялись, а Шемяка поморщился от обиды, но стерпел и ласково ответил:
— Такой русский обычай. Недаром по старине говорится о гостях: «Напой, накорми, а после и вестей поспроси!..» Попируем, чем бог послал, а потом побеседуем…
— Ну ничего, — снисходительно заметил татарин, — сядешь на московский стол, поправишься на великокняжьих прибытках…
С каждым днем больней и несносней были Шемяке обиды от улу-махметова посла, но злоба и зависть к великому князю Василию заставляла его терпеть все своеволья татарина.
— Покланяемся агарянам поганым, — говорил он наедине князю Ивану Андреевичу, — да зато Василья сгонить легче будет, а там и с царем иным языком говорить можно! Стану князем великим, укреплю всех удельных. Бегич верно о прибытках молвил. При московском богатстве и татары нам ниже поклонятся.
— Дай-то бог! — проговорил Иван Андреевич и, усмехнувшись, добавил: — Дай бог нашему теляти да волка поймати!..
Шемяка вспыхнул, сверкнул гневно глазами, но взял себя в руки и громко засмеялся.
— Василий-то волк?! — воскликнул он презрительно. — Коли он волк, то ты самого льва страшней…
— Не о Василье речь, — досадливо отмахнулся князь можайский, — о том, что Москва за него. Василий-то и так в яме. Москва страшна, а не Василий…
Вошли, кланяясь, Никита Добрынский, и Федор Дубенский.
— Государь, — сказал Никита, — составили мы с Федором Лександрычем грамоту к царю. Как прикажешь царя называть и собя? Вторую неделю с Бегичем спорим, а он от своего не отступается. Хитер и ловок, собака. Хоть скуп он и жаден, а деньгами и подарками не купишь.
Никита Константинович развернул бумагу и продолжал:
— Вот так он требует писать-то: «Казанскому великому и вольному царю Улу-Махмету. Твой посаженник и присяженник, князь Галицкой, много тя молит…»
Шемяка прервал чтенье боярина крепкой площадной бранью и, вскочив из-за стола, заходил взад и вперед по горнице. Потом, переярившись, опять подошел к столу и за единый дух выпил полный ковш крепкого меда. Постоял немного и тихо промолвил:
— Ладно! Пиши так. Лучше поганым, лучше самому дьяволу покориться, чем Василью. Как ты мыслишь, Иван Андреич?
Снова замолчал, тяжело переводя дух, а князь можайский усмехнулся.
— По мне, все едино, — сказал он, — лишь бы нам и детям нашим добро было.
— Да ведь татары-то, — закричал Шемяка, — остригут нас, словно овец!
Ведь и все удельные-то захотят тоже куски оторвать, а там еще и Тверь и Рязань!..
Иван Андреевич опять усмехнулся своей вялой усмешкой и сказал, прищурив лукаво глаза:
— А ты мыслишь, все за тобя зря ума будут стараться, токмо для-ради красных слов.
— Верно, верно, — злобно согласился Шемяка, — к собаке сзади подходи, а к лошади — спереди…
Обернувшись к боярину Добрынскому, он сказал с истомой и изнеможеньем:
— Ну так и быть! Пиши с Федором Лександрычем, как оба разумеете, но помните токмо: и мое и ваше горе на одном полозу едут! Зови Бегича, да потом так наряди дело, чтобы ехал скорей к царю. Запировался у нас, а уж и бабье лето минуло и спасов день прошел. Гусиный отлет начался. А ехать-то ему кружными путями больше недели и к покрову не вернется. Да скажи, слух, мол, есть, что князь Оболенский, воевода Васильев, полки собирает, по всем дорогам конников шлет и дозоры держит в разных местах…
Боярин Добрынский вышел, а Шемяка, отвернувшись от всех, стал у отворенного окна, заглядевшись на белое облачко, что плывет в сини небесной над темными лесами дремучими. Гложет тоска Шемяку. Эх, забыть бы все, запамятовать тревоги и горести, а губы сами чуть слышно шепчут:
— Акулинушка свет, лебедушка моя нежная…
Только отпировали у князя галицкого отъезд князя Ивана можайского, как опять пир, опять угощает Шемяка ненасытного Бегича, но теперь уж на прощанье. Знает татарин толк и в питье и в еде и чужой стол да чужих поваров уважает. Видя скупость и жадность посла, подарил Шемяка ему кафтан бархатный, серебром шитый, да кубок серебряный, а царю послал шубу на соболях, золотой парчой крытую, да золотую чарку, а царевичам — кубки золоченого серебра с камнями самоцветными.
Разорился совсем князь, а у Бегича под усами подстриженными губы от улыбки скривились — все мало ему, змею подколодному.
— Знаешь, княже, — говорит он учтиво, — что Василий-то Василич сотнику Ачисану золоченый кубок с каменьями да чарку золоченую подарил.
Хану Мангутеку — перстень с дорогим яхонтом да золотой обруч с самоцветами, а царевичам — кубки и чарки золотые, а царю и того больше подарки готовит…
— Буду на московском столе, озолочу всех! Земли и вотчины раздам на кормление татарам. Пусть царь убьет князя Василья, а мы Москву захватим, и всю казну его возьмем, и все именье у княгинь его и у бояр…
— А пошто ты время ведешь, нейдешь скорей на Москву?
— Чернь там да купцы, а теперь и бояре купно все Москву обороняют.
Град укрепили зело против вас. Ни вам, ни мне града того силой не взять.
Пусть царь казнит смертью великого князя, а яз проведаю, где семья его хоронится, велю сыновей его убить. Тогда не будет у Москвы своих князей, тогда Москва меня примет, — одного яз с ними роду-племени. Димитрию Донскому внук, как и Василий. А пока жив Василий-то и дети его, Москву не взять!
— Сие и царь говорил, а потому велел тобе: собери удельных, сговорись с великими князьями тверским и рязанским…
— Князья-то удельные тоже захотят от великого князя оторвать, а тверской да рязанской и того боле.
— Ну и давай, слабей их не будешь, а сильней, чем теперь, станешь.
Нам же токмо Нижний Новгород надобен…
— Попы-то все за Василия.
— А ты и попов купи. Обещай льготы, земли, деревни, угодья лесные и рыбные…
Шемяка порывисто схватил большую чарку с двойной водкой и враз осушил. Крякнул и с трудом вымолвил:
— Попробую…
На том беседа и окончилась, начались прощанья — прощальные и подорожные здравицы. Проводили гостя с почетом и, кроме всех подарков, дали на дорогу подорожников разных из снеди, а вместо хлеба — курников да лепешек сдобных, чтобы в пути не черствели.
Добрынский повел гостя в его покои, чтобы успел тот отдохнуть там перед отъездом. Остался с Шемякой только его дьяк Федор Александрович.
— Иван-то Андреич тоже собе на уме, — сказал вслух думы свои Димитрий Юрьевич.
— Истинно, — горячо отозвался Дубенский, — истинно, государь. Чаю, можайский улучил время, перешепнулся с Бегичем-то. Ишь, татарин все разделил и, кому что давать, указывает! Да не бойся их. Слышали и мы, как дубровушка шумит.
— Сразу догадался яз, что сей губошлеп и тут лисьим хвостом завертел, да смолчал, — добавил Шемяка.
— Сие и лучше, государь. В наших делах слово — серебро, а молчанье — золото.
— Яз и Добрынскому, Федор Лександрыч, меньше чем в половину верю. У Василия он служил, перешел к можайскому, а теперь вот у меня. А завтра кому служить будет?..
— И-и, Митрей Юрьич, чужие-то все таковы. Корня у них нет в нашей земле, а без корня и полынь не растет.
— Эх, Лександрыч, токмо тобе да Акулинушке и верю. Поедем-ка мы с тобой на остатнюю ночь в усадьбу твою, а завтра с утра ты с Бегичем к царю поедешь, а яз пошлю Иваныча в Вятку. Вятичи зело Москву не любят.
Выходя из трапезной, они столкнулись с Добрынским и с сухим седобородым чернецом.
— Господине мой, — сказал боярин Никита с довольной усмешкой, — се чернец из Сергиева монастыря. Через Москву проехал, Ивана Старкова видал.
Вести добрые, княже…
— Земно кланяюсь, княже, — сказал чернец, касаясь рукой пола трапезной, — аз есмь раб божий Поликарп, из Троице-Сергиева монастыря.
Отец Христофор челом тобе бьет. Был у него из Москвы Старков и много доброго для тобя сказывал. Есть-де на Москве и бояре, и гости, и из духовных многие, особливо из Чудова монастыря, всё твои доброхоты…
Монах долго и подробно рассказывал, и Шемяка, прервав его, пригласил за стол. Отец Поликарп с жадностью пил и ел, как и все чернецы, когда пьют и едят в миру.
— Что же Старков-то деет? — спросил Димитрий Юрьевич, испытующе глядя на монаха. — И куда ваш игумен Геннадий клонит?..
— Отец Геннадий неведомо что на уме имеет, но ежели все в твоих руцех будет, сможешь его ублажить и на волю свою поставить, ибо его преподобие зело об обители печется, о приумножении ее прибытков.
— Добре, добре, — скрывая презрительную улыбку, промолвил Шемяка, — а пока, значит, яз Москву не захватил, он помогать не будет?
— Господине, мы и без него тобе поможем против Василья, а Иван Старков и содруженики его уже все съединились крепко в граде и многие от слобод из Заречья, особенно из гостей и купцов, окупа великого страшатся…
Отец Поликарп опрокинул чарку с боярской водкой и, нисколько не пьянея от всего выпитого за столом, добавил вполголоса:
— Иван-то Старков сказывал, что и ворота тобе кремлевские может отворить, ежели с нечаянностью к Москве придешь. Было бы лишь ведомо ему о том и твое изволение…
Шемяка остался доволен и, встав из-за стола, весело сказал боярину Никите:
— Весьма добрая сия весть! Ты, Никита Костянтиныч, уважь гостя дорогого. Меня же, отче, прости, отдохнуть иду. Расскажи тут боярину все, как на духу, как бы мне все едино…
Выходя вместе с Федором Александровичем, Шемяка через спину чернеца подмигнул Добрынскому, чтобы тот допросил гонца с хитростью, проверил бы его слова его же словами. Ловок был боярин на это.
Добрынский понял и, вставая почтительно, сказал с улыбкой:
— Отдыхай, государь, спокойно. Завтра, как уедет Бегич, на беседу приду к тобе. Есть у меня еще вести и умыслы многие…
Гадают оба князя в плену татарском о судьбе своей, словно в лесу темном бродят. Нет им и от царевича Касима никакой помощи — сам он ничего не ведает. Вот и до покрова уж всего пять дней осталось. Идет время, а дела к пользе их ни на черту, ни на иоту не двинулись.
Темно на душе, да и погодка хмурая. Время такое, что ни колеса, ни полоза не любит. Куда ни глянь, грязь кругом, и ступить негде. Беспутье, не дай бог какое, — только верхом и ездить, да и то трудно. Дожди то с крупой, то с мокрым снегом, мгла да туманы. От сырости да ветров кости в теле все ноют, а где там в шатрах согреешься — с дымом и тепло все из них выходит. Недовольны и татарские воины — трудно им здесь в Курмыше стоять, хотят к себе поскорей, в Казань, а царь все медлит, посла своего ждет.
Бегича же нет как нет, и даже вестей о нем нет.
Истомились князья, а Василий Васильевич пал духом совсем.
— Ошибся тогда Ачисан-то с делами татарскими. Старая-то голова, верно, крепче молодой шеи, — сказал он как-то Михаилу Андреевичу, — может, Шемяка-то не токмо с Бегичем, а и со всем своим войском сюда идет…
— Не дай, господи, — всполошился Михаил Андреевич и с горечью добавил: — Выдаст царь-то, закует нас Шемяка в железы…
— Наказует нас бог, — прошептал Василий Васильевич, — прогневили мы святых угодников, заступников наших…
Замолкли оба, кутаясь в бараньи тулупы от холодного ветра, который рвал дверную кошму, шумел и свистел в соседнем бору. Трещали, ломаясь, там сучья, с глухим стоном опрокидывались высокие ели и сосны на опушке, а вывороченные корни их торчали, как застывшие змеи.
С самой ночи и все утро бушевала непогода, а к полудню словно оборвался и сразу стих ветер, а сквозь темные тучи засияло солнышко, дрожа и играя на мокрых ветвях и в лужах. Повеселел вдруг день, и на сердце князей веселей стало, а когда нежданно приехал со своими нукерами царевич Касим и привез «селям» от самого царя Улу-Махмета, Василий Васильевич в радости обнял и поцеловал татарского царевича, а видя это, засмеялся и Михаил Андреевич…
— Отец, — говорил Касим по-татарски, — захотел тебя видеть. Он назвал тебя не братом, а сыном, но ты не принимай это за обиду. Такой мой совет тебе. Отец стар, зови его отцом не за старшинство по власти, а по возрасту.
— А зачем я царю? Ведь послал он Бегича к Шемяке…
— Сам знаешь, князь, — перебил царевич, — нет у нас вестей о Бегиче.
Слухи только разные, а хан Мангутек через карачиев,[47] детей Минь-Булата, свой слух до царя довел. Шемяка-де, узнав о плене твоем, бил челом в Золотой Орде брату отца, царю Кичиму, а в Литве Свидригайле, и что из Орды посол раньше Бегича в Галич приехал.
Василий Васильевич перекрестился и, обращаясь к Михаилу Андреевичу, не разумевшему по-татарски, воскликнул:
— Внял господь бог молитвам нашим, княже! Зовет Улу-Махмет меня.
Милует господь нас, грешных…
— Отец наш одряхлел. Недаром дядя из Орды его выгнал, — продолжал Касим по-татарски, — не может править он ни царством, ни войском, а к старости весьма жаден стал. Мангутек прельстил его твоим окупом, и сам царь теперь говорит, что убил Шемяка посла его в угоду ордынцам! Так вот, соглашайся на все, не пропусти случая. Может, Бегич и жив и скоро вернется…
Когда вышли они из шатра и садились на коней, Касим сказал великому князю вполголоса:
— Смотри не обмолвись, что про все ты знаешь. Говори только о союзе с Казанью против Золотой Орды да об окупе и кормленьях.
Вскочив на коней, поехали они по вязкой красной глине вдоль берега Курмышки, к ее устью у реки Суры, где град Курмыш стоит. Еще в досельные времена нижегородский князь из крепкого дуба сложил его здесь, меж двух рек, в защиту от набегов язычников из дикой мордвы и черемисы. Не только реки, но и болота, холмы да овраги обороняют тут крепость со всех сторон, а дальше, за лугами поемными да пашней, леса идут сплошные, дремучие. Ни прохода, ни проезда по ним нет.
Жадно дышит Василий Васильевич влагой от реки и духом лесным. Осеннее солнышко хоть и не греет, а все кругом золотит и светлит, и сверху синь небесная ласково сквозь тучи проглядывает. С берез листья золотые роями летят, осинки стоят все багровые, дрожат их листья, словно кровью обрызганы, а в затихшем бору синицы кричат да сороки стрекочут.
Осень настоящая, а Василию Васильевичу словно соловьи поют. Улыбнулся он весело, сделал знак царевичу и придержал своего коня. Подъехал Касим, приветливо тоже глядит на великого князя.
— Слушай, — говорит Василий Васильевич по-татарски, — чую сердцем — буду опять на Москве. Тебя же, Касим, полюбил я и хочу к себе на службу!
Братом меньшим моим ты будешь…
Засиял царевич и дрогнувшим голосом ответил:
— Помни клятву мою. Как позовешь, так и поеду. Весь я на воле твоей, и Якуб о том же челом тебе бьет…
Войдя в горницу, великий князь и царевич Касим поклонились царю до земли и сказали селям. Улу-Махмет, окруженный карачиями, биками и мурзами[48] в это время, полулежа на персидском ковре, играл в шахматы с биком Едигеем, начальником своих уланов. Он благосклонно приветствовал великого князя и, продолжая игру, знаком пригласил сесть.
— Подождем, князь, — сказал Касим по-татарски, посмотрев на шахматную доску, — они скоро кончат.
Василий Васильевич впервые видел шахматы и с любопытством разглядывал людей, колесницы, коней и слонов, белых и красных, вырезанных из кости.
— Это два войска, — пояснил ему игру царевич Касим, — с двумя царями.
В игре их «шахами» зовут. Вон они оба сидят на столах своих в коронах.
Один белый, другой красный, и того же цвету вои и воеводы их. Они бьются друг с другом.
Василий Васильевич увидел на доске одну белую колесницу и две красных. В каждой из них стояло по одному воину с копьем и щитом того же цвета, что и колесницы их.
— Это, — сказал Касим, — воевода в игре, они «рук»[49] называются. Всего четыре их, одного белого нет на доске, значит — убит он. Эти же конники — темники царей. Из них один красный убит.
— А это что за звери, — спросил Василий Васильевич, — горбатые, головастые, а ноги, как бревна? Вишь, клыки торчат какие, а нос кишкой повис?
— Слоны, — продолжал царевич, — боевые звери с кожей такой толстой, что ни стрелой, ни копьем не пробьешь, ни мечом не прорубишь. На спине у них башни привязаны, там стрелки сидят.
В это время Улу-Махмет передвинул свою красную колесницу и сказал громко:
— Шах!
— Это он нападенье на самого царя сделал, — пояснял Касим. — Теперь бик Едигей должен своего царя спасать. Вот он белого слона около него поставил, закрыл его от красного «рука». Только не поможет это — скоро его царю ступить будет некуда…
Улу-Махмет переставил через головы пеших воинов своего темника на красном коне и опять сказал:
— Шах!
Бик Едигей передвинул своего царя с белого четырехугольника на черный, но не отнимал руки и все думал: не лучше ли его в другое место поставить, — но, видимо, такого места не нашел и оставил там, куда передвинул. Улу-Махмет, засмеявшись и поставив своего пешего воина около белого царя, радостно воскликнул:
— Твой шах мата!
Василий Васильевич не понял его слов, и царевич наскоро шепнул ему в ухо:
— Это не татарская речь, а в игре это значит: «Твой царь погиб». Игра на этом кончается, отец обыграл бика Едигея, разбил его войско.
Великий князь слушает Касима, а сам зорко следит за Улу-Махметом, желая угадать, в каком царь духе и чего от него ждать — добра или худа.
Видит он сбоку дряблые морщинистые щеки, дрожащие от смеха, и ждет, когда царь обратит к нему лицо. Вот застыло лицо Улу-Махмета и со сдвинутыми седыми бровями повернулось к московскому князю. Косые глаза его щурятся по-рысьи, как щурились и глаза сына его Мангутека при первом свиданье с Василием Васильевичем.
Помолчав, царь, сидевший на ковре, поднял руку над полом на уровень своей головы и сказал:
— Вот таким ты приходил ко мне в Золотую Орду, и я посадил тебя на московский стол еще малым ребенком. А теперь ты крепкий мужчина, моя же голова стала серебряной…
— Что ж, отец мой, — почтительно сказал по-татарски Василий Васильевич, — недаром сказано: «В серебряной голове золотые мысли…»
Улу-Махмет милостиво улыбнулся и ласково молвил:
— Люблю я слушать, когда хорошо говорят по-татарски…
Он сделал знак, и слуги стали приносить угощенья на серебряных блюдах и золоченые кувшины с кумысом и красным вином.
Получив от царя жирный кусок баранины и съев его, как требовала вежливость при такой чести, Василий Васильевич после здравицы за счастье царя и царевичей сказал:
— Отец мой, верю я, бог поможет мне. Я дам тебе окуп, какой ты захочешь, а сыновьям твоим, моим братьям, уделы, и бикам твоим и мурзам — воеводства и кормленья…
— Сказано, — важно прервал его Улу-Махмет, — «Солнце течет к назначенному месту: таково повеление сильного, знающего». Думали мы раньше иначе, но аллах все по воле своей изменил. Ныне согласны мы на твой окуп.
— Буду тебе, отец, я верным пособником в борьбе с моим и твоим врагом в Золотой Орде. Не ищи себе многих друзей, ибо сказано: «Один верный спутник дороже тысячи неверных»…
— Пусть будет так, великий царь, — сказал седобородый сеид[50] в зеленой чалме и, коснувшись бороды своей, прочел из корана на память: «Аллах поможет тому, кто полагает на него упование; аллах ведет свои определения к доброму концу».
Понял тут Василий Васильевич, что у царя собрался весь его совет, что все уже о выкупе решено у татар, и стал ждать, что еще скажет хан Мангутек, соправитель отца своего. Молодой хан сидел молча, пока не сказали своего мнения все карачии.
— Царь наш, да живет он сто двадцать лет, и советники его, — начал хан, — решили все мудро и справедливо. Я только добавлю, что московский князь богат и силен, за него стоят все города московские и все духовенство Руси. С Москвой будет у нас ежегодный большой торг у Казани на речке Булаке. При князе Василии не пойдут московские товары к Золотой Орде. От других же князей нам не будет такой выгоды…
Мангутек оборвал свою речь, но все бики и мурзы заговорили разом, загудели снова со всех сторон, как пчелы в улье. Торговля — главная статья для Казани. Умеют торговать татары: русские меха, хлеб, скот, мед и воск скупают в великом количестве, а сами продают ковры, обувь, камни самоцветные, ткани персидские и китайские, перец, корицу, изюм и всякие сушеные и вяленые плоды.
Василий Васильевич радостно слушал поднявшийся шум и гомон. Понял он, что сговора у царя с Шемякой быть не может, и вздохнул всей грудью, благодаря бога за милость. Вдруг все смолкли, и Улу-Махмет сказал громко и повелительно:
— Хан Мангутек, завтра с советниками моими будь здесь после зухра, и пусть будет поп христианский из города — в Курмыше церковь есть. Утвердим мы крестным целованием князя московского в том, что указанный ему окуп он даст, а царевичам даст вотчины, биков и мурз на службу возьмет, и мир у Москвы с Казанью будет крепкий…
Торопился князь с отъездом в Москву, все возвращенья Бегича боится, хотя и утвержден им договор крестным целованием, а царь дал ему клятву и ярлык со своей алой тамгой[51] и записи все составлены, где подробно все перечислено, что дает Василий Васильевич за свой выкуп.
— Медлят татары-то, — твердит постоянно в беспокойстве и Михаил Андреевич, — как бы что не передумали!
Но Василий Васильевич, хотя и сам терпенья не имеет, верит Касиму, — обманывать татарам нет выгоды, да и глаза-то у биков на московское добро сильно разгорелись. Губа не дура у них.
— Раздразнил яз татар, — ободряет Василий Васильевич с довольной усмешкой князя Михаила Андреевича, — забыли мурзы и бики про Шемяку, одна Москва на уме, сами торопятся, да, видать, сговоры у них есть какие-то тайные и с Улу-Махметом и с Мангутеком. Медлит царь-то токмо на царство свое возвращаться. Говорил мне Касим, что боится Улу-Махмет Казани, своих же карачиев да биков боится, а пуще всего Мангутека…
— Что ж ты, государь, в окуп даешь неверным? — спросил Михаил Андреевич.
Великий князь запечалился и, помедлив, ответил:
— Много, княже, ох, много! Ну, да бог не выдаст, свинья не съест. А может, и не дадим обещанного-то, Коли у татар распря начнется…
Василий Васильевич замолчал, но Михаил Андреевич выжидательно глядел ему в глаза. Хотел знать он точно и подробно — на всех ведь выкуп этот падет. Удельным тоже на плечи ляжет.
— Какой же окуп царь-то берет?
Великий князь нахмурился и заговорил строго и сурово:
— Посулил яз на себя, и на тобя, и на прочих, в полон взятых, многая от злата и сребра, и от портища всякого, и от коней, и от доспехов.
Полтриста тысяч рублев будет, а то и боле…
Михаил Андреевич побледнел и, заикаясь от горести, воскликнул:
— Да ведь татары-то нас на щипок подберут! Оставят от золотца токмо пуговку оловца!.. Семерых в один кафтан согонят!..
Великий князь поморщился и крикнул:
— Не голоси бабой! А не хошь, у татар оставлю, сам торгуйся с ними!
Князь Михаил покорился и, опустив голову, печально промолвил:
— А что яз сам? Алтыном воюют, без алтына горюют. Справил бы однорядку с корольки,[52] да животики коротки…
— Так уж и молчи лучше, — сердито сказал Василий Васильевич, но потом добавил спокойнее: — Бики и мурзы с нами поедут, царевичей двое, а с ними пятьсот конников и слуги…
— Ох, зря ты без опасу столько татар на Москву ведешь. От поганых, опричь худого, ничего не жди…
— Ну, а мне боле зла от христианства, нежели от басурманства! — закричал Василий Васильевич. — Вкруг меня сколь переметчиков-то! И Шемяка, и брат твой Иван, и бояре Добрынские почти все, и Бунка, и Старковы, да из купцов и чернецов немало! А сколько их отъехало и к брату твоему в Можайск, и в Галич к Шемяке, а многие на Москве затаились: часу своего ждут, иуды! Из князей яз токмо шурину Василью Ярославичу да тобе верю, на родных сестрах вить с тобой мы оженены. Мыслей своих от тобя ни в чем не таю. И знай, не об одной своей пользе стараюсь, обо всем христианстве гребта моя…
— Бог нас простит, — тихо промолвил Михаил Андреевич, — верю тобе, брат мой. Скорей бы токмо домой вернуться привелось.
— А приведется, — подхватил горячо Василий Васильевич, — все обернем мы собе на пользу. Уразумей, княже, что и татары не столь Москву разорят, как свои вороги. Простят мне христиане мой окуп великий и все вины мои и тяготы, ибо Димитрий-то Шемяка горше татар им станет.
Склоняется солнце к закату, светлым янтарем полнеба покрыло, золотит обрывистые берега полноводной Суры и золотые дорожки стелет в потемневшем лесу, пробиваясь лучами сквозь бурелом и просеки. Непогоды как не было.
Воздух не дрогнет, словно хрустальный. Ясно да тихо, хоть мак сей. Будто и не осень совсем. Если б не листья желтые, и не поверить, что нынче третий день после покрова, а не бабье лето погожее.
Едет шагом Василий Васильевич на коне своем вдоль берега в доспехах и с мечом у пояса. Весел и радостен — снова великий князь он московский!
Шутит, смеется, громко перекликаясь то с Касимом-царевичем, то с князем верейским Михаилом Андреевичем, то с боярами своими и воеводами. Все они вместе с ним в полоне были. Тут же и бики и мурзы казанские едут с ним рядом, а стража у них общая — из татарских и русских конников.
Впереди их дозор рысит — по дороге к Новгороду Нижнему старому путь разведывает, а сзади — обозы скрипят. Тянутся там со всяким добром на арбах, а в шатрах и в кибитках семьи и слуги татарские. Следом за ними гонят рабы стадо баранов, а огромные мохнатые нары волокут телеги тяжелые с котлами медными, с мукой и просом для воинов и слуг. В самом же конце опять сторожевой отряд едет из русских и татарских конников.
— Слушай, Михайла Андреич, — радостно крикнул великий князь, — надо бы нам кого в Москву вестью отпустить, семейство мое да и твое обрадовать…
— Что ж, государь, — весело отозвался князь Михаил, — отпусти молодого Плещеева Михайлу, сына боярина Андрея Михайлыча…
— И то, княже! Хитер и ловок Михайла-то. Дам ему двадцать конников добрых — они нас с обозами-то недели на две вперед обскачут. Мы же вот два дни от Курмыша едем, а до Волги еще и не доехали.
— Воевод и бояр своих верных упредишь, — заметил князь Михаил Андреевич, — чай, Шемяка ныне там наветы да смуты сеет…
— Верно, — подхватил Василий Васильевич, — а Плещеев-то нам все его лжи и ласкательства борзо порушит!
Василий Васильевич нахмурился, но, опять повеселев, повелел позвать к себе из передового отряда молодого Плещеева. Князь Михаил Андреевич, приблизясь к страже, послал конника. Тот, лихо гикнув, помчался вперед.
— Что, государь, случилось? — подъехав к великому князю, тревожно спросил по-татарски царевич Касим. — Может, мордва или черемиса в засаде сидит? Прикажи, я поскачу вперед со своими нукерами…
Василий Васильевич весело рассмеялся.
— Нет, царевич, никакого зла в лесу я не чаю, — сказал он с ласковой шуткой, — опричь того, что завтра там беситься леший почнет…
Касим с недоуменьем глянул на великого князя, а тот рассмеялся еще веселей и добавил:
— Завтра, в четвертый день октября, святого Ерофея у нас празднуют, а наши православные весь этот день в лес не ходят, говорят — леший бесится, со злости и вред причинить может…
— А зачем от тебя конник к яртаулу поскакал?
— Хочу молодого Плещеева с сеунчем в Москву послать. А насчет мордвы да черемисы ты верно сказал. Надо ухо востро держать…
Они поехали рядом, дружно беседуя, а вскоре и Плещеев примчал. Станом и лицом красивый, Михаил на всем скаку ловко сделал крутой поворот к великому князю.
— Изволил звать меня, государь? — спросил он, осаживая коня.
Царевичу Касиму понравилась ездовая выправка Плещеева, и, причмокнув губами, сказал он Василию Васильевичу:
— Якши! Бик якши![53]
Великий князь ответил ему улыбкой, но, обратившись к Михаилу, сказал строго:
— Отбери собе двадцать лучших конников, каких сам знаешь. Возьми что надо в дорогу. Поедешь в Москву с вестью о нашем освобождении. Разумей то, что нам козни Шемякины порушить надо.
— Разумею, государь. Оповещу все христианство.
— Первую весть моему семейству, княгиням моим и сыновьям, потом всем прочим, как установлено. Завтра выезжай на рассвете. Да благословит тобя господь бог и помогут святые угодники…
Ближе к Новгороду Нижнему к старому, где Ока шире становится, бежит гребная ладейка о две пары весел и под парусом. Спешит из Мурома, ходко идет вниз по течению к матушке-Волге, да и ветер попутный. Над ладьей же у кормы — навесец тесовый, и сидят там на кошме Бегич да Федор Александрович Дубенский, едят снеди дорожные, а рядом в кошелке куры кудахчут, своего череду ждут. На шеях у них камешки разноцветные нитками привязаны — «куриные боги», от падежа они сохраняют.
Смеется Бегич и говорит в шутку:
— От падежа их боги спасают — для ножа берегут!
Но Федор Александрович хмурится. Думы у него о князе Оболенском.
Хитер воевода Василий Иванович и великому князю предан. Разбросал он везде заставы, и конники его по всем дорогам рыскают. Беспокоится Федор Александрович и зорко по берегам смотрит, где дороги проезжие, а за ними стенами стоят на обрывах крутых огромные сосны, ели, дубы и березы.
— Скорей бы Дудин монастырь проехать, — говорит он Бегичу, — там и до Нижнего недалеко.
— Должны быть к вечеру.
Впереди на закрае реки лодка показалась. Когда поровнялись, подняли весла, Федор Александрович крикнул:
— Далеко ль до Дудина?
— В монастырь к ночи будете, на жилых еще приплывете. А чьи вы?
— Княжие. А у вас что тут деется? — сурово спросил Дубенский.
— Что наяву деется, — со смехом ответили с лодки, берясь за весла, — то и во сне грезится…
Федор Александрович осерчал.
— Ты им к делу, а они про козу белу! — крикнул он, но лодки уж далеко разминулись.
Не понравилась такая встреча Дубенскому.
— Лукавы люди, вельми увертливы, — сказал он Бегичу, — может, и лазутчики воеводы Оболенского.
Более часа они проплыли молча, когда вдруг Федор Александрович увидел, как конники с лошадьми на поводу, праздными и со вьюками, к самой реке подскакали, руками им машут и в голос кричат.
— Фе-о-до-ор Ли-икса-андрыч! — услышал он голос Плишки Образцова, что с их конями берегом ехал. — Сто-ой! Ве-есте-ей до-обыли!..
Переглянулся Дубенский с Бегичем, без слов друг друга поняли, и велел Федор скорей выгребать к берегу и парус свернуть. Вышел с татарским послом он на каменистый пологий берег, а ноги и руки у него от тревоги словно размякли.
— Какие вести? — глухо спросил Федор Александрович, а сам глядит, как у Плишки губы подрагивают.
— Худые вести, — громко и торопливо заговорил Образцов. — Седни о полудни встрел нас боярин Михайла Плещеев с конниками и в доспехах. Было то противу Иванова, села Киселева. На покров, говорит, пожаловали князя великого царь Улу-Махмет и сын его Мангутек и, взявши окуп, отпустили на великое княжение со всем полоном, а в подмогу, говорит, против Шемяки свои полки дали с Касимом-царевичем…
— Врешь ты! — крикнул Бегич. — Не может то быти…
— Михайла Плещеев с сеунчем отпущен ко княгиням, — добавил Образцов, — я Плещеева-то давно знаю. В Москве, когда с нашим князем были, видал я там Плещеевых-то, и старого и молодого.
— Верно, — сказал Бегичу Дубенский, — ведомо и нам и тобе, что Плещеевы в полоне были вместе с великим князем.
— Сказывал он, — продолжал Плишка Образцов, — что князь Василий-то с царевичем в Нижнем Новегороде теперь, а то, может, и вдоль Оки уж идут…
Молчит татарин, позеленел от злости, и щеки ему дергает. Посмотрел на него Федор Александрович и сам ему с досадой молвил:
— А тобе что бояться? Царевич Касим тобя примет, не даст в обиду…
— Царевич Касим! — вырвалось у Бегича. — Хуже Мангутека он. Тот против отца, а Касим против всех и татар на русских сменить может!..
— Ты — не знаю как, — мрачно перебил его Федор Александрович, — а яз назад в Муром, потом в Галич побегу через Суждаль или Кострому, как уж бог приведет.
— Мне деваться некуда, — тихо сказал Бегич, — с тобой поеду. Мне токмо от Костромы путь будет: Волгой я прямо в Казань спущусь…
Пошли, побежали по всем городам и селам слухи: великий князь московский из плена отпущен, с войском идет в свою вотчину и дедину.
Покатилась весть о том и вверх по Волге, дошла и до Костромы и до Галича.
Испугался Шемяка, побежал в Углич, ближе к великому князю тверскому Борису Александровичу. Людям же Московской земли от того радость из радостей. Со звоном церковным встречают везде Василия Васильевича, молебны поют, а бояре, воеводы и дети боярские с воинами своими и слугами отовсюду спешат к войску княжому присоединиться.
В Муром, будучи в разъезде окружном, как раз в ту пору для владычного суда прибыл Иона, владыка рязанский и муромский. Встретил он князя московского крестным ходом ото всех церквей, и Василий Васильевич остался дня на два в граде этом. Вспомнил он слова отца Иоиля и захотел с владыкой беседу иметь, благословенье принять от него. К тому же устал великий князь и решил отдохнуть от дороги у купца Шубина, у Сергея Петровича, да отца Ферапонта послушать — хорошо дьякон стихиры из псалмов Давыдовых с запевом поет.
Мог бы великий князь у своего наместника муромского остановиться, да расположения у него не было к этому, отдохнуть хотел от ратных и государевых дел.
— У наместника-то, — сказал он Михаилу Андреевичу, — дел не миновать, а у купца от всякой гребты схорониться можно.
Шубин встретил князей с великой честью и радостью и тотчас, чтобы князю угодное сотворить, послал холопа своего за отцом Иоилем и отцом Ферапонтом, а про гонца и забыл среди хлопот, да дворецкий в ухо шепнул ему вовремя.
— Княже и господине мой, прости, что запамятовал, — сказал, кланяясь низко, Сергей Петрович, — с утра еще ждет у меня конник от воеводы твоего князя Оболенского, Василья Иваныча. Князь-то под Муромом тут стан свой раскинул. Повидать тобя хочет, когда ты укажешь…
Поморщился Василий Васильевич, но, вспомнив услуги своего знатного и искуснейшего воеводы, живо сказал:
— Проси на обед его сегодня же, а стол надо роскошен и обилен нарядить. Позвать надо и владыку. Пусть отец Иоиль поедет звать его, и ты, Михайла Андреич, поезжай с попиком-то. Почет оказать надо владыке. Ты же, Петрович, узнай от отца Иоиля, что вкушает святитель, дабы в огрешку и срам нам не впасть. Для воеводы ж фряжеского вина добудь — любит старик духовитое вино от гроздей виноградных…
К великому князю маленький попик явился один и, благословив князя и поздравив с освобождением, поспешил тут же объяснить ему, почему нету с ним отца Ферапонта.
— Не сетуй, княже, — говорил он ласково, — негоже нам, не подобает на сей раз за твоим столом беседу вести, а отец-то диакон и совсем не к месту, может и не умное что молвить. Тобе ж, княже, со владыкой и воеводой совет доржать…
Василий Васильевич приветливо улыбнулся, и светлые глаза его засияли теплом и добротой. Нравился ему маленький попик, и хотелось говорить с ним не о больших делах земных, а о малых, но душевных.
— А какова семья твоя, отец Иоиль? — спросил великий князь.
Попик потупил свою белую пушистую головку и грустно молвил:
— Един аз, княже, яко перст. Ни детей, ни родни нету. Да и жену свою лет десять, как схоронил…
Василий Васильевич помолчал немного. Хотел он от сердца сказать что-нибудь отцу Иоилю, но спросил совсем другое.
— Как же ты, вдовой и сана иноческого не приявший, — спросил он тихо, — служение и требы совершать можешь?
Попик печально улыбнулся, посмотрел на князя и так же, как тот, тихо ответил:
— Епитрахильну грамоту[54] на то получил от владыки рязанского, дозволение его рукописное.
Но вот враз отряхнул с себя печаль отец Иоиль и заговорил с умилением об освобождении Василия Васильевича от полона:
— Вымолили мы тя у господа! От Плещеева мы слышали — Улу-Махмет мысли свои переменил для всех нечаянно, а в тот день, когда он отпустил тобя, в Москве было трясение земли. Божье в том произволение. Бог за тобя заступился, а крамолу в Москве кующим в тот же день знамение дал в предупрежденье…
Высокий и дородный князь Василий Оболенский сидел за столом, попивая по глоточку любимое заморское вино, глядел на великого князя веселыми, смеющимися глазами и беседовал с ним зычным густым голосом, поглаживая длинную и пышную, словно бобровую, бороду с проседью. Смелое и открытое лицо его было некрасиво, но весьма привлекательно, хотя черты его изобличали суровость и властность.
— Государь мой, — говорил воевода, — еще до того, как Плещеев пригнал, стража моя схватила Бегича. Был с ним дьяк Федор Дубенский, да ушел. Бегича одного оставил. Оковал яз татарина ране того в железы, узнал от него о всех умыслах Шемякиных. Отпустил он Бегича к царю со всем лихом на тобя…
— Ведомо сие мне, — заметил Василий Васильевич, — не чаял яз тогда, что господь молитвы наши услышит.
— Вот, — продолжал Оболенский, — яз и доржал в мыслях: Плещеева не в Переяславль посылать с вестью, а в Москву, ко княгиням же послал своих конников, ждать им тобя указал в Переяславле, дабы из Ростова они ране времени навстречу тобе не отъехали…
— Добре, добре, княже, — согласился Василий Васильевич, — туда яз с малым войском пойду и сам в Москву привезу семейство…
— Поставлены мной, государь, заставы и дозоры в Волоке Ламском и Димитрове, чтобы Москву от Твери закрыть, а еще боле того воев, пеших и конных, собрал яз против Углича. Переяславль надобно от Шемяки оградить, дабы нечаянно зла от него какого не было…
Встал Василий Васильевич, обнял и облобызал воеводу.
— Спаси тобя бог, Василь Иваныч, — сказал он, — спас ты нас от царевича Мустафы у речки Листани, спасешь и от Шемяки!..
Взглянув в окно, великий князь подошел ближе и увидел уличку небольшую, всю, как ковром, застланную желтыми и багрянами листьями ближних садов. Народ у заборов по краям улички стоит без шапок.
Вгляделся великий князь, прикрывшись ладонью от солнышка, и видит: въезжает в уличку на санях[55] своих по листьям цветным, словно в вербное воскресенье, сам владыка Иона.
Впереди саней идет кологрив у лошади, а перед лошадью служка несет посох святительский. Владыка, сидя в санях, благословляет народ на обе стороны. За санями попик, отец Иоиль, а за ним на коне и в доспехах князь Михаил Андреевич.
— Владыка едет, — сказал Василий Васильевич и вместе с воеводой и хозяином пошел встречать почетного гостя.
Выйдя из саней, под руки с отцом Иоилем и Шубиным, владыка поднялся на красное крыльцо и благословил здесь ставших на колени великого князя и князя Оболенского. Потом, оборотясь, еще раз благословил весь народ.
В конце трапезы великий князь сделал знак, чтобы оставили его одного с владыкой Ионой. Когда все вышли, Василий Васильевич сказал:
— Благоволи, отец мой духовный, совет свой мне дать. Как быть мне среди зол, смуты и безрядья? Окуп яз дал тяжкий, татар привел много…
Князь посмотрел на владыку, но величавый, седовласый старик молчал, сдвинув густые черные брови, и остро смотрел в лицо князя.
— Может, и яз виноват в чем, — начал Василий Васильевич, — да на то воля божия; сказано: «Ни един волос не спадет с главы без воли божией…»
— В ересь латыньскую впадаешь, — сурово прервал его владыка. — Верно, все от бога, все по воле его деется, но уразуметь надо волю божью и самому творить жизнь свою по ней, и будет тобе счастье на земле и в жизни будущей блаженство вечное…
— Яз не о душе своей говорю, владыко, а о государствовании и ратях…
— Наипаче того, — возвысил голос владыка, — в разумении государствования нужно творить дела по смыслу, ибо бог наш есть разум и смысл мира, а нам подобает жить по воле божией и творить дела вольно, по смыслу, воле божией согласно. Смотри, как трудно было отцу твоему Василию Димитричу, а, поняв волю божию о том, что нужно быти князю московскому единодержавным, он боле всех преуспел. И благословил бог труды его и дал ему и Муром, и Мещеру, и Новгород Нижний, и Городец, и Тарусу, и Боровск, и Вологду. Тоже и матерь твоя, княгиня Софья Витовтовна, деяла. То же деет тобе теперь и матерь твоя духовная, церковь православная…
Владыка смолк, а Василий Васильевич, потупив лицо, думал о словах его, но не все в глубине их постигал.
— Ну а как с Шемякой мне быть? — спросил он. — Измены много он деял и зло на меня мыслит.
Владыка сурово нахмурился.
— Шемяку хоть убей, а приведи в полную покорность. Не должно быть на Руси государя, кроме князя единодержавного московского. Сорные травы дергают и в огонь бросают…
Владыка помолчал и добавил:
— Благо вы сотворили два лета назад — избрали меня митрополитом московским, да патриарх не уразумел воли божией, утвердил Герасима, еже по воле господа сожжен Свидригайлом литовским…
Василий Васильевич не знал, что сказать. Долго молчал и владыка, что-то обдумывая. Потом встал Иона, посмотрел ласково на князя и молвил:
— Скажу тобе, княже, проще и ясней. Единодержавным надлежит тобе быть. В том воля божья, как открыл мне господь. Сему следуй, сокрушай врагов своих беспощадно, а церковь православная — твой покров, аз же — советник твой и доброхот. Матерь свою слушай — она к государствованию богом сподоблена, да помни, что отец твой деял. По отцу, по путям его следуй…
Он благословил князя, ставшего на колени, и, подымая его, поцеловал в лоб.
— И в окупе церковь тобе поможет, а наиглавно Строгановы, гости богатые, — вел аз с ними беседу. Церковь же и Шемяку, как главу змия, сотрет, а татар ты не бойся. Божию милостию они сами ся сокрушат…
Радостно поднялся с колен великий князь и воскликнул:
— Как укреплюсь на Москве, добью челом у патриарха, дабы утвердил тобя, нареченника нашего, митрополитом всея Руси.
Провожая владыку к саням, Василий Васильевич выбрал время и, склонясь к нему, попросил виновато, как малый ребенок:
— Прости, отец мой, слабость мою: переведи ко мне на Москву диакона Ферапонта, велигласен вельми…
Владыка улыбнулся и сказал весело:
— Ужо благословлю к тобе диакона-то.
В лесах дремучих, в гуще дебрей непроходимых, у самого озера Клещина стоит на речке Трубеже старый Переяславль Залесский. Поблескивают в глуши лесной золотые маковки его древнего Спасо-Преображенского монастыря.
Кругом всего города сплошной земляной вал идет, высотой от пяти до восьми сажен, а на нем град деревянный рубленый с двойной стеной и с двенадцатью башнями-стрельнями. В трех только башнях ворота есть: Спасские, Никольские, они ж и Кузнецкие, да Преображенские, что против собора Преображенья господня.
Силен и крепок град Переяславльский, и еще более укрепляет его с одной стороны Трубеж, а с других — широкий и глубокий ров, воды полный. И тайник есть в Переяславле, идет под землей он, от всякого глаза сокрытый, к самому Трубежу. Выйдя здесь ночью из города, на ладьи неприметно сесть можно, уплыть в чащобы густые и схорониться от недругов. Надежное это убежище у князей московских, и при набегах иноплеменных и при княжих междоусобицах. Недаром в град этот приказала переехать старая государыня Софья Витовтовна. Знала она и то, что Переяславль поновил и весьма укрепил свекор ее, Димитрий Иванович, по прозвищу Донской. Старая государыня, совет держа с боярами своими, с наместником и воеводой переяславльскими, сама ведала обороной града и полками, а полки княжие росли с каждым днем.
Со всех сторон шли сюда дворские и ратные люди изо всех городов и сел Московской земли. Радовалась Софья Витовтовна, а иной раз и плакала, молясь по ночам перед иконами.
— Спасет Москва сыночка мово, — говорила она ближним боярам, — токмо бы из полону уйти ему целому и невредимому.
Успокоилась и Марья Ярославна. Доходили в Переяславль, хоть и медленно, вести из далекого Мурома, с Оки, из Нижнего Новгорода, с Волги, и даже из Курмыша, с реки Суры. Известно ей было, что великий князь жив и никакой обиды от татар не терпит. Княжичи же, Иван и Юрий, нигде и никогда на таком приволье не живали, как в Переяславле.
Иван промеж ученья, молитв и трапез цельные дни ходил с Васюком, а иногда и с дьяком Алексеем Андреевичем по городу или играл с Данилкой и Дарьюшкой на дворе и в саду, позади глухой стены княжих хором. Дни стояли тихие, теплые, и терпко пахло прелым, давно уж опавшим листом. Все же в хрустальном воздухе чаще и чаще чуялись студеные струйки, а по утрам выпадали холодные росы, и с вечера уж вся трава становилась мокрой.
Дети играли в бабки, свайку и ямки. Илейка-звонарь делал им свистульки из ветловой коры, гнул луки из черемуховых ветвей и тростниковых стрелок нарезал множество, а тростников да камышей здесь страсть сколько в поймах у Трубежа и вокруг озера Клещина. Из орешника Илейка гибкие, хлесткие удилища вырезал, а из камыша поплавки очень легкие да чуткие делал.
— Снежок-то ноне запаздывает, — весело бормотал Илейка, крутя для удочек лески из конского волоса, — зима будет с морозом великим. Зато осень-то краше лета стоит. Успеем мы, княжич, рыбки наловить вдосталь…
Эй, Данилка, подай мне оттеда вон того волоса, долгого…
Данилка с великой охотой учился у старика рыболовному делу. Прилипал прямо к нему, когда тот наряжал что-либо для рыбной ловли. Иван же, по спокойствию своему и ровности нрава, ни к чему не припадал с большой жадностью.
На этот раз Илейка-звонарь для показа княжичу скрутил две лески в два волоса, а одну в шесть.
— На такие вот, в два волоса, — сказал он княжичу, — ловится ерш, плотички, караси и другая мелочь. А такую толстую леску, из шести волос, ни сазан ловкий зазубринами спинного пера не подрежет и с разбега не оборвет, ни зубастая щука не перекусит…
Уразумев на этом все искусство Илейки, княжич Иван заскучал и пошел в сад на чижей и щеглов поглядеть, что висели там под тесовым навесцем в большой клетке. Дарьюшка холила птичек, воду меняла им и корм засыпала в кормушки.
Тихо шел он к саду, думая о Дарьюшке. Почему-то маленькая девочка с черными волосами и печальными глазами стала нравиться ему. Часто у нее бывала в руках кукла из тряпок в алом сарафанчике, с крошечным парчовым убором на голове. Дарьюшка ласково всегда улыбалась Ивану и, подойдя, робко останавливалась около него и внимательно следила за тем, что он делает. Иногда он разговаривал с ней, а один раз даже починил ей трещотку, переставшую трещать и вертеться.
Опустив низко голову и смотря себе под ноги, шел Иван по дорожкам сада и не заметил, как у кустов колючего боярышника, вся засияв, радостно улыбнулась ему Дарьюшка и что-то тихо сказала. Молча прошел он мимо нее и остановился у клетки с птицами. Чижики и щеглята звонко попискивали, словно переговаривались друг с другом. Слушая их, княжич забылся и не сразу разобрал, что кто-то недалеко от него тихонько плачет. Он оглянулся и увидел у куста боярышника Дарьюшку, крепко зажавшую руками глаза. Сердце его сжалось, он быстро подбежал к ней.
— Что ты, Дарьюшка, что? — спросил он ласково.
Девочка стала всхлипывать громче, а Иван, почувствовав жалость и тревогу, обнял ее и сказал нежно:
— Пошто плачешь-то, Дарьюшка?
— У-у-кколо-л-лась я, — прерывающимся голосом выговорила она, наконец, и вдруг приникла к нему и поцеловала его в щеку.
Сердце Ивана забилось, потом сладко замерло, чего с ним ни разу не бывало, когда целовала и ласкала его матунька. Не помня себя, в каком-то порыве он крепко обвил руками Дарьюшку, поцеловал ее и, вдруг смутившись, убежал из сада.
Примчавшись на пустырь за конюшней, он спрятался тут среди рослых лопухов и татарника с почерневшими от морозных утренников вялыми листьями.
Здесь только вчера с Данилкой ловили они силками прилетевших недавно чижей и щеглов.
Долго лежал княжич на зеленой еще траве, глядел в синее небо сквозь узорные сорняки и думал, сам не зная о чем. Словно во сне, видел он бегущие тучки, сверкающие в солнечном свете, и было все кругом так приятно и радостно.
Он очнулся от неясных и непривычных дум, услышав голос Данилки.
— Ванюша, — кричал тот, — Васюк опять к Кузнецким воротам идет! Нас с собой берет!..
Иван быстро вскочил и бегом помчался на зов своего приятеля. Любил он бывать у Кузнецких ворот, где работали кузнецы и котельники, что ковали и лили нужное все на потребу людям из железа, меди, олова, свинца, серебра и золота.
Пробегая мимо сада, ускорил бег свой Иван — было ему почему-то стыдно и боязно. Казалось, что все вот узнают вдруг, догадаются сразу, что целовал он здесь Дарьюшку…
У Кузнецких ворот по приезде великокняжьей семьи с двором и боярства московского с чадами и домочадцами стало теперь много оживленней. Вместо одной кузницы-плавильни с лавкой для торговли ныне тут целых три работают.
В третьей же кузнец Полтинка делает все только из олова, серебра и золота.
Хороши у него колечки, серьги, кресты, чарки и другие изделия: вольячные — литьем деланы, резные — рытьею и обронно,[56] басемные — чеканом на плющеных листах и сканые — из крученых проволочек.
Княжич Иван уже видел тут, как мечи, серпы, гвозди и топоры ковали, как из меди крестики тельные, кольца, бубенчики и колокольчики лили в гнездах, лепленных из глины. Не знал он только, как из серебра и золота льют, но по дороге Васюк его обрадовал.
— Седни, — сказал старик, — Полтинка крест золотой сольет на престол в монастырь Спас-Преображенья да бить будет басемный оклад к образу богородицы…
Кузнец встретил княжича с радостью.
— Ждал тобя, Иванушка, и все нарядил: вот льяк железной, а там в глиняных ступках горна золото уж плавится.
Полтинка указал княжичу на изложницу, двойной железный брусок, потом сдвинул верхнюю половину. Иван увидел в нижней половине вырезанный вглубь крест восьмиконечный. С любопытством стал он ощупывать углубление в бруске — дно его было неровно, в ямках и выступах.
— Вот сюда и лить буду, — сказал Ивану Полтинка и, обратясь внутрь кузницы, крикнул: — Эй ты, Сенька, деревянна рогатина, не наставляй уши-то, качай, раздувай угли!..
Снова запыхтели мехи у горна, где попеременно дергал за веревки деревянных ручек высокий белобрысый парень.
— Сын мой, — пояснил Полтинка, — на тобя, княжич, загляделся…
— Да нет же, тятенька, веревки я поправлял. Ей-богу, я…
— Не божись, — прервал его отец строго, — внапрасне побожиться — черта лизнуть!..
Тщательно сложив обе половины изложницы, кузнец крепко обвязал двойной брусок веревкой и поставил его ребром у наковальни на край дубовой колоды, отверстием кверху.
— Вот и льяк готов, — промолвил он и, обратясь к сыну, добавил: — А ты посматривай, как золото плавится. Кликни, когда в готовности будет…
Чтобы не терять времени, Полтинка достал серебряный, тонко плющенный лист, с одной стороны позолоченный.
— Вот купец наш, Голубев Митрофан, приказал оклад изделать. Обещался он монастырю образом пречистые матери. В Ростове великом писан образ-то и зело красен…
Полтинка достал с божницы образ, писанный на кипарисовой доске, и повернул его лицом к свету. Радугой заиграли краски на доске. Одежды богоматери и младенца ее были и синие, и зеленые, и алые, и рудо-желтые, а у ворота, на груди, на рукавах и запястьях блестели узоры позолотой, то в виде цветов и листочков, то золотились тонкими нитями, завитками и решетками. Засмотрелся на образ Иван, никогда образов без золотых и серебряных риз он не видел и дивился.
— Подобно крыльям бабочек, — задумчиво сказал он и с недоумением добавил: — Пошто же под окладом красу такую хоронят?
— Так святыми отцами указано, — сурово молвил Полтинка и, взяв в руки железный чекан, резанный вроде печати, добавил: — Вот такими чеканками я и бью басму.
Он укрепил на дубовой доске позолоченный листик плющеного серебра, уже заранее размеченный, где нужно будет вырезать отверстия для ликов и рук, а где обозначить одежды и складки на них.
— Вот сейчас почну я поле вокруг ликов и одежд обивать. Будет оно ровное, якобы стена расписная, а на сем поле, когда лист тыльной стороной вверх положу, телеса и одежды вдавлю, чтобы тулово, руки и ноги виделись…
Наставив чекан, Полтинка начал бить по нему осторожно небольшим молотком. Работал он споро, быстро передвигая чекан по листу. Все поле, как прозрачной решеткой, покрылось на глазах Ивана однообразным рисунком, а среди него остались гладкими лишь очертания тела богоматери и младенца.
— Готово, тятенька, — крикнул Сенька, — делай пробу…
Бросив чекан и молоток, Полтинка подбежал к горну. Повозился там немного и приказал Сеньке:
— Воронку поставь на льяк-то!
Когда Сенька поставил воронку, схватил кузнец большие круглые, как ухват, щипцы, охватил ими толстостенный плавильный горшок, ступкой сделанный, и понес к изложнице. Белоогненный сплав плескался в открытом горшке, и от сиянья его резало в глазах.
Иван жадно следил, как ловко накренил плавильную ступку Полтинка, а через край ее тонкой струей побежал огненный ручеек в воронку, булькая, как вода.
— Будя! — крикнул Сенька отцу.
Тот, повернув плавильный горшок, отнес его к горну. Сенька же стоял неподвижно, придерживая воронку.
— Э, да ты здесь, сиз голубчик дорогой, — входя в кузницу и уж навеселе, крикнул радостно Илейка-звонарь, кланяясь Ивану. — А я с вестями, други мои. Пригонил из Мурома ключник наш, Лавёр Колесо. В Москве, говорит, в самой покров, в шесть часов нощи, трясение земли было.
Кремль и посад весь и храмы все поколебались.
— Господи, помилуй и сохрани, — перекрестился Васюк.
Перекрестился и Полтинка.
— Знамение божие, — сказал он, — а что предвещает, неведомо: наказание али милость божию…
— Предупрежденье, — промолвил строго Васюк, — народу знаменье за смуту московскую!
— А може, князям? — с усмешкой возразил Илейка. — Смуты-то князи сколь промеж собя деют? Християн на християн ведут, а поганые радуются. За княжие грехи сие…
Иван удивленными глазами смотрел на собеседников и ничего не понимал.
— Како же трясение земли бывает? — спросил он. — Пошто трясется она?..
— Колебание, княже, — важно ответил Илейка, — словно ты не на тверди стоишь, а в челноке утлом и волной тя шатает. Страх велик оттого в сердце бывает, а людие во многой скорби и безумии кричат и стенают… Потому опоры под ногами своими не чуют…
Илейка, видя, что речи его любопытны для княжича, тряхнул охмелевшей головой и продолжал:
— А трясенье оттого, что земля-то на трех китах стоит. Прогневят господа людие, и прилетит архангел с золотым копием и ткнет кита, как медведя рогатиной, а тот и поворотится да так, инда вся земля восколеблется, моря-окияны заплещутся, люди и звери все попадают, окорачь поползут…
Илейка внезапно оборвал свое красноречие, вспомнив, что сегодня монахи с сиротами своими осенний ез[57] закончили и теперь вот к вечеру пробовать будут, ловлю начнут.
— Иванушка, сиз голубчик, — заговорил он весело, — да вот в сей часец Данилка сюда прибежит. Ез сторожить я его поставил, а сам сюды, сказывали дворские, к Кузнецким-де воротам ты пошел…
— А когда же крест вынимать? — перебивая звонаря, спросил княжич Иван у Полтинки.
— Не скоро, Иванушка, долго стыть золоту надобно, а горяче-то и помять и погнуть можно.
Княжичу Ивану стало досадно, но делать нечего — приходилось ждать до завтра. Проходя мимо лотков для торговли готовыми изделиями, увидел он там серебряные серьги, кольца и кресты тельные. Внимательно осмотрел он все эти дешевые предметы для рынка и выбрал две пары серег одинаковых покрупнее, в виде круглых кольчиков с четырьмя подвесками золочеными, а одну пару поменьше — каждая серьга из трех шариков с позолотой решетчатой.
— Купи их мне, Васюк, — сказал он и, помедлив немного, добавил: — Хочу Ульянушке и Дуняхе подарить, а вот малые — Дарьюшке, а то она в медных ходит…
Данилка подбежал к ним со всех ног.
— Иванушка, — торопился он, — в сей вот часец кошель потоплять будут!
Готов ез-то! Рыбы — сила! Лещ, бают, в озеро пошел, когда еще ез ставили…
— Он, лещ-то, — вмешался Илейка, — к зиме глубину ищет, а пока еще жирует. Потом же всей силой в омутах спать заляжет…
— Идем, дядя Илья, — прервал его Данилка, — чернецы скорей иттить велели! Сила тамо леща-то, сила!..
Пыл Данилки захватил всех. Побежал с княжичем и Сенька Полтинкин.
— И я прибегу, — крикнул им вслед сам Полтинка, — токмо лавку да кузницу на замки замкну!
На реке уж народ толпился против самого еза. Посредине же еза, что реку всю поперек перерезал, отверстие сделано аршина в два шириной, а за ним, против течения, тоже аршина на два отступя, опять ограждение из кольев и хвороста. Около ограждения этого рыбаки сидят в лодках и на веревках держат большое решето, из ивовых ветвей сплетенное, глубокое, и камни в него положены, чтобы на дно потонуть могло.
— Княжич, княжич! — закричали на берегу, снимая шапки и кланяясь.
Иван вместе с Васюком и Илейкой прошел к лодке и выехал на середину реки, к загороди, где был решетчатый кошель на веревках.
— Здорово, княжич! — встретил его монах и крикнул рыбакам: — Потопляй кошель!..
Рыбаки отпустили веревки, и кошель, сразу наполняясь водой, скрылся в глубине.
— Теперь слушай, Иванушка, — сказал Илейка княжичу, — когда зазвонит вон тот колокольчик. Как зазвонит, ну и тащи решето!
— А кто зазвонит-то?
— Рыба сама зазвонит, — хитро подмигивая, ответил Илейка.
Иван подумал, что старик смеется над ним, и брови нахмурил.
— Да ты не серчай, а пойми, — продолжал Илейка. — Рыба-то в загон, к решету пойдет, а через прорезь-то в езу толстые нити протянуты и с веревкой у колокольчика связаны. Пойдет рыба и задевать почнет нити, дергать их и веревку трясти у колокольчика. Оттого и звон будет…
Иван улыбнулся. Это было хитро придумано, любил он такие выдумки.
— Токмо тут уж скорей надобно кошель наверх тащить, — продолжал Илейка, — а то назад рыба вся выскочит; тут, княжич, надобно…
Звон колокольчика словно заткнул рот Илейке. Он застыл на месте, подавшись вперед всем телом, и впился глазами в ограждение, где рыбаки, рассекая воду, быстро выбирали веревки. Вот уже показались и высокие края решета, меж которых вода так и кипела, словно в котле.
— Знатно, знатно, — громко бормотал Илейка, — ишь, ишь уйма какая!
Иван, опираясь на плечо Илейки, встал на ноги и, глядя через край кошеля, видел, как там метались и, выгибаясь, прыгали широкие серебристые лещи. Рыбаки быстро глушили их палками и бросали в лодки…
Раз за разом выхватывали они из воды кошель, полный рыбы, а рыба все валом валила, конца края ей не было. Рыбаки уж устали и сменившие их уставать стали, когда княжич Иван попросился домой.
На берегу Трубежа пылали костры — уху варили, а братия монастырская с сиротами и рыбаками пререкалась, самоуправством корила. В одном месте, где проходил княжич Иван, шумели пуще, чем в прочих.
Седобородый монах кричал и грозился среди сирот монастырских. Не успел Иван разобрать толком, что тут делается, как обступили его со всех сторон.
— Вот, княже, — кричал рослый мужик, — весь я тут: шапка волосяная, рукавицы своекожаны. А хоть шкура овечья, да душа человечья!.. Где же правда-то?
— Стой, не реви, — остановил его другой. — Ты вот что разумей, княже.
Мы монастырю-то засов[58] в лесу высекли и сюда вывезли, а зато нам токмо по хлебу да по осьмине толокна на душу. Забили кол и засов засовали, по хлебу же дали. Да за ужище за езовые[59] по хлебу на выть[60] да по осьмине толокна…
— Что ж нам, и ухи не похлебать, — снова зашумел рослый мужик, — всю рыбу не съедим, хватит и братии, а нам еще к зиме кол и засов для них вымать надобно будет…
Монах подошел к княжичу и сказал со злобой:
— Не верь им, княже, ибо пияницы и ленивицы велии. Богу послужити усердия не имеют. Иди с богом, княже, спаси тя Христос…
Княжич посмотрел на монаха и вспомнил слова старой государыни, в Москве еще ему, во время смуты, сказанные: «Богу молись, а чернецам не верь». Молча поклонился он монаху и быстро пошел прочь.
В хоромах княжичей в своем покое принимал Алексей Андреевич гостя, дворецкого Константина Ивановича, между делом к нему заглянувшего. Пили мед стоялый, заедая коврижками. Коврижки местные были, переяславльские, Константин Иванович на торге купил и другу своему принес.
— Когда же государь-то будет? — спросил дьяк. — Ведь уж дня три, как конник-то с сеунчем пригнал. А ежели князь из Мурома в тот же день выехал, то и ему время здесь быти…
— А може, князь два дня, а то и три в Муроме простоит? Да и скакать-то не станет, как конник воеводы Оболенского. Може, и раны еще у него болят. Чаю, все же дня через два будет. Так и государыня Софья Витовтовна ожидает.
— Великое разумение во всем у государыни, — заметил почтительно Алексей Андреевич. — В нее да в деда своего, Василь Митрича, и наш Иванушка.
— Истинно, Лексей Андреич. Не видал я и слыхом не слыхал, чтобы дитя было так мудро. Дивятся ему люди.
— Не токмо с разумом да борзостью все он ведать может, но и всем естеством своим и станом не дитя он, а отроку подобен. За многих одному ему от бога столь много дано…
— Истинно, истинно, Лексей Андреич, а еще и другое скажу тобе. Ныне время у всех разум вострит. Время наше вельми трудное и злое. Как вран хищный, оно прямо в темя клюет всякому! Данилка вот мой, всего по двенадцатому году, а баит и о смутах, и о ратях, и о делах государевых…
— Да, время, — согласился задумчиво дьяк, — время грубое, жестокое, как рожон железный на всякого прет. И старые и молодые от бед всяких разумнее стали, а те, которых бог одарил, и того наипаче.
Дьяк случайно взглянул в окно и, увидев Ивана на крыльце хором, быстро промолвил:
— А вот и княжич пришел!
Константин Иванович встал, а Алексей Андреевич поспешно поставил в поставец сулею с медом, оставив на столе только свою недопитую чарку и блюдце с коврижками.
— Мы ныне, — продолжал дьяк, убирая и пустую чарку Константина Ивановича, — будем числа учити. Учение сие тяжко, а надо же ведать человеку числа недель, месяцев, лет и пасхалий,[61] ведать, как числить выти и деньги, как земли мерять и прочее.
— Худая голова моя для дел мысленных, Лексей Андреич, — прервал его Константин Иванович и, поклонясь вошедшему Ивану, сказал: — Здравствуй, Иванушка, отягчил наставник-то твой мысли мои убогие.
Иван улыбнулся и молча сел за стол подле Алексея Андреевича, а дворецкий вышел.
— Хочешь, Иванушка? — предложил ласково дьяк, указывая на коврижки, принесенные дворецким. — Вкуси от переяславльских снедей.
Иван, о чем-то думая, молча взял коврижку и, откусывая понемногу, стал есть. Дьяк, поглядывая на него, допил мед из своей чарки и спросил:
— Ну, княже, что смущает тя? Вижу по лику твому, что хочешь нешто неведомое мыслию объять…
— Отчего трясение земли, Лексей Андреич? — начал Иван медленно. — Сказывал мне Илейка, да не верю яз. Говорит он, будто земля на трех китах держится. Когда же ангел золотым копием прободет кита…
— Хе-хе! — весело засмеялся дьяк. — Умница ты, Иванушка. Не верь ты невеждам глупым. Токмо омрачением мысленным так сказывать можно. Разумно ли допустить, чтоб земля, и храмы божии, и святые угодники, и сам святой Иерусалим-град на тварях покоились?
— На чем же земля держится? — спросил нетерпеливо Иван, не спуская глаз со своего наставника.
— Стоит земля сама на собе, — медленно и вразумительно ответил Алексей Андреевич, — ибо в святом писании сказано: «Ты утвердил, господи, землю на ее основании!»
— Как же на самой собе? — не понимая и разводя руками, спросил опять Иван. — Вот чарка — на столе стоит, стол — на полу хором, хоромы — на земле, а земля как же? Не разумею…
Дьяк наморщил лоб, собираясь с мыслями, и вдруг, весело усмехнувшись, сказал быстро:
— Земля в океяне, яко доска плавает, основание же ее о четырех углах.
По краям земли горы высокие. Полнощные северные высоты выше всех прочих — всю ночь за ними солнце скрывается. Заходит оно за горы на западе и, обойдя северные, выходит опять из-за восточной высоты, подобной во всем западной. Отселе течет солнце над землей ввысь к полудню, а с полудня вниз к западу и там за гору уходит и в ночи по океяну низко летит, но не омочась нигде…
Иван смотрел прямо в рот Алексею Андреевичу, жадно ловя каждое слово, а когда тот окончил, долго еще сидел неподвижно. Странно ему было и дивно, как у часовой ветхой башенки, когда он часы самозвонные впервые увидел. Он чувствовал, как все кружится в голове его и будто глазами он видит и горы земные и как солнце течет, снижаясь к заходу, а потом мчится над океаном.
Много раз проходит оно вокруг земли, как видение…
— Иванушка! — окликнул его дьяк, видя, что княжич как бы не в себе. — Что ты недвижим, словно каменный?
Княжич вздрогнул и улыбнулся.
— Видел яз все, Лексей Андреич, все, что ты сказывал мне, — произнес он, будто просыпаясь, и, совсем оживившись, добавил: — Скажи мне теперь, пошто же бывает земли трясение?
— Разумен ты, княже, вельми разумен, — радостно заговорил дьяк, — и есть хотение у меня все, что мне ведомо, тобе преподать. Внимай же, Иванушка. В земле суть скважины и щели глубокие. Когда же ветры внидут в подземные щели и скважины, а оттуда исходить не могут, не могут прорваться вон, тогда от напора их дрожит земля, как дрожит мачта, когда парус полон ветру.
Ликующий звон-перезвон во все колокола, как на пасху, загудел над Переяславлем Залесским. Вскочил с лавки княжич Иван, а дьяк закричал весело и зычно:
— Государь наш, князь великий приехал!..
Через крытые сенцы перебежал княжич Иван в княжие хоромы, но покои там все пусты были. Выскочил он в переднюю, а потом и на красное крыльцо.
Видит, конный отряд подъезжает, а матунька бегом вниз спешит. Вот и отец подъехал в своих золотых доспехах. Помчался Иван по ступеням лестницы и сам не помнил, как очутился около отца. Видит, обнимает отец матуньку, целует ее, плачут они оба от радости. У отца голос дрожит, и все он одно и то же повторяет с нежностью и лаской:
— Сугревушка ты моя теплая. Сердца моего радость…
Успокоилась Марья Ярославна. Обернувшись, заметил отец Ивана.
Благословил его, поцеловал и, обнимая жену и сына, стал подыматься на красное крыльцо. Ждет их там старая государыня Софья Витовтовна, и Ульянушка с Юрием тут же.
Строгая стоит старая государыня, но глаза ее оторваться от сына не могут. Взглянул на нее великий князь и, оставив жену и сына, бросился к ногам ее, обнимает колени ей, руки целует. Неподвижно стоит Софья Витовтовна, только губы у нее дергаются да глаза самоцветами сияют. Такие же лучистые, ясные глаза и у сына ее Василия и у внука Юрия.
— Не чаял увидеть тобя, государыня-матушка, — говорит Василий Васильевич, подымаясь с колен.
Дрогнула старая государыня, охватила порывисто голову сына, прижала к груди своей и замерла совсем, глаза закрыла, а у ресниц крупными каплями слезы стоят. Отодвинула опять от себя сына, не насмотрится:
— Рожоное мое, — шепчет ласково и добавляет с упреком: — Для Руси ты князь великий, а для меня малый… Малай,[62] как татары говорят, совсем малай!
Нежные слова говорит Софья Витовтовна, а Ивану почему-то больно и обидно за отца. Никак он понять не может, отчего это он не умеет все сказать и сделать, как бабунька. У всех слова какие-то неверные, ничего от них не происходит, а у нее каждое слово, как топором вырублено. Скажет она, и другим больше говорить нечего.
Смотрит княжич на бабушку и на отца, и кажется ему, будто бы тот такой же мальчик перед Софьей Витовтовной, как и он сам. Горько это и непонятно Ивану, но некогда все уразуметь — опять чьи-то кони к хоромам скачут.
Взглянув на улицу, увидела старая государыня подъезжавшего к крыльцу Касима-царевича со своими нукерами. Отстранила она сына и сказала:
— Благослови Юрья, а потом гостей принимай своих. А яз прикажу к обеду накрывать в столовой избе.[63]
— Матушка, сей вот — царевич Касим, — поясняет Василий Васильевич, — через его помочь великую имею, и клялся он мне на кинжале…
— Шемяка на кресте тобе клялся, — сурово перебила его Софья Витовтовна.
— Он у меня в передовом отряде. С Улу-Махметом в распре и боле того с братом своим, ханом Мангутеком…
— Встреть его, сынок, на крыльце, проведи к завтраку, проси, чем бог послал. Не гадали мы, что на два дня ты раньше приедешь…
— Яз вперед погнал, а то обоз-то наш долго идет.
— Ладно, сынок, — сказала Софья Витовтовна, — после обеда, как гостя на покой отведешь, приходи ко мне. Все скажешь, и обо всем мы с тобой подумаем, что и как деять нужно…
Кивнула она Константину Ивановичу, который тут же стоял, на случай.
— Слышал яз речи твои, государыня, — быстро заговорил тот, — все приготовлю, как водится. Токмо вот государю поклонюсь…
Земно кланяясь, поцеловал он руку Василию Васильевичу и заторопился в хоромы слугами княжими распоряжаться в столовой избе: для князя, бояр и гостей обед приготовить.
— Не забудь, Иваныч, — крикнула вслед ему Софья Витовтовна, — молебную нарядить в крестовой. Спосылай к Спас-Преображенью…
Василий Васильевич радостно улыбнулся и сказал матери:
— Знаешь, мати, владыка Иона дал мне диакона Ферапонта в Москву из Мурома. Глас же у Ферапонта такой густой, словно рев у тура лесного!..
Заслоняя глаза от заходящего солнца, толстый, длиннобородый тивун Евстратыч важно идет в богатой однорядке по мельничной плотине скудоводной речки Можайки.
— Эй, Юшка, дуй тя горой! — зычно кричит он. — Куды ты заткнулся, старый клин?
Только подходя к мельничному колесу, увидел он старого плотника, проверяющего вновь забитые колья, оплетенные хворостом.
— И что ты деешь, лихой дьявол?! — с гневом крикнул ему тивун.
Плотник Юшка, досадливо нахмурился, обернулся. Это был складный жилистый старик, знавший себе цену.
— А ты что орешь-то, как скажонный? — сказал он спокойно. — Кой бес тя укусил?
— Ах ты, старый пес, — пуще закричал Евстратыч, — ужо улью те штей на ложку! Гляди-ка, солнце-то где, а у тобя ништо не готово. Воевода-то что повелел? Все заслоны плотин вборзе спущать! Ах, ежова твоя башка…
— Ахал бы ты, дядя, на собя глядя, — сердито оборвал старый Юшка тивуна и презрительно пробормотал: — Ишь тоже, свиное узорочье!..
Евстратыч совсем взбесился:
— Как же ты, холщовы порты, тивуна дворского можешь так лаять?..
— Сам из холщовых портов, из сирот в тивуны вылез. Мы и без тобя знаем, что делать. Спеси-то много, а токмо собака-то и в собольей шубе блох искать будет! — отрезал старик и, не глядя на тивуна, стал указывать сиротам, где подсыпать надо на хворост глины да щебня.
— Мотри, Юшка, — пригрозил ему вслед тивун, — до князя доведу!..
Озорной старик в ответ выгнул зад свой к тивуну и, похлопав себя по мягким частям, крикнул с вызывающей дерзкой веселостью:
— Накося!..
Тивун плюнул от злости и пошел прочь с плотины, а Юшка громко крикнул своему помощнику, чтобы и Евстратыч слышал:
— Тивун тоже! По бороде-то блажен муж, а по уму — вскую шаташеся! Ну да пропади он, а ты, Степан, спущай все затворы. Потешим воеводу. К ночи наводним до краев все рвы и у града и у посада!
Третий день сироты — мужики и женки — с рассвета до темноты на четыре выти работают вокруг града Можайска и перед посадом его. Как только ведомо стало, что великий князь из Курмыша Улу-Махметом отпущен, а Шемяка из Галича в Углич побежал, приказал князь Иван Андреевич засеки делать и мосты на Москве-реке подрубить.
В лесах вокруг Можайска уже все дороги, прямоезжие и окольные, завалены засеками из цельных дерев. Лежат дерева там сучьями и вершинами навстречу ворогам князя Можайского, и мосты везде уж подрублены. Молится князь с духовенством в соборе пред чудотворной иконой богоматери, что явилась при отце его, князе Андрее Димитриевиче.
Воевода же его смотрит, чтобы вокруг града, на одну версту от стен отступя, крепче и выше засеки валили, чтобы, укрепив плотины на Можайке и Петровке, что в Москву-реку у Можайска впадают, наводнить все рвы градные, предстенные. Нет теперь ни проезду, ни проходу к Можайску, кроме тайной дорожки окружной, чужим неведомой. Скачут по той дорожке день и ночь гонцы — с Иваном Старковым и прочими в Москве князь Иван Андреевич через Звенигород ссылается, да с Сергиевым монастырем, да через Рузу и Тверь и с самим Шемякой, что в далеком Угличе втайне рать собирает…
Но у князей одно, а у сирот свое на уме, свои дела.
— Пошто, Семеныч, тивун-то на тобя ярился? — спросил Степан у Юшки.
— С жиру бесится. Вишь, какой ходит боярин брюхатый.
— А ему горе в чем? Жнет не сеет, ест не веет! Не то что у нас: хлеб с солью да водица голью…
— От нас же, сирот, урежет, — заговорил со злобой ражий парень, опускавший заслон, — с кажного сощипнет, ирод! Вон посулил овса на конь по два лукна.[64] А где наши кони овес-то ели?
— А нам где пшено да заспой овсяной?! — голосисто выкликнула женка, притащившая хворост.
— Что ты, Марфуша, не гневи бога, — ответил ей парень, передразнивая голос тивуна, — рад бы и кашки сварить, да, вишь, куры крупу расклевали!..
— Тать он! — резко отчеканил старый плотник. — Потому и не боюсь его, что он князем грозится, а сам князя боится…
— Борода у его апостольская, да усок дьявольский.
— Что ж поделашь. Кому кнут да вожжи в руки, а кому хомут на шею.
— Бают, матка его женка была мужелюбица лютая. Согрешила не то с боярином, не то из духовных с кем. По то и рука у его есть. Наверх-то, бают, маткин любленник его вытащил…
— А ляд с ним! — отмахнулся Юшка. — Не до его ныне. Вот пойдет на нас великий князь московской, лихо нам будет: и сечи, и пожар, и глад, и полон.
— Эх, беда горькая, — вздохнул Степан, — пошто токмо князь наш с Шемякой спутался? Были бы мы в стороне — сидели бы смирно и ели бы жирно.
— Верно, — одобрил Юшка. — В землю бы лег да укрылся, токмо бы глаза того не видали, как наши христиане, словно поганые, у христиан же полон берут! Нас, сирот, жен и детей наших холопами деют, продают басурманам в неволю…
Не так все стало, как думал князь Иван Андреевич. Прошло вот уже недели три, а укрепленья в Можайске, слава богу, и ныне ему совсем не надобны. Крепко засел в Москве великий князь с татарами — не до Шемяки ему теперь. Шемяка же втайне ушел из Углича и стал с войском в Рузе, во граде своем удельном. Сюда же по вызову спешному прискакал сегодня из Можайска и князь Иван Андреевич со своей стражей.
Князь Димитрий Юрьевич самолично встретил дорогого гостя на красном крыльце и, накормив его обедом, прямо повел в свою переднюю, где уже сидели за медами и водками все их друзья и доброхоты. Были тут бояре, воеводы, дьяки, гости и купцы галицкие, можайские, тверские и московские, попы и чернецы из Чудова и Сергиева монастырей, и сам богатый гость Иван Федорович Старков, что ночью еще из Москвы пригнал. Спешили все, чтобы в два дня совет закончить да поспеть куда надо.
В дверях передней князь Иван Андреевич склонился к Шемяке и спросил вполголоса:
— Какие из Москвы вести?
— Боится Василий-то! За стенами хоронится, — громко, со злой усмешкой ответил Шемяка и добавил еще громче: — Да ничего, уследим птичку, когда из гнезда выпорхнет. На то у нас и ястребы есть!..
Он громко расхохотался, а кругом подхватили злорадно и угодливо:
— Нет, теперь не сорвется с когтя.
— Ощиплем все перышки, а то не в меру властен стал! Не токмо купцам, а и боярам обиды чинит…
Когда все затихли, Шемяка сел за стол, отпил водки и заговорил снова:
— Все ныне мы вкупе, и все купно напряжем мышцы своя на борьбу с ворогом нашим лютым. Клянусь яз тобе, князь Иван Андреич, боярам и гостям великого князя тверского Бориса Лександрыча, и московским боярам и гостям, и тобе, Иван Федорыч, в особину, и отцам духовным, ибо они за правое дело наше молельщики и наши способники.
Димитрий Юрьевич поклонился всем в пояс и, приняв ответные поклоны, продолжал, снова садясь за стол:
— Злодей и душегубец князь Василий, брата моего ослепивший, ныне с татарами погаными всех нас именья, казны и вотчин лишить хочет. Яко волк ненасытный, жаждет крови испить нашей и все от нас отъяти! Двести тысящ рублей окупа посулил по собе он царю казанскому да еще много от злата и серебра и от одежды…
— Доживем с ним до клюки, что ни хлеба, ни муки! — яростно выкрикнул боярин Никита Константинович Добрынский.
— Истинно, истинно! Многие и великие тяготы на нас, окаянный, кладет! — зашумели кругом. — А где возьмем?! Через силу и конь не тянет.
— Все может Каин-братоубийца, — вскакивая со скамьи, еще яростней заговорил Шемяка. — В железы и меня он ковал, и кого хошь закует, ослепит и убьет из корысти и лютой злобы! Всю старину, отчину и дедину порушил! А вы, бояре тверские, и то доведите князю своему Борису Лександрычу, что Василий-то крест целовал царю Улу-Махмету отдать ему все княжение московское и все города и волости других князей! Сам же хочет он сесть на тверском княжении, князя вашего согнать, из Твери его выбить!..
Шемяка, позеленев весь от гнева, тяжело сел на свое место и жадно припал губами к стопе с медом.
— А татары? — спросил среди наставшей тишины молодой тверской купец Кузьма Аверьянов. — Не захотят они окуп из рук выпущать…
Насторожил всех этот разумный вопрос и смутил многих.
— Что с Василья берут, из того с нас вполовину возьмут, — ответил Никита Константинович, — а ежели и столько ж, за то не дадим мы поганым ни городов, ни волостей, наипаче княжеств своих!
Твердо и дерзко сказал это боярин Добрынский, а все сидят тихо, решенья в уме не имеют, смотрят на Шемяку, ждут, что скажет, но Димитрий Юрьевич не мог уж говорить более, и слово взял Иван Андреевич.
— Нам, князьям, — заговорил он, как всегда, вяло и лениво, но глаза его хитро выглядывали из-под одутловатых тяжелых век и бегали, как мыши, — всем нам, говорю, кто тут есть, надобно разумом добре все обмерить. Нас Москва давно уж слугами сделала, а ныне хочет и в рабство поганым отдать.
Вот в чем беда наша, а не окуп! Пошто нам окуп давать за Василья? Пусть в полоне будет! Вы же помыслите о собе, бояре, и гости, и купцы, и вы, отцы духовные! Всех нас, жен и детей наших, все именье, казну и все вотчины наши дает князь Василь Василич в руки агарян поганых на веки веков.
— Да воскреснет бог и расточатся врази его! — воскликнул, вскакивая, сухой седобородый чернец, приезжавший недавно в Галич к Шемяке. — Братие и сынове! Се час наступи и в горести соедини сердца наши. Аз есмь раб божий Поликарп из Сергиева монастыря. Молю вас, братие и сынове, помыслите токмо о поругании святынь и храмов божиих! Осквернят агаряне сосуды и ризы церковные, захватят кресты и оклады златые, наложут на всех дани и выходы.
Поставят над нами, как при дедах наших было, баскаков, сборщиков, своих поганых мытарей! Ополчимся же на агаряны, прекратим свои распри, братоубийства и разорение, яко же…
Монах неожиданно смолк, так как боярин Никита Константинович, ущипнув его, дернул за рясу. Отец Поликарп понял, что говорит не то, что надо, и, переменив мысль, заговорил с новым пылом:
— Смирим мышцей своей братоубийцу Каина, князя Василья, Иуду, предающего церковь Христову!..
— В железы Василья окаянного! — перебил монаха неистовым криком Иван Федорович Старков. — В заточенье навеки, а перед тем ослепить, как ослепил он князя Василья Косого!
Дрогнули все от всполошного крика, гулом и гомоном загудела передняя Шемяки, словно осиное гнездо разворошили, и жужжит все вокруг злом, наливается ядом.
Иван Старков стоит молча и всех зорко острым взглядом осматривает.
Потом, когда все понемногу стихли, выйдя из-за стола, обернулся он к Шемяке и поклонился ему до земли.
— Челом бью тобе, князь Димитрий Юрьевич, от всей Москвы. Приходи и садись на великокняжий стол, а мы тобе ворота в Кремль со звоном церковным отворим! Спаси нас от горестей и поношений, от живота подъяремного, от ига поганых татар и от слуги их Василья!..
— Поспешим же в крестовую, — тоже встав из-за стола, громко и властно молвил князь Иван Андреевич. — Крест поцелуем великому князю московскому Димитрию Юрьевичу на рать идти под его рукой против безбожных татар и Василья. Боярин же Никита Костянтиныч подробно расскажет потом кажному, что и как надлежит деяти к пользе нашей…
После утверждения целованием крестным на согласье и помощь друг другу развели слуги дворские на покой до завтра бояр, воевод, гостей и купцов по княжим и боярским хоромам, а духовные, у попа, у дьякона и у дьячка разместились по чину своему и по знакомству.
Хотел было и Бунко уйти вместе с другом своим тверским купцом Аверьяновым, да князь Иван Андреевич задержал его.
— Повремени малость, Семен Архипыч, — сказал он, — нужен ты будешь государю Димитрию Юрьичу.
Бунко стал у дверей передней, шепнув Аверьянову:
— Обожди, Михайлыч, на княжом дворе, я вборзе управлюсь.
— Приходи лучше к вечерне, — ответил Аверьянов, — буду я у правого крылоса, помолимся вместе, а почивать к Федорцу пойдем. Моим гостем будешь…
Племянник родной Кузьме Михайловичу Федорец-то. Кузницу свою в Рузе держит — для дяди из серебра работает со своими подручными по мелочи всякой: кольца, серьги, крестики тельные, а главное — блюда, чарки да ложки серебряные и оловянные льет и кует для простого звания. Идет это все на ладьях Аверьяновых из Твери и вверх и вниз по Волге и по притокам ее во все стороны. У мордвы, у черемисов, у чувашей да у булгар и югорцев с большой выгодой приказчики Аверьяновы меняют эти товары кузнецкие на меха всякие: лисьи, собольи, бобровые, горностаевые, куньи, беличьи, пардусовые и прочие…
Вспоминает обо всем этом почему-то Бунко, словно отогнать мысли хочет о том, что видел и слышал. Думает, что Шемяка ему делать прикажет, путается все в голове, и сомненья берут — лихим и неправедным многое теперь ему кажется. Службу свою в Москве у великого князя вспомнил.
— Душу хочу тобе открыть, Михайлыч, — шепчет он на ухо Аверьянову.
— Жду тобя, друже, — отвечал тот уныло, — болит и у меня сердце…
Остались в княжой передней только оба князя, боярин Никита Константинович да гость богатый московский Иван Федорович Старков.
— Все ли верно, что ты сказываешь, Иван Федорыч? — услышал Бунко слова Шемяки.
— Верно и неверно, — с усмешкой ответил Старков, — а мы по-купецки: не обманешь — не продашь!
— Не бойся, государь, — воскликнул Никита Константинович, — задавим Василья, не вырвется!..
— Вот вызнать бы токмо, как Борис Лександрыч тверской мыслит? — медленно молвил князь Иван Андреевич. — Захочет ли он с Васильем напрямки в лоб биться?
— Помогать-то будет, — уверенно сказал Шемяка. — Пособит втайне, как ране брату моему пособлял, и коней он ему давал против Василья и доспехов на триста конников. Не менее нас, чай, разумеет, что податься нам некуда.
Коли не ослабим князей московских, они не токмо нас, но и его сожрут…
Оглянувшись, увидел Шемяка Бунко и весело спросил князя Можайского:
— А сей человек и есть Бунко, который у тобя гонцами твоими ведает?
— Он самый, государь, — оживился Иван Андреевич, — через него яз с тобой ссылался. Добре нарядил он вестовую гоньбу, особливо в Москву. От Можайска до первого стана скакал мой гонец тридцать верст за един гон в два часа, а потом другого коня брал и в сей же часец скакал до Звенигорода. А там встречал его гонец из Москвы. Мой гонец ко мне скакал с вестями от Ивана Федорыча, а московский-то, вести от моего узнавши, обратно в Москву гнал. Так яз из Москвы, а Старков от меня всё в един день ведали.
— А ныне нам, государь, — вмешался Старков, — и того нужней борзость в вестях. Прикажи Бунко и у нас гоньбу добре нарядить. Поимать надо Василья нечаянно, дабы ни народ, ни бояре того не ведали.
— А Москву и того ране захватить надобно, — резко крикнул Шемяка, — казну Василья поимать, его именья, княгинь…
— Обмыслено все, государь мой, — сказал Никита Константинович, кланяясь, — не гребтись о сем, государь. Ведомо мне от чернецов сергиевских, что Василий-то хочет ко гробу преподобного ехать…
Боярин смолк, поймав предостерегающий взгляд Старкова, и, откашлявшись, продолжал:
— Наряжено все у меня для Бунко — и кони и гонцы. Надобно нам ныне же, государь, от Рузы до Звенигорода…
— Завтра к тобе, Никита Костянтиныч, Бунко придет после обеда, — перебил боярина Шемяка, — а ныне нам много еще делов обсудить надобно: и что удельным, и что монастырям дать, и, особливо, что великому князю тверскому дать, — захочет ведь он кусок пожирней всех…
— Ин, Архипыч, иди, — быстро обернулся к Бунко князь Иван Андреевич, — послужишь нам верой и правдой, будут у тобя угодья разные и казной тобя пожалуем, детям и внукам хватит…
Поклонился Бунко и вышел.
Сидя за ужином в покоях у племянника Аверьянова, говорил Бунко другу своему Кузьме Михайловичу с печалью:
— Все у них купля и продажа, а о Руси и христианстве забыли…
— Князи наши будто и не государи, — отвечал ему Кузьма Михайлович, — а попы да монахи будто и не отцы духовные, а как мы — купцы, торговцы грешные, для-ради поживы.
Задумался горько Бунко и молвил тихо:
— Ныне я, как просо меж двух жерновов. Мелют и мелют жернова-то, кожу с меня сдирают, а кому я на кашу попаду, о том и не ведаю. Отъехал я от Василья, от лютости нрава его ушел. Убил бы меня насмерть, ежели бы государыня Софья Витовтовна тут не случилась. Ярый зело князь-то Василий, да Москва-то о всей Руси печется, а эти два о собе токмо…
— Ты за кем же теперя? За можайским князем аль за Шемякой? — спросил у Бунко Федорец, здоровый рыжебородый мужик лет тридцати.
— Был за великим князем Васильем, — ответил Бунко, — да за обиды его отъехал к можайскому, а ныне вместе с можайским к Шемяке перешел…
— Все едино, — махнув рукой, молвил Федорец, — за всеми удельными жить беспокойно, а в Москве да в Твери, как за щитом живут.
Оглядев стол, он обратился к жене ласково:
— Что ж, хозяюшка, стол-то пустой? И так у нас гостьба худая — приехали к нам дорогие гости в Филиппов пост! Все ж откушайте рыбки соленой, капусты вот квашеной, репы пареной, и еще уха есть…
— Кушайте, дорогие гости, — кланяясь, просила хозяйка, — ушицы сейчас подам, а в печи у меня и каша пшенная с маслицем конопляным, — уж не взыщите…
— Все, что есть в печи, на стол мечи! — весело крикнул хозяин, разливая по чаркам крепкий мед. — А я еще сулею достану с водкой боярской!
— Гостьба гостьбой, — заговорил Кузьма Михайлович, отпивая житного кваса, — а ты скажи мне, Федорец, что людие-то здесь, в Рузе, бают? Что они о Шемяке мыслят и что о Василье? Князь наш Борис Лександрович, может, и спросит меня.
Федорец тряхнул густыми кудрями и сказал резко:
— Народ за того, кто ему покой даст от ратей, от набегов татарских, от полона и неволи в холопах. Не хочет он и брани междоусобной, ибо разоренье от обид княжих горше татарского. За Москву стоят людие!
— Ну и слава те, господи, — весело отозвался купец Аверьянов. — Будет Москва сильной, будет и Тверь торговать по всей Волге до самой Астрахани, что у моря Хвалынского! Выпьем теперь и водки за князей великих московского и тверского. Борису-то Лександрычу не в обиду сие, сам он разумеет, что без Москвы и Твери худо…
Выпил Бунко за Василия Васильевича и, заедая чарку боярской овсяным киселем с сытой, сказал Кузьме Даниловичу:
— Хоша неведомо, кому я на кашу попаду, да за Русь и христианство живот свой отдам. Не в князе дело, а в людях. Что христианам на пользу, то и содею…
Заговев Филиппово заговенье, выехал великий князь в Москву со своим семейством по снегу. Санный путь установился этот год задолго до Екатерины-санницы. К Михайлову дню уж все реки замерзли, и даже Ока стала.
Зима пришла дружная, совсем без оттепелей, а на Федора-студита ночью такой студ был, что в лесу деревья трещали, кора лопалась.
Княжич Иван всю дорогу с жадностью разглядывал из колымаги те самые леса и чащобы, где малину собирали и медведя встретили, когда из Москвы бежали. В серебре стояли теперь леса, и мохнатые лапы елей и сосен так набухли от снега, что даже игол не видно. Как бы и не настоящий лес, а словно из белого рыбьего зуба выточен, дух же смолистый в нем и в мороз, как и в жару, чуется, и воздух тут легкий и чистый, сам в грудь льется, будто пьешь его.
На полозья теперь колымаги поставлены, нет ни толчков, ни шума.
Скользит колымага, чуть черкая иногда боками по сугробам. Васюк дремлет, сидя против княжича Ивана, а в глубине бора стрекочут сороки, да, пролетая над дорогой, звонко каркает в морозном воздухе черный ворон. Бойко бегут лошадки по снегу, а впереди и сзади скачет стража. Конные дозоры верст на десять впереди гонят, а за ними под особой охраной обозы идут, отстав от поезда почти на полдня.
Зябнет княжич Иван, прячется в колымагу, кутается в шубу и дремлет, думая о курнике и о штях, что в обед на остановке подавали.
— Васюк, спроси Ульянушку про курник, — начал он сквозь дрему вполголоса, но, чувствуя теплоту во всем теле, заснул, не договорив того, что хотел.
Проснулся Иван, когда лошади гулко застучали ногами по крепко сбитому снегу, покрывшему бревна моста. Выглянув из колымаги, княжич неожиданно увидел огромное багровое солнце, подымающееся из огнистой мглы, увидел и Москву, ее стены, башни, церкви, пылающие утренним заревом. Колокола гудят над городом и его окрестностями.
— Васюк, — радостно вскрикнул он, — мы домой приехали!
Все случившееся и пережитое до этого показалось вдруг Ивану далеким и давним, как бы страшным сном. Все же смутная тревога где-то затаилась в нем, и еще пытливее и острее, чем раньше, смотрел он на мир и людей своими большими черными, как у матери, глазами. Странен теперь стал его взгляд, а порой и нестерпим. Это сам Василий Васильевич заметил, когда все семейство, разместившись на первое время у бабки, в Ваганькове, село за стол.
— Что-то тяжел стал взгляд у Ивана, — сказал он вполголоса матери, — будто старик глядит…
Софья Витовтовна присмотрелась ко внуку и молвила в ответ:
— Не старик, сынок, а будущий государь.
Княжич слышал этот разговор, и что-то в нем шевельнулось новое, такое же непонятное, как и там, в Переяславле, от поцелуя Дарьюшки, но не такое радостное и нежное. Он понимал, что бабушка хвалит его, но от слов отца почему-то стало ему грустно.
Это случилось в ноябре, в семнадцатый день, и с этого дня Иван как-то замкнулся в себе и даже внешне несколько изменился. За год он еще вырос, но похудел и казался старше Данилки, особенно оттого, что при высоком росте, как это бывает с преждевременными переростками, стал сильно сутулиться. Сам же Иван не замечал этого. Внутри себя он к чему-то все прислушивался. Как-то мимо него прошел и переезд в Москву и переезд на двор воеводы московского, князя Юрия Патрикеевича, женатого на родной его тетке, Марье Васильевне. Великокняжьи хоромы сгорели дотла, а новых пока строить и не начинали. Много еще пустырей и пожарищ увидел Иван за кремлевскими стенами, когда просиживал подолгу на открытых гульбищах Патрикеевых хором, у самой башенки-смотрильни. Задумчивым взглядом скользил он по белым снегам, застлавшим все просторы вокруг Москвы вплоть до темных далеких лесов. Мысли у него путались, катались клубком спутанным, и ничего не мог он распутать.
Вокруг же княжого двора суетились татары, бояре, гости, духовные, дьяки и воеводы. Все кипело, а Софья Витовтовна иногда сердилась и попрекала великого князя и сама решала дела. Из разговоров матери, отца и бабушки между собой Иван знал, что все теперь в Москве заняты сбором окупа и раздачей уделов татарским князьям и мурзам на кормление, заняты заключением договоров со своими князьями удельными и с монастырями.
Все же это ничем не нарушало ни распорядка жизни великокняжьей семьи, ни чина государствования великого князя, — все шло тихо и мирно, как и до войны с Улу-Махметом.
Только раз один слышал Иван, как отец с горестью жаловался жене своей:
— Наказал нас господь, Марьюшка, — говорил он, — всяк ныне на беде моей хочет прибыток иметь…
— И-и, бог милостив! — весело отвечала ему княгиня. — Не крушись, услышал господь молитвы мои повсенощные, вернул тя из полона и жива и здрава.
— Вот мне ко гробу преподобного Сергия надобно бы ехать. Обет ведь яз в полоне-то ему дал, Марьюшка. Ну, да как с окупом свершим все, тогда и поеду…
Беседы их до конца Иван не дослушал. Увидел в окно он, что Васюк катит большое колесо от арбы к середине княжого двора, а Илейка стоит у кола, вбитого в мерзлую землю, где жердь длинная лежит с веревками и санки стоят. Данилка уж там с Дарьюшкой и Ульянушка с Юрием.
В легком беличьем тулупчике и в меховых сапогах выскочил он на двор.
— Скорей, скорей, Иванушка, — закричал ему Данилка, — сей вот часец готово все будет!
Не первый год катанье такое устраивалось. Вот Васюк поднял с Илейкой колесо и надел на кол. Потом привязали к нему один конец жерди.
— Как стрелка у часов самозвонных, — сказал Илейка, подмигивая княжичу Ивану, — гляй-ка, Иванушка.
Другой конец жерди Васюк крепко-накрепко привязал к санкам, пропустив его снизу над полозьями под санное днище.
— Пусть сначала снег обомнут, — сказал Илейка и, вставив другой кол в колесо между спицами, стал вертеть его.
Санки помчались по кругу, взметывая снежную пыль.
— Стой! — не выдержав, крикнул Иван. — Хочу кататься! Он нерешительно взглянул на Дарьюшку и тихо добавил: — Садись…
Княжич сел верхом впереди, уцепившись руками за передок санок, а за ним села Дарьюшка, тоже верхом, упираясь ногами в полозья. Когда санки понеслись опять по кругу и все перед глазами княжича слилось в непрерывную полосу, он почувствовал, как маленькие ручки туго охватили его сзади.
Васюк с Илейкой еще налегли на колесо, ветер засвистел в лицо Ивану, а Дарьюшка вскрикнула с испугу и еще крепче прижалась к нему. Ее теплое дыхание чуялось ему у самой шеи и было приятно. Он быстро обернулся, неожиданно коснулся губами ее щеки и невольно поцеловал. Отвертываясь назад, он увидел ее улыбку и сияющие глаза. Но это все длилось один миг.
Он крепче схватился за сани и закрыл глаза. Кажется ему, что летит он на крыльях, и радость сладким комком дрожит у самого горла…
Но вот сани замедляют и замедляют свой бег и, наконец, остановились…
— Меня, меня покатайте! — громко кричит Юрий.
Ульянушка усадила его на санки вместе с Данилкой.
— Мотри, Данилка, держись за передок саней. Охвати заодно и княжича, чтоб с саней-то не сбросило, — говорит она строго и добавляет, обращаясь к Илейке и Васюку: — А вы уже не вертите шибко-то!..
Вышла на двор и княгиня Марья Ярославна с Дуняхой, потянулись сюда же к колесу со всех сторон и дворские. Шум и смех пошли по двору. Прокатили Марью Ярославну с Ульянушкой, а с Дуняхой нарочно так устроили, что слетела девка с саней в самый сугроб, а может, и нарочно сама сорвалась для потехи — благо снегу-то много.
Под общий хохот вскочила она и, отряхаясь и смеясь, крикнула:
— Прокатилась я, словно по пуху лебяжьему!
Хотел было Иван опять сесть в санки вместе с Дарьюшкой, да при матери почему-то побоялся, заробел совсем, а тут как раз и позвал его дьяк Алексей Андреевич в хоромы на учение грамоте.
После рождества недели через две, когда уже хоромы начали рубить для великого князя, зашел утром к Ивану Васюк.
— Ну, княже, — сказал он, помолившись на образа и поздоровавшись, — великий князь из коней своих из ездовых повелел дать одного тобе…
— Коня? — радостно воскликнул Иван.
— Коня, — усмехнулся Васюк, — а я тобя учить стану и на конях ездить, и стрелять, и всем ратным хитростям, что вою и князю надобны…
— А доспехи надену? — с трепетом спросил княжич.
— Наденем потом и доспехи, — спокойно ответил Васюк, — а пока без доспехов. К им тоже привыкать надо…
Иван огорчился на миг, но радость, что у него свой конь теперь, заставила забыть и про доспехи. Он бросился скорей одеваться и из дверей крикнул Васюку:
— Пойдем на конюшенный двор!
Когда вернулся княжич, Васюк, поглаживая бороду, сказал важно:
— А знаешь ты, сколь за коня твоего плочено было? Шесть сороков белки, пятнадцать рублев московских! Дорогой конь! Ну идем, сам увидишь…
Когда сошли они с крыльца, Иван чуть не побежал к конюшенному двору, но Васюк шел степенно и тихо. С этого дня он стал не нянькой княжича, а учителем ратному делу. Это понял княжич и невольно стал послушней Васюку, чем раньше. Он пошел медленней, но молчать не мог.
— Какой же конь-то? — допрашивал он Васюка. — Скажи, молю тобя!
Васюк улыбнулся.
— Настоящий фарь угорской,[65] — сказал он, — иноходец. Цены ему нет на походах. Хороши и баски, горячие скакуны для ратного дела, да не угнаться за иноходцем и скакуну. Ехать же на ем все едино, что в люльке, — спать можно, совсем не трясет, вперевалку бежит…
— А какой он, — нетерпеливо перебил Иван своего нового наставника, — белый, вороной?
— Угорской-то! — возмутился Васюк. — Соловой, а навис[66] седой. Ничего еще в конях ты не разумеешь.
Княжич Иван смутился и больше не спрашивал, хотя не понимал, что значит «навис».
На конюшенном дворе Васюк тоже, как учитель княжича, стал важнее и крикнул подвернувшемуся на пути младшему конюху:
— Эй, Фомушка! А ну-ка покажи княжичу его Соловка угорского, он под государем ходил…
Конюх распахнул дверь конюшни, откуда овеяло Ивана запахом конского пота и навоза. Стоя рядом с Васюком, впился он глазами в темную пасть двери, из которой у притолоки слегка белел теплый парок, клубясь в морозном воздухе. Княжичу казалось, что время идет очень медленно.
— Но, но! — услышал он окрик Фомушки. — Ногу, ногу! Ишь, запутался…
Следом за этими словами четко застучали конские копыта по деревянному полу конюшни, и Фомушка вывел из тьмы на свет коня средней величины, изжелта-серой масти, с белесой челкой, гривой и хвостом. Застоявшаяся лошадка «играла» и, широко раздувая ноздри, жадно нюхала свежий воздух.
Иван залюбовался небольшой красивой головой коня с веселыми глазами.
Соловко косился на Васюка, разводя уши, и подрагивал мышцами стройных сухих ног.
— Мотри, Иванушка, — не выдержал Васюк, — постав-то какой! Ишь, как ноги стоят ладно и баско! Холка и поясница хороши, а шея — одно загляденье! А репица и хвост как лежат! Конь, княжич, редкой! И не злой, ласковый! Ишь, разбойник, глазами косит — разумеет, что о нем речь.
Выезжан был добре для родителя твоего…
Васюк, взяв узду у Фомушки, похлопал Соловка по крутой шее и погладил ему белесоватую морду.
— Накось узду-то, Иванушка, — сказал Васюк, — поводи коня. Коню к тобе, а тобе к коню привыкать надобно. Погладь рукой его по ноздрям, чтобы дух твой запомнил. Не бойсь, не укусит. Смирный конь, а ты вот коврижки дай с руки…
Васюк отломил кусок медовой коврижки и положил на ладонь княжичу Ивану. Соловко сразу наставил уши и потянулся к руке.
— Ишь? Что-что, а где сладкое, враз уразумеет! — рассмеялся Васюк. — Скорометлив на коврижки-то…
Соловко будто понял и обиделся, — прижав уши, он сверкнувшим глазом покосился на Васюка. Иван протянул руку к морде коня, тот опустил голову и, ласково шевеля нежными теплыми губами, коснулся ладони княжича.
Подобрав коврижку, он снова ткнулся в пустую ладонь, перебирая губами, как пальцами, но, ничего не найдя, наставил уши, взглянул на Ивана и слегка всхрапнул, потом тихо и коротко проржал.
— Еще просит, — весело молвил Васюк и за спиной передал Ивану в другую руку обломок коврижки. — Токмо ты, Иванушка, враз все не давай.
Разломи надвое…
Фомушка принес в охапке седло, чепрак, потник и прочую сбрую и начал обряжать коня. В это время с другого конца конюшенного двора послышался конский топот — гнал рысью Данилка на чалой лошадке с черным нависом.
— Вот обоих и буду учить. И тобе веселей и Костянтину Иванычу уважение. Данилка-то уж один ездит, — сказал Васюк и вдруг сердито крикнул на Данилку: — Ты что, как повод-то держишь? У тобя что в руках! Конем ты правишь аль рыбу на леску ловишь?
— Василь Егорыч, — спросил Фомушка, затягивая подпруги, — путлища-то у стремян скоротить, что ли?
— А ну-ка, Иванушка, садись! — вместо ответа конюху обратился Васюк к Ивану. — Эй, Фомушка, поддержи княжичу стремя…
Княжич, стараясь быть ловким, кое-как взобрался на седло и сел довольно неуклюже. Усмешка Васюка уколола его, и он напряг все внимание, чтобы делать так, как нужно хорошему коннику. Приняв то положение, как указал Васюк, он оперся на стремена не всей ногой, а только носками.
— Ну, путлища в самый раз! — воскликнул Фомушка. — У тобя, княжич, ноги долги, как у большого. Ишь, господь тобя как взрастил, чуть пониже меня будешь, а я по собе путлища-то ладил.
Через два часа Иван, усталый и голодный от работы и холода, уже ездил один по конюшенному двору на своем Соловке, гордо и радостно озираясь кругом.
— Ну, теперь поезжай один к хоромам, сам государь тобя посмотрит, — сказал Васюк после того, как услал куда-то Фомушку.
У красного крыльца, куда Иван подъехал, его встретили отец с матерью и бабкой. Василий Васильевич радостно сбежал с крыльца, сам помог сыну сойти с коня, обнял его и со слезами воскликнул дрогнувшим голосом:
— Сыне мой, в стремя ты сел![67] Свершил ты днесь по милости божией свой младенческий круг. Отрок отныне ты, Иванушка, надежа моя…
После сретенья снежные дни пошли вперемежку с ясными, и радостней солнце играет на высоких сугробах и на длинных сосульках под крышами, откуда к полудню в погожие дни уж падают блестящие капельки.
— Вот, матушка, и зима к концу идет, — радостно проговорила Марья Ярославна, обшивая золотом шелковый платочек в подарок для свекрови. — Солнышку божию душа радуется, тепла хочет.
Софья Витовтовна ласково улыбнулась.
— Ну, Марьюшка, далеко еще до тепла-то.
— Истинно, — подхватила Ульянушка, сидевшая тут же с Юрием на лавке пристенной, — будет еще семь крутых утренников. Три до Власия Кесарийского да три после, а один на Власия Севастийского — сшиби рог зимы!..
— Вот доживем до Василья-капельника, — промолвила Софья Витовтовна, откладывая вязанье, — тогда и тепло почуем. А яз и теперь рада. Тишина настала в Москве. И наши воеводы и князья татарские получили во владение свои волости и, слава те, господи, разъехались кто куда с послушными грамотами.
— Что ж им ждать-то, — затараторила Ульянушка, — на жирное кормленье спешат, жир-то блазнит: как мухи полетели, был бы хлеб, а зубы сыщутся.
Заживут теперь — одна рука в меду, а другая в сахаре!
Иван, следивший из окна в ожидании трапезы, как срывались с сосулек сверкающие капли, внимательно слушал разговоры старших.
— А пошто, — обратился он к Софье Витовтовне, — воеводы и князья татарские ездят кормиться, а не в Москве едят?
Обе великие княгини засмеялись, а Иван покраснел от смущенья.
— Не так разумеешь ты, любимик мой, — сказала бабка, — кормленье не трапеза, а государево жалованье. Отец твой за службу их пожаловал волостями и дал им послушные грамоты, дабы все людие в тех волостях послушны им были, как наместникам князя великого. Зовутся они кормленщиками и в волостях своих ведают всеми делами: и суды судят и тивунов своих посылают, куда надобно. Доход же берут по наказному списку, а сверх того идут им доходы и с мыта,[68] и с перевозов, и со всякой пошлины государевой. Государю же своему собирают в казну они подати и налоги, а когда нужда будет, и ратных людей набирают.
— Не разумею, — немного с обидой перебил ее Иван. — Тата вот в монастыри ездил кормить братию, и обозы туда посылали с хлебом да медом…
— То, любимик мой, — улыбаясь, продолжала Софья Витовтовна, — иное дело. В монастырях кормление совсем не жалованье, а жертва для братии…
Вошел в покой сам великий князь и, слыша последние слова матери, весело сказал:
— Напомнила ты мне, матушка. Хочу на Федора Стратилата али на Никифора Сирского в Озерецкое ехать по обету.
— Съезди, съезди, сыночек, — одобрила старая государыня, — отдохни от суетных дел земных. И внуков моих возьми поклониться гробу святого чудотворца. Яз же нарядила, что нужно, для братии: муки, пшена, меду, холстов и полотна.
— Ну вот и прикажи, матушка, завтра все сие обозом везти, дабы все к приезду нашему уж в монастыре было.
— Прикажу, сыночек, — продолжала старая государыня, — а жертвы для храмов божиих ты уж сам отвези. Собрали мы с Марьюшкой все, что есть у нас из церковного узорочья. Особливо же из того, что в Ростове великом по шелку шито золотом и жемчугом. Херувимы и серафимы как дивно изделаны!
Ризу еще с самоцветами и златом шитую для игумна… Марьюшка своими руками шила ее и в дар собору Святыя живоначальныя троицы обещала за твое отпущение из полона…
Когда Софья Витовтовна окончила речь, Марья Ярославна отложила свою работу и, встав, с легким поклоном молвила свекрови:
— Откушай, государыня-матушка, с нами.
— Спасибо, Марьюшка, — ответила Софья Витовтовна, — токмо пошли ты ко мне Ульянушку, пусть возьмет там сласти, что на столе стоят в трапезной — смоквы, рожки и финики. От греков вчера наши купцы привезли. Тобе ж, сыночек, завтра ладану отложу для монастыря. Его мне купцы привезли тоже из Цареграда. Все сие послал с ними патриарх, который у покойной доченьки Аннушки духовником был. Пишет он, что в Цареграде ладану от арапов много сей год получено. Ты бы вот патриарху-то куниц да мех горностая послал…
Февраля в девятый день, в среду, слушал великий князь с семейством заутреню и часы в крестовой. Служил протоиерей Александр, духовник Василия Васильевича, диакон Ферапонт и дьячок Пафнутий.
День стоял холодный и ясный, но солнце, словно янтарем, золотило слюдяные окна, и отсветы от них золотыми же решетками ложились на пол и на стены крестовой. Весело было на душе Ивана. С удовольствием слушал он могучий голос диакона Ферапонта и думал о поездке в монастырь. Весел был и великий князь и, встречаясь глазами с сыном, ласково ему всякий раз улыбался.
После заутрени завтракали все в хоромах у старой государыни, и перед тем, как всем помолиться перед дорогой, Софья Витовтовна спросила великого князя:
— Много ль дружины с собой берешь?
— Нет, немного. Игумен и келарь мне верны. Посулил им угодья и вклады.
— Ну, вклады-то все берут без отказа, — прервала его с усмешкой Софья Витовтовна. — Не верь монахам-то, своекорыстны чернецы…
— Ведаю, государыня-матушка, — весело промолвил Василий Васильевич, — да не боюсь! Сама знаешь, не собой сильны мы, а Москвой.
— Право разумеешь, сыночек, а все ж помни: не один едешь, с сыновьями. Шемякину миру не верь. Стражи больше бери — береженого бог бережет.
— Теперь никакого зла сотворить не посмеет Шемяка-то. Татар побоится: царевичи Касим да Якуб со своими нукерами дороги стерегут и от Галича и от Углича. Смирился князь Димитрий Юрьич. Крест мне целовал вместе с князем можайским…
— Смирен волк, пока пастухи не ушли, — спокойнее уж ответила старая государыня и, вставая, добавила: — Ну а теперь помолимся перед дорогой-то и посидим.
Все встали и, земно кланяясь, помолились, а потом вслед за Софьей Витовтовной сели на скамьи в молчании. Первым поднялся Василий Васильевич и молча поклонился матери.
— Благослови тобя господь, — проговорила она, крестя сына, и трижды поцеловала его.
Порывисто обняла Василия Васильевича Марья Ярославна и, целуя его, с тоской прошептала:
— Ох, не езди… Тошнехонько мне, свет мой. Болит душа моя…
Ивана и Юрия благословили мать и бабка.
Грустно стало Ивану, будто на ясный день черная тучка нашла, но ненадолго это было. Весело все сошли с красного крыльца к саням и кибиткам, разлеглись на сене и укрылись полстями войлочными.
В самый последний срой, как саням трогаться, Софья Витовтовна, стоя около княжичей, подозвала к себе Васюка и вполголоса, но твердо ему молвила:
— Пуще очей своих береги княжичей. Перед всей Русью в ответе за них будешь. Поклянись мне правым сердцем и мыслью…
— Обещаю перед тобой, государыня, — снимая шапку и крестясь, сказал Васюк, — как перед истинным богом!..
Василий Васильевич дал знак, и поезд княжой, окруженный конной охраной, двинулся к Неглименским воротам. Переехав по льду речку Неглинную, повернули направо и погнали мимо Никольского монастыря прямо к селу Танинскому, Было то во втором часу дня, а уж в третьем часу гонец Ивана Старкова поскакал из посада через Заречье к Звенигороду, где ждут давно его нарочные гонцы Шемяки, чтобы в Рузу желанную весть передать.
Только выехал княжой поезд из саней и кибиток на дорогу, что бежит по гладкому льду Яузы, как густыми хлопьями замелькал со всех сторон снег, чуть розоватый от угасавшей зари. Потом вдруг все потемнело, замельтешило и заметалось кругом. Никогда Иван такого снега не видел. Словно белые стены встали вокруг кибитки княжичей, а через них, как пух из распоротых подушек, так и сыплет снег, так и валит валом без перемежки.
— На таких снегах далеко не уедем, — сказал белый, как мельник, Васюк, поровняв коня с санями княжичей. — Засветло уже в Танинское-то не поспеем. Хорошо, что стража впереди снег вытаптывает, а то и кибитки не сдвинешь, вишь погода…
Налетевший ветер унес куда-то в снега конец его речи, и Васюк, махнув рукой, словно растаял в белой стене.
— Ложись в кибитку! — крикнул Ивану Илейка, сидевший на облучке, ставший похожим на снежного деда.
Иван лег рядом с Юрием.
В кибитке было темно, ветра совсем не чуялось, только слышно было, как он взвывает в полях, как ударяет с налета снегом в бока кибитки да как шуршат внизу под Иваном полозья, будто у самых ушей. В темноте в глазах, если их крепко зажать, мелькают красно-зеленые решеточки, — словно соты шестигранные, они бегут то вправо, то влево, едва глаза поспевают за ними.
Ни о чем не думает Иван, следя за цветными решеточками, чувствуя, как тепло постепенно охватывает все его тело, а сам он опускается в мягкие зыбкие волны…
Вдруг он очнулся, вздрогнул от неожиданности, — разбудил его плач Юрия, хватавшего его в страхе руками. Иван, впервые оставшись один с маленьким братом, растерялся и не знал, что сказать ему. Он обнял его одной рукой, а другой стал ласково гладить по лицу, мокрому от слез.
— Боюсь, Иванушка, — услышал он прерывающийся голос и сразу понял, что делать.
— А ты не бойся, — смеясь, говорит он малому братику, — возьми и не бойся. Яз не боюсь вот. А Васюк с Илейкой наруже, и то не боятся…
Юрий смолк, но, внимательно слушая, он все же спросил с беспокойством:
— А тата с нами едет?
— С нами. Когда яз выглядывал, сам его кибитку видел. Впереди нас едет…
Юрий радостно засмеялся и совсем неожиданно добавил:
— Есть хочу!
— Яз тоже, — живо откликнулся Иван, принимаясь шарить в сене вокруг себя и Юрия.
Подымаясь на колени, он запутался в своем долгополом тулупчике и упал, ударившись головой о какой-то сундучок.
— Нашел! — весело крикнул он, нащупав у себя под головой знакомый ему мелкосплетенный коробок для всякой дорожной снеди, и добавил со смехом: — Не руками, Юрьюшко, а головой нащупал!..
В темноте в этом коробке княжичи, как слепые, отыскивали ощупью изюм, колобки, копченую рыбу, шанежки, коврижки, если всё вместе и одно за другим безо всякого разбору.
— Ты что ешь? — спросил Иван Юрия.
— Изюм. А ты?
— Рыбу с коврижкой…
Братья дружно хохотали, когда Юрий ронял что-нибудь, и они при поисках, не видя друг друга, как козлята, стукались лбами.
— Да ты в руках-то не доржи, — смеясь, кричал Иван братишке, — а клади скорей в рот, оттуда не выпадет!..
Навеселившись и наевшись досыта, княжичи один за другим незаметно заснули. Раза два Илейка подымал войлочную полсть и окликал Ивана и Юрия, но ответа не добился. Просунувшись наполовину в кибитку, он оправил на мальчиках тулупы и прикрыл их сверху мягкой толстой кошмой.
— Ишь, разоспались, — бормотал он, усмехаясь в обмерзшую бороду, — и гром не разбудит.
Хорошо спится в дороге, а на холоде и того лучше, когда сквозь щели теплой кибитки пробегают свежие струйки морозного душистого воздуха!..
Из-за метели и снежных заносов приехали в Танинское поздней ночью, уж к третьим петухам. Полупроснувшихся княжичей Илейка и Васюк вытащили из кибитки и за руки повели куда-то по глубоким сугробам. Иван смутно помнил какую-то лестницу, темные сени, где пахло хлевом, но не знал, как очутился он вместе с Юрием в жаркой избе за широким столом, и вот ест он деревянною ложкой горячие шти с полбенной кашей.
Глаза же его постоянно смыкаются, и видит он среди мельканий ресниц, как в тумане, Юрия, положившего голову на стол рядом с блюдцем каши. Вот и его щека сама собой прижалась к дубовой доске, от которой пахнет луком и рыбой. Разопрев в тепле и духоте, не хочет он и шевельнуться, а шум и гул чьих-то разговоров слышны все глуше и глуше, и вот уж будто опять у самых ушей его шуршат полозья кибитки, а в глазах мелькают и расплываются зелено-красные решеточки, словно мелкие, мелкие соты…
На другой день после заутрени у великого князя были гости. Приехал на охоту в Танинское с гончими и борзыми любимец Василия Васильевича боярин Владимир Григорьевич Ховрин. Обед, вопреки обычаю, прошел быстро, наспех, — уговорил Владимир Григорьевич великого князя на охоту с ним ехать. Недалеко совсем, в березовом острове, ловчий его Терентьич стаю волков заприметил третьеводни.
— Слушай меня, Василь Василич, — с пылом восклицал боярин Ховрин, — снег-то ныне вязкой, глыбокой! Терентьич же баит, молодых волков-то в стае много. Мы их на второй аль на третьей версте загоним! Добрые у меня кони и собаки — затравим не мало!
Василий Васильевич знал, что в Танинском у Ховрина свое подворье для наездов с охотой, а при подворье и все ухожи: изба для псарей, псарня, конюшня, погреба, медуша и поварня — хоть месяц живи, всего тут в изобилии. Вспомнил Василий Васильевич ховринских борзых и выжловков и не устоял, поехал в подворье и сыновей с собой взял. Юрий в кибитке с Илейкой поехал, а Иван с Васюком верхом поскакали.
На дворе у Ховрина все уж для охоты было готово. В ожидании хозяина стояли и проезжали псари с высокими поджарыми борзыми на сворах и с головастыми лопоухими гончими на смычках. Шум стоял такой, что, разговаривая, кричать нужно. Ржут лошади, собаки грызутся, ворчат, лают, перекликаются охотники, ласково кличут собак по именам или ругают их, громко хлопай в воздухе арапниками, трубят рога…
Хозяин, не давая горячиться своему аргамаку и указывая Василию Васильевичу на пару короткошерстых черных борзых в своре у своего ловчего, рыжебородого Терентьича, кричит весело и радостно:
— Гляди, государь, оба эти хорта — угорские! Уж и хватливы же они!
Тобе подвести их велю, а других сам, каких изволишь, выбирай: хортов ли, из наших ли псовых, или угорских. Какая твоя воля. Терентьич подведет тобе каких прикажешь.
— Вот тех, псовых, возьму, серых с подпалинами,[69] — говорит Василий Васильевич, указывая арапником на свору другого псаря с особенно длинномордыми собаками. — Примета у меня есть: не столь правило, сколь длинной щипец[70] важен…
— Бери, бери, господине, — зычно кричит Владимир Григорьевич, тряся светлой пушистой бородкой, — да не откажись и от других, от этих вот польских хортиц. Ух, горячи да хватливы! Лучше кобелей. Гляди, у которой щипец длинней, от ее борзят жду. Уж яз те лучшего щеня оставлю…
Князь заговорил с подъехавшими к нему стремянными, ловчим и доезжачим, совещаясь насчет порядка охоты.
— А какие сии вот большеголовые собаки? — спросил Иван у Васюка.
— Выжловки, княже, — ответил тот, — на смычке они, как и борзые на своре, парой ходят. Борзые хватают зверя, а выжловки гнать приучены по зверю и лаять. Сам доезжачий с выжлятниками обучает их. Видал я ховринских-то выжловков на следу — зело гонки! Никакого зверя не упустят, так по пятам и гонят, будь то медведь, лиса, волк али заяц. Да сам вот увидишь, покажу я — стремянным твоим буду…
Отъехав верст на пять от Танинского, охотничий поезд свернул на обширную снежную поляну, окаймленную лесами, тянущимися зубчатым гребнем по всему кругозору. Вблизи же, версты за полторы, виднелся небольшой отдельный лесок, остров из желтоствольных сосен с зелеными лапами хвои и белоствольных березок с голыми темно-коричневыми сучьями. Опушка его из густых кустов орешника, калины, бузины и боярышника казалась издали мягким меховым околышем огромной лесной шапки, брошенной на снег.
Охотники остановились, разбирая своры борзых и смычки выжловков, спутавшиеся в пути. Стремянные подвели своры к князьям. Подъехавший ловчий указал Василию Васильевичу и боярину Ховрину их места у опушки, по краям поляны, указал и княжичу Ивану, где стоять ему с Васюком, а также и всем своим борзовщикам. Доезжачий стал отдельно с выжлятниками.
Когда все разместились, Терентьич оглядел внимательно все поле и, оборотясь к доезжачему, приложил руку ко рту и громко закричал через поле:
— Закинь выжловков на остров-то!..
По знаку доезжачего выжлятники подтянули смычки гончих и поскакали, огибая остров с двух сторон. Они должны были, оцепив лесок, начать гон с другой его стороны, гнать зверя на чистое поле.
Княжич Иван остался один с Васюком и, щурясь, смотрел на синее, еще по-зимнему сияющее небо и на сверкающий от солнца крупнозернистый снег. Он ни о чем не думал и только жадно прислушивался в звонкой тишине полей к далеким, чуть слышным выкрикам, доносившимся с острова. Так же напряженно прислушивался и Васюк.
— Со смычков спущают, — сказал он Ивану, и как раз в это время далекий звонкий лай зазвенел с острова.
С каждой минутой лай становится громче и громче. Вот уже слышны отдельные голоса, нетерпеливое повизгиванье и подвыванье наиболее горячих псов. Вот вовсю заливаются справа, вот еще сильнее тявкают, лают и визжат слева.
— Гонят! — с прерывистым вздохом не сказал, а выдохнул Васюк.
Иван почувствовал, как сердце задрожало у него под самым горлом, а губы сразу пересохли. Собачий лай приближается, крепнет, сливается в спутанный хор, и, как взмахи хлыста, прорезает его иногда тонкий сверлящий визг. Вот слышно уж и псарей.
— Ату! Атата! — раздаются их вопли и выкрики. — Ату! Атата!
Борзые нетерпеливо завозились на сворах, скуля и порываясь вперед, но Иван и Васюк не обращают на них внимания. Словно застыв, сидят они на конях, всем телом подавшись вперед и жадно впиваясь в опушку острова.
Вот справа, за четверть версты от них, стрелой из острова вылетел зверь и, взметывая снег, помчался по полю. За ним другой, третий, потом сразу три и еще четыре волка!
Тотчас же из всего полукруга опушки вырвались из кустов высокие поджарые борзые, а следом за ними поскакали на конях охотники.
— Спускать свору? — крикнул Иван, дрожащими пальцами перебирая сыромятный ремень, но Васюк только отмахнулся от него рукой.
Охотники вместе с собаками врезались в стаю волков, и стая сразу распалась. То парой, то в одиночку волки помчались в разные стороны.
Каждый охотник отдельно погнался со своими борзыми за одним, только им облюбованным, волком.
Иван начинал понимать, что и как происходит перед его глазами. Вот и выжловки выскочили из острова, но псари ловко и быстро привычным приемом снова берут их на смычки.
— Что ж мне-то деять? — шепчет Иван в недоуменье и оглядывается на Васюка.
Тот резким движением арапника указывает на поле. Иван взглядывает вперед и видит: два серых волка бегут вперевалку прямо на него. Внезапно его охватил страх. Много сказок и рассказов с детства слыхал он о волках, и вот эти широколобые, страшные, зубастые звери мчатся на него…
— Свору спускай! — слышит он крик Васюка, но по спине у него бегут мурашки, а руки плохо слушаются.
Вот уже четыре борзых, спущенные Васюком, несутся наперерез волкам.
— Спускай, не зевай! — кричит Васюк, и Иван, наконец овладев собой, быстро спускает свою свору.
Его пара муругих[71] псов опередила борзых Васюка. Волки остановились на мгновенье и, поворачиваясь всем телом то в одну, то в другую сторону, оглядели поле. Один из них, что крупней и серей, неожиданно бросился назад к острову, подмяв борзую. Другой рванулся за ним, но муругие Ивана оттеснили его назад. Матерой же крупными скачками подбежал к самой опушке и скрылся в кустах.
— Будем загонять молодого! — крикнул Васюк. — Скачи за ним, Иванушка!
Они поскакали оба за волком. Тот все чаще и чаще при быстром беге тяжело проваливался в снег, выпрыгивал из образовавшейся ямы, но так же быстро бежал дальше, хотя и увязал выше брюха. Поджарые длинноногие борзые вязли меньше волка и, нагнав его, бежали за ним сзади и по сторонам. Время от времени волк поворачивался на бегу к собакам и щелкал зубами. Собаки отскакивали. Волк, выигрывая время, несколько уходил вперед, но, уж заметно уставая, замедлял бег. Иван и Васюк легко нагнали на конях и волка и борзых. Иван видел зверя совсем близко. Вдруг Васюк, ударяя коня в бока острыми шпорами и яростно взмахивая нагайкой с куском свинца на конце, погнался за волком и закричал во весь голос Ивану:
— Сей часец нос ему перебью! С единого удара насмерть!..
Мимо собак Васюк поскакал прямо на зверя, но волк будто понял угрозу и, напрягая все силы, быстрей замелькал ногами, затиснув хвост меж задних ног и прижав со страха уши, словно ожидая удара. Делая отчаянные скачки, он, прыжок за прыжком, снова опередил собак и пробежал далеко от Васюка.
— Улю-лю! Атата! — закричал тот неистово и снова погнал коня.
Волк же, то выпрыгивая, то зарываясь в снег, скакал все дальше и дальше. Так же, словно ныряя в снегу, гнались за ним борзые, но заметно отставали.
— Уйдет! — громко вскрикнул Иван и, не жалея плети, погнал коня.
Опять волк и собаки стали приближаться к нему, будто снежное поле вместе с ними само передвигалось назад. Иван опять близко видел ощетинившегося зверя с неповорачивающейся шеей и прижатыми ушами.
Догнав Васюка, Иван хотел что-то крикнуть ему, но сразу забыл все.
Внезапно повернувшись всем телом к наседавшему на него кобелю, волк рванул его зубами. Собака взвизгнула и кубарем завертелась на месте, густо кровеня снег, но борзая из своры Ивана прянула на зверя с другой стороны и вцепилась в загривок. Как пиявки, сразу впились в волка остальные собаки и растянули зверя. Васюк пал на него камнем с коня и схватил его левой рукой за дрожащие уши, а в правой блеснул у него нож. Зверь захрипел и упал набок. Кровь захлестала у него из горла, язык вывалился, но большой, еще живой глаз, постепенно угасая, дико глядел, казалось, прямо на подъехавшего Ивана. Княжич был возбужден и радостен, но взгляд умиравшего зверя отяжелил его сердце. Стало жаль молодого красивого волка с густой сероватой шерстью.
— Добрая полсть из такой шкуры выйдет! — весело крикнул Васюк, обтирая окровавленный нож об шерсть волка.
После охоты выехали в Братошино почти затемно, а в ночь стало тепло и опять пошел снег. Боярин Ховрин с небольшим отрядом из псарей своих поехал провожать Василия Васильевича.
За поздним ужином в Братошине Владимир Григорьевич сидел рядом с великим князем. Они пили водку и мед. Василий Васильевич шутил и смеялся над советами своего любимца.
— Зря ты страшишься, словно конь темного куста, — говорил он громко, — по вотчине ведь своей еду, не в чужой земле!
Но боярин Ховрин морщил лоб, крепко сдвигая брови.
— Смотри, государь, — промолвил он озабоченно, — в такое время можно ли оплошным быть? Воля твоя, а яз буду со своим отрядом в деревеньке Горелой, что у реки Вори, к Радонежу поближе. Ты же от своей стражи хоть малое число воев оставь на дороге, не доезжая монастыря, а коль будет случай какой злой, ты загодя и борзо о том узнаешь.
Василий Васильевич согласился в угоду любимцу своему и добавил:
— Ныне никакой пакости мне не сотворят ни Шемяка, ни можайский. Стали сии звери ручными. Токмо для-ради покоя твоего содею по твоему совету: поставлю своих воев на Паже-реке.
Иван, глядя на смеющиеся, веселые глаза отца, тоже улыбался. Он считал его правым, и страхи Ховрина казались ему такими же детскими, как страх Юрия в темной кибитке. Теперь Иван гордился отцом и верил в его силу, вспоминая, как раненый Ростопча рассказывал бабке об удалом бое великого князя с татарами Улу-Махмета. Все же конца разговора он не дослушал — разморил его сон, и еле-еле дошел он до скамьи, где ему постель постелили.
На другой день, в первом часу после обеда, поезд князя выехал из Братошина к небольшому граду удельному, к Радонежу, срубленному на высоком мысу у слияния рек Вори и Пажи, в двух верстах от села Воздвиженского, что стоит на самой дороге из Москвы, в четырнадцати верстах от Сергиевой обители.
Здесь Владимир Григорьевич Ховрин свернул с большой дороги влево, поехав со своей стражей по льду вдоль Вори к Радонежу, а Василий Васильевич оставил малое число воинов справа от Радонежа, у села Воздвиженского, на крутом берегу Пажи, и двинулся со всем своим поездом к монастырю в четвертом часу дня. А день был вёдрен и ветрен, с оттепелью. К заходу же солнца, когда поезд на рысях подъехал к Клементьевой горе, стали набегать тучки.
У оврага, промытого речкой Кончурой, великий князь приказал остановиться и вместе с Иваном пошел пешком к Никольским воротам, у северной стены монастыря. Княжич впервые увидел прославленный монастырь, такой простой и суровый. Весь деревянный, с деревянными стенами и башнями, он словно врос в голое темя лесного холма. Только один белокаменный собор Святыя живоначальныя троицы с золочеными маковками и крестом величественно возвышается среди обступивших его тесным четырехугольником маленьких деревянных келий братии. Крупнее этих избушек только храмина братской трапезной, построенной на юг от собора; позади келий, у восточной стены, келарские палаты для угощенья и ночлега почетных гостей и высокая деревянная звонница с тремя колоколами, недалеко от собора, к западу от него. Но всего не мог хорошо разглядеть Иван. Когда он спускался с горы, идя вслед за отцом, стены монастыря как будто росли, подымаясь все выше и выше, а все постройки словно проваливались между ними.
В Никольских воротах великого князя при звоне колоколов встретил с крестом и святой водой сам игумен со священниками и диаконами, все в шитых золотом ризах.
Великий князь умилился от радости и воскликнул, обращаясь ко всей братии монастырской:
— Удостоил мя господь снова святыни сии видети! Молитвами святых отец и всех христиан спас мя Христос от мучений и смерти, извел из полона!..
После краткой молитвы Василий Васильевич, благословясь у игумна и поцеловав крест, вступил с сыновьями во двор прославленной обители.
Поднявшись от Никольских ворот к собору, вошли все в храм через главные западные врата.
Княжич Иван с изумлением остановился посередине церкви, дивясь обилию в ней света, казалось втекающего широкими волнами через легкий купол и окна в стенах. В этом свете сияли, играли и переливались всеми цветами на стенах яркие краски росписи, словно освещенные горячими лучами солнца.
Даже внизу у стен и в углах, где все уже тускнело, наступающая тьма не могла еще загасить радостных красок.
Никогда и нигде Иван не видал такой росписи и красок на стенах, на иконах алтаря и в глубине купола. Даже икона, виденная им без оклада в Переяславле у кузнеца Полтинки, не могла по краскам равняться по красоте этой церковной росписи.
Засмотрелся Иван, забыл все и не слышал, что отец зовет его. Очнулся, когда Васюк взял его за руку и зашептал:
— Пошто нейдешь-то? Государь тя кличет ко гробу преподобного. Иди уторопь, а то осерчает государь-то! Гневлив он…
Княжич поспешил к правому приделу, где у южной стены, между клиросом и входными дверями, возвышается деревянная сень над гробом Сергия Радонежского. Здесь на дубовом гробе, покрытом парчой, стоят в головах святого его келейные иконы, — а сбоку висит на стене образ самого Сергия, шитый во весь рост на шелковой пелене. Пелена эта дивно изготовлена монастырскими вышивальщиками по иконе инока Рублева, лик же Сергия на ней самим знаменитым иконописцем шит. От лика преподобного почему-то стало страшно Ивану. Особенно пугали глаза. Ясные и не строгие, они как-то холодила грудь и сердце княжичу. Казалось, Сергий глядит прямо в душу всякому, кто взглянет на него…
Заметив подошедшего сына, Василий Васильевич ласково улыбнулся ему.
— Велика святыня сия, — сказал он Ивану, — и яз упования свои на сию святую стражу возлагаю более, чем на дружины свои. Знай, Иванушка, мы здесь крест целовали с братьями моими, князьями Шемякой и можайским, идучи на царя Улу-Махмета. Боясь проклятий, не дерзнут они, при всем зле своем, на измену пойти и клятвы свои порушить…
Он замолчал от волнения, пал на колени и, обратясь к Ивану, сказал:
— Помолимся же, сыне, преподобному Сергию у его гроба, да ниспошлет он нам силы и оградит нас от бед…
На другой день, тринадцатого февраля, княжичей не будили к утренним часам — они встали позже, только к самой литургии.
Войдя в собор с Васюком, княжичи прошли мимо иноков к правому клиросу, где недалеко от гроба преподобного Сергия стоял великий князь.
Иван и Юрий встали рядом с отцом. День был погожий, и солнце сквозь голубую дымку ладана, клубившегося от кадил, пронизывало храм со всех сторон широкими полосами света. Радостно играли краски стенной росписи и горели яркими цветами на иконах иконостаса, блестело золото и сверкали камни самоцветные на окладах и крестах. Вспыхивали нежданно ризы священников и диаконов, когда входили они в полосу света.
Радость и покой охватили душу Ивана, и, слушая духовное пение, поглядывал он на отца, молившегося рядом с ним с умилением и кротостью.
Пропели херувимскую, и тихо стало совсем, слышно лишь невнятно молитвы из алтаря да звяканье цепей о крышку кадила у диакона, кадившего перед образами. Загрезилось Ивану, как в сказке, и вдруг шум, говор в дверях, суета и волнение нарушили благочиние и благолепие церковного служения.
Оглянувшись назад, княжич увидел в дверях Семена Архипыча Бунко, что недавно отъехал от них к Шемяке. Переводя с недоумением глаза на отца, заметил Иван, как потемнел и нахмурился он, а ноздри его широко раздулись.
Бунко же шел быстро, торопясь скорей подойти к великому князю.
Сразу все замерло в храме, тревога охватила всех, а некоторые из бояр великого князя, что вместе с ним приехали, сменились с лица. Бунко тоже был бледен, и губы его дрожали.
— Великий государь, — заговорил Бунко, голос у него срывался, — великий государь, прости слугу своего… Токмо для-ради тобя и чад твоих, для-ради Москвы нашей…
— Ну? — резко перебил его Василий Васильевич. — Что тобе надобно, раб лукавый?
— Прости, государь, — продолжал Бунко. — Вести худые и грозные принес, прости за то…
— Какие вести?
— Идет на тобя князь Димитрий Шемяка да князь можайский ратию, идет со воем злом на тобя! Изгоном из Рузы на Москву идут…
Бунко смолк, опустив голову, а Василий Васильевич зло рассмеялся и, обратясь ко всем своим людям и к духовным отцам, громко воскликнул:
— Сии слуги неверные, они смущают нас, а яз со своей братией в крестном целовании! Не может так быти, лжа то на братьев моих!
И, гневом распалясь, приказал великий князь выгнать изменника своего из монастыря вон. Бунко же, устрашась гнева его, выбежал из храма к коню своему, а люди из княжой стражи погнались за ним.
Все это испугало Ивана. Вспомнил он предупреждения бабки, и казалось ему, что отец не так сделал, как нужно; а что нужно, Иван и сам не знал.
— Не гневись на меня, государь, — сказал в это время один боярин, — может, Бунко и зря баил, воровства ради, а может, и правду. Пошлю-ка яз к Радонежу еще воев десяток на всяк случай…
Иван обрадовался такому совету, но с тревогой смотрел на отца, ожидая, что скажет он. Василий Васильевич больше уж не гневался, а сразу стих, как всегда, и успокоился. Обратясь с улыбкой к боярину, сказал он весело:
— Посылай, Семен Иваныч! Ты, вижу, как и боярин Ховрин, страшлив вельми…
Среди густых лесов, зимой совсем непроезжих, вьются дороги только по речным руслам да по недлинным просекам между замерзших рек, там, где летом волоки были или гати настланы. Растянувшись в ниточку, скачет десяток воинов к Радонежу, где меж этим градцем и селом Воздвиженским, на самом угоре крутого берега Пажи, оставлен был Василием Васильевичем дозор.
За час проскакали конники из Сергиевой обители все четырнадцать верст до реки Пажи. Еще издали видят дымок от костра, и коновязи с конями, и воинов у самого костра.
— Ну и Дозор! Чтоб им пропасть! — кричит передовой Митрич. — Как на ладони сидят!
— И костер еще развели! Чай, пшено варят, — смеясь отозвался ближний конник. — А вон, гляди! Заметались, нас приметили…
— Ну и бараны! — крикнул опять Митрич. — Всполошились, а разуму нет, что мы с монастыря, а не из Москвы гоним. Вон Андреяныч шапкой машет, узнал…
Конники съехали с дороги, и сразу снег стал коням по брюхо. Шагом пошли, будто вброд по воде.
— Здорово, Андреяныч, — крикнул Митрич весело. — Не утонем мы тут?
— Не бойсь, — ответил, смеясь, Андреяныч, — глыбже девяти пядей[72] нигде нет!
— У нас один Гришуха утонул было, — крикнул рослый парень, — зашел вброд по самый рот! Ладно не вода, а то захлебнулся бы!..
Все захохотали, хорошо зная, что ростом Гришуха в обрез восемь пядей.
— Что? Сменять нас приехали? — спросил Андреяныч. — Иззябли мы тут, студено в сырости да на ветру…
— Где сменять! — злобно буркнул Митрич. — Шемяка, бают, окаянный, сюды идет, а может, и врут, на ветер лают. Пока же грейся вот, православные! Князь водки с нами прислал — у кажного по две сулеи. Нас десять, и вас десять — всем по одной…
— Го-го! — радостно зашумели кругом. — Да будет здрав государь наш!
— Садись к огню, у нас каша поспела!
— Попьем-поедим во славу государеву!..
— Пить-то пей, — сурово заметил Митрич, — а на дорогу гляди!
— Что глядеть-то! — усмехнулся Андреяныч. — Вон она вся на виду, отсюда ее до самого бора видать.
— А вас и еще лучше видать, за целую версту мы вас узрили… Эй, гляди, едут из бора-то…
На дороге показались многие сани-роспуски с кладью, закрытой рогожами, а на иных полстями из войлока. Позади же каждого воза один человек идет.
— То сироты монастырские, — засмеялся Андреяныч, — поди, рыбу под рогожами в обитель на возах везут, а мы и водку пьем, да страшимся…
— Бери ложки-то, — крикнул веселый рослый парень, — не кажный день пшено с водкой едим! Выпьем по полной, век наш недолгой!..
Он выпил и, крякнув, добавил со смаком:
— Нет питья лучше воды, коли перегонишь ее на хлебе!..
— Что и баить, — отозвался Митрич, — слеза хлебная…
— А обоз-то все идет, — удивлялся Андрияныч, — сколь добра чернецам везут!..
Возов двадцать выехало из бора и, растянувшись по дороге, подымаются в гору уже позади дозора. Вдруг всполошился малорослый Гришуха.
— Смотри, смотри, Андреяныч, — закричал он, — из леса воины скачут!..
Схватились все с мест, к коновязям бросились, чтобы на коней пасть, а позади них, видят, весь обоз остановился. Взметываются на возах рогожи и полсти, а из-под них воины в доспехах с каждых саней по двое вылазят, да и те, что по одному за возами шли, тоже в доспехах. Окружили мигом отряд Митрича со всех сторон, а тут и конники пригнали, к самому костру подъехали.
— Вяжи их, — кричит боярин Шемякин, Никита Константинович, — бери у них коней, имай снаряжение!
Переглянулся Митрич с Андреянычем и рукой безнадежно махнул, указав на дорогу, где еще человек сто конников неслись вскачь.
— Гляди, не зевай! — грозит своим воинам боярин. — Все в ответе!
Правых не будет! Не упущай ни единого, чтоб никто упредить Василья не мог!..
Отзвонили церковные звоны, и великий князь с сыновьями своими, придя в келарские хоромы, сел за трапезу. Весело за столом, «седьмица сплошная», всеядная, и на столе стоят всякие снеди в изобилии, и пиво, и меды монастырские стоялые. Пар идет от больших мис с жирной ухой, а на блюдах кругом хлеб монастырский пшеничный, рыба провесная, икра паюсная, огурцы соленые, яблоки моченые, оладьи с медом, кисели сыченые, и морошка, и клюква, и брусника, с медом варенная.
В слюдяных же окнах горит блестками ясное солнышко, рассыпается искрами на золотых и серебряных чашах и блюдах, светит прямо в глаза Ивану, смотреть мешает. Хмурится княжич, на отца поглядывая, а тот смеется, шутит с монахами, пьет чарку за чаркой с прибаутками.
— Кушай, господине, — ласково говорит келарь, — не обессудь: по простоте мы живем, без хитрости! Чем богати, тем и ради…
— Яз тобе по душе сказываю, — отвечает Василий Васильевич, — все добро у вас — уха сладка, варея гладка, будто ягодка. Благослови, отче, водки стопку единую… Говорят люди книжные: «Аз есмь хмель, высокая голова, боле всех плодов земных!»
— Княже, княже! — закричал Васюк, вбегая в трапезную. — Пригнал Илейка с Клементьевой горы, баит, Шемякины вои изгоном пригнали…
Побелел Василий Васильевич как снег, вскочил из-за стола и к окну.
Видит, от села Клементьевского воины в доспехах скачут. Помутилось в глазах его, и, тряхнув головой, вскричал он:
— Измена! Пошто не послушал яз Бунко!
Подбежал потом к Васюку и сказал ему на ухо:
— Живота не щади, а сыновей моих упаси! О собе же яз сам, как бог даст, промыслю…
Выскочил он в сени, бегом на конюшенный двор спешит коня взять, к князьям Ряполовским скакать или к Ховрину, к реке Вори…
Застыл будто весь сразу Иван, встал и стоит недвижно. Кажется ему, сон видит он страшный, а кругом все разбежались и попрятались, кто куда.
Вдруг Юрий заплакал таково жалобно, что оторвалось сердце Ивана, обернулся он к братику малому, обнял его крепко.
Утер слезы Васюк и, схватив за руки обоих княжичей, побежал с ними вниз по лестнице, а в нижних сенях в боковую дверь втащил, в келию пивного старца,[73] отца Мисаила. Тут и старик Илейка был. Не узнал его сразу Иван — в рясу старик одет и ворох ряс на полу разбирает.
— Одевай детей-то, — сурово сказал отец Мисаил. — Длинны будут, можно подол-то обрезать…
Взглянув на Ивана, он добавил:
— Ишь ты, господь взрастил: тобе и с мужика впору будет.
Васюк одел Ивана монахом и сам нарядился в рясу. Юрию не нашлось ничего подходящего — мал был, шапку чернецкую только надели.
— Князь-то — у гроба Сергия, — вздохнув, молвил пивной старец, — пономарь Никифор замкнул его во храме на ключ. Не был князю конь готов, ибо сам великий князь упреждение бунково лжой охулил…
Васюк досадливо дернул головой и сказал сердито:
— Поверил государь ворогам своим во лжи, а правды узнать не восхотел из-за гнева своего…
— Что ж, — вмешался Илейка, — надыть к Пивной башне идти, а то прискачут злодеи, весь двор займут. Сюды тоже нагрянут.
— И то, — засуетился отец Мисаил, — идем сей же часец. В ночи пришлет нам туда конюшенный старец двое саней об один конь, аз же снеди дорожной вам соберу…
Вышли все из келарских хором черным крыльцом прямо к собору Святой троицы. Илейка, держа на руках Юрия, шел рядом с отцом Мисаилом впереди, а следом за ними Васюк с Иваном.
Вдруг отец Мисаил сделал знак остановиться и прижался за углом к стене храма, маня всех к себе. Прижался к стене и княжич Иван, глядя вниз к Никольским воротам, куда молча показал всем пивной старец.
Снизу, взметывая снег, мчались во весь дух шемякины конники, а впереди них Никита Константинович с криком скачет, словно сбесил его кто.
Подскакал он вплотную к собору да у передних дверей, где конь его запнулся, пал прямо с размаху на камни, что при входе в помост вделаны.
Бросились конники на помощь боярину, подняли с земли, а он лицом бледен, едва дышит, шатается, будто пьяный…
— Наказует господь за измену, — прошептал отец Мисаил и, перекрестившись, добавил: — Исусе Христе, сыне божий, заступи и спаси государя нашего…
Конский топот и крики внизу заглушили молитву старца — сам князь Иван Андреевич со всем своим воинством в монастырь прибыл. Завидя боярина Добрынского, закричал он ему еще издали во весь голос:
— Где великий князь?
Но Никита Константинович еще не пришел в себя, и трудно ему было отвечать.
— Где великий князь? — уже сердясь, воскликнул Иван Андреевич снова, подъезжая к боярину. — Тобя, Никита Костянтиныч, спрашиваю; где князь?
Вдруг Иван услышал такой знакомый и словно чужой голос, вопиявший из храма:
— Брате, помилуй мя!..
Страшен голос от нестерпимой тоски и отчаянья, и сразу задрожали руки у Ивана, и словно разорвалось в груди от тоски и боли.
— Тата! Та… — не помня себя, вскрикнул он, но крик сразу пресекся под широкой ладонью Васюка, зажавшего княжичу рот.
А из храма все еще слышался громкий истошный вопль.
— Братие! — выкликал Василий Васильевич не своим голосом. — Не лишите мя зрети образа божия, и пречистыя матери его, и всех святых! Яз не изыду из обители сей и власы главы своея урежу здесь!..
Иван медленно отвел руку Васюка и, не слушая больше и ничего не видя кругом, покорно пошел за ним. Немного в стороне от них, держа Юрия на руках, шел Илейка возле отца Мисаила.
Медленно, словно в бездну, спускались они к Пивной башне, что стоит у самых Никольских ворот. Понял Иван все, что происходит, и враз заледенел весь.
Услышав голос великого князя, усмехнулся князь Иван Андреевич, слез с коня и подошел к дверям храма. И тихо кругом стало, ждут все, что будет.
Вот загремели железные двери южных врат — отворил их сам великий князь и стал на пороге. В руках у него икона, что лежит всегда на гробе Сергия.
Бледен Василий Васильевич, но глаза его огнем жгут, и вдруг тихо так сказал он Ивану Андреевичу, а будто копьем пронзил каждого:
— Братья, целовали мы сей животворящий крест и сию икону здесь, в церкви Живоначальныя троицы, у сего гроба Сергия: не мыслити нам зла друг другу, не хотети ни которому из братьев лиха…
Он вздохнул глубоко и с силой особой вопросил:
— Ныне ж не ведаю, что будет со мной…
Смутился князь можайский и, пряча глаза свои от великого князя, завилял лисьим хвостом, заговорил ласково:
— Господине! Государь наш! Ежели захотим тобе лиха какого, то будет лихо и над нами! Но творим мы сие христианства ради и твоего окупа. Увидят сие татары, с тобою пришедшие, и облегчат нам окуп, который ты отдать обещал…
Враз умысел весь — и Шемяки и можайского князя — ясен стал Василию Васильевичу. Ничего не сказал он, молча вошел в церковь, положил икону на место и пал ниц пред гробом чудотворца.
— Нет мне, кроме тобя, господи, ниоткуда помочи! — прошептал он и сильно зарыдал.
Трясясь и всхлипывая, стал он громко читать молитвы, и так это было тяжело и жалостно видеть, что все, даже князь можайский и Никита Константинович прослезились. Когда же великий князь затихать стал, Иван Андреевич отер слезы и, выходя из церкви, сказал боярину Никите вполголоса:
— Возьми его!
Смолк в это время совсем Василий Васильевич и встал с каменных плит, будто и не житель мира сего, чужой всему, что кругом него есть. Обвел он окрест пустыми глазами и тихо и горестно воскликнул:
— Где же брат мой, князь Иван?
Вместо ответа подскочил к нему боярин Никита Константинович и, грубо схватив за плечо, молвил с торжеством и со злобой:
— Поиман еси великим князем московским Димитрием Юрьичем!
— Воля божия да будет, — глухо сказал Василий Васильевич и перекрестился.
Как вошел княжич Иван в жилой покой Пивной башни, так и приник к окну, выходившему к собору Святыя троицы. Слюда в окне была закоптелая и поцарапанная — мутно через нее видать, и княжич, приподняв немного нижнюю половину, стал смотреть в щелочку.
У собора стояли конники и пешие воины, оцепив храм со всех сторон. Из южных врат вышел князь Иван Андреевич и пошел к хоромам келаря.
«Хорошо, что ушли мы оттуда, — подумал Иван, — а то бы…»
Мысли его оборвались сразу, и сердце упало, оторвалось словно. Видит он, как воины кучей вышли из южных же врат, а среди них его отец в одном теплом кафтане, без шапки. Низко склонил голову Василий Васильевич, словно хочет скрыть лицо. Вот и боярин Никита Константинович вышел веселый, кричит воинам своим:
— Щупай карманы боярские! Да и рухлядь бери — все за окуп пойдет! Их в полон брать не будем. Пусть в одних портах тут за грехи свои богу помолятся!..
С криком и хохотом рассыпались воины Шемякины по двору монастырскому.
Окружившая Василия Васильевича стража Шемякина ведет его прямо к Пивной башне, к голым саням, в которых чернец сидит вместо возницы. Жадно, неотрывно глядит на отца Иван.
— Тата, матунька… — шепчет он и добавляет: — Помоги нам, господи, сотвори, господи, чудо! Разрази громом Шемяку и всех слуг его, господи…
Подвели Василия Васильевича к саням, и, когда садился он, чернец накинул ему на плечи нагольный грязный тулуп и надел на голову овчинную шапку, какую сироты носят. Василий Васильевич даже не поправил шапки, надетой криво, и сел в сани, как мешок опустившись в них. Ничего будто не видит и не слышит он, а вдруг вот забеспокоился, поднял голову, словно взгляд сына почуял. Посмотрел он на Пивную башню, и увидел Иван глаза отца. Широко и горестно открыты они, тусклым взглядом осматривают окна башни, словно ищут; вот глядят прямо на Ивана, но ничего не видят и погасают совсем, как погас там, на охоте в Танинском, волчий глаз…
Уронил княжич голову на подоконник и горько заплакал. Вдруг дрогнул весь: кто-то за плечо его легонько взял.
— Не бойсь, — услышал он голос Илейки, — я с Васюком тутось. Не бойсь, сохранит господь государя-то, не выдаст злодеям…
— В Москву повезут, — добавил с печалью пивной старец Мисаил, — заточат, но руки поднять на государя законного не посмеют. Верь, отроче, перед церковью святой не посмеют изменники, ибо все отцы духовные за князя московского грозно голос возвысят!..
После ужина княжичам прямо на полу постелили овсяной соломы, накрыв ее сверху толстой кошмой, чтобы не сбивалась. В середине легли Иван с Юрием, а по краям — Васюк, Илейка да пономарь Никифор, что Василия Васильевича тайно в соборе замкнул, спасая его от изменников. Отец Мисаил оставил Никифора в Пивной башне при детях на послуги разные.
Спать повалились, не раздеваясь. Выезжать надо затемно, пока еще монастырь спит, да и начеку следует быть. Кто знает, вороги могут вернуться в обитель, если вздумают искать княжичей. О просыпе же и речи быть не может — Илейка, старый звонарь, привык часы чутьем угадывать.
Юрий как лег, так и засопел носом, но Иван не мог заснуть. В завываньях ветра ему голос отца раза два померещился, будто он там, за слюдяным окном, жалобно так прокричал среди шума метели. Защипало в глазах у Ивана, и страшно стало, хоть кричи, но княжич сжался и, отогнав все думы, словно окаменел весь. Крепко зажмурив глаза и не двигаясь, лежал он под тулупом, и оттого, что вдруг он перестал думать, перед глазами его пошли видения. Путались видения, мешались одно с другим, но ясней всего пожар московский увиделся — огонь кругом полыхает, шум, крик, суета.
Вдруг все это исчезло, и опять Иван мысли собирает и ясно уж слышит близко около себя тихие голоса и шепот.
— Они у Москвы, как у берлоги медвежьей, стояли, — говорит Илейка вполголоса, — ждали, когда хозяин уйдет…
— Нечего им и стоять у Москвы было, — перебил его Васюк, — когда в самой Москве воры государевы прячутся. Помнишь юрода, в цепях-то? Эвот вон когда ходил еще! Старая государыня тогда вызнала, подослан был юрод из Чудова.
— У нас в обители, — прерывающимся шепотом заговорил пономарь, — некии от иноков да и от старцев есть, они воздаяния от Шемяки ждут…
— Что ж они о княжичах не доказали?
— Господь оградил, — с убеждением сказал Никифор, — заступился за их преподобный Сергий по молитвам великого князя.
Опять видения пошли перед глазами Ивана, только понять их он совсем уж не может, — закружились, заметались, как снег в метель, и все сразу исчезло.
Проснулся Иван, когда совсем еще темно было. Свет в слюдяные окна Пивной башни словно не смеет еще войти, стоит серой мутью у самой слюды, а на ней только и видно что переплеты оконных рам. Все уж в Пивной башне, кроме Юрия, встали. Иван вылез из-под теплого тулупа, и его сразу охватил холод, зубы застучали, и дрожь по всему телу забегала.
В темноте полной стали спускаться все по лестнице во двор монастыря.
Шли молча, словно подкрадывались. Юрия несли на руках, а Ивана кто-то вел в темноте, слегка подталкивая то вправо, то влево. Вот тихо скрипнула и стала отходить от косяка наружная дверь. Ветром и холодом пахнуло в лицо Ивану, и в белесой тьме он разглядел на снегу неясные пятна саней и лошадей. Видно было, что это поезд подвод в десять.
Спросонья еще больше зяб теперь Иван, позевывал и сильней стучал зубами. Илейка положил в сани спящего Юрья, запахнул полы надетого на него тулупчика и, зарыв в сено, укутал кошмой. Это уж ясно видел Иван — с каждым мигом становилось светлей, и всё кругом: и стены, и башни, и подводы, и кони, и люди — будто выходило наружу, выплывая из рассветных сумерек.
Васюк шепнул Ивану на ухо:
— А мы с тобой в сии вот сани.
Он указал на розвальни с сеном:
— Запахни тулуп-то и ложись в сено. Я тя полстью укутаю. Вишь, народу сколь набралось? Наши все: из слуг, из стражи, и бояре есть. Удалось им тоже схорониться от злодеев…
Когда Иван был окутан со всех сторон, Васюк сел на облучок и, сняв шапку, перекрестился.
— Ну, теперь с богом! — сказал он и, нагнувшись к Ивану, добавил шепотом: — В Боярово ко князьям Ряполовским поедем…
Передние подводы тронулись, а за ними и их сани, и опять Иван услышал, как знакомо скрипит и шуршит снег под полозьями, будто у самых его ушей.
День и ночь шел поезд — шагом по просекам, на рысях по речным руслам.
Как во сне, княжичи проезжали глухие леса, где огромные, прямые, как стрелы, высились сосны, березы и ели. Густыми стенами стояли деревья по берегам рек, еще отягченные снегом, словно вспухшие белыми наростами. По насту, запушенному сверху недавними метелями, пересекаясь и путаясь, тянулись во все стороны звериные следы — и волчьи, и заячьи, и лисьи, и куньи, и соболиные — и широкие выбоины от лосиных копыт, а в одном месте видели княжичи круглые отпечатки рысьих лап.
— Тут она с дерева прыгала, — объяснил Васюк, — на зайца, на птицу ли какую, да промахнулась. Вишь, ни мятева на снегу нет, ни пера, ни шерсти, ни крови…
Днем Юрий переходил в сани к Ивану, и княжичи были до вечера вместе.
Третий день уж так ехали, а погода была вёдреная, тихая, совсем без ветра.
Солнце пригревало даже в лесу, и с тихим ропотом падали повсюду с ветвей капельки, а снег стал совсем зернистым и блестел на солнце, играя райками, как радуга.
Проехал поезд по реке Шерне, выехал потом волоком на реку Киржач, где монастырь основан преподобным Сергием, а там по льду вверх по Киржачу, до истоков его. Отсюда круто на восток повернули, по мелколесью погнали ко граду Юрьеву Полскому.
Когда из лесов выезжать стали, подошел к княжичам боярин Семен Иваныч, что послал воинов из обители на помощь страже великого князя.
Взглянул на него Иван и вспомнил, как Бунко в собор зашел, как отец на него гневался, и молвил тихо боярину:
— Не послушал тата Бунко…
— Так господь судил, — печально сказал боярин. Отвернув полы старого тулупа и показав княжичам рваную рясу, добавил с горечью: — Донага всех злодеи ограбили. Да благо и то, что живота не лишили…
— А где боярин Ховрин? — спросил Иван.
— А бог его ведает, — вздохнув, ответил Семен Иванович. — Вон, видишь, пятно на снегу? Там, у речки Колокши, Боярово князей Ряполовских.
От их вести будут. Старшой-то, князь Иван Иваныч, братьев, как сыновей, доржит. Грозен…
— Са-адись, на-а са-ани-и! — раздались крики спереди и, передаваясь с подводы на подводу, покатились по всему поезду.
— На рысях пойдем, — крикнул, убегая вперед, Семен Иванович. — Слава богу, опять дорога накатана!
Поезд обогнул овражек и начал спускаться по пологому скату к руслу Колокши. С каждой пядью вперед ясней и ясней выделялось в снегах село Боярово среди ветел, берез и густого ивняка.
Четко видно Ивану деревянную церковь с погостом, а за ней, перед кучками изб с огороженными дворами, высятся большие хоромы за крепкой бревенчатой стеной. Со двора хором тянется змеей отряд конников человек в полтораста. Верхушки шлемов их горят и сверкают на солнце.
— Вои! — закричали кругом, не зная, что делать от испуга и неожиданности. — Вои Шемякины!..
Передовые быстро скакали к поезду. Княжичи, сидевшие рядом, переглянулись со страхом и словно оцепенели. Юрий уж не плакал на этот раз, но, побледнев весь, с тревогой спросил старшего брата:
— Схватят они нас?
— Не знаю, — тихо ответил Иван, — а может, то и не Шемякины вои, а Ряполовских…
Он сразу оборвал свою речь, узнав среди конников боярина Ховрина.
— Васюк, — радостно закричал он, — вон боярин Ховрин!..
— Ховрин, Ховрин! — пошло по всему поезду, и подводы остановились.
Ховрин тоже узнал некоторых бояр и слуг Василия Васильевича и, подскакав ближе, громко и тревожно закричал:
— Где же князь великий?
Семен Иванович, не слезая с подводы, горестно ответил:
— Поиман князем можайским у гроба Сергиева. К Шемяке его в Москву увезли злодеи! На голых санях…
— К Шемяке?! — с отчаянием вскрикнул Ховрин. — А княжичи где?
— Здесь мы оба, — поспешно ответил Иван, подымаясь из саней в своей монашеской одежде.
— Слава богу, — глубоко вздохнув, молвил боярин Ховрин и, перекрестившись, добавил: — Пощадил еще господь нас в гневе своем…
Опустив голову, он помолчал малое время и, обернувшись к своим конникам, приказал возвращаться ко двору князей Ряполовских вместе с поездом.
Князь Иван Иванович Ряполовский заплакал, когда боярин Ховрин, войдя к нему с княжичами, рассказал, как был схвачен великий князь.
Княжич Иван с истомой душевной смотрел на могучего человека с курчавой седеющей бородой, так похожего на Васюка, и видел, как нет-нет да и вздрогнут широкие плечи князя, а слезы одна за другой катятся по его суровому, неподвижному лицу.
Наконец, покривив губы, Иван Иванович глубоко и прерывисто вздохнул, словно глотая рыданья. Отер глаза рукавом кафтана и, приказав своему дворецкому переодеть княжичей, тяжело опустился на скамью у стола, собранного к обеду.
Княжичи в сопровождении Илейки и Васюка пошли с дворецким.
За спиной княжич Иван услышал голос Ховрина.
— Семен Иваныч, — говорил он боярину Василию Васильевича, — пойдем со мной, обряжу тя, чем бог послал…
— Не чем бог послал, — перебил его густой голос Ивана Ряполовского, — а всем, что понадобится. От Моего портища обряди…
Дворецкий Ряполовских, старичок небольшого роста, ожидая, пока слуги принесут одежду для княжичей, сбегал куда-то в подклети, принес княжичам медовых коврижек на блюдце, достал потом из-за пазухи барашка из черной обожженной глины со свистулькой вместо хвостика и с ладами на боках.
Юрий с удовольствием взял занятную игрушку и начал насвистывать, перебирая лады. Дворецкий весело закивал головой, по-стариковски засеменил к Ивану и уж запустил снова руку к себе за пазуху, чтобы достать глиняного коня, тоже со свистулькой, но вдруг смущенно остановился. Перед ним был мальчик на вид лет двенадцати, почти одного с ним роста, но глядел на него большими карими глазами совсем как взрослый.
Взгляд его, суровый и печальный, словно пронизывал дворецкого, и старик оробел, молчал, растерянно улыбаясь.
— А пошто и как сюда Ховрин пригнал? — спросил тихо княжич Иван. — Пошто не упредил нас никто из его охраны?
Не сразу ответил дворецкий, так необычно было ему из уст мальчика слышать такие речи. Васюк, видя это, довольно усмехнулся и подмигнул Илейке, а у того сами губы расплылись от улыбки. Оправился дворецкий и заговорил с Иваном степенно, как со взрослым.
— По то боярин Ховрин пригнал сюды, — начал он, — чтобы моих государей, князей Ряполовских, на рать поднять за князя великого. От стражи своей ловчего Терентьича отпустил он к обители для-ради упрежденья, а лиходеи Шемякины, баит он, схватить уж князя успели…
— Истинно так и было! — вмешался Васюк. — Истинно, Иванушка. От нашей-то стражи, что на Паже-реке оставлена была, тоже никто не вернулся.
— Токмо я, — воскликнул Илейка, — един я с Клементьевой горы злодеев узрил!
— «Токмо, токмо…» — сердито забормотал Васюк. — Токмо князь наш не готов был да на Бунко распалился зря.
— Во-во! — оживился дворецкий. — Вот от Бунко-то князь Ховрин и узнал все. Били его вои великого князя, а Ховрин-то и попытай их, пошто Бунко бьют. Ну тут и уразумел все Ховрин, да сам и погнал к нам.
Княжич Иван замолчал и больше ни о чем не спрашивал. Одевшись в турский кафтан с кривым ножом у пояса, пошел он угрюмый в трапезную.
Тяжело ему было и досадно на отца, а думы бегут разные и тут же разбегаются, и ничего в мыслях собрать он не может.
В сенцах неожиданно приник к нему Юрий и тихо зашептал в ухо:
— Тата прогнал Бунко, а ты бы что сделал?
Иван весьма удивился: брат казался ему все еще маленьким, он только ведь часовник читает с Алексеем Андреевичем. А тут вот смутил его.
— Яз бы поимать велел, — ответил вполголоса Иван, подумав, — распытал бы точно, где Шемяка, да обходными дорогами поскакал в Москву, али сюда, к Ряполовским, людей собирать для рати…
Красивые, как у отца, лучистые глаза Юрия вспыхнули и заблестели от восторга.
— Яз бы тоже так сделал, — быстро зашептал он, — сел бы потом на коня и повел бы полки на злого Шемяку…
В трапезной, где княжичей посадили за стол, начался уже совет.
Говорил старший из Ряполовских, князь Иван Иванович. Около него сидели братья Семен и Димитрий Ивановичи, оба такие же могучие, как и хозяин, оба с такими же курчавыми бородами, как и у старшего брата.
Тут же были и боярин Ховрин и Семен Иванович, уже не в рваной рясе, а в цветистом боярском кафтане; были и бояре ряполовских, и воевода их, Микула Степанович…
— Разумеют бояре московские, — говорил князь Иван Иванович, — чем Шемяка им пакостен. Чужой он нам князь, и бояре московские чужие ему.
Своих наведет он и бояр, и детей боярских, и отцов духовных, и гостей богатых…
— Отымет наши села с деревнями, — вставил боярин Ховрин, — своим отдаст, а нам хоть отъезжай из своих вотчин в чужие земли, отъезжай из гнезда своего и от могил родительских.
— Своим-то первые места будут, — яростно крикнул боярин Семен Иванович, — из доброго лучшие, а нам — из худого худшие!
Илейка, стоявший у стола рядом с Юрием, не вытерпел и, прожевав кусок баранины, сказал громко и убежденно:
— Сиротам тоже не сладко придется. Чужие-то совсем разграбят животы их и всякое именьишко! Чужие-то не навек придут — жадовать будут: что ни на есть — комком да в кучку, да под левую ручку…
— Вот, — возвысил свой густой голос князь Иван Иванович, — не захочет Москва Шемяку! Не на столе ему там сидеть придется, а на шиле! Не усидит.
Иван Иванович помолчал и стал говорить о сборе ратной силы, о том, как великого князя от Шемяки отбить, о том, как с отцами духовными вместе о неправдах, об изменах Шемякиных всему христианству поведать.
Княжич Иван впервые был на княжом совете, и сердце его сильней трепетало, чем на охоте. Словно на коне, гнался он за мыслями разными, то вот догонял, понимал все, то опять терял, но скоро все ясно ему стало, будто трудное письмо он с многими титлами прочел. Только вот что делать дальше, не знал. Да не он один, а и другие тоже не знали — ждали все, что воевода Микула Степанович скажет. Дело это уж ратное. Микула же Степанович молчал, только лоб его бороздили морщины, да рука седую бороду вокруг пальцев крутила.
Замолкли и другие все, и княжич Иван впился в сухощавого старика с горбатым носом и с длинными седыми бровями, нависшими над быстрыми сверкающими глазами.
— Иного не ведаю, — начал воевода, — окромя как собрать что есть ратных людей и коней, да борзо вместе с княжичами в Муром отъехать, и в граде Муромском сесть за стены. Дороден град-то Муромский и татарами не тронут был. Токмо туда ехать тайно, а оттуда потом вести слать во все стороны. Придут к нам и бояре и ратные люди…
— Все пойдут за великого князя! — крикнул Васюк. — Как в Коломну шли при Юрье Митриче, так и в Муром пойдут! Упас господь бог нам княжичей…
Зашумели все кругом, начались опять разговоры, намечать стали подробно и ратных людей, и припасы, и коней, и кого к чему приставить, и брать ли подводы, или ехать с вьюками только.
— Скорей бы, скорей ехать, Иванушка, — шептал Юрий брату на ухо, — а то настигнет опять нас Шемяка, как тогда в монастыре.
Опять загудел густой голос князя Ивана Ивановича:
— Завтра с благословения божия, после утрени, без подвод, со всеми конниками в Муром пойдем. Поведет нас Микула Степаныч по Колошке вниз до Клязьмы-реки, мимо города Володимера, а там Судогдой до самого верха, а волоком до Ушны, а по Ушне вниз до Оки, от устья-то Ушны всего двадцать верст до Мурома…
Тут стали другие указывать иные пути и дороги, но князь Иван Иванович прекратил разговор.
— В пути Микула Степаныч сам прикажет, где лучше ехать. На поле воевода хозяин. Сей же часец в дорогу снаряжаться надобно, — сказал он и, обратясь к своему дворецкому, закончил: — Гребты тобе, старик, много сегодня будет с нашими сборами…
В ночь на первый день масленицы, февраля четырнадцатого, привезли в Москву великого князя Василия. Посадили его в нежилую подклеть при хоромах Шемякиных, а сам князь Димитрий Шемяка в те поры стоял на дворе Поповкине.
Было в подклети той одно лишь окошечко малое, у самого почти потолка — без рамы и задвижки, совсем открытое. В железы закованный, лежал князь недвижимо на лавке и даже пищи не брал. Тоска его давила, словно домовой насел на него, во всю грудь упираясь коленами. Не спал Василий Васильевич, и горше ему было, чем в полоне татарском у сыновей улу-махметовых.
Глядел неотрывно он в потемневшее перед рассветом небо, будто в окошечко малое оно вместо слюды вставлено. Видел князь семизвездный ковш, а рукоятка ковша уже круто к земле повернулась — так только под утро бывает. Невольно обо всем этом думается, а перед глазами в то же время, как сны, видения проходят. От самого детства до последнего нынешнего дня все прошло через память, а сердце слезами незримыми набухло, стало тяжести непомерной.
— Зла беда лютая, — шепчет Василий Васильевич, — вскую ты оставил мя, господи?
Плакать, как у гроба Сергия, он больше не мог, и вздохнуть от боли душевной нет сил. Вот встали пред ним, как живые, и княгиня его, и мать, и Иван с Юрием. Захлебнулся от тоски он, совсем как в предсмертный час, и простонал:
— Боже милостивый, упаси их…
Два дня и две ночи в муках провел Василий Васильевич, не зная, что его ждет. Еще большие муки терпел он от обидных речей Никиты Константиновича, злого недруга, переметчика окаянного.
На третий день, в среду, пришел к нему в подклеть сам князь Димитрий Юрьевич Шемяка с боярами своими, со слугами и холопами. Сзади же, за боярами хоронясь, был и князь можайский Иван Андреевич. Да и Шемяка не прямо глядел, а только исподтишка на Василия Васильевича взглядывал.
Гремя цепями, встал с лавки великий князь, впился глазами в Шемяку, пронизал насквозь. Потемнело лицо у Димитрия Юрьевича, пятна пошли по нему, а глаза его всё книзу смотрят, только ресницы дрожат, словно хотят, да не могут подняться.
Вдруг взгляды их сами встретились, и побледнели оба князя, как мел.
Сжал кулаки Василий Васильевич, а у Шемяки, как у коня, ноздри раздулись…
— Вор, вор ты предо мной! — закричал Василий Васильевич. — Проклят от бога, Иуда! Крест целовал лобзаньем Иудиным. Не примет тя Москва, не примет!
Смутился Шемяка, чуя всю неправду свою, но злоба оттого сильней разгоралась. Задрожали у него губы, запрыгали.
— Не яз, а ты — Иуда! — взвизгнул он в бешенстве. — Пошто татар привел на Русскую землю! Города с волостями отдал в кормленье поганым?
Татар любишь, а христиан томишь без милости! Совсем отатарился и речь татарскую боле русской любишь!
— Ложь слово твое, окаянный! — вскричал снова Василий Васильевич. — Что есть зла сего злее, как в обете крест целовати и целованье преступати!
Оба вы с можайским лживо пред богом ходите. Волци в одеждах овчих!..
Ворвался в подклеть Никита Константинович, боярин Шемякин, а за ним слуги с горящей жаровней, а в ней — прут железный.
— Злодей! — распаляясь и топая ногами, неистово вопил Шемяка. — Ты брата моего ослепил, Василья Юрьича!
Зашумели, закричали кругом холопы, сбили с ног великого князя, вцепились в него, как борзые, растянув на полу. Понял все Василий Васильевич, обмер, да не успел и мыслей собрать, как жаром пахнуло в лицо ему — и вдруг зашипел глаз его. Пронзительный крик оглушил всех в подклети, а Василий Васильевич сразу сомлел, словно умер, и не чуял уж, как и другой его глаз с шипеньем вытек…
В Москве Софья Витовтовна вместе с Марьей Ярославной стояла все еще на дворе зятя своего, князя Юрия Патрикеевича. Сам же князь Юрий, воевода московский, схвачен был Шемякой и заслан куда-то вместе с княгиней его Марьей Васильевной.
Была на дворе стража Шемякина с приставами, но княгинь держали в уважении, хотя разграбил у них Шемяка всю казну и именье. Занимали обе княгини лишь малые хоромы Софьи Витовтовны, а слуг имели тех только, что у старой государыни были, да еще был при них Константин Иванович с семейством и слугами, теснился он внизу хором, в жилых подклетях. Тесно всем было, да в тесноте — не в обиде, все ж на людях своих и сердце не так болело. Вести всякие приходили со всех сторон через верных слуг, не умирала в душе надежда.
Мамка Ульяна да Дуняха, ранее девка, а ныне женка Ростопчи законная, за Марьей Ярославной ходили, как за малым ребенком. Глаза все княгиня проплакала о муже и детях своих, а кроме того, тяжела была уж четвертый месяц.
Днем княгини держались мужественно, а по ночам в опочивальне Софьи Витовтовны обе пред кивотом уж без слез и рыданий, а только со стонами, на полу лежа, взывали они в тоске к богу, ища утешения.
Утром Марья Ярославна, когда Дуняха убирала ей волосы, сидела на стольце резном, неподвижно, с опухшими веками, и словно ничего не видела своими большими глазами.
— Свет мой, государыня, — тихо говорила ей Дуняка, надевая волосник, — пожалей собя, княгинюшка, для ради младенца. Обе с тобой мы брюхаты.
Дуняха вдруг застыдилась, а толстые губы ее расплылись в блаженную улыбку.
— Седни, — зашептала она виновато, — впервой седни, государыня, шевельнулся во мне он. Ручками, ножками толкат… А в тобе, государыня?..
Марья Ярославна печально улыбнулась и тихо промолвила:
— Рано моему-то, Дуняха. Четвертый месяц еще токмо.
Блеснули у нее темные глаза, и скупые слезинки повисли на ресницах.
Помолчала она и, сцепив судорожно пальцы, простонала:
— Государя-то, баишь ты, сюда привезли в заточенье. А детки где?
Иванушка, Юрьюшка, милые! Ох, тошно, Дуняха, сердцу моему…
Опустила она в тоске голову, забыла все и не слышала, как вошла свекровь вместе с мамкой Ульяной. Осунулась, сморщилась вся Софья Витовтовна, да не сломилась и на этот раз, властно глядела кругом, глаза только глубоко запали.
— Бог милостив, Марьюшка, — сказала она. — Опять испытует господь нас за грехи наши. Говорят, беда вымучит, беда и выучит…
Старая княгиня нахмурилась и добавила с досадой и горечью:
— Токмо не нашего Василья! Скороверен был и есть. Ты ж, доченька, не плачь на людях. Не наполним моря слезами, да не утешим злодеев и ворогов печалью своей…
— Не нас, сирот, Шемяка, а собя, злодей, в сердце поразит, — сурово сказала Ульянушка. — Животом пред богом, Иуда, поплатится. Ад-то по ём, окаянном, давно плачет, ждет к собе не дождется.
— Истинно, — строго сказала Софья Витовтовна, желая прекратить разговор. — Димитрий-то сам на собя нож точит. Ну, пора нам. Пойдем на молебную. Господь лучше нас рассудит, чему и как быти…
После обеденной трапезы пришел ко княгиням Константин Иванович.
Совсем поседела бородка его козлиная, ходит он пришибленный, озираясь со страхом. Всполошилась, глядя на него, старая государыня.
— Что, Иваныч? — скрывая свою тревогу, спросила она.
— Приведут государя сюды, — глухим, дрожащим голосом молвил дворецкий и не посмел больше прибавить из того, что знал.
— Пошто ж к нам приведут? — снова спросила Софья Витовтовна, не спуская глаз с дворецкого.
Замерла совсем Марья Ярославна, и все в покоях затихли, а дворецкий смотрел в землю и молчал.
— Не томи, Костянтин Иваныч, — чуть слышно взмолила Марья Ярославна.
Задрожала бородка у дворецкого, но все же не сказал он, что хотел бы крикнуть во весь голос от боли, а начал совсем о другом.
— Баили мне, — заговорил он, наконец, — пошлют государя вместе с княгиней на заточение в Углич, в темницу, а тобя, Софья Витовтовна, в Чухлому зашлют…
Софья Витовтовна перекрестилась широким крестом и сказала громко:
— Милостив еще к нам господь бог: не разлучил мужа и жену. Может, и деток к вам пришлет…
Смолкла вдруг. Увидела в отворенную дверь, что по сенцам люди идут.
Солнце в трапезной по стенам и по полу играет, и кажется, в сенцах темно, но сразу по походке узнала сына своего Софья Витовтовна и замерла. Видит, не сам он идет, а ведут его. Вот до дверей довели, — и вошел в трапезную великий князь, простирая руки вперед, как слепец. Кафтан изорван на нем и в крови, а шапка ушастая, малахай татарский, глаза закрывает.
Тишина в трапезной — дыханье слышно людское, но Василий Васильевич в безмолвии ясно людей чует. Понял, куда привели его, и, сняв шапку, стал креститься.
Окаменели все, как увидели, что у великого князя вместо глаз кроваво-багровая кора спеклась и лицо все опухло. Слышно было, как застучали громко зубы у Марьи Ярославны, и вскрикнула вдруг она, будто ножом ей в грудь ударили:
— Ва-асинька, Васинька-а мой!..
Бросилась к мужу, но упала без памяти у его ног, как мертвая. Ощупью нашел ее Василий Васильевич, поднял на руки и с подбежавшей Софьей Витовтовной и с дворецким отнес на скамью пристенную и сел рядом. Обнимал, целовал он княгиню свою и плакал молча, немой словно. А рядом с ним, схватившись за его плечи, забыв всю гордость и силу свою, билась в рыданьях старая государыня, причитая, как женка посадская:
— Сы-ы-но-очек, свет ты мой, сыно-о-очек. Что о злодеи с то-обой соде-еяли-и…
И непонятное Василию Васильевичу творилось с ним. Затихали его боли душевные, и тоска его запросила слов. Ни жены, ни матери, ни даже солнца, что в глаза ему прямо светило, не видел он, но сердцу все теплей и теплей становилось, будто и сердце ему, как и лицо, ласкало незримое солнце.
Удержал он слезы и, обняв свою мать, сказал громко:
— Наказуя, наказа мя господь, но смерти не предаде. Да буди, господи, воля твоя…
После ужина ушли Шемякины приставы спать в хоромы княжичей, а на дворе и у входных дверей в хоромы Софьи Витовтовны стражу поставили. Ушли и все слуги в подклети, осталось одно великокняжье семейство.
Обе княгини молчали, говорил только Василий Васильевич, о сестре Марье спрашивал, о воеводах и боярах своих. Отвечала Софья Витовтовна, а Марья Ярославна лежала беспомощно на пристенной лавке, положив голову на колени мужа. Он тихо и нежно гладил руку ее, а она, сомкнув крепко ресницы, боялась на него взглянуть.
— Сестра твоя с мужем засланы злодеем, куда — неведомо, — ровным глухим голосом рассказывала Софья Витовтовна. — Одни бояре твои разбежались, другие поиманы, а разграблены все до единого. Слуги наши доводят, что прочие дети боярские и люди всякие челом били Шемяке, и привел он их к крестному целованию.
Старая княгиня помолчала, шевеля сухими тонкими губами, словно шептала про себя о чем-то, и продолжала вслух.
— Сам знаешь, что люди малодушны и живота ради да именья своего кому хошь крест поцелуют. Токмо един воевода твой, Басёнок, не восхотел ворогу твому челом бить. Повелел возложить на него Димитрей железы тяжкие и за стражей держать.
— Знаю сего слугу своего — не предаст государя он, а и железы не в страх ему. Храбр вельми и хитер в ратном деле Басёнок.
— Истинно, сыночек, — оживившись немного, отозвалась Софья Витовтовна. — Костянтин Иваныч довел мне вчера, что с приставом своим бежал Басёнок-то в Коломну и лежит там по приятелям своим скрыто, сносясь со многими людьми втайне для-ради твоего спасения…
Задрожали руки у Василия Васильевича, и не мог он от радости слово вымолвить.
— Виноват яз пред господом, — сказал он, наконец, — но не оставляет он меня своей милостью.
Помолчал он и воскликнул в горести великой:
— Матушка моя родимая! Неразумен яз, гневлив и скороверен! Но в муке сей, очи мои телесны загуби, отверз мне господь очи духовные… Мати моя!
Коли угодно будет богу, паки спасен буду… Отклони же мя, господи, от ярости скорой и скороверия моего…
Слезы побежали из его пустых глаз, из-под струпьев багровых, и сказал он еще горестней:
— Сыне мой Иване! Надежа моя! Государствованьем клянусь своим и твоим и христианством всем, что, буде воля божия, все содею яз для Руси христианской! Сильным, могучим передам сыну княжество, как отец мой, Василь Димитрич, и ты, мати моя, его мне дали…
Он тихо сполз со скамьи, опустился на колени пред матерью и зарыдал.
Гладила голову ему Софья Витовтовна, а слезы у нее не шли уж, засохли в глазах.
— Благослови мя, мати моя, — дрожащим голосом продолжал Василий Васильевич. — Увезут тя далече. Яз же один, без тобя и совета твоего останусь. Но соберу весь разум свой в беде злой…
Всхлипнула вдруг старая княгиня, благословила сына и, обняв, зарыдала над ним. Склонясь к самому уху его, сказала:
— Мысли денно и нощно, как ворогов своих избыть, как заступу найти у христиан, а яз о том же помыслю с владыкой…
Перекрестила опять сына и добавила:
— Марьюшку слушай. Она — глаза твои теперь, а там, коли господь судит, глаза Иванушки твоими глазами будут…
Зашумела в сенцах стража, забелел уж в окнах рассвет, и приставы пришли. Встал с колен князь великий и молвил с тоской:
— Токмо бы господь упас Ивана да Юрья, и не для нас ради, а для-ради всего христианства…
Вошли в покои приставы с воинами и приказали собираться. Указали, к кому какие из слуг княжих определены. Засуетился в хоромах дворецкий Константин Иванович со своими ключниками, но пусто было в подклетях.
По-бедному, по-простому собралось княжое семейство и разместилось со слугами в двух поездах: один о Углич, другой — в Чухлому.
Не видит Василий Васильевич ни бела дня, ни близких своих, чует только дрожащую руку княгини своей, что держит его, указуя путь к саням.
Опять тоска смертная затомила великого князя, и кликнул он, как малый ребенок:
— Матушка!..
Трясущиеся руки порывисто охватили его голову. Прижимает сына к груди старая государыня, и шепчет он матери:
— В заточенье везут, в темницу, мати моя. Молись с попами по монастырям о спасении моем и об Иване с Юрьем, дабы не пресеклось с ними дело отцов и дедов наших…
— Пошли тобе господь крепости и силы! — перебила его Софья Витовтовна. — Народ-то и церковь святая помогут нам.
Отошла. Зашумели, закричали кругом люди, понукая лошадей и перекликаясь меж собой по делам дорожным. Тронулись вот поезды, а из саней великого князя зарыдал женский голос, зазвенел жалобно:
— Государыня-матушка! На кого покидаешь нас, родимая! На куски мое сердце раскололося, во слезах оно захлебнулося…
Февраля двадцатого прискакали князья Ряполовские с княжичами Иваном и Юрием в Борисоглебский монастырь, что на реке Ушне. Отсюда в Муром рукой подать — всего верст семь-восемь, не более. В монастыре, отслушав литургию, обедали у отца игумна вместе с воеводой князем Васильем Ивановичем Оболенским, который Бегича, посла улу-махметова, захватил, когда тот к царю казанскому назад от Шемяки ехал. Теперь же Василий Иванович в Москву собирался и весьма опечален был новой бедой великого князя.
Стучал он кулаком по столу и зычным, густым голосом проклятья Шемяке выкликал, как приказы на боевом поле перед воинами. Излив досаду свою, сказал он потом спокойнее, но с горечью великой, обращаясь ко княжичу Ивану:
— Запомни, Иване, плохо скороверным да ярным быть! Государю же на государстве, все едино как воеводе на рати, — что ни делай, а на свой хвост оглядывайся! Не зря бают: берегись бед, пока их нет…
Крякнул старик сердито, осушил стопку крепкого меда стоялого монастырского и добавил:
— Ну да что! Долги речи — лишняя скорбь. Вынять надо из заточенья князя великого. Да благословит бог почин наш!
— Аминь, — сказал игумен. — Почнем с упованием на господа…
— Обо всем, княже, мы, как подобает, помыслим во граде Муромском, — сурово и многозначительно молвил князь Иван Иванович Ряполовский, обращаясь к воеводе. — Дело-то ратно, а наипаче всего — тайное…
Все встали от трапезы и, благословясь после молитвы у отца игумна, пошли к коням своим, стоявшим уже у крыльца келарских хором.
Садясь верхом, княжич Иван посмотрел, как Юрий ловко в седло вскочил, и подивился меньшому брату. Быстрее его привык Юрий ездить и, хотя ростом еще невелик, а сидит на коне не хуже других. Васюк его хвалит, говорит, что добрый воин будет из Юрия. Доволен Иван, любит он брата, любуется им, а тот, круто повернувшись, подъехал к нему и стал конь о конь.
Переглянулись оба ласково, подружились они крепко за тяжелые дни.
Поехали рядом, невдалеке от Ряполовских, а сзади них — Васюк с Илейкой, дядьки их верные. Вместе с Ряполовскими и Оболенский едет, а конников стало теперь вдвое больше.
— Гляди-ка, Иванушка, — радостно сказал Юрий брату, — сколько воев у нас!
— Васюк богом клянется, — откликнулся Иван, — что со всей Руси народ к нам придет. Побьем мы Шемяку.
Дал знак князь Василий Оболенский, и поскакали все разом. Гулкий топот пошел по звонкому речному льду, но скоро стих: вынесли кони всадников на пологий берег и рысью пошли по талой дороге — оттепели начались, — Василий-капельник уж не за горами.
Не успели и пяти верст от монастыря отъехать, как стало видать слободы ремесленников. Илейка не выдержал и, подскакав ближе к княжичам, закричал им:
— В слободах-то мережники тут более живут! Ох, и добрые мережи плетут! Какие у их ставные сети, какие вятеры! А и рыбы в Оке, — что в самой Волге-матушке!..
Вот и Муром весь, как на ладони, на левом берегу стоит. Видно кремль, из дуба рубленный, с проезжими и глухими башнями, а рядом — посад с его концами и улицами.
Снял шапку князь Иван Иванович Ряполовский и перекрестился истово широким крестом, а за ним и все прочие. Воевода князь Оболенский оглядел знакомые места и сказал уверенно зычным, густым голосом:
— Тут отсидимся. Не токмо Шемяка, а и татары о сии стены зубы сломают.
Недели через две в кремле муромском вечером как-то, когда все уже при свечах и лучинах сидели, зашел в покои княжичей отец Иоиль.
Удивились ему княжичи. С любопытством смотрели они на маленького попика с седой пушистой головкой и с такими густыми бровями, словно усы у него на лбу. Смешной немного попик, чудной какой-то малышка. Но когда Илейка и Васюк с благоговением приняли от него благословение, Иван, толкнув слегка Юрия, тоже подошел к руке отца Иоиля. Попик ласково улыбнулся и, благословив обоих княжичей, сел на пристенную скамью. Усадил потом против себя княжичей, помолчал, и лицо его запечалилось на малое время, но скоро он снова заулыбался и сказал тихо и задушевно:
— Князи Ряполовские теперь вот о вас с воеводами совет держат, аз же вот с вами, дети мои, побеседую. Немало, чай, натерпелись. Все пройдет, не крушитесь, детки. Мы вот тут и князя великого, отца вашего, в плену у нечестивых видели, а когда господь дал, и из полона встречали. Много тогда святые обители и храмы божии на окуп за князя сребра и злата собрали да не менее того дал за него богатый гость Строгонов, а людие божие и того больше дали, особенно сироты и слуги княжии…
— Чем же слуги да сироты церквей богаче и гостей богатых? — спросил Иван в недоумении.
Отец Иоиль заморгал густыми бровями и радостно ответил:
— Разумно, Иване, вопрошаешь, ибо не прошло мимо ушей твоих мое нарочитое слово. Потому, княжич, сироты и слуги более дают, что они кровью своей и самим животом для князя жертвуют! Не забудь сего, Иванушка…
— Истинно, истинно! — разом воскликнули Илейка и Васюк. — Так оно, верно, отец наш! Кто именье и злато, а мы за государя своего живот отдаем…
— Благослови вас, господь, чада мои, — молвил отец Иоиль и, обращаясь к Ивану, продолжал: — Отцу своему ныне ты помочь, Иванушка, власти его государевой наследник. Мал еще ты, но вельми, не по летам своим, разумен, а посему, чаю, постигнешь мысли мои. Слушайте же оба, и ты, Юрий, — с великим прилежанием и вниманием слушайте, ибо в жребии вашем опять перемена по воле божией. Сюда вскорости за вами приедет владыка рязанский Иона от Шемяки…
Отец Иоиль оборвал свою речь и смолк, увидев, как побледнели оба княжича, а у Юрия задрожали губы. Хотел было попик что-то сказать успокоительное, но большие черные глаза Ивана не по-детски вдруг вспыхнули, стали страшными, и суровое лицо его застыло. Обнял он за плечо брата Юрия и молвил твердо:
— Не обманет нас владыка! Не отдадут нас Шемяке, Ряполовские и Оболенский заступятся…
Вскочил с лавки отец Иоиль, обнял княжича дрожащими руками.
— Что ты, Иванушка, окстись! — воскликнул он. — Владыко-то за вас, детки!
Переглянулись дядьки княжичей, и, нагнувшись, Илейка шепнул Васюку об Иване:
— В бабку пошел, ишь, как строг-то!
Молча стоял княжич Иван и, казалось, спокойно. Сердце же его билось тревожно и гневно: старался он уразуметь слова и поступки отца Иоиля. На целую голову выше был он обнимавшего его попика и, глядя на него сверху вниз, вспоминал слова: «Богу молись, а монахам не верь».
Успокоился отец Иоиль, опустился опять на лавку пристенную и, мрачно сдвинув густые брови, сказал:
— Верь, Иванушка, владыке во всем. Духом ты и разумом не отрок, а яко юноша зело мудрый. Ведай же истину: сел ныне Шемяка злодей на московский стол. Отца и матерь твоих в темницу заточил он в Угличе, а бабку в Чухлому заслал. Мыслит зло и на вас он, на княжичей, да боится отцов духовных, а наипаче владыки Ионы. Не таись от святителя.
— Не отдадут нас князья Ряполовские, — молвил, нахмурясь, Иван.
— Воевода говорит, — вмешался Юрий, — не достанет нас Шемяка в Муроме!..
Отстранив брата рукой, Иван продолжал сурово и твердо:
— Кому же нам верить? Богом клялся ты, Васюк, что со всей Руси помочь нам будет. Ты, отец Иоиль, тоже с нами. Владыка же с Шемякой, а отец, матунька и бабка…
Всхлипнул вдруг громко Иван и, зажав лицо руками, горестно простонал:
— Тата мой! Матунька милая…
Бросился к брату Юрий и, обнимая его, громко заплакал.
Прошло уже много дней. Давным-давно бежали снега с гор и пригорков, отыграли, отшумели по оврагам ручьями, и Ока уже вся от льда у Мурома очистилась.
Суетится Илейка и радуется рыбацкой радостью.
— Княжичи мои милые, — говорит он, сияя, — лед-то весь на Никиту прошел! Рыбаки тутошни бают, знатный лов рыбы весь апрель и май будет!.. А вот с Василья парийского совсем весна начнет землю парить, и медведь тогда встанет, и заяц лежать бросит, на слуху жить будет…
Закружил старик княжичей, и на реку водил, и в поле, и в лес, а Васюк обещал показать, как лисицы из старых нор в новые переселяются. Не раз ходил с ними и маленький попик, что немного повыше Юрия.
Апреля на девятнадцатый день ходили они все вместе по огородам.
Теплей стало, сильней пригревает уж солнышко, шумят воробьи, грачи каркают, а на дворах петухи поют. Береза уж вся опушилась, только дуб еще тепла ждет.
Женки цельны дни на огородах, одни морковь и свеклу сеют, другие холсты расстилают, приговаривая весело:
— Вот тобе, матушка весна, нова новина!
Забылись совсем сегодня княжичи, нежась в тепле солнечном, вдыхая прелый земляной дух от вскопанных гряд, но маленький попик почему-то все время в тревоге и все домой зовет их.
— Расскажу аз вам, дети мои, про Царьград, — говорит он ласково.
Не хотелось домой княжичам, но послушались попика. Полюбился им отец Иоиль. Много он занятного знает, и в Царьграде был, и храм святой Софии видел, и ристанья коней, в колесницы впряженных, дважды смотрел.
Когда же вернулись все в хоромы княжичей, запечалился попик и не сразу рассказывать стал.
— Все службы патриаршие, дети мои, удостоился аз зрети, — заговорил он, наконец, — а за обедней как диакон допущен был рипиду держать и вместе с грецким диаконом и рипидой своей помавал над святыми дарами.
Жадно слушают его княжичи. Обо всем ведать хотят подробно.
— Пошто же ты в Царьград ездил, — спросил Иван, — и где там коней видел?
— С боярами ездил туда, с вельможами грецкими и отцами духовными, а сам еще млад был, во диаконы токмо был рукоположен. Тетку твою родную, княжну Анну Васильевну, в Царьград мы провожали. Дед твой, покойный государь Василь Димитрич, и бабка, государыня Софья Витовтовна, выдали ее за царевича цареградского Ивана Мануилыча Палеолога. Оный царевич по отречении отца сам царем стал, а тетка твоя — царицей…
Опустил седую пушистую голову отец Иоиль и задумался. Молодость вспомнил и жену-молодку, ныне уж покойную старушку свою Сосипатру. Только женился тогда он, а владыка приказал с княжной Анной в Грецию ехать.
— Ох и плакала Сосипатрушка, — невольно вымолвил вслух он и, смутившись, пояснил торопливо: — Жена моя, мать диаконица. Деток вот господь нам не дал!
— А где они в Царьграде на конях скачут? — нетерпеливо перебил его Иван. — Какие у них колесницы?
Отец Иоиль вздохнул, медленно перекрестился и прошептал:
— Царство тобе небесное, раба божия Сосипатра…
Опять спокойно и ласково стало лицо его, и, обратясь ко княжичам, продолжал рассказ свой.
— Есть в Царьграде поприще великое, деревами обсажено, — говорил попик негромко, — как бы подковой в длину растянуто. Вокруг поприща изрыты ступени из земли и камнем выложены. Тут сиденья народу изготовлены, чтобы глядеть на ристания. У концов подковы — стойла для коней и колесниц, и протянута веревка. Народ-то как обсядет кругом поприще, шум и плеск пойдет, и крики, и ругани, и смех. Ристатели же на колесницах своих у веревки ждут. Одни все в белом, другие в красном, а более всего ристателей в зеленом и голубом. Сие и есть ристалище конское, а по-грецки — гипподромосом именуемо.
— А чего ждут-то ристатели, — спросил Иван, — и пошто веревка протянута?
— Знака ждут, — продолжал отец Иоиль, — а знак-то с еллинской хитростью содеют. Перед стойлами там каменной столб врыт, а на столбе орел медный. И как орел сей кверху подымется сам…
— Как сам? — с удивлением вскрикнул Иван.
— Сам, Иване, — строго повторил попик, — хитростью велией так в столбе все изделано, что на рожне тонком сам орел подымается. Когда же подымется орел, сразу все тьмы народа стихнут, а стражи враз веревку отдернут, и трубы затрубят, а кони с колесницами, пыль подняв, поскачут все враз. Стук от копыт, ржание, а от колес грохот великий. Ристатели же, стоя на колесницах, сами четверками правят. Тут кто за кого кричит: тот за белых, тот за алых, но боле всего за голубых и зеленых кричат…
Кони же с колесницами мимо сидящих скачут к полукружью подковы.
Обогнут другой столб там и сызнова мчат к стойлам, а от стойл паки к полукружью. Так двенадцать раз проскачут, всячески тщась одни других обогнать, и тот из них победит, кто первее всех в двенадцатый раз к столбу с орлом достигнет…
— Ишь ты! — воскликнул Илейка. — Все едино, как у татар в праздник байрам бывает!
— Токмо у татар, — поправил его Васюк, — верхами скачут. Далеко в степь гонят, из очей скроются, а потом назад! Они, татары-то…
Васюк смолк и почтительно поклонился князю Димитрию Ивановичу, младшему из Ряполовских. Князь был тревожен и молча принял поклоны и благословение отца Иоиля. Потом, оглядев всех, сказал угрюмо:
— Идите в трапезную, владыка Иона приехал.
Княжичи как будто не испугались, но побледнели оба и крепко взялись за руки. Дядьки их встревожились, а отец Иоиль быстро подошел к княжичам и, крестя их частым крестом, зашептал горячо:
— Благослови вас господь, укрепи своей крепостью, спаси и помилуй!
Иван взглянул на попика и, увидев мелкие слезинки на глазах его, смотревших с любовною жалостью из-под белых бровей, крепко поцеловал благословлявшую его руку.
В трапезной были все в сборе, и на почетном месте спокойно и величаво сидел владыка Иона в епископском облачении и в клобуке. Высокий посох его держал служка, стоявший позади владыки.
Ряполовские, Оболенский, не смея сесть, почтительно, в великом смятении и тревоге, окружили Иону. Старший из князей, горячо говоривший о чем-то владыке, быстро обернулся при входе княжичей и воскликнул:
— Вот они, дети государя нашего! Ты же — отец наш духовный! Рассуди и обмысли. Будь жив митрополит Фотий, не посмели бы злодеи с государем сие учинить. Где же ныне десница церкви святой?
Владыка Иона ничего не ответил. Большие светлые глаза его остановились на княжичах. Боязно стало Ивану от ясного лучистого взгляда.
Благословив отца Иоиля, сказал владыка тихо, все еще не отрывая глаз от княжичей:
— Подойдите ко мне, дети мои.
Юрий, заробев, спрятался за брата, но Иван медленно подошел к святителю, не опуская глаз перед ним, хотя и испытывал какой-то страх.
Хотел видеть он, нет ли зла и неправды в лице владыки. Иона улыбнулся и, благословив Ивана, сказал:
— Боле, чем отец твой, подобен ты, Иване, деду Василью Димитричу, и с бабкой схож ты. Ни в горе, ни в страхе разума не теряешь, а все уразуметь хочешь и сам испытать.
Иван смутился, вспомнив слова отца Иоиля, что владыка Иона в мыслях читает, и молчал. Благословив Юрия, потом Илейку и Васюка, владыка опять обратил на Ивана глаза, прозрачные, как у мамки Ульяны.
— Отче, — робко вполголоса сказал Иван, — боюсь Шемяки…
— Сам ли так мыслишь, или от старших слышал? — спросил владыка.
Вспомнил Иван Сергиев монастырь, когда прискакали туда Шемякины воины с князем можайским, вспомнил о бабке и матери. Захотелось ему снова кричать и плакать, но, овладев собой, молвил он с трудом:
— Видел, отче, сам, как тату из собора тащили… Ныне ж, мне сказывали, в темнице он с матунькой, а ты от Шемяки за нами приехал… Нет ниоткуда нам помочи, зло лишь одно…
— Сие так и есть, Иване, — перебил его владыка, — сие так, к прискорбию нашему, а может быти и горше, ежели господь не помилует. Но, опричь милости божией, надобно самим нам все с разумом деяти, ибо как душа бессмертная, так и разум от бога нам дадены…
Владыка помолчал и, обратясь к князю Ивану Ряполовскому, добавил с горечью:
— Прав ты. Нет у нас митрополита, и без главы церковь русская. Аз же есмь токмо нареченный, но не рукоположенный митрополит. Посему вот и дитя сердцем своим чует токмо зло на Руси. Вы же, мужи брадатые, того не разумеете, что когда одно злодеяние без препоны свершилось, то и новое паки может совершиться. Войска у вас мало, где же вы силы возьмете, ежели князь Димитрей полки свои пришлет к Мурому?
Переглянулись в смущенье князья Ряполовские и воеводы, понимали они, что за одними стенами без силы человеческой не спасешься. Известно им было, что приверженцы великого князя — шурин его, князь Василий Ярославич, и воевода московский, князь Семен Иванович Оболенский, — бежали в Литву, а к ним потом прибежал и другой воевода Василия Васильевича — Федор Басёнок, а царевичи татарские, Касим и Якуб, были неведомо где…
— Благослови нас, владыко, думу думать, — сказал главный воевода, Василий Оболенский, — а сего ради повтори нам еще раз, что Шемяка сулит и в чем крепость слов его?
Иона, помедлив немного, ответствовал:
— Вникните в речи мои, ибо добра и блага хочу великому князю Василь Василичу и семейству его. Митрополит Фотий за великого князя с отрочества его радел и в борьбе за московской стол был за Василья Василича и против его дяди, Юрья Димитрича Галицкого. Так и аз ныне со всей святой церковью выступлю против Шемяки, сына князя Юрья. Ведомо сие Шемяке, и, думая лихо на княжичей сих, страх он имеет пред народом и отцами духовными. Посему призвал меня он на Москву, обещал мне митрополию, дабы помочь ему противу гнева народного и дабы крепче ему на Москве сидеть. Призвав же мя, так начал глаголити мне: «Отче, плыви на ладьях, благо реки оттаяли, в епископию свою, до града Мурома, и возьми тамо детей великого князя на свою епитрахиль,[74] привези их ко мне, а яз рад их жаловать. Отца же их, великого князя Василья, выпущу и вотчину дам ему достаточную, дабы можно ему с семейством жить, ни в чем нужды не ведая». В том пред богом мне клятвы дал.
Поклонились молча владыке Оболенский и все Ряполовские и молча же пошли к дверям. Грустно смотрел им во след владыка Иона. Видя и слыша все это, снова стали тревожны княжичи. Опустив головы, стояли они, не двигаясь, около дядек своих, позади маленького попика Иоиля…
Когда ушли все, владыка взглянул светлыми своими глазами на княжичей и на отца Иоиля, и ласков был взгляд его.
— Сядьте, — тихо молвил он и, закрыв глаза рукой, оперся на стол, будто в дреме от дорожной усталости.
Затаились все в трапезной, а пред очами владыки, словно сон и видения, понеслось все, что видел он на Руси и о чем думал со скорбью и мукой.
— Как святитель Фотий в зовещании пишет, — без слов шептали его губы, — так и мне от святительства непрестанно горечь едина от слез и рыданий, от трудов и тягостей…
Вспомнилось, сколько Фотий муки принял, утверждая на престоле московском малолетнего князя Василия. Побороли тогда дядю его, Юрия Димитриевича, а ныне вот Юрьичи растерзали всю Русь усобицами, а кругом татары еще крепки. У самого края земли русской засели ливонские рыцари, и далее враги есть — шведы, а тут литовцы и поляки, еретики-униаты, из-под руки папы все время православью грозят.
Вздохнув, владыка о великом князе вспомнил и опять зашептал безгласно, одними губами:
— Добр, ласков и чадолюбив, а в злобе яр непомерно. Очи Косому вынул, ныне вот самого господь наказал. Как дитя малое, токмо то ведает, что круг него, а вдаль и смотреть не хочет — и не от скудости разума, а из прихоти своей…
Губы владыки перестали шевелиться и дрогнули мимолетной улыбкой. — «В одном господь укрепил его разум, — подумал он с умилением. — Тверд в вере православной, не то что цари и патриархи цареградские. Не склонил его ни папа Евгений, ни папист богомерзкий Исидор…»
И вот опять словно сны и видения пошли пред очами владыки. Видит он себя после избрания в митрополиты всея Руси в самом Цареграде. Вот в роскошном дворце он каменном, где иконы и картины святые и красками по стенам и потолку писаны и из малых разноцветных камешков дивно составлены, а очи у всех святых, как живые, глядят и, когда идешь, вслед тебе смотрят неотрывно.
Царя грецкого видит в багрянице пышной, в короне и золоте, и царицу, княжну бывшую, сестру князя Василия, Анну Васильевну. Ласковы они, и патриарх цареградский тут во воем облачении, и тоже ласков, как греки умеют, когда им надобно это.
— Верил им, — шепчет Иона, — а не ведал тогда, что в латыньство поганое они уж склонялись и веру свою предать готовы уж были…
Помнит владыка всю горечь свою, когда царь и патриарх, отпуская его с честью, говорили с лицемерием великим:
— Жалеем, что, ускорив поставить митрополитом русским грека Исидора, тебя, русского, не утвердили. Но пред богом тебе обещаем митрополию русскую, как токмо она опразнится…
Знал теперь Иона, что царь и патриарх к восьмому еретическому собору тогда готовились, к папе Евгению склонялись, помощи его искали против турок…
«Но не помог им господь, — думает владыка, — не постигли они разумом своим человеческим разума божия; не постигли, что волею божию кругом их творится…»
Владыка отнял руку от глаз и оглядел трапезную.
— Подремли, владыко, — сказал ему отец Иоиль, — подремли еще, а то и очей сомкнуть не успел, как сызнова бодрствуешь. Устал ты от пути трудного…
Улыбнулся владыка и молвил приветливо попику:
— Не дремал аз, отец Иоиль, а Царьград нечаянно вспомнил. И ты бывал там, знаешь град сей. Не нужны нам неверные греки, яко папист Исидор.
Нужны нам свои епископы, русские, дабы отечество их тут, у нас на Руси было, а не в Царьграде, дабы русским, а не грецким государям помочь от них была.
Умилился попик и громко воскликнул:
— Истинно, владыко! Токмо не одни епископы русские надобны, но и патриарх московской и всея Руси!
Улыбнулся владыка радостно, когда братья Ряполовские с Оболенским Василием Ивановичем входили в трапезную. Поклонясь земно, стали они строго и чинно, важное дело творя и ответ свой перед отечеством помня. Встал и владыка, встали княжичи и все прочие.
Выступил вперед князь Иван Иванович, как старший брат, и, владыке опять поклонясь, сказал:
— Верим тобе, нареченному митрополиту нашему. Как попам и епископам глава ты единая, так и князь московской у нас на Руси единая глава над всеми князьями. Знай посему, хотим мы злодея Шемяку, вора пред государем своим, согнать со стола московского. Верим тобе, владыко. Завтра после заутрени возьми на епитрахиль княжичей. За них твой ответ пред нами и господом. Мы же поедем с тобой, одних княжичей не отпустим…
Помолчал князь Иван Иванович и продолжал с горечью:
— Сам ты ведаешь, смуты кругом, междоусобия великие, а в церкви православной — еретичество. Думу думая, мыслили мы, ежели тобя не послушаем, пойдет Шемяка на нас войной, град возьмет, а княжичей захватив, что хочет, то и сотворит с ними, как и с отцом их и всеми нами. Верим тобе мы, владыко, токмо не дерзнем без крепости отпустить детей князя великого.
— Завтра же, — сказал владыка Иона, — буду аз с вами в соборной церкви Рождества пресвятыя богородицы и с пелены богородичной на свою епитрахиль возьму их. Бог нам свидетель, все мы за правое дело. Да поможет нам господь!
Владыка, обернувшись к иконам, перекрестился широким крестом.
— Аминь, — ответили все, вслед за отцом Иоилем, и тоже закрестились на образа.
— Верите вы мне, — продолжал владыка, — верю и аз вам, благочестивые и верные чада мои! Первее всего надобно нам на Москве государя всея Руси, вольного, а не по ярлыку царя ордынского. Будет у нас свой царь; будет свой, ежели не патриарх, как отец Иоиль хощет, то митрополит свой, не от греков, а от собора своих святителей русских рукоположенный. Ныне же патриарх цареградский склонился к ереси латыньской, а митрополит наш, как ведаете, осьмой собор принял и веру отцов наших еретикам предал!
Обратясь к княжичам, он добавил:
— Для сего ради за отца вашего и церковь православная и все людие подымутся и глас свой возвысят. Чует сие Шемяка, оттого и слабость его.
Запомните все, что было с вами. Подрастете когда, уразумеете, чего теперь осмыслить не можете…
На другой день, еще до звона к заутрене, потянулся народ толпами из кремля и со всех концов посадских к соборному храму Рождества богородицы.
Никому ни о чем объявлено не было, а все знали, что происходить будет в соборе муромском.
День начался солнечный, и скворцы у всех скворечниц так из себя и выходили, и стоял над городом непрерывный птичий гам, пока колокола не загудели, заглушив благовестом и пение птиц, и говор людской, и топот конский, и даже грохот и скрип телег.
Битком набито было народа в соборе, когда княжичи Иван и Юрий, в сопровождении Ряполовских, Оболенского, бояр и детей боярских, вошли в храм. Илейка и Васюк неотлучно были при княжичах и шли позади них, впереди князей и бояр — боялись они даже на миг краткий отойти от питомцев своих, особенно на многолюдстве таком.
— Богу и государыне Софье Витовтовне клялся я за них, — сурово и твердо сказал Васюк Ряполовским, — а посему ни я, ни Илейка шагу от них не отступим…
Навстречу княжичам вышел отец Иоиль, подвел их к левому клиросу и поставил перед образом богородицы, у самой пелены подиконной, золотом шитой и жемчугом низанной. Тут же и сам стал он позади княжичей, рядом с Илейкой и Васюком.
— На колени станьте, — сказал отец Иоиль княжичам и, когда те стали, накрыл им головы пеленою подиконной от образа богородицы.
Опять беспокойство и тревога затомили княжичей. Горестно переглянулись они под пеленой, и Юрий, крепко схватив Ивана за руку, шепнул ему с трепетом:
— Страшно, Иване! Одни мы тут брошены…
Сжалось сердце у Ивана, и почуял он всю правду слов Юрия и в тоске своей еще больше пожалел и себя и брата. Понимал он теперь: что хотят с ними, то и сделают, но, брата жалея, сказал твердо:
— Ничего, Юрьюшка, не одни мы. Илейка да Васюк с нами, Ряполовские да и сам владыка…
— Боюсь яз владыки, — торопливо зашептал опять Юрий, — а вот отец Иоиль любит нас…
— Молись, Юрьюшка, бог нам поможет, — прервал его Иван, — а тамо и тату и матуньку увидим, а с ними и бабку найдем…
Он смолк сразу и закрестился порывисто и страстно.
— Господи, Исусе Христе, богородица пречистая, ангелы святые и угодники, — шептал он громко, не так, как учили его молиться, а как мамка Ульяна молится, — спасите тату и матуньку, бабку и нас с Юрьем! Господи, спаси и помилуй нас, грешных…
Он сам не сознавал, что говорит, но весь стремился к неведомому всемогущему богу, который может все чудеса творить, будь только воля его.
Юрий тоже крестился и шептал что-то, как и брат его.
Вдруг пелена, скользнув по головам княжичей, открылась, и попик Иоиль, взяв их за руки, повел к амвону, где в полном святительском облачении, в золотой митре с камнями самоцветными, с золотым наперсным крестом на груди стоял владыка Иона.
Лицо у него было просветленное, но все же строгое, как у святых на иконах. Вплотную подвел к нему княжичей попик Иоиль и шепнул:
— На колени, дети мои…
Княжичи враз опустились на колени, очутившись у самых ног Ионы. Он накрыл их обоих своей епитрахилью. Стихло все в церкви и замерло, и почувствовал Иван, что руки дрожат у него и холод бежит по спине.
— Господь и бог мой! — вдруг громко и четко прокатился под сводами церкви голос владыки.
Вздрогнул Иван, и почудилось ему, что вместе с ним вздрогнул и Юрий, вздрогнули, казалось, и все Ряполовские, и Оболенский, Васюк, Илейка, отец Иоиль, и воины, и сироты княжие, и все люди посадские. Волнение пошло незримое и неслышимое во всем храме, да и самый голос Ионы пресекся вдруг.
Но вот опять звучат слова его громко и страстно:
— Пред лицом твоим, господи, беру отроков сих на епитрахиль свою епископскую, под защиту церкви святой твоей! Иисусе Христе и пречистая мати, заступница наша, заступите и спасите невинных сих, дабы с отцом своим, князем великим Василием, и с великими княгинями во здравии и благополучии соединились. Изведите из темницы злой государя нашего…
Снова пресекся голос владыки, а в храме стоны пошли и рыдания женские, и с ними заплакали вдруг княжичи, колебля епитрахиль своими рыданьями.
Пришел в себя Иван, когда владыка, сняв епитрахиль, благословлял их.
Попик Иоиль отвел княжичей опять на клирос. Народ же стоял в храме и не расходился, и выступил вперед князь Иван Ряполовский и сказал, чтобы все слышали, обратясь к владыке Ионе:
— Отче святой! Отдали мы тобе детей великого князя, на патрахиль твою. Ты и церковь ныне за них пред богом в ответе. Мы же здесь, в храме, пред тобой и пред богом клянемся, живота не щадя, князю великому и детям его служить. Ежели ты не упасешь их, то мы и все люди ратью пойдем на Шемяку, за государя и княжичей сих свои головы сложим!..
— Будем биться со злодеем! — загудели голоса в церкви. — Со всей Руси пойдем на Шемяку!
— Вы, отцы духовные, — крикнул из толпы какой-то могучий старик в лаптях, — против злодеев с крестами, а мы, сироты, — со стрелами да кольями, — смуту бы они не сеяли! Христианскую бы кровь не лили, нас бы не зорили ни грабежом, ни полоном…
Плыли от Мурома на трех ладьях больших: на одной — владыка Иона с княжичами, на другой — Ряполовские и воевода их, Микула Степанович, а на третьей, самой большой, — стража, да везли еще пшено и всякую кладь дорожную для конников — их сотни две было. Ехали конные берегом, поотстав немного от лодок, а впереди, дорогу разведывая, дозор скакал из десяти воинов. До устья Ушны по Оке на веслах шли, а от устья, вверх по течению, бечевой кони тянули ладьи до самого волока у верховьев правого притока Ушны. Тут, выгрузив из лодок все, волокли ладьи конской запряжкой на слегах и ветлугах верст десять до первого правого притока Судогды, а потом опять на веслах шли до самого Владимира, что на Клязьме. Здесь остановки не делали, а поплыли вверх по малой Нерли и дальше по Каменке, прямо к Суздалю.
Утром ранним мая в первый день, когда сироты в поле зябь боронить начинают, сошли все с лодок недалеко от Суздаля и пошли пеши к Спасо-Евфимиеву монастырю. Владыка же Иона и княжичи на ладье своей остались со стражей, а конники, вброд перейдя Нерль выше Каменки, придвинулись к лодкам поближе. С ними был и Микула Степанович, а дозорные, по его приказу, вперед поскакали в обитель с вестью о владыке.
Княжич Иван стоял вместе с Юрием на корме лодки и жадно глядел окрест, следя за указаньями Васюка.
— Тут вот, Иване, — говорит тот, — полагать надобно, к монастырю ближе и бои были. Помнишь, как бабке твоей Ростопча да Фёдорец Клин сказывали. Тамо вон, где мы плыли, ниже Каменки, поганые, видать, через Нерль плавились…
Вдруг сжалось сердце Ивана от боли, и ясно так, словно снова увиделось все, что в Москве тогда было. И сотник Ачисан ему представился, и бабка, что кресты тельные в руке крепко зажала, и тихий, но страшный вскрик матуньки, и тату он вспомнил, каким в последний раз видел его в голых санях, в полушубке старом, когда он ехал к Пивной башне, в окна глядел и словно ничего не видел…
— Шемяка проклятый! — резко и громко сказал он. — Хуже и злей ты Улу-Махмета!..
— Иване, Иване, — послышался голос из-под лодочного навеса, — держи сердце свое. Не гневи ты Шемяку, когда предстанешь пред ним. Ежели любишь отца и матерь, не гневи их ворога злого, дабы горшего зла не сотворил он им…
Вышел владыка Иона из-под навеса и, положив руку на плечо княжича, продолжал:
— Претерпи, отроче мой, и господь нам поможет. Имей разумение о том, что постигать надо умом волю божию. И среди наитяжких бедствий и горестей разумом и крепостию духа зло преодолеть можно и пути ко спасению обрести.
Гневливость же токмо разум темнит.
Сразу тепло и спокойно стало Ивану от слов владыки, вера в душе затеплилась. Так всегда дома у него бывало от бесед с бабкой. Улыбнулся он по-детски доверчиво и, посмотрев прямо в светлые глаза владыки, тихо сказал:
— Отче, помоги татуньке…
Гул колоколов от обители покатился по всему полю, а из монастырских ворот вышли священники и монахи с хоругвями, иконами и крестами, а сзади них ехали сани для Ионы, нареченного митрополита московского и всея Руси.
Ризы, кресты и оклады икон сверкали на солнце, пение же церковное, сливаясь со звоном, шло к самому сердцу княжича Ивана. Все поснимали шапки и закрестились, а конники спешились. Владыка Иона вышел с княжичами на берег. Попы и диаконы окружили их и, держа в руках своих древнюю икону Корсунской божьей матери, запели благодарственный молебен о благополучном прибытии.
Путники, не заезжая в Суздаль, остановились всем поездом на один день ради отдыха в Спасо-Евфимиевом монастыре. Отслушав литургию, владыка Иона, княжичи и Ряполовские с Миколой Степановичем обедали у игумна в келарских покоях для почетных гостей. После же обеда владыка захотел отдохнуть, а княжичам разрешил с дядьками их ходить свободно по всей обители и по всем стенам пройти монастырским, осмотреть башни-стрельни и мосты подъемные.
Стены у монастыря широкие — телега проедет свободно вдоль бойниц и стражу не зацепит. Это не удивило княжичей — московские стены куда шире!
Любопытнее им было на поле посмотреть, что тянется возле речки Каменки.
Остановились они над главными воротами у бойниц самой большой стрельни.
— Видать ли отсюда, Васюк, — обратился Иван к своему дядьке, — где отец бился с татарами?
Васюк стал приглядываться и, говоря неуверенно, показывал всей рукой:
— Может, вон тамо, ближе к Суждалю, а может, вот тут, к нам поближе.
Не было меня тут, как же я тобе могу истину поведать?
— Тут вот, тут, к нам ближе, — быстро заговорил старый монах, выходя из соседней бойницы, — меж Нерлью и Каменкой…
Монах поклонился и, обратясь к Васюку, спросил:
— Дети великого князя?
Васюк утвердительно кивнул головой, а монах снова поклонился княжичам и сказал:
— Здравствуйте, дети мои, да сохранит вас господь. Не подходите ко мне под благословение, ибо не имею на то благодати. Лекарь аз в обители, инок Паисий, а был воем у деда вашего. Великого князя Василь Василича с издетства знаю, здесь же ему раны врачевал, когда в полоне у татар он был.
Вас же, внуков Василь Димитрича, увидеть мне сладостно…
Старик ребром приложил ладонь к глазам от солнца и внимательно разглядывал княжичей.
— А ты видел, — спросил его Иван, — как бились они?
— Вот с сей самой башни видел, — оживляясь, заговорил отец Паисий. — Побегли вдруг поганы да бегут-то, порядок не руша. Наши же, словно куры в огороде, разбрелись во все стороны — кто за татарами гонится, кто убитых да раненых грабит, а кто ни туда, ни сюда, сам не знает, что деять…
Старик досадливо пожевал беззубым ртом и строго добавил:
— Вижу, дело недоброе! Понимаю хитрость неверных, хочу наших упредить, а бежать не могу — стар. Ищу кликнуть кого, дабы великому князю весть скорей дать, и вижу — поздно уж! Татарские конники кругом заворачивают и сбоку на наших ударили. Нарочито наших заманили, поганые!
Смяли пеших, а конников окружили со всех сторон. Закрыл аз глаза, молитвы господу о спасении читаю, гляжу опять, а уж князь великой вместе со своими тремя конниками окружен. Рубятся крепко, а потом двое с коней наземь сбиты и токмо один ускакал прочь с рукой отсеченной.
— Федорец Клин, — вставил Васюк. — Правду он баил, когда ответ держал перед старой княгиней…
Иван и Юрий жадно слушали Паисия и ждали, что дальше он скажет о битве. Но старик опять медленно пожевал губами и строго проговорил:
— За грехи наказал нас тогда господь. Из-за усобиц все. Ладу нет у князей, а зависть и зло на великого князя. Из удельных же да из бояр тоже всяк токмо своей пользы ищет, а о сиротах заботы нет. Мутят князи да бояре, — всяк своего князя хочет, дабы от своего-то прибыток ему был.
Токмо сироты одни за великого князя, ибо не хотят разоренья и полона…
— Потому, — вмешался Илейка, — что сиротам все одно от кого идет разоренье: от тара ли, от удельных ли. Потому, пока сильна Москва, и сиротам покой и жир!
— Истинно, истинно, — отозвался Паисий, — а удельные-то зорят хуже татар. Помните, княжичи: дед ваш, Василь Димитрич, крепко в кулаке удельных держал! Грозный был государь. А отец-то ваш вон в какую беду попал…
Отец Паисий что-то еще хотел добавить, но Васюк знаком остановил его и, отведя в сторону, сказал на ухо:
— Про ослепленье-то не ведают княжичи. Не велено им сказывать.
Паисий, не подходя уже больше к княжичам, поклонился им издали и сказал:
— Помоги вам господь, дети мои, сохрани и помилуй вас.
Из Суздаля нареченный митрополит Иона и княжичи в монастырских колымагах поехали, а князья Ряполовские на телегах. Ладьи же в Рязань назад отослали, ибо оттуда, из своей епископии, владыка их взял, отъезжая к Мурому.
Хотя весна была ранняя, и соловьи запели, но земля в лесах не провяла — вязли кони и колеса на лесных дорогах. Двигался владычный поезд медленно — пешие и те его обогнать могли. От обеда до темна всего-навсего двадцать пять верст проехали и в селе Иванове ночь ночевали. С рассветом потом выехав, к обедне лишь прибыли в Юрьев Полской, а из Юрьева до Переяславля-Залесского, верст шестьдесят, опять с ночевкой в деревне Выселки, ехали и мая шестого в полдень у самого уж града были.
Увидали снова княжичи золотые маковки Спасо-Преображенского монастыря в гуще лесной и ясную гладь озера Клещина. На полях же, к посадам ближе, женки и девки, горох сея, пели, крестясь, слова заклинания:
День стоял солнечный, и лазурь небесная вся сияла хрустальным синим блеском, чистая вся, без единого облачка. Темнея точками в сини небесной, трепетали жаворонки, звенели, как рассыпанные бубенчики, подымались ввысь и снова к земле спускались. Светло, тепло и радостно кругом, а Ивана охватила тоска. Вспомнил он, как жили они тут с матунькой и бабкой, ожидая отца из полона. Почудился ему ясно так осенний сад с облетевшими листьями и багровыми кистями рябины, словно наяву привиделся бурьян за конюшнями, где он с Данилкой щеглов и чижей ловил. Вспомнились клетки, что висели в саду с их крылатыми пленниками. Дарьюшка…
Опять гулко, как у Евфимиева монастыря, зазвонили колокола, но теперь встречал владыку Спасо-Преображенский монастырь у самого града Переяславля-Залесского.
Переглянулись княжичи украдкой, меняясь в лице. Прижался Юрий к брату и прошептал чуть слышно:
— Шемяки боюсь…
Иван не ответил и тревожно взглянул в глаза владыки Иона. У того дрогнули губы, но ничего не сказал он, а только перекрестил обоих княжичей и сам перекрестился молча.
Встречали Иону и княжичей многолюдно и торжественно, в облачениях праздничных и с хоругвями, ибо извещены были гонцами за час до приезда колымаг. Однако видел Иван, что нерадостны были лица у клира церковного, да и сам Иона был сумрачен. Друзья тут всё были, знакомые — многих из них узнали княжичи, ибо монастырские бывали много раз в хоромах великокняжеских, а игумен не раз у них в крестовой и утреню и молебны служил.
С горестью и тревогой все на княжичей смотрят, и нехорошо от этого на сердце у Ивана, да и Юрий чего-то боится и жмется все к брату. Едва вошли гости приезжие в келарские палаты, как туда гонцы прибежали от князя Димитрия, а с ним на коне приехал и любимец Шемякин, дьяк его Федор Александрович Дубенский, и челом бил владыке и княжичам с просьбой на обед пожаловать к его государю.
— Тобя, владыко, и княжичей, узнав о благополучном прибытии вашем, молит к столу своему государь мой, великий князь Димитрий Юрьевич, — ласково и почтительно сказал дьяк, подходя к благословению святителя.
Острым взглядом владыка Иона пронзил его, и смутился дьяк и поклонился низко.
— Тобе все ведомо, — сказал он строго, — и если есть вокруг князя Димитрия его доброхоты и умные советники, то пусть разумеют, что дозволено богом и что не дозволено. Есть суд божий за гробом, но ранее того есть рука казнящего за зло и на земле…
Ряполовские стояли в глубине хором и, не подходя близко, глядели исподлобья на дьяка, но Дубенский не знал их в лицо и не полагал, что приехать сюда, в Переяславль, посмеют. Владыка же, по сговору с ними, слова о них не молвил и, собравшись, вышел с княжичами на монастырский двор, где ждала их колымага князя Димитрия Юрьевича.
Дорогой, видя смятение отроков, владыка сказал им:
— Дети мои, не бойтесь, ибо вы на епитрахили моей. Верьте, что обещал пред богом, то и сотворю. Соединю вас с родителями, а там уж воля божия.
— Увидим мы тату и матуньку? — твердо и требовательно вопросил Иван, не спуская глаз с владыки…
— Как ни решит князь Димитрий, — ответил вполголоса Иона, склонясь к детям, — а все же у родителей своих вы будете. Не бойтесь, уповайте на бога. Вот мы уже в хоромах Шемякиных, будьте добронравны и вежливы, как княжичам надлежит. Не гневите князя Димитрия, ибо, паки реку, гнев княжой — горшее зло для родителей ваших и для вас всех…
Колымага остановилась у хором, а князь Димитрий Шемяка, сойдя с красного крыльца, сам помог выйти владыке и с торжествующей, радостной улыбкой оглянулся на княжичей, которым Илейка и Васюк помогали сойти на землю с высокого кузова колымаги.
«Как волк на агнцев облизывается, — подумал владыка Иона, заметив взгляд Шемяки. — Помоги мне, господи».
— Не чаял, что дождусь тобя, — весело заговорил Шемяка, приняв благословение, и, обернувшись к княжичам, добавил: — Радуюсь приезду вашему, племянники милые, отроки безгрешные, в делах наших и распрях ничем вы не повинные!..
Он обнял и облобызал детей с притворной нежностью, — рад был весьма, что они теперь в руках его. Шемяка был добр в душе к княжичам, как птицелов к пичужкам, которые уже трепещут в сетях у него.
Видя эти ласки ворога злого к детям великого князя, Илейка и Васюк стояли опустив головы и мрачно переглядывались. Когда же все стали подыматься на красное крыльцо, Илейка тихо сказал Васюку:
— Тут надо ухо востро доржать, во все глаза глядеть.
— Истинно, — ответил Васюк, — с медведем дружись, а за топор доржись.
Они вошли за княжичами в трапезную и у дверей в уголке стали, глаз не спуская с Ивана и Юрия. Не менее зорко следил владыка Иона за Шемякой и главным советником его, боярином Никитой Добрынским, стараясь угадать их скрытые мысли.
Сев за стол после благословения владыки, стали все есть горячие шти, и вдруг Иван, следуя за взглядом Ионы, увидел направо от Шемяки знакомое лицо, где-то им виденное, почему-то страшное и неприятное. Это был боярин Никита, старавшийся не встречаться глазами с владыкой. Отвертываясь от него, он неожиданно и дерзко поглядел на Ивана. Сердце княжича задрожало от страха и гнева. Он узнал в этом боярине того самого, что прискакал на коне в Сергиеву обитель с дружиной Шемяки. Это он тащил из храма его отца!
Побледнев, Иван взглянул на владыку Иону и понял, что тот все заметил, как, бывало, бабка все за столом замечала, и улыбается ему спокойно и ласково. Ободрило это и успокоило мальчика, но пальцы его, сжимавшие оловянную ложку, долго еще дрожали, а гнев и ненависть кипели в сердце.
Князья Ряполовские после обеда у келаря отдохнуть захотели. Постелили им в двух келейках: в одной — старшему, Ивану Ивановичу, а в другой — двум младшим: Семену и Димитрию. Разошлись и монахи по своим кельям, и заснул весь монастырь по чину иноческому. Так уж искони на Руси повелось. Никто чина сего не нарушает, кроме людей, когда заботы их мучают: боли телесные или душевные. Не спали в обители только князья Ряполовские, и вскорости перешли меньшие братья в келейку Ивана Ивановича думу думать у постели его.
— Кто знает, — заговорил Димитрий, — что в сей часец у владыки с Шемякой деется? Может, владыка и так рассудил: «И митрополитом буду, а и великого князя с семейством навек в дальнем уделе схороню…» Может, и князь-то можайский Иван Андреич право разумеет — синицу поймал, а журавля в небе и не ищет…
— Лопата твой можайский, — гневно перебил его старший брат, — помело поганое!.. Хитер он, да мелок. Жадность великая у него. Он, словно окунь голодный, и голую уду хватает.
— Зато Иона всех нас умней, — заметил осторожно Семен, — у него все обсуждено, а как, то нам неведомо.
Князь Иван Иванович вскочил с лавки и заходил по келье, не глядя на братьев. Заронили они ему в душу сомнения.
— Нет, нет, — начал он, вдруг остановившись посередине кельи, — не может того быть! Владыка Иона разумней всех нас. Все, что говорил он, — истина. Ум у него велик и прямота велика. Обман ежели и будет, то токмо от Шемяки, ибо и смел он и дерзок, а силы духовной и разума мало у него. Все же и Шемяка не посмеет идти против отцов духовных и против народа…
— А ежели посмеет, не послушает владыки? — снова заметил Семен Ряполовский.
— Будем биться! — крикнул Иван Иванович. — Бог нам поможет.
— А по мне, — добавил Димитрий, — нечего нам в кости играть, вот и владыка митрополию от Шемяки берет. Что ж мы-то одни против рожна прать будем, как медведи. Токмо брюхо собе больше распорем. Она, синица-то, в руках.
— Не будет так! — вспылил Иван Иванович, перебивая младшего брата. — Не пойду яз за ветром. Москва за Василья. Москва и Юрья Димитрича выгнала, а сына его и подавно выбьет вон. То вы уразумейте: князь Василий на Москве в дому у собя, а Шемяке всякого князя покупать надобно, как купил он можайского. Опять будет государство на уделы дробить, а гости-то богатые, особливо же простые купцы, да всякие люди торговые, и умельцы рукоделия всякого, наипаче не примут того. «Дешевле нам, — говорил мне Шубин во граде Муромском, — прибыльней один сильный московский князь, чем сотня нищих князьков… Всякий ведь князек-то с тобя сколупнуть захочет, что сможет…»
Князь Иван замолчал, продолжая ходить из угла в угол по келье.
Успокоясь, он твердо добавил:
— Как отцы духовные мыслят, мы из уст самого митрополита нареченного ведаем…
Братья молчали, потом опять осторожно заговорил Семен, своего мнения опять не высказывая:
— Истинно все, Иване, что ты баишь, токмо трудно слепому Василью с Шемякой бороться. Истинно и то, что Шемяка купит московский стол. Отрезать начнет кажному князю куски от московских земель. Разорит он Москву, на ветер, на дым все труды князей московских пустит. А потом что? А потом князь тверской Борис все в свои руки захватит и ярлык в Золотой Орде на московский стол купит. Он и теперь уже «великий князь тверской»…
Наступило молчанье, но младший Димитрий не вытерпел.
— Тогда как? — крикнул он. — К Борису лучше ныне ж отъехать, чем Шемяке потом челом бить!
— Молчи, лопата! — рассердился снова князь Иван. — Нужны мы тверскому! А нам какая честь и какая сладость на конце стола сидеть у чужого князя, пить-есть опивки да объедки? Нет уж, братья мои, никому не служить нам, опричь московских князей, будет то Василий али дети его.
Победим мы Шемяку, наипервыми на Москве будем у своего князя. Так и владыка мыслит. Шемяке же нет у меня веры, не обойти ему нас своей лестью…
— Иване, — перебил его Семен, — не забудь о полку нашем. Не побудить ли Микулу Степаныча?
— Верно, верно! — встрепенулся Иван. — Забыли мы про Шемякины когти.
Микула Степаныч баит, что мало здесь воев у Шемяки, но все же, мыслю яз, отъехать нам вместе с владыкой, а то и поране его. За князя великого рать подымать надобно… Ну, иди побуди Микулу Степаныча.
После утрени в день Николы весеннего выехал владыка Иона с княжичами в колымагах к Ростову Великому, откуда лежал им путь к Волге, в древний Углич-град.
Ряполовские с воеводой своим и конниками провожали их до самого Ростова, где владыка решил отдохнуть несколько дней и дать отдых княжичам.
Но главное, нужно было ему встретиться со всем духовенством, дабы из Ростова, из древнего места святительского, разослать через верных людей вести своим епископам, игумнам и архимандритам.
Тут же, на обратном пути из Углича в Москву, в митрополию свою, хотел владыка уж подсчет иметь сил духовных на Севере, где среди бояр и городов, особливо Вятки и Углича, много было доброхотов Шемякиных, где удельные князья и города вольные не любили Москвы.
Ряполовские же, не веря больше Шемяке, о Литве думали, где князь Василий Боровский, брат княгини великой Марии Ярославны, уже собирал полки. У Ростова Микула Степанович наметил повернуть к Юрьеву Полскому, который ближе к вотчине Ряполовских, а там снарядить полки для рати — и конные и пешие — из своих людей и из пришлых, кто за князя великого биться придет.
До посадов еще не доехав, вдали от стен городских прощались князья Ряполовские с княжичами и владыкой перед всеми своими конниками. Рядом стоял Иван с братом Юрием и видел, как конники утирали иногда рукавом слезы, слушая слово владыки Ионы:
— Дети мои! — говорил он. — Церковь наша за правое дело, но людие многие на земле, по злобе бесовской, кривду выше правды ставят. Правда победит зло. Богу нашему все доступно: и живот и смерть наши в руке его.
Ратуйте за правду-истину, и будет на вас мое пастырское благословение!
Воззрите на отроков сих, детей нашего государя великого, злобой людской поверженных… Пусть невинные страдальцы сии, в защите нуждаясь, укрепят сердца ваши.
— Аминь! — громко закончил Иван Ряполовский. — Живота не пощадим за государя нашего. Не таков Шемяка, чтоб совесть знать да бога бояться!
Мечом с ним говорить надо. Его токмо силой да страхом согнуть можно.
Поклонившись Ионе и княжичам, он обернулся к своим конникам и воскликнул:
— Поклянемся владыке живот положить за правду, за истину! Будем биться за князя великого, за Василья Васильевича!
Хорошо круг града Ростова Великого. Посады под стенами его и слободы многолюдны, хитрецы и умельцы живут в них разные: одни пишут иконы вапами на стенах и по куполу в церквах; другие темперой на досках липовых лики святых изображают, по греческому обычаю; третьи — режут по дереву иконостасы, врата царские, золотят и серебрят их; четвертые — всякое златокузнечное и литейное дело ведают. Живут в Ростове и зодчие, каменерезцы, каменщики, плотники и прочие. Немало искусников всяких здесь и среди монастырской братии и среди людей слободских и посадских.
— Тут на святого Леонтия знатный торг ведут, — сказал владыка Иона княжичам, — епископия же всех мирян пивом безденежно потчует. Купцов тогда и торговцев тут видимо-невидимо, а богомольцев и странников того боле, ибо велик и чтим чудотворец Леонтий. Исцеления и чудеса творит многие.
Светел и радостен Иона, как младенец с младенцами, а княжичи и забыли совсем о Шемяке, ни разу о нем не вспомнили, как из Переяславля отъехали.
Да и дни-то стоят на диво радостные — от восхода до захода солнце в безоблачном небе сияет, птички поют непрерывно. Люди тоже о песне вспомнили: и в полях и в посадах — повсюду звенит человеческий голос.
Теплое время, и черемуха цветет, как невеста под белой фатой. Сверкают на солнце воды огромного озера Ростовского, и конца края ему не видать: в семь верст шириной, пробиваясь сквозь чащи лесные, тянется оно на двенадцать верст в глубину леса, а с берегов обступают его могучие сосны и ели, березы и дубовые чащи, а где и липы и клены столетние. Пушатся кругом кустарники разные.
— Жила в старину тут токмо меря да чудь, — продолжает владыка, — а ныне вот русские всюду живут. Окрест места тут зело красны. Многие тут ловы в дебрях лесных и во озере. Обильны здесь пажити, неисчислимы борти пчелиные и гоны бобровые… Вельми удобно селиться тут, а жить добро и жирно…
Владыка умолк, а Илейка, шагавший с Васюком около колымаги, не выдержал.
— Отче святой, — воскликнул он, — истинно баишь ты о промыслах тутошних, а я про рыбу скажу — век ею промышлял: рыбы здесь тьма в озере тьмущая. О том рыбаки и в песнях поют!
Илейка громко откашлялся и, молодцевато сдвинув свой колпак на затылок, запел сиплым, но приятным голосом:
Княжичам песня очень понравилась, а Иона, тихо улыбаясь, промолвил:
— Добрые песни знаешь. А тут вот, дети мои, — обратился он к княжичам, — старца Агапия в обители Аврамиева монастыря ведаю: много он старин вельми красно сказывает. Вот отдохнете тут и послушаете старца-то вместе с дядьками своими, а вборзе и тату с матунькой мы увидим. Пока же походите в народе, поглядите, послушайте — надобно и князьям знать, как люди живут.
Владыко помолчал и добавил:
— Тут, в граде сем, исстари славном, погостим, к мощам святого Леонтия приложимся, память ему мая двадцать третьего празднуют. Ныне же, тринадцатого мая, — день святых равноапостольных отец наших Кирилла и Мефодия, первоучителей славянских. Их же радением, Иване, вся грамота наша и все книги священные.
Когда же посады проехали, Иона, обратясь к Илейке и Васюку, приказал:
— Повелите вести нас прямо к древнему собору Успенскому, — и продолжал, опять обращаясь к княжичам: — Поклонимся там святым мощам Леонтия…
Звоном всех церквей встречал Ростов Великий владыку Иону, нареченного митрополита московского и всея Руси. В древнем же Успенском соборе владыку и княжичей принимали с тремя настроями колокольными: когда подъезжали, звонили громким, могучим «ионинским» звоном, когда во храм вошли — тихим и радостным «акимовским», а когда выходили — торжественным «егорьевским»…
Иван словно другим стал в Ростове — повеселел и забыл о всех горестях. В соборе ни его, ни Юрия ничто особенно не трогало, но было там хорошо, как дома, а у мощей чудотворцев, как всегда, и приятно и боязно, будто от страшной сказки. Заметил Иван на белокаменных стенах собора дивную роспись, но все же не такую радостную и светлую, как у Троицкого собора Сергиевой обители, где инок Рублев писал.
Пол в храме Успения устлан весь каменными плитами, а двери везде железные, кованые, и на них по два лица звериных, из железа же кованных, а в зубах у зверей кольца большие железные, чтобы, берясь за них, те двери легко отворять было можно. Кровля собора вся из свинцовых досок, только кресты золоченые.
Из собора после молебствия о благополучном прибытии, о здравии великого князя Василия Васильевича и семейства его поехали все обедать и отдыхать в покой архиепископа Ефрема, владыки ростовского.
Княжичи в хоромах у владыки Ефрема обедали отдельно от взрослых с дядьками своими. Святитель же Иона вел тайную беседу с архиепископом и другими духовными за отдельной трапезой. После обеда Иона зашел к княжичам на краткое время с молодым диаконом Алексием и, благословляя княжичей, сказал:
— Отвезут вас, дети мои, тайно в Авраамиев монастырь, поживите там.
Потом сам к вам приеду и повезу вас к родителям в Углич. Тут же, дабы в тоску вам не впасть, возвеселит вам сердце старец Агапий многими старинами, притчами и баснями. В монастыре живите скрытно, дабы не опознали в вас княжичей: так для пользы вашей надобно. Когда же в град или посад захотите, то выходите токмо с благословения игумна. Он же к вам, опричь дядек, слуг своих даст, а слуги те водителями вам будут…
Совсем уж дряхл старец Агапий, но памятлив, мыслями светел, сладкоречив и душой радостен. Давным-давно за сто лет считает ему братия, а он все еще ходит с посошком по монастырскому двору, хотя не спешно, но твердо, и долгие службы церковные с легкостью выстаивает.
Голос у старца мягкий, ласковый, западающий в сердце — век бы его слушал. Глаза его серые, с солнечной искрой, всегда словно посмеиваются, под седыми лохматыми бровями смотрят то мудро и чуть печально, то по-детски радостно.
Каждый день ходят к нему княжичи с Илейкой и Васюком слушать сказки, басни забавные, бывальщины разные да старины грозные и страшные. Страшней же всех сказов о стародавних временах сказ был о боге Велесе,[75] о жреце его Радуге и о девке слепой.
— Соколики милаи, — начал свой сказ старец, сидя с княжичами на лавочке под цветущей вишенкой, что у самых дверей его келейки, — слушайте, милаи. Туточка вот, в самом граде Ростове, старики мне, еще отроку, баили, дуб стоял. Велик дуб был, один за семь дубов сошел бы, а рядом с ним — капище.[76] Туточко есть две деревни: одна — «Поклоны», и в ней такой же дуб рос, а дубам тем поклонялись и дары приносили; другая деревня — «Анделово», а ране того там «Велесово дворище» было. На дворище ж том еще Володимерь, великой князь киевский, повелел воздвигнуть бога Велеса, из многих дубов резанного, с позлащенной главой. Идол сей вдвое выше был капища. Когда же солнце ввечеру садилось, глава Белеса позлащенная как в огне горела, и видно было ее из града Ростовского…
— Как же могло так быть? — заговорил вдруг Илейка. — Как же мог Володимерь святой идолов ставить? Запамятовал ты, отче…
— Ан не запамятовал! Володимерь-то тогда во язычестве еще был, свету христианского не узрил…
Илейка что-то еще сказать хотел, да княжичи оба руками на него замахали, а старец Агапий продолжал:
— И князь ростовский во язычестве был, и вот что от бога бесовского случилось в Ростове. Нача вдруг озеро выть, и так выло, что и в ночи не давало людям спати две седьмицы. Как ночь, так и почнет шумети: вначале как бы шестеро абы семеро молотят на нем, а после протяжно так застучит, застучит и голосно завоет. До самого до света воет, а над капищем Велеса звезда хвостатая стоит, и оттого страху еще более. За сим извергло озеро рыбину, большенную, аки кит, который пророка Иону поглотил, и была та рыбина мертвой. Полтора сорока народу, опутав ее веревкой, приволокли на княжой двор. Потом целую седьмицу старец совсем нагой посередине озера каждый день на ладье ездил, а ночью в глубь водную с ладьей уходил до утра…
Старец Агапий замолчал вдруг, словно увидел сам что-то страшное и непонятное. Дрожь пробежала по спине княжича Ивана, а Юрий, Илейка и Васюк замерли.
— Остров потом показался на озере, — заговорил вполголоса старец, — а на острове-то терем, а в терему девка слепая. Из терему днем она выходит, садится на косматого льва и по острову ездит, а от сего тишина кругом тихая, листочек — и тот не прошумит, ветерок — и тот дохнуть не смеет.
Люди же на все глядят, словно каменные, шевельнуться не могут от страху, — шепотом закончил отец Агапий и вдруг вскрикнул так, что испугались все. — Тут как загремит враз, загрохочет в небе, и стрела громовая, огненная, прямо в капище Велесово угодила! — продолжал старец громко и взволнованно. — Запылало, занялось все капище, а из него идол Велеса, самоцветами многими украшенный, сам, как живой, вышел, идет на восток вдоль берега озера, а вода пред ним, как в котле кипит, и рыба в нем варится, а волной ее вверх выкидывает, а по берегу-то все жилье человечье горит в пламени: и хоромы, и хлевы, и закуты, и все, что от дерева изделано. Все горит, скот ревом ревет, а люди всё еще шевельнуться не могут.
Смолк старец Агапий, словно засмотрелся на страшное зрелище, молчали испуганно княжичи и дядьки их.
— Жрец-то Велесов, Радуга, — тихо добавил старец, — пал тут пред идолом и молит его: «Нейди дальше!» Белес же исполнися гнева и опали жрецу все власы, и вдруг глава у Радуги стала песьей…
Смолк опять старец, только губы сухие его меж усов и бороды шевелятся, шепчут что-то неслышно, а сам он глядит куда-то в даль неведомую. Боязней оттого Ивану и непонятно все…
— Сильны беси-то были, — задумчиво сказал Васюк и перекрестился. — Слава богу, от святого креста да от ладана совсем ослабли, а от молитвы во прах расточаются. Все же силен еще бес-то: и горы качает, а людьми, что вениками, трясет.
— Над погаными беси токмо властвуют, — возразил Илейка, — христианам же токмо искушения и прелести деют, а взять крещеную душу не могут, потому у всякого после крещения свой андел-хранитель есть…
Княжичи осмелели, и вдруг вся нечистая сила стала нестрашной, и смеются опять вот глаза у старца Агапия под густыми бровями.
— Нетути, нетути боле, нетути боле силы бесовской, — говорит старец весело, — наш чудотворец Леонтий, первоапостол земли ростовской, разогнал всю нечисть поганую! Сила их токмо в лесах дремучих, да болотах бездонных, и речных омутах. А туточка, где кресты сияют над храмами да почиют мощи угодника божия, нетути, детушки, силы у бесов, нет у них смелости. Тишком ныне беси тут да шепотком все деют, а боле прелестью да хитростью христиан на грехи наводят.
Закрестился вдруг частым крестом старец Агапий, встал поспешно и побрел с посошком на монастырскую пасеку.
— Ох, запамятовал с вами, — ласково ворчал он на ходу, — запамятовал про пчелок божиих! Поглядеть их надоть.
Накануне святого Леонтия, с ночи еще, начались службы церковные в соборе Успенском и прочих храмах ростовских. Гул колокольный разливается окрест, и вдаль и вширь, затопляет сверху гудом своим площади, концы и улицы града, где потоки людские шумят и гудят, растекаясь по всем углам и закоулкам. У гостиного же двора лавки, словно ульи, стоят круг церкви святой Екатерины, толкотня и теснота такая, будто сотни роев тут роятся: мирские и духовные люди разного чина и звания, мужики и женки, старые и молодые, и калики перехожие — нищая братия.
Княжичи с дядьками своими и со слугами монастырскими, утреню отслушав в Успенском соборе и к мощам Леонтия приложившись, пошли прямо к торгу, где гостиный двор у соборной площади с лавками купцов, блинными, харчевнями и питейными. Но пока совершалось торжественное служение у мощей угодника, на площади было пристойно, тихо и благочинно и торга еще нигде не происходило, только нищие пели стихиры, прося подаяния.
Княжич Иван впервые видел такое многолюдное празднество. В Москве, из-за малых лет до объявления его народу, он из Кремля не выходил, и теперь здесь все весьма занимало его.
Вот показались лавки гостиного двора и навесы блинных, запахло печеным тестом и пригорелым маслом. Подле ветхого деревянного навеса одной блинной увидели княжичи слепого нищего с гуслями. Распустив седую бороду до пояса, сидел он без шапки на своем зипуне почти под самым прилавком, перебирая пальцами струны.
У прилавка толпился народ. Покупатели брали горячие блины и, свертывая их трубкой, макали в плошку с топленым маслом, целиком запихивали в рот, обтирая жирные пальцы о свои волосы.
— Блины масленые, блины горячие! — кричал бородатый мужик, принимая от рябой и грудастой женки блины стопку за стопкой на деревянном блюде.
Две же молодайки пекли их и, ставя одну за другой сковороды на горячие уголья, почти непрерывно сбрасывали готовые блины в огромную деревянную чашку, прикрывая их толстым холстом, чтоб не остыли.
— Эх, тетеха, — крикнул уже подгулявший рыжебородый мужик, обращаясь к рябой, — почем блины-то?
— Стопка с маслицем, басенок мой, — озорным голосом нараспев отвечала рябая женка, — стопка с маслицем да бражки ковшичек всего-то четверть денежки![77]
— Ишь, дороговизна какая! — проворчал Илейка, хотевший уж развязать свой кошель. — Сразу охоту отбило, поедим ужо в обители.
Но рыжебородый уже набивал себе рот блинами, запивая брагой.
Княжичи пошли было дальше, да слепец в это время зазвенел струнами гуслей и запел вдруг звучным голосом:
Порокотав немного струнами, он, кратко, нараспев ответил себе:
Княжичи невольно остановились и стали слушать, а слепец продолжал повторять вопрос за вопросом до двенадцати и, давая ответ, повторял все прежние ответы вместе с новым. Дойдя до вопроса: «Что есть двенадцать?» — он ответил:
Проведя рукой по всем струнам, положил слепец гусли себе на колени и, ощупав рукой вокруг себя, нашел глубокую деревянную миску и протянул ее вперед. Горячие жирные блины, капая маслом, повалились с разных сторон, наполнив миску доверху.
— Спаси Христос! — бормотал слепой. — Царство небесное вашим родителям, а вам дай бог здравия…
Но в этот миг все кругом зашумело вдруг, загоготало, загикало, и толпа, кружась и толкаясь, понеслась к соборной площади, ближе к подворью архиепископа. Кончилась служба у гроба Леонтия, и митрополит нареченный Иона, и владыка ростовский Ефим, и все архимандриты, игумны, иереи ростовские и приезжие, с иноками и служками, и почетные гости пошли в хоромы архиепископские на почестен пир и трапезу. Из погребов же епископских и монастырских служки владычные и монастырские сотни бочек пива пьяного вывезли на телегах пароконных, а со двора владыки по земле покатили бочищи великие. Вышибали тут из бочек затычки дубовые, подставляли все ковши и ведра, миски и чашки под струи хмельные и пенные, и пир пошел по всей площади.
— Не добро тут отрокам, — сказал Васюк, обращаясь к монастырским слугам, — пьянство и глум почнутся, сквернословие всяко, дерзости.
— Пойдем, — сказали служки монастырские, — на второй владычен двор, что к гостиному ближе. Там токмо гости приезжие да свои сироты домовые.
Кормленье им там в сей день, гостьба. Там и нам угощение будет…
На владычном дворе столы были простые тесовые, во много рядов расставлены, а круг них теснота на скамьях. Людьми скатерти белые, как мухами, со всех четырех сторон облеплены. Шум, гам, разговоры, смех, крики, а слуги владычные с ног сбились, подавая шти, кашу, пироги с капустой, пиво и квас. Почетным же гостям в правом углу двора и блины и мед стоялый в сулеях на столы ставили.
По двору шатались любопытные или очереди ждущие, да нищие в разных местах то «Лазаря», то стихиры пели. Жаркий день, душный, а солнце прямо над головой стоит, печет темя и плечи, и в поте лица все вкушают угощенье.
Слышно иногда сквозь шум и говор, как под окнами владычных покоев воркуют голуби, а потом, стаями снимаясь с навесов и крыш, носятся над подворьем, громко хлопая крыльями, сверкающими на солнце. Неизвестно откуда камнем срываются воробьи, падают на землю, у самых столов дерзко подхватывают крошки и с чиликаньем исчезают куда-то. Дворовые собаки, поджав хвосты, шныряют, как тени, под столами и скамейками, подбирают объедки и взвизгивают иногда под хохот охмелевших гостей от пинка сапогом в бок.
Пошептались служки монастырские со служкой архиепископским, с Никитой Хухаревым, что кормлением воем распоряжался, и посадили княжичей со слугами и провожатыми за почетные столы. Подали им пирогов и блинов горячих, пива, и меда, и кваса сыченого.
— Вот и мы, как бояре, — с довольной улыбкой сказал Илейка, — блины нам масленые и меды крепкие…
Васюк только крякнул в ответ, осушив добрую чарку меда и запихивая себе в рот жирный блин.
Княжичи весело переглядывались, поедая с жадностью пышные ноздристые блины, из которых под зубами текло горячее масло, мазало губы, щеки и пальцы.
Никита Хухарев около них стоял и, подавая ручник, чтобы руки обтирать, ласково приговаривал:
— Кушайте, милаи, кушайте собе во здравие.
В это время пьяный рыжебородый мужик, которого княжич Иван у блинной видел, шел прямо на них, мотаясь из стороны в сторону.
— Гришка Севастьянов идет! — кричал он зычно. — Каменщик посадской…
— Ишь, рыжий бес, — злобно буркнул Илейка, — жрал, жрал блины, да и сюда залез, пес!
Увидев Хухарева, Гришка заорал еще громче:
— Никишка! Угощай, живо!
— Держи карман, — насмешливо крикнул Никита, — много вас тут! Аль не ведаешь, что приезжих токмо да домовых кормим…
— Ах ты, кобылья задница! — изругался Гришка. — Корми бедных людей!
Захребетники мирские! Мы все вам, а нам и блина жаль, долгогривые жеребцы…
— Иди, иди, — крикнул Никита Хухарев, знаком подзывая слуг владычных, — иди, баю, добром!
Хухарев с другими слугами пошел навстречу Гришке Севастьянову и стал гнать его, а потом не утерпел, крикнул насмешливо:
— Ты что, Гришка, нищим притворяешься? У тобя, бают, жемчуга одного с осьмину будет да с деньгами не одна кадь!..
— Да я те за поносные речи твои, я те, кобель старой, — закричал в ярости Гришка и, рванувшись к Никите, вцепился ему в бороду.
Тотчас же около них образовался клубок тел, и покатилось все к воротам двора владычного, а за воротами сразу забушевало.
— Посадских бьют! — кричали там. — Выручай наших! Посадских бьют!..
Посадские валом валили на владычный двор, но слуги владычные, сироты домовые да из гостей многие, у коих кулаки зачесались, крепко приняли посадских. Княжич Иван, бледный, но с виду спокойный, стоял у своего стола и грозными глазами смотрел на драку. В памяти его проходили, как бы повторяясь здесь заново, пожар и смута московская. Дрожащей рукой он крепко держал Юрия, стоявшего рядом. Он видел, как слуги владычные, окружив Гришку Севастьянова, беспощадно совали в бока ему кулаки и били по шее, но тот, с налитыми кровью глазами, рычал по-зверьи и, что есть силы, рвал бороду у Никиты. Вдруг отлетел от него Никита и упал навзничь, и Гришка вместе с ним повалился наземь, зажав в руке большой клок бороды хухаревой. Тут бросились все Гришку топтать, бить прочих посадских и выбили вон со двора, погнали их к торговым рядам и к блинным.
— Ну, княжичи, — тихо сказал Васюк, — в монастырь нам возвращаться скорей от греха! Кто их знает, что они тут понатворят!..
Быстро перешли они опустевший владычный двор и вышли на соборную площадь. В конце ее, у гостиного двора, толпа бушевала, как море, теснясь меж лавок и блинных. Крики сплошным воем гудели там, трещали какие-то доски, доносились глухие удары и топот.
Княжичи и дядьки их невольно остановились. Вдруг, заскрипев и затрещав, словно скрежеща зубами, закачались и стали падать навесы у блинных. Женский визг просверлил воздух, и почти тотчас же во многих местах среди толпы показался огонь и дым. Верхние навесы блинных рухнули на очаги с горячими углями и запылали, как сухая солома. Сразу поднялся ветер, а пламя перекинулось на лавки торговых рядов, и казалось, занялся весь гостиный двор. На звоннице святой Екатерины забили в набат, в других церквах подхватили, и страшный звон всполошил весь град и посады. В ужасе забегали кругом люди в бестолковой суете, крестясь и призывая бога на помощь. И вот в это время, когда и Васюк, и Илейка, и слуги монастырские, и Юрий стояли бледные и растерянные, Иван почуял, будто весь страх его проходит, а мысли ясней и ясней становятся.
Видел он, как пробежали через площадь приставы княжии со стражей и приставники церковные со служками. Видел, как покой в толпе сразу устанавливается там, где появляется стража. Видел потом, как стража вела Гришку Севастьянова и Никиту Хухарева в срубы тюремные сажать, и усмехнулся.
— Видишь, — сказал он Юрию, — когда много разных людей, много и беспорядку. Придет же хоть и мало людей, но таких, как стража с приставами, — и враз все тихо…
— Так и в ратном деле, — радостно подтвердил Васюк, — едино мнение и едино деяние во всем надобны. Ишь, вон и бочки с водой везут и с ведрами бегут!
— Истинно, — согласился Илейка, — без головы и большое тело немощно, словно без рук, без ног оно. Токмо такой пожар из бочек водой не залить…
— Воля, божия, — сказал один из монастырских служек, — а вон туча какая, черным-черна…
Внезапно оглушительно грянул гром, покрыл гул и шум толпы, и пожара, и даже набата во всех церквах. Служки в страхе закрестились. Сразу кругом потемнело, словно наступили сумерки, сразу день захолодал.
— К собору бежим, — крикнул Илейка, — на паперти от грозы схоронимся!..
Все побежали, и Иван с ними. Молния почти непрестанно слепила глаза, и без конца грохотал гром, пока бежали они к собору, и только укрылись на паперти, полил дождь как из ведра.
Люди бежали со всех концов, прятались, где попало, плотней и плотней теснились на паперти собора. Все говорили и кричали о чуде. Иван услышал недалеко от себя громкий женский голос и, оглянувшись, признал рябую женку, что торговала блинами.
— Как токмо заполыхало кругом, — кричала она, — отец Варсонофий, настоятель у Екатерины-то, побег в алтарь, облачился в ризы и со крестом пред церковью стал и возопил святому Левонтию: «Чудотворче, спаси нас!» И как грянет тут, инда земля задрожала, и захлестал дожж, и весь пожар, как бы малый костер, враз залил…
— Чудо! Чудо! — восклицали кругом и крестились, слушая, как шумит и плещет дождь, как завывает яростный ветер.
Вдруг стихло все разом, засверкало солнце, и гроза так же внезапно умчалась, как внезапно и налетела. Княжичи просунулись через ограду паперти и с жадностью вдыхали освеженный грозою воздух. Пахло влажной землей и душистым тополем, раскинувшим свои ветви над самой папертью.
Только издали наносило иногда ветерком дымную горечь погасших головней.
Юрий тихо и робко сказал:
— Страшно от сего, Иване.
Ночью княжичу Ивану думалось многое и не спалось. Темно и душно ему в большой келии, хотя все окна отворены настежь. Розовая лампадка едва озаряет угол с иконами, словно кисеей прозрачной покрывает стены около кивота, но дальше ее отблески меркнут в двух ярких серебристо-белых потоках лунного света, что жестко врывается в окна и, переломившись на стене, ложится на пол, освещая спящего на лавке Юрия. На полу, ближе к дверям, в черно-синем мраке можно различить кошму и спящих на ней Илейку и Васюка.
Не спится Ивану, как это было более года назад в Москве, в день смуты московской, накануне пожара и бегства в Переяславль. Снова, как и тогда, тоска и гнет на сердце Ивана, но теперь еще тяжелей и горше. Восьмой только год ему пошел, а будто с того времени десяток лет он прожил.
Мелькает в мыслях у него и Шемяка, и бабка, и тата с матунькой, и владыка Иона, и Ряполовские, и передача их, княжичей, на епитрахиль владыки…
Кажется это Ивану все страшной сказкой, как старина о Велесе ростовском, чудится порой, что он с Юрием, братом своим милым, да с Илейкой и Васюком одни-одинешеньки среди пучины какой-то темной, мутной и страшной. Будто на островке малом они, а кругом волны плещут и вот-вот захлестнут их совсем. Страшно Ивану, дрожь бежит по рукам и ногам, холодными мурашками ползет по спине, и смотрит он с отчаянием на розовую лампадку, а она от слез в глазах троится и четверится, и чудится, что и лик спасителя движется и чуть улыбаются губы его.
— Господи, господи, — с легким стоном шепчет Иван, — помоги нам, господи, спаси и помилуй…
Вдруг хлынули слезы и полились неудержимо по щекам, наливаясь в уши и скатываясь на подушку, но дрожь прошла, сердце же замерло снова, но не от тоски и боли, а от смутной надежды. Вспомнились ему слова бабки, когда отец в плену у татар был, что «сама Москва хранит и бережет сыночка ее скороверного…» От этих слов словно на светлую дорожку он вышел… Понял Иван, что сейчас вот Москва на страже и все еще бережет своего великого князя. Понял он, что и Ряполовские, и владыка Иона, и купцы, и посадские, и сироты, и воины — все против Шемяки. Понял, что все хотят тишины и покоя, а это дает только Москва. Шемяка же и все, кто с ним, нарушают покой.
— Одного князя на Руси нужно, — тихо прошептал он, — и смуты не будет!
Замелькали в памяти его слова попика Иоиля о царе и патриархе московских, о единовластии и единоначалии, почувствовал он в себе силу и мощь и решил неотступно просить, чтобы стал отец царем московским, а если будет трудно ему, то бабка и владыка Иона помогут.
— Сильные они, — сказал он вслух, — оба сильные: и владыка и бабка…
— Ты что, касатик? — окликнул его проснувшийся Васюк.
Иван обрадовался пробуждению верного своего дядьки и заговорил, хотя еще взволнованно, но весело:
— Слушай, Васюк, Москва-то Шемяку прогонит в Галич…
— Не в Галич, а удушить его надо, — поправил Васюк.
— Потом тата в Москву приедет, — продолжал Иван с увлечением, не обращая внимания на замечание Васюка, — соберет всех князей и пойдет на царя ордынского, потом на казанского. Всех царей покорит, и сам станет царем московским! Так отец Иоиль говорил в Муроме…
— Истинно, истинно, касатик, — радостно соглашался Васюк. — Москва-то за нашего князя великого. Москва-то его, касатик, никому не выдаст!
Народ-то за него: и сироты, и бояре, и попы, и купцы, поелику мирно и жирно жить хотят, а потом и басурманов с шеи стряхнуть!.. Все так будет, касатик! Спи с богом. Бог-то за нас, касатик, за правду…
Последние слова Иван слышит уже сквозь дрему, глаза его смыкаются, и видит он снова соборную площадь, блинные и мятущуюся толпу. Снова вот звон колокольный, набат, крики, огонь и дым, но ему уже не страшно. Он высоко стоит на паперти древнего собора, а на площадь выезжает отец в золотых доспехах, и все ему кланяются, и всюду говор идет:
— Царь московский! Царь московский!
Вот скачут конники, окружая телегу, а в телеге сидит пленный царь казанский. Вот еще скачут конники с другой телегой, а в ней — пленный царь Золотой Орды. Кричит народ, радуется, шапки к небу бросает. Тата же весело поглядывает на паперть, где Иван стоит с матунькой, бабкой и Юрием. Вот выходит из собора и владыка Иона со всем клиром, и поют они радостный молебен, и пение их сладостно, но все тише и тише становится оно, потом затихает, и все исчезает из глаз Ивана, и сразу погружается он в спокойный и глубокий сон.
Этой же ночью в покоях владыки ростовского до первых петухов затянулся тайный совет у Ионы, нареченного митрополита московского и всея Руси.
Много сначала говорили о разных делах духовных: о латинской ереси, о неустройствах церкви русской, о зависимости ее от униатского патриарха, о невежестве попов деревенских, которые неграмотны, а с голосу на память все службы помня, смысла их вовсе не разумеют. Потом речи пошли о князе Василии московском и о Шемяке, и владыка ростовский, приятель Ионы, в заключение сказал:
— Аз, многогрешный, мыслю, справедлив глас митрополита нареченного нашего. Не ждать нам добра от церкви цареградской, унию поганую признавшей на осьмом соборе нечестивом. Мы же низвергли вот еретика богомерзкого Исидора, иже патриархом цареградским и царем грецким утвержден он был на Руси митрополитом. Как же нам, православным, после сего в церкви русской жить, кого слушать?
Вопросил так владыка ростовский и смолк в печали, и все с тревогой возвели очи свои к Ионе. Тот сидел грустный и казался усталым.
— Чада мои, — заговорил он, наконец, тихо, — чада мои! Померкло солнце благочестия. Где же опора православия? Где же духовенству благодать получать, где ныне для веры православной убежище?
Иона помолчал и, возгорев душой, продолжал твердо:
— В Москве все сие ныне! Токмо в Москве соборная апостольская церковь без осквернения. Москва, третий Рим, глава всему христианству православному. В Москве лишь светильник веры истинной, который возжег там святой митрополит Петр.
— Где же столп веры-то, где?.. — горестно возопил игумен Авраамиева монастыря. — Где опора, когда князя великого в Угличе в темнице доржат за приставы, а дети его, яко тати в нощи, в монастыре нашем скрываются!..
— Слушай, отче, — сурово прервал его владыка Иона, — не вопли, а дела ныне надобны. Ежели ныне смута среди князей мира сего, значит нужна сила и власть князей церкви. Греция и патриарх грецкий — нам не закон. Есть у нас свой святой собор русских духовных отцов, а вера наша не токмо от греков пришла. Ране того святый Андрей, брат апостола Петра, идучи в Рим, в земле нашей проповедовал веру Христову. Силой благодати церкви своей можем мы руки простереть на защиту истинной государевой власти! Ведомо мне: и бояре, и купцы, и сироты за Василь Василича и за детей его биться будут!
Мы же должны, яко зеницу ока своего, уберечь князя великого. Ежели господь иначе решит, то княжичей сохранит от злодейства Шемякина. Никому не усидеть на московском столе, опричь нынешних князей, ибо сильны и крепки они, и с ними вместе Москва растет. Будет могучим русское государство — будет могуча и русская церковь…
— Приказывай же, отче, — воскликнул владыка ростовский, — содеем все государству и церкви на пользу!
— Приказывай, отче, приказывай! — заговорили кругом.
— Княжичей хранить надобно, — твердо сказал Иона и, обратясь к молодому диакону Алексию, добавил: — Поедешь в Углич со мной, и поставлю аз тобя у иерея Софрония, который при темнице там иерействует. Оба следите, дабы вовремя княжичей от всякого удара злодейского упасти.
— А мы в Ростове, — заметил владыка Ефрем, — будет надобно, в монастырях ближних укроем младенцев. Ты же, отче, да поможет тобе господь, храни самого государя от злых козней Шемякиных.
— Петухи уж поют, — усмехнувшись, сказал владыка Иона, — пора опочить. Завтра повезу княжичей в Углич. Помните же, чада мои, все, что богу мы тут обещали деять ради церкви православной.
Владыка встал, высокий и еще могучий старик, и громко и привычно молвил:
— Да благословит вас господь ныне и присно и во веки веков.
— Аминь, — ответили все, вставая и низко кланяясь нареченному митрополиту московскому и всея Руси.
До Углича из Ростова Великого княжичи с владыкой Ионой и молодым диаконом Алексием ехали в тяжелой монастырской колымаге сквозь дремучие чащи сырыми лесными дорогами. Колеса то и дело вязли в ямах и выбоинах, тонули в жидкой грязи гатей, разъезженных и не просохших после стоявшего зимника. Ведая все эти трудности вешнего пути, игумен Авраамиева монастыря дал в поезд митрополита вместо одного кологрива двух да, кроме них, еще пятерых рослых служек с топорами и рогатинами. Служки ехали на двух телегах: один — спереди, другие — позади колымаги.
— Неровен час, медведь подвернется, — говорил игумен на прощанье, — много их у нас тут, али люди лихие встретятся, и то бывает…
Ехали долго среди темного леса, а небо лишь над дорогой да над просеками узкой полоской видели, но было тепло, цвело все кругом, и птицы шумели и звенели со всех сторон. Щебетали и посвистывали овсянки, мухоловки, трясогузки, славки, кричали дятлы, куковали кукушки, рассыпались в трелях дрозды, а порой в глубине бора, словно леший, хохотала серая совушка. Целый день порхали бабочки и мотыльки всякие, проносились, трепеща прозрачными крыльями, красные, желтые и синие коромысла, мелькали зелено-золотые бронзовки и разноцветные мухи, а на закате гулко жужжали майские жуки, и уже тонко звенели и толклись в воздухе комариные стаи…
Но Иван и Юрий только вполглаза и краем уха следили за лесной жизнью — с каждым днем их сильней и сильней томило нетерпение, жажда видеть отца и мать.
— А долго ли ехать-то? Скоро ли Углич? — спрашивал то один, то другой из княжичей.
— Экое испытание горькое, — молвил владыка вполголоса диакону Алексию, указывая глазами на княжичей, — сколь тревог вместо ласки и неги…
Усталые кони с трудом тащили тяжелую колымагу, хлюпая ногами в жидкой грязи, вылезающей между прелыми сучьями гати.
— Не провяли еще дороги-то, — сказал дьякон Алексий сочным молодым голосом и вдруг, радостно улыбнувшись, добавил: — И благодать же кругом господня, благорастворение воздухов!
Владыка одобрительно кивнул головой, всей грудью вдохнул весеннюю лесную свежесть и о чем-то задумался. Колымага в это время вдруг подпрыгнула слегка на бревнах гати и сразу встала, накренившись набок.
Княжич Иван, взглянув вниз, увидел, что оба левые колеса, соскользнув с гати, глубоко увязли в глинистой топи. Подбежавшие кологривы, багровея от напряжения, с трудом втащили переднее колесо снова на гать, но заднее не могли и сдвинуть, — так глубоко, выше ступицы, оно утонуло в липкой грязи.
— Ты, Микитка, поздоровей меня, — сказал старший кологрив, — тащи колесо-то, как тобе крикну, а я коней подгоню. Норови токмо на гать прямо!
Мы его конской силой вызволим…
Старик рысцой побежал к лошадям. Княжич Иван, взглянув ему вслед, неожиданно увидел на дороге за гатью мужиков с рогатинами и топорами.
Обогнув передовую телегу со служками, они приближались к колымаге. Иван испугался и крикнул:
— Лихие люди идут!
Диакон побледнел и, быстро высунувшись из колымаги, тревожно взглядывал вперед через лошадей.
— Всего четверо, — сказал он, успокоившись, — а нас боле десяти. Не бойся, Иване. Может, просто бортники аль медвежатники. Вишь, у одного две рогатины на плече.
Мужики, поровнявшись с колымагой, молча поклонились, а один из них, чернобородый богатырь, наклонился к пыхтевшему Микитке и, ухватясь за колесо, разом выволок колымагу на бревна.
— Ишь ты, Илья Муромец, — сказал Иона, — благословил тя господь дородностью. Бортничаете, чада мои, али медведя промышляете?
Прохожие, взглянув в колымагу и увидев духовных лиц, почтительно сняли шапки.
— Нетути, — ответил чернобородый, — мы из деревни своей, вот тут недалечко, к князьям Ряполовским идем…
Владыка метнул острый взгляд на прохожих, прервал чернобородого быстрым вопросом:
— Не на рать ли, чада мои, за князя великого?
Чернобородый замялся и оглянулся на своих, словно ожидая их указаний.
— Давно мы, отче, о том прослышали, — ответил за чернобородого старший из мужиков, испытующе поглядывая на владыку, и, выступив вперед, сам спросил в упор: — А ты, отче, благословишь ли на такую рать-то?
Владыка Иона улыбнулся и произнес громко и отчетливо:
— Да благословит вас господь на святое дело, на рать за великого князя нашего Василия Васильевича. Да спасет и помилует его господь!
— Аминь, — заключил диакон Алексий и, обратясь к прохожим, добавил: — Подходите к руке владыки.
Приняв благословение, мужики радостные двинулись дальше. Тронулась и колымага. Иона долго смотрел перед собой задумчивым, невидящим взглядом, но тихо улыбался. Потом, обратясь к диакону Алексию, молвил:
— Ежели сироты идут за князя великого, не усидеть Шемяке на Москве.
— Дай того, господи! — воскликнул диакон.
Владыка помолчал немного и, обратясь к княжичам, заговорил шутливо:
— Примечайте, дети мои, какие речи сироты доржат. Старик-то, что меня пытал, мужик умной! Вишь, как он речь обернул, дабы нас к ответу принудить да вызнать, как мы о князе мыслим. У вас, на миру, говорят: «Не наша гребта попа каять — на то другой поп есть», а вот тут сироты самого митрополита покаяли…
Владыка тихо рассмеялся и добавил:
— Вельми хитрый народ!
Только на пятые сутки, к обеду, расступились вдруг глухие леса сосновые, словно в сказке какой, по щучьему велению. Блеснув широкой полосой, более чем в двести саженей, заиграла легкой рябью на солнышке Волга-матушка. В глубине ж ее, у правого крутого берега, белыми пятнами дрожат отраженья высоких углицких церквей и звонниц, градских и монастырских, белокаменных стен и башен, а меж них сверкающими змейками скользят отблески золотых крестов и маковок.
— Дивен и красен град Углич! — воскликнул Иона, но, заметив монастырских работников, идущих от берега, где ладьи и плоты причалены, сказал строго всем своим спутникам: — Се идут перевозчики углицкие. Ни им, ни иным людям во граде никто из вас, чада мои, ни единым словом не обмолвитесь, кто аз и кто сии отроки. Говорите токмо, из Ростова едем ко святыням углицким. Мы же из колымаги не выйдем, — пусть на плотах перевезут нас.
Потом, обратясь к диакону, добавил:
— Ты, отец Алексий, руководи всем, а во град въехав, вели везти нас к собору Успения пречистыя богородицы, к настоятелю отцу Софронию, а телеги в Кириллов монастырь пусть едут. Ты сам сопроводи их…
Зашуршал сырой песок под колесами колымаги, запахло сильней речной сыростью. Княжичи с любопытством смотрели на реку, над которой с криками носились белые чайки с темными головками. Красивые птицы, то одна, то другая, словно замирали в воздухе на распластанных крыльях и, повертывая головками в разные стороны, зорко высматривали что-то в воде.
Загремел настил под колымагой, колеса, слегка подпрыгивая, вкатились, как на гать, на большой бревенчатый плот с длинным огромным веслом вместо руля.
Княжичи напугались, когда от тяжести коней и колымаги плот несколько погруз вглубь и вода заплескала у его обочин и меж бревен. Владыка же Иона и диакон, истово перекрестясь, сидели без всякой тревоги. Это успокоило княжичей. Иван высунулся из колымаги и смотрел, как правили два здоровых перевозчика, крепко держа руль сбоку плота. Иногда они далеко заносили отходящее под напором течения весло и, ставя на прежнее место, что есть силы упирались в него, чтобы оно точно стояло сбоку. Плот от этого шел наискось течению реки и подвигался медленно к противоположному берегу.
— Страшно, — тихо сказал брату Юрий, — лошади тоже боятся…
Иван взглянул на коней — те тревожно водили ушами и беспокойно переступали на бревнах с ноги на ногу, кося глазами на бурлящую воду вдоль обочин плота.
— Ничего, скоро вот берег, — не сразу ответил Иван, мысли его были совсем другим теперь заняты.
Непонятно ему многое, и думает он о сиротах, нищих и лихих людях. Сев на свое место, он нерешительно поглядывает на владыку, но не выдерживает и спрашивает:
— Отче, отколь люди лихие берутся? Пошто их лихими зовут?
Иона поднял удивленно брови и ответил резко:
— Сии люди — ленивцы, пияницы, дерзкие и буйные. Не труда они ищут, а, бесом прельщаемы, токмо о татьбе и разбое мыслят. Одно лихо людям творят, по то и лихими зовутся.
Иван помолчал, хмуря брови, и снова спросил:
— Бабка мне сказывала, нищие тоже ленивцы да пияницы, а вот они стихиры да «Лазаря» поют, и люди их поят и кормят…
— Ну и нищие всякие бывают, — усмехнувшись, молвил диакон Алексий. — Иные днем-то стихиры да «Лазаря» поют, а ночь придет — чужие кафтаны сымают да чужие сундуки проверяют!.. И нищие, и лихие люди, и скоморохи разные — все они из сирот да из беглых холопов, и все они тати и разбойники!..
— Пошто ж из дьяков, бояр и духовных нет татей и разбойников? — упрямо допрашивал Иван.
Иона горько усмехнулся и, к смущению молодого диакона, печально произнес:
— Есть тати, Иване, повсюду: и у духовных, и у бояр, и у купцов, и у служилых людей, и у всех прочих. Даже из князей есть такие разбойники и насильники, как лиходеи Шемяка и князь можайский, что бесов тешат и сатане служат…
— Прости, отче, — вмешался диакон Алексий, — от сих, про кого ты сказываешь, токмо самая малая толика лиходеев. Все же иные люди от нищих, холопов и сирот…
— Пошто ж ты, отче, мне говорил, — продолжал княжич Иван, — что князи без сирот ничего доброго не творят? А отец Алексий баил мне, что все лихие люди из сирот и холопов. Пошто же все они за тату на Шемяку идут?
Еще более подивился про себя княжичу Иона и, улыбнувшись радостно, ответил ему:
— Да благословит тя господь, отроче милой! Верь ты, Иване, сиротам, ибо много их больше, чем всех прочих, и сиротами государство стоит! Всех они трудом своим кормят и воев дают против татар, ливонцев и немцев.
Ведай, ежели от их и больше татей и разбойников, то сие от разоренья.
Токмо глад и неволя на лихо ведут их.
Ткнулся плот в берег и так тряхнул колымагу, что Юрий упал со скамьи:
— Вот, благодаренье богу, и прибыли, — произнес Иона, крестясь.
Глядя на него, перекрестились и княжичи.
Когда княжичи с владыкой Ионой, диаконом Алексием и протоиереем Софронием в сопровождении Васюка и Илейки вошли в темничную келью, в окна ее радостно врывалось яркими полосами весеннее солнышко. Словно золоченые, тускло поблескивали матовым отблеском каменные стены, а всякое узорочье на лавках, на столе и скамьях, куда доходил солнечный луч, пестрело и синими, и желтыми, и алыми, и зелеными вышивками с золотой бахромой.
Успели Ульянушка с Дуняхой кое-что захватить для обихода княжеского, да и после Константин Иванович сам и через отца Софрония государям доставил…
Увидев детей своих, княгиня Марья Ярославна уронила работу из рук и, побледнев, замерла вся, а слезы в глазах блестят. Потом вскочила на ноги, работу свою затоптав от поспешности, и приметил Иван, что живот у матуньки большой такой стал. Испугался он, но и подумать не успел, как вскрикнет тут матунька:
— Детоньки, детоньки милаи! Привел господь, мои…
Зарыдала она, засмеялась, обнимая Ивана и Юрия. Вдруг звонкий, знакомый всем голос зазвенел в келье, дрожа и тоже прерываясь от слез и радости:
— Благодарю тя, Христе боже мой!.. Господи!.. О Иване, Иване!.. Где ты, надёжа моя?!
Иван бросился было к отцу, но тут же застыл на месте. Протягивая руки вперед, шаря ими кругом, шел к нему ощупью худой старик с седой головой, а вместо глаз у него — ямы, прикрытые впавшими внутрь веками с густыми пушистыми ресницами. Затрясся всем телом Юрий с испугу, бросившись к матери, а Иван понял все сразу.
— Тату мой, тату! — вскрикнул он хрипло, и поплыли мимо него стены келии, пол заколебался под ногами, потемнел, угасая, солнечный свет.
Очнулся он на коленях отца. Тот обнимал его и целовал, всхлипывая и повторяя:
— Сыночек мой, надежа моя…
Горячие слезы падали Ивану на лицо и бежали, скатываясь за воротник.
Долго не решался Иван взглянуть на отца, но, отодвинувшись от него, весь содрогнулся от нестерпимого ужаса. Из глазных ям, меж крепко сомкнутых век, непрерывно выдавливались крупные слезы.
— Тату, тату, — срывающимся голосом, дрожа весь, закричал Иван, — где твои очи?..
Отец ответил не сразу. Медленно отер он лицо свое белым платком, достав его из-за пазухи.
— Наказал мя господь, Иване, — молвил он тихо, — отдал врагу на ослепление, но живота по милости своей меня не лишил и наследника мне сохранил…
Василий Васильевич помолчал и, совсем успокоившись, спросил:
— Кто же тобя, сыночек, привез ко мне? И где Юрий?
Но Иван еще не мог овладеть собой и молчал. Вместо него ответил владыка:
— Аз, сыне мой, митрополит ваш нареченный, раб божий Иона…
— Благослови мя наперво, отче, благослови, — радостно перебил его Василий Васильевич, — а потом сказывай все.
Приняв благословение, обнял владыку великий князь и воскликнул:
— Рад тобе, отче, как свету во тьме моей духовной, а ныне и во тьме телесных очей. Грешен, зело грешен яз. Не внимал словам твоим. Мало о государстве мыслил, власть свою расточил скороверием, пирами да забавами.
Не своей заботой, чужим попечением жил, издетства так приучен был. То дед Витовт оберегал меня, то бояре отца моего, то митрополит Фотий, то матерь моя… Ныне ж, отче, на тобя токмо уповаю!
Отошел князь от Ионы, а отец Софроний и дьякон Алексий отвели его к скамье пристенной, где сидел он обычно. Иона же благословил княгиню Марью Ярославну и ласково сказал ей:
— Благослови тя господь и плод чрева твоего!..
Тяжело бухнула на колени пред владыкой Дуняха и, протягивая спеленанное дитя свое, умиленно просила:
— Благослови, владыко, младенца моего, Христа ради…
Тем же временем Васюк с Илейкой подошли к князю великому и, припав на колени и целуя руки его, говорили один за другим:
— Государь наш, упасли мы детей твоих от Шемяки! В ту же нощь у пивного старца Мисаила укрылись с сынами твоими, а наутро с обозом монастырским к князьям Ряполовским, в Боярово к ним, погнали…
— А где ж Юрий? — снова с тоской и тревогой вопросил Василий Васильевич.
— Тут он, Васенька! — радостно отозвалась Марья Ярославна и, обратясь к Юрию, сказала: — Иди, иди, сынок, к татуньке!
Василий Васильевич обнял сына, поцеловал его, но тотчас же отпустил.
Чуя замешательство и страх его, молвил он ему, смеясь:
— Ну иди, иди уж к матуньке, сосунок! Она тобе пряник медовый даст…
Юрий, услышав такой знакомый и ласковый смех, живо обернулся и обнял отца, поцеловал его в щеки и воскликнул:
— Тату, мы с Иваном все время вместе были. Яз и верхом с ним ездил!
Скажи, Иване, как езжу яз. Васюк учил…
— Добре, государь, — не удержался Васюк, — добре оба княжича ездят!..
— Княже, — возвысил голос Иона, — еду аз на Москву вборзе и хощу с тобой совет держать о многом и тайном…
— Марьюшка, — сказал Василий Васильевич, — подитка в свою половину со всеми, оставь нас токмо с отцами духовными.
Все тронулись в келью княгини Марьи Ярославны, что через сенцы напротив княжой кельи. Встал было со скамьи пристенной и княжич Иван, но отец, схватив его за руку, молвил громко и радостно:
— Останься, Иване. Ныне ты, как мати моя сказала, — очи мои, а вборзе и помочь…
— Истинно, княже, — согласился Иона, — истинно так. Вельми отрок разумен и скорометлив. Научен уж многому и разуметь уж многое может.
— А что не уразумеешь, сыне мой, на совете сем, — ласково добавил Василий Васильевич, держа Ивана за руку, — потом у меня спросишь…
Совет начался не сразу. Владыка Иона в задумчивости был, а по губам его скользила время от времени печальная улыбка.
— Ты, княже, — наконец, молвил он тихо и душевно, — о митрополите Фотии ныне упомянул. Чту и аз память его всей душой и сердцем своим. Когда еще млад был аз, простым иноком хлебы пек на Москве в Чудовом монастыре, познал тогда Фотия, и просветил он меня светом познания в беседах своих.
Много и во младости еще испытал аз совместно с ним горькой и тяжкой муки о Руси нашей, много зла от агарян, золотоордынцев поганых, от усобиц княжих злых и богопротивных…
Владыка вздохнул и голосом твердым продолжал:
— И вложил тогда мне в душу митрополит Фотий мечту о великой державе, вольной от царя татарского! И ныне вот, княже, живота и сил не щадя, аз, грешный и слабый раб господень, и вся церковь, и отцы за то же ратуем…
— Господи, — воскликнул, широко крестясь, Василий Васильевич, — благодарю тя, господи!
— Токмо с сынами твоими не так содеял, как мыслил…
— Отче, — перебил его князь, — дозволь мне на совет княгиню мою кликнуть, коль о детях речь твоя…
— Истинно, истинно, — горячо подхватил протоиерей Софроний, — княгиня яко орлица на гнезде своем! Благослови, владыко, покличу ее…
Все, ожидая княгиню, были в молчании, когда вошла она с отцом Софронием, тяжелая и грузная от нового бремени, и села возле князя.
Молчали еще все, но вот встал владыка Иона и, поклонившись князю и княгине низко, тронул рукой пол, молвил с горестью:
— Простите мя! Не уберег детей ваших на епитрахиле своей, а привел в заточение к вам…
— Отче, — воскликнула Марья Ярославна, — не винися в том! Бог уж так судил, что детки наши вместе с нами. Где бы нам силы взять, ежели без них-то еще в заточенье быть? Ради них и за Москву ратися будем…
Смолкла княгиня, а князь, слезы сдержав, добавил:
— Все надежды яз возлагаю на тя, отец мой, и на церковь православную.
Нет вины твоей, ибо изолгал тя Шемяка и слово и клятвы свои рушил. Все люди сей обман увидят и пойдут за нас на злодея…
Василий Васильевич смолк на малое время и заговорил потом спокойно и степенно:
— Ныне, владыко, свет божий утратив, о многом яз мыслю, и наипаче об укреплении вотчины своей, Московского княжества, дабы во главе ему быть всея Руси, дабы татар с выи своей сбросить…
— Благослови тя господь, — ответил владыка Иона. — Выслушай, княже, все, что реку тобе, как все было, и в чем и в ком чаю аз опору имети для дел наших.
— Слушаю тя, отче, — тихо молвил Василий Васильевич.
Рассказал Иона подробно и о побеге княжичей, и о князьях Ряполовских, и о церквах и монастырях, и о том, как весь народ за князя стоит: сироты, воины и люди посадские. Рассказал, как бояре, князья и гости богатые разумеют о делах московских, и в заключение молвил:
— Нету, княже, страху у меня за Москву и за род твой, ибо бог хранит его для-ради славы христианской. Будет Москва главой, будет царь московский вольным, будет и церковь православная русская главой всего христианства православного. Разумей же, что единая цель у нас, единое и деянье…
— Истинно, истинно, — задумчиво отозвался Василий. — Приказывай же, отче, что деять…
— Ведомо тобе, княже, — продолжал владыка Иона, — что брат княгини твоей князь Василий Ярославич, и князь Оболенский Семен Иваныч, и воевода твой Федор Басёнок со многими людьми в Литву ушли и города там имеют от великого князя литовского. Мыслят они там так же, как мыслят тут князья Ряполовские, а с ними и князь Иван Василич Стрига, Иван Ощера с братом Бобром, Юшка Драница, Семен Филимонов с детьми, Русалка, Руно и многие другие боярские дети и прочие людие. Все они, княже, а с ними и церковь православная, хотят тобя и семейство твое, ежели не уговором и страхом от Шемяки выняти, то силою ратною взять…
Молча перекрестился Василий Васильевич, а княжич Иван увидел опять, как слезы потекли по щекам отца.
— Но ранее того, — строго продолжал Иона, — церковь наша святая и аз, грешный, будем челом бить об отпущении твоем в дальний удел какой, а там, как отпустит Шемяка тобя, и о другом мы помыслим. Ты же, сыне мой, иди на примирение всякое и клятвы и целованье давай без страху. Господь за тобя.
Ежели будет так, что клятвы неволей дашь, надежу имей на церковь. Разрешит она тя от невольной клятвы!
Иона встал, и все встали за ним.
— Княже, — молвил владыка, — завтра на рассвете отъеду из Углича к Переяславлю, а там и на Москву. Тобе же тут отцы Софроний и Алексий служить будут. Буду аз знать все во благовремении и тобя упреждать обо всем.
Взглянув на иконы в углу кельи, он добавил:
— А сей вот час, княгинюшка, созови всех чад своих и домочадцев.
Отслужим молебную о даровании сына тобе и князю, помолимся о здравии великого князя и о победах ему над супостатами…
В тысяча четыреста сорок шестом году князю Димитрию стало ведомо через доброхотов своих, что по всему княжеству, да и в самой Москве люди всех званий зло на него мыслят, а князья Ряполовские и многие бояре, воеводы и дети боярские, которые были в думе с ними, полки собрав, срок наметили. Порешили они на Петров день к полдню сойтись с воинами своими возле Углича всем вместе и нечаянно для стражи и заставы углицкой напасть и великого князя с семейством из заточения освободить.
Всполошившись, Димитрий Шемяка спешно послал на Ряполовских из Углича Василия Вепрева с большой ратью, а в помощь ему Федора Михайловича со многими полками, повелев им соединиться на Усть-Шексне, у Всех святых.
Узнав о том, Ряполовские враз повернули на Вепрева и, разбив его на Усть-Мологе, бросились к Усть-Шексне на Федора Михайловича, и побежал тот от них назад, за Волгу. Сами же Ряполовские, видя, что умысел их открыт Шемякой, пошли по новгородской земле к Литве и пришли во Мстиславль, ко князю Василию Ярославичу.
Известясь о бегстве полков своих, князь Димитрий впал в смятенье великое. Смуты страшась на Москве, разослал он грамоты с нарочными ко всем владыкам, прося их на совет приехать с архимандритами, игумнами и протоиереями. Князь можайский Иван Андреевич сам в Москву пригнал, гостит вот уж вторую неделю, а помощи от него нет никакой, — ослаб духом совсем, да и веры в него нет у Шемяки. Смотрит всегда князь можайский, как пес, в те руки, в чьих кусок пожирней. Смотрит он и на него, Шемяку, и на зятя своего, великого князя тверского Бориса Александрыча: ждет, куда тот повернет. Знает Иван Андреевич, что Тверь боится Москвы, но знает и то, что не любит Борис Шемяку.
Злыми глазами князь Димитрий поглядел на князя можайского, хотел накричать, изругать его, лицемера, но смолчал, тоже ждал, как дела повернутся. Может быть, и этот друг кровососный еще пригодится.
Вошел боярин Никита Константинович Добрынский, поклонился с кривой улыбкой — тоже и ему не весело. Стал он рядом у окна с князем Димитрием и молчит, ожидая, что тот ему скажет.
— Какие вести? — тихо спросил Шемяка, не глядя на боярина.
— Многие люди отступают от нас, — ответил Никита вполголоса, — и на Москве, и на деревнях, и в селах…
— А как владыки? — резко перебил его Шемяка.
— Из владык, государь, — сказал Добрынский, — приехали токмо: Варлам коломенской да Авраамий суждальской, Ефрем же ростовской гонца прислал, что во всем единогласен с митрополитом Ионой, а Питирим…
— Хватит, — снова прервал боярина Шемяка, — собери их завтра, изготовь все для совета и дворецкому трапезу прикажи для святителей особую, и яз с ними вкушу, и дары и прочее, как сам ведаешь…
Поклонился боярин и вышел, а Шемяка остался один у окна и долго смотрел на вечернее небо. Края тучек отливали багровыми и золотыми отблесками, несметные стаи ворон и галок черными сетками свивались и развивались в воздухе, с неистовым криком кружась у кремлевских церковных звонниц и над кровлями высоких боярских хором.
Долго стоял так Шемяка, не оглядываясь, и казался он теперь старше своих лет.
— Чуть споткнись, — неслышно шевельнул он губами, — и затопчут…
Измучился он от забот и дум, от опасения и от неверия ко всем и только у Акулинушки своей, тайно бывая, на малое время покой находил, но и Акулинушка внедавне укорила еще больней, чем митрополит Иона. Тот поученьем божьим томит его душу, а Акулинушка только раз молвила, но таково печально, словно сердце разрезала:
— И пошто слепца томишь с женой и младенцами! Грех-то какой, Митенька…
Вспомнил слова эти Шемяка и, взглянув на князя Ивана Андреевича, скрипнул зубами, выпил крепкого меда и сказал сухо:
— Хочу завтра звать бояр и владык думу думать. Будь и ты с нами.
— Добре, — вяло согласился Иван Андреевич и, медленно испив меду, подумал, что если Борис будет в дружбе с Василием, то через сестру свою Настасью добьется он у могучего зятя заступничества пред князем великим.
После обедни ждали гостей в столовой избе, что стоит супротив жилых хором великого князя. Владыки еще не прибыли с митрополичьего двора, и слуги стояли в дозоре, чтобы князю весть подать, как только завидят их. На дворе у столовой избы толпился народ, ожидали бояре в праздничных нарядах и отцы духовные в облачении, слуги и воины, дворецкий и дети боярские. На звонницах кремлевских звонари сидели, дабы поезд митрополита звоном колокольным достойно встретить…
В покоях же столовой избы были только сам князь Димитрий да любимый дьяк его, Федор Александрович Дубенский.
Грустен и весь как-то встревожен был князь, не сидел на месте, а ходил все возле столов и поставцов с золотой, серебряной и хрустальной посудой, русской и итальянской, и даже индийской и персидской работы.
Федор Александрович стоял у дверей трапезной, следя глазами за государем своим.
Неожиданно князь Димитрий остановился против дьяка и спросил:
— Как княгиня с сыном моим в Галиче?
Федор Александрович понял, о чем его спрашивают.
— Собиралась было княгиня в Москву, да, размыслив, осталась со странницами своими и богомолками, — ответил он и, нахмурясь, добавил: — Нет в твоей княгине, государь, естества женского, хоть и сына родила тобе…
Шемяка судорожно вздохнул.
— Рыба снулая! — сказал он резко. — Пусть там вздыхает да с бабами старыми ахает да охает. Постыла мне постница…
Он быстро зашагал по трапезной, но вскоре опять подошел к Федору.
Глаза его вспыхнули, и ноздри расширились.
— Сегодня к тобе ночевать приеду. Токмо бы все тайно было — упреди Акулинушку и свою Грушеньку. В Москве-то ведь не в Галиче: все тут вельми длинноухи да глазасты…
— Не тревожься, государь. Все добре и тайно изделано будет.
Акулинушка же твоя по тобе истосковалась, истомилась истомой…
Радостно улыбнулся Шемяка и хотел спросить еще об Акулинушке, да загудели колокола на звонницах, и слуга вбежал, крикнув:
— Княже, святители едут!
Шемяка вместе с дьяком своим пошел к красному крыльцу.
— Как ты мыслишь, Федор Лександрыч, — на ходу спросил он Дубенского, — не любят меня попы?
— Не любят, — ответил дьяк, — а ты купи их. Одних угодьями, других — деньгами, а Иону — почетом и власть ему дай. Хочет он князем церкви быть…
— Надо скорей его утвердить в Цареграде. Обдумай, Лександрыч, с боярином Никитой, как бы патриарха на то умолить и посольство снарядить в греки с дарами.
— Истинно, государь, — живо откликнулся Федор Александрович, — они, попы-то, на бога поглядывают, а по земле пошаривают! И попы христианские и муллы татарские токмо бога приемлют по-разному, а дары одинаково.
Шемяка усмехнулся и сказал:
— А даров в казне Василья да в казне княгинь его нам хватит!
— Токмо ты, княже, за можайскими гляди. По рукам их бей. Паки они когти вострят на московскую казну.
За столом князь Димитрий сидел по правую руку от владыки Ионы и был к нему весьма ласков и почтителен.
Иона слушал всех внимательно, но лицо его было неподвижно, как у слепого, не отражая ни мыслей его, ни чувств. Только глаза его пронзали всех говоривших с ним, вызывая смущение.
Уже за трапезой начались старанья Шемяки привлечь на свою сторону нареченного митрополита.
— Государь великий, — неожиданно сказал боярин Никита, обращаясь к Шемяке, — мы с дьяком Федором Лександрычем наряжаем посольство с дарами великими в Царьград и грамоту для патриарха составили…
— Добре, добре — важно сказал Шемяка и ничего больше не добавил, видимо ожидая вопроса от духовных отцов.
Иона понял, что это посольство и грамота его поставления касаются, но промолчал, намазывая себе на разрезанный пополам колобок тертую редьку, любимое свое кушанье. Прочие же духовные начали переглядываться, а Варлам, епископ коломенский, не выдержал и спросил:
— Пошто, княже, челом бьешь патриарху-то?
— Молити хочу его, да поставит нам наиборзо митрополита, — ответил Шемяка, — льзя ли Москве и всей Руси без главы духовного быти?..
Иона чуть усмехнулся, — догадка его оказалась верной. Он уколол острым взглядом Шемяку и молвил:
— Да благословит тя господь за гребту о душах христианских. Токмо каков ныне патриарх-то? Не униат ли, яко Исидор? Не в латыньстве ли поганом обрящут его послы твои?
Он помолчал и, доев кусочек колобка с редькой, продолжал среди общей тишины:
— Не пора ли нашей церкви православной самой стать во главе всего православия и по чину апостольскому самой рукоположить, волей владык своих, митрополита всея Руси…
Шемяка смешался было, но быстро нашелся и, почтительно улыбаясь, ответил:
— Как мыслят отцы духовные, так и содею. Хочу токмо, отче Иона, тобя во главе православия поставить…
Иона нахмурил брови и, обратясь к Шемяке, возопил гневно и горестно:
— Княже! Двоедушен ты. Меня хочешь в митрополиты всея Руси, а что содеял со мной? Неправду ты учинил сам, а меня ввел в грех и сором. Обещал ты князя великого выпустить, а сам и детей его с ним посадил за приставы!
Давал ты мне в сем слово свое. Поверил аз слову твоему, они же мне поверили, и остался един аз ныне во лжи! Выпусти великого князя, сними грех с моей и со своей души! Что может тобе злого содеять слепец беспомощный! Дети ж его малые, младенцы еще.
Владыка Иона медленно поднялся со скамьи и, обратясь к вставшему тоже Шемяке, добавил уже спокойно, но твердо:
— Ежели все же страх имеешь, то свяжи душу князя Василья еще и целованьем честного креста, да проклятыми грамотами,[80] да и нашею братией, владыками!..
— Истинно, истинно, — заговорили все отцы духовные, — укрепим и мы его клятвой на верность тобе, княже. Что учинить можно слепцу болящему с двумя младенцами…
— Ныне с тремя, — поправил боярин Никита, — в лето сие, августа в тринадцатый день, родился у князя Василья в Угличе сын Андрей…
— Тем наипаче, — обращаясь к Шемяке, громко сказал Иона. — Прикажи, сын мой, не в Царьград послов слати, а купно с нами, владыками, и прочими отцами церкви поезжай сам со двором в град Углич отпущения для-ради великого князя, а церковь благословит тобя на княжение.
Многое еще говорил владыка Иона и другие владыки и бояре. Долго слушал их князь Димитрий молча, размышляя. Видел он, что, если не отпустит князя Василия, начнется смута, а церковь отойдет от него.
— Злее того зла, что уже есть, не будет, — зашептал князю Димитрию дьяк Федор. — Помни, Борис-то тверской за Василья. Посылает, бают, воеводу, князя Андрея Димитрича, веля распознать все. Силен Борис-то казной да пушками…
— Порешим с Васильем, почнем с Борисом, — злобно прошипел Шемяка и, обратясь к князю можайскому, громко сказал: — А ты как, Иван Андреич?
— Яз со владыкой не спорю, — ответил князь Иван. — Много ль брат твой без очей-то может? Так и князь Василий: жив еще, а уж без веку!..
Князь Димитрий Юрьевич глубоко вздохнул и сказал нетвердым голосом:
— Ин согласен и яз. Купно поедем все в Углич. Выпущу князя Василья, дам ему и детям его некую вотчину, на чем бы можно им быть…
Княгиня Марья Ярославна сидела в своей келье и кормила грудью новорожденного Андрея. Ни о чем не думая и вся отдаваясь сладостному чувству, она смотрела, как жадно чмокал и сосал маленький ротик, щекоча и слегка покусывая беззубым ртом ее сосок. Крохотные тоненькие пальчики шарили по ее пышной белой груди, и все это вместе с сосаньем было невыразимо приятно. Марья Ярославна не удержалась и стала целовать теплый атласный лобик ребенка, стараясь не мешать ему насыщаться.
— Хорош у тя Андрейка-то, — проговорила Дуняха, откормив своего Никишку и укладывая его в зыбку, подвешенную тут же, в углу княгининой кельи.
— И твой не плох, — улыбнулась княгиня и, засмеявшись, добавила: — А мой-то в колени мне пустил, всю залил…
Она подняла на руки отвалившегося от груди Андрейку, сытого и улыбающегося. Княжичи Иван и Юрий подошли к новому братцу и, радостно улыбаясь, подставили ему свои руки.
Андрейка пухлыми ручонками, словно перетянутыми у кистей ниточками, с ямочками над каждым суставом, цеплялся за выставленные вперед пальцы и тянул их к себе в рот.
Дуняха, уложив Никишку, подошла к княгине с сухими пеленками, но Марья Ярославна не допустила ее перепеленывать и занялась этим сама.
— Золотко мое, — восторженно говорила она, переворачивая теплое розовое тельце, — андельчик мой светлый, басенький ты мой…
Когда княгиня обрядила Андрейку и положила в резную колыбельку-качалку, стоявшую рядом на закругленных полозьях, к ней подбежала Дарьюшка.
— Государыня, — молвила она, — дай его мне покачать, дай, Христа ради…
Дочка Константина Ивановича за два года заметно подросла и теперь с охотой и радостью няньчилась с маленьким княжичем, как с живой, занятной куколкой. Данилка же, пришедший к Ивану звать его на рыбную ловлю, стоял в сторонке и исподлобья глядел на всю суету около Андрейки.
— Бабье дело, — сказал он сурово Ивану, когда тот подошел к нему. — Карасей-то ловить пойдешь? Я место нашел, прудок туточка есть. Сенька просвирнин мне сказывал…
Дверь в келью отворилась, и вошел великий князь Василий Васильевич — его вел под руку Васюк, — а следом шел Илейка. Старый звонарь, проходя мимо Ивана и Данилки, лукаво подмигнул им — о пруде с карасями. Он тоже знал и давно уж навастривал Данилку соблазнять княжичей на ловлю.
— Марьюшка, — сказал глухо Василий Васильевич, садясь на скамью, — был сей часец у меня отец Софроний. С Костянтин Иванычем приходил.
Марья Ярославна насторожилась.
— Али вести какие есть?
— Шемяка, баит отец Софроний, сюда с владыками и боярами едет. Иона передать велел, якобы отпущения нашего ради…
Голос Василия Васильевича прервался.
— Неужто, Васенька?! — всплеснула руками княгиня и, перекрестившись, добавила: — Спаси и помилуй нас, Христе боже наш…
— Будет в капкане Шемяка, — сказал тихо великий князь, но так жестко и беспощадно, что княжич Иван оглянулся на отца со страхом и недоумением.
Никогда он не слыхал, чтобы так говорил его отец, даже в гневе и злобе он не бывал страшней, чем теперь.
Сентября пятнадцатого, в день Никиты-гусепролета, Шемяка был уже в Угличе с двором и советом своим, а на другой день призвал к себе Василия Васильевича и с утра ждал его в своих углицких хоромах. Стояли все тут в обширной передней, впереди трапезного покоя, где уж и столы были накрыты.
Был с Шемякой и нареченный митрополит Иона, архимандриты, игумен, бояре и дети боярские — московские, галицкие и углицкие. Вялый и дебелый князь Иван Андреевич стоял у окна, словно дремал. Шемяка же ходил по горнице, потирая руки, улыбаясь, и трудно понять было — весел он, зол или тревожен только.
Ждут все прибытия Василия Васильевича с семейством. Вдруг — шум на красном крыльце, а потом и в самых сенях. Зашумели и заговорили все и в передней, но враз стихли и замерли, когда растворились из сеней двери.
Замер и Шемяка, остановясь среди передней и впиваясь взором во врага своего.
Василий Васильевич шел впереди семейства, держась за руку княжича Ивана. Багровые ямы на лице вместо глаз, седые волосы и трясущаяся голова его были страшны. Ахнули все, будто вздохнули единым вздохом, а княжич Иван, сразу узнав Шемяку, ясно увидел, как тот взволновался и побледнел.
Потом лицо его задергалось, черные большие глаза заморгали, как у ребенка, собравшегося плакать, и он быстро и порывисто бросился к великому князю.
— Брат мой, брат мой, — заговорил он прерывающимся голосом, — прости меня, окаянного! Согрешили мы оба пред господом, а яз и пред тобой и детьми твоими…
Но Василий Васильевич перебил его и своим ясным и звонким голосом заговорил печально и жалобно, словно душа лилась из уст его:
— Не ты, брате, повинен предо мной, а яз, многогрешный, токмо яз! От бога мне пострадати было грех моих ради и беззаконий многих и в преступлении крестного целования пред вами, пред всей старейшей братией и пред всем православным христианством, которое губил и еще губить до конца хотел. Достоин яз был головныя смертные казни, но ты, государь мой, показал на мне милосердие свое, не погубил меня в грехах и беззаконии, но дал покаяться, очистить душу от зол моих…
Княжич Иван отодвинулся с недоумением и испугом от отца, но с жадным любопытством следил за всем происходящим, ничего не пропуская. Он услышал, как громко заплакала матунька, видел, как слезы обильно текут по щекам отца и Шемяки, видел, как утирают глаза бояре и отцы духовные. Только один владыка Иона стоит прямо, словно с окаменевшим лицом. Брови его сдвинуты, взгляд затемнел, а губы иногда чуть-чуть усмехаются, и нельзя узнать — грустит или радуется владыка, доволен или сердит.
Не может Иван оторваться от этого лица, вспоминает он лицо бабки своей. Так вот и бабка, Софья Витовтовна, глядела строго и неподвижно, а иногда чуть улыбалась, когда тату чем-либо корила или наместников и тивунов из своих уделов слушала, что говорят они об именьях ее, городах и селах, что сказывают о судах своих и работах, о доходах и убытках, о сиротах и прочих людях.
Но вот говор и шум кругом услышал княжич Иван и, отведя взор от владыки, прислушался. Все дивились смиренью великого князя, а он все еще говорил своим звонким голосом, и слезы бежали по лицу его.
— Чада мои, — вдруг громко и повелительно молвил владыка Иона, — пора уже укрепити крестным целованием сии сердечные покаяния. Время, опричь спасения души своей, подумать о спасении и благоденствии земли нашей и всего христианства православного. Скрепите, чада мои, слова свои крестным целованием и проклятыми грамотами.
Дьякон Алексий тотчас же выдвинул вперед аналой с напрестольным крестом и со свернутой епитрахилью. Духовник Василия Васильевича, протоиерей Софроний, облачился, взял крест, прочитал надлежащие молитвы и, выслушав обоюдные клятвы князей, связал их крестным целованием.
Тут же, подписав заготовленные грамоты, — проклятые и договорные, — князья обнялись на радостях, и Шемяка пригласил всех в трапезную на пир великий ради князя Василия, княгини и их детей.
Когда сели за столы с золотой, серебряной и хрустальной посудой со многими яствами и питиями, слезы навернулись на глаза Марьи Ярославны.
Признала она многое в серебре и золоте из именья великого князя и свекрови, но сдержала себя и снова стала приветливой и якобы веселой.
Слезы ее заметил сидевший рядом княжич Иван и задумался. Непонятно ему было все, что совершалось пред ним. Помнил он, какое зло у отца с Шемякой. Отец вынул очи брату Шемяки — Василью Косому, а Шемяка ослепил его самого, и вот они обнимаются, целуются и пируют вместе. Взглядывал Иван недоуменно и пытливо на владыку Иону, но тот чуть усмехался ему, и нельзя понять, чему он улыбается. Вот и теперь: все радуются, пируют, а у матуньки слезы на глазах.
За столами же все веселее становилось и радостнее. Вот и Марья Ярославна совсем успокоилась. Смеются кругом, пьют за здоровье обоих князей, говорят о мире и тишине в Московской земле. Легче стало и княжичу Ивану, верит и он, что все переменилось, и на усмешку владыки Ионы ответил искренней детской улыбкой. Радовался он дарам, которые Шемяка дарил отцу, матери, ему, Юрию и даже крохотному Андрейке. Были среди даров многих и кафтаны, и шубы, и меха дорогие, и чаши, и кубки, и чарки золотые и серебряные.
Оживился Иван, шепчется с Юрием о подарках, смеются оба, когда все смеются кругом какой-либо шутке. Светло на душе Ивана, только черные глаза Шемяки, когда он случайно встречается с ними, холодят ему сердце. Все же и не заметил он, как прошло время, как закончился пир и начали все вставать из-за столов.
Князь Димитрий, прощаясь, опять обнялся с князем Василием и сказал ему:
— Брат мой, даю тобе в вотчину Вологду со всем, как в докончанье[81] на тобя и на детей твоих отписал. Утре же и отъезжай с семейством, владей сей вотчиной и княжи там с миром.
— Благослови тя, господи, — растроганно благодарил его Василий Васильевич. — Утре отъеду. Тобе же дай бог благополучно, на благо всем, Москвой правити…
Тут подошел к ним владыка Иона и, благословив Василия Васильевича, сказал ему:
— Да направит господь путь твой. Помни обеты твои и совершай так, как совесть твоя и господь велят, как надо для пользы христианства. Отъезжай с миром, сыне мой…
Благословил он и княгиню и княжичей, но отошел от них, не сказав им ни слова. Было это горько Ивану: привык он к ласке и привету владыки и понять не мог, почему ныне Иона забыл о нем. Слезы обиды блеснули у Ивана в глазах, и еще обидней стало ему, что отец его уж не великий князь и не видать им больше Москвы своей и родных кремлевских хором…
Зима этот год ранняя. За месяц до Екатерины-санницы зимник почти уж наладился, а люди надели полушубки и валенки. Волга близ Твери и Кашина тоже стала уж в октябре.
По дворам давно уж сороки скачут и стрекочут, в садах звенят синицы, возле околиц щебечут в бурьяне чижи и щеглы, а в бузине и рябине, склевывая ягоды, мелькают красногрудые снегири и нарядные свиристели.
Хотя настоящих морозов и нет еще и дни погожие и ласковые, все же снег крепко лежит и не тает. На снегу же вот и братчины в Волоке Ламском собираются. Празднуют мужики посадские свой храмовый праздник — именины своей церковки в день Параскевы Пятницы.
Пир уже с утра пошел и был везде уж в полпира, как произошло замешательство. Прискакал из Твери боярский сын Бунко, Семен Архипыч, с дружиной своей из десяти конников, а из Москвы прибежал сам-пят с товарищами Ермила-кузнец.
Еще до войны с Шемякой, вскоре после пленения князя великого, когда Улу-Махмета на Москву ждали, верховодил этот Ермила в смуту московскую, бояр да гостей богатых, что бежать тогда вздумали, в железы ковал. Теперь же он к Бунко пристал, — знал он Семена Архипыча, когда тот еще князю служил великому.
Пошли они оба со всеми своими воинами по Волоку мужиков посадских корить и стали у самой большой братчины в овражке возле речки Городенки, что в Ламу впадает. Врыты здесь в землю столы и скамьи тесовые, а чаны великие с пивом стоят близ родника быстрого и незамерзающего. Тут, у воды, и пиво варят, и яичницы на всю братию стряпают, а чуть поодаль пляшут.
Подошли к столам приезжие, шапки сняли, на восток помолились, поклонились всем в пояс.
— Хлеб-соль да мирная беседушка, — сказал Бунко.
— Ехали в домок, — добавил кузнец, — да свернули на дымок.
Из-за стола встал выборный староста братчины и, поклонясь, молвил ласково:
— Просим к нашему хлебу-соли, на столе все братское.
— Честь и место, — поддержали старосту другие, потеснившись на лавках, — а за пивом и посылать нечего — рядышком…
Но гости не садились.
— Нету, други, — громко сказал Ермила-кузнец, — спасибо за ласку, не до пиров нонечко! Не время пирам-то. Нет ведь ни масленой, ни Кузьминок, ни Михайловщины, ни Никольщины, а у вас везде пьяным-пьяно на братчинах…
Дерзко Гриша, Горшени сын, запьянцовский парень, посмеялся ему:
— Нам бы токмо братчину да пиво с брагой пить! А ежели и праздника божьего нету, то и свой праздник — перенесенье порток с гвоздка на гвоздок — отпразднуем!
— Слух есть, — продолжал кузнец, хмуря брови, — Мангутек, казанский царь, рать на нас готовит…
— Не трепли языком-то, рыжий черт! — с досадой перебил его Гриша. — Знай свою ссыпь плати, всего-то с кажного по четыре деньги, а там и ешь, и пей, и веселись, сколь хошь! Братчина наша веселая, хоша староста грозной да строгой…
— Помолчи сам-то, — рассердился кузнец, — дай дело баить! Насосался, яко грецкая губка!..
Гриша вскочил и, бросившись на Ермилу, закричал гневно:
— Ах ты, рвань кабацкая! Я те покажу губку, рыжий черт!
Кузнец усмехнулся, схватил его одной рукой поперек стана за кушак, поднял вверх и швырнул прочь, словно котенка. Упал Гриша на землю, встать не может, еле на карачках ползет, охает.
— Ну, Гришуха, четверней поехал! — крикнул кто-то смеясь, и все захохотали.
Знак сделал староста, тихо стало.
— Ну, дорогие гости! — заговорил он. — Какое дело вам до нас, сказывайте.
— Говори, Ермила, — молвил Бунко, — потом я скажу.
— Вот, други, — начал кузнец, — князи Митрей Шемяка да можайский, змеи сии, гады подколодные, распрю затеяли, а поганые того и ждут! Бают, татары казанские уши давно навострили, а ныне зубы да когти точат, дабы в Русь вцепиться. Ждут не дождутся, когда будет им можно нас зорить да в полон брать, продавать навек христиан в рабство странам неверным!..
— А что ж мы-то содеем, — сказал, хмурясь, староста, — ежели Шемяка вот князя великого ослепил, потом в Угличе заточил. Теперь же, вишь, когда сам владыка Иона о нем печаловался, опять заслал его с семейством, почитай, к самому Студеному морю…
— Все же, — воскликнул Бунко, — смогли попы да бояре князя нашего из темницы вынуть, а мы, ратные люди, сироты да мужики посадские, вернем князя великого в его вотчину и дедину. Князь великий тверской нам подмога.
Сам я в Твери был, когда князь Борис наместника своего кашинского, князя Федора Шуйского, отпустил в Вологду, как токмо реки стали, по брата своего, по князя Василья. Послал ему наместника-то со словом своим, а слово рек вслух всем людям: «Оже нам бог даст, хощем быти за един Борис и Василий, за Василий и Борис!»
— Вот оно как! — загудели кругом. — Тверской-то, вишь, против Шемяки!
— Ежели два такие воеводы полки свои соединят, — живо отозвался староста, — то кто ж против них может?
— Верно, верно! — опять зашумели кругом. — Свернут они шею Шемяке!..
— Гнать надо, други, Шемяку проклятого! — вскричал кузнец во все горло. — Ему бы самому сладко пить и есть, а до нас и дела нет. Гнать воевод его и наместников! В Суждале ноне вот смута идет, народ там за старых князей, за внуков Кирдяпиных. Был там посажен наместник можайский князем, да прогонили его уж оттуда! Еле жив ушел, а именье его все разграбили! В Димитрове Шемякин наместник похитрей был. Вызнал он, что народ зло на него мыслит, да ночью с заставой своей собрал все грабленое да тайком на возах и увез. Пришли наутре мужики к хоромам, а его и след простыл!..
Зашумели все, повскакали со скамей, из поленницы колья берут да оглобли от саней отвязывают. Совсем народ осатанел.
— Гляди, и наш-то со всем добром сбежит! — ревут. — У нас ведь тоже наместник-то Шемякин! До грабежа горазд, окаянный!..
А Гриша Горшенин совсем уж оправился, вперед бежит, криком кричит:
— Айда, братцы, к нему на широкий двор всей братчиной святую пятницу в погребах его праздновать.
Бежит народ, валом валит со всего Волока Ламского ко двору наместника Шемякина. Шумят, кричат все, а в церковке Параскевы Пятницы набат в пожарный колокол бьют, по новгородскому обычаю всех граждан созывают.
— Ворота займай, — ревет Ермила-кузнец, — ворота займай, други!
Окружили наместничий двор, да не со всех сторон и не тесно. Велик двор на другую улицу выходит, а с боков за один забор с соседями. С одной стороны большой гостиный двор, где товары хранятся, что Москвой-рекой и Рузой идут к Волоку, а дальше плывут к Ильмень-озеру и к Новгороду Великому. Нельзя тут, с этого двора гостиного, наместника взять, нельзя трогать двор этот, — от него одинаково и купцы и посадские кормятся! С другой стороны церковный двор, где весь причт посадских церквей живет, и этот двор трогать нельзя, — не возьмет никто греха на душу. На наместничьем дворе хорошо про все это знают, и только против ворот стоит там с полсотни конников Шемякиных с луками и стрелами, копьями и саблями, да позади хором, у забора, конников десятка два. Настороже был наместник и вести из других городов имел, три дня уж, как всю заставу на дворе у себя собрал и гонцов послал на Москву о подмоге просить князя Димитрия.
Осенний день короткий да темный, вот и заря на закате разгорается, а злоба у всех множится. Кричит, грозит народ наместнику, пуще всех кричит Гриша Горшенин. Влез он на ограду бревенчатую. Снизу ему камни подают, он же из пращи их в конников мечет.
— Вот вам, кобели Шемякины! — завопил он радостно, когда одному коннику в голову попал и с коня сбил. — Примай гостинцы!
Возъярились конники, запела вдруг стрела острая, пробила гортань у Гриши, острием под затылком вылезла. Хлынула у Гриши кровь изо рта, покатился со стены он на землю, и померк белый свет в глазах его.
Ревом заревели посадские, задолбили кольями и ослопами в ворота, а Бунко, боярский сын, кричит повелительно:
— В топоры ворота рубите!
Задрожали ворота, полетели щепки кругом. Долбят, звенят топоры, рубят в воротах толстые доски дубовые, а Ермила-кузнец со своей братией бревном ворота в самую середину бьют — с петель срывают. Закачались ворота и грохнули наземь, а через них Бунко с десятком своим на двор ворвался, и народ за ним, словно запруду прорвав, закипел, забурлил, рекой полился…
Отхлынули враз Шемякины конники от ворот ближе к хоромам, а оттоль, пыхнув огнем и дымом, пищали ударили, и пали с коня Бунко и двое, что рядом с ним скакали. Смешался народ, побежал назад, а стрелы вслед людям тучей летят. Падает пеших еще больше, чем конных. Бегут мужики посадские, а сзади на них мчат конники Шемякины, копьями разят, саблями секут, конями топчут. Разбежались посадские по уличкам да переулочкам, попрятались. Все ж и застава наместничья опять на двор возвратилась. Стемнело совсем, а тут еще и тучки нашли, снег посыпал хлопьями, и заря совсем затухла. Ночь пришла сразу. Где там уж биться, когда кругом зги не видать. Затаились обе стороны, ждут. Слышны во тьме только стоны раненых да осторожный стук топоров на дворе у наместника в разных местах.
— Ворота чинят, — прогудел в темноте голос кузнеца, — идем, ребята, на стражу, поближе к воротам. Раненых переймем, коли со двора выползут, а утре с рассветом работе их мешать будем. Все едино не уйти никуда им, в западне сидят…
Когда светать начало, поползли раненые к воротам, человек пять их было. Бунко же и еще два мужика посадских лежали среди двора окоченелые, и давно снежком их присыпало. Тут же конник лежал с пробитым виском, куда угодил ему камнем Гриша Горшенин, и другой конник, зарубленный дружинниками Бунко…
Вскочил на ноги Ермила, глядит на пустой двор, на ворота, что так же, как вчера, на земле валяются, а кругом все светлей и светлей, золотит уж солнышко крыши.
— Где же они, вороги наши?! — закричал он в бешенстве. — Обманули, проклятые! Вали сюда, ребята, вали сюда!..
Посадских же мало было, и боятся они новой хитрости.
— Стой, Ермила, — кричат, — не ходи на двор, опять они из пищалей ударят!..
Но кузнец никого не слушал, мчался к хоромам, размахивая грозно ослопом, и вдруг, словно на стену наткнулся, стал как вкопанный.
— Други! — кричит он неистово. — Гостиным двором ушли они! Гляди, вон там забор прорубили!
Крик поднялся, бегут на двор посадские, что у двора сторожили, а за ними другие, что опять к утру сюда прибежали. Откуда — неведомо, будто мухи на мед, спешат люди со всех сторон. Гомон, рев и ругательства. Трещат двери в подклетях, тащат оттуда добро всякое: и из посуды, из одежи, и из конской сбруи. В горницах тоже народ бушует, а из медуш да погребов бочки выкатывают.
Махнул на все рукой Еремила-кузнец, медленно подошел к убитому Бунко, перекрестился и заплакал.
— Царство тобе небесное, Семен Архипыч, — с трудом выговорил он. — Пострадал за правду народную…
Выехав из Кашина, князь Федор Шуйский скакал днем и ночью с отрядом конников по окрепшему льду рек, останавливаясь кое-где в деревнях для краткого отдыха и кормежки лошадей. Повинуясь грозному государю своему, великому князю тверскому, спешил он тайно прибыть в Вологду.
Объезжая города, проехали они по Волге, миновали Калязин, Углич и возле устья Шексны с большой опаской объехали Рыбинск, но по Шексне ехали уже спокойно и радостно. Знал князь Шуйский, что волю державца и великого князя тверского он почти выполнил.
В Череповецкой же слободе были они уже как дома, и два дня отдыхали, а потом, поднявшись верст на пятьдесят по Шексне, прискакали к волоку, что идет на восток, к верховьям реки Вологды. Верст на пятнадцать здесь, в лесу непроходимом, прорублена прямая просека, а на концах ее по три избы со дворами стоят. Тут вот и ночь застала Шуйского с конниками, а ехать-то еще верст около ста. Ну, да заночевать здесь всякому лестно. Знал это место князь Федор — не раз тут отменную стерлядь шекснинскую едал и в ухе и на противнях жаренную и медвежьи окорока здесь пробовал. Брага же у волочан этих — нигде такой не сыскать! Живут сироты здесь богато — проезжих принимают, поят, кормят и ночлег дают. Зимой сани, а летом лодки чинят. Дела все прибыльные, и на людях тут весело. Скучно только весной, когда реки вскрываются, да осенью, пока еще реки не стали. Лето же и зиму то лодки, то обозы — одни за другими, а торговые люди с товарами возят и вести всякие.
Сироты тут и хозяйство ведут — хлеб сеют на лесных вырубках, скот держат, бортничают и рыбу ловят. Птицы же здесь множество: и куропатки белые, и рябчики, и тетерева, и глухари, а водяной птицы при пролетах — видимо-невидимо, речки и озера лесные словно кипят тогда под несметными стаями! Одна досада горькая — комары да мошки заедают, все теплое время в сетках ходить приходится. Разместил князь Шуйский дружину свою на всех трех дворах, а сам у знакомого своего, у Егорыча, в горнице остановился.
Угощаясь стерлядкой жареной да брагой запивая, беседовал гость с хозяином, а хозяюшка у стола хлопотала.
— Государь Федор Юрьич, — говорил старик Егорыч, вертя пальцами свою черную, без единой сединки бороду, — истинно, темней у нас, чем на Волге-то. А в ноябре-то и того хуже будет, сивой кобылы днем под кустом не сыщешь. Зато летом у нас заря с зарей сходится, а у Студеного моря, промышленники бают, с мая по июль солнце-то с неба не сходит. Нет ночи совсем…
— Ну а как, Егорыч, медведи?
— Ходил надысь я с рогатиной. Матерого промыслил — только залечь успел. Жирен уж очень, окороки выйдут добрые!
— Ну а обозы!
— Плохо что-то идут. Реки-то стали много ране ноне. Видно, купцы-то не чаяли так скоро, не изготовились. Все же снизу два обоза прошли. Бают, кругом Москвы неспокойно, смута везде идет, а народ зло на Шемяку мыслит, наместников его по городам бьют да гонят. Да вот теперь разный народ в Вологду потянул к великому князю Василью. А ты, княже, не к нему ли?
— К нему. Послан от государя нашего со словом. Братом своим Василья-то Васильевича государь наш признал, двое за един…
— Ишь ты! — воскликнул Егорыч. — Коли государь Борис Лександрыч за великого князя — худо Шемяке!.. Вот они, святые слова, и сбываются: «Не в силе бог, а в правде». Там, где кривда да воровство, там и сила не поможет, а где правда, туда и сила придет. Народ всегда за правду, без правды да совести и живота нет…
Встал из-за стола князь Федор, помолился на образа и, поклонясь хозяевам, молвил:
— Спасибо за хлеб-соль. Теперь опочить пора, а завтра, Егорыч, изготовь все в дорогу к рассвету. Поспеем, чай, к вечеру-то в Вологду!
— Как не поспеть! Оно хошь и к вечеру, но все едино уж затемно. У нас теперь к трем часам ночь. Ну, а на жилых-то приедете, до ужина…
На другой день точно, как и сказывал Егорыч, князь Шуйский затемно въехал с дружиной своей во двор великого князя. Дворецкий Константин Иванович по приказу Василия Васильевича провел князя Федора прямо в трапезную, где готово все было к ужину.
Шуйский увидел великого князя сидящим на пристенной лавке, а рядом с ним высокого мальчика с большими черными глазами, как на иконах грецкого письма. Мальчик острым, недетским взглядом окинул вошедшего незнакомца, пока тот крестился на образа, потом взглянул на дворецкого и, крепко сжав руку отца, стал ожидать, что будет дальше.
В трапезной никого больше, кроме Константина Ивановича, не было.
Марья Ярославна, взяв с собой Юрия, укладывала спать Андрейку в детской, где жила и Дуняха со своим Никишкой.
Помолившись, Шуйский низко поклонился Василию Васильевичу и сказал:
— Челом бью тобе, государь! Яз князь Федор Юрьич Шуйский, наместник кашинский государя и самодержавца тверского, великого князя Борис Лександрыча, брата твоего.
Василий Васильевич быстро встал и радостно воскликнул:
— Будь здрав, брат мой Борис Лександрыч, да живет он многие лета! Яко елей на раны, мне весть от него.
— Послал тобе, государь, князь Борис Лександрыч слово свое.
— Повремени, князь Федор Юрьич, — перебил Шуйского великий князь, — ране мы с тобой за стол сядем, а там яз бояр своих созову, дабы слово брата своего купно со всеми слышать. Тобя ж прошу к хлебу-соли, чем бог послал. Прости, княже, гостей не ждали.
Обратясь к дворецкому, он добавил:
— Княгиню уведомь наперво, а бояре пусть будут после трапезы нашей с гостем, нам дорогим, от любимого брата.
Подали слуги меды, и водки, и всякие закуски холодные, усадил гостя за стол Василий Васильевич, и только успели выпить за здравие гостя, как вошла княгиня Марья Ярославна.
Наспех одела ее Дуняха в любимую алую рубаху с жемчужными запястьями, а поверх надела ей шелковый цветистый летник, волосы же ей все, до единого, спрятала под волосником парчовым с жемчужной поднизью. Второпях Марья Ярославна меньше, чем всегда, набелилась и нарумянилась и была оттого красивее.
Загляделся на нее, подивился красоте ее князь Шуйский, но испугали его глаза княгини, большие, черные и строгие. Поздоровался, смутившись, князь Федор и подумал, где видел он такие глаза? Обернувшись же к великому князю, даже вздрогнул. Такими же точь-в-точь глазами, но более суровыми, смотрел на него княжич Иван.
Весело прошел ужин. Василий Васильевич с лаской и любовью расспрашивал Федора Юрьевича о князе великом Борисе Александровиче, о супруге его, о чадах и домочадцах.
— Здрав государь мой, — отвечал Шуйский, — здравы и все ближние его.
Благодать божия в хоромах князя тверского. Вельми радостно ныне в Твери после слова самодержца тверского о братстве с тобой и единомыслии. Дошло слово сие до всех, и все людие от великих до простых радуются. От всех стран люди спешат в Тверь, дабы у дома святого Спаса[82] под стяги стать на Шемяку.
Веселы и радостны были все за столом, и к той же радости приобщались и бояре Василия Васильевича, приходя один за другим в княжую трапезную.
Знали они уж суть дела от дворецкого Константина Ивановича. Когда все собрались, подали кубки. Встал Василий Васильевич и сказал:
— В сей радостный часец, когда нам слово брата нашего, великого князя Бориса Лександрыча тверского, князь Шуйский речет, помолим господа бога о здравии и многолетии брату моему!
Осушил он кубок до дна и поставил на стол, не садясь, пока все не выпили за князя тверского. Потом, когда все стояли еще, он, обратясь к Шуйскому, молвил:
— Слова ждем, княже.
Князь Шуйский выпрямился и, поклонясь всем торжественно, горячо произнес заученные слова государя своего:
— Брат твой, князь великий и самодержец Борис Лександрыч, повестует:
«Брате, князь великий Василий! Состалося в нашей земле такое, но паче над тобою, чего и от начала века и доныне не бывало. И ныне, милостию божией и за твою любовь ко мне, послал яз к тобе посла своего, дабы шел ты в дом мой и в мою вотчину, и мы же с помощью божьей, поскольку сия будет, потащимся за тобя поборствовать».
Княжич Иван почувствовал, как задрожала рука отца в его руке.
— Господи, благодарю тя! — воскликнул Василий Васильевич и заплакал, и все кругом плакали от радости.
Васюк же, бывший теперь всегда при князе, не утерпел и крикнул:
— Да ежели два государя таких за един ныне, то полетят они, яко орлы, на воронье и галочье черное!..
Когда же все успокоились и сели за столы, князь Шуйский речи повел о ратных делах, о возвращении великому князю московскому его вотчины и дедины. Но и в радости такой заметил княжич Иван смущенье среди бояр, да и отец его стал задумчив, потом говорить перестал вовсе. Смолкли постепенно и у других разговоры, а Марья Ярославна встревожилась вдруг и часто взглядывает на мужа своего, словно ожидая чего-то.
Вздохнул Василий Васильевич и сказал задумчиво:
— Кузьминки отпразднуем, а к Михайлову дню, княже Федор Юрьич, все, что со мной тут есть, — и семейство мое, и двор весь до единого слуги, — поедем купно с тобой в Кирилло-Белозерской монастырь. Хочу с игумном и братией беседу о душе иметь, о целованье креста и проклятых грамотах.
Боюсь яз греха пред господом богом…
На другой день после Кузьминок выехал Василий Васильевич со двором всем в Кириллов монастырь, к Белу-озеру, ноября второго. Тайны особой не соблюдали, ибо знал Василий Васильевич, что князь тверской, кроме присланных с Федором Шуйским двух конных полков, посылает еще от себя большую рать к монастырю, а стены монастырские крепкие — до прихода помощи тут отсидеться можно.
Третий день уже едет княжой поезд по реке Вологде. Скрип от полозьев гулко по берегам отдается. Зима тут на севере стала уж настоящая, и морозы завернули крепкие, словно крещенские. Все княжое семейство в теплых возках едет.
Опережая их, небольшой отряд скачет, везде по пути сказывает: едет князь-де великий с семейством своим и двором на богомолье в Кириллову обитель для-ради милостыни и кормления братии монастырской.
Княжичи Иван и Юрий едут отдельно, в крытой войлоком кибитке, с Илейкой и Васюком, как ехали когда-то из Москвы в Сергиеву обитель по возвращении Василия Васильевича из татарского плена. Только нет теперь у них беззаботности детской и радости.
Отогнуты спереди полсти у кибитки, и видят мальчики по берегам реки огромные, высоченные прямые стволы сосен и елей в снеговых шапках, а меж них время от времени серые стволы осины или вперебой их целые рощи огромных красавиц берез: чистухи и глушины, а на замерзших болотинах и трясинах — густые и могучие поросли черной ольхи, среди которых подымаются и десятисаженные лесины.
Иван задумчиво глядит на все это изобилие лесное, вершины которого зубчатыми узорами очерчивают по сторонам ясное морозное небо. Смутные, неопределенные мысли томят его — многое он узнал и понял, но многое ему совсем непонятно. Не понимает он и теперь вот, зачем в монастырь едут и зачем опять с Шемякой воевать, когда все уже кончено и все радовались и пировали в Угличе. Вспомнив Углич, вспомнил Иван и владыку Иону, что так неласков был с ним на прощанье.
Юрий спит почти все время и совсем не резвится, как бывало в дороге.
Тоже о чем-то думает. Под конец свежий воздух, теплый тулуп, мерный ход кибитки и напеванье Илейки нагнали на Ивана дремоту. Отошли постепенно все думы, и мелькнуло сновидением перед глазами его катанье на санях с колесом в Москве и сборы к отъезду, и бабка привиделась. Позвала она будто отца и говорит ему о покойной дочери своей, о царице греческой, да о патриархе, что ладан прислал для обители Сергиевой…
Очнулся Иван от радостного возгласа Илейки:
— Вот и Шексна-матушка! Ну в ней и стерлядка же! Глотнешь ушицы — словно Христосик босой по сердцу пройдет!
Иван открыл глаза. Уже вечерело, солнце за леса спряталось, а впереди, где кончается просека, три двора стоят с большими избами, а избы с подклетями, светлицами и широкими взвозами. Возок, в котором едут отец с матерью и Андрейка, медленно въезжает по взвозу в самую большую избу.
— Где мы? — спросил Иван.
— Волок проехали, — ответил Васюк. — Ночуем тут, а завтра, еще до свету, вверх по Шексне к Белу-озеру поедем…
В Кирилло-Белозерском монастыре встретили княжое семейство трезвоном во всех церквах, как на пасху. Далеко за ворота вышли все иноки из обители крестным ходом с игумном Трифоном во главе.
Остановил поезд великий князь и с княгиней своей и детьми пошел пешком навстречу клиру духовному. Все были веселы и радостно внимали звону и пенью церковному, но Иван сумрачно навел брови. Вспомнился ему такой же радостный и веселый приезд в Сергиеву обитель и все зло, что случилось потом. Крепко схватил он Юрия за руку и, когда тот тревожно взглянул на него, сказал брату:
— Помнишь, когда с татой на богомолье ездили!.. — Он не договорил, но Юрий понял все и прижался к брату. Кругом же раздавалось ликующее пение, и все громче и громче по мере приближения к обители гудели колокола.
Крестный ход двинулся прямо к монастырскому собору, а впереди него вместе с княжим семейством шел игумен Трифон, поддерживая великого князя под руку. Зимнее солнце уже склонялось среди багровых облаков, и отблески его, словно рдеющие угли, перебегали огоньками по золоту хоругвей, окладов икон и по золотому шитью риз. Вспугнутые звоном, стаями носились голуби, сверкая пурпурными от зари крыльями, кружились возле церквей и звонниц.
Широко растворились соборные двери, и все вошли в храм — и духовенство, и княжое семейство, и князь Шуйский, и двор княжой, и чернецы все, и от дружины князя многие, — сколько вместиться могло.
Когда заговорил игумен, почувствовал княжич Иван, как затаились во храме, и по волосам холодок у него прошел, будто холодным ветром их зашевелило. Князь же великий встал на колени и воскликнул:
— Благослови мя, отче, и семейство мое всем клиром. Наказан бо господом за грехи свои…
Но перебил его, возвысив голос свой, игумен Трифон:
— Государь наш! Не за твои грехи, а от злобы ненасытимыя ворогов твоих. От черныя их зависти! Мало ли у нас земли русской? Для всех она светло-светлая и красно украшена. Князи же галицкие беспрестанно ковы куют против тобя, княже, но господь бог всякому воздаст по делам его. Иди ныне с богом и с правдою на свою вотчину, а мы за тобя, государя нашего, господа молим…
— Отче, — снова воскликнул Василий Васильевич с горестью, — как же мне на Москву идти, ведь яз крест целовал Димитрию и дал грамоты проклятые? За земное ли мне царствие — небесного лишиться?!
Снова стало тихо во храме, и все взоры обратились к игумну, и, помолчав, сказал тот с твердостью и силой многой:
— Не бойся, сыне мой, что целовал крест и крепость дал князю Димитрию. Тот грех на мне и на главах моей братии. Разрешаем тя от клятвы невольныя, благословляем тя на великое княжение московское.
И благословили тут же Василия Васильевича и сыновей его на поход к Москве и сам игумен и все иеромонахи обители Кирилловой. Встал с колен Василий Васильевич радостный, совесть его отцы духовные очистили.
Возрадовались и все бояре, и дети боярские, и все воины, что без греха теперь могут служить государю своему. Трифон же, подойдя к Василию Васильевичу и обняв его, облобызал и повел в келарские палаты, где поместил его с семейством и слугами.
Благословив трапезу, игумен Трифон пошел было к дверям, но вернулся.
Он приблизился к Василию Васильевичу, возле которого сидел княжич Иван, и, склонясь к уху великого князя, сказал вполголоса:
— Все сие для твоего спасения доброхоты твои содеяли — владыка Иона, наш митрополит нареченный, и церковь христианская — за любовь твою к истинной вере и за благочестие. Владыке же аз послал весть о тобе через Тверь с вестовым отрядом князя Шуйского. Князь Борис Лександрыч, да ведомо тобе будет, сносится часто со владыкой…
В Тверь княжой поезд прибыл к вечернему звону. Князь Федор Шуйский все время сносился через стражу передового полка с кремлем тверским и знал, что князь Борис ждет гостей к ужину.
Когда к граду подъезжали, уже совсем смерклось и стены градские, и башни, и ворота, серея во мраке, сливались в одно пятно с хоромами и церквами. Казался княжичу Ивану весь кремль тверской каким-то огромным холмом, поднявшимся темной глыбой среди снегов. В этой смутной груде строений только вверху, на звездном небе, едва обозначаются церковные куполы и кровли теремов и башенок.
Вдруг у ворот одной из башен ярко вспыхнули смоляные витни[83] на длинных палках, осветив часть стены и башни, словно вырвав их из тьмы, почерневшей еще более от зажженных внезапно огней. Десяток конников, тоже с пылающими витнями, выехав из ворот, подскакали к князю Федору, окружили повозки, и в это самое время грянула со стены пушка, а вслед за ней зазвонили колокола у святого Спаса, что возле хором князя Бориса.
Осветился от огней и княжой двор, выступили из мрака все целиком высокие каменные хоромы, и заиграла позолота на их кровле, заблестели заморские стекла в косящатых окнах, засияли золотые куполы и кресты на ближних церквах.
Когда поезд въехал во двор, княжич Иван увидел, что от самых ворот вплоть до красного крыльца по обеим сторонам дороги стоят в два ряда слуги с горящими смоляными витнями. Красное дымное пламя мечется от ветра на концах палок, и все кругом будто дрожит; вперемежку с тенями перебегают вспышки света по снегу, по стенам, по коням и людям, и ничего из-за этой дрожи непрестанной толком разглядеть нельзя.
Только подъехав к красному крыльцу совсем близко, заметил княжич Иван, как князь Борис Александрович и княгиня Настасья Андреевна с боярами, все в шитых золотом шубах, поспешно сходят с крыльца навстречу гостям. Вот князь тверской и жена его обнимают уж и лобызают князя московского и его княгиню, и говорят они все четверо сразу с радостью и со слезами — разобрать же их слов нельзя.
Ивана и Юрия сильно волнует эта встреча, но молча стоят они оба в сторонке, держась за руки, не зная, что делать. Наконец князь и княгиня, вспомнив о них, обняли и поцеловали обоих поочередно. Затем Борис Александрович, взяв под руку Василия Васильевича, а Настасья Андреевна — Марью Ярославну, повели их вверх по лестнице в покои свои. Княжичи пошли следом, а бояре за ними.
Разбежались глаза у Ивана, когда через тронный покой проходили.
Светло здесь, как днем, — паникадила в потолке с восковыми свечами горят, стенные подсвечники зажжены тоже, и у слуг в руках свечи. Свет от них белый и ясный. Бояре же, дети боярские, дворецкий и даже слуги — все в бархате, парче и шелках, а на дорогих боярских кафтанах райки играют от камней самоцветных, и жемчуг, будто влажный, мерцает нежно белым отливом.
На стенах и потолке тронного покоя святые угодники написаны, а вокруг них цветы и птицы разные. Трон княжой, резной весь и в каменьях, стоит под сенью раззолоченной, а на полу возле него ковры шемаханские постланы.
Увидев тут при ясном свете Василия Васильевича в дорожном кафтане, искалеченного и нищего, заплакал Борис Александрович и, обнимая его, воскликнул горестно:
— Видел яз тя, брата своего, и добровидна, и здрава, и государевым саном почтенна! Ныне ж вижу тя уничиженна, от своей братии поруганна!..
— Истинно, брате мой милой, — с плачем ответствовал Василий Васильевич, — поруган яз, изгнан и нищ, токмо лаской твоей жив ныне! Не обрел яз обиталища нигде. Обрел его токмо в хоромах твоих, у собора святого Спаса.
И плакали все кругом, плакал Юрий, прижавшись к брату, и горячими струйками бежали слезы по щекам Ивана. Но не от жалости эти слезы. Было Ивану почему-то обидно за отца и горько за мать, за себя и Юрия.
Василий Васильевич, успокоясь, отстранился от Бориса Александровича и вопросил:
— Где есть тут святые иконы?
Княжич Иван двинулся было вперед, чтобы повернуть отца лицом к образам, но князь Борис сам взял Василия Васильевича за плечи и подвел к божнице.
Василий Васильевич встал на колени и, воздев руки, воскликнул:
— Похвалю убо всещедра и милостива бога и его пречистую матерь за добродетели брата своего, великого князя Бориса, яко не остави мя в скорби сей пребывати! Преупокоил он мя.
Пал ниц Василий Васильевич, читая молитвы, а потом, крестясь, встал с лицом светлым и радостным. Борис Александрович снова обнял и облобызал его и, взяв под руку, повел в трапезную, а слуги шли спереди и сзади князей и бояр, освещая путь им свечами. Дивились Марья Ярославна и княжичи богатству и великолепию хором князя Бориса. В трапезной же смутило их убранство пышное и обильное. Над столами паникадила висели со свечами, а на потолках и стенах позолота, и писаны везде звери и птицы, листья и цветы. Столы же ломятся от яств и питий, блистая серебром, златом, хрусталем и самоцветами на блюдах, сулеях, кубках и братинах.
— Все сие тата не видит, ни света даже, — с горестью шепнул Иван Юрию, и жаль ему стало отца.
Не видел хотя Василий Васильевич, но все же знал о могуществе и богатстве князя Бориса, чуял он торжественность и великолепие кругом, и печаль его усилилась, а лицо опять омрачилось.
Сели за стол с князьями ближние бояре, и сел с ними любимец князя Бориса — инок Фома, муж весьма ученый, красносказатель и к писанию похвальных словес, писем и на многие иные книжные хитрости гораздый.
Засмотрелся княжич Иван на лик Фомы, благообразный, с большими синими глазами, обрамленный густыми седыми волосами и темной еще бородой. Но инок Фома только скользнул взглядом в сторону княжичей и больше не глядел на них.
Слушая внимательно князей и княгинь, молчал он, и только к концу трапезы, когда гости и хозяева веселей стали и слез больше уж не было, возвысил он звонкий и приятный голос свой и сказал тихо, но внятно:
— Возблагодарим господа бога нашего и за горести и за радости.
Пресечем печали своя и взывания. «Вскую печалуешься, душе? Вскую смущаеши мя?» Восхвалим и блага господни, ибо не оставляет бог нас, рабы своя, без утешения. Ныне и мы, по глаголу псалмопевца Давида, рещи можем ко господу:
«Обратил еси плач мой мне в радость…»
На другой день после заутрени и завтрака отослали княжичей Ивана и Юрия с Илейкой да Васюком на прогулку по кремлю. Родители же их остались один на один с князем и княгиней тверскими, без бояр и слуг. Вышел Иван из покоев с Юрием и дядьками своими, дивуясь тому, что отец не задерживает его, как всегда задерживал и в Угличе и в Вологде при всех беседах с князьями, с боярами и отцами духовными.
В шубах и валенках вышли они на двор. День стоял ясный и теплый, ослепило княжичей яркое зимнее солнышко. Горят, сверкают лучи по снегу, и кажется, будто тает наст на сугробах и крышах, — так легко и радостно дышать снежной свежестью.
— Снегом пахнет, — сказал Юрий и засмеялся от удовольствия.
Иван глубоко вздохнул и тоже улыбнулся весело.
— К оттепели это, — пояснил Илейка, — вишь, ветер-то с полудня тянет чуть слышно, а может, к снегу…
Васюк рассмеялся и добавил:
— А может, и к морозу… Эх ты, человек божий, обшит рогожей…
В это время с паперти церкви Христа спасителя послышалось пение и звон струн. Илейка, хотевший что-то возразить, услышав пение, шутливо отмахнулся от Васюка и воскликнул:
— Айда стихары слушать!..
Подойдя к церкви поближе, увидели княжичи нищую братию у паперти.
Сидят тут пятеро без шапок, в полушубках рваных, замызганных. Трое слепых из них, седые и лысые, но все бородатые, на грецких гуслях-псалтырях играют, а двое зрячие, молодые, поводыри их, с ними вместе поют. Слышит Иван знакомый стих о голубиной книге. Вот поводырь, что помоложе, запевает один чистым высоким голосом:
Ответ поют все пятеро, складно и благостно, голоса сливая со звоном струн псалтырных:
Остановились княжичи и дядьки их у паперти, слушают. Вот опять запел поводырь:
В это время вдруг зазвонили в колокола на звоннице — так пришлось по чину церковному, — и не слыхать стало пения нищих.
Пошли было княжичи дальше, да звон прекратился вскорости. Иван, любя пение духовное, повернул назад, к паперти.
Нищие успели пропеть уж многое из вопросов и ответов и пели теперь на другой уклад.
Поводырь подряд пропел пять вопросов, повторяя уже пропетое ранее:
На все это, также подряд, впятером опять, под звон гуслей-псалтырей нищие ответили:
Неожиданно подошел тут плешивый юродивый. Бьет он в ладоши, будто крыльями петух, кричит по-петушиному, клохчет, кудахчет по-куриному. Не понравилось это Ивану и Юрию, быстро пошли они прочь, а дядьки за ними, бросив нищим в шапку деньгу, где она звякнула о другие. Не скупились молящиеся, выходя из храма.
Княжичи направились к большой башне — стрельне с воротами и подъемным мостом. Не доходя немного до ворот, встретили они князя Федора Шуйского, наместника кашинского, ехавшего верхом на коне к хоромам великого князя Бориса Александровича. Узнав княжичей, Шуйский спешился и отдал поводья сопровождавшему его стремянному.
— Будьте здравы, — сказал он, кланяясь.
— Будь здрав и ты, — отвечали княжичи и, отдавая поклон, нерешительно добавили: — Покажи нам, Федор Юрьич, стены и пушки, будь добр…
Шуйский пошел с мальчиками к воротам башни и, вызвав начальника караула, повел их по внутренним лестницам башни на широкие стены, рубленные из крепкого столетнего дуба.
— Наши стены, — говорил им, показывая дорогу, начальник караула, молодой еще пушкарь, — хоть и не каменные, как ваши московские, да крепостью и камню не уступят. Пушек же у нас больше, да и пушки много лучше. Вишь, вот какая, и ядра какие дородные к ней — каменные, железом перетянутые…
Княжичи, особенно Юрий, с жадностью разглядывали действительно большую пушку из толстых железных полос, сваренных между собою, а для крепости — с пятью приваренными к ней железными кругами-обручами. Первый, самый большой круг, — у самого дульного среза, а последний, самый маленький, — у казенной части, где заряд кладут. Между ними еще надето три круга разной величины, ибо пушка от казны к концу дула расширяется трубой.
Васюк долго разглядывал пушку, даже щупал ее руками, заглядывал в жерло и пробовал качать двойные подставки, на которых лежит пушка.
Особенно же он разглядывал стойки, наглухо к крепостной стене приделанные возле казенной части.
Васюк даже поманил к себе княжичей.
— Верно, — молвил он, — пушки их подобрей наших. Вон тут как подогнано! На стойках-то железная заслонка никуда не отойдет. Вплотную она, а когда, значит, порох и ядро в пушке, а ты запалишь зелье, огонь от запала весь вперед пойдет, назад же разве чуть заметную искру выбросит.
Дивно, княжичи мои, сие изделано, и пушка больно уж велика!
Молодой пушкарь засмеялся весело — доволен, что похвалили, — и снисходительно добавил:
— У вас пушки-то и пищали еще от старых времен.
— Вестимо, — вмешался князь Федор Шуйский, — еще прадед ваш, князь Димитрий Иваныч, под конец живота своего вывез от немцев арматы и огненную стрельбу. Дед твой, Василий Димитрич, тоже привез много пищалей железных, а наш государь и ныне из Немецкой земли все вывозит, что есть там доброго…
Ивану стало обидно.
— Приедем в Москву, — сказал он сурово, — тата велит фрязинам да немцам еще больше пушек привезти…
— Вот правда, Иванушка, — обрадовался Илейка, — дед твой часы самозвонные на дворе у собя поставил, а нонешний государь наш и огненной стрельбы сколь хошь достанет. Москва, брат, все купит: как ни разоряют ее, она все богата…
Васюк разгладил важно бороду и сказал весьма гордо и уверенно:
— Может, у нас, на Москве-то, и свои еще кузнецы да котельщики пушки изделают. Народ-то наш вельми переимчив.
Князь Шуйский усмехнулся и, махнув рукой, пошел со стены, но княжич Иван даже повеселел от слов Васюка. Он уже не смотрел больше на пушки, а думал, как бы это хорошо все в Москве делать. Несколько раз он взглядывал с любовью на Васюка, а когда сходили с кремлевских стен, не утерпел и, показывая рукой на кремль, сказал своему дядьке на ухо:
— Созовем мы в Москву кузнецов да котельщиков — и своих, и немцев, и фрязинов, и все у нас лучше ихнего будет!..
У самых хором встретил княжичей дворецкий — послан был за ними.
— Кличут вас родители ваши, — сказал он почтительно, — и государь наш у княгини своей вас ждет.
Проходя через малый покой возле тронной палаты, увидел Иван за столом инока Фому, а перед ним развернутую книгу. На листе же книжном разглядел нечто синим, черным и золотом писанное. Подойдя ближе, увидел княжич рисунок того, о чем дьяк Алексей Андреевич, учитель его, рассказывал.
Жадно глядел он в книгу, где писано как будто и по-церковному, и буквы похожи, а прочесть нельзя. Рисунок же Иван сразу понял: изображены на нем горы земные бурого цвета, и плывут они на синем океане, и небо над ними синее. Солнце тут писано золотом в двух видах: одно солнце с лучами вокруг, внизу гор, другое — над горами сияет…
Будучи памятлив, вспомнил княжич слова Алексея Андреевича и сказал вслух, громко и отчетливо:
— «Солнце течет днем над землею, а в нощи по окияну низко летит, не омочась…»
Инок Фома широко открыл глаза и спросил с удивлением:
— Откуда ты ведаешь, что здесь по-грецки написано знатным философом христианским, преславным Козьмой Индикопловым?!
— Учитель мой мне сказывал, — ответил Иван, — но книги сей грецкой никогда яз не видал…
Оживился инок Фома, доволен.
— Книжен еси, отроче, — сказал он ласково и стал ему показывать и другие изображения, что были в греческой книге: всемирный потоп и Ноев ковчег, столпотворение вавилонское и смешение языков, царство небесное, ангелов, движущих звезды, и прочее.
Загляделся княжич Иван, заслушался, но все же и сам задавал вопросы, вызывая ответы…
— Княже, — вдруг услышал он, чувствуя, что кто-то взял его за рукав, — княже, государи наши ждут тобя…
Оглянулся досадливо Иван на дворецкого, и тот смолк смущенно, увидев гневный блеск в больших черных, не детских совсем глазах. Заметив это, усмехнулся инок Фома и, сложив книгу, молвил:
— Надобно идти, Иване. Другой раз покажу тобе еще иные книги. Сей же часец иди к государям нашим, и аз с вами.
Прошли они прямо на половину княгини великой Настасьи Андреевны. Тут за столами со сластями, медами и водицами сахарными сидела княгиня, принимая гостей по-семейному. Рядом с ней — Марья Ярославна с Андрейкой на руках, а с другой стороны — Василий Васильевич и князь Борис Александрович.
Ни бояр, ни князей в хоромах не было, только слуги княжии, дворские.
Помолились княжичи и дядьки их на образа и поклонились всем. По приглашенью княгини инок Фома и княжичи сели за стол, а Илейка и Васюк отошли к стенке, где стояли все прочие слуги.
— Государь Василь Василич, — сказал инок Фома, — зело разумен сын твой Иван, и от книг ведает он многое. Не как отрок, а как муж зрелый…
Улыбнулся радостно Василий Васильевич.
— Надежа моя ты еси, Иване! — молвил он с нежностью и, обращаясь к Фоме, добавил: — Дьяк у меня есть вельми ученый, Лексей Андреич. Учит добре он Ивана.
Стали мужчины говорить о науках и книгах, а Иван поглядывал на Марью Ярославну, взглядывал и на девочку лет пяти, что сидела возле нее. Такой знакомой показалась ему девочка, и вдруг вспомнился ему осенний сад в Переяславле, вспомнились и клетки щеглиные, и багряная рябина, и Дарьюшка, что в саду там горько так плакала. Только эта девочка волосами темней, а глазами светлей Дарьюшки. Почему-то грустно стало Ивану, и закрыл он глаза.
— Ванюша, Ванюша, — услышал он ласковый голос матери. — Подь сюда к нам. К Марьюшке ближе иди…
Встал Иван, подошел к матери и чует, что все глядят на него.
Обеспокоило это его, смутило, а понять он не может, чего от него хотят.
Марьюшка смеяться и шалить перестала, смотрит внимательно на него детскими глазами и даже рот чуть приоткрыла от любопытства.
— Ванюша, — сказала чуть дрогнувшим голосом Марья Ярославна, — отроковица сия — невеста тобе…
— Дочка моя Марьюшка, — подхватила Настасья Андреевна, — отрок сей — жених тобе…
Обе княгини заплакали от радости и обнялись, а Иван стоял, ничего не понимая, но, взглянув на чужую ему девочку, вдруг опять так ясно вспомнил Дарьюшку и с тоской спросил:
— Зачем мне невесту? Не хочу…
Замелькали кругом усмешки и улыбки, а Марья Ярославна сказала строго:
— Так, Ванюша, по закону божию надобно. Вот и меня так же за тату выдали. Так всем людям святая церковь велит. Вырастете, будут и у вас детки…
Защипало в глазах у Ивана, и подумал он: «Лучше бы вместо сей чужой девочки выдали за меня Дарьюшку, если уж так нужно».
Посадили его рядом с Марьюшкой, и неловко ему, — опустил он глаза. Щемит сердце, знает он, что никогда не видать ему Дарьюшки, будет с ним всегда эта вот девочка, как матунька около таты.
Шутят кругом, пьют здравицы, смеются. Вот уж и свечи зажгли, а Иван понимать перестал, что кругом происходит, сидит, и только нет-нет да и поглядит по сторонам, не смотрит ли кто на него. Неприятно, когда на тебя все смотрят, как на диво какое.
Взглянул он на Марьюшку, а у той глаза совсем уж слипаются, — спать она хочет, зевает…
Зашумели опять вдруг все, встают из-за столов, ужинать пошли в трапезную, и слышит Иван, что обрученье завтра, в Екатеринин день. Устал он вдруг и, подойдя к Васюку, сказал ему:
— Пойдем спать, Васюк, сомлел яз, нет мне моченьки более…
Много в Тверь народу съехалось. Были тут всякие знатные люди — князи и вельможи, сколько их есть под властию великого князя Бориса, и те, что к великому князю Василию съехались, покинувши Димитрия Шемяку.
Все они в день Екатерины в такой тесноте собрались, что кремлевский собор святого Спаса едва вместить их мог. Сам епископ тверской Илия отслужил молебен и обручальные молитвы читал.
Выйдя из хором княжих вместе с Марьюшкой, увидел Иван народу на дворе множество, а от красного крыльца до самой соборной паперти стоят в два ряда воины и слуги князя тверского и князя московского. На красном крыльце родители благословили обручёника и обручёницу, но в храм не пошли.
Окруженные боярами, князьями и женами их, с дружками, сватами и свахами, сошли Иван с Марьюшкой с красного крыльца и тихо пошли к собору.
Там пели уж молебен священники и сам владыка Илия и диаконы кадили ладаном.
Снова зарябило и будто закружилось все в глазах Ивана от множества народа, глядевшего на него, и теснило в груди от волнения. Но вот остановились они пред алтарем. Падают через окна церковные косые лучи яркого зимнего солнца, словно купаются в голубоватых клубах душистого ладана. У икон, чуть дрожа и мигая, теплятся огоньки лампад и свечей, горят, а не светят при солнечном блеске.
Видит многое Иван, а многое будто мимо проходит. Взглянул он на Марьюшку, что рядом стоит с ним, удивленно раскрыв глаза, видит большое золотое кольцо на тоненьком пальчике и думает, почему кольцо такое большое, а не слетает с ее руки. Смотрит потом на свое серебряное кольцо — и ему кольцо велико, а держится крепко. Повернул он слегка кольцо свое и видит — воском оно внутри облеплено. Вот и Марьюшка свое разглядывать стала — у нее тоже воск налеплен.
Догадался Иван, что кольца их для взрослых делались, а носить их всю жизнь — значит, так рассчитано, чтобы потом, когда обрученные вырастут, носить их могли бы.
Вот подошел неожиданно к обрученикам сам владыка Илия в полном облачении, снял с них кольца и стал читать вслух какие-то незнакомые Ивану молитвы. Потом благословил его и, надевая на палец ему золотое кольцо, бывшее на руке Марьюшки, возгласил:
— Обручается раб божий Иоанн.
Надевая потом на палец Марьюшки серебряное кольцо, бывшее на руке Ивана, опять прочел он те же молитвы и снова возгласил:
— Обручается раба божия Мария!
После этого пели священники и диаконы молитвы, а владыка сказал детям тихо:
— Облобызайте друг друга и, преклоня колени, молитесь.
Иван нагнулся к Марьюшке и поцеловал ее в уста, потянувшиеся послушно ему навстречу. Стоя на коленях и крестясь, Иван думал, зачем все это, и было ему странно все и горько почему-то. Понимал он смутно, что теперь его совсем взрослым сделали, а ему еще так хотелось с Данилкой ершей ловить да щеглят в клетках держать!
На красном крыльце уже обрученных жениха и невесту встретили родители.
— Милые детушки, роженые наши, — причитали обе княгини, обнимая и целуя детей, — сохрани вас господь на долгую жизнь, на счастливую.
Облобызали обрученных и отцы их, повели в трапезную. Там же слуг множество, а вдоль стен стоят девушки-песенницы да гусляры-молодцы.
Полна стала трапезная от гостей. Бояр и князей с женами множество.
Зазвенели вдруг кругом гусельки, словно пчелы жужжат в хоромах. Когда же вошли в трапезную обрученные, девушки величанье запели, поминая князя свет Ивана Васильевича и княгиню свет Марью Борисовну. Посадили жениха и невесту на почетное место, а рядом с ними сели родители.
Взглянул Иван на князя Бориса и видит на нем венец златой с самоцветами, и на княгине его такой же, только много меньше. Подивился он красоте венцов — в первый раз видит он царское убранство. Но ни на что долго смотреть, ни о чем долго думать не мог Иван — все кругом постоянно менялось.
Вот снова запели звонкие девичьи голоса, и стал он слушать слова песни:
Вдруг смолкло все — вошел в трапезную владыка Илия со священниками, но уж не в церковной, а в простой одежде, обиходной. Встали все, а Илия благословил их трапезу. Князь же Борис вышел из-за стола и, приняв от епископа благословение, посадил его рядом с собой, а священников рассадили с почетом дворецкий и стольники.
Стихло пированье, вместо песен пошли здравицы, а потом инок Фома речь держал, но Иван не вникал в нее, наблюдая в дверях трапезной какое-то потаенное движение, приготовление к чему-то. Из речи же конец он только слышал, когда Фома, голос возвыся, изрек:
— И есть радость нам великая, яко же и предрекохом: «Обрати бог плач на радость». Москвичи радостны суть, яко учинись Москва Тверь, а тверичи радостны суть, яко же Тверь Москва бысть. Два государя воедино совокупишася…
Встал тут из-за стола владыка Илия и все священники с ним и, благословив обручеников и прочих всех, удалился из палаты трапезной. Князь же Борис Александрович провожал его до саней, что стояли у самого красного крыльца.
Как вышли духовные, зазвенели опять гусли, запели вновь девушки.
Зашумели кругом, и в шуме слышит Иван пожеланья себе и невесте:
— День тобе, девка, плакать, да век радоваться!
— Жениху да невесте сто лет жить вместе!
Когда же вернулся великий князь Борис и сел рядом с Василием Васильевичем, видит Иван — пирог на золоченом блюде несут. Боярин ближний князя Бориса взял блюдо от дворецкого, подошел к великим князьям, сидевшим рядом и протянувшим друг другу руки над столом.
— Ждем тобя, сватушка, — сказал Борис Александрович.
Боярин-сват трижды осенил руки отцов блюдом с пирогом. Поставив потом блюдо на стол, разломил он пирог и по куску дал тому и другому отцу.
В это время в дверях шум начался, ворвался в трапезную дружка жениха и, топнув ногой о порог, закричал весело:
— Топ через порог! Брызги в потолок, все черти на печке забились в уголок! Здравствуйте, князь со княгиней обрученные, все князи, бояре, сваты, дружки и все гости честные!
Не успел Иван приглядеться к вошедшему дружке, как подавать яства к столу начали, а стольники и прочие заговорили навстречу поварам и поварятам, идущим с едой.
— Тащится, несется сахарное яство на золотом блюде перед князя молодого, перед тысяцкого, пред сваху княжую, пред большого боярина, перед весь княжой полк…
Сват, что пирог ломал, выхватил у дворецкого блюдо золотое с цельным лебедем зажаренным, изукрашенным и встал перед женихом и невестою, кланяясь и потчуя:
— Резвы ноги с подходом, белы руки с подносом, сердце с покором, голова с поклоном…
Вдруг Марьюшка затерла кулачками глаза и заплакала. Подбежала к ней мамка.
— Плачь, плачь, ясочка, — заговорила она, — поплачешь в девках, в бабах навеселишься…
— Аринушка, — всхлипывая, перебила ее Марьюшка, — притомилась яз… Спать хочу, Аринушка…
— Что ты, бог с тобой, Марьюшка, — всполошилась мамка, — можно ли сие? Потерпи малость, я те на куклу твою любимую новый сарафан сошью…
— Парчовый? — переставая плакать, спросила Марьюшка…
— Парчовый и земчугом весь разошью.
Снова тоскливо стало Ивану, и, поглядев на Юрия, что сидел поодаль и весело ел жареную утку, позавидовал он ему. Данилка опять ему вспомнился и дорога лесная, когда в Переяславль ехали.
Теперь легче ему сидеть — едой, питьем все заняты и на него не глядят со всех сторон. Все же истома какая-то томит его. Смотрит он на князя Бориса и на княгиню его, что одни в золотых венцах сидят, а отец и мать без венцов, как и все прочие. Обидно ему, и вдруг вспоминается бабка, Софья Витовтовна, и смутно, но радостно мысли его складываются, что бабка и без золотого венца была бы тут царицей, может боле, чем сам царь Борис Александрович. Вздохнул он легче, а из уст шепотом сами слова вырвались:
— Милая бабунька, где ты теперь?!
В день Варвары, декабря четвертого, ударили сразу морозы. Илейка с утра еще обещал княжичам в этот день ледяные горы устроить. Далеко за полдень, когда все уж проснулись от послеобеденного сна, в покой княгини Марьи Ярославны зашли Илейка и Васюк.
— Вишь, как прихватило, — указывал Илейка на слюдяные окна, — снежную гору и полить не поспешь, как вода на ей смерзнет. Враз садись на санки и кати! С ночи еще кругом в бору-то с громом великим, бают, во какие сосны до корня лопались…
Княжичи, сидя у матери в ее жарко натопленных покоях, где был маленький Андрейка и Дуняхин Никишка, едят сладкие маковники с миндальным молоком по случаю рождественского поста. Илейка же и Васюк стоят у дверей и, поглядывая на Василия Васильевича, который сидит тут же на пристенной скамье, ждут, отпустит он или не отпустит Ивана.
Великий князь молчит, но княгиня беспокоится, мороза боится.
— Куды в мороз такой знобиться? — говорит с опаской Марья Ярославна. — Не зря бают-то: «Трещит Варюха — береги нос да ухо». Вишь, вон в окна-то от инея и свету божьего не видать…
— Зато, государыня, Варвара-то от ночи украла, ко дню притачала, — торопится что-то доказать Илейка, но его перебивает Иван.
— Матунька, — упрашивает он, — мы тулупчики наденем, а малахаями уши прикроем…
— А нос? — смеясь, спросил Василий Васильевич.
— А носы-то мы, тата, снегом оттирать будем, — весело ответил Иван, — мы ненадолго…
— А ты, государыня, не опасайся, — степенно заявляет Васюк, — ветру-то днесь ни на столько нетути, а без ветру мороз и дите не одолеет, право слово…
Марья Ярославна колеблется, Иван с нее глаз не спускает, а в мыслях весь уж на дворе, где давно и Данилка и Дарьюшка с лопатами ждут.
— Да вить и Марьюшку отпускают, — не выдерживает он, — мамка Арина ее на двор поведет…
Дверь распахивается, и в покои, опережая мамку Арину, радостно вбегает Марьюшка в собольей шубке и в теплом платочке поверх собольей же шапочки.
— Ну вот и сношенька милая, — улыбаясь, ласково встречает девочку Марья Ярославна, — легка ты на помине, доченька.
Но вместе с мамкой вошел и дворецкий князя Бориса и, поклонясь Василию Васильевичу и Марье Ярославне, сказал:
— Будьте здравы, государь и государыня!
Князь Василий встрепенулся и, заволновавшись, глухо спросил:
— Али вести какие есть?
— Есть, государь. Кличет наш князь тобя, государь, на думу к собе в опочивальню…
— Какие вести-то?
— О князе Василье Ярославиче добрые вести. Из Ржевы прискакали два конника, от наместника посланы…
— Слава те, господи! — радостно перекрестилась Марья Ярославна. — Храни, господь, брата моего…
Марьюшка подбежала к Ивану и, схватив его за руку, быстро заговорила:
— У меня есть саночки. Гости наши мне привезли, а полозья у них железные! Будем с тобой кататься вместе…
— А, поди, тяжелые они? — спросил о любопытством Иван.
— Что ты, — засмеялась Марьюшка, — легонькие, как перышко…
— Иване, — окликнул сына Василий Васильевич, — проводи меня к брату моему…
Лицо Ивана омрачилось.
— Пусти его, Васенька, — вступилась Марья Ярославна, — пущай порезвится малость, отрок еще млад.
Василий Васильевич ответил не сразу. Хотелось ему помощником сына скорей сделать себе, но и жаль было детских забав лишать.
— Пущай то ведает, — все же сказал он строго, — что государи не токмо весело, но и трудно живут.
Но, почувствовав в наступившем молчании печаль и недовольство, прибавил мягко:
— Идем, Иване. Вборзе отпущу тобя и будешь в игры играти.
— Я те, княжич, другую горку изделаю, — быстро вставил Васюк, — а поливать сам будешь…
Василий Васильевич рассмеялся и весело молвил:
— Ишь, старый, что малый! Обоим занятно. Да яз бы и сам на санках-то покатался…
В опочивальне князя Бориса Александровича, куда, досадливо хмурясь, ввел отца княжич Иван, кроме самого великого князя тверского, был один из любимых его воевод, молодой Лев Измайлов, боярский сын, да постоянный советник его боярин Александр Андреевич Садык.
— Брат мой, — радостно сказал Борис Александрович, подымаясь навстречу Василию Васильевичу, — вести добрые! Садись рядом со мной, будем думу думать вместе. Может, ты хочешь из воевод своих позвать кого? Надобно нам замысел ратный некий дерзко и борзо свершить. От меня будет воевода Лев Измайлов, от тобя кто?
— Ежели из воевод моих нужен храбр да сметлив, — ответил Василий Васильевич, садясь рядом с князем тверским, — то вели покликать Плещеева Андрей Михайлыча. Здесь он, при дворе моем. Ты же пока сказывай, что о шурине моем ведаешь.
— Казимир, князь литовский, а ныне и король польский, выпустил из Литвы вместе с полками их и шурина твоего, князь Василь Ярославича, и князей Ряполовских, и воевод твоих: князя Ивана Василича Стригу-Оболенского, и боярина Ощеру, и князя Семен Иваныча Оболенского, и Федора Басёнка, и Юшку Драницу, и Михайлу Русалку с Иваном Руно…
— Слава те, господи! — радостно крестясь, промолвил князь Василий. — Сии суть лучшие, верные слуги мои.
— Бают конники, которые из Ржевы от воеводы пригнали, а им та весть в Ржеву из Вязьмы пришла, доброхоты и слуги твои из Пацына Литовского на Ельню пошли, а у Ельни-то они с царевичами Касимом да Якубом сошлись…
— Господи, — шепчет князь Василий, — внял еси ты мольбам моим.
— Из Черкас пришли царевичи на помочь, бают, тобе.
— Верю Касиму, — воскликнул Василий Васильевич, — как сыну своему!
Клялся он мне на кинжале на вечную службу.
Иван, хотя еще и не забыл досады своей, слушает жадно, что говорят старшие. Радостно ему от добрых вестей, и ясно так чудится, как со всех сторон полки идут к ним на помощь.
— Будьте здравы, государи мои, — громко приветствует обоих великих князей, входя в опочивальню и низко кланяясь, воевода Плещеев.
— Садись с нами, — говорит ему князь Борис, — вести из Литвы тобе ведомы?
— Ведомы, государь, от твоих воевод.
— Слушайте, воеводы, угодно мне и брату моему Василью совет ваш слушать. Яз же мыслю, что время тобе, брат мой, Москву в руки свои взять.
Из Литвы полки идут многие да еще царевичи с ними. У нас же с тобой, слава богу, воев и того более! Как ты о том мыслишь?
Задрожал весь от слов этих княжич Иван, глядит на отца, ждет, что тот скажет. Долго молчит, размышляя, князь Василий.
— А можно ли сие? — осторожно и рассудительно спрашивает он. — Ведь у Шемяки и князя можайского большая сила на Волоке Ламском, и в Клину, и у Димитрова. Как же нам на Москву без боя великого пройти? Везде у Шемяки изделаны засеки да западни. Везде дозоры да заставы. Ранее Волок пробить надобно, потом о Москве уже мыслить.
Князь Василий замолчал, ожидая, что скажут другие, а Ивану стало досадно. Он тоже хотел, чтобы теперь же Москву брать, и потупил печально глаза.
— На дерзость да на хитрость идти надобно! — горячо вдруг воскликнул боярин Садык. — Яз мыслю, надобно к Москве тайно от Шемяки и борзо доспеть! Как же сие содеять, пусть воеводы рассудят…
— Добре, добре, — согласился воевода Лев Измайлов, — в лоб его, Шемяку-то, долго бить. Надобно обойти его полки, надеясь на дерзость и хитрость свою. Слухи-то из Литвы и о царевичах и о нашем походе, чай, дошли до Шемяки-то. Да и до Москвы не ныне, так завтра дойдут.
— Истинно, истинно, — загорячился опять Садык, — затревожится Шемяка-то. Со всех сторон на него идут, а Иван-то можайский токмо бегуном быть может, опаслив, как заяц…
Садык махнул рукой и засмеялся, продолжая торопливо:
— Ежели сведают они, что все на них идут, то и сами к Москве подадутся. Верно ли сие, воеводы?
— Истинно, — заговорил Плещеев, — истинно. Потому испугается Шемяка-то, что Москва, о сем узнав, тоже против него подымется, последнюю опору он с Москвой-то потеряет…
— Истинно, — подтвердил и Лев Измайлов, — так по ратным хитростям подобает, и воеводы Шемякины вспять к Москве пойдут…
— Ну а коли мы Москву-то захватим, они в Галич побегут! Больше некуды! — снова вмешался боярин Садык.
— Хитер ты, боярин, — воскликнул Василий Васильевич, — сумел два дела во едино сложить! Москвичи-то, как сведают обо всем, смуту подымут, и страха у них от Шемяки не будет, лишь токмо наших конников узрят…
— Истинно, государь, — подхватил Андрей Плещеев, — токмо нашим с полсотни прийти, так все на Шемяку восстанут, давно зло на него мыслят.
Токмо вельми тайно и борзо на Москву гнать надобно…
— А к Шемяке в Волок, — уже спокойно заговорил боярин Садык, — посла надобно от нас, дабы о Москве Шемяка на время забыл и не мыслил бы о ней.
Слово ему от государя нашего со сроком послать, пусть, мол, идет в свою отчину да государю своему, князю Василью, челом добьет. Наши-де полки готовы, жди нас! В тое же время Измайлов с Плещеевым пусть в Москву гонят…
Княжич Иван сидел неподвижно, напряженно думая, но вот щеки его начали гореть, а на губах заиграла чуть заметная улыбка. Он понял весь замысел Садыка и дивился, как хорошо и верно тот все придумал. Но когда начались исчисленья верст и суток пути, дорог и обходов с указанием сел и деревень, Ивану стало скучно. Опять вспомнился двор ему, захотелось вольного воздуха, а в опочивальне было так душно и жарко! Сам не замечая того, Иван нетерпеливо ерзал на скамье, садясь то так, то этак, давно уж потеряв нить разговоров. Отец почувствовал это и, склонясь к сыну, сказал ласково:
— Иди, Иване, ко двору, да боже тобя упаси, хошь слово едино о Москве сказать кому. Доржи язык за зубами.
Княжич тихонько соскользнул со скамьи, и никто среди споров и разговоров не заметил, как выскользнул он из княжой опочивальни.
Когда Иван в теплом тулупчике вышел на двор, солнце уже клонилось к закату. Чуть розовели облака, розовые отсветы, постепенно сгущаясь, ложились на крыши, покрытые снегом, а внизу сугробы тускнели и становились синеватыми. Среди этих сугробов высоко подымались две снежные горы. На одной с шумом и смехом копошились с санками Данилка, Марьюшка, Юрий, Дарьюшка и еще какие-то мальчики и девочки. У другой же горы увидел Иван дядек своих — Илейку, Васюка — да мамку Арину. Около них стоит по два больших деревянных ведра — ждут его дядьки, чтобы гору заливать.
Усмехнулся радостно княжич и бегом пустился к снеговым горам.
Радостным криком и визгом встретили его ребята, а Илейка и Васюк бросились к ведрам, палками пробивая в них образовавшийся поверх воды лед.
— Ишь, — кричал Илейка, — токмо вот воды принесли, а гляди, Иване, на палец, лед уже намерз. Бери вот ведро-то да поливай…
— Снизу починай, снизу, — учит его Васюк. — Снизу ровней будет, а коль сверху, уступы-то кверху пойдут, санкам в полозья бить будут…
Иван схватил большое ведро, поданное Илейкой, и без особого труда поднял его и облил снизу склон снеговой горы, аршина два в длину.
— И дороден же ты, Иване, — восхищенно заметил Васюк, — отрок еще, а сила-то в тобе вон какая!
Иван, довольный похвалой, схватил другое ведро и полил склон горы еще на один аршин выше. Второй слой льда, как и первый, намерз сразу и, натекая на нижний, образовал рубец на палец выше нижнего слоя. Чтобы полить еще, пришлось уже Ивану теперь встать на дно пустого ведра. Верх же горы залили сами дядьки княжичей, и хотя высоки оба ростом, но все же и они на ведра пустые вставали.
Новую гору окружили все ребята, а Марьюшка, румяная от мороза, притащила свои санки и крикнула весело:
— Садись, Иване!
Взобравшись на гору, Иван сел первым, далеко вытянув вперед ноги, чтобы лучше править. Марьюшка уместилась сзади, став на коленки, и крепко охватила его руками за шею. В этот миг что-то вспомнилось Ивану, и взглянул он вниз, где стояла Дарьюшка. Девочка тоже смотрела на него, но, встретив взгляд княжича, печально потупилась.
Иван быстро оттолкнулся ногами, и санки сдвинулись с места и помчались. Слетев с горки, они понеслись по утоптанной дорожке и докатились до самого красного крыльца.
— Вот какая горка! — радостно сказала Марьюшка. — Ишь, куда мы докатились!
Иван встал молча и, хотя улыбался, но как-то томился, не понимая, что его тревожит. С любопытством осмотрел он санки и, легко подняв кверху, потрогал рукавицей железные полозья. Поглядел потом на прямой, глубокий след от саней и сказал:
— Ишь, как ровно бегут, без раскатов. Вон по ледянке прошли и то вбок не свернули…
— Гости бают, — живо откликнулась Марьюшка, — что на них можно и по льду на реке прямо ехать. Полозья у них вострые, всегда без раскатов…
— А Дарьюшку можно мне на твоих санках прокатить? — спросил неожиданно Иван.
— На них и втроем можно, — улыбаясь, ответила Марьюшка, — ну, идем к горке.
Она побежала вперед, а Иван с санками на веревочке сначала шел медленно, но вдруг тоже побежал следом за своей невестой.
— Дарьюшка, Дарьюшка! — кричала та, подбегая к горке. — Садись с нами! Прокатим.
Дарьюшка не то смущенно, не то испуганно взметнула глаза на княжну, потом перевела их на княжича Ивана. Она была старше обоих их — ей шел уже десятый год — и понимала она теперь разницу между князьями и слугами.
На горке Иван усадил девочек в санки по росту — впереди княжну, потом Дарьюшку, а сам, будучи выше всех, встал сзади на колени. Он ухватился за веревки от саней, обнимая Дарьюшку за плечи.
Санки помчались вниз и от большой тяжести быстрее скатились с горы, и пробег их был еще дальше — проскочили за красное крыльцо.
— Вот катнулись-то! — радостно крикнула княжна Марьюшка. — Дальше всех!..
Но Ивану это не доставило никакого удовольствия. Он хмурился и, не слушая маленькую невесту свою, пристально смотрел на Дарьюшку. Вспомнилось ему, как там, в Москве, хорошо и весело было ехать с Дарьюшкой на санях вокруг колеса, а теперь вот нет этого. Вся пунцовая от смущения, Дарьюшка готова была заплакать, и в глазах ее, казалось, блестели чуть заметные слезинки. Ивану вдруг стало жалко ее, как тогда в Переяславле, в саду с багряной рябиной, но теперь он не мог ласково обнять и поцеловать ее, как прежде.
— Не хочу яз больше кататься! — сказал он с досадой, не зная, что делать, хотел только уйти скорее к Данилке или еще куда. Но Данилка сам подбежал к нему и, как всегда, радостно затараторил:
— Мы вчерась с Илейкой видели, как тутошние рыбаки сетями-сежами из проруби рыбу ловили. Ух, и много пымали!
— А рыба какая? — спросил Иван, радуясь приходу своего приятеля.
— Всякая, — ответил Данилка, — язи, окуни, щуки, налимы, плотва.
— Где же ловили-то?
— На Тверце. Лед они вырубили, а в пролубь у них два кола вбито, а на них сеть надета. Рыбак-то лежит у пролуби на соломе, а в руке жердь доржит. Рыбу высматривает, а токмо рыба в сеть, он жердью-то сеть и затворит. Другие же рыбаки рыбу на сежу гонят…
— Как же подо льдом гонят? — удивился Иван.
— А они много еще пролубей на реке кругом рубят, а в их воду мутят жердями со дна и еще ботками ботают… Илейка тобе сказать хотел, да времени не улучил. Приходи завтра с Илейкой…
Иван нахмурил брови и молвил с печалью:
— Трудно мне, Данилушка, нету на то моей волюшки…
Второй год уж сидит князь Димитрий Юрьевич на московском столе, а веры все меньше и меньше к Москве у него. Корит он себя за отпущенье Василия Васильевича — прогадал, поддался попам, а те и окрутили его.
Теперь же, когда Василий Васильевич из Вологды в Тверь пришел, замутилась Москва, снова за своего князя и бояре и посадские подымаются втайне.
Собираются полки в Литве, и татарские царевичи на помощь Василию идут.
Тяжко Шемяке — земля под ногами стала нетвердой, а поддержки нет ниоткуда. Княгиня же его, Софья Димитриевна, жившая у родителей своих в Заозерье, а потом в Галиче Мерьском, еще больше его тяготится шумной, озорной Москвой. Привыкла она к тишине и строгости севера, к суровым монастырям, к постам и молитвам. Тут же Софья Димитриевна тревожится беспрестанно и за сына Ивана трепещет. Пугает мужа виденьями разными, что и во сне у нее и наяву бывают.
Гневается и злобно насмехается Шемяка над княгиней, постылой ему, а тревога от ее слов еще больше томит. Чудится порой, что замахнулась на него какая-то злая рука и вот-вот ударит. Пьет оттого много князь Димитрий, льнет сильней к Акулинушке, но сына бережет не меньше матери, — думает сам на Москве укрепиться и сына потом укрепить.
Каждый день судит и рядит он с боярином ближним своим — Никитой Константиновичем Добрынским, да любимцем своим дьяком Федором Александровичем.
Как-то после заутрени не выдержал Шемяка.
— Москвичи-то, — сказал он, нахмурясь, — камень против меня за пазухой доржат. К Василию сызнова тянутся…
— Своих северян поболе сюды нагнать надобно, — посоветовал боярин, — да смелей все корни Васильевы рвать. Прополоть Москву-то…
— Что тут полоть-то, — раздражился Шемяка, — аль ты не видишь, Никита Костянтиныч, что от нас они сами, как блохи, прочь скачут!
Шемяка встал с лавки и заходил по горнице.
— Государь наш, не во гнев будь тобе сказано, — продолжал, помолчав, боярин Добрынский, — ино и другой помысел есть у меня. Отпусти ты княгиню свою в Галич, а Москву осади. Заставу верную оставь тут, а сам иди на Василья со всеми полками своими…
Шемяка остановился и пристально посмотрел на боярина, потом на Федора Александровича.
— Такие же и мои помыслы, — молвил дьяк, — пока не успели еще Василий-то с князем тверским полки все свои собрать, нужно тобе, государь, на Василья ударить. Новгородцев же на Тверь подвинуть надобно…
Послышался шум шагов у дверей. Шаги были четкие и громкие. Начальник стражи, что денно и нощно сторожит княжии хоромы, быстро вошел в горницу и поклонился Шемяке.
— Пошто, Семен Иваныч, пришел? — спросил Шемяка вошедшего.
— Пускать ли до тобя, государь, боярина тверского, Ивана Давыдыча? От князя Борис Лександрыча, баит, слово тобе есть.
— Проводи с почетом, — молвил, усмехнувшись, Шемяка и, обратясь к советникам своим, добавил: — Сей вот часец узнаем, о чем они тамо в Твери бога молят.
— Ведаем птицу по полету, а послов по повадкам, — заметил Никита Константинович. — Услышим, каким голосом он запоет.
— Может, Борис-то Лександрыч одумался, — сказал дьяк. — Может, вспомнил, что брату твоему Василью, хоть тайно, а помочь против Москвы давал…
Затопали в сенцах, — вошел в горницу боярин Иван Давыдович с двумя детьми боярскими, а за ними от стражи Шемякиной десять воинов под началом Семена Ивановича. Помолились на образа послы и поклонились низко Шемяке.
— Слово тобе, государь, Димитрий Юрьич, — начал сразу Иван Давыдович, — от государя и самодержавца нашего. Повествует тобе великий князь Борис, дабы добро ты содеял. Молит он тобя: отступи от великого княжения, отдай его великому князю Василью да и сыночку его Ивану. Великую же княгиню Софью Витовтовну вели выпустить и казну отдать.
Переменился в лице от гнева князь Димитрий Юрьевич, но, пересилив себя, сказал:
— Князь Василий мне крест целовал и грамоты проклятые дал, что старшим братом меня чтит, что от Москвы навек отрекается. Так, мыслю, и быть тому по божьей милости. Княгиню же великую Софью Витовтовну выпущу и казну отдам…
Не остались послы на трапезу, только меда крепкого, стоялого отпили и пошли к коням своим. Никита Константинович провожал гостей, но с красного крыльца во двор не сошел с ними.
Возвращаясь в трапезную князя великого, услышал он, как Шемяка гневно кричал:
— Тоже самодержец и царь тверской! Мыслит он, холоп яз ему! Слово тобе пересылать не буду, яз те сам слово скажу!
Увидев Никиту Константиновича, Димитрий Юрьевич приказал ему:
— Приготовь к завтраму поезд для княгини моей и сына! Отправь со стражей в Галич, да и воев пошли побольше, впереди же пусть дозорные скачут. Вели все, как приказано, да приходи-тко на трапезу…
Когда вышел Добрынский, князь Димитрий подошел к дьяку и, положив руку на плечо ему, тихо молвил:
— Тоска мне, Федор Лександрыч, нойко на сердце и скорбь. Токмо не оставлю борствовати, а для-ради опочива от ран душевных прибуду ноне к тобе в посад, ночевать останусь.
— Ой, княже, — весело отозвался Дубенский, — поеду сей же часец, радость сию возвещу Акулинушке. Пир на весь мир заведем!..
Через неделю, как уехала Софья Димитриевна в Галич, собрал все полки свои князь Димитрий Юрьевич. Готовый к походу, повелел он бояр созвать на совет и трапезу. Приглашен был и владыка Иона с особым почетом, но не приехал тот, сказался больным. Не понравилось это Шемяке, не нравились ему и бояре многие из московских, хотя и крест ему целовали.
Зло закипало в сердце князя Димитрия Юрьевича, но держал себя крепко он, улыбался всем, шутил, похваляясь весело, только глаза его черные, совсем ныне без блеска, пугали всех. После же трапезы загорелись глаза его злобой и гневом. Окинув всех колючим взглядом, сказал он громко:
— Ныне на князя Василья иду, зане преступил он целование крестное!
Изолгал меня лестию и забыл проклятые грамоты! Не крест ему давать целовать, а мечом его посечь надобно было!..
Побелел весь от гнева Шемяка и, переведя дух, добавил глухим голосом:
— Ежели станет за него князь Борис, то и на Бориса иду!..
Зашептались бояре в изумлении и замешательстве, и слышно было среди шепота, как некоторые говорили промеж себя:
— Ишь, какое велеречие…
— И единого не одолев, на другого уж хвалится…
Не слыхал тех слов Шемяка, но по усмешкам и без слов не понимал.
Сдвинул брови и, возвысив голос, властно приказал:
— Оставляю с заставой наместником своим Федора Лександрыча, а от князя можайского наместник здесь Василий Чешиха.
Князь Димитрий тяжело опустился на скамью и с жадностью припал к чарке с медом, не обращая ни на кого больше внимания.
Стали подыматься бояре из-за стола вслед за Никитой Константиновичем.
Уходя, кланялся каждый Шемяке и говорил:
— Будь здрав, государь!
Шемяка молчал, пронизывая взглядом бояр московских. Знал он, что предадут его, что, может, и не вернется на Москву он боле. Томила его тоска и злоба, но все еще верил он в силу свою, знал, что и Новгород, и Вятка, и Углич за него стоять будут…
Ушли все бояре, опять с ним только советники его — Никита Константинович да Федор Александрович.
— Есть еще кому за нас стоять, — продолжил Шемяка вслух свои мысли. — Весь, почитай, север за нас и Новгород, и Псков, и Углич. Мыслю, и Тверь-то до поры до времени с Васильем. Все Москвы боятся…
— В сем-то и зло все, — заметил Федор Александрович, — такое уж место Москва. Все против нее: ныне Василей — против Василья; ныне ты — так все против тобя, государь…
Никита Константинович засмеялся злобно.
— А посему, — сказал он, — передавить, как крыс, кругом всех надобно.
Разумеют сие и попы, и князья московские. Кто возьмет Москву под свою руку, тот и всех прочих князей под рукой доржать будет.
— Истинно! — воскликнул Шемяка. — Поборствуем, Никита Костянтинович, за Москву мы! Растопчем Василья так, чтобы и попы ему помочь не успели!..
Помолчав, он продолжал:
— Вот что яз думал. Князь Иван Андреич уж ведет полки свои к Волоку Ламскому, а завтра с рассветом нам идти. Заградим путь на Москву, а Новгород ополчить надобно на Тверь.
— Ссылаюсь, государь, с новгородцами.
— Сошлись, Никита Константинович, и с Казимиром литовским.
Долго говорили они о том, как Тверь устрашить и полки тверские от Василия Васильевича оторвать.
— Побежит от нас без тверских-то Василий, — злорадствовал Шемяка, — токмо бы от Москвы и Твери его нам отрезать. Сказывал яз о сем князю Ивану Андреевичу, когда уезжал из Москвы он…
— Помни, государь, — сказал, вставая и кланяясь, боярин Добрынский, — смута была в Волоке-то Ламском с боями и драками, прогонили твоего наместника посадские. Воровства опасайся.
Простился боярин и ушел распоряжения к походу давать да снаряжать все, что надобно. Усмехнулся печально Шемяка и, обратясь к дьяку своему, сказал ласково:
— Боярин Никита воровства в Волоке боится, а в Москве-то кругом воровство, и в хоромах моих изменники за столом сим вот сидели. Опаслив и ты будь тут, на Москве-то…
— Княже мой, Димитрий Юрьич, — ответил Федор Александрович, — спаси бог тя за любовь и ласку твою. Как тобе ведомо, Акулинушку с Грушенькой яз следом за княгиней в Галич наш отпустил. Не ныне, так завтра — дома будут!
Тут же буду яз, княже, тайно в посаде ночевать со стражей своей. В Москве же Чешиха останется да наш Семен Иваныч в хоромах твоих. Оба с конной и пешей стражей. Все мы в разных местах будем, дабы при воровстве каком помощь друг другу оказать могли, дабы враз всех нас не захватили. С боярами да попами мы справимся, а путь Василью к Москве ты с можайским сам пресечешь…
Уж вторую неделю стоят полки Шемяки и князя можайского у Волока Ламского, а крепкие заставы с воеводами в осаде сидят в Клину и Димитрове.
Загорожены все пути из Твери на Москву, а главное — через Волок Ламский.
Шире тут дороги и просеки, гатями и мостами устроены. Этим торговым путем и для конных и для пеших воинов удобней и скорей идти.
Здесь у Шемяки главное войско, сюда он с князем Иваном Андреевичем и воеводами своими хочет выманить Василия Васильевича и Бориса Александровича. Где нужно, тут засеки по дорогам нарублены и засады в тайных местах схоронены, чтобы от Твери войско обоих князей отрезать.
— Земли тверские пустоши, — кричит всегда на пирах с воеводами Шемяка, — пусть вои мои кормятся досыта и полонянок собе берут!
В ответ хохочет князь Иван Андреевич, колыхая свое грузное тело, тонко и зло хихикает боярин Никита Константинович, приговаривая:
— Самодержец-то тверской не выдержит! Горд и обидчив не в меру. Сам не пойдет, а Василья пошлет, своих полков ему в подмогу прибавит. Токмо много не даст — новгородцы грозят…
— Бают, — вмешался князь можайский, — на той седьмице новгородцы-то к самому Кашину подходили, еле-еле успели отогнать их воеводы тверские. Ныне Борис-то послал полки воевать земли новгородские. Не до Василья ему…
— Пустоши, пустоши земли тверские! — пьянея и злобно посмеиваясь, выкрикивает Шемяка. — А ты, Никита Костянтиныч, лей масла в огонь!
Новгородцы нам, а мы им поможем. Да шли чаще с лестию всякой послов Казимиру литовскому!
— Ныне королю польскому, — добавил Добрынский. — Разведал яз, государь, что Ряполовские, окаянные, вместе с князем Василь Ярославичем и воеводами московскими собрались в Пацыне литовском, на Русь хотят идти…
— Не поспеют, — засмеялся Шемяка, — ты старайся, Никита Костянтиныч, дабы Казимир задержал их. Сули ему всякое, а наипаче насчет унии. Паны да ксендзы спят и видят к латыньству склонить нас…
— О том и моя гребта, государь, — ответил Добрынский, — а тут еще царевичи Касим да Якуб из Черкас пришли. Бают, у Ельца уж. Токмо ведомо мне, что татар мало у них. А хорошо бы Василья-то все ж поскорей выманить, да и в западню подвести!..
— Мечтой блазнитесь, — хмуро взглянув исподлобья, сказал Старков, — на кой ляд Казимиру мы любы да надобны? Подумай о сем, княже. Ему бы токмо зорить Русь. Литву православную паны да ксендзы заглонули совсем, того же и с нами хотят. Пустит Казимир и Ряполовских, и князя Боровского, и прочих. Ему свара нужна. Пустит со всеми полками, а может, и…
— Не каркай, ворона! — вспылил Шемяка, но вдруг смолк и задумался.
— Пал ты духом, — помолчав, обратился князь Димитрий Юрьевич к Старкову, но тихо уж и с грустью. — Ране ты не таков был, когда ворота мне в московский Кремль отворял. Храбрый был человек, а ныне…
— Ныне, — с горечью подхватил Старков, — вижу, и народ и бог-то против нас, государь…
Задрожали губы у Шемяки, побледнел он, но ничего не ответил, повернулся лицом к окну. Из хором наместника волоколамского, где теперь стояли они с князем можайским и двором своим, увидел он у ворот чужих конников. Молча указал на них Шемяка боярам. Конники пререкались с привратниками, требуя пропуска, а к хоромам спешил стремянной князя Димитрия, старик Кузьмич.
— Мыслю, паки посол! — резко произнес Шемяка. — Коли от Василья — в железы его ковать!
Заметался Димитрий Юрьевич по горнице, но бояре молчали. Знали они, что государь постепенно сам стихнет, если не перечить ему и не уговаривать.
Успокоившись, сел Шемяка за стол, выпил меду чарку и молвил раздумчиво:
— Как же нам посла примати?
Никита Константинович Добрынский сразу ожил и зачастил, хмуро улыбаясь:
— Задоржать надобно посла-то и ласкать его, дабы время тянуть и злобу в них разжигать дерзостью. Будут в гневе они посла своего ждать да в горячке-то поспешат на нас, а мы почнем уходить от них, будто в страхе, в западню манить будем…
— А ежели они не пойдут на нас? — со злостью спросил Шемяка.
— Все едино посла у собя доржать надобно, — ответил Старков, — дабы не упредил он о чем князей своих. Может, он засады да засеки наши разведал…
— Истинно, истинно! — согласился князь можайский. — Может, он и послан-то токмо для-ради того самого…
— А ласкать его тоже надобно, — продолжал Старков, — дабы он и нам поболе поведал с лаской-то да за чаркой, Мы, государь, речь поведем, а ты уши навостри, может, мы все тут боле угадаем, нежели словами он скажет…
Шемяка усмехнулся и сказал Кузьмичу:
— Ну, старина, зови гостя! Веди с почетом, а мы его тут под жабры возьмем с ласками…
Прибыл послом от князя тверского боярин Александр Андреевич Садык с малой стражей и держал себя вежливо и дерзостей никаких не позволял.
Помолясь и поклонясь всем, молвил он, хотя и почтительно, но твердо и строго:
— Государь Димитрий Юрьевич! Повествует тобе великий князь Борис:
«Что стоишь ты в вотчине брата моего, великого князя Василья, а мою пустошишь? Ты бы пошел в свою вотчину да оттоле и бил челом брату моему, а не пойдешь прочь, ино яз готов со своим братом на тобя. А срок тобе полагаю седьмицу»…
Боярин Садык поклонился опять и спросил:
— Когда, государь, ответ дать изволишь и где прикажешь нам оный ответ ждать?
Шемяка нахмурился и переглянулся с князем можайским и боярами. Поняли они все, что на этот раз посол послан весьма умный и хитрый. По всему ясно чуялось, что за послом сила большая стоит, что великие князья действительно успели собрать многое воинство.
Усмехнулся Шемяка ласково, только глаза его потемнели совсем, и молвил приветливо:
— Да будет здрав великий князь Борис. Ты же, боярин, сам ведаешь: семь раз примерь, бают, один раз отрежь. Ну, прошу гостей за трапезу, и завтра ответ дам. Утро вечера мудреней.
Вежливо усмехнулся боярин Садык, сел, помолившись, за стол со своим дьяком и сказал:
— Спаси бог тя, государь, за ласку.
Все видели, что Садык сразу понял их игру, но нарочито ее продолжает.
Начали пить водки и меды, и посол выпил за здравие Димитрия Юрьевича, а тот за здравие Бориса Александровича. После того пошли разговоры разные: о дороге, о том, что Казимир, молодой князь литовский, королем избран польским, что он в Литве вместе с панами да ксендзами совсем задавил православных — и русских и литвинов.
— Все льготы дает токмо папистам,[84] — горячо заговорил Садык, — и тем самым многих блазнит к латыньству поганому.
— И яз про то баю, — не выдержал Старков. — Казимир-то токмо Русь разорить хочет.
— Истинно, — подхватил лицемерно Никита Константинович, — бают, вот и князя Василья Ярославича хочет он против нас ополчить для-ради межусобий наших, а на земли тверские новгородцев в поход подбил.
Садык усмехнулся и, медленно попивая крепкий, ядреный мед, сказал спокойно:
— Вельми стары вести ваши. Воеводы наши давно уж повоевали земли новгородские, и послы от Новагорода били челом великому князю Борису Лександрычу на всей его воле, как положит ему бог. И поруб[85] тверской новгородцы весь отдали, а что воеводы тверские воевали земли их и что иное у их поимали, и тому всему навеки крест…
Садык выпил до дна свою чарку, а сам все время из-за нее глазами по всем лицам водил и видел, что смутило всех его известие, что стрелы его хоть и без грому и шуму пущены были, но в цель попали верно. Помедлив нарочито с питьем, Садык поставил чарку на стол и добавил:
— А что до Казимира, то у нас, в Твери, нет ему веры. Князь Василий Ярославич пусть ему верит. Вести о сем истинны, токмо у вас они вельми стары.
Лицо Шемяки передернулось, а Старков и Добрынский тревожно переглянулись, но боярин Садык замолчал, принимая новую чарку меда. Молча стали пить и Шемяка, и князь можайский, и бояре их, но можайский не вытерпел. Стараясь быть равнодушным, проговорил он почти сонным голосом:
— О князе Боровском нам ведомо, что купно с Ряполовскими идет он из Мстиславля токмо к Пацыну литовскому, а пустит ли его Казимир из Литвы, кто про то знать может?
Садык усмехнулся и, переглянувшись со своим дьяком, сказал ему:
— Иван Лексеич, вишь, вести-то у них какие? Все им известно!
Дьяк ничего не сказал, а только лукаво подмигнул, но за столом все смолкли и напряженно ждали, что еще скажет боярин Садык. Тот, видимо, ясно разумел, что и оба князя и бояре боятся услышать неприятные им вести, перевел разговор совсем на другое.
— Когда же, государь, — спросил он, обращаясь к Шемяке, — изволишь ответ дать моему государю?
Шемяка досадливо скривил губы и тихо, но злобно ответил:
— Государь твой срок положил седьмицу, а посему жди, когда позовут тя ко мне. Боярин Никита Костянтиныч отведет тобе горницу и клети для стражи твоей…
Шемяка резко встал, показывая, что прием кончен. Все следом за ним встали из-за стола. Опять помолились на образа оба гостя и, кланяясь Шемяке, сказали:
— Будь здрав, государь!
Поклонившись потом всем прочим, послы Бориса Александровича готовы были уже двинуться вслед за Никитой Константиновичем, как неожиданно остановил их Шемяка. Он прекрасно понимал, что в Твери знают больше о русских князьях в Литве, чем знает он. Пересилив гнев свой и желая знать истину, он прямо и твердо спросил:
— Где теперь князь Василий Ярославич с Ряполовскими?
Боярин Садык повернулся к Шемяке лицом и, слегка поклонясь, сухо, но вежливо ответил:
— Русские князья с полками своими давно вышли из Пацына литовского, а около Ельни сошлися нечаянно с царевичами Касимом и Якубом. Ныне же идут с татарами к Угличу…
Садык опять слегка поклонился Шемяке и прибавил:
— А боле мне о них ништо не ведомо…
Шемяка побледнел, но, взглянув на растерянные лица своих единомышленников, сдвинул сурово брови.
— Спаси бог тя, Лександр Андреич, за новые вести, коли они истинны.
Иди отдохни с пути, а через дни три ответ дам…
День и ночь скачет сотня конников под началом воевод Льва Измайлова и Андрея Плещеева. Только небольшие привалы делают конники, чтобы лошадей кормить да часа два самим поспать, а больше в пути, в седлах сидя, дремлют, досыпают невыспанное.
Врассыпную скачут человек по десять полсотни тверичей с Измайловым да полсотни москвичей с Плещеевым. Меж собой оба воеводы ежечасно сносятся, и привалы в одно время делают, и во все стороны, хотя и недалеко, посылают по два воина в разведку.
От Твери по Волге до устья реки Сестры верст сто сорок и от устья Сестры до владенья в нее Яхромы еще верст тридцать впереди ехал отряд Льва Измайлова, а дальше, по Московской земле, впереди отряд Андрея Плещеева поскакал. Тут москвичи уже дома и дорогу лучше тверичей знают.
— Ухо востро доржать надобно, — говорит Плещеев Измайлову, — тут ведь по Яхроме-то дорога идет из Димитрова на Клин…
Щурясь от заходящего солнца, оба воеводы в сопровождении стремянных едут рядом между своих отрядов. Конники впереди и позади них вытянулись по одному в длинную цепочку. Едут воеводы с опаской, хоть и по льду, но у самого края пологого берега Сестры, чтобы в случае надобности легче было скрыться в бору.
— Твой отряд весь прошел, — говорит Измайлов, усмехаясь и разглядывая конские следы на узенькой дорожке, — а будто тропинка тут малая, и не знаешь, полсотни ли по ней, аль десяток проехал…
— От дедов так научены, — засмеялся Плещеев, — а деды бают, что их деды еще от половцев в Киевском княжестве тому учились.
— Гуськом-то ехать, — продолжал Измайлов, — и тот расчет, что тревогу враз один от одного узнает, и все в лес за един дух.
— Истинно, — отозвался Плещеев. — Нам бы токмо к устью Лутошни пригнать, а как свернем, не хоронясь уж полетим по самой середине реки!
— А много до устья-то? — спросил Измайлов.
— Верст пятнадцать, а дозоры наши, мыслю, еще верст за десять дальше.
Лесом едут. Выслал я старика Ивана Семеныча Лыко с подручным Степкой Вихром… Оба из Загорья, от Сенежского озера. Тутошни места добре ведают…
Вздрогнул, не договорив, Плещеев. Впереди один за другим конники в бор через опушку метнулись. Помчались в лес и воеводы, а за ними и дальше вся длинная цепочка конников. В бору опять гуськом выстроились; поехали, извиваясь меж огромных стволов сосен и елей, словно ввинчиваясь в лесную глушь.
В хвосте этой цепочки всадников остались только оба воеводы со своими стремянными. Приказав скрывшимся в бору воинам ехать шагом вдоль берега, сами воеводы поехали ближе к опушке, но старательно прячась в гущине ветвей высоких кустов.
Вскоре подъехал к воеводам на сухопарой киргизской лошадке седобородый конник Лыко, Иван Семеныч.
— Не нужно съезжать на лед, — сказал он вполголоса Плещееву. — Шемякины конники там полон гонят по Лутошне. Пропустить их на Сестру надобно. В Клин, чаю, полон гонят…
— Много их?
— Душ двадцать, — ответил Лыко и, вдруг сверкнув глазами, добавил: — Может, отбить нам полон-то?
Воеводы переглянулись, и глаза их тоже загорелись, но сразу потухли.
— Про Москву ты, Семеныч, забыл, — сурово молвил Плещеев. — Возьмем Москву и все полоны сразу отымем. Как нам к Лутошне ехать?
— Токмо берегом, Андрей Михайлыч, — ответил Семеныч, — налево свернем, потом по правому берегу Лутошни поедем. Дале-то где можно берегом, где по льду. Ведомы тут мне все пути и перепутья. А Клин-то объедем, тогда можно и все время до самого верховья по Лутошне гнать, а там просекой.
— Ну а теперь ехать нам шагом аль рысью? — спросил Измайлов.
— Можно и рысью малой, господине, — ответил старик. — Тропку тут знаю, гуськом можно. Гоните за мной, к голове сотни подгоним да за собой ее и поведем…
Когда воеводы на рысях подъехали к устью Лутошни, увидели сквозь сучья: тянется по льду обоз, окруженный конниками Шемяки. Медленно ползут деревенские дровни, груженные мерзлыми тушами, мешками с зерном и мукой, а возле дровней парни и девки, душ пятнадцать, да за обозом баранов с десяток…
— Ишь, окаянные, — злобно крикнул Семеныч, — чаю, Соглево разорили, ироды! Верст двенадцать от устья Соглево-то будет. Богатое село…
Стиснув зубы, воеводы молчали. Когда же обоз с шемякинцами свернул налево, на реку Сестру, и скрылся за поворотом, Плещеев крикнул:
— Семеныч! Веди всех на лед! На Москву, на Москву скорей!
Звонко застучали по льду копыта коней, выезжая на середину реки.
Верст двадцать скакали воеводы без отдыха. Морды и бока коней покрылись на морозе пушистым инеем, а у людей усы и бороды превратились в ледяные сосульки.
Злоба и досада кипели в сердцах воинов, видевших, как разоряют и полонят слуги удельных князей их родную землю, но они знали, зачем ведут их к Москве, и ничто, казалось, не могло остановить их.
К воеводам подскакал Семеныч и крикнул, еле выговаривая замерзшими губами:
— Клин объехали! Можно и на роздых… Дале-то верст сорок никакого жилья нетути. Не поедут сюда Шемякины вои.
Воеводы дали знак остановиться.
— Стой!.. Стой!.. — понеслись крики от конника к коннику.
— Истинно, — сказал Лев Измайлов, — роздых надобен. Ознобило всего, руки, ноги с морозу околели совсем — согнуть не могу…
— В лес греться! — крикнул Плещеев. — Костры разводи, кашицу вари!..
С радостными криками конники въехали в бор напрямик, без опаски, с треском ломая обмерзшие сучья кустарника. Нашли в полверсте от берега просторную полянку, поросшую с краев мелкой ольхой и березняком, обтоптали снег, и сразу кругом застучали топоры, наваливая груды хвои, сосновых и еловых сучьев. Когда же, дымясь, запылали костры, стало на полянке мирно и весело. Котелки над кострами со снегом висят, воды для кашицы натаивают.
Тут же, близ огня, и кони стоят, жуют и фыркают в торбы с овсом, что к мордам их подвешены.
— Степка, — кричит старик Семеныч, — проворь мне каши скорей, пока греюсь! Я сей часец в дозор один стану, а там другие сменят. Спать будем…
Степка Вихор весело скалит зубы и тоже кричит ему в ответ:
— Накось вот лепешку, дядя Иван! На костре тобе разогрел, каменной с морозу была…
— Добре, сынок, — жует и ласково бормочет голодный Семеныч. — Мне без зубов мерзлой-то ее и не угрызть бы…
На третий день, проскакав от верховьев Лутошни через просеку к верховьям Клязьмы, погнали воеводы прямо к Москве. Скачут опять день и ночь по Клязьме-реке, чтобы к рождеству у Москвы быть.
— В Христов-то день у нас, — говорит Плещеев Измайлову, — ворота в Кремль затемно еще отворяют, дабы некоих бояр и князей к заутрени в собор Пречистой пропущать…
— Токмо доспеть бы, — весело смеется Измайлов, — а там такой всполох содеем, что боле чем татары устрашим. Наместники-то их не чают того!..
— А голова у вас боярин Садык, — засмеялся и сказал Плещеев, — хитер он и скорометлив. Мы ведь у Шемяки-то землю из-под ног вырвем! Токмо конников твоих с моими перемешать надобно, дабы агрешек не натворили.
Москвы они не ведают, а мои-то у собя дома…
Смеются и шутят воеводы и с шутками весело дела решают. Веселятся и конники, в удачу все верят.
— Попирую я в Москве-то, — радуется Юшка Каравай, рослый и дородный детина, — у меня там дядя плотник, в посаде срубы рубит. В достатке живет — медком напоит, а наперед в мыльне попарит…
— Что твой дядя! — крикнул смеясь Плещеев. — В княжих медушах на всю сотню питья хватит! И мы и тверичи с нами знатно поедим, и попьем, и в тепле поспим! Токмо бы доспеть нам вовремя…
— Доспем, доспем, воевода, — отзываются со всех сторон и московские и тверские конники, подгоняя лошадей.
Всего ехать по Клязьме до села Спасского десять верст остается, а там лесами верст пятнадцать до верховья Яузы, близ деревни Лупихи, да по Яузе верст двадцать. Хотя и притомились кони, но выдержат, на овсе едут, да и привыкли к походам: татарские все, что ордынцы каждый год на базары из степей пригоняют. Все же, не доезжая немного до Спасского и свернув на полдень в просеку, решили воеводы в лесу ночлег устроить, коней и людей подкормить, отдохнуть перед последним перегоном.
Перед самой Лупихой въехала сотня в дремучую глушь лесную, верст на пять от дороги. Опять все за топоры взялись, только не для костров, а шалаши из сучьев по краям небольшой полянки кольцом поставили, а сверху снегом завалили поплотней, а плетень меж ними снегом же, как стеной, опоясали, чтобы ветром не продувало. Человек по пять в каждый шалаш набилось, лежат бок о бок, друг друга греют. Перед шалашами же, внутри кольца их, коней поставили, тоже бок о бок, навесили им торбы с овсом, дозоры, где нужно, выставили, да и спать.
У воевод отдельный шалаш, и хоть теплей, может быть, и удобней других, да не спалось в нем ни Измайлову, ни Плещееву. Ворочаются оба с боку на бок.
— Не спишь, Лев Иваныч? — спрашивает Плещеев.
— Гребта одолела, как к Москве подступим, — отвечает Измайлов.
— О том же и мне гребтится. Мыслю, утре и полдничать тут, дабы к Москве подойти уж затемно. Солнышко-то ныне в четвертом часу садится, а мы, не торопясь да крадучись, в пятом аль шестом часу под Москвой будем.
— Добре, добре, — соглашается Измайлов, — а идти нам врассыпную, не дозрил бы кто из Шемякиной стражи…
— Юшку Каравая в посад наперед пошлю с Кузькой Волковым. У Юшки там дядя, а у Кузьмы родители со всем семейством живут.
— А надежные ребята? — заметил Измайлов. — Ты, Андрей Михайлыч, с ними лучше и старика Семеныча пошли, строг старик-то и разумен вельми.
— Истинно! — воскликнул Плещеев. — Истинно! А Юшка-то хошь и добрый конник, а хмельное любит.
Замолчали воеводы, а не спят всё, дремлют только чутко, будто сами в дозоре стоят. Вот и месяц уж янтарным серпиком узким над бором поднялся и в шалаш к ним заглянул в щель лазейки, что хвоей прикрыта. Недалеко совсем взвыл вдруг волк, другой ему вскоре ответил.
Ткнул в бок Измайлов своего стремянного, вскочил тот, враз проснулся.
— Что, — говорит, — Лев Иваныч? Как прикажешь?
— Слышь, волки. Коней чуют. Вели дозорным борзо костры круг полянки зажечь. Вон и кони похрапывать стали, вблизи уже крадутся, окаянные…
— Вот втайне и прошли мы мимо всей Шемякиной рати, — весело говорил Плещеев, прохаживаясь с Измайловым вдоль опушки леса, — вот она, Москва-то.
В лесном островке, что возле устья Яузы вдоль Москвы-реки тянется, сокрылась сотня тверских и московских конников. Видно отсюда всю гору, на которой Кремль стоит, — вон стены его да башни белеют при свете молодого месяца.
— Гляди, — показывает Плещеев Измайлову, — видишь, прямо-то, против нас, многие золотые маковки да кресты на месяце играют? То Чудов монастырь, а подле него кресты опять — Успенье пресвятые богородицы, а еще левей главы видать Михаила-архангела…
— А где же князи, бояре и прочие рождественскую литургию слушают? — спросил Измайлов.
— Которые в Чудовом, которые у Пречистая богородицы, — ответил Плещеев и, указывая рукой, продолжал: — Вправо же от Чудова видишь угловую башню, на берегу Неглинной? Там, возле нее, Никольские ворота. Через них на праздники токмо и пущает стража…
— И нам в сии ворота? — засмеялся Измайлов.
— Бог вынесет, — весело отозвался Плещеев. — Час придет и пору приведет…
Воеводы смолкли и насторожились — возле опушки слышно, как мелкой рысью едут. Ближе вот, и сразу на свет месяца три конника выехали.
— Семеныч вернулся! — взволнованно крикнул Плещеев.
— Я, господине, — отозвался старый конник, тоже волнуясь. — Час божий настал. Ехать надоть к Никольским воротам! Скоро к заутрене ударят.
Отворены ворота. Ждут княгиню Ульяну — к празднику. Поспешать надоть.
Живо собралась сотня и на рысях двинулась по льду Москвы-реки вдоль левого берега, мимо посадов, к Неглинной, к Никольским воротам. Только стали они там, от Кремля немного поодаль, как ударили к заутрене на всех звонницах, а из Заречья показался возок княгини Ульяны с малой стражей.
Перекрестились оба воеводы — и Плещеев и Измайлов — и приказали, как только в ворота будет въезжать возок, ворваться всем в град, потом у ворот десятку остаться, а стражу Шемякину всю хватать и вязать. Прочим же за воеводами скакать, куда укажут. Перекрестились наскоро и все конники; и только в град княгиня через ворота въезжать стала, как с криком и шумом великим ворвались они в Кремль. Окружили, похватали стражу, всего-то душ пять было, связали и в угловую башню загнали, где еще десятерых захватили.
Дальше помчались воеводы к хоромам великого князя, застали еще шемякиного воеводу там Семена Ивановича. Не ждал тот гостей нечаянных, врасплох попался со стражей своей. Конники Плещеева и Измайлова многих из них просто голыми руками брали, вязали и в клеть затворяли. А тех, кто биться хотели, саблями посекли и средь них и Семена Ивановича убили. Тут все, что оставались из дворских Василия Васильевича, поднялись на бояр Шемякиных, хватали, грабили и вели к воеводам, а те их в железы заковывали.
Истопник же великой княгини Марьи Ярославны, Ростопча, муж Дуняхи, людей набрав, по храмам ловить шемякинцев бросился, где к нему еще много народу пристало. Метнулись они к Успенью пречистой, знали, что там наместник Шемяки — дьяк Федор Дубенский, да опоздали. Тот, как услышал шум, из храма ушел да бегом к воротам Чушковым, что к Москве-реке ведут, а из ворот вместе со стражей в посад к себе убежал.
Шум, крики по всему городу пошли, поднялись все кругом, кричат:
— Государь наш Василь Василич вернулся!
Пока шум тот до Чудова дошел, где был наместник, Василий Чешиха, туда уж Ростопча поспел. Все же Чешиха, из храма выбежав, на коня вскочить успел и погнал было к воротам, да Ростопча коня за узду схватил и на морде у него повис.
— Доржи, — кричал он, — доржи! Наместника поймал! Доржи, волоки его!
Налетел народ со всех сторон, стащили за ноги Чешиху с коня, повели в княжии хоромы. Из посадов же черные люди толпами уж шли в открытые ворота града — нигде Шемякиной стражи не было. Всех бояр галицких и можайских пограбили и заковали. Своих переметчиков тоже разграбили, а хоромы Старкова — прежде других. Многих заковали, а иных и убили: грабежа и неправды раньше от них много видели.
— Волки лютые были все сии слуги да судьи шемякины, — говорил народ, — для-ради лихоимства шкуру сдирали с виноватого и с правого…
Шумел, галдел народ, расправы чиня по всему Кремлю, а в церквах богослужение совершалось, и в колокола звонили по-праздничному — рождество Христово встречали, хотя среди молящихся только старики, женщины да дети остались.
Давно уж заутреня кончилась, и к обедне звонить начали, а воеводы сидели еще в княжой передней. Некогда им и в храм пойти — ведут непрестанно к ним шемякинцев, связанных, избитых, раздетых. Вот, крича во всю мочь, ввалился Ростопча, держа Чешиху за крепко стянутые кушаком и веревками локти.
— Вот он, наместник-то! Бежать замыслил, да мной на коне пойман! Я живота ради князя не жалел, я…
Ростопча вдруг остановился, бросил веревку, двинулся, кланяясь Плещееву.
— Господине Андрей Михайлыч, — радостно возопил он, — не чаял тя видеть! Как государь и государыня со чадами, да хранит их господь?
— Слава богу, живы, здравы, а ныне вборзе и на Москве будут.
— Дай бог, дай бог государю нашему!.. — закричали все кругом. — Истерзал нас Шемяка и слуги его окаянные!..
— Вот он, наместник-то, — снова закричал злобно Ростопча, — Василий Чешиха. Здесь, в княжих покоях, жил, пес поганый! Другой-то, наместник, Федор Дубенской, бают, от Успенья к Чушковым воротам бежал, а тамо через Москву-реку в посад…
— А из посада, бают, — вмешался один из посадских, — с конниками своими погнал невесть куды…
— Ладно! — крикнул Плещеев и, обратясь к Ростопче, добавил: — Ковать Чешиху в железы! Веди его на двор, где кузнецы…
Ростопча двинулся было, схватив за веревки Чешиху, но затоптался нерешительно на месте.
— Ты что же? — сердито спросил его Плещеев.
— Не гневись, Андрей Михайлович, на докуку мою, — робко начал Ростопча, — токмо молви словечко, как тамо Дуняха-то моя…
Засмеялся Плещеев:
— Дуняха-то? У княгини живет, а Никишка твой растет, брат!
— Растет? — улыбаясь широкой, счастливой улыбкой, повторил Ростопча. — Здоров, значит, Никишка-то?
Он смахнул слезу и, обратясь к Чешихе, заорал грубо, словно стыдясь своей слабости:
— Чего стал? Бают тобе, на двор выходи? Ковать тя, ирода, будут!..
Еще не было никаких вестей от воевод Измайлова и Плещеева и не возвращался еще от Шемяки боярин Садык, когда оба великих князя выступили в поход к Волоку Ламскому. Ехали они среди полков своих в большой теплой кибитке со слюдяными окнами, вставленными по обеим сторонам в толстые стенки из кошмы. Княжич Иван сидел около отца, задумчиво глядел в окошечко кибитки и, не вникая в суть их речей, слушал, что говорят между собой отец и «батюшка», как теперь, после обрученья, велели ему звать князя Бориса Александровича. Перед глазами же его, отодвигаясь куда-то вдаль, вставало прощанье с матерью, Юрием и Андрейкой, оставшимися в Твери, с «матушкой», княгиней Настасьей Андреевной. Как ни печально было все это, но разлука со старым Илейкой была ему особенно тяжела.
Вот и теперь у Ивана щиплет в глазах, когда вспоминает он, как старик дрожащими руками обнимал его, а из глаз его текли слезы, капая с лохматых сивых усов. Губы Илейки кривились в курчавой бороде, с трудом выговаривая слова:
— Отныне, Иване, мы… мы с тоб-бой и р-рыбки не пол-ловим вместе. С Данилкой токмо да с Юрьем…
Илейка громко всхлипнул и смолк. У Данилки и у Дарьюшки тоже глаза были в слезах…
Тоска от этих воспоминаний сжимала сердце Ивану, и казалось ему, что никогда уж он не будет больше ловить рыбу с Данилкой, держать в клетках чижей и щеглят, слушать сказки и разговоры Илейки, что все это тонет где-то навсегда, тонет в неясном золотом тумане, как тонет радостное солнце за краем земли…
Но все это длилось недолго, — растаял, разлетелся, как пух, неясный туман, и тоска оставила сердце Ивана.
— На войну еду! — чуть слышно прошептал он с гордостью и так же тихо добавил: — Васюк — стремянной мой…
Досадно было лишь, что ни кольчуги у него нет, ни шишака, ни оружия.
Не похож он на воина. Захотелось ему об этом сказать отцу, да не смеет: говорит он о чем-то важном с «батюшкой». Тверской князь оживлен и весел.
— Добре мы с тобой содеяли, — восклицает он, — что не стали ждать, когда Шемяка ударит на нас. Теперь же, ежели будет удача Плещееву да Измайлову, мы сами враз ударим супротивника и в лоб и в тыл!
— Право ты мыслишь, — согласился Василий Васильевич и, помолчав, добавил: — Ежели и воеводы наши у Шемяки отнять Москву не смогут, и тогда право слово твое. Все едино ни Шемяке, ни толстопузому Ивану можайскому на Москве не быти! Не впервой галицкие из Москвы сами выбегают, жмет их народ-то…
— Народ-то, — живо отозвался князь Борис Александрович, — он не любит удельных. Он любит сильных князей, а какая ему защита от удельных-то?
Токмо рати, да разоренья, да полоны…
— Слушай, Иване, — весело сказал Василий Васильевич, — слушай сии золотые слова!
— А сильные-то князья ныне — токмо мы с тобой — Москва да Тверь, а Новгород и Псков хошь и сильны тоже, да не под версту нам!..
— Рязанский же князь великой и тех слабей…
Княжич Иван радостно слушает обоих великих князей, чувствуя, как страх перед Шемякой совсем пропадает у него. Ивану все более и более нравится князь Борис: чем-то походит он на бабку Софью Витовтовну, но не суровый, как та, а веселый, как отец, и строительство любит, и пение, и всякое искусное ремесло, а пушки у него лучше московских, и льют пушки эти у него в Твери и свои тверские пушкари-литейщики, а не только чужие, немецкие…
Находясь почти неотлучно при отце, много слышит Иван нового и многое старое теперь по-иному понимает. Одного только понять он не может, и больно и обидно ему от этого. Отца спросить не решается, зря накричать может, а бабки нет. Мучает его, почему это князю Борису удача во всем, и живет он в Твери, как царь, и венец золотой носит. Они же вот с отцом мечутся, бегают, а отец то у татар в плену, то у Шемяки! Из Москвы вот их выгнали, и отца ослепили, бабку куда-то заслали, и он сам с Юрием все время бегал с места на место, пока их не заточили с родителями вместе в Угличе. Потом поехали в Вологду, потом в Белозерский монастырь, потом в Тверь, а теперь вот к Волоку…
Неожиданно кибитка поехала совсем медленно, а к правой дверке подошел Васюк и, отворив ее, сказал:
— Государи, горка малая на пути нам, но вельми крута. Поедем нога за ногу. Княжич-то засиделся. Пройти бы ему малость да калик послушать…
— Иди, иди, Иване, — весело молвил Василий Васильевич, — а ты Васюк, дверку-то не затворяй, и мы с братом моим калик послушаем…
Могучие голоса густой волной покатились по снегам, и слова гудели внятно и отчетливо:
Княжич Иван перестал слушать, увидев вдруг знакомого человека среди калик — то был Федорец Клин. И вот сразу все вспомнилось Ивану: передняя в московских хоромах великого князя, бабка в дверях с посохом, и вот этот калика с отсеченной правой рукой рядом с Яшкой Ростопчей…
— Васюк, Васюк! — вскрикнул Иван. — Гляди, Федорец Клин!
— Ишь ты, — подтвердил Васюк, — истинно Федька Клин. От Суждаля тогда вместе с Ростопчой пригнал…
Федорец Клин тоже признал Васюка и подбежал к кибитке.
— Скажи, Васюк, — громко, пересиливая пение, спросил он, — где государь-то наш?
— Кто меня спрашивает? — отозвался князь Василий. — Ведом мне голос твой…
— Я, я, государь мой! — радостно воскликнул безрукий калика. — Стремянной твой, Федорец! Калика я ныне, государь. Правую руку тогды под Суждалем отсекли поганые напрочь, вместе с саблей отсекли. Хожу ныне с нищей братией, без руки-то некуда мне боле…
Кибитка уж проехала мимо калик перехожих, и пение их уже глуше доносится, а Федорец все еще идет рядом с Васюком перед отворенной дверкой кибитки.
— Свет божий не мил мне, государь, — горестно бормочет Федорец, — что я без руки-то…
— Свет божий, баишь, не мил, — с печалью и стоном вдруг громко сказал Василий Васильевич. — А яз вот вовсе света белого не вижу, и во тьме буду до конца живота своего!..
Заплакал Федорец и крикнул:
— Тобе сие горше, государь мой! Помогни бог в делах твоих…
Прощай!..
— Стой, стой! — окликнул его князь Василий. — Возьми вот полтину…
— И от меня тоже, — добавил князь Борис, подавая деньги.
Замолчали оба государя, а Ивану опять стало грустно, и не захотел он выходить из кибитки. Вот уж и с горки спускаться стали, и Васюка нет, и дверка давно затворена. Вспоминаются Ивану снова скитания по чужим местам, страхи и неудобства всякие.
— Так и мы с татой из орды в орду, — невольно произнес он вслух свои мысли и испуганно взглянул на отца.
Усмехнулся горько Василий Васильевич и, вздохнув, сказал:
— Погоди, сынок, сядем и мы на Москве, бог даст, крепко…
Когда князья с полками своими отошли от Твери верст на двенадцать и городок Реден видать им стало, прискакали конники из передового полка, а с ними и боярин Садык пригнал со стражей своей.
Борис Александрович весьма обрадован был приездом посла своего и позвал его в кибитку к себе для немедленного тайного доклада обоим государям. Но Садык почтительно доложил сначала, что и начальник их отряда слово имеет к великим князьям.
— Слово сие не тайны требует, — молвил он, усмехаясь, — а кликов великих. Пусть слышат его все вои твои, государь!
— Что скажешь, Тимофей Никифорыч? — весело спросил князь Борис, оборачиваясь к начальнику отряда и догадываясь по лицу его, что вести добрые.
— С сеунчем тобя, государь! Побежал Шемяка от Волока к Галичу, а с ним и князь можайский…
— К Галичу? — не веря радостной вести, вскричал князь Василий. — Не к Москве ли?
— Нет, государь, к Галичу.
Обнялись князья и облобызались.
— Щадит нас господь бог, Иване, и милует! — радостно восклицает князь Василий. — Послал нам братнюю помощь князя Бориса…
— И умереть с тобой обещаю любви моей братней ради, — громко клянется тверской князь, обратясь к начальнику передового отряда, говорит: — Ты же, Тимофей Никифорыч, доложи вести сии воеводам нашим. Пусть обсудят и прикажут тобе, что дозорам нашим деять ныне и прочая, что сами ведают. Да скажи им, становиться полкам в Редене. Станом стоять нам там два дни…
— Будьте здравы, государи! — крикнул, кланяясь, Тимофей Никифорович и поскакал прочь.
Иван, взволнованный и радостный, следил нетерпеливо, как боярин Садык лезет в княжую кибитку и садится на скамью против обоих государей. Не спуская глаз, смотрит он на боярина и ждет, что тот скажет.
— У меня тоже сеунч есть, — говорит тот, когда Васюк затворил за ним дверку кибитки, — да токмо сеунч-то мой от разума. Мыслю, не днесь, то утре и от Москвы вестник пригонит…
Рассказал боярин, как его приняли у Шемяки, как хотели выведать от него о замыслах тверских.
— Но так сие неискусно творили, — смеясь, воскликнул Садык, — что яз все их замыслы враз уразумел. Совестник-то у Шемяки, его боярин Добрынский, ядовит и хитер, да не разумен, а князь можайский и того простей. Тотчас учуял яз, что о многом они ничего не ведают. Шемяка-то, пожалуй, далее их видит. Разумеет, что ему петля и западня, да со зла упрям, злобы в нем много…
— Разумно баишь, боярин, — согласился князь Василий, — и яз о них так мыслю. А все же — пошто они все побегли? Может, Плещееву бог помог?
— Ты спрашиваешь, княже Василий, пошто они побегли? — ответил Садык. — Как же не бежать-то им? Ведь о приходе полков из Литвы яз им сказал, — они о том не ведали. О вашем походе на Волок яз известил Шемяку в слове государя моего. А когда весть к ним пришла о взятии Москвы, то и стало все, как нами тогда решено было в хоромах князя тверского, в опочивальне государевой.
— А что войско-то шемякино? — спросил князь Борис.
— Много у него людей не по вольной воле, — молвил боярин Садык, — одни — из-за целованья креста; другие — надеяние на тобя, князь Василий Василич, потеряв; третьи — силой взяты, страх обуял их. Сами же князи и бояре — людям своим не верят, вести худые от них таят, но от меня утаить ничего не могли. Очи у меня пока еще зрячие, а уши чуткие.
— Ну а разум у тобя, боярин, зорче глаз твоих и более чуток, чем уши! — засмеялся князь Борис. Заметив, что кибитка остановилась, добавил: — Вот, бог дал, и приехали в Реден. Пообедаю здесь у попа, да потом о делах подумаем с воеводами вместе.
В горнице отца Рафаила после обеда князья сидели у стола под образами, в красном углу, а возле них — бояре и воеводы. Пили брагу, которой угощал их настоятель единственной в Редене маленькой деревянной церковки.
Иван, как всегда, сидел рядом с отцом, а Васюк стоял около них поблизости. Тут, на походе, все просто, и сам даже князь Борис прост и ласков, но бояре и воеводы на походе не меньше чтут и боятся своего государя, чем в тверском кремле.
Княжич Иван, попивая сладкий, но слабый сыченый мед, жадно слушает речи воевод, вникает, поскольку может, в их военные замыслы. Особенно занимают его знаменитые воеводы тверские, братья Бороздины — Борис и Семен Захарьевичи. Они оба слушают со вниманием боярина Садыка, который докладывает о положении дел в шемякином войске, объясняя бегство их взятием Москвы.
Когда Садык кончил доклад, Иван впился глазами в суровые лица воевод.
Они были неподвижны и непроницаемы. Но вот старший из них откинул рукой прядь густых волос со лба и медленно стал гладить густую, но уже седеющую бороду.
— Что нам боярин Садык сказывал, — начал Борис Захарьевич, — то все так и есть. В полках Шемякиных шатание среди воев. А теперь к нам уже новые вести идут — бают, разбегается рать-то Шемякина.
— А давно ль вести сии пришли? — спросил князь Борис.
— Кажный час, государь, к нам вести приходят. Гонцы-то наши бают, что Шемякины ратники все о взятии Москвы ведают. Бают, что с Шемякой остались токмо его галичане да князь можайский с своими воями.
— Ну на можайского-то плохая надежа, — усмехнувшись, молвил князь Василий, — переметчик он великий.
— А как теперь нам идти? — неожиданно для княжича Ивана спросил Борис Александрович, — то ли ране к Москве и потом к Галичу, то ли ранее к Галичу, а потом к Москве?
Иван даже вздрогнул. Возможность возвращения в Москву потрясла его.
Вытянув шею, он подался вперед всем телом, чтобы не проронить ни единого слова.
— Пойти на Углич, — не сразу ответил Борис Захарьевич, — потом на Ярославль и Кострому, а далее в обход Галича к Чухломе, где княгиня Софья Витовтовна в заточенье сидит. Оттоль же к Галичу, и, окружив град Галицкой, Шемяку поимать.
— Добре, добре придумано, — подтвердил Семен Захарьич, — от самой Твери до самой Костромы все по Волге, а и далее дороги хороши: вверх по Костроме до самой Чухломы.
— Истинно добре, — согласился князь Василий, — борзо нам все содеять надобно, чтобы не давать Шемяке вздохнуть. Яз мыслю тоже — лучше на Галич идти; Семен Захарыч дело говорит — по Волге-то ближе и скорей будет. А Шемяку гнать надо что есть духу… Немного помедлив, он добавил: — Токмо страх у меня за Москву-то…
— Не бойся, брате мой, — живо вступился Борис Александрович, — подмогу пошлем мы Измайлову да Плещееву. Да и не посмеет ныне Шемяка на Москву идти. Москва за тобя стоит…
— Знаю, что Москва за меня, — воскликнул ободренный князь Василий. — Вон покойный дядя мой, князь Юрий Димитрич, в Коломну меня прогнал, а Москва вся за мной в Коломну пошла. Не раз меня Москва спасала, вот и ныне паки спасет!
Княжич Иван весело усмехнулся на слова отца. Заметив это, князь Борис спросил его:
— А ты, Иване, чему смеешься?
— И бабка моя так про Москву говорила, — ответил Иван, — когда тата в полоне у татар был…
Все рассмеялись. Княжич обиделся и оглядел всех собеседников острым взглядом из-под нахмуренных бровей. Его большие темные глаза как-то непонятно действовали на всех — почему-то они смущали даже взрослых.
Глядели они не по-детски сурово и проницательно.
Борис Александрович внимательно посмотрел на княжича и молвил:
— А пошто же так Москва за тату твоего стоит?
— Илейка мне баил, — медленно и убежденно ответил Иван, — что за московским князем жить покойно и сытно. Владыка же Иона мне сказывал, что простой народ Москву любит, а без него нет силы и у князя…
Такому ответу княжича не смеялись ни бояре, ни воеводы, они недоуменно переглядывались, дивясь словам отрока. Боярин же Садык сказал, усмехаясь весело:
— Ох, вижу яз, будешь ты, Иване, сидя на княжом столе, один думу думать. Не надобны будут тобе советники, с одними вестниками да слугами управишься!..
Оставив воевод и полки в Редене, князья неожиданно вернулись в Тверь по настоянию Василия Васильевича. Перепугались сначала все в доме князя тверского, думая, что случилось несчастье какое, но потом обрадовались, узнав, что Шемяка бежал от Волока Ламского.
Весьма доволен был князь Василий, что в Тверь вернуться уговорил князя Бориса. Не хотел московский великий князь, чтобы после бегства Шемяки в походе шел рядом с ним князь тверской. Помощь-то князя Бориса еще нужна, но Василий Васильевич боится, что дорого платить за нее придется.
Не терпится ему поговорить с княгиней своей, а нельзя: оба княжих семейства все время вместе. Тут же вскорости, к самому ужину, и новая радость пришла: пригнал сам воевода Измайлов с тверским отрядом своим и весть о взятии Москвы привез.
Ужин накрыли по-семейному, никаких чинов не соблюдая, просто и без лишних слуг. Дети тоже ужинали на этот раз с родителями, и даже Андрейка был в трапезной у Дуняхи на руках, чтобы отец мог, если не увидеть его, то хоть головенку ему гладенькую рукой поласкать. Любит крепко все семейство свое Василий Васильевич.
Князь же Борис Александрович, будучи в трапезной с княгиней своей и дочкой, пригласил еще инока Фому, боярина Садыка и приказал позвать Льва Измайлова.
Воевода вошел, когда уже шти по мисам разлили всем, и, помолившись и поздоровавшись поклонами со всеми, сел Измайлов, где указал князь Борис.
Приезжие, как сами князья, так и Садык с Измайловым, были голодны.
Молча съели они шти из кислой капусты с грибами и пирог с соминой, запивая еду то крепким медом, то холодным пивом, ибо в хоромах очень уж жарко натоплено, а от горячей пищи того жарче становилось.
Если бы Василий Васильевич мог видеть, то заметил бы, что тверской князь, хотя и весел и радостен, а все же чем-то озабочен. Понимает отлично князь Борис, что со взятием Москвы и бегством Шемяки борьба еще не кончена, но уже произошел перелом: настало время, когда каждый из князей, кроме общей пользы, должен иметь и свою. Надобно связать князя московского не только браком детей, но и дальнейшей ему помощью в ратном деле. Думает он и о возвращении из-под Москвы Ржевы, прадедины своей, невдалеке от которой находятся Опоки, любимое его место летнего обиталища с красивыми хоромами и садами…
Оглядев стол, Борис Александрович заметил, что гости его почти уже насытились, и можно вести речи застольные. Обернулся он к Измайлову и ласково молвил:
— Потешь, Лев Иваныч, брата моего и семейство его, расскажи им, как вы с Плещеевым Москву взяли.
— Сказывай, Лев Иваныч, не томи душу, — взволнованно поддержал Василий Васильевич. И все кругом зашумели, что-то говоря и волнуясь, но сразу смолкли и затихли, когда начал говорить Измайлов.
Подробно рассказал он, как ехали оба отряда, как стереглись врага и как видели на Сестре-реке, возле устья Лутошни, Шемякиных ратников с полоном и всяким добром грабленым.
— Ах, ироды проклятые, прости, господи! — воскликнула Марья Ярославна.
— Стало быть, — мрачно заметил князь Василий, — село Соглево ограбили…
— Соглево, Соглево, — подтвердил Измайлов, — о том уж баил и воевода твой, государь.
По мере того как Лев Иванович рассказывал дальше, его слушали все напряженнее, и восклицанья и замечанья чаще срывались у всех, даже у слуг, позабывших строгость двора князя Бориса. Потом снова все затаились, когда воевода рассказывал, как у Никольских ворот они стояли, поджидая возок княгини Ульяны из Заречья, как ударили к заутрене…
— Господи! — не выдержал тут Илейка и молвил горестно: — Скольки время мы, горемычные, звона московского не слухали! Скольки!..
Старик вдруг смолк, встретив строгий взгляд Марьи Ярославны, и виновато потупился.
Снова все стихло в трапезной, а княжич Иван смотрит в рот воеводы и будто видит через слова его, как все происходило в Москве. Вот уж ворвались московские и тверские конники в Кремль, гремит оружие, крики и шум кругом. Вяжут стражу у ворот. Скачут воеводы с конниками по улицам, бой с заставой Шемякиной в хоромах княжих, бегство шемякинцев… Видит Иван, как народ мечется по предрассветным улицам, хватает бояр и слуг Шемякиных и можайских…
— Наместник-то Шемякин, Федор, из Пречистая от заутрени убежал, — усмехаясь, говорит Измайлов, — а другой-то, княже Иванов, на коня вскочив, из града погнал. Тут его, государыня Марья Ярославна, истопничишко твой Яков, Растопчей зовут, схватил и к нам привел…
— Яшенька мой, Яшенька! — плача от радости, прошептала Дуняха. — Помог господь…
Когда кончил рассказ свой воевода, вздохнул радостно Василий Васильевич и, перекрестившись истово, сказал звонким своим голосом:
— Благодарение господу и тобе, брате мой, Борис Лександрович, и вам, воеводы, за взятие Москвы!
Обнял он Бориса Александровича и воеводу, и княгини лобызались в радости, и все ликовали, а князь Борис Александрович приказал дворецкому пир в большой горнице в честь великого князя и семейства его завтра устроить, а кого звать, он после укажет.
Встали все из-за стола и разошлись. Остались только оба князя с княгинями да княжич Иван.
— Княгиня моя, — начал Борис Александрович, — мыслит о дочери нашей, хочет, чтобы до венца при нас она жила…
— А венчать, — вмешалась Настасья Андреевна, — когда Марьюшке десять будет, но и тогда еще в Москву не отдавать…
Она замолчала нерешительно, но потом, обратясь к Марье Ярославне, добавила:
— Тобе, Марья Ярославна, самой ведомо, что отроковицу без кровей негоже в жены отдавать…
— Истинно, — согласилась, потупляя глаза, Марья Ярославна, — младенец еще она. Мыслю яз токмо на четырнадцатом годочке взять к собе Марьюшку-то.
— Свет ты мой милой, — обрадовалась Настасья Андреевна, со слезами обнимая и целуя Марью Ярославну.
Растроганы были и отцы, а Василий Васильевич воскликнул:
— Брате и друже мой! Да пошлет господь бог счастье детям нашим! Ты старше меня, брате, годами, и разумом велик, и верен докончанью нашему более шести годов, и против Новагорода помогал мне, и ныне мне и семейству моему вельми многое содеял.
— Умереть с тобой обещаюсь, — горячо молвил Борис Александрович, — пока не возьмешь государства своего, пока мать свою из полона не изымешь от Шемяки!
Потекли слезы из очей Васильевых, и сказал он дрогнувшим голосом:
— Люблю тя, брате, и верю тобе во всем! Хочу, брате, боль твою о некой вотчине утишить. Жалую те Ржеву твою, что за Москвой ныне!..
Марья Ярославна от этих слов побледнела и бросила испуганный взгляд на мужа, но тот не мог этого видеть и, весь отдаваясь порыву своему, целовал обнимавшего его князя тверского…
Долго еще в трапезной были княжии семейства и в радости пили меды, и водки сладкие, и вина фряжские, заедая сластями разными. Говорили князья о дальнейшей борьбе с князем Димитрием Шемякой.
— Молю тя, брате, оставайся в Твери у собя, не иди с войском моим, — говорил Василий Васильевич, — князь Димитрий показал нам плечи свои и побежал. Утре дьяков своих зови, а яз своих, да напишем докончанье на Ржеву и прочее, и что ране между нами договорено было, паки подкрепим…
Княжич Иван плохо слушал эти разговоры, где упоминались и новгородцы, и литовский князь, и рыцари ливонские, и татары. Все князья подробно перебирали и решали, как и против кого войной ходить, в чем и когда друг другу помощь оказывать.
Великие же княгини говорили свое: о детях, о браке Ивана с Марьюшкой и о многом, что со свадьбою связано, странном и для него непонятном. Иван хмурился, напрягал слух, но разговоры отцов и матерей мешались и путались в голове его, а глаза начинали слипаться от дремоты.
Иван очнулся, когда все встали из-за стола, решив все вопросы, а отец, немного охмелев, говорил весело:
— Добре, добре, брате мой. Утре пир, а на рассвете отъедем мы с Иваном к полкам в Реден. Ты же тут княгиню мою с детьми отпусти на Москву со сторожевым отрядом. Измайлов-то сказывал, что вся Москва пред владыкой Ионой крест мне целовала.
— Наиверную стражу пошлю с ними, — ответил Борис Александрович. — С тобой же оставлю сильных своих и крепчайших воевод — Бороздиных обоих и воинов множество. Сам же яз по воле твоей буду из Твери стеречь тя в походе и Москву с семейством твоим, дабы помочь борзо послать, если надобно будет…
Простясь с князем и княгиней тверскими, пошел Василий Васильевич к себе в опочивальню, опираясь рукой на плечо сына, а Марья Ярославна вела его под руку. В опочивальне, затворив за собой двери покрепче, она сказала мужу с горечью:
— Пошто Ржеву-то пожаловал? Матерь твоя что тобе скажет? Обмерла яз, ушам своим не поверила, Васенька…
Василий Васильевич ласково обнял княгиню свою и, сев рядом с ней на пристенную скамью, молвил:
— Не тужи, Марьюшка! Чаю, стоит моя мать Ржевы-то. Да и много еще помочи надоть нам от князя Бориса. Сынов нет у него, а дочь его чрез Ивана нашей дочерью будет. Когда мы с Борисом помрем, не токмо Ржева, но, бог даст, Тверь за Иваном будет…
Он крепче прижал к себе жену, а та, взглянув на Ивана и вспыхнув вся, сказала со смущением:
— Поцелуй мя, Иване, да иди почивать, а нам с татой о многом поговорить надобно…
Иван обнял и поцеловал мать, такую нежную и теплую, поцеловал руку отца, а тот облобызал его в обе щеки.
Выходя, княжич оглянулся в дверях и увидел, как мать, обняв отца за шею, припала лицом к его груди.
Быстро прошел Иван сенцы и взошел в малый покойчик, где спал вместе с Юрием. Помолившись, лег он на свою скамью, но дремота, клонившая его все время ко сну, вдруг исчезла. Перед глазами то мелькали разноцветные круги и пятна, то виделись разные люди, калики перехожие, воеводы, то белели снега вокруг него, а по краям их бежали неровными зубцами темные полосы хвойных лесов, как он видел их в слюдяное окошечко кибитки…
Но и это все понемногу ушло куда-то, меняясь и путаясь. Среди неразберихи этой представляются ему новые видения: и Переяславль-Залесский, и сад со щеглами, и Дарьюшка…
— Господи, господи, — шепчет Иван, глядя на зеленоватую лампадку перед образами, — ничего яз не разумею! Пошто женят меня? Был яз один, пошто же мне дают девочку?..
Сердце его бьется, как билось у щеглов и чижиков, когда он вынимал их из сети. И снова все становится для него неясным и непонятным, путается все, расплывается, и сон, как теплым одеялом, вдруг окутывает его с ног до головы, и все исчезает.
Много дней уж тянутся войска конные и пешие к Угличу, а за ними ползут обозы с припасами и военным снаряжением. Полки так многочисленны, а дороги так растоптаны людьми и конями, что обозные сани увязают в грязном снегу.
Дни становятся все длиннее и длиннее. Хотя еще морозит, но солнце сияет светлее и лучезарнее. Чаще улыбаются люди, перекидываясь шутками, греются, хлопая руками, и, соскакивая с возов, борются и толкаются.
Здоровенный Ермила-кузнец походя валит возчиков, катает их по снегу, орет от удовольствия и гогочет во все горло. Упарившись, сразу стих он, тяжело плюхнулся на ближайшие дровни и, сорвав с головы шапку, стал отирать пот с лица шершавыми руками домотканого азяма.
После смерти Бунко побыл Ермила некоторое время в Волоке Ламском, но, узнав о приближении князя Ивана можайского и о походе из Москвы Шемяки, побежал со своей набранной братией в Тверь, к великому князю Василию Васильевичу. Тут он, сам-пятнадцатый, принят был в обозную охрану.
— Что, укатали и медведя крутые горки? — крикнул ему Федотыч, бородатый мужик из обозных кологривов.
— Уморился, — смеясь, ответил кузнец. — А что не побаловаться, когда наши Москву взяли, а Шемяка с князем можайским и от Волока бежали и от Углича! Задом к нам обернулись, да и зад-то не кажут — боятся, как бы их до крови по заду-то не огрели!..
— Шемяка бежит, а углицки-то крепко в осаде сидят! Бают наши дозоры, в Угличе пушки у них есть.
— Ништо! — весело крикнул Ермилка, ероша рыжие кудри. — Возьмем град их! А ты вот скажи, где обозу нашему стоять велено?
— Пол самым Угличем, версты за полторы. Тамо, бают, деревнюшка есть с усадьбой боярской. Токмо боярин-то не живет в ней, а живет его тивун. Сам боярин, бают, токмо на охоту сюда приезжает.
Кузнец хитро подмигнул кологриву и весело добавил:
— Значит, пива и меду попробуем!
— А ты мыслишь — батогов там нет?
— Пошто батоги! — засмеялся Ермилка. Мы по-лисьи, с клюками разными содеем! Комар носу не подточит, как мы…
— Эй, вы! Куды прете? — закричали конники, выезжая из-за лесного поворота. — Нету тут проезда! Засеки здесь углицкие вои нарубили.
Сворачивай направо!
— Да нам в Вырубки! — закричали мужики обозные. — В Вырубки, мил-человек!
— Дозоры стоят в Вырубках! Вам сельцо Макарово приказано! Позадь идет Вырубков, малость влево. Сворачивай в просеку, прямиком в Макарово вопрешься!..
— А боярский двор есть тамо, как в Вырубках? — крикнул Ермилка.
— Ишь, у тобя губа-то не дура! — ответил конник. — Токмо в Макарове и есть, а в Вырубках, опричь пяти изб, ничего нетути…
Обоз свернул в просеку. Здесь путь не разъезжен, и сани, поскрипывая полозьями, легко скользят по крепкому снегу, бойко подхваченные лохматыми лошадками.
Утреннее солнышко стоит над самой серединой просеки, вспыхивает райками на крупных снежинках наста, блещет на снеговых шапках сосен и елей. Вот просека стала сворачивать влево, и вдруг где-то совсем близко взлаяли собаки.
— Эх, денек-то ясный какой! — воскликнул Ермилка. — Глаза слепит, ничего не видать против солнышка.
Но солнце на повороте постепенно отходило вправо, синеватые тени от верхушек деревьев, ломаясь на сугробах, тянулись поперек дороги. Вот обоз въехал совсем в тень, солнце спряталось за сплошной стеной леса, а впереди весело засияла широкая снежная поляна. Дорога, резко изогнувшись, пошла по небольшой речке, на правом берегу которой блеснул золоченый крест над маленькой деревянной церковкой.
— Макарово, надо быть! — весело оглянулся к Ермилке Федотыч. — Гляди, коло церкви-то! Усадьба, надо быть, боярска.
— Верно, — обрадовался Ермилка, разглядывая высокий бревенчатый частокол, из-за которого виднелись крыши амбаров, закутов, сараев.
— А там, — заметил кологрив, щуря от солнца глаза, — там вон и хоромы. Все крыши им по пояс, до горниц…
Боярские хоромы стоят почти посредине двора, поблескивая слюдой в окнах второго яруса. Видно и крытую лестницу с площадками, с точеными столбиками, с узорными решетчатыми перилами, что идет прямо к горницам, минуя подклети. Над деревянной кровлей на четыре ската чуть тянутся из дымницы сизые струйки.
Ермила-кузнец нахмурил брови и сказал мрачно кологриву:
— Боярин, видать, здеся: вишь, дым, — поди, обед ему стряпают!
— Пожалуй, и здеся, — согласился Федотыч, — а ежели и нет его, дворский есть. Все едино в усадьбу не пустят. Вон, гляди, у хором-то поблизости три больших избы стоят. Сколь, значит, у него тут челяди, слуг, а может, и воев! Не иначе, тут вотчина его. Вон и за церквой людно, целое село. Изб боле семи будет…
Когда княжой обоз шел мимо широко открытых ворот усадьбы, видно было, что на дворе много возов с разной поклажей. Ключник с подключниками принимал оброк с сирот: мешки с рожью и пшеном, масло топленое, шкуры, яйца, мед, резаных уток и гусей, рыбу мороженую, туши бараньи, говядину…
— У нас третий уж день недоимки батогами выбивают, ироды! — молвил Федотыч.
— То-то! — поддакнул Ермила. — Не зря тут слуги с батогами около дворского стоят.
Но и без Ермилы все в княжом обозе заметили батоги. Тут же с дворским был и дьяк с пером гусиным за ухом и с чернильницей на поясе. Держит дьяк в руках бумагу, читает, бубнит что-то — не слыхать за дальностью. А на красном крыльце, на нижней площадке стоит в шубе боярин, ниже на ступеньках пять человек с ножами и копьями.
Остановился обоз поближе к усадьбе, а возчики и стражи подошли к самым воротам, где топчется кучка мужиков да женок, заглядывая на боярский двор.
— Моего ведут, моего, — вдруг заголосила тонко одна из женок, — из сруба ведут, сердешного…
— Нишкни! — дернув за рукав, сурово остановил ее старик. — Слезой тому не помогнешь…
— Не могу я, свекор-батюшка! Моченьки моей нетути!
— Нишкни! — еще строже крикнул старик. — Приказывал я Николке: не меняй барана на тулуп, в старом проходишь.
— Да как же в старом-то! — загорячилась невестка. — Старый-то чинить уж нельзя — сопрел весь, а Ванюшке моему полушубчик нужен был, да…
— Ладно, — мрачно молвил старик, — а ныне вот за Ванюшку взгреют ему зад и макушку…
Он пожевал беззубым ртом и горестно замолчал. От амбара, возле которого стоит сруб, ближе и ближе подводят чернобородого мужика со связанными за спиной руками. Вот он стоит уж у крыльца, бледный весь, губы дрожат. Смотрит он в ворота, видит старика отца и жену, хочет что-то крикнуть им, но сдерживается, хмурит упрямо брови.
— Какие за Николкой недоимки? — кричит дворский, обращаясь к дьяку.
Дьяк смотрит в бумагу и громко читает:
— «Николка, сын Фектиста Щегленка, гусей двух да барана не дал…»
— Волк ты, Ипатыч, волк лютый! — кричит мужик в ярости и, упав на колени перед боярином, молит: — Помилуй, господине! Пожди до осени, до Егорья-зимнего! Я те барашками отдам…
Но боярин делает знак дворскому, и слуги набрасываются на Николку, обступая со всех сторон. Мелькают взмахи руки с батогами, сверлят воздух вопли избиваемого на правеже, надрывается плачем, причитает жена его.
— Ироды окаянные! — не стерпев, грозно прогудел Ермилка-кузнец. — Для сирот хуже вы татар поганых!..
Но старик Щегленок, что сноху останавливал, ткнул в бок кузнеца и молвил с досадой:
— Дурак ты! Прикуси язык-то, покуда цел! На том и мир стоит, дабы сильный да богатый сирот теснил. Оно от дедов повелось: один с сошкой, а семеро с ложкой…
Сердито оглянув изумленного кузнеца, быстро пошел Фектист Щегленок к воротам, побежал потом по двору, звонко выкликивая:
— Стой, стой! Слушай, Ипатыч, слушай! Слово боярину! Слово боярину!
Стой же, стой, окаянные!..
Битье прекратилось. Слуги боярские закопошились возле избитого, подняли его на ноги, поддерживая подмышки, чтобы не упал. Ермилка глядел на бледное, искаженное от боли лицо Николки. Тот, увидев отца, бегущего к боярину, нежданно и так ласково усмехнулся, что от этой слабой усмешки дрогнуло у кузнеца сердце и защипало в носу.
— Господине, — валясь в ноги боярину, восклицает Фектист, — господине, смилуйся! Возьми телку за все, а я те куропаток да тетерок еще за остатки малые петлями да сетками наловлю… Господине, отпусти сей часец Николку моего… Вот те хрест, все изделаем мы с Николкой-то!..
Боярин сурово оглядел Щегленка и его сына и сказал громко дворскому:
— Ослобони. Пусть идет Николка, да чтоб было бы все как сказано!
Пока слуги развязывали руки Николке, дьяк достал перо из-за уха и, приложив лист к спине одного из слуг, обмакнул перо в чернильницу и приписал за Николкой телушку, куропаток и тетерок, зачеркнув барана и пару гусей.
От ворот боярских повели Николку под руки отец и женка Николкина — Марфутка. Мужик еле шел, кряхтел и охал при каждом шаге.
— Ишь, черти проклятые, — тонко выкрикнул вдруг отец Николки, — как икры-то ему избили!..
— От прошлого разу, — слабо отозвался сын, — ноги-то еще не зажили, а они по больному, дьяволы, били…
Не прошли сироты и ста шагов от боярского двора, как там еще кого-то на правеж поставили. Зачастили глухие удары, а крику нет — стоны только жалобные.
— Еще бьют, живодеры! — злобно проворчал кузнец Ермила.
— Игнашку кривого, — заговорил прерывисто Николка. — После меня его черед… Его шестой раз бьют, меня ж токмо третий… Батюшка надо мной сжалился…
— А коровушки-то у нас не будет, — вдруг заголосила Марфутка, вспомнив о телке, — полгода растила-холила…
— А ты хочешь, как у Оленки? — прошипел старик. — Забьют вот они Игнашку! Слышь, и крику у его нет — стон токмо. Ослаб совсем мужик-то.
Станет, дура, вдовой, а вдова да девка-сирота — что горох при дороге.
Кажный прохожий щипнет.
Смолкла женка, а Николка опять ласково улыбнулся старику и перевел глаза на кузнеца, словно гордясь отцом.
— Умен ты, Фектист, не знаю, как тобя по батюшке, — начал кузнец.
— Карпыч, — подсказал сын.
— Верно, Фектист Карпыч, — продолжал Ермила. — А вот наши дровни.
Сади сюды сына-то. Подвезем. В вашем Макарове нам стоять с обозом велено…
— Сади, сади, дед, — заторопился кологрив. — Мы-то сами слезем. Слава богу, доехали…
— А вы со своими возами ко мне, — ласково сказал старик. — Сколь их у вас, два, что ль? Три, баишь? Ну, и три не беда. Токмо сена у меня нетути.
Солома одна. Вы ж двое не разорите нас: кисельку овсяного дадим, каши пшенной сварим с салом, только вот с хлебушком худо, с лебедой у нас хлебушко-то. Ну, да верно я боярину-то говорил, ловок я тетеревей, куропаток и прочих промышлять! Угостим дичиной…
Фектист Карпыч замолчал, поддерживая сына на возу и привычно шагая у самых санных полозьев. Однако молчать долго он не мог.
— Вот Николка-то мой женку свою жалел, — снова начал старик, — да и телушку-то жаль: на молоко надеялись. Сына я боле всего жалею. Посуди сам: один он работник, я ему токмо подсобник, силушки прежней нетути.
— А работай на всех, — слабо заговорил Николка, — всех прокорми! И князю дай, и боярину дай, и на попов и на монастыри отработай, да еще война тя зорит! Князи за столы друг с другом бьются, а нас грабят да полонят…
— Верно говоришь, — степенно отозвался кологрив, — все им отдай, — а не дашь — изо рта последний кусок вырвут.
— А не вырвут, — крикнул кузнец, — батогами выбьют!
— Марфинька, — обратился к жене Николка, — беги-ка наперед в избу-то.
Штец разогрей, снаряди, что ведаешь. Матушка, чаю, с детьми смаялась…
— Ложись, сынок, на дровни, — заторопился Фектист Карпыч, — лежа-то не упадешь. Я хлев для коней приберу, а кобылу нашу в закут отведу, драки бы коло нее у коней не было…
Фектист Карпыч махнул рукой, словно недоволен был своей говорливостью, и стариковской трусцой побежал вслед за Марфуткой.
— И пошто побегли они? — спохватился вдруг Ермила. — Намного ль они ране нас будут!
— А мы и половины дороги не проедем, — возразил Николка, — как они к самой избе и шагом поспеют. Напрямки пойдут, а мы в объезд. Макарово-то на той стороне, а берег-то, вишь, крутизна какая, — на лошадях тут не въедешь. Нам же вон куда ехать, к мельнице самой! Тамо по плотине проедем, и берег тамо совсем низкой…
Ермила-кузнец и Федотыч, кологрив, обедали у Фектиста Карпыча. За столом сидели и хозяева с детьми, только одна Марфутка у края стола присаживалась ненадолго. Служила гостям она, подавая то шти, то кисель, то хлеб, то квас.
— Не ахти какая у нас яствушка, — сокрушалась старуха Евлампиевна. — А и то слава те, господи, что есть, а едим-то уже без маслица. Сальца есть малость, и за то господа хвалим…
— Ништо, мать, — шутил Фектист Карпыч. — Глянь вот на стены-то: вишь, тараканов сколь у нас, — стенка вся шевелится. К богатству, бают!..
Старик рассмеялся, а Марфутка опять зашмыгала носом и, заикаясь, сквозь слезы прохныкала:
— К бога-а-атству… А телушку-то за-а-автра к боярину ве-ести…
Молча утерла слезы рукавом и свекровь, а Панька, девчонка острая, смекнув в чем дело, заревела во весь голос:
— Ба-а-бунька, де-е-едунька, не давайтя боярину на-а-ашу Черна-аву-у-шку… Не дава-а-айтя!..
Она соскочила с лавки и бросилась к печке, где в углу была привязана телка, обняла ее за шею и зашлась от рыданий.
— Ишь, лешие толстопузые! — не выдержал кузнец. — И так вон люди в избах курных, будто в мыльнях, живут, голодуют, а тут и телушку рвут, окаянные!..
— Будя! — рассердился Николка. — Не реви, Марфутка! Панька, садись за стол… Будя, говорю! Мочи мне нет!
Бабы притихли, да и мужики замолчали. Ели без всякого разговора.
Кузнец, доедая кисель с сытой, оглядывал исподлобья стены, прочерневшие до блеска от многолетних слоев сажи, и грустно следил, как синеватые волны горького дыма медленно уползали через щели неплотно закрытых волоковых окон. Тоска грызла ему душу, а сказать было нечего.
Кологрив положил ложку, шумно вздохнул, перекрестился и сказал хозяевам:
— Спаси бог за хлеб-соль.
Закрестились вслед за ним и другие. Ермила, истово крестясь на образа в красном углу, тоже поблагодарил хозяев. Марфутка вместе со свекровью убрала все со стола, поскоблила ножом его толстую дубовую крышку, где шти были пролиты. Старуха стерла со стола тряпкой и снова поставила на чистое жбан с квасом и деревянные ковши для мужиков. Бабы же отошли с ребятами ближе к печке — посуду мыть. Кур потом из сеней пустили в избу погреться, поклевать лузги просяной и овсяной, замешанной на помоях, что после обеда остались…
Мужики молча пили квас, только кологрив, степенный Федотыч, обтирая рукавом усы и бороду, несколько раз хотел было сказать что-то, но не говорил. Кологрив лучше кузнеца знал деревенскую жизнь, видел и понимал все заботы и нужды хозяйства. Наконец Федотыч собрался с мыслями и грустно молвил:
— Помню я такое же. Из детства во мне гвоздем засело. Жеребенка тогды за оброк у нас взяли. Ох, и плакал я, мальцом-то! Так вот у печки и мой Шенька стоял. Увели его, а в избе словно после покойника…
— Ох, истинно, истинно, — горестно откликнулись бабы, но плача уже не было.
— Она, скотина-то, — продолжала Евлампиевна, — как бы из семьи кто.
Жалко!..
Заговорили бабы и будто повеселели, вспоминать стали, как лет пять назад так же вот барашка да двух ярочек отдавали.
Николка ласково усмехнулся и, обращаясь к кологриву, сказал тихо:
— Слово-то доброе печаль утоляет.
— Оно так, — отозвался кологрив, — вижу вот я, горько бабам-то, ну и вспомнил, каково мне было. Разумею, значит, каково им…
— Э-эх! — с досадой тряхнул кузнец головой и буркнул сердито: — Нет нигде правды-матушки, кривда весь мир заела…
— А ты не серчай, — остановил его Фектист Карпыч. — Ты, парень, как медведь с чурбаном. Толкает он его, отодвигая от борти медовой, а чурбан качнется на веревке да его в лоб и ударит! Озлится косолапый, со всей силой швырнет, а чурбан и башку ему разобьет!
— А что ж нам деять-то? — хмурясь, проворчал кузнец.
— Нам, черным людям, все одно деять, что барану да зайцу. Ты вот видишь, с сирот шкуру сымают, а сироты за князей да бояр с татарами бьются. Когда же князи меж собой ратятся, то воями у них опять же сироты…
— А все ж, — вмешался Николка, перебивая отца, — изо всех князей сиротам московской — наилучший, за им сытей всякому!
Николка обернулся к кузнецу и быстро спросил:
— Ты тоже вот за великого князя Василья?
— Вестимо, за него, — отозвался Ермилка, — не за Шемяку же.
— Верно, — одобрил Фектист Карпыч. — Князь-то московской нам сподручней. Сиротам с Москвой ладней жить. Николка-то мой правду баил. А пошто? Слушай вот. Сказку я те расскажу. Захотел этта баран уйти от худа.
Идет он путем-дорогой, а дорога-то натрое под конец расходится. Тут заиц сидит, ушми водит, глазами косит. Встал баран перед ним, уставился на него, словно на новые ворота, и стоит.
— Ты что, баран, стал? — заиц его спрашивает.
— Куда иттить, заиц, не ведаю. Каким путем-дорогой лучше!
А заиц и говорит:
— Прямо пойдешь — под нож попадешь. Будут тя в котлах варить, на угольях печь. Вправо пойдешь, и травы щипнуть не успеешь, как волк тя зарежет. Влево пойдешь — к мужику попадешь. Будет он у тя всю жизнь шерсть стричь да оброки платить, а коль шерсти не хватит, так и тушей твоей оброк отдаст, да и шкуру придаст.
Постоял-постоял баран, и хошь глуп, а понял.
— Я, — говорит, — влево пойду. Все одно везде помирать, а шерсти у меня авось надолго хватит…
Пожевал беззубым ртом Фектист Карпыч и добавил:
— Тако-то вот и мы, сироты…
Все молчали угрюмо. Кузнец же хмуро сказал:
— Ты так говоришь, Феклист Карпыч, а что заиц-то барану ответил?
— Заиц-то? — оживился старик. — Заиц одобрят его. Тобе, баит он, как и мне, везде смерть. Токмо мне-то в ногах от нее отсрочка. Вот я ни к кому и нейду, а ото всех бегаю…
Фектист Карпыч весело рассмеялся и добавил:
— Калика я, баит, калика перехожая! По всему свету с сумой божий странник…
Замерзло давно уже озеро Чухломское, замерзли вокруг него топи и болота лесные, непроходимые. Летом к озеру можно попасть только по речке Вексе, что из него вытекает, а по суше никак не дойти. Глушь кругом, медведей тут уйма; много малины растет в лесных чащах, ежевика есть и черная смородина. Любят косолапые всякую лесную ягоду, а на полях тоже пошаливают — жуют по осени овсяные и ячменные колосья.
Карасей и ершей в озере многое множество. Рыбаки чухломские продавать в Кострому и Галич их возят, славятся караси и ерши здешние. Берегов у озера словно и нет — низины, болота, топи невесть куда от воды тянутся, а среди низин этих и топей, в глуши этой северной, городок Чухлома построен бревенчатый, кругом него вал земляной князья галицкие высоко насыпали, а на валу укрепили стены дубовые с шестью четырехугольными башнями: четыре по углам, а две над проездными воротами. Еще при покойном князе Юрии Димитриче, дяде Василия Васильевича, все было построено, как начались у него тяжбы в Орде с племянником из-за стола московского великокняжеского.
Димитрий же Шемяка, построив дозорную башню для наблюдения за неприятелем, еще более того укрепил этот градец, весьма старинный, неведомо кем здесь заложенный в стародавние времена. Сюда вот и заточил Димитрий Юрьевич тетку свою, великую княгиню Софью Витовтовну, вместе с мамкой Ульяной и прочей челядью в небольшом числе.
Студеная зима стоит, но стены в избе Софьи Витовтовны из толстенных бревен сложены, паклей проконопачены на совесть. Рамы тройные, и хоть не слюда в окна вставлена, а бычьи пузыри, но тепло в избе хорошо держится, — спать даже душно и жарко.
Сурово и гордо держит себя старая княгиня, словно не в заточении, а у себя добровольно в келье замкнулась ради поста и молитвы. Ходит к ней духовник, отец Ераст, настоятель местной церкви, и сообщает княгине всякие вести, что доходят иногда из Москвы. Сидит старая княгиня почти по целым дням возле изразцовой лежанки, где без просыпу спит, вывертываясь и перевертываясь с боку на бок, рыжий жирный котище. Старая княгиня больше все что-нибудь вяжет, думая о чем-то и беззвучно шевеля губами. Изредка, закутавшись в тулупчик и обув ноги в меховые сапоги, выходит она на небольшое резное крылечко и, тоже о чем-то думая и шевеля губами, подолгу глядит неведомо куда через застывшие топи и ледяную гладь озера, что тянется на тринадцать верст в длину и на шесть в ширину. Иногда от обеда до ранних северных сумерек простаивает тут на крылечке Софья Витовтовна и, проводив солнце в его багровом закате, еще долго смотрит на кровавые зори, пока не позовет ее к ужину Ульянушка.
В избе тогда горит уже в светце, слегка потрескивая, сухая лучина, а мелкие нагоревшие угольки падают время от времени в воду и тотчас же с шипеньем гаснут. Когда же, помолясь, княгиня садится за стол, кот соскакивает с лежанки и, задрав хвост и выгибая спину, начинает с мурлыканьем тереться мордой и боками о ножки стола и застольных скамей.
Ульянушка же, услуживая своей госпоже за трапезой, сообщает ей все вести, каких наслышалась за день. Но вести больше ничтожные или смешные, и ничего ведать и разуметь о том, что в Москве происходит, не дают, — пустые всё вести и слухи.
Сегодня же, когда государыня Софья Витовтовна особливо была печальна и даже на крыльцо не выходила, прибежала Ульянушка от отца Ераста задолго до ужина, взволнованная и встревоженная.
— Государыня Софья Витовтовна, — говорила она поспешно своим звонким голосом, — злодей наш сюды пригнал из Галича со всем семейством своим…
Софья Витовтовна сразу ожила, словно помолодела. Глаза ее блеснули, и тонкая усмешка заскользила на губах.
— Со всем, баишь, семейством? — перебила она мамку Ульяну. — И сын с ним?
— С ним, государыня, — затараторила радостно Ульянушка, не понимая, в чем дело, но радуясь радости госпожи своей. — И князь можайский с ним, тоже со всем двором своим. К Карго-полю, баит отец Ераст, все они едут…
Софья Витовтовна обернулась к образам и перекрестилась. В это время поспешно вошел в избу отец Ераст, человек средних лет, крепкий мужик, рябой, борода лопатой, а весь плешивый — на затылке лишь волосы в виде черной бахромы вокруг лысины. Наскоро перекрестившись и благословляя княгиню, он торопливо начал:
— Шемяка-то с князь Иваном в Карго-поле идут и тобя, баил мне дворецкой Шемякин, берут. Вот и прибег я, государыня, поведать сию горестную весть…
— Худо, знать, ворогам нашим, — нахмурив брови, сурово произнесла Софья Витовтовна, — не зря меня, старуху, они за собой тащат. Заслониться мной хочет Димитрий-то, через голову мою торговаться будет Шемяка с сыном моим…
Княгиня презрительно усмехнулась и добавила:
— Верно, опять Москва-то ворогов сама выгнала, не иначе. Ты токмо помысли, отец Ераст, пошто им было из Москвы-то в Галич идти, а ныне из Галича-то вон куды метнулись, в Карго-поле, на Онегу-реку!.. Покойна яз, пусть везут с собой. Сыночек меня отобьет али окуп даст. Садись, отче, с нами за трапезу. Принеси-ка, Ульянушка, меду нам покрепче, добрые вести запить…
В Чухломе постоянно была изрядная застава, и жил постоянно воевода из боярских детей Иван Иванович Соболев. Хоромы у Соболева поместительные, строены они были на тот случай, если князю галицкому одному, а то и со всем семейством жить в них при случае понадобится. Так на этот раз и пришлось. Димитрий Юрьич с чадами и домочадцами почти все хоромы занял, оставив Соболеву всего один покой да светлицу, куда жена воеводы с малыми детьми перешла. Не хватило места здесь князю Ивану, уместился он кое-как у отца Ераста, а двор его по разным избам распределился.
Спешно бежали из Галича — боялись князья, чтобы Василий Васильевич не отрезал им путь на север, где более всего надеялись они поддержку найти, где легче и отсидеться от беды, если счастье опять будет на стороне Василия. Но во всем этом было мало радости.
— Помнишь, Федор Лександрыч, — медленно шагая вдоль покоя своего, молвил с тоской князь Димитрий Юрьевич, — помнишь, как Старков про дела наши сказывал? Народ-де и бог, сиречь попы, против нас! Гневался яз в те поры, а ныне мыслю, может, и прав Старков-то?..
— Переменчиво счастье, государь, — тихо ответил Дубенский, — ныне у Василья, а завтра у нас. Что может ведать Старков про волю божью?..
— Все же, — продолжал Шемяка, — мыслю яз тетку свою Софью Витовтовну при собе еще доржать. Снарядил ее с почетом великим, повезем в Карго-поле.
Чую, придется, пожалуй, еще крест целовать Василью…
Шемяка замолчал и задумался.
— Надобно бы жене моей к старой княгине зайти. Мне-то сие невместно.
Может, по гордыне своей, она мне будет обидны речи сказывать, а сие дела наши токмо запутать может…
— Истинно, государь, — подтвердил Дубенский. — Ежели тобе угодно будет, то яз с княгиней твоей к Софье Витовтовне дойду…
— Добре, добре, — оживившись, подхватил князь Димитрий Юрьевич, — сходи, Федор Лександрыч, а то гусыня-то моя нагогочет там вздору всякого…
Шемяка оборвал речь, усмехнулся и, меняя ход мыслей, молвил:
— А впрочем, ты, Лександрыч, токмо побудь там. Пусть святоша моя заведет «Лазаря». Тетка тоже весьма богомольна. Авось споются, а ты одно-два словечка кинь да ответы и разговоры слушай. Может, что и ухватишь для дел наших. Старуха-то вельми умна, а что у нее на уме, нам знать надобно. Может, с Васильем потом сговориться поможет. Неведомо, Лександрыч, что от господа суждено…
Скрипнула дверь в покое князя Димитрия Юрьевича и, тихонько отворясь, пропустила боярина Никиту Константиновича.
— Будь здрав, государь, — сказал он, низко кланяясь. — Вести есть добрые!
Шемяка просветлел и быстро молвил:
— Сказывай!
— Вести из Бежецка через Ярославль и Кострому пришли. Бают вестники-то наши, что угличане бьются крепко и ворот не отворяют Василию.
Послал тот за помочью в Тверь к Борису Лександрычу.
— Вот оно, счастье-то и меняется! — радостно воскликнул дьяк Федор Александрович. — Может, они и еще седьмицу в осаде просидят, а мы успеем полки собрать да сами в Углич пойдем осаду сымать!
— Сымать — не сымать осаду, — усмехаясь в бороду, поправил дьяка Никита Константинович, — а польза от того нам превеликая. Воев набирать сможем в тишине и покое, ратну силу копить. Вторую ведь седьмицу Васильево войско под Угличем-то. Воеводы наши бают: за такой срок, ежели бы не Углич, то Василий-то уж к Галичу подходил бы.
Шемяка весело засмеялся и, обратясь к Дубенскому, сказал:
— Иди-кось, Федор Лександрыч, с княгиней моей Софьей Димитриевной, как яз приказывал, а к ужину возвращайся. Сей же часец мы с Никитой Костянтинычем о некоих делах подумаем.
Только что встала ото сна Софья Витовтовна. Час с лишним почивала она после обеда и о снах непонятных думала, что виделись ей во множестве.
— Ух, Ульянушка, — говорила она, позевывая и крестясь: — и сны у меня худые: все драки да бои разные и меж людей и меж зверей, и страхи, и чудища всякие.
— Что наяву, государыня, деется, то и во сне грезится, — отвечала мамка, оправляя пристенную лавку, где опочивала старая княгиня. — Не тужи токмо, свет-государыня. Бают: «Мана манит, да бог хранит». Знашь, еще бают: «Грозен сон, да милостив бог». Не кручинься.
— Так-то оно так, — молвила задумчиво Софья Витовтовна, — да не всяку кручину заспать можно. Токмо беспечальному сон сладок.
Застучал кто-то кольцом и щеколдой в дверях резного крылечка.
— Подь-ка, Ульянушка, — молвила княгиня, поспешно пряча под волосник пряди выбившихся волос. — Подь-ка да глянь, кто там.
Ульянушка выскочила в сенцы и, отодвинув засов, увидела княгиню Софью Димитриевну и дьяка с ней. Метнулась назад, как ошпаренная, и торопливо доложила на ухо своей госпоже:
— Княгиня Шемякина с дьяком…
Софья Витовтовна подняла удивленно брови, но тотчас же встала, сказав громко:
— Проси!
Сама же пошла к дверям, гостье навстречу, стараясь угадать, зачем это Шемяка жену свою к ней подослал, ибо знала, что Софья Димитриевна без воли мужа шагу шагнуть не смеет.
Распахнулась дверь, отворенная Ульянушкой, и Софья Димитриевна вразвалку вошла, улыбаясь и склоняя небольшую головку на длинной шее.
Дубенский вбок взглянул на нее и вспомнил, как Шемяка сегодня утром гусыней назвал ее.
«Истинно, гусыня! — подумал он с усмешкой. — Ишь, князь-то единым словом, как печатью, бабу припечатал».
— Челом бью, государыня Софья Витовтовна, — кланяясь, почтительно произнесла жена Шемяки. — Будь здрава на многие годы.
— И ты будь здрава, Софья Димитровна, — ответила сухо старая княгиня. — Прошу к столу откушать того, что бог послал мне, полонянке князя Димитрия Юрьича. А кто еще с тобой, как принимать мне его?
— Дьяк со мной, Федор Лександрыч, — ответила княгиня Софья, садясь за стол.
Софья Витовтовна острым, но неподвижным взглядом на несколько мгновений впилась в лицо Дубенского, и тот смущенно опустил глаза, низко поклонившись и пробормотав:
— Будь здрава, государыня Софья Витовтовна.
Старуха не ответила, а, молча указав на скамью на другом конце стола, добавила:
— Садись, гостем будешь. Слыхала яз о тобе, Федор Лександрыч. Садись.
Ты же, Ульянушка, сластей нам подай, какие есть.
Наступило молчание. Старуха переводила свои острые насмешливые глаза с княгини на дьяка. Княгиня краснела пятнами, а дьяк ерзал на месте, будто сидеть ему было неудобно.
— Когда яз еще в девках была, — молвила, наконец, старая княгиня, — слыхала у нас в Литве сказку. Пришли к козе гости — овечка, а за ней ползком в серой шубе еще кто-то.
— Не баран ли там твой? — коза спрашивает.
— Баран, тетушка, баран…
— А пошто у барана твоего пасть-то волчья? — говорит коза. — Пошто…
Старая княгиня взглянула на дьяка, вдруг громко рассмеялась и, махнув рукой, сказала:
— Забыла дальше-то. Памяти на старости у меня уж не стало. Да и сказку сию во сне вспомнила. Опочивала вот после обеда…
Старуха продолжала добродушно смеяться. Дубенский же совсем смутился, поняв, что разгадала Софья Витовтовна, зачем он пришел. Опять молчание настало: в это время Ульянушка поставила на стол сухое варенье из малины да из черной смородины и оладьи холодные с медом.
— Кушайте, — приглашала гостей Софья Витовтовна, — чем хата богата, тем и рада.
Когда гости, всё еще смущенные и растерянные, начали есть, старая княгиня спросила с ласковой усмешкой:
— Что ж, княгинюшка, не на богомолье ли вы едете всем семейством в Кирилло-Белозерский монастырь? Бают, и князь можайский с вами? Святое деете, святое, дай вам бог…
— Истинно так, государыня, — оживившись, ответил дьяк, смакуя варенье, — истинно!
— Дай-то бог, — молвила Софья Витовтовна. — Может, образумит господь племянника-то моего, а твоего мужа, Софьюшка. Пусть помолится. Зря идут у нас усобицы и кровь сирот льется. Миру надобно быть меж князьями. Вот и покойный князь Юрий Димитрич тоже против сына моего мыслил, из Москвы в Коломну заточил, а Москва-то вся и перейди в Коломну… Ну, да что о том баить. Все грешны мы, а яз хочу токмо мира для всех. Хочу, дабы сии качели диаволовы прекратить. Подумай и ты, дьяче, пошто же князи, яко малые дети, на доске качаются: то один вверх, а другой вниз, потом другой вверх, а первой-то вниз летит…
Старуха задумалась, прикрыв лицо рукой, а сама сквозь пальцы за княгиней и дьяком следит. Видит, глупа княгиня-то, ничего собрать в уме не может, а дьяк понял, что его умыслы все раскрыты, но что ему делать — не сообразит.
Встала вдруг Софья Витовтовна во весь рост, могучая, грозная старуха.
Встали и гости.
— Ты, Софьюшка, не гневись на меня, — начала властно старая княгиня. — Ништо не разумеешь ты в государствовании. Ты же, Федор Лександрыч, брось прятки да жмурки, не по зубам ни тобе, ни князю Димитрию укусить меня. Так и повестуй ему слово мое. Буду, когда понадобится, заступницей ему для-ради мира с сыном моим. Токмо мир-то тогда станет, — строго добавила она, — когда князь Димитрий отступит от великого княженья, а сам пойдет в вотчину в свою, в Галич. Вот ему слово мое. А вы будьте здравы…
Софья Витовтовна, слегка кивнув головой, отпустила смущенных и оробевших гостей.
Уж затемно пришел Дубенский к Димитрию Юрьевичу, когда тот и трапезу вечернюю кончил за столом у княгини в покоях. Уйдя от жены, сидел он один и медленно пил крепкий мед.
— Ну что вызнал? — встретил он дьяка вопросом. — Враз сказывай, Федор Лександрыч.
— За мир старая княгиня, — ответил, усмехаясь, Дубенский. — Токмо Москву за Васильем хочет, а тобе Галич жалует…
Шемяка вскочил с места и крикнул:
— Ишь, старая ведьма! Яз в дугу ее согну.
— Не согнешь ее, государь, — тихо возразил дьяк, — из крепкого дуба старуха. Страшно с ей спорить…
Федор Александрович живо и ярко рассказал все, как было, что говорила Софья Витовтовна, и намек ее на Коломну, и то, что сразу она единым взглядом своим все поняла и разгадала.
— Скрыть ништо нельзя от нее, — закончил дьяк. — Брось, говорит, жмурки и прятки…
— Сатана, а не баба! — крикнул Шемяка. — Сквозь землю видит, проклятая! Помню ее еще на свадьбе Василья! Страшная баба. Княжич Иван, бают, в нее пошел…
Димитрий Юрьевич задумался, отошел от гнева и успокоился.
— Думали мы тут с Никитой Костянтинычем, — начал он тихо, — и радости мало с ним надумали. Углич-то, мыслю, токмо отсрочка. Есть вести, что князь Борис обручил дочь с Иваном. Не оставит, значит, Василья без своей помочи. Из слов же твоих разумею, что тетка моя мира хочет и надеянье мне дает на Галич. Ежели она правду баила, то Василей-то из ее воли не выйдет, как она положит, так и будет…
— Истинно, — согласился дьяк, — такая государыня никаких препон не потерпит…
— Ну будя, — перебил его Шемяка, — будя о кознях сих. Утро вечера мудреней. Скажи, где и как Акулинушку ты приютил?
— Али забыл, государь, — повеселел и оживился Дубенский, — моя-то Грушенька — чухломская. Матерь ее здесь просвирней была, а ныне моим иждивением избу собе, как хоромы, построила. У просвирни той Акулинушка с Грушенькой. Дни и ночи ждет тамо твоя лебедушка князя своего…
Засмеялся князь Димитрий, будто моложе стал, нацедил по большой стопе водки себе и дьяку. Выпили разом и охмелели. Забыл все Димитрий Юрьевич, кроме Акулинушки, и чудится нежный голос ее, что звенит, грустит и смеется, и душу и сердце в полон берет.
— Федор Лександрыч, — говорит он тихо и нежно, будто малый ребенок ласковый, — вези меня к Акулинушке… Восемь ден не видал ее!..
В ту пору как Василий Васильевич с воеводами тверскими начал град Углич окружать, силой своей совместно с подсобными полками князя Бориса Александровича, пригнали сюда нежданно-негаданно из далекой Литвы братья князья Ряполовские да брат родной государыни, князь Василий Ярославич Боровский. С ним же из Литвы прибежали и воеводы государевы: князь Семен Оболенский, Федор Басёнок, князь Иван Стрига, Иван Ощера с братом Бобром, Юшка Драница, Русалка, Руно, и многие другие из бояр и боярских детей были тут с полками из московских людей.
Случилось это, когда княжич Иван с отцом и воеводами сидели за обеденной трапезой в хоромах убежавшего Шемякина боярина. Поспешно войдя в покой, начальник княжой стражи объявил о прибытии князей и воевод из Литвы.
— Зови, зови сей же часец, — радостно воскликнул Василий Васильевич. — Всех веди враз!
Но звать было не надобно: двери распахнулись, и княжич Иван увидел и узнал широкоплечего могучего старика с курчавой седой бородой. Это — старший из братьев, князь Иван Ряполовский. Рядом с ним торопливо вбежал белокурый, совсем еще молодой князь Василий Ярославич. Других всех тоже узнал Иван, но задержал невольно взгляд свой на воеводе нижегородском Юшке Дранице. Нравятся Ивану лицо и глаза его — особый человек этот Драница: светлый и печальный, иной какой-то, не как все прочие.
Шумно вошли они все, смеясь и ликуя, но вдруг тревожно остановились и смолкли.
Нельзя было сразу узнать великого князя.
Только ведая, что ослеплен Василий Васильевич, и видя рядом с ним княжича Ивана, признали они в седом старике с изуродованным лицом государя своего.
— Будь здрав, государь! — первым начал Иван Ряполовский, но густой и низкий голос его задрожал и пресекся.
— Иван Иваныч! — крикнул Василий Васильевич, вскочив со скамьи. — Челом бью тобе, княже! Спас и сохранил еси сынов моих милых…
Он радостно плакал и, шаря впереди себя руками, пошел на голос Ряполовского. Тот не выдержал этого и, всхлипнув, как ребенок, бросился к Василию Васильевичу. Обнялись они, лобызая друг друга. От волненья словно окаменел княжич Иван, стоит неподвижно, не отирая слез, а перед глазами его мелькают: и Сергиева обитель, и побег к Ряполовским, и Муром, и встреча с Шемякой, и Углич, где впервые увидел он ослепленного отца. В единый миг все пронеслось перед ним со всеми подробностями.
Очнулся княжич Иван, словно пробудился от тяжелого сна, и видит: веселеют у всех лица, а князь Иван Ряполовский уже гудит:
— Счастлив яз, государь, что род твой княжой уберег. Помог нам господь!..
Обнимается и целуется с Василием Васильевичем шурин его, князь Боровский.
Прошла уже горечь первой встречи с государем, только один Драница все еще стоит, и слезы бегут из его больших красивых глаз.
Не выдержал почему-то этого княжич, обогнул стол, подбежал он к Дранице, обнял его, заплакал и, поцеловав, пошел к Ряполовскому, простиравшему к нему объятия.
В конце трапезы развеселились все, и решено было требовать от Углича, чтобы отворили ворота они великому князю на полную его милость.
— Войска у нас много прибыло, — говорит Василий Васильевич, — и воеводы мои все опять под рукой моей.
— А не отворят, — горячо воскликнул Василий Ярославич, — то приступати надо ко граду!..
Начались военные споры, но Василий Васильевич, видимо, полагаясь более на тверских воевод и переводя разговор на иные дела, заметил кратко:
— О приступе будем думать, когда Борис Захарыч укажет, а ты, Василий, скажи, какие ковы кует для Руси король польской? Пошто он тя и прочих повелел Литве пропустить к собе, а после на Русь отослал?
— Мыслю, — ответил Василий Ярославич, — корысть великая для круля польского межусобия наши. Круль, как и татары, хочет, чтобы мы били друг друга, а поляки земли наши занимать будут…
— Ведомо сие нам, — ответил Василий Васильевич. — Посему ныне Тверь и Москва в союзе, а князь Борис да яз — за един. Дочь же князя Бориса Мария и сын мой Иван обрученики ныне, и в полках моих есть полки брата моего Бориса Лександрыча.
— Да благословит господь союз сей, — прогудел князь Иван Ряполовский. — Яз же, государь, поведаю тобе, что в самой Литве творится.
Приверженцы папы и ксендзы не токмо из ляхов, но и многие из литовцев за папу и за унию везде ратуют. Чины и службы получают знатные да именья богатые, а вотчины их неприкосновенны. А ныне и русских стали они сманивать тем же в ересь…
Потянулись долгие разговоры о Литве и Польше, о папе римском, об унии и прочем. Дела церковные переплетались со светскими и государственными.
Скучно все это стало княжичу Ивану, но все же понял он, что поляки хотят Литву себе взять.
— Куда же Литва-то сама хочет, к нам или к ним? — спросил он у сидевшего рядом с ним воеводы Бориса Захарьевича.
Не сразу ответил Бороздин княжичу: удивил его вопрос отрока.
— Вельми разумно ты мыслишь, — молвил он. — Токмо Литва-то, ведай, не едина, а из разных людей. Паны, литовские бояре за Польшу и латыньство, а черный народ — за Русь и православье. Есть и от бояр и от боярских детей, которые за Русь, и даже вот как Юшка Драница, князю московскому служат…
— Владыка Иона мне сказывал, — произнес задумчиво Иван, — что народ везде за Москву. Лучше всего простому народу за Москвой быть. Москву же сам бог бережет.
Почти неделя прошла, а полки Василия Васильевича, московские и тверские, все стоят еще под Угличем. Крепко сидят угличане — не отворяют ворот великому князю и на увещеванья воевод отвечают дерзостью и насмешками. На глазах воевод угличане град свой укрепляют, новые градские стены возводят, будто только еще ждут прихода вражеского войска, а не стоит оно под самыми стенами Углича. Наконец, дерзость свою до того довели, что и посады угличские сами зажигать стали, чтобы не давать прикрытия для осаждающих, а воевод — ни тверских, ни московских — совсем не хотят и слушать.
Вернулись воеводы к Василию Васильевичу, и сказал ему старший из Бороздиных:
— Ништо не содеем мы с ними по-доброму! Глухи, яко аспиды. Затыкают уши свои, не хотят и слушать речей государевых!
Княжич Иван нахмурил брови и ждал, что скажет отец. Всякий раз, когда он ждал ответа отца, боялся, что тот скажет не то, что ему самому хочется.
Василий Васильевич, как всегда, думал долго, а на его слепом, будто окаменевшем лице нельзя было прочесть никаких мыслей и чувств.
— Борис Захарыч, — молвил, наконец, подняв голову, Василий Васильевич, — яз разумею так. Пусть охотники из полков наших заимают посады углицкие и гражанам жечь их не дают, а которые зажечь успели — вели гасить…
— Яз так же мыслю, государь, — согласился воевода и добавил: — А опричь того, бей челом, государь, брату своему, Борис Лександрычу, прислал бы он нам пушечника своего Микулу Кречетникова. Сей пушечник таков в хитрости огненной стрельбы, что и среди немцев не обрести такого!..
Лицо княжича просветлело, и, не удержавшись, сказал он отцу:
— Вчера еще наш воевода Юшка Драница баил мне, что он не токмо к посадам, а и к самым градским стенам подойдет…
Василий Васильевич улыбнулся, гордо поднял голову и сказал громко:
— Пусть ныне же идут охотники с воеводой Драницей, а ты, Борис Захарыч, посла отпусти к великому князю из своих тверичей. Да повестует он Борис Лександрычу слово мое: «Без тобя, брате, и малый град не отворится мне. Зело крепок Углич, и пушек у них много. Суди сам, брате, как быть».
— Исполню днесь же приказ твой, государь, — ответил, кланяясь, Борис Захарьевич, — токмо хочу попытать тя о воеводе Дранице, не скороверен ли и не похваляется ли зря?
— Нет, Юшка наш, — ответил Василий Васильевич, — вельми хитер в ратном деле и храбрости великой…
— Тата, — воскликнул княжич Иван, — вот Юшка сам пришел!
— Будь здрав, государь, — молвил Драница, кланяясь всем. — Повели мне, государь, со своей сотней ко граду пойти. Хочу препоны им учинить к укреплению тына круг башни.
Юшка Драница, высокий, статный человек с красивым лицом в густой темной бороде, весело обводил всех большими серыми глазами, в глубине которых поблескивали какие-то искорки. Напоминали эти глаза княжичу Ивану глаза отца, когда тот, бывало, шутил и смеялся. Но вдруг стало Ивану тоскливо и больно, когда он, обернувшись к слепому отцу, увидел, что тот, будто зрячий, улыбается и говорит с довольной усмешкой:
— Вот, Борис Захарыч, Юшка-то у меня словно в душе прочел, — и, обратясь к Дранице, добавил: — Иди твори по разуменью своему, и помоги тобе господь бог!..
На другой день, как только рассвело, княжич Иван выехал верхом вместе с воеводой Борисом Захарьевичем в поле под Угличем. Стали они на холме, откуда смутно виднелись стены и башни града углицкого. Чуть только заря загоралась, а над полем, словно туман, тянулась то серая, то белая мгла, ползла по снегам пятнами.
— В такую зимнюю рань, — сказал княжичу Борис Захарьевич, — особливо сон одолевает ночную стражу. По собе то ведаю. Как ночь-то не поспишь, врага поджидаючи, так под утро и глаза не глядят. Разрази тут гром, а и то заснешь. Не зря Драница-то в такую рань пошел. Разумеет и знает он ратное дело-то…
Воевода вдруг смолк, вглядываясь в снежные поля сквозь мглу, и, указывая на стены крепости, быстро и взволнованно заговорил:
— Гляди, гляди, Иване! Справа, там вот, возле башни. Вишь, ползут по двое али по трое, доской прикрывшись…
Иван, напрягая зрение, разобрал с трудом среди снега маленьких человечков почти у самого тына, вбитого у ворот башни. Они двигались, выставляя перед собой широкую доску. С другой же стороны, возле того же тына, уже собралась небольшая кучка таких же маленьких человечков, а посреди них трепетали едва заметные язычки пламени.
— Витни у них из просмоленной пакли, — проговорил дрожащим голосом воевода, — успеют ли токмо частокол зажечь…
В этот миг густой дым повалил от тына, а на стенах града пошла суетня и беготня. Замелькали лучники и пращники, метали стрелы и камни, потом дым выскочил в разных местах башни, и через некоторое время донесся до Ивана гром пушек и пищалей.
— Успели! Успели! — весело закричал воевода. — Добрые вои!
Дрожа от волнения, княжич Иван видел, как гуще и гуще клубился дым, окутывая уже почти весь частокол, а из него все длиннее и шире вырисовывались огненные языки, жадно облизывая бревна, вбитые в землю стоймя. Крепко стискивая в руках узду, княжич жадно следил за маленькими человечками, которые, снова прикрываясь досками, бегом отступают от града, рассыпаясь по всему полю. Некоторые из них вдруг кувыркаются и падают.
Одни из них остаются лежать неподвижно, другие катаются или ползут по снегу. Многие воины подбегают к убитым и раненым, хватают и выносят их или волокут подальше, куда долететь не хватает силы ни у стрел, ни у камней.
— Ну, слава богу, ушли все и своих унесли, — сказал радостно Борис Захарьевич.
— А пушки да пищали их могут побить! — крикнул с тоской княжич Иван.
— Не бойся, Иване, — утешал его воевода, — пушки-то и пищали добро бьют токмо по гущине войска, когда оно на приступ идет, а Драница-то разумен, ведет своих, вишь как! Словно горох рассыпал. Пушечникам приходится по двум, по трем человекам целить. Все едино, что комаров стрелами бить… Гляди, тын-то у ворот башни весь занялся, теперь его и тушить нельзя. Воды к нему не привезешь, а снегом огня не уймешь. Зело скор и храбр ваш Юшка!..
— Тата любит его, — заговорил Иван, не отрывая глаз от поля боя, но его перебил Борис Захарьевич.
— Хочешь, — крикнул он, загоревшись боевой страстью, — поскачем к ним? Послушаем, что Драница сам нам скажет.
Они тронули с холма сразу крупной рысью, а потом поскакали, радуясь, как пламя, увеличиваясь и разгораясь все больше и больше, приближается к стенам башни. Вот растворились ворота, оттуда выскочили маленькие человечки с топорами и ломами и стали рубить и ломать то, что сами недавно строили.
— Вот бы борзо ударить на них сей часец конникам, дабы и ворот затворить не поспели! — крикнул на скаку Борис Захарьевич.
Проскакав с полверсты, они встретили воинов, отступавших от града.
Узнав тверского воеводу и княжича Ивана, они поклонились и сказали печально:
— Прогневали мы господа! Воевода наш стрелой пробит в грудь…
Застыл весь сразу от горести княжич Иван, не сказал ни единого слова и, забыв о времени, не знал, сколько ждали они с воеводой, пока не принесли на широкой доске Юшку Драницу. Бледен был молодой воевода как мел, а в груди торчала большая толстая стрела, — из самострела была пущена и даже кольчугу пробила. Раненый медленно открыл глаза на приветствие Бориса Захарьевича и, узнав воеводу тверского и княжича, улыбнулся тихой и горькой улыбкой. Потом, сделав усилие, сказал слабым голосом:
— Башня-то у них, где мы тын сожгли, вельми ветха… На нее приступ ведите, а пушек она и вовсе не выдержит.
Закрыл он глаза, помолчал и, взглянув на княжича, тихо молвил:
— Скажи отцу, Иване, не так сталось, как я мыслил. На все воля божия… Прости мя, господи…
Он поднял руку, чтобы перекреститься, но рука, задрожав, упала, как плеть. Закрыл лицо руками воевода Борис Захарьевич, а воины заплакали, и полились слезы у княжича Ивана. Всхлипнул он вдруг, но, тотчас же сдержав свои рыдания, молча поехал вслед за Борисом Захарьевичем.
На третьи сутки прискакали к Угличу конники тверские, а за ними в тот же день на ямских лошадях примчались дровни с пушками и со всяким для огненной стрельбы припасом под начальством славного пушечника Микулы Кречетникова. Обрадовались ему воеводы Борис и Семен Бороздины, как светлому празднику, а Василий Васильевич и того более.
— Сам бог послал мне столь милого брата, друга столь могучего! — воскликнул он громко и, обратясь к сыну, добавил: — Век помни, Иване, услугу сию от тестя своего…
— Повели, государь, совет доржать, — молвил воевода Борис Захарьевич. — Надобно за ночь все изготовить, а наутро почнем ко граду приступать.
Совет длился самое малое время. Воеводы тотчас ушли, и княжич Иван, отпросившись у отца, пошел с ними в сопровождении Васюка.
— Учись ратному делу, Иване, — сказал Василий Васильевич, — а тобя, Борис Захарыч, молю яз, не оставь сына моего попечением, убереги от всякой беды…
— Гребта моя, государь, о нем, как о сыне родном будет, — кланяясь, промолвил воевода.
Когда же Васюк поцеловал руку Василия Васильевича, тот тихо шепнул ему:
— Храни его, Васюк.
— Как зеницу ока хранить буду, — так же тихо ответил Васюк, — богом клянусь.
Когда княжич Иван вышел во двор из светлой горницы боярских хором, где остановились великий князь Василий Васильевич и воеводы, показалось ему, что кругом непроглядная тьма. Но немного спустя в этой тьме, будто туман, забелел снег на земле, а небо обозначилось темной синевой, среди которой рдели и словно золотыми ресницами мигали далекие звезды. Млечный Путь жемчужной дорогой разостлался поперек ясного неба. Будто колючей рукавицей мороз провел по щекам, и княжич зябко вздрогнул и потянулся, чувствуя за спиной под полушубком холодные струйки.
Подвели к крыльцу лошадей, а вслед за тем где-то сбоку четко застучали копыта, поскрипывая в твердом снегу, и конная стража темным пятном вынырнула из-за хором и тоже стала у крыльца.
Воеводы молча садились на коней, позевывали, быстро крестя рот. Васюк помог Ивану вскочить на горячего рослого жеребца. Потом старик сам, только дотронувшись рукой до своего коня, сразу оказался в седле, будто взлетел вверх.
Когда пошли малой рысью, Иван услышал, как Борис Захарьевич кому-то приказал:
— Вот туды, в бор, вели враз пригнать сотню плотников и рубленников с топорами!..
— Токмо сей же часец, немедля, — прогудел голос тверского пушечника Микулы, — а еще кузнецов десятка два!
Половина конников из стражи рассыпалась в разные стороны, и всадники один за другим исчезли среди белесого сумрака ночи.
Воеводы ехали шагом.
— Вишь, Иване, — сказал Борис Захарьевич, — ночь-то какая. Добры такие ночи для ратного дела. Будто и все видать, да и не видать ничего.
Трепещет вот свет ночной, а отъедет конник от тобя на десять шагов и будто потонет. Помнишь, как на рассвете Драница, царство ему небесное, тын у башни сожег? К самой башне он подошел, а угличане и не подозрили.
— Жалко мне Юшку, — тихо молвил Иван и задумался.
Второй раз видит он смерть. Первый раз по дороге к Сергиевой обители, когда Васюк заколол волка, а зверь, умирая, прямо в глаза ему посмотрел. И теперь вот, недавно совсем, умер перед ним храбрый и красивый литвин.
Жалость снова поднялась в его сердце. Стало досадно и горько.
— Пошто, Васюк, люди умирают? — неожиданно спросил он своего дядьку, ехавшего рядом. — Пошто бог так устроил?
Васюк, смущенный и даже слегка напуганный неожиданными, а может быть, и греховными мыслями княжича, медлил с ответом, не зная, что сказать. Иван нетерпеливо ждал и дважды повторил свой вопрос.
Вдруг слабо долетевший до него стук топоров и заблестевшие в бору огоньки обратили его мысли совсем в иную сторону.
— Плотники там? — спросил он Васюка.
— Плотники, Иване, плотники, — быстро ответил тот, радуясь, что разговор перешел на знакомое и понятное ему, — туры да пороки там рубят!
Ну-ка, Иване, подгони коня-то, вишь, воеводы насколь вперед нас уехали!..
Когда княжич Иван вслед за воеводами въехал в кондовый бор из столетних великанов, стук топоров загудел и зазвенел со всех сторон. То здесь, то там то и дело раздавался короткий сухой треск, и вслед за тем, после краткого затишья, слышался глухой шум и шорох огромной лесины, ломающей сучья соседних деревьев. Иногда Иван близко видел в темной прогалине бора при свете полыхавшего костра, как могучая лохматая ель, дрогнув вся и на миг застыв неподвижно, вдруг начинала медленно крениться набок и затем стремительно падала. Тотчас же около поверженного лесного богатыря мелкой дробью начинали стучать топоры, обрубая ветви и сучья, и тут на глазах из живого красивого дерева получалось длинное бревно с вязкой и крепкой древесиной. Кузнецы оковывали его комлевый конец железными обручами, вбивали на поверхности среза толстые железные клинья и скобы, делая таким образом голову тяжелого тарана. Потом подвешивали его внутри башни с крышей и стенными щитами, прикрывавшими воинов во время приступа от стрел и камней, от кипящей смолы и воды, низвергавшихся со стен осажденного града.
— Бревна-то окованы, Иване, на ремнях али на веревках к стропилам пороки вяжут их, а порок-то, как башни, в один ярус, — сказал Васюк. — Прикатывают его к самым воротам аль к стенам и бьют их денно и нощно.
— А как бьют? — спросил Иван.
— Вон стоят внутри порока и, как язык у большого колокола, бревно раскачивают. Раскачивают, раскачивают да комлем со всей силы в ворота и вдарят. И бьют, пока ворота не рухнут…
— А туры? — спросил Иван.
— Туры похитрей будут, — ответил Васюк, — да вон, глянь на полянку.
Вишь, башня там уж изделана на три яруса. Башня сия и есть тур. Подъедем к ней, сам увидишь.
На полянке при свете трех костров возвышалась крепкая башня из тяжелых бревен на огромных широких полозьях, чтобы не вязла она и могла передвигаться по снегу. На площадке верхнего яруса — бревенчатые стены, а в них прорублены бойницы для пушек.
— Вот подкатят много таких туров к стенам града, будто его новой стеной деревянной опояшут, да из пушек и бьют в него…
Не заметил Иван, наблюдая за работой плотников и кузнецов, как посветлел бор, будто реже он стал, а из темных туманных холмов каких-то все ясней и отчетливей выступают теперь засыпанные снегом и покрытые инеем сосны и ели.
Пылающие костры меркнут, превращаются в груды рдеющих углей, над которыми еще бьются блестящие язычки прозрачного пламени, но они не дают уж никакого света…
— Княжич где? — услышали крики Иван и Васюк. — Где туточки княжич?
— Здеся! — отозвался Васюк. — Гони сюда. Пошто те княжич надобен?
— Воеводы кличут! — на скаку еще закричал конник. — Гони за мной!..
Иван и Васюк погнали коней навстречу коннику.
— Зачался бой-то? — спросил Иван, подскакивая к коннику.
— Нетути, а скоро, должно, труба заиграет. Тобя токмо воеводы ждут, — ответил конник, снимая шапку и кланяясь.
Иван погнал коня во всю прыть следом за поскакавшим конником.
Мчатся кони, деревья мелькают кругом, развертывая и свертывая ряды, а впереди бор все редеет и редеет. Вот сразу будто разбеглись в стороны сосны и ели, и княжич Иван на коне своем выскочил на широкий простор.
Видно впереди снежные поля пустые, а среди них стены и башни углицкого града.
Повернул конник вправо вдоль опушки бора, повернул и Васюк с княжичем, и увидел Иван среди густого подлеска, в зелени молодых пушистых сосенок и елочек, плечи и головы воевод и сразу узнал Бориса Захарьевича и Микулу Кречетникова. Сидя на конях своих, они о чем-то горячо беседовали, указывая руками на град и на окрестности.
— Воеводы приступ готовят, вишь места указуют!.. — кликнул Васюк княжичу.
Сильнее и ярче разгораются долгие зимние зори, багровя полнеба, и вот уж и бледнеть и золотиться начали, а воеводы все ждут. Со всех сторон скачут к ним конники, вести доносят, как и где размещаются полки, сколько туров и пороков наряжено и где они находятся. Воеводы дают новые указания, и конники снова скачут туда, откуда прибыли.
Княжич Иван волнуется все больше и больше, но этого никто не замечает. Все кругом напряженно вглядываются вдаль, где виднеется Углич, на стенах которого непрестанно снует теперь множество людей.
— Вызнали, что приступ готовим, — сказал Борис Захарьевич, обращаясь к Кречетникову, — а у тя, Микула, не все еще готово…
Микула Кречетников сдвинул брови и ответил почтительно, но твердо:
— Поспешишь, Борис Захарыч, людей насмешишь. Вот как уставят пушки на главных турах, так и начинай с богом.
В это время пригнал конник из бора и что-то сказал Кречетникову, тот улыбнулся и, обратясь к Бороздину, крикнул:
— Ну, теперь, Борис Захарыч, все в божьей и твоей воле!
Воевода дал знак трубачу. Запела, залилась труба к приступу. Запели трубы дальше и дальше, перекликаясь, как петухи на заре, и со всех сторон, подняв знамена, двинулись конные и пешие воины, стали из разных мест бора выкатываться туры и пороки, направляясь к стенам Углича и сближаясь друг с другом.
С жадностью и трепетом смотрит Иван, как, медленно передвигаясь, туры и конные и пешие люди кольцом окружают город. Вот блеснули огоньки с крепостных стен в разных местах, выбросив вперед круглые дымки, которые расползаются на морозе клубами, темнея и золотясь в лучах зари.
— Пушки, Васюк! — крикнул Иван, но долетевший грохот пушечных выстрелов заглушил его слова.
Трепеща всем телом от волнения, он, не отрывая глаз от стен, двинулся за воеводами вперед. Снова и снова гремели пушки, но осаждавшие шли, не отвечая на выстрелы.
— Они, Иване, не должны ведать, — громко сказал Борис Захарьевич, обращаясь к Ивану, — что есть у нас пушки. В ратной хитрости наиглавно дело — расплох. Помни, Иване: малое нежданное, нечаянное — сильней большого да ведомого!
Ближе и ближе вслед за наступающими войсками подъезжал Иван с воеводами к Угличу. Все видней и видней становится, что на стенах там делается. Видит Иван кипящие котлы: белый пар поднимается вверх, мешаясь с пушечным дымом; он различает груды камней и бревен, что лежат выше бойниц; из бойниц выглядывают широкие жерла, выбрасывающие все чаще и чаще огонь и дым.
Вдруг Микула Кречетников ударил железными шпорами в бока коня своего и поскакал, крикнув воеводе:
— Мой час настал, Борис Захарыч!
— С богом, — отозвался воевода и остановил своего коня, и все подручные его остановились рядом с ним.
Иван видел, как пушечник Микула приближается к полкам, а около него с десяток конников.
— То вестники его скачут с ним, — поясняет Васюк княжичу.
— А пошто Микула погнал к войску? — спросил Иван.
— Сей часец узришь, княже, — ответил Васюк, впиваясь жадными взглядами в ряды передвигающихся войск и тур.
Те и другие, продолжая суживать кольцо, приближались к самому городу.
Было что-то томительное в этом медленном приближении, и слышал Иван, как кровь стучит у него в ушах, будто бьет молоточками, а сердце замирает от страха.
Вдруг из кольца тур выкатились одноярусные пороки и, словно живые, поползли к стенам и городским воротам. Слышит Иван: поднялись крики на городских стенах, забегали пуще и засуетились на них воины, чаще бьют пушки. Но пороки медленно, как черепахи, подползают все ближе и ближе к Угличу. Некоторые из них уж ткнулись в стены и в ворота. Льют на них сверху кипяток и кипящую смолу, камни и бревна с грохотом ударяют по крышам и щитам пороков, но сквозь гул и шум ясно слышны размеренные, глухие, но могучие удары таранов.
Иван вздрогнул и вцепился рукой в гриву коня: один из пороков, облитый горящей смолой, запылал, как просмоленный витень из пакли. Воины один за другим выскакивают из башни, бегут, некоторые падают. Сверху их поражают из луков, самострелов и пращей.
Сердце Ивана сжимается, он готов кричать, скакать сам на помощь, и ему досадно, что другие воины не помогают бегущим. Но не успевает он обдумать все и понять, как медленно приближающееся кольцо туров сразу в нескольких местах окутывается дымом, потом доносится грохот пушек, а на стенах падают люди.
Иван снова дрожит всем телом, не отрывая глаз от непонятных ему передвижений своих и неприятельских воинов у стен града. Утро стоит морозное, безветренное, и дым темной тучей лежит на самом городе и вокруг него. Среди грома пушек, грохота камней и бревен, криков людей и ржанья коней Иван все же слышит, будто равномерное биенье огромного сердца, могучие удары таранов в ворота и в стены.
Багровым шаром поднялось уже солнце над бором, но не стало от этого лучше видно: какой-то мглой застлано все вокруг Углича.
— Мыслю, они еще пороки наши зажгли, — сказал Ивану Васюк, — вишь, оболокло кругом, как туманом, от дыму-то…
Иван, устав от всех волнений, сидел в седле неподвижно, но мысли становились у него яснее и яснее.
— Ништо, — ответил княжич спокойно и веско. — Слышу яз, как пороки бьют всё и бьют. Не могут угличане отогнать их.
Княжич замолчал, взглянул на воеводу Бориса Захарьевича. Тот, выпрямившись в седле, слушал что-то весьма напряженно. Княжич вопросительно взглянул на него и, поймав его взгляд, спросил:
— Что там еще, Борис Захарыч? Пороки-то наши, видать, хорошо бьют.
Воевода ласково улыбнулся и молвил:
— Ты скорометлив и правильно уразумел, что пороки крепко бьют и что сие в пользу нам. Слышу яз еще, что пушки ихние ослабли, а наши же токмо в силу входят. Пождем мало время, а там прикажу лестницы ко граду со всех сторон приставлять, почнем приступать…
Воевода оборвал свою речь и стал все напряженнее прислушиваться.
— Не бьют боле углицкие-то пушки! — воскликнул он и, прислушавшись, добавил: — И наши, Иване, перестают помалу.
Солнце уже взошло высоко, радостно сияя в небе и сверкая по снегу блестками и разноцветными искрами, как летом искрится оно в каплях росы.
Вместе с блеском этим тишь устанавливается, смолкают пушки, затихли крики и грохот, а потянувший ветерок быстро развеял пороховой дым, и только догорающие пороки дымят в трех местах, и сизые струйки дыма от них тянутся вдоль стен, словно облизывают их.
И вот в тишине этой вдруг заскрипели ворота, лязгая железными засовами и цепями, и одни за другими отворились во всех башнях. Вышли из главных ворот попы с крестами и с хоругвями, а с ними почетные горожане.
— Слава те, господи! — воскликнул Борис Захарьевич. — Отдал господь Углич нам в руки без великия крови!..
Быстро погнал он навстречу попам, поскакали за ним и все, кто около него был. Остановились у самого крестного хода. Угличане же, кланяясь земно, били челом великому князю Василию Васильевичу от всего Углича, дабы сотворил он милость.
— Милости просим, — вопили они, — да простит государь вину нашу перед ним! Допусти, воевода, нас пред лицо государя…
Князь великий Василий Васильевич даровал Угличу милость и зла никому не сотворил, а, замирив всех, объявил крепость в осаде, оставил в ней заставу сильную со своим воеводой московским. Сам же вместе с полками князей Ряполовских и шурина своего Василия Ярославича пошел вниз по левому берегу Волги к Ярославлю за недругом своим, за Димитрием Шемякой.
Пошли с ним и полки тверские под водительством воевод крепких, братьев Бороздиных, Бориса да Семена Захарьевичей. Хитро это было придумано князем Борисом Александровичем и боярами его, но Василий Васильевич ничего о том не знал до самой Рыбной слободы,[86] что на Волге у высокого берега приткнулась, верст за сто выше Ярославля. Войска здесь станом стали на сутки — для отдыха коням и людям. Тут вот и зашел к великому князю воевода Борис Захарьевич, подгадав так, когда Василий Васильевич один, только с сыном, в шатре своем был.
Перекрестился старик и поклонился князьям в пояс.
— Будь здрав, государь, — молвил он. — Дозволь мне беседу с тобой вести тайную.
— Будь и ты здрав, Борис Захарыч, — ласково ответил Василий Васильевич. — Садись и сказывай.
— Государь, — заговорил воевода, — брат твой любимый, а мой государь, повелел мне с тобой идти, пока яз тобе надобен. После же отойдем мы, тверичи, ударим нечаянно-негаданно на Великий Новгород, дабы смирить гордыню его, наказать за вред нам…
— Разумно сие вельми, — отозвался горячо Василий Васильевич. — Новгород и Москве вредит много. Во всем ныне у нас с братом моим и зло и добро едино. Дай ему бог крепости и долгого веку…
Оборотясь к сыну, он добавил:
— Млад ты еси, но скорометлив и уразуметь должен, что у кажного государя други есть и супротивники. Други же не по родству и не по свойству, а по пользе общей. Бывает, что государям, как вот мне и князю Борису, везде во всем польза друг от друга. Бывает, как у меня с братом Шемякой, токмо вред и рати. Сие всегда разумей — дружбу крепи, а ворога бей, пока совсем подручным тобе не станет, слугой своим собе сделай, дабы ни в чем он не супротивничал…
Отдернулся слегка полог шатра, и Васюк, стоявший у входа, окликнул:
— Кто там?
— Скажи государю, — услышал княжич Иван знакомый голос, — скажи:
«Воевода Федор Басёнок с вестями добрыми».
— Зови его, зови, Васюк! — живо откликнулся Василий Васильевич.
В шатер быстро шмыгнул рыжебородый, маленький, жиловатый человек — настоящий конник с кривыми ногами от беспрестанной верховой езды с самого детства. Сняв шапку и тряхнув рыжими кудрями, он перекрестился, поклонился веем и начал быстро и весело:
— Дай бог тобе, государь, долгого веку и радостей много. Ныне вести тобе добры. Наши с яртаульными татарских царевичей съехались верст за сорок ближе к Ярославлю. Ихние яртаульные баили, что царевичи в Ярославле ждать нас будут со всей силой своей…
— Слава те, господи, — перекрестился Василий Васильевич и, обратясь к Борису Захарьевичу, добавил: — Наиверны мне слуги царевичи, а конники у них наилучшие, и токмо вот конники у Федора Василича наравне с ними…
В Ярославле великий князь Василий Васильевич остановился со двором своим в рубленом городе, обнесенном дубовыми стенами с башнями. Поместился он с Иваном в древнем монастыре Спаса Преображения, в хоромах келаря Паисия. Был в Ярославле и постарше монастырь, Петра и Павла, да и этому, Спасо-Преображенскому, более уж двухсот лет тогда было. При князе Константине Всеволодовиче построен он со всеми удобствами для жизни гостей в келарских хоромах.
Бывал в Ярославле Василий Васильевич и ранее, и Спасо-Преображенский монастырь полюбился ему более Петропавловского. В этом же монастыре стали и Ряполовские и Василий Ярославич, а тверские воеводы — в Петропавловском.
Царевичи же татарские были со всей силой своей в земляном городе, что окружен весь высоким земляным валом с тыном дубовым и четырьмя рублеными башнями.
Как только разместился великий князь, тотчас же послал за царевичами, повелев обед в честь их устроить в келарских покоях. Княжич Иван с нетерпением ожидал встречи с царевичами.
Из татар Иван видал в Москве только купцов татарских, что из Орды коней продавать пригоняли, да сотника Ачисана, что весть привез о пленении отца Улу-Махметом. Об этих же царевичах слышал много он доброго от отца, которому они и помогли из полона тяжелого выйти.
Когда Иван, ведя отца под руку, вошел в трапезную, там были все в сборе: игумен Амвросий, и келарь, и князья Ряполовские, и князь Василий Ярославич, и воеводы тверские Бороздины, и Микула Кречетников, и воеводы московские. Много было народу, но царевичей княжич не видел и нетерпеливо искал их глазами. Подойдя с отцом почти к самому столу, среди поклонов и приветствий, Иван увидел, как из задних рядов вышли два стройных юноши в богатых турецких кафтанах с кинжалами за поясом. Это были Касим и Якуб.
Оба они разом поклонились великому князю, коснувшись руками земли.
— Будь здрав, государь наш, — сказали они по-русски, — живи сто лет!
Они опять поклонились и добавили:
— И ты будь здрав, Иване, на сто лет!
— Касим! — радостно воскликнул Василий Васильевич и потянулся к царевичам, заговорив по-татарски.
Те подскочили к великому князю и, приняв протянутые руки его, почтительно поцеловали их.
Иван не понимал по-татарски, но видел, что встреча была радостная. Из них более, чем другой, понравился Ивану Касим. Чем-то походил он на убитого Юшку Драницу, и глаза его светились такими же яркими искорками, отчего взгляд у него был ясный и ласковый.
После благословения трапезы игумном сели все весело за стол, вспоминая недавние беды и радости.
— Яз, государь, те сказывал, — прогудел среди общего шума князь Иван Ряполовский, — что у Ельни мы с царевичами стретились, а как нечаянно то случилось, — не сказывал…
— Бельмо чудно то содеялось, — вмешался Василий Ярославич. — Мы уже ведали, что ты выпущен и дана тобе Вологда. Спешно вышли мы из Пацына, и тут враз пригонил к нам Димитрий Андреич, баит нам, что ты уж с Вологды пошел к Белу-озеру да оттоле и ко Твери.
— Тут мы, — снова загудел своим густым голосом Иван Ряполовский, — борзо погнали к Ельне. У Ельни же негаданно на татарско войско наткнулись.
Наши дозоры и яртаулы их начали перестрелку, а когда наши полки подошли, стали татары спрашивать: «Вы чьи?»
— Верно, — заметил по-русски Касим, — я наш татарин кликай велел, в трубу играй…
— Истинно, — подтвердил Ряполовский. — Мы же в ответ кричим:
«Москвичи мы-де, а идем со князем Васильем Ярославичем искати государя своего, Василья Васильевича! А вы чьи?» От них же един, горластый такой, кричит нам: «Из Черкас мы пришли на Русь с царевичами, с Касимом да с Якубом. Слышали мы, что великому князю братия его злую измену учинили. Вот и пошли помогать ему за прежнее его добро и за хлеб. Много было добра его для нас!»
— Верно, верно! — воскликнули оба царевича и, встав за столом, в пояс поклонились великому князю.
— После сего, — продолжал Ряполовский, — пошли вкупе мы, а Шемяка да Иван можайский стояли еще тогда у Волока…
Много было разговоров разных за столом, но вскоре начали кубки пить заздравные. Пили за великого князя Василия Васильевича и за всех членов семьи его в отдельности. Потом за здравие великого князя тверского и тоже за всех членов семьи его, за князя Василия Ярославича, за царевичей татарских, за всех воевод и бояр московских и тверских.
Игумен и келарь после здравиц за князей великих ушли. Уходя, отец Паисий попросил Василия Васильевича отпустить сына с ним.
— Наслышан аз, — говорил он, — о многом разумении книжном княжича Ивана и хочу ему древние писания на стенах училища показать.
Иван весь загорелся от любопытства и сказал отцу с горячей мольбой:
— Отпусти, тата!
— Иди, иди, мой сынок милый. Там тобе более пользы, чем от звона кубков. Пригляди за ним, отче, и в покой отведи подле моего, а нам-то здравиц до ночи хватит, благо мед у вас и брага хмельны и сладки.
Полдень давно уж прошел, и солнце начинало клонить к закату, когда вышел Иван с келарем из трапезной на монастырский двор в сопровождении Васюка. Пройдя Преображенский собор, они приблизились к маленькому, на два яруса белокаменному строению, будто вросшему в землю. Крыша у него на четыре ската, серой черепицей крыта, а сбоку белокаменный же пристрой с тремя пролетами для широкой деревянной лестницы ко второму ярусу. Иван, увидев на крыше небольшую маковку с золоченым крестом, подумал, что это церковь, но келарь повел его прямо к белокаменному крыльцу.
— Тут вот, Иване, — сказал келарь Паисий, — училище было. Почитай, боле чем два ста лет князем Костянтином Всеволодычем строено. На всю Русь знаменито сие училище-то. Сколь попов и дьяконов из него вышло, и так оно прославилось, что перевели его в Ростов Великий. Оно и теперь хоша и менее, чем досельны времени, но и поныне светочем разума сияет…
Оглянув двор, келарь увидел послушника, коловшего дрова, и, оборвав речь свою, крикнул:
— Архипушка! Сбегай-ка к отцу Игнатию, ключи у него возьми от училища-то! Борзо токмо!
Послушник побежал к ключарю, а Паисий продолжал простодушно и ласково:
— Когда аз еще млад был, сказывал здесь мне про училище-то старец един, схимник он был строгой. Сказывал он, что все стенописания изделаны в училище иконописцами, приезжими из Киева. Един из них грек, а другой — болгарин. Оба из грецкой земли в Киев-то пришли. Токмо трудно разумети, что они начертали. Болгарин-то приписал там многие церковные словеса, но и от словес сих к разумению помощи нетути. Сам увидишь сие…
Архипушка прибежал со связкой ключей, и все пошли по лестнице ко второму ярусу. У двери училища на железном засове висел огромный замок.
Архипушка с трудом повернул в нем самый большой ключ дважды, и дужка замка сама отскочила, резко щелкнув.
— Заржавел замок, — молвил келарь Паисий, — и ты, Архипушка, замок-то потом лампадным маслицем малость смажь.
Дубовая дверь со скрипом и скрежетом отворилась.
Иван увидел светлый четырехугольный покой, очень вместительный, с несколькими окнами, но только в одной стене, что выходила на полдень. Ни скамей, ни столов в покое не было, валялись на полу хомуты, стояли у стен новые колеса да сложены были целым ворохом кули, сплетенные из мочалы.
— Для обозу все надобное, — пояснил келарь, — все вот и храним тут. А стенописания не трогаем. Отец игумен беречь их велит.
Иван взглянул вправо на стену и сразу узнал знакомую картину: из океана поднимается пять горных темно-зеленых вершин с золотыми надписями на них. Слева невысокая вершина с надписью: «Запада высоци». Над этой вершиной самая высокая гора с надписью: «Полнощь».
Над первой горой изображено большое багрово-огненное солнце с короткими лучами. Оно почти наполовину зашло за полночную гору, а над ним надпись: «Солнце заходя». Правее этих двух гор — третья, пониже второй с надписью: «Север», ниже ее — четвертая вершина без всякой надписи, а пятая — еще ниже, с надписью: «Востока высоци». Над последней вершиной, в самом углу картины, такое же большое багрово-огненное солнце с надписью слева: «Солнца восходя».
У подножия этих всех гор идет темно-коричневая полоса, над которой написано золотом: «Узка, низка». Ниже ее такая же полоса, но ярко-огненного цвета с надписью посредине: «Земля обому стран океана».
Иван радостно усмехнулся: картина была почти такая же, какую он видел в Твери, у инока Фомы.
— Сие, отче, бег солнца по небу, — воскликнул Иван, обращаясь к келарю, но тот лишь рукой махнул, внимательно разглядывая хомут.
— Бог с им, с солнцем-то, — проворчал он, — хомут вот ременный крысы обгрызли. Переглядеть все их надобно. Позови-ка, Архипушка, из конюшен кого от кологривов. Ишь, господи боже, беда какая…
Старик охал, ворчал недовольно, перебирая хомуты, уздечки и вожжи, забыв и об училище и о княжиче. Иван подошел к другой стене, но увидать, что на ней изображено, не мог: почти до потолка навалены тут около нее рогожные кули. Зато на потолке нашел он приятное зрелище: изображен там «восточный столп Земли», а вокруг него вращаются звезды, Солнце и Луна по особым кругам небесным. Яркими цветами с золотом написаны эти круги, и дивно изображены около них в многоцветных одеждах ангелы, что приставлены богом двигать вокруг земли звезды, Солнце и Луну. Мало понимая картину, княжич Иван любовался игрой красок и золота и вспомнил невольно об учителе своем, дьяке Алексее Андреевиче. Он все бы ему рассказал, все объяснил бы.
— И где он ныне? — в задумчивости тихо произнес княжич и печально вздохнул.
На другой день, перед самой ранней обедней, выступали полки тверские из Ярославля. Василий Васильевич с сыном своим, с воеводами и боярами только что утренние часы отслушал, как пришли прощаться воеводы славные Борис и Семен Захарьевичи, пушечник Микула Кречетников и прочие тверичи из высших ратных людей.
Ни единым словом даже не намекнули ни великий князь, ни Борис Захарьевич о походе на Новгород. Только, обнимая на прощанье воеводу, сказал Василий Васильевич:
— Передай, Борис Захарыч, слово мое брату любимому, государю твоему.
Земно ему кланяюсь за услугу и помочь. Ныне яз твердо на ноги стал, един с ворогом своим управлюсь. Да хранит бог великого князя и тобя, Борис Захарыч, в трудах твоих ратных. Скажи еще князь Борис Лександрычу, что мои полки — его полки, а Москва и Тверь — едино…
Трижды облобызал он Бориса Захарьевича и отпустил вместе с прочими, но старый воевода, прежде чем уйти, подошел к княжичу и, поцеловав его в лоб, молвил:
— Прощай, Иване, попомни добром мя да не забывай, что о ратном деле яз те сказывал. Пригодится.
Проводив тверичей, Василий Васильевич тут же объявил, что хочет немедленно начать совещание с князьями, боярами и воеводами своими.
— Надобно, — сказал он, — часца единого не терял, думу нам думати.
Идти ль нам за Шемякой, али к Москве спешить? Как лучше для твердости нашей?
Василий Васильевич, оставшись один со своими подручными князьями и слугами, без тверской опеки, говорил властно, вопросы ставил круто и твердо. Иван с удивлением взглянул на него: таким отца он еще не знал.
Видел он его до несчастий, когда сам еще совсем мал был, а после — только в горести и слабости. Радостно улыбнулся княжич: напомнил ему теперь отец князя Бориса Александровича. Да и все князья и бояре так же тихо и смирно сидели, как на совете у князя тверского.
— Разреши, государь, слово молвить, — заговорил Иван Ряполовский и, когда Василий Васильевич кивнул головой, почтительно продолжал: — Мыслю, Москва ныне камень во главе угла, опора всему. Середку крепить надобно — пусть Шемяка-то по краям, как волк, рыскает! А ткнись он к середке-то, — на вилы аль на топор напорется. За Москву яз, государь.
— Истинно так, — зашумели кругом, — право мыслит князь Иван! Истинно так.
Василий Васильевич ничего не сказал на это, а ждал, что еще скажут.
— Яз, государь, — начал князь Василий Ярославич, — за Москву же. Там все семейство твое, стол твой и все люди тобе верны. Токмо вот как со старой государыней быть? Как ее от полона ослобонить? В когтях у ворога Софья Витовтовна…
Наступило молчание. Иван заволновался и в упор глядел на отца, стараясь угадать, что он решит. Хотелось княжичу до боли душевной, чтобы отец сейчас же велел идти за Шемякой освобождать бабуньку. Отец же молчал, только губы его чуть подрагивали.
— Не посмеет Шемяка тетку свою изобидеть, — сказал, наконец, великий князь. — Не бывало на Руси такого, старуху бы немощну кто притеснял. Богу согрешить никто в том не посмеет…
Василий Васильевич вдруг усмехнулся, найдя хорошую мысль, и добавил весело:
— Он, ворог-то мой, когда ему хвост прищемили, рад матерь мою, как окуп, за собой доржать. Мыслю, через матерь и челом еще нам бить будет.
Широко раскрыл глаза Иван от недоумения: не ждал он, что отец так о бабке судить будет! Обидно ему за бабку, и скупые, но едкие слезинки дрожат у него на ресницах. Ждет Иван, что другие скажут.
— Право мыслишь, государь, — услышал он густой голос князя Ивана Ряполовского. — Не посмеет Шемяка зла учинить.
Остальные молчали, не зная, что сказать. Задумался и Василий Васильевич, но вот он опять усмехнулся.
— Василь Федорыч, ты тута? — спросил он.
— Тута, государь, — ответил боярин Кутузов, — на всей воле твоей, государь.
— Отпускаю тя, Василий Федорыч, со словом своим к Шемяке. Скажи ему:
«Брате, князь Димитрий Юрьич, какая тобе честь али хвала, что доржишь у собя в полоне матерь мою, а свою тетку. Как сим хочешь мне повредить, — яз уж на столе своем, на великом княжении». Возьми, Василий Федорыч, с собой конную стражу. Буде отпустит Димитрий-то матерь мою, сопроводишь ее до Москвы…
Василий Васильевич слегка вздрогнул от неожиданности: княжич Иван схватил руку отца своего и горячо поцеловал. Василий Васильевич взволнованно вздохнул и сказал ласково:
— Любишь ты бабку, Иване, да и яз не менее твоего…
Обратясь ко всем присутствующим, великий князь продолжал:
— Завтра после утрени на Москву идем со всеми полками, опричь царевичевых.
— А нам куда? — спросил Касим по-татарски.
— Идите вы за Шемякой, — по-татарски же ответил Василий Васильевич. — Идите за ним, как за лютой змеей, но не у хвоста, а по бокам, чтоб видней было, куда гадина голову повернет…
— А куда повернет, там ее по голове и стукнем, а потом и хребет перебьем…
— А верней, — вмешался князь Иван Ряполовский, понимавший по-татарски, — змей наш никуда не свернет. Уползет, окаянной, прямо в нору свою, в Карго-поле свое спрячется.
— И яз так мыслю, — сказал Василий Васильевич по-русски, — токмо надобна опасливость, дабы Москве заслон был. Да и возьмут попечение царевичи о пользе Кутузова и матери моей. Смирней волк-то, когда охоту близ собя слышит.
Далеко живут каргопольцы и от Москвы, и от Галича, и от повелителя своего — господина Новгорода Великого. Да и забыли они, как переселялись сюда с берегов Волхова и Ильмень-озера, — деды и те мало и смутно знают, когда это было. Живут же все ладно: рыбу ловят в реках и озерах; в лесах из сосны да ели смолу и вар вываривают, деготь выкуривают из бересты да коры березовой; охотой промышляют, белок бьют, рябчиков петлями давят, у рек бобров промышляют, в лесах ищут борти пчелиные, из них дикий мед собирают. У себя ж на дворах глиняную и деревянную посуду делают, корзины плетут, кожи выделывают, сани, телеги, колеса работают.
— На краю, почитай, света живем, — говорят каргопольцы. — Карго-поле, и всё тут, а слава богу, живем сыто, наиглавно — тихо да мирно.
В старые времена беспокойнее было: тогда порой карела да чудь белоглазая озорничали, разоряли поселки и погосты, да в те поры каргопольцы и отпор давали, да и сами грабить умели, — недаром старики говорят, из ушкуйников они тут осели. Умеют они и теперь метко стрелы пускать, и саблей изрядно рубить, копьем ловко колоть, да острой рогатиной пороть. Владеют они всяким ратным оружием, как настоящие воины.
Равнодушно, без всякого сочувствия встретили они беглых князей Шемяку и можайского с дворами и полками их, только как повинность случайную, и попрятали все, что можно было и где можно, чтобы ратники ничего у них не растащили. Поняли это сразу и Димитрий Юрьевич, и Иван Андреевич и хотя были тут душой покойнее, но в полную безопасность не верили.
— В случае чего, — говорил князь Иван Андреевич, — можно нам и к Новугороду податься. Не любят новгородцы-то Москву, а нас поддоржат.
— Да, — усмехнулся Шемяка, потирая с раздражением руки, — сие Карго-поле нам ничего не даст. Зато в Новгород отсель никто нам пути не закажет. Невидимо, неслышно пройти можно. Ведаю яз север-то. Вот нам немного по Онеге подняться до озера Лача, а там по озеру до устья Ягромы.
Потом по Ягроме и Березовке до Андомы, а по Андоме до Онего-озера, а по льду Онего-озера к устью Свири и на озеро Нево. Оттуда же по Волхову до Ильменя, к самому Новугороду…
Шемяка вдруг смолк и задумался, хмуря брови. Князь можайский молчал и сопел носом, словно собирался заснуть. Димитрий Юрьевич почти с ненавистью покосился на него и громко крякнул от досады.
— Что ты носом свистишь, как суслик! — крикнул он злобно.
— Засвистишь! — вскипел в свою очередь Иван Андреевич. — С тобой засвистишь сусликом, когда нас, как сусликов, из своих нор выкурили! И податься нам некуда!
Шемяка вскочил с места, засверкал глазами, но сдержался и молча зашагал вдоль покоя.
— Мыслю яз, — сказал он, остывши, — надобно распустить нам лишний народ да идти к Новугороду токмо со дворами своими, а старую княгиню тут, в Карго-поле, оставить. После, семью в Новомгороде устроив, пойду в Вятку и Устюг. Вятичи покрепче угличан будут!
— Василий-то здесь, — заметил вяло Иван Андреевич, — матерь свою найдет и в Москву увезет без окупа.
— А ляд с им! — изругался Шемяка, опять раздражаясь. — А может, без окупа-то отдать ее нам сподручнее будет. Кто ведает, что завтра господь сотворит…
В покой вошел Никита Константинович.
— От князь Василья, — начал он сразу, — пригнал со стражей боярин Кутузов Василь Федорыч. Слово тобе привез от Василья-то.
— Прими, — ответил Шемяка, — да созови всех бояр и воевод, и дьяк Федор пусть будет.
Когда собрались все, привели Кутузова. Поклонился тот низко Димитрию Юрьевичу и в пояс всем прочим.
— Слово тобе, государь, — сказал он, — от великого князя Василья Васильевича повестую.
Передав слова великого князя Василия Васильевича, помолчал немного Кутузов и добавил:
— От собя, государь, реку. Отступи великому князю, отпусти матерь его. Может, за то и князь великой отступит и многое простит. Близ тобя царевичи со всей силой своей…
Переглянулся Шемяка с Иваном Андреевичем и боярами, и безо всякой думы стало всем ясно, что придется бить челом Василию.
— Понадобится, государь, — тихо молвил Никита Константинович, — и по другим случаям ссылаться нам с великим князем. Сам, государь, сие разумеешь.
На эти слова и Дубенский кивнул головой, да и оба князя понимали положение дел не хуже бояр и воевод своих.
Шемяка резко обернулся к боярину Кутузову и, глядя в лицо ему, сказал ясно и твердо:
— Пошто мне томить не токмо тетку, но и госпожу свою, великую княгиню? Сам бегаю, да и люди, которые мне надобны, истомлены уж, а тут надо и ее стеречь. Лучше отпустить…
— Отпусти, отпусти, государь! — заговорили со всех сторон бояре Шемякины. — Право ты мыслишь, государь.
— Михаил Федорыч, — обратился Шемяка к боярину Сабурову, — сослужи мне. Возьми с собой боярских детей да приведи сюды с почетом великую княгиню Софью Витовтовну.
Обратясь к Кутузову, Димитрий Юрьевич добавил:
— Прошу тя, Василий Федорыч, к столу, пока придет государыня. Тут она, в хоромах, недалече.
Поклонился Василий Федорыч с благодарностью Шемяке.
— Храни тя господь, государь, — молвил он, — голоден с пути яз. Не откажи, государь, в сем же и страже моей.
— Будь покоен, боярин, — ласково молвил Шемяка. — Дворецкий мой трапезу вам изготовит и коней ваших накормит…
Все заволновались в трапезной и встали из-за столов, когда дворецкий сообщил, что идет старая государыня. Шемяка, княгиня его и Иван Андреевич пошли встречать ее к самым дверям, которые растворили настежь. Постукивая посошком своим, вошла Софья Витовтовна в трапезную. Оба князя поклонились ей в пояс, а Кутузов и прочие бояре и воеводы кланялись, рукой касаясь земли.
— Будь здрава, государыня, — сказал Шемяка, а князь можайский добавил:
— Живи много лет.
— Будьте здравы и вы, — ответила Софья Витовтовна и, поцеловав княгиню, добавила: — И ты будь здрава, Софьюшка.
— К столу прошу тобя, государыня, — заговорили вместе Шемяка и княгиня его, — милости просим…
Но Софья Витовтовна, поблагодарив их, отказалась и остановилась посредине трапезной против Шемяки. Тихо вдруг стало в горнице, и никто не знает, что произойдет сейчас. Каменеет лицо у Софьи Витовтовны, и только глаза одни скорбно, но смело глядят прямо в лицо Димитрию Юрьевичу.
Бледен князь, губы у него чуть дрожат, брови резко сдвинуты, но не от злобы это, как обычно, а от волнения.
Несколько мгновений малых молчат они, стоя друг против друга, а для всех нестерпимо долгим кажется это молчание. Но вот, наконец, выпрямившись, Димитрий Юрьевич заговорил громко:
— Отпускаю тя, государыня, к брату моему Василию по слову его. Прости меня, государыня…
Ни одна мышца не шевельнулась на лице старухи.
— Бог простит, — глухо, но четко произнесла она. — Много злодеяний творил ты и сыну и мне, старой тетке твоей. Горько сердцу, и душу мою истерзал ты муками сына моего.
Дрогнул голос старой княгини, покривились крепко сжатые губы, но, переборов себя, продолжала Софья Витовтовна:
— Ну да бог тя простит. И яз, старуха, зло творила. Силен враг рода человеческого. Вспомни, Димитрей Юрьич, как дед родной сыну моему и тобе, князь Димитрей Иваныч Донской, всю Русь поднял на Мамая, а ныне что? Сами мы Русь свою разоряем и губим. Татары же, то от Синей Орды, то от Золотой, то от Крымской, то от Казанской, грабят и полонят нас…
Смолкла она, слезы потекли по щекам ее. Помолчала она и добавила тихо:
— Мир и любовь меж князей христианских надобны. Все грешны мы, все!
Забудем же зло, станем токмо с татарами ратися, а не меж собой…
Голос ее прервался, и вдруг неожиданно изменилась она вся и, поклонившись Шемяке и коснувшись рукой земли, сказала горестно, со слезами:
— Прости и ты меня, старуху, тетку свою, ежели яз грешна против тя…
Шемяка весь передернулся, в сильном волнении бросился к Софье Витовтовне и, схватив ее руку и целуя, говорил торопливо:
— Прости меня, государыня! Прости, ежели сердце матери простит за сына твоего, за брата, мной ослепленного…
Софья Витовтовна обняла племянника и поцеловала в лоб.
— Бог простит, — сказала она, — моли бога о том, а наипаче о просветлении разума. О сем проси у господа, ибо в писании сказано: «Ежели бог наказать кого хочет, то первее всего разум отымает…»
Шемяка, отерев глаза и успокоившись, молвил тихо и мягко:
— Спаси бог тя, государыня. Боярин мой Сабуров сопроводит тобя вместе с Кутузовым до самой Москвы, к сыну твоему…
Снова мчится кибитка Софьи Витовтовны, но теперь уж из Карго-поля к Вологде, вдоль берегов рек и озер. Впереди скачет боярин Сабуров с детьми боярскими, а сзади — свой московский боярин Кутузов со стражей.
Ожила, помолодела словно старая государыня. Весело смеется на прибаутки Ульянушки.
— Как мы, государыня, до Москвы-то проедем? — спрашивает мамка.
— Да Кутузов сказывает, — отвечает, усмехаясь, Софья Витовтовна, — что из Вологды на Ярославль поедем, а оттоля в Ростов, в Переяславль потом, а там в Сергиев монастырь.
Софья Витовтовна задумывается. Резкие морщинки появляются на ее лице.
— Господи, вразуми их! — страстно шепчет она, — вразуми их! — Но, перекрестясь, поникает головой и долго молчит.
Ульянушка боится с ней заговорить, развеселить ее шуткой. Наконец осмеливается, но говорит сурово, будто другая стала, будто из веселой мамки в монашки ушла:
— Помолимся мы у святого Сергия, дабы заслонил он нас от злобы людской…
Она всхлипнула неожиданно, проговорив сквозь слезы:
— Дал бы господь хоть внукам твоим, деткам моим вынянченным, пожить на спокое.
Обняла ее государыня и молвила:
— О сем токмо и бога молю. Наипаче ж о том, да смирит бог злобу Димитрея Юрьича. Гордыней своей он мучится, от гордыни и нам ворог он лютый!
Она помолчала и резко добавила:
— А не вразумит господь, тогда токмо смерть смирит его, Ульянушка…
— Да сие как бог даст, — возразила Ульянушка. — Может, он еще десятка два, а то и три проживет…
Софья Витовтовна сухо усмехнулась, хотела сказать что-то, но вдруг словно окаменела и промолчала.
На самую масленицу, февраля семнадцатого, прибыл Василий Васильевич с княжичем Иваном, со всем двором своим и полками в Москву. Москвичи княжой поезд разглядели еще издали, и первыми зазвонили посадские церкви, потом загудели и все соборы кремлевские.
У Никольских ворот княжич увидел крестный ход — золотые ризы и митры на епископах, и золотые же ризы на прочих чинах духовных, и кресты, и хоругви сверкали от солнца. Когда великокняжеский возок стал подъезжать ближе, княжич узнал среди духовенства владыку Иону. Высокий и могучий станом своим, стоял он, как крепкий дуб среди лесной поросли, и заметно поседевшая борода его казалась покрытой инеем.
Шагах в пятидесяти от Никольских ворот княжой поезд остановился.
Василий Васильевич вышел из возка своего, держась за руку сына. Все князья, бояре и воеводы тоже слезли с саней, а те, кто на конях были, спешились и пошли следом за великим князем. Слышно было сквозь гуденье колоколов, как посадские черные люди и полки закричали зычно и четко:
— Будь здрав, государь! На многи лета!..
Кричали мужчины и женщины, от мала до велика, а под крики эти разноголосые запели хоры церковные, что шли с крестным ходом.
В непрерывном гуле голосов и звоне церковном слышал Иван, как отец его, вздрагивая от прорывающихся всхлипываний, крестился и радостно взывал:
— Благодарю тя, господи! Возвратил еси ми стол… Благодарю тя…
Охваченный общим волнением, княжич шел в каком-то тумане, и слезы заволакивали глаза при виде знакомых каменных стен и башен. Казалось ему, что век не видел он Москвы, да и теперь, перед самыми кремлевскими воротами, все происходящее казалось ему сном.
— А где же матунька? — громко шепчет он, усиленно смигивая слезы.
Вдруг сердце его радостно затрепетало, и он вскрикнул:
— Вон они, тата! Илейка вон с Юрьем!
Под звон, крики и пение благословил владыка Иона великого князя и княжича и облобызал обоих, а крестный ход, окружив их, тронулся через ворота в Кремль. Подбежал тут к отцу Юрий, обнимает его, обнимает Ивана, а Илейка, поцеловав руку государю, целует руки старшему княжичу.
— Привел господь, Иване, — выкрикивает он со слезами, — привел господь!..
Увидевши Васюка, метнулся Илейка к нему, и оба дядьки обнялись и облобызались по обычаю, троекратно.
— Так господь уж сотворил, — степенно говорит Васюк, — не узнав горя, не узнаешь и радости.
— Право сие, верно, — весело отзывается Илейка. — Ныне же пришло солнышко и к нашим окошечкам!..
У красного крыльца встретила великого князя княгиня его. Иван, увидев мать, готов был броситься к ней, обнимать, целовать ее, но важность и торжественность встречи остановили его. Он смутился и, не зная, что делать и как себя вести, остался неподвижно стоять рядом с отцом.
Марья Ярославна медленно подошла к мужу, поклонилась ему в пояс, коснувшись рукой земли.
— Будь здрав, государь, — сказала она в волнении.
Василий Васильевич радостно вздрогнул от ее голоса и протянул вперед дрожащие руки.
— Марьюшка! — воскликнул он и, найдя ее, привлек к себе, обнял и поцеловал трижды, по обычаю.
— Вот и свиделись, Марьюшка! — весело говорил он. — Как здравие твое и деток наших?
— Хранит господь нас, государь, — сдержанно ответила княгиня, но голос ее дрожит, а лицо все сияет счастливой улыбкой.
— Слава богу, Марьюшка, — так же сдержанно говорит Василий Васильевич. — Ужо зайду к тобе, Андрейку нашего проведаю…
Неожиданно для Ивана мать быстро обернулась к нему, крепко сжала в объятьях и, целуя, шепнула ему на ухо:
— Сыночек мой, месяц мой светлый!..
Не успел княжич поцеловать ее, как Марья Ярославна подошла опять к великому князю и, взяв мужа под руку, медленно повела к хоромам по ступенькам красного крыльца. В передней горнице, где остановились все, Марья Ярославна торжественно подвела Василия Васильевича к великокняжескому столу и, усаживая, тихо молвила:
— Ну, пойду яз. В передней уж мы. Приходи же вборзе, Васенька…
Василий Васильевич поцеловал ее в щеку и сказал ласково:
— Иди, иди, Марьюшка, а ты, Иване, туточка.
Досадно было Ивану. Сердце его трепетало от материнской ласки, не терпелось ему повидать Данилку, Юрия, Дарьюшку, по дому своему побегать, а тут вот князья и бояре на скамьях усаживаются, долго говорить будут, а ему же слушать нужно и вникать, учиться, как в училище. Отец потом спросить о многом может, и всегда он сердится, если Иван не знает что-либо или неправильно понимает.
Сели около великого князя владыка Иона и епископы, князь Василий Ярославич, князья служилые, что в боярах московских и на воеводствах, дьяки, а подальше от княжого стола стоят дети боярские, которые служат в полках на разных службах и при дворе великого князя.
Вот видит Иван: встает среди воевод воевода Андрей Михайлович Плещеев, кланяется и говорит:
— Будь здрав, государь! Дозволь мне речь доржать. Повестую тобе, государь, как исполнил яз повеление твое, как Москву нашу от ворогов отнял…
Просиял князь Василий Васильевич, узнал воеводу по голосу:
— Подь сюды, Андрей, — крикнул он, — подь ко мне ближе!
Обнял великий князь воеводу своего и облобызал.
— Спаси бог тя, Андрей Михайлович, — молвил он с чувством, — воевода тверской Лев Иваныч Измайлов сказывал нам о службе твоей и о взятии Москвы. Ты дойди ныне к нам на вечернюю трапезу. Будут с нами владыка Иона с духовенством своим, некои от князей, бояр и воевод, и ты нам расскажешь про все за ужином. Уморились мы с пути долгого…
Василий Васильевич помолчал и, возвыся голос, произнес:
— Сей же часец наипаче надобно возблагодарить нам господа за щедроты его. Челом бью владыке Ионе и всем, иже с ним, отцам нашим духовным: вознесите молитвы ко господу за спасение наше.
Встали все с мест своих, встал и владыка Иона.
— Узнаю тя, государь, по речам твоим, — звучным голосом начал он. — Истинный христианин ты, государь. Да будет тверда десница твоя на врагов твоих! Как боролся ты против осьмого собора латыньского, против Сидора митрополита, обманом ставленного, который хитрой и прелестной ересью православных блазнил, так и ныне борись твердо против ворогов своих за государствование единое, самодержавное и вольное. Да будешь ты царем на Руси, наш царь православный, а не ордынской хан поганой веры…
Широко открытыми глазами смотрит княжич Иван на владыку Иону, а сердце его бьется чаще и чаще. Кажется княжичу сном это все, как снилось ему в Ростове Великом, в ночь после пожара. Слушает он, что дальше говорит владыка, но ничего не понимает и только про себя радостно шепчет:
— Будет тата царем!.. Будет тата царем!..
Пришел он в себя, когда все зашумели и двинулись в крестовую. Владыка сам взял под руку великого князя, а Василий Васильевич молвил сыну:
— К матери поспеши, Иване, упреди о сем ее. Да Костянтину Ивановичу скажи, что надобно быти в крестовой всем слугам нашим и чадам их…
Выйдя степенно из крестовой, опрометью бежать бросился княжич по сенцам хором к покоям матери. Не терпелось ему скорей повидать опять матуньку, целовать ей руки, губы, щеки и шею, повидать Юрия, Андрейку, Дуняху, сына ее Никишку, друга своего Данилку и Дарьюшку. Все они видятся ему ясно, и нетерпенье оттого еще больше томит. С разлета распахнул он двери покоев. Сразу замер от радости и счастья, охватив руками нежную, теплую шею. Жадно вдыхал он родной теплый запах тела матери, запах сладостный с самого раннего детства.
— Матунька, — шептал он, — матунька моя!..
Успокоившись от радостного волнения, он сказал матери:
— Тата велел в крестовую идти. Молебная будет.
Марья Ярославна сразу засуетилась, — одеться надобно, Андрейку одеть, да и Дуняхе тоже одеться нужно.
— На виду у всех, Дуняха, стоять будем, — сказала она, — приготовь мне все праздничное, да и сама оболокись покрасней…
Иван, отойдя от матери, подбежал к Андрейке, который вместе с Никишкой по полу ползал. Смешные оба ребятенка — голозадые, в распашонках коротеньких. Засмеялся Иван и, присев на корточки, поцеловал того и другого. Мальцы же сморщились, губы скривили — вот-вот заревут, но Иван загремел погремушками. Маленькие личики застыли на мгновенье, но потом морщинки на них стали расправляться, заиграли на губах улыбки, а руки их потянулись к Ивану. Дал им Иван по погремушке и вскочил с пола.
— Здравствуй, Дуняха! — сказал Иван весело.
Дуняха схватила его руку и поцеловала.
— Здравствуй, Иване! — ответила она. — Ишь, как ты за мало время еще возрос! Будто те уж двенадцатый год идет, Данилку-то перерос совсем…
— Верно, Дуняха, — обрадовалась Марья Ярославна, пряча волосы под волосником. — С тобя ростом стал. Так расти будешь, Ванюша, лета через два тобе боле пятнадцати давать будут…
— Матунька! — воскликнул Иван, вспомнив, что дворецкому надо приказ передать. — Забыл совсем, матунька! Надо Костянтин Иванычу сказать еще.
Тата в крестовую всем приходить велел. Пробегу яз к нему!
Марья Ярославна нахмурила брови.
— Не вместно тобе бегать, сынок, — строго сказала она, — вон Ростопча скажет Костянтин Иванычу…
— Матунька, — жалобно перебил ее княжич, — пусти меня. Яз с Ростопчей, матунька, пойду и сей же часец вернусь…
Усмехнулась Марья Ярославна.
— Данилку повидать хочешь? — спросила она.
— Хочу, — потупясь, ответил Иван.
— Ну иди, иди, да в крестовую не опоздай, — сказала Марья Ярославна ласково и, глядя во след сыну, уходящему с Ростопчей, добавила: — По виду-то через год-два и в настоящие женихи гож, а по душе еще малый ребенок…
В начале марта после Герасима-грачевника, в самый день сорока мучеников, когда сорок пичуг на Русь пробираются, прискакали в Москву вестники от Кутузова. В этот день завтракали все в покоях у великой княгини, ели испеченных из теста жаворонков. Андрейка тоже был за столом и, засовывая в рот хвост хлебной птички, усердно сосал его с громким сопеньем. Юрий шалил, оттаскивая руку братишки от рта, а тот сердился, смешно морщился, топырил губы и готов уж был зареветь во все горло, когда поспешно и радостно вбежал Константин Иванович.
— Государь, — воскликнул он, — старая государыня в Москву едет!
Вестники пригнали. От стана до стана, бают, скакали денно и нощно.
— От кого вестники? — радостно переспросил дворецкого великий князь.
— От боярина от Кутузова, Василья Федорыча.
— Отпустил, слава те, господи, отпустил Димитрей-то матерь мою, — радостно крестясь, сказал Василий Васильевич, а Иван и Юрий, выскочив из-за стола, бросились обнимать и целовать отца и мать.
— Бабушка к нам едет, — кричали они, — бабушка едет!
— Где вестники-то? — спросил великий князь, отстраняя ласкающихся детей. — Пошли-ка их…
— Спят, государь, как в бесчувствии, — ответил Константин Иванович. — Почитай, всю дорогу не спали, токмо на конях сидя дремали. Уж разведал я, государь, пока они не заснули, что государыня-то из Юрьева ноне на рассвете выехала. В Сергиевом монастыре хочет государыня быть, о сем и весть была от нее игумну, отцу Мартемьяну…
— Ты бы, Васенька, — заметила Марья Ярославна, — поехал матушку встретить да кормленье в монастыре устроить.
— Яз и сам о том думаю, Марьюшка, — ответил Василий Васильевич, — а ты собери-ка что получше от узорочья да ладану, коли есть, и маслица лампадного, сколь можно. Ты же, Костянтин Иваныч, обозы для кормленья снаряди.
— Когда, государь, хочешь ехать-то?
— Через день, Иваныч. Не позже. Не спеша поедем. Мне тоже, Марьюшка, отца Мартемьяна повидать надобно.
— Токмо, Васенька, гляди, — вдруг заволновалась Марья Ярославна, — стерегись, Васенька. Как бы опять что не вышло, стражи бери побольше да из воев добрых.
Василий Васильевич рассмеялся.
— Не бойся, — сказал он весело, — Мартемьян-то наш, яз сам его из Вологды в игумны посадил. Шемяка же вон где! В Карго-поле, у Студеного моря, почитай…
— Оно так, государь, — робко присоединился к опасениям княгини Константин Иванович, — а лучше поостеречься, государь. Береженого-то бог бережет…
— Ну что с вами поделаешь, — улыбаясь, воскликнул Василий Васильевич, — возьму с собой воеводу Басёнка и стражу из его конников…
— Лучше того, государь, и быть не может! — обрадовался Константин Иванович и, обратясь к княгине, добавил: — Ну, будь теперь покойна, государыня, Федор-то Василич такой воевода, что мимо его и заяц не проскочит и мышь не прошмыгнет!
На второй день после отъезда обоза с припасами для кормления монастырской братии поехал в Сергиеву обитель и великий князь. Княжич Иван, по желанию отца, ехал с ним в возке и тут же против государей своих сидел воевода Федор Басёнок, а дядька княжича, Васюк, любимец Василия Васильевича, умостился у ног их на сене, постланном для тепла. Часть стражи из конников Федора Васильевича впереди с обозом ехала, а большая ее часть возок великого князя охраняла.
— Не погневись, государь, — сказал, усмехаясь в свою рыжую бороду, Федор Басёнок, когда уж посады московские проехали, — что по мольбе княгини твоей я целую сотню конников взял. Не верит она монахам-то…
— Да ведь оставил яз царевичей в заслон Москве, — молвил Василий Васильевич. — Никого от ворогов не пропустят они к нам, а с матерью Кутузов с нашей стражей…
— А от Шемякиных людей, может, кто будет, — быстро проговорил Басёнок, — сей токмо часец о том и помыслил, государь. Может, княгиня-то умней нас. Кто ведает, что у них на уме…
Княжич Иван вспомнил, что бабка ему говорила не раз; «Богу молись, а монахам не верь…» Теперь вот матунька воеводе о том же сказала. Он задумался и понять не мог, почему все в монастыри ездят, кормленье монахам возят, а сами монахам не верят.
Думал он об этом долго и напряженно, а спросить отца или воеводу не смел. Больше он не слушал разговоров старших, занятый своими мыслями, но так и заснул, не уразумев, зачем монахи нужны, раз им верить нельзя…
Проснулся он уже в селе Братошине, где решено было ночевать, чтобы на рассвете выехать дальше. Уже стемнело. От Москвы с полудня всего пятьдесят верст проехали: дорога уж очень плоха. Из-за оттепелей измаялись кони и кологривы. По всей дороге, в низинах особливо, много зажор было. Луна светила, и в синевато-серебристой мгле Иван хорошо разглядел село, вспомнил его. Узнал, и страшно ему стало. Тогда, будто давным уж давно, ночевали они с Юрием здесь, приехав из Танинского, с охоты на волков.
После ужина Васюк раздел и уложил на пристенной скамье великого князя в отведенном ему и княжичу покое. Уложил потом и княжича у другой стены, на скамейке, а сам лег возле него на полу. Подложив под себя два снопа соломы, он постелил на них азям, а сверху укрылся полушубком.
— Вишь, Иване, — шепнул он княжичу, — добре я постелю свою уладил.
Будет мне, как у Христа за пазухой…
Княжич ничего не ответил ему, но, помолчав немного, шепотом спросил своего дядьку:
— А помнишь, Васюк, как тогда мы ехали с татой?
Он вздрогнул всем телом и добавил:
— Боязно мне!..
Васюк приподнялся немного и, ласково положив руку на плечо княжича, молвил чуть слышно, чтобы не обеспокоить великого князя:
— А что помнить-то все? Прошло худое, и нет его. Спи с богом…
Сказано это было так спокойно и умиротворяюще, что Ивану стало сразу легко и уютно. Чувствуя на плече руку Васюка, он медленно закрыл глаза и вдруг как-то весь растворился в темной теплоте и мгновенно заснул.
Через день, когда все были уже в Сергиевой обители, княжич отпросился у отца в Троицкий белокаменный собор. Игумен отец Мартемьян, седой суровый старик, послал с княжичем своего келейного служку, молодого расторопного Митрофанушку, повелев показать ризницу и вещи преподобного Сергия.
— Узришь, как просто жил сей преславный святитель, — строго сказал княжичу игумен, — а всей Руси указывал. Он и Димитрия Донского впервой ополчил на татар, на Мамая. Благословлял тут он великого князя перед Куликовой битвой, когда князь в поход к Дону шел.
Отец Мартемьян благословил княжича, дал поцеловать руку и добавил ласково:
— Иди с богом, Митрофанушка все тобе покажет, а наипаче иконописание.
Сам он сему ныне учится. Ученики у нас остались от Рублева-то Андрея…
Княжич ушел в сопровождении Васюка и Митрофанушки, оставив отца с игумном и воеводой Басёнком. У крыльца келарских хором, откуда вышел Иван, приметил он трех конников из стражи и пеших человек пять в полном вооружении. У Троицкого собора и внизу, у Пивной башни, где прятался Иван с Юрием два года назад, тоже были конные и пешие воины.
Снова тревога овладела Иваном, воспоминанья охватили тоской его сердце. Схватившись за руку Васюка, он прижался к дядьке и спросил вполголоса:
— Пошто вои кругом?
Васюк ласково усмехнулся и сказал весело:
— Брось, Иване. Ждет ноне государь матерь свою…
— Бабунька приедет, — оживился княжич и, сразу успокоившись, спросил: — А когда она будет?
— А бог ведает. Ноне ждут…
Не договорил Васюк, бросился к старику монаху, крикнув на ходу:
— Глянь, Иване! Пивной старец, спаситель наш…
Подбежав к монаху, Васюк радостно возопил:
— Благослови, отче Мисаиле!..
Облобызав руку пивного старца, сказал он поспешно:
— Отче, княжич Иван туточка…
Иван, узнав старого монаха, подбежал к нему, обнял и поцеловал его.
Вдруг снова вспомнился ему в этот миг весь страшный тот день. Мелькнули темные подземные покои, переодеванье в монашеские рясы и отец на, голых санях. Задрожал он от боли и страха, но сразу успокоился, увидев сияющую, радостную улыбку отца Мисаила.
— Ну и вельми же возрос ты, Иване! — весело восклицал старый монах. — Помню, и в те поры велик был, а ныне выше плеч моих!
Увидев Митрофанушку, он крикнул:
— И ты с княжичем?
— Отец игумен повелел, отче, — ответил Митрофанушка, — иконы и стенописания Рублева показать и ризницу. Ризы преподобного…
— Поди-тко ты в Пивную башню. Там отец Никифор у меня сидит. Возьми ключи у него, — сказал старец и, обратясь к Ивану, разъяснил: — Отец-то Никифор — пономарь и ключарь у Троицы.
Отец Никифор почти бегом прибежал вместе с Митрофанушкой — хотел видеть он княжича Ивана, будущего великого князя московского. Княжич не знал пономаря, но приветливо ответил на его поклон.
Гремя ключами, отец Никифор торопливо отпер железные врата собора и первым впустил княжича. Приблизившись ко гробу Сергия, все благоговейно опустились на колени, а пивной старец, отец Мисаил, пропел вслух небольшой отрывок из акафиста преподобного.
— Наперво в ризницу, — заявил отец Мисаил, когда все встали с колен, помолясь в соборе у гроба преподобного.
Но Иван невольно задержался перед иконостасом, где на царских и боковых вратах сверкали красками, как сияющие радуги, иконы письма Андрея Рублева. Тут застал их всех пришедший поспешно сухонький старичок протоиерей с трясущейся головой, настоятель собора. Благословив Ивана и прочих, сказал он глуховатым, но все еще нежно звенящим голосом:
— Прошу тя, княже, в ризницу.
Не выходя из собора, пошли они внутренним узким проходом, которым ризница соединяется с храмом. Ивану было все это любопытно вначале, но потом наскучило — вещи преподобного не трогали его.
Он довольно равнодушно смотрел на ризы, кресты и остроносые башмаки Сергия, на ложку его и посох.
Только деревянная чаша для причащения понравилась ему. Никогда княжич не видал деревянных чаш, а только из серебра и золота. На этой же чаше по багряному полю мелко-мелко были писаны иконы, изображая Христа, богоматерь и Ивана Предтечу…
Княжич устал, голова закружилась немного, и стал он позевывать. В это время прибежал в ризницу монашек от игумна звать княжича. Иван безразлично встретил этого посланца, но, услышав, что приехала старая государыня, невольно воскликнул:
— Отпустите меня к бабуньке!
И, не дожидаясь ответа, бегом устремился к выходу, сопровождаемый Митрофанушкой и с трудом поспевавшим за ними Васюком.
В сенях Ивана встретила мамка Ульяна. Увидев питомца своего, всплеснула руками она и воскликнула:
— Куда ж ты растешь-то тако, Иванушка!
Но тотчас же заплакала от радости, охватила его за шею руками, целовала и бормотала сквозь слезы:
— Ишь, мамку свою перерос! Да и пора: ты вверх, а я уж вниз расту, соколик мой ясной. Господи, не чаяла, не гадала и свидеться…
— Бабунька где? — целуя мамку, спросил Иван.
— Беги, беги, солнышко, — улыбаясь радостно, затараторила Ульянушка, — у игумна бабунька с татой…
Но Иван не дослушал и не помнил, как пробежал по сеням к трапезной.
Софья Витовтовна вскочила со скамьи, увидев внука.
— Иванушка! — вскрикнула она и замолчала, крепко обнимая княжича.
Она не могла говорить, и только радостные слезы бежали у нее по щекам. Но, быстро овладев собой и отодвинув немного внука, она, улыбаясь, сквозь слезы смотрела в его лицо, а княжич всхлипывал и повторял без конца:
— Бабунька милая! Бабунька…
Софья Витовтовна посадила его рядом с собой на скамью и, перекрестив, сказала строго:
— А теперь сиди смирно и слушай. Мне с татой и с отцом Мартемьяном о делах говорить надобно.
Иван сразу успокоился и замолчал.
— Говори, сыночек, — обратилась Софья Витовтовна к великому князю.
— Так вот, матушка, — продолжал Василий Васильевич прерванный разговор, — яз за услуги его и помощь после обрученья подарил ему Ржеву…
— Ржеву? — воскликнула Софья Витовтовна.
— Ржеву, — твердо продолжал Василий Васильевич. — Надобны мне были еще полки его и огненная стрельба, дабы Шемяку давить, дабы тобя, матушка, десницей Борис Лександрыча от полону изнять!
Василий Васильевич смолк. Лицо Софьи Витовтовны осветилось лаской и нежностью.
— Ништо, сыночек, ништо. Не плачу о Ржеве-то яз. Будем судить да рядить о наделке невестином, так сама яз с князь Борисом баить буду о том.
Может, он и своей доброй волей Ржеву-то вернет. Москва, сыночек, берет, а своего никому не дает…
Она замолчала и, вспомнив о Шемяке, потемнела и задумалась.
Василий Васильевич, чувствуя неловкость и желая обратить разговор на другое, сказал:
— Мы тут с воеводой Басёнком опасались, как бы худа какого от Шемякиной стражи нам не было, ан боярин-то Сабуров и все его дети боярские били челом на службу мне, и яз принял их, матушка…
— Ништо, ништо, сыночек. Не голый, чаю, придет Сабуров-то. В пути он не раз мне о том баил.
Маленькие глазки игумна Мартемьяна сверкнули из-под седых бровей мрачным огоньком.
— Сабуров-то мужик умной, — молвил он, — а за Шемякой ныне добра не наживешь. Знает боярин, где шубку шить можно. По ветру идет…
Игумен усмехнулся недоброй улыбкой и, обратясь к Софье Витовтовне, продолжал:
— Истинно ты, государыня, баила — не голый боярин-то. Вотчины у него коло Галича и в иных местах богаты. Боится он, что могут взять их и без его воли…
Мартемьян рассмеялся и добавил:
— На Шемяку-то у него нетути боле надеянья. Скорометлив Сабуров-то…
Софья Витовтовна горестно вздохнула и молвила тихо:
— Молилась яз о смирении гордыни Димитрея. Хочу и тут, у гроба преподобного Сергия, о том же молить, искусив еще раз господа бога. Как ты, сыне мой, о том мыслишь?
— Мыслю, матушка, что Шемяку смирит токмо смерть. Вельми зол, завистлив и горд он. Нет у меня веры в смиренье Димитрия.
— Так и яз в дороге с горестью уразумела. Право ты мыслишь. Хошь то и грех великой…
— Государыня, — сурово вмешался Мартемьян, — а того боле велик грех народ свой и землю христианскую разорять хуже татар нечестивых! Смерть злодею. А ежели и грех это, то не зря же сказано: «Не согрешишь — не раскаешься, не раскаешься — не спасешься…»
Иван не понимал ясно, о чем разговор идет, но почему-то тяжко ему стало, потянуло вдруг к мамке Ульяне. Захотелось слушать веселые присказки и шутки доброй старухи, слушать причудливые светлые сказки о богатырях, о святых угодниках и о посрамленье нечистой силы…
Встал Иван потихоньку и вышел из покоев игумна.
В лето тысяча четыреста сорок восьмое на говение Филиппово, ноября двадцать девятого, когда все княжье семейство за трапезой было у великого князя, примчались в Москву государевы ямские вестники от Новгорода Нижнего, старого. Узнав об этом, князь Ряполовский Иван да воевода князь Стрига-Оболенский прибежали из своих хором на двор княжой пеши — времени не было коней седлать. С дворецким Константином Ивановичем, испугав Марью Ярославну, ворвались они в трапезную, прямо к столу.
Крестясь на иконы и запыхавшись, они еле переводили дух, трудно от одышки говорить им было. Наконец Иван Ряполовский крикнул хриплым голосом:
— Государь, татары!..
Вздрогнул великий князь, окаменели все сразу за столом. Побледнели и отец, и бабка, и матунька, а Иван вдруг вспомнил, как в княжии хоромы ворвались татары с сотником Ачисаном, вспомнил он отцовы кресты-тельники в руках басурмана. Страшно ему стало, задрожали руки и ноги.
— Какие татары?! — взволнованно крикнул Василий Васильевич.
— Казанской орды, — тяжело отдуваясь, ответил князь Иван. — По Волге пришли к Новгороду Нижнему…
Василий Васильевич вздохнул свободнее, но все же был еще бледен, и губы его чуть-чуть вздрагивали.
— Садитесь, бояре, — глухо молвил он. — Сколь поганых-то? Куды идут?
— Государь, — медленно заговорил князь Оболенский, — как нам ведомо от застав наших, царь Мангутек послал, почитай, всех князей своих со многой силой. Вести, лишь токмо придут, велел яз к тобе посылать в хоромы твои. Наши-то вести на семь ден впереди татар идут и каждый час приходят.
— Вот что скажу, — перебил воеводу великий князь, — часу не упускай.
Немедля собирай две рати — на Володимер и на Муромский град. Не инако, а туды пойдут…
— Истинно, — подхватил Стрига-Оболенский, — подымутся по Оке к устью Клязьмы, а там, мыслю, одни пойдут по Клязьме к Володимеру, а другие — по Оке к Мурому…
Постучали в двери трапезной, и Константин Иванович ввел вестника, всего в снегу. Перекрестился, поклонился до земли тот и молвил:
— Будь здрав, государь! По приказу воеводы сюды пригнал. С коня токмо. Дошли татары до Усть-Клязьмы, разделились надвое. Обеима реками пошли вверх…
— Спеши, княже, — обратился Василий Васильевич к Оболенскому. — Сам-то иди к Володимеру, а на Муромской град пошли, кого знаешь.
Володимер — от Москвы близок и по месту своему для басурман важней…
— Пусти меня, тата, — неожиданно начал Иван дрогнувшим голосом, но твердо закончил: — Пусти меня с воеводой татар бить!
Задрожала вся и вскрикнула вдруг Марья Ярославна:
— Что ты! Что ты, Иванушка! Окстись, дитя ты еще малое!
Широко открылись от страху большие глаза ее, впились с мольбой в лицо сына.
Но отец решил иначе.
— Пусть едет, — сказал он с волнением и гордостью. — Видал он уж битвы-то, а на коне, бают, настоящий конник…
Побелела как снег Марья Ярославна.
— Васенька, — проговорила она тихо и жалобно, — всего ведь девятый год ему!..
— Не бойся, государыня, — сказал дрожащим голосом воевода, — со мной будет. Видал яз его под Угличем. Мыслил тогды — не девятый, а двенадцатый год ему! Добрый будет воин.
Но Марья Ярославна никого не слушала. Обняв старую государыню, твердила она сквозь слезы:
— Заступись ты, матушка, заступись за внука своего, голубушка…
Но Софья Витовтовна молчала, прижимая к себе невестку и нежно гладя ей плечи. У нее самой слезы дрожали в глазах и перерывалось дыханье от сдерживаемых рыданий.
Иван стоял прямо, крепко сцепив руки и сжав губы. Брови его были сдвинуты. Он весь был напряжен, как струна. Глядя на мать и бабушку, он боялся заплакать и погубить все дело. Наконец, переборов волнение, он проговорил срывающимся голосом:
— Матунька, бабунька… Помните… тату в полон взяли?.. Ачисана помните?.. Яз татар бить хотел. Вырос ныне…
— Сынок мой любимый, — всхлипнув, крикнул Василий Васильевич. — Иванушка, надежа моя! Иди с богом. Иди на поганых за землю русскую!
Благословляю тя, сыне мой!..
Великий князь порывисто обнял Ивана и простонал с гневом и болью:
— Ослепил меня ворог мой! Не вижу тя, Иванушка, в сей часец! Не вижу!..
— Васенька!.. Матушка! Что же туточки деется?! — в отчаянии закричала Марья Ярославна. — Одумайся, Васенька!..
Но Софья Витовтовна остановила ее и сказала тихо и грустно:
— Уймись, Марьюшка, не век ему с бабами жить. Так уж господь сотворил. Сыздетства наша сестра с куклой, а они с саблей да стрелами…
Помолчав, она еще тише добавила:
— Слезы-то материнские неуимчивы, Марьюшка. Всю нашу жизнь литься им…
Войска продвигались быстро, останавливаясь в селах, деревнях и посадах на самое краткое время. Спешили воеводы прийти к Владимиру раньше татар Мангутека, но и на этих недолгих привалах княжич видел и замечал многое. Испытав за три года столько перемен и несчастий, он, едва ступив за порог жизни, понимал уж страхи и тревоги, что охватывали всех при вести о приходе татар.
— Примечай, Иванушка, примечай усё, — говорил ему Илейка, посланный на этот раз с княжичем вместо Васюка.
Не умел Илейка, как нужно, великому князю угождать, а Васюк с младых лет был при Василии Васильевиче, стремянным был его любимым. Привык к нему князь, а ослепши, того более хотел возле себя иметь любимого человека.
Нужен стал великому князю, как малому ребенку, дядька, чтобы раздевал и одевал его, в мыльню водил. Многого слепец без чужой помощи не мог уж делать. Марья Ярославна же больше знала старого звонаря Илейку, больше ему верила. Иван любил обоих дядек, но с Илейкой веселей ему: говорлив старик, как мамка Ульяна, душевней, но в ратном деле ничего не разумеет. Теперь Ивану ученье ратное от воевод шло. Улыбается поэтому Иван недоверчиво, когда Илейка упрямо твердит ему:
— Примечай, я те баю, а что не уразумеешь, меня спроси…
Смеется княжич.
— Не дадут нам тут рыбу удить и птиц ловить, — говорит он, — а в ратном деле что ты ведаешь? Яз, что разуметь не буду, — у воеводы спрошу.
Рассердился Илейка, обиделся, даже засопел носом, как малый ребенок.
— Возрос ты, Иванушка, во какой, а слов моих не разумеешь! — ворчит он с досадой. — Я те не про рыбу и птиц говорю, не про ратное дело. Хрен с ними с птицами да с рыбами, я те про людей баю. Пока мал был, я те дудки да удочки делал. Ныне тя отец-то вот на татар шлет, княжить, значит, учит, и я вот пользы тобе хочу…
Иван с удивлением взглянул на Илейку, никогда не слыхал он от него таких речей.
— Все тя учат, — смягчась, продолжает Илейка, — и дьяк, и отец с матерью, и бабка, и владыка, и воеводы вот! А ты у нас, у сирот, поучись.
Вот оно что…
День был погожий, хотя слегка морозило, но зато весело играло солнышко в синеве небесной. Наскучило княжичу ехать в возке — верхом трусил он мелкой рысцой рядом с Илейкой. Ехали они вослед пеших воинов, перед которыми виднелись конники, а сзади, за возком Ивана, тянулись обозы, окруженные пешей и конной стражей. Дозорные же отряды скакали где-то далеко впереди, часто присылая вестников воеводе. Подходили уж к Владимиру, оставалось до него не более сорока верст.
Иван молча оглядывал берега Клязьмы, по льду которой двигались их полки. Были кругом и леса, и овраги, и поля, засыпанные снегом, горы и пригорки. Чаще попадались теперь поселки, села, деревни, и все время, обходя войско, тянулись навстречу им крестьянские сани и дровни со всякой кладью, окруженные мужиками, бабами и ребятами. Сердце Ивана сжималось: в его памяти восставали тревожные дни, когда после пленения отца ждали татар в Москве.
— Вишь, — обвел Илейка плетью кругом, — вишь, сколько их! В леса все бегут — от татар хоронятся.
Кучка подвод задержалась у самой дороги, пропуская войска. Увидев Ивана в княжом одеянии, мужики поснимали шапки и поклонились. Иван и Илейка отдали поклоны.
— Откуда? — спросил Иван.
— Из Пеньков, — ответил старик, нахлобучивая шапку, — туточки вот, недалече.
— Пошто же в град-то не идете? — крикнул Илейка. — Тамо стены есть…
— Есть, да не про нашу честь, — махнул рукой старик. — И де же тамо всем-то? Там, милой, так набилось народу, что боле некуда! Мышу пробежать негде!..
— Куда ж вы? — снова спросил Иван.
— Куда глаза глядят, — ответил старик, — лишь бы от татар подальше.
Сам знаешь, страшен пожар. Страшней татя и грабителя. Тать-то хошь голые стены оставит, а пожар-то все пожрет, токмо угли да головешки увидишь.
Татары же страшней и пожара. Из огня ты сам с женой выскочишь, да и детишек вытащишь. Татары же и разграбят, и сожгут, кого убьют, кого в полон возьмут!..
Чем ближе подходят войска к Владимиру, тем больше кругом тревоги видит Иван. От воеводы он знает, что татары далеко еще и только дня через два подойдут к Владимиру, а московские полки всего через час дойдут до града. Уж вот видно издали церкви и звонницы, крыши теремов и башни, но подгородные села и деревни теперь все пусты, безлюдны, кое-где только кошки да собаки около изб пробегают, а и собак-то совсем мало — почти все за хозяевами ушли.
В одной лишь деревне, версты за две от Владимира, было людно. Около изб толпятся мужики, стоят оседланные кони у коновязей, небольшой санный обоз тут же. Ни женщин, ни детей в деревне не видать, а мужики кашу варят не в избах, а на улице, в котелках над кострами.
— Никак, войско чье-то? — сказал княжич Иван Илейке, давно глядевшему из-под руки на неизвестных людей.
— Я и то гляжу, — ответил дядька, — токмо неведомо чье? Мыслю, сироты сами на татар снаряжаются. Надоть у воеводы спросить…
Но к воеводе, ехавшему несколько впереди, подошел здоровенный рослый парень и, сняв шапку, поклонился.
— Будь здрав, воевода, — сказал смело парень, не надевая шапки на свои рыжие кудри. — Челом бью…
— Сказывай, о чем, — перебил его князь Стрига-Оболенский. — Спешу яз ко граду.
Парень обернул лицо в рыжей курчавой бороде к подъехавшему Ивану и поклонился ему еще ниже, чем воеводе.
— Будь здрав, княжич, — сказал он густым голосом.
Ивану показался знакомым и голос этот и лицо парня. Вдруг он узнал его.
На миг в памяти промелькнула смута московская, когда бояр, гостей и дьяков взяли черные люди посадские. Это он бежал тогда с ослопом мимо княжих ворот и грозил боярам…
— Челом бью, — продолжал парень, — возьми мя с дружиной поганых бить…
Он поклонился еще раз и, снова обратясь к княжичу, добавил:
— Княже, нет лучше воев, кои своей охотой с ворогами бьются. Слух-то в народе, что ты не по годам вельми разумен. Вот и сие уразумей.
— Мало таких-то воев, — молвил воевода, — вот и вас едва сотня наберется, а для полков нужны тысячи и тьмы.
— Мир-то силен, — воскликнул парень, — ты токмо развороши его! Мир-то по слюнке плюнет, море будет. В народе, что в туче: в грозе все наружу выходит!
— Ишь, какие песни поет, — неодобрительно крякнув, сказал воевода.
— А что не петь-то? Был бы запевало, подголоски найдутся. Коли всем миром вздохнут — и до государя слухи дойдут. Токмо бы он ухи собе не затыкал да глаза не закрывал…
— Кто ты таков? — резко оборвал его воевода.
— Ермилка-кузнец, — ответил парень. — В обозной охране был у великого князя под Угличем…
Воевода зорко поглядел на Ермилку, помолчал и сказал строго:
— Дерзок ты. Ведаешь, как сказано? «Языце, супостате, губителю мой!..»
— Язык-то с богом беседует, — возразил кузнец. — Язык-то стяг — он дружину водит.
— Оно так, — вмешался Илейка, — да мало одного крику: «Вались, народ, от Яузских ворот!» Надоть и порядок, и миру надоть голову… Нельзя токмо того, замолола безголова — и все тут!
— Ты постой, подожди, — махнул кузнец рукой на Илейку. — Петь хорошо вместе, а говорить порознь. Я и сам не дурак. Знаем мы, что сноп без перевясла — солома. Потому и бьем челом тобе, воевода, возьми нас, черных людей да сирот, в полк свой, злое татаровьё бить. Охотой идем…
— Что ж, иди, — сурово молвил князь Оболенский, — дело святое. За Русь биться будем.
— Спаси тя бог, — поклонился кузнец. — Где идти нам прикажешь?
— А где хошь. К любому полку приткнись. Токмо сам порядка не путай, а боле начальников слушай. Да помни: во многом глаголании несть спасения…
Кузнец молча усмехнулся, но, обратясь к княжичу Ивану, сказал ласково:
— А все ж ты, княже, попомни, что я баил-то. Отец мой и поныне мне приказывает: «Много бают как бы на глум, а ты бери на ум…»
Княжича Ивана со звоном и крестным ходом встретили все владимирцы у Золотых ворот. Ждали тут его и владыка суздальский Авраамий, и боярин Константин Александрович Беззубцев, наместник и воевода великого князя московского.
Уж издали, подъезжая к Золотым воротам, загляделся Иван на это строение. Еще не разбирая, кто стоит у ворот, княжич ясно видел меж стен две круглые белокаменные башни и будто вросший в них боками высокий белокаменный храм с одним большим золотым куполом. Середина этого храма почти до самых боковых башен прорезана высокими воротами, огромный полукруглый свод много выше золоченых башенных крыш. Над сводом висит большой образ Пресвятой богородицы в золоченом окладе.
— Храм сей в Золотых воротах, — сказал Ивану воевода Стрига-Оболенский, — воздвинут еще князем Андреем Боголюбским. Сии врата — подобны киевским, токмо в Володимере, опричь их, есть еще Серебряные и Медные.
Церковный звон, крики воинов и толпы народа заглушают слова Оболенского.
— Сыночек тут старшенький князя великого, — звонко раздается над толпой женский голос, — княжич, бают, Иван!..
Радостный гул криков прокатился по ближайшим рядам толпы, и княжич Иван услышал со всех сторон веселые восклицания:
— Не зря княжич-то послан — крепкое дело!..
— Храни, господь, град наш!..
— Будем поганых бить!..
Княжич Иван впервые один был, без отца, перед лицом народа. Побледнел он от волнения и напряжения, припоминая, как вел себя отец в таких случаях. Страх, охвативший княжича, придавал всем его движениям сдержанность взрослого человека.
Сойдя с коня, остановился он на несколько мгновений и выпрямился во весь свой не по-детски большой рост. Темные глаза княжича медленно, с пронизывающей остротой обвели всех. Отдавая поклон владыке, наместнику, боярам и воеводам, поклонился он и народу на все стороны.
— Будьте все здравы, — с трудом, но громко выкрикнул княжич Иван внезапно охрипнувшим голосом.
Кругом все замерло, и вдруг бурей прокатился могучий рев толпы.
— Будь здрав, государь! — кричали кругом, приветствуя Ивана не как княжича, а как великого князя, назвав его государем.
Иван вздрогнул, еще более побледнел, но твердо и степенно подошел под благословение владыки.
От Золотых ворот княжич Иван со своими и владимирскими воеводами и боярами последовал за владыкой в Успенский собор для совершения молебствия о даровании победы.
— Помолим господа, да поможет сокрушить нам агарян нечестивых, — громко возгласил владыка Авраамий, идя рядом с княжичем впереди крестного хода.
Взволнованный и смущенный, княжич Иван молча следовал за епископом Авраамием к возвышающейся перед ним громаде белокаменного златоверхого собора.
Ему было все еще страшно после встречи с владимирцами. Почуял он, словно вырос сразу, старше стал, но только в душе у него как-то тревожно и смутно.
Всё же глаза его невольно останавливались на резном каменном поясе собора из узорных колонн, меж которых из камня же резаны изображения святых, листья, цветы, звери и птицы. Все изображения эти дивно расписаны яркими красками и разноцветным поясом окружают белокаменные стены всего храма.
Владыка заметил внимание юного княжича к зодчеству.
— Храм сей, — молвил он, — строен князем великим Андреем, а строили зодчие всех земель: и наши русские, и грецкие, и фряжские, сиречь итальянские…
Эти слова владыки и особливо упоминание об итальянских зодчих отвлекали княжича от дум его. Вспомнил он и часы самозвонные, что Лазарь сербин деду его на дворе ставил, и бабкины чарки, стопы и сулеи резные и кованые, тоже заморской работы…
— А ты был, отче, в иных землях? — спросил он владыку. — Видал ли ты всякие художества и хитрости фряжские и грецкие?
Владыка внимательно поглядел на княжича и ласково молвил:
— Был яз в землях фряжских и грецких. Ужо после трапезы расскажу тобе о разных художествах и хитростях фряжских, и наипаче о мистериях, сиречь о таинствах, которые своими очами зрил…
Владыка смолк, медленно крестясь и восходя по белокаменному крыльцу в собор. Иван, сняв шапку, тоже стал креститься. Когда поднялись они, перед ними распахнулись широко золоченые двери соборных железных врат, и они вступили на звонкий помост храма, выложенный узорными медными плитами.
Перед самым началом молебна владыка сказал княжичу:
— Смотри, княже, как расписаны стены сии, писаны бо они Рублевым и другом его, Даниилой. Да погляди и на великокняжий стол. Вон там, у амвона…
Слушая молебен, смотрел княжич на сияющие краски икон, но не радовался им так, как в Сергиевой обители. Смутно было в душе его, и почему-то все вспоминались малопонятные, но занозливые слова кузнеца Ермилки.
За трапезой у владыки Авраамия гостей было мало: княжич Иван и воеводы — князь Иван Васильевич Стрига-Оболенский да боярин Константин Александрович Беззубцев. Разговор шел о военных делах и о кознях Шемяки.
— Умен, ох умен Шемяка, — говорил Авраамий, покачивая печально головой, — но ум-то у него токмо на козни и пакости. О пользе же государственной и о людях не мыслит он. Ястреб он и дале своего гнезда не зрит…
— Истинно, — живо отозвался Беззубцев. — Вот и татар он привел казанских. Ты мнишь, без него они пришли? Нет. Он и с Синей Ордой, и с Казанью, и со всеми ворогами Москвы — заедино! Всех их, волков, на Русь манит, абы самому властвовать.
— Право слово твое, Костянтин Лександрыч, — согласился князь Стрига-Оболенский. — Чаю яз, что и сам Шемяка на Москву метит. Разумею так: татар он посылает через Нижний к Володимеру и Мурому, дабы глаза отвести нам, дабы подале от Москвы мы полки свои поставили. Сам же князь Димитрий изгоном поскачет к Галичу, а оттоле ударит борзо и нечаянно на Кострому, и ежели возьмет град сей, — поскачет на Москву.
— Тата царевичам не велел пускать Шемяку в Москву, — неуверенно напомнил княжич Иван.
— Верно, верно, — весело одобрил Стрига-Оболенский вспыхнувшего от радости Ивана. — Надобно немедля с Касимом снестись и Якубом. Пусть идут на Кострому, навстречу Шемяке, лицом к нему, а спиной к Москве.
— Мне ж, мыслю, — вступился в разговор Беззубцев, — надобно утре, до свету, навстречу татарве идти от Володимера к Нижнему. Воеводу же Ивана Руно с пути отпущу к Мурому в тыл агарянам. Не любят татары прямого боя.
Сильны они токмо нечаянным набегом, как разбойники в нощи…
— Иди так, Костянтин Лександрыч, — согласился князь Иван Васильевич. — Яз же в Кострому пойду, где сидит с заставой и двором великокняжеским Федор Басёнок. Упредить Шемяку хочу. И царевичи, мыслю, поспеют во благовремении…
Воевода Стрига-Оболенский помолчал и, взглянув несколько раз на Ивана, добавил, обратясь к отцу Авраамию:
— Нет. Не возьму сие собе на душу. Оставляю княжича в Володимере на твое, отче, попечение, и о том сей часец пошлю великому князю вестника…
Княжич вспыхнул и сурово спросил:
— Пошто оставляешь мя? Государь отпустил мя на татар, а ты супротивное деешь…
Улыбнулся князь Иван Васильевич.
— Яз чту тя за храброго, Иване, да и яз не труслив, но в ратном деле и разум надобен. Не такова рать будет, как в Москве мы с государем мыслили. В Костроме в осаду сяду.
Воеводы подошли под благословение владыки.
— Да поможет вам господь, — говорил отец Авраамий, крестя воевод. — Мы же тут будем усердно молить о том Христа-спасителя и заступницу нашу пресвятую богородицу.
Воеводы вышли. Иван, сдвинув брови, недовольно посмотрел им вслед.
Авраамий улыбнулся, взглянув на княжича, и молвил:
— Не гневись, Иване. Не ты прав, а прав князь Иван Василич. На ратном поле не государь, а воевода хозяин.
Огорченный Иван не скоро успокоился. Ему досадно было, что не пустили его биться с татарами. Бои и осады городов он уже видел, но издали, словно игру какую, а все же и страх испытал на войне немалый и скорбь. Плохо слушал он разговоры владыки, не сознавая, отчего горько ему: оттого ли, что не взяли его, оттого ли, что сам в душе доволен, что не взяли.
Вообще многое, что раньше было ясно и просто, как в сказках мамки Ульяны, теперь перепуталось. Ничего порой понять он не может и чем более понять хочет, тем более все мутится.
— А стенопись в храме видел? — услышал он среди неясных дум своих слова владыки.
— Видел, — ответил Иван, — такую же стенопись видел и у Троицы в Сергиевом монастыре.
— Истинно так, — обрадовался Авраамий, — ибо и там, у Сергия, на стенах писал Рублев, глаз у тобя, Иване, остер вельми к художеству!
Владыка Авраамий задумался вдруг. Княжич Иван не сводил глаз с владыки, взор которого сделался невидящим, уходящим неведомо куда. Иван не знал, что скажет ему отец Авраамий, но волнение охватывало его, и чувствовал он, как в груди у него все дрожит.
— Пытал ты, — услышал он голос владыки, особый, не похожий на прежний, — бывал ли аз в чужих землях… Помню фряжские, сиречь латыньские, земли. Не похожи они на наши. Инако латыне живут…
Авраамий говорил медленно, будто разглядывал что-то вдали, не торопясь, думая о своем и совсем забыв об Иване. Но Иван весь в слух обратился и даже рот раскрыл.
— Вижу аз, как чудо некое, — продолжал тихо отец Авраамий, все еще блуждая взором где-то далеко, — вижу храм красоты дивной. Особливо купол его восьмигранной, который шириною во весь храм, а высотою — как прекрасная гора над всей Флорентией возвышается. На нем же, на куполе том, стоит легкой и баской фонарь из мрамора с золотой маковкой. Горестно токмо мне, что в золотой сей маковке не наш восьмиконечный крест вделан, а четырехконечный латыньский крыж. Все же глаз отвести никому не можно от сего дивного творения фряжского зодчего Филиппа Брутнеллеска![87]
Вдруг владыка неожиданно просиял весь лицом и, схватив Ивана за руку, заговорил радостным, молодым совсем голосом:
— Строил же сей зодчий купол-то на диво всем без столбов и лесов всяких. Ни снаружи лесов не было, ни изнутри, а строил фрязин Филипп кладкой простой, рассчитав в уме своем тяжесть и опору камней друг на друга в своде того вельми великого купола. Под сводом вот сим, якобы висевшим над нами, подобно небесам, и отслужил папа Евгений в день окончанья осьмого собора латыньскую обедню. К часу тому фрязин как раз и купол окончил строить…
Потемнел опять лицом владыка Авраамий.
— В сей же день, июня шестого, в лето шесть тысяч девятьсот сорок седьмое,[88] подписали мы хартию о соединении церквей — нашей грецкой православной веры и веры латыньской, — добавил почти шепотом отец Авраамий и задумался.
Иван, взволнованный рассказом, задавал вопрос за вопросом о фрязине-строителе, пытая, как без лесов он мог такой высокий и великий свод строить. Много и долго рассказывал Авраамий своему юному собеседнику, ибо сам весьма любил зодчество, ваяние и художество.
Утомившись, Иван замолчал, но ненадолго.
— А как имя сему храму дивному? — спросил он снова.
— Собор Пресвятыя богородицы, по-ихнему — Святой Марии дель Фибре…
Отец Авраамий снова загорелся и заговорил, волнуясь:
— Есть еще во Флорентии богородична церковь — Святая Мария новая.
Похоронен там патриарх цареградский Иосиф Второй, иже преставился за месяц до окончания собора, июня девятого. Видел аз в сей церкви, когда погребали там святейшего отца нашего, чудесную и дивную икону Пресвятыя богородицы с младенцем, мадонну по-ихнему. Писал ее Иван Чимабуй.[89] Вельми аз сей иконе возрадовался! Нашего она письма и к грецкому близко, и во многом подобна тому, как наш Рублев пишет. Токмо у Рублева цветистей и лучше. Для-ради умиления и кротости сердца у Рублева-то писано…
Княжич Иван слушал молча, напрягая внимание, но, когда владыка Авраамий опять замолчал, тотчас же спросил его:
— А пошто и как ездил ты в латыньскую землю?
— Отпустил мя отец твой, великий князь, с митрополитом Сидором в лето шесть тысяч девятьсот сорок пятое[90] на осьмой собор, а с нами было еще разных людей около ста из духовных и мирян. Не верил государь наш Сидору, да и мы тоже, потому из грек был митрополит, не русский человек. Нам же за Русь на латыньском-то соборе стоять было надобно. Из духовных, опричь меня, были архимандрит Вассиян, пресвитер Симеон да еще некие попы и дьяконы. Из мирян же бояре и дьяки, кои поученей, а от князя тверского Борис Александрыча, тестя ныне твоего, знатный вельможа Фома…
Собор-то сей созвал папа Евгений да грецкий царь Иоанн, дядя он тобе по жене своей Анне Васильевне, тетке твоей родной.
Согласились они учинить едину церковь, а главой всего христианства папу поставить, а нашу грецкую веру с римской соединить под его началом…
— Пошто же тата отпустил Сидора? — воскликнул княжич. — Ведь латыне поганой веры, пошто ж было на их собор ехать?
Авраамий слегка улыбнулся.
— Так и отец твой мыслил, но удержать Исидора не мог. При всех нас тогда рек он митрополиту: «Отче Исидоре, мы тобе не повелеваем идти на осьмой собор в латыньску землю, ты сам, нас не слушая, хочешь идти. Буди же тобе ведомо: когда оттуда возвратишься, принеси к нам нашу христианскую веру такой, какую наши прародители приняли от греков». Исидор же, ложно клянясь соблюсти православие, уже тогда мыслил учинить согласие с латынянами…
— Пошто ж того греки захотели? — возмутился Иван. — Ведь православные они.
— Турки их теснят, как нас татары, — ответил владыка, — а силы-то ратной мало у них. Вот цари их и предались латыньству. Помочь за то обещал им папа рымской…
Отец Авраамий горько усмехнулся и замолчал, печально склонив голову.
— Меня окаянной Сидор, — горестно воскликнул владыка, — меня он, окаянной, заставил на грамоте подписать согласье! Смалодушествовал аз, не посмел ослушаться…
Старик сморщился, словно от боли. Хотел что-то добавить, но только еще ниже опустил голову. Иван не понимал всех этих согласий и разногласий отцов церкви, не замечал и печали отца Авраамия. Мысли его тянулись к чудесным землям, о которых он так много от всех слышал.
— Отче, — спросил он громко, соскучившись молчанием владыки, — как же вы ехали во фряжскую землю?
Авраамий вздрогнул и, посмотрев на Ивана большими голубыми глазами, тихо и грустно заговорил:
— Поехали мы, Иване, в Ригу на конех. Оттоле же в немецкой город Любек морем плыли Варяжским. От Любека же снова на конех в Липец,[91] потом в Аушпорк.[92] Зело богат сей город — купцы его в Москву к нам и в Царьград товары возят. От Аушпорка мы через горы великие[93] ехали вдоль ущельев глубоких и долгих, и над нами вершины гор были в снегу все, и снег-то на них никогда не тает. В самый жар летний на них снег, как зимой, ибо выше облаков они небесных, а зимы же в тех странах совсем нет. Потом в Феррару латыньску прибыли, а оттоле, когда там начался мор, во Флорентию уехали воем собором: и латыне, и греки, и мы, русские…
Владыка Авраамий замолчал, посмотрел на княжича и молвил, позевывая и крестясь:
— Пора, княже, и на опочив нам после обеденной трапезы. Уморился аз, да и тобе с пути отдохнуть надобно.
Владыка Авраамий повелел келейнику своему позвать к ужину княжича Ивана. Темнело уж, когда Иван с Илейкой вошли в трапезную. На столе горели две восковые свечи, слабо освещая довольно большой покой.
Отец Авраамий сидел один, а тень его, большая и черная, странным, продолговатым пятном трепетала и качалась на гладкой стене то вправо, то влево. И от трепетания теней этих, и от сумрака в покоях, и от самого владыки, неподвижно сидевшего, становилось как-то тревожно.
Когда же за княжичем и Илейкой захлопнулись двери, язычки пламени у свечей вздрогнули и заметались, и так же суетливо заметалась по стене тень отца Авраамия, потом вдруг потянулась вверх, обозначая длинный стан владыки во всю стену и голову его у самого потолка. Владыка поднялся и, широко крестясь, стал читать молитву перед трапезой.
— Садись, Иване, — проговорил он, благословив после молитвы княжича и Илейку, и добавил, обращаясь к последнему: — А ты повечеряй у келейника моего. Когда будет надобно, призову тя.
Илейка поклонился и вышел, но в дверях задержался.
— Отче святой, — сказал он, — дозволь зайти к тобе, когда вестники пригонят. Ныне с часу на час ждут их…
— Приходи, — разрешил владыка.
— Какие вестники? — спросил Иван, когда затворилась дверь за Илейкой. — Из Москвы али от воевод?
— От воевод, чаю, будут, — глухо ответил владыка, благословляя трапезу. — Беззубцев обещал пригнать. Но о том после. Вкушай от яств сих…
Иван вдруг почувствовал нестерпимый голод, стал с жадностью есть жирную стерляжью уху. Владыка ничего не ел. Задумчиво склонив голову, он смотрел куда-то вдаль. Иван это заметил, когда уже насытился и стал пить мед, поставленный перед его миской. Княжич долгое время не решался нарушить странное молчание владыки. Он тоже молчал. А в трапезной было тихо, так тихо, что слышно, как капельки воска у погнувшейся немного свечи, падая на стол, стучат, будто кто-то изредка роняет на доску хлебные зернышки. Веет откуда-то холодом. Пламя свечей непрестанно колеблется, и тени на полу и по стенам, кажется, испуганно бегают, прячутся и появляются, словно боязливые и юркие мышата. Ивану становится не по себе, и, чтобы прервать неприятное молчание, он спрашивает о том, что первым приходит на ум.
— А так ли топки улицы в латыньских городах, — говорит он тихо, — и кладут ли помосты из бревен, как у нас в Москве?
Владыка улыбается, и на лице его тоже мелькают тени от свечей.
— Нет, Иване, — отвечает он негромко, — там нет ни топей, ни грязи не токмо в городах, но и на дорогах. Камнем там дороги убиты везде, а во всех градах помосты на улицах из жженого кирпича. Во Флорентии же все площади и почти все улицы не кирпичом даже, а плитами каменными мощены… На площадях же фонтаны, сиречь источники воды, яко родники бьют. Родники же сии от малых речек, что по трубам от рук человеческих ко градам пускаемы…
— Может ли быти? — дивился княжич. — Как же сие творят?
— Заключают ближний от града ручей али речку малую в трубу, из камня или кирпича сложену. Оную же трубу, на столбах ли каменных, по стене ли, ведут ко граду, а там малыми трубами пропускают воду от нее на площади, к фонтанам…
Владыка придвинул к себе чарку с заморским вином и стал прихлебывать маленькими глоточками.
— По-иному у них все, Иване, — продолжал он. — Зимы не бывает совсем.
Снегу и мокрети осенней или весенней тоже нет. Зимой токмо дождей больше, а так сухо и тепло всегда. Помню аз, в ноябре было, на святого Прокопия. У нас-то бают: «Прокоп по снегу ступает, дорогу копает», а у них — цветы еще кругом цветут, розаны в садах благоухают.
Отец Авраамий помолчал и стал рассказывать, как накануне святого Прокопия, в день праздника введения во храм пресвятыя богородицы, увидел он впервые мистерию, знаменитое представление об Адаме. Медлительный голос отца Авраамия среди тишины звучал по-особому, словно вытекал из полумрака трапезной, и снова сливался с бегущими повсюду тенями. От этого все, что говорил он, будто рисовалось перед глазами Ивана. Он видел и ограду церковную, мощенную каменными плитами, и бога отца, каким пишут его на иконах. Бога изображал дьякон, и бог мог выходить только из церкви и уходить туда же обратно…
— На церковном дворе, — говорил владыка, — на возвышенном месте изображен был рай, в коем пребывали Адам и Ева. Место сие было огорожено, а на изгороди кругом, до самой паперти церковной, висели ковры и завесы.
За сей оградой вижу аз, ходит Адам в алом летнике и Ева — в белом. Токмо главы и плечи их видно. Посреди же рая древо возвышается — древо познания добра и зла. Убрано древо сие дивными яблоками и другими плодами и цветами, и сама ограда райская в зелени вся и в цветах благоухающих… О, сколь чудно и дивно было сие видение, о, сколь хитро сие деяние!
Княжич Иван слушает, не отводя глаз от владыки. Он давно знает из библии о дьяволе-соблазнителе, проникшем в рай в виде змея. Он знает, что бог запретил Адаму и Еве есть плоды древа познания добра и зла; он знает, что был нарушен завет божий на погибель всему роду человеческому. Но теперь он видит это словно воочию, и дрожь проходит по телу.
— Вот из-за ствола древа ползет по дебелому суку сатана во образе змеевом, — тоже волнуясь, говорит владыка, — и Еве шепчет змей, указуя главой своей на висящий подле него плод зрелый: «Вкуси сего, Ева, и дай ясти Адаму, и будете оба равны во всем создателю вашему…»
Слушает княжич дальше и будто сам видит, как колеблется Ева, но змей ближе спускается к ней с древа, обольщая речами. Подошедший к Еве Адам отказывается вкусить от запрещенного плода, но Ева срывает яблоко и съедает половину.
— Человек не знал ничего подобного, — восклицает она, — глаза мои все теперь видят, словно я бог всемогущий! Ешь и ты…
— Я тобе верю, — говорит Адам, — ты подруга моя…
И вот совершается непоправимое зло для всего человечества. Адам съедает вторую половину яблока, но он тотчас же познает всю глубину греха своего и, склоняясь, скрывается за оградой рая и снова показывается из-за нее, но одетый уже в листья, сшитые наподобие рубахи, рыдает, горестно плачет…
Княжич Иван взволнован, и в ушах его звучит знакомый плач Адама, не раз им слышанный в Москве от нищей братии, от калик перехожих:
Потрясенный и взволнованный, Иван не может сразу понять, почему отец Авраамий стремительно встает из-за стола, а в дверь входят люди.
— Ну что? — спрашивает торопливо владыка, благословляя вошедших. — Что повестуют воеводы?
Радостные, светлые лица вестников уже дают ответ на вопросы.
— Токмо пригнали, владыко, — кричат вестники, двое боярских детей, прискакавшие от воеводы Беззубцева, — коней, почитай, загнали.
— Бегут татары, яко бесы от ладана!.. Сей часец в Москву надобно…
Вестники пьют с жадностью поднесенный им мед, заедая кусками пирога с кашей. Владыка терпеливо ждет, пока они прожуют, но Илейка, стоя в дверях, не может сдержаться.
— Куды ж татары-то бегут?! — восклицает он. — Куды бегут-то?
— К Нижнему бегут, — громко отзывается один из вестников, доев пирог и запив его квасом. — И от Володимеря и от Мурома бегут, собаки!
— У села Рождественского[94] на Клязьме встретились с погаными, — продолжает второй вестник, — станом там они стали… Побили их немало, и полон отбили. Дозорные же Ивана Рунова на Оке татарских конников уследили.
Бегут, бают, неготовыми дорогами тоже к Нижнему…
Владыка, просияв весь, оборотился к образам, долго крестился и шептал молитву. Потом отпустил всех, благословляя и говоря весело:
— Помиловал господь нас, грешных. Можно и спать сию нощь спокойно…
Веселыми и радостными вернулись княжич с Илейкой в отведенную им келью.
— Помогли нам святые угодники, — бормочет Илейка, — опять Шемяка сплоховал, и татары ему не помогли, окаянному…
Раздевая княжича, Илейка спел даже плясовую песенку.
— Веселый ты, как мамка Ульяна, — сказал ему Иван, но Илейка быстро стих и замолк.
Только укрывая княжича одеялом, он проговорил мрачно:
— Веселый-то я веселый, а и в меня немало гвоздей всяких забито — и деревянных и железных…
Илейка глубоко вздохнул.
— Иной раз я гвоздями теми хуже, чем зубами, маюсь. Ох и болят же, проклятые!..
Илейка помолился и стал укладываться на своей пристенной скамье, ближе к выходным дверям. Но не захрапел он сразу, как всегда, а лежал тихо, неслышно, только иногда поворачивался на другой бок и глубоко вздыхал. Не спал он в эту ночь, да и княжичу не спалось. Представлялось ему все страшное, что люди творят меж собой — и свои, православные, и татары. Думал о кознях он разных, убийствах, вражде и зле. Мать потом вспомнил, мамку Ульяну, бабку…
Тоска заполонила его всего, грудь сдавила, вздохнуть не дает. Не может Иван этой муки выдержать.
— Илейка, — со стоном говорит он, — спишь ты, Илейка?
— Не сплю, Иване, — отвечает Илейка. — И вести радостные, а сна вот нетути…
— Тяжко мне, Илейка, — громко шепчет Иван, — тоска меня мутит…
Пошто горько мне? Пошто радости мне нет, Илейка?
Долго молчит дядька княжича, словно вспоминает что-то забытое.
— И у меня так было, — заговорил он, наконец, — токмо не в твои годы, а когда вот усы расти начали и заботы пошли. Ну тоска смертная одолевает, моготы нет! Словно в душе моей сломилось что… Дай, думаю, к деду своему схожу, жив еще был Афанасий Герасимыч. Хошь боле ста ему было, а из его так и лилось само: и песни, и сказки, и притчи… Деревня-то наша край Волги стоит. Испокон веку рыбой промышляет. Все там зимой сети плетут — и мужики и женкн. Токмо дед-то мой ничего не деял. Жил собе князем, особливо зимой. Соберутся мужики у кого в избе, велят бабам пирогов напечь, принесут медов разных, пива, браги, а бабы яиц, молока притащат. Ну сидят, плетут целый день, а стемнеет — лучину жгут, а сами дело свое деют, вяжут все, а Афанасий Герасимыч им баит и баит, да так красно, что тишина в избе, никто кашлянуть не смеет… Ну, пошел я к деду своему, так и так — сказываю. А он мне притчу. Не понял я притчу-ту сразу, потом уж уразумел…
Илейка вздохнул и замолчал.
— Какую же притчу-то дед тобе сказывал? — спросил Иван.
— Мудрену притчу сказывал, — заговорил снова Илейка, — а вот она у меня в памяти и по сей часец, и голос деда помню, как он сказывал…
Илейка переменил голос и речь свою и заговорил протяжно и неторопливо, вдумчиво, будто сам все передумывал:
— Жили-были сироты Иван да Марья. Родилси у них сын Степан, да такой, что вборзе назвали его Степан-богатырь. Восьми лет Степан уж на коне по полям полевал, поленицей удалой стал. Твоих лет был, значит, а ростом-то хоть и ты велик, но тот раз в пять тя выше. И хошь ты силен да крепок, а тот раз в сто дородней тя силой-то. Богатырь великой! Никого не боится, и все ему радость и веселие: и день, и ночь, и зима, и лето, и люди — что стары, что малы, что мужики, что женки. И его все любили, а пуще всего девки. Круг его и птицы и люди поют, цветы расцветают, и сладкой дух их кружит ему голову. Радуется Степан-богатырь, не наглядится на божий свет, будто в райском саду живет. Песни сам распевает, меды, вины разны пьет да красных девок ласкает.
Вот раз едет он на коне богатырском по лугам со цветами лазоревыми, мимо садов яблошных да вишенных, к любе своей спешит.
Вдруг навстречу ему баба Яга в ступе мчит, пестом погоняет, метлой след заметает. Горбата, нос крючком, рот беззубой, токмо два клыка, как у кабана, наружу вылезли, глаза зелены, словно кошачьи. Страх глядеть, какова, а Степан-богатырь и ей радуется, словно мать родную видит. Смеется и баба-Яга, да от смеху того у всякого бы дрожь по спине, а Степану хоть бы что.
— Здравствуй, — говорит, — бабушка!
Остановилась Яга, посмотрела на него из-под ручки и даже клыками заскрипела от злобы. Степан же и того не понимает, думает: ради ласки она ему зубами-то щелкает. Молод вельми — зло-то мирское от него в то время словно пеленой узорной завешено было…
— Дурак еще ты, Степанушка, — змеей шипит баба Яга, — телом ты богатырь, а умом и сердцем — дите…
Дивится Степан речам ее, а сам чует, что не понимает, о чем она баит.
— Не разумею, бабунька, — говорит, — про что сказываешь…
— А что ты разумеешь-то? — с гневом отвечает Яга. — Хочешь ли ты разуметь усе, как надобно? Коли хошь, то вот тобе коготок линялый от Гамаюн-птицы вещей…
Положил Степан коготок за пазуху, а Яги и след простыл. Задумался он, и конь его стоит смирно, задремал даже. Ничего Степан уразуметь не может, токмо тоска его, словно мышь, грызет. Глядит он — солнце-то сияет, а день-то темнеет, глянул на цветы на лазоревые, что душу его радовали.
Видит, потоптал он их множество конем своим, да и другие проезжие не менее его притоптали, да и скот немало объел. Пожалел Степан цветики притоптаны и поехал садами. Сорвал яблочко румяное да пахучее, разломил его, а у самых косточек жирный червь сидит, все объел кругом, обгрыз и дерьмом своим запакостил…
Швырнул Степан с досадой яблочко и поехал прямо на широкий двор к любе своей. А на дворе-то крик, стон и плач. Одних кнутами бьют, других батогами. Никогда того Степан не видал, а ведь скольки месяцев кажный день тут проезжает…
— Что такое? — крикнуть хочет, а выходит у него шепотом.
И слышит, что тоже кто-то шепотом ему в ответ из его же пазухи шепчет:
— Правеж то, Степанушка. Повседневно так дворской со слугами недоимку из сирот выколачивает. Токмо без меня ты ране того не видал…
Тоска тут смертная Степана взяла.
— То коготок Гамаюн-птицы шепчет, — закричал он голосно. — Помрачила мне свет божий баба Яга!..
Ищет он за пазухой коготок вещий, скорей бросить прочь его хочет, а найти не может. Нащупал потом — под кожу ему ушел коготок-то да к ребру под самым сердцем и прирос…
Илейка вздохнул и добавил:
— Вот-те и притча.
Иван не понял конца и спросил:
— Пошто же свет-то у него помрачился?
— Детство в душе его кончилось, — грустно ответил Илейка. — А какая без детства-то радость?..
Задумался Иван, все еще не понимая, и вдруг уразумел все.
— Сие как у Адама с Евой, — сказал он вполголоса, — когда они яблоко съели…
На другой день поехал Авраамий литургию служить в соборе у Пречистой и пригласил с собой княжича.
— Пришли новые вести, и ныне с амвона скажу их христианам, — говорил он, усаживаясь в сани.
Иван с Илейкой пошли к коням своим и поехали шагом за владыкой, а позади их конная стража в небольшом числе.
Гудели торжественно колокола им навстречу, когда они подъезжали к собору, а вспугнутые звоном голуби стаями кружили около звонницы. Толпился народ на площади, и все, прикрывая глаза от солнца, смотрели на владыку и княжича. Нищие — хромые, слепые, безрукие — старики и старухи заполняли всю паперть.
Слезая с коня, Иван слышал, как недалеко от него, утопая в звоне церковном, глухо и печально тянулась песня нищих:
Отдав коня Илейке, Иван стал подниматься по ступеням паперти вслед за владыкой, благословляющим народ. Почти у самых дверей храма нежданно догнал его чистый и звонкий голос, покрывая голоса всех других:
Княжич Иван оглянулся и видит: стоит высокая слепая старуха. Глаза ее покрыты бельмами, неподвижно глядят, куда — неведомо, а голос ручьем серебряным разливается, тоской течет со слезами горькими. Сжалось сердце Ивана от голоса этого, — будто ото всей земли русской идет он. Оглянулся княжич опять назад, да ворота церковные за ним затворились, а в храме стихло все вдруг и замерло. Владыка остановился и за руку удержал возле себя княжича.
— Помедлим тут, — прошептал он, — сей часец протоиерей Тихон читать будет канон на поганых татар…
Утреня уже кончилась, и из алтаря вышел старец протоиерей в одной епитрахили и молитвенно, как в говение великопостное, преклонил колени пред алтарем у царских врат. Встав и крестясь истово, возопил он со скорбной мольбой тихо, но внятно:
— Силою непобедимою, Христе, матери своея молитвами препоясав князя нашего, покори ему поганых, ты бо державец един во бранех, человеколюбче!..
Снова простерся ниц священнослужитель, и все, что были в соборе, словно вздохом одним вздохнув, пали на колени в тоске и слезах. Плакал, стоя на коленях, и княжич Иван.
Не вставая с колен, еще жалостней и громче воскликнул протоиерей дребезжащим старческим голосом:
— Ярость неверных врагов, злую гордость и шатание покори под нозе, молим тя, владычице, благоверному князю нашему, твое заступление охраняющее.
— Господи, сокруши злых агарян и Шемяку, — отирая слезы, прошептал Иван и устремил взгляд на икону Спасителя.
Владыка Авраамий тихонько дотронулся до плеча его и быстро шепнул:
— Иди за мной к амвону.
Княжич медленно поднялся и пошел за владыкой. Народ, почтительно расступаясь, открыл им посреди храма широкий путь к алтарю, а клир торжественно пошел им навстречу.
Началась литургия. Служил сам владыка. Княжич Иван, слушая церковное пение, крестясь и отдавая поклоны, когда следует, весь погрузился в неясные, запутанные думы. И все грустнее ему становится и хочется не то молиться, не то плакать. Вспоминаются все недавние беды и горести, и вот сызнова Шемякины козни, и сызнова татары казанские, и страшно и горько Ивану, тоской гнетет его неизбывной.
— Господи, — шепчет он со слезами, — пошто, господи, у меня, как у Степана-богатыря, потемнен в глазах свет божий?
Мятется душа его, думает он обо всем, что слышал от князей, воевод, отцов духовных, от Илейки и Ермилки-кузнеца. Понять все слышанное хочет, и вот-вот приходит к нему это понятие и опять ускользает. Бьется так он в думах своих и вдруг чует, что и звон и песнопение церковные смолкли, тишина в храме, а с амвона слова владыки Авраамия доносятся, которые не сразу он понимает.
— Шемяка же Каину подобен, — говорит с горестью владыка, обращаясь со словом к молящимся, — паки ополчась на брата своего старшого, на великого князя, неволит христиан христианскую кровь проливать. Распри и рати снова творит, крамолу непрестанно кует с погаными вместе. Понудил злодей ныне великого князя на новую рать. Татарове же токмо и жаждут грады и села наши мечу предать и разграбить. И токмо ослабнет от злой усобицы Русь, — опять Орда придет. Паки кровь отцов и братий наших, яко вода обильная, напоит землю. Многие братья, сестры и дети наши в полон уведены будут погаными.
Села наши запустеют, дикой травой порастут, церкви оскверненные без звону будут, яко немые…
Владыка смолк, подавленный горем, но тотчас же снова возвысил голос свой:
— Но оставим речи печали и так с верою возопиим: «Воскресни, боже, суди земли! Воздвигни великого князя, умножи силу его. Укрепи, боже, нас и утверди. Не дай, господи, в полон земли нашей язычникам, не знающим бога истинного! Подай, господи, победу великому князю, победу на вся, восстающая на ны!»… Аминь!
— Аминь, аминь, — послышалось со всех сторон. — Заступи и помилуй нас, господи, от поганых! Накажи злодея и вора Шемяку!..
Народ зашумел и, крестясь, стал выходить из собора…
Уже третью неделю живет княжич Иван во Владимире. Вернулся уж с полками своими к празднику рождества Христова наместник владимирский, воевода Беззубцев, Константин Александрович.
Загудел весь Владимир, словно улей, радостными рассказами воинов о победах над погаными, об освобождении захваченного ими полона. Веселее от того кипит предпраздничная суматоха в старом стольном городе: готовят на площадях к праздникам качели и ледяные горы, набрались во Владимир медвежатники, кукольники, скоморохи, гудошники. Парни же и девушки владимирские учатся петь колядки, а хозяйки застилают сеном покои, варят на меду с сочивом[95] кутью из ячной крупы для ужина в сочельник, когда ничего весь день не едят до первой звезды. Во всей толчее этой и суматохе степенно все делается, как и полагается в такой пост.
Константин Александрович пригласил к себе в наместничьи хоромы на святки и княжича Ивана и владыку Авраамия. Фекла Андреевна, супруга наместника, не ждала таких гостей и смутилась было, но все-таки не отказалась печь «козюльку»,[96] чтобы, ныне же спрятав ее, хранить весь год до будущего сочельника. Только бы владыка о том не узнал, что домового она тешит. Да что делать — скота жалко. Не взлюбит скотину дворовой хозяин, и коровы останутся яловы, и мор может на них прийти, а коней и сам защекочет…
Приносилось в дар «домовому».
— Василей-то баил утресь, — вслух высказывает она мужу свои соображения, надеясь на его поддержку, — баил он, что твой-то жеребец весь в мыле был и грива вся спутана у него. Хозяин его мучит. Козла хотят пустить ему в стойло…
Константин Александрович промолчал, знал он, к чему ведет речь Фекла Андреевна. Племянник же ее, молодой подьячий Федя Курицын, улыбнулся и молвил:
— А ты бы, тетунька, лучше не пекла бы бесу козла, а святым угодникам божьим свечи да лампады теплила, а жеребца-то святой бы водой покропила.
Помолись вот Флору и Лавру. «Флор-Лавёр — до лошади добёр», а то и святой Степан на то вельми гож…
— А коровы-то как, Федюшка? — язвительно прищурив глаза, спросила тетка.
— Коровы? Изволь: молись святому Власию да Вуколу-телятнику.
— А овцы? — вызывающе продолжала Фекла Андреевна.
— А на то еще более святых: Василий овцам шерсть дает, Мамонт, Онисим, Абрам — овчарники, Настасья — овечница…
— Для всех же от скотского падежа святой Модест, — усмехаясь, вставил свое слово сам Константин Александрович.
— Для кур, уток, гусей, — смеясь, продолжал Федя Курицын, — Кузьма, Демьян да Никита-гусятник, а для пчел — святые Зосима и Савватий…
Но тетка не стала слушать дальше. Насмешливо уперши руки в бока, она молвила с укоризной:
— Ишь умудрил господь бог вас обоих! Да ежели яз всем тем святым молебны петь буду да свечи ставить, то у меня и времени на хозяйство не станет и казны не хватит. Эх вы, головушки!
Тетушка с обидным презрением фыркнула, но добавила потом спокойно и деловито:
— Тут же яз токмо одну козюльку спеку, и весь год дворовой хозяин ко всей скотине, ко всей птице добёр да ласков…
Беззубцев переглянулся с Федей, и оба весело рассмеялись.
— Нет, брат, — сказал Константин Александрович, — не годимся мы с тобой к хозяйству!
— Все ж, тетунька, — посоветовал Федя, — ты пуще зеницы ока хорони от владыки козюльку-то. Яз, как ученик его, добре знаю нрав отца Авраамия.
Осерчает он! Ревнив к язычеству всякому…
— Да нешто сие язычество?! — возмутилась Фекла Андреевна и, крестясь, вышла с досадой из покоя.
Константин Александрович, улыбаясь, подошел к окну и заглянул на улицу.
— Что-то не едет владыка-то, — проговорил он, — ты бы, Феденька, сходил к дворецкому. Как бы не прозевали гостей.
— Иду, — ответил Федя и, вставая со скамьи, спросил: — А истинно то, что княжич вельми разумен?..
— Истинно так, — ответил Беззубцев, — дивно разумен. Велик и телесами и разумением, будто и не отрок, а парубок. Ну, да сам узришь севодни…
Постучал и вошел в покой дворецкий Кондратьич:
— Едут, едут, боярин. Я те и шубу и шапку принес…
— Оболокайся борзо и ты, Феденька, — заспешил Беззубцев, — побежим!
Не опоздать бы нам за воротами встретить…
Гостей провели прямо в крестовую, всю устланную душистым сеном. Там горели уж свечи и лампады перед большим резным кивотом. Шелковая занавеска была отдернута, и на окладах икон, на жемчужной обнизи всякого узорочья от огоньков свечей искрились райки, а от разноцветных лампад ложились синие, красные и зеленые пятна.
Княжич Иван не слушал молитв. Крестясь и кланяясь, он думал о Москве, о том, как встречают праздник у них дома, и есть ему хотелось нестерпимо.
Из крестовой Ивану видно было через сенцы, как в трапезную пронесли зажженные свечи в подсвечниках. Это напомнило о кутье. А когда в сенцах отворялись двери, пахло откуда-то печеными пирогами. Это было трудно выдержать, и княжич, наклонясь к Илейке, шепнул:
— Яз мыслю, звезда давно уж явилась, а владыка все еще молится!
— Часы ныне долги, Иване, — шепотом сочувственно ответил дядька, — царские часы-то. Я, прости мя, господи, и сам давно отощал…
Наконец, все двинулись из крестовой в трапезную. Хозяева, кланяясь, пригласили гостей к столу, где беловатыми грудами на нескольких блюдах была подана кутья на меду с изюмом.
Благословив трапезу, владыка сел во главе стола вместе с княжичем.
Беззубцев сам поставил перед владыкой небольшой глиняный кувшин заморской работы и молвил:
— Пей, отче святый, во здравие. Сие твое любимое, фряжское…
Все молча вкушали кутью. Раньше других насытился владыка и, отказавшись от прочих угощений, налил себе чарку заморского вина.
Улыбаясь, он поглядел на Ивана и молвил, указывая на Федю Курицына, сидевшего рядом с Иваном Димитриевичем Руно:
— Тут вот, среди нас, Иване, язычник есть — сей вот юноша…
Владыка нарочно задержал свою речь, видя изумление княжича, и весело добавил:
— Не бойся, Иване. Язычник-то сей не по вере своей, а по искусству своему в чужих языках. Учился он у меня и по-фряжски. Ныне же лучше меня язык сей разумеет. Дар у него к языкам вельми велик…
— Нет, княже, — живо откликнулся Федя Курицын, — владыка искусней меня по-фряжски…
— Слушай, Иване, — прервал Курицына владыка, — какие языки он ведает.
Ну, Федор, сказывай.
Княжич Иван с любопытством уставил свои темные глаза на молодого человека с небольшими усами, с едва пробивающейся золотистой бородкой.
Испытывая неловкость и беспокойство от взгляда княжича, Федя заговорил торопливо:
— По-латыньски яз от отца своего научен разуметь. По-татарски же и по-литовски сам с отроческих лет научился, слыша речь их…
Владыка поднялся из-за стола и, перекрестившись на образа, поклонился хозяевам.
— Спасибо за гостьбу и ласку, — молвил он и добавил с лукавой улыбкой: — Приустал аз по старости. Пора на покой мне в свою келью монастырскую…
Благословив всех, он, так же лукаво улыбаясь, обратился к княжичу:
— Подь-ка, Иване, ко мне. Благословлю и тя. Оставайся на свят вечер у Костянтина Лександрыча. Веселей тобе тут будет в праздники…
Усмехаясь, владыка направился к дверям. Пошли провожать его княжич, хозяева и все гости их. В сенцах Константин Александрович, взяв из рук Феди шубу Авраамия, сам помог одеться владыке.
Когда сани владыки отъехали от красного крыльца, Федя весело обратился к Фекле Андреевне:
— Тетенька, а владыка-то провидец. Догадался, что ты козюльку испекла, и уехал от соблазна, дабы и нас не смутить резким словом учительным…
— И пошто тобе козюлька далась! — сердито ответила тетка. — Яз мыслю, и у государя нашего козюльки пекут…
Иван после строгих монастырских порядков сразу почувствовал себя у наместника как дома.
— Истинно, боярыня, — сказал он просто и весело — У нас мамка Ульяна все, когда нужно, печет: и кресты, и лестницы, и жаворонков, и козюльки…
— Тетенька, не серчай, — смеясь, заговорил снова Федя, — к слову яз баю, шутки ради. Владыка же просто мешать нам не восхотел. Придут с колядой, а то и ряженые. При нем-то не покажутся, он знает сие. Сам же он, хошь и устал, всю ночь с монахами молиться будет…
— Верно, — согласился Константин Александрович и, обратясь к княжичу, добавил: — Мыслю, Что владыка и приехал-то к нам, дабы тобя, княже, повеселить. В монастыре-то у него какое там веселье!
— Княже, ежели воля твоя будет, — радостно оживившись, предложил Федя, — пойдем завтра медвежатников да скоморохов глядеть!
— Яз с охотой пойду, — ответил Иван и, обратясь к наместнику, спросил: — А можно ли княжичу со скоморохами в народе быть?
— Мы пойдем никому неведомы, — торопливо заговорил Федя, — втроем, княже, с твоим дядькой пойдем, в шубах простых…
— Так можно, — садясь снова за трапезу, молвил с улыбкой Константин Александрович, — а все же пошлю яз с вами Кондратьича, дабы обиды не было, моего-то дворецкого все тут знают.
— И яз с вами пойду, — сказал воевода Иван Димитриевич, — люблю смотреть медвежатников да бои кулачные.
— Иди, иди, Иван Митрич, — рассмеялся наместник, — потешь с Феденькой княжича. Токмо не признали бы вас — не вместно княжичу пешу среди черных людей ходить. Осерчает государь, коли узнает про то.
— Нет, не осерчает, — быстро ответил княжич Иван. — Он слушается владыки Ионы. Владыка же мне с Юрьем в Ростове сам приказывал в народе ходить. Служек церковных посылал с нами…
Лицо Илейки расплылось в улыбку.
— Истинно, истинно, — вмешался старый дядька, — мы с Васюком да служки монастырские по всему граду княжичей водили и на владычном дворе блины да пироги ели. Меды же какие были, а брага монастырская!..
Шумом и говором наполнились сенцы Перед трапезной.
— Колядники, колядники! — заговорили оживленно все за столом, а из сенцев выглядывают уж слуги и вся челядь с чадами и домочадцами.
Улыбаясь во весь рот, выходит вперед седобородый Кондратьич и спрашивает, обращаясь к наместнику:
— Разрешишь ли, господине, колядникам коляду пети?
— Чьи пришли-то?
— Свои все, господине, дворские.
— Зови, зови! — весело соглашается Константин Александрович, а Фекла Андреевна манит пальцем к себе дворецкого и вполголоса говорит:
— Подь ко мне, Кондратьич.
— Что прикажешь, госпожа? — быстро подскочив к боярыне, спрашивает дворецкий. — Не насчет ли милостыни, матушка?
— О том самом, — подтверждает Фекла Андреевна, — прикажи Фектисте-то прислать из поварни аржаных пирогов с кашей да с луком поболе, да некое число с говядиной. Знает она, как надобно…
— А меду да браги как прикажешь?
— Сколь и прошлый год. Да расчисли, дабы кажному парню по прянику медовому, а девкам — по два. Меду же и браги, кому по скольку, сам знаешь, а ежели…
Распахнулись двери в трапезную. С шумом и гамом ворвались разодетые парни и девушки, окруженные толпой старых и малых слуг и детишек. Но вот они расступились, и среди них оказался крохотный мальчик в белой, шитой шелками рубахе. Забавный в своем смущении, он неловко стоял на кривых слегка ножках и держал в шитом полотенце маленький золотистый снопик из сухих ржаных колосьев. Парни и девушки подталкивали его к кивоту, а мальчик нерешительно топтался на одном месте, боязливо взглядывая по сторонам исподлобья.
— Чей малец-то? — с улыбкой спросила Фекла Андреевна у Кондратьича.
— Терешкин, — ответил тот, — Васюткой звать…
Мальчик в это время с решимостью отчаяния вдруг засеменил торопливо к кивоту и, держа на протянутых руках снопик, взволнованно заговорил нараспев:
— Я ма-аинькой моло-отчик, при-нес бо-огу сноопчик…
Тут Васютка немного замялся, но, оправившись, громко закончил:
— Ххлисту бо-оженьке!
Положил платочек со снопочком на приступку перед кивотом и, обернувшись к боярам, поклонился. На миг он замер на месте, но потом, сразу оробев, бросился к сенцам. Кругом все захохотали, а Фекла Андреевна, перехватив Васютку у самых дверей, поцеловала и дала два больших пряника.
Тотчас же парни и девушки запели коляду, наполняя хоромы звонкими свежими голосами:
С шумом, рычаньем и козьим блеяньем из задних рядов протолкались парень на четвереньках в вывороченном наизнанку бараньем тулупе, изображая медведя, и коза — другой парень. Одетый козой был в однорядке, сшитой без рукавов, — она застегивалась сверху над головой. Из однорядки высоко торчала на длинной шее деревянная козья голова. Парень время от времени дергал веревку под однорядкой, и нижняя челюсть козы открывалась и захлопывалась, громко щелкая. Коза пустилась плясать вокруг медведя, выбивая дробно ногами, крича по-козьи и припевая:
— Съел медведь тридцать три пирога с пирогом, да все с творогом!..
И-иих! Кши, кши!
Коза кидается на девушек, щелкает деревянной челюстью, те громко взвизгивают, а медведь отхватывает вприсядку, ревет и ворчит. Парни же и девушки, топоча в лад каблуками, хором припевают:
Шумят кругом, визжат, хохочут все от смешных выходок и кривляний козы и медведя, хохочет и княжич Иван, забыв обо всем на свете. Хорошо ему, будто он дома, и не княжич, а просто парнишка веселый…
На другой день княжич проснулся поздно и проспал бы еще дольше, если бы не разбудило его пение причта соборного в крестовой, что рядом с его опочивальней.
— Христос рождается, славьте… — услышал Иван знакомые слова песнопения, но глаза его снова закрылись.
Потом сквозь дрему услышал он снова напев, но уже третьего песнопения, и то самый конец.
Княжич опять задремал, сладостно потягиваясь, и казалось ему в полусне, что он в Москве, у себя дома. Радостно ему, одно только тревожит, как бы отец не рассердился, что проспал он. Так оно и есть. Вот кто-то толкает его в плечо. Иван широко открывает глаза и видит Илейку, а позади его еще кого-то.
— Ишь, Иване, как заспался, — говорит Илейка, — все уже позавтракали…
— Тата на меня гневается? — спросил Иван, но, засмеявшись, воскликнул: — Истинно заспал всё! Померещилось мне, что в Москве яз…
— Помститься всякое может не токмо во снях, а и наяву даже, — молвил Илейка. — Вставай же, Иване, борзо. Позавтракаешь, и айда на площади посадские глядеть скоморохов да кукольников…
— Будь здрав, княже, — сказал Федор Курицын, выглядывая из-за Илейки и ласково усмехаясь. — Яз и шубы достал у дворецкого попроще: тобе и Иван Митричу. Ждет он нас в трапезной к завтраку…
Иван быстро вскочил, подбежал к умывальнику и заплескался в воде.
Илейка подал ему ручник и помог одеться.
Входя в трапезную, Иван увидел Константина Александровича, беседовавшего за чаркой меда с Иваном Димитриевичем Руно. Оба они встали при появлении княжича и поздоровались с поклонами.
— Прошу, княже, хлеба-соли откушать и гуся сего рождественского порушить, — кланяясь, говорил наместник. — Фекла Андреевна сама за ним приглядывала, даже Фектисте своей не доверяла…
— Будь здрав, князюшка, — сказала Фекла Андреевна из-за поставца с посудой, — садись, кушай, а яз те вот чарочку ищу поприглядней да поладней.
Иван поклонился хозяевам, помолился на образа и, как это водится у них дома в таких случаях, прежде чем сесть, поклонился всем и молвил:
— С праздничком Христовым…
— И тя с праздничком святым, — ответил за всех Константин Александрович, садясь вслед за княжичем.
— Костянтин Лександрыч, — сказал Иван, принимая блюдце с лучшим куском жареного гуся, — слышал яз, входя, о новой рати ты баил…
— Истинно, — ответил наместник. — Государь наш решил до конца смирить Шемяку, ведая, что никого нет за князь Димитрием, а князь можайский, отстав от Шемяки, докучает ему челобитьями и через брата своего Михайлу и через сестру свою Настасью тверску, тещу ныне твою…
— А государь как мыслит? — спросил Иван, обгладывая кость.
— Государь мудро решил, — продолжал Беззубцев, — принял челобитную князь Ивана, а сам со всей силой своей на Шемяку пошел к Галичу. Утресь вестники пригнали — подходит уж государь с полками к Ростову Великому.
Побьем Шемяку!
— А может, и до боя-то не дойдет, — вмешался Федор Курицын. — Бой-то всегда заране, до поля, готовят. Шевели, бают, ране мозгами, а потом уж руками…
— Что-то мудрено ты сказываешь, Феденька, — усмехнувшись, молвил Беззубцев.
— Что ж тут мудреного, — живо откликнулся Курицын, — когда государь-то еще до боя вдвойне приобрел, а Шемяка вдвойне потерял.
— А как же приобрел-то? — спросил княжич Иван.
— А так же, — продолжал Федор. — Ежели князь можайский отстал от Шемяки, то ослабил его наполовину и на столь же усилил государя нашего.
Тем самым великой князь вдвойне против Шемяки усилился. А коли так, помяни слово мое, дядюшка, смирится князь Димитрий, не посмеет и в поле выйти…
Наместник помолчал немного и сказал раздумчиво:
— Правильно мыслишь, а все же боем кончать надо. Победа на поле — всему делу венец. От Ростова-то всего три дня пути до Костромы, а Галич оттуда рукой подать. К тому же в Костроме Басёнок с конными полками и князь Стрига-Оболенской со всем своим войском…
— А по мне, — возразил Курицын, — лучше удельных лбами стукать, пусть сами друг друга бьют, а мы до нужной поры и людей своих и казну сохраним.
Государь говаривает: «Надобно татар бить татарами», — так надобно и с удельными…
Княжич Иван не мог понять, кто больше прав из спорщиков, и боялся, что вдруг его спросят, а он ничего не сможет ответить. Волнуясь и поспешно доедая завтрак, он очень обрадовался, когда воевода Иван Димитриевич весело воскликнул:
— Ну, будя преть-то, Федор Василич. Айда скорей на Залыбецкую сторону!..
Выйдя из старых наместничьих хором, княжич Иван и его спутники ходко пошли к мосту через речку Лыбедь, что отделяет залыбедские посады и слободы от кремля, окруженного земляным валом с дубовыми стенами и башнями.
— Народ-то вовсю гуляет, — воскликнул Илейка, — слышь, за рекой какой шум да гом стоит!
— Любят гульнуть на Руси, — сказал Иван Димитриевич, — токмо дым коромыслом идет!
Иван шел молча, слушая ровный, непрерывный гул голосов. Иногда высоко взлетывали отрывки веселой песни, иногда густо и печально прокатывался тяжелый рев медведя.
Вести о походе отца и спор Федора с наместником не выходили у Ивана из мыслей. Он досадовал на свою несообразительность и пытался все еще уразуметь, из-за чего же спор был. Но глаза его разбегались, следя за яркими блестками солнца на снегу, а уши жадно ловили отдаленный гул голосов.
Вдруг он почувствовал усталость, отбросил все думы, весело оглянулся на Илейку и сказал:
— Федор Василич, вот баил ты против Костянтин Лександрыча, а он против тя, а пошто, и неведомо!
— Как неведомо, — усмехаясь, отозвался Курицын. — Баил яз, что победа умом крепче, чем кулаком. Недаром государь ныне не токмо простил можайскому князю, а и Бежецкий верх[97] ему отдал. Напрочь от Шемяки его оторвал. Все едино, что разбил полки можайского…
— А все же отец мой пошел ратью на Галич, — возразил Иван. — Выходит, и Костянтин Лександрыч верно баил, что победа на поле нужна…
Руно и Курицын с недоумением поглядели на княжича, а Илейка лукаво усмехнулся и крикнул:
— Так, Иване! А ты еще про сирот-то им вверни, про сирот. Как владыка Иона тобе сказывал? За княжи грехи весь мир отвечает…
Иван отмахнулся рукой от Илейки и молвил, будто вслух еще обдумывая:
— Баили вы о рати оба правильно. А про татар ты вот неправо баишь, Федор Василич…
— Сам государь так говаривает…
— Пусть татары татар бьют, — прервал его княжич, — а удельны-то, когда бьются, своих же сирот бьют да полонят, свои вотчины разоряют…
— Во-во! — восторженно забормотал Илейка. — Вот что владыка-то сказывал!
В это время, перейдя мост, завернули они за угол, и сразу их обдало шумом, визгом, гуденьем, свистом и криками. Гудки, дудки, свистульки, сопелки, звон гуслей, пенье и топанье пляшущих — все это несется со всех концов площади, кипящей народом. Но среди этого шума и гомона резко прорываются крики продавцов съестного и пивного. Мужские и женские голоса звонко и зычно выкликают:
— Сайки, сайки! Сайка, что свайка, — крута и спора!
— Сбитень горячий, пьют подьячие! Сбитень, сбитенек!..
— И-их! — взвизгивают плясуны, — и-и-и!..
Еще больше визга у качелей, взлетающих то справа, то слева над толпой. Иной раз, когда доска почти запрокидывается верхним концом, а веревки около него вдруг слабнут, подаваясь под руками, визги и вопли испуганных девушек сверлят воздух.
— Ишь, дуй их горой, — смеется Илейка, — все ухи, словно иглами, пронизали!
Глухой гул огромного бубна и дробь барабана привлекли внимание княжича Ивана.
— Медведь тут, — обрадовался Иван Димитриевич, — да гляди, княже, матёрой какой!
Княжич увидел из-за плеч толпы поднявшегося на задние лапы огромного бурого медведя на цепи и с кольцом в носу. С трудом пробились они сквозь плотный круг зрителей, и княжич услышал, как вожак, подергивая цепью медведя за кольцо, приговаривает:
— А ну-ка, боярин, ходи да похаживай, говори да поговаривай, да не гнись дугой, словно мешок тугой. Повернись, развернись, добрым людям покажись…
Медведь, переваливаясь, топчется на задних лапах и, поворачиваясь во все стороны, словно разглядывает народ.
— А ну-ка, покажи, — продолжает вожак, — как теща блины пекла да угорела, как у нее головушка заболела…
При общем хохоте медведь сует лапы вперед, будто сковороду на угли ставит, потом жалостно обнимает передними лапами голову, качает ею, словно от боли…
Еще больший хохот загремел кругом, когда лесной хозяин, жеманясь и ломаясь, стал показывать, как «красные девицы белятся, румянятся да из-под рученьки женишков выглядывают»…
Хохочет Иван со всей толпой вместе, а Илейка, совсем как малое дитя, покатывается со смеху, бьет руками по ляжкам от восторга.
— Уморил, окаянной, — выкрикивает он, захлебываясь, — ох, уморил совсем!
Показывал медведь еще, как девицы по воду ходят, и как малые ребята горох воруют, и как пьяный мужик домой возвращается, и многое другое…
Но вот сразу толпа вся всколыхнулась и устремилась к пригорку, где шатер стоит. Звенят у шатра гусли, играют скоморохи на дудках, гудках и сопелках.
— Сей часец, — говорит Ивану Федор Васильевич, — скоморохи тут представлять разное будут. Люблю яз сии представления…
Иван никогда не видал таких представлений и с жадностью и нетерпением глядит на шатер. Вот выходит оттуда толстый бородатый скоморох, одетый знатным боярином, только одежа-то на нем ненастоящая: высокая черная шапка из дубовой коры, а шуба не дорогой парчой крыта, а рогожей, в разные узоры расписанной. Важно садится боярин на чурбан, надменно подпирается в бока, дуется, словно пузырь, от спеси, важно оттопыривая нижнюю губу.
Вот подходят к нему двое других скоморохов, изображающих сирот. На них грязные рваные азямы, лапти худые. Кланяются они боярину в ноги и подносят в лукошке кучку камней да пук соломы.
— Не побрезгуй нашим даром, — говорят сироты жалобно, — выслушай правду-истину…
Боярин искоса заглядывает в лукошко, презрительно морщится и отворачивается. В это время подходит к нему богатый гость с двумя слугами.
Они еле тащат на спинах туго набитые мешки. Боярин радуется богачу, улыбается, встает ему навстречу.
— А вы здесь, — восклицает злобно богач, увидев сирот, — на меня в суде ищете?
Сироты молчат, робко кланяются, а боярин жадно хватает мешки, положенные перед ним слугами, но не может и сдвинуть их. Он радостно смеется и кричит слугам, указывая на сирот:
— Прочь их! Гони их, гони!..
Слуги бросаются на сирот, те в страхе убегают, а богатый хохочет и говорит громко:
— С сильным не борись, с богатым не судись!
Ивана не смешит это представление, ему досадно, а Илейка жужжит в ухо:
— Так везде, Иване! Токмо посулы да подарки!..
Зашумела вдруг вся площадь.
— Бой на реке собирается! — кричали кругом. — На Лыбедь, айда! На Лыбедь!..
Народ, как полая вода, хлынул к реке.
— Айда и мы туда скорей! — закричал Иван Димитриевич. — Айда скорей!
Крутой берег Лыбеди весь усеян народом, да и с другого тоже немало глазеет людей. Иван, стоя рядом с Илейкой и Курицыным, видит неширокое ледяное поле, у берегов которого теснятся охотники, готовясь к бою.
Некоторые из них сбрасывают тулупы и даже полушубки, надевают кожаные рукавицы, туже подтягивают кушаки…
— Эй, вы, что сопли распустили? — загудел вдруг неподалеку нетерпеливый зычный голос. — Словно девки на праздник наряжаетесь!..
Иван узнал голос и, взглянув немного влево, увидел впереди себя Ивана Димитриевича, сложившего у рта ладони трубой и кричавшего изо всех сил охотникам. Потом еще закричал кто-то, и поднялись крики со всех сторон.
Среди гомона возбужденной толпы княжич разбирает ругательства, насмешки, подзадориванья. Волненье и задор растут кругом, охватывают и его, но в то же время ему становится страшно. Вспоминается и пожар московский и пожар и драка у блинных в Ростове.
— Эй вы, хамо-овники,[98] бей теле-ежников! Телеежников бей!.. — истошным голосом кричит над самым ухом Ивана рыжебородый мужик. — Бей по мордам их, кобе-ле-ей тупоры-ылы-их!
Княжич оглянулся на своего дядьку.
Илейка стоял невеселый и, уловив взгляд Ивана, тихо улыбнулся.
— Глуп народ-то, — молвил он раздумчиво. — Его и батогами бьют, и зорят, и полонят, а он еще сам собя калечит безо всякой нужды и пользы.
Право попы бают против сего…
Пронзительным свистом прорезало воздух, и по этому знаку под гул и вой толпы обе стороны бойцов с криком и зыком бросились друг на друга.
Замелькали кулаки, послышались глухие удары, и сразу несколько шапок слетело с дерущихся, прокатившись по льду…
— Лупи, бей! — орала толпа. — Подсаживай под микитки! Хлещи по рылам!..
— Отбивай, не сдавай! Хлещи по рылам!..
— Отбивай, не сдавай! Держись, хамовники, хрен вам в зубы!
— Шпарь, шпарь, тележники!.. Лупи, матерь их в тартарары!..
Толпа плотней и плотней сгруживалась, задние ряды напирали на передние, грозя столкнуть с берега на лед.
Вдруг толпа с неистовым воплем метнулась в сторону и расступилась.
Со льда стремительно выскочила кучка бойцов, потом еще и еще. Они бежали, прятались в толпе, а за ними гнались победители и били побежденных на бегу так сильно, что те падали наземь.
В одном месте, где сгрудились снова дерущиеся, раздались возмущенные голоса:
— Лежачих не бей, лежачих не бей!..
Зрители вмешались в драку и отогнали нарушителей кулачных правил, но самый бой уже окончился. На этот раз тележники побили хамовников. Толпа медленно стала расползаться в разные стороны: одни к качелям, к медвежатникам, к скоморохам, к ледяным горкам и прочим развлечениям; другие — по корчмам и кабакам пьянствовать, играть на деньги или на угощенье в кости и шашки.
Княжич Иван с Илейкой и Федором Васильевичем решили подождать Ивана Димитриевича у моста.
Воевода так разгорячился боем, что далеко от них отбился в толпе и теперь, видно, ищет их.
— Задор к боям у Иван Димитривича неуимчив, — смеясь, сказал Курицын. — Подождем его тут малость. Сей часец придет, боле ему нечем тешиться…
— А у меня нет задора на то, — сказал княжич. — Задор же у меня знать всякое художество и умные хитрости разные…
Курицын посмотрел одобрительно на княжича и молвил:
— Любо мне слышать сие. Яз сам люблю все ведати умом своим.
— А скажи, Федор Василич, — обратился к нему с живостью и любопытством Иван, — скажи, как по-фряжски рождество Христово?
— Не похоже на наше, — ответил Федор Васильевич, — «иль натале». Вот пасха — похоже. По-ихнему будет «паска». В одной токмо буквице разница.
— А река как?
— «Уна ривьера».
— А снег?
— «Ля нэве».
— А вот мост?
— «Ун понтэ». Глянь, глянь, княже, — смеясь, воскликнул вдруг Курицын, — дядька-то твой, старый греховодник, какую собе ягодку нашел!..
Иван оглянулся и увидел, что Илейка весело болтает с красивой молодой женщиной. Она смеется, показывая белые зубы, и ласково взглядывает на старика, а тот помолодел словно, весь распрямился, и глаза блестят, и весь другой, будто десяток лет с него слетело.
— Ловок, ловок, старина, — подходя к мосту и подмигивая, добавил Иван Димитриевич, — пришил собе к рукаву женку!
Воевода подошел к бабе вплотную и, сверкнув глазами, воскликнул:
— Ишь, какая гладкая, не ущипнешь!
Баба резко оттолкнула от себя Ивана Димитриевича.
— А ты языком болтай, — сказала она, сердито хмуря брови, — а рукам воли не давай! Много вас тут, кобелей, найдется.
— Басенькая ты моя, — вступился Илейка и сказал это нараспев, да так ласково и нежно, словно обнял сладостно всю ее. — Пошто серчать-то, краса моя? К гладкой девке репей не прицепится, ми-илая.
Дрогнули ресницы у бабы, поглядела она долгим взглядом на Илейку, расправила сдвинутые брови и, радостно как-то улыбнувшись, пошла дальше.
— А любят, видать, тя девки да бабы, — сказал Иван Димитриевич, — ишь, как улестить да уласкать можешь.
— Кто богу да государю не грешен! — молвил Илейка. — Я, как скоморохи бают, «деревенщина Ермил, да посадским девкам мил». Стар вот уж ныне стал, а что греха таить, все еще баб люблю, хошь и не всяких. Хуже той нет, что похожа на курицу, которая токмо в навозе и копается. Налетит на нее петух, а ей что? Встряхнется, будто ништо и не было, и опять так же в навозе зернышки ищет. А петух дурак, около нее надсаживается, кругом ходит, крылом землю чертит, и ворчит по-особому и «кукареку» кричит. А ей что?
Знай, червяков да зерна по-прежнему клюет. Я люблю бабу ласковую, с толком. Такая баба-то твою ласку весь день в собе носит и оттого еще милей сердцу…
Илейка взглянул на княжича и, улыбнувшись, добавил:
— Тобе, Иване, сие пока без надобности. Ты, хоша и разумен, а тут еще и ни на эстолько не разумешь. Токмо, мыслю, вборзе придет и тобе пора на пору, станешь девке ступать на ногу!..
Пасха в этот год ранняя. Великий пост начался с третьего февраля.
Хотя и пригревает порой на солнышке, все же студеные дни и морозы не миновали, и княжич Иван и Федор носятся иногда целыми часами по твердому еще льду на коньках или далеко бегают на лыжах по крупнозернистому насту.
Сдружились они к этому времени и постоянно беседуют обо всем, что только приходит Ивану на мысли. Легко и весело княжичу с молодым подьячим. Ровней себе он чувствует Федора, хоть и старше тот и знает всего много больше других, да ничем не стесняет Ивана, как владыки, бояре и воеводы. Для тех он мальчик, а для Федора — товарищ.
Живет теперь княжич постоянно у наместника, а у владыки Авраамия бывает изредка, когда тот приглашает его к себе. Да к владыке он ходит не один, а с Федором вместе. Так, последний раз шестого февраля, когда были получены вести, что Василий Васильевич стал в Костроме со многою силой, владыка позвал к себе Ивана вместе с Федором.
По случаю великого поста отец Авраамий угощал их только киселем овсяным с медовой сытой да сладким взваром, вареным на пиве с изюмом и рисом.
— Вкушайте, вкушайте, — ласково потчевал их владыка, но сам постничал и ничего не ел, так как была среда, а только прихлебывал мед из своей чарки.
— Разреши спросить тя, владыко, ежели в сем тайны нету, — сказал почтительно Курицын, — куда и пошто отъезжаешь ты?
— По делам церковным, — молвил Авраамий и, обратясь к Ивану, добавил: — Доброхота твоего, княже, архиепископа Иону поставлять хотим на митрополию всея Руси, не ждя того от Цареграда, зане церковь грецкая осквернилась унией…
— К чести и славе сие, — радостно воскликнул Курицын, — и церкви нашей и государя нашего!
— Аминь, — улыбаясь, сказал Авраамий. — Истинно, дети мои, велико сие будет деяние. Будет у нас свой, вольной митрополит московской и всея Руси.
— А потом и вольной государь московской и всея Руси, — добавил Курицын. — Еще родитель мой сие держал в мыслях…
Княжич Иван радостно рассмеялся и молвил:
— Сказывал мне думы свои владыка Иона в Ростове еще. Яз даже во сне видал отца государем московским…
— Помни, княже, — горячо заговорил Авраамий, — два сии древа великие: церковь и царство — оба на одной земле растут. Корни же и мощь их сироты наиглавно питают…
Владыка помолчал и добавил:
— Помни и то, княже, государь наш все для церкви православной изделал, что мог. И церковь его блюдет и хранит, как сына истинной веры и благочестия. С митрополитов Петра и Алексия так идет, и впредь так будет.
Помни сие и когда сам государем будешь…
Владыка встал из-за стола, благословил княжича и Курицына, сказав на прощанье:
— Идите с богом. Аз же в путь буду готовиться. Утре в Ростов Великой отъеду к отцу Ефрему на совет и думу. После же в Москву все мы, епископы, поедем на собор поместной. Ефрем, архиепископ ростовский, Варлам коломенский, Питирим пермский, Илья тверской и архиепископ новгородский Ефимий и аз, грешный.
— Да поможет господь митрополиту Ионе, — горячо произнес Федор Курицын. — Крепка и верна десница его. Росточит он смуту и усобицы, укрепит Москву…
С крестопоклонной недели великого поста как-то кругом все повеселело.
Хотя и звонили в церквах все также уныло в один колокол, будто звавший печально: «К нам, к нам!», но ни Иван, да и никто печали не чувствовал.
Пасху все ждали веселой, «праздников праздник»…
Дни же становились все длиннее и светлее, а Фекла Андреевна больше и больше наполняла хоромы особой торжественной заботливостью. Все мыли, чистили, а в поварне коптили гусей и поросят к светлому празднику.
Княжич, несмотря на частые церковные службы, несмотря на домашние уборки и приборки, больше теперь бывал дома, чем раньше. Он усердно трудился над итальянским языком, и его весьма забавляло изумление Феклы Андреевны от чужеземных слов. Иногда за столом он нарочно говорил по-итальянски ради этого:
— Датэми уна чарка ди миэле, — обращается он, например, к Курицыну, и никто не понимает его, а Федор наливает чарку меду и передает ему.
— Грацие, — благодарит княжич, — грацие, амико каро.
Дивуются все, а довольный Иван без конца спрашивает у Федора название то одной, то другой вещи по-итальянски. Он хочет изучить язык и молить отца отпустить его в италийскую землю с каким-нибудь посольством.
— Костянтин Лександрыч, — сказал он однажды за трапезой, — хочу яз во фряжску землю. Повидать бы мне хошь то, что владыка Авраамий видел…
Беззубцев печально посмотрел на княжича: жаль ему было огорчать отрока, но решил сказать ему правду, безо всякой утайки.
— Не будет сего, Иване, — молвил он тихо, но твердо, — не ездят государи в чужие земли…
— А посольства, а дьяки, а отцы духовные? — горячо перебил наместника княжич.
— Все они токмо слуги государевы…
— А князи?
— Токмо не государи, — ответил Беззубцев так же твердо, и разговор прекратился.
Иван молчал. Ему было обидно и досадно, и он искал доказательств на право государя ездить в чужие края.
— А мне в Твери инок Фома сказывал, что царь Лександр Македонский весь свет обошел, — сказал он упрямо.
Наместник не нашелся сразу ответить, но, подумав, сказал:
— Царь-то Македонской с полками ходил для-ради ратного дела. Сие царям можно, а прочее, что просто видеть и знать хотят, им либо привозят, либо люди чужеземны сами едут к ним…
Видя, как огорчен княжич, наместник переменил разговор.
— А Шемяка-то смирился совсем, — сказал он весело. — Молит государя о мире, крест обещает целовать и прокляты грамоты дать. Государь наш, мыслю, простит князь Димитрея, а сие зря…
— Нет, не зря, — быстро вступился Федор, — надобно все у них расшатать, землю из-под ног вынуть, а потом можно и бить…
— Яз мыслю, чем скорей бить, тем лучше, — загорячился Константин Александрович.
Закипел спор, но Иван не стал слушать. Этот раз его душу тревожило другое. Жаднее и жаднее тянулся он узнать весь мир, видеть все самому, а в то же время чаще и чаще билось у него что-то в груди, словно птичка в клетке. Порой это радостно пело, а порой больно билось хрупкими крыльями о жесткие прутья.
Началось это от поцелуя Дарьюшки, когда по-различному стал принимать он ласки отца и ласки матери. Приходят к нему теперь странные волнения и нега, и, непонятно почему, робел и стыдился он возле молодых женщин и девушек…
Как только отобедали, тихо встал Иван со скамьи и, помолясь и поблагодарив хозяев, сказал:
— Приустал яз. Пойду опочину.
Вместе с Илейкой прошел он в свой покой и лег на лавку у изразцовой печки. Был такой день, какие любил княжич. Зима еще стоит, а солнце и небо уж весенними кажутся, и бьют сквозь слюду лучи солнца, рисуя переплеты окон на гладком дубовом полу.
Илейка лег на своей кошме возле дверей и тотчас же захрапел, но Иван не мог заснуть, хотя и тонул, кружился в каком-то тумане.
Перед глазами его не то виденья проходили, не то сны ему наяву виделись, а мысли шли своим чередом, но все о том же, что виделось.
Мелькнул Лыбедский мост и красивая женка. Илейка балагурит с ней особо ласково, как не говорят меж собой мужчины.
«И пошто воевода хватал ее почем зря руками?»
Но дрема непобедимо овладевает им, и кажется ему — обнимает он Дарьюшку крепче и крепче, а сердце у него бьется сильней, и дышит он так, будто в гору взбежал, и дрожат у него руки и ноги, и сладко ему, как в объятьях матери никогда не бывало…
На Фоминой неделе пришли вести, что князь великий, взяв крестное целованье с Шемяки и проклятые грамоты, в страстной четверг отъехал из Костромы в Ростов, куда прибыл в Велик день,[99] а назавтра праздновал благовещенье и пировал у владыки Ефрема. В тот же день Василий Васильевич отбыл с полками в Москву.
Писал об этом Беззубцеву владыка Авраамий Суздальский и список[100] прислал с проклятой грамоты.
Наместник рассказал Ивану, что писано в клятвенной грамоте, которой Шемяка навсегда отказывался от прав на великое княжение московское.
— Вот он пишет, — сказал Беззубцев и прочел из грамоты: — «Не хотети мне никоего лиха князю великому и его детям и всему великому княжению его и отчине его…» И прочая тут пишет: о казне, об имении великого князя и княгинь, что они с можайским князем разграбили. Вернуть клянется, а не исполнит сего — проклятие божие падет на главу князя Димитрия. Вот и клятвы.
Беззубцев перевернул лист и прочел: — «А преступлю свою грамоту сию, что в ней писано, ино не буди на мне милости божией и пречистыя матери его, и силы честного и животворящего креста и молитвы всех святых и великих чудотворцев земли нашея, преосвященных митрополитов Петра и Алексия, и Леонтия епископа, ростовского чудотворца, и Сергия игумна-чудотворца, и прочих; также пусть не будет на мне благословления всех епископов земли Русской, которые суть ныне по своим епископиям и иже всех под ними священнического чина».
Ивану страшно стало от всех этих грозных клятв пред богом и святителями. В чистоте веры своей и незнании еще всего зла людского он воскликнул:
— Можно ли такое преступить?!
Наместник печально усмехнулся и молвил:
— Всякие скверны могут люди содеять. Токмо клятвопреступленье рано ли, поздно ли от бога наказано бывает. Несть спасения клятвопреступнику…
— А где ныне отец и куда пойдет? — спросил Иван.
— Отец Авраамий пишет, что владыка ростовский Ефрем ожидает к собе государя на Велик день, а на Фомину неделю государь в Москве будет.
— А мне есть вести? — спросил княжич. — Когда мне в Москве быть?
— А тобе вестей нету.
Ивану стало обидно. Низко опустив голову, он думал, что отец забыл о нем, не вспоминают о нем и матунька с бабкой. Заслали его во Владимир, и не нужен он им стал. Губы его задрожали, защипало в глазах, но он сдержал себя и сказал твердо, почти сурово:
— Костянтин Лександрыч, будешь ты вестников в Москву слать, поклон от меня государю отдай и спроси, как мне быть? Когда же на Москву ехать он прикажет?..
В начале июня, когда князь Василий вызвал в Москву наместника своего владимирского, воеводу, боярина Константина Александровича Беззубцева, пришли вести о смерти князя Василия Косого в «тесном его заключении».[101]
— Царство ему небесное! — проговорил Беззубцев и, крестясь, добавил: — Еще одним злым ворогом у государя меньше. Шемяка ныне один токмо остался…
Из расспросов узнал Иван, как отец его разбил князя Василия Косого, как пленил и ослепил потом, заключив на всю жизнь в заточение. Вспомнил княжич свое горе при ослеплении отца, и больно стало ему, что и отец делал то же, что с ним потом сделали. Взволновался он даже, но спросил, казалось, совсем спокойно:
— Пошто батюшка мой ослепил его?
— За воровство вятчан, — ответил Беззубцев и рассказал, как произошло все.
Когда князь Василий Косой уже в плен был взят, вятчане, шедшие на помощь ему, повернули назад к себе, в Вятку. Дорогой же по злобе разграбили Ярославль, а князя ярославского, Александра Брюхатого, с княгиней его Василисой[102] в плен взяли. Приняв потом выкуп за обоих, нарушили клятву и увезли их с собой.
— За вероломство сие и лихо повелел государь ослепить и заточить князя Василья Юрьича, — сказал Константин Александрович. — Не бывает, Иване, от зла добра…
Княжич ничего не спрашивал более. Вспомнил он про Бунко, как изгнал его отец из Сергиевой обители, а воины били его у реки Вори. Задумался Иван, и больно ему было и досадно. Посмотрел он с тоской на воеводу и молвил:
— Не подобает, Костянтин Лександрыч, государю гневливым быть и борзым в деяньях…
Помолчал и спросил:
— Когда завтра на Москву едем?
— Утресь, — ответил Беззубцев. — Ехать день и ночь будем, а в деревнях и селах ни кормов, ни снедей никаких брать не станем. Мор ныне на людей и на скот кругом, черная смерть…[103]
— Станом стоять будем?
— Станом, — подтвердил Константин Александрович, — на полях и в лесах, у рек и ручьев. Запасы все с собой из дому возьмем…
Иван поклонился и вышел из покоя, пошел к себе в опочивальню, где ждал его Илейка. Не хотел он никому тоски своей поведать, кроме Илейки.
Старик, когда вошел Иван, собирал вещи в дорогу, укладывал их в сундуки и в разные ларцы.
— Что, Иване, невесел? — спросил он княжича. — А Федор-то Василич едет с нами…
Иван обрадовался.
— Кто те сказывал?
— Сам он сюды забегал. Радуется вельми.
Княжич улыбнулся, но — опять опечалился.
— Илейка, — сказал он с тоской, — совсем, как Степан-богатырь, яз стал…
— Пошто так? — спросил Илейка, переставая укладывать шубы княжича.
Иван, рассказав об ослепленье Василия Косого, признался:
— Тяжко мне, Илейко.
Старик посмотрел на княжича ласково и нежно, потом положил руку на плечо ему и молвил:
— Доброта в тобе есть душевная, голубь мой, сердцем чуешь ты: грех содеял государь наш. Токмо, Иване, грех греху — рознь. Иное — грех для-ради гордыни своей али корысти какой. Иное — грех для-ради спасенья от злобства. Злодея же убити все едино, что ворога лютого убити на поле. Одно дело разбойники и злодеи, ино дело государи, которые злодеев за зло их казнят смертию…
Илейка отошел опять к сундукам и стал укладывать всякую рухлядь, но, оглянувшись, добавил заботливо:
— Я те постлал постелю-то. Ложись-ка с богом…
Пятые сутки княжич Иван с Илейкой, Константином Александровичем и Федором Васильевичем едут по полям и лесам в сопровождении небольшого обоза с припасами и конной стражи.
Завтракать, обедать и ужинать они у рек и ручьев останавливаются, около опушек леса или в рощах. Пускают коней на траву, едят, пьют, отдыхают, а в полдень и совсем не едут, ждут, пока жар спадать начнет…
Дышит Иван вольным воздухом полей и лесов. В полях сухо и знойно пахнет душицей и полынью, а в лесу овевает теплой влагой, пропитанной запахом сырых мхов и смолистой хвои. Особенно хорошо лесом ехать в дневной зной, слушать, как горлицы и вяхири воркуют, как дятлы стучат, кору долбят, как золотые иволги то словно в дудку посвистывают, то по-кошачьи взвизгивают. Грибом вдруг запахнет или от борщевника, или от донника чуть заметный дух дойдет. Ноздри сами раздуваются и тянут жадно свежий воздух.
По вечерам, в сумерки, коростели скрипят-кричат, а у рек и озер мычат, словно быки, выпи-бугаи или, будто сквозь воду, густо и гулко выкликают: «Пумб-пумб!»
Одна беда в лесу: комара, мошки, овода, слепня — тьма тьмущая, мочи нет от них ни людям, ни коням. Решили по ночам в полях ехать, где много меньше всякого гнуса, а комара да мошкары почти нет. Ветром их сдувает.
Ныне вот первую ночь в открытых полях едут. Во ржи перепела бьют, выговаривая: «Подь-полоть», — а кругом за дальними тучами беззвучно полыхают зарницы.
— Так вот до самого завтрака ехать будем, — говорит Федор Васильевич, — днем знатно мы выспались.
— Где спать, — радостно бормочет Илейка. — Ишь, благодать-то какая!
Сердце во мне пьянеет! Ох, молодость бы мне назад!.. Сенокос скоро, хороводы… Бывало, работай, хошь тресни, а стемнеет, — так с девками песни! И коса, которой весь день махал, тя не умает! Любил я девок-то…
Смолк Илейка и задумался. Думает и княжич свое и чует, будто в груди у него опять непонятная птица крыльями бьется. Зарницы же все чаще и чаще полыхают по всему кругозору, и дрожь от них побежит-побежит по темной земле, да в жаркой духоте и замрет, а потом опять с неба бежит…
— Гляньте! Дядюшка, княже! — воскликнул с удивлением Федор Васильевич. — Вон туда глядите! Огоньки идут в поле…
Все стали смотреть, куда указано, и княжич Иван увидел на самом деле с десяток огненных искорок, а вокруг них что-то белесое, вроде тумана…
— Верно, — крикнул Илейка, — идут огни-то! Вон, вон, вправо завертывать стали…
Он погнал лошадь к огонькам, съехав с дороги на столбничок, что шел меж густой ржи. Все поскакали за ним следом. Но Илейка вскоре замедлил бег лошади, а огоньки явно преобразились в язычки зажженных свечей. Глядит Иван: босые девки с распущенными косами, в одних белых рубахах, впряглись в соху и, держа свечи, ведут борозду и что-то поют заунывно.
Проехав еще немного, все остановились невдалеке.
— Сие, княже, заклятье против мора, — говорит Константин Александрович. — Полночь уж значит скоро, — заклятье сие до петухов надо делать.
— Истинно, — подтвердил Илейка, — успеть надобно всю деревню бороздой обвести…
Действительно, девушки торопились, не обращая никакого внимания на подъехавших. Изо всех сил они тянули соху и, закончив заклятье, снова пели его сначала:
Медленно удаляясь, они все ближе и ближе подходили к околице.
— Успеют, — весело сказал Илейка, — борозду-то от околицы начинают и опять к ей с другой стороны приходят…
— А вдруг петухи запоют? — спросил Иван.
— Тогды все пропало, — ответил Илейка, — на другу ночь все сызнова надо опахивать.
Все замолчали, напряженно следя, как девушки, выбиваясь из сил, тянули соху и срывающимися голосами пели снова заговоры.
— Успеют иль не успеют? — проговорил Иван.
— Кто знает, — сказал Федор Васильевич, — небо вот белеть начинает.
В это время все девушки, бросив соху, встают на колени и земно кланяются, бормоча молитвы.
— Успели! — крикнул Илейка, и сейчас же где-то далеко в деревне запел первый петух.
Перекликаясь, покатились из двора во двор петушиные крики. Беззубцев повернул коня обратно к дороге, а Федор Васильевич, обратясь к Ивану, молвил:
— А проку от сего столь же, сколь от тетушкиной козюльки…
В Москву приехали засветло, но к самому ужину. Константин Александрович не осмелился беспокоить государя без зова и, проводив Ивана до княжих хором, отъехал к близким своим вместе с Федором Васильевичем.
Во дворе у себя княжич сдал коня Илейке, а сам по черному крыльцу взбежал до горниц, спеша к матери. Отец и бабка всегда у нее ужинают.
В сенцах никого не было, но за поворотом Иван нежданно натолкнулся на Дарьюшку. Она хотела убежать, но, узнав княжича, зарделась вся румянцем и остановилась. Ивана вдруг охватила радость, он почувствовал нежность к этой милой, робкой девочке. Сам не понимая, как это вышло, он обнял ее, а она вся так и прижалась к нему, и, чуть прикоснувшись губами, поцеловала его в щеку.
Княжич хотел сказать ей что-нибудь ласковое, но кто-то стукнул дверью в покоях, и Дарьюшка, отскочив, быстро скрылась. Иван остался один и, постояв некоторое время, медленно пошел к родителям, не спеша, будто он их уже видел…
В трапезной Иван застал всех за ужином, а Юрий, нарушая порядок, выскочил из-за стола и обнял брата. Мать тоже стала целовать его и плакать от радости. Ивана тронуло это, он горячо обнимал мать, отца и бабку. На душе у него стало сразу ясно и спокойно. Он весело подбежал к Андрейке, которому было уж три года, расцеловал и его и мамку Ульяну.
— Стосковался по вас, — застенчиво молвил Иван, садясь за стол, — стосковался в Володимере-то…
— И яз тя вспоминал, Иван, — сказал Василий Васильевич. — В Ростове много о тобе баил мне владыка Ефрем…
— Тата, — живо заговорил княжич Иван, — скажи, видел ли ты старца Агапия? Много он нам с Юрьем сказывал старин и сказок…
— Преставился старец Агапий в самую обедню на Велик день.
Иван перекрестился и молвил печально:
— Царство небесное.
Наступило молчание, а мамка Ульянушка, стоя возле Андрейки, сказала:
— Умер старец-то хорошо, в самое светлое воскресенье. Пойдет его душа прямо в рай…
Жаль Ивану старца, но в радостях встречи с родными скоро забыл он об этом и не заметил, как ужин окончился. Остались в трапезной только родители, бабка и Юрий. Да и бабка вот уж встает из-за стола.
— Юрьюшка, — говорит она, — проводи-ка меня в покой мой.
Но Василий Васильевич остановил ее, сказав дрогнувшим голосом:
— Матушка, побудь здесь малое время, и ты, Юрий, останься.
Великий князь сказал это как-то особенно, и княжичу Ивану почудилось, что должно случиться важное дело. Василий Васильевич хотел продолжать, но вдруг заволновался и смолк.
— Иване, — успокоившись, начал он торжественно, — много хвалы слышу о тобе, Иване…
Опять замолчал, отирая платком слепые глаза свои.
— Бают все, Иване, что и телом и разумом уж ты не отрок на десятом году, а юнуш, будто те боле, чем пятнадцать…
Пересилив волнение, Василий Васильевич закончил:
— Подумав с владыкой Ионой, повелел яз отныне писать тя на грамотах великим князем московским рядом со мной, соправителем моим…
Василий Васильевич встал и оборвал свою речь, простирая руки к сыну:
— Подь ко мне, благословлю тя…
Иван почувствовал, как похолодело и замерло в груди его, но, сделав усилие, подошел он к отцу. Тот благословил его и плакал, обнимая и целуя.
Женщины плакали тоже, а Юрий сопел носом, глотая слезы.
— Помогай отцу, — услышал Иван твердый голос бабки, — учись у него и у бояр государствовать.
Опять наступило молчание. Иван дрожащей рукой перекрестился на кивот с образами.
— Помоги мне, господи, — сказал он глухо и, обратясь к отцу, добавил: — Буду так деять, как ты меня учил, тата, и ты, бабунька, и как отцы духовные учили…
Иван внезапно смолк и отер слезы. Недетская горечь подступила к его сердцу, будто суровый обет наложили на него, будто отняли беззаботную радость.
В середине зимы пошло по Москве поветрие — горячка с жаром и ознобом.
Многие люди умирать начали, а болели и того больше. Незадолго до рождества заболел и юный соправитель государя Василия Васильевича — великий князь Иван Васильевич.
В своем отдельном покое лежит Иван на двух поставленных рядом скамьях, мечась то в жару и бреду, то дрожа под горой шуб и одеял. Он мало замечает, что вокруг него делается. Словно видения, появляются у его изголовья родные и чужие лица, знакомые и незнакомые. Он много спит, иногда бывает без сознания, а иногда вдруг все проясняется в его голове, и он как бы просыпается и подолгу лежит с открытыми глазами, испытывая какой-то странный покой и легкость. Разные думы и чувства сами приходят и уходят, текут в его сознании, как река, а он будто стоит на берегу и смотрит, как они текут мимо.
Бывает это чаще в самые глухие часы ночи, перед утром, когда в хоромах везде тихо-тихо, до шума и звона в ушах. В покое полумрак, у кивота горит только одна большая лампада темно-синего стекла. Непонятная тревога охватывает Ивана. Лежа на спине, он невольно косит глаза к дверям, где на лавке спят по очереди ночью Илейка или Васюк. Увидев того или другого, Иван успокаивается, долго слушает, оцепенелый, как где-то грызет мышь, и смотрит расширенными остановившимися глазами на огонек лампады. И вот тогда он начинает видеть и слышать то, что было в его жизни, еще такой краткой, но переполненной событиями, радостями, горем и страхами, и чем-то еще новым, томящим его и ласкающим сладостной негой. Он улыбается, как во сне; порой на глаза его навертываются слезы. Сквозь эту дрему слышит он иногда пение кремлевских петухов, лай собак, но вдруг опять все окружающее исчезает; Иван видит либо лесную зимнюю дорогу с могучими елями и соснами в снеговых шапках; либо хлебные поля, залитые солнцем, звенящие пением жаворонков; либо шум и гам городских улиц, толпы народа, суматоху, крики и вопли, полыханье огня в дыму и буре; либо ряды конных и пеших воинов, гром пищалей, стук сабель, крики и топот коней…
Потом все это начинает кружиться и метаться, как в омуте, и топит Ивана в своей глубине, а он чувствует, как идет камнем на самое дно, и содрогается от ужаса и тоски. Вдруг все это исчезает, и вот мелькают то милые лица матери, Дарьюшки, то появляется лохматая борода Илейки или седая головка-одуванчик попика Иоиля, то приходит старец Агапий, то чует он, как со страхом цепляется за него любимый братик Юрьюшка, а сердце леденят странные глаза Шемяки, — и опять заплетается вокруг него тревожный хоровод…
Потом все это исчезает сразу — не то Иван засыпает, не то теряет сознание. Ныне же этого не было. Иван слушает глухую предутреннюю тишину, а мысли его становятся все яснее и яснее.
— Болею яз, — тихо произнес он и почувствовал, что так хочет пить, что даже жжет у него в гортани.
Он скосил глаза к дверям и увидел на пристенной лавке спящего Васюка.
— Васюк! Пить! — хрипло сорвалось с его уст. — Васюк!
Васюк быстро соскочил с лавки.
— Чего изволишь, государь? — спросил он, радостно улыбаясь.
— Пить, Васюк, пить…
Иван жадно приник к небольшому ковшу с медовым квасом. Опираясь на локоть, закрыв глаза, он неотрывно сосал освежающий напиток. Потом, продолжая пить уже маленькими глоточками, он открыл глаза и стал смотреть на Васюка.
Со дня приезда в Москву Иван часто видел Васюка, но больше мельком — при нем оставлен один только Илейка. Теперь же будто в первый раз увидел своего бывшего дядьку и внимательно разглядывает его лицо. Постарел Васюк, борода уж вся белая, белей даже, чем у Константина Ивановича.
Выпив больше чем полковша, Иван откинулся на подушки и с улыбкой опять посмотрел на Васюка.
— Изволишь еще? — тоже улыбаясь, весело спросил Васюк.
— Нет, — тихо ответил Иван.
Они радостно смотрели друг на друга. Васюк, поставив ковш на стол и обернувшись к образам, истово перекрестился и молвил:
— Слава те, господи!
Поклонился в землю и, оборотясь к Ивану, сказал с уверенностью:
— Здрав будешь, государь, вборзе. Взгляд очей твоих разумен стал, очистился от мути…
Иван, слушая, как называют его государем, чего ранее не было, вспомнил теперь, что он ведь великий князь и соправитель отца.
— Васюк, — спросил он неожиданно ослабевшим голосом, — скоро рожество-то?
Васюк усмехнулся.
— Рожество, государь? Прошло уж оно, и святки проходят. Завтра крещенье господне… Месяц лежишь ты. Ныне же внял господь молитвам матери твоей — исцелил тя.
Слабо улыбаясь, Иван закрыл глаза. Он почувствовал, что устал и ослаб, а голова кружится, и ложе влечет его куда-то в сторону, будто отплывает он в лодке по тихой, тихой воде.
Прошло пять дней. Вставать уж иногда стал с постели Иван. Хотя был слаб и не выходил из горницы своей, но заметно поправился и, казалось всем, — еще более вырос он за эти два месяца и возмужал. Сам Иван не замечал этого, но думал он много и многое понимал теперь по-иному, словно второй раз пережил за болезнь всю свою жизнь. Думы всякие роями шли к нему и ранее, а ныне без думы он и жить не может. То одно, то другое уразуметь хочет и чует — силы растут в нем. Жажда и радость жизни пьянят его, и тяжело ему сидеть в душных покоях с изразцовыми печками, от которых пышет в лицо теплом, румянит щеки. Думает иногда он о Дарьюшке, да та не смеет прийти в его покой государев. Позвать же ее он не решается: стыдно почему-то и неловко. Сегодня весь день он о Дарьюшке думает опять, ослабев и чувствуя жар.
— Может, с Данилкой придет, — шепчет порой он в полудреме и засыпает и видит во сне их обоих…
Вот скрипит, отворяясь, дверь. Иван открывает глаза. Васюк вводит под руку государя. За ним входят бабка и матунька с Юрьем, мамка Ульяна ведет за руку Андрейку. Иван хочет подняться с постели, но голова его кружится, и он снова опускает ее на подушки.
Отец ощупью находит лицо сына и нежно целует его. Губы у него дрожат, он взволнован, боится за своего наследника, но, вопреки своему обычаю, ничего не говорит, а, перекрестив Ивана несколько раз, молча садится рядом на край постели.
Это тревожное молчание обличает такое горе, что у Ивана навертываются слезы. Мать плачет, вытирают слезы и бабка с Ульяной. Все смотрят на Ивана такими безнадежными взглядами, что ему делается страшно.
— Пошто все вы молчите? — тихо произносит он хриплым голосом.
— Молиться будем о здравии твоем, любимик мой, — говорит бабка. — Святыни велики принесли мы с собой.
Иван видит в руках Софьи Витовтовны две большие восковые свечи. Они зеленого цвета, перевиты тонкой полоской сусального золота, а концы у них уже обожжены.
— Свечи сии, — продолжает с благоговением бабка, — еще от покойной тетки твоей, царицы грецкой, присланы. Сведав о недуге деда твоего, прислала она их посылкой с ямскими…
Снова скрипит, отворяясь, дверь, и входят в полном облачении священник Александр с диаконом, громогласным Ферапонтом, и дьячком Пафнутием.
— Здравствуй, государь, — говорит бодро отец Александр, — помолим бога о здравии твоем!..
Увидев свечи в руках Софьи Витовтовны, восклицает он радостно:
— Веселися сердцем и душою, Иване! Свечи сии от Иерусалима, от гроба господня, ожег концы их огнь небесный. Свечи сии хранят в домах и возжигают при молениях о здравии и спасении…
Иван с трепетом душевным поглядел на свечи.
— Огнем небесным они возжены были, — тихо молвил он и перекрестился.
— Вот мы отслужим молебную о здравии твоем, — продолжал отец Александр, — и свечи сии возжем пред господом.
Дьячок поставил аналой перед кивотом, и служение началось. Отец Александр зажег одну свечу от неугасимой лампады и передал ее Ивану, а другую, зажегши от первой, взял себе и начал молебен. Иван спустился с постельной лавки и стал на колени. Одной рукой он опирался на лавку, а в другой держал свечу. Так Иван простоял весь молебен, но под конец все же ослаб и лег на постель с трудом, при помощи Васюка и диакона.
С каждым днем Иван становится здоровее и крепче. Он много ест и много смеется, а на душе так легко и хорошо, как давно не было. Хочется двигаться, скакать верхом, дышать морозным воздухом, но этого нельзя ему, и он ходит только по своему покою. Ноги еще дрожат у него, неловки и слабы, словно пересидел он их. Все же подолгу простаивает он у слюдяного окошка, держась за подоконник и опираясь на пристенную лавку. Внизу окошко все обледенело, но вверху слюда оттаяла, и сквозь нее видно голубое, яркое небо, где, словно лебедь, плывет одинокое белоснежное облако, сверкающее в солнечном свете.
От сиянья лазури и белизны облака весело и радостно Ивану, и в то же время приятная грусть охватывает его. Сам не зная почему, он вспомнил о Дарьюшке. Ему захотелось вдруг, чтобы она стояла рядом с ним, и они бы, прижавшись друг к другу, вместе смотрели, как медленно плывет облако и края его то выпускают зубцы, то снова круглятся, то тускнеют, то снова блистают ослепительно и ярко…
— Здравствуй, Иванушка, касатик ты мой, — услышал он голос сзади и вздрогнул от неожиданности. — Гостя тобе привел.
Иван быстро обернулся и увидел Илейку с Данилкой. Данилка был смущен, ибо по-другому велел ему Илейка с Иваном обращаться и не звать его по имени. Но Иван сам поспешил к своему другу навстречу и обнял его.
— Здравствуй, Данилушка, — сказал Иван, — давно ждал яз тобя.
— И я скучал, государь Иванушка, — молвил смущенно Данилка.
— Цыц ты, — сурово обрезал его Илейка, — забудь Иванушку, зови токмо государь! Князь ведь он ныне великой, соправитель…
— Я, дядя Илейко, — забормотал Данилка, — я запутался, дяденька…
— Зови меня, Данилушка, — хмуря брови, сказал Иван, — когда одни мы, как прежде, при боярах и при отце и матери — государем. Яз, Данилушка, сам не хочу многое делать, а велят мне.
— При всех чужих, даже при сиротах, — вмешался Илейка, — зови его государем, и даже при слугах дворских, а Иванушкой токмо при мне да Васюке. Помни сие…
Не меняя строгого выражения лица, Илейка повернулся к Ивану и спросил:
— Не прикажешь, государь, принести тобе какой ествушки и питья?
— Принеси нам с Данилкой курничка, и еще что есть, и питья медового…
Илейка ушел. Иван сел на пристенную лавку возле окна, у коего стоял, и, указав Данилке рукой на место возле себя, сказал ласково:
— Садись рядом.
Ему хотелось, чтобы все было так же, как раньше, когда с Данилкой он рыбу ловил вместе, когда снегирей они да щеглов в клетках держали, но этого уже не было. Почему-то Данилка робел и стеснялся.
— Ну что, легче тобе, Иванушка? — спросил он неуверенно.
— Легче, — ответил Иван, — токмо нету мне ни в чем волюшки, и много чего уразуметь не могу. Как поправляться стал, лежу тут один и по целым дням все думаю. Иной раз, Данилушка, и ночью, когда не спится, все думаю…
— А ты не думай…
— Не могу, Данилушка…
— О чем же ты думаешь?
— Обо всем. Вот женят меня, а что такое женитьба? Зачем мне жена? Что мне с ней делать…
Данилка усмехнулся.
Иван с удивлением поглядел на Данилку, ожидая ответа.
Старше его Данилка на пять лет, больше он видел и уж все понимал.
Иван досадливо сдвинул брови.
— А помнишь в конюшне-то? — продолжал Данилка. — Так и люди…
Разговор оборвался: вошли Илейка и Ульянушка с разными яствами, сыченым квасом и медом, но Иван уже все понял.
Когда епископ Авраамий суздальский и Федор Васильевич Курицын вошли в покои Ивана в сопровождении широко улыбающегося Илейки, юный государь радостно соскочил с постели и бросился навстречу владыке.
— Buon giorno, sovrano![104] — весело крикнул ему Курицын и отвесил низкий поклон.
— Buon giorno! — на ходу ответил Иван и поспешил к Авраамию, чтобы принять от него благословение.
Отец Авраамий, когда Иван облобызал его руку, приветливо и ласково улыбнулся.
— Come sta lei, mio figlio?[105] — сказал он тоже по-итальянски, лукаво взглянув на Ивана.
Это было произнесено так по-светски, как никто не говорит из духовных лиц.
Ивану сразу захотелось шалить и смеяться. Не напрягая памяти, он быстро вспомнил итальянские слова и ответил:
— Benissimo, padre, la ringrazio![106]
Отец Авраамий рассмеялся и воскликнул по-русски:
— Преуспел ты, Иване, по-фряжски!
— Нет, отче, — сказал Иван, — яз не учился боле фряжскому, опричь того, что мне в Володимире Федор Василич сказывал. В Москве же болел…
— Ишь, как ты памятлив! — удивился владыка и продолжал весело: — Ныне, благодарение господу, ты здрав совсем, как мне сказывал отец Александр. Радуясь сему, аз и пошел к тобе принести добрую весть. Декабря пятнадцатого отец Иона поставлен на митрополию всея Руси. Ныне наша церковь сама собе госпожа… А может, тобе уж сказывали о сем?
— Нет, мне о том не ведомо.
Отец Авраамий оживился еще более и с увлечением стал рассказывать о торжественном соборе в Москве всех архиепископов и епископов русских, а также архимандритов, игумнов, протоиереев и иереев.
— Из архиепископов, — рассказывал Авраамий, — был отец Ефрем ростовский, архиепископ же новогородский отец Ефимий не был, но, как и епископ тверской, отец Илья прислал грамоту о своем единомыслии с нами на постановление отца Ионы. Все же прочие отцы епископы — Варлам коломенский и Питирим пермьский и аз — были…
Владыка Авраамий говорил обо всем с великой радостью, но Иван слушал довольно равнодушно, хотя был рад избранию владыки Ионы, которого очень любил. Однако, когда Авраамий стал передавать речь Ионы, княжич заволновался.
— Слушай, Иване, — с увлечением воскликнул Авраамий, — слушай, что изрек нам первосвятитель наш, митрополит Иона. Встал он из-за стола во весь рост свой и говорит: «Отцы духовные, возблагодарим господа, что впервые церковь русская избрала главу собе по уставу апостолов и волей святителей русских, а не волей грецкого патриарха, впавшего ныне в ересь латыньскую… За пять веков, — гремит голос отца Ионы, — от равноапостольного святого князя Володимера до нынешнего государя нашего Василья Васильевича, все первосвятители были у нас иноземные, опричь токмо шести русских митрополитов, утвержденных царями и патриархами грецкими.
Пять веков иноземные первосвятители радели не земле русской и русским государям, а своим, иноземным!» Так восклицал радостно владыка Иона, и мы радовались с ним, ибо после латыньской унии Царьград впал в грех и ересь, а Москва наша станет ныне третьим Рымом…
Долго еще говорил Авраамий, объясняя Ивану значение небывалого еще на Руси избрания, но тот вдруг загрустил и перестал слушать. Свои мысли и тревоги охватили Ивана, и неожиданно, без всякой связи с разговором, тихо спросил он Авраамия:
— Отче, пошто меня принуждают жениться? Не хочу того яз…
Федор Васильевич усмехнулся и молвил:
— А помнишь, государь, что Илейка-то баил? «Придет пора на пору — сам ступишь девке на ногу?..»
Иван нахмурил брови, и темные глаза его еще более потемнели.
Авраамий, поняв, что происходит в душе Ивана, заговорил сурово и рассудительно. Он знал, что, пока нет у отрока мужских чувств, не прельстишь его женщиной.
— Помысли, Иване, — сказал он, — как могут людие жить, ежели не будет у них продолжения рода? У деда твоего родился отец твой, государь наш. Ты у него родился и стал ныне соправителем отца. Кто же после тобя государством править будет? Ежели не будет продолжения рода твоего, то Москва и Русь другим князьям отойдут. Пошто же отцу твоему и тобе с Шемякою за Москву воевать? Лучше просто отдать все Юрьичам…
— Нет, нет! — сверкнув глазами, воскликнул Иван, но опять поник главой и задумался.
Наступило молчание. Прервал его юный государь.
— Изнемог яз, отче, — сказал он тихо, — хочу опочинуть: Приходи с Федор Васильевичем в другой раз…
Весна этот год ранняя. С пятого апреля, как пришел Федул да теплом подул, так и стоят оттепели да оттепели. Солнце печет, играя на ясном небе. Снег уж местами сошел, но деревья совсем еще голые, даже почки листовые не лопнули, только верба одна распушилась. Ее серебристо-белые мохнатые шарики, слегка покрытые золотисто-желтой пыльцой, глядят с гибких красновато-бурых веточек по-праздничному, напоминая о приближении вербного воскресенья.
Иван не мог уже усидеть дома и в иные дни по целым часам вместе с Юрием в сопровождении Васюка и двух-трех конников ездил верхом в подмосковные именья. Через села и слободы московского посада, мимо монастырских обителей, окружавших Москву со всех сторон, они скакали в окрестные леса и рощи, иногда же просто катались по улицам и уличкам до Басманной слободы, то наезжали в слободы Кузнецкую, Лужники, Напрудную, Кожевники, Красное село и Гончарную. Видели в Замоскворечье и других местах кабаки знатные, часто смешили их там пьяные, барахтаясь и корячась в грязи. Тут были ремесленники всякого дела, торговцы мелкие, сироты, слуги, и толкалась всякая гунька кабацкая. Один раз они видели даже, как шел совсем голый человек, пропивший с себя все в кабаке. Он то шел, мотаясь из стороны в сторону, будто его ветром бросало, то падал и полз на четвереньках по грязи от талого снега.
Васюк не утерпел, вместе с конниками расхохотался во все горло и, обращаясь к Ивану, еле выговорил:
— Ишь, как баско у него все. Знаешь, государь, как про то в песне поют:
В это время пьяный с трудом поднял с земли голову, показывая всей улице лицо, залепленное грязью. Любопытные, обступившие пьяного, хохотали.
— Ха-ха! Здорово! — кричали со всех сторон.
— Умылся к праздничку!
— А ты еще земно поклонись!
— Мырни еще, мырни, стервин сын, ха-ха!..
А пьяный, будто слушаясь зевак и стараясь угодить им, раз за разом по уши окунался лицом в грязь, фыркая и отплевываясь.
Все кругом хохотали, но один из конников, благообразный и суровый мужик, нахмурился и сказал резко:
— Вот такие образа божия не имут, токмо беса тешат блудным пьянством…
Васюк живо оглянулся на это замечание и перестал смеяться.
— Истинно, Ефимушка, блуд сие, — сказал он, — и горе. Наш брат до того пьет, пока рылом земли не достанет.
— И когда сие деют? — сокрушенно продолжал Ефимушка. — В страшную седьмицу! В четверток великой, когда огни святы понесут из храмов божьих!..
— А вить ныне у нас яйца красят и четвергову соль[107] жгут к пасхе, — воскликнул Юрий, — возвращаться надо! Чаю, матунька с Ульянушкой и Дуняхой все уж приготовили…
— Так и есть, — подтвердил Васюк, — с утра я видал, мамка Ульяна соль с квасной гущей мешала…
Иван, вспомнив домашние строгости насчет церковного служения и соблюдения всех обычаев и церковных правил, повелел ехать домой.
— Поспешим, — сказал он строго, — дабы не прогневить батюшку.
Подгоняя лошадей, они помчались по улицам посада, сопровождаемые неистовым лаем собак, не выносящих быстрой езды…
У себя, в княжих хоромах, Иван снял шапку и полушубок, стянул с себя валенки, лениво надел сафьяновые сапоги и, заправив в них порты, подпоясал серебряным поясом цветистую шелковую рубаху. Легкая усталость после долгой езды на свежем воздухе приятно разморила его, клонило ко сну. Борясь с дремотой, медленно брел он в трапезную матери по темнеющим сенцам.
Солнце уже село, и последние отсветы зари чуть золотили слюду в окнах. Ни о чем не думая, шел он в сумерках почти на ощупь.
Неожиданно на повороте он не столько увидел, сколько угадал прижавшуюся к стене Дарьюшку. Его протянутые вперед руки натолкнулись на теплое, нежное тело, и теплые же ласковые руки обвились вокруг его шеи.
Она прижалась грудью к его груди, и, сам не зная, что он делает, Иван крепко сжал в объятьях Дарьюшку и замер.
— Иванушка мой, — чуть слышно выдохнула она ему в ухо из самой глубины груди.
Его охватила дремотная нега, и сразу он утонул в каком-то сладостном сне наяву…
Далеко, где-то в самом конце темных сенцев, блеснула щель отворяемой двери, и сказка вся рассыпалась сразу. Дарьюшка отделилась от него, потонув в темноте.
Иван не пошел в трапезную, а, вернувшись в свой покой, лег на пристенную лавку и закрыл глаза. «Что со мной?» — подумал он и невольно улыбнулся от неведомой ранее тихой радости.
Он забыл свои разговоры с Данилкой, забыл про всякие загадки, постоянно встававшие перед ним. Все это стало ненужным, и, глубоко вздохнув, он мгновенно и крепко заснул…
Шестнадцатого апреля, на третий день пасхи, когда Кремль гудел от торжественного праздничного звона во все колокола, снова Москву охватила тревога.
Случилось это после молебна, когда собирались все к завтраку. Иван сидел в трапезной у окна на пристенной скамье, а мамка Ульянушка что-то делала у накрытого уже стола, поджидая князя и княгинь. Веселая, как всегда, она балагурила, но Иван не слушал ее. Сдвинув задумчиво брови, он старался уловить неясные мысли, что с каждым днем более и более овладевали им. Но вот он вдруг ясно и отчетливо услышал слова мамки:
— Братец или сестрица скоро у тобя будет.
Иван вспомнил, что матунька его снова сильно располнела, как это было в Угличе.
В сенцах послышались шаги и разговор. Отец, мать, бабка, Юрий и Андрейка, по-праздничному одетые, весело вошли в трапезную и с шутками стали садиться за стол. Иван оживился среди семейного веселья, да и солнышко так радостно било яркими лучами в слюдяные окна, рисуя на стенах переплеты рам, а с улицы глухо долетал непрерывный торжественный гул колоколов.
— Матушка, — говорил спокойно и не торопясь Василий Васильевич, приняв от Васюка чарку и отхлебывая крепкий мед, — думаю, матушка, замириться со всеми. Лучше пусть все они, удельны-то, докончанья со мной заключат, дабы меж собой против меня их не заключили…
Бабка слушает его с улыбкой.
— Истинно так, сыночек дорогой, — говорит она, — истинно так! А побьешь проклятого Шемяку — можно и других к рукам прибрать. Легче их прибрать-то будет…
Василий Васильевич, усмехнувшись, поднял чарку с медом и молвил:
— За твое здоровье, Марьюшка, дай бог те благополучно…
— Ништо, — засмеялась Софья Витовтовна, — кажный год благополучно.
Хранит нас господь. Не останемся мы без роду-племени.
В дверях появился Константин Иванович, бледный и взволнованный.
— Ты што? — тревожно обратилась к нему бабка.
— Вестник, государыня, — испуганным голосом ответил дворецкий и спросил, взглянув на Василия Васильевича, — как государь прикажет: пущать аль нет?
— Зови! — нетерпеливо крикнул великий князь.
Вошел молодой конник из боярских детей и, перекрестившись на образа, низко поклонился всему княжому семейству.
— Будьте здравы, государи и государыни! — сказал он и продолжал: — Шемяка окаянный, преступив крестное целованье и проклятые на собя грамоты, пришел к Костроме с великой силой в самый Велик день…
— Гад, змея подколодная, — проворчала бабка. — Правду сказывал отец Мартемьян — токмо смерть его смирит…
Иван же замер весь, в груди его похолодело.
— Сказывай дале! — крикнул Василий Васильевич вестнику, почтительно замолчавшему при первых словах Софьи Витовтовны.
— Много бился он под Костромой, — продолжал конник, — но ништо же не успел…
— Слава богу! — перекрестился Василий Васильевич. — Далее сказывай.
— Воеводы твои, государь, князь Иван Васильевич Стрига да Федор Василич Басёнок и все мы, что в заставе сидим, живота своего не щадя, из ворот выходили биться. Отогнали мы проклятого, отошел он от Костромы.
Осады не сымат и ко граду подойти не смеет…
Вскочил со скамьи Василий Васильевич и воскликнул радостно:
— Как тобя звать-то? Голос знакомый, да не вижу.
— Андреем, государь, из боярских детей яз, у князя Стриги…
— Помню, помню, — перебил его Василий Васильевич, — поди ко мне. Ну, Христос воскресе!
— Воистину воскресе! — почтительно ответил Андрей, троекратно лобызаясь с государем.
— Ну садись, — сказал Василий Васильевич, — позавтракай с нами.
Еще помолившись на образа и похристосовавшись со всем семейством и слугами, Андрей сел на указанное ему место.
— Завтра, до свету, гони, Андрей, в Кострому обратно. Благодари воевод моих и скажи, что следом за тобой яз со всей силой пойду на Шемяку, со всей братьей моей и с царевичами своими татарскими, с Касимом и Якубом, со всей конницей их…
Василий Васильевич помолчал и, обратясь к матери своей, добавил:
— Яз, матушка, митрополита с собой возьму и епископов. Пусть все православные христиане видят воровство и измену Шемякину, пусть отцы святые обличат его преступление…
На другой день, собрав всю силу свою и дождавшись прихода царевичей татарских, Василий Васильевич выступил с войском к Костроме, а с ним митрополит и епископы.
В тот же день опять занемог нежданно соправитель Иван, и не взял его отец с собой в поход, а оставил в Москве.
— Меня вместо тут будешь, — сказал он сыну. — Будешь Москву хранити вместе с бабкой и с матерью. Неровен час, татары из Поля набежать могут…
— Да и куды он, хворый такой, — обрадовалась Марья Ярославна, — куды в поход он пойдет!
— Огневица у него, истинно, — подтвердила бабка, — и слезоточение, да и нос-то расхудился, течет…
После ухода отца слег Иван в постель, а духовник великого князя, протоиерей Александр, каждые три дня вести о нем посылал Василию Васильевичу с вестовыми. Вестники в эти дни от великого князя в Москву прибывали. Ведал от них Иван, что войско московское быстро идет к Волге, но вскоре после того впал в забвение и целую неделю не приходил в себя и плохо даже понимал, что вокруг него делается.
Только двадцать второго мая, в день вознесения, сразу почти выздоровел Иван и оставил даже постель свою. Слабый еще, он все же ходил на все трапезы к матери, где и бабка всегда бывала; иногда приглашали и отца Александра.
Первого июня, в троицын день, кроме княжой семьи и духовника великого князя — отца Александра, обедал у Марьи Ярославны епископ Авраамий суздальский, прибывший в Москву от войска. Говорили за трапезой Софья Витовтовна и отцы духовные. Марья Ярославна, как всегда, набеленная и нарумяненная, на сей раз сидела с неподвижным, словно застывшим лицом. Она ничего не ела и морщилась. Ей было нехорошо, и она не слушала разговора.
Иван видел это, но не понимал, в чем дело.
— Матунька, — сказал он ласково, — не тревожь ты сердца своего. У отца много войска, и сам владыка Иона с ним, и царевич Касим с татарами…
— Марья Ярославна слабо улыбнулась и тихо сказала с нежностью, тронутая вниманием сына:
— Светик ты мой, не тревожусь яз. Тяжко мне от бремени моего. Ты же слушай, что отец Авраамий сказывать будет, потом мне все поведаешь… Мне же и сидеть-то за столом тяжко…
— Вестники-то нам баили, — заговорил отец Александр, — что государь близ Волги отпустил на Шемяку братию свою и царевичей со всеми силами.
Пришли они в Рудино, а Шемяка переправился на их же сторону, смирился и начал переговоры. Ты же, владыко, боле того знаешь…
— Кто переговоры-то с Шемякой ведет, отче? — обратилась Софья Витовтовна к владыке Авраамию и добавила: — Все расскажи, дабы Иван о том ведал, как надобно. Пусть знает, какие дела и обманы людьми деются…
— Митрополит Иона переговоры ведет, государыня, — с гордостью ответил Авраамий, — как глава всей церкви нашей православной.
Отец Александр заволновался от этой вести, и волнение его захватило Ивана, бабку, и даже Марья Ярославна забыла о муках своего бремени.
— Аз был при сем, — говорит владыка, — видел и слышал все. Яко пророк могучий, предстал Иона пред Шемякой, и сразу побелел лицом и смутился князь Димитрий. Много говорил митрополит о достопамятном письме святителей русских к Шемяке. А когда кончил, подошел князь Димитрий под благословение, но владыка Иона, держа руки на посохе своем, изрек грозно:
«Нет тобе моего святительского благословения!»
Страх объял всех, затрепетал Димитрий Юрьевич, хотел молвить что-то, но молча поник головой.
Иона же продолжал, возвысив глас свой: «Ты, ты будешь отвечать всевышнему за козни свои и воровство! Напал на Русь Мангутек казанский; великой князь сколь раз молил тя идти с ним на врага. Мало было тогда у государя христиан, а поганых же множество… Пали верные вои за веру христианскую в битве крепкой у Суздаля; им вечная память, а на тобе кровь их! Но не оставил господь милостию государя, избавил он его от неволи! Ты же, вторый Каин и Святополк в братоубийстве, разбоем схватил, ослепил государя своего. А чего достиг? Хотел большего, а изгубил и свое меньшее.
Данного богом человек не отымет!.. Паки клялся ты в верности государю и паки воровства и властолюбия ради клятвы свои рушил и крестное целованье преступил. Если же и ныне в безумной гордыне своей посмеешься, то будешь чужд богу, церкви, вере и проклят навеки! В жизни же сей меч карающий неминуемо придет на тя, и погибнешь, угождая бесу зависти, злобы и властолюбия!..» Повернувшись, ушел борзо владыка Иона, а Шемяка и все его близкие, яко каменные, недвижно стоять остались.
Епископ Авраамий замолк в великом волнении.
Всех, что были тут, рассказ его весьма растрогал, но Софья Витовтовна, утерев слезы умиления, сказала сурово:
— Истинно святитель наш молвил про меч карающий. Яз тоже мыслю, что Шемяку взять можно не крестом, а пестом.
Отец Авраамий грустно усмехнулся.
— Право, государыня, — сказал он, — звери сии двуногие токмо тогда кресту поклоняются, когда пестом погрозят им…
— Что же Шемяка? — снова спросила Софья Витовтовна.
— Смирился. Простил его государь наш, но не верит. Отныне будет за ним наблюдать непрестанно, яко за змием, дабы исподтишка он нечаянно не ужалил, дабы вовремя главу сокрушить ему…
— Прости мя, матушка, — не выдержав, сказала Марья Ярославна слабым голосом. — Моченьки нету мне. Прикажи убрать редьку — дух от ей непереносен! Тошно, морготно мне…
— Ништо, ништо, Марьюшка, — ласково сказала бабка, — иди-ка ты в опочивальню, отдохни, а мы тут еще посидим.
— Яз провожу матуньку, — сказал Иван и вышел из трапезной вместе с матерью.
Утром июля двадцать четвертого, в день Бориса и Глеба, когда Марья Ярославна совсем уж на сносях была, воротился в Москву великий князь Василий Васильевич.
По окончании радостных приветствий и благодарственных молебнов была устроена в передней государя торжественная трапеза с духовенством и боярами. Иван слушал оживленные разговоры бояр и воевод и особенно звонкий и веселый голос отца. Почему-то Василий Васильевич вел себя так, будто одержал самую большую победу, а воеводы и бояре говорили, что Шемяка-де только затаился, а от своего не отступил.
Иван исподтишка наблюдал за митрополитом Ионой и бабкой. Сам он не мог понять, прав или не прав отец, и старался угадать, что думают о том владыка и бабка.
Голубые прозрачные глаза владыки сияют ровным светом, а губы чуть заметно усмехаются, и нельзя узнать, одобряет он или порицает поведение великого князя. Софья Витовтовна же сердито хмурится и бросает досадливые взгляды на сына. Ей, видимо, хочется что-то сказать резкое, но она сдерживает себя…
Марьи Ярославны за столом нет — она в своей опочивальне с бабками-повитухами. Там со дня на день ждут родов. Ивана это беспокоит, но уйти из-за стола он не может, да и хочется ему узнать, что скажет бабка.
Она же непременно скажет, как только все лишние разойдутся. Такой уж обычай у бабки.
Вот все, наконец, разошлись, но владыка Иона остался, все так же усмехаясь и поглядывая светлыми глазами то на Василия Васильевича, то на старую государыню.
Софья Витовтовна не выдержала и сухо спросила:
— Ты что, сынок, словно конь на овес, ржешь? Пошто такая радость у тобя, будто Шемяку ты в полон взял? Ты вот ушел оттоле с силой своей, а Димитрий-то Юрьич уж новую пакость против тобя замыслил. Паки речам его ты поверил…
Василий Васильевич засмеялся, но, спохватившись, заговорил ласково, чтобы мать не обиделась:
— Не гневись, матушка. Все сие ведомо мне, как и то, о чем ты не ведаешь. Снова походом на Шемяку решил пойти. Никому пока слова о сем не сказал, опричь владыки Ионы. Пусть Шемяка мнит, что яз ему поверил, как доселе верил, дабы он более того не собирал силы, дабы мнил, что, по скороверию своему, к рати не готов буду. Яз же силы своей не отпущу, а поставлю полки везде готовыми в разных градах и весях, дабы слуха о сем нигде не было. Лазутчики у меня везде за ним наблюдают…
Василий Васильевич сделал знак и молвил:
— Ну-ка, Васюк!
Васюк, стоявший рядом, быстро наполнил крепким медом чарку и подал государю. Тот стал медленно пить, что-то обдумывая. Суровые складки на лице Софьи Витовтовны расправились.
— Нет, государыня, — медленно произнес митрополит, — мудро все государь наш замыслил. Токмо подготовить все надобно с таким тщанием, дабы ратоборство сие было последним, дабы не лили более кровь свою христиане, дабы все силы свои обратили на злых татар…
— Так и будет, отче! — горячо отозвался Василий Васильевич. — Помню яз, ты сказывал о Москве, третьем Рыме. Не при мне, так при сыне моем…
При тобе, Иванушка, встанет Москва во главе всей Руси, за единым своим вольным государем…
Вдруг слышат все — кто-то бегом бежит по сенцам, и вот с шумом растворились двери в трапезную, вбежала, запыхавшись, мамка Ульяна.
Испугался сначала Иван, но, увидав сияющее лицо мамки, успокоился.
— Государь, государыня! — закричала, еле переводя дух, Ульянушка. — Сын, сыночек… Сына государю бог дал!..
Вскочил с лавки князь Василий и, заплакав от радости, стал креститься на образа, к которым повернул его Васюк. Всплеснув руками, заулыбалась и бабка, крестясь частым крестом.
— Слава те, господи! — бормотала она. — Слава те, господи!..
Князь Василий резко повернулся назад и тревожно спросил:
— А как княгиня-то моя Марьюшка?
Иван хотел было побежать к матери, но удержался и молча крестился.
— Хранит господь ее, государь, — весело откликнулась Ульянушка. — Сподобил бог ее легко рожать. Рожает, как цветы сажает!..
— Отче, — сказала дрогнувшим голосом Софья Витовтовна, перебивая мамку, — иди благослови младенца ее…
Все направились на половину княгини Марьи Ярославны. Софья Витовтовна вошла в опочивальню. Еще более красивая и цветущая, без румян и белил, лежала Марья Ярославна в постели и радостно смотрела большими темными глазами, как у богоматери, что у Троицы Рублевым написана, вся переполненная материнским счастьем.
Дуняха вынесла новорожденного в соседний покой, где митрополит благословил младенца.
Старая государыня бросилась целовать внука, а потом, схватив младенца, поднесла его великому князю. Иван зашел в опочивальню к матери и, целуя ее, услышал, как новорожденный заплакал. Марья Ярославна забеспокоилась и попросила принести ей младенца. Взяв осторожно ребенка, она привычным движением обнажила белую, пышную грудь и тихо засмеялась, когда сын жадно припал к соску.
Иван вышел из опочивальни и подошел к отцу, стоявшему рядом с митрополитом.
Собираясь уходить, владыка громко и весело сказал:
— Ныне святых и благоверных Бориса и Глеба, они же Роман и Давид.
Любое имя из сих четырех выбирайте…
— Ин, пусть будет Борис, — согласился князь Василий.
Иван стоял и думал, что, когда ему будет двенадцать лет, его женят на Марье тверской и что у них так же вот будут родиться дети…
Тоска сдавила его сердце: он вспомнил о Дарьюшке и, глубоко вздохнув, незаметно вышел из покоя.
Лето кончалось, приближался Киприянов день, с которого — журавлиный отлет. В лесу и на полях возле речек и озер вечером и поутру вставали туманы, разливаясь как молоко, выпадали обильные росы. Когда же в погожий день всходило солнце и пригревало еще почти по-летнему, воздух становился хрустальным, небо гуще синело, и выпуклые барашки облаков плыли по синеве его, как паруса, полные ветра.
— Ныне, — весело говорил Ивану Илейка, — Иван Предтеча, как бают, гонит он за море птицу далече, а там и не приметишь, как бабы пироги с рябиной печь почнут. Ну, да мы до тех пор досыта поездим верхом в подмосковных-то!
— Верно, верно, Илейка, — весело смеясь, кричали г; ответ Иван и Юрий, — поездим верхом! Успеем еще до дождей-то.
Они скакали по просекам, задевая иногда головой или плечом низкую ветку, и с нее дождем брызгала роса. Кататься они выезжали рано, в восьмом часу, а к девяти-десяти были уже в той или иной подмосковной, когда солнце ярко сияло и обливало все своим светом.
Иван полюбил эти прогулки и все чаще и чаще уезжал из дома. Любил он думать в лесу, всякий раз отъезжая немного в сторону, чтобы разговоров не слушать. Вот и сегодня, въехав в просеку, он свернул на небольшую дорожку, протоптанную между огромными березами и соснами. На березах кое-где уже мелькали желтые листочки и, кружась в воздухе, изредка, как бабочки, спархивали с ветвей на траву.
Спешился он и пошел, ведя коня на поводу. Забыл все, идет, словно тонет в лесу, а солнце так и бьет лучами, и в лесной чаще листья и сучья то сияют, будто залитые янтарем, то утопают в провалах черной мглы. Звонко звенят синицы в невозмутимой тишине неподвижно застывших берез, елей и сосен…
Внезапно Иван остановился, пораженный невиданной еще им красотой. В конце дорожки, где солнце ударяло в деревья, ветви берез и сосен, словно обсыпанные осколками радуги, вспыхивают огоньками разных цветов — синими, желтыми, зелеными, багровыми. Долго смотрит Иван, не отрываясь, а солнце передвигается чуть заметно, и райки на глазах у него меняют цвета, гаснут на одних ветвях, загораются на других…
Пройдя несколько шагов дальше, увидел Иван веселую лужайку, залитую солнцем, и присел на старый широкий пень срубленной сосны, хранивший еще натеки смолы, высохшей и побелевшей от времени.
Сидит, а кругом все та же тишина и неподвижность. Пахнет прелым мхом и грибами, а далеко где-то глухо покрикивает синица. Иногда травяные зеленоватые лягушата, неуклюже раздвигая стебли травы, а на более гладких местах прыгая, пробираются куда-то поодиночке.
На мокрой же траве, при малейшем повороте головы, повсюду словно алмазы вспыхивают капли росы, загораясь разноцветными огоньками…
Смотрит Иван на вспыхивающие огоньки и ни о чем не думает, но думы сами идут к нему, как сказки, как сон наяву. Приходят и уходят. Только в душе от них становится покойно, а рати и битвы, козни Шемяки, беседы о государствовании, женитьба его, Дарьюшка и все, что иной раз мучило его, тоже как-то вместилось в эти лесные сказки, наполняя сердце сладкой печалью…
Широко открыв глаза, неподвижно сидит Иван, слушая, что внутри его происходит. Чует он, как спину ему слегка припекает солнышко, будто ласково гладит теплой рукой…
Вдруг он услышал тревожные крики и узнал голос Юрия:
— Ива-ане! — кричит он, — гони-и к на-а-ам! Гони-и!
Страх охватил Ивана.
— Что там такое? — шепчет он. — Что случилось? Заболел кто? Может, матунька?
Иван вскочил на коня и погнал по просеке на голос брата.
— Эй, Ю-ури-ий! — кричит он на скаку. — Ю-ури-ий! Кричи-и! Яз к тобе на кри-ик при-го-ню-у! Эй!
Небольшая просека кончается, и в прогал ее видно подмосковное село.
Вот и Юрий с Илейкой и Данилкой мчатся, въехав уж в просеку, а по лугу скачут за ними конники.
— Что, что деется? — взволнованно кричит Иван, видя испуганные лица. — С бабунькой аль с татой что?..
Юрий, взволнованный, бледный, перебивает:
— Татары под Москвой!..
Замер Иван, руки его задрожали, но он сдержал себя. Никого ни о чем не расспрашивая, сказал резко:
— Наиборзо в Москву! Там все у государя узнаем.
В Москве и в самом Кремле Иван заметил волненье и страх. Люди как-то затаились, словно прятались, а по улицам города перебегали с оглядкой и тревогой. У кремлевских стен все ворота были заперты на железные засовы, как в в осаде. Везде стояли дозорные и стража.
Отдав коней Илейке, Иван с Юрием бегом вбежали по крыльцу в горницы княжих хором. Отца застали в трапезной, где он сидел с Васюком и медленно отхлебывал мед из большой чарки.
— Государь, — дрогнувшим голосом спросил Иван, — бают, татары под Москвой?..
Василий Васильевич спокойно усмехнулся.
— Далеко еще, — сказал он, — а могут и к Москве пригнать. Вестник-то сказывал: до Пахры добрались. Токмо их силы немного…
— А какие татары-то, — уже спокойнее спросил Иван, — казанские?
— Нет, из Орды. Седи-Ахматовы. Народу немало посекли саблями, полон взяли и княгиню князя Василья Оболенского увели…
— Когда пригнали-то?..
— Третьёводни на рассвете, да царевич Касим погнался за ними со своими конниками татарскими. Жду вот новых вестников. Сядьте и вы со мной тут, сыночки, — с часу на час вестников-то яз жду.
Сыновья оба присели на лавку вблизи отца. Василий Васильевич помолчал малое время и молвил совсем спокойно:
— Сии не страшны нам. Сие токмо яртаульные одни разведку правят да грабят, что под руку попадет…
Великий князь снова замолчал, что-то обдумывая.
— Иване, — сказал он, — запомни наиглавное: нам надобно, дабы татар не бояться, перво-наперво Шемяку совсем порешить, а потом Новгород проклятый совсем сломать, хребет ему переломить. Не будет обоих, и тишина на Руси настанет. Не будут тогда грозить нам ни татары, ни ляхи, ни литовцы, ни немцы. Сие запомни, Иване. Ведай еще, что и Шемяка и Новгород для-ради корысти и властолюбия всех врагов на Русь манят. Обое воровством живут, боятся и ненавидят нас. Хуже татар они! Татарин-то, ежели он поклянется оружием, верен будет, никогда воровства не содеет. Те же крест целуют, а нож за пазухой доржат…
Вошла Софья Витовтовна и, дав внукам облобызать руку, села против сына.
— Никак вестников не дождусь, сыночек, — сказала она, — на месте же сидеть нет мочи.
— Потерпи, матушка, — молвил Василий Васильевич, — гоньба у нас добре наряжена. С часу на час жду вестей-то. Как Марьюшка-то? Не очень всполошилась? А то от страху у ней, сама знаешь, молоко пропадает…
— Ништо, — ответила бабка, — кормит сей часец Бориса своего.
У дверей трапезной послышались грузные шаги, и дворецкий, отворив двери, ввел нового вестника.
— Сказывай борзо, — обратилась к нему Софья Витовтовна, когда тот еще и перекреститься не успел.
— Будьте здравы, государь и государыня! — начал, кланяясь, вестник. — Царевич Касим гонит Ахматовых татар, полон отбивает, вчерась же княгиню Василья Оболенского отбил! В степь бегут татарове поганые…
— Верный из верных мой царевич Касим! — воскликнул Василий Васильевич, перекрестясь набожно, продолжал: — Благодарю тя, господи, за щедроты твои!..
В январе тысяча четыреста пятидесятого года великий князь Василий Васильевич, стремясь совсем порешить с Шемякой, собрал всю силу свою и в начале января пошел с полками на Галич.
Снова Иван ехал с отцом по снеговым просторам, следуя за войском по льду рек или по широким дорогам и просекам сквозь лесные дебри. От Москвы пошли по Клязьме-реке до устья Колокши, а по Колокше, через Юрьев Польский, к Ростову Великому. От Ростова по реке Которости в Ярославль пришли и по Волге к устью реки Костромы.
Во граде же Костроме застигла их весть, что Шемяка со всем войском своим ушел из Галича к Вологде.
— Струсил злодей, — сказал князь Василий, сидя в хоромах у воевод своих, князя Стриги да Федора Басёнка.
— А может, у него какие иные мысли, — возразил Федор Васильевич, — может, он и присные[108] его изолгать нас хотят…
— Всяко бывает в ратных хитростях, — поддержал своего соратника князь Стрига.
— А что ж спят наши лазутчики да вестники! — рассердился Василий Васильевич, — где глаза, где уши у них?
— Государь, — вмешался больший воевода, князь Василий Иванович Оболенский, — а мы так содеем: сами обманем. Пойдем мы Костромой до устья Обноры и вверх по сей реке, якобы на Вологду хотим, а царевичей тут оставим с конниками их. Ежели Шемяка и впрямь на Вологду идет, мы его от Галича отрежем и град сей возьмем. А ежели сие токмо обман и морока, мы его в Галиче окружим…
Василий Васильевич и прочие воеводы согласились с главным воеводой, а Иван, морща лоб, о чем-то думал.
— А пошто, государь, — спросил он, наконец, — так обманывать нас Шемяке надобно?..
— А потому, что вельми хитер Шемяка, — ответил князь Василий Васильевич, — у него, у Шемяки-то, мыслю, не все во граде укреплено, вот и хочет он обманом отдалить нас, пока для осады не изготовится…
Иван весело улыбнулся — все так ясно вдруг ему стало, но опять нахмурил он брови, когда Василий Иванович добавил:
— А может, и сие вот не истинно. Может, иное что злодей замыслил?..
Князь Оболенский задумался на мгновенье, но тотчас же сказал твердо:
— Слушайте, воеводы, токмо как яз сказывал, деять будем. Так нам лучше всего. С обоих сторон надо Шемяку отрезать и окружить, ежели он из Галича выйдет. В Костроме заставу оставим. Царевичи же татарские, выслав вперед яртаул, пусть пойдут вверх по Костроме. Мы сами пойдем вверх по Обноре к Никольскому монастырю… Ты же, Федор Василич, рыскай окрест с конниками своими да ладь везде лазутчиков, дабы наблюдали, не пошел бы Шемяка на Москву…
Оболенский помолчал малое время и строго молвил, обращаясь к воеводам:
— А наиглавное же, воеводы, приказываю именем государей моих, нарядите знатное число вестников и непрестанно со мной сноситесь.
Опять отряд за отрядом потянулись конные и пешие полки, а позади них пошли обозы с конной и пешей стражей. Ивану все это уже давно знакомо, но равномерное движение полков, ржанье коней, выкрики воинских приказов, звук военных труб бодрили и волновали его. Он чувствовал себя воином, стал неотрывной частью людской громады, идущей на бой, на труды, муки и смерть за отечество, за правое дело против злодеев, разорявших народ и государство.
Впереди же, сворачивая влево, конные и пешие отряды переходили уже по льду с Костромы-реки в устье Обноры. Вот потянулись ее высокие берега, заросшие вековыми огромными лесинами, засыпанными до половины снежными сугробами.
— Ишь, какие тут метели были, — заметил Илейка, — ишь, какие горы намели…
Но Иван не слушал своего бывшего дядьку, а теперь своего стремянного.
Он весь был в думах, стараясь точнее уяснить, как будет действовать набольший воевода Василий Иванович и куда прикажет своим младшим воеводам идти.
Вдруг он вздрогнул: рядом громко и резко запела труба, призывая на привал, а вслед за нею пошел крик из уст в уста больших и малых начальников:
— Сво-ора-ачивай вле-во-о на бере-ег! Ра-зводи-и костры-ы!
По-олдничать бу-уде-ем!..
Все оживились. Весело зашумели, поднялись крики, смех, где-то песни запели, и отряд за отрядом, хрустя ломающимися под конями кустами, въезжал уже в лесную чащу, где за ней открывалась огромная поляна с обгорелыми пнями и стволами деревьев…
— Вишь, государь, — сказал Илейка, обращаясь г: Ивану почтительно и важно, ибо рядом ехали с ним его двое подручных — вишь, государь Иван Васильевич, какое пожарище-то! Либо молонья тут ударила, либо сироты жгли, пал для пахоты деяли, а расчистить пал-то не успели. С весны ныне расчистят.
Иван ничего не ответил, а Илейка продолжал, обращаясь теперь больше к подручным:
— Воевода-то наш знает сии края. Ишь, как подгадал: и место слободное и гладкое для полков и дров сухих множество…
— А государь где стал с воеводами? — перебил Илейку Иван.
— Я, государь, того не ведаю, — ответил Илейка, — но мыслю, тамотка вон, где князь Василь Иванович воям показывает шатер ставить. Во-он и сани великого князя туды подъехали…
Иван молча повернул к указанному месту, где ясно увидел меж обгорелых стволов и большего воеводу, и сани отца, и Васюка около них верхом на коне…
За обедом в шатре великого князя, кроме обоих государей, был воевода князь Оболенский, а служили им за столом только Васюк да Илейка.
— Ну как, Василий Иванович? — спросил его великий князь. — Как ты мыслишь, куда мы ныне поспеем и нужно ль нам ночным походом идти?..
Оболенский, не торопясь, допил чарку любимого заморского, которым баловал своего любимца сам государь, и молвил:
— К ночи у Никольского монастыря будем, что на Обноре. Там же, мыслю, мы вести получим. Яз так гоньбу нарядил, что кажные три-четыре часа должен быть новый вестник.
Еще не звонили к ранней обедне, как в келарские покои, где гостили и почивали оба государя, пришел с вестниками князь Оболенский Василий Иванович.
— Будьте здравы, государи, — густым голосом заговорил он, — нарочь вестников яз не спрашивал, дабы вместе с вами, государи, вести их обсудить. Совместно-то да с прямых слов лучше уразумеем, что деется…
— Добрый день, садись возле меня, — ответил Василий Васильевич и, сразу взволновавшись, нетерпеливо воскликнул: — Ну, сказывайте же!
— Великий государь, — начал один из вестников, — воевода твой, князь Стрига, Иван Василич, повестует: «Царевичам от дозорных и лазутчиков ведомо стало, что Шемяка повернул коней к Галичу. Борзо полки его спешат, идут уж по льду рекой Вексицей[109] к Галицкому озеру. Оставляет Шемяка по разным местам крепкие дозоры. Приказал воевода твой царевичам татарским следом идти за Шемякой, а потом, дозоры поставив, идти вниз к устью Обноры, к тобе, государь, навстречу, ежели сам туда идти замыслишь…»
— Сам воевода Стрига, — заговорил другой вестник, — от лазутчиков своих вызнал: ждут в Галиче Шемяку и спешно стены крепят и пушки готовят.
От воеводы же Басёнка, Федора Василича, ведомо князю Стриге, что воеводы Шемякины, из заставы галицкой, свои дозоры и к Костроме-реке и к Унже-реке выставили. А за сим челом тобе бьют воеводы твои и царевичи татарские и приказов твоих ждут.
Вестники поклонились великому князю и сыну его.
— А яз тобе, Василь Иванович, челом бью, — обратился великий князь к Оболенскому, — сам рассуди, что им приказывать. Ты у меня набольший воевода и хозяин на ратном поле.
— Так вот, государь мой, позволь ране думу с тобой подумать, а после того яз пошлю приказы. Вестники же отдохнут малость и с ночи обратно в Кострому.
— А ты, Васюк, — молвил Василий Васильевич, — пока у меня дума будет, подь покорми вестников-то похлебосольней и яствами и питиями. Мы чем богати, тем и ради. Идите, спаси вас бог, да от меня воеводам и царевичам так передайте: «Благодарю вас и воев всех за старание. Помоги вам господь во всех делах ратных. Поклон вам всем». Василий Васильевич привстал, слегка поклонился и, садясь, добавил: — Ты ж, Илейка, пока послужи мне, а ты, Васюк, захвати от моего стола сулею водки боярской, да сулею медку стоялого для дорогих гостей.
— Будь здрав, государь наш Василий Василич, и ты, государь Иван Василич, спаси вас господь… — поблагодарили вестники с низким поклоном и вышли с Васюком в другой покой.
Когда дверь затворилась за ними, Василий Васильевич, довольный хорошими вестями, весело обратился к сыну:
— Ну-ка, скажи нам с воеводой, как ты сии вести разумеешь?
Иван смутился, но, оправившись и помолчав немного, сдержанно и спокойно молвил:
— Яз мыслю, что князь Василий Иваныч верно ранее угадал. Все идет, как он в Костроме нам сказывал. Посему разумею, что и нам борзо идти надобно к Галичу, дабы прекратить путь Шемяке к Новгороду, Вологде и Вятке, где помочь ему быть может…
Глубоко передохнув от вновь охватившего волнения, он добавил решительно:
— За Москву же страха у меня нет. На Москву Шемяке нельзя идти, когда вся наша сила ратная у него за спиной…
Василий Васильевич радостно рассмеялся, обнял и поцеловал сына.
— Яз, Иване, так мыслю, — воскликнул он, — токмо вот что воевода нам скажет: может, оба мы не на правом пути…
— На правом, на правом, — быстро заговорил князь Оболенский, — но дивит меня то, что и юный государь наш уже все добре разумеет в ратном деле и вельми памятлив и скорометлив.
Иван радостно улыбнулся на слова воеводы, а растроганный Василий Васильевич сказал:
— Надежа он моя на государствовании, бог даст, вборзе все труды со мной разделять будет.
Помолчав немного, он добавил, обращаясь к воеводе:
— Приказывай полкам, Василий Иваныч, как найдешь лучше…
— К ночи, государь, пошлю вестников князю Стриге и все укажу, а утре пойдем и мы к Галичу.
Спешным порядком прошли войска великого князя московского вниз, к устью Обноры, вышли на лед Костромы-реки и так же спешно пошли вверх по ней к устью Вексицы. Этим путем полки Василия Васильевича вскоре прибыли к месту Железный Борок, где Свят-Иванов монастырь стоит.
Здесь, в обители, поджидали их уж давно вестники из Костромы, сведавшие от дозорных великого князя, что идет он к Галичу. То были: боярский сын Терентий Кольцо, а с ним пушечник Ермила, молодой мужик, ражий детина — косая сажень в плечах.
Оба государя, отец и сын, разместились в келарских покоях Иванова монастыря. Князь Оболенский еще не успел выйти от них, как доложили им о вестниках. Василий Васильевич приказал привести их тотчас же.
Когда вошли вестники, Иван сразу узнал в пушечнике рыжеволосого курчавого Ермилку-кузнеца, того самого, что в войско просился у воеводы Стриги в первый поход княжича по пути к Владимиру. Это он сказал ему тогда: «Много бают как бы на глум, а ты бери на ум».
Теперь Ермилка не проявлял более дерзости, стоял почтительно, кланялся и крестился истово и строгостепенно держался, как настоящий военный начальник.
— Будьте здравы, государи, — сказали разом оба вестника, кланяясь в пояс и касаясь рукой пола.
— Будьте здравы, — ответил Василий Васильевич быстро, — да сказывайте, как у Галича!
— У Галича, государи мои, — начал боярский сын, — Шемяка на самой горе пред градом стоит с великой силой, и конников у него множество, а пешей рати и того более. Град же крепит спешно и пушки на стены ставит.
Есть у него и самострелы и рушницы.[110] О сем пушечник скажет.
Ермила поклонился низко и, тряхнув рыжими кудрями, заговорил медленно:
— Пушки же у него, государи: тюфяки[111] и пищали разные, есть еще из огненной стрельбы — рушницы. Токмо мыслю, не устоять граду от наших ломовых пищалей. Особливо добры из ломовых-то «Певец», «Медведь» и «Орел».
Накидаем мы им и каменных и железных орехов…
— А какие места круг горы той, на которой войско шемякино? — прервал кузнеца князь Оболенский. — Мне точно надо знать: где там овраги, леса, болота и речка? И как борзо вороги могут в град свой войти и в нем затвориться?
— О сем, княже, повелел довести тобе, яко воеводе набольшему, князь Стрига, — ответил боярский сын Терентий Кольцо, — и яз повестую сей часец.
Знамо тобе, воевода, что Галич стоит на полуденном берегу Галицкого озера с уклоном ближе к восходу. Берег-то тут низкой и прямо ведет ко граду.
Одно тут лихо: овраги глубоки, лесом все поросли и кустами непролазными.
Летом тут никакого доступу нет, а зимой, сказывает князь Стрига, тут хоть и трудно идти, но всего ближе ко градным стенам. С других же сторон окружает град, словно стеной, множество холмов крутых, как горы. Не можно тут по крутизне лезть, когда сверху и камни, и пушки, и стрелы пущать будут…
— А меж гор тех есть ко граду проход? — спросил Оболенский.
— Есть, княже, — ответил Терентий Кольцо, — но вельми тесен, и там пешая рать стоит, малая рать, но не собьешь ее, а с боков пройти к ним не можно в теснине той… Да вот чертежи ратные воевода наш шлет тобе: тут все овраги и горы самим воеводой помечены.
Василий Иванович Оболенский жадно схватил карту и, развернув ее, обратился к Ивану:
— Прошу тя, государь, погляди со мной…
— Заместо моих очей, — взволнованно воскликнул Василий Васильевич, — ныне у меня твои очи, Иване!
Иван взглянул на карту и увидел там начертанный град со стенами и башнями. Действительно, стоит крепость, как сказывал вестник, на юго-восточном берегу Галицкого озера, а со всех других сторон, как подковой, окружен непрерывной цепью крутых холмов. В одном только месте обозначен очень узкий проход ко граду.
— А здесь вот овраги, — указал князь Оболенский, — идут они до самой стены, почитай. А тут гляди, государь, проход тесный помечен. Воспоминаю места сии. Весьма умело все обозначено…
Оболенский загляделся на карту и словно забыл обо всем, водя пальцем по чертежу и повторяя про себя:
— Добре содеяно, добре…
— А где же ратная сила Шемяки стоит? — нерешительно спросил Иван.
Вопрос этот не сразу дошел до воеводы.
— Добре, добре, — громко шептал он и, вдруг обернувшись к Ивану, сказал: — Прости, государь, не уразумел яз речей твоих.
— Где Шемякина сила стоит? — повторил Иван свой вопрос.
— А вот тут, где вот палочки рядами, как частокол, наставлены, — указал Василий Иванович и, обратясь к вестнику, спросил: — Пеши и конники тут вместе али конники в других местах? И кого из них больше?
— Конники одни позади главной рати стоят, — ответил вестник, — другие же дозоры окрест града всего правят. Главно же стоят конники против озера.
Конных-то у Шемяки множество, а пеших и того более.
— Отпустите их, государи, — сказал воевода, — с пути им пообедать надо, да и опочинуть. Мы же до того времени обсудим всё, как чему быть.
Когда же надобно будет, яз их покличу…
— Пусть идут, — ответил Василий Васильевич.
— Потом яз им все расскажу, — добавил набольший воевода.
Когда вестники, низко поклонясь государям, вышли из покоев, князь Оболенский, разложив на столе карту воеводы Стриги, сказал:
— По сим чертежам все уразумел яз и ведаю, как нам деить надобно.
Ежели Шемяка и поныне не затворяется во граде, а все на горах стоит перед градом, — значит, на полки свои крепко надеется…
— Злодей-то, — взволнованно перебил воеводу Василий Васильевич, — на все ныне идет. Мыслит нас совсем задавить, ну, да как бог судит!
Великий князь вышел из-за стола и, привычно обернувшись в сторону, где образа, опустился на колени и закрестился. Соправитель и воевода Оболенский тоже закрестились. Помолясь, Василий Васильевич при помощи Васюка тяжело поднялся с колен и опустился на скамью. Грудь его высоко вздымалась, а из-под длинных ресниц, вдавленных внутрь век, текли слезы.
— Положив упование на господа, — заговорил дрожащим голосом великий князь, — и на пресвятую его матерь, и на креста честного силы надеясь, отпускай, Василь Иваныч, полки с воеводами и царевичей с татарами к Галичу, как сам рассудишь.
Наступило молчание.
— Мыслю, государи мои, — медленно заговорил князь Оболенский, — наперво надобно уразуметь нам, куда и зачем отпускать полки и где на врага ударить нам выгодней…
Воевода набольший замолчал и снова задумался, глядя на карту и крутя всей горстью свою седеющую курчавую бороду.
— Вот, гляди, государь Иван Васильевич, — обратился он к Ивану, показывая пальцем на тесный проход в горах. — Тут приступать, через сию теснину, — токмо людей губить без пользы. Посему мыслю поставить здесь пищаль и вдоль прохода палить, и вместе с ней рушницами и самострелами бить, ежели враг-то на нас пойдет. Приковать тут надо врага к теснине-то, дабы и наступать не мог и уйти от нее не мог. Мы же должны манить их, якобы тут приступать ко граду хотим.
Иван оживился и с жадностью следил за указаниями воеводы, водящего пальцем по карте.
— То же мыслю содеять и тут, — продолжал воевода, указывая на подступы к городу со стороны озера.
— Пошто сие? — спросил Иван.
— Дабы и тут полки их приковать к месту, — ответил Оболенский. — Пройдя озером по льду, поставим мы конных и пеших против града, где лучше всего приступати. Они сами о том ведают, и тут у них и пушек и людей больше всего будет. И тем самым полки их мы пред собой держать здесь станем, а ночью отошлю наилучших и крепких воев к оврагам, дабы через те овраги пошли на гору к полкам Шемяки еще до рассвета, а первее того стрельбой огненной почнем бить, как бы приступаем ко граду от озера и от теснины…
— Уразумел яз мысли твои, Василий Иваныч! — радостно воскликнул великий князь. — Вельми мудро рассудил ты! Чертежей твоих не вижу, но мысленно все зрю… Силу их надвое…
— Истинно, государь, ежели бог допустит все так, как мною замыслено, — молвил воевода и, встав со скамьи, добавил с поклоном: — А теперь, государи мои, дозвольте отойти мне в покой свой, дабы еще подумать и нарядить потом вестников ко всем воеводам и царевичам…
— Иди, иди на ворога злого, Василий Иваныч! — ласково сказал великий князь. — Да благословит тя господь и укрепит руку твою для сокрушенья лиходеев наших. Яз же убогий, по слепоте своей, тут с сыном останусь…
Князь Оболенский вышел, а Василий Васильевич сказал Ивану глухим голосом:
— Ох, Иване, жребий нам тут, под Галичем, вынимать сужено, а на счастье аль на горе — то господь ведает…
Января двадцать седьмого не было вестников до самого ужина. Все это время Василий Васильевич томился, а с ним молча сидел и Иван в тоске и страхе. И вот, когда огни вздувать стали и свечи зажигать, прибыли вестники. Государь приказал Васюку немедленно звать их.
— Какие вести? — вскрикнул он, услышав шаги пришедших. — Какие вести?
— Будьте здравы, государи, — перекрестясь и кланяясь, сказали вестники, и один из них продолжал: — Князь Оболенский повестует: «Пришли сей день под Галич на рассвете. Князь Димитрий стоит еще на горе перед градом со всею силой, не сходя с места. Обложили мы град, государи, как яз сказывал вам, а на озере, против града, наиглавная сила наша, конная и пешая. Спосылал яз конников в разные концы и дозоры поставил, дабы упредили, ежели какая помочь Шемяке придет. Вборзе приступати почнем, а дале, как господь бог даст…»
Иван жадно слушал вестников, а перед глазами его была карта с градом Галицким, которую оставил ему воевода. Карта смялась немного, и не сразу Иван расправил ее — руки у него дрожали. Ясно вдруг глазам его представились полки свои и Шемякины, увидел он крутизны и овраги, понял, как начнут приступать воины, как это сражение страшное начнется, и волнение охватило его, будто сам он сейчас на ратном поле. Очнулся Иван, когда отец тихо сказал замолчавшим вестникам:
— Идите вкусите от трапезы. Васюк сопроводит вас…
Когда вышли все, Василий Васильевич судорожно передохнул и сказал Ивану глухим голосом:
— Может, к злодею-то нашему татары казанские на помощь пригонят али вятичи новогородские. Вельми уж дерзок стал ворог наш…
Великий князь смолк от волнения и еще глуше добавил:
— Ко всему готовым быть надобно. Сани у нас запряжены, и конная стража с нами. Неведомо, какой жребий господь нам судит…
Только что великий князь Василий Васильевич и юный соправитель его, не раздеваясь, в постели легли, — пригнали новые вестники. От неожиданности их прихода холодная дрожь пробежала по всему телу Ивана, а государь сидел неподвижно, крепко зажав лицо руками. Когда, наконец, вошли они, великий князь, не отводя рук, громко выкрикнул:
— Сказывайте!
Вестник ответил сразу, не соблюдая обычая:
— Князь Оболенский повестует: «Воевода Басёнок по моему приказу с озера в лоб пошел на Шемяку. Конники его согнали со льда Шемякиных, а пешую рать оттеснили к самому граду. Тут приказал яз князю Стриге с главной силой приступати левей через овраги. Шемяка же все стоит на горе с главной силой, а засад нигде у него нету. Начали вороги с града бить в нас из пушек, пищалей и самострелов, но ни во что сие нам — божию милостию не убили никого. С великою трудностью, а все же идут полки наши оврагами и дебрями. И Басёнок стрелы пущает в Шемякиных конников и доржит их у града, а пушкарь наш Ермила из „Медведя“ по граду бьет…»
Отпустив вестников, Василий Васильевич, взволнованный и томимый ожиданием дальнейших событий, обратился к сыну.
— Иване, — сказал он слегка дрожащим голосом, — погляди-ка на те чертежи ратные, что князь Стрига-Оболенский прислал нам прошлый раз. Ты памятлив. Помнишь, что вестники-то баили.
— Помню, государь.
— Погляди и скажи мне точно, так ли они баили, как тобе князь Василь Иваныч сам на карте указывал…
Иван оживился, забыл все тревоги и, блеснув глазами, радостно ответил:
— Сей часец, государь. Вот тут у теснины, сказывал воевода князь Василь Иваныч, и тут вот у града на озере будет он всю силу Шемякину доржать, а сам пошлет воев туда вот, в обход через овраги, к самой горе приступать. Ты же, батюшка, сказал тогда воеводе, что рассечет он силу Шемякину надвое…
— Верно сие, Иване, — начал было Василий Васильевич и вдруг побледнел и смолк, заслышав шаги в сенцах.
Взглянув на отца, Иван не то спросил, не то воскликнул хриплым голосом:
— Вестники!..
Топот многих ног быстро приближался к двери, и все страшнее становилось от этого шума шагов, несущих неведомо что.
— Помоги, господи, — будто всхлипнув, с трудом выговорил прерывающимся голосом Василий Васильевич.
Иван напряженно глядел на дверь и вскочил невольно, когда она сразу отворилась. Вестники почти вбежали в покой с Васюком вместе.
Во главе их был воевода Федор Васильевич Басёнок, начальник конников, любимец великого князя. Он вбежал в покой, словно прихрамывая на изогнутых колесом ногах, как у степных наездников, и закричал громко и радостно:
— Славьте господа, государи! Сокрушили мы лиходея вашего. Бежит он неведомо куда, а царевичи татарские за ним гонятся!.. День и ночь скакал к вам, государи, с «сеунчем» сим…
Оба государя, старый и юный, замерли от неожиданности и не могли слова вымолвить.
— Помог господь нам, государь, — продолжал Басенок, — борзо мы выправились из оврагов, а взойдя на гору, вои наши, как барсы, ударили на Шемяку, и была сеча зла и жестока. Многих избили мы на месте, а пешую их рать чуть не всю посекли; бояр же и лучших всех имали руками. Многие ко граду бежали, а град затворился…
— А лиходей наш? — крикнул Василий Васильевич.
— Князь Димитрей едва убег с малым числом конников неготовыми дорогами. Гонятся за ним царевичи со своими татарами, да успел Шемяка еще до окончанья боя бежать…
— Благодарю тя, господи боже мой! — воскликнул, наконец, Василий Васильевич и, протянув руки, привлек к себе стоявшего перед ним воеводу, обнял и поцеловал его.
И все тут на радостях обнимать и целовать стали друг друга, славословя воевод и воинов русской земли.
В тот же день, отслужив молебен, выехал великий князь с соправителем и двором всем из монастыря к Галичу.
Едет Иван в крытом возке вместе с отцом, который теперь весело шутит, смеется.
— Ну, Иванушка, — говорит он ласково сыну, обнимая его рукой за плечи, — пусть убежал лиходей наш, а мыслю, навек порешили мы с ним. Не будет более удела Галицкого, к Москве отойдет он. Наместников и воевод своих посажу там…
Ивану легко и радостно на душе, будто и не было никаких тревог и печалей. Боковые полсти возка отвернуты, и погожий день сияет во всем блеске, ослепляя белизной снегов и синевой неба. Смотрит Иван кругом и не насмотрится.
— Кррун, кррун, — звучно доносится с высоты.
Иван слегка закидывает голову и видит, как, медленно взмахивая крыльями, летит большой черный ворон. Видно, как на лету поворачивает он голову и тянет к лесу, что зубчатой каймой опоясывает снежную равнину.
Василий Васильевич молчит. Он о чем-то думает, и брови его то сурово сдвигаются, то снова расправляются, а на губах появляется улыбка.
— Батюшка, — обращается к отцу Иван, — пошто Новгород-то Великий Шемяку к собе принимает?
Отец нахмурился.
— По то, сынок, — ответил он, — что новгородцы Москву еще боле Шемяки не любят. Она им, новгородцам-то, как кость поперек горла. Посадники их вкупе с гостями богатыми спят и видят, как бы всю торговлю у нас отнять, в свои руки захватить. Жадны они очень, торговцы-то. Вот они Шемяку-то и лелеют, дабы нас разорить да обессилить. Мыслят, разоренное-то легко взять, да руки коротки. Обрубим мы им руки-то! Обрубим, дай срок!
Василий Васильевич разгорячился и долго говорил о разных кознях новгородцев, об их торговле и дружбе с немцами и посредничестве в торговле…
— Им надобно, чтобы мы сами не могли у немцев покупать и немцам свое продавать с выгодой. Все через свои руки хотят пропускать, дабы все барыши им шли. Вот порешим до конца с Шемякой-то, да за них и возьмемся. Укоротим так, что и про колокол[112] свой вечевой позабудут…
Иван с широко открытыми глазами слушал отца. Как-то сразу по-новому все предстало пред ним. Понял он, что и Шемяка и Новгород не просто из-за злобы не любят Москву и ее князей, а что Москва и князья московские невыгодны им. Димитрию Шемяке мешают они захватить власть, а Новгороду грозят убытками…
— Вот в чем дело-то! — воскликнул Иван, пораженный внезапным открытием.
— В сем дело, сыночек, в сем, — продолжал Василий Васильевич, радуясь, что сын его понимает. — Токмо не боюсь яз Новгорода. Худа у них ратная сила. Бояре-то да купцы толстопузые до меча не охочи, а черные люди да сироты сами к нам тянут, ибо как в полоне живут они у бояр-то богатых.
Теснят их вельми и купцы. Они, черные-то люди, как в сказке, на чужом пиру сидят, пиво пьют, по усам течет, а в рот не попадает. Все в брюхо боярам да купцам идет.
Василий Васильевич замолчал и, вдруг усмехнувшись, сказал:
— Сей день к ужину мы в Преображенский погост приедем. У попа Евлампия ночевать будем. Так вот про пиво-мед яз сказывал, и его попадью вспомнил. Хорошу бражку варит. Тут уж нам не по усам, а прямо в рот…
Но Иван не ответил. После долгой беседы о государственных делах устал он. Да и сам Василий Васильевич утомился и дремать сразу начал. Иван хотел тоже дремать, но все еще думал о новом, и даже у сельского попа, где они ночевали, не мог забыть радости нежданного для себя открытия.
Сидя за ужином и запивая кашу сладковатой овсяной бражкой, он вдруг обратился к отцу и, довольный, радостный, громко сказал:
— Яз все уразумел. Все хотя и внове мне ныне, а понятнее, чем ранее было…
Шел второй год после разгрома Шемяки. В Галиче крепко сидели наместники и воеводы московские, а бежавший князь Димитрий затаился в Новгороде Великом и с новгородцами вместе замышлял всякое зло на Москву.
При пособничестве купцов и бояр богатых сносился Шемяка и с Казанской, и с Золотой Ордой, и с Синей, с ханством кипчаков,[113] которые живут за Каспием, а у татар слывут Белой Ордой. Как собак, он с новгородцами на Русь их натравливает, а те разоряют села и деревни, берут в полон сирот и продают их в рабство кизыл-башам, туркам и даже в далекую Индию.
— Жду яз, Иване, татар, — говаривал все чаще и чаще Василий Васильевич, — пока жив лиходей наш, новгородцы цепляться за него будут.
Нужен он им, дабы лиха поболе содеять нам… Сам знаешь, Димитрий-то на деньги новгородские воев собирает…
— Верно сие, — сказал Иван. — Вчерась ездил яз к владыке Ионе, во двор его. Заложил он на дворе палату каменную с церковью. Дивно строение сие будет. Ласков был владыка ко мне. Прощаясь же, молвил: «Скажи отцу, что бывает небо ясное, а враз туча набежит и гром поразит, как вот собор-то Архангельской ныне поразил…»
Василий Васильевич перекрестился и сказал с умилением:
— Истинный прозорливец святитель наш. Прозрел он главную гребту мою, словно мысли мои за глаза читает. С сего дня, Иване, снова полки собирать будем. Утре поедем с тобой в Коломну, к Костянтину Лександрычу Беззубцеву.
Гостит ныне у него Касим, наш царевич. О скорых татарах там подумаем…
В покои вошел Юрий и, улыбнувшись брату, почтительно обратился к отцу:
— Батюшка, матунька к обеду тя кличет. Бабунька у нас нынче обедает.
За столом уж она…
Васюк повел Василия Васильевича под руку, а Юрий пошел рядом с Иваном. Будучи только на год моложе, Юрий много меньше брата по росту, по плечо ему только.
— Никогда, верно, не догоню тя, Иване, — сказал он вполголоса брату, — ты же и Данилку вот перерос много, а Данилка на пять лет старше…
Иван тихо рассмеялся и, слегка обняв брата за шею, проговорил ласково:
— А ты почти с Дарьюшку, а она ведь тоже на четыре года тобя старше…
Этот год осень на редкость теплая, ясная, солнечная, и леса, нарядно одевшись в пурпур и золото, стоят как-то по-особому тихо и смирно. Только дремучий бор по-прежнему темнеет мрачной зеленью, но и среди хвои весело желтеют на солнце стволы и ветви могучих сосен.
— Вот токмо ель ничем не развеселишь, — сказал Ивану Илейка, — всегда она с головы до ног в черноте, как монашка…
В Коломну оба государя ехали в открытой колымаге, и Васюк с ними.
Рядом же скакал Илейка, держа на поводу Иванова коня, — полюбил очень верховую езду Иван.
Была с государями большая конная стража, а впереди разведывал путь дозорный отряд. Позади тоже дозорные конники ехали. Боялись это лето татар: рыскали, налетая нечаянно, конные шайки и казанцев и ордынцев.
Ехать же надобно от Москвы более сотни верст до Коломны, вдоль Москвы-реки, мимо села Бронницы.[114]
Когда проезжали Бронницы, Васюк сказал о том Василию Васильевичу — он все села и грады называл великому князю.
— Вишь, — с горечью отозвался Василий Васильевич, — Пахра-то совсем недалече отсюда, да и от Москвы рукой подать, а и сюда доходили поганые ордынцы.
— Ныне не посмеют, государь, — почтительно заметил Васюк. — Касим-то царевич в Коломне.
— А ты, Васюк, упреди меня, — молвил Василий Васильевич, — когда Коломну видать будет…
— Да уж видать, государь, — продолжал Васюк, — и не токмо град, а и реку Коломенку.
— Ну-ка, Илейко, — крикнул Василий Васильевич, — поскачи покличь начальника стражи! Пусть вестника шлет из своих конников, известит воеводу Костянтина Лександрыча, что едем к нему…
Илейка, передав коня Васюку, ускакал, а Иван, задумчиво осматривая окрестности Коломны, спросил отца:
— А пошто ты упреждаешь воеводу-то?
— Дабы нечаянности не было, — улыбаясь, ответил Василий Васильевич, — дабы могли государя своего принять, как подобает. И тобе так деять надобно, когда без меня к слугам нашим поедешь, дабы сполоху у них не было…
Впереди послышался конский топот. Иван вздрогнул, подумав, что, может быть, татары это, но из-за леса на повороте дороги вылетел Илейка.
— Евсей Ильич послал вестника-то, государь, как ты приказать изволил! — крикнул он, круто осаживая коня.
— Добре, — думая о чем-то другом, ответил Василий Васильевич, — добре…
Илейка просиял и, приняв от Васюка Иванова коня, сказал молодому государю:
— Государь Иван Василич, глянь-кось на Москву-реку. Вишь, там ладья под парусом к устью Коломны у самого града плывет. На таких ладьях к нам в Муром владыка Иона приплывал, когда на патрахиль тя с Юрьем брал…
— Верно, Илейка! — воскликнул Иван, оживившись. — Совсем подобна той.
Васюк, глядевший из-под руки на реку, деловито добавил:
— Рязанская ладья. Рязанцы завсегда на таких ходят.
И вдруг ясно так перед глазами Ивана встало страшное прошлое, когда впервые увидел он в Угличе лицо ослепленного отца…
У коломенских ворот поезд государей встретили на конях воевода Константин Александрович Беззубцев, царевич Касим и Федор Курицын с конниками. При радостных криках и приветствиях народа оба государя проследовали в сопровождении воеводы и царевича к городскому собору. У храма встретил государей со всем клиром в полном облачении епископ Варлаам коломенский.
Государи, приняв под звон колоколов благословение владыки, вошли в собор и, отслушав там молебен, поехали пообедать и отдохнуть с дороги к воеводе Константину Александровичу. Главное же — Василий Васильевич спешил тайно думу подумать с воеводой и царевичем о скорых татарах.
В хоромах Беззубцева, как только усадили гостей за стол, а Фекла Андреевна едва успела приказать, чтобы шти подавали, Василий Васильевич обратился к царевичу Касиму и к воеводе:
— Что ведомо вам о скорых татарах? Жду яз от них зла…
— Чуток ты, государь, к волкам сим алчным, угадал истину, — быстро ответил воевода. — Донесли нам яртаулы царевичевы и лазутчики, что идут татары из Дикого Поля:[115] идут Мальбердей, Улан, а с ним иные ханы со многими конниками. К Ельцу идут…
Услышав это, Иван побледнел вдруг и в горести воскликнул:
— Когда же конец грозе сей татарской будет?
Смолкли все за столом от тоски душевной, а Фекла Андреевна взглянула на Ивана, отерла слезу на щеке и тяжко вздохнула, шепнув вполголоса:
— Прогневался на нас господь наш…
Но воевода Константин Александрович, подняв голову и приосанясь, сказал твердо:
— Тогда, государь Иван Василич, конец всему придет, когда на Руси единый государь будет, когда все удельные, да и даже великие княжества, а с ними и Новгород и Псков вотчинами московскими станут.
— Верно! — радостно подхватил Курицын. — Так и митрополит Иона и владыка Авраамий сказывают. Дабы иго сие свергнуть, надобны еще некии замыслы…
Василий Васильевич, угадав, куда разговор клонится, неожиданно для всех заговорил с царевичем Касимом по-татарски, прервав Курицына.
— Опять тобе дело, брат мой меньшой, — сказал он Касиму, — встречай, гони нагайцев. Спеши к Полю против них, и да поможет тобе аллах, как и прошлый год у Пахры. Воевода же Костянтин Лександрыч своих коломенцев поведет, пеших и конных. Старшой он будет.
Выслушав все, царевич Касим встал со скамьи и поклонился великому князю.
— Слушаю и повинуюсь, — сказал он и снова сел продолжать трапезу.
Встал и поклонился и воевода Беззубцев, разумевший по-татарски.
— С помощью божией, — молвил он, — выполним волю твою, государь.
После трапезы соберем всю силу свою, а утром, чуть свет, к реке Битюгу пойдем, навстречу татарам…
Иван за трапезой сидел молча, хотя у отца шел оживленный разговор с воеводой и царевичем. Он вспоминал то, что видел по дороге к Владимиру, когда на пути им встречались сироты, бегущие от татар казанских. Снова мелькали перед глазами испуганные люди с женами и детьми на возах, позади которых гнали коров и овец.
И не увлекали его на этот раз ни военные хитрости, ни храбрые нападения и сечи с врагом. «Все воеводы, — думал он, — охочи до военных дел, как до травли волков, тщатся токмо врага заганивать, о людях же не помнят». Но сказать об этом не смел, да и сам понимал, что, если враги напали, ничего, кроме боя, быть не может.
Уж и трапеза кончилась, и воеводы ушли, а Иван все еще мучительно путался в мыслях своих.
— Государь мой, — вдруг услышал он голос Федора Курицына, который один остался за столом с ними, — прости, государь, горячность мою, яз догадался, когда ты перебил меня и заговорил по-татарски с царевичем…
Василий Васильевич ласково усмехнулся и молвил:
— Что ж уразумел ты?
— Нельзя ругать татар при татарине, а наиглавно, что татарину, даже другу и слуге верному, нельзя открывать тайны государствования…
Князь Василий весело рассмеялся.
— Млад ты, Федя, — сказал он, — но разумен и скорометлив. Враз сметил ты все, что яз тогда помыслил. А по-татарски разумеешь ты?
— Разумею, государь.
— Он, государь, и по-фряжски, и по-латыньски, и по-польски, и по-литовски ведает, — сказал Иван, гордясь другом. — Владыка его язычником зовет.
Прошло две недели, как оба государя вернулись в Москву из Коломны через село Бронницы, а Беззубцев и Касим еще похода своего против ордынцев не кончили. Но в Москве не было о том большого беспокойства. Через день, реже через два, от воевод приезжали вестники, и было Ивану ведомо: воевода Беззубцев пошел на Венев, а оттоле к Ельцу; Касим же со своими татарами погнал через Зарайск, Пронск и Липецк, к верховьям реки Битюг, а оттуда к озеру Черкасскому, в тыл татарам Седи-Ахмата.
Ведомо и то было, что старый воевода Беззубцев гонит царевича уж к Битюгу-реке, к устью ее, где она в Дон впадает, проходя через озеро Черкасское, у которого засада Касима…
— Бог поможет нам, — не раз говорил отец Ивану, — наши побьют и полонят всех басурман, никто из них не убежит в Поле…
Но и среди наступавшего теперь успокоения после набега татар Иван не находил себе покоя. Борис Александрович, великий князь тверской, прислал Марье Ярославне в подарок настенное венецианское зеркало большой чистоты отражения. Это напоминало Ивану о скорой свадьбе с княжной Марьюшкой.
Как-то, оставшись один в покоях матери, он поглядел на себя в зеркало. День стоял погожий, солнечный, и свет потоками вливался через окна в опочивальню. Стоя на свету, Иван случайно повернулся немного вбок и вдруг увидел свое отражение в зеркале. Он даже вздрогнул от неожиданности.
Рядом с ним стоял, словно выглядывая по пояс из окна, высокий, стройный отрок лет пятнадцати на вид, смотревший на него тяжелым, неподвижным взглядом, острым и пронизывающим. Иван улыбнулся, и улыбка смягчила сразу взгляд больших красивых, почти черных глаз.
— Вот каким яз стал, — чуть слышно молвил Иван, уж год целый не видавший себя в маленьком зеркальце, что раньше тут висело и в котором можно было видеть только лицо и то не все.
Вглядываясь в свое отражение, он заметил, что у него, как и у Данилки, которому шел уже шестнадцатый год, появился на щеках легкий темно-русый пушок, а на верхней губе бархатной тенью пробились усы. Он невольно погладил себя по щекам, щупая мягкий упругий пушок, и пощипал кончиками пальцев усики. Все это смущало Ивана: Данилка старше его на пять лет, а по виду они однолетки совсем…
— Теперь меня еще скорей оженят, — шепнул он с тоской, и почему-то захотелось ему увидеть Дарьюшку, обнять ее, как тогда в сенцах, прижать к себе крепче и ни о чем не думать…
Быстро вышел он из опочивальни и стал ходить по сенцам, приближаясь то к трапезной, то к крестовой, то переходя к хоромам бабки, то к покоям отца. Он проходил и через передний покой, почти к самому красному крыльцу и к лесенке, что идет из светлиц к гульбищам и башенке-смотрильне над самой крышей. Странная истома томила его все больше и больше.
Вдали скрипнула дверь. Иван притаился невольно позади лесенки и вдруг осознал, кого он ждет, и страшно ему стало, что об этом могут догадаться другие.
Тревожно выглядывая из-за лесенки, он увидел знакомый девичий летник.
Сердце его забилось, и, когда легкие шаги поровнялись с лесенкой, он выглянул снова из-за нее и срывающимся, свистящим шепотом проговорил чуть слышно:
— Дарьюшка! Подь сюды…
Она вздрогнула, быстро огляделась кругом и юркнула за лесенку.
Иван жадно схватил ее руками и, прижимая к себе, с закрытыми глазами целовал ее щеки, губы в каком-то радостном упоении. Но это было несколько мгновений.
Он почувствовал вдруг на губах своих соленую влагу и широко открыл глаза. Дарьюшка, приникнув к нему, плакала горько и безутешно…
— Что ты, Дарьюшка? — зашептал он растерянно. — О чем плачешь-то?
Он увидел, как, задрожав, губы ее болезненно искривились, и она с трудом выговорила:
— Иванушка-а! Отец… сва-атает меня… четырнадцатый, грит, то-обе… Сва-а-та-ает…
Она охватила шею Ивана и замерла на груди его в беззвучных рыданьях.
Потом оторвалась от него и, сгорбившись вся, побежала куда-то по сенцам.
Иван остался один, словно окаменел на месте. Потом уткнулся лицом в угол позади лестницы и долго рыдал так же беззвучно, как Дарьюшка, пока не устал, не выбился из сил.
Когда он очнулся совсем, достал из кармана платок и отер им слезы.
Постояв еще немного, он медленно вышел из-под лестницы и пошел ровным, спокойным шагом в свою опочивальню.
В сентябре, после воздвиженья, когда хлеб с полей двинулся, пришли, наконец, желанные вести от воеводы Беззубцева: он и царевич Касим окружили, перебили и полонили почти всех татар, только малая горстка от всей силы их убежала обратно в Поле, к своим кочевьям у моря Хвалынского.
Но Иван не испытывал в полной мере радости этой победы. После встречи с Дарьюшкой, когда он узнал, что ее сватают, им овладела тоска, сознание непоправимой утраты.
— Дарьюшка моя, Дарьюшка, — шептал он по ночам, ворочаясь от бессонницы в постели, и слезы жгли его глаза.
Он чувствовал теперь полное одиночество. Некому было поведать о муках своих и облегчить сердце. Даже друг единственный, Данилка, теперь не подходил ему, когда они бросили рыбную ловлю и детские игры. Понял бы его только Илейка, да говорить с ним о том язык не поворачивался.
Первая это тайна завелась у него, первая боль сердца, и новые думы пошли одолевать его. С отцом, с владыкой Ионой и с бабкой говорить можно только о государствовании. С матерью обо всем говорить можно, но об этом, новом — совестно.
— Да и можно ль о сем говорить, — шептал он горько, — когда меня с Марьюшкой обручили, и Дарьюшку отец просватал…
Мучили его еще и сны, странные и непонятные, о которых и вовсе никому сказать нельзя. Виделось ему раз, что с Дарьюшкой стоит он, обнявшись, а от нее тепло идет. Сладко ему оттого, и сердце так бьется, что душно становится. И вдруг просыпается, весь разметался он под одеялами.
Иногда просыпался вместе с Иваном и старый дядька его, Илейка, но делал вид, что спит. Сначала Иван не догадывался об этом, но потом понял.
Во сне Илейка или храпел неистово, или точно свистел носом. Теперь же лежал он без единого звука, совсем не шевелясь, как мертвый. Раз это даже напугало Ивана, и он тревожно крикнул:
— Ты не спишь, Илейка?
— А ты пошто не спишь? — враз ответил старик.
— Сны все, Илейка, и душно мне и жарко…
— Вижу, разметался весь. А какие сны-то видишь?
Иван смутился и ответил неохотно:
— Разные сны, всякие…
— То-то всякие, — молвил Илейка. — Я хошь вздремнуть не вздремнул, токмо всхрапнул да присвистнул, а давно слышу, что ты соловьиным сном спишь: будко, просыпаешься часто…
Иван молчал. Не хочется ему говорить обо всем Илейке, а чует сам, что тот от него не отстанет. Илейка посопел носом и опять молвил:
— Годами-то млад еще ты, а телом-то совсем доспел. Приходит, значит, и тобе пора на пору. Сего, как огня да кашля, от людей не скроешь…
Иван сделал вид, что уснул, но жадно прислушивается к бормотанию старика. Илейка же продолжает говорить вполголоса, словно размышляя вслух.
— Все мы, Адамовы детки, на грехи падки. У меня, старика, и то иной час бесово ребро играет. Недаром говорится: седина в бороду, а бес в ребро…
Илейка крепко почесал себе затылок всей пятерней, громко позевнул и, укрываясь тулупом, добавил шепотом:
— Суха-то любовь токмо крушит. Погодь, и мы те женку не для пирогов найдем…
Этой зимой тяжко Ивану, а горше всего расставанье с Дарьюшкой. Единая отрада ему — беседы с прежним учителем своим да с Курицыным. Иной раз старик Алексей Андреевич и молодой Федор Васильевич так много нового Ивану сказывают, что, не уставая, часами готов он слушать их и с досадой великой уходил, когда к отцу его требовали для разных государевых дел.
Особливо в конце зимы много бесед было в весьма студеный и метельный февраль. Ни на охоту, ни даже просто верхом никуда нельзя выехать, — метет с утра до ночи, сугробы намело выше заборов. В хоромах те тепло и тихо, — хорошо слушать, как шумит непогода, а самому беседовать, попивать горячий сбитень со свежими сайками и мягкими коврижками.
Как-то в покоях у великого князя Ивана зашла беседа о Шестодневе.
— Вельми радостно, государь, — воскликнул Федор Курицын с юношеским пылом, — что перевод сей книги грека Георгия Писиды, писателя славного цареградского, на язык наш изделал дьяк митрополита Киприяна.
— Дьяка же сего, — добавил Алексей Андреевич, — звали Димитрием Зографом, а писал он при прадеде твоем при Димитрии Донском… Зограф сей тоже из Царьграда вместе с Киприяном приехал, токмо не грек он был, а болгарин. Посему и грамоту словенскую ведал…
— А что сие — Шестоднев? — спросил Иван.
— Похвала к богу, — быстро ответил Курицын, — о сотворении им всей твари земной и человека. Много там дивного есть о зверях, птицах, рыбах и змеях. Наидивно ж там о птице фениксе сказано. Птица сия на орла похожа, живет она пять веков, а потом сожигается огнем, а из пепла своего вновь возрождается, сперва как червь малый. На третий же день расти начинает в птицу, а после сорока ден в виде орла улетит…
Иван слегка усмехнулся.
— Сказке подобно сие, — молвил он, — как о жар-птицах сказывают.
— И яз так мыслю, — заметил Алексей Андреевич, — все же в книге сей поучительного вельми много. От рыбаков и мореходов там указано, что киты-рыбы, которые корабль потопить могут, таковую любовь и гребту о детенышах своих имеют, что при смертной угрозе жизни глотают их и в брюхе своем содержат, пока не избегнут беды. Видели мореходы и змей морских, кои весь корабль обвить могут и сокрушить, как утлую скорлупу. Есть еще в морях и кони морские, и коровы, и собаки, и чудища морские, яко беси по виду, мерзостные и страшные.
— Истинно сие, Лексей Андреевич, — вмешался Курицын. — Владыка Авраамий сказывал, что, когда был он во фряжской земле, там возле самого берега рыбаки беса морского поймали. Тело его и глаза подобны человеческим, токмо мерзостны, и крылья сатанинские у него, хоша и малые.
Хвост же у него рыбий…
— И что же с бесом сим содеяли? — перебил рассказчика Иван с нетерпеливым любопытством.
— Владыка сам не видал беса сего, но ему сказывали. Издыхал уж бес-то, а на суше вборзе весь околел, а на утре завонял. Птицы его склевали морские…
Много еще разных чудес Алексей Андреевич и Курицын называли, что из книг и от людей сами слышали.
Забылся Иван в беседах, все едино, как побывал бы в неведомых сказочных странах, и когда после завтрака ушли его гости, он словно застыл в своих думах.
Тихо у него в покоях, и солнышко ласково заглядывает в слюдяные окна.
Только что валил снег и мело кругом, и вдруг вот разлетелись тучки снежные, и метель прекратилась. Будто кто-то занавески у неба отодвинул, и открылся над землей небесный лазоревый свод. И на душе Ивана стало тихо и покойно. Улыбается он веселому солнышку. Но слышит — чуть скрипит позади него дверь, будто сама тихонько отворяется.
Быстро оглянулся он, и сердце его сразу упало: в дверях Данилку увидел.
— Что, Данилушка? — спросил он, стараясь быть спокойным.
Данилка нахмурился, губы его дрогнули.
— Дашку в Коломну увозят, на Федора Тирона свадьба, — буркнул он мрачно. Плачет девка, рекой разливается. Жалко мне, сестра ведь.
Данила посопел носом и добавил:
— А тобе, государь, поклон земной она шлет.
Защипало в глазах Ивана от боли сердечной. Отвернулся к окну.
Пересилил себя и глухо молвил:
— Иди, Данила, и от меня ей поклон передай…
Когда Данилка вышел, зажал Иван лицо руками и несколько раз всхлипнул. Потом долго сидел неподвижно, и казалось ему: что-то милое, хорошее отходит от него навсегда, как недавно отошло его детство.
Пасха в этот год пришлась двадцать третьего апреля, на второй месяц нового года.[116]
Снова по-весеннему играет солнышко, целые дни звонят пасхальные колокола. Оттаявшая земля местами совсем просохла и заткалась кое-где зеленой травкой. На ольхе и березках сережки распускаются, а на иве и тополях почки лопаются, и пробиваются к солнцу зеленые сочные листья, и хорошо этими листьями пахнет. На лужайках парни и девки яйца крашеные по земле катают и с лотка и просто так, из рук.
Иван сидит у себя в покоях, слушает колокольный гул в Кремле, следит невольно за верткими, озорными воробьями, что мелькают у самых окон и дерутся с отчаянным чиликаньем на узеньких подоконниках. Иногда колокола затихают, и тогда с оконных наличников слышно глухое воркованье голубей.
Смутное томление охватывает Ивана, и шепчет он чуть слышно:
— Дарьюшка моя…
Но нет уже у него прежней тоски, только сладостно ему имя это, и хочется ласки и неги, что исходили от Дарьюшки. Молодой князь, подойдя к отворенному окну, долго следит, как, причудливо порхая в весеннем воздухе, пролетают время от времени белые бабочки…
Кто-то тихо вошел в покои. Иван оглянулся и весело кивнул Федору Васильевичу Курицыну, своему новому другу, хотя тот и много старше его.
Жил подьячий в княжих хоромах и входил к соправителю без доклада.
— Что, государь, — улыбаясь, заговорил Курицын, — опять думы у тобя и снова в уме приметы собираешь? Их, впрочем, не чуждаются и духовные отцы.
Токмо яз…
— Ни в чох, ни в сон, ни в птичий грай не верю, — поддразнивая Федора Васильевича, подсказал Иван обычную его поговорку.
— Не верю, — тряхнув головой, решительно молвил Курицын.
Иван рассмеялся и добавил:
— А кто мне сказки сказывал про феникс-птицу? Илейка, тот и почудней сказки ведает. Про кита он мне баил, что землю всю на спине своей доржит, а сам в океане плавает…
Иван сел на скамью и проговорил приветливо:
— Садись, Федор Василич.
— Яз тобе, государь, неспроста о феникс-птице сказывал, — усмехаясь и садясь рядом, заговорил Курицын. — А для того сказывал, дабы ты своим острым умом уразуметь мог, что и в книгах небылиц немало бывает…
Разговор прервался — в покои быстро вошел Илейка и, обратясь к Ивану, сказал громко:
— Государь Василь Василич кличет к собе Федора Василича…
Курицын вскочил со скамьи и, двинувшись к дверям, пояснил Ивану:
— Государь повседневно указал быть в сей час у него для чтения грамот договорных с удельными и прочими, а также и всяких вестей от наместников и отцов духовных. Может, и тя он призовет.
Иван ничего не ответил, — он думал о книгах, которым привык во всем верить, хотя иной раз и сомневался, но не допускал себя до крайних рассуждений. Помнил он, что «мнение — всех пороков мати», и гнева божьего боялся. Теперь же, после смелых слов Федора, сомнения пуще и дерзновеннее одолевают и мутят ум его.
Юный государь, напряженно сдвинув брови, глубоко задумался. Илейка, что-то убирая в покоях, искоса поглядывал на своего бывшего питомца и, наконец, не вытерпел. Как прежде, когда еще дядькой был княжичу, положил он руку на плечо Ивана и молвил с ласковым участием:
— Пошто, Иванушка, смутен ты и душой скорбен?
Иван взглянул на Илейку и печально ответил:
— Томит меня мнение обо всем, Илейко…
Глаза Илейки ласково блеснули.
— Мнение, Иване, хошь и боль, — заговорил он, — а божья печать.
Многие же людие есть, бедные ли, богатые ли, а вроде скотины: токмо жуют да спят…
Того же года, ближе к концу июня, дней через пять, как летний Федул на дворы заглянул — пора, мол, серпы зубрить, — прискакали из Коломны никем не жданные вестники. Всполох начался великий: из Седи-Ахматовой орды идет на Москву царевич Мозовша, подходит уж к реке Оке…
Спешно разослал гонцов Василий Васильевич ко всем удельным, повелев садиться на коня и вести полки свои на помощь великому князю московскому.
Собрав потом бояр и воевод своих, сказал с гневом и досадою:
— Проспали татар за Окой-то, черти лупоглазые! Где теперь успеть нам?
Где воев собрать! Царевич-то ведь не с одним полком пришел. Ведь на Москву хотят поганые…
Бояре и воеводы, понимая всю опасность положения, взволновались не менее своего государя.
— Подогнали, поганые, — кричал воевода князь Иван Звенигородский, — подогнали, почитай, к самому жнитву! И жить надо и воевать надо. А урожай-то господь дал какой!
— А им что — сожгут хлеб-то, — мрачно сказал старший из князей Ряполовских и, перекрестясь, добавил: — Ну, да бог не выдаст, свинья не съест. Спеши, государь, собрать полков поболе, а мы в Москве, в случае чего, в осаду сядем…
— Нет, воеводы, — вскричал Василий Васильевич, — не об осаде нам думать, а иттить наиборзо навстречу Мозовше. Яз с князь Иваном Звенигородским все, какие есть, полки поведем, а вы тут конных и пеших собирайте, откуда токмо сможете. Есть еще у меня упование, что царевич Касим поспеет, да и Беззубцев из Коломны силу ордынску задоржит. Спешно к Коломне пойдем. Там же купно с теми двумя заградим на Оке все броды…
Юный соправитель с гордостью любовался слепым отцом, лицо которого горело воодушевлением и отвагой. Хотя великий князь волновался, все же не падал духом, а измыслил, как врага лютого отразить, не пустить его за Оку-реку. Иван вздрогнул от радости, когда отец обратился к нему и спросил:
— А ты, соправитель мой, как мыслишь о сем?
— Яз мыслю так же, как и ты, государь, — быстро ответил Иван и, обратясь к Ряполовскому, добавил: — А что до осады в Москве, то, ежели бог не поможет, мы в осаду сесть всегда успеем.
Василий Васильевич, одобрительно кивнув на слова сына, громко приказал воеводам:
— Сей же часец, воеводы мои, собирайте полки, а в ночь пойдем на Коломну…
Иван рад был походу и хотя боялся татар, но чувствовал легкость на душе, и все его сомнения, грусть о Дарьюшке и непонятные томления сердца отошли прочь. Снова почуял он в себе воина, когда, выезжая ночью из Москвы, скакал рядом с колымагой отца, позвякивал кольчугой и оружием.
Полная луна стоит высоко, заливая белым, чуть синеватым сиянием все небо и землю. Едва проступают кое-где крупные звезды, а мелкие и Млечный Путь совсем растаяли в светлом тумане. Иван, качаясь в седле, слушает мерный топот коней, гулкий и отчетливый среди ночного безмолвия, и думы идут к нему со всех сторон сами, безо всякого толка и порядка. Покоен он и верит: не пустят они татар за Оку, и не то что Москвы, а и Коломны даже не видать басурманам, как своих ушей.
Не заметил Иван, когда войска и двор их очутились у самой Брашевы.
Короткая летняя ночь побледнела, замутилась, а на востоке по всему небу заиграли розовые отсветы, и вдруг сразу брызнули багрецом и золотом все верхушки могучих деревьев. Ясней и ясней из белесых сумерек выступают огромные стволы сосен и елей. Обозначаются просеки и тропки лесные, идущие направо и налево от главной дороги, посвистывают и щебечут проснувшиеся птицы.
Когда совсем рассвело, меж деревьев, в боковых узких просветах, увидел Иван телеги со всяким скарбом, коров и овец, мужиков и баб, пробиравшихся с детьми вглубь лесных чащоб и дебрей. Замер он и, вспомнив знакомое ему, обернулся к Илейке, ехавшему рядом. Тот в ответ на немой вопрос юного государя крикнул хриплым голосом:
— Сироты бегут!
Иван все понял. Молча поскакал он к отцу, но его обогнали конники из передового отряда.
Постепенно остановилось в бору все войско великих князей московских, и воеводы окружили обоих государей. Стало известно, что татары уж близ берега Оки, что не успеть войскам заградить броды, а в других местах — помешать врагу переправиться вплавь о конями и на плотах.
— Ништо нам, государь, не изделать, в Москве затвориться со всеми полками надобно, — сказал князь Иван Звенигородский.
— Стены-то каменные, выдержат, отсидимся, — поддержал воеводу боярин Семен Иванович, что вместе когда-то с княжичами бежал от Шемяки из Сергиевой обители к князьям Ряполовским.
Заговорили и другие. Иван слушал их, взглядывая иногда на отца.
Василий Васильевич молчал, и лицо его было хмуро и неподвижно.
— Приказываю так: иттить нам назад, но доржать на собе татар, — сказал он, наконец, громко и, обратясь к воеводам, сурово добавил: — Посему князь Иван Звенигородский поведет всю силу, которая с нами. Яз же токмо со стражей к Москве поспешу, к осаде готовиться да рать собирать на ордынцев надо.
Когда тронулась колымага, Василий Васильевич повернулся вполоборота назад и четко прокричал воинам звонким своим голосом, слышным, как всегда, далеко:
— Да хранит вас господь, да поможет в Москву вборзе вернуться!
Отсидимся в Москве-то!..
Воротившись в Москву вечером накануне Петрова дня, Василий Васильевич, хотя время было позднее, к ночи уж, послал за митрополитом Ионой.
Княгиня Марья Ярославна с детьми младшими уже спала в своих покоях, и встретила обоих государей — сына и внука — старая государыня Софья Витовтовна. Василий Васильевич рассказал ей о положении дел на Оке-реке и просил остаться на совещании с владыкой.
Иван во время разговора отца с Софьей Витовтовной все время глядел ей в лицо, и вспомнился ему разговор бабки с татарским сотником Ачисаном.
Изменилась она с тех пор, постарела, сморщилась вся, как печеное яблоко, но губы и глаза были прежние, придавая всему ее облику твердость и силу…
«Восемьдесят лет уже бабке, — думает Иван, — а стоит вон она прямо, и все та же в ней сила…»
— Иванушку-то с собой возьми, — говорила она сыну, — расставаться вам не надобно…
Она еще хотела что-то сказать, но старик Константин Иванович, вбежав в покои, доложил о приезде митрополита и Ефрема, архиепископа ростовского.
Все пошли в сени навстречу митрополиту. Иона, как всегда, был величав и спокоен. Иван, приняв от него благословение, отошел несколько в сторону и жадными глазами следил за лицом Ионы. С детских лет, с первой встречи с этим могучим и добрым стариком, Иван привязался к нему. Владыка такой же властный и строгий, как бабка, но глаза у него иные: они все видят насквозь и все понимают без слов.
В трапезной все молча сели за стол, выслушав только краткую молитву владыки. Призваны были еще князья Ряполовские, бояре и воеводы великих князей из тех, которые в это время в Москве случились.
Первым заговорил Василий Васильевич, сказав, что страху большого у него нет от скорых татар.
— Все же, — добавил он с печальным вздохом, — много пакостей натворить они могут и даже стольному граду нашему вред содеять…
— Отсидимся, — громко сказал Ряполовский, — стены крепки, а степняки ныне не те, что ране были…
Иван внимательно следил за всеми говорившими. Из разговоров выходило, что нет большой опасности. От этого нарочитого спокойствия леденело в груди Ивана, но он тоже сидел спокойно, и только глаза его тревожно впивались в лицо Ионы.
— Из нашего роду, — неожиданно заговорила бабка Софья Витовтовна, — не всем бы в осаде сидеть, разделиться бы семейству-то нашему…
Она смолкла, не решаясь как будто досказать свои мысли до конца, но все ее поняли. Наступило молчание, Василий Васильевич побледнел и хотел что-то сказать, но отец Иона опередил его и среди тяжкого безмолвия сказал твердо и громко:
— Нам превыше всего — пользы государствования. Надобно нам сохранить государство единым и сильным. Полагаю аз, грешный, что оба государя наши утре же отъехать должны на Волгу полки набирать, а мы тут все в осаду сядем и живот свой в руци божии предадим…
Василий Васильевич решительно и сурово сдвинул брови.
— Горько мне сие и тяжко, — молвил он, — но яз памятую о Шемяке проклятом. При долгой осаде может он с татарами соединиться…
Послышались шаги в сенях, распахнулись двери, вскочил в княжие покои старый боярин Семен Иванович.
— Простите, государи, — кричит боярин, — токмо от Оки пригнал! Беда, государи, и лихо…
Замерли все в страхе, будто неживые, сидят за столом. Не сразу заговорил Василий Васильевич словно чужим хриплым голосом:
— Сказывай, что такое? Сказывай…
— Государь, государи мои, — дрожа и захлебываясь словами, спешит ответить Семен Иванович. — Государи мои, своровал князь-то Звенигородский.
Ушел от Оки к собе, в свои вотчины, с войском, оробел он пред силой татарской… Открыл к Москве дорогу татарам! Дни через два тут будут поганые.
С яростью прервал боярина Василий Васильевич.
— Вотчину токмо свою бережет! — крикнул он и, обратясь, к митрополиту, добавил: — Вот какие слуги мои…
Он сжал в тоске руки, но сразу же воспрянул духом и начал твердо, как привычный воин:
— Государыня матушка, поди побуди Марьюшку и деток. Собери их до рассвету. Пусть с малыми детьми в Углич едет и там схоронится. Наряди охрану для нее.
Он помолчал, как будто колеблясь и не решаясь, но потом снова заговорил:
— Сама же ты, государыня, с сыном моим, князем Юрьем, в осаду на Москве сядешь меня вместо…
Передохнул он долгим вздохом и, обратясь к владыке Ионе, спросил:
— А ты, отец мой, как мыслишь?
Медленно встал высокий и могучий старик. Лицо его было спокойно и властно. Все взоры обратились к нему.
— Прав ты еси, государь, — сказал он громко. — Токмо и ты сам отъезжай на рассвете. Татарове-то могут и завтра пригнать, хоша бы одни их яртаульные. Не должно им ведать, куда ты и княгиня твоя уехали. Мы же тут с государыней Софьей Витовтовной управимся, поможет нам бог…
Владыка помолчал, перебирая четки, потом сказал великому князю:
— Ты, государь, сына своего Ивана с собой возьми. Сей, как сам ведаешь, — очи твои. Да из двора своего возьми нужных тобе людей и конников сотни две, а там тысячи пристанут. Так надежнее будет. Иван-то — с тобой, Юрий — с нами, а малые сыны твои — с княгиней твоей, и спасет господь род твой…
Приблизясь к Василию Васильевичу, владыка благословил его, а тот трижды облобызал руку митрополита.
— Благослови, отче, и соправителя моего…
Иван быстро подошел к митрополиту и прямо взглянул ему в лицо. Сердце Ивана радостно дрогнуло, когда он увидел ласково устремленные на него светлые глаза владыки. В них было столько непоколебимой веры и силы, что юный государь, снова почуяв смелость и твердость в душе, молвил спокойно:
— Благослови, отче…
Владыка чуть усмехнулся уголками губ и, благословляя, наставительно молвил:
— Да поможет тобе господь государем быти, как надлежит…
— Бояре и воеводы наши, — раздался звучный и спокойный теперь голос Василия Васильевича. — Мы, государи ваши, приказываем: сей же часец осадить Москву. В осаде же слушать во всем государыню Софью Витовтовну и сына моего, князя Юрья. Митрополит же Иона и владыка ростовской Ефрем в совете их будут, а яз все содею, как митрополит нам сказывал…
Совсем рассвело, пока шли беседы и сборы. Марья Ярославна зашла перед отъездом проститься. Василий Васильевич обнял ее и благословил, а она поцеловала руку его; благословил он потом и малых детей. Со слезами, но молча простилась Марья Ярославна с Софьей Витовтовной, Иваном и Юрием.
Тотчас же отец Александр с громогласным дьяконом Ферапонтом и дьячком Пафнутием начали утренние часы.
Иван, слушая и не слушая знакомые молитвы, видел пред собой бледное лицо матери, ее большие печальные и встревоженные глаза. Взглядывал он иногда и на бабку и вспоминал, как они из Москвы бежали через леса к Переяславлю-Залесскому, а отец в полоне был…
— Вот опять от татар бежим, — шепчет он вместо молитвы.
С болью думает он о постоянной грозе татарской и вдруг вспоминает слова владыки Ионы: «Быть государем, как надлежит…»
Он глядит на образ спасителя и шепчет в страстном порыве:
— Клянусь, господи, — буду государем, спасу Русь от татар и усобиц!..
Отслушали утренние молитвы государи и из Кремля выехали. Были печальны все, но в уныние не впадали. Бабка истово и строго благословила и сына и внука, а Василий Васильевич благословил Юрия. Все же тяжко и смутно было на душе Ивана, когда поскакали они через опустевшие посады и пригороды московские.
Отец ехал в небольших санях, запряженных гусем: первый конь в оглоблях, впереди его на постромках — другой, а перед ним — третий.
— По-зимнему решили везти государя, — объяснил Ивану Васюк, — дабы шуму от колес не было, да и тяжела колымага-то…
— А где там с колымагой в лесах-то, — подхватил Илейка, — может, тропками, а не дорогами скакать придется…
На рысях догнали они до последнего своего подмосковного села, до Капустина, где Кузьмич, Дуняхин отец, был старостой. Уж выезжать стали из села, как Василий Васильевич позвал Васюка, остановив сани. Остановился и весь отряд.
— Тут я, государь! — крикнул Васюк, мигом соскакивая с коня. — Что изволишь?
— Дай мне квасу, а лучше, — передумал Василий Васильевич, — воды ключевой, ежели мы в поле. Аль из колодца, ежели близ села мы…
— Сей часец, государь! — крикнул Васюк. — В селе Капустине стали мы, тут колодцев много…
— Стой, — перебил его Василий Васильевич, — за водой ты пошли конника — пущай похолодней, прямо в ведре принесет. Сам же кликни мне, кого найдешь из боярских детей — яз послать хочу дозорных…
Когда к Василию Васильевичу подъехал молодой сотник, Васюк по знаку Ивана приблизился к нему.
— Что приказывает государь?
— Дозор наряжать, — ответил Васюк и, поклонившись молодому государю, стал конь о конь с другом своим Илейкой.
— Забыл яз за хлопотами сказать, — молвил он печально. — Кузьмич-то, Дуняхин отец, богу душу отдал, царство ему небесное.
Илейка снял шапку и, перекрестившись, спросил дрогнувшим голосом:
— А что с ним было?
— Да ништо не было. Запрягал, вишь, впервой молоду кобылку, а она и лягни его. Ногой в подложечку, супротив сердца угодила. К вечеру и помер…
— Царство небесное, — сказал Илейка и вдруг, смущенно улыбаясь и отирая слезы, добавил: — Тивуна-то своего покойник хлыщом звал…
Палит июльское солнце. Над полями и дорогами, куда неотрывно глядят сторожевые с кремлевских стен, дрожит, будто струйки воды, раскаленный воздух. От каменных стен пышет теплом, как от печки. Жарко, душно, а в небе ни облачка. Словно вымерли вокруг Москвы все посады. Убежали люди, кто куда. Одни в Кремль схоронились, другие — за стенами окрестных монастырей, а иные просто по лесам разбежались. Да и в самой Москве тихо и безмолвно, хоть от беженцев и яблоку негде упасть. Затаился народ в страхе и трепете. Татар ждут…
В первом часу дня дозорные, глядевшие через Заречье в сторону Серпухова, где путь в Золотую Орду идет, заметили, как из дальних лесов стали выскакивать конники татарские. Взбивают кони желтую пыль, и вот все дороги, луга и поля хлебные зачернели всадниками.
Как саранча, налетают татары, и запели на стенах боевые трубы тревогу.
Оцепенело все в Кремле на несколько мгновений, но вдруг все — и воины, и горожане, и посадские — ринулись к воротам, к стенам градским. На стенах пушки и пищали пушкари готовят, стрелки с луками и самострелами у стенных окон засели.
Горожане и посадские люди огонь на стенах разводят — воду и смолу кипятить начали, чтобы поливать со стен осаждающих, а над воротами на стрельницах камней и бревен наложили, чтобы на врага сбрасывать…
На улицах заголосили девки и бабы: молятся, причитают, созывают детей, как наседки. Гул повсюду катится:
— Татары!.. Татары!..
— Спаси, господи, и помилуй!
— Наказал господь нас, грешных!
Ближе и ближе скачут ордынцы, вот разлились реками по улицам посада с криком и визгом. Топот коней гудит по всему посаду, со всех концов поползли черные клубы дыма, а местами забились уж красные языки пламени.
— Жгут, окаянные! — несутся по Кремлю отчаянные крики женщин. — Все добро на дым пущают, поганые!..
Сорвался сразу ветер, раздувает пожар, уж охватывает дым и огонь стены кремлевские, и стоит Кремль словно среди костра. Татары же со всех сторон приступают: ставят лестницы у стен, бьют бревнами в двери ворот у башен. Русские льют со стен кипяток и горящую смолу, сбрасывают камни и бревна. Но бой сам собой стихает: дым, едкий и горький, ест глаза до слез и дыханье захватывает, ходит черными тучами вдоль стен, через стены, как тучи, переваливается и наполняет кремлевские площади и улицы.
Задыхаются люди, а огонь шумит на ветру, как буря, жжет и палит воинов на стенах, да и татар и коней их печет не меньше.
— Думают нас из Кремля, как сусликов, выкурить, — говорят русские воины, — а собе еще боле истомы огненной содеяли.
Бегут проклятые ордынцы от стен подальше, а на стенах становится все жарче и жарче. С пожарищ так палит огнем, что начинают внутри Кремля дымить деревянные кровли и гульбища на княжих и боярских хоромах. Дымят и загораются церковные крыши. Искры, сажа и горящие головни взметываются порывами ветра и перебрасываются из посада через кремлевские стены, и страшнее эта огненная осада татарского приступа. Все, кто не у стен и башен, все мужики и женки стоят с ведрами вдоль улиц, на крыльцах и взвозах, на гульбищах и крышах: или воду из колодцев черпают, по бочкам и кадкам ее разливают, или горящие головни заливают и дерево всякое, что дымить начинает…
Страшно во граде горящем, а горящим в осаде — еще страшней. Но ненависть к татарам придает людям силы.
— Лучше смерть, — выкрикивают то там, то тут, — лучше смерть, чем татарский полон!..
Догорают постройки в посадах и слободах, а на стенах все еще печет нестерпимо, да и сами стены горячие стали. Вокруг стен кремлевских — груды угасающих головней и догорающих бревен. Едкий дым дух захватывает, разъедает глаза так, что слезы бегут неудержимо.
Нет татар под стенами, нигде они не приступают. Только искры с пожарищ подхватывает ветер и через стены бросает их в Кремль. Вдруг среди тишины торжественно зазвонили колокола во всех храмах, и видят воины: поднимаются к ним на стены хоругви церковные, появляется духовенство, сверкая ризами на солнце, в полном облачении, с крестами, иконами, с кадилами и святой водой.
Впереди всех идет митрополит Иона с крестом в руках. Весь клир поет канон против поганых татар, а среди обычных голосов, как рев трубы, гудит голос дьякона Ферапонта, четко выговаривая слова молитвы:
— Силою непобедимою, Христе, матери своея молитвами препоясав князя нашего, покори ему поганых…
Воины, не снимая шлемов, истово крестятся и с удивлением смотрят на старую государыню и княжича Юрия. Софья Витовтовна идет позади митрополита рядом со своим внуком. Смело идет по стене престарелая княгиня на самом виду у врагов, а с ней рядом юный княжич, — глаза его не по-детски суровы и гневны…
Позади клира идут воеводы и бояре с Патрикеевыми и Ряполовскими во главе. Воеводы, обращаясь к воинам, ободряюще выкрикивают:
— Одолеем татар! С нами бог и его крестная сила!
— Одолеем, — убежденно отвечают воины, — да воскреснет бог и расточатся врази его!
На стенах же в жаре и духоте стрелы татарские поют тонкую смертную песнь. Это вражьи наездники поганых иногда проскакивают близ стен и стреляют на скаку в крестный ход.
Вот старая государыня, почуяв, как растет воодушевление воинов, остановилась перед ними и громко произнесла:
— Не сдадим Москвы! Отгоним поганых!
— Сгорят посады, выйдем в поле из стен, — с пылом отвечают ей воеводы, — будем биться с ними!
— Все за ворота выйдем! — кричат воины. — Уже не раз поганых мы били…
Поет крестный ход, идя дальше, и кричат и грозят татарам с кремлевских стен воины, горя ненавистью и гневом к исконному врагу.
У Боравинских ворот[117] татары, прячась за обгорелые строения, пустили тучу стрел в крестный ход. Клир остановился, но юный княжич вдруг громко крикнул мальчишеским, срывающимся голосом:
— Пушкари! Разогнать поганых!..
Софья Витовтовна радостно усмехнулась, а воеводы приказали пушкарям, чтобы палили из пушек и пищалей по басурманам. Пушкари враз ударили по татарам, и те, по обычаю своему, тотчас же ускакали и скрылись.
Владыка Иона с посветлевшим лицом обернулся к Юрию, благословил его и громко произнес:
— Указует тобе господь пути к воеводству, да будешь ты грозой татар…
С этого дня прошел страх у всех осажденных во граде, и только ждали они — скорей бы догорели посады, ослабли бы муки «от великия истомы огненныя и от дыма», чтобы со всей силой, не щадя живота, бить можно было басурман.
Первые дни татары сами всякий день приступали, чаще всего скопляясь у Боравинских ворот, а иной раз и со всех сторон Кремля. Но осажденные всякий раз метко били по врагу, отворяли ворота, врывались в толпы ордынцев, рубили их саблями и обращали в бегство. Татары же, по обычаю ордынскому, мчались к засадам своим, стараясь заманить преследователей, но русские, зная это, возвращались обратно к воротам и затворялись опять.
Знали русские воеводы и то, что не любят ордынцы терпением и настоянием брать, а только норовят срыву хватать, надеясь на первый удар, — и решили покоя не давать степнякам. Нападать стали, делая вылазки в часы молитв, особливо в утренний, ранний намаз и поздний, вечерний. Нападали и среди ночи, когда люди крепче всего спят.
Измаялись, измотались татары, словно не они в осаде Москву держат, а сама Москва осадила их, да и засуха все стоит без перемены. Солнце, как огнем, палит, повыжгло всю траву кругом, и уж приходится степнякам кормить коней своих прошлогодней соломой да древесным листом, веников в лесу наламывая. Сироты же из окрестных деревень и сел, труда своего не жалеючи, выжигают в полях и озимые и яровые хлеба. Сами они хоронятся в лесах и за стенами монастырей — Данилова, Симонова, Андроньева, Рождественского и Высоко-Петровского. Первые три — весьма сильные крепости, особливо старейший из них — Данилов, окруженный земляным валом с крепкими, рубленными из дуба стенами и стрельницами.
Максим Ондреяныч Конь, что живет со своим семейством в Кудрине, а ныне хоронится со всеми чадами и домочадцами в Даниловом монастыре, набрав с полсотни охотников из сирот, ходит-кружит с ними в тылу у татар, выжигает все, что можно, дабы бескормица настала для коней ордынских.
Каждую ночь собирает соратников своих Ондреяныч.
— Православные, — говорит он всякий раз с болью и сокрушением, — грех оно великой хлеб-то святой, яко сор, сожигать. Велик грех-то, говорю, и труд и пот христианской на дым пущать. Ну, да простит господь. Видит он сам, что иного содеять не можем. Плачем, а жжем…
Ондреяныч перемог себя и продолжал:
— Каково сие тяжко, видишь ты, господи. Инако же нельзя. Пошто корм коням поганых оставлять?..
— Верно! — дружно кричат мужики. — Потому степняк-то без коня хуже, чем без рук…
— Замолят попы наши грехи! — кричат другие.
— А как с Гаврилычем, с тивуном Вавилы Третьяка, гостя богатого? — спросил из тьмы злой голос. — Он, тивун-то, сукин сын, свое твердит: «Не дам на разор хозяйское добро!..»
— Ишь, аспид! — негодует молодой совсем парень. — Мы его и не спросим. Не татарам же будет жалиться. Им, толстобрюхам, хошь все пропади, им бы токмо самим хорошо было.
— Своя рубашка, чай, ближе к телу-то!
— А мы вот им крапивы под рубашки-то! Повертятся у нас, анафемы…
— Попомнят! Им у сирот взять — тьфу! С мясом рвут! А от собя оторвать — и гнилую веревку от лаптя им, вишь, больно.
— Они, богати-то, свое лишь ведают. С ними и спору нет…
— С ними и на суде сладу нет, не токмо на миру…
— Богатому на суд — трын-трава, а бедному — долой голова!
— Будя, — твердо молвил Ондреяныч, — из-за них не погибать же христианству. Ежели мы и свой сиротский хлеб не жалеем, то и их жалеть не будем.
— Что и глядеть-то на чертей, — прогудел опять из тьмы злой голос. — Не хотят добром, захотят под ножом! Не погибать же из-за них от татар.
— Он, татарин-то, сам не сожрет, а коню отдаст! А мы вот и коню не дадим!
— Без коней-то и воевать им нельзя…
— Не токмо воевать, а и в Орду не вернутся…
Разговор обрывается. Затихают все, ждут, что Ондреяныч решит. Уважают его все, бывалый он, Ондреяныч-то. Он и по-татарски хорошо разумеет, и в Орде не раз бывал, и подолгу живал там с юных еще лет.
— Православные, — продолжает Ондреяныч, — бают кругом, что государь наш идет уж к нам с великой силой. От отцов духовных я слышал. Да и кругом о том словно в трубы трубят, а народ-то со всех сторон сам спешит к государям своим. Айда и мы все князьям нашим навстречу. Семьи свои тут, в Даниловом, оставим, а сами пойдем. Бают, из Сергиева монастыря на Москву он двинул с войском…
— Айда, айда! — закричали сироты. — Айда сей же часец к Напрудьскому, туды, бают, и из других монастырей идут…
— И мы пойдем, — сурово сказал Ондреяныч, — токмо ране все поля круг Москвы спалим! А потом поведу я вас к государям нашим. Пока же нужней мы тут. Ныне вот через Кудрино пойдем — Третьяка жечь. Туточка я все дорожки, все угорья и ложбинки ведаю, пройдем вражками большими и малыми, рощами и дубравами. Обойдем станы татарские неслышимо и незримо для поганых…
С охотниками у Максима Ондреяныча был и сынишка его Емелька, семнадцати лет.
— А мамке про то сказывать? — спросил он у отца.
— Хлеба возьми токмо. Через день-два, мол, вернемся, а боле ничего не сказывай.
— Ну, робята, — обратился к мужикам Максим Ондреяныч, — бери хлеб, ножи да ослопы и айда!
Через час вышли все в поле и начали красться к Москве-реке, а июльская ночь — безлунная, темным-темная, хоть глаз выколи. И звезды видно, и Млечный Путь жемчугом переливает, а по земле — ничего не видать.
— Токмо бы нам ордынцев обойти, — шепчет Ондреяныч, не глазами, а ушми глядеть нам надобно. Вперед я пойду, а вы за мной, как нитка за иглой. Шагу не отставай.
Перейдя Москву-реку через «живой мост»,[118] вышли они к сельцу Киевцу,[119] прокрались потом вдоль речки Черторыя,[120] что, впадая в Москву-реку, бежит по дну глубокого оврага, прошли до устья малой речонки Сивки.[121]
От засухи речонка совсем почти пересохла. Перешли ее вброд, а воды в ней было ниже колен. Тут Ондреяныч повел охотников-сирот вверх по крутому краю оврага на дорогу в Кудрино, к усадьбе богатого гостя Вавилы Третьяка.
Тут же, за овражком, станы татарские начинаются.
Собрал всех вокруг себя Максим Ондреяныч и шепчет:
— Слышь, как татарове, словно в улье, гудят. Велики станы-то. Спят окаянны, а шум-то и гул токмо от стражи их да от коней и верблюдов. Со всех сторон такими станами Москву обложили. Мы, робята, кустами поползем.
Хошь и темна ночь-то, а лучше кустами. Держись друг за друга и ко мне ближе. Без меня заблудитесь…
Они поползли меж кустов по краю овражка. Вчера еще днем все здесь места высмотрел Ондреяныч, все наметил — куда и как идти. Собрал опять своих охотников поближе и опять в уши им шепчет:
— Сей часец вот кусты кончатся, снимемся все мы скопом и айда бегом.
За мной все бегите. Посвищу, когда будет надобно. На дорогу выбежим, а там рощица есть и снова овраг. С пещерой овраг-то. Зарос весь, камни в нем, а берега круты. Коням нет ходу…
Хотя и знает хорошо эти места Ондреяныч, а все же боится, тревожится сильно. Идут они крадучись, а где и на брюхе ползут. Вот и кустов нет — значит, тут поле перебегать.
— Тут вот перебегать, — шепчет он сиротам, — а кто знает, так ли оно все, как днем-то было. Ну, а не так будет, побежим все едино! К пещере побежим, тамо схоронимся, боле некуда…
Он замолчал, не решаясь сам, что ему делать, вспотел даже от волнения, но потом успокоился. Перекрестился и молвил чуть слышно:
— Кстись, робята, да готовься. Ну помоги, господи! Бежим!..
Они бросились кучей вперед в стремительном беге. Пробежав шагов двадцать, Ондреяныч вдруг запнулся, но не упал: из-под ног у него вскочил лежавший на земле человек.
Понял Ондреяныч, что на татар они наткнулись, а уж поздно, деться теперь некуда, а только бежать скорей надо к дороге.
— Прочищай дорогу ножами! — кричит Ондреяныч. — За мной беги, робята!
За мной…
Шум поднялся всполошный, забегали татары, кричат:
— Яртаул великого князя! На коней! На коней! Русские!.. Яртаул великого князя!
Режутся сироты с татарами, а сами на голос Ондреяныча бегут, и стража татарская к станам своим бежит.
— На коней, — орут истошным криком татары, — на коней! Русские!..
Вот и конский топот раздался, скачут татары в сторону к главному стану, где сам царевич Мозовша стоит.
— Спаси, господи, и помилуй, — бормочет Ондреяныч, — токмо бы местом не ошибиться…
Бежит он очертя голову, а ноги сами место помнят, бегут куда надо, и сироты за ним топают, спешат на свист его. Вот и рощица березовая. Кубарем они скатываются в овражек, и кажется, целую вечность ползут по земле среди колючек и кустиков. Наконец вслед за Ондреянычем заползают все в пещеру.
— Спас господь, — говорит Ондреяныч. — Ишь, они, поганые-то, стражу где поставили. Утресь ничего тут еще не было, ан, вишь, что! Ну да избавил бог…
Сироты радостно крестятся, переговариваясь вполголоса:
— Зарубить могли, окаянные. Человек сто в дозоре-то было…
— Сами, вишь, спросонок испужались, а то бы ссекли нам головы…
— Я двоих проколол кончаром, — гудит злой голос.
— Мы с Семкой ослопами их глушили!..
— А верно, — весело говорит во тьме молодой парень, — верно про государя-то бают. Вишь, и татары его ждут…
— Стой, робята, стой, — вдруг громко и радостно сказал Ондреяныч, — а оно, может, так и есть. Пришел, может, государь-то наш. Слышь, в станах у их шум и гом какой поднялись…
— Поднялись не поднялись, — раздался в пещере злой голос, — а Третьяка жечь надобно. У сирот все пожгли, кой у кого из бояр и купцов пожгли, а Третьяка толстобрюхого с Гаврилычем оставили. Пущай татары как хотят, а ты, Ондреяныч, веди нас к Третьяку!
— А что ж, — согласился Ондреяныч, — жалеть их нечего.
Когда они вылезли из пещеры, то в овраге еще больше стал слышен шум у татар. Поднялись сироты на край оврага. Еще слышнее всполох в станах татарских.
— Право слово, — радовался невидимый в темноте молодой парень, — право слово, государь приехал…
— Государь, государь! — прервал его злой голос. — А может, к приступу татары-то идут, а ты, словно сорока, — государь да государь! Неча тут деять, айда к Третьяку!
Кремлевская стража слышала со стен, что в татарских станах шум поднялся во тьме темной. Сначала шумели, кони топали за Боравинскими воротами, потом шум пошел по всем станам. Вскоре же все стихло. Воеводы решили, что татары хотят приступать, и повелели воинам и горожанам готовить против врагов пушки и пищали, самострелы и щиты, луки и стрелы и прочее, что нужно для боя.
В трудах встретили они на стенах кремлевских восходящее солнце.
Растопча, Дуняхин муж, стоя на стене у Боравинских ворот, в изумлении стал протирать глаза, вглядываясь в окрестные просторы, и вдруг закричал во весь дух:
— Где же татарье?! Где же нехристи?..
Зашумела, закричала стража на стенах, и все воины и даже воеводы, неведомо откуда, враз высыпали на стены. Смотрят все в разные стороны, ищут, а татар нет, словно сквозь землю провалились.
— Ушли! — кричат кругом. — Ушли!..
— А может, западня сие, хитрость ордынская?
Схватился с места истопник Растопча и помчал в княжие хоромы с вестью этой дивной.
— Татары ушли! — кричал он на бегу всем встречным. — Татары ушли!..
Мужчины и женщины истово крестились, нерешительно улыбались, боялись тому верить, но лица у всех сами освещались радостью, и многоголосый гул покатился по площадям, улицам и переулкам:
— Ушли! Татары ушли!..
Воеводы же на стенах решили отворить ворота, послать пеших лазутчиков в станы татарские, что вокруг Москвы в лесах за реками да оврагами стоят…
Когда же государыня Софья Витовтовна с Юрием на Боравинские ворота поднялись, некоторые из лазутчиков уже обратно к стенам прибежали.
— Ушли татарове! — кричат они еще снизу. — Ушли сыроядцы поганые!..
Вслед за этим бегут другие вестники, а вот конники по одному, по два скачут. Вот выскочили из-за обгорелых строений к самым воротам толпа босых мужиков с Ондреянычем во главе. У некоторых головы и руки обвязаны окровавленными тряпками — видать, что ранены были недавно. Орут они все истошно:
— Ушли поганые!.. Пометали в поле арбы и телеги с товаром. Пометали много всего от меди и железа!..
А на стенах уж воеводам докладывают конники из монастырей окрестных.
— Даже пищали и пушки пометали, и костры их без огня уж остыли…
— Ночесь, значит, убежали, — говорит радостно Юрий и крестится вслед за бабкой.
Софья Витовтовна стоит неподвижно, только глаза ее сияют и крупные слезы бегут по глубоким морщинам. А кругом гул голосов радостный. Ворота у Кремля отворены. Нет больше осады.
Вот еще вестник — инок от Симонова монастыря, въехал в Кремль у Боравинской стрельницы, спешился и на стену взбежал. Увидев Софью Витовтовну и Юрия, поклонился им земно, по-монастырски, и сказал:
— Будь здрава, государыня! Игумен наш повестует тобе: «Видел аз, отступили татарове от града в страхе и трепете, яко от грозного воинства.
Чудо велико сотворил господь чудотворцев московских молением…»
— Чудо, чудо! — заговорили кругом, но голоса Людские утонули в звоне церковном.
Звонили во все колокола радостным звоном храмы кремлевские.
Оба государя — Василий Васильевич и Иван Васильевич, выехав из Москвы, ночевали в селе Озерецком,[122] а оттуда направились к Волге, вниз по течению реки Дубны.
В тот день, когда воины московских государей переправлялись от устья Дубны за Волгу, пригнали вестники от Софьи Витовтовны. Государи сидели в избе за трапезой. Оба они ели молча, в тоске и унынии. Хотя и много пристало к ним и конных и пеших воинов, тревога не оставляла их: за Москву боялись они.
— Батюшка, — тихо спросил Иван, — дородны ли стены-то кремлевские?
— Сам знаешь, — с тоской ответил Василий Васильевич, — прадед твой, Димитрий Иванович, еще строил. Хошь и каменные они, а за иные места страх у меня. Не успел яз с усобицей обновить все, где надобно…
— Батюшка, — перебил отца Иван, — а какие силы у сих скорых татар?
— Есть у них, Иване, пушки и пищали. С собой они возят и обоз с зельем[123] и ядрами для огненной стрельбы…
— А пороки есть?
— Пороки? Их не возят, их на месте рубят. Они их изделают, ежели долго у Москвы будут. Сего яз страшусь. Может к ним и Шемяка прийти.
Мыслю, они — ордынцы Седи-Ахматовы — пришли не без подзойства князя Димитрия и новгородцев, ворогов наших…
— И стены могут пробить? — с тревогой спросил Иван.
Василий Васильевич, подумав, сказал:
— Воеводы-то наши знают, где стены слабы. Они щиты подведут, бревнами укрепят, земляной вал насыплют рядом…
— Государи, вестники из Москвы! — вскричал, вбегая в горницу, Васюк. — Вот они, государи!
— Будьте здравы, государи! — радостно заговорил вестник и сразу сказал: — Повестует государыня Софья Витовтовна: «Чудом божиим бежали от Москвы ночесь татары, побросав всю добычу. В страхе и трепете в Поле к собе бежали безбожные сыроядцы».
Ожил сидевший в окаменении Василий Васильевич, заплакал и закрестился. Иван же стоял неподвижно, с лица его медленно сходила бледность, и румянец загорался на щеках. И верилось и не верилось ему, что вот страхи и гроза татарская уже кончились, но, словно от страшного сна, он сразу проснуться не может.
Радостные и счастливые государи и воины их день и ночь скакали в Москву, останавливаясь только для трапезы и краткого сна. Прибыв в Кремль, Василий Васильевич, не заходя в хоромы свои, направился вместе с Иваном в церковь, где горячо молился пред образом Христа, восклицая:
— Благодарю тя, господи, яко не предал еси стадо свое православных христиан татарам окаянным!
Отслужив молебен, принял он благословение от владыки Иона и вышел из храма. Здесь Иван увидел бабку и Юрия. В радости все обнимали и целовали друг друга.
Потом Василий Васильевич с матерью своей и обоими сыновьями пошел по всем соборным церквам, где присоединялись к ним князья, бояре и воеводы.
Проходя из храма в храм по площадям и улицам, выкликал Василий Васильевич громко звучным своим голосом, обращаясь к народу:
— Сия мука на вас грехов моих ради, но вы не унывайте, ставьте хоромы на дворах своих, а яз рад жаловать вас из лесов своих и казны и льготу дать…
За трапезой у государя было весьма весело, и стол был уставлен весь винами, медами и водками, и всякой еды в изобилии было. Подавалось все на серебре и золоте — это уж Софья Витовтовна распорядилась.
Рассказывали за обедом подробно, как в осаде сидели, как татар отбивали, как от жара изнемогали, когда посад горел, а в Кремле дымились и загорались деревянные крыши хором и церквей, и про страх и плач народный сказывали, и про крестный ход по стенам клира церковного с митрополитом, Софьей Витовтовной и Юрием.
Василий Васильевич, растроганный до слез, дивился мужеству престарелой матери и юного Юрия. Но более всего поражало его чудо непонятное, вызвавшее бегство татар.
Все это волновало обоих государей. Василий Васильевич плакал, умилялся, молился и обо всем подробно расспрашивал. Иван же сидел молча.
Он никак понять не мог, почему же татары бежали в испуге, бросив не только пушки, но и весь полон свой с людьми и всяким добром. Непонятны были ему и обиды боярам и купцам от сирот и черных людей.
Помнил он смуту московскую, когда бояр вязали и били, но то было понятно. Бояре и все из княжого семейства тогда бежали, оставляя град и всех людей на произвол судьбы…
Ныне же никто не бежал, а даже престарелая княгиня шла по стенам с крестным ходом, не страшась ни огня, ни жара, ни стрел татарских.
Но бояре сидели хмурые и жаловались на обиды и разбойничанье сирот.
Более всех негодовал боярин Семен Иванович.
— Всем нам беда пришла единая, — возмущался он, — а сироты, как и татары поганые, жгут наши нивы, которые жать уж начали. Жгут и сжатый хлеб в скирдах и на овинах у нас в подмосковных. Так же чинили они убытки гостям и боярам, грабили хлеб и жгли, пока не бежали поганые.
— Чуда божьего над татарами устрашились, — молвил один из князей Ряполовских, — и стихли…
Тут заговорил спокойно митрополит Иона, обращаясь к Василию Васильевичу:
— А ты, государь, сирот и черных людей прости за безрядье — велик их ущерб от татар: и избы их, и хлеб, и добра всякого много погибло. Все же бились они с врагами, на кремлевских стенах бились, живота не щадя. Они боле потеряли, чем и купцы и бояре вкупе.
— Яз, отче мой, — отвечает взволнованный Василий Васильевич, — им отворю свои амбары и житницы и лесу дам, пусть строятся…
Слушает Иван, а все же понять не может, в чем же чудо было и почему сироты боярский хлеб жгли. Решил он сам спросить поподробней у Юрия.
Как только трапеза кончилась, Иван пошел к себе в хоромы, позвав с собой брата.
— Вишь, — говорил он Юрию, сидя уже у себя в покоях, — митрополит всегда за сирот заступается. Верно он всегда сказывает. Помнишь, когда вез он нас к Шемяке, наказывал нам, что сироты для князя дороже сильных и богатых. Отдают они за государя все и даже живот свой…
Иван смолк. Глаза его вдруг потемнели, и сказал он сурово:
— Все же своеволье и грабеж пресекать надобно. Мыслю, зря отец им помочь дает. За содеянное бесчинство наказать их надобно беспощадно!..
— Эх, Иване, — возмутился Илейка, — слушали вы все бояр токмо, а народ-то больше бояр содеял… Знаешь ты, как народ-то деял?..
Загорелся Илейка и кричит уж во весь голос, от всего сердца:
— Слушай, Иване! Ведь не татары то хлеб у сирот сожгли. Не безумны же татары-то! Травы нет — спалило засухой, кормить коней нечем, а они хлеб жечь будут? Сами сироты хлеб свой сожгли. Рожь-то совсем поспела, да и яровые тоже. Вот татары и начали кормить коней хлебами, а сироты — хлеба свои жечь. Как сироты сожгли все круг Москвы — тощать стали кони ордынски, а оставайся татары еще под Москвой, пожди они еще, и кони падать бы стали… Бояре же да купцы и тивуны хлеб свой жечь не давали: стражу ставили. Силой у них жгли. От сего ордынцы-то и устрашились, потому при слабых конях не токмо воевать они не могут, но и в степь к собе не вернуться им. А тут слух еще — великий князь с войском подходит…
Ивана и Юрия, как громом, эти слова поразили. Враз понял Иван, как все произошло и что вовсе не бог это чудо сотворил, а сироты.
— Яз, Илейка, — воскликнул Иван, — расскажу о сем государю и владыке Ионе. Прав ты, Илейка, во всем…
Этой зимой голос Ивана вдруг изменился — стал совсем иным. Исчезла в нем отроческая мягкость, и звучит он ровно и звонко, подобно отцовскому, но ниже, как-то особенно твердо и значительно. Иногда и сам Иван с удовольствием прислушивается, как хорошо звучит его голос, отдаваясь в груди.
Как-то, входя в покои отца, он, услышав разговор о себе, невольно задержался в сенцах у самой двери. У Василия Васильевича были только бабка да мать.
— Хошь и ты высок и дороден, сынок, — говорит бабка, — а Иванушка выше и дородней тобя, в деда своего…
— А голос-то мой, — перебил мать Василий Васильевич, — гуще, а мой… Лица же его по слепоте своей не ведаю…
— И баской, как ты, — ласково сказала Марья Ярославна, — а глаза мои. Токмо иной раз они какой-то страх наводят. Грозно иной раз глядит Иванушка…
— А девки, — засмеялся Васюк, — все ж хошь и робеют, а глаз с него не спущают…
— И то истинно, — согласилась бабка. — Ты, сынок, погладь его по щекам-то — борода пробивается, а усы и ранее того.
Сердце Ивана почему-то от этих разговоров забилось чаще, и охватило его непонятное волнение. Еще больше взволновался он и весь вспыхнул радостным румянцем, когда услышал возглас отца:
— А умом он, надежа моя, многих не токмо мужиков, но и стариков умней…
Иван не мог слушать больше и с пылающими щеками отошел подальше в сенцы, остановившись возле лесенки, что ведет вверх, к башенке-смотрильне, где в последний раз виделся он с Дарьюшкой. Почему-то это прощание теперь ему вспомнилось. Вздохнув долгим прерывистым вздохом, он прошептал громко:
— Дарьюшка моя…
Пересилив себя, он снова направился в покои отца. Семейный разговор все еще там продолжался, и юный соправитель услышал восторженный рассказ Васюка:
— Намедни вот молодой-то государь боролся с Федор Васильевичем. На что Курицын-то силен, а государь его шутя всей спиной к полу…
Почему-то Ивану не захотелось идти к людям. Не дослушав разговора за полуотворенной дверью, он тихо пошел к себе, но, проходя мимо опочивальни Марьи Ярославны, все ж не утерпел и зашел поглядеться в венецианское зеркало…
Перед самым рождеством стали приходить в Кремль тревожные вести: Шемяка с помощью новгородцев снова двинул полки свои на московские земли, пошли с ним к Великому Устюгу и многие из вольницы новгородской.
На этот раз в Москве вести эти тревоги особой не вызвали. Все понимали, что после разгрома под Галичем Шемяка более не опасен.
— Перед смертью много не надышится, — сказал Василий Васильевич за трапезой.
— Оно так, — заметила Софья Витовтовна, — но мухи-то перед смертью злее жалят…
Тем разговор и окончился. Василий Васильевич, вызвав воевод своих, повелел им выставить вокруг Москвы и на путях к ней военные заставы и приказал удельным слать помощь. Отпустив воевод, он молвил сыну:
— Попомни, Иване, всякому злу путь к нам от Новгорода. Даст бог, сокрушим его, яко сокрушили Шемяку.
Спокойно государи отпраздновали в стольном граде своем рождество и выступили в поход. А пятого января прибыли в Сергиеву обитель.
Дорога эта Ивану была хорошо знакома, а страшные воспоминания, связанные с ней, уже не волновали его. Свыкся он с ослеплением отца, притупилась душевная боль, только ненависть к усобицам княжеским охватывала еще сильней, и острой занозой вонзалась ему в сердце досада на отца за его гневную ярость и поступок с Бунко в Сергиевом монастыре.
— Тата, тата, — прошептал он, — никогда сего не забуду!..
Игумен Мартемьян со всею братией встретил приехавших государей у Никольских ворот. Прошли все в Троицкий собор. Здесь престарелый, но сильный и суровый игумен, прочитав молитвы, смиренно попросил прощения у великого князя за дерзновение, а Василий Васильевич, стоя на коленях, просил об отпущении ему согрешения…
Иван, сдвинув брови, стоял в стороне, досадуя опять на отца. Вспомнил он о новой его ярости: упросил отец игумна, дабы тот уговорил боярина, отъехавшего к тверскому князю, вернуться в Москву. Отец обещал боярину сугубую честь, но, когда тот вернулся, — приказал заковать его в железы и посадить в сруб.
Узнав об этом, отец Мартемьян спешно прибыл в Москву. Смело вошел он в великокняжьи покои, когда там были оба государя, и, помолясь, сразу начал обличение Василия Васильевича.
— Сыне мой, — молвил он сурово, — изолгал ты отца своего духовного и слово свое пред богом нарушил. Не буде ныне моего благословенья на тобе и на твоем великом княженье…
Сказав это, тут же ушел игумен и отъехал в свою обитель. Великий же князь, признав неправду свою, сложил опалу с боярина и ныне вот, уходя на рать, заехал в монастырь.
С досадой смотрит теперь Иван, и радость примирения между игумном и отцом не трогает его. Устремив взгляд на иконы, он, шевеля губами, чуть слышно шепчет, как молитву, обращение к богу:
— Спаси мя, господи, от гнева и ярости, дабы не каяться потом в согрешениях…
Из Сергиева монастыря пошли государи с полками своими к Ярославлю.
Здесь, в этом граде, Иван снова увидел северных оленей,[124] запряженных в нарты, и припомнились ему Вологда, Белозерский монастырь и прочие места студеных краев, куда их из Углича с отцом заслал Шемяка.
Задумчиво глядел он на ветвистые рога спокойных животных и думал обо всем, что случилось с тех пор. Показались ему красивые глаза оленьи похожими на глаза Дарьюшки, и легким холодком охватила грусть его сердце.
И вот идут к нему думы и виденья сами собой, без всякой связи.
Вспоминаются келарь здешнего Спасо-Преображенского монастыря, отец Паисий, и старинное училище с греческой росписью на стенах…
— Иване, государь тя кличет, — услышал он голос Илейки совсем рядом и, очнувшись от дум, заметил, что конь его отстал от княжого поезда и стоит на углу улицы.
Илейка словно понял, о чем думал юный соправитель, и, улыбнувшись, ласково молвил:
— Ништо, Иване…
Они вместе поскакали к старому государю.
Василий Васильевич уже вышел из своего возка и, опираясь на руку Васюка, в сопровождении бояр и воевод, поднимался по красному крыльцу в хоромы келаря, остановясь опять в любимом своем Спасо-Преображенском монастыре.
Игумен, отец Амвросий, радостно встретив с келарем высоких гостей, отслужил молебен о здравии государей. Потом вновь обратился с приветствием к ним обоим и, не вытерпев, сказал о том, о чем хотел воскликнуть при нынешней встрече с Иваном:
— Не враз узнал тя, государь Иван Васильевич! Так возмужал ты!
Иван не обратил внимания на удивление игумна: он привык уже, что все дивятся росту, силе и мужеству его. Иногда это было даже докучливо и досадно ему.
Он молча принял благословение игумна и сел за стол рядом с отцом. Тот после первой же чарки заговорил о походе на Шемяку.
— Воеводы мои и бояре, — произнес он громко, — мы достигли Ярославля, и надобно нам решать, как и куды полки свои отпущать, дабы ворога нашего с войском его изгубить. Как вы о сем разумеете?
Наступило молчание. Все в тишине вкушали трапезу монастырскую.
Молчали также и отцы духовные, дабы не мешать думу думать воеводам.
— Яз мыслю, государь, — неожиданно прозвучал низкий голос Ивана, — яз так о сем разумею…
Василий Васильевич слегка вздрогнул и повернулся всем телом к сыну.
Иван продолжал спокойно и уверенно:
— Надобно, государь, окружить Шемяку. Вельми далеко ушел он от Новгорода, а идти ему дальше Усть-Юга некуда. Посему надобно послать враз одни полки к Усть-Югу, дабы тамо Шемяку доржать; други полки отпустить через Вологду, куда ты укажешь, в тыл ему, дабы обратно его в Новгород не пущать; ты же сам, государь, пойдешь, где тобе угодно будет, преграждая Шемяке путь к Галичу…
Василий Васильевич радостно улыбнулся и проговорил:
— А ведь верно, добре так будет. Шурина моего, князь Василья Ярославича, да князь Семен Иваныча Оболенского, да Федор Василича Басёнка отпущаю яз к Усть-Югу утре, до свету, со всей их силой, но токмо с конными полками. Утре же и ты, Иване, с конными же полками, каковые сам собе изберешь, иди через Вологду к Вель-градку[125] на Кокшенгу-реку. Там ты Шемяку к сим градкам не пущай, градки же те сам поимай. Есть там добро всякое и товары, и полон будет…
Василий Васильевич помолчал и продолжал:
— Яз же мыслю через Кострому иттить к Галичу, к Чухломе, дабы злодей вотчину свою вернуть не захотел. А ты, Иване, когда на Кокшенге будешь, вестовой гон так наряди, чтобы от тобя всякий день гонцы были с вестями…
— Ну и конь-то у тобя, — говорил Илейка, насмешливо щуря глаза, — не конь, а корова безрогая…
Иван улыбнулся, а маленький мужичонка в малице и совике[126] с меховым чепцом, из которого добродушно выглядывало его лицо, ответил густым низким голосом:
— А пошто мне другой-то? Я, чай, не из конников княжих. Для меня все олешки деют, а конь — с поля жито возить да сосенок приволочь на дрова по первому снежку. У нас тут, на Кокшенге-то, на олешках ездят, а то и на псах. Зимой-то мы боле по целине ездим, а конь — где ему, не пройдет…
Мужик зачмокал и стал подгонять лошадь. Иван остановил его.
— А отсель, — спросил он, — далеко до града?
— А поедете вниз по Кокшенге, — ответил мужичонка, — и будет один с левой руки, против Вель-градка, верст сорок пять меж ими по просеке. А еще есть просека от Кокшенги с правой руки. Всего верст десять — тамо малый градец. Есть градки и на Куле-реке, под Вель-градком, и на самой Ваге, и дальше к Усть-Ваге…
Мужичонка поехал дальше. Иван приказал полкам съехать на лед Кокшенги и стал передовым своим разъяснять, где какие градки есть. В это время от обоза прискакали конники: один свой, а другой — татарский. Татарин почтительно поклонился великому князю и сказал:
— Будь сто лет здрав, государь. Из яртаульных я царевича Якуба, сына хана Мангутека. Сей часец он к тобе будет…
— Хорошо, — сказал Иван, — пусть царевич Якуб с конниками своими спешит ко мне.
Он задержал дозорных своих и, сказав о прибытии Якуба, велел гнать по Кокшенге-реке до первого градка на левом берегу, но себя врагу не показывать, а, тайно все усмотрев, вернуться к нему с подробным донесением.
Пока Иван распоряжался, кому в разведку идти, прискакал к нему с конниками юный Якуб.
— Будь здрав, государь, — сказал он по-русски, — живи сто лет!
Государь Василий Васильевич приказал под рукой твоей быть. Я — слуга твой, государь.
Иван приветливо улыбнулся и протянул руку Якубу, сказав:
— Рад тобе, царевич. Будь и ты здрав.
Татарин почтительно поцеловал руку Ивану и продолжал:
— Государь Василий Васильевич приказал: градки и села новгородские за помочь Шемяке не жалеть, а жечь и полон брать.
— А какой дорогой ты пробирался сюды? — спросил Иван у царевича.
— Из Костромы через Тотьму пригнал, — отвечал тот.
— Добре, — молвил Иван. — Яз сам пойду в Вель, ты же, царевич, сожги все градки, что на верховьях Кокшенги, Кулы, Ваги и Пёжмы. Оставишь, где надобно, стражу, а сам с полоном иди ко мне в Вель. Там тобе укажу, куда дальше идти.
Заняв наибольший из всех градков, Вель, что стоит на Ваге-реке при самом устье Вели, Иван остановился в хоромах вдовы сына боярского, Андрея Хабарова. Хоромы эти весьма были удобны для постоя, представляя малую крепость с дубовым бревенчатым тыном вокруг двора.
Агафья Федосевна, вдовая женка Хабарова, сама встретила московского князя у красного крыльца с великою честью и ласкою. Молода еще и вальяжна Агафья Федосевна, взор ее грешен и лукав. В глазах ее словно талый весенний снег: и холодит чуть-чуть и сам сладостно тает, а густые ресницы смелыми крыльями взмахивают…
Встретились глазами они на миг. Дрогнули у нее ресницы и опустились, а у Ивана пополз по щекам горячий румянец.
— Добро пожаловать, гость дорогой, — чуть нараспев говорит она, кланяясь. — Не взыщи, государь, чем богати, тем и ради. Житьишко наше бедное, вдовье житьишко-то…
Говорит она спокойно и ровно, а от голосу ее сердце пьянеет, словно в нем, как в медовой струе, сквозь ровную сладость хмель пробивается.
Смутился немного Иван — никогда еще с ним такого ничего не было. Все ж остановился он наверху красного крыльца и осмотрел, как его подручные ставят дозоры и стражу у ворот дворовых, вокруг хором, клетей людских, сараев, конюшен, хлевов, кладовых и погребов. Конники же его, заполнив весь двор, разместили коней и обоз по службам дворовым, а сами, как могли, устроились в жилых подклетях хором и в курных избах, которых на дворе было две.
Агафья Федосевна, поняв заботу юного князя, ласково улыбнулась.
— В тесноте, да не в обиде, — сказала она Ивану. — Чаю, и нашим от воев твоих обиды не будет…
Иван усмехнулся и молвил:
— Хоша Велью и супротивный нам Новгород владеет, но градец сей — волость святой Софии,[127] и правит ею владычный волостель. У нас же с новгородским владыкой вражды нет…
Агафья Федосевна повеселела и радостно пригласила:
— Милости прошу в горницу…
Войдя в сени, Иван тщательно отер ноги о рогожу, положенную у дверей, и в сопровождении Илейки вошел вслед за хозяйкой в большой покой, где пол был застлан серым войлоком, а стены плоховатым дешевым сукном обиты…
— Истинно, житье твое небогато, — сказал Иван, — но зато сама ты…
Он не договорил, прошел вперед и стал креститься на кивот в красном углу.
— Что сама? — лукаво спросила Агафья Федосевна, но, увидав, что князь невольно взглянул на Илейку, поняла все и быстро продолжала: — Сама все делаю: и хозяин яз и хозяйка, и дворской собе и тивун — «швец, жнец и на дуде игрец…»
Иван улыбнулся, вспомнив почему-то мамку Ульяну. Ему в этот миг показалось, что в молодости Ульянушка такой же была.
— А не хочешь ли, государь, в мыльне попариться? Сей день мыльню топили. Поди, не остыла еще. Ежели с пути не устал, — не побрезгуй. Сходи со слугой своим, а я тобе сама ужин сготовлю…
— Ладно, хозяюшка, — обрадовался Иван, — пойдем мы с Илейкой. Ознобило меня. Ветром всю дорогу студило. Собирай, Илейка, белье да утиральники…
Коротки зимние дни, и не успел Иван с Илейкой вымыться, как принесла в мыльню светец[128] с лучиной. При огне одевались. Лучина сильно трещала, пламя громко сипело.
— К морозу сие, — сказал Илейка, натягивая длинные валеные сапоги Ивану.
— Поздно, — торопил его Иван, — спешить надобно. Хозяйка ждет меня с ужином…
— Ладная женка, — вздохнул Илейка и, усмехнувшись, добавил: — Ты токмо сам смекай, где берег, где край…
Иван вспыхнул и быстрее, чем нужно, вышел из мыльни: ему неприятен был этот разговор. Шел он, ускоряя шаг, но у красного крыльца почему-то заволновался и оробел. Медленно стал подыматься по ступеням к горнице. У самых дверей Илейка нагнал его.
В горнице Агафья Федосевна с девкой-служанкой накрывала стол. Она взмахнула ресницами, взглянув на Ивана как-то особенно.
— С легким паром, государь, — заговорила она и, обратясь к девке, приказала: — Ты, Акуля, проведи-ка слугу княжого в поварню, угостить вели, а я тут и одна управлюсь…
— Спаси тя господь, — весело воскликнул Илейка и, подмигнув Ивану, добавил: — А испить бы чего…
Агафья Федосевна засмеялась тихим лукавым смешком и, взяв со стола жбан с хмельной брагой, передала Илейке:
— Помочи усы в чарке!
— Коли бражки жбан, — восторженно воскликнул Илейка, — то и всяк собе пан!
Он пошел следом за Акулей, но в дверях обернулся и, погладив жбан, добавил весело:
— Наш Абросим просить не просит, а дадут — не бросит…
— Бахарь[129] старик-то, — рассмеялась Агафья Федосевна, — красно баит…
Иван смущенно промолчал, следя, как двигаются ее полные руки, расставляя на столе всякую снедь. Иногда она приближалась к нему, чуть касаясь его, как бы нечаянно, то локтем, то плечом, а от ее пышного тела веяло в лицо ему теплом и негой. Он судорожно вздыхает, и щеки его разгораются пуще…
Агафья Федосевна сбоку покосила сверкнувшим глазом на него, как лошадь на конюха, и спросила:
— Чай, тобе не боле семнадцати лет? Млад ты вельми…
Иван смутился и, не посмев уж и заикнуться о настоящих годах своих, пробормотал что-то невнятно, а Агафья Федосевна задышала громко и часто.
— Я тобе колобок с толокном содеяла, — говорит она ласково зазвеневшим вдруг голосом и вплотную подходит к Ивану. — Тобе, басенькой.
Свежие полные губы ее вздрагивают, глаза глядят неподвижным, застывшим взором. Руки у Ивана начинают дрожать, голова кружится, как от вина. Сам не понимая, как это случилось, вдруг подался он весь, потянулся к ней…
— Агафьюшка, милая, — прошептал чуть слышно и смолк, испугавшись своей смелости.
Она как-то кротко, расслабленно улыбнулась и вдруг обняла его, прижавшись всем телом.
— После ужина приходи ко мне в опочивальню, — шепчет Агафьюшка. — Дверь-то моя в сенцах, супротив твоей… Приходи, басенькой мой… Всю ночку ждать буду…
Заслышав шаги в сенцах, поспешно метнулась она к дверям. Навстречу ей лезет в покой охмелевший Илейка. Враз догадавшись, в чем дело, он хитро подмигнул Ивану на уходящую вдовушку:
— Прикобеливаешь?
Иван смущен, щеки его пылают. Ему досадно, что Илейка мешает там, где не надобно вовсе. Нахмуря брови, он гневно смотрит на бывшего дядьку, но пьяный старик и ухом не ведет, продолжая бормотать:
— Ништо, Иване, ништо. Женка-то вельми баская и, видать, на ласку охоча…
Желая отвязаться от этой беседы, Иван с нарочитой суровостью молвил:
— А ты спать повались. Упился, вишь!..
— Есть такое, государь. Бражка-то, ох, и крепка! Не токмо в голову шибат, а и ноги отымат. Иде же ты мне повалиться прикажешь?
— Там вот, — кивнул головой Иван в сторону расписной изразцовой печки.
— Дай сапожки тобе сыму…
Илейка, кряхтя, снял с Ивана длинные дорожные валенки, выше колен, и надел мягкие сафьяновые ноговицы, но, застлав постель, он совсем разморился и, кое-как забравшись за печку, тут же упал на кошму и захрапел.
Оставшись один, Иван долго сидел в исподней рубахе на краю постели, не ведая, на что решиться. Незнакомое раньше томление волновало его, и весь он дрожал, хотя в горнице было жарко натоплено. Выпив большую чарку крепкого меду и накинув на плечи легкий шелковый кафтан, он в нерешительности остановился у стола, прислушиваясь, как храпит Илейка.
Потом вдруг задул восковую свечу и пошел ощупью к двери, запомнив еще при свете, где она находится.
В голове шумело и кружилось от хмеля, когда он, нащупав дверь, вышел в сенцы. Зубы его слегка лязгали от волнения. Пересекши сенцы, он стал искать дверь Агафьюшки, но только шарил по стенам, не находя нигде дверной скобы. Во тьме блеснула вдруг узенькая полоска, и дверь открылась сама.
Горячие руки охватили его и увлекли в опочивальню, где едва мерцала лампадка, а кивот был весь завешен ярко шитыми полотенцами и пеленами, дабы лики святых греха не видели.
— Басенькой… Басенькой ты мой, — шепчет ему, задыхаясь, Агафьюшка, но он ничего не понимает, в ушах его громко токает сердце, сладостный туман застилает ему мысли…
К себе вернулся Иван пред самым рассветом. Еле добрел он до постели и тотчас же крепко заснул, как в самые счастливые годы своего детства.
Проснулся он от солнечного света, бившего прямо в глаза сквозь слюдяное окошко, и по солнцу понял, что поздно уж — часов десять утра. Он повернулся на другой бок, не в силах еще преодолеть дремоту, забываясь на миг и опять просыпаясь. Внезапно пришло на ум ему, что, может быть, вестники пригнали от отца, а его разбудить побоялись. Он мигом вскочил с постели и, окликнув Илейку, поспешно стал одеваться.
Умный старик, взглянув на питомца своего, сразу заметил перемену в нем: повадки и речь стали особливо степенны, а глаза глядели еще суровей, чем прежде.
Умываясь, Иван спросил:
— Вестников не было?
— Нет, государь…
— Попомни, Илейка, вестники прибудут, немедля доводи и, ежели спать буду, — буди меня без страху…
За завтраком в горницу быстро вошла Агафья и, радостно улыбаясь, молвила:
— Доброе утро, государь…
— Доброе утро, — смутившись, ответил Иван, избегая взглянуть на нее, — неловко ему было после вчерашнего.
Сердцем учуяла Агафьюшка, будто тяготится он ею, и стала вдруг грустной и робкой. Сникла, завяла она и только растерянно улыбается еле заметной улыбкой.
В дверь постучал начальник привратной стражи и ввел за собой вестника от Василия Васильевича. Помолившись на иконы и поклонившись Ивану, вестник проговорил:
— Государь Василий Васильевич повестует: «Сыне мой, злодей-то наш, убоявшись, убежал от Усть-Юга. На Тотьму его мы не пустим, дабы не мог иттить на Вологду либо на Галич. Разумей сам, что тобе деять!..»
— Добре, — молвил Иван вестнику, — иди отдыхай. Накормят тя и напоят, а к утру выспишься. На рассвете же назад к государю гони, скажи батюшке: «Бог даст и к Новгороду не допустим ворога».
Отослав вестника с начальником стражи, обратился Иван к Илейке:
— Беги созови двор мой. Скажи окольничим, дабы привезли с собой кого надобно из начальников от дворян и детей боярских…
Когда дверь затворилась за Илейкой, Иван подошел к Агафьюшке, обнял ее, поцеловал нежно и сказал ласково:
— Приду к тобе сей ночью. Приду… Ты же иди к собе, пока яз буду со двором своим думу думать…
Слезы блеснули у Агафьюшки, приникла радостно на миг она к Ивану и прошептала:
— Хотенный ты мой, любый…
И вдруг, отенившись вся печалью, добавила тихо и голосно, нараспев, будто из сердца выдохнула:
— Чую, одное ты меня покидаешь.
Помолчала немного и еще тише промолвила:
— Буду я без тобя петь одинешенька:
Агафьюшка вздохнула, замигала густыми ресницами и быстро вышла из горницы.
Иван долго смотрел на дверь, за которой она скрылась. Сердце его сжалось, а с дрогнувших уст сорвалось невольно:
— Не будет ее у меня, как и Дарьюшки…
Двор Ивана стал собираться на думу. Думали долго, считая время переходов, выбирая наикратчайшие пути, вспоминая, где и какие дороги, где коней кормить можно, где нельзя, какие запасы с собой брать для коней и воинов. Потом о порядке думали: как, куда и какие полки нарядить, как лучше гон для вестников на время похода наладить, и о многом другом, что для воинских нужд необходимо…
Окончив думу со двором своим, Иван повелел:
— Немедля выступать, кому указано, к Усть-Ваге. Там же по Двине дозоры поставить вверх и вниз по теченью. Слать вести мне непрестанно. Яз же вестников царевичу Якубу пошлю, дабы в Вель поспешил, а утре и сам к Двине с полками пойду. Пресечь надобно все пути Шемяке к Новгороду. На полуночь же дале Двины, сами вы сказывали, и дорог никаких нету…
К огорчению великому юного государя ушел Шемяка от рук его. Вопреки чаяниям бояр, Ивана и надеждам на бездорожье, бежал князь Димитрий, уклоняясь от боя, бежал дорогами неготовыми — лесами дремучими, по льду застывших озер и болот.
Весьма досадуя на себя и на воевод своих, Иван молвил сурово ближним из дворских:
— Наука мне впредь. Худо думали мы в думе нашей. Не все предвидеть да предугадать сумели.
Устыдив такими словами и молодых и старых, он добавил с усмешкой:
— Бежит уж, чаю, ворог наш спокойно к Онего-озеру, а по Свири к Нево-озеру,[130] а там по Волхову и в Новгород…
Помолчал Иван, обвел всех колючим взглядом и опять усмехнулся.
— Нам ныне хоша бы полон по дороге не растерять, хоша бы без особого срама на Москву воротиться…
И более разговора об этом не было, а приказал Иван спешно идти на Москву через Ярославль и там соединиться с войском государя.
Вот уже тянутся длинной цепью по Кокшенге-реке отряды московских и татарских конников. В середина войска стража гонит полон. Маленькие лохматые лошаденки волокут дровни со всяким харчем, жалким именьишком.
Вокруг обоза понуро идут мужики и парни, женки и девки.
— Кому радость, а им слезы, — говорит Илейка Ивану, — горше всего с родной землей расставаться…
Юный государь чует в словах Илейки скрытый укор себе и князьям всем, и тяжко ему. К досаде, что смог уйти от них Шемяка, новая боль пришла.
— Прав ты, Илейка, — говорит он, нахмурясь, — сами, мол, христиане, неповинных христиан же зорим да обижаем. В усобицах лютых ни собе, ни людям пощады не знаем…
Невыносимо это Ивану, но знает он, что изменить ничего нельзя. Да вот и в своей даже жизни не волен он. Защемило вдруг ему сердце, и вспомнил он последнее, предрассветное прощанье с Агафьюшкой. Слышит опять слова ее, будто вот рядом она:
— Побудь еще, не спеши. Последняя ты моя любовушка! Не бывать уж другой у меня до гробовой доски…
Стиснул он зубы от боли, но опять, будто неволей какой, глаза его обращаются к полону: женки причитать начали, а мужики и парни молчат, токмо потемнели от злобы.
Уследил взгляд Ивана Илейка и молвил, словно железом каленым прижег:
— Глянь, государь, как вон та молодка убивается. Может, по ласке мужней, а может, по дитю малому…
— Богом клянусь, Илейка, — воскликнул Иван с гневом, — когда сам государем стану, князей и бояр казнить буду нещадно за межусобные смуты!..
В думах тяжких ехал Иван к Ярославлю, в пути на этот раз проходило все мимо него. Жила в душе его только Агафьюшка, каждый миг вспоминалась, и становилось ему то сладко и радостно, то смертной тоской томило.
Великий князь Василий Васильевич встретил сына весело, но, угадав печаль его, сказал ободряюще:
— А ты, Иване, не сокрушайся, что злодей-то убег от нас. Ништо, все едино настигнем его. Не теперь, а все же конец ему будет…
Вспомнилась Ивану беседа у отца Мартемьяна в Троицком монастыре.
Испугал его тогда намек бабки на не свою смерть Шемяки, а теперь даже обрадовал — только бы конец скорей настал смуте, разоренью и горю людскому. Тяжело Ивану от всего, что выпало ему за этот поход на Кокшенгу-реку. Одному ему побыть хотелось, и поехал он из Ярославля отдельно от отца, передав ему и полон весь и полки свои. Спешил он в Москву, и был с ним только Илейка да с полсотни конников. Застать еще думал он в Москве владыку Авраамия, друга своего старшего и советника…
Разговоры у него с Илейкой были теперь иные, чем раньше.
— Что все скучаешь, государь? — нерешительно спросил его Илейка. — Вот и с лица сменился, похудал…
Иван улыбнулся чуть заметно.
— Умен и зорок ты, Илейка, — тихо ответил он, — иной раз разумеешь боле, чем бояре и дьяки…
Задумался Иван, вспоминая то одно, то другое, чем жизнь задевала его в разное время с самого раннего детства. Долго тянулось молчанье. Вдруг Илейка громко чихнул и пробормотал:
— До трех раз дай, господи!
Вслед за тем чихнул еще три раза.
Иван усмехнулся.
— Бог-то дал боле, чем просил, — молвил он и добавил: — Помнишь, Илейка, сказывал ты мне про Степана-богатыря? Вот яз ныне и стал совсем таким богатырем. Токмо мое-то горе против народного — малое. В народе же лютей всего горе бабье…
— Верно, государь, — живо откликнулся Илейка, — нет ее горемычнее, бабы-то! Любим мы их, да недолго, а мука им навсегда. Токмо лаской на миг и жива баба, без ласки ей и жить нечем.
Иван вдруг оживился, глаза его блеснули.
— Вспомнил яз, — заговорил он, — Ермилку-кузнеца, рыжего парня. К Володимеру шли мы тогда против татар. «Коли сироты всем миром вздохнут, — говорил он, Ермилка-то, — и до государя слухи дойдут. Токмо бы он ухи собе не затыкал». Помню такоже, что владыка Иона на переправе к Угличу совсем еще малому мне сказывал: «Ведай, Иване, сиротами все в государстве доржится: и кормят они и воев дают».
Иван замолчал, глубоко вздохнув. Когда же подъезжать стали к Москве, не поехал он в Кремль. Впервые ему не хотелось теперь в семью. Болела душа его, и знал он, что из близких ему не с кем говорить о своей боли душевной и томлении сердца. Ему же, еще при отъезде на Кокшенгу, ведомо было, что Авраамий гостит у игумна Данилова монастыря.
Хотел Иван ехать к нему тогда же, да не успел, и вот, возвращаясь в Москву, прежде всего хотел видеть владыку, отдохнуть душой в беседах с ним. И велел он сотнику гнать от села Напрудьского, что на пути от Сергиева монастыря, в объезд Москвы к Даниловой обители.
Не заметил Иван, как доскакали они до Кудрина и, миновав Дорогомилово, выехали на Москву-реку.
— Москву видать! — крикнул один из передовых конников, когда Иван со своим отрядом поднялся на крутую лесистую гору.
— А и впрямь видать, — радостно отозвался Илейка, — ведь мы к селу Воробьеву подъехали…
Иван взглянул сквозь поредевшие деревья у обрыва над Москвой-рекой и увидел через занесенные снегом леса такие ему знакомые золотые маковки кремлевских соборов. Сняв шапку, он истово и радостно перекрестился.
— Федотыч, — крикнул он сотнику, — останови конников, а сам гони во двор к попу Воробью! Спроси, ведает ли он, где ныне владыка Авраамий. В Даниловом али в Москву отъехал?..
Ускакал сотник, стоят в отдалении конники. Иван же в сопровождении Илейки ближе подъехал к обрыву, где не было деревьев и откуда видней ему родной Кремль с белыми стенами и стрельнями.
Солнце уж клонилось к закату, небо чуть розовело, а с противоположной стороны подымался бледный серп полумесяца, становясь все желтее и ярче.
Затопали кони, и к Ивану подскакал сотник Федотыч, а следом за ним подъехал верхом на рослом коне отец Сергий, по прозванию Воробей.
Прозвище это дано было попу весьма удачно — было в лице его и в повадках что-то воробьиное: шустрость и особая, тоже птичья, хитрость.
— Будь здрав, государь, — проговорил отец Сергий, — благослови тя господь!
Он благословил Ивана, но к своей руке не допустил:
— Руками-то навоз в хлеву убирал…
— Как в Кремле у нас? — спросил Иван.
— Живы и здравы в семье твоей, государь, а бабка твоя, государыня Софья Витовтовна, в монастырь ушла и во мнишеском[131] чине наречена Синклитикия…
Ивана поразило это событие, но он спокойно произнес:
— На то ее и божья воля. А скажи, отче, где ныне владыка Авраамий суздальской? В Даниловом аль отъехал уже?..
— Третьеводни был у меня по велению матери твоей, государыни Марьи Ярославны, дворецкой Костянтин Иваныч, именьишко мое оглядывал. Хочет его государыня у мя купить. Так вот он сказывал, что владыка Авраамий в Москве был у государынь и отъехал к собе в Суздаль…
— Ну, Федотыч, — обратился к сотнику Иван, — в Данилов не поедем.
Погоним в Кремль… Прощай, отче!
Взяв поводья, повернул он коня к спуску на лед Москвы-реки.
— Пожди, государь. Повестую тобе еще, что великой князь тверской со княгиней своей и дщерью приехали…
Иван судорожно сжал в руках поводья, но спокойно молвил:
— Спасибо, отче. Прощай. Еду.
Не оглядываясь, он стал осторожно спускаться по крутому склону к Москве-реке.
Дома, после радостных объятий и лобзаний с матерью, братьями и гостями, Иван огляделся и заметил много перемен.
Марьюшка, которой пошел уж одиннадцатый год, вытянулась вся тоненькой жердочкой и совсем была не похожа на прежнюю маленькую девочку с оттопыренными пухлыми губками. Угловатая и длинноногая, она теперь не нравилась ему. Раньше она была веселой и общительной, а теперь все время смущается и щеки ее пылают.
Целуя свою невесту, Иван испытал такое же ощущение, как и от поцелуев отца и матери. Вспомнив об Агафьюшке, потемнел он лицом и, под предлогом усталости, пошел в покои свои вместе с Илейкой. На пороге обернулся и спросил:
— А бабунька где?
— В инокинях она ныне, — ответила Марья Ярославна. — Отдохнешь с пути, зайди к ней в Вознесенскую обитель…
Иван поклонился всем и молча пошел к себе, мельком заметив любопытный и тревожный взгляд следившей за ним Марьюшки. Казалось, она не узнавала его, так сильно теперь возмужавшего, и боялась. С неменьшим удивлением встретили Ивана Борис Александрович и княгиня его, Настасья Андреевна.
— Ну и возрастил его господь, — проговорил задумчиво Борис Александрович, — совсем мужик уж.
— А Марьюшка-то дите все еще, — жалобно отозвалась Настасья Андреевна и, взяв за руки Марью Ярославну, молвила: — Уговор-то свой мы с тобой ускорили, а она все едино еще не поспела для него… Како же быти? Мыслю яз, обвенчать-то мы их обвенчаем, а пусть она еще без него поживет…
— Истинно, — согласилась Марья Ярославна, — токмо после свадьбы-то нельзя отпустить ее к вам в Тверь. Сама ведаешь, срамно то будет: отсылку сию по обычаю инако разуметь будут…
— Не годится сие, — согласился и Борис Александрович, — не можем иттить мы против установленного от бога и от всех людей…
Настасья Андреевна, больная совсем, с желтым отекшим лицом и распухшая вся, задрожала дебелыми плечами и заплакала.
— Значит, не дожить мне и до свадьбы моей доченьки, на то яз и сроки ускорила, дабы благословить ее, сердешную.
Марьюшка, забившись в угол, смотрела большими тревожными глазами поочередно на всех, и делалось ей страшно.
— А знаешь, Настасья Андреевна, — вдруг улыбнувшись, молвила Марья Ярославна, — яз так вот решила. После пированья увезет молодую-то к собе в обитель старая государыня. Будет с ней жить Марьюшка до поры до времени. Иван же ходить туды будет, к бабке своей, и молодые-то привыкнут мало-помалу друг к другу…
Обрадовалась Настасья Андреевна, обнимать, целовать стала Марью Ярославну с любовью великой.
— Благослови тя господь, — говорила она, — умница ты, золотая моя сватьюшка! Сердце мое от камени ослободила, душеньку мне ясным солнцем осветила…
Разгладились морщины и на лице князя тверского. Отяжелел Борис Александрович, и в пятьдесят три года седина у него уж в бороде и волосах густо пошла. Теперь же словно помолодел сразу.
Только по-прежнему сидит одна в уголке девочка, тонкая, как жердочка, мигает глазами тревожными, стараясь незаметно слезы смахнуть с пушистых ресниц…
Как только Иван вошел в свои покои, к нему прибежал Данилка, ныне Данила Константинович, помощник княжого дворецкого, почти полностью заменивший стареющего отца.
Только члены семьи великого князя звали его по-прежнему — Данилушкой.
Огляделся Данилка кругом и, не видя возле государя никого, кроме Илейки, бросился к Ивану, воскликнув:
— Иванушка, государь мой!..
Он схватил протянутую ему руку и поцеловал трижды.
Иван освободил свою руку и, указав на скамью рядом, молвил:
— Садись, Данилка. Сказывай, как живешь? Гляжу, старше ты стал: усы-то куда больше моих и борода уж есть. У меня же токмо щеки обросли шерстью какой-то.
— Да ведь мне, Иванушка, восемнадцатый год, — улыбнулся Данилка и добавил: — Три недели уж, как меня оженили. Отцу вот помогаю. Государыня Софья Витовтовна службу сию мне приказала, когда уходила в обитель…
— На ком женили-то?
— Да на Лушке, молодшей сестре Дуняхи. Лет шестнадцать ей, Лушке-то…
— Ну и как? — спросил Иван.
Данилка вспыхнул и смутился.
— Живем, государь, — проговорил он, опуская глаза, — ладно живем. А что раньше-то я тобе про женитьбу баил, забудь ты ныне, — то сквернота одна у меня в мыслях была. Лушка-то вельми хороша, строга и честна…
Он еще что-то хотел дополнить, но, видимо, язык не поворачивался, чтобы тайны семейные выдавать, и он воскликнул только радостно:
— Ох, и дружно живем, государь! Дай бог всякому…
Иван смотрел молча несколько мгновений на счастливое лицо Данилки и, вдруг вздохнув, тихо спросил:
— А любил ты ее ране-то?
— Помог господь, — весь сияя, сказал Данилка. — На той, что по душе была, на ней и женили. Ей я тоже хотенным был. Говорит все ныне мне: господь-де ее молитвы услышал…
Данилка рассмеялся тихим довольным смехом.
Иван протянул руку другу своего детства и ласково, от души сказал:
— Ну дай бог, Данилушка, навек тобе сие счастье.
Когда Данилка целовал опять ему руку, потемнел уж лицом Иван и спросил вполголоса:
— А как Дарьюшка?
— Худо, — печально ответил Данилка, — постыл муж ей. Плачет она все, убивается невесть о чем…
Губы дрогнули у Ивана, и сказал он совсем тихо и грустно:
— Поведай ей, что помню яз ее. Помню…
Иван отвернулся от Данилки, обратясь к Илейке, произнес громко:
— Илейка, к бабке в обитель поедем, коней приготовь и другую одежду. Дорожное-то яз все сыму, оболокусь во все московское…
Илейка вышел, Иван быстро схватил Данилу за руки и, притянув к себе, сказал ему на ухо:
— Передай ей, Дарьюшке-то, помню яз все, век не забуду ее, век…
Голос Ивана задрожал. Отвернувшись от Данилы, сделал знак он, чтобы уходил тот, и, подойдя к окну, крепко ухватился за подоконник.
Не мигая, смотрит он в синее зимнее небо, а по небу быстро несутся, розовея от заката, легкие тучки и мчатся из дали в даль. И растет тоска в душе Ивана, будто все радости уносят с собой мимо бегущие тучки…
Бабку Иван застал в ее келье за сборами в церковь к вечерне.
Ульянушка обряжала Софью Витовтовну, ныне инокиню мать Синклитикию.
Обернувшись к вошедшему Ивану, Ульянушка всплеснула руками и вскрикнула от неожиданности.
— Господи, боже мой! — бормотала она, захлебываясь от радости. — Приехал Иванушка, приехал!..
Бабка медленно повернула голову, и глаза ее зажглись и засияли, освещая бледное, сморщенное лицо. Иван, видя ее в полном монашеском облачении, не знал, что делать и как с ней поздороваться. Он стоял, улыбаясь, но ему становилось грустно: одряхлела как-то сразу Софья Витовтовна.
— Любимик ты мой, — вдруг звонко, по-прежнему, сказала она, — иди ко мне!.. Бабка обняла его, поцеловала и, перекрестив, снова поцеловала. От нее пахло свечным воском и ладаном, и от этого запаха почему-то подумалось Ивану, что умрет скоро бабка. Горькая жалость прошла по его сердцу.
Отвернулся он к мамке своей и сказал с печалью:
— Здравствуй, Ульянушка!..
Пока целовала она ему руку, спросил:
— Что ж, ты келейницей у бабуньки стала?
— Келейницей, келейницей, — затараторила Ульянушка. — Как нитка за иголкой, я за государыней своей: ране в Чухлому и Карго-поле, потом в Москву, а ныне и в монастырь вместе с ней, а там и на тот свет за ней следом пойду, до смерти самой служить ей буду…
— Иди-кось к вечерне одна, Ульяна, — прервала ее Софья Витовтовна, — мне со внуком побеседовать надобно, потому приду, недолог разговор-то у нас будет — не нарушу правил обители.
Когда Ульянушка вышла, бабка села на скамью и сказала Ивану:
— Сядь и ты. Сказывай, как с Шемякой? Ну да по лицу вижу, ушел он от рук ваших. Не помог господь, прогневали его…
— От битвы уклонясь, — сурово ответил Иван, — бежал злодей к Новугороду неготовыми дорогами. За Двиной прошел к Онего-озеру. Все же вборзе конец ему будет…
Бабка чуть усмехнулась, подумала о чем-то и сказала неожиданно:
— Ну-ка стань на колени, благословлю: оженят тя скоро, а на свадьбе яз не буду, — устала от всего мирского.
Вставая с колен, посмотрел Иван опять в лицо бабки и вновь подумал о ее смерти.
— Бабунька, — сказал он дрогнувшим голосом, и ее жалея и себя, — худо нам без тобя…
Он замолчал, а бабка смотрела на Ивана и ждала, что он еще скажет:
— Бабунька, — продолжал Иван, — не гоже такой свадьбе быть. Дитя она, жердочка тонка, а яз мужик совсем…
Софья Витовтовна острым, испытующим взглядом посмотрела на него и быстро молвила:
— Грех-то Адамов познал?
Иван понял, покраснел до корней волос, но ничего не ответил.
— А коли все познал, — продолжала она, — так и то познай, что года через три-четыре и она тобе женой станет, доспеет! Ну а теперь идем к вечерне. Помолись со мной вместе…
Василий Васильевич воротился в Москву веселый и радостный. Радовался он и семье своей, и гостям, и хоромам своим. Послал он тотчас же за духовником, отцом Александром, и возок великокняжий послал в Вознесенский девичий монастырь, за матерью своей.
Через полчаса приехала она, благословила сына, обняла, поцеловала сноху и, прищурясь, сказала:
— Здорова ли? Как младенца-то носишь?
— И не чую его, матушка, — ответила Марья Ярославна, — всего три месяца как понесла, не отяжелела еще…
Поздоровавшись ласково с гостями, мать Синклитикия особенно приласкала Марьюшку и, поглядев в большие и тревожные глаза ее, обняла и молвила:
— А ты, дитятко, не страшись. Внучкой мне будешь — навещай меня. Яз те много притчей и чудес божиих поведаю…
— Будь, государыня, бабкой ее, а ты, Марья Ярославна, будь ей не свекровушкой, а матушкой родной, меня вместо, — жалостно проговорила Настасья Андреевна. — Худо мне: все пухну и дышать трудно…
— Отцы духовные приехали, — сообщил Константин Иванович, входя в трапезную, — в крестовой уж они.
— Идемте, идемте! — сказал громко Василий Васильевич, вставая со скамьи, — веди мя, Васюк.
Впереди всех, как в прежние годы, пошла Софья Витовтовна, но теперь странно было видеть ее дома в монашеском одеянии. Другой какой-то она стала, словно что-то отрезало ее от семьи.
В крестовой были духовные: и отец Александр, и дьякон Ферапонт, и дьячок Пафнутий. Обратил на себя внимание Ивана отец Ферапонт: мрачен он весьма, ни на кого не смотрит. Поет он службу, как всегда, трубным гласом своим. Слушает его Василий Васильевич и сладостно улыбается всякий раз, как только взревет отец Ферапонт.
— Ох, и одарил же господь его громогласием, — сказал на ухо Василию Васильевичу князь Борис Александрович.
— Прямо труба арханделова, — живо отозвался великий князь Василий.
Но вот уже ко кресту приложились все, когда отец Ферапонт, снимая с себя стихарь, закрыл вдруг лицо руками, и могучие его плечи стали содрогаться от рыданий.
В тревоге все обступили его.
— Пошто так? — строго спросила Софья Витовтовна. — Соблазн сие…
Отец Ферапонт открыл лицо, мокрое от слез, и отрывисто произнес, захлебываясь плачем, как малый ребенок:
— Сюды идучи, весть получил… Весть… Отец-то Иоиль… Незлобивый, голубь ласковый… Отец Иоиль преставился богови…
У Ивана будто оборвалось что-то в сердце. Вспомнил он маленького попика с белой пушистой головкой. Тяжко ему, словно в душе его что-то умерло вместе с этим попиком. Огорчен был и Василий Васильевич. Отерев слезу, он истово перекрестился и молвил громко:
— Царство небесное рабу божию Иоилю… Отслужим панихиду ему…
Когда все возвращались из крестовой в трапезную, бабка, задержав сына, проговорила вполголоса:
— Помни, сынок, о Ржеве-то. Вернуть ее надобно от Твери. Не вернем — пред богом и детьми грешны будем. За сим сюды и приехала на сговор-то.
Проси Ржеву… Ну, прощай, сынок, пора мне в обитель вернуться…
Когда проводили Софью Витовтовну в монастырь, пошли родители жениха и невесты в опочивальню Марьи Ярославны, дабы сговор вести, торг торговать о приданом за Марьюшкой, о времени свадьбы и о всем прочем.
— А ты, Ванюша, — ласково молвила Марья Ярославна, — побудь с нареченной-то своей в трапезной, побеседуй. Скушно ей одной-то в чужих хоромах…
Иван остался и, садясь на скамью рядом с Марьюшкой, заметил, как она вся вздрогнула и поспешно отодвинулась подальше.
— Пошто страшишься меня? — спросил ее Иван. — Яз тобе худого не сотворю. Помнишь, как мы с тобой на санках в Твери катались?
Марьюшка, хотя поглядывала исподлобья на него, все же улыбнулась и ответила:
— Помню, но ты был тогда маленькой, а теперь другой. Усы у тобя и борода…
Она вдруг затуманилась вся от печали и, помолчав, продолжала:
— Не хочу тут жить. В Тверь хочу, к матушке. Немощна матушка моя, бают все, умрет скоро…
Голос ее пресекся от слез. Ивану жаль стало эту хрупкую девочку.
— А ты не верь сему, — ласково сказал он, — пошто матушке твоей умирать? Никто, кроме бога, не знает, кто и когда умрет.
Марьюшка успокоилась и внимательно испытующим взглядом осмотрела Ивана, словно незнакомого, но опять улыбнулась и заговорила доверчиво:
— Не хочу яз замуж и в Москве жить не хочу. А ты?
— И яз не хочу жениться, — улыбаясь, сказал Иван, но ему стало обидно и за себя и за эту еще глупенькую девочку.
Ответ Ивана успокоил и ободрил Марьюшку.
— А на санках мы кататься будем?
— Будем.
— А на качелях?
— И на качелях будем.
— Матушка мне сказывала, что, когда замуж выйду, будут у меня дети: мальчики и девочки. Яз хочу девочек. Буду с ними хороводы водить, песни петь…
Она опять замолчала, о чем-то думая, и решительно объявила:
— Все ж, Иване, не надо ни тобе, ни мне никакой свадьбы.
— Истинно, не надо, — невольно улыбаясь, подтвердил Иван. — Ты сего не бойся. Свадьбы нашей до лета не будет…
Долго Иван вел эти странные беседы, в которых детски наивное переплеталось с вопросами о браке и детях, и тяжко ему становилось, когда представлял он себе, что лет пять еще будет он жить с этим дитем, пока вырастет оно.
— Доспеет! — горько повторил он вслух слова бабки.
Шум голосов в сенцах показал, что семейный совет кончился и родители возвращаются в трапезную.
Садясь за стол, Василий Васильевич весело воскликнул:
— Ну, вот и сговорились, слава богу, а доброе дело добрым вином запьем!
Он приказал Константину Ивановичу подать заморского вина и, обратясь к Ивану, пояснил:
— Свадьбу пировать будем летом, в начале июня, а в мае приедут опять к нам сватьюшки с невестой…
Когда дворецкий налил всем чарки заморского вина, Василий Васильевич также весело добавил:
— Ну, выпьем за здравие наших обручеников!
— Дай бог, — заговорили все, чокаясь. — Совет да любовь…
Уехали гости к себе в Тверь, и побежали опять дни по-обычному. Не заметил Иван, как весна промелькнула, а мая десятого приехала снова в Москву княгиня Настасья Андреевна с дочерью. Начались у нее вместе с Марьей Ярославной приготовления к свадьбе.
Иван же, всех избегая, ездил все с Курицыным на соколиную охоту.
Только мая двадцать пятого, на Ивана Медвяные росы, к посеву яровых, приехал в Москву и сам великий князь тверской, Борис Александрович. С этого дня закружило Ивана, как хороводом пестрым, в разных обычаях свадебных, не давая покоя до самого венчания — четвертого июня.
Измучился Иван во многолюдстве постоянном. Хотел бы он бежать подальше куда-нибудь, на охоту в дебри лесные уйти или в ратный поход…
Но ныне все минулось. Как сон прошла для Ивана и самая свадьба со всеми обрядами семейными и церковными. Второй уж день идет, как тесть его и теща уехали в Тверь, а Марьюшка живет у Вознесения, в келье у бабки.
Иван же сидит один у себя в покоях, и в сердце его тоска и досада: связали его на всю жизнь, и нельзя уж развязать связанного…
Вспоминается ему, как в соборе Михаила-архангела стояли они в венцах с Марьюшкой перед аналоем, а кругом — шепот. Он даже слова, хоть и совсем тихие, ясно расслышал:
— Мужик совсем по сравнению с ней…
Покосился он на невесту свою, а она чуть по плечо ему. Видит на руке у нее кольцо обручальное, что в Твери еще ей при обрученье надели. И все еще воск на нем налеплен — оно и теперь велико ей. Стесняло это все Ивана, стыдно почему-то.
Потом, когда домой из храма вернулись и в дверях их неожиданно хмелем осыпали, Марьюшка чего-то испугалась и громко заплакала. Понял он, что и ей тяжко…
Вскочил Иван с лавки, заходил по покою своему и молвил с болью и гневом:
— Все сие срамно и худо!..
Скверно было ему и пированье с прибаутками и приговорками разными о том, что он уже хорошо понимал, о чем лишь двоим ведать надлежит…
Хмуро оглянулся он на стук в дверь и сердито крикнул:
— Входи!
Вошел Федор Курицын и молвил тихо:
— Будь здрав, государь! Чтой-то встревожен ты?
— Садись, Федор Василич, — грустно ответил Иван и сам сел на высокий столец подле растворенного окна.
Федор Васильевич приблизился к нему и попросил:
— Дозволь, государь, постоять и мне у окна. Хорошо вельми в духоту и жару тут на свежем ветру…
Курицын помолчал и, украдкой взглянув на Ивана, продолжал:
— Гляжу на тя, государь, и мыслю о мудрости Даниила Заточника.
«Молеви, — пишет он, — ризы изъедают, а человека печаль». Человеку же в круговращении бытия, от бога установленном, нужно бороть худое и оправдать пред творцом жизнь свою…
— О круговращенье ты истинно баишь, — печально заметил Иван, задумчиво следя, как вьются под окнами ласточки. — Истинно сие, Федор Василич… Вот и отец с матерью венчались, как и яз ныне с Марьюшкой.
Детей народили и родят еще. Скоро вот матунька снова родит… Потом и у меня дети будут, а там и внуки. За сие же время круговращенья и бабка умрет, и родители умрут мои, а там и мы с Марьюшкой… Истинно! Все сие токмо круговращенье…
— То и дивно! — горячо воскликнул Курицын. — Князь-то Володимер Мономах пишет в своем поучении, как он, хвалу Солнцу восходящему отдав, глаголет радостно: «Прости очи моя, Христе боже, дал ми еси свет твой красный!» О государь, дивен свет сей — и земной и небесный.
В увлечении молодой подьячий радостно простер руки к окну.
— Гляди, гляди, государь, какое небо-то, свет-то какой! Солнце сияет, радости по земле сеет! А ведь и оно восходит и заходит.
Улыбнулся Иван и протянул другу своему руку. И когда тот поцеловал ее, сам поцеловал Федора Васильевича.
— Люб ты мне, — сказал он тихо. — Так люб мне токмо Илейка. Научил он мя многому, не менее, чем духовные отцы мои Иона и Авраамий.
Замолчал Иван и задумался. Глаза его остановились, будто в иной мир глядят. Непонятен и страшен стал взгляд его.
— По-новому, Федор Василич, — раздумывая, проговорил Иван, — осветил ты разум мой, и все то яз чую в собе…
На другой день, июня двенадцатого пришла на Москву скорбная весть.
Сам митрополит приехал к Василию Васильевичу нежданно-негаданно в неурочный час, после обеда, когда, по обычаю, в хоромах княжих все спать собираются. Всполошил всех приезд этот — и княжое семейство, и слуг дворских, и стражу.
Владыка же Иона прошел прямо в трапезную, где застал великого князя еще за столом. Вслед за ним, не видя запрета, пришли туда и многие из дворских слуг.
— Прости, государь, без зова пришел, — проговорил владыка, благословляя всех. — Спешу аз поведать тобе: исполнился ныне гнев божий над греками за унию их и ереси латыньские — пал Царьград от руки салтана турского, от безбожного Магмета, Амуратова сына. Царь же православный Константин убиен в честном бою, и глава ему, убитому, отсечена и положена во святой Софии…
Заплакали кругом все, заохали, запричитали, а Василий Васильевич, в слезах весь, воскликнул:
— Откуда же весть сия грозная?
— Пригнал в Москву из Сурожа[132] один от наших сурожских гостей,[133] Федор Сидорыч Лыткин. Он мне сей вот часец о всем сказывал. Набегли, баит, греки во множестве в Орду Крымскую из Царьграда. А взяли турки Царьград обманом.
Послал Магмет к наместнику цареву сказать: «Сотвори так, дабы аз взял Царьград, приступая. Аще сотворишь, то поиму дщерь твою в жены, и будеши мне отец и вторый в царстве моем». Сей же, забыв бога и народ свой, сотворил властолюбия ради воровство злое, указал Магмету, где во граде стены слабые. И, бив пушками по трухавой стене, взяли безбожные турки Царьград, и святы церкви разорили, а из Софии великой мечеть учинили.
Людей множество посекли мечом, иных в море потопили, иных же в рабство обратили…
Митрополит умолк, подавленный горестью, а кругом снова все плакали и вздыхали со скорбью.
— Неужто господь наместника не покарал? — воскликнул Курицын, обедавший в эти дни с княжим семейством. — Неужто он воровством добро добыл?
Поднял голову владыка и молвил сурово:
— Господь, наказав греков за ереси их, наказал и сего злодея.
Наместника того злой смерти предал Магмет, повелел живым в котле сварить.
Наперед же рече ему со смехом: «Как же ты мне хочешь верен быти, когда так своровал пред законным государем своим?»
— Поделом вору и мука! — воскликнул Илейка, стоявший возле дверей. — Какую святыню нечестивый предал!..
— Помнишь, государь Иван Василич, — обратился владыка Иона к Ивану, — когда еще ты мал был, яз тобе сказывал. Погибнут греки за грехи своя, а наша церковь русская и наша держава третьим Рымом воссияют! Ныне Русь наша — глава всему православию вселенскому. Будет и Москва глава всея Руси, вольной Руси, когда ты, да поможет тобе бог, иго татарское сокрушишь…
Митрополит встал, приблизился к Ивану и, осеняя его крестным знамением, сказал:
— Благословляю на сие ныне. Аз, грешный, хоть и не доживу до славы той, а верую: свершит сие господь твоей рукой, ибо время уже созрело, и жатву сымать приходит пора…
Взволновался Иван, со слезами облобызал руку владыки, а Василий Васильевич радостно молвил:
— Да будет воля господня!
Когда уходил митрополит, Марья Ярославна, приняв от него благословение, спросила:
— Скажи, отче, как здрава государыня, ежели тобе о сем ведомо?
— Был аз у нее днесь после обедни, просфору ей принес. Все так же лежит, не вставая, и видна уж печать смерти на лице ее. Ты, государыня, возьми княгиню-то Марьюшку от нее, дабы не зрило дите предсмертные муки…
Услышав это, изменился в лице Иван от боли, пронзившей его.
На третий день после приезда владыки прибежала от Вознесенья к Марье Ярославне Ульянушка.
— Отходит стара княгиня, — говорила в слезах она, — сей часец повелела к соборованию приступать, а мать игуменья все нарядила. Уже приступают…
Узнав об этом, приказал Василий Васильевич немедленно подавать колымаги для всего семейства. На площади услышал Иван, что у Вознесения звонят отходную. Когда же они вошли к бабке, в келье уже пели монахини, были попы с игуменьей и архимандритом. Увидев на бабке черную рясу с большими белыми крестами, понял Иван, что бабка приняла уже схиму. Он приметил, как неподвижное, бледное лицо бабки с запавшими вглубь глазами и заострившимся носом вдруг оживилось слабой улыбкой и глаза просветлели, когда она увидела сына и внуков…
— Сыночек, — тихо заговорила она, — Марьюшка, внукушки…
Но, вдруг ослабев, замолчала, и глаза ее потухли. Василий Васильевич всхлипнул и проговорил глухо:
— Матушка, родная, где ты?
Он протягивал руки вперед и, при помощи Васюка отыскав руку матери, припал к ней с горестным лобзанием. Когда же мать с трудом подняла свою правую руку и положила ему на голову, плечи его стали вздрагивать.
— Благослови тя господь, — чуть слышно в тишине общей промолвила она, — прими мое благословенье…
Марья Ярославна, всхлипывая, помогла ей приподняться и поцеловать сына. И снова ослабела Софья Витовтовна, и лицо ее потемнело. Иван и братья его приблизились к ней. Все они целовали у нее руку, а она лежала неподвижно, и только глаза нежно глядели на внуков…
Приехал владыка Иона и, взяв от духовника старой государыни «святые дары»,[134] подошел к ее ложу. Глаза Софьи Витовтовны были закрыты.
Митрополит, произнеся отпущение грехов, коснулся ложечкой уст ее. Софья Витовтовна, с трудом подняв веки, узнала владыку и причастилась. Монашки зажгли свечи и запели молитву на исход души.
Ощутил вдруг всем сердцем Иван — уходит от них куда-то бабка, и никогда, никогда уж не будет ее с ними. Слезы неудержимо потекли у нее по щекам. Глядит он, не отрываясь, на нее и видит: почти перестала дышать она, и страшно так дрожит у нее что-то около самого рта. Вдруг судорога прошла по всему ее телу и подняла ей голову.
— Круг Москвы собирай! — неожиданно громко молвила Софья Витовтовна и, упав на подушки, вытянулась вся и застыла неподвижно…
После смерти Софьи Витовтовны ближе стал Иван с отцом своим. Правда, все своевольнее делался Василий Васильевич, но и часто грустил он, а после дней ярости и гнева — помногу молился.
— Сыне мой, — заговорил он как-то с печалью. — К сорока годам подошел яз. И, стоя во тьме земной, стою один ныне и перед тьмой вечной… Почти вот месяц, как умерла матерь моя, а забыть сего не могу. Живой стеной заслоняла она меня от пропасти смертной, а ныне яз уж на самом краю…
Василий Васильевич вдруг умолк, а Ивану почудилось, что отец хочет еще о чем-то сказать, но не решается.
— Батюшка, — усмехнувшись, сказал Иван, — вспомнил яз, что Илейка мне про Шемяку молвил: «Князю-то Димитрию отрыгатся ныне, чаю, с горечью все, что в Москве он сожрал…»
Василий Васильевич вздрогнул и засмеялся, но странно как-то, словно заплакал от волнения внутреннего.
— Хочу тобе поведать, — начал он и, вдруг отмахнувшись рукой, сказал: — Нет, нет! Вборзе сам все уразумеешь…
Потемнел лицом весь и проговорил, обратясь к Васюку:
— Одень меня. Поедем мы к вечерне в храм великих мучеников Бориса и Глеба. Отца Ферапонта послушаем. И ты, Иване, иди со мной…
В церкви той служил в этот день по случаю престольного праздника дьякон от Михаила-архангела Ферапонт, любимец великого князя.
Июльское солнце стояло еще высоко, когда оба князя всходили на паперть, но жар уж свалил. В воздухе тянулась легкая свежесть, а из церкви, где гудел голос Ферапонта, пахло ладаном.
— Тихо, свято и мирно тут, далеко от суеты нашей греховной, — с умилением сказал Василий Васильевич.
За вечерней он оживился и даже подпевал хору, но в середине служения взволновал его приезд Данилушки. Войдя в церковь, молодой дворецкий поспешно приблизился к обоим государям.
— Пригнал, государь, — шепнул он Василию Васильевичу, — из Новагорода подьячий Василей Беда…
Иван видел, как отец побледнел и заторопился выйти из храма.
— Едем, Иване, — молвил он дрогнувшим голосом, — веди меня сам…
В хоромах своих Василий Васильевич прошел к себе в опочивальню, повелев Васюку тотчас же привести туда вестника.
Великий князь сильно волновался, и руки у него дрожали; он был даже растерян и будто не знал, что делать. Казалось Ивану, что отец хочет отослать его, как отослал Васюка, но колеблется. Вот отворилась дверь, и вслед за Данилушкой вошел невысокий юркий человек с острыми хитрыми глазами. Мельком взглянув на слепого государя, подьячий более внимательно посмотрел на Ивана и, встретив взгляд его, заробел.
— Будьте здравы, государи, — сказал он и поклонился, тронув рукой пол.
— Ну? — негромко воскликнул Василий Васильевич.
— Умре князь Димитрий на святого Емельяна, после утрени, — так же негромко ответил подьячий, — положен с честию в самом Новомграде, в Юрьеве монастыре…
Иван увидел, как отец, занеся руку для крестного знамения, помедлил немного и — вместо слов «царство небесное» — произнес:
— Прости, господи, наши согрешения!
Губы Василия Васильевича дрожали, и был он бледен. Василий Беда молча, почтительно ожидал дальнейших расспросов, но государь был в нерешительности. Вдруг, нахмурив брови и крепко сжав руку Ивана, резко сказал:
— Ну ведай все, Иване. Право ли сие, суди сам. Государю все знать надобно… Сказывай, — обратился он сурово к подьячему.
— Как тобе ведомо, — начал тот, — зимой еще поехал в Новгород из Москвы дьяк твой Степан Бородатый и меня с собой взял. Спознали мы там Ивана Котова, боярина Шемякина. Воротить обещали вотчину возле Галича…
— Жирно сие, — не удержался Василий Васильевич, — хватит ему и той, что у Чухломы есть…
— Он же, Иван Котов, все и нарядил вместе с княжим поваром. Поел за ужином князь Димитрий курицы, а на другой-то день и помре…
Подьячий замолчал, а Василий Васильевич, забыв все волнения свои, уже радовался, как ребенок.
— Нет, Иване, у нас более злого ворога! — воскликнул он и добавил весело, будто и не он в том виноват: — Помог нам господь своей милостью, погубил злодея! Слава тобе, Христе боже наш, слава тобе!..
Он со счастливой улыбкой часто крестился и, обратясь к подьячему Василию Беде, сказал ласково:
— Жалую тя в дьяки.
Подьячий бросился к государю и, пав пред ним на колени, трижды облобызал протянутую ему руку…
Отпуская дьяка, Василий Васильевич сдвинул брови и строго сказал:
— Утре бояр и воевод созову. Повестуй им о смерти ворога нашего, о погребении его, да так сказывай, дабы мнения не было. Во многоглаголении умолчать умей. Да и после о сем заикнуться не помысли, дабы у тя живого язык не вырвали!..
— Будь покоен, государь. Верой и правдой тобе служим…
Дьяк земно поклонился.
— Будьте здравы, государи! — сказал он, направляясь к дверям.
— А сын-то Шемяки где? — крикнул ему вслед Василий Васильевич.
— Князь Иван отъехал с матерью в Литву.
— Ну, иди с богом…
Когда ушел Василий Беда, великий князь Василий обнял сына и радостно проговорил:
— Токмо сей часец яз совсем поверил, что злодея уж нет! Во какой дуб повалили! Осталось еще все корешки его из земли выдергать…
— С другими-то легче будет справиться, — заметил Иван. — Токмо вот пошто ты вотчину даешь Котову-то? Какая ему вера? Ведь господина своего погубил. С ним бы так надобно содеять, как салтан Магмет с наместником царьградским содеял.
— Ох, людей ты еще не ведаешь, Иване. Не можно нам казнить переметчиков за воровство чужому князю. Испужает их сие, а нам переметчики всякие еще понадобятся…
Наутро созвал бояр и воевод Василий Васильевич после завтрака. Все уже знали, какую весть привез Василий Беда, знали и то, что из подьячих он в дьяки пожалован.
Весь двор княжой собрался в передней Василия Васильевича, куда вышли оба государя и все княжое семейство с дворецким Константином Ивановичем и слугами дворскими.
Весел и радостен сидит великий князь на столе своем отчем, и весь двор его радостен. Вот подымается он, поддерживаемый Васюком, и говорит своим звонким голосом:
— Избавил господь бог нас от злого ворога, конец пришел межусобию.
Ныне и татар бояться не будем!
Гулом голосов откликнулось все собрание:
— Слава те, господи! Истинно так, государь!..
— В сраме великом умер злодей-то, — прогудел густой голос Ивана Ряполовского, — сам бороду свою оплевал!..
Сделал знак Василий Васильевич, и все смолкли.
— Сей часец поведает вам дьяк Василий Беда все: и о злодее и пакостях Новагорода, что заедино с ним был.
Встал дьяк, поклонился всем и, бегая глазами по сторонам, заговорил быстро, витиевато и красиво. Рассказал он, как новгородцы в ущерб Москве помогали Шемяке, как полки его снаряжали и даже войско ему давали, лишь бы только Москву ослабить и разорить…
— Сколь им, ворам, ни воровать, а и им конец будет! — крикнул кто-то из воевод. — Пойдем мы на них!..
Рассказывал далее дьяк, как заболел Шемяка и умер, добавив в заключение:
— А новгородцы и тут назло Москве с честью великой положили его в Юрьевом монастыре, словно их князь он был…
— Таким почетом, — воскликнул Курицын, — они и других удельных манят: помогать, мол, против Москвы будем и честь воздадим…
— Мы им, удельным-то, покажем! — вспылил Василий Васильевич. — Покажем, как львы рыкают, будет им небо в овчинку!..
Иван нахмурил брови. Не нравилось ему, что слова у отца дела опережают. Вспомнил он, как бабка говаривала: «Ты молчи да делай, пусть о том другие бают».
— Казни, государь, всех злодеев, что против тя шли! — кричали бояре.
— С корнем рви всякое воровство!
— Не токмо князей казни, а и бояр и слуг их поимай, бери у них вотчины!..
— А Новугороду хребет преломить надобно! — воскликнул в гневе Василий Васильевич.
Иван не утерпел и шепнул отцу:
— Пошто о сем при многолюдстве таком?
Отец смутился, потом засмеялся и молвил радостно:
— Ну а теперь в крестовую. Помолим божьей помощи, возблагодарим за конец межусобию…
После молебна отпустил Василий Васильевич двор свой, ласково молвив:
— Днесь на обед вас зову, бояре и воеводы. Позову и владыку.
Иван, сопровождаемый Илейкой и Курицыным, пошел в покои свои.
— Разорались бояре-то, — недовольно проворчал Илейка, — как грачи на гнездах, когда прутья друг у друга отымают! Жадны они на чужие вотчины!
— А по мне, худо, Федор Васильевич, — сказал тихо Иван, — что государь словами дела опережает…
Курицын быстро взглянул на Ивана и молвил:
— Мудр ты еси. Истинно, государь, все таить надо, дабы слух к ворогам не дошел. Государю словами надобно мысли свои сокрывать…
Иван улыбнулся весело:
— Вон дьяк-то как красно баит! Весть всего в два слова, а он сорок коробов насыпал…
— Неверный мужик, дьяк-то, — вмешался Илейка, — мимо глаз глядит, а свои прячет…
— А из всего, что сказывали, право токмо одно, — строго закончил Иван, — не миновать нам рати с Новугородом.
В лето тысяча четыреста пятьдесят четвертое, марта тридцатого, прискакал поздно вечером вестник из Ростова Великого, объявивший о кончине владыки Ефрема, архиепископа ростовского, друга митрополита Ионы и великого князя Василия Васильевича. По сему случаю митрополит уведомил княжое семейство, что завтра, тридцать первого марта, сам он будет служить заупокойную обедню у Михаила-архангела.
На другой день, ясным погожим утром, выехали с княжого двора две колымаги со сдвинутыми занавесками, направившись к Кремлевскому собору.
Иван, сидя с отцом, глядит в слюдяное окошечко на залитые солнечным светом улицы и жадно вдыхает воздух, напитанный особой свежестью от распускающихся листьев. Кругом на скворечнях скворцы весело бормочут, присвистывая и прищелкивая, — вовсю заливаются, трепеща крыльями. Ежится слегка Иван от утренней бодрящей сырости, но беспричинная радость льется ему прямо в грудь из глубины сияющей небесной лазури.
— Эх, весна, сынок, — грустно говорит князь Василий, — и охота мне хошь бы раз взглянуть, как скворушки крылышками в радости дергают…
Больно это слышать Ивану, но молчит он. Что можно сказать, когда непоправимо несчастье. Тоска и радость весенняя сливаются в сердце его, и вдруг видит он: из колымаги, едущей рядом, раздвинув занавески, выглянуло сияющее девичье личико и тотчас же скрылось. Иван даже вздрогнул от неожиданности — померещилась ясно так ему Дарьюшка…
Слушая во храме песнопения о смерти и славословия богу за то, что призвал он к себе душу раба своего Ефрема, Иван все время поглядывал на супругу свою, княгиню Марьюшку, и все более и более мнилось ему, что это — Дарьюшка. Из тех времен Дарьюшка, когда оба они так горько плакали в уголке под лестницей, у входа в башенку-смотрильню. Дрожит его сердце, сладко замирает от весенней неги, и замечает он впервые, что длинноногая девочка вдруг подросла, округлилась вся и ходит, павой выступая, и глаза у нее совсем по-иному глядят.
Та и не та стала Марьюшка и посмелела. За два года в новой семье ко всем привыкла она и уж не боится Ивана. Несколько раз взглянула на него лукаво, взмахивая темными ресницами. Иван невольно улыбнулся ей, и она ответила ласковой улыбкой, но, спохватившись, сделала тотчас же печальное лицо и перекрестилась.
Длинная заупокойная обедня прошла незаметно для Ивана, и, вопреки привычке думать в церкви о важных делах, этот раз он ни о чем не думал, а почти неотрывно смотрел на свою, совсем еще юную княгиню и любовался ею.
Все красивое и нежное, что было когда-то у него с Дарьюшкой и в Переяславле Залесском и в Москве, снова воскресало в душе его.
Духовенство после обедни в полном облачении провожало княжое семейство до самого церковного крыльца. Когда же все садились в повозку, Иван увидел опять девичье личико, приникшее к слюдяному оконцу в занавесках колымаги. Сердце его забилось, и радостно, всей грудью, вздохнул он свежий весенний воздух.
Время летит быстро; промелькнула весна, да вот и лето кончается — Илья-пророк уже копны в поле считает и грозы держит. Конец косьбе у сирот и разгар жнитва. Началась ранняя подрезка сотов, а купанью в реках и озерах конец. Страда в деревнях телесная, а на душе у всех радость — урожай хороший в нынешнем году. От деревенских песен ныне и в Москве весело.
С прогулки верхом поспел Иван прямо к обеду и, идя из покоев своих в трапезную, встретился нечаянно с Марьюшкой. Светло по-летнему было в сенцах, и увидел он, как вся зарделась она и глаза опустила. Обнял он ее за плечи, и пошли они вместе в трапезную. Доверчиво прижавшись к нему, Марьюшка улыбнулась и спросила:
— Где ты был? От тобя рожью и полынью пахнет.
— Токмо сей часец с полей приехал, — ласково молвил Иван и, поцеловав ее в щеку, пропустил вперед, а сам вошел следом за ней.
Марья Ярославна окинула молодых быстрым взглядом и чуть-чуть улыбнулась только уголками губ, но Иван это заметил.
— Ты, Иване? — спросил отец.
— Яз, государь, — весело ответил Иван, — и урожай же господь нам послал! Не страда ныне, а праздник у сирот!..
— Дай-то господи! — молвил Василий Васильевич и добавил несколько озабоченно: — Мне с тобой надо думу думати…
Иван не спрашивал, о чем будет дума, — давно он привык думать с отцом в его опочивальне после дневной или вечерней трапезы.
Обедая всей семьей шумно, говорили и шутили насчет семейных дел, посмеиваясь друг над другом.
Когда же все отмолились и открестились после трапезы, Иван подошел к отцу.
— Готов яз, батюшка, — сказал он, беря отца под руку.
В сопровождении Васюка пришли они в опочивальню великого князя.
Василий Васильевич сел на свою постель, а Васюк снял с него мягкие сафьяновые сапоги и ноговицы. Встав и сбросив с себя кафтан, князь в одних портах и шелковой рубахе прилег на широкую пристенную скамью.
— Огляди-ка, Васюк, — молвил он, — стену и постелю. Ночесь мне чтой-то беспокойно было…
Василий Васильевич позевнул, но, преодолев дремоту и крестя рот, обратился к сыну:
— Подумаем, Иване, малость. Пора нам корешки Шемякины рвать. Наперво надо свиную можайскую тушу опалить, сало вытопить из утробы ее…
Василий Васильевич резко поднялся с постели, протянул вперед дрожащие руки и воскликнул с мукой:
— Помнишь и ты сам, Иване, как было у Троицы. Помнишь ты, как Иван со зверем сим, с Никитой Добрынским, поимали мя…
Зажал лицо руками князь и упал на постель, а Ивану снова почудился тот отчаянный крик, который слышал он, стоя у окна Пивной башни, и снова увидел он отца в голых санях. Горестно переглянулся он с Васюком, а Василий Васильевич будто их и свои мысли соединил и молвил глухо:
— Не забуду сего по гроб живота земного, да и на том свете простит мне господь многое за сие из грехов моих…
Но успокоился Василий Васильевич и сказал:
— Иване, тобе поручаю полки собрать на Можайск. Подумай, как нарядить их и все прочее. Сам яз поведу их, и ты со мной — очи мои и правая рука моя! Надобно так все нарядить, чтобы выйти нам из Москвы июля тридцатого, на Ивана-воина, карателя воров и обидчиков…
— Сотворю, государь, все по хотению твоему. Яз сам непрестанно о сем думаю, как смирить всех удельных. Богом клянусь, буду казнить нещадно, даже до смерти, за всякое воровство против державы нашей. Буду казнить за крамолу и разорение земель межусобием…
Иван смолк от волнения, а Василий Васильевич, отпуская его, задумчиво произнес:
— Может, и сподобит тя господь на сие, а может, как владыка Иона пророчит, сотрешь ты и татарского змия…
Хотя уж и август-густоед наступил, а дни все еще стоят летние, знойные, только утренники холодные стали да росы изобильные. Повсюду сбор урожая всякого идет, а в лесах малина поспевает. Хорошее время, только поля своего требуют — со второго Спаса до самого Фрола трудиться надо: сперва сев озими, потом дожинки да досевки и льны убирать и прочее — работы до самой зимы хватит.
Иван едет за отцовской повозкой верхом, конь о конь с Илейкой. А кругом, где полями едут, всюду желтая щетина жнивья и на сухих соломинах седым волосом блестит паутина осенняя.
— Ну вот и к Можайску подходим, — говорит Илейка. — Вон там, справа, видать его. Дозоры наши, чаю, у стен уж…
— Какой, Илейка, день-то ныне? — спросил Иван.
— Степана-сеновала, государь, — ответил Илейка, — второй день августа уж. Люблю издетства сие время: у нас там, на Волге-то, яблок и меду — уйма! Сколь хотишь, столь и ешь. На успенье же, в Оспожинки, мать каравай нового хлеба в церкву святить носила, а мы, робята…
Илейка не договорил и стал всматриваться вдаль, где, как можно было догадаться по подымаемой пыли, скакали два конника.
— Может, наши, а может, и вражьи, — сказал Иван, тоже зорко следя за всадниками.
Вот передовая стража остановила конников и окружила их тесным кольцом.
Подъехал Иван к остановившейся повозке отца, слез с коня и сказал:
— Конников двух стража задоржала. Пождем тут.
Обернувшись к Илейке, он добавил:
— Гони, Илейка, к страже. Пусть сюды конников-то ведут.
— Государь, — ответил Илейка, — их и так сюды ведут, токмо пешими.
Сам Степан Митрич к нам подъезжает…
Боярский сын Степан Димитриевич, начальник княжой стражи, круто осадив коня, спрыгнул на землю.
— Будьте здравы, государи. Челобитную с Можайска прислали. Принимать аль нет?
— Принимай, — зло усмехнувшись, сказал князь Василий. — Послушаем, что князь Иван Андреич скажет, послушаем…
Степан Димитриевич обернулся к ставшей невдалеке кучке пеших воинов и зычно крикнул:
— Веди посланцев к государям!
— Поглядим, Иване, — сказал сыну Василий Васильевич, — как двоедушный змий сей извиваться почнет…
Подошли оба посланца можайских: боярин Остроглазов, Пармен Терентьевич, да из боярских детей Башмак, Иван Кузьмич. Пали оба на землю.
— Будьте здравы, государи! — восклицают они и просят: — Прими, государь Василий Васильевич, челобитную от гражан всех можайских, от посадских и от сирот.
Поклонившись земно, подает Пармен Терентьевич грамоту, и берет ее Иван сам из рук посланцев. Написана она разборчиво, добрым полууставом.[135]
— Читать сию грамоту? — спросил Иван.
Государь усмехнулся.
— Дьяков с нами нету, — сказал он, — читай уж сам!
Иван прочел:
— «Великой государь, милостию божию, Василий Васильевич. Живи сто лет, и столь же пусть живет соправитель твой, государь Иван Васильевич.
Челом бьем ото всех христиан — умилосердись на град наш и над всеми сущими во граде, пожалуй их твоей милостию. Князь же наш Иван Андреевич, ведая пред тобой неисправленье свое и грозы твоей страшась, выбрался с женою и с детьми и со всеми своими, побежал к Литве. Помилуй нас господа бога ради, сложи гнев свой на милость. Токмо о сем молю яз, смиренный раб божий, протопоп соборный Акакий».
Наступило молчание, Василий Васильевич сидел, сурово сдвинув брови.
Иван понимал, что отец в гневе, и боялся, чтобы не впал он в ярость.
Посланцы от Можайска со страхом ожидали его слова.
Рот великого князя злобно искривился, и сказал он сквозь зубы:
— Уползла змея толстопузая и змеенышей за собой увела!..
— Государь, — торопливо вмешался Иван, — дозволь мне посланцев спрашивать.
Василий Васильевич помолчал и, кивнув головой, молвил более спокойно:
— Спрашивай…
— Кто во граде Можайском заставой ведает? — строго спросил Иван.
— Яз, государь, — почтительно ответил боярин Пармен Терентьевич, — токмо в осаду мы не садились — ждем вас, государи. Врата градские все отворены. Ждут вас гражане все с хлебом и солью, и причты церковные с крестами и иконами стоят с тех пор, как мы с челобитной к вам, государи, отправлены были…
Слушая эти ответы, Иван решил, дабы от гнева и ярости отца уберечь, самому распорядиться быстро.
— Добре, — ответил он посланцу можайскому и, обратясь к начальнику княжой стражи, добавил: — Ты же, Степан Митрич, посланцев с собой взяв, гони к Можайску и передовой отряд наш собери. Мы же через час там будем…
Когда можайские посланцы пешие пошли к коням своим, Иван знаком задержал Степана Димитриевича и сказал ему вполголоса:
— Никаких перемен в полках не деять. Пусть идут как на рать и готовыми к бою…
Иван сел к Василию Васильевичу в повозку — хотел он до приезда в Можайск, стены которого уже видны были, переговорить с отцом о многом.
Помнил он советы владыки Ионы, но, боясь гнева отцовского, не решался начать разговор, — а время-то идет, вот уж и звон колокольный слыхать в отдаленье.
— Государь, — начал, наконец, Иван глухим голосом, — с боярами и воеводами правь расправу, как хошь, а сирот и посадских людей пожалуй.
Право баит владыка: они всегда за Москву, да и купцы за нас. Торговать от Москвы им прибыльней, чем от удельного града…
Василий Васильевич досадливо крякнул. Иван замолчал, ожидая крика, но государь только усмехнулся и молвил:
— Яйца курицу не учат!..
Усмехнулся и Иван и быстро нашелся:
— Государь, яз тобе не свои думы сказываю, а митрополита, он постарее тя будет…
Василий Васильевич засмеялся.
— Лукав ты, Иване, вельми лукав, — сказал он весело. — Ежели бы не государем тобе быть, то дьяком непременно!
Иван радостно поцеловал руку у отца и ласково проговорил:
— Яз мыслю, что государю надобно быть не токмо воеводой, а и добрым дьяком…
Князь Василий ощупью нашел лицо сына и нежно погладил его по щеке.
— В деда ты, — с гордостью произнес он. — Бабка твоя про него мне сказывала, — яз отца мало помню. Да и сама бабка-то твоя, царство небесное ей, лукава и скорометлива в беседах была…
Под гул колоколов повозка великих князей остановилась против главных крепостных ворот, где стоял Клир духовный в полном облачении, с хоругвями, иконами и крестами.
Окропив святой водой обоих государей после краткой молитвы, отец Акакий, протопоп соборный, обратился к московским князьям и молвил:
— Государи великие! Князь наш можайский Иван Андреевич, зная неисправленье свое, убежал в Литву, как в челобитной мы баили от всего града нашего. Мы же все, верные слуги ваши, паки челом бьем: возьмите нас, государи, под свою руку, заклинаем о том вас чудотворной сей иконой Колачской богоматери…
Протопоп Акакий помолчал и, набравшись смелости и сил, продолжал:
— Дерзость мою простите, государи, с мольбой к вам обращенную от древних словес Кирилла, игумна белозерского составленную. «Смотрите, государи, властелины, — пишет он, — от бога вы поставлены, дабы людей своих уймати от лихого обычая. Суд бы судили праведно, дабы в вотчине вашей корчмы не было, понеже крестьяне пропиваются, а души их гибнут. Тако же уймате под собою люди, дабы разбоя и татьбы не было. При удельных-то князьях много было пиявиц на теле нашем…»
Иван слушал протопопа с большим вниманием, а Василий Васильевич нетерпеливо хмурился.
Неожиданно заговорил какой-то старец из посадских:
— Князи великие и государи наши, мы все, сироты и черные люди можайские, хотим под Москвой быть. Воевод московских принимаем. А будут воеводы и наместники обижать кормами, вам, государи, пожалимся, а вы их корысть и лихость окоротите…
Иван, видя, что отец готов вспылить, громко и спокойно сказал:
— Неправедная корысть у нас впрок им не пойдет. Не дадим им корыститься.
— А вы сами, — усмехнувшись, вмешался Василий Васильевич, — памятуйте, как исстари бают: «Корыстен запрос, а подача — наипаче…»
— А ежели он батогом запрос-то изделает? — крикнул кто-то из задних рядов.
Протопоп напугался такой дерзости.
— Тогда пожалуйся государю, — крикнул он в толпу и, обратясь к великим князьям, продолжал просительно:
— Государи великие, простите нам невежество наше, пожалуйте нас милостию вашей…
Старый государь, чуя все время подле себя Ивана, гнев свой сдержал и, пожаловав всех живущих во граде и наместников своих посадив в Можайске, возвратился к Москве, никому зла не содеяв.
Но недолго покой на Москве был; на другой год ранней весной, как только степи зазеленели и потянулись в рост травы, слух пришел о татарах.
Вскоре же и то ведомо стало: гонят к Москве Седи-Ахматовы татары из Орды с царевичем Салтаном во главе.
— Татарин-то степной, — молвил с досадой Василий Васильевич, — как лук: токмо снег сошел, он уж тут…
Помня о набеге царевича Мозовши, приняли оба государя поспешные меры.
С гонцами приказано было всем удельным на конь садиться и к Москве идти на подмогу, а воеводе коломенскому, боярину Ощере Ивану Васильевичу, с коломенской ратью своей все броды и переходы через Оку стеречь и всякой ценой татар задерживать. Если же сила будет, бить их и сечь нещадно и в степь обратно гнать…
— Не зря можайский-то в Литву бежал, — молвил Василий Васильевич, лежа на постели в опочивальне своей после обеда. — Там же, Иване, и сын Шемякин, Иван Димитрич. Они всяко зло против нас мыслят заодно со всеми ворогами нашими. Татары разные всякую весну набеги творят. В Нове же граде, как вестники нам повестуют, конников, по немецкому обычаю, в латы оболочили. Войско свое на нас же крепят. И копья у них длинные и тяжкие, и щиты железные…
Князь великий помолчал и добавил:
— Правда, с татарами ныне легче стало — потому грызутся между собой.
Казанские против Большой Орды, а крымцы с Ордой ратятся — все они друг против друга. Тут видать, что деять-то: токмо натравлять их друг на друга, кости им, яко псам, бросать.
— Истинно, государь, — молвил Ряполовский. — Тут же и Литва, и Польша, и наши удельные вороги — все заедино. Все жир с котла сымать хотят.
— И немцы с ними, — добавил Курицын, которого Иван с позволенья отца иногда с собой на думу брал, — а за ними стоит и папа римский и все латыньство…
— Значит, латыняне, — догадался Иван, — с погаными заодно против нас?
— Исстари, — горячо проговорил Курицын, — у нас и в Орде папские лазутчики и послы живут и против нас ковы куют. Папа басурман поганых на христиан направляет, рад даже крест православный наш под татарскую луну склонить…
Вбежал в опочивальню князь Иван Патрикеев, как член семьи, входивший без доклада, и обратился к дяде своему, Василию Васильевичу.
— Государь! — крикнул он. — Не посмел воевода Ощера на царевича ударить. Так и простоял с коломенской ратью у берега! Татары же, переправясь свободно, жгут, пустошат все кругом. Зарвавшись далеко, ныне повернули назад с полоном великим, со многим добром в степь спешат…
В ярости вскочил Василий Васильевич с постели и закричал, крепко изругавши Ощеру:
— Ну да ляд с ним! Речь с ним впереди. Иване, беги, бери с собой Юрья и все конные полки, которые готовы. Гоните на татар полон отбивать. Яз следом за вами! Сам полки поведу!
Выйдя от великого князя, Иван быстро, почти бегом, направился к начальнику княжой стражи, чтобы созвал тот немедля воевод тех конных полков, которые можно сейчас же вести в поход на Салтана-царевича. Пройдя уже сенцы, он услышал шаги и разговор у покоев матери. Оглянувшись, увидел он Дуняху с княжичем Борисом на руках и Марьюшку. Юная супруга Ивана играла с наименьшим братцем его, как с живой куклой, тот насмешил ее чем-то, и звонкий девичий смех серебром рассыпался по княжим сенцам. Рядом с ними стоял могучий старик Илейка, бородатый и лохматый, как леший, и глухо хрипел, захлебываясь от хохота. Невольно рассмеявшись, Иван быстро повернул к ним, но, вспомнив о делах, тотчас же крикнул Илейке:
— Отыщи Юрья! Вели ко мне идти думу думать. Да прежде Степана Димитрича зови, борзо бы шел. Сей часец в поход идем, и ты со мной.
— Бегу, бегу, государь, — ответил Илейка и легко, совсем не по-стариковски, побежал по сенцам.
Иван видел, как улыбка вдруг замерла на устах Марьюшки, глаза ее широко раскрылись и с тревогой смотрели на него.
— Куда ты, Иванушка? — тихо спросила она дрогнувшись голосом.
— Полки поведу на поганых, — громко начал он, — полон отбивать. Нагоним их с Юрьем и побьем… Смолк он вдруг, увидев побелевшее от испуга лицо Марьюшки.
— Биться с ними будешь? — прошептала она.
Радость охватила Ивана от тревоги и страха ее. Крепко сжал он беспомощно и жалостно протянутые к нему руки Марьюшки и привлек ее к себе.
Несколько, казалось, долгих и в то же время кратких мгновений смотрел он в ее голубые глаза и ласково молвил:
— Не бойся, Марьюшка…
— Иване, — раздался веселый голос Юрия, — иду в покои к тобе, и Степан Димитрич со мной.
— Ну, прощай, Марьюшка, — торопливо сказал Иван и, поцеловав в губы, добавил нежно: — Не тревожь собе сердце. Бог нам поможет…
Марьюшка уронила обессилевшие вдруг руки, но, когда Иван отошел от нее, побежала к нему и остановила.
— Стой, стой, Иване, — заговорила она быстро и взволнованно. — Яз благословлю тя, как матушка моя отца благословляла на походы…
Она перекрестилась сама, потом истово перекрестила Ивана и отошла от него молча и степенно, в сознании исполненного долга.
Вечерело. Жаркий весенний день медленно остывал, сильней золотились края небес, и бока высоких, нагроможденных друг на друга облаков чуть-чуть розовели. Тени становились длиннее и гуще. Тень от башенки-смотрильни, ломаясь на покатых крышах и на перилах гульбищ, заметно для глаза тянулась и сдвигалась куда-то в сторону.
Марьюшка и свекровь ее, Марья Ярославна, стояли в тени башенки на самых высоких гульбищах и, опираясь на перила, жадно глядели на дорогу к Серпухову.
Там, подымая облака пыли, шли на рысях конные полки самого великого князя. Ехал он в колымаге, окруженный своими воеводами дворскими.
Марья Ярославна обняла за плечи Марьюшку и заговорила печально и ласково:
— Такова-то доля наша, милая доченька. Сперва сыночки ушли, может, на смертушку, а вот и отец их туда же…
Марьюшка взглянула быстро на смолкшую вдруг Марью Ярославну и почувствовала, как теплая тяжелая капля упала ей на руку и скользнула на перила.
— Матушка! — воскликнула она, судорожно обнимая Марью Ярославну. — Ведь и мой-то Иванушка там и государь-батюшка…
Обнялись обе и заплакали. Долго молчали они, и вот чуть печально и нежно усмехнулась Марья Ярославна.
— Любишь ты сыночка-то моего? — спросила она.
Марьюшка вспыхнула вся и, пряча лицо на груди свекрови, молвила вполголоса:
— Как в небе солнышко люблю…
Потом, крепче прижавшись к свекрови, поцеловала ее около самого уха и зашептала:
— Ночь всю проплакала… Токмо ране-то благословила его на прощанье.
Когда отъезжал он, в сенцах мы виделись…
И много рассказывала она матушке, волнуясь, смеясь и плача, а свекровь все ласковей и ласковей перебирала ей волосы. Чуть улыбаясь, слушала она с нежной печалью, что и сама переживала когда-то, и словно молодость свою видела сызнова.
Уж зарозовело с полнеба на западе, и темнее восток, и пыль давно улеглась на дороге, что идет к Оке-реке, где вороги злые опустошают города и села, грабят, жгут и в полон берут.
Отстранив от себя немного Марьюшку, поглядела Марья Ярославна в лицо взволнованной девочки, крепко поцеловала и, совсем как родная матушка, сказала:
— Пора нам, доченька, вниз идти, деток кормить и самим ужинать…
На пятый день после отъезда, под самое утро, когда в хоромах все еще спали, вернулись в Москву оба великих князя и Юрий. Шумом и суматохой среди тьмы ночной наполнились вдруг княжии хоромы. Торопясь и трясясь от страха, оделись наскоро княгини и вместе со всеми дворскими слугами побежали в переднюю навстречу вернувшимся.
Иван, увидя испуганных женщин, крикнул:
— Да не плачьте! Прогнали мы татар; воевода Федор Басёнок всех нас опередил — настиг, разбил ордынцев…
— Сам Салтан-царевич еле в Поле убег! — звонко и весело воскликнул Василий Васильевич. — Басёнок-то все отбил у поганых: и полон, и животы, и всяко именье, что они награбили.
Василий Васильевич оживленно рассказывал, как все было, но Иван не вникал в разговоры, а, глаз не отводя, любовался юной своей супругой. Еще входя в переднюю, он при зажженных свечах увидел радостно сияющее лицо Марьюшки. Взглянув на Ивана, сразу забыла она все тревоги и горести, только слезы еще блестели на ее ресницах. В волнении она то протягивала издали руки к Ивану, то опускала их, делая странные движения, и повторяла вполголоса одно и то же:
— Иванушка! Иванушка…
Сам не замечая того, Иван быстро подошел к Марьюшке и впервые при всех обнял ее и поцеловал в уста. Она замерла на груди его, а он, стиснув ей ладонями виски и жадно смотря в дорогое личико, воскликнул:
— Радость ты моя, желанная!..
Марьюшка как-то сразу совсем успокоилась и, прислонившись щекой к плечу Ивана, улыбалась ясно-ясно, совсем детской улыбкой.
— А мы с матушкой, — громко зашептала она, — обе по ночам плакали и пред кивотом молились, как ко сну отходить. Ниц пред иконами лежали… Вот и вымолили. Все вы живы-здравы вернулись.
Иван смотрел в ее прозрачные голубые глаза, и казалось ему, будто странные птицы летят к нему из его рано отжитого детства и опять поют ему забытые песни, навевают крылами дивные, сладостные сказки…
После разгрома войска царевича Салтана, Седи-Ахматова сына, поход ратный на Новгород решен был обоими государями. Великий князь Василий Васильевич отослал новгородцам грамоты с объявлением войны. Января же семнадцатого, накануне похода, беседа была у государей с боярами ближними в покоях Василия Васильевича. Разговоры вести начал Иван о набегах татарских, о войнах постоянных с ними.
— Понятны мне все обычаи татарские, — сказал он, — от скудности сии грабежом живут. Опричь коней, баранов да воинского снаряжения, у них ничего нет…
— Конем да копьем жив татарин-то, — подтвердил Василий Васильевич. — На коне он воюет, коня ест, пьет кумыс из кобыльего молока и водку из него же делает, а прочее все грабежом добывает…
— Пошто ж новгородцы воюют? — воскликнул Иван. — У них ведь все есть.
Богаче нас живут…
— Из жадности, — молвил князь Юрий Патрикеев. — Ишь, ведь куда долгие свои руки протянули. На всем Заволочье[136] дань берут: соболей и серебро из Югорской земли и Сибири, а из других мест — и соболей же, и белку, и куницу, и горностая, и птицу ловчую: белых кречетов да соколов и всякое добро. А мы им что кость поперек горла! Заглонуть-то — глотка мала, вынуть же — силы не хватает…
— Коль могли бы, — смеясь, заметил Василий Васильевич, — так не токмо они дани бы печорской нам не платили, а и нас бы давно съели…
Иван напряженно думал, все еще ясно не понимая, как новгородцы силу такую забрали, а вот Москва все же их бьет и дань с них берет.
— Пошто же так, — спросил он с недоумением, — они все из чужих рук берут?
— Как и татаре, — живо ответил Курицын, — токмо война у них другая, — татарин-то сам всех бьет — стрелой, копьем да саблей, а новгородец рублем разбойничает…
Василий Васильевич презрительно усмехнулся и молвил:
— Новгород-то и князя собе нанимает!
Иван расправил складки на лбу и сказал громко и отчетливо:
— Яз уразумел, в чем сила Новгорода, а вот в чем у него слабость — еще не ведаю. У татар, как и у нас, от межусобий трещина по всей Орде…
— А мы, — живо вмешался Василий Васильевич, — ту трещину прорубим шире, елико сил хватит, стравим татар меж собой, как собак…
Иван поморщился и, когда отец замолчал, настойчиво спросил:
— Где и какая у новгородцев трещина есть? Ныне ведь воевать нам с ними.
Бояре и воеводы значительно переглянулись и почтительно смолкли, думая о том, какой ответ дать.
— Ратное дело у них плохо… — молвил воевода Басёнок, — воев настоящих у них нет. Вот откупиться они всегда могут, богаты ведь казной несметной.
— Верно, — зашумели бояре; но князь Василий молчал.
Слушая сына, он насторожился и чего-то ждал необычного. В лице его были тревога, надежда и гордость.
— Трещина у них, — заговорил густым голосом князь Иван Ряполовский, — в том, что хлеба у них своего нет. От нас, с Низовских земель, хлеб-то к ним идет. Мы же да Тверь, что в Москву дверь, можем хлеб до новгородцев не допускать. Ясак их отбивать можем, торговлю у них зорить, земли их пустошить…
Иван снова нетерпеливо наморщил брови, но сказал ровно и спокойно:
— Сие все, мыслю, истинно, но не сие главное-то. Новгородцы могут с татарами, с Литвой и Польшей против нас пойти все вместе. Нам же надобно ведать, где у них такая трещина, которой им не скрепить. Сыскать, пошто зло у них меж собой и чем раздор их доржится…
Снова переглянулись все бояре и воеводы, но сказать в ответ ничего не могли. Только молодой подьячий Федор Васильевич Курицын, тряхнув кудрями, сказал с уверенностью:
— Трещина у них в том, что бояре их да гости богатые черных людей жмут и рабов из них содеяли. Сироты да бедные люди на больших и богатых зло мыслят…
— Умен ты, Федор! — воскликнул Василий Васильевич. — Концы[137] у них в Новгороде с концами непрестанно воюют: не зря они друг друга на мосту режут да с моста пред святой Софией в Волхов мечут.
Иван слегка усмехнулся и обвел острым взглядом бояр и воевод. Они молчали, не решаясь сказать что-либо.
— Вот она тут и есть новгородская трещина, — сказал он негромко. — Токмо уразумев, где и в чем у ворогов трещина, ведать будем, кого бить у них, а у кого помочи искать…
Через два дня после думы, в понедельник января девятнадцатого, пошли походом на Новгород оба государя. Когда станом стали у Волока, начали к ним прибывать один за другим князья и воеводы с полками своими, и собралось вокруг государей множество воинства.
В это время спешно пригнал в Волок же и посадник новгородский Василий Степанов с челобитием: пожаловали бы государи новгородцев, на Новгород бы не шли и гнев свой отложили. Василий Васильевич челобития этого не принял и, вступив в землю новгородскую, не медля ни часу, отпустил воевод своих — князя Ивана Васильевича Стригу-Оболенского и Федора Васильевича Басёнка на Русу, что лежит к югу от Ильмень-озера. Там же о нападении низовских полков и не мыслили. Сами государи пошли к северному краю озера, к Новгороду, со всей силой, конной и пешей, пушки и пищали с собой повезли.
Но, дойдя до яма[138] Яжолбицы, по совету Ивана снова стали здесь станом всего в ста верстах напрямую от Новгорода.
— Пусть, — говорил на военном совете юный соправитель, — мыслят новгородцы, что мы токмо с полуденной страны идем, и шлют туда все силы свои. Мы же, разослав дозоры и лазутчиков, ждать будем. Когда же они Басёнка и Стригу теснить начнут, а те отходить будут, мы изгоном пойдем к Новугороду и обложим его всей силой…
— А Басёнок-то со Стригой куда? — спросил Василий Васильевич.
Иван задумался и через несколько минут молвил резко:
— Товаров и полону им не брать, а разделиться надвое. Пусть Стрига с боем отступает к нам, на плечи собе возьмет новгородцев-то. Басёнок же, у которого конники лучше и проворней даже татарских, пусть в тыл врагу забежит и покою ему не дает ни днем, ни ночью…
Молчали все долго, иногда только то там, то тут перешептывались, но сказать громко о думах своих не решались — не уверены были. Наконец Василий Васильевич, обратясь к сыну, сказал:
— Ладно, Так и сотворим все, как ты, государь, сказываешь. Токмо за Басёнка и Стригу отсель трудно решать. Опричь полона, им ни о чем приказывать не надобно. Им видней, а может, они и разобьют новгородцев-то?
Не отступать от них, а сами гнать их будут. Мы же тут подождем, как все обернется…
Воеводы московские Басёнок и Стрига, как снег на голову, пали на град Русу. Многое множество богатства они взяли, ибо жители града не успели выбежать, да и товаров своих схоронить в тайниках. Воеводы же, со всего града сани и даже телеги собрав и коней всех у горожан захватив, великие обозы с добычей составили и к своим государям вместе с полоном отправили.
И от корысти в такую слепоту впали, что всех людей своих с обозами теми отпустили. Остались только сами воеводы да подручные их, дети боярские, с малым числом конников, без которых им обойтись нельзя уже было. Отпустив обозы верст на двадцать вперед, потому шагом они шли, собрались воеводы и сами к государям ехать, чтобы добычей своей похвастаться. На коней уж садиться стали, как видят: дозорные к ним один за другим скачут.
Прискакал первый, сказывает воеводам втайне:
— Рать вельми великая идет новгородская. У них доспехи железные, как у немцев проклятых, и копья такие же долгие.
Переглянулись воеводы.
— А сколь их? — спросил Стрига.
— Семен Иваныч-то наш полагает, тыщи три будет…
Белыми стали воеводы. Поманил Басёнок одного из детей боярских из стражи своей, широкоплечего мужика, уже с проседью.
— Сколь у нас, Митрич, конников осталось всего? — спросил он.
— Коло сот восьми будя, — ответил тот.
Молчат воеводы. Дрогнули скулы у Стриги.
— Что сотворим? — спрашивает он у Басёнка. — Ежели бежать нам, то от государей своих погибнем, понеже виной своей, корысти ради, воев своих отпустили…
— Князь-то распалится, — молвил Басёнок. — Не миновать нам смертной казни. В гневе он пощады не знает…
— Ну ежели бы один он, оправили бы грех свой, а Иван…
— Тот глазищами токмо пронзит, все вызнает.
— Змеиный глаз у него…
— За то и мудрость змеиная — зазря зла не содеет. Отец-то ему внимает. Заступником перед отцом бывает…
— А за вину? Полон ведь брать не приказано…
Ничего не отвечает Басёнок, только рыжие брови его от волнения играют и руки слегка дрожат.
— Брате мой! — молвил он, наконец. — Лучше помрем все за правду, за государей своих!
Обнял его Стрига и воскликнул:
— Бить будем ворогов за измену и воровство их!..
А на горизонте уже зачернели в снегу цепи конников вражеских. Оглядел Басёнок окрест себя — плетни кругом да заборы, суметы большие снежные.
Развернуться коннице негде. Загорелся вдруг Федор Васильевич и крикнул дерзко, почти весело:
— Что нам гадать-то! Снявши голову, по волосам не плачут. Нету у нас выбора. Коли живы будем — не умрем! Чего на свете не бывает? Побьем еще новгородцев-то…
Князь Стрига, прищурясь, глядит на медленно подъезжающих новгородцев, усмехается он, видя, как неуклюже сидят новгородские конники, как не знают, по неуменью, куда деть длинные копья, которые мешают им конями править…
— Гляди, гляди, Василич, — говорит он Басёнку, — какие конники-то!
Конь-то брыкнет задом, а он под него падет…
— А мы их брыкаться заставим, — весело уж кричит Басёнок. — Иван Митрич, собирай воев ближе к плетням да заборам, к суметам да ямам. В другое-то время тут конникам биться люто, а сей часец нам выгода. Легче кони с собя ворогов посшибают. Пусть наши стрелами бьют токмо по коням.
Доспехи железные, стрелой их не прошибешь, а в глаза все едино не попасть!..
— Истинно, истинно! — весело кричит князь Стрига, и воины все, что слышат зычный голос Басёнка, тоже смеются.
— Стрясем их с коней, — кричат одни, — словно яблоки с яблони!
— Едут-то, едут как! — кричат другие. — Ну и вои! Им не воевать, а токмо бы с коня не упасть…
Быстро спешились воеводы московские и воины их и, коней около себя привязав, засели в засаду у сугробов, пред заборами и ямами.
С криками, в трубы трубя и в барабаны гремя, поскакали новгородские конники на московских. Тучей железной тяжелой нахлынули, а порядка среди них нет, править не могут. Подпустили их поближе московские воины, и вдруг разом запели их стрелы, завизжали раненые кони, заметались, сбили весь строй в котел какой-то кипящий. Падают конники новгородские, трещат, ломаются длинные их копья, а в доспехах железных воины с земли подняться не могут. Крики и вопли, топчут кони людей насмерть и разбегаются по полю без седоков, а стрелы московские все бьют по коням. У новгородцев же лучников совсем нет, никогда их воины из луков не стреляли.
Вот уж первые полки бегут сами в разные стороны, рвутся воины московские, дабы, на своих коней вскочив, гнать бегущих, но воеводы саблями им пригрозили. Вот и сам посадник большой Михайла Туча коренные полки свои на москвичей двинул. Воеводы его за ним скачут, саблями машут.
Опять полетели стрелы московские, стал на дыбы конь посадника со стрелой в шее и грохнулся навзничь, придавив седока, а остальные помчали воевод своих в разные стороны. В полках же новгородских еще больше беспорядка, словно каша в котле все кипит.
Вот выскочили вперед воинов пять московских с Иваном Димитриевичем к тому месту, где упал посадник на землю, выволокли его из-под издыхающего коня, схватили и к себе повели. Увидав пленение воеводы, воины новгородские, из которых более половины было из посадских черных людей, стали кричать друг другу:
— На кой хрен нам за толстопузых живот полагать!
— Бросай копья, бежим восвояси!..
В этот трудный час воеводы новгородские бросились посадника своего выручать, и один из них ссек голову Ивану Димитриевичу. Закричали, заревели в гневе и ярости воины московские и, повскакав на коней, как ястребы, бросились на новгородцев, а те уж и так коней оборачивать стали и, копья бросая, помчались, кто куда мог.
— Бей их за Митрича! — неистово ревут московские конники. — Гони?..
Посадника же Тучу, избив изрядно, привели к воеводам, а малое воинство воевод московских гнало и секло новгородцев. Много бы полона взяли москвичи, да за малолюдством своим не могли — дали убежать врагу.
Видя это, Стрига сказал Басёнку:
— И сие узнает Иван-то и в глаза колоть будет, что на чужое добро метнулись, а, чудом да дерзостью спасаясь, полону ратного не взяли. За полон-то не одну, чай, тыщу Новгород в казну бы государям выплатил…
— Простит! — весело откликнулся Басёнок. — А посадник вот один всех стоит да и войско-то их мы прахом развеяли…
Солнечный зимний денек. Морозцем крепко прихватывает, а снег так и сверкает кругом. Гудит, шумит на правом берегу Волхова новгородский торг — полным-полно народу от самого моста Великого,[139] от Вечевой гридницы[140] и Ярославова дворища,[141] вплоть до церкви Ивана Предтечи на Опоках и до Большой Михайловки.[142]
Шумит торг, кипит жизнь новгородская. Могуч, богат и красив Господин Великий Новгород. Окружен он земляным валом с глубоким рвом и башнями. За валом стоят слободы, белеют монастыри с боевыми башнями и стенами. С правой, Купецкой стороны, где торг идет, видны кремлевские стены на Владычной стороне, а из-за стен высит свои пять куполов собор св. Софии.
Примыкает к собору этому вплотную шестой купол башни, соединенной с ним крытыми переходами. Малые купола строены луковицами, а средний — большой и высокий — в виде огромного золоченого шлема. Возносит он ввысь самый большой крест, на котором насажен медный отбеленный голубь.
— Когда голубь сей слетит, — говорят в народе, — конец будет Новгороду…
Когда же это случится, никому не известно, а пока спокоен Новгород и даже Москвы не боится. С Польшей и Литвой о многом у него втайне договорено, да и войско большое, и хоть волей и неволей, а согнано куда надо: в Русу ушли конники в немецких кованых доспехах, которые ни стрелой, ни даже из пищали ручной не прошибешь.
Шумно на Торге, хоть и зима, хоть нет лодок и кораблей на замерзшей реке, и опустели все вымолы,[143] и только людно на складах Геральдова вымола,[144] что рядом с Немецким двором,[145] где хранятся товары иноземные. Но вместо кораблей и лодок тянутся обозы со всех сторон: бочки везут с салом, пушнину дорогую всякую, тюки с холстом, полотном и сукном, везут мешки с хлебом, короба с сушеной и соленой рыбой, туши бараньи. Ползут эти обозы со всяким добром через широкий деревянный мост с высокими башнями на обоих концах, въезжают на Торг, где, кроме лавок деревянных и навесов, стоят амбары каменные и бревенчатые, а рядом с Иваном Предтечей — Гостиный двор, где лежат товары всех богатых гостей. Но, кроме товаров из пятин новгородских[146] и Заволочья, товаров из Низовских земель, идут сюда обозами и товары заморские.
Вот тянутся через мост небольшие немецкие обозы с дорогими сукнами, с оловянной и стеклянной посудой, с селедкой соленой, перцем и горчицей.
Рядом с возами шагают в коротких кафтанах сами купцы немецкие с саблями на боку. Сапоги у них трубами и выше колен, а на головах шапки приплюснутые, блином лежат. Сопровождает их своя стража немецкая в латах, с копьями и ручными пищалями.
Вот едут уж они по торговой площади, подъезжают к Ивану Предтече, где стоят под навесом большие весы. Новгородские надсмотрщики мытные взвешивают товары немецкие, берут с купцов «весчее», пошлины торговые.
Тут же, на площади, наряду с большим торгом идет торговля мелкая — в палатках, с возов и с рук. Продавцы зычно кричат, выкликая свои товары; хвалят их, отбивая покупателей у соседей. Мечутся они у своих прилавков под навесами, где разложены цветистые сукна, шелка блестящие и полотна, где поблескивает серебряная и стеклянная посуда, кольца, серьги, ручные обручи и всякие ларцы затейливые.
У возов же крику и шуму не меньше. Продают там воск, кур, гусей, меха разные, кожу выделанную, рыбу из коробов, мед из кадок и прочее. Тут же снуют и кричат сбитенщики и бабы с оладьями и гороховиками. Звенит в ушах, когда голосят они часто и тонко:
— Оладьи горячие, оладьи!..
— Гороховики, гороховики!..
А среди бабьего визга густо гудят мужики:
— Сбитень, сбитень горячий…
В кабаки же зазывать и не приходится, ибо у их крылец и так толпится народ. Почти непрестанно распахиваются двери кабака, окутываясь от мороза облаком пара, то принимая гостей, то выбрасывая вон пропившуюся голытьбу кабацкую…
Вдруг всполошилось все кругом. Забегали, засуетились люди. Видят, на взмыленных конях прискакали из Русы домой конники новгородские, оголтелые, без копий и щитов…
Бросились купцы запирать лавки, торопливо рассчитываясь с покупателями. Женки и девки бегут по домам, а у Ярославова дворища собирается густая толпа. Гости иноземные гонят изо всех сил обозы свои к складам Немецкого двора.
Вот кто-то поспешно бежит к Вечевой каменной башне, что выдается вперед четырехугольным телом своим, увенчанная вместо купола островерхой каменной шапкой.
Гулкий удар большого вечевого колокола прогудел тревожно и страшно, будто на пожар. Еще удар, и все чаще и чаще кричит и стонет медь над городом, а людской муравейник копошится, становится гуще и гуще, и не только на площадях, но и на улицах и в переулках. Бегут люди к Ярославову дворищу: и со всех концов Торговой стороны и со всех концов Владычной.
Знают уж все, какую весть принесли конники новгородские. Охают, сомлели от страха, омертвели будто, толкутся без смысла и разума, галдят, сами не зная что, и бегут на вече.
Там, на помосте деревянном со ступенями и перилами, сидят уж на скамьях богатеи новгородские в нарядных Шубах и собольих шапках — новый и старые посадники[147] и тысяцкие,[148] и все люди вящие,[149] передние и большив. Но не важны и не степенны они теперь, а кричат-шумят, то садясь, то снова вскакивая с места. Еще больше шумят и кричат у подножия помоста люди молодшие, меньшие, черные и посадские.
В страхе и тоске томясь, злом все друг против друга разгораются, а что делать, не знают. Оттого пуще все кричат и галдят, как пьяные или безумные: одни — одно, другие — другое. Никто не знает, с чего речь начать.
Наконец кто-то удумал и стал говорить, что, по его мысли, делать надобно. Смолкли было стоны и плач о гибели войска и близких своих, прекратилось ругание против богатеев, что войну с Москвой затеяли. Но слушали недолго. Снова начались споры и крики, пока не заревел кто-то зычно:
— Идти вящим всем ко владыке Евфимию! Бить челом ему, дабы шел он в Яжолбицы к государю московскому мольбы ради о прощении Новагорода.
Расступается народ на Вечевой площади, дорогу дает всем сходящим с помоста посадникам и тысяцким, боярам новгородским и гостям во главе с нынешним посадником и тысяцким.
Идут они в суровом молчании и печали по Торгу, а толпа и здесь раздается пред ними на обе стороны, давая свободный проход вящим людям.
Вот идут они уж по Великому мосту, вот перешли уж Волхов, вышли из ворот башни, что у моста, и двигаются по Владычной стороне к пятиглавой святой Софии.
Затихает гул и крики толпы, замолчал вечевой колокол, и только кое-где звучат среди народа злые речи. Шумят у самого моста гончары, каменщики, кожевники, плотники, мостники, кузнецы и другие.
— А все толстосумы, — кричит седобородый кожевник, старик с могучей грудью и могучими руками, — толстосумы, баю, всему зло! Всегда у них пред Москвой неисправленья!
— К Литве больше гнут, — взглянув исподлобья, молвил чернобородый мужик. — Свою Русь православную за барыши позабыть могут…
— Они и нас продадут, — суетливо мечась, по-бабьи заскулил сухой маленький гончар, по прозванию Комарик, — продадут ни за гроб, братики!
Лучше самим на Москву нам податься…
— Ну, хрен редьки не слаще…
— Не, не! — запищал Комарик. — Пущай в Москве тоже не слаще! Все же лучше хромать, чем сиднем сидеть. Есть и в Москве худое, да нигде в одной полосе всех угодий не наберешь.
— Может, и так, — хмуро оглядев всех, молвил кожевник, — да токмо и Москва-то — кому мать, а кому и мачеха. Что зря ворожить-то…
Махнув рукой от досады, пошел прочь старый кожевник, а Комарик обиженно фыркнул носом и крикнул старику вслед:
— Станешь ворожить, коли нечего в рот положить!..
Не сразу склонил ухо владыка Евфимий к мольбам горожан новгородских.
Огорчен и разгневан был он неисправленьем и дерзостью паствы своей.
— Иду молить великого князя, — сказал, наконец, он с печалью, — да отпустит нам злое, ибо не токмо измена была ему, но и руку на него подымали…
В тот же час собрался владыка спешно к яму Яжолбицы, что в ста двадцати только верстах от Новгорода. Поехали с ним, по обычаю новгородскому, посадники, тысяцкие, бояре и людие житии.[150]
В многолюдстве таком, с дарами многими и большой казной прибыли они все в Яжолбицы, но не смели пред очи государей стать московских, прежде били челом братьям их и боярам. Немало рублей новгородских, кубков и чарок золотых и серебряных новгородцы роздали, прося заступиться за них пред государями.
Все же умолил, упросил всех, кого надобно, владыка Евфимий и предстал, наконец, перед государями со всем посольством новгородским. Иван впервые видел всех лучших и властных людей новгородских, которые правят, как хотят, самим Господином Великим Новгородом. Все время, пока идут у них переговоры с Василием Васильевичем, ни во что не вступается Иван, а только слушает внимательно и следит за всеми, как говорят и как ведут себя.
Зато договор составляет он сам с помощью Федора Курицына, а после читает его отцу. Знают о сем новгородцы и боятся. Василий Васильевич понятен им, Иван же гнет все куда-то другим путем.
— Неисправленья мне ваши тягостны, — жалуется Василий Васильевич, — много мне истомы от вас! Лиходеев моих у собя принимаете, татар науськиваете, с немцами, да с ляхами, да с Литвой против Москвы крамолу куете…
Все это понятно новгородцам, не впервые случается так. Кряхтят они только, когда требует с них Василий Васильевич казны многонько — десять тысяч новгородских рублей серебром…
Спорят, торгуются бояре московские и новгородские, но Москва никаких скидок не делает. Шума много, слезы даже и мольбы, но ведомо новгородцам — Москву не упросишь.
Иван же договор составляет, время от времени с отцом советуясь и с его боярами ближними. На переговорах же все так же молчит он и только смотрит, и пугать уж новгородцев начинает этот непонятный пронизывающий взгляд.
Вот уж Василий Васильевич получил сполна десять тысяч рублей. Выбраны уже бояре, которым ехать назначено в Новгород, новгородцев приводить к крестному целованию по новому договору, да и самый уж договор готов…
Все собрались послы новгородские со владыкой своим во главе. Рядом с владыкой — посадник и тысяцкий, а за ним все прочие из старых посадников и тысяцких, из бояр и купцов богатых…
Когда же Федор Васильевич Курицын читать стал новый договор, заволновались все, а многие с мест встали — сидеть не могут. Только Иван сидит неподвижно и спокойно да глазами, словно пиявками, ко всем присасывается…
Слушают новгородцы чтение и ушам сначала не верят. Отступиться должны они для московских князей Василия и Ивана от купленных ими земель ростовских и белозерских; черный бор[151] платить обязуются Москве; отменяют вечевые грамоты; вместо новгородской печати налагают печать великого князя; не смеют мешаться в княжии усобицы и обязуются не принимать никого из рода Шемяки и прочих лиходеев московских князей…
Снова мольбы и споры, а Иван сидит неподвижно, молчит и смотрит только.
— Глаза-то, глаза-то какие у него! — со страхом шепчет один из прежних тысяцких на ухо старому же посаднику Акинфу Сидоровичу.
Дергает посадник губой, будто дышать ему нечем, а сам смотрит жадно Ивану в глаза — такие странные и страшные, оторваться не может, и хочется ему перекреститься.
— Господи, спаси и помилуй, — шамкая, шепчет вслух Акинф Сидорович, — от дьявола очи сии, от дьявола… Ишь, глядит-то, глядит-то как и все молчит! Помогните нам, святые чудотворцы, угодники божии. Нет, не князь Василий, а Иван град наш погубит…
Весна этот год была по-осеннему прозрачная и ясная, словно первые ласковые дни бабьего лета, но кругом все ярко зеленело, и цвели на лужайках и вдоль дорог золотые одуванчики.
Иван, наскакавшись вдоль берегов Москвы-реки и в горах возле села Воробьева, медленно возвращался домой в сопровождении Илейки. Рядом с ним, конь о конь, ехал Федор Курицын.
— Ну и утро же ныне, — весело сказал Иван, — будто яз искупался в нем и весь посвежел.
— Дивно и красно у нас в подмосковных-то, — живо отозвался Курицын. — Особливо, когда с гор глядеть от села Воробьева…
Заулыбался Илейка и ласково, как один он умеет, сказал:
— Цветики-то, весняночки наши, как солнышки малые, по всем лугам разбросаны, словно парчой золотой зеленую травушку выткали…
Старик радостно вздохнул всей грудью и тихо добавил:
— Красота божья!..
Иван и Курицын молчали, овеянные утренней лаской и лаской слов человеческих. Обернувшись к старику, Иван молвил:
— Из самого детства любо мне слушать тя, Илейка. Велика у тобя любовь к творению божью и ко всем тварям земным.
Засмеялся тихонько Илейка.
— Мир-то, — молвил он, — божий сад. Вечно он в цвету и радостях, не то что людие…
Не расслышали печали в словах Илейки ни Иван, ни Курицын — молоды оба, да и солнышко все выше и выше, и день-то такой лучезарный и веселый…
— Заедем к тетке Марье Васильевне, — крикнул Иван, погнав коня, — повидаю брата своего двоюродного…
Они повернули на большую улицу к хоромам князя Юрия Патрикеева.
Выслав Илейку вперед оповестить княжое семейство, Иван медленно ехал по двору в сопровождении Курицына, сошедшего с коня еще у ворот из почтения к хозяевам. У красного крыльца хором уже суетилась всякая челядь и, когда Иван, подъехав, отдавал стремянному поводья коня, наверху растворились двери, и князь Юрий с княгиней своей и сыном Иваном, молодым воеводой московским, поспешно стали спускаться вниз навстречу юному государю.
Марья Васильевна радостно встретила племянника, весело сверкая такими же сияющими глазами, какие были когда-то и у ее ослепленного брата.
— Добро пожаловать, — говорила она ласково, — почитай, две седьмицы не был ты у нас, Иванушка…
— Ныне же кстати вельми заехал, государь, — кланяясь, молвил Юрий Патрикеев, — вернулся недавно из Крымской Орды наш богатый гость Скобеев, Федор Тимофеич…
— Кланяюсь тобе, государь, — сказал Скобеев с глубоким поклоном, касаясь рукой ступеньки крыльца.
Проведя гостей прямо в трапезную, хозяева усадили всех за стол, как по чину и обычаю принято, во главе с государем.
— Любишь ты, государь, — говорил князь Юрий Патрикеев, своеручно наливая Ивану сладкого греческого вина, — любишь ты знать все о чужих, дальних странах, а Федор-то Тимофеич много занятного сказывает…
— Особливо о фряжских городах, — заметил молодой князь Иван Юрьевич.
Иван был весьма доволен и, понемногу отпивая греческое вино из чарки, молвил:
— Что ж, Федор Тимофеич, сказывай…
Скобеев, богатый гость из сурожан, много рассказывал о торговле с Сурожем, Ялитой, Керчевым и Кафой.[152]
— Наиболее дивен мне был град Керчев, а по-фряжски Черкио, — говорил сурожский гость. — Есть в граде большая каменная лестница, в скалах красно иссечена. Начинается она у церкви Ивана Предтечи, греками построенной в давние времена. На одном столбу ее каменном год построения вырезан: шесть тысяч двести двадцать пятый.[153] Круг же града Керчева могилы, как холмы, насыпаны. Несть числа им, а в могилах тех из-под земли копают чарки, кубки и блюда золотые и серебряные, золотые обручи, кольца, серьги и цепи. Все они старой работы языческой. Продают их тамо дорого, со многой собе выгодой…
Много еще сказывал купец любопытного о старине крымской, а Иван, как и все прочие, слушал Скобеева с большим вниманием, но морщил лоб, усиленно вспоминая и о том, что ранее слышал он от кого-то о городе Кафе.
— А вот скажи, Федор Тимофеич, — воскликнул он радостно, вспомнив, наконец, о росяных колодцах, — правда ли, что в Кафе воду из росы собирают?
— Истинно, государь, — живо отозвался Скобеев, — кругом града того, ни в нем самом нет ни рек, ни колодцев, а ежели и есть ручьи, что с гор весной бегут, то и они пересыхают. В степях же у них вода солоновата: и в озерах и в колодцах. Вот они в горах, близ града Кафы, высекают в скалах ямы, кладут в них камни, а сверху хворост. В такие ямы роса густо падает и в них скопляется. От ям же верхних к нижним рвы иссечены, и роса, собираясь каждую ночь и копясь, течет из одной ямы в другую, а потом в озерцо, а из озерца-то по трубе каменной во град протекает…
Вдруг Федор Тимофеевич потемнел лицом и потупился, оборвав рассказ.
Иван с недоумением посмотрел на него, а купец, горько усмехнувшись, молвил горячо и горестно:
— Одно, государь, худо и обидно мне было. Видел я тамо во всех градах на всех базарах сирот наших и черных людей! Водят их, как скот, в железных ошейниках, друг к другу гуськом прикованных! Лбы же и щеки у них клеймены тавром татарским: как кони, они мечены… Плач и рыдания среди братии нашей, а поганые купцы-басурманы девок и женок голыми велят показывать, а парням да мужикам руки и ноги щупают и зубы, как лошадям, смотрят.
Покупают их купцы из Яффы, везут потом продавать кизыл-башам,[154] к туркам и даже в Индию…
Всхлипнула нежданно Марья Васильевна и закрестилась, причитая:
— Помоги, господи, несчастным, охрани их крестом своим от поганых…
— Не от поганых, — гневно прервал ее Иван, — а от наших удельных!
Крамола кругом и воровство. Все они вороги Москве, а при межусобии нашем татаре людей полонят! Ведь силу нашу они от Руси берут!..
Отворились двери в трапезную, и заскочил торопливо, хотя и весьма почтительно, дворецкий Патрикеевых. Иван обернулся к нему и сурово взглянул.
— Прости, государь, — низко кланяясь, молвил дворецкий, — батюшка твой, великий князь Василь Василич, приказал тобе сей же часец на думу к нему. Рязанские бояре приехали…
Дворецкий повернулся лицом к Юрию Патрикееву и добавил:
— И тобя, княже и господине мой, государь кличет к собе.
Дома Иван застал отца уже в передней со всеми его боярами ближними и с приехавшими в Москву боярами рязанскими. Все сидели молча, с печальными лицами. Когда вошел Иван с Патрикеевым и Курицыным, все, кроме князя великого, встали и поклонились ему, а Василий Васильевич воскликнул:
— Ты, сыне мой? Горе у нас велие — преставился князь великий рязанский Иван Федорович, брат мой любимый…
Василий Васильевич громко всхлипнул — дар особый имел он к печали — и возопил, истово крестясь:
— Брате и друже любимый! Царство тобе небесное, да упокоит тя господь в селении райском, иде же несть ни печали, ни воздыхания!..
Потом, обратясь к духовнику своему, добавил:
— Отче, преже мы о божьем помыслим, панихиду отслужим. После же и о земных делах будем думу думати…
Священник молча поклонился, и все пошли за ним в крестовую.
После панихиды пригласил великий князь Василий Васильевич всех бояр и воевод московских и рязанских в свою переднюю к столу помин справлять по великому князю рязанскому.
Сели за трапезу все в молчании, и духовенство с ними во главе стола, рядом с князем и княгиней и двумя старшими их сыновьями — Иваном и Юрием.
За столом, где кутья, меды и водки разные уж поставлены, Василий Васильевич, не приглашая гостей к питию и кушаньям, сказал громко и торжественно:
— Прежде помина души усопшего князя Ивана, царство ему небесное, волю его предсмертную послушаем, духовное его завещанье, которое им с боярами его подписано…
Встал из рязанских бояр Кирила Степанович, ветхий старец, весь волосом белый, будто в снегу голова его, и поклонился обоим государям.
— Кому, государь, — зашамкал он беззубым ртом, — кому из дьяков твоих передать столбец прикажешь?
— Василь Сидорыч, — сказал великий князь, обращаясь к дьяку Беде, — возьми столбец-то и прочти нам.
Старый рязанский боярин обернулся к сопровождавшему его дьяку. Дьяк быстро подошел к нему, неся в руках небольшой резной ларец из черного дуба. Кирила Степанович отпер ларец дрожащими руками, вынул из него туго скатанный свиток и передал его московскому дьяку.
Тот стал развертывать свиток и растянул его лентой до двух аршин в длину. Все встали, кроме государей, как только дьяк стал читать завещание, начинающееся славословием и молитвой. Когда же дьяк Василий Беда читал то место, где завещатель, князь Иван Федорович рязанский, призвав свидетельство божие и прося заступничества у создателя, говорит о великом княжестве Рязанском и о наследнике, сыне своем Василии, все сидящие за трапезой замерли в напряженном внимании и волнении.
Иван взглянул на отца и увидел, что щеки его побелели и неподвижное лицо слепца стало каменным. Иван, когда дьяк на миг останавливался, слышал свое дыхание в тишине покоя, как оно сипит и свистит в дрожащем горле, а кровь его в висках токает. Как во сне, слышит он отрывки из духовной.
— «Челом бью брату моему, великому князю московскому Василью Васильевичу, да возьмет на попечение свое сына моего малолетнего князя Василия, моего наследника на столе рязаньском… Дщерь же Федосью…..на волю твою… Защита и оплот будь для рода моего, богом тя, Христом-спасителем и Пречистой заклинаю… Будь ты отцом благим и добрым ко чадам моим…»
Не слушает дальше Иван — думы со всех сторон нахлынули, и понял вдруг он, какое дело великое в этот час перед ним творится. Вот и Василий Васильевич поборол волнение свое, и щеки его зарозовели, только Марья Ярославна вся еще в трепете, и губы у нее дрожат. Вот склоняется она к уху Ивана и чуть слышно шепчет:
— Малость не дожила бабка-то, до какой вот радости не дожила…
Кончил в это время дьяк Беда чтение, а в покое все еще тишина мертвая, но на миг только. Заговорили, зашумели все разом, а Василий Васильевич, высокий дар слезный имея, воскликнул горестно:
— Упокой, господи, душу раба твоего князя Ивана, а по чину андельскому — Иону! Клянусь пред тобой, господи, и пред всеми христианами: сотворю все нерушимо по духовной брата моего. Утре, после часов, крест на том с сыном моим целовать будем…
Помолчал он и, вздохнув, печально добавил:
— Ныне ж начнем помин души князя Ивана, брата моего, великою тризной.
Приказывай, Марьюшка, к столу все как надобно…
Когда кончился поминальный обед, Василий Васильевич поднялся из-за стола и, простившись со всеми общим поклоном, обратился к дьяку Беде:
— А ты, Василь Сидорыч, сей же часец возьми духовную князь Ивана и отдай схоронить ее в казне моей…
Опираясь на руку своего соправителя, великий князь пошел в свои покои. По дороге он сказал сыну вполголоса:
— Мне надобно пред крестным целованием о многом с тобой подумати…
Был уж июль — макушка лета, и дни бежали быстро. Миновали Кузьминки, бабий и курячий праздник, на Марфу овес нарядился в кафтан. Идет лето своим порядком. Скоро Степан Саваит ржице повелит матушке-земле кланяться.
С Афиногена же и страда начнется: первый колосок Финогею, последний — Илье в бороду.
Бежит время, и дня за три июля десятого заметил Иван за обедом печаль в лице матери и что она слезы тайком утирает. Не решился он при отце спросить ее о горестях, но встревожился.
Когда же обед кончился, Василий Васильевич сказал ему мрачно:
— Иване, сопроводи меня в опочивальню.
Иван повел отца, но в дверях остановился, кинув на мать беспокойный взгляд.
Она грустно и ласково ему улыбнулась.
В своей опочивальне Василий Васильевич опустился на пристенную скамью и, помолчав, сурово молвил:
— Днесь поймал яз на Москве князя Василья Ярославича и послал его в заточение в Углич…
Иван вздрогнул и побледнел.
— Значит, матунька уж знает о сем? — сказал он вполголоса.
— Знает…
Взволновался Иван, вспомнив о яростном нраве отца. Тогда, давно еще — Бунко пострадал, а ныне вот — дядя, родной брат матери. Всегда он за них был, честно бился с Шемякой. Привык к нему с детства Иван, полюбил его…
— Пошто сие? — спросил он горестно. — Плачет матунька…
— Она плачет, а со мной согласна…
— Пошто ж ты его поймал?!
— За воровство против нас. Сын же его от первой жены вместе с мачехой бежали в Литву, туда, куда и Можайский бежал. Все они заодно, проклятые!..
Василий Васильевич гневно сдвинул брови. Иван молчал. Слова отца для него не были убедительны. Он ясно чувствовал, что у отца нет доказательств вины боровского князя…
— Государь, — начал он медленно, — ты о воровстве его говоришь, а в чем воровство-то сие? Были в нужде мы, и был он верен нам, пошто же воровать ему ныне…
Василий Васильевич вскипел и закричал в гневе:
— Супротивничает он! За Москвой ныне уделы и Галицкий и Можайский, а он вольным хочет! Не покоряется…
— А в чем? — так же медленно и спокойно спросил Иван.
— Яз хочу, — продолжал, успокаиваясь, Василий Васильевич, — дабы он токмо наместником был, а удел свой за Москву дал нашему роду. На что силен великой князь рязанский и тот княжество свое и сына под призор мой отдал!
Сей же родной брат твоей матери, а супротивничает. Вторая жена подбивает его — подзойница, сука! Вот к литовскому князю и стали гнуть…
Иван смутился от резких слов отца, но, вспомнив предсмертные слова бабки: «Круг Москвы собирай!» — тихо Промолвил:
— Тобе, государь, видней. Яз еще многого не ведаю в делах сих…
После того как заточен был князь Василий Ярославич в Угличе, где некогда и сам Василий Васильевич со всей семьей своей был, не раз вспоминал со скорбью Иван ту тяжелую пору, когда молодой Василий Ярославич, будучи в Литве, полки собирал вместе с воеводами и боярами московскими, стремясь силой «выняти» великого князя с семейством из заключения…
Но теперь у Ивана эти горькие чувства были недолги: забыл почти совсем он сказку о злосчастьях Степана-богатыря, забыл о коготке Гамаюн-птицы — вокруг него радостным хороводом новых чувств и волнений начинала заплетаться иная сказка. Чаще и чаще мелькало перед ним смеющееся личико Марьюшки, юной княгини его, и, сами не зная, как это выходило, встречались они друг с другом во всех концах княжих хором, словно нарочно всюду искали друг друга.
Нередко наталкивался Иван и на сияющего Илейку, лицо которого расплывалось в многозначительных улыбках. Насколько там, на Кокшенге-реке, эта все понимающая улыбка старого дядьки раздражала его, настолько теперь веселила и забавляла.
Однако Илейка, помня недавний резкий отпор молодого государя, не лез к питомцу своему с лишними разговорами. Все же раз, стоя с Иваном в сенцах и видя, как из дверей княгининых покоев выглядывает Марьюшка, старик не утерпел.
— Удачлив ты, государь, — молвил он радостно, — как у меня, у тя струна в сердце есть ласковая — бабье ухо ее за семь верст чует…
Приход Федора Курицына оборвал красноречие старого дядьки.
— Прикажешь, государь, — спросил Илейка деловито, — коней седлать? До обеда успеем погонять круг Москвы-то…
— Поедешь, Федор Василич? — обратился Иван к своему другу.
— А яз за тобой шел, государь, — весело ответил молодой подьячий. — Старый государь отпустил меня. Поедем ныне в Занеглименье.[155] Хороши там села бабки твоей родной, Марьи Федоровны Голтяевой, снохи преславного князя Владимира Андреича, верного соратника Димитрия Донского…
Федор Васильевич вдруг смолк, словно вспоминая что-то.
— Государь мой, — воскликнул он, — по отцу ты правнук Димитрия Донского, а по матери — правнук Владимера Храброго, побивших на поле Куликовом у Дона великого несметную силу самого Мамая, царя ордынского!..
У Ивана затрепетало сердце по-особому, и не мог он ничего сказать в ответ.
Взволнованный же Федор Курицын продолжал:
— Ныне токмо вот, государь, читал яз у владыки Ионы «Сказания о Мамаевом побоище». Со слезами читал яз о подвигах дедов наших! В памяти моей от сказания сего многое, яко на камне иссечено. Когда пришли поганые на нашу землю, съехались князи русские к прадеду твоему на Москву, ко князю великому Димитрию, говорят ему: «Господине князь великой! Уже поганые татарове на поля наши наступают, а и вотчины наши у нас отымают. Стоят уж меж Доном и Днепром на Мечереце! Мы уж, господине, пойдем с тобой на супостаты ратию, свершим деяния дивные: старым — повесть, а младым — память!..»
На побледневшем лице Ивана еще темнее стали глаза его, и произнес он глухим, дрожащим голосом:
— Вся земля тогда русская встала от края до края…
— Князь же великий Димитрий Иваныч, — продолжал Курицын, — рек тогда: «Братьица моя милая, князи русские! Гнездо есьмы едино князя Ивана Данилыча. Никому не дано нас изобидити: ни соколу, ни ястребу, ни белу кречету, ни псу тому, хану Мамаю…»
Молодой подьячий, как всегда, загорелся весь любовью и ревностью к славе отеческой и воскликнул громко:
— Писано там еще: «Оле, жаворонок птица, в красные дни утеха! Взыди под сини облаки, посмотри к сильному граду Москве! Пой, жаворонок, славу великому князю Димитрию Ивановичу и братцу его Владимиру Андреичу!..»
Иван стремительно простер руки к Курицыну и молвил:
— Клятву яз дал богови, Федор Василич! Сотру главу яз удельным и змию татарскому!..
Подьячий с жаром поцеловал руку Ивану, а Илейка, вернувшийся доложить, что кони оседланы, и ожидавший конца разговора, воскликнул:
— Порадей, государь, для-ради всего христианства!..
Накануне молодого бабьего лета дни стояли ласковые и теплые, а к полдню на солнышке даже припекало. Опустели поля, ощетинившись желтым жнивьем, и только кое-где по вновь распаханным полосам размеренным шагом шли мужики с лукошками и ловким, широким движением руки разбрасывали зерна — сеяли озимые. Зато в садах и у бояр и у сирот стояли яблони, словно в праздничных нарядах, густо увешанные желтыми, белыми и алыми яблоками. Дух яблочный всюду чуялся в воздухе.
Урожай в этом году небывалый.
Илейка съездил к княжим бабкиным садам и привез яблок полную конскую торбочку. Иван выбрал самое крупное, разломил и, показывая Илейке, крикнул весело:
— Вишь, Илейко, какое чистое, душистое, и червя в нем нет! Не то, что у твоего Степана-богатыря!
Илейка радостно улыбнулся и молвил:
— Ишь, памятлив ты, государь! Токмо ныне никакой червь тобе ни яблоко, ни сердце не источит.
— Пошто так?
— А по то, что отболел у тобя коготок-то Гамаюн-птицы и отпал. Не навек он к нам прирастает!..
Курицын слушал этот разговор, ничего не понимая, Иван был доволен и, подмигнув Илейке, спросил:
— Не разумеешь, Федор Василич?
— Не разумею, государь.
— Попроси Илейку. Он те сказку про Степана-богатыря поведает. Мудро он сие сказывает, с хитроречием великим… А яблоки сии Марьюшке сей часец повезу — спас-то яблошный давно прошел…
— Рано, государь, возвращаться-то! Часа два еще до обеда, — начал Федор Васильевич, — но Иван его уж не слышал — погнал он коня домой вскачь и думал только о своей Марьюшке, думал, как заблестят глаза у нее радостью от подарка, от того, что помнил о ней.
У красного крыльца княжих хором он бросил Илейке поводья и, схватив торбочку с яблоками, бегом вбежал по ступеням в переднюю. Быстро пройдя сенцы, он остановился у покоев матери и, как это у него с Марьюшкой было условлено, тяжелым и звучным шагом дважды прошел мимо дверей. Подождал немного, прошел еще раз и стал у лесенки, что ведет к башенке-смотрильне.
Дверь слегка скрипнула, и в сени легко выпорхнула стройная девушка.
Они крепко схватились за руки и на цыпочках побежали вверх по лесенке к гульбищам. Пригибаясь и прячась за решетками гульбищ, прокрались они к башенке-смотрильне и присели на первую ступеньку ее крылечка, у самого пола, ниже перил.
Иван крепко обнял и прижал к себе Марьюшку, целуя ее в уста, и в щеки, и в теплую нежную шею. Закрыв глаза, Марьюшка чуть заметно улыбалась тихой, счастливой улыбкой, но вдруг повела плечами и прошептала:
— Штой-то гнетет мне спину?
Иван взглянул через плечо ее и увидел в своей правой руке конскую торбочку с яблоками. Расхохотавшись, он поставил торбочку у ног ее и воскликнул:
— Яблоки, Марьюшка! Тобе из Занеглименья привез, из бабкиных садов!..
Раскрыв мешок, Марьюшка радостно всплеснула руками.
— Какие яблоки баские! — говорила она весело, перебирая сочные плоды. — Сие вот медом, Иванушка, пахнет, Право, медом! Разломи-ка его, Яз не могу. Ишь, какое крупное да крепкое!
Смеясь, Иван без труда разжал вцепившиеся в яблоко пальчики Марьюшки, и яблоко, хрустнув в его руках, разделилось на две сочные и душистые половинки.
— Одну — тобе, другую — мне! — весело воскликнула Марьюшка. Она схватила одну половинку и, вгрызаясь в яблоко мелкими зубами, молча вскидывала на Ивана лукавые, чуть озорные глаза.
— Ах ты, мышонок мой, грызун! — со смехом молвил он и, сжав ладонями виски ее, стал целовать ей глаза, лоб и щеки.
— Ты мне есть не даешь, — шаловливо отбивалась Марьюшка и вдруг, обвив руками его шею, поцеловала в уста долгим поцелуем.
Опьянев от этой ласки, Иван зашептал ей в ухо:
— А матуньке ты сказывала, что пора тобе ко мне перейти?.. Женушка моя милая…
Марьюшка вспыхнула вся густым румянцем до корней волос и зашептала, трепеща и обрываясь:
— Духа у меня на то нет… Совестно, Иванушка!.. Язык-то не поворачивается… Ты сам скажи матуньке…
— Ин не надо сказывать, — тоже зашептал вдруг Иван, нежнее прижимая к себе Марьюшку. — Лучше тайно приди ко мне ныне… Уснут все, ты и выйди, яз тобя ждать буду…
Он обнимал, ласкал и целовал ее все горячей, жег ей щеки и шею горячим прерывистым дыханьем. Томно и душно делалось ей…
— Иване, Иване, — громко шептала Марьюшка, отстраняя его ласки, — Евстратовна за мной придет на трапезу звать!.. Как же яз за обедом-то буду сидеть… Разгорелась вся… Будя, будя!.. Враз матунька все уразумеет…
Иван овладел собой и отодвинулся от Марьюшки, а снизу по лесенке к гульбищам шаги уж слышно.
— Ну, придешь, Марьюшка? — взмолился Иван. — Приди, моя радость, приди…
Марьюшка оглянула его горячим потемневшим взглядом и выдохнула чуть слышно:
— Приду, Иванушка мой…
На лестнице показалась голова Дуняхи, величаемой ныне уже по отчеству — Евстратовной.
— Ишь, где вы хоронитесь, — с ласковой усмешкой молвила она, — идите, государыня в трапезу собирается…
Марьюшка вскочила и, передавая ей торбочку с яблоками, молвила ласково:
— Снеси-ка, Дунюшка, в наши покои яблоки, да от них половину собе и Никишке возьми. Иванушка привез мне их из Занеглименья…
В середине мая лета тысяча четыреста пятьдесят седьмого, когда Марьюшка жила уж с Иваном в отдельных покоях, ею вдруг овладело какое-то странное беспокойство. Иван заметил это только сегодня, мая шестнадцатого.
Когда он проснулся, Марьюшка уже встала и, накинув летник с широкими рукавами, собиралась идти умываться в сенцах. Там ждала ее Евстратовна, которую определила Марья Ярославна на послугу полюбившейся ей юной сношеньке.
— А, и ты проснулся, ненаглядный мой? — сказала она, обернувшись, и нежно провела рукой по его щеке.
Иван крепко прижал к лицу ее теплую ладонь и, не отпуская, спросил:
— Пошто у тя тревога на сердце?
Она улыбнулась ласково и нежно, как матунька.
— А как сие ты учуял? — прошептала она и, присев на постель, обняла его за шею.
— Люба ты моя, — тихо молвил Иван, — сердце мое само сие чует…
Марьюшка приникла лицом к его лицу и быстро зашептала:
— Ванюша мой, яз понесла, видать. Как мне матунька сказывала, так со мной и есть…
Неведомым до сих пор теплом и радостью наполнилась душа Ивана. Другой будто стала для него Марьюшка, еще более любимой и дорогой. Исчезла как-то сама собой пылкость и страсть, а всего его охватила тихая ласка и нега.
— Ты пожди малое время, — молвила Марьюшка. — Побаю яз с матунькой, умоюся вот и побегу к ней…
Взволнованный Иван ничего не мог сказать и только как-то по-особому нежно прижал Марьюшку к себе и поцеловал в уста…
Марьюшка уже плескалась в сенцах и о чем-то говорила с Евстратовной, а Иван, закинув руки за голову и закрыв глаза, все еще лежал неподвижно.
Он напряженно прислушивался к тому, что происходит в нем. В душе же его все перестраивалось, и любовь его к Марьюшке становилась полней и глубже, и что-то еще совсем новое билось в нем, а что — он еще никак понять не мог…
Вдруг он услышал торопливые шаги в сенцах, и, распахнув двери, вбежала Марья Ярославна, бросилась к нему на грудь и заплакала от радости.
— Сынушка мой, сынушка, — взволнованно говорила она, — вот и до внуков дожила! Радость, радость какая! Не знамо, кто будет еще: внук ли, внучка ли? А все едино — радость нам, сынушка!..
Раскрылось само сердце Ивана, и вдруг вспомнил и оглядел он все детство свое, и юность, и всю любовь материнскую, которой овеяны они были, и понял он все. Узнал он любовь к детям, враз ее понял, но не умом, а чутьем каким-то особым…
Обнимая и целуя мать, обнимал и целовал он Марьюшку, и обе казались они одна с другой слитыми — обе матери…
— Ну оболокайся борзо, Иванушка, — торопила его Марья Ярославна, — поспешим отца порадовать…
Этот год зима стоит лютая, старики не помнят таких морозов трескучих.
Садоводы боятся, что яблони и груши вымерзнут. В Москве же беда — не все в ней обстроиться после пожара успели, а пожар-то был страшный.
В октябре месяце, в двадцатый день, на девятый час ночи, загорелось внутри града, близ церкви святого Владимира[156] у боярина Ховрина, и много погорело, до третьей части города. Натерпелось страху за этот пожар и княжое семейство, выезжать уж из Кремля собирались.
— Да помиловал бог, — сказал тогда Василий Васильевич, а Иван рассердился.
— Коль хоромы да избы, — молвил он резко, — наподобие костров рубить будем, то и всегда гореть будем! Каменные хоромы надобно ставить, да не лепить их кучей, почитай стеной к стене!..
— Не дело ты баишь, — перебила его Марья Ярославна, — в каменных-то хоромах зябко и сыро. Как в них жить-то? Окстись, сыночек…
— Хорошо хоромы ставить, — упрямо возразил Иван, — и жить в них хорошо будет. Придет время, попробуем. Яз о сем давно думаю, все пожары вспоминаючи, какие с детства видел. Ныне же паки костров кругом наставили и еще в безрядии великом.
— Иванушка, — вновь перебила сына Марья Ярославна, — не забудь, утре-то все мы: яз и вы, дети мои, на отпевание мамки Ульяны пойдем, царство ей небесное… — Она перекрестилась и продолжала: — А сей часец подитко к Марьюшке — она у меня с Дуняхой пеленки шьет. Побеседуй с ней — молодки-то по первому разу рожать зело боятся. Утре-то мы ее не возьмем, не следует ей на мертвых глядеть. Ведь ныне вот уж к концу года время идет, январь уж, а по моему счету ей к к концу февраля рожать, а то и к самому новому году…
— Не пужлива Марьюшка, — с улыбкой ответил Иван, — а все же пойду к ней. Скучаю, матунька, без нее-то…
Подойдя к дверям покоев Марьи Ярославны, Иван услышал приятное пение в два голоса и сразу узнал нежный, хрупкий голосок Марьюшки и густой красивый голос Дуняхи.
Распахнув дверь, Иван увидел Марьюшку на пристенной скамье. Она обшивала края пеленки, но, увидя Ивана, отбросила шитье и кинулась навстречу мужу. Иван любовался ею, этой пышной, расцветшей сразу женщиной.
— Ладый ты мой, — воскликнула она, обнимая его, — пошто долго тя не было?..
— Будь здрав, государь, — поклонилась Дуняха и снова принялась кроить на столе детскую рубашонку…
— Здравствуй, Евстратовна, — ответил Иван, — а что вы пели тут? Баское такое пение-то…
— Княгинюшка твоя колыбельную учит…
— А ну спойте…
Марьюшка разжала руки и пошла на свое место вразвалку — тяжелая уж совсем была. Села, улыбнулась и молвила:
— Что ж, почнем, Евстратовна.
Дуняха запела, а Марьюшка потянулась за ней, как ручеек тоненький, выговаривая слова:
Марьюшка улыбнулась и, прервав вдруг пение, молвила весело:
— Яз, Иване, ежели сын будет, хочу его Иваном, по тобе, назвать. Евстратовна сказывает, что песню сию ране тобе пели…
Голубые глаза ее засверкали яркими радостными искрами, и, схватив за руку сидящего рядом мужа, она заговорила быстро и взволнованно:
— Дивно сие все, Иване! Дивно! Не было вот ничего, и вот он живет во мне. Ворочается он, толкается. Потом родится, закричит, заплачет, сосать будет, смеяться…
Иван задумался и, обняв Марьюшку, сам заговорил, размышляя вслух:
— Да, чудо сие непонятное мне. Не было его, а есть уж и будет. Увидит свет божий глазами, услышит ушми, пойдет, заговорит, станет, как мы…
— А что о сем гадать-то, — вмешалась Дуняха, — господом богом уж так установлено. Споем лучше твоему Ванюшке. Ну зачинаю я, княгинюшка:
За две недели до нового года, февраля пятнадцатого, служил сам митрополит Иона обедню в соборе у Михаила-архангела.
Окончив служение, владыка Иона, не снимая облачения церковного, взошел на амвон и, обратясь к молящимся, возгласил:
— Ныне, в лето шесть тысяч девятьсот шестьдесят пятое,[157] февраля в пятнадцатый день, в среду на Федоровой седьмице, егда начаша часы пети, родился великому князю Ивану Васильевичу — божию милостию — сын, дороден и здоров, и наречен бысть Иван…
Владыко истово перекрестился и продолжал:
— Возблагодарим же господа Исуса Христа, его Пречистую матерь и всех святых угодников московских за милость сию и помолимся о здравии младенца Иоанна и родителей его…
Митрополит медленно обратился лицом к алтарю и торжественно начал молебен.
В тысячу четыреста пятьдесят девятом году пасха пришлась в самое благовещение, в третью встречу весны, когда птиц из клеток на волю пускают…
Хорошо и весело кончалась зима, но по всему стольному граду, по всем улицам, уличкам и переулочкам мрачно ползли от келий монастырских, от старцев и стариц, от клиров приходских церквей темные, непонятные словеса и предсказания. Тревожные толки и слухи волновали народ по случаю совпадения двух праздников, слухи о зловещих числах пасхалии, о кругах солнца и луны, о втором пришествии Христа, о страшном суде и конце мира…
На третий день пасхи по просьбе Марьи Ярославны приехал к ней на обед престарелый духовник Василия Васильевича, отец Александр, бывший уже на покое, и привез с собой пасхалию.
После трапезы отец Александр, отодвигая от себя на длину руки старую пергаментную книгу, отыскал с большим напряжением зрения то место в пасхалии, где написано о нынешнем годе…
— Вот, вот словеса сии, — заговорил он дрожащим голосом и стал читать: — «Братья! Зде страх, зде беда великая и скорбь, якоже в распятии Христове сей круг солнцу бысть двадцать третьего, луны тринадцатого, сие лето на конци явися, в онь же чаем пришествие Христа…»
Преодолев волнение свое и сотворив крестное знамение, отец Александр продолжал с усилием разбирать писание:
— «О владыко, умножися беззакония наша на земли. Пощади ны, владыко, исполни небо и землю славы своея…»
Голос отца Александра задрожал и оборвался на миг от страха и трепета. Он протянул книгу Федору Курицыну:
— Читай дале, Федор Василич, читай дале! Худо ныне мое зрение, и аз зело устрашен от пророчеств сих…
Курицын, обменявшись с Иваном понимающими взглядами, взял громоздкую толстую книгу в кожаном переплете и стал читать дальше.
— «Братия, разумейте сие: господь бог не хощет смерти грешников, ожидая покаяния, — прочитал Курицын и, взглянув на Ивана, с нарочитым упором закончил: — Рече господь: не весте дни и часа, в онь же сын человеческий приидет…»
Иван усмехнулся, но, видя слезы в глазах матери и своей Марьюшки, сказал спокойно:
— Не ведаю яз, пошто вы все так ометежены и в слезах?
— Светопреставление приходит, — сокрушенно выдохнул отец Александр, — господь бог наш и царь небесный придет снова на землю судить живых и мертвых…
— Иване, — отерев глаза, строго сказала Марья Ярославна, — не искушай господа, читай словеса его.
— Матунька, — живо отозвался Иван, — вельми строго и грозно блюду слова господни. Токмо яз не разумею страха вашего…
Обратясь к отцу Александру, он спросил:
— Истинно самим господом сказано, что не ведает никто дня и часа, егда приидет Исус Христос судити нас?..
— «Не весте дни и часа, в онь же сын человеческий приидет», — с убеждением повторил текст писания престарелый духовник великого князя.
— Тако и яз мыслю, — спокойно подтвердил Иван, — а посему за сей год нет у меня страху. Верую яз словам божиим, но как же можно исчислить, гадая по кругам солнца и луны, уразуметь то, что господь сам захотел схоронить от нас? Пошто же волю господню всуе без разума искушать?
— Истинно так, — живо вступил в разговор Курицын. — Истинно так яз разумею то, что здесь написано…
Он быстро подвинул к собе книгу и прочел снова:
— «Господь бог не хощет смерти грешников, ожидая покаяния». Сии слова волю божию изъявляют, дабы мы, не ведая дни и часу, всегда к смерти готовы были, каялись и греха боялись, ибо не ведаем для суда божия дни и часы…
Марья Ярославна облегченно вздохнула и сказала:
— А ведь и впрямь! Не затем господь тайны творит, дабы всяк их открыть мог…
Успокоился и отец Александр и, перекрестясь, добавил:
— Покойна государыня Софья Витовтовна такое же сему толкование дала бы…
Но больше всех обрадовалась Марьюшка, переполненная вся материнским счастьем. Она сразу ожила и просияла и, забыв все на свете, не слушая, что говорят дальше о страшном суде и конце мира, воскликнула:
— С утра еще хочу показать вам! У нашего Ванюшеньки уже десятый зубок прорезался сверху. Сей часец принесу сыночка-то моего, покажу!..
За ранней пасхой и весна пришла ранняя — апреля девятого снег сошел, и не только все пригорки, но и луга кругом зазеленели, и всякие цветы расцветать начали. С каждым днем все теплей и светлей становится, и живет Иван какой-то особой радостью, ни о чем не думая.
Сидя вот на пристенной скамье, дремлет он после трапезы. В покоях жарко натоплено — Марьюшка с Евстратовной собираются купать Ванюшеньку.
Сквозь дрему Иван чует тепло и будто чье-то влажное дыхание, пахнет мокрым разогретым деревом…
Приоткрыв глаза, он видит, как Евстратовна среди клубов пара старательно моет кипятком деревянное корыто, скручивает и выжимает потом какие-то горячие тряпки. Ближе к нему сидит Марьюшка, качая Ванюшеньку и чуть слышно приговаривая:
— Купать будем Ванюшеньку, маленького нашего…
Сладостный туман окутывает мысли Ивана, и глаза невольно закрываются, но в дреме какие-то думы сами собой идут к нему, плывут, как сны, — непонятные и в то же время как-то понятные ему. Мнится ему, словно вот стеной живой отец и мать заслоняют его от тьмы кромешной и холода смертного, а Марьюшка сладостной негой и радостью бьется, как сердце, в самой груди его, и бежит вдаль от них ручейком весенним бесценный их Ванюшенька, истинно ручеек в жизнь вечную…
— Иване, Иване, — слышит он нежный голос, — да проснись же, Иване, поцелуй Ванюшеньку-то… Купать его сей часец будем…
Иван чувствует у своего лица маленькие тепленькие пальчики, шевелятся они и путаются в его бороде. Очнувшись совсем от дремоты, он с нежностью целует ручонки и ножонки, словно перетянутые ниточками, и бормочет, сам не зная, откуда приходят эти глупые, но ласковые слова:
— Медунчик мой, теплышка моя, голубеночек маленькой…
Марьюшка громко смеется, стараясь отнять у отца ребенка.
— Что же вы дитем, как куклой, играете, — рассердилась Евстратовна, — отдай, государь, вода-то стынет в корыте…
Ловко выхватив ребенка, Евстратовна посадила в корыто Ванюшенку и стала с ладони поливать его теплой водой, приговаривая ласково:
Жарко в покое, а от кипятка и корыта баней пахнет…
Кто-то торопливо и тревожно постучал в дверь. Вошел Данила Константинович, молодой дворецкий.
— Будьте здравы, государь и государыня! — сказал он глухо.
— Что? — тревожно вскинув глаза, спросил Иван.
— Старый государь на думу кличет. Вестники с Оки пригнали. Татары идут…
Марьюшка побледнела, но Иван подошел к ней, обнял и, поцеловав, молвил:
— Не бойся, отгоним.
Он вышел вместе с Данилой и в сенцах на ходу спросил:
— А как отец твой, Данилушка?
— Помирает. Соборовали утресь…
Дума происходила в покоях великого князя Василия Васильевича.
Поздоровавшись со всеми присутствовавшими, Иван сел рядом с отцом на пристенной скамье в красном углу.
— Сказывайте вести, воеводы, — молвил Василий Васильевич, — а ты, сыне мой, слушай! Тобе отдаю все в руци, тобе ныне Русь от агарян поганых спасать! Да благословит тя господь на сие деянье. Бают, что татары Седи-Ахматовой орды полонить похваляются Русь!..
— Пущай похваляются, — сухо сказал Иван, — сей же часец надобно мне все вести знать и к походу снаряжаться.
После этих слов смолкли сразу все разговоры и прения среди бояр и воевод, и тихо стало и строго, а молодой воевода московский Иван Юрьевич, родной племянник Василия Васильевича, стал докладывать о татарах. Собрав воедино все вести, что приходили из Серпухова, Коломны, Касимова-городка и от стражи из Поля, он свел речь свою к такому концу:
— Вести согласно идут о татарах: и от царевича Касима и от воевод наших — рязанского, коломенского и серпуховского. Ведомо им от степных дозоров, — а гоньба у них добро наряжена, — идут татары по Дону уж много выше Ельца, к Непрядве подходят. Мыслю, на Камаринский путь[158] они норовят…
— Ежели сие истина, — перебил его Иван, — то мне уже ведомо, куда полки наши отсылать. Токмо истинны ли вести-то?
— Истинны, государь. Из разных мест, а согласны все.
Иван поднялся со скамьи и, обратясь к отцу, молвил:
— Благослови мя, государь, на рать сию и дозволь мне войска нарядить по разумению моему…
— Иди на рать, — ответил растроганный Василий Васильевич, — иди меня вместо. Бей сыроядцев с помощью божьей и воевод наших…
Иван выпрямился во весь свой могучий рост и, опершись руками о стол, обвел глазами воевод и бояр.
— Все в мыслях моих готово, — властно сказал он, — побьем мы поганых.
Но яз, воеводы и бояре, не игру ратную играть хочу, а Русь спасать. Посему думать буду с вами, ибо ум хорошо, а два лучше…
Сдвинув сурово брови, он сел за стол, но собрание все еще молчало, словно ожег всех глазами Иван, и впервые бояре и воеводы со всей полнотой почуяли силу молодого государя. Даже сам Василий Васильевич не молвил более ни слова. Все ждали, что еще скажет Иван.
— Яз мыслю, — начал он деловито и сухо, — полки наши вдоль берега так поставить, дабы при всех случаях в любом месте реку перейти могли и в тыл поганым зайти. Ведомо вам, что ордынцы пуще всего страшатся, дабы от Поля их не отрезали.
— Верно, верно, государь, — заговорили кругом. — Татарин-то силен токмо наскоком, а за спину свою боле всего боится…
— Посему, — продолжал Иван, — брату моему Юрью с конниками в Серпухов гнать. Там с воеводой нашим соединиться и берег от Серпухова до Тарусы доржать, высылать непрестанно дозоры, дабы через Калугу и Медынь на Москву не пошли. Сей же часец вестников отпустить к Касиму-царевичу, дабы ему с воеводой рязанским соединиться. О сем же и Рязань упредить. Не пущать рязанцам татар на Муром и Володимер. Мы же из Москвы к Коломне пойдем. Тут по берегу и по Камаринской дороге дозоры рассылать…
Военное совещание длилось около часа, и в тот же день пошли походом войска московские к берегам Оки.
Третий день уж, как Иваном все полки расставлены где надобно, а татары все еще не появляются. Чаще и чаще вестники со всех сторон в Москву приходят, и знает Иван, что ордынцы идут неуклонно к берегам Оки на Коломну, а тут вот медлить вдруг начали.
— Может, о засадах проведали? — волнуется Иван. — Может, они все мои замыслы разгадали и, полон оберегаючи, в Поле хотят уйти неприметно?..
Проспит их воевода рязанский…
Словно в горячке, мечется Иван от нетерпения, гонит вестников одного за другим к брату Юрию и царевичу Касиму, — велит им с обеих сторон в тыл заходить татарам, замкнув за ними свои полки, подобно крыльям невода, когда улов ведут уже к берегу. Ведомо ему, что полон у ордынцев велик и богат. Дрожит он от гнева, как подумает только, что уйдут из сетей татары, уведут полон с собой. Мнится ему, что воеводы его неповоротливы и тугодумы, и зол особливо на воеводу рязанского, но в узде себя держит Иван. Боится, чтобы гнев, прорвавшись случайно, не затемнил ему разума, как это у отца не раз бывало, да не смог — заметался в ярости по всему покою, как зверь в клетке.
— Сменить половину хомяков сих жирных! — закричал он. — Заспались они в своих хоромах. Первого рязанского выгнать вон!
Иван затопал ногами и, заметив вошедшего Илейку, разъярился еще больше:
— Рязанского, сучьего сына, сей же часец сменить! Сей же часец!
Илейка, беги за Ефим Ефремычем!.. Придет пусть…
Но не испугался старик грозных очей питомца своего и государя, смело молвил ему:
— Ты что, государь, окстись! Кто ж коня в бою переседлывает? И конь твой и ты сам пропадешь!
Затих Иван и сказал, будто подумав вслух:
— Может, они, татары-то, и по то медлят, что полон больно велик. С полоном-то не поскачешь. А о засадах, может, и не мыслят.
— Истинно, государь, — подхватил Илейка, — опричь полона, товара у них всякого понаграблено.
— Будь здрав, государь, — крикнул, вбегая в покой Ивана, начальник его стражи Ефим Ефремович, — татар видать. Яртаулы их…
— Откуда идут? — прервал его обрадовавшийся Иван.
— По левому берегу Осетра идут, государь, от Зарайска…
— Гони вестников немедля к князю Юрию и к царевичу Касиму. Начинать, мол, пора, что им приказано. Татар, мол, у Коломны видать. Илейко, коня мне, да пусть воеводы наши в трубы трубят и знамена на рать подымают!..
Окруженный стражей, Иван верхом на коне въехал на вершину холма почти у самого берега Оки. Конь о конь стояли с ним воеводы, среди которых был и знаменитый Басёнок, Федор Васильевич. Лицо Ивана было неподвижно и бледно, только лихорадочно горели глаза. Он волновался, но сдерживал себя, и движения его от этого были медлительны, как медлительна и речь его.
— Все же, Федор Василич, — говорил он, обращаясь к Басёнку, — помянем еще раз, как войска у нас расположены, нет ли огрешки в чем-либо…
— Все исполнено, государь, — ответил Басёнок, — как тобе угодно было.
От Коломны до Каширы конные дозоры наши, в Кашире полк наших воев, от Каширы до Серпухова конные дозоры, а в Серпухове воевода с заставой, а от Серпухова до Тарусы конные полки князя Юрия, брата твоего, и дозоры до Алексина…
— Тут спокоен яз, — медленно заметил Иван, — за Юрьем да за тобой, Федор Василич, как за каменной стеной. За Рязань страшусь, не ведаю добре яз заставы рязанской, и в воеводу веры у меня нету…
— Ништо, — вмешался воевода князь Стрига-Оболенский, — ежели воевода замешкается, то царевич Касим подоспеет…
— Касим-то везде поспеет, — подхватил Басёнок, — как птица летает…
— Опричь того, — продолжал Стрига-Оболенский, — у нас конные дозоры до Бела-омута, а там рязанские. За Рязанью же рязанские дозоры по Оке до Усть-Пары, а от Пары до Касимова-градка — касимовы татары…
— Яз, воеводы, до сего часа не сказывал вам, — снова заговорил Иван, — от брата Юрия весть мне была. Он одобряет мой замысел, а, опричь того, сам придумал манить татар на Коломну…
— Татары, татары! — увидев пыль за Окой и заглушив слова государя, закричали кругом.
Затрубили трубы, поднялись и заплескались знамена, а конные и пешие воины начали строиться.
В пыли показались конники и скачут все ближе и ближе, хотя разобрать, чьи это воины, еще нельзя.
— Дать знать полкам у переправ и бродов, — крикнул Иван, — дабы упредить от бою, ежели сии конники князя Юрия!..
Помчались разом вестники от холма во все стороны отдавать воеводам и начальникам воинским приказ государя.
Ближе и ближе конники, и видно уже, как плещут на древках их московские стяги. С полного хода пошли у переправ конники вброд и вплавь через Оку. Выходят на берег, тут же разворачиваются боевым строем и становятся плечо о плечо с другими московскими полками. Вдруг громкое «ура» загремело по всему берегу — воины узнали князя Юрия, спешившего к ставке великого князя Ивана.
Обнялись братья и облобызались, и Юрий говорит торопливо:
— Все сделано, что мной было придумано и тобой, государь, одобрено.
Заманил яз татар на Коломну. Часу не пройдет, тут будут. Яртаул же их мы почти весь посекли. Отпусти меня ныне, государь, к полкам моим. Чаю, они по приказу моему уж у Каширы стоят. Велел им, как с тобой решено, от Тарусы и Алексина сюда пригнать…
— С богом, Юрьюшка, с богом, — ласково молвил Иван, не отрывая глаз от степей заокских, где далеко-далеко, еле видно, словно дым, опять заклубилась пыль…
Татары напали стремительно, и вдоль всего берега, и справа и слева от Коломны, завязались ожесточенные бои у всех переправ через Оку. Татары прут неудержимо через броды, плывут на конях и, будучи отбиты, но подгоняемые следующей волной степной конницы, снова стремятся к речным переправам. Из степи же мчатся непрерывно конные полки с гиком и криком, с неистовыми воплями и бросаются к реке. Все же бой идет в перестрелках и кое-где только в недолгих рукопашных схватках мелких отрядов…
Снова волнуется Иван от нетерпения, ждет вестников от Юрия из Каширы и от царевича Касима из Рязани, где тот соединился с рязанским воеводой.
Уж пятый час как подошли татары и бьются у переправ.
Хмуриться и волноваться начал и сам Федор Васильевич Басёнок, а князь Стрига-Оболенский не выдержал и сказал Ивану:
— Государь, не пора ли нам обход поганых начать справа от Каширы, а слева от Бела-омута? Жмут они нас в лоб у Коломны, прорвать могут…
— В обход, говоришь? — медленно ответил Иван, бледнея. — А как обходить-то — со лба или с тыла?
— С тыла бы лучше, — усмехнулся Басёнок, — да ведь мы-то с ними лоб ко лбу бьемся…
— Пождем еще половину часа, а там как бог даст и как вы, воеводы, решите…
— Вестник от князя Юрия к государю! — крикнул начальник княжой стражи Ефим Ефремович, подскакав к ставке с конником князя Юрия.
— Будь здрав, государь, — быстро и враз начал вестник, — князь Юрий повестует: «Последние полки Седи-Ахматовы прошли на Коломну. Съединились мы с царевичем и воеводой рязанским возле Зарайска, как ты нам указал.
Полкам же своим повелел яз, перейдя реку у Каширы, правым берегом идти до Усть-Осетра и к Зарайску. Воевода же рязанский гонит с конными полками к Белу-омуту. Мы ж с царевичем Касимом прямо в тыл татарам…»
— С богом в обход, воеводы! — перекрестясь, громко крикнул Иван. — Сей часец можно и со лба начинать. Навстречу князю Юрию и рязанским…
— Будь здрав, государь! — крикнули разом оба воеводы и помчались каждый к полкам своим.
Оставшись в ставке с одним Иваном Юрьевичем, братом своим двоюродным, Иван напряженно следил за кровавой борьбой у переправ…
— Государь, — обратился к нему молодой воевода, — дозволь мне с полками своими, дабы сбить в кучу поганых теснее, в лоб им от Коломны ударить…
— Прав ты, прав, — радостно отозвался Иван, поняв его мысль. — Сие укрепит наших воев, и сим исхитрим у татар немало: отвлечем их от обходов…
Ускакал воевода, и в ставке остался один Иван, и вдруг тревога и страх охватили его. Не за себя страх, а за то, что не все правильно им решено было с воеводами и что уйдут из сетей татары…
Но вот видит он, мчатся полки Ивана Юрьевича, слышит их крики «ура», и гуще летят русские стрелы, и теснят у переправ воины татар, вот и реку переходят на бродах…
— Ур-ра! Урра-а! — гремит всюду, но татары не сдаются.
Гуще и гуще скопляются они у реки, а русские, хоть и бьются крепко, отступать кое-где начинают, татары же кричат и визжат, сверкая кривыми саблями. Отбивают их русские, снова теснят и снова отступают. Больше и яростней разгорелся бой, дрожат руки у Ивана, и словно окаменел он на коне своем, не сводит глаз с битвы. Вся душа его и вся жизнь его дрожит и бьется с каждой переменой в сражении, и все же он слышит, как рядом с ним старик Илейка, когда начинают теснить татары, громко шепчет:
— Господи, помоги! Не погуби, господи!..
Когда же гнутся татары под ударами московских воинов и бегут, он, не то плача, не то смеясь, кричит:
— Бей, православные! Бей поганых…
Этот крик и жалостный шепот истерзали всю душу Ивану, и в гневе готов он был накричать на старого дядьку, но вдруг на реке все переменилось.
Будто чудо случилось: отхлынули от реки все татары, а в степи слева и справа заклубилась пыль. Вздрогнул Иван от радости и закричал громким и звучным голосом, подобно отцу своему:
— Наша пора наступила! Вперед на поганых!..
Окруженный стражей, при кликах «ура», поскакал он к берегу, к переправам, которые уже миновали московские конники, гонясь за бегущими татарами…
С трепещущим сердцем скачет Иван по полю и видит, как наперерез татарам то справа, то слева один за другим вылетают из засад отряды русских конников и, сверкая саблями, врубаются в ряды врагов и секут их без пощады. В смятении великом мечутся татары из стороны в сторону и вдруг, словно обезумев совсем, помчались назад, но, встретив полки, которые за ними гнались из Коломны, закружились в кольце русских со всем полоном своим и с обозами…
Уже полная луна ярко озаряла окрестности, когда окончилась битва.
Иван с воеводами вместе объехал поле, усеянное трупами людей и коней, осмотрел обозы татарские с награбленным имуществом и товарами, мельком оглядел коней татарских и поехал к полону, окруженному теперь уж не татарской, а русской стражей.
Догнав его, подскакал на взмыленном коне только что вернувшийся из погони царевич Касим.
— Будь здрав, государь! — крикнул он, прикладывая руку ко лбу, устам и груди. — Живи сто лет, государь!
— Будь здрав и ты, — приветливо ответил Иван. — Много ль ушло ордынцев-то?
— Две сотня бежал. Мой гнал и сек много. Полсот в Орду не пригонит…
— Пущай бегут, не жалей о том, — весело усмехнувшись, сказал Иван, — не своих же нам слать к хану с вестью о победе…
Среди плененных татарами были не одни только русские, но были также черкесы, мордва, камские булгары и прочие. Радостные возгласы и плач женщин услышал Иван в толпе испуганных и измученных людей, узнавших великого князя. Иван круто повернул коня и, отъехав в сторону, сказал взволнованно воеводам, сопровождавшим его:
— Челом вам бью и воям всем нашим за верную службу государям своим и Руси православной. Утре скажет сие князь Юрий от лица государей пред полками. Сей же часец яз с братом поеду в Коломну.
Иван помолчал и добавил:
— Как нарядите всё, что надобно, с Юрием в Москву все жалуйте, и ты, царевич Касим, победу праздновать…
Под гул благодарственных и напутственных слов Иван поехал с Юрием в сопровождении стражей.
Дорогой братья молчали, но обоим было хорошо и радостно, как в детстве, когда так же вот не раз ездили они вместе и в дни горя и в дни радости, и ездили с ними и Васюк и этот вот старый Илейка.
В Коломну прискакали они в одиннадцатом часу ночи, но в хоромах воеводы не спали, ожидая государя. На дворе Ивана охватил прелый и мирный дух хлевов и конюшни, а когда он слезал с коня, то ясно так почуял запах конского пота и разогретых ремней конской сбруи…
— А помнишь, Иване, — засмеявшись, спросил вдруг Юрий, — как ночью нас в селе Танинском сонных из возка выводили?
Иван засмеялся тоже и молвил:
— Кашу потом ели и за столом уснули…
Где-то в хлеву сонно прокричал петух, и на его крик стали откликаться один за другим петухи в соседних дворах. Особая ночная тишина и покой родной земли чуются кругом.
— Разгромили поганых мы, Юрьюшко, — говорит Иван, сладостно потягиваясь, — и нет страху. Не грозит никому уж ни смерть, ни пожар, ни полон…
Юрий смотрит на брата, улыбаясь, но глаза его сами закрываются от усталости.
— Спать хочу, Иване, — молвит он вполголоса и длительно позевывает.
Иван тоже позевывает и, вспомнив Марьюшку и Ванюшеньку, глубоко и радостно вздыхает.
— Завтра на рассвете яз в Москву еду, — говорит он, — а ты заверши тут все, что надобно, и возвращайся с полками борзо. Вези и товары.
Христиан же всех на волю ослобони. Мы тобя с отцом ждать будем…
В Москве все уже было известно. С ночи еще прискакали конники к Василию Васильевичу с вестью о победе над татарами под Зарайском и о скором возвращении Ивана. Готовили москвичи торжественную встречу юному победителю. Сам митрополит Иона, невзирая на свои немощи, с утра во главе всего духовенства ожидал любимца своего.
— От детских и отроческих лет знаю государя нашего, — говорил он окружавшему его клиру в Архангельском соборе. — Божьим перстом отмечен он, и помяните слова мои, будет он великим государем. Одарен бо и силой телесной, и силой духовной, и разумом, как никто из ведомых мне государей из прежних и из нынешних. Верую аз, грешный, — начертал ему господь становить Русь великую и вольную, быть ему первым вольным государем.
Торопливо вбежал церковный служка и крикнул:
— Дозорны бают, едет!.. Из дозору признали!..
И враз загудели колокола во всех церквах. Владыка с клиром вышел из храма, направляясь к Чушковым воротам.[159]
За полверсты от Кремля встретила Илана стража Василия Васильевича во главе с начальником своим.
Скакал Иван среди кремлевских конников, и весело было у него на сердце. Слышны были отдаленные звоны церковные, и радостный, сияющий полдень в полном блеске своем стоял уж над расцветающей весенней землей.
Думал молодой государь о победе своей и о том, что славно все он измыслил и еще славнее исполнил; думал и о Марьюшке, и о Ванюшеньке, и о скорой встрече с ними и с Москвой всей. Но более всего то его радовало, что знал он, как лучше бить и преодолевать степных конников.
— Обходы, обходы, — шептал он, — вот оно, главное-то. Да еще многие дозоры и вестники, непрестанно вестники…
Думал он и о том, что всегда надобно, как бабка говорила: «Семь раз отмерь, один раз отрежь…»
— Ежели отрезать, то уж совсем напрочь! — сказал он вслух и рассмеялся.
У Чушковых ворот встретили Ивана клиры церковные, бояре и воеводы с полками из заставы московской, и посадские черные люди и сироты.
— Ура! Ур-ра! — не смолкали кругом крики народа, пока шел Иван рядом с владыкой, впереди клира церковного, к собору Михаила-архангела. Здесь встретил его на паперти князь великий Василий Васильевич и, заплакав от радости, всенародно обнимал и лобызал сына своего и соправителя.
Молебен благодарственный за победу и о здравии государей и воинов служил сам митрополит Иона и произнес потом слово похвальное юному государю, закончив его так:
— Удостоил мя господь дожить до славы твоей, Иване, когда ты настоящим государем становишься. Вся Русь тобе земно кланяется — и не токмо большие люди, а наипаче посадские черные люди и сироты, а святая церковь тя благословляет. Аз, многогрешный, ныне же заложу для-ради похвалы твоей церковь каменную — Похвалу Пресвятыя богородицы, приделаю к алтарю Соборныя Пречистыя, возле южных дверей…
Когда Иван, поздоровавшись с матерью, поспешно прошел в хоромы своей княгини Марьюшки, забыл он о всех делах и успехах своих. Будто сомкнулся для него весь мир в этих покоях, где Марьюшка и маленький спящий Ванюшенька теплой, сладостной лаской и негой переполнили его сердце.
— Никогда яз не вкушал такой радости, — говорил он, обнимая свою юную супругу, — не вкушал, Марьюшка, счастья подобного…
Никуда не захотел идти отсюда Иван; тут и обедал он, тут и почивал с семейством после трапезы…
Все же пробудился он ото сна в надлежащий час и пошел в свой покой, куда вызвал к себе молодого подьячего Федора Васильевича Курицына.
Сидя на любимом месте, возле самого окна, он с увлечением и жаром рассказывал другу своему о битве с татарами.
— Яз, — говорил он, — еще в Москве, как токмо весть о татарах пришла, вспомнил враз Оку-реку, что дугой к Москве у Коломны выгнулась, и все мне понятно стало…
— Она, Ока-то, словно водяной ров возле града, — подтвердил Курицын. — Коломну бережет и к Москве путь пресекает…
— Сие давно ведомо, — прервал его Иван, — токмо главного-то наши воеводы не разумели: Коломна-то у самой верхушки сей окской дуги. Вот оно что!
— Все воеводы наши тут всегда у всех переправ и бродов стояли и не пущали к ним ордынцев, а ежели…
— И сие все ведомо, — опять прервал Курицына юный государь, — а надобно было не токмо не пущать татар, а в дугу сию речную их загонять да обходом потом с тылу их бить. Когда же яз о сем с воеводами баил, усмехались они, но ослушаться не смели. Тогда вызвал яз брата Юрья, в ратных хитростях весьма скорометливого, и поведал ему все. Юрий же, хвалу мне воздав, придумал еще не токмо теснить татар к Коломне, а и хитростью манить их, якобы отступая с боем пред силой татарской. Когда же все сие свершилось, татар мы, яко рыбу в сеть, загнали, то и Басёнок и Стрига нас похвалили…
Иван помолчал, думая о военных делах, и добавил:
— Мыслю яз так: перво-наперво надобно всю окрестность знать, где бой принимаешь; засим надобно вражьи полки с боем на те места манить, где нам выгодно, и там их доржать; самим же в обход главной силы идти, где можно, дабы потом в тыл ударить…
— Велик ты, государь, в военных деяниях, — взволнованно воскликнул Курицын, — велик ты на воеводстве, как и в хитрости государствования!
Несть государя нужней для Руси, чем ты!..
Иван протянул руку другу своему, а тот горячо облобызал ее.
— Прав ты в едином, — сказал Иван, — хитрость государствования и хитрость ратная схожи, ибо рать токмо частица государствования: либо защита, либо ускорение замыслов государственных…
— Верно, — пылко отозвался Федор Васильевич, — нам рати надобны, дабы отбиться навсегда от татар…
— А для сего перво-наперво всех ворогов у себя на Руси истребить, дабы силой всей русской на татар идти…
Они замолчали, каждый отдавшись своим думам.
Постучав в дверь, вошел молодой воевода Иван Юрьевич Патрикеев. Иван обрадовался двоюродному брату, которого еще более полюбил после боя под Коломной за храбрость и сметливость в ратных делах.
— Что поведаешь, брат мой, — по-семейному встретил его Иван, — садись подле меня. Как здрав?
— Бог милует, а ты как здрав?
— Ну и меня милует. Садись ближе, сказывай.
— Государь кличет тя на думу о Вятке. Своевольничает Вятка-то… Меня отсылает государь.
Иван радостно усмехнулся, подымаясь со скамьи.
— Государь и без очей все видит. Всегда он чует, где зло против нас, — молвил он и, обратясь к Курицыну, добавил: — И ты иди с нами думу думать…
В опочивальне у великого князя уже сидели за столом второй сын его, князь Юрий, и воевода князь Димитрий Иванович Ряполовский.
— Ты, Иване? — спросил Василий Васильевич.
— Да, государь, с князем Иваном и Федором Васильевичем…
— Добре, добре, — молвил великий князь, — садитесь, думати будем о Вятке. Своевольничает вельми. Воеводы-то наши Перхушков, князь Горбатов да князь Семен Ряполовский ни с чем прошлый год вернулись, норовили вятичам!
Бают, посулы с них брали, сучьи дети…
— Государь, отпусти на сей раз князя Ивана Юрьича Патрикеева, — предложил Иван. — Видал яз его под Коломной, — храбр он и скорометлив. А про Перхушкова-то и князя Горбатова, может, бают напраслину. Может, просто бог им ума и сметливости не дал…
Василий Васильевич, нахмуря брови, долго молчал, потом сказал:
— Может, право ты мыслишь, Иване, не корысть тут, а немощь разума.
Токмо все едино веры у меня в них нет…
— И у меня нет, — согласился Иван, — не надобны государям такие воеводы, из-за корысти ли их, воровства, или неразумия — токмо вред и зло государству, а государям бесчестье.
— Ин пусть будет по-твоему, Иване, — опять помолчав, промолвил Василий Васильевич, — отсылаю яз на Вятку Ивана Юрьича, а с ним вместе Ивана Иваныча Ряполовского, воеводу нашего…
Обратясь к другому сыну, он добавил:
— А ты, Юрий, пошто молчишь? Ратное дело добре ведаешь…
— Яз, государь, — живо откликнулся Юрий, — со всем согласен, токмо бы еще князя Димитрия Иваныча с ними отослал. Добре он те места знает…
— Разумно все сие придумано, — весело воскликнул Василий Васильевич, — с богом, воеводы, с богом все трое на Вятку. Град сей был правой рукой у Шемяки проклятого, а ныне у Новгорода… Идите, воеводы, соберите многую ратную силу и с божьей помощью руку сию у Новагорода отсеките.
Встали воеводы и, простясь со всеми, вышли из княжой опочивальни. Но Иван, сделав знак брату, остался. Васюк стал раздевать Василия Васильевича, снимая с него сапоги.
— Ко сну пора мне, дети мои. Идите. Помолюсь яз да опочину, — сказал Василий Васильевич и, позевывая, спросил: — Скажи мне, Феденька, ведь ученый ты, верно ли, что скоро солнце и месяц гибнуть почнут? И к чему сии знамения небесные?..
— Истинно, государь, будет сие, — ответил Федор Курицын. — Писано о сем в святцах булгарских с семерочисленником, что отцу Лександру един инок булгарин со своего списал. Сказано тамо: «В лето шесть тыщ девятьсот шестьдесят восьмое,[160] июня в восемнадцатый день, почнет Солнце гибнуть…»
— Попы бают, светопреставление будет, — заметил Василий Васильевич.
— В святцах тех булгарских, — возразил Курицын, — показано, что и ране сего солнце много раз затмевалось и после много раз затмеваться будет. Те же затмения, что ранее бывали, в те часы свершались, кои в святцах впредь исчислены были. О светопреставлении же ништо там не указано, ибо никто о сем не ведает и ведать не может…
— Дозволь мне, государь, — заговорил Иван, — не о небесных, а о земных знамениях тобе молвить.
— Сказывай, Иване.
— Слухи есть, что не токмо Седи-Ахматовы татары зло нам готовят, а и сам царь Золотой Орды Ахмат, сын Кичиахматов, на Русь подымается. У Юрья о сем спроси — он ведает…
Василий Васильевич недоверчиво усмехнулся.
— Какая сорока вам на хвосте носит?
— Мне, — горячо заговорил Юрий, — царевич Касим сказал. У него степные дозоры за последнее время часто видят, как послы и гонцы в Большую Орду снуют, из Орды — тоже. Лазутчики же его бают, что Великий Новгород руку к сему прикладывает…
— И яз так мыслю, — вмешался Иван. — Что за щитом новгородским Польша и Литва прячутся…
— Истинно сие, истинно, — подхватил Федор Курицын, — давно отцы наши духовные твердят, что папа римский в Орде своих бискупов да лыцарей у царя ордынского доржит, они послы его и соглядатаи. И нас латыняне хотят погубить, ежели не унией с помощью новгородцев, то силой татарской!
Иван, сдвинув брови, сказал:
— Пока Новагорода не покорим, сия гроза висеть будет. В Новомгороде же, яз мыслю, черные людие и сироты повсеместно за нас будут — все хотят под Москву православную и латыньства не примут. Токмо бояре, купцы да князи ради корысти и господства на всякую ересь и на воровство пойдут…
Замолчали все. Василий Васильевич задумался, застыв неподвижно, и лицо его, как у всех слепцов, казалось окаменевшим. Но вот губы его дрогнули усмешкой.
— Бог не выдаст, свинья не съест, — сказал он, как бы размышляя вслух. — Право все вы мыслите, что вороги наши гнездо свое свили в Новомгороде. В сем гнезде осином все зло против нас копится и из него на Русь идет! Прав ты, Иване, сии знамения грозней небесных, ибо идут уж они по земле нашей.
— Псков вот приласкать надобно, — заговорил Иван. — Теснят его немцы и Новгород. У нас токмо ему опора и защита…
— Истинно, сынок, — согласился Василий Васильевич, думая о другом, и продолжал свои мысли вслух: — Надобно мне в сем осином гнезде самому побывать, вызнать все. Ныне у нас в Новомгороде своя рука есть старанием владыки Ионы: ныне ведь он тезку своего, священноинока Иону, в архиепископы новгородские рукоположил. Сей Иона, хоть и любит Новгород, а стоит против Литвы, за Москву он. Возьму яз в помощь собе Юрья да дьяка Беду и еще Андрея большого, дабы при мне все время вместе с Васюком был.
Там же есть еще верный наш дьяк Степан Бородатый.
— А для охраны? — спросил Иван.
— Федора Васильевича Басёнка возьму с его конниками, сотни три хватит, — миром ведь идем. В Москве же ты, Иван, меня вместо с владыкой Ионой останешься, и Федор Курицын с тобой для совета…
— Государь, — воскликнул Иван, — ты токмо вести всяк день мне шли, дабы яз готов был к тобе борзо пригнать. Мы же с Юрьем так дозоры и заставы нарядим, что враз, как надобно будет, многие полки конные пригоним, тобе в помочь.
Среди зимы тысяча четыреста шестидесятого года, в первых числах января, великий князь Василий Васильевич послал гонцов в Новгород с вестью, что он едет в вотчину свою «миром», дабы поклониться древним святыням новгородским. Выехал он вместе с сыновьями своими Юрием и Андреем, с дьяком Бедой и Васюком. Ехали они все в большом возке, окруженные лучшими конниками во главе с любимым воеводой государя, Федором Васильевичем Басёнком.
Ехали не торопясь, оставляя в разных местах небольшие дозоры и вестников, как это было намечено князем Юрием вместе с Иваном. Все ж двадцатого января они были уж у Новгорода.
— А скажи, Василь Сидорыч, — обратился князь Василий к дьяку Беде, — как, по-твоему, в сем осином гнезде гудеть ныне будут?
— Гуденье их все то же, государь, — ответил дьяк, — вся господа их к Литве и Польше гнет, под круля польского хотят. Особливо же зло на Москву мыслят из бояр: Борецкие, Селезневы, Сухащевы, Арзубьевы, Своеземцовы. У Своеземцовых-то, опричь иных имений, весь Важский уезд вотчина…
— Ну, а как житии люди? — перебил дьяка Василий Васильевич. — Купцы как?
— Житии, государь, и туды и сюды. Пошлые-то[161] боле с господой, а и то не все…
— А владыка?
— Сам, государь, знаешь. По церковному-то за Москву он, мерзит ему латыньство, а все ж новгородец он. Вотчин же у него и казны поболе будет, чем у Своеземцовых-то и всех прочих. Свой полк из латников имеет. Токмо яз мыслю, ежели добра его не зорить…
— Да, — молвил Василий Васильевич, обращаясь к Юрию, — прав наш Иван-то. Есть трещина у Новагорода. Пора град крамольной по сей трещине наполы разорвать и под свою руку взять.
Василий Васильевич помолчал и, задумавшись, потом молвил:
— Да. В осиное гнездо едем. Токмо на страх их надеюсь. Иван-то в Москве, а они Ивана боятся, да и митрополит с ним. Сие страшно для владыки новгородского. Все же в гневе своем и злобе безумными люди бывают, против разума идут. Ну, да поглядим, как нас встречать будут. Передовые наши, чаю, у владыки уж сей часец. Где мы теперь?
— У Юрьева монастыря, государь, — ответил дьяк. — Яз мыслю, к владыке нам ехать…
Звон колокольный заглушил слова его, а возок остановился. Подскакал к нему воевода Федор Васильевич со стражей своей и, поздоровавшись, громко сказал:
— Игумен с братией встречает тя, государь. Владыка гонцов ему из своей тысячи пригнал, сказывал игумен-то…
Василий Васильевич ничего не ответил, только усмехнулся и с помощью Васюка и Юрия вышел из возка. Отслушал он молебен и после окропления святой водой пожертвовал монастырю крест напрестольный серебряный. После этого княжой поезд во главе с конниками двинулся к Софийской стороне Новгорода по льду озера Мячино, монастырской зимней дорогой.
— Государь, — сказал Юрий, — мы с Федор Василичем перво-наперво «окрестность оглядим», как сказывает Иван, а затем круг нашего постоя так конников своих расставим, дабы враз можно было во всякое время поднять их всех…
— Добре, добре, сынок, — отозвался Василий Васильевич, — токмо вот, где там на постой нам стать? Как ты мыслишь, Василий Сидорыч?
— Я мыслю, государь, — почтительно ответил дьяк, — что владыка новгородский встретит тобя у Софии с господой вместе, обед будет во Владычной палате,[162] где думает думу Совет господ. Вельми дивна сия палата.
Потолок у ней каменный, из четырех сводов, которые на столб каменный в середине палаты опираются, а все они красно расписаны…
— Не главное сие, — перебил дьяка князь Юрий, — ты скажи, где нам постоем стать лучше, дабы вреда нам сотворить не могли.
— Мыслю, — продолжал дьяк, — наиболее добры для сего на Владычном дворе Никитские хоромы каменные в два яруса, али Великий терем с часами, али еще иные хоромы возле собора святой Софии.
Звон колоколов, справа и слева, заглушил разговоры. Поезд великого князя, проехав Людин конец и проездные ворота Спасской башни, теперь двигался уж по южной, княжой половине Кремля.
— Едем мы, государь, — кричал в ухо Василию Васильевичу дьяк Беда, — едем промеж церквей Покрова Пречистыя и Андрея Стратилата…
В этот миг покатился вдруг такой могучий гул, густой и низкий, как будто рев громовый, а сквозь гул этот, словно смех серебряный, словно жаворонки, звенели радостным перезвоном малые колокольцы…
Умилился Василий Васильевич от красоты такой и, сняв шапку, истово перекрестился.
— Гласы райские, — воскликнул он, — истинно гласы божьи!..
— По Пискупле[163] едем, государь, — продолжал кричать ему дьяк, — к звоннице соборной подъезжаем, а оттоль свернем влево, к святой Софии и ко Владычному двору…
Когда князь Юрий помогал отцу выходить из возка у южной Золотой паперти святой Софии перед Васильевскими вратами, горевшими и сверкавшими золотой насечкой русской златокузнецкой работы, новгородский архиепископ Иона и клир его в парчовых ризах, остановясь на ступенях паперти, запели молитвы. Потом, продолжая петь, двинулись все в знаменитый по всей Руси храм через Васильевские дивные врата, мимо шести надгробий над могилами похороненных здесь архиепископов новгородских.
У стены, противоположной входу, перед старинной иконой Корсунской божьей матери, владыка отслужил молебен и, благословив великого князя, спросил почтительно:
— Поздорову ли ехал ты, государь?
— По благости божьей здоров, — приветливо ответил Василий Васильевич и добавил: — Здесь же усладил яз душу свою райскими звонами соборной звонницы и скорблю токмо, что лишен радости очами зрети великолепие храма сего…
По предложению владыки государь со всеми своими спутниками прошел в придел рождества богородицы и приложился к мощам новгородского князя Мстислава Храброго, а под аркой придела этого — к мощам Никиты, епископа новгородского.
Князь Юрий, изумленный красотой и богатством собора, склонился к отцу и молвил:
— Вот Ивану бы все сие видеть!
— Увидит, бог даст, все увидит, — тихо ответил Василий Васильевич.
Из храма, взяв под руку великого князя, повел его к выходу сам архиепископ Иона через западные Сигтунские врата.
Эти врата, из сорока трех бронзовых пластин с литыми изображениями событий святого писания, были не менее изумительны, чем Золотые у южной паперти. Были они взяты новгородцами из разрушенной ими шведской крепости Сигтуны в тысяча сто восемьдесят седьмом году.
Слушая эти объяснения владыки, воевода Басёнок шепнул Юрию:
— Ныне ж зажирели они для ратей-то.
— А сей часец, государь, — громко заговорил архиепископ, — молю тя и всех, кто с тобой, вкусить трапезы нашей в Престольной палате.
Выйдя на паперть через западные врата и увидев на площади бояр в богатых одеждах, многих вящих людей новгородских и человек пятьдесят латников в полном вооружении, Юрий и Басёнок невольно переглянулись.
Заметив это, дьяк Беда молвил им вполголоса:
— Сии воины — почетная стража из владычного полка, а мужи сии в драгих шубах с золотом и в златых поясах с самоцветами — сама господа новгородская: бояре Борецкие, Селезневы, Арзубьевы и прочие.
Дьяк пригнулся к уху Юрия и добавил шепотом:
— Волки все в овечьих шкурах…
После торжественного обеда у архиепископа Василий Васильевич, разместившись в покоях Никитских каменных хором, наиболее удобных, по мнению Басёнка и дьяков, позвал всех близких к себе в опочивальню думу думать. Встревожен был великий князь. На трапезе в Престольной палате много слышал он ласкательств разных, но ухо его, как у всех слепцов, к голосу человеческому чуткое, за льстивыми словами многое такое услышало, что ухо зрячего не всегда услышит.
— Голоса-то у них, — молвил он собравшимся, — больно неверные. В словах правда и верность, а в голосах-то лжа и воровство чуются. Как у нас, Юрий, со стражей? И как ты, Федор Василич, о сем мыслишь?
— Яз, государь, с нашей стражей и конниками от полка Федор Василича с тобой буду. В хоромах для всех своих воев добрые места нашел. Можем хошь в осаде сидеть, хошь напролом идти.
— Яз же, государь, — добавил воевода Басёнок, — с полком своим внизу Великого терема в разных местах стал, а с полсотни в черной избе поставил, что меж сих хором и теремом посередке стоит. Опричь того, тайну стражу, где надобно, выставил скрытно от глаз. Ни к тобе, государь, ни ко мне мышь без моего ведома не пройдет.
— К Ивану бы весточку, — сказал Василий Васильевич.
— Яз послал, государь, гонцов с вестями к Ивану, — быстро молвил Юрий, — о всем, что от дьяков наших ведаю…
— Яз, — продолжал Басёнок, — наказал всем дозорам нашим, которые по дороге мы оставляли, дабы они один за другим к Новугороду спешили, к местам, им указанным.
Василий Васильевич ободрился.
— Главное то, чтоб Иван все вовремя ведал, — сказал он уж спокойнее и, обратясь к дьяку Бородатому, спросил: — Жду от тобя, Степан Тимофеич, что ты о здешних деяниях скажешь?
— Воровство замышляет господа, — медленно и степенно ответил дьяк. — Давно за сим гляжу, княже мой. Прав молодой государь-то Иван Васильевич, сказывал мне князь Юрий, как он провидит, что за новгородской спиной круль польский и папа рымский стоят. Некуда ныне, государь, господе податься, опричь как к королю польскому. Все людие житии и молодшие, все против господы. Нет в Новомгороде миру совсем — бой идет повсеместно меж меньших и больших, черных людей с боярами и житьими людьми, а у всех них вместе — против господы…
Дьяк задумался и смолк, хотел общий смысл всего высказать, да трудно ему это было, и, махнув рукой, воскликнул:
— Одно мне ведомо: ненавидит господа Москву, и боится пуще огня, и со злобы своей может содеять многое и против разума…
— Ништо, ништо! — воскликнул воевода Басёнок. — Будем на страже денно и нощно!..
Василий Васильевич молчал, но Степан Тимофеевич, не боясь гнева его, спросил:
— Пошто, государь, приехал сюды миром, токмо со стражей, без войска?
Яз бы по зову твоему, не медля, в Москву пригнал и все тобе поведал…
Великий князь сдвинул брови.
— Пошто? — молвил он. — Зрети яз не могу, но все слышу и разумею.
Ступайте, яз отдохну с пути. Будут же вести от Ивана, побудите мя сей же час…
Услышав, что все подымаются с мест своих, Василий Васильевич неожиданно ласково добавил:
— Ты, Степан Тимофеич, в тех концах трудись, где есть у тобя, как ранее ты сказывал, мужики твердые и разумные. Вызнай у них все и замолви, что сам знаешь, не мне тобя учить…
— Государь, — горячо откликнулся Бородатый, — есть у меня вельми верные мужики: среди черных людей, почитай, во всех концах новгородских, а из житьих некои, что и к господе вхожи. Покоен будь.
На другой день радостно стало в княжих покоях: с утра еще вести пришли от Ивана о посылке многих конных полков к Новгороду. Успокоился совсем великий князь и весело шутил за обедом с сыновьями и воеводой своим Федором Васильевичем.
— Ныне у нас будет столь войска, — смеясь, отвечал отцу Юрий, — что не токмо против Новагорода хватит, а еще и немцев поганых за их ругание наказать сможем…
— Токмо все сие нужно так справить, — молвил Василий Васильевич, — дабы никто не ведал. А ежели кто и проведает, сказывать, что на немцев идем, Пскову на помощь. Ведомо всем, что у псковичей от самого начала зимы распри и рати идут с немцами…
— Истинно, государь, — согласился воевода, — но яз мыслю, что несть беды великой, ежели новгородцы и о войске сведают. Смирней будут они, собаки! Хвостом почнут вилять…
Вдруг смолкли все и насторожились: за рекой часто и тревожно загудел колокол, словно забили набат при пожаре.
— В вечевой звонят! — крикнул Василий Васильевич. Вскочили из-за стола Юрий и воевода Басёнок.
— Государь, — сказал Юрий, — мы с Федор Василичем к воям своим поспешим. Ты же спокоен будь, все нарядим, как решено было…
— Вестников скорей, сынок, вестников…
— Вестников, государь, — вмешался Басёнок, — сей же часец пошлю встречать полкам московским, а своих всех дозорных, которые близ Новгорода, сюда перегоню…
Воеводы ушли, а великий князь с сыном Андреем продолжали трапезу молча, слушая, как громче все и чаще звонит и звонит вечевой колокол.
Когда же совсем уж пообедали и перестал гудеть тревожный колокол, двор Владычный заполнился вдруг шумом и криком толпы.
— Эх, наказал меня господь! — воскликнул великий князь и, обратясь к сыну, горестно добавил: — Ежели бы зрети мне, как ранее, сел бы яз сам на коня и саблей бился бы с ворогом! Зло раньше бился яз с татарами! Ныне ж, яко пленник, сижу и жду, что без меня надо мной содеют…
Шумней и шумней на Владычном дворе. Время же тянется — будто не часы проходят, а целые месяцы. Истомился Василий Васильевич от неизвестности.
— Васюк, — кличет он, — Васюк! Что там деется? Где Юрий? Где Федор Василич?
— Неведомо мене, государь, — отвечает печально Васюк, — токмо народу-то страсть сколь много на Владычном дворе, а наших воев не вижу.
Но вот быстро входит Юрий с двумя воинами. Он спокоен и сдержан.
— Государь, — говорит он, — привел яз тобе двух воев. Они вестниками будут. Отсылай ко мне, они ведают, где яз буду. Яз же тобе буду присылать своих вестников для-ради твоих приказов.
— А что, сыне, на Владычном дворе деется?
— С веча прибежал народ. Токмо те, кто за господу стоят. Господа же, сказывают, в Грановитой палате из думу собралась, а потом на вече все пойдут…
— А есть тут, на дворе-то Владычном, черные люди?..
— Нет черных. Житии есть, а и то мало. Больше тут слуг боярских да пропоиц всяких. Наши же вои все на местах, а стрелы, копья и сабли у них наготове. Бают они, что черные-то люди у вечевой башни стоят, проведали, что мы в Новомгороде, и, где стоим, ведают.
— Пошто же черные люди сюды не идут?
— Бают, архиепископа там ждут. Господа же его к собе в престольную вызвала, дабы вместе к народу на вече идти…
— Где же дьяки наши! — воскликнул с тоской Василий Васильевич. — Где же Бородатый и Беда?
В покои вбежал дьяк Бородатый.
— Будь здрав, государь! — заговорил он, отдуваясь, — во здравие все нам обернулось. Уф, насилу пробился скрозь толпу-то! Встретил яз пошлого купца Ермилу Русанова, сына Микитова. Знаешь ты его, государь, он мужик разумный. Так вот келейник владыки ему сказывал: собралась-де господа в Грановитой и совещалась, дабы убить тобя и детей твоих, государь…
— Псы поганые! — воскликнул в гневе Василий Васильевич. — Потом вы мне своими головами заплатите, когда время придет!..
— Став же противу них, — продолжал Бородатый, — архиепископ Иона возопил им в гневе: «О безумные люди! Аще великого князя убьете, что приобрящете? Токмо большую язву Новугороду доспеете. Великий князь Иван сам пойдет тогда и повоюет все вотчины наши! Иван-то токмо и глядит с Москвы, как ястреб, на град наш!» Тут как вскочит старый посадник Акинф Сидорыч, как закричит истошно: «Глядит он, видал яз, как глядит! Он как сам сатана глядит! Не тревожьте князя Василья, не тревожьте! С Васильем-то жить нам, а от Ивана гибель всем нам, гибель!» Всполошил всех криком своим, а сам без сил на скамью повалился. Смутились тут злодеи окаянные, стали мысли свои от злотворенья отвращать…
Хотел было Василий Васильевич что-то сказать, да в этот миг загудел, зазвонил опять вечевой колокол, и на Владычном дворе снова крик и шум пошел великий. Заволновались все, а Юрий крикнул:
— Будьте все тут спокойны, а яз к воям своим иду. Ежели Басёнок да Стрига восьмью сотнями пять тыщ их разбили, то у нас тут более полка воев!
Опричь того, всяк час дозоры подходят, и гонят денно и нощно с Москвы конные полки нам на помочь.
— Стой, стой, княже Юрий Василич, — остановил его дьяк. — Не все яз поведал. В колокол посадские черные люди звонят. Сие есть знамение, дабы всем идти им к святой Софии, поддоржать архиепископа против господы…
— Спаси бог тя, Степан Тимофеич, — сказал Василий Васильевич, протягивая руку дьяку Бородатому. — Добре порадел ты для государей своих…
Января двадцать второго, в день рождения великого князя Ивана Васильевича, псковское вече, узнав о приезде Василия Васильевича, спешно выслало послов своих в Новгород. Сильно в это время теснили псковичей ливонские рыцари с запада и с северо-запада, пустошили и грабили их земли.
Послы псковские прибыли рано утром двадцать четвертого января. И после утренних часов пришли к великому князю в Никитские хоромы с малой, но верной стражей, как обычно купцы ездят, перевозя дорогие товары.
Василий Васильевич с сыновьями своими, встав из-за стола и выйдя в передний покой, совещался с воеводой и дьяками. Он был теперь твердо уверен в силе своей — князь Стрига-Оболенский подходил уж к Новгороду, и новгородцы об этом знали, стали еще ласковей. Василий же Васильевич и все, кто с ним был, о недавнем заговоре молчали, будто о нем и не подозревали.
— Государь, — сказал Бородатый, — утресь, как токмо врата отворили, послы псковские в град въехали. Мыслю, с часа на час к тобе будут. Как прикажешь с ними быть?
— Принимать, — немедля ответил великий князь, — пусть новгородцы ведают, что мы не токмо, как они, берем, а и подмогу даем. После беседы с ними яз на трапезу их позову. Васюк, прикажи там все слугам нашим. Сколь же их всех быть может?
— Не боле десяти, — ответил Бородатый. — Посадники да бояре по одному с конца. Концов же во Пскове шесть.
— А яз, государь, — молвил воевода Басёнок, — прикажу стражу и слуг посольских у собя в полку накормить и напоить добре!..
Вошел начальник княжой стражи Ефим Ефремович.
— Приехали послы псковские, государь, — сказал он, кланяясь. — Как прикажешь?
— Веди с почетом, а вы, дьяки, на крыльце их встречайте, и ты с ними, Федор Василич. Яз же пойду в праздничное все оболочуся…
Когда великий князь и сыновья его в нарядных, богатых кафтанах вернулись в передний покой и сели на своих местах, послов с почетом привели к ним.
Псковичи без шуб, в дорогих кафтанах степенно вошли во главе с посадником Максимом Ларионовичем в передний покой и, отыскав глазами икону, стали истово креститься. Слуги же их, неся многие дары, остались у порога.
— Будь здрав, государь, и сыны твои, — помолившись и низко кланяясь, сказал Максим Ларионович.
Василий Васильевич и сыновья его встали.
— Будь здрав, Псков, моя вотчина, будьте здравы и вы, — ответил Василий Васильевич и, садясь, добавил: — Садитесь, бояре. По здорову ли ехали?
— Божьей милостию здравы, государь, — кланяясь и садясь, почтительно молвили послы.
Они смолкли, как требовало приличие, и заговорили снова, когда сам Василий Васильевич спросил их о цели прибытия.
— Послы мы к тобе, государь, от веца, — начал Максим Ларионович, цокая, как все псковичи, вставая и оправляя на себе золотой пояс, — бить целом тобе, государю нашему, дабы жаловал ты нас.
Он снова поклонился, а за ним и все псковичи, и продолжал:
— Приобижены ныне мы от немцев поганых и водою, и землею, и головами, а на Желачко и на Озоличе церкви православные пожжены поганой латынью. Все сие немцы творят, мир с нами имея и крестное целование! Опричь тобя, государь, никто же нам не пособит…
Посол поклонился и, помолчав, добавил:
— Еще молим тя, государь, утверди у нас псковским князем и наместником своим князь Александра Василича Черторижского…
Опять послы низко поклонились, а посадник, поманив к себе слуг своих, продолжал:
— Еще твоя вотчина молит тя дары сии принять милостиво: пятьдесят рублев новгородских старых, сукна и бархаты немецкие и фряжские, а также кубки и чарки золотые и серебряные, вельми хитро изукрашены.
Когда передавали дары великому князю, поспешно вошел начальник стражи и доложил:
— Приехали на санях архиепископ новгородский и посадник Карп Савинич.
— Юрий, — молвил Василий Васильевич, — встреть с почетом гостей, сам помогни владыке из саней выйти… Вы же, гости дорогие, не посетуйте, ежели при беседе нашей будут архиепископ и посадник новгородский. Дары ваши принимаю. Спаси бог и помилуй град Псков и земли его. Жалую Псков, даю вам наместником своим и князем псковским князя Александра, но токмо с тем, дабы он крест целовал мне и детям моим, зла не мыслити. Крест же на том целовати по любви, без всякого извета, при послах наших московских…
Василий Васильевич замолчал, услышав шум шагов в сенцах передней.
Слегка заскрипев, отворились двери; княжич Андрей, склонившись к отцу, молвил вполголоса:
— Государь, Юрий, владыка и посадник пришли…
— Будь здрав, государь, — сказал громко новгородский архиепископ Иона, перекрестившись на иконы, и благословил потом общим благословением всех присутствующих, низко пред ним склонившихся.
— Будь здрав, государь наш, — повторил за владыкой посадник Карп Савинич.
Василий Васильевич встал со своего места.
— Проводи мя, Андрей, до владыки, — сказал он сыну и, приблизясь к архиепископу, молвил: — Благослови мя, отче.
Приняв благословение, великий князь добавил, обращаясь к новгородскому посаднику:
— Будь здрав и ты, Карп Савинич. Садитесь с боярами псковскими ближе ко мне…
Дьяки Бородатый и Беда усадили их на подобающие им места.
— Государь, — оживленно сказал один из псковских посадников, — дай слово молвити.
— Сказывай, — ответил великий князь.
— Тут, государь, есть вот посадник новгородский. Карп Савинич.
Подтвердит он нашу обиду. Приходил он сей осенью с дружиной своей к нам по челобитью немецкому. Ездили тогда с ним на обидное место, на Озоличу и Желачко, князь наш и мы и, розыски там творя, решили, что земля сия псковская, земля святой Троицы. Поганые же немцы признали вину свою…
— Истинно так было, признали немчи вину свою, — подтвердил Карп Савинич, произнося вместо «ц» звук «ч», что отличало говор новгородца.
— Будем же судить по-божьи и против латыньского коварства будем ратовать за своих православных, — заговорил сурово Василий Васильевич. — Молю тя, владыко, и тобя, Карп Савинич, не сетуйте, что ране яз побеседую со псковичами, ибо ранее они ко мне пришли. Ты же, Юрий, и ты, Степан Тимофеич, примите дары и сложите их, куда надлежит.
Помолчав, Василий Васильевич продолжал, обращаясь к послам:
— Посадники и бояре псковские. Жалую вотчину свою по мольбе вашей помочью ратной. Повестуйте так на вече своем. Уже близ Новагорода воевода наш князь Иван Василич Стрига-Оболенский со многими полками, дабы бить немцев поганых, когда мольба будет от Пскова…
В этот миг взглянул владыка Иона на посадника новгородского с явной укоризной, а тот, побледнев, потупился. Заметив это, Федор Васильевич Басёнок злобно усмехнулся.
Василий же Васильевич, передохнув малость, продолжал:
— А ты, Юрий, вместе с дьяком Василием Сидоровичем проведи гостей в трапезную и угости до обеда. Мы же тут, кратко перемолвясь с владыкой и Карпом Савиничем, тоже придем к столу…
В передней остались Василий Васильевич, княжич Андрей, дьяк Бородатый, воевода Федор Басёнок, да из почетной стражи княжой пять воинов с саблями и копьями, да владыка и посадники, сидевшие молча в ожидании вопроса.
Василий Васильевич, подождав некоторое время, прервал молчание.
— Жду яз слова вашего, — молвил он, — что вы мне ныне сказывать будете?
Не зная, известно или неизвестно великому князю о заговоре, архиепископ Иона осторожно спросил:
— Господа новгородская челом тобе бьет, несть ли у тя, государь, досады какой на неисправления наши…
Василий Васильевич понял и, усмехнувшись, молвил спокойно:
— Яз, отче, миром пришел поклониться святыням новгородским и наказать немцев за вред их Пскову. Зрю яз, что добре соблюдает без извета новгородская вотчина моя судную докончальную грамоту,[164] на вече писанную и целованием крестным утвержденную.
— Мы, государь, — сказал Карп Савинич, — и впредь тобе верны будем.
Дошли ж мы за тем к тобе, дабы звать тя на почестен пир наш в Грановитой палате в день поминовения Никиты — святителя новгородского, чудеса и при жизни творившего.
Князь великий благодарил господу за почет, ему оказываемый, и обещал быть на новгородском празднестве. Звал он владыку и посадника на обед с послами псковскими, но те уклонились. Владыка отговорился скорым служением церковным, а посадник — тем, что господа ждет его с ответом государя.
Василий Васильевич не удерживал их, проводив с большим почетом.
Княжич Андрей, воевода Басёнок и дьяк Бородатый сопровождали высоких гостей до саней их, стоявших у крыльца государевых хором. Когда же они, распростившись с гостями, вернулись, Василий Васильевич спросил с усмешкой дьяка:
— Ну, что скажешь, Степан Тимофеич?
— Мыслят они, — смеясь, ответил дьяк, — что неведомы нам их злотворения…
Василий Васильевич нахмурил брови и, направляясь в трапезную, молвил сурово:
— Многое еще им неведомо, что ждет их. Подумаем думу о сем в Москве с великим князем Иваном вместе.
После пирования в новгородской Престольной палате в честь великого князя московского, в феврале уже месяце, на первой неделе великого поста, почувствовал себя плохо Василий Васильевич. Государя все время знобило и сильно одолевал его кашель, а иногда щеки его горели, и было ему трудно дышать. Сухотная болезнь[165] никогда его так не беспокоила, как теперь. Знал он, что ухудшение бывает либо от осенней, либо от весенней сырости.
Совсем больным принимал он псковских послов, приехавших опять к нему в Новгород с челобитной о новом князе. Литовский князь Черторижский не захотел целовать крест московскому князю и отъехал в Литву.
Василий Васильевич позвал по этому поводу на думу обоих сыновей, дьяков обоих, воеводу Басёнка и воеводу князя Ивана Васильевича Стригу-Оболенского, уже стоявшего со своими полками возле Юрьева монастыря и Рюрикова городища. Думу думали в опочивальне великого князя, и Василий Васильевич часто сильно кашлял и был весь в жару, до пота.
Отдохнув от припадка кашля, он молвил:
— Мысли мои такие, сам-то яз уж на ратное дело сей часец негоден.
Посему хочу отослать во Псков Юрия меня вместо, а поедет с ним воеводой князь Иван Василич и для совета из дьяков — Беда, Василь Сидорыч. Яз же тут с Андреем да с Федор Василичем и со Степан Тимофеичем останусь. О прочем же подумайте сами, а яз послушаю токмо, уж очень недужно мне…
Дума длилась долго. Дьяки обсуждали положение в Новгороде и во Пскове и советовались с воеводами о распределении военных сил. Воеводы, принимая во внимание мнения дьяков, исчисляли, сколько надо воинов для похода против немцев и для охраны великого князя, «дабы не было против государя злотворения от господы, дабы в страхе держать бояр и посадников…»
В конце думы князь Юрий сказал, обращаясь к отцу:
— Государь, яз мыслю, что все уж нами решено. Днесь же после обеда яз отъеду с князем Иваном Стригой во Псков с теми полками, которые указали нам воеводы. С нами же поедут и псковские послы. С тобой же, как ты сам пожелал, останутся Федор Василич и Степан Тимофеич. Всяк день мы будем ссылаться вестниками. Токмо едино у нас еще не решено: кого же посадить во Пскове князем псковским и твоим наместником?
Василий Васильевич ответил не сразу.
— Дабы приласкать псковичей, — медленно заговорил он, — будь ты у них меня вместо. Помогни им против ливонцев поганых, как они молили мя от веча своего, а засим избери собе время, как лучше, сам решишь, и отъезжай домой на Москву. Князем же псковским и наместником моим оставь князя Ивана Василича Стригу. Будет у них русский князь, а не литовский…
Он слегка закашлялся и, оправившись, продолжал:
— Неча им на Литву глаза косить: помочи-то им ни Литва, ни старший их брат Новгород не дадут. Ты, Юрий, там, во Пскове-то, все сие разъясни и так содей, как дьяки тут сказывали. Василий Сидорыч тобе помогнет. Ну, с богом, Юрьюшко. Тобе во Пскове полна воля всем правити меня вместо…
Отпустив всех, Василий Васильевич ослабел совсем и остался один с Васюком, чтобы отдохнуть и подремать до обеда.
В тот же день к вечеру, когда Юрий давно уж выступил с войском ко Пскову, почувствовал государь еще большую слабость, лег в постель и встать уже больше не мог. Андрей, оставшись один с отцом, испугался и заплакал.
Бросился потом к Васюку и приказал ему идти к архиепископу молить его помочь великому князю.
Владыка в келье своей при зажженных свечах читал священное писание и выписывал нужные ему назавтра изречения для поучительного слова после обедни. Узнав от Васюка о болезни великого князя, он тотчас же встал и, подойдя к книжному поставцу, выбрал «Добропрохладный вертоград»[166] и поспешил к болящему.
Княжич Андрей так обрадовался приходу владыки и с такой верой взирал на него, что отец Иона был растроган.
— Отроче милый, — сказал он, благословляя княжича, — радуешь ты сердце мое столь великой любовью своей к родителю.
— Благослови мя, отче, — молвил Василий Васильевич, — недужен яз сухотною болестью…
Благословив государя, владыка сел возле него и сказал с убеждением:
— Всяк недуг от человека отгоним бывает силою господней. Аз принес с собой «Добропрохладный вертоград», в котором сказано, каким зелием лечится таковой недуг. Из сей книги велю дьяку своему списать все о сухотныя болести и о всяком зелии против ее полезном…
Владыка раскрыл лечебную книгу и, прочитав нужные ему места, продолжал:
— Как аз разумею читанное мною в сей книге, вкушать тобе надобно молоко и масло в изобилии и жирные мяса: гусятину да баранину. Пред жирным же пити чарку водки — боярской али двойной, а после трапезы — меды сладкие или вина фряжские. Аз же, грешный, для-ради спасения живота твоего, государь, разрешаю тобе и в посты, ибо зело отощал и усох ты, а за грехи твои буду твоим молитвенником усердным…
— Спаси тя Христос за доброту твою, — сказал Василий Васильевич с умилением, — легче мне от беседы твоей. Благослови же мя, отче, на сон грядущий. Верую и уповаю яз на силу и милость божию…
— Бог даст, окрепнешь, государь! — благословив великого князя и прощаясь с ним, сказал владыка. — А ежели недуг пуще одолевать почнет, то пошлю тобе инока престарелого, есть у меня един такой в Юрьевом монастыре, который зело искусен трут на хребте у болящего сожигати от сей болезни сухотной, как о том указано в «Вертограде».
Дней через пять, когда от Юрия из Пскова прискакали вестники, Василий Васильевич уже встал с постели и чувствовал себя окрепшим, продолжая вкушать скоромную пищу: жирное мясо и всякие вина в умеренном количестве.
Вестники сообщили, что князя Юрия Васильевича встретили псковичи весьма благолепно. Как въехал он в Запсковье, зазвонили там во всех церквах, а у Богоявленского конца вышли навстречу ему оба посадника, сотники, судьи, старосты кончанские и уличанские, дьяки, воеводы, подвойские и прочие служилые люди. Впереди же них и по бокам шли и пели клиры церковные во главе с клиром собора св. Троицы, все в праздничных ризах, с крестами и хоругвями. Сзади же этих главных лиц псковской земли шли старосты от купечества, от разных общин ремесленников и все прочие псковские молодшие люди в великом множестве.
Под гул колоколов, пение клиров церковных, крики и шум толпы Юрий с воеводой, князем Оболенским, приблизились к Вечевой площади возле собора св. Троицы, где устроена высокая, вся резная и расписная степень.[167]
Оба посадника взошли на степень и, когда шум на площади стих совсем, возгласили здравие и многолетие князю Юрию Васильевичу, и весь народ кричал ему здравие. Далее посадники объявили, что государь московский, вняв мольбам веча, прислал своей вотчине, граду Пскову, «для-ради устроения дел его, сына своего князя Юрья собя вместо…»
Отсюда князя Юрия Васильевича повели под церковные звоны и клики народные в собор св. Троицы, где возвели его на Довмонтов стол[168] и дали ему Довмонтов меч, как великому князю. Засим, отслужив молебен, проводили его всем народом до княжого двора, что в Застенье, рядом с торгом.
В хоромах княжих все уж к пиру готово было, и в трапезной столы были собраны по-праздничному, но посадники провели князя Юрия в один малый покой, где были приготовлены для него дары многие и богатые. Затем, сняв верхнее платье и прослушав молитву в крестовой, все перешли в трапезную…
— Пили здравицы, — продолжал вестник, — за тобя, государь, и за государя Ивана Василича, и за всех из семейства вашего. Потом пошли здравицы — конца-края нет. Притомился даже князь Юрий, усталый с пути, и, сказав о сем посадникам, ушел к собе в опочивальню, но приказал строго в конце пира побудить его, дабы проводил он гостей с честью…
Василий Васильевич весело усмехнулся и молвил:
— Достойно князя вел собя Юрий-то. Добре вел. А что пили-то и долго ль?
— Почитай до утра, государь, пили-то. За столом же, опричь водок и медов крепких, много было заморских вин: фряжских и грецких, а еще и пиво немецкое, Князь Стрига-Оболенский, на что на сие зело крепок, а и тот, на своей лавке заснув, на пол упал…
Василий Васильевич засмеялся.
— Князь-то Иван Василич, — молвил он, — токмо о устатка великого охмелел, а один хмель его не берет…
— Нет, государь, — смеясь же, вмешался Федор Васильевич Басёнок, — не только от устатка Иван Василич сомлел, а не след водку с пивом мешать. От сего и в голову и в ноги ударяет.
— А на третий день, государь, после сего, — сообщил далее вестник, — немецкие посланцы прибыли…
— Пошто?
— Князь-то Юрий на другой день после пира отпустил князь Стригу с полками на немцев поганых. Немцы же на пути его уже встретили и били челом пропустить их посольство ко князю и посадникам. Баили немцы-то, что, узнав о походе полков наших, хотят они мира с Москвой. Ныне они уже во Псков прибыли и князю Юрью били челом, а со псковичами помирились на всей воле псковской. Твоего, государь, приказа молит князь Юрий Василич.
— Вот оно что! — весело воскликнул Василий Васильевич. — Воевода-то наш хоть и с лавки упал, а немцев-то всех повалил, земно челом всех бить заставил!..
Перекрестился великий князь и добавил, обращаясь к вестнику:
— Ну слава богу, все идет наидобрым путем. Иди отдохни, а утресь, после завтрака, дам ответ тобе для князя Юрья. Проводи его, Васюк.
Вестник поклонился и вышел. Василий Васильевич помолчал немного и сказал Бородатому и Басёнку:
— А вы пораньше к завтраку приходите. За столом думу будем думати.
В этот же вечер за беседою да за сладким заморским вином дотемна засиделся воевода Басёнок у дьяка Бородатого, который это время при великом князе жил в особом покое, возле крестовой, против трапезной. Уходя к себе в полк, отыскал воевода стремянного своего, обошел с ним все дозоры великокняжеские из своей и княжой стражи и вышел на Владычный двор.
Ночь темная. Снег идет мокрый — днем еще с крыш капель была. Глухо и мягко в мути влажной, и еле видать кругом, но Федор Васильевич и стремянный его, Дементий Волоцкий, хорошо каждую пядь земли на дворе знают и помнят, где яма, где поворот и где их стража расставлена.
Вдруг Дементий схватил за руку воеводу и задержал его, втянув под ворота. Тот понял, и оба у стены затаились. Мимо них прошли не то четверо, не то пятеро. За воротами стали. Удивился Федор Васильевич: ворота были из малого дворика, из которого никуда, кроме ворот этих, ни входа, ни выхода нет.
— Третий раз выходим, — послышался осторожный шепот, — а его нету.
Месяц взойдет, а таиться нам негде будет…
— Идем к княжому крыльцу, — зашептал кто-то другой, — тамотко он не увернется…
Неизвестные бесшумно двинулись вперед и скрылись в снежной мути. По их манере говорить воевода понял, что это новгородцы.
— Дементий, — зашептал Басёнок, — новгородцы сии злое мыслили на меня, а может, и на самого государя. Беги собирай стражу и дозорных. От сих врат надо петлей окружить княжое крыльцо, дабы ни один из них не ушел.
Одних сюда, ко мне посылай, других цепью веди, заводи их, как невод, одним концом ко мне, другим — к княжому крыльцу…
Дементий пропал во тьме. Обнажив саблю, Басёнок снова приник к стене и замер. Вот шаги слышно. Жутко стало. Он помнит, что злодеи ушли влево, а эти шаги справа.
— Фю-фю-фюи, — разбирает он знакомый, чуть слышный свист.
— Фю-фю-фюи, — отвечает он тоже едва слышно и ловит четкий шепот: «Кони государевы!», и сам в ответ шепчет: «Милость божия».
Тотчас же подходит к нему дозор из десяти человек, узнав своего воеводу. Еще подходят бесшумно одни за другими воины и, как указано было Дементием, встают цепью, чтобы крайний слева шел вплотную со стеной Никитских хором, а крайний справа, загибая к княжому крыльцу, искал бы ту цепь, что Дементий справа ведет.
Окружив крыльцо со всех сторон, воины замерли и ждут, когда Дементий свистнет…
По-прежнему темно и тихо на Владычном дворе, но чуется во тьме какая-то тревога. Снег в это время перестал падать, тучи расходиться стали, и, осветив Владычный двор, выглянул из-за купола св. Софии месяц. У княжого крыльца ясно вдруг стало видно пятерых людей с ножами, блестевшими в их руках, и в этот же миг прорезал ночную тишь резкий, короткий свист Дементия.
Те, что стояли у крыльца, рванулись было бежать, но окаменели на месте, когда по приказу Басёнка со всех сторон обнажились, сверкая, сабли.
— Окружай и вяжи им руки назад, — тихо, но так ясно молвил Басёнок, что по всему двору было слышно. — Ежели в ножи пойдут, руби всех на куски!..
Но злодеи не думали обороняться. Побросав ножи, они пали на землю.
Московские воины мигом окружили их и крепко скрутили поясами им руки назад…
В подземелье Великого терема, куда привели пойманных, обыскали их при свете горящих смоляных факелов и за голенищами сапог нашли еще по одному ножу.
— Запасливы, стервы, — молвил Дементий, — на тобя готовили, Федор Васильевич… Басёнок угрюмо и со злобой оглядел всех задержанных и вдруг, взмахнув плетью, что все конники на руке носят, дико вскрикнул:
— Бей злодеев проклятых!
Засвистели нагайки ременные, раздавались стоны и вопли избиваемых.
— Стой, — крикнул воевода, — довольно! Ставь их на ноги.
Избитые, со связанными руками за спиной, заговорщики не могли сами подняться.
— Ну, сказывайте, от кого посланы меня заколоть? — спросил сурово Басёнок. — Молчите? А ну-ка, урежьте кажному нос!
Ссекли им саблями концы носов, и закричали четверо из них, указывая на пятого, похожего на боярского слугу.
— Сей вот! Обещал нам кажному по пять рублев новгородских старых!
Господа, мол, хочет тобя убити.
— Чей ты? — спросил воевода.
Мужик молчал и злобно ворочал глазами.
— Ухо ему! — крикнул в ярости Федор Васильевич и, когда отрубленное ухо упало на землю, добавил: — Ну? Молчишь? Велю правую руку рубить!..
— Помилуй, господине! — возопил мужик. — Тивун я бояр Борецких. Тивун из подгородной деревни их. Тобя убить было велено…
— А князя великого?
— О том, господине, ништо не ведомо мне…
— Ну, милую всех вас, — сказал воевода, — выбейте-ка их нагайками вон со Владычного двора…
С рассветом уж ведали все во всех концах новгородских, что было этой ночью на Владычном дворе. Среди же господы началось смятение великое, ибо черные люди вече хотели сзывать, шли на Владычный двор охранять великого князя…
Узнав обо всем этом за завтраком, Василий Васильевич взволновался и весь кипел гневом, но потом, успокоясь, молвил:
— Думу станем думать. Не страшны нам боярские злотворения — все молодшие в Новомгороде за нас будут. Как ты мыслишь, Степан Тимофеич?
— Верно сие, — ответил дьяк Бородатый, — токмо лучше нам отъехать пока отсюда и в Москве с государем Иван Васильевичем обо всем том думать.
— Добре, — сказал Василий Васильевич, — а Юрью так прикажу: «Кончай борзо со псковичами, сажай на стол псковский князя Стригу-Оболенского, немцам дай перемирье, а сам к пасхе на Москве будь».
— Право сие, государь, — согласились и дьяк и воевода, — токмо нам-то самим как быть?
— Яз совсем, почитай, здрав стал, — молвил Василий Васильевич, — и хочу на Москву возвратиться девятого марта, на сорок мучеников, когда кулик к нам прилетает воду пущать из неволья ледяного, а в небе жаворонки над полями петь зачинают…
Вот и март наступил — небо с полудня теплом и весной на Русь дохнуло, зачернели среди белых полей проталинки, вылезли из-под снега сухие прошлогодние репейники, лебеда и прочая сухосеменная снедь для птиц перелетных.
Василий Васильевич и все, кто с ним в возках на полозьях ехал, спешили добраться до Москвы еще по снегу. Время такое: даже и верхом, как развезет, плохо будет — измучаются кони грязь по колена месить. Если весна будет дружная, совсем все дороги непроезжими и непрохожими станут.
Возле городов и деревень, что княжому поезду на пути попадаются, стоном стоит неистовый грачиный крик. Прилетели белоносые черные птицы, обсели все липы, березы, дубы и тополи — орут и дерутся за старые гнезда, а солнце слепит и греет. Весна будто торопится этот год, и на пятый день, когда к самой Москве подъезжать стали, зазвенели над оттаявшими полями веселые жаворонки.
— Ну вот ныне и сорок мучеников, когда день с ночью мерится, — сказал Васюк. — А глядишь, и Алексей — с гор вода, а рыба со стану, а там и не приметишь, как на Матрену-то щука хвостом лед разобьет…
— Истинно, Васюк, — задумчиво промолвил Василий Васильевич, — молодеет земля заново, токмо мы вот к могиле все ближе…
— Рано тобе, государь, баить о сем, — встрепенулся Васюк, — намного я тобя старей, да и то мыслю еще годков десять прожить…
Василий Васильевич усмехнулся, но ничего не ответил. Он думал о своей болезни и о том, что духовное завещание еще не составлено и не написано…
— Неровен час, — проговорил он вполголоса, — все в руках божиих, обо всем заране надо помыслити.
— А вот, государь, — молвил дьяк Степан Тимофеевич, угадав его мысли, — в Москву приедем и с божьей помощью составим духовную, как ты, государь, прикажешь.
Василий Васильевич ничего не ответил, сделав вид, что дремлет, но думы шли к нему со всех сторон и тревожили его сердце. Думал он, что споры с Иваном будут, а Иван-то правильно мыслит об уделах и удельных порядках.
Умом-то с Иваном он, а сердце иного требует. Жаль ему равно всех сыновей.
Все одно что пальцы они на руке — есть и большие и малые, сильные и слабые, а ни один не отрежешь: все одинаково больно, да и Марьюшка за деток вступаться будет.
Солнце садиться начинало уж, когда Москва их со звоном встретила, но не было в сердце Василия Васильевича полной, светлой радости, как ранее, — покоя в душе его не было. Еще за городскими воротами обнял отца Иван, и это тронуло великого князя до слез.
— Надежа ты моя верная, — сказал он, целуя Ивана, — будет Русь за тобой, как за каменной стеной…
Потом, в Кремле уж, в хоромах княжих, обнял он сноху свою, поцеловал внука Ванюшеньку, сыновей всех и дочку Аннушку, но был молчалив, хотя и весьма ласков.
— Недужно мне что-то, — молвил он только и велел Васюку вести себя в опочивальню.
Пошла с ним под руку встревоженная и печальная Марья Ярославна. Когда остались они одни в опочивальне, Василий Васильевич крепко и нежно обнял свою жену и вдруг заплакал, как ребенок, всхлипывая и вздрагивая плечами.
Марья Ярославна оцепенела вся от страха и боли душевной. Вспомнилось ей, как плакал он так же вот после ослепления, при первом свидании с матушкой Софьей Витовтовной. Не понимая, в чем дело, она вдруг как-то почуяла ясно, что надвигается на нее тяжелое горе.
Она обнимала и ласкала мужа, как малого сынка своего, и сама обливалась слезами. Наконец Василий Васильевич успокоился, тоска и ужас отошли от него. Он будто перешагнул через жуткую пропасть, как через неизбежное, и покорился этому неизбежному.
— Все в божьей воле, Марьюшка, — заговорил он, наконец, тихо и медленно. — Так положено роду человеческому от господа. Из жизни сей переходим мы в жизнь вечную…
Она громко заплакала и, заглушая рыдания, прижалась лицом к груди его. Он стал гладить ее волосы и, когда Марья Ярославна затихла, молвил:
— Духовную хочу яз составить, Марьюшка, отказать всем, кому что, из вотчин своих и тобе, люба моя…
Марья Ярославна сразу встрепенулась, как птица на гнезде своем.
— Меньших-то не обидь, Васенька, — торопливо заговорила она, — дабы зла у них не было против Ивана…
— Тобе, Марьюшка, откажу яз Ростов Великий, но с тем токмо, дабы князи ростовские при тобе ведали то, что и при мне, великом князе. И Нерехта — тобе. Куплю же мою, градец Романов и Усть-Шексну, тобе в полную собственность.
— Ништо без тобя, Васенька, мне не надобно. Ты о детях-то подумай, Васенька. Как решил ты?
— Ты знаешь, что Иван сказывает. Не захочет он уделы множить и смуту чрез них сеять. Ведь Иван-то не о собе думает, а гребта его о государстве, о всей Руси. Прав он, Иван-то, и наш владыка Иона так же мыслит…
— А кто из деток-то наших против Ивана может, — ласково и нежно молила Марья Ярославна. — Кто его осилит? Крепче он бабки своей…
— Слушай, Марьюшка, — перебил ее Василий Васильевич, — ведь даже брата твоего, Василья Ярославича, удел мы взяли. Ведь и он против нас зло замышлял. Посему надобно великого князя вельми укрепить. Дам яз Ивану: великокняжение с жребием моим на Москве и села Добрятинское и Васильцево.
В удел же ему дам: Коломну, Володимер, Переяслав, Кострому, Галич, Устюг, Вятку, Суздаль, Нижний Новгород, Муром, Юрьев, Велику Соль, Боровск, Суходел, Калугу, Алексин и села московские…
— А другим-то что? — ахнула, всплеснув руками, Марья Ярославна. — Почитай, все отдал ты Ивану!..
— Хватит и другим, Марьюшка, — продолжал Василий Васильевич. — Юрью дам яз: Дмитров, Можайск, Серпухов, Медынь и Хотунь…
— Андрею-то что?
— Андрею большому: Углич, Устюжну, Рожалов, Кистьму, Бежецкой Верх и Звенигород. Борису: Ржев, Волок и Рузу…
— А меньшему Андрею и давать-то более нечего…
— Ему дам Вологду с Кубеной и Заозерьем…
— Куда ты его, Васенька, заслал? Почитай, к самому Студеному морю…
— Опричь того, дам ему добрые костромские волости…
Василий Васильевич побледнел вдруг от усталости и, отерев пот с лица, тихо молвил:
— Изнемог яз, Марьюшка! Принеси-ка мне чарку водки двойной и вина дряжского да рыбы провесной жирной, а к ужину прикажи гуся или баранины жирной. Новгородский владыка на сем настоял и для-ради болестей моих от поста ослобонил…
Когда Марья Ярославна пошла к дверям, Василий Васильевич нежно добавил:
— Токмо ты сама, своими руками, принеси мне все сюда…
После трапезы заснул Василий Васильевич и отдыхал с дороги до самого вечера. Только незадолго перед ужином, не вставая с постели, позвал он к себе Ивана.
Уходя из своих покоев, сказал Иван княгине своей Марьюшке с грустью:
— Слаб и печален батюшка-то наш… Изнемог он в пути-то. Сама видела, что, когда приехал, лицом на мертвеца походил. Все сие тяжко и горестно вельми. Сиротеем мы с тобой. Бабки вот нет, мать твоя давно померла. Ныне вот и отец и митрополит вельми недужны.
Обернувшись, увидел он Марьюшку всю в слезах, нежно привлек ее к себе и ласково шепнул в самое ухо:
— Зато явился к нам новый гость на землю, наш Ванюшенька…
Марьюшка улыбнулась сквозь слезы и крепко поцеловала мужа.
— Надоть Ванюшеньку кашкой покормить, — спохватилась она и пошла поспешно в детский покой.
Иван проводил ее ласковой улыбкой и, печально вздохнув, пошел к отцу в его опочивальню.
Василий Васильевич все еще лежал в постели, но вид у него был лучше.
Лицо его не было уж таким безжизненным, но и румянец, горевший теперь пятнами на щеках отца, тоже не радовал. Это сильно встревожило Ивана. Мать сидела рядом с ним, и в больших темных глазах ее были печаль и тревога.
— Недужно мне что-то, сыночек, — сказал Василий Васильевич, пожимая ласково руки сына, — а все же хочу тобе поведати, как Новгород нас принимал…
— Не утруждай собя, государь, — возразил Иван, — при недуге своем.
Наиглавное-то все от вестников твоих мне ведомо. Отдохни пока, а вот приедет Юрий из Пскова, соберем мы думу втроем да призовем Басёнка, обоих дьяков и подьячего Федора Василича.
— Ин будь по-твоему, сынок, — согласился Василий Васильевич, — токмо одно тобе поведаю. Не гадал яз и не чаял, что грызня такая в Новомгороде у всех промеж собя, а наиболее против господы. Прав ты, Иване, во всем насчет трещины-то. Токмо еще там злоба есть: вся господа против Москвы и воровство нам готовит, — с поляками, папой и с татарами они заодно.
— Верно, — подтвердил Иван, — из Казани лазутчики наши, а из Дикого Поля — касимовы сказывают, что с Польшей и с Ордой еще боле у них гоньба вестников. Но и сие мы, по приезде Юрья, рассудим все вместе. Разведаем мы, какой и куда корень Новгород пущает, а как время придет, враз все их и вырвем. Ты вот лучше повестуй, что там злодеи наши деяли, как против тобя замышляли…
Василий Васильевич рассказал сыну о торжественной встрече, о пире в Престольной палате, о двоедушии новгородцев. Когда же поведал он, как нежданно зазвонил вечевой колокол, повалили слуги и холопы бояр из господы, а с ними наймиты всякие из пропоиц и грабителей, Иван угрюмо насупил брови и молвил сурово:
— Время придет, отымем у них мы игрушку сию.
Слушая отца дальше, Иван одобрил и все предосторожности Юрия и Басёнка, особенно же уменье дьяка Бородатого влиять на черных людей в пользу Москвы. Василий Васильевич рад был этому и воскликнул:
— Порадел для-ради нас Степан Тимофеич один не хуже воевод наших с полками их. Помни, Иване, сего дьяка: добре знает он новгородские дела, а наипаче все их злотворения и пакости против Москвы…
Рассказал потом он Ивану, что разболелся он там от сухотной болезни, как раньше не болел, и как архиепископ Иона помог ему. Вспомнив о владычном списке «Добропрохладного вертограда», Василий Васильевич велел Васюку достать книгу и показать Ивану.
— Сей список, — сказал он, — приказал содеяти для меня архиепископ Иона. Он же, как тобе ведомо, и против господы восстал, в безумии укорил их и злодеянии…
Василий Васильевич вдруг рассмеялся и добавил весело:
— Тобой еще, Иване, владыка-то господу пугал. «Иван, — говорил он, — токмо и глядит, как ястреб, на град наш». А тут еще вскочил с места старой посадчик Акинф Сидорыч и кричит: «Не трожьте князь Василья, а то гибель нам всем от Ивана-то, гибель!»
Видя, что развеселился Василий Васильевич, встала с улыбкой Марья Ярославна и молвила ласково сыну:
— Может, Иване, ты поужинаешь вместе с отцом? Пойду велю принести снеди какой, да токмо ведь тобе, Васенька, скоромное можно, а Иван-то постится. Пусть уж лучше к собе идет…
Услышав, что княгиня его вышла, Василий Васильевич отыскал ощупью руки сына и, снова ласково пожимая их, молвил с тихой грустной мольбой:
— Немного уж мне в жизни сей пребывати. О духовной моей речь у нас с тобой отдельно будет, а ныне молю тя, сыне мой, об одном токмо. Будешь князем великим, не обижай, Иване, братьев своих, а наипаче матери своей не огорчай. Нету на свете любови боле, чем у матери. От бабки твоей яз сие еще испытал, а на что бабка суровая была…
Голос Василия Васильевича задрожал и оборвался. Взволнованный Иван поцеловал руку отца.
— Буду завет твой хранить. Даже и неисправления братьям прощать буду, покуда от сего государству вреда нет. Передай о сем матуньке.
В то же лето, ближе к середине июня месяца, из монастырских келий, от приходских поповок, где живут местные служители церковные, от разных келейников и келейниц, что на миру ютятся, поползли опять тревожные слухи о конце мира, о страшном суде после гибели солнца.
Смятение не зримое, а только в душах людских, охватило весь град стольный. Богомолья начались во всех церквах московских многолюдные, говения и приобщения святых тайн, а иные во искупление грехов своих жертвы давали щедрые и милостыни великие.
Всюду смущение было, и был страх даже и среди высших отцов духовных, бояр и князей. Все дела остановились повсюду, торговля на рынках и та прекратилась, зато кабаки бойко торговали…
— Попьем перед смертушкой-то всласть! — кричали пьяницы. — Пей, не спеши на тот свет, там кабаков нет!
Тут же всякие женки разгульные возле них толкались, мужелюбицы, блудодеицы.
— Пей, денег не жалей, — кричали мужики, — да больше женок люби напоследок! Разом за все ответ доржать будем…
— В рай-то все едино не попадем! — кричали с хохотом другие. — В аду же всем быть! Пей, веселись, пока черти тобя не сцапают…
Так и шел изо дня в день круговорот благочестивых молений и гульбы кабацкой нечестивой, а то и другое на страхе держалось пред гибелью неминучей, но вдруг все смешалось в единую сумятицу всполошную.
Июня в тринадцатый день началось это. В шестом часу поднялась внезапно черной горой туча, зловещая темнотой своей. Начала, крутясь вся внутри, шириться и ввысь расти, страшно так клонясь то влево, то вправо.
Ужаснулись все люди, что на площадях и на улицах были, от явления невиданного и замерли сразу, когда этот столб, крутясь, в тишине тихой пошел прямо на Москву. Померк ясный день, и в тот же миг загудела, зашумела буря грозная. Бегут люди в страхе и отчаянии, кричат, не зная, куда деться во тьме кромешной. Кругом же вихри беспрестанно кружатся, глаза песком и пылью слепят…
Только недолго все так было. Туча эта пречудная и грозная быстро пронеслась над Москвой и сгинула где-то за лесами окружными, не разразившись ни дождем, ни градом, ни громом небесным. И стало вдруг так светло и тихо, что страшней бури это показалось. Говорить даже громко люди боялись, и никто не знал, что далее теперь последует. И на другой день та же тишина великая все время стояла, даже нигде на деревьях листок не дрогнул, и пыль с сухой земли не подымалась, а, чуть взбившись под ногами, тут же снова ложилась…
После же вечерни начала вдруг выползать из-за края земли новая туча, еще черней и грозней, чем вчерашняя. Как море кипящее, она на град обрушилась с бурей, дождем и вихрями водяными, затемнив совсем божий свет.
От грома превеликого глушило людей, и сама земля содрогалась, а молния такая была, что церкви и хоромы будто пламенем среди грозной тьмы вдруг охватило. Бурей срывало крыши с церквей и хором, ломало верхи их, разметывало заборы, избы, хлевы и сараи, а доски и обломки, словно перья, по воздуху в разные стороны разносило. В лесах целыми десятинами шел бурелом, обламывая верхушки и сучья, ломая стволы пополам. Немало побило скота и птицы в этой грозе страшной, и многих людей ушибло, а иных и насмерть убило.
До полуночи гроза продолжалась и вдруг стихла: прекратились блистания молнии, смолк гром оглушающий, небо враз очистилось, и звезды на нем, как лампады кроткие, засияли, и опять тишина мертвая кругом наступила…
Трое суток тишина непонятная длилась, и люди притихли совсем за это время, даже и пьянства нигде не стало, да и церкви совсем опустели.
Забился народ в жилища свои, как в норы, и с трепетом ждал худшего и горшего.
Замерло все и в княжих хоромах, затаилось. Смеха нигде не слышно, говорят тихо, с опаской, а в крестовой и во всех покоях пред иконами лампады и свечи неугасимо теплятся. Ждут все, что скоро затмение будет…
Шестнадцатого же июня, в пятницу, снова ужас охватил Москву. С самого утра, лишь солнце поднялось над городом, затаились все люди и в Кремле и в посадах. Только князь Иван и Курицын ежечасно выходили на гульбища княжих хором с кусочками закопченной на свечке слюды и с тревогой взглядывали на сияющее светило. Ждали всё, когда же солнце начнет утопать во мраке, но до двух часов дня ничего не заметили. Стоит день как день, жаркий и светлый, а на небе ни единого облачка. Вдруг, когда они были в покоях, как-то сразу сереть начало, и откуда-то холодком повеяло.
Бросились Иван, Курицын и Юрий на гульбища, а там еще приметней, как меркнет день и холодеет.
— Словно вечереет, — молвил Иван с волнением, — или тучка нашла, а ведь нигде и самой малой тучки нет…
Он жадно приник глазами к закопченной слюде и воскликнул:
— Глядите, глядите! Ущербилось солнце-то! Как месяц, ущербилось…
— Истинно, — отвечают враз Юрий и Курицын, — на глазах гибнет.
Вдруг снизу, со двора, донесся жалобный старушечий голос:
— Саввушка, батюшка, не гляди ты! Грех-то какой! Не гляди на тайны-то божии…
Иван оторвался от слюды и увидел среди пустого княжого двора одного только Саввушку, молодого конника из княжой стражи.
Саввушка держал в руках платок из тонкого полотна и глядел сквозь него на солнце.
— Глядите, что он придумал! — воскликнул Иван и перегнувшись через перила гульбищ, закричал:
— Саввушка! Иди сюда, в слюду погляди!..
Юрий, осмотрев двор, улицы и площади, с изумлением промолвил:
— Иване! Федор Василич! Москва-то словно вымерла — живой души нигде не видать!
— Схоронились все в избах да в хоромах, — сказал Курицын, усмехаясь, — за грех ведь на солнце-то глядеть почитают.
— А темнеет еще более, — заметил Иван, — и холодеет!
Взглянули опять они на солнце сквозь закопченную слюду, а оно уж серпом делается.
Заскрипели внизу ступени — вбежал на гульбища Саввушка.
— Будь здрав, государь! — воскликнул он, слегка запыхавшись. — Звал мя?
— Погляди на солнышко-то сквозь копоть, — сказал Иван, протягивая Саввушке слюду, — токмо копоти не сотри, за самой конец доржи.
Саввушка быстро схватил слюду и, взглянув на солнце, вскрикнул:
— Нача солнце гибнути! Яко полумесяц уж содеялось…
Испугался он и торопливо возвратил слюду Ивану.
— Страх меня берет, — тихо сказал он, но Иван не слушал его и, не отрываясь, смотрел на затмение.
Вот солнце совсем серпиком узким стало, и серпик этот становится все уже и уже, словно молодой месяц пяти дней. Но на том тень зарубила и куда-то вбок пошла. Посветлело все, а сумерки, будто дым, собираются и тоже куда-то совсем незаметно уходят. Теплеет быстро, припекать даже начинает…
К четвертому же часу солнышко целым кружком, как прежде, засияло, а на дворы, на улицы и площади народ повалил, шум, крики пошли…
Иван посмотрел на Саввушку. Тот еще стоял взволнованный и о чем-то сосредоточенно думал. Потом взглянул на Ивана, радостно воскликнул:
— Вот те и конец света! Просчитались попы-то, государь!
В самом начале августа, на медовый спас, когда только что Москва успокоилась и закончила исправление разрушений всяких после бурь и вихрей, новая гроза над градом стольным нависла.
Прибыли в ночь пред рассветом вестники из Рязанской земли с недоброй вестью.
— К самому Переяславлю Рязанскому,[169] — доложили они государю с трепетом, — пришел со всей силой своей безбожный Ахмат, царь Золотыя Орды.
Осадил град, стоит под ним второй день, а татары его поганые жгут и грабят всю округу… Встревожился, всполошился Василий Васильевич и отпустил враз вестников на отдых. Бледный, молча сидел и юный соправитель его. Ясно было Ивану, что тут не обошлось без короля польского и пособников его в Новгороде, а может быть, и свои удельные в тот же круг включены. Словно угадав мысли Ивана, заговорил Василий Васильевич:
— Иване, не просто сие. Ведаю яз татар-то хорошо. Ране набегали они токмо для-ради грабежа и полона. В сем главная пожива их, ибо ни Поле, ни ясак, ни даже дани-выходы им того не дают, что рати и грабежи…
Василий Васильевич вздохнул и, перекрестившись, продолжал:
— Мыслю, Ахмат-то о Москве думает, раз сам на Русь пошел и Сарай[170] свой за спиной оставил с эмирами. Не боится, знать, что те могут его скинуть с царства-то. Окреп, знать, он вельми…
Слова эти, словно светом, осветили Ивана.
— Государь, — воскликнул он радостно, — уразумел яз, как Орду нам погубить! Улусы ее друг на друга подымать надобно. Но сие враз не содеешь.
Днесь же надобно и пути все на Москву поганым пресекать.
— Добре, — согласился Василий Васильевич. — Разумен ты, Иване. Не мыслил яз об улусах, а ныне, после слов твоих, мнится мне, сам сие придумал — так все ясно и просто стало…
Помолчав немного, он заговорил снова:
— Верно, надобно нам не токмо татар татарами бить на ратном поле, а и эмиров в Орде, как собак, стрелять! Ну, Иване, созывай думу думати воевод и бояр, сам уж ты все суди и ряди…
Военный совет длился долго, и, как всегда, молодой государь Иван больше молчал и слушал, задавая иногда вопросы. Иногда он просил подробных разъяснений. Любил он военные споры, но и тут только задавал вопросы той и другой стороне, не высказывая своих мнений, дабы не соглашались воеводы с ним лишь в угоду ему, а делу во вред.
Долго шли прения, а под конец надвое разбились голоса воевод. Одни за то стояли, чтобы слать все силы в Рязанскую землю, а другие — только оборону держать на Оке-реке. На этом и спор прекратился, но Иван все еще молчал.
— А как наши дозоры бают, — спросил Иван, — какая сила у царя, где стоит? Скажи-ка мне о сем, Юрий. Ты ведаешь, что мне надобно. Собрал ты воедино все вести?
— Да, государь, — ответил Юрий. — Сам Ахмат с главной силой своей стоит на Рязьском поле, а к Переяславлю подошли Юсуф и Темир…
— И дозоры у них, чаю, есть? — спросил Иван. — И засады где надобно?
И гонцы меж Ахматом и яртаулами?
— Все сие есть, государь.
— Добре! — похвалил Иван и, обратясь к сторонникам наступления, продолжал: — А как нам быть, ежели Ахмат-то, сведав, что мы все силы на него шлем, оставит под Переяславским градом токмо Юсуфа и Темира, а сам со всей силой на нас пойдет? Ведь идти-то нам на него сей вот часец надобно, а где ж нам полков борзо набрать? Где же силы нужной взять, дабы в лоб татар бить?
Воеводы молчали. Иван усмехнулся, обратился к сторонникам обороны с вопросом:
— А ежели будем доржать токмо оборону по обычаю в Серпухове, Кашире, Коломне и в Касимовом городке, то как нам с Переяславлем-то быть? Отдать его на дым и поток, а горожан его на смерть и полон? Нет, таков поход на поганых плох, а такая оборона и того хуже…
Поразмыслив малое время, молвил он сурово:
— Спешите вы зря, воеводы. Надо, дух укрепив, со спокойным сердцем все деять. Вот яз так мыслю: надо нам враз и обороняться и нападать.
Главное же не спешить — дать плоду созреть для руки нашей. Сил своих не расточать, а врага утруждать и томить непрестанно, дабы телом изнемог и духом ослаб. Для сего мыслю яз полки так отсылать на рать, дабы и с меньшими силами содеять больше, чем враг наш.
Помолчал немного и, сдвинув брови, приказал:
— Посему сей же часец шлите вестников царевичу Касиму, дабы он, не медля, в тыл Ахмату гнал полки по Оке-реке вверх. Токмо силы своей не показывать. Ты же, Юрий, с главной силой на Коломну пойди и стань там, вышли к Переяславлю передовых, два-три полка. В сие же время пусть воеводы из Серпухова и Каширы, оставив заставы в градах сих, идут на реку Осетр, к Зарайску, тоже в обход, подобно Касиму…
— Верно, государь, — восторженно воскликнули воеводы, вскакивая с мест, — мудро сие! Разумеем ясно все, как ты деять хочешь!..
— Токмо не спешите, — весело молвил Иван. — Всяко деяние лишь в свое время пользу дает, а на войне наипаче.
Он усмехнулся озорной улыбкой и добавил:
— Помните, дорого яичко в Христов день!
— Да мы поганым таких яичек, государь, надарим, что и век не забудут.
Узнали рязанцы через лазутчиков своих, что Москва полки собирает против Ахмата, и духом воспряли. Каждый день с превеликой отвагой выбегали они из стен своих, делая вылазки, и много татар избивали и ранили. Когда же враг шел на приступ, еще злей бились горожане и гнали татар от стен своих.
Татары же, зная от яртаульных о полках московских, с каждым днем становились тревожней. Сведав же, что Москва шлет полки свои на рубежи московские, еще более всполошились, ибо уразуметь не могли, где главные силы московские и откуда удар грозит: от Коломны, от Зарайска или от Касимова городка, с низовий Оки.
Воеводы же московские под твердой рукой Ивана хотя издалека и прячась, но отовсюду грозили войску Ахмата: каждый день гонцы со всех сторон приносили вести в ханскую ставку о московских конниках, виденных то в одном, то в другом месте.
Пугало Ахмата и то, что из Сарая вестей нет и что в Сарай от него вести не доходят. Татары, догадываясь, что русские перехватывают гонцов их, а может, и в обход идут, не выдержали…
На другой день после яблочного спаса прискакал в Москву к Ивану вестник от полков брата Юрия из Коломны.
— Государь, — сообщил вестник, — князь Юрий повестует тобе: «Татарове, ништо же не успев пред Переяславским градом, отступили от него со срамом, ушли в Поле. Мы же, воеводы, все по приказу твоему, нигде с ними не бились, дабы они не сведали о малости сил наших и не напали бы снова на нас».
В тысяча четыреста шестьдесят первом году, в самом конце зимы, февраля одиннадцатого прибыли из Твери гонцы с вестью, что десятого февраля скончался великий князь тверской Борис Александрович.
Когда Иван и Марья Ярославна с осторожностью объявили об этом Марьюшке, она, всплеснув руками, обняла крепко свекровь и навзрыд горько заплакала. Иван переглянулся с матерью и молвил ласково:
— А ты, Марьюшка, съезди на похороны-то, простись с батюшкой…
— И то правда, — подхватила Марья Ярославна, целуя и лаская сноху, — поеду-ка и яз с тобой, и Ванюшеньку возьмем. Возок-то у нас теплый, а внуку-то уж третий годок. Не будет ему вреда, Марьюшка.
— Яз, матунька, — продолжал Иван, — гонцов пошлю в Тверь и прикажу через них во всех попутных градах и селах коней для вас доржать наготове.
Крепкую стражу дам и отпущу с вами Илейку. Дороден еще старик-то и во воем услужить может. Нам же тут с отцом и Данилушка и Васюк все, что будет надобно, то содеют…
— А мы борзо домой возвратимся, — успокаивала Марья Ярославна сына, — ведь мы на третий день в Твери будем. Дороги же, бают, сию зиму добрые. Мы через Клин поедем на Шошу, а там по Волге-то до Твери рукой подать…
— Прикажу яз начальнику стражи, — заметил Иван, — дабы всех коней наших в Черном оставил, а на свежих гнал бы до Пешкова. Там ночевать будете. Со светом поедете на свежих конях чрез Клин в Шорнов и там заночуйте, а с рассветом — до Шоши. Потом по Волге до Лисич, а к вечеру и в Твери будете…
Марьюшка, слушая все эти расчеты, успокоилась и сидела рядом с Марьей Ярославной, положив ей голову на плечо и закрыв глаза.
— Так вот, матунька, — продолжал Иван, обменявшись улыбками с матерью, — утре и отъезжайте поране, Ванюшеньку токмо берегите.
Он поцеловал Марьюшку, чуть улыбнувшуюся сквозь слезы, и вышел. Его волновало и трогало горе Марьюшки, глубокое и острое, но в чем-то детское, и он нарочно напомнил ей о Ванюшеньке, чтобы к новому в жизни направить, новой радостью скорбь утешить…
Войдя к себе в опочивальню, застал он тут Илейку, прибиравшего покои его. Старик, заметив печаль в лице государя, вопросительно поглядел на него. Иван молвил ему вполголоса:
— Преставился великий князь тверской Борис Лександрыч.
Илейка перекрестился.
— Царство небесное, — сказал он и быстро добавил с тревогой: — Княгиня-то твоя знает?
— Знает, — ласково ответил Иван, — утре с государыней в Тверь отъедут. И ты с ними, Илейка. Как меня и Юрья с Васюком вы хранили, когда детьми мы были, так ныне, молю тя, храни моего Ванюшеньку…
Прослезился старик, бросился целовать руки Ивана и радостно забормотал:
— Иване, мой Иване. Да сын-то твой милей мне внука родного…
Иван улыбнулся и, прервав излияния старика, продолжал:
— Тобя ж, Илейка, да Васюка яз сам за родных почитаю. Но будя о сем.
Иди к старой государыне, а наперед того пришли ко мне Федора Василича…
Курицын пришел незамедлительно и со многими вестями. Он сообщил Ивану, что от лазутчиков и от купцов русских есть из Казани вести, что между мурзами и биками распри идут, даже и среди карачиев разногласие. Сам сеид замешан в этой смуте…
— Одни хотят мира с Москвой против Золотой Орды, а другие за союз с Ордой и Польшей против Москвы, — сказал Федор Васильевич.
— Кулак им показать надобно, — проговорил Иван, — но ране вызнать точней, кто за нас и кого еще можно там купить, а кого остерегаться. Идем с государем о сем думу думать. Государь все повадки их ведает, как истинный татарин, — закончил Иван. — У меня же думы наиглавно о Новомгороде. Нельзя на рубеже с ворогами иноземными двери отворенными доржать. Тщусь все яз, как бы те двери на замок запереть покрепче, дабы всякое зло на Русь не проходило ни от круля польского, ни от папы римского, ни от магистра ливонского…
— Да, государь, — воскликнул дьяк Курицын, — идут через Новгород всякие злоумышления да хитросплетения от ворогов иноземных и в Золотую Орду, и в Казань, и к ногаям, и к нашим удельным. Все зло через дверь сию окаянную…
Иван сурово сдвинул брови и сказал:
— Чирей для нас сей град, Федор Василич, — от него все тело болит…
На восьмой день после отъезда Марьюшки со свекровью в Тверь к самому концу обеда к Ивану вбежал Данилушка.
— Едут, — радостно восклицал он, — едут государыни наши!..
Иван наскоро оделся и, сопровождаемый всеми дворскими слугами, поспешно вышел из хором, спустившись с красного крыльца.
Возок с княгинями, медленно проезжая двором, приближался к княжим хоромам. Вот он уж у красного крыльца. Иван сам отворил дверки возка и помог матери выйти.
— Ну, сыночек, слава богу, доехали мы подобру-поздорову, — сказала она, перекрестившись, и поцеловала Ивана. — Как здравы отец и детки мои?
— Здравы все. Почивать легли после обеда…
— Слава те, господи, — облегченно вздохнув, молвила Марья Ярославна. — Ну, пущай их спят. Яз у тобя обедать буду.
Следом за свекровью легко выскочила из возка Марьюшка, повисла на шее мужа и, целуя его, радостно восклицала:
— Вот яз и дома, Иванушка! Вот и дома!..
Согнувшись, вылез из возка рослый Илейка. На руках его был спящий Ванюшенька.
— Будь здрав, государь, — молвил старик и, обернувшись к Марьюшке, спросил: — Дите-то прямо к тобе в опочивальню нести прикажешь, государыня?
— Мамке отдай. Токмо не разбудили бы его! Пусть тихохонько разденет и в постелю уложит…
Живо оборотясь к Ивану, она, в ответ на вопрошающий взгляд его, добавила:
— Здоров он, Иванушка, токмо последнюю ночь плохо спал. Ночью мы ехали, домой спешили…
Иван весело улыбнулся и под руку повел мать вверх по лестнице…
Прошли прямо к столу в трапезную Ивана. Утомленная Марья Ярославна молчала, но, поглядывая на сияющее личико Марьюшки, иногда ласково улыбалась.
Марьюшка радостно щебетала без перерыва, — как весенний ручей, журчала.
— Не то все в Твери-то, что было, — говорила она. — Будто в хоромах там все враз малым стало. Даже окна будто ниже стали в моем детском покое.
Ране-то чудилось мне не знай как высоко они…
— Яз тя помню, — сказал Иван с улыбкой, — какой сама ты была. Чай, тогда тобе и скамьи и лавки высокими казались?
Засмеялась и Марья Ярославна.
— Вот какой сама ты была, — промолвила она, показывая рукой высоту наравне со столом…
Настроение Марьюшки вдруг переменилось, на ресницах повисли слезы.
— Ты что? — спросил ее Иван.
— Ба-атюшку жа-алко, — проговорила она и заплакала.
Иван передвинулся на скамье ближе к Марьюшке и обнял ее. Она прижалась лицом к его груди и затихла. Марья Ярославна, встав из-за стола, перекрестилась и, зевнув, сказала:
— Ну, сынок, притомилась яз с пути-то. Пойду деток погляжу да посплю малое время…
Когда свекровь вышла, Марьюшка обняла Ивана и прошептала ему в ухо:
— А яз к тобе отдыхать в опочивальню пойду. Без нас Ванюшенька крепче поспит. Мамка за ним пригля…
Иван оборвал речь ее, поцеловав в уста…
Послеобеденный сон их был недолог. Марьюшка проснулась первой. Она долго смотрела на мужа и все удивлялась, как это произошло, что дом в Твери чужим стал, а тут все свое и родное…
Она горячо поцеловала Ивана. Тот открыл глаза и обнял ее, такую теплую, полную еще сонной неги…
— Тут у меня ты, Иване, — продолжала вслух свои мысли Марьюшка, обнимая его шею голыми руками, — матушка родная, Ванюшенька мой маленький!
Там же токмо братец сводный, несмышленыш еще осьми лет. Все одно что чужой он мне…
Закрыв глаза, она еще крепче обняла Ивана.
Двадцать пятого марта, в среду, пришли в Москву тревожные вести сразу из Новгорода и из Казани. Решили государи, что пора татарам кулак показать да подумать, как бы и Новгород ударить покрепче.
В тот же вечер созвал Иван думу по указу Василия Васильевича, совсем уж оправившегося и окрепшего. В покои великого князя позваны были: дьяк Бородатый, Степан Тимофеевич, воевода Басёнок, Федор Васильевич Курицын, которого на днях только молодой государь из подьячих в дьяки пожаловал.
Думать надо было, как лучше и татарские и новгородские козни пресечь единым ударом.
— А ты помнишь, отец, — шутил Юрий, поблескивая глазами с золотой искрой, такими же, какие когда-то сияли и на лице Василия Васильевича, — помнишь, как потешно слушать нам было, когда псковичи с новгородцами меж собой были? Одни, как гуси, гогочут: «чо-чо-чо, ча-ча-ча!», а другие, как утята: «цо-цо-цо, ци-ци-ци!»
— Верно! — смеялся Василий Васильевич и все, что с ним были в Новгороде. — Зацикали да зачокали они нас совсем. А топерь вот их чокнуть так надобно, чтоб и про татар забыли…
— Псковичей-то, — смеясь, добавил Бородатый, — ершеедами дразнят, а новгородцев-то — гущеедами. Гущу боле пирогов любят…
— Пущай их, что хотят, то и любят, — с улыбкой молвил Иван. — Нам то важней, что и те и другие Москву не любят и татар мутят. Посему обскажите нам — ты, Юрий, и ты, Федор Василич, — об укреплении градов их, а ты, Степан Тимофеич, о том, какие у них настроения есть и за что они, как государь наш мне баил, друг друга грызут и в той и в этой земле, и пошто обе земли, Новгородская и Псковская, меж собой не мирно живут?
— Мы сперва о ратных делах поведаем, — начал Юрий, — какие силы у них, а также где и какая опора есть…
— Ин будь так, — согласился Василий Васильевич, — сказывай, сынок.
— Яз о Пскове сказывать буду, — продолжал Юрий, — а о Новомгороде пущай Федор Василич поведает. Псковичи при строении града своего хитро все придумали и содеяли. Кремль они, по-ихнему — Кром, в самом Усть-Псковы на горе воздвигнули, где Пскова-то в Великую впадает. Клином тут земля лежит меж рек. Берега высоки и вдоль Псковы и вдоль Великой. С двух сторон вода глубока, с третьей же — ров выкопан, а круг града, Запсковья всего — вал, стены и башни. Зело крепок град не токмо летом, а и зимой…
— Похоже сие, — молвил Иван, — на Галич. Помнишь, государь, как нам воевода князь Стрига из-под Галича прислал чертежи ратные, где все овраги, кручи, стены, вода и прочее было указано…
— Помню, сынок, — отозвался Василий Васильевич. — Думу тогда с нами думал большой воевода. Умен и прозорлив князь-то Иван Оболенский. Яз не зря избрал его большим воеводой. Вот и ты, Юрий, так же нам, подобно воеводам сим, все доложи: и тобе и нам от сего польза…
— А пищали у них есть? — спросил Иван.
— Есть, — ответил Юрий, — поменее, чем в Новомгороде, а хватит. У немцев ими куплены…
Рассказал далее Юрий, что в Завеличье, по ту сторону Великой, стоят два монастыря за крепкими стенами с башнями: против южного конца города — Мирожский, а против северного, чуть повыше Крома, — Ивановский. Далее же на север, версты с четыре от Пскова, ближе к Псковскому озеру, — Снетогорский монастырь.
— Сей самый дальний, — продолжал Юрий, — наиболее важен в ратях.
Первые удары при набегах немцев, как мне князь Стрига сказывал, на него падают, и уж после другие два монастыря ворогов на меч принимают…
Неожиданно вошел молодой дворецкий Данила Константинович.
— Государи, — говорил он тревожно, — от митрополита… Пущать?..
— Зови его, сей часец зови ко мне, — взволновался Василий Васильевич и, перекрестясь, добавил с тоской: — Не допусти, не дай, господи!..
Иван побледнел и сжал руки, сцепив пальцы. Пред ним мгновенно промелькнули все его детские скитания и ужасы и могучий строгий старик с проницающими глазами и такой добрый и ласковый к нему…
Вошел как-то незаметно сутулый седобородый монашек в черной скуфейке.
Помолился на образа, поклонился всем по-монастырски в пояс, рукой земли касаясь.
— Сказывай, — тихо обратился к монаху Иван Васильевич.
Монашек вздрогнул и сразу заговорил ровным голосом, будто спокойно, но на волосатые щеки его текли слезы:
— Худо святителю нашему. Не смеет он тя, государь Василий Васильевич, недужного утруждать. Молит он тя, государь Иван Васильевич, к нему приехати, пока в памяти он…
Монашек помолчал, вспоминая наказ владыки, и продолжал:
— «Не вем, — сказывает святитель наш, — как по воле божией будет. Кто знает, — баит он, — может, господь-то лишит мя разумения преже, чем призовет к собе…»
Молчали все. Суровые глаза Ивана наполнились слезами — владыка и на смертном одре был такой же, как всегда: светел умом и крепок волею.
— Данилушка, — с трудом вымолвил Иван, — коня мне вели. Токмо борзо…
Во дворе владычных хором ждали молодого великого князя. У самых въездных ворот встретили Ивана: громогласный дьякон Ферапонт, ныне протодьякон Архангельского собора, протопоп Алексий и другие духовные чины из ближайшего окружения митрополита. Среди них Иван заметил и седобородого сутулого монашка, келейника владыки Ионы.
Все они, после обычных приветствий, с почтительным и печальным молчанием проводили юного государя, медленно ехавшего в сопровождении стражи, до красного крыльца, где Иван спешился и, окруженный духовенством, поднялся в горницы. Сняв с себя шубу, он направился прямо в покой владыки.
Мельком, при свете восковых свечей, он признал в протопопе Алексии того молодого дьякона, который вместе с владыкой шестнадцать лет назад отвозил его и Юрия к родителям, заточенным в Угличе. Теперь Алексий огруз и отяжелел, в густой бороде его уже пробивалось серебро. А громогласный дьякон Ферапонт совсем состарился. Из-под седых его бровей смотрели все те же наивные глаза, но теперь взгляд их был как-то беспомощен и грустен.
При входе Ивана владыка слегка приподнялся, а бледное, осунувшееся лицо его осветилось радостной улыбкой.
— Иване, Иване, — с нежностью заговорил он, — сыне мой духовный…
Иван молча принял благословение митрополита и дважды почтительно поцеловал его дрожавшую от волнения руку.
— Время мое пришло, государь, — продолжал владыка, — не вем лишь часа, когда господь призовет мя…
Иван крепко стиснул зубы и сел на указанное владыкой место возле постели.
Иона лежал молча, устремив свои светлые, прозрачные глаза на образ Спасителя. Пальцы его перебирали край одеяла, а губы чуть вздрагивали. Он, видимо, о чем-то напряженно думал.
— Ты духовными очами своими, — начал он, переводя взгляд на Ивана, — далее отца своего видишь. Отец-то твой и бабка уразумели для себя лишь вред от удельных распрей и неисправлений. Разорением же земель и народа от усобиц Русь зело ослаблялась на радость татарам, ляхам, Литве, немцам и прочим. Мыслили они, что государство есть вотчина государя и его семейства. Государь же на государстве своем подобен патриарху, а сей не токмо глава, но и слуга святой церкви…
Утомившись, владыка смолк.
— Так и ты, Иване, — передохнув, продолжал он, — будь главой и слугой государства. Сим победишь и в сем же и опора твоя в борьбе с погаными: с татарами, с латыньством и с ересями. Храни веру истинную — ею только и победит русский государь, ибо он содеет Москву Третьим Рымом…
Владыка побледнел и закрыл глаза. Иван обмер весь, думая, что кончается уже митрополит, хотел было встать, позвать отца Алексия, но Иона как-то почуял тревогу государя и, полуоткрыв глаза, тихо молвил:
— Не зови никого, Иване… малость отдохну и беседу свою продолжу…
— Отче, учителю мой! — воскликнул Иван. — Сколь хощешь, столь и буду ждать, дабы слушать поучение твое…
Ресницы владыки дрогнули, а на губах чуть обозначилась ласковая улыбка, знакомая Ивану с самого детства.
Прошло некоторое время, и митрополит снова открыл глаза.
— Слушай, Иване, последние слова мои. Может, седни, может, утре, а может, и через седьмицу умру аз. Может и так случиться, что прежде телесной смерти разумения буду лишен. Да и у тобя батюшка твой, как и аз, на краю уж могилы. Много у тобя дел, не время тобе мертвых провожать. На то воля и закон божий…
Владыка перекрестился и заговорил вдруг твердо:
— Богом тя заклинаю, Иване, прими к сердцу советы мои, разумей государствование свое, как служение. Цель собе возьми, дальнюю цель, когда Москва Третьим Рымом должна стать, когда государство русское другими царствами повелевать будет. Ежели и не доживешь до сего, все же о сем мысли, дабы правым путем идти. А путь сей таков: перво-наперво — держу свою укрепи; власть татарскую скинь; соседей своих — одних к рукам прибери, да будут тобе слугами, других обессиль, а от третьих оборону так наряди, дабы сунуть рыла не смели, а ежели и сунут, на ежовые бы иглы напоролись!..
Владыка помолчал и продолжал тише и спокойнее:
— С разумом делай все, а не по велению сердца, подобно отцу твоему, князь Василью: ныне одно, а утре — совсем иное. Ты же меть на годы вперед.
Уразуметь тщись, куда все дела идут у тобя и у соседей твоих. Коли будешь так поступать, поведешь, яко кормчий, корабль свой и по ветру и против ветра. Наиглавное же на сирот и черных людей оглядывайся, народ — опора наша крепкая и для церкви святой и для государства. За кого народ — тот спасен и силен будет…
Владыка опять ослаб, но, передохнув малое время, благословил Ивана и молвил с печалью:
— Ну, прощай, сыне мой любимый, прими мое последнее благословение…
Рука его задрожала, и крупные слезы застыли в уголках глаз.
Иван неожиданно всхлипнул, но, сдержав себя, прошептал:
— Прощай, отец мой…
На другой день, неожиданно для всех, Василий Васильевич вместе с воеводой Басёнком выступил в поход на Казань.
— Ты баил, Иване, — сказал он на прощанье сыну, — что кулак-то показать татарам надобно. Верно сие, а опричь того, яз мыслю, что из Казани-то и Новугороду кулак сей виден будет.
— Истинно, — весело усмехнувшись, согласился Иван, — а как здравие-то твое?
— Добре. Здрав яз. Юрья с собой беру — вельми в ратях хитер он стал.
К святой-то неделе, мыслю, успеем на Москву вернуться. Не ждут татары-то нас: «Празднуют, мол, христиане пасху», а мы им, как снег на голову. Ужо в Володимер послов своих ко мне пришлют, помяни мое слово, Иване…
— Пришлют, государь, — подтвердил воевода Басёнок, — не терпят они, когда опередит их кто: либо лгут, либо мира просят…
— А более всего они обхода боятся, — добавил Юрий. — Помнишь, Иване, у Коломны-то, когда ты кольцом обвел полки Седи-Ахматовы?
Иван, проводив отца и оставшись один, молча, ни к кому ни с чем не обращаясь, прошел прямо в свои покои. Домашние давно уже привыкли к таким молчаливым и внезапным уходам Ивана и знали, что мешать ему нельзя. Не первый раз «находило» на него, как он сам называл это, когда вставали вдруг перед ним все трудности государствования, а он один должен грудью принимать их. Сегодня Иван более, чем когда-либо, охватил умом все, что предстоит ему сделать, чтобы исполнить заветы митрополита Ионы.
Думал он о татарах, думал о Новгороде, Пскове, о Твери и Рязани и о своих удельных, из которых многие рады не только Москву, а и всю Русь ослабить, лишь бы себе куски пожирней захватить…
— Волки! — воскликнул он вполголоса. — Далее рук своих жадных ничего узрить не могут…
Нет у Ивана единомышленников ни среди бояр, ни тем паче среди князей.
Да и братья-то родные поймут ли, чего он хочет? Может быть, и они к старому потянут, к уделам? Духовные не все понимают, как надобно создавать и хранить государство. Такие, как владыка Иона, Авраамий, они помогали своими советами и руководством. Умрет же вот владыка Иона, кто его труды продолжит, кто государю помощь окажет? Надобно теперь же думать о новом митрополите. С болью душевной вспомнил Иван покойного владыку Авраамия суздальского. Умен был и книжен. Силы только у него Иониной не было, а разум был…
Прошелся Иван по покою своему, остановился возле окна и долго смотрел в синеву неба, а потом сказал вслух:
— Ежели не будет умного, то такого избрать надобно, дабы перечить мне не смел!..
Он снова заходил из угла в угол, и мысли обратились к Курицыну, Федору Васильевичу. С ним только и можно обо всем беседовать, он все разумеет и совет даст.
В дверь осторожно постучали.
— Можно! — резко молвил Иван.
Нерешительно вошел Курицын.
— Прости, государь, может, помешал тобе?
— Нет, Федор Василич, ко времени дошел, ко времени. Сам звать тобя хотел…
— Вести, государь, недобрые. Пока, может, сие токмо брехня, а может, что и на деле есть. Сказывают, будто дети боярские князя Василья Боровского замышляют из заточенья его вывести…
Лицо Ивана внезапно исказилось от ярого гнева.
— Следи, очей с них не спускай! — вскричал он. — А пымаем их, буду лютыми казнями казнить, какие еще неведомы были! И смерти предавать буду!
Задрожат все от казней сих…
Суровые глаза Ивана совсем почернели и остановились, а взгляд их столь непереносен и беспощаден сделался, что молодой дьяк, взглянув в лицо государя, побледнел и словно застыл весь от страха. В первый раз Федор Васильевич видел таким Ивана и, ослабев духом, не мог слова выговорить.
Но Иван, по привычке взяв себя в руки, пересилил гнев свой.
— Деды и прадеды наши по горсточке Русь собирали, а они родную землю токмо зорить хотят, — продолжал он сурово и сел возле окна на свое любимое место. — Они мыслят, чтобы ныне все, как прежде, было. Нет, при мне того не будет. Яз не княжить, а государствовать буду.
Наступило молчание. Страшный, угнетающий взгляд Ивана потеплел и прояснился.
— Ты, Федор Василич, один из всех разумеешь меня, как надобно.
Садись, яз тобе молвлю кое о чем.
Иван молчал некоторое время, потом заговорил с печалью:
— Ведаешь ты, что владыка на смертном одре. У отца же моего сухотная болесть, и должны мы ко всему готовыми быти… Братья? Не ведаю, что из них еще будет. Един у меня брат любимый — Юрий. Да ведь он токмо полки водить умеет. Воевода он, а на государствование нет у него разумения нужного. Князья Ряполовские? Верные они нам слуги, но и они тоже удельные, и мысли и ухватки у них те же, что и у прочих удельных, которые из-за деревьев леса не видят. Может случиться, и они против меня пойдут…
Иван смолк и задумался. Федор Васильевич осмелел, оправился от смятения, вызванного гневной речью государя и молвил с горячностью:
— Государь, яз ради пользы твоего государствования собя не пощажу!
Будем же заветы владыки Ионы хранить, о которых ты мне сказывал…
— Добре, — молвил Иван и, нахмуря брови, встал. — Ты зорко за ворогами следи, глаз имей и в Боровском княжестве…
— Денно и нощно буду следить, — ответил дьяк, понимая, что государь отпускает его, — отныне сие — главная моя гребта будет.
В дверях Федор Васильевич остановился и добавил:
— Прости, государь, сразу не смог тобе обо всем поведать. Может, помысля ныне, утре прикажешь мне, как сноситься с Тверью? Как духовную покойного принять и скрепить?
— Подумай, Федор Василич, и ты… Нам с Тверью надобно содеять то же, что с Рязанью мы сотворили. Оба сии княжества должны стать под нашу руку.
Тверь, бают, в Москву дверь, а мы через сию дверь к Новугороду пойдем.
Вернулся Василий Васильевич из Владимира, как и обещал, к самой пасхе, в страстную субботу. Приехал больным немного. О том, что тридцать первого марта умер митрополит Иона, и о похоронах его, он уже знал.
— Богомольца-то моего господь призвал к собе, — молвил он печально, когда Иван вошел к нему в опочивальню.
— Такова уж воля божья, ветх телом был владыка не по годам, болести его одолели, — сказал со вздохом Иван и, поцеловав руку отца, спросил: — Поздорову ли доехал, государь?
— Доехал по милости божией добре, токмо малость недужится мне что-то.
Василий Васильевич лежал на постели, его знобило. Он кутался в соболье одеяло, а возле него, ближе к окну, сидел дьяк Степан Тимофеевич Бородатый.
— Сам вот, по вине своей, занемог, — возразил отцу Иван. — Сказывал яз тобе, что Юрий и один все управит. Молил тобя, не садись сам на коня.
— Да ведал яз, что рати не будет, а мир-то, мыслил, без меня трудно для Юрия.
Веселая усмешка, заигравшая было на устах старого великого князя, вдруг потухла.
— Где ж в Успенском-то, — спросил он, — положили владыку?
— За левым клиросом, против митрополитов Киприана и Фотия, — ответил Иван и добавил с упреком: — Не бережешься ты, государь. Поехал ты, а вот холода вдруг, дожди, сырость. Отослал бы с Юрьем Степан Тимофеича, а ты…
— Иване мой, — перебил кротко сына Василий Васильевич, словно оправдываясь, — хотел яз сам войско вести. Может, в последний раз…
Голос его осекся, он всхлипнул, а Иван сразу все понял и сжал руку отца.
Василий Васильевич судорожно вздохнул и добавил с тоской совсем тихо, почти шепотом:
— Как один яз, Иване, да без дела, так думы ко мне идут всё о кончине моей. Чую, смерть-то уж возле меня ходит, а тут, в Москве-то, погребенья, панихиды…
Взволнованный Иван крепко обнял отца и поцеловал.
— Ты — мой государь, а не только родитель мой, — сказал он, — и как лучше тобе, так и поступай по желанию своему.
Василий Васильевич перекрестился и воскликнул:
— Господи, укрепи дух мой!
Успокоившись, он заговорил вновь:
— А ты прав был, когда о кулаке-то баил и о Новомгороде. Ужо дьяк Степан Тимофеич тобе поведает…
— Кулак-то наш уже увидели в Новомгороде. Пошло там смятение, — начал Степан Тимофеевич, — круль польский ведь с Золотой Ордой через Новгород и Казань ссылался. Ныне же господа новгородская совсем всполошилась, сведав, что мы на Казань ходили, что татары смирились и что они в Володимере челом били государю нашему о мире. Страшатся узрить московские полки возле града своего…
— Узрят еще, узрят, — сурово сказал Иван, хмуря брови. — Двери сии зловредные запрем мы от ляхов, Литвы и немцев навек.
— В Новомгороде, государь, — воскликнул Степан Тимофеевич, — все меньшие за нас пойдут против господы! Так будет, как при Лександре Невском. Даже сей славный князь, против которого поднялись тогда все меньшие, и тот отрешен был на вече.
— Ну, сему два ста лет будет, — молвил Василий Васильевич, — да и Лександр-то потом силой на стол новгородский сел…
— А ныне князь московский сядет, — смеясь, молвил Иван. — Только бы нам еще митрополита нового избрать…
— А нам и избирать-то его не надобно, — перебил сына Василий Васильевич, — в бозе почивший святитель Иона сказывал мне, что избрал себе заместником отца Феодосия, архиепископа ростовского. Отцы наши духовные о сем ведают и собор без Царьграда, мыслю, созовут вборзе…
— Ныне нам Царьграду челом более не бить, — добавил Иван. — Сама церковь наша своего русского митрополита рукополагать будет…
Взглянув сбоку на отца, Иван увидел, что великий князь побледнел от усталости, и промолвил:
— Довольно о делах нам говорить. Притомился ты. Отдохнуть тобе надобно. Мыслил яз о Твери да о духовной тестя своего днесь с тобой совет доржать, но лучше о сем подумаем утре, с боярами ближними…
Весна этот год на редкость дружная. К девятнадцатому апреля, на третью неделю после пасхи, от снега и следов не осталось даже в оврагах.
Кругом зеленеет трава светлой молодой зеленью, а с ясного голубого неба чаще доносятся звонкие крики гусей и красивое трубное курлыканье журавлей.
Московские сады и рощицы, спешно распуская сережки берез и ольхи, пушась серебристыми шариками вербы и развертывая первые клейкие листочки, радостно звенят птичьими голосами. Погода все эти дни стоит такая ясная, а воздух такой легкий и свежий, что Василий Васильевич как-то сразу окреп и повеселел.
Сегодня, после праздничного завтрака, захотел он погреться в горячих лучах весеннего солнышка. По его приказу дворецкий велел расставить с южной стороны на гульбищах скамьи для всего его семейства.
Великий князь был весел и оживлен.
— От тополей-то дух какой, а? — говорил он радостно. — Дух-то такой легкий, а ты, Иване, сношеньку да внука моего взаперти доржишь! Поезжай-ка с ними для-ради праздника в Красное село либо в Занеглименье в рощах погулять, да и братьев молодших с собой возьми…
— И яз с тобой, сыночек! — воскликнула Марья Ярославна и, обратясь к дворецкому, добавила: — Ну-ка, Данилушка, собери все борзо да вели снарядить две колымаги, что поболее, а коней впряги смирных, с детьми ведь поедем.
— Слушаю, государыня, — кланяясь, сказал Данила Константинович и спросил нерешительно: — Можно моей Луше при тобе, государыня, в поезде быть?
— Пусть, пусть едет, — живо откликнулась Марьюшка, обнимая свекровь. — Мы с ней из одуванчиков венки плести будем для Ванюшеньки. Он ведь цветов-то никогда еще не видел…
Поезд вышел большой: за колымагами ехали еще три телеги с челядью дворской, груженные снедью всякой и питьем. Была еще и стража конная.
Ехать было решено в Занеглименье, в березовую рощу, что недалеко от бабкиной подмосковной.
Иван же с Юрием и Курицыным ехали верхами. С ними были стремянные, из которых выделялся Саввушка, рослый, плечистый парень, новый стремянный Ивана, взятый вместо состарившегося Илейки. Он, как и сам молодой государь, может гнуть толстые железные прутья и рвать пополам утиральники.
Почти от самого красного крыльца Иван сразу погнал вперед к Боровицким воротам.
— Мы токмо новую церкву осмотрим, — крикнул он матери, — догоним потом!..
Это была каменная церковь Рождества Ивана Предтечи у самых Боровицких ворот, которую этим летом заложил Василий Васильевич вместо деревянной, совсем обветшалой…
— Сказывают, государь, — заметил Ивану дьяк Федор Васильевич, — что сия церква на Москве построена: на сем месте бор был, и та церква в том бору была. Соборной она была при Петре митрополите. Тут же и двор митрополичий был, где ныне двор князя Ивана Юрьича…
Они внимательно осмотрели постройку. Стены были до конца уж доведены, и каменщики клали перекрытия. Ивану не понравился этот храм, хотя и была соблюдена в нем соразмерность частей…
— Нет, Федор Василич, — сказывал он Курицыну, — не то сие, что видал яз в Ростове Великом и в Володимире. Нету в церкви сей того величия и лепоты, как умеют созидать в камне ростовские и суздальские зодчии.
Они выехали в Занеглименье молча и, проехав версты две, пустили лошадей легкой рысцой.
В полях пели жаворонки, а мужики, покрикивая и понукая лошадей, кое-где разворачивали сохами-косулями прошлогоднюю щетину жнивья под овес, чтобы успеть до мая посеять. Грачи, важно переваливаясь на ходу, следовали за пахарем, выклевывая червей и личинок. Меж этих важных птиц сновали юркие скворцы, ловко перехватывая добычу и на свою долю.
— Вот так и мы за кажным пахарем ходим, — усмехнувшись, сказал Иван. — Недаром народ-то баит: «Один с сошкой, а семеро с ложкой…»
— Ну вот и надо бы всех пахать заставить! — воскликнул Юрий. — Всяк бы собя сам кормил…
Иван громко рассмеялся.
— А кто бы горшки делал? — спросил он весело. — Кто бы серпы да косы ковал, сохи бы ладил? Кто бы в конниках был и от татар Русь ограждал?
Все смеялись в ответ на эти вопросы, и Юрий, тоже смеясь, спросил брата:
— Что ж тогда прочим-то деять надобно, дабы сирот не обижать?!
Иван перестал смеяться, сказал твердо:
— Всякому надобно свое деять, что он ведает и умеет. Тогда никому обиды не будет, а всем польза…
— Вон там, государь, — крикнул Саввушка, — и поезд государынь наших видать! Вишь, там, к роще-то поближе, колымаги ихние едут, а коло них — конная стража…
— А ну-ка, кто скорей к ним догонит? — воскликнул Иван и погнал коня.
Месяца мая в третий день назначено было открытие Священного собора для избрания нового митрополита всея Руси.
Иван поехал в колымаге, сопровождая недомогавшего отца. По дороге к каменным митрополичьим покоям Иван снова заговорил с отцом о выборах.
— Отец, — молвил он сурово, — ты сказал, что покойный владыка сам собе избрал заместника. Без тобя сие наметил митрополит?
— Нет, сыночек, нет, — торопливо ответил Василий Васильевич, — как можно сие деять без государя! Он меня просил о Феодосии, и я его мольбу принял, и владыки о сем ведают.
Иван успокоился и сказал с улыбкой:
— Помню яз, бабка мне, отроку еще, наказывала: «Богу молись, а попам не верь». Не все ведь такие доброхоты нам, как был святитель Иона.
Надобно, чтобы церковь во всем послушна была государю московскому и могли бы мы государствовать властно для пользы всей Руси. Ворогов наших надобно смирять не токмо мечом, а и крестом. Митрополит же силу имеет целое княжество от церкви отлучить, прекратить в нем все требы церковные и даже звон колокольный…
— Истинно сие, сынок, истинно, — подтвердил Василий Васильевич, — князю и митрополиту надо заедин быти. Для всякого князя тяжко роптание народное, а народ не токмо возропщет, а и князя своего покинет, коли у него не будет единомыслия с митрополитом или когда негде будет ни детей крестить, ни мертвецов отпевать. Не может христианин-то без покаяния и приобщения святых таин жить, не может милости божьей лишиться в жизни земной и небесной…
Колымага остановилась у митрополичьих хором. Иван, помогая выйти отцу, шепнул ему:
— На соборе-то яз глаза и уши насторожу…
Владыки, почтительно ожидавшие государей на дворе возле самого красного крыльца, окружили их с приветствиями и повели во Владычную палату…
Тотчас же начался торжественный молебен, после которого все воссели на скамьи полукругом возле княжих столов, поставленных у стены против главных входных дверей.
На передних местах сидели архиепископы и епископы русские: Филипп суздальский, Ефросин рязанский, Геронтий коломенский и Вассиан сарайский.[171]
Все они были владыки Московской земли, не было только никого от Новгорода Великого и от Тверского великого княжества.
Это встревожило Ивана. Он сидел молча и неподвижно, и лицо его было спокойно, казалось, что смотрит он на все безучастно и холодно. Но вот поднялись два протопопа и объявили, что прибыли с грамотами: один — от архиепископа новгородского, другой — от епископа тверского.
Иван вздохнул легче, но все же с беспокойством думал, как владыки этих двух от Москвы не зависимых земель отнесутся к выбору Феодосия и к великому князю московскому.
Один из протопопов развернул и стал читать грамоту за подписью обоих владык. После молитв и приветственных обращений к собору Иван услышал об избрании митрополита всея Руси такие слова: — «Кого восхощет господь бог и пречистыя матерь его и великие чудотворцы и господин наш князь великий Василий Васильевич и братия наша, епископы русские, и иже с ними Священный собор, тот и будет наш митрополит…»
Едва заметная улыбка мелькнула на устах Ивана, и не слушает он далее, ясно ему, что власть московского князя в делах церкви непоколебима.
— После бога-то они государя своего на второе место ставят, — с удовлетворением прошептал он на ухо отцу, когда председательствующий на соборе епископ обратил слово свое ко всем присутствующим.
В лето тысяча четыреста шестьдесят второе весна выдалась поздняя, студеная, а марта первого, на самый новый год, мороз ударил такой, какого и в январе не бывало. Да и ныне холода стоят, а ведь пятый уж день после «сорока мучеников», но не только жаворонков не слыхать, а и грачей не видать. Лежит кругом еще снег крепко, и лед на Москве-реке нигде не двинулся.
Такая погода на пользу Василию Васильевичу, не страдает он от сырости весенней, но душа у него неспокойна: только что схвачены были за злоумышление дети боярские князя Боровского и привезены в Москву.
Это так взволновало великого князя, что занемог он и слег в постель.
Думу о делах этих думали в опочивальне великого князя, где собрались Иван и Юрий, а из ближних бояр только князья Патрикеевы и Ряполовские, да дьяки Федор Васильевич Курицын и Степан Тимофеевич Бородатый.
О «поимании» боярских детей князя Василия Ярославича докладывал Курицын, которому Иван еще в прошлом году розыск вести по этому делу повелел. Иван все уже знал о заговоре и не слушал теперь дьяка. Он думал о том, что вот опять готова была начаться новая смута в случае побега дяди его Василия Ярославича в Литву или к татарам…
Перед глазами его, как видения сна, прошла вся борьба с Шемякой, увидел он снова все сожженные и ограбленные деревни, беженцев, от смерти лютой бегущих и от полона, который еще горше, чем сама смерть.
— Будто от татар, бегал народ от своих князей русских, — беззвучно прошептал он, — и яз там, на Кокшенге-реке, градки и села жег и полон брал…
И враз вспомнилось ему, как среди лесов гонит полон стража его.
Маленькие лохматые лошаденки по льду реки волокут дровни со всяким харчем и жалким именьишком. За обозом понуро идут мужики и парни, женки и девки.
«Кому радость, а им слезы, — слышит он слова Илейки, — наигорше всего ведь с родной землей расставаться…»
Вот женка причитать начала, а мужики и парни молчат, только потемнели от злобы. Уследил Илейка, что глядит Иван на полон, и молвил, словно железом каленым прижег: «Глянь, государь, как вон та, молодка, убивается. Может, по ласке мужней, а может, по дитю малому…»
Вздрогнул Иван, очнулся от дум и слышит, как дьяк Курицын говорит:
— А пойманы в сем воровстве и злодействе боярские дети, человек двадцать семь, а наиглавные злодеи из них: Володя Давыдов, Парфен Бреин, Лука Посиньев, Назар Симкин, Иван Хабар, Петр Маслов, Семен Беспалов и Лександр Овчинников. Прочие же подручные их, кои…
Дьяк оборвал свою речь, взглянув на Ивана. Тот тяжело дышал, задыхаясь от гнева, брови его резко сошлись, глаза совсем почернели и остановились.
Ивану хотелось кричать от гнева и топать ногами, но он молчал, стискивая зубы и угашая огонь, полыхавший в груди его.
Но бояре все, видя Курицына бледным и не отводящим глаз от молодого государя, тоже обратили на него свои взоры. Непонятный страх и смятение входили в душу всем от непереносного, леденящего взгляда юного государя.
От внезапного страшного молчания и Василия Васильевича охватила какая-то тревога.
— Пошто молчите все? — спросил он в волнении, приподнимаясь на ложе.
Иван оглядел присутствующих и неожиданно для всех внятно отчеканил:
— Казнить злодеев немилостиво. На лубке липовом волочите их по льду Москвы-реки, привязав коням к хвосту. Всех бить кнутьем всенародно. Иным из них отсечь руки или ноги, иным носы урезать, а наибольшим ворам — головы ссечь!..
Он замолчал. Слова его были так тверды, что никто не осмелился ничего возразить. Страшные же глаза Ивана медленно и строго оглядывали всех в жуткой тишине, будто желая прочесть в душе каждого.
Молчал и Василий Васильевич, но, пересилив волнение свое, он спросил сына:
— А не вельми ли тяжко сие наказание?
— Государь, — тем же твердым голосом сказал Иван, — а ты забыл про Шемяку. Пошто злодеев, врагов своих поощрять на кровь и разоренье народное? Ведь бежал бы в Литву князь Василий Ярославич, как надумали его дети боярские, али к татарам и пришел бы с ними вместе Русь зорить и грабить, полоны имать! Да и другие удельные тоже сему рады были бы, помогли бы дяде моему…
Снова тишина и молчание настали в опочивальне великого князя. Ждали все, что скажет Василий Васильевич. Великий князь, сдвинув брови, напряженно думал и, видимо, волновался.
— Господи, прости грехи мои, — наконец заговорил он, крестясь, — не для-ради злобы сие согрешение…
Василий Васильевич смолк от волнения, но, овладев собой, громко заключил:
— Ин будь, сынок, по-твоему, коли сие для-ради пользы государству, для-ради его крепости…
Великий князь запотел от усталости и, отерев лоб, бессильно откинулся на подушки.
Двадцать третьего марта ужаснулся народ на Москве от казней невиданных, которые на льду Москвы-реки происходили. Содрогнулись все от воплей и криков истязуемых, от крови людской, что лилась в изобилии, алея страшными пятнами на снегу и на льду реки. Пошло в народе роптание, что-де грешное дело государи свершают в канун благовещенья, — людей казнят, да казнят казнями, на Москве невиданными.
Дошел этот ропот и до хором княжих, до княгинь дошел через слуг дворских, и замерли все в страхе и ужасе, а Марьюшка бросилась к Ивану в покои его, но у дверей оробела вдруг и остановилась. Потом отворила двери неслышно и вошла.
Видит, Иван на коленях стоит перед кивотом и шепчет громко, истово крестясь:
— Прости мя, господи, грешного! Прости мя, господи, за муки их! Не для-ради злобы и гнева сие, а для-ради блага всея Руси, господи…
Кланяется земно Иван, ниц на полу простираясь, встает опять на колени и снова шепчет то же самое с болью душевной…
Страшно вдруг стало Марьюшке, страшней рассказов дворских о казнях, и, не выдержав, крикнула она громко:
— Иване!..
Вздрогнул Иван, вскочил на ноги и оглянулся. Марьюшка бросилась к мужу, протянув руки, но, взглянув в глаза ему, обмерла вдруг и упала у ног его.
Взволнованный и встревоженный, Иван поднял ее, как перышко, и посадил осторожно на пристенную лавку рядом с собой, обнимая и лаская ее. Но у Марьюшки, словно у мертвой, падали руки, не держался стан и свисала голова то в одну, то в другую сторону. Ужас охватил Ивана.
— Марьюшка, Марьюшка, — в отчаянии повторял Иван, нежно прижимая ее к себе, — неужто сие за грехи мои?! Господи, прости мя…
Но вот Марьюшка оживать стала и, не открывая глаз, но слушая ласковые слова, доверчиво, по-детски прижалась к мужу.
— Марьюшка, жива ты! — радостно воскликнул Иван. — Цвет ты мой благоуханный, радость моя! Пошто так с тобой содеялось?
Губы Марьюшки задрожали, и она прошептала, вздрогнув всем телом:
— Очей твоих испужалась…
— Очей моих? — с удивлением и недоверием спросил Иван. — Пошто ж ране ты не пужалась? Ну, погляди ж на меня…
Марьюшка нерешительно взглянула на Ивана сквозь ресницы и, вдруг широко раскрыв глаза, улыбнулась ясной, веселой улыбкой.
— Ты такой, Иванушка, каким всегда со мной, — молвила она ласково и прижалась щекой к бородатому лицу его.
На другой день, после утренних часов, еще до завтрака, призвал к себе Ивана Василий Васильевич.
Войдя в опочивальню, Иван увидел, что отец совсем ослаб. Лицо его осунулось и потемнело, а волосы как-то необычно прилегли, словно прилипли к голове.
— Будь здрав, государь, — тихо сказал Иван.
— А, сыночек, — слабым голосом ответил Василий Васильевич, — садись подле меня…
Замолчав, он задумался и двигал бровями, словно что-то вспоминал.
— В одной святой обители, — заговорил он тихо, — в какой — запамятовал уж, некий старец жил, имя его Христофор было. Беседу он имел со мной о государствовании. Из бояр он, а из каких — не помню, Иване, и постригся он еще не старым…
Василий Васильевич стал кашлять, содрогаясь всем телом. Отдохнув и отерев обильный пот, покрывший крупными каплями его лицо, продолжал:
— В давние времена сие было — еще свет божий не померк в очах моих.
Токмо забыл яз совсем про слова его и ни единого разу не вспоминал их.
Ночесь же, сна не имея, как бы сквозь дрему, монастырь оный и старца увидел и беседу с ним враз вспомнил. Господь на разум вложил мне беседу сию, дабы тобе довести о ней…
Великий князь слегка забылся.
— Что же старец-то сказывал? — спросил Иван.
Василий Васильевич вздрогнул и очнулся.
— Старец-то Христофор? — заговорил он снова. — А вот что: «Помни, — сказал он, — государство-то что конь. Спереди пойдешь — затопчет, сзади — залягает, а можно идти токмо вровень с конем… Умело им править…» Яз же завет сей нарушал, Иване. И вот оно, государство-то, и топтало и лягало меня, покуда яз вровень с ним не пошел…
Василий Васильевич смолк, продолжая о чем-то думать.
— А яз мыслю, — сказал твердо Иван, — не токмо вровень с конем идти надобно, а верхом сесть на него и управлять им твердой рукой.
Василий Васильевич слабо усмехнулся.
— Легко, Иване, сказать сие, — молвил он, — а как сесть? Сей конь-то с норовом: не захочет в узде ходить, и сбросить может…
— Яз в седле крепко сижу, — живо отозвался Иван, — меня не сбросит!
Уразумел яз, как на стремена ноги опирать и как поводьями править.
— Дай тобе бог, — ласково произнес Василий Васильевич и, перекрестившись, добавил: — Ослаб яз зело, Иване. Хочу трут жечь у собя на хребте. Может, господь поможет, поправлюсь… Яз Васюка за трутом уж отослал. Знает он в Чудовом старца, который хитростям врачевания научен…
Уже несколько дней, как совсем разболелся старый великий князь. Пошли по всему телу его гниющие раны там, где язвы были от сжигания трута.
Мечется он в огневице и задыхается от жестокого кашля, в мокроте кровь показалась, иной раз совсем алая…
Соборовался уж Василий Васильевич, молебны служили о его здравии с зелеными свечами от гроба господня и возлагали на него частицу камня от горы Голгофы, но ничто не помогает.
В тревоге и тоске все семейство великого князя, сумрачен и молчалив молодой государь, и только возле Марьюшки своей скорбит он и жалуется.
— Тяжко мне с батюшкой моим расставаться, — шепчет он горестно. — Тяжело мне, Марьюшка, а сие неизбежно…
Но тяжелей ему глядеть на мать. Не отходит она день и ночь от болящего. Онемела будто и слезы только утирает беспрестанно. Марьюшка, глядя на свекровь, горько убивается…
Вдруг на пятые сутки повеселела нежданно Марья Ярославна, а по всем хоромам зашептали радостно, но с опаской, чтобы не сглазить:
— Полегчало, бают, государю-то!..
В субботу попросил Василий Васильевич на ужин баранины жирной, водки и медов. Ел он, хотя и мало, но с удовольствием и водки выпил и заморского вина. Заснул после трапезы спокойно, от этого покой настал всюду в княжих хоромах.
Легче сразу стало Ивану — поверил он в выздоровление отца. Весело шутили, смеялись они с Марьюшкой, укладывая спать Ванюшеньку, а вскоре и сами заснули без тревоги и боли душевной впервые за всю эту неделю…
Вдруг во втором часу пополуночи шум какой-то пошел… Чудится Ивану сквозь сон, что ходят люди по всем покоям и по сенцам, а иной раз не то какой-то хрип, не то храп, как из трубы длинной татарской каркает или блеет…
Открыл глаза — тьма еще темная стоит, только лампады перед иконами теплются, и видно сквозь сумрак, как рядом спит Марьюшка. В хоромах же не смолкает кругом шелест, шептание и легкий топот. Вдруг страх охватил Ивана, и зубы его лязгнули, стало холодно, руки дрожат. В сей же миг проснулась и Марьюшка и круглыми испуганными глазами глядит на Ивана, сказать ничего не может…
Вот кто-то затопал в сенцах, вот, скрипнув, отворилась дверь, и в сером полумраке узнал седую лохматую голову с курчавой бородой, и знакомый с детства голос Васюка всхлипнул во тьме:
— Иванушка, отходит государь наш…
Вскочил Иван, накинул наскоро кафтан на себя, натянул ноговицы сафьяновые и так побежал за Васюком.
— Марьюшка, — крикнул он из дверей, — буди мамку, оболокайся и приходи…
Вся семья Василия Васильевича была уж в его опочивальне, когда вошел Иван, и тотчас же он услышал истомный голос отца:
— Иде же Иван? Иде же Иван мой?
— Тут яз, государь, тут, — глухим голосом откликнулся Иван, и Василий Васильевич успокоился, перестал метаться.
Все стоят вокруг него молча, бледные, в страхе и печали. Он же крепко держит руки Марьи Ярославны, словно утопающий, ищет в них опоры и спасения…
— Боже мой, боже мой, — говорит он тихо и жалостливо, — хошь бы в последний-то смертный час лик твой, Марьюшка, увидать?..
Кривятся губы его от сдержанного рыдания, но продолжает он, напрягая все силы:
— И тобя увидать бы, Иване мой, великий князь Московский после меня.
И вас всех, детки мои…
Плачет он и вдруг громко и молитвенно взывает:
— Господи, господи! Покарал ты мя люто за грехи мои, но яз не ропщу, а токмо молю тя: прости мя, господи.
Смолк внезапно и затих государь, а на лицо его сразу легла смертная тень. В тот же миг вздрогнули все от непереносного горестного вопля.
— Васенька, Васенька мой! — вскричала Марья Ярославна и упала без чувств возле постели…
В конце марта того же года протопоп Архангельского собора отец Алексий, служивший еще при митрополите Ионе, а ныне при митрополите Феодосии, записал в церковной книге:
«На Федоровой неделе князь великий, чая собе облегчения от сухотные болести, повелел себя жещи, яко же есть обычай болящим сухоткою. И, зажигая трут, ставили его ему на многих местах тела. Раны же его от сожжения разгнишася, и бысть ему болезнь тяжка. И от болезни той преставися, марта в двадцать седьмой день, в субботу, в третий час нощи.
В утрий же день, в неделю, погребен бысть в церкви святого архангела Михаила на Москве, иде же вси велиции князи, род их, лежат.
И седе по нем на великое княжение по его благословению сын его старейший, князь великий Иван».
Почти уж полгода прошло со дня торжественного вступления Ивана Васильевича на московский великокняжий стол, а все еще не освоился он со своим новым положением. Чем больше вникает он во все дела, тем больше видит государственного неустройства, тем грозней кажутся ему и свои внутренние и чужеземные враги.
Каждый день от завтрака до обеда назначается у него особый час тому или иному из бояр, воевод и дьяков, которые должны с вестями приходить в княжой покой.
Выслушав, он одних отсылает, а других оставляет при себе.
Ныне у него ранее всех дьяк Курицын.
— Микола-угодник всем правит у нас, — говорит он Курицыну, — а не мы.
— Истинно, государь, — отвечает молодой дьяк, — и у нас и круг нас, как в котле кипит, а что варится, неведомо…
— Яз же все пробую, да пока токмо рот обжигаю сим варевом. Удоржал бы господь татар-то хошь годика на два, дабы успеть оглядеться да силы скопить. Полгода вот в тишине прожили. Сентябрь ныне уж, а к зиме татары вряд ли подымутся, а все же нет покоя мне…
В дверь постучали. Вошел дьяк Бородатый, Степан Тимофеевич, и стал креститься.
— Будь здрав, государь, — молвил он, кланяясь Ивану, а потом и Курицыну.
— Будь здрав и ты. Садись. Какие вести?
— Из Пскова худые вести. Князю своему Володимеру Андреичу путь указали.[172] А на вече, бают, со степени его спихнули. Забыли, что покойный государь ростовского князя им на стол посадил, что сей князь наместником был государя московского. Озоровать начинают псковичи-то…
— А причина какая, — сдвигая брови, спросил Иван Васильевич, — не из озорства же сие псковичи содеяли?
— Не по старине он, сказывают: приехал-де не зван, а на народ не благ…
Глаза Ивана потемнели.
— Ни воеводы, ни наместники на кормленье меры не ведают, — молвил он гневно, — приедет князь, сам его исповедаю…
Иван Васильевич задумался и спустя некоторое время сказал:
— Нам на первых порах надобно ласкать Псков, а в Новомгороде — архиепископа Иону. Псков-то нужен, как заслон от немцев и от Новагорода, а владыка новгородской — как наш доброхот в Совете господы. Верно яз мыслю, Степан Тимофеич? Ты вельми ведь сведущ в делах сих градов.
— Верно, верно, государь — весело усмехаясь, ответил Бородатый.
— Вот вы оба, — продолжал государь, обращаясь к дьякам, — и сведайте всё, что мне может быть надобно, дабы у меня какой огрешки не вышло потом с послами-то. Чаю, пришлют псковичи послов для-ради своего оправдания.
Одно крепко на уме доржите: мир мне пока надобен…
В начале зимы этого же года, когда санный путь установился, прибыли в Москву послы псковские просить себе нового князя. Иван Васильевич не пустил их к себе на очи. Три дня послы, как угорелые, метались по Москве с подарками и поклонами: и у митрополита были, и у старой государыни, и у князя Юрия, и у бояр, и у воевод, и у дьяков даже…
На четвертый день государь смилостивился, допустил псковичей пред очи свои, но принял сурово, сидел молча и долго не отвечал на приветствия, только в упор глядел на послов, а у тех от взгляда его мурашки по спинам бегали. Оробели совсем послы, поклонились низко и опять молвили:
— Будь здрав, государь. Челом бьем от псковской твоей вотчины…
Тут только спросил их великий князь вежливо, но так, что холодно стало от вежливости этой.
— Поздорову ли доехали? — сказал он и усмехнулся.
— По милости божьей поздорову, — ответили послы, а какое там здоровье — взглянуть на государя не смеют, вину свою знают.
Не посадил их Иван Васильевич, а только молвил сухо:
— Сказывайте.
Начали было псковичи оправдываться, на вины князя Владимира Андреевича указывать, на старину ссылаться…
— Ведаю все, — оборвал их государь. — В чем мне челом бьете?
— По старине, государь, дай нам князя на вече самим избрать…
— Ладно, — мягче молвил Иван Васильевич, — не ворог яз своей вотчине.
Не хочу яз старины рушить. Когда же изберете князя собе, то от веча своего пришлите челобитную грамоту мне, со всеми подписями и печатями. Яз же сие избрание утвержу и, опричь того, пришлю вам своего наместника. Князь же ваш крест мне поцелует на полную мою волю. Во Псков поедет с вами дьяк мой Бородатый…
Приняв подарки, отпустил государь псковских послов и повелел боярам угостить их в княжих хоромах. Сам же, взяв с собой Бородатого и Курицына, пошел в свои покои.
Здесь, не садясь, он сказал Курицыну:
— Поди, Федор Василич, распорядись, дабы князь Володимер Андреич отъезжал пока в свою вотчину. Так-де надобно…
Обернувшись к Бородатому, добавил:
— А ты, Степан Тимофеич, о сем как бы к слову, а не нарочито послам проговорись, об отъезде князя-то. Да гляди там, во Пскове-то, как грамоту составлять будут, и разведай, что у них с Новымгородом и с владыкой Ионой.
Поболе для меня старины всякой сведай. Ну иди к гостям, прими их поласковей…
Целый год уж и два с лишним месяца, до половины вот тысяча четыреста шестьдесят третьего лета, живет Московская земля тихо, без войн и смут.
Спокойно ныне, и мужики косы да серпы ладят к Петрову дню, последние дни кукушки кукуют, кричат в хлебах по вечерам перепела, а днем над полями звенят жаворонки, да кружат ястребы да коршуны, высматривая сусликов…
Жары стоят томные — чуется по всему, что уж макушка лета через прясла глядит. В покоях государя из-за духоты все окна отворены, а сам Иван Васильевич и дума его — брат Юрий, дьяки Федор Курицын и Степан Бородатый — сидят в одних рубахах с расстегнутыми воротами. В Москве же и на княжом дворе от жары будто все вымерло — даже петухи не поют и голуби не воркуют. Только сонно гудит возле окон черный шмель и тыкается головой в стены, да так же сонно плывет откуда-то из подклетей печальная девичья песня:
Песня то почти стихает, то снова медленно льется в воздухе. Видимо, девка, что-то делая, отходит от своего окна и снова приближается к нему.
Иван Васильевич молчал, заглядевшись на яркое белое облачко, одиноко плывущее в синеве неба, слушая невольно пение и думая свои думы. Советники его тоже молчат.
— неожиданно громко всплеснулась вдруг песня.
Иван Васильевич чуть дрогнул и, усмехнувшись, сказал:
— Тишина-то какая. Упади сей часец на дворе доска, пушечным громом покажется…
Но брови его быстро сдвинулись, и он заговорил, продолжая прерванную незадолго пред тем беседу:
— Вот яз и сказываю. Тишина у нас второй год. Даст бог, удержим злобу, может, еще на год-два. Затишье сие пред грозой. Зрю яз всю Московскую землю, яко на ладони, и вижу: круг земли нашей тучи черны ходят-плавают да грозой внутри кипят, и неведомо, из которой ране гром грянет…
— Истинно, государь, — живо отозвался дьяк Курицын. — Кругом нас иноземные вороги: под самым боком Казань зубы точит, а с Дикого Поля всякая татарва грозит: и Большая Орда, и Ногайская из-за Волги, и сибирские татары.
— А с запада, — продолжал дьяк Бородатый, — Литва, а за спиной ее круль польский, тамо же и немцы ливонские, а за спиной их свеи.[173]
— И все они, — молвил сурово Иван Васильевич, — как волки лютые, Русь растерзать хотят, по кускам растащить! Мы захотим татар бить — нам в спину ударят ляхи, литовцы и немцы. Будем бить латынян поганых — татары нам в спину ударят…
Великий князь замолчал, а дьяк Курицын поспешно горестно вопросил:
— Как же нам быть, государь? Ведь есть у нас еще вороги и в Новомгороде, и во Пскове, и в Твери…
Наступило молчание. Иван Васильевич хмурил брови, но был спокоен.
— Яз так мыслю, — заговорил, наконец, он медленно, — два года, а то и более нигде старины не рушить. Содеем хитрые докончания со всеми удельными, а с Михайлой тверским утвердим крестоцелованием все, как при отцах наших было. То же учиним и с Новымгородом и со Псковом. Ты, Степан Тимофеич, сими градами займись, с глаз их не спущай, а Федор Василич глядеть будет за удельными и за татарами. Обое же вместе и латынян из виду не упущайте…
Иван Васильевич злобно ухмыльнулся и, помолчав малое время, продолжал:
— О Рязани яз прежде со старой государыней подумаю и с нашим митрополитом.
Великий князь встал и, когда дьяки стали прощаться, молвил им:
— При отце мы били татар татарами, а ныне попытаем и латынян татарами бить. Да и у латынян меж собой рознь есть. Разумеете сие?
— Разумеем, государь, — ответили оба дьяка.
— Новгород и Псков покуда по старине доржать, а потом их сей же самой стариной бить начнем…
— Как же так? — с недоумением заявили дьяки.
— Уразумеете после, — коротко ответил государь.
Дьяки вышли.
Иван ласково положил руки на плечи Юрия.
— Все слышал, брат мой? — сказал он, посмеиваясь. — Все сие того ради дею, дабы успеть полки снарядить. Будешь ты войско по-новому строить.
Садись, слушай…
Глаза у Юрия радостно засияли, поблескивая искорками.
— Очи-то у тобя, как у отца были, помню, — неожиданно молвил Иван. — Слушай же, о каком яз порядке для боя думаю. Разум у тобя скорометлив на военные хитрости. Ты поймешь меня враз. На поле у нас всегда было пять полков. Ставили мы их так: за дозорами — «передовой» полк да конный с луками; за ним «большой» полк, а по бокам «большого» «правый» и «левый» полки, да из лучших воев — «сторожевой» полк, дабы всегда в засаде сила была. Ныне же, когда у нас есть судовая пешая рать и могут быть, как у псковичей, свои пушечники, надобно многое в построенье полков изменить. А как? — ты уж сам с воеводами подумай. Наиглавное же надобно все войско из копейщиков, лучников, топорников, сабельников конных и пеших, пушечников и нашу судовую рать нам твердо в руках доржать. Для сего же яз решил всех детей боярских во всех полках под начало наших людей, наиболее хитрых в ратном деле и верных, поставить, выбрать из людей от двора нашего, московского сиречь, у кажного полку — наш воевода будет, как и воевода «большого» полку — набольший, который всем воеводам приказывает…
— Разумею все, Иване! — весело воскликнул Юрий. — Так мы не одних татар побьем, а и латыньство одолеем…
— В тайне сие храни до времени, и воеводы пусть языки не распускают, — добавил великий князь.
— Яз самых верных нам возьму: Стригу, Басёнка, Плещеева, Беззубцева…
— Сие ты лучше меня ведаешь, — перебил его Иван, — токмо не допущай среди них спору о старшинстве и худородии. На места сажай по уму, а не по знатости рода, — яз сие скреплю. Да о кормах подумай, о жалованье, а за непослушание нещадно казни: темницей, кнутом, батогами и даже смертью. Ну, иди, Юрий, притомился яз. Потрудись в сем деле — ты ведь десница моя…
Когда Юрий вышел, Иван Васильевич ослаб неожиданно и лег на пристенную скамью, вытянувшись во весь свой могучий рост. Его охватила тревога, и вспомнил он предсмертные слова отца, что государство-то как конь: не захочет в узде ходить — и сбросит…
— Лягаться вдруг начнет конь-то, — хрипло произнес он вслух, — а яз еще не готов…
Дверь в его покой быстро отворилась, и вошла к нему Марьюшка с пятилетним Ванюшенькой и юной золовкой своей Аннушкой.
— Иванушка, — обнимая мужа, весело заговорила Марьюшка, — а мы хотим по ягоды. Земляники, бают, страсть сколько! Мы с матушкой, с Аннушкой и со всеми сенными девками поедем в заповедную рощу…
В дверях показалась Марья Ярославна.
— Будь здрав, сыночек.
Иван Васильевич встал навстречу матери и поцеловал ее.
— Будь здрава, матушка!
Марья Ярославна и в темном вдовьем наряде, несмотря на сорок пять лет, казалась моложе и была еще красива, только темные глаза ее застыли в печали и даже улыбка не оживляла лица, а сама становилась печальной.
— Вот молодые-то закружили меня, старуху, и яз с ними еду…
Она помолчала, внимательно посмотрев на сына, и добавила:
— Ну, Марьюшка, иди собирай все! Спеши, — к ужину воротиться надобно.
Отпущает муж-то?
— Поезжайте, матушка, поезжайте, — молвил Иван Васильевич ласково, — а яз малость един тут побуду…
Марьюшка порывисто обняла и поцеловала мужа, а он, схватив на руки Ванюшеньку, стал целовать сына…
— Тату, — отбивался тот, — хочу по ягоды, пусти, тату…
Когда все вышли, поднялась и Марья Ярославна. Подойдя к сыну, она нежно положила руку на его голову:
— Что с тобой, Иванушка?..
Иван крепко прижал ее руку к лицу своему.
— Тяжко мне, матушка, тяжко! Один яз остался против всех ворогов, и своих и чужеземных. Как волки, все круг меня зубами щелкают, хоть и по кустам прячутся…
— Ништо, сыночек милой, ништо. Бог-то, как бабка нам баила, за Москву постоит. Да и рука у тобя, сыночек, жильная, железная рука, и разумом господь не обидел…
Иван глубоко и облегченно вздохнул от ласки матери и вдруг улыбнулся:
— Истинно, истинно, матушка. Вывезу, бог даст, воз сей тяжкий, вывезу на самую высокую гору!..
Он горячо поцеловал руку матери и стал ходить по горнице.
— Матушка, а сколь годков сестре Аннушке? — спросил он, останавливаясь. — Яз о Рязани мыслю… Пятнадцатый, ей уж пора из княжон и в княгини. Отец еще о сем мысли имел. Утре зайди-ка ко мне в покой после обеда. Подумаем о свадьбе-то…
Как-то, недели через две, во время завтрака, когда великий князь беседу вел с Юрием об устроении полков, постучав в дверь покоев, вошел дьяк Бородатый, только что вернувшийся из Пскова.
— Будь здрав, государь, и ты, княже Юрий Василич, — молвил он весело, кланяясь обоим братьям.
— Вижу, вижу уж, — улыбнулся Иван Васильевич, — добрые вести привез…
Он приблизился к дьяку, обнял его и поцеловал.
— Ну, будь здрав и ты. Садись и сказывай…
— Добрые вести, государь, — ответил Бородатый, — совсем смирились псковичи. Немцы нам в сем помогли: воюют исады[174] псковские, жгут избы и полон берут, а новгородцы не шлют Пскову никакой помочи.
— Добре, добре, — усмехнулся Иван Васильевич. — Москва им поможет, а новгородцы-то локти потом кусать будут. К нашей выгоде сие складывается!..
Великий князь рассмеялся и спросил весело:
— А как с грамотой челобитной?
— Грамота при мне, государь, — ответил Бородатый, — и боярин их Офросим Максимыч со мной прибыл. Написали, как яз им сказывал — всё по воле твоей. В передней твоей боярин ждет с дьяками и слугами. Выйдешь ты к ним, государь, сей часец или в иное время позовешь?
— Зови его сюды с дьяками, но без слуг, — распорядился Иван Васильевич.
Бородатый вышел, а государь сказал брату:
— Видишь, Юрий, как яз время веду, все мир оберегаю, дабы ты с подготовкой похода управился.
— Иване, стал яз разуметь, — сказал Юрий, улыбаясь, — что на государствовании, как и на поле, воевать приходится…
Низко кланяясь, вошел в горницу крепкий бородатый старик, боярин Офросим Максимович, с двумя дьяками. Помолившись и поздоровавшись с государем, который принял послов ласково, боярин велел своему дьяку читать челобитную грамоту.
Просили псковичи утвердить на псковском столе князя Ивана Александровича Звенигородского, «который князь Пскову люб» и который уж, после избрания его на вече, прибыл апреля десятого во Псков.
Иван Васильевич челобитье принял и князя утвердил.
Земным поклоном поблагодарил Офросим Максимович великого князя от лица всей псковской его вотчины и потом добавил:
— Еще, государь, бьет челом тобе псковска твоя вотчина: помоги нам немцев побороть, — пустошат и жгут, окаянные, многие исады наши, полон берут. Новгородцы же на мольбы наши не дают нам помочи…
Опять усмехнулся чуть заметно Иван Васильевич и, перебив речь посла, молвил:
— Ведаю о сем и, радея вотчине моей, отослал яз июня восьмого в помочь вам воеводу своего, князя Федора Юрьича Шуйского. Чаю, уж пригнал он с полком своим ко Пскову…
Поклонились низко послы псковские и, позвав слуг своих, стали дары подносить великому князю. Иван Васильевич принял милостиво подарки псковские и, обратясь к брату, молвил:
— Юрий и ты, Степан Тимофеич, ведите гостей в трапезную, угостите их с честию. Яз же погодя немного приду. Извести меня ближе к концу обеда.
В дверях мелькнул стремянный великого князя Саввушка. Иван Васильевич поманил его пальцем и, когда все вышли, приказал ему:
— Никого ко мне не допущать, а ежели вести какие, доложи дьяку Курицыну. У меня дума со старой государыней после обеда, сейчас иду к ней…
В лето тысяча четыреста шестьдесят четвертое пошел княжичу рязанскому Василию Ивановичу семнадцатый год. С восьми лет рос он в Москве, в семье великого князя московского, и за все это время правил Рязанской землей сам государь московский, посадив в Переяславле Рязанском, в стольном граде этого княжества, наместника своего и воеводу. Во главе же рязанской епархии поставлен был епископ Давид, бывший казначей митрополита московского и всея Руси. В силу этого крепко связались оба великие княжества, но государь Иван Васильевич и государыня старая Марья Ярославна хотели большего и решили теперь скрепить дружбу эту еще и кровным союзом: зимой было намечено и свадьбу играть, выдав за князя Василия сестру государя Аннушку, и отослать обоих на великое княжение, на отчий стол в Переяславль Рязанский.
Юный князь Василий был весьма этим доволен, ибо привязался за детские годы к семейству московского князя, а подруга его детства, ласковая Аннушка, уже второй год волновала ему сердце. Обручившись с княжной, счастливый и радостный, уехал князь Василий в свою вотчину. В Москве же начались у Марьи Ярославны заботы и хлопоты. Собирали и шили приданое для Аннушки.
— Наделок-то доченьке таков надобен, — говорила сыну старая государыня, — чтобы семейству нашему сраму от людей не было. Ведь из Московского княжества отдаем девку.
Сама Аннушка, на мать очень похожая, красивая и вальяжная, была спокойна, зная Васеньку с самого детства. Только не могла она пересилить смущения девичьего от слова «невеста» и зорькой алой пылало лицо ее, глаза опускала в землю, а пышная грудь волновалась под шелковой занавеской сарафана, как только услышит это слово.
Приходилось и государю Ивану Васильевичу думать с матерью о делах свадебных: о деревеньках и селах, о собольих, лисьих, бобровых и беличьих мехах и обо всем, что дать надобно в приданое Аннушке. Марья Ярославна вымаливала побольше всего, дабы честь свою поддержать, а Иван не перечил, усмехался лишь весело.
— Не жалей, матушка, — приговаривал он, — не жалей наделка-то для Рязани, сама Рязань вборзе Москве в наделок пойдет!..
Марья Ярославна смеялась в ответ и радостно говорила:
— Уж так ладно все, сыночек, так уж ладно с тобой мы все решили…
Стук в дверь прервал их беседу. Вошел дворецкий и доложил, что прибыл посол от псковичей.
— Государь, посольство-то вельми малолюдно, — добавил дворецкий, — и не из знатных людей…
Иван Васильевич нахмурился.
— Пусть пождет малость в передней, а ты пошли за Федором Василичем.
Скажи: «Велю, мол, ему ко мне прийти».
Данила Константинович ушел, заторопилась и государыня.
— Ин и яз пойду, — молвила она ласково, — тобе и своих делов хватит, а и мне со свадьбой хлопот по самое горлушко…
Дьяк Курицын вошел в покой государя со смущением. Странно было ему, что псковичи, которым и князь утвержден и воевода с полком против немцев послан, отправили послом на Москву с двумя грамотами от веча не посадника или боярина, а какого-то шестника[175] Исака.
— Сие есть неуважение к государю московскому, — сказал он Ивану Васильевичу.
— Надо вызнать, — возразил государь, — вольно сие или невольно содеяно. Призови сюды шестника. Яз сам с ним потолкую. А грамоты как писаны?
— Подобающе писаны. Обращение к тобе, государь, вельми почтительное…
— Ну зови сюды посла-то.
Шестник вошел робко и, помолясь, преклонил колена и молвил:
— Буди здрав, государь наш. Челобитная тобе от Пскова.
— Встань. Будь здрав и ты. Прими, Федор Василич, грамоты.
Курицын прочел первой ту грамоту, где псковичи весьма почтительно шлют великому князую благодарность от всей псковской земли за помощь «против немцев поганых» и неожиданно добавляют, прося прощения, что отправили с грамотой не посадника и бояр, а шестника, ибо «страх имели, что новгородцы не пустят на Москву послов псковских».
Услышав это, Иван Васильевич повел бровями и спросил с удивлением:
— Как же вотчина моя посмела так содеять?
— Новгородцы, государь, вельми злы на нас за земли и воды владыки своего Ионы, — ответил шестник, — поимали мы именья и все оброки владычни.
Хотим своими попами управитися, о сем в другой грамоте писано. Челобитна тобе, государь, от всего Пскова…
— Читай, Федор Василич, — сказал великий князь Курицыну, развернувшему другую грамоту.
В грамоте челобитной псковичи просили великого князя, чтобы «пожаловал он свою вотчину Псков: повелел бы богомольцу своему митрополиту Феодосию поставить во Псков епископа отдельно от Новгорода и родом псковича…»
Выслушав грамоту до конца, Иван Васильевич задумался.
— Дело сие великое есть, — молвил он, наконец, — хотим о том с отцом нашим митрополитом гораздо помыслити. Пусть вотчина моя псковская, обсудив все со тщанием, пришлет ко мне своих посадников и бояр для думы.
Отпустив шестника, повелел Иван Васильевич своему дворецкому Даниле Константиновичу угостить посла с честию.
Когда шестник вышел, великий князь усмехнулся и молвил Курицыну:
— Вот оно — начало, как старину стариной бить. Сие новый клин, который будет меж Псковом и Новгородом, «московский клин». Те и другие от Москвы теперь управы друг на друга просить будут, а не вместе, как ранее было, на Москву огрызаться…
В ту же зиму в день рождения Ивана Васильевича приехал на Москву юный князь рязанский Василий Иванович к невесте своей Аннушке.
В самый разгар свадебных празднеств, к концу января, снова прибыли в Москву послы от Пскова «по слову великого князя», но уж из знатных бояр и бывших посадников во главе со степенным посадником Максимом Ларионовичем.
Пятьдесят рублей новгородских старых вручили они в дар государю от псковской его вотчины.
Из-за тесноты в хоромах от гостей и свадебных пиршеств Иван Васильевич принимал послов в трапезной своей. Еще раз благодарили псковичи государя за помощь против немцев, а воевода государев, князь Федор Юрьич Шуйский, сказал великому князю:
— Государь, немцы с великим стыдом бежали от наших передовых полков, не дерзая битися с московским войском. Псковичи же с малым числом пушек град Нейгаузен осадили и через посредство магистра Ливонского ордена заключили перемирие на девять лет с условием, что епископ дерптский заплатит тобе дань по старине и не будет утеснять в Дерпте ни людей русских, ни церквей православных наших…
Посадник Максим Ларионович говорил после воеводы от псковского веча:
— Государь! Воевода твой люб нам за дерзость ратну и за услуги великие Псковской земле. Дали мы ему тридцать рублев, а всем боярам ратным при нем — пятьдесят рублев. Ныне же челом тобе бьем, государь, отпусти к нам князь Федора наместником своим…
Иван Васильевич просьбу псковичей благосклонно принял и пожаловал князя Шуйского наместником и воеводой во Псков, но на просьбу об устроении особой псковской епархии хотя и ласково, но решительно отказал.
— Ни яз, ни богомолец наш митрополит не можем сего сотворить, не можем старину рушить. Вы и старшие братии ваши новгородцы, тоже моя вотчина, жалуетесь друг на друга, но яз справедлив. Просил Новгород от меня воеводу, дабы смирить вас, яз отказал им, запретил и мыслить о сем межусобии, повелел им тоже никогда не задерживать послов ваших ко мне.
Хочу тишины и мира, а в распрях ваших судьей вам сам буду.
Повелел государь псковичам с миром возвратиться домой и, собрав вече, уничтожить судную грамоту, которую попы их составили об изъятии имений владыки новгородского, и приказал по старине все оставить.
— Во Пскове никогда своего владыки не было, — закончил строго Иван Васильевич, — а посему грехи свои исправьте и все земли, воды и оброки, которые неправедно от владыки поимали, возвратите ему немедля…
После приема у государя угощали псковских послов с большим почетом и лаской, дарили подарки, а главному послу, посаднику Максиму Ларионовичу, пожаловал великий князь двугорбого верблюда из приволжских степей, огромного и длинношерстного.
Несмотря на свадебные дни, приезды послов и разных вестников из разных концов Московской земли, государь Иван Васильевич не прекращал своих ежедневных встреч с боярами, воеводами и дьяками, которым, проверяя совместно с ними те или иные вести, давал поручения по разным государственным делам.
Ныне он с дьяком Федором Васильевичем Курицыным обсуждал вопрос, как влиять на Рязанское княжество, вернее — на юного князя его, через владыку рязанского Давида.
Князь, хмуря брови и поблескивая глазами, красивыми, но почему-то страшными для всех, говорил медленно:
— Не рука, не помощник мне отец митрополит. Сие яз постиг, когда еще беседу с ним вел о псковской епархии. Слаб он в делах государствования, слаб и мал против покойного святителя Ионы. Яз ему о Новомгороде и о Пскове, а он все о церковных делах, о том, что псковичи правы, а владыка новогородский Иона и впрямь корыстолюбив и вельми своеволен…
Юный государь насмешливо улыбнулся и добавил с досадой:
— Того же и в мыслях у него нет, что Новгород-то грозней нам Пскова, что в Новомгороде опору нам иметь надо против господы, что задавить ее надобно!..
Крупными шагами прошел Иван Васильевич по своему покою и, утишив разгоравшийся гнев, молвил спокойно:
— Чую, плоха мне подмога от владыки Феодосия. Ладно, что послушлив во всем. Погляжу пока, а то и скинуть его придется, хоть и благочестив вельми и дар слова у него велик. Скажи ему, что яз челом бью о послании к Давиду рязанскому, дабы тот поучал князя, как тля точил бы его страхом божиим и проповедью с Москвой быть заедино. Ты, Федор Василич, все укажи: и как вороги везде круг нас, и как наши нестроения и межусобия отдают все земли русские на поток и разграбление, и как татар скинуть, и прочее, о чем ведаешь сам…
— Все содею, государь, — радостно подхватил Курицын, — а митрополит-то составит послание, яко проповедь. Истинно, на сие у него дар божий. Токмо еще одно тобе посоветую…
Иван Васильевич нахмурил брови, но Курицын продолжал с убеждением:
— Не гневись, государь, а выслушай. Сам ты сей вот часец баил, дабы словом владыка Давид точил князя, а где ему на то время и место? Токмо в церкви с амвона, тут же надобно всяк день творить увещание и неприметно и к слову. Вот яз и мыслю, духовника надо послать в Рязань с княгиней Анной Васильевной, дабы духовник тот стал…
Иван Васильевич угадал мысли Курицына и, засмеявшись, подсказал ему:
— Стал и духовником великого князя! Люблю тя, Федор Василич, за то, что мыслям моим навстречу разумно творишь. Истинно баишь, и встречу твою примаю. Спасибо тобе за совет…
Иван Васильевич обнял и поцеловал дьяка и добавил:
— Духовником же пошлю отца Алексия, помощником был он митрополиту Ионе и ведом мне сыздетства моего…
На той же неделе, тридцатого января, отъезжали в Рязань молодые — великие князь Василий со княгиней своей Анной. Поезд их и стража на княжом дворе уж стояли в полной готовности. Множество в нем было подвод, груженных всякими драгоценными шубами, кафтанами и мехами, узорочьем, утварью золотой и серебряной и прочим, что в приданое шло за княжной московской.
Сейчас же после обеда ехать должны молодые, и столы уж, по указанию дворецкого, собирали слуги в княжой передней. Ставили чарки, блюда, солоницы, перечницы, горчичницы, сулеи, достаканы и прочее все из хрусталя, золота и серебра.
Иван Васильевич, одетый в нарядный кафтан, в ожидании обеда прощального, подорожного, сидел в покоях княгини своей Марьюшки, богато разряженной, набеленной и нарумяненной, возле постели заснувшего после еды Ванюшеньки. Отец нежно глядел на кудрявого краснощекого мальчика, очень похожего на мать.
— Марьюшка, — сказал он, привлекая к себе княгиню, — а как учение у Ванюшеньки? Умеет ли он хорошо читать и писать?..
Марьюшка смутилась и, словно оправдываясь за сына, робко и быстро заговорила:
— Млад еще сыночек-то наш. Читать уж начинает, хвалит его учитель, а писать не может…
Лицо великого князя затуманилось.
— Седьмой уж год ему, — сказал он, вздохнув. — Яз в его время борзо читал и писал, петь уж стихиры учился, на коне скакал с младшим братом Юрьем…
— Ты вон какой был, — горячо заговорила Марьюшка, защищая свое дитя, — помню тя под венцом-то! Яз едва отроковицей была, а ты уж мужик мужиком, бородатый. Ванюшенька же растет плохо совсем. Тяжко ему ученье-то, слаб он. Ты ж, бают, в его-то годы лет на пять старше казался…
Князь Иван, чуя в жене взволнованную мать, поцеловал ее, грустно усмехнувшись, и молвил медленно, будто вспоминая вслух:
— В такие же годы мои часто обымал меня отец мой и баил: «Надежа ты моя…»
Авдотья Евстратовна, мамка Ванюшеньки, одетая по-праздничному, запыхавшись, вбежала в покой.
— Государь, государыня, — заговорила она торопливо, — молодые-то и старая государыня к столу пошли, и все гости…
Все уж были в передней около богато накрытых столов, когда вошел Иван Васильевич со своей княгиней. Все ждали его и не садились. Ответив на общий поклон, государь приблизился к митрополиту и принял от него благословение. Владыка, прочитав краткую молитву, благословил трапезу, и все заняли места за столом, как кому по чину положено. Государь Иван Васильевич, вся семья его и митрополит с отцом Алексием сидели возле молодых.
Владыка Феодосий, сухой старик невысокого роста, повел беседу о положении православных святителей в иноверных землях. Продолговатое темное лицо его, обрамленное длинными седыми волосами и такой же длинной жидкой бородкой, зарумянилось. Говорит он истово, как проповедник, и глаза его то вспыхивают, то гаснут. Только верой живет он и ради правды божьей, как ее сам себе установил.
— Горестно мне, — говорит он громко, — за Царьград. Покарал его господь за ереси, и вельми радостно за Москву нашу, ныне — Третий Рым.
Ныне вот все патриархи православные, что у басурман живут, на поклонение в Москву идут, яко к оплоту своему и спасению. Вера у всех, что токмо Москва агарян нечестивых сокрушит и церкви Христовы из поганых рук вырвет. Вот намедни вести пришли о патриархе иерусалимском. Истому терпя от салтана египетского, пошел было он на Москву милостыни ради и, не дошед, преставися во граде Кафе. Едино мне утешение, что епископ Иосиф, брат патриарха сего, будучи на Москве, поставлен в митрополиты Кесарии Филипповой от нас и от всех епископом земли Русския и, много собрав милостыни, отъехал в Иерусалим. Сильна стала церковь наша, да святится она во имя отца и сына и святого духа ныне и присно и во веки веков.
— Аминь! — радостно подтвердили все сидевшие за трапезой.
Митрополит замолчал, но, вспомнив разговор свой с дьяком Курицыным, строго добавил:
— Как патриархи и митрополиты православные всех земель хотят Москву главной имети, так надобно для-ради пользы всея Руси, чтобы и князи все православные главой собе Москву имели.
Иван Васильевич поморщился от такого чересчур прямого и неуклюжего подсказывания, но молодой князь рязанский улыбнулся и искренне воскликнул:
— Истинно. Без Москвы мы не скинем иго татар поганых. Рад яз сему и люблю Москву не мене, чем свою рязанскую вотчину!..
Иван Васильевич встал из-за стола и, обняв и поцеловав зятя своего, ласково молвил:
— Разумные, золотые слова сказываешь, брат мой Василей. Так уж волей божией сложилось, дабы Москве быть во главе Руси православной.
После трапезы перешли все в крестовую, где сам митрополит отслужил молебен о добром здравии молодых и о добром пути им в Рязанскую землю.
Аннушка расплакалась, а с ней плакали и Марья Ярославна и княгиня Марьюшка.
Окончив молебен и дав всем поцеловать крест, владыка Феодосий передал отцу Алексию грамоту для епископа рязанского.
— Возьми, отче, сие послание, — сказал он, благословив протопопа, — передай владыке Давиду…
Потом перешли все обратно в переднюю, дабы проводить оттуда молодых через красное крыльцо до поезда их. Молодые и ближние спутники их оделись тут в шубы дорожные, надели валенки, платки и треухи, подвязались туго кушаками. Молча все помолились и сели все на скамьи и лавки. Посидев немного, все встали и опять перекрестились несколько раз на иконы.
— Ну, с богом, — сквозь плач выдохнула Марья Ярославна и, шатаясь, пошла за молодыми. Марьюшка и Авдотья Евстратовна поддерживали ее. Старая государыня совсем ослабла и только повторяла:
— Марьюшка, каково мне, Марьюшка!..
И, обращаясь к Евстратовне, шептала:
— Дуняшка, помнишь ее младенцем-то, помнишь… О господи!.. И куды все ушло время-то?.. И где все они, мои радости?..
Когда, сойдя с красного крыльца, молодые стали садиться в возок, громко, голосно заплакала и Аннушка, и Марьюшка, и Евстратовна, и горчей всех Марья Ярославна. Все более и более одинокой она становилась, да и жизнь почти прожита, а радости светлые — так те уж навеки потеряны, только сердце ее, как под ножом, все кровью обливается.
Судорожно обняла, охватила она жадно в последний раз свою доченьку, словно юность свою, и, прощаясь с обеими, только и могла вымолвить сквозь рыдания:
— Аннушка… Дитятко мое…
Весна тысяча четыреста шестьдесят пятого года была поздняя, и только в конце июня сошли вешние воды в низовья Волги. Огромное многорукавное устье обсохло, и от Сарая до самого Каспия, меж коренным руслом великой реки и левым ее рукавом Ак-Тюбэ, обозначилось буйно заросшее Займище…
Блещут на южном солнце воды его бесчисленных болот, озер, ильменей, протоков и ериков, окружая множество больших и малых островов, поросших дубом, вязом, ивой и осокорем. Берега их густо окаймлены кустами тальника и лоха, камышом, тростником и осокой.
Теплый, парной воздух пахнет цветущими травами, влагой, тиной болотной и особым лесным духом, пьянит буйным плодородием. Непрерывно взлетая или опускаясь с небесной выси, хороводами кружатся здесь над водой крикливые чайки и утки. Красиво изогнув шею, пролетают цапли, розоватым облаком проносятся фламинго, мелькают колпицы и каравайки, важно отдыхают на островках пеликаны. Распластав в небе могучие крылья, величаво плавают красавцы орланы, зорко высматривая птиц, крупных щук, лещей, судаков и сазанов…
Здесь кипит жизнь, будто не посмели коснуться ее ни июльские, ни августовские жгучие дни, но там, дальше от Ахтубы, к востоку, давно царит уже зной, иссушающий травы, а у людей спекающий жаждой губы и гортань. Над всей степью тонкая легкая пыль висит сухим раскаленным туманом, и сквозь нее кажется солнце багровым.
Весенние зеленые травы сожгло здесь еще в первые дни июля, и степь горячо дышит в лицо острым и пряным духом густой серебристо-серой полыни.
Красно-бурыми островками среди необозримых полынных степей темнеют кое-где неуклюжие солянки: то торчат они редкими травами и мясистыми листьями, то стелются густым кустарником по земле, то образуют чахлые рощицы карликовых безлистных деревьев.
Но и в этих солончаковых и полусолончаковых степях плывет непрерывный гул жизни: жужжанье, стрекотанье, тонкий писк и свист.
Ястребы и коршуны неустанно кружат над полынной степью, выслеживая полевых мышей, ящериц, беспечно посвистывающих сусликов и неведомых птичек, безмолвно снующих меж стеблей пустынных порослей. Порой в гуще промелькнет, гоняясь за добычей, золотисто-рыжий корсак.
Среди степных просторов кочуют здесь несчетные табуны коней, отары овец, сопровождаемые стаями сторожевых собак. То тут, то там на ровных просторах степей медленно передвигаются громоздкие темношерстные верблюды, одинаково равнодушно срывая и пережевывая сухую горькую полынь, и сухие колючие репейники, и сочные листья солянок, еще не успевшие высохнуть.
Слепни, оводы, мухи-жигалки и ржаво-красные, твердые, как жуки, «благие мухи», еще более других жадные до крови, тучами вьются над изнывающим от зноя скотом. Но голодные животные, забыв о травах поймы, неотрывно едят горькую жесткую полынь и красно-бурые солянки, пропитанные солью.
Кое-где около стад белеют кибитки пастухов; от них иногда с гиком и криком мчатся бешено всадники, размахивая длинными плетьми, и, разгоняя дерущихся жеребцов или быков, наводят нужный порядок среди скота.
Потом идут часы за часами в безмолвной степи, а кругом ничто не изменяется в сонном течении времени, — все остается, как было, будто совсем замирает от зноя…
Но вот нежданно из восточных ворот Сарая с гулким, четким топотом вылетает на полном скаку сотня вооруженных конников и, взбивая пыль, гонит вглубь степей. Проскакав версты две, конники, не останавливаясь, делятся на два отряда и мчатся к востоку, туда, где желтеют Рын-пески. Пастухи, заслоняясь от солнца широкими полями белых войлочных шляп, долго следят за конниками, а те, всё уменьшаясь и уменьшаясь, становятся темными точками и, наконец, совсем пропадают из глаз.
Это промчались загонщики для ханской охоты с ловчими птицами.
Царь Большой Орды, хан Ахмат, с полной рыси взлетел верхом на высокий курган и стал на нем неподвижно. Аргамак его замер на месте, будто вкопанный, и только нежные ноздри коня играют и ширятся от степного полынного духа, да прядет слегка он ушами при всяком шорохе.
На руке хана, вцепившись кривыми когтями в длинную кожаную рукавицу, сидит могучий беркут в шитом шелками и золотом колпачке. Тяжести этой огромной птицы долго не выдержать, и хан опирается рукой на серебряную сошку, прикрепленную к седлу. По обе стороны от Ахмата, у подножия кургана, так же неподвижно и безмолвно стоят скакавшие вслед за ним телохранители, ловчие и молодой стремянный Нургали.
Хан Ахмат выехал этот раз не на охоту, а только на испытание Ука, недавно выношенного его ловчим Файзуллой-оглы-Шакиром. В это время еще плохой мех у корсаков и караганок.[176] Выехал хан один, без придворных, в простой охотничьей одежде. Он хотел отдохнуть, забыть о всех делах, своих и чужих. Жадные эмиры всё нетерпеливее глядят в руки ему злыми глазами, ожидая подачек, а он и сам сидит без казны: третий год великий князь Иван не платит ему никаких даней.
Ярость охватывает Ахмата.
— Забыли хяуры, — гневно бормочет он вполголоса, — что Москва — мой улус. Пора им напомнить…
Телохранители и ловчие, услышав невнятные слова повелителя, насторожились и замерли в седлах, ожидая приказаний.
Но Ахмат молчит. Охваченный пылом войны, он уже видит полки свои.
Отягченные добычей, медленно едут по тучным южнорусским степям татарские конники с одним и даже двумя вьючными конями на поводу. Впереди себя они гонят в Орду огромный полон парней и девок, а вдоль всего пути их еще дымятся пожарища недавно сожженных сел и городов…
Неожиданно мысли его изменяются, и, повернув голову к своей столице, хан легко и радостно улыбается. Огромный город лежит перед ним вдоль берега Ак-Тюбэ, окруженный светлыми каменными стенами, из-за которых виднеется множество крыш и балконов белых и серых домов и караван-сараев.
То там, то сям между ними стрелами взлетают в небесную высь стройные белые минареты мечетей, а в самой середине Сарая горит и сияет золотой купол ханского дворца — «Аттука-Таша». Гарем его и двор еще с наступлением первых знойных дней переехали в Большой дворец Гюлистана.[177] Но здесь, под этим золотым куполом, вчера он один тайно принимал свою возлюбленную, свою Адикэ. Она и теперь пред глазами его, какой была вчера, когда с бубном в руках пела и плясала на ковре пред ним — прекрасная и цветущая, с глазами газели, гибкая, как лоза…
Опять улыбнулся Ахмат и прошептал:
— О моя нежная Кадыболь-бан.
Но улыбка быстро исчезла, и брови хана сурово сдвинулись. Он вспомнил о двух своих женах: Гюльчахрэ и Хадичэ. Обе — матери его сыновей, — они вдруг стали подозрительно дружны, и страх за юную Адикэ охватил Ахмата…
— Повелитель, — почтительно воскликнул Файзулла-оглы-Шакир, старший ловчий, — уже появились загонщики! Ин ш'аллах,[178] охота сейчас начнется.
Хан вздрогнул и острым взглядом из-под широких полей белой войлочной шляпы быстро обшарил полуиссохшие степи. Но вот глаза его обратились на восток, где желтели, как мелкие волны, далекие барханы Рын-песков. Там, на светлой желтизне их, как мушки, мелькают теперь редкие темные точки. Вот они мчатся широкой дугой, обращенной концами к кургану, и постепенно увеличиваются в размерах.
Хан узнал своих конников и громко произнес:
— Во имя аллаха милостивого и милосердного приступим!
Ближе и ближе крики загонщиков и топот коней. Вот среди полынных зарослей неожиданно мелькнул золотисто-рыжий мех корсака и скрылся, а по степи, качая полынные стебли, зазмеился след невидимого зверя. Ахмат сорвал коня с места и поскакал во всю прыть по живому бегущему следу.
— Ля хавла,[179] — крикнул он на полном скаку и, отцепив должик и ослабив путы беркута, сорвал с него колпачок.
Произнеся бесмелэ, он слегка подбросил Ука вверх, и огромный беркут, шелестя перьями, сразу встал на могучие крылья. Описав над степью два небольших круга, камнем он пал в косом полете с выставленными вперед когтями.
Ахмат, сделав несколько скачков, увидел, как его Ук ударил добычу, вонзив когти ей в спину, около хвоста. Корсак, ловко извернувшись, обернул оскаленную морду, чтобы нанести смертельный укус, но беркут мгновенно взмыл в воздух и, вея крыльями, снова летит над самой спиной своей жертвы.
Хан и его ловчие мчатся по следу, криком и гиком подбодряя Ука.
Вот разъяренная птица ударяет лису в голову, вонзая когти в длинную морду у самых глаз.
Хитрый корсак, стремясь освободиться, с разбега бросается на спину, катается по земле, но подмятый беркут снова взлетает на воздух и с прежней яростью преследует добычу…
Корсак заметно слабеет, начинает метаться и вдруг, совсем неожиданно и сразу, теряет все силы. Чуя это, беркут в последний раз налетает на зверя и вонзает когти ему в голову. Как подкошенный, падает корсак и не оказывает более никакого сопротивления.
С радостными криками и ликующим гиканьем охотники окружают место последней борьбы, любуясь птицей. Беркут сидит на лисе, выпрямив ноги и глубоко запустив в нее когти. Голова его с перьями, ставшими дыбом, слегка откинута назад. Налитые кровью глаза сверкают яростью, из раскрытого клюва вылетает хриплый клекот, а могучие полуразвернутые крылья, чуть вздрагивая, покрывают почти все тело корсака.
— За такую птицу и четырех коней не жаль! — восклицает хан.
Файзулла-оглы-Шакир привычным движением схватил должик и, стянув путы на ногах Ука, ловким ударом палицы убил наповал лису и снял беркута, но молодой его помощник Ибрагим, приняв добычу и снимая шкуру, замешкался, не успел вовремя бросить кусок мяса разъяренному беркуту.
— Юаш адэм булганчы, — гневно закричал Ахмат, — юкка чыккан булганчы![180]
Плеть свистнула в его руках и обвила спину Ибрагима, а конец ее, мелькнув из подмышки, рассек ему нижнюю губу. Ибрагим, бледный, вскочил, вытянувшись перед ханом неподвижно, чтобы мог утолить свой гнев повелитель. Кровь заливала ему еще голый подбородок, а руки его судорожно вцепились в обе полы верблюжьей абы. Хан снова взмахнул нагайкой, но Ибрагим почувствовал по второму удару, что гнев хана остыл, и радостно простерся ниц перед Ахматом. Поднявшись, хотел он снова приняться за свежеванье добычи, но друг его, стремянный Нургали, содрал уже шкуру, а злобная птица жадно доедала брошенный ей кусок еще теплого мяса.
Хан, успокоясь, любовался беркутом и ждал, когда снова наденут на него колпачок и пристегнут к его рукавице.
Нургали же, привязывая рыжую шкурку к седлу, говорил с сожалением:
— Если б такого зверя затравить вовремя! Его бы шкуру у нас на базаре китайские купцы с руками оторвали!..
Затравив двух корсаков и одну караганку, Ахмат возвращался во дворец за час до вечерней молитвы магрш, что совершается тотчас же после заката солнца.
Он поспешил омыться в беломраморном бассейне, скрытом в саду за высокими стенами, у фонтана, бьющего среди кустов цветущих роз, нардов и лилий. Одевшись в чистые нарядные одежды и отдохнув немного на коврах, хан благоговейно совершил магрш.
Возлегши опять на коврах после молитвы, он приказал позвать к себе кизлар агази,[181] уже седого совсем старика по имени Рахмет-оглы-Али.
— Раб твой пред очами твоими, повелитель, — сказал старый евнух, простираясь ниц.
— Встань, Рахмет, — милостиво молвил Ахмат. — Сегодня, как угаснет заря, я свершу четвертую молитву. Не хочу беспокоить себя ночью. Войду к супруге своей Хадичэ. Ты проведешь меня в гарем. Гюльчахрэ пусть узнает об этом, когда замкнутся за мной двери.
— Слушаю и повинуюсь, — сказал черный Рахмет, кланяясь до земли и постепенно продвигаясь к выходу из сада, пятясь назад, чтобы не повернуться спиной к повелителю.
— Вели призвать сюда ко мне, — крикнул вслед ему хан, — улема хазрэта Абайдуллу.
Оставшись один, Ахмат весело усмехнулся. Он обдумывал план, как поссорить своих жен, вызвать у них злобу и ревность друг к другу. Он знал, что старшая, Гюльчахрэ, ревнива и властолюбива, а младшая, Хадичэ, тщеславна и завистлива.
— Теперь одна будет грызть другую, — сказал он весело, и план действий сразу созрел в его мыслях.
Отодвинув длинные ветки с алыми розами, протянувшиеся над усыпанной песком дорожкой, появился почтенный улем.
Он остановился перед ханом и, почтительно приложив руки к груди, поглаживая длинную седую бороду, произнес:
— Ассалям галяйкюм, государь.
— Вагаляйкюм ассалям, — ответил хан, приподнявшись с ковра, и, садясь на подушку, добавил: — Сядь рядом со мной, хазрэт Абайдулла. Мне нужны твои советы.
Когда старец сел рядом, хан в знак доверия и дружбы прислонился плечом к его плечу.
— Ты наставник мне с моих детских лет, — продолжал Ахмат, — и твои советы всегда были верны, а прошло ведь много времени, и мне уж за тридцать…
Ахмат замолчал и задумался, а Абайдулла, охваченный мыслями о времени, медленно проговорил:
— Время, великий хан и мой повелитель, есть чудовище, пожирающее волей аллаха все сущее на земле, кроме души. Душу же губит только сам человек, отступая от велений святого корана, да святится вечно имя аллаха и пророка его Мухаммеда…
Помолчав некое время, хан сказал своему воспитателю:
— После молитвы иша хочу идти к супруге своей. До молитвы же хочу усладить сердце и душу твоей беседой и наставить ум свой твоими советами…
Хан рассказал ему о планах похода на Москву.
— Не даст Иван дани за все три года, полон возьмем многочисленный!
Напомним ему времена Тохтамыша. Города же и села отдам на разграбление эмира.
— Верно, государь, брось им по жирной кости, как собакам. Хотел сегодня сам упредить тебя: точат они уж кончары, мыслят о смуте. Когда собакам не дашь поступить по-собачьи, у них внутренности перевернутся от злобы, загрызут и хозяина. Бросай же им жирные кости, и можешь бить их палкой: они будут только лизать твои руки…
— Пусть так, — согласился Ахмат, — а казны у меня теперь нет.
Добывать надо. Только опасаюсь крымского хана. Отпал он от нас из зависти.
Сделает Хаджи-Гирей зло и вред нам…
— Неведомо будущее, государь, не только нам, но и ангелам. «Аллах ответил ангелам: — Я знаю то, чего не знаете вы».[182] Будем во всех мечетях молить господа, дабы послал тебе в помощь ангелов своих, ибо сказано:
«Аллах поможет тому, кто полагает на него упование; аллах ведет свои определения к доброму концу…»[183] Во время же битвы читай священные стихи.
Сам джехангир[184] Аксак-Темир[185] читал их семьдесят раз подряд во время боя и одержал победу над румами. Запомни эти волшебные стихи — они пригодятся тебе.
Старый Абайдулла откашлялся и прочел на память:
Ахмат тотчас же заучил четверостишие, поблагодарил ученого старца и предложил ему вместе совершить четвертую молитву, так как заря совсем уж погасла.
Приближаясь к покоям Хадичэ, хан Ахмат ощутил запах сладостно-душных курений. Он усмехнулся, зная, что предстоит поединок в хитростях с умной и образованной женщиной, но тщеславной и завистливой. Последнее давало Ахмату много преимуществ.
В покое уже горели в розовых и голубых сосудах светильники и свечи, разливая мягкий обманчивый свет. Полуодетая в легкие прозрачные ткани, встретила Хадичэ хана. Даже после юной его Адикэ она казалась еще молодой и прекрасной. Склонясь перед мужем, она произнесла нежным голосом ласковые слова:
— Угасая, исчезла для мира вечерняя заря, и ушло за ней Солнце, а мне эта заря была утренней, и вот Солнце входит в мои покои…
Ахмат нежно взял ее за подбородок. Она прижалась к его руке губами и, поцеловав руку, поцеловала в плечо своего повелителя. Он обнимает ее, и они садятся на мягкие подушки перед низенькими столиками, уставленными блюдами с халвой, баклавой,[186] сосудами с освежающими напитками и с шербетом. Хан заметил еще блюдо, где дымился горячий плов с шафраном, и, взяв его, стал есть. Насытившись, он посадил Хадичэ к себе на колени, лаская и обнимая ее нежное тело.
— Ты прекрасна, — шептал он, — как гурия рая, и аромат из уст твоих, как аромат только что открывшейся розы…
Но Хадичэ, уклоняясь от его поцелуев, произнесла такие стихи:
Ахмат понял, что это попытка подорвать его веру в Адикэ, и чуть заметно усмехнулся.
— О моя Хадичэ, любимая больше других, — заговорил он ласково, — зачем говоришь ты о коварствах и лжи, когда мое сердце полно тобою? Я задумал великое дело и одной тебе доверяю его сегодня. Другие же только после ухода войск из Сарая узнают о нем. Ты умна и оценишь это.
Глаза Хадичэ загорелись любопытством, и она насторожилась. Нежно прижимаясь к хану, она отдает ему томно свои полуоткрытые губы, и оба они, как пчела мед, нежно сосут сладость поцелуя…
Всю ночь среди ласк и поцелуев выспрашивала Хадичэ мужа о походе на Русь и радостно смеялась, когда обещал он ей самоцветные камни, соболей, шелка и парчу русских князей и бояр, золотую и серебряную утварь…
— Они богаты, но жадны, эти хяуры, — говорил он, — я и мои эмиры раскроем их сундуки. Я привезу тебе новых служанок, не из девок деревенских, а из княжон и боярышень. Гюльчахрэ — ни слова! Она жадна и захочет все захватить, а я тайно, нарушив закон, дам тебе вдвое больше, чем ей…
Взглянув нечаянно в глаза Хадичэ, хан увидел в них хищную радость и в то же время недоверчивую тревогу. Он понял ее.
— А что ты дашь… — сорвалось невольно с ее уст, но она сейчас же замела след своих мыслей, добавив: — Что ты привезешь нашему сыну?..
— Драгоценное оружие, — молвил хан, закрывая глаза, чтобы она не догадалась, что он понял, о ком она хотела спросить…
Он притворился усталым и продолжал:
— Смотри, уж светает, и я не хочу, чтобы азан застал меня здесь неготовым к утренней молитве…
Но она не отпустила его, пока он снова не испил ее ласк, выведывая у него, когда выступают войска. Он понял и это и нарочно удлинил срок на месяц.
Выходя из покоя Хадичэ, Ахмат вдруг опять почувствовал тревогу за Адикэ и, вспомнив стихи, беззвучно прошептал:
— О трезвая, холодная змея!..
Когда в деревне Русский Карамыш узнали, что хан Ахмат замыслил поход на Русь и созывает в Сарае совет эмиров, все русские сабанчи[187] заволновались.
Хотя сабанчи состоят из разных поколений, но любовь к далекой родине и вера христианская живут в сердцах и у старых и у молодых. Татары ордынские — не то что казанские: не притесняют их, позволяют им молиться по-своему в русской моленной избе и совершать там все таинства, которые совершать без попов можно, ибо с отъездом в Москву епископа Вассиана и в самом Сарае русских попов лишь два-три осталось.
В карамышской молельне старец Евфимий после молитвы обратился к единоверцам своим.
— Братия, — заговорил он с волнением, — гневом божиим от родной земли и церкви мы отторгнуты. Но можем ли мы Русь святую не помнить? Те же, что тут родились, в рабстве родителей своих, могут ли сердцем и душой не чуять того, что мы к Руси питаем?..
Говорил старец со слезами, и все плакали, боясь новых разорений, новых полонов и лютых мук и смерти братий родных на Руси. Вспомнил Евфимий, как семья его и сам он в полон попали татарский…
— Мы — люди малые, — продолжал он, — но и мы можем помочь родной земле, родным братиям православным. Упредим Москву о грозе грядущей!..
Старец помолчал и тихо добавил:
— Может, кто из нас, кой телом силен и сердцем тверд, свершит дело божие, погонит вестником ко князю московскому, дабы успел он силы набрать ратной, дабы защитил святую Русь…
Пал на колени старец, и все за ним, и плакали пред иконами о спасении родной земли…
Когда поднялись все с колен, выступил вперед молодой парень Захар, сын Иванов, прозвищем Силован, поклонился старцу и тихо молвил:
— Достаньте мне двух сменных коней, погоню я мимо Дона, через Дикое Поле до русских степных дозоров. Коли коней загоню, так пешой пойду, а в Москве буду…
Благословил старец Захара и сказал:
— Соберем, православные, все нужное. Угоним тайно из степных табунов коней добрых, пшена, лепешек и другие подорожники изготовим и бога молить будем о добром пути Силовану…
— Спаси бог вас, православны, — ответил Захар Силован, — токмо тут о стариках моих позаботьтесь, а сам я, ежели надобно, и голову за Русь положу…
— Дай тобе, боже, живу быть, — говорили кругом мужики и женки, — прими на собя, Захарушка, испытание за всех. Смилостивится господь, поможет государю московскому. Разобьет он мучителей наших и нас и детей наших от рабства и муки непереносныя ослобонит…
Эту ночь русские сабанчи провели тревожно: прокрадывались в степь, хоронясь с раннего вечера в балках и буераках, дабы захватить неслышно и незаметно двух коней из табунов своего эмира. Это было опасно, как на войне, — малейший промах грозил лютой мукой. Даже если все сойдет благополучно, нужно сохранить строжайшую тайну, ибо, по законам ордынским, всякий, кто поможет бежавшему рабу конем, одеждой или пищей, подлежит смертной казни…
На следующий день, к полудню, когда Захар Силован, давно переплыв с конями Волгу и пересаживаясь о одного коня на другого, дабы меньше притомить их, гнал к Дикому Полю, его хватились в Карамыше. Пропажи коней татары не заметили, но исчезновение такого богатыря, как Силован, бросилось сразу в глаза. Карамышские власти рвали и метали от злобы, перестегав кнутами половину русских сабанчей. Просвирепствовав еще два дня и ничего не узнав, татары махнули рукой на Захара и прекратили всякие розыски. Опыт давно показал, что если не схватить беглеца в первые два дня, то после ловить его тщетно.
Совет эмиров происходит в зимнем дворце «Аттука-Таша», подальше от гарема и длинных ушей его служанок. Все двери дворца охраняют ханские нукеры и его личные телохранители. Кроме того, в ближайшем покое расположено на всякий случай полсотни отборных воинов.
Эмиры сидят на коврах полукругом перед троном Ахмата. Они тихи и смирны, как овечки, но хан видит, как они, бросая взгляды из-под опущенных ресниц, переглядываются друг с другом. Они понимают, что сидят в ловушке, окруженные верной Ахмату стражей: злоба и страх смешались в их душах и горьким напитком поят их сердца.
Ахмат усмехнулся и сказал, ядовито щуря глаза:
— Верные и преданные мне слуги и помощники! Знаю, всегда готовы мои эмиры служить хану, не щадя жизни. Так вот, хочу наказать врагов своих и ваших…
Хан замолчал, разглядывая пристально своих советников, и те, не понимая, в чем дело, стали робеть и беспокоиться. Они знали свирепость и беспощадность Ахмата.
— Эмиры, — продолжал хан, усмехаясь и играя с эмирами, как кошка с мышью, — так вот, хочу я жестоко наказать врагов своих. Враги же — хяуры!..
Невольный вздох облегчения вырвался у всех эмиров.
— Смерть проклятым хяурам! — с торопливой радостью восклицали они на разные голоса. — Да поможет аллах нашему оружию! Да ниспошлет он победу великому светлому хану Ахмату!..
Ахмат, прищуря один глаз, посмотрел на старого улема хазрэт Абайдуллу. Тот понял его, и чуть заметная улыбка мелькнула под его седыми усами.
Хан слегка кашлянул, и сразу все стихли и замерли в раболепном молчании, с застывшими подобострастными лицами. Ахмат обвел их острым взглядом и, заметив злые глаза эмира Али-ата, подумал: «Этот должен погибнуть первым…»
Хан еще раз кашлянул и произнес:
— Третий год князь Иван не дает выходов. Мы пойдем на него, как ходил Тохтамыш, и соберем весь жир с его земель. Все города и села его отдаю вам в добычу…
— Да поможет аллах и ангелы его великому нашему хану и повелителю! — закричали восторженно эмиры.
Снова все сразу стихли, когда заговорил Ахмат.
— Эмиры и богадуры,[188] — начал он, — мы жестоко накажем врагов своих.
Сказано: «Сам аллах примиряется с теми, что согрешили по неведению и тотчас же раскаиваются». Сказано также: «Для тех нет спасения, что умирают неверующими; мы приуготовили им жестокое наказанье…»[189]
Эмир Али-ата при этих словах опустил глаза и побледнел. Это была угроза лично ему, но Ахмат тотчас же скрыл жало и яд против Али-ата, добавив гневно:
— Так мы накажем Ивана, если нам не покорится наш улусник. И будет с землей его, как в день Последнего суда, «когда звезды упадут, когда горы придут в движение, когда дикие звери соберутся стадами, когда моря закипят, когда лист книги развернется, когда пламень ада помешают кочергою, чтобы лучше горел».[190]
Успокоившись, хан помолчал, произнес бесмелэ и продолжал:
— Наузу би лляхи,[191] и аллах поможет нам.
— Счастливы все, возлагающие упование на господа, да почиет над ними обильная милость аллаха! — воскликнул старый улем Абайдулла.
— Благодарение аллаху, — заговорили все кругом, — хвала господу милостивому и всещедрому… Слава аллаху во веки веков!
Приступая к обсуждению похода на Москву, Ахмат обратился к своему бакаулу,[192] богадуру Хаджи-Качули:
— Доложи совету о военных силах нашего ханства подробно; скажи, какие войска и когда выступать могут, как они снаряжены оружием и пищей. Эмиры и богодуры будут спрашивать, ты же отвечай им, как мне самому…
Беседа тянулась долго, и только при первой звезде, когда шейхи[193] и улемы одобрили план похода на Русь, начался торжественный и богатый пир.
Хан Ахмат был ласков со всеми, особенно милость его проявилась к эмиру Али-ата, и не раз получал он лакомые куски и напитки с ханского стола…
На другой день, как с прискорбием объявил Великий диван,[194] эмир Али-ата внезапно захворал и после утренней молитвы скончался от внутренних колик.
Прошла уже неделя, как конники ордынских эмиров, полки за полками, непрерывно тянулись к Сараю и разбивали свои становища в степях к северу и северо-западу от столицы. Ахмат, окруженный десятью тысячами своих конников, проводил последнюю ночь под стенами родного города в роскошной кибитке. Хан уж был как бы в походе и с рассветом уходил от Сарая.
После четвертой молитвы иша он вошел к себе в кибитку, но тотчас же вышел оттуда в простом желто-сером верблюжьем плаще и, сопровождаемый двумя телохранителями, незаметно двинулся вдоль крепостной стены в тьму наступившей ночи. Сердце его билось радостью, и, словно на крыльях, летел он к своей Адикэ.
Кругом казалось все пусто и безлюдно среди мрака, но хан привычно чувствовал, что повсюду таится охрана из его верных воинов.
Вот и кибитка Адикэ — в ней повезет он свое счастье по всем дорогам войны, и никто и ничто не помешает ему пить сладость жизни. Дрожащей, нетерпеливой рукой отодвинул хан кошму над резной деревянной дверкой и сразу застыл и оцепенел: в кибитке было темно и необычно тихо…
— Факелы сюда! — крикнул хан. — Факелы!..
Мигом запылали факелы, и Ахмат увидел лежащих неподвижно Адикэ и ее служанку, Между ними на столике стояло блюдо с недоеденной баклавой…
Хан пошатнулся, у него потемнело в глазах, но тотчас же бешеный гнев охватил его.
— Кто принес им это блюдо? — спросил он.
— Абд[195] из дворца, — дрожащим голосом ответил юный воин, — он был с блюдом…
— Ты пропустил его?
— Да, повелитель…
Яростно вырвав из ножен саблю, хан убил воина. Потом, обернувшись с искаженным от гнева лицом к начальнику стражи, воскликнул:
— Ищи убийц, ищи! Не найдешь — переломлю хребет тебе! Ищи — ат аунаган жирдэ тэкк, алыр![196]
— Слушаю и повинуюсь, — с трудом выговорил бледный и дрожащий начальник караула.
Ахмат вдруг затих: взглянув на блюдо, он вспомнил, что где-то видел его. И гнев его перешел в жажду мести.
— Позови кизлар-агази, — сказал он, вытирая о кошму кибитки окровавленную саблю. — Возьми это блюдо и так, как есть, принеси в мою кибитку.
У себя хан опустился на ковры и лег ниц, зарывши лицо в пуховые подушки. Сердце его болело, и слезы вдруг потекли по его щекам на шелковые наволочки…
Легкий шорох заставил Ахмата оглянуться. Тотчас же старший евнух, черный Рахмет, простерся перед ханом…
— Живи сто лет, светлейший мой повелитель…
Хан вскочил на ноги.
— Рахмет, чье это блюдо?
Евнух поглядел на блюдо.
— Госпожи моей Хадичэ.
Ахмат вздрогнул и побледнел. Он не мог ничего сказать. Язык его не слушался. Молча достал он из-за пояса кошелек с деньгами и протянул его евнуху.
— Возьми тело моей Адикэ, отравленной этим ядом, — сказал он, указывая на блюдо, — позови ее родителей и похорони ее вместе со служанкой…
Ахмат побледнел еще больше и, помолчав, добавил:
— Я тоже мог отравиться из этого блюда.
Хан опять помолчал и молвил:
— Так вот: брось Хадичэ в Ак-Тюбэ, завязавши в мешок. Сына отдай старшей жене Гюльчахрэ. За его жизнь и здоровье она головой отвечает.
Скажи обо всем улему хазрэт Абайдулле…
В лето тысяча четыреста шестьдесят пятое, сентября в тринадцатый день, оставил митрополит Феодосий митрополию свою. Принудить захотел попов и дьяков «идти путем божиим», и начал он их на всякую неделю созывать и учить, как надобно жить праведно. Овдовевшим попам и дьякам повелел он постригаться в монахи, а тех из них, у которых будут наложницы, наказывать без милости: снимая звание священства, расстригать и продавать в рабство.
Попы же и дьяконы того времени в большинстве своем мыслили только о пьянстве и блуде, были малограмотные бездельники. Но и этих пьяниц бездельных не хватало, ибо весьма много церквей на Руси поставлено было.
После же расстрижения многих попов и дьяконов немало осталось церквей совсем без службы, и затужили люди и начали проклинать и ругать митрополита Феодосия.
— Лишил нас владыка, — вопияли кругом, — закону божьего! Нельзя ныне нам ни свадьбы справлять, ни младенцев крестить, ни мертвецов погребать.
Прибрал бы господь от нас митрополита такого…
Начались среди сирот смуты и волнения. Сведав об этом, великий князь Иван поехал сам к митрополиту, взяв с собой только дьяка Курицына. Хотел государь иметь с владыкой беседу сугубо тайную. Сидя в колымаге, на пути к митрополиту, он долго молчал, но потом, обратясь к любимому дьяку, молвил:
— Помнишь, в самом начале чуял яз, Федор Василич, сие. Скинуть владыку придется. Не разумеет ничего он, опричь канона церковного.
— Помню, государь, — живо отозвался Курицын, — прав ты был. Дивлюсь яз прозорливости твоей. Сам же токмо ныне, когда смуты начались, узрил воочию правоту твою. Попы-то уж о Филиппе, владыке суздальском, бают…
— Сей, мыслю, — медленно продолжал Иван, — не по-церковному править будет, а как наместник мой и воевода. Первее всего государству служить будет…
Когда великий князь подъехал к крыльцу митрополичьих палат, владыка Феодосий успел выйти ему навстречу. Он был ласков, но печален и задумчив.
Благословив государя и пригласив к столу, владыка сам начал речь о делах и смутах церковных.
— Государь, — сказал он, — в тяжких грехах Русь наша, церковь же в сетях соблазна…
— А среди сирот смуты и волнения, — сурово сказал Иван.
— Ведаю, государь! — воскликнул Феодосий. — Невежество губит церковь нашу. Призову вот яз, грешный, попа сельского, дам ему евангелие читать, а он, деревенщина, этого не может вовсе, а токмо через пятое-десятое на память знает без всякого разумения! И все почти такие в невежестве, а пьянством и блудом все одинаковы. Как же таких не расстригать?! Христос-то бичом гнал из храма менял и торгашей, а сии боле еще скверны…
Митрополит горько поник головой и замолчал. Иван Васильевич тоже долго молчал, но вдруг заговорил тихо, с теплотой душевной:
— Отче святой, верю яз тобе. Добро ты хотел содеять, а содеял зло и христианам и государству. Христиан оставил без церквей, все едино что отлучил их, предав анафеме. От смут же — ущерб государству. Ты бы, отче, ране хороших попов и дьяконов подобрал, а потом бы мало-помалу ими худых заменял.
Феодосий обернул к великому князю изумленное лицо и, вдруг зарыдав, воскликнул горестно:
— Истинно, государь, истинно! Лишил аз по неразумию паству свою благодати божией. Казня злых пастырей, христиан отлучил от службы церковной!.. Спиду аз в келию к Михайлову Чуду в монастырь! И, приняв старца болящего, буду служити ем и омывати струны его, ибо недостоин святительства…
Сентябрь со старым бабьим летом пришел незаметно, будто продолжение последних дней августа, прохладных, но светозарных. Тишина кругом осенняя.
Во дворцовых садах звенят синицы, летают по Москве серебряные паутинки.
Невысокое уж солнце светит золотисто-янтарным светом, а в древесной листве видать кое-где золото и пурпур.
Иван Васильевич любит это время и, когда есть свободный часок, проводит его перед завтраком или обедом на гульбищах своих хором со всем семейством, сидя на скамьях возле башенки-смотрильни.
Сегодня же, сентября второго, день особенно светлый и радостный. На гульбищах даже чуть пригревает от осеннего солнышка. Ванюшенька, уже семилетний мальчик, играет на полу, строя из чурочек крепость и расставляя вокруг нее деревянных конников. Марьюшка сидит рядом с Иваном Васильевичем, положив голову ему на плечо, и, ни о чем не думая, глядит на расстилающийся внизу город неподвижными, широко открытыми глазами и, слегка улыбнувшись, произносит лениво:
— Гляди, Иванушка, скворцов-то сколь в саду у Ряполовских. Вон какой тучей поднялись. Вспугнули, верно. Хорошо, что в садах все ягоды давным-давно сняты…
Вдруг внизу заскрипели ступени лестницы — кто-то быстро взбегал к гульбищам. Взглянув на запыхавшегося Курицына, государь взволновался, руки его похолодели. Он, зная хорошо своего дьяка, понимал, что в эти часы Федор Васильевич не будет зря беспокоить своего государя.
— Что? — спросил он кратко, предупредительно указав глазами на свою княгиню.
Курицын понял и ответил спокойно и ровно:
— Вестники прибыли, государь, с Дикого Поля, и беглец русский с ними из Орды бежал. Хочешь ли сам его видеть?
— Где они? — спросил князь Иван.
— В сенцах ждут, возле покоев твоих, с начальником стражи.
— Добре, — продолжал государь и, обратясь к княгине, ласково молвил: — Яз те, Марьюшка, расскажу потом про Орду-то…
На лестнице внизу Иван Васильевич тронул Курицына за плечо, спросил опять так же кратко:
— Что у татар-то?
— Орда двинулась, — тихо ответил Курицын.
У себя в покоях Иван сел за стол и задумался, вспоминая все, что связано у него с Ордой.
— Федор Василич, — обратился он к своему дьяку, — чаю, злы они на нас, татары-то! На престол яз сел, их не спросясь, даней им не плачу…
Токмо бы Юрий успел полки нарядить по-новому, как яз ему указывал…
Иван Васильевич глубоко вздохнул и продолжал:
— Токмо бы господь хошь на годок один отвел от нас руку ордынцев! Ну, да зови беглеца-то…
В покои вошел ражий парень, богатырь видом, светлокудрый, с курчавой бородой, с голубыми глазами. Одет он по-татарски в истертые и грязные с дороги одежды.
Увидав грозные глаза Ивана Васильевича, упал он ниц и, заплакав от радости, заговорил на чистом русском языке:
— Довел господь быть мне на Руси святой… Довел тобя, государя нашего православного, видеть…
— Встань, — сказал Иван Васильевич и, обращаясь к другим, спросил: — Кто тут из дозорных с Дикого Поля?
— Мы, государь, — ответил высокий старик, — мы вот трое. Мы парня сего к тобе сопроводили. Говорит, что из Орды вести везет, а скажет токмо тобе. Вот мы у него нож да ослоп и коней двух взяли и сюды привезли…
Великий князь острым взглядом посмотрел на беглеца, но тот был радостен и весел.
— Как звать? — резко спросил государь.
— Захар, — быстро ответил парень, — а прозвищем Силован. Потому, государь… дороден я зело…
— Что же мне ты поведаешь?
Силован недоверчиво оглядел Курицына, дозорных и начальника княжой стражи Ефима Ефремовича.
— Говори, — молвил Иван Васильевич, — тут токмо слуги мои верные.
— Государь, — заволновался Захар Силован, — из сабанчей я, из села Карамыш. Еще родителев моих при отце хана Ахмата татары в полон угнали из деревни возле Каширы, мальцом я совсем был. Потом на землю с другими православными, как рабов, посадили. В Карамыше я и возрос…
— Ну а ко мне прибыл зачем?
— От православных своих к тобе с вестью. Собрали поганые войско великое. Созвал хан всех эмиров своих. Старики наши вызнали, совет в Сарае был — на тобя идут поганые. Сам хан идет со всеми эмирами города наши грабить, полон брать. Снарядили меня старики тобя о сем упредить, дабы готов ты был Русь святую оборонить. Чаю, идут уж татары…
— Когда вышли?
— Мыслю, государь, я на седьмицу ране их пригнал. Верно, уже они у края Дикого Поля…
Иван Васильевич вдруг нахмурил брови, и страшные глаза его вонзились в лицо Силована. Тот смутился и оробел.
— А ежели изолгал ты? — тихо спросил государь.
— Грех, государь, сие мыслить! — горестно воскликнул он и, обратясь к иконам, крестясь истово, продолжал с волнением: — Клянусь тобе Христом богом, истинно все так, истинно так…
Потом, опять обратясь к великому князю, рассказал, как было в моленной, как все за Русь там молились и плакали, как старец вызвал охотника упредить государя московского, как коней ночью у эмира своего они украли, как скакал он день и ночь до первых дозоров…
Ласково усмехнулся Иван Васильевич.
— Верю тобе, Захар, — сказал он и, обернувшись к начальнику стражи своей, добавил: — Позови, Ефим Ефремыч, брата моего Юрья, скажи, в поход немедля выступать надо против поганых на Оку и слать мне вестников.
Созовет пусть воевод нужных и придет сюды с ними. Да Касиму вестника, Касиму-царевичу…
В этот миг, постучав в дверь, поспешно вошел в покой государя дворецкий и ввел за собой вестника, молодого татарского конника.
— От царевича Касима, государь, весть тобе, — сказал дворецкий.
— Живи сто лет, государь, — заговорил татарин по-русски, земно кланяясь. — Царевич тобе повестует: «Пришел хан Ахмат из Большой Орды с силой великой к Дону, идя на Москву. Тут же вот напал на Ахмата с войском своим могучий воин Хаджи-Гирей, хан крымский. Второй день у них сеча идет великая. Мною же вестник Хаджи-Гирею послан, что-де в тылу Ахмата стою, что, ежели Ахмат одолевать почнет, в тыл ему ударю. Извести, мя, государь, борзо, право ли мною для пользы твоей содеяно…»
Просиял Иван Васильевич и, радостно перекрестясь, молвил весело:
— Услышал господь мольбу мою, отвел от Руси грозу татарскую.
Обратясь к вестнику, добавил:
— Скажи царевичу Касиму слово мое: «Спаси тобя бог за верную службу, разумение твое право и содеяно все так, как бы и яз сам содеял. Шлю селям свой тобе».
— Внимание и повиновение, великий государь, — сказал, кланяясь земно, татарин и, поняв, что разговор кончен, стал пятиться к выходу.
— Данила Костянтиныч, — молвил дворецкому великий князь, — накорми вестника и напои его, пусть отдохнет и борзо гонит к царевичу…
Пройдясь несколько раз вдоль покоя своего, Иван Васильевич с улыбкой остановился против Силована и спросил:
— А кто твои отец и мать?
— Холопы были боярина Собакина. Отца, как я сказывал, татары в полон угнали и меня…
— За побег твой из полона и за раденье твое государю жалую тя и родителей твоих вольной волей. Сымаю с вас холопство.
Несмотря на добрые вести с Дикого Поля от царевича Касима, великий князь не отменил совета своего с Юрием и воеводами.
По зову князя Юрия Васильевича собрались в покоях великого князя воеводы: из князей Ряполовских — Семен, прозвищем Хрипун; из князей Патрикеевых — тезка государя, Иван Юрьевич, брат ему двоюродный; князь Иван Васильевич Стрига-Оболенский; боярин Беззубцев, Константин Александрович; Федор Васильевич Басёнок, Иван Димитриевич Руно и другие из детей боярских, что в Москве в то время случились.
Первым говорил брат государя, князь Юрий Васильевич.
Поведал он подробно, какие перемены в полках учинены. У каждого полка ныне свой воевода, из самых верных и хитрых в ратном деле людей государева двора. Если же при войске сам государь, то он при сторожевом полку, где только отборные воины. На поле же: передовому полку — разведка и первый удар; прочим трем полкам — обходы врага и самый бой; последний удар по врагу от сторожевого полка. Гнать же бегущих всей коннице…
Говорил князь Юрий и о том, какие и как грады усилить, согласно воле государевой, и огненной стрельбой и заставами, и как по Оке весь путь оградить на Москву с Дикого Поля, как все строить, дабы обходы вражьих полков легче делать или держать их на месте, когда и где надобно…
— Государь, — говорил князь Юрий, — яз с воеводами по твоему указанию все исчислил и все нарядил. Токмо надобно пищали, зелье и ядры на места доставить в довольном числе. Да тобе самому глазами своими все узрить, дабы огрешки где не вышло…
Когда начались подробные разговоры о числе воинов, о времени передвижений больших и малых полков, пеших и конных, дворецкий прервал совещание, введя двух вестников от Касима-царевича.
— Живи сто лет, великий государь! — воскликнули татары, простираясь ниц.
— Встаньте и сказывайте, — молвил Иван Васильевич.
— Царевич Касим повестует, — начал вестник постарше. — «Челом бью тобе, государь, и целую руку твою, живи, мой повелитель, множество лет.
Аллах помог Хаджи-Гирею крымскому. Гонит он Ахмата к Сараю. Мыслю, войны сей на год хватит. Селям государю от слуги его…»
Вести эти вызвали общее ликование, и радостный гул молитвенных восклицаний и громких разговоров наполнил покои великого князя.
Иван Васильевич, подозвав дворецкого, приказал угостить вестников, которым сказал:
— Повестуйте царевичу: «Мой селям тобе и всем твоим храбрым воинам, верной страже моей».
Когда вестники вышли, раздались голоса:
— Ныне нам спешить некуда. Отвел господь татар от нас…
Иван Васильевич поморщился.
— Неразумны речи сии, — сказал он, — ибо береженого и бог бережет.
Ныне же, пока татары грызутся, наипаче спешить надобно…
Странное молчание, наставшее после этих слов, удивило государя, и, обведя всех глазами, он спросил глухо:
— Что смущает вас?
— Государь, — начал неуверенно Хрипун-Ряполовский, — в народе да и в полках паки смущение. Да и попы некии о сем бают…
— О чем? — сурово спросил Иван Васильевич. — Опять басни старцев и стариц о конце мира?..
— Истекает седьмая тысяча от сотворения мира, государь. О сем из книг грецких читано попами, — продолжал смелее Семен Хрипун, — а от греков мы ведь и веру Христову приняли.
Все замолчали, подавленные неоспоримостью ссылки на вероучителей, но Иван Васильевич только досадливо усмехнулся.
— Не подобает нам чужеземным разумом жить, — молвил он строго. — Ежели грекам во всем безоглядно верить, то и ересь их папистскую принять мы должны, как еретик Исидор. Церковь же наша, со владыкой Ионой во главе, не токмо ересь сию осудила, но и от патриархов грецких отошла, а господь сокрушил грецкую державу…
— Истинно так, государь, — радостно воскликнул Курицын. — Разумно ты, государь, суеверие сие рассудил и отверг.
— Ты, Федор Василич, как мы кончим совет наш, — продолжал Иван, — поедешь к владыке. Утре пусть после часов ударят в церквах во все колоколы и везде пусть попы поют молебны об избавлении от агарян. Владыка же пусть слово скажет во храме о конце мира, как яз о сем сказывал и как святитель наш Иона нас наставлял. Будем мы у него в соборе со всем двором нашим.
После же молебной скажи, зову его с причтом на обед к собе: избавление от злой рати праздновать…
Государь помолчал и, обратясь к присутствующим, добавил:
— И вам всем челом бью, прошу хлеба и соли у нас утре откушать.
Все встали и низко поклонились великому князю, благодаря за честь и ласку, а воевода Семен Хрипун заявил:
— Прав ты, государь, и разум твой укрепил мне сердце. Ведь и меня духовник мой попутал…
Иван Васильевич весело рассмеялся и воскликнул:
— Так лучше! Господь не забывает нас своей милостью, а мы, носы повеся, грецки сказки сказываем, как старые бабы.
Государь встал, давая знать, что совещание окончено, и все встали пред ним, ожидая, что он еще прикажет.
— Утре мы все пировать будем, — продолжал государь, — а дни через три ты, Юрий, со всем советом своим отъезжай на Оку-реку: в Коломну, Каширу, Серпухов и прочие крепости, дабы все проверить там и нарядить. О сем же подумайте и на Угре-реке и на Москве-реке. Когда же всё нарядите, яз приеду к вам…
Иван Васильевич поклонился всем, отпуская своих советников.
Как только избавилась Русь от грозы татарской, стал великий князь добиваться дружбы крымского хана Хаджи-Гирея. Более года посылает он в Крым подарки через Касима-царевича и ведет переговоры с ханом Гиреем о союзе против хана Ахмата.
— Ежели сие нам господь поможет содеять, — говорит он дьяку Курицыну, — то мы, Федор Василич, и от Польши его оторвем. Сядет тогда Гирей и Казимиру и Ахмату на спину, будут они назад оглядываться. Нам же сие руки развяжет.
— Верно, государь, — согласился Курицын. — Мыслю яз, Гирею-то Ахмат еще грозен, хошь и побил он его. Мы же ему подмога поболе, чем Казимир. У Казимира-то у самого немцы на шее висят…
— Люблю тя слушать, Федор Василич, — ласково усмехнулся государь, — добре разумеешь ты думы мои. Токмо то печалит, что, бают, стар и немощен стал Гирей-то…
Великий князь задумался, прикрыв глаза, но через малое время заговорил снова:
— Сыновей его надобно к собе приручить загодя. А кто из них престол займет, не угадаешь. У них ведь при многоженстве-то сыновей много, и у всех вражда друг с другом.
— Истинно, государь, — молвил Курицын, — надобно нам пока более через Касима-царевича с Крымом ссылаться. Свой своего лучше познает. Касиму Гирей более, чем нам, поверит, а Касим-то больше вызнает у них, чем мы, государь…
— Разумно баишь, — задумчиво произнес Иван Васильевич, — разумно. Бог даст, Москва и Бахчэ-Сарай заедин будут…
Но неспокоен великий князь: беды одна за другой идут на русскую землю. В это тысяча четыреста шестьдесят шестое лето был мор во Пскове и в Новгороде весьма велик и длился с самой пасхи, а униматься начал только с Филиппова заговенья. Да и весна была худая — много вреда принесли поздние морозы: четырнадцатого мая снег выпал глубокий и лежал два дня, а двадцать шестого мая — опять мороз, и снег лежал сутки.
Осенью же весьма рано настали морозы, в августе еще, и всю ярь побили…
— Голод будет, Федор Василич, — сказал вслух государь. — Обессилит народ-то, и скотине гибель…
— Да, государь, — вздохнув, тихо отозвался дьяк Курицын, — тяжкие времена ныне.
— Нам бы токмо полки нарядить да грады ко времю укрепить, — раздумчиво продолжал великий князь. — Для сего нам и союз с Крымом вборзе надобен.
Постучав в дверь, вошел дворецкий Данила Константинович.
— Государь, — сказал он, — царевич Касим пригнал со слугами своими.
— Где он?
— Провел его в переднюю твою с почетом, как гостя и друга твоего, государь.
— Добре. Приготовь ему лучший покой в моих хоромах, а в трапезной моей собери почетный стол.
Обратясь к дьяку, Иван Васильевич добавил:
— А ты, Федор Василич, гостя ко мне сюды приведи. Что-то с ним нам господь посылает…
Когда в сопровождении Курицына вошел царевич Касим, Иван Васильевич быстро встал ему навстречу и дружески протянул руки.
— Будь здрав, государь, многие годы, — сказал Касим, целуя руку великого князя.
— Будь здрав и ты, царевич, — ответил Иван Васильевич и посадил рядом с собой Касима, плечо к плечу, как верного друга.
— Сказывай, — молвил он, но уже по лицу Касима видел, что вести дурные.
— Умер Хаджи-Гирей, — сказал тот печально, — да простит аллах его прегрешения…
Иван Васильевич переглянулся со своим дьяком.
— Что в Бахчэ-Сарае? — спросил глухо великий князь.
— В Бахчэ-Сарай? — продолжал Касим. — На тот свет шайтан с ангел дерется за душа Гирей. В Бахчэ-Сарай сыны Гирей за престол дерется. Все.
Пропал наш дело…
Касим опустил голову. Иван Васильевич встал и начал молча ходить вдоль своего покоя. Потом снова сел рядом с Касимом.
— Скажи, Касим, — спросил он, — а кто и кому из сыновей Гирея помогает?
— Много сынов, — ответил Касим, — восемь сынов. Дерутся два: Нур-Даулет и Менглы-Гирей. Хан Ахмат — за Нур-Даулет. Турки, султан Мухамед — за Менглы-Гирей. Долго драться будет…
Великий князь вдруг усмехнулся и молвил весело:
— Мы поможем Менглы-Гирею. Турки ближе к Бахчэ-Сараю, турки победят…
В лето тысяча четыреста шестьдесят седьмое зима тоже была лютая и с такими морозами, что множество людей померзло насмерть по дорогам в Москву и к иным градам и на всех путях по волостям меж селами и деревнями.
Весна же наступила очень поздно. Ненастье затянулось до начала июня: то распутица с дождями и снегом, то среди непогоды летние дни со зноем солнечным. Даже конникам и то проезду почти не было.
В непогодь и на грязи пасху в Москве праздновали двадцать девятого марта. Не празднично было в эти ненастные дни, и даже пасхальный трезвон гудел невесело.
Иван Васильевич в тревоге постоянной был, боясь нового неурожая и беспокоясь смутой крымской, которая продолжала расти.
— Как там все содеется, — говорил он Курицыну, — богу единому ведомо.
Мы же знаем токмо одно, что силы свои копить надобно, какие сможем…
Поэтому государь уж на третьей неделе после пасхи, невзирая на бездорожье, поехал с Юрием на Оку и Угру грады проверять и заставы.
Прощальный обед был у старой государыни, у Марьи Ярославны. За столом были, кроме княжой семьи, брат государя, князь Юрий, и дьяк Курицын.
Речь зашла о новом митрополите Филиппе, и Марья Ярославна одобрила его, сказав:
— Новый-то владыка по мне хорош. Не ведаю токмо, как ты его, сыночек, почитаешь?
— И яз так разумею, государыня-матушка, — ответил Иван Васильевич, — помощник он мне в Новомгороде. Против папистов там борется. Они новгородцев к Литве и Польше всякой лестию манят. Разумеет он дела государствования. Яз же вот поеду с Юрьем против татар грады крепить, а тобя, государыня, собя вместо оставляю. Будь ты на Москве государыней, а владыка Филипп да вот Федор Василич тобе в помощь. Да с Ряполовскими и Патрикеевыми советы доржи, дабы обид у них не было. Про Федор Василича лучше пред ними умолчи, да и владыке не сказывай о нем. Он у меня тут после тобя, — вторые глаза. Юрий же, матушка, — десница моя во всех ратных делах. Вот и весь мой тесный совет, да еще душа моя, княгинюшка Марьюшка…
— Токмо вот внучек мой не в тобя, Иванушка, — молвила Марья Ярославна, — помню на десятом-то годике ты вельми скорометлив был, даже и на советах бывал боярских, да полки ты…
Старая княгиня, увидев, как потемнело веселое лицо сына, спохватилась и перевела разговор на другое.
— Зато Марьюшке, моей доченьке, — продолжала она, — покойней ныне, чем мне тогда было. Не забыть век мне, Иванушка, твоего первого походу. Сколь тогда я слез пролила…
Иван ласково улыбнулся матери и молвил:
— Успеет еще Ванюшенька. Время ныне иное, да и верно, не хочу яз сердце тревожить Марьюшке моей…
— А ты ведаешь, Иване, — заговорила опять Марья Ярославна, — Дарьюшка-то, Костянтина Иванычева, овдовела. Бездетной осталась. Продала, бают, все именье свое. В Москву хочет, постригаться в монастырь…
Иван, не показывая виду, вдруг взволновался, сам не понимая отчего, и ясно ему привиделось прощанье последнее с Дарьюшкой. Будто вчера это было…
— Что ж, — сказал он вслух спокойно, — ее дело. Видать, зело мужа любила, свет ей после него не мил…
— Что ты, сыночек, — живо откликнулась старая княгиня, — бают, глаз от горя до самой его смерти не осушала…
Иван Васильевич дрогнул весь, но усмехнулся и сказал:
— Трапеза кончена, государыня-матушка. Нам с Юрьем спешить надобно, дабы к ночлегу засветло доехать. Дорога-то ведь совсем, бают, непроезжая.
Он встал из-за стола, и все встали за ним, крестясь на иконы.
— Матушка, благослови нас с Юрьем родительским благословением…
Потом сам он благословил Ванюшеньку и долго прощался с Марьюшкой, обнимая и целуя ее с нежностью. Из детства вспомнилось ему многое, и было грустно, неведомо почему… В Коломну Иван Васильевич приехал с братом своим, когда начала погода устанавливаться.
В обед они по улицам коломенским со стражей ехали к Соборной площади, где наместник и воевода живет. Молчали оба брата. День хоть совсем уж весенний был, теплый и солнечный, но грусть почему-то томила Ивана. Может быть, потому, что опять ему юность его вспомнилась, и от грусти этой с болью слушал он похоронный церковный звон.
— Покойника несут, — сказал князь Юрий и снял шапку.
Остановился Иван Васильевич, тоже снимая шапку и крестясь, а за ним остановилась и вся стража, поснимав шапки и давая дорогу похоронному шествию.
Впереди несли крышку от гроба, потом шли священник в ризе, дьякон в стихаре и с дымящимся кадилом. В богатом гробу, обитом парчой, несли на шитых полотенцах молодую женщину.
— Купецкие похороны, — сказал Юрий брату, но тот не ответил, только молча кивнул головой.
За гробом теснилась родня со слезами и плачем, а плакальщицы, покрывая всех голосами своими, громко причитали, но из общего гула время от времени выделялся звонкий и чистый голос, и тогда Иван Васильевич разбирал слова.
— прозвенел рыдающий голос и потонул в общих причитаниях, но потом опять вырвался, и снова услышал Иван Васильевич:
Вдруг голос этот серебряный окреп страшной силой горестной, словами тоски нестерпимой в сердце впивается:
Шествие завернуло за угол, и голос сразу на словах этих оборвался.
Все надели шапки, и снова зачокали копытами кони княжой стражи, но Иван Васильевич ехал молча с широко открытыми глазами, а в душе его и в ушах все еще плакал рыдающий голос:
В субботу, апреля двадцать пятого, на четвертой неделе после пасхи, вернулся с братом Иван Васильевич в Коломну с Угры-реки, осмотрев там все места для ратных дел, объехав наиглавные крепости, и вдруг словно изо дня в ночь сошел.
С тишиной его страшной все встретили, смотреть на него все боятся, глаза долу у всех опущены…
Встревожился великий князь.
— Что такое тут? — спросил он тихо.
Князь Юрий, которому все уже известно было, обнял брата и молвил:
— Вестник из Москвы прибыл. Потом на Угру к нам поскакал, да разминулись мы с ним в пути…
— Какой вестник? — хрипло спросил Иван Васильевич.
— Тут я, государь, — кланяясь до земли, молвил печально Герасим из дворских слуг, — вторым мя старая государыня шлет. Повестует она: «Сыне мой, в пятый час нощи противу четверга преставися радость наша Марьюшка. В четыре дни от горячки сгорела…»
Потемнело в глазах Ивана Васильевича, побелело лицо как снег. Захотел он кричать от боли душевной, грохнуться на пол, биться о землю, но сдержал себя. Вечностью всем показались эти мгновенья, когда омертвел государь на руках брата.
Вот широко открылись его страшные глаза и медленно обвели покой.
Вздохнул государь судорожно, будто дышать ему нечем, перекрестился на образа и молвил хрипло:
— Царство тобе небес…
Оборвался, закрыл лицо руками. Снова осилил горе свое государь.
— Юрий, — молвил он тихо, — будь тут меня вместо, все огляди до конца…
Помолчав, Иван Васильевич добавил:
— Яз в Москву еду. Дай мне полсотни стражи да пришли ко мне Саввушку…
Государь, не оглядываясь и не прощаясь ни с кем, пошел к своему покою.
Распутица все еще не кончалась. В лесах лежал снег и медленно таял, разводя болота и грязь. Вперемежку с ясными днями шли дожди или снег. Туго распускались почки на деревьях, но птицы уже прилетели, и звонкие голоса их звенели повсюду…
Иван Васильевич ехал медленно. Перед самой Коломной он встретил еще одного вестника и узнал, что старая государыня и митрополит уже погребли Марьюшку в монастыре, в церкви святого Вознесения. Спешить было некуда, а в Москве будто не стало ничего, будто вся Москва вымерла. Да и сам Иван Васильевич, будто пустой внутри, и ничего нет у него на этом свете.
Дышит он влажным весенним воздухом, а в ушах чуть звенит знакомый плачущий голос, что опять ему вспомнился, звенит он одно и то же: Хоть с погоста прилети да черной галочкой…
И кажется Ивану, что сон какой-то он видит, а жизни уж нет никакой.
Не может он Марьюшку мертвой представить — живой только помнит, как прощался недавно с ней. И щеки нежные, теплые помнит, и глаза, что глядели так ласково из густых ресниц… Как во сне, он и в Москву приехал, и в Москве все, как во сне, было.
Марья Ярославна со слезами его встретила, панихиду служил митрополит Филипп у могилы Марьюшки, но все это казалось Ивану Васильевичу странным и ненужным ему. Застыл он весь, был ровен и равнодушен ко всему, и страшны были для всех этот холод и бесстрастие государя. Даже Ванюшеньку не замечал он, казалось…
На сороковой день панихида была по Марьюшке в княжих хоромах и поминальный обед с митрополитом, который сам служил панихиду; родня вся княжая съехалась, а также князья служилые, бояре и воеводы…
Иван Васильевич говорил о государствовании и с митрополитом, и с боярами, и с воеводами, как всегда, деловито и обстоятельно, но самого его будто за беседой и не было. После трапезы ушел он в свою опочивальню, но один, без советников, как это обычно бывало при тайных совещаниях о делах военных и прочих. Не мог он с малым числом людей быть: или на многолюдстве, или совсем один.
В опочивальне сел он на постель свою пред отворенным окном. Майское небо синеет, облака плывут белые, и вдруг, мелькнув легкой тенью, села на подоконник галка.
Вздрогнул Иван, а в мыслях простодушно, по-детски мелькнуло, что, может, это душенька Марьюшки. Замер он, а галка, повернув к нему голову, пристально поглядела на него неприятным серебристо-белым глазом…
— Злая птица, — прошептал Иван Васильевич и быстро перекрестился.
Галка, испугавшись движенья руки, взмахнула крыльями и исчезла за окном. Почему-то все это потрясло Ивана, и ясно стало ему, до острой боли, что нет уже Марьюшки, нет и никогда, никогда уж не будет.
— Сказками сердце тешу, — прошептал он и, уткнувшись в подушки, впервые зарыдал, как ребенок…
Целый месяц прошел с этого дня, и стал Иван Васильевич ласковей, хоть и весь переполнен был тихой печали. Подолгу сидел он с Ванюшенькой, но говорил мало. Слышал он случайно, что Дарьюшка в Москву уж приехала и здесь вот в княжих хоромах у брата своего Данилы живет, в монастырь собирается. Ныне же увидал ее в окно из своих покоев и даже вздрогнул с испуга. Шла она по двору княжому, будто Марьюшка его, только ростом повыше и станом пышней…
— Марьюшка моя! — сорвалось невольно с уст его, а она, словно услышав, взглянула на окна его покоев.
И вот все спуталось в нем сразу — и то, что было в его детстве и юности, и то, что теперь есть, будто сон какой продолжается. Давно, давно вот была Дарьюшка — первая сердца его невинная любовь. И росла эта любовь, и, когда расцветать стала нежно и сладостно, отняли у него Дарьюшку, а она к нему возвратилась Марьюшкой, и не токмо телом с ней схожей, но и душой своей ласковой и чистой, и полюбил он ее больше, чем в детстве, как жену свою ненаглядную…
— Вот бог взял ее опять, — шепчет словно в забытьи Иван Васильевич, — помрачил господь мне свет свой божий, но вот она живой предо мной, Марьюшка-то, прошла…
Голова его кружится, и не может понять он, две ли их было, или одна в двух лицах, только сердце чует их за одну…
Постучав в дверь, вошел дворецкий Данила Константинович и нерешительно остановился. Иван Васильевич, взглянув на него, заволновался.
Вспомнилось ему далекое: так вот вдруг, как сейчас, робко вошел к нему еще совсем молодой тогда парень Данилка с поклоном от сестры своей. Увозили тогда Дарьюшку в Коломну к жениху.
— Что, Данилушка? — спросил Иван Васильевич хриплым от волнения голосом и, поколебавшись, добавил: — Как Дарьюшка? Подь поближе, сядь тут…
— В монастырь уходит, государь, — вполголоса ответил Данила Константинович, садясь возле государя. — Проститься навек с тобой хочет.
Увидать хоть раз молит…
Голос Данилушки задрожал и оборвался.
— Все одно, Иванушка, как в могилу живой идет…
— Куда спешить ей, — тихо молвил Иван Васильевич, — не уйдет от нее черная ряса. Отымал ее от меня господь, чую, и снова отымет…
Государь положил руку на плечо друга детства и сказал:
— Пусть придет ко мне Дарьюшка-то. Токмо, опричь нас с тобой да ее, не ведать о сем никому…
— Верь, Иванушка, сам тобе стражей буду наикрепкой…
— Нету, Данилушка, мне счастья долговечного, — с горечью произнес великий князь, — испытует мя господь…
Закрыл он глаза руками, а Данила Константинович тихо вышел из покоев.
Опять все смешалось в мыслях и чувствах Ивана Васильевича, и не услышал он, как кто-то вошел к нему, только волнение охватило его вдруг.
Вскочил он на ноги и видит, стоит пред ним будто Марьюшка.
Глаза опустила, и видно даже из-под белил, как стыдом и волнением пылает лицо ее. Дрожащими пальцами перебирает она платочек свой с жемчужной обнизью…
Смотрит Иван Васильевич в лицо ей, и вдруг видит в ушах знакомые с детства сережки из трех серебряных шариков, и вспомнился ему Переяславль-Залесский, златокузня у Кузнецких ворот, и девочка в саду при княжих хоромах, чижи и щеглы в большой клетке…
В этот миг глянула Дарьюшка в лицо государя и, уловив взгляд его, сказала, улыбнувшись и засияв глазами:
— Серьги сии ты подарил…
В сердечном порыве обнял Иван ее и, прижимая к груди своей, молвил радостно и грустно:
— Отрочество и юность свою обымаю с тобой. Все то с годами минуло, но в душе моей век жить будет…
Дарьюшка смутно понимала значение слов государя, но сердцем чуяла, что дорога ему, и виделся ей осенний сад с опавшими листьями, рдеющий гроздьями багровой рябины, и целующий ее княжич Иван.
— Иванушка, — прошептала она, и от этого шепота забыл Иван сразу, что государь он, а видел только себя мальчиком и милую, милую девочку…
Он отодвинул ее от себя, чтобы снова встретить дорогой лучистый взгляд, но глаза ее, вдруг потемневшие, словно ослепли, а губы, все еще будто детские, доверчиво полуоткрылись для поцелуя…
— Марьюшка, счастье мое, — прошептал он бессознательно и приник устами к ее устам…
Летом тысяча четыреста шестьдесят седьмого года умер бездетным хан казанский Халиль, старший сын Мангутека. Среди карачиев, биков и мурз начались разногласия при выборе нового хана. Одни хотели младшего брата Халиля, хитрого и ловкого Ибрагима; другие, с карачием Абдул-Мумином во главе, хотели царевича Касима, женатого на молодой еще Нур-Султан, вдове брата его Мангутека, матери Ибрагима.
Сеид же, боясь Москвы, склонил ухо к сторонникам Ибрагима и провозгласил его ханом казанским. Так обстояло дело, но Абдул-Мумин не сдавался. Мог он бороться и с самим сеидом. Богаче всех он в Казани, и все купцы и вся знать чтут его, как старшего, а уланы глядят ему в руку, получая хороший бакшиш за всякие услуги.
Чтимее Абдул-Мумина только один сеид. Сеиду сам царь выходит навстречу из хором своих, преклоняет пред ним главу и, стоя, касается почтительно руки его, когда тот еще сидит на коне своем у красного крыльца. Но Абдул-Мумин глядит не на Большую Орду хана Ахмата, а на Москву надеется, поддержку которой обещает ему царевич Касим, любимец великого князя Ивана Васильевича. Союз с богатой Московией считает он более выгодным для торговой Казани, чем союз с Ахматом…
Как будто тишина в Казани, а за тишиной этой смута затаилась во всех углах: идет борьба за престол внутри Казани, а со стороны к ней тянется железная и цепкая рука молодого, но уже грозного князя московского. Из всех карачиев один лишь Абдул-Мумин через друга своего, Касима-царевича, знает истинную цену тому, что делает и замышляет Иван Васильевич, и каких сил ратных, казны и богатств накопила Москва.
Но все духовенство, из ненависти к хяурам и по указке сеида, сеет страх среди правоверных, пугая их вмешательством Москвы.
— Нам страшней всего, — проповедуют одни из них, — Москва-хяур! Пусти змею за пазуху — она ужалит тебя в сердце.
— Если мир у нас будет с Русью, — внушают другие, — где мы полоны брать будем, где рабов достанем для всяких работ, для рукоделия всякого: крестьянского, кузнечного, плотничьего, для литья разного, для дела тележного и санного…
— Где девок красных полонить будем, дабы торговать ими с прибылью высокою на базарах шемахинских, персидских, сарайских, индийских и турецких? — говорят третьи.
Разжигают они жадность и алчность у всех, призывая к набегам на земли хяуров, соблазняя грабежами и захватом полона…
— Бойтесь московского князя! — восклицают они. — Ибо он опасней, чем был лжепророк Мосейлима, погубивший шестьсот асхабов пророка, да святится имя его! Москва же погубит и Казань и всех правоверных!..
Но сторонники Абдул-Мумина действуют незаметно и тайно. Осторожно сносятся они с Касимом-царевичем, рассчитывая более всего на него и на помощь ему от Москвы, и на вопросы Касима-царевича: «Готово ли все для моего воцаренья?» — отвечают уклончиво пословицей:
— Ат тармаса, арба бармас.[197]
В лето тысяча четыреста шестьдесят восьмое, сентября двенадцатого, когда змеи в лесах в норы под корнями дерев уже залегать начинают, приехал в Москву к великому князю царевич Касим со всей своей конницей татарской.
Как всегда, Иван Васильевич принял царевича с почетом и лаской. За беседой говорил царевич государю своему:
— Слуга твой челом бьет — дай Казан мне брать. Отец мой, хан Улу-Махмет, первый хан Казан был. Челом бью, государь, помоги отцов стол брать…
— А все ли у них удумано, — спросил Иван Васильевич, — нет ли огрешек в разумении дел? Может, дела-то не доспели еще?
— Все удумано, государь, — горячо отвечал царевич Касим. — Повестил меня Абдул-Мумин, все есть готово. Арба готов, товар весь в арба. Нада тащить арба, конь нада. Сам иду Казан с конники. Не ведат о сем Ибрагим-то, ворог мой…
— А лести не будет? Гляди, изолгут тя, Касим!..
— Йок, йок,[198] государь, — так же горячо продолжал царевич, — ведам свой татар, знай — якши карош Абдул-Мумин! Карачий он. Был отцу слуга верный Абдул…
Иван Васильевич задумался и вдруг неожиданно спросил:
— А скажи мне, царевич, кто татар казанских кормит?
Касим не понял вопроса, а присутствующий при беседе Федор Васильевич Курицын с недоумением поглядел на Ивана Васильевича.
Великий князь нетерпеливо повел бровями и пояснил свой вопрос:
— У нас на Руси сироты наши всех кормят. Дают они хлеб, мясо, мед, масло, рыбу и все, что для пропитания нужно. А в Казанской земле кто татар кормит?
Касим понял, оживился и ответил поспешно:
— В Казан кормит татар сабанчи разные: булгар, башкир, чуваш, мордва, вотяк. Больше всех хлеб, мясо черемис дает. Князь черемисски Казан кормит…[199]
Федор Васильевич насторожился. Из ответов царевича он начинал понимать тайный ход мыслей своего государя.
— Черемис, — продолжал Касим, — большой дань Казан дает…
Иван Васильевич усмехнулся, кинул быстрый взгляд на дьяка Курицына и, обращаясь к Касиму, сказал:
— Служил ты нам, царевич, верой и правдой всегда, послужу ныне и яз тобе. Дам тобе двух воевод в помочь: князь Иван Юрьича Патрикеева и князь Иван Васильевича Стригу-Оболенского. Утре будут они думу думать с тобой, а сей часец иди в покои свои, отдыхай…
Касим быстро вскочил на ноги, поцеловал протянутую руку великого князя и, поклонившись ему в пояс, произнес радостно:
— Слушаю и повинуюсь, государь!
Поклонясь еще раз князю, вышел царевич с дьяком Курицыным, провожавшим Касима с почетом до отведенных ему покоев.
Когда Курицын вернулся, Иван Васильевич весело встретил его словами:
— Слышал? Уразумел?
— Слышал, государь, — улыбаясь, ответил дьяк, — и все уразумел.
— Казань для нас такая же язва, — заговорил оживленно государь, — что и Новгород Великий, а то и хуже. С корнем выжигать их надобно, а для сего надоть Казань, как и Новгород, изнутри и снаружи терзать, по их трещинам разрывать…
— Истинно, государь, — согласился Федор Васильевич, — у них нет своего хлеба и всякого иного пропитания…
— Чужими руками кормятся, — вставил Иван, — от сабанчей иноплеменных, а меж собой у них споры за власть и богатство: и сами грызутся и сирот да черных людей грызут… Про Черемису-то уразумел? Ведаешь ныне, пошто яз о Черемисе и прочих спрашивал? Случай будет, так отрывать, отсекать сии корни надобно от древа казанского, дабы иссохло оно…
Иван Васильевич прошелся в волнении несколько раз вдоль своего покоя и сказал:
— Не мыслю яз, дабы татары казанские Касима хотели, из Москвы, царевича служилого. Как твое разумение, Федор Васильевич?
— Возможно сие, — ответил Курицын. — Может, татары-то, ведая, что мы их бить хотим, западню нам строят. Может, у них сговор есть с Ахматом и Казимиром…
— Может, Абдул-Мумин и против Ибрагима, — прерывая дьяка, продолжал государь, — а без нашего войска ни он, ни Касим со своими конниками ничего не могут против карачиев, биков и мурз. Разумеют те, что миру у Казани с Москвой никогда не быть…
— Сеид их против Москвы, — заметил Курицын.
— Не в сеиде суть, — перебил снова государь дьяка, — суть в том, что Казань без грабежа и полона жить не может. Казани иноплеменные рабы и сабанчи нужны…
Иван Васильевич замолчал и прикрыл глаза рукой. Он думал о том, что поход на Казань надобен. В случае успеха Касима удастся ослабить Казань ныне же, а при неудаче надобно будет все вокруг Казани разорить, дабы некому было кормить татар…
— Слушай, Федор Василич, — сказал он, обращаясь к дьяку, — дело ратное хорошо или плохо деется не токмо от уменья, но бывает и от случая.
После обеда позови ко мне обоих воевод: и Патрикеева и Стригу. Поход-то походом, а первей всего надобно нам заставы усилить и воем добрых послать в Муром, и в Новгород Нижний, и на Кострому, и в Галич, дабы им крепко в осаде сидеть и от Казани стеречься.
Сдвинув брови, он добавил:
— На все воля божья. Может, придется не Казань полонить, а свои грады оборонять…
На праздник воздвиженья, на четвертый день после беседы с государем, пошел царевич Касим на Казань, а с ним великого князя воеводы Патрикеев и Стрига-Оболенский со многой силой.
Думал Касим внезапно явиться под стены казанские вместе с воеводами московскими, да осень непомерно ненастная перепутала все расчеты и замыслы. Дни и ночи лили дожди студеные, и среди дремучих лесов тонули полки в разлившихся болотах и топях, а гати и переправы везде были размыты. Но терпели все это воины русские и татарские, мысля о добыче великой в граде Казани.
Когда же русские полки вместе с касимовскими конниками после многих мук и трудов достигли берегов Волги и, став у широкого раздолья могучей реки, начали спешно искать бродов и перевозов, дабы скорей перейти на тот берег, то везде уже встречали их засады царя Ибрагима. Неведомо кем, но был хан вовремя упрежден и стоял на противной стороне Волги крепко с великою ратью.
Ратники же московские и кони их были совсем истомлены бездорожьем лесным и голодом. Много коней их вьючных, со снаряжением разным и харчем воинским, увязая в грязи, не могли ни туда, ни сюда двинуться и отстали в пути. Всё же татары не смели напасть на русских, и несколько дней простояли оба войска, не решаясь начать военных действий. Наконец воевода Оболенский позвал на думу Патрикеева и Касима-царевича.
— Как и что нам, воеводы, деять? — обратился он к своим товарищам. — Вьючные кони наши по дороге в болотах завязли. Токмо малая часть их сюда дошла. Нет у нас вдосталь харча для воев, а коням и вовсе кормов нет.
Истомлены люди грязью, холодом и голодом. Татары же во всей бодрости и силе, да и стоят у себя под Казанью, а мы среди топей лесных, в чужой земле…
Долго молчали все трое после речи этой, а потом молвил с печалью князь Патрикиеев, Иван Юрьевич:
— Мыслю, надобно ворочаться, токмо не ведаю, какой дорогой, дабы татары в обход нам не ударили…
— Мне йок кысмет,[200] — еще печальней сказал Касим. — Назад нада. Верно.
Токмо иди нада старый дорога. Круг лес нет обход. В тыл не пойдет Ибрагим.
Грабить ему нет тут, а грязь много, кони губить не захочет…
— Истинно, — проговорил князь Оболенский, — но как прозорлив и разумен государь наш, повелевши градам в осаде сидеть, заставы их укрепивши загодя…
Снова замолчали воеводы, понимая ясно, что дело их проиграно.
— Да простит нас господь бог и государь наш Иван Васильевич, — крестясь, проговорил Оболенский, — а яз велю вам ныне же ночью, в саму темень, пойти с полками назад…
Когда забрезжил серый осенний рассвет, с трудом проникая сквозь дождливые тучи, полки московские далеко уж отошли от Волги. Вновь они ехали той же дорогой, разъезженной ими самими донельзя. Отощавшие от голода кони еле-еле вытаскивали ноги из липкой глинистой грязи, а иные из них покорно вязли и беспомощно клали головы на грязь. Ни крики, ни побои не могли их поднять.
То и дело попадались в пути московским полкам обглоданные волками костяки вьючных коней, завязших ранее, когда еще шли они на Казань.
Тревожно и жутко было в осеннем лесу. Как только темнело, кони начинали храпеть и вздрагивать, чуя крадущихся за кустами волков. Люди же, усталые, истомленные, еще засветло, свалив десятка два берез и сосен, всю ночь подбрасывали сырую щепу и сучья в костры и ближе сбивались друг к другу.
Харчей уже давно не было, и ратники, несмотря на постные дни, каждый ночлег резали совсем ослабевших коней и варили в котлах конину, пожирая мясо полусырым, без хлеба и соли.
Почти треть всего войска, кинув доспехи, шла пешком, а коней становилось все меньше и меньше. После каждого ночлега, покинутого войском, оставались вокруг костров кости и шкуры от зарезанных коней и трупы издохших от голода. Воины, стараясь спасти хотя бы верховых лошадей, напрасно собирали для них опавшие листья и резали веники из тонких ветвей березняка: измученные животные плохо ели эту грубую пищу и не были от нее сыты. Голод, холод, почти бессонные ночи и отчаяние терзали души воинов.
Но, чем ближе подходили они к Московской земле, силы, их, казалось, возрастали.
— Спас господь, — говорили кругом радостно, — довел до родной земли!
Даст бог, и по семьям своим разойдемся живы и здравы!
Когда Иван Васильевич кончал вечернюю трапезу в покоях у матери, с которой теперь жил осиротевший Ванюшенька, Данила Константинович доложил о прибытии воевод из-под Казани.
— Как глядят-то они, Данилушка? — спросил государь, хмуря брови. — Что-то не жду добра…
— Темны и хмуры лицом, — отвечал печально дворецкий. — Видать, прямо с походу, сапоги у них и кафтаны в грязи…
— А Касим с ними?
— И он, государь, с ними…
— Проведи их в покои, что Касиму отводим. Пусть оботрутся от грязи, да коли прямо с коня, накорми, напои перед беседой-то. После-то некогда будет… Проведешь потом ко мне в переднюю, а яз тут пока с государыней-матушкой да сыночком побуду…
— Слушаю, государь. Борзо все нарядим.
Дворецкий вышел, а Иван Васильевич молвил старой государыне:
— Зла будет война с Казанью. Надоть, пока Ахмат в стороне, Казань смирить на всю волю нашу…
— А как Казимир? — заметила Марья Ярославна. — Как бы и он к Казани не пристал?
— Не посмеет.
— Пошто не посмеет-то, сыночек?
— Веры в Крым у него ныне нет, матунька. Распря в Крыму-то, и неведомо королю, друзьями аль врагами ему Гиреи будут. Ежели победят те, что с турками заодно, — враги, а с Ахматом — друзья Казимиру. Успеем мы Казань смирить…
— Дай бог, — молвила Марья Ярославна, — ты сам в поход-то пойдешь?
— Видать там будет, — ответил Иван Васильевич и весело добавил: — Ежели сам пойду, и Ванюшеньку с собой возьму!
Мальчик просиял и, обняв отца, радостно воскликнул:
— И доспехи мне дашь, тату?
— Свои детские велю тобе приспособить. В твои-то годы яз много крупней тя был…
— Воеводы, государь, — сказал Данила Константинович, — ждут в передней…
— Идем, Данилушка, — молвил Иван Васильевич и, вспомнив о сыне, живо добавил: — Вели-ка ты утре старые детские мои доспехи на Ванюшеньку уменьшить. Пусть приучается носить их. В поход со мной пойдет…
Государь вдруг оборвал речь и, сурово сдвинув брови, вышел в сенцы.
При входе Ивана Васильевича в приемную воеводы быстро встали и поклонились государю, желая здравия и благодаря за внимание и ласку.
Великий князь отдал им поклоны и молча сел на свой престол. Прием был строгий, без теплоты, холодный прием. Взглянув на воевод огромными черными глазами, он сухо молвил:
— Вижу все, разумею. Что яз тобе, царевич, баил? Где твой Абдул-Мумин?..
Касим схватил себя за полы кафтана и горестно воскликнул:
— Изолгали меня, государь! Изолгали татары!
Зажав лицо руками и затем быстро открыв его, Касим поклонился до земли великому князю и глухо произнес:
— По смерть мой я твой слуга…
— Будь все по-старому, — сказал Иван Васильевич, протягивая руку Касиму. — Садитесь, воеводы…
Касим горячо поцеловал руку государя и сел, по татарскому обычаю, на ковер у его ног.
— Сказывайте, — кратко молвил великий князь и снова нахмурился.
Воеводы заробели, но старший из них, князь Иван Васильевич Стрига-Оболенский, встал пред государем.
— Все виновати мы, государь, — проговорил он. — Касим-царевич на неготовую Казань ехал, а Казань-то нас неготовыми встретила. Упрежден Ибрагим во всем был. На всех бродах и переправах у него уже засады были крепкие…
— Где же отряды ваши были? Казанские-то лазутчики, мыслю, по всему лесу прятались да вас высматривали…
— Может, и были лазутчики, государь, — ответил князь Стрига, — да мы-то двинуться никуды не могли. Непогода все гати размыла, болота да топи разлились по всем дорогам. Кони по брюхо вязли, еле двигались. Вьючные-то совсем топли, а многие так в топях и остались, волкам на растерзанье…
Шаг за шагом описывал воевода все бедствия и муки полков московских и касимовых, а бедствия их с каждым днем увеличивались, становились тяжелей…
— Что же вы не вернулись? — грозно сверкнув глазами, спросил Иван Васильевич.
Воеводы побелели лицом, а Оболенский хриплым голосом проговорил:
— Волю твою, государь, исполнить хотели, дабы…
— Волю мою? — сердито воскликнул великий князь. — Волю мою ко времю и к месту исполнять надобно, а не зря ума! Не переть на рожон. Три головы вас там было!..
Воеводы все поднялись на ноги и замерли в страхе, но государь взял себя в руки и особенно страшным, глуховатым своим голосом тихо спросил:
— А людей сколь погубили?
Воеводы вдруг ожили и радостно все заговорили сразу:
— Миловал бог нас…
— Многие доспехи метали от глада и с истомы, но живы…
— Как могли, о воях пеклись…
— Все здоровы пришли, кажный восвояси…
Иван Васильевич успокоился и, перекрестившись, молвил с облегчением:
— Слава богу. Добро и то, что воев своих сохранили от смерти и полона. Помните, воеводы, вои наши — наиглавное для нас, воев берегите, как самих собя…
Государь опустил голову, но, будто стряхнув с себя тяжкие думы, стал расспрашивать подробно о походе, дорогах, обо всем, что с полками было в пути туда и обратно.
— На всякой беде учиться нам надобно, — сказал он, отпуская воевод. — Будет и сей поход нам на пользу…
На пятый день после возвращения Касима-царевича из-под Казани государь вместе с княгиней Марьей Ярославной, с братьями, которые в Москве были, и с двором своим осматривал церковь Вознесения, обновленную старой государыней и ныне освящаемую митрополитом.
Церковь эта заложена была еще великою княгинею Евдокией, супругой Димитрия Донского. Много лет ее достраивала потом бабка Ивана Васильевича — Софья Витовтовна, но, стены возведя, сводов свести она так и не успела. Храм закончила уж мать государя, княгиня Марья Ярославна.
Сначала она, видя, что после многих пожаров московских церковь эта вся обгорела, а своды ее грозят обвалом, повелела все разобрать и построить новую церковь из того же камня и кирпича. Узнав об этом, зодчий Василий, Димитрия Ермолина сын,[201] домыслил вместе с каменщиками своими церкви всей не рушить, а только обломить на церковном подворье обгорелый камень и своды шатающиеся разобрать.
Внутри же церкви все твердо было, и зодчий Василий, рассчитав, как и чем укрепить обгорелый храм, не руша его, упросил государыню обновить церковь эту по расчетам его…
Иван Васильевич, осматривая обновленную церковь, дивился и радовался уменью и знаниям русского зодчего.
— Матушка-государыня, — говорил он с гордостью, — много слыхал яз, что иноземцы зело искусны в строении сводов, а наши зодчие на сие неумелы.
Василий же так искусно, мудро и красно все изделал, что иноземцы-то не все так могут. Дивно сие строение!..
Государь, восхищенный искусством русского зодчего, слушал со вниманием его объяснения и расчеты.
— Как же ты за сие взялся с толикой смелостью? — спросил он Василия. — Ведь могли своды-то упасть и народ загубить?..
— Государь, — отвечал зодчий, — исчислить для сего было надобно тяжесть сводов сих точно и домыслить точно же, какую опору в стенах им содеять и как для опоры сей стены укрепить. Стены я с каменщиками моими укрепил, как видишь, крупным белым камнем новым и кирпичом, твердо ожиганным пожарами, а от сего и твердость опоры сводам. Будут они без железных тяг и оковок век стоять!..
За это пожаловал государь строителю и каменщикам в награду целую деньгу золотую и молвил милостиво:
— Ты, Василий, отныне с каменщиками своими служи и мне, но не токмо в церковном, а и в крепостном строительстве. Брат вот мой, князь Юрий Василич, укажет тобе, что надобно…
В это время Иван Васильевич заметил, что стремянный его Саввушка доложить ему о чем-то хочет.
— Сказывай, Саввушка, — приказал он.
— Государь, — волнуясь, ответил стремянный, — прислал Данила Костянтиныч брата моего Сергея; гонцы, баит, прискакали из Галича…
Иван Васильевич, круто повернувшись к Марье Ярославне, молвил:
— Прости мя, государыня, уеду яз, не дождавшись молебной и освящения храма: гонцы из Галича…
В покоях государя собрались воеводы московских полков, были среди них знатнейшие: князь Иван Юрьевич Патрикеев, князь Семен Романович Стародубский, князь Иван Васильевич Стрига-Оболенский, князь Данил Димитриевич Холмский и другие из князей служилых, из бояр и детей боярских.
Думу приказано было думать в княжой передней, куда все и собрались.
Государь вошел быстрыми шагами в сопровождении брата Юрия и, ответив на приветствия вставших ему навстречу воевод и бояр, сел на великокняжий стол и тотчас же приказал позвать гонцов из Галича.
Перекрестившись на иконы, поклонившись государю, а потом всем остальным на две стороны, гонцы молвили:
— Здравствуй, государь, на многие лета! Везли вести мы на Москву денно-нощно.
— Здравствуйте и вы, — прервал их Иван Васильевич. — Сказывайте вести.
— Государь, наместник и воевода твой галицкий, — продолжали вестники, — повестует: «Великий государь, да хранит тя бог на многие лета. Татары казанские, лишь токмо ушли воеводы твои из Казани, изгоном бросились к Галичу. Взяша полону совсем мало. Граду же и волостям повредить не могли и ушли восвояси ни с чем, ибо все люди были в осаде во граде, как ты нам повелел…»
Иван Васильевич улыбнулся и, знаком отпуская гонцов, сказал воеводам:
— Разумейте, как сугуба осторожность во спасение служит…
— Истинно, государь, так! — воскликнул князь Иван Юрьевич Патрикеев. — Мы с князь Иван Стригой и с болящим ныне Касимом-царевичем о твоей прозорливости еще под Казанью баили.
Иван Васильевич улыбнулся и бросил колкие слова:
— Лучше бы о сем вы до Казани баили.
Помолчав, он продолжал:
— Ну да то уж прошло, того не воротишь, а Казань смирить надобно.
Окинув всех суровым взглядом, государь продолжал:
— Посему повелеваю, — сказал он, обращаясь к князю Стародубскому, — наиперво тобе, Семен Романыч. Иди с полками нашими на Черемису. Жечь и зорить сию землю и полон брать. Из Черемисы татарам идет весь корм: хлеб и скот. Оттуда ж белки, бобры и прочее. Пусть всяк добычу, какую может, берет, дабы корни Казани подрубить. Полки свои собирай у Галича с тем, дабы в начале декабря, до Миколы-чудотворца, на Черемису пасть нечаянно-негаданно, яко рысь с дерева…
Великий князь замолчал.
— Да будет так, государь, — горячо отозвался воевода князь Семен Романович, — блазнить сие будет воев, не убоятся они ни холода, ни леса дремучего! Пойдем мы без пути по дебрям лесным, по снегам глубоким, падем на поганых с огнем и мечом! Труден сей поход, государь, но, мыслю, дойдем мы до Черемисы от Галича за один месяц, не боле…
— Добре, — молвил государь и, обратясь к воеводе, князю Стриге-Оболенскому, продолжал: — А ты, Иван Василич, в Кострому иди с полками своими, гони басурман с христианской земли, пустоши земли казанские, бей поганых с другой стороны.
— А мне, государь, — молвил князь Данила Холмский, — повели на Волгу и Оку иттить. Яз поведу свои полки, да и нижегородцев и муромцев подыму.
Глаза Ивана Васильевича блеснули.
— Добре! — воскликнул он. — Право удумал Данила Димитрич! Клич кликни, дабы, кто похощет, своей волей в дружины вольные сбирались, пустошили бы с атаманами земли казанские, купцов бы татарских били и грабили. Народ-то наивелику пользу на войне приносит. Без бога, бают, ни до порога, так и без народа никуда не денешься.
Иван Васильевич встал со своего места и, поклонившись всем, добавил:
— Иду яз, а вы, воеводы и бояре, подумайте здесь о походах с братом моим, князем Юрием Василичем. Вельми искусен он в ратных делах, а мне он потом все доложит.
После совещания с Юрием за вечерней трапезой ушел Иван Васильевич один в покои свои. Только Данила Константинович провожал его со свечой по сенцам хором.
У дверей в покой свой великий князь, склонясь к дворецкому, молвил вполголоса:
— На рассвете, Данилушка, пока спят все, постучи нам в опочивальню…
— Не бойсь, Иванушка, как и в те разы…
Как только затворил за собой дверь Иван Васильевич, ласковые руки обвили его шею.
— Милый ты мой, — шептала ему Дарьюшка, — будто век тя не видела! Ненасытно к тобе сердце мое…
Иван Васильевич жадно прижал ее к груди своей и, целуя, заговорил прерывисто и вполголоса:
— Как один яз с тобой, Дарьюшка, так от мира всего ухожу. Будто и нету у меня государствования, будто нет у меня никаких забот и горестей.
Будто яз да ты одни токмо во всем свете!.. В душе ангелы божьи в радости крылами трепещут, а в сердце токмо радость любовная…
Когда Дарьюшка села на пристенную лавку, лег он вдоль стены, положив голову на колени своей возлюбленной. Чувствует он, как перебирает она теплыми пальцами его густые кудри, смотрит снизу на милое лицо ее. Сладко ему от ее нежного тела и от особой, словно материнской ласки. Видит он красиво закругленный подбородок и пушистые ресницы вокруг сияющих глаз.
Склонилась над ним та самая Дарьюшка, что ведома ему с тех пор, как только он помнит себя, с самого раннего детства… Думая о Дарьюшке, думает он иногда и о делах государственных, но эти думы его идут, как два потока, рядом, то соединяясь в один, то опять разделяясь надвое.
— Ныне вот, Дарьюшка, — говорит он, ласково обнимая гибкий и податливый стан ее, — будем мы бить казанцев, удар за ударом, пока совсем не разорим гнездо сие поганое, разбойничье.
— Помоги тобе господь, Иванушка, в сих трудах великих. Добром тя все христианство помянет. Особливо сироты и все черные люди. Народ-то боле всех страдает от поганых. Ведь князи, бояре, купцы и даже монахи святых обителей теснят и зорят их, а опричь того, и от татар им наигорше всех. Ежели от богатого отнять, то ведь токмо избыток умалить, а у бедного отнять, все едино что шкуру с живого содрать…
— Верно, Дарьюшка, — воскликнул Иван Васильевич, — верно, родимушка моя! Душа твоя чистая да жалость сердечная легко правду постигают.
Иван приподнялся и, обняв ее, поцеловал долгим поцелуем.
— Вот и яз, люба моя, — заговорил он тихо и задушевно, — хочу с отроческих лет моих первее всего иго татарское с Руси снять, а там уж всем легче жить будет…
Иван вдруг замолчал и взволнованно стал ходить вдоль покоя. Дарьюшка с восторженной улыбкой на разгоревшемся лице следила за ним блестящими глазами.
— Дай бог, дай бог, — говорила она радостно.
— Послал яз, Дарьюшка, — продолжал государь, — послал воевод, дабы бить по Казанскому царству. Удумано мною, Дарьюшка, как, откуда и чем бить Казань! Не люблю яз войны, Дарьюшка, но сие неминуемо. Вот князь Семен Романыч бить будет и пустошить уделы казанские, особливо же Черемису, дабы отнять у казанцев все, для пропитания им нужное, а Холмский да Стрига, нижегородцы да муромцы с земель своих гнать будут разбойников, бить и в полон брать. Крепко почнем шатать мы поганых!..
— Вот хорошо-то! — воскликнула Дарьюшка и, улыбаясь, добавила: — Помню я, Иване, как в детские еще годы наши Илейка кол на дворе от колеса для катанья на санках по весне из земли вымал.
Иван ласково улыбнулся и спросил:
— Не от тех ли санок, на которых катал яз тобя?
— От них самых, — улыбаясь, продолжала Дарьюшка. — Снег-то, помню, уж весь сошел, а земля в глубине еще мерзлая была. Вот Илейка снял колесо-то с кола да как по нему другим колом хватит изо всей силы с одной стороны. Обошел да ударил с другой, а потом с третьей и четвертой стороны. Земля круг кола отошла, а Илейка ухватил кол, качнул его из стороны в сторону и сразу, как репку, из земли выхватил…
Иван Васильевич рассмеялся веселым смехом.
— Так и яз, Дарьюшка, — воскликнул он, — расшатаю вот и враз вырву с корнем все зло казанское!..
Дарьюшка всем телом приникла к нему и зашептала:
— Иванушка, солнышко мое! Помоги те бог в добрых делах…
— Радость моя сладкая, — так же тихо и взволнованно шептал ей в ответ Иван, — первая и последняя любовь моя…
Недель уж пять прошло с тех пор, как воеводы московские в поход на Казань выступили. Вот и зима в половине — тринадцатое января настало, а гонцов от них нет. Иван Васильевич стал нетерпеливей и тревожней ждать вестей из Черемисы от князя Семена Романовича Стародубского. Как-то у матери своей, княгини Марьи Ярославны, за завтраком молвил он брату Юрию:
— Без тобя, Юрьюшка, воеводы наши мало борзости кажут.
Скорометливости воинской у них не хватает…
— Вельми уж ты прыток, Иванушка, — заметила старая княгиня, — сам ведаешь, как бездорожно там, в лесных дебрях, да и зима-то ныне вельми вьюжна и студена…
— Истинно сие, матушка, — заметил Юрий, — все же мыслю яз, будь Федор Василич Басёнок али Касим-царевич, прытче дела-то пошли бы. Уметь надобно воям силы прибавить. На Николу ведь от Галича пошел князь-то Семен Романыч…
— А вон вижу в окно, — перебила его Марья Ярославна, — вестник на двор пригнал. К хоромам его Ефим Ефремыч ведет. Глянь, сыночек.
Князь Юрий поспешно подошел к окну.
— Верно, вестник, — сказал он, — токмо не русский, а татарин…
— Ордынский? — спросила княгиня с тревогой.
— Нет, — разглядывая гонца, продолжал Юрий, — по обличью будто из наших татар, а все же неведом мне…
— Не от Касима ли? — заволновался Иван Васильевич.
Прошло несколько времени. В трапезную торопливо вошел дворецкий Данила Константинович.
— Вестник, государь и государыня. От Даниар-царевича. Как прикажете?..
— Можно, государыня, в твои покои позвать? — спросил Иван Васильевич.
— Веди сюда, Данилушка, веди, — молвила старая княгиня.
Иван Васильевич, взглянув на сидящего за столом сына, тихо сказал брату:
— Молодше Ванюшеньки моего, Юрий, мы с тобой были, когда впервой Касима в Ярославле встретили…
Он замолчал, видя прошлое, словно вчера оно было. Обрадовался тогда царевичу слепой отец, говорил с ним по-татарски, и слезы текли у него по щекам, слезы были на глазах и у царевичей…
— Помнишь, Юрий, — снова обратился великий князь к брату, — как похож был тогда Касим на Юшку Драницу?..
Отворилась дверь, и вестник-татарин пал ниц перед государями, касаясь пола своим подбородком.
— Живите тьму лет, государь и государыня, — заговорил он довольно чисто по-русски.
— Встань, — молвил Иван Васильевич, — сказывай.
— Слушаю и повинуюсь, — проговорил вестник почтительно и, встав перед государем, продолжал: — Царевич Даниар, да будет к нему милостив аллах, повестует: «Целую руку твою, государь мой, да пошлет господь тобе многи лета. Сердце мое в тоске, и душа моя в печали — умер отец мой, царевич Касим, да возьмет его аллах многомилостивый в сады Джанят…[202]»
Иван Васильевич в горести закрыл лицо руками. Успокоившись, он набожно перекрестился.
— Хошь и татарин он был, а много добра христианам на Руси содеял, — сказал он с волнением и, снова крестясь, добавил: — Помилуй его, господи, прости его заблуждения…
Повернувшись лицом к вестнику, государь сказал:
— Повестуй царевичу: «Скорблю яз о верном друге моем Касиме. Тобя ж, Даниар, жалую вотчиной Касима, служи нам честно, как отец твой…»
Недели через две после смерти Касима-царевича прибыли и от князя Семена Романовича Стародубского первые гонцы. Воевода Стародубский доводил до государя, что рать его в самое крещение пришла в землю черемисскую и много зла учинила земле той: множество людей убили, а иных в плен увели.
Много сожгли сел и деревень, скот весь забрали, коней и всякую животину.
Что же взять не могли, на мясо перерезали. Так и с имуществом поступали: что могли — брали, остальное жгли…
— Испустошили так, — закончили вестники, — всю землю черемисскую, до Казани не дойдя токмо на един день пути…
Пришли вести и от Мурома и от Новгорода Нижнего, что русские воины и вольные дружины, идя вдоль Волги, повоевали по обе стороны реки все земли казанские.
Рад был этим вестям великий князь и сказал дьяку своему Курицыну:
— Бить татар надо и зорить еще боле, не давать им отдыху, дабы не могли оправиться. Юрий Василич о сем сам знает и меры принимает. Ты ж, Федор Василич, со всеми удельными сносись: пусть народ подымают на вольные дружины, где сопредельны с Казанью-то. Зорят пусть, что могут, и жгут, а купцов казанских грабят и бьют на всех путях…
Иван Васильевич ходил по покою своему крупным шагом, как обычно, когда волновался.
— «Казан», — продолжал он, — по-ихнему «котел» значит. Пусть кипит весь, а казанцы в нем варятся. Мы же, пока кипенье сие бурлит, новую рать посильней против них соберем. Яз сам в сей рати великой с полками поеду…
— А нужно ль тобе, государь, самому идти? — возразил дьяк Курицын. — Сам ты верно говоришь, что государю подобает более государствовать, а не на коне скакать. Видеть все с высоты своей и токмо повелевать боярами, воеводами и дьяками, что надобно им творить…
— Верно, Федор Василич, — усмехаясь, перебил его государь, — но бывает, что надобно и самому государю лик свой пред воями показать. В некоторых случаях и ратное дело в государствование входит, а пошто — сам, чай, разумеешь…
Иван Васильевич опять молча стал ходить вдоль покоя своего и, вдруг обернувшись к дьяку, заговорил оживленно:
— Землю всю русскую против Казани поднять надобно! Сирот и черных людей поднять наиглавно… Токмо бы еще Новгород Великий сломить да Ганзу[203] немецкую и князя тверского к рукам прибрать, а там и Большую Орду скинем…
Иван Васильевич подошел к окну и стал глядеть на ясное зимнее небо сквозь верхние незамерзшие листочки слюды.
Вспомнился Ивану покойный митрополит Иона, заветы его о Москве — Третьем Риме, и брови его резко сдвинулись, образовав глубокую складку на лбу.
— Будет Русь вольной державой! — громко и твердо произнес он.
— Аминь! — воскликнул Курицын. — Истинно так…
Наступило молчание.
— Государь, ходят по Москве слухи промеж наших гостей, а особливо средь иноземных, — заговорил Курицын и вдруг смолк в нерешительности.
— Какие слухи? — спросил государь, не оборачиваясь. — Коль начал, доканчивай…
— Бают фрязины, которые с Рымом сносятся, будто папа и кардиналы невесту тобе ищут…
— Пошто ж у их такая гребта о сем? — насмешливо спросил Иван Васильевич.
— Неведомо. Токмо мыслю яз, не зря сие деют, прибытка собе ищут. В Польше и Литве о сем тоже слух есть…
Государь, вспомнив свою нежную, ласковую Дарьюшку, весело улыбнулся и шутливо молвил:
— Пусть их ищут, а нам спешить некуда. Наследник у нас есть, растет, а даст бог, и вырастет! Нам же ныне первей всего надобно Казань смирить.
Буду с Юрьем новый поход готовить, а ты, Федор Василич, с господы новгородской глаз не спущай. Яз те в помочь отмолю у старой государыни дьяка Бородатого…
Той же зимой Иван Васильевич, за три недели до великого заговения, пошел ко Владимиру, взяв с собой братьев, князя Юрия и князя Бориса, сына своего Ванюшеньку, десятилетнего княжича, да еще взял князя верейского, Василия Михайловича, и придворных их со всеми людьми. На Москве же великий князь оставил вместо себя двух других братьев своих — Андрея большого и Андрея меньшого…
Время было уже к концу зимы, февраля третьего, когда сироты летнюю сбрую чинить начинают и для езды и для пахоты, когда и дни уж заметно прибавляются да как будто и теплей становится.
Вчера вот валил густо снег, сырой и липкий, а сегодня ясно, безоблачно, но сосны и ели все стоят еще под белыми лохматыми шапками. В полдень шапки эти, где солнце грело сильнее, съехали уж набекрень, а местами просто попадали вниз, засыпав кусты подлеска возле опушки дороги.
Порой среди лесной тишины раздается резкий треск, и вдруг огромная ветвь хрупкой сосны, ломаясь под тяжестью снега, шумя хвоей и глухо ударяясь, падает в сугроб.
Снова все затихает в вековом бору, и слышится только где-то далеко раскатистое сорочье стрекотанье. Теплой влагой тянет уже в воздухе, но все же поляны лесные да просеки, как зимой, белы от сугробов снега, и кажется, они никогда не растают, да и дороги совсем еще крепкие…
Иван Васильевич едет позади своего полка верхом, задумчивый и молчаливый. Дорога эта знакома ему с детства и с тех пор запомнилась крепко. Рядом с ним молодцевато рысит на добром татарском бегуне Ванюшенька. Иван Васильевич весело поглядывает на возбужденного, сияющего от радости сына и невольно вспоминает, как восемнадцать лет тому назад, таким же вот мальцом, ехал он тут сам в первый поход, но не с отцом своим, а только со старым Илейкой да с грозным воеводой князем Стригой-Оболенским. Понятно ему, что на душе у Ванюшеньки светло и радостно, но отцовское довольство его меркнет, когда в памяти встают безлюдные деревни и села, мерещится, будто вчера только тянулись здесь убогие обозы бегущих сирот…
— Впервой таким вот, как Ванюшенька, шел яз по сим местам против казанских татар, — с горечью говорил он брату Юрию, — а казанцы-то и ныне все еще горе и страх творят христианству.
— Недолго ждать, Иване, — бодро воскликнул Юрий, — ежели все сбудется по твоему замыслу, то вборзе разорим сие проклятое гнездо!
— Ежели до Ахмата поспеем, — проговорил Иван Васильевич, — ежели токмо поспеем…
— Упредим и Ахмата и Казимира! — уверенно воскликнул князь Юрий.
Государь усмехнулся.
— Дай бог, Юрьюшка, дай бог, — сказал он и, обратясь к сыну, спросил ласково: — Видишь ли, Ванюшенька, вот там, над самым лесом, кресты? То уж храмы божьи видать во Владимере…
Во Владимире остановился государь в старинных великокняжих хоромах вместе с братьями и со всем двором своим. Тут же была и ставка воеводы, а посему во всех сенцах княжих хором, в подклетях и даже во дворе — день и ночь толчея и суета несусветная от ратных людей. Среди толчеи этой ходят наряды княжой стражи и то и дело мелькают гонцы и вестники из разных мест.
Град Владимир назначен по повелению великого князя главным сборным местом для всех московских и удельных войск. Военный совет непрерывно заседает в передней государя во главе с князем Юрием Васильевичем.
Ванюшенька, по желанию отца, бывает на военных советах, но теряется во многолюдстве и робко держится все время вблизи отца. Иван Васильевич недоволен его поведением.
— Сын-то не в отца, — услышал он случайно чьи-то слова, и с тех пор горечь вошла в его сердце.
Он как-то хочет помочь сыну, поучить, но ратные дела увлекают мысли его в другую сторону. Часто забывает он совсем о Ванюшеньке, а тот скучает о Москве и бабке Марье Ярославне, к которой больше привязан, чем к отцу; в ратных же делах и беседах бояр и воевод ничего он не разумеет…
К концу первой недели великого поста, когда было большое совещание у государя, прибыли из Москвы гонцы от Андрея большого с вестью, что на самое заговенье приехал на Москву к великому князю посол от короля Казимира — Якуб-писарь.[204]
— «Зачем ты ему, государь, нужен, — заканчивалась грамота князя Андрея, — нам не сказывает, в тайне доржит. А где ты, мы ему тоже не сказываем, а Яков-то пытает, где ты и как к тобе ехать. Отпиши нам, как с послом нам быть…»
Иван Васильевич заволновался и повелел призвать дьяка Василия Беду, который вместе со двором государя во Владимир поехал.
— Слушайте, бояре и воеводы, — сказал Иван Васильевич, — видать, мне не избыть встречи с послом. Да надобно нам скрыть от литовцев и ляхов ратные наши сборы на Казань. Посему оставлю тут князя Юрия, а сам поеду в Переяславль Залесский…
В это время вошел дьяк Василий Беда и, поклонившись государю, поспешно достал бумагу и чернильницу.
— Пиши, — молвил государь и, помолчав, продолжал: — «Любезные братья!
Посла того Якова вдали от всех дел наших доржите, а пуще от рати казанской. Сказывайте ему, князь-де великий во граде Переяславле Залесском с сыном своим отдыхает от дел своих. Узнав же о прибытии посла от круля, государь допустит его пред очи свои во граде Переяславльском. Пусть дьяк Федор Курицын провожает его ко мне с почетом, но под крепкой стражей. Утре сам еду в Переяславль».
Когда дьяк Беда кончил писать, Иван Васильевич подписал грамоту и обратился ко всем:
— Видать, пронюхали ляхи про наши рати казанские. Шлет круль соглядатая. Зная о сем, будьте на страже, ибо могут и тут лазутчики быть разные: и казанские, и ордынские, и новгородские, сиречь ляшские слуги…
Иван Васильевич поклонился всем и добавил:
— Князя Юрья Василича оставляю тут собя вместо, а вборзе, кончив все дела с послом Казимировым, сам сюды ворочусь…
Показались Ивану Васильевичу в Переяславле Залесском хоромы великокняжеские малыми и тесными, а сад совсем бедным: торчали только из-под снега кусты малины да смородины, вдоль заборов по-прежнему буйно росла рябина и стала еще выше и гуще. Когда же вышел он с Ванюшенькой из сада на черный двор и увидел там ощетинившиеся над снегом кусты бурьяна, сердце его сжалось от приятной грусти.
— Здесь же вот, Ванюшенька, — молвил он сыну, — снегирей, щеглов было видимо-невидимо. Мы с Данилой Костянтинычем тогда совсем еще мальцами были и много же тут ловили птиц и сетями и петлями…
Иван Васильевич задумался, весь уйдя в прошлое и не слушая, что говорит ему Ванюшенька. Он вздрогнул от неожиданности, когда быстро подошел к нему дьяк Курицын и радостно воскликнул:
— Будь здрав, государь, на многие лета! Сейчас привез яз посла королевского и к воеводе в хоромы его на постой поставил.
— Будь здрав и ты, Федор Василич, — приветливо молвил великий князь, — яз тут уж третий день жду.
— Прости, государь, — с живостью заговорил дьяк, — не спешил яз, мысля лучше поздней приехать, чем ране тобя…
— Добре, добре. Право ты мыслишь, — сказал Иван Васильевич, — а пошто Яков-то к нам присунулся?
— Вьюном, государь, он вьется, круг дела ходит, а про дело не говорит.
— А почетно примали его в Москве-то?
— Чего боле. Будто наиверного друга своего…
Курицын тихо, из уважения к государю, рассмеялся и добавил:
— Вызнать, мыслю, хочет что-либо для круля…
Иван Васильевич ходил взад и вперед по протоптанной в снегу дорожке и спокойно беседовал: ни души не было на черном дворе.
— Не без того, — проговорил он с усмешкой, — а нам главное — отослать его борзо ко крулю назад, дабы о рати нашей и о полках много не вызнал. Да спешить надобно к войску.
— Когда ж, государь, ему предстать пред тобой повелишь?
— Утре, пред обедом. Яз его на обед оставлю. После того на постой отвезешь к воеводе… — Иван Васильевич рассмеялся. — Так угостить надобно медами крепкими да водками, дабы один-то он домой никак не дошел. На другой же день, перед завтраком, на прощанье ко мне приведешь, и в тот же день отъехать ему, а проводи его до рубежей наших. Разумеет он по-русски?
Умен ли?
— Хитер и умен, видать, и по-латыньски разумеет добре. Разумеет и по-русски, токмо таит сие. Ласков вельми…
— Так и мы с ним будем, — смеясь, продолжал Иван Васильевич, — токмо до рубежей самых крепко доржи его за стражей, дабы ни от него, ни к нему лазутчикам ходу не было. А теперь иди, не оставляй его одного да вели обед нарядить на утре, как на сей случай подобает. Яз же еще тут по снежку поброжу с сыночком…
Великий князь Иван Васильевич, окруженный немногими боярами, воеводами и дьяками двора своего, принял посольство короля Казимира с Якубом-писарем во главе.
Якуб был впервые на Руси, где все не так, как в Польше, но очень во многом схоже с Литвой. Это особенно бросилось ему в глаза за время пребывания в Москве.
— Теперь мне ясно! — еще дорогой в Переяславль говорил он своему духовнику, отцу Витольду. — Ясно, почему Литва тянет к Москве: Similis simili gaudet.[205] Все же за поездку я многое узнал, хотя москали хитры и скрытны.
— Fxperientia est optima rerum magistra,[206] — вздохнув, подтвердил ксендз Витольд. — Так еще говорили древние римляне.
Якуб самодовольно покрутил длинные седеющие усы и добавил:
— Найдется у меня кое-что к докладу его величеству…
И теперь вот, представ пред великим князем московским со всей свитой и духовником, он силился разгадать молодого государя. Его поразили огромный рост и могучее сложение Ивана Васильевича, его длинная курчавая борода, а главное — глаза. Встретившись раза два со взором государя, он сразу перестал изучать и наблюдать, а только старался скрыть свои мысли и чувства от пронизывающего взгляда этих странных и страшных глаз…
Ивану Васильевичу, в свою очередь, показался посол Казимира необычайным по обличью, поведению и по одежде своей. На Якубе был легкий польский кафтан с оторочкой из собольего меха, без воротника и пуговиц, лишь с застежкой у горла из самоцветных камней. Сняв бархатную шапку с собольей опушкой и с пышным белым пером, он низко поклонился великому князю.
Посол, уже немолодой, был сановит и учтив. Все его повадки отличались большей ловкостью в сравнении с повадками татарских и русских послов, а его нарядная, но простая одежда была красивее, чем у немецких купцов.
Подойдя ближе к государю, Якуб еще раз поклонился, встав на одно колено. За ним также преклонилась и вся свита его, кроме ксендза. Затем, легко поднявшись, посол вручил письмо от короля Казимира, писанное по-латыни. Приветствие же от короля и от себя сказал он по-польски.
Когда весь порядок взаимных приветствий закончился, Иван Васильевич милостиво спросил Якуба:
— Поздорову ли доехал?
Получив почтительный ответ с благодарностями и добрыми пожеланиями в переводе дьяка Курицына, великий князь приказал прочесть письмо короля.
Курицын, отметив, что письмо писано без умаления княжого достоинства, перевел следующее:
— «Пишем мы, Казимир, король Польский и великий князь Литовский, Вашей светлости, Великому князю Володимерьскому и Московскому и иных земель, приятельски и ласково. Посылаем до твоей светлости посла нашего Якова-писаря, слугу своего верного, с нашими речами. Что будет от нас сказывати, твоя светлость ему пусть верит, ибо речи сии суть наши…»
Далее следовали подпись, титулы короля и государственная печать. Иван Васильевич помолчал некоторое время и, обратясь к послу, молвил:
— Ну сказывай речи государя своего.
Якуб-писарь стал на одно колено, а великий князь поднялся со своего места.
— Его величество, — переводил слова Якуба дьяк Курицын, — узнав недавно о кончине твоей благоверной супруги, великой княгини Марии Борисовны, огорчен зело и шлет тобе свое соболезнование и молит господа о царствии ей небесном…
Иван Васильевич омрачился при воспоминании о княгине своей и тихим голосом ответствовал:
— Скажи, Федор Василич, что яз благодарю короля и брата моего за сие внимание к моей горести. Дай бог ему боле счастия в делах семейных, нежели мне, грешному.
Иван Васильевич поклонился и сел, а посол встал с колен, но, видимо, желал еще что-то сказать. Государь заметил это и, кивнув дьяку Курицыну, молвил:
— Пусть говорит.
Посол заволновался и начал нерешительно:
— Сказав все, — переводил опять дьяк, — что надобно экс-оффицио, по должности своей яз прошу разрешить сказать мне нечто моту проприо, своей охотой…
— Пусть говорит, — молвил Иван Васильевич и насторожился.
Великий князь понял, что вся суть дела именно в том, о чем хочет посол сказать «своей охотой»…
Якуб воодушевился и много говорил о падении Царьграда, о захвате турками гроба господня в Иерусалиме, о Третьем Риме и о будущем величии Москвы в деле защиты христианской веры от басурман.
Слушая это, Иван Васильевич усмехнулся и вспомнил о тайном союзе Казимира с ханом Ахматом против Москвы.
Воодушевляясь своим красноречием, пан посол заговорил горячо о его святейшестве папе Павле,[207] при дворе которого живет молодая деспина, дочь деспота морейского[208] Фомы Палеолога, родного брата императора Константина…[209]
Иван Васильевич значительно переглянулся с дьяком Курицыным.
— Деспина красива, — продолжал переводить дьяк речи Якуба-писаря, — правда, она дебела немного, но на Руси любят полных женщин. Умна она зело. Его святейшество папа римский, как о сем известно вашему архиепископу в Кракове, хочет ее выдать замуж, ибо девица давно уже в поре…
— Мы чтим святого отца и молитвенника за всех нас, грешных, — прервал посла Иван Васильевич, — да ниспошлет господь успех его деяниям, ежели такая гребта у него о сей девице есть. Мы же, пан посол, покончив дела наши, лучше за столом побаим о всяких вестях и баснях. Прошу тя нашего хлеба-соли откушать.
Иван Васильевич встал и направился к своему месту за главным столом в красном углу передней, где было собрано к обеду и блестело все серебром и золотом чарок, кубков, солониц, перечниц и горчичниц. Около мисок лежали серебряные ложки, а кругом скамей стояли в нарядных кафтанах дворские слуги великого князя.
Якуб-писарь, оправившись от мгновенного смущения и поняв, что его выступление «своей охотой» успеха не имеет, ловко поклонившись, пошел к княжому столу вместе с ксендзом и русским толмачом, на сей случай к нему приставленным. Свиту его рассадил за другими столами дьяк Курицын, сообразно достоинству каждого из них.
Было уж в полпира, и пьяно все кругом становилось, много уж было съедено разных кушаний и более того выпито водок, вин и медов всяких, когда подали послу серебряный вызолоченный кубок с дорогим фряжским вином.
— Государь тобя жалует, — быстро сказал ему толмач по-польски, — встань, пей за его здравие.
Якуб тотчас же вскочил на ноги, хотя был уже пьян. Взяв кубок, он с глубоким поклоном поблагодарил государя за честь и, пожелав ему здравствовать многие лета, выпил все за единый дух. Потом, держа еще пред собой кубок, весело подмигнул и добавил:
— Гаудэамус игитур, ювенэс дум сумус!
Все поляки из его свиты почтительно заулыбались, не позволяя себе смеяться в присутствии сурового государя. Но Иван Васильевич сам с улыбкой спросил у Курицына:
— Что он сказал таково складно?
— Стих по-латыни, — ответил дьяк, — из школьной песни, сие значит:
«Будем мы веселиться, пока еще юны!»
Государю понравилась эта шутка и веселость уже немолодого посла.
Смеясь, он молвил:
— Жалую тя сим кубком!
Достаточно уж подвыпивший посол забыл о своем непонимании русского языка и, не дожидаясь перевода, воскликнул, прижав кубок к сердцу:
— Бардзо дзенькую и падам до ног светлейшего государя!
Поцеловав кубок, он поставил его на стол возле своего прибора.
Великий князь переглянулся с Курицыным, усмехнувшись одними глазами.
Снова все зашумело кругом разговорами, звоном чарок и достаканов.
Иван Васильевич знаком подозвал к себе Курицына и сказал вполголоса:
— Утре наряди все, как тобе сказывал, к отъезду посла. Приведи его до завтраку проститься и отъезжай с богом. Да гляди, а зачем, сам ведаешь. Яз пойду на малое время отдохнуть к собе, а ты еще пои их да слушай, что бают…
Встав из-за стола, улыбнулся он и шепнул дьяку:
— А папа-то рукой Казимира нас щупает…
Из Переяславля Залесского выехал Якуб-писарь в возке, в котором были с ним только духовник его да двое слуг. Курицын ехал отдельно, следом за посольским возком. Дальше тянулся поезд свиты посольской, окруженный русской стражей.
Посол Якуб и ксендз Витольд долгое время ехали молча. Якуб был совсем трезв и мрачен и от времени до времени посасывал из походной фляги дорогое заморское вино — подарок московского князя на дорогу. Он вспоминал все, что было, что слышал от других, что знал и видел сам, и, медленно обдумывая, подводил итоги своего посольства.
— Умен князь московский, — заговорил он, наконец, со своим духовником, — и силен духом. Многих знал я государей и послов, вертел ими, как мне надо было. А этот зараз непонятным образом меня самого в руки взял, словно на коня узду надел. Н-да!
Якуб досадливо крякнул и, потянув из фляги, добавил:
— Oleum et operam perdidi.[210] Впрочем, одно узнал: князь жениться на деспине не хочет, а сие значит, что папа не будет навязывать нам дружбу с Москвой…
— Обращая мысли свои к богу, могу на сие сказать только словами молитвы господней: Fiat voluntas tua,[211] — проговорил ксендз и набожно перекрестился.
Наступило долгое молчание, и, только закусив дорожными снедями, снова заговорил ксендз Витольд.
— Опасаюсь лишь я, — начал он, — бородатого кардинала, грека Виссариона, и упрямства папы насчет крестового похода против турок.
Виссарион же, служа папе и радея об освобождении родной земли, сможет уговорить князя Ивана на брак…
Якуб вдруг весело засмеялся:
— Ты, отец, мыслишь, что и тут «симилис симили гаудэт» — и борода бороду убедит!..
Ксендз слегка обиделся и сказал сухо:
— Пан забыл, что обе сии бороды у таких умных голов, каких и среди безбородых очень мало…
В тот же день после обеда выехал Иван Васильевич с сыном во Владимир.
На этот раз ехал он в теплом возке вместе с Ванюшей, но сына будто не видел и отвечал ему только на его вопросы, а всю дорогу молчал и много думал о нежданном посольстве короля Казимира. Казалось ему посольство это двойным: папа римский, может быть, хотел узнать через Польшу о возможности заключения брака его с цареградской царевной, а Казимир этим воспользовался. Он подослал соглядатая, дабы узнать, как с турками дела у Москвы, а значит, и с крымским ханом Менглы-Гиреем, которого турки хотят в ханы поставить.
«У папы корысть в том, — думал он, — дабы, приманив родством с царями грецкими, ополчить нас на турок. Желая сего, он Польшу и Литву в мире с нами доржать будет…»
Иван Васильевич усмехнулся и продолжал свои мысли:
«Сих-то, может, он и удоржит, а кто Ахмата удоржит? Боле того, раз война за веру пойдет, тем самым всех татар папа супротив Руси подымет. Поляки же токмо с виду покорятся папе и будут с нами в мире, а тайно не престанут смуту сеять в Новомгороде Великом против нас и с Ганзой будут в союзе…»
— Тату, — перебил его мысли Ванюшенька, — мы в Москву с тобой едем?
— Нет, сынок, во Владимир, — ответил он с легкой досадой.
— Лучше в Москву поедем…
Иван Васильевич больше не слушал, но напоминание о Москве изменило ход его размышлений.
«Может, папа-то, — неожиданно мелькнуло в его мыслях, — ничего и не наказывал Казимиру насчет сватовства? Может, он сам послов в Москву пришлет? Турки же не сей день, то завтра Крым захватят. В Москву мне спешить надобно, опору крепить против Ахмата, а все сии дела заморские — пока только журавли в небе. С Казанью же брат мой Юрьюшка милый и без меня управится…»
На другой день по прибытии во Владимир приказал великий князь собраться всем князьям своим, боярам и воеводам у себя в передней, чтобы думу думать о всех делах ратных и государственных. Но, прежде чем пойти на думу, задержался Иван Васильевич у себя в покое с братом Юрием один на один.
Одевали его тут и Ванюшеньку в шубы дорожные стремянный его Саввушка да престарелый Илейка, который при княжиче дядькой был, пока еще сил хватало.
— Трудные времена, Юрьюшка, — молвил государь брату. — Посольство Казимирово на многое мне глаза открыло. Кончать нам с Казанью скорей надобно, Польша хочет нас с Крымом и с турками поссорить, а тут еще Новгород Великий мутит и с Ганзой заодно. Ахмат же нож на нас непрестанно точит, а удельные не разумеют дел моих, токмо об уделах своих пекутся, о государстве же и не мыслят. Бают еще у нас фрязины, и посол о сем баил, будто папа рымский царевну цареградскую за меня сватать хочет. О сем ты молчи, тобе токмо пока сказываю. Посольство может в Москву быть…
— Какая царевна цареградская? — спросил с удивлением Юрий Васильевич.
— Родная племянница последнего царя грецкого.
— Важно сие, — сказал Юрий, — тетка наша царицей грецкой была, а ежели и ты женишься на царевне грецкой, то сие вельми на пользу роду нашему.
— Верно, — проговорил медленно Иван Васильевич и задумался, но потом, прервав свои мысли, сказал брату: — О сем после. Так вот, разумеешь ты ныне, пошто в Москву мне надобно. Ты тут останешься. Ну идем к боярам. Им сие все по-иному баить буду. Умолчу, о чем им знать не надобно, а после — прямо в сани…
Братья замолчали и быстро пошли к передней великого князя.
Иван Васильевич задумчиво шел по длинным сенцам, чувствуя, как сердце его почему-то усиленно бьется, а потом вдруг Москва вспомнилась и все, что в Москве есть…
— Дарьюшка, — беззвучно прошептал он.
Дрогнул весь — испугался, что слова его Юрий услышал. Тайну сию крепко берег Иван Васильевич, но как только понял он чувства свои, словно плотина в груди его прорвалась, и заторопился он, заметался душой.
— Да, в Москву, непременно сей же день ехать надобно, — сказал он вслух.
— Спеши, Иванушка, спеши, — молвил Юрий Васильевич, — без тобя там никто ничего не сделает. А яз тут смирю Ибрагима, верь мне, Иванушка. Яз уже о воде некое вызнал и придумал, как ее у града отнять. О сем никто из воевод не ведает. Токмо бы нам Казань осадой обложить…
Когда великий князь с братом вошел в переднюю, смолк сразу шум разговоров, и все встали, приветствуя государя.
— Князья, бояре, воеводы, — отдав поклон, заговорил Иван Васильевич, — принимая посла Казимирова, вызнал яз, что король хочет вражду посеять у нас с турками и крымцами. Ради освобождения Царьграда на войну подымает нас против султана. Сам же, как мне ведомо, заодно с Ахматом поход на нас готовит. Турок тоже мутит. Стравить хочет нас с султаном, а сам потом с запада, а Орда с востока на нас ударят. Хитры вельми, а и мы на Москве не лыком шиты. Повисла вот токмо у нас на кафтане казанская собака — первей отогнать ее надобно да прибить так, чтобы не смела потом в пятки нас укусить сзади…
Помните токмо, как ни мала Казань пред Большой Ордой и Польшей, но руки и ноги нам связывает. На сей день потому наиглавно Казань Так смирить, дабы пикнуть не смела, когда другие вороги на нас пойдут. Сие князь Юрий Василич сумеет учинить. Мне ж надобно на Москве быть, с Менглы-Гиреем и султаном турецким немедля сноситься, дабы козни Казимировы пресечь. Собя вместо брата моего Юрья вам оставляю. Приказываю слушать его в ратных делах, как меня. Еду яз сей часец, и кони ждут меня у крыльца.
На миг оборвалась речь государя: увидев среди бояр воевод Ивана Горбатова и Григория Перхушкова, вспомнил он об измене их. Брови великого князя сурово сдвинулись. Глаза его остановились на воеводах, и все, следя за взглядом государя, стали смотреть на Горбатова и Перхушкова, помертвевших от страха.
— Слушать князь Юрья Васильевича, — четко повторил государь, — как меня! За ослушание же, а пуще того, ежели кто, как при отце моем бывало…
Великий князь опять смолк на один миг, гневно поглядев на тех же воевод.
— Ежели кто, — продолжал он медленно, особым своим хриплым голосом, не менее страшным, чем глаза его, — ежели кто норовить ворогам за посулы будет, всем тем едина казнь — головы сымать с плеч велю без милости!..
Последние слова государь сказал громко, почти выкрикнул, и смолк сразу, как отрубил.
Тишина мертвая стала в передней, будто окаменели все от ужаса. Слышно даже, как дышат кругом громко от страха и волнения.
Иван Васильевич обвел всех грозным взглядом и, не сказав ни слова, вышел из передней.
Опамятовавшись от страха, князья и бояре засуетились вдруг и робкой толпой двинулись к красному крыльцу провожать государя.
Приехал Иван Васильевич в Москву на страстной неделе, апреля пятнадцатого, в самую великую пятницу вечером, и поспел в Архангельский собор к торжественному выносу плащаницы из алтаря на середину храма.
Стоя вблизи плащаницы вместе с Ванюшенькой, Иван Васильевич увидел нечаянно с правой стороны среди молящихся женщин Дарьюшку. Он угадал ее сразу по стану и движениям. Сердце его забилось толчками, а встретившись с ней взглядом, когда она украдкой покосилась на него, загорелся пьянящей радостью, но тотчас же сдержал себя. Помнил он, что в пятницу и субботу нельзя думать ни о любе, ни о жене своей, особенно же в страстную неделю.
Через силу стал слушать он чтение «царских часов», читать которые положено в этот день. Если же терял смысл молитв, то старался думать о делах казанских. Все это отвлекало его, и забыл он как будто о Дарьюшке.
Выходя же с матерью из собора, он совсем смирил в себе греховные волнения и мысли.
За ужином в трапезной у матери он был кроток и ласков, исполненный особого семейно-радостного чувства, которое с детства испытывал в дни великого праздника. Жаль ему было только, что нет с ним брата Юрия, друга детских дней. Вспоминались и отец и Марьюшка, и от всего этого становилось на душе непонятным образом и печальней и чище.
Встретившись глазами с матерью, он понял по взгляду ее и улыбке, что и она чувствует то же, и сам улыбнулся в ответ ей печально и ласково.
Марья Ярославна вздохнула и тихо проговорила:
— А тут без тобя, сыночек, опять Москве горюшко было великое.
Половина посада, почитай, выгорела да товару разного много. Две церкви сгорели. Видал, чай, когда подъезжал-то? Теперь строить надоть.
— Видал, — мрачно ответил Иван Васильевич и досадливо добавил: — Деревянное-то сколь ни строй, красный петух все склюет! Вот, матунька, бог даст, Казань да Новгород одолеем да Орду согоним, из камня на Москве все строить будем…
— Дорого станет, чай, каменное-то?
— Дешевле, матунька, будет один-то раз каменное построить, — резко заметил Иван Васильевич. — Ведь деревянное-то чуть не кажный год заново строим. А что строим? Костры токмо!
— А не зябко в покоях-то каменных? — уж не совсем уверенно спросила сына Марья Ярославна.
— Живут люди, — ласково усмехнулся тот, — бают, тепло, а топят не боле, чем в рубленых. У митрополита пот в каменных хоромах жарче мыльни бывает. Париться можно. Любит старик тепло…
— Яз и сама люблю. Пар костей не ломит. А скажи, сыночек, с Казанью-то как?
— За казанские дела яз покоен: Юрий там. Яз велел ему послать токмо малую дружину на Кичменгу. Казанцы там села грабят и жгут. Хватит и сего, дабы отогнать поганых. Татарове, матушка, токмо в чужие земли впадать привычны, своей же земли боронить не горазды.
— А дале-то как будет? — спросила старая государыня.
— Не ведаю еще, матушка, — вставая из-за трапезы и крестясь, тихо молвил Иван Васильевич. — После вот пасхи помыслю о сем и с воеводами подумаю.
На третий день пасхи, апреля двадцатого, государь созвал думу в своих покоях. Он в этот день особенно хорошо себя чувствовал. Вешнее веселое солнышко и скорое свидание с Дарьюшкой после долгой, казалось ему, разлуки радовали душу его.
Чуял он в себе силу и здоровье, а мысли у него стали вдруг острые и так ясны, что все сразу понимал, о чем бы ни подумал…
Когда собрались все нужные Ивану Васильевичу бояре и воеводы, он заговорил легко и просто, словно читал по карте и видел будто даже очертания на ней земель русских и татарских.
Выслушав потом указания, мнения и вопросы воевод, он безо всякого труда тут же нашел решения всех ратных дел и нарядил, кому из воевод откуда и куда идти с полками.
— Надобно нам, — сказал он, — первой всего непрестанно татар со всех сторон пугать и мутить, изгоном в разных местах нападать, дабы неверные не ведали, куды им метнуться, где наиглавный урон собе ждать! Везде охочих людей подымать, чтобы от них полкам нашим подмога была, а татарским — страх! Князь-то Юрий Василич с войском своим против Казани в лоб идет, а вам, опричь того, Казань со всех сторон теребить надобно: грады и села жечь и зорить во всех местах. Купцов же казанских бейте, суда их на Волге и Каме полоните и в Москву с товарами шлите.
Государь помолчал, как всегда это делал, и через малое время строго приказал:
— Воеводе Руно утре же идти к Галичу с детьми боярскими и казаками.
Из Галича же взять с собой Семеновых детей: Филимонова Глеба, Ивана Шуста и Василия Губу, с воями их. Затем к вологжанам идти, а от Вологды с ними к Устюгу с приказом моим, дабы князь устюжский Иван Звенец шел со своими устюжанами. Ивану же Игнатичу Глухому от городка Кичменги идти с кичменжанами, как и всем, на Вятку-реку, и там, соединясь, почните все вместе пустошить грады, деревни и села по всей казанской земле…
Закончив речь свою, великий князь пригласил всех к обеденной трапезе за праздничный стол.
Ужинал этот вечер великий князь у матери своей, государыни Марьи Ярославны. Плохо слушал он всех, молчал больше, а сердце трепетало и сладко и тревожно и вдруг сжималось от боли, когда вспоминал он о, слухах из Рима.
— Дарьюшка моя, — беззвучно шевелились его губы, — Дарьюшка…
Чуял он, что опять переломится жизнь его, и пил больше крепкого меда стоялого и заморских вин, а в мыслях само собой слагалось: «Перехожу яз за новую межу. Оставлю, пожалуй, за межой сей все радости жизни. Пришли последние деньки моего счастья…»
Казалось ему, что трапеза тянется бесконечно долго, и не хватало уж у него терпения. Наконец все вставать из-за стола начали и креститься, и государь, простившись с матерью и Ванюшенькой, с трудом сдерживая быстроту шагов своих, вышел в сенцы, и дыханье у него захватило и от тоски и от радости.
Видит он Данилушку, который ждет его, а слова вымолвить не может, и руки у него дрожат…
Пошли они молча. Остановился на миг Иван Васильевич у покоев своих — ноги будто отнялись и отяжелели, но вдруг рванул дверь и вошел к себе.
Данилушка торопливо подбежал к распахнутой настежь двери и плотно притворил ее.
Все сразу забыл Иван Васильевич, как увидел сияющие глаза Дарьюшки.
Подбежал к ней и, подняв на руки, стал носить ее, как малое дитя, по покоям своим, целуя в уста и в глаза. А она молчала, но лицо ее все светилось как-то изнутри несказанным счастьем.
До рассвета не спали они среди ласк и объятий и почти не говорили, а называли только друг друга нежными именами…
В пятом часу чуть светать стало. И вдруг среди радостей всех тоска снова холодом охватила сердце Ивана Васильевича.
«Сказать ей аль нет? — мелькало в его мыслях. — А пошто радость ей отравлять, голубке моей? Да и будет ли так? Приедут ли послы-то? А ежели приедут?»
Иван Васильевич перестал думать, — он знал, что и он и все вокруг него решат против его счастья, в пользу Московского княжества. Замер в неподвижности и без мыслей и без чувств всяких смотрел на светлеющие от рассвета окна.
Дарьюшка сразу душой учуяла страшное и горькое сердцу своему. Глядя на Ивана, лежащего рядом с открытыми, будто ослепшими глазами, вдруг побелела лицом и сникла, как обмершая. Потом тихим, покорным голосом промолвила:
— Иване мой, ежели ты оставишь меня, и то не возропщу. Ведаю, не твоя будет в сем воля, Иване, а государева…
— Ничего не ведаю, Дарьюшка, — глухо ответил он и с болью добавил: — Может, минует меня горечь сия, а может, яз сам из собя сердце и душу выну, погашу свое солнце навеки. Он обнял ее крепко, и замерли оба в тоске, как в предсмертный час.
Не прошло и недели после пожара московского, как сгорел посад возле Николо-Угрешского монастыря, что в пятнадцати верстах от Москвы. Основан был монастырь этот знаменитым прадедом Ивана Васильевича — Димитрием Донским по возвращении с Куликовой битвы. Памятуя об этом, игумен монастыря просил помощи у великого князя, говоря в челобитной: «Горело круг самых стен монастырских, и огонь таково велик бысть, что вельми истомно было даже внутри двора монастырского. Много раз и соборный храм загорался, но божиим заступничеством обережен и токмо истлел в некоих местах. Будь милостив, государь, помоги обновити собор, прадедом твоим воздвигнутый…»
Далее говорилось в челобитной подробно о повреждениях храма и исчислялось все, что надобно для его обновления.
Иван Васильевич принимал монастырского вестника в трапезной своей за ранним завтраком. День стоит погожий и теплый, и от садов уж весенней свежей зеленью веет, в покое все окна отворены настежь. Взглянул великий князь на синее небо, по которому только два-три облака белоснежных тянется, и захотелось ему вдруг поскакать на коне под этим небом по зеленым лугам и полям, жаворонков звонких послушать…
— Скажи игумну, — обернулся он к молодому монаху, привезшему челобитную из монастыря, — сего же дня приеду к нему на обед. Поспеши посему обратно, дабы к моему приезду игумен-то все успел. Пусть соберет точно все исчисления по обновлению храма.
Иван Васильевич метнул взглядом на монаха и добавил:
— Есть среди братии строители, рубленики, каменщики и прочие?
— Есть, государь, — отдавая по-монастырски низкий поклон, живо ответил монах.
— Как приехал-то?
— Верхом, государь.
— Пусть игумен и строителей своих соберет. Погляжу на них да побаю и с ними.
Государь усмехнулся и молвил:
— Ну, с богом! Гони в монастырь, а яз к обеду буду…
Монах вышел, а великий князь, обратясь к Даниле Константиновичу, сказал весело:
— Хочу вешним духом подышать, да и самому у них увидать все. Вели-ка Саввушке снарядить коней да взять у Ефим Ефремыча стражи, сколь надобно…
У монастырских стен Ивана Васильевича встретили со звоном колокольным. В воротах ждали его, с игумном и архимандритом во главе, весь клир и вся братия монастырская с хоругвями, крестом и святой водой.
После краткой молитвы и пенья «Христос воскресе», как в пасхальные дни полагается, игумен предложил государю оказать честь разделить с ним монастырскую трапезу.
Иван Васильевич, поцеловав крест и приняв благословение, ответил:
— После сие, отче. Сей часец вот храм оглядим со строителями. Жди меня в покоях своих…
Великий князь быстро пошел к собору, окруженный монахами и спешившейся стражей. Храм был сильно поврежден: прогоревший купол его осел, оголившийся крест покривился и торчал на железном шесте, а у подножия его вздыбились покоробившиеся листы железа. Обгорела кое-где и крыша, особенно на южном приделе.
Строители монастырские оживленно говорили между собой, вперебой указывали государю разные повреждения от огня, и хотя все были в рясах, но теперь совсем не походили на монахов ни голосами, ни повадками.
— Нам, государь, — говорил один из монахов, крепкий мужик с седеющей бородой, — нам не только дерево и камень понадобятся. Нам гвоздей надобно, железа плющеного, рам свинцовых для окон и, ежели твоя милость будет, слюды светлой, большим листом…
— А коли и мелка будет и не очень светла, — словно испугавшись слишком большого запроса, прервал говорившего седобородый монах, — то нам и сие добро, хоша бы токмо храм-то малость посветлить…
— Еще, государь, — скромно обратился к великому князю молоденький монашек с умным, светлым лицом, — огнем-то роспись сожгло и дымом зачернило. Надоть нам краски купить, ништо же есть у нас красильного-то…
Иван Васильевич всех выслушал и осмотрел все. Заходил он и во храм: и внутри было много попорчено росписи от копоти и жара огненного.
— Краски-то, государь, — скромно, но настойчиво твердил юный монах, — вельми трудно купить. Их ведь из Кафы купцы привозят, а продают токмо за серебряные рубли…
В конце трапезы у игумна подали сладкого грецкого вина в серебряной сулее. Из этой же сулеи, наполнив ранее золотую чарку государя, налили себе и святые отцы — игумен и архимандрит. Выпили за здравие Ивана Васильевича, продолжая потом беседу насчет обновления храма и денежных средств монастыря. Игумен пригласил для этой беседы и келаря и казначея.
— Пошто, — шутливо спросил великий князь, — милости моей просите?
Мало ли у вас угодий монастырских, да и серебреца, поди, достаточно?..
Игумен покачал головой и молвил:
— И… и, государь, кто теперича не вступается в наши волости и селы монастырские! Нам ныне же много землицы надобно, дабы больше холопов на пашню сажать; дабы они как сироты были, дабы из них поболе стало в селах полных людей, сиречь страдников.[212] Сии хлеб нам дают не токмо для прокорма, а и на продажу ради денег серебряных…
Иван Васильевич усмехнулся и молвил:
— Вот, отче, из сих денег и возьмите на обновленье-то. Тут вот, у собора, инок один все на краски молил…
— Иде же деньги у нас, государь, — воскликнул отец казначей, — иде же деньги? Нет, почитай, у нас серебряников.[213] Сребро мы добрым людям ссужаем, а сребром-то и они не все рост платят!..
— Норовят они серебрецо-то боле у собя доржать, — вмешался отец келарь, — нам же норовят токмо церкви наряжати, монастырь и двор тыном обносить, хоромы ставить, пахать, сады оплетать плетнем, на невод ходити, пруды прудити, на бобры в осеннее время идти да бортничать…
— А пешеходцам[214] что у вас деять положено? — спросил он, забавляясь жадным стяжанием людей божиих.
— От сих, почитай, нету прибытка совсем, — загорячился отец келарь. — Токмо к празднику рожь мелют и хлебы пекут, пиво варят и на семя рожь молотят, а лен даст игумен в селы, и они сети плетут и неводы наряжают, таково и все их изделие!..
Великий князь перестал смеяться и сурово поглядел на монахов.
— Жаднущи вы, отцы святые, — сказал он, — с одного вола две шкуры драть хотите. Мало вам, что хлебом берете — и в поле стоячим и в житницах, баранами, гусями и курами, яйцами, сырами да маслом и рыбою всякой! Вы и оброк еще берете, помногу рублей серебро монастырское в рост даете. Куда вам денег столь?
Иван Васильевич помолчал и добавил:
— Поперек пути государству стаёте. Все токмо в свои руки взять хотите, а у государства есть и вольные слуги: ратные люди княжие и боярские и дети боярские. Не разумеете того, что татары еще ходят круг Руси, как волки круг стада. Побьют они нас, и храмы божии и святые обители на дым пустят. Митрополит Иона, богом от нас призванный, разумел сие…
За столом все замолчали. Государь медленно пил заморское вино, и было на душе его беспокойно. Не все было так просто, как сам он думал. Монахи переглянулись между собой, и это заметил Иван Васильевич и понял, что они будут обороняться.
— Государь, — заговорил тихо и покорно игумен, но глаза его хитро сверкнули, — прав ты в добром своем помысле. Токмо аз, грешный, скажу: вотчинники и набольшие — князи и бояре, и наимелкие — дети боярские, боле нас берут. Одни хлебом и прочим берут наполовину, а другую половину — сребром. Иные же берут токмо оброки со всех сирот и токмо деньгами…
— Истинно так, истинно, — дружно подхватили отцы духовные.
Иван Васильевич ничего не сказал, на это, только глаза его поочередно остановились на каждом из собеседников, сразу смутившихся и оробевших.
— О сем яз думать буду, — проговорил он глухо, — и содею потом, как надобно.
Резко поднялся он из-за стола и, перекрестившись, сказал:
— Пришлю вам своего зодчего Василия, Димитрия Ермолина сына, с нужным припасом, которого у вас нет. Дивно возобновил он по воле матери моей церковь, что заложена княгиней прадеда моего, князя Димитрия…
Всю дорогу от Николо-Угрешского монастыря до самой Москвы думал Иван Васильевич о разговоре, случайно возникшем за столом у игумна. Впервые так ясно почуял он, как много противоречий между людьми разных сословий. Это ошеломило его и лишило ясности мысли.
Близ самой Москвы увидел Иван Васильевич небольшое село подмосковное и, подозвав стремянного своего Саввушку, спросил:
— Чья сия вотчина?
— Бают, государь, Трофим Гаврилыча Леваша-Некрасова, из боярских детей…
— Гони во двор, извести, что князь великий едет к нему…
Ивану Васильевичу не терпелось самому увидеть, как мелкие вотчинники живут, каково у них сиротам и прочим черным людям.
Когда он подъехал ко двору, у ворот стоял уж дворский со всеми людьми дворовыми. Все были без шапок и земно кланялись.
— Кой из вас дворской? — спросил государь, нахмурив брови.
— Я, государь. Пров, сын Семенов…
— Где ж господин твой? Как его звать и как он смел не почтить государя своего?..
Оробев совсем, кинулся Пров Семенов на колени.
— Не гневись, государь, — заговорил он. — Господин наш, Трофим Гаврилыч Леваш-Некрасов, на рати казанской с конниками своими.
— Встаньте, — сказал Иван Васильевич.
Дворский и все слуги встали.
— Ну, сказывай, Пров, — продолжал государь, — какая у вас вотчина и как живете.
Дворский нерешительно оглянулся на прочих слуг, но, ободрившись, отвечал великому князю:
— Вотчина господина нашего не велика, государь. Сие село Никольцы, иде вот хоромы его и двор, да две деревеньки недалече отсель: Старая Глинна да Новая Глинна. Я же у господина моего слугами ведаю и поселением, что за двором его числим. Опричь того, и крестьянами ведаю в деревнях. Там есть у меня помощники — ключники и тивуны…
— Сколь всего четей-то[215] в вотчине? — перебил дворского Иван Васильевич.
— Всего, государь, двадцать восемь четей с половиной. Из них девятнадцать четей — за крестьянами, шесть — за слугами, а три чети — хозяйские…
— Кто пашни-то пашет?
— Свои люди, государь, господские…
— Оброк платят!..
— Всякое, государь, и работу иную деют, а боле оброк, ибо ныне без денег-то ништо купить не можно. Господин же наш, слуга твой, как с Казанью вот рать зачалась, воев нарядил. Без серебра-то и нарядить нельзя было бы…
— И серебро в рост даете?
— Добрые люди берут и рост платят, как и в твоих вотчинах, государь…
Иван Васильевич потемнел лицом и, махнув рукой, молча поехал вон со двора.
Невеселые думы он думал, вспоминая непрерывные тяжбы меж монастырями, вотчинниками и сиротами. Все ныне друг с другом грызутся на Руси.
— Как же с татарами биться и прочими ворогами? — шептал он беззвучно. — На кого более опереться можно?
Вечереть уж начинало, когда прибыл Иван Васильевич в хоромы свои и хотел было идти к матери, но встретил в сенцах дьяка Курицына. Обрадовался ему государь и воскликнул:
— Будь здрав, Федор Васильевич! Когда прибыл?
— Живи многи лета, государь, — ответил Курицын. — Вборзе прибыл яз после того, как отъехал ты в монастырь Угрешский…
— Иди скажи Данилушке, что яз у собя с тобой буду ужинать, в своей трапезной…
Сидя за ужином, Иван Васильевич, проголодавшись от прогулки, ел молча, слушая донесения дьяка.
— Посол-то Яков, — говорил, посмеиваясь, Курицын, — ехал в возке своем, яко в тесном заключении. Не то чтоб неволей, а пил все, под конец уж и ксендз его стал с ним пить. Не беспокоил их яз. Мыслю токмо, прав ты, государь, — про татарские дела Казимир вызнать хотел. Не для папы посла-то слал, а для хана Ахмата…
— Может, и так, — усмехнулся великий князь, — токмо все же у папы, видать, есть помысел сватовство начать. Сие и Казимира и Ахмата тревожит.
Пождем, но чую, послов к нам и папа пришлет…
Великий князь задумался и, вспомнив разговоры свои с игумном и с дворским Леваша-Некрасова, заговорил с досадой:
— А яз тут новые дела узнал нечаянно. О том, о чем мы доселе и подумать не удосужились!..
Иван Васильевич рассказал дьяку о новых переменах в вотчинах монастырских, боярских и прочих, о тяжбах за землю, о том, что хлеб ныне не столь на кормленье идет, сколь на продажу за деньги, про денежные оброки и про выдачу на тяжелых условиях денежных ссуд крестьянам ростовщиками-земледельцами.
— Вишь, как круг нас сталось, а мы на сие сквозь пальцы смотрели! — воскликнул государь. — Без нас сие идет, мимо государства идет, будто река меж берегов сама по собе…
— Так оно и есть, государь, — сказал Курицын, — все по воле божьей деется…
Иван Васильевич усмехнулся и резко промолвил:
— Река-то течет по воле божьей, о том спору нету, а люди-то, где нужно, могут чрез нее мост построить, а где плотиной запрудить, рукава отвести, дабы не брега зорила, а зерно на мельницах молола…
Федор Васильевич с изумлением взглянул на великого князя и радостно воскликнул:
— Как ты, государь, мудро обо всем мыслишь!
— На сей же вот часец, — хмуро отозвался Иван Васильевич, — не нахожу яз пути правого. Ведаю, нельзя реку на ее токмо волю пущать, а что содеяти, не ведаю. Монастыри без меры тягчат сирот, а сами чернецы токмо чревоугодием и пьянством живут. Много захватили монахи земли-то и токмо сами корыстятся, а какая от сего польза государству? Вотчинники все вот — крупные и мелкие — тоже за землю друг друга грызут, яко волки лютые, а какие грамоты измыслить — не ведаю. Надобно же такие уложить правила, дабы богатые и сильные не сожрали друг друга из-за корысти своей, а из сирот и черных людей коней бы токмо пашенных не изделали!..
Государь злобно усмехнулся и добавил:
— Эдак они и от государя своего всех людишек под свою руку возьмут и воев мне не оставят, обессилят государство-то не хуже удельных. Можно ли им волю такую дать?
Государь замолчал, молчал и Курицын. Волнение Ивана Васильевича постепенно улеглось, и молвил он раздумчиво:
— Ежели грамоты судные собрать все и княжие грамоты? Может, там на сие разрешение есть? Может, и уставные грамоты к наместникам помогут нам…
— Верно, государь, — обрадовался опять Курицын. — Ты вот токмо что сказывал об уложенье правил. Вот и мыслю яз, повели дьякам нужные тобе правила сыскать в грамотах, о которых ты поминал. Добре же было поставить над ними дьяка Андрея Ивановича Жука: человек сей сметлив и хитер в разумении грамот…
Государь развеселился и сказал:
— Верно сне! Как решено нами, так и сотвори от моего имени. Дело сие долгое, но государству без сего быти нельзя…
Обернувшись к вошедшему дворецкому, он, смеясь, добавил:
— Дай-кось нам, Данилушка, фряжского малость, за дело доброе с Федор Василичем выпить надобно…
Когда Данила Константинович вышел, великий князь сказал дьяку вполголоса:
— Опричь того, есть у меня дело, которое немедля сотворить надобно.
Утре же найди человека верного и пошли к Даниару-царевичу, дабы ссылался царевич с Менглы-Гиреем от твоего имени, но токмо устно, без грамот. Пусть обещает ему помочь от нас против братьев, которые с Ахматом. Ежели бог не даст удачи ему, приму к собе, как брата, а ежели бог даст ему на отчий стол сесть, то и тогда ему помочь наша против Ахмата надобна будет.
Сотворим союз вечный, а все вороги его — наши вороги, а наши вороги — его вороги, и други наши едины…
Вошел Данила Константинович с двумя кубками заморского вина.
— За благополучие дел наших! — сказал Иван Васильевич, чокаясь с дьяком.
— За здравие государя моего, — ответил тот.
К концу уж приблизился май, когда дошли до Москвы первые вести о войске московском — от воеводы Ивана Руно. Обедал в этот день государь у матери своей. Все были весьма рады вестнику, сопровождавшему с воинами караван торговых судов, захваченных у купцов татарских. Суда эти стояли уж на Москве-реке возле Кремля, у самых Чушковых ворот.
— Как тя именем величать? — спросил государь боярского сына, когда тот отмолился и сказал здравицы государю и государыне.
— Зовут мя, слугу твоего, Трофимом, а по прозвищу — Леваш-Некрасов…
Иван Васильевич лукаво усмехнулся и молвил:
— Ведаю о тобе, Трофим Гаврилыч…
Леваш изумился и проговорил растерянно:
— Истинно, государь, Гаврилычем величают по батюшке-то…
— Ну сказывай, Гаврилыч, сказывай, что воевода-то повестует, — ласково молвил великий князь.
— Повестует он так: «Будь здрав, государь, на многие лета! Право ты сказывал, не умеет татарин землю свою оборонять. Везде татар мы бьем. Мы все, сойдясь вместе под градом Котельничем, повоевали всю черемису по Вятке-реке. Пошли засим по Каме-реке на низ да там воевали до Тамлуги и много гостей татарских побили, товару у них великое множество взяли и суда их со всем добром тобе шлем на Москву с боярским сыном Трофимом Левашом.
До перевозу татарского ходили мы по Каме и вверх воротились подобру-поздорову. И в Белу Воложку ходили и там вызнали: были тут казанские татары, двести конников, да, коней пометав возле Воложки у черемис, пошли они на судах вверх по Каме-реке. Тут воеводы, подумав, набрали из своих людей семь насадов[216] и отпустили с ними меня, Ивана Руно.
Догнали мы поганых, а те, увидевши нас, выметались на брег. Яз же повелел своим и на суше их гнать. Забежали поганые за речку некую малую. Засев у речки, стали с нами биться. Одолели мы их и тоже, забежав за речку ту, перебили всех, поймали живыми токмо воеводу их Иш-Тулазия, сына князя Тархана, да другого бердышника.[217] А наших на том бою поганые убили токмо двух человек, а раненых у нас шестьдесят, и милостью божьей все живы.
Оттоль пошли на Великую Пермь, ныне же идем к Устюгу. Полон татарский ведем тобе, государь, в обход Казани, а Леваш-то ранее меня придет на Москву…»
— Ну слава богу, — весело сказал Иван Васильевич и добавил: — Садись-ка за стол с нами, Трофим Гаврилыч, выпей вот чарку водки двойной да закуси.
— Данилушка, — молвила старая государыня, обращаясь к дворецкому, — налей-ка гостю-то дорогому, а ты кушай во здравие да скажи, какие товары на судах у тобя?
— За здравие государя моего и государыни, — вставая со скамьи, провозгласил Леваш и выпил стоя.
Затем снова сел на кончик лавки и заговорил:
— Всякие товары есть, государыня, ковры шемахинские и кизилбашские.
— Да ты закуси ране, Гаврилыч, — перебила его Марья Ярославна, а дворецкий по ее указанию подал гостю на малом блюде кусок жирной буженины копченой и хлеба.
Леваш съел предложенное ему очень быстро, чтоб не заставлять государыню долго ожидать рассказа. Встал, перекрестился и, поблагодарив государей, продолжал говорить стоя.
— Опричь ковров, государыня, — рассказывал он, — есть сабли дамасские с золотыми насечками, каменья самоцветные, шелка китайские, а из ганзейских товаров: сукна цветные и бархаты разные, посуда всякая — золотая, серебряная, кубки и чаши хрустальные. Серьги с самоцветами, золотой и серебряной казны много. Ножи есть, топоры, серпы, иголки, гвозди, слюды много оконной…
— Сие мне надобно для церкви в Угрешской обители, — перебил его Иван Васильевич и спросил: — А краски есть?
— Есть, государь, и еще много всего, не упомнишь сразу-то.
Старая государыня весело улыбнулась и молвила:
— Пойдем, сыночек, поглядим суда татарские?
— Пойдем, — ответил государь. — А ты, Данилушка, собери кого надобно, дабы товары сии принимать, опись всему добру изделать и в казне нашей схоронить. Да стражу нашу кремлевскую у лодок поставь, скажи о сем Ефим Ефремычу…
Вот и двадцать седьмое мая, когда, говорят, последние цветы весенние в садах доцветают, а вскоре и рожь начнет колоситься. С этих дней все по-летнему: хоть и цвету еще много, да уж дух в полях и лугах не тот — свежести вешней не чуется, солнце сухим жаром печет. Но звонко еще бьют на зорях перепела, во ржах скрипят коростели, а с болот и речных камышовых крепей бугай-птица ревет низким голосом, словно бык в стаде. По ночам и земля в зное томится, словно пьянясь буйным своим плодородием.
Веселые, добрые дни стоят, лучшее время в году, но нерадостно на Руси — продолжается рать казанская. В тоске и тревоге душа у великого князя. Сидя в покоях своих, на любимом месте у открытого окна, думает он, как развязать все узлы, как разрешить неразрешимое. Словно кольцом, опоясана Русь вражьими силами: на западе — литовцы, ливонцы, поляки, немцы, а с северо-востока, с востока и юга — татары казанские, сибирские, ногайские, Большой Орды и прочие и еще народы языческие разные — черемисы, мордва, башкиры и другие…
— И не токмо иноверцы грозят, а и свои православные, — шепчет он задумчиво, — и Новгород Великий, да Псков, и Тверь, а Вятка вот и к Казани пристала. Ганза же немецкая корни давно пустила в Новомгороде и в Казани. Многие из православных ради корысти своей, как Иуда, продадут Русь за тридцать сребреников… Думает он об удельных вотчинниках, о князьях и боярах, и у него веры нет им. Думает о монастырских вотчинах, и духовным не совсем верит. Усмехнулся, вспомнив юродивого из Чудова монастыря, которого бабка велела батогами бить. Вспомнил и слова бабки: «Богу молись, а попам не верь…»
Вспомнил и возразил покойной княгине вслух:
— Нет, бабунька, попам яз в одном верю. Они русскую землю иноверцам не отдадут. Сии не Иуды, а токмо жаднущие, но и сим погубить могут.
Обратят сирот всех в своих коней пашенных!..
Иван Васильевич порывисто встал со скамьи и заходил вдоль покоя своего, бормоча в гневе:
— У кого ж мне опору сыскать? У кого?!
Думал он о судных грамотах, о законах…
— Сие — долга песня!
Вдруг в мыслях его просветлело, будто огонек среди тьмы замигал.
— Токмо на детей боярских и на воев надо опираться, — воскликнул он, — токмо ими державу свою крепить!
И ясно ему стало, как это сделать…
В дверь постучал и вошел Федор Васильевич Курицын, веселый и радостный.
— Какие вести? — быстро спросил его Иван Васильевич.
— Князь Федор Хрипун-Ряполовский ходил от Нижнего до Казани, где возле Звенича бора побил он наголову царский двор. Полон захватил, а среди полонян воевода их, наиславный князь казанский Хозюм Бердей. Хочешь, государь, князя сего зреть? Токмо что привели его с полоном…
— Утре, — отмахнулся великий князь. — Пусть отдохнет. Заложником будет. Ты с ним после поговори, а потом и мне скажешь. Сей же часец передай полон Ефим Ефремычу и укажи по чину, кого и где в затворе доржать.
Да кто полон-то привел?
— Емельян Парфенов, сын боярский, из дружины московской князя Федора…
— Пусть утре, после завтрака, у меня будет. Благодарить буду воеводу и дружин его. А сам воротись, скажу тобе кое-что…
Когда дьяк Курицын вышел, Иван Васильевич грустно поглядел на Данилу Константиновича и, положив руку на плечо его, тихо промолвил:
— Скорбь ко мне подступает, Данилушка. Нет власти мне над счастьем своим и в горечи своей хочу видети ныне Дарьюшку мою кроткую и так же, как и яз сам, злополучливую… Голос его задрожал, и отошел он к окну, а дворецкий, опустив голову и уходя, глухо промолвил:
— На все воля божия и твоя, государь…
— Токмо не моя! — горестно воскликнул великий князь. — Не моя воля, Данилушка…
Не оборачиваясь, он сжал руками подоконник и смотрел в окно широко открытыми глазами, но ничего не видел и ни о чем не мог думать…
Так застал его и возвратившийся Курицын.
— Государь, — сказал дьяк громко, — исполнил яз волю твою.
Иван Васильевич вздохнул и обернулся, Лицо его было спокойно и даже сурово. Медленно отойдя от окна, сел он на скамью. Помолчав некоторое время, сказал глухо:
— Садись, Федор Василич, и слушай. Вникай глубже в речи мои. Ведаю, что уразумеешь все. Последнее, что яз тобе сказывал о вотчинах и что мы решили об уложении правил из судных грамот, будем о сем говорить. Токмо на сей часец нам сие подспорья не даст. Надо еще и другое. Надо род московских князей, род Ивана Калиты и Димитрия Донского еще выше на Руси поставить над всеми не токмо удельными, но и над великими князьями. Тетка моя родная царицей была цареградской. Яз могу быть по родной племяннице последнего царя грецкого к царскому роду сему причастен, также и дети мои… Разумеешь?
— Разумею, государь, — ответил дьяк.
— Сие важно и для-ради сговора с прочими государями христианскими, — продолжал Иван Васильевич. — Легче будет нам сноситься с ними и слободней торговать с их земляками, а может, и докончания иметь против татар… И во многом от сего польза государству. Но наиглавно-то что?
— Москва-то будет Третьим Рымом…
Великий князь досадливо махнул рукой.
— Наиглавное, Федор Василич, что для всей Руси православной станет великий князь московский единодержавным государем русским. Все сироты пойдут за Москвой тогда еще более, а мы, силой их укрепясь, татар скинем.
Князей же всех под нози своя покорим! И в государстве нашем всем легче жить будет…
Великий князь, слегка побледнев и помолчав немного, сказал тихо:
— Иди, Федор Василич, притомился яз…
В тысяча четыреста шестьдесят девятом году, февраля одиннадцатого, прибыло на Москву к великому князю посольство необычное и для всех нежданное. Прибыли из Рима от кардинала Виссариона Георгий Траханиот, по-русски его звали Юрий Грек, а с ним Антон Джислярди, родной племянник Ивана Фрязина, который издавна был денежником у великого князя московского.
Послы привезли государю лист, а что в нем писано кардиналом было, все с ведома самого папы римского.
Узнав о содержании грамоты Виссариона, Иван Васильевич принял послов итальянских келейно у себя в покоях. При нем был только дьяк Курицын да малая стража.
Одежды у послов кардинала показались великому князю по краскам и покрою своему скоморошьими и предосудительными. Юрий Грек был с бородой, и одеяние его было степеннее: широкий кафтан, весь в складках, с двумя поясами — один, узкий, на обычном месте, другой, широкий, на животе. На широком поясе висел кожаный мешочек с деньгами, туго перевязанный шнурком.
Самый кафтан у Юрия Грека был двухцветный: правая половина желтая, а левая красная. Кафтан короткий, только до колен, а ноги в одних длинных чулках: на правой ноге — красный, а на левой — желтый. Красная нога была обута в желтый длинноносый башмак, а желтая нога — в таком же башмаке красного цвета. Голова же у него повязана была широким синим поясом, короткий конец которого лежал на спине, а длинный спускался на грудь и, перекинутый через руку, висел до колен.
Вглядевшись в это странное одеяние, Иван Васильевич заметил еще, что в разрез желтой половины кафтана высовывалась рука в красном рукаве, а в разрез красной половины — в желтом рукаве.
Еще неприличнее показалось государю одеяние молодого бритого итальянца Джислярди. Он даже переглянулся с Федором Васильевичем, а стража княжая еле сдерживала улыбки.
У молодого итальянского дворянина на голове был навернут такой же пояс, как и у Юрия Грека, но ярко-кровяного цвета. На плечи накинута короткая безрукавка из леопардовой шкуры, лежавшей на спине, как широкий плащ. Безрукавка была очень короткая, чуть пониже бедер. Из-под нее высовывались руки в рукавах кровяного цвета, а в вырез у шеи виден был такого же цвета ворот, а под ним — белый ворот исподней рубахи.
Ноги же молодого итальянца видом были непристойны: можно было бы подумать, что он совсем без портов, если бы порты его, обтягивающие обе ноги, как длинные тонкие чулки, не были бы из цветных тканей. Правая нога от бедра до самого носка спереди синяя, а другая половина ее, сзади, желтая; левая же нога от бедра до носка спереди желтая, а сзади от бедра до колена синяя, а от колена до пятки — белая.
— Словно чиж со щеглом, — беззвучно шевельнул губами Иван Васильевич и, чтобы скрыть усмешку, сказал ласково:
— Слушаю вас.
Послы поклонились, став на одно колено, и, поднявшись, поклонились опять, но уж только в пояс.
Заговорил Грек, сильно сюсюкая и не выговаривая звуков «ч», «ц», «з» и «ж». Дьяк Федор Васильевич с трудом разбирал его речь и медленно переводил:
— Архиепископ грецкий Виссарион, ныне кардинал его святейшества, молит господа бога, государь, о твоем здравии на многие лета. После грозной и скорбной гибели Царьграда отец Виссарион с рвением печется о царском роде Палеологов. Наставник он и попечитель царевичей и юной сестры их. На сем яз кончаю и передаю тобе сей лист…
Юрий Грек отдал лист дьяку Курицыну и, опять поклонившись великому князю, отступил подальше от него, как этого требует на Западе порядок почитания государей.
— Погляди, Федор Василич, как писано, и читай, — молвил Иван Васильевич.
— Писано, государь, как подобает к тобе писать, — сказал Курицын.
— Читай мне токмо наиглавное. Какой речью сей лист писан?
— По-латыньски, государь, — промолвил дьяк и стал читать: «Есть в Рыме деспота морейского, Фомы Ветховсловца от царства Константинограда, дочь его, именем Зоя, православная христианка. Восхочешь взять ее собе супругой, яз сие сотворю и пришлю ее в твое государство. За ней уже присылались[218] король французский и герцог великий меделянский,[219] но она не хочет в латыньство…»
Федор Васильевич поклонился государю и добавил:
— Все, государь. Как прикажешь?
Иван Васильевич невольно закрыл глаза, но пересилил себя и тотчас же открыл их.
— Прими подобающе послов кардиналовых, — сказал он своим обычным голосом, — наряди корм, покои и все прочее. После придешь, когда позову! Теперь же идите все…
На другой день утром, после завтрака, с разрешения великого князя допущены были в покои его для беседы итальянцы-братья: Карло, приехавший из Рима, и Иван Фрязин вместе с племянником их обоих, Антоном Джислярди.
Иван Васильевич хотел поболе вызнать о Риме, а главное о папе, дабы ведать, какие наказы давать послам своим и какие подарки отправить папе, чтобы не было у того худого мнения о Москве и о нем, государе московском…
Великий князь сидел за столом, а подле него стояли справа дьяк Федор Курицын, а слева дворецкий Данила Константинович.
— Федор Василич, — обратился государь к дьяку, — яз токмо приму сих фрязинов и отъеду к митрополиту. Ты же тут один угостишь их, а Данила Костянтиныч в сем поможет тобе. Помни токмо, что яз тобе сказывал, и все вызнай об их обычаях рымских и на что у папы-то задор есть, дабы знать, какие подарки ему давать. Пои, не жалей. Иван Фрязин пьяница и во хмелю хошь много и наврет, но и правду по хвастовству своему скажет. Да ты и сам, Федор Василич, разумеешь сие. Яков-то писарь хитрей был, а спьяну забыл, что по-русски не разумеет. Не забудь и про турок вызнать, о какой рати против них папа мыслит.
Ефим Ефремович доложил о приходе итальянцев.
— Пусти их, Ефимушка, — молвил Иван Васильевич и, улыбнувшись, добавил: — Да скажи страже-то, не фыркали бы собе в бороды и рукава, глядя на щеглов сих рымских.
Все рассмеялись, государь же, остановив их, приказал:
— Ну, веди послов-то, Ефим Ефремыч. Да повели там, возок бы мне подали. К отцу митрополиту поеду.
Начальник княжой стражи вышел, а великий князь добавил, обращаясь к дьяку:
— При мне за стол их не сажай. Дам им испить здравицу, а отыду, тогда сажай и пируй с ними. После дойдешь ко мне. Буду яз, как ворочусь от митрополита, в хоромах у старой государыни. Обедать у ней буду…
Итальянцы и племянник их Антон вошли с низкими поклонами и, остановясь шагах в пяти от великого князя, встали перед ним на одно колено, а Иван Фрязин сказал ото всех по-русски:
— Челом бьем тобе, государь, живи многая лета.
— И вы здравствуйте, — молвил Иван Васильевич, сделав знак, чтобы они встали с колен.
Затем дворецкий Данила Константинович подал послам на подносе три серебряных кубка с заморским вином. Иван Фрязин взял кубок первым и, держа его перед собой, опять за всех провозгласил здравицу государю.
Иван Васильевич поблагодарил и, встав из-за стола, молвил:
— О том, что мне довести хотите, скажите дьяку моему, а сей мне передаст. Яз же сей часец еду к митрополиту…
Кивнув головой, он вышел из трапезной, сопровождаемый низкими поклонами.
Этот день государь обедал, как обычно, когда тайные беседы вел, у матери своей. Да и Ванюшеньку повидать хотел он: отрок уж совсем возрастал и стал лицом походить на свою покойную мать. Недоволен был Иван Васильевич сыном, что мало еще вникает он в дела государства, но, видя у него прилежание к наукам разным и к военному искусству, любил его нежно.
От митрополита государь приехал прямо к столу, а к концу обеда пришел и дьяк Курицын.
— Ну как отец-то Филипп мыслит? — спросила Марья Ярославна у сына.
— Так же, как и яз, — глухо ответил Иван Васильевич, — спешить некуда, вызнать все надобно…
— Истинно, сыночек, истинно, — одобрительно кивая, заговорила княгиня. — Жена-то не сапог, с ноги не скинешь. Жениться ведь недолго, да жить-то ведь долго, а то и весь век…
Иван Васильевич стиснул зубы, но, притворно позевнув, продолжал ровно и спокойно:
— Митрополит Филипп баит, может, папа-то рымской опять нас к унии понуждать будет? А может, царевна-то сама унию приняла в Рыме? Может, она, став княгиней московской, латыньство сеять будет среди православных?..
Великий князь замолк вдруг, поймав подозрительный, тревожный и недоброжелательный взгляд Ванюшеньки… «Разумеет, что ему мачеху берут», — подумал он, но вслух продолжал тем же ровным голосом:
— Митрополит хочет Юрия Грека повыпытать. К собе позовет на беседу и трапезу, а у него есть некий книжник, именем Никита Попович, зело хитер он во святом писании и разумеет по-грецки. Сей Никита будет вызнавать все про Виссариона и папу. Митрополит баит: «Пусть поживет Юрий Грек на Москве подоле…»
Иван Васильевич немного подумал и, обратясь к матери, спросил:
— Поманить, может, сего Грека к собе на службу, вотчину пожаловать?
— А пошто не поманить? — ответила старая княгиня. — Отец твой вотчины давал и татарам, ежели польза от сего была. Грек же Юрий не татарской веры, а единой с нами, христианской.
Иван Васильевич вопросительно взглянул на дьяка Курицына.
— И яз так мыслю, государь, — быстро ответил дьяк. — Надобен нам такой человек на службе, а слугой он, мыслю, будет верней Ивана Фрязина, денежника, а как за сие награждать, ты сам, государь, лучше меня разумеешь…
— Подумаем еще о сих делах вместе со всей родней нашей, с митрополитом и боярами. Ласкать же сего Юрья надобно: от него много вызнать можно о Рыме, о папе, и о Виссарионе, и о прочем, Ивану-денежнику мало яз верю: сей за деньги на всякое воровство пойдет. Токмо и такой нам нужен. Митрополит сказывал мне, что Фрязины все такие же, все на един лад.
Яз и мыслю, денежник наш будет под стать рымлянам, но у нас ему прибыльней. У него тут и хоромы, и деревенька есть, и жена, и дети, и жалованье немалое, а там, чай, он и не надобен, без него хватит…
Иван Васильевич оборвал свою речь и спросил Курицына:
— Ну а ты что скажешь, Федор Василич, о сем?
— Вызнал яз, государь, что все сии фрязины, — заговорил Курицын, — родня нашему Ивану-денежнику и все они венецианцы, как и наш денежник.
Бают они, что и папа Павел Второй из одного с ними государства, из знаменитого рода венецианских купцов Барбо. Хвастались, что их и родню их папа знает и верит им. Мыслю, они и ране ссылались меж собой.
— За сим гляди, Федор Василич, — перебил дьяка великий князь, — людей для сего верных найди.
— Есть такие, государь, — продолжал Курицын. — После разорения турками Крыма многие фряжские купцы, как тобе ведомо, на Москву приехали.
Все они хотят прибытка друг перед другом, а наибольшая вражда и ревность у них меж венецианцами и генуэзцами. Вот яз и найду меж генуэзцев нужных нам людей…
— Льготы некие дадим им, — снова перебил дьяка великий князь. — Разумею замыслы твои. Твори, как мыслишь, а к совету нашему собери все, что сможешь. Ныне же о папе скажи, какие подарки ему надобны, на что у него задор?
— На все, государь, — усмехнувшись, молвил дьяк. — Фрязины прямо так и говорят: «Все любит, что цену добрую имеет, а наиболе всего самоцветные каменья, сребро и злато…»
Все засмеялись, а Марья Ярославна молвила:
— У него, у папы-то, губа не дура, а язык не лопата…
— И о Цареграде баяли? — улыбаясь, спросил Иван Васильевич. — И о турках? Что деять-то хотят?
— Просто у них все, государь, — шутливо ответил Курицын. — Фрязины хвастают так: «Оженим, мол, московского государя на грецкой царевне, а она его и заставит на турок идти…»
Великий государь насмешливо улыбнулся, хотел было сказать грубую колкость о «ночной кукушке», но удержался, встретившись с тревожным и враждебным взглядом сына.
«О мачехе мыслит», — опять подумал он, и ему стало досадно и горько.
Быстро встав из-за стола, он перекрестился и поклонился матери.
— Прости, матушка, — молвил он, — днесь зело притомился яз. Пойду к собе…
С казанской войны приходили разные вести. Московские полки били казанцев, но и татары местами христиан били, а земли друг друга опустошали взаимно.
— Так не может быть доле, — говорил Иван Васильевич. — Губим зря православных. Надо обмыслить все и так ударить, дабы сразу пришибить Ибрагима…
Великий князь торопился покончить дела с посольством папы и уже обдумывал новый, дополнительный поход на Казань. Он спешно вызвал из-под Казани к себе брата князя Юрия Васильевича на думу о войне, а заодно и на семейный совет, который назначен был им на десятое марта, в субботу на второй неделе великого поста.
Князь Юрий прибыл вовремя. Он сам спешил к брату, ибо многим недоволен был в ведении войны с татарами. Пуще всего не по нраву были ему разнобой и случайность действий воевод, не было в войске единого воинского управления. Братья часами беседовали с глазу на глаз, а Юрий даже чертил на бумаге, как и где ратные силы размещать…
Семейный совет отвлек их от военных совещаний. Утром десятого марта, после завтрака, собрались в трапезной государыни Марьи Ярославны сыновья ее с государем во главе, князья Патрикеевы, князья Ряполовские, бояре Плещеевы и другие представители от знатных родов. Ждали митрополита, и когда тот подъехал к красному крыльцу княжих хором, его встретил там князь Юрий Васильевич с боярами, а при входе в переднюю — сам государь и старая государыня.
Пройдя в трапезную Марьи Ярославны и прослушав краткую молитву, произнесенную митрополитом, государь и государыня сели за стол в красном углу, возле митрополита, а все прочие по старшинству сели вокруг них.
Длинный стол накрыт был шитой белой скатертью, а на нем по случаю поста великого стояли сулеи только с медом пресным и жбаны с квасом житным без хмеля, а меж них на блюдах лежали ломти хлеба ситного, репа пареная, грузди соленые, капуста квашеная, яблоки моченые с брусникой и прочая зеляньица из разных овощей.
Владыка, прочитав молитву, благословил трапезу, и, когда все закусили и стали пить квас и мед, великий князь молвил:
— Отче, государыня, и братья мои, и все князи, и бояре мои! Яз молю вас думу со мной подумать о грамоте кардинала рымского Виссариона. Оный, как всем уже ведомо, за меня царевну грецкую сватает, родную племянницу последнего царя грецкого Костянтина. Надобно ныне ответ дать и Виссариону и папе римскому, ибо без воли папы не может в сих делах один кардинал решать…
Иван Васильевич помолчал и вопросил митрополита Филиппа:
— Отче и учителю мой! Первое слово твое, ибо дело тут не токмо в пользе государства Московского, а и в пользе и вреде для веры православной…
Владыка Филипп, подумав малое время, заговорил ясно и отчетливо:
— Государь мой и сыне духовный! Аз, грешный, мыслю, сам господь посылает тобе столь знаменитую невесту, отрасль царственного древа, которого сень покоила некогда все христианство православное, когда оно неразделимо еще было папскими ересями с Рымом. Сей благословенный союз с племянницей царя Константина будет подобен союзу святого Володимера киевского с грецкой царевной Анной…
Митрополит поднялся со скамьи и, перекрестившись широким крестом, торжественно провозгласил:
— Ниспосли, господи, сему делу успех, да будет Москва новым Константиноградом, сиречь Третьим Рымом, дабы оплотом стать всему христианству православному…
Старая государыня прослезилась и молвила громко, крестясь:
— Дай, господи, дай сие народу моему православному…
Говорили потом князья Патрикеевы, и князья Ряполовские, и брат государя, князь Юрий Васильевич, и Плещеевы, и прочие бояре. И говорили все в согласии с митрополитом, добавляя только об осторожности, не попасть чтобы в сети латынян. Говорили о согласии всех удельных князей и бояр, дабы в содружестве крепком общими силами скинуть иго татарское…
Когда все сказали, что думали, великий князь только поблагодарил присутствовавших за советы, но своих мнений не высказал.
Отпуская же всех, добавил:
— Руководствуясь наставлениями вашими, так все содею, дабы не впасть в сети латыньства, а добыть для Москвы токмо выгоды…
Иван Васильевич встал и поклонился всем.
Марта двадцатого, после приема у великого князя в присутствии всего двора его, послы кардинала отбыли в Рим с грамотой о согласии государя на брак с царевной и с его подарками. С ними, по поручению государя московского, поехал Иван-денежник, которому приказано было повидать царевну и лик ее, на кипарисовой доске писанный, привезти…
С этого же дня Иван Васильевич, вызвав к себе воеводу Беззубцева, Константина Александровича, с ним и братом своим, князем Юрием, весь пост обдумывал поход на Казань, а воевода чертил на бумаге и отмечал, что надобно. К концу же марта был уже беспримерный поход на судах по всем рекам, ведущим к столице Казанского царства. Наибольшим воеводой назначен был Константин Александрович Беззубцев. Ему приказано было к Фоминой неделе, что приходилась в этот год в первые числа мая, заготовить ладьи и прочие суда для похода. Но и после этого не прекращались обсуждения и военные совещания у великого князя…
Все же, когда зазвонили, загудели кремлевские колокола в светлое воскресение, не смог пересилить себя Иван Васильевич: с радостью и болью душевной встретил он у себя в покоях Дарьюшку. Никогда он так не любил ее, как теперь, чуя скорую разлуку с ней навсегда. Все горести и все дела свои забыл он, когда снова, как дитя малое, носил ее на руках, целуя и в уста и в очи… В ласках и нежностях уходила короткая весенняя ночь, и ранняя заря молочно-розовым светом стала уж по небу разливаться, когда Иван Васильевич, взглянув в лицо Дарьюшки, увидел — затосковали глаза ее…
— Ты что, Дарьюшка?
Улыбнулась она, но не вышла улыбка.
— Так, Иване, — молвила она тихо. — Не хочу я ни о чем мыслить. Дума у меня одна — еще часец малый, а с тобой побыть, Иванушка. Что мне ныне горевать-то, хватит вборзе мне горюшка до гробовой доски…
И видит Иван Васильевич, опять веселеет она. Ласкает его, и глаза сияют снова, и шепчет ему:
— Ведаю, токмо за малое время счастья моего не едину, а две жизни отдам, Иване мой…
Он тоже шепчет, сжимая ее в объятиях:
— Доколе возможно, радость моя, не отойду от тобя, души моей неувядаемый цвет…
В конце Фоминой недели по указу государя выступил из Москвы воевода Беззубцев в поход на татар. Хотел он поспеть в казанские земли ко времени, не пропустить половодья на мелких речках, по которым надобно плыть до Оки и Волги. Под началом его шел на рать не только весь двор великокняжий с детьми боярскими ото всех городов и уделов, но и сурожане и суконники с Москвы, и московские купцы вместе с черными людьми всякого рукомесла и занятия. Воеводой у москвичей был князь Петр Васильевич Оболенский-Нагой.
Другие же подначальные Беззубцеву воеводы с полками своими в те же дни тронулись из разных городов к месту соединения с главным воеводой, к Новгороду — Нижнему, старому.
Полки садились на суда в Москве, Коломне, Владимире, Суздале, Муроме, Димитрове, Можайске, Угличе, Ростове, Ярославле, Костроме и в иных местах.
Насады, лодки и другие суда с воинами и снаряжением воинским со всех сторон стремились к Оке и Волге и плыли потом по этим знаменитым рекам до их слияния у Нижнего Новгорода. Всполошил поход такой на пути своем все деревни и села, и быстрые вести о нем, одна за другой, непрерывно приходили в Москву отовсюду, сообщая с волнением и тревогой о грозном и небывалом судовом ополчении.
Государь и князь Юрий Васильевич внимали всем слухам народным и радовались.
— Ныне, государь, — говорил князь Юрий старшему брату, — вся чудь белоглазая, мещера и прочие язычники почуют силу руки московской, под которой живут!..
— Истинно так, — соглашался Иван Васильевич, — но, мыслю, не токмо страхом надо нам силу свою крепить, а и по-иному…
Он помолчал и, обратясь к вошедшему дьяку Курицыну, неожиданно спросил:
— Помнишь, Федор Василич, о реке-то что мы баили? Куда от нее и на какие мельницы воду отводить, дабы она впустую али во вред нам не работала? Сиречь на кого надо опираться нам, на ком нам силу свою государеву крепить?
— Помню, государь, — ответил дьяк.
— Ныне яз покоен, — продолжал с усмешкой Иван Васильевич. — Опора нам во всем дети боярские, дворяне, помещики малые. У сих сироты перво-наперво — вои государевой службы, а не токмо пашенные кони, как у иных. Сами же дети боярские и подобные им — слуги нам верные, ибо будем мы сильны и богаты, и они с нами сильны и богаты станут. Бояре же и князи добре ведают: чем государи сильней и богаче, тем они, бояре и князи, слабей да бедней, а посему — они идут против нас. Они, как и новгородская господа, мыслят о том, дабы изделать из нас угодников и слуг своих…
— Ну, государь, — возразил Курицын, — сил у них нет таких, как у господы новгородской…
Иван Васильевич рассмеялся.
— Ведаю, что сил-то у них нет, — произнес он резко, — но ведаю, Федор Василич, что в кажном из них сидит или Шемяка, до власти охочий, или вотчинник, жаднущий до земли, до холопов и до денег…
Иван Васильевич сжал кулаки и положил их на стол.
— Яз же, — воскликнул он, сверкнув глазами, — так их зажму, что и дохнуть не смогут! Всякие льготы и опричнины боярским детям дам, из крепких сирот и холопов дворян изделаю. Мелкие-то у меня крупных съедят…
Помолчав некоторое время, он успокоился и продолжал:
— Постоянное войско нам крепить надобно. Будут ежели у нас полки многие и верные, будут добре снаряжены, то Москва возьмет все в свои руки и скинет иго татарское…
Весна была в полном разгаре. Травы кругом цвели и деревья, в тальниках же и кустарниках на берегах волжских затонов пели соловьи по ночам, громко щелкая и рассыпаясь серебром от зари до зари, а днем комары, немолчно жужжа и звеня, тучами носились над берегом. Крякали утки в камышовых зарослях, пищали чайки, непрерывно мелькая в воздухе, и тонко посвистывали на песчаных отмелях большие и малые кулики…
Караван за караваном из лодок подплывал по широкой полой воде к Нижнему, а воевода Константин Александрович еле терпел сам и еле сдерживал полки свои, чтобы раньше времени не ринулись вниз по Волге-реке к ненавистной Казани. Гонца за гонцом слал он к великому князю на Москву, сообщая о прибытии новых полков и указывая примерный срок, когда можно будет ударить на Казань с разных сторон, окружить, осадить, разорить и сжечь дотла это разбойничье гнездо. Такая гоньба не зря была — почуял воевода Беззубцев что-то иное на Москве. Не стало уж на запросы его ясных и твердых ответов государя, как ранее…
На Москве же меж братьями не было согласия из-за молений вдовы покойного царевича Касима, приехавшей в стольный град бить челом великому князю. Просила она отпустить ее в Казань к сыну родному Ибрагиму, царю казанскому. С клятвами и лестью обещала она государю московскому миром добиться полной покорности сына, безо всякой войны.
— Муж и господин мой, — говорила она, — до конца живота своего служил Москве верой и правдой. Так и яз послужу тобе, государь.
По обычаю своему татарскому была она вся окутана широкими одеждами, а сверху на голову ее накинут был широкий красивый халат из темно-зеленого шелка, и среди всех этих одеяний видны были только глаза, мягкие и нежные, как дорогой черный бархат. В глазах этих, меж густых ресниц, блестели слезы…
Иван Васильевич колебался. По великой осторожности своей не хотел он вверяться случайностям войны и берег войско свое, боясь и Ахмата и польского короля. Мирное решение распри влекло его сердце, но боялся он вверяться и вдове Касима, по слухам, женщине коварной и хитрой.
— Государь, — горячился к тому же князь Юрий Васильевич, — послали мы к Устюгу, как решено было, воеводу своего князь Данилу Васильевича Ярославского. Пришел к нему из Вологды и воевода Семен Пешак-Сабуров с вологжанами, а каким воровством вятчане их изолгали? Стала Вятка за Ибрагима! Не приходится своим православным верить, как же верить басурманке?!
Но не послушал брата государь московский. Дал он подарки вдове Касима и опасные грамоты до самой Казани, веря, что мир и для Ибрагима нужен.
— Брате мой Юрий, — мягко сказал Иван Васильевич, — не басурманке яз верю, а делам сего времени. Разумеют, чаю, татары, что у Москвы сил-то поболе ихних, и потому захотят мира на таком случае. Мы же войска своего не тронем, палку будем доржать над Казанью…
Созвал всех воевод своих набольший воевода Константин Александрович.
— Утре, — молвил он радостно, — будем служить после обеда молебен перед войском, а вслед за сим воссядем на суда свои: изгоном поплывем на Казань, как сие еще на Москве решено было.
— Живи, Москва! — радостно кричали воеводы. — Дай бог нам помочи, а государю здравия!..
Веселый и радостный, распорядился Константин Александрович:
— Идите приказы давайте полкам своим о походе наутре. На вечернюю же трапезу прошу всех ко мне! Пир пировать будем…
С шумом, смехом и говором разошлись воеводы, а вечером, когда вновь собрались все за столами Константина Александровича и выпили уж по первому кубку за начало похода, прибыл гонец из Москвы и привез грамоту государя для главного воеводы.
Все затихли за столами, не ведая, чего ожидать от приказа великого князя, и молчали все князья и воеводы. Воевода же набольший, возвратясь из покоя своего, печален был и молвил:
— По-иному решил государь наш. Повелел он всем вам, князи и воеводы, кто захочет, идти воевать казанские места по обе стороны Волги. Мне ж велел здесь, в Новомгороде Нижнем, быть. Вам же идти, но токмо к самому граду Казани не ходить…
И пошел шум и разговоры, — спорили все, как выполнить сказанное и что лучше: старое московское замышление или это новое…
— А не все ль едино, — воскликнул один из воевод, — по какому замыслу бить татар и добро их имать! Спросим вот еще воев наших, кто из них в охочие люди пойдет…
— Утре после молебной, — молвил на это Константин Александрович, — сам яз из княжой грамоты воям прочту…
— Истинно, истинно, — весело закричали кругом, — утро вечера мудреней!..
— Сей же часец пировать будем! Будем пить, пока еще живы, а после — что бог даст…
Зазвенели чарки и кубки, и закружился колесом веселый пир.
Утром на другой день, лишь зазвонили к ранней обедне, все полки московские были в движении, и вести о новом повелении государя передавались из уст в уста. Весь берег был усеян воинами под Нижним Новгородом, ждали здесь, когда выйдет сам набольший воевода, ибо во граде не было места для такого множества людей.
Вот отзвонили и отпели уж во всех церквах, разошлись по домам православные, и набольший воевода Беззубцев пришел к берегу, стал на высоком краю и крикнул затихшему сборищу:
— Слово вам государево читать буду!..
И понеслось вдоль всего берега, переливаясь волнами и замирая вдали:
— Да здравствует государь наш!..
— Многие лета великому князю…
Но стихло снова все многолюдство, и слышно даже стало в тишине великой, как в посаде петухи перекликаются…
— Пишет мне государь наш, — начал снова зычным своим голосом Беззубцев, держа в руках грамоту, — оставаться-де всей силе его ратной здесь, в Нижнем Новомгороде, а воевать токмо охочим людям. Пишет он…
Воевода приблизил к глазам грамоту и прочел:
— Пишет он, государь-то: «Восхощете идти воевати казанские места, идите по обе стороны Волги, токмо к граду Казани не ходите!»
— Многие лета государю! Сла-ава! — снова волнами покатилось по всему берегу.
Замахал воевода шапкой, и снова все стихло и замерло.
— Кто охотники, — закричал опять Константин Александрович, — выступай вперед!..
Сразу, будто в бурю волны морские, закипел весь народ, и все войско передвинулось вперед, а из многолюдства ревели наиболее сильные голоса:
— Все хотим на татар окаянных!..
— За церкви святые!..
— За государя своего, великого князя Ивана!..
— За все христианство православное!..
Бросились все к судам своим, укладывать стали в них весь скарб свой и ратное снаряжение. Не прошло и двух часов, как ладьи и насады с воинами потянулись вниз по Оке к Волге-матушке, под Новгород под Старый, и стали там под Николою на Бечеве.
Вышли тут из судов своих, пошли все в молчании и чинно к церкви Преображения господня и повелели бывшим там попам молебен служить за великого князя и за воинов его. Вернулись к берегу и тут, у святого Николы, тоже отпеть повелели молебен Никольским попам, а потом всем клирам церковным и нищей братии милостыню роздали, каждый по достатку своему.
После того собрались все воедино у берега, и воины и воеводы, которые с ними пошли, и начали думать, кого себе воеводой главным поставить, дабы для порядка в войске единого начальника всем слушать. Сперва начался кругом шум и крики, до драки почти доходило, но после, утихомирясь и хорошенько пораздумав, избрали себе вольной волей Ивана Руно…
В тот же день под началом Ивана Руно отплыла вся сила охочих на шестьдесят верст от Новгорода вниз по Волге-реке, и на берегу ночевали все по-походному. На другой же день обедали они уж на Рознеже, а ночевали на Чебоксаре, а от Чебоксар день весь да ночь шли на веслах, и приплыли под самый град Казань на ранней заре, двадцать второго мая.
Туман еще молоком разливался над гладью речной и заливными лугами казанскими. Тишь стояла мертвая, и едва-едва розовело небо. Но вот и туман подыматься стал над водой и землей, превращаясь вверху в легкие розоватые тучки.
Тихо, без всякого шума и говора, строились полки московские и один за другим, только по знаку воевод своих, двинулись, окружая посады казанские все тесней и тесней. Во многих местах воины московские уж огни высекали из огнива на трут и поджигали солому и всякую горючую сушь, дабы посады зажечь, когда надобно будет.
В миг этот грянули вдруг все набаты разом, затрубили трубы звонкие боевые, ворвались в посады с криком и воплем воины московские, секут саблями, грабят и в полон имают, а что в плену у поганых тут христиан было московских, рязанских, литовских, вятских, устюжских, пермских и иных — всех на свободу пускают, под свою защиту берут. Зажгли посады казанские со всех сторон. Многие татары, не хотевшие попасть в руки христиан и хороня богатства свои, запирались в хоромах вместе с женами и детьми и сгорали там семьями со всем достоянием своим…
Сгорели дотла все посады казанские, а рать московская отступила от града, ибо притомилась от боя с неверными среди истомы огненной. С добычей многой и полоном татарским сели они в насады и лодки свои и отплыли на остров Коровнич, Делили тут промеж себя полонян и полонянок и всякое добро, что в посадах награбили. Средь шума, ссор и драки, не имея от воеводы своего Ивана Руно никаких приказаний, проводили время в ратном бездействии…
Только на восьмой день спохватилась рать московская, устрашась грозных вестей из Казани. Выбежал тайно от татар один пленник их, приплыл ночью вплавь на Коровнич остров и, собрав криком воинов, сказывал им в тревоге великой:
— Пошто, склав руки, сидите? Царь же Ибрагим дополна собрался на вас!
Со всей землей своей, с Камской и Сыплинской, с Костяцкой и Беловолжской, с Воцкой и Башкирской! И быть ему на вас, православные, ныне на ранней заре и с судовою ратью и с конной!..
Собрались воеводы великого князя наспех, думали думу наскоро.
Отобрали они молодых воинов, послали их на больших судах к Ирихову острову и стать велели там, а в узкое место Волги им не выходить. Сами же воеводы с прочими воинами на малых ладьях остались у берега, дабы первый удар принять от татар, которые, как видно уж было, выходили из града казанского.
В это время молодые воины московские, то ли ошибкою, то ли дерзостью, зашли на больших судах, вопреки приказанию, в узкую протоку. Видя это, татарские конники прискакали к самому берегу, зачали стрелы пускать тучами, дабы побить их всех, но русские отбились от конников казанских и, отогнав их от берега, ушли потом из узкой протоки в безопасное место.
Судовая и конная татарская рать, видя воевод только в малых лодках и в небольшом числе, окружила их со всех сторон. Воеводы же московские и воины их не испугались, что татар много, а грозно и с мужеством сами ударили на них, били, и топили, и гнали их до самого берега, да и на суше еще били их, пока не побежали татары ко граду Казани.
После боя этого славного пошли на ладьях воеводы к Ирихову острову и, став там, соединились с большими судами, на которых были молодые воины.
Вскоре прибыл сюда спешно из Нижнего главный воевода Беззубцев, сведав, что воеводы охочих людей, вопреки воле государевой, подступили к Казани. Уразумев дело и видя угрозу от силы татарской, послал он немедля гонцов к другим воеводам: к князю Даниле Ярославскому с москвичами и устюжанами и к Сабурову с вологжанами. Приказал им плыть к Вятке и, захватив вятскую рать, спешно идти на Казань «изгоном». Не знал еще тогда воевода о воровстве вятчан, которые, не желая под рукой Москвы быть, тайно договорились с царем Ибрагимом. После же этого призвал он к себе воеводу Руно на беседу с глазу на глаз. Константину Александровичу, старому воеводе, понятно все было, что и почему под Казанью случилось. Захотелось подручным его пограбить татар. Удачно посады сожгли, награбили, но мало им этого — запугать казанцев думали, выкуп с самой Казани взять…
Сурово встретил он воеводу Руно. Молча поглядел на него исподлобья и молвил:
— Ну, что скажешь, Иван Митрич? Пошто на Казань ты замахнулся вопреки воле государевой? Пошто потом, склав руки, случай утерял?
Беззубцев прищурился насмешливо и едко намекнул:
— Чего ж ты ждал-то? От кого и какого добра? Забыл слова государевы в Володимере-то? Его ведь умолить не можно — сего не простит. При нем ведь головы-то не крепко на плечах сидят…
Испугался Руно и, побелев, молвил:
— То вороги мои бают! Со зла на мя брешут…
Вспылил Беззубцев, закричал:
— С лету хотел сорвать? Казань, мол, все одно не ваять, а сорвать с нее, может, мол, и удастся! Да ведь и татары-то не дураки! Ведают, и без посула уйдешь: сил у тобя мало…
— Не погуби, Костянтин Лександрыч, сам ведь ведаешь ратные дела.
Случай-то легкий блазнит…
Старый воевода молчал.
— Одно тобе во спасение, — наконец проговорил он, — что посула еще не имал, токмо блазнился на сие. За ослушание же воле государевой тоже тобе снисхождение есть: из полона много православных отнял, бились вы с погаными знатно…
Вздохнул свободно Иван Димитриевич, а Константин Александрович, помолчав, добавил:
— Днесь же пошлю гонцов к государю о делах казанских. Сказывай мне все, что и как у вас под Казанью было, что о силах татарских тобе ведомо.
Сказывай токмо честно…
Более шести недель воевода Беззубцев ожидал прихода воевод великого князя из Устюга и Вятки и стоял со своими полками перед Казанью в бездействии, укрепившись на Ирихове острове. Ясно видел он, что для полного окружения Казани и взятия приступом крепости не хватает ему ратных сил.
Предвидел он все трудности осады и потери в людях во время приступов.
Только московские и устюжские полки князя Ярославского, да вологжане воеводы Сабурова совместно с вятичами могли дать ему нужную силу для удара по Ибрагиму. Не смел он ошибаться пред такими воеводами, как сам государь и брат его Юрий, а из Москвы тоже никаких вестей не было по непонятным причинам.
Между тем стало уж в войске его не хватать корма коням и продовольствия людям. Подумав думу с подручными своими, рассудил Константин Александрович за благо вернуться, пока еще сила у войска не иссякла. Ведь к Нижнему Новгороду идти вверх по Волге-реке и на веслах, а где и бечевой на конской тяге…
Ранним утром тронулась скрытно вся рать русская и до рассвета уж далеко была от Казани. До вечера шла на веслах без отдыха, а ночью ладьи небольшими караванами бечевой кони тянули вдоль берега. На другой день, ближе уж к полудню, заметили они ладью большую, богатую, с навесом из белой кошмы, расшитой цветами, как для князей и бояр это делают. Много слуг на ладье той было, а вокруг нее плыли лодки со стражей татарской.
Окружили встречных передовые лодки русской рати, а к ним вышел старый седобородый мулла и прокричал по-русски:
— Вдова Касима-царевича, Нур-Султан, едет. Вот опасные грамоты великого князя…
Подъехал сам главный воевода Беззубцев и по приглашению царицы татарской взошел в ладью. Она приняла его в глубине шатра, сидя на коврах и подушках.
Воевода поклонился ей, а мулла подал ему опасную грамоту государя московского. Хотел уж идти воевода, разрешив царице ехать дальше, но та пригласила его отведать шербету и, блестя только глазами из-под накинутого на голову халата, заговорила:
— Князь великий отпустил меня к сыну моему Ибрагиму, царю казанскому, со всем добром и с честию. Не будет уж боле никоего лиха меж них, но все добре будет!..
Понял только тут Константин Александрович, почему государь не велел ему в Казань идти.
— Может, бог даст, так и будет, — молвил он вслух и, поблагодарив царицу, вышел из шатра и сел в ладью свою, повелев воинам своим снова вверх идти на веслах, а царица поплыла вниз к Казани. Не понравилось только одно воеводе: две лодки из стражи татарской, вырвавшись вперед других своих лодок, погнали на веслах вниз по реке и скоро ушли из глаз.
— С вестью посланы, — сказал Иван Димитриевич Руно.
— И яз сие мыслю, — согласился Константин Александрович. — Токмо нам о сем мало гребты: мать ведь царица-то, и сына упредить хочет…
Подумав малость, он добавил:
— Ныне, Иван Митрич, мне ясно стало, пошто государь Казань воевать не велел, а ты вот все посады пожег, ограбил, полон татарский захватил…
— Зато, Костянтин Лександрыч, сколь своих православных из полона освободил…
— Ныне суббота, Иван Митрич, — перебил его Беззубцев, — мы вот дойдем днесь до острова Звенича, отдохнем, ночевать там будем, а утре, в неделю, обедню отслужим, пообедаем и поспим еще малость. После же, не спеша, поплывем к Нижнему…
Спали все долго, и уж в пол-утра только повелел воевода священникам, бывшим при войске, обедни служить по полкам, а кашеварам обед стряпать.
Одни уж, обедню отслушав, садились за столы, у других же, при походных церквах, еще служба шла, как вдруг показались татары казанские; судовой ратью по воде и конной — по берегу.
Видя это, все воеводы и все воины войска великого князя кинулись к лодкам и насадам и, подняв паруса и выгребаясь изо всех сил, бросились стремительно против судовой рати татарской.
— Москва! Москва! — кричали русские, врезаясь в татарский караван и нанося удары во все стороны. — Москва!
Не выдержали такого напора казанцы и, бросив бой, погнали в страхе лодки свои к берегу, где была их конная рать…
— Москва! Москва! — кричали русские и, преследуя, били татар, топили их с лодками вместе.
Татарские конники тучи стрел стали пускать в русских, и нельзя было этого выдержать. Повернули москвичи к своему берегу, а лодки татарские, воротясь, погнались за ними. Видя это, православные обернули ладьи назад и опять на татар ударили, а те снова к своему берегу бросились под защиту конных стрелков своих…
Так бились весь день, до самой ночи, а с темнотой разошлись ночевать, каждый на свой берег.
Наутро же, когда солнце всходить стало, повелел Константин Александрович на своем берегу строиться коннице, идти потом берегом к Нижнему Новгороду. Рати же судовой повелел, распустив паруса, ибо ветер попутный подул, и помогая веслами, плыть вверх по Волге-реке следом за конницей.
Татары же хоть и видели это, но не посмели выплыть на Волгу, дали русским уйти беспрепятственно…
В эти же дни воеводы князь Данила Васильевич Ярославский и Сабуров с москвичами и устюжанами, догадавшись об измене вятичей, с малой ратью своей одни пошли на Казань по зову гонцов воеводы Беззубцева. С конницей и судовой ратью спустились они по Вятке к Каме. Ходко шли вниз по течению рек до самой Волги, подгоняя ладьи и насады веслами, а при попутном ветре подымали и паруса.
В самом начале августа, через день только после первого спаса медового, вышли они уж в устье Камы и спешно пошли вверх по Волге, с трудом выгребаясь на веслах. Надеялись вскоре встретить своих, какие-либо отряды из войск главного воеводы Беззубцева.
Подымаясь к Казани уж и поставив паруса, вдруг увидели они втрое большую судовую рать, которая, преградив Волгу всю поперек течения, устремилась на них с криком и гиком татарским, поминая аллаха и пророка его Магомета…
Ужаснулись русские, да делать нечего, деваться уж некуда — надо и бой принимать и грести против течения. Дали знак воеводы и перекрестились, и все сразу поняли, что им делать надобно.
— Москва! Москва! — закричали русские воины, и запели стрелы с обеих сторон из луков и самострелов.
Сшиблись вражьи ладьи, попарно связанные, с ладьями московскими, и заблистали сабли, полетели копья, рогатины кололи, бердыши рубили.
Вскакивали русские в лодки татарские, били по головам татар ослопами, резали ножами и кончарами, топили в реке. На берегу же конные рати бились, и там русские, хоть и дорогой ценой, а путь себе тоже пролагали к Новгороду Нижнему…
Не час и не два уже бьются рати князя московского с казанцами и, вопреки их множеству, храбростью татар подавляют. Кипит, не переставая, на воде и на суше рукопашный бой. Много падает русских, но еще больше татар.
Вдруг будто слабеть стала судовая рать русских, но с криком тут как выскочит вперед всех князь Василий Иванович Ухтомский…
— Да живет Москва! — кричит. — Да живет великий князь Иван!
Побежал он с ослопом по связанным лодкам неверных — и топит в реке татар. Бросились все воины за ним и разметали всю татарскую рать судовую.
Понеслись лодки неверных к тому и другому берегу в бегстве, а русские, прорвавшись и собравшись воедино, на веслах и под парусами устремились вверх по Волге, открыв себе путь к Новгороду Нижнему. Пробились еще в меньшем числе и конная рать московская, которая, к счастию своему, шла по берегу правому, против левого, казанского…
Казанцы, измученные беспримерной битвой и мужество в сердце утратив, не смели гнаться за храбрыми устюжанами и вологжанами ни по воде, ни по суше…
В Москве же и государь и князь Юрий Васильевич были в великой тревоге и смятении, вестей никаких не имея из-под Казани, а было это уж после успенья, шестнадцатого августа. Все же оба они средь беспокойства своего уже о новом судовом походе думали.
— Главное, — говорил Иван Васильевич, — отдыху татарам давать не надобно. Они могут быть сильней нас в кратком бою. На долгое же время у них сил не хватит, и мы всегда побьем их…
— Верно, государь, — соглашался Юрий Васильевич. — У меня только гребта за воев наших и воевод, во зло не попали бы. Татар же, верю, побьем и Казань разорим…
— Ну, зорить-то не надо, — возразил государь, — пригодится еще! Нам бы токмо под свою руку взять, да, как в железы, всю данями опутать, рабов у нее поотымать и полонян наших всех отбить. Нам, Юрьюшка, силы-то беречь надобно, на Ахмата да на Казимира…
Стук в дверь прервал слова государя, вбежал дворецкий Данила Константинович.
— Государь, — воскликнул он, — гонцы и вестники от воеводы Костянтина Лександрыча, а следом за ними от князя Ухтомского!..
— Зови ране от Беззубцева, сии важнее нам…
Вестником был расторопный боярский сын из Владимира, Кузьма Коновяз, сын Ивана Овчинника. После моленья пред иконами и здравицы он перво-наперво, по наущению воеводы Беззубцева, повествовал:
— Полон большой христиан у поганых отбили, к Новугороду Нижнему с собой привели: московских, рязанских и даже литовцев православных, вяцких, устюжан, пермяков и прочих. Все за то Москву славят…
Государь усмехнулся и взглянул на брата. Тот был, видимо, тоже доволен.
Потом рассказал Кузьма Коновяз о встрече со вдовой Касима.
— Изолгала нас царица-то, — молвил он, — будто у тя, государь, добро во всем с царем Ибрагимом казанским, с сыном ее. Уразумел тут воевода, пошто ты на Казань идти не велел. Но все сие ложь татарская была. Токмо волей божьей да мужеством спаслись мы от воровства ее, когда рать судовая татарская и конная на нас напала нежданно-негаданно…
Иван Васильевич опять взглянул на брата и, увидев укор в глазах его, сказал с досадой:
— Яз почитал Ибрагима за разумного. Не мыслил никак, что сотворит он себе худшее, а не лучшее…
Долго потом расспрашивали оба брата вестников о всех боях и стычках с татарами как в конном строю, так и в судовой рати и в пешем бою.
Отпуская же вестников воеводы Беззубцева, повелели дать им все для пития и прокормления и ждать приказа государева.
Затем были призваны вестники от князя Василия Ухтомского. Эти вести о мужестве русских воинов еще более усладили сердце государя, но и более опечалили потерями в той битве славной. Государь дал устюжанам жалованье разное и золотую деньгу, сказав:
— Ежели что будет надобно, бейте челом мне, государю вашему…
Когда же братья остались одни, то, обсудив все с пристрастием и великим тщанием, решили слать немедля на Казань новую судовую рать.
Во главе нового похода этого поставил великий князь братьев своих — Юрия Васильевича и Андрея большого да князя верейского Василия Михайловича.
Юрий же Васильевич, как главный воевода, брал с собой воевод, которых ценил наиболее: князя Ивана Юрьевича Патрикеева, князя Данилу Димитриевича Холмского и князя Федора Давыдовича Пестрого…
Эта рать шла к Казани много скорее, чем первые две. Все пути уж были разведаны, а нижегородская рать воеводы Беззубцева и все повадки казанских татар на деле проверила и в речных и в сухопутных боях, да и устюжане тут были, а главное — дух был иной. Много значило, что во главе войска были братья государевы, особенно князь Юрий Васильевич — гроза татар, как его уж все звали, да и воевод знаменитых много было.
Князь Юрий, согласно воле великого князя, в первую очередь нарядил гоньбу вестников таким образом, чтобы государь всякий день получал вести с казанского ратного поля.
Видеть мог государь по этим донесениям, будто с горы высокой, весь поход. Видел он, как князь Юрий, наступая день за днем на Казань, отрезал от нее по пути к ногайским татарам, то пути к подручным князькам из язычников. Сами же рати московские, конные и судовые, словно грозные тучи, наползали со всех сторон на Казань неуклонно, гоня пред собой отряды татарские.
— Возьмет он Казань-то, — говорил Иван Васильевич дьяку Курицыну, — походка у него твердая, а головушка ясная.
Многочисленная конная рать шла сухим путем. Князь Данила Холмский вел Передовой полк, а с Большим полком ехал сам князь Юрий Васильевич. Князь Андрей Васильевич с судовой ратью плыл по Волге-реке.
К сентябрю уж близилось время, и в Москве с нетерпением ждали, когда Казань окружена будет.
— Юрьюшка-то знает, — говорил матери тайно Иван Васильевич, — как воду отнять у поганых. Токмо бы осадить град их крепко. Пока же гонит Юрьюшка татарские полки к Казани, Андреюшка уж немало лодок у поганых отбил, и от него тоже казанцы бегут…
Сентября первого, на Семена-летопроводца, когда осталась от лета только одна рябина-ягода, да и та горькая, подошли московские конные и судовые рати к Казани. Встретили их на суше полки татарские, выйдя из стен крепости. Со стен же пищали немецкие били, когда русские полки на татар пошли. Первым вышел в бой князь Данила Холмский с Передовым полком, стал стеной перед Казанью, а татарские конники с визгом и воплем бросились на него со всех сторон, но, как об стену ударясь, отскочили прочь, а следом за ними погнал весь полк ровным строем, но перед пешими полками казанскими разделился надвое и врубился в пехоту с правого и левого крыла, а в лоб пехоте татарской конники Большого полка ударили, а за конниками шла пехота московская, вся судовая рать. Гремели пищали со стен Казани, но толку для татар от этого не было. Русские же пешие воины, за спиной своих конников, бежали в обход татар, чтобы обойти их и к воротам если не ранее их, то в одно время поспеть и в град казанский вместе с ними вбежать.
Увидели это со стен воеводы казанские, дали знак, — затрубили трубы отбой, и татары в страхе, спеша и давя друг друга, назад кинулись к воротам. Гнали их полки московские, кололи копьями, и саблями секли, и многих побили прежде, чем в град татары вбежали, и ворота за собой затворили, да на засовы железные заперлись. Все же не успели некоторые, остались за стенами городскими и были побиты все, а из князей и воевод казанских троих москвичи живыми взяли в полон.
После этого, по приказу князя Юрия Васильевича, воеводы московские объехали вокруг всей Казани, поставили полки конные и пешие кольцом, приказав особенно крепко стеречь у всех ворот, чтобы ни войти в Казань, ни выйти из нее нельзя было. Обложили, осадили град казанский полностью.
Собрав воевод, сказал им Юрий Васильевич:
— Сами, чай, видели — духу ратного нет уж у казанцев. Надо еще боле страшить их с вечера, дабы ночь была тревожна, а на самой заре, когда воям их отдых надобен, якобы на приступы идти в разных местах, дабы до самого рассвета не спали…
Сам же князь Юрий с землекопами и плотниками поехал тайно кругом града казанского искать, где вода от реки Казанки под стенами проходит.
Говорили, что рукав есть подземный, от реки Казанки отведен, ибо в самом граде нигде никакой воды нету, даже в колодцах. На каменных холмах град поставлен, и стены его тоже на высоте построены, только с полунощной стороны на низину одна стена сходит, ближе к реке. Под стену эту, как мыслил князь Юрий, мог быть и рукав отведен тайный, скрытый от глаз совсем либо кустарником, либо помостом каким, и землею засыпан сверху.
В одном месте против стены, где узкий залив клином в берег реки врезается, показалось Юрию Васильевичу, что не природный он, а руками людскими выкопан…
— Княже Юрий Васильевич! — закричал вдруг один воин из стражи, сопровождавшей князя Юрия. — Гляди, на стене-то пищаль наряжают…
Юрий Васильевич, взглянув на стену, понял сразу, что стрелять в них хотят.
— Гони в разные стороны! — крикнул он и сам поскакал прочь от реки.
Грянул выстрел, и ядро угодило в то место, где только что он стоял со своей стражей. Взрыло землю возле заливчика, и с края берега обнажилась еле заметно часть бревна. Князь Юрий весело усмехнулся и поскакал прочь от берега, словно ничего и не приметил. Отъехав же с полверсты, собрал он землекопов и плотников, что с ним были, и приказал:
— Нынче же ночью, ближе к утру, подведите сюда на лодках тихо заплоты и колья. Заплоты же подогнать, как клепку у бочки, дабы и малой щелки не было. Там, у заливчика, куда палили татары, рукав подземный от реки есть.
Бревна увидите сверху. Вот заливчик сей заплотами наглухо загородите, отымите у поганых всю воду…
Седьмого сентября прибыли гонцы на Москву с грамоткой к государю от князя Юрия.
«Брат и государь мой, — писал он великому князю, — пятый день, как отнял яз воду у поганых. Трижды они из стен выбегали с великой дерзостью и яростью, воды хотяще, но биты были и во град свой с уроном великим затворялись трижды.
Ныне же, чаю, мира просить будут. Каков мир-то давать? Яз мыслю токмо на полную волю твою, Иване. Приказывай, что просить…»
Выслушав чтение грамоты, Иван Васильевич взволновался. Приказал дьяку Курицыну приготовить бумагу и чернила, прошелся молча несколько раз вдоль покоя своего, велел писать, говоря, будто беседуя:
— Любимый брате мой Юрьюшка, спаси бог тя за великий подвиг твой для-ради Руси православной. Обымаю тя, брата любимого, и лобызаю. От Ибрагима же проси токмо на полную волю мою, а воля моя такова…
Иван Васильевич прервал свое письмо и обратился к дьяку:
— Постой, Федор Василич, яз хочу тобе мысли свои сказать.
Перво-наперво надо нам всех христиан из полона татарского ослобонить.
Пойдут они: рязанцы — в рязанскую землю, тверичи — в Тверь, новгородцы разойдутся по всей великой земле своей, псковичи — по своей, вятичи — в Вятку, наши московские и все удельные — в княжество наше…
Государь усмехнулся и добавил радостно:
— Слово же у всех будет едино: «Никто, а токмо Москва за всех христиан против поганых! Токмо Москва защита от татар!» Вот, Федор Василич, что главное в докончании, ибо в сем токмо Москве слава. Черный народ со всех земель за нами пойдет, ибо разумеет он, народ-то, что Москва не токмо вотчина, а и государство для всех, как для бояр, так и для холопов. У всех государь един будет — токмо государь московский. У Москвы они правды искать будут, а князей великих и удельных, господу и бояр их сокрушим. Стану яз государь и единодержец всея Руси…
Иван Васильевич вдруг рассмеялся.
— Что ты, Федор Василич, на мя так глядишь, словно яз разума лишился?
— Дивлюсь, государь, — молвил дьяк Курицын, — не безумию твоему, а разуму! Все ты хитростью своей проницаешь и все на пользу государства своего обратить можешь! И всяк час и всяк часец малый о пользе сей токмо и мыслишь…
— Разумеешь ты думы мои, — молвил государь. — Ну, пиши Юрью-то.
Перво: отпустить всех рабов и пленных христиан православных, взятых татарами за сорок лет до нонешнего дни, дабы нигде во всей казанской земле не осталось ни единого православного полонянина, ни единой православной полонянки. Другое: дабы впредь татары не зорили земель наших и полону не брали. Купцов же наших не грабили бы, а купцам нашим торговать бы везде было слободно. Третье: ни с кем — ни с Казимиром, ни с Ахматом, ни с прочими — на Москву зла не мыслить. Мы же Ибрагима оставляем на царстве Казанском, ежели в сказанном нами клянется он на коране и в докончании своеручно подпишет…
Оборвав на этом, Иван Васильевич сказал:
— Дай грамотку-то митрополиту подписать. А ты сам, Федор Василич, скачи с ней в Казань. Помоги Юрию докончание с Казанью покрепче составить.
На месте-то ты лучше увидишь. Ежели надобно будет, впиши и о купцах казанских. Дадим, мол, и мы им слободу торговать и ездить в землях наших…
Сентябрьские дни стоят тихие и солнечные, а земля будто дремлет, греясь в теплоте осенней. Летит, золотясь в воздухе, паутина, деревья стоят еще в зеленых уборах, но в высоте небесной, еще синей и ясной, уже курлыкают журавли, а завтра-послезавтра потянут на юг и гуси.
Тишина и перед Казанью. Стоят кругом стен ее плотным кольцом русские конные и пешие воины в полной боевой готовности и ждут. Сдается на полную волю государя московского царь Ибрагим казанский.
Еще тише в Казани. Будто вымер весь город. Тяжко там, ослабели все люди до крайности — нет воды у них. Выпили всё, что можно: все запасы воды, кумыса, съели все сырые овощи и фрукты, пили кровь коней и баранов, и нечего больше пить, а небо ясно, и ни одной капли не упало с голубой высоты…
Но сегодня вся Казань будет пить: люди, кони, бараны, собаки, кошки, гуси и куры, и тихая радость освещает все лица людские. Слышно в тишине, как стучат топоры и ломы русских воинов; ломают они заплоты, которыми была отнята вода у города…
Солнце же печет с полуденной высоты и чуть уж начинает клониться к закату.
— Ля илляхе иль алла, Мухаммэд расул алла!
Это призыв к полуденной молитве зухр. Еще больше замерла Казань на молитве. В русских же полках было хотя и тихо, но весело. С радостным подъемом и нетерпением ждали все, когда начнут отворяться ворота городские и царь Ибрагим покорно примет мир на всей воле государевой.
Долго, казалось, тянется молитва зухр, но вот и она, видно, кончилась, — дрогнули, заскрипели ворота в стенах и одни за другими медленно стали отворяться. Из них поспешно выскакивали мужчины, женщины, дети и бежали к реке с кувшинами и деревянными ведрами. За людьми мчались к воде собаки и кони, но не было ни криков, ни шума — все живое так истомилось, и ни у людей, ни у животных не было сил делать что-либо, не нужное для утоления жажды…
Вот отворились главные ворота, и выехал из них царь Ибрагим с телохранителями, в сопровождении знатных биков и мурз, одетых в дорогие одежды. Следом за ними на прекрасном, пышно изукрашенном коне ехал сеид.
Князь Юрий Васильевич с братом Андреем, окруженный князьями и воеводами, выдвинулся немного вперед на своем коне. Царь Ибрагим, приблизясь к Юрию Васильевичу, первый сошел с коня и, коснувшись его стремени, произнес:
— Ассалям галяйкюм!
— Вагаляйкюм ассалям! — ответил Юрий Васильевич и тогда только сошел с коня и протянул руку царю Ибрагиму.
Тут же подошел спешившийся сеид, а за ним шли муллы, хакимы и имамы со священными книгами. Сюда же сошлись и толмачи с обеих сторон.
Царь Ибрагим заявил, что отдается на всю волю великого князя московского, и в подтверждение этого, положив руку на коран, воскликнул:
— Клянусь в сем святым кораном! Аллах велик, благодарение и хвала ему, милостивому и всещедрому…
Когда кончились священные клятвы, царь Ибрагим, обратясь к князю Юрию, сказал:
— Почтенный князь Юрий, — перевел толмач его слова. — Среди всех возможностей не может быть ничего иного, кроме того, что уже произошло.
Выслушав перевод, князь Юрий Васильевич ответил:
— У нас же в евангелии сказано: «Ни един волос не упадет с головы без воли божией».
Окружив своей стражей царя и духовенство мусульманское во главе с сеидом, Юрий Васильевич приказал своим полкам вступать в град казанский и занимать все его укрепления…
Исторический роман В.Язвицкого воссоздает эпоху правления Ивана III (1440–1505 гг.), при котором сложилось территориальное ядро единого Российского государства. Это произошло в результате внутренней политики воссоединения древнерусских княжеских городов Ярославля, Новгорода, Твери, Вятки и др. Одновременно с укреплением Руси изнутри возрастал ее международный авторитет на Западе и Востоке. Исторический роман В.Язвицкого воссоздает эпоху правления Ивана III (1440–1505 гг.), при котором сложилось территориальное ядро единого Российского государства. Это произошло в результате внутренней политики воссоединения древнерусских княжеских городов Ярославля, Новгорода, Твери, Вятки и др. Одновременно с укреплением Руси изнутри возрастал ее международный авторитет на Западе и Востоке. Осенью тысяча семидесятого года прибежал из Новгорода на Москву Афанасий, сын Братилов. Живет он там у Федорова Ручья и держит на Торге возле церкви Ивана Предтечи на Опоках малую лавицу. Рукодельем златокузнечным торгует Афанасий: крестами тельными, серьгами да кольцами, которые сам льет и кует из серебра и золота.
На Москву же прибежал он, чтобы довести великому князю о смуте и злых умыслах новгородских, о том, что своевольно заправлять делами веча стали буйные ватаги сыновей именитых богатейших бояр, а душа всего своеволия — вдова посадника Исака Борецкого Марфа и сыновья ее. С ней же и многие бояре и вдовы бояр богатых властвовать хотят в Новгороде Великом…
Все это сказывал Афанасий ранее дьяку Курицыну, а ныне, стоя перед государем в покоях его, повторял с горестию душевной, но твердо и даже строго, своим новгородским говором:
— Сии бояре и млади-своевольники, суды захватив, судят неправедно. Посулы берут с виноватых, а безвинных грабят, отбирая именья их, самих же в цепи куют, продают в рабство. В велелепных хоромах каменных у самой Марфы Борецкой всяк день пиры и пьянство великое. У ворот же, почитай, день и нощь толкутся всякие бездельники и всякие пропойцы, которые, денег ради и пьянства, горлопанят и драки чинят на вече…
Иван Васильевич молчал, нахмурив брови, но, когда взглядывал на худощавого и жилистого Афанасия Братилова, в глазах его вспыхивал ласковый огонек. Испытанный мужик Афанасий, дьяку Бородатому еще при Василии Васильевиче честно служил и теперь служит. Нравились Ивану Васильевичу и руки Афанасьевы — складные, умелые, с длинными пальцами, которые ловко работают всякую тонкую работу. Видал не раз государь изделия Афанасия Братилова и весьма одобрял их.
— Ох, государь, — продолжает Братилов, — сорят деньги-то Борецкие без меры и счета…
— Не свои, чаю, сорят, — перебил его государь.
— Не свои, истинно, государь, — подхватил Афанасий, — свои-то в подвалах под замками хоронят. Сорят токмо грабленное судами неправедными да тем, как в народе бают, что в соборе святой Софии крадено…
— Как в соборе святой Софии? — воскликнул Иван, и глаза его стали страшными. — Что же владыка-то Иона смотрит?
От этого грозного крика Афанасий оторопел, но, быстро оправившись, молвил:
— Не поиман, не тать, бают, а он, казначей-то софийский казны, богопротивный пес Пимен никем не пойман. Хоть и монах он, а нечестив вельми и вор-изменник пред тобой, государь! Крадет он церковную казну тайно для ради измены Марфы окаянной…
— Блудница сия, — гневно молвил Иван Васильевич, — в старости себя не блюдя, для ради власти на все непотребства идет, стыда не ведая…
— Истинно, истинно, государь! — тоже гневно подхватил Афанасий. — Вдова сия срамна и ни денег, ни чресел своих не пожалеет для приработка своего, на измену идет Руси и вере святой православной! Вести есть, что Марфа измены ради против Москвы и всея Руси, сплетясь лукавыми речами с князьями литовскими, хочет, чтобы король Казимир выдал ее за того пана литовского, который был бы от короля наместником в Новомгороде. Сим она блазнит себя, мыслит от королевского имени без Москвы всем Великим Новымгородом самовластно править…
Иван Васильевич все еще с гневным лицом обернулся к дьяку Курицыну и глухим, хрипловатым голосом спросил:
— Слышишь, Федор Василич, что там деется?
— Далеко зашла измена, государь, — мрачно ответил Курицын, — ни увещевания отца митрополита, ни доброта твоя и миролюбие никакой пользы не дают…
— Государь великий, — не выдержав, вмешался Афанасий, — все бояры новгородские и жены блудливые и лукавые мыслят, что малоопытен ты. Миролюбив же ты не по милосердью своему, а из страха перед ними…
Афанасий вдруг оборвал свою речь в смятении — так грозно глянули на него глаза государя…
— Восемь лет щажу их, — молвил Иван Васильевич, — ныне же покараю их без милости…
При этих словах он встал со скамьи и, пройдясь молча несколько раз по покою своему, промолвил:
— Идите, а яз один обо всем подумаю. Ты же, Федор Василич, прими Афанасия не только как гостя, верного нам, но верного и всей Руси православной…
Афанасий Братилов, земно кланяясь, сказал:
— Спаси тя Бог, государь, живи ты многие лета…
— Днесь же, Федор Василич, — продолжал великий князь, — вестников пошли в Новгород к дьяку Бородатому, дабы гнал на Москву, на думу с нами…
Октября двадцать восьмого дня, на Ненилу-льняницу, когда бабы лен мять начинают, пригнал на Москву из Новгорода дьяк Степан Бородатый. Через топи и грязи осенние ехал он по лесным дорогам, устал, изнемог, но не зря: вести у него были весьма важные и тревожные.
Великий князь радостно встретил старого дьяка, которого знал и уважал с юных своих лет. Дьяк этот читал грамоты и летописания новгородские еще на Ярославом дворище при великом князе Василии Васильевиче. Чтил его Иван Васильевич особенно за то, что знал и помнил Степан Тимофеевич все злоумышления и все хитрости новгородцев.
Принимал государь дьяка Бородатого у себя в покоях, сидя за трапезой сам-пят. За столом уже были: княгиня Марья Ярославна, дьяк Федор Курицын и Ванюша, которому пошел уж тринадцатый год, и был уж он у отца соправителем.
— Ну, Степан Тимофеевич, — вспыхивая острым взглядом, заговорил государь, — сказывай, что в городе наши деют, какое воровство умышляют?..
— Немощным стал богомолец наш, архиепископ Иона, — ответил почтительно и с печалью старый дьяк, — слабеет рука его и во Пскове и в Новомгороде. Духовные-то новгородские мыслят, и яз мыслю, может, вборзе уж и жребий будут тянуть по старине[220] у святой Софьи…
— Что ж с ним, Степанушка? — спросила великая княгиня Марья Ярославна.
— Дряхлеет наш архиепископ, государыня, и на лике его печать уже смертная. Мыслю, к зиме сей представится…
— А на кого жребий вынуть метят? — спросил дед Курицын.
— Бают, на священноинока Феофила, мниха Пимена, казначея софийского, да на протопопа Лексея, а и то лишь промеж собя о сем шепчутся. Пимена-то, бают, Борецкие хотят, доброхот он их…
— Слыхал уж яз, — заметил Иван Васильевич, — о Пимене сем от Афанасья.
— От Братилова? — спросил Бородатый.
— От него. Сказывал, будто тать сей Пимен. Казну соборную обкрадывает.
— Шепчут о сем в народе-то, а как разведать? Владыка же совсем немощен стал…
— Ну да сие не вельми важно, — перебил его великий князь, — скажи, истинно ли, что великие бояре, златопоясники новгородские, с королем Казимиром тайно ссылаются и под руку его хотят?
— Истинно сие, государь, — продолжал Степан Тимофеевич, — верно все, что про них мы тут баили. Токмо примолвлю к сему: обмануть нас хотят новгородцы, за неразумных нас почитают…
— Сие токмо к добру, — живо откликнулся великий князь, — пусть их так мяслят. Мы же, якобы веря им во всем и якобы не разумея их лжи и хитрости, упредим их во всех деяниях…
— Как же сие изделать, Иванушка? — спросила княгиня Марья Ярославна.
Иван Васильевич весело усмехнулся и, обратясь к сыну, молвил шутливо:
— А ну-ка, Ванюшенька, сказывай, как нам с новгородцами быть?
— Бить их надобно…
Все засмеялись, а государь ласково обнял сына за плечи и добавил:
— Пусть вороги наши тешатся сговорами да сборами. Мы же их, пока они тайно ссылаются, упредим — поодиночке бить будем, а первей всех Новгород, как Ванюшенька нам указывает…
После трапезы, когда стали сходиться званные к государю воеводы его, бывшие в то время в Москве, княгиня Марья Ярославна ушла со внуком в свои покои. Знала она, что сын не любит на военном совете людей, ратного дела не разумеющих.
Из воевод, кроме князя Юрия Васильевича, были: князь Иван Юрьевич Патрикеев, князь Федор Давыдович Стародубский-Пестрый, князь Иван Васильевич Стрига-Оболенский, князь Данила Димитриевич Холмский, Борис Матвеевич Слепец-Тютчев, Василий Федорович Образец-Симский и Петр Федорович Челяднин.
Государь, хотя был весел и с виду спокоен, но кто знал его хорошо, видел по дрожанию рук, что взволнован он очень сильно.
Поздоровавшись с воеводами, Иван Васильевич обратился к дьяку Бородатому:
— Сказывай-ка всем, Степан Тимофеич, что ведаешь про воровство новгородское…
— Из того, государь, что яз в Новомгороде своими очами видел и своими ушми слышал, ясно: переметнуться хотят новгородцы к Литве и латыньству. Сносятся Борецкие не токмо с Казимиром, а и с немцами и татарами…
— Верно, — добавил дьяк Курицын, — ведомо нам от Даниара-царевича, что Ахмат тайно ссылается и с ними и с крулем польским, круль же на нас и немцев подымать будет…
— И яз так мыслю, — продолжал Бородатый, — новгородцы же из бояр великих, как Борецкие, Лошинские, Есиповы, Ананьины и Афанасьевы, смуту сеют, наместнику государеву и дворецкому дерзко грубят, с веча прямо толпой приходят, а людей московских грабят и за приставы берут.[221] Имя государево не доржат честно и грозно, а лают и бесчествуют…
Помолчал старый дьяк и добавил:
— Они тобя, государь, не боятся и мыслят токмо, как бы заратиться с нами. Приказы твои не чтут и митрополита Филиппа посланья в наук им нейдут. Когда яз был еще в Новомгороде, собирали они к тобе посла своего, посадника Василья Ананьина, якобы для ради земских дел и твоих жалоб, на деле же для ради сокрытия злоумышлений своих, дабы врасплох нас застать, к рати не готовыми…
— Когда ж Ананьин-то к нам будет? — спросил Иван Васильевич.
— Мыслю, государь, что дней через пять, а то и ранее…
— Встреть его, Степан Тимофеич, — перебил старого дьяка великий князь, — встреть почетно, якобы и впрямь боимся мы Новагорода, будто ни о чем не ведаем и не разумеем…
Государь помолчал и добавил, обращаясь к дьяку Курицыну:
— А ты, Федор Василич, снаряди посла от нас с приказом вотчине нашей Пскову, дабы готовы были рать поднять на Новгород. Пускай посол наш о пищалях им скажет, дабы при надобности нам пищали у них при полках были. На всяк случай…
Иван Васильевич оглядел всех воевод и глухо спросил:
— Разумеете, воеводы?
— Разумеем, — сразу ответили все, — вороги, как волки коня, нас со всех сторон обступают…
— Новгород, — продолжал государь, — Польша, Литва, немцы, а Казань и Тверь нож за пазухой доржат. Ахмат и прочие татары всегда зла нам хотят, опричь крымских, которые пока сами Ахмата боятся…
Иван Васильевич помолчал, раздумывая, и продолжал снова, все повышая голос:
— Поодиночке-то все они не страшны нам, а ежели вот все они соединятся воедино, не быть более Москве! Растопчут государство Московское, по частям раздерут!..
Государь поднялся со скамьи так внезапно и быстро, что все вздрогнули от неожиданности и встали вслед за великим князем.
— Надобно нам вовремя пресечь злоумышленья ворогов наших, — продолжал Иван Васильевич, — токмо о сем и думайте, воеводы. Думайте, как сие сотворить. Ведайте, что надобно нам наивеликую ратную силу собрать немедля. Полки собрать конные для похода и пешие для судовой рати, татар своих со всей конницей взять. Главное же — успеть нам приготовиться ранее ворогов, быть сильней новгородцев, пасть на них, как снег на голову.
Смолк великий князь и, оглядев всех воевод строгим взглядом, резко вопросил:
— Разумеете?
— Разумеем, государь, разумеем…
— Все мои слова, — так же повелительно продолжал Иван Васильевич, — в тайне доржать надобно и женам даже своим их не доверять. К зиме воев и коней снарядите. Соберите и заготовьте сани, телеги, насады, ладьи. Весной все принимать от вас буду. О походе же после того яз особо прикажу вам. Сей же часец клянитесь мне перед образами в хранении ратной тайны…
Все повернулись к образам, и каждый поодиночке поклялся громко, чувствуя на себе взгляд государя.
— Теперь идите, — властно проговорил великий князь, — яз же подумаю о всем еще с митрополитом и боярами.
Ноября второго прибыл в Москву от Новгорода посол, посадник Василий Ананьин, с несколькими боярами новгородскими, с житьими людьми и со слугами своими. Якобы по земским делам посол этот был послан и привез с собою ценные дары князю великому.
Ледостав в тот год был ранний — озера и болота везде уж замерзли, и даже многие реки стали, и посольство новгородское доехало быстро и хорошо.
Принимали послов у князя великого с почетом, в передней государя. Василий Ананьин был разодет в дорогие ипские[222] сукна и бархаты и опоясан золотым поясом, осыпанным драгоценными каменьями. Богаче государя московского облачен был посадник новгородский и держал себя гордо и дерзко, а когда бояре государевы спрашивали его, почему Новгород, государева вотчина, не бьет челом ему в неисправленьях своих и прощенья не просит, он отвечал даже при великом князе высокомерно:
— О том Великий Новгород со мной не приказывал.
Побледнел великий князь при этих словах от обиды и грубости надменного посла от Господы, но не показал и виду, будто ничего и не слышал. Был ласков все время, принял дары от вотчины своей новгородской: два постава сукна ипского, два зуба рыбьих,[223] двадцать золотых корабленников[224] да бочку вина сладкого… Был весел и гостеприимен государь за столом. И только после трапезы, отпуская Василия Ананьина обратно в Новгород, поглядел суровым взглядом прямо в глаза ему — и смутился посол, а государь ему тихо, но внятно наказал:
— Повестуй вечу слова мои: «Исправьтеся, моя вотчина, сознайтеся, в землю и воды мои не вступайтеся, имя мое, великого князя, держите честно и грозно, а ко мне посылайте челом бить по докончанию, а яз вас жаловать буду и по старине доржать…»
Упрямо наведя брови, выслушал посадник новгородский слова государя, но, не смея перечить, низко поклонился и молвил:
— Волю твою исполню, доведу слова твои до веча…
Провожал посольство новгородское Степан Тимофеевич Бородатый с подьячими, писцами и со слугами своими. Как только ушел посол новгородский и разошлись бояре московские, подозвал государь дьяка Курицына и сказал:
— Надобно мне посла избрать для Пскова. Из бояр или дьяков, который наидобре мог бы на вече там баить…
— Сыщу, государь, — подумав, ответил Курицын, — из бояр, мыслю, Селивана можно, который уж ездил к псковичам, или Ивана Товаркова, а из дьяков — Якова Шибальцева…
— О сем подумаю, — перебил его Иван Васильевич, — ты же пока изготовь наставленье для посла, дабы он лаской и хитростью понудил псковичей, яко посредников, ссылаться с Новымгородом. Тянуть нам время-то надобно. Обсуди сие сам, а на вече моим именем сказывать токмо так: «Моя вотчина Великий Новгород не правит, а учнет мне бити челом и исправится, жаловать буду. А не учнет мне правити, и вы бы на их были со мной заодно…»[225]
После отъезда Василия Ананьина стали замечать печаль в лице государя, хотя непрестанно занят он был с дьяками в лице государя, хотя непрестанно занят он был с дьяками и боярами подготовкой к войне с Новгородом. Глаз не спускал он и с того, что делается в Казани и в Большой Орде у Ахмата, и еще более того следил за Литвой и ляхами. Становился государь с каждым днем суровее и строже. Задумывался иной раз, забывая о тех, кто был около него.
Ноября же тринадцатого завтракал он, никого к себе на думу не зовя. Тихо отворив дверь, нежданно вошел к нему дворецкий Данила Константинович и доложил:
— Иван Фрязин воротился из Рыма. Баит, лик грецкой царевны привез, на доске кипарисовой писанный…
Взглянул Иван Васильевич на дворецкого и молвил, вставая из-за стола:
— Время для меня настало, Данилушка, ножом собе сердце резать, душу собе из груди вынуть. Разумеешь ты сие?
Данила Константинович ничего не ответил и вдруг, забыв степень положения своего, обнял государя и поцеловал его в плечо.
— Запри дверь-то на крюк, — молвил великий князь, — сядь рядом, скажу тобе, что и как нам деять тайно…
— Государь, — тихо сказал дворецкий, — ране прикажу яз слугам никого к тобе не допущать, а Фрязину ждать.
— Верно, Данилушка, скажи Фрязину, пождет пущай в передней-то.
Иван Васильевич помолчал и добавил, сдвинув брови:
— Да пусть он ништо никому не объявляет. Ждет моего приказа…
Оставшись один, задумался Иван Васильевич, зная не только о кознях Литвы и Новгорода, но и о приготовлениях к войне Ахмата и Казимира, а также предвидя возможность заговора братьев своих, которые на измену могут пойти.
А тут еще и Иван Фрязин воротился, царевна потом приедет…
Стиснул руки Иван Васильевич, шепчет в тоске:
— Трудно и горько мне, Дарьюшка, цвет мой благоуханный, Дарьюшка…
Вошел дворецкий и заложил дверь на крюк.
— Садись сюды, ко мне, Данилушка, — тихо молвил государь, — ты сам ведь знаешь — скоро война. Царевна потом приедет. Завтра Филиппово заговенье, а там пост. Хощу ныне проститься с голубкой моей…
Заволновался дворецкий и прерывисто зашептал:
— Она меня о сем же молила, дабы челом тобе бил от нее, убивается вельми. Постом ведь постригаться будет…
Иван Васильевич зажал лицо руками, сдавил на миг виски и заговорил снова:
— Все, Данилушка, мною обдумано. Монастырь-то Вознесенский избрал яз, где княжны все и княгини ангельский чин принимали. Дабы жила там, как княгиня, в почете. Яз ее за жену свою почитаю, хоша и не венчаны мы… Слышь, Данилушка?
Дворецкий молча поцеловал руку великому князю.
— Яз тобе в дар из подмосковных моих выберу сельцо, которое побогаче. Ты ж его в монастырь дай своим именем, яко вклад за Дарьюшку мою. Да из казны моей возьми десять золотых корабленников. После-то еще казной давать буду. Следи, дабы уход за ней был и в почете бы она была…
Иван Васильевич поднялся со скамьи и молча прошелся вдоль покоя своего, потом остановился возле дворецкого и молвил:
— Не наша воля, Данилушка, в сей юдоли земной, а Божья. С самой игуменьей у Вознесенья-то поговори и о вкладах скажи твердо, ибо мной решено все, как тобе сказывал…
Дворецкий поклонился до земли государю:
— Спаси тя Господь, государь, да укрепит Он душу твою…
— Иди, Данилушка, — печально сказал Иван Васильевич. — Расскажи все Дарьюшке. Нету в сем вины моей, все ж мука ее от меня идет. Скажи, ныне вечером видеть ее хочу…
Государь снова прошелся вдоль покоя и добавил:
— Пойди к государыне Марье Ярославне, проси ее тайно сей же часец ко мне, а потом тайно же Ивана Фрязина к нам приведи…
Иван Васильевич в каком-то забвении ходил взад и вперед по своему покою, когда вошла к нему Марья Ярославна и окликнула его:
— Иванушка, пошто звал ты меня? Люди у меня были — Данилушка посему не хотел ничего сказывать…
Иван Васильевич молча поздоровался с матерью и, поцеловав ее руку, сказал ласково:
— Садись, моя матушка, сюды к столу. Яз тобе все поведаю. Сей часец придет сюды Иван Фрязин. Воротился он из Рыма…
Марья Ярославна сразу оживилась и заволновалась:
— Когда же, сыночек, приехал он?
— Придет, вот сам и поведает. Лик царевны грецкой привез он, на доске кипарисовой писанный. Вот мы с тобой и поглядим его. Потом ты расспроси Фрязина-то, как ты сие умеешь, обо всем, спроси посла-то нашего, а яз послушаю. Да и сам, может, о чем-либо его попытаю…
— Когда же придет-то он? — нетерпеливо воскликнула великая княгиня.
— Сей часец, матушка, — ответил Иван Васильевич, — а ты, молю, погляди на лик-то ее и скажи все мне. Материнское-то сердце — вещун верный…
Дворецкий, постучав, приотворил слегка дверь и спросил:
— Приказываешь ли, государь, пред лицо твое стать?
— Веди сюды Фрязина, потом нас втроем оставь. Никого сюды не пущай…
Иван-денежник вошел и низко поклонился, касаясь рукой по русскому обычаю самого пола. Потом, как принявший православие, перекрестился на образ по-православному. Усмехнулся Иван Васильевич, представив себе, как его денежник молился перед папой, крестясь по-католически.
— Двурушничал, — чуть слышно сорвалось с его губ.
— Многие лета вам, государь и государыня, жить во здравии, — почтительно молвил венецианец.
— Здравствуй и ты, — ответил государь, — сказывай.
Иван-денежник снова поклонился, достал из-под полы кожаный ящичек красивой работы, тисненный золотым узором, и, сняв с него крышку, преподнес Ивану Васильевичу. В ящичке лежала кипарисовая доска. На ней сухими красками, разведенными яичным желтком с клеем, написан был лик царевны Зои.
Государь и государыня впились глазами в изображение на доске. На них смотрела полная девушка лет двадцати трех в итальянском плаще из парчи, отороченном соболями. Из-под плаща виднелось пурпуровое платье. На голове царевны, среди густых черных волос, сверкал золотой обруч, наподобие короны, увитый нитями крупного жемчуга.
Лицо царевны, белое, с нежным румянцем на щеках, понравилось Марье Ярославне, и она сказала сыну:
— Личико-то у ней баское. Токмо вот губы-то толстоваты, да и в глазах ни ласки, ни доброты нету…
— Государыня, досфоль слово молвить, — вкрадчиво попросил денежник.
— Сказывай, — сухо ответила государыня.
— Сие токмо на иконе, — быстро заговорил венецианец, пришепетывая при трудных ему словах, — глаза у царевни хороши, ласкови, а на иконе нет. На щеках румянец.
Иван Васильевич по складу рта царевны понял, что чувственна она и властна, а глаза ее неверны. На миг мелькнули пред ним голубые глаза юной княгини и темные глаза Дарьюшки…
— Чужая царевна-то сердцу моему, — молвил он матери, — видать в ней дщерь латыньства рымского. — Бают, сирота она? — спросила Марья Ярославна у посла.
— Сирота она, государыня, — быстро затараторил денежник. — Старшая сестра ее, Екатерина, — вдова Стефана, короля Боснии. Братья тоже старше царевни, Андрей и Мануил, — оба у папы живут…
— Сказывай, — перебил его Иван Васильевич, — что тобе папа о женитьбе приказывал и как меня чтил и послов моих как принимал?
— Его святейшество чтил тя, государь, как господаря великого, как короля, и на брак тя с царевной благословляет. Сама царевна рада и со всей охотой согласье дает идти за тобя. Его кардинал Виссарион грек, который у невести твоей, государь, учителем, вельми ласков к послам, а тобя наивисоко чтит. Приказал папа-то привезти тобе «опасни» грамоти для бояр твоих на два года по всем землям, а опричь того письма послал государям всех латиньских земель, для ради тобя, государь, повсюду бы с честью великой принимали царевну…
— Где же сии опасные грамоты?
— Привезет их вборзе с собой посланец папский Антон, тоже, как и яз, венецианец. Будет твоим боярам слободни проезд по Рому по всем королевствам и княжествам…
— Награжу тя за верную службу щедро, — сказал Иван Васильевич, — иди. Когда надобно будет, призову для ради сих же дел…
С благодарностями и низкими поклонами вышел денежник из покоя государя московского.
Мать и сын остались одни и сидели молча за столом, разглядывая изображение греческой царевны. Первым нарушил молчание Иван Васильевич и, усмехнувшись, сказал:
— Что другое, а детей рожать горазда будет…
— Бог ее ведает, сыночек, — тихо и в раздумье произнесла Марья Ярославна, — что она в дом-то нам принесет…
— Разве сие угадаешь, матушка? — грустно ответил Иван Васильевич. — Чужая она всем нам, особенно Ванюшеньке. Вижу, чует он, что злой ему мачехой царевна будет. Токмо теперь уж поздно перепряжку-то деять. Да, может, лучше-то и не найдешь…
Иван Васильевич помолчал и добавил:
— Хочу тобе, матунька, как на духу покаяться. Токмо трех любил яз. Одну в ранние юные годы, всего две недельки. Любил на походе, да и не сердцем любил, а токмо телом. Вторая-то была княгинюшка моя, Марьюшка, нежная и ласковая. Сердцем всем полюбил ее, голубушку. Отцом чрез нее стал, а Господь ее от меня отнял.
Иван Васильевич замолчал, сжимая свои руки. Язык его не поворачивался сказать о Дарьюшке даже матери. Марья Ярославна положила руку на плечо сына и сказала ему, как говорила маленькому:
— А ты не бойсь, сыночек. Материнское-то сердце все у дитя своего уразумеет.
Приник Иван Васильевич лицом к руке матери и зашептал:
— Третьей-то яз и сердце и душу навек отдал, матунька. Токмо имя ее не спрашивай, а ежели сама потом догадаешься, держи сие в тайне про собя, дабы ни один человек о сем не ведал…
Он почувствовал, как другая рука его матери ласково легла ему на голову, и стал сразу он как бы малым дитем, вздохнул глубоко и прерывисто, словно наплакался вдоволь. Успокоился сразу и заговорил с тихой печалью:
— Все три мя любили, а последняя больше двух первых. Истинной женой мне была, да не может вот княгиней стать, займет ее место царевна чужой земли, и сама мне совсем чужая…
— А ты не кручинься, Иванушка, — ласково заговорила государыня. — Бог поможет, забудешь с годами любу свою, а с царевной-то, Бог даст, стерпится-слюбится…
Иван встал из-за стола и, пройдясь вдоль покоя, молвил матери:
— От ласки твоей, матушка, легче сердцу моему, и силы душевной у меня прибыло. Поборю яз собя, может, забуду и любу свою, токмо вот радостей сих на земле мне никогда уж больше не ведать…
Среди ночи проснулся Иван Васильевич, чувствуя, как горячие струйки бегут по его щеке и шее. Открыл глаза и при свете лампад увидел: Дарьюшка, припав к нему, лежит неподвижно… Молча погладил он ее волосы и мокрые от слез щеки, но она не шевельнулась, словно застыла, и вдруг всей душой своей и всем телом он почувствовал разлуку навсегда. Жадно обнял ее, целует…
— Последняя ты моя радость земная, — шепчет, задыхаясь от горя, — последняя моя любовь…
А она, вся обессилев, сникла ему на грудь, словно умерла от горького счастья. Замер как-то весь и сам Иван Васильевич в безмерной горести, но слышит шепот ее тихий:
— Мне, Иванушка, радости от трех сих годочков на всю жизнь хватит, и на том свете их не забуду…
Ничего сказать ей не может Иван Васильевич и только жадно обнимает, со слезами целует ее.
— Без тобя, Иванушка, — шепчет она, — будто спокойно совсем, — нет мне более жизни в миру, нет мне более мирских радостей. В монастыре-то буду токмо Бога молить за грех наш с тобой…
И вдруг плечи ее задрожали, и зарыдала она, и снова тоска и боль охватили Ивана Васильевича. Сливаются они в прощальных объятьях и ласках, и не помнит он, как забылся в усталой дреме.
Но вот сон сразу отлетел от Ивана Васильевича. Рассветом белеют уж окна, но не может понять он, почему боль и тоска в его сердце, где он и что кругом его творится…
У постели стоит одетая совсем Дарьюшка. Бледная, будто из белого воска лицо ее — словно она мертвая из гроба встала. Замутилось все в мыслях Ивана от муки нестерпимой…
— И ты умираешь, — беззвучно шепчут его губы, — и ты…
Вскочил он с постели, пал на колени, обнял Дарьюшкины ноги, приник к ним лицом и целует платье ее.
— Прости мя, Дарьюшка, прости, свет мой, — хриплым, прерывистым голосом говорит он. — Слуга яз государству, а оно мою душу съедает! Счастье мое съедает!
С испугом и радостью Дарьюшка охватила руками его голову.
— Что ты, Иванушка, что ты, — склонившись, шепчет она, — государь ведь ты! Женке купецкой земно кланяешься! Встань, Иванушка мой! Светает уж… Вставай… Пора идтить мне…
И, услышав осторожный стук Данилушки в стену, затрепетала вся от сдержанных рыданий, глянула, будто в смертный час, с тоской в лицо ему и выбежала из опочивальни…
В рождественский пост, ноября двадцатого, приехал из Новгорода посол от веча, Никита Саввин, с вестью о смерти владыки новгородского и псковского Ионы и об избрании на архиепископский престол священноинока Феофила…
Уже измену творя и сносясь с королем Казимиром о заключении договора на присоединение Новгорода к Литве и Польше, Господа во главе с Борецкими все еще боялась Москвы. Все надежды у изменников были только на военную помощь короля и хана Ахмата, с которым в тайных переговорах был король польский. Мечтает король присоединить к своей Литве Новгород со всеми его землями обширными и богатыми. Много врагов у Москвы, и все они дружны меж собой, когда нужно Москве вредить.
Исподтишка они яму копают великому князю московскому, и ныне вот послали бывшего у них князя Василия Шуйского-Гребенку на Двину, в Заволочье, дабы готовыми быть против Москвы. В Заволочье-то у них главные вотчины и доходы великих бояр из Господы. Рукоположить же новоизбранного и нареченного владыку Феофила по старине шлют в Москву, а в Литву к униатам послать его не посмели.
Весьма затруднительное положение в Москве у Никиты Саввина. Не смеет он прямо к Ивану Васильевичу обратиться. Митрополита Филиппа и княгиню Марью Ярославну он просил, дав им дары многие, дабы печаловались они пред государем: принять его, Саввина, и дать письменное разрешение на проезд в Москву Феофилу для посвящения в архиепископы…
Целую неделю не желал государь посла новгородского видеть, наконец, сменив гнев на милость, как-то за обедом молвил он с усмешкой митрополиту:
— Ведомы мне все их хитрости. Время хотят выиграть, а того не разумеют, что сие нам-то наипаче надобно. Ну, пущай ныне приходит Саввин-то после трапезы, пождет нас в передней…
Окончив обед, перешел князь великий в свою переднюю, а с ним и митрополит Филипп, княгиня великая Марья Ярославна, и призваны были некоторые бояре и дьяк Курицын.
При появлении великого князя поспешно и почтительно все встали со скамей. Посол Никита Саввин, крепкий мужик средних лет, бояре новгородские, житьи люди и купцы низко поклонились князю и княгине, касаясь пола рукой.
Выслушав обычные пожелания многолетия и здоровья, государь сухо произнес, обращаясь к послу:
— Сказывай.
Никита Саввин опять поклонился до земли и молвил:
— Молим тя, государь, отложи гнев свой, дай опасные грамоты нареченному владыке. Разреши, государь, передать тобе от веча грамоту с печатями вислыми всеми, опричь владычной, ибо владыки еще не имеем. Рукоположения токмо для него молим…
Дьяк Курицын принял по знаку государя грамоту от веча и, тщательно осмотрев, сказал:
— Все подобающе в обращении к тобе, государь, печати же вислые посадника степенного, тысяцкого и пяти кончанских старост…
— Читай, Федор Василич.
— Слушаю, государь, — продолжал дьяк Курицын и, пропустив титулы и прочее, внятно прочел:
— «В лето шесть тысяч девятьсот семьдесят восьмое,[226] месяца ноября в пятый день, на память святых мученик Галактиона и Епистимия, преставися архиепископ Великого Новгорода и Пскова отец Иона. И положили тело его в его же монастыре в Отни пустыни…»
При этих словах поднялся со скамьи митрополит Филипп, и все встали следом за ним и обратились лицом к образам. Владыка перекрестился и произнес душевно и кратко:
— Господи, прими во Царствие Твое Небесное раба Твоего Иону.
Митрополит сел, и все сели по своим местам, а Курицын продолжал читать грамоту веча новгородского:
— «Того же месяца в пятнадцатый день посадники новгородские, тысяцкие и весь Великий Новгород у святой Софии собрали вече и положили три жребия на престол в алтаре: один — Варсонофьев, духовника владычного, другой — Пименов, ключника владычного, а третий — Феофилов, протодиакона с Вежища, ризника владычного, и сказали так: «Чей жребий оставит себе на престоле святая София, тот и всему Великому Новгороду преосвященный архиепископ». И избра бог и святая София жребий Феофилов. В тот же час весь Великий Новгород двинулся на Вежище к Феофилу. Привели на владычен двор, ввели в хоромы владычнины с честью и нарекли преосвященным архиепископом…»
Дьяк Курицын оборвал чтение, сказав:
— Тут далее идут, государь, подписи.
Иван Васильевич молча кивнул головой и, улыбнувшись, молвил:
— Верую, новгородская моя вотчина будет служить мне. Гнев же свой яз отложил и даю опасные грамоты богомольцу нашему, нареченному Феофилу, дабы мог он рукоположитися на Москве у митрополита православного, а не еретика Исидорова…
Великий князь, подумав некоторое время и оглядев потом всех новгородских бояр, житьих людей и купцов, добавил:
— Нету у меня и страха, что вы, люди православные, веру отцов своих предадите и заодно с погаными латынянами на Русь руку подымете…
В лето тысяча четыреста семьдесят первое случилось на Руси небывалое — Новгород от православия отшатнулся, от отечества отрекся. Не поверил сему князь великий Иван Васильевич, не послал сразу полки свои на изменников, еще раз хотел государь вразумить новгородцев, удержать их от измены и послал к ним боярина Ивана Федоровича Товаркова, наказав ему:
— Моли их, дабы от православия не отступали, лихую бы мысль отложили и к латыньству бы и к королю не приставали, а челом бы мне били да исправились.
Митрополит же московский, владыка Филипп, послал с дьяком Товарковым увещевательную грамоту всему Новгороду, а ныне, апреля двадцать третьего, когда «пастухов наймают» на лето скотину пасти, вернулся уж Иван Федорович из Новгорода, но с вестями еще худшими.
Созвал тогда великий князь братьев своих и отцов духовных, князей и бояр, воевод и дьяков думу думать о злоумышлениях новгородских.
Собрались все званные государем в передней его и ждали только приезда митрополита. Ожидание это недолгим было.
Вбежали слуги княжие дозорные, восклицая:
— Государь, едет владыка!..
Иван Васильевич с братьями своими вышел на красное крыльцо, чтобы встретить на этот раз отца духовного с особым почетом.
Владыка Филипп, войдя в переднюю и благословив всех после краткой молитвы, сел рядом с государем. Иван Васильевич, помолчав некоторое время, молвил со скорбью всему собранию:
— Яз и митрополит наш Филипп все содеяли, дабы вразумить новгородцев, отвратить их от зла и воровства. Они же сотворили наимерзкое и наипакостное для Руси православной…
Великий князь вздохнул тяжко и добавил:
— Иван Федорыч доведет нам о воровстве новгородском. Сказывай, Иван Федорыч.
— Истинно, государь, — начал Товарков, — наипакостно для Руси православной сотворили новгородцы. Пошла новгородская земля в ересь латыньску. Решила Господа их окаянная послать владыку своего нареченного Феофила рукополагатися не в Москву, а в Киев, к митрополиту Григорию, иже от Рыма поставлен.
— Еретики поганые! — заговорили кругом. — В прелесть дьяволу впали! Гнева Божьего не боятся!..
Но государь сделал знак, и Товарков продолжал:
— Токмо сам Феофил того не всхотел, решил с собя избрание снять и пойти в монастырь, в келию, но его не пустили. Господа же, лукавство тая, обещала отослать его на Москву, где отец наш, владыка Филипп, его рукоположит в архиепископы Новугороду и Пскову, а токмо отпуску ему на Москву никак не дают…
— О злолукавцы и нечестивцы! — со скорбью воскликнул митрополит.
— Но, государь, — продолжал Товарков, — злолукавие их более того. Как мне сказывали в Новомгороде доброхоты наши, Господа-то продалась уж королю Казимиру, дабы главой он был новгородской державе. Посылала она для сего в Краков Панфила Селифонтова и Кирилу Иванова с челобитной и с великими дарами. Всему же коноводы — Борецкие, а наиглавная из них — Марфа, вдова посадникова. С дерзостью она против тя, государь, всенародно баила: «Не господин нам князь московский! Новгород нам господин, а король польский — щит и покров нам от зла московского». Наемники же их, слуги и всякие люди запьянцовские, били в колоколы вечевые, бегали по улицам и вопияли: «Не хотим Ивана, хотим за короля Казимира задаться». Тех же, кто за Москву православную кричал, за государя нашего и за отца митрополита Филиппа, камнями били, хватали и в Волхов с моста метали, а дворы их грабили.
Ужаснулись все на думе государевой. Митрополит же Филипп встал со скамьи в гневе великом и, обратя взоры свои на кивот с образами, воскликнул:
— Виждь, Господи, срамоту сию, накажи их за грехи их и мерзости!..
Перекрестился истово, обвел всех глазами и продолжал:
— Ныне же новгородские люди, злые мысли тая, вредят в делах законных своего же государя! Пусть же накажет Господь Бог их за злые начинания против православной веры!..
— Бить их! — возвысили все голоса свои в негодовании. — Бить, яко псов неверных!..
— Хуже татар нам сии вороги, свои бо кровные!..
Шумели и кричали все, требуя войны с изменниками отечеству и вере православной. Когда же затихать стали крики и возгласы, опять встал митрополит, помолился на образа и, обратясь к Ивану Васильевичу, молвил:
— Государь! Возьми меч в руци свои! Благословляю тя на рать против врагов Руси православной!..
Великий князь молча принял благословение владыки и, не садясь на скамью, произнес громко:
— Обещаюсь Господу Богу и всея Руси православной: будет рать сия грозна и немилостива.
Успокоившись и смирив гнев свой, сказал великий князь приветливо:
— Молю я, отец мой, — трапезу с нами раздели вместе с отцами духовными, и вас о сем же молю, князья и бояре, воеводы и дьяки…
Государь сел на место свое престольное и добавил:
— После трапезы буду один яз с воеводами и дьяками думу думать, дабы лучше волю совета сего исполнить…
Проводив гостей после трапезы, великий князь оставил у себя в покоях только малое число воевод и дьяков, наиболее сведущих и верных, во главе с братом своим, князем Юрием.
В случаях тех, когда грозила опасность и надобна была скорость действий и быстрота мысли, Иван Васильевич становился совсем иным, не похожим на обычного сурового и медлительного государя. Его движения делались быстрыми и выразительными, глаза блестели воодушевлением, а лицо озарялось иногда светлой улыбкой…
Великий князь оживленно ходил по своему покою вокруг большого стола, за которым сидели воеводы, разложив на нем карту с начертаниями дорог, рек, сел, городов, лесов, болот и озер на всех путях от Москвы до Новгорода Великого. Наиглавных путей было два: один — через Волок Ламский, Торжок, Вышний Волочок, Коломенское озеро и Яжолобицы; другой — через Волок же Ламский, но потом мимо озера Волго, откуда Волга начинается, потом на град Демань[227] и Русу, а оттуда берегом озера Ильмень через Коростыню.
Глядя на очертания дорог, Иван Васильевич весело усмехался и говорил воеводам:
— Добре сие все начертано. Яз даже будто вижу очами своими, как полки наши идут обоими путями, как с обеих сторон к Новгороду подходят! Вижу, как и псковичи к Сольцам и Мусцам по дороге вдоль Шелони идут…
Государь замолчал и задумался.
— Токмо рек-то сколь в Ильмень-озеро впадает, — молвил он тихо, — и Мста, и Волхов, и Шелонь, и все с притоками, а опричь того — Полиста, Ловать, Пола! Болот же и озер, больших и малых, почитай и не сочтешь…
— Да, государь, — сказал воевода Федор Давыдович Пестрый, — не за зря же николи в летнее время никто не ходил ратию к Новугороду…
— Сие не указ нам, — ответил строго Иван Васильевич, — на все нам ко времени и к случаю свой разум иметь надобно.
Еще некоторое время государь разглядывал молча чертежи, потом весело заговорил:
— Добре, добре все сделано. Наиперво сие для ратного дела. Спасибо вам, воеводы мои. Ныне же молю вас, все чертежи взяв, соберитесь у собя купно и точно мне исчислите: во сколько ден полки по сим путям пройти могут. И исчислите отдельно, сколь ден пройдут конные полки, сколь ден пешие, сколь ден обозы вьючные или тележные. Исчислите, сколь харча людям надобно, сколь сена, овса или жита — коням. Татары Даниаровы с нами пойдут, у тех свой порядок, те сами собе все исчислят. Рассудите такожде, воеводы, где ночлегам быть, где людей и коней днем кормить. Обсудите меж собой, какие у вас наилучшие в полках сотники и десятники, отберите их на главные места в те полки, которые в рати первые будут. Ежели добрых сотников и десятников недостанет, наберите собе новых, да так, чтобы в запасе были. Неровен час кто убиен или ранен будет — была бы в бою замена верная…
Иван Васильевич задумался, потом продолжал:
— Еще же вам приказываю, воеводы: каждый пусть из всех своих полков отберет наилучших лучников в особые полки. Помните, у новгородцев нету лучников, негодны они к дальнему бою. Мы же новгородцев издаля бить будем, особливо их конные полки. Басенок и князь Стрига добрый пример учинили, а вот как полки наряжать и где какие из них ставить, укажет вам брат мой, князь Юрий. На все сие даю вам два дня…
На третий день после думы Иван Васильевич завтракал у себя в покоях с братом Юрием. Через час должны были прийти к ним воеводы с новыми дополнительными сведениями о местностях, где войскам проходить, а также о всех местах стоянок и ночлегов…
В покоях жарко и душно, окна в княжой трапезной отворены настежь. Солнце печет, как в июне, заливая окрестности ослепительным блеском. Братья сидят в расстегнутых летниках…
— Помогает нам Бог, Иванушка, — молвил Юрий, — вестники мои, по приказу твоему, три раза в день вести привозят: бают, сушь и зной в новгородской земле вельми велики. Зима-то, бают, бесснежная совсем была. Голая земля замерзла, на санях не проедешь. Всю зиму на колесах ездили. Весной же сразу знойно стало, словно в конце мая; паводков вовсе не было: вместо паводка усыхать начали реки и болота…
— А как лесные-то дороги, — спросил Иван Васильевич, — и гати на топях?
— Все сие крепко. Ведь вешних-то вод там не было. В полях земля от сухоты вся потрескалась, а дождя ни капли не капнуло. Ловать, бают, пересыхать уж стала…
— Карает господь новгородцев за воровство и отступничество, Юрьюшка, — спокойно и уверенно произнес Иван Васильевич, — а у нас зимой-то всю землю снегом засыпало, а некои села и деревни, бают, до крыш заметывало сугробами. Паводок был — все поймы, как озера, стояли, на лодках по ним плавали…
Постучав в дверь, торопливо вошел в государев покой дворецкий Данила Константинович. Увидев, что братья одни, молвил взволнованно:
— Иванушка, Юрьюшка, кончается Илейка-то наш. Стара государыня там уж с Ванюшенькой…
Братья переглянулись молча и пошли вслед за Данилой. В подклетях, где в малом покойчике жил Илейка, сидела на стольце, принесенном Дуняхой, Марья Ярославна. Ванюшенька стоял возле нее. Тут же был и Васюк. Илейка лежал у окна на пристенной скамье. Солнце, врываясь в окно косой широкой полосой, освещало лицо старика, утопавшее, как в мыльной пене, в густых белых кольцах всклокоченных кудрей и в седой курчавой бороде.
Он был такой же, как всегда, и даже улыбался, щурясь от света. Узнав вошедших, Илейка обрадовался и, обратясь к Марье Ярославне, молвил ей слабым голосом:
— Вот и оба сыночки твои, государыня. И Данилушка тут…
Илейка помолчал и, скосив глаза на Ивана Васильевича, заговорил с ясной улыбкой:
— Иванушко, государь мой, ишь как солнышко играет радостно. И люблю уж я солнышко-то, страсть!..
Старик закрыл глаза, и застывшие в улыбке губы его медленно стали белеть…
— Упокой, Господи, душу раба Твоего Ильи, — истово произнес Васюк, перекрестился широким крестом и встал на колени…
Вслед за ним и все преклонили колени пред усопшим.
Государь встретил воевод в своих покоях и тотчас же приступил к изучению новых чертежей.
— Угодили воеводы мои, — говорил он весело брату, — порадели вельми. Челом вам, воеводы, бью за труды ваши. Знатно все изделали, знатно! Токмо истинно ли все исчислено, что по сим дорогам войско со всякого рода полками будет двадцать пять верст в день идти, а по сим вот, лучшим, даже двадцать восемь верст в день?
— Истинно, государь, истинно, — зашумели кругом воеводы, — руци свои на отсеченье даем, Отборные же конные полки и того более за день пройдут…
— Добре, коли так, — весело отозвался государь, — наиглавное-то — знать, куда и в какое время каждый полк прибыть может. Расчеты же так замышлять, дабы всяк раз ворога упредить и врасплох его бить. Обходы разным полкам было бы можно по расчету в единое время свершать…
Иван Васильевич усмехнулся и добавил:
— Третьеводни тут Федор Давыдыч баил — никто-де не ходил ратию к Новугороду в летнее время, а нам сие-то и надобно. К зиме нас будут ждать новгородцы, дабы с Казимиром и Ахматом нас со всех сторон окружить и задавить…
— Истинно, государь, — молвил Товарков, — блазнят собя сим новгородцы…
— Ежели, — продолжал великий князь, — мы морозов год ждать будем, то вороги наши в три раза сильней нас станут. Нам же страха на нонешнее лето нет, ибо засухой Бог покарал всю новгородскую землю. Князь Юрий Василич о сем и о прочем вам подробно все обскажет. Под началом брата моего вы тут рассудите порядок полкам. Передовым отрядам не уходить от главного войска далее ста пятидесяти верст. Вестники должны день и ночь от воевод быть в ставку государя вашего.
Иван Васильевич встал со скамьи и продолжал:
— Воеводы и дьяки, вы днесь у меня обедаете. К обеду ворочусь к вам.
Все встали, провожая государя, а тот, уходя, молвил дьяку Курицыну:
— Иди со мной…
В сенцах великий князь, вспомнив приказ свой о собирании всех правил судебных, спросил:
— Как и что дьяки творят под началом Володимира Елизарыча Гусева? Есть у них толк-то?
— Много уж содеяно у них, государь, — живо откликнулся Курицын. — Сказывал мне Володимир Елизарыч, что много правил нужных они уж из уставных грамот набрали и из судебных дел разных. Жук-то баит, судебник можно составить…
— Ну, ладно, добре, — молвил Иван Васильевич. — Кончив рать с Новымгородом, и о сем подумаем.
Великий князь, войдя в хоромы старой государыни, послал к ней Дуняху спросить, можно ли ему зайти к ней в покой вместе с Курицыным. Дуняха возвратилась и сказала:
— В трапезную просит государыня. Ждет она вас там.
— Яз к тобе, государыня-матушка, — входя в трапезную, ласково молвил Иван Васильевич, здороваясь с матерью, — думу малу подумать…
Марья Ярославна поцеловала сына, сказав нежно:
— Садись, сыночек, рядышком. Садись за стол и ты, Феденька. Обед-то не скоро еще. Может, взвара яблочного со мной поедите?
— Спасибо, — ответил великий князь, — сыт яз. Там у меня в покоях воеводы думают вместе с Юрьем. Обедать с ними у собя буду…
В трапезную вбежал Ванюшенька и повис на шее отца. Он был все еще взволнован, губы его дрожали. Отодвинувшись от отца и глядя в глаза ему, он с тоской вопросил:
— Тату, пошто к людям смерть приходит? Илейка вот помер, и мы все помрем? Пошто сие?..
Слезы блеснули в глазах Ванюшеньки.
— Любил яз крепко Илейку-то, — проговорил княжич.
Сердце Ивана Васильевича дрогнуло. Растрогали его не столько чувства сына, сколь мысли его.
— Так, сыночек мой, — сказал он, обнимая Ванюшеньку, — от Бога все так поставлено. Все, что рождается, все помирает. Посему краткий век свой кажный прожить должен пред Богом и людьми честно и с пользой…
Успокоенный редкой теперь лаской весьма занятого отца, Ванюшенька сел возле бабки. Марья Ярославна подала ему мисочку с мочеными яблоками и молвила:
— Ешь, голубик мой ясный, ешь на здоровье…
Иван Васильевич грустно вздохнул и, взглянув на мать, тихо произнес:
— Сколь близких нам, матунька, из жизни сей отошло, души предав Господу…
Замолчали все на миг, но Иван Васильевич заговорил снова, обратясь к дьяку Курицыну:
— Как хрестник-то мой? Полегчало ему?
— Спасибо, государь. Совсем уж с постели встал…
— У тя, Феденька, меньшой-то, Фоня, видать, здоровей? — спросила старая государыня. — Ваня-то все хворает. Ну, а как твоя Устиньюшка здравствует?
— Спасибо за ласку, государыня. Что моей Усте-то деется? Не дай Бог сглазить, она всегда здорова — Афанасий-то в нее вышел.
— А сколь, Феденька, лет-то ныне сынам твоим?
— Иванушке шешнадцать, Афанасью же тринадцать, как внуку твоему, государыня…
— С похода вернусь, — усмехнувшись, молвил великий князь, — и дочкам твоим старшим и сынам твоим гостинцев привезу из Новагорода. Сей же часец, Федор Василич, давай о зле новгородском думать. Наперво, изготовь ты грамоты разметные, токмо без ругания. Пиши им от меня так: «Не хотением своим дерзаю на пролитие многой крови христианской, дерзаю яз об истинном законе божественном, о благе Руси православной». К сему добавишь из Святого Писания о мече карающем…
Быстро достав чернильницу, Курицын кратко записал сказанное государем. Иван Васильевич, помолчав, продолжал:
— Грамоты разметные готовыми держи, а когда слать их — скажу тобе особо. Ныне же избери наипочетно посольство к брату моему и великому князю Тверскому Михаил Борисычу. Прошу-де яз по докончанию братскому на конь воссести против Новагорода, а пошто, сам ведаешь, как писать надобно. Ныне же вечером с дьяком Шибальцевым Яковом договорись, дабы ехал он во Псков и там был бы на Вознесенье господне, двадцать третьего мая. Пусть на вече там пред всеми псковичами от меня баит: «Вотчина моя Новгород отступает от меня за короля. Архиепископа же своего хотели ставить у митрополита униата Григория. Яз, князь великий, дополна иду на них ратию, и вы, вотчина моя, псковичи, сложили бы крестоцелование Новугороду, пошли бы с воеводой моим на него ратию», и прочее, что оба порешите. Далее у меня токмо ратные дела с воеводами. Иди, Федор Василич, а утре придешь ко мне к завтраку вместе с дьяком Шибальцевым и все свои грамоты мне покажете…
За час до обеда государь возвращался к своим воеводам. Идя по сенцам княжих хором, вспоминал он труды всех великих князей московских: Ивана Калиты, Ивана Ивановича, Димитрия Ивановича Донского, прадеда знаменитого, деда своего Василия Димитриевича и родителя своего Василия Васильевича…
— Все они, — молвил он вслух, — купно с нашей церковью не токмо о Москве, а о всей Руси православной радели…
Вспомнил он беседы с Курицыным о Куликовской битве, вспомнил заветы владыки Ионы, и сердце его наполнилось мужеством и верой в себя. Твердым шагом вошел он в покой, где заседали воеводы и дьяки во главе с братом его, князем Юрием Васильевичем.
— Ну, как у вас тут? — спросил он. — Сказывай мне, брат мой.
Приученные государем излагать мысли свои кратко и быстро, выступают перед ним воеводы, а в первую очередь князь Юрий. Говорят один за другим и князь Холмский, и князь Стрига-Оболенский, и князь Пестрый, и Тютчев, и прочие все.
Слушает государь воевод своих, следит по картам и словно на гору высокую восходит. Видней и видней ему становится все, и мысли идут сами, ясные и точные. Глаза его горят, и вот весь поход, со всеми главными задачами ратными, как на ладони.
— Воеводы! — воскликнул он, и голос его вдруг окреп и зазвенел, сразу взволновав всех. — Воеводы мои! Добре все вы исчислили, добре все содеяли! Потрудились для Руси православной!
Государь помолчал и продолжал:
— Помните, воеводы, всюду круг нас — вороги. Первое дело наше: не дать ворогам объединиться. Главная цель наша в походе сем: разбить новгородцев дополна ранее, чем король Казимир повернуться успеет. Вести у нас еще есть от Даниаровых татар, что у хана Ахмата междусобье в Орде. Посему летний поход начать надо немедля. Бог помогает нам — во всей новгородской земле сушь великая, голод там будет. Мы же, сговорясь с князем Тверским, ни единого воза с хлебом к Новугороду не пропустим. Будем у Торжка зимой все хлебные обозы, а летом все лодки имать…
Иван Васильевич подошел к развернутой на столе самой большой карте, и опять его голос зазвенел твердо и уверенно:
— Сими двумя путями: на Русу и на Вышний Волочок идти полкам нашим. Но мало сего. Надо войско новгородское на части разделить ныне же, дабы умалить силу их ратную, дабы не знали, куда им метнуться. Яз псковичам приказ дал идти в конце мая к Новугороду со всеми полками, с пищалями, дабы новгородцы и туда войска слали. К концу же мая готовыми быть воеводам: Борису Матвеичу Тютчеву — в Москве; Образцу же Василью Федорычу — в Устюге. Оба, как укажу им, должны идти враз, в один день в Заволочье, где у Господы самые богатые земли, дабы Господа вновь силу свою дробила и туда полки свои слала. Нам же тем самым тыл свой со стороны Двины заслонить надобно. Большую свою силу, тысяч десять, не менее, пошлем мы на Русу, к устью Шелони, а там — пойдет она к Новугороду крут озера Ильменя. Яз же сам с главной силой пойду на Торжок и Вышний Волочок. О прочем ждите приказов от меня через брата, князя Юрья. Разумеете?
— Разумеем, государь, — повскакав с мест, кричали воеводы, — веру великую вложил ты в нас!
— Сами мы ратные люди и зрим как хитро ты задумываешь!
— Мы за водительством твоим, яко за стеной каменной!
Иван Васильевич сделал знак, и все смолкли.
— Еще едино. Всем полкам и отрядам не отходить друг от друга далее ста верст и денно и нощно вестниками ссылаться. А наиглавно — вести бы всякий час в государев стан приходили, дабы вестники вовремя от меня приказы всем воеводам развозить могли…
— Нарядим все, государь, — с воодушевлением говорили воеводы. — Каждый приказ твой борзо и точно исполним!..
— Токмо по разуму, — перебил их великий князь. — Умейте и сами так деяти на месте, где видней вам, чем государю, дабы наидобре приказ исполнить. Помните каждый: что решил — мигом исполняй, дабы вороги не упредили тобя. Каждый шаг вражьих сил ведайте точно…
Государь оборвал речь свою, увидев в дверях дворецкого Данилу Константиновича, и молвил весело:
— Ну, да пред отпуском полков ваших буду яз еще беседу с каждым из вас иметь пространную. Сей же часец изопьем кубки за начало рати и пообедаем все за моим столом.
После отдания Пасхи, когда последний раз пасхальные песнопения поют, тридцатого мая завершил Иван Васильевич с братом Юрием составление порядка выступлений воевод своих с полками к Новгороду Великому, а тридцать первого мая, в День Еремея-распрягальника, когда поселяне с концом ярового сева все полевые работы кончают, выступили одновременно в Заволочье боярин Тютчев с московскими полками и воевода устюжский Образец со своими устюжанами и вятчанами.
Беседуя об этом с Юрием, Иван Васильевич набожно перекрестился и молвил:
— Не оставь нас, Господи! Великая рать с Новымгородом зачалась.
Перекрестился следом за братом и князь Юрий, добавив:
— Помоги нам, Господи и святые угодники московские…
— Так вот, Юрьюшка, — продолжал великий князь, — приказывай воеводам моим именем: князю Даниле Холмскому, который вельми скорометлив в ратном деле, выступать первому седьмого июня ко граду Русе, а потом к устью Шелони, где бы соединился он с полками псковичей…
Иван Васильевич досадливо усмехнулся и заметил:
— Нет у меня веры во псковичей, не соблюдут, боюсь, сроков своих, мешать будут Холмскому. Вся надежа моя токмо на князя Данилу. Десять тысяч даем ему, да пусть он точно соблюдает день в день, час в час, куда и в какое время в указанные грады ему приходить, как на его ратных чертежах мечено. Даем еще князю Даниле быстрые конные полки из татар Даниара-царевича. На походе пущай Холмский-то пустошит нещадно и грабит все грады и селы новгородские и полоны берет, дабы страхом гнать людей новгородских к Новугороду, дабы теснота, страх и голод были в сем гнезде осином…
Иван Васильевич нахмурил брови и добавил:
— Помни токмо, Юрьюшка, нигде воли татарам не давать. Добычи и полона им у христиан не брать. Токмо Русь православная карать может за вероотступничество.
— Истинно так, Иванушка, — подтвердил Юрий, — а то пороги наши во зло сие обратят, скажут, добром христианским татарам платим. Вот еще что скажу тобе, Иванушка. В Русе-то могут задержать князя Данилу. Крепок град-то сей заставой своей, и пищали в нем есть. Мыслю, на всяк случай, дабы Холмскому вровень идти с полками князя Стриги-Оболенского, надо ему оставить на задержку запас времени…
— И яз так мыслю, Юрьюшка, — молвил государь, — а посему задержим Стригу-то здесь. Укажем ему выступать из Москвы на Акулину-гречишницу, через седмицу. Токмо ты ему числа и дни на прибытие в другие грады и селы исправь и о сем днесь же Холмскому доведи, а главное — укажи князю Даниле, когда князь Стрига в Вышнем Волочке будет, отколь к реке Мсте пойдет и к устью ее у Ильмень-озера. Сколь силы-то мы дали Стриге?..
— Тысяч пять, государь, — ответил князь Юрий, — потому сей отряд всего в семи днях от главной нашей силы, нам ему легче помочь, чем князю Даниле.
— Добре сие придумано, — согласился Иван Васильевич. — Знать, и мне с главными силами из Москвы выступать надобно попозже — на Мефодия-перепелятника, тоже через седмицу. Следи, Юрий, дабы удельные-то наши в Волок пришли точно. Кто не придет вовремя, ждать не буду, пусть на собя пеняет после…
Долго еще беседовали братья, не отрываясь от карты с чертежами, вычисляя время всех переходов и точно намечая по дням и числам движение главных сил, дабы об этом так же точно знали и все воеводы. Было намечено, чтобы выиграть время в движении к Новгороду, производить присоединение отрядов союзников уже на походе. Так, полки великого князя Тверского должны были присоединиться к пехоте главных сил московских в Торжке. Для своих же удельных войск сборным местом назначен был Волок Ламский.
— Все сие, Иване, — радостно воскликнул Юрий, — так придумано и все исчислено, что нету у меня никакого сумления! Наиразумно ты, Иване, изделал, что воеводами Образцом да Тютчевым заслонился от Заволочья. В бой еще не вступая, ты уже силу новгородскую на части разделил. Главное же, государь мой, ты на походе так силы все свои поставил, что ворогам никак нельзя нас уязвить и удары наши упредить…
— Верно, Юрьюшка, — подтвердил Иван, — поход-то Холмского с полудни, а Стриги с полунощи смутит новгородцев, а наши главные силы, идя меж двух сил передовых отрядов сзади, любому на помощь придут, ежели на какой из них главные силы новгородские ударят…
Когда совещание братьев окончилось и Юрий ушел, Данила Константинович осторожно, не входя в покои, отворил дверь и нерешительно остановился на пороге. Государь, все еще поглощенный мыслями о войне и походе, не сразу заметил приход дворецкого.
Вдруг сердце его упало, и тоска вошла в душу. Он вспомнил все. Подошел к дворецкому и, положив ему руки на плечи, спросил с тоской:
— Ну, как она там, Данилушка, в монастыре-то? Что баила?..
Данила Константинович взволнованно потупился и тихо заговорил:
— Был яз, государь, у Дарьюшки. Ныне она — мать Досифея. Не приняла мя. Мать-игуменью передать молила, что-де она от мира ушла и мира боле не ведает. Токмо, мол, Богу молюсь за грехи свои и за чужие, а опричь того ничего через игуменью-то не наказывала…
Иван Васильевич ни о чем больше не спрашивал. Понял он все и молвил:
— Поборет она любовь земную ради небесной…
Помолчал и тихо добавил:
— Прости мя, голубица моя кроткая…
Быстро отошел от дворецкого, задохнувшись от внутренней боли, и произнес глухо:
— Мне ж, Данилушка, побороть надобно любовь и горе свое для ради Руси православной…
Вот уж и Федул на дворы заглянул — пора-де сиротам серпы зубрить. Настал июня восемнадцатый день. Погода ныне с самого конца мая стоит жаркая. Порой только идут кое-где полосами грозовые дожди недолгие. Солнце же печет землю так, что, не будь половодья такого весеннего, пересохли бы пашни все в пыль.
— Милостив Бог к московской земле, — говорят сироты, — кругом леса горят, а у нас урожай, хоша и малой, все ж будет…
Верит в это и великий князь и пуще торопится к Новгороду, где, как вестники доносят, ни одной еще капли за все время с неба не упало. Но чтобы еще больше поднять дух народа, совершает Иван Васильевич во храмах молебны и милостыню многую рассылает по монастырям и церквам: священникам, черноризцам и нищей братии.
В Москве же, накануне выступления войск, государь с боярами и воеводами своими, моления многие во храмах свершив, пришел в собор Успения Богоматери и, упав на колени пред иконой ее чудотворной, громко взмолился:
— Господи! Тобе ведома тайна сердец человеческих. Не моим хотением, не моею волею будет пролитие многой крови христианской на нашей земле, а волею преступивших закон Твой…
Моление государево исторгло слезы у всех бывших во храме и гнев великий против изменников вере православной.
Со всех сторон понеслись возгласы молящихся:
— Помоги, Господи, государю нашему…
— Накажи, Господи, изменников и богоотступников!
— Пошли, Боже, гибель им без милости за мерзость их латыньскую…
— Мы свой живот положим, государь, за веру православную!..
Обернулся великий князь и, поклонившись в пояс, вышел со светлым лицом из храма.
Посетил великий князь Иван Васильевич и собор Михаила-архангела, где предки его от великого князя Ивана Даниловича Калиты до отца его Василия Васильевича во гробах покоятся. Поклонился государь всем усопшим князьям, моля их:
— Аще духом далече есте отсюда, но молитвою помогите мне против отступающих от православия державы вашей…
Обойдя потом все монастыри и соборные церкви, свершая везде краткие молебны и милостыни подавая, пришел он к митрополиту и, приняв от него благословение, молвил громко:
— Утре, отче и учитель мой, на Мефодия Поторомского, отыду яз из Москвы к Новугороду. Утре же, после завтраку, приду к тобе, дабы благословил мя и всех воев моих против латыньства.
На другой день был государь за ранним завтраком у матери своей. Завтракали с ними Ванюшенька, брат государя Андрей меньшой и дьяк Федор Васильевич Курицын.
После трапезы Иван Васильевич встал из-за стола и молвил:
— Снова, государыня, яз по воле Божьей с мечом иду на ворогов наших. Здесь же, на Москве, оставляю вместо собя сына своего, великого князя Ивана. При нем брата моего, князя Андрея меньшого, и дьяка Курицына. Тобе же, государыня-матушка, челом бью, как отцу-митрополиту бил: не оставьте их советом своим. Оставляю вам заставу крепкую и царевича Муртозу, сына Мустафы, с князьями его и казаками — может, пригодится царевич на какое-либо дело. Дьяка же Степана Бородатого опять беру, с твоего разрешения, дабы в неправдах и воровстве новгородцев корить…
Великий князь улыбнулся и добавил:
— Братья же мои, государыня, все добре деют. Князи Юрий, Андрей большой и Борис и князь Михайла Андреич верейский с сыном Васильем в Волок Ламский прямо из вотчин придут, каждый со всей силой своей. Царевич же Даниар ночесь еще в Москву пригнал. Об остальном буду вести слать с каждой стоянки.
Постучали в дверь, и вошел дворецкий. Иван Васильевич, оглянувшись на него, спросил:
— Что, Данилушка?
— Государь, конь походный тобе подан, — кланяясь, ответил дворецкий, — стража ждет у красного крыльца. Час, бают, пришел, какой ты сам им назначил…
— Иду, — сказал Иван Васильевич и, встав со скамьи, опустился на колени перед Марьей Ярославной. — Благослови мя, матунька, на сей трудный поход…
Старая государыня благословила его и, обняв, троекратно поцеловала.
Государь благословил и облобызал сына и брата, протянул руку дьякону и дворецкому для поцелуя. Затем молча посидели все на скамьях. Потом, встав и перекрестясь на иконы, пошли провожать государя.
Выходя в сенцы, государь заметил у дверей престарелого дядьку своего Васюка. Протянув ему руку, он ласково сказал:
— Прощай, старина, отвоевал ты свое, отдыхай ныне на покое.
Васюк со слезами облобызал руку государеву и вымолвил горько:
— Покой сей, государь, горше мне наитяжких трудов ратных…
В передней Ивана Васильевича ожидал стремянный его Саввушка с двумя воинами, дабы облачить князя в боевые доспехи для торжественного молебна пред войсками на площади у собора Михаила-архангела.
На кремлевской площади стройными рядами уже стояли пешие и конные полки московского великого князя, поблескивая доспехами и оружием на утреннем, еще низком солнце, которое пока не жгло и не пекло, как печет с полудня во все дни эти июньские.
Тишина на площади, только застучат кони копытами, захрапит жеребец или тонко заржет кобыла, и снова все стихнет.
Но вот от государевых хором послышался четкий и ровный топот коней. Громче и громче звонкое цоканье копыт, и вдруг сразу гулкий звон колоколов заглушил все звуки. Все же сквозь густое и ровное гудение ближе и ближе, как взрывы, прорываются крики:
— Будь здрав, государь!
— Ур-ра! Ур-р-ра-а…
Вот уж крики воинов и звоны колокольные гремят и гудят со всех концов площади. Государь в золоченых доспехах, окруженный стражей, медленно едет к соборной паперти, а там уж ждет его в полном облачении митрополит с епископами, попами и всем клиром церковным.
Великий князь снимает шлем свой и набожно крестится. Смолкают сразу крики воинов, затихает постепенно и гул колокольный, и торжественный молебен начинается. Явственно слышны на всей площади слова молитвенные и священные песнопения.
Сняв кто шишак, кто шлем, а кто простой колпак, все истово крестятся и кланяются, взметывая длинные волосы и оправляя их рукой после поклонов.
Незаметно окончился молебен, но тишина все еще стоит на площади, и князь великий не надевает шлема своего…
Вот обеими руками высоко вознес владыка Филипп золотой крест и, помедлив малое время, широко перекрестил им все войско, произнося ясно и звонко:
— Благословляю вас, воины православные, святым сим крестом Христовым. Идите сокрушите врагов истинной веры нашей и Руси всей православной! Живота за сие не щадите. Мы же, отцы ваши духовные, молитвенники за вас усердные пред Господом Богом. Да хранит Бог в рати сей государя нашего и все его воинство! Да укрепит Господь меч его карающий!..
Запели хоры церковные многолетия государю и всем воинам, в князь великий, не надевая шлема, повернул коня с площади к Никольским воротам, и за ним извивающейся по улицам змеей потянулись, один за другим, полки его конные и пешие, проходя в благоговейном молчании мимо владыки Филиппа, осенявшего их крестом…
За кремлевскими же стенами присоединились к главному государеву войску татары служилые во главе с царевичем Даниаром, как иноверцы, на молебне не бывшие.
На Рождество Предтечево, июня двадцать четвертого, главное государево войско под звон колоколов вступало уж в походном порядке в Волок Ламский. Полки же братьев государя стояли уже все под Волоком. Построясь по обе стороны пути Ивана Васильевича, криками радостными встречали они государя своего, и каждый брат выезжал навстречу ему с воеводами своими. Братья при кликах войск обнимались и лобызались с государем и ехали далее вместе впереди главного войска.
Церковный клир из Волока встретил государя еще в поле и здесь вместе с полковыми попами запел молебен с водосвятием, встав на небольшом холме, на виду всего войска.
Тишина наступила в поле, когда все полки и обозы остановились. Время было к полудню, и по приказу государеву, пока пели молебен, во всех полковых обозах обед для воинов готовили, но без шума и криков, держась в отдалении…
Государь, князья и воеводы, спешившись, сошлись у самого холма. День стоял жаркий. Звякали кольцами кадила, поблескивая на солнце и дымясь синеватым дымом ладана. Сверкали кресты, шитые золотом ризы и хоругви. Плыл над полями гул отдаленного звона колокольного, не заглушая молитвенных песнопений.
Иван Васильевич был доволен своими братьями, выполнившими его приказания точно и пришедшими в Волок даже ранее его самого. После молебна приказал он поставить большой шатер свой и пригласил к обеду братьев с воеводами и клир церковный из Волока.
Обед был походный и весьма умеренный. Выпиты были лишь заздравные кубки за государя, князей, воевод и за все воинство православное. По окончании трапезы тотчас же был собран совет по ратным делам, а войскам дан приказ государев: коней накормив, воинам отдыхать после обеда до пяти часов вечера. Потом, как жар свалит, выступать всем полкам, куда каждому указано будет…
Иван Васильевич только выслушал все вести от передовых отрядов, сведенные князем Юрием воедино, и молвил с ясной улыбкой:
— Ну, братья мои и воеводы, все так идет, как нами удумано. Новгородцы-то, сами видите, никуда, опричь Заволочья, своих сил не слали, да и для самого Новагорода еще собе не собрали всех воев. Впадем в земли их, когда не готовы они. Страх у них и безрядицу сеяти надобно. Пустошите нещадно грады и селы, людей бейте и полоны берите, остальных же страхом гоните к Новугороду, дабы граду в тесноте дышать было нечем, а с пустошенных земель взять бы было нечего. Обозы же свои с харчем для воев и с кормом для коней храните про запас. Ешьте и пейте, что в градах и селах вами граблено будет.
Великий князь встал из-за стола и, перекрестясь на иконы, добавил:
— Сей часец пойду отдохнуть, а брат, князь Юрий, сверит с вами все места по чертежам ратным, куда и как кому идти и в какие дни где быть. Днесь же и сам пойду с главной силой своей к Торжку, где буду, как вам уж ведомо, на Петров день: туда мне и вестников шлите…
Точно июня двадцать девятого, как и намечено было, прибыл великий князь в Торжок с войском своим. Город этот обнесен крепкой каменной стеной, а посад при нем земляным валом и рвом. За двойным укреплением этот город хоронится.
Стоит Торжок, он же Новый Торг, что в матушку Волгу впадает, верст на восемьдесят выше стольного града Твери. Торговля в нем идет бойко, тяготеет он к Новгороду, но барыши и у него перехватывает.
— Не бывать Торжку выше Новагорода, — говорят новгородские купцы.
Но все же богат и Торжок: управляется вечем своим собственным и даже монету свою и серебряную и медную чеканит.
Только всегда меж двух огней этот город вольный. Тверь ли, Москва ли воевать с Новгородом будет, «новоторам» нужно ужом извиваться, чтобы та или другая сторона не затоптала их. Хитры новоторы, и нашим и вашим угодить стараются, а кто победит, с теми и друзья. Не любит никто их за измены постоянные, и кличка у них, хоть и обидная, но верная: «Новоторы — воры.»
Не раз по злобе вороги разоряли Торжок и жгли дотла, но совсем погубить не могли: очень уж на бойком месте стоит он. Почти весь хлеб и скот из Москвы и Твери через него идет к Вышнему Волочку для Новгорода. Только селенье Осташково, что на озере Селигер, отрывает барыши у новоторов; огромными гуртами гонят зимой из Москвы через Осташково крупный и мелкий рогатый скот к Новгороду. Оттого и вражда у них с новоторами постоянная.
— Новоторы — воры, — говорят одни.
— И осташи хороши, — отвечают другие.
Знал все это великий князь московский и, хотя новоторы были гостеприимны и ласковы, все же станом стал он за стенами городскими, возле древнего Борисоглебского монастыря, что старше самой Москвы на сто тридцать два года.
Встретили отцы духовные, как и положено, государя московского звоном колокольным и молебном, пригласили потом к себе на трапезу, но великий князь не пошел. Сам пригласил в шатер свой игумена со всем священством к обеду. Время уж было для отдыха, а тверичи, к досаде государя, запаздывали.
— Тверские-то полки сие тобе не московские, — усмехнувшись, сказал он самодовольно царевичу Даниару, — и не могут точно время блюсти. Надо князю Юрию сказать, чтобы он в рукавицы ежовые их взял. Он сие борзо сумеет.
Перед самой трапезой доложили Ивану Васильевичу, что дозорные приметили на реке судовую тверскую рать, а вдоль берега — конную.
— Простите, отцы духовные, подождем малость с трапезой, — молвил Государь и, обратясь к вестнику, спросил: — Когда они тут будут?
— Не позже, государь, как через час. Узнав от своих дозорных, что мы уж тут с утра до обеда их ждем, вельми спешить зачали.
— Иди, — молвил государь вестнику и, обратясь к своим воеводам, опять с усмешкой добавил: — Ровности нет в ходе войск их…
Когда тверские полки подходить стали к Борисоглебской обители, великий князь приказал звонить в колокола и, сев на коня, выехал в поле с воеводами и стражей своей навстречу тверичам.
Завидев великого князя московского, воеводы тверские — князь Юрий Андреевич Дорогобужский и боярин Иван Никитович Жито — погнали к нему. Иван же Васильевич на виду у всех московских и тверских войск приветствовал воевод, милостиво протянув им руку, к которой они почтительно прикоснулись губами. Затем воеводы по знаку Ивана Васильевича вскочили на своих коней и, сопровождая государя московского, медленно подъехали к своим полкам. Все стихло крутом. Иван Васильевич, привстав на стременах, громко воскликнул:
— Здравствуйте, вои православные!..
— Будь здрав, государь! — покатились дружные крики по рядам полков.
Когда все смолкло и войска тверские ближе подошли к московским, великий князь сделал знак к молчанию и среди тишины возгласил:
— Отец мой, Василий Васильевич, великий князь московский, и тесть мой, Борис Лександрыч, великий князь Тверской, были заедин против врагов своих, так и яз с братом своим, Михайлой Борисычем, великим князем Тверским, заедин против ворогов наших! Да будет здрав брат мой!..
— Да здравствует! Да здравствует! — опять загудело по рядам воинов.
Иван Васильевич сделал знак к молчанию и, сняв шлем, перекрестился, а клир церковный начал молебствие.
Нещадно палит солнце, и среди наступившей тишины льются над иссохшими полями печально и глухо церковные песнопения, и воины набожно крестятся, чуя душою всю горесть мужицкую от страшной засухи…
По окончании молебна передан был войскам приказ Ивана Васильевича: «Кормить коней, обедать и спать, на вечерней заре выступать, а куда, про то воеводам ведомо».
В этот же день прибыли в Торжок к великому князю и послы из Пскова; посадники Василий и Богдан, а с ними вернулся назад и посол великого князя московского Яков Шибальцев. Случилось это вскоре после трапезы, когда государь, уединясь в шатре своем, почивал перед походом, как и все войска его.
Стремянный Саввушка тотчас же разбудил государя. Так ему приказано было, если пригонят вестники или послы какие прибудут.
— Саввушка, — молвил Иван Васильевич, не подымаясь с постели, — отведи послов в шатер к дьякам. Пусть примет и угощает их сам дьяк Бородатый, Степан Тимофеич. Шибальцев же, вкусив от трапезы вместе с ними, пусть тайно ко мне придет сюды. Послам сказать: «Почивает-де государь». Яз еще подремлю, а ты мя побуди, как Шибальцев дойдет…
Через полчаса, с некоторой робостью, вошел дьяк Шибальцев в шатер великого князя. Не все так исполнил он во Пскове, как государь ему приказывал. Хитры псковичи и осторожны, лукавят все.
— Будь здрав, государь! — сказал он неуверенно, но государь, улыбнувшись, спросил его:
— Добре ли дошел? Сказывай, садись тут вот…
Шибальцев ободрился от ласки государевой и ответил веселее:
— Спаси тя Бог, государь, дошел добре, токмо вести мои не совсем добры. Псков-то своенравит все, как невесты их псковские перед сватами: «Хоцу — вскоцу, не хоцу — не вскоцу».[228] Время тянет Псков-то — и на Москву глядит, и на Новгород оглядывается…
— Яз другого от них и не ждал, — сурово молвил Иван Васильевич, — ну, да «вскоцут», когда полки наши ближе к ним будут.
— Ныне, государь, — усмехнувшись, продолжал дьяк Шибальцев, — вскочили уж! Крестное целование свое Новугороду сложили и разметные грамоты с подвойским[229] своим Савкою в Новгород отослали, а когда отъезжал яз с послами, то на вече своем раскладку псковичи на десять тысяч рубленого[230] войска изделали. Оба посадника полки сии поведут к Новугороду…
— Добре, — медленно произнес Иван Васильевич и, кликнув Саввушку, продолжал: — Ну, а о новгородцах что там слыхать?
Вошел Саввушка, откинув полу шатра:
— Туточки я, государь.
— Зови ко мне дьяка Бородатого вместе с послами псковскими.
— Сказывать дале-то, — спросил Шибальцев, — пока послы-то не дошли?..
— Сказывай.
— Есть у меня через доброхотов наших вести из Новагорода о докончании новгородцев с королем Казимиром. Бают, у них на списках докончания показано, какие твои городы и волости, и земли и воды, и все твои пошлины в новгородских владениях отписали они королю, яко князю литовскому…
— А можно ли списки сии тайно добыть нам? Ведь по докончанию сему все воровство новгородское открывается. Старину ведь, коя двести лет была, они рушат!
— Истинно, государь! — воскликнул Шибальцев. — Бают, Борецкие-то и прочие уже посольство к Казимиру собрали с Панфильем Селифантовым да Кириллом Ивановым, дабы челом бить королю со многими дарами, пишучи и зовучи его «Честной король и господин наш»…
При этих словах откинулась пола у шатра и вошли к государю псковские послы Василий и Богдан, низко кланяясь Ивану Васильевичу. Сопровождали их дьяк Степан Тимофеевич Бородатый и начальник княжой стражи с двумя воинами.
Помолившись, послы низко поклонились государю и поздоровались с ним. Иван Васильевич, кивнув им, спросил, добро ли они дошли. Послы, отвечая на вопросы великого князя, говорили:
— От веча к тебе, государь, мы посланы донести: «Положили мы в Великом Новомгороде разметные грамоты. Понабрали тысяч десять воев рубленых, да еще тысячи две охочих людей пойдет пустошить порубежье новгородско…»
— Кто воеводы-то? — спросил Иван Васильевич.
— Двух посадников вече в воеводы поставило: княжеского сына Василья Федорыча да другого посадника Тимофея Василича. Для боя же дальнего изделали, как ты наказывал: полк особый из лучников собрали и войску все пищали отдали…
Ждут послы еще вопросов государевых, а тот молчит, только глядит на них неподвижным взглядом, будто сквозь них куда-то смотрит. Смутились послы, в лице переменились…
Встал вдруг со скамьи государь и резко сказал:
— Добре все сие. Токмо яз отпускаю во Псков одного Богдана, а с ним боярина своего Кузьму Коробьина с приказом, дабы войска ваши немедля к Новугороду шли. Ты ж, Василий, при дворе моем тут останешься. Идите. Бородатый и Шибальцев после о воле моей пространней вам поведают…
В ночь на июня тридцатое тронулись из Торжка главные силы московские к Новгороду со всеми полками союзными. Впереди же их, далеко уже по обоим обходным путям, идут передовые отряды: князя Холмского — к устью Шелони на соединение с псковичами, а отряды князя Стриги-Оболенского вдоль Мсты-реки.
По бокам же государева войска полки братьев его идут разными дорогами, но вровень с главным войском. Версты их разделяют, а идут, будто плечо к плечу, — время своих передвижений соблюдают. Валом нещадным сила московская на всю землю новгородскую навалилась и катится, все сокрушая, через города и села, деревни. Как след движения грозного, полыхают по ночам в небе со всех сторон зарева пожарищ страшных. Сушь — и от горящих сел и деревень леса горят кругом. Дым все застилает, жара, духота, и звери всякие, людей не боясь, по всем тропам и дорогам бегут от огня куда глаза глядят.
Впереди же войск московских, как и звери, страхом гонимые, бегут и беженцы новгородские, и вопли несутся повсюду:
— Идут полки московские!
— Москва тронулась, злей Орды пустошит!..
— Сожигает, убивает, полонит!..
Смятение и ужас по всей земле, бегут все к Новгороду и с юга, и с востока, и с запада.
Знает обо всем этом Иван Васильевич от вестников, да и сам многое видит. Тяжко ему, и еще больше гневом распаляется он против Новгорода.
— Не моя вина, Господи! — шепчет он, крестясь. — В зле сам и крови яз не повинен…
Такой же стезей, кровавой и огненной, беря полон, сея горе и ужас, стремительно продвигается вперед отряд князя Холмского.
Точно, без промедлений, идет воевода в указанном ему направлении. Пятьсот верст прошли воины московские за восемнадцать дней и июня двадцать четвертого пали нежданно на град Русу, захватили и сожгли этот богатый пригород новгородский. Много тут было бито-граблено и в полон взято. Оба князя — воеводы Холмский и Пестрый — мирно делили военную добычу и воинам давали всякого добра вдосталь…
Обремененные полоном и подводами с награбленным, гоня с собой захваченный скот, двинулись воеводы к устью Шелони, где надеялись соединиться с псковичами и отдохнуть…
— Заслужили отдых-то, — смеясь, говорил князь Пестрый, — ведь по двадцать восемь верст в день-то махали. Токмо сей же день государю надобно вестника слать, Данила Митрич. Ведаешь нрав-то его…
— Ведаю, Федор Давыдыч, — весело ответил князь Холмский, — ибо уж часа два как отослал яз вестника-то. Страх токмо у меня за псковичей. Их тут мы прождем, а новгородцы в обход могут пойти…
— Все ж, Данила Митрич, — заметил князь Пестрый, — надо, как государем Белено, к устью Шелони идти. Токмо где ж тамотко нам станом стать?
— Селенье там есть, Коростыня, в нем и станем. Край самого берега Ильменя селенье-то. Всякую лодку оттуда на озере легко узришь…
Медленно передвигаясь из-за полона и обозов с захваченным добром, князь Холмский повел войско свое к Коростыне, которая всего только в тридцати верстах от Русы, и ночью на двадцать пятое июня без боя захватил деревушку.
Усталые полки, расставив на ночь, где нужно, сторожевую охрану, выставив дозоры вдоль берега озера, заснули, как убитые…
Между тем воеводы новгородские, хотя и много пререкались меж собой и с Господой, успели все же собрать два больших войска. Одно поспешно послано было с лучшим воеводой князем Василием Шуйским-Гребенкой в Заволочье против московских воевод Образца и Тютчева. Это сильно ослабляло воевод новгородских, но нельзя было им поступить иначе: самые доходные земли Господы в Заволочье. Верно рассчитал удар великий князь московский, послав туда полки свои.
Но делать было нечего, и воеводы новгородские, спешно укрепив стольный град свой, собрали другое войско силой до сорока тысяч воинов, хорошо снарядив их вооружением и доспехами немецкими.
Все же Господа была в тревоге великой. Псковичи, сложив крестное целование, пустошат земли новгородские, взяли Вышгород, который в тридцати верстах от града Порхова, что на реке Шелони, и дальше идут к Новгороду. Грозно надвигаются псковские полки, и бегут от них к Новгороду со всех сторон беженцы — с юга, с востока и запада, путая все дела ратные, мешая движению обозов с продовольствием для войска, внося всюду страх и робость, требуя пищи и переполняя города и села.
Казимир же, король польский и великий князь литовский, помощи никакой не шлет, забыл о договоре своем с Великим Новгородом. Сам он увяз в войне с чехами и венграми — хочет сыновей своих королями на престол посадить и в Чехии и в Венгрии. Нет вестей и от хана Ахмата — видно, ждет, когда король польский против Москвы на коня воссядет…
Воеводы новгородские мечутся, как волки на поле, окруженные со всех сторон и борзыми и гончими. Все же, когда получили вести, что передовой отряд князя Холмского далеко ушел от главных сил, решили окружить и разбить его немедля.
Главные воеводы их — Димитрий Борецкий, сын Марфы, и Василий Казимир, зная, что князь Холмский идет к Русе, не медля ни часу, послали туда сразу три отряда: к Коростыне, до которой от Новгорода и по воде и по суше верст сорок пять, и к Русе, куда водой плыть верст шестьдесят с лишком. Пешую рать отправили на лодках вдоль западного берега Ильмень-озера к устью Шелони, чтобы оттуда также идти спешно к Русе. Если же новгородцы уж там разбиты и отступают, подкрепить их против силы московской. По суше послали они лучших конников — полк владыки новгородского; третий же отряд поплыл в лодках вперерез Ильмень-озера прямо к устью реки Полисти. Этот пеший отряд, поднявшись вверх по реке, должен был высадиться возле Русы и ударить в тыл отряду князя Холмского.
Провожая войска свои, воеводы новгородские с похвальбой говорили:
— Вы настоль сильней москвичей, что половину их посечете на месте, половину живьем перевяжете и в полон уведете! Не раз так бывало у нас и с Москвой и с иными…
Под парусами, помогая веслами, плыли по озеру судовые рати новгородские, а конники полным ходом гнали берегом озера, и двадцать шестого июня первый судовый отряд новгородский уже высадился недалеко от Коростыни. Увидев стан князя Холмского, новгородцы стали красться к нему, но заметили их дозоры московские, упредив вовремя об этом воевод. Князь же Холмский, будучи очень находчив, сам напал на них с великою яростью, не давая новгородцам опамятоваться от нежданного удара. Видя малочисленность отряда московского, оправились вскоре новгородцы и навалились всей силой. Но войска московские были теперь не те: стоят полки рядами железными, не дрогнув ни разу, и, словно траву, косят новгородскую рать. Часы идет бой, сильней и сильней теснят москвичи со всех сторон новгородцев, то там, то здесь ломая их строй.
Сотни четыре уж полегло новгородцев убитыми и ранеными, и страх уж берет их, помощи просят воеводы у конного владычного полка, но воевода его поскакал с конниками обратно к Новгороду, крикнув:
— Не велел нам владыка подымать руки на великого князя, посылал он нас токмо на псковичей!..
Побежали тогда за ними и пешие воины, стремясь к лодкам своим. Погнались москвичи за новгородцами — и в погоне той еще многих убили и многих в полон взяли. Разоружали московские воины новгородцев и, бросая щиты и немецкие доспехи в воду, говорили:
— Сие нам не надобно, в войске московском все сие лучше!
Из пленных же взяли несколько человек и, велев им друг другу уши, носы и губы отрезать, приказали плыть к Новгороду.
— Покажите, поганые, у собя в Новомгороде, — кричали вслед им воины московские, — как Господь Бог карает вас за воровство и латыньство!..
— Так будет со всеми, кто от Руси православной отступится…
Разгромив новгородцев у Коростыни, князь Холмский отослал во Псков боярина Василия Зиновьева с сотней конников известить о прибытии московской рати, как со псковичами уговорено было.
— Скажи им, Василь Петрович, — наказывал князь Данила Димитриевич, — как Русу повоевали и сожгли, сколь полону и живота всякого взяли…
— Сам знаешь, — вмешался другой воевода, князь Федор Давыдович, — телег не хватило все увезти, на коней вьючили…
— Добре, добре, — похвалил Холмский товарища, — токмо все сие ты, Василь Петрович, от собя обскажи, зависть у них разожги. От меня же сказывай токмо о ратных делах: от Русы-де мы к Шелони пошли, псковской рати навстречу, как государем нашим указано. Тут напала на нас судовая рать новгородская, вдвое, почитай, нас больше. С ними же и конный владычный полк. Мы частью побили новгородцев, часть в полон взяли. Многих же, носы и уши им урезав, к Новугороду отослали. Пусть же псковичи идут борзо, помня о гневе государевом. Государь же сам на Петров день в Торжке будет.
Только что отбыл боярин Зиновьев во Псков, как от Русы прискакали конники дозорные, которых послал туда князь Данила Димитриевич, опасаясь, что новгородцы могут обойти его с тыла.
— Ну, сказывайте, — нетерпеливо крикнул им князь Холмский, — как возле Русы-то?
— Худо, княже, — молвил начальник дозора, — новгородцы-то Русу опять заняли. Сколько их, сказать неможно, а видать, сила великая. Поболе их, как тут было. Токмо конников нет, все пешие…
— Поболе, баишь, силы-то у них ныне, — смеясь, громко молвил князь Холмский, чтобы все его слышали.
— Ну, так мы их и поболе побьем. А дозоры-то высылают?
— Окрест не высылают. У них токмо круг стана…
Князь Данила Димитриевич оглянулся на воевод и воинов своих, стоявших позади него, и возгласил звонко и весело:
— Повались спать ныне, народ православный, поране. Утре со светом выйдем, а в обед будем бить поганых за латыньство их и воровство!..
Двадцать восьмого июня конные полки Холмского и Пестрого внезапно прискакали к Русе и прямо с похода ударили на новгородцев.
Все же новгородцы успели оправиться и стали обороняться, прикрывая себе отступление к лодкам своим на реке Полисти, но москвичи прорубались к ним яростно.
Язвимые стрелами и копьями конников московских, нападавших со всех сторон, новгородцы, прорвав многолюдством своим тонкую цепь конницы, побежали, часть их прорвалась к лодкам, остальные старались спастись на суше. За ними погнались охочие конники Холмского, кололи, секли и в полон брали бегущих. Новгородцы, впадая в бешенство, останавливались вдруг, бились жестоко и снова бежали. Гнали их москвичи верст десять до пересохшей речки, именем Редья, а отсюда, оставив дозоры, в Русу вернулись. Новгородцы же побежали далее, ко граду Демани, надеясь укрыться за стенами его.
В Русе же в это время, разобрав все, что было оставлено врагом, воеводы с отрядом своим праздновали по обычаю «победу на костях».
На другой день рано утром вызвал к себе князь Данила Димитриевич боярского сына Тимофея Замыцкого, весьма крепкого парня, дабы вестником послать к государю Ивану Васильевичу, который, по расчету московскому, на Петров день должен прибыть в Торжок с главной силой своей.
— Ну, Тимофеюшка, — сказал князь Данила Димитриевич Замыцкому, — выручай. Гони денно и нощно с вестями к великому князю. Коней с собой возьми запасных…
— Когда выезжать-то, княже, и куда?
— Сей же часец, Тимофеюшка, в Торжок гнать надобно. Днесь туда государь прибывает. Да возьми с собой воев подручных…
— Мне, княже, токмо двух, боле не надобно. Петю Косого да Гришу Силантьева…
— Оба пьяницы, — нахмурив брови, молвил князь Холмский.
— Какие пьяницы, — возразил Замыцкий, — всегда оба в шапках, а тот, княже, не пьян, коли шапка на нем.
Усмехнулся воевода.
— И сам-то не пьешь ты, токмо за ухо льешь, — сказал он с укоризной.
— Что же, княже, все мы Богу и государю виновати. Токмо, кто пьян да умен — два угодья в нем.
Холмский махнул рукой, промолвив:
— Бери, кого хочешь, только все в точности изделай. Запомни и повестуй от меня государю: «Будь здрав, государь, на многие лета. Все у нас с князем Пестрым идет к добру. Русу сожгли, заставу пленили, захватили много всякого добра и полону много нахватали. Возле Коростыни, близ устья Шелони, новгородскую пешую рать, которая числом много боле нас была, совсем побили. Почти пятьсот воев убитых и раненых они на поле оставили. Потом послал яз во Псков боярина Василья Зиновьева, дабы шли псковичи борзо к Коростыне. Сведав же, что в Русу снова пришли новгородцы и привезли на лодках еще больше пеших полков, мы к Русе с полками своими погнали и там, как и в коростыньском бою, за латыньство их побили…»
Воевода передохнул малое время, собираясь с мыслями, и продолжал:
— «Ныне же порешили мы с князь Пестрым согласно, надо нам утре к Демани спешить и град сей разорить, дабы за спиной у нас угрозы вражьей не было, Пока же псковичи не пришли, мыслю, до них Демань взять мы успеем. Оба целуем руку твою, государь, будь здрав на многие лета…»
В тот же день, на заре вечерней, поскакал Тимофеюшка с товарищами своими — Петей Косым да Гришей Силантьевым к селу Осташково.
На четвертый день были они в Осташкове, на седьмой — в Торжке, но государя уже там не застали: выступил он со всей силой своей к Вышнему Волочку. Поскакал Замыцкий следом к Волоку, но и там государя уже не было. Догнал же он войско великого князя только возле озера Коломно, за Вышним Волочком.
На самом рассвете прискакали сюда вестники князя Холмского.
По приказу самого государя к нему в шатер привели Тимофея Замыцкого. Государь лежал на постели. Пока Тимофей молился и кланялся, Иван Васильевич, внимательно разглядывая вестника, смутил его. Заметив это, государь спросил Замыцкого:
— От князя Холмского? Как звать-то тобя?
— Тимофей Замыцкий, из детей боярских.
— Ну, сказывай.
Тимофей в точности, ни в чем не запинаясь, передал донесение князя Данилы Дмитриевича о сожжении Русы и о двух победах над новгородскими ратями, о решении воевод взять Демань, новгородскую крепость, чтобы из-за спины враг не мог больше грозить…
Молча все выслушал государь и, сурово нахмурив брови, стал спрашивать подробней, как напали новгородцы на московскую рать у Коростыни. Узнав, что воеводы его на берегу Ильменя разведки не делали ни в день прибытия, ни после, Иван Васильевич сказал сурово:
— Кажись, Тимофей, ты памятлив. Так запомни и точно передай воеводам слова мои: «Не валитесь спать, яко бараны. Ране все окрест разведайте и крепко подумайте, где сколь и какие дозоры поставить».
Помолчав, великий князь насмешливо добавил:
— На сей раз Божьей волей и смелостью их и воев наших все хорошо сошло, а в другой раз может и худо быть. Пусть помнят, что вороги-то не глупей их в ратном деле!..
Опять помолчал государь и продолжал:
— Повестуй воеводам: «Хвалю яз воевод моих и воев всех за смелость и скорометливость, а князю Холмскому и князю Пестрому приказываю от Демани, ни часу не медля, обратно идти к устью Шелони, дабы вборзе соединиться со псковичами. Без полков наших новгородцы побьют псковскую рать. Мыслю и надеюсь, что уразумеют воеводы, пошто сие надобно. Пусть Холмский-то не забывает, что многие из-за деревьев леса не видят. Ну, да спаси Бог вас…»
Иван Васильевич закрыл глаза. Замыцкий поклонился, думая, что ему пора уйти и не мешать государю. Иван Васильевич остановил его и затем добавил язвительно:
— Постой малость. Скажи воеводам-то, дабы о спине своей не опасались. Днесь же шлю князя верейского Михайлу Андреича с сыном его Васильем и со всей силой их к Демани, град сей в осаде держать и взять его. Теперь иди. Напоят тя и накормят вместе с товарищами. Вы же после трапезы сей же часец гоните обратно к Демани. Отсель до нее всего сто двадцать верст, к вечеру в стан свой поспеете…
В тот же день, поздно вечером, выслушав от Тимофея, вернувшегося обратно от озера Коломно, приказ великого князя и передав всем воеводам и воинам благодарность государя, Холмский и Пестрый повелели полкам выступать с ночи июля десятого пред самым рассветом…
Когда оба воеводы остались в шатре совсем одни, князь Пестрый сказал с огорчением:
— Зло уязвил нас государь дозорами, с баранами сравнял…
— Сами виноваты мы, — ответил князь Холмский. — Мне-то еще злей сказал: из-за деревьев, мол, лесу яз не вижу, сиречь, забыл яз, как в Москве все было решено.
— Во всем мы на глазах государевых, — заметил князь Пестрый.
— Как и все воеводы, — добавил Холмский, — в воле и в руках его.
Князь Пестрый задумчиво покрутил бороду и, вздохнув сказал:
— А жаль мне, Данила Митрич, Демань-то. Не мы, а князь верейский ощиплет градец сей. Бают, побогаче он Русы-то…
На рассвете июля одиннадцатого, когда выступали полки князя Холмского, сняв осаду с Демани, прибыли вестники от князя верейского, Михайлы Андреевича, и повествовали, что силы их ныне у Демани будут.
— Ишь, как поспевает, — сказал Данила Дмитриевич князю Пестрому, — знать, без обозов гонит. Как же мы, Федор Давыдыч, к Шелони поспеем с обозами-то?
— Нет, Данила Митрич, — согласился Федор Давыдович, — ведь до Шелони-то отсель более ста верст. Ежели вот днем и ночью идти…
— Да, — перебил его князь Холмский, — нам так спешить нельзя. Может, нам возле Русы-то с походу прямо в бой идти. Надо по ночам войску спать и отдыхать, дабы не обессилели кони и люди.
Порешив так, три дня шли воеводы, но все же не всем войском вместе. Впереди всех шел, вслед за дозорами и разведчиками, сам Холмский с отборными конными полками и татарами, которых он всегда при себе держал, не позволяя им грабить православных и в полон их брать. Несмотря на это, уважали и любили его татары за справедливость; обид он им не чинил, а все, что войско захватывало у побежденных, делил честно.
Татарам давал столько же, как и православным, а взамен полона на всякую добычу хорошую надбавку им делал.
Впереди Холмского и по сторонам постоянно ехали конники дозорные, делавшие и глубокую разведку. Сзади же шли обозы и пешие воины судовой рати под прикрытием конных полков во главе с воеводой Пестрым.
К вечеру июля тринадцатого, пройдя еще утром через опустошенную и сожженную Русу, князь Холмский двинулся прямо к реке Шелони в направлении к сельцу Мшаге, что на левом берегу. К устью же Шелони, дабы не утомлять войско лишними переходами, послал в разведку небольшой дозор с Тимофеем Замыцким.
— Тимофеюшка, — напутствовал он Замыцкого, — все там выгляди. Яз мыслю, что псковичей там ни слуху ни духу! Исхитряются вороги. Не ведают еще, кому руку лизать придется. Главное же — проведай, есть ли там новгородцы: в засаде ли, идут ли? Ежели идут, выследи их и, обогнав, меня упреди вовремя. Разумеешь? Игра-то ведь идет головами людскими.
— Да что ж, Данила Митрич, — воскликнул с обидой Замыцкий. — Богу, чай, слуга и государю!..
— К тому баю, — молвил князь Холмский, — хмелем зашибать любишь…
— Да лопни глаза: ни-ни! Вот те крест, княже!..
— Государь-то, — мягче добавил воевода, — разгневался вельми за оплошку нашу с дозорами в тот раз у Коростыни. Ну, добрый путь, гони туды сей же часец. С Богом…
Июля четырнадцатого, на раннем рассвете, когда заря чуть алеть начинала, примчался обратно в стан Тимофей со своими дозорами от устья Шелони, с берегов Ильмень-озера. Воеводы, как и все воины, кроме стражи и дозорных, крепко еще спали.
Недалеко от шатра воевод, где широкий ручей в Шелонь бежит, приметил Замыцкий лодку пустую — у коряги привязана.
— Петька, Гришка, — крикнул он своим сподвижникам, Косому и Силантьеву, — айда в лодку сию спать! Вести у нас добрые, спеху-то нет…
Петька и Гришка враз пали на дно лодки и захрапели, а Замыцкий, томимый жаждой, перегнулся через корму и, черпая воду пригоршнями, стал пить.
В это время пола у шатра дрогнула — вышел князь Холмский и, увидев Замыцкого, молвил, смеясь:
— Ты все пьешь, Тимофей, коли не водку, то воду! Криком своим пробудил мя…
Замыцкий быстро вскочил и, отирая бороду, выпрыгнул из лодки на берег.
— Истинно, княже, — усмехаясь, ответил он Холмскому, — мы народ не жадный, но всем довольный: не винца, так пивца, не пивца, так кваску, а не кваску, так и водки из-под легкия лодки…
Невольно взглянув на лодку, князь Холмский вдруг вспомнил себя мальчонкой на такой же вот коряге, с которой ершей, бывало, ловил он на удочку. А кругом тишина, такая же вот предрассветная, как и ныне, стоит. Светает быстро. Вот уж синие, красные и желтые коромыслы, большие и малые, кружат над водой и за каждый куст цепляются…
Усмехнулся воевода и спросил:
— А ты, Тимофеюшка, рыбу-то лавливал? Хоша бы ершей…
Бородатая рожа Замыцкого расплылась в широкую улыбку:
— Лавливал, княже, в Каменке, речонка така у нас в деревне есть…
Оба замолчали, глядя вдаль куда-то по речонке, и каждому свое прошлое мерещится…
— Вести, видать, у тя добрые, — отгоняя свои думы, молвил Данила Димитриевич, — вишь, вся рожа плывет. Ну, сказывай.
— Лучше, княже, и не надо, — ответил Тимофей, — псковичи не приходили еще, а новгородцы-то пришли с большой силой. Кругом, где шли, все притоптано: и трава, и кусты даже. Конные и пешие полки прошли вверх по Шелони. Ныне выше Мшаги идут. Хорошо, княже, что войску нашему ты в лесу хорониться велел и костров не жечь.
— Ночью прошли-то?
— Ночью, княже. Идут они безо всякого страху. О нас ништо же не ведают. Не токмо дозоров, а и стражи никакой у них нет…
— И где же они теперь?
— Видать, недалече. За рекой-то, по левому берегу, пески все. Грузно идти-то не токмо пешему, но и конному…
— А много их?
— Сколь, не ведаю, а по следам их — вельми намного боле нас…
— Пущай их и людей и коней томят своих, — улыбаясь и позевывая, молвил Данила Димитриевич, — а мы поспим еще до восхода солнца, и ты спи. Дозорные-то, когда надобно, разбудят, как им приказано. Потом новгородцев нагоним, берег-то наш твердый, без болот, идти нам легко будет…
Яркое летнее солнышко быстро подымалось, сверкая в ясном безоблачном небе. Засуха все еще стояла, и не было никакой утренней свежести, даже на лесных травах, которые все время в тени растут, ни одной росинки не блестело.
Когда воины сидели за ранним завтраком, лучи солнца, пробиваясь сквозь полузасохшую листву берез, осин и ольхи, пекли уже спину, как в полдень.
— Сухмень-то, сухмень какая, — крестясь, говорил старый конник. — Как мы коней-то прокормим, коли вот овса не хватит…
— Государь еще пришлет! — уверенно заметил молодой парень. — Ныне пока есть, а не хватит — наши воеводы у новгородцев возьмут на первую-то пору…
— Эй, ребята, эй! — кричали уж кругом десятники и сотники. — Торопись, язык-то не распускай, ешь проворней!
— Борзо коней пои!
— Не проклажайся!
— Сей часец труба заиграет!
Не прошло и получаса, как полки уж были готовы и строились к походу. Все шатры, котлы, ведра, всякие припасы и прочее были уложены на подводы, а что в переметные сумки ушло, то на коней вьючено.
Вот уж и воеводы сели на коней, и князь Холмский руку поднял, дабы знак подать к походу, как подскакал к нему небольшой дозор, держа на поводу коня с незнакомым всадником.
— Вот, княже, пымали, — громко и сердито докладывал старший дозорный. — В лодке к нам переплыл, а мы его и схватили…
— Оружье-то у него было? — спросил воевода князь Холмский, оглядывая темнобородого сурового мужика лет сорока с лишком. — И где вы его пымали?..
— Нетути у него оружия. Схватили же тутотка, как на берег вышел…
Мужик усмехнулся и, обращаясь к Холмскому, молвил спокойно:
— К тобе, княже, прибежал нечаянно. От войска новгородского в Москву хотел…
Князь Пестрый, глядевший все время на пленника, прервал его:
— Не Афанасий ли?
— Я самый и есть, — ответил тот, — Афанасий, сын Братилов, торговец…
— Златокузня у тя в Новомгороде?
— Истинно. Дьяк Бородатый меня знает, и у государя я на Москве бывал…
— Ведаю, ведаю! — обрадовался князь Пестрый. — Видал тя у государя-то…
— Ну, сказывай, Афанасий, — резко вмешался князь Холмский, — пошто до нас дошел?
Афанасий Братилов рассказал, что взят был насильно после того, как лавку его разграбили, семья его у родни схоронилась, а его самого захватили.
— Ну, да о сем, воеводы, — продолжал он, — я на досуге расскажу. Сей же час наиглавно иное дело. Как прибежали вои наши без носов и ушей от Коростыни, такой страх пошел в народе-то, а Господа с Борецкими в такую ярость пришли, что немедля вестника послали к королю Казимиру, моля борзо на конь воссесть против государя нашего. К государю же Луку Клементьева послали о мире челом бить, дабы время иметь для-ради воровства своего. У самих же докончание с королем уж подписано…
— А ратные дела как у Господы? — спросил князь Холмский.
— Набрали Борецкие и присные их, набрали волей и неволей, более силой и страхом, много людей. Тысяч, почитай, сорок. Токмо народ сей — худые вои. Из них, которые на конь посажены, до сего никогда и в седле-то не были. Которые в доспехах, с мечами и копьями, до сего знали токмо иглу, молот, шило да дратву и прочее.
Воеводы Пестрый и Холмский переглянулись с усмешками:
— Куда же рать их идет и пошто? Дале-то что мыслят деяти?
— На вече посадники Митрий Борецкий и Василий Казимир сказывали: князь-де Холмский с князем Пестрым Русой займутся, а за сим к Демани уйдут. Мы же, пока князи сии там проклажаться будут, псковичей половину посечем, половину живьем возьмем…
— Как же, Федор Давыдыч, прозорлив государь наш! — воскликнул Холмский, перебивая Афанасия. — Прав он был. Истинно, что из-за деревьев мы лесу не видели. Новгородцы же все уразумели, западню нам припасли!..
Холмский замолчал и поглаживал в раздумье бороду.
— Великий и многохитрый воевода наш государь, — заговорил он снова, — малые дети мы все пред ним. Господа же хочет умней его быти. Ведь, мыслю, Господа-то хочет, избив псковичей, вслед затем и нас побить…
— Истинно, княже, — подхватил Афанасий Братилов. — Мыслят они, пока государь-то дойдет сюды, король Казимир им войско свое пришлет, а там, может, и татары подымутся.
Переглянулись опять воеводы, а Пестрый заметил:
— И сие нам государь указывал…
— Не будем о сем баить, — прервал его Холмский и, обратясь к Афанасию, спросил: — А ведают воеводы новгородские про нас?
— Ничто о сем им не ведомо.
Холмский поглядел на Братилова и молвил:
— Прости, Афанасий, а ты при мне пока останешься. По ратному обычаю никуды тобя пока отпустить не могу до приказа государева.
Ближе к полудню рать московская, подымаясь вверх вдоль Шелони, была уже против сельца Велебицы, что на левом берегу стоит.
Сюда князю Холмскому дозоры его привезли весть, что новгородцы всю ночь шли, теперь стан свой разбили меж сельцом и рекой, поближе к берегу — из-за водопоя. А пообедав, отдыхать полегли.
Князь Данила Димитриевич созвал немедля воевод своих, русских и татарских, и, наперед согласившись с Федором Давыдовичем, объявил так:
— Да поможет Господь нам, ибо время приспело. Надо нам силу сию новгородскую разбить и пленить днесь же. Другому случаю не бывать лучше. Не чают они нападения нашего. Сонны, истомлены, к бою не готовы…
— Так ударим изгоном на них! — воскликнули некоторые из воевод.
— Не ждать, пока пробудятся! — подхватили другие, но Холмский остановил их.
— Государевы заветы блюсти надобно, — строго сказал он. — Государь взыщет все огрешки наши. Глаз его вострый, а ратная хитрость так велика, что от него не схоронишься.
Князь Данила помолчал, подумал еще и приказал:
— Все на главу свою беру пред государем, а посему велю вам: те полки, которые укажу яз, со мной впереди пойдут, а предо мной — лучники. Лучникам же наиглавно по коням бить дабы кони ряды путали, воев с седел своих сбрасывали, пеших топтали. Как у новгородцев-то смута пойдет, мы в середину, в самое сердце их, со всей силой ударим, а там — что Бог даст! Токмо живота не жалеть за веру и государя! Три раза били мы их, разобьем и ныне.
Данила Димитриевич, еще более возвысив голос, заговорил снова:
— Помните, государь-то следом идет. Главное — все деять, как сказываю, без огрешек и страху. Князь Федор Давыдыч будет в тылу нас оберегать да обозы и полон сторожить, для сего ему немало воев нужно. Лазутчиков и дозоры, как мы всегда сие творим, в разные концы разослать надобно. Сколь всего-то оторвать от главной рати?..
— Воев-то? — молвил князь Пестрый. — Мыслю, тысячи две оторвем.
— Истинно, — согласился Холмский, — да тысячи две своих татарских конников в обход пошлем, в засаду, дабы в самый разгар боя у нас свежие силы были.
Обратясь к татарам, он добавил:
— Вам же, воеводы, сей же часец приказываю идти версты две или более вверх по Шелони. Там, место найдя удобное, перейти реку бродом либо вплавь. Потом перейдите ручей Дрянь и таитесь за рекой, дабы в нужное время оттуда изгоном пасть на новгородцев с тылу…
На сем дума и кончилась. Холмский встал со скамьи и, перекрестясь, сказал:
— Да будет с нами Господь Бог и вся Его крестная сила!..
Первыми отъехали тайно с полками своими татары, которым надобно было и Шелонь и Дрянь заранее перейти и в засаду сесть.
Потом занял указанные места князь Федор Давыдович со своими полками. Он, не медля, расставил дозоры вокруг обозов и в тылу Холмского, чтобы обходов быть не могло… Вот остался князь Холмский один с главной силой своей — всего-навсего у него тысячи четыре воинов. Дав все указания воеводам своим о переправе и как строиться к бою, Данила Димитриевич приказал:
— Идти без труб и набатов. Тайно выйти к переправе и враз бесшумно плыть на левый берег. Там же, прячась внизу склона у самого берега, скрытно полки к бою построить. Ждите там новых приказов моих…
Снял он шлем, перекрестился, и все воеводы за ним сделали то же самое, потом Холмский громко воскликнул:
— Помоги нам, Господи, против ворогов земли православной!..
Зной стоит уже полдневный, солнце палит и слепит глаза своим блеском. Томит и терзает землю новгородскую великая засуха.
Спешившись и держа коней на поводу, конные полки князя Холмского один за другим, будто влага губкой, вбирались рощами и перелесками. В полной тишине воины с конями скользили между стволов деревьев, среди светлых и почти черных пятен, пестривших лес от чередований света и теней.
Так проходили они по крутому лесистому берегу, который потом отлого спускается к воде. Здесь, как ручейки, потекли из лесных чащ конники, садились верхом, ехали вброд, плыли, где было глубже, и выплывали бесшумно у левого берега, еще более пологого, чем правый.
Тут была площадка, которую скрывал выпятившийся горбом берег, шириной с версту и версты две длиной.
Как только все полки собрались на этой площадке, князь Холмский тотчас же выстроил их в боевом порядке — длинным и глубоким строем. Таким строем и повел их князь Данила на голую возвышенность, поднимавшуюся полого от береговой площадки.
В это время прибыл гонец от полка царевича Даниара и оповестил, кланяясь до земли:
— Стоим, княже, за спиной новгородцев. Что далее прикажешь?
— Токмо в трубы мы затрубим и в набаты забьем, всей силой гоните на ворогов, бейте их в спину!..
Татарин, радостно закивав, мгновенно повернул коня и скрылся в лесных зарослях.
Когда полки князя Холмского поднялись на самый верх левобережной возвышенности, пред ними, как на ладони, открылся весь огромный стан новгородский. Там, видимо, уже знали о прибытии московских полков, и все всполошились, метались и суетились в растерянности.
Все же несколько полков уже стояло в боевой линии, а позади них еще суетилось множество воинов, вооружаясь и садясь на коней.
Исполчившись же и в ряды боевым порядком построясь, страшной силой предстали они пред малой ратью московской. Не менее как тысяч сорок набралось, ибо, сколько глазом охватить можно, все новгородскими воинами занято было. Воеводы же их, пред полками своими разъезжая, силой своей похвалялись и кричали громко воеводам великого князя хулу всякую и брань.
Испугало бы сие даже и Холмского, если бы опытным глазом не углядел он настроения воинов новгородских. Смело крикнул князь своим воеводам, стоявшим пред полками:
— С Богом, вперед! На ворогов, как приказано!..
И приказ его из уст в уста пошел по полкам, сотням и десяткам, и вскоре остановившееся было войско московское медленно, но неуклонно пошло на великую силу новгородскую.
— Лучников вперед! — передал второй приказ воеводам князь Данила Димитриевич.
К этому времени совсем уж построились новгородцы, занимая во много раз более места, чем московские полки.
— Истинно, тысяч сорок, — пробормотал князь Холмский, глядя на врага, и громко крикнул: — Ну, Бог не выдаст, свинья не съест!
Он внимательно оглядел ряды своих воинов, наблюдая, как лучники занимают наиболее выгодные места. Потом, окинув взглядом поле и все множество новгородской рати, сказал ближнему своему воеводе, начальнику лучшего своего полка:
— Помни, Микита Гаврилыч, нельзя на себя допущать такое множество: они, как стадо, токмо ногами одними нас всех затоптать могут.
— Истинно, княже, — ответил воевода, — надо, ежели бить их почнем, место им открытое оставить, куды бы им бежать мимо нас…
В этот миг вдруг зашевелились полки новгородские и двинулись на москвичей. Побледнел князь Холмский и поскакал к лучникам вдоль рядов своего войска.
— Коней бейте! — кричал он воинам. — Наиглавное — коней! От коней у них смятенье почнется!..
Ближе и ближе новгородцы, копья уж наперевес держат. Вот они ближе, чем на полет стрелы, вот сейчас всей силой своей кинутся.
Враз запели со всех сторон стрелы московские. Завизжали дико, заржали кони, бесясь, запрокидываясь на спину, сбивая всадников и топча их ногами. Гуще и гуще летят стрелы, и вот уж смешались ряды новгородских конников, передние напирают на задних, прорывают свои ряды, а не вражеские. Больше и больше растет беспорядок и смятение, и вдруг целый полк новгородский повернул назад, пробивается сквозь ряды своих же, топчет упавших на землю. Крики, вопли людей, дикое ржанье взбесившихся от боли коней.
Князь Данила сделал знак, и полки его помчались на противника, крича неистово:
— Москва! Москва!
Сомкнутым строем ударили они в середину новгородского войска, в сердце его, ловко и беспощадно действуя тонкими острыми копьями и тяжелыми сулицами.[231]
Только лучший полк под начальством Никиты Гавриловича остался один около князя Холмского. Князь, не отрывая глаз, следит за боем. Вот дрогнули новгородцы, отступать начали, а некоторые из полков их помчались прямо в поле…
— Пора и нам, Микита Гаврилыч! — крикнул князь Холмский. — Трубы и набаты!..
Под неистовый рев труб и барабанный грохот набатов князь поскакал во главе с лучшим полком своим к вражьему войску с левой руки, завязав рукопашную схватку. Еще более заметались в смятении новгородцы, а сзади нежданно с бешеным визгом и дикими воплями, ряд за рядом, помчалась на них татарская конница, словно из-под земли выскочив и сверкая обнаженными саблями…
Слепой страх обуял новгородцев, и, ничего не видя, ничего не понимая, помчались они в поле, бросая щиты и копья, стаскивая с себя на скаку доспехи, дабы облегчить коней и ускорить их бег.
Москвичи же и татары неотступно гнались за ними, кололи насмерть копьями и сулицами, рубили саблями, догоняли людей и коней стрелами. Еще более, чем в бою, погибло новгородцев при бегстве. Целых двенадцать верст с боем гнали их московские полки, нещадно избивая и беря полон. Бегущие, потеряв голову и только стараясь спастись, тонули, переплывая Шелонь, увязали и гибли в лесных болотах. Многие же в страхе и безумии скакали до самого Новгорода — вернее, кони сами принесли туда седоков.
Разгром был полный. Убитыми, утонувшими, ранеными было тысяч десять, а в полон взято живыми почти две тысячи. Захвачен был стан новгородский со всеми обозами.
В плен Холмскому попали и самые знатные посадники новгородские, и великие бояре из Господы: Василий Казимир, воевода Димитрий Борецкий, Козьма Григорьев, Матвей Селезнев, Василий Селезнев, Павел Телятьев, Козьма Грузов и другие, а также множество из житьих.
Меж всякого добра, что в обозах было захвачено, нашли и договорную грамоту новгородцев с королем польским. В полон же был захвачен и тот, кто сию грамоту писал…
Кончив преследование врага и поручив кому надобно добычу и полон стеречь, князья-воеводы собрали все полки московские к знаменам и перекличку всем воинам сделали. Из переклички сей ведомо стало: только три десятка воинов в строю недоставало, многие же, хотя и ранены были, но живы и на конях своих сидят.
— Вои православные, — сказал князь Холмский перед полками зычным голосом, — вот какова корысть от храбрости! Помните, кто не ждет, а первый бьет, тот жив будет.
Князь снял шлем свой и, не сходя с коня, приказал:
— Сей же часец у образов под знаменами попы споют нам молебную. Отблагодарим Господа за победу и о государевом здравии помолимся…
Июля семнадцатого, когда пташки в лесах и полях притихают, вступил государь Иван Васильевич со всей силой своей в ям Яжолбицкий.
На другой же день, июля восемнадцатого, после раннего завтрака созвал он в шатер к себе думу думать братьев своих — Юрия, Андрея большого и Бориса, да царевича Даниара, да дьяка Степана Тимофеевича Бородатого.
— Ну-ка, Юрьюшка, — начал государь, — поведай нам обо всем, что тобе самому до сего дня ведомо.
— На сей день, государь, — ответил князь Юрий Васильевич, развертывая малый чертежик, — вести наидобрые со всех сторон.
Он подвинулся на скамье ближе к великому князю, положил пред ним этот чертеж и, указуя перстом, продолжал:
— Сюды вот, государь, к яму Бронницкому, рати свои, конную и судовую, привел уж князь Стрига-Оболенский. В сорока верстах стоит от Новагорода. Приказу твоего ждет. Вестник его ночесь пригнал. Баит Стрига-то, что до сего дня нигде ему рати новгородской ни разу не встречалось. Жжет он все на пути, пустошит, полон берет, а все рати и население впереди него бегут к Новугороду.
— Передай через вестника, — молвил великий князь — дабы начеку был. Главное же — следил бы Стрига-то, пошто и куда мы идем, и из сего свои дела разумел. Вестников-то пусть чаще шлет. Укажи ему путь наш к Новугороду по дням и часам. Далее-то что?
— От князя Холмского весть о псковичах. Далеко еще они, около Вышгорода, полонят и все пустошат в землях новгородских, а сам-то князь Данила у Шелони уж.
— О Холмском гребты у меня нет. Токмо новгородцы не упредили бы его, напав на псковичей.
Сказал это Иван Васильевич, а сам весело усмехнулся и продолжал:
— Не можно сему быть: Холмский сего не прозевает. Зорок и скорометлив он. Какое же войско у новгородцев? Из кого набрано, воеводы кто?
— О сем, государь, Степану Тимофеичу более ведомо, — ответил князь Юрий. — Яз от него многие вести беру…
— Сказывай, Степан Тимофеич, — обратился Иван Васильевич к дьяку Бородатому.
Тот встал и поклонился.
— От доброхотов наших, государь, ведаю, — начал он степенно, — Господа новгородская после урону небывалого от князя Холмского у Коростыни и дважды у Русы в смятение пришла великое. Докончание бояре-то их с королем подписали, посла отослали к нему челом бить, дабы, исполчившись на Москву, немедля на коня воссел. Сами же тысяч сорок воев собрали. Отпустили их на псковичей с главными своими воеводами: Васильем Казимиром да Митрием, сыном Марфы Борецкой. Доброхоты наши бают, на вече воеводы сии похвалялись, что псковичей живьем в полон возьмут. Потом-де окружат и побьют Холмского, а потом-де вместе с королем Казимиром побьют и главные силы московские…
Зло усмехнувшись, государь перебил дьяка хриплым голосом:
— Нашему б теляти да волка поимати!
Все засмеялись, но государь, бросая гневные взгляды, продолжал:
— Поглядим, каково они к осени-то петь будут. Не зря все нами решено, а коли слепы они, токмо для них хуже!..
Откинув полу шатра, быстро вошел стремянный Саввушка.
Государь, повернув к нему голову, с чуть заметной тревогой спросил:
— Что?
— Вестник, государь, от князь Холмского, боярский сын Замятня.
Все улыбнулись невольно, услышав забавное прозвище, а государь молвил, усмехнувшись:
— Коль сия Замятня[232] от князя Холмского, то не у нас она, а у новгородцев…
Все засмеялись громко, а Иван Васильевич сказал Саввушке:
— Веди сюды вестника.
Вошел молодой широкоплечий мужик с черной бородой, истово перекрестился на образ, что висел возле походного знамени в красном углу шатра, поклонился государю и прочим, сказал густым, спокойным голосом:
— Будь здрав, государь, на многие лета и вы, князи и воеводы…
Поклонясь опять, встал прямо, ожидая вопросов государя.
— Добре дошел? — спросил великий князь.
— Добре, государь, спаси тя Господь.
— Ну, повестуй!
Замятня поклонился и, собравшись с мыслями, начал спокойно и ровно:
— Князь Данила Митрич Холмский повестует: «Будь здрав, государь, на многие лета. По приказу твоему пригнали мы к Шелони. Там же наехали на рать новгородскую, тысяч сорок их. Весь Велик Новгород со знаменитыми воеводами своими: Васильем Казимиром и Митрием Борецким…»
— Марфин сын? — спросил кто-то из воевод.
— Истинно, Марфы сын, — ответил Замятня и продолжал: — «И многие другие посадники и лучшие люди. О всем же походе рати новгородской мы ведали, им же ничто о нас ведомо не было. В обед, на Акилу-апостола, реку перейдя, нечаянно для ворогов стали мы перед самым станом новгородским. Татары же утресь еще в обход были посланы и за спиной новгородцев в засаду сели. Все ж новгородцы-то вборзе исполчились и стали пред нами силой несметной. Яз же, видя их настроение, на воев своих полагаясь и на засаду татарскую упование имея, не устрашился. Воеводы же их, видя, что мало нас, похвалялись и на нас хулу, яко псы, лаяли. По завету твоему, государь, не ждя их, сам яз ударил по ним, лучникам стрелы в коней пущать повелев. Великое смятенье пошло у них, кони понесли, все полки их перепутались. Ударил тогда яз на них с сулицами и с копьями. Они сперва крепко бились, мы же, коням их не давая на место стать, стрелами и сулицами избивая, теснили со всех сторон. Видя, что подаются они, крикнул яз в трубы трубить, в набаты бить — знак сие татарам. Ударил яз сей же часец с лучшим полком своим новгородцев с левой руки. Мало щит подержавши, дрогнули они, а в сие время изгоном с великим криком наша татарская конница сзади врезалась в ряды их…»
Замятня остановился в волнении, чувствуя, как в государевом шатре все замерли, с лица сменились и громко дышат, будто духа им не хватает. Передохнул и Замятня и заговорил дрожащим голосом:
— «Помог нам Господь! Один за другим полки их спины к нам оборачивать стали. Мы же, с татарами соединясь, гнали их верст двенадцать. Сулиц наших боясь и сабель татарских, бросали доспехи свои новгородцы и, яко пьяни, либо безумни, гнали по воле коней своих. Много избито было, конями потоптано, в Шелони потоплено. Мыслю, боле десяти тысяч изгибло. Многих же лучших людей, а простых того боле, полонили — коло двух тысяч всех-то, что живых руками поимали…»
Загудели в шатре все радостным гулом, закрестились, восклицая:
— Помог Господь!
— Слава Богу и святым угодникам нашим…
Государь сделал знак, и все смолкли. Он встал со скамьи, и, крестясь на образ у походного знамени, взволнованно произнес:
— Благодарю тя, Господи, за милость твою. Церковь святого апостола Акилы обещаюсь на Москве поставити. Дай же, Господи, здравия и сил рабам твоим Даниле и Федору, воеводам храбрым, и всем воям их преславным.
Успокоившись, но брови нахмурив, спросил он вестника:
— Кто же из лучших поиманы?
— Из главных воевод, государь, поиманы Василий Казимир, Митрий Борецкий…
— Покарал Господь злодеев! — крикнул князь Юрий Васильевич, и со всех сторон послышалось:
— Поделом ворам и мука будет!
— Наиглавные из Господы злодеи.
— Судить их без милости…
Иван Васильевич досадливо тряхнул головой, все замолчали, а Замятня продолжал:
— Поиманы еще Козьма Григорьев, Яков Федоров, братья Матвей Селезнев и Василий Селезнев-Губа, племянники Василья Казимира — Павел Телятьев и Козьма Грузов, Киприян Арзубьев, Еремей Сухощек, все золотые пояса из Господы. Много еще житьих людей, купцов, а наиболее из меньших поимано.
— Где ж главные-то злодеи? — спросил великий князь.
— В Русе, за приставы, в железы окованы.
Замятня достал из-за пазухи сверток, в тряпицу обернутый. Вынув из нее грамоту, он подал ее великому князю:
— Сие есть новгородская докончальная грамота с королем Казимиром…
— Дай, — поспешно прервал вестника Иван Васильевич.
Дрожащими руками схватив бумагу и бросив острый взгляд дьяку Бородатому, он молвил:
— Разумеешь?
— Разумею, государь. Сие…
Но государь не дал ему кончить и воскликнул:
— Грамота — наиглавная наша победа! Где ее взяли?
— В кошевом вьюке нашли, а князь Данила Митрич враз уразумел. Сие велел тобе, государь, предоставить, а прочие грамоты и списки у собя хранит для дьяков твоих.
— Добре, разумно все изделано, — похвалил Иван Васильевич, — и ты, как звать тобя?
— Иван, Васильев сын…
— Ну, спасибо и тобе, тезка мой. Добре все исполнил.
Государь протянул милостиво руку Замятне, а тот почтительно поцеловал ее.
— Саввушка, — продолжал государь, — отведи Ивана Васильевича к страже моей в шатер. Пусть примут, яко гостя, накормят, напоят и отдохнуть уложат. Ты же, Иван Васильич, утре с нами пировать будешь, а каково князю Даниле повеление будет — князь Юрий Васильич тобе скажет…
В ответ Замятня низко поклонился и молвил:
— Тут еще, государь, привезен нами из Господы один. Он грамоту писал…
— Сей же часец его привести сюды! — сказал государь, обращаясь к своей страже.
Герасим Саввич Козьмин, старый посадник лет пятидесяти, звеня железами на ногах, окруженный княжой стражей, гордо и дерзко вошел в шатер государя.
Крестясь на икону, он громко произнес:
— Господи, помоги ми среди ворогов наших…
Никому не поклонившись, встал он молча и смело, взглянул на государя, но, встретив грозный взгляд его, смутился и побледнел.
— Не тобя страшусь, — молвил он, снова взглянув на великого князя, — а гибель Господина Новагорода в глазах твоих вижу…
Государь молчал, лицо его было неподвижно, словно окаменело, и в шатре замерли все от непонятного страха и вдруг вздрогнули от спокойного, чуть хриплого голоса:
— Ты докончание писал для Казимира польского? Своей ли волей господином его молил вместо меня? Ересь Исидорову прияти обещал через митрополита Григория, дабы папу рымского главой почитать?
Снова тишина настала. Заволновался Герасим Саввич, губы у него задрожали, но, овладев собой, молвил он злобно:
— Все яз своей волей содеял, радея Господину Новугороду Великому. Мыслил яз за един со всем Новымгородом.
Не выдержал вдруг посадник и закричал в ярости:
— Лучше смерть пошли мне, Господи Боже, нежели зрети град великий в оковах московских!..
Тихо опять стало в шатре государевом, и сам государь тих и спокоен был. Посмотрел он снова страшным взглядом своим на посадника и медленно молвил:
— Не умрешь ты, а сии оковы на Новомгороде узришь, и сам в оковах до конца живота за воровство свое будешь…
Оставшись один с дьяком Бородатым, Иван Васильевич радостно воскликнул:
— Чего хотел, то Бог и дал! Сами новгородцы сей грамотой воровство свое изобличают перед всей Русью православной и перед церковью нашей, вложившей мне в руци меч карающий! Сами собе веревку на шею надели!
— Истинно, государь, — горячо произнес Бородатый, — но не токмо веревку, а и срам и проклятие до скончания века!
В глубоком волнении прошел Иван Васильевич из угла в угол шатра своего и, остановившись перед дьяком, сказал глухо:
— Ну, читай, как сии иуды Русь святую продают! Чем купцы новгородские торгуют?
— Наперво дозволь поведать тобе, государь, — начал дьяк Бородатый, — по грамотам и спискам, которые при договоре сем есть, узнал яз о посольстве новгородском к королю Казимиру. Посольство сие было из посадников старых Афанасья Афанасьева и Димитрия Борецкого, одного посадничьего сына и пяти человек житьих людей…
— А ты, Степан Тимофеич, — прервал его государь, — читай мне, что они королю-то дали?
— Сие вот, государь, пишут они: «Держать королю Казимиру в Новомгороде на Городище своего наместника из православных, а наместнику без посадника новгородского суда не судить. Дворецкому же твоему жить на Городище на дворе, а пошлины продавать с посадником новгородским по старине с Петрова дни. А тиуну судить с новгородскими приставы…» Дале тут, государь, все точно, как с твоим наместником, дворецким и тиуном. С королем таков же обычай, как и с тобой, токмо добавлено: «А пойдет великий князь московский на Новгород, ино королю Казимиру всесть на коня и оборонять Новгород…»
— Нонече не оборонит уж! — в гневе воскликнул Иван Васильевич, и руки его задрожали. — Не оборонит! Не посмеет! Ведомо нам было, что с Унгарией и Чехией он заратился для ради сынов своих. Ведомо нам и то, что московские дары более по душе хану Ахмату, чем Казимировы.
Великий князь замолчал, взволнованно шагая около стола в шатре своем. Спустя же малое время сел на скамью и молвил совсем спокойно:
— Того не ведают ни Господа новгородская, ни круль Казимир, что Москва-то, как бабка моя баила, семь раз отмерит, потом враз отрежет…
— Истинно, государь, — с волнением произнес дьяк Бородатый, — при тобе Москва точно мерит все, без огрешек…
— Читай далее, Степан Тимофеич, — прервал его государь. — Как и чем за сие Казимиру платить новгородцы-то смыслили?
— В их грамоте, государь, писано, — продолжал дьяк. — «Умиришь, господине честной король, Великий Новгород с великим князем, ино тебе взять дани по новгородским волостям по старине».
— По мясу живому режут Русь-то! — вскакивая и сверкая глазами, воскликнул великий князь. — Можно ли сие терпеть русскому государю православному? Ведь сии разбойники токмо для ради прибытка своего, яко безумцы, и людей православных и земли свои латыньству продают!..
— Истинно, государь наш, мыслишь! — горячо отозвался Степан Тимофеевич. — Косит Литва издавна очи на вотчину твою. Еще прадед твой, Витовт, великий князь литовский, блазнился Новымгородом…
— Не бывать сему, — грозно, но уже спокойно и твердо произнес Иван Васильевич. — Прозевал сие Казимир-то, а Господу сотру яз с лица земли…
Отпраздновав победу шелонскую и отпировав со всеми князьями, боярами и полками их, великий князь июля двадцать первого двинулся со всей силой своей в Русу.
В пути уж получил он вести от князя Михаила Андреевича Верейского и сына его князя Василия, что воеводы новгородские, которые в Демани сидели, сдались им, выкуп дав всем своим именьем.
— Моля токмо пощады для живота собе, — закончил вестник князей верейских, — гражане же деманьские даша со града окупу сто рублев новгородских…
— Сие есть шелонская победа! — заметил с усмешкой великий князь.
В ту же пору доложил государю вошедший стремянный Саввушка о посольстве из Новгорода.
— Посадник Лука Клементьев, — сказал он, — челом тобе бьет, государь, от владыки Феофила и всего Новагорода.
Иван Васильевич нахмурил брови и, помолчав, молвил дьяку:
— И сие, Степан Тимофеич, шелонская победа. Прими посольство у собя в шатре, угости и все, что надобно, разведай. Даю на сие время, пока войско обедает. А как труба заиграет к походу, окружи послов крепкой стражей. Пусть с нами идут. Стоянка у нас в Селищах, там коней кормить будем. Там мне обо всем скажешь. Иди к ним, да с глаз не спущай. Ратное время-то…
Войска великого князя шли медленно, чтобы ни коней, ни людей зря зноем не томить. Солнце жгло руки и лица и сквозь одежду пропекало все тело. Травы и листья были ржаво-коричневые, совсем пересохли, ломались и рассыпались в руках. Местами озерца и болотца пересохли до дна, и даже самое дно от жары потрескалось.
Духота стоит нестерпимая. Кони идут уныло, вяло шагают люди. Не слышно ни песни, ни смеха. Разговоры тянутся скучные…
— Сухмень, сухмень-то, — бормочут многие, — наказал Господь…
Тяжко всем смотреть на бедствие такое великое.
— Гнев Божий, — горестно молвил старый полковой священник и, тяжело вздохнув, перекрестился…
— Гнев-то, батя, — досадливо откликнулся здоровенный чернобородый лучник, — не супротив нас! Не мы Бога-то прогневали…
— Потому на Москве-то у нас, — добавил седобородый конник, — слава те, Господи, бают урожай все ж будет.
— Токмо лето и у нас сухо ноне, — вмешался обозный кологрив, шагая возле воза с овсом для коней.
— Ноне жнитво поране у наших сирот зачнется…
Затрубили трубы станом ставить — до Селищ дошли. Отсель, как гонцы от передовых поведали, можно прямо идти через весь Невий мох, до самой реки Полы. В нынешнюю засуху здесь все пересохло, а идти всего верст тридцать до села тамошнего Игнатичи, где на ночлег весьма удобно расположиться.
В Селищах часа полтора на кормежку надобно, но дни еще стоят долгие, особливо тут, в новгородской земле, а в Москве Илья-пророк уж два часа уволок. В Игнатичи во всяком случае поспеют полки государевы засветло… Пока коней кормили в Селищах, великий князь сидел в шатре один на один с братом Юрием Васильевичем, задумчивый и грустный. Пришла весть из Москвы, что и второй дядька их, Васюк, скончался. Эта смерть особенно взволновала князя Юрия, и государь, взглянув на любимого брата, только теперь заметил в нем большую перемену. Будучи очень похож на покойного отца, сходствовал он сейчас даже и выражением лица с лицом Василия Васильевича пред кончиной его. Румянец чересчур яркий на щеках, худоба. Все черты лица заострились, а в глазах сухой блеск. Заметил Иван Васильевич, на что ранее внимания не обращал: брат глухо покашливает.
Встревоженный, он невольно схватил Юрия за руку — она оказалась очень горячей.
— Здоров ли ты, Юрьюшка? — тихо спросил он.
— Здоров, Иване, — усмехаясь, но так же тихо ответил Юрий Васильевич, — токмо знобит мя, будто снег за спиной. Ну, да испью вот на ночь стопку крепкого меду с чаркой водки, тулупом укроюсь, и все к утру как рукой сымет…
В шатер вошел стремянный Саввушка и сообщил:
— Дьяк Бородатый дошел к тобе, государь.
— Коли один, зови, — оживившись, молвил великий князь. — Узнаем, Юрьюшка, сей часец, пошто к нам новгородцы-то послов заслали, опять изолгать хотят…
Государь прервал свою речь и, увидев Бородатого, спросил с усмешкой:
— Ну, сказывай, Степан Тимофеич, какого зла нам от Господы ждать? Садись-ка на скамью-то поближе…
— Послы от владыки Феофила и от всего Новагорода челом бьют, дабы ты опасные грамоты дал владыке и посаднику, и боярам великим от Господы. Они же, пред тобою представ, мира молить хотят…
Государь, перебивая дьяка, громко рассмеялся и воскликнул:
— А яз сей бы часец поход остановил и, не идя к Новугороду, тут бы посольство их ждал?..
Дьяк Бородатый тоже засмеялся и добавил:
— Истинно, истинно так, государь! Прямо сего не бают, но разуметь о сем дают!..
— А как ты, Юрьюшка, десница моя ратная, мыслишь?
— Крюки сии и хитрости, — усмехаясь, весело ответил Юрий Васильевич, — годны после толиких побед наших токмо для потехи скоморохам…
— Так и яз мыслю, Степан Тимофеич, — обратился к дьяку государь, — а посему напиши им, какие нужно, опасные грамоты от моего имени. Пусть едут ко мне туды, где яз буду. Может, и в самом Новомгороде. Днесь же яз принимать их не хочу…
В село Игнатичи, что возле самого берега Полы, государево войско прибыло на ранней вечерней заре, когда солнце еще не успело закатиться. Тотчас же вокруг села, то там, то тут, появились шатры воевод, сотников, десятников и, как островерхие грибки, затемнели повсюду шалашики воинов, а ближе к обозам сразу зажглись и задымили костры. Это уже варят к ужину пшенную кашу, а кое-где даже баранину и говядину.
Государь Иван Васильевич, въехав на взвоз большой поповской избы и прикрыв ладонью глаза от заходящего солнца окинул внимательным взглядом весь огромный стан своих войск. Спешившись и отдав коня Саввушке, государь вошел в покои, где ему приготовлен был ужин и ждал брат Юрий. Поповское же семейство, оставшееся одно в селе, давно перебралось в подклети и там таилось.
Когда государь кончал вечернюю трапезу, стали подъезжать к нему братья и другие подручные князья, бояре, воеводы и дьяки.
Взглянув на князя Юрия, Иван Васильевич опять заметил, что тот бледным стал к вечеру и щеки у него ввалились, а глаза глубоко запали. Снова тревога охватила его, как недавно в Селищах.
— Яз мыслю, — сказал он, обращаясь ко всем присутствующим, — притомились все мы. Лучше утре, до завтраку, будем мы думать на свежие головы. Сей же часец идите все опочивать. Хочу один побыть…
Когда разъехались все, Иван Васильевич долго сидел неподвижно один за столом и глядел в открытое оконце на огненно-желтую полосу зари. Его расстроило нездоровье Юрия, и мысли пошли сами собой по грустным стезям. Вспомнились бабка, митрополит Иона, смерть отца, Марьюшки и Касима-царевича. Острой стрелой вонзилась ему в грудь все еще не стихшая тоска о Дарьюшке…
— Люба моя, жива ты, — горестно молвил он вполголоса, — а все едино, что в гробу навек…
Судорожно, до боли сцепив пальцы, он тихо простонал и замер. Встал потом с трудом и насильно стал думать о детстве, о Васюке, об Илейке, о Данилке, но и в те давние годы неотступно виделось ему детское личико Дарьюшки…
Вышел он на взвоз, где от веяния ветерка предзакатного свежей было, и увидел вдруг на холме маленькую деревянную церковку, которая по новгородскому обычаю была построена с тесовой крышей на четыре ската, с одной, похожей на шлем, низкой главой. Глава и железный восьмиконечный крест резко чернели на золотом, будто расплавленном небе.
В этот миг поразила его странная тишина на селе, где на десятке дворов с бревенчатыми, крытыми соломой избами было безмолвно, как среди могил на кладбище.
— Может, по лесам разбежались, — невольно прошептал Иван Васильевич, — может, в полон всех угнали…
Дрогнув всем телом от неожиданно громкого галочьего крика и писка, он стал смотреть на купол маленькой церковки. Стайка черных птиц закружилась около креста, стараясь усесться на нем, но всем не хватало места. Трепеща крыльями, вновь подлетавшие птицы тщетно пытались как-нибудь прицепиться, но срывались, сталкивали других и вдруг всей стаей с резкими криками и гомоном опять взлетали вверх и долго кружились над куполом.
Что-то знакомое, но еще непонятное мерещилось Ивану Васильевичу, и вот — словно кто пропел ему в уши тихо, но ясно и четко:
«Хоть с погоста прилети да черной галочкой…»
Сжалось вдруг от тоски и боли его сердце. Увидев чуть заметный огонек в слюдяном окошечке церкви, то ли от лампады, то ли от свечи, перекрестился он и громко прошептал:
— Упокой, Господи, душу рабы Твоея Марии…
Утром, как только проснулся великий князь, стремянный Саввушка, подавая ему умываться, доложил:
— Ночесь, государь, боярин Коробьин, а с ним посадник псковский Никита Ларионыч…
— Где они?
— У Степан Тимофеича. Приказал он, государь, как пробудишься, тобе сказать…
— Сей часец собери здесь мне трапезу да пошли из сторожи, кто посмышленей, к дьяку Бородатому. Государь, мол, велит после раннего завтраку быть у него с послами. Коробьин же пусть немедля придет…
Кузьма Коробьин пришел почти к самому началу завтрака. Иван Васильевич принял своего боярина приветливо, предложил хлеба-соли, а когда тот отказался, говоря, что уже позавтракал, все же усадил за стол и угостил медом.
— За здравие твое, государь, — воскликнул Коробьин, — да продлит Господь твои годы на благо Руси православной!..
Великий князь, чокнувшись с боярином, молвил:
— Спасибо, Кузьма Петрович, сказывай, как псковичи хвостом вертели и чем ты их подвигнул?
— Подвигнул яз их страхом твоего борзого похода. Как токмо узнали, что ты уже близко, а Холмский у самого Ильмень-озера, у Коростыни новгородскую рать побил, так и засновали во все стороны, яко муравьи круг кучи своей растоптанной…
Иван Васильевич засмеялся.
— А после Шелони-то и послов враз отослали ко мне, — проговорил он. — Еще при Шибальцеве они собираться начали…
— Истинно, государь, — продолжал Коробьин, — десятого еще июля, на Финогена, в поход пошли. Воеводой же ими поставлен князь Шуйский, сын наместника, князя Василия Федорыча. С ним же четырнадцать посадников старых…
— И куды пошли?
— Пошли, государь, и не к Усть-Шелони, — усмехаясь, ответил Кузьма Петрович, — а к Вышгороду. Через два дни вступили они в землю новгородскую. Грабили, полонили на пути, а на Акилу, четырнадцатого, осадили Вышгород. На другой день, мыслю, сведав о подвиге ратном Холмского, вышгородцы предались псковичам и окуп дали. Те же осаду сняли и пошли вниз по Шелони, не спеша, грабежей и полона ради…
В шатер в сопровождении начальника стражи и воинов вошел псковский посадник Никита Илларионович, а с ним трое от бояр псковских, посадник Василий, что был в Торжке оставлен государем при себе, и дьяк Степан Тимофеевич Бородатый.
Когда положенные приветствия кончились, Иван Васильевич сказал:
— К столу, Никита Ларионыч, добро пожаловать! Завтракали, баишь? Ну, садись с боярами своими медку попить, и ты с нами, Степан Тимофеич.
За столом Никита Илларионович рассказал Ивану Васильевичу о том, о чем уж рассказал ему вкратце боярин Коробьин, и добавил:
— Ныне мы соединились с князем Холмским. Князь же Холмский разорил все земли новгородские до самых немецких земель, до реки Наровы доходил. Мы, твоя вотчина, ныне всей землей своей вышли на службу тобе, государь, а идя, стали тоже все новгородские места грабить, людей же резать али в хоромы запирать и сожигать…
Посадник Никита Илларионович замолчал, заметив насмешливый взгляд великого князя.
— Ведомо все мне, Никита Ларионыч, — молвил Иван Васильевич шутливо. — До шелонского-то боя вы с моими послами, как невесты, баили: «Хочу — вскочу, не хочу — не вскочу»…
Никита Илларионович, чтобы скрыть свое смущение, слегка рассмеялся и молвил:
— Ведаешь добре ты, государь, и обычаи наши свадебные…
— Как же мне да своея вотчины не ведать? — весело воскликнул Иван Васильевич. — Днесь все вы обедать сюды приходите. Дьяк-то Бородатый даст от меня писаные наказы тобе к моей псковской вотчине. Яз отпущу с тобой, Никита Ларионыч, посадника вашего Василья, а от меня поедет с тобой Севастьян Кулешов. Он и воеводе вашему привезет указания, куда, как и когда идти. После обеда, отдохнув малое время, днесь же поедете все отсель, от Полы-реки, к полкам своим. Ныне, в ратное время, все творить надобно борзо, дабы везде во всем ворогов своих упреждать…
Июля двадцать четвертого великий князь московский прибыл со всей силой своей ко граду Русе. Пригород этот новгородский был уже дважды сожжен и пограблен, а горожане его, оставшиеся в живых, если в полон не попали, ныне в самых трущобах лесных кроются. Кругом же все развалины, и средь бревен обгорелых и углей только кое-где печи торчат, от огня уцелевшие.
Оглядев это пожарище, великий князь повелел войску своему стать станом ниже Русы с полверсты, на левом берегу Полисти.
Там же государь Иван Васильевич делал смотр главному отряду Холмского и Пестрого. Воеводы же, полки свои построив в ратном порядке, ждали уже государя.
Иван Васильевич, в сопровождении братьев своих, подручных князей, Даниара-царевича, воевод и бояр — московских, тверских и татарских, одетый в золоченые доспехи, медленно приближался к знаменитым отныне полкам. Он был взволнован и радостен. Острый глаз его все видел и замечал.
Вот князь Холмский сделал знак, и по всему его отряду затрубили трубы и забили набаты встречу государю.
Воины замерли и смотрели на Ивана Васильевича, к которому поскакали их воеводы. Встретив воевод, государь облобызал их под радостные крики, раздававшиеся по всем отрядам шелонских полков. Подъехав к середине отряда, Иван Васильевич приподнялся на стременах и сделал знак к молчанию. Сразу стало так тихо, будто в пустыне безлюдной.
— Вои православные, — произнес громко государь, — Бога яз благодарю за доблесть вашу. Грудью своей защитили вы Русь и веру православную от поганства латыньского! Бог наградит вас в жизни вечной, а яз, как на Москву воротимся, воздам всем вам по заслугам вашим! Будьте здравы…
— Да здравствует государь на многие лета!.. — покатилось, как гром, по полкам.
После смотра полков созвал воевод Иван Васильевич в шатре своем думу думать о полоне, взятом князем Данилой Холмским при шелонской битве, ибо пленниками были наиглавные бояре новгородские или верные слуги Господы.
Думу думал Иван Васильевич со всеми теми, кто сопровождал его на ратном смотру отряда Холмского, а более всего с дьяком своим Степаном Тимофеевичем, который выведал все о Господе и смутах новгородских от задержанного князем Холмским Афанасия Братилова, новгородца.
Государь воспалился гневом великим, узнав, что новгородцы только с обманом подослали к нему Луку Клементьева, яко бы мир предлагая, а сами же в это время гонцов к королю Казимиру послали, моля его на коня воссесть против великого князя московского.
— Как же вы о сих кознях новгородских и о воровстве таком мыслите? — спросил Иван Васильевич, обращаясь ко всем присутствующим.
— Казнить всех главных ворогов наших, которые в полон попали, — быстро ответил князь Юрий Васильевич.
— Всех казнить! — раздались голоса с разных сторон. — Всем им главы отсечь за отступление их к латыньству.
— Всех, государь, казни немилостиво! — вскричал князь Холмский. — Всех воевод, бояр и житьих казни отсечением главы!..
Долго еще шумели кругом князья, воеводы и бояре, требуя жестоких наказаний, но Иван Васильевич только слушал и молчал. Когда же все высказались, он заговорил:
— Яз разумею гнев ваш, — начал он, — и яз сам еще более вас гневен на лукавство и козни новгородские, на зло и воровство их. Но ворогов, яз мыслю, не токмо мечом смирять надобно, а и в цепях держать незримых, которые крепче оков железных…
Государь помолчал, оглядывая всех внимательно, и продолжал:
— Яз мыслю, токмо тем четверым главы отсечь, которые в Новомгороде ненавистны мелким людям более других. Вы же судите, кто сии из полона нашего.
— Митрий Борецкий! — закричали со всех сторон.
— Еще кто?
— Герасим Козьмин.
— Докончание писал он Казимиру!..
— Дерзок вельми…
— Зло на Москву мыслит!..
— Нет, — громко произнес Иван Васильевич, — Козьмин пусть до конца живота в железа окован будет, в тесном заключении умрет…
— Казнить с Борецким Василья Селезнева-Губу, — сказал князь Пестрый.
— А от житьих людей, — добавил дьяк Бородатый, — наизлые для нас Киприян Арзубьев да Еремей Сухощек. Сии наиверные псы Господы…
Долго еще судили у государя, кого и как казнить из бывших посадников и тысяцких, из бояр и житьих людей…
К тому времени, как дума была закончена, собрались снова близ шатра великого князя, по приказам воевод, и полки государевы, и татарские, и тверские, и полки подручных князей.
Государь на коне, окруженный всей думой своей и стражей, въехал в середину войск, где стояли уж закованные в цепи все знатные пленники.
Иван Васильевич остановил коня своего в некотором отдалении и дал знак читать приговор.
Дьяк Бородатый передал приговор подьячему весьма громогласному, дабы тот прочел его пред войсками.
— Благоверный и благочестивый великий князь Иван Василич всея Руси, — начал зычным голосом подьячий, — думу подумав с братьями, царевичем Даниаром, подручными князьями, боярами, воеводами московскими, тверскими и татарскими, решил: казнить отсечением главы немедля посадника старого Митрия Борецкого и с ним Василья Селезнева-Губу, а от житьих — Киприяна Арзубьева да Еремея Сухощека…
Приговоренные побледнели и горящими глазами посмотрели на государя. Тот сидел на коне неподвижно с окаменевшим лицом, только руки его вздрагивали, сжимая поводья. Осужденные перекрестились, а Борецкий, взглянув на стоявшего тут же посадника Василия Казимира, злобно молвил:
— Изолгал ты меня, токмо не спасет тя твое воровство…
Спешившись, татарские конники быстро окружили пленников, и, сверкнув саблями, вмиг обезглавили их.
— Иные же, — зычно продолжал читать подьячий, — из посадников, тысяцких, бояр и житьих людей, всего числом пятьдесят, как то: Василий Казимир, да Кузьма Григорьев, да Яков Федоров, да Герасим Козьмин, да Матвей Селезнев, да Кузьма Грузов, да Федот Базин и прочие, повелел в оковах в Москву и Коломну везти и в темницы метать. Мелких же людей повелел государь отпущать из полона свободно к Новугороду…
В шатер свой возвратился Иван Васильевич бледный и усталый, позвав с собой только брата Юрия Васильевича.
Они молча пили крепкий мед. Нехорошо было у обоих на душе, и оба они знали об этом.
— Да, — молвил наконец Иван Васильевич, — ведай, Юрьюшка, не токмо на ратном поле смерть и победы. В государствовании-то все то же, токмо трудней, Юрьюшка…
— А что, Иване, ты кручинишься? — удивился Юрий Васильевич. — У нас такие победы, каких свет не видывал.
— Сими победами, хошь их вдвое более будь еще, не сломить Новагорода. Надо, Юрьюшка, его так расшатать, чтобы и рати-то более не надобны были.
— А пошто, Иване, ты весь полон у воевод и воев отнял?
Иван Васильевич усмехнулся.
— А видал ты, Юрьюшка, — спросил он, — видал ты в лесу пни да колоды старые, трухлявые, такие, которые уж червями да жуками насквозь проточены? Стань на них — и провалишься! Так вот черви-то да жуки — насколь ведь они мельче пней да колод, а в труху их точат. Так и мелкие люди Великий Новгород в труху источат…
Оставив Русу, государь Иван Васильевич со всей силой своей двинулся к Усть-Шелонии, прибыв туда двадцать седьмого июля, расположился станом великим между Ильмень-озером и Коростынью.
Берег здесь крутой и каменистый обрывом стоит над водой, а вдоль него, лаская глаз желтыми и белыми стволами, в одиночку и небольшими островками высятся могучие березы и сосны. Сквозь причудливый узор их ветвей и стволов видна огромная водная гладь озера, будто подымающаяся вдали кверху и сливающаяся с голубым знойным небом. Здесь, на холме невысоком, повелел Иван Васильевич поставить шатер свой.
Три дня и три ночи отдыхает войско великого князя у берегов озера, а сам государь перед завтраком и перед ужином, когда солнце не так палит, выезжает со стремянным Саввушкой и малой конной стражей, как бывало в юности своей, и мчится рысью, любуясь окрестностями.
Июля тридцать первого, тут, на прогулке своей, принял государь и гонца от псковичей. Псковский воевода извещал, что, идя вдоль берега Ильмень-озера, стал он станом в двадцати верстах от Новгорода, а новгородских ратей нигде на пути не встречал. Сообщал еще, что передовые отряды у истоков Волхова повстречались с разведчиками князя Стриги-Оболенского, из его судовой рати, которые, на лодках плавая, тоже новгородских воинов нигде не видели.
Великий князь был доволен этими вестями, ибо ему было ведомо, что князь Стрига-Оболенский от Бронницы пододвинулся ближе к Новгороду.
Отпустив вестника, Иван Васильевич сказал брату Юрию, подъехавшему к нему вместе со стражей своей:
— Ну, Юрьюшка, все, слава Богу, к добру идет. Только псковичи все с опозданием деют. Вот уж день святой Улиты, а они, яко улита садовая, ползут, когда-то у Новагорода будут…
— Зато князь Стрига-то, — весело улыбнувшись, молвил Юрий Васильевич, — как ястреб, над Новымгородом висит!..
— Истинно! В любой часец, — добавил Иван Васильевич, — мы новогородцев-то в тесную осаду взять можем…
Великий князь спешился и, обратясь к брату, сказал:
— Пойдем ко мне в шатер, Юрьюшка, выпьем по чарочке да курником закусим. Помнишь, как матунька курник нам в колымагу с Ульянушкой присылала?..
— Эх, Иване, — грустно сказал Юрий, слезая с коня, — рано мы с тобой гребту да горе опознали…
В шатре братья вспомнили свое детство, дружно прожитое вместе, вспомнили мамку Ульянушку говорливую, дядек своих Илейку и Васюка, и даже столетнего старца Агапия вспомнили, который им в Ростове Великом о скотьем боге Велесе сказывал, как тот во граде Ростовском много хором, изб и хлевов огнем пожег, а жрецу своему Радуге волосы все опалил, и глава у Радуги внезапно песьей стала…
— А мудрей всех был все же Илейка, — произнес грустно и раздумчиво Иван Васильевич. — Вспомнил яз слова его: «Дружно — не грузно, а один-то и у каши загинет». Все вот мы ныне заедин: и родные братья мои, и подручные князья, и даже Псков и Тверь! Как же тут Новугороду против нас устоять? Так и с татарами будет, когда вся Русь православная единой станет…
Иван Васильевич задумался, а князь Юрий, усмехнувшись, сказал, наполняя свою чарку:
— Забыл тобе поведать, Андрей наш, меньшой, и тот пожаловал. Ночесь гонец с Москвы повестил: посылал Андрей-то с вологодской вотчины своей воеводу Сабура, Семен Федорыча, на Кокшенгу-реку, Повоевал там Сабур многие погосты и села. Привел в Вологду большой полон…
Юрий Васильевич засмеялся и добавил:
— Видать, зависть замучила!..
Государь же нахмурился и сказал резко:
— У всех зависть на чужое добро. Не токмо у татар и иных ворогов отымать будут, а и брат у брата. Более того, из корысти своей и о Руси православной забудут, как новгородская Господа…
Смолк вдруг Иван Васильевич, свой поход на Кокшенгу-реку вспомнил, когда сам села и погосты разорял, православных своих в полон брал на горе и муку. Хотел сказать Юрию о клятве своей уделы все под Москву взять, но неведомо откуда выплыла в памяти, как живая, Агафьюшка, и сладко и тоскливо стало в душе его…
— Ушло сие навек, — беззвучно шевельнул он губами.
Неожиданно вошел стремянный Саввушка.
— Вестники, государь, — сказал он, кланяясь, — от князя Стриги-Оболенского.
Когда вступил в шатер вестник князя Стриги, государь, узнав старого знакомого, весело сказал:
— А сие ты, Трофим, по отцу Гаврилыч, по прозвищу Леваш-Некрасов…
— Будь здрав, государь, на многие лета! — радостно воскликнул Леваш. — Я самый и есть, вестник от князя Ивана Васильевича Стриги-Оболенского.
— Ну, повестуй.
— Повестует князь тобе: «Живи много лет, государь! Полки свои яз от яма Бронницкого на полдень к Спасу Нередицы и к Городищу подвинул, а на полночь к Кириллову монастырю. И все, в Новомграде творимое, мне через доброхотов наших наидобре ведомо. Много же и своими очами вижу. Смута идет в Новомгороде против Господы, и все более, государь, народу стает за тя против короля Казимира. Токмо Господа-то страхом еще держит всех. Посады все около града пожжены воеводами их, сожжены и монастыри: Антоньев, Юрьев и Рождественский. И Городище, к которому подошли мы, также все сожжено. По башням, у врат всех и на стенах градских день и ночь у них караулы. Сказывают доброхоты наши — ждет все Господа-то полков Казимировых…»
Далее Леваш рассказал государю, что к Новгороду столько набежало народу, что ржаной хлеб уж весь съели, а на торгу продают лишь пшеничный и по такой цене, какую и не всякий богатый дать может.
Братья переглянулись, а Юрий молвил с усмешкой:
— Наши заставы у Осташкова и Торжка, видать, добре глядят!
Леваш же, добавив еще о нехватке многих иных припасов, о тесноте градской, закончил донесение воеводы такими словами:
— «Во гладе томятся уж все меньшие люди новгородские и против Господы кричат: «Вы-де великого князя прогневили, все беды от вас». Пушечник там, некий Упадыш, повешен. Радея тобе, государь, пищали он на градских стенах железом забил, дабы палить из них неможно было. Посол же их к Казимиру воротился ни с чем — не пустили его ливонцы через земли свои. Слухи еще есть, бьют наши новгородцев на Двине. Мыслю токмо, о сем тобе, государь, более моего ведомо».
На рассвете, как только первые утренние петухи пропели, примчались вестники от воевод Бориса Матвеевича Тютчева и Василия Федоровича Образца с Заволочья. Встревожился весь стан великого князя, как улей пчелиный. Князь же Юрий Васильевич не велел будить государя, но приказал Саввушке сказать великому князю, когда он проснется, что после первого завтрака он придет к нему с боярами, воеводами и дьяками, дабы вестников слушать.
— Скажи государю, — добавил он, — вести ныне вельми радостные.
Но государь сам рано проснулся от говора, хотя и тихого, но необычного в эти ранние часы.
Быстро одевшись, потребовал он ранний завтрак и, сидя за столом, ждал, когда Юрий придет.
Вскоре у шатра его зашумели и затопали конные и пешие и вбежали к нему братья, бояре и воеводы с князем Юрием впереди:
— Будь здрав, государь! — кричали они радостно. — Помог Господь нам! Биты новгородцы в Заволочье.
— Двинская земля вся наша, — добавляли другие.
— Грады там все повоеваны и пожжены! — кричали третьи.
Иван Васильевич тоже радостно улыбался, но стоял молча.
И оттого, что он стоял и молчал, все в шатре стихать стало. Когда же все смолкли, государь сел и, слегка нахмурив брови, тихо спросил:
— И де же вестники?
— Будь здрав, государь, на многие лета. Здесь мы: я — сотник Максим, Ермолаев сын, и подручные мои, два десятника — Кузьмич да Ерофеич…
Вестники, еще молодые, но бородатые, поклонились до земли. Государю понравилась их северная суровость и ратная выправка.
— Будьте здравы и вы, — молвил он. — Ну, сказывай, Максим Ермолаич.
Суровые лица воинов посветлели, а сотник стал сказывать неторопливым северным говором:
— Бояре-то, воеводы наши, Борис Матвеич и Василь Федорыч, повестуют тобе: «Будь здрав на многие лета. Божьей волей и милостью побили мы новгородскую рать князя Шуйского-Гребенки. Их воев было около двенадцати тысяч, у нас же всего четыре тысячи устюжан и вятчан да малое число московских воев, что с Тютчевым пришли. На реке Сихвине мы на новгородцев наехали. Рукопашным боем великим бились и на судах, а после и пешие на суше. От трех часов пополудни до захождения солнечного бились. Тут мы знамя у знаменщика их выбили, а его другой подхватил: другого наши тоже убили, а знамя третий поимал, и его убили мы и знамя их взяли. Заметались тут полки новгородские, но щит все же по самый вечер доржали. Вборзе же сам воевода их Гребенка стрелой тяжко уязвлен был, и подались новгородцы. Мы же побили насмерть многих, а иных живых поимали руками. Потом же градки их в Заволочье поимали и привели земли их крестоцелованием за тобя, великого князя. Убито же у нас пятьдесят вятчан, да устюжан един, да слуга воеводы Бориса Матвеича, именем Мигун, а прочих всех Бог сохранил. Ныне ждем приказа твоего».
— А зло ли бились новгородцы? — спросил Иван Васильевич.
— Вельми зло, государь, — ответил Максим Ермолаевич, — особливо заволочане, которых избили мы великое множество. Бились, за руки друг друга хватая, и так на ножи резались…
— Ну, спасибо вам, вои, — молвил государь, — постояли вы и воеводы наши грудью за Русь православную. Воям же, которые за правду живот положили, слава и память вечная!
Государь встал, и все в шатре тоже встали. Обернувшись к образу у знамени, Иван Васильевич перекрестился и сказал громко:
— Даруй им, Господи, за подвиг их мученический Царство Небесное!..
Все закрестились кругом, повторяя моление великого князя.
Государь же после молитвы, обратясь ко всем, молвил:
— Сия битва в Заволочье есть другая Шелонь. Мыслю, Господа вборзе будет нам челом бить о милости.
На другой день, за час до обеда, доложили великому князю, что плывут в ладьях по Ильмень-озеру многие послы новгородские во главе с владыкой Феофилом, нареченным архиепископом. Вести эти пришли от судовых, конных и пеших дозоров, и вскоре, по приказу воевод московских, посольские ладьи окружены были судовой стражей великого князя.
Иван Васильевич вышел из шатра и, заслонив рукой глаза от солнца, с усмешкой смотрел, как, мерно всплескивая веслами и сверкая брызгами, десять лодок гуськом, пара за парой, быстро гнали к коростыньскому берегу.
На одной из лодок первой пары стоял владыка Феофил с церковным клиром в парчовых ризах, а на другой — пять старых посадников и пять житьих людей, по одному от каждого из пяти концов Новгорода. Все они были богато одеты, а на посадниках сверкали золотые пояса — знак принадлежности их к Господе новгородской. На других ладьях ехали многие из лучших людей, слуги и охрана посольства везли с собой ценные дары государю московскому.
За посольскими лодками, охватив их сзади полукругом, плыла стража из судовой рати великого князя…
Оборотясь к дьяку Бородатому и князю Юрию, стоявшим рядом с ним, Иван Васильевич сурово молвил:
— Не помогли новгородцам в воровстве их ни круль латыньский, ни хан басурманский. Бог-то за правое дело нам, а не им пособил…
— Бог-то справедлив и милостив, — крестясь, ответил дьяк Степан Тимофеевич, — наказал их. Как же ты, государь, прикажешь с посольством их быть?
Иван Васильевич сверкнул глазами и хрипло воскликнул:
— Пусть за зло свое испьют до дна чашу желчи горькой. Не хочу их зреть и слышать. Ты, Юрий, и ты, Степан Тимофеич, принимайте их с боярами нашими, токмо ни в какие переговоры с ними до приказа моего не вступайте.
Резко повернувшись, государь вошел в шатер свой и приказал собирать стол для обеда.
Долго посольство новгородское не получало дозволения стать пред очи государевы. Много раз послы били челом боярам великого князя и дары им давали, а потом вместе с ними братьев государевых молили упросить старшего брата помиловать Новгород и снова дары приносили.
— Жестока рать сия, — говорили они со слезами, — такого разорения, огня и меча, такого великого полона до сей поры земля наша не ведала. Никогда Господь Бог не карал так народ новгородский…
Наконец, после многих поклонов и подарков посольство допущено было в шатер государев.
Посланники новгородские, измученные волнениями и позором, разорением земли своей, будто слабые и немощные, вступили в шатер великого князя, неприступного и грозного.
Владыка Феофил, а за ним и все прочие пали на землю и, ниц распростершись, лили слезы, содрогаясь от безмолвных рыданий, ожидая от великого князя дозволения говорить…
Глядя на этих смиренных в боли и унижении, вспомнил государь о мелких и меньших людях и, смягчившись в душе своей, молвил:
— Сказывай, отче.
Не вставая с колен, нареченный владыка Феофил молил о пощаде…
— Господа ради, — начал он дрожащим от слез голосом, — помилуй винных пред тобою людей Новагорода Великого, твоей вотчины. Уложи гнев свой, уйми меч, угаси огнь, утиши грозу, не изрушь доброй старины, дай видеть свет! Безответных людей пожалуй, смилуйся, как Бог тобе на сердце положит…
Тишина настала в шатре великого князя, когда кончил архиепископ Феофил мольбу свою, и только подавленные рыдания слышались среди людей новгородских.
Великий князь молчал, и руки его слегка дрожали от волнения. Жалость охватила его к безответным мелким и черным людям, к сиротам и прочим, которые ныне в эти ратные дни по лесам и дебрям скитаются, от смерти и полона спасаясь. И, гнев свой сменив на милость, сказал:
— Горе горшее людям безвинным, меньшим и мелким. Кто же виновен в горе сем? Винны за сие набольшие люди новгородские: князи, бояре великие от Господы. Сии вороги наши и Новагорода, ибо заедин они с ворогами Руси православной: с Ордой, с немцами, с панами литовскими, с крулем польским. Яз же един против всех бьюсь за правое дело, яко на суде Божием.[233]
Иван Васильевич замолчал и заговорил мягче:
— Кто же в борьбе сей оплечье мое, на которое мог бы яз опереться? Опора мя — церковь наша православная, да вои мои из меньших людей… Ради них гнев свой с сердца слагаю, дозволяю послам новгородским в переговоры вступить с боярами моими и дьяками.
Тут выступил вперед дьяк Бородатый, которого для совета взял с собой из Москвы великий князь. Держа в руках копии с грамот и с летописей, стал он исчислять все зло измен новгородских и вред их для всей Руси.
Но владыка Феофил и все, кто с ним пришел, не вставая с колен, прервали речь дьяка Бородатого, горестно взывая к государю:
— Каемся во всех винах наших, ведаем все прегрешения наши и токмо молим тя, господине наш, княже великий: смилуйся, как тобе Бог положит на сердце!..
При этих словах и братья Ивана Васильевича, князь Юрий, Андрей большой и Борис, челом били и печаловаться начали о Новгороде…
Великий же князь, доселе грозный и суровый, видя такую покорность, вдруг стал ласков и приветлив.
— Встаньте, — сказал он. — Милую вас, вотчину свою, и жалую. Воровство же ваше пред Русью православной и воровское докончание с крулем польским прощаю и предаю забвению. Сказывайте.
Новгородцы все просияли лицом и, встав с колен, закрестились на икону, что в углу шатра, возле знамени была. Потом посадники обернулись к отцу Феофилу и молвили:
— Сказывай, владыко, все князю великому, как Господой было решено, как на вече утверждено…
— Господине наш, княже великий, — заговорил Феофил. — За вину свою мы платим тобе, великому князю, убытки и протори пятнадцать тысяч рублев деньгами серебром[234] в отвес в четыре срока. Две тысячи рублев новгородских серебряных — сентября восьмого, на Рожество Пресвятой Богородицы; шестого января на Крещенье Господне — три тысячи рублев; на Велик день — пять тысяч рублев и августе, на Успенье Пресвятой Богородицы, — пять тысяч рублев. Затем обещаем тобе, господине, воротить Вологодской твоей вотчине земли по берегам рек: Пинеги, Мезени, Выи, Поганой Суры и Пильи горы, которыми отец твой владел. Клятву даем платить тобе черную дань, а митрополиту — судную пошлину…
Далее Феофил обещал от Господы и всего Новгорода: рукополагаться нареченным архиепископам новгородским только в Москве, у гроба Петра митрополита; не сноситься с королем польским и Литвой; не принимать к себе князя Ивана Можайского и сына Шемяки; отменить вечевые грамоты; верховную судебную власть оставить за великим князем московским и не составлять судных грамот без утверждения их великим князем…
После речи сей Иван Васильевич стал еще приветливей.
— Яз хочу токмо добра Новугороду, вотчине моей, — сказал он. — Вы же сами во всем виновати, вы подняли меч свой на меня. Ныне же жалую вас за покаяние ваше. Согласен принять все, что даете мне, и сам ворочаю вам Демань и Торжок, освобожу от присяги деманцев и новоторов; не возьму серебра и хлеба, которые следуют мне от Торжка и волостей его. Старины же вашей яз и пальцем не трону. Идите сей же часец в шатер к дьякам и думайте там до обеда с боярами и дьяками моими о грамоте докончальной. Молю тя, отче, и всех вас, посольников новгородских, к собе на обеденную трапезу…
Отпуская посольство новгородское с боярами и дьяками и всех прочих, Иван Васильевич задержал при себе на малое время дьяка Бородатого.
— Ты, Степан Тимофеич, — сказал он ему, — наидобре из всех нас ведаешь новгородские дела, особливо суды их, и судные грамоты, и как сильны бояре старым обычаем, наводки на суды деют.[235] Ты же такую старину их всякую поддержи, дабы росла меж новгородцами смута. Пусть и вече их по старине будет, где сильные слабых и бедных убийством и буйством давят, рабов собе деют, дабы бедные люди новгородские у Москвы защиты искали…
— Добре, государь, — воскликнул дьяк Бородатый, — по всей старине-то мир сей Коростыньский подпишем!
— Хотят сами того, — усмехаясь, перебил дьяка государь. — Старину новгородскую будем мы стариной же бить, пока под руку Москвы Новагород не приведем…
Государь замолчал, а дьяк Бородатый растерялся, оторопел слегка, но, оправившись, воскликнул изумленно:
— До седых волос яз дожил, государь, а такого разумения хитрого не зрил никогда. Мыслю яз, что коростыньское докончание горше им будет Шелони и Заволочья!..
К обеду все грамоты по Коростыньскому миру были посольниками новгородскими и дьяками и боярами московскими составлены без торгов и споров, легко и быстро к взаимному удовольствию.
Государь вместе с братьями своими почетно встретил гостей, будто и войны никакой не было. Новгородцы были радостны и поднесли государю дары богатые: сукна и бархаты ипские, вина фряжские, пиво немецкое, сосуды золотые и серебряные и много каменьев самоцветных в перстнях, в обручах женских и серьгах…
Потом пир пошел, богатый напитками и яствами, но не долгий, ибо спешили посольники засветло отъехать к себе в Новгород Великий.
Встав из-за стола, нареченный владыка Феофил прочитал молитву и поблагодарил великого князя от имени всего посольства за гостеприимство и ласку.
Подозвав потом к себе от клира своего священника, отца Ипата, взял у него две книги, написанные на пергаменте, подал их великому князю и молвил почтительно:
— Ведаю, господине, усердие твое ко всему книжному, приношу тобе в дар из ризницы святой Софии сии списки:
«Мерило праведное», которое многому учит в государствовании, мудрым поучениям учит святых отцов и древних еллинских мудрецов, а такожде и «Шестоднев», переведенный с грецкой книги «Эксамерон», писанной в Цареграде Георгием Писидой. Перевел же ее дьяк митрополита московского, святителя Киприана, Димитрий Зограф в лето шесть тысяч восемьсот девяносто третье.[236] Сей дьяк Зограф именует «Шестоднев» еще так: «Премудрого Георгия похвала к Богу о сотворении всея твари…»
Иван Васильевич тронут был подарком и, поблагодарив владыку, сказал:
— Дар твой вельми люб мне, и вложу яз его в книгохранилище свое московское; Степан Тимофеич, прими драгоценные книги сии. Теперь же приступим к чтению докончальных наших грамот…
Часа два длилось чтение грамот. Государь не раз одни слова отвергал и заменял другими, уяснял обещания свои и новгородские, дабы инакомыслия быть не могло ни у той, ни у другой стороны. Некоторые из бояр московских и дьяки московские, кроме Бородатого, дивились великой милости государя к новгородцам, ибо мир Коростыньский, за малым исключением, повторял договор с новгородцами покойного великого князя Василия Васильевича в Яжолбицах. Сам же государь был весел, и новгородцы радовались его милостям, так как старинные обычаи их Москва почти не трогала…
Когда чтение было кончено и всякие исправления прекратились, Иван Васильевич сказал:
— Сотворили мир мы добрый и для Москвы и для Новагорода. Поблагодарим, отче, Господа Бога за милость его кратким молебном, а после того отъезжайте с Богом восвояси. Посылаю с вами боярина своего Федора Давыдыча Хромого-Пестрого. При нем пусть вече крестоцелование даст по обычаю и печати к грамотам привесит. Ворочайтесь же борзо, дабы и яз тут по грамотам сим крестоцелование дал Новугороду…
Затем, обратясь к воеводам своим, произнес:
— Вам же, воеводам моим и дьякам, повелеваю приказать всем полкам и отрядам, перестали бы пустошить и полонить земли новгородские, а взятый полон отпустить без окупа…
После краткого молебна новгородское посольство отъехало на ладьях в Новгород по Ильмень-озеру. Государь Иван Васильевич проводил их только до выхода из шатра. Братья же великого князя — Андрей большой и Борис — с боярами вместе пошли провожать их до берега.
Оставшись с братом с глазу на глаз, князь Юрий Васильевич сказал с досадой:
— Зазря ты, Иване, после побед столь великих так милостив к Новугороду. Можно было не токмо в десять крат более взять с них, а и совсем задавить Господу-то и вече их. Пусть бы токмо наши наместники да воеводы ими правили, яко в Коломне правят…
Государь усмехнулся.
— Отныне Господа новгородская и вече, — молвил он, сжав кулак, — вот у меня где! На всей милости моей. Меч мой занесен не токмо над ними, а и над Ганзой немецкой. От немцев зла к нам идет не меньше, чем от Литвы и Орды.
Иван Васильевич прошелся несколько раз молча по своему шатру и, остановясь перед братом, продолжал:
— Ты ведай то, Юрьюшка, что победы ратные одни по себе не живут. Победа-то потому бывает, что в государствовании и земских делах оплечье имеет. Такое надобно нам оплечье иметь и в народе новгородском. Посему яз не хочу заноситься, а от доброго и верного не ищу лучшего, может, да неверного…
Откинулась завеса у двери шатровой, и вошел к государю дьяк Бородатый.
— Проводил яз посольников-то, — молвил он, — и видел, не разумеют они, какая гроза на них идет. Токмо стариной своей, яко дети несмышленые, тешатся.
— Помогает Господь Руси православной, — перекрестясь, молвил Иван Васильевич и перевел речь на книги. — А ты ведаешь ли сие «Мерило праведное»?
— В книге сей всего не читал, а что же писано в ней, со слов других ведаю. Коли повелишь, поглядим ее сей же часец. «Шестоднев» же мне и тобе ведом.
— Прочти мне нечто от «Мерила праведного». И ты, Юрий, ежели хочешь, слушай.
— Прости меня, государь, — ответил Юрий Васильевич, — много всего еще нарядить мне надобно в стане нашем и вестников принимать и отсылать. Тобе ж яз не пособник в книжных делах. Не начитан яз книгами.
Юрий Васильевич поднялся со скамьи и пошел было из шатра государева, но вдруг остановился и с живостью воскликнул:
— Забыл тобе поведать! Посольники-то новгородские мне баили, николи-де такой беды с новгородской землей не было, как ныне! Никогда их никто так не пустошил и не полонил, как мы. Навек-де память о сем им будет…
— Сие ныне, — смеясь, молвил Иван Васильевич, — наиглавное для нас. Долго теперь против нас меча не подымут, да и круль Казимир крепость руки нашей почуял.
— Верно, государь, — проговорил Юрий Васильевич и, простясь, вышел из шатра.
— Да и удельные-то все, — вполголоса добавил дьяк Бородатый, оглядываясь на дверь, — Москву более чтить будут, а великого князя еще более бояться…
Иван Васильевич раскрыл перед собой книгу и вслух стал читать ее полное заглавие: «Сия книга Мерило праведное, извес истинный, свет уму, око слову, зерцало совести, тьме светило, слепоте вож, припутен ум, сокровен разум…» И еще много тут сказано. Едино-то наименование ее, почитай, целая книга. Ты, Степан Тимофеич, сам разбери тут и почитай, что о государствовании найдешь…
— Помню яз, государь, — ответил дьяк, — есть в «Мериле» от «Пчелы», от «Книг Еноха праведного»…
Дьяк Бородатый перелистывал книгу и продолжал:
— Вот о княжении от «Пчелы»: «Князю помнить надобно — первое, что он над людьми владеет; второе, что закон поручон ему; третье, что власть временная истлевает…» Там же о власти: «Бесчиние знаменует самовластие, а чин являет владеющих…» Вот же от святого Евгария: «Поставлен ты царем — будь внутри собя царь самому собе, ибо царь-то не тот, кого зовут так, а кто таков умом правым…»
— Сие истинно, — одобрил Иван Васильевич, — но чую яз, что в книге сей токмо мудрствования, а нам надобны деяния мудрые, а не одни слова. Уставные да судные грамоты для государствования нашего — наиглавное.
— Право разумеешь, государь, — подтвердил Бородатый, — яз мыслю, «Уставная Двинская грамота» и разные судные и уставные грамоты новгородские, псковские и московские, которые у Володимира Елизарыча есть…
— Нам со времен Ярославских и сыновей его все судебные уставы брать надобно, — молвил Иван Васильевич, — до самых законов Мономаховых.
— Списки сих древлих установлений, государь, Гусевым собраны…
— Ну и добре, — сказал государь, — возьми книги сии для мово книгохранилища. Иди отдохни после обеда посольского. Воротимся, Бог даст, целы и здоровы на Москву, сам яз тогда подумаю с Гусевым и его дьяками о делах государствования…
Прошло немного времени с отъезда посольства, и августа двенадцатого дня воротился из Новгорода боярин Федор Давыдович, приняв присягу новгородцев по Коростыньскому договору. С ним на этот раз прибыли вместе с владыкой Феофилом и старыми посадниками и степенный посадник, и степенный тысяцкий — все правление Господы новгородской.
Принимал их Иван Васильевич в шатре своем торжественно, сидя в красном углу под знаменем, окруженный князьями, боярами, воеводами и дьяками.
Выслушав приветствия от посольства и спросив, «добре ли они дошли», государь подошел к владыке Феофилу принять благословение. Засим он снова сел на место свое и, обратясь к послам, молвил милостиво:
— Сказывайте.
Степенный посадник Василий Ананьин, поклонившись в пояс, передал великому князю договорную грамоту со всеми печатями, которые привесили к ней после утверждения на вече новгородском. Дьяк Бородатый принял ее и осмотрел. Тут же выступил вперед владыка Феофил и, осенив себя крестным знамением, сказал:
— Именем Божием свидетельствую, принята грамота сия на вече по всей воле твоей, государь, принята при всех пяти стягах кончанских.
Иван Васильевич чуть усмехнулся и молвил:
— Благодарю Господа Бога, что мир сотворил он среди нас.
Обратясь к дьяку, он спросил:
— Как с грамотой? Все ли в ней по обычаю?
— Грамота сия, государь, та, которую писали мы, — ответил Бородатый, — а под ней вечевой есть приговор и привешены все восемь печатей вислых: пять кончанских, одна архиепископа, одна посадника и одна тысяцкого. Все, как надобно, наряжено, по правилу…
Иван Васильевич сделал знак, и полковой его священник, уже в облачении, выдвинул аналой с крестом пред государем.
Иван Васильевич встал, и все встали вслед за ним.
— Сей часец и яз по всей старине крест целовать буду Новугороду Великому на сем докончании…
Мрачные до сего и неуверенные послы новгородские после крестоцелования с веселием и смелостью приблизились к государю и стали дарить ему дары многие и ценные.
Великий князь благодарил их и беседовал с ними ласково, как с гостями своими. Внесены были столы в государев шатер для почетного пира посольству, а для всех сопровождавших послов пиршество было наряжено в другом шатре, у дьяков.
За столом послы пили здравицы за великого князя московского, государь же выпил кубок за Новгород Великий и за весь народ новгородский. Пир шел до самого ужина, а на другой день с рассветом войско великого князя снялось со стана и повернуло коней на восток, к преславному граду Москве.
Послы же новгородские, сидя на ладьях своих и сняв шапки, истово крестились вслед за владыкой Феофилом и радовались концу грозной рати, невиданной и неслыханной в земле новгородской…
Вот и конец августа — Иван Предтеча гонит за море птицу далече, и журавли снова курлыкают в небе. Лето с русской землей прощается. Солнце же хотя и похолодало, а сияет ярко и в полдень ласково греет плечи и спину. Дни — словно медовые, тишина крутом такая особая. Никаких пташек не слышно, только где-то стрекочет сорока.
Леса будто задумались: ни веткой, ни былинкой не дрогнут. Изредка лишь сорвется где-нибудь сам собой желтый березовый лист и, падая, затрепещет в неподвижном воздухе. В синеве же небесной, высоко над опустевшими полями, высматривая добычу, подолгу кружат ястребы и коршуны…
Восемнадцатый день идут полки государевы и ныне вот к Москве уж подходят. Видят воины места родные, с детства знакомые, и радостно им среди тишины этой мирной и ласковой.
Иван Васильевич едет верхом поодаль, в сопровождении только Саввушки, молчаливый и задумчивый. Чует, будто сам растворился он в тишине этой осенней. Слышен шаг коней и людей, слышен малейший скрип тележный, и хотя порой звонко раздается человеческий выкрик или заливчатое ржанье коня, все едино — тишина остается кругом нерушимой…
Думает государь о победе своей, столь великой, об успехе своем после мук и трудов тяжких на пользу отечеству; знает он, что и вся Русь, весь народ православный этому порадуется. Смотрит он на воинов своих, и видится ясно ему, как встречать их радостно будут отцы, матери, жены и дети…
— Токмо мне полно не радоваться, — беззвучно прошептал он одними губами.
Вспомнилась ему светлая радость Марьюшки, княгинюшки юной, когда они вместе с отцом вернулись на рассвете из Коломны, разбудили всех, напугали, а после-то сколько счастья было.
— Царство тобе Небесное, — опять с горечью прошептал он и судорожно вздохнул: — А другая-то живой в могилу сокрылась…
Застыла душа Ивана Васильевича, и мысли все и чувства его замерли.
Свечерело совсем, и заря уже погасла, когда войска великого князя подошли к селу Мячкову, что в двадцати верстах от Москвы. Здесь ночевать полкам было назначено, дабы завтра, сентября первого, вступить торжественно в стольный град Москву.
Но и в сумерках Иван Васильевич сразу узнал село Мячково, которое по наследству во владении ныне Федора Ивановича Мячкова, казначея и конюшенного княгини Марьи Ярославны. Вспомнилось Ивану Васильевичу, как сюда приезжали они с Юрием подростками зайцев травить с охотой хозяина… Послышался вдруг конский топот, и воспоминания рассеялись. Четверо всадников вскачь гонят навстречу государю, и видит Иван Васильевич: сын его, великий князь Иван Иванович, и брат Андрей Васильевич меньшой в сопровождении дьяка Курицына и конюшенного Мячкова подъезжают к нему, спешились вот, бегут. Соскочил с коня и сам государь, обнимает, целует Ванюшеньку своего, целует и брата Андрея. Спешились тут следовавшие за государем и Андрей большой и Борис и приветствуют брата и племянника.
Из села же гонят на конях встречать государя: князи его подручные и среди них царевич Муртоза, сын Мустафы, бояре, дети боярские, купцы и прочие люди московские…
— Многие лета государю! — гремит крутом.
Государь, сын его и братья снова садятся на коней и, окруженные встречающими, среди радостного шума и криков медленно подвигаются по длинной улице села к хоромам боярина Мячкова, где государю лучший покой приготовлен.
Здесь, пока Иван Васильевич и братья его умывались с дороги, Андрей меньшой рассказывал великому князю новости московские.
— Третьеводни, — говорил он, — на Ивана Предтечу, гром был страшен и поразил церкву каменную Рожества Пресвятой Богородицы.
— Много ли рушено и сожжено? — спросил государь, утираясь полотенцем.
— Ништо не рушено, один крест, яко воск, расстаял, а огонь небесный по стене в землю сошел…
А дьяк Курицын рассмеялся и продолжал шутливо:
— Еще объявилась на Москве, государь, женка вельми плодовитая — мужу враз четверню принесла…
— Чья женка-то? — отдавая утиральник Саввушке, молвил с усмешкой Иван Васильевич.
— Гогулина Юрья, боярского сына…
Вошел боярин Мячков, Федор Иванович, и, поклонясь в пояс, пригласил:
— Пожалуй, государь, в трапезную. Там давно ужин уж собран. Изопьем кубки за тобя и победы твои…
— С великой охотой, — весело ответил Иван Васильевич, — очень с дороги-то есть хочу.
Когда шли по сенцам, дьяк Курицын обратился к великому князю:
— Разреши, государь, довести тобе о вятчанах, которые в Большую Орду походом ходили…
— Сказывай, Федор Василич, — с живостью отозвался государь, — когда и как сие было?
— Вести о том пришли вборзе, как ты от Новагорода на Москву отъехал. Баили люди, что вятчане Волгой на судах вниз пошли, а придя, напали на Сарай нечаянно. Сам же Ахмат в то время со всеми татарами кочевал в степи на един день пути от столицы своей. Много, бают, вятчане-то товару всякого взяли и полон большой поимали. Татары же ордынские, услыхав о сем, погнали отовсюду к Волге-реке и, поимавши ладьи и насады, заступили судами своими путь по воде, токмо вятчане пробились сквозь ордынцев и со всей добычей ушли. Казанские татары также хотели перенять вятчан под Казанью, а те, исхитрясь, ночью прошли со всем добром в землю свою.
Эта весть поразила Ивана Васильевича и, обратясь к брату Юрию, он молвил:
— Запомни поход сей, Юрий. Сие и нам пригодится на случай. Ежели на Русь Орда придет, то и мы также принудить их сможем назад оглянуться. Подумай о сем как воевода, а ты, Федор Василич, как дьяк…
Сегодня с раннего утра сияет солнышко и так же тепло, как и вчера. Со стану в Мячкове полки московские снялись еще на самом рассвете: не терпелось им, хотелось скорей Москву повидать; воины, бояре, воеводы, князья да и сам государь, почитай, вовсе не спали. Сразу зашумел весь стан, лишь солнце из-за края земли огнем и золотом брызнуло. Разом потянулось все войско государево к стольному городу. Только тишины вечерней уже не было — от сплошного человеческого крика и говора все гудело кругом непрерывно, как на огромном пчельнике. Иногда сквозь гул и говор прорывались радостные крики и возгласы в честь государя — это встречные конные и пешие приветствовали великого князя. Так повторялось на каждой версте, и встречные тут же поворачивали обратно, радостно окружая войско и сопровождая его к Москве.
Иван Васильевич ехал впереди своего полка рядом с сыном и братьями, с ним же ехали воеводы его знаменитые: брат князь Юрий Васильевич, Михаил Андреевич, князь верейский с сыном Василием, молодой Патрикеев, князь Стрига-Оболенский, Холмский, Пестрый, царевич Даниар и прочие. Государь радостно оглядывался по сторонам, но из-за шума и гула говорил мало…
Но вот на пятой версте от Москвы все кругом как-то изменилось. Волнение охватило Ивана Васильевича и все войско его.
Увидели все, как темной сплошной тучей двигается от самой столицы огромная толпа людей московских и посадских, а также сирот из подмосковных деревень с женами и даже детьми.
— Вся Москва двинулась, весь народ правос… — воскликнул было Иван Васильевич, но голос его сорвался от волнения.
И говор и крики кругом тоже смолкать начали: воины простые почуяли близких, дорогих своих в этой туче народной, на них наползавшей, а в тишине осенней чуть слышно плывет уж из Москвы гул колокольный…
Не отрываясь, глядит Иван Васильевич на приближающиеся толпы народные, и вспоминается ему встреча с Ермилкой-кузнецом, когда еще княжичем он в первый поход шел к Владимиру. И снова в ушах его гудит густой могучий голос кузнеца:
— Мир-то силен, ты токмо развороши его. Мир по слюнке плюнет — море будет…
В это время, обрывая мысли Ивана Васильевича, покатилось среди полей, как гром:
— Будь здрав, государь!..
Переполнилось сердце Ивана Васильевича, и слезы застили его взор, а уста, вздрагивая, громко шепчут:
— Вот он, мир-то, он весь тут…
Вот и Москву хорошо стало видно, и гул церковного звона слышней, и гуще перекатывается он над полями, как волны, то затихая, то снова усиливаясь. Четко белеют стены, а на синеве небесной выступают верхушки стенных башен-стрельниц, золотятся в лучах солнца маковки и кресты церквей.
Пешие и конные воины снимают шапку и крестятся.
— Ну, вот и Москва-матушка, — говорят друг другу, — привел Господь…
Но возгласы эти теряются, сливаясь с тысячами подобных восклицаний и немолчным радостным говором. Как могучие реки, вливаются уже полки и народные толпы в посады и пригороды, текут по их улицам, а на гульбищах всех хором, на колокольнях и на крышах всех изб теснится множество народу. Люди глядят оттуда на проходящие войска, что-то кричат и машут шапками.
Стены кремлевские тоже усыпаны народом, отовсюду гремят радостные крики и приветствия…
Вот уже въезжает государь по Великой улице посада на Торговую площадь[237] и, остановясь перед Спасскими воротами, снимает шлем и истово крестится на икону. При громких, радостных криках народа он спешивается, а вслед за ним все его окольные и ближние.
По бревенчатой мостовой идет государь к собору Михаила-архангела. Здесь, на кремлевской площади, у колодка возле церкви встречает государя сам митрополит с крестами, иконами и хоругвями от всех церквей, во главе всего духовенства московского в сияющих парчовых ризах.
После краткого молебна, благословив Ивана Васильевича, взошел владыка Филипп на паперть соборного храма и оттуда благословил крестом все войско и весь народ. Засим владыка простер руки, призывая к молчанию. Когда же колокольный звон прекратился, произнес он краткую речь в похвалу государю.
— Не бывало еще на Руси торжества такого и побед таких великих. Дни сии радостные, яко Христово воскресение светлое, — говорил митрополит. — Помог Господь деснице твоей, благоверный и благочестивый государь наш!.. Отвел ты от сердца Руси православной меч латыньства поганого, не допустил поругания церкви святой. Войском твоим, государь, вся новгородская земля выбита, выжжена, вытравлена, опустошена, чего не бывало от века над ними. Но все зло сие от них же самих. Сами повинны правители их за земску беду и за кровь людей, и все было взыскано с них от Бога по написанному: «Господи, зачинающих рать погуби». Тобе же, государь, да воздаст Господь наш Исус Христос за ратный подвиг сей, ниспошлет Он тобе славу и честь и ныне, и присно, и во веки веков…
— Аминь! — дружно грянул весь народ на площади, и снова загудели все колокола, провожая гулом своим великого князя, двинувшегося в торжественном шествии к хоромам своим.
Старая государыня Марья Ярославна встретила великого князя и братьев его на красном крыльце. Поплакала от радости, обнимая и целуя старшего сына. Вторым обняла она Андрея Васильевича большого, и заметил Иван Васильевич, привечала она его сердечней и ласковей: был углицкий князь любимым сыном ее. Еще холодней отнеслась она к Юрию и Борису.
Пригласила Марья Ярославна всех сыновей к себе на обеденную трапезу идти, но государь с дороги захотел умыться и переодеться, потому просил подождать его.
— Иди, иди, сыночек, — ласково молвила она, — яз пришлю за тобой Данилушку.
Иван Васильевич прошел к себе вместе с Саввушкой. Снимая походные воинские одежды, приказал он своему стремянному:
— Приготовь мне оболочиться. Кафтан дай ипского сукна, который потоне и полегче. День-то ныне теплый. Все же побогаче кафтан избери для ради почтения старой государыни.
Как только Иван Васильевич, умывшись, одеваться стал, вошел дворецкий Данила Константинович…
— Ну, Саввушка, — сказал великий князь, — принеси мне кафтан да иди в семью свою — чаю, у тобя матерь-то ждет не дождется…
— Я, государь… — начал было Саввушка, но государь перебил его:
— Иди, иди, Данила Костянтиныч поможет мне…
Как только дверь затворилась за стремянным, государь, обняв и поцеловав Данилу Константиновича, спросил:
— Какие о ней вести?
— Те же все, Иванушка. Затворилась она от мира совсем и меня не принимает, токмо от игуменьи все ведаю.
— Здрава ли?
— Как мне игуменья-то баила, постница великая она, томит себя нещадно покаяньем и молитвой…
Иван Васильевич горько усмехнулся и тяжело опустился на скамью. Несколько мгновений сидел он неподвижно, потом, взглянув на дворецкого, сказал вполголоса с тихой скорбью:
— Неисправимо сие, Данилушка, неисправимо. Помоги ей, Господи… — Он быстро встал, обернулся к образам и с болью душевной воскликнул: — Помоги ей и мне, Господи!
Смолк сразу, будто забыл обо всем окружающем.
Вошел Саввушка с двумя кафтанами и положил их на лавку, но по знаку дворецкого вышел из покоя государева.
Данила Константинович, вспомнив о княгине Марье Ярославне, кашлянул, дабы обратить на себя внимание.
Великий князь оглянулся на него.
— Государь, — молвил дворецкий, — старая государыня ждет тебя к обеду. Дай яз тобе помогу кафтан-то надеть. Сей вот аль другой прикажешь? Два принес Саввушка…
— Сей вот, ипского сукна, — глухо ответил Иван Васильевич и, одеваясь, спросил: — Чаю, братья-то оболгали уж мя пред матерью?
— Недовольны тобой. Мало-де тобой им дадено. Бают: «Иван все-де собе взял, а нам крохи малые. Полон отпустить велел без окупа. Москва-то, — бают, — почитай сто пудов серебра да золота собе берет, а нам токмо то, что сами взяли».
— Мало взяли-то? — сверкнув глазами, воскликнул великий князь. — Все, что в пасть полезло, все, яко щуки, заглонули. Не хуже татар новгородскую землю грабили…
Иван Васильевич смолк, надевая кафтан и застегиваясь, но вдруг опять весь вспыхнул.
— Да не собе яз все беру! На государство все идет, на войско и прочее! — крикнул он. — Государство-то едино для всей Руси, и государь-то един, а они все государями хотят быть, в Шемяки норовят. Сами же, опричь своей собины[238] ведать ни о чем не ведают.
Иван Васильевич совсем разволновался, но, выпив прямо из жбана несколько глотков крепкого хмельного меда, успокоился. Оправив волосы, он обернулся к своему другу и молвил негромко:
— Ну, идем, Данилушка. Матунька, поди, заждалась, обидится…
В покои старой государыни Иван Васильевич вошел с обычным выражением лица, на котором нельзя было угадать ни чувств, ни мыслей его.
Перекрестясь на иконы и садясь потом за стол, он молвил:
— Прости матушка, задержал яз трапезу-то…
— Ништо, сынок, ништо, — ласково ответила Марья Ярославна, — мы тут о походе твоем баили.
Взгляд Ивана Васильевича на один только миг скользнул по лицам братьев, заметив в них натянутость и замешательство. Государь усмехнулся и сказал матери:
— Рать сия для Новагорода небывалая, да и победы-то наши — дай Бог всякому. Вборзе пир хочу нарядить в столовой избе для братьев моих, царевича Даниара, князей подручных, бояр, воевод и дьяков своих. И по всем полкам повелю водок и медов разных раздать, дабы и вои все победу праздновали…
— Тобе-то легко вино полкам рассылать, — начал со скрытым раздражением князь Андрей большой, но великий князь громко рассмеялся.
— Не бойсь, Андрей, — сказал он весело, — в Москве хватит и на полки братьев моих…
Иван Васильевич заметил, что Андрей большой смутился, а другие братья были довольны, матушка же ласково улыбалась.
— Яз, — продолжал великий князь, — и черным людям московским и посадским велю бочки браги и пива на площади выкатить…
— Добре, добре, сыночек, — весело сказала Марья Ярославна, — днесь ты отца своего мне напомнил. Любил он, Царство ему Небесное, народ-то потешить…
Начался обед, и беседа стала по-родственному мирной, но к концу трапезы старая государыня исподволь и осторожно начала печаловаться перед Иваном Васильевичем о братьях его младших, дабы им уделил он что-либо из добычи своей…
Мрачным огнем загорелись глаза великого князя.
— Нет у меня добычи, — сурово молвил он, — то все дары не мне, сыну твоему, а государю московскому. У них же и даров довольно, а добычи и своей девать некуда…
— Полон-то ты вот у них отнял, — начала было Марья Ярославна.
— Яз и у себя его отнял! — хрипло крикнул Иван Васильевич. — Разуметь надобно, что Господа новгородская не смирилась совсем, а токмо зло затаила. Кругом же нас вороги все. Надо иной раз и нам корысть свою смирять для ради Руси православной.
Наступило тяжелое молчание, злое молчание. Марья Ярославна побледнела. Иван Васильевич тяжело дышал, а глаза его грозно глядели на братьев. Пересилив себя, он сказал матери почтительно:
— Матушка, ведаешь ты, что не хочу яз зла братьям моим. Ведаешь, что отцу, когда мне на смертном одре был он, клятву яз дал любить, не обижать своей братии, но токмо не во вред государству. Блюду сие, матушка, и буду блюсти. Вы же, братья мои, разумейте, что единение нам надобно, что много еще ворогов у Руси православной. Латыняне все с ляхами и немцами, а с ними и вороги наши исконные — татары поганые. Вот и сей часец мне о них думать надобно. Пока служилые татары здесь, мне с Даниаром-царевичем тоже думать надобно…
Иван встал из-за стола и, помолившись, снова обратился к матери:
— Ведай, матушка, слово твое всегда доходчиво до сердца моего…
Марья Ярославна успокоилась, обняла сына и молвила:
— После, Иванушка, яз побаю с тобой о семейном-то нашем. Днесь тобе по приезде дел-то и других много…
Затворившись в покое своем сам-четверт с дьяками Федором Васильевичем Курицыным да со Степаном Тимофеевичем Бородатым и казначеем своим Димитрием Владимировичем Ховриным, государь думал о ближних делах, которые надобно вскоре все начать.
— Перво-наперво, — сказал он, — надобно отпраздновать нам победы свои.
— Истинно, — согласились казначей и оба дьяка, а Бородатый добавил, что начать надо завтра благодарственными молебнами во всех церквах, а государю со всем семейством и братьями молебен у митрополита слушать в соборе Михаила-архангела…
— После, яз мыслю, — сказал Иван Васильевич, — бочки с брагой и медом на площади выкатить. По полкам же раздать водку и мед. О сем ты, Митрий Володимирыч, с дворецким моим обмысли и все приготовьте. Засим в столовой избе на всех нас, на всех князей служилых, бояр, воевод и дьяков трапезу изготовь.
— Все будет исполнено, государь, — сказал, вставая и кланяясь, Ховрин, — разреши мне токмо сей часец идти к дворецкому, дабы борзо нарядить все…
Когда ушел казначей, великий князь сурово молвил:
— Не миновать нам рати с Литвой и Польшей, да и с немцами. Они все против нас заедино. Не миновать нам рати и с Ордой…
Государь помолчал и добавил:
— Ныне же яз видел, яко братья мои на Шемякин путь вступить хотят по жадности и по зависти. Они токмо о собе мыслят, а до Руси им дела нет…
— Господа же новгородская, — сказал Бородатый, — пока затаилась, а нож за спиной доржать будет…
— Истинно, Степан Тимофеич, — согласился Иван Васильевич, — а мы еще всех сил своих не собрали. А ты, Федор Василич, как о сем мыслишь?
— Заткнуть пасть, государь, удельным-то, — ответил Курицын, — дабы не лаяли и не огрызались…
— И яз так мыслю, — зло усмехнувшись, молвил великий князь. — Наперво надобно, чтоб смут удельных у нас больше не заводилось на радость ворогам. Подумайте-ка оба, чем братьям-то рот заткнуть, что им дать. Давать же надобно умно и строго, дабы очень-то у них глаза не разгорались. Руки ведь у них вельми загребущие. После молебной пред обедом мне скажите, а яз с матерью еще о сем побаю. Так же ныне с Даниаром-царевичем подумайте: надобно нам Менглы-Гирееву дружбу добыть, а через него и с турками поладить, дабы султан за спиной Ахмата был, а Менглы-Гирей — за спиной Казимира. С Даниаром-то после сам побаю и приласкаю царевича. Ведь из его татар более пятидесяти у Новагорода погибло.
Иван Васильевич потянулся и добавил:
— Ну, идите с Богом, а яз отдохну малость после обеда. Вон Саввушка и постелю мне постелил. Утре жду вас.
Всенародное празднество на Москве было устроено на Анфима, сентября третьего, когда девкам навеститься пора приходит…
С утра празднично в этот день в городе стольном. Торговцев в ларьках и с лотками вразнос тьма-тьмущая появилась везде на площадях и на улицах. Гомон и шум, словно торг начался великий во всех углах и закоулках, но все еще чинно и пристойно кругом, ибо службы еще идут по всех церквах и колокола еще звенят по чину священному там, где надобно. Девки же все в праздничных венцах и в лентах перемигиваются с парнями, разряженными в вышитые рубахи, однорядки и кафтаны. Старики, старухи и женки около ларьков ходят: одни сбитень пьют горячий, другие пряники покупают…
— Будь здрав, государь! — загремело кругом.
Только дошел государь до столовой избы, как народ повалил со всех сторон на площадь, где уж с телег княжих бочки с медом, брагой и пивом скатывали. Хороводы кругом завертелись, песни со всех сторон звенят, а торговцы и торговки с лотками снуют меж людей, кричат на все голоса:
— Сбитень, сбитень горячий!..
— Колобков, колобков!..
— Кулага есть сладкая, кулага с калиной!..
В посадах же, кроме княжих бочек с медом, брагой и пивом, осаждает народ и кабаки государевы с зеленым вином, с водкой, что с ног валит и молодого и старого.
Подымаясь по красному крыльцу в горницы столовой избы, Иван Васильевич оглянулся на веселившийся народ и крикнул громко братьям своим:
— Сколь же веселья-то будет, когда мы все за един татар побьем! Станет Русь вольной, Бог даст, сгинет Орда!..
— Да здравствует вольный государь на Руси святой! — звонко крикнул дьяк Курицын.
Государь со всеми гостями своими уже садился за стол, и митрополит уж читал молитву перед трапезой, а могучие клики народа в честь государя все еще гремели по всем площадям и улицам московским.
Уйдя на время из столовой избы, где уж который вот день шел пир, Иван Васильевич заперся у себя в опочивальне с казначеем своим Ховриным.
На пиру во главе всех были братья оставлены, а распоряжения их выполнял верный дворецкий великого князя Данила Константинович.
— За что иное, а за пир яз спокоен, — с насмешливой улыбкой молвил великий князь, — а ты расскажи, как с казной моей, какие дела правишь?
— Ныне, государь, все подарки новгородские по спискам принял яз. Велики они! Почитай, пятая часть всей казны твоей будет, а с добычей-то и вполовину станет.
— Ну, сие все прибытки не моей, а государевой казны, — сказал с довольством Иван Васильевич. — Токмо у меня не одни прибытки, а есть и дачи великие.
— Истинно, государь, — живо отозвался казначей, — один князь Юрий Василич задолжал тебе столь, что ему в пору за долг свой отдать половину удела.[239] Роста же не платит, и ништо не выплачивает.
Великий князь горько усмехнулся и прервал Ховрина:
— Не бойсь. Брат-то мой Юрий — воевода знаменитый. Его ратные дела много более дают того, что яз ему даю. Опричь того, ни жены у него, ни детей нет. Все едино удел его за Москву пойдет. Недуг у него тяжкий…
Иван Васильевич глубоко вздохнул и замолчал в печальном раздумье.
— А Андрей-то меньшой… — осторожно начал Ховрин, — ведь еще более от казны твоей брал…
— И о сем ведаю, — перебил его снова Иван Васильевич. — Ты обмысли вот, какие дары лучше будут Даниару-царевичу. Избери ему седло с убором из золота и серебра с самоцветами да шубу — всего на полсотни рублев московских, да в отвес ему серебром полсотни рублев.
— А не жирно ему, басурману?
— В обрез, как надобно, — засмеялся Иван Васильевич, — нужен он нам, дабы тайно с Менглы-Гиреем крымским и султаном турским сноситься. Опричь того, царевич пятьдесят татар своих погубил в походе сем.
— А мало ли в походе сем награбили они?
Великий князь отмахнулся с досадой:
— Баю тобе, весьма надобен мне Даниар. Угоди ему подарком. Днесь приготовь все…
Постучав, вошел дьяк Курицын и, поклонясь, молвил:
— Будь здрав, государь, дошел по приказу твоему.
— И ты будь здрав, садись, Федор Василич. Сей часец указал яз Митрию Володимирычу, какие дары готовить Даниару: на полсотню московских рублев седло с убором, да шубу, да полсотню рублев серебром в отвес…
— В самый раз, государь, — заметил Курицын, — в самый раз…
Государь усмехнулся и спросил:
— А Бородатого звал?
— Вборзе придет он…
В дверь постучал кто-то.
— Степан Тимофеич! — молвил Курицын и, поспешно отворив дверь, впустил дьяка Бородатого.
Тот поздоровался с великим князем и прочими, а Ховрин, поклонившись Ивану Васильевичу, спросил:
— Прикажешь, государь, идти, дабы нарядить все для царевича?
— Иди с Богом, — ответил великий князь, — да не забудь две книги сии, что яз из Новагорода привез. Уложи их в малый ковчежец, что при казне моей…
Когда началась дума у великого князя, дьяк Курицын сказал:
— Вести есть от иноземных купцов. Сказывают они: посылает-де папа Павел посла к тобе, государь, с открытыми листами и опасными грамотами для бояр твоих. Кого пожелаешь, тех и впишешь в листы, дабы ехали они за царевной в Рым…
— Когда ж сей посол едет? — спросил Иван Васильевич.
— Фрязины наши бают, государь, посол рымский уж в Венеции. Гостит там у дуки венецейского Николы Трона…
Великий князь усмехнулся и, ничего не сказав, обернулся к дьяку Бородатому:
— А какие у тобя, Степан Тимофеич, вести есть?
— Из Новагорода вести, государь. Бают там, покарал Господь новгородских людей, что в осаде были в ратное-то время. Сентября второго множество людей с женами и детьми пошли из Новагорода в родные места на судах великих. Всего судов-то было числом сто и восемьдесят, а на каждом судне по пятьдесят и более человек. На середине же Ильмень-озера, над самой пучиной его, подули вдруг ветры великие, потопили все суда со всеми людьми и товарами их…
— На все воля Божья, — перекрестясь, молвил великий князь. — Господь людей карает и милует по воле своей. Какие еще вести есть?
— Новгородцы бают, государь, что вернулся от хана Ахмата и Большой Орды посол короля Казимира татарин его служилый Кирей Кривой вместе с послом Ахматовым. Год у собя доржал Ахмат Кирея за наши подарки. Ныне же он повествовал, бают, королю, что вборзе на нас пойдет, и Казимир бы на коня воссел: яз-де с одной стороны, а ты-де — с другой враз на Москву падем. Король же Казимир в сию пору заратился с Угорской землей, хочет там сына своего королем посадить.
Иван Васильевич сухо рассмеялся.
— У них всегда так будет, — со злой улыбкой сказал он, — хвост вытащат — нос увязнет, нос вытащат — хвост увязнет. А мы им и хвост и нос оторвем…
Наступило молчание. Великий князь, нахмуря брови, усиленно думал о чем-то, и дьяки не смели слова сказать.
— Мыслю яз, — наконец вымолвил сурово Иван Васильевич, — пиры-то пора нам кончать. Непрестанно мы меж двух огней. Наперво, яз мыслю, крепче надобно руки связать Казимиру польскому и немцам, которые в папском латыньстве. Для сего надобно дружбу Менглы-Гирея укрепить, дабы Литву и Польшу злее грыз. Папу же блазнить тем, якобы пристанем к походу его против султана турского. Дружба сия с папой — и другое блазнение его, что в ересь впадем мы Исидорову. Для сего блазнения пошлем за царевной Ивана Фрязина, гораздого на всякую лесть ради корысти своей. Тогда не государь московский, а круль польский меж двух огней будет…
Великий князь замолчал, а дьяки радостно одобрили сказанное государем.
— Помните же, — продолжал Иван Васильевич, — что сие — тайна наивелика ото всех. Сие токмо блазнение, на деле же другое: нам ныне более всего надобны Менглы-Гирей крымский и султан турский, дабы хана Ахмата сломить…
Государь опять задумался и потом сказал совсем тихо:
— Другое дело наше: удельных посулами манить и даже докончания до поры с ними укреплять, пока Русь православная совсем вольной не станет. Разумеете?
— Разумеем, государь! — воскликнули оба дьяка и поклялись государю служить верой и правдой на благо и во славу Русской земли.
Распуская рати свои по домам, великий князь дольше других задержал на Москве Даниара-царевича — чтил и дарил его более, чем других своих соратников. Доволен весьма был царевич и дарами и честью великой. Государь же, отпуская его в Мещерский городок, прощался с ним только в присутствии дьяков Курицына и Бородатого, а из двора его были дворецкий Данила Константинович, казначей Ховрин да стремянный Саввушка, могучей силы, как сам государь, и горячо преданный ему.
Все уже ведал Даниар-царевич, что государю от него надобно и как службу ему служить для Москвы, привлекая Менглы-Гирея и султана турского. Все через дьяков было ему втайне указано, и великий князь только добавил:
— Отпускаю тя, царевич, с полной верой, что послужишь мне так же, как отец твой служил отцу моему и мне…
Иван Васильевич ласково поглядел на царевича и, взяв от дворецкого саблю булатную с золотой рукояткой в ножнах с каменьями самоцветными, протянул ее Даниару-царевичу.
Даниар, принимая оружие, стал на колени, а государь молвил ему с любовью:
— За подвиги твои ратные дарю тебе из рук своих оружье честное, яко воеводе знатному и храброму на брани…
Принимая сей ценный и почетный подарок, царевич поцеловал руку государя своего и, не вставая с колен, воскликнул:
— Живи сто лет, государь! Яз же, пока жив, служить тобе буду верно, как служил тобе отец мой. Клянусь в сем именем Аллаха милостивого и милосердного.
Стоя еще на коленях, Даниар выдвинул наполовину из дорогих ножен дамасский клинок с золотыми насечками и надписями из Корана, приложил его ко лбу, а потом поцеловал…
Так, в дружбе и верности отъехал царевич в свою вотчину, обласканный великим князем. Когда же дьяки и казначей, провожавшие царевича до коней его, вернулись, Бородатый радостно воскликнул:
— Государь, верь Даниару, как и всякому татарину, который на сабле клятву примет. Касим-то отцу твоему на кинжале клялся…
— Ведаю все и верю Даниару, — молвил с усмешкой Иван Васильевич, — братьям же своим единоутробным мало верю, и сие горько мне. Будет еще много зла от них, хотя все они крест целовали.
— Пошто братьям-то и дяде ныне зло иметь на тобя? — заговорил Ховрин. — Сами они и люди их добычи сколь набрали: и серебром, и конями, и портищем, и всяким иным добром — белки, соболи, хрусталь и прочее…
Иван Васильевич досадливо махнул рукой и молвил сурово:
— Ко власти зависть у них. Равны хотят быть государю московскому. А сего не разумеют, что власть-то у того токмо, кто властвовать умеет…
Сентября десятого прибыл из Венеции Антонио Джислярди, племянник Ивана Фрязина, и привез от папы Павла листы великому князю. По этим листам все, кого в них государь впишет послами своими, могут два года свободный проезд иметь по всем землям латинским, немецким, итальянским и прочим, которые все его святейшеству присягают. Лично же просил Антонио от имени папы Павла, дабы великий князь скорее послал послов по царевну Зою.
К Антонио пристал в Венеции посол к великому князю московскому от дуки венецейского Николы Трона, именем Иван, и по прозвищу Тревизан. Послан же Тревизан этот от дуки и всех земель, сущих под ним, бить челом великому князю московскому о помощи в переговорах с ханом Ахматом, царем Большой Орды.
Обоих этих посланников задержал при себе государев денежник. Вызнав от Тревизана, что везет он государю московскому подарки великие, решил обманом и хитростью соблазнить племянника своего на тайное похищение многих даров дуки.
— Зачем тебе к царю ордынскому? — спросил Иван Фрязин у Тревизана.
— Дож и сенат, — ответил тот, — Ахмата на турского султана поднять хотят. Грабят турки купцов наших и на суше и на море. Везу государю и хану дары многие и богатые…
Иван же Фрязин, затрепетав весь от жадности, сказал Тревизану:
— Безумцами будем с тобой, если этим случаем не воспользуемся. Не бей ты челом великому князю, не давай даров ему, которых нам обоим на век наш хватит. Утаи все. Я же тебе все устрою и помимо великого князя к царю ордынскому провожу…
Убедил во всем он Тревизана, соблазнив его богатствами, и уговорились они меж собой обо всем до конца.
Когда же государь пожелал от папы посла принять, привел к нему Иван Фрязин, не смея утаить о приезде Тревизана, обоих послов сразу. Принимал их Иван Васильевич в трапезной у матери своей, как тайное посольство по семейным делам. Был на приеме этом только дьяк Курицын, дабы листы папы прочесть и прочее проверить, да и государю без иноземного толмача разговор иметь с послом.
Присутствие Курицына смутило Фрязина, но он быстро оправился и, желая упредить вопросы, стал на одно колено пред государем, как встали и послы. Пожелав здравия, поспешил он испросить разрешения сказывать.
— Дай, государь, мне, — заговорил он, — о посольстве сем слово.
— Сказывай, — молвил великий князь, сделав знак встать с колен.
— Великий государь, — продолжал Иван Фрязин, — сей вот Антонио Джислярди, племянник мой, привез от его святейшества листы тобе открытые, о которых яз уже сказывал, когда икону царевны тобе доставил.
Фрязин обратился к племяннику и сказал по-итальянски, чтобы тот вручил листы государю.
Антонио Джислярди снова стал на одно колено и, вынув из сумки сверток, в котором хранились листы, протянул их государю. Курицын принял их и, прочитав, доложил великому князю:
— Его святейшество папа Павел вельми почетно тя величает и молит Бога о благе твоем. Сказывает, что листы сии для послов твоих, дабы мог ты послать их в Рым за царевной.
Иван Васильевич неожиданно резко обернулся к Ивану Фрязину.
— А сей другой пошто здесь? — спросил он, вскинув глаза на рыжего Тревизана, одетого так же просто, как и Антонио Джислярди, но на вид старше того по возрасту.
— Сей, государь, сын дяди моего родного, именем Джан, а по прозвищу Тревизан, князек венецейский…
Увидев, что Иван Васильевич нахмурил брови, денежник смутился и быстро продолжал:
— Сей ко мне пришел, государь, своим делом да и гостьбою…
— Пошто же ты ко мне его привел? — перебил Фрязина государь. — Другой раз без спросу ко мне никого не води, да и язык свой держи за зубами. Иди. Позову, когда будет надобно. Федор Васильич у меня толмачом будет. Яз побаю с послом его святейшества с глазу на глаз…
После встречи с великим князем денежник государев и Тревизан в крайнем волнении, не молвя друг другу ни слова, быстро вышли со двора княжих хором за ворота, где ждали их слуги с конями.
Дома Иван Фрязин провел Тревизана к себе в опочивальню, там он всегда говорил о важных и тайных делах.
— Страшен король ваш, — заговорил первым Тревизан, дрожа от волнения. — Глазами насквозь меня пронизал. Боюсь, угадал он хитрости наши.
— Пронес Господь, — развязно заметил Иван Фрязин. — Если бы угадал, то и домой мы не пришли бы. Давно бы в цепях были…
Денежник, вздрогнув вдруг всем телом, перекрестился по обряду латынян всей ладонью с левого плеча на правое, и добавил:
— Будем непрестанно молить Пресвятую Деву Марию, Пречистую Богоматерь, да поможет нам. Поклянемся ей оба, что сделаем вклады на помин души в собор святого Марка и на неугасимую лампаду Пресвятой Деве в нашу приходскую церковь святой Марии Ортской.
Иван Фрязин отдернул темную шелковую занавеску, скрывающую углубление в стене, где хранится втайне небольшое мраморное изображение Мадонны и латинский крест с распятым Христом.
Затеплив лампаду, денежник упал на колени перед своей божницей. Тревизан распростерся с ним рядом.
— Пресвятая Дева! — воскликнул Фрязин, набожно крестясь. — Помоги нам в этом трудном деле. Мы же оба клянемся все честно исполнить, что обещали Тебе.
Тревизан повторил вслух ту же клятву…
Успокоившись и обеспечив себе Божью помощь, оба венецианца вышли в трапезную и сели за стол. Жена Фрязина, русская женщина, принесла завтрак и, скромно поклонясь гостю, тотчас же ушла по обычаю в свой покой, где жила с детьми.
— Красивая у тебя жена, — молвил Тревизан.
— Во всех статьях хороша, — самодовольно молвил денежник, достал из поставца сулею с дорогим вином и, угощая Тревизана, добавил с самоуверенностью дельца темных дел:
— За успех нашего дела. Не бойся, друг. Нужен я еще московскому князю. Хочет он очень в жены взять царевну цареградскую. Я же ему все это с его святейшеством папой хорошо уладил. Вскорости поеду вот в Рим, а как привезу царевну, свадьба сразу, пиры. Не до нас ему будет, а мы под шумок все и обстряпаем. Ты потом в Орду, а из Орды-то, минуя Москву, в Литву через Киев и в Венецию. Толмача найду тебе верного. После-то и я сам вернусь на родину. Жену с детьми возьму, — видал, какая. Главное же: во всем верна и послушна. Здесь бабы не то, что наши, у которых за каждым углом любовник…
Тревизан рассмеялся:
— Ну, тебе и такая надоест. Любовниц сам захочешь…
— А что ж? Али наших венецианских не хватит? — громко расхохотался Фрязин. — У нас-то, слава Богу, не только в каждом доме, а и во святых монастырях блудницы кишмя кишат.
Он добавил бесстыдно грязную пословицу и расхохотался еще громче.
Но Тревизан опять приуныл, мало поддаваясь хозяйской веселости.
— Ты вот едешь за царевной, — сказал он с тревогой, — а я-то как жить тут буду? А вдруг король захочет меня видеть? Что скажу ему? Вдруг дож пришлет вестника?
— Не бойся, — самоуверенно ответил денежник, — я тебе сказал, толмача найду верного. И пока тебя в Рязань с ним отошлю. Там молодая вдова есть, сестра жены. Авось не соскучишься. В Москве же тебя, когда ты на глазах не будешь, забудут. Я же в Рим поеду через Венецию, где и самого дожа вокруг пальца обведу…
Случайно взглянув в окно, денежник увидел возвращающегося от государя племянника Антонио Джислярди и, оборвав разговор, сказал Тревизану:
— О наших делах никому, даже и Антонио, ничего не говори, если головы терять не хочешь…
Приезд посла от папы Павла взволновал Ивана Васильевича. Хотя и казался он таким же, как и всегда, спокойным, но стал еще более молчаливым и суровым. Государь заметно черствел. Зависть и жадность братьев, потеря любимой жены, смерть отца и владыки Ионы, смерть Илейки и Васюка, уход Дарьюшки в монастырь — все это тьмой и холодом охватило его сердце. Постарел он душой и чувствовал, как говорил о том матери, что нет ему более чистых сердечных радостей.
Оставшись сегодня один после завтрака и вспомнив о невесте своей цареградской, он зло усмехнулся и молвил вслух:
— Сия токмо для потребы телесной и продолжения рода…
Он хотел было достать изображение царевны на иконе, но досадливо махнул рукой и подошел к окну. Ему хотелось забыть пока о женитьбе, о свадебных разговорах с матерью и митрополитом. Вспомнив о владыке Филиппе, вспомнил он и о ревностном желании его возвести новый каменный храм Успенья Пресвятые Богородицы взамен старого, совсем уж обветшалого.
Почему-то вспомнилась ему стенопись Успенского собора во Владимире, где бывал он еще в юности с епископом Авраамием. И потом совсем неожиданно засияла пред очами его икона Троицы, Рублевым писанная, заиграли пред ним радуги красок спокойно и радостно, и вдруг стало так же спокойно у него на душе, как тогда в Троицком соборе Сергиевой обители, когда со слепым уже отцом ездил он встречать бабку Софью Витовтовну.
Возникают сами собой в его памяти нежные крылатые ангелы с прекрасными женскими лицами, и так все в них дивно и кротко, что мнится ему теперь: не беседуют они меж собой, а тихо поют славословия…
Постучав в дверь, вошел дьяк Курицын.
— По приказу твоему, государь, — сказал он, кланяясь.
Мечтательная улыбка сошла с уст государя. Он проговорил деловито:
— Добре, добре, Федор Василич, что не забыл. Кликни-ка Саввушку. Сей часец едем к Володимиру Лазаричу. Давно яз хочу своими очами повидать древние грамоты и столбцы…
Иван Васильевич, одеваясь при помощи Саввушки, чуял опять приближение досады и тоски и был доволен, что приказал Курицыну прийти и проводить его к дьяку Гусеву, собравшему уже много уставных и судных грамот и древних законов.
В хоромах у Гусева была отведена под работу дьяков и писцов одна из наиболее светлых горниц, где дьяки читали столбцы и грамоты, а писцы делали выписки из нужных статей для составления сборника судебных установлений.
Вдоль горницы, ближе к окнам, были поставлены узкие длинные столы — так, чтобы падало на них больше света из слюдяных окон. За столами на длинных скамьях сидят дьяки, подьячие и писцы. Иные из них духовного звания, и на головах их скуфейки монастырские, «дабы власы держать», — не мешали бы они во время писания; иные же «мирские», и у них на «власы» вместо скуфеек надеты через лоб узкие ремешки.
Вокруг столов и у стен в определенном порядке стоят лари, укладки и сундуки разных размеров со столбцами, свитками, грамотами и с запасами чистой бумаги и пергамента, или «кожи», как зовут его писцы.
Работа кипит: дьяки и подьячие читают свитки, столбцы и грамоты, отмечая нужные места и откладывая то, что выбрано, на отдельный большой стол, за которым обычно сидит сам дьяк Гусев с двумя подручными дьяками.
Подьячие приносят столбцы и грамоты, доставая их из ларей и сундуков на столы, а использованные уже дьяками или ненужные им уносят обратно. Писцы же, не отрываясь, переписывают, поскрипывая гусиными перьями, или линуют чистую бумагу для переписывания…
Все это сразу охватил взглядом Иван Васильевич, когда вошел в писцовую горницу в сопровождении Курицына и самого Гусева.
При появлении государя все вскочили с мест и, низко кланяясь, приветствовали его пожеланиями здравия и многолетия.
Иван Васильевич приветливо ответил им:
— Будьте здравы все. Дейте дело свое, как деяли.
Обратясь к Гусеву, он добавил:
— Покажи-ка мне, Володимир Лазарич, как списатели пишут. Никогда сего не видел.
Гусев привел государя к четырем особенно длинным столам, на которых работали писцы. За каждым столом было по два человека. Один из них, сидя на конце стола, брал из кипы бумаги продолговатые узкие листки и линовал их.
Государь подивился, как писец делает это ловко и точно. Левой рукой он берет листик из стопы бумаги, накладывает его на гладко полированную доску и, приложив слева линейку, проводит по краю мягкой свинцовой палочкой бледную черту сверху вниз, потом быстро перекладывает линейку на правый край бумаги и точно на таком же расстоянии проводит справа такую же черту сверху вниз. Затем кладет линейку поперек листика и быстро проводит поперечные линии на безошибочно равном расстоянии друг от друга.
— Добре, добре, — сказал Иван Васильевич и, обращаясь к Гусеву, добавил: — Жаль, не захватил яз с собой сына, сие было бы занятно ему и на пользу. Да ты, Володимир Лазарич, после покажи ему все, пришлю его с Федор Василичем.
Государь подошел к другому концу стола, где сидел другой писец. Пред ним стояла плошка глиняная с жидким клеем и лежала небольшая кисть из конского волоса.
— Здесь, государь, листики, которые другими списаны, сей вот во един свиток склеивает и, подсушив, в столбец скатывает, — пояснил Гусев, указывая на четыре столбца, лежавшие на середине стола возле кипы чистой бумаги.
Государь обратил внимание, что от столбцов по направлению к сидевшему на конце стола писцу протянуты четыре ленты из склееных уже листиков.
— Токмо с лица на них писано? — спросил Иван Васильевич, приподнимая осторожно конец бумажной ленты.
— Да, государь, — ответил писец и, взяв один из принесенных с другого стола листков, провел кистью с клеем по верхнему краю его с обратной стороны, где не было ничего написано. Потом ловко приложил его к концу ленты крайнего слева столбца.
— К сему столбцу листок сей надлежит, государь, — сказал писец и, проведя осторожно тряпочкой по склейке, добавил: — Теперь токмо подсушить и свертывать…
Он встал, пощупал ранее склеенные листки и дважды свернул столбец, отчего лента укоротилась вдвое, а вновь прикленный листок остался пятым от начала столбца.
— Мы, государь, — сказал дьяк Гусев, — по сим склейкам или ставам, как издревле зовут их, длину столбцов ведаем. Ведь столбцы-то бывают от трех до десятков аршин и до ста, а то и более.
— Как же числите? — спросил Иван Васильевич.
— А так, государь, — продолжал Гусев, — измерим токмо один листик. Будет он, как вот сей, четыре вершка, а ставов в столбце начислим десять. Значит, в столбце-то длины сорок вершков, сиречь два аршина с половиной. Ежели начислим сто ставов, то столбец-то, значит, двадцать пять аршин…
Отсюда Иван Васильевич перешел дальше, к тем столам, где работали писцы, занимаясь своим делом: списывали они те места из свитков и разных грамот, которые были отмечены дьяками и утверждены самим Гусевым для переписки. За каждым столом сидят по три писца, а перед каждым из них — чернильница. Тут же лежат и гусиные перья, очиненные заранее, дабы не задерживать письма, и маленькие острые ножики для исправления пера и подчистки ошибок в словах.
Писали они быстро полууставом, не гонясь за красотой букв, а для скорости некоторые буквы соединяли чертами, дабы не отрывать руки и не терять на это времени.
— Не гляди, государь, — сказал Гусев великому князю, — что не вельми красно писано. Сие все списание надобно для чтения токмо нам, дьякам, для-ради составления свода всех установлений и законов и все потом красно и богато спишем на единый великий столбец…
— Много лет возьмет такая работа, — задумчиво молвил Иван Васильевич, — но без того не можно государствовать. Трудитесь же, да поможет Господь Бог вам в сих трудных делах, которых на много лет хватит…
Догадавшись, что великий князь хочет уйти, все встали, а Иван Васильевич кивнул головой.
— Будьте все здравы, — молвил он громко и под гул прощальных и восхваляющих его возгласов вышел из писцовой горницы.
Прощаясь с дьяком Гусевым у красного крыльца и садясь на коня, Иван Васильевич все еще думал о судебнике и о его постоянном употреблении в судах и при разных спорах.
— Ты помысли, Володимир Лазарич, — сказал великий князь, — можно ли все сие вместо столбца-то в сотни аршин писать тетрадями, яко книгу, дабы писано было на каждом листе и с лица и с тыла. Инако же тяжко будет судьям и боярам всякий раз таковой столбец при чтении дважды развертывать и свертывать.
Той же осенью, на Михайлов день, ноября восьмого, повелел митрополит Филипп строителям камни тесать и готовить, дабы заложить церковь Пресвятыя Богородицы.
Узнал об этом Иван Васильевич в тот же день вечером от матери, у которой поздно ужинал вместе с сыном, при свечах уж.
— Зря блазнит собя владыка, — сказал он матери, — что к январю изготовят ему все и что в сем же месяце храм он заложит.
— А ты, сыночек, как мыслишь? — думая о другом, спросила Марья Ярославна. — Бог даст, может, и поспеет все во благовремении…
Иван Васильевич махнул рукой и промолвил:
— Прежде чем быть началу здания церкви Пречистой, надобно, опричь камня, который на санях из-под Москвы всю зиму возить будут, еще от рухнувшей старой церкви кирпич выбрать, да еще и нового много изделать, санный же путь почнется токмо с Екатерины-санницы. Яз мыслю, ежели поздней весной храм заложить сможем, и то слава Богу. Храм-то хотим воздвигнуть великий, в меру храма Успенья в Володимире…
Но Марья Ярославна не стала продолжать беседу о храме, а перевела разговор на свадьбу государя с царевной.
— Яз, сыночек, — начала она, — со владыкой о том еще думала. Он баит, что при венчании-то в церкви некое от грецкого чина царской службы добавить. Свадьбу же будем справлять у собя по московскому обычаю…
— Ныне хор владычен у нас есть, — вставил Иван Васильевич, — сама слышала ты, какие голоса. Владыка доволен сим. Баит, как в Цареграде петь будут, а то и лучше: голоса-то у наших звончей и сильней грецких…
Вдруг загудел далекий набат, где-то в посаде, со стороны Замоскворечья. Затем тревожно и громко забили в набат и кремлевские звонницы. Застыли все от волнения, а в слюдяных окнах, словно заря багровая, проступили отблески зарева…
— Пожар, Господи, — заметалась вдруг Марья Ярославна, — спаси и помилуй, Господи! Пойду свечу Никите преподобному поставлю, да укротит он борзо огнь сей.
— В Заречье горит, — крикнул, вбежав, Данила Константинович. — Загорелось, бают, коло церкви святого Митрия. Одни бают, занялись враз хоромы Логинова, а другие — у Хмельникова во дворе…
Государь, бледный, молча встал из-за стола, перекрестился на иконы и, обернувшись, сказал спокойно:
— Вели-ка, Данилушка, всей моей страже коней седлать и мне с княжичем Иваном коней подать. Пусть ведры да топоры захватят. Река-то не стала еще…
— Какое там, государь, стала, — в дверях уже крикнул дворецкий, — теплынь ныне неслыханная!..
Ночь стояла темная, а оттого, что по куполам церквей и по кровлям княжих и боярских хором все время тревожно пробегали багровые отсветы зарева, казалось, будто черный мрак переливается по улицам. Смутно чуялось, что кругом мятется народ. Великий князь, ехавший рядом с сыном впереди своей стражи, когда случайно стихал зловещий набат, слышал сквозь конский топот отдельные возгласы и причитания женщин. Люди толпились по всем улицам и переулкам Кремля. Из града же выйти нельзя было: все кремлевские ворота давно были заперты на ночь. Вдруг пронеслась весть, что сам государь едет со стражей на пожар в Заречье через Чушковы ворота. Сразу хлынули туда любопытные, дабы лучше видеть, что станет делать великий князь.
Княжич Иван раза два выезжал с отцом на пожары, но то было днем, а ночью выехал он впервые, и было ему страшно. Не решаясь заговорить с отцом, он подъехал ближе к своему стремянному Никите Растопчину, сыну истопника и мамки Евстратовны.
— Страшно тобе, Никитушка? — спросил княжич.
Никита, молодой парень лет двадцати пяти, ровесник князя Андрея большого, весело тряхнул головой и крикнул в ухо княжичу:
— С государем ништо не страшно. Все он ведает, как деяти… Не бойсь! Вот и Чушковы вороты…
Загремели замки и засовы железные. Со скрипом и визгом распахнулись тяжелые кованые ворота, и всех осветило огромное пламя, широким столбом восходящее к черному небу. Целиком отражалось оно более тусклым, но более зловещим в черных водах Москвы-реки. Было тихо, но тяга в огненном столбе так велика была, что головни взлетали в самую высь и, рассыпая искры, падали в сторону наклона пылающего столба.
Великий князь сделал знак конникам остановиться. Несколько минут смотрел он внимательно на пожар и следил, куда падают головни. Чьи-то большие хоромы пылали со всех сторон ровно, как хорошо разгоревшийся костер. От них тонкой змейкой бежал иссиня-белый огонь по верху забора и забивался уж под соломенную крышу мыльни, словно вгрызался в нее черно-красными зубами. Молодой великий князь следил за взглядом отца и старался догадаться, что тот хочет сделать. Потом княжич вслед за отцом посмотрел вправо на плавучий мост из толстых бревен, черневший среди розовых отсветов. Высокие перила моста, казалось, горели и рдели от яркого зарева.
Государь, кивнув головой страже, медленно въехал на мост, погрузший и задрожавший под тяжестью конницы и ударов конских копыт. Огненно-золотыми чешуйками побежала от него по воде в обе стороны легкая зыбь, и слегка заскрипели связи бревен.
Когда переехали мост, княжич почувствовал, как жаром охватило его лицо, — прямо перед собой он увидел полыхающее пламя. Пахло гарью, и слышно было гуденье огня, как в печи, шипение и треск горящих досок и бревен. Княжич узнал место пожара и горящие хоромы.
— У Логинова горит, — крикнул он, обращаясь к Никите Растопчину.
— Верно, сыночек, — ответил ему сам великий князь и, обернувшись к страже, приказал всем немедленно спешиться.
В посаде сразу узнали великого князя.
— Православные, — зычным голосом радостно закричал кто-то из суетившихся возле пожара. — Са-ам го-осу-дарь при-и-стиг!
— Государь пристиг! — загремело крутом.
Но сейчас же все смолкло, прекратили враз и звонить в ближайшей церкви. Следом перестали бить в колокола и на прочих посадских звонницах. Знали все, что государь требовал этого, дабы не было лишнего страха и суматохи от тревожного звона и слышней были бы распоряжения государя и его слуг.
Вся стража государева по приказу его разбилась на две части: на ведерников и топорников. Ведерники выстроились в две двойные цепи, начиная от реки и до самого пожарища. Одна такая цепь из рук в руки передавала ведра с водой от реки тем, кто тушил огонь вокруг горящих хором; эти же, вылив воду куда надо, пустые ведра передавали другой цепи, которая с рук на руки быстро отправляла их к реке, где черпальщики наполняли ведра и передавали в первую цепь. Так они работали непрерывно, не давая загораться огню на новых местах около пожарища.
Меньшая часть стражи государевой, топорники и часть ведерников вместе с великим князем и княжичем устремились к заборам и к загоравшейся уже бане.
— Руби, разметывай забор! — громко приказал государь и первый начал рубить плахи в заборе меж пылающими хоромами и баней.
Народ хлынул на помощь княжой страже, и вмиг забор был весь растащен…
— Ведры сюды! — крикнул государь. — Заливай плахи и головни! Теперь мыльню руби, раскатывай по бревнушку…
Более двух часов работал государь во главе своей стражи и всех посадских людей. Были за это время разметаны все заборы, бани, хлевы, амбары и прочие постройки, через которые огонь мог перейти на соседние хоромы и службы их. Только одни хоромы Логинова все еще пылали, но столб пламени от них все снижался и тускнел, и вдруг они с глухим грохотом рухнули. Огромный клуб огня, сверкая искрами, вырвался вверх, будто оторвался от земли, и погас. Густой едкий дым повалил от догорающих бревен, и сразу потемнело и похолодало кругом. Только угли рдели повсюду багровыми отсветами, и выбивались кое-где обрывки желтого пламени или перебегали синие огоньки.
— Заливай пожарище! — крикнул великий князь, отирая с лица пот. — Все бери ведры, становись в цепи! Заливай, дабы вновь не разгорелось…
Сразу кругом, во всех концах, загремели и зазвякали ведра. Новые цепи ведерников, одна за другой протягивались от пожарища к реке. В цепи становились мужики, женки и даже подростки, и все спешили на помощь ведерникам из княжой стражи. Не прошло и четверти часа, как с пожарища еще гуще повалил дым, смешанный с паром от воды, непрерывно лившейся на догоравшие бревна и угли.
Великий князь и княжич сели на коней, и государь, сняв шапку, перекрестился и крикнул:
— Помог Господь! Сбили огонь! Гляди, не давай загораться вновь! — кричали кругом, продолжая заливать пожарище.
Княжая стража, садясь на коней, подъезжала к великому князю и строилась возле него. Княжич с восхищением смотрел на отца и гордился им. Иван Васильевич заметил это, и его сердце радостно забилось.
— Притомился, сыночек? — ласково спросил он, когда они въехали снова на плавучий мост.
— Нет, — ответил княжич, сияя от отцовской ласки, — яз ведь токмо ведры порожние к реке подавал…
— И то добро, — одобрил Иван Васильевич. — Ежели ты благо будешь деять народу, он тобе во всем поможет, живота не щадя, и не токмо на пожаре или на войне, а и во всех делах государевых…
Того же месяца ноября в тринадцатый день приехал на Москву рукополагаться Феофил, нареченный архиепископ новгородский и псковский. Сопровождал его великий поезд из знатнейших новгородских людей и большой обоз с подарками государю, митрополиту и всем, кто полезным быть может.
Обо всем этом на другой день утром сообщил великому князю за ранним завтраком Данила Константинович.
— Пошто ране о сем мне не сказали? — молвил сурово Иван Васильевич.
— Ночесь прибыл владыка-то новгородский поздно, уж след ужина. Остановился на подворье у митрополита.
Дворецкий налил вина в чарку государя и добавил:
— Тут уж у меня ожидает приказа твоего отец дьякон от владыки Феофила.
Иван Васильевич выпил вина и, закусывая копченой стерлядью, сказал:
— Позовешь его сюды к концу завтрака. Пошто послан-то?
— Сказывает, о новгородском владыке…
— Добре, — прервал дворецкого Иван Васильевич и перевел речь на другое. — Утресь, Данилушка, яз до завтраку с башенки-смотрильни видал, много что-то в садах[240] моих народу. Что там деется?
— К зиме, государь, еловыми лапами стволы обвиваем от зайцев, — оживленно заговорил Данила Константинович. — Прошлый год во многих местах кору сгрызли окаянные. Опричь того, вишню прорежают, вельми густа стала. Да еще молодые яблоньки соломой яз велел окутать от морозу, а от корней до половины их тоже елью обвили…
— А как малина? — спросил Иван Васильевич.
— Малину-то в октябре еще, вборзе, как лист опал, проредили. Все старые побеги вырезали…
— А много ль, Данилушка, от садов-то ныне прибытка было? — поглядывая искоса, спросил великий князь.
— Великие прибытки, государь. Малины много свежей на торгу продали, да и вишни тож. Более же того яблоков продано было, просто из рук рвали. Больно хороши у тя, государь, яблошны сады-то. Да собе, на княжое семейство, сколь всего на зиму в запас пошло: и на наливки вишневые и малиновые, и на сухое варенье из малины, вишен да смородины — почитай, пудов двадцать всего-то; яблоки же кадками моченые стоят, да все подклети сушеными на нитях завешены…
— Ну, а на торгу сколь на деньги-то продано?
— Да ежели считать, государь, все: и яблоки и ягоды, то на десять рублей московских[241] с лишком взяли.
— Вельми добр прибыток, вельми, — похвалил Иван Васильевич с довольной улыбкой и, помолчав, спросил:
— А пошто заяц-то еловых лап боится? Духу их не любит?
— Может, и духу аль вкусу смоляного не любит, а главное то, что когда ветки еловые густо навязаны, ему до коры Яблоновой не достать: иглы морду ему колют, более всего нос…
Иван Васильевич усмехнулся:
— Ты вот, Данилушка, по первой доброй пороше устрой так, дабы сынок мой в садах потравил бы с борзыми зайцев-то. Пусть потешится…
— Потешим его, потешим, — подхватил Данила Константинович. — Вреда от сего садам не будет, потому охота малая — всего два коня, а выжловков псари пешие станут со смычков спущать. Княжич с Никитой посередь сада будут, а выжлятники на них зайцев ото всех заборов погонют…
— Добре, добре, — усмехаясь, молвил Иван Васильевич, — а топерь веди ко мне отца дьякона.
Пока великий князь допивал заморское вино, дворецкий привел молодого дьякона. Войдя в княжой покой, он низко, по-монастырски, поклонился князю и, перекрестясь на иконы, сказал звучным голосом:
— Будь здрав, государь, на многие лета. Владыка хочет ведать от тобя, государь, какие речи доржать со владыкой новгородским и когда тобе принять его будет угодно?
— Речи токмо духовные, — ответил Иван Васильевич, — о мирских делах ни о чем не баить. А ежели к слову придется, то о собе ничего не сказывать, а новгородцев вопрошать, пусть и сами, что хотят, то и бают. Для мирских дел яз ко владыке в помочь дьяка пришлю…
Иван Васильевич помолчал немного и продолжал:
— Когда же яз принимать Феофила буду, то о сем сам извещу митрополита, а ране с ним о новгородских делах с глаза на глаз подумаю. Принимать же новгородцев ласково, будто у нас и рати с ними не было.
Великий князь, сделав знак дворецкому и улыбаясь, закончил:
— А ты, отец дьякон, пред уходом-то выпей чарку водки — сие и монаси приемлют, — да гусиными полотками закуси. До поста-то еще шесть ден…
— Пятница днесь, государь, — робко возразил дьякон.
— Ну, рыбы бери, какой хошь, провесной али копченой…
— За здравье твое, государь, — проговорил дьякон, выпил, не садясь, и, взяв кусочек рыбы на хлеб, отошел от стола.
Он почтительно ждал, когда государь отпустит его. Заметив это, Иван Васильевич вымолвил:
— Более ничего. Иди с миром к отцу митрополиту.
Декабря девятого зашел к государю за ранним завтраком Данила Константинович. Государь взглянул на дворецкого с тоской и тревогой, ничего не говоря, а только вопрошая взглядом, но не выдержал и молвил тихо:
— Как ныне-то?
— Полегчало ей, — ответил Данила Константинович. — Игуменья-то мне сказывала, на все церковные службы ходить стала. Токмо, баит, побелела лицом да на щеках румянец особый, а глаза светом нездешним светятся. Не от мира сего, баит, стала…
Иван Васильевич вздохнул и, перекрестясь, сказал:
— Помоги ей, Господи…
Данила Константинович не уходил, видимо желая сказать еще что-то.
Государь, взглянув на него, спросил:
— Еще вести какие есть?
— Ныне приехали братья твои, — ответил дворецкий, — Андрей большой с Борисом вместе. Князь Борис-то гостил у Андрея в Угличе…
— Вишь, все слетаются, — усмехнувшись, резко сказал Иван Васильевич. — Шестого еще, на Николу, дядя мой, князь верейский, с сыном на Москву приехали. Яко псы, нюхом почуяли, что новгородцы богатые подарки привезли…
— Истинно, истинно так, государь, — подхватил Данила Константинович. — Андрей и Борис завтракали уже днесь у государыни. Приехали ночесь поздно, а утресь прямо к ней…
— Плакались пред матушкой-то?
— О том баили, что обделяешь их, что вот опять тобе — добыча, а им от тобя ничего не будет…
Иван Васильевич сурово сдвинул брови и сказал хрипло:
— Все сие при княжиче было?
— При нем, государь…
— Государыня что им ответила?
— Государыня-то печаловаться пред тобой обещалась. Пред обедом она к тобе будет. Упредить тя о том приказала.
Государь ни о чем более не спрашивал.
— На все Божья воля, Данилушка. Неведомо, как все обернется у меня с братьями-то, — глухо молвил он и, помолчав, добавил: — Едино токмо мне ведомо — не слуга ты мой, а брат мой верный…
Данилушка прослезился и горячо поцеловал руку, протянутую ему великим князем.
Марья Ярославна зашла к Ивану Васильевичу, как обещалась, за полчаса до обеда. Была она ласкова, но волновалась, руки у нее дрожали, глаза были печальны.
— На поклон к тебе, сыночек, — сказала она дрогнувшим голосом, — челом бить…
Она не договорила, слезы блеснули у нее из-под ресниц. Иван Васильевич стремительно встал, обнял мать и, поцеловав, почтительно усадил на скамью.
— Не челом бить, матушка, — молвил он, — а приказывать сыну своему…
Старая княгиня вдруг дрогнула плечами и беззвучно заплакала. Потом беспомощно развела руками и жалобно произнесла:
— Что мне, детки мои, с вами деять-то?
Она вытянула вперед свои руки и продолжала:
— Вот они, пальцы-то. И большие, и средние, и малые, а какой ни режь — едина боль ото всех. По боли-то сей все равны сердцу моему.
Иван Васильевич, сурово сдвинув брови, стал молча ходить по покою. В груди его начинала клокотать ярость против братьев, но, крепко стиснув зубы, он старался побороть гнев. Марья Ярославна растерялась и с тревогой следила за грозным сыном своим. Иван Васильевич, встретив робкий, испуганный взгляд ее, сразу смягчился и сказал с улыбкой:
— Разумею все, матушка. Ну, печалуйся, что ли, да не во вред делам моим. Содею все тобя ради, токмо без ущерба государству…
Марья Ярославна прерывисто вздохнула и, волнуясь, стала говорить про обиды младших братьев, о нужде и бедности их в сравнении с великим князем. Снова заплакала она и сквозь слезы просила улучшить их долю:
— Прирежь им землицы-то. Дай еще по селишку какому, деревеньку одну-другую, а может, и град некий…
— Матушка! — твердо молвил Иван Васильевич. — Забыла ты волю отца моего, своего мужа, который все сам приказал нам в духовной своей. Братьями же много в рати новгородской граблено, много полона взято. Мало сего для их жадности? Еще им всякий раз кое-что от добычи и от подарков давать буду. Земли же им ни пяди ни дам, не оторву от государства. Во всем же прочем по воле твоей обиды им не будет…
Наступило молчание. Марья Ярославна переволновалась и стала спокойнее. Отерла слезы и поднялась со скамьи. Подошла к великому князю, взяла его за руки и, глядя с мольбой в глазах, попросила:
— Иване, не обижай ты их. Ну, а что можно дать, что не можно, тобе видней. Государь ты. Молю токмо: не обижай.
Обняв сына, она добавила:
— Пообедай днесь со мной и братьями в мире и ласке. Уважь матери. Яз пришлю за тобой Данилушку.
В дверях старая княгиня задержалась и, обернувшись к сыну, горячо воскликнула:
— Не мысли, Иванушка, злом-то на них. Не содеют они тобе худого, верны тобе…
Иван Васильевич насмешливо улыбнулся.
— Верить-то верю им, матушка, — с горечью молвил он, — да Бога молю: «Верую, Господи, помози моему неверию».
В четверг, декабря двенадцатого, приказал Иван Васильевич быть у себя после раннего завтрака дьякам Бородатому и Курицыну. Завтракал великий князь вместе с Ванюшенькой. Заметил он еще раньше, на обеде у матери, как сын его явно жалел дядей. Посему решил он разъяснить ему суть дел своих семейных, как наследнику и соправителю.
— Помни, сыне мой, — заговорил Иван Васильевич за трапезой, — что со мной у тобя все едино, токмо мы с тобой князи московские. Все же прочие князи — завистники наши и тайные вороги. Будь даже они дяди или братья единоутробные, все они от корысти и зависти обессилить Москву хотят, а нас со стола великокняжеского вон согнать.
Княжич Иван, широко открыв глаза, перестал есть и со страхом поглядел на отца…
— Пошто ж бабунька за них стоит? — спросил он растерянно.
— Бабунька твоя, — молвил великий князь, — дел не разумея, как и ты вот, по доброте своей им норовит. Ты же лишь отцу верь и ведай: братья мои против нас с тобой. Они Москву у нас отнять хотят, как Шемяка у деда твоего отымал и со злобы ослепил его. Ты у бабки о сем разведай, пусть она скажет тобе, сколь ей и нам, тогда еще детям, слез и муки было…
— Как же сие можно? — взволнованно прошептал княжич. — Бабунька сказывает, братья тобе верой-правдой служат…
Иван Васильевич не ответил сыну на эти вопросы, но, помолчав, продолжал:
— О том, что днесь услышишь от меня и дьяков моих, никому не сказывай, дабы нам с тобой худа не было…
Опять помолчал великий князь и добавил:
— После завтраку по приказу моему приедут сюда дьяки. Ты же слушай и разумей, ибо скажут они, какое зло мыслят братья мои против нас…
В дверь постучали. Дворецкий Данила Константинович ввел к великому князю дьяков — старика Бородатого и Курицына.
Помолясь на образа и поздоровавшись с государем, дьяки сели на указанное им место.
Помолчав, великий князь молвил с легким волнением:
— Ныне хочу яз, дабы и сын мой и соправитель в делах наших разумение имел. Сказывайте при нем, какое зло против нас тайно мыслят новгородцы и как братья мои им норовят…
Первым поднялся с места старик Степан Тимофеевич. Государь знаком повелел ему докладывать сидя и добавил:
— Думу яз думаю, с вами, а не послов принимаю.
— Доведу тобе, государь, — начал Бородатый, усаживаясь на свое место, — что неспроста со владыкой Феофилом такие два посадника пришли, как Лестар Самсоныч да Лука Федорыч. Из Господы же новгородской тоже бояр много, и посадники старые, и тысяцкие. Обоз с дарами не токмо тобе и митрополиту, а и братьям твоим пришел. Повестили меня о том доброхоты наши новгородские, из тех, что во владычном поезде есть.
— Что ж тобе ведомо? — нетерпеливо спросил великий князь, недовольный длинной речью.
— Главные посадники, государь, — продолжал дьяк, — были тайно у братьев твоих, ласкали, дарили их, особенно князя Андрея большого, дабы против тебя опору Новугороду найтить. Ведает Господа про корысть их и зависть к тобе…
— А братья? — перебил дьяка Иван Васильевич.
— Дары принимали с радостью, чтили новгородцев вельми, особливо князь Андрей. Были у братьев твоих и монахи некои от ближних владыки Феофила, а пошто — мне не ведомо, но мыслю — сговор против тобя…
Иван Васильевич быстро обернулся к сыну и спросил:
— Разумеешь, что дьяк-то баит?
— Разумею, государь-батюшка, — с трепетом ответил княжич, — зла хотят нам новгородцы-то, братья же твои…
Княжич оборвал речь, не смея сказать, что хотел.
— А братья мои сему злу, — резко продолжил великий князь, — опору дают…
— Истинно так, государь, — подхватил дьяк Курицын. — Зло же сие велико. Яз вести имею. Ахмат с королем Казимиром тайно ссылается, а Господа на польского круля поглядывает…
— Разумей, сын мой, — снова обратился великий князь к своему юному соправителю, — и хоша млад ты, а разумение у тобя, мыслю, есть.
— Яз все уразумел, государь-батюшка. — Что тобе во зло, то и мне во зло.
— Истинно, сыночек, истинно! — радостно воскликнул государь. — Токмо помни: никому о сем, что слышал, не сказывай. Даже бабке не сказывай. Сумеешь молчать-то?
— Сумею!..
Великий князь обнял сына и поцеловал:
— А теперь иди сынок, отдохни. Потрави зайцев с Никитушкой, пороша днесь добрая, а мы тут еще будем о многом думать.
Декабря пятнадцатого на Москве в Успенском соборе поставлялся в архиепископы Новгороду и Пскову избранный новгородцами Феофил.
Во время священного служения митрополит Филипп рукоположением возвел Феофила в святительский сан в присутствии государя Ивана Васильевича, семейства его и братьев. От духовных же на поставлении были архиепископ ростовский и все епископы русские, архимандриты, протопопы, игумны и весь духовный собор славного града Москвы.
Торжество совершалось во временном деревянном храме Успения, ибо у старого, каменного, своды сдвинулись от ветхости и держались лишь на подпорах из бревен. Временный же храм был не устроен, и стены его были мало украшены иконами и разным узорочьем.
Зато при совершении службы церковной новый владычный хор из десяти человек пел впервые. Певчие стояли на клиросе в две стаи, по пяти человек в каждой; двое из них пели высокими голосами, а трое — низкими.
Иван Васильевич слушал, как сильные и звучные голоса певцов, не заглушая друг друга, делились на две волны: низкие голоса гудели ровно и слитно, высокие же вились на ровном гудении их, а иногда вдруг вырывались вверх и звенели под самым куполом, причем низкие с могучим гулом катились волнами по всему храму…
Великий князь, весьма любивший пение церковное, был растроган. Видя государя смягченным, новопоставленный архиепископ Феофил, когда все обряды посвящения были окончены, вышел во всем святительском облачении на амвон, пал на колени, а за ним и все новгородцы именитые, стоявшие перед аналоем. Простирая руки к великому князю, Феофил со слезами, молящим голосом воскликнул:
— Господа Бога ради и его Пречистыя Матери, молю тя и челом тобе бью от собя и всего Великого Новагорода: смилуйся, господине, прости и тех, кого в железах увел ты в Москву и заточил. Отпусти по милосердию своему из заточения Казимира, посадника новгородского, и с ним тридцать мужей новгородских. Сыми с них цепи, отпусти их к женам и детям их…
Смолкло все в храме, и все очи обратились на государя московского.
Молча поклонился в пояс великому князю и сам митрополит Филипп, а за ним и братья государевы. Это смягчило Ивана Васильевича, и он громко сказал:
— Примаю челобитье Новагорода и жалую всех мужей новгородских, отпускаю их с честью…
После того как отъехали в Новгород из Москвы все тридцать помилованных мужей новгородских, отпустил Иван Васильевич восвояси и архиепископа Феофила и ближних его с честью великой декабря двадцать третьего в самый канун сочельника рождественского. В этот день владыка был у преосвященного Филиппа на торжественном прощальном обеде, на котором присутствовал и великий князь московский с семейством своим и братьями.
Государь был весьма ласков с новгородцами и, приняв при прощании благословение от архиепископа Феофила, милостиво молвил:
— Скажи, отец, вотчине моей Великому Новугороду: жалую его, как жаловали отцы и деды мои…
После этого Иван Васильевич с семейством отъехал от митрополита к себе в хоромы, где ждали его дьяки Курицын и Бородатый, дабы доложить о вестях из Перми Великой. Город этот по договору государя с новгородцами отошел к Москве, сложив крестное целование Новугороду, но пермичи по-старому тянули к вечу новгородскому, и были у них пред Москвой всякие неисправления…
Дома Иван Васильевич прошел прямо в свои покои, куда тотчас же дворецкий привел к нему обоих дьяков, ожидавших государя в передней. Ответив дьякам на их приветствия, государь заметил с усмешкой:
— Пермичи-то все упорствуют?
— Упорствуют, государь, — ответили оба дьяка, — упорствуют…
— А неисправления у них какие есть? — спросил Иван Васильевич.
— Из Новагорода вести у меня, — молвил дьяк Бородатый. — Купцов наших московских изобидели. Бают, купцы наши изолгали их с платежом за соболей, а они купцов за то били и все у них ограбили…
— Всяко бывает, — усмехнулся великий князь, — может, купцы-то и впрямь изолгали. Токмо пермичи ведь, по крестоцелованию их, управы за всякое зло у нас просить должны, а не сами суды творить…
— Истинно, государь, — молвил дьяк Курицын. — Там наместник наш есть. Через него тобе жалобу, государь, послать могли. Они про то ведают, но все еще Новугороду норовят. Сие простить нельзя им. Схватили палец — всю руку оторвут.
— Страх для них нужен, — добавил дьяк Бородатый, — да и в Новомгороде разумения будет боле, как договоры блюсти.
— Верно, — согласился Иван Васильевич со своими дьяками. — Ежовые рукавицы им надобны, дабы помнили, что есть государь у них…
Испытующе оглядев обоих дьяков, он спросил:
— А то не басня, что купцов-то били, ограбили и поимали? Может, сего и не было? Ведь яз хочу войско туды слать, а сему оправдание надобно. Не гоже государю московскому без вины казнить…
— Точные вести сии, государь, — заговорил Бородатый, — имена купцов нам ведомы: Дорофей Брюхо, Осип Трегубов да Яков Железов — от Москвы, да Зворыкин Митрий — от Коломны. Может, они изолгали пермичей, но истинно, государь, что биты они и поиманы были, да и поныне в срубе сидят…
— Добре, — прервал его государь, — ежели все, как баите, то утре и пришлите мне воевод: князя Федора Давыдыча Пестрого да Гаврилу Нелидова. Буду ждать их к раннему завтраку. Скажите им тайно, дабы все, что для зимнего похода надобно на Великую Пермь, наидобре бы обмыслили. Буду утре о сем с ними думу думать…
Той же зимой, после Рождества, привезли по приказу митрополита Филиппа камень на Москву из окрестных сел, где его еще летом ломали в пещерах для построения нового храма Успения Богородицы.
Великий князь в эти дни много думал с воеводами о наказании Перми Великой, подготовляя зимний поход. Рассчитал он, что войска московские на Фоминой неделе в Пермскую землю вступить должны, и отпустил на Пермь свои конные полки января двенадцатого.
— Идите борзо, но тайно, — сказал государь на прощанье воеводам, — дабы пермичи ни о чем не ведали. Помните: неожиданность да смелость — наиглавное в устрашении ворогов. Помните еще: путь ваш дальний. Берегите воев своих и вестников ко мне шлите…
Января же пятнадцатого пришла весть с купцами итальянскими, что папа римский Павел умер внезапно.
— Теперь иной папа в Рыме, — сообщил Ивану Васильевичу дьяк Курицын, — именем Каллист. Баил яз с фрязинами, но те более ничего не ведают.
Иван Васильевич задумался.
— Неведомо ныне, — молвил он, — что новый-то папа о выданье за меня царевны грецкой мыслит? Может, иные у него думы.
— Яз, государь, ежели разрешишь, так бы содеял…
— Сказывай, Федор Василич.
— Яз, государь, мыслю: посольство ускорить и вборзе думу подумати с отцом митрополитом и со всем семейством твоим. Послом послать того же денежника нашего, Ивана Фрязина, да двух-трех бояр, дабы все сие тайно было. Может, новый-то папа инако мыслит, и от того бы чести умаления не было державе нашей…
Иван Васильевич улыбнулся довольной улыбкой и сказал:
— Добре, добре сие удумано. Все надобно деять с большим разумением. Ты, Федор Василич, составь от моего государева имени краткую грамотку к новому папе. В грамотке той титулы пиши пышно, да приветы от нас и ласковые словеса, а что, мол, о делах наших, то посол наш скажет… Пиши сие на пергамене золотом и печать мою золотую привесь.
Дьяк Курицын почтительно рассмеялся и добавил:
— А ежели денежник что изолжет, то сие на него падет, а не на государя. Опричь того, челобитья никакого не будет и ты, государь, ни с чем к папе сам обращаться не будешь.
— Истинно, — весело молвил Иван Васильевич, — а сколь басней не наплетет денежник-то, яз ведать не ведаю. Пущай его. А из бояр-то, мыслю, двух-трех и хватит. Токмо слуг побольше, а главное — дары: и соболи, и шубы, и злато, и каменья…
— Когда же, государь, срок-то укажешь? — спросил Курицын.
— Семнадцатого сего января посольству из Москвы выехать. Побай с Ховриным про подарки папе, кардиналу и прочим. Пусть с денежником подумает, да и ты с ними подумай. Когда же нужно, дерни Фрязина за руку: руки у его загребущие. Запиши все, дабы ведал о сем не токмо денежник, а и бояре наши, которые с ним поедут. Ну, да ты все сам добре разумеешь…
Иван Васильевич рассмеялся и, встав со скамьи, прошелся несколько раз по своим покоям. Брови его сдвинулись, он озабоченно произнес:
— Совет семейный назавтра собери в покоях у государыни. Призови от моего имени токмо митрополита, без прочих духовных. Думать будем келейно. Матери о сем яз сам все расскажу.
Иван Васильевич вдруг стал грустен и, пройдясь еще несколько раз вдоль покоев своих, добавил:
— Ты, Федор Василич, тоже будь на совете. Легче тобе потом грамотку будет к папе составить. Да после совета мы с тобой еще малость подумаем…
Когда Курицын, простившись, уходил от государя, Иван Васильевич остановил его в дверях и с поспешностью добавил:
— Пожди малость. С Фрязиным-то хочу послать бояр верных: Лариона Никифорыча Беззубцева, Шубина Тимофея Лександрыча да дьяка Василья Саввича Мамырева со слугами их…
— Добре, государь, — сказал Курицын, — хоша они с неба звезд не сымают, но разумные и верные и не проглядят воровства никакого…
Когда Курицын вышел, Иван Васильевич быстро подошел к Даниле Константиновичу и взволнованно произнес:
— Спешу, Данилушка, словно на плаху, а пошто спешу — сам того не ведаю. Токмо бы кончить все сие…
Помолчав, он тихо добавил:
— Поди к государыне, спроси, когда днесь с ней баить, а о чем, сам ты слышал…
Января семнадцатого, как указал государь, был семейный совет в покоях государыни Марьи Ярославны.
После совета перешли все к государю в его трапезную, куда и послов позвали: Ивана Фрязина, бояр Лариона Беззубцева, Тимофея Шубина и дьяка Василия Мамырева да посла от папы — Антонио Джислярди.
Свои послы из бояр и на совете были, а оба итальянца лишь к обеду пришли. За обедом же все речи только о решенном были, а о чем-либо тайном более ни слова никто не сказывал. Лишь указания некоторые делал митрополит, да советы давала государыня, но сам Иван Васильевич молчал.
Обед длился долго, пили здравицы за государя и членов его семьи, а сам государь провозгласил всего две здравицы: за его святейшество папу римского и за кардинала Виссариона.
Во время обеда Иван Васильевич не раз подзывал к себе Курицына и посылал узнать, готовы ли наказы на русском языке: один, явный, — Ивану Фрязину, другой, тайный, — боярам, его сопровождающим. Тайный приказ боярам должен был вручить дьяк Курицын тотчас же после обеда, а явный приказ — Ивану-денежнику после передачи грамоты к папе в государевой передней.
Когда все было готово, государь встал из-за стола, а за ним поднялись митрополит и все прочие по старшинству. После краткой молитвы преосвященного все двинулись в переднюю великого князя.
Здесь государь сел на престол свой, усадил близ себя владыку Филиппа, мать, сына, братьев и близких бояр и дьяков. Тут же стояла почетная стража со своим начальником и близкие слуги государевы.
Потом вошли в переднюю Иван Фрязин с Беззубцевым, Шубиным да Мамыревым, а перед ними, немного поодаль, стал папский посол Антонио Джислярди.
Иван Васильевич, сделав знак дьяку Курицыну, встал. Встали и все присутствующие, кроме митрополита и княжой семьи. Оба итальянца преклонили колена, а московские послы земно поклонились по русскому обычаю. Государь подал знак послам встать с колен и, обращаясь к дьяку Курицыну, приказал:
— Буду яз сказывать волю свою послу папы, а ты пересказывай ему речи мои по-фряжски.
Обратившись к послу папы, государь продолжал.
— Повестуй его святейшеству: «Отче святый, моли Господа и Пресвятую Деву, да поможет Господь Бог нам с тобой в борьбе с погаными за веру христианскую. О сем пространно святейшеству твоему скажет посольство от нас, которое прибудет в Рым в едино время с послом твоим. Благодарю тя за попечения твои о царевне цареградской, невесте моей, и прошу твоего благословения».
— Слушаю, государь, — ответил через толмача Антонио Джислярди и, снова поклонившись, добавил: — В точности все передам его святейшеству.
Великий князь снова сел на престол свой, подозвал к себе папского посла, подарил ему золотой перстень с самоцветом. Итальянец в знак благодарности облобызал руку государя, отошел с поклонами и, сопровождаемый дьяком Курицыным, сел на указанной ему скамье.
Выждав некоторое время, Иван Васильевич знаком подозвал ближе к себе послов своих и кивнул дьяку Курицыну. Тот, поспешно открыв ящичек из тисненой золотом кожи, приблизился к государю. Иван Васильевич собственноручно вынул пергамент с золотой подвесной печатью своей, встал и прочел:
— «Великому Каллисту, первосвятителю рымскому, Иоанн, великий князь Белой Руси, поклон шлет, молит послам его верить».
Протянув руку, Иван Васильевич молвил Ивану-денежнику:
— Передай грамоту сию его святейшеству папе.
Денежник подскочил к престолу и, преклонив колена, принял из рук великого князя пергамент, а когда встал, то подошел к нему дьяк Курицын и подал кожаный ящичек для грамоты.
— А сие, — сказал он итальянцу, подавая небольшой свиток, — наказ тобе от государя.
— Все исполню по воле государевой, — громко произнес денежник и снова склонил колена перед великим князем, восседавшим на престоле своем.
Иван Васильевич, сдвинув брови, сидел молча и только знаком велел денежнику встать. Потом, обратясь к Курицыну, сурово молвил:
— Скажи ему по-фряжски, дабы лучше он уразумел, да и папскому послу не лишне знать будет. Скажи: ежели добре мою волю выполнит и ни в чем не изолжет, вельми награжу и почту его. Ежели изолжет, пощады не будет от меня, мыслю, и от его святейшества папы.
Иван-денежник, горячий, но трусливый итальянец, упал на колени и, воздев руки, взволнованно воскликнул:
— Клянусь Пречистой Девой, ни в чем не изолгу тя, государь.
Иван Васильевич усмехнулся и, нахмурясь, сурово сказал:
— Приветствуй папу от моего имени с великим почтением и лаской. Скажи ему, что мы со всем христианством против мусульман стоим за веру православную. Как же сие сказывать, сам ведаешь, да и в наказе тобе писано. Дейте, послы мои, все по обычаям рымским, но так, дабы ни папе, ни нам обиды не было. Поспасибуйте папу и кардинала Виссариона за их попечение о царевне цареградской, ныне невесте моей. Дары папе и кардиналу по наказам дарите. Царевну чтите великою честью, яко государыню свою. Подарки же ей с братьями ее, как государыня Марья Ярославна сказывала, а церковные обряды чините, как богомолец мой митрополит повелел, дабы умаления церкви православной не было, а папе — обиды…
Государь поднялся с престола своего и произнес торжественно:
— Ну, а теперь идите и днесь же отъезжайте с Богом в Рым. Да пошлет вам Господь счастливого пути и удачи.
Государь милостиво протянул руку послам и, пока те целовали ее, добавил:
— Царевну по землям нашим везите в Москву с наивеликою честью, как полную государыню свою и госпожу. О пути же ее через вестников и гонцов нас упреждайте…
Недели через три после отъезда послов в Рим, когда Иван Васильевич февраля шестого думу думал с дьяками Бородатым и Курицыным о новых злоумышлениях новгородских, дворецкий доложил ему о гонце из Пскова.
— Зови, — молвил великий князь.
— Он, государь, тут в сенцах со стражей нашей, — проговорил быстро Данила Константинович и, выйдя, тотчас же вернулся, ведя дородного парня с обветренным багровым от мороза лицом.
Когда гонец помолился и поздоровался по обычаю, великий князь приказал:
— Сказывай:
Парень замешкался, роясь за пазухой.
— Ну? — поторопил его Иван Васильевич.
— Прости, государь, руки-то с морозу зашлись, — виновато заговорил парень, — грамотка туточки у меня, государь. От послов твоих грамотка… Вот она!
Парень достал небольшой столбец, в толстый холст закатанный, и, развертывая его, продолжал:
— Прибыл из Юрьева от немцев купец наш Кузьма Кривощеков, которому послы грамотку сию дали. Посадники же наши псковские, взяв ее у купца, повелели мне гнать к тобе денно и нощно…
Парень наконец развернул холст одеревенелыми от холода пальцами. Иван Васильевич зорко глянул на гонца и спросил:
— С гоньбой-то, почитай, не спал? Оголодал?
— Верно, государь, — воскликнул парень, — почитай, совсем не спал, да и боле кушак подтягивал, чем ел…
— Данилушка, — сказал дворецкому великий князь, — отошли-ка гонца в сторожу. Там доброй водки пусть попьет да поспит сколь влезет. Пусть ему во всем угостье привольное будет…
— Спаси тя Господь за ласку твою, государь, — кланяясь, молвил парень и вышел с начальником стражи, который тронул гонца за рукав в знак того, что беседа с государем окончена.
Иван Васильевич весело оглянулся на дьяков и молвил:
— И дороден же парень-то! Ну, читай грамотку, Федор Василич.
Дьяк Курицын, медленно разворачивая столбец, начал читать:
— «Будь здрав, государь, на многия лета. Милостию Божьей прибыли мы поздорову в град Юрьев. Здеся от бургомистра ихнего, сиречь градоправителя, сведали, что новый-то папа именуется не Каллист, а Сикстус.[242] То ж и епископ их сказывал. Мы же, не смея назад воротиться, дабы возвращением сим неуспех не накликать, помочью денежника Фрязина исчистили Каллиста, пергамент же изгладили добре и Сикстуса вписали. Днесь же отъедем из Юрьева в Колывань,[243] и далее морем до Любека. После же на конях поедем через всю немецкую землю в Рым обычным путем, как купцы немецкие оттоле ездют. Земно тобе кланяемся слуги твои: Беззубцев и…»
Иван Васильевич усмехнулся и перебил чтение грамотки:
— Право слово ты про бояр-то сих молвил, Федор Василич. Не сымают звезд-то с неба. На уме у них не пагуба во времени, а пустые приметы, как у старых баб.
Государь, задумавшись, помолчал и продолжал:
— О вести сей нету нужды никакой думать. Сказывайте далее, что еще есть у вас о злоумышлениях, которые плетет Господа с королем Казимиром…
В начале апреля того же года великий князь Иван Васильевич, по настояниям митрополита и многих богатых жертвователей, повелел заложить на Москве новый храм Успения Пресвятой Богородицы. Государь, побуждаемый строительной ревностью, хотел создать такой храм, который по красоте и величине превосходил бы не только старый московский, но и знаменитый собор во Владимире.
— Стараниями князей и митрополитов московских Москва ныне иной стала, — значительно сказал Иван Васильевич владыке Филиппу. — Надобны ей ныне иные храмы Божии и иные хоромы человеческие. Во главе всей Руси ведь Москва-то становится…
К середине апреля выкопали рвы, утолкли на дне землю до твердости и наполнили белым подмосковным камнем. К концу же месяца основание новой церкви было полностью положено, оставалось лишь возводить стены, наметив точно, где и какие части храма строить.
Посему в тот же день, апреля тридцатого, в два часа дня митрополит со всем духовенством, облачившись в ризы церковные, с крестом и иконами пошел на основание церкви, повелев звонить в храмах во все колокола, как на Пасху.
Слыша звон этот праздничный и зная, к чему он, великий князь, сын его, мать и братья, обрядившись, как к великому празднику, пешком двинулись к площади кремлевской, куда шли уже бояре, воеводы, дьяки и все народное множество славного града Москвы.
Как только прибыл великий князь, стихли сразу колокола церковные, а попы и дьяконы начали петь молебен. Вслед за тем, лишь молебен кончился, пошел владыка Филипп во главе каменщиков по основанию храма и своими руками положил первые камни там, где алтарю быть, а где приделам, и по всем углам строения. Каменщики же, продолжая сотворенное владыкой, тут же от первых камней стали возводить стены…
По окончании торжественной закладки государь Иван Васильевич подошел к владыке, уже вымывшему руки и взявшему золотой крест с аналоя.
Широко перекрестившись, он громко произнес:
— Благодарю тя, Господи, что сподобил нас заложити храм сей для Руси православной на славу и честь ныне и присно и во веки веков!
— Аминь! — воскликнул митрополит и с молитвой осенил крестом государя…
Государь с семейством был уж у себя в покоях, и митрополит, благословив общим благословением все народное множество, уехал на санях к себе на подворье, сопровождаемый всем духовенством, а праздничный звон все еще гудел над Москвой, и толпы людей ходили по улицам.
Иван Васильевич, проголодавшись, сидел один у себя в трапезной и с удовольствием ел любимый свой курник, запивая его сладким, но крепким медом. После усталости от долгого стояния ему было приятно отдыхать за столом и, что совсем для него необычно и странно, ни о чем не думать. Он глядел на слюдяное окно, казавшееся в весенних лучах уходящего солнца расплавленным янтарем с багровым оттенком. Насытившись и допив чарку меда, он прислонился спиной к теплым изразцам печи и, любуясь огнями уходящего дня, незаметно задремал.
Легкий стук разбудил его, и Саввушка, просунувшись в дверь, доложил:
— Федор Василич…
— Зови, зови, — сказал великий князь, оживившись и сразу отогнав дремоту.
Дьяк Курицын вошел взволнованный, но радостный.
— Сказывай же, — заторопил его Иван Васильевич.
— Из Крыма, государь, вести…
— Ну, садись ближе.
Курицын сел и продолжал:
— Помнишь, государь, прошлый раз царевич Даниар о евреине крымском доводил, имя его Хозя Кокос…
— Помню, помню. Опричь Даниара, от купцов наших о нем не раз слыхивал, — молвил Иван Васильевич, — евреин сей мудр и в делах торговых и государственных вельми хитр. Некои самоцветы мои продал он фрязинам с большим для меня прибытком. Ныне же, бают, сей Кокос стал наиглавный меж богатых купцов града Кафы…
— Истинно, государь, — заметил Курицын, — но у меня вести есть поновее. Сказывает Даниар-царевич, что князь ширинский Мамак, наиблизкий советник хана Гирея, стал ныне наместником его в Кафе. Сказывает еще царевич, что князь Мамак вельми дружит с Кокосом, про генуэзцев от него многое ведая на пользу хану Гирею и султану турскому…
Иван Васильевич радостно сверкнул глазами и, пройдя к окну, на миг задержался возле него, поглядел в небо и снова вернулся к столу. Дьяк Курицын молчал, ожидая, что скажет государь. Тот сел за стол и молвил:
— Ну-ка, Федор Василич, налей мне меду, да и собе возьми чарку.
Отпив немного, великий князь усмехнулся лукаво и сказал:
— Менглы-Гирей забыл о брате своем Нурдовлете, бежавшем к Казимиру польскому, который в союзе с ханом Ахматом? Может, забыл он, что Большая Орда — исконный враг его и султана турского? Пусть Кокос ему о сем напомнит. Евреину же сему даров яз жалеть не буду! Весьма его пожалую, а коли надобно будет, и князя Мамака пожалую щедро…
Великий князь с большим воодушевлением много говорил своему любимому дьяку о неизбежной и долгой борьбе и с ливонскими немцами, и с немецкой Ганзой, и с Литвой, и со шведами на западе и на северо-западе, а также с Ахматом, Казанью и с другими татарами.
— Гнет сих ворогов наших надобно Руси православной порушить, снять с собя, яко цепи тягостные! — воскликнул он и, сдвинув брови, добавил: — Сбудется сие, ежели Бог даст, токмо при детях и внуках наших. Нам же надлежит, елико сил хватит, путь к победам их расчистить. Мыслю, мешать нам в сем будут не одни чужеземцы, а и свои, близкие, наипаче мои братья родные. Свой-то ворог бывает злей иного всякого.
Иван Васильевич задумался и вдруг, обратившись к Федору Васильевичу, спросил совсем о другом:
— Ведомо ли тобе, где ныне посольство наше?
— Были, государь, вести, — ответил Курицын, — от купцов немецких. Бают они, видели их, когда наши-то из Колывани в Любек на корабле приплыли…
— Ну, добре, Федор Василич, — прервал дьяка государь, — иди да немедля наряди все с царевичем, дабы нам тайно грамоту о братстве с ханом Гиреем Кокосу переслать, грамоту же сам составь, как надобно, да утре мне принеси. Прочтешь ее после обеда, и еще вместе подумаем обо всем. Может, и посла утре же отправим к евреину-то…
В первых числах мая, когда в Москве спешно возводили стены нового Успенского собора и готовились к перенесению туда мощей из старого, а великий князь подготовлял посольство к Менглы-Гирею, Иван-денежник, Беззубцев, Шубин и дьяк Мамырев с вьючным обозом своим, со слугами и охраной въезжали в Болонью, старинный и знатный город на севере Итальянской земли.
Только теперь, перебравшись через снеговые хребты Альпийских гор, послы московские, никогда не бывавшие в чужих землях, приходили в себя и начинали мало-помалу лучше понимать то, что глаза их видели.
Все же порой казалось, что на пройденном пути многое им во сне примерещилось. Колывань эта ливонская, что раскинулась на берегу морском у подножия Вышеградской горы, будто видение теперь видится, а море возле нее среди зимы у самого берега плещется, словно в сказке какой, и корабли бегут по морю этому на парусах, и лодки на веслах…
Море это Колыванское так мотало корабль их, носило с бурей из края в край целых семь дней и до того их волной закачивало, что от муки морской и страха все как при смерти были, и не казалось уж оно им сказкой. Особенно тяжко страдал от морской болезни грузный и сырой боярин Беззубцев. Он и поныне, как вспомнит о море, крестится и говорит:
— Не дай, Господи, страсти сей и ворогу злому…
— Истинно, Ларион Микифорыч, — вторит всякий раз ему Шубин. — Не зря же бают: «Кто в море не бывал, тот горя не видал».
Дьяк же Мамырев только посмеивается и добавляет всегда:
— А против рожна-то не попрешь. На Москву, когда ворочаться мы будем, вновь морем плыть надобно…
Смутно помнился им еще вольный город Любек, и то не весь, а по частям только. Помнятся им перво-наперво пристани бесчисленные, что построены по всему устью реки Траве-Вакениц, впадающей в морской залив на пятнадцать верст ниже самого города. Залив же тут большой, и весь он, на сколько глазом охватить можно, кораблями усеян: одни плывут, другие на якорях стоят, третьи к пристаням речным причалены; одни вот якори бросают и паруса развертывают и под ветер ставят. Тут вот, в Любеке, и сошли на землю бояре, стража и слуги их, но кажется им после моря, будто и земля-то колеблется, и ноги у них, как у пьяных, нетвердо ступают. Отсюда ко граду на конях поехали, а и коней-то тоже закачало…
Подивил город этот московских послов видом своим. Чем-то похож он был на Великий Новгород: много в нем было складов товарных, дворов торговых, а вдоль речной набережной много пристаней, и мост большой через реку Траве. Только все здесь иное, да и сам-то город иной, на русские города тем не похожий, что из камня весь, словно гора каменная. Стены у него каменные, башни высокие, и хоромы многоярусные, и церкви весьма великие, и дворы гостиные тоже из камня серого да из кирпича красного. Даже мост через реку каменный, и улицы все камнем мощены…
— Град сей вольный, — объяснил боярам тогда Иван Фрязин, — один из главных градов Ганзы немецкой. У них и посадник есть, как в Новомгороде, бургомистр именуем. На два года вече его избирает. Опричь того, у них сенат[244] из четырнадцати человек да совет при нем человек двести — все сие подобно Господе новгородской.
После Любека боярам и спутникам их Нюрнберг не показался особо примечательным. Одно только они запомнили со слов Ивана Фрязина, что вся итальянская торговля, от всех земель и городов итальянских идет в северные земли через этот знаменитый город. Вообще же с непривычки московским людям казались города немецкие очень схожими, а сами немцы все на одно лицо.
Лишь спускаясь со снеговых гор в теплую, буйно цветущую и благоухающую долину реки По, увидели послы московские всю светозарную красоту солнечной полуденной земли, так не похожей на прекрасную, но суровую Русь. Свет и яркие краски здесь часто меркли по нескольку раз в день, набегали тучи и лил дождь, а после него становилось сыро и холодно.
— Эх, у нас на Руси и то май-то месяц не такой, когда весна ранняя! — восклицали не раз москвичи по дороге к Болонье.
— Н-да, — недовольно замечал дьяк Мамырев, — и травы, и кусты буйные, и цветет все, а все же май-то у них чаще нашим сентябрем, чем маем, глядит.
— Хорошо, что шубы с собой везем, — шутил и смеялся Беззубцев, — а то порой, коли еще ветер, хоть у костров грейся…
Иван Фрязин обижался за свою родину и оправдывался.
— Сего вы не ведаете, — говорил он, сам кутаясь в плащ, — что у нас май-то месяц самый дожжевой. Поглядите вон в июне, что тут будет. К Болонье же, когда подъезжать будем, враз потеплеет, и дожжа не станет…
В Болонье послы московские застали погожие дни. Дождей как не бывало. Небесная лазурь вся сияла светом, а солнце грело и ласкало своим теплом.
Город этот, окруженный зубчатой кирпичной стеной в шесть верст по окружности, с двенадцатью воротами и башнями, весьма понравился русским.
— Град сей, — говорили московские бояре, — куда краше немецких.
Польщенный похвалой, Иван-денежник с увлечением говорил им о дворцах и церквах Болоньи. Проехав по узеньким улицам с каменными домами, окрашенными в серый и красноватый цвет, посольство прибыло на главную площадь в середине города, к Палаццо дель Говерно. Здесь, во дворе городского правления, Иван Фрязин быстро выхлопотал удобное помещение в городе для постоя, дабы день-два отдохнуть от трудного пути.
Узнав о приезде московитов, сам подеста[245] прислал им приветствие и пригласил к себе во дворец на следующий день к завтраку. Послы благодарили и, спросив, в какой час им быть во дворце, отправились на гостиный двор для иноземцев со всем вьючным обозом своим, слугами и стражей.
Покинув площадь с огромными мрачными дворцами, похожими на военные укрепления, послы во главе с денежником и Антонио Джислярди снова поехали по узким и кривым улицам.
В одном из трех кварталов Болоньи, на перекрестке двух улиц, послы увидели шумную и крайне возбужденную толпу. Подъехав ближе, они с высоты своих коней заметили через головы собравшегося народа двух юношей с небольшими кинжалами в руках. Один из них быстро взмахнул рукой, другой же сразу безжизненно рухнул на каменную мостовую, обливаясь кровью из рассеченного горла. Убийца хладнокровно отер свой кинжал об одежду убитого и, никем не задержанный, быстро ушел, завернув за угол.
Племянник Ивана-денежника, Антонио Джислярди побледнел слегка, но воскликнул:
— Quel magnifico colpodi stiletto![246]
— Что он баит? — спросил взволнованный Беззубцев. — Пошто тут убийство содеяли?..
— Пустяки, — хладнокровно ответил Иван Фрязин, — а сказал он: «Хороший удар кинжалом». Месть кровная…
— Пошто ж, — возмутился Василий Саввич, — злодея-то не схватили? Можно ли так — средь бела дня убийства допущать?!
Даже стража посольская заволновалась, иные из воинов в гневе великом скакать было хотели, дабы поймать убийцу или саблями зарубить, ежели биться с ними будет. Но Иван Фрязин удержал их, разъясняя, что в итальянских землях другой закон, что убийство здесь из кровной мести за злодейство не почитается. Наоборот, убийцу чтут за удаль и храбрость.
— Сего вот убили, а братья убитого и весь род его будет отныне убийцу стеречь, пока не убьют его насмерть…
— Когда же конец злодейству такому бывает? — с негодованием воскликнул начальник посольской стражи.
— А пока один род до корня не истребит другой, — нагло усмехаясь, снисходительно молвил Фрязин, — когда уж и мстить некому станет…
Начальник стражи презрительно плюнул и молвил:
— Вот гады мерзостные! Татары ордынские и те того у собя не творят, как сии латыни…
На другой день за завтраком у болонского подесты царский денежник Иван Фрязин рассыпался в сказках и баснях, описывая невероятные богатства московского царя, говорил о бесчисленных войсках русских и выставлял себя личным другом этого могучего государя.
В то же время успел он рассказать и послам московским кое-что о Болонье, добавив, что испросит у подесты разрешения для них осмотреть самую большую в мире церковь, которая строилась в Болонье в честь св. Петрония.
Подеста, человек пожилой, но увлекающийся, ухватился за эту мысль.
— Я сам с тобой поведу послов великого царя к святому Петронию и покажу им строительство, — говорил он с жаром. — Переведи им слова мои, пусть они все подробно осмотрят и расскажут о сем своему государю.
Послы поблагодарили подесту за добро его и ласку к ним. Иван Фрязин передал это градоправителю, расцветив все льстивыми любезностями.
Прибыв на место стройки, подеста с гордостью объявил, что церковь эта заложена в тысяча триста девяностом году и с тех пор непрерывно строится.
— Длина сей церкви, — переводил итальянец слова подесты, — четверть версты без двадцати сажен, а ширина — семьдесят одна сажень. Я запишу все числа, дабы довести потом государю нашему, который так любит строительство…
Далее, со слов подесты, дополняя все своими объяснениями, он рассказал боярам, сколько камня, извести, глины и песка сюда привезено, сколько ежедневно рабочих здесь работает, как строят стены и опоры для будущих перекрытий.
— И так вот, — воскликнул Иван Фрязин в заключение, — строят восемьдесят третий год без перерыва!..
Московские послы даже взбирались вслед за подестой на леса, чтобы взглянуть внутрь стройки. Здесь, на лесах, их и застали посыльные от кардинала Виссариона, ехавшего через Болонью из Рима с личным поручением папы к королю французскому.
Остановившись у болонского архиепископа и узнав о прибытии московского посольства, он повелел тотчас же отыскать их и пригласить к себе. Послы, поблагодарив подесту, сели на коней своих и тотчас же поехали к архиепископскому подворью.
Виссарион встретил их весьма радостно. Он был в красной кардинальской мантии и в красной кардинальской шляпе, и только длинная густая борода и длинные волосы, выбивавшиеся у краев капюшона, напоминали о том, что это бывший православный архиепископ. Первым к его благословению подошел Иван Фрязин, которого Виссарион благословил по православному обычаю. После этого и бояре и дьяк почтительно приняли благословение кардинала.
Виссарион, в свою очередь слушая сообщения Ивана Фрязина о задачах посольства и о великокняжеской грамоте к папе, внимательно рассматривал московских послов, впервые в своей жизни видя русских бояр.
Он любезно пригласил послов к столу и угощал гостей только лучшими и дорогими винами, ибо послы отказались от трапезы, позавтракав уже у болонского подесты.
За столом кардинал сидел без шляпы и тем еще более походил на представителя православной церкви. Виссарион был очень ласков с послами, а о государе московском говорил с большим уважением и почтением.
Потом, извинившись, что оставит гостей на краткое время, он вышел, чтобы написать жителям города Сиены небольшое письмо, которое он хотел передать городским властям через московских послов.
Дьяк Мамырев был весьма изумлен, когда всего через четверть часа кардинал вернулся с готовым уже письмом и, садясь за стол, сказал Ивану Фрязину:
— Письмо сие писано по-латыни, которой ты не знаешь.
Содержание письма было таково: «Мы встретились в Болонье с посланником государя Великой Руси, едущим в Рим, дабы заключить там от имени своего господина брак с племянницей византийского императора. Это — предмет наших забот и попечений, ибо мы всегда были воодушевлены чувствами благорасположения и сострадания к принцам византийским и считали своим долгом помогать им постоянно из общих связей наших с отечеством и народом.
Теперь, если этот посол повезет невесту через ваши пределы, мы усердно просим вас ознаменовать ее прибытие каким-либо празднеством и позаботиться о достойном приеме, дабы сия девица и послы, вернувшись к своему господину, могли бы сообщить о расположении к ней народов Италии. Ей это доставит уважение в глазах ее супруга, вам славу, а для нас будет такой услугой, за которую мы всегда будем вам обязаны…»
Виссарион, положив свое письмо перед собой, сказал Ивану Фрязину:
— Буду читать тебе по-итальянски, а ты следом за мной переводи по-русски.
Кардинал стал медленно читать лишь те места, которые нужно было знать послам, а Иван Фрязин повторял его слова по-русски:
— Пишу гражданам града Сиены: «Возможно, посланник государя Великой Руси, отъезжая из Рима с государевой невестой, племянницей византийского императора, проедет через ваш град. Посему молю вас оказать невесте и посольству почет и ласки, содеяв достойные их праздники, дабы, чтя невесту, почтить и великого государя всей Белой Руси».
На этом Виссарион закончил и простился с послами московскими, ибо в тот же день спешно отъезжал из Болоньи к французскому королю.
Свой путь из Болоньи до Сиены послы государя московского совершали в тихие дни. Уходящая весна была нежной и ласковой, доцветали еще вишни, яблони и сливы, роняя, как снежинки, свои белые лепестки, а на смену им боярышник пышно распускал красивые кисти крупных белых цветов, сплетаясь колючими ветвями в живые стены вдоль садовых изгородей. В полях же узорными коврами пестрели бело-желтый поповник, синие колокольчики, белые, розовые и пурпурно-розовые цветы разных видов, что растут в полуденных странах. Среди тишины полей, из кустов шиповника и густых олеандровых зарослей, набиравших уж цвет, слышно было звонкое пенье дроздов, малиновок и других мелких птичек. В самые же знойные часы дня, когда природа как бы вся замирала в истоме, из травы раздавалось стрекотанье кузнечиков, а с ветвей деревьев и кустарников звучало еще более громкое, приятное стрекотанье цикад.
— Ну, тут благодать Божия, — говорили москвичи, давно уж сложившие в дорожные вьюки не только шубы, но и кафтаны.
Теперь они ехали в расстегнутых летниках или просто в одних шитых рубахах.
Оба итальянца и государев денежник Иван и племянник его Антонио, радостно оживленные воздухом родной земли, всю дорогу громко и непрерывно болтали, размахивая руками, и пели веселые песни. Позади них, несколько поодаль, ехал доминиканский монах, приставший к поезду послов московских в Болонье.
— Видно, мошна-то у него туго набита, — шутили воины посольской стражи, — к нам пристал, разбоя боится…
— Не без того, — отвечали другие, — у них тут, бают, не токмо ночью, а днем догола грабят…
— Они, отцы-то духовные, видать, во всех землях одинаковые.
— Истинно, — молвил начальник стражи, — кажный из них на Бога-то поглядывает, а по земле пошаривает.
У итальянцев шел свой разговор. Говорили они о кутежах и женщинах, так доступных здесь. Оглядываясь на русских, они снисходительно посмеивались.
— Бородатое стадо ведем, — проговорил Иван Фрязин. — Дает же Бог этим козлам и баранам золотое руно…
Он громко рассмеялся и добавил:
— Во главе такой паствы самое хорошее дело бородатому кардиналу Виссариону быть. Он бы и в унию их привел, и золотое руно с них снял бы. Да и сам папа не прочь с пользой потаскать их за бороды…
В это время Антонио Джислярди, оглянувшись, заметил, что доминиканец приближается к ним. Он прервал речь Ивана Фрязина и пробормотал вполголоса:
— Любезный дядюшка, вспомни, как говорят наши мужики: «В закрытый рот муха не влетит». Ты же так рот разинул, что не только муха влетит, а и целая ехидна вползет…
Иван Фрязин смолк и, покосившись назад, шепнул:
— Совсем забыл о «псе господнем»…[247]
Пришпорив слегка коня, он ближе подъехал к москвичам и, указывая им на каменные стены с зубцами и башнями, из-за которых виднелись красные черепичные скаты высоких крыш с узкими и длинными дымовыми трубами, весело крикнул:
— Вот и град Сиена! В середине же града, как гора, возвышается к небу Сиенский собор.[248] Двести лет его строили многие знаменитые зодчие, а иконы писали и стенную роспись творили славные живописцы. Камнерезцы же и златокузнецы богато его изукрасили мрамором, сребром и златом…
— Полагаю, весьма велик собор-то, — заметил Беззубцев.
— У него три нефа,[249] — продолжал Иван Фрязин, видя, как доминиканец уже вступил в беседу с его племянником. — Длина же сих нефов — сорок четыре сажени, а ширина — двенадцать с четвертью.
Московские бояре подивились сему строению, но показалось оно им слишком затейливым. Все из тонких башен с подпорами каменными со всех сторон.
— Что-то и на церковь не похоже, — молвил Беззубцев.
— Наши храмы-то лучше! — горячо воскликнул дьяк Мамырев. — В наших-то все кругло, спокойно, молитвенно, а тут все торчмя торчит, беспокоит все!
— Истинно так, — согласился Шубин, — какая тут молитва…
С такими речами въехали они в главные ворота града Сиены и направились к площади, где находится ратуша.
— Град сей вельми занятен, — продолжал Фрязин, — токмо гостить в нем мы долго не будем. Грамотку кардинала Виссариона градскому совету передадим да испросим место для ночлега. Утре же отъедем в Рим.
Двадцать третьего мая тысяча четыреста семьдесят второго года в жаркое, ясное утро посольство московское, пересекая поля Кампаньи, медленно приближалось к Риму, когда-то стоявшему во главе всего христианства.
— Вот он каков, град-то великий, — молвил задумчиво боярин Беззубцев, — а впал в ересь, и покарал его Господь: пал он от руки язычников…
— Истинно, — заметил дьяк Мамырев. — Стал Цареград грецкий вторым Рымом, оплечье всего православия…
— Ныне же, — продолжал Беззубцев, — и Цареград, впав в ересь латыньскую, от руки турок упал, и Москва, по воле Божией, ныне третьим Рымом стает.
Волнуясь, говорили об этом меж собой москвичи, боясь, как бы не уронить достоинства Москвы перед Римом. Они просили дьяка Мамырева, чтобы он до встречи их с папой перечитал им наказы государя и митрополита: боялись они, как бы огрешек не сделать, да и за Фрязином-то зорче глядеть надобно — обмануть может.
— Ведь государь-то наш в жены берет царевну цареградску, — говорил Беззубцев.
Но о тайных наказах нельзя было говорить в присутствии Ивана Фрязина, и дьяк Мамырев, подмигивая на государева денежника, сказал:
— Успеем. Все перечту вам перед тем, как у папы быть. Пока же будем на красоту сию Божию смотреть и про собя думы думати…
А красота кругом была великая. Будучи чем-то похожи на русские степи, пустынные поля Кампаньи лежали вокруг в спокойном безмолвии, простираясь во все стороны до крайней черты горизонта. Поля были заболочены и в солнечном блеске сверкали водой среди камышей и осоки, а местами, на более высоких лужайках, были густо позолочены ярко-желтыми цветами, среди которых, как горящие угли, пламенели пунцовые лепестки дикого мака.
С левой руки едущих москвичей эти поля кончались резкой ровной чертой, над которой сквозной стеной стояли, будто в воздухе, четко выделяясь на серебристо-голубом небе, арки древних водопроводов.
Когда московские послы оглядывались назад, то за обширной равниной полей далекие громады гор вставали сияющими легкими облаками, готовыми, казалось, улететь в розовато-синеватое небо.
По правую руку посольского поезда горы были ближе и возносились выше, тяжело и громоздко выступая рядами; постепенно понижаясь, как бы тая в голубой дымке, они уходили уступами в неясную даль.
Прямо же против путников, за гладью полей возникал Рим. В лучах солнца ярко и резко из черной тени его зданий выступали углы и линии домов, поднимались церковные купола и статуя Иоанна в Латеранском дворце, выраставшие по мере приближения все выше и выше в ясном, прозрачном воздухе…
Московское посольство не поехало прямо в город, а по принятому обычаю, проехав Триумфальной дорогой, остановилось на холме Монта Марио, вблизи въездных городских ворот. Здесь послам, по указанию Антонио Джислярди как представителя папы, была отведена для постоя прекрасная мраморная вилла.
— Утре или через день, — перевел русским боярам Иван Фрязин слова своего племянника, — нам будет от папы указано, каким чином и порядком ехать к нему во дворец и как будет он нас принимать. Тут же нам покои отведут, а поить и кормить будут с великим почетом. Вборзе дадут нам и всем слугам ужин и коней наших накормят…
Но трапеза из-за большого числа приехавших задержалась, и москвичи, расположившись в отведенных им покоях, расставив коней по конюшням и нарядив стражу, вышли на мраморную лестницу виллы поглядеть на ярко-багряную зарю, охватившую полнеба. Заря непривычно быстро для северян погасла, и в один миг померкли поля, одевшись в густую вечернюю мглу. Жаркий день сразу перешел в ночь, сырую и холодную, а во тьме ее горящими искрами засверкали повсюду крылатые светляки, кружась золотистыми стаями над кустами и вокруг деревьев.
Это было так красиво, что москвичи, несмотря на дрожь и голод, неохотно пошли к ужину, который ели в трапезной уже при свечах.
Двадцать четвертого мая к Ватиканскому дворцу папы, что построен на холме возле базилики[250] св. Петра, одна за другой подъезжали громоздкие золоченые кареты, вроде колымаг, с ярко-красными занавесками и гербами своих владельцев. Из карет важно выходили пожилые и старые кардиналы в красных шляпах и в пышных княжеских мантиях. Более молодые кардиналы, пользуясь последней милостью недавно усопшего папы,[251] прибывали верхом на белых конях, покрытых красной попоной с золотой застежкой на груди. Сановные всадники держали в одной руке золотые поводья, а в другой — открытый красный зонтик. Каждого из кардиналов сопровождала его личная конная охрана.
Все это — члены папской консистории,[252] созываемые его святейшеством для решения важнейших иностранных и внутренних дел его владений.
Когда кардиналы поднимались по мраморным лестницам, они проходили мимо часовых и офицеров папской гвардии, отдававших им честь оружием.
В малом зале консистории для тайных заседаний были уже почти все кардиналы, члены папского правительства: заведующий финансами, викарий — заместитель папы в римской епархии, вице-канцлер — председатель римской канцелярии, оба статс-секретаря — один по иностранным, другой по внутренним делам — и прочие придворные сановники.
Сам папа уже сидел на престоле и беседовал со своим послом, ездившим к государю московскому. Антонио Джислярди, почтительно склонившись пред его святейшеством, отвечал на вопросы, задаваемые ему самим папой и его кардиналом, статс-секретарем по иностранным делам.
— Если вашему святейшеству, — закончил свои сообщения Джислярди, — мои объяснения не покажутся достаточно полными или убедительными, осмеливаюсь предложить вашему святейшеству вызвать для тайной беседы к себе главу московского посольства, моего родного дядю, дворянина из Виченцы, Джана Баттиста делля Вольпе. Он истинный сын святой нашей церкви и скажет всю нужную вашему святейшеству правду…
К этому времени, согласно ранее указанному папой часу, собрались все члены тайной консистории. Его святейшество, заметив это, обратился к Антонио Джислярди:
— Пока мы будем совещаться здесь, ты съезди и привези сюда своего дядю.
Подозвав знаком одного из слуг, папа добавил:
— Слуги мои дадут тебе одну из карет для почетных гостей…
Когда все кардиналы заняли места свои на совещании, папа, окинув взглядом собрание, произнес:
— Ваши преосвященства, на совете сем нам предстоит решить вопросы по иностранным делам, и притом тайные, ибо связаны они с делами нашей святой церкви.
Папа помолчал, собираясь с мыслями, и продолжал:
— Ныне прибыло к нам посольство московитов от князя Ивана, государя Белой Руси, с двумя целями: дабы поздравить нас с восшествием на престол и дабы заключить брак с дщерью духовной нашей Зоей, дочерью покойного морейского господаря Фомы Палеолога. В сем деле прошу ваших советов.
Первыми выступили один за другим два кардинала: один немец, другой поляк.
— Да простит мне его святейшество, — сказал немец, — у меня есть сомнения. Многие утверждают, что русские — упорные схизматики.[253]
— Но не еретики,[254] — возразил папа.
— Ваше святейшество, — воскликнул поляк, — но русские не признают главенства римской церкви!
Выслушав еще несколько различных мнений, папа заключил:
— Русские, как и греки, участвовали во Флорентийском соборе, и мы не видим канонических[255] препятствий к этому браку.
Папа покусал слегка свои сухие тонкие губы и, нахмурившись, добавил:
— Нам, наместнику святого Петра, надлежит, как это и делали святые апостолы, хранить и увеличивать стадо Христово. Недавно почивший кардинал Исидор, будучи митрополитом московским, привел Москву к унии. Ныне его преосвященство кардинал Виссарион продолжил дело покойного раба Божия Исидора и скрепляет еще более узы наши с Русью, доказательством чего и служит посольство к нам от могучего государя московского. Сие — перст Господень, указующий, где нам черпать силы для крестового похода против турок за освобождение гроба Господня.
Эта краткая речь его святейшества, произнесенная хотя и не совсем искренне, произвела впечатление, напомнив членам консистории политику папы Павла.
Полились горячие речи. Кардиналы приветствовали призыв его святейшества к новой борьбе с неверными, восхваляли Москву и высказывали уверенность в ее помощи. С деловыми предложениями первым выступил статс-секретарь по иностранным делам. Он блестяще доказал, что нужно воспользоваться таким благоприятным случаем, как брак царевны с королем московским Иваном, и привлечь в лоно римской церкви это могучее государство, а потом силами его сокрушить нечестивых турок.
— Сие — перст Господень, — воскликнул он, — как сказано было его святейшеством! Сие — золотые слова его прозорливости! И мы сразу должны идти по двум путям. Приняв брак, послать с царевной, нашей дщерью духовной, легата[256] его святейшества, который укрепил бы унию в Москве и через будущую супругу государя внушал бы мысль о крестовом походе.
В развитие этих мыслей были предложены поправки и дополнения, и все было принято и одобрено его святейшеством. Решено было совершить обручение в базилике св. Петра при участии всех прелатов[257] и с большим торжеством. Избрать для поездки в Москву с царевной папским легатом епископа Антонио Бонумбре. Папа при этом представил Бонумбре право выбрать для своей свиты монахов из какого ему угодно ордена. Постановлено было также выдать епископу на дорожные расходы шестьсот дукатов,[258] а царевне на те же цели папа хотел назначить свыше четырех тысяч дукатов.
Этот вопрос вызвал самые оживленные обсуждения. Нужно было определить количество денег, где их найти и как взять эти деньги под благовидным предлогом. Все прекрасно понимали, что дело не ограничится только пятью-шестью тысячами дукатов. Все знали также, что папа, даже при большей расточительности, всегда сможет добыть денег, ибо у его святейшества была в полном распоряжении особая военная казна, непрерывно пополняемая огромными доходами от продажи квасцов. Право на эти доходы еще при Павле II было предоставлено исключительно святому престолу для ведения войн против турок. Казной этой заведовали главные агенты крестовых походов, любимые кардиналы его святейшества: Эстутевилль, Каландрина и Анжело Капрани. Казна эта не подлежит общей отчетности и хранится у знаменитых банкиров, ныне уже и суверенных государей Флоренции — Лоренцо и Джулиано Медичи.
Члены консистории боялись крутого по характеру папы Сикста, но всегда были уверены, что его святейшество, не стесняясь никаким средствами и алчно загребая груды золота, некоторые, не совсем малые крохи этого металла предоставит и своим кардиналм. Под сенью такого могучего дуба, укрепившегося на святом престоле, немало также продавалось и дарилось церковных и светских доходных должностей и творились всякого рода выгодные торговые сделки…
Папа, тоже отлично зная своих слуг, и духовных, и светских, быстро закончил заседание тайной консистории. Хитро и насмешливо улыбаясь только уголками губ, он после небольшой пышной речи о служении святому престолу, о борьбе со всеми врагами веры христианской сказал очень просто и деловито, но твердо, как государь, о своих планах:
— Итак, ваши преосвященства, все ясно. Мы повелеваем нашему вице-канцлеру изготовить приказ почтенным господам Лоренцо и Джулиано Медичи перевести в нашу особую казну шестьдесят четыре тысячи дукатов в распоряжение агентов крестовых походов. Из этих денег агенты выдадут дщери нашей, царевне Зое, пять тысяч на путевые издержки при поездке в Москву и прочие цели; епископу Антонио Бонумбре — шестьсот дукатов. Завтра же здесь мы будем принимать послов московского государя. Все придворные наши и кардиналы с почетом должны приветствовать московитов.
Взглянув на входные двери и заметив стоявшего там Антонио Джислярди, он закончил:
— На сем закрываем мы заседание тайной консистории. Наша канцелярия уведомит вас всех о часе и порядке приема здесь же посольства великого князя.
Его святейшеству не было ведомо, что Джан Баттиста делля Вольпе изменил латинской церкви и снова крестился, приняв учение греческой церкви. Все же, зная достаточно людей своего времени, папа из осторожности решил хорошенько прощупать посла московского, видимо, смелого и ловкого хищника, втершегося в доверие государю.
Когда Антонио Джислярди пригласил в зал консистории Ивана Фрязина, тот вошел гордо и независимо, но, увидев папу, тотчас же со смирением опустился на колени и поцеловал край его лиловой мантии.
Это не подкупило папу и, благословив Ивана Фрязина, он обратился с улыбкой к статс-секретарю по иностранным делам и сказал по-гречески:
— Вижу сразу, что он из тех ловкачей, которых немало среди нашей паствы. Хочу знать только, умен ли он достаточно и может ли быть нам верным слугой. После разведайте о нем подробнее и мне доложите.
Затем, обернувшись к Ивану Фрязину, милостиво спросил:
— А как московский государь блюдет унию со святой церковью нашей?
— Государь мой чтит ваше святейшество как истинного пастыря нашей святой веры! — почтительно и с искренней уверенностью, как все увлекающиеся лгуны, воскликнул Иван Фрязин и, зная основную слабость папы, еще убежденнее добавил: — Если бы не Филипп, митрополит московский и всея Руси, давно бы бесчисленное войско царя Белой Руси по воле вашего святейшества осаждало бы Царьград и било бы турок!
Папа благосклонно улыбнулся и заметил:
— Мы надеемся, что царевна Зоя, наследница Византийской империи, принявшей Флорентийскую унию, истинная дщерь церкви, будет верной опорой государю московскому в борьбе с митрополитом…
— Как верно, — с восторгом подхватил Иван Фрязин, — и тонко задумано вашим святейшеством! У русских даже пословица есть: «Ночная кукушка дневную перекукует!» Царю же московскому, как сам я видел, царевна весьма понравилась… Кроме того, мне как другу говорил он сам…
Сикст усмехнулся и, с улыбкой оглядев кардиналов, переспросил:
— Как это насчет кукушки-то?
— Ночная кукушка дневную перекукует, — повторил Иван Фрязин, подчеркивая голосом разницу между ночной и дневной кукушкой.
Все присутствовавшие прелаты весело рассмеялись.
— Это в духе фаблио,[259] — сказал вице-канцлер, усмехаясь во всю свою лисью мордочку, — в пословице есть достаточно аттической соли.[260]
После этого папа, расспросив Ивана Фрязина о его скитаниях у татар, кизил-башей, о его морских и сухопутных путешествиях, отпустил с честью посла государя московского и, обратясь к своим кардиналам, сказал:
— Этот, как говорит Вергилий, «скиталец по морям и по суше» не глуп и ловок, но особого доверия не вызывает…
— Я бы, ваше святейшество, — заметил статс-секретарь по иностранным делам, — судя по тону ваших речей, так перевел бы слова великого поэта: не «скиталец», а «бродяга» по морям и по землям, и даже короче: «проходимец»! Это, мне кажется, ближе к действительности!
В этот же вечер у его святейшества была сугубо тайная беседа. Это происходило в покоях папы Сикста, так сказать, в его домашней обстановке. Его святейшество в лиловом бархатном халате и в лиловой же шапочке с белым кантом по низу непринужденно держал себя и беседовал совсем запросто. Мужчина лет шестидесяти, но крепкий и здоровый, он время от времени останавливал нежный взгляд на красивом кудрявом мальчике лет двенадцати, который весь вечер неотступно был при его святейшестве. Все знали, что этот мальчик по имени Ченчо — сын папского цирюльника и наиболее любимый из всех мальчиков, служивших грехам папы. Придворные Сикста делали вид, что они ничего не замечают. В такой обстановке папа принимал и двух знатных греков, братьев Траханиотов, Димитрия и Георгия, близких и к кардиналу Виссариону, и к детям Фомы Палеолога, покойного деспота морейского.
Греки эти были униатами и, как Виссарион, верными слугами папского престола. Оба брата по желанию папы должны были сопутствовать царевне Зое и папскому легату Антонио Бонумбре. Что касается Ивана Фрязина, то он не был приглашен, ибо папа, не доверяя этому ловкому человеку, хотел использовать только его пребывание в Риме, как доказательство своего влияния на самые далекие страны, возвышавшее его в глазах христианских государей Европы.
На этом заседании присутствовали вице-канцлер и оба статс-секретаря — по иностранным и внутренним делам.
— Московское посольство, — говорил папа, — должно дважды послужить нам. Первое — завтра, у нас на аудиенции, когда будут присутствовать и послы от государей Неаполя: Феррары, Венеции и Милана. С ними мы заключаем союз для крестового похода против турок. Пусть все государи увидят воочию власть святого престола над душами даже самых отдаленных от нас христиан. Второе — покажем это же посольство и нашим крестоносцам при благословении нами галер крестоносного флота, который вскоре отплывает к турецким берегам. Это увеличит мужество и рвение крестоносных воинов.
Папа слегка усмехнулся и продолжал совсем доверительно:
— Как во всех государственных делах, так и в этом деле нужно все подготовить так, дабы действие обращения нашего было сильно, воспламенило бы души, а нам принесло бы славу и прибыль…
Папа ласково обратился к братьям Траханиотам, но сказал настойчиво, заранее устраняя возможность возражений:
— Вы должны доказать свою преданность унии и помочь в этом святому престолу. Сегодня же идите к послу государя московского и помогите ему подготовить речь, как это нам нужно, «от лица всех русских славян» о признании ими главенства над собой наместника святого Петра…
— Выполним все, ваше святейшество, во имя истинной веры…
— В этом мы не сомневались, — благосклонно перебил их папа, — но мы хотим от вас и большего. Мы хотим, дабы вы вместе с легатом нашим и царевной Зоей поехали в Москву и там крепили бы дело унии все вместе. За сие будете спасены на суде Божием в Царстве Небесном и весьма вознаграждены в жизни земной.
Греки радостно переглянулись. Зная тяжелый нрав Сикста, его скупость, мелкое тщеславие и жестокость, Траханиоты были давно готовы сменить этого духовного государя на любого светского.
После всех этих высоких речей беседа приняла деловой характер. Говорили о том, что в Швеции, недалеко от русской границы, живет много образованных монахов из ордена доминиканцев и что искусством их проповеди и уменьем подчинять себе христиан инквизиторскими приемами можно будет воспользоваться во Пскове и Новгороде, найдя там себе сторонников среди русского священства.
— Короче говоря, — закончил папа, — нам надобно во что бы то ни стало подчинить Риму могучее Московское государство, но осторожно и тонко, дабы оно стало для нас надежным орудием борьбы с неверными. Для вас, греков, это важнее, чем всем прочим вместе. Как говорит его преосвященство кардинал Виссарион, Русь должна служить и Риму и Царьграду, а не мы ей. Это есть главная тайна, тем более не доверяйте ее послу московскому Вольпе, царскому денежнику.
Все приняли со смирением советы и указания его святейшества, но статс-секретарь по иностранным делам осмелился высказать некоторые опасения.
— Да простит мне ваше святейшество, — нерешительно заметил он, — меня несколько путает то, что Казимир, король польский, будет раздражен нашим союзом с Москвой.
Веселый раскатистый хохот папы прервал речь статс-секретаря.
— Казимир будет, страшно сказать, раздражен! — проговорил он сквозь смех. — Король Казимир! Королевство польское! Да нас и «Sacrum Imperium Romanbv Nationis Teutonicae»[261] не устрашит более, чем летучая мышь или дикий кролик! Сам император Фридрих Третий, что со своим двором ныне кормится в наших монастырях, не посмеет пикнуть пред святым престолом, а его Казимир напугал!..
Посмеявшись вдоволь, его святейшество в самом хорошем расположении духа нежно потрепал за подбородок Ченчо и ласково спросил:
— Милый мальчик хочет ужинать и бай-бай?
Ченчо улыбнулся в ответ и развязно заметил:
— Ладно! На сегодня побольше мальвазии. Хочу напиться…
Не только Траханиоты, кое-что слыхавшие о сыне цирюльника, но и привыкшие ко всему папские придворные опустили глаза от смущения и стали поспешно выходить из покоев папы, пожелав ему доброй ночи…
Выехав за ворота Ватикана, греки заговорили вполголоса.
— Я забыл тебе сказать, — промолвил Георгий Траханиот старшему брату, — что в провинциях начались бунты крестьян…
— Слышал. Говорят, опять из-за зерна…
— Неслыханное мошенничество и бесстыдное ограбление народа. Папа еще осенью скупил насильственно пшеницу во всей Церковной области по одному дукату за руббио.[262] Зимой продал зерно генуэзцам, у которых был плохой урожай, по четыре и по пять дукатов за руббио. Весной же, когда мужики Церковной области стали голодать, он скупил за малую цену у короля Ферранте неаполитанское прелое зерно, ссыпал его в свои склады и продает теперь…
— По милосердию своему, — насмешливо вставил Димитрий, — по…
— По цене, — возмущаясь продолжал Георгий, — не менее чем три дуката за руббио! Хлеб из этого зерна выходит темный, воняет затхлостью, но его едят, чтобы не умереть с голоду.
— Страшный человек, — проговорил тихо Димитрий. — Он в одно время наместник и Христа, и самого дьявола. Мы будем счастливы, если уйдем из-под его руки и будем жить подальше от святого престола. Из-за денег, нужных для страстей его, он свершит любое преступление, не щадя ничьей жизни…
— Да, это худший из злодеев, — прошептал Георгий.
На другой день, мая двадцать пятого, Иван Фрязин, бояре и дьяк в дорогих кафтанах прибыли в Ватикан с большой пышностью, на конях, украшенных великолепной сбруей с золотыми бляхами, самоцветными каменьями и султанами из перьев. Их сопровождали конные слуги и стража, которые везли ценные подарки от государя московского для папы и его двора, для царевны Зои и ее двух братьев.
Посольство это было встречено с великим почетом у лестницы папского дворца кардиналами и придворными Сикста. Время же было так подогнано, чтобы послы московские могли видеть торжественное возвращение папы из базилики св. Петра и лицезреть его святейшество во всем его величии и блеске.
Московские послы действительно были удивлены этим церковным зрелищем, но удивление их было не в пользу латинства. Москвичам казалось диким и нелепым все, что они видели. Они вполголоса говорили между собой и непрерывно задавали вопросы Ивану Фрязину.
Заметив впереди всего шествия высокого, крепкого мужчину без бороды, но с длинными черными усами, Беззубцев спросил у Ивана Фрязина:
— Кто сей?
— Камерарий, — отвечал тот, — дьяк и советник папы.
Камерарий нес жезл и был одет в черные башмаки с помпонами и в черные чулки до колен. Была надета на нем долгополая черная рубаха, застегнутая посередине груди от горла до пояса, с круглыми большими пуговицами. На широком кожаном поясе с большой пряжкой висел длинный меч. Из-под низкого ворота рубахи, окружая шею белыми кружевами, как пеной, резко выделялся на черном другой высокий воротник. Поверх рубахи был черный полукафтан, а на голове черная же шляпа, лежавшая блином.
— А за ним кто сии двое, — спросил дьяк Мамырев, — кардиналы?
Денежник в ответ утвердительно кивнул головой.
Кардиналы шли в красных мантиях, волоча длинные подолы по земле. На плечи их были надеты белые безрукавные накидки, а поверх них, на золотых цепочках, у каждого на груди висело по золотому латинскому кресту с распятием. Их коротко остриженные волосы ничем не были покрыты, что придавало их бритым лицам совсем мирской вид.
— Как на Божьи церкви их храмы не походят, — насмешливо заметил Шубин, — так и священство их не духовное, а мирское.
Шествие папы совершалось очень медленно, а по сторонам его и позади, поблескивая стальными латами и шлемами, величаво двигалась папская стража. В самом же конце шествия виднелось над головами идущих что-то вроде престола, изукрашенного золотом и каменьями, на котором сидел не то человек, не то идол, сделанный наподобие человека. На нем светлая мантия, богатая золотым шитьем и каменьями, а на голове высокая золотая шапка с крестом, сверкавшая самоцветами. Над шапкой этой, справа и слева, особые служители в красных рясах медленно покачивали опахалами из длинных перьев. Четыре здоровых мужика, тоже в красных рясах, несли на плечах своих носилки, на которых и был укреплен престол.
— Кто же сей, на престоле-то, — воскликнул Мамырев, — уж не папа ли?
— Он и есть, его святейшество Сикст, — вполголоса ответил Иван Фрязин и поспешно добавил: — Шапки сымайте, видите, нас благословляет…
Послы и слуги поснимали шапки, а Мамырев все еще не мог успокоиться.
— Пошто же его носят, — допытывался он у Фрязина, — ноги, что ль, у него посохли?
Но Фрязин не ответил, носилки уже приближались к самому посольству, и папа с острым любопытством смотрел сверху на бородатых людей в непривычных для европейского глаза одеждах. Папа насмешливо улыбнулся, но все же благословил их с большой благосклонностью…
— Поглядел на нас ласково, — молвил Беззубцев.
— Яко тать на чужой кафтан, — с досадой добавил дьяк Мамырев.
Встретив папу и следуя за его шествием, кардиналы и другие придворные чины привели московских послов в приемную папского дворца.
Здесь посольству было почтительно предложено отдохнуть в ожидании приглашения его святейшества к себе в тайную консисторию.
Иван Фрязин, когда послы остались одни в приемной, тотчас же достал грамоту государя Ивана Васильевича и приготовил ее для передачи его святейшеству, чтобы не замешкаться пред лицом папы. Потом, обратясь к боярину Беззубцеву, спросил:
— Как у тобя с дарами папе и царевне? Все ли приготовлено?
Беззубцев указал на слуг своих, стоявших гуськом друг за другом, держа в руках подарки, прикрытые шелковыми тканями: соболью шубу, большие связки собольих и куньих выделанных шкурок, золотые и серебряные вещи.
— Все наряжено, — молвил он, — как в наказах государя и государыни писано…
— А в запасе для других нужных людей подарки есть? — снова спросил государев денежник.
— И о сем в наказах есть, — ответил дьяк Мамырев, — обо всем точно писано…
Иван Фрязин недовольно поморщился:
— Сему запасу надлежит у меня в руках быть…
— Сего же вот, — с живостью возразил боярин Беззубцев, — в наказах нету. Мы сами давать все будем по надобности и кому ты укажешь.
Иван Фрязин вспылил, но сразу стих, когда вошел секретарь Сикста, сопровождаемый почетным караулом папской гвардии, и пригласил посольство в тайную консисторию.
Прием у папы послов московских был торжественный, с участием кардиналов, всех придворных чинов, при почетном карауле папской гвардии. Не менее торжествен был и приход посольства. Послы вошли в дорогих парчовых кафтанах и в собольих шапках. Во главе их шел Иван Фрязин, тоже в русском парчовом кафтане, украшенном самоцветами.
За спиной послов, лицом к папе, стояли большим полукругом слуги с подарками и стража из воинов в красивых кольчугах, с блестящим вооружением. Это производило на всех внушительное впечатление.
Иван Фрязин, будучи в русской одежде и представляя особу великого князя московского, на этот раз не вставал перед папой на колени, а отвесил ему, как и его русские спутники, глубокий поясной поклон, коснувшись рукой дорогого ковра, застилавшего пол перед папским престолом.
Слуги и стража стояли позади посольства неподвижно, не снимая шапок, что делало приветствия послов более торжественными и величавыми. После поклонов Иван Фрязин раскрыл тисненый кожаный ларец и вынул из него малый, прекрасно изготовленный лист пергамента с привесной золотой печатью на шелковых шнурах.
Это было краткое письмо государя московского, писанное по-русски. Увидев это, все послы сняли шапки, а Иван Фрязин громко и торжественно прочел письмо государя по-итальянски:
— «Великому Сиксту, первосвятителю римскому Иоанн Великий, князь Белой Руси, кланяется и просит верить его послам».
Краткость и сжатость содержания и некоторая холодность в обращении как будто обидели его святейшество, привыкшего не только к церковному фимиаму, но и к фимиаму лести и заискиванию больших и малых католических государей. Но дальнейшее выступление самого Ивана Фрязина, говорившего от имени московского царя, привело папу в отличное настроение.
— Царь Белой Руси, — начал посол, вдохновенно претворяя в речь государя московского недавнюю беседу свою с братьями Траханиотами, — и все русские славяне от души и сердца признают главенство первосвятителя римского и жаждут укрепить унию церквей, которую признали они во Флоренции…
Закусив удила и увлекаемый своим красноречием, Иван Фрязин, восхваляя до небес папу Сикста, говорил и о готовности царя Ивана послать войско против турок и о том, что царь, радостно принимая из рук его святейшества в супруги царевну Зою, тем самым подтверждает искренность своих намерений бороться с врагами веры христианской.
Статс-секретарь по иностранным делам, сложив снова в ларец грамоту государя московского, шепнул кардиналу, заведующему финансами папы:
— По числу слуг я вижу, что нашему преосвященству хотя и придется заплатить кое-что этому болтливому проходимцу, но все же казна папы будет в большой прибыли…
В это время, заканчивая свои славословия и лживые заверения якобы от государя московского, Иван Фрязин, повернувшись к слугам, державшим подарки, торжественно простер руку и воскликнул:
— Вот дары государя моего для его святейшества!..
Когда слуги послов московских стали подносить подарки папе, кардиналы, придворные и даже послы Венеции, Милана, Флоренции и герцога Феррарского окружили его престол, жадно осматривая каждую вещь.
Первой была развернута шуба на соболях с собольим же воротником и опушкой на широких рукавах, считавшихся короткими, ибо они доходили только до кистей рук, а не спускались пустыми чехлами до самого пола. Крыта шуба была дорогой золотой парчой дивного узора и блеска.
Когда слуги растянули шубу, взявшись за полы, парча заиграла переливами золотых узоров, как вспышками граненых самоцветов.
— La bellezza![263] — воскликнул Сикст, любуясь дивной парчой, но русские слуги, зная, что главное достоинство шубы в мехе, медленно перевернули ее.
Перед зрителями открылся мех удивительной красоты, подобранный с большим искусством, густой и пышный. Он был так высок и нежен, что невольно хотелось погрузить в него руку, ласкать и гладить его.
Сквозь блестящую, местами серебристо-седую ость,[264] приковывая взоры, проглядывал пышный дымчато-бурый подшерсток с синеватым отсветом. При каждом движении меха по нему пробегали волны разных тусклых оттенков.
— Это чудесно! — заговорили кругом. — Это чудесно.
Его святейшество долго любовался молча, потом вздохнул и молвил:
— E propriamente magnifico![265]
Такое же почти впечатление произвели и соболиные шкурки, и даже куньи, которые были много лучше самых лучших варяжских шкурок. Резные чарки, чаши и достаканы из золота с эмалью и драгоценными каменьями вызывали всеобщий восторг и красотой работы и своей ценностью.
Папа сам брал многие вещи в руки и, тщательно разглядывая их, с удовлетворением бормотал вполголоса:
— Come sono contento![266]
Последним поднесен был ему в подарок простой серебряный ларец, украшенный чернью.[267] На крышке этого ларца, будто тонким пером, были начертаны лесистые горы, небо в облаках, а с гор стремительно несся бурный поток; около потока стояла убогая избушка, а возле нее сидел на пне старик-отшельник и плел лапоть из лыка. По боковым стенкам ларца были узоры из листьев и сучьев.
Увидев этот ларец, папа слегка вздрогнул и нетерпеливо выхватил его из протянутых к нему рук русского слуги.
— E un ver capolavoro![268] — воскликнул он, разглядывая рисунок.
Папа был поражен искусством неизвестного ему художника. Наконец он с живостью обернулся к Ивану Фрязину и спросил:
— Русское ли это творение и где на Руси таким искусством занимаются?
— Так, ваше святейшество, — кланяясь, ответил царский посол, — работают серебряники на Руси во многих местах, но наиславен своею чернью Ростов Великий, откуда и это творение…
— Кто же этот великий художник? — воскликнул папа.
— В народе на Руси многие так творят, ваше святейшество, — ответил с улыбкой Фрязин, — но по невежеству своему художники имени своего нигде не обозначают…
— Великий художник, — презрительно взглянув на Фрязина, сказал папа, — не может быть невеждой… Все рассматривали ларец, без конца его восхваляя.
— Да, да! — радостно соглашался папа и, передавая ларец своему камерарию, заключил: — Поставьте его мне на письменный стол…
После того как слуги разложили подарки перед папским престолом, а послы русские встали в том же самом порядке, как стояли ранее, папа благословил их и произнес ответную речь на обращение к нему посла московского, сказав так:
— Хвалю сына моего духовного Иоанна, царя Белой Руси, и благословляю за то, что он, как добрый христианин, не отвергает Флорентийской унии и не принимает митрополитов от цареградских патриархов, избираемых и утверждаемых турками. Хвалю и благословляю за то, что хочет государь сей сочетаться браком с христианкой, воспитанной в столице апостольской, и за то, что изъявляет он приверженность к первосвятителю римскому, к главе вселенской церкви…
Окинув взглядом разложенные возле своего престола московские подарки, он добавил:
— Благодарю московского государя за драгоценные его дары, которые положил он у святого престола римского. Эта дружба наша с могучей Москвой весьма важна для христианских государств всего мира. Она необходима особливо теперь, когда мы готовимся к крестовому походу на турок в союзе со славными государствами Неаполем и Венецией, примеру которых, мы надеемся, последуют и другие итальянские государи…
На этом закончилась аудиенция у его святейшества, и послы русские с великими почестями отъехали в отведенную им виллу, где их ожидал торжественный обед, на который должны были приехать и представители папы, и представители Зои, и ее братья.
С этого дня начались в Риме торжественные зрелища и богослужения и в связи с крестовым походом и в связи с бракосочетанием царевны Зои с великим князем московским Иваном, так как оба эти события служили единой цели — укреплению власти святого престола над всеми христианскими государями.
Мая двадцать восьмого пригласил папа русских послов на торжественную литургию в базилике св. Петра и на благословение им галер крестоносного войска. Кроме русских, были приглашены и послы итальянских государей, которые только что подписали с папой военный союз против турок…
День этот выдался ясный, сияющий солнцем. Иван Фрязин торопил своих спутников выехать раньше, дабы занять в базилике лучшие места и лучше разглядеть царевну Зою, которая будет вместе с братьями и у обедни и на благословении галер.
Взяв своих стремянных и небольшую стражу, русские послы, разглядывая окрестности, медленно поехали к Ватикану. По обеим сторонам посольства следовал почетный караул конной папской гвардии.
Московские послы были довольны и веселы.
— Яз мыслю, — заговорил боярин Беззубцев, — что вборзе мы восвояси поедем с государевой невестой.
— Пора бы, Ларион Микифорыч, — воскликнул Шубин, — давно пора! Весна у нас на Руси в полном разгаре, да и по семейству скука…
— А мы и тут женок сколь хочешь сыщем, — смеясь, вмешался Иван Фрязин, — токмо казны не жалей!
— Мне твоего сыска не надобно, — резко ответил Шубин, — собе ищи!
Иван Фрязин не обиделся и, рассмеявшись, только двусмысленно подмигнул Мамыреву, но и у того сочувствия не встретил.
— Гляньте на грозную крепость сию, стены и мост, — переменил разговор Иван Фрязин, указывая на Замок святого ангела.[269] — Строил ее император Адриан. Мы поедем после благословения галер к сей крепости, ежели вы не устанете. От Ватикана туда меньше версты, и нам по пути будет…
Подъезжая к базилике св. Петра, послы заметили, что на площади пред входом в церковь толпилось много народу. Спешившись, послы пошли к портику, где были встречены папскими придворными, и проследовали прямо в храм. Здесь им предоставили самые лучшие места, откуда можно было видеть и все обряды богослужения и скамьи для царевны Зои Палеолог и ее свиты.
Царевна появилась вскоре между колонн, на возвышении, где стояли скамьи с мягкими сиденьями. Она была в пурпуровом платье, с красивой повязкой из крупного жемчуга в виде короны. Ее сопровождали Екатерина, жена Стефана, короля Боснии, бежавшая в Рим от турок, и боснийские придворные знатные сербки: Павла, Елена, Мария и Праксия…
— Царевна-то, — восхищенно воскликнул вполголоса дьяк Мамырев, — баска и лицом и телом!
Послы с жадным любопытством разглядывали невысокую полную девушку, довольно стройную, с небольшой головкой, обрамленной черными густыми волосами, собранными в пышную прическу. Лицо ее было приятно и освещалось большими красивыми глазами восточного типа.
Царевна тоже с большим любопытством смотрела на послов, помещенных против нее на почетном месте среди таких же боковых колонн базилики.
— Глаза у ней острые, — молвил тихо Беззубцев, — злые глаза и лукавые…
Папа Сикст, уже внесенный в храм, сходил с опущенных на пол носилок. Его святейшество был в тиаре[270] и в золотом облачении. Кардиналы почтительно держались за золотую бахрому его пышного одеяния, а брат Зои, царевич Андрей, смиренно взял в руки длинный подол папского облачения и приготовился нести его. В это время к кардиналам подошел церковный служитель с восковыми свечами на серебряном блюде. Раздав кардиналам белые свечи, служитель обернулся к царевичу Андрею и подал ему свечу красного цвета.
Послы видели, как красивое лицо царевича изменилось от обиды и гнева, длинные усы его задергались от волнения. Выпустив из рук подол папского одеяния, он резко отстранил от себя красную свечу.
— Пошто и чем царевича изобидели? — спросил у Фрязина боярин Беззубцев, видя, как вдруг и царевна побледнела от гнева.
— Ему дают простую свечу, — ответил неохотно Иван Фрязин, — а он хочет белую, кардиналову, дабы ниже не быть кардиналов…
Послы московские одобрительно кивну ли головами, а Мамырев молвил:
— Прав царевич-то. Пошто ему быть ниже кардиналов?
Папа, обеспокоенный замедлением шествия, оглянулся и, поняв в чем дело, подозвал знаком церковного служителя и что-то тихо, но сердито сказал. Царевичу Андрею подали белую свечу, и тот, сразу успокоившись, снова взял в руки подол папского облачения.
Шествие торжественно двинулось к алтарю…
— Не сладко им тут, — сокрушенно прошептал Шубин, — из милости, видать, живут…
Тотчас же по окончании мессы папа, благословив принесенные в базилику св. Петра знамена крестоносцев, отправился за город, к реке Тибру. Здесь, у церкви св. Павла, ожидали его святейшество четыре галеры папского крестоносного флота, стоявшего в гавани Остии, расположенной в низовьях Тибра, недалеко от впадения реки в Тирренское море. Сюда эти галеры, поднявшись вверх против течения, прибыли еще вчера, как им приказал начальник папского флота кардинал Караффа.
Вместе с поездом папы и его свиты двинулись за город все присутствовавшие на папском богослужении в базилике св. Петра и массы народа, присоединявшиеся к священному шествию в каждом квартале.
Часа через два папский поезд, окруженный посольствами с многочисленными свитами и сопровождаемый огромными толпами народа, прибыл под непрестанный звон во всех попутных церквах к храму св. Павла возле самого берега Тибра.
Русские послы еще издали увидели у пристаней четыре большие галеры со свернутыми парусами и опущенными сходнями. Суда празднично пестрели флагами папской области и флагами крестоносного войска. На берегу, перед галерами, выстроился один из лучших конных отрядов крестоносцев. Воины сидели на прекрасных конях, поблескивая боевыми доспехами и оружием. На их дорожных плащах, у правого плеча, были вшиты ярко-красные кресты из шерстяной ткани.
Как только поезд Сикста остановился, отряд крестоносцев под звуки военных труб отдал честь его святейшеству оружием. Папа, выйдя из кареты, взошел на носилки и сел на свой переносный стол. Когда он возвысился над головами толпы, крестоносцы вновь приветствовали его трубами и при барабанном[271] бое снова отдали честь оружием. Папа торжественно благословил крестоносных воинов. Отделившись от отряда, подъехал к его святейшеству начальник папского флота и командующий сухопутным войском кардинал Караффа в одеянии крестоносцев, сопровождаемый свитой из знатнейших рыцарей.
Кардинал сделал подробный доклад о готовности флота отплыть в любое время.
— Ваше святейшество, — закончил он, возвысив торжественно голос, — нам нужно только ваше благословение, дабы устремиться против неверных, броситься в смертный бой за освобождение святого гроба Господня из их рук.
— Да ниспошлет Господь Бог вам, верные сыны святой церкви, победу над турками! — громко воскликнул папа, благословляя воинов. — Да будет над вами благодать Господня ныне и присно и во веки веков!
— Аминь! Аминь! — гулом покатилось по всему берегу Тибра, и снова заиграли боевые трубы крестоносцев.
По сходням застучали копыта коней. Выбирая якоря, матросы загремели цепями. Преступники, прикованные к гребным скамьям, по звуку трубы подняли длинные тяжелые весла, приготовясь грести. С каждой стороны у галер было по шестнадцати таких весел — всего тридцать два весла на судне.
Русские послы с любопытством и удивлением глядели на огромные лодки по тридцати сажен в длину и в три сажени шириной. Галеры глубоко сидели в воде, а дно их было сделано клином; по острию его ребром прибиты в один ряд толстые доски…
— Такое же строение, как у карбасов наших морских на Двине и Печоре, — объяснил московским боярам Иван Фрязин. — На каждой галере по пять пищалей больших к настилу приковано. Под настилом же коней ставят, груз кладут всякий для пропитания, воду для питья в бочонках.
— Да как же они сими веслами великими да тяжкими грести-то могут? — с недоумением спросил дьяк Мамырев. — Под силу ли сие человеку?
— У них на каждом весле по пять, а то по шесть человек сидит — все враз подымают его и гребут, как един человек.
— А борзо ли лодка такая ходит? — спросил Беззубцев.
— Верст четырнадцать за час проходит при тихой погоде, — продолжал разъяснять Иван Фрязин, — а при попутном ветре и боле того. Паруса у них треугольные, латыньскими зовутся; велики зело и сильны.
— Сколь же народу плыть на сем судне может? — опять спросил Мамырев.
— Без коней может человек четыреста и полста, а с коньми — поболе двухсот и полста…
В этот миг все вздрогнули от неожиданности: грянул пищальный выстрел с первой галеры, потом со второй, с третьей и с четвертой. Темным облаком заклубился дым, а с окрестных церквей загудел колокольный звон.
Длинные весла галер, выступая вдоль их бортов ровной многозубой гребенкой, начали мерно опускаться в воду и так же мерно подыматься к бортам. Казалось, удаляющиеся суда мигают огромными ресницами, шлепая ими по воде…
Народ, стоявший на берегу Тибра, сняв шляпы и береты, запел спутанным, но могучим хором торжественный гимн:
— Тебя, Бога, хвалим.
Русские послы и стража тоже сняли шапки. Происходящее трогало их…
— Живот свой отдавать едут за веру Христову, — взволнованно проговорил Шубин и несколько раз истово перекрестился.
Когда галеры скрылись за крутым берегом при повороте реки, носилки с папским троном опустились, и к его святейшеству подъехала закрытая золоченая карета. Отодвинулись шелковые занавески, из-за которых выскочил красивый мальчик и стал придерживать их, чтобы папа мог свободно пройти в карету. Это был Ченчо, и лицо его святейшества озарилось ласковой улыбкой.
Русские послы умилились, а дьяк Мамырев спросил:
— Не сын ли его?
Иван Фрязин, нагло улыбнувшись, развязно ответил:
— Он ему такой же сын, как всякому дочь любая непотребная девка.
Русские просто остолбенели от такой вести, а Мамырев растерянно воскликнул:
— Неужто мужеложство?
— И содомский грех, — смеясь, добавил Фрязин.
Послы русские испуганно закрестились…
— И сей нас благословлял святым именем Господа Бога! — с гневом произнес Беззубцев и сплюнул на землю. — Вот его благословение!..
— Мерзость латыньская! — воскликнул Шубин. — Кощунство именем Божьим…
Июля первого, в день, когда крестоносный флот папы в составе двадцати четырех галер и флоты его союзников покидали гавань Остии, отправляясь под общим начальством кардинала Караффы против турок, было назначено торжественное обручение цареградской царевны Зои Палеолог с государем московским великим князем Иваном.
Обручение должно было происходить в базилике св. Петра, в Ватикане, с участием прелатов, в присутствии всего двора его святейшества и почетных гостей. Обряд должен был совершить архиепископ, настоятель базилики.
Послы московские во главе с Иваном Фрязиным выехали раньше всех, чтобы жених, по русскому обычаю, встретил невесту, будучи уже во храме.
День стоял серенький, моросил мелкий, словно осенний, дождичек. Было сыро, а из-за горных хребтов волна за волной нагоняло расплывчатые, клубящиеся, как туман, низкие тучи.
— Ишь, непогодка-то! — молвил Беззубцев. — Как в октябре.
— Дожж на свадьбу, — вмешался Шубин, — к счастью, бают…
— Вот те и полуденные земли, — с усмешкой заметил дьяк Мамырев, дабы подразнить нелюбимого им Фрязина. — Ныне самое начало лета. У нас весенние цветы уж отцвели, а по опушкам иван-да-марья зацветает желтым и синим цветом, по лугам кой-где уж поповник белеет! Жара, солнце, а тут?
— Сие похолодание токмо на день-два, — важно заметил Иван Фрязин, — сие — трамонтана, сиречь полунощный ветер. При нем всегда дожж и холод, ибо со снеговых гор он веет. А то еще есть сирокко, полуденный ветер, при нем духота и жар нестерпимые.
Выехав на площадь, московские послы увидели знакомый уж им портик[272] с колоннами, окружающими площадь, и прямо перед собой — вход в базилику, с лестницей во всю ее ширину из тридцати пяти порфировых[273] ступеней. С одной стороны лестницы была воздвигнута огромная статуя апостола Петра, с другой — апостола Павла…
Здесь послы спешились и, отдав коней своих стремянным, оставшимся на площади со стражей, стали подниматься на паперть, где их встретил ветхий священник отец Евлампий, говоривший по-русски. Московские послы, кроме Ивана Фрязина, весьма ему обрадовались, особенно Мамырев.
Отец Евлампий, как оказалось, родом серб, был духовником у королевны боснийской Екатерины и отряжен ею в помощь римскому духовенству для встречи послов русских при обручении.
Более других обрадовался монаху Шубин, которого особенно занимали вопросы церковные.
— Пошто, — допрашивал он отца Евлампия, — у латынян вход во храм с восхода солнца? Пошто попы служат лицом к народу, а спиной к алтарю?
Дряхлый иеромонах объяснил ему, говоря наполовину по-русски, наполовину по-церковнославянски, что в первых веках христианства так строились все церкви, а в алтаре под престолом погребали мощи праведников. Так вот и в этой базилике находятся мощи апостола Петра. К алтарю лицом стоят молящиеся; священники же, служа над гробницей и стоя позади нее, всегда обращены лицом на восток и к молящимся.
Пока шла эта беседа, в храм св. Петра прибыл архиепископ, который должен был обручить царевну, а также стали прибывать кардиналы и другие прелаты разных степеней. Прибыли все придворные чины папы, и среди них летописец римский Джакомо Маффеи, секретарь кардинала Амманати знаменитый ученый Феодор Газа. Все они стояли полукругом пред аналоем, спиной к алтарю. Далее, перед самыми колоннами, поддерживающими свод среднего нефа, встали придворные сановники папы. Тут же, но ближе к амвону, стояли все именитые греки, жившие в Риме, с братьями царевны Зои во главе, родственники их Димитрий Раль-Палеолог, князь Константин, братья Траханиоты и другие. Впереди греков стоял Иван Фрязин, несколько отдалившись от русского посольства. Важный, с гордой осанкой, в богатейшем русском одеянии, он ясно видел, с какой завистью следят за ним жадные глаза итальянцев и греков — его, видимо, считают ближайшим лицом государя московского…
Все, тихо переговариваясь, нетерпеливо ожидали царевну. Но вот архиепископ в полном облачении вышел из алтаря, и в это самое время произошло резкое движение в рядах почетного караула у входа в базилику. Папские гвардейцы расступились и, стоя лицом друг к другу, образовали широкий свободный проход. Вслед за тем, сверкнув оружием, они замерли, отдавая честь. В храм медленно входила царевна Зоя в таком же одеянии, в каком послы московские уже видели ее при первой встрече.
Сопровождали к обручению будущую московскую государыню королевна боснийская и ее соотечественницы, а также самые знатные дамы Рима и Флоренции во главе со знатнейшей из всех — герцогиней Клариссой Медичи-Орсини, объединявшей две самые громкие фамилии Италии.
Иван Фрязин, как полагалось, пошел навстречу невесте, вместе с диаконом. Потом, сопровождаемые свитой царевны, они с невестой приблизились к аналою, где преклонили колена пред крестом и получили благословение архиепископа. Начался обряд обручения, и тут русские послы сугубо оценили присутствие среди них отца Евлампия. Сначала Шубин все его допрашивал насчет обряда и возмущался, что делается многое не по-православному. Когда же настало время обмениваться кольцами, дьяк Мамырев довольно резко остановил Шубина.
— Помолчи-ка малость. Нам для пользы государевой главное примечать надобно, — сказал он и, обратясь к иеромонаху, добавил: — Ты же, отче, потрудись для ради православия нашего: сказывай нам, какие слова они баить будут, когда кольцами меняться почнут. Ведать хочу, не было бы умаления чести государевой…
Иеромонах одобрительно кивнул головой. Когда же царевна Зоя сказала по-латыни, повторяя слова архиепископа:
— Accipiam te in meum maritum Ioannum, regem Moscoviae…
Отец Евлампий перевел:
— Обещаю взять к себе в супруги Иоанна, царя Московии…
Слова же Ивана Фрязина:
— Accipiet te in uxorara Ioannus, rex Moscoviae…
Иеромонах перевел:
— Обещает взять тебя в жены Иоанн, царь Московии…
Дальнейшее при совершении обряда послов московских занимало меньше, и они следили больше за поведением царевны цареградской, будущей своей государыни. Почему-то боярин Беззубцев, сразу невзлюбивший ее, чувствовал к ней недоверие. Вела она себя совсем по-латински: молилась и крестилась римским обычаем…
— Рымлянка, — невольно сорвалось с его уст впервые то слово, которым потом на Москве называли ее все недовольные новой государыней.
— Истинно так, — согласился дьяк Мамырев, — чужая нам.
— Хитра и зла, — тихо добавил Шубин, — нет у меня веры в нее. Не зря папа-то ее «дщерью своей духовной» зовет…
— Э, православные братья мои, — вздохнув, молвил старец Евлампий, — не судите строго. Тяжко жити в Риме, особливо бедным изгнанникам, которым, яко псам, токмо крохи бросают со святого престола…
На другой день, второго июня, папа дал торжественную аудиенцию обрученной государыне московской в великолепных комнатах новой части Ватиканского дворца, построенной папой Николаем. Будущую государыню на этот раз сопровождали в качестве личной свиты послы московские, братья и все знатные женщины, что были на обручении. На приеме присутствовали все придворные, прелаты и послы союзных итальянских государей.
В Риме от этой аудиенции ждали важных известий относительно заключения союза с государем московским против турок, надеясь на ближайшее его участие в войне с неверными.
Папа открыл прием горячими поздравлениями Зои Палеолог.
— Поздравляем от всего сердца, — сказал он, — нашу любимую и верную дочь святейшего престола, будущую государыню великой Московии, желаем ей счастья и благословляем ее на верное служение вере Христовой и за пределами апостольского Рима. Благославляем будущего супруга ее, царя Иоанна, признающего унию с римской церковью, признающего первосвятителя римского главой вселенской христианской церкви. Мы верим, что любимая дочь наша и могущественный супруг ее не забудут об освобождении гроба Господня от рук нечестивых.
Помолчав немного и выразительно взглянув на кардинала, заведующего казной, папа ласково произнес:
— Провожая любимую дочь нашу в далекие земли, мы хотим оказать ей отеческую помощь и выдаем из средств святого престола шесть тысяч дукатов на путевые и прочие расходы. Просим также ее принять и ценные подарки на память о Риме…
Растроганная царевна опустилась на колени пред папой и со слезами благодарила его за воспитание, заботы и за помощь ей и братьям ее. Иван Фрязин, приблизясь к царевне, тоже преклонил колена пред папским престолом как слуга своей государыни. По знаку папы кардинал-казначей, сопровождаемый слугами с подарками, почтительно подошел к его святейшеству, неся довольно большой кожаный мешок с золотыми дукатами.
Папа велел передать мешок с деньгами поднявшейся с колен Зое, у которой принял его Иван Фрязин и отдал боярину Беззубцеву. Тот, когда Иван Фрязин отошел, шепнул дьяку Мамыреву:
— Пересчитать все надобно и записать в опись, в которую включить и все подарки. Для верности. Разумеешь?
— Как не разуметь! Насквозь сего молодца вижу, — ответил так же тихо Мамырев.
Вслед за деньгами передали царевне ожерелье алмазное в ларце резном, потом серьги и перстни с самоцветами, застежку алмазную и ожерелье из золотых кованых цепочек с крестиком прекрасной работы.
Когда подарки были приняты, в покоях его святейшества все напряженно замолкли, ожидая, что скажет наконец Иван Фрязин от имени государя московского о союзе и военной помощи.
Поняв, что все ждут его выступления, Иван Фрязин снова преклонил колена перед папой и испросил разрешения говорить. Он сам еще ясно не представлял, что сказать, но, вдохновившись общим вниманием, неожиданно для всех заговорил о могучем татарском хане, который будто бы предлагал свою грозную армию, чтобы напасть на турок со стороны Венгрии и разгромить их.
— Я берусь устроить это дело немедленно по возвращении в Москву. Я поеду к великому хану и, преподнеся от его святейшества дорогие подарки, ценою не менее чем на десять тысяч дукатов, потребую начать войну. Когда же хан откроет военные действия, ему нужно будет ежемесячно платить по десять тысяч дукатов. Таковы условия татар…
Вспомнив в этот миг о затее своей с Тревизаном и желая объединить оба эти дела, Иван Фрязин оживился и заговорил еще более пылко:
— Не смею утаить от вашего святейшества, что подобные условия хан предлагал уже через меня одному итальянскому государству, посол которого обратился ко мне за помощью. Это же я предлагаю святому престолу. Все это я смогу легко выполнить, ибо царь московский разрешает мне вести эти переговоры…
На этом Иван Фрязин закончил свою речь, чувствуя, что его перестали слушать. Он поклонился его святейшеству и отошел ближе к московскому посольству.
В зале наступила тяжелая тишина и растерянность. Большинство было разочаровано в своих надеждах, некоторые обменивались насмешливыми и злыми улыбками. Папа был взбешен, но прекрасно владел собой, только глядел в упор на Ивана Фрязина. Вдруг губы его зазмеились ехидной улыбкой.
— Мы очень благодарим, — заговорил он ласково, — за предложение услуг со стороны посла государя московского, но мы отклоняем союз с неверными против неверных, мы не хотим брать величайшую святыню мира из нечестивых рук нечестивыми же руками. Мы более верим благочестивому сыну нашему царю Иоанну, а посему поручаем будущей супруге его и легату нашему, его высокопреосвященству Антонио Бонумбре, лично вести переговоры с государем московским о делах церковных и о помощи против турок…
При этих словах папа сделал знак своему вице-канцлеру, который объявил прием у его святейшества оконченным.
Все стали прощаться с папой и расходиться под тихий гул разговоров, ведущихся, из почтения к его святейшеству, вполголоса. Папа, оглянувшись, увидел возле своего трона статс-секретаря по иностранным делам и знаком подозвал его к себе.
— Каков сей проходимец, а? — молвил он. — Вся его болтовня — сущая ложь, дабы выманить деньги…
— Несомненно, ваше святейшество, — рассмеялся статс-секретарь.
— Такие приемы, — насмешливо улыбаясь, продолжал папа, — годны для обмана дикарей, а не в Риме. Прошу, ваше преосвященство, дайте указания легату нашему Бонумбре, дабы поставил он в известность государя московского обо всем, что его посол наболтал про татар. Может быть, это и правда, а государь о том не знает. Узнав же, будет благодарен нам, а сие поможет делу легата и царевны. Да пусть он скажет царю и об итальянском государстве, которое своего посла к этому проходимцу Вольпе посылало. Об этом же и нам не лишне будет знать.
После аудиенции у папы будущая государыня московская стала спешно готовиться к отъезду из Рима, где ей и братьям ее приходилось подчас очень тяжело. Теперь она особенно часто вспоминала слова их покровителя, знаменитого соотечественника, кардинала Виссариона.
— Я бегу из Рима с радостью, — говорила она Феодосию Кристопуло, старому доктору семьи Палеологов, — убегу даже на край света. Помните, как через вас писал нам постоянно его высокопреосвященство кардинал Виссарион? Мы с братьями это наизусть выучили: «Вы сироты, изгнанники, нищие! Но у вас будет все, если будете подражать латынянам; не будете — ничего не получите!»
Старик печально улыбался и утешал:
— Теперь Господь помог нам, но не забывайте все же и то, что народ наш говорит: «Всякий береги себя сам».
Но царевна теперь не плакала уже больше, а весело смеялась, и, когда братья из зависти злились на нее, она самоуверенно отвечала им:
— Стану государыней московской и вас в Москву вызову.
Получив от царя Иоанна подарки не менее ценные, чем получил сам папа, и видя почет и уважение от посольства московского, она упивалась в мечтах свободой и властью государыни. Придворная жизнь Ватикана научила ее всему.
— О, я сумею все повернуть, как захочу! — вполголоса воскликнула она. — Только были бы нужные люди.
Она брала с собой в первую очередь самых верных и преданных слуг: няньку свою Евлампию, бывшего дядьку царевичей Франдиси, домашнего учителя и друга своего отца Христофора Стериади и, конечно, врача Феодосия Кристопуло. Брала своего повара Афиногена, верного из верных, двух старух гречанок — Меланию и Ксантиппу, знавших все яды и лечение от их действия, и горничную Гликерию. Для представительства и тайных политических дел она брала с собой греков: князя Константина, родом из Мореи, братьев Траханиотов, Димитрия и Георгия, ездивших сватать ее к московскому государю, и представителя от царевичей — Димитрия Раля из рода Палеологов.
Такое избрала царевна себе тесное и верное окружение. Остальные люди были от папского престола, но и они все даны ей на помощь. Зоя была спокойна и верила в свою судьбу, в свою молодость и умение пользоваться женским обаянием. Все тайны любви ей были известны по подробным рассказам замужних подруг, а о всех грязных кознях и происках властолюбцев Ватикана, именуемого папским Вавилоном,[274] сообщали ей служанки со слов прислуги его святейшества.
В покои царевны вошла ее няня Евлампия и доложила, что привезли дорожные сундуки для одежды и прочих вещей.
— Начни сегодня же вместе с Ксантиппой и Меланией все укладывать, как я приказала. Его святейшество назначил нам через четыре дня выехать всем поездом в Москву. Через час же приедут царские послы, и я поеду с ними прощаться с его святейшеством…
Няня пошла к выходу, но Зоя остановила ее и, громко рассмеявшись, молвила:
— Слушай, что сказал старик доктор: «Всякий, мол, береги себя сам». Нам же, девицам, нужно не беречься, а только лучше продать то, что хотят продать без нас другие. Я хочу взять без посредников сама главный барыш…
Няня одобрительно хлопнула в ладоши и воскликнула:
— Хитра девка! Только сумей мужа лаской опутать…
— Сумею! — с самоуверенной улыбкой сказала царевна. — А теперь иди да пришли Гликерию одевать меня…
В ватиканский дворец Зоя приехала в карете, окруженная русской охраной. Послы государя московского в нарядных одеждах ехали впереди ее кареты верхом на татарских конях в богатой сбруе. В приемной дворца, куда Зоя скромно вошла в сопровождении только четырех московских послов, царевну уже поджидали ее именитые спутники — легат и нунций папы, архиепископ Антонио Бонумбре со своим духовником и свитой из монахов доминиканского ордена, князь Константин и братья Траханиоты.
Отсюда они все двинулись во главе с царевной к галерее с изящными колоннами и по беломраморной лестнице сошли в дворцовый парк. Здесь придворные чины встретили гостей и повели их к огромной многовековой смоковнице, где его святейшество обычно отдыхал в тени деревьев.
Это был прием запросто. Папа в домашнем одеянии сидел в удобном плетеном кресле и читал книгу стихов Данте о молодой любви, обновившей жизнь поэта.[275] В конце этой книги Данте оплакивает смерть своей Беатриче — первой и последней любви. Он клянется, что не будет говорить о ней до тех пор, пока не создаст нечто достойное ее имени.
Сикст медленно закрыл книгу, а в мыслях его все еще мелькали отрывки взволнованной речи великого поэта: «Я надеюсь сказать о ней, как не было сказано ни об одной женщине, а потом — да сподобит меня Бог увидеть ее, блаженную, уже созерцающую Его лик».
Папа грустно вздохнул и закрыл глаза. Все мысли как-то вдруг ушли от него, и томик стихов выскользнул из рук к нему на колени: он задремал.
Поспешно подбежавший слуга почтительно коснулся руки его святейшества. Папа вздрогнул и проснулся.
— Ваше святейшество, — быстро заговорил слуга, — сюда идут царевна Зоя с послами и с его преосвященством Антонио Бонумбре…
Папа встретил гостей, подходивших к нему, весьма приветливо. Зоя, как истинная дочь латинской церкви и воспитанница святейшего престола, держалась смиренно и почтительно, но папа и его придворные все же заметили в ней некоторую перемену. В ее внешности и поведении чувствовалась уже будущая государыня московская, начиная с мантии без рукавов из драгоценной золотой парчи с пышной собольей оторочкой (подарок государя Иоанна) и кончая уже усвоенной величавой походкой.
Прощаясь, она снова благодарила его святейшество за свое воспитание и все заботы о ней, но сдержанно и с большим достоинством.
— Обещаю вашему святейшеству, — сказала она в заключение, — что, памятуя о всех благодеяниях святого престола, я и в далекой Москве буду служить на пользу нашей истинной вере…
Папа благословил ее и поцеловал в лоб. Он пожелал ей семейного счастья и милостиво сообщил, что им даны все распоряжения по снабжению ее конями и повозками, что лично ей дарит он одну, наиболее вместительную и прочную закрытую карету из всех, какие у него есть.
Затем в той же краткой беседе он повторил пожелание, чтобы невеста государя московского и его легат выехали не позднее чем через три дня, а именно двадцать четвертого июня.
— Сие весьма важно, — сказал он внушительно, — ибо уже в ближайшие месяцы наше крестоносное воинство может начать военные действия…
Папа помолчал и добавил, обращаясь к архиепископу Бонумбре:
— Ваше высокопреосвященство, помните все, о чем мы с вами беседовали так подробно. Мы ничего не желаем горячее, как видеть нашу вселенскую церковь объединяющей христиан всего мира, а все народы идущими по пути к блаженству. Вот почему мы охотно изыскиваем все средства, при помощи которых наши желания могут быть осуществлены…
Папа благословил и отпустил всех.
В день Иоанна-крестителя, июня двадцать четвертого, множество людей, отслушав праздничную мессу, устремилось к улицам, ведущим от Ватикана к Монте Марко, к северным воротам города, от которых начинается Триумфальная дорога. Все знали, что по этому пути должна была выехать греческая царевна Зоя Палеолог, невеста могучего государя московского Иоанна.
Огромный поезд более чем из ста подвод растянулся на несколько кварталов. Трудно было определить число едущих, ибо царевна разрешила многим итальянским и греческим мастерам, завербованным Фрязиным по приказу государя, присоединиться к ее поезду.
Если считать всех коней, то вместе с конями московского посольства и его стражи их было более ста пятидесяти.
Русские послы ехали позади кареты царевны, охраняемой уже русской конной стражей. Впереди царевны ехал со своей духовной свитой архиепископ Антонио Бонумбре, а перед ним везли высокий латинский крест.
До выезда из ворот Рима поезд сопровождала конная папская гвардия, сдерживая шумную и жадно любопытную римскую толпу. Крики приветствий и непрерывный шум оглушали и утомляли русских. Особенно шумели женщины — их высокие, звонкие голоса трескучими скороговорками непрерывно наполняли воздух.
— Ишь ведь, как орут, стервы! — закричал Беззубцев, наклоняясь к едущему рядом Шубину. — Крику тут боле, чем у нас на торге пред праздником!
Шубин ничего не расслышал, но, догадавшись, о чем речь, только досадливо махнул рукой.
Неожиданно набежали тучки и заморосил дождь. Настроение в толпе резко изменилось: итальянцы начали быстро расходиться, заспешили домой. Шум и крики сразу стали стихать.
— Трамонтана! — недовольно воскликнул Иван Фрязин и стал отвязывать от седла свой дорожный мешок.
— Опять с дожжом к жениху едет царевна-то, — сказал дьяк Мамырев, доставая кафтан. — Счастье ей.
— Ей-то счастье, — сурово ответил Беззубцев, — токмо государю-то будет ли от нее счастье.
В тот же год, июня двадцать шестого, когда Зоя Палеолог торжественно въезжала в город Сиену, на Москву прибыли вестники из Перми Великой от воеводы князя Федора Пестрого.
Вестником был Леваш-Некрасов, давно уж знакомый государю помещик из ближнего Подмосковья.
— Трофим Гаврилыч! — радостно встретил государь вестника, видя по лицу его, что вести добрые. — Сказывай!
Леваш, помолясь, низко поклонился великому князю.
— Да хранит Бог тя, государь, на многие лета, — сказал он с чувством и, вновь поклонясь, продолжал: — Князь Федор Давыдыч повестует: «Благослови Господь тя, государь! По воле твоей пригнали мы на конях в Пермскую землю к устью Черной реки на Фоминой седмице, в четверток. Оттуда же, коней на плоты поставив, приплыли под градец Анфаловский.[276] Тут сошли с плотов, и погнал яз на конях на Верхнюю землю, к городку Искору, а Гаврилу Нелидова отпустил на Нижнюю землю, на Урос, на Чердынь-реку да на Почку-реку, на пермского князя Михайлу. Сам же яз, когда шел к городку Искору, то от него недалеко встретил рать пермичей на реке Колве. И был бой меж нами, побил их яз и поимал воеводу их Качаима. Отсель дале пошел к самому Искору и взял его, а воевод поимал Бурмета да Мичкина, а Зынар сам ко мне по охранной грамоте пришел. Взял и пожег яз еще многие иные градки пермяцкие. Потом с полоном пошел яз на устье Почки-реки, которая в Колву впадает. Тут встретил рать Гаврилы Нелидова с полоном. Срубили мы городок крепкий, Почкой назвав, и силою ратной привели всю ту землю до тобя, государь. Отсюда же шлю тобе с Леваш-Некрасовым из полона нашего князя Михайлу, воевод Бурмета, да Мичкина, да Качаима, и все, что имал у них, — шешнадцать сороков соболей да шубу соболью, пятнадцать поставов ипского сукна, да три панциря, да шлем, да две сабли булатные».
Вестник поклонился государю и добавил:
— Все сие, государь, во вьюках на дворе у тобя, а князь и воеводы за стражей твоей…
— А что князь Федор далее мыслит деять? — спросил Иван Васильевич.
— Чаю, государь, седьмицы через полторы вслед за мной на Москву будет, в городке же Почке застава с Гаврилой Нелидовым оставлена…
— Добре, Гаврилыч, добре все содеяно, — весело молвил великий князь и, обратясь к дворецкому, продолжал:
— Ты же, Данила Костянтиныч, угостье дай вестнику-то, да и князя с воеводами не забудь. Сыми железы с пленников, помести по достоинству в избе просторной и корм давай добрый, по достоинству, токмо стража пусть будет крепкая…
Того же лета, ближе к Кузьме-Демьяну, что первого июля празднуют, слухи пошли: Большая Орда-де опять зашевелилась: царь Ахмат по зову короля польского и князя литовского Казимира войска свои собирает.
— Есть ли о сем вести от наших дозоров из Дикого Поля? — спросил Иван Васильевич у дьяка Курицына. — Есть ли вести и от Даниара-царевича?
— Нет, государь, — ответил Курицын, — вестей настоящих нет, токмо слухи разные ползут.
Иван Васильевич задумался, нахмурив брови.
— Береженого Бог бережет, — тихо молвил он наконец. — Чаю, Федор Давыдыч, из Перми придя, отдохнул уж. Пусть он утре же в Коломну гонит, а оттуда с коломичами на реку Оку идет переправы стеречь. Июля же второго, мыслю, со многими людьми князя Данилу Холмского и князя Ивана Стригу послать к Берегу, а потом и братию свою тоже к Берегу с полками ихними отослать. Матерь же свою с княжичем Иваном вместе — в Ростов Великий. Сам яз у Коломны буду Москву боронить…
Хотя государь говорил обо всем спокойно, но было заметно, что руки его слегка дрожат, а голос стал хриплым. Он прерывисто вздохнул и, обратясь к дворецкому, добавил:
— Покличь-ка ко мне князя Юрья, он сей часец у государыни-матушки. Ты же, Федор Василич, при думе нашей будь тут, и твое слово годно будет.
Иван Васильевич опять замолчал, хмуря брови, и вдруг тихо произнес в раздумье:
— Даниара-то яз при собе оставлю вместе с главным полком. Верней многих он…
Государь еще что-то хотел сказать, но вошел князь Юрий и сразу спросил с тревогой:
— Вести плохие, Иване?
— Слухи токмо, — ответил Иван Васильевич, — но яз не хочу ждать, когда гром грянет. После-то крестись не крестись — не поможет…
Началась долгая и подробная беседа о военных делах, об обороне Москвы на берегах Оки со стороны Дикого Поля, через которое испокон веков все ордынские пути на Русь пролегают. Смотрели карты с указанием бродов и переправ на Оке, думали о разных обходах, но точно ничего не знали, ибо от дозоров никаких вестей не было. Слухи же, что было странно, шли не из степей татарских, а из Литвы.
— Полагаю, — сказал великий князь, — замысел ратный есть у Казимира, не зря Кирей Кривой, бежавший от нас, послом от короля в Орду ездил, зло нам уготовал.
— Сие возможно, — живо подхватил дьяк Курицын, — и слух литовский, мыслю, из Новагорода к нам идет…
Иван Васильевич заметил, что на лице брата на миг мелькнула тревога. Это удивило государя, но он ничего не сказал, подумав, что Юрий боится нападения новгородцев…
Прошло тринадцать дней с тех пор, как Иван Васильевич совещался с Курицыным и князем Юрием о возможном набеге Ахмата. За это время полки московские и полки братьев государя под началом князя Юрия Васильевича заняли по всему протяжению Оки те места, кои им указаны были самим государем. Великая княгиня Марья Ярославна вместе со внуком своим была уже в Ростове Великом, а от Ахмата все еще не приходило из Степи никаких достоверных вестей. Немало беспокоило великого князя и то, что молчал Хозя Кокос, через которого он переслал челобитную грамоту крымскому хану. При этой грамоте было личное письмо от государя к Кокосу с просьбой о том, чтобы он вместе с ханским наместником в Кафе, князем Мамаком, постарались бы склонить Менглы-Гирея скорее заключить союз с Москвой против общих врагов…
Но только сегодня, июля тринадцатого, прибыл на Москву посол из Крыма. Дьяк Курицын поспешил к государю. Сведав через Данилу Константиновича, что великий князь по обычаю пошел в опочивальню свою отдохнуть после обеда, побежал дьяк за ним следом. Не успела еще дверь затвориться за государем, как Курицын подоспел к опочивальне. Иван Васильевич, слыша, что бежит за ним кто-то, приостановился на пороге. Увидев дьяка своего, запыхавшегося, но сияющего радостью, он весело приветствовал его и пригласил к себе.
— Сказывай, Федор Василич, — говорил он неторопливо, — садись поближе ко мне и сказывай!..
— Кокос шурина своего Исупа прислал, тоже евреина. Ночесь пригнал он с купцами кафинскими. Тут на Москве у знакомцев своих на гостьбу стал Исуп-то.
— А сей часец где он?
— У тобя в передней, государь.
— Веди его в трапезную мою, да вели Данилушке угощенье, как для служилых царевичей, изготовить почетное.
Когда Курицын выходил, государь не выдержал и спросил:
— С чем он приехал-то?
— Ханский ярлык привез, грамоту князя Мамака да письма Кокоса…
— Добре, добре, — с веселой усмешкой молвил Иван Васильевич, — ну, иди, и яз вборзе буду в трапезной. Прием-то будет тайный.
— Разумею, государь…
Когда великий князь вошел в трапезную, там уж все его ожидали, стоя перед входными дверями. Принимая низкие поклоны, Иван Васильевич, не задерживаясь, подошел к красному углу и сел за стол под образами.
Оглядев присутствующих и увидев дьяка Курицына, дворецкого Данилу, начальника своей стражи Ефима Ефремовича, стремянного Саввушку да несколько наиверных слуг, государь милостиво улыбнулся. Обратясь к Исупу, одетому по-итальянски, как одеваются купцы венецианские, но с пейсами и в ермолке, он приветливо спросил:
— Добре ли дошел?
— Дай Бог тобе, государь, жить сотни лет! Милостью Божьей дошел добре, — перевел Курицын слова Исупа, сказанные на итальянском языке.
Евреин же после сего поклонился великому князю и, встав, сказал через переводчика:
— Хан Менглы-Гирей жалует тобя в ответ на челобитную твою грамоту. Хочет он иметь с тобой такую дружбу и братство, какие у него есть с Казимиром, королем польским.
Исуп снова поклонился великому князю и, передавая дьяку Курицыну ханский ярлык, молвил:
— Все сие в ярлыке сказано, и есть на нем печать и подпись хана.
— Истинно все так, — подтвердил Курицын, осмотрев ярлык.
— Сия же грамота, — продолжал Исуп, доставая другую грамоту, — от князя Мамака, наместника ханского в Кафе, который, в угоду зятю моему Кокосу, радеет за тобя, государь, пред лицом Менглы-Гирея для-ради докончания против ворогов Москвы и Крыма, дабы вороги Москвы были ворогами Бахче-Сарая, а вороги Бахче-Сарая — ворогами Москвы. Токмо сие тайно хранить надобно до времени и от короля, и от хана, и от султана…
Исуп с поклоном передал эту грамоту дьяку Курицыну и продолжал:
— Есть еще у меня в столбцах письма зятя моего, которые писаны по-еврейски. Письма сии велики и долги, а без меня, мыслю, на Москве их прочесть некому. Как же, великий государь, с сим прикажешь?..
— Ты повестуй мне, — милостиво молвил великий князь, — о всем писанном кратко, о сути дела. После же переведи все дьяку моему Курицыну по-фряжски, а он сие запишет по-русски. Более же писем мне по-еврейски пусть Кокос не пишет, а токмо по-фряжски или по-татарски…
Исуп почтительно поклонился и продолжал:
— Кокос молит Бога о многих годах жизни твоей и доводит: все, что от сил его, ума и хитрости зависит, все он изделал, дабы склонить хана на вечный братский союз с Москвой. В письмах сих хазрэт Кокос день за днем повестует, как шли у него дела и беседы с князь Мамаком и с самим ханом Менглы-Гиреем. Наиглавно же в сих письмах то, что при всех трудностях дело подвинуто вперед и есть у зятя моего упование благополучно учинить с ханом угодное тобе докончание.
— Пусть так и будет, — сказал великий князь. — Федор Василич, прими письма, уговорись с Исупом о днях и часах, а потом прочтешь мне все, что тут написано. Сей же часец перескажи ему свои слова по-фряжски.
Государь обратил лицо к Исупу и произнес:
— Спасибо тобе за добрые вести. Передай поклон мой Кокосу, скажи ему, что яз буду много его жаловать и казной и многими выгодами торговыми. И тобя пожалую. Без моего жалованья из Москвы не отъедешь…
Через три дня после того как Исуп выехал в Кафу с большими дарами и для зятя своего Кокоса и для князя Мамака, в Москве случилось несчастье. Июля двадцатого, на Илью-пророка, что грозы держит, загорелось в третьем часу ночи на посаде, у церкви Воскресения — на рву, и горело всю ночь и на другой день до обеда. Множество дворов погорело, церквей одних более двадцати пяти сгорело. Огонь пошел по берегу до церкви Воздвижения, что на Востром конце, и по Васильевскому лугу да по Кулишку. Вверх же от церкви Воскресения огонь пылал вдоль всего рва, а оттуда через Димитровскую улицу опять до Кулишки дошел…
Звон набатный всю Москву пробудил. Буря поднялась великая: метало пламя по воздуху за восемь дворов, а с церквей и хором верхи срывало. Посад же весь криком гудел, ибо горели многие живьем — и люди, и кони, и коровы, и овцы.
Горожане московские облепили все башни и стены кремлевские, а зарево так было сильно, что будто днем их всех видно, будто у костра стоят великого и страшного. Не только на стенах слепит и жаром палит, но и внутри града истомно. Хоть ветер и тянул от Москвы, а не на Москву, все же многие кровли деревянные или соломенные тлели и во граде, а в иных местах даже пламенем полыхали…
Иван Васильевич, как и на всех пожарах, со стражей своей и со многими детьми боярскими скакал по всему граду, поспевая ко всем местам, где занимался огонь, гасил водой, а где залить нельзя уж было, разметывал мелкие постройки целиком или срывал затлевшие кровли с хором и с церквей деревянных.
Только с рассветом буря стихать стала, но спать никто не ложился: жар столь еще силен был, что огонь таился повсюду и каждый миг грозил разгореться. Лишь к обеду пожарище потухать стало, и курилось все только горьким дымом, ибо на посаде и гореть-то почти уж нечему было.
Государь, усталый, измазанный сажей, в закопченной и рваной одежде, возвращался в свои хоромы вместе с любимым своим стремянным. Но борьба с огнем все еще волновала великого князя, лицо его светилось радостью.
— Все ж Кремль отстояли, Саввушка! — весело крикнул он стремянному.
— Истинно, государь, — подтвердил тот, но грустно добавил: — Токмо народу-то сколь погорело, да скота, да именья всякого…
Тень на миг набежала на лицо государя, но, бодро тряхнув головой, он молвил:
— При пожарах, как и в бою, без того не бывает. Огнем и мечом нас за грехи Господь наказывает.
Снова, как уж много раз то бывало, стучат вокруг Москвы топоры, снова рубят хоромы, избы и церковки деревянные в посаде за Москвой-рекой. Гонят по воде плоты из бревен к посадскому берегу. Лодки с кирпичом для печей, слюдой, гвоздями и свинцовыми переплетами к оконным рамам церквей и хором переплывают от московского берега в разные концы посадские. Перевозят товар и на телегах. Приплыло, приехало и пришло сюда множество плотников, печников и всяких других умельцев строительного дела.
Шум и гам с утра до ночи на строительстве, и тут же торговля бойкая съестными припасами: хлебом, пирогами, мясом, рыбой, маслом, овощами, молоком, крупами и прочим. Наскоро кругом выросли балаганы с напитками: медом, сбитнем, квасом, пивом, брагой, бузой и водкой.
Слушая отдаленный гул, стук, грохот и шум строительства и крики с базара, Иван Васильевич сидел в своем покое у открытого окна и беседовал с дьяком Курицыным в ожидании раннего завтрака.
— Сколько мы ни строй, — молвил великий князь с досадой, — токмо новые костры готовим.
— Придет время, государь, — возразил Курицын, — исполнится хотение твое: из камня да из кирпича все будет…
Громкий конский топот заглушил слова дьяка: три конника во главе с начальником караула от ворот княжого двора во весь опор подскакали к черному крыльцу государевых хором.
— Вестник! — молвил взволнованно великий князь, выглянув из окна. — Федор Василич, вели Даниле Костянтинычу вестника сюда звать.
Дверь отворилась без стука. Из-за нее выглянул дворецкий.
— Прости, государь, — молвил он, — вестник тут спешно от князя Ивана Стриги. Пущать к тобе?
Государь утвердительно кивнул головой. Данила Константинович, войдя в покой, пропустил вслед за собой вестника и начальника караула при княжих воротах.
Едва вестник успел помолиться и поздороваться с государем, как великий князь резко спросил:
— Где князь Иван?
— У бродов, государь, меж Коломной и Каширой…
— А князь Холмский?
— У брега же, государь за Каширой, ближе к Серпухову…
— Ну, сказывай, как князь Иван повестует?
— «От дозоров степных, государь, из-за Оки весть пришла июля двадцать девятого: царь Ахмат ордынский по Литве шел тайно без дорог с проводниками. Ночесь же с литовского рубежа к реке Оке пришел. Куды же оттоле идет, неведомо. Бают, ведет Ахмат с собой и твоего посла, боярина Волнина, Григорья Иваныча…»
Иван Васильевич многозначительно поглядел на дьяка Курицына и молвил:
— Недаром Казимир-то послом Кирея посылал в Орду, а тот Ахматова посла с собой привез.
— Разумею, государь, — сказал Курицын, — грозно испытует Господь нас…
Иван Васильевич промолчал и, подавив охватившее его волнение, сказал вестнику:
— Благодари от меня князя Ивана за службу, да пусть лазутчиков шлет, дабы вызнать, куды хан-то пойдет и нет ли с татарами Казимировых полков и прочее. Впрочем, князь Стрига и сам сметит, что мне надобно. Иди отдыхай. Данила Костянтиныч угостит тя.
Когда все вышли, великий князь подошел к дьяку Курицыну, положил ему руки на плечи и сказал:
— Верно слово твое: испытует нас. Сие куда грознее московских пожаров. Ныне вся Русь в огневом кольце: Орда, Казимир, Казань, Новгород, удельные и прочие вороги! Сама земля горит у нас под ногами!..
Государь отошел к открытому окну и, некоторое время думая о трудных делах, смотрел невидящим взглядом на окрестности Кремля.
— Прикажи-ка, Федор Василич, — молвил он глухо, — Ефим Ефремычу: готовым быть сей же часец со всей конной стражей к отъезду со мной в Коломну. Пусть и запасных коней ведет с собой. Да вели попам обедню петь. Яз же, одевшись по-ратному, сей же часец приду, а от обедни прямо в поход…
Когда великий князь на полпути к Коломне обедал в селе Броннице, которое досталось князю Юрию по духовной от бабки Софьи Витовтовны, прибыл к нему вестник от любимого брата.
Великий князь принял его немедля, во время трапезы. Вошел боярский сын Тит Семеныч Курылев, сотник полка князя Юрия, мужик лет тридцати, сухой, жилистый, черноволосый, с короткой, но густой бородой.
Помолясь, поклонился он Ивану Васильевичу и молвил:
— Будь здрав, государь, на многая лета. Князь Юрий Василич так повестовать повелел…
Тит Семеныч откашлялся и зычно продолжал:
— «Дай Бог здоровья тобе, государь и брат мой! Дозоры заокские и лазутчики наши разведали про царя Ахмата. Шел он на Русь путями окольными через Литву, вдоль рубежей наших всей ордой. Оставя там кибитки цариц своих со слугами и обозами, а с ними всех старых, больных и малолетних, вышел нежданно-негаданно к Оке у Алексина. По нашей вине застава была в Алексине малая, и не токмо пищалей, но самострелов у ней не было. Еле успел воевода наш Семен Василич Беклемишев из градка сего заставой выбежать и на лодках на левый берег переплыть. Татары бросились за ними вплавь на конях. Наши же, выскочив на берег раньше поганых и кроясь за лодками, зачали из луков бить татар стрелами. К сему времени подоспел по Божией милости Василий Удалой, князь верейский с конниками. Хоть отряд-то у него невелик был, все же князь Василий так все нарядил борзо, что более трех часов не давал ни единому татарину на берег выйти. Лазутчики наши баяли, что ждать тут должен был Ахмат царя Казимира, но, видя нашу неготовность, хан решил реку переплыть, дабы врасплох главные наши силы обойти. Князь же Холмский, который по приказу твоему уж от Серпухова к Тарусе шел, о сем от гонцов князя верейского сведал и приказал своим конным полкам гнать к переправе. Погнал туда же по приказу моему с Козлова брода брат наш Борис со всем двором своим. В сие же время конники князя Василья уже все стрелы свои расстреляли, и воеводы бежать помышляли. Все сие от гонцов яз сведал, нарядив по твоему обычаю одного за другим отсылать их по всем полкам. Мыслю еще более укрепить своих против татар. Видя такое упорство поганых, еще более сам уразумел яз, что хан Ахмат здесь учинит переправу. А по сему немедля отослал против татар воеводу Челядина Петра Федорыча с твоим Большим полком…»
Оборвался тут голос Тита Семеновича от волнения, и он вдруг замолчал. Великий князь застыл в неподвижном спокойствии, но руки его заметно дрожали…
— Да сказывай далее! — внезапно вскричал он хриплым голосом.
Курылев вздрогнул от неожиданности и, волнуясь, продолжал:
— Сие, государь, сам я уже видел. Ведомо тобе, вельми глубока Ока-то у Алексина. Не смогли татары переплыть ее с боем, хошь была у них там сила великая. Не успели поганые ништо с переправой содеять, со злобой лютой набросились они на Алексин, желая его приступом взять…
Тит Семенович опять смолк от волнения, но, оправившись, продолжал:
— Алексинцы же, токмо ножи, топоры да копья имея, многое множество поганых избили, и тогда Ахмат в ярости повелел зажечь град со всех концов. Глядели мы с великой горестью и плачем, ибо алексинцам ничем помочь не могли. Видели мы, как мужи и отроки гибли в сече ратной, живыми не даваясь: слушали, как жены и дети, в огне погибая, вопили истошно и страшно. Тех же, которые, не стерпев огненных мук, выбегали из града, как безумные, татары в полон имали…
Вестник замолчал. Молчал и великий князь, но вскоре спросил:
— А полков Казимировых возле Алексина нет?
— Не было, государь.
Иван Васильевич усмехнулся. Подтверждался слух, еще в Москве до него дошедший, что король снова начал войну с уграми. И вновь набежала тень на лицо Ивана Васильевича.
— Скажи мне, Семеныч, — с тревогой спросил он, — здрав ли брат мой Юрий Василич?
— Здрав князь-то, — спокойно ответил Курылев, — токмо кашель его томит. Такой гулкий кашель, как бы из бочки пустой…
— Боюсь, не сухотная ли болесть у него, — грустно произнес Иван Васильевич и добавил, крестясь: — Как была у государя покойного, Царство ему Небесное!..
Подумав немного, государь обратился к своему стремянному, стоявшему возле него:
— Угости-ка, Саввушка, вестника, накорми, пусть с часок поспит. От нас же пошли своего гонца вместе с Титом Семенычем к брату Юрьюшке. Да прикажи, дабы давали везде им сменных коней без задержки. Ты же, Семеныч, брату моему передай: «Милый Юрьюшка, спасибо тобе за службу добрую. Все право тобой содеяно. Токмо борони здоровье свое. Ратная же сила сложена у нас добре, а наиглавное — добре вестниками связана и может она везде, где надобно, борзо пред врагом в нужное время лицом стать. Шли же мне вестников чаще. Вызнай, куда Ахмат идти хочет, да пошли лазутчиков. Татары же наши пусть обоз и цариц ханских так явно ищут, дабы Ахмат узнал о сем и за обоз свой имел страх. Будь здрав и храни тя Бог…»
Великий князь верил воеводам и служилым царевичам более, чем удельным князьям. Из братьев же был ему близок лишь один князь Юрий, которого звал он «Юрьюшка — десница моя». Сказалось это отношение к людям и на размещении войск вдоль берега Оки. Двойной был учет у великого князя: первое — так силы расставить, дабы татарам все дороги на Москву закрыть и посылать в нужное время подкрепления к опасному месту, а другое — дабы не дать врагам окружить свою ставку великокняжескую. Посему сам он с большими силами из лучших полков стал в городке Рославле на Оке, возле устья реки Осетр, между Каширой и Коломной. В Коломну же поставил царевича Даниара с его татарами и воеводу князя Федора Давыдовича Пестрого, князя Андрея большого соединил в Серпухове с царевичем Муртозой, сыном Мустафы, царя казанского, а из воевод там же поставил князя Ивана Стригу-Оболенского и князя Данилу Димитриевича Холмского.
Всеми же силами ратными правил князь Юрий, «десница государева», по приказам только самого великого князя.
И Ахмат, ведая об этом через своих лазутчиков и доброхотов, понимал, что ни силой на Москву ему не пробиться, ни тайно какой-либо хитростью в обход пройти нельзя. На Казимирову помощь надежды у Ахмата уже не стало, ибо самому королю в борьбе с уграми впору подмоги просить. Более же всего боялся Ахмат, как бы обоз его не нашли царевичи татарские, жен, детей и богатство его не захватили, да и в улусах его, в юрте Батыевом, не все было спокойно.
Как всегда, неудачи поколебали дух татарских воинов и воевод, привыкших все брать смаху, с набега или силой ломить в лоб врагу и бить его, если побежит, не выдержав первого удара. Теперь же, находясь под угрозой русских сил и терпя неудачи, степняки стали роптать, боясь приближения осени, боясь бескормицы для коней в степях, где за лето травы выжжены солнцем, а путь татарского войска к зимовкам — не ближний свет.
Начались в войске татарском смуты и волнения. Не хватало продовольствия. Начался падеж коней от бескормицы, а достать продовольствия негде было: пробовали было татары грабить порубежные русско-литовские земли, но там встречали их стрелами да копьями, а в иных местах отгоняли налетчиков просто топорами да косами, да и сами жители литовских и русских деревень, боясь налетов татар, дальше и дальше уходили от рубежей вглубь своих земель…
Русские же силы тем временем все теснее подходят и подходят к берегам Оки, будто петлей охватывают войско татарское. Начали начальники ханского войска к отступлению втайне готовиться. По ночам с середины августа стали татары незаметно в Поле уходить небольшими отрядами, а потом уж и скрывать этого не стали. В последнюю же ночь весь стан всполошился, узнав, что хан со своими полками и уланами перешел литовский рубеж. Все рванулось следом за ним, словно лед по реке сразу понесло. Страх охватил татар, побежали они и мчались назад вдоль литовской границы, убивая, грабя, сжигая все на пути своем, превращаясь из войска в дикую орду разбойников.
Узнав о бегстве врага, великий князь приказал воеводам собирать добровольцев, чтобы пошли они татарам вслед для захвата отставших и для набегов, чтобы христианский полон у врага отбивать, и обещал за это награды. Затем собрал государь вокруг ставки своей всех, братьев, князей, воевод и всех воинов своих. Свершил молебны многие по всем полкам за освобождение от мусульман безбожных и благодарил ратных людей за труды их от лица Руси православной. Потом распустил всех князей и воевод с полками их по домам. Сам же Иван Васильевич с верным своим Даниаром возвратился в Коломну.
Здесь, с глазу на глаз, о многом говорили они за трапезой, а прислуживал им только Саввушка. Когда о Новгороде и о Казимире беседа зашла, царевич Даниар заволновался.
— Ведомо нам точно от дозоров и лазутчиков наших, — заговорил он вполголоса, — Казимир и Ахмат две нитки, а в един узел вяжут их в Новомгороде.
— Истинно так, — подтвердил Иван Васильевич.
Царевич опять заволновался:
— Прости мя, государь, а мыслю яз, что Господа новгородская вяжет в сей же узел и братию твою…
Великий князь нахмурил брови и насторожился, а Даниар оборвал свою речь. Заметив это, государь усмехнулся и, метнув на царевича ласковый взгляд, твердо вымолвил:
— Спасибо тобе за верность, — сказал он тихо, — о многом яз ведаю, токмо удельным плетью обуха не перешибить.
Желая пресечь разговор этот, он спросил о Менглы-Гирее:
— Как в Крыму-то?
— Менглы-Гирей мечется: не знает, кого султан из двух изберет в подручные свои — его аль Ахмата. Такие слухи по степи идут. Менглы-Гирей и Ахмата боится и султана.
— А из нас за кого он, — спросил великий князь, — за Москву аль за Казимира?
— Тобя более боится, — ответил Даниар, — значит, за тобя. И надежда у него есть, что, Ахмата побив, ты и Казимира почнешь бить.
Царевич помолчал и продолжал:
— Токмо ты, государь, султана держись более…
— Яз и сам о сем давно думу думаю. Спасибо тобе…
О многом еще говорил великий князь с царевичем дружелюбно и милостиво, а потом, дары ему дав многие, отпустил с лаской восвояси.
В этот же день государь и сам отъехал с полками своими к Москве и августа двадцать третьего, в воскресенье, въехал в стольный град свой, где встречен был всем народом, ликующим и радостным.
В Кремле же, у Архангельского собора, встретил великого князя митрополит Филипп со всем духовенством, и отпели попы молебны благодарственные всенародно за победу великую при малой крови…
Но все это не волновало и не радовало великого князя, как прежде. Думы съедали ему сердце и душу. Беседа с Даниаром не выходила из головы, и видел он впереди одни трудности.
— Победа же сия, — произнес он вполголоса, — токмо передышка на миг единый…
Ему захотелось поскорее увидеться с Курицыным и, как только принял он благословение владыки Филиппа, поскакал в хоромы свои, повелев Саввушке позвать к нему Федора Васильевича.
В хоромах Данила Константинович сообщил Ивану Васильевичу тревожную весть из Ростова Великого.
— Государыня Марья Ярославна занемогла сильно. Хочет всех сыновей видеть…
— Давно ль сие? — спросил Иван Васильевич.
— Она и в Ростов-то ехала, больна была, а вот разболелась совсем…
— А Ванюшенька?
— Здрав он, государь, — быстро ответил дворецкий. — Слава Богу.
Вошел дьяк Курицын и, поклонясь, молвил:
— Будь здрав, государь. Дошел по приказу твоему.
— Садись, садись, Федор Василич, садись. О многом сказать тобе надобно. Из Крыма новых вестей нет?
— Нет, государь.
— Пока непрочен Менглы-Гирей, — начал великий князь и, передав думному дьяку своему весь разговор с царевичем Даниаром, закончил: — Видишь вот, Федор Васильевич, победа наша над Ахматом — это токмо передышка…
— Истинно, государь, — подтвердил дьяк, — запомнил яз слова твои: «В огневом кольце мы».
— Посему два дела тобе даю, Федор Василич, — продолжал великий князь. — Первое: передышку с Ахматом, елико возможно, продлить. С ним нынче легче мир заключить. Избери-ка посла к нему, который и хану угодить может и нам выгоды все добыть…
— Яз, государь, Никифора Федорыча Басенкова, племянника воеводы, пошлю. По-татарски он, как по-русски, говорит, знает жизнь татар и все их обычаи и сумеет, где нужно, и бакшиш и рушвет дать, а где и нужное ласковое слово молвить…
— Добре, посылай Басенкова, — продолжал великий князь, — да и Кокоса с Мамаком из рук не выпущай и насчет даров не скупись, токмо обо всем доводи до меня. Сам же яз удельных крепче в кулак зажму. Есть у меня вера, что поможет мне в сем и матушка, хошь и не разумеет всех дел моих. Мыслю яз, не допустит она братьев моих до воровства с ворогами нашими против Руси православной. Мы же тем временем вместе с Юрьем еще более научим войско нашей долгой войной воевать с расчетом. Новгородскую же Господу, как гадину, всю передавим…
Великий государь остановился, увидя на лице дьяка тревогу и растерянность.
— Прости, государь, — заговорил дьяк в ответ на вопросительный взгляд Ивана Васильевича, — прости, не упредил тя, что князь Юрий Василич в постелю слег, кровь у него горлом пошла…
Иван Васильевич побледнел и глубоко передохнул.
— Саввушка, — глухо позвал он и приказал: — коня мне, поедем с тобой сей часец к князю Юрью Василичу…
Князь Юрий лежал в своей опочивальне на широкой постели у открытого окна. Лицо его, выделяясь на белой наволочке высокой подушки, казалось прозрачным и восковым. Рот был закрыт ручником, на котором алела свежая кровь.
В опочивальне был духовник Юрия и ближние его бояры, а также стремянный князя и две старушки, ходившие за больным. Печальней всех был сотник из полка князя Юрия, который вестником приезжал к государю в Бронницу.
Все встали и низко поклонились великому князю, а Юрий улыбнулся, и лицо его оживилось.
— Здравствуй, Иване, — сказал он.
Иван Васильевич перекрестился на образа и подошел к брату.
— Здравствуй, Юрьюшка, — сказал он, волнуясь, и хотел было поцеловать брата в уста, но, увидя кровь на них, поцеловал в обе щеки.
Две крупные слезы выкатились из сияющих золотистых глаз Юрия. Иван сел у постели брата и ласково сжал его руку. Говорить было не о чем: все всем было ясно, и лучше всех понимал это сам Юрий.
— Иване, — сказал он с трудом, — поедешь к матери, поклонись ей до земли и прими за меня благословение ее…
Юрий помолчал и продолжал с волнением:
— Чем грешен против тобя, Иване, прости, Господь все рассудит. Есть у меня духовная на мелочи всякие сестре и братьям. Главное же — за государство: вотчину и проче…
Запотел Юрий от усталости, и волосы прилипли ко лбу, глаза томно закрылись.
Великий князь тихо поднялся, но Юрий услышал и открыл глаза:
— Прощай, Иване, благослови тя Бог в делах твоих.
Он привлек к себе руку государя и поцеловал ее, оставив на ней алое пятно. Схватив ручник, закрыл он им лицо свое и заплакал.
Иван Васильевич склонился к нему и, целуя лоб и руки его, повторял жалобно, хриплым голосом:
— Прощай, славная десница моя, брате мой любимый…
Потом, овладев собой, выпрямился, постоял молча и, низко поклонясь брату, сказал:
— Прощай…
— Навеки прощай, Иване, — глухо произнес Юрий, провожая взглядом уходящего брата, — ни в чем не суди мя, Иване…
Княгиня великая Марья Ярославна еще болела, но уже вставала, а иногда и сидела на постели своей. Все младшие три сына — Борис и два Андрея были уже в Ростове, когда приехал туда и старший. Великий князь застал братьев около матери.
Помолясь, он спросил ее о здоровье и, приняв благословение, поцеловал ей руку, а потом и в уста.
Помолчав, он стал снова пред ней на колени и молвил:
— Молил мя Юрьюшка благословения твоего, дабы благословила его в лице моем, тяжко болен он…
Заплакала Марья Ярославна, охватила за шею Ивана и, крестя потом частым крестом, заговорила с рыданьями:
— Благословляю Юрьюшку моего именем Божьим, всей любовью своей. Прости, Господи, все грехи его, помоги ему, Господи! Спаси, Господи, роженое мое дитятко…
Получив благословение для Юрия заочное, поднялся с колен Иван Васильевич и заметил, что братья в стороне держатся. Понял он, что у них уже был разговор с матерью о завещании Юрия на случай смерти его.
В это время вошел дворецкий старой государыни спросить, куда обед подавать: в трапезную или в опочивальню.
Марья Ярославна, чувствуя себя лучше, приказала:
— В трапезной будем обедать…
Иван Васильевич, не видя сына, не вытерпел и спросил:
— Матушка, а где же Ванюшенька мой?
— Со стремянным своим, с Никифором Растопчиным, по полям на конях скачут, к обеду будут…
Дверь в этот миг шумно отворилась, и Ванюшенька, румяный, оживленный, вбежал в опочивальню.
— Прости мя, бабунька, далеко мы заехали, — заговорил он, но, увидев отца, кинулся ему на шею, радостно выкрикивая: — Тату мой, тату!..
За трапезой много раз беседа братьев грозила перейти в ссору, изобилуя намеками и острыми словами, но присутствие умной и всеми сыновьями любимой и чтимой матери не допускало этого. Марья Ярославна умела вовремя найти строгое или ласково слово, и братья сдерживались, не смея враждовать открыто.
Одно время младшие братья дошли до такого раздражения, что вот-вот могли оскорбить великого князя, несмотря на то, что старший брат был весьма сдержан. Государыня гордо и величаво поднялась со скамьи своей и, зная, что вражда меж братьями идет из-за владения вотчиной князя Юрия, сурово крикнула на младших:
— Что вы, яко враны хищные, над живым братом раскаркались! Князь великий ништо еще о сем не сказывал, а у Юрья духовная есть. Стыд и срам мне от таких речей. Яз матерь вам и великая княгиня и такого невежества не допущу пред лицом своим…
Великий князь, тоже встав из-за стола, подошел к матери с лаской.
— Прости нас, матушка, — сказал он, — яз не мыслю, дабы кто из нас забыл почет к матери своей, и первый прощенья у тобя прошу, ежели чем согрубил…
— Нет, Иване, токмо не ты! — воскликнула Марья Ярославна, протянув руки к великому князю.
Иван почтительно поцеловал руку матери и молвил тихо:
— Рад сему, матушка, что веришь мне. Мыслю, и братья ничем изобидеть тобя не хотели…
В это время вошел поспешно в трапезную дворецкий государыни и доложил:
— Вестник к великому князю с Москвы от владыки Филиппа. Где, государь, принимать будешь?
Иван Васильевич, обернувшись к матери и догадываясь, о чем весть, тихо сказал:
— Где прикажешь, матушка, там и приму вестника.
— Зови сюды, — дрожа и бледнея, с трудом выговорила Марья Ярославна.
По зову дворецкого тотчас же вошел молодой послушник в запыленной одежде и с почерневшим от пыли лицом. Помолившись и отдав по-монастырски поклон, он торопливо заговорил:
— Преосвященный наш, владыка Филипп, повестует: «Великий государь, сын мой духовный, со скорбью великой уведомляю тя: Божией волей днесь, сентября в двенадцатый день, в субботу, в десятый час дни преставился на Москве благоверный и христолюбивый князь Юрий Василич…»
При этих словах великая княгиня беспомощно опустилась на скамью и, пав головой на стол, зарыдала, не подавая голоса, и только вздрагивая плечами.
— «Прошу тя, государь, — продолжал вестник, — извести мя, как повелишь: хоронити ли без тобя новопреставленного брата твоего или тобя ожидати? Благословляю тя, молитвенник твой, смиренный раб Божий Филипп».
Среди наступившего тягостного молчания Иван Васильевич, видя, что мать потеряла сознание, приказал вестнику:
— Повестуй владыке: «Отче святый и молитвенник мой, без меня и братьев моих не хорони князя Юрья. Взявши же тело его, положи во гроб каменный с почетом великим и поставь его среди церкви Михаила-архангела. Яз же к погребению с братией вборзе на Москве буду…»
Потом, обратясь к дворецкому, добавил:
— Угости вестника, пусть отдохнет, а после дай грамотку ко всем заставам: гонит-де он по приказу великого князя и давали бы ему коней сменных без замедленья…
Покинув Рим, караван царевны Зои шумным, блестящим и богатым табором пересек Италию, проходя города Витербо, Сиену, Флоренцию, Болонью и Вигенау. Везде царевне устраивали торжественные встречи и празднества как «наследнице кесарей», духовной дочери святого престола и невесте могучего государя московского. Особенно сильное впечатление производили на итальянцев богатейшие русские одежды царевны, отороченные мехом, осыпанные самоцветами, жемчугом и шитые золотом, а также вооружение воинов и кони их. Стража и папский легат, ехавший в полном облачении вслед за большим распятием, придавали каравану, несмотря на его шум и блеск, некоторую строгость.
Особенно пышная встреча была оказана царевне на родине Ивана Фрязина, в городе Виченце, принадлежавшем Венецианскому государству. Празднества здесь продолжались несколько дней, сопровождаемые торжественными шествиями молодежи, изображавшей в живых картинах разгром турок и возрождение византийской империи.
Во всех итальянских городах царевна Зоя вела себя, как преданная святому престолу католичка, а в Болонье даже отслушала мессу у могилы св. Доминика, основателя знаменитого ордена проповедников и инквизиторов…
Слухи об этом приходили в Москву через итальянских и немецких купцов, опережавших медленное и торжественное шествие каравана царевны, проследовавшего потом через Аугсбург на Нюрнберг, а потом в Любек, дабы плыть отсюда морем. Прибыв в этот город сентября первого, караван царевны задержался здесь из-за множества людей более восьми дней. Только сентября десятого удалось им подрядить немецкий корабль, отплывающий в Колывань.
Все вести эти докладывал великому князю дьяк Курицын, собирая их в Москве, и во Пскове, и в Новгороде от разных чужеземных людей в разное время.
— Ныне, государь, — говорил он, — чужеземцев-то у нас вельми много стало.
— Вборзе их еще боле будет, — усмехнувшись, молвил великий князь и задумался.
Дьяк Курицын молчал, не осмеливаясь нарушать дум государя.
— Вижу ясно, — заговорил Иван Васильевич медленно, будто сам с собой, — как ползет от Рыма к Москве караван сей, змеей нарядной извиваясь, и ведаю, пошто он ползет. Не удалось латыньству через собор нас к унии принудить, через постель сие учинить хотят. Токмо не накинуть папе аркана на Русь. Татары в рабство ее мечом и огнем обратили, рабство сие мы зачинаем ныне свергать. Они же блазнят собя крестом латыньским нас под новое иго поставить.
Великий князь смолк, но вдруг, гневно топнув ногой, громко воскликнул:
— Токмо не быть сему ни вовек!..
Курицын с некоторым недоумением посмотрел на Ивана Васильевича и нерешительно спросил:
— Пошто ж, государь, ежели так ты мыслишь, путь латыньству на Русь пролагаешь?
Государь усмехнулся:
— На то сей путь пролагаю, дабы сама Русь по нему ходить могла, когда и куда ей надобно будет.
К середине сентября великая княгиня Марья Ярославна совсем от болезни оправилась и вернулась в Москву из Ростова Великого.
К этому же времени были в Москве и все братья Ивана, и снова начались семейные совещания и разборы духовной князя Юрия Васильевича. На всех советах присутствовали княгиня Марья Ярославна и духовник ее, престарелый отец Александр, читавший и разбиравший духовную грамоту.
После долгих чтений и разборов духовной из нее прежде всего можно было узнать, что князь Юрий просит мать и брата своего, Ивана Васильевича, выкупить у заимодавцев Владимира Григорьева и Андрея Шихова золотые и серебряные вещи, а также постав сукна ипского, под которые было им взято взаймы четыреста десять рублей с полтиной, и обратить это имущество на помин его души в церквах.
Далее в духовной указано было, что золотое монисто, благословение Юрию бабки его, Софьи Витовтовны, он отдает сестре своей Анне, великой княгине рязанской, все же одежды свои и меха оставляет он матери своей, великой княгине Марье Ярославне: хочет она — себе возьмет, хочет — на помин души его раздаст…
Что же касается удела, полученного от отца и состоявшего из градов: Димитрова, Можайска, Серпухова, Медыни, Хотуни, из сел московских и из сел, завещанных бабкой, Софьей Витовтовной, то об этом князь Юрий совсем умолчал, как и о второй трети[277] «володимирской», которую должен он был на Москве делить пополам с Андреем большим и «держать по годам»…
После многих споров Марья Ярославна просила великого князя позвать на совет дьяка Бородатого.
— Дьяк сей, Иване, — говорила она, — вельми сведущ в княжих обычаях. Молю тя, не откажи в сем мне для-ради мира семейного…
— Содею яз по мольбе твоей, матушка, — улыбнувшись, ответил великий князь. — Сам же яз более чту не обычаи, а пользу для государства. Но для ради-мира семейного уважу тобе, елико возможно.
После этих слов прекратились споры и крики, а Марья Ярославна вздохнула свободнее и веселей стала.
Когда дьяк Степан Тимофеевич внимательно читал духовную князя Юрия Васильевича, великий князь обдумывал положение дел, и думы его были ясны и тверды: не о себе он думал, а для государства дела решал.
Давно уж он заметил, что из братьев более всех против него восстает любимец матери Андрей большой. После разговора с царевичем Даниаром становилось многое ясней и понятней ему в поведении братьев. Неопределенная ранее тревога превращалась в определенные подозрения.
— Забыть мне надобно любовь свою к братьям, — горько шевельнулись его губы от неслышного шепота, но лицо было неподвижно и казалось задумчивым.
Только веки его слегка дрогнули, когда он услышал слова дьяка Бородатого:
— Разреши, государь, слово молвити?
— Сказывай, Степан Тимофеич, — вполголоса ответил великий князь.
— Государыня, — заговорил дьяк, оборотясь лицом к княгине Марье Ярославне, — московские государи исстари старшему сыну более, чем другим, вотчин отказывали, дабы молодшая братия к нему почет и уважение имела, а ежели надобно будет, и страх. Он им отца вместо. Так деяли и Иван Данилыч Калита, и внук его Димитрий Иваныч Донской. Так же приказал излишек на старейший путь и супруг твой, государь Василий Василич, отказав государю нонешнему одному шешнадцать городов, а четверым братьям его всем вместе — пятнадцать…
Братья Ивана Васильевича заволновались, особенно Андрей большой, сверкнувший на государя злыми глазами.
— А трети как? — громко выкрикнул он. — Трети на Москве?
Выждав, когда шум смолк, дьяк Бородатый продолжал:
— И трети так же. Первая, самая большая, дана государю нашему со всеми путьми и жеребьями великого князя в единое владение. Вторая треть, сами ведаете, — князьям Юрию Василичу, и Андрею Василичу, и меньшому Андрею Василичу…
— Ведомо все сие нам, — перебил дьяка князь Андрей большой, — ты о духовной сказывай. Как по духовной-то удел Юрья делить?..
— По княжому обычаю, — твердо ответил Бородатый. — Князь Юрий Василич не женат был, нет у него никаких наследников, опричь князя великого, государя нашего Ивана Василича…
Наступила тишина, и только опять Андрей большой хрипло спросил:
— А другая треть?
— Полтрети вместе с уделом за государя, а другая полтрети тобе, княже Андрей Василич, остается. Будет как у всех молодших, по полтрети…
Андрей большой скрипнул зубами и от бешенства ничего не мог вымолвить. Борис и Андрей меньшой переглянулись.
— А из городов, матушка, — нерешительно спросил Борис, — он ничего нам не даст?..
Великий князь, сдвинув густые брови, молча смотрел на братьев неподвижным, тяжелым взглядом. Марья Ярославна испугалась, страшно стало и дьяку и братьям.
— Иване, молю тя, Иване, — дрожащим голосом заговорила великая княгиня, — помилуй братьев своих. Не обижай. Пожалуй, и яз пожалую…
Великий князь смягчился.
— Слово мое таково, матушка, — медленно произнес он, — из удела Юрьюшки никому ни града, ни села не дам. Дам от других отчин: Борису — Вышгород, Андрею меньшому — Тарусу, Андрею большому оставляю его треть на Москве, ибо городов у него одного вдвое боле, чем у обоих младших.
— Не твоя о том гребта, — вскипел опять Андрей большой, — так отец им и мне отказал!..
— Андрюша, молчи, — заволновалась снова Марья Ярославна, — молчи! Яз те Романов, городок свой на Волге, даю. Не перечь государю.
— Ин будь по-твоему, матушка, — улыбнувшись матери, сказал великий князь и продолжал: — Токмо о сем договоры меж собой заключим, дабы вам всем ни в чем в удел Юрья не вступаться…
В этот год осень была ранняя, страшные бури свирепствовали на Балтийском море, и волнами одиннадцать дней носило корабль царевны цареградской. Только на двенадцатый день он пробился в Финский залив и двадцать первого сентября подошел к приморскому городу Колывани.
Муки великие терпели в пути морском не только царевна и прочие, кто с ней был, но даже и кони. С радостью и веселием сошли путники с утлого корабля, метавшегося, как скорлупка, среди хлябей морских, и ступили на твердую землю, но были так слабы, будто с постели лишь встали после тяжкой болезни. День стоял холодный, пасмурный, шел дождь вперемежку со снегом, и было так непривычно южанам видеть столь раннюю, как им казалось, зиму. Все они бросились в страхе скупать в лавках, кто и где мог, не только шубы разной цены, но и простые полушубки из бараньего меха. Многие были готовы даже ехать обратно, но жажда наживы и пример Ивана-денежника, «боярина и друга государя», как называл он себя, удержали их в Колывани.
Немцы встретили царевну и спутников ее холодно, более с любопытством, чем с почетом. Оказывалось некоторое внимание лишь папскому легату, и то лишь со стороны латинского духовенства.
Недовольный всем этим, Иван Фрязин отыскал в Колывани знакомца своего Николая Ляха и, дав ему малую толику денег и много обещаний, послал гонцов во Псков, Новгород и на Москву известить всех о приезде царевны, дабы готовились ко встрече ее.
На второй день октября Николай Лях прибыл из Колывани во Псков. В тот же час повелели посадники степенные звонить в вечевой колокол. Здесь, на площади пред собором св. Троицы, посадники, взойдя на степень, приказали гонцу царевны сказывать, и тот возгласил зычно на всю площадь:
— Переехав море, едет на Москву царевна цареградская Зоя, дочь Фомы, князя морейского, внучка царя Иоанна Палеолога, который был женат на родной тетке великого князя Ивана Василича… Сия будет вам великая княгиня, а великому князю Иван Василичу — жена. И вы приняли бы ее честно. В шестой день сего месяца будет царевна в Юрьеве…
Сказав это, а после приняв угощенье и отдохнув, в тот же день поспешил Николай Лях к Новгороду Великому, а оттуда на Москву, с теми же извещениями.
Псковичи, решив на вече своем, где и как царевну встречать и какие дары ей дарить, послали спешно гонцов своих на Узменье,[278] где проходила граница псковской земли с немцами, для встречи. Сами же начали меды сытить и корма собирать для почетного и великого угощения царевны и всех спутников ее. В этих делах и приготовлениях прошло не меньше недели, когда октября десятого, в субботу, после обеда, прибыл псковский гонец от царевны из Юрьева, дабы встретили ее на другой день на Узменье, где будет она со всеми своими у берега.
В это же время псковичи снарядили быстро к отплытию шесть больших лодок, в которые сели посадники псковские и бояре, лишь место оставив гребцам. Как только они поплыли вниз по Великой к озеру, так со всех городских концов и посадских двинулось за ними множество лодок и больших и малых. Все суда эти бежали ходко, стремясь к утру одиннадцатого октября быть уже на Узменье. Да и путь-то не долог — всего тридцать верст надобно было идти на веслах до Узменья. Хотя царевна может и запоздать, отъезжая из Юрьева — бабьи сборы всегда долги бывают, да и светает уже поздно, часов в семь, — все же они спешили.
Когда утро чуть забрезжило, потянул ветерок, разогнал все тучки, и глянуло сверху ясное небо, слегка розовея и золотясь у самой воды, из-за которой уже выбивались лучи солнца, уходя в самую высь и обжигая огнем убегающие тучки. То же самое, как в зеркале, повторялось в широко раскинувшемся озере. День начинался ясный и тихий. Прошло часа полтора, и вот уже с передовых судов можно стало различить дымку далеких берегов. Постепенно берега сходятся, приближаясь к узкому проливу.
— Узменье! Узменье! — слышатся кругом возгласы.
Вот с насадов посадники и бояре своих гонцов, высланных ранее, на берегу видят, а далее — табор из телег и коней, окруженный стражей великого князя. Время уж становилось ближе к обеду, когда все шесть насадов великих и множество лодок, плеща веслами, пересекли Узмень и стали все враз приставать к берегу.
Посадники и бояре псковские, выйдя из насадов и наполнив медом и вином кубки серебряные и рога золоченые, пошли к табору, где встретил их Иван Фрязин, одетый в русскую боярскую шубу, и подвел их к царевне.
Степенный посадник подал ей на серебряном блюде золотую чарку с дорогим вином и молвил:
— Будь здрава, царевна!
Зоя улыбнулась ласково и, вспоминая русские слова, которым научилась в пути у Ивана Фрязина, замешкалась.
— Грацие, — подсказал незаметно ей Фрязин, и царевна радостно произнесла:
— Спасибо.
— Добре дошла? — спросил посадник, но на это царевне было легче ответить, ибо она запомнила, что в ответ нужно только повторить утвердительно те же слова.
— Добре дошла, — ответила она и, выпив вина, протянула обратно посаднику блюдо с золотой чаркой.
Но посадник не принял чарку, сказав, что это ей в подарок.
— Спасибо, — опять с лаской сказала царевна и, подозвав к себе Ивана Фрязина, обменялась с ним несколькими словами по-итальянски и по-русски.
Потом, обратясь к псковичам, сделала знак рукой. Все смолкли.
— Хочу, — молвила она громко по-русски, — от немец вборзе отъехать на Русь святой…
— Будь здрава, царевна православная! Будь здрава! — загремело кругом.
Когда снова все стихло, сияющая Зоя, положив себе руку на грудь радостно воскликнула:
— Царевна правослявна!..
Это вызвало новые восторги встречавших ее псковичей. Далее с посадниками говорил Иван Фрязин, которому они сообщили обо всем, что и как было решено на вече и что они рады сейчас же везти невесту государеву во Псков…
После этого псковичи с честью приняли царевну в свои ладьи со всей ее свитой и казной. Табор же царевнин со всем обозом и со стражей пошел берегом озера. Ехали медленно ради отдыха царевны. Первую ночь ночевали в Скретове, другую — у св. Николы в Устьях, а октября тринадцатого приехали к церкви Пресвятой Богородицы, где игумен и старцы отпели о здравии царевны молебен.
Отсюда царевна, надев царские одежды, поплыла к Пскову и вышла из лодки на берег у самого града со всей свитой своей. Здесь она встречена была посадником и священством псковским и иконами и крестами. Приняв благословение протопопа соборного и приветствия посадника, пошла царевна к собору св. Троицы со всей своей свитой, и был с ней свой архиепископ, не по чину православному облаченный, сея в народе смущение. Было на владыке том ярко-красное одеяние в виде плаща.
— Гляди, гляди, каков червлен весь, — говорили в народе, — и куколь-то на главе его червлен же…
— И перстатки на руках червлены…
— Не сымает их, даже крестом знаменуясь…
— И благословляет в них же…
— А крест-то его слева направо…
Не менее смущало православных и то, что перед владыкой несли латинский крест и литое распятие на высоком древке…
Все это заметила царевна и насторожилась. Она часто, напоказ всем, крестилась истовым православным крестом. Народ был доволен ее поведением, особенно после того, как принудила она легатуса папского перекреститься и приложиться в Троицком соборе к особо чтимой иконе Божьей Матери…
После этого, провожая царевну к Новгороду, посадники псковские и бояре и весь Псков чтили вином и медом и всякими кушаньями за великой трапезой и царевну, и свиту ее, и слуг, и стражу княжую здесь, у Пречистой, куда приведен был и обоз их и все кони их.
Тут же и подарки дарили царевне, и посадники, и бояре, и купцы, всякий по мере достояния своего. Град же Псков подарил ей пятьдесят рублей серебром и десять рублей Ивану Фрязину как послу великого князя, дабы видел тот усердие их.
Всеми почестями этими, подарками и ласками псковичей царевна была весьма растрогана и, прощаясь, сказала краткое слово с поклоном.
Иван Фрязин так его перевел:
— Посадникам псковским, и боярам, и всему Великому Пскову кланяюсь на вашем почетном угостье, на вашем хлебе-соли, на вине и на меду! Ежели Бог мне даст на Москве быть у своего и у вашего великого князя, яз, когда вам надобно будет, хочу о делах ваших перед государем своим печаловаться…
По пути к Новгороду царевна Зоя была задумчива. Вспоминала все унижения и бедность при папском дворе, свои и братьев своих. Подарки во Пскове уже показали, как отовсюду, сами по себе, будут приходить к ней и великий почет и богатство. Истинная дочь римской церкви забывала папский престол, заслонялся он уж престолом царя московского.
Намеками и обиняками заводила она речи об этом и с греками, верными друзьями, и слугами семьи Палеологов, особенно с умными, образованными братьями Траханиотами.
Братья ей объявили прямо, без всяких стеснений:
— Еще в Риме мы оба давно уж мечтали переменить своего духовного государя на московского. Ныне же случай у нас счастливый иметь царя московского и царицу из славного рода Палеологов.
Царевна Зоя милостиво улыбнулась, но промолчала. В душе она была согласна с Траханиотами, но все еще боялась Рима. Она решила пока послужить его святейшеству. Ей еще не совсем ясно было, как сложится судьба ее на Москве.
Она приказала остановить поезд и пригласить к ней в карету для тайной беседы папского легата, архиепископа Антонио Бонумбре.
— Простите за беспокойство, ваше высокопреосвященство, — сказала царевна легату, когда тот поднимался в ее карету, — но мне необходимо переговорить с вами перед скорым въездом в Новгород. Там ожидает нас больше трудностей, чем было во Пскове. Но там архиепископ Феофил, который склонен к унии и составлял тайный договор, как мы это слышали от его святейшества, с королем Казимиром.
— А при церкви на Немецком гостином дворе, — добавил Бонумбре, — живет монах-доминиканец, который, по словам же его святейшества, знает хорошо русский язык. Мы можем, минуя Ивана Фрязина, вести через этого монаха переговоры с архиепископом Феофилом и с некоторыми боярами из Господы новгородской.
Царевна почувствовала себя снова между двух огней, но не выдала своей тревоги: ей помогли коварство и лживость, приобретенные в Риме.
— Тем более, ваше высокопреосвященство, — заметила она с искренней радостью, — это дает нам больше надежд на союз с Москвой против турок, как этого прежде всего угодно достигнуть его святейшеству.
Бонумбре, прищурив глаза, испытующе посмотрел на греческую принцессу. Он не понимал, действительно ли она не разбирается в том, о чем говорит, или намеренно изображает наивную девочку.
— Вы принцесса, — сказал он, — забыли о пользах для святой римской церкви…
— Простите, ваше высокопреосвященство, — перебила его царевна, — вы забыли, как во Пскове не только простой народ, но купцы и даже бояре смотрели на вас, на святое распятие и непочитание вами икон. Я боюсь, ваше высокопреосвященство, что если бы вы не приложились к чтимой ими иконе, то они могли бы напасть на нас с оружием. Как бы мы тогда исполнили тайные поручения его святейшества папы?
Архиепископ Бонумбре ничего не ответил, что-то усиленно обдумывая.
— Его святейшество в беседе со мной, — продолжала царевна, — изволил рассказать мне анекдот о ночной кукушке и заверил, что, снискав любовь мужа, я преуспею в делах более, чем убеждения и красноречие самых умных послов.
Тонкие губы Бонумбре искривились улыбкой.
— Его святейшество в сем разумеет более, чем я, — сказал легат, — и я думаю, что он и более прав, чем я. Впрочем, во всем этом мы вскоре убедимся сами. «Festina lente»,[279] говорили древние. Что же касается меня, то я буду дневной кукушкой и завяжу необходимые нам связи среди русского духовенства, князей и боярства. Если не удастся союз против турок, может быть нам удастся влиять на русскую церковь через ее служителей.
Некоторое время собеседники ехали молча, потом снова заговорил посол папы Антонио Бонумбре.
— Надеюсь, мы поняли друг друга, — сказал он, — цель у нас одна, хотя средства разные, но пользоваться ими нужно одинаково тайно…
Царевна почувствовала, что разговор окончен. Она приказала остановить караван. Архиепископ Антонио, благословив свою духовную дочь, вышел из ее кареты.
Слухи о приезде царевны и о дорожных происшествиях, опережая ее поезд, катились по всей Руси, но к Москве приходили в первую очередь. Передавали о том или ином прежде всего гонцы и вестники, а также и случайные люди, и, наконец, просто вести всякие переметывались от села к селу, от города к городу.
Собирая все это вместе и выбирая достоверное, дьяк Федор Васильевич ежедневно докладывал по утрам государю. Сведения были о Пскове теперь уже с приезда царевны и до выезда ее к Новгороду.
— И перед царевной, баишь, легатус все время распятие по латыньскому обычаю носит? — переспрашивал великий князь. — А что народ-то?
— В смущении, государь. Черные же люди и сироты ропщут…
— А царевна?
— Бают, — отвечал Федор Васильевич, — крестится по-православному. К иконам прикладывается, даже самого легатуса, архиепископа Бонумбре, приложиться к Пречистой понудила. Народ-то, бают, был ею доволен вельми!..
— А Иван-то Фрязин двурушничает?
— Даже по-латыньски крестом собя знаменует.
— Гадина, — молвил великий князь, — и нашим и вашим, где больше дадут…
Выспросив все подробности, великий князь после некоторого раздумья сказал:
— Мыслю яз, что и царевна едет к нам не без папского наказу, не без лести ко мне. Хитра, вижу, в лести-то. Токмо ей неминуемо выбирать придется, которому престолу служить.
— Истинно, государь, — согласился дьяк Курицын, — заведет семью свою с тобой, так все в пользу общую будет, а папа сюды рук не дотянет. Живя же за тобой, не прогадает. Видать, она сама разуметь уже сие начинает…
— А ежели душа ее к латыньству лежит…
— И, государь, — возразил дьяк, — у таких девок так бывает: кто ее взял, в его веру и пойдет, токмо бы власть да жить бы всласть…
Постучав, вошел дворецкий и молвил:
— Прости, государь. Вестник тайно из Новагорода пригнал…
— Кто?
— Афанасий Братилов, златокузнец от Федорова Ручья. Вести для тобя есть, баит, спешные. Тут он, в сенцах. Впущать к тобе?
— Веди сюды…
Снова предстал перед государем давний знакомец его Афанасий, худощавый и жилистый мужик с суровым лицом. Истово перекрестясь на иконы, поклонился он великому князю и сказал:
— Будь здрав, государь. Челом тобе бью вестьми тайными…
— Сказывай, Афанасий, — приветливо молвил Иван Васильевич, — сказывай…
— Октября двадцать пятого, государь, накануне великомученика Димитрия солунского, — начал Братилов, — приехала с караваном своим к Новугороду невеста твоя, чаревна гречкой земли, со владыкой латыньским, Антоном звать. Владыка же в одеянии червленом, и куколь на нем червленый, и перстатки червленые на руках, якобы руки его в крови. А перед ним несут большое распятие, из серебра литое, позлащенное сверху. Новгород встретил их честью великой, и дары давали великие владыка наш Феофил, Господа и все люди новгородские и царевне и легату папскому.
— А в народе-то что баили? — спросил великий князь.
— Смятение, государь, в народе-то. Особливо, когда Антон-то никого из толмачей русских не принял, а захотел токмо мниха латыньского из черкви, которая на Немечком гостином дворе. После же пошли у владыки Феофила с Антоном и чаревной совещанья таимны, а из бояр были одни Боречкие…
Иван Васильевич сдвинул брови и перебил речь Афанасия:
— А пошто от сего смятение?
— По то, государь, что всем нам ведомо, отеч Феофил-то договор ранее писал с Казимиром, а Боречкие все за союз с латыньством и все против Москвы.
— Чего же народ страшится?
— Бают, чаревну-де опутают. А иные бают, может, чаревна-то с обманом за государя идет, дабы ересь Исидорову на Руси сеять…
— Когда же царевна отъезжает из Новагорода?
— Чаревна поспешает к одиннадчатому ноябрю, дабы до Филиппова заговенья на Москве быть. Я их на три дня опередил. Владыка наш Феофил на том пред чаревной настаивал. На Руси-де постом не венчают. Не успеет, так до самого Рожества в девках на Москве просидит…
— Ишь борзо время-то бежит, — слегка изменившимся голосом проговорил государь, — значит, через один-два дни она сюды будет…
— Да, государь, — подтвердил Афанасий Братилов.
Вдруг сжалось от боли сердце великого князя, и привиделся ему ранний рассвет, и Дарьюшка, прощаясь, стоит, а он, государь, на коленях, в ногах ее плачет.
Закружилась голова его, и бледность покрыла щеки.
— Идите, — говорит он спокойно, — позову после…
Все вышли, и, когда затворилась дверь, Иван Васильевич беспомощно пал головой на стол и беззвучно зарыдал. Как в сказке многоцветной и радостной, среди цветов, под пение птиц в весенних рощах, замелькали хороводами в душе его дни любви их с Дарьюшкой, все на миг осветившие радостью и тут же утонувшие в горести неизбывной. Чуть вот сверкают еще где-то осколки радуги, поет еще где-то в сердце ликующая песнь о счастье, и вновь — тьма, холод и пустота кругом.
— Дарьюшка, свет мой солнечный, — шепчет Иван Васильевич. — Душа моя чистая…
Превозмогает боль нестерпимую он и, шатаясь на ослабших ногах, медленно идет вдоль покоев к окну.
На Ераста, на все гораздого, ноября десятого, разыгралась метелица. За окнами жарко натопленных горниц с утра до обеда сыпал сплошной крупный снег. Пред самым же обедом, будто кто оборвал — прояснилось сразу, и не летит более ни одной снежинки. Все тучи развеялись, и блестит на солнце под синим небом чистый, ослепительно белый снег.
Великий князь, разговаривая с дьяком Курицыным и дворецким Данилой Константиновичем, подошел к окну и загляделся на яркие сверкания среди наступившей тишины.
— Чаю, — сказал он, обернувшись к собеседникам, — царевна-то и фрязины ее николи погоды такой не видали.
— У них, государь, — заметил дьяк Курицын, — круглый год лето. Снежок иногда бывает, да попадает немного и тут же тает, грязь токмо разводит, а красоты такой зимней знать не знают…
— Зато морозов наших тоже не ведают, — молвил, усмехнувшись, великий князь.
— Обыкнут, — сухо заметил Данила Константинович, — фрязины все похваляются: рай-де у них, а сами на Русь, как мухи на мед, летят.
Но государь переменил разговор, перейдя сразу, как всегда, на главные свои мысли.
— Папа-то, — произнес он медленно, — на Ерусалим нас подмануть хочет, а нам Москва-то дороже Ерусалима. Да и султан ныне нам дороже папы рымского, ведь нам побить надобно и Орду татарскую и короля Казимира…
— Истинно, государь, — сказал дворецкий, — нечего нам соль в чужую кашу сыпать, когда своя несолена…
— Верно, Данилушка, — весело блеснув глазами, молвил Иван Васильевич. — О сем и Господа новгородская разумеет, недаром она к латыньству тянется.
— Да и Ватикан, государь, о сем ведает, — заметил Курицын, — тоже недаром и Бонумбре со владыкой Феофилом и с Борецкими в Новомгороде таимничает…
— Добре, добре разумеешь, — согласился великий князь, — свои меры принимай, Федор Василич…
Обратясь к дворецкому, он продолжал:
— Ты же, Данила Костянтиныч, о встрече царевны думай, дабы ни в чем огрешек у нас не было. Все сие ведь на глазах всего света деяться будет. С государыней Марьей Ярославной и владыкой Филиппом думай да у Федора Василича спроси, когда надобно: знает он чужеземные обычаи…
— Разумею, государь. Яз и за нашими обычаями и за фряжскими давно приглядываю. О посольстве же рымском, о почете и корме с Федор Василичем и со Степан Тимофеичем вместе подумаем…
Великий князь, вдруг о чем-то спохватившись, воскликнул:
— Забыл совсем! Скажи, Федор Василич, дьяку Гусеву, пусть запишет наказ мой. Когда сводить законы почнет, то пусть укладывает их по гнездам. Собирает пусть в одно гнездо все сходные проступки и провинности, и при кажном таком гнезде точно указывает соответственные наказания…
— Разумею, государь, — сказал Курицын и, достав небольшой свиток, перо и чернильницу, которые при себе всегда носил, продолжал: — Сей же часец запишу слова твои.
— Добре, — похвалил великий князь, — да запиши еще для себя уж. Ныне же завести лари для грамот всяких посольских. Для каждой земли отдельный. Один — для Орды, другой — для Казани, третий — для Менглы-Гирея, и дале по ларю: Литве, Рыму, султану турскому и прочим, которые потом будут. Пусть сие под твоим началом будет, пусть посольским приказом будет. Не забудь, дабы при каждом ларе список был, в котором обозначь, что в ларе сем есть.
— По крымским делам, государь, ларь уж заведен, — молвил Курицын, — по рымским тоже…
В дверь постучали. Дворецкий выскочил в сенцы и тотчас же вернулся с гонцом, которого сопровождал начальник княжой стражи.
— Будь здрав, государь, — помолясь, сказал гонец. — Вести от царевны.
— Сказывай, — молвил великий князь.
— Бояре твои Беззубцев да Шубин и дьяк Мамырев повестуют: «Будь здрав, государь, на многие лета. Утре, на Федора-студита, Бог даст, к вечеру в селе Мячкине будем. Тут заночуем, а с утра отъедем, дабы до литургии в стольный град поспеть. Токмо еще скажем, государь, не во гнев тобе: смущен народ-то распятием, что Антон пред царевной открыто возит по обычаю латыньскому. На все воля твоя, государь. Мы токмо упреждаем. Прости слуг своих, государь».
Великий князь, переглянувшись с дьяком Курицыным и дворецким, молвил:
— Ныне же после обеда думу созывайте у государыни с братией моей и со всеми боярами ближними и дьяками…
— И митрополита, государь, о сем спросить? — обратился к Ивану Васильевичу дворецкий.
— Ране на совете семейном подумаем. Дело тут не токмо церковное, — ответил государь и, обратясь к гонцу, спросил его: — Как путь-то? На колесах едете? Может, возки послать надобно? Ишь, снегу-то намело!
— Нет, государь, — ответил гонец, — снег-то уж тает. Может, и до самой Катерины на колесах ездить будем. Ныне же, государь, кони на полозьях-то еще не вывезут…
После обеда великий князь, не раздеваясь, прилег на постель в своей опочивальне. В душе его была пустота непонятная, ничего он не чувствовал в сердце своем, а только все в мыслях своих обсуждал и обдумывал. Дела государственные более и более овладевали им, а своя жизнь отошла куда-то в сторону.
Тихо вошел дворецкий и стал около государя.
— Присядь возле, Данилушка, — глухо молвил Иван Васильевич.
Данила присел в ногах великого князя.
— Знает она о сем?
— Знает, государь.
Иван Васильевич глубоко вздохнул и заговорил ровным, спокойным голосом:
— Любовь моя навсегда изгорела, Данилушка. Не бывать тому после Дарьюшки. Мужику же без женки не жить. Так сам Бог сотворил. Токмо не хочу яз по неведомым блудливым женкам тайно ходить, детей своих по чужим дворам раскидывать. Пусть нелюбимая, а жена родовитая, законная, и сыны и дщери от ее всем ведомы будут и в своих и в чужих землях чтимые.
— А мне вот, государь, не дает Господь сынов-то. Токмо одне девки, — с досадой сказал Данила.
— Божья воля, — возразил государь, — наследник-то у меня уже есть. Женю его на иноземной царевне. Дочерей же моих короли да государи чужеземные в жены возьмут…
В сенцах кто-то пробежал, дверь быстро распахнулась, и на пороге появился княжич Иван, высокий, крепкий, похожий и на отца и на мать. Иван Васильевич, поднявшись с постели, обнял сына и шутливо спросил:
— Ну, государь всея Руси, сказывай мне, пошто пришел?
Княжич Иван радостно улыбнулся шутке отца и весело ответил:
— У бабуньки все уж собрались. Тебя ожидают…
В покое государыни Марьи Ярославны было людно: были братья великого князя, из родни еще князья Патрикеевы, а из ближних бояр и дьяков — князья Ряполовские и Ховрины, Курицын и Бородатый, и еще духовник великой княгини престарелый отец Александр и дворецкий Данила Константинович.
Все встали и поклонились великому князю, когда тот вошел с сыном своим. Отдав поклон всем, отец и сын повернулись к иконам, пред которыми стоял уж в епитрахили духовник великого князя.
После краткой молитвы, крестясь, все стали садиться за стол пред великими князьями и княгиней.
— Государыня-матушка, братия и все ближние нам, которые тут есть, — начал государь, — почнем думу нашу о том, о чем вам сей часец поведаю…
Великий князь подробно рассказал, как легат папы архиепископ Антонио Бонумбре латинское распятие пред царевной несет, чем народ весьма смущает. Рассказал, что послов московских в Риме очень чтили и ласкали, что-де и нам на честь нужно честью ответить, но и веры своей не умалить.
— А ежели, — закончил великий князь Иван Васильевич, — сами сего разрешить не сможем, пошлем к богомольцу нашему, митрополиту Филиппу, дабы помог нам в сей трудности.
Первым выступил князь Андрей Васильевич большой.
— Яз полагаю, — сказал он, — честь за честь воздавать надобно, дабы чужеземцы не посмеялись на невежество наше…
Речь сия разволновала отца Александра.
— Не было сего у нас на Руси святой, — воскликнул он с гневом, — дабы почести отдавать латыньской вере! Учинил было то митрополит Сидор, да и погиб!..
Спор пошел жаркий, а время идет, и захотел князь Юрий Патрикеев помирить обе стороны, ибо о многом ином еще подумать надобно было.
— Мыслю яз, — молвил он, — что дело уже содеяно. Сколь пути-дороги с распятием проехала царевна. Народ-то весь уж про то ведает. Что ж нам за двадцать каких-то верст от Мячкина стоять, когда от Пскова-то много уж сот верст с распятием сим пройдено…
Но слова эти никого не умирили, и спор продолжал разгораться еще более. Видя это, великий князь послал дьяка Бородатого ко владыке Филиппу.
Пока же пошли речи о другом. Великая княгиня говорила с родней и боярами, как свадебный пир собирать и как самый пир пировать. Думали потом все, где обручению быть и когда, а венчать решили после литургии и таинство это совершать самому митрополиту, как для государей достойно.
Во время разговоров обо всех этих делах возвратился от митрополита дьяк Бородатый и возвестил великому князю:
— Владыка отвечает тебе: «Сын мой и государь! Недопустимо Латынину не токмо войти в град наш с несением распятия, но нельзя и приблизиться ко граду. Если же позволишь так ему учинить, хотяще его почтите, то, как он во врата града, — аз, богомолец твой, другими вратами вон из града сего. Недостойно бо нам видеть сие. Всяк чужую веру похваливший, над своей надругался».
Выслушав ответ митрополита, великий князь обратился к дьяку Курицыну и сказал:
— Отъезжай борзо в село Мячкино со стражей малой. Ты добре баишь по-фряжски и передашь самолично мой поклон царевне, а легатусу Антонию молви: повелел-де великий князь, дабы не шел пред ним крыж, дабы сокрыл он его в колымаге своей от всех. Скажи, в сем-де бесчестия нет, а токмо у нас не в обычае, и, опричь того, народ он смущает.
Когда Курицын вышел, Иван Васильевич обратился к матери:
— Государыня, — сказал он, — молю тя, возьми, как мати моя, всю гребу о свадьбе на собя, а меня отпусти. Яз все исполню по воле твоей и как владыка укажет…
Задержавшись в Москве, дьяк Курицын прибыл со стражей в Мячкино затемно. Царевна, стоявшая в хоромах боярина Мячкова со всей свитой своей, уж отужинала и ложилась спать. Однако, узнав от слуг своих о приезде важного дьяка, царевна приказала известить его, дабы он на другой день к раннему завтраку был у нее на приеме. Отказавшись от приглашения Ивана Фрязина, Курицын отправился к дворецкому боярина Мячкова, где застал всех трех русских послов за истинно русским ужином с водкой и медами крепкими.
После шумных объятий и лобызаний бояре Беззубцев, Шубин и дьяк Мамырев начали было с жаром сказывать о папе и его пакостях, о городах иноземных, про распутство и убийства в итальянских землях, но Федор Васильевич остановил их:
— О сем после великому князю все расскажите, и яз тогда вас послушаю. Сей же часец мне о другом знать надобно. О Пскове нам все ведомо, и о Новомгороде вести есть верные. Токмо еще кой о чем мне вызнать надобно для государя нашего. Посему сказывайте мне, как примечали о царевне: латынянка она или православная?
— Рымлянка она, как и Виссарион, — мрачно проговорил Беззубцев.
— Истинно дщерь рымской церкви, — добавил Шубин, — токмо не сладко ей с братьями-то у папы в Рыме жилось.
— В нищете и обиде жили, — продолжал Беззубцев. — Когда же на Русь латыне царевну слали, то папа ей шесть тысяч золотых дукатов дал, токмо бы государя с турками за гроб Христов биться понудила…
Курицын досадливо усмехнулся и, обратясь к дьяку Мамыреву, спросил:
— А ты, Василь Саввич, как мыслишь?
— А в Рыме-то, Федор Васильевич, — ответил Мамырев, — и папы и кардиналы все, особливо Виссарион, Русь к собе примануть хотят, дабы чужими руками жар загребать: турок побить, а Цареград собе взять…
— Истинно, Василь Саввич, истинно, такие они все, чужеземцы-то, такие, — заметил Курицын. — А царевна?
— Рымлянка, как баил Ларион Микифорыч, — продолжал Мамырев. — И Виссарион и царевна с братией своей — все двоеверы, как и наш Иван Фрязин. Им как Богу не креститься, токмо бы боле денег давал…
Все рассмеялись.
— Ну, а как в Новомгороде было? — опять спросил дьяк Курицын. — Пошто царевна и Бонумбре новгородских толмачей не брали и даже своего Ивана Фрязина ко владыке Феофилу не пущали?
— Баили нам доброхоты государевы в Новомгороде, — отвечал Илларион Никифорович Беззубцев, — что думы они тайно думали со владыкой и Господой через Борецких, а толмачом латыньского мниха с Немецкого гостиного двора для сего брали. Баили, что и царевнин владыка латыньский бывал не раз на Немецком дворе. Обедню латыньскую служил там и пировал у немцев с управителями и старостами их торговыми.
— Ишь как и у них все сплелось, — усмехнулся Курицын, — у всех дела друг к другу нашлись…
— А ты пошто сюда пригнал? Царевну встречать? — спросил Мамырев.
— Поклон ей отдать государев да Бонумбре именем государя повелеть, дабы крыж свой в колымагу собе спрятал, не дразнил бы народ православный.
— Слава те Господи, — крестясь, разом заговорили все три русских посла, — дождались сего праздника.
Боярин Беззубцев встал из-за стола, радостный и довольный.
— Ну, Федор Василич, — сказал он Курицыну, — спать повалиться надобно. Ведь всем утром до свету вставать, а тобе еще и к царевне идти. Вельми спешит она, дабы к венцу вовремя быть…
Ранний рассвет широкими белесыми полосами тянулся от окон к накрытому столу и уже пересиливал огоньки восковых свечей, когда ввели к царевне дьяка Курицына.
Помолясь на иконы и отдав почтительный поклон царевне, Федор Васильевич заговорил с ней по-итальянски.
— Будьте здоровы, государыня, — сказал он, снова кланяясь, — великий князь поклон вам шлет, приказав мне спросить, хорошо ли вы ехали, довольны ли поездкой и встречей и нет ли у вас в чем-либо надобности. Все, что потребуется, немедля я доставлю и сделаю это именем самого государя.
При упоминании о поклоне государя и передаче его слов царевна встала и так, стоя, слушала до конца речь великого князя. Это понравилось Курицыну, и он понял, что царевна в Риме хорошо была уж обучена придворной жизни и умела себя держать, как надобно.
— Благодарю государя моего, — сказала она почтительно, — за внимание и ласку. Везде на Руси встречали меня весьма почетно, чтили и дарили как государыню, невесту великого князя. Еду я по Руси с великой отрадой, и одно, чего желаю, — это предстать пред очи государевы, быть женой которого судил мне Господь Бог.
Произнеся эту речь и снова сев за стол, царевна пригласила к завтраку и Курицына. Тот поблагодарил и сел на указанное место. В это время вошел в покой в сопровождении братьев Траханиотов папский легат, архиепископ Бонумбре, в полном облачении. Курицын заметил, что за столом для него было заранее оставлено место по правую руку царевны.
Все встали, а царевна подошла к его благословению. Курицын почтительно поклонился легату, но под его благословение не подошел, сказав только:
— Приветствую ваше высокопреосвященство. Как вы доехали и не было ли в пути у вас затруднений?
Задав этот вопрос, дьяк придал ему не только обычный смысл, но и делал намек, что ему уже известно о некоторых затруднениях в пути у царевны. Легат и царевна быстро переглянулись. Бонумбре любезно ответил:
— Благодарю. Нас всюду встречали с почетом и лаской.
Царевна пригласила всех садиться за стол.
Во время завтрака Курицын, заботливо расспросив, хорошо ли пищей в пути снабжали поезд царевны, сказал как бы между прочим:
— Думаю, наш народ, видя необычное для него духовное облачение вашего высокопреосвященства, вероятно, надоедал своим любопытством…
Легат и царевна снова переглянулись, поняв, что в Москве уж все известно. Наступила маленькая заминка в разговоре, но Иван Фрязин, вошедший во время завтрака, развязно вмешался:
— Правильно вы заметили, именно из любопытства.
Царевна знаком приказала налить вина и, встав, предложила:
— Изопьем кубки за здоровье его светлости великого князя, государя всея Руси.
Все встали и осушили кубки. Дьяк Курицын обратился к царевне и молвил:
— Разрешите, государыня, наполнить кубок, дабы испить за здравие его святейшества папы, первосвятителя римского…
Легат был весьма доволен этой здравицей, стал любезен, а Иван Фрязин просто сиял от удовольствия.
Когда началась уже за завтраком простая беседа, дьяк Федор Васильевич сказал:
— Дошли до Москвы жалобы от народа и духовенства нашего на смущение от торжественного несения по латыньскому обычаю святого распятия перед православной государыней нашей.
— Сие невежество народное! — пылко воскликнул Иван Фрязин. — У престола его святейшества нас чтили высоко, уважая все обычаи московские. Так и мы должны чтить обычаи римские из уважения к папе, ибо…
Дьяк Курицын строго поглядел на развязного итальянца и спросил его по-русски:
— А кто ты? Денежник ли государев, православный слуга его, или опять перешел в латыньство?
Иван Фрязин побледнел, но Курицын, не ожидая его ответа, встал и, обратившись к легату Бонумбре, произнес твердо:
— Ваше высокопреосвященство. Государь мой, великий князь, царь всея Белой Руси чтит и уважает его святейшество папу, но государь мой не может отказать народу своему и церкви русской. Он полагает, что лучше не вызывать народного волнения и не расстраивать то, что хорошо так устроилось и для Рима и для Москвы.
Губы легата задрожали и, думая, что Курицын не знает греческого языка, как не знают его все светские люди Италии, за исключением только ученых, он быстро шепнул царевне по-гречески:
— Видимо, придется подчиниться, как сие ни тяжко.
Курицын, хорошо знавший не только латынь, но и греческий язык, сделал вид, что ничего не понял, даже не заметил сказанного и, быстро встав, решительно произнес:
— Повелел мне государь мой просить ваше высокопреосвященство, дабы распятие пред вами более не носили, а сокрыли бы вы его от всех в повозке своей. При сем государь сказал, что бесчестия от сего нет, но это не в обычае у нас и смущает народ…
— Но папский легат без сего не может, — начал было Иван Фрязин и вдруг смолк, встретив злой взгляд царевны.
— Я принимаю заверения государя всея Руси, что сие не к умалению достоинства святого престола и святой римской церкви. Скажите государю вашему, что я исполню его желание, продиктованное государственной мудростью…
Бонумбре поклонился и сел за стол. Царевна весело улыбнулась и радостно добавила:
— После завтрака мы тотчас же выезжаем в Москву, дабы задолго еще до божественной литургии быть перед очами государя и государыни-матери.
Ради скорого прибытия на Москву, царевна, по совету дьяка Курицына, отделилась от каравана тяжелых подвод, шедших очень медленно, и на лучших конях и повозках с казной своей и со слугами поскакала вперед. За ней же, спрятав распятие, последовал и папский легат. Курицын ехал впереди них с малой своей стражей.
Навстречу им выезжали государевы вестники и гонцы, дабы указать Курицыну, как ехать и к какому часу быть на Москве, куда везти царевну и куда — папского легата. Несмотря на эти краткие задержки, поезд царевны прибыл в Москву на третий час после того, как выехали из села Мячкина. Царевна так волновалась, что два часа с половиной мелькнули, как миг. Но за это время она многое испытала и передумала о многом: и о том, что она, бедная девушка, сегодня станет женой неведомого ей человека, что станет государыней огромного царства, что одна будет здесь среди чужого народа и что никогда уж отсюда не уедет…
Мгновеньями страшно становилось ей, но она напрягала все силы, стараясь держать себя в руках.
Когда ее карета остановилась у паперти деревянного временного собора Успения Богородицы, построенного на каменном основании старого здания, она сама дрожащими руками раздвинула занавески кареты. Стоявший у подножки повозки Иван Фрязин подал ей руку, помог сойти на землю. Следом за ней вышли старая нянька и горничная.
Царевна робко остановилась возле входа в храм и испуганно оглядела серое, пасмурное небо и кремлевскую площадь, покрытую грязным тающим снегом. Увидела рядом каменную стройку в лесах и глядевших на нее с лесов каменщиков, увидела сбегающихся со всех сторон к храму мужиков и женок крестьянского звания. Тоска сдавила ей грудь, слезы подступили к горлу. Кругом было все незнакомое ей, совсем чужое…
— Одна, одна, как в пустыне, — прошептала она. — Господи Боже мой, помоги мне, рабе Твоей!
Сдержав себя, она еще раз окинула взглядом площадь, церкви и деревянные хоромы, стоящие в отдалении…
— Где же его высокопреосвященство? — спросила она Ивана Фрязина о папском легате.
— Послы государевы, — ответил денежник, — вместе с дьяком Курицыным повезли его в хоромы, которые ему и отведены на время пребывания в Москве.
Царевна хотела узнать еще, зачем ее одну привезли к церкви, но, увидев в дверях храма величавую фигуру в пышном церковном облачении, быстро спросила:
— Кто это?
— Глава церкви русской, — ответил Иван Фрязин.
— Сам Филипп, митрополит московский и всея Руси.
Царевна быстро пошла навстречу владыке и, подойдя к нему и став на колени, молвила по-русски:
— Бляслови, отче.
Митрополит благословил ее:
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Ныне и присно и во веки веков.
— Амэн, — тихо и благоговейно проговорила царевна по-латыни.
Введя всех во храм, владыка Филипп прочитал перед алтарем краткую молитву и, обратясь к присутствующим и поклонясь царевне, сказал:
— Поздравляю тя, государыня, со счастливым прибытием и молю Господа Бога, дабы помог тебе счастливой быть навек с государем нашим. Сей же часец отведу тя, государыня, к великой княгине Марье Ярославне, к матери государя моего Ивана Василича…
Речь эту Иван Фрязин перевел царевне на итальянский язык и так передал владыке ответ царевны по-русски:
— Благодарю ваше высокопреосвященство за милость и ласку, которую оказали вы бедной сироте из царской семьи Палеолог. Буду яз счастлива видеть государыню, матерь государя, которая и мне матерью отныне будет…
Хоромы государыни, как и государевы, были деревянные и внутри их было тепло и уютно. Это сразу оценила царевна, вспомнив римские каменные дома без печей, в которых зимой было всегда холодно и сыро. От тепла в хоромах и самой ей теплее стало на душе, но слезный комок все еще подкатывал к горлу.
Войдя прямо в трапезную княгини Марьи Ярославны, царевна увидела высокую стройную женщину, лет за пятьдесят, несколько обрюзгшую и с сединой в волосах, но все еще красивую. Приняв благословение от митрополита, княгиня стала внимательно слушать, что говорил ей владыка. Царевна же, крестясь на иконы по-православному, искоса взглядывала на старую государыню. Царевна заметила, что на государыне одежда простая, весьма красивая и богатая, и невольно у нее мелькнула мысль: «Они тут лучше римлянок одеваются».
Отмолясь, повернулась она лицом к государыне и встретила теплый взгляд больших темных глаз, опушенных густыми ресницами.
— Поди ко мне, милая сиротинка бедненькая, — ласково проговорила Марья Ярославна.
Царевна хотя и не поняла слов, но взгляд и голос обволокли ее душу такой материнской нежностью, что слезный комок снова подкатился к горлу. Заплакав, она бросилась в Марье Ярославне и, обнимая ее, целовала ей лицо и руки.
Когда у старой государыни окончили завтрак, приглашенный толмачом Иван Фрязин тотчас же встал из-за стола и почтительно спросил:
— Есть ли тобе, государыня, надобности в моих услугах?
— Спроси-ка у царевны-то, сыта ли она и довольна ли, — молвила ласково Марья Ярославна, — не хочет ли сладкого меда она с сухим вареньем малиновым?
Царевна благодарила, говоря, что все было вкусно, что и сыта она, что и мед пила и более ничего не может ни пить, ни есть.
— А главное, — перевел Фрязин заключительные слова царевны, — была мне материнская ласка на чужой стороне…
Марья Ярославна обняла и горячо поцеловала свою будущую сноху, спросив:
— Как звать-то тобя, доченька?
— Зоя-София, — отвечала царевна, радостно улыбаясь.
— При венчанье же тобе лучше Софью избрать в память бабки великого князя, Софьи Витовтовны.
— Яз, государыня, согласна: Софья, — не без труда, но по-русски ответила царевна.
— Добре, добре, — обрадовалась Марья Ярославна, — вижу, ты уж и по-русски разумеешь.
— Маля разумей, маля…
Дверь в трапезную отворил дворецкий Данила Константинович и, поклонясь, громко возвестил:
— Святый владыка и великий князь…
Царевна Зоя заволновалась, не зная, вставать или не вставать перед государем, но ее выручила старая княгиня.
— Сыночек мой, — сказала она, вставая и идя навстречу великому князю, — Зоюшка-то уж по-русски разумеет…
— Маля, маля разумей, — прошептала царевна в смущении, встретив острый взгляд больших, таких же темных глаз, как у государыни.
Избегая этого взгляда, царевна робко оглядела великого князя. Он был высок, строен. Густая волнистая борода и кудрявые волосы красиво обрамляли его продолговатое лицо. Высокий лоб, прямой нос, а над глазами темные сросшиеся брови казались взмахом птичьих крыльев.
Иван Васильевич ласково усмехнулся и сказал:
— Будь здрава, царевна, невеста моя!
— Будь здрав, государь, — неуверенно ответила по-русски Зоя.
Великий князь опять улыбнулся, взглянул на царевну. Она ему понравилась теперь более, чем на рисунке, и при улыбке глаза ее казались добрыми, а лицо нежным. Телом она была хотя полна и пышна, все же очень приятна. Только вот ростом не велика — ниже плеча его будет.
Вновь улыбнувшись царевне, Иван Васильевич обернулся к митрополиту и к матери:
— Отче святый и государыня-матушка, готово ли все для обручения?
Марья Ярославна вопросительно взглянула на дворецкого, и Данила Константинович быстро ответил:
— В крестовой, государь, все уже готово. Там отец Александр, отец диакон и дьячок. Свадебный поезд тоже готов и во дворе ждет, как прикажет государыня…
— Мы сей же часец в крестовую, Иване, — сказала Марья Ярославна, — а как владыка обручит тя, по обычаям государевым, отъедет он к Успенью обедню служить, а следом за ним, после моего благословения, и ты поедешь с тысяцким, дружкой и поезжанами…
— А после обедни в соборе, сыне мой и государь, аз сам тя обвенчаю там с царевной, — молвил митрополит и первым пошел в крестовую…
Временный деревянный собор Успения Пресвятой Богородицы был переполнен. Служил сам митрополит со своим хором певчих, пополненным лучшими певчими из других кремлевских церквей. Иконостас сиял дорогими окладами икон в золотых ризах с дорогими самоцветами и жемчугом; на клиросах блистали золоченые хоругви, разноцветное узорочье, тканное шелками и золотом, с золотыми кистями и жемчужной обнизью висело у клиросов и на стенах под иконами. Горели все паникадила, сверкая синими, красными и зелеными огоньками лампад, а пред иконами у алтаря и у стен стояли серебряные подсвечники, пылая множеством свечей. В храме было тесно, жарко и душно.
Владыка и все священнослужители были в праздничных облачениях. Окутанные голубоватыми дымками ладана из звякающих кольцами кадил, они возглашали моления и пели, а певчие сладкогласно отвечали им песнопениями, наполняя храм низкими гудящими голосами, из которых иногда вырывались звонкие напевы высоких голосов и звенели, казалось, под самым куполом…
Царевна Зоя, приехавшая в церковь после жениха, к самому концу обедни, с удивлением слушала впервые русское богослужение. Оно было красивее латинского, проще, торжественнее и строже, а голоса певчих были лучше итальянских, особенно низкие, густые и мощные, каких она никогда не слыхала.
Впрочем, она так волновалась, что пропускала многое и не могла во всем разобраться, все же среди торжественно передвигавшихся священнослужителей она сразу узнала митрополита.
Служба закончилась, и посередине церкви перед алтарем вдруг образовалось свободное место, куда церковные служки в стихарях принесли аналой с крестом и Евангелием. У царевны от духоты слегка кружилась голова, все же она ясно разглядела в толпе приглашенных и своих спутников из Рима.
На почетном месте стоял легат Бонумбре со своей римской свитой. Тут же она увидела дядей своих Димитрия и Константина Раль, из рода Палеологов, из которых первый был послан представителем от родных братьев ее Андрея и Мануила, оставшихся в Риме. Поодаль от них поместились братья Траханиоты, сопровождавшие царевну Зою, ее воспитатель, врач и прочие из слуг, а кроме того, многие греки и итальянцы, приставшие к ее каравану.
Около самой царевны стояли молодые русские боярышни — подружки невесты, ее провожатые под венец. Из-за боярышень же выглядывали взволнованные лица ее няни и горничной.
Впереди себя, немного влево, она увидела великую княгиню Марью Ярославну с сыном великого князя Иваном, который сегодня после бракосочетания станет по мужу ее пасынком. Тут же стояли братья государевы, прочие именитые родственники, ближние бояре и дьяки…
Оглядев церковь, царевна увидела у правого клироса государя, окруженного разодетыми в парчу и шелка свадебными чинами. Великий князь на голову был выше всех, и его острый взгляд снова испугал и смутил царевну, но она сделала усилие и заставила себя улыбнуться счастливой улыбкой. Иван Васильевич ласково усмехнулся ей в ответ. Ему было приятно видеть свою невесту одетой в пурпурную царскую мантию по обряду венчания греческих цариц.
Взглянув на алтарь, царевна заметила, как седобородый лысый дьячок установил на подставке у северных врат алтаря икону Божьей Матери, и узнала, что это ее благословенная икона от посаженой матери. Увидев потом, что дьячок ставит икону Христа-спасителя у южных врат, догадалась, что это благословенная икона государя…
Но все это походило на странный сон: появлялось, исчезало, путалось и было, как в тумане. Волнуясь и трепеща, она стояла рядом с государем, говорила и делала то, что подсказывал ей по-гречески один из русских священников, живший долго на Афоне.
Более другого царевне запомнилось само венчание, когда подали митрополиту золотые венцы. Взяв один из них, владыка повернулся к великому князю и громко заговорил, осеняя его крест-накрест венцом:
— Венчается раб Божий Иоанн, благоверный великий князь и государь всея Руси, рабе Божией Софии, царевне православной.
Затем, дав государю поцеловать край венца, надел его ему на голову.
Тот же обряд владыка совершил над царевной и произнес:
— Раба Божия православная София, дщерь Фомина, деспота Аморейского, сына царя Мануила цареградского, венчается рабу Божию благоверному князю Иоанну, государю всея Руси.
Лобызаясь согласно обряду с мужем и желая более ему понравиться, София прибавила к поцелую ненужной и неискренней нежности, что несколько удивило великого князя, и томно улыбнулась ему, когда он с недоумением взглянул на нее…
Обратно оба поезда жениха и невесты, ныне уже «молодых», хотя и ехали рядом, но супруги все еще сидели в отдельных колымагах. Впереди всех ехали оба дружки с благословенными иконами Христа-спасителя и Богородицы. За молодыми следовала великая княгиня со внуком. Далее ехали все чины свадебные. За ними тянулся длинный поезд поезжан — повозки всех родных и гостей, приглашенных на свадьбу.
Вся площадь перед собором Успения и пути по направлению к государевым хоромам были наполнены народом, пришедшим не только из кремлевских концов, но и из посадских. Люди, оттесняемые пешей и конной стражей, жадно тянулись, вставали на цыпочки, взбирались на груды строительного камня и на бревна, дабы так или иначе, хотя бы в слюдяном оконце колымажных занавесок, увидеть цареградскую царевну.
Особенно любопытствовали женки, старые и молодые, и девки, толпясь у груды камней, подсаживая друг друга и влезая как можно выше на кирпичи.
— Гляди, гляди, — зашумели они, когда мимо них поехали княжие колымаги, — вон, вон, в оконце лик ее!..
— Да пошто зря языком-то трепать! — низким голосом с досадой воскликнула старая Емельяновна, крепче запахиваясь кожухом. — Аль не видите? То государыня Марья Ярославна глядит. У ней коней-то четверня.
— Истинно, истинно, — шумно согласились другие женщины, говоря все разом. — У молодых-то по шесть коней…
— Вот, вот она!..
— Гляди, гляди — она!
Но ни в другой, ни в третьей колымаге никого не было видно — занавески были задернуты, и никто в оконца не глядел.
— Бестолковые, — горячилась Емельяновна. — Да пошто царевна-то напоказ поедет? Вас не видала? И в оконце-то ей глядеть без надобности…
— Да какая же она? — слышались со всех сторон нетерпеливые возгласы любопытных. — Бают, мала вельми, хошь и дебела телом-то.
— А ты, Емельяновна, сказывай! — воскликнула звонко молодая разбитная женка. — Не гордись. Твой сын на княжом дворе в поварне государевой, в хлебниках…
— Сказывай, Емельяновна, сказывай, — присоединились прочие женки.
Емельяновна приосанилась и важно промолвила:
— Днесь до обедни была я на княжом дворе у сына, Алешки мово. Сказывал он мне, что, когда обручали их у старой государыни, царевна-то ниже плеча ему. Бают, рядом с нашим-то соколом она словно гнида какая…
Звон во все колокола, шум и говор расходящихся толп народа заглушили все разговоры…
Когда свадебный поезд въехал на княжий двор и колымаги молодых и старой государыни остановились против хором у столовой избы для пиров, все чада, домочадцы и слуги роем высыпали оттуда навстречу новобрачным, говоря с припевкой:
— Здравствуйте, здравствуйте, государь наш Иван Васильевич с государыней Софьей Фоминичной и со всеми честными поезжанами!..
На крыльцо поднялся Иван Васильевич рядом с царевной. Он был задумчив, не разумея, что томит его, и хотелось ему сегодня пить много, забыть все, угореть от хмеля. Вспомнились вдруг слова Илейки: «Пьяная женка — не своя, а опчая». Вот и он сам ныне спьяна будет не свой, а царевнин, дабы в душе ничего человечьего не было, одно бы вино в крови плавало…
В дверях с песнями и добрыми пожеланиями обсыпали молодых овсом и хмелем, но это не трогало Ивана Васильевича, он только жадно поглядывал на стол, уставленный сулеями, жбанами и другими сосудами с водкой, винами и медами…
Когда пир был в полпира и весь гудел пьяным гулом, голова у Ивана Васильевича кружилась и, хмелея, он слышал, как кругом все чаще и чаще кричали:
— Горько, горько!
Иван Васильевич всякий раз в ответ на это по-пьяному размашисто обнимал царевну и целовал в уста, чуя, как она упирается в него излишне пышной, но по-девичьи упругой грудью и целует его все горячей и горячей, а от души иль без души, того он уже не разбирал…
На другой день после свадьбы посол папы архиепископ Антонио Бонумбре и Димитрий Палеолог-Раль, посол от царевичей Андрея и Мануила, братьев Софьи, пришли с поздравлениями и подарками к великому князю, как это было решено у старой государыни на семейном совете.
Прибыв на княжий двор со своего подворья вместе с приставами, которые были приставлены к ним правительством московским, послы недалеко от хором государя вышли из своих повозок и пошли к красному крыльцу пешком, сопровождаемые свитой, спешившейся с коней.
Оба эти посольства встречены были особо почетно. Им были посланы три встречи из бояр: у красного крыльца, в сенцах княжих хором и при входе в переднюю, где великий князь уже сидел на своем резном престоле, над которым висела икона в золотом окладе с драгоценными каменьями в венце, сверкавшими райками от трепещущего огонька лампады.
После обмена поклонами великий князь поднялся с престола и спросил папского легата через дьяка своего Курицына, который так передал по-итальянски его вопрос:
— Государь всея Руси и великий князь Иоанн велел спросить: как здоровье его святейшества папы?
— Благодарю ваше величество. По милости Божией, его святейшество папа здрав, — ответил Бонумбре через того же Курицына.
— Хорошо ли вы, ваше высокопреосвященство, и все, кто с вами, совершали путь по нашим владениям?
Легат снова благодарил великого князя и, обратясь к своей свите, велел представить великому князю папские грамоты. После просмотра грамот дьяком Курицыным и принятия их, Бонумбре преподнес великому князю огромное яйцо птицы страуса, дивно оправленное работой златокузнечной в виде прекрасного кубка. Верхушка у яйца была отпилена и тоже оправлена золотом в виде откидной крышки на кубок. Скорлупа яичная и в кубке и на крышке красиво просвечивала сквозь золотой узор, а внутри была выстлана сплошным тонким золотом.
Государю сей кубок весьма понравился.
— Ваше высокопреосвященство, — перевел его слова дьяк Курицын, — я изумлен тонкостью работы и восхищен красотой и легкостью этого замечательного кубка!
В ответ на это Бонумбре произнес от лица папы краткую речь, поздравив великого князя с законным браком и ловко вплетя в приветствие супругам пожелания объединения Москвы и Рима. Заканчивая свою речь, архиепископ высказался еще определеннее, намекнул насчет объединения римской и русской церквей и выразил желание побеседовать об этом с его высокопреосвященством владыкой Филиппом.
Во время этой речи великий князь незаметно переглядывался с Курицыным, и веселая усмешка на миг скользнула на его устах.
От лица великого князя опять отвечал Курицын.
— Государь, — говорил он, — попросит отца своего и богомольца митрополита, дабы он устроил собеседование о вере, как желает ваше высокопреосвященство. Пока же государь просит присесть здесь вот, на скамье против него, на почетном месте. Выступление Димитрия Раля, дяди Софьи, с поздравлениями от братьев ее Андрея и Мануила было скромное. Он поздравил великого князя от имени царевичей и преподнес на изящном серебряном блюде две золотые чарки.
Все это было скучновато и утомительно, и великий князь, пригласив послов к себе на обед, тотчас же отпустил их. Когда все вышли, Иван Васильевич весело рассмеялся и сказал:
— Чую, Федор Василич, будет сие прение о вере похоже на твое давнее прение о Володимире с теткой, когда яз в отроческих летах был…
— Это с молебнами святым и о козюльке домовому? — смеясь, спросил Курицын. — Помню, государь. Чуть не прокляли мы с теткой-то тогда друг друга, споря, какой же святой лучше для коров, для коней, овец и кур и который выгодней для хозяйства…
— Домовой-то оказался выгодней всех; спеки ему всего одну «козюльку» — на его потребу, а он весь год будет тобе скот и птицу стеречь…
— Так и ныне будет, государь, — заметил Курицын. — Попы-то упрямы, ни в чем не уступят друг другу. Им ведь дела нет никакого до пользы государства. Токмо за слова да суеверия цепляются… Может, латыняне-то умней будут. Сей часец, яз мыслю, папе выгодней всякой унии союз против турок…
— Верно! — воскликнул великий князь. — Ежели уж легатус о государственном разуме заговорил и ради сего крыж спрятал, то и преть с попами нашими в ущерб Рыму зря не станет.
— И яз так мыслю, государь, — согласился Федор Васильевич, — хитер легатус-то. Найдет он увертку. — Дабы волки были сыты и овцы целы, — весело молвил великий князь. — Сей же часец яз сам, яко волк, готов целого барана съесть. Идем к государыне-матушке. Она нас звала, у нее ныне семейная трапеза.
Беседа и прения о соединении русской и римской церквей вскоре состоялись у владыки Филиппа в подворье и окончились так, как предполагал великий князь, — ничем.
Папский легат весьма осторожно приступил к выполнению своей задачи. С первых же шагов он поставил дело так, что между обеими церквами будто бы нет никакой вражды, а, наоборот, Москву и Рим объединяет общая борьба с мусульманами за веру христианскую и за освобождение от турок Иерусалима и гроба Господня.
Но уже из ответа митрополита Филиппа папский легат почувствовал, что все пути к объединению церквей отрезаны. Говорил митрополит внешне спокойно, но непримиримо. Он взял символ русской церкви и символ веры[280] римской и указал на восьмой член, где у русских говорится о Боге Духе Святом, что он происходит только от Бога Отца, а у римлян — что Дух Святой происходит и от Бога Отца и от Бога Сына. Утверждение римской церкви митрополит объявил ересью. Когда после митрополита выступил в прениях известный на Москве книжник Никита Попович, папский легат ясно увидел, что не только соединения церквей, но и общего языка у Рима с Москвой не может быть.
Никита Попович говорил долго, гневно и пылко, торопливо перелистывая священные книги и читая из них длинные выдержки. Книг на столе около Никиты было так много, что великий князь, переглянувшись с дьяком Курицыным, собрался уже уехать из хором митрополита, где происходили прения. Но в это время архиепископ Бонумбре, воспользовавшись кратким перерывом в речи Никиты Поповича, встал и испросил слова у митрополита, а получив разрешение, сказал спокойно и вежливо:
— Я внимательно выслушал все существенные возражения вашего высокопреосвященства, а также отца Никиты, но не могу по сути дела подкрепить свои мнения чтением тех или иных мест из Священного Писания и от отцов церкви, ибо со мною нет нужных мне книг…
Уклонение папского легата от прений вызвало открытое ликование среди русского духовенства, объявившего свою победу в прениях…
Бонумбре все это принял весьма спокойно и, как показалось великому князю, был доволен мирным окончанием своей неудачной попытки…
Отъезжая от митрополита, великий князь позвал в свою колымагу и Федора Васильевича; хотелось ему побеседовать с дьяком своим с глазу на глаз.
— Ловко ведь увернулся легат-то, — смеясь, заговорил Иван Васильевич, — умен, умен сей папский легат.
— Они, государь, все умны, — заметил Курицын, — токмо ум-то на глупости тратят.
Великий князь нахмурил брови и спросил:
— На какие же глупости, ежели они о символе веры баили?
— Не гневись, государь, — ответил Курицын, — тобе нечто от грецкой философии, сиречь любомудрия, скажу. Много яз изучал по-грецки великого мудреца их, Аристотеля именем. Мудрец сей учит, как правильно мыслить, дабы не мешать истину с ложью. Науку о сем Аристотель называет «логика», сиречь наука о том, как разумно мыслить…
Великий князь слушал весьма внимательно.
— А ну, скажи мне, — молвил он, — что-либо от его мудрости.
— Изволь, государь, слушай… Вот он что об истине сказывает: «Истина всегда и везде истина и не может быть ложью». Иными словесами, в одном деле не может быть враз истина и ложь, а токмо одно: либо ложь, либо истина.
Иван Васильевич задумался.
— Правильно сие, — произнес он медленно, — так же вот: Бог всегда и везде есть Бог и не может быть не Богом…
— Истинно, государь, — радостно воскликнул Курицын, — истинно так!
— А как по науке сей утвердить бытие Божие? — опять подумав, спросил великий князь.
— Бог есть, ибо мудрое устройство мира служит для сего основанием, — ответил Федор Васильевич и, подумав, добавил: — Из сего же ясно, что Бог един, как и в Священном Писании писано, ибо ни един волос не упадет с главы без воли Его, все лишь единой Его волей деется…
Великий князь задумался на миг и быстро спросил:
— А к чему ты молвил, что попы умны, а ум на глупости тратят?
— Истинно так, государь, — смелей заговорил дьяк. — Попы вот бают: «Бог-то един», а сами его на трех богов делят: Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого… Как же может быть три Бога, ежели Он един? В символе же веры сказано: «Верую во единого Бога Отца», далее, «и во единого Господа Иисуса Христа», а далее: «и в Духа Святого, Господа животворящего, иже от Отца исходящего…» А по логике-то выходит…
— Един Бог, — быстро перебил дьяка Иван Васильевич, — не может быть в одно и то же время тремя едиными богами…
— А от отца исходящего? — заметил дьяк.
— И сего быть не может, — с увлечением продолжал великий князь, — ибо вся Троица вечна, из века веков есть, а потому и один Бог от другого происходить не может…
— А как же сказано: «Иже от Отца рожденного прежде всех век Бога истинна от Бога истинна…»
Великий князь ничего не ответил и задумался. Он как-то сразу многое понял по-новому, а мысли его будто вооружились и стали вдруг острее и глубже…
Он молчал всю дорогу и, только выходя из колымаги, сказал:
— Утре приходи к раннему завтраку. Вижу яз, что сия наука Аристотелева не токмо попам надобна, а более того — государям при государствовании ихнем.
Как только до Рязани дошли вести, что в Москву приехали из Рима царевна и папский легат со свитой, Джованни Батиста Тревизан заволновался. Захватив с собой свою небольшую казну, ибо все ценности оставались на хранении в хоромах Ивана Фрязина, спешно поехал он в Москву в сопровождении толмача и двух слуг-венецианцев.
Иван Фрязин встретил его с досадой, опасаясь, как бы греки, приехавшие с царицей, чего бы не вызнали от своего соплеменника, тем более что Тревизан был родом из Мореи и знал Палеологов.
— Приехал ты преждевременно, — сказал Тревизану царский денежник, — лучше бы выждать, когда легат со свитой вернется в Рим. Ныне ты будешь у всех на глазах…
— Я думаю, — возразил Тревизан, — на людях, среди многих иностранцев, я буду менее заметен…
— Наоборот! — воскликнул Иван Фрязин. — И папский легат и прочие сразу тебя заметят и будут расспрашивать. В Риме известно, что дука Николо Троно послал тебя не в Москву, а в Орду. Лучше бы нам было после свадебных торжеств тайно выехать к хану прямо из Рязани…
Но все эти разговоры ничего уж изменить не могли, и то, чего Иван Фрязин так опасался, вскоре случилось.
Дня через два после приезда Тревизана как будто нарочно попался он навстречу папскому легату, ехавшему по русскому обычаю для высших духовных лиц в открытых санях в сопровождении пешей и конной свиты из итальянцев и греков, из которых многие знали лично посла Венецианской синьории.[281]
— Добрый день, господин Тревизан! — послышались приветствия со всех сторон на итальянском и греческом языках.
Тревизан вынужден был открыться и, как униат, благоговейно подошел под благословение архиепископа Бонумбре. Легат был крайне удивлен появлению в Москве венецианского посла и, благословив его, спросил:
— Вы уже вернулись из Орды, господин Тревизан?
Тревизан побледнел и, оглядевшись испуганно по сторонам, проговорил вполголоса:
— Ваше высокопреосвященство, в Орду я не ездил. Разрешите поговорить обо всем у вас в доме, если вы соблаговолите принять меня.
— Это затруднительно, — ответил папский легат, — ибо я со свитой стою на посольском подворье за приставами царскими и на прием гостей должен просить разрешение у самого государя московского.
Однако, подумав некоторое время, он предложил:
— Идите, господин Тревизан, рядом с санями моими и поведайте мне, что с вами случилось.
Тревизан, чувствуя безвыходность своего положения, не стал таиться перед Бонумбре и рассказал все, как было у него с денежником Иваном. Скрыл он только о корысти и своей и денежника, а объяснил сговор свой желанием верней достигнуть цели, минуя государя московского.
— Джованни Баттиста делля Вольпе боялся, — сказал он, — что великий князь задержит меня и в Орду не пустит. Вольпе клялся, что, привезя царевну, он будет в такой силе, что сможет и без государя, хотя и тайно, проводить меня до Орды, откуда я смогу поехать в Венецию уж другой дорогой, минуя Москву, через Дикое Поле и потом через Киев…
Легат был возмущен злоумышленьем Ивана Фрязина и, зная о нем мнение его святейшества папы, решил разоблачить его перед великим князем. Догадавшись об этом, Тревизан со слезами на глазах стал молить легата, чтобы он заступился за него пред грозным государем московским.
Бонумбре обещал ему свое заступничество.
В шестнадцатый день ноября сидел у великого князя после завтрака дьяк Курицын, беседуя с государем о науке Аристотелевой.
— Меж «да» и «нет», — говорил дьяк, — как учит Аристотель, не может быть нешто третье, средина какая-либо. Ежели кто спросит: «Умер Петр или жив?», то можно ответить: «жив» или «умер», ибо середины тут быть не может. Ежели умер, то не живет; ежели он жив, то не умер.
Постучав в дверь, вошел в покой великого князя дворецкий.
— Государь, — доложил он, — пришел некий фрязин от легата папского, а что баит, не разумею. Токмо к тобе хочет. Может, его Федор Василич наперед спросит?
— Ну, спроси, Федор Василич, — согласился великий князь. — Где он?
— В передней, государь…
Дьяк Курицын вышел.
— Как, Данилушка, — спросил великий князь, — моя княгиня без русского языка с хозяйством-то обходится?
— По-русски она разумеет, государь, а сказать мало может. Из сенных девок у ней одна болгарка есть, та понятно сказывает. Вот через нее-то царевна нашим слугам, что нужно, приказывает. Иеромонах же отец Николай, который на венчанье толмачом ей был, разумея по-грецки, обучает ее по-русски…
Данила Константинович замолчал и глубоко вздохнул.
— Ты что вздыхаешь-то, Данилушка? — с легкой усмешкой спросил Иван Васильевич. — Жалеешь, что старина рушится?
— Эх, государь мой, — оглядевшись на всякий случай, заговорил вполголоса дворецкий, — новые-то порядки чудные вельми. Спросил я как-то болгарку, Цанкой звать: что-де две старухи у государыни деют? «Сии, — баит она, — травы всякие ведают, зелья варят». — «Пошто же сие деют?» — говорю, а она мне: «Вещие бабы сии: могут отраву смертную дать, сгубить незаметно, могут и ото всякого яда исцелить».
Иван Васильевич нахмурил брови и с сомнением сказал:
— На что ей вещие бабы, когда с ней лекарь есть?
— Тот, сказывает Цанка-то, в ядах ничего не разумеет. У них там, у фрязинов и греков, все знатные князи, духовные и мирские, при собе таких вещих людей доржат. Собя берегут и других травят, когда надобно…
Вспомнилось великому князю, как повар в Новгороде Димитрия Шемяку отравленной курицей накормил…
— Ишь чему святые папы дщерь свою духовную научили, — сказал он глухо. — Ты, Данилушка, молчи, но глаз не спущай. Любят люди зло наипаче всего…
— Яз, государь, Цанку-то помалу уж приручил. Она ныне…
Отворилась дверь, и в покой вошел дьяк Курицын, весьма расстроенный. Великий князь забеспокоился и резко спросил:
— Зло какое?
— Легатов вестник повестовал мне о воровстве пред тобой Ивана Фрязина. Обманом он объявил тобе, что Тревизан ему племянником доводится. Тревизан же не фрязин, а грек из Мореи и вовсе денежнику не родня.
— Да пошто же приехал к нам сей Тревизан? — нетерпеливо перебил Курицына Иван Васильевич.
— Государь, — ответил дьяк. — Легат-то повестует, что ведомо ему, пошто у нас Тревизан. Послан он к тобе, государь, от Венецейской синьории и от дуки венецейского Николы Троно с челобитьем и подарками, дабы ты пожаловал Тревизана и к Ахмату, царю Большой Орды, со своим же послом отпустил. А везет Тревизан челобитье к Ахмату ото всех фряжских земель со многими дарами, дабы Ахмат им в помочь воссел на коня и шел бы великою ратью на султана турецкого.
Великий князь вскочил с места. Лицо его исказилось от гнева, стало страшным. Он быстро заходил вдоль покоя. Потом подошел к любимому месту у окна и стал смотреть в него, словно окаменел весь. Так же неподвижно позади государя стояли на своих местах и дьяк и дворецкий…
Но вот, не оборачиваясь, видимо, сдерживая гнев, великий князь резко и беспощадно произнес:
— Федор Василич, наряди немедля обыск. Вызнай сам у легата все. Ежели правда сие, поимай Ивана Фрязина и Тревизана. В железо обоих оковать, а после розыску — казнить! Какой же казнью, о сем после. Иди. Все сие за два часа изделать.
Весть о гневе государевом всполошила всех чужеземцев в Москве. Бонумбре, узнав из разговора с дьяком Курицыным, что Тревизану грозит смерть, просил допустить его со всей свитой своей к великому князю челом бить за Тревизана. Курицын обещал, но пока, уверившись в правде донесения, велел заковать в цепи Ивана Фрязина и Тревизана, вести их обоих по улицам с великим бесчестием в оковах и пешими. Потом же посадить порознь в земляную тюрьму как воров и разбойников…
Доклад дьяка великий князь выслушал спокойно, холодно, сказав в ответ:
— Ивана Фрязина возьми за приставы, пошли его на Коломну в тесное заключение. Хоромы его отобрать, а жену и детей за приставами держать. Тревизана же на Москве казнить нещадно, дабы обманывать нас чужеземцам неповадно было.
Видя великого князя более спокойным, дьяк Федор Васильевич осмелился сказать и свое слово.
— Государь, — молвил он осторожно, — может, лучше будет посла днесь же от нас снарядить к венецейскому дуке Троно. Тревизан же пока в заключении будет. Понадобится нам Венеция-то. Мастеров там всяких много…
В покои к великому князю вошел дворецкий и сказал:
— Прости, государь, повелела мне великая княгиня Софья Фоминична молить тя, дабы принял ты челобитье от легата папского о Тревизане…
Иван Васильевич усмехнулся и сказал Курицыну:
— Вовремя ты, Федор Василич, о венецейских мастерах вспомнил. Ну, Данила Костянтиныч, где легатус-то сей? Зови его.
— У княгини твоей. Сей часец приведу, государь.
— Токмо в переднюю мою, — сказал великий князь, — да пришли Саввушку с кафтаном нарядным. Избери сам, который побогаче.
Когда Иван Васильевич вместе с дьяком Курицыным вышел в переднюю, то ожидавший там архиепископ Бонумбре и сопровождающие его духовные и светские люди почтительно двинулись навстречу великому князю.
— Будьте здравы, ваше величество, — перевел слова архиепископа дьяк Курицын, — яз и все, кто со мной, челом бьем: пожалуйте посла венецейского и смилуйтесь над ним, сами же обошлитесь об этом с дукой венецейским и синьорией.
— Будьте и вы здравы, ваше высокопреосвященство, — ответил великий князь и, не желая брать благословения от иноверца, но в то же время чтя его высокий духовный чин, подал ему руку как равному себе светскому человеку.
Усадив папского легата против себя и повелев подать лучших медов, великий князь сказал ему:
— Из уважения к его святейшеству папе, — как перевел дьяк Курицын легату слова государя, — я принимаю ваше ходатайство о Тревизане и сделаю так, как вы просите.
Потом великий князь собственноручно наполнил кубок архиепископа. Остальным подал кубки дворецкий.
Встав, с кубком в руках, государь произнес:
— За здравие его святейшества папы.
Легат, испросив разрешение испить здравицу за государя, провозгласил:
— Да здравствует многие лета могучий государь всея Руси, оплот борьбы христиан с мусульманством!..
На этом прием у великого князя закончился.
Января двадцать шестого состоялся в передней великого князя прощальный прием отъезжающих в Рим папского посла архиепископа Бонумбре и посла от братьев государыни Димитрия Раля-Палеолога.
При прощании присутствовали все семейство и вся высокая родня государя Ивана Васильевича. После одиннадцати недель пирований и чествований римских послов великий князь рад был отдохнуть от непривычного для него провождения времени.
После речей обеих сторон послам были переданы для папы и для братьев царевны такие богатые дары золотыми и серебряными изделиями, драгоценными мехами, самоцветами, шелками, парчой и сукнами, которые должны были не только Рим, но и все прочие государства привести в изумление. Подарки были от великого князя Ивана Васильевича, от сына и соправителя, великого князя Ивана Ивановича и от супруги, великой княгини Софьи Фоминичны.
Все это великий князь исполнял как скучную, но неизбежную повинность, связанную с его положением и со свадебными обычаями. Когда же наконец оба посла со своими спутниками отъехали с княжого двора, он с великим удовольствием прошел в свою опочивальню и прилег на постель. Ему не хотелось спать, а только отдохнуть от посторонних людей и побыть одному у себя со своими мыслями и чувствами.
Но Данилу Константиновича, когда тот хотел выйти из опочивальни, он удержал и сказал:
— Погоди, Данилушка. Сядь возле, побаим малость…
Так как государь ни о чем не спрашивал, позволил себе спросить дворецкий, чувствуя, что они оба в таких беседах просто друзья детства и близкие люди:
— Иване, как же ты со своей княгиней живешь?
Иван Васильевич насмешливо улыбнулся и ответил:
— Как полунемые либо полуглухие. Ни сказать полностью, ни разобрать всего, что другой говорит, не можем. Она по-русски разумеет немного более, чем яз по-фряжски. Для опочивальни сего довольно, а вот для души и для дум о государствовании слов-то у нас никаких нет.
— Ништо, — успокоительно заметил Данила Константинович, — царевна-то научится. У тобе ж дум всяких и дел много и тревог. Ей же легче — знай токмо учись, да и русская речь круг нее, как ручей, непрерывно льется.
В дверь постучал и вошел дьяк Курицын.
— Прости, государь, — заговорил он, — яз по приказу твоему. Антонио Фрязин, которого мы отсылали в Венецию к дуке Николо Троно и к Венецейской синьории, сиречь к господе их, токмо что возвратился и привез два письма от синьории. Они мечены четвертым декабря сего лета. Одно к тобе, а другое к Тревизану.
— Утре приму яз его. Днесь притомился.
— Прости, государь, — молвил Федор Васильевич, — мысля о сем, дабы не утруждать тя, яз сам обо всем разведал у Антонио Джислярди и письмо к тобе взял. Ежели повелишь, яз вкратце о сем доложу тобе.
— Добре, добре, — молвил великий князь, — сказывай. Перво-наперво скажи, не было ли обиды дуке от слов моих, которые писал ему: «Кто шлет послов через земли наши тайно, обманом, не испросив моего дозволения, тот честные обычаи рушит»?
— Нет, государь. Ни дука, ни синьория обиды собе в том не видели, сказав, что нет их вины в сем, ибо писали тобе грамоту и дары посылали, но Тревизан, по наущению денежника, все скрыл.
— А в письме что?
— Синьория тобе пишет, что Тревизан послан к тобе за помочью, ты бы повелел сопроводить его в Орду. Была тобе от них челобитная и дары. К Ахмату же посылался Тревизан с богатыми подарками и от всех фряжских земель, дабы пожаловал их Ахмат своей помочью, воссел бы на коня против турского султана, а фряжские-де земли все военные траты щедро ему возместят, и ежели Ахмат на сие согласен будет, послов бы своих прислал для докончания…
— Добре, добре, — оживившись, заметил великий князь, — а о мастерах венецейских ништо нам не баил?
— Баил, государь, — ответил дьяк, — из-за сего яз и решил тобя потревожить. Дары тобе добрые синьория послала и охранную грамоту для твоих послов, которых захочешь послать ты в Венецию. Токмо имена их в сию грамоту вписать…
Великий князь быстро поднялся с постели.
— Сия грамота мне дороже всех даров! — воскликнул он с радостью и, обратясь к дворецкому, добавил: — Прикажи-ка, Данилушка, дабы нам сюды лучших медов подали. Выпьем за успех дела с мастерами хоромными, стенными да пушечными…
За беседой великий князь весьма развеселился и говорил с радостью:
— Ныне русское посольство в Венецию пошлю, а главою оного не иноземца, а своего боярина московского поставлю, Семена Иваныча Толбузина. Довольно мне воров всяких, подобных Ивану Фрязину. Как ты, Федор Василич, о Толбузине-то мыслишь?
— Мужик он с умом, государь, — ответил Курицын, — скорометлив и сведущ во многом.
— И яз его таким ведаю, — продолжал государь. — Антон же Фрязин токмо толмачом будет Семену Иванычу, под началом его. Хочу, дабы Толбузин нашел и привез мастера по строению церквей, стрелен и стен, да и огненный бы наряд добре ведал и пищали бы и пушки лить умел. Лучники да пушечники нам ныне вельми надобны и против новгородцев и против немцев, да и чтобы на Оке «Большую узду»[282] татарскую сильней крепить…
— А как быть, государь, с Тревизаном?
— Пусть пока у боярина Никиты Беклемишева остается, токмо не под стражей, а в почете. Оковы сыми с него немедля, корм положи добрый, как послу, и посольских приставов ему дай. Вборзе, скажи, повелю ему на очи свои прийти. Когда же придет случай в Орду кому ехать, отошлем и его туда с нашим послом.
— О сем, государь, мыслю и яз так же, — согласился дьяк Курицын, — токмо надобно спешно и дуку Троно известить, что все по его мольбе изделано…
Великий князь улыбнулся и весело молвил:
— Добре. Толбузин с Фрязиным к концу апреля, Бог даст, воротятся. Люблю яз, когда круг меня дело кипит! А содеять-то много еще надобно, токмо бы живота хватило. Что же не доделаем, дети да внуки докончат.
— Истинно так, государь, — проговорил Курицын, — нам бы токмо Орду сбросить!..
— Но прежде всего, — заволновался великий князь, — Господу новгородскую и удельных, дабы ни Казимиру, ни Ганзе немецкой к Москве рук не дотянуть…
Иван Васильевич с живостью обернулся к дворецкому:
— Ты поди-ка, Данилушка, ко княгине моей и молви ей: государь-де думу будет думать в своей трапезной с дьяками и обедать с ними. Пусть не ждет к обеду-то, буду токмо к ужину.
Когда Данила Константинович уходил, Иван Васильевич крикнул ему вслед:
— Пошли за Бородатым. Скажи, государь, дескать, тя на думу к собе кличет. Пусть не мешкает старик-то. Сам тоже с нами обедай, ежели тобе можно от княгининой трапезы уйти…
— Прости, государь, — нерешительно спросил дьяк Курицын, когда дворецкий вышел, — который раз примечаю, неохотно ты со княгиней своей бываешь…
Великий князь нахмурил брови, но сказал с усмешкой:
— Сам бы мог о сем сметить. Как и о чем нам беседу вести? Говорим оба, как бы дети малые. Как она по-русски, а яз так же по-фряжски.
После небольшого молчания Федор Васильевич опять спросил великого князя:
— Разреши, государь, спросить тя. Ежели ты думу хочешь думать о Пскове, как смекаю, то яз доведу тобе: немцы ныне теснят их на рубежах. У псковичей всего одна помочь токмо от тобя, государь, ибо с Новымгородом у них неполадки…
Вошел дворецкий с дьяком Бородатым. Дьяк помолился на иконы и, отдав глубокий поклон великому князю, молвил:
— Будь здрав, государь. Рад яз, что в старости своей еще тобе надобен.
— Будь здрав и ты, — сказал Иван Васильевич, — будешь ты мне надобен, покуда Господь живота тобе дает.
Государь обернулся к дворецкому и спросил:
— Как, Данила Костянтиныч, с обедом?
— Готово все, государь, — ответил дворецкий, — в твоей трапезной к обеду все собрано.
За трапезой была беседа долгая. После подробных докладов о Пскове и Новгороде обоих дьяков слово себе испросил у великого князя Курицын.
— Государь, — начал он, — из всего, что мне было ведомо, а боле из того, что Степан Тимофеич нам сказывал, вот какое дело выходит. Твои слова возьму, государь: «Перво-наперво у ворогов трещину сыскать». Во Пскове-то меж бояр, черных людей и смердов, как и в Новомгороде у бояр с черными людьми, тоже есть трещина. Бояре псковские совсем хотят смердов к земле прикрепить смердьими грамотами, да и черных людей крепче за горло взять. Токмо ныне черные люди на вечах сами жмут псковскую Господу, а новгородские черные люди — свою. Силу берут ныне черные люди на обоих вечах-то. Посему смерды и черные люди на Москву глядят… Бояре же оплечье собе найти хотят у Казимира, ибо все богатство свое от Ганзы немецкой добывают.
— Верно сие, — подтвердил дьяк Бородатый. — Господе новгородской дела нет до Руси, ей бы токмо барыши были. Они приказчики немецкие. И живут немецким обычаем, кафтаны носят немецкие и власы по-немецки стригут.
— Истинно так, — продолжал Курицын. — Господа новгородская токмо торгом живет и немцам даже земли свои уступает, лишь бы прибыли не терять. Готовы они и всю Русь ограбить, как ушкуйники их все свои пятины грабят и добычу как товар продают Ганзе. Да и дань-то со всего Обонежья и Заволочья через Ганзу идет. Все у них немецкое: не токмо кораблей, а и лодок даже своих у них нет — у немцев внаем берут под свои товары…
— Они для-ради корысти, — снова вставил слово свое Бородатый, — и веру латыньскую возьмут, и Русь продадут немцам-то…
Великий князь молчал и внимательно слушал, только глаза его вспыхивали время от времени — ясней и ясней становилось ему положение Руси и внутри и среди чужих земель.
Когда речи дьяков закончились, он некоторое время, нахмурившись, сидел молча. Потом, допив чарку меда, заговорил деловито, как писал обычно в наказах послам или сказывал воеводам: четко, скупо, без лишних слов.
— Наизлые вороги наши, — начал он, — Ахмат, Казимир и немцы. Пособники же сих ворогов — Господа новгородская и совет старейшин во Пскове. Да и удельные наши то ж. Тверь еще и та поперек пути нам. Наиглавное же Новгород. Осиное гнездо, как его еще покойный мой родитель звал. Посему ты, Степан Тимофеич, ищи и корми доброхотов наших и во Пскове и в Новомгороде. Гляди на черных людей и смердов, дабы чуяли помочь от руки Москвы. Вовремя все мне доводи, дабы одним помочь, других придавить…
— Разумею, государь, — встав и поклонившись, сказал дьяк Бородатый, — ныне же думу соберу с подьячими своими, дабы немедля все нарядить по приказу твоему.
Государь одобрительно кивнул головой.
— Садись пока, Степан Тимофеич, — молвил он и, обратясь к дьяку Курицыну, продолжал: — А ты, Федор Василич, на татар гляди да на Казимира, да опричь того Венецию не упущай и о Рыме помни: там нам тоже паутину плетут. Оба же помните, что на сей день друзья наши — турский султан и подручный его — хан крымский Менглы-Гирей, да вы, да воеводы наши с полками, да дети боярские, сиречь дворяне, и черные люди…
В дверь постучал и вошел начальник княжой стражи вместе с вестником татарским, который, войдя в трапезную, пал ниц перед великим князем, упершись в пол подбородком.
— От царевича Даниара, — доложил начальник государевой стражи, — вестник разумеет по-русски.
— Встань, — молвил великий князь, — сказывай.
— Живи сто лет, государь! — воскликнул, подымаясь, татарин и продолжал: — Царевич Даниар, да хранит его Аллах, повестует: «Многие лета живи, государь. Шлю тобе весть, что из Орды идет посольство, а с ним и наш посол Микифор Басенков. Во многой чести Микифор-то у царя Ахмата, как доброхоты наши татарские из Орды доводят. К весне Ахмат снаряжает великое посольство к тобе. Послом же будет Кара-Кучум, а с ним поедут многие сотни купцов с товарами и множество косяков коней на торг приведут. Токмо снег сойдет, посольство сие со стражей многой на Москву пойдет через Дикое Поле. Ведай о сем, государь, упреждаю тя, слуга твой верный, и впредь о сем вести отсылать буду. Прими поклон мой».
Татарский вестник вновь распростерся на полу перед великим князем.
— Встань и слушай, — молвил великий князь. — Передай царевичу: «Буду здрав и прими от меня селям. Спасибо тобе за верную службу. Вестников же обо всем всегда мне шли».
Обернувшись к начальнику своей стражи, Иван Васильевич добавил:
— Дай доброе угостье вестнику, пусть отдохнет и едет восвояси.
Когда вестник вышел, пятясь задом к дверям, государь сказал:
— Думу продолжать будем, токмо ты, Федор Василич, не забудь наместнику моему московскому, князю Ивану Юрьичу Патрикееву, о посольстве сем довести и скажи от меня, чтобы все нарядил для такого множества людей и коней, да и о страже доброй и крепкой не забыл. Не вышло бы зла ни нам, ни татарам. Передышка от татар нам еще надобна…
В лето тысяча четыреста семьдесят четвертое, мая восемнадцатого, родилась великому князю дочь от Софьи Фоминичны, всего за три дня пред Еленой и Константином, и в честь этого праздника наречена при крещении Еленой. Этот год с самой ранней весны дни стояли теплые и веселые, и время бежало незаметно. Двенадцать дней вот прошло, а словно вчера мелькнул Николин день с посевом яровых, потом прошли и Лукерья-комарница, и Сидор-огуречник, и Пахомий-теплый, а ныне вот, когда льны — Олене, а огурцы — Константину, именины уж настали новорожденной, поздравляй уж ее со днем ангела.
Отпраздновали и крестины и именины весело, но великий князь, уходя после обеда в свою опочивальню, снова стал мрачным. Вспомнил он несчастье великое, что случилось в Москве накануне: храм красоты чудной, Успения Пресвятой Богородицы, заложенный еще покойным владыкой Филиппом и ныне только что законченный, нежданно рухнул среди ночи со страшным грохотом и треском. Была, по словам зодчих, в строительстве этом ошибка в стеносложении допущена. Северная стена храма была высокая, но сложена в один кирпич, а изнутри отягчена каменной лестницей, переходящей на переднюю стену. От тяжести лестницы стена эта переломилась, упала и рассыпалась по самый алтарь. Упали вслед за ней и своды все ближние. Целыми остались южная и задняя стены, столпы же и своды над алтарем только сдвинулись и потрескались.
— Как, Иване, — обернувшись в дверях, горестно спросил великий князь, — разбирают ли своды и стены у Пречистой?
— Спешно сие деют, — ответил сын, юный соправитель. — Все каменщики на работу согнаны, а зодчие, бают, вборзе разберут своды и рушенья более не допустят…
Великий князь, взглянув на сына, заметил у него желание о чем-то спросить, и сказал:
— Яз, Иване, беседу днесь с тобой хочу вести.
Когда оба великих князя вошли в покой государя, Иван Васильевич сел за стол и сказал:
— Садись, сыночек, рядом. Хочу о многом с тобой баить: о друзьях и ворогах, о Новомгороде, о рубежах наших и прочем…
Глаза княжича загорелись.
— Рад яз! — воскликнул он. — Хоша о многом сказывает мне Федор Василич, но тобя, государь-батюшка, более яз слушать люблю. Мысли твои вельми разуметь хочу…
Иван Васильевич улыбнулся и достал из ящика стола большую, свернутую в трубку карту, на которой начертаны были рубежи Московского великого княжества и его удельных княжеств, рубежи других русских великих княжеств с их уделами и границы всей Руси с соседними с ней иноземными государствами — латинскими и мусульманскими.
— Ведомо мне, Иване, — молвил великий князь, — что ты в приказах бываешь, делам там государственным обучаешься. Ведаю, что ты и дело ратное любишь и разумеешь. Хорошо деешь: все сие государю знать надобно. А как ученье твое?
— Яз разумею по-латыньски и по-фряжски, — живо ответил княжич, — люблю книги иноземные читать о ратном деле, о строении стен, стрелен, врат железных и мостов подъемных. Ведаю ныне, как пушки льют и как огненный наряд и для какой потребы наряжать надобно. Во всем воеводы мне помочь дают, а что яз по книгам уразумею — они на деле мне кажут.
— Добре сие, добре, — сказал великий князь, — все государю ведать надобно. По-латыньски и по-фряжски и на иных языках разуметь также корысть немалая: без толмачей сам уразумеешь, что тайно ведать захочешь, а может, и жена у тобя будет из иноземных царевен или княжон…
Сын густо покраснел и опустил глаза под острым взглядом отца. Иван Васильевич вспомнил свою юность и усмехнулся.
— Эх ты, девица у меня красная, — молвил он, ласково потрепав сына по плечу, — ну, да о сем в свое время. Гляди вот сюда и слушай.
Великий князь медленно развернул и расправил карту, положив на углы ее тяжелые дубовые кружочки, чтобы не коробилась.
Указав на запад, он повел перстом вдоль рубежей с иноземными государствами и начал:
— Отсель вот грозят немцы, и первое оплечье у Руси против них — псковичи. Псковичам же токмо Москва может помочь. Новгородская же Господа сама готова сожрать Псков, поделив его с немцами, дабы всю торговлю его собе захватить…
— А где ко Пскову нашим полкам проходить? — спросил молодой великий князь Иван Иванович.
— Через Тверское княжество, сыночек, ибо новгородцы и Торжок и Тверь рублем бьют. Захватили они все торговые пути вплоть до нашего Волока Ламского. С немцами ганзейскими у них докончания на сие есть. Ганза-то через Господу новгородскую до самого Каменного пояса[283] торговую паутину плетет. Посему Тверь-то с нами дружит, как и псковичи. С нами им выгодней…
Поглядев на карту и помолчав, государь повел перстом от Псковской земли на юго-восток через Великие Луки к Волоку Ламскому, а отсюда вдоль южного рубежа Московского княжества до Рязанской земли.
— Здесь, Иване, — продолжал Иван Васильевич, — постоянно грозит нам Казимир, круль польский, он же и великий князь литовский. Тут мы с ним на рубеже лицом к лицу стоим, а он и татар сюды приманить может из-за Рязани, через Дикое Поле.
— Страшно сие, — воскликнул Иван Иванович, — сколь ворогов-то у нас! Да удельные!..
— Забыл тобе сказать еще о свеях и карелах, которые Руси грозят через Новгород с берегов Варяжского моря. Великий князь замолчал, брови его сурово сдвинулись. Иван Иванович с тревогой глядел на отца, охваченный страхом: казалась ему гибель Руси неминуема.
— Государь! — воскликнул он сдавленным голосом. — Где же помочь нам, от кого?
— Токмо от Бога, сыночек, да от нас самих, от Руси православной, — молвил Иван Васильевич и снова замолчал, рассматривая внимательно карту.
Княжич не смел ему мешать. Иван Васильевич решал какую-то задачу ратную или другую какую, сын о том не ведал, но с любопытством следил, как отец, что-то пришептывая, быстро водил перстом по разным местам карты.
Наконец, оторвавшись от этого занятия, он сказал сыну.
— Помни, Иване, что из всех бед избывать надобно ранее всего наибольшие, а меньшие и сами отпадут. Ныне у нас наиглавная беда — Новгород Великий: словно кольцом, он окружает нас своими землями. Вместе с немцами, Литвой, Польшей и татарами сломить Москву хочет, дабы хозяином быть на всей Руси, дабы торговать прибыльней и с немцами и с татарами. И наших удельных блазнит сие. Мыслят они: как московскую власть развалят, сами попадут в Господу новгородскую, будут богаты и властны более, чем ныне…
Государь смолк и пытливо взглянул на сына. Тот понял взгляд отца и быстро ответил:
— Выходит, что вборзе надобно Новгород воевать…
Иван Васильевич радостно улыбнулся и продолжал:
— Истинно так, сыне мой, истинно так. Право ты разумеешь. На сей день задавить Новгород — наипервое дело. Токмо сломив новгородское боярство, сбросим мы татар! Станет тогда Русь вольным царством и почнет бить немцев и ляхов, почнет отымать и у них свои исконные вотчины: Юрьев и Полоцк, Смоленск и Чернигов, Киев и Холм, Львов и Черновицы…
Иван Васильевич свернул карту, положил ее обратно в ящик и, встав из-за стола, молвил:
— Ну, иди, сыночек… Курицыну скажи через часок зайти ко мне…
Затворяя дверь за сыном, увидел великий князь в сенцах дьяка Курицына, весьма встревоженного. Это обстоятельство обеспокоило государя. Кивком головы позвал он Федора Васильевича и впустил к себе в покой.
— Псковские доброхоты наши, — начал Курицын в ответ на немой вопрос Ивана Васильевича, — которых нашел там князь Холмский в последний поход против немцев, бают…
— Какого же рожна псковичам надо? — резко перебил дьяка великий князь. — Князь-то Данила, устрашив немцев, мир им на двадцать лет добыл!
— Прости, государь, — продолжал Курицын, — у них во Пскове опять смуты пока тайно, но идут из-за смердьих грамот, которые, якобы без ведома веча, Господой псковской за печатями в ларь святой Троицы положены…
— Нам надо смердов и черных людей поддерживать против бояр…
— Бояре-то псковские, государь, с Новымгородом ссылаются да вместе с Господой новгородской за рубежи поглядывают: тоже зло на Москву мыслят.
— Ништо! Не страшно сие! — усмехнувшись, сказал великий князь. — Псков-то сам меж двух огней. Рад бы он, яко и Новгород, без Москвы господином собе быть, да нельзя: немцы-то без Москвы сожрут его. Ты скажи вот Бородатому, дабы вник он в смуты сии со смердьими грамотами. Трещину меж бояр и смердов боле надо расширить. Ныне у них на вече кто засиливает?
— Черные люди, государь.
— Добре, черных и поддержать. Как в Новомгороде? О ратных делах с новгородцами яз уже думу думал с Данилой Холмским и с князем Иваном Юрьевичем. Князь Данила много всего разведал нужного для похода к Новугороду.
— В Новомгороде, государь, — отвечал Курицын, — снова зло творится. Дозоры царевича Даниара в Диком Поле и лазутчики его бают — снова новгородская Господа с Ахматом ссылается и Казимировы гонцы и послы опять в Орду повадились…
— А как Беклемишев, посол наш?
— От степных дозоров ведомо: Ази-Баба, а с ним и Никита Василич Перекоп уже перешли благополучно. Мыслю, на днях оба уж в Бахче-Сарае будут у Менглы-Гирея.
— С Крымом у нас на лад идет, — заметил задумчиво великий князь, токмо бы султан турский не сгонил бы Менглы-Гирея-то. Осторожность блюсти в сих делах надобно. Султана как бы не раздражнить.
— Дружил яз, государь, с послом Менглы-Гиреевым и, опричь посольских речей, беседы вел дружеские. Поведал мне Ази-Баба, что хан крымский боится и султана и Ахмата. На Москву глядит ныне, а Казимиру не верит…
— Что тобе еще о Новомгороде ведомо?
— Степан Тимофеич злые вести имеет от доброхотов наших, особливо от подвойского Назария, который книжен и по-немецки баит, яко по-русски. Сказывает Назарий много важного безо всякой лжи. Также вечевой дьяк Захарий Овин, братья Пенковы, да игумен Николы-Белого монастыря Сидор, и купец Серапионов Иван Семеныч…
— Какие же вести? — спросил великий князь. — Какие меры принимать надобно, пока гром не грянул?
— Меры какие, сие ты сам ведаешь, государь, — ответил дьяк, — и, по обычаю своему, сам упреждаешь ворогов. Вести же истинно злые. Господа новгородская с Казимиром сносится, и советом старейшин псковским, и даже с братьями твоими и с Ахматом, а наиглавное — войско тайно снаряжают, стены крепят, от немцев доспехи да пищали привозят…
Дьяк замолчал. Молчал некоторое время и великий князь. Потом достал из своего стола карту Руси и молвил:
— Возьми вот чертежи ратные и днесь же созови думу: Бородатого, князей Холмского и Патрикеева да из тех воевод, которых они сами похотят. Пусть по сим чертежам там другую начертят, с новым походом к Новугороду, и везде на ней пусть точно обозначат все, что нужно для ратного похода…
В трудах и тревогах, неведомых другим, кроме небольшого круга близких, потянулись дни, недели и месяцы для великого князя. Понимал и чувствовал Иван Васильевич, как нарастают и близятся грозные события, и сам он ускорял их, чтобы ключи к ним не попали в другие руки.
Мелькали порой среди хоровода будней отдельные более или менее необычные дни. Так, июня седьмого прибыл из ордынских степей Кара-Кучук, большой посол царя Ахмата, с ним посольских чинов да телохранителей более шестисот человек было, которых всех по обычаю посольскому кормили из казны государевой. Да без корма на своем харче жило в Москве до трех тысяч татарских купцов, которые с Кара-Кучуком прибыли и привезли много разных товаров да коней из степей пригнали много тысяч голов.
Посол ханский был с миром и лаской от царя Ахмата, и это давало успокоение великому князю.
— Есть у нас передышка, Федор Василич, — радостно говорил он любимому дьяку, слушая долетавший с посадской площади шум бурного торга татарского. — Успеем укрепиться, как надобно.
Доволен был Иван Васильевич и своим послом в Орду Басенком Никифором Федоровичем. Слышал он о нем много похвал от Кара-Кучука и знал со слов его о похвалах самого Ахмата. Перемирия, передышки добился Никифор Федорович.
— Токмо посольства сии дорого нам стоят, государь, — заметил княжой казначей Ховрин, присутствовавший при беседе.
— Ништо, Димитрий Володимирыч, — с усмешкой молвил государь, — Бог даст, за все нам татары сторицей отплатят. Не на собя ведь мы с Никифор Федорычем казну тратили, а на Русь православную…
Июня двадцать четвертого, в день Ивана Купалы, когда ночью костры жгут, отослал великий князь посла своего Семена Ивановича Толбузина в Венецию, наказы дав ему многие, как кланяться, как здравицы говорить, как дары дарить, и прочее.
— Впервой, Семен Иваныч, — говорил государь, — наш русский посол в чужую землю едет. Покажи чужеземцам-то, что русский посол так же искусен и вежлив, как они сами, а разум свой прячь. Пусть не ведают, как ты их разумеешь. Показывай разум-то токмо там, где явно им по рукам бить надобно. По-фряжски разумеешь?
— Малу толику, государь, — ответил, усмехаясь, Толбузин, — учусь еще, через пято-десятое разумею, и то более по догадке, а не по словам.
— Догадка всегда надобна, — заметил великий князь и, обратясь к сыну, сказал: — Сей часец яз хочу, дабы и ты, сыночек, слова мои слушал. Догадка — наиглавное тобе при речах с дукой и при речах господы венецийской. Гляди всегда в лицо тому, кто баит. О словах не думай, а следи, какие усмешки на лице: зло, ласка и прочее, все сие примечай. Что в голосе есть — правда, ложь, лесть и прочее, тоже слушай. После, когда слова толмач растолмачит, тобе враз ясно станет, что от сердца правдой сказано, а что ложь и обман. Сии ведь чужеземцы заносчивы, не берегутся. Мыслят, ежели мы их слова не разумеем, то и мысли их разгадать не можем.
— Верно, государь, — засмеялся Толбузин, — яз сам сие тоже примечал, токмо не подумал, как для дела на пользу обратить.
— Антон Фрязин тобе, Семен Иваныч, толмачом будет. О Тревизане поведаешь дуке Троно и господе их, как яз тобе сказывал. После же еще подробней с Федор Василичем подумаешь о сем деле. Да пусть на думе при вас сын мой будет, сие на пользу ему. Тревизана-то сего, скажи, в Орду вборзе отправим со своим послом Димитрием Лазаревым и с ханским — Кара-Кучуком. Скажи, исхарчили мы на Тревизана-то столь, сколь Димитрий Володимирыч тобе начислит. Главное же — про мастеров там церковных и для ратных дел не забудь. По то и дружбу и ласку с Венецией держим. Не скупись на мастеров-то, токмо бы добры да искусны были…
Но отъезд Тревизана задержался до восемнадцатого августа, до дня Фрол-Лавера. Только на другой день после этого конского праздника Кара-Кучук отъехал со своими татарами, взяв с собой Тревизана и Лазарева.
Татары были довольны: посольство — честью, кормом и подарками, купцы — прибылью на торге московском, где, кроме москвичей, было много иных конских скупщиков, приезжих из уделов разных.
Доволен был и великий князь.
— Знай, Иване, — сказывал он сыну, — передышку мы еще собе на некое время закрепили…
— Как же, государь-батюшка, сие закрепление изделано?
— А в какое время татары злодействуют?
— Токмо весной да ранним летом, а пошто, не ведаю, — ответил отцу княжич.
— Конем татарин жив, — сказал, улыбаясь, Иван Васильевич, — а зимой в степи коню есть нечего. Потому зимой Орда на нас не пойдет.
— А мы зимой, — поспешно подсказал Иван Иванович, — новгородцев одних побить можем!
— Одних, ежели ране Казимира готовы будем, — поправил сына великий князь, — и ежели ране его к стенам Новагорода придем. А прийти нам так надобно, дабы и Господа не сразу уразумела, пошто мы пришли.
Осенью того же года новый митрополит, отец Геронтий, закончил на своем дворе кирпичную палату на четырех подклетях белокаменных и поселился в ней ноября тринадцатого, накануне заговенья на Филиппов пост.
В тот же день вернулся из Крыма боярин Никита Васильевич Беклемишев от царя Менглы-Гирея, а с ним посол царев — Довлетек-мурза. На третий день по прибытии мурза правил великому князю с его разрешения посольство. Обещал от крымского царя государю московскому любовь и братство. Уверял Менглы-Гирей, что друзья великого князя — его друзья, враги великого князя — его враги. Клялся государю московскому в любви и братстве за себя, и за детей, и за внуков своих и подарил ему дары многие.
Великий князь был весьма доволен этим посольством и, отпустив Довлетек-мурзу на посольское подворье, сказал сыну своему, великому князю Ивану Ивановичу, и дьяку Курицыну:
— Хоша Менглы-Гирей не дал еще ярлыка и шерти[284] о сем, но, мыслю, к тому идет.
— Государь, — спросил отца Иван Иванович, — яз разумею, что царь крымский нужен нам против Казимира, но какая же нам помочь от него против Ахмата? Никогда не дерзнет Гирей пойти на брата своего, Ахмата.
— Не дерзнет, сынок, — с усмешкой молвил Иван Васильевич, — но токмо един. Ежели мы заратимся с Ахматом, не посмеет и Ахмат долго у берегов Оки стоять, как сие и бывало уже. За улусы свои, за Сарай страх его будет грызть. Ведает он, что Гирей слабей его, но ведает и то, что татары и с малой силой изгоном в Сарай могут пригнать, разграбить улусы ордынские, жен и детей полонить и, прежде чем Ахмат о сем узнает, сокроются в степь с добычей своей без вреда. Сего пуще огня боятся ордынцы.
— Да еще и то, государи, — добавил Курицын, — чем более татар на татар натравливать будем, тем легче будет нам татар татарами бить…
— Помни, сын мой, — продолжал Иван Васильевич, — важней ворогов без рати бить. Надобно круг государств вражьих так все творить, дабы расшатать их, истощить и ослабить. Тогда они с одного удара ратного падут, а то и безо всякого удара трухой рассыплются…
Оборвал свою речь великий князь, вспомнив о ростовских князьях и, живо обернувшись к дьяку Курицыну, спросил:
— Как, Федор Василич, ростовские-то? Продают свои земли аль все еще жмутся?
— Дожали мы их сами, государь, с порубежными делами-то, — ответил с усмешкой Курицын. — Разорились совсем. Не под силу им рядом с Москвой князьями великими быть. Сами уж спешат продать свою вотчину. Вторую половину Ростова отдают. Мыслю, к середине зимы размежуем все земли-то и купчую скрепим…
— Добре, добре, — весело рассмеялся Иван Васильевич, — растет Московское княжество, яко богатырь. Все Москве к рукам, что не к рукам другим.
Когда все, кроме княжича Ивана, вышли, великий князь, все так же весело усмехаясь, сказал:
— А тобе, сынок, боярин-то Никита Беклемишев сыскал кое-что в Кафинской Перекопи.[285]
Молодой князь вспыхнул и смущенно потупился: он знал, что отец ищет ему невесту.
— Есть там, — продолжал великий князь, — княжество Мангупское,[286] православное, и столица его так же Мангупом прозывается. Неприступен град сей никакому войску, ибо средь высоких скал он, как орлиное гнездо, построен. Правит сим княжеством православный же князь, Исайко именем. Был у него боярин наш Никита, евреин мой, Хозя Кокос, путь ему туды указал. Видал Никита дочку у князя — баская, баит, девка-то и молода, твоих лет, а то и помоложе годика на два. Может, отпущу вот к Менглы-Гирею посла его, Довлетека-мурзу, а с ним и своего посла, боярина Старкова Алексея Иваныча. Пусть Старков-то, опричь прочих дел, поболее про девку вместе с Кокосом вызнает. Какое приданое с девкой, на сколько тысяч золотых. Каков прочий наделок за ней: одежда всякая, меха, сосуд из серебра и злата, каменья самоцветные и прочее. Велю Алексею Иванычу все то на список переписать и сюды привезти…
Иван Иванович, робея, возразил:
— А не рано ли сие, отец? Может, пождать еще малость?
Иван Васильевич пристально посмотрел на сына и ласково спросил:
— Может, у тобя люба какая есть?
— Нет у меня никакой любы. Ведаю все и скажу правду, любопытно мне сие, но токмо не очень-то блазнит. Когда на коне охочусь по лесам да за книжным чтением, забываю яз, что и женки-то есть…
Великий князь любовно посмотрел на сына и, положив руку ему на плечо, проговорил:
— Хочу яз, Иване мой, через тебя род свой укрепить и внуков от тобя до смерти своей видеть…
С весной вновь тревога охватила московского государя и его правительство — вспомнилась старая, века уж бывшая пословица: «Зазеленеет дикий лук в степи, так и татарин у Оки». Снова ждали в Москве весенних татарских набегов, а великий князь пуще всего боялся, как бы Ахмат не ворвался на Русь до того, как он успеет Новгород разгромить и отрезать пути на Русь главному ворогу своему — королю Казимиру.
В постоянном напряжении живет Иван Васильевич и, оставаясь один с сыном или Курицыным, только одно говорит:
— Успеем аль не успеем? Быть аль не быти Москве во главе вольной Руси?
От тревоги государевой были в тревоге и сын его и все ближние их советники и соратники, ибо все чуяли, что прав великий князь. Близится грозный час…
Непрерывно работал Иван Васильевич и загодя всякие приказы и наказы на любой случай измышлял, дабы враги врасплох его не захватили. Совершал он и все срочные дела, которые государственная жизнь требовала, а с виду всегда был он тих и покоен.
— Ты, Федор Василич, — говорил он Курицыну, — мне всяк день перво-наперво повестуй о том, что из Дикого Поля идет. Царевича Даниара понуждай, дабы через лазутчиков своих и доброхотов в Орде вызнавал все об Ахмате. Дождать бы нам токмо осени…
Среди тревог всех порадовался великий князь лишь на Пасху, марта двадцать шестого, когда вернулся из Венеции посол его Семен Иванович Толбузин и привез с собой мастера-муроля[287] знаменитого, которого султан турецкий Магомет звал к себе в Царьград для возведения султанских палат.
Об этом на докладе боярин Толбузин так сам государю докладывал:
— Когда прибыл яз, государь, в Венецию, дука Николо Троно уж преставился. Принимал мя новый дука, который из семейства Марчелла. Был он ко мне вельми ласков, а к тобе вельми почтителен. Взял яз с господы их семь сот рублей за все, чем Тревизана ссудили на Москве, государь, из казны твоей.
— Добре, Семен Иваныч, — перебил Толбузина великий князь, — ты мне о мастере расскажи, которого привез. Утре же его приведешь. Пусть токмо ранее Успение осмотрит и все о падении стен мне расскажет. Ну, а сей часец о нем самом сказывай.
— Сей мастер-муроль, Аристотель[288] именем, ставит церкви и палаты, — продолжал Толбузин, — нарочит пушки лить и бить из них, а также колоколы и все иное лить искусен вельми. Яз его у господы венецейской отпросил — для-ради тобя, государь, согласился. Построил он в Венеции церковь великую и врата градские отменно баские.
— Видал ты их?
— Видал, государь, красно сие все и дивно.
Иван Васильевич был рад такому мастеру, ибо любил со страстью строительство всякое и хорошо понимал и зодчество, и ваяние, и живопись.
— Сколько же запросил за работу собе сей великий мастер? — молвил с любопытством великий князь.
— Много, государь, — с некоторой тревогой ответил Семен Иванович, — более двух фунтов серебра чистого, сиречь десять рублев жалованья ежемесячно.
— Добре, — заметил государь, — ежели сей мастер свершит все, как яз от него жду, еще более его пожалую. Спасибо тобе, Семен Иваныч, утре, как отпущу боярина Старкова и Довлетека-мурзу к Менглы-Гирею, приведи мастера…
На другой день, хорошо выспавшись после обеда, принимал великий князь знаменитого итальянского зодчего запросто, как своего боярина или воеводу. На приеме были только великий князь Иван Иванович и дьяк Курицын, который во всех делах, больших и малых, был слугой, другом и советником государя.
Фиораванти своей внешностью, особенно своим почтительным, но исполненным достоинства поведением произвел на Ивана Васильевича самое благоприятное впечатление.
После обычных приветствий великий князь спросил:
— Скажи, как тобя по имени величать, дабы сие, по обычаю вашему фряжскому, тобе не обидно было? Жалую яз и чту разумеющих науки разные и хитрости всякие в рукоделиях.
— Из роду яз, государь, — перевел Курицын ответ мастера, — Фиораванти, по прозвищу Аристотель, а зови меня просто по имени: маэстро Альберта.
— Сказывай, маэстро Альберта, — молвил великий князь, — что разумеешь о падении Успенья-то? Да садись тут вот — прием у меня не посольский, а дела, которые яз с тобой не един день делать буду.
Фиораванти, поклонившись, сел на указанное место, достал бумагу и тонкий уголек, которым писал вместо пера. Быстро начертил он план рухнувшего собора и, сделав расчеты стен его, столбов и сводов, Фиораванти сказал великому князю, что северная стена не выдержала тяжести сводов…
— Тонка, бают, стена-то была, — заметил Иван Васильевич.
— Не в сем дело, государь, — перевел толмач слова маэстро Альберти, — кирпич был мерой не полон, да и обожжен плохо, нужной крепости в нем не было. Глину для кирпича надо лучшую сыскать и обжигать лучше. Сие укажу яз. Укажу и как известь надлежаще растворять надобно, кирпич чтобы крепче вязала. А своды и стены надо железом крепить.
Иван Васильевич увлекся беседой, о многом в строительстве у Фиораванти выспрашивал и весьма доволен остался собеседником. Итальянский зодчий, видя такое внимание государя и будучи сам весьма поощрен, разгорячился страстью к делу своему и продолжал:
— Зодчие московские Кривцов и Мышкин — добрые мастера. Разумеют красоту строительству и меру частей строительства. Беда их токмо в том, что дробность камня, кирпича да извести ранее кладки не проверили. Белый камень, из которого своды клали, не тверд, как и кирпич ваш. Вместо сего белого камня сыскать надобно плитняковый камень. Он тверже намного и в сводах держится лучше…
— Радостно мне, — прерывая маэстро, воскликнул Иван Васильевич, — что мастера наши красоту строительства разумеют! Вот яз и хочу, маэстро Альберти, дабы ты, прилагая всю науку и хитрость строительства, красоту храму придал бы нашу, русскую…
— Я сам, государь, — продолжал маэстро, — хочу строить тобе церкви не фряжские, а русские. Я токмо пути к сему еще не нашел, а ты, любя и разумея строительство, помоги мне…
— Угре же отъезжай, маэстро Альберти, в Володимир Суздальский. Погляди там Золотые ворота, погляди собор Успенья, Пречистой Богородицы и собор святого Димитрия. Сие откроет тобе глаза на русское зодчество.
Фиораванти быстро встал и поклонился:
— Весь я в твоей воле, государь, и не токмо по долгу своему, но пуще по охоте своей. Влечет мя сие великое дело.
На другой день маэстро Альберти в сопровождении подьячего, толмача, небольшой стражи и слуг выехал во Владимир Суздальский, где ему отведены были покои в хоромах наместника великого князя.
В Москве Фиораванти оставил сына своего Андрея да ученика, именем Петр. Они в тот же день стали разбивать таранами уцелевшие стены, столбы и врата рухнувшего храма, которые с грохотом и пылью великой осыпались, привлекая любопытных прохожих. Многие же нарочито на это смотреть приходили. Бывали на строительстве великие князья, любуясь ловкостью, с которой русские рабочие под руководством итальянцев рушили столбы и расчищали место от мусора. Ездили великие князья и за Андроньев монастырь, где, по наказу маэстро Альберти, русские зодчие нашли уже глину нужной добротности, начали добывать ее из оврага и стали под руководством сына Фиораванти класть печи. Все это должно было в готовности быть к приезду маэстро, который сам укажет, какой раствор для кирпича разводить, как месить, какую форму и размер придать кирпичу и как его обжигать.
Все это весьма радовало великого князя, и он, довольный, твердил всем:
— Ныне вполне яз веровать зачинаю, что не токмо церкви каменные строить будем, а весь град наш каменный сотворим!..
К двадцать восьмому мая, когда родилась великому князю вторая дочь, Феодосья, вернулся из Владимира маэстро Альберти, а из Дикого Поля, из Орды, пришли для Москвы радостные вести.
Случилось это среди ночи, когда ждали родов у Софьи Фоминичны, и великий князь, хотя и спокоен был, все же не спал. Лежал в опочивальне своей, не раздеваясь…
Вдруг, постучав, кто-то быстро вошел к нему вместе с дворецким Данилой Константиновичем.
— Родила? — спросил Иван Васильевич без той тревоги, от которой когда-то дрожал весь при рождении сына от юной своей Марьюшки. — Сын или дочь?
— Сие яз, государь, — услышал он в ответ голос дьяка Курицына. — Весть об Орде от Даниара-царевича.
Увидев в полумраке, что великий князь вскочил с ложа своего, дьяк торопливо добавил:
— Добрые вести, государь, добрые.
Иван Васильевич глубоко вздохнул и, не говоря ни слова, трижды перекрестился на кивот, сел на постель свою и молвил:
— Сказывай.
— Сей токмо часец гонец пригнал от Даниара-царевича, — заговорил Курицын. — Заратился Ахмат с Крымом, и турки в сей рати замешаны…
— Услышал Господь, — тихо произнес великий князь и опять перекрестился. — Снова есть передышка от татар. Токмо бы Казимира опередить!
— С Кафинской Перекопи слухи идут, что турский султан Магомет посылает из Царьграда рать свою в кораблях на Кафу против Ахмата.
— Верны ли вести сии? — спросил великий князь с некоторым сомненьем. — И пошто от Старкова о сем нам ништо не ведомо?
— Может, он отсиживается в некоем граде или обратно другим шляхом пошел. Может, в полон попал — дело ведь ратное, государь. Токмо Даниар-то до сего всегда вести присылал правые с вельми малыми огрешками…
Иван Васильевич задумался и, отпуская потом дьяка Курицына, заметил:
— Может быть, ты, Федор Василич, и прав. Все же тогда в слухи сии поверю, ежели до августа Орда на нас не двинется. А ежели не двинется, то ждать надобно, что к осени и Димитрий Лазарев от Ахмата на Москву еще с миром воротится…
Снова постучали в опочивальню великого князя, и боярыня от великой княгини Софьи Фоминичны сообщила:
— Бог дал тобе, государь, дочь. Государыня здрава и радостна. Сей часец духовник ее и псаломщик будут молебен петь в крестовой…
Государь перекрестился перед образами и пошел за боярыней в хоромы Софьи Фоминичны.
За ранним завтраком великий князь был спокоен и весел. Он подробно рассказал сыну, завтракавшему с ним, о всех степных вестях.
— Главное же, сыночек, — говорил он Ивану Ивановичу, — промедление Ахматово. Поганые-то на нас ранней весной подымаются. Ныне же дни через два июнь начинается. Степные травы начнут скоро выгорать. Пропустил время Ахмат.
— А сборы-то у татар всегда долгие бывают, — заметил Иван Иванович.
— Истинно, сыночек, — одобрительно отозвался Иван Васильевич, — един круль Казимир дольше их в большой поход собирается. Татары же токмо на малый разбой борзы…
— Пошто же круль польский так на сборы тяжел?
— Шляхтой да сеймиками[289] он по рукам и ногам опутан. Без их согласия никакой войны начать не может, а главное — начать вовремя.
К концу завтрака пришел дьяк Курицын. Рассказал он великим князьям все, что от доброхотов новгородских собрано о разных «сильниках и захватчиках» новгородских из богатых и знатных бояр, из врагов московских.
— Из всего оплечья нашего новгородского, — говорил Курицын, — четверо есть наиглавные: вечевой дьяк[290] Захарий Овин, игумен Николы-Белого монастыря Сидор, подвойский Назарий да купец Иван Семеныч Серапионов. Книжней же всех и умней годами из них наименьший — Назарий. Учен многому, от немцев и по-немецки, яко по-русски, баит красно. Молодому государю добрым товарищем мог бы быть Назарий-то. Он и ратному делу добре обучен…
— Будет случай, — молвил великий князь, — покажи мне его, а сей часец поведай: как маэстро Альберта?
— С ночи приехал он, государь, из Володимира. Просит приема у тобя.
— Пошли за ним из стражи кого, а пока мне о новгородских сильниках наиглавное скажешь.
Когда Курицын вышел, великий князь сказал сыну:
— Есть еще у меня надежда, что некои из Господы за Москвой пойдут: надо и в Господе щель изделать, ежели сие возможно.
Когда вернулся Курицын, Иван Васильевич, продолжая разговор, спросил:
— Есть ли из сильников-то новгородских такие, которые к Литве тянутся?
— Да все, почитай, и богачи и знатные за Казимира, государь, и над прочими силу творят, разбоем грабят с убийствами и своих новгородских, да и ростовские земли грабят и прочее. Так вот князя ростовского Ивана Володимирыча вотчину по реке Ваге захватили новгородские бояре, братья Василий и Тимофей Степанычи. У другого князя ростовского, Федор Андреича, вотчину по реке Юмышу захватили бояре Яков Федоров да Василий Селезень. У Ивана Александрыча, у третьего князя ростовского, много вотчин похватали волостели[291] владыки новгородского по рекам Вели, Кулою и другим. Даже твои, государь, оброчные исстари погосты и слободы, как Великая Слобода и прочие, захвачены боярами из Господы: Михайлой Тучей, Иваном Максимовым, Иваном Афанасьевым и Васильем Степановым…
Великий князь значительно крякнул и заметил сыну:
— Слышишь, Иване, какие дела-то? Ну, а как безрядье, Федор Василич, в самом Новомгороде? Что-то много оттоль обидных людей мне жалобы, как и тобе ведомо, на беззаконных сильников шлют.
— Там, государь, явное беззаконие. Сам степенный посадник Василий Ананьин, сговорясь с восемнадцатью боярами, приятелями своими, разбоем ходил со своими холопами и наемными пьяницами на две улицы: Славкову и Никитину. Многих перебили, ограбили народ на тысячу рублей. Да староста Федоровой улицы Панфил с боярами Богданом Есиповым и Васильем Никифоровым напали разбойно на хоромы Полинарьиных, перебили людей их и все добро разграбили на пять сот рублей. Многие же богачи из бояр шлют своих ключников и приказчиков по ночам с разбоем в псковскую волость Гостятино…
— Ясно мне все, — перебил дьяка великий князь. — Вборзе соберу яз тайный совет. После скажу тобе, кого звать на совет. К сему совету днесь же почни готовить мне вместе с Бородатым и подьячими список всех ворогов наших новгородских; все жалобы на них и все вины их от доброхотов соберите. Ищите вины со тщанием, дабы суда им не минуть. Помни, Федор Василич, надобно нам, опричь суда, еще страхом великим устрашить не токмо за живот свой, но и за богатства свои; страхом разорения и нищеты одних покорить собе, а других, которые за нас идут, богатством манить, а такоже сим и черных людей блазнить. Чем более будет трещин в Новомгороде, тем легче рухнет он, яко старая изветшалая стена…
Фиораванти явился к великому князю с большой радостью и благодарностью за совет съездить во Владимир на Клязьме. Он был в восторге от владимирского зодчества.
— Государи, — говорил он, обращаясь через толмача к обоим великим князьм, — благодаря вашему доброму совету яз уразумел красоту и мастерство русское. Я заготовил уж там все чертежи для нового строительства церкви Успения богородицы.
Иван Васильевич, со тщанием разобравшись в чертежах храма и много расспрашивая маэстро Альберти, одобрил их, сказав:
— Мыслю, не токмо сохранил ты русскую суть в храме сем и красоту его, но и много в нем улучшений изделал. Светлей храм-то у тобя будет. Удлинил ты собор на одну треть против володимирского — от сего стройнее он. Любы мне и барабаны, которые у всех пяти глав украшены небольшими столбиками меж окон, любы и карнизы узорчатые.
В покои великого князя вошел взволнованный дворецкий Данила Константинович, держа в руках какой-то ларец. Взглянув на него, Иван Васильевич сразу почувствовал что-то неладное. Протянув руку Фиораванти, он сказал милостиво:
— Вельми доволен тобой, маэстро Альберти. Утре буду у тя за Андроньевым, в Калитникове. Буду твои новые печи кирпичные глядеть и прочее, что там деешь…
Фиораванти, поняв, что прием окончен, поцеловал руку государю и вышел.
— Много учен и разумен сей мастер, — сказал великий князь. — Верю яз, сотворит он дивный храм.
— И польза от него, — добавил дьяк Курицын, — мастерам нашим будет великая…
Но Иван Васильевич перебил его:
— Беспокоит мя готовность наша. Не забудь, Федор Василич, дабы все у меня в руках было для суда и розыска грозного в Новомгороде. Потрудись со Степан Тимофеичем…
Великий князь судорожно вздохнул и добавил:
— Сошло бы все с Ахматом, да упредить бы нам круля Казимира!
— У нас днесь пред обедом краткая дума со Степан Тимофеичем…
— Государь-батюшка, отпусти мя на думу сию…
— Иди, сынок, иди, — устало, вполголоса произнес Иван Васильевич.
Когда все вышли, Данила Константинович нерешительно подошел к великому князю, разглядывавшему чертежи храма. Иван Васильевич тревожно поднял голову.
— Прости, государь, челобитье к тобе от инокини Досифеи, — сказал дворецкий и добавил дрогнувшим голосом: — От Дарьюшки…
Иван Васильевич резко отодвинул чертеж и глухо спросил:
— Худо ей?
— Соборовалась…
Данила Константинович заговорил взволнованно:
— Молила она. Таково она жалобно молила. Не смею токмо…
— О чем молила-то?
— Тобя повидать хочет, государь. Пусть, грит, токмо войдет на миг, гляну токмо в последний раз…
Дрогнули губы Ивана Васильевича, взгляд остановился. Потом встал он и заходил вдоль покоя.
— Приготовь, Данилушка, колымагу, — торопливо заговорил он, — токмо не мою, а свою. И кологрива своего возьми, дабы никто не знал, что яз с тобой еду…
Всю недальнюю дорогу от хором до монастыря думы, как тучи, наплывали на Ивана Васильевича. Но приходили к нему не те думы, в которых сам он волен, а другие, которые идут без спроса, словно из далеких стран, когда-то во сне виденных. Видения пред ним идут из прошлых лет, когда не только много было горького и тяжкого, но были и светлые люди и светлые дни…
Вот и монастырь. Великий князь пошел по темным сеням следом за игуменьей и Данилой Константиновичем. Игуменья сама не вошла в келью Дарьюшки, а только впустила посетителей.
Дарьюшка лежала в том одеянии, в каком в гроб кладут, и на черной рясе особенно белым и прозрачным казалось лицо ее, будто умерла она. Только, когда государь подошел ближе к ней, опущенные ресницы ее дрогнули, глаза широко открылись и, узнав его, засияли и осветили все лицо ее. Столько счастья и радости было в этом взгляде Дарьюшки, что показалась она ему здоровой и прекрасной.
Молча сел великий князь у изголовья и нежно положил руку на лоб Дарьюшки. Дрожащими, слабыми руками она схватила его могучую руку и, сдвинув ее к устам своим, припала к ней долгим поцелуем.
Они оба молчали. Но вот губы ее слегка зашевелились у ладони его, и государь отстранил свою руку, чтобы лучше слышать, что говорит она.
— Иванушка мой, — услышал он шепот, — спасибо, родной. Умру ныне с радостью в сердце. Не забыл ты меня, Иванушка…
И вдруг что-то сорвалось в груди Ивана Васильевича и, всхлипнув, простонал он с тоской:
— Вовек тобя не забуду, свет мой милый…
Не отрывая глаз, жадно глядела на него Дарьюшка сияющим взором:
— А ты не горюй. Все мы к Богу уйдем, а там, может, опять встретимся, Иванушка…
Она помолчала и продолжала так же ласково и умиротворенно, светлая и счастливая:
— Ну, иди, Иванушка. Много дел-то у тя. Государь ведь ты. Иди. Дай перекрещу…
Иван Васильевич наклонился к Дарьюшке. Она перекрестила его, а он поцеловал ее в лоб и стоял молча, одеревенев весь, чувствуя, как дрожат его руки. Видел он, как перекрестила Дарьюшка и брата своего Данилу и облобызала его. Потом, опять обратив глаза на великого князя, нежно, с глубокой верой промолвила:
— А мы с тобой встретимся в жизни вечной. Душеньки наши там встретятся, и враз узнаем мы друг друга…
— Прощай, — тихо сказал Иван Васильевич и, поцеловав ее в лоб, прошептал: — Узнаю яз там твою чистую душеньку…
Великий князь медленно, тяжелыми шагами пошел к дверям, но у порога обернулся и снова встретил ясный, сияющий взгляд Дарьюшки. Взгляд этот, словно луч солнца, вошел средь тьмы в его сердце…
Дома великий князь сказался больным и обедал очень поздно. На другой день встал он в обычные часы и, узнав от Данилы Константиновича за ранним завтраком о смерти Дарьюшки, все же уехал, как было задумано, вместе с Иваном Ивановичем и Курицыным в Калитниково, за Андроньев.
Маэстро Альберти с сыном Андреем, подмастерьем Петром и русскими мастерами Кривцовым и Мышкиным ждали высоких гостей. Завидев издали государя и стражу его, они, как и все простые рабочие, сняли шапки.
Великий князь по обычаю своему приветливо поздоровался со всеми, и в ответ раздались кругом крики:
— Будь здрав, государь!
Народ привык к великому князю, часто видел его на улице, а во время многих пожаров даже работал с ним плечо в плечо.
Сойдя с коня, государь подошел к маэстро Альберти и поздоровался с ним, подав руку, которую тот принял, встав на одно колено, и почтительно поцеловал. Остальным великий князь поклонился издали.
Ивану Васильевичу очень понравились печи для обжига кирпичей — таких он еще не видал; истинное восхищение вызвал у него самый кирпич, приготовленный на пробу.
Кирпич маэстро Альберти был уже и продолговатей русского и много тверже. Когда ударяли по нему железной мотыгой, он звенел, и разбить его было трудно. Кирпич этот только ровно откалывался, словно топором отрубался, а не крошился и не рассыпался, как кирпич прежней работы.
— Мыслю яз, — сказал Иван Васильевич, — что узость и долгота сего кирпича дадут извести крепко связать его…
— Верно, государь! — радостно воскликнул маэстро Альберти. — Как сладостно творить, когда творенье твое разумеют!..
Показывали русские мастера великому князю и известь, приготовленную ими под руководством маэстро.
— Вишь, государь, — говорил Иван Кривцов, — сию известь, по приказу фрязина густо разведенную, мотыгами мешали, яко тесто. Ныне же утром она так взялась, что и ножом ее не расколупать! А вот два сии кирпича взялись, и отбить их нельзя…
Кривцов пытался отбить кирпич от кирпича, но кирпич откалывался кусками, а от другого не отделялся…
— Словно прирос! — весело молвил Иван Иванович.
— Да, Иване мой, — с удовлетворением подтвердил великий князь, — из такого кирпича да на такой извести стены не рушатся…
— Особливо, государь, важно такое строение, — восхищался Иван Иванович, — для градских стен и стрелен. Не пробьешь их враз, ломовыми пушками бить, да и то месяцы…
На похоронах Дарьюшки в монастыре были, по обычаю чтить слуг своих дворских, вместе с семьей Данилы Константиновича и оба великих князя и великая княгиня Марья Ярославна. После похорон Иван Васильевич, утоляя тоску свою, еще ревностней занялся строительством собора Успения Богородицы.
Иван Иванович не отставал в этом зодческом увлечении от родителя своего, но чаще беседовал с государем и маэстро Альберти о строении крепости и кладке крепостных стен, ибо отец дал ему задачу изучить это строительство. Хотел великий князь в ближайшие же годы начать такую перестройку всего Кремля, чтобы стал он неприступным.
— Ванюшенька, — часто говорил он сыну в тайных беседах, — Бог-то так судьбу Орды клонит, что конец ее мне уже виден. Токмо бы Новгород нам за Москву совсем взять. Не страшусь яз больше Орды — спета ее песня. Более вреда ныне жду, пока не покорили мы Новагорода, от Польши, Литвы да от немцев. Когда же новгородскую землю в московскую обратим, надо будет нам к морю выходить. Тут-то и заступят нам путь разные вороги: свеи,[292] датчане, ливонские да ганзейские немцы, а с ними цесарь германский либо король рымский тоже на нас пойти могут. Все они не дикие степняки, и по Москве немцы будут с великой силой в стены бить из пушек ломовых и из других орудий…
— А пошто море нам? — спросил Иван Иванович.
— Дабы все, что нужно нам, все покупать и продавать своими руками, а не из рук Ганзы немецкой и приказчиков ее — псковичей да новгородцев…
В сентябре месяце Фиораванти, положив основание храму Успения, начал уж стены из кирпича возводить, а Иван Васильевич больше времени стал проводить в думах о Новгороде с дьяком в избе у Гусева Володимира Елизарыча, который судебные уложения и грамоты собирает. Об Ахмате великий князь давно не беспокоился: пришла уж осень с капустными вечерками. Ныне вот двенадцатое сентября, а через два дня воздвиженье креста Господня — самый разгар капустного праздника.
В этот праздничный день Иван Васильевич по вызову великого князя Ивана Ивановича приехал на стройку смотреть колесца маэстро Альберти, которыми на стену кирпич подают.
Ставил в это время Альберта два столба четырехугольных в алтаре храма. Столбы доверху окружены лесами. Кирпич для кладки столбов не носят наверх, а десятка два их или даже более вяжут одним концом крепкой веревки, другой же конец ее надевают на крюк к колесцам малым: одни колесца неподвижны, а другие, как вешки, бегают меж них по веревочной основе. Этим приспособлением возможно сразу помногу кирпича подавать на высокие леса без особого труда и усталости.
Все это внове было обоим государям, и младшему и старшему. Впервые же видели государи, что русские каменщики, по указанию маэстро Альберти, известь растворяли, как тесто, и, беря ее железными лопатками, мазали ею кирпичи. К кирпичам же и камню эта известь сразу липла, как клей.
Оба государя остались весьма довольны виденным, а Иван Иванович, говоривший по-итальянски, от себя и от отца похвалил знаменитого болонского зодчего и поблагодарил за усердие в работе.
После этого великий князь Иван Васильевич снова отбыл к дьяку Гусеву, где ждали его на тайную думу дьяки Курицын и престарелый Бородатый.
— Ну, а теперь едем, сынок, со мной, — весело молвил Иван Васильевич, — там, у Гусева, много тобе любопытного и учительного будет. Много ты уразумеешь из дел наших с Новымгородом…
Приехав к дьяку Гусеву, великий князь с сыном прошел прямо в отдельный покой Володимира Елизарыча. В проходных горницах на этот раз было вдвое больше подьячих, чем в обычное время при подборе судебных грамот для будущего уложения законов. Ныне же тут спешно составляли особый сборник для разоблачения измен новгородцев, которые крест целовали держать честно и грозно великое княжение московское и не утаивать великокняжеских пошлин.
Все подьячие и переписчики почтительно вставали при прохождении великих князей и, низко кланяясь, приветствовали их.
В покое дьяка Гусева были дьяки Курицын и Бородатый и некоторые ближайшие их помощники. Приняв обычные приветствия, великий князь приказал доложить о том, что сделано для изобличения новгородцев и как подобраны нужные для того грамоты.
— Помня наказ твой, государь, — встав с места, заговорил дьяк Володимир Елизарыч, — мы совместно с Федор Василичем и Степан Тимофеичем точно шли следом за мыслью твоей.
— Мы, государь, — продолжал дьяк Бородатый, — в изборнике сем учинили такой порядок. Перво-наперво грамоту в него списали с докончания родителя твоего Василья Василича с Великим Новгородом в Яжолбицах…
— Обе грамоты? — перебил великий князь.
— Обе, государь, — поклонившись, продолжал Степан Тимофеевич. — Первая грамота, — в которой то, что новгородцы дают нам. Другая же грамота — к ним от великого князя, какого мира он сам от Новагорода хочет. При сем списки приложены о том, что новгородцы княжое хотенье приняли и на вече в том крест целовали…
— А вписано ли тут же, — опять прервал дьяка Иван Васильевич, — когда и в чем новгородцы клятву свою рушили?
— Вписано, государь, — ответил дьяк Курицын, — токмо отдельно. Во всем изборнике так писано за все годы: сперва — в чем крест целовали новгородцы великому князю, а потом — как измену творили.
— А вслед за сим, — снова вступил в беседу дьяк Гусев, — тут же писано: каков вред от сего Москве, как и карать за сие воровство.
— Добре, добре, — отметил Иван Васильевич. — После мы кары сии отдельно на думе нашей обмыслим, а сей часец продолжай, Степан Тимофеич, какие еще грамоты вы в сей изборник списали и что наиглавное в грамотах сих указано?
— В Яжолбицком докончании новгородцами принято: первое — на грамотах Великого Новагорода быть печати князей великих, а вечевым грамотам не быть; второе — великокняжескому суду быть на Городище. От великих князей судьей быть московскому боярину и боярину от Новагорода, а при несогласии сих судей — дело решит великий князь, будучи в Новомгороде, вместе с посадником; третье — опричь того, в Новомгороде остается суд у наместников великого князя, которые судебные позывы в Новомгороде и волостях правят совместно с новгородскими; четвертое — дается право великому князю на черный бор;[293] пятое — не принимать Новугороду к собе великокняжеских ворогов и лиходеев, и шестое — великий князь за все сие обещает доржать Великий Новгород в старине, по пошлине…
— Добре, — молвил Иван Васильевич, — а далее какие грамоты? Двинские-то грамоты[294] не забыли?
— Все есть, государь, как тобой ране было указано, — ответил дьяк Курицын, а дьяк Гусев передал по спискам изборника все, что там по порядку изложено.
Вслед за Яжолбицкой грамотой были списаны в изборник все грамоты великих князей на Двинские земли, начиная с великих князей Андрея Александровича, Ивана Калиты, Димитрия Донского и кончая знаменитой уставной грамотой великого князя Василия Димитриевича, сына Донского. Перед этими же грамотами — список земель князя великого на Двине.
— И сие вельми нужно, — выслушав доклад о Двине, заметил Иван Васильевич, — по списку сему прямо перед очами все измены новгородские. Токмо добавить сюды надобно список с отказной грамотой новгородской — об отдаче мне Новымгородом двинских волостей близ Пинеги и Мезени. Сие поставить после списка докончания моего с ними в Коростыни.
— Будет сие все списано, государь, в изборник, где тобой указано, — поклонясь, сказал дьяк Гусев.
Затем дьяк Володимир Елизарыч прочел договорную грамоту Димитрия Донского с Великим Новгородом. Это было соглашение о совместной борьбе с общими врагами, в первую очередь с Литвой и затем с Тверью, где обе стороны обязуются: «Всести на конь, ежели будет обида (у Москвы) со князем литовским или тверским князем Михайлой». Договор заканчивается таким взаимным обязательством, подкрепленным крестным целованием обеих сторон: «Новугороду княженье бо мое великое доржать честно и грозно, без обиды, а мне, князю великому Димитрию Ивановичу всея Руси, доржати Новгород в старине, без обиды».
— Добре сие, добре! — воскликнул великий князь. — А после сего указать об изменах их святой Руси — вспомнить договор их с крулем Казимиром, великим князем литовским. Будут они от сего извиваться, как змея под вилами!
— Крепко, государь, угодил нам князь Холмский, отбив список сей грамоты на Шелони, — заметил радостно Бородатый, — их самую тайную грамоту у них же из рук вырвал. Неможно им от сего отпереться никак!..
Дума эта с дьяками затянулась надолго, но по окончании ее оба великих князя отъехали к себе без всякого утомления, полные радости, что правда вновь на их стороне перед всей Русью православной…
С этих дней одолел Москву красный петух. Начались пожары с ночи двенадцатого сентября, когда загорелось в посаде за Неглинной рекой, меж церквей Николы и Всех святых, и погорело много дворов и те обе церкви сгорели. Того же месяца, в двадцать седьмой день, погорел на Арбате Никифор Федорович Басенков, сгорели дотла и хоромы, и службы на дворе его, и даже заборы. Словно метлой все смело…
Но самый страшный пожар был на другой день после Покрова, октября второго: загорелось к утру в самой Москве, внутри града, близ Тимофеевских ворот. Заполыхал огонь среди тьмы еще ночной, забили в набат во всех церквах, всполошился народ и в Кремле и за стенами его. Сам великий князь сюда прибыл с дружиной из стражи своей, и много людей сбежалось со всех концов. Стих набат, как обычно, чтобы не мешать государю, когда прибывал он на пожар и начинал порядок наводить, указывая, кому, где, как и что делать. Одни по приказу его водой заливали, другие строения горящие разметывали, лишь бы огню ходу не давать далее. Только к обеду с трудом загасили огонь, и великий князь воротился усталый в хоромы свои. Переодевшись и умывшись, сел обедать, но уже в половине стола снова загудел грозный набат по всему Кремлю: загорелось во граде близ Никольских ворот, меж церквей Введения Богородицы и Кузьмы-Демьяна. Невесть откуда взялся ветер, поднялась буря, и страх охватил всех великий. Бросил обед государь и опять поскакал с дружиной своей, а с ними и Иван Иванович на подмогу отцу.
Это был страшный пожар, каких давно не было: выгорел почти весь город. В угли и пепел обратились все строения от самых Никольских ворот, откуда огонь верхом дошел почти ко двору великого князя, и до стен Спасского монастыря, и до двора князя верейского Михайлы Андреевича, а низом — по самый двор князя Федора Давыдовича Пестрого. Да и на этих местах огонь едва уняли в третьем часу ночи потому лишь, что сам великий князь на всех нужных местах дворы от огня отстаивал со многими людьми, к тушению пожаров навыкших.
Церквей двенадцать деревянных в пожар этот сгорело, да каменных более десяти обгорело, а у некоторых из них внутри все выгорело. Дворы же меж церквами все дотла погорели.
Тяжко было это Москве, а великому князю вдвое, ибо с пожаром этим слухи пошли, что жгут ее вороги через тайных доброхотов своих. Заставляло это государя спешить с походом в Новгород.
— Надобно, — гневом пылая, говорил он в тайной беседе с сыном и дьяком Курицыным, — надобно борзо, не медля, страх посеять в Новомгороде таков, дабы и удельным страшно стало. Пока государыня-матушка жива, удельные-то — оковы на руках и ногах моих. Особливо князь Андрей углицкий. Всех братьев моих за собой тянет. Знает он, что матушка его всегда заступит, а яз против матери никогда не пойду. Любимец он ее.
Он быстро заходил вдоль покоя, но вдруг, остановившись против Курицына, резко спросил:
— Какие вести из Дикого Поля о Лазареве?
Дьяк вздрогнул от неожиданности и, встав с места, молвил:
— Вести есть, что Ахмат отпустил Лазарева. Бают, более все Орда увязает в рати с Крымом и с турками. Бают еще, великий визирь султанов Ахмед-паша захватил Кафу и на Мангупское княжество идет…
— Добре, — прервал дьяка великий князь, — на сей часец довольно нам об Ахмате и сего ведати. Главное то, что ныне не помешает нам Орда обуздать Господу новгородскую. Мыслю Лазарев-то к концу сего месяца на Москве будет. Посему приказываю: быть тайной думе с дьяками и воеводами у меня в трапезной на четырнадцатый день сего месяца. Токмо потщись, Федор Василич, дабы все у дьяков к тому дню готово было, а яз сам с воеводами все для похода обмыслю…
Великий князь, помолчав, добавил:
— Да подумай с Ховриным и другими, которых сам изберешь, как нам безо всякой дерзости, а неприметно все дани-выходы более в Орду не платить.
— Содею все, государь, — горячо ответил Курицын, — содею все по воле твоей с великим тщанием. Ради славы и чести Руси православной не токмо силы, но и живот свой положу!
— За вольное царство русское и яз живота не жалею, — молвил Иван Васильевич. — Не забудь токмо: думу тайную начнем после завтрака и думать будем до обеда, а после всем у меня в трапезной обедать. Ну, иди, и помоги тобе Бог.
Октября четырнадцатого, на Прасковью-трепальницу, когда в деревнях все полевые работы кончаются, а бабы лен трепать начинают, собрались на тайную думу в трапезной великого князя все бояре, дьяки и воеводы, которым государь быть у себя приказал. Хотел великий князь, чтобы все для войны готово было к двадцать второму октября, когда у хозяев толстая мошна худеет, а у работников — пустая толстеет, когда мужицкие руки свободными становятся, когда воинов можно набрать больше.
В этот же день, до завтрака, принял великий князь митрополита Геронтия, чтобы и церковь на стражу дел своих поставить. Боясь римской руки и козней папы через греков и латынян, которые с царевной прибыли, Иван Васильевич тайно говорил владыке:
— Отец и богомолец мой, Богом и собором святых отцов поставлен ты блюсти церковь православную, хранить веру истинную, яко зеницу свою. Гляди же на униатов-чужеземцев, не изделали бы они в угоду папе рымскому зла нам, пока яз на походе буду. Помни, и духовные тоже могут ковы ковать. Гляди, отец мой, и за делами мирскими, в которые могут и духовные ввязнуть.
Накануне же вечером беседовал государь тайно с Курицыным и князем Иваном Юрьевичем Патрикеевым, воеводой знаменитым, которого наместником своим на Москве оставлял он при молодом князе Иване Ивановиче. Клятву с них пред иконами взял глядеть за удельными и за чужеземцами, да и за духовными отцами церкви православной.
Ранее же говорил он с сыном, давая ему указания и наказы подробные, как и в каком случае вести себя и с бабкой, и с митрополитом, и с дядьями своими, и каким боярам, дьякам и воеводам верить и кого остерегаться.
— Помни, сынок, ворогов у нас более, чем друзей, — повторял он, — ведай: мы держимся силой токмо тех, кто в нас и в наших делах видят для собя добро. Ныне же сила эта — дети боярские, сиречь дворяне, волей нашей помещики. Верные есть у нас и бояре, и дьяки, и воеводы. Они нами, а мы ими крепки. Сим верным людям, как и тобе, от меня ведомо, что поход-то миром есть тайная война с Новымгородом, и будет она страшней рати открытой…
Когда же в трапезной великого князя собрались все созванные им бояре, дьяки и воеводы во главе с митрополитом, государь, не говоря им ничего тайного, пригласил всех помолиться в свою крестовую.
Здесь, оборотясь к митрополиту Геронтию, сказал он внушительно:
— Отче святый, богомолец мой. Прими от всех нас крестоцелование, что все честно и грозно послужим, живота не щадя, нашей Руси православной.
После этой клятвы великий князь снова возвысил голос и строго произнес:
— Сей же часец требую от стоявших перед нами тут бояр, дьяков и воевод крестоцелования в том, что все они будут верны мне и сыну моему Ивану; что, не щадя живота своего, исполнят приказы мои и моего сына Ивана; что все умыслы, как ратные, так и государевы, сохранят в тайне.
Присяга, принимаемая каждым отдельно и вслух, затянулась до самого обеда, а поэтому, когда она окончилась, великий князь кратко сказал:
— Все, что для похода надобно, через седмицу должно быть готово. Когда придет из Орды Лазарев, нам бы более не готовиться, а идти ратями прямо к Новугороду. Сей же часец митрополит Геронтий вознесет к Господу молитву перед трапезой, а засим прошу всех к столу моему.
В последние дни, когда все уже к походу готово было, томился и волновался великий князь, а с ним и его близкие, ожидая из Орды посла своего Лазарева, Димитрия Елизаровича. Ждали его самое позднее на пророка Иоиля, а он приехал из Дикого Поля на третий день, октября двадцать первого, к обеду, но все было к добру. Димитрий Елизарович подтвердил все вести от царевича Даниара. Принял Лазарева великий князь тотчас же, пригласив к трапезе в своих хоромах. За столом были оба великих князя и дьяк Курицын.
— Рад тобе. Садись с нами, Димитрий Елизарыч. Изопьем кубок за приезд твой, и сказывай, какие дела в Орде, что Ахмат деет и что против нас замышляет…
Принимая кубок с крепким медом, Лазарев взволнованно заговорил:
— Будь здрав, государь, на многие лета! Да пошлет тобе Господь успеха в великих делах твоих.
Сев за стол по знаку государя и наскоро закусив жирной жареной бараниной и куском горячего курника, посол столовым ручником тщательно обтер себе руки, рот, усы и бороду. Приняв от дворецкого второй кубок со сладким медом, он начал доклад свой:
— Повестую тобе, государь, что слышал от царя Ахмата и ближних его. Отпуск от него получил из Орды яз заочно, ибо он с войском своим воевал уж тогда в Поле, приближаясь к Перекопи крымской. И грамот от него у меня нету…
— Сие не суть важно, — заметил Иван Васильевич, — мне ныне самое главное — ведать, надолго ли Ахмат увяз в распрях басурманских. Можем ли мы рати свои без страху на ворогов послать, угрозы не боясь с тылу? Как о сем ты, Димитрий Елизарыч, сам мыслишь? Тобе в Орде-то видней было.
— Мыслю, государь, — ответил Лазарев, — хватит им грызни сей и безрядья всякого не менее, как года на два с Крымом одним. Далее же неведомо, что султан турецкий содеет, как у него дела с Ахматом пойдут. Бают, визирь султанов Ахмед-паша — воевода вельми хитр и грозен, а вои турские крепки и без страха…
— Ну, а как внутри Орды? — спросил великий князь.
— Беспорядок, неурядица, государь, и грызня, — ответил Димитрий Елизарович. — Ханы, мурзы друг на друга ножи точат. Есть и у самого царя в Орде вороги. Ныне, государь, в Орде нету прежней силы и крепости. В раздор идет все. Турки куды крепче татар…
— Добре, добре, — заметил великий князь, — как в Диком Поле?
— Так же, государь, — продолжал Лазарев, — грабеж и разбой. Всякие князьки татарские с уланами да казаками своими везде рыщут, а ныне и на самый Батыев улус[295] оглядываются. Блазнит их, что царь-то Ахмат на походе…
Окончив трапезу, великий князь поднялся со скамьи и перекрестился на образ. Довольный докладом, он милостиво молвил Лазареву:
— Ну, иди, Димитрий Елизарыч, к собе. Отдохни с пути-то. Вечером же побай подробнее с Федор Василичем, а он мне все доведет. Утре-то ведь яз большим поездом иду к Новугороду, миром. И о сем тобе Федор Василич все скажет.
Обратившись к дьяку Курицыну, Иван Васильевич продолжал:
— Ты тоже иди. Воеводам яз дам приказ днесь же, а утре, к раннему завтраку, принеси мне изборник грамот об изменах новгородских и приведи дьячка толкового, который ведает все нужные нам грамоты и может со мной поехать. Яз его ранее сам испытать хочу…
На другой день, задолго до раннего завтрака, когда Саввушка, любимец великого князя, подавал умывшемуся государю утиральник, вошел молодой великий князь.
— А, Ванюшенька! — обрадовался Иван Васильевич. — Самый ранний, самый дорогой гость мой!
— А ведаешь, государь-батюшка, пошто я твой наиранний гость? — улыбаясь, спросил Иван Иванович, и сам же ответил: — Затем, дабы с тобой без чужих по душе баить!
Он крепко схватил руку отца и горячо поцеловал, а Иван Васильевич обнял его за плечи и повел в свою трапезную.
— Батюшка! — говорил по дороге Иван Иванович. — Помню яз все советы и наказы. Сколь сил хватит, буду их выполнять тобе в помощь, буду на страже стоять дел наших!..
Государь взволновался, крепче прижал к себе сына и, вспомнив, как говорила ему когда-то бабка Софья Витовтовна, ее словами ласково молвил сыну:
— Любимик ты мой!..
За завтраком Иван Васильевич, положив руку ему на плечо, спросил:
— А ведаешь, сынок, пошто яз миром к Новугороду иду?
— Обидных людей защитить, наказать сильников, — ответил Иван Иванович, — ворогов наших смирить…
Великий князь усмехнулся с добродушной насмешливостью и молвил:
— Истинно, но сие токмо мелочь. Главное-то — земля новгородская. Вотчины святой Софии, боярские и монастырские земли брать надобно. Сие главный удар: у Господы он все корни подрежет, а нам будет куда помещиков сажать за ратную их службу…
Иван Иванович задумался — он не совсем понимал отца. Иван Васильевич заметил это.
— Ты пойми, мой юный государь, — сказал он, — что при государствовании надобно во всяком деле, как при строительстве, ранее всего основу уразуметь. Ведать, что всякому строению, всякой власти и всему государству основой служит и на чем все держится…
Помолчав, государь продолжал:
— Ныне не Новгород господин, а великие бояре-вотчинники да архиепископ — господа Новугороду со всеми его землям. О сем и у нас удельные сны видят. Жадеют сего, яко волки голодные. Разумеешь?
— Разумею, государь.
— Боярство новгородское да и некои из купцов их богатых и житьих грабят земли сии, засылают ушкуйников в чудь, мордву, в чуваши, в Югорскую землю и в прочие места, дань на них налагают медом, воском, дорогими мехами, серебром. Сирот же своих конями пашенными деют, в крепость берут и хлеб, лен, пеньку, сало, скот, птицу их руками добывают во множестве. Все сии богатства несметные Ганза немецкая скупает через них и, яко пиявица, всю кровь из Руси высасывает. Новгородцам Ганза за сие златом платит, иноземные товары им шлет, а новгородцы сии товары втридорога нам перепродают…
— Приказчики немецкие! — сказал Иван Иванович, вспомнив слова отца. — Вороги наши и всей Руси!
— Так вот, — горячо продолжал Иван Васильевич, — основание-то новгородского государствования есть захват и грабеж земель, закабаление пашенных сирот. Сие-то у них и надобно отнять все и Ганзе руки отсечь.
Постучав, вошел Курицын с дьяком Василием Саввичем Мамыревым. После обычных приветствий Василий Саввич сказал почтительно:
— Государь, узнав о нужде твоей в дьяке, яз готов служить, ежели…
— Рад тобе, рад! — весело воскликнул великий князь. — Сам бы позвал тобя, да не хотел токмо утруждать тобя походом. Мыслил, и помоложе есть.
— Государь, — улыбаясь, возразил Мамырев, — не токмо яз, а и престарелый Бородатый возле тобя молодым деется!
Иван Васильевич милостиво протянул руку Мамыреву со словами:
— Помню, как три года назад ты мя обрадовал тетрадями Афанасия Никитина, который воротился из Индии и, мало до Смоленска не дошед, преставился. Царство ему Небесное!
— Купцы наши московские, — продолжал Мамырев, — тогда привезли мне тетради его из Литвы, и тогда же по велению твоему приказал яз списать тетради Афанасья в летописи наши московские полностью.
— Помню все сие, — задумчиво произнес великий князь, вспоминая читанное им в записках Никитина. — Уразумел яз от Афанасья, мужа вельми умного и сведущего, что надобна нам прямая торговля с чужеземными странами без посредников. Им бы все пенки сымать, у всех барыши перехватывать!
Потом, обратясь к Ивану Ивановичу, добавил:
— Много в сем писании Афанасьевом есть дивного о землях заморских, любопытного вельми и учительного. Прочти, сынок. Государям-то некогда ездить в чужие края, а ведать о всем надобно им более других. Федор Василич, найди тетради сии в книгохранилище моем, принеси потом великому князю. Сей же часец передай изборник грамот новгородских и наших Василь Саввичу…
Кто-то постучал в дверь, и Саввушка, стремянный государя, отворив ее, почтительно впустил воеводу и наместника московского, двоюродного брата Ивана Васильевича князя Патрикеева, который входил к великому князю всегда без доклада.
Иван Юрьевич, помолясь на образа, молвил:
— Будь здрав, государь. По приказу твоему полки твои уж на площади, пред Михаилом-архангелом.
Великий князь встал ему навстречу.
— И ты будь здрав, — ответил ему Иван Васильевич и троекратно облобызался со своим родичем. — Присядь-ка на малое время, а ты, Василь Саввич, иди борзо к собе, дабы готову быть в путь. Снарядившись, спеши ко князю Федор Давыдычу, дабы он тобя при шатре устроил, который для дьяков наряжен со всеми нужными им письменными надобностями.
Дьяк Мамырев вышел, взяв изборник и прочие грамоты у Курицына.
Иван Васильевич продолжал:
— Вот вы все трое здесь, которые остаетесь на Москве меня вместо: ты, Иван Иваныч, великий князь московский; ты, князь Иван Юрьич, наместник мой, судья и воевода; ты, Федор Василич, мой дьяк, глава посольского приказа.
Великий князь подумал немного и, как всегда кратко и ясно, приказал:
— Трое вы тут составьте с дьяками списки из боярских детей и прочих, наиболее разумных и годных к ратной службе. Пожалую им поместья, когда ворочусь на Москву. Вы же исчислите, сколь земли им дать, дабы добре кормились сами и крестьяне их, которым всем быть воями. Сим новым помещикам, сиречь дворянам, прикажите всем готовыми быть для рати. Все сие к возвращенью моему изделать.
Иван Васильевич замолчал, но, взглянув на князя Патрикеева, спросил:
— Был ты у старой государыни?
— Был, государь. Митрополит уж там…
— Ну, и нам пора, — сказал Иван Васильевич и пошел к дверям. Все двинулись следом за ним.
Войдя в покои Марьи Ярославны, оба государя приветствовали ее, а затем подошли к благословению владыки Геронтия. Примеру государей последовали сопровождавшие их.
Не садясь, Иван Васильевич сразу же обратился к матери:
— Тобя, государыня Марья Ярославна, и великого князя Иван Иваныча, — заговорил он, — оставляю на Москве собя вместо. Тобя же, отец мой и богомолец, и наместника московского князя Иван Юрьича, и дьяка Федор Василича прошу не оставить их советом своим и попечением. Яз же миром иду к Новугороду чинить суд и расправу над сильниками по челобитьям новгородских обиженных людей.
Помолчав некоторое время, великий князь добавил:
— Вои моей стражи ждут уж меня у Михаила-архангела, где яз с ними вместе приму благословение владыки.
Иван Васильевич приблизился к Марье Ярославне и продолжал:
— А здесь яз приму благословение матери своей и сам благословлю сына, супругу и малых детей своих.
Приняв благословение матери и простясь с ней, Иван Васильевич благословил сына, обнял и облобызал его троекратно.
— Помни, — сказал ему государь, — все наказы мои и чаще шли мне вестников.
Простился Иван Васильевич со всеми прочими и, уходя, спросил у князя Патрикеева:
— Известил ли ты Великий Новгород о поезде моем?
— На прошлой седмице, государь, оповестил, что едешь ты миром, токмо с полком своим.
— Добре, добре, Иван Юрьич, сей же часец гони к Новугороду гонца, пусть еще раз упредит Господу и вече, что еду яз к ним миром.
Но до дверей не дойдя, великий князь снова подошел к матери и молвил:
— Челом тобе, государыня, бью: пригляди княгиню мою, ведь тяжела она…
Великая княгиня улыбнулась и, перекрестив сына, ласково проговорила:
— Будь покоен, пригляжу, авось Господь на сей раз сынка тобе даст. Иди с Богом, да поможет Он тобе милостью Своей…
Идя полутемными сенцами, вспомнил Иван Васильевич, сам не ведая почему, детство свое — прошло оно пред ним во мгновение ока. Вспомнились все близкие и дорогие, которые уж умерли; и соратники и слуги верные вспомнились — их тоже мало осталось. Думал великий князь и о новых верных слугах. Нужно было найти их и передать Ванюшеньке в помощь, чтобы он крепок на государстве был, Русь бы великую строил…
Взглянув вправо, увидел государь неожиданно дьяка Бородатого Степана Тимофеевича, выступившего ему навстречу.
— Прости, государь, что без зова и без доклада дошел, — волнуясь, начал дьяк вполголоса. — Доброхоты новгородские прислали гонца верного, который мне добре ведом. День и ночь он гнал на Москву. Бают доброхоты наши, получив от князя Патрикеева весть на седмице минувшей о приезде твоем миром, некие великие бояре зло на тя мыслить стали, как на отца твоего было в сем осином гнезде и на воеводу его Басенка. Бают доброхоты, не ездить бы лучше тобе, государь. Послать к ним собя вместо воевод знатных, князей Данилу Холмского, Стригу-Оболенского и Пестрого…
— Яз сам ведаю, что мне деять, — резко заметил Иван Васильевич, — указания их мне не надобны!
Великий князь хотел было двинуться далее, но Бородатый заступил путь ему и продолжал с мольбой и слезами:
— Бают доброхоты, что слуги некоих бояр, наиболее злых твоих ворогов, ищут злодеев среди голытьбы кабацкой, которые убить могли бы. Ищут и такое дело, где бы на пиру отравы тобе дать. Молю тя, государь, не езди сам. Ведь без тобя государству-то не быть!
Страх и тревога старого слуги тронули великого князя.
— Сладка мне гребта твоя о государстве, — сказал он дрогнувшим голосом, — дорога верность…
Обняв и облобызав престарелого дьяка, князь возразил ему:
— Бывает и так, Степан Тимофеич, что надобно и самому государю живота своего не жалеть для пользы государства. Токмо ты не бойся, яз им живота своего не отдам. Ведаю яз, что для Руси православной живот мой надобней смерти моей.
— Да укрепит тя Господь в делах твоих, государь! Велю доброхотам беречь тя… — глухо произнес старик и заплакал, горячо целуя руку великого князя.
Великую княгиню Софью Фоминичну государь застал в трапезной, где она с детьми завтракала.
Трапезную свою государыня обрядила по своему вкусу. Стены были обиты золотой парчой, а потолок — рудожелтым ипским сукном. Полавочники на пристенных лавках, на застольных скамьях и на стольцах — из того же сукна, но шитого узорами, а по краям с золототканой оторочкой. Из дубовых столов с резными ножками только один, за которым завтракали, был накрыт белой скатертью. Остальные были покрыты бархатными и атласными подскатертниками.
В красном углу стоял большой кивот, заставленный весь иконами в золотых и серебряных окладах, сиявших драгоценными камнями, обвешанный всяким шитым узорочьем, унизанным жемчугом, блестками и самоцветами. Были тут и пелены, искусно шитые русскими и царьградскими швами под руководством самой богомольной княгини Софьи Фоминичны.
Крестясь на иконы, Иван Васильевич искоса взглядывал на подурневшую за время беременности жену, поднявшуюся со скамьи ему навстречу. Обе девочки — Елена, которой шел уже третий год, и Федосья, по второму уж году — сидели возле матери, занятые доеданием взварца на меду из чернослива, изюма да из корня имбирного.
Здороваясь с княгиней своей, Иван Васильевич поцеловал ее и весело обратился к детям:
— Клюют мои птички сладкие ягодки, — нежно молвил он. — А ну-ка, целуйте тату своего! Тату ваш с полками в поход идет…
Девочки потянулись к отцу, а Софья Фоминична невольно воскликнула:
— Ti krima![296]
Заметив, что великий князь не понял по-гречески, повторила то же по-итальянски:
— Che peccato!
Иван Васильевич на этот раз понял и ответил:
— Ништо не подеешь — по княжим делам надобно. И то добре, что не на рать еду, а миром. В гости на малое время. Не бойся. Матерь моя при тобе будет…
Софья Фоминична поняла и, улыбаясь, сказала:
— Хоросо, а то мне страх…
Великий князь поднял на руки свою любимую старшую дочку и, повернув ее лицом к матери, радостно воскликнул:
— Гляди, как красна моя милая доченька!
— Non la capisko![297] — с огорчением ответила Софья Фоминична.
Иван Васильевич озорно улыбнулся и решился сказать по-итальянски:
— Mia cara figlia a molto bella![298]
Софья Фоминична рассмеялась и, захлопав в ладоши, крикнула:
— Bravo, mio sovrano, bravo![299]
Государь, тоже смеясь, опустив девочку на пол и, благословив ее и младшую, подошел снова к великой княгине. Перекрестив друг друга, супруги троекратно поцеловались.
Выходя из трапезной, Иван Васильевич сказал жене:
— Буду тобе и матери часто слать гонцов и вестников.
Выступив из Москвы в первом часу пополудни, поезд государев ехал медленно. Дорога была очень разъезжена: много обозов с новым зерном в верхние земли прошло, да и дожди, как на грех, зарядили надолго. Только к концу дня, когда уж подъезжали к селу Мячкину, прояснило, и осеннее солнце, огромное и красное перед закатом, глянуло из-за туч и осветило багровым светом весь огромный поезд великого князя.
Иван Васильевич вылез из своей повозки и сел на походного коня. Увидев его, и воеводы сели на коней и стали подъезжать к государю. Стали судить и рядить о погоде и по разным приметам решили, что завтра дождя не будет, а будет сильный ветер, от которого дорога за ночь и утро успеет немного провянуть, а днем-то и более того.
Выслушав всех, Иван Васильевич сказал с веселой усмешкой:
— Ин заночуем здесь: ведь не ратью идем, а миром. Да и людей и коней кормить и поить — измаялись вельми в грязи и сырости…
Опять ехал Иван Васильевич, сопровождаемый воеводами, по длинной улице села Мячкина к знакомым хоромам Федора Ивановича, казначея и конюшенного Марьи Ярославны.
Выслушав здесь, уже при свечах, краткие донесения воевод о сделанном переходе, государь отпустил всех. Быстро поужинал и велел Саввушке убрать все, кроме сулеи с заморским вином, и подать ларец с картой всей Руси и всех чужих земель, которые по соседству с ней.
Оставшись один, великий князь разложил на столе карту и ближе к ней придвинул свечи. Хотел он не спеша обдумать еще раз намеченные пути для полков своих, но мысли пошли шире и глубже. Ясней и ясней становилось ему, что у всего сущего в государстве есть свои пути. Своего хотят князья, своего хотят бояре, своего хотят купцы, смерды, крестьяне, сиречь сироты, холопы и черные люди. И все они идут по своим путям и к своей судьбе. Так же и все княжества и все царства идут, куда их события влекут неизбежно…
— И куды влекут, — сказал вполголоса государь, — непременно понять надобно. Не поймешь — пуще все развалишь…
Иван Васильевич снова задумался, окидывая взором на карте все земли новгородские и рубежи их. Понимал он, что ни победы московские на ратных полях, ни даже уничтожение веча и Господы не покорят еще Новгорода. Нужно самые корни государства этого вырвать…
— И яз иду правым путем, — подвел итог своим мыслям великий князь, — надо поимать земли святой Софии, вотчины великих бояр новгородских и все монастырские! Бояр же, Господу всю, а там и многих житьих и купцов из Новагорода вывести с семействами в Рязань, Муром, Вологду, Пермь, Вятку и иные места. Земли же их на поместья разбить да московским дворянам раздать…
Иван Васильевич мысленно видел ход этих предстоящих событий, и думы его невольно обратились к тем живым людям, с которыми предстоит бороться ему.
— Борьба сия не на живот, а на смерть, — прошептал он и, вспомнив о непримиримости врагов своих, достал из ларца, где хранилась у него карта Руси, список имен.
Составлен был этот список дьяками Бородатым и Курицыным при помощи главных доброхотов московских в Новгороде: братьев Пенковых, вечевого дьяка Захария Овина, вечевого подвойского Назария, игумена Николо-Белого монастыря отца Сидора и купца новгородского Ивана Семеновича Серапионова.
В этом списке указано, где опора всех иноземных врагов в Новгороде: Ганзы немецкой, Казимира, короля польского и великого князя литовского, и Ахмата, хана ордынского. Опора эта велика и сильна: Господа новгородская, во главе которой сам архиепископ владыка Феофил, а также посадник степенный Короб Яков и степенный же тысяцкий Василий Максимов, боярство великое со всеми старыми посадниками и тысяцкими, купцы с их ратными дружинами, а также житьи и черные люди, которые от них зависят.
— Вот оно, осиное-то гнездо, — молвил с усмешкой Иван Васильевич вслух, — а другое — у меня на Москве…
Тихо, дабы не мешать государю, прошел в покой Саввушка и оправил государю постель. Иван Васильевич не обратил на него внимания, но когда Саввушка остановился в дверях и стал ждать, Иван Васильевич, взглянув на него, спросил:
— Ты что?
— Прости, государь, к тобе Михаил Яковлич. Пущать?
— Зови.
Через минуту вошел дворецкий походного государева двора, окольничий[300] Русалка.
Перекрестясь на иконы и поклонясь великому князю, он заговорил:
— Прости, государь, без приказа твоего. Видя огонь свечи в окне твоем, помыслил: может, надобно государю что-либо, и дошел к тобе. Может, приказ дашь какой.
— Добре, Михал Яковлич, — молвил великий князь. — Окольничии Ощера Иван Василич да Андрей Михайлыч вместе с боярским сыном Леваш-Некрасовым нарядят и доржать будут в Новомгороде мою тайную стражу под рукой Федор Давыдыча Пестрого. Ты же вместе с дьяками Мамыревым, Беклемишевым и Полуехтовым заведи тайные связи с подвойским вечевым Назарием, купцом Серапионовым Иван Семенычем и с игуменом Николо-Белого монастыря, с отцом Сидором, выведывая от них все о злодеях наших в Новомгороде. Под рукой вы будете у Китая Василь Иваныча, которого из Торжка яз возьму с собой в Новгород.
— Разумею, государь, — почтительно кланяясь, сказал дворецкий.
— Ну, иди, — заключил великий князь, — да утре, после раннего завтрака, собери ко мне воевод всех приказы мои принять.
На Димитриев день, октября двадцать шестого, въехал великий князь на Волок Ламский, где его со всем двором встречал брат Борис Васильевич, князь волоцкий.
Иван Васильевич был обходителен с князем Борисом, с супругой его Ульяной Михайловной Холмской и малолетними сыновьями их Федором и Иваном.
За ужином беседы шли о безрядье новгородском, о многочисленных жалобах великому князю обидных новгородских людей на обидчиков из новгородской Господы, на великих бояр и даже посадников и тысяцких, не только бывших, старых, но и настоящих, степенных. Ни у кого не возникало никаких иных мыслей о целях похода, кроме суда и расправы по призыву житьих и черных людей новгородских, не могущих управы в судах своих найти на сильных и богатых, которые делают наводки на суды, для чего собирают концы, улицы, сотни или просто нанимают пьяниц и бездельников, чтобы силой освобождать подсудимых…
На другой день, выступая в поход после раннего завтрака, Иван Васильевич, смеясь, сказал брату:
— По тому, как меня встречать будут и как провожать, уразумею яз, кому в Новомгороде Москва друг, а кому — ворог…
Борис Васильевич не обратил внимания на шутку старшего брата и не понял его намека, но ответом своим дал великому князю важные сведения.
— Ныне на вече, — простодушно сообщил он, — засилье житьих и мелких купцов, которых черные люди зело поддерживать зачали. Господа же более и более сильничают, совсем разоряют слабых и бедных, а те, ратной силы не имея, красного петуха к хоромам их подпущают…
— Поеду, сам погляжу, как они там живут, — промолвил великий князь и вышел вслед за стремянным своим, доложившим ему, что конь уже подан.
Все семейство князя волоцкого и весь двор княжой с великим почетом провожали Ивана Васильевича до коня его, стоявшего у самых ступеней красного крыльца, и далее провожали до самых выездных ворот со двора.
В среду первого ноября великий князь въехал в Торжок. Новоторы встретили Ивана Васильевича колокольным звоном, выйдя за городские ворота с крестным ходом ото всех церквей. Вече же новоторжское пригласило государя московского остаться на торжественный пир в честь его прибытия. Великий князь горячо благодарил, но от пира уклонился, ссылаясь на то, что обидные люди новгородские давно ждут суда и защиты у своего великого князя. В Торжке был только привал: войска наскоро пообедали, покормили и напоили коней.
Иван Васильевич обедал у наместника своего в Новом Торге, у Василия Ивановича Китая и, чокаясь с ним чаркой водки, молвил:
— Хочу взять тобя, Василь Иваныч, с собой в Новгород.
— Рад служить, государь! — воскликнул новоторжский наместник. — Когда прикажешь готовым быть?
— Днесь, Василь Иваныч, ежели управишься. В пути к Новугороду успеть надобно тобе списки злодеев наших прочесть, да и жалобы многие на их от новгородцев же…
— Истинно, государь, — подтвердил Китай, — а еще все вести доброхотов наших сведать и присовокупить их к жалобам…
Иван Васильевич лукаво усмехнулся и молвил:
— В тобе яз не ошибся, Василь Иваныч. Враз ты разумеешь, что надобно. А помнишь ты посадника степенного Василья Ананьина, который много наших вотчин захватил в Двинской земле?
— Помню, государь, хоша уж пять лет, как он был с высокомерием великим на Москве и ни единого слова покорного тобе не правил…
— Да, — резко прервал собеседника великий князь, — высокоумия у них у всех много, токмо ума мало. Главное же в походе сем…
— Земля, государь.
— Истинно. Дворян с их воями кормить надобно, дабы у нас постоянное войско было, и стало бы оно сильней и лучше не токмо ордынского, но и Казимирова вместе с ним…
— Все ниточки, государь, в одну совью, да такую крепкую, какой кого хочешь, того и свяжешь…
— Добре, Василь Иваныч, — милостиво заметил Иван Васильевич. — Под твоей рукой будут дьяки мои и дворецкий Русалка, которые все дела сии ведают. А теперь иди собирайся в путь, а яз отдохну мало время после обеда…
— Все содею, государь, как приказываешь…
— Ну, иди с Богом, — повторил Иван Васильевич, — да в пути все жалобы собирай, ежели жалобщики будут, и до меня их всех допущай, даже черных людей и смердов…
Пятого ноября, в воскресный день, прибыл великий князь в село Волочну, или Вышний Волочок, с двором своим и сторожевыми полками, поспев к концу обедни.
При выходе Ивана Васильевича из церкви встретили его на паперти многие новгородцы с Кузьмой Яковлевым во главе, которые все здесь, в Волочке, приезда его ожидали. От них были и первые жалобы государю московскому.
— Государь, — земно кланяясь, говорил от лица всех Кузьма Яковлев, — челом тобе бьем: пожалуй, спаси, дай нам суд праведный и управу от богатых и сильных! Заслони от грабежей их и сильничанья. И в судах и на вече теснят они нас дружинами своими, челядью, а то и наймают збродней, пьянчивых и кровопролитных людей, учиняя драки и кровопролития. Живота нетути, государь, от них в Новомгороде ни житьим и молодшим, ни черным людям! Токмо обиды, страх и грабеж.
— Истинно так, — пав на колени, заговорили разом все товарищи Кузьмы Яковлева, — истинно так, государь, в крайности живота своего живем, горше, чем рабы, в цепи окованные. Рассуди нас, государь, воздай сильникам кажному за зло их!..
Лицо государя загорелось от гнева.
— Встаньте, — грозно сказал великий князь и, обратясь лицом к церкви, продолжал еще грознее: — Запомни ты, Кузьма Яковлев, со всеми товарищами своими! Клянусь яз пред храмом сим сельским: заступником буду всем обидным людям от злодеев и сильников! Рассужу все право по-божьему. Всех винных казню по мере вины их и, ежели зло вельми великое сотворили, казню даже и смертью! Идите все восвояси, ждите моего приезда и суда…
Когда жалобщики, радостные, отошли от государя, благодаря и славя его, приблизился к великому князю Василий Никифорович Пенков, боярин новгородский и, приветствуя от имени владыки Феофила, поднес государю дорогие подарки.
Иван Васильевич благодарил владыку Феофила и приказал Пенкову:
— Повестуй богомольцу моему: рад-де великий князь за память и ласку его. Будет, мол, великий князь в Новомгороде, благословение от руки его примет…
Побыв малое время в Волочне, поезд великого князя московского двинулся далее к Новгороду, словно навстречу зиме шел. Седьмого ноября, во вторник, стоял уж станом великий князь на Виру. Тут встретил его от Новгорода подвойский вечевой Назарий, а от Господы — боярин Лошинский с племянником Федором. Тот и другой поднесли государю дары богатые. Назарий с первого взгляда понравился великому князю. Он молод — ему не более двадцати четырех лет, высок и строен. Его красивое лицо приятно освещается большими глазами. Взгляд этих прозрачных серых глаз открытый, смелый.
Государь ничего не сказал Назарию особого, но подумал, что прав, пожалуй, Курицын в похвалах своих этому юноше.
Китай же Василий Иванович беседу вел тайную с подвойским Назарием и потом доложил обо всем великому князю, зайдя по приказу его в горницу протоиерея, где отдыхал тогда Иван Васильевич.
— Сей младой подвойский, — говорил он государю, — вельми разумен не по летам. Разумеет он все твои замыслы, государь, а главное — радеет за вольную Русь и хочет единого государства русского за московским государем. И сие не из корысти какой, а по чистой совести, ибо хочет он освобождения Руси от агарян нечестивых…
Китай помолчал и продолжал, сам удивляясь Назарию:
— Более того дивит меня сей младой Подвойский, когда сказывает обо всем, будто твои слова слышал: после татар, баит, Руси надобно с немцами и Литвой биться за все исконно русские вотчины, которые отъяты ими от нас…
— Хвалил его также и Курицын, — заметил великий князь и спросил: — А что, не отъехал еще Назарий-то?
— Тут еще, государь, он токмо утре на рассвете отъедет, — ответил Василий Иванович. — Ночует здесь у купца…
— Добре! — молвил Иван Васильевич и, обратясь к своему дворецкому, приказал: — Пошли-ка, Михайла Яковлич, за подвойским Назарием да приготовь одну из шуб моих, которую для даров везем. Сюды мне подашь ее до прихода Назария…
Вечевой подвойский явился к великому князю без промедления. Помолясь на образа, Назарий низко поклонился великому князю:
— Будь здрав, государь, — сказал он звучным голосом.
Иван Васильевич метнул на него острый взгляд и спросил:
— Пошто ты, новгородец, да еще подвойский на вече, а меня государем зовешь?
— По то, государь, что разумею замыслы твои, — смело ответил Назарий, — что хочу Русь видеть великой и вольной!..
Иван Васильевич пристально поглядел на Подвойского, протянул ему руку и, когда тот целовал ее, милостиво коснулся губами лба Назария. Потом великий князь обернулся к дворецкому и, приняв от него шубу на соболях, сказал Назарию:
— Возьми шубу сию с моего плеча, а с ней и долю трудов государевых для вольной Руси…
— Клянусь, государь, возьму сих трудов, насколь сил хватит! Ведай, в Новомгороде житьи и черные люди, опричь купленных, все за тобя, государь…
Поезд великого князя, не задерживаясь, двигался все ближе и ближе к Новгороду. Во вторник, ноября четырнадцатого, встречали уж на Хориве в Ожегах государя своего наместник его Семен Борисов и дворецкий Роман Алексеев, а в среду, пятнадцатого ноября, встретили Ивана Васильевича на Волме посадники новгородские Феофилакт Захарьин, Яков Федоров и Кузьма Феофилактов, все родня меж собой, которые, как и прочие бояре великие, гнездами в Господе сидят. Из житьих встречали: Ульян Плюснин, да Федор Иевль, да Матвей Деревяжник. Все они были с подарками и от себя и от Новгорода. Встречал тут же великого князя с дорогими дарами и великий боярин Федор Дурень, сын Марфы Борецкой, отдельно от прочих.
Когда боярин вышел, великий князь насмешливо улыбнулся и, обратясь к бывшему при нем Китаю, строго молвил:
— Чует беду, заранее соломки собе подстилает.
— Ну, ему от сего, — заметил Китай, — падать мягче не будет…
Идут события, идет и зима своим чередом: закончились ледоставы на болотах лесных и озерах, начали реки одна за другой ставать. Дожди холодные льют вперемежку с крупой, и все чаще с неба снежком посыпает…
Чем ближе подходит княжой поезд к Новгороду, тем более становится в этом осином гнезде суеты и суматохи, тем чаще выезжают новгородцы разных состояний навстречу великому князю, тем больше становится число встречающих и число подарков.
В четверг, ноября шестнадцатого, прибыл княжой поезд в село Васильево, где встретили великого князя: из старых посадников — Василий Казимир с братом своим, Григорий Тучин и самый богатый новгородский вотчинник Богдан Есипов; из тысяцких — Матвей Селезнев да Андрей Исаков; от житьих людей — Квашнин, Балакша и еще жалобщики многие.
На другой день великий князь был на устье Волмы и стоял во Влукоме. Тут его встретили из старых посадников братья Овины с сыновьями, а с ними старый тысяцкий Михайла Берденев да боярин Григорий Михайлов…
На том же стану были еще у великого князя многие из старых посадников и степенный тысяцкий Василий Максимов, который много злого Китаю Василию Ивановичу тайно на подвойского Назария наговорил. Были тут и житьи Васильев, Колесницын, Лотошновы и прочие, товарищи их из молодших и черных людей, которые на вече стоят за житьих, против бояр и посадников.
Ждал здесь великого князя после встречи на Виру и подвойский Назарий. Великий князь, зная от Китая о наговорах тысяцкого Максимова, приказал позвать Назария к себе в горницу, где ночевал во Влукоме, и принимал подвойского поздно, при ярко горевших свечах.
Назарий был взволнован, ибо знал уж, о чем будет речь у него с государем.
Иван Васильевич довольно сухо ответил на приветствие Назария и, помолчав, резко сказал:
— Тысяцкий Максимов сказывает, что ты оболгал его из-за княжны Серафимы Одоевской.
Назарий вспыхнул, глаза его засверкали.
— Государь! — воскликнул он. — Для-ради дела великого, которое ты творишь, я бы и Серафиму забыл… Нет, нет, не забыл бы! Я бы отказался от нее с горестью и мукой, а не забыл бы, и не забуду ее никогда!..
Что-то дрогнуло в углах губ Ивана Васильевича: почудилось великому князю свое, знакомое, дорогое и близкое в горячих словах Назария, прозвеневшее в звуках его голоса нестерпимой тоской и мукой…
— Она не любит тобя? — тихо спросил великий князь.
— Любит, государь, — глухо молвил Назарий, — но отец ее отказал мне. Отдает за Митрия, сына тысяцкого Василь Максимова. Митрию-то тридцать лет, а Серафиме уж двадцать. Каково сие, государь?!
— Пожди, Назарий, — неожиданно мягко сказал великий князь. — Кончим с Новымгородом, яз тобе ее посватаю у князя Одоевского…
Лицо Назария просветлело.
— Спаси тя Бог, государь, — с чувством произнес он. — Токмо верь мне. Страшит Василь Максимова правда моя, хочет он правду мою в ложь обратить! Ты же, государь, не имей веры ни владыке Феофилу, ни Лошинскому, ни Афонасовым, ни Борецким, ни посадникам, ни тысяцким. Москва им — нож вострый! Они токмо за вотчины свои боятся. Они на всякую лжу пойдут и на всякое воровство!..
— Иди, Назарий, — молвил великий князь. — Яз верю тобе во всем…
День за днем наступает зима на Русь от Студеного моря. Вот уж и Федор-студит землю остудил и затвердил болота и топи, проехал уж и Гурий на пегой кобыле, замесил все дороги снегом и грязью: на колесах еле-еле едешь, а на санях и вовсе нельзя, еще хуже телеги — на каждом шагу застревают, кони из сил выбиваются…
Только на Платона да Романа — зимоуказателей, в субботу восемнадцатого ноября, ударили морозы и дороги твердеть начали. В этот день великий князь из Влукома прибыл к Рыдыну, что на реке Холове, и стал здесь станом в ста верстах от Новгорода.
Встречали Ивана Васильевича в Рыдыне архиепископ новгородский владыка Феофил, а с ним служилый князь новгородский Василий Васильевич Шуйский-Гребенка, посадник степенный Василий Ананьин, тысяцкий степенный Василий Максимов, некоторые старые посадники и «князья церкви», сопровождавшие владыку Феофила. Встречали государя московского вместе с духовенством, посадниками и боярами и житьи люди во множестве и с ними подвойский Василий Анфимов.
Дары на сей раз были по обычаю вином: от владыки две бочки — одна с красным, другая с белым. От всех прочих — по одному меху вина с каждого.
В тот же день архиепископ Феофил, князь Василий Шуйский и посадники и бояре новгородские ели и пили на обеде у великого князя. После же того, как Иван Васильевич отпустил от себя гостей, пришли к нему старосты улиц: от Славковой — Иван Кузьмин да Трофим Григорьев, а от Никитиной — Григорий Киприяныч Арзубьев да Василий Фомин — с жалобой, но жаловаться на обиды не посмели, а только привезли от обеих улиц в подарок одну бочку красного вина. Боялись они властей городских — владыки, князей, степенного посадника и степенного тысяцкого, которых вместе с боярами так милостиво принимал у себя за трапезой великий князь московский…
На другой день, в воскресенье, поезд великого князя, гремя тележными колесами по замерзшей грязи, прибыл в Лытню, что на реке Мсте, в пятидесяти верстах от Новгорода. Тут великого князя встречал уж другой народ, победней и попроще: небогатые бояре, купецкие старосты и купцы многие и житьи люди. Встречали великого князя все радостно, по обычаю вином, но жалобщиков и на этот раз не было.
В понедельник, двадцатого ноября, прибыл великий князь в Плашкино, где встречали его старые посадники и тысяцкие, бояре и житьи люди от Новгорода и поднесли ему в подарок каждый по меху вина.
Староста же городищенский, где хоромы великого князя, Ивашка Абакумов со всеми городищанами подарил государю своему бочку белого вина, полтораста яблок да блюдо винных ягод.[301]
Из Плашкина поезд великого князя на другой день, во вторник, прибыл в Городище, возле самого Новгорода. На пути сюда встречали великого князя и сопровождали посадники и множество народа всякого звания.
У себя в Городище Иван Васильевич отслушал обедню у Благовещения и обедал потом в своих городищенских хоромах. Владыка Феофил прислал сюда к дворецкому и конюшенному великого князя слуг своих Никиту Саввина да Тимофея Лунина кормы давать для княжого двора. Князь же этим обижен был, и тех слуг не захотел, и корму принимать от них не велел. Узнав об этом, Феофил тотчас же довел до бояр великого князя, что кормы отдавать приказал он наместнику своему Юрию Репехову, а Никита Саввин и Тимофей Лунин будут только подручными ему…
Потом сам владыка в тот же день был у Ивана Васильевича и бил челом сложить гнев на милость и звал к себе великого князя хлеба-соли откушать, но Иван Васильевич его не пожаловал. С волнением и тревогой отъехал владыка Феофил, а к ночи собрал тайно у себя на думу великих бояр, посадников и тысяцких, старых и степенных. Собрались все заправилы Господы: Василий Ананьин, Федор Исаков, сын Марфы-посадницы, да Богдан Есипов, Иван Лощинский, Василий Максимов, Марфа Борецкая и другие богачи из великих бояр.
Все были мрачны, понимали грозящую им опасность.
— Неспроста он миром пришел, — первым заговорил степенный посадник Василий Ананьин, — ништо спроста он не деет. Чую, ограбит он всех нас. За земли наши боюсь ведь…
— Встречал яз великого князя на Волме, — вмешался Федор, — жаден он на дары-то. Злата, сребра и каменьев вельми хочет. Может, сим да почетом великим откупимся, сохранив свои вотчины…
— Боюсь, тщетно сие, — заметил владыка Феофил, — токмо мечтание. Получив много, захощет боле того. Огрешка наша великая в том, что после Шелони в докончании с Москвой верховный суд отдали князю московскому…
— Сего, отче святый, — возразил степенный тысяцкий Василий Масксимов, — не вернешь; близок локоть, да не укусишь. Одно оплечье у нас — король Казимир да Ахмат…
— Может, и братья великого князя, — заметила Марфа Борецкая, — он и у них вотчины грабит, кровных своих не щадит.
— Истинно сие, — сокрушенно подтвердил владыка Феофил, — сущий он волк ненасытный…
— А что, ежели, — взволнованно и тревожно оглядываясь, заговорил один из старых посадников, — что, ежели содеяти, как против отца его мыслили…
Все испуганно переглянулись, а владыка Феофил задрожал и замахал руками.
— Неподобно сие, — зашептал он свистящим голосом, — не можно сего было сотворити и с князем Васильем, а с Иваном Василичем и помыслити страшно. На сажень он сквозь землю все видит. Им все уж решено, и меры, о которых мы и не мыслим, им уж взяты! Чую аз, грешный, что безумны те, что захотят сие содеять, токмо сами погибнут и гибель Дома Святой Софии ускорят.
— Истинно, отче святый, рассудил ты, — проговорил твердо тысяцкий Василий Максимов, — силой против рожна не попрешь, токмо, как медведь, глубже рожон в брюхо собе всадишь.
— Что же и как нам деять, — послышалось со всех сторон, — как нам от Москвы спастись?
Наступило долгое молчание, которое прервал владыка Феофил.
— Дети мои, — заговорил он теперь спокойно, — откупаться надобно от князя Ивана покорностью и лаской, пирами чтить, дарить драгоценное. Алчность его утолять, а самим с королем и Ахматом сноситься тайно…
— Право сие, — подхватил степенный посадник Василий Ананьин, — надобно ему, как медведю, от которого бежишь, сначала рукавицы бросить. Пока косолапый их разглядывает, бежать. Настигать будет — шапку бросить, потом кушак, а напоследок и полушубок сбросить, лишь бы до подмоги добежать, с которой вместе и медведя убить можно…
Оживилось после этой речи все собрание, осмелело, согласились все с Ананьиным и один за другим стали предлагать, что делать.
— Пирами чтить великого князя, — говорили одни, — яств, питий и даров многих и дорогих не жалеть…
— Бросим, как медведю, золота, серебра, самоцветов, — поддерживали другие, — сукон ипских, зуба рыбьего…
— Парчу, бочки вин заморских давать будем, — кричали третьи, — золотые корабленники, коней, лошаков и всякое ино добро…
Развеселились все, и слуги владычные по приказу архиепископа заставили столы сулеями с дорогими винами и чарками к ним, подав на закуску яблоки, изюм, винные ягоды и прочие лакомства, что ввозились в Новгород с Востока и Запада.
Беседа пошла ровней и спокойней. Первым выступил Богдан Есипов, который предложил владыке Феофилу начать чествование великого князя.
— Ты, отче святый, — сказал он, — глава церкви нашей новгородской и глава Господы. Ты — первый в Новомгороде, от тобя и первая часть великому князю и наибогатые дары.
— А главное и то, — добавил Иван Лошинский, — что все земли Святой Софии ране были за князьями новгородскими…
— Истинно сие, — продолжал степенный посадник Василий Ананьин, — авось князь-то Иван насытится добровольными дарами и земель за собя брать не будет…
Говорили теперь уверенней меж собой, успокаивая друг друга, что великий князь московский не понимает, как, где и какую дань собирать в Кареле, у чуди и води, у чуваш и мордвы, в Югорской земле и прочих местах; что не ведает Москва, чем и как торговать с Ганзой, что Ганза все равно покупать все будет, как и прежде, только у Новагорода.
— Да и не разумеет великий князь, — закончил Федор Исаков, — как дань собирать, как из ее потом золото выжимать надобно. Легче ему готовое получать из наших рук. Пока же сие будет, успеем мы, как владыка сказывает, новые докончания добыть и с королем и с ханом.
На другой день после совещания тайного, ноября двадцать второго, были у великого князя на обеде в Городище владыка новгородский, князь Шуйский-Гребенка, посадник степенный Василий Ананьин, а также многие старые посадники и тысяцкие с боярами.
Пир был торжественный, и все на нем совершалось так, будто обе стороны в полном мире и согласии радостный праздник празднуют. Но в тот же день, после пира у князя, когда стали приходить во множестве, один за другим, жалобщики новгородские, сразу все обернулось по-иному. Приходили к великому князю и сами новгородцы и многие житьи люди из окрестностей Новгорода — из Старой Русы и других поселков и монастырей. Одни били челом великому князю, прося приставов, дабы не грабили их воины московские; другие жаловались князю московскому на своих же новгородцев.
— Государь, — говорили они, кланяясь низко, — наша земля много лет по своей воле живет, и о великих князьях не помнит и не слушает их. А много зла было и есть в земле нашей: убийства, грабежи и целых хозяйств внезапные и беззаконные разорения ото всех, кто сие свершить силу имеет. Спаси, государь, прекрати неисправления сии и зло от них великое.
Дьяки и подьячие великого князя все жалобы от жалобщиков принимали и все их записывали.
Слухи и разговоры о жалобах великому князю, который был уж у себя на Городище, взбудоражили все концы и улицы Новгорода. Резче пошли трещины вширь и вглубь меж богатыми и бедными, меж сильными и слабыми, и ясно увидел Иван Васильевич, что бояре новгородские, хотя и таятся, а все против Москвы, и захотел он поскорей нанести боярству могучий удар. Ведомо было великому князю и то, что все слабые и бедные следят за каждым шагом его и с волнением и радостью ждут удара по насильникам…
Ноября двадцать третьего въехал великий князь в свою вотчину, в Новгород.
Архиепископ Феофил со всем духовенством в праздничных ризах встретил великого князя крестным ходом с иконами и хоругвями, в сопровождении всех клиров церковных и монастырских. За духовенством шли густой толпой посадники, тысяцкие, бояре, житьи люди, купцы, всякие мастера, старосты концов и улиц и все черные люди.
Пред церковью Св. Софии великий князь принял благословение от владыки Феофила и вошел в храм вместе с клиром церковным. Здесь просил он отслужить молебен и приложился к образам Спасителя и Божьей Матери. После этого сам владыка торжественно совершил литургию. Великий князь, усердно молясь, отслушал ее до конца. После же окончания службы церковной поехал он со всеми своими князьями, боярами и воеводами обедать к архиепископу и был за столом владыки Феофила весел, охотно пил и ел у него. Многими дорогими дарами одарил его глава новгородской церкви и, окружив Ивана Васильевича великим почетом, проводил его на Городище с вином, а даров повез: три постава ипского сукна, сто золотых корабленников и зуб рыбий, да проводного — бочку вина красного и бочку вина белого…
На другой день, в пятницу, ноября двадцать четвертого, когда зима окончательно на санях приехала, повалили со всех сторон на княжой двор в Городище посадники, тысяцкие, бояре и житьи люди, и всяких сословий изветники и доводчики о злых делах челом ударить великому князю с вином и подарками посильными, жалобы принося на обиды и притеснения.
Продолжалось это и всю субботу. Множество новгородцев пришло с жалобами разными, среди них жалобщики от двух улиц — от Славковой и от Никитиной.
Обе эти улицы били челом государю о небывалом разбойничестве богатых и сильных Новгорода Великого.
— Не бывало сего, государь, от века, — говорили жалобщики, — неведомо такое от становления света и нигде не слыхано, чтобы власти градские народ свой били и грабили.
— Кто же сильники сии и грабители? — сурово спросил великий князь.
— Сии суть, господине, бояры великие: посадник степенный Василий Ананьин, Богдан Есипов, Федор Исаков, Григорий Тучин, Иван Лошинский, Василий Микифоров, Матвей да Яков Селезневы, Андрей Исаков, сын Телятьева, Лука и Семен Афонасовы, Мосей Федоров, Константин Бабкин, Лексей Квашнин, Василий Тютрюм, а с ними и люди Евфимьи Горшковой да люди Савелкова, наехав со всеми своими людьми на улицы наши, людей перебили, иных же и до смерти убили, а животов на тыщу рублев ограбили…
Жалобщики замолчали, ожидая, что скажет великий князь.
Иван Васильевич ничего не ответил и грозным взглядом оглядел бывших возле него — владыку Феофила, посадников Якова Короба, Василия Казимира с братом Яковом, иных бояр и житьих людей. Те переменились в лице от страха, но тоже молчали…
В это время Василий Иванович Китай ввел в переднюю князя новых жалобщиков.
— Государь, — сказал он, — сии бояре Лука да Василь Исаковы, дети Полинарьина, челом бьют на обиды…
— Сказывайте, — сурово молвил Иван Васильевич.
— Челом тобе бьем, господине, — начали братья, — на Богдана Есипова, на Василь Микифорова да на Памфила, старосту Федоровской улицы. Наехали они на двор наш, яко разбойники, со зброднями пьянчивыми, людей у нас перебили, а животы разграбили, взяли на пять сот рублев…
Великий князь опять грозно оглянулся на владыку и приказал:
— Хочу, чтобы ты, богомолец наш, и вы, посадники нашей вотчины, так рекли Великому Новугороду: «Дайте и вы своих приставов на тех самоуправцев, на коих великий князь своих приставов пошлет». Хочу яз дела сии сам разобрать. Пошлю яз бояр своих Федор Давыдыча да Ивана Борисыча к Новугороду, дабы дали им своих приставов на обидчиков и могли бы приставы их утром тут вместе с обиженными и обидчиками пред лицом моим стать…
В воскресенье, двадцать шестого ноября, после раннего завтрака прибыли на Городище в переднюю великого князя вместе с московскими приставами вечевые подвойские Назарий и Василий Анфимов, которых вече новгородское нарядило приставами, помогать во всем приставам московским.
Когда же великий князь вышел в переднюю свою в окружении знатных бояр, служилых князей, окольничих, детей боярских и дьяков, все обидчики и обиженные уже стояли перед ним.
На поклоны и шум приветствий Иван Васильевич ответил сурово и сдержанно. Он сознавал всю силу свою, зная, что его воеводы обступили уже Новгород Великий со всех сторон, заняли самые важные и крепкие места его обороны.
«Воеводы мои, — подумал он, — растянули Господу, как борзые волка. Шевельнуться она не может и токмо ждет, куда ее ударят: кистенем ли по носу или кончаром под сердце…»
Прищурясь, великий князь поглядел на самого надменного из посадников, на Василия Ананьина, который на Москве был с ним дерзок и груб. Теперь этот богач новгородский хотя и был озлоблен, но, видимо, почуял, что земля из-под ног у него уходит, и потерял всякую уверенность и надменность.
Степенный посадник, как и все бояре великие, понимал хорошо, что силой Господа ничего не возьмет. Нужно, как на тайном совете у архиепископа Феофила решено, обмануть Москву, выиграть время, найти союзников сильных. Взглянув на стоявших тут же уличанских старост Славковой и Никитиной улиц со своими почетными уличанами и на бояр Полинарьиных, понял он, что Великий Новгород ослабел, понял и то, что Москве ведомо, кого ей надобно поддержать в Новгороде, кого утопить…
Еще горше показалось ему присутствие на этом суде владыки Феофила и посадников. С ненавистью взглянул он на великого князя и беззвучно прошептал:
— Заставляет он нас самих на себя петлю накидывать…
Допрос обвиняемых, опрос жалобщиков вели дьяки государевы и Василий Иванович Китай, а Иван Васильевич, суровый и грозный, управлял следствием и порой только задавал резкие вопросы, словно стрелы вонзал.
Когда старосты Славковой и Никитиной улиц, а потом и Полинарьины подробно и точно, называя имена погромщиков, рассказали при всем собрании многолюдном о грабежах, убийствах, избиениях и хищении имущества, многие обвиняемые злобно пререкаться начали, укоряли старост во лжи и клевете…
Великий князь слушал молча, сдвинув брови, но вдруг сделал знак рукой, и все сразу стихло, и в тишине этой он грозно спросил:
— А где же при безрядье таком и беззакониях власти новгородские были?
Тишина в передней от сего совсем мертвой стала, и ответа ни от кого не было.
Великий князь остановил гневный взгляд страшных глаз своих на Василии Ананьине и заговорил четко и медленно:
— Посадник Новагорода, степенный, сам с дружиной своей разбойничал, а тысяцкий новгородский Василий Максимов в нетях был, ничто о сем не ведал!
Иван Васильевич смолк на один миг и, более возвыся голос, продолжал:
— Зато Господа о сем ведала, и златопоясники, приятели посадника степенного Василья Ананьина, с ним вместе разбойничали.
Государь встал и молвил страже своей:
— Сей же часец Василья Ананьина, Богдана Есипова, Федора Исакова да Ивана Лошинского в железа заковать, яко разбойников и татей.
Зазвенев оружием, окружила виновных стража великого князя и дети его боярские: Ананьина взял Иван Товарков, Богдана Есипова — Русалка, Федора Исакова — дьяк Микита Беклемишев, Лошинского — князь Иван Звенец.
Увели их всех в цепи ковать, а с товарищей их повелел великий князь своим приставам взыскать по иску ограбленных полторы тысячи рублей, отдав их на крепкие поруки — поручился за них архиепископ Феофил.
Князь великий, оглядев собрание, увидел изменников Руси православной Ивана Афонасова да сына его Елферия. Воспалился государь гневом великим и воскликнул:
— Поимать сих обоих немедля, увести вон отсюда и оковы на их наложить за воровство их, понеже мыслили от великого князя Новугороду датися за короля Казимира.
Взял Ивана Афонасова Василий Иванович Китай, а сына его Елферия — Юрий Шестак…
Еще три дня после этого великий князь судил обидчиков и многих осудил, а обиженных жаловал и оборонял.
На третий день, во вторник, прибыли к великому князю на Городище владыка Феофил и все посадники бить челом от всего Новгорода о взятых под арест боярах, чтобы пожаловал, смиловался он, казни им отменил и на поруки бы их дал.
Иван Васильевич принял ходатаев милостиво и с почетом, но, челобитья их не приняв, сказал резко:
— Ведомо тобе, богомольцу нашему, да и всему Новугороду, вотчине нашей много от бояр тех лиха чинилось, а ныне еще что ни есть лиха в вотчине нашей, то все от них чинится. Как же мне их жаловать?
Тут же простясь с челобитчиками, ушел из передней Иван Васильевич в покои свои и вызвал к себе князя Пестрого.
— Днесь же, Федор Давыдыч, — приказал он начальнику своей охраны, — ночью тайно пошли всех поиманных бояр в оковах и за крепкой стражей на Москву с приставами. Приставам же наказы борзо взять от Китая Василь Иваныча. Прикажи сей же часец прислать его ко мне вместе с дьяком Беклемишевым. С ними яз о наказах сих подумаю. Вотчины же их все идут за меня, великого князя.
Декабря первого снова пришел к великому князю на Городище архиепископ новгородский со многими посадниками — Василием Казимиром и братом его Яковом, Феофилактом Захарьиным и прочими боярами и житьими людьми челом бить о тех, кто владыкой на поруки взят, о Григории Тучине, Василии Никифорове, Матвее Селезневе и о товарищах их…
— Жалую их, — ответствовал великий князь на челобитье, — отменяю казни им за вину их, а убытки истцам возместить и полторы тысячи рублев за них приставам взыскать.
На этом завершились главные судебные дела у великого князя, а далее пошли мелкие челобитные мелких людей, но эти меньшие люди, поддерживающие на вече житьих, враждебно настроенных против великих бояр, теперь искренне верили в помощь и справедливую защиту Москвы от произвола новгородских верхов.
Это понял хорошо Иван Васильевич и указал Василию Ивановичу Китаю на необходимость укрепить эту веру.
— Вижу ныне в Новомгороде, — заметил он с настойчивостью своему окольничему, — оплечье наше утверждать надобно среди молодших. В Господе доброхотов мы токмо купить можем или страхом на службу к собе принудить. Молодшим же сама трудность жизни их на нас указывает. Уразумей сие, дабы править дела к нашей выгоде.
Сам же великий князь, наказав тех, кто лихо чинил Новгороду, делал вид, что охотно ходит на все пиры. Пирует он у архиепископа и у всех прочих с Николина дня почти непрерывно. Князь Василий Шуйский поднес на пиру у себя дары Ивану Васильевичу: три постава ипского сукна, три постава шелковой камки,[302] тридцать золотых корабленников, двух кречетов да сокола. Так же щедро и другие дарили великого князя.
Видя, что Иван Васильевич без отказа на пирах бывает, заправилы Господы верили все более в свои замыслы и радовались. Мягкость же великого князя, простившего вины товарищам главных виновников грабежей и бесчинства, взыскавшего только убытки в пользу истцов, еще более утвердила веру их, что от него можно так же откупиться, как откупались русские князья города от татарских ханов. Господа, жившая только рублем, ликовала, и пиры шли за пирами.
Четырнадцатого декабря великий князь второй раз пировал у владыки Феофила и даров получил: двести золотых корабленников, пять поставов ипского сукна, жеребца породистого, а на проводы — две бочки вина и две бочки меду.
На другой день пир был у посадника Василия Казимира, который поднес Ивану Васильевичу ковш золотой весом две гривенки,[303] сто золотых корабленников и двух кречетов.
Декабря семнадцатого пировал Иван Васильевич у Захария Григорьева и получил в дар двадцать золотых корабленников, четыре постава ипского сукна, а сын Захария, Иван, дал десять золотых корабленников да два зуба рыбьих.
Декабря же двадцать четвертого, в самый сочельник, на Городище у Ивана Васильевича была радость великая: прискакал вестник из Москвы от великого князя Ивана Ивановича и от великой княгини Марьи Ярославны.
Вестник Сергей, Саввушки стремянного брат, парень ражий, веселый и смышленый, словно Москвы кусок с собой привез — всех обрадовал при княжом дворе.
Принял вестника великий князь у себя в опочивальне, с глазу на глаз, только при брате его Саввушке.
— Ну, сказывай борзо! — нетерпеливо воскликнул Иван Васильевич, лишь кивком головы ответив на приветствие. — Сказывай, не томи, Сергеюшка.
— Государь Иван Иванович и государыня Марья Ярославна повестуют: «Живы и здравы есмы, и княгиня твоя Софья Фоминична и доченьки твои здравы. Княгиня ране мая рожать не будет. Бог бережет ее, и все у нее слава Богу. Будь здрав, государь, да поможет Господь тобе в делах твоих…»
Сергей замолчал, а Иван Васильевич разочарованно вздохнул: ждал большего, хотя и рад был несказанно вестям семейным.
Вестник откашлялся и заговорил снова, и лицо великого князя расцвело улыбкой.
— Государь же Иван Иванович, — продолжал Сергей, — повестует тобе в особину: «Государь мой, декабря десятого привезли на Москву новгородских бояр, тобой поиманных. Мы с Федором Василичем и князем Иван Юрьичем все по приказу твоему содеяли. Старик Бородатый ныне весь свой страх за тобя забыл, радуется, яко дитя малое. Руку целую твою, государь».
Иван Васильевич, довольный и радостный, хотел было начать расспросы о Москве и семье, но Сергей продолжал:
— Слуги твои, наместник Иван Ильич и дьяк Федор Василич, повестуют тобе: «Великий государь наш, рады мы делам твоим и Бога молим о здравии твоем. Разумеем все деяния твои и разумеем, что сие значит для Москвы и для всей Руси православной. От Орды страху нет — все еще вязнет Ахмат в басурманских делах своих с Перекопью и турками. Дай тобе Бог здоровья и силы. Земно кланяемся тобе оба за великие дела твои…»
Иван Васильевич, взволнованный всеми вестями этими московскими, сам наполнил чарку дорогим заморким вином и поднес ее Сергею.
— Пей за здоровье, — ласково молвил он, — да иди отдохни. Ты же, Саввушка, веди к собе брата, напои и накорми его. Да пришли ко мне сей часец Китая, Русалку и Мамырева. Скажи, думу, мол, государь с ними хочет думать. Взяли бы с собой все, что понадобиться может…
Рождество Христово великий князь встретил у себя на Городище весело, радуясь и вестям из Москвы добрым и успехам своим новгородским. Приказал он дворецкому Русалке пригласить к себе на праздничный пир архиепископа Феофила, князя Василия Шуйского-Гребенку, всех посадников и тысяцких, многих житьих людей и купцов.
— Принимать всех, Михайла Яковлич, — говорил он дворецкому, — вельми почетно и ласково. Угощай досыта всем, что у нас есть лучшего.
Иван Васильевич двусмысленно улыбнулся и насмешливо добавил:
— Пусть ведают, что яз казню токмо за лихие дела, а никакого зла Новугороду не мыслю. Им же во всем верю. Пить же с ними мы будем до позднего вечера. О страже и охране нашей пусть гребту крепкую имеет князь Пестрый и боярский сын Леваш-Некрасов со своими людьми…
После этого пира на Городище, у великого князя, снова пошли пиры у посадников, тысяцких и бояр новгородских — непрерывно с тридцатого декабря по шестое января, на которых великий князь получал дорогие дары во множестве: и поставы заморских шерстяных и шелковых тканей, и золотые корабленники, и золотые и серебряные сосуды, и каменья драгоценные, и соболи, и рыбьи зубы, и кони и лошаки, и бочки вина, и ловчие птицы для княжой охоты — кречеты и соколы…
Января же одиннадцатого степенный посадник Фома Андреевич Курятник, избранный вместо пойманного Василия Ананьева, и тысяцкий Василий Максимов, придя к великому князю в хоромы его на Городище, били челом ему от всего Новгорода тысячью рублями новгородскими серебром в отвес.
На другой же день Иван Васильевич принимал посла из Швеции, Орбана, родного племянника наместника шведского Стен-Стура. Посол этот привез великому князю подарки от короля и в их числе бурого жеребца.
Посол бил челом великому князю от наместника о продлении перемирия еще на двадцать лет между Швецией и Новгородом. Иван Васильевич челобитье Стен-Стура принял и повелел Господе и вечу перемирие взять со шведами по старине, а посла отпустил с почетом.
На прощальном же пиру на Городище, в тесном кругу, шведский посол завел речь о том, что у короля датского есть дочь Елизавета, молодая и красивая, что он, по своему разумению, считал бы за честь для короны шведской породниться с государем московским.
Иван Васильевич принял намеки эти благосклонно и молвил в ответ:
— Сие родство и яз бы считал за честь, но пусть о сем напишет сам король. Мы же с сыном подумаем вместе, ибо надобно ведать и волю великого князя Ивана Иваныча.
После отъезда шведского посла Орбана был пир для великого князя у Кузьмы Григорьева, а девятнадцатого января был третий и последний пир у архиепископа, на котором владыка Феофил поднес в дар Ивану Васильевичу триста золотых корабленников, ковш золотой с жемчугом весом две гривенки, два рога, окованных серебром, мису серебряную весом двенадцать гривен, пять сороков соболей да десять поставов разных ипских сукон.
Января двадцать третьего, за три дня до назначенного великим князем отъезда, вошел во время раннего завтрака к Ивану Васильевичу дворецкий Русалка и доложил:
— Дары-то все еще шлют, государь. Старые посадники и тысяцкие не успели пиров тобе нарядить и все ныне приходят сюды, на Городище, со всеми теми дарами тобе, которые на пирах дарить хотели. Опричь бояр, дары несут во множестве и купцы, и житьи, и лучшие люди. Мыслю, ни един в Новомгороде не остается, кто бы даров не принес. Будешь их принимать, государь?
— Всех принимать буду и, как ранее, дарами же в ответ жаловать буду, особливо молодших. Но объявляй всем, что яз принимать буду токмо до обеда двадцать пятого, а с ночи отъеду на Москву…
— Значит, государь, дары для твоего жалованья приносить в переднюю?
— Прикажи о сем, Михайла Яковлич, как и ранее было. Яз же вборзе в переднюю выйду…
Три дня великий князь, не ведая отдыха, принимал дары и челобитья и сам отдаривал всех, по достоинству каждого, и дорогими одеждами, и камкой, и чарками золотыми, и кубками серебряными, и соболями, и конями…
К вечеру двадцать пятого января доложил дворецкий Ивану Васильевичу:
— Государь, одних самых драгоценных подарков набралось на тридцать больших возов с лишком…
Великий государь сухо рассмеялся и резко сказал:
— Мыслят они, яз им хан татарский! Мыслят казной да дарами богатыми откупиться. Невегласы![304] Того не разумеют, что мне не корысть надобна, а токмо Русь единая, сильная и вольная держава!
Января двадцать шестого рано утром выехал великий князь из Новгорода в Москву, и первую остановку сделал у Николы на Волоке.
День стоял ясный, морозный и веселый. Иван Васильевич радостно дышал свежим воздухом, а думы его как-то самовольно разбегались. На душе было спокойно, и хотелось в родную, с детства дорогую ему Москву. Великий князь отдыхал и был доволен успехами в делах своих, хотя предвидел, что много ему еще предстоит трудов и забот.
К обеду приехал владыка Феофил и преподнес Ивану Васильевичу на проводы бочку красного и бочку белого вина. С архиепископом приехали князь Василий Шуйский, посадник Василий Казимир с братом, Захарий Григорьев с братом же, Лука и Яков Федоровы и прочие посадники и бояре, привезя проводных каждый по бочке вина.
Великий князь пригласил всех к себе пить и есть и дал подарки владыке и князю Шуйскому.
Поезд великого князя тронулся из Волока после обеда, когда солнце уже стало склоняться к закату, а белые, словно застывшие в небе облака начали розоветь, бросая отсветы и на снеговые поля, окаймленные темными хвойными лесами.
Владыка Феофил, князь Шуйский и прочие проводили великого князя до самого возка его и стояли несколько поодаль. Владыка и все посадники, хотя были понуры и печальны, видимо, скрыто радовались отъезду грозного государя.
Василий Иванович Китай, почтительно усаживая великого князя в возок и поглядывая на новгородцев, шепнул Ивану Васильевичу со злорадством:
— Конец Великому Новугороду…
Великий князь слегка усмехнулся и поправил:
— Токмо еще начало конца…
Февраля восьмого въехал князь великий в Москву утром, перед обедней. Было у него на душе так, что не хотелось ему заезжать в хоромы свои, и поехал он прямо к старой государыне. По всему родному, по московскому он соскучился, жаждал он поговорить с матерью свободно, по-русски, и пить и есть по-русски, а не ломать язык по-итальянски и тем самым мысли свои ломать, лопотать, как дите малое. Главное же — сыночек его, великий князь Иван Иванович, у бабки своей всегда завтракает, обедает и ужинает. Сыночка своего государь прежде всех хотел видеть.
На этот раз, после долгой разлуки, Ивану Васильевичу заметней было, как постарела Марья Ярославна. Пополнела очень, и все еще красивое лицо ее обрюзгло, исчертилось паутинками тонких морщинок. Под шестьдесят уже было Марье Ярославне, и глаза ее смотрели грустно, не светились, как ранее.
Нежная печаль шевельнулась в сердце великого князя и, принимая материнское благословение, он поцеловал руку матери долгим поцелуем. Рука ее дрогнула. Скрывая навернувшиеся слезы, Марья Ярославна нежно поцеловала сына и тихо промолвила:
— Время-то, Иванушка, яко птица, летит…
Бурно и радостно обнимал и целовал отца молодой великий князь.
— Отец, — говорил он весело, — все мы тут изделали по воле твоей.
— Добре, добре, сыночек, — остановил его отец, — днесь у меня перед обедом думу будем думать с дьяками и воеводами, и Ты нам все доложишь…
Потом, обратясь к матери, молвил почтительно и ласково:
— Много яз подарков привез из Новагорода, хочу тобе дары дать по хотенью твоему: есть у меня и златые и серебряные сосуды, и камни драгоценные, и поставы сукон ипских и камки всякой…
Марья Ярославна слегка улыбнулась и молвила:
— Ныне, Иванушка, более яз уж о душе своей пекусь и о жизни будущей. Помоги лучше мне обитель Вознесенскую достроить — малое дело осталось. Токмо надобна мне помощь строителей твоих фряжских…
— Не крушись о сем! — воскликнул Иван Васильевич. — Ванюшенька к тобе самого маэстро Альберти приведет, будет тобе знатным толмачом, добре разумеет он по-фряжски.
— Спаси Бог тя, сынок, за доброту твою и ласку, — продолжала Марья Ярославна, — чтишь ты и любишь матерь свою. Из прочего же подари мне постав сукна черного, токмо русского, московского для иноческого одеяния да жемчугу и самоцветов для украшения икон святых монастыря сего, в котором яз и дни живота своего окончу…
— Все исполню и днесь же все просимое тобой прикажу в хоромы твои принести…
Подали завтрак. Помолясь, все сели за стол.
— Ну, как, сынок, дела с Новымгородом? — спросила княгиня Марья Ярославна, разрезая на блюде горячий курник и подвигая куски его на блюдцах сыну и внуку. — Кушайте во здравие. У тобя, Иванушка, курник-то любимое кушанье, да и внучек его тоже любит…
— Какие днесь у тя дела, Иване? — спросил Иван Васильевич сына, не желая отвечать на вопрос матери.
— Сей часец после завтраку, — ответил Иван Иванович, — прием у меня: будут в передней моей Иван Юрьич да Федор Василич…
— Добре, — весело сказал великий князь и шутливо попросил: — Токмо молю, ты уж прием-то свой днесь отмени и сам вместе с Курицыным и Патрикеевым приходи ко мне думу думать, часа за два до обеда…
Когда молодой великий князь ушел после завтрака, Иван Васильевич заметил, что Марья Ярославна заволновалась, хотя и старалась скрыть это. Наконец, не выдержав, она заговорила с горечью:
— На что руку свою ты подымаешь, Иванушка? Владыка Геронтий сказывал, от святых обителей вотчины отторгаешь ты…
— Отторгаю, матушка, от излишков их, — почтительно и спокойно ответил Иван Васильевич. — Государству сие надобно. Монастырям же государство — защита от разорений татарских и еретических настроений.
Старая государыня только глубоко вздохнула, но ничего не ответила. Помолчав, она спросила:
— А у Софьюшки был?
— Нет, еще не был. Тобя ранее видеть хотел да сыночка. Сей часец иду к ней…
Иван Васильевич встал из-за стола и простился с матерью.
Когда великий князь вступил в хоромы супруги своей, Софья Фоминична, хотя и отяжелела еще больше, все же выбежала ему навстречу с обеими дочками. Она радостно улыбалась, и лицо ее загорелось румянцем.
— Ah! Che piacere![305] — воскликнула она. — Che piacere!
Иван Васильевич обнял ее и трижды поцеловал, потом приласкал дочек и понес их обеих на руках, следуя за женой в трапезную.
Здесь встретил его дворецкий Данила Константинович и, здороваясь с государем, почтительно поцеловал его руку.
— Данилушка, — молвил великий князь, — Русалка Михаил Яковлич здесь?
— У казначея твоего, государь, — ответил дворецкий, — подарки новгородские твои на хранение ему сдает по описи…
— Сходи к нему со слугой государыни, попроси от моего имени небольшой короб один, он ведает какой, да принеси его сюды.
— Что ты велишь нести Даниль? — спросила Софья Фоминична, сияя улыбкой и догадываясь, что это подарки.
— Сей часец увидишь, — смеясь, ответил великий князь и налил чарку заморского вина себе и жене.
Когда великая княгиня взяла свою чарку, Иван Васильевич чокнулся с ней, молвил:
— Твое здоровье!
— И твой здорофь! — ответила она и, обняв мужа, снова трижды поцеловала его.
Вошел дворецкий, а следом за ним слуга с лубяным коробом. Сорвав с короба крышку, Иван Васильевич достал из сена большой золотой ковш весом две гривенки, украшенный самоцветами, потом большую серебряную мису весом двенадцать гривенок, а в ней — золотые обручи, перстни и серьги с алмазами, изумрудами, яхонтами и жемчугом. Были в коробе и золотые чарки и кубки.
Каждую вещь Софья Фоминична встречала с восторгом и радостью, восклицая, как всегда, по-итальянски:
— Grazia, mio sovrano! Non capisco in me della giora![306]
Когда все было извлечено из сена, а дворецкий и слуга ушли, унося пустой короб, великая княгиня, восхищаясь подарками, стала расставлять посуду на полки поставцов, а серьги, перстни и обручи укладывать в ларцы.
Иван Васильевич, довольный искренней радостью жены, подошел к ней и сказал:
— Мне надобно думу думать пред обедом в моей трапезной…
Увидя, что Софья Фоминична огорчилась и нахмурилась, добавил ласково:
— Яз отдыхать после обеда приду в твою опочивальню…
Она сразу просветлела и, обняв мужа за плечи, проговорила со смехом ему в самое ухо:
— Sono agli ordini snoi, mio sovrana![307]
В одиннадцатом часу дня Иван Васильевич был уже в своей трапезной, где его ожидали великий князь Иван Иванович, князь Иван Юрьевич Патрикеев и дьяк Федор Васильевич Курицын.
Встреча была сердечной и радостной, но после обычных приветствий государь сразу же приступил к делу.
— Хребет змее новгородской перебили, — начал он весело, — токмо жало еще не вырвано. С Божьей помощью и сие вборзе содеем.
— Великие дела творишь ты, государь, — радостно отозвались дьяк и наместник, — крепишь Русь православную.
— Не забывает Бог, не забывает нас своей милостью! — воскликнул великий князь и, обратясь к стремянному своему, сказал: — А ну-ка, Саввушка, прикажи вина подать нам и белого и красного из новгородских подарков…
Помолчав немного, государь спросил:
— Готовы ли списки служилых дворян, которых в ратных помещиков обращать будем?
— По мере сил, государь, изделано, — ответил князь Патрикеев.
— Вот, государь, списки, — продолжил Курицын. — В них указаны токмо годные к ратному делу. Мы с князем Иваном Юрьичем тех выбирали, кто в ратях бился и многим воеводам ведомы, яко добрые вои.
Федор Васильевич разложил на столе два объемистых списка, но не равных: один был во много раз толще другого.
— В сем списке, государь, — проговорил дьяк, указывая на меньший, — разные ратные люди: коло ста человек из бедных служилых князей, более воев из Ярославского и Ростовского княжеств, а сверх того разные ратные люди из московских боярских и служилых родов. Их более двух сот…
— А в большом списке? — спросил Иван Васильевич, хмуря брови, но тотчас же просиял, получив ответ:
— Токмо дети боярские, — ответил Курицын. — От многих городов тут они собраны: от Москвы, Ростова, Звенигорода, Юрьева-Польского, Суздаля, Устюжины, Переяславля, Володимира, Костромы, Димитрова, Ярославля и прочих мест! Всего, государь, коло двух тысяч!..
— Добре, добре сие! — радостно воскликнул великий князь. — Обратим мы государство Господы новгородской в государство московских помещиков! Выпьем за новое государство, наливай кубки, Саввушка!..
Но князь Патрикеев и дьяк Курицын онемели от удивления, поразил их неожиданный поворот мысли Ивана Васильевича. Первым пришел в себя дьяк Курицын, встал и, отдав низкий поклон государю, сказал взволнованно:
— Великое дело, государь, тобой придумано! Вся Русская земля тобе за сие поклонится. Ты более, чем Святогор-богатырь, — землю ты святорусскую переворачиваешь!..
— Пока токмо пробую, — усмехаясь, возразил великий князь. — Взял яз для помещиков вотчины токмо у шести златопоясников, которых сюды в оковах прислал, да у двух монастырей богатейших: у Юрьева — семьсот двадцать три обжи,[308] а у Аркажского — триста двадцать три обжи! Не хочу пока гусей дразнить. Бог даст, так дело сие доведем, что сам плод в руки падет, без пролития крови!
Иван Васильевич, как это бывало с ним часто, задумался на краткий миг и забыл обо всем вокруг себя. Вдруг он неожиданно поднялся с места и стал ходить крупными шагами вдоль трапезной.
— Нет, сего не убоюсь! — резко произнес он, остановясь перед собеседниками. — Ежели детей боярских не хватит, наберу лучших из холопов московских, посажу их на землю служилыми людьми! Особливо вдоль рубежей наших! И сии помещики служилые будут во всем равны дворянам и сами потом дворянами станут.
Этим новшеством, которое путало взаимоотношения всех сословий, изумлен был не только родовитый князь Патрикеев, но даже и Курицын, выходец из простого служилого рода. Это грозило развалом всех обычаев, разорением порядка всей жизни государственной…
Выслушав все опасения и возражения, великий князь весело усмехнулся и молвил:
— А вы смелей о сем сказывайте. Чем же сие новшество дивит и пугает вас?
— Государь! — горячо воскликнул князь Патрикеев. — Да как же тогда всем вотчинникам быть? Ведь все наши холопы и послужильцы дворянами быть захотят. Кто же в слугах у нас останется…
Иван Васильевич громко рассмеялся и продолжал:
— Сего не страшитесь! За время живота нашего токмо в Новомгороде и землях его сотворить сие успеем. На Москве же сие сотворят дети и внуки наши. При единодержавстве в государстве не может быть вотчинных государей, а могут быть токмо слуги государевы…
Накрыли стол для обеда и стали подавать кушанья. Проголодавшийся Иван Васильевич с удовольствием потер руки и заметил, смеясь:
— Сие вовремя. Ну, прошу всех за стол. Мыслю, вы так же голодны, как и яз. Для началу же выпьем за всех послужильцев, которых испоместим в новгородской земле!..
За столом беседа повелась о другом.
— Прости, государь, — заговорил Курицын, — не повестил тобя о взятии Бахче-Сарая Ахматом, новые вести о сем пришли…
— Добре, — отозвался великий князь, — яз веровал в истину сего и ранее, когда посол наш Марко Руффо,[309] от царя иранского Узун-Хасана возвратясь, мне о сем сказывал. И посол Господы венецейской Контарини, который с Руффом приехал, тоже о сем ведал. Главное то, что могучий шах посла нашего с почетом великим принимал и, помни Федор Василич, обещал Узун-Хасан помогать нам против Большой Орды. У Хвалынского моря он ведь в соседстве с Ахматовым улусом. В одном досада — стар он, за семьдесят ему, но, бают, могуч еще. От третьей жены сыну его семь лет…
— Посол-то Узун-Хасанов сказывал мне, — добавил дьяк Курицын, — что во младые лета много терпел обид от ханов татарских…
— Верно, — молвил Иван Васильевич, — почет надо великий оказать послу Узун-Хасана. Борзо яз приму его с почетом в передней и отпущу восвояси. Подумай с Ховриным, какие дары достойно дать шаху сему от государя московского. А Хасан нам какие подарки прислал?
— Камка, государь, камни драгоценные — алмазы, изумруды и яхонты, а также добрые сабли булатные в ножнах золотых с каменьями, халаты шелковые китайские, кубки и прочее. Все великой цены.
— Добре, — остановил дьяка Иван Васильевич. — Так же и отдарить надобно…
Великий князь встал из-за стола и, перекрестившись на образа, милостиво молвил:
— Утре после завтраку будьте все у меня. Подумаем и решим, как в новых поместьях, кому из помещенных и сколь обжей земли давать.
У себя на Москве великий князь покоя от Новгорода не ведал. Марта тридцать первого, когда дня уже на два часа прибыло, а лед на реках подтаивать стал, готовясь к подвижке, в Москву прибыл в ночи архиепископ Феофил, чтобы челом бить великому князю от всего Великого Новгорода, все за тех же шестерых сосланных великих бояр новгородских, которые и поныне сидят еще и на Коломне и в Муроме. Со владыкой же были и посадники: Яков Короб, да Яков же Федоров, да Акинф Толстой и многие от житьих.
Привезли новгородские сановники из Господы дары великому князю многие и дорогие.
Повелел Иван Васильевич Курицыну пригласить их к себе на обед.
— Зови всех, Федор Василич, наутре, в понедельник. Ожгу яз их на Марью-то-зажги-снега, — зло молвил он и, смеясь, добавил: — Чаю, подарков опять навезли! Все еще меня купить мыслят, яко хана татарского. Они изолгать мя хотят, яко дите малое, сами же королю Казимиру пороги обивают, да и от Ахмата ждут помощи!..
Великий князь был взбешен, видя упорство Господы новгородской, хотевшей любой ценой освободить вождей своих. Ясно чуял он упорную крамолу и знал — будет еще много распрей и даже крови, но что было сил у него сдерживал себя…
На другой день, апреля первого, был Иван Васильевич за обедом весьма милостив с новгородцами, хотя гнев все еще кипел в сердце его.
В ответ на челобитье владыки Феофила о заключенных боярах государь как бы заколебался и делал вид, что не знает, как отвечать.
— Яз, отец мой и богомолец, — говорил он архиепископу новгородскому, — не хочу зла Новугороду. Страшусь токмо, что народ-то будет против нас. Осудили мы с тобой злодеев его, а ныне вот мы же миловать будем сальников и беззаконников! Дать время надобно народу, дабы гнев его остыл.
За этим и за прощальным обедом седьмого апреля, в вербное воскресенье, одни и те же ласковые речи говорил челобитчикам великий князь, прощаясь с ними и щедро их отдаривая за дары их. Проводил он их восвояси с великим почетом, но никого из заточенных вельмож новгородских не выпустил.
Мая девятнадцатого, за день до праздника Константина и Елены, в воскресенье, после заутрени родилась великому князю третья дочь, которую, как и первую, Еленой же назвали в честь праздника.
В конце же этого месяца, как пошутил Иван Юрьевич Патрикеев, еще «была прибыль» великому князю: прибыли, оставив своего князя тверского, бояре и дети боярские со всеми своими дворами и людьми: Григорий да Иван Никитичи Жито, Василий Данилов, Василий Бокеев, Димитрий Кондырев и многие другие.
— Чуют, что из Москвы сильным ветром подуло, — усмехнувшись, ответил Патрикееву Иван Васильевич, а Курицын добавил:
— Сим ветром не токмо Господу новгородскую, а и князя тверского снесет…
— Как Бог даст, — сказал великий князь, — так и станет. Ежели Господь по благости своей Орду до времени от нас отвратит, а Казимир еще более у чехов и угров завязнет, то лучшего и не надобно…
Иван Васильевич хорошо знал, что из-за всех рубежей злобно глядят на Москву враги ее, да и на самой Руси многие из своих на нее зубы точат. Он понимал, что всякая победа московского князя, всякий успех его по укреплению Руси крепче объединяет врагов Москвы, которым Новгород, Тверь и даже свои удельные с охотой великой дорогу откроют…
— Круг Москвы народу много, — молвил Иван Васильевич своим собеседникам, — и за спиной у всякого нож острый спрятан…
Июля восемнадцатого, перед самым ильиным днем, когда конец косьбе приходит, а жнитву — начало, прибыл на Москву к великому князю из Большой Орды от царя Ахмата посол, именем мурза Бочюка.
Изгнав Менглы-Гирея из Крыма, Ахмат возгордился, поверил в свою силу, решил, что наступило время наказать непокорного великого князя московского, напомнить ему времена Батыя, когда татары жгли, грабили, заливали кровью всю землю русскую, уводили огромные полоны, обращая русских людей в рабов своих или продавая их в рабство на восточных рынках.
Мурза Бочюка въехал в Москву с большой пышностью: находилась при нем дружина из пятидесяти отборных конных воинов в богатом вооружении и на дорогих конях, пятьсот пятьдесят купцов со множеством коней для продажи, с огромным обозом из различных товаров…
На приеме у великого князя гордо вручил мурза Бочюка Ивану Васильевичу дерзкую и надменную грамоту Ахмата. Великий князь, приняв посла по обычаю с честью, внешне спокойно слушал из уст татарского толмача перевод грамоты:
— «Ярлык Ахмата-царя. От высоких гор, от темных лесов, от сладких вод, от чистых полей Ахматово слово к Ивану. От четырех концов земли, от двунадесять поморий, от семнадесять орд, от Большия Орды.
Ведай. Был у меня недруг, который стал на мое царство копытом, так яз сам на его царство стал всеми четырьмя копытами, и убил Бог его своим копьем, а дети его по чужим ордам разбежались. Четверо из них от меня в Крыму отсиделись. Вас же еще царь Батый покорил, а чрез него и яз государь ваш. Посему собери мне в сорок ден дани шестьдесят тыщ алтын, да двадцать тыщ вешней, да шестьдесят тыщ алтын осенней. На собе же носи знак покорности, как при Батые, — колпак с вогнутым верхом. Если же подати мне в сорок ден не сберешь и не будешь носить знамени Батыева, то дворяне мои в сафьяновых сапогах с парчовыми колчанами у тобя будут.
Укрепленные пути твои по лесам мы видели, броды по рекам сметали. Меж сих дорог яз нашел один город твой. Так вот, сведи оттоле царевича Даниара, а ежели не сведешь, то, его ищущи, яз и тобя найду. Яз от Алексина ушел, ибо мои люди были без зимней одежи, а кони без попон. А минет сердце зимы — девяносто ден, — и яз опять на тобя буду, и пить тобе тогда у меня мутную воду».
Великий князь был бледен, лицо его словно застыло с легкой улыбкой на губах, а глаза смотрели мимо людей. О содержании ханской грамоты ему было известно дня за два до приема, а устный приказ великому князю приехать в Орду был понят Иваном Васильевичем как угроза за отказ платить Ахмату дани-выходы, которые Батыем еще установлены были.
Требование же свести, отпустить от себя царевича Даниара, который с конными полками своими всегда мог отрезать Ахмата от Орды или, хуже всего, сделать набег на самый Сарай и даже полонить жен и детей царя ордынского, показало великому князю, что Ахмат весьма боится его служилых царевичей. Ивану Васильевичу стало ясно, что Ахмат без короля Казимира войны с Москвой не начнет, причем и хан и король надеются только на ту войну, которая может начаться сразу с двух сторон, на двух рубежах, а сверх того в том случае, когда внешних врагов поддержат изнутри Новгород, Тверь и удельные князья московские. Все это еще накануне приема Иван Васильевич продумал и принял свои меры и теперь, слушая оскорбительную грамоту, думал о том же.
Неожиданно для всех он вдруг весело улыбнулся, а в мыслях его промелькнуло: «Улита едет, когда-то будет! Пока же время у татар купить надобно. Блеснуть золотом в жадные глаза их…»
Он сделал знак Ховрину, и тотчас же, выйдя из-за рядов стражи, слуги внесли лубяной короб с драгоценностями, потом другой такой же короб, после того стали вносить соболей и поставы ипских сукон и камки. Когда все составили на полу перед троном государевым, великий князь встал и молвил:
— Все сие — дары великому царю Ахмату, да живет он сто лет, и слугам его с почетом и любовью от великого князя московского.
Дьяк Курицын перевел эти слова татарам, которые все в знак удовольствия пощелкали языками и, прижав правую руку сначала к сердцу, потом ко лбу, опустили ее к полу и низко поклонились, на шаг отступив назад.
— Живи, княже, — заговорили татары все разом, — многие тобе лета!
Когда великий князь снова сел на трон, казначей государев Димитрий Владимирович велел поставить на скамью первый лубяной короб и, держа в руках опись содержимого в этом коробе, велел вынимать вещи и ставить на стол.
В это время великий князь, склонясь к сыну, шепнул ему с усмешкой:
— Гляди, как дары новгородские отторгают новгородцев от их же союзников!..
— Дары царю Ахмату, — произнес Димитрий Владимирович и стал перечислять все драгоценные вещи из золота и серебра, украшенные финифтью, чернью, резьбой и чеканкой, сверкающие самоцветами и жемчугом. Тут были золотые чарки весом в гривенку, достаканы и кубки весом от двух до четырех гривенок, блюда, сулеи и мисы серебряные от шести до двенадцати гривенок, сабли в золотых и серебряных ножнах, усыпанных каменьями драгоценными…
— Десять поставов сукон ипских разных цветов, три постава камки, рыбий зуб, — продолжал читать казначей, а слуги приносили называемое, ставили на стол и возле стола с подарками Ахмату…
Среди посольства татарского все это вызывало оживленные разговоры с причмокиванием губами и прищелкиванием языком от восхищения.
— Подарки женам царя Ахмата, — стал читать Ховрин второй список, а слуги стали вынимать из короба украшения женские: перстни и серьги с дорогими каменьями, обручи золотые, булавки с пружинами, гребни из черепахи и прочее, для красы женской нужное.
Потом принесли слуги пять поставов дорогого разноцветного шелка и два постава парчи золотой и серебряной.
Еще более оживления вызвала разборка второго лубяного короба. Вся передняя великого князя загудела, как улей.
Великий князь сам выбрал красивую золотую чарку с бирюзой и жемчугом и подарил из рук своих мурзе Бочюке. Тот прижал ее к груди и ко лбу, низко поклонясь великому князю.
Иван Васильевич, сидя на высоком троне, с презрением щурил глаза на толпу жадных степных хищников и ясно видел всю Орду, которую «Господь уже переменил»:
— Орды не будет, — беззвучно прошептал он…
Великий князь московский в Орду не пошел: Ахматова же посла отпустил он шестого сентября, сказав ему такие слова:
— Великому царю Большой Орды Ахмату-хану, да продлит Бог годы живота его, повестуй: «Отец и повелитель наш! Мы подчинены и послушны вам, а нам на пороге государства важна ваша милость. Дабы вспомнили нас добрым словом, шлем вам в изобилии драгоценные подарки, а покорив врагов своих, посылать еще более даров будем, ибо верны вам, как было сие при Саине-царе, при самом Батые. У нас врагов много, и мы боимся, как бы они не содеяли нам злой западни, сказывая ложные вести. Вы не верьте словам их, пока не получите правдивых вестей от нас. Веруем в вашу благожелательность, посылаем с вашим послом своего посла, боярина Матвея Бестужева».
В этот же день вечером был вызван к государю боярин Бестужев на думу с обоими государями, старым и молодым, и дьяком Курицыным, который со слов Ивана Васильевича уже наказы составил и по утверждении государем послу их вручил при обоих великих князьях.
Прощаясь с Матвеем Бестужевым, Иван Васильевич троекратно облобызал его и благословил.
— Да поможет Господь тобе и в пути и в делах с Ахматом, — проговорил он. — Трудно сие будет, но порадей для Руси православной. Ласкай хана, обещай все, что он похочет. Всякой ценой нам время у Орды купить надобно. Опричь даров, которые хану, ханшам и мурзам предназначены, даст тобе Димитрий Володимирыч корабленников золотых, чарок, кубков, перстней и прочего из мелочи на бакшиш и рушвет ханским вельможам. Долго в Орде не будь, ворочайся борзо. За подарки вельможи татарские тобе в сем помогут…
В то же самое лето тысяча четыреста семьдесят седьмое, с великого поста, февраля двадцать третьего, началось меж Москвой и Новгородом никогда не бывалое. Приехал на Москву посадник Захарий Григорьев со многими новгородцами челом бить великому князю, чтобы дал он им от себя пристава: одним — как ответчикам, другим — как истцам. Докладывая о сем Ивану Васильевичу, престарелый дьяк Степан Тимофеевич Бородатый говорил ему с великим удивлением:
— Не бывало, государь, у них обычая до самого сего дни к великому князю на суд ездить…
Но Иван Васильевич все же принял всех челобитчиков, судил их и своих приставов им дал.
Вслед за ними, на второй неделе поста, еще более новгородцев в Москву понаехало. Были тут посадники Иван Кузьмин да Василий Никифоров и другие, множество житьих людей, много иных новгородцев, и горожан и поселян, были даже вдовы и черницы и вообще все судом новгородским обиженные. Все они челом били великому князю: одни — обиды искать, другие — ответ держать…
Было среди этих жалобщиков много доброхотов московских, особливо из молодших и черных людей, которые преданы Москве были по совести, желали быть под рукой великого князя, а не под рукой Господы и короля Казимира.
От этих людей через дьяка Бородатого и по донесениям наместников своих новгородских узнал Иван Васильевич, что в Новгороде на вече силу взяли молодшие люди, которых все черные люди поддерживают, что Господа уже самовластно распоряжаться не может, что даже сам архиепископ новгородский уж против веча не идет.
Все же, по осторожности своей, великий князь не предпринимал никаких решительных действий. Он внимательно приглядывался и терпеливо ждал, что будет дальше.
И вот в марте нового года, на пятой неделе великого поста, прибыли на Москву к обоим великим князьям, к Ивану Васильевичу и Ивану Ивановичу, послы от архиепископа Феофила и от веча новгородского: Сидор, игумен Николо-Белого монастыря, вечевой подвойский Назарий и вечевой дьяк Захарий били челом великим князьям, были бы они Новгороду не господами, а государями.
Снова пред великими князьями предстал знакомый уж им Назарий, красивый юноша с сияющими глазами.
— Мы, государь, — сказал он великому князю, — все доброхоты московские, ныне объединились крепко со всеми против Господы. Ныне на вече сила у нас. Все молодшие за един стали. Нонечко вече все, без Господы токмо, к тобе нас послало звать тобя государем Новугороду, потому живота в Новомгороде никому нет, опричь Господы. Мы, государи, руки к вам простираем, ко владыкам нашим: протяните и вы нам руку помощи. Содейте сие, государи, пока еще в силе мы, а Господа в страхе великом, не видя собе помощи ни от царя Ахмата, ни от короля Казимира…
Такие же речи говорили и два других посла, подтверждая слова Назария. За это старание и помощь Москве великий князь наградил дьяка и Подвойского вотчинами, а Сидору обещал через митрополита устроить его игуменом в большом монастыре на Москве или близ Москвы.
Великий князь был доволен и решил закрепить это изустное решение веча, на котором в этот раз сила оказалась за молодшими и черными людьми…
— В сих, — молвил он сыну, — оплечье наше против Господы. Поддержать их надобно.
— Как же поддержать-то? — спросил отца Иван Иванович. — Ведь у Господы полки есть, а у доброхотов наших вся сила — токмо они сами…
— Их в свое время московские полки поддержат, — усмехнувшись, заметил Иван Васильевич, — а пока мы вот подумаем, кого в Новгород отпустить послами ко владыке и вечу новгородскому. Мыслю, дьяка да двух воевод с крепкой стражей…
— Яз мыслю, государь, — сказал Курицын, — из дьяков послать Василья Далматова, а из воевод кого — тобе самому лучше ведомо…
— Мыслю, князь Федора Пестрого да Ивана Борисыча Жито, — молвил великий князь. — Далматов тоже тут к месту: разумен и хитр. Пусть пытают они у новгородцев — какого хотят государства от нас? Послов же их пока яз на Москве задержу. Не след им теперь в Новомгороде быть. Чую яз, там нестроения и смуты Господа почнет после запроса нашего.
К концу мая месяца, когда нежданно морозы ударили и лужи по ночам замерзали и только к концу дня успевали оттаивать, послы московские прибыли в Великий Новгород. Всю дорогу они словно поздней осенью ехали, видя, как овощь огородная побита стужей этой необычной и как погибло все обилье садовое…
На другой день после приезда в Новгород, двадцать восьмого мая, послы московские в сопровождении стражи своей, согласно уговору с владыкой и посадником, прибыли на вече, как только зазвонил вечевой колокол.
Они увидели, что народ уже весьма возбужден доброхотами Господы, снова поднявшей голову. Видели послы и московских доброхотов, но их было мало. Воеводы московские переглянулись и знаком подозвали начальника стражи.
— Аким Ипатыч, — тихо молвил князь Федор Давыдович, — будь на чеку на всяк недобрый час…
— Истинно, — ответил Аким Ипатович, — я от Новагорода николи добра не жду, а токмо худа…
Появились члены Господы на помосте степени и пригласили туда послов московских. Когда послы воссели на скамьи, посадник степенный Фома Андреевич Курятник после обычных приветствий народу при открытии совещания закончил свою речь так:
— Сей часец слово за послами господина великого князя Ивана Василича.
Крики толпы прервали его.
— Да живет господин великий князь! — закричали со всех сторон.
Когда же шум начал уж затихать, вдруг явственно послышались голоса небольшого числа людей:
— Да живет государь наш князь Иван Василич!..
Неожиданно эти жидкие голоса были подхвачены мощным ревом великокняжеской стражи:
— Да живет много лет государь наш!..
Это произвело большое впечатление, и толпа сразу стихла. Пользуясь этим, посадник Фома Курятник продолжал:
— Послы скажут слово великого князя…
Поднялся со скамьи и дьяк Василий Далматов, встали вслед за ним и воеводы московские, поднялись со скамей и члены Господы…
— Государь Иван Василич сказывает: «Были у меня послы от богомольца моего владыки Феофила и от веча новгородского, челом били и звали государем Новугороду. Какого же государства вы от меня хотите?»
После мгновенной тишины охватившей всю вечевую площадь, понеслись со всех сторон вопли и крики:
— С тем мы не посыловали!..
— Сие есть ложь!..
— Сие переветники[310] тайно от нас содеяли!
— Бей всех, кто на Москву ездил!
Послы видели с высоты степени, что в толпе началась свалка. Сторонники Господы напали на сторонников Москвы:
— Бей их! Переветники все!
Часть толпы бросилась к степени, и дьяк Далматов увидел — схватили Захария Овинова, которого он по Москве знал, слышал сквозь шум и рев, как Овинов кричал:
— Сие боярин Василь Никифоров содеял! Он князю крест человал от Новагорода…
Толпа оставила Овинова и бросилась искать Василия Никифоровича Пенкова. Овинов скрылся, а через некоторое время с бранью и побоями приволокли к степени Василия Пенкова и, поставив лицом пред всеми, закричали:
— Ты — переветник! Ты был у великого князя! Ты человал ему крест на нас!..
Пенков же, собрав все свои силы, закричал громко:
— Человал яз крест великому князю, дабы служить ему правдой и добра хотеть! На государя же, на Великий Новгород, ни на вас, ни на Господу свою и братию не целовал!.. Оговор сие…
Но пьяный бродяга какой-то, взмахнув топором, рассек ему голову. С ревом подскочили другие и, размахивая топорами, изрубили его в мелкие куски.
Вспомнили тут, что и Овинов на Москве был у великого князя, толпой бросились искать его, а оставшиеся, сгрудившись около самой степени, избивали московских доброхотов и кричали:
— По старине всему быть! Лучше Литве поддадимся!.. Некоторые же явно и дерзко кричали:
— Да живет король Казимир!..
Послы, видя такое безрядье великое, мятеж убийства и грабежи, дали знак страже своей. Московские конники по примеру начальника своего Акима Ипатовича, блеснув обнаженными саблями, стройно развернулись и лавой направились к степени, стоящей посередине площади. Никто не посмел заступить им дороги, очищая место. Очутившись у помоста, конники обернулись лицом к толпе, образуя ход, по которому стремянные подвели коней воеводам и дьяку к самой степени.
Сев на коней, послы в сопровождении стражи спокойно поехали к себе на Городище, где стояли у наместника великого князя.
Безрядье, убийства и грабежи продолжались по всему Новгороду. Убийцы настигли и убили Захария Овинова с братом его Кузьмою на владычном дворе, убили еще некоторых доброхотов московских, а у тех, которых не нашли, дворы разграбили. Многие из сторонников Москвы — бояре, житьи и прочие — разбежались, а иных из них настигли и, схватив, посадили в темницы. Послам же московским и страже их никто из народа никакого зла не сделал: одни не хотели, другие не смели.
Господа чтила послов, но долго не давала ответа, ибо дьяк Далматов по наказу государеву требовал ответ писанный, чтобы всякая измена новгородская вошла бы в изборник новгородских провинностей.
Наконец послов отпустили именем веча с такой грамотой, обращенной к обоим великим князьям. Главное из нее прочел дьяк Далматов обоим воеводам:
— «Вам, господам своим, челом бьем, а государями вас не зовем; а суд вашим наместникам на Городище по старине; а вашему суду великих князей и ваших тиунов у нас не быть. Дворища Ярославля вам не даем. На чем на Коростыни мир кончали, по тому докончанию хотим с вами и жить…»
Старый воевода князь Федор Давыдович, выслушав это, покачал головой и со вздохом сказал:
— Сами собе смерть подписали…
Только июля тринадцатого послы государевы воротились в Москву и привезли с собой ответную грамоту Господы новгородской.
Иван Васильевич, хотя давно уж знал все о делах новгородских от наместников своих и бежавших доброхотов московских, был весьма рад этой грамоте. Передавая ее дьяку Курицыну, Иван Васильевич сказал:
— Пусть дьяк Гусев переписать велит грамоту для изборника о воровстве новгородском. Моим судом судились, государем звали, а тут от всего отрекаются…
На другой день после этой беседы, когда грамота была переписана, дьяк Курицын за ранним завтраком снова принес ее государю. Великий князь повелел Саввушке немедля заложить колымагу.
— Поедем мы с Федор Василичем к митрополиту, — сказал он, — и ты с нами, взяв малую стражу…
Владыка Геронтий встретил государя у красного крыльца в сопровождении духовных чинов, которые при митрополичьем дворе служат ему.
Приняв благословение от митрополита, государь и дьяк Курицын поднялись в переднюю владыки. После краткой молитвы Иван Васильевич сел на государево место и сразу начал беседу о деле.
— Отец мой и богомолец, — обратился он к владыке, — новгородцы крамолу куют, как перед Шелонью, мятежи зачали и под короля Казимира идти хотят. От всего, в чем крест целовали, отрицаются, а на нас лжу положили и всякое бесчестье…
Митрополит Геронтий, пораженный словами государя, крестился и говорил скорбно:
— Аще кого Господь наказать хощет, лишит первей всего разума. Сии же бесы богоотступники совсем без разума стали…
— Отче святый, — продолжал Иван Васильевич, — прочти сию дерзкую грамоту.
Митрополит взял новгородскую грамоту из рук Курицына и, читая ее, восклицал:
— Воровство у них на уме, воровство!.. Не токмо в словах своих отрицаются, а и в том, что было! В судах твоих, государь, отрицаются. К Литве захотели, а Рым к ним руку тянет через короля Казимира.
Сокрушенно качая головой, владыка Геронтий возвратил грамоту дьяку Курицыну.
— Истинны слова твои, отец мой и богомолец! — воскликнул Иван Васильевич. — Помощи твоей и церкви святой жду яз ныне! Русь православную спасать надобно от скверны латыньской! Клянусь пред Богом радеть о сем, живота не щадя!..
Государь встал и, несколько раз перекрестясь на образа, продолжал:
— Отче святый! Молю тя, скажи утре во храме слово о сем, хочу меч карающий обнажить на веры отступников и крестного целования преступников…
— Да поможет те Господь в сем деле святом, сыне мой! — воскликнул митрополит.
— Аминь, — отозвался великий князь и добавил: — Ныне же молю тя, подумай малое время с Федор Василичем, которого тут тобе оставляю. Он тобе, отче, все подробно о зле новгородском расскажет. Яз же за благословением на рать великую к матери своей поеду.
На другой день вся Москва, посады и пригороды загудели церковным звоном, от всех церквей пошли крестные ходы в Кремль к собору Михаила-архангела, где должен был служить обедню сам митрополит Геронтий и сказать слово о зле новгородском.
В Кремле все площади, улицы и переулки около церквей были полны народом. Стояли плечо к плечу, а в церкви и войти уж нельзя — столько людей там.
Гул колокольный и шум толпы был непрерывный, и только после обедни вдруг везде тихо стало: колокола смолкли, пения церковного не слышно, и на улицах в толпе тишина, словно вымерло все кругом. Это слово свое о зле новгородском начал митрополит Геронтий, но слово его слышно было только в соборе. Все же на улицах было тихо, говорили вполголоса, ибо слова владыки передавали по рядам от Михаила-архангела во все стороны.
Митрополит горячо призывал всех на защиту Руси и веры православной, говорил, что великий князь снова становится карающим мечом в руке Божьей против латыньства Господы новгородской.
В конце слова своего Геронтий повелел всему духовенству по всей Руси православной — во всех церквах и монастырях призывать народ на рать с новгородцами, от веры отступающими и крестоцелование преступающими.
После этого митрополит и служившие с ним епископы и священники в полном облачении вышли из собора вслед за великим князем, но государь вместе со всем семейством своим остался на паперти. Они же, сойдя на площадь, отслужили молебен о даровании победы московскому воинству.
Под звон колоколов, принимая благословение крестом от священников, стоявших на паперти, народ, взволнованный и возмущенный новой изменой новгородцев, в суровом молчании медленно стал расходиться по домам.
Иван Васильевич, все семейство его, старая великая княгиня Марья Ярославна и братья государя Андрей меньшой да Борис в колымагах своих поехали в хоромы великого князя.
Когда народ узнавал ехавших впереди обоих великих князей, Ивана Васильевича и Ивана Ивановича, громкое «ура» потрясало кремлевские улицы, прорываясь сквозь гул колоколов. Иван Васильевич, склоняясь к уху сына, прокричал ему:
— С сего дни проповедь митрополита пойдет по всей Руси. Слова его, яко незримые воины, почнут бить новгородцев за измены их. Народ за нас будет, а в сем главная сила для полков наших…
В ближайшие же дни после молебствия на площади принялся великий князь за приготовления к войне. Прежде всего послал он гонца к великому князю тверскому Михаилу, брату покойной Марьюшки.
— Узрим вборзе, что и как дядя твой родной для нас содеет, — сказал он сыну, — он тоже от нас в зарубежную сторону глядит…
— Не посмеет, чаю, в помощи нам отказать, — неуверенно произнес молодой великий князь.
Иван Васильевич усмехнулся.
— Днесь с часу на час жду ответа, — сказал он, нетерпеливо потирая руки. — Первая ласточка будет…
Дверь в покой государя отворилась, и начальник княжой стражи Ефим Ефремович ввел боярского сына Леваш-Некрасова, которого Иван Васильевич посылал в Тверь.
— Сказывай, — приказал великий князь.
— Великий князь тверской тобе повестует: «Будь здрав брат мой, подай Бог тобе успеха. Шлю яз тобе воеводу своего знатного князя Михайлу Федорыча Микулинского со многими полками. Будешь идти землей моей, везде полкам твоим корм готов будет: и людям и коням. Яз же сам рад буду за столом у собя брата моего видеть…»
— Добре! — воскликнул радостно великий князь и, налив кубок вина подал его вестнику.
— Пей, Трофим Гаврилыч, во здравие да иди отдыхать. Вижу, вельми устал…
— Будьте здравы, государи, — проговорил вестник и, выпив, вышел с поклоном…
— Теперь, Иване, других твоих дядей звать буду, — весело продолжал Иван Васильевич, — Андрея большого да Бориса. Андрей-то меньшой и сам пойдет. А о старших братьях придется мне бабке твоей челом бить. Ее послушают — она их опора…
В хлопотах этих предвоенных и август прошел, и в последний день его журавлиный отлет начался. Наступил и сентябрь-ревун, и встретила Русь на первое число праздник Семена-летопроводца. Начались уж в деревне посиделки и осенние хороводы, а великий князь все еще не начинает похода, давно уж решенного. Все с воеводами думает и все карты, которые чертили еще для шелонского похода семь лет назад, снова разглядывает. Воеводы же волнуются и, не смея сказать Ивану Васильевичу, сыну его Ивану Ивановичу докучают, что время зря государь упускает, новгородцам дает к войне подготовиться…
Не выдержал молодой великий князь и сентября десятого сказал осторожно об этом родителю своему, якобы от себя…
Рассмеялся великий князь и спросил, глянув в лицо сыну:
— Воеводы подучили?
Иван Иванович вспыхнул от смущения и признался отцу.
— Докучали, государь, — ответил он, смеясь, — но и яз сам промедления сего страшусь…
— Эх, сыночек, — сказал Иван Васильевич с ласковым упреком, — поспешишь — людей насмешишь, а то и хуже — сам наплачешься. Вот сей часец придут воеводы на думу, яз с ними и поговорю.
Увидев тревогу на лице сына, он весело добавил:
— Не бойся, сговор ваш не открою…
Часа за два до обеда собрались воеводы в трапезной великого князя, где уж по всем столам были разложены военные карты.
— А ведаете, воеводы, — неожиданно среди начавшейся беседы спросил Иван Васильевич, — днесь сынок меня попрекнул, что медлю идти к Новугороду?
— А что ж, государь, — откликнулся воевода Иван Димитриевич Руно, — право молодой государь баит. Изгоном на ворогов пасть надобно, сам ты нас сему учил…
— Каюсь, Иван Митрич, учил сему, — с усмешкой ответил великий князь, — да, видать, не всему выучил…
— Изгон-то изгоном, — заметил князь Федор Давыдович, — на таком дальном пути мыслить о нем рано. Нечаянность добра, когда уж бой идет, но все же, государь, пошто ворогам время давать. Сам ведаешь, город крепят, с королем Казимиром сносятся всяк день…
Видя, что все воеводы согласны с князем Федором и готовы поддержать его, Иван Васильевич насмешливо сощурил глаза и спросил:
— А с царем Ахматом они сносятся? Тыл-то у нас есть аль нет?
Воеводы смутились, а Федор Давыдович хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:
— Ах, яз, старая колода! Прости, государь, — о малом, об Орде забыл! Орде ведь, чем ближе к зиме, поход-то на нас трудней, а нам — легче…
— Истинно, — смеясь, одобрил Иван Васильевич, — ведь сам Ахмат о сем в ярлыке своем пишет, баит там о сердце зимы, о девяноста днях. Мыслю, зимой-то тыл спокоен у нас будет. В крымских же степях, да и у Хвалынского моря тепло и зимой, и там турки, а может, и Узун-Хасан с Ахматом заратятся. Посему хочу ждать до конца сентября. Может, вести какие пришлет еще нам Матвей-то Бестужев. Будет все крепко в тылу, можно будет и царевича Даниара с его полками к Новугороду взять. Хватит на Оке-то и одного царевича Муртозы…
— Когда же идти-то, государь, намечаешь? — спросил князь Данила Холмский.
— На всяк день готовыми быть надобно, — ответил великий князь, — а наипозднее — в самый конец сентября, в самый Маремьянин день…
Сентября двадцать пятого прибыл из Торжка на Москву гонец от наместника государева, от Василия Ивановича Китая.
Вестник этот обоим государям в присутствии воеводы князя Патрикеева и дьяка Курицына поведал:
— Повестует наместник твой, государь, Василь Иваныч Китай: «Будьте здравы, государи. Днесь пригнал ко мне из Новагорода Федор Калитин, староста с Данславской улицы, бил челом об опасе ему на Москву к вам, государи, ехать. Баил, челом вам бить будет от архиепископа Феофила, дабы дали вы опасную грамоту владыке, богомольцу своему, яко послу новгородскому у вас с челобитьем быть…»
Великий князь весело усмехнулся и молвил:
— Из сего уразумел яз, что нету у Новагорода помощи ни от Казимира, ни от Ахмата. Оба они вязнут в своих делах.
Потом, обратясь к гонцу, приказал:
— Повестуй наместнику моему: «Будь здрав, Василь Иваныч! Опасчика, старосту того, держи у собя в Торжке до прихода моего». Иди отдыхай, а утре в Торжок гони…
— Ну, пиши, Федор Василич, складную[311] Новугороду. Добре обмысли, да в Маремьянин день и пошлем. Токмо с кем грамоту отсылать?
— Мыслю, государь, — сказал Курицын, — с подьячим Родионом Богомоловым…
— Добре, — согласился государь, — пущай Богомолов едет.
— Как у тобя, отец, всегда все точно исчислено! — восторженно заметил Иван Иванович. — Так как воеводам наметил Маремьянин день, так и выходит…
Наступил октябрь-свадебник. С покрова уж Богородицы девки свои косыньки на две расплетают, головы бабьим повойником кроют. Зазимье начинается, пастухам расчет дают, а скот в хлева на зимний корм ставят.
Целую неделю совещается с воеводами своими великий князь, вызвав к себе и Даниара-царевича, определяет, кому, как и какими дорогами идти. Девятого же октября великий князь оставил на Москве при митрополите Геронтии и дьяке Курицыне вместо себя только сына своего, ибо Марья Ярославна постриг принять собиралась и в монастыре затвориться, воеводам приказал в поход идти.
После краткого молебна пред полками у собора Михаила-архангела Иван Васильевич в тот же день выступил из стольного града Москвы к Новгороду, чтобы казнить войной от веры отступников и клятвопреступников.
За четыре же дня до этого по велению государя вышел в поход царевич Даниар. Ему приказано было идти на Клин, потом к Твери и Торжку и вестниками с великим князем непрестанно ссылаться.
Сам великий князь с братом Андреем меньшим пошел на Волок и октября четырнадцатого остановился там, слушал обедню, ел и пил у брата Бориса, князя волоцкого.
В Волок же пригнал по приказу князя тверского боярский сын, именем Хидырщик, с людьми своими, дабы кормы отдавать войску московскому.
Иван Васильевич был доволен: чувствовал он силу свою.
Отсель через град Микулин Иван Васильевич пошел к Торжку, повелев Андрею меньшому идти туда же, но через градец Старицу.
На первом же стане от Волока, в селе Лотошине, встретил государя с великой честью князь Андрей Микулинский, посланный великим князем тверским «звать его хлеба ести».
Полки великого князя двигались весьма быстро: день в день, час в час приходили, куда им было указано. К Твери подъезжал великий князь октября шестнадцатого, когда около полудня прискакал вестник из Торжка с известием о приезде нового посла, Маркова Ивана Ивановича, от владыки и от веча челом бить о даровании охранной грамоты для самого архиепископа новгородского.
Иван Васильевич рассмеялся и воскликнул, обращаясь к ехавшим рядом воеводам:
— Слабеет духом Господа новгородская! Нету им ниоткуда помощи! Сказывал яз, высокоумия у них много, а ума мало.
Великий князь помолчал, слегка хмуря брови.
— Скажи Китаю Василь Иванычу, — обратился он к вестнику, — пусть сего Маркова вместе со старостой Федором Калитиным до меня держит. Вборзе сам буду. Иди…
Великий князь заметил вдали собор Св. Спаса, в котором он обручался с Марьюшкой и который с детских лет не видал. Вспомнились ему ночные факелы, гром пушек, гремевших во тьме зимней ночи привет его слепому отцу, бежавшему с семьей из вологодской ссылки. Но все в этом городе, когда теперь он ехал по его улицам, казалось ему маленьким, скучным и серым.
На миг только защемило сердце, когда вдруг привиделись снежные горы, которые Илейка с Васюком им делали, и потом ярко так вспомнился обряд обручения, когда он, еще маленький, и рядом ласковая девочка, еще меньше его, а кольца у них на руках большие обручальные, внутри воском облеплены, чтобы с пальчиков детских не падали…
— Марьюшка, — шепнул он со вздохом и насильно забыл свое детство, такое радостно-печальное для всех, давно переживших его.
За трапезой у великого князя Михаила, так же как прежде у отца его, великого князя Бориса, много пили и ели, и слуги в таких же парчовых кафтанах подавали и разносили кушанья.
Неизвестно отчего, Ивану Васильевичу становилось все скучней и тоскливей, он с радостью вышел из-за стола, как только обед кончился. После обычных обильных благодарностей, пустых разговоров и прощаний, с пьяными уже объятиями и поцелуями, Иван Васильевич, провожаемый хозяином, сошел с красного крыльца. Здесь, садясь на коня, он взглянул нечаянно в глубину двора и вдруг ясно вспомнил то место около большого сарая, где когда-то строил он снеговую гору. Вот он один на верхушке горы садится в санки и видит внизу грустное личико Дарьюшки и слезы обиды в ее милых глазах…
Медленно, не оглядываясь, выехал Иван Васильевич со двора тверского князя, словно хоронил здесь дорогие призраки детства, на миг воскресшие в его сердце…
В воскресенье, октября девятнадцатого, въехал великий князь в Торжок при звоне колокольном во всех церквах. Встречен был он крестным ходом и своим наместником, а также послами псковскими, которые ожидали здесь его приезда.
В тот же день прибыли в Торжок знатные бояре новгородские — Лука да Иван Клементьевы и челом били государю в службу со всеми людьми своими и вотчинами.
Во вторник, октября двадцать первого, отпустил он во Псков, по просьбе веча псковского, князя Василия Шуйского наместником своим и воеводою.
Октября же двадцать третьего выступил великий князь со всеми своими силами и пошел через Волочок дорогой меж Яжолбицами и рекой Мстой к Новгороду.
Царевичу Даниару приказал он идти рекой Мстой, по правому ее берегу, а с ним послал воеводу своего Образца-Симского, князя Василия Федоровича.
По своей стороне, вдоль левого берега Мсты, повелел идти князю Даниле Холмскому, а с ним многим детям боярским от своего двора, со всеми владимирцами и костромичами. Там же велел идти боярам своим, тверичам Григорию да Ивану Никитичам с димитровцами и кашинцами.
По правую руку, меж своей дорогой и Мстою, велел идти князю Семену Ивановичу Ряполовскому с суздальцами и юрьевцами.
По левую руку от себя, из Торжка на Демань, приказал он идти брату, князю Андрею меньшому, а с ним воеводе Василию Сабурову с ростовцами и ярославцами, да воеводе княгини Марьи Ярославны Семену Пешку со всем двором государыни.
Меж Деманьской и Яжолбицкой дорогами повелел великий князь идти князю Борису Оболенскому с можайцами и волочанами да князю Александру Оболенскому с калужанами, москвичами и глуховцами…
Всю землю новгородскую от Волочка и от берегов Мсты до Яжолбицкой дороги и Демани должны занять войска великого князя и почти сплошным валом катиться к Русе и Новгороду, все затопляя собой, словно река в половодье.
Страх охватил новгородцев перед этой силой великой, и с двадцать седьмого октября, когда в селе Волочне встречал и бил челом в службу великому князю старый посадник новгородский Григорий Тучин, пошли потом такие же встречи и челобитья на всем пути, особливо от молодших и черных людей.
В субботу второго ноября, когда в деревнях начинают топку печей в овинах, прибыл в Турны, в стан государев, посол от Пскова Харитон Качалов и привез с собой грамоту.
Узнав об этом, сказал великий князь дворецкому своему Русалке Михаилу Яковлевичу:
— Грамота, баишь, есть? Знать, молить будут отсрочки походу. Зови Качалова.
После весьма почтительных поклонов и приветствий псковский посол спросил:
— Могу ли яз, государь, читать тобе грамоту?
— Читай, — с улыбкой ответил Иван Васильевич.
Посол достал из плоского деревянного ларца небольшой кусок пергамента и прочел: «Господину великому князю Иван Василичу, государю всея Руси. Посадник псковский степенной, старые посадники и сынове посадничьи, и бояре, и купцы, и житьи люди, и весь Псков, вотчина ваша, своим государям, великим русским государям, челом бьем. По вашему государеву велению мы складную грамоту послали Новугороду, и наши взметчики в Новомгороде взметнута положили, да и во Псков приехали. Ноне же за наши грехи весь город Псков выгорел, и мы вам, своим государям, со слезьми являем беду свою, а возлагаем упование на Бога да на вас, своих государей. Вотчина ваша, добровольные люди, весь Псков челом бьет».
Иван Васильевич, зная, что устно посол будет просить об отсрочке выступления псковичей в поход, молвил:
— Добре, иди отдыхай. Далее со мной поедешь.
Государь протянул послу руку, которую тот почтительно облобызал…
Ноября четвертого, когда Иван Васильевич в Бобловых станом стоял, пришел туда в помощь ему князь Михаил Федорович Микулинский. Принял его государь с великим почетом и повелел ему вслед за собой тем же путем идти к Новгороду.
Восьмого ноября в стане своем в Еглине у Спаса, повелел великий князь дьяку своему Василию Далматову привести новгородских послов Федора Калитина и Маркова Ивана Ивановича.
Войдя к великому князю, оба новгородца степенно на образа помолились и, обратясь к Ивану Васильевичу, низко поклонились и не господином, а государем назвали.
— Будь здрав, государь, на многие лета, — сказали они, — челом тобе бьем от владыки и от Новагорода.
Государь чуть заметно усмехнулся и спросил:
— О чем челом бьете?
— Пожалуй, государь, дай охранную грамоту для владыки Феофила и послов новгородских, — отвечали послы, — дабы могли приехать к тобе и отъехать добровольно…
Великий князь пожаловал их, велел Далматову выдать грамоту и отпустил послов к Новгороду. Далматову же приказал, если будут еще послы от Новгорода, отвечать им, что опасная грамота уже выдана, и давать им приставов, дабы, пройдя войско государево, могли восвояси возвратиться.
Ноября девятнадцатого, не доходя ста двадцати верст до Новгорода, стал станом великий князь на Палинах. Здесь решил Иван Васильевич, созвав всех воевод, походный порядок войска своего в боевой перестроить.
Собрались в шатре государя, как заранее было указано, три брата родных его да два брата двоюродных — князь Иван Патрикеев и князь Василий верейский — и все прочие воеводы.
— Сейчас позавтракаем и к делу приступим, — сказал Иван Васильевич, крестясь и садясь за стол, — берите все сами. По-походному. Не ждите.
Во время завтрака государь только сообщил кратко, что боевые действия начинать он хочет отсюда, неожиданно для новгородцев.
Воеводы спешили с едой, и, когда кушанья были съедены, государь повелел Саввушке убирать все со стола и разложить пред ним большую карту, на которой начертан был Новгород и его окрестности.
Глядя на карту, Иван Васильевич заговорил громко и властно:
— Брату моему Андрею меньшому в передовом полку быть. Воеводы под его рукой: князь Данила Холмский с костромичами; князь Федор Давыдыч Пестрый с коломичами; князь Иван Василич Стрига-Оболенский с володимирцами.
Брату моему Андрею большому быть в правой руке у меня. Воеводы под его рукой: князь Михаил Федорыч Микулинский с тверичами; воевода Григорий Никитич Жито с димитровцами; воевода Иван Никитич Жито с кашинцами.
Брату моему Борису в левой руке у меня быть. Воеводы под его рукой: князь Василь Михалыч верейский со двором своим; Семен Пешек, воевода княгини Марьи Ярославны, с двором государыни.
У собя в полку велю быть князю Ивану Юрьичу Патрикееву; Василью Федорычу Образцу-Симскому с боровичами; князь Семену Ряполовскому с суздальцами и юрьевцами; князь Александру Василичу Оболенскому с москвичами и новоторжцами да князь Борису Михайлычу Оболенскому с можайцами, волочанами и звенигородцами.
Великий князь помедлил некоторое время и спросил:
— Добре ли запомнили, братья мои и воеводы, кому у кого и с кем быть?
— Добре, добре, государь, — ответили со всех сторон.
Великий князь опять стал глядеть в карту, изучая заново окрестности Новгорода. Потом встал из-за стола, перекрестился на икону, что висела в шатре возле полкового знамени, и молвил громко:
— Ну, воеводы мои, зачинаем с Божьей помочью. Отпускаю всех вас прямо со стана сего на Палинах к Новгороду. Займите там Городище и все монастыри, дабы новгородцы не пожгли их. Воеводам же князь Холмскому, Пестрому и Стриге-Оболенскому, а такоже Григорью и Ивану Микитичам Жито идти к Бронницам, что возле Городища, и ждать там приказов моих. Прочим же всем стать у полуденного берега Ильмень-озера на Взвадне и на Ужине и также вестей от меня ждать…
Ноября двадцать первого стоял великий князь в Тухоле и послал оттуда во Псков посла своего Петелю Паюсова, а с ним отпустил посла псковского Харитона Качалова.
Призвав к себе в одно время Паюсова и Качалова, государь гневно сказал послу своему:
— Гони ямским гоном и посла псковского с собой вези. Оба вы во Пскове наместнику моему князю Василь Василичу скажите: «Приказываю тобе, княже, немедля вести полки псковские к Новугороду ратию с пушками, пищалями и самострелами, со всей приправою, с чем ко граду приступать. Пришедши же на устье Шелони, ты бы в тот же час весть мне прислал, и яз тобе укажу, где тобе быть. А не учинишь сего, как мне надобно, сам ведаешь, что всем за сие бывает в ратное время».
Отпустив послов во Псков, Иван Васильевич в тот же день пошел в Сытино, что в тридцати верстах от Новгорода, расположился там станом и стал ждать послов, для которых охранную грамоту выдал.
В воскресенье, ноября двадцать третьего, прибыли в Сытино владыка Феофил, а с ним посадники: Короб, братья Федоровы, Полинарьин; житьи: Климентов, Медведнов, Арзубьев, Кильский да купец Царищев.
Иван Васильевич принял всех их у себя в походном шатре в присутствии брата своего Андрея меньшого, князя Патрикеева, братьев Морозовых, дьяка Василия Далматова и воеводы Ивана Руно, который был при новгородцах в войске московском приставом от государя.
Вновь увидел великий князь всех заклятых своих врагов. Смущены они были и покорны, но чуялась в них скрытая злоба, таилась хитрость, дабы снова обмануть.
Первым говорил архиепископ от всего духовенства новгородского, называя Ивана Васильевича «государем своим и великим князем всея Руси». Говорил он пространно и книжно, моля государя, «меч бы свой унял и огнь утолил, и кровь бы христианская не лилась…»
Великий князь, стискивая зубы от гнева, слушал все лицемерные слова эти и взывания к нему о жалости, но молчал, и суровое лицо его было неподвижно.
Затем владыка Феофил неожиданно для великого князя с горестью и жалобой воскликнул:
— Аз, господине государь, с архимандритами и игумнами и со всеми священниками тобе, государю своему, со слезьми челом бьем. Разгневался ты на бояр новгородских первым приездом, свел их на Москву из Новагорода. Молим тя, государь, ты бы пожаловал, смиловался, тех бы бояр великих отпустил в свою вотчину, в Великий Новгород…
Поднял высоко брови великий князь, удивляясь глупости и несообразности этой просьбы, будто не знали и не ведали новгородцы, что вокруг них делается. Не сказал он и тут ни единого слова.
После владыки Феофила говорил от посадников, от житьих людей и прочих старый посадник Яков Короб.
— Господине государь, князь великий Иван Василич всея Руси, — начал он. — Богомолец твой владыка Феофил пред тобою стоит. Посадник степенный Фома Андреич и старые посадники, тысяцкий степенный Василь Максимов и старые тысяцкие, бояре и житьи, купцы и черные люди, весь Великий Новгород, вотчина твоя, все мужи вольные челом бьют тобе, своему государю, дабы ты, государь, пожаловал, смиловался…
Иван Васильевич насторожился, думая услышать что-либо новое от светских властей новгородских, от самой Господы и веча, но этого не случилось. Яков Короб повторил все то же, о чем просил архиепископ, — об освобождении бояр — вождей Господы.
Когда все речи новгородские кончились, Иван Васильевич долго сидел молча, а новгородцы растерянно меж собой переглядывались. Наконец выступил вперед посадник Лука Федоров и бил челом ото всех государю, дабы пожаловал он, повелел им «поговорить с боярами его».
— Добре, — усмехнувшись, ответил великий князь, — говорите. Пока же говорка сия идти будет, пейте и ешьте у меня.
Поблагодарили государя послы новгородские и вышли из шатра, сопровождаемые своим приставом Иваном Руно и Русалкой, дворецким великого князя. Следом за ними вышла и стража государева.
Как только послы вышли, великий князь в гневе вскочил с места и стал быстро ходить вдоль шатра. Андрей меньшой, Патрикеев, братья Морозовы и дьяк Далматов с тревогой следили за ним.
— Разумею яз, — заговорил, поборов гнев свой, Иван Васильевич, — хотят они затянуть время, все еще блазнят собя помочью Казимировой. Нам же надобно с Новымгородом борзо кончить, и не словами, а делом.
Успокоившись, великий князь сел на свое место и продолжал:
— Говорку мы им дадим, хоша все сие будет токмо словоблудие.
Иван Васильевич рассмеялся и добавил:
— Вам всем, опричь князя Андрея, с ними, скоморохами, в словесную игру играть придется, дабы в Сытине их задержать подоле, дабы Новгород эти дни, хоша без плохой, а все ж без головы был бы…
Иван Васильевич задумался, и все сидели молча, чтобы не мешать ему, но великий князь через самое малое время продолжал:
— Андрей-то у меня останется, а ты, Иван Юрьич, со всеми, кто тут, иди в шатер для дьяков. Там яз велел для говорки почетный обеденный стол собрать. Угощайте их там от моего имени с честью.
Когда все ушли, великий князь сказал брату:
— Днесь самое трудное наступает в нашем деле, Андрюша. Надобно нам, пока словоблудие сие будет идти, все полки подвести к Новугороду, а потом с каждым днем крепче петлей затягивать. Скажи о сем братьям и с ними вместе прикажи воеводам всем быть у меня после обеда на ратной думе…
На другой день, в понедельник, началась говорка с послами новгородскими князя Патрикеева, братьев Морозовых и Далматова.
Опять длинно и пространно говорили послы, начиная с владыки, то же самое, что в первый раз говорили пред лицом великого князя. Называя его государем, просили о прекращении войны, об освобождении новгородских великих бояр из заточения, настаивали на отказе великого князя от судов в Новгороде и от вызовов новгородцев к себе на суд в Москву. Предлагали ему ездить в Новгород каждые четыре года для суда и сбора податей. Просили все то, чем в Коростыни семь лет назад мир заключили…
Последним говорил Яков Короб и, понимая, что новгородцы требуют того, чего требовать теперь невозможно, окончил речь свою словами:
— Пожаловал бы государь свою вотчину, как Бог положит ему на сердце…
С усмешкой выслушал великий князь вести об этом от князя Патрикеева после обеда, когда уже воеводы его собрались на думу.
— Слышите, воеводы, — молвил жестко Иван Васильевич, — бают они с нами, яко победители. Подкрепляю днесь приказ свой: Городище и монастыри занять все. Повелеваю воеводам: князьям Даниле Холмскому, Федору Пестрому, Ивану Стриге-Оболенскому да Ивану и Григорию Жито, с полками своими идти из Бронниц прямо к городу. На другую же сторону Новагорода, к Юрьеву и Аркажу монастырям, идти повелеваю воеводам князьям Семену Ряполовскому, Александру Оболенскому, Борису Оболенскому и боярам Василью да Елизару Гусевым, а с какими полками, приказано будет…
После этого начались подробные беседы с рассмотрением чертежей Новгорода и окрестностей, чтобы лучше приказ государя выполнить. Иван Васильевич одобрил все решения воевод своих, но требовал выполнения этих решений к утру ноября двадцать пятого…
— Хочу, — сказал он строго, — чтобы завтра за ранним завтраком об исполнении сего мне было ведомо…
На другой день, когда государь сел завтракать, примчался гонец от князя Данилы Холмского и вслед за ним другой — от князя Ряполовского. Сообщили они, что воеводы с той и другой стороны всю ночь переходы делали вдоль берега Ильмень-озера, а где нужно, и по льду озера идя, заняли к утру Городище и все монастыри вокруг Новгорода.
Иван Васильевич перекрестился и, велев дать гонцам по чарке крепкой водки и пирога на закуску, весело воскликнул:
— Передайте поклон мой всем воеводам и воям их! Да скажите, велит-де государь во всех полках днесь праздничный обед изготовить!..
— Ныне главное-то добре изделано, — молвил Иван Васильевич, отпустив гонцов и обращаясь к Патрикееву, который вместе с другими ожидал его приказаний для беседы с послами новгородскими.
— Лучше того и быть не может, — весело подтвердил князь Иван Юрьевич, — петля на шею накинута. Уже затягивать, чаю, можно…
— Пождем малость, — возразил Иван Васильевич, — не все еще полки подошли наши, да и псковичи с пушками надобны. Может, осаду поведем…
Помолчал великий князь и продолжал насмешливо:
— Владыка — богомолец мой чрезмерно усердный, да Господа его, вишь, ответа все ждут. Так спросите днесь их о посольстве Захария да Назария, которые от них в Новгород государями нас звали. В сем бы посольстве не запирались, а повинились и челом били, а яз их пожалую. Ну, да сами вы ведаете, что от них нудить надобно. Скажут пусть, какого государства от нас хотят. От меня же передайте: молвил-де великий князь, что вотчина наша новгородская ведает, как надо ей челом бить.
На этот раз говорка была с послами недолгая. Прослышали новгородцы о передвижениях полков государевых и стали бить челом Ивану Васильевичу, отпустил бы их в Новгород поразмыслить, и попросили для-ради охраны приставов им дать. Государь пожаловал их, повелел Ивану Руно проводить послов до города. Сам же через день, ноября двадцать седьмого, времени не теряя, взяв с собой брата, князя Андрея меньшого, пришел с полками своими под город и, перейдя Ильмень-озеро по льду, стал станом в селе Лошинского, у Троицы на Паозерье, в трех верстах от Новгорода. За день раньше сюда же пришел князь Василий верейский и стоял тут же поблизости в монастыре на Лисичьей горке. Князю Андрею меньшому Иван Васильевич велел стать в монастыре у Благовещенья, прочим же воеводам своим так велел встать вокруг города: князю Ивану Патрикееву — в Юрьеве монастыре, князю Дмитрию Холмскому — в Аркаже монастыре, Василию Сабурову — в монастыре у Пантелеймона, князю Александру Оболенскому — в монастыре у Николы на Мостищах, князю Борису Оболенскому — в монастыре Богоявления на Сукове, князю Семену Ряполовскому — на Стипе, по левой стороне реки Пидбы. На Городище же повелел Иван Васильевич стоять князю Федору Пестрому, князю Ивану Стриге-Оболенскому да Ивану и Григорью Никитичам Жито.
Ноября же двадцать девятого пришел с полками своими брат государя Борис Васильевич, которому великий князь велел стать во владычном селе на Кречневе, вниз по Волхову.
Таким размещением полков кольцо вокруг Новгорода замкнулось, и великий князь вновь, со вниманием проглядев карту Новгорода и его окрестностей, повелел с тридцатого ноября всем воеводам только половину людей своих при себе держать, а остальных по корм посылать для полков. Срок на это дал государь десять дней. Все воины на местах своих были под городом на одиннадцатый день, в четверг после Николина дня. В этот же день Иван Васильевич весть получил от гонца своего Севастьяна Кушелова, что наместник государев во Пскове князь Василий Шуйский уж Сольцы прошел и ведет полки псковские вниз по Шелони с пушками и со всею приправою к Новгороду.
Иван Васильевич всем этим был весьма доволен и говорил шутливо с воеводами:
— Могут ныне новгородцы баить по-всякому, молить и грозить сколь им угодно. Все едино податься уж им некуда…
Словно в ответ на шутку государеву, декабря четвертого владыка Феофил, все с теми же послами, с которыми ранее бывал, прибыл к Троице на Паозерье. Били челом послы государю, чтобы пожаловал, дозволил с боярами своими говорить.
Великий князь выслал им на говорку князя Ивана Патрикеева, князя Федора Пестрого и князя Ивана Стригу-Оболенского, которые оба на вече были в Новгороде, да братьев Морозовых. Опять шли те же разговоры, что и перед этим, и опять послы просили, указал бы великий князь своей вотчине все, как Бог положит на сердце свою вотчину жаловать.
Иван же Васильевич ответил им то же, что и ранее:
— Сами ведаете, как и о чем челом мне бить…
Понимал государь, что новгородцы не хотят говорить первыми об условиях. Как на торге, они боятся продешевить, запросить меньше, чем может дать им он сам.
Поняли и новгородцы, что великого князя не переупрямишь, и просили поволить им ехать в город да опять к государю вернуться с той же охранной грамотой, и он поволил.
— Того не разумеют, — сказал Иван Васильевич дьяку Далматову, — что с каждым полком, который к Новугороду подходит, их дела хуже, а наши лучше…
Дверь отворилась, и в покой вошел дворецкий Русалка.
— Государь, — сказал Михаил Яковлевич, — полки Даниаровы и боровичи воеводы Василь Федорыча Образца под городом…
— А где сами царевич и воевода? — спросил радостно великий князь.
— Туточки, государь, во дворе твоем, а с ними и приставы царевичевы — князь Петр Оболенский и князь Иван Звенец…
— Зови всех!
Иван Васильевич сердечно встретил прибывших воевод и, выпив вместе с ними по кубку вина, тут же назначил им места под городом.
— Рад вам, вельми рад, — говорил он, — вот станы ваши: Даниару стать в Кириллове монастыре да в монастыре у Андрея на Городищенской же стороне, а обоим приставам его стать в монастыре на Ковалеве. Воеводе же Василь Федорычу Образцу стать в монастыре на Волотове. Идите же по местам своим и пока отдыхайте с пути…
Не прошло после этого и часа, как пришел под город брат государя князь Андрей Васильевич большой вместе с воеводой тверским князем Михаилом Микулинским. Еще более рад им был Иван Васильевич, чем Даниару-царевичу.
Повелел он стать брату своему князю Андрею большому с угличанами в монастыре у Воскресения на Деревянице, а тверскому воеводе князю Михаилу с тверичанами велел стать в монастыре у Николы на Островке.
Видя в войске своем полки всех братьев своих и полки великого князя тверского, Иван Васильевич был доволен более всего тем, что те, которые должны были быть союзниками против него, будут ныне действовать как раз наоборот: будут, ослабляя силы друг друга, укреплять его мощь — мощь великого князя московского…
В самый канун Николина дня, декабря пятого, приехал из Новгорода в Паозерье к великому князю владыка Феофил все с теми же посадниками и житьими, что и ранее с ним были.
Иван Васильевич принял посольство в присутствии всех трех братьев своих, у него в этот день обедавших.
— Господине государь, — говорил владыка Феофил, — князь великий всея Руси, челом тобе бьем от всего Новагорода. — Виновны мы пред лицом твоим, молим: пожалуй, помилуй. Винимся мы, посылали к тобе и к сыну твоему Назария и дьяка Захарию в государи Новугороду тобя звать, а потом от сего отрицались. Прости и помилуй. Скажи, государь, сам, какого государствования ты хочешь.
— Рад яз, — ответил великий князь, — что вы покаялись в вине своей. Обмыслив, днесь же ответ вам с боярами своими пришлю.
Взглянув на братьев, заметил Иван Васильевич, что у них страх, который передался им от новгородцев, а у Андрея большого и зависть к себе великую увидел.
Новгородцы ушли удрученные и покорные, горести своей не скрывая.
— Иван Юрьевич, — сказал Иван Васильевич князю Патрикееву, — ответь им от моего имени: хочу-де государствовать в Новомгороде, как на Москве государствую. Пусть с вечем о сем размыслят. Срок же яз им даю — от сего дни на третий день дать мне ответ.
Иван Васильевич помолчал и добавил:
— Да поищи, Иван Юрьевич, толмача собе по-фряжски баить и прикажи маэстро Альберта, которого яз с собой из Москвы взял, добрый мост построить под Городищем к Новугороду для приступа. Да таков мост-то дородный, чтобы и пушки по нему возить было можно и конным скакать слободно. Вишь, Волхов-то какая река: и в морозы не вся замерзнет…
Только ушел Патрикеев, как вошел дворецкий Русалка и доложил:
— Полки псковские, государь, подходят к Новугороду. Пригнал к тобе от войска и наместника твоего посадник псковский Василь Епимахов.
— Зови! — крикнул радостно великий князь, вставая с места. — Сие сугубо нам важно и ради стрельбы огненной и ради кормов из Пскова!..
Посадника Епимахова государь встретил весьма приветливо, спросил имя и отечество и звал его Василием Сидоровичем.
— Ну, сказывай, Василь Сидорыч, — молвил государь, — садись с нами за стол попросту, по-походному.
Испив кубок за здравие великого князя, посадник доложил ему:
— Яз, государь, к тобе от наместника твоего князя Василья Шуйского и ото всего войска псковского.
Посадник встал из-за стола, поклонился Ивану Васильевичу и продолжал стоя:
— Пришли мы все на твое государево дело с пушками и со всем, с чем повелел нам к тобе быть, со всею приправой ратной. Где повелишь нам у Новагорода стать? Полки свои разместив, наместник твой князь Василий сам тобе обо всем челом бить будет…
Отпуская посадника псковского, великий князь повелел:
— Князю Василью стать в Бискупицах, а посадникам с лучшими людьми стать в Федотьине, в селе вдовы Полинарьина. Прочим же псковичам стать в монастырях: у Троицы на Варяжки да на Клопске…
Декабря седьмого архиепископ Феофил возвратился в стан великого князя у Троицы с теми же послами, что были и ранее, но взяв еще с собой выборных от черных людей от всех пяти концов города.
Когда на этот раз вышли от государя к посольству князь Патрикеев, князь Стрига и братья Морозовы, заметили они, что новгородцы сильно пали духом, особливо владыка Феофил. Бледный, удрученный, стоял он все время в скорбном молчании, говорили только посадники.
Они били челом о том, как судить наместнику московскому в Новгороде, предлагали ежегодную дань со всех волостей новгородских, по гривне с двух сох. Суд был бы по старине и не звал бы государь никого судиться в Москву, из новгородских земель людей не выводил, а в вотчины и земли боярские не вступался. Не звал бы на службу, а поручал бы им только оберегать рубежи Руси, северные и западные, от иноземцев.
Выслушав эти челобития, государь нахмурил брови и резко сказал боярам своим:
— Повестуйте им так: «Что, богомолец наш и весь Великий Новгород, меня с сыном государями своими признали, а ныне хотите мне указывать, как у вас государствовать?»
Архиепископ, посадники и тысяцкие, испугавшись своей дерзости, отвечали:
— Мы государям своим не указываем, а токмо хотим государева указания, ибо обычаи и пошлины московские не ведаем…
Получив такой ответ, Иван Васильевич смилостивился и велел передать новгородцам:
— Мы государство свое доржать так будем по обычаю московскому: вечу не быть, посаднику не быть, а все государство держит государь — великий князь, которому для господарства, как на Москве, волости и села надобны. Древние же земли великокняжеские, которые Новгород неправо взял за Святу Софию, ныне за собя, великого князя, беру. Яз же по мольбам вашим обещаю: не выводить людей из Новагорода, не вступаться в вотчины и земли боярские, а суд по старине оставить…
Прошла целая неделя и в течение ее изо дня в день гудел Великий Новгород, как улей, неистово споря, крича от обиды и ярости, хватаясь за оружие и снова смиряясь пред силой, оковавшей железным кольцом весь город, лишившей его граждан свободного выхода, лишившей пищи и тепла. А под самыми стенами города великокняжеский стан шумел праздничным торжищем, утопая в изобилии пирогов, калачей, рыбы и мяса, меда, караваев хлеба и прочей снеди, привезенных сюда псковскими купцами и торговцами…
Декабря десятого пришел к Ивану Васильевичу после раннего завтрака князь Патрикеев и доложил:
— Государь, фрязин-то мост уж изделал. Зело дороден и баской мост-то.
Великий князь тотчас же велел подать коней и вместе с Иваном Юрьевичем поскакал к Городищу.
День был морозный, но солнечный, бодрил и радовал. Со льда Ильмень-озера пред всадниками во всей красе своей открылся Новгород с высокими стенами и каменными башнями, из-за которых блестели кресты многочисленных церквей и, ослепляя глаза, сиял огромный золоченый купол Св. Софии.
— Краса великая в граде сем, — воскликнул Иван Васильевич, — а зла более того!
У Городища уже ждали великого князя. Впереди толпы плотников, собранных из воинов всего войска государева, стоял сам маэстро Альберти.
— Будь здрав, государь! Ура, государь наш!..
Великий князь приветствовал всех движением руки и, подъехав к маэстро Альберти, без толмача крикнул по-итальянски:
— Grazie, maestro, grazie![312]
Потом приказал дать маэстро и толмачу коней и ехать всем к мосту, простершемуся величественной широкой дорогой через могучую реку, которую бессильны сковать льдом даже самые крепкие морозы. Только у берегов ее образуются ледяные кромки, а посредине реки темные воды ее текут непрерывно…
Подъехав ближе, Иван Васильевич понял, как устроен мост. Лед у городищенского берега и новгородского был вырублен в ширину моста вплоть до воды, и в проруби этой, начиная от самого берега, установлены большие плоскодонные лодки на мертвых якорях поперек всей реки до другого берега. Лодки же скреплены меж собой цепями и двойным настилом из толстых досок.
Проехав до середины моста и полюбовавшись на красоту Новгорода, государь вернулся на берег и, подозвав к себе маэстро Альберти, громко воскликнул:
— Браво, маэстро, браво!
Потом сняв с руки своей перстень с дорогим алмазом, передал его маэстро Альберти.
— Gliene sone molto tenuto, sovrano![313] — с восхищением крикнул маэстро по-итальянски и, поцеловав перстень, надел его на указательный палец правой руки…
Наконец декабря четырнадцатого, когда нежданно морозы ударили, прибыл в Паозерье владыка Феофил со всеми новгородцами, что были с ним в последний раз у великого князя.
Сам государь Иван Васильевич не принял их, говорили они только все с теми же боярами государевыми.
От лица всего Новгорода произнес краткую речь только один владыка. В речи этой он сказал, что новгородцы навсегда отказались от веча и посадника, и бил челом о том, что уже государь сам обещал Новгороду. Все же прочие, бывшие с ним, втайне боясь, как бы великий князь не отперся потом от обещаний своих, просили, чтобы он поклялся. Великий князь дал слово.
Послы стали просить крестоцелования. На это государь кратко ответил:
— Не быть моему целованию.
Тогда послы челом били, чтобы государь приказал крест целовать боярам своим или наместнику своему в Новгороде. Иван Васильевич и в том отказал. Просили послы еще опасной грамоты, но и того им не дали, а бояре московские объявили им, что переговоры закончены, и отпустили их в город.
Опять начался шум и распря в Новгороде. Встрепенулся народ новгородский, видя гибель старых обычаев и вольностей, которые, хоть на словах только, были все же близки сердцу его. Внушал страх и отказ великого князя крест целовать. Более же всех волновались бояре-вотчинники: не стояли они ни за вечевой колокол, ни за посадника, но стояли крепко за вотчины свои. Выпускали они на площадь по-прежнему горлопанов своих наемных и с ними кричали на вече:
— Силой пойдем на великого князя! Биться будем, пока помочь нам подоспеет! Умрем за вольность и за Святу Софию!..
Но черные люди на собственной шкуре знали заботу бояр о вольностях и не верили им.
— Ишь каким вороньем разорались толстопузые! — говорили они меж собой.
— Оно, может, и не хуже будет за государем-то, — надеялись другие, а третьи, более озлобленные, шипели с досадой:
— Держи карман! Меняем кукушку на ястреба!
Воевода же новгородский, верный защитник веча и Господы, видя развал кругом полный и не дела, а только крики и вопли, сложил перед вечем звание воеводы новгородского, сказав, что ему в Новгороде служить некому.
После этого случая еще больше пошло все вразвал, а двадцать девятого декабря вновь прибыли к Ивану Васильевичу послы от веча — владыка Феофил, знатнейшие граждане и черные люди, хотя никакой охранной грамоты у них не было.
Все они молили допустить их пред лицо государя, чтобы сам он, из уст своих, сказал, чем он жалует вотчину свою, землю новгородскую.
Великий князь повелел их пустить пред свои очи и, встав, сказал торжественно:
— Что яз обещал вам, когда ты, богомолец мой, посадники, житьи и черные люди челом били, то и ныне то же вам обещаю. Не буду звать вас судиться в Москву, а суд вам по старине. В земли и вотчины ваши вступаться не буду. На службу в Низовские земли к себе ни брать, ни выводить людей не буду из новгородской земли…
Послы ударили челом и вышли довольные, с верой в слова великого князя.
Бояре же московские, выйдя следом за ними, напомнили им, что государю надобно дать волости и села.
Новгородцы предложили Луки Великие и Ржеву Пустую, но Иван Васильевич этих земель не принял. Тогда предложили они десять волостей архиепископских и монастырских, но государь и тех не взял.
— Избери же, что тобе самому угодно, — сказали наконец послы, — полагаемся во всем на Бога и на тобя.
Великий князь потребовал половину всех волостей владычных и монастырских. Новгородцы согласились, но просили у некоторых бедных монастырей земли не отнимать.
Иван Васильевич потребовал тогда точной описи всех волостей, что и было исполнено. Государь, просмотрев со своими боярами все описи, взял в знак милости из владычных только десять волостей, половину монастырских и все новоторжские, кому бы они ни принадлежали.
Что касается дани, то великий князь установил, по соглашению с новгородцами, по одной полугривне на каждого земледельца в год с сохи как в новгородских волостях, так и на Двине и в Заволочье.
Затем великий князь потребовал немедленно очистить двор Ярослава и привести весь народ на верность государю крестным целованием.
На третий день бояре ответили:
— Двор Ярослава — наследие государей. Могут они взять его вместе с вечевой площадью, когда им угодно. Народ же готов целовать крест государям своим.
С тринадцатого по пятнадцатое января длилось приведение к присяге государям всех граждан, от бояр до черных людей, с их женами, детьми и слугами. После чего вече навсегда прекратилось.
Января восемнадцатого все бояре, дети боярские и житьи люди новгородские били челом великому князю, дабы взял он их в свою службу.
Государь принял их челобитье, взяв дополнительную присягу, дабы берегли государево дело и все, что будут их братья-новгородцы говорить и делать, до государей доводили, а государевы слова и дела хранили втайне.
В этот же день приказал Иван осаду с Новгорода снять и гражданам разрешил свободно из града выходить во всякое время.
Января двадцатого послал великий князь из Новгорода на Москву вестником князя Ивана Слыха к матери, ныне инокине Марфе, к митрополиту и к сыну своему, великому князю, сказать им от лица государя:
— Яз вотчину свою Великий Новгород привел во всю свою волю. Учинился на ем государем, как и на Москве…
Весть эту князь Слых привез в Москву через неделю, января двадцать седьмого, и во всех церквях кремлевских и посадских в этот день служили молебны и гудели колокола.
В Великом же Новгороде на другой день после отправки посла, января двадцать первого, Иван Васильевич допустил к себе бояр, житьих людей и купцов, со многими дарами в стан его пришедших, как было это и в прошлый приезд государя.
В этот же день приказал государь князю Ивану Стриге-Оболенскому занять двор Ярослава и жить в нем как наместнику великого князя московского.
В самом конце января, в четверг на масленой, великий князь с тремя своими братьями и с князем Василием верейским впервые въехал в Новгород, где у Св. Софии отслушал обедню, которую служил сам архиепископ Феофил.
Возвращаясь к себе на Паозерье, государь пригласил на обед архиепископа и всех знатнейших новгородцев.
В трапезной великого князя, перед тем как сесть за стол, поднес владыка Феофил в дар государю панагию,[314] обложенную золотом и жемчугом, кубок, чарку сердоликовую, окованную серебром, и хрустальный бочонок да мису серебряную весом двенадцать гривенок и двести золотых корабленников. За обедом государь был разговорчив и весел.
От бояр же и прочих сословий подарки, словно река, лились всякий день непрерывно в стан государя.
Тихо и мирно становилось все в Новгороде, но февраля первого пошли опять тревоги. Приказал в этот день государь схватить купеческого старосту Марка Панфильева, а на другой день — Марфу Борецкую с внуком Василием Федоровым, отец которого умер в темнице муромской в заточении, а из житьих людей — Григория Киприянова, Ивана Кузьмина, Акинфа с сыном Романом и Юрия Репехова да отвезти всех задержанных на Москву в оковах, а вотчины и все имущество их отписать в казну государеву.
Никто не посмел вступиться за них, ибо явные были они сторонники короля Казимира и враги Москвы.
В эти же дни наместник государев князь Иван Стрига-Оболенский по приказу Ивана Васильевича нашел и доставил ему все договорные грамоты новгородцев с Казимиром.
Снова после этого все стало тихо и спокойно в Новгороде, но государь еще двух своих наместников прислал — Василия Китая, бывшего наместника своего новоторжского, да боярина Ивана Зиновьева для соблюдения еще пущей тишины, повелев им занять владычные палаты каменные…
Февраля восьмого великий князь поехал опять в храм Св. Софии к обедне с братом князем Андреем меньшим и пригласил к обеду в Паозерье владыку, многих бояр и житьих людей.
А за обедом владыка, угодить желая великому князю, позвал его в Св. Софию к обедне февраля двенадцатого, в день памяти Св. Алексия, митрополита московского. Государь был весьма доволен и обещал быть непременно.
В этот день встретили государя в храме торжественно, всем клиром, с крестами и с почетной стражей из владычного полка. Сам владыка стоял посредине церкви в полном облачении, готовый к служению.
Благословив великого князя, владыка сделал знак софиянам, слугам своим, и сей же час подали заготовленные дары.
— Поздравляю тя, государь, — торжественно произнес Феофил, — со днем святого Алексия, митрополита московского, защитника и хранителя твоего стольного града, чудотворца и угодника Божия…
И повелел владыка слугам своим подавать подарки, а государь страже своей — принимать: цепь золотую, чарки золотые, большую кружку серебряную золоченую, кубок складной золоченый, мису серебряную, пояс золоченый, всего серебра весом шестьдесят четыре гривенки да сто золотых корабленников…
Рано утром во вторник, февраля семнадцатого, оставив у наместников своих крепкие заставы, выехал великий князь из Новгорода к себе на Москву. Наместникам повелел он снять с башни вечевой колокол и следом за ним послать на Москву же.
Ехал Иван Васильевич медленно, так как шел за ним огромный обоз, почти из трехсот саней, груженных золотом, серебром, каменьями, дорогими сукнами, хрустальными изделиями и прочим.
Первый стан у великого князя был в Ямнах, и приехал сюда проводить его владыка Феофил с боярами, а проводного дал бочку вина да жеребца дорогого. Бояре же дарили ему проводного по меху вина и меда. Все ели и пили у государя, и, одарив владыку и бояр, отпустил он их всех с честью.
Через семнадцать дней, в марте, на пятый день нового тысяча четыреста семьдесят восьмого года, подъезжал Иван Васильевич к Москве, миновав уже село Мячкино. Как после похода миром, так и теперь встречали по пути его везде колокольным звоном, а перед Москвой толпы народа из столицы и от всех подмосковных.
Версты за две от столицы, когда по ветру слышен уж был гул колоколов московских, примчался навстречу государю великий князь Иван Иванович со стражей своей. Обнимая и целуя отца, он восторженно крикнул ему в ухо:
— Нет уж ныне осиного гнезда!
Глаза Ивана Васильевича засияли от этого взрыва сыновней любви и преклонения пред отцом.
— Да, сынок, осиного гнезда нету, да осы остались. У каждой из них надо жало вырвать, — сказал государь, но вдруг, отмахнувшись рукой, воскликнул: — Да ну их пока к бесу! Сказывай, как там бабка твоя, как девки мои малые, княгиня…
С жадностью слушал он все семейные и московские новости, и становилось ему теплей и уютней, и так он въехал в Кремль, с детства любимый.
Вскоре после приезда великого князя на Москву прибыл из Новгорода и вечевой колокол, сердце вольности новгородской, и взнесли его на звонницу Успения соборного, дабы с прочими колоколами московскими звонил он согласно.
Иван Васильевич, повидавшись с матерью — инокиней Марфой и два дня отдохнув в семье своей после возвращения из Новгорода, беседовал сегодня у себя за ранним завтраком в самом тесном кругу, только с сыном да с дьяком Курицыным.
— Примечайте ныне все с особым вниманием, — говорил государь, — что, как зачинаем мы рать, так со всех сторон вороги, словно грибы, из-под земли лезут и нас обступают.
— Верно, тату, — горячо отозвался Иван Иванович, — ты еще в Новомгороде был, когда пришла в Казань ложная весть, будто побили тобя новгородцы, будто токмо сам-четверт бежал ты от града их зело израненный…
— Обрадовались? — усмехнувшись, спросил Иван Васильевич.
— Более того, — продолжал молодой великий князь, — царь-то Ибрагим, клятву тобе нарушив, полки наспех собрав, погнал на Вятку, а в пути татары много грабили и полон великий собрали. Токмо на третий день гонцы из Казани догнали царя Ибрагима на некоем стану в поле и, на конях еще сидя, кричали: «Побил князь Иван новгородцев! На Москву ворочается со всей силой великой!»
Иван Иванович рассмеялся и продолжал:
— Повскакали в страхе татары, к коням кинулись и помчали в Казань за стены прятаться. Полон же весь и даже котлы с ествой в поле бросили.
— Собаки! — гневно воскликнул Иван Васильевич. — Покажу им ужо! Станет им, псам поганым, небо в овчинку!..
Успокоившись, великий князь приказал Курицыну:
— Ты, Федор Василич, скажи потом воеводе Борису Матвеичу Тютчеву, дабы ближе к обеду был у меня. Укажу ему, когда ему с конными полками на Казань идти, дабы с судовою ратью воеводы Образца Василь Федорыча у Твери встретиться и вместе под Казань идти левым берегом Волги. Гонца днесь же пошли в Новгород, дабы Василь Федорыч плыл со своей ратью судовой к Твери же, где к началу мая ждать его Тютчев будет и все приказы мои передаст…
Подумав, государь добавил:
— Мыслю, и немцы в сие же время на псковичей напали. Пригнали псковичи ко мне за помощью. Отпустил яз с ними охочих людей из воев своих на немцев идти. Более полка набралось. Придя, ударили изгоном они на ливонцев и, встретив самого магистра, гнали его войско, многих воев порубили, много полону взяли и воротились все живы.
Иван Васильевич опять задумался.
— Видна мне в делах сих единая рука, — проговорил он вполголоса, — и не басурманская рука, а христианская…
— Истинно, государь, — живо отозвался дьяк Курицын, — христианская рука, из Рыма. А первый подручник у ней — круль Казимир, которого Господа новгородская государем своим хочет, а может, и греки-униаты.
— Она, рымская-то рука, — продолжал задумчиво великий князь, — перстом манит и Ганзу, а может, и свеев…
— Истинно, государь, — подтвердил опять Курицын, — тайные вести есть у меня о сем. Назарию от его немецких знакомцев ведомо, что Ганза-то заедин с рыцарями ливонскими, магистр коих Бернгард фон дер Борх против нас такую силу собрал, какой ни один магистр еще не собирал…
— Верно ли сие? — спросил Иван Васильевич. — Мог ли сие сведать Назарий?
— Его, государь, и в Дерпте и в Ревеле своим считают, — ответил Курицын, — в школе немецкой он там учился, не мыслят, что за Москву он. Разведал там Назарий-то, что Ганза за счет своей казны набрала для магистра уж много полков из немецких наемников, ландскнехты по-ихнему прозываются…
— Вот, сынок, — хрипло проговорил Иван Васильевич, — разумеешь, через кого вороги сии на Москву путь метят?
— Не владыка ли Феофил? — ответил Иван Иванович. — Бают, на тобя у него зло великое: взял ты у него и монастырей половину волостей и сел…
— Истинно, сыночек! Не богомолец он за Русь, а пособник и переветник Казимиров, как и Господа, которая с ним заедин, — подтвердил Иван Васильевич. — Казимир же с Ахматом ссылается. Есть у меня мнение, что и на Москве рымские доброхоты есть, токмо кто сии, точно не ведаю. Ну, да шила в мешке не утаишь. Рано ль, поздно ль, само собя покажет…
Государь встал и протянул руку дьяку Курицыну.
— Спасибо тобе, Федор Василич, — сказал он, — вести от Назария мысли мне просветлили во многом…
Дьяк поцеловал руку великим князьям и, выходя, спросил:
— Когда быть прикажешь?
— Утре, в сии же часы.
Когда Курицын вышел, Иван Васильевич, обняв сына за плечи, молвил ему:
— Братьям своим не верю, особливо Андрею большому. Федор Василич следит за ним, но всего не узнает. Следи за ним и ты сам. У бабки бывай. Бабка тобя любит. Меня боится она, а при тобе много скажет того, что при мне утаит. Разумеешь?
— Разумею, государь-батюшка, — тихо ответил сын, — яз и за чужеземцами слежу, разумею ведь и по-итальянски и по-немецки.
В этом году весна ранняя: до середины еще апреля все в полях радостно зазеленело и золотится от желтых головок мать-мачехи. В лесах и перелесках красивыми лиловыми цветами усыпаны еще безлистые кусты волчьего лыка, а на лесных опушках и на светлых лесных полянах, сверкая на солнце яркими красками, цветет лиловая хохлатка, голубая перелеска, зацветает уже ярко-розовая медуница. Повсюду жужжат пчелы, порхают бабочки, а в лесах и кустах немолчно свистят, поют и чирикают певчие и непевчие птички.
Оба великих князя, обскакав на конях в сопровождении небольшой стражи разные подмосковные усадьбы, побывав и в матушкином селе Воробьеве, что на Воробьевых горах, полюбовались оттуда Москвой и вернулись в Кремль, в прежние хоромы бабки, где ныне живет молодой великий князь Иван Иванович.
Дворецким остался у него Данила Константинович, сохранивший здесь свою должность и после ухода Марьи Ярославны в монастырь.
Иван Васильевич с удовольствием вступил в знакомые с детства хоромы. В ожидании обеда он сидел, как особенно ему нравилось, у отворенного окна и глядел в голубое небо, следя за редкими белыми облачками, медленно тающими в лазоревой глубине.
— Иване, — тихо сказал он сыну, — более уж двух седмиц, как яз вспомнил ходатайство твое о Назарии. Мыслю, оклеветан он ворогами, наиглавно тысяцким Максимовым, богатым вотчинником. Поверили тогда ему да князю Михайле Одоевскому, вельми скупому и жадному. Сказывали тогда бояре мои, князь Пестрый и Василий Китай, когда в Новомгороде измену выводили, что оболгал Назарий-то владыку Феофила и тысяцкого Максимова. Сперва яз не поверил сему, велел розыск вести. Как и тобе, по душе мне был Назарий. Честен и смел, разумен вельми и начитан. Привели к розыску и князя Одоевского и дочь его Серафиму, которую Назарий любил и сватал, и она любила его…
Вошел дворецкий, за которым слуги несли обед к столу, и остановился, не смея нарушить рассказ государя. Заметив это, Иван Васильевич сказал:
— Ну-ну, Данилушка, давай обед-то. Мы и за столом побаим, а ты нам не помеха.
Помолясь, оба государя сели за стол, пригласив и Данилу Константиновича, а слуг отпустили.
— Они, отец и дочь, как будто подтвердили слова клеветавших на Назария. Князь Михайла говорил, что он отказал Назарию выдать за него свою дочь…
— А Серафима что? — волнуясь, спросил Иван Иванович.
— Сия вельми баская девка, грамотная даже, но без большого разума. Плакала и скорбела на розыске о душе Назария, называя его еретиком и безбожником, обвиняя в едино время и за то, что он идет против Новагорода, и за то, что ради безбожия восстал на владыку Феофила, что бесы его на сей грех подвигнули. Далее же все молила, отпустили бы ее в монастырь постриг принять…
Иван Васильевич задумался и долго пил вино маленькими глотками. Взглянув же на сына, проговорил с досадой:
— Сия Серафима в конце розыска покаялась, что Назарий токмо из ревности оболгал тысяцкого Максимова и пошел против Новагорода и владыки…
— А Назарий что на розыске сказывал?
— Прямо и честно сказал: «Я за вольную Русь под рукой государя московского, токмо не хочу я гибели вольности новгородской. Заедин я с житьими и черными людьми, токмо против Господы и владыки Феофила». Видел яз ярость бояр новгородских и зло своих бояр московских против Назарья. Хотели они казни его смертной, но яз велел заключить его в церковную подземную темницу до времени.
Иван Васильевич опять задумался, но вскоре сказал сыну:
— Баили мне, что, когда стали руки в оковы ковать Назарию, заплакал он и воскликнул: «Сие — перстни венчальные, которые ты подарила мне, Серафима!»
— Государь-батюшка, — дрогнувшим голосом попросил Иван Иванович, — отпусти Назарию вину его, ежели она есть. Яз верю, что он Москве служил для Руси, безо всякой корысти…
Иван Васильевич улыбнулся.
— С тем, Иване, — ответил он сыну, — яз и послал гонца в Новгород, к Федору Давыдычу, дабы оковы с него сняли и, ежели здрав, на Москву ко мне привезли яко безвинного. Дни три жду все гонца обратно…
Постучав, вошел начальник стражи и доложил:
— Гонец твой, государь, воротился. Пущать?
— Пусти.
Вошел Трофим Гаврилович Леваш-Некрасов.
— Будь здрав, государь, — сказал он, низко кланяясь, — наместник твой князь Пестрый повестует: «Живи много лет, государь. Прости, что на два дня запоздал с ответом тобе. Назария из подземелья у церкви Святого Николы, во исполнение воли твоей, приказал в тот же час вынять и расковать. Но люди нашли его мертвым. Старый же слуга, именем Кузьма, который ему пищу и питье носил, сказывал, что накануне сего жив был и здрав, ибо крепок телом и духом. Может, сам на собя руку наложил, может, отравлен был. Слуга сказывает, милостыню Назарию многие носили пирогами, мясом и медом. Может, кто и яду положил. Два дни потом слуга возил тело Назария по монастырям, прося похоронить, но нигде его не принимали. Приняли токмо в девичьем Рождественском монастыре, где Серафима Одоевская постриглась. В сем монастыре Серафима, пав к ногам игуменьи Милитины с плачем великим, упросила ее похоронить Назария в церкви у святых врат».
Отпустив наместника домой, Иван Васильевич, видя огорчение сына, хотел отвлечь его от горьких мыслей и спросил дворецкого:
— А есть ли еще в саду у нас, Данилушка, те часы самозвонные, которые нам Илейка показывал?
— Нетути, государь, — с грустной усмешкой ответил Данила Константинович. — Ишь какую старину вспомнил. Перержавело, сгнило все в них. Яма одна там, вся крапивой да лопухом поросла…
В конце мая пришел обоз из Новгорода с немецким железом кровельным, посланным наместником князем Стригой-Оболенским по приказу государеву. Сообщал князь Стрига, что и кровельщиков хороших нашел среди новгородских черных людей — отменные крыши кроют, лучше даже, чем мастера немецкие…
— Как понадобится государю, — велел он обозным сказать, — так немедля отпущу на Москву.
Доволен был Иван Васильевич, особливо же Иван Иванович, не менее отца полюбивший зодчество, поняв многое из бесед с маэстро Альберти.
— Храм-то, — говорил он отцу с восхищением, — вельми чуден величеством и высотою, светлостью и звонностью, всякое слово звенит в нем, яко в трубу, и во всех концах слышно!
— Истинно — соглашался Иван Васильевич, — наихитр и велик наш маэстро Альберта во всяком строительстве и рукомесле.
Отдыхая от походов и трудов государственных, Иван Васильевич увлекался зодчеством, росписью стен и хором, живописью на кипарисовых досках, всяким литьем — от пушечного до златокузнечного. Число мастеров разных вокруг него увеличивалось, и был даже в Новгороде печатник Федор из духовного звания. Федор этот книги церковные не списывал, а резцом на гладких досках деревянных, букву за буквой, слово за словом, по целой странице вырезывал. Потом резьбу эту крыл черной краской, а где нужно, красной и зеленой, и весьма искусно и красиво на бумагу переводил. Митрополит Геронтий сего не порицал. Среди же иереев и архиереев были такие, что волшебством это искусство считали, но, боясь государя и митрополита, только шептались меж собой со злобой:
— Таких кудесников заодно с ведьмами на кострах сожигать надлежит!..
Узнав об этом, государь выдал Федору охранную грамоту со своей подписью и золотой печатью, и печатник уехал из Москвы.
В то же время прибыл на Москву гонец от воевод Тютчева и Образца, что они соединили полки свои там, где им было указано государем, а ныне, идя левым берегом Волги, Казань уже видят.
Дня через три после вести этой прибыл из Новгорода хорошо известный государю боярский сын Леваш-Некрасов из подмосковных дворян.
— Будьте здравы на многие лета, государи, — приветствовал он обоих великих князей, и по голосу его Иван Васильевич угадал, что весть неприятная.
— Худо в Новомгороде? — спросил он тревожно.
— В Новомгороде, государь, до тех пор худо будет, как баит твой наместник Китай, пока там Феофил и пока есть хвосты от Господы…
— Какие же вести?
— Повестует тобе наместник твой Китай: «Будь здрав, великий государь, на многие лета! Скорбная весть тобе. Слуга твой верный, воевода знаменитый и наместник твой в Новомгороде князь Иван Василич Стрига ночесь преставился, во гроб уже положен. Назавтра же, после панихиды, по завещанию отпускаю гроб его со стражей ко граду старому Суздалю, где положат князь Ивана у Спаса в Ефимьевом монастыре…»
Иван Васильевич опечалился сильно, встал и, перекрестясь, молвил:
— Царство тобе Небесное, верный слуга Руси православной! Упокой Господи душу его…
Все безмолвно крестились вместе с великим князем. Мелькнуло на миг в мыслях Ивана Васильевича далекое прошлое. Суздаль, в котором был он в детстве, еще с владыкой Ионом. Вспомнил он и князя Ивана Оболенского, одержавшего немало больших и трудных побед и на службе у великого князя Василия Василича и у него самого…
Стряхнув воспоминания, Иван Васильевич обратился к вестнику:
— Ну, а ты как, Трофим Гаврилыч?
— Отпустил меня наместник твой в подмосковное мое село по хозяйству управиться.
— Ну-ну, помогай тобе Бог. Иди.
Когда вестник вышел, Иван Васильевич сказал сыну:
— Бабка твоя мне некогда молвила: «Время-то летит, яко птица». Вот и яз сии слова днесь вспомнил…
Он глубоко вздохнул и, вдруг печально улыбнувшись, сказал:
— Поедем, сынок, к бабке твоей в монастырь. Баил кто-то мне, прислали ей вельми добрый список с иконы Вознесения, Дионисьева письма…
Старая государыня, инокиня Марфа, встретила сына и внука очень приветливо, но им обоим было все еще непривычно и странно видеть ее в монастырской келье и в черной монашеской одежде. Лицо бабки, выглядывавшее из черной повязки, казалось бледнее и строже, но большие темные глаза в густых черных ресницах светились лаской, а полные губы чуть-чуть улыбались.
В келье ее было светло, как-то по-особому, не по-светски все прибрано, все уютно и опрятно. Чуть пахло ладаном и восковыми свечами. Перед кивотом теплились лампады.
Она благословила сына и внука и, когда они целовали ей руку, поцеловала того и другого в лоб.
— Ну, садитесь, гости дорогие, — сказала она и, вдруг улыбнувшись, спросила внука, словно маленького: — А ты, Ванюшенька, взвара имбирного…
Она махнула рукой и тихо рассмеялась. Рассмеялись и великие князья.
— Матушка, — проговорил весело Иван Васильевич, — был да прошел наш Ванюшенька маленький, усы уж ныне у него и борода пробиваться стали. Теперь он — Иван Иваныч, князь великий…
Инокиня Марфа вздохнула.
— Эх, Иване, — сказала она, — и ты сам-то иной раз мне не государем, а токмо сынком моим видишься. А вот скажи, ты ведь в писании икон добре разумеешь? Подарили мне Ряполовские икону Вознесения Господня, письма некоего Дионисья. Баили, вровень с Рублевым Андреем стоит он. Яз же в сем мало разумею…
— Ведаю яз сего мастера. Сыновья его ныне в Москве трудятся, стены Успения расписывают. Токмо и сам яз не совсем еще уразумел, в чем сила письма его, которая сердце и печалит и радует…
— А яз и ризу-то с иконы не сымала. Ряполовские сказывали, что сие малый список, который Дионисий изделал со своей же большой иконы. Вон там, погляди, слева на верхней полке, в кивоте стоит…
Иван Васильевич подошел к кивоту и оглянулся на мать.
— Ничего, сынок, сымай, не свячена она еще.
Великий князь снял икону, но рассмотреть живопись было нельзя: серебряная риза закрывала ее, и только чеканом и резьбой обозначала тело Христа, возносящегося в небо, и вершину горы, на которой были апостолы и Богоматерь, а из живописи видны были в прорези серебра лишь лица, кисти рук да ступни ног.
Иван Васильевич сделал движение, чтобы снять ризу, но остановился и опять взглянул на мать.
— Сымай, сынок, сымай, — молвила Марья Ярославна, — не прибита риза-то.
Иван Васильевич замер от волнения, когда грубая серебряная кора отпала от иконы, открыв нежную игру красок. Он увидел апостолов, смотрящих вверх на летящего в воздухе Христа. Все положения людей, повороты их тел и голов как-то согласовались с уступами и наклонами горных скал. Но не это волновало великого князя — его влекло к лицам, обращенным к Христу. Каждое по-своему выражало разлуку навек с учителем, но не чувства учеников волновали Ивана Васильевича, а что-то еще другое, чего он не мог еще осмыслить…
Вдруг внутри его все затрепетало. Справа, поодаль от других, стоит Богоматерь. Она глядит вслед возносящемуся сыну. На лице ее оживают глаза, знакомые так, дорогие ему глаза Дарьюшки — прощальный ее взгляд в предсмертной разлуке…
«Встретимся в жизни вечной, — звучат ему ясно слова Дарьюшки, — узнаем там друг друга…»
Вот и в этих глазах видит он любовь и светлую печаль, а сквозь них — сияющую радость веры в скорое свиданье…
«Понял все сие Дионисий», — подумал Иван Васильевич и добавил вслух: — Умеет сей живописец приметить все горести и радости в чистоте их душевной…
В конце мая, когда яровой посев кончился, собрались под стенами Казани многочисленные полки московские: конные сушей, а по воде в лодках — пешие с пушками и прочим снаряжением для осады и приступа.
Воеводы Василий Федорыч Образец и Борис Матвеевич Тютчев спокойно, без помех всяких, дошли до самой Казани, нигде татарского войска не встретив: не смели татары на русских идти, в Казани все затворились, надеялись там отсидеться в осаде.
— Ишь стервецы поганы, — говорил воевода Образец, — блудливы, яко кошки, трусливы, яко зайцы…
— Верно, Василь Федорыч, — подтверждал Тютчев, — такая уж ухватка татарская: плохо лежит — хватает, палку поднял — бежит…
Обложили Казань воеводы, посады разграбили, посекли саблями татар немало, а более того в полон захватили. Хоромы же, избы и службы все на дым пустили. Разослали гонцов по всем порубежным русским волостям — охочих людей на татар подымать, земли казанские воевать и грабить. Словно по ветру, весть об этом полетели, дошли не только до Вятки, но и до Устюга.
Поднялись устюжане и вятчане и, собрав конные охочие отряды, погнали к берегам Камы. Нежданно-негаданно налетали на богатые татарские деревни и села, грабили, жгли, уводили в полон, мстя татарам за набеги. Вести о разорении таком проникали в Казань через лазутчиков, выходивших из города тайными подземными ходами, и сеяли среди осажденных тревогу и страх.
Воеводы же московские все тесней и тесней окружали столицу татарскую. День и ночь готовились к приступу: строили подвижные щиты от стрел для пеших воинов, осадные башни с могучими таранами, подвозили пушки ближе к стенам и воротам. Стрельба же татар из пушек и пищалей по этим сооружениям мало наносила вреда и не мешала подготовке к приступу. Делать же вылазки казанцы не смели…
Приготовив все, как нужно, к приступу, русские полки ближе к обеду, когда на всех мечетях звонко закричали азанчи, призывая к полдневной молитве, быстро бросились к стенам Казани. Одни воины, прикрываясь подвижными щитами, тащили за собой стенные лестницы, другие катили стенобитные башни, третьи наряжали пушки, чтобы по граду и стенам его бить…
Но, прежде чем татары заметили наступающих, налетела вдруг страшная буря. Тучи пыли потемнили сразу дневной свет. Ветер загудел с неистовой силой, повалил все башни осадные и щиты, а в самой Казани он рвал и срывал целые крыши с домов. Вслед за тучами пыли ураган пригнал черные грозовые тучи, хлеставшие дождем и градом, блиставшие непрерывно огнем молний и оглушительно грохотавших…
Воеводы остановили приступ, и часть конных воинов погнали к берегу Волги оттаскивать лодки судовых отрядов дальше от воды в береговые кусты, куда не доплескивались огромные волны забушевавшей реки. В это время, после нескольких особенно сильных ударов молний, над Казанью заметался черный дым в багровых отсветах.
Только к концу дня стихла буря, и русские всю короткую летнюю ночь приводили в порядок свой разметанный стан, а на поле битвы собирали подвижные щиты и вновь ставили башни, повергнутые бурей.
Татары же всю ночь тушили пожары во граде Казанском и рано утром, после первой молитвы, когда лучи солнца озолотили в небе тихие, спокойные облака, выслали на стены трубачей, призывавших к переговорам.
К стене подъехали русские воеводы. К ним вышел на стену сам сеид, окруженный карачиями, биками и мурзами. Сеид, как глава казанского духовенства, сказал через толмача от имени царя Ибрагиам, взяв себя за бороду:
— Так говорит царь Ибрагим царю Ивану, отцу и государю своему: «Да слышит Аллах истину слов моих — согрешил яз пред государем своим и ныне челом бью: пожалуй, нелюбье сложи. Яз же на всю волю твою предаюсь, твори со мной, яко Аллах тобе в сердце положит…»
Начались переговоры об условиях и порядке сдачи Казани, а в середине июня в Москве, в передней великого князя Ивана Васильевича, лежали ниц пред его троном карачии, мурзы и бики и, приветствуя его от имени царя Ибрагима казанского, молили о прощении и пощаде.
После полного смиренья казанского царя зарубежные враги затаились и тоже, казалось, притихли, но Иван Васильевич этому не верил. Тайные вести, которые приходили из разных стран через доброхотов московских, разоблачали миролюбие врагов, служившее только прикрытием заговоров и подготовки Казимира и немцев для нападения на Русь в союзе с Ахматом, при поддержке Новгорода, удельных и живущих в Москве сторонников римского папы.
— Казимир, — говорил Иван Васильевич дьяку Курицыну, — главный ворог наш. У Казимира же главный ворог, мыслю, Матвей Корвин угорский, который сына его Владислава, ныне круля чешского, победил. Ты бы, Федор Василич, о сем подумал. Как бы нам дружбы с Матвеем поискать…
— Истинно, государь, — ответил Курицын, — яз начал ссылаться, хоша и не с крулем, а с некоими при дворе его. Есть у меня из дворян его Мартын, доброхотом он нам стал. Яз же с угорскими купцами беседы веду, учусь по-угорски и уже разуметь начинаю…
— Учись, учись, Федор Василич, — весело молвил государь, — может, яз тя и в Угорскую землю пошлю. Каков язык-то у них?
— Язык-то, государь, у них, как у наших камских булгар: добре разумеют они друг друга без толмачей. Угорские-то купцы на Каму ездят, а булгары наши — к ним на Дунай…
— Добре, добре, — заметил Иван Васильевич, — Казимир нас меж двух огней поставить хочет, а может, мы его сами с двух сторон жечь будем. Токмо бы нам у собя все на Руси укрепить…
Как будто затихло все вокруг рубежей русских, и московская земля в тишине и покое. Все лето и зиму было мирно за грозной мощью государевой, как за стеной каменной.
Сам же государь Иван Васильевич жил в трудах и волнениях, неусыпно следя за удельными, за Великим Новгородом, за немцами и Казимиром, за татарами. Были отовсюду вести худые, да еще огорчила великих князей кончина второго их наместника новгородского, славного воеводы князя Федора Давыдовича Пестрого.
Чаще и чаще думал тайные думы Иван Васильевич, в хоромах своих затворясь сам-четверт с сыном своим и двумя дьяками: Федором Васильевичем Курицыным и Василием Далматовым, который заменил ныне совсем состарившегося дьяка Бородатого. Государь старался за это время укрепить союз свой с ханом крымским Менглы-Гиреем, снова занявшим свой престол. Получив известие об этом от самого Менглы-Гирея, немедля послал государь ему свои поздравления. Курицыну же повелел принять все меры, дабы как можно скорей добиться клятвенной грамоты хана крымского, что он нападет на короля Казимира, когда укажет ему Москва…
Но ближе к весне Иван Васильевич стал все чаще совещаться с воеводами.
— Чую, — сказал он как-то сыну с глазу на глаз, — подымаются братья. Ты от бабки ничего не слыхал?
— Приметил недавно яз, — смущенно проговорил Иван Иванович, — когда застал у нее дядю, князя Бориса Васильича. Он говорил о чем-то, а она бровями сделала знак и на меня указала взглядом. Горько мне стало, словно яз ей ворог какой…
Иван Васильевич нахмурил брови.
— Разумею, — произнес он сурово, — Борис-то посол от Андрея большого. Он у старшего на поводу…
Иван Васильевич оборвал речь и задумался.
— Помнишь, Ванюшенька, баил яз тобе, — заговорил он снова, — все против нас и все помощи ждут: братья — от Новагорода и Казимира, Новгород — от Казимира же да от Ганзы и немцев ливонских, а Казимир и немцы — от Ахмата…
— Помню, государь-батюшка! — воскликнул Иван Иванович. — Нам же помощь токмо от Бога да от самих собя, как ты сказывал. А для сей помощи главная опора — ты сам, государь-батюшка, с постоянным храбрым войском нашим и со своими славными воеводами.
— Верно, сынок! — усмехнулся Иван Васильевич.
— Менглы-Гирей-то не в счет. Крымцы не борзые, а токмо выжловки: гонят зверя, но не берут. Главное-то — постоянное войско наше!
Глаза великого князя засверкали гордой радостью.
— Постоянное же войско-то наше, — продолжал он с увлечением, — яз же семнадцать лет выращивал, лучших воевод подбирая. С Юрьем же мы и с воеводами вместе воев службе ратной учили, все военные хитрости им мы толковали и строгостью привели их к послушанию ратному и к вере в воевод своих! Нигде такого войска нет. Ништо оно дуром не хватает, а все разумея деет — ведает, что и зачем деет! А посему храбро и твердо в боях, никакого числа ворогов не боится!.. Твердо говорю: Бог не выдаст, свинья не съест!
Иван Иванович с горящими глазами следил за словами и движениями отца и восторженно повторял вполголоса:
— Истинно так, истинно так…
— А главное, — продолжал Иван Васильевич, — ведает войско наше, и народ наш ведает, что на смерть идут не из суетной корысти князей, не для суетной славы их, а за Русь святую, за весь народ православный…
Долго потом ходил Иван Васильевич вдоль покоя своего. Он был взволнован, и руки его слегка дрожали. Остановившись против сына, он положил ему руки на плечо.
— Пойми, сынок, — заговорил он глухо, — каково мне! Боюсь яз одного, о чем никому не сказывал, да и опричь тобя никому не скажу. Боюсь яз одним шагом неверным погубить все, что для Руси великой содеял и ныне творю с трудом и мукой…
— Разумею яз все, государь-батюшка, верю во все дела твои, — тихо сказал Иван Иванович, поцеловав руку отца. — Клянусь пред Богом, буду служить Руси так же, как и ты.
С наступлением весны пошли в народе тайные вести, одна тревожней другой, из-за всех рубежей московской земли и из степей появились слухи, что Ахмат на Русь собирается.
Видимо, обо всем, что за рубежами готовится, ведали и Новгород и братья государевы и тоже готовили втайне измену великому князю и отечеству. Сманили братья Андрей большой и Борис некоторых из служилых людей великокняжеских, что стали доброхотами их: одни вести им передавали, другие учиняли поборы незаконные, казну их пополняли, себя не забывая, подобно князю Ивану Оболенскому-Лыко, наместнику государя в Луках Великих.
Велел Иван Васильевич дьяку Курицыну за всеми делами этими установить наблюдение неусыпное, а сам все с воеводами думал о том, откуда враги и как идти могут, какая оборона от них выгодней для Москвы.
— Нам, воеводы, — говорил Иван Васильевич, стоя пред картой с чертежами московских рубежей, — с главным боем спешить не надобно. Нам токмо никак не пущать Ахмата через Оку переходить. Надо нам татар все время от берега отбивать и вдоль Оки манить к Угре-реке. Пусть лучше там они с Казимиром соединятся, чем в тылу нам у собя татарские полчища оставлять, а спереди лицом к лицу встретиться с такими же полчищами Казимира да и с правой руки сдерживать полчища магистра Борха и наемников Ганзы. Наихудо, воеводы, сами ведаете, ежели нам в боях придется от передовых полков кидаться в тыл, а от тыла отрывать полки, то для левой, то для правой руки. Не будет нигде опоры у нашего войска, а у воев будет токмо тревога и страх — не обошли бы нас вороги с одной аль с другой стороны. На спину Казимира в первые же дни полки посажу яз Менглы-Гирея крымского, а когда Ахмат до Угры дойдет, мы и его оглянуться заставим. Пошлем по Волге в Сарай служилый царевичей татарских, подговорим разных степных уланов. В дружбе мы с Иваном, ханом ногайским, который во вражде с Ахматом. Ну, не будем вперед загадывать. Главное же — не допускать того, дабы нам меж двух огней быть…
Далее говорил великий князь и совещался с воеводами о размещении воевод и полков для обороны берегов Оки, чтобы на Москву пути не открыть татарам.
— Ныне же, не откладывая, — приказал Иван Васильевич, — снарядить вам, воеводы, полки свои всем, что надобно для походов и долгой войны. За сие, воеводы, головой ответите…
Наряду с военными совещаниями, думал государь думу и с дьяками, изучая все тайные вести из-за рубежей, чтобы хорошо знать отношения иноземных государей друг с другом и с Москвой.
Дни и ночи был занят Иван Васильевич, забывая и в семье своей побывать, и вдруг узнал, что сегодня, двадцать пятого марта, рожает княгиня его Софья Фоминична. Когда после долгой думы с дьяками шел он сегодня в трапезную свою к ужину, ему об этом доложили.
Иван Васильевич, после пострижения старой государыни, почти каждый день приглашал сына к себе обедать. Узнав за столом подробней о роженице у боярыни, присланной к нему с вестью от великой княгини, государь ответил:
— Да поможет Бог государыне. Верю яз в милость Божию, и, когда Господь разрешит ее от бремени, — извести. Приду к молебной. Да уведомь о сем преосвященного Вассиана: просит-де великий князь о здравии великой княгини помолиться.
Почему-то после этого сообщения отец и сын задумались и ни о чем не говорили. Ели и пили молча, обмениваясь только одним-двумя словами. Когда поужинали и, встав из-за стола, стали креститься, поспешно вошла та же боярыня и, кланяясь, весело сказала:
— Поздравляю тя, государь, с сыном! Государыня хочет его по деду Василием назвать…
— Добре, добре, спасибо, — ответил государь, — сей часец к молебной придем в крестовую…
Он взглянул на сына, тот ответил ему невеселой улыбкой и, когда боярыня вышла, сказал тихо:
— Василеус — по-гречески обозначает «царь»…
Лицо Ивана Васильевича омрачилось печалью:
— Все, сынок, в руках Божиих. Ты же князь великий и прямой мне наследник.
— Верно сие, государь, — молвил Иван Иванович, — но мы не единоутробные братья. Живот и смерть наши не токмо в руках Божиих, но и в руках человечьих…
Иван Васильевич посмотрел на сына, и нехорошо на душе его стало. Он вздохнул и сказал ласково:
— Идем, сынок, к молебной. И не будем до времени искушать волю Божью.
В хоромах Софьи Фоминичны Иван Иванович бывал весьма редко, всего раз пять за все годы с самого ее приезда. Все здесь у мачехи было чуждо ему и неприятно. Казалось, будто зло и опасность для него таятся здесь по всем углам. Более же всего не любил он глаза мачехи: они казались ему хищными пауками, жадно следившими за ним из густой паутины ресниц…
Кругом говорили только по-гречески и по-итальянски.
— Не русское все здесь, не наше, — шепнул он при входе отцу на ухо, — не от Москвы все, а от папы…
Слова эти поразили Ивана Васильевича. На миг мелькнула жизнь его с княгиней Марьей, потом Дарьюшка, отец, мать, Илейка, владыка Иона, Васюк, Ермилка-пушкарь, народ весь. Все это будто молнией блеснуло в его мыслях. И показалось ему, что ошибся он, привезя на Русь кусок чужой земли с чужими людьми, которым на Руси ничто, кроме себя, не дорого…
Но пересилил себя государь и, подойдя к великой княгине, поздравил ее. Потом взглянул равнодушно на новорожденного и, поцеловав супругу, пошел в крестовую, где уже стоял в облачении духовник его, архиепископ Вассиан, ожидавший только государя, чтобы начать молебен.
В середине лета, июля четвертого, когда овес уж в кафтан рядиться начинает, пришли вести плохие из Лук Великих.
Прибыли к государю жалобщики челом бить на наместника государева князя Ивана Оболенского-Лыко: грабит-де народ немилосердно и обижает людей всякого звания.
— Озорничает твой наместник, государь, — жаловались луцкие жители, — своевольничает, отымает товары у купцов, у смердов скот, хлеб, масло, кур и гусей и прочее сверх пошлины государевой. Ежели разведает, что серебро у кого есть, и то возьмет, яко разбойник. Обижает всех по-всякому, особливо, когда он упившись.
Выслушав все жалобы на обиды наместника, о которых он ведал и ранее, Иван Васильевич сурово сказал:
— Дам яз вам дьяка своего, который подсчитает все ваши убытки от наместника, а князю Ивану прикажу серебряным рублем за все заплатить. Токмо ежели кто солжет и покажет убытку больше, чем потерпел, — втрое больше с жалобщика повелю взять. Идите.
Жалобщики замялись и, видимо, что-то хотели сказать.
— Что еще? — спросил великий князь. — Сказывайте.
— Наместник твой отъехал со всем семейством, а куда, не ведомо нам.
— Найдем его, — усмехнувшись, заметил Иван Васильевич, — на небо не улетит, сквозь землю не провалится…
Когда жалобщики ушли, Иван Васильевич спросил Курицына:
— Сие тобой проверено?
— Проверено, государь, — ответил Курицын, — подьячий наш Хрисанф, который у наместника по письменной части был, о многом сведал, сам князь-то Иван Лыко ни читать, ни писать не умеет…
— Что же сей Хрисанф сведал?
— Хрисанф баил, что ссылается князь Лыко с Новымгородом, который близко от Лук Великих, а и чаще с самим королем Казимиром. Сказывал Хрисанф, что и князь Борис Василич через князя Ивана с Новымгородом ссылался и с крулем Казимиром…
Иван Васильевич вскочил с места и крикнул:
— А ежели лжет он? Где сей подьячий?
— У Саввушки он, государь, с моим человеком.
Иван Васильевич сверкнул глазами на стремянного своего и молвил:
— Приведи подьячего!
Саввушка вышел, а Иван Васильевич сказал сыну:
— Видишь, Иване, куда дяди твои родные зашли?
Молодой великий князь был бледен и ничего не ответил отцу, а только судорожно вздохнул.
Государь в волнении стал ходить из утла в угол.
Подьячий робко вошел в покой и, увидя взгляд государя, задрожал от страха.
— Пошто ты лжу про князь Бориса Василича сказываешь? — резко спросил его государь.
— Богом клянусь, государь, — прерывающимся голосом заговорил он, — руку даю на отсечение…
— Помни, — перебил его Иван Васильевич, — не токмо руку, и обе за ложь отсечь велю, а потом и главу твою…
Государь метнул на него грозный взгляд и спросил:
— Пошто до сих пор молчал?
— Не разумел зла, государь, до сего времени, — ответил подьячий. — Грамотки их, которые читал и которые в ответ писал, невразумительны были: прямо там ни о чем не говорилось, заковыки все разные. В последнее же время грамотки за рубеж пошли не от тобя, государь, а от князя Бориса Василича. Устрашился яз и Федор Василичу обо всем довел…
— Добре, — тихо молвил великий князь, сдержав гнев свой. — Ты, Федор Василич, оставь его при собе. А ты, Хрисанф, встань. Пойдешь к стремянному моему, Саввушке…
Когда Хрисанф, встав с колен, пошел за Саввушкой, государь окликнул его:
— А кому в Новгород грамотки посылали?
— Тысяцкому Василью Максимову…
— Назария сей погубил, оболгал его перед покойным Федором Пестрым. Прав ты был, сынок, что за Назария печаловался. А еще кому?
— Владыке Феофилу.
Великий князь побледнел и тихо молвил:
— Ну, иди.
Обернувшись к дьяку Курицыну, государь повелел:
— Прикажи немедля искать князя Ивана Оболенского-Лыко, поимать и в оковах на Москву привезти…
Князя Ивана Оболенского-Лыко нашли в Волоке Ламском у князя Бориса Васильевича, куда он бежал, боясь, что откроется его измена государю.
Князь же Борис Васильевич не выдал князя Лыко старшему брату, ссылаясь на древнее право бояр московских переходить от великого князя на службу к удельным.
— Князя Ивана не выдам, — ответил он старшему брату, — а ежели виноват он, пришли бояр своих, нарядим вместе суд над ним…
Иван Васильевич не ответил Борису Васильевичу, а, призвав приехавшего в Москву своего наместника из Боровска, повелел ему:
— Тайно поймай князя Лыко борзо, где бы то ни было! О оковах привези на Москву и дай за приставы. Меня же о сем уведоми немедля…
Через неделю князь Иван Оболенский-Лыко был уже в тесном заключении, в подземной темнице.
Взбешенный от обиды и бессильного гнева, князь Борис Васильевич написал брату Андрею большому, князю углицкому, жалуясь на своевольство беззаконное великого князя, попирающего древние уставы. «Долго ли нам зло от него терпеть, — писал он, — нас, единоутробных братьев своих, презирает и бесчествует, яко последних слуг своих. Не дал он нам должного ни из удела покойного князь Юрья, ни из волостей новгородских! А поимал он немало земель и животов с нашими вместе полками, мы же ему честно пособляли во всех ратях. Он же, яко волк злобный, токмо на нас зубами щелкает. Токмо собе хватает с жадностью великой. Нет моей могуты более под его рукой жить! Нать из московской земли в другое место податься…»
Андрей большой отвечал брату: «Рад яз ныне, что и ты в разум пришел. Яз же давно не могу терпеть высокоумия его. Надобно нам тайно на совет съехаться. Подумаем, как нам наидобре перейти к друзьям нашим, а ранее того полки свои собрать и стоять у рубежей чужеземных, дабы лучше укрыться от злобы его…»
Иван Васильевич не знал ничего об этих письмах, но понимал, что братья его хорошо знают о грозе, которая идет на Русь из-за рубежа ее.
— Ведают гниды сии, — говорил он сыну, — замыслы ворогов наших, а может, и сами на нас зовут, помочь им свою обещают…
Снова созывать он стал на тайную думу сына и двух дьяков: Курицына и Далматова, а из воевод — князей Семена Ряполовского да Ивана Юрьевича Патрикеева, брата своего двоюродного.
Все четверо, бывающие на тайных думах у государей, знали хорошо его план войны при иноземном нашествии, при нападении литовцев, немцев и татар сразу. Все они верили в государеву хитрость военную, которая не раз, как они сами видели, к великим победам приводила, с большим ущербом врагу и почти без всякого ущерба для своего войска… Посему, видя волнение государя, понимали, что страшит его.
— Всякому государству, — говорил он, как всегда разглядывая карту Руси со всеми ее рубежами, — дабы бить ворогов по краям, на рубежах своих, надобно середине государства быть цельной и крепкой, яко железо. У нас же зловредная ржа крепость железную переесть хочет! Разумеете, про что сказываю?
— Разумеем, государь, разумеем, — отвечали все.
— Ржа сия, — продолжал он, — Новгород да удельные, и ржу сию яз сам своеручно сотру. Вборзе пойду яз к Новугороду миром при малом войске. Вы же здесь с великим князем Иван Иванычем, которого оставлю на Москве собя вместо, наряжайте все полки наши так, дабы наготове стояли и могли бы, как надобно будет, занимать все броды и переправы по берегам Оки. Мне же в тыл пришлите отборные полки для осады и приступов, особливо добрых пушкарей с маэстро Альберти, и с самыми большими пушками ломовыми, которые сей мастер отлил нам. Подробней же о всех делах будем много раз еще думать, ибо будем ждать конца лета — видней тогда станут нам татарские умыслы…
Такие напряженные дни, когда думы с воеводами сменялись тайными думами с дьяками, были и весь июль и весь август. Готовясь к борьбе не на живот, а на смерть, Иван Васильевич отдыхал только тогда, когда вместе с сыном своим и маэстро Альберта бывал на строительстве храма Успения Богородицы.
В начале августа прибыли из вотчины государевой, Великого Новгорода, отменные русские мастера, чтобы крыть крышу новой церкви. Сначала они покрыли весь верх весьма добротно деревом, а по дереву — железом немецким. И когда снаружи храма все было сделано и храм, блистая крестами золочеными, стал пред очами великого князя во всей дивной красоте своей, обрадовался Иван Васильевич и в радости великой позвал с собой и митрополита Геронтия оглядеть Успение. Владыка не менее восхищен был храмом и стал почти каждый день ходить вместе с обоими государями в новую церковь, где маэстро Альберти еще украшал царские и боковые врата перед алтарем и клиросом резьбой и позолотой, а живописцы уже заканчивали роспись на стенах.
Августа одиннадцатого думали уже новый собор освятить, чтобы в день Успения, на пятнадцатое число того же месяца, отслужить в нем торжественную обедню. Но с уборкой лесов и с перенесением мощей и гробниц митрополитов московских из старой церкви задержались и освятили собор Успенский двенадцатого августа.
На другой же день после праздника Успения пришли из Новгорода тайные тревожные вести от государевых наместников новгородских и от доброхотов московских о том, что в Новгороде снова готов вспыхнуть мятеж, а немцы ливонские с магистром своим Борхом подымаются на Псков.
Государь немедля созвал общую тайную думу из воевод и дьяков. На этом заседании, длившемся от обеда до ужина, пересмотрены были карты всех мест у рубежей, дорог и рек, со всеми их особенностями — бродами, болотами и городцами с заставами. Даны были приказы всем наместникам и болярцам[315] разных городов корма запасать для полков к их походу — и коням и людям. Установлены сроки всех передвижений войск и сроки выполнения всех военных подготовок. Намечено было, каким, где и когда городам в осаду садиться…
В начале этой необычной думы все были растеряны и взволнованы, только сам государь казался совсем спокойным, даже более спокойным, чем раньше, но был суровей и резче.
По мере того как Иван Васильевич давал ясные и краткие приказы, собрание успокаивалось, будто из неверных зыбей морских выходили все на твердую землю.
— Все же яз мыслю, — закончил государь, — что ныне, в конце лета, Ахмат на нас не пойдет. Казимир же, у которого распря и вражда с угорским королем Матвеем Корвиным, воевать с нами без Ахмата не посмеет, да и Менглы-Гирея боится. Токмо немцы одни, ливонские и ганзейские, могут на Псков напасть. Посему яз хочу все корни воровства новгородского вырвать, пока сразу сему помощи дать никто не может. Выбив сие звено из цепи поганой, разорвем мы и всю цепь ворогов наших…
В Димитров день, октября двадцать шестого, не опасаясь более нашествия Ахматова в этом году, Иван Васильевич снова выступил в Новгород, взяв с собой только тысячу отборных конников, дворецкого Русалку, дьяка Василия Далматова, стражу свою и личных слуг.
Дня же за три до этого он послал гонцов наместнику Василию Ивановичу Китаю, дабы оповестил владыку Феофила и весь Новгород, что идет великий князь к ним миром. В день же выступления своего долго беседовал он за ранним завтраком с сыном Иваном Ивановичем с глазу на глаз.
— Заставы расставлены? — спросил Иван Васильевич.
— Расставлены, государь-батюшка, по всем путям к Новугороду. Никого не пропустят.
— Сымают же заставы пусть передовые главного войска, а жителям бают, что Пскову на помочь идут, против немцев.
— Помню яз, государь-батюшка, все наказы твои. Все у меня записано так, как на тайной думе ты сказывал. Ведаю яз, каким воеводам с какими полками идти и в каком порядке. Воеводы у собя на ратных чертежах пометили, какими путями идти им. Маэстро Альберти с двумя толмачами поедет и ломовые пушки с пушкарями повезет. Токмо, когда собирать и слать к тобе полки, ты не сказывал…
— Прикажи воеводам днесь же. Пусть идут следом за мной, на третий день после отхода моего из Москвы. Идти же им, как указано, дабы настичь меня в день моего прихода к Новугороду, близ его, у яма Бронницкого.
Государь встал из-за стола, благословил сына и поцеловал:
— Следи, сынок, за братией моей. В случае чего, тайно от всех пошли ко мне Трофим Гаврилыча. Сей для самых тайных вестей. Прочих же вестников шли чаще, через день, а будут вести — и всяк день…
Когда князь великий Иван Васильевич прибыл в Сытино, что в тридцати верстах от Новгорода, его никто не встречал там, и даже наместники его к нему не приехали. Это удивило государя и встревожило. Хотел он уже слать разведчиков к Новгороду, чтобы узнать, нет ли на пути его войска какого чужеземного, но конники его из передового отряда ни о чем подозрительном ему не доносили.
В это время пришел к государю дьяк Василий Далматов вместе с дворецким Русалкой, а с ними был новгородец Афанасий Братилов, которого Иван Васильевич сразу узнал.
Афанасий истово молился и, низко кланяясь государю, сказал:
— Будь здрав, государь, многие лета.
— Здравствуй, Афанасий, — ответил государь, — верный ты слуга мой, и чую, вести принес мне.
— Истинно, государь, — ответил Афанасий, недоверчиво косясь по сторонам, — токмо вести сии тайны вельми.
— Ништо. Не бойся, Афанасий, сказывай все, что ведаешь.
— Тайно я к тобе из Новагорода третий день как бежал, — заговорил Афанасий. — По рукомеслу своему златокузнечному я ко многим боярам и даже в палаты самого владыки вхож. Посему много всего слышу и ведаю. Владыка же, государь, и близкие его, средь которых и бывший тысяцкий Максимов, с королем Казимиром ссылаются и с немцами…
— Ведомо нам сие, Афанасий, — разочарованно заметил Иван Васильевич.
— Сие токмо начало, государь, — заволновался Афанасий, — а дело в том, что король обещал владыке полки свои снарядить против тобя и сам войско свое вести хочет. Многие же из бывшей Господы, еще более неразумные, при всех хвастают: король-то Казимир зовет-де Ахмата на Москву. Все-де они за един ныне, докончание у них против Москвы есть. Опричь того, король-то, бают, в Рым посылал, моля у папы вспоможения денежного на ратные дела. Обещал унию еретичную поганую во всех землях новгородских ввести, а православие гнать, как древние рымляне в языческое время христиан гнали и мучили…
— Ну, а папа? — перебил Братилова Иван Васильевич, боясь, что тот увязнет в церковных делах…
— Папа внял Казимиру, разрешил ему особый сбор — десятину — во всех костелах польских и литовских на ратные дела…
— А новгородцы что деют?
— Готовятся вече и Господу с посадником поставить. Казимир им всю старину обещает вернуть…
— Ну, спасибо тобе, Афанасий, иди отдыхай у дьяков моих.
— Нетути, государь, — живо заговорил Братилов, — молю, отпусти меня, дабы не видели в войске твоем. Сам разумеешь, почто…
— Иди, иди, — улыбнулся великий князь. — Саввушка выведет тобя из стана нашего.
— Тут у свояка своего заночую. Никому приметно не будет…
Когда Афанасий Братилов ушел, Иван Васильевич сказал дьяку Далматову:
— Запиши сии вести. Ну, идите же отдыхать. Утре до свету пойдем к яму Бронницкому.
На другой день, в Бронницах, узнал государь от доброхотов, перебежавших к нему, что новгородцы за стенами затворились и миром не хотят пускать к себе великого князя, что вече есть у них снова и новый посадник — Ефим Медведнов.
— На вече сем, государь, — говорил один из перебежчиков, — токмо Москву и тобя лают, а Казимира хвалят, которого зовут к собе государем вместо тобя.
— Един же старый тысяцкий, — добавлял другой, — со степени так возгласил: «Добре мы знаем, пошто волк сей к нам идет в овечьей шкуре. От мира-то его горше нам, чем от злой рати». А кругом кричат: «Истинно сие, истинно! За Казимира хотим!»
Иван Васильевич перестал слушать перебежчиков и не допускал их к себе, ибо все они говорили одно и то же.
Для него все уже было понятно, и он только с нетерпением ждал прихода своего войска.
И вот в один из декабрьских вечеров, когда северная багровая, долго не гаснущая заря пылала еще у края неба, прибыл из Бронницы передовой отряд главных сил великого князя московского.
Начальник отряда доложил Ивану Васильевичу:
— Государь, все полки твои идут токмо в пяти верстах от твоего стану. Что воеводам своим повелишь?
Государь приказал в ту же ночь окружить Новгород тесной осадой, установить пушки и с рассветом бить по стенам, башням и городу со всех сторон.
Сам государь занял со своей тысячей Городище. Ночью в своих хоромах он сквозь сон слышал, как непрерывно цокали копытами кони, гулко отдавались шаги многих тысяч пеших воинов, как гремело колесами множество телег, на которых тройки коней везли тяжелые ломовые пушки работы Альберта Фиораванти, строителя Успенского собора…
Когда на следующий день утром такая же багровая заря, как и накануне вечером, начала обжигать противоположный край неба, страшный грохот потряс окрестности Новгорода и разбудил и перепугал его жителей.
Проснулся от грохота выстрелов и великий князь. В окна уже белело раннее утро, и в покое быстро светлело. Государь встал с постели, умылся, потребовал холодной баранины, крепкого меда и велел седлать себе коня.
Когда Иван Васильевич вышел на крыльцо, уже совсем рассвело, и первые лучи солнца сверкали на куполах и крестах церквей Новгорода. Окруженный стражей, великий князь поскакал ближе к осажденному городу. Недалеко от пушек он остановился, так как конь его, путаясь непривычно больших орудий и выстрелов, не шел дальше, вставая на дыбы. Маэстро Альберти со своим толмачом подскакал к великому князю.
— Buon giorno, sovreno![316] — воскликнул Фиораванти, снимая шапку.
— Будь и ты здрав, — ответил Иван Васильевич, внимательно следя за действием пушечного огня.
Он наблюдал, как огромные каменные ядра ломовых пушек, стянутые крест-накрест железными полосами, забивались в дуло орудий и с громом незримо вылетали, а на городских башнях осыпались верхушки каменных зубцов бойниц и слетали черепицы с крыш. Он видел, как содрогались и с яростным гулом изгибались полотнища железных ворот. Он видел ясно, что в проездной башне над воротами из большой ее бойницы время от времени вылетало облачко порохового дыма, внутри которого на миг сверкал огонь.
Подозвав к себе маэстро Альберти, государь, указывая рукой на башню, крикнул:
— Гляди, там пушка у них. Надобно бойницу пробить и пушку сию сбить.
Толмач перевел слова государя, а маэстро Альберти уже хотел скакать к своим пушкарям, но Иван Васильевич знаком остановил его.
— Такая стрельба, как ныне у тобя идет, маэстро, — снова закричал толмачу Иван Васильевич, — будет токмо перевод ядер и зелья. Поставь-ка ты рядом три пушки, цель все на сию бойницу и стреляй разом изо всех!
— Добре, добре, государь! — получил он ответ через толмача. — Уразумел мысли твои! Сам же о сем не догадался…
Фиораванти поскакал к пушкарям, и через полчаса три пушки, установленные рядом и нацеленные самим маэстро, загремели разом. Бойница в башне окуталась облаком пыли, и, когда пыль рассеялась, вместо бойницы оказалась широкая, будто рваная пробоина, сквозь которую видно было большое окно в противоположной стене.
Маэстро Альберти, радостный и возбужденный, снова подскакал к великому князю, что-то восторженно выкрикивая.
— Благодарит тобя, государь, маэстро Альберти, — перевел толмач слова итальянца, — баит, научил ты его новому в пушкарской хитрости…
— Скажи ему, — прервал толмача Иван Васильевич, — отыдем подальше от грома сего. Малость побаить с ним хочу, пока не забыл о чем. Стену же башенную пусть пушкари его ломают…
Отъехав подальше от пушечного грохота, где можно было говорить обычным голосом, государь остановился и сказал через толмача:
— Маэстро Альберти, запомни, что скажу тобе: научи наших пушкарей такой же стрельбе на поле при пеших и конных ратях. Когда ворог наступает, конным ли, пешим ли строем в поле, надо пушки тесней ставить и бить в самую гущу. Особливо сие добре будет на переправах и бродах, а пушки при сем вдоль берега ставить. По отдельным же воям прикажи токмо стрелами бить и из ручных пищалей…
— Вборзе же, государь, обучу сему пушкарей твоих. Любо мне у тобя служить. Все ты разумеешь враз и сам других многому учишь.
Всю неделю с небольшими переправами, то днем, то ночью, пушки громили Новгород, приводя жителей его в страх и смятение. С каждым днем все более и более перебежчиков появлялось в московском стане. Они говорили, что берут их в полки насильно, что Новгород еле держится…
Вскоре же явились и послы от владыки Феофила к государю челом бить об охранной грамоте для архиепископа. Великий князь принял послов, не прекращая стрельбы из пушек, и сурово молвил:
— Отворите ворота. Яз сам охрана для невинных и верных мне…
Послы ушли, а осада становилась тесней, разрушение стен и башен не прекращалось. Внутри же города, как сообщали перебежчики, после многих ссор и свалок наступило отчаяние.
Житьи и черные люди стали хозяевами города, осилили боярство, весьма ослабевшее за последние разгромы Новгорода Москвой. По решению веча освобождены были оба наместника московских, которым разрешено было выйти из города и передать государю, что отдается, мол, весь Великий Новгород на всю государеву волю.
Иван Васильевич в сопровождении воевод, бояр и наместников, окруженный стражей и своей тысячью конников, подъехал к главным городским воротам, которые медленно отворялись ему навстречу.
Из ворот показались владыка Феофил, посадник, тысяцкий, старосты пяти новгородских концов, бояре, купцы, духовенство, весь народ новгородский.
Не доходя шагов на десять до Ивана Васильевича, все, начиная от владыки, пали ниц на землю.
Великий князь сделал знак, и трубач его тысячи затрубил отбой. Приказ принял трубач ближайшего отряда — звонкий серебряный звук побежал вокруг всего Новгорода, и там, где его слышали, прекращалась стрельба из пушек, сменяясь полной тишиной.
В этой тишине слышался только тихий гул молений толпы о прощении и пощаде и глухие рыдания. Одни из новгородцев были охвачены страхом и злобой, другие горестно оплакивали свои вольности, теперь уж навек погибающие…
Несколько мгновений Иван Васильевич молча смотрел на беспомощно распростершихся пред ним людей, потом громко воскликнул:
— Встаньте!
Задвигались и зашумели глухо ряды подымающихся новгородцев. Государь, сойдя с коня, передал поводья стремянному Саввушке. Медленно подошел он к владыке, молча принял от него благословение и, снова сев на коня, громко произнес:
— Яз, государь ваш, даю мир всем невинным. Ништо же да не страшит вас.
Народ расступился, и владыка, посадник, тысяцкий и старосты пяти концов новгородских пошли обратно в город. Государь, двор его, стража и его тысяча двинулись следом. И как только Иван Васильевич вступил в город, загудели колокола на звоннице Св. Софии, а за ней и колокола всех церквей новгородских.
Пока великий князь ехал к Софийскому собору и по обычаю слушал там молебен, во все открытые теперь ворота вступали полки московские, которым указано стоять в самом Новгороде. Москвичи занимали все главные укрепления, снимали повсюду стражу новгородскую и ставили свою. Прочие полки разместились по окрестным монастырям, как еще в Москве было указано.
Сам государь остановился со стражей своей и слугами в хоромах каменных нового посадника. Вокруг же этого владения, у хозяев соседних хором, разместил он свою тысячу.
В этот же день, призвав к себе наместников своих Василия Ивановича Китая и князя Ярослава Васильевича Стригу-Оболенского и взяв у дьяка Далматова список новгородских крамольников, повелел схватить их немедля и взять за приставы. К ночи были уже схвачены, закованы в железо и сидели в заключении пятьдесят новгородцев. Вокруг же сеней владыки Феофила, где помещался и наместник Китай, была расставлена тайная стража и велось наблюдение.
Допросы и пытки начались с этой же ночи в Городище. Государь уехал туда по вызову Китая. Окованных заговорщиков приводили прямо после пыток к великому князю по одному, по два или по три сразу. Истерзанные и душевно измученные, они по-разному относились к государю московскому: одни в страхе глядели на него, и глаза их просили милости; глаза других воровато бегали, и казалось, так же и мысли их бегают и мечутся, как мыши в ловушке, тщетно отыскивая выход; третьи, застыв в отчаянии, смотрели на Ивана Васильевича тупым неподвижным взглядом; наконец, было два-три человека, глаза которых, пылая злобой и ненавистью, прямо глядели в глаза государю…
Слушая записи показаний допрошенных, великий князь видел те же различия между этими людьми: одни проклинали и всячески поносили своего московского врага; другие изворачивались, оправдывались, выдавали соучастников, клеветали, говорили о своих заслугах, льстили великому князю; третьи только каялись и просили пощады; четвертые ничего не говорили сами, а только отвечали на вопросы тупо и односложно, казалось, равнодушно, словно заживо умершие…
К рассвету было допрошено десять человек из наиболее крупных вожаков заговора. Все, что Иван Васильевич услышал и увидел на этом грозном розыске, подтвердило и превзошло его догадки о самом худшем.
Великий князь внутренне весь затрепетал, и руки его задрожали, когда он ясно представил и то, что могло произойти, если бы он опоздал сюда приехать. С несомненной точностью обнаружилось на розыске этом, что весной король Казимир, опираясь на Новгород Великий, должен был ворваться со своими войсками в русские земли, перейдя Угру и вместе с новгородскими полками встать у рубежей московских.
В это же время, под воеводством магистра Бернгарда фон дер Борха, ливонские рыцари вместе с немецкими наемниками и с крестьянским ополчением, составив огромное, более чем стотысячное войско, должны были захватить все псковские земли.
С юга же, по договору с Ахматом, перейдя Оку, должны были двинуться на Москву полчища Большой Орды.
Таким образом, приковав все военные силы московского великого князя к рубежам его государства, враги давали возможность братьям великого князя — Андрею большому и Борису захватить Москву и великокняжеский стол старшего брата…
Это было все хорошо обдумано королем Казимиром, одобрено папой, а через него — и римскими доброхотами в Москве.
Обо всем этом думал Иван Васильевич, возвращаясь к своему стану в хоромах Медведева. Небо уж чуть алело, но улицы Новгорода были еще в белесых сумерках. Огромный город крепко спал.
Потухшими, запавшими глазами глядел государь куда-то вдаль, ничего не замечая, только губы на окаменевшем и осунувшемся лице шевелились и беззвучно шептали:
— Земля горит под ногами. Токмо и сие поборю. Привык яз тушить пожары-то не токмо на московских улицах…
Десятеро допрошенных заговорщиков в это же утро по приказу государеву были повешены.
Так еженощно, почти до середины января, непрерывно длился грозный государев розыск. За это время сто главных заговорщиков и изменников было допрошено и все сто были преданы смертной казни.
Против владыки Феофила получены были неопровержимые улики, особенно указания на переписку с королем и самые грамоты архиепископа и короля. Государь решил покарать Феофила за измену вере православной и отечеству, повелев взять владыку за приставы и держать его во владычных палатах. Приказал он опечатать казну Феофила и все кладовые с серебром и золотом и всякими драгоценностями, начиная с подвалов Св. Софии и всех тех, что были под его каменными палатами. Владычный же полк, охранявший богатства архиепископа, был разоружен и распущен. Место его заступила тысяча государева, встав на стражу у кладовых.
Января девятнадцатого великий князь повелел созвать всех именитых представителей Новгорода, гражданских и духовных, в Грановитой палате владычных хором, где архиепископ новгородский творил суд свой, принимал послов иностранных и председательствовал на заседаниях Господы новгородской.
Поднимаясь сюда, на второй ярус, по каменной лестнице, Иван Васильевич снова увидел знакомый уже ему поясной образ Христа-Спасителя с Евангелием в руках, открытым на словах: «Суд судите им же судом судите, судиться и вам…»
Отсюда вошел он в огромный покой Грановитой палаты, посредине которой столб поддерживает опущенные на него четыре отдельных свода, блистающих яркими красками и узорами из треугольных разноцветных кирпичиков.
Народ уже заполнял всю палату, а у архиепископского престола выстроилась полукругом великокняжеская стража. Воины из государевой тысячи стояли у входных дверей, и двойные ряды их тянулись отсюда до самого престола, образуя широкий проход.
Государь, войдя в сопровождении своих воевод, дьяков и обоих своих наместников новгородских, быстро прошел к престолу и сел. Воеводы и дьяки стали вокруг него. В палате все затихло и замерло.
Иван Васильевич сделал знак рукой. У входных дверей произошло легкое движение, и оттуда к подножию престола подвели, поддерживая под руки, ослабевшего архиепископа Феофила. Он был бледен, голова его время от времени вздрагивала.
Государь устремил на него острый, пронизывающий взгляд. Голова у Феофила стала вздрагивать чаще.
— Святитель, — резко начал Иван Васильевич, — но не отец и не богомолец наш, а богомолец латыньского короля Казимира. Не иерарх ты в церкви православной, а слуга еретической церкви рымской. Предал ты, как Иуда Христа, и церковь нашу святую и Русь православную, и так же, как Иуда, за сребреники, из корысти и жадности своей.
Государь смолк и глубоко вздохнул от волнения, потом опять заговорил:
— Тут, в палате сей, при входе в которую образ Христов написан со святым Евангелием в руках, открытом на словесах Божиих о суде праведном, ты судил; ныне же яз тобя тут судить буду.
Он сделал знак дьяку Далматову, и тот выступил, держа в руках договоры и грамоты, которыми пересылались Казимир и Феофил.
— Ведаешь ли сии грамоты за твоей печатью и Казимировой? — спросил великий князь, когда Далматов развернул списки и показал печать.
— Ведаю, — тихо ответил владыка.
— Предлагал ты в них Казимиру вместо меня государем быть в Новомгороде, а людей всех новгородских земель в унию привести и от греческой веры старой истинной их отклонить?
— Грешен в сем, государь, — так же тихо произнес Феофил, — и пред Богом буду молить о прощении грехов своих, ибо чую, вборзе конец живота моего наступает и время ответ мне пред Господом держать…
Владыка ослабел совсем и бессильно опустился на скамью.
— Люди православные, люди русские, — громко заговорил Иван Васильевич, — ныне все вы видели своими очами, слышали своими ушами измену великую, какой у нас на Руси от века не было.
Обратясь к Василию Ивановичу Китаю, государь сказал:
— Днесь, когда измена и крамола установлены, когда архиепископ новгородский и псковский Феофил заедин стал со всеми ворогами Руси и церкви нашей, яз повелеваю тобе взять его за крепкие приставы и доржать до нового приказа моего. Все же именье его, казну и вотчины взять за государство московское, дабы тем пресечь всякую помощь ворогам иноземным…
Еще вскоре после прибытия Ивана Васильевича к Новгороду, ближе к концу декабря, приезжали к великому князю пять псковских посадников и бояр от всех концов Пскова с наместником государевым князем Василием Шуйским, принеся в дар шестьдесят рублей серебряных новгородских старых.
Иван Васильевич принял псковичей благосклонно и обещал помощь, если немцы нападут на их землю.
— Токмо вы сами не спите, — добавил великий князь, — ведомо мне, немцы идти на Русь хотят…
Псковичи отъехали и вернулись домой к двадцать пятому, к самому Рождеству, праздники праздновать. Пока же псковичи веселились, немцы тридцатого числа напали на Вышгород и, застав его жителей врасплох, многих побили, многих увели в полон, а город зажгли.
Слухи об этом дошли до Ивана Васильевича в конце второй недели января, а числа двадцатого того же месяца он распорядился собрать сто человек второстепенных заговорщиков из купцов и детей боярских и к двадцать четвертому января со всеми их семействами и людьми служилыми выслать навсегда из Новгорода в московскую землю и расселить по разным городам.
В это же время приказал государь отправить под усиленной стражей и владыку Феофила на Москву в сопровождении приставов и заточить в Чудовом монастыре.
Дней через семь после отправки в Москву Феофила, примчался к Ивану Васильевичу гонец из Пскова, довел до государя об осаде Вышгорода немцами и добавил, что к концу января было еще нападение на Гдов, который взять немцы не смогли, но выжгли вокруг него все волости и посады.
— Бьет челом тобе, государь, твоя вотчина Псков, молит у тобя против немцев проклятых помощи твоей…
Иван Васильевич понимал, что это только вылазки немцев, которые разведывают, где находятся русские силы, и что немцы хотят поддержать дух осажденных новгородцев.
— Кулаками после драки машут, — усмехнувшись, сказал воеводам своим Иван Васильевич на созванном по этому случаю совете. — Нетути уж Новагорода! Из сего учитесь, воеводы, как всегда все ведать надобно. Немцы же, не зная брода, лезут в воду. Татары в сих делах умней их. У татар яртаульные хороши и лазутчиков много.
После долгих обсуждений великий князь повелел князю Андрею Никитичу Ногтю-Оболенскому на другой день спешно выступать к Пскову с большими силами.
Князь Андрей Никитич, прискакав со своими конными полками к Пскову, пробыл там только ночь. Утром же вместе с псковичами выступил к Дерпту, который вдвое ближе ко Пскову, чем Новгород Великий. Немцев застали врасплох, много разграбили и сожгли немецких и чудских сел и городков, захватили огромный полон чуди — мужчин, женщин и детей. Немцы были так напутаны быстрыми действиями русских полков, что нигде не успели оказать никакого сопротивления. Русские же как быстро пришли, так же быстро и ушли, уводя и увозя за собой в Псков небывалую добычу.
В этот же день в Новгород прибыл из Москвы к великому князю боярский сын Трофим Гаврилыч Леваш-Некрасов с дурными вестями от молодого князя.
Иван Васильевич взволновался, побледнел, когда Саввушка сообщил о прибытии Трофима Гаврилыча.
— Зови, — молвил он, — да никого потом не допущай, опричь ратных вестников.
Оставшись один, он перекрестился на образа и воскликнул:
— Братья?
— Да, государь, — ответил Трофим Гаврилыч, кланяясь великому князю.
Наступило тяжелое молчание. Государь, пройдя несколько раз вдоль покоя, сел на скамью и молвил:
— Сказывай, Трофим Гаврилыч.
— Великий князь Иван Иванович здравия тобе желает на многие лета, государь. Повелел тобе довести, что братья твои Андрей большой и Борис отступили от нас, к ворогам нашим перешли. В середине января князь Андрей-то на Москве был у старой великой княгини, а вборзе в Углич к собе воротился. Наши же доброхоты весть подали дьяку Курицыну, что и князь Борис тоже в Углич приехал, а княгиню свою Ульяну со всем семейством и двором ко Ржеву отпустил. След сего оба князя с полками своими пошли ко Ржеву через тверскую землю; князь Андрей тоже взял с собой княгиню свою Елену со всем семейством и двором.
— Ну, а далее куды? — перебил великий князь.
— Далее, государь, неведомо. Вестей не было, а от сего да от страха перед татарами на Москве смятение. Москва и все грады в осаду сели, а из деревень и сел люди, полона боясь, по лесам бегают, от глада и студа мрут…
— В Орде как? — задал вопрос Иван Васильевич, перебивая рассказ Леваша.
— Великий князь Иван Иванович велел тобе довести, что русские беглецы, пригнав из Орды, упредили: собирает-де Ахмат поход на Русь ранней весной. Баили беглецы-то, зовет его и помощь обещает ему король Казимир.
— А как княгиня моя, — снова спросил, весь насторожившись, великий князь, — как митрополит и бояре? Как здравие старой великой княгини?
— Матерь твоя, государь, — успокоительно ответил Трофим Гаврилыч, — во здравии. Обе княгини ждут приезда царевича грецкого, Андрей Фомича. Он великой княгине Софье Фоминичне уведомление прислал, что вборзе на Москве будет со дщерью своей Марьей Андреевной…
— Ишь, Рым-то одну руку к Новугороду протянул, — невольно проговорил вслух великий князь, — другую — к Москве тянет…
Трофим Гаврилович ничего не понял и, недоуменно вскинув глаза на государя, продолжал:
— При дворе-то твоем бают, что великая княгиня Софья Фоминична хочет племянницу свою за князя Василья Михалыча верейского сватать…
Иван Васильевич усмехнулся и, перебив рассказчика, молвил:
— Добре, Трофим Гаврилыч. Спасибо тобе. Чаю, устал ты с пути, и яз ныне притомился. Выпьем вот по чарке водки боярской, да и спать. Живи пока при мне. Дворецкому Русалке скажи, он тобе все нарядит…
Государь сам налил две чарки водки.
— Бери, Гаврилыч, — сказал он, — испьем за великую Русь православную.
— И за здравье твое, государь!
Срочно вызванный, дьяк Василий Далматов, с пером и чернильницей, с бумагой и воском для печати, поспешно вошел в горницу великого князя.
— Будь здрав, государь, — сказал он, кланяясь.
— Садись, Василь Далматыч, за стол сей и пиши тайную грамотку во Псков, воеводе князь Андрей Никитичу.
Иван Васильевич несколько раз прошел вдоль горницы и, встав около стола, приказал писать:
— «Мой тайный приказ тобе, Андрей Никитич. Как получишь сию грамотку, немедля иди со всеми полками на Москву ближней дорогой. Яз пойду за тобой следом. Вести дурные о татарах, да и братья мои, Андрей большой и Борис, крамолят. Москва и города в осаду сели, в селах и деревнях люди в страхе, в леса бегут. Встретишься с братьями миром, пусть и не мыслят, что о всем ты ведаешь. Ежели ратью на тобя пойдут, разбей их и в полон обоих возьми. Вести пересылай чаще, токмо тайно, великому князю Ивану Ивановичу на Москву. Вборзе и яз там буду. Грамотку сию сожги, дабы никому о ней ведомо не было».
Иван Васильевич стоял возле дьяка и читал, что пишет он. Когда Далматов написал все, государь молвил:
— А теперь растопи воску, дабы яз положил печать свою.
Дьяк достал из ящичка, где была чернильница, толстый огарок восковой свечи, зажег его и накапал небольшой кружочек воска под написанным.
Иван Васильевич снял с пальца большой золотой перстень, на котором была вырезана его личная печать, лизнул ее и туго вдавил в горячий воск. Когда Иван Васильевич отнял печать от воска, на нем четко обозначился вдавленный круг, по краям которого тесно было написано: «Печать великого князя Ивана всея Руси». В середине же кружка был изображен лев.
Полюбовавшись на печать, Иван Васильевич проговорил вполголоса:
— Золотые руки у маэстро Альберти…
Но, вернувшись к делу, строго сказал:
— Грамотку сию в холст зашей при мне сей же часец, а яз и на него печать положу.
Когда все было сделано, государь добавил:
— Ныне же избери подьячего помоложе и покрепче. Скажи воеводе Ивану Руно, дабы из конников своих дал небольшую, но добрую стражу гонцу. За сие, мол, головой отвечает. На рассвете пусть гонят во Псков, к воеводе. По два коня на каждого взять, дать кормы добрые людям, а коням овес. Как воротится подьячий-то, днем ли, ночью ли, ко мне бы немедля дошел…
Весна тысяча четыреста восьмидесятого года ранняя, но неверная, сырая, дождливая, то с теплыми днями, то со снегом и крупой. Едва просыхать начинает, дороги провянут немного, вдруг метели снежные завернут. Стает все, опять солнце припекает, трава зеленеет, мать-мачеха кое-где распускается, мухи лесные на солнечном припеке сонно жужжат, а крутом грязь непролазная. Ни на санях, ни на колесах, да и верхом ехать весьма трудно, истомно и для коней и для людей.
Князь Андрей Никитович Ноготь-Оболенский, отягченный большим обозом с добычей и пешим полоном, шел медленно и, вместо того чтобы опередить великого князя, был еще в пути. Только гонцы от него часто приезжали к великому князю Ивану Ивановичу с разными вестями, среди которых были и тайные. Последняя весть от него была о братьях государевых, что из Ржева они пошли вверх по Волге в новгородские волости. Идут они весьма медленно из-за колымаг для семей своих и из-за множества всяких подвод с кладью.
Иван же Васильевич поспел с конными полками своими приехать в Москву по хорошей дороге — земля еще твердая была, и по утрам крепко подмораживало.
Повидав семью свою и старую княгиню, Иван Васильевич не получил успокоения. Многое в догадках его и тут подтвердилось, и первый день приезда от обеда до ужина провел он с сыном и с дьяком Курицыным в хоромах молодого князя: втроем думали они о многих делах и о разных известиях.
— Все вороги наши, — сказал Иван Васильевич, — единым кольцом обступили нас со всех сторон, как волки, да не сожрать им Руси. Токмо хуже всего межусобье…
— Отпустить на них надобно, мыслю яз, — горячо воскликнул Иван Иванович, — отпустить князь Андрея Никитыча Ногтя-Оболенского. Он борзо их в полон возьмет…
Иван Васильевич усмехнулся и возразил:
— Можно сие, Иване, можно. Верю, князь-то Андрей Оболенский разобьет их и полонит. Так и яз ранее думал, да Бог уберег. Ныне же мыслю челобитную им слать о мире, посулю городами их жаловать, вотчину Юрьеву поделить с ними обещаю…
Молодой великий князь с недоумением взглянул на отца, впервые почувствовав разочарование:
— Боишься их, государь-батюшка, — с некоторым вызовом спросил он отца.
Курицын заволновался, опасаясь гнева государева.
Но Иван Васильевич рассмеялся.
— Боюсь, Иване, — проговорил он просто, — токмо не братьев, а ворогов чужеземных. Помысли сам. Отзовем мы с тобой от татар князь Ногтя-Оболенского с полками и заставим биться с братьями, а пошто русским русских же воев бить?
Иван Иванович понял, и от смущения густой краской вспыхнули его щеки. Иван Васильевич заметил это и сказал:
— Пошто же двум русским ратям друг на друга идти? Лучше пусть вместе татар бить будут.
— Прав ты, государь, — с удовлетворением согласился дьяк Курицын.
Следом за братьями послал Иван Васильевич духовника своего, архиепископа ростовского Вассиана с боярами. Владыка нагнал обоих братьев в Молвятицах. Они приняли архиепископа, выслушали его и отпустили обратно в Москву с боярами своими, князьями Петром и Василием Оболенскими.
Сами же, узнав о разгроме Новгорода и о грозном государевом розыске, смутились, повернули к литовской границе, грабя и пустоша волости новгородские, и остановились в Луках Великих. Оттуда же били челом Казимиру, королю польскому, прося помочь им в борьбе с великим князем. Казимир отказал им во всякой ратной помощи и только дал им из своих вотчин в Литве город Витебск на прокормление семейств своих и дворов.
Вассиан воротился с послами братьев на Москву во вторник, двадцать восьмого марта, через пять дней после рождения у великого князя сына Георгия.
После празднования Пасхи, что была второго апреля, архиепископ Вассиан снова был послан государем к братьям в Луки Великие. На этот раз Иван Васильевич послал с ним бояр Василия Федоровича Образца, Василия Борисовича Тучу да дьяка Василия Мамырева.
— Посылаю вас, трех Васильев, — сказал с улыбкой Иван Васильевич, — сиречь трех царей, на двух братьев своих. Скажите сим отступникам, дабы шли они в свои вотчины. Яз же во всем жаловать их хочу, а князю Андрею даю два города на Оке — Калугу да Алексин…
Выехали из Москвы послы с архиепископом Вассианом только апреля двадцать седьмого, а прибыли в Луки Великие на двадцать пятый день, мая двадцатого, из-за весенней распутицы, какой много лет на Руси не бывало.
Братья и второй раз приняли посольство великого князя, но крайне высокомерно и дерзко, чувствуя себя в безопасности рядом с литовской границей. Думая думу со своими боярами перед ответом старшему брату, они говорили меж собой, что великий князь в страхе, не знает, куда ему деться…
— Со всех сторон полки иноземные идут на него, — со злорадной улыбкой шипел князь Андрей большой.
— Обложили его кругом чужеземцы-то, — хихикали бояре, — яко зверя охотники.
— Куда ни ткнись, — громко гудел князь Борис, — везде напорешься то на меч, то на копье, а из Дикого Поля идут на него кривые сабли татарские с лучами стрел…
— Пождем, — сказал князь Андрей, — еще ниже со страху кланяться будет, даст нам вотчины выбирать на нашу всю волю…
Владыке же Вассиану сказали:
— Пусть Иван государыню-матушку нашу о том молит, а мы еще подумаем.
С тем послы великого князя и на Москву отъехали. Вернулись же назад владыка и бояре скорее, чем в Луки ехали, ибо местами дороги подсохли уже, и только у рек и лесных озер от половодья еще топи и болота стояли. Все же в конце мая послы уж предстали пред государем.
Выслушав ответ братьев, великий князь усмехнулся и молвил:
— Добре. Узнают еще и они, как новгородцы мне челом били!
В этот же день степные дозоры, а потом и гонцы царевича Даниара прибыли к воеводе и наместнику московскому князю Ивану Юрьевичу Патрикееву с вестями о татарах. Все они, хоть из разных мест, одно и то же в страхе говорили:
— Татары Ахматовы!
— По всей степи, яко саранча!..
— Всеми ордами идут!..
У Ивана Васильевича задрожали руки, но, овладев собой, сказал он:
— Гонцы здесь? В сенях, баишь? Позови двух-трех, что потолковей.
— Как дороги? — спросил государь вошедших, не давая им даже до конца докреститься. — Кто из дозора? Ты? Ну, сказывай. И то еще сказывай, как возле рек, у Оки-то как?
— Дороги-то в поле провяли, — сипло заговорил здоровый мужик с седеющей бородой, обрамляющей красное обветренное лицо его. — Токмо в рощах и лесах, как к Москве ближе, зачинаются топи по колено, болота. Коло рек поймы еще после половодья не высохли, а берега-то Оки — глина больше, долго держит воду она…
Великий князь слушал и становился все спокойней.
— Травы какие? — спросил он снова.
— Травы-то, государь, — заговорил гонец Даниара, — плохи еще для коня. Мокры очень. Такая трава брюхо раздувает коню, болеет от нее конь-то.
— Ну, идите, Саввушка даст вам водки выпить и закусить.
Великие князья, задержав у себя князя Патрикеева, послали за дьяком Курицыным и князем Андреем меньшим. Оба они явились немедля в хоромы великого князя Ивана Ивановича, у которого сегодня обедал и сам государь.
— Нам ведом обычай татарский, — начал Иван Васильевич. — Прямо с походу, изгоном они бой зачинают. Посему днесь же и всю ночь будем полки отсылать к Берегу…
Стук в дверь прервал слова государя. Вошел начальник стражи в сопровождении трех русских конников, с ног до головы забрызганных грязью. Один из них — сотник.
— Будьте здравы, государи! — в один голос воскликнули они. — С Берега мы, государь!
— Сказывайте.
— Лазутчики наши, государь, — начал сотник, — вызнали, что идут ордынские татары, а у Берега токмо дозоры их были…
— В каких местах? — спросил Иван Васильевич.
— Меж Коломной и Каширой — против Озер, а меж Каширой и Серпуховом — против Турова. И в иных местах на правом берегу Оки. Токмо тайно были, хоронились, где можно, а коней на поводу за собой вели али в кустах прятали.
— Так дозорные, баишь, были? — переспросил великий князь.
— Истинно, государь! — ответил сотник. — Токмо разведчики да лазутчики. Наши дозорные ближе к Веневу лазутчиков из наших татар Даниаровых видели. Баили Даниаровы-то, что несметная сила ордынская токмо еще к Дону подходит. Ведомо им от некоих уланов степных, что Ахмат-то всей Ордой идет, а с ним братанич, царь Касым, с шестью сынами-царевичами, и татар с ними множество…
— Скажи мне, Иван Юрьич, — оборвав рассказ, обратился великий князь к Патрикееву, — есть на Береге пушкари и пушки?
— Есть, государь, — ответил князь Иван Юрьевич, — по числу полков, а полков там мало…
— А ты, сотник, от какого места с Берега-то? — спросил Иван Васильевич вестника.
— От Каширы, государь.
— Есть у вас пушка?
— Мало, государь. У нас более старые пищали…
— А ведаете, как по-новому по бродам и переправам бить?
— Ведаем. По шесть пушек и пищалей в ряд ставить. Из трех первых враз бить, другие наготове доржать. Когда же татары опять густо пойдут, из готовых бить…
— Добре, — похвалил государь. — А скажи, как наши и Даниаровы мыслят: будут ордынцы броды брать или плавиться?
— Сего не мыслят, государь, — ответил сотник, — нетути для войска подступа к реке-то. Половодье не сошло еще совсем, а ночесь дожжа много было, до утра лил. Беспута, не дай Бог, какая — ни пройти, ни проехать.
— Видать, — заметил Иван Васильевич, — что ждать будут ордынцы.
— Истинно, государь.
— А сами цари-то с главной силой своей? Как идут, борзо иль тихо?
— Тихо вельми, государь, а все же к Дону подходят…
— А кто тобя отослал ко мне?
— Воевода каширский. Семен Вас…
— Ведаю, ведаю его. Доволен яз им. Да будет здрав он и все вои его. Идите. Да скажи: приказа не даю, а пушкарей и пушек пришлю.
Вестники поклонились и вышли, сопровождаемые начальником государевой стражи.
— Ну, а мы думу свою продлим, — сказал Иван Васильевич и, обратясь к князю Патрикееву, спросил: — Чаю, отдохнули полки князя Андрея Никитича Оболенского. Осьмой день, как на Москву пришли. Пусть утре с рассветом идут к Берегу, куда князю Ряполовскому было назначено.
— Слушаю, государь.
— Ты же, брат, — приказал великий князь Андрею меньшому, — как тобе ведомо, иди в Тарусу, в вотчину свою, против татар же, по уговору нашему, крепи Берег. Ну, днесь довольно, а утре — что Бог даст. Идите, а яз к собе поеду…
— Разреши, государь, — вставая, сказал дьяк Курицын, — довести тобе. С ночи послы из Лук Великих пригнали от братьев твоих с челобитной к тобе о твоем пожаловании.
— Видать, — раздраженно перебил его Иван Васильевич, — с Казимиром-то они каши не сварили. Мыслят, улита едет, когда-то будет…
— Истинно, государь, — подтвердил дьяк. — Журавль-то в небе, а синицу в руки дают. Матушка, инокиня Марфа, к тобе собирается, хочет просить милости и прощенья братьям твоим.
— Ладно, — ответил великий князь, — к матери утре яз сам поеду, а братних послов принимать не буду.
— Еще, государь, — продолжал Курицын, — днесь приехал с дщерью своей шурин твой, царевич Андрей Фомич. В Мячкине ночует, а где им утре в Москве быть прикажешь?
— Государь, — предложил великий князь Иван Иванович, — пусть у меня будет царевич Андрей. Яз ведь один в бабкиных хоромах остался, да и по-фряжски разумею…
Иван Васильевич многозначительно поглядел на сына, довольный его предложением.
— Добре, сынок, — согласился великий князь, — а племянницу мы у княгини моей в хоромах устроим. Там, у своей тетки, девке веселей будет.
Все вышли. Отец и сын остались одни. Взглянув на сына, Иван Васильевич молвил с улыбкой:
— Разумно ты придумал. Пусть у тобя живет царевич-то, на твоих глазах. Вишь, рымский папа к нам руку протягивает. Ты не все, а токмо суть дела дворецкому своему Данилушке доверь, накажи доглядывать, кто и когда бывать у Андрея-то будет. У тобя ведь, как у Курицына, дар Божий на чужеземные языки. Яз же сего не могу. Ты по-грецки разумеешь?
— Хуже других языков разумею. И баить добре, как по-фряжски, не могу еще.
— И сие ладно, сынок, — заметил Иван Васильевич, — ты о сем молчи, бай же токмо по-фряжски, дабы не боялись при тобе некои тайности кратко меж слов сказывать по-грецки наши-то греки, из двора моей княгини. О Рыме и о папе могут, что нужно для нас, сказывать, о Казимире, о ливонских немцах и прочее. Вороги, сынок, круг Руси хороводом кружат, все они друг с другом крепко за руки держатся…
Иван Иванович с благоговением глядел на отца. Поражали его зоркость и ясность мысли государя. Все непонятное и трудное он вмиг делает простым и ясным.
— Днесь яз спокойней, Иване, — продолжал великий князь, — помогает мне Бог…
— Ты сам Богу-то помогаешь Русь устроить! — вырвалось невольно у Ивана Ивановича.
— Благо, Иване, что не слышат тобя ни бабка, ни митрополит, — сказал он шутливо, — а то почли бы тобя за еретика, яко дьяка Курицына почитают. Так вот, баю, ныне яз покойней. Первое — то, что Новугороду не подняться больше, другое — челобитье братне показывает, что у них нету нигде никакого оплечья, была одна надежда на Казимира — и той нету; третье — ежели король упускает сей случай, то воевать ныне с нами не может. Немцы же, сколь бы их ни было, далее Пскова не пойдут: они в государствовании совсем неразумны. Остается на сей день токмо Орда с Ахматом. Сие же не страшит меня, токмо бы нам самим огрешек не содеять…
Июня седьмого, накануне выступления своего в Серпухов, на берег Оки, против татар, великий князь Иван Иванович обедал у отца с дьяком Курицыным и князем Иваном Патрикеевым.
— Утре, — заговорил за столом государь, — великого князя яз отпускаю на Берег с воеводами и многими полками. Посему вы доведите нам все наиглавные ратные вести.
— Ведомо мне, государи, — заговорил наместник московский и воевода князь Иван Юрьевич, — идет Орда по Дикому Полю медленно. Лазутчики бают, ждет царь Ахмат вестей от Казимира и от братьев твоих, которые вместе звали царя на Москву, а вестей ему ни от короля, ни от братьев нету. Бают, уговор у короля с ханом Ахматом, дабы к Оке царю-то идти. Выбрав же место, реку перейти и на Москву гнать. Ахмат на сие согласие дал, молил токмо, дабы король ранее его Угру-реку перешел и весть о сем немедля ему дал, он же за спиной нашей к Москве погонит с братьями, а племяннику своему, царю Касыму, со всей силой его повелит ударить в спину русским ратям…
— Добре, — остановил своего наместника государь, — а у тобя, Федор Василич, о сем что ведомо?
— Такие же и мои вести, государь, — ответил дьяк, — которые шлют мне доброхоты новгородские и псковичи. Опричь того, ведомо мне от Даниара, что Менглы-Гиреевы татары пустошить хотят у короля Казимира киевские земли и по самый Киев. Даже…
— А пошто, Федор Василич, король-то медлит?
— Смута у него в Литве. Там православные князья и бояре, особливо те, вотчины которых у рубежей наших, к Москве тянут. Хочет литовская Русь с нами воссоединения. Боится сего Казимир.
— Добрые вести сии, — обрадовался Иван Васильевич, — ныне наиглавные вороги наши — немцы да поляки, которые по уговору с папой первыми на нас напасть хотят, но не решаются…
— Токмо ляхам, государь, и хочется и колется, — заметил дьяк Курицын, — ныне, государь, как тобе ведомо, король угорский Матвей Корвин Казимира теснит и в Чехии Казимир-то еще вязнет. Да сеймики ему мешают, во всех делах вяжут.
— Верно! — воскликнул Иван Васильевич с усмешкой. — Сеймики сии, яко псы, на каждом шагу его за полы зубами хватают…
Дума о всех ратных делах затянулась надолго. Князь Иван Юрьевич и дьяк Курицын ушли поздно, почти перед ужином, который в этот день ранее обычного, в седьмом часу, еще при полном солнечном блеске долгих июньских дней. Иван Иванович же выступал утром с рассветом…
— Ныне рассвет, Иване, — сказал великий князь сыну, — и поспать не даст. Заря с зарей сходится. Пока мы ужинаем, скажу еще тобе: пусть воеводы бодрят воев тем, что на думе ты слышал…
— Яз, государь, все помню, что ты сказываешь. Пишу даже, — устало ответил Иван Иванович.
— Спать повались ты ныне поране, притомился, вижу…
— Да, государь-батюшка, токмо скажу про Андрея Фомича. Не люб он мне. Давно хотел о нем с тобой побаить. Напоминает он мне Ивана Фрязина — денежника.
— Истинно, — засмеялся Иван Васильевич, — в нем токмо и есть, что корысть, пьянство да блуд. Иван-то Фрязин пушки лить и деньги бить умеет, а сей ничего не может. Сестре, вижу, завидует сей лазутчик рымский. Все блазнит меня, дабы яз у него наследье царей цареградских купил. Папа-де коронует меня заочно, и буду носить яз титул и венец царский. А пошто? Видя богатства наши, казны собе хочет великой, а Рыму слугу купить для походов крестовых, связать нас унией. Мне же токмо Русь дорога, а посему ныне даже дружба с Менглы-Гиреем и с султаном турским дороже мне, чем пустой венец сей без царства, которым детям играть токмо.
— Сватают бабка да княгиня твоя Андрееву дочь за сына князя верейского. Снова грецкая кровь в род наш впадет, — молвил Иван Иванович.
— Пусть деют, что хотят, — отмахнулся Иван Васильевич, — пустое все.
— Нет, государь-батюшка, — возразил Иван Иванович, — Бог даст, воротимся мы из походу, поведаю тобе, что яз слышал и уразумел из бесед грецких и фряжских.
— Добре, сынок, — нахмурясь, молвил государь. — Днесь скажи, токмо кратко.
— Не с Рымом одним, а и с Новымгородом, и с Казимиром, и с удельными двор-то княгини твоей ссылается…
Глаза государя загорелись грозным огнем.
— Не гневись, государь-батюшка, яз не могу тобе солгать…
Иван Васильевич вдруг крепко обнял сына и поцеловал.
— Все сие ведаю, Иване, — проговорил он дрогнувшим голосом, — токмо ты един верен мне. Баить же о сем, как ты право сказал, будем после похода…
К концу июня князь Иван Патрикеев с тревогой великой доложил государю Ивану Васильевичу, что Ахмат с верховьев Дона на Оку двинулся.
— По каким местам идут? — спокойно спросил Иван Васильевич, преодолев охватившее его волнение.
— Передовые отряды их — яртаульные, государь, — ответил князь Иван Юрьевич, — как наши дозорные приметили, одни гонят на Венев, другие — вниз по Осетру, по левому его берегу, не то на Озеры, не то на Коломну. Может, и другими путями еще к Оке норовят…
— Добре, — воскликнул Иван Васильевич. — Раз Ахмат к тому берегу близится, мне надобно поближе к своему быть. Бью челом тобе, Иван Юрьич. Сей же часец поди приказы всем воеводам полков моих разошли, дабы утре, после раннего завтрака, к походу готовы были. Яз сам поведу войско свое на берег у Коломны. Великому же князю Ивану Иванычу, князю Андрею и всем воеводам, которые с полками вдоль Оки стоят, гонцов пошли, что яз с главной силой своей на Коломну иду. Тобя же, матушку свою, владыку Геронтия, дьяков Федора Курицына и Василья Мамырева собя вместо оставляю. Нарядив все, яко тобе сказывал, приходи утре к моему раннему завтраку.
— Слушаю, государь, — проговорил, кланяясь, князь Иван Юрьевич и вышел.
Вскоре после ухода воеводы Патрикеева пришел к великому князю дьяк Курицын.
— По приказу твоему, государь, — сказал он, входя в покой.
— Садись, Федор Василич, за стол, — приветливо молвил великий князь. — Налей мне и собе по чарке фряжского. Утре в Коломну иду с полками своими.
— Худые вести, государь? — с тревогой спросил Курицын.
— Ахмат от Дона на Оку двинулся. Ну да, Бог даст, отгоним, не страшат меня татары. Полки наши конные не хуже их. Пешие же полки в обороне вельми крепки, а пушкари все сокрушат…
— Дай Бог победы тобе, государь! Доброе у нас войско, ты его сам таким сотворил. Какие же твои приказы будут?
— Князи Михайла Андреич да Иван Юрьич, матерь моя, владыка да ты с Васильем Мамыревым на Москве будете вместо меня. Какие у тобя вести о моих братьях?
— Более всего, государь, у них страху-то перед тобой, а король-то, кажись, большого добра в них не видит…
— Ладно, — перебил государь речь дьяка, — молю тобя, Федор Василич, внушай инокине Марфе: что-де великий-то князь, Ахмата прогнав, смертью накажет изменников, ежели не исправятся, не пойдут на татар под рукой великого князя. Пусть вызывает меня с Берега, печалуется предо мной за сынов своих, пусть молит и Геронтия, дабы он помог ей печалованием своим. Да и ты сам ведай, не пустые мои слова! За исправление пожалую, а за неисправление — казню. Токмо ныне никаких докончаний с братьями! Не до того мне. Пусть ведает матушка моя, что в угоду ей все сотворю, токмо бы вреда от сего Руси не было.
— Ведает она сие, государь, и мы все ведаем, у смертного одра родителя своего ты клятву ей дал, — подтвердил Курицын…
Он замолчал, дожидаясь, что скажет еще Иван Васильевич, но, не имея от него более вопросов, сказал:
— Разреши, государь, молвить о псковичах. Молят о помощи им. Немцы-то после ухода князя Ногтя-Оболенского слишком часто на их земли набегать зачали.
— Вот, может, братьев-то и пошлю на помощь Пскову, — раздумчиво произнес великий князь, но тотчас же поправился: — Не буду загадывать. Боюсь, от татар нельзя будет ни единого воя отвлечь. Ну, иди. Утре все вкупе при отъезде моем увидимся. Ну, а попы как?
— У многих иерархов, государь, зло против тя растет, — страх у них за вотчины свои и за земли монастырские. Особливо после Новагорода из-подо лба они на тобя смотрят…
Иван Васильевич рассмеялся.
— Скажи им при случае, — шутливо заметил он, — пошто маловеры боятся? Сказано ведь, ни един волос с главы не падет без воли Божией, а такие великие вотчины, яко монастырские, и подавно…
Едет Иван Васильевич с войском своим, а вокруг него зеленеют луга и поля хлебные, а просторы их охватывает зубчатое кольцо далеких лесов. Парит. Туча медленно ползет из-за леса, а в небе звенят жаворонки.
Знакомы места эти государю. Здесь он ехал когда-то с князем Юрием защищать Коломну от татар. Первую свою победу вспоминает он, когда сам в первый раз главным воеводой был, правил один всей битвой.
— Какая победа-то была! Какая радость великая, — шепчет он, улыбаясь.
Вспоминаются Юрьюшка, и воевода Басенок, и старый Илейка, который за воеводу его ругал, сдержав от неразумного гнева. И казалось Ивану Васильевичу, что едет он не только в Коломну, а и в глубь времен, едет к своей юности, которая уж далеко отошла. Юрьюшку видит он смелым, скорометливым воеводой, а потом ему бледное лицо померещилось Юрьюшкино и кровь у рта его. Будто сейчас вот он все видит, и вдруг злой стрелой вонзилось в сердце ему то, что на грозном розыске в Новгороде было, будто молнией связалось с последними словами Юрьюшки, которыми он словно каялся, а в чем, не сказывал…
— Так вот в чем каялся, — стоном вырвалось из уст государя, — прощения просил он перед смертью своей за измену!..
Но не хотел поверить в это Иван Васильевич.
— Думу с братьями, может, по неразумению своему в государствовании и думал, — быстро шепчет он пересохшими губами, — а против меня не пошел бы. Нет-нет, не пошел бы Юрьюшка, дай ему Господи Царство Небесное…
Прибыв в Коломну, Иван Васильевич застал там много гонцов: от сына, от князя Андрея меньшого и всех других воевод. Усталый с дороги, он на все доклады дворецкого Русалки отвечал:
— Буду обедать, потом спать, а проснусь — сперва гонцы от сына и брата, а за ними прочие. Чертежи ратные приготовь, где весь Берег начертан…
Через два часа государь проснулся. Первый гонец от великого князя Ивана Ивановича, ничего не докладывая, передал только небольшой свиток. Государь, сидя за столом, передал его дьяку Василию Далматову и, когда гонец вышел, приказал:
— Читай, а яз по чертежам буду следить.
Сын писал о расположении своих войск, указывал, как и где охраняются переправы, где расставлены пушки, где засады, какие заставы и дозоры его и соседних воевод с левой и с правой стороны.
— Добре, добре, — покрякивая, хвалил государь, — сын-то мне князя Юрья напоминает: смел и скорометлив. В дядю из него воевода выходит…
Такие же краткие грамотки прислали и князь Андрей меньшой и другие воеводы. Слушая все эти доклады о положении дел на Береге и следя в то же время по карте, более часа просидел за столом Иван Васильевич, потом встал, потянулся всем телом и молвил дворецкому:
— Зови всех гонцов.
Вошли все девять человек, которые привезли доклады воевод, и, поклонившись, стали ждать приказаний.
— Каждый передай своему воеводе, что яз скажу сей часец всем воеводам зараз: «Все добре содеяно, токмо дозоры далее выставлять, лазутчиков чаще посылать и вести друг другу, от соседа к соседу, передавать, также ко мне пересылать. Буде же татары на кого нападут у переправ, ближний сосед с левой руки подмогу даст, и пополнять его будет тоже сосед с левой руки, и так до Коломны, где яз стою с великой силой. Также деяти и великому князю Ивану Иванычу — ему тоже подмогу давать, токмо с правой его руки, от Серпухова. Сие к тому ведет, воеводы, что подмога всегда у вас рядом будет. Не пустим на Москву мы татар, воеводы! Будьте здравы, и помогай вам Бог! Вести чаще мне пересылайте…»
Весь июль Иван Васильевич провел в Коломне. За это время татары посылали только разведчиков к Берегу, а сами, разорив и сжегши Венев, стали станом на берегу Осетра, в шестидесяти верстах от Каширы. Передовые их отряды то и дело появлялись в разных местах на правом берегу Оки.
Поведение татар обнаруживало нерешительность и неуверенность. Видимо, они еще не были связаны с главным своим союзником, королем Казимиром, и, не зная его умыслов, хотели выиграть время для связи медленным передвижением…
Иван Васильевич усмехался и говорил воеводам своим:
— Уж не смеет Ахмат идти на нас един! А то, что медлит он, то ему хуже: лето уходит, а зима близится… Во время этого стояния татарского присылала старая княгиня Ивану Васильевичу две грамотки в разное время, печалуясь о молодших братьях его, дабы он их пожаловал, принял бы послов их с челобитной. Но великий князь отказывал…
В середине августа у Ивана Васильевича был духовник его, архиепископ Вассиан ростовский. Печаловался владыка перед государем от себя и от старой княгини о младших братьях, просил о прощении их и пожаловании.
— Как же мне их жаловать, — спрашивал великий князь, — когда измену творят?
Но Вассиан настаивал, много говоря от Писания и от проповеди святых отцов. Наконец Иван Васильевич, якобы убежденный духовником своим, молвил:
— Случись, поеду куда по ратным делам, буду и у матушки в Москве.
— Докончание тогда, государь, соверши с братьями своими…
— Никаких докончаний не сотворю, — резко возразил великий князь. — Что ж, иуды они, токмо ради вотчин святую церковь и Русь защищать? Нету, отец мой! Пускай они ранее исправятся, измену свою искупят боем с погаными. А исправятся, буду их жаловать…
Вскоре после отъезда архиепископа Вассиана из Коломны обратно в Москву, сентября двадцать шестого, прискакали к Ивану Васильевичу гонцы от воевод со всего Берега. Они сообщили, что Ахмат, нигде не приближаясь к Оке, а только разведчиков посылая из своих яртаульных отрядов, нежданно снялся со стана и пошел к литовским рубежам. Никто из воевод причин не указывал, только великий князь Иван Иванович в конце грамотки нерешительно приписал: «Мыслю, государь, не получил ли Ахмат вести от короля? Может, король-то к Угре идет».
Эта приписка поразила Ивана Васильевича, и он прочел ее вслух ближним воеводам своего войска, разглядывавшим вместе с ним карту берегов Оки от Коломны до Калуги.
— А ведь соправитель твой право мыслит! — воскликнул знаменитый воевода Данила Димитриевич Холмский. — Ты же сам, государь, баил нам: не посмеет Ахмат един на един с нами биться…
Среди воевод начались разные догадки и предположения. Некоторые думали, что Ахмат сам пошел в Литву Казимира звать, чтобы потом вместе с королем Оку обойти…
Иван Васильевич сделал знак, и разговоры сразу оборвались.
— Воеводы, — заговорил великий князь, — причин ухода Ахматова искать нам нечего. Просто будем мыслить самое худое для нас. Кто-то из вас баил, что Оку они обойдут. И в сие поверим. Может, и на Москву пойдут за спиной нашей. Самое наихудшее возьмем и будем о сем думать. Поглядите-ка…
Все подошли к столу государя и почтительно остановились возле разложенной карты.
— Устье Угры-то всего в десяти верстах от Калуги, — начал Иван Васильевич. — Перейдя литовские рубежи против Воротынска аль Одоева, татары без помех в Литве через Оку переправятся.
— Истинно, государь, — согласились все.
— Из Литвы же, — продолжал государь, — Ахмат и Казимир по левому берегу Оки пойдут к устью Угры, станут переправы искать…
Иван Васильевич внимательно смотрел в карту, что-то вычисляя.
— Яз мыслю, — заговорил он снова, — мы упредить их можем. Ахмату идти вдоль Оки. Потом войско через нее переправить. Князь же великий Иван из Серпухова, а князь Андрей меньшой из Тарусы напрямки к Калуге погонят. Следом же за ними и все полки отсель, опричь застав, пойдут: одни — к Угре, другие — в Кременец, что на реке Луже. Идите. Утре приказы получите, кому куда идти. Сей же часец к походу готовьтесь…
Отпустив все войска свои к устью Угры и к селу Кременцу, что всего в пятидесяти верстах от речных переправ, Иван Васильевич спокойно выехал на Москву, чтобы уладить дела с братьями, погасить смуту за своей спиной, а самих смутьянов заставить бороться за Русь. Расположение сил большого своего полка у Кременца считал он наилучшим, ибо отсюда не только легко помощь береговым полкам давать, но и путь татарам на Москву заслонять.
Иван Васильевич понимал, что узкую Угру много легче перейти врагу. Посему считал он неразумным держать все свои силы у самой реки, где из-за тесноты нельзя быстро их перестраивать и развертывать.
Из Кременца же легче и быстрей присылать подкрепления в то или иное место у Берега, где татары теснить начнут.
— Видней с Кременца-то, — говорил он воеводам при отъезде своем, — да и спокойней мыслить, где нужней и как лучше по ворогу бить. В Кременце же и яз наши полки догоню. Мыслю, может, и в одно время с вами туда приеду…
Тридцатого сентября великий князь Иван Васильевич уже въезжал со своей тысячей в Москву. Здесь, как в разворошенном муравейнике, в посадах и в Кремле, суета была великая. Люди везли на подводах, тащили на своей спине узлы и сундуки — переправляли все наиболее ценное из добра своего за кремлевские стены каменные и готовились в осаду крепко садиться.
Узнав о прибытии государя, народ бросился к нему, крича «ура» и обступая его. Иван Васильевич остановил коня на Ивановской площади впереди своей тысячи, а народ, сбегаясь со всех сторон, густо вставал кругом так, что нигде и мостовой не было видно.
Великий князь сделал знак рукой, и все кругом стихло.
— Будьте здравы, православные! — громко крикнул он.
— Будь здрав, государь! — загремела толпа.
Иван Васильевич, сделав знак, продолжал в наступившей опять тишине:
— Люди православные! Злоименитый царь Ахмат всю весну и все лето простоял у Берега. Яко волк лютый к стаду, рвался он на Москву, но, видя полки наши, не смел к реке подступить. Ждал все короля Казимира на помощь, а король не пришел…
Иван Васильевич на миг остановился, зорко оглядывая толпу и, возвысив голос, произнес:
— Ныне же в Литву ушел…
— Помог нам Господь! — крикнул кто-то из толпы, но голос его тотчас же потонул в радостных восклицаниях и криках «ура».
Великий князь досадливо махнул рукой и, когда все смолкли, сказал:
— Ушел Ахмат за помощью и может с королем вместе воротиться. И не на Оку они, а на Угру пойдут…
Толпа замерла от волнения, радость ее сама собой потухла. Государь продолжал:
— Яз же послал свое войско навстречу им. Бог даст, и через Угру мы ни татар, ни латынян не пустим…
— Ур-ра! — вырвалось из толпы и сразу оборвалось, когда Иван Васильевич вновь отмахнулся.
— Дни через три-четыре и яз на Угре буду с полком своим. Вы же в осаду на всяк случай садитесь. Бают, на Бога надейся, а сам не плошай…
Государь повернул коня и под приветственные крики поехал, окруженный стражей, к своим хоромам.
После Покрова, октября третьего, выехал Иван Васильевич из Москвы на рассвете. Он спешил очень, так как по его расчетам Ахмат мог подойти к Угре седьмого. Снег еще не выпадал, но земля уже затвердела — кони бежали легко. Ехал государь великим гоном и на третий уж день к обеду был у берега Угры. Войска встретили государя радостно, оживились и духом окрепли. Уверенней стали и воеводы. Государь, назначив сегодня же осмотр войск и расположения их, пошел обедать к сыну в его шатер.
За обедом Иван Иванович спрашивал отца о его братьях, о бабке и прочем.
— Есть ли страх в Москве? — спросил он.
— Есть, сынок, как и у нас с тобой. Русь на весы кладем. Ежели вдруг Казимир придет с Ахматом-то? Токмо не верю в сие. Федор Василич баил мне, что вязнет все более и более Казимир в литовских усобицах.
— А как дяди?
— Сие тоже, сынок, указывает, что Казимир о нас не думает. Одолели меня челобитными братья. Нет у них на него надежды. Матушка моя и митрополит приказали им за Русь стоять, а от меня обещали, что-де пожалую их.
— А другие дела как? — нерешительно спросил Иван Иванович.
— Москва в осаде.
— Нет, не о том яз, о дворе…
— Разумею, сынок. Все гнездо греко-латыньское убрал яз на время подалее от ратных полей. В Белоозеро отослал казну свою, отпустил туда и княгиню Софью с детьми и двором ее, а при них бояре: Василь Борисыч Туча и Андрей Михайлович Плещеев, Василий Ромодановский да дьяк Василий Далматов.
— Добре, государь, — улыбнулся Иван Иванович, — все ты удумал. Будем ныне биться без оглядки назад.
— Истинно, сынок. Братьев-то вборзе яз жду в Кременец, куда повелел им спешно идти…
После обеда Иван Васильевич с сыном и братом Андреем меньшим, окруженный воеводами, поехал вдоль левого берега Угры вверх по течению ее. Полки московские бок о бок стояли здесь от устья Угры почти до Юхнова, растянувшись верст на тридцать, как и по Оке от устья же в сторону Алексина.
Великий князь считал оборону Угры важнее.
— Днесь же, — сказал он воеводам, — сколь при свете еще успеем, оглядеть хочу Угру. А что из огненной стрельбы маэстро Альберти привез? Много ль?
— Много, государь, — ответил Иван Иванович, — и есть пушки легкие, пищали разные. Последние для полевого боя особливо добрые, как яз и все воеводы о сем мыслим. Переносить их нетрудно, а бить можно из десяти зараз.
— Истинно, государь, — подтвердили воеводы. — У татар же ни пушек, ни пищалей нет. Разве Казимир привезет…
Дотемна Иван Васильевич осматривал берег, но и в темноте все же до конца обороны доехал. Понимал он, что всем полкам своими глазами видеть его надобно, а не со слов только других знать. На другой день объехал он и всю оборону левого берега Оки, которая растянулась тоже на тридцать верст.
Подумав потом с воеводами за картой Оки и Угры, выслушав доклады их, как они оборону намечают, одобрил все великий князь, хотя внес кое-где поправки.
— Добре, воеводы, все добре удумано, — говорил он бодро и весело. — Спокоен еду от вас. Токмо дозоры держите крепче, изгоном не пали бы на вас татары…
Иван Васильевич простился со всеми воеводами и, облобызавшись с сыном и братом Андреем меньшим, сел на коня.
— Помогай вам Бог! — крикнул он. — Токмо каждый час, а надобно будет — и каждые полчаса гонцов мне шлите. Да хранит вас и всех воев Господь!
Окруженный своей стражей, поскакал к Кременцу.
Октября восьмого, задолго еще до позднего теперь рассвета, стремянный Никиша Растопчин разбудил молодого великого князя Ивана Ивановича.
— Государь, — говорил он в тревоге. — Татары, государь!
Иван Иванович вскочил с постели, на которой спал в боевом одеянии:
— Гонца зови, гонца сюды!
Откинув полость шатра, вошел гонец.
— Сказывай.
— Татары двинулись, государь. По всему полю идут к берегу…
— Казимир с ними? — перебил гонца молодой великий князь.
— Нетути его, государь.
Иван Иванович перекрестился широким крестом:
— Слава те Господи! Прозорлив государь-то наш, угадал сие…
Вдруг снова тревога охватила его:
— А может, король-то следом идет за ними, а что с левой руки у них?
— Нетути его, государь. Лазутчики наши бают, совсем сюды король не приходил и полков не присылал…
— Никиша, покличь борзо сюды из стражи моей Алешу да воевод прикажи созвать ближних, а перво-наперво князя Данилу Митрича Холмского…
Обратясь к гонцу и вздрагивая от утреннего холода, спросил:
— Далеко ль от нас татары-то?
— Гонцы-то вестовым гоном гнали, государь. Я последний, пятый.
— Значит, верст за сорок от нас…
— Будь здрав, государь, — приветствовал Ивана Ивановича вошедший Алеша. — По приказу твоему.
— Гони немедля, Алеша, в Кременец, к государю, — сказал великий князь, — и доведи ему от меня, что татары к нам на Угру пошли, сей часец верст сорок от нас. Казимир же к Ахмату не приходил и полков своих не дал. Скажи государю, каждый час гонцов слать ему буду. С Богом, спеши!
Из дверей шатра стремянный Никиша доложил:
— Князь Холмский.
— Зови.
Князь Данила Димитриевич вошел.
Гонец, когда знаменитый воевода проходил мимо него, низко поклонился и почтительно молвил:
— Будь здрав, княже.
Князь Холмский приветливо кивнул ему и, обратясь к Ивану Ивановичу, воскликнул:
— Будь здрав, государь! По приказу твоему.
— И ты будь здрав! — ответил ему великий князь.
— О татарах ведаешь?
— Ведаю, государь.
— Король-то с ними?
— Нетути. У собя король-то; бают литовцы, хоша и полки он еще собирает, но сидит у собя: то в Троках, то в Вильне.
— Много раз отец мне сказывал: не будет король ныне воевать, — молвил княжич Иван.
Увидя, что Алеша уж к дверям подошел, Иван Иванович крикнул ему:
— Стой, Алеша! Скажи еще государю, что, мол, лазутчики князя Холмского в Литве узнали, что король-то хоша и собирает еще полки, но все время у собя: то в Троках, то в Вильне. Данила Митрич, еще у тобя ничего нет?
— Нет, государь. Яз уж послал гонца в Кременец.
— Ну, с Богом, Алеша, — сказал Иван Иванович и, обратясь к гонцу от своих дозоров, добавил: — И ты иди…
В шатер, один за другим, стали входить ближние воеводы Ивана Ивановича на думу с ним.
Поздний октябрьский восход солнца начался при холодной, но ясной погоде. Солнце подымалось быстро, и лучи его били в небо, освещая уж и верхушки деревьев на соседних холмах. Солнечные лучи опускались все ниже и ниже и наконец брызнув огнем в глаза воинам, осветили луга и поля, засверкали на кустах и травах.
В это время четко стали видны вдали темные, колеблющиеся линии скакавших татарских полков. Русские воины замерли, крепче сжимая в руках луки и стрелы. Пушкари стали у пушек и пищалей, заранее расставленных так, чтобы на переправах, куда стрелы не достанут, бить из них на середину реки. Из новых же пушек бить — по самому правому берегу, откуда татары переправу начнут.
Иван Иванович и воеводы его на конях въехали на холм позади полков своих и внимательно следили за всем, что происходило в заречье. Они молчали и громко, взволнованно дышали.
Вот уж слышны знакомые им крики и вопли татарской конницы. Конники мчались прямо к переправе.
— Ведомо им, где есть переправы, — молвил Иван Иванович, — но сие для них хуже.
Первый татарский полк вдруг остановился. Конники были поражены, увидев на левом берегу неподвижно стоявших русских воинов — и прямо перед собой, и вправо и влево вдоль реки, насколько глаз хватит!..
— Не ждали! — злорадно крикнул князь Холмский.
Но татарам более стоять было нельзя: вслед за ними мчались другие полки…
Вот со своего берега бросаются конники ряд за рядом в холодную воду, бродом идут, а русские, к удивлению их, ничего не делают. Вот уж полк, густо сгрудившись, плывет посередине реки…
Вдруг перед рядами русских сверкнули огоньки в серых клубочках дыма, грохот прокатился вдоль берегов, а в гуще плывущих татар, словно в котле, все закипело. Люди и кони сразу поредели, вода окрасилась кровью, и вот уже несет течением убитых и раненых людей и коней, не успевших еще затонуть.
Но вот опять смыкают ряды татары, следующий полк соединяется с ними, и опять густо плывут они посередине реки. Опять гремят пищали и пушки, опустошая ряды татарских полков. Все же часть татарской конницы переплыла и уже бродом идет к берегу. Тут русские пустили в ход ручные пищали и частой стрельбой били справа и слева по людям и коням.
Уже четыре полка бились так в холодной воде, стараясь выйти на русский берег, и два часа уже гремят русские пищали, свистят стрелы из луков и самострелов. Есть убитые и раненые и от татарских стрел, но это не помогает степнякам, и вдруг их охватывает страх. Как стадо овец, шарахаются они назад, к своему берегу и, выходя на сушу, густо скопляются у пологого подъема.
Иван Иванович находит, что наступило время для новых, дальнобойных пушек, которые отлил маэстро Альберти после похода к Новгороду. Он делает условный знак пушкарям, и тяжкий густой рев раздается с русского берега, а в гуще отступающих воинов, на конях и пеших, выходящих из воды, образуются, словно просеки, кровавые полосы. Вот опустел уж татарский берег, пустеет и заречье.
Иван Иванович с воеводами едет по рядам своих полков, поздравляет с победой. Гремит «ура», и весть об одолении поганых бежит и вдоль берега Угры и вдоль берега Оки. Гонцы с подробными донесениями мчатся к селу Кременцу от всех воевод…
Все же напор степных орд не ослаб, и после обеда снова прискакали татарские полки, но на десять верст выше по Угре, к другой переправе, где стоял брат государя Андрей меньшой. Бой длился четыре часа, и помогали там друг другу соседние воеводы и с левой и с правой руки: пушкарей с пищалями присылали князю Андрею меньшому. И там татары были отбиты, а остатки их сотен бежали к Ахматову стану.
На другой день Ахмат почти вплотную подошел к берегу Угры со всей своей силой. Еще три дня татары упорно пытались пробиться на левый берег, но русские отбивали все отчаянные натиски степняков с большим уроном для них.
На пятый день Ахмат, потеряв надежду захватить левый берег Угры, отошел от реки, остановился в двух верстах от нее и распустил татар грабить литовские земли…
Снова началось стояние двух враждебных станов друг против друга.
Иван Васильевич вызвал к себе в Кременец сына и брата Андрея меньшого, князя Данилу Холмского и своих ближних воевод на думу.
Начал он совещание сразу с самой сути дела:
— Неведомо нам точно: пойдет на помочь Ахмату король или не пойдет. Посему нам силы свои не токмо беречь надобно, но и прибавить откуда можно. Яз ведаю, что братья Андрей большой и Борис, семьи отослав в вотчины, с полками идут в Кременец. Ахмат же, сами видите, пушек страшась, более не смеет на Угру идти без Казимира, у которого тоже огненная стрельба есть. Так на сей часец у нас с татарами.
Сын государя, брат и все воеводы согласились с этим.
— Можно было бы биться с татарами, — продолжал государь, — токмо яз не хочу победу в кости выиграть. В кости-то и всю Русь за ничто проиграть можно. Яз жду, опричь братьев, отряды некои конные с дальних мест московской земли. Ведомо мне, что казаки из татар тюменских и нагайских о набегах на Сарай мыслят. Слух сей надобно днесь через Литву пустить. Ведомо мне еще, что Менглы-Гирей набегал уж на литовскую землю.
Иван Васильевич помолчал и заговорил снова:
— Против меня могут еще сказать: время теряем, зима идет суровая.
— Да, сие, государь, — воскликнул Иван Иванович, — токмо татарам во вред! Лазутчики наши бают, наги и босы татары, ободрались все. Кормов у них не хватает ни собе, ни коням, а мы ведь у собя, на родной земле…
— Истинно, истинно сие, — подтвердили воеводы.
— Все сие так, государь, — молвил князь Андрей, — токмо скажи, что деять-то нам надобно, дабы время нам выиграть?..
Иван Васильевич усмехнулся и сказал:
— Деять? Трудное дело нам деять надобно. Хочу яз татар миром блазнить. Сим новгородцы мыслили мой поход остановить. Яз-то не остановился, Ахмат же, может, и ждать будет…
Все недоуменно переглянулись, не зная, что сказать, и возражать не смея.
— Государь, — заговорил Иван Иванович, — на Москве некои, не разумеющие ратного дела и ратной хитрости, скажут: страшимся мы…
— Пусть, сынок, московские собаки лают, что хотят, — заметил великий князь. — Мы же, слыша, что и как ответит Ахмат, знаем, какие дела у него. Яз не хочу мира, а токмо хочу переговоров…
Все молчали в смущении.
— Добре, — сказал Иван Васильевич, — яз один за все ответ беру на собя…
Призвав к себе боярина Ивана Федоровича Товаркова, великий князь послал его к хану Ахмату со слугами многими, которые должны были на конях подарки везти хану и любимому князю его Темиру.
Ни хан, ни князь его Темир даров не приняли и от послов челобитной не слушали.
Ахмат сказал гневно:
— Не за дарами я пришел, а ради Ивана, что ко мне не идет и даней-выходов мне пятый год не дает. Пусть сам ныне придет, станет у моего стремени и молит прощения, а я его пожалую, приму челобитье…
Все же с боярином Товарковым хан Ахмат прислал послом мурзу Ахмеда с двумя своими конниками.
Государь вновь пригласил к себе сына, брата и воевод, которые были на думе у него, и повелел Товаркову перевести ответ Ахмата. Ответ был столь оскорбителен, что все смутились еще более, чем на первом собрании.
Иван Васильевич улыбнулся и молвил:
— Слушайте мой ответ. Ты же, Иван Федорыч, толмачом будь, скажи так мурзе Ахмеду: «Яз, великий князь Иван, к тобе, Ахмату, не иду. Не бывать сему!»
Все переглянулись между собой, ожидая гнева татарина, но тот почтительно поклонился и вышел в сопровождении боярина Товаркова из поповской избы, в которой стоял в Кременце государь.
Через неделю вновь прибыл в Кременец мурза Ахмед и просил допустить его пред очи государевы.
Иван Васильевич снова вызвал сына, брата и воевод, которые были у него в первый приезд посла Ахматова. Когда все собрались, боярин Товарков привел в горницу мурзу Ахмеда. После обычных приветствий, на этот раз более почтительных со стороны татарина, государь через Ивана Федоровича повелел мурзе:
— Сказывай.
Мурза поклонился и произнес, а Товарков перевел:
— Царь Ахмат говорит тобе, князь Иван: «Сам не едешь, так пришли ко мне сына».
Иван Васильевич усмехнулся и молвил:
— Тому не бывать.
Лицо татарина вытянулось, он заволновался и поспешно добавил:
— Ежели ты, государь, сего не можешь, пришли брата своего, князь Андрея.
Иван Васильевич сказал:
— И сему не быть.
— Может, ты, государь, Никифора Басенкова пришлешь, сына воеводы Басенка. Вельми в Орде Никифора любят…
— Никого не пришлю, — нахмурив брови, перебил Иван Васильевич, — а вборзе пошлю ему, опричь полков своих, которые здесь стоят, и те, которые сюда идут…
Когда посол удалился, государь, смеясь, спросил:
— Уразумели то, что сейчас видели и слышали?
— Уразумели, государь! — с гордостью воскликнул соправитель государев Иван Иванович. — У тобя все и всегда нам на пользу оборачивается…
— А пошто? — спросил Иван Васильевич. — По то, что в делах яз не в кости играю, не спешу рубить и резать, а ранее наиточно все примеряю.
— А какие, государь, новые полки идут? — спросил князь Андрей меньшой.
— Братья наши идут, — весело ответил Иван Васильевич. — Днесь вестник от них ко мне пригнал. Сказывал, утре здесь будут. На полпути от Боровска они…
После прибытия братьев в Кременец, октября двадцатого, начались морозы, а двадцать шестого встали все реки так крепко, что по ним целыми полками переходить можно.
Но татары, однако, не двигались, а в войске татарском пошла смута и страх. Люди страдали от холода и голода, и более всего пугало татар голодание коней, которые худели и слабели. Все это вызывало ропот среди воинов. Лазутчики доносили, что меж ханом Ахматом и племянником его Касымом опять началась вражда, но воины обоих требовали одного и того же: пищи, тепла и добычи.
Вести же о неудачном походе Ахмата уже облетели поле, и шайки разных уланов ждали случай пограбить и Орду и обозы расстроенных татарских войск. Но Ахмат все еще стоял перед замерзшей Угрой, не зная, что делать, на что решиться.
Так тянулось до первых чисел ноября, а в ночь на одиннадцатое число царь Касым, стоявший за версту от стана Ахмата, тайно ушел с сыновьями и со всей своей ордой в Литву.
Лазутчики доложили об этом великому князю Ивану Ивановичу, а рано утром, когда воеводы и воины московские собрались на берегу, заметили начавшуюся суматоху и в стане Ахмата. В белесых сумерках смутно было видно, как сворачивался стан, как бегали люди, как запрягали верблюдов в кибитки, как складывали шатры, вьючили и седлали коней. Видно было, как темными пятнами стремительно уходил полк за полком, расплываясь в серой предрассветной дымке.
— За Касымом гонят, — смеясь, сказал Иван Иванович, — видать, конец Орде пришел…
Он послал гонцов к отцу в Кременец и приказал передовым отрядам своим следить, куда двинутся татары.
Когда же медленно стала разгораться багровая заря, от бывшего стана Ахмата уходили уж последние полки.
К восходу солнца разведчики из передового отряда донесли, что Ахмат подходит к литовским рубежам, а к обеду пришел приказ от государя Ивана Васильевича: «Днесь же всем полкам идти к Кременцу».
Взволновались полки московские, повсюду гремело «ура»; как муравьи, засуетились воины и не менее поспешно, чем бежавшие татары, собрались к выступлению.
— Дал Бог, — радостно кричали со всех концов стана, — восвояси идем!..
В Кременце сам государь с воеводами своими встретил войска, защищавшие берега Оки и Угры, и устроил им смотр. Веселый и радостный, объезжал великий князь выстроившиеся пред ним полки и кричал:
— Здравствуйте! С победой! Сняла Русь ярмо свое!
— Будь здрав, государь! — громыхали в ответ боевые полки.
Потом служили молебен, а во всех полковых поварнях готовили праздничные обеды…
Из-за тесноты поповской горницы государь пировал у себя только с сыном, братьями и пятью воеводами своего государева полка.
К вечеру прискакали новые гонцы. Последний из них докладывал государю:
— Пустошат поганые на Литве вотчины верховских князей православных, грабят, жгут, полон хватают.
— А станом надолго стают? — спросил Иван Васильевич.
— Токмо на ночь, государь, а с рассветом сымаются. Видно, в Степь вельми спешат.
— А где царь Касым?
— Неведомо, государь. Среди стана всегда один токмо белый шатер для Ахмата ставят…
— Добре, добре, — смеялся великий князь, — скатертью дорога!
Но сей вечер пришла и плохая весть: сын Ахматов, царевич Амуртаза, примчался с полками из Литвы к рубежам русским и идет на Конин и на Юхнов, придет к вечеру. Иван Васильевич немедля, за пиром же, приказал братьям — обоим Андреям и Борису — гнать со своими полками навстречу Амуртазе.
— Гоните спешно и прямо с похода, изгоном, падите на ордынцев, секите и бейте без милосердия, — сказал государь. — Пусть ведают тяжесть руки русской.
Прямо из-за стола братья сели на коней.
Из похода братья государевы вернулись на третий день, к раннему завтраку.
— Ну и скорый поход, — шутил Иван Васильевич, усаживая братьев за стол, — уехали с ужина, а через день к завтраку воротились. Ну, садитесь да сказывайте…
— Гнали, государь, — начал Андрей большой, — всю ночь и утро. К обеду селян, в леса бегавших, встрели. Пытали, куда, мол, едете, а они бают: «К Юхнову, к собе в деревню…»
Брата перебил князь Борис:
— Да ведь татары там, кричу им…
— А они в ответ нам, — продолжал князь Андрей: — «Какие татары? Сами из лесу на ранней заре видели, как они, словно взбесясь, гнали к литовскому рубежу». Узнав, где стан Амуртазы, наехали мы на него в самый полдень. А по стану их не токмо добыча брошена, а и котлы над кострами.
Братья рассмеялись.
— Пошто ж так? — с удивлением спросил Иван Иванович. — Ведь ежели напал кто, добычи бы не оставил.
— Истинно, — согласился князь Андрей. — Сказывали так нам, что ночью пымали селянина некоего, именем Иван Черемуха, и пытают, где великий князь. А тот ништо не ведает. Они мучить его начали, он же, муки не могущи терпеть, изолгал: «Близко вельми князь-то великий. Сюды идет». Татары же враз всполошились да на коней. Тут токмо их и видели…
Все рассмеялись, а Иван Иванович заметил:
— Так же татары казанские бежали, сведав, что московские полки от Новагорода к Москве с победой ворочаются.
— Да, переменил Господь Орду, погубил, яко Новгород, — сказал великий князь, искоса взглянув на братьев.
Те поняли и смутились.
Помолчав, государь сурово добавил:
— Бог даст, и немцев и Казимира смирим…
На другой день Иван Васильевич вместе с сыном выехал в Боровск, куда велел и всем полкам постепенно подходить, чтобы там лучше и скорей нарядить порядок роспуска воинов по домам. С собой он взял постоянную свою тысячу. Братья с полками своими следовали за великими князьми.
Роспуск войск задержал великих князей в Боровске на целую неделю, и перед самым отъездом в Москву были получены вести, что царь Ахмат, ограбив порубежные земли Литвы, вышел в Степь с большой добычей и пошел к Малому Донцу, где решил зимовать в приазовских степях.
— Пала Орда, не встать ей уж более, — сказал по сему случаю Иван Васильевич сыну. — На высокую гору взошли мы с тобой, сыне мой. Токмо с высоты сей еще видней, сколь много врагов у нас. Лицом к лицу стали ныне мы с немцами, с поляками, литовцами, свеями…
Оставив в Боровске некоторых воевод своих для окончания роспуска полков, Иван Васильевич с сыном во главе своей тысячи двинулся к Москве.
День стоял не особенно морозный, но солнце ослепляло своим блеском, и глаза уставали от яркой белизны снега. Оба государя ехали рядом позади своей стражи, а за ними шла на рысях государева тысяча, растянувшись длинной темно-серой змеей.
Кругом по окраинам полей и за перелесками виднелись зубчатые стены лесов. Попадались среди лугов и полей и отдельные сосны, ели и дубы. Они стояли здесь, словно заблудившиеся путники, утопая в снегу, — одни по колена, другие по пояс, и белые огромные шапки были нахлобучены на их вершинах.
— С ночи шел снег, — глубоко вдохнув свежий морозный воздух, сказал Иван Васильевич. — Люблю яз, Иване, нашу зиму.
— Яз тоже люблю, — задумчиво отозвался Иван Иванович. — Словно из сказки прилетает она к нам, яко царевна-лебедь белая.
Иван Васильевич с лаской взглянул на сына и сказал:
— Молвил ты сие, Иване, словно песню пропел. Напомнил ты мне Илейку нашего.
В это время где-то среди тишины зимней зазвякали колоколы малые. Слыхать, три-четыре их всего было, но звонили они весело, пасхальным звоном.
Переглянулись оба государя. Слезы блеснули в глазах Ивана Васильевича, и спросил он дрогнувшим голосом:
— Разумеешь, Иване, пошто ныне, в пост рождественский, звоном пасхальным звонят, как в праздников праздник — в воскресение Христово?
— Два ста и полста лет народ-то сих дней ждал. Под игом-то сны о сем видел. Гляди, государь, — указал Иван Иванович кивком головы на стражу.
Воины и в страже и в государевой тысяче торопливо снимали шапки и долго крестились. Сняв шапки, крестятся и государи и воеводы, а перед ними малое сельцо Нарское, что у Нары-реки, из семи дворов и церковка убогая деревянная на погосте стоит: и, правда, на звоннице ее из двух бревен дубовых с перекладиной висят малых четыре колокола.
Увидав князей, воевод и воинов московских, веселей задергал веревками молодой дюжий звонарь, а из всех изб, надевая на ходу полушубки, выскакивают мужики и женки, парни и девки, старики и старухи выползают, а дети, оставив ледянки и коньки деревянные, разинув рты, стоят неподвижно. К государям подъехал начальник стражи, старый Тимофей Кондратьевич, склоняясь к ним, прокричал под звон:
— Ныне, видать, государи, по всей Руси сии звоны пасхальные! Помню яз иго-то, государи. В полоне сам был, в самом Сарае был…
Так же встречал народ полки московские и в селе Петровском и в селе Троицком, что в десяти верстах от Москвы. Отсель уж без приказа конники на больших рысях погнали — сами государи со своей стражей первые почин сделали…
Вот и Москву видать стало, сначала с холмов только, а через полчаса и все стены открылись, и звоном пасхальным вся она гудит; гудят и посады ее, и все окрестные монастыри, и села подмосковные.
Толпы идут навстречу государям, а у ворот кремлевских уже стоит митрополит Геронтий со всем собором духовным. Не смолкают крики приветствий, громом перекатываются по всей толпе.
У ворот сходят с коней государи и воеводы. Подходит Иван Васильевич, а за ним и Иван Иванович под благословение владыки, идут государи в ворота Кремля, а митрополит, подняв высоко крест, общим благословением благословляет войска и воевод и следует за государями.
Пришли все к собору Михаила-архангела, и духовенство с митрополитом вместе взошли на паперть. Увидев там свою мать, инокиню Марфу, Иван Васильевич, сопровождаемый сыном, быстро поднимается по ступеням и восклицает:
— Будь здрава, матушка Марфа! Богомолец наш, митрополит Геронтий, благословил мя. Благослови и ты яко матерь моя…
У всех на виду государь встал перед матерью на колени, а она, благословив его, заплакала и, обняв, облобызала. Благословила потом и внука.
На площади в народе тихо, и колокола не звонят в ожидании молебна, который начался тотчас же после благословения государей. Вот и молебен окончился, и враз зазвонили колокола, но в этот миг государь подошел к краю паперти и сделал знак рукой. Колокола постепенно затихли, замер и весь народ на площади.
— Люди православные! — громко воскликнул государь. — Два ста лет и полста были мы данниками ордынскими. Ныне по воле Божье пала Орда! Стала Русь святая свободной, и нет у ней никакого царя, опричь единого государя православного!
— Ур-ра! Да живет вольная Русь наша!..
Но крики сразу потонули в рокотании гулких московских колоколов, и радостно было слушать весенний пасхальный звон среди зимних снегов, и люди объятиями и троекратными поцелуями приветствовали освобождение Руси, сбросившей иго татарское.
Вскоре после бегства татар от берегов Угры установилась на Руси зима, хоть и морозная, но тихая, без ветров, с яркими светозарными полднями. С середины же января, когда Петр — Павел дня прибавил, переменились суровые зори вечерние: не багряные уже, а золотисто-прозрачные, и снега от них отсвечивают ласковым янтарным блеском, бросая синеватые тени.
Государь Иван Васильевич и сын его Иван Иванович в такие ясные студеные дни, надев простые полушубки, меховые ушанки и длинные пимы, любили скакать по твердым наезженным дорогам и слушать, как морозный снег скрипит и взвизгивает под копытами коней.
Взяв своих стремянных и небольшую стражу, часто ездили они за город, на левый берег Неглинной, где под наблюдением маэстро Альберти заканчивалась стройка Пушечного двора. Там уже второй год русские мастера отливали медные пушки по образцу болонских, а иногда лили большие колокола.
На Пушечном дворе постоянно дымились в разных местах сыродутные горны с ручными мехами для выплавки меди и небольшие печи-домницы для выплавки железа.
Оба великих князя уже видели все эти печи не раз, но сегодня, января семнадцатого, позвал их маэстро Альберти на окончание выплавки железа в большой круглой домне, построенной самим маэстро. Государям показали, как эту огромную печь, подобно малым домницам, наполнили почти доверху древесным углем, а сверху засыпали смесь «гороховой» железной руды[317] с известняком, сильно облегчающим плавку.
— Хороша эта руда, — говорил тогда маэстро по-итальянски молодому государю, — железо из нее ковко и тягуче, а из иных руд оно хрупко, легко разбивается и мало на что годно…
Узнав об этом, Иван Васильевич велел сыну спросить, откуда такая хорошая руда.
— С Железного поля, государь, — передал Иван Иванович ответ маэстро.
— Истинно добрая там руда, — подтвердил государь, — ведом мне сей край. Лежит он при устье речки Ижины, которая в Мологу впадает. Железное-то поле от сих рек до самой Дубровки идет…
— Днесь, государь, плавка из железнопольской руды, — продолжал Иван Иванович переводить объяснения маэстро Альберта, — надобно вот крицу,[318] пока она не остыла, мягка и вся ноздриста, ковать у малых домниц; крицы куют вручную двойным молотом. В сей же домнице крица-то будет пудов на двенадцать. Посему я водяной молот придумал. Вот он…
Маэстро показал на наковальню раз в десять больше обычной и укрепленную между двух толстых бревен, врытых в землю, а наверху втянутых железной полосой. На наковальне — тяжелая железная кувалда. От нее идет вверх толстый крепкий канат, перекинутый у самой скрепы бревен через глухое дубовое колесо с желобом по краю. Скользя по желобу колеса, канат этот снова спускается к земле к деревянному валу. Этот вал, соединенный с особым мельничным колесом, может вращаться с большой скоростью силой воды, отведенной от Неглинной реки в узкий, но глубокий и быстрый ручей.
Государи еще не успели подробно ознакомится со всем устройством водяного молота, как маэстро, сняв шапку и делая глубокий изящный поклон, громко заявил через своего толмача:
— Прошу, государи, отступить сюда вот, в сторону, ибо мы будем сейчас у домны ломать переднюю стенку, которая сложена всухую, дабы легче и быстрее вынуть крицу и не остудить ее…
Последовало несколько ударов железными ломами, и кирпичи, не скрепленные глиной, посыпались к ногам рабочих. В глубине печи отчетливо обозначилась огненно-красная глыба железа. Длинными кочергами рабочие вытащили крицу, навалив ее на железные носилки.
В это время деревянный вал стал со скрипом вращаться, и железная кувалда пошла вверх. Рабочие торопливо поднесли крицу к наковальне и свалили на нее раскаленное железо, на котором темные отверстия и щели ясно показывали его ноздреватое строение. Рабочие едва успели отскочить от наковальни, как сверху мелькнуло что-то темное, и в тот же миг земля слегка дрогнула под ногами от глухого удара, а с наковальни полетели во все стороны большие и малые искры и с коротким шипением исчезли в снегу…
Удары кувалды следовали один за другим все чаще и чаще, и темнеющая глыба железа на глазах у всех превращалась в толстую плиту. Тогда рабочие, ухватив ее огромными клещами с длинными ручками, передвинули ближе к краю наковальни. Потом, когда оставшийся под ударами край плиты стал несколько тоньше, железную плиту снова втолкнули толстым краем под кувалду, а более тонкий край вышел немного наружу с другой стороны наковальни.
Водяной же молот все бил да бил без устали по тяжелой шершавой плите, все более и более уплотняя железо, отбивая посторонние примеси и окалину. Выкованная полоса теперь уже заметно остывала, принимая вид настоящего поковочного железа с его обыкновенным блеском.
Когда работа водяного молота прекратилась, маэстро Альберти снова обратился через своего толмача к государям:
— Это железо будет ковко и тягуче. Из него можно ковать сабли, копья, ножи, топоры, серпы и косы, а потом закалить твердо, придав им великую крепость и остроту. Из этого же железа хорошо лить и малые пищали-рушницы, из которых с рук можно бить огненной стрельбой…
Оба государя, весьма довольные работой Пушечного двора, благодарили маэстро Альберти, а тот, сияя от радости, обратился к молодому государю по-итальянски:
— Прошу вас пожаловать сюда через шесть дней. Увидите, как я лить буду колокол для Чудова монастыря…
Когда государи в сопровождении своей стражи выехали с Пушечного двора, Иван Иванович сказал отцу:
— Верю, будет ныне у нас так много своих пушек и пищалей, что сможем снарядить мы пушкарские полки для нашего постоянного войска.
— И яз хочу сему верить, Иване, — задумчиво ответил государь. — Токмо одного мастерства и Пушечного двора еще мало. Надобно много нам железа и меди, а руды мы добываем мало, особливо медной, которой, почитай, нет совсем. Мало у нас о меди разведано. Надобно нам рудознатцев поболее из-за рубежей набрать. Немцы же нам всякие препоны чинят…
Осмотрев домницы, в этот день великий князь обедал у сына вместе с Курицыным, дьяком Посольского приказа.
К концу обеда начальник стражи молодого государя Ивана Ивановича доложил:
— От хана Ивака Шибанского вестник из Поля пригнал. Разумеет он добре по-русски. С ним конников человек десять, на дворе они остановились.
— Данила Костянтиныч, — сказал государь дворецкому, — принимать вестника буду в передней, а пока пусть подождет в караульне. Угости его и конников. После, судя по вестям, укажу тобе, где на посольском дворе отдыхать им, какой корм давать и на какое время. Идите к татарам.
Дворецкий и начальник стражи вышли, а Иван Васильевич, обратясь к Курицыну, молвил:
— Мыслю, вести сии о распрях ордынских…
Разговор перешел на слухи о смутах и развале в Большой Орде, причем дьяк заметил:
— О сем токмо слухи, прямых вестей нет даже от Данияра-царевича.
Окончив трапезу и вставая из-за стола, Иван Васильевич проговорил задумчиво:
— Может, шибанские и ногайские татары более об Орде ведают?
— Яз мыслю, государь-батюшка, — быстро сказал Иван Иванович, — хан Ивак ведает о чем-то…
— Верно, — подтвердил Курицын, — может, к безрядице-то ордынской и хан Ивак руку приложил и ныне помощи у тобя, государь ищет.
— Пошто гадать нам о сем, — усмехнувшись, прервал государь дьяка. — Сей часец вестник ханский сам все подробно расскажет. Идем в переднюю, а ты, Данилушка, приведи с нашей стражей вестника ногайского…
Ногаец, войдя в переднюю, распростерся ниц на ковре перед престолами государей, оперся на подбородок и воскликнул:
— Живите сто лет, государи — царь Руси Иван и великий кназ Иван!
— Встань, — приказал Иван Васильевич, — и повестуй.
Вестник вскочил, приложив руку ко лбу, к сердцу, поклонился и стал говорить:
— Повестует хан Ивак-Ибрагим, сын Шейбани-хана, младшего брата Батыя, из великого рода Чингиза: «Да живи сто лет, царь Руси Иван! Из всех ханов и мурз, которые кочуют в Джаицких степях[319] от Каменного пояса до берегов Хвалынского моря, яз един наследник Сарая, юрта Батыева, шлю тобе селям, яко брат брату. Сведав о победе твоей над Ахматом и бегстве твоего и моего ворога, яз с казаками своими, шибанскими и ногайскими, погнался за ним по Дикому Полю, настиг в степях приазовских, возле устья Малого Донца. Здесь Ахмат уланов своих распустил и на зимовку становиться стал. Яз же ночью подкрался, окружил с казаками царскую Белу вежу, а на рассвете ворвался к Ахмату и своими руками заколол насмерть его спящего. Всех жен его и дочерей захватил, всю казну, животину и полон великий с собой повел: девок и женок молодых, мужиков и парубков. Помню яз о дружбе отца моего с Русью и шлю тобе радостную весть — злодей твой в могиле».
Татарин замолчал, а Иван Васильевич, переглянувшись с дьяком Курицыным, спросил:
— А как ныне в Большой Орде?
— Сыны Ахмата и братья его, — ответил вестник, — за Сарай и Цистрахан[320] спорят…
— Добре, — остановил его государь, — дворецкий мой отведет тобя и конников твоих на постой при посольском дворе и даст вам полное угостье. Брату же моему, хану Иваку, да живет он сто лет, грамоту пошлю и подарки. И тобя пожалую. Вборзе призову, а топерь иди…
Вестник снова пал ниц, затем встал и, почтительно пятясь до дверей, вышел, сопровождаемый дворецким и стражей.
— Неспроста, государь, сие вежество и ласки татарские, — сказал Курицын.
— Ведомо, — подтвердил Иван Васильевич. — Вишь, род-то свой вспоминает от Чингиз-хана. Един, мол, наследник на Батыев стол. Орду воскресить хочет. Нам сего не надобно. Стены у Ахмата остались, пусть их делят Орду надвое. Помочь им в сем придется. Потом и хан Ивак, даст Бог, с ними заратится. Пусть…
— Значит, всем троим добра желать, — весело воскликнул Иван Иванович, — а перережут они друг друга сами? Пусть все якобы без нас под горку катится…
— Угадал ты, Иване, — усмехнувшись, молвил Иван Васильевич, — мы еще о сем подумаем, а ты пока, Федор Василич, приготовь грамоту Менглы-Гирею с уведомлением о победе нашей и о гибели Ахмата. Хитро все составь, дабы алчность была у Менглы-Гирея к захвату разбитой, но все еще богатой Орды…
Вскоре вьюги да метели под февраль полетели, но ненадолго. Как-никак, все же февраль-бокогрей — последний месяц зимы. В начале двадцатых чисел этого месяца война с Ливонией была уже в полном разгаре. Иван Иванович ожидал в своей трапезной прихода отца, жившего пока еще у него в хоромах в ожидании возвращения Софьи Фоминичны из Белоозера. Нужно было думу думать о немцах.
Молодой князь на этот раз был необычно печален, и порой губы его кривились болезненной улыбкой.
Данила Константинович, следя, как слуги накрывают на стол для трапезы, изредка взглядывал на молодого великого князя, еле заметно покачивал головой и слегка вздыхал.
— Вот-вот государь-то батюшка уйдет от нас в свои хоромы, — не сдержавшись, сказал дворецкий.
— А что, уж вести какие есть? — быстро спросил Иван Иванович.
— Да по времени так выходит, — ответил дворецкий, — еще третьеводни сказывал мне дьяк Курицын, что утре гонец должен быть из Белоозера…
В дверь постучали, и вошел дьяк Курицын. Перекрестясь на образа, он поклонился.
— Будь здрав, государь, — сказал он, — по приказу батюшки твоего…
— Гонец пригнал? — перебил Иван Иванович дьяка, протягивая ему руку.
Курицын, сев на указанное ему место, внимательно посмотрел в лицо молодого государя и все понял. В груди его дрогнуло — он любил этого доверчивого и чистого сердцем юношу, уже понимающего, замыслы мачехи…
— Гонца от государыни со дня на день ждем, — тихо произнес он, — а за ним, чаю, и сама она будет. Две сотни конников к ней давно посланы…
— У ней там стражи есть поболее того, — перебил Иван Иванович, — пошто ей еще две сотни-то? Да слуги всякие, да греки и фрязины…
— Вся казна государева с ней там, — разъяснил Курицын.
На этом речь оборвалась. Посмотрев друг на друга, княжич и дьяк поняли, о чем обоим им говорить по душе хочется совсем тайно.
— Заеду к тобе, Федор Василич, на краткое время перед обедом. С прогулки…
— Душевно рад буду, государь, — горячо промолвил Курицын.
— Хочу вот тобя спросить: а как у попов новгородских после отъятия у них земель монастырских? — помолчав, спросил Иван Иванович. — Нового-то есть что?
— Думаю много зла от сего стяжания поповского будет, — начал Курицын, — вижу…
Широко распахнув дверь, вошел Иван Васильевич. Все поднялись ему навстречу. Государя сопровождал его воевода московский князь Иван Юрьевич Патрикеев. Государь был весел, видимо, чем-то весьма доволен.
«Ишь как приезду-то мачехи радуется!» — с горькой досадой подумал Иван Иванович, но отец перебил его мысли, громко воскликнул:
— Ну и добрые же вести нам из Новагорода!
Он поцеловал сына и, размашисто перекрестясь, сел за стол завтракать.
— Садись и ты с нами, Иван Юрьич, — продолжал он радостно, — выпьем по доброму кубку за воевод и за воев наших — добре они немцев поганых бьют. Сам магистр ливонский еле-еле полона избег! На Москве у нас сему истинной цены не дадут, а для псковичей победа сия все едино, что татарское иго скинули…
Государь сказал дворецкому, чтобы подали разных заморских вин и чтобы кубки за столом пустыми не были. Потом, обратясь к Патрикееву, добавил:
— А ты, Иван Юрьич, ежели баишь, что завтракал и сыт, доведи пока молодому великому князю и Федору Василичу все, что тобе от вестников ведомо. Яз тоже послушаю еще раз, а после подумаем все вместе. Токмо кубка своего ты не забывай.
— Слушаю, государь, — почтительно кланяясь, ответил князь Патрикеев.
Зная обычай Ивана Васильевича, князь Патрикеев сначала изложил весь ход событий войны с немцами. Кратко напомнил, как при нашествии Ахмата все враги государя московского обещали хану помощь: и папа римский, и Казимир, король польский, и немцы, и Новгородцы, и даже князья русские, братья его родные. В самое трудное время, когда государь не пускал Ахмата через Оку и Угру к Москве, немцы ливонские ворвались в псковские земли, пустоша их нещадно и уводя полоны великие. По тайному требованию папы римского король Казимир стал поддерживать новгородцев и сговор их с братьями Ивана Васильевича.
— Сокрушив иго татарское, ты, государь, — продолжал князь Патрикеев, — перво-наперво немцев наказал, наместников своих новгородских — князя Шуйского да боярина Зиновьева — с особыми полками ко Пскову послал…
— А с Москвы, — добавил государь Иван Васильевич, — отрядил яз ко Пскову же двадцать тысяч конников наших московских с воеводами — князем Иваном Булгаком-Патрикеевым да князем Ярославом Стригой-Оболенским. Но о сем довольно. Топерь сказывай новые вести.
— Слушаю, государь, — продолжал князь Иван Юрьевич. — Воеводы доводят, пошло наше войско тремя путями к городам ливонским Мариенбурху, Дерпту и Валку. Лыцари же ливонские в поле и носа не кажут, в осадах сидят либо бегут. Наши хотят уж к Риге идти, дабы там немцев, латышей и чудь белоглазую зорить…
Государь нахмурил брови и снова прервал речь Патрикеева.
— А пошто сие творят? Каков у них ратный умысел? — досадливо молвил он.
— Бают, хотят больше всего зорить немцев до весенней распутицы, ибо велика она будет. Снег-то там человеку в пазуху, а ежели у кого конь с дороги свернет, то двое его с трудом выволокут.
— А где силы великого магистра? Где войско епископа дерптского?
— О сем, государь, воеводы не наказывали, а самим вестникам ведомо, что магистр и епископ дерптский отказались помочь ливонским лыцарям. У всех у них ныне великий страх пред Москвой…
— Добре, — усмехнулся Иван Васильевич и, обратясь к дьяку Курицыну, спросил: — А ты как, Федор Василич, о сем мыслишь?
— Прости, государь, — спохватился набольший воевода, — забыл тобе довести. Сказывали вестники, что воеводы мыслят меж собой просить летом у тобя еще полков, дабы всю Ливонию вторым ударом враз под Москву взять.
Иван Васильевич гневно воскликнул:
— Не своего ума дело вершить хотят! Нет у них в мыслях того, что Новгород еще змеей шипит, что Пермь и Вятка нам непокорны. Забыли, что под боком у нас Тверь, что за спиной Казань и Ногайская Орда? Нет в уме, что король польский и князь литовский Казимир против нас? Что папа рымский и короля и магистра ливонского обеими руками поддерживает…
Государь встал из-за стола и по привычке своей стал ходить вдоль покоя, что-то обдумывая. Все замолчали, но через некоторое время Курицын сказал с осторожностью:
— Право ты мыслишь, государь! Пока хватит нам и того, что самый лютый наш ворог лет двадцать с нами воевать не сможет.
— Верно сие, Федор Василич, верно! — отозвался государь. — Надобно немцев бить так, дабы не всех их испугать и не ополчились бы они на нас все разом. По прутику-то мы переломаем легко весь веник. Целый же веник за един раз сломить нам пока, может, и не под силу будет…
На другой день князь Иван Иванович не сразу решил ехать на прогулку — встреча с дьяком Курицыным волновала его, чем-то тревожила.
— А может, сего и не надобно? — громко сорвалось у него с уст.
Иван Иванович быстро оглянулся, — возле него никого не было. Он успокоился, только пальцы слегка дрожали, как и у старого государя, выдавая его волнение.
— Тяжко мне меж отцом и мачехой, — прошептал он.
Вошел дворецкий и, взглянув на Ивана Ивановича, сказал со вздохом:
— Оженил бы тя скорей государь-батюшка, не то побаить-то тобе, опричь меня, не с кем, а лаптю сапог не товарищ. Не книжен я, не все и понять могу…
Молодой великий князь ничего не ответил на это, но, вспомнив о Курицыне, сразу принял решение.
— Прикажи-ка, Данила Костянтиныч, коня мне оседлать, — молвил он. — Из стремянных пусть со мной едет Никита Растопчин.
Дьяк Курицын встретил великого князя у ворот своей усадьбы, дабы особо почтить сына своего государя. Это тронуло Ивана Ивановича. Доехав до середины двора, он спешился, передал поводья Никите и пошел рядом с дьяком к красному крыльцу.
Курицын принимал высокого гостя один в своей трапезной с великим почетом, угощая лучшими заморскими винами из подаренных ему самим Иваном Васильевичем.
— Вельми счастлив твоим доверием, — сказал дьяк молодому государю, — яз уразумел все думы и тревоги твои. Очами и ушами буду следить за греками и рымлянами твоей мачехи…
Иван Иванович невольно с опаской оглянулся.
— Не бойся, — продолжал дьяк, — слуг моих нету. Мы одни с тобой тут.
Иван Иванович смущенно улыбнулся, а Курицын, перекрестясь на образа, воскликнул:
— Богом клянусь, буду хранить тобя от зла всякого…
Иван Иванович сильно заволновался и тихо проговорил:
— Государь-батюшка за меня, а мачеха — за Василья: его на престол хочет. Батюшка ведает о зломыслии папы и короля Казимира, но верит и в свою силу. Яз же, ведая рымские обычаи, боюсь больше за отца. Она ведь рымлянка и, как супруга моего батюшки, легче иных может злодейству всякому путь открыть…
Иван Иванович оборвал свою речь, но тотчас же, склоняясь к уху дьяка, зашептал:
— Более всего, Федор Василич, следи за греками, за Траханиотами. Сии первые ее доброхоты и советчики. Они, да и прочие царевнены земляки, все за рубежи ездят и через орден святого Доминика с папой связаны, да опричь того с некоими владыками и попами новгородскими дружат.
— Таких много, — согласился дьяк Курицын. — Им хошь с бесом в болоте, токмо бы ризы в позолоте. Чую яз, что и меня они живьем сожрать хотят.
— Истинно сие, — подтвердил Иван Иванович. — Злы они на тобя, токмо руки у них коротки…
— Пока государь жив! — добавил Курицын со вздохом. — Ныне церковь не та, что при владыке Ионе. Тот за государство был, за народ. Нонешние-то владыки токмо за свои барыши стоят. Мыслю, что пакости поповские будут злее удельных.
Иван Иванович забеспокоился.
— Пора мне к обеду, — сказал он, протягивая руку Курицыну.
Тот поцеловал ее и молвил:
— Помни, государь, клятву мою! Верен яз буду батюшке твоему и тобе до самыя смерти…
Давно уж воротились в Москву из Белоозера со всеми детьми и двором своим Софья Фоминична. Началась в семье государя обычная жизнь, да и вокруг них люди безо всякого страха живут. Вообще после свержения ига татарского смирились и затаились все вороги иноземные — тишина повсюду: и в Москве, и по всей Руси до самых крайних рубежей ее, и никто на Русь нападать не смеет. Наоборот, грозный государь московский сам карает немцев без милости за их помощь Ахмату. Привозят на Москву гонцы из Ливонии от воевод государевых весть за вестью о победах над магистром ливонским.
Казалось бы все хорошо крутом, но не верит Иван Васильевич в благополучие это. Чует он, что за мнимой тишиной зло повсюду прячется. Хитросплетения разные крадутся исподтишка путями неведомыми, тайно складываются темные дела человеческие.
Весна же, светлая и ясная, победно идет своим чередом, как ей от века назначено, веселя и радуя все живое. На первое марта мелькнул теплый, солнечный день весновки Евдокеи, принеся мужику свои затеи: соху точить, борону чинить. Вскоре вот и Конон-огородник прошел и тоже крестьянам заботы прибавил, а сегодня, марта семнадцатого, и для государей московских забот прибавилось: раскрылись некоторые тайные замыслы, и снова тревоги пошли.
Великий князь Иван Иванович был в хоромах у отца за ранним завтраком, когда доклады государю делали дьяк Курицын и дьяк Далматов о делах новгородских и прочих.
— Неспокойно и в Твери, государь, — закончил доклад свой Курицын, — все вести о князе тверском, которые от доброхотов ведаю, правы. Ясно мне, что иного и быть не может. После падения Новагорода Тверь окружена со всех сторон московскими владениями. Задыхаться уж начинает она в петле московской…
— Истинно так, — одобрительно молвил государь, — уразумел сие и князь Михайла. Хватит ли у него разума покорным нам стать? Ведь токмо два пути у Твери: либо Москва, либо Краков. Мыслю, гордость и высокоумие завлекут Михайлу к измене. Что ж, пусть! Не дите малое. Худо все мои сродники уму-разуму учатся. Вот и братья мои, Андрей большой да Борис, ума не набрались, и после смерти Андрея меньшого крестоцелование забыли. Снова из-за его удела ропот подымают. Досада их точит, что мне единому свой удел он отказал по духовной-то…
— Уж они у государыни Марьи Ярославны на тобя плакались, — заметил Курицын.
— Ведаю, — усмехнулся Иван Васильевич. — Ведаю и то, что победы наши ливонские страшат короля и папу. Чую, снова ветер-то из Рыма дует.
— Из Рыма, государь, из Рыма, — подхватил дьяк Курицын. — Ныне рука папы через царевича Андрея Фомича Палеолога и к верейскому уделу тянется!
— Ведаю, — сказал Иван Васильевич.
Иван Иванович, подозревая и тут разные происки мачехи, воскликнул с раздражением:
— Не зря Андрей-то Фомич дочь свою за сына князя верейского, за Василь Михалыча, спешил выдать и государыню Софью Фоминичну к сему весьма понуждал!..
Государь вдруг нахмурился, глаза его потемнели. Это испугало всех — за последнее время был Иван Васильевич особенно суров и резок. Однако на этот раз он легко овладел собой и приказал дьяку:
— Ты, Федор Василич, пригляди за верейскими. Не сшиты ли они какими нитками с Тверью и с братьями моими единоутробными…
— Слушаю, государь, — ответил Курицын и хотел еще что-то добавить, но замялся.
Государь метнул на дьяка острый вопросительный взгляд.
— Еще не разумею всего, — начал тот нерешительно, — но мыслю, государь, что, опричь князей и бояр, некие и от «князей церкви» к сему пришиты. Токмо концов от сих нитей еще не разведал.
Иван Васильевич взглянул на другого дьяка, на Долматова, тот понял.
— Какие нити от князь Михайлы тверского к Новугороду идут, — разъяснил Василий Далматов, — и где концы их, мне от доброхотов наших ведомо. Все тверские бояре, которые в Новгород приезжают, всегда стоят у старых посадников, особливо же у Луки Федорова, у Василия Казимира и у брата его Якова Короба, да у старого тысяцкого Михайлы Берденева…
Постучав в дверь, вошел начальник стражи.
— Воеводы твои, князи Оболенский и Булгак-Патрикеев, воротились, допустить их молят.
— Веди их сюды, — сказал Иван Васильевич.
Воеводы вошли и, перекрестясь на образа, одновременно воскликнули:
— Будь здрав, государь! Прости, что к тобе прямо с похода, во всем дорожном. Спешная грамота есть, добыча и полон великий…
— Будьте здравы и вы, — приветливо прервал их государь. — Садитесь за стол. Пейте и кушайте. Добре ли дошли?
— Добре, государь! Пьем во здравие твое!
— Ну, сказывайте, — молвил Иван Васильевич, когда воеводы выпили, закусили.
— Как гонцы наши доводили тобе, государь, — начал князь Оболенский, — тремя путьми пошли мы в Ливонию: на Мариенбурх, Дерпт и Валк. Взяли мы грады Тарваст, Феллин и большой город Велиад, откуда сам магистр-то Бернгард еле успел убежать. Наместник твой псковский, князь Василь Федорыч Шуйский, гнался за ним верст пятьдесят, да не мог догнать. Вельми резвы они в беге-то. Все же обозы магистровы почти целиком в наши руки попали. Шли мы, где хотели, пустоша земли и полон беря, а немецких полков нигде не видали. Загодя от русских их гнало, яко бесов от ладана. Всяк день мы обозы тяжелые во Псков отправляли с серебром, золотом церковным, дворянским и купецким, с оловянной посудой, с пивом и вином в бочках, с сукном ипским, а псковичи даже восемь колоколов великих посымали. Коней мы и прочий скот на Русь гнали да тысячи мужиков, дворян и купцов с женами и детьми. Колокола же, государь, которые в Велиаде с церквей сняты, псковичи в дар тобе везут. У Волока Ламского мы обогнали их. На дровнях везут по одному колоколу, а в каждые дровни по шесть волов впряжено, и то еле тянут. Зажор много, мякнут дороги-то…
— Ну, а как спешная грамота? — резко задал вопрос государь. — От кого?
— Грамотка от наместника твоего новгородского, от Василия Иваныча Китая. Его крепкая стража привезла вместе с нами пятерых старых посадников новгородских, в железо окованных…
Государь переглянулся с дьяком и, оборотясь к стремянному своему, стоявшему у дверей, сказал:
— Поди-ка Саввушка, с начальником стражи моей да прикажи от моего имени взять за приставы новгородских бояр в тесное заключение, да позови дворецкого.
Саввушка вышел, а князь Булгак-Патрикеев достал весьма малый столбец, закатанный и зашитый в холст с восковой печатью наместника государева в Новгороде, и передал его дьяку Курицыну. Пока тот проверял целость упаковки тайного письма, пришел дворецкий. Увидев его государь, молвил воеводам:
— Идите с дворецким к казначею моему Дмитрию Володимирычу, уговоритесь, когда и как добычу и полон ему сдавать будете. Утре же, через час после раннего завтрака, придете ко мне вместе на малую думу.
Когда воеводы ушли вслед за дворецким, дьяк Курицын сказал Ивану Васильевичу:
— Тайная грамота сия в полной целости.
— Дай прочесть Василь Далматову, — ответил Иван Васильевич.
Дьяк Долматов, достав перочинный ножик, быстро распорол швы и, вынув из холста столбец, стал читать:
— «Великий государь, да ниспошлет тобе Бог многие лета и здравия. От доброхотов наших мне ведомо было, что Михайла тверской через бояр своих ссылается с новгородскими боярами Василием Казимиром, с братом его Яковом Коробом, с Лукой Федоровым да с Михайлой Берденевым. Вборзе же после сего порубежная наша застава уследила литовского лазутчика, который хотел назад в Литву убежать. Стрелами убили его, а на нем грамотку нашли от короля Казимира к тверскому князю. Грамотку сию, писанную по-латыньски, прилагаю. Она кратка вельми. Повели ее, государь, ранее прочесть, а после снова мою грамоту читай…»
Дьяк Долматов взял небольшой кусок пергамента с королевской печатью и передал его Курицыну.
— Читай ты, Федор Василич, — сказал он. — Яз токмо по-польски и по-литовски разумею, а латыни не ведаю…
Курицын перевел и прочел вслух:
— «Великому князю тверскому. Государь, готов тобе быть союзником против Москвы. Ссылайся со мной через ведомых тобе новгородских бояр, через которых все твои письма яз получил.
Круль Польский и великий князь Литовский Казимир».
Курицын, прочитав перевод королевской грамотки, замолчал. Молчали и оба государя и Далматов.
— Неужто из родных никому верить нельзя? — с горечью воскликнул Иван Иванович.
— Никому, сынок, — сухо ответил государь, — опричь тех слуг верных, у которых вся корысть их — токмо в службе государевой.
Обратясь к Курицыну Иван Васильевич добавил:
— Читай, что еще пишет сам-то Василь Иваныч.
— «Из письма сего, — продолжил чтение дьяк, — яз уразумел ясно, кто сии ведомые князю Михайле бояре новгородские. Оковал яз их твоим именем и шлю в железах на суд к тобе, государь. Слуга твой Василий Китай».
Иван Васильевич взглянул на дьяка Далматова и сказал:
— Ты, Василь Далматыч, днесь же препроводи злодеев новгородских на двор к боярину Товаркову и вместе с дьяком Гречновиком[321] розыск наряди по сему делу.
— Разреши мне, государь, по другому делу тобе слово молвить, — обратился Далматов к Ивану Васильевичу. — Когда ты посылал меня с князем Михайлой Андреичем верейским и Василием Борисычем Морозовым в Белоозеро сопровождать твою княгиню с казной и двором ее, много приметил яз худого.
— Что ж ты приметил? — спросил Иван Васильевич.
— Где бы станом в селе или деревне мы ни становились со двором государыни, всюду на них, на дворских ее, особливо из чужеземцев, простой народ в горькой обиде был, и всегда одно и то же баили: «Для нас, христиан, пуще татар они — сии кровопийцы! Воздай же им Господи по делам их!»
— Скажи, Василий Далматыч, дабы о сем через людей своих боярин Товарков тайно разведал и до меня довел. Идите все с Богом!..
Оставшись с сыном с глазу на глаз, Иван Васильевич глубоко вздохнул и ласково положил ему руку на плечо.
— Видишь, Иване, — сказал он вполголоса, — как тяжко и горько государствовать.
Иван Иванович нежно взглянул на отца, но вдруг загрустил и сказал с болью:
— Неужто и мне пить от сей же горькой желчи и боли?
Государь усмехнулся.
— Пить, сынок, — дрогнувшим голосом ответил он, — захлебываться, а пить. Тобе, может, единому, поведаю потом и о душе и о сердце своем.
Иван Васильевич задумался и, вдруг улыбнувшись, сказал:
— Днесь же яз хочу баить токмо о тобе, Иване. О радостях жизни баить, о молодости и любви твоей, о сватовстве нашем к дочери Стефана, господаря молдавского, Елене. Ныне яз от него грамотку получил. Пишет он мне шуткой, что яз дома сижу, на перинах нежусь, а всех ворогов на поле бью и чужие государства крепко и навек в свои руки беру или в прах, как Орду, разоряю. Он же весь век свой на коне, с саблей в руках полки свои на ворогов водит, бьет их, а задавить до конца не может. Одних едва лишь разобьет, как другие им помогают. Пошто так? Что разумеешь ты о сем?
Иван Иванович рассмеялся.
— Стефан-то более воевода, чем государь, — весело ответил Иван Иванович. — Ты же — первей всего державный государь. Да и когда воеводой бываешь, то с государевым разумом, а не токмо с саблей.
Иван Васильевич обнял сына и поцеловал.
— Верно! — воскликнул он. — Ежели ты после меня так же деять будешь, спокоен яз за Русь нашу. Никакие вороги разорить ее не смогут…
Старый государь прошелся несколько раз вдоль покоя и спросил:
— Ну, а как показался тобе образ Еленин, что, на доске писанный, нам прислан?
— Баска она, — краснея, ответил Иван Иванович. — Вельми, видать, ласкова и желанна…
Государь похлопал сына по плечу и молвил:
— Не зря же матерь ее, Евдокия, дочь великого князя киевского, красой своей славилась. Ну, дай Бог вам совет да любовь! Топерь будем сватов засылать спокойно.
В тысяча четыреста восемьдесят втором году, вскоре после рождения у государя Ивана Васильевича сына Дмитрия, прибежал на Москву из Литвы от короля Казимира князь Федор Иванович Бельский.
Случилось это во дни самой спешной и кипучей работы Посольского приказа, когда Иван Васильевич сносился явно и тайно с могущественным королем венгерским Матвеем Корвиным, со знаменитым воеводой и великим господарем молдавским Стефаном и с ханом крымским Менглы-Гиреем, ища в них союзников против короля Казимира и против папы римского. Помимо этих дел, думал он и о Литве и о князьях верховских, православных, которые живут в верховьях Оки и ее притоков и в подданстве у Литвы со своими русскими порубежными вотчинами, а ныне, будучи Казимиром недовольны, о Москве мыслят и Руси поддаться хотят…
Обо всем этом, прежде чем беседу вести с князем Бельским, решил Иван Васильевич подумать с думой своей: сыном Иваном Ивановичем, с дьяком Курицыным и помощником его, дьяком Андреем Федоровичем Майко, да с казначеем своим, боярином Димитрием Ховриным.
Все были уж в сборе, когда торопливо вошел Федор Васильевич Курицын в сопровождении дьяка Майко, весьма толстого, но малого роста, и своего подьячего Алексея Щекина.
— Прости, государь, — низко кланяясь, сказал дьяк Курицын, — задержались мы. Некоих доброхотов наших литовских принимали. Вести их, мыслю, будут для днешней думы вельми надобны…
— Добре, добре, — ласково молвил Иван Иванович и, обратясь к дьяку Майко, шутливо сказал: — А ты, Андрей Федорыч, не ждал бы Филипова-то заговенья, топерь бы заговел, а то вздувает тобя, как опару, а лекарь мне сказывал, что дебелость для здравия — великое зло…
— Худо мне от сего, государь, — ответил дьяк. — Хочу вот пешком идти в Сергиеву обитель и пеш назад воротиться. Может, чудо тамо надо мной случится, а может, и само хождение мне дебелости сбавит…
Все рассмеялись.
— А ты после обеда не спи, — деловито посоветовал боярин Ховрин, — да за ужином ешь самую малость…
— Федор Василич, — перебил государь своего казначея, обратясь к дьяку Курицыну, — сказывай вести литовские.
— Ныне, государь, — начал Курицын, — как при Ахмате на Угре, во всех порубежных вотчинах князей литовских простой народ православный идет против униата, короля Казимира, и норовит православной Москве…
— Помню, — живо вмешался великий князь Иван Иванович, — как в боях с Ахматом у Берега много православных крестьян, черных людей и даже служилых с верховьев Оки в тыл Ахмату заходили, били отставших татар, обозы их с кормом зорили.
— Верно, верно, государь, — воскликнул дьяк, — так и ныне! Хочет простой народ под Москву, хочет от Казимира отсесть…
Обернувшись к своему помощнику Майко, Курицын молвил:
— Читай-ка, Андрей Федорыч, от каких городов литовских народ к нам тянет!
— Как доброхоты нам баили, — начал Майко, — двенадцать городов православных вотчин князей верховских по Березину-реку хотят за государей московских поддаться. Города сии суть Мценск, Одоев, Белев, Перемышль, Старый и Новый Воротынск, Старый и Новый Залидов, Опаков, Серенск, Мещевск и Козельск.
— Сии князи верховские с вотчинами, — заметил государь, — еще при родителе нашем вольны были и служили по докончаниям Литвы и нам, а более к Руси тянули, ибо все там православные: и народ и князья. Да выгодней им быть за Москвой, а не за Польшей и Литвой. Как ты о сем, Федор Василич, мыслишь?
— Выгодней им с нами, государь, — ответил дьяк Курицын, — нонешнее-то безрядье там — токмо продолжение тех прежних усобиц, которые и Казимиру мешали послать Ахмату на Угру ратную помочь.
— Истинно, — заметил молодой государь, — не зря же Ахмат на Литве зорил токмо порубежные вотчины князей православных…
Государь, как это бывало с ним, задумался. Все замолчали, но он неожиданно усмехнулся и сказал:
— Теперь всем нам ясно, как добре все нами удумано было против Ахмата. Казимир-то тогда с трех сторон горел: война за престолы для сынов своих с чехами и уграми; непрестанная драка с сеймиками польскими; в Литве же усобица с князьями православными. Не до Ахмата ему было…
Иван Васильевич опять помолчал и продолжал:
— Сие помните и далее деять тщитесь. Как воеводы на войне, лазутчиков всюду шлите, доброхотов слушайте. Помните, что с Литвой у нас нету войны, но и мира тоже нету. Василь Иваныч Китай в сем нам зело поможет. Ну, пока идите. Мы с великим князем Иван Ивановичем токмо вдвоем будем баить с князем Бельским о его делах, дабы видел он тайность сугубую и сам обо всем открытей нам сказывал. Ты же, Федор Василич, вместе с Андреем Федорычем и Димитрием Володимирычем идите к послам короля угорского, которому потом грамоту, как мы думали, составьте и утре к раннему завтраку мне принеси…
В тот же день за час до обеда боярин Димитрий Ховрин в сопровождении стремянного Саввушки привел в государев покой князя Федора Ивановича Бельского. Это был еще совсем молодой человек в нарядном польском кафтане, стройный и красивый.
Перекрестясь на иконы по-православному, он поклонился обоим государям.
— Будь здрав, великомочный государь, и повелитель, — сказал он по-русски, но слегка с польско-литовским выговором и затем, кланяясь Ивану Ивановичу, добавил:
— Будь здрав и ты, государь, великий князь московский…
— Будь здрав и ты, Федор Иваныч, — ответил старый государь. — Садись вот тут, ближе к нам. Да не осуди, что при тобе на мало время некоим срочным делом займусь.
Оборотясь к боярину Ховрину, государь спросил, подчеркивая тем самым, что у него нет тайн от князя Бельского:
— Как у нас Димитрий Володимирыч, с тайными послами короля угорского, Матвея Корвина?
— Могу тобе, государь, довести, что в дружелюбии и любви они с нами. О чем же беседы велись, не ведаю. Курицын-то баил с ними по-угорски, а Майко по-латыньски, яз тех языков не разумею…
— Ну, и добре содеял, что дошел к нам с князем Федором, — усмехнувшись, перебил боярина Иван Васильевич. — После дьяки-то сами обо всем мне доведут. Ты же поди к дворецкому, побай, как стол-то собрать, дабы гостя дорогого встретить нам по-московски, с честью великой. Опричь нам, токмо вы еще оба будете, а более никого, и слуг самое малое число…
— Слушаю, государь, — сказал Ховрин и, поклонившись, вышел, а Саввушка, высокий, широкоплечий и могучий воин, стал позади обоих государей, наложив ладонь на рукоятку кончара.
Князь Бельский с большим любопытством следил за всем, что происходило перед ним. Это было так не похоже на то, что делалось при дворе Казимира, великого князя литовского и короля польского. При Казимировом дворе было больше пышности и роскоши, но государь там был только первый среди равных и только совещался со своими вельможами. Здесь же государь — повелитель, и не говорит он, а приказывает, и не может ему быть ослушания…
Иван Васильевич на краткий миг остановил свой властный взгляд на князе Федоре, но, заметив, что тот оробел и смутился, ласково улыбнулся ему и молвил:
— Сказывай, княже, что и как на Литве у вас?
Федор Иванович заволновался и не сразу смог начать свою речь.
— Не можно, государь, — заговорил он, — жити на Литве православным. Льготы и воля во всем только латыньскому паньству. Даже заможные[322] холопы-католики мают более льгот, чем многие православные паны. Хочет Казимир снова унию укрепить, дабы Литву крепче с Польшей связать, а в верховских землях князья, главное же холопы, — все православные и все против унии. Церкви же наши православные митрополиту московскому норовят, а князи — тобе, великому князю московскому…
Федор Иванович вспыхнул от гнева и взволнованно продолжал:
— Круль же польский со всеми верховскими князьями православными, яко со своей челядью дворовой, расправы чинит! Прошлое лето сразбойничал он — приказ дал: новые православные церкви не строить и старые не обновлять…
Иван Васильевич не сводил острого испытующего взгляда с князя Бельского, но тот, охваченный гневом и обидой, не замечал этого.
— Было горше того, государь, для гонору паньского. Князья, северские православные, сведав, цо круль в Вильне, борзо пригнали туда. Хотели видеть круля, но стражи не пустили их в крулевски палаты и перед ними так двери захлопнули, цо ногу единому пану зело повредили! Как назвать бесчестье такое?
— А кто, опричь тобя, Олельковичей и Ольшанских, к Москве тянули? — тихо спросил Иван Васильевич.
— Князи Хотетовски, Белевски, Новосильски и прочие князи православные от Черниговщины…
— Сии, — молвил государь, — и при родителе моем, великом князе Василь Василиче, к Москве тянулись.
— Истинно, государь, — горячо подхватил князь Федор Иванович, — так было!
— Ты мне все о князьях баишь, — заметил Иван Васильевич, — а как народ-то?
— О нем тобе, государь, самому ведомо, — ответил Федор Иванович, — ведь из-за смут в порубежных землях литовских круль и Ахмату войска не слал. В Вильне да в Троках в своих замках отсиживался. О сем и хану тайно писал, а Ахмат-то потом все наши земли порубежные пустошил и полоны брал…
— Значит, народ-то тогда сам из Литвы шел биться за Русь на Угре, — вмешался Иван Иванович, — а князья как?
— Князи сему препон не деяли. Сами тогда замышляли, как и ныне, под московскую руку перейти, отсесть от Казимира…
— А ныне сельские и черные люди как мыслят? — спросил Иван Васильевич.
— Холопы наши православные, елико возможно им, бегут в московскую сторону, — ответил Федор Иванович, — бают, что все помалу из Литвы на Русь перебегут…
Государь многозначительно переглянулся с сыном.
— За веру православную крепко сии стоят, — продолжал князь Бельский, — родная, бают, нам московская земля, и народ ее родной, единоверный…
Воодушевленное лицо молодого Бельского неожиданно поблекло, голос оборвался, в глазах блеснули слезы. После казни главных заговорщиков — Михайлы Олельковича и Юрия Ольшанского — казнь грозила и Бельскому, но, вовремя предупрежденный, он бежал, оставив любимую супругу свою, на другой день после свадьбы…
С великой тоской и надеждой впились глаза литовского князя в суровое лицо Ивана Васильевича. Вдруг губы его задрожали.
— Государь, — с трудом произнес он, — спаси супругу мою. Отпроси счастье мое у круля. Заключена она в замке моем…
В дверях появился боярин Ховрин. Государь встал и ласково положил руку на плечо князя Федора Ивановича.
— Беру тя, княже, к собе, — сказал он тихо, — и жалую тобе Демань и Мореву с их селами, а за супругу твою буду челом бить крулю Казимиру.
Князь Федор слегка всхлипнул и, схватив руку государя, поцеловал ее. Иван Васильевич взглянул на сына и продолжал:
— Топерь же идем, княже, к столу. Димитрий Володимирыч пришел звать нас.
— Истинно, государь, — подтвердил боярин Ховрин. — Стол собран.
Иван Васильевич заметил, как князь Бельский мгновенно овладел собой и преобразился снова в вельможного гордого пана. Это понравилось государю. Он опять переглянулся с Иваном Ивановичем, и тот понял отца.
— За обедом, княже, — сказал Иван Васильевич, — мы поговорим с тобой о делах литовских и о твоих новых вотчинах. О прочих же делах побаишь с сыном моим тайно, а после он мне все доведет.
На другой день за ранним завтраком оба государя принимали с докладом дьяка Курицына, дьяка Майко и подьячего Щекина и тут же при участии боярина Ховрина думу думать стали о грамоте королю угорскому Матвею Корвину и о послах к воеводе и господарю молдавскому Стефану, чтобы сватать дочь его Елену за великого князя Ивана Ивановича.
— Князя Федора Бельского яз взял под свою руку, — молвил Иван Васильевич. — Мыслю, сие добрый почин: за ним прочие смелей к нам переходить будут.
— Верно сие, — согласился дьяк Курицын, — токмо ведай, государь, что в епистолии, сиречь в грамоте, к нонешнему папе Сиксту еще в марте шесть тысяч девятьсот восемьдесят четвертого года[323] князи литовские православные били челом и молили папу о милостях, об уравнении их с латынянами и о приведении их в унию с Рымом. Меж подписей под сей челобитной была и подпись князя Федора Бельского. Двурушники искони все сии князи русско-литовские…
— А пошто у вас очи да уши, — усмехнувшись молвил Иван Васильевич, — на то вы и дьяки, дабы все слышать и видеть, дабы самим обманщиков всех обмануть государству нашему на пользу. Что ж до князя Федора Бельского, то ему ныне лет двадцать семь, а то и менее. При подписании же грамоты папе было ему лет двадцать с чем-то. Не сам тогда мыслил, за чужим разумом шел.
— Верно, государь, — поддержал Ивана Васильевича боярин Ховрин, — грамоту же сию подписывали родственники короля князья Слуцкие. Они же старшие родственники князь Федора Бельского. Подписали и такие вельможи, как князь Димитрий Вяземский, Ян Ходкевич, великий гетман и маршалок князя литовского, и Якуб, главный писарь князя литовского, и прочие, да и архипастыри православные: епископ Мисаил, киево-печерский архимандрит Иван и свято-троицкий архимандрит Макарий из Вильно.
— Такие вот, — вмешался дьяк Андрей Федорович, — не токмо юного, но и старого обдурить смогут, но тем паче нам за князь Федором наблюдать надобно, дабы еще кто не смутил его…
Иван Васильевич весело усмехнулся и молвил, глядя на толстого Майко:
— Дебел-то ты дебел, а как борзо и ловко петлю закинул, всех нас охватил и к тому, что Федор Василич о двурушничестве сказывал, неприметно притянул…
Все рассмеялись, а государь продолжал:
— Ин быти по сему! Теперь же читай, Федор Василич, грамоту нашу королю угорскому Матвею Корвину, которого ты нам явил не токмо великим воеводой, а и государем вельми острого ума, ревнителем наук и художеств.
— Сие так, государь, — сказал дьяк Курицын, — и мы с Майко, составляя королю грамоту, тщились быть достойными ему собеседниками…
— Читай, — приказал Иван Васильевич.
Курицын прочел вступительную часть грамоты, где безо всякой лести, но весьма почтительно упоминается о могуществе короля венгерского и о могуществе государя московского, свергнувшего татарское иго и уничтожившего Большую Орду.
— Еще напиши тут, — перебил дьяка государь, — что в давние, дотатарские времена у Киева с Угорской землей было докончание о дружбе, к великой и взаимной их выгоде торговля велась.
— Впишу, государь, — молвил дьяк.
Далее Курицын писал от имени государя московского, что ныне необходимо как можно скорее утвердить договор, заключенный в Москве между обоими государствами, и разменяться грамотами, ибо обе державы уже договорились начать вместе войну против Польши в удобное для того время. Кроме того, русский государь требовал за свою военную помощь, чтобы король Матвей доставил ему: «художников, умеющих лить пушки и стрелять из оных»; размыслов,[324] а также серебряников для делания больших и малых сосудов; зодчих для строения церквей, палат и крепостей…
— Впиши тут, — опять перебил государь своего дьяка: — «У нас есть серебро и медь, но мы не ведаем, как выгодней очищать руду. Услужи нам, пришли рудознатцев и умельцев по сим делам. Мы же услужим тобе дорогими товарами…»
Заслушав черновую грамоту до конца и внеся еще некоторые поправки, Иван Васильевич приказал к ужину переписать ее на пергамент.
— Помощников же собе ты, Федор Василич, уж сам избери да возьми добрую стражу и поезжай вместе с послами угорскими в столицу их. Буду к королю Матвею с большим поклоном от моего лица государева…
Позавтракав, государь продолжал свою беседу:
— Окончим с посольством в Унгарию и будем баить о посольстве в Молдавию, и о сем, Димитрий Володимирыч, ты сугубо с нами подумаешь, как великий казначей наш. Помнишь, есть у нас черный соболь, цены ему нет…
— Помню, государь, — живо отзвался Ховрин, — у него коготки все золотом кованы, обсажены новгородским крупным жемчугом…
— Добре, — остановил его Иван Васильевич, — сего соболя королю Матвею и всякое изделие ему из злата и серебра с каменьями: кубки, блюда, чарки и прочие — подбери, дабы по красоте и цене в масть были дивному соболю…
— Подберу, государь, — воскликнул Димитрий Ховрин, — подберу так все, что ахнет король от подарков твоих, а слух о них по всем землям пойдет…
— А ты, Федор Василич, — улыбаясь, заговорил снова государь, — так в руках все посольство наше держи, дабы все гладко было, а пили бы наши весьма бережно. Оно, что у трезвого на уме, у пьяного — на языке. Во всем бы собя берегли, ино ни нам, ни вам чести не будет, а токмо посрамление всей Руси. Остальное: речи и обхождение с вельможами королевскими и с самим Корвиным — на твое усмотрение. Мысли мои ты ведаешь…
Государь замолчал и, поглядев благосклонно на своего именитого боярина Михаила Андреевича Плещеева, из рода тех Плещеевых, из которых был и знаменитый митрополит московский Алексий, торжественно произнес:
— Ты же, Михайла Андреич, послужи мне в самом дорогом моему сердцу. Поедешь ты за невестой сына моего, государя великого Ивана Ивановича. Поедешь к воеводе великому и господарю молдавскому Стефану, победителю самого Махмета, султана турского! Государь сей могуч, славен и чтим во всем мире. Вера же у него и у всего народа молдавского — наша, греческая, православная, и все обычаи наши. В церквах служат и в делах государственных пишут единым с нами языком. Вороги его — круль Казимир и турки с Менглы-Гиреем. Сие уразумей. Казимира мы с ним вместе бить будем, а при мире нашем со Стефаном ни султан, ни хан вредить ему не захотят. Все сие в грамоте моей есть, а ты запомни еще: жена его, матерь невесты Елены, Евдокия, — русская княжна великая из Киева. Вишь какое сплетение во всем у меня со Стефаном: и в роде-племени, и в вере, и в государствовании.
Иван Васильевич помолчал и, обратясь к Ховрину, сказал:
— Ты же, Димитрий Володимирыч, и тут подарки готовь. Пошли господарю Стефану такое же все баское и ценное, как посылал папе рымскому, а невесте — такое же, как моей невесте, царевне посылал. Ты же, Михайла Андреич, там за государя своего, великого князя Ивана Ивановича, обручись и невесту сюда привези с почетом великим, яко государыню…
Иван Васильевич смолк и сделал знак рукой. Все вышли, а государь растроганно и радостно обнял сына и крепко прижал к груди своей. Иван Иванович дрогнул в объятиях отца, почувствовав, как горячая слеза капнула ему на шею.
Прошло недели две, как оба посольства выехали из Москвы. Дьяк Курицын с послами короля Матвея направился в Венгрию через Ливонию, от Колывани — морем до Любека, в объезд Польши, дабы не впасть в руки общего врага — короля Казимира. От Любека сушей поехал он к Нюрнбергу, а оттуда по долине Дуная к Буде, где жил тогда король Матвей. Столько же времени прошло и со дня отъезда в Молдавию боярина Михаила Андреевича Плещеева с братом Петром и со знатными провожатыми и крепкой стражей. Плещеев поехал к воеводе и господарю Стефану через Литву и Польшу, ибо король Казимир в это время не был во вражде с Молдавией.
Последние вести пришли от послов: от одного — из Колывани, от другого — из Смоленска. Государь Иван Васильевич был спокоен.
— Пока Бог хранит, — сказал он сыну, сидевшему у него за ранним завтраком, — все благополучно.
Иван Иванович ничего не ответил. Усердно пережевывая кусок горячей буженины, он думал о чем-то другом и сосредоточенно щурил глаза. Отец весело усмехнулся.
— Какая у тобя гребта? — спросил он.
Иван Иванович тоже улыбнулся и, потянувшись за другим куском буженины, шутливо ответил:
— Какая гребта? Буженины еще хочу взять.
Но, взяв кусок, он снова задумался и медленно произнес:
— Мне един фрязин из наших зодчих сказывал, что родной дядя мой, князь Михайла тверской, резчикам своим денежные чеканы заказывал, дабы новые деньги бить для торга с басурманами. Будет среди них серебряная деньга, на которой с одной стороны орел двухглавый выбит и надпись вокруг него: «Михаил, Божией милостию царь и самодержец тверской».
Иван Иванович замолчал, принимаясь за еду, а Иван Васильевич нахмурил брови.
— Сие еще деда твоего Бориса Лександрыча блазнило, — сказал он и, засмеявшись добавил: — Одно — хотеть, а другое — иметь. Да и на всякое хотение есть терпение. Михайле же не терпится, спешит, вишь…
Государь снова задумался:
— Токмо верно он мыслит, что на деньгах орла выбивать хочет. Ведает, что Тверь не мечом, а рублем сильней Москвы. Ведь по всей Волге и по всему Хвалынскому морю Тверь с басурманами торгует. Афанасий же Никитин, как ведаешь, до самого Индустана дошел…
— Мыслил яз, государь батюшка, о сем, — заметил Иван Иванович. — Сие все вяжет Тверь с Новымгородом и Ганзой.
— Верно, сынок! — воскликнул государь. — Более того! Тверь, бают, в Москву дверь. Ежели с Тверью заодно и Казимир, и папа, и фрязины с немцами будут, то, яко стена неодолима, все пути нам заколодят. Москве торговать не дадут…
— И нужных людей нам на Москву не пропустят…
— Грозно сие, сынок! Скинув Орду, станем мы ныне лицом к лицу с папой рымским и с кесарем германским. Надобно нам и у них трещин искать, друзей и ворогов уметь находить, дабы грызли друг друга до самой смерти, яко псы лютые. Пусть там разные государи друг друга разоряют, а нам надобно торговать прибыльней их всех и силой ратной всех их превзойти…
Стук в дверь перебил речь Ивана Васильевича, и в покой вошел князь Иван Юрьевич Патрикеев, набольший воевода и наместник московский, в сопровождении дьяка Майко.
— Прости, государь, — перекрестясь на образа и поклонившись государям, сказал Патрикеев, — не в обычный час и без зова…
— Садитесь, — насторожившись, промолвил Иван Васильевич. — Чую, вести-то злые…
— Злые, государь, — продолжал Патрикеев. — Круль Казимир, опалясь на тобя, что его князей литовских принимаешь под свою руку, поставил в Смоленске десять тысяч воев и в порубежных с нами градах заставы умножил…
— И что ж ты содеял? — перебил государь.
— Все пути от Смоленска конными полками прикрыл. По всем польско-литовским рубежам вестовым гоном приказы разослал дозоры усилить и в градцах в осаду сесть…
— Добре, — заметил государь, — повели всем воеводам готовыми быть к походу. С маэстро же Альберти о размещении в войске пушечников вместе подумай…
— Слушаю, государь…
— Ну, а ты, Андрей Федорыч, что сказывать будешь?
— И у меня, государь, вести злые, — проговорил дьяк. — Круль Казимир в распрях Пскова с Литвой вельми ласков был со псковичами и все по мольбе их учинил. В то же время сыновьям Ахмата — Седи-Ахмату и Муртозе приказал землю нашу, где можно, пустошить и грабить…
Дьяк на миг смолк, но Иван Васильевич нетерпеливо повел бровями и воскликнул:
— Еще что? Вижу у тобя и хуже того!
— Есть, государь, слух из Поля, что ссылается круль с Менглы-Гиреем, а крымскому князю Именеку[325] подкуп послал, дабы склонить хана к миру с Литвой…
— Добре, — молвил государь Иван Васильевич, — перед обедом придешь ко мне, скажешь, куда и каких еще гонцов посылали за вестями и в Поле и к рубежам польским. Может, еще вести какие будут. Идите…
Когда наместник и дьяк вышли из государева покоя, Иван Иванович, взглядывая на задумавшегося отца, несколько раз хотел заговорить с ним, но не решался. Он знал, что государь не любит, когда прерывают его мысли.
— Итак, сынок, — заговорил сам Иван Васильевич, — путь к заморским странам нам пролагать надобно.
— Как же сие деять нам, — спросил Иван Иванович, — когда меж ними и нами стали Польша, Литва, немецкая Ливония, а дальше Варяжское море.[326]
— Пожди, — перебил сына Иван Васильевич, — и Москва не в один день строилась. Токмо первые шаги ступаем. Ищем токмо за сей стеной вражьей сильных и славных государей, которым сия же стена есть помеха на путях, им нужных. У татар мы нашли собе друга, царя Менглы-Гирея, — от нас он не уйдет, а Бог даст, найдем таких же и в короле угорском и в господаре Стефане молдавском.
— Но ведь Менглы-Гирей-то уж с крулем ссылается? — возразил Иван Иванович.
— Пусть ссылается, — усмехнувшись, сказал государь. — Сие токмо жадность татарская. Хочет он двух маток сосать, да сего не будет. Вразумлю его, напомню ему братьев его да сыновей Ахмата. Да и султану турскому не по нутру будет дружба его с Казимиром…
— Верно, — подхватил Иван Иванович. — Казимир-то с рымским папой крестовый поход на Царьград готовят.
— Право мыслишь, — одобрил Иван Васильевич сына. — Ну да мы еще подумаем с тобой, Иване, когда Майко новых вестей принесет. С ним вместе подумаем.
— А сей часец, государь-батюшка, — весело сказал Иван Иванович, доставая ящик с шахматами, — давай в шахи до обеда повоюем.
— Ну давай, — смеясь, согласился государь, — поиграем в деревянные шахи. Позабавимся. Устал яз с настоящими-то царями и королями на кулачки биться.
Положив доску на стол, стали они расставлять шахматы.
— Вот ежели бы у государей были такие главные воеводы, как сей ферзь, — молвил Иван Васильевич. — Куда хочет, туда он и идти может, а где надобно, то и конем через других перескочит.[327]
— Батюшка! — воскликнул громко Иван Иванович. — Ведь истинно ты сказываешь. Ты с королями и царями словно в шахи играешь! Ведаешь, кого куда поставить, а главное, когда сию перестановку делать надобно. Все у тобя — ни рано, ни поздно, а всегда в самый раз…
Иван Васильевич рассмеялся и, сделав ход пешим воином, примолвил шутя:
— Живые-то государи и воеводы их хуже деревянных сих шахов, ферзей, хуже руков[328] и слонов. У всех деревянных ходы все заранее ведомы, как игрой установлено, токмо цели сих ходов угадать надобно. У живых же, хошь и цели ведомы, а для ходов никакого правила нету…
Иван Васильевич смолк, обдумывая ответный ход сына, двинувшего вперед слона.
К концу игры, разыгранной, к великой радости Ивана Ивановича, вничью, что было для него уже некоторой победой, пришел дьяк Майко.
— По приказу твоему, государь, — сказал он, кланяясь.
— Добре, добре, — приветливо обратился к нему Иван Васильевич, — а мы тут с великим князем отдохнули за шахами малость. Ну, садись, Андрей Федорыч, сказывай.
— Князь Иван Юрьевич, — начал Майко, — всяк час получает вести ямским гоном от рубежей польско-литовских. Никуда король своих войск не отпускает, а в Смоленске все десять тысяч при заставе держит. Мыслю, токмо для-ради страху нам, а ратью идти не посмеет…
— А в Крыму как? — перебил государь дьяка. — Сие важней нам всех войск Казимировых…
— От царевича Данияра вести пришли о посольстве Казимировом. Подтверждает сие и Данияр.
— Не мыслю яз, — опять прервал речь дьяка Иван Васильевич, — чтоб Менглы-Гирей весь свой разум утратил. Сам знаешь, Андрей Федорыч, султан-то и круль — вороги непримиримые из-за гроба Господня. Сие разумеет, чаю, и Менглы-Гирей. Мало ему, что Ахматовы сыновья на него, яко кошки на мышь, глядят. Мало того, что братья его кровные, царь Нурдовлат и Айдар, у меня, яко соколы в колпаках, на цепочке сидят. В любой час на него спустить могу. Опричь того, ногайские татары есть, которые с ордынцами за един будут, абы Крым разграбить…
— Истинно так, — воскликнул дьяк Майко. — Токмо, мыслю, надобно посла толкового да крепкого к хану в Крым отослать, дабы лоб-то ему продолбил и глаза открыл. Ослепли мурзы и князья Гиреевы от золота и подарков Казимировых, от жадности ум потеряли.
— Верно! — молвил государь. — Враз мысли мои ты уразумел. Днесь будь у боярина Юрия Иваныча Шестака. Мужик он крепкий. Ведаю его по делам новгородским и псковским, когда там при розысках наших приставом был.
— Сей силу московскую показать сумеет, — согласился дьяк. — Видал его и яз в делах-то…
— Так и содеешь. Подумайте оба о грамоте от меня, дабы Менглы-Гирей о присяге своей помнил и нас о своей не понуждал забыть. Мы же ему верные союзники. Пусть злей и злей земли короны польской зорит, дабы все время круль в тревоге и страхе был. Сие же пусть посол-то наш сказывает и всем князьям и мурзам, которым дары даем. Сказывает пусть, что государь московский друг хану и пользу его бережет, а забудет он присягу свою — и яз все забуду.
Марта пятнадцатого с грозной грамотой государя Ивана Васильевича скакал уж из Москвы в сопровождении крепкой стражи московской и отряда служилых татар касимовских боярин Юрий Иванович Шестак. Мая же четырнадцатого на подмогу Шестаку выехал из Москвы к Менглы-Гирею Михаил Васильевич Кутузов, дабы царь крымский немедля присягу королю Казимиру сложил и земли его — Подольскую и Киевскую — воевал нынешним летом.
Послы эти так сильно и грозно говорили с Менглы-Гиреем, что царь крымский уразумел в страхе положение свое и к осени того же года собрал все конные полки и по слову государя московского сам появился внезапно у берегов Днепра. Здесь со всей силой ударил он на державу польскую, взял приступом город Киев и зажег его с двух концов. Люди там, обезумев, метались по горящим улицам, и многие сгорели, а те, которые выбежать успели из пламени, все татарами в полон были взяты. Захватили татары и пана наместника короля воеводу Яна Ходкевича с женой и детьми. Полонили и архимандрита печерского, а чтимый по всей Руси Киево-Печерский знаменитый монастырь разорили до тла.
Этот разгром Киева и разорение еще одиннадцати польских порубежных городов делались руками татар в наказание королю Казимиру за то, что приводил он Ахмата, царя Большой Орды, со всей силой его на государя Ивана Васильевича, чтобы Русь всю погубить навсегда…
Сказывая о грозном походе этом, вестники царя Менглы-Гирея преподнесли обоим государям московским в дар святыни Софийского собора в Киеве: церковные сосуды — чашу для причастия и блюдо для просфоры, литые из чистого золота.
На другой день за ранним завтраком в присутствии Ивана Ивановича дьяк Майко докладывал великому князю Ивану Васильевичу.
— Государь, — говорил он, — на Москве много лают о Менглы-Гирее. О зле его над Киевом…
— Попы корят? — спросил дьяка великий князь Иван Иванович. — Удельные, чаю, тоже ради.
Иван Васильевич нахмурился.
— Все вороги ради сему, — молвил он, — и народ мутят, а не разумеют, что сие горько, а нужно. Надобно по державе польской ударить так, дабы Казимир, яко волк в западне, заметался. А бить-то его пока нечем, опричь как татарами…
Лицо государя омрачилось.
— Вернуть церковные сосуды храму Святой Софии не можем, дабы свидетелями Казимиру не стали, что яз татар на его наслал, — начал раздумчиво Иван Васильевич, но вдруг резко закончил: — Претерпеть надобно самые горькие отдельные обиды и горести для-ради общей пользы Руси!..
Он повелел дьяку Майко приготовиться и записать со своих слов наиглавное для грамот к Менглы-Гирею.
— О Киеве и о подарках ни единого слова не пиши, — сказал Иван Васильевич, — благодари токмо за верность нам против Казимира, за то, что присягу к королю сложил и земли его воевал. Сие первое. Другое пиши: «Государь-де московский Иван дела твои оберегает, а и впредь, Бог даст, как яз тобе на чем молвил, на том и до живота хочу стоять и добра твоего везде смотреть». Третье пиши. «Дары тобе, царю крымскому, всегда от меня будут и всем вельможам, которые служить будут мне верно». Начало ж и конец грамоты пиши, как всегда. Когда крымские-то послы обратно едут?
— Бают, весной, — ответил дьяк. — Казаков татарских много в Поле понаехало. Чуют добычу Менглы-Гирея. Награбили басурманы в Киевской и Подольской землях всего множество, ополонились без меры и числа, в Кафе полонян продавать будут. Борзого ответа Менглы-Гирею не надобно, а послов блазнит на московских харчах на слободе пожить, от царя своего подалее.
— Добре, — молвил государь, — спешить не будем, а теперь сказывай, какие вести о посольствах наших.
— Добрые вести, государь, — ответил Майко, — токмо, как ты и приказывал, вельми кратки. Курицын сказывает, король-то угорский принял его с великим почетом и тобя много чтит. Плещеев сказывает: господарь Стефан рад вельми, пиры за пирами идут. Снаряжает он любимую дочку Елену в дальний путь на Москву. Более сего ништо послы не пишут…
— Добре, — улыбнулся Иван Васильевич, — иди, не спеша готовь грамоту Менглы-Гирею, да и тоже не спеша помысли, кого и как с грамотой сей послать в Крым, дабы не слеп был и не глух, а видел бы, что за спиной у него, и слышал, что без него бают на совете у хана. Яз же Димитрию Володимирычу прикажу не жалеть подарков для-ради татарской жадности. Князя Именека пусть покупает первей всего. Умней он своего царя, и слушает его Менглы-Гирей. Послам же угостья и почета не жалей, но за стражей держи, яко ворогов. Ну, Бог с тобой, Андрей Федорыч, иди…
Когда дьяк Майко вышел, Иван Иванович воскликнул с тоской:
— Горько мне, отец! Казань мы и Большую Орду разорили, царей их покорили собе, яко данников. Улусниками нашими стали, как допрежь сего мы у них были. Токмо вот третье гнездо басурманское цело и крепко у Перекопа стоит, церкви русские православные огнем палит, христиан православных в полон берет, а мы им, татарам, земно кланяемся…
Иван Васильевич ласково обнял сына за плечи.
— О стене вражьей забыл ты, сынок! — сказал он. — Пробивать еще нам ее надобно. Бить ее надобно, пока не упадет она прахом… Для сего Крыму и турской державе кланяться будем. Токмо тем же временем и в обход стены сей рымско-немецкой пойдем, дабы Варяжское море захватить, дабы за стеной сей кораблям нашим торговать, да и оттуда ворогов рублем бить и зорить…
Государь вдруг смолк и отошел к окну.
— Да и все еще, сынок, — снова заговорил он, — Русь-то изнутри крепить надобно, силу ее ратную копить, злоумышления всякие пресекать…
— Батюшка, заботами твоими у нас уж постоянное войско есть! — воскликнул Иван Иванович. — Все рубежи ты укрепил, испоместил все новгородские земли детьми боярскими, дворянами и даже холопами опальных бояр. Что ж до порядка, то князья Патрикеевы не покладая рук уставные и судные грамоты единые для всей Руси творят…
Иван Васильевич улыбнулся.
— Молод ты еще, Иване, — сказал он с добродушной усмешкой. — Сие все, яко посольства наши на Запад, — токмо первые шаги. Нам же надобно ранее того Тверь захватить. Помнишь, яз тобе сказывал: Тверь — на Москву дверь для всех ворогов иноземных. И Рязань до конца урядить, и всякие мелкие княжества: чувашское, черемисское, вятское, пермяцкое и прочие. Все и всех надобно на службу Руси поставить, дабы вместе общих ворогов бить, вместе торговать и богатеть…
Иван Иванович долго молчал, обдумывая слова отца, но вдруг радостно улыбнулся.
— Все же как богаты наши земли, батюшка! — воскликнул он, обращаясь к Ивану Васильевичу. — Особливо те, что у нас после присоединения к Москве новгородских пятин, хотя бы вот у финских берегов, — одного железа там уйма, доброго железа для сабель и разных пушек и рушниц, нужных ныне нашему постоянному войску.
— Все сии богатства, — с грустью заметил Иван Васильевич, — надобно умело и выгодно добыть, а умельцев-то у нас мало…
Государь замолчал и задумался. Умственным взором окидывал он земли, прилегавшие к берегам заливов Варяжского моря, вспомнил Копорскую губу и Лужскую на побережье Финского залива, куда впадали многочисленные речки, текущие с торфяных болот.
Он давно знал северные земли Руси. Еще в первом своем походе, когда был на Кокшенге-реке, увидел он север. Потом многое узнал он и о добывании болотной руды в вотчинах московских государей по рассказам бояр, управителей-тиунов, и о выплавке железа своими оброчными крестьянами в малых домницах, и о ганзейских и шведских скупщиках криц. Знал он многое и о житье-бытье русских крестьян на севере, но чем больше думал он о добывании железа, тем яснее представлялись ему вся неискусность его добывания и незначительность пользы для государства от этих промыслов. Все же нравился ему север, нравился и облик и обычаи крепких и сметливых северян. Вспомнил, что как-то летом, когда задумал он построить крепость против шведской Нарвы, заплыл он на парусном карбусе в устье Луги в Ямском погосте.
По всей огромной торфяной равнине этого погоста, среди постоянной мокрети болот виднеются кое-где довольно обширные плоские возвышения, поросшие жалкими карельскими березками с толстыми наростами, наплывами на неуклюжих, корявых стволах. И только местами кое-где маячат более высокие холмы, на которых, вознося к небу свои вершины, стоят красноствольные сосны, а от их комлей, словно змеи, расползаются в разные стороны длинные крепкие корни сплетаясь в могучую сеть для поддержки лесных великанов. Около них темнеют густые заросли вереска и можжевельника; на одном из таких холмов заметил тогда Иван Васильевич посеревшую от времени тесовую крышу большой избы на подклети и со взвозом. Увидел и весь двор. На дворе разглядел высокий восьмиконечный деревянный крест, колодец с деревянным валом для веревки и черную баню, а совсем на задворках дымилась небольшая домница. Это — деревенька Боровка, или Одноизбянка, числящаяся за Ямским погостом, что в устье реки Луги, впадающей в Лужскую губу Финского залива.
С трудом добравшись до Боровки, Иван Васильевич познакомился здесь с ее обитателями, и дед Никита Васильевич Калекин рассказал ему о своем житье, о добыче руды и сдаче криц сборщикам в городе Ям.
— Всего мужиков, женок и детей у меня душ тридцать, а работников душ двадцать, — говорил старик. — Подростки собирают ягоды: морошку, бруснику, голубику и клюкву. Два зятя, кузнецы Буйлов и Савинов — мужики из большого села Никольско-Толдомского, — у меня, по обычаю нашему, по найму работают при домне на выплавке руды.
Ивану Васильевичу понравился могучий старик, который держался с большим достоинством и независимостью, говорил не спеша, сочным, выразительным языком, и государь с удовольствием продолжал с ним беседу.
— А сколь железа добываешь? — спросил он.
— Добываем руду с болот и выплавляем около ста и полста криц поковочного железа, сиречь прутов пятнадцать. Из них, мил человек, пять прутов в казну, а десять на разные издержки по рукомеслу, на снасти, на прокорм и одежу…
— А где все нужное вам покупаешь или меняешь?
— За харчами, одежой, за обувью, рукавицами и за всякой нужной нам снастью ездим к верховьям реки Луги: зимой на собаках, а летом на лодках, а оттуда спускаемся к ее устью, к городу Ям, где сдаем железные крицы государевым приемщикам по оброку либо в обмен, за деньги или на любые товары. За деньги же и за пиво продаем железные крицы скупщикам из Ганзы, которые и доставляют железо морем в Ригу и в Висби; Висби-то на острове свейском Готланде. Там у них главная контора. Так нам пятнадцать прутов на все надобности хватает, а внуки мои промышляют сверх того для нас рыбу и водяную птицу — лебедей, гусей и уток.
— А часто в Ям-то ездишь? — спросил государь.
— Да вот утре со светом на карбусах поедем.
— Довези меня к Яму-то, яз сам дороги отсюда не найду, а те, что привезли меня сюды, вряд ли лучше тобя дорогу ведают. Яз тобе хорошо заплачу.
— А сам ты откуда будешь, — спросил Калекин, — купец али кто?
В это время к деду Калекину подошел один из слуг государя и шепнул ему:
— Сам великий князь московский с тобой разговаривает.
Калекин снял шапку и, встав на колени, воскликнул:
— Будь здрав, государь! Прости, невдомек мне, с кем баю. Ведь мы тобя николи не видали. Ежели не погребуешь, зайди в избу-то, а утре вместе поедем.
— Спасибо, дед! Но ранее того хочу твою домницу оглядеть, узнать, как велики у вас крицы-то.
Старик, обернувшись к избе, зычно закричал:
— Эй, сыны мои, ну-кась, идите сюды, принесите крицу государю.
У избы заметались молодые мужики и парни. Взвалив на носилки железную плиту, два рослых, крепких мужика быстро поднесли крицу к великому князю.
— Изволь, государь, погляди! — сказал почтительно дед Калекин.
Иван Васильевич подошел к ним, снял с носилок крицу, подержал ее в руках и, кладя опять на носилки, сказал:
— Пуда три будет!
Калекин переглянулся с сыновьями и воскликнул:
— Ну и вельми же ты дородный мужик! Одарил тобя Господь силой. Пойдем топерь домницу смотреть…
— А ты, старина, когда мы в Ям приедем, своди мя к государевым сборщикам, токмо не проговорись, что яз государь московский. И парни твои пусть язык за зубами доржат.
— Пошто, государь, им язык-то распускать. К тому не приучены, — ответил дед Калекин.
В это время в дверях избы на взвозе показалась старуха и крикнула, прикрывая глаза рукой:
— Отец! Вишь, солнце-то уж где? И стол давно собран, полдничать идите…
— Сейчас придем. С дорогим гостем придем. Ты там медку получше достань, а мы еще домницу поглядим…
— А кто гость-то? — спросила бабка.
— Дорогой гость, баю. За столом узнаешь! — ответил Калекин.
Прибыв в Ям по воде, Калекин с Иваном Васильевичем направились прямо к лавке государева скупщика Александра Окладникова, родом из Мезени. Это был высокий и жилистый чернобородый мужик без единой сединки в волосах. В его лавке собралось уж много мужиков-доменщиков, и они о чем-то недовольно галдели. Окладников стоял молча и глядел на них исподлобья и вдруг резко сказал:
— Вот вы галдите, будто каждого из вас я изобидел…
— Изобидел, что и говорить, изобидел! — крикнул кто-то из мужиков.
— Того же в разум не берете, — продолжал Окладников, — что дело-то мое государево. Надоть же мне и государев оброк полностью собрать…
— …и собя не забыть, — выкрикнул другой мужик.
Окладников досадливо усмехнулся и буркнул:
— Лопата! А из вас когда кто о собе забывает? Не о том я баю, трудное мое дело-то! Мне и с оброка малую толику сощипнуть не грех, да и с вас некую мзду взять надо. Конечно, без особой обиды. Сие вельми трудно! Не к рукам всякому-то. Тут, други мои, помозговать много надоть, да и меру твердо знать. Иной-то и собе и другим напортит, токмо у него добра и выйдет.
— Истинно, Афанасьич! — согласился старик Калекин. — Добра все хотят, да не все его содеять-то могут. Ты же вот сам живешь и другим жить даешь, а что до прибытка, так ведь токмо дурак человек деньги не в свою, а в чужую мошну класть будет.
Эти слова вызвали смешки среди мужиков.
— Верно! Не бывает таких дураков, — сказал кто-то из них.
— Что ж, — поддержал его другой. — Афанасьич-то, конечно, в чужую мошну не положит, но и из чужой тащить без меры не станет. И воопче никого зорить не будет. Правильный мужик. И с умом.
— Оно, конечно, с умом, коли и с нас тянет и с государева оброка щиплет, — ехидно вставил третий мужик.
Окладников поспешил возразить говорившим:
— Я, чай, не приказчик от Ганзы немецкой, а свой, руськой. И каждого знаю, как живет, какое у кого хозяйство, какие семьи. Я все нужды ваши знаю, а потому сверх вашей силы ничего и не оторву. Немцы же, опричь товара, ни о чем не разумеют и силы вашей не берегут, а что сорвал, то и ладно. Ничего на развод не оставят. Особливо ежели за пиво берут! Немцы вас поят, а пьяных-то стригут, как овец, да так стригут, что шерсть и через год не отрастет снова. Вот так и ходите полуголые до другого года.
— Верно, Афанасьич! — со смехом крикнул кто-то из мужиков. — Стригут, сукины дети! До самой кожи стригут, словно бреют.
— Истинно! — важно сказал Калекин. — Немец-то разорит, закабалит, а потом за долги-то девку аль парубка возьмет. С большой лихвой возьмет, а сверх того от хозяйства пару рабочих рук отымет.
— Немцу-то наплевать, чужую землю зорит! — продолжал Окладников. — Я же и государеву и вашу пользу берегу. Потом, ежели хозяйства под корень подрезать, то некому будет и одной даже крицы выплавить. Государь же наш ведь против супостатов постоянное войско завел, и ему немало пушек да пищалей надобно. Пушечный двор ведь в Москве построил. Сохи да топоры и наши никольско-толдомские кузнецы с грехом пополам скуют, сколь нужно, а пушек-то, опричь Москвы, негде изделать.
— Умен и хитер ты, Афанасьич, — заметил старик Калекин. — Все правильно не токмо баишь, но и творишь. Не как по другим погостам чинят государевы сборщики.
— В товарах-то у него обману нет, — добавил высокий чернобородый мужик, — не обмерит, не обвесит, и все добротно, а ценой обидит…
— Не зря Бог-то его в купцы выводит, — с усмешкой сказал Калекин.
Великий князь поманил к себе старика и сказал ему тихо:
— Открой, Василич, тайно Афанасьичу-то, кто яз есмь. Скажи: днесь с тобой к нему в избу придем. Ждет пусть.
Великий князь пришел к Окладникову поздно вечером, когда в далекой Москве слуги обычно огонь вздувают: зажигают уж в горницах свечи, а в подклетях — лучину. Здесь же, в городе Ям, солнце только начинало чуть склоняться к пучине бескрайнего Варяжского моря, а по земле от каждой точки, от каждого прутика тянулись слабые, едва заметные зеленоватые тени. Время приближалось к полуночи. Комары, злея, звеня и поблескивая на солнце, тучами толклись над скотиной и даже над людьми, на которых были надеты смазанные дегтем сетки.
Окладников без шапки встретил государя у взвоза своей избы.
— Будь здрав, государь мой! — сказал он вполголоса, низко кланяясь. — Вишь, как у нас в сетках все тут ходят. Нонешно лето гнусу всякого, мошкары, комара и овода столь, что и в досельные времена николи не было.
— Верно, Лександра, всю шею мне и руки искусали.
Окладников быстро снял с себя сетку и почтительно молвил:
— Дозволь, государь, я тобе свою сетку надену. Токмо и руки-то под сетку спрячь.
Иван Васильевич рассмеялся и шутливо сказал:
— Ишь, какую шапку Мономаха и бармы на меня возложил! Ну, идем в избу-то. Хочу малу толику с тобой побаить. Слышал тобя в лавке-то. Вижу, кое-что разумеешь ты из государевых дел.
— Удостоил Господь мя видеть труды твои, государь, на пользу Руси православной, и чту я тобя сердцем и разумом. Ведаю я, государь, не токмо все зло татарское для Руси и все зло варяжское и немецкое, но ведаю много зла княжеского и боярского против тя. Токмо един ты, помоги тобе Бог, за всю Русь ратуешь…
— Верно сие, Лександра Афанасьич! — воскликнул стоявший почтительно возле стола Никита Васильевич Калекин. — Главное-то, силу мужицкую ты собираешь, государь. Не гляди, что он беден. Мужик-то содеять может то, что без него самому пресильному царю не по плечу. Мужик для тобя много сноровит и на ратном поле, и на оброках, и на торге. Недаром бают: «Мир-то по слюнке плюнет — море будет».
Великий князь усмехнулся и сказал:
— Истинно, истинно! Токмо добре знать надобно, куды плевать-то и где море деять. А для сего надобно укрепить наше государство, защитить его не токмо от полков иноземных ворогов, но и от ганзейских купцов. Сильней всех и богаче должно быть наше Русское вольное государство.
Иван Васильевич насупил брови и остро взглянул на Окладникова. Тот быстро встал со скамьи и сказал:
— Приказывай, государь. Все, что по силе нашей, для тобя изделаем, на самом краю Руськой земли мы туточка живем. Видим, как иноземцы-то через наши рубежи тянутся.
— Во всем помогнем, государь, — подтвердил Калекин.
В это время в горницу вошла с подносом жена Окладникова, Степанида Лукинична, и поставила перед государем жбан с немецким пивом и три стакана.
Она налила пива, поклонилась гостям и молвила:
— Не обессудьте, гости дорогие, кушайте во здравие!
Великий князь взял стакан.
Окладников и Калекин чокнулись с великим князем, воскликнув:
— За тобя, государь!
Степанида Лукинична, достав из поставца еще стакан и налив пива, сказала:
— И я за государя выпью.
Государь встал из-за стола, перекрестился на образ и строго молвил:
— Спасибо за угостье! Пора мне на Москву отъехать. Вы же мне тут разведайте о землях, о градках свейских, о Ганзе, Лифляндии и наикратких путях морских в Свею и Данемаркию. Будьте все время настороже: не напали бы на нас свеи и ливонцы нечаянно. Прибыв на Москву, яз вборзе к вам наряжу молодого подьячего с воеводой, дабы вы с ними думали и по их приказам все, что им надобно, деяли. Токмо ранее спросите от них мой государев наказ и пред моими посольниками присягу в верной мне службе примите.
Собираясь уходить, великий князь резко произнес:
— За службу же буду не токмо щедро жаловать, но и грозно взыскивать.
Окладников и Калекин встали на колени:
— Живот за тобя, государь, положим!..
В тот год ранние морозы ударили, в конце ноября сковали сразу все дороги и дорожки осенние, застыли их грязи непролазные — где из чернозема, где из глины, и все снегами пушистыми засыпались, а дровни мужицкие, возки боярские да люд всякий, конный и пеший, утоптали, укатали их до скрипучей твердости.
Ко дню же Екатерины-санницы вся Русь православная уже принарядилась белизной снежной, забелела вся чистотой необозримых полей, замелькала снежными шапками дремучих бескрайних лесов. И среди красоты этой зимней быстро, легко и покойно, продвигаясь по огромным просторам, прибыл в Москву богатый и пышный поезд Елены Стефановны. Каждый шаг приближения ее к столице был строго рассчитан. Чтобы оказать больше почета, дочери знаменитого господаря Стефана молдавского, невесте молодого государя Ивана Ивановича, были оказаны многие встречи из почетнейших бояр и князей московских, а при приближении ее к Москве выехал ей навстречу сам юный государь. Был он в драгоценной шубе собольей, крытой тончайшим ипским сукном, и ехал верхом, окруженный боярами, нарядно разодетыми, и со стражей в блестящих, красивых доспехах. Он должен был встретить свою невесту, сопровождать ее до хором своих родителей и точно приехать к молебну и торжественному обеду.
При встрече жениха на широкой просеке среди старого бора, за полверсты от Москвы, поезд невесты государевой остановился. Иван Иванович подъехал к большой красивой тапкане,[329] обитой снаружи золотой парчой, сверкающей яркими искрами на предполуденном солнце.
Одна из дверок тапканы отворилась, от порога ее откинулась лесенка. Две служанки вынесли и разложили на снегу перед выходом темно-малиновый бархатный ковер. Елена Стефановна, стройная и высокая, сойдя со ступенек на ковер, остановилась. Иван Иванович, а за ним и все сопровождавшие его бояре, не снимая шапок, торжественно поклонились ей в пояс.
— Будь здрава, государыня! — радостно воскликнул Иван Иванович, сразу узнавший свою невесту, так похожую на коренную русскую русокудрую голубоглазую красавицу.
— Будь здрава, государыня! — повторили за ним бояре.
— Будь здрав, государь, — ответила Елена, улыбаясь, и, вспыхнув румянцем, стала еще красивее.
Невеста и жених, видимо, понравились друг другу, но смущенно замолчали, обмениваясь ласковыми взглядами. Иван Иванович нашелся скорее и спросил:
— Добре ли дошла, государыня?
— Добре, государь, — ответила Елена, и они снова смолкли.
В это время боярин Михаил Андреевич Плещеев, стоявший возле тапканы Елены Стефановны, воскликнул:
— Да здравствуют государь и государыня!
— Будь здрав, государь! Будь здрава, государыня! — раздалось со всех сторон среди могучего зимнего бора. И под радостный гул голосов казначей Ховрин подошел к государю и подал ему маленький серебряный ларчик под чернью. Государь поднял крышку, из-под которой сверкнули яркие краски узоров шерстяной шали. Это была сложенная в несколько раз драгоценная кашмирская шаль,[330] тонкая, как шелк, легкая и нежная, как пух. Привезена она была из далекой Индии, где ткали ее несколько ткачих целых четыре года.
— Мой первый тобе подарок, государыня, — с радостным смущением проговорил Иван Иванович, — доподлинно кашмирская шаль из Индустана.
Елена Стефановна зарделась от удовольствия и почему-то, хотя хорошо знала русский язык от матери, смущенно ответила по-польски:
— Бардзо дзенькую, пана господаря…
Она взяла ларчик и, приложив его к груди, поклонилась. Государь, а за ним и бояре его отдали поклон, и Елена Стефановна вошла в свою тапкану.
Поезд снова двинулся к Боровицким воротам в сопровождении молодого государя, ехавшего со своими боярами и с блистающей латами стражей позади повозки будущей государыни московской.
Поскрипывая полозьями, пышный поезд невесты медленно въехал на великокняжий двор. У самых ворот молдавские именитые бояре Ланк, Синк и Герасим, сопровождавшие дочь своего господаря, вышли из повозок вместе с женами и скромно пошли позади тапканы невесты, оказывая тем самым глубокое почтение государю московскому. Когда же тапкана остановилась перед красным крыльцом государевых хором, боярыни помогли невесте выйти, взойти на ступени крыльца и, взяв ее под руки, повели вверх по нарядной ковровой дорожке к дверям, где ожидали их государь Иван Васильевич с супругой своей Софьей Фоминичной. Иван Иванович следовал за невестой в сопровождении именитого боярина Михаила Андреевича Плещеева и таких же именитых молдавских бояр.
У входа в переднюю будущие свекр и свекровь благословили Елену Стефановну, а она поцеловала им руки и пошла вместе с Софьей Фоминичной, со своими боярынями и служанками в отведенный ей покой.
— Вы устали, — любезно сказала по-итальянски Софья Фоминична, останавливаясь перед дверью покоя, ближайшего от передней, — вот здесь вы можете умыться и переодеться с дороги, чтобы по обычаю нашей страны отслушать молебен и потом разделить с нами трапезу.
— Благодарю, государыня, — тоже по-итальянски ответила Елена Стефановна. — Меня трогают и волнуют ваши заботы. Скажите только, будет ли удобно и не нарушу ли я ваших порядков, если задержусь на полчаса?
— Нет, нисколько, — ответила государыня. — Я тоже приду не ранее этого времени со своими дочками…
Ласково кивнув головой, Софья Фоминична удалилась в свои покои.
Тем временем государь Иван Васильевич с сыном, с боярином Плещеевым и боярами молдавскими прошел в крестовую, ибо в передней уже начали собирать столы для торжественной трапезы в честь невесты и доверенных именитых бояр ее отца.
Иван Васильевич сел на пристенную лавку и милостиво пригласил всех садиться поблизости.
— Добре ли дошли, бояре? — приветливо обратился он к боярам молдавским.
— По милости Божией, добре дошли, государь, — встав и поклонившись, ответили послы господаря Стефана и по знаку Ивана Васильевича снова сели.
— Ну, сказывайте, — молвил он.
— Разреши мне, государь, — заговорил Михаил Плещеев. — Славные и многочтимые послы вельми разумеют по-русски, но сказывать мне все же легче, чем им…
— Сие истина. Молим, сказывай, — обратился к Плещееву боярин Ланк. — Мы более по-словенски млувити можем, альбо по книгам церковным!..
— Опасались мы, государь, зла и грубости от Казимира, — продолжал Плещеев, — когда невесту на Москву везли, но король был вельми учтив, а в Смоленске ожидали нас послы его, которые приветствовали невесту от имени короля, чтя и господаря Стефана и тобя государь. Прислал король и подарки невесте: двойное ожерелье из багряных и синих яхонтов[331] и серьги золотые с такими же каменьями драгоценными.
Слушая Плещеева, Иван Васильевич с усмешкой поглядывал на сына, а тот не утерпел и шепнул ему:
— Вовремя, батюшка, передвинул ты ферзя на Киев-то!
Послышался шум шагов, и в крестовую вошли духовники Ивана Васильевича, Софьи Фоминичны и Ивана Ивановича, каждый со своим дьяконом и дьячком, все в богатых облачениях. Следом за духовенством вошла Софья Фоминична с двумя дочерьми, сопровождая старую государыню Марью Ярославну, приехавшую в монашеском одеянии из своего Воскресенского монастыря. Все почтительно встали, а государь поспешил навстречу матери и, приняв ее благословение, поцеловал ей руку. Государыня поцеловала его в лоб. Потом она также благословила и внука, Ивана Ивановича, и глаза ее подернулись влагой:
— Не дожила Марьюшка моя милая до сей радости, — тихо молвила она и отошла к Софье Фоминичне.
Вновь зашумели шаги, и в крестовую вошла невеста в сопровождении молдавских и русских боярынь. Высокая, стройная, в простом, но изящном наряде, девушка была красива и обаятельна. На ней было мало драгоценностей, только в серьгах и в ожерелье серебристой влагой поблескивали крупные жемчужины.
Не зная, куда идти, она смущенно остановилась, вспыхнув нежным румянцем. Все невольно загляделись на юную невесту. Низенькая же, сильно располневшая Софья Фоминична как-то сразу померкла перед Еленой Стефановной, и только две дочки государя — восьмилетняя Оленушка и семилетняя Федосенька, как две звездочки ясные, сияли удивительной, хотя еще и детской красотой. Почувствовала это и сама Софья Фоминична. У Елены Стефановны, встретившей в этот миг острый взгляд суженных глаз «царевны цареградской», доверчивая улыбка мгновенно замерла на устах. Наступило неловкое замешательство…
— А ты подь ко мне, красавица, — неожиданно прозвучал громкий ласковый голос Марьи Ярославны, — яз тя благословлю и обыму, доченька…
— Бабка жениха твоего, — шепнула Елене скороговоркой одна из русских боярынь, — матерь самого государя Ивана Васильевича.
Елена снова заулыбалась и, быстро подойдя к Марье Ярославне, опустилась перед ней на колени. Та благословила ее и, подымая с колен, увидела на пушистых ресницах девушки чуть заметные слезинки.
— Ах ты милая, милая, — ласково и нежно молвила старая государыня, обнимая и целуя ее, и потом, обернувшись ко всем, громко сказала: — Ну, а топерь будем о счастье молодых Богу молиться и молебныя петь…
Иван Иванович молча переглянулся с отцом. Оба они видели взгляд Софьи Фоминичны и вспомнили все то, о чем даже меж собой говорили только намеками.
Собранные в передней столы, накрытые белыми камчатными скатертями, блистали хрусталем, серебром и золотом солониц, перечниц и горчичниц, сосудов для уксуса, для макового, конопляного и орехового масла.
На фарфоровых торелях и оловянных блюдах лежали паровые нежные сельди двинские, паровая стерлядь шекснинская, холодец из заливной осетрины: на одних блюдах — с тертым хреном, а на других — с подливкой из горчицы с уксусом и ореховым маслом; холодные щучьи головы с подливкой из чеснока и хрена с конопляным маслом, рыжики в уксусе с гвоздикой и корицей, икра стерляжья и осетровая: паюсная, свежая и варенная в уксусе с маковым молоком.
Когда все семейство государя Ивана Васильевича и родня его, а также все именитые князья и бояре московские с митрополитом Геронтием во главе собрались в передней и встали у заранее указанных им мест, вошла Елена Стефановна со своими боярами и боярынями. Молодой государь вышел навстречу невесте и, проведя к столу, поставил ее справа от отца, около бабки, Марьи Ярославны, а сам встал рядом с другой стороны.
Митрополит, обернувшись к образам, прочел краткую предобеденную молитву. Все молча сели за столы, а слуги начали торжественно вносить дымящиеся серебряные мисы с шафрановой щучьей ухой, с лапшой гороховой и штями из кислой капусты, приправленными красным венгерским перцем и чесноком.
Начались здравицы за воеводу великого и господаря молдавского Стефана, за невесту и за бояр молдавских, сопровождающих ее, а Елена Стефановна и ее бояре отвечали здравицами за государей и государыню московских, за старую государыню Марью Ярославну и, по подсказке именитого боярина Михаила Плещеев, за особо чтимых родственников государя.
Во время этих здравиц митрополит Геронтий, поев щучьей горячей ухи с шафраном да любимой им икры, варенной в уксусе с маковым молоком, извинился пред семейством государевым и, сославшись на неотложные дела церковные, благословил всех общим благословением и отъехал восвояси.
Здравицы еще продолжались, а слуги после штей, ухи и лапши подали на длинных блюдах горячих стерлядей — паровых и жареных, паровую осетрину шехонскую. От здравиц же за столами теперь все веселей становилось, шутки пошли разные, смех…
Предвидя еще больший разгул и всякие вольности, старая государыня Марья Ярославна заспешила к себе в монастырь, но по просьбам сына и внука осталась. Послала она только послушницу свою к игуменье — испросить благословения за ее опоздание и еще просить благословения отвести для невесты государевой особую келью, где бы прожить ей со служанками до конца рождественского поста, а потом некоторое время по самый день ее свадьбы…
После лакомств разных — сухого варенья из малины и вишни, после фиников, винных ягод, рожков сладких, изюма и урюка, в конце подали оладьи сахарные в ореховом масле.
Пригубив вина заморского и отведав оладий старая государыня и Елена Стефановна отъехали в Воскресенский монастырь. Вскоре ушла с пира и Софья Фоминична со своими девочками, но и после этого за столами все еще продолжал шуметь пир и произносились, хотя и не совсем твердо, все новые и новые здравицы…
Оба государя были приветливы и веселы, но только один Иван Васильевич заметил, как медленно погасли сияющие глаза сына после отъезда невесты и как медленно стали они оживать после ухода мачехи. Горькие, тревожные предчувствия отягчили душу его, и, подавляя их, прошептал Иван Васильевич с тоской:
— Господи, помоги ми и сыну моему в служении Руси…
Зима стоит мягкая, радостно мелькают солнечные дни, и время незаметно бежит в круговорот лет. Вот уж почти и половина декабря прошла, опять наступил день Спиридона-солнцеворота, когда солнце идет на лето, а зима на мороз.
Чаще Иван Иванович стал бывать в Воскресенском монастыре у своей бабки, Марьи Ярославны. Всякий раз застает он у нее в келье Елену Стефановну за пяльцами с узорным шитьем. Старая княгиня не очень-то поощряет наезды внука, а за последние дни, когда он зачастил, невесту вместе с пяльцами отсылает в смежную келью, говоря с лукавой улыбкой:
— Поди-ка, Оленушка, распорядись подать нам холодной осетрины, груздей соленых да яблочков моченых.
Это предвещает, что Ивану Ивановичу пора уже уходить…
Собирая с келейницей стол, Елена обменивается с женихом понимающими улыбками. Перехватывая случайно их улыбки, улыбается весело и бабка:
— А ты, Иване, блюди обычай-то жениховский. Меньше гляди на невесту…
— Все сие темное суеверие, бабунька… — пробует возразить Иван Иванович.
— Суеверие ли сие али нет, а токмо народ-то осуждает за такие вольности…
— А яз мыслю, бабунька, тяжко ей все в келье сидеть без вольного воздуха…
— Пошто без воздуха? — перебила внука старая государыня. — Чай, у нас и кони есть, и возок есть, и свой кологрив. Оленушка после раннего завтрака всегда к Воробьевым горам погулять ездит…
— Яз вот и утре поеду, — вспыхнув, добавила Елена Стефановна и жалобно взглянула на Марью Ярославну, а та, будто ничего не понимая, сказала с простодушной улыбкой:
— Поезжай к бору близ моего Воробьева, токмо к обеду не запаздывай…
В старом бору, среди сугробов, по лесным просекам и тропкам, у подножий могучих сосен и елей, накрытых тяжелыми снеговыми шапками, слышен то резкий сорочий крик, то звонкое карканье ворона, пролетающего иногда где-то высоко над снежными вершинами. Оленушка после завтрака должна приехать сюда в монастырской тапкане Марьи Ярославны. Иван Иванович нетерпеливо ждет ее, спешившись у опушки и отдав коня стремянному Никите Растопчину.
Прикрывая глаза от солнца, молодой государь жадно глядит на снежную дорогу. Время, как нарочно, тянется нестерпимо долго. Но вот показались лошади. Справа, на передней из них, сидит сухонький маленький старичок, монастырский кологрив Потапыч. Вот тапкана старой княгини. Ивану Ивановичу хочется бежать им навстречу, как мальчику, но он стоит неподвижно и важно, только лицо его все сияет и расплывается в счастливой улыбке.
Тапкана останавливается. Молодой государь поспешно подходит к отворившейся дверке и видит такое же сияющее лицо своей Оленушки. Подав ей руку, он помогает выйти из тапканы.
— Здравствуй, солнышко мое ясное, — говорит он вполголоса.
— Здравствуй, мой Иван-царевич, — отвечает она нежно и ласково, и они, взявшись за руки и слегка пожимая друг другу пальцы, нарочито спокойно и неторопливо идут по первой лесной тропке в бор.
Неведомо кем проложенная, тропка эта змейкой вьется вокруг снежных сугробов между лесными великанами. Жених и невеста молчат и переглядываются, как счастливые заговорщики. Сделав два-три поворота, они оглядываются назад, на лесную опушку, но ее уже не видно. Не видно и возка и никого из людей. Почти бегом проходят они еще крутой поворот.
— Лебедь моя чистая, — шепчет Иван Иванович, и, прижавшись плечом к плечу, они тихо бредут по скрипучей снежной тропинке.
Весь мир, кажется им, существует только для них и только они двое во всем мире.
— Крунк, крунк! — звонко кричит ворон, пролетая где-то в высоте, там, где сквозь вершины сияют голубые окна в небе.
— Мы в сказке, Иван-царевич, — шепчет Елена.
— Истинно в сказке, — отвечает Иван Иванович, — в нашей сказке, моя Василиса прекрасная…
И вдруг лицо его темнеет.
— Что с тобой, Иванушка? — слабо вскрикивает Елена.
— Есть в сказках, — тихо отвечает юный государь, — Иван-царевичи, Василисы прекрасные, но есть и злые мачехи и ведьмы…
Дрогнули губы Елены, заволновалась она, но потом взглянула жениху прямо в глаза и твердо промолвила:
— Твоя Василиса будет всегда с тобой, беречь и спасать будет своего Ивана-царевича…
Голос ее оборвался, и, теснее прижавшись друг к другу, они некоторое время шли молча.
— У тобя ведь тоже мачеха, — тихо сказал Иван Иванович, — и ты добре разумеешь меня…
Елена тяжело вздохнула.
— Горько мне, Иванушка, — шепнула она, — не можно мне забыта покойную мамуню мою…
Они долго гуляли по тропинкам бора, и поведал Иван Иванович Елене Стефановне обо всех коварных и злобных замыслах мачехи, о разговорах со старым государем, о греках и итальянцах, которые на услугах у Софьи Фоминичны, и о многом другом…
Выходя к опушке из бора, они были немного грустны, но оба чувствовали, что стали ближе друг другу, родней и дороже.
Приближались уж рождественские праздники, а вместе с тем увеличивалась и суматоха приготовлений к свадьбе наследника и соправителя государева, великого князя Ивана Ивановича.
— Свадьбу играть наметили, Оленушка, вборзе после Рождества, — говорил молодой государь своей невесте, снова повстречавшись с ней у Воробьевых гор. — Токмо сие, наверно, замедлят, ибо сборы у нас всегда долги и мешкотны бывают.
— Хочу, Иванушка, скорей с тобой вместе быть среди верных слуг наших, подальше от всякого зла.
— Главное же зло нам, Оленушка, — подхватил Иван Иванович, — рымское гнездо в Москве и другое — малое — гнездо в верейском княжестве. В главном-то мачеха сети плетет: через греков своих и фрязинов с папским двором ссылается, а через князя Василь Михайлыча верейского, за которого она родную племянницу свою, Марью Андреевну, замуж выдала, с Польшей и Литвой связь держит. Братья государевы, дяди мои родные, туда же глаза косят, да и великий князь Михайла тверской — тоже. Все они, а с ними многие другие вотчинники: князья, бояре и даже «князи церкви» — на сие же московское гнездо уповают. В Новомгороде же не все еще корни врагов наших вырваны. Есть там из прежних златопоясников, которые с Тверью, Литвой и немцами путаются…
Пока говорил все это молодой государь гневно и взволнованно, Елена Стефановна широко раскрытыми глазами смотрела на жениха и, как только он смолк, нетерпеливо воскликнула:
— Что ж вы с отцом медлите? Почему щадите врагов своих?
Иван Иванович усмехнулся и ответил спокойно:
— Батюшка ведает обо всем. Покарает ворогов, как всегда, беспощадно и вовремя…
— А мачеха? — тихо спросила Елена, останавливаясь посередине лесной тропинки за высоким сугробом.
Иван Иванович вздохнул, пожав плечами, и тихо проговорил:
— Мыслю, пока мачеха близ отца, ему самому зло непрестанно грозит. Токмо он будто ведать сего не хочет, хотя, вижу, в некоем бережении с ней живет…
Елена Стефановна крепко сжала его руки и горячо заговорила:
— Смелей, мой Иван-царевич! Найдем и мы себе слуг верных и преданных. Буду яз тобе ангелом-хранителем!
Иван Иванович порывистым движением привлек ее к себе и впервые поцеловал смелым, горячим поцелуем, и она вся затрепетала в его объятиях, но, овладев собой, отстранилась и пошла рядом.
— Что ты наделал своим поцелуем! — смеясь, воскликнула она. — Теперь надо охладить щеки. Я чувствую, как они пылают огнем, и все поймут, что мы целовались.
— Нет, — сказал с улыбкой Иван Иванович, — подумают, что от мороза твои щеки пылают алой зорькой. Но все же пора тобе в монастырь — бабка, наверное, заждалась… Знаешь, батюшка сказал, что на первый день Рождества у него будет праздничная трапеза в передней. Будет вся семья и все родичи наши, князи, бояре и все чтимые иноземцы из двора отца и из двора мачехи.
Иван Иванович прижался плечом к невесте и прошептал ей на ухо:
— Будет и бабка наша, и ты, моя Оленушка, лебедь моя белая.
Он снова жадно приник устами к ее устам.
Когда они торопливо подходили к лесной опушке, где ждал их монастырский возок, Иван Иванович заговорил с невестой по-итальянски:
— На обеде, пока мы еще жених и невеста, по обычаю мы не будем сидеть рядом и разговаривать меж собой, но это нам на пользу. Ты прекрасно понимаешь по-русски, и по-итальянски, и по-латыни. А я разумею добре и по-гречески. Слушай внимательно и примечай все в стане ворогов наших. Это нам пригодится, когда возвратится из Венгрии Курицын…
— Кто он? — спросила по-русски Елена Стефановна.
— Дьяк посольский и первый советник моего батюшки, а мне он друг и так же предан, как и отцу. После яз о нем поведаю тобе подробней, а потом и мы с тобой вместе с ним будем о многом думу думать…
На Рождество столы были накрыты для праздничной трапезы в передней государя Ивана Васильевича так же, как и при встрече Елены Стефановны, только вместо постных кушаний подавались скоромные. Были на блюдах и торелях, наряду с икрой, семгой свежей и соленой, с паровыми стерлядями и осетриной, зайцы, жаренные на сковородах, баранина печеная, буженина, полотки гусиные, языки копченые, студень, а из горячего подавали уху курячью из потрохов да шти со свининой, пироги с рыбой, пироги подовые с бараниной. Лебедей и гусей жареных подавали горячими, уток и кур — на вертелах, над углями верченных; зайцев, тушенных в репе и в лапше, курники, оладьи, кисели, каши разные, сливки сырые битые, короваи ставленные и короваи блинчатые, всякие сласти из сухого варенья, винных ягод, рожков и прочего.
Приглашенные сидели за столами на заранее указанных местах, как и при первой встрече невесты, но, в отличие от прежнего, в передней государя были поставлены еще дополнительные столы, за которыми сидели особо чтимые итальянские зодчие, среди них первое место занимали маэстро Альберта и немецкие размыслы, а также образованные греки и итальянцы, служившие при московском дворе в качестве послов в иностранные государства. Общим языком у них был итальянский, иногда латинский.
Разница между первым и этим обедом была еще в том, что говорили здравиц не много и пили все за столом очень мало. Чувствовалось, что государь Иван Васильевич не хотел, чтобы допущенные на этот раз к столу слуги его вели себя развязно, и это все понимали, поэтому-то митрополит и старая государыня до конца обеда оставались за трапезой.
За обедом государь Иван Васильевич был весел и радостен, но у Софьи Фоминичны, хотя она и казалась ласковой с пасынком и невестой, губы время от времени сжимались от досады и раздражения.
Праздничный обед был недолог, но Елена Стефановна с трудом досидела до конца его. Тщетно скрываемая враждебность будущей свекрови и выразительные переглядывания ее с греками Траханиотами измучили молодую девушку, почти исчерпали все ее самообладание. Она обрадовалась, когда вслед за государем все встали из-за стола и, помолясь, начали прощаться.
Софья Фоминична, расставаясь со старой государыней, была чрезмерно почтительна, а с невесткой чрезмерно ласкова. Однако, отходя от свекрови, Елена Стефановна вновь почувствовала ее злобу. До ее ушей донеслись слова одного из Траханиотов, сказанные по-латыни:
— Inter arma, silent leges.[332]
Его прервал раздраженный голос Софьи Фоминичны:
— Habeat sibi![333]
Это были последние слова, которые унесла с праздничного обеда Елена Стефановна.
Иван Иванович проводил ее и бабку до самой повозки и, усаживая вслед за бабкой свою Оленушку, шепнул ей по-итальянски:
— Видела рымское гнездо, радость моя?
— Видела, — ответила она тоже по-итальянски. — Прав ты во всем, мой Иван-царевич…
Как и говорил невесте своей Иван Иванович, приготовления к свадьбе затянулись. Из-за множества обрядов свадьбу справляли только января двенадцатого, того же тысяча четыреста восемьдесят второго года.
Бракосочетание торжественно совершалось в соборе Михаила-архангела вечером самим митрополитом Геронтием по тому же чину, по которому венчался здесь и сам Иван Васильевич с Софьей Палеолог.
В хоромах старого государя встречали Ивана Ивановича уже затемно, при свечах, его родители, а невесту — ее посаженный отец и посаженная мать из молдавских именитых бояр.
Наблюдая за всеми обрядами при встрече молодых, слушая величания новобрачных, пожелания добра и счастья, государь Иван Васильевич вспоминал свою молодость и был необычно нежен и растроган.
Вспоминалась ему его свадьба с Марьюшкой, и с особой силой воскресал в его сердце милый образ юной княгини, их первые признания в любви и рождение Ванюши…
— Ныне ж остарел душой яз совсем, — беззвучным шепотом шевелятся его губы, — ушло все, что сердцу было мило…
Но светлая печаль о прошлом сливается со светлой радостью молодых. Сердце еще более размягчается — он чувствует себя счастливым отцом.
Молодые, переглядываясь с Иваном Васильевичем, понимали его чувства и радовались, забывая о присутствии мачехи. Видели это и приглашенные, и праздник молодых превратился в праздник для всех и шел весело, но скромней и сдержанней, чем обычно, без всяких грубых намеков. Только присказки гостей то о кушаньях, то о напитках, что они горьки, чаще и чаще превращались в общий крик:
— Горько! Горько!
Молодые, краснея до корней волос, застенчиво целовались и потом стыдливо потупляли глаза от взглядов гостей.
Даже после отъезда митрополита и старой государыни на брачном пиру все было пристойно в угоду молодым, дабы не смущать их невинности. Когда же один из охмелевших гостей сказал что-то охальное о браке, Елена Стефановна с пылающими щеками гневно встала из-за стола, а Иван Васильевич так поглядел на пьяного, что тот сразу отрезвел. Все подтянулись, и только Софья Фоминична с еле заметной язвительной улыбкой небрежно оглядела невестку.
Заметив это, Иван Васильевич сказал громко и ласково:
— Садись, садись за стол, невестушка. Прости грубости наши, еще много у нас есть невегласов.
Елена Стефановна благодарно улыбнулась свекру и, поклонясь ему, снова села рядом с мужем.
Иван Иванович, приказав слугам наполнить вином кубки, провозгласил:
— За здравие нашего государя и родимого моего батюшки!
— Пьем до дна! — раздалось со всех сторон. — Пьем до дна!
А когда все осушили свои кубки, вдруг наступило неловкое молчание, но его, вся побледнев, прервала молодая государыня.
— За здравие государыни нашей Софьи Фоминичны, — произнесла она слегка дрожащим голосом.
— Пьем до дна! — отозвались гости.
Иван Васильевич одобрительно улыбнулся словам снохи. С веселой усмешкой он промолвил:
— Вижу яз, устали за день-то молодые наши, да и время уж позднее. Бают же, в гостях хорошо, а дома лучше, посему изопьем последний кубок за здравье и счастье молодых наших, да и восвояси…
Иван Васильевич разом осушил кубок и добави:
— Совет да любовь!
— Совет да любовь! — зашумели гости.
Потом осушив свои кубки, стали, крестясь, выходить все из-за стола.
Провожая родителей, молодые спустились по красному крыльцу к зимней колымаге их. Иван Иванович задержал на миг отца, шедшего позади мачехи.
— Государь-батюшка, приезжай к нам утре с княгиней своей обедать. Бабка будет, братья твои да князья Патрикеевы, — быстро сказал Иван Иванович и добавил шепотом: — А на ужин останься с нами един…
Иван Васильевич пристально поглядел на сына, крепко обнял его за плечи и, поцеловав, молвил:
— Останусь…
На другой день, начиная с раннего завтрака, как полагается, навещали молодых родственники и всякие именитые люди с поздравлениями и подарками.
К обеду первыми приехали братья государя с женами и детьми, потом бабка, старая княгиня Марья Ярославна. Поздравив и расцеловав молодых, она подала им подарки.
— Не взыщите, по-монастырски дарю, — сказала она.
— Сие тобе, Оленушка, милая моя. Носи на память обо мне, внученька.
Она подала Елене Стефановне золотой перстень с дорогим крупным алмазом, окруженным изумрудами.
— А тобя, Ванюшенька, благословляю, — продолжала она, — сей иконой Вознесения. Писана она самим Дионисием. У батюшки твоего любимый иконописец Дионисий-то.
Приняв благословение и образ от бабки, Иван Иванович поставил его тут же в трапезной, вместе с другими иконами, на нижнюю полку кивота.
В это время приехали посаженные родители молодой с богатыми дарами от Стефана молдавского, а вслед за ними и сам государь Иван Васильевич со своей княгиней и старшими дочками, тоже привезя с собой дорогие подарки.
Встречать государя вышли все на красное крыльцо и после раздевания прямо провели в трапезную, где уже стояли давно собранные столы и все ждали только приезда великого князя с семейством. На особом столе, возле большого поставца, лежали все сегодняшние подарки молодым от гостей.
Когда духовник Ивана Ивановича читал молитву перед обедом, Иван Васильевич заметил на полке кивота знакомую икону. Он узнал ее сразу, хотя лиц на ней разобрать за дальностью нельзя было.
Его руки слегка дрожали, но более ничем не проявил он своего волнения. За столом он был весел и приветлив и, стараясь не говорить при братьях о государственных делах во избежание споров, заговорил о живописи.
— Виссарион-то ростовский, — сказал он, обращаясь к матери, — расписывать повелел у собя в Ростове новую церкву Пресвятыя Богородицы. Пишут у него поп Тимофей да знаменитые иконописцы Дионисий и Коно. Сии оба уже деисуса[334] написали. Бают, вельми чудно…
— Яз же, сынок, — ласково ответила Марья Ярославна, — внуку своему образ Вознесения Дионисьева письма подарила. Вон он в кивоте стоит.
— Добре, матушка, добре, — улыбаясь, сказал государь. — Дивен сей образ, и Ванюше драгоценен подарок.
— Им что, духовным-то, — заметил с досадой князь Борис Васильевич волоцкий, — богатеи! Вот ростовский-то владыка, Виссарион, токмо за деисуса сто рублев дал, а за роспись всей церкви более того заплатит…
Князь Андрей Васильевич зло рассмеялся и громко сказал через стол брату:
— На то они и «князи церкви». Твой-то Иосиф волоцкий тобя самого скоро много богаче будет, а ведь на тобе же богатеть стал…
Великий князь Иван Васильевич слегка нахмурился, чувствуя, что не избежать споров, а младший Патрикеев, Василий Иванович, по прозвищу Косой, образованный и начитанный, заметил с горячностью:
— Не все такие духовные, яко сей Иосиф волоцкий. Среди святых старцев заволжских есть Нил Сорский, благочестивый Христов воин, нестяжатель и супротивник сих богатеев церковных, поборник он древнеапостольской церкви, ибо сказано во Святом Евангелии: «Не можете заодно Богу служить и богатству…»
Василий Иванович говорил с возмущением об огромных земельных владениях богатых монастырей, где монахи мучат крестьян голодом и тяжким трудом, сами же постоянно пребывают в роскоши, праздности и блуде. Братья государевы и бывшие за столом именитые бояре из двора Ивана Васильевича и сына его Ивана Ивановича горячо восхвалять стали нестяжателей, сторонников Паисия Ярославова и Нила Сорского, и всячески поносить сторонников Иосифа волоцкого.
Иван Васильевич, слегка усмехаясь, слушал князей и бояр. Он понимал их горячность, так как знал, что нестяжатели против усиления власти великого князя и стоят за отнятие земли у монастырей. Сторонники же Иосифа волоцкого хотят иного. Писал же ему Иосиф: «Великий князь московский всем государям Руси — единый государь, те же — токмо слуги его».
Государь нагнулся к уху Марьи Ярославны и сказал ей вполголоса:
— А яз, матушка, мыслю, ежели Иосифу с его сторонниками руки малость укоротить и зубы жадности их притупить, то с ними спокойней государствовать можно…
— Заволжские-то старцы могут и народ смутить! Вот твой-то любимый бывший игумен Паисий всю Сергиеву обитель вверх дном поставил, да и сам ныне от паствы снова за Волгу бежал, — тихо ответила старая государыня сыну и, обратясь ко всем, громко сказала: — Будя вам несвадебные речи вести, да и мне, инокине, невместно слушать…
Шумные разговоры об отцах духовных прекратились, а Марья Ярославна спросила:
— Правду ль бают, что новый-то турский султан еще более лют, чем был отец его Махмет? Второй год уж злодействует он. Еще более, чем ране, христиан мучит, казнит всякими муками насмерть, а малых сыновей их собе в ени-чери[335] хватает и в свою веру погану обращает?..
— Истинно, государыня, — ответил боярин Ховрин, — дьяки из посольского приказа мне сказывали о сем. Зело лютует еще с позапрошлого года. Токмо лишь умер отец его, сей же часец Баязет всю свою родню перебрал: кого отравил, кого зарезал, кого удавить велел, кого — в оковы, кого — в ссылку…
— Зверь лютый, — сказал князь Андрей Васильевич, исподлобья взглянув на старшего брата. — Из князей же своих и вельмож отцовских многих живьем в котлах сварил, а с иных и ныне еще кожу сдирает…
— Басурманин и есть басурманин, — сказал кто-то из бояр.
— Фрязины сказывают, — продолжал Ховрин, — папа рымский паки о крестовом походе на Царьград мыслит вместе с цесарем, а лазутчики его христиан мутят в турских землях. Султан же вельми ярится и, дабы устрашить свою раю,[336] льет кровь христианскую, яко воду. С крестовыми-то походами, бают фрязины, как всегда, дело идет мешкотно. Баязет же не ждет, а собирает силу великую. От сего страх у всех: и у Казимира польского, и у Стефана молдавского, и у Матвея, короля угорского, и у фрязинов. Все боятся его…
Иван Васильевич усмехнулся и молвил:
— Токмо нам не страшен султан. Будет нам Баязет другом, каким был и отец его Махмет…
— Ну, а иным государям новый-то султан страшен, — сказал князь Иван Юрьевич Патрикеев. — Ведь Махмет-то умер за сборами к походу на Рым. Сим он сыну своему Баязету для начала войны добрую подготовку изделал.
На этих разговорах обед закончился. Первой отъехала восвояси старая государыня, а за ней уехали со своими семействами и братья государевы. Иван же Васильевич, пойдя вместе с молодыми провожать свою супругу и дочек до возка и прощаясь с ними, ласково молвил жене:
— Отъезжай с дочками. Яз же отдохну у сына после трапезы и потом у собя буду думу думать с дьяками. Не жди меня днесь.
Вернувшись в трапезную, Иван Васильевич улыбнулся и сказал молодым громко и весело:
— С вами яз снова во младости своей. Пришел к ней через радость юных лет ваших. Ну, идите отдохните, а мне тут, в трапезной, Данила Костянтиныч постель постелет. Через часок побудите…
Когда молодые вышли, государь сказал дворецкому:
— Ты, Данилушка, слуг сюда не присылай, а принеси-ка мне сам токмо две подушки: подремлю малость возле печки…
Дворецкий вышел, а Иван Васильевич подошел к кивоту, взял икону Вознесения и дрожащими пальцами снял с нее золотую ризу. Заиграли перед ним снова чудесные краски великого художника. Вдруг, как в первый раз, все затрепетало в груди.
Видит он снова Богоматерь, что смотрит вслед возносящемуся сыну. Видит на лице ее знакомые, дорогие ему глаза, и прощальный взгляд их томит его сердце горькой, но светлой печалью.
Позади послышался шорох и осторожные шаги.
— Ты, Данилушка? — тихо спросил Иван Васильевич, не оглядываясь.
— Я, государь.
— Подь сюда.
Великий князь приблизил икону к Даниле Константиновичу и прошептал, указывая пальцем на лицо Богоматери:
— Глаза-то! Как глядят!..
Дворецкий слегка вздрогнул и, перекрестясь, сказал тоже шепотом:
— Господи! Никак, Дарьюшка. Как последний раз у ей были…
— Будто с нее писал Дионисий-то, — промолвил государь со светлой улыбкой и, надев ризу на икону, поставил на прежнее место.
Молча, сделав знак рукой, отпустил государь дворецкого.
Государь Иван Васильевич дремал, но не мог заснуть от грустного и сладкого волнения и был как бы в полусне, когда мысли сами приходят в мгновенных видениях. Он иногда открывал глаза и долго следил, как лучи склоняющегося за полдень низкого зимнего солнца играют на стене все выше и выше, подбираясь совсем к потолку.
Вся жизнь великого князя промелькнула пред ним, и невольно он прошептал громко:
— Остарел яз, и сердце мое очерствело, словно корой покрылось жесткой…
Он глубоко вздохнул, сел на постели своей и добавил тихо:
— Токмо вот Ванюша мой живит мя…
Дверь, чуть зашуршав, отворилась, и из-за нее осторожно выглянул Иван Иванович. Встретив взгляд отца, он рассмеялся и радостно воскликнул:
— А мы с Оленушкой все у двери стоим, боимся побудить тя. Мыслим, спишь еще…
Он быстро вошел в трапезную, за ним весело впорхнула Елена, за которой почтительно следовал дворецкий с двумя слугами. Они несли на серебряных подносах любимые вина Ивана Васильевича, чарки и разные лакомства.
Когда сели за стол, а Данила Константинович ушел по делам своим, приказав слугам захватить подушки, Иван Иванович наполнил чарки душистым виноградным вином. Молодые, чокнувшись с государем, возгласили:
— За твое здоровье государь-батюшка!
Иван Васильевич улыбнулся и ответил:
— И за ваше счастье, дети мои!
— Ведаешь, государь-батюшка, — оживленно заговорил Иван Иванович, — днесь Оленушка мне сказывала, со слов отца своего, что в досельные времена вельми велика торговля была у Новагорода с приднестровскими княжествами русскими…
— Ведомо о сем мне, сынок, — слегка позевывая, добродушно заметил Иван Васильевич. — Туда же и псковичи тянулись, но после злого пустошения Батыем Киевщины и Черниговщины вся торговля новгородская и псковская отошла от пустырей и пожарищ ближе к польским и литовским владениям. Завели новгородцы и псковичи свои торговые дворы и даже целые слободы и здесь, в Смоленске, в Вильне и в других литовских городах…
Иван Васильевич замолчал, задумчиво потягивая красное вино.
— Дьяк Бородатый мне еще юному о сем сказывал, — начал он снова. — Ганзейцы же немецкие из лета в лето теснили и новгородских и псковских купцов, становились хозяевами русской торговли. Изделали Псков и Новгород своими подручными. Совсем уж они на поводу ходить начали и у Ганзы и у Польши с Литвой.
— Ганзе-то и Польше мы, государь-батюшка, по рукам дали! — воскликнул Иван Иванович. — Главные корни поотрубили, а новых пустить не дадим! Новгород-то наш теперь, да и Псков-то под нашей рукой живет!
— Пскову-то ныне деваться некуда, — заметил государь Иван Васильевич, — теснят его ливонские немцы, а помощи псковичам ниоткуда нет, опричь Москвы. Псковичам-то — либо к нам, либо совсем ополячиться или онемечиться надо. Мы же Пскова Казимиру не дадим, сами возьмем. Такие же дела, дети мои, и у тверского великого княжества. Надо его, яко ростовское и рязанское великие княжества, с Москвой воедино крепко связать и всю тверскую торговлю, которая больше нашей, за собя взять…
Слушая отца, Иван Иванович с гордостью поглядывал на молодую княгиню свою и, не выдержав, заговорил с увлечением:
— Вот что скажу яз. Покорил ты, государь, Новгород Великий, тем самым отсек руки Ганзе немецкой — будет отныне торговать она из-под московской руки. Крамолят еще Вятка и Пермь, но токмо товары-то от них и к ним через Москву идут. После того, как Орду мы скинули, все Дикое Поле, Волга и Дон открылись для вольного государства московского! Видится уж мне то близкое время, когда по всем шляхам степным, что на Крым идут, будут стеречь нас градцы с заставами крепкими, с пушками да ручными пищалями против басурман, да и против всякого люда разбойного! По шляхам сим пойдут караваны купецкие от заставы к заставе со своей крепкой стражей и отрядами служилых татарских царевичей. Водой же московские, тверские, новгородские, казанские и прочие караваны купецкие поплывут по Оке и по Каме да по Волге-матушке до самого моря Хвалынского. Торговать они будут с Шемахой, Грузией, Арменией и кизил-башами. Провожать же их будут сторожевые насады государевы с пушками да с грозными воями московскими. Оборонять они будут купцов от разбойников на воде, у берегов и на волоках. По Дону же провожать их будут до Сурожского моря[337] и морем сим до Крыма, к городу Керчеву, а оттоль сухопутьем или берегом Черного моря до Кафы, до сего знаменитого торга со всем светом. Видится мне здесь, как на торге том среди узорных шатров и караван-сараев, застланных многоцветными коврами, в шуме от непрерывного говора людского, от ржанья коней, крика ишаков и рева верблюдов суетятся купцы наши русские, бухарские, фряжские, немецкие, татарские, турские, шемахинские, кизил-башские, арабские, китайские, индустанские и другие. Все на торжище том валом валит, яко в котле кипит…
Оленушка заслушалась своего юного супруга. Слушал его с улыбкой и сам государь Иван Васильевич.
— Добре, добре, сынок, — ласково проговорил он, — так и будет, а опричь того, наши купцы в карбусах больших под парусами к немцам по Варяжскому морю поплывут, немецкие же, свейские и данемаркские купцы к нам на коггах[338] своих плавать станут. Вся торговля на Руси в наших руках будет!..
— Богатеть почнет наша держава, — подхватил Иван Иванович, — множиться будут из лета в лето наши торговые и гостиные дворы на Москве и во всех землях заморских…
Вдруг переменился государь Иван Васильевич и проговорил сурово:
— Так, дети мои, и будет! Токмо все сие не даром дается. Зрю яз кругом злодеев и ведаю: реки крови надобно перейти нам вброд, может, по самый пояс…
Побледнела Елена Стефановна. Показался ей московский государь некоим демоном с горящими страшными глазами. Грозней он, чем отец ее Стефан, перед которым все трепещут в Молдавии.
Дрожащей рукой схватилась она за руку мужа. Иван Васильевич заметил это, улыбнулся и ласково молвил:
— Прости, сношенька, напутал тя нечаянно. Страшит тя кровавая борьба…
Елена Стефановна взяла себя в руки и, смело взглянув на свекра, молвила:
— Не страшат мя слова твои, а токмо волнуют правотой своей. Отец мой все дни свои живет, кровь проливая за правду…
— Истинно, — одобрил сноху Иван Васильевич, — вижу, что ты дочь наиславного государя. Верю, сыну моему опорой будешь…
Послышался нерешительный стук в дверь, и дворецкий впустил в трапезную дьяка Майко.
— Прости, государь, без зова, — начал дьяк, — вести худые из Поля. Турские паши с войском великим по приказу султана Баязета сушей и морем пошли от Царьграда через влахов и болгар к Белугороду, который в устье Днестра стоит. Бают к тому еще гонцы-то, что степные казаки басурманские, зимуя возле Крыма, караваны стерегут и Муравскую сакму[339] совсем от Поля отрезали. Посему, мыслю, и нет вестей от Федора Василича. Ворочаться же хотел он через Молдавию…
Руки старого государя слегка задрожали.
— А Федор-то, — воскликнул он, — о нем самом какие вести есть?
— Нету, государь, вестей, — глухо ответил дьяк, — токмо слухи есть, что турки в Белгороде, а по-ихнему — Аккермане, угорских послов полонили…
Иван Васильевич побледнел, но с виду оставался совершенно спокоен.
— Наряди все, дабы из Поля всяк день вестовым гоном вести были обо всем, — сказал он, — что нашим и татарским дозорам ведомо будет о Курицыне. Поговори еще с князем Иваном Василичем Ноздреватым. Хочу его ранней весной к Менглы-Гирею послать. Пусть готов будет да все от тобя о крымских делах добре вызнает…
Иван Васильевич помолчал и вдруг резко спросил:
— А как во Пскове?
Дьяк оживился.
— Все изделано, как ты, государь, приказывал, — ответил он. — Посадники вкупе с твоим наместником, князь Ярославом Василичем Стригой-Оболенским, и его дьяком Ивашкой Микитиным тайно от веча написали новую грамоту о смердах, и, печати привесив, вечевой ларник Есип положил ее в ларь собора Пресвятыя Троицы.
— И что? — опять спросил государь.
— Черные и житьи люди ныне заедин. Они псковское вече в своих руках доржат и о грамоте сей сведали. Пошли смуты во Пскове. Черные люди восстали на посадников за их самоуправство и дворы их посекли и разграбили. Смерды же против черных идут…
— Пошли вестовым гоном вестника князю Ярославу, — перебил дьяка государь, — пусть он смердов поддерживает, дабы черных людей ослабить, а житьих устрашить. Чем более трещин у веча будет, тем он, наместник мой, сильней станет. Да скажи Ярославу-то, смуту пусть сеет, токмо кровопролитья да грабежа не допущает…
— У князя Ярослава, — заметил дьяк, — под рукой полки наши в Новомгороде…
— Сего не надобно, — сказал государь. — Псковичи не новгородцы. У них крепости меж собой более. У них обычай такой: всякий боярин или воевода черных людей, воев и даже смердов «господами» величают, как бы ровней с собой доржат. Не зря сие чинится: народ у них дерзок и смел. Да и стены у них крепче новгородских и наряд у них зельный хорош:[340] добры вельми пушки и пищали. Главное же, нам не надобны над ними ратные победы, а надобны земли их неразоренные да руки их крепкие и до работы и для рати…
— Право ты мыслишь, государь, — возразил почтительно Майко, — но смуты и грабежи уже начались…
— Ништо, — остановил Иван Васильевич дьяка. — Будем на две руки играть: одной — смердов ласкать и поддерживать, другой — совет старейшин с житьими мирить. От сего черные люди ослабнут, будет на вече раскол, будут все силы псковские на вече равны, и все мне челом почнут бить об устроении Пскова. Не будем сучья зря ломать из-за яблоков. Пождем, пока не созреют, а там тряхнем чуть яблоню, яблоки сами с сучьев посыплются. Да вели князь Ярославу вестовой гон нарядить: на всяк бы день ко мне вестник от него был. Да пусть явно смердов ласкает, помнит пусть: и у нас крестьяне есть. Чаю, и до них вести сии дошли. Они, поди, уж глаза и уши на Псков навострили. Тверские же еще более московских о сем мыслят. Разумеешь?
— Разумею, государь, — ответил дьяк, — разумею и то, что воевать Тверь-то вборзе будем…
— Добре, — остановил его Иван Васильевич, — о сем после. Сей же часец иди к моему наместнику московскому князю Патрикееву, дабы нарядил он вестовой гон с татарами касимовскими, со степными дозорами, с донскими степями, с Крымом через Калмиусскую сакму[341] для-ради вестей о Федоре Василиче. Да крепко о Крыме еще подумай с князем Ноздреватым. Иди.
В последний месяц того же тысяча четыреста восемьдесят третьего года, в день сорочин[342] великого князя рязанского Василия Ивановича, февраля шестнадцатого, была отслужена митрополитом Геронтием у Михаила-архангела торжественная панихида.
На печальном служении присутствовали оба государя московских и старая государыня, инокиня Марфа. Народу во храме было не много, и оттого заупокойные молитвы звучали, казалось, печальней и жалостней. Старая государыня усердно молилась, часто становясь на колени, и горько плакала.
Глядя на нее, оба государя волновались, а Иван Васильевич несколько раз прослезился, вспоминая и князя Василия, друга своей юности, и сестру Аннушку, тогда еще совсем юную, и княгиню свою, покойную Марьюшку…
По окончании службы все трое некоторое время стояли еще по-прежнему на своих местах молча. Потом инокиня Марфа снова стала на колени и, крестясь, молвила:
— Упокой, Господи, раба Твоего Василья, прости его прегрешенья.
Потом с трудом встала и, всхлипнув, добавила шепотом:
— Царство тобе Небесное, Васенька…
Перед самым выходом из храма она остановилась и сказала Ивану Васильевичу:
— Сыне мой милый! Покойный-то князь Василий и отцу твоему и тобе верен был и послушен более, чем сын и брат. Помни, молодые-то князи рязанские — внуки мои родные, а тобе — родные сестричи.[343] Не обидь их, а тем и сестру свою, доченьку мою Аннушку…
— Благослови мя, матушка, — ответил ей государь, — яз сам, после тобя и Ванюши, более всех родных сестру люблю…
На пятый день после этой заупокойной службы прибыли на Москву дети преставившегося великого князя рязанского: старший — Иван Васильевич с княгиней своей Агриппиной Васильевной, урожденной княжной Бабич-Друцкой, и младший — Федор Васильевич.
Молодые люди, выросшие вдали от шумного московского двора, с его большими делами во внутренней жизни государства, военными и торговыми переговорами с чужеземными государствами, с частыми приемами и проводами посольств, испытывали здесь неловкость, были застенчивы и робки. Москвичам же они казались захолустными по своим одеяниям и неумелыми в обращении с людьми.
Свершив все обряды при встречах с обоими государями и семействами их, позавтракав с ними в хоромах Ивана Васильевича, они с облегчением душевным поехали к бабке своей Марье Ярославне в Воскресенский монастырь. Здесь, в монашеской келье, обогретые сердечной простотой и родственной лаской, юные князья и княгиня рязанские сразу почувствовали себя как дома.
— Ишь, какие молодцы внуки-то мои, — говорила нежно старая княгиня, благословляя обоих братьев, — и ты, Агриппинушка, любезная сердцу моему. Дай и тя благословлю да поцелую свою внученьку…
Она обняла княгиню Агриппину, усадила всех за накрытый уже стол и окликнула свою старшую послушницу:
— Домнушка, распорядись о трапезе нашей, как яз тобе приказывала.
Обед был так же обилен и вкусен, как и великокняжеский, когда Марья Ярославна еще в миру принимала знатных родственников, только все было постное, а из напитков — лишь мед да сладкие заморские вина.
После кратких здравиц и закусок, когда подали горячую уху стерляжью, Марья Ярославна спросила:
— А где же вам гостить приказал государь?
— У младого государя Ивана Иваныча, — ответил старший внук.
— Верно сынок-то мой порешил, — одобрила она приказ Ивана Васильевича, — у Ванюши-то все по обычаю русскому. Хоша там пока еще живут молдавские бояре, провожатые Оленушки, но и они, как и молодая государыня, добре разумеют по-русски. Круг же Софьюшки, почитай, токмо греки да фрязины, а бают все более по-иноземному. Не по душе мне сие, грешнице. Прости мя, Господи!..
Потом разговор перешел на рязанские дела. Марья Ярославна спрашивала о здоровье дочери Анны и о внучке, тоже Аннушке, названной так в честь своей матери, и даже по отчеству тоже Васильевне.
— Матерь наша, — отвечал старший внук Иван Васильевич, — болеет ныне малость, но все же Бог хранит ее, а сестра Аннушка здрава и растет, вборзе отроковицей станет…
— Ах, забыла опросить вас, — перебила его бабка, — какие же подарки молодым-то везете?
— Яз — кубок златой с яхонтами для князя Ивана Иваныча, — ответил старший из внуков, — а княгине его — чарку златую.
— А яз молодой княгине — крест из жемчуга на цепочке златой, — добавила княгиня Агриппина.
— Яз же, — сказал Федор Васильевич, — молодому и молодой — по златой чарке…
— Ценные, добрые сии подарки, — молвила старая государыня, — но самое дорогое у нас в семье нашей — любовь и верность друг другу. Помните: дочь моя — родная матерь ваша, а вы — родные сестричи государя московского.
— Клянемся, бабунька! — воскликнул Иван Васильевич. — Дед и отец наш верны были Москве. Верны и мы ей будем!
— До конца живота нашего! — добавил Федор Васильевич.
Целую неделю прогостили князья рязанские на Москве, живя в хоромах у великого князя Ивана Ивановича. Молодому государю полюбились его юные родичи. В пылких речах своих он увлек их мыслью о создании независимого могучего государства московского, которое объединит в себе все русские православные земли. Они много говорили об одержанных уже победах над татарами ордынскими и казанскими и над ливонскими немцами, мечтали о победах над Литвой и Польшей, мечтали о воссоединении всех ныне зарубежных, но искони русских земель, дабы никто уж не смел потом воевать Русь…
Старый государь весьма был обрадован таким оборотом дел с Рязанью.
— Поручаю тобе, Иване, — говорил он, — подготовь договор-то с родней рязанской. Княжество их разделим пополам меж братьями. Старший будет великим князем. Вижу, с детства привыкли они Москву и Рязань за един считать…
— Верно, государь-батюшка, — с горячностью подтвердил Иван Иванович. — Право бабка-то мыслит: верней и послушней они братьев твоих единоутробных.
— В договоре-то не забудь упомянуть о Литве, дабы за един Рязань с нами против Литвы воевала. Дьяк Майко поможет вам составить докончание по правилу. За Рязань яз спокоен, яко за родное гнездо свое. Сие — не Тверь…
— А что Тверь-то? — возразил Иван Иванович. — Слаб он, дядя-то мой Михайла…
Иван Васильевич рассмеялся и зло молвил:
— Зато на дуде игрец вельми добрый. Вот продудит он свое княжество-то, а как, того и сам не приметит. Михайла-то по неразумию своему непременно потянет, как яз тобе и ранее сказывал, не к нам, а к Казимиру…
Дня через три договор о дружбе и взаимопомощи между Москвой и Рязанью был подписан и в день отъезда рязанских князей отпразднован в хоромах старого государя. В крестовой Ивана Васильевича был отслужен благодарственный молебен самим митрополитом. Потом, на прощальном торжественном обеде в государевой передней, великие князья московские и рязанские пили здравицы друг за друга и за всех близких своих. Пировали с великими князьями и семейства обоих государей, и старая княгиня Марья Ярославна, и почти все родичи, и ближние бояре, и митрополит Геронтий.
За беседой застольной государь Иван Васильевич, веселый и приветливый со всеми, часто шутил и смеялся, а перед глазами его четко стояли строки из договора с Рязанью, в которых великий князь рязанский ему обет давал:
«А от вас ми, от великих князей, к литовскому никоторыми делы не отступати, а быти с вами, с великими князьями, на литовского везде заедин…»
Еще тесней, чем с Рязанью, кровные узы с Тверью у государей московских, но искренней дружбы нет между обоими великими княжествами. Не один век богатая Тверь с Москвой борется за барыши да за пути торговые от западных стран к морю Хвалынскому. К тому же привыкли князья тверские опоры искать у князей литовских да у королей польских, а от Москвы новгородскими землями огораживаться да на Орду надеяться. Ныне ж, сверх того, пошли ссоры между тверскими и московскими князьями и боярами из-за вотчин своих, ставших порубежными. Захватывают они всеми правдами и неправдами друг у друга деревни и села, а князья великие из-за них спорят. Споры же эти всегда не в пользу тверичей кончаются — не под силу князю тверскому один на один копья ломать с Иваном Васильевичем. Окружен князь Михайла, стеснен отовсюду московскими землями, и нет нигде ему прочной опоры.
— Рано ли, поздно ли, а сожрет Москва нашу Тверь, — говорят меж собой тверские бояре и дети боярские.
— Кто из них поизворотливей, тот уж спешит стать поскорей московским подданным, переходит к великому князю Ивану, «отсаживается с вотчиной» от князя своего Михаила.
К концу же этого, тысяча четыреста восемьдесят третьего, года дьяк Майко на утренних докладах обоим своим государям чаще и чаще стал сообщать о переходах тверичей под московскую руку.
Иван Иванович весьма этому радуется и, оставаясь с юной княгиней своей наедине, всякий раз весело говорит ей о Твери:
— Ежели так от дяди моего будут и далее отсаживаться князья, бояре да дети боярские, то и двух лет не пройдет, как от его княжества ничего, опричь удела тверского, не останется!..
— Пошто же так он деет? — удивлялась Елена Стефановна. — Ты же сам мне сказывал, что князь тверской может сорок тысяч войска собрать. Пошто он князей своих силой не держит?
— У моего государя-батюшки с дядей моим Михайлой докончание есть, — с улыбкой ответил Иван Иванович, — и по нему князья и бояре их могут от одного государя к другому отъезжать с вотчинами своими по своему хотенью.
Иван Иванович рассмеялся и добавил:
— Токмо от нас никто в Тверь не смеет отъезжать, а из Твери к нам чуть не всякую седмицу едут. Когда сие докончанье писали и крест целовали, не мыслил Михайла-то, что Москва его кольцом окружит.
Елена Стефановна задумалась и, прижавшись к Ивану Ивановичу, тихо молвила по-итальянски:
— Страшен отец твой. Исподтишка, незаметно и долго опутывает он врага, словно паук. Зорко следит, чтобы тот шевельнуться не мог, и все оплетает его, оплетает…
Она вздрогнула всем телом и прошептала:
— Пока не задушит совсем…
К концу февраля, недели за полторы до нового года, дьяк Майко, делая доклады обоим государям, сообщил:
— Ныне паче прежнего умножаются переходы к нам тверичей. Доброхоты же наши сказывают, что князь-то Михайла с девятого сего месяца, с погребенья княгини своей Софьи Семеновны, совсем в малодушие впал. Бояре же, слабостью его пользуясь, так и прут к нам один за другим…
— Добре сие, — перебил дьяка Иван Васильевич, — токмо сам-то Михайла не к добру затаился, яко мышь в норе. Не нравится мне затаенность его и нарочитое смиренье. Глубже в сие вникать надобно.
Старый государь смолк и задумался. Молчали и дьяк и молодой государь, боясь нарушить ход мыслей Ивана Васильевича.
— Нету с нами Федора Василича, — заговорил тихо старый государь, — трудно без него думу думать.
Дьяк Майко заволновался, хотел что-то сказать, но государь продолжал с едва заметной усмешкой:
— Оба вы подумайте, — все ли бояре и князи от Михайлы отсесть хотят? Нет ли иных, которые другие пути ищут? Не ходят ли они на тайную думу к своему князю?
— Непременно есть такие! — воскликнул Иван Иванович. — Даже среди наших удельных и других вотчинников такие есть, которые и к нам и от нас тянут…
— Будем, сынок, токмо о тверских думать, — резко остановил государь своего соправителя, — о наших же мы с тобой после побаим.
— Мыслю, государь, — осторожно заговорил дьяк Майко, — есть на Твери много людей за нас, но много и за Литву…
— Ну, слава Богу, — смягчился Иван Васильевич и, помолчав, добавил: — Значит, Тверь-то не одна решает дело. Есть круг нее и мы, и круль Казимир. Тверь-то доска, на ней нам с крулем в шахи играть, а может, и в ратную игру. Подумать нам надобно и о том, что ведает и мыслит сам круль польский, он же ведь и князь литовский. Ведает, мыслю, он и про псковские нестроенья со смердами, ведает и о злоумышленьях наших удельных, ведает и о распрях церковных, помнит о вражде нашей с ливонскими немцами и Ганзой, помнит, что Рым десятину с костелов ему давал на войну с Москвой. Ведает и о том, что хоша Орды нет, но есть еще остатки ее. Разумеете? Может, нам хотят новую Угру изделать?..
— Разумеем, разумеем, государь, — ответили и сын и дьяк, но по-разному отнеслись к тому, что теперь поняли.
Иван Иванович стал мрачным и задумался, а дьяк Майко радостно засуетился.
— Государь, — заговорил он, — просветил ты мысли мои! Сватовство ведь в Твери идет. Баили доброхоты наши, что-де некой из бояр тверских, сносясь с Казимиром, спрашивали близких вельмож Казимировых, отдаст ли он внучку свою за князя Михайлу, ежели тот сватать будет ее. О сем ты ведаешь. Ныне ж яз не успел тобе довести еще новый слух, который до нас дошел. Бают, Казимир-то дал уж согласие на брак сей. Михаил-то мыслит, что ты будешь считаться с Казимиром и станешь меньше теснить Тверь…
— Добре, — перебил дьяка Иван Васильевич. — Ныне тобе два дела: одно — следи за Тверью, и как оженится Михайла, так пошлем поклоны и подарки молодым с Петром Федорычем Заболотским. Побай с ним, дабы разумел, что ему вызнать надобно. Глаза у него и уши на виденье и на слышанье…
— Пасха-то, государь, нонешний год апреля восемнадцатого, — заметил дьяк Майко, — значит, красная горка двадцать пятого, а с нее и свадьбы начнутся. Мыслю, известит о сем нас князь-то Михайла…
— Ну, значит, время у нас еще есть, — сказал Иван Васильевич. — Другое дело — пусть князь Василь Иваныч Ноздреватый собирается в Крым. Курицына из полона выручать надобно. Сие наиглавное. Да гляди, Андрей Федорыч, не токмо на тверских бояр, а и на московских, да на князей наших удельных гляди. Снова Казимир-то захочет, дабы Тверь стала на Москву дверь. Разумеешь?
— Разумею, государь. Разреши в сие трудное время всяк день вести тобе доводить без зова твоего…
— Добре, приходи, а сей часец иди с Богом, Андрей Федорыч…
После ухода дьяка Иван Васильевич, ласково усмехнувшись, обернулся к сыну и спросил:
— Как здравие сношеньки?
— Лучше. Не так уж тошнит.
— Сие пройдет, сынок, вборзе, а осенью, Бог даст, внука мне подарит…
Иван Иванович просветлел на миг, но тотчас же лицо его снова померкло.
— Вот приказал ты дьяку глядеть за нашими князьями да боярами, — заговорил он, — а яз через своих людей ведаю: грек из семьи Траханиотов, именем Петр Димитриев, приехал на службу из Венеции к молодому князю верейскому, к Василь Михайлычу. Женился он на дочери княжого человека по имени Яков и часто ездит из Вереи в Тверь, а из Твери в Литву…
Иван Васильевич нахмурился, а молодой государь продолжал:
— Ведомо мне, что некоторые из греков, да и из наших бояр и боярских детей, тоже в Верею ездят. Мыслю яз, большое гнездо латыньское из Москвы через малое гнездо верейское нити свои во все концы тянет, ко всем нашим ворогам: своим и зарубежным…
Иван Иванович замолчал и вопросительно поглядел на отца. Тот, задумавшись, долго смотрел на морозные узоры слюдяных окон, сверкавшие в лучах утреннего солнца, а потом вдруг спросил:
— Ты со мной будешь обедать?
— Нет, государь-батюшка, Оленушка меня ждет.
— Ну, иди. Токмо о наших ратных приготовлениях против князя тверского добре поразмысли. После все подробно мне доложишь и подумаем вместе. Жаль, Федора Василича все нет. Тверь надобно нонешним летом покорить, яко Новгород, а Верею за Москву взять…
— Истинно так! — воскликнул Иван Иванович. — Дабы Казимир не успел на нас ополчиться…
После марта семнадцатого, когда с гор вода бежит, а рыба с зимовья трогается, спешно отъезжал в Крым воевода князь Василий Иванович Ноздреватый, и дорожный поезд его еще затемно стал у двора государевых хором, окруженный сопровождавшей его крепкой стражей из московских конников и Данияровых татар.
Светало, и ранняя заря багровила печной дым, обжигала огнем бегущие тучки, золотила кресты кремлевских церквей и высокие крыши княжих и боярских хором, смелей и смелей сверкая в слюдяных окнах светлиц и вышек, солнечный луч играл и вспыхивал на золоченых петушках и рыбках, вертящихся по ветру над башенками-смотрильнями.
Москва не спала, в церквах после утрени уже звонили к часам. В трапезной Ивана Васильевича токмо что накрыли стол для раннего завтрака. За столом сидели оба государя, воевода князь Василий Иванович Ноздреватый и дьяк Майко. Дворецкий, князь Петр Васильевич Великий, служивший государю еще в походах против Ахмата, распоряжался застольными слугами. Иван Васильевич был приветлив с князем Ноздреватым и милостиво из своих рук наливал вина в его чарку.
— Дай Бог тобе пути, Василь Иваныч, — говорил государь, чокаясь с князем Ноздреватым. — Впрочем, за сие яз не беспокоюсь и советов тобе не даю. Лучше меня Поле ведаешь. Помню походы твои, особливо к Сараю во время войны с Ахматом…
— Рад служить тобе, государь, и ныне, — отвечал Ноздреватый, — как ранее служил.
— Добре служил и как боярин и как воевода, — сказал Иван Васильевич и, обратясь к дворецкому, продолжал: — Холодное-то все приели мы, прикажи-ка горячую уху подавать, да и стерлядок горячих на противне. Василь Иваныча в путь-дорогу посытней покормить надобно. Да к медам и водкам добавь фряжского.
— Василь Иваныч, — заговорил молодой государь, — порадей ты в Крыму-то о Курицыне…
— Верно, — подтвердил Иван Васильевич, — мы о сем в грамотах не пишем Менглы-Гирею, но сие наиглавное. Потом тобе грамоту пришлем, когда более о полоне его ведать будем…
Иван Васильевич замолчал, о чем-то вспоминая, и потом продолжал:
— О том же, что в грамоте царю Менглы-Гирею нами писано, ты и ему и вельможам его в мыслях добре утверди. За великие услуги против царя Казимира, которому он клятву сложил и земли ворога моего воевал, яз дела Менглы-Гиреевы сам крепко берегу. Скажи ему от меня: брат, мол, твой Нурдовлат по ярлыку твоему и приказу хотел к тобе пойти. Яз же, тобя оберегаючи, не отпущаю его, как и прочих братьев. Убытки и трудности для земли своей чиню тобя ради, ибо худо от братьев тобе будет. Снова из-за царства с тобой воевать будут. По собе сие ведаю…
Иван Васильевич горько усмехнулся и смолк.
— Государь, — напомнил отцу Иван Иванович, — еще в грамоте есть о недаче подарков…
— Истинно, — поддержал дьяк Майко, — а грамоту Скарие евреину яз, государь, переписал начисто и принес листики злата и чекан, дабы печать свою привесить…
— Добре, — молвил Иван Васильевич и, обращаясь к Ноздреватому, добавил: — Еще, Василь Иваныч, уясни Менглы-Гирею, что Барашу, сыну князя Именека, за небрежение его к делам моим и к царевым яз подарков не шлю. Приказал Менглы-Гирей проводить моего боярина до Мерла, а Бараш, не хотя боярина проводить, пошел прочь. За то нонеча и подарка ему нет. Да еще скажи Менглы-Гирею: Послал он ко мне своего человека Сарыку — без дела. Яз его на сей раз пожаловал тобя ради, а впредь бы ты ко мне бездельных людей не посылал…
— Такие послы, государь, — усмехаясь, сказал князь Ноздреватый, — токмо волю им дай, всю казну твою разорят.
— А мы им руки отобьем, — весело продолжал Иван Васильевич. — Ты же не забудь, прикажи еще моим именем Хосе Асану и Кокосу, дабы купили мне лалы, да яхонты добрые, да и зерна жемчужные, какие наивеликие и баские у купцов есть. Прислал бы их мне, а цену яз заплачу, да и сверх того своим жалованьем пожалую.
Обернувшись к сыну, он сказал с оживлением:
— Ты помнишь, Иване, Гуил-Гурсиса, который письмо прислал по-латыни, а ты перевел его мне?
— Помню, батюшка, — ответил Иван Иванович, — купец наш Гаврила Петров письмо его привез. Баил он, что по-другому Гурсиса звать Захария или Скария, что евреин он…
— Хотел сей Скария на Москве у нас жить, и яз того хочу. Ну, читай, Андрей Федорыч, мою грамоту.
Дьяк Майко достал из ковчежца небольшой кусок пергамента и стал читать:
— «Божиею милостию, великий господарь Русской земли, великий князь Иван Василич, царь всея Руси, Володимерьский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Югорьский, и Вятский, и Пермяцкий и иных Скарие Евреину. Писал к нам еси с нашим гостем с Гаврилой с Петровым о том, чтобы тобе у нас быть. И ты бы к нам поехал. А будешь у нас, наше жалованье к собе увидишь. А похочешь нам служить, и мы тобя жаловать хотим. А не похочешь у нас быть, а всхочешь от нас опять в свою землю поехать, и мы тобя отпустим добровольно, не издержав».
— Добре, — сказал государь Иван Васильевич, выслушав всю грамоту.
Дьяк Майко, взяв хорошо очиненное гусиное перо, осторожно обмакнутое в чернила, на обороте грамоты написал: «По повелению государя грамоту от его имени подписал духовник государя Митрофан».
Просмотрев еще раз внимательно грамоту, Иван Васильевич возвратил ее дьяку, молвив:
— Скрепи моей золотой печатью.
Дьяк достал тонкий шелковый шнурок алого цвета, продел сквозь нижний конец пергамента, соединил оба конца его и обернул с обеих сторон тонкими золотыми пластинками.
Потом положил между двух створок стального чекана, сильно ударил по нему и выбил золотую печать государя с изображением Георгия-победоносца на коне, копьем поражающего дракона. По краю печати, вокруг этого нового герба московского, были выбиты все титулы Ивана Васильевича.
— Знатно изделана, — похвалил государь, любуясь печатью. — Ну, ныне все закончено. Ко времю успели. Вишь, солнце-то как весело встает, играет на морозе! Ну, давайте помолимся, потом посидим малость и проводим с Богом князя Василь Иваныча в путь-дорогу…
Московский посол Петр Федорович Заболотский вернулся из Твери в самое соловьиное время, мая второго, когда соловьи, угнездясь среди кустов боярышника, бузины и орешника, поют от зари до зари.
Весна началась сразу и прочно. Дни еще с конца апреля стоят погожие и теплые. Отцвели уж и осина и вяз. Теперь же, как зацвела береза, сразу, будто по волшебству какому, все кусты и деревья ласково зазеленели, покрываясь нежной, душистой листвой. Светло, тепло кругом и радостно. Окна в трапезной Ивана Васильевича растворены, и солнечные пятна от них ярко горят на стенных узорочьях и вспыхивают в поставцах на золотой, серебряной и хрустальной посуде. За окнами пролетают бабочки, жужжат пчелы и мухи.
Государь Иван Васильевич сидит, как всегда, около окна, Иван Иванович стоит возле него. Слуги убирают со стола после раннего завтрака. Вскоре должен прийти вместе с дьяком Майко и боярин Петр Заболотский, возивший от обоих государей московских свадебные поздравления и подарки великому князю тверскому Михаилу Борисовичу.
— Побыл он в Твери-то немало, — сказал Иван Иванович, — видать, было ему там на что глядеть и что слушать…
— Да, — усмехнувшись, заметил Иван Васильевич, — хочешь увидеть и услышать тайное, не бойся тратить время. Сие есть целая наука. Разумеет по-польски и по-литовски князь Михайла, а как наш Заболотский?
— Разумеет и он оба сии языка, — ответил Иван Иванович. — Мыслю, не зря сидел он там…
— Послушаем — узнаем, — молвил старый государь и задумался, глядя в окно.
В сенцах послышались шаги, и дворецкий Петр Васильевич, постучавшись, отворил дверь, пропуская боярина и дьяка.
— Будьте здравы, государи, — приветствовал великих князей Заболотский, помолясь на образа.
Дьяк молча поклонился обоим государям; он был уже сегодня у них, докладывая о приезде посла из Твери.
— Будь здрав и ты, — сказал Иван Васильевич, протянув Заболотскому руку для поцелуя и, обратясь к дворецкому, приказал: — Вели-ка, Петр Василич, слугам небольшой стол к окну поставить, ближе к духу весеннему, который сюда к нам из сада доходит. Да медов и хмельных стоялых и сладких подай, а к ним нешто снедомое, по своему разумению…
За столом боярин Заболотский рассказывал о вельможных панах польских и литовских, бывших на свадьбе, и возмущался их надменностью и презрением ко всему русскому.
— Наших православных обычаев и духовенства нашего не чтили совсем, — говорил он с возмущением, — да и с великим князем тверским и со внучкой своего круля были, яко с ровней своей…
Иван Васильевич усмехнулся и молвил:
— Нет у них ни уваженья, ни послушанья к государям своим. Привыкли на сеймах королям приказывать, яко своим слугам. Всяк там пан-вотчинник собя государем мнит.
Иван Васильевич метнул острый взгляд на посла своего и спросил:
— А ты лучше скажи, куда дело-то зашло у Михайлы с Казимиром?
Заболотский покраснел и слегка заволновался.
— Далеко зашло, государь, — внешне спокойно ответил он. — Тайно видясь с самим владыкой тверским Вассианом и другими доброхотами нашими…
— С кем?
— С князьями Микулинским и Дорогобужским, — продолжал боярин. — Бают они, докончанье у князь Михайлы с королем уж подписано…
— В чем?
— Докончанье с тобой князь Михайла порушил, а круль за то ему крест целовал идти войной на тобя, ежели ты с Тверью заратишься… По обычаю-то епископ Вассиан за великого князя докончанье сие подписывал…
— Добре, — воскликнул Иван Васильевич, резко встал и зашагал вдоль покоя.
Заболотский тоже поднялся со своего места и стоял, тревожно следя за государем. Иван Васильевич неожиданно остановился против боярина и, пронизывая его взглядом, спросил:
— А из наших московских удельных кто к сему руку свою приложил?
Боярин Заболотский смутился и чуть замедлил с ответом. Глаза государя стали смотреть подозрительно.
— Из наших? — торопливо заговорил Петр Федорович. — Не ведаю. Все же нити есть, а из зарубежных дети князей Можайского Ивана, Димитрия Шемяки и Василья Боровского…
— А из наших, московских? — настойчиво повторил государь.
— Бают… от молодых верейских грек един, именем Петр, в Тверь ездит…
Иван Васильевич переглянулся с сыном. Это заметил Заболотский и, смутившись еще более, замолк в волнении.
— Пошто у тя язык-то отнялся? — подозрительно взглянув на боярина, резко спросил Иван Васильевич.
— Страшусь, государь, — бледнея, ответил Петр Федорович, — не смею близких тобе называть…
— Сказывай.
— Через Петра-грека князь Василь Михайлыч верейский сносится с великим князем тверским и с крулем Казимиром, а княгиня Марья Андревна, родная племянница супруги твоей, через круля вести от отца своего, Андрея Палеолога, из Рыма получает.
Иван Васильевич опять переглянулся с сыном, но суровый взгляд его заметно смягчился. Он понял, что Заболотский не скрывал ничего от государей своих, а только боялся обвинять родню их.
— Яз мыслю, государь, — добавил Заболотский, — что рымские и польско-литовские вести за Вереи и к московским грекам доходят…
На этом замолк Заболотский из почтения к государям, но меж слов его, по выражению его лица и голосу, можно было догадаться, кого бы он хотел назвать еще в Москве. Иван Васильевич на уточнении не настаивал и продолжал:
— А ты мне самое главное-то обскажи. Какие там у них в Твери трещины? Какие в Твери гости-купцы, черные и сельские люди?
— Как и у нас в московской земле, как и в новгородской и псковской, так и в тверской. В городах там черные люди кишмя кишат и все с лавок на площадях торгуют. В Твери их, пожалуй, столь же, как на Москве…
— На Москве-то не менее двух тысяч, — заметил дьяк Майко.
— Не ведаю числом-то, — продолжал боярин Заболотский, — но много их там. Более чем в Туле, чем в Коломне или Можайске. Бают, у них, как и у нас, с кажным годом более и более возле сел и деревень «рядки»[344] разные строятся. В тверской земле яз сам видал возле сел у торговых дорог такие торжки. Живут там кузнецы, сапожники, бондари, шубники, кожевники, ножовники, замочники, гончары, колесники и другие. А которые из них тароватей, то, как и у нас, в города идут, в посады, наймаясь в работники по рукомеслу или на промыслы…
— Верно сие, — заметил Иван Васильевич. — Ныне по всей Русской земле, по всем градам и весям так и есть. За деньгами все тянутся: и оброки,[345] и боры,[346] и мыт, и прочие пошлины все ныне хотят деньгами брать…
— Истинно, государь, — продолжал Заболотский. — Посему везде, яко грибы, растут в больших городах ряды и рядки, а у дорог сельских — рядки, торжки и торжишки. Все ныне за деньгой гонятся, и многие из них вельми богато живут.
— А все ж более таких, у которых, что денег, то все в кармане, — усмехнувшись, молвил дьяк Майко, — а что одежи, то все на собе!
— Всякое бывает, — заметил Иван Васильевич, — а все ж ныне соха больше кормит, а поит, одевает и обувает — торг да промысел.
— Истинно, государь, — подтвердил Заболотский, — токмо не к рукам сие князю Михайле. Силы у него нет настоящей, дабы своих торговых людей от татьбы и разбоя оградить и у собя и у соседей.
— Почему тверичи к Москве и тянут, — молвил Иван Васильевич и, улыбнувшись, спросил: — А как принимал тя князь Михайла?
— С честью великой, — оживился Петр Заболотский, понимая, что угодил государю и что беседа их заканчивается. — Благодарить просил меня государей обоих, весьма дарам радовался. Ответные дары дал, которые яз боярину Ховрину с описью князя тверского привезу днесь же. Узорочье там разное, шелк китайский, килимы[347] шемахинские, жемчуг и прочее. Вот опись сему…
— Добре, — заметил Иван Васильевич и, обратясь к своему дворецкому, приказал: — Прими, Петр Василич, опись от Петра Федорыча. Потом вы оба с Димитрием Володимирычем дары в мою казну вложите. А что и какое все там, поглядим мы после.
Государь вдруг весело рассмеялся.
— Дарам, баишь, нашим радовался? — воскликнул он. — Поди, радовался им, яко черт ладану! Ну, Бог с тобой, Петр Федорыч. Спасибо за добрую службу. Иди отдыхай.
Когда Заболотский вышел, Иван Васильевич сурово спросил дьяка Майко:
— А ну-ка, сказывай, кто из наших князей и бояр-вотчинников на Литву и Польшу глаза косит?
— Есть такие, — ответил Майко, — вот ежели верейский узел развяжем, то многие нити будут в руках у нас.
— Истинно, — усмехнувшись, согласился Иван Васильевич, — токмо бы хоть одну нитку в узле сем поймать. Худо нам с тобой без Курицына-то!
— Бают, — смутившись от государевой усмешки, заговорил Майко, — шепчут по углам, что племянница у твоей государыни выманивает много из княжой казны. А на что? О сем бы нам вместе с Ховриным подумать надобно.
Для Ивана Васильевича весть эта была неожиданной. Взглянув на сына, он увидел его злорадную улыбку и нахмурился, ждал, что скажет Иван Иванович, но тот молчал. Государь рассердился было на сына, но оценил тотчас же его сдержанность и спросил дьяка:
— Есть ли вести какие о Курицыне?
— Слухи токмо из Дикого Поля через Данияровых татар. Бают, Федор-то Василич вместе с послами короля Матвея и господаря Стефана и с многими умельцами фряжскими в Царьграде у султана Баязета в полоне.
— Так, — молвил государь, — собери все, что по сему делу собрать можно. Подумай, составь две грамоты: Менглы-Гирею и князю Ноздреватому, дабы тщились ослобонить Федора-то из полона. Да подумай, как бы короля Матвея и господаря Стефана к сему привлечь. После втроем мы о сем подумаем. Топерь же иди, устал яз, хочу отдохнуть…
После ухода дьяка Иван Васильевич обратился к сыну:
— Видел яз по лицу твоему, что ты уразумел все, что Заболотский сказывал, совокупив с тем, о чем сам ты более его ведаешь.
Государь неожиданно сдвинул брови и сурово произнес:
— Ныне же слагаю с собя крестное целование к Михайле за неправду его, за неисправленье и злые умыслы.
— Другому решенью и быть нельзя, — твердо сказал Иван Иванович. — Токмо помни, государь-батюшка, есть у нас два гнезда греко-латыньских: большое и малое, но оба согласно поют рымские песни. Жаль мне, что нет на думе нашей Курицына. Вельми ясны и борзы мысли его, а предан он нам обоим более, чем все прочие вместе…
Старый государь молчал.
— Тяжко тобе, батюшка, — тихо молвил Иван Иванович, целуя руку отцу. — Разумею яз все, как и ты все разумеешь.
Иван Васильевич печально улыбнулся и подошел к окну. Он долго глядел в светлое весеннее небо, потом, обернувшись к сыну, заговорил тихо, будто думал вслух:
— На переломе живем мы, сыночек. Старое все рушится, яко трухлявый терем, а новое идет и старое ногами растаптывает. Слабеют удельные, вотчины разоряются, а московское государство крепнет. Не надобно государству вотчин княжьих и боярских, нужны ему дворяне служилые. Хлеб-то первей всего нужен, и ремесла нужны, и торговля нужна, а для сего и деньги. И вои нужны, и воеводы, и дьяки, и прочие люди. Государство требует то, что ему нужно, а государи-то иной раз и не разумеют, что именно нужно-то. Народ идет своей дорогой и на собе государство везет, яко кони везут колымагу. Государь же токмо кологрив, который дорогу сию ведать должен и разуметь, где и как по ней лучше колымаге сей проехать. Вот топерь у нас стали бояться, чтобы так с ними не случилось, как с новгородцами. За Казимира цепляются, а тот и сам не ведает, за что ему цепляться-то надобно!
Государь громко рассмеялся, подошел к сыну и, весело похлопав его по плечу, сказал с упрямой усмешкой:
— Может, и будет на земле когда-нибудь рай, как ты баишь, но мы и в аду сем кромешном должны назло ворогам нашим крепить свою Русь.
Буйно в рост пошли овсы. Наступил жаркий июнь. Иван Иванович с воеводами своими все время составлял карты военных действий против князя тверского, а пятнадцатого к вечеру закончил их.
Проводив воевод, молодой государь прямо пошел к Елене Стефановне. Любуясь красивой и все еще стройной супругой своей, хотя и беременной уж на пятом месяце, он заботливо спросил:
— Добре ли собя чуешь, Оленушка?
— Добре, — с улыбкой ответила та, — мук не чую и не тошно мне. Токмо во дни такие светлые скучно мне в хоромах одной читать уже читаные книги…
Иван Иванович шутливо прервал ее речь поцелуем, сел рядом с ней на скамью, обнял и весело заговорил:
— Днесь уж поздно, вишь, солнце-то к земле клонит, вборзе за леса спрячется. Хочешь, утре с тобой на рассвете по грибы поедем?
— Нет, нагинаться мне тяжко, — ответила Елена Стефановна. — Лучше поедем на Воробьевы горы. Хочу яз с тобой вспомнить, как мы зимой тайно в бору том встречались. До свадьбы еще…
— Ах ты, радость моя светлая! — воскликнул Иван Иванович, целуя ее в уста, глаза и щеки. — Поедем, а оттуда яз сопровожу тя к Воскресенью, к бабуньке. Что-то недужится ей. Сам же к батюшке к раннему завтраку с чертежами ратными поеду…
— К обеду токмо домой будь, — заговорила она громким шепотом, прижавшись к лицу мужа пылающей щекой, — а днесь ужинать будем в опочивальне, яз уж там сама все для трапезы нарядила…
На другой день на рассвете со двора молодого государя выехала колымага Елены Стефановны с задернутыми шелковыми занавесками, в сопровождении небольшой стражи во главе с Никитой Растопчиным, любимым стремянным Ивана Ивановича.
Столица только еще просыпалась. На улицах было совсем пустынно. Вороны и голуби спокойно ходили посередине дороги, копаясь в навозе и подбирая просыпанные зерна. Около них резво скакали, громко чиликая, старые и молодые воробьи. На дворах же за высокими заборами с запертыми воротами уже закипала жизнь. Громко кудахтали куры, гоготали гуси, скрипели колодцы, звякали цепи на ведрах. Сонно, а иногда злобно перекликались голоса дворовых слуг, мычали коровы, но, несмотря на все эти крики, стуки, шумы и лязги, город, казалось, все еще дремал в прохладной тишине раннего июньского утра.
Ворота Боровицкой башни были уже растворены — в город въезжали обозы с продовольствием: с мукой, зерном, разными крупами, со всякой съедобной живностью, с мясными тушами, молоком, маслом, яйцами, медом и прочим — и со множеством сельских изделий: сапогами, лаптями, ложками и чашками деревянными, глиняными мисками, плошками, жаровнями, кафтанами, шапками, колесами, дегтем, смолой, воском, овчинами, кожей и другими товарами.
Княжеские сборщики взимали «весчее» при взвешивании товара и другие торговые пошлины. Крестьяне, узнавая государеву колымагу и стражу, снимали шапки и низко кланялись, на время прекращали споры и перебранки со сборщиками.
— Глянь, Оленушка! Сколь народу из деревень понаехало, — тихо проговорил Иван Иванович жене, склонившей голову к его плечу.
Взглянув искоса в слюдяное оконце, она приникла к мужу и нежно прошептала:
— Ты со мной, на тобя и смотреть хочу, Иван-царевич мой милый…
Молодой государь поцеловал ее крепче и прижал к себе. Колымага, отъехав от ворот и прогромыхав колесами по пересохшей гати, выехала на мягкую лесную дорогу, к берегу Москвы-реки, и сразу из глубины бора дохнуло особой свежестью, запахло грибами, цветущим белым донником, свежей листвой и хвоей.
— Дух-то, дух-то какой легкий! — радостно воскликнула Елена Стефановна.
Колымага в это время остановилась на той самой полянке, куда они еще женихом и невестой приезжали зимой. Выйдя из колымаги на опушку бора, они сразу узнали могучие столетние сосны, недавно еще стоявшие под снеговыми шапками среди огромных сугробов, нанесенных метелями выше кустов бузины и орешника.
Оглядевшись кругом, Елена Стефановна остановилась в изумлении. Вся лесная поляна желтела пятнами густой золотистой пыли. Такой же пылью были покрыты кусты у подножий лесных великанов, вершины которых уже обжигали нежно-алые и золотисто-желтые лучи восходящего солнца…
— Боже мой, — невольно воскликнула Елена Стефановна, — сколько золота! Словно мы в сказке чудесной!
— Сосны, Оленушка, отцветают, — молвил Иван Иванович, — цветом их все тут обсыпало…
Они замолчали, слушая, как в лесу повсюду звенели, посвистывали и стрекотали разноголосые птички, а где-то недалеко томно куковала кукушка…
Вдруг в бору прозвучал звонкий женский голос:
— Ау!
— У-у-у, — покатилось по лесу и стихло, а в ответ с разных сторон, то тише, то громче, раздавались женские, мужские и даже детские голоса:
— Ау, ау!
— А сие что? — снова с удивлением спросила Елена.
— Народ-то грыбы собирает, государыня, — почтительно проговорил старый кологрив. — Тут и девки, и женки, и стары, и малы. Такая сила грыбов-то ноне, что и старики такого не помнят, — к войне, бают…
Иван Иванович вспомнил о сегодняшней ратной думе с отцом и слегка заволновался.
— Пойдем гулять, Оленушка, а то мне к батюшке ехать надобно, — молвил он и, нежно улыбнувшись, добавил: — Не успеем мы с тобой оглянуться, как сюда ездить будем втроем: либо с сыном, либо с дочкой…
— Жду сего, мой Иван-царевич, — закрасневшись, сказала Елена, — и мнится мне, словно все сказка…
Возвращаясь из бора, Иван Иванович всю дорогу до Воскресенского монастыря говорил с Оленушкой о войне, о злоумышлениях папы и короля Казимира, о заговорах мачехи. Выходя из колымаги у монастырских ворот и прощаясь с женой, он сказал ей по-итальянски:
— Думаю, война эта раскроет глаза отцу и на мачеху. Передай бабке поклон мой, пожелай здоровья, скажи: люблю ее. Вместо матери она мне…
Стремянный Никита подвел молодому государю его верхового коня. Иван Иванович поскакал к хоромам отца, спеша застать его еще за ранним завтраком.
Поздоровавшись с сыном, Иван Васильевич шутливо сказал:
— Запоздал к столу-то. Яз уж кончаю…
— Догоню! — весело воскликнул Иван Иванович. — Совсем оголодал с вольного-то воздуха. В бор с Оленушкой ездили.
— Как сношенька-то?
— Добре. Сама в бор-то захотела, — ответил Иван Иванович и, заметив, что отец хочет еще о чем-то спросить, быстро добавил: — Чертежи для ратных дел составил и точный список с них для тобя приготовил.
— Сие, сынок, дар мне добрый, — весело проговорил Иван Васильевич. — Ты все так норовишь изделать, как и яз сам бы сделал…
После завтрака Иван Иванович, разложив на столе возле окна карту с чертежами, надписями и вычислениями расстояний в верстах и днях пути, давал объяснения, а Иван Васильевич, следя по списку, делал поправки и замечания.
— Яз так исчислил, — говорил с увлечением молодой государь. — Первому выступать с полками на Зубцов и Ржеву дяде моему князь Борису Василичу из своего Волока Ламского. За день, как ему к Зубцову прийти, дяде моему князь Андрею Василичу из Углича на Кашин идти. Мыслю, в одно время они на свои места придут. Яз же много ранее дяди Андрея выйду, когда дядя Борис токмо из Волока тронется. Он ко Ржеве придет, а яз у Клина буду. Протяну отряды свои от левой руки по берегу Шоши, к истокам ее, оттуда всего верст двадцать до града Старицы на Волге, где и встречусь на правом и левом берегу с отрядами дяди Бориса.
— Добре, — заметил Иван Васильевич. — Казимиру путь из Литвы на Тверь перережешь и далее к Торжку пойдешь. Ну, а как с правой руки?
— С правой-то, государь-батюшка, — горячо продолжал Иван Иванович, — протяну свои отряды вдоль Шоши до устья ее, а там по Волге к устью Медведицы конную стражу расставлю, дабы с конной стражей до дяди Андрея вестовой гон нарядить, когда он Кашин обложит…
— А далее? — нетерпеливо перебил сына Иван Васильевич, угадывая план.
— Далее, заслонясь полками дяди Бориса и полками своей левой руки, погоню на Тверь!..
— Добре! — воскликнул Иван Васильевич. — Добре!
Государь встал из-за стола и, шагая вдоль покоя, продолжал:
— Вельми разумно замыслено. От Клина-то до Твери верст восемьдесят, и пока Михайла-то направо, да налево, али назад оглядываться будет, ты его в лоб бей, нечаянно на Тверь напади…
— Яз, государь-батюшка, — подхватил Иван Иванович, — обоз пушечный с конным полком на день ранее вышлю, дабы через сутки они под стены тверские пришли и к приходу всех сил, перед самым рассветом, по граду из пушек ударили…
Иван Васильевич поцеловал сына.
— Хитро сие! — воскликнул он. — А ведаешь ты, что новые-то наши медные пушки на полтора перестрела далее тверских ядра мечут?
— Ведаю, посему так и замыслил, дабы тверичи со стен пушкарей наших отогнать не могли, но сами урон несли бы и духом слабели…
— Ну, сынок, да благословит тя Господь. Через пять дней тайно выходи на Тверь, — молвил Иван Васильевич, — дабы никто о сем до срока сведать не смог. На рассвете токмо ко мне проститься заедешь. Вестовой гон наряди.
— Всяк день вестник будет, а ино два и три раза в день, яко с Угры тобе посылал, — свертывая бумаги, проговорил Иван Иванович.
Но, собираясь уходить, он опять подошел к столу, указал отцу на княжества можайское и верейское, расположенные рядом, и молвил:
— Вишь, как дружно рядком стоят у самых рубежей литовских?..
Иван Васильевич ничего не сказал на это сыну, но, благословив и поцеловав, тихо произнес:
— Ну, иди… Помогай тобе Бог…
Июня двадцать третьего, на Аграфену-купальницу, вещие старики и старухи впервые идут собирать коренья и травы целебные, а все москвичи начинают купаться в реках и озерах. В эту жаркую пору прибыл к государю Ивану Васильевичу первый вестник от сына.
Грамотка Ивана Ивановича была тайная, и привез ее сам Леваш-Некрасов Трофим Гаврилович. Подгадал он свое прибытие к раннему завтраку, когда государь особенно любит заниматься делами.
Иван Васильевич радостно встретил Леваша и в ответ на его приветствие сказал:
— Будь здрав и ты, Гаврилыч, садись за трапезу, а ежели сыт, то выпей вот фряжского, а мы посмотрим, что пишет нам молодой государь.
— За твое здоровье, государь, живи многие лета! — принимая кубок от дворецкого, воскликнул Леваш, но, выпив его, от трапезы отказался.
Сев на обычное место свое и расправив карту, Иван Васильевич молвил:
— Ну, Гаврилыч, давай грамоту.
Великий князь сам принял из рук вестника небольшой столбец, зашитый в кусок холста, с восковой печатью сына. Подрезав шов ножом, поданным дворецким, он не стал подпарывать его, а безо всякого усилия разорвал могучими руками крепкий грубый холст.
Нетерпеливо развертывая столбец, он быстро прочел про себя:
«Отец мой любимый и государь, да хранит тобя Бог на многие лета! Все, как тобе доводил, так и сделано. Яз в Клину. От дяди Андрея весть была — у Кашина, у стен он стоит. Дядя Борис — у Зубцова и Ржевы. Пушкари же еще за час до полуночи ушли. По расчету моему, ровно через сутки перед рассветом они у Твери будут. Мы их здесь и нагоним, ибо утре в обед яз выхожу со своими полками. О всем ином Трофим Гаврилыч на словах тобе скажет. Токмо молю тя, государь, вели частые заставы поставить от Вереи до рубежей литовских и до Москвы.
Руку твою, государь, целует сын твой».
Иван Васильевич вздохнул и тихо сказал:
— Подай-ка, Петр Василич, свечу мне зажженную, а ты, Гаврилыч, сказывай, как дела идут у нашего великого князя.
— Лучше и не надобно, государь! — воскликнул Трофим Гаврилыч. — Все у него, как у покойного князя Юрья Василича, — борзо и крепко! Князи Андрей Василич и Борис Василич ни в чем не перечат. Один — под Кашином, другой — под Зубцовом и Ржевой…
Дворецкий подал зажженную свечу и глиняное блюдце. Государь, смяв грамотку, зажег ее от свечи и положил на блюдце. Язычки бледного желтого пламени заметались над блюдечком и в один миг превратили бумагу в серый пепел.
— Ну, а как и что тверичи деют? — спросил Иван Васильевич, придавливая остывший пепел к дну блюдца.
— Токмо от войска бегут да ищут, где бы от нас схорониться им…
— А полки-то тверские где?
— Неведомо, государь. Не видали еще мы их. Воеводы-то наши бают, города-де в осаду садятся, а князь-то, верно, подмоги от короля Казимира ждет. Токмо великое безрядье по всей земле.
Иван Васильевич презрительно рассмеялся.
— Воевать-то — не на дуде играть, — резко проговорил он.
— Истинно так, — подхватил Леваш-Некрасов. — Бают, Ржева-то задаться за Москву хочет. Да и в других местах люди под твою руку хотят.
Иван Васильевич, глядя неотрывно на военную карту, задумался, вычисляя расстояния и время передвижения войск московских. Вспоминая поход свой на Новгород через Торжок в Вышний-Волочок, он определял, в какое время можно известить московского наместника в Новгороде и послать оттуда большое войско к Торжку, чтобы ударить по левому крылу Казимирова войска, если король пойдет на помощь князю Михаилу. Нужно ему было знать точно и время, когда загремят московские пушки у стен тверских. Неточность сведений об этом раздражала его.
— Ну, а как вестовой гон? — спросил государь.
— Вестовой гон-то добре наряжен, — с уверенностью ответил Трофим Гаврилович, — мыслю, к обеду вестник будет…
В дверь постучали, и дворецкий впустил дьяка Майко.
— По приказу твоему, — сказал тот и после обычных приветствий сел на указанное ему место.
— Трофим Гаврилыч, иди с Богом, — сказал государь, — отдыхай с пути, а утре к концу раннего завтрака будь у меня.
Обратясь к дьяку, он продолжал:
— Хочу яз, Андрей Федорыч, сыну для думы боярина Малечкина Костянтин Саввича отослать, а ты бы дьяка и подьячих подобрал, которым с ним ехать. Мыслю, новое докончанье великий князь-то с князем Михайлой подписывать будет.
— Дай Бог сие, — радостно отозвался дьяк Майко. — Боярин же Костянтин Саввич издавна ведает все наши дела с Тверью.
Помолчав немного в ожидании вопросов великого князя, дьяк нерешительно произнес:
— Есть у меня одна не совсем добрая весть из Пскова.
— Сказывай, — молвил государь.
— Смуту псковичи начали…
— Передавали мне о сем. Смерды против бояр и черных людей…
— До смертоубийства дошло, государь. На самом вече у них…
Иван Васильевич нахмурил брови:
— Что ж наместник наш, князь Ярослав, не пресек его?
— Смуты начались во Пскове, государь. Гонцы князя Ярослава путями окольными вместе с посадниками псковскими Степаном Максимычем, Левонтием Тимофеичем и Васильем Коростовым на Москву прибежали. Сказывают беглецы, заставы круг Пскова со всех сторон расставлены. В граде же все дни звонит вечевой колокол у Святой Троицы. Все из-за подложной смердьей грамоты. Июня же тридцатого, всего десять ден тому назад, убили посадника Гаврилу Картачева, всем Псковом его на вече зарезали. Искали убить и других посадников, которые новую грамоту в ларь клали, но те схоронились. За то самого ларника Есипа били и мучили. Токмо сбежал он в монастырь и в монахи постригся. Не найдя же посадников, псковичи дворы их посекли и разграбили, а сокрывшихся вече из заповеди закликало[348] за обман и нарушение судной грамоты.[349]
— А смерды что? — спросил Иван Васильевич.
— Смердов, государь, — продолжал Майко, — которые в те же дни ходили на вече, черные и житьи люди кулачным боем били, а главных из них — Стехну, Сырню и Лежню посадил на крепость в погребе.
— А что после сего меж псковичей стало? — нетерпеливо перебил дьяка Иван Васильевич.
— Князь-то Ярослав пригрозил им твоим именем за брань и мятеж, — продолжал Майко, — и житьи, устрашась тобя, от черных людей отстали, у наместника твоего ищут опоры. Видать, покорны будут тобе во всем. Из-за смердов по всему вечу трещина прошла…
Великий князь улыбнулся…
— Береди, Андрей Федорыч, сию трещину, — молвил он, — не давай зарастать ей. Да пусть князь Ярослав чаще гонцов нам шлет. Иди…
Когда дьяк Майко, простившись, пошел к дверям, Иван Васильевич остановил его и сказал:
— К тому, что мы в наказе в Крым князю Ноздреватому с Костей Севрюком наказываем, добавь: «Костю своди в хоромы к царю Менглы-Гирею. Костя же от меня царю челом ударит за посла моего Федора Курицына, за посла короля угорского и за посла воеводы великого Стефана, они с Федором вместе на Москву едут ко мне, и подарки от меня царю пусть Костя подаст. Ты же Костю в сем поддержи, дабы царь всех послов сих отпустил ко мне с тобой вместе». Еще припиши князю Ноздреватому-то: «Государь всея Руси Иван тобе, царю, сказывает: вернулись к нему люди его из Орды с вестьми, что были при них в Орде у царя Муртозы и у Сеид-Ахмата послы короля Казимира, по имени Стреть да Ивашка Рагозин, смолянин, и ходят те послы королевы близко Перекопа. Вборзе опять пойдут из Литвы в Орду сии послы. Постерег бы царь-то Менглы-Гирей Королевых послов, ежели сие пригодно ему для дел его, а будет то пригодно, ино сам о том ведает». Ежели Менглы-Гирей спросит, как нынеча у меня посол от короля Казимира был, то пусть князь Ноздреватый ответит: «Был-де от короля посол Ян Забережский о порубежных делах, а иных дел за ним никоторых не было». Спросит царь, о сем так вот и сказать, а не спросит сам, ничего о сем говорить и не надобно… Иди с Богом…
Ночь на двадцать пятое июня выдалась темная, сырая и холодная. Роса густо лежит на дороге, на травах, на яровых и озимых злаках, а над мокрыми ложбинками и болотцами смутно сереет туман. Обоз пушечников Ивана Ивановича двигается медленно. Усталые лошади, слегка пофыркивая, равномерно шагают и в шаг покачивают головами, будто кланяются. Чувствуется, что они идут уж давно и втянулись в ходьбу, как и люди, молча и угрюмо бредущие за телегами, тяжело груженными пушками, ядрами и прочим военным снаряжением.
Тьма и тишина кругом. Вот холодеть начинает заметно, и люди ежатся и неожиданно вздрагивают всем телом, но все же не могут сбросить с себя ночной оцепенелости.
Вдруг звонкое ржанье коня в хвосте обоза, и гул встревоженных голосов волной катится все ближе и ближе.
— Что такое?
— Свои? Враги?
— Где сторожевой полк?
И снова все сливается в глухой шум, но в этом шуме нет уж тревоги, и вполголоса радостно все передают друг другу:
— Великий князь Иван Иваныч с полком своим догнал нас.
Остановили обоз пушечников, приказали всем стоять тихо, разведчиков разослали повсюду, чтобы точно узнать, как близко к Твери подошли и с какой стороны.
Тьма вдруг дрогнула и бледнеть начала, а где-то, не поймешь, не то справа, не то слева, явственно разобрать можно — петухи в тишине предрассветной запели.
— Тверь…
— К Твери подошли…
Зашептали кругом, словно от ветра трава зашелестела, а тьма все редеет, и видно невдалеке Волгу среди полей и лугов; видно, как пухлой стеной стоит над ней туман; тоньше все становится эта стена, и видно уж сквозь нее большое темное пятно, из которого смутно торчат колокольни. Вот чуть-чуть зарозовела сверху туманная стена, и бледным золотом обозначились кресты на соборе Св. Спаса.
Иван Иванович въехал на ближний холм и, окруженный воеводами своими, молча сидит на коне, нетерпеливо поглядывая за Волгу выше Твери. Он взволнован, но старается держать себя в руках.
— Остается всего един час, как солнцу взойти, — глухо проговорил он.
— Прикажешь, государь, подступать ко граду? — тихо спросил один из воевод.
Иван Иванович досадливо отмахнулся рукой и снова жадно впился глазами в Заволжье. Он ждет гонца с левого берега Волги, вдоль которого пошли от Старицы его главные обозы пушечников и все полки левой руки.
Прямо же перед глазами, опираясь южной стеной на волжский берег, а с боков прикрываясь речками Тверцой и Тьмакой, крепко стоит старая богатая Тверь.
Иван Иванович досадует теперь на себя, что сам раньше не переехал за Волгу. Но вот из тумана вынырнула вдруг черная точка и быстро растет, приближаясь. Из княжой стражи вырвались в поле пятеро конников и помчались навстречу. Вот окружили неизвестного всадника и скачут с ним к великому князю.
— Государь, — кричит начальник стражи, — вестник от воеводы с того берега!..
Но Иван Иванович сам узнал в гонце сотника Галкина, боярского сына.
— Будь здрав, государь!
— Будь здрав, сказывай.
— Пушки-то, государь, все расставлены как надобно. Для тобя и полка твоего плоты тверскими мужиками изделаны, от Старицы сюды пригнаны. Ждет тя воевода-то…
— Ну, приступайте ко граду! — весело кричит Иван Иванович окружающим его воеводам. — И как услышите гром пушек от нас, так бейте по градским стенам и башням. Помогай вам Бог! Гонцов и вестников всяк час мне шлите…
И вот все кругом бесшумно пришло в движение. Конный полк и обозы пушечников двинулись прямо к правому берегу Волги и стали под прикрытием речного тумана ставить пушки у самой воды, против тверских стен, видимых все еще смутно…
Иван Иванович, понаблюдав недолгое время за этими действиями, сделал знак окружавшей его страже и, сопровождаемый своим полком, крупной рысью поскакал к Волге выше Твери, к устроенной там для него переправе.
Туман, стенами стоявший над Волгой, Тверцой и Тьмакой, распался на розовые тучки и таял, медленно подымаясь к небу, когда Иван Иванович, свершив переправу, остановился против главных ворот северной стены. Воеводы один за другим подъехали к нему за приказаниями. Молодой государь зорко оглядел ряды самых больших медных пушек, выставленных впереди него против стен и проездной башни.
Спит еще Тверь, и тишина кругом такая, что слышно, как где-то далеко, в лугах, на заросших ивняком и водяными травами болоте громко крякают утки.
Иван Иванович еще раз оглядел войска свои и, перекрестясь широким крестом, приказал:
— Начнем с Богом!
Звонко запела труба, сразу густой дым окутал пушки, дрогнула земля, и оглушительный грохот грозно покатился во все стороны, отдаваясь среди холмов и в ложбинах.
Молодой государь заметил, как от ударов тяжелых ядер полетели от стен и от башни куски дерева и камня. По стенам забегали и заметались люди, не зная, что делать. В это время докатился такой же грозный грохот из-за Волги. Это московские пушечники стреляли по южной стене Твери. В городе поднялся шум, крики и вопли, забили в набат во всех церквах.
Иван Иванович с презрительной улыбкой смотрел на тверские стены, где все еще бестолково метались воины. Наконец сверкнули из бойниц огни, окутали их дымом, и пушечный грохот потряс воздух. Молодой государь, жадно впиваясь глазами в ряды своих пушек, погнал к ним коня.
— Как тверичи-то бьют? — крикнул он.
— Ни едино ядро, государь, до нас не достигло, — смеясь, отвечали пушкари, — ближе к нам, чем за сто шагов, ни одно не попало…
— Добре, — весело воскликнул Иван Иванович, — наши же медные дятлы и стены и башни их насквозь продолбят!..
— Токмо ранее мы, государь, — со смехом ответили пушкари, — все пищали и пушки их, яко бабки, со стен посшибам!
— Ну, будь по-вашему, — согласился Иван Иванович и отъехал назад, на свое прежнее место.
Снова грозно грохнули московские пушки, окутываясь дымом, снова от стенных и башенных бойниц полетели в разные стороны обломки камня и бревен.
После этого залпа Тверь долго не отвечала. Уж давно затихли в окрестностях все отголоски пушечного грома, когда неожиданно с крепостных стен раздался недружный и довольно жидкий залп.
— Москва! — закричали московские пушкари. — Москва!!
Иван Иванович, обернувшись к воеводам, воскликнул с довольной улыбкой:
— Видать, наши-то немало уж посшибали пушек со стен…
— Истинно, государь, — заговорили воеводы, — а у нас все пушки целехоньки!
— Наши-то медные дятлы знай собе долбят да долбят, — продолжал молодой государь. — Мыслю, ежели не нынеча, так утре дядя Михайла-то миру запросит, ворота…
Новый рев и грохот пушек заглушил его слова… Со стен снова полетели обломки, а внутри проездной башни сверкнул в дыму багровый огонь, и все содрогнулось от страшного грома…
Когда рассеялся дым, в середине башни зияла огромная пробоина, а верхушка ее слегка скривилась набок.
— Видать зелье пороховое в башне-то взорвалось, — сказал один из воевод.
— Много было зелья, — добавил другой, — вишь, как все разворотило…
Прошло достаточно времени, но Тверь не отвечала. Это обеспокоило Ивана Ивановича. Подозрительно поглядывая на осажденный город, он молвил:
— Не блазнитесь, воеводы, легкой победой. Мыслю, тверичи, видя превосходство наших пушечников, на отчаянность некую решиться могут. Выбегут из стен своих, и их конники посекут наших пушкарей…
Началась дума с воеводами, как лучше отодвинуть пушкарей подальше от главных и боковых ворот, и о том, куда ближе и выгодней продвинуть конные полки к тверским стенам…
— А может, нам самим ночесь приступать будет надобно, — задумчиво молвил один из воевод.
— Может, и так содеем, — ответил государь. — Токмо нам начеку надо быть все время. Береженого и Бог бережет…
Нынешнее лето, начиная с июня четырнадцатого, по всему северу Руси, от Пскова, Луги, Копорья, Олонца и в новгородских землях по всему Заволочью, вплоть до Перми Великой и устья Печоры, лили дожди непрерывно весь пост по самый Петров день. Ручьи и реки и даже озера из берегов вышли, словно половодье весеннее там началось. У ржи тогда смыло дождями почти весь цвет, и пошло много ее на пустую метлу и на солому. При такой непогоде все там дороги сухопутные испортились, и не стало никаких путей на север, кроме как на лодках по рекам и озерам…
Это все крайне заботило государя Ивана Васильевича. Боялся он, как бы не прекратилась теперь, в самое нужное время, доставка железа от берегов Копорья и Луги и с Железного поля, а с Усть-Печоры — доставка меди…
— Не верю яз князю Михайле, — говорил он дьяку Майко, — хоть и на полную волю мою добил челом мне и сложил крестное целованье Казимиру. Днесь вестник был у меня от князя Ивана. Сказывает сын-то, что и у него и у боярина Малечкина сумленье есть от великого послушания князя Михайлы. Согласен он на все, о чем мы с тобой в докончанье писали. Меня и сына моего Ивана почитает старшими братьями, не будет ни в чем без моего ведома ссылаться ни с Казимиром, ни с детьми его, не будет принимать никого из детей князей можайских, галицких и боровских…
— И у меня, государь, веры сему нет, — сказал дьяк Майко, — заставы же наши от Вереи к литовскому рубежу двух конников заприметили и погнались за ними. Один-то ускакал, другого с коня стрелами сбили. Перед смертью успел он сказать — провожал-де человека князя верейского к Казимиру с вестями из Москвы.
— Пошто не разведали больше? — нахмурясь, спросил Иван Васильевич.
— Кровью изошел. Две стрелы в нем было, да когда брали, саблей еще рубнули. Заставы же от Москвы до Вереи сказывают, проезжали мимо них вестники от княгини твоей. Бают, посылала она их к родной племяннице своей, ко княгине верейской Марье Андревне.
Поднявшись со скамьи, Иван Васильевич медленно прошелся вдоль покоя.
— Да, много еще зла и в уделах и в самой Москве таится, — мрачно проговорил он. — Курицына нам бы скорей вызволить! Да вот еще гребта: путей-дорог во псковских и новгородских землях совсем не стало, неведомо, как обозы оттоль идут. Поеду днесь на Пушечный, сведаю там о сих делах.
Государь помолчал и спросил:
— У нас погода-то, кажись, везде хороша? А как дороги? Ведь июль настал. Макушка лета — самый жар да сушь должны быть!..
— У нас, да и в Твери, государь, благодать Божья! — ответил Майко. — Теперь, бают, все уж озими в налив дошли, а батюшка-овес до половины дорос. Четвертое июля уж…
— А как здравие старой государыни?
— Сказывал мне отец архимандрит от Воскресенья, ослабла-де совсем, но днесь лучше ей…
Лицо государя просветлело.
— Слава Богу, — молвил он, перекрестясь. — Тогда поеду-ка яз сей часец на Пушечный. Помню яз твердо, что Казимир-то не токмо с Тверью, но и с Ордой ссылается…
На Пушечном дворе Иван Васильевич застал работы в полном разгаре. Днем и ночью работали здесь сам маэстро Альберта и несколько десятков русских мастеров, им обученных, да сотни две простых рабочих. Все они это время жили безотлучно около домниц, кузниц и литейных, трудясь и отдыхая посменно.
Государь часто приезжал сюда и сегодня был особенно рад, узнав, что непогода не помешала маэстро увеличивать огненный наряд для московских войск. Выплавленное железо в крицах и прутах ежедневно прибывало в Москву на лодках от Копорского залива и Лужской губы, из погостов Копорского, Ямского, Никольского и Каргальского, где у Красных горок, у Ковоши и в соседних местах крестьяне государевых и крестьянских волостей добывали руду и переплавляли ее в своих домницах.
— Ежели в крицах считать, маэстро, то сколько нам железа с весны по сие время прислано? — спрашивал Иван Васильевич у итальянца.
— Много шлют, государь, — отвечал тот через толмача. — Из Копорского и Ямского погостов — с тысячу криц, а из одного Каргальского погоста, где сорок девять домниц, — гораздо более, чем тысячи криц…
— Добре, добре, — весело говорил государь, — а как с медью у вас?
— Трудней, государь, с медью-то, — ответил маэстро, — все же из Югорской земли привозят. Токмо мало. Медную руду разведывать надобно по всему Поясу каменному. Мастеров русских ныне у меня много, а руды мало…
Услышав на дворе конский топот, Иван Васильевич обернулся и узнал в скакавшем коннике боярского сына Никиту Сурмина, из слуг митрополита Геронтия. Государь заволновался.
— Должно, из монастыря Воскресенского, — сказал государю стремянный Саввушка.
Гонец соскочил с коня и поклонился Ивану Васильевичу.
— Сказывай! — крикнул ему великий князь.
— Владыка зовет тобя, государь, ехать немедля к Воскресенью. Матерь твоя кончается.
Иван Васильевич побледнел и, обратясь к Саввушке, приказал:
— Коня…
В монастырь Иван Васильевич прибыл, когда все были в сборе и обряд принятия схимы государыней уж заканчивался. Сам митрополит Геронтий совершал его. Издали еще, в сенях монастырских, Иван Васильевич услышал глухое церковное пение и почувствовал запах ладана. Сняв торопливо шапку, но не раздеваясь, он вошел в келью матери.
Старая государыня лежала, уже облаченная в схиму. Она совсем ослабела, осунулась, но была умиротворенно спокойна. Улыбкой она встретила своего старшего сына, окутав сердце его особой теплотой душевной, которую знал он с самого детства.
— Матушка моя милая, — тихо сказал он, становясь около нее на колени, — благослови мя, дите свое…
Она положила руку ему на голову, и грозный государь почувствовал себя снова малым ребенком, и вспомнилось ему, как гневливый и вспыльчивый отец его сразу смирялся от ее ласки и называл ее нежно «сугревушка моя теплая»…
Сердце Ивана сжалось, а с уст само собой горестно сорвалось:
— Матушка, души моей сугревушка в трудной жизни государевой…
Она тихо и ласково улыбнулась ему, но благословить уж не смогла, и глаза ее медленно закрылись.
Митрополит, начав читать отходную молитву, приблизился к ней. Иван Васильевич поцеловал холодеющую руку матери, встал и, не замечая, как слезы текут по лицу его, отошел к окну. Суровые глаза его застыли, устремясь в одну точку.
Так простоял он до самого прощания с усопшей. Потом, не сказав ни слова, один уехал к себе в хоромы.
В самый разгар деревенской страды, когда пшеницу жать начали, воротился на Москву со двором своим великий князь Иван Иванович. Победу привез он и новый договор, покорно Подписанный великим князем тверским Михайлой и скрепленный крестоцелованьем обоим государям московским. Все это и торжественные встречи и молебны по дороге к Москве и в самой столице радовали Ивана Ивановича. Еще более льстили его самолюбию похвалы отца, но в глазах у него все время таилась печаль, и Иван Васильевич заметил ее.
— Какая у тобя горечь, Иване? — ласково спросил он сына, когда они остались вдвоем.
— Скорблю яз, батюшка, — тихо ответил тот, — по бабке, яко по матери родной. Царство ей Небесное. Есть у меня и другие горести, единые для нас обоих. Токмо прости, изнемог яз, отпусти меня к семейству моему. Утре буду у тобя к раннему завтраку и обо всем, мною содеянном и разведанном, тобе доведу…
Иван Васильевич быстро взглянув в лицо сыну и грустно улыбнувшись, промолвил:
— Иди с Богом. Утре будь до прихода дьяка. Одни мы о многом побаим…
Когда Иван Иванович, спеша и волнуясь, вошел в свою трапезную, Елена Стефановна вскочила со скамьи из-за стола и радостно воскликнула, словно глазам не веря:
— Ты? Ты, мой царевич!
Повторяя эти слова, она, отяжелевшая еще более, побежала навстречу мужу мелкими шажками и, обняв, приникла к нему всем так пышно расцветшим телом. В нежной теплоте этой ласки Иван Иванович сразу забыл о всех тревогах и горестях…
Обед и, по обычаю, послеобеденный отдых промелькнули для них в поцелуях и ласках, среди сладостных слов, тихих и нежных, среди неудержимо счастливых улыбок — будто сказочный сон им наяву виделся…
Летнее солнце уже склонялось к западу и, встав вровень с окном опочивальни, горячим снопом света осветило лицо задремавшей Елены Стефановны. Открыв глаза, она быстро зажмурилась и, отвернув голову, осторожно подняла густые ресницы. Иван Иванович спокойно спал рядом. Лицо его показалось ей печальным. Горькие складки легли в уголках его губ. Это тревожит ее, она готова разбудить мужа, но он сам просыпается и улыбается ей. Все же и теперь в глазах его она видит печаль.
— Что-то случилось у тобя неприятное? — спросила Елена Стефановна. — Скажи мне все, мой Иван-царевич…
— Ничего нового, — ответил Иван Иванович, нахмурив брови. — Все то же. Мачеха с папой рымским через верейских и через Тверь сносится. Плетут паутину против отца и нас с тобой. Будь осторожна.
— Всегда яз настороже, царевич мой. И за тебя и за дитя наше трепещу, — взволнованно проговорила она и с досадой воскликнула: — Что ж отец твой глядит? Видит он или не видит, какое зло вокруг нас и вокруг него самого копится?
— Видит он все, — угрюмо молвил Иван Иванович, — а медлит и выжидает да все с делами государства согласует…
— А пока он примеряется, они и его и нас погубить успеют. Говорил ты с ним?
— Буду баить с ним, — вдруг нежно улыбнувшись, сказал Иван Иванович. — Утре беседа до завтраку с отцом мне указана. Днесь же коло тобя душой и сердцем хочу отдохнуть, люба моя, зоренька моя ясная…
На другой день разговор Ивана Ивановича с отцом был долгий и трудный. Молодой государь говорил осторожно, не подчеркивая семейной вражды. Отец понимал это и тоже скрывал свои чувства, но существо дела само выпирало наружу.
— Разведал яз, государь-батюшка, — говорил Иван Иванович, — о постоянном вестовом гоне из Вереи в Тверь, а из Твери в Литву и Польшу. Владыка Вассиан мне тайно сказывал: бывали-де в Твери и некои греки-униаты от двора государыни Софьи, которых ты к чужеземным государям посылывал…
— Ты узнал их имена? — спросил Иван Васильевич.
— Траханиоты, полагает владыка-то, а имен их не ведает. Послы сии таились вельми. Сам же князь Михайла их никому не объявлял, принимал один, токмо со своим дворецким.
— Добре, — задумчиво произнес государь. — Ну, далее сказывай.
Он был внешне спокоен, но руки его стали заметно дрожать. Видя это, Иван Иванович поспешил продолжить свое повествование.
— Когда из Твери мы сюда ворочались, — говорил он, — наши дозоры в лесу литовском, ближе к рубежам нашим, нашли в чащобе одной обглоданный зверями костяк конский, а на нем седло. Возле коня лежал костяк человечий, на котором портище все истерзано в клочья, а лицо и тело тоже звери объели. Кто сей, признать не могли. Меж костей стрелы были, а на человеке через плечо сумка. В сумке же, в малом совсем ларце липовом, была вот сия грамотка…
Иван Иванович протянул отцу небольшой исписанный кусок бумаги и добавил:
— Оленушке про сию грамотку яз не сказывал. Боюсь, встревожит, на сносях ведь…
— Не по-русски здесь писано, — медленно проговорил Иван Васильевич, рассматривая буквы, — а с нашим письмом сходно…
— По-грецки сие писано, — глухо произнес Иван Иванович и, взяв у отца бумагу, прочел: «Агапитэ патир кай василевс. Та эхаса тин харан му…»
Он оборвал чтение и добавил:
— А все, что тут написано, по-русски означает: «Любезный батюшка и царь. Яз не чую собя от радости, сведав о твоем получении купно с моей грамоткой и грамоты из Москвы. Его святейшество папа будет весьма доволен.
С любовью руку твою целую. Верная дочь твоя Марья».
Иван Иванович взглянул на отца и слегка дрогнул, увидев его белое, как мел, лицо. Помолчав, Иван Васильевич тихо сказал сыну:
— Тяжко нам без Федора Василича. Вборзе изыму его из рук басурманских. Ныне же ты, Иване, един со мной. Не спущай глаз своих с сего великого зла…
Старый государь в раздумье медленно пошел было к окну, но тотчас же обернулся. Он снова стал таким, как всегда, и спросил бодро и твердо:
— Князю Михайле и его крестоцелованью веришь?
— Ни на един миг, государь-батюшка, — быстро и уверенно ответил Иван Иванович.
— Как же мыслишь? — снова спросил Иван Васильевич.
— Все время яко на ратном поле быть с Тверью…
— Истинно! — сказал Иван Васильевич. — Михайла-то Казимиру под руку пойдет, а нам Тверь не отдаст…
— Сами возьмем! — пылко перебил отца молодой государь.
Иван Васильевич ласково взглянул на сына.
— Оба мы для Руси порадеть должны, — сказал он и добавил многозначительно: — Зорок будь и со всех ее ворогов, какие бы ни были, глаз не спущай… Ну, иди с Богом, надежда моя…
В сентябре пришла весть на Москву о смерти папы Сикста IV.
— Сие точно и достоверно, — докладывал обоим государям за ранним завтраком дьяк Майко, — ранее-то были токмо слухи, а ныне из Колывани купцы весть привезли: «Преставися папа Сикст в четверток на двенадцатое августа в пять часов нощи, а нового папу звать Иннокентий осьмой».
— А что о новом папе бают чужеземцы? — спросил Иван Васильевич.
— Бают он много хуже усопшего. Тоже великий, бают, разоритель будет. Пьяница, женок всяких и девок круг него невесть числа, детей от них великое множество…
— До сего нам дела нет, — перебил Иван Васильевич, — сие его гребта. А вот как он с Польшей и Литвой, как с басурманами?
— О сем бают разно, — продолжал дьяк. — Смута везде. Одной рукой, бают, новый папа деньги на крестовые походы собирает, а другой рукой тайными грамотами с султаном Баязетом о дружбе ссылается…
— При таких делах, — заметил Иван Иванович, — крулю Казимиру есть о чем думу думать…
— У круля-то и так борзости мало было с Москвой биться, — добавил насмешливо Иван Васильевич, — а нынче и того менее будет. Ежели вот наместник Христов и разоритель гроба Господня лобызать друг друга учнут, то Казимир-то меж двух огней окажется.
— Истинно! — смеясь, воскликнул Майко. — У Казимира-то, опричь всего, неполадки с уграми и чехами. Блазнят еще круля сии два престола — сынов у него много…
— Нынеча, мыслю, — продолжал Иван Васильевич, — Казимир-то намного к Михайле в Тверь запоздает, да мы все едино ждать не будем. Придем, Бог даст, еще поранее его!..
Государь с веселой усмешкой взглянул на сына, но быстро отвернулся, заметив, что тому не терпится что-то сказать.
— Андрей Федорыч, — обратился он к Майко, — как все содеяно по приказам нашим в Новомгороде? Есть у тобя вести от наместников?
— Оповестил меня наместник-то новгородский Яков Захарыч, что задержал он много старых посадников и тысяцких, вдов их и других именитых бояр и боярынь, которые разные сговоры вели с крулем ныне или в прежнее время. Задержанных пытал и про всю крамолу у них вызнал.
— А казну и села их? — спросил Иван Васильевич.
— А казну и села их — все на тобя, государь, велел отписать, — ответил дьяк Майко.
— Извести Яков Захарыча, — молвил старый государь, — что добре им все содеяно. Пусть всех задержанных с семействами их шлет в Москву, ко двору боярина Ивана Товаркова, а в Новомгороде еще коромольной землицы поискал бы. Иди с Богом.
— Днесь же, государь, вестовым гоном весть пошлю о сем наместнику, — вставая и кланяясь, проговорил дьяк.
Когда государи остались одни, старый государь подошел к отворенному окну. Осенний денек стоял погожий. Тишь и теплынь кругом. Иван Васильевич молчал и задумчиво смотрел на кремлевские сады. Вдруг густой, мельтешащей в воздухе тучей пронеслись неподалеку скворцы.
— На пролете, — беззвучно прошептал он и, неведомо почему, вспомнил о Марьюшке.
Сидели они вдвоем на лесенке возле башенки-смотрильни и так же вот на Москву и на скворцов глядели. И было это все будто давным-давно, будто и весь мир тогда был иной, на нынешний совсем не похожий. Нежно улыбнувшись, он оглянулся на сына, но, встретив его гневный взгляд, вместо ласковых слов сказал деловито и сухо:
— Ну, сказывай, Иване, как обо всем мыслишь?
— Мыслю, государь-батюшка, — взволнованно заговорил Иван Иванович, — что нельзя нам зло копить крут собя. Мы ведаем все и о большом и о малом гнезде! Все злые хитросплетенья их на глазах наших…
— Да. Сие все нам ведомо, Иване, и яз… — начал было Иван Васильевич, но, не кончив речи, спросил: — Скажи, как ты о новом папе мыслишь и о переменах, которые быть могут?
Молодой государь овладел собой: стало жаль отца, которому тяжко бывает, когда говорят с ним о мачехе. Помолчав, он ответил отцу спокойно и почтительно:
— Мыслю яз двояко. Может, папа и Казимир купно со своими доброхотами московскими и верейскими зло творить будут по-прежнему, как при Сиксте. Может, Иннокентий-то о крестовых походах токмо в трубы трубить будет, а сам Баязета вместе с Менглы-Гиреем на нас подымет. Может, и Литву с Ливонией на нас уговорит.
— Право мыслишь, Иване, — одобрил государь своего сына, — разумеешь, что все дела наши: государственные, военные и торговые — с таковыми же делами иноземных царств ныне сплетаются. Помни, чем более расти и крепнуть Русь будет, тесней еще станут сии сплетенья. От сего же все богатство наше, цена и сила денег наших…
Иван Васильевич задумался, а Иван Иванович с некоторым недоумением глядел на отца. Казалось ему, что отец намеренно отводит разговор в другую сторону.
— Батюшка, — сказал он с легкой досадой, — яз тобе о руке Рыма, о гнездах рымских и польских у нас на Руси, о зле, какое на нас в Москве мыслят…
— Иване, Иване, — ласково перебил сына Иван Васильевич, — сие все едино. Ты молвил, двояко мыслишь, а надобно трояко. Третье-то и есть главное. Токмо помысли, Иване, тверезо, а обиды и горечь ото зла забудь. Не будь в делах государствования гневом пьян. Помни, мы с тобой умрем, и внуки наши умрут, а Русь останется… Вот мы Новгород собе мечом покорили, казнили и казним многих, заставы в Новомгороде крепкие держим, а покоя и мира нет…
— Что ж нам деять-то? Руки сложить, зло против собя копить?
— Переменить все надобно на Руси, дабы злу места у нас не было. Не страшны нам хищные враны и волки — передавить их враз можно. Надобно так содеять, дабы негде было ворогам корни у нас пустить, дабы сами завяли, а люди, нужные нам, процвели. Сие главное дело наше, а разных злых мух и других мелких гадов разрядный приказ и Товарков с прочими слугами нашими истребят.
Иван Васильевич помолчал и твердо сказал:
— Надобно нам, Иване, не токмо руль от ладьи государственной в своих руках доржать, а и все весла, которыми ладья движется, в нужные нам руки передать. Сие главное. Разумеешь?
— Разумею, батюшка, — ответил Иван Иванович. — Вижу давно, что ты не из тех государей, которые из-за деревьев леса не видят. Токмо лес-то все-таки из деревьев слагается…
— Добре сказано, — рассмеялся старый государь, — а посему приезжай ко мне после обеда. Мы един на един с тобой и о деревьях побаим, и о гнилых и здоровых. Ну, иди с Богом. Ждать буду…
После обеда оба государя сидели в опочивальне Ивана Васильевича и почти полчаса вели тайную беседу. Оба были взволнованы, бледны, но говорили тихо, вполголоса.
— Тяжело мне, батюшка, — говорил Иван Иванович, — баить о сем. Токмо ведь сама же пишет Марья Андреевна и радуется, что грамоту отец ее из Москвы получил. От кого ж и что получил сей папский слуга Андрей Палеолог, короной своей торгующий?! Его же брат родной, Мануил-то, и того хуже. Сам ты ведаешь. Он и отечество и веру продал, дабы на султанской дочке жениться. Греки-то ныне, батюшка, все продают, не токмо чужое, а и свое отечество. Ничего не стоит таким и Русь-то продать, за которую мы с тобой живот положить готовы. Татары верней их. Касим и Данияр были и есть верные нам слуги: они клятвы своей не рушили…
— Сии татары-то верней нам не токмо греков, а и братьев моих родных, — молвил Иван Васильевич.
— То-то вот греки и в дружбе великой с удельными нашими да со всеми боярами-вотчинниками. Вольный и самодержавный государь на Руси им не надобен — ни тем, ни другим. Вместе они кашу варят.
— Пусть варят! — воскликнул Иван Васильевич.
— Котел сей с кашей кипящей им же на главу опрокинем! Пока мы с тобой живы, вороги…
— Ведаешь сам, государь, — взволнованно прервал отца Иван Иванович, — в животе нашем не токмо Бог волен, но и люди…
Иван Васильевич с любопытством посмотрел на сына и спросил:
— А как ты о воровстве и зле таком мыслишь?
— За тобя страшусь, а первое для сего зла — рука папы. Папские-то слуги в твоих хоромах живут, пьют и едят с тобой за единым столом…
Иван Васильевич нахмурил брови. Заметив это, молодой государь продолжал:
— О сем, батюшка, ты больше меня ведаешь. Яз же тобе еще молвлю токмо о слугах круля Казимира. Вот днесь ты мне сказывал о ладье государственной, а у самого-то руля у нас и фрязины есть, и греки, и ляхи, и татары, и литовские выходцы разные…
— Назови, кто? — приказал Иван Васильевич.
Иван Иванович заколебался сначала, но потом сказал твердо и резко:
— Волю твою, государь, смотреть за иноземцами исполняя, яз и слуги много лжи всякой приметили. Первое — не верю яз князю Лукомскому. Хошь и отъехал он к нам от Казимира, а веры ему нет. Греки с ним в большой дружбе и ляхи, которые у нас служат, бывают у Лукомского. Есть еще братья Селевины, выходцы из Литвы, которые мытниками у ляхов возле нашего рубежа служили. Сии, яко псы, все везде нюхают. Верейский князь с Марьей Андревной…
Иван Иванович замолчал в волнении, но, пересилив себя, добавил:
— В хоромах же у княгини твоей, как ты ведаешь, врач есть и две вещие бабы, которые всякие зелья варят…
Иван Васильевич утомленно закрыл глаза.
— Устал яз, Иване, — сказал он тихо. — Все вот Федор Василича жду. Мыслю, вборзе он из полона воротится. Тогда втроем мы думу о всех злоумышленьях подумаем. Днесь же нам наиглавное — с Тверью кончать. Следи посему за каждым шагом князь Михайлы. Пымаешь саму малость какую, и сей же часец мы на Тверь свои полки поведем… О верейских же яз сам не забуду. С них начинать надобно…
Иван Иванович улыбнулся и, поцеловав у отца руку, вышел из его опочивальни.
В день бабьих именин, сентября семнадцатого, государыня Софья Фоминична обычно праздновала день ангела по второму своему имени, оба государя — Иван Васильевич и Иван Иванович — прибыли к Софье Фоминичне после завтрака с дарами и поздравлениями. Отслушав молебен и поздравив еще раз мачеху, Иван Иванович извинился нездоровьем жены и тотчас же отъехал к себе домой. Старый государь остался на обед. Услышав об этом, Елена, старшая из детей его, захлопала в ладоши, бросилась с радостным криком к отцу:
— Остался, остался, остался!
Государь поднял Елену на руки и нежно поцеловал в обе щеки. Почему-то ему вспомнилось, как в дни детства маленький братец его, Юрий, так же вот заплескал руками от радости, а бабка Софья Витовтовна строго остановила его, сказав:
— Не подобает так княжичу…
Иван Васильевич ласково поглядел на свою любимицу и подумал, что теперь другие уж времена и другие обычаи.
— Девятый годок уж Оленушке нашей, — проговорил он вслух, любуясь дочкой. — Мыслил яз, будет она в мать, маненькая, а она вишь как поднялась, будто сосенка в бору…
— В тобя пошла, — лаская девочку, сказала Софья Фоминична и продолжала, коверкая слова: — Родился так вот: Элен, Феодосия, другая Элен, сего лета в апреле Эудоксия, а ныне яз паки тязела стала, пяти месяс…
Иван Васильевич рассмеялся.
— Чем более детей, семейство крепче, — сказал он шутливо. — Токмо ты девок уж не роди, а то девок-то у нас с тобой четыре есть, а сынов — токмо три…
— Тут не наса воля, а Бозья, — смеясь же, ответила Софья Фоминична.
Иван Васильевич окинул жену быстрым взглядом и заметил, что к тридцати пяти годам она еще больше потолстела, но все же была свежа и моложава.
— Просвирка, — шепнул он одними губами и добавил вслух: — После обеда яз отдохну не более часа, мне надобно…
— А ми на полевин час ране обед соберем, — смеясь, лукаво перебила его Софья Фоминична и, увидев вошедшую кормилицу с пятимесячной Евдокией на руках, пошла ей навстречу, радостно бормоча:
— Миля моя, миля…
Слушая нерусский выговор жены, Иван Васильевич вдруг почувствовал около себя все чужим, кроме маленькой Оленушки. Особенно чужой показалась ему сама Софья — женщина небольшого ума, но хитрая, льстивая, чувственная и злобная святоша. И в этот день было для него особенно убедительным все, что говорил ему о мачехе сын его любимый…
Октября десятого, в пятницу, на третий день, как зима начала становиться, прискакал к отцу перед самым обедом крайне взволнованный Иван Иванович.
— Батюшка, — с трудом выговаривали его дрожащие губы, — бабка-повитуха баит, Оленушка моя родит… Вборзе, баит, родит…
— Ништо, Иване, ништо, — с улыбкой перебил сына старый государь, — так уж от Бога поставлено. Все женки рожают, на том и род человечий держится…
Иван Иванович схватил отца за руки.
— Батюшка, — горячо говорил он, — един ты у меня родной. Молю тя, приезжай обедать ко мне! Приезжай. Колымага моя у твоего крыльца. Легче мне с тобой!..
Когда они приехали в хоромы Ивана Ивановича, там хотя и не было никакой суматохи, но стояла особая тревожная тишина, и слуги исполняли свои обязанности как-то ускоренно, будто спешили куда-то.
У красного крыльца ожидал государей дворецкий Ивана Ивановича, все тот же Данила Константинович, которого, заменив греком, давно уже отпустила от себя Софья Фоминична.
Молодой государь опять заволновался и, побледнев, спросил дворецкого:
— Как с государыней-то?
— Все слава Богу, — с улыбкой ответил Данила Константинович и, поклонившись старому государю, поцеловал протянутую ему руку.
— Ну, пойдем, батюшка, токмо взглянем на княгиню мою, — весело проговорил Иван Иванович, — да сей же часец обедать будем…
— Стол-то уж собран, государь, — доложил дворецкий.
— Добре, добре! — воскликнул Иван Иванович и быстро побежал вверх по ступеням.
Иван Васильевич с улыбкой переглянулся с дворецким.
— Младость сие, Данилушка, — со вздохом сказал он и добавил: — После обеда, как всегда, приготовь постель мне в трапезной…
— Слушаю, государь, — тихо молвил дворецкий.
В покоях Елены Стефановны Иван Иванович стоял возле постели жены, когда вошел туда старый государь. Здесь же были бабка-повитуха и две старые боярыни из приближенных покойной Марьи Ярославны. Все они низко поклонились государю, а он, узнав старых служанок матери своей — Ольгу Тимофеевну да Степаниду Федотовну, поздоровался, назвав их по имени и отчеству.
Встретив взгляд снохи, он улыбнулся и ласково спросил:
— Как тобе, доченька, можется?
Елена Стефановна была тронута приходом свекра.
— Благодаря Богу, добре, — радостно молвила она. — Молю тя, государь, благослови мя, отца вместо…
Как только Иван Васильевич благословил сноху и та поцеловала его руку, к нему приблизилась старая боярыня Степанида Федотовна и, низко кланяясь, молвила:
— Идите, государи, к собе в палаты. Надоть нам роженицу готовить…
За трапезой беседа зашла о разных делах государственных.
— Не успел яз сказать тобе, Иване. Был у меня до твоего приезда дьяк Майко, за ранним завтраком, — начал Иван Васильевич, — вести принес из Пскова. Смерды там пуще прежнего мутят, а на вече снова нестроенья идут и смуты. Повелел яз тайный приказ послать наместнику, дабы масла в огонь подливал…
— Разумею сие! — воскликнул Иван Иванович с усмешкой. — Хочешь ты, дабы Псков сам в руки Москвы пошел, а возьмем Псков-то, можно и на смердах так узду затянуть, что не пикнут…
— Сие все так, Иване, — заметил старый государь, — запомни главное: государю надобно зрить не токмо днешнее, а и то, что через многие лета будет. Посему мыслю яз и до взятия Пскова и после многие льготы смердам дать. Сии мужи — крепкие хозяева и торговцы — не что ведь иное, а лен сеют. Годны они, дабы и из них порубежных помещиков изделать, яко изделали мы помещиков из холопов опальных бояр новгородских. Они и ныне первые из псковичей немецких ворогов на собя принимают. Нам, а может, детям и внукам нашим, они главным оплечьем еще долго будут против Ливонии. Может, уж тобе даже придется испомещать их, то ты земли им поболее прирежь, дабы работников и холопов еще более собе завели. Они же тобе и воями будут.
В это время, слегка скрипнув, отворилась дверь. Боярыня Степанида Федотовна, радостная и взволнованная, вскочила в трапезную.
— Бог сына дал! — воскликнула она. — Государыня здрава, благополучна. Когда же, государи, молебен петь будут в крестовой, забегу покличу вас.
Иван Иванович, побледневший сначала и окаменевший, вдруг ожил и, радуясь и плача, бросился обнимать отца.
— Батюшка, сын у меня! — восклицал он. — Сын ведь, батюшка! Сын!..
Отец, отерев ладонями слезы со щек, перекрестился и проговорил:
— Продлил Господь род наш. Да горит свеча от свечи, да не угаснет вовек!..
На четвертый день после рождения сына, октября четырнадцатого, Иван Иванович сидел у отца за ранним завтраком и, в ожидании дьяка Майко, весело беседовал.
— Хочу тобе и сношеньке, — говорил старый государь, — подарить нечто «на зубок». Хочу, что матерь твоя получила в наделок, вернуть сыну и внуку ее.
Иван Иванович с благодарностью поцеловал руку отца и молвил:
— Сие будет великой радостью Оленушке, ставшей ныне через сына моего кровной родней нашей…
В это время вошел и поздоровался с государями дьяк Майко.
— Будь здрав и ты, — ответил ему государь, — садись. Как новгородцы-то?
— Ночесь токмо привезли их. Мужья на дворе боярина Товаркова, Ивана Федорыча, а жены их с детьми малолетними в иных местах за приставы посажены. Начальник стражи весть привез от наместника твоего. Воротился из бегов в Литву боярин новгородский Иван Савелков токмо сам-третей! Король его не пожаловал, не принял, а опричь того свои же челядинцы ограбили да бросили его…
— И добре изделали! — смеясь, заметил Иван Васильевич. — Ты вот, Андрей Федорыч, вестовым гоном оповести Якова Захарыча, дабы вотчины его к коромольной землице прибавил, а летуна сего поимал…
— Сей птице Яков Захарыч соли на хвост насыплет! — воскликнул Майко. — Более никуда уж не полетит…
Все слегка рассмеялись.
— Ну, иди с Богом, Андрей Федорыч, да пришли-ка мне сей же часец Димитрия Володимирыча.
Когда дьяк вышел, Иван Васильевич оживленно прошелся несколько раз вдоль трапезной и, остановясь у стола, налил до краев два кубка самым дорогим заморским вином и молвил:
— Пью за тобя, сын мой, за сноху мою и за внука моего, нареченного Димитрия…
— И за тобя, батюшка мой и государь! — чокаясь, воскликнул Иван Иванович.
Поставив пустой кубок на стол, Иван Васильевич с радостной и в то же время печальной улыбкой смотрел на сына, допивавшего вино. Когда же тот поставил тоже пустой кубок на стол, сказал ласково:
— Хорошо тобе, Иване. Позади тобя — яз, впереди тобя — Димитрий.
Помолчав, он добавил:
— Впереди же меня — ты, а позади — токмо смерть…
Дверь отворилась, и вошел казначей государев, боярин Ховрин.
— По приказу твоему, государь, — сказал он, поклонился и поздоровался.
— У меня к тобе, Димитрий Володимирыч, недолга беседа. Прикажи принести сюды все из саженья[350] покойной великой княгини моей Марьи Борисовны, Царство ей Небесное!
Ховрин растерялся, побледнел и со страхом глядел в лицо государю. Иван Васильевич почуял что-то неладное. Брови его сдвинулись, руки стали слегка дрожать…
— Сказывай, — глухо произнес он.
— Все сие взяла собе княгиня твоя Софья Фоминична…
— Как ты, злодей, смел позволить? — закричал Иван Васильевич в бешенстве. — О голове своей забыл?
Глаза его горели беспощадной злобой. Ховрин упал на колени.
— По приказу твоему, государь, — с трудом, дрожащим голосом выкрикнул он, теряя соображение. — По приказу твоему…
— Лжа сие! Сказывай правду, а то будет тобя Товарков спрашивать.
— Помилуй, государь, дай мне слово. Забыл ты, государь, как было…
Иван Васильевич, преодолев гнев свой и не спуская глаз с Ховрина, тихо проговорил:
— Встань и сказывай.
Ховрин оправился от страха.
— Сие было, государь, в лето шесть тысяч девятьсот восемьдесят второе,[351] когда царевич Андрей Фомич дочерь свою, Марью Андревну, из Рыма привез…
— Ну? — нетерпеливо молвил государь.
— Сие можно по описям проверить, — продолжал уверенно Ховрин. — Супруга твоя, желая дарить брата и племянницу, приказала именем твоим дары для выбора ей приготовить…
— Помню, — тихо молвил государь.
— О сем яз тогда довел тобе, а ты мне приказал: «Из камней, злата и серебра токмо по четвертому списку и ниже». Яз спросил тобя: «А из женска портища?» Ты же мне приказал: «Сие по ее выбору». Она и выбрала все из наделки светлой памяти покойной княгини твоей.
— А ты не давал бы… — сказал Иван Васильевич.
— Как же мне было государыни и тобя, государь, ослушаться?
Иван Васильевич помолчал, потом ласково обнял боярина Ховрина и поцеловал.
— Прости мя, — проговорил он, — повинен в том, что не упредил тя о саженьи княгинюшки моей милой…
Вдруг снова нахмурил брови и приказал:
— Немедля иди ко княгине Софье Фоминичне, истребуй от нее моим именем оное саженье. Принеси его сюды сей же часец…
— Слушаю, государь! — воскликнул Ховрин, направляясь к дверям.
Софья Фоминична завтракала у себя в трапезной, стены которой были обиты дорогой золотой парчой. Около нее сидел красивый грек средних лет, ныне ее дворецкий, один из Траханиотов, Димитрий Эммануилович, главный ее советник.
Перед ними почтительно стоял старший из братьев Селевиных, Захарий, торговавший в Москве драгоценными каменьями.
— Недобрые вести, — говорил он с трудом, наполовину по-латыни, наполовину по-итальянски, — недобрые вести, государыня. Гонец с грамотой княгини верейской пропал без вести. Ни в Литве его нет, и назад он не воротился…
Чтобы лучше быть понятым, Захарий шепотом повторил сказанное на русском языке, припутывая польские слова. Потом снова перешел на латино-итальянский язык.
— Извини меня, государыня, — сказал он, — плохо я знаю чужие языки, говорю же хорошо только по-еврейски и по-польски, а этих языков ты не знаешь…
В это время вошла служанка Софьи Фоминичны и тревожно прошептала по-итальянски ей на ухо:
— Пришел казначей государев с толмачом…
Софья Фоминична многозначительно переглянулась с дворецким и указала глазами на Селевина. Дворецкий понял.
— Пойдем, Захарий, ко мне, — сказал он, — к государыне пришли важные люди…
— Побудь с ним, Димитрий у себя, — взволнованно добавила государыня. — Впрочем, оставь его лучше у доктора, а сам скорее приходи обратно.
Когда они вышли из трапезной, Софья Фоминична велела служанке скорей принести ей волосник, а также и летник, чтобы прикрыть им сверху свое иноземное платье. Едва она успела переодеться, как вернулся Траханиот и пошел за Ховриным.
Войдя в трапезную, государев казначей, чтобы успокоиться, дольше обычного крестился на образа.
— Будь здрава, государыня, — сказал он, — на многие лета.
— Будь и ты здрав, боярин, — ответила Софья Фоминична и добавила по-итальянски: — Пусть теперь толмач переводит. От кого и зачем ты ко мне пожаловал?
— От имени государя моего, великого князя Ивана Василича, — все еще волнуясь, ответил Ховрин, — дабы взять у тобя, государыня, сей же часец саженье покойной княгини его…
Софья Фоминична побледнела, потом лицо ее пошло красными пятнами. Она взглянула на своего дворецкого — тот был белый, как мел, и губы его дрожали.
— Придется сказать о верейских, — проговорил он по-гречески, — иначе будет хуже…
Глаза Софьи Фоминичны загорелись злобой и ненавистью, и она с гневом выкрикнула Ховрину что-то по-итальянски, а толмач перевел:
— Нет у меня ничего! Саженье подарила я в приданое племяннице своей Марье Андревне. Иди!
Ховрин молча поклонился и быстро вышел.
— Димитрий, Димитрий! — яростно воскликнула по-гречески Софья Фоминична. — Варвар этот меня, царицу, рабой своей сделал! Опутал детьми, любовь мою отнял…
— Молчи, безумная, и у стен есть уши, — остановил ее Траханиот и добавил: — Помни, у тебя уже три сына. Можно поторопить смерть…
— Но пошлет он к Марье за саженьем, — беря себя в руки проговорила Софья Фоминична, — а там, кроме саженья, найдут еще то, что не его, а нашу смерть поторопит!..
— Успокойся, — ласково сказал Траханиот, гладя и целуя ей руки. — Надо упредить верейских. Тотчас же я прикажу Селевину, дабы он племянника своего Иосифа гонцом послал к Марии. На золоте наш гонец скорее, чем государевы вестовым гоном, в Верею поспеет…
Обменявшись мнениями о судьбе саженья, оба государя замолчали в нетерпеливом ожидании. Но Иван Иванович не выдержал.
— Яз мыслю, — сказал он мрачно, — все драгоценности матери ушли уж на разные злые умыслы.
— Ховрин все скажет, — молвил Иван Васильевич, — не охотник яз гадать, да и гадать-то не на чем, опричь как на бобах. Подожди малость, ведь и половины часа не прошло…
В дверь постучали. Боярин Ховрин вошел сильно взволнованный.
— Государыня в гневе великом, — начал он сразу. — Саженье сие, баит она, в наделок племяннице своей отдала…
Иван Васильевич побледнел и крепко сжал губы.
— Опять Верея! — невольно сорвалось с уст Ивана Ивановича.
Старый государь с укоризной взглянул на сына и, обратясь к казначею, приказал:
— Димитрий Володимирыч, приготовь мне опись всего, что государыней взято для Марьи-то. Да позови ко мне Саввушку. Опись-то не задержи…
— Слушаю, государь, — сказал Ховрин, торопливо выходя из покоя. — Опись же сей же часец изделаю.
Иван Васильевич медленно стал ходить из угла в угол.
— Иване, возьми собе правилом, что государю не всегда и не перед всеми можно мысли свои сказывать, — проговорил он, но, увидев вошедшего Саввушку, приказал ему:
— Гони к боярину Товаркову, дабы он немедля с тобой вместе ко мне приехал.
Саввушка поспешно вышел, а Иван Васильевич продолжал молча ходить взад и вперед. Неожиданно он остановился перед сыном и спросил:
— Скажи, какие у тобя полки ближе к литовским рубежам стоят?
— Полки князя Бориса Михайлыча Турени-Оболенского, возле Можая…
— А какие еще есть полки ближе на полдень?
— Нет полков ближе, — ответил Иван Иванович, — опричь малых застав.
Иван Васильевич подошел к столу, где у него хранились всякого рода карты, достал ту, на которой московские рубежи начертаны, и положил сверху на стол. Потом, отворив дверь в сенцы, крикнул страже:
— Пришлите дворецкого!..
— Здесь я, государь, — отозвался дворецкий, подбегая к дверям, — стражу сменял…
Войдя в покои, он поклонился обоим государям и молвил:
— Приказывайте, государи.
— Скажи страже, Петр Василич, — проговорил старый государь, — как приедет боярин Товарков, более никого ко мне не допущать. Сам же поезжай к Димитрию Володимирычу, возьми от него опись, которую жду, и немедля сам привези ее. Иди.
Дворецкий вышел, но дверь снова отворилась, и Саввушка пропустил вперед себя боярина Товаркова, тощего человека с большими синими глазами, с жидкой, но длинной, слегка седеющей бородой. Боярин был резок в движениях и походил своими повадками на какого-то монаха-отшельника. Лицо же его все время передергивалось странной улыбкой.
— По приказу твоему, государь, — сказал он, истово перекрестясь на образа и кланяясь обоим государям.
— Садись, Иван Федорыч, — молвил Иван Васильевич, — а ты, Саввушка, иди и к нам более никого не допущай.
Молодой великий князь по велению государя рассказал Товаркову, какую грамотку Марья Андреевна послала к отцу своему в Рим, где и как эту грамотку перехватили дозоры московские. Товарков слушал жадно, не пропуская ни единого слова, синие глаза его вспыхивали, а на лице чаще играла улыбка.
Рассказал Иван Иванович и о постоянной вестовой гоньбе между Вязьмою, Вереей и Тверью, но о Москве промолчал, предоставляя сказать о саженье отцу самому. Но Иван Васильевич, взглянув на сына, глухо промолвил:
— Сказывай и о саженье.
Товарков насторожился еще более, и, по мере того как двигался вперед рассказ Ивана Ивановича, казалось, что боярин, будто собака, неотступно бежит по незримому следу.
В это время в покой вошел Саввушка и передал Ивану Васильевичу несколько исписанных листков бумаги…
— Петр Василич привез от боярина Ховрина, — прошептал он.
— Добре, — тихо ответил государь, — иди.
Когда Иван Иванович закончил рассказ, старый государь сказал Товаркову:
— Вот тобе, Иван Федорыч, опись наделка покойной княгини моей. Токмо взгляни поострей, нет ли в деле сем, опричь саженья, коромолы какой. Разумеешь?
— Разумею, государь, — ответил Товарков, — успеть бы: не упредили бы нас вороги…
— Иване, — прервал Товаркова Иван Васильевич, обращаясь к сыну, — покличь Петра Василича, дабы принес бумагу и воск.
Дворецкий явился с зажженной свечой, с пером, чернильницей, бумагой и воском. Поставив и положив все это на стол, он вышел.
— Пиши, Иване, — приказал Иван Васильевич сыну: — «Великий князь, государь всея Руси Иван и великий князь Иван Младый повелевают тобе, князю Турене-Оболенскому: сотвори с князьями верейскими, как укажет тобе боярин Товарков Иван Федорыч».
Когда грамота была написана, оба государя сделали на воске оттиски своих именных перстней.
Принимая эту грамоту из рук государя, Товарков спросил:
— Под стражу брать?
— Возьми молодого князя с царевной Марьей. Старика не бери. Иди.
— Будьте здравы, государи, — кланяясь, простился боярин и направился к дверям.
— А как у тобя новгородцы-то? — спросил вдогонку Иван Васильевич.
— Добре, государь, — усмехнулся Товарков, — мой поп-то, Иван Гречновик, уже исповедует их.
— Ну, иди. Ворочайся борзо. Дай Бог тобе удачи.
На третий день после отъезда в Верею племянника Захария Селевина Софья Фоминична за ранним завтраком получила радостную весть. В Москву из Вереи прискакал через село Подол[352] молодой Афанас Григорьевич Яропкин, из смоленских бояр.
Государыня принимала его в тайном покое при одном только дворецком Димитрии Траханиоте.
— Племянник Захария прибыл в Верею, — говорил Яропкин по-итальянски, — к самой ночи, почитай, на сутки ранее Товаркова и князя Турени…
— Успел, слава Богу! — воскликнула Софья Фоминична.
— Упредили, государыня, — продолжал Яропкин. — Успел князь со княгиней Марьей все собрать из казны своей. Взяли всех слуг своих верных…
— А гонец от папы? — спросил Траханиот.
— Тот еще накануне отъехал в Тверь, а оттоле в Литву на Великие Луки.
Софья Фоминична перекрестилась и с улыбкой сказала:
— Теперь я совсем спокойна. Расскажи все подробно.
— Князь Василий Михайлыч, воевода весьма искусный, — начал Яропкин, — мигом все решил. Составил крепкий отряд из лучших и верных конников. Назначил передовые дозоры, выделил небольшую часть отряда, дабы тыл прикрывать на случай погони и с пути ее сбивать…
— Куда же погнал он? — спросил Траханиот.
— К истоку реки Протвы, напрямки к литовскому рубежу. Догадался я, что на Вязьму он побежал, и сам в тот же часец на Москву погнал…
— Ну, а где рубеж он хотел перейти? — спросил Димитрий Траханиот.
— Ведал князь Василь Михалыч, где и какие наши заставы у рубежей стоят. Выбрал самую слабую, у Протвы.
— Ну, а как удалось им? — снова заволновавшись, спросила государыня.
— На другой день, когда я уже обедал в монастырском селе, пригнали туда также некоторые из дворских князя верейского. Говорили мне, что лютый бой был у Протвы. Разбил князь нашу заставу и в Литву перешел, а литовские заставы ему помогли…
— Почему же дворские бежали? — спросил Траханиот.
— Сказывали они, что князя Оболенского испугались. Он вдоль рубежа к Верее от Можая спешил, и боялись боярина Товаркова, который со своим отрядом конников ближним путем тоже в Верее шел. Говорят, в сем бою у Протвы много было убитых и раненых.
Задав еще несколько вопросов Яропкину, Софья Фоминична ласково сказала ему:
— Благодарю, Афанас Григорич, за верную службу. Иди, Димитрий Эммануилич сам проводит тебя из хором. Бог даст, достойно наградим твое усердие, а пока возьми вот это…
Государыня сняла со своего большого пальца золотой перстень с синим яхонтом и отдала Яропкину. Тот почтительно поцеловал ее руку по польскому обычаю и, низко поклонившись, вышел вслед за дворецким.
В тот же день к ночи пригнал вестник и к государю Ивану Васильевичу от боярина Товаркова из Вереи с тайной грамотой. Иван Васильевич тотчас же послал Саввушку за сыном.
Иван Иванович прискакал немедля и, войдя в покои отца, воскликнул:
— От кого вести-то? Мы с Оленушкой глаз сомкнуть не могли…
— От Товаркова грамота, — молвил Иван Васильевич.
Сорвав печать и холст с небольшого столбца, он передал грамоту сыну и нетерпеливо сказал:
— Читай.
— «Будьте здравы, государи! — стал читать Иван Иванович. — По воле Божией, упредили нас московские доброхоты князя верейского. Вестник-то их из Москвы, почитай, на полсуток ранее нас в Верею пригнал. Мне же надо было от Можая более тридцати верст ехать до Вереи, а от Вереи до литовского рубежа всего тоже тридцать верст. Князь же Оболенский Борис Михайлыч саму малость не настиг беглецов-то. Хоша ему вдоль рубежа скакать еще дальше было, всего токмо на час опоздал он к бою у Протвы. За сие же время верейские, почитай, на десять верст вглубь Литвы угнали. Все же князь Борис Михайлыч, литовские заставы прорвав, верст восемь гнался, а более не мог и воротился. Яз же об измене князя Василья и княгини много всего вызнал. Вызнал много и о Твери, и о Москве, и о братьях твоих, государь. Простите, государи, неудачи наши. Сие не от нерадения нашего, а токмо от воли Божией. Бьем челом вам. Ждем приказа вашего, как нам быти. Слуги ваши князь Борис Оболенский да Иван Товарков».
Окончив читать, Иван Иванович воскликнул:
— Никто ведать о сем не мог, опричь мачехи и слуг ее грецких! Требуя у ней саженье, мы сами ее обо всем известили, а она сей же часец упредила верейских. У них меж Москвой, Вереей и Литвой свой вестовой гон есть.
— Может, и прав ты, Иване, — гневно сказал Иван Васильевич, — но князья верейские дорого мне заплатят за саженье Марьюшки! Возьму яз за собя все вотчины их: Ярославец, Верею и Белоозеро! Не будет на свете более удела верейского!..
Иван Иванович внимательно следил за отцом и, когда тот замолчал, тихо промолвил:
— Яз, государь-батюшка, прав был, говоря тобе о большом и малом гнезде, о ворогах отечества нашего…
— Может, яз и более тобя ведаю, — сурово прервал Иван Васильевич сына. — Да отстранить все зло не так легко, как ты мыслишь.
— А Русь сего требует, — осторожно заметил Иван Иванович. — Ворогов надо казнить беспощадно и первее — отнять у них все уделы…
— Ох, Иване, Иване, — мягко произнес старый государь. — Все сие мы деять должны с трезвым разумом, дабы пуще не повредить государству…
Помолчав, Иван Васильевич задумчиво добавил:
— А может, придется и не одних ворогов казнить, а и многих друзей и родных по крови. Неведомо нам, когда и что от нас государство-то потребует…
Наступил ноябрь, — листогной, полузимник, и дни укоротились и потемнели, а солнце даже в полдень не греет. По утрам заморозки, а в садах рдеет рябина, звенят синицы, и на пустырях, среди почерневших лопухов, репейников и прочих сорных трав звонко перекликаются желто-зеленые чижи и пестрые нарядные щеглы…
Давние времена детства и юности мерещатся Ивану Васильевичу, перебивая его размышления о судьбе Руси, и мешают ему.
— Стар становлюсь, — досадливо шепчет он, отходя от окна.
Сегодня он окончательно должен решить дело о вотчине князей верейских так, чтобы другим неповадно было, а вспоминается о том, как отец из плена татарского вместе с князем Михайлом Андреевичем в Москву вернулся. Оба молодые тогда они были: и отец и дядя. И вдруг Илейка ни с того ни с сего как живой пред глазами встает.
Слегка скрипнув, отворяется дверь, и входит Иван Иванович.
— Не опоздал? — спрашивает он, здороваясь с отцом, и садится рядом с ним за стол, собранный для раннего завтрака.
— Есть еще время до прихода Майко, — ответил старый государь и сам спросил: — Как внук-то?
— Добре, батюшка, и матерь его в добром здравии. А как с Вереей?
— Из Вереи пишет мне Товарков, — ответил государь, — плох стал дядя-то мой. Заболел старик от измены сына, от воровства его перед Русью. Вряд ли долго протянет. Хочу ему на дожитие отнятой у него удел-то оставить, вернуть по докончанью…
— А подпишет он докончанье-то?
— Сам просит. Уважить хочу его покорность и старость. Опричь того, в духовной он весь удел свой мне отказывает. Ну да о сем с Майко подумаем вместе…
Дверь быстро отворилась, и еще на пороге дьяк Майко радостно начал:
— Будьте здравы, государи! Слух добрый пришел из Поля про Курицына!..
— Сказывай скорей! — весело воскликнул Иван Васильевич. — Иди садись и сказывай, от кого слух-то?
— От царевича Данияра, — ответил дьяк. — Слух-то степной. Может, и не все верно. Токмо в степных-то слухах всегда зерно правды бывает. Сказывают татарские казаки, которые, как волки, по всему Полю мечутся и до Крыма доходят…
— А ты, Андрей Федорыч, — прервал дьяка старый государь, — саму весть-то сказывай!
— Бают казаки, у султана-де один московский полоняник в великую честь вошел, и от сего зло степнякам будет. Сей русский боярин, бают они, о заключении мира с Москвой у султана молит, дабы Поле вместе в свои руки взять и торговые пути свои беречь от татарского грабежа…
— Всяк со своей колокольни звонит, — заметил Иван Иванович.
— И по своему разуму, — молвил с усмешкой старый государь. — По слуху-то похоже, что речь идет о Федоре Василиче. Дай Бог ему удачи, ежели верно сие.
— Яз мыслю, — радостно сказал Иван Иванович, — опричь Федора-то, никто того баить не может.
Иван Васильевич улыбнулся и весело проговорил:
— Баит он так, словно сокровенные мысли мои угадал! Ну, а топерь, Андрей Федорыч, о верейских делах. Докончанье с султаном — токмо еще журавель в небе, а с князь Михайлой Андреичем — синица у нас в руках.
— Слушаю, государь, — молвил дьяк.
— До тобя, — продолжал государь, — яз с соправителем своим думу думал о князе Михайле Андреиче. Болеет старик-то, плох стал, а ума не теряет. Сам в духовной, которую мне прислал, отказывает удел свой нам. Вот как он пишет: «Свою же вотчину господину и государю великому князю Ивану Васильевичу всея Руси». Просит токмо о слугах — суды и дарованья его сохранить, да молит о вечном помине души его в некоих монастырях…
Иван Васильевич помолчал и, обратясь к сыну, спросил:
— Как, государь, ты мыслишь о том, ежели отдать на дожитье старику удел, и под какое докончанье?
— Отдать, государь, можно, — ответил Иван Иванович, — но лишь под такое докончанье, которое будет согласно с его духовной. Писать еще в докончанье, что лишает Михайла-то сына наследства, а по смерти, согласно духовной, тобе всю вотчину отказывает. О слугах и помине души яз согласен.
— Еще, государи, — вступился в разговор дьяк Майко, — надо указать, дабы не ссылался он с сыном некоторою хитростью…
— Изготовь, Андрей Федорыч, — сказал государь, — докончанье с несколькими списками с него, как мы тут решили, а потом один список князь верейский подпишет при Товаркове и при нем же нам крест поцелует…
В непогодливое время, ноября двадцать первого, когда «Веденье ломает леденье», вернулся из Вереи боярин Товарков. Он привез договор, подписанный князем верейским с великим князем московским «на всей его государевой воле» и утвержденный крестоцелованием.
В это же время вернулись из похода на вогуличей воеводы государевы князь Федор Романович Курбский да Иван Иванович Салтык-Травин.
— Настигнув вогуличей со своими полками из вологжан и устюжан, — говорили воеводы, — мы на них с такой яростью ударили, что враз вороги дрогнули и побегли. Многих за разбои их мы насмерть убили, а прочие все по чащобам да стремнинам лесным схоронились. После сего ни воев их, ни семейных их, никого более не видали. Кругом леса, и бродили мы в них одни. Токмо две-три пустые деревеньки по две избы нашли. Яко звери дикие живут вогуличи.
— От сего нам и Строгоновым, опричь пользы, другого убытка нет, — усмехнувшись, заметил Иван Васильевич и отпустил воевод.
Когда воеводы вышли, государь рассмеялся.
— Плачут, — сказал он и, сдвинув брови, добавил: — а сами, чаю, женок и девок по деревням нахватали немало да Строгоновым продали. У них на соляных-то промыслах мужиков много, у которых женок нет. Поди, девок-то не менее как по рублю продавали…
— Они, государь, своего не упустят, — подтвердил дьяк Майко, оставшись после доклада воевод. — Наши-то воеводы, коли можно, охулки на руки не положат!
— Сколько же из корысти своей у вогуличей они семей разорили, скольких рук лишили! — проговорил Иван Иванович.
— Ништо, Иване, — ответил ему отец. — Перестанут разбойничать, будут Москве покорны, и будет у них тишь да гладь. Будут жить собе, поживать, добра наживать, да и нам дани платить соболями да куницами…
Обернувшись к дьяку, он спросил:
— Ну, а у тобя какие вести, Андрей Федорыч? О Курицыне не слыхать?
— Нет, государь, о нем точных вестей еще нет, — ответил Майко. — Вот из Твери вести о князе Михайле есть. Бают доброхоты наши, в страхе великом он от бегства князя верейского со княгиней. Боится, что Товарков нечто и о нем вызнал. Тайно с крулем Казимиром снова ссылаться начал.
— А ты с доброхотами нашими свои дозоры наряди, а за тайную грамоту князя Михайлы наград не жалей.
— Сие уж наряжено, государь, — сказал дьяк. — Куплен у нас главный из гонцов князя Михайлы. Когда сугубо тайную грамоту в Литву пошлет, он, главный-то, нас упредит…
Иван Васильевич сурово нахмурился.
— На сей раз князю Михайле пощады не будет, — сказал он гневно и спросил: — А как новгородцы? Сии ведь с тверским и верейским из единого гнезда птицы!
— Товарков просил у тобя, государь, приказа о них. Все в воровстве и крамоле против Москвы сознались. Ныне же от всего отрицаются…
— Утре всех поиманных златопоясников и прочих вотчинников, — приказал государь, — повесить без шуму на дворе Товаркова.
В полночь снова мороз прихватил, и с неба посыпался мелкий сухой снежок. Побелел весь двор Товаркова, и заметно на белом обозначились столбы с перекладинами, а на них петли из пеньковых веревок…
До рассвета далеко еще — в ноябре теперь едва брезжить начинает лишь в девятом часу. Можно разобрать сквозь белесую мглу, что где-то за тучами бродит по небу месяц и бросает на все земное мутные отсветы.
Пустынно и глухо по всем улицам и дворам московским, и кажется, будто волны какие-то серые неясно крутом перекатываются. Нигде ни одна искорка не сверкнет, и в небе не мигнет ни едина звездочка. Нигде ни шума, ни стука, ни живого голоса. Тишина. Словно на кладбище…
Вот уже небо как будто яснеть начинает, и третьи уж петухи пропели, а все же ночь даже и не дрогнула. По двору Товаркова заскрипел снег в светлеющей мгле. Тихо выходили из курных изб и жилых подклетей стражи, заплечные люди и палачи подьячего Гречновика, молча становились все у столбов, проверяли веревки и петли… Вот вышел из хором своих после раннего завтрака сам боярин Товарков, окруженной своей стражей. Подьячий Гречновик поспешил ему навстречу:
— Будь здрав, боярин!
— Будь и ты здрав, — ответил Товарков. — Начинай, а то вборзе светать станет…
Гречновик быстро отошел и отдал слугам своим приказания. Снова заскрипел снег по двору, и захлопали двери изб и подклетей. Человек тридцать новгородцев, сгрудясь в темную кучу, медленно пошли к середине двора. Лиц их не было видно, но по всем движениям их ясно чувствовались и тоска и страх их, и вот среди стонов и плача невнятного послышалось:
— Господи, защити…
— Прости и помилуй…
— Пошто, Господи, покинул ны?
Вдруг они в ужасе отшатнулись от виселиц и словно окаменели в неподвижности. Замерли все в зловещих сумерках предрассветной поры — и казнимые и казнящие…
Внезапно и резко ударил колокол к утренним часам, и дрогнули все новгородцы, будто сама земля у них под ногами дрогнула, разом пали на колени друг перед другом, и стал каждый, крестясь и прощаясь, с предсмертной тоской взывать:
— Прости мя, Захарие, мук не стерпя, обговорил тобя…
— Прости, Сергие, обговор мой…
— А ты, Иване, прости меня в том же!
И было все это так необычно, и такой силы были все их слова покаянные, что смущение охватило всех. Сам Товарков растерялся, когда боярин Офонас воскликнул:
— Будем, братие, пред лицом смерти, яко на суде Божием, правдивы и честны! Простим друг другу клеветы наши и обговоры, ибо мук не стерпели. Мы же пред Богом и государем в воровстве не повинны!
В это время по знаку Гречновика бросились на новгородцев палачи и заплечные, похватали и поволокли их к столбам, но Иван Федорович остановил казнь.
— Ждите моего возвращенья от государя! — крикнул он, вскочив на коня.
Иван Васильевич садился за стол к раннему завтраку, когда к нему впустили Товаркова. Видя испуганное лицо боярина, государь спросил с тревогой:
— Какую злую весть привез?
Товарков передал все, как было на дворе его, и горячо закончил:
— Прости, государь, слугу своего, но яз мыслю, на пытке можно солгать, мук не стерпев. Перед лицом же смерти не лгут, когда ото лжи уж никакой пользы нет, опричь греха перед Богом…
Иван Васильевич, сдвинув брови, молчал некоторое время. Потом, остро взглянув несколько раз на Товаркова, промолвил:
— Право ты мыслишь. Милую их от смертные казни. Все же, оковав, в тюрьму вметать их всех, а жен их с детьми разослать за приставы по глухим местам…
Декабря двадцатого, в самом конце рождественского поста, после раннего завтрака, к Ивану Васильевичу, игравшему в шахматы с сыном, пришел князь Иван Юрьевич Патрикеев вместе с маэстро Альберти.
— Яз к тобе, государь, с вестями из Новагорода, — поздоровавшись с государями, сказал воевода и наместник московский. — Прошлое лето по веленью твоему заложили в Новомгороде, на Софийской стороне, новые каменные стены с башнями. Ныне уж по старой основе стены и башни до половины возведены, и к тому дошло, дабы решить, где и какие зубцы и бойницы изделать. На сей случай взял яз с собой и маэстро Альберти…
Знаменитый зодчий и пушечник поклонился обоим государям и, обратясь к Ивану Ивановичу, сказал по-итальянски, а тот перевел отцу:
— Великие государи! Взял я с собой чертеж Кремля нового на случай, ежели вы думу о сем думать захотите…
— Добре, — проговорил Иван Васильевич. — Так вот, поезжай ты, Иване, к собе и возьми с собой думу думать Ивана Юрьича и маэстро Альберти. За корень же мыслей своих то возьмите: рати нам с литовцами, а у моря — с немцами и даже со свеями не миновать. Для торговли нам Варяжское море надобно. В случае же ратей сих Новгород Великий главное оплечье нам будет. Разумеете?
— Разумею, — ответил князь Патрикеев.
— А яз, — заметил Иван Иванович, — о сем твоем умысле давно ведаю.
— Вот вы оба и думайте с маэстро Альберти о строительстве града сего, о пушках и пищалях для него, о вратах, мостах, бойницах, тайниках и прочем. Мне же обо всем великий князь, соправитель мой, доводить будет. Сей же часец жду яз на думу дьяка Майко и Товаркова. Ну, идите с Богом…
Изо дня в день трудился так государь, готовясь в то же время к войне с Тверью, могущей вспыхнуть в любой час. Только семейной жизнью он не жил, держался вдали от жены, хотя и скучал о любимой дочке Оленушке. Было у него к ней особое чувство и больше, чем к другим детям. Чуял он в этой девочке кровь свою родную. Только из-за нее был он на рождественском обеде у своей великой княгини и делал подарки детям и самой Софье Фоминичне.
Обед был торжественный, а государыня нежна и ласкова, но Иван Васильевич все же не остался отдыхать у нее после обеда, а уехал к Ивану Ивановичу и пробыл в гостях у него весь праздничый день до конца…
Вот и январь и февраль провел государь в одиночестве, а первого марта тысяча четыреста восемьдесят пятого года, на Евдокию, именины младшей дочки, когда повеяло ранней весной и засверкало солнце в капелях, привычно потянуло Ивана Васильевича к семье, к ласке, и уюту.
Он велел Саввушке перед обедом подать коня и погнал было к Пушечному двору, но, увидев лазурное безоблачное небо, поскакал вдоль кремлевских стен и выехал через Чушковы ворота на берег Москвы-реки…
Свежий воздух опьянил его, а после легкой рыси он так захотел есть, что почувствовал запах ухи и пирогов. Где-то вот по-весеннему закаркала ворона. Иван Васильевич, сам не зная почему, тихо рассмеялся и, обернувшись к своему стремянному, весело крикнул ему:
— Скоро грачи прилетят!
— Четвертого, государь, — так же весело ответил Саввушка.
Повернув коня, государь поскакал к хоромам своей государыни…
Софья Фоминична никого не ожидала и сидела в будничном летнике в своем тайном покое с дворецким Димитрием Траханиотом на пристенной скамье. Она поправляла выбившиеся волосы слегка дрожащими руками, глаза ее блестели, а щеки пылали…
Частый, тревожный стук в дверь заставил обоих вскочить со скамьи.
Димитрий безмолвно и быстро скрылся через потайную дверь, спрятанную под занавесом. Государыня отодвинула дверной засов. Перед ней стояла испуганная служанка. Дрожа от страха, она сказала по-итальянски свистящим шепотом:
— Сам!..
Потом, оглядев свою государыню со смелостью наперсницы, укоризненно покачала головой.
— Где он? — спросила Софья Фоминична.
— В трапезной, с детьми…
— Иди к нему. Поправь мне волосы.
— Но глаза, щеки! — воскликнула служанка.
— Это он примет на свой счет…
Служанка, заправляя под волосник волосы государыни, рассмеялась.
— Вы правы, — сказала она, — мужчины все глупы и доверчивы. Редкий из них обманет женщину, а нам ничего это не стоит…
Но Софья Фоминична уже не слушала ее, выходя в сенцы. Спокойно и уверенно вошла она в трапезную и сразу, всплеснув руками, радостно воскликнула по-итальянски:
— Какое счастье, дорогой мой!
Она радостно бросилась к мужу, глаза ее блестели, щеки пылали, и она нежно и ласково обнимала его, прижимаясь всем телом.
Иван Васильевич не ожидал такого бурного приема и, стесняясь присутствия детей, сдержанно обнял и поцеловал жену…
За обедом она внимательно ухаживала за государем, сама наливала себе и ему ухи из одной мисы, пила с ним крепкий мед из одного жбана и заморское из одной и той же сулеи. Она казалась влюбленной в него и вполне искренней. Он становился доверчивей к ней, к матери своих детей…
После обеда он остался у нее отдыхать…
Знойные дни стоят в середине июня. По опушкам лесным, по просекам и вырубкам цветет буйно разросшийся кипрей, выбрасывая длинные темно-розовые кисти крупных цветов. Поспевают ягоды всякие: черника, костяника, ежевика, малина и черная смородина…
Палит солнце с безоблачного синего неба, и мужикам и женкам жарко в духоте работать. В потемневших от пота рубахах и сарафанах одни свои покосы в лугах еще доканчивают, другие на княжьих полях по оброку жнитво уж начинают. Страда в самом разгаре, когда руки, затекая, «отымаются», меж плечей болит, и поясница разламывается, ноет нестерпимо. Чернеют поля от людей вокруг Москвы, и лошаденки деревенские с телегами тут же на солнце пекутся.
Не меньше народа и на московских набережных, у стен и башен столицы. Здесь тоже рабочая страда.
Предвидя жестокие и трудные войны с западными государствами, Иван Васильевич спешит перестроить старый Кремль, построенный еще Димитрием Донским, прадедом его, хочет он, чтобы Кремль стал самой неприступной крепостью в мире.
Ежедневно государь сам вместе с сыном и маэстро Альберти объезжает Кремль, указывая, где и как заменять обветшалые стены новыми, с бойницами, где и как возводить башни-стрельни с подъемными мостами, с железными воротами, с тайниками для выхода из крепости, где и как размещать пушки. Приказывает также государь маэстро Альберти найти, где и как ближе подводить к кремлевским стенам воды Москвы-реки и Неглинной, соединяя их подземными каналами с водохранилищами внутри Кремля на случай осады и пожаров. Для этих же целей приказал он по всем дворам и колодцы рыть…
И работа кипит. Непрерывно, от зари до зари, шумит Москва и кишит строителями, полнится говором, песнями, уханьем и криками, грохотом от разгрузки бревен, камня и железа, ударами таранов, разбивающих ветхие стены, осыпающиеся в облаках пыли, дребезгом и звоном железа от ковки скреп и кровельных листов…
Кремлевские и посадские набережные завалены кирпичом, бутовым камнем, бревнами, известкой и глиной. По Москве-реке непрерывно плывут плоты, большие лодки-коломенки, паузки и разные дощаники с теми же грузами, какие лежат на набережных и какие днем и ночью идут к Москве сухопутьем — обоз за обозом. Под самой Москвой, возле ее посадов, вырастают и ширятся целые слободы каменщиков, плотников, кузнецов, землекопов и прочих…
Окидывает довольным взором Иван Васильевич работы кремлевские и говорит сыну, едущему рядом:
— Как в муравейнике, кишит все от строителей. Сердце мне сие радует!
— Люблю и яз, государь-батюшка, — отвечает Иван Иванович, — когда работа кипит и спорится.
— Успеть надо, Иване, — продолжает государь, — сии два оплечья вборзе построить. Одно, главное, здесь, на Москве, другое — в Новомгороде…
— Не ждут нас вороги, государь, — молвил Иван Иванович. — Токмо не забыл ты, что днесь прием вогулича, князя Юзшана, назначен.
— Ништо, — усмехнулся Иван Васильевич, — пождет у тобя малость князек-то. Ему пока князь Патрикеев нашу Москву показывает. Мы же сей часец поедем к Чушковым воротам, где по указанию маэстро Альберта архитектон его Антон Фрязин стрельню с тайником закладывает…
Подозвав к себе стремянного Саввушку, государь приказал:
— Отыщи князя Ивана Юрьича и скажи ему, угостил бы князя Юзшана обедом, а через час после сего был бы в передней моей вместе с вогуличем. Да позови к сему же времени и дьяка Майко…
Примерно через час после обеда в переднюю старого государя, где ожидал его князь Иван Юрьевич Патрикеев и вогульский князь Юзшан со своим толмачом и слугами, вошел отряд стражи в золоченых доспехах и встал вдоль стен и возле престолов. Некоторое время спустя вошли сюда придворные чины из бояр и боярских детей в нарядных кафтанах и заняли свои места.
Наконец в драгоценном одеянии вошли оба государя в сопровождении казначея Ховрина, дворецкого Петра Васильевича и дьяка Майко. Все встали. Стража, сделав на караул, взяла копья к ноге и замерла неподвижно.
Государи сели на свои престолы, а наместник государев в Москве и набольший воевода князь Иван Юрьевич Патрикеев выступил вперед.
— Будьте здравы, государи, — проговорил он громко и низко поклонился.
— Будь здрав и ты, — ответил ему Иван Васильевич.
— Сказывай.
— Государи, — продолжал князь Патрикеев, — челом бьет вам князь Юзшан Асынич вогулицкий, а о чем, сам скажет.
Князь Патрикеев поклонился и отошел в сторону, к своему месту, где обычно сидит на государевых приемах. Князь же Юзшан приблизился к престолам и низко поклонился, коснувшись рукой богатого персидского ковра.
Это был молодой еще человек среднего роста, крепкого сложения, с шапкой черных густых волос. Карие узенькие глазки поблескивали над слегка выдающимися скулами его широкого лица и светились умом.
— Будьте здравы, государи, — сказал он и поцеловал руки у обоих.
— Садись здесь, Юзшан Асынич, подле нас, — приветливо обратился Иван Васильевич к князю и спросил: — Добре ли дошел?
— Добре дошел, господин и государь мой, — ответил через толмача Юзшан, садясь на указанное место, и, делая знак слугам своим, добавил: — Но прими преж всего дары мои…
К престолам подошли, низко кланяясь, шесть слуг, и у каждого из них было по связке из пяти прекрасных собольих шкурок, другие шесть слуг положили у ступеней престолов по такой же связке куньих шкурок.
Иван Васильевич, знавший толк в мехах, остался весьма доволен подарками вогульского князя. В это время по знаку Юзшана подошел к государям еще один слуга — с берестяным туесом, видимо с чем-то тяжелым, и поставил его на пол перед государями.
— Что там? — с недоумением спросил Иван Иванович.
— Медная руда, государь, — быстро ответил через толмача вогульский князь. — Владыка пермский Филофей от твоего имени о сей руде пытал у меня много раз. Вот яз и привез ее на пробу…
Юзшан быстро встал и, сняв крышку с туеса, набрал в обе руки темно-серой руды и стал показывать государям. Иван Васильевич оживился, встал с престола и взял руду из рук вогулича. Это были довольно хрупкие обломки каменистой породы. Разломив один кусок, государь сказал с веселой усмешкой дворецкому:
— Днесь же, Петр Василич, отправь на Пушечный двор. Пусть маэстро Альберти посмотрит руду и скажет, как он о сей руде разумеет. Тобе ж, Юзшан Асынич, спасибо за все дары и за руду. Порадей токмо разыскать добре, где руда сия залегает. Сей же часец прими мои дары.
Иван Васильевич указал на золоченые доспехи, на серебряные чарки и кубки, на серьги и обручи с самоцветами, взял из рук казначея Ховрина саблю в золоченых ножнах с алмазами, яхонтами и бирюзой и, передавая ее князю Юзшану, сказал:
— Дарю тобе, опричь иных даров, доспехи и саблю сию драгоценну, как верному слуге моему и князю земли Вогулицкой. Хочешь жить мирно — подпиши докончанье: о покорности мне, о данях и выходах и клятвой скрепи все, яз же оставлю тобя князем на твоей земле.
Иван Васильевич замолчал, грозно сдвинул брови и, не спуская острого взгляда с князя Юзшана, сурово продолжал:
— Ежели крамолу начнешь против меня, ссеку тобе голову, а землю твою за собя возьму. Посажу воеводу своего с крепкой заставой и с пушками.
— Хочу служить тобе, государь, — заробев и низко кланяясь, ответил Юзшан, — и докончанье с тобой подпишу на всей воле твоей. О сем и челом бью…
Июль уж приближался к концу, а московские лазутчики никаких нужных вестей из Твери еще не перехватили. Дьяк Майко волновался, боясь гнева государева, и вдруг сегодня, накануне первого августа, ему великая радость. Прибыл на рассвете гонец от лазутчиков, привез грамоту к королю Казимиру от великого князя тверского, скрепленную печатью Михаила Борисовича.
Дьяк приказал подать коня и помчался немедля к государю, захватив с собой гонца на случай каких-либо вопросов. В хоромах Ивана Васильевича его провели прямо в трапезную, куда государь только что вошел и, крестясь, садился за стол.
Сияющий дьяк Майко радостно поздоровался с государем и молча протянул ему грамоту…
— Перехватили? — весело усмехнувшись, спросил Иван Васильевич.
— Перехватили, государь, — ответил, смеясь, Майко, — ныне князь Михайла на сей грамоте, яко щука на жерлице. Никак уже не сорвется. Добрую уду сам собе изготовил…
— Завтракал, Андрей Федорыч? Нет? Ну, садись за стол со мной, — приветливо молвил Иван Васильевич и, обратясь к дворецкому, добавил: — А ты, Петр Василич, пошли Саввушку за Иваном Иванычем, прибыл бы он ко мне сей же часец.
За завтраком Иван Васильевич шутил, расспрашивал дьяка, какие у него вести о делах в Чехии и Венгрии, спрашивал, как ведет себя союзник его, король Матвей Корвин, и собирается ли воевать с Казимиром.
— Помни, Андрей Федорыч, — сказал государь, — как почнем поход на Тверь, составь такую грамоту от меня королю Матвею: «Яз, мир и дружбу с тобой храня, начал войну с князем тверским, союзником исконного ворога твоего короля Казимира, и ты по нашему договору бы днесь же на Польшу…»
— Добре, государь, добре сие измыслил! — воскликнул дьяк Майко. — Ежели Матвей-то и сворует в сем разе, грамота твоя Казимира испугает. Мы же все так нарядим, чтоб Казимиру о сей грамоте ведомо было…
— Право разумеешь, — одобрил Иван Васильевич, — ибо стар стал Матвей-то, покоя ищет, избегает ратей. Мало верю в его помочь…
Он задумался и молча продолжал завтракать, молчал и дьяк. Когда же государь заговорил с дворецким, Майко осмелился спросить, не желает ли государь узнать от гонца, которого он взял с собой, как лазутчики грамоту перехватили…
Иван Васильевич усмехнулся.
— Мелочь сие, Андрей Федорыч, — молвил он и, увидя входящего сына Ивана, весело крикнул: — Завтракал, Иване?
— Завтракал, — ответил тот, здороваясь с отцом.
— Ну, читай грамотку сию князя Михайлы, Андрей Федорыч баит, по-латыньски писана…
Иван Иванович быстро схватил грамоту и прочел ее дважды.
— Ну? — нетерпеливо молвил государь.
— Тут титулы, семейные дела, всякие жалобы, — ответил Иван Иванович, — сего читать не буду. Главное прочту токмо. Пишет Михайла королю: «Ежели твое величество в ближние дни не пришлет полки свои с великим нарядом пушечным и мы заедино не ударим на Москву нечаянно, то Иван отымет у меня половину тверской земли, а у тобя половину Литвы».
Иван Васильевич зло рассмеялся.
— А он не токмо на дуде игрец, — сказал он резко, — а кое-что и разуметь может! Токмо отымем мы не половину, а все его княжество! Днесь же пошлем ему складную грамоту. Слагаю ему крестное целованье…
Обратясь к дворецкому, он приказал:
— Пошли, Петр Василич, гонцов за князем Патрикеевым и за воеводами, которых он укажет, да на Пушечный двор за маэстро Альберти. Зовет их-де государь на совет прибыть с ратными чертежами.
Потрясенный неожиданным оборотом дел, князь Михаил Борисович в великом испуге призвал к себе владыку тверского Вассиана, сына знаменитого воеводы московского князя Ивана Васильевича Стриги-Оболенского.
— Молю тя, отче, — просил его князь Михаил, — попечалуйся перед князем Иваном Васильевичем. Чтит он память отца твоего покойного, преклонит он ухо к словам твоим. Бей от меня челом ему на всю волю государеву…
Владыка Вассиан горько попрекал великого князя тверского за кровный союз его с неверным королем, еретиком латинским.
— Худо содеял ты, государь, — говорил он, — в ущерб государству московскому и церкви православной. Женился ты на внучке короля и союз с Польшей крепишь. Для унии и для папизма на Русь дорогу пролагаешь…
Князь каялся, клялся с королем все порвать и снова просил вступиться за него, и владыка смягчился и обещал ему отъехать завтра же с боярами в Москву бить челом государю…
Августа двенадцатого, в понедельник, Вассиан прибыл в Москву к обеду. Остановился он у митрополита Геронтия и просил его довести о тверском челобитье до государя Ивана Васильевича. Просьба успеха не имела — государь челобитья не принял.
Дней через пять в Москву от князя Михаила прибыло скорым вестовым гоном второе посольство — от всех князей и бояр тверских, во главе с князем Михаилом Димитриевичем Холмским, с тем же челобитьем, но и этого посольства Иван Васильевич не принял; сам же послал гонца к наместнику своему новгородскому, к боярину и воеводе Якову Захарьевичу Кошкину-Захарьину, дабы шел он немедля к Твери со своей воинской силой.
Как всегда, не торопясь, Иван Васильевич подготовлял и ныне поход, а выходило у него скорей, чем у других, ибо у него никаких недоделок не было. Все заранее обдумывал государь, всякое возможное препятствие на походе и все меры, чтобы устранить его.
Выступать же он решил из Москвы вместе с Иваном Ивановичем августа двадцать первого, взяв с собой всех пушечников под начальством маэстро Альберти, приказав и братьям своим, князьям Андрею большому и Борису на Тверь идти из своих вотчин одновременно с московским войском.
Эта вторая война с Тверью задумана была государем Иваном Васильевичем совсем по-иному.
— Без крови хочу тверское княжество взять, — сказал он сыну. — Ныне есть у нас пушки, которые еще дальше, чем прежние, бьют. Без вреда для собя можем их стены сверху донизу разбить, а силы ратной у нас вдвое больше, да и наши-то вои лучше ихних…
— А с грабежами да с полонами как будем? — спросил Иван Иванович.
— На сие запрет строгий, за сие грозно казнить буду, — сурово сказал Иван Васильевич. — Днесь же, Иване, не позже, составь о сем приказ братьям моим и всем воеводам нашим, дабы помнили, что не с погаными рать у нас, а со своими православными, что казним мы токмо князя да ближних слуг его за измену их крестоцелованию. Приказ же сей ты с гонцами братьям моим и воеводам по полкам пошли.
— А когда, государь, полкам из Москвы выступать? — спросил Иван Иванович.
— Как нами с тобой удумано. К ночи выступает маэстро Альберти с пушкарями и конным полком. Утре до рассвета идти передовому полку, к ночи — большому полку. На двадцать первое августа после раннего завтрака идти нашим полкам и нам самим с ними…
Снова идут на Тверь полки московские. Тем же путем идут, как и в первый раз шли. Над полями жаворонки от зари до зари звенят — последний у них, третий выводок. По вечерам же и на рассвете из луговых низинок, где колдобинки с водой от родничков овражных или широкие болотца, заросшие камышом и осокой, слышно, как плачут чибисы, собираясь уже перед отлетом в стаи, и крякают утки.
— Лету конец приходит, — задумчиво молвил Иван Васильевич.
— Люблю яз сие время, — с улыбкой ответил сын. — Хорошо ранней осенью. Тишина особая и в полях и в лесах, и солнце не печет, а токмо сияет да ласково греет…
— Надо быть, тверской рубеж переходим, — усмехаясь, перебил сына Иван Васильевич, — и, видать, бежали заставы-то ихние.
— Сие значит, государь-батюшка, — весело ответил Иван Иванович, — идут уж полки наши: и передовой, и большой, и даже пушечники, по тверской земле…
— Пятый день на походе мы, — продолжал старый государь. — Хоша и не спешим мы, а все же днесь пушечников нагоним.
— Мыслю, под самым Клином нагоним, — молвил Иван Иванович. — Вестники от них сказывали, великие грозы там прошли с ливнями. Все дороги размыло, — телеги с пушками вязнут. Маэстро ждать будет, пока дороги малость провянут…
— Верно, — сказал Иван Васильевич. — Отошли сей же часец гонцов в Клин с приказом нашим, дабы не токмо пушкари, а и все прочие полки нас в Клину ждали. У нас не горит, нечего коней и людей зря истомлять. Сколь отсюда верст до Клина-то?
— Верст двадцать пять будет…
— Значит, успеют они туда за два часа, а то и за полтора прискакать и все войско наше задоржать, — сказал Иван Васильевич и дал знак конникам, чтобы ехали легкой рысью.
Иван Иванович подозвал начальника своей стражи и приказал ему взять с собой двух конников на лучших конях да с запасным конем и немедля скакать в Клин, задержать там все войско до приезда государей.
Когда он возвращался к отцу, гонцы обогнали его и, проскакав вдоль всего полка, быстро скрылись из виду.
Гонцы эти поспели в Клин вовремя, и там все полки московские уж в обед радостно встречали обоих государей.
Объехав войска и пушечные обозы, государь и его соправитель обедали вместе со всеми своими воеводами, среди которых были из наиболее известных: князья Иван Юрьевич Патрикеев, Данила Димитриевич Холмский, Семен Иванович Ряполовский, Борис Михайлович Туреня-Оболенский, братья Бороздины, Семен и Василий Романовичи, князь Федор Иванович Бельский и другие, не менее чтимые…
За обедом было весело. Словно все это и не на войне происходит, а в мирное время, на торжественном празднике. Все шутили, пили здравицы, только гонцы от дозоров и лазутчиков неизменно прибывают из часа в час, и дума государева ведает о каждом шаге князя тверского и его воевод.
— Мечется князь-то Михайла у собя в Твери, яко зверь в клетке, ото зла и страху, — злорадно молвил государь Иван Васильевич.
— Мыслю, — сказал, смеясь, князь Иван Юрьевич Патрикеев, — сам-то он не ведает, что деять, а его бояре да воеводы, чаю, токмо одного ищут — как бы повыгодней отсесть под твою руку, государь.
— Верно, верно, — зашумели кругом, чокаясь кубками, воеводы, — за здравие государей наших!
Сентября восьмого войска государей московских соединились с войсками князя Андрея углицкого и князя Бориса волоцкого под Тверью и обступили со всех сторон стены крепости. Маэстро Альберта грозными рядами расставил дальнобойные пушки, жерла которых навел на ворота и на бойницы стен и башен.
Подъехав к государям, наблюдавшим за приготовлениями, он почтительно поклонился и доложил через толмача своего:
— Все мной для осады изготовлено, государи. Прикажете пристрел начать? Наперво, мы в главные вороты ядром ударим. В другой-то раз пальнем в верхнюю башенную бойницу, а из третьей пушки — по стенным зубцам вправо от башни…
— Добре, — согласился государь Иван Васильевич, — бей.
Маэстро Альберти отъехал и, встав лицом к пушкарям, махнул рукой. Тотчас же одна из передовых пушек сверкнула в дыму огнем, грянул выстрел, и тотчас же вслед за ним ядро гулко грохнуло в железные ворота.
С проездной башни ответили залпом.
— Ишь, какими проворными стали топерь, — с улыбкой заметил Иван Иванович. — В первую-то осаду чуть не через полчаса отвечали…
Маэстро Альберти снова махнул рукой, снова грянул выстрел, и от одной из бойниц проездной башни полетели обломки. Третья пушка по знаку маэстро ударила в стенную бойницу справа от проездной башни…
— Браво, маэстро, браво! — крикнул Иван Иванович по-итальянски, когда маэстро Альберти снова подскакал к государям.
— Счастлив служить вам, государи, — через своего толмача ответил маэстро. — Как еще и что мне делать прикажете?
— Наряди все, маэстро Альберти, — приказал государь Иван Васильевич, — дабы в субботу, десятого, можно было ровно в полночь все посады тверские враз зажечь, а на рассвете грянули бы пушки со всех сторон! Бить же по граду до восхода солнца…
— Слушаю, государь, — сказал маэстро и почтительно спросил: — А что прикажешь делать на другой день, одиннадцатого, в неделю?
— До обеда отдых дашь пушечникам, — приказал Иван Васильевич, — после снова по граду бей! Скажи, каков бой-то у тверских пушек?
— Не досягает стрельба-то их до нас.
— Добре сие, маэстро, — продолжал государь. — Более не надобно изо всех пушек бить, токмо отдыху и покоя им не давай. О прочем после скажу. Иди с Богом.
В воскресенье, сентября одиннадцатого, в самый обед было спешно собрано в государевой ставке совещание воевод, бояр и дьяков. Докладывал набольший воевода князь Иван Юрьевич Патрикеев.
— Государь, — говорил он в волнении, — есть наиверные вести из Твери от доброхотов наших. Собирается днесь князь Михайла с княгиней своей, с казной да с дружиной в Литву бежать через тайники подземные. Один у них на запад выходит, а другой — вниз по Тверце-реке к самому берегу в густом бору. Там у них лодки и кони…
Государь Иван Васильевич доволен и весел.
— Пущай его бежит, — перебивает он воеводу, — пущай…
Воеводы озадачены, растеряны, а Иван Иванович нетерпеливо восклицает:
— Прикажи, государь, дозоры выслать, заставы и засады нарядить!
Иван Васильевич нахмурился…
— Токмо верно ли сие? — резко спрашивает он.
— Как же не верно? — кричит князь Иван Юрьевич. — У них уже вся казна собрана! Князь со княгиней и вся дружина их в путь готовы, токмо неведомо никому, через какой тайник и когда побегут.
— Добре, — прерывает его старый государь, — слава тобе Господи!..
— Прикажи, государь, — настаивает князь Патрикеев, — время идет, убежит он…
Иван Васильевич быстро встает и сурово приказывает:
— Воеводы! Ежели верно, что Михайла-то бежит, добрый путь ему, а ежели кто помешает ему — голову тому ссеку!..
Бояре и воеводы бледнеют от волнения и переглядываются между собой, а Иван Иванович не выдерживает и срывающимся голосом выкрикивает:
— Пошто так, государь? Не разумею яз, пошто сие…
Среди бояр и воевод ропот, невнятно звучат голоса, но с явным раздражением…
Иван Васильевич, оглядев всех, гневно повторяет:
— Голову ссеку ослушнику, не щадя ни роду, ни звания! Что глядите, яко безумные? Службу забыли? Немедля приказ мой всем полкам передайте!
Помолчав и немного успокоясь, он насмешливо промолвил:
— Ежели сами не разумеете, скажу вам. Бежит Михайла-то, — значит, сам перед всей Русью от великокняжеского стола своего отказывается! Сам он с собя венец государя сымает, а наследник-то у него един — Иван Иванович, внук великого князя Бориса Александровича…
— Прав ты, государь! — воскликнул Иван Иванович. — Прости, государь-батюшка, мы — дети пред тобой неразумные…
— Уразумели, государь! — заговорили воеводы. — Право ты мыслишь!..
Иван Васильевич, досадливо отмахнувшись, обратился к маэстро Альберта:
— А ты же, яко воевода пушкарей, вели токмо изредка палить по граду из пушек. Не по стенам бить, а чрез них: стены-то нам самим потом пригодятся…
На другой день, в понедельник, когда ласковое сентябрьское солнце подымалось по безоблачному небу к самому полдню, торжественно зазвонили в Твери во всех церквах.
Иван Васильевич приказал прекратить обстрел и встать всем полкам в боевой порядок.
Оба государя на конях, сопровождаемые придворными и стражей, выехали вперед и, став рядом, смотрели на Тверь. Град тверской с разбитыми башнями-стрельнями, окруженный обгорелыми печами и пепелищами сожженных посадов, казался особенно жалким и беспомощным при торжественном звоне.
Вот загремели главные железные ворота и медленно открылись, но не выскочили из них стремительно конники, сверкая саблями, а медленно вышел крестный ход, поблескивая крестами, хоругвями и ризами духовенства.
Впереди всех шел с клиром своим владыка тверской Вассиан, следом за ним — воевода тверской князь Михаил Димитриевич Холмский с братьями и с сыном, далее другие князья и бояре и, наконец, все земские люди.
Из уважения к крестному ходу оба государя и придворные их спешились, обнажили головы, одни — сняв шлемы, другие — летние колпаки.
Владыка Вассиан, а с ним все князья и бояре низко поклонились, коснувшись рукой земли. Земские люди встали на колени.
— Государи великие, — громко заговорил Вассиан, — пришли мы все к вам на всю волю вашу, с покорной главой!..
— Будьте здравы, государи, на многие лета! — прокричали князья, бояре и земские люди.
Вперед выдвинулся князь Михаил Димитриевич Холмский и, опять земно поклонившись, произнес:
— Государи, ото всей Твери и ото всего тверского княжества повестую вам: «Князь наш великий, Михайла Борисыч, все крамолу против Руси ковал, а ныне вот устрашился возмездия Божеского и человеческого, ныне духом изнемог он и бежал в Литву, к королю Казимиру, к ворогу Руси православной. Сим отрекся от великокняжеского стола своего, от вотчины и от нас всех, людей своих. Мы же челом бьем вам, государи. Молим — примите нас со всей тверской землей под руку свою, примите от нас на сем крестоцелование».
Воевода тверской снова земно поклонился, а все земские люди, стоя на коленях, восклицали:
— Примите, государи, крестоцелование наше!
— Хотим под Москву! Под руку государя всея Руси!
— Быть по сему! — громко сказал Иван Васильевич и, благословившись у владыки Вассиана, сел на коня.
Примеру его последовал Иван Иванович и все их придворные.
— Будьте здравы, государи, на многие лета! — радостно кричали тверичи.
Иван Васильевич, глядя на них с коня своего, дал знак к молчанию. Все стихло.
— Днесь же посылаю в град ваш бояр своих Юрья Шестака да Костянтина Малечкина и дьяков своих Василья Далматова, Ромодана Алексеева да Леонтия Алексеева тоже, с крепкой стражей, дабы привести к целованию всех гражан и от ратных обид беречи, дабы вои наши вас не били и не грабили…
— Будьте здравы, государи!.. — еще радостней закричали тверичи. — Будьте…
По знаку государя крики сразу оборвались.
— В пятнадцатый же день сего месяца буду яз в Твери с моим сыном Иваном у Святого Спаса. Там же благословлю его тверским великокняжением, яко внука, родного князю Борису Лександрычу, покойному вашему государю тверскому.
В тысяча четыреста восемьдесят шестом году, в конце февраля тихо, без ветра, наползли на Москву снеговые тучи, тяжело громоздясь в небе, вдруг рассыпались белоснежным пухом, и со вчерашнего вот дня, мелькая перед слюдяными окнами, все падают и падают из них пушистые хлопья.
Государь Иван Васильевич в ожидании раннего завтрака задумчиво глядел в окно сквозь скользящую вниз снежную завесу и смутно видел, как пухнут сугробами улицы, как кусты и деревья в садах набухают от снега, как все кругом незаметно меняет свой облик, расплываясь в зыбкой нарастающей белизне. Тишина стоит глубокая, но кругом все непрерывно и неясно двигается, и все вот так же неясно и зыбко в мыслях государя.
Выплывают из каких-то глубин прошлого картины счастья и горя, появляются и исчезают дорогие образы милых и близких сердцу, с кем пережито было так много радостей и горестей жизни…
За завтраком Иван Васильевич был такой же задумчивый и рассеянный, хотя мысли его переменились. Он думает теперь о военном строительстве в Новгороде и Москве, о главных «оплечьях государства», об укреплении Твери и городов вдоль литовских рубежей…
— Не избыть войны с Литвой, — шепчет он, наливая себе в кубок любимого итальянского шипучего «Асти», — не избыть…
Вдруг он вздрагивает от неожиданности. Стремительно вбегает верткий толстяк дьяк Майко, оставляя за собой настежь отворенную дверь.
— Прости, без зова, государь, — восклицает он, все оглядываясь назад. — Прости, государь!..
Иван Васильевич с недоумением смотрит в дверь и вот, не веря глазам своим, видит, как, торопясь и, видимо, сильно волнуясь, входит Курицын.
— Государь, государь мой! — вскрикивает Курицын и хочет встать на колени, но Иван Васильевич крепко обнимает его, троекратно лобызает и говорит растроганно:
— Ждал тобя дни и ночи. Понуждал Менглы-Гирея, короля Матвея и воеводу молдавского Стефана на защиту твою…
— Ведаю, государь, — говорит Курицын, целуя руки великого князя, — и за счастье свое благодарю тобя и Бога…
— Семью свою видел?..
— Видел. С ночи приехал…
Курицын обрывает свою речь и низко кланяется, касаясь рукой пола.
— С Тверью тобя, государь! — радостно говорит он.
Иван Васильевич, вспомнив о Твери, обращается к дьяку Майко:
— Наряди-ка, Андрей Федорыч, сей же часец вестника в Тверь к великому князю Ивану Иванычу. О чем вестника посылать, сам разумеешь. К обеду приходи…
Майко вышел.
— Рад яз. Рад тобе, Федор, — горячо говорит Иван Васильевич. — Ну, садись за стол, выпьем за приезд твой. Потом ты мне все расскажешь, как по ту сторону нас видят, чего хотят, чего боятся, чем грозят. Сказывай токмо наиглавное и тайное, о чем лишь нам с тобой ведать надлежит. О прочем на думе доложишь…
Приказав никого не допускать к себе до самого обеда, Иван Васильевич весело и радостно говорил о военных успехах сына своего Ивана Ивановича, о рождении внука, о присоединении Твери и верейского удела…
— Ну да ты, Федор Василич, еще с сыном моим обо всех делах сиих побаишь. Яз же хочу тобя слушать.
— Изволь, государь мой, — начал дьяк Курицын. — Прежде яз о посольстве своем к угорскому королю Матвею доведу. Докончанье с тобой о взаимной помощи подписал он согласно воле твоей. Привез от него рудознатцев, зодчих да умельцев всякого литья — пушечников и прочих. Токмо в ратную помочь короля не верю…
— Пошто?
— Покоя ищет. Остарел. Захватил всего много под руку свою. Растерять боится, да и к Рыму ухо склоняет. Нелады у него с цесарем германским и его сыном, королем рымским.
— Так и яз о нем мыслю, — сказал Иван Васильевич. — Что ж там наиглавное, за рубежами нашими?
— Рым и Царьград, — горячо заговорил дьяк Курицын. — Папа Иннокентий токмо денег ищет везде для ради кормления множества жен и детей своих. Ядовито про него рымляне бают: «Святейший отец наш — отец всех детей в Рыме!» Для сего и новый поход на султана проповедует и великую казну собирает. В то же время и с султана турского великую дань берет за брата его родного, которого в заключении держит у собя в Рыме, дабы тот не мог Баязета с престола скинуть. Сам же султана на думу наводит. Возможно-де, когда крестовый поход начнется, то и брат его пойдет с крестоносцами…
— Хитер, нечестивец, — заметил Иван Васильевич, — а Баязет-то все сие добре разумеет?
— Разумеет, государь, — ответил дьяк, — посему и на нас оглядывается. Султан-то и ратную пользу от нас и торговую весьма ценит. Иннокентий же круг собя всех христианских и неверных государей путает. Круля Казимира он совсем в свои руки взял, помочь ему обещает против Москвы. С Ганзой дружит, а через нее — с Господой новгородской. Везде у него лазутчики и соглядатаи из монахов ордена святого Доминика, инквизиторов: в Польше, в Литве, в Ливонии, и у татар, и у нас в Москве, и в уделах, и в Новомгороде, и возле всех рубежей наших. Опричь монахов, много у него и светских соглядатаев из греков и фрязинов. Ко всем государствам рука папы тянется, чтобы кровь человеческую лить, смутами народ зорить, а собе злато собирать. Есть даже доброхоты у папы и среди епископов и попов наших, которых мечта блазнит такую же власть иметь, какая у рымской церкви есть. Хочет государствовать над всей Русской землей.
— На сие у них зубов нет, — мрачно проговорил Иван Васильевич, — а монастырских темниц у нас хватит. Ну, а как же ты сам обо всем мыслишь?
— Яз, государь, еще в полоне будучи, все видя и слушая, уразумел главное. Все зло для Руси идет из Рыма, от папы. Повел яз единожды речи и с турскими пашами о зле рымском, а те сему рады. Бают, что им зло тоже из Рыма и что сам султан давно о дружбе с Москвой думает.
— Ну, а как Баязет о государствовании и о силе нашей разумеет? — спросил Иван Васильевич. — Видал ты его, беседовал с ним?
— При отпущенье своем видал, и была у меня краткая беседа с ним. Видом он не похож на татарских ханов. Одеяние его и шапка — как у царей грецких были. Волосы у него долги, усы и борода клином. Важен вельми и величав. Почитает он нашу державу сильней всех прочих. Спрашивал меня, пошто мы купцов своих не пущаем в турские земли, от сего царству его ущерб, да и Москве тоже. Дружбы с нами хочет…
— А о Литве и о Польше что он сказывал?
— От сего уклоняется, — ответил Курицын, — но предлагает любовь и дружбу для-ради торговли меж нашей и его державой, и яз, государь, по разумению своему, мыслю: сие будет нам на пользу и даже в делах с папой и с христианскими королями…
— Верно, Федор Василич, верно! — одобрил государь. — А Бог даст, мы, может, потом с султаном-то и ратное докончанье свершим. А как христианские короли о нас мыслят?
Курицын насмешливо улыбнулся.
— Смеху подобно, — сказал он, — одни нас все еще данниками татар почитают, а иные мыслят, что мы под рукой короля польского, с Литвой путают. Ничего о нас точно не ведают и ни за какую державу не считают. Более иных о нас ведают король Матвей угорский да воевода Стефан молдавский, и то быль с небылицами плетут.
— Ну, сие пока на пользу нам, — молвил Иван Васильевич.
— А папе еще более на пользу, — заметил Курицын.
— Пошто?
— По то, — ответил дьяк, — что папа о нас более всех правды знает, но от других таит, дабы легче государей иноземных за нос водить…
Иван Васильевич задумался и тихо проговорил:
— Умен ты, Федор Василич, вельми умен…
— У папы-то на словах, — продолжал Курицын, — уния и крестовые походы для всего латыньства, а на деле — через Польшу, Ганзу и немцев поглубже в Русь когти свои запустить. Мыслит он Польшу великой державой изделать, а нас, яко Литву, под руку ее поставить…
— На сем подавится! — резко заметил Иван Васильевич и закончил: — Днесь за обедом ничего сего не сказывай про наши с тобой думы. Говори токмо о докончанье с королем Матвеем да о дружбе с султаном. О главном же мы еще втроем подумаем, когда сын мой из Твери пригонит.
Государь помолчал и улыбнулся.
— Когда ты со мной, Федор, — промолвил он, — разум мой глубже, а душа возвышается до любомудрия. Много яз мыслил о минувшем, о днешнем и о грядущем. И вот в сей часец враз все уразумел. Наше — токмо минувшее. Днешнего нет — всякий миг оно от нас непрерывно уходит в минувшее. Грядуще нам не ведомо, о нем токмо гадать можем…
— Ты, государь, грядущее всегда точно угадываешь! — воскликнул Курицын.
— Сие бывает, Федор, токмо в делах ратных и государственных, — грустно заметил Иван Васильевич. — В своих же делах человечьих ведаем мы с тобой, как и все люди, токмо минувшее…
— В котором и живут все радости и все горести наши, — тихо добавил Курицын. — С каждым днем растет минувшее-то позади нас, пока и мы сами не уйдем в него навеки. Мое-то вот минувшее уже на двенадцать лет длинней твоего…
Собеседники замолчали и задумались каждый о своем. Взглянув на Курицына, Иван Васильевич слегка усмехнулся.
— Все же, Федор, не подобает мудрецам уныние, — сказал он. — Древо жизни на земле вечно, а мы — токмо листья, которые меняет оно по воле Божьей. Отпадем мы от древа все, ныне сущие, а дети и внуки нас сменят, потом и они друг друга сменять станут, и так вот будет на вечной смене Русь наша жить вечно…
На четвертый день марта, в самый грачиный прилет, соправитель государя Иван Иванович выехал в Москву, оставив в Твери свое семейство, а «собя вместо» для государевых дел назначил своего престарелого наместника, князя Василия Федоровича Образца-Симского.
На другой день после приезда сына Иван Васильевич устроил у себя, под видом тайного совещания по делам государственным, из ближних бояр, воевод и дьяков, торжественный обед в честь возвращения в Москву дьяка Федора Васильевича Курицына. На этом пиру из семейства государя, кроме соправителя его, никто не присутствовал, и государыня Софья Фоминична, к досаде ее, не могла быть приглашена.
Собрались на думу все в трапезной Ивана Васильевича за столами уже накрытыми, но только с винами, без всяких кушаний. Рядом, по левую руку сына своего, посадил государь на этот раз Курицына. Остальные все сели так, как обычно садились на думе государевой.
— Наперед думы нашей, — сказал Иван Васильевич, — почтим возвращение из турского полона дьяка Федора Василича, поздравим его. Первую здравицу…
Государь взял кубок с вином из рук дворецкого.
Взволнованный Курицын вскочил с места и воскликнул:
— Не можно сие, государь! Окажи мне милость, разреши мне первую здравицу сказать, как подобает слуге твоему…
Иван Васильевич улыбнулся:
— Говори Федор Василич.
Курицын дрожащими руками принял кубок, налитый ему одним из слуг, и произнес:
— Милостью Божией и заботами государей моих снова яз на Москве. Бога и вас, государи, благодарю и земно вам кланяюсь. Будьте здравы, государи, на многие лета вы и семейства ваши!
— Будьте здравы, государи! — закричали все, вставая со скамей.
Курицын же, обернувшись к государям, отдал им глубокий поклон. Дворецкий по знаку Ивана Васильевича наполнил кубки обоих государей.
— Будь здрав и ты, Федор Василич, — молвил старый государь, и такое же приветствие повторил молодой государь.
— Будь здрав, Федор Василич! — заговорили за ним и все присутствующие.
Курицын, приняв новый кубок, ответил по обычаю:
— Во здравие государей и всех бояр, воевод и дьяков, здесь сущих!..
Иван Васильевич сделал знак к молчанию и сказал:
— Садитесь. Федор Василич будет сказывать нам о всем, что вызнал и что изделал в чужих землях…
Рассказ Курицына был весьма любопытен и вызвал много расспросов. Сначала он доложил про договор с королем Матвеем угорским о дружбе и о взаимопомощи в военных делах согласно воле государя московского. Потом Курицын насмешил всех ловкостью папы Иннокентия, который на крестовый поход против султана Баязета деньги собирает, а у самого Баязета вымогает немалую дань за охрану его престола от посягательства сводного брата султана, живущего в Риме. Пересказывал потом Курицын много злых насмешек и шуток римских о многоженстве и многочадии «святого» отца.
В конце беседы, ставшей весьма оживленной, большую радость вызвало сообщение Курицына о желании султана быть в дружбе с Москвой.
— Токмо бы папа ему в сем не помешал, — сказал кто-то из бояр, — ишь, папа-то каков: и жнец, и швец, и на дуде игрец.
— На все руки стервец! — воскликнул дьяк Майко.
— А женки вот и девки его самого обыграли, — заметил князь Патрикеев, — через сети их, может, султан-то и сам папе, Бог даст, руки свяжет.
— И без женок султан папу обыграет, как ему надобно, — сказал Курицын. — Присмирел папа-то. Денег у него нет, а детей по всему Рыму, яко икры наметал. Подарил ему копье, которым якобы языческие воины Христа под ребро ударили. Найдет он и еще, чем папу ублаготворить, сумеет в дружбе с папой быть. Хитер и умен Баязет-то…
— И яз так мыслю, — сказал Иван Васильевич и отпустил всех, кроме дьяков.
— Идите с Богом, воеводы, — добавил он. — Надо мне с дьяками ответы составить королю Матвею и султану.
Когда гости все вышли, государь обратился к дворецкому со словами:
— А ты, Петр Василич, прикажи слугам у окна стол нам собрать, к свету солнечному поближе. Пива немецкого да меду сладкого подать вели и холодных закусок и заедок разных. Да пока никого, опричь вестников, не допущать. Иди с Богом, Саввушка тобе в помочь будет. Пошли-ка его за Димитрием Володимирычем да за князем Семеном Борисычем Бороздиным, дабы вместе борзо пришли.
Дворецкий ушел, но вскоре вернулся и доложил государю:
— Боярин-то Ховрин здесь, в хоромах твоих, по делам своим, а Саввушка токмо за князем Бороздиным погнал верхом в хоромы его. Вборзе с князем сюды воротится.
— Добре, — сказал великий князь. — Вели уж меды да пиво подать на стол.
Когда подавали слуги напитки, пришел Ховрин, а немного погодя кто-то торопливо постучал в дверь, и Саввушка, наполовину отворив ее, впустил князя Бороздина.
— Добрый день, государь, — сказал князь, кланяясь государю и всем прочим. — По зову твоему.
— Добре. Садись за стол. Дело у меня есть до тобя, княже.
— Слушаю. Приказывай.
— Надобно к хану крымскому Менглы-Гирею борзо отъехать. Да ты садись за стол-то. Подорожников вместе выпьем. Дело-то в том, что дьяк наш Федор Василич благополучно воротился на Москву тщанием и заботами хана Менглы-Гирея. Немало и казны исхарчил хан-то, когда просил турских пашей печаловаться перед султаном за Федора Василича.
— А сколь исхарчил-то? — спросил Ховрин. — У турок запрос всегда велик.
— За Федора Василича никакой запрос нам не велик, — проговорил великий князь, — торговаться не будем. Ты, Димитрий Володимирыч, спроси у Федора Василича, сколь хан-то просит, и отпусти золотом Семену Борисычу, а он Менглы-Гирею деньги с моей грамотой передаст.
Обратясь к дьяку Майко, государь продолжал: — А ты, Андрей Федорыч, так хану напиши:
«Благодарю, брат мой, за твою мне великую услугу и возмещаю протори твои. И впредь так же за все послуги твои сторицею жаловать буду. Брат твой, великий князь Иван».
Вошел дворецкий с татарином и молвил:
— От царевича Данияра. Вестник, Разумеет по-русски.
— Будь здрав, государь! — падая ниц, воскликнул вестник.
— Встань и повестуй.
Татарин вскочил и, поклонившись три раза по-восточному, сказал:
— Царевич Данияр, да хранит его Аллах, повестует: «Светлый государь мой! Прошу твоей милости, лекарь государыни твоей, Антон-немец, дал больному сыну моему Каракуче зелья, после которого напали на него лютые корчи и вборзе он в непереносных муках преставился. Яз поимал злодея лекаря и заковал. Прошу твоей милости».
Иван Иванович побледнел, а Иван Васильевич грозно сдвинул брови и сурово сказал вестнику:
— Передай царевичу мой ответ: «Выдаю немца головой на всю твою волю, царевич Данияр, друг и брат мой любимый».
Никто ничего не возразил против решения государя, но все были взволнованы.
Вестник ушел и вскоре возвратился снова с ответом царевича:
— «Целую руки твои, великий государь. Да благословит тобя Аллах, утолил ты боль души моей и сердца…»
А через час сообщил государям дворецкий, что царевич Данияр своими руками, как овцу, зарезал ножом под мостом на Яузе лекаря-немца.
Вскоре через дворецкого Петра Васильевича пришли новые вести, что казнь эта всполошила всех иноземцев.
— Сам маэстро Альберти собирается тайно бежать из Москвы, — добавил он.
Иван Васильевич грозно сверкнул глазами и крикнул:
— Взять немедля маэстро Альберти за приставы, но держать в его же хоромах вместе со всем семейством.
Когда церковные звоны отзвонили двенадцать евангелий, по всем кремлевским и посадским улицам потянулся народ из каждой церкви, сверкая трепещущими огоньками свечей. Ночь была тихая и теплая. Иван Васильевич, выйдя из храма Михаила-архангела на паперть, радостно вдохнул полной грудью влажный весенний воздух и долго стоял молча, следя за мелькающими вдоль улиц огоньками.
— Весна, — тихо шепнул он и тотчас же подумал, что скоро будут разливаться реки, что надо торопиться с походом на Казань.
По привычке он оглянулся и увидел на обычном месте возле себя Саввушку.
— Саввушка, — сказал он вполголоса, — сбегай-ка к Иван Юрьичу, скажи: зашел бы ко мне утре после раннего завтрака да прихватил бы с собой чертежи казанских ратных дел.
На другой день, после раннего завтрака, хотя и играл государь с сыном в любимые ими шахматы, все же нетерпеливо поджидал он прихода князя Патрикеева.
— Батюшка, — воскликнул Иван Иванович, — пошто царя своего ты под удар ставишь?
Иван Васильевич рассмеялся.
— Помнилось мне, что сие — царь казанский, Алегам.
Засмеялся и Иван Иванович:
— Истинно, сего царя давно под удар надо ставить. Сей раз, в войну с Тверью, как и прошлый раз, в войну твою с Новымгородом, казанские собаки нам пятки грызли.
Иван Васильевич нахмурил брови и молвил:
— Вот пошлю яз на собак-то судовую и конную рати. Жду Ивана Юрьича с чертежами ратными, по которым втроем думу думать будем, как с татарами в шахи играть.
Дверь отворилась, и вошел с дворецким князь Патрикеев.
— Будьте здравы, государи! Брат дорогой, пришел яз по зову твоему.
Иван Васильевич приказал дворецкому:
— Поставь коло нас мой малый стол.
Дворецкий со слугами передвинул стол ближе к окну, а Иван Юрьевич разложил на нем свои бумаги.
— Здесь, — сказал он, — отмечены рубежи Казанского царства, Ока, Волга, Кама и самый град Казань с его стенами.
— Добре все изделано, — похвалил Иван Васильевич.
Иван Иванович подошел ближе к столу и спросил:
— Дядя Иван Юрьич, вижу, мыслишь ты поход начинать из-за Новагорода-Нижнего, старого.
— Верно. Для конницы там переправы удобные, да и судовой рати плыть вниз по течению. Все сие помогает согласному походу судов и конников для поддержки друг друга, и харч для конницы по воде сподручней везти.
— А воеводами-то у тобя кто будет? — спросил Иван Васильевич.
— В большом полку, государь, — князь Данила Холмский да князь Осаф Дорогобужский. В правой руке — князь Александр Оболенский да Иван Борисыч Захарьин. В передовом полку — зять мой, князь Семен Хрипун да родной брат его, Федор Ряполовский. В левой руке — князь Семен Ярославский да князь Василий Хованский-Лущиха.
— Ишь каких орлов набрал! — засмеялся Иван Васильевич. — Крепкий и верный все народ-то. Не забудь токмо захватить с собой из Вологды Махмет-Эминя, дабы, согнав Алегама, сделать Эминя царем казанским на всей нашей воле. И воевод с дьяком нашим при царе в Казани оставь, дабы оброк и пошлины наши собирали. Сие все пусть зять твой наладит, есть у него ратная и дьяческая хитрость. Алегама же с семьей в Москву привезите и за приставы посадите на дворе у князя Пенько-Ярославского, у Данилы Лександрыча.
— Словом, — весело сказал Иван Иванович, — изделай все, дабы Казань послушным улусом нам стала.
— Когда выступать-то будешь, Иван Юрьич? Посчитай и время на заезд в Вологду, — сказал великий князь.
— Мыслю, государь, ежели заезжать в Вологду, надобно дня три накинуть, сиречь ранее одиннадцатого апреля выступить в поход не успеем.
— Ну и добре, Иван Юрьич, — сказал государь, — токмо наряди строго гон для вестников. Иди. Бог тобе помочь…
На другой же день набольший воевода князь Иван Юрьевич Патрикеев, созвал у себя в хоромах всех воевод своих думу думать о казанском походе.
— Все, воеводы, как мы для рати казанской удумали, — начал он, — государь утвердил, а выступать полкам нашим наметил апреля одиннадцатого, когда по нашим местам теплеет уж. После Федула-то на другой день, на Василья Парийского, мужик сани на поветь закидывает. Хоша и наступает тепло, а плохо выходит: людям — бесхлебица, скотине — бескормица, тяжко в деревнях-то, и охотней народ в полки идет…
— На сей раз народ-то не больно обрадуется княжим харчам, — сказал князь Семен Ярославский. — Уразумеет он, что поход-то на долгое время — с весны до осени его хватит.
— Может, на иного ворога мужик и без охоты пойдет, а на татар поганых всегда он рад идти, — возразил Патрикеев. — И сообщаю воеводам, что государь приказал в Казани царя Алегама с престола свести и в Москву со всем семейством доставить, а перед походом заехать в Вологду за Махмет-Эминем, за сыном хана Ибрагима, взять его в Казань и вместо Алегама на престол посадить. Дело же сие поручить зятю моему князю Семену…
Невнятный гул прошел среди воевод, недовольны они были заходом в Вологду, а князь Семен Хрипун сказал тестю своему:
— Князь Иван Юрьич, яз мыслю, тобе как набольшему воеводе более пригоже царей менять, а не мне…
— Так державный повелел, и мы не можем судить о сем, а токмо исполнять.
Все сразу стихло. Потом встал князь Семен и молвил:
— Исполним волю державного!
— Да здравствует великий государь наш! — поддержали все воеводы.
— У государя нашего, — встав со скамьи, добавил знаменитый воевода князь Данила Холмский, — ратного разума и ратной хитрости более, чем у всех нас. Воевал яз под его началом-то и о сем добре ведаю… Скажи токмо, княже Иван Юрьич, дает ли нам государь Данияровы полки?
— Дает, — ответил князь Патрикеев, — и сам царевич Данияр пойдет с нами. Он и возьмет Махмет-Эминя из Вологды…
— Добре сие, — заговорили воеводы.
— Сие облегчит дело со сменой царей казанских, — заметил воевода князь Семен. — У отца его, царевича Касима, были доброхоты в Казани.
— Да и сам Данияр родным внуком приходится первому царю казанскому Улу-Махмету, — добавил набольший воевода.
— Добре все разумеет государь, — заметил Патрикеев. — Некии бояре говорили государю: лучше, дескать, просто ему посадить наместника своего в Казани. Государь же возразил: «Надобно, чтобы татарами татарский царь из моих рук правил, татары тогда смирней станут и при неполадках или притеснениях всяких на Москву жаловаться не будут, а будут Москве жаловаться на своего царя. У Москвы правды искать будут».
Когда полки московские с Данияровыми татарами ушли на Казань, Иван Васильевич снова с большим рвением приступил к строительству новых кремлевских стен и приказал сносить все жилые и нежилые строения на сто десять саженей от стен Кремля, не щадя даже церквей с их домами-поповками для духовенства и кладбищами, чтобы огонь при пожарах, особенно во время вражеских осад, не перекидывался через стены внутрь града московского.
Это вызвало прежде всего обиду и ропот среди всякого рода торговцев и купцов, когда стали сносить их лавки, ларьки и палатки, питейные, хлебные пекарни, кисельные и блинные заведения, торговые бани и прочее. Все это, как соты, лепилось почти у самых кремлевских стен.
Когда же начали сносить или переносить церкви с их «поповками» и кладбищами, то зароптало и духовенство, став во главе всех недовольных.
— Взбесились попы-то, — докладывал дьяк Майко государям и дьяку Курицыну после раннего завтрака. — Бают, есть даже обличительные грамоты против державного государя нашего…
— Ведомо мне, — заметил Курицын, — одно послание есть у меня, список с одного обличения архиепископа новгородского Геннадия, который дерзает обвинять государей в святотатстве и еретичестве, возбуждая против государей простой народ православный. Пишет сей Геннадий, что преступно переносить церкви Божии и обнажать землю, где стояли церковные святые алтари и престолы, под которыми были зарыты мощи или частицы мощей Божьих угодников и чудотворцев. Ныне же на сих опустошенных святых местах бегают псы и творят на них всякие пакости, да и люди грешат перед Богом, попирают ногами освященную землю. Такое же преступное кощунство и святотатство творят на Москве, — продолжает Геннадий, — когда вырывают гробы из земли на кладбищах. Память отцов и матерей, братьев и сестер, сыновей и дочерей наших бесчестят…
— Федор Василич, — прервал государь Курицына, — скажи мне, как стервец сей с митрополитом?
— Владыка Геронтий, — ответил Курицын, — во вражде с Геннадием за его непослушание и дерзость, за великое его корыстолюбие…
— Ведаю, — заметил Иван Васильевич, — ведаю яз сие про Геннадия и от брата моего Бориса, князя волоцкого. Так вот ты и скажи митрополиту: «Государь-де более не печалуется перед ним за Геннадия». А более ни о чем не говори.
Курицын усмехнулся.
— Разумею, государь, — сказал он. — Более ничего и не надобно владыке Геронтию.
— Скажи, пожалуй, токмо еще митрополиту, — добавил великий князь, — широко, мол, Геннадий-то руками размахивает. Высокоумия у него много, а меры разума нет.
Когда Курицын, простившись, вышел, Иван Васильевич приказал дьяку Майко:
— А ты, Андрей Федорыч, поди-ка к князю Василью Иванычу Патрикееву, к Косому, скажи, дабы ускорил подготовку Белозерской уставной грамоты к московской выгоде, а также об изменении всех докончаний с удельными, дабы легче было нам уделы к Москве присоединять и закреплять сие по закону.
Оставшись с сыном с глазу на глаз, Иван Васильевич сказал:
— Ныне у удельных-то смерть за спиной ходит. Бог даст, сынок, государство тобе и внуку единодержавным достанется, безо всяких уделов и смут…
Иван Иванович сдвинул брови.
— Прости мя, государь мой батюшка! — воскликнул он. — Горько мне. Мачеха со всей родней своей и прочими греками-папистами захватили в сеть князей верейских, в измену их вовлекли, а в Новомгороде попы наши сеть плетут против единодержавной власти на Руси, испугать тя хотят силой своей, которую в отлучении от церкви имеют. Помнят гады, как Генрих, германский цесарь, босой, одетый в рубище, приходил к папе Григорию в Каноссу после своего отлучения от церкви и вымаливал на коленях прощение…
— Пока яз жив, сему на Руси не быть, — спокойно и твердо сказал Иван Васильевич. — Сумеем мы папе и своим попам вовремя когти обрезать.
Мая тридцать первого, на Еремея-распрягальника, яровые посевы закончились, а по опушкам лесным да по просекам и вырубкам уже буйно разросся кипрей и скоро цвет набирать будет. На этот день думу думали у государя московского сын его Иван с дьяками Курицыным, Майко, а также были тут и составители судебника Патрикеевы, князь Иван Юрьевич и сын его Василий Иванович. Думали они все, как новые договоры составлять с новым царем Махмет-Эминем…
— А пошто творить сии трудности? — заметил князь Василий Патрикеев. — Не проще ли будет послать в Казань крепкого духом воеводу с сильной заставой и умного дьяка с подьячими подручными. Царя же Махмед-Эминя почитать токмо твоим наместником, государь, и править тобе Казанью, яко правишь ты самим Великим Новымгородом.
Иван Васильевич досадливо махнул рукой и молвил:
— Не разумеешь ты, княже Василий. Бывает нехитрая простота трудней всякой хитрой сложности. Помню, бабка моя, Софья Витовтовна, Царство ей Небесное, в детстве мне баила: «Семь раз примерь, один отрежь». Да и сего мало. Примешь ты после многих дум решение одно, а и тогда много еще мерить-то разумом надобно, как свое решение в дело претворить. А ты мыслишь: тяп-ляп — и корабь!
Обратившись к Курицыну, государь сказал строго:
— Разъясни потом, Федор Василич, князю Патрикееву-то, что и как мы в Булгарии, сиречь в Казанском царстве, править могли бы на полную волю свою, а ответ перед татарами и перед нами держал бы царь казанский, и была бы Казань нашим улусом, и дани и выходы нам платила.
— Истинно, государь баишь, — заметил Иван Юрьевич, — твои слова «что править» яз разумею так: татарское — оставить за татарами токмо для показу, и на печатях именоваться тобе «царем булгарским», а слова твои «как правити» яз разумею так: дабы царь казанский был в ответе пред своими татарами и пред царем булгарским, сиречь пред тобой, государем московским.
— Верно, Иване Юрьич, — сие вот нам и надобно, для сего и договор-то писать от Москвы и от Казани, дабы споров потом не было, и все было бы точно, как уговорено.
— А ежели нам, — заметил дьяк Курицын, — крепкие заставы с воеводами рассылать повсюду, то и войска не хватит, да и казне государевой великий ущерб. Мира же в покоренных землях все едино не будет, а токмо вражда и зло всякое против нас.
— Верно, верно, — одобрил государь. — Вот ты, Федор Василич, и подумай обо всем с Иваном Юрьичем и проследи, как о сем Василий-то Патрикеев с Майко составят грамоту нашу с Махмет-Эминем, проверь, скрепи и принеси. Ты же, Василь Иваныч, прогляди, какие собраны докончальные грамоты с удельными, уставные грамоты, духовные, какие списки с них сняты и что в них для московского единодержавия пользу дает. Особливо читай грамоты, на которых мои пометы есть. В днешнем во всем и в старине надобно нам подкрепы законам нашим искать. Все же, что для Москвы не к выгоде, истребляй и в наших грамотах и в удельных, и сии изменения в особой тетради отмечай и держи ее в ларе.
Иван Васильевич помолчал и добавил:
— Не забыть бы. После измены князя Василья верейского надобно переделать докончанье со старым-то князем Михайлой, дабы можно было по сему образцу и верейский удел весь за Москву взять, как мы взяли за Москву Бело-озеро. Иметь надобно сие соглашение с Михайлой Андреичем токмо до конца его живота, а после его смерти удел-то сей к Москве отойдет. Верейский удел дан был-де князю Василью Михайлычу Удалому, а за измену его и побег в Литву он у него отобран и, как великокняжеская вотчина, дан отцу его пожизненно. Вотчиной же считать старому князю, согласно благословению отца его, князя Андрея Димитрича, токмо жеребий[353] в Москве с пошлинами, а также Ярославец с волостьми, путьми, селами и слободами, со всеми пошлинами и со всем, что к нему из старины потягло…[354]
— Слушаем, государь, и повинуемся, — сказал Курицын.
— Все по приказу твоему, — добавил князь Иван Юрьевич, — точно совершим.
— Добре, — заключил Иван Васильевич, — идите. Токмо отныне все докончанья и завещанья вот так же править и все списки с них, которые нужны будут, вместе с ними в ларях хранить…
В первых числах июня, накануне троицы, по приглашению митрополита, в его покоях после раннего завтрака государь Иван Васильевич думу думал с самим Геронтием об еретиках новгородских — «жидовствующих», которых прислал в Москву со своими обвинениями архиепископ новгородский Геннадий для суда над ними.
На думе вместе с государем присутствовали: его наместник в Москве князь Иван Юрьевич Патрикеев с дьяком Курицыным, старейший окольничий боярин Андрей Плещеев и окольничий Иван Ощера-Сорокоумов.
В то же время были из духовенства у митрополита: архимандрит Зосима от Чудова монастыря и случившиеся в Москве Паисий Ярославов и архиепископ тверской Вассиан Стрига.
По распоряжению митрополита на думу привели посольника от Геннадия дьяка Григория, с обвинительной грамоткой, и еретиков из попов и дьяконов и других «жидовствующих» в сопровождении воинов из полка софиян — что охраняет храм Св. Софьи и архиепископа новгородского.
— Читай грамотку, — сказал Геронтий, обратившись к дьяку Григорию.
— «Державный государь Иване Васильевич и Святитель наш, митрополите Геронтие, — начал дьяк Григорий. — Посылаю вам сих мерзостных жидовствующих еретиков: Осифа, Шмойло, Фаряйя, Моисея и Хануша, первоучителей ереси, прибывших из Литвы, а также и учеников их богомерзкого учения, новгородцев: попа Максима с сыном Иванкой, попа Григория с сыном Самсонкой, Гридю, дьяка Борисоглебского монастыря, Лавреша и Мишука Собаку да дьяконов Макара и Самоху. Все сии в смраде беззакония дерзко отрицают Святую Троицу и воплощение Христа, сына Божия, вопреки утверждениям святого Афанасия великого Александрийского. Не признают они ни Богоматери, ни таинства освящения даров, оскверняют иконы и святыни церковные, мечут чудотворные иконы в нужники, а в храмах пьянствуют с блудницами, учиняя скакания и плясы…»
— Лжа сие! — не выдержав, воскликнул поп Григорий. — Не можем мы творить сии пакости, ибо мы все смиренно чтим Господа Бога, хотим в мире добра Божьего, как разуму человечьему доступно разуметь.
— «Ныне же, — невозмутимо продолжал чтение грамоты дьяк Григорий, — аз, многогрешный, порешил сей богохульный разврат пресечь и взял еретиков за стражу и пытал их, причем Самсонка, сын попа Григория, во всех сквернах признавшись, доказал, что еретики надеются на сильную руку дьяка Курицына и на невестку державного, Елену-молдаванку. По их проискам переведены на Москву из Новагорода такие еретики, как поп Алексий, ныне протопоп у Успенья Пречистой, и поп Денис, ныне протопоп у Михаила-архангела. Сии верховоды блазнят многих, совратив некоих, как чернеца Захарию, дьяков крестовых[355] Истому[356] да Сверчка[357] и прочих. Некои же из еретиков не токмо богохульствуют, но и обрезаются по-жидовски, совсем пренебрегши святым крещением и вместо Святого Евангелия и поучений святых отец чернокнижие всякое читают: Астролог, Звездозаконие, чародейства всякие, и от сего впадают в ересь и хулят имя Христа и всех святых. О сказанном выше челом бью государю державному и отцу нашей церкви митрополиту Геронтию и прошу немилосердно казнить смертию всех еретиков без пролития крови[358]…»
Наступило молчание. Государь вопросительно взглянул на Геронтия. Митрополит с почти незаметной улыбкой перевел глаза на духовных отцов Вассиана и Паисия и сказал:
— Братья мои по духу, отче Вассиан и отче Паисие! А не мните ли вы, что архиепископ Геннадий блазнит нас латыньством, хочет к церкви православной привлечь инквизицию, которой никогда в православной церкви не было?
— Истинно так, отче Геронтие, — произнес архимандрит Зосима, — ибо не дано человеку творить суд над душой Божией, суд творить дано токмо Богу. Пастыри же духовные могут токмо пред Богом молить о прощении грешника, а не карать смертию за грехи. Прощение греха всякого возможно от Бога, ежели грешник пред Богом раскается. Геннадий же вельми дерзок, Божий суд взять в свои руки хощет…
— Ишь куда метит властолюбец Геннадий! — сказал Паисий Ярославов. — Хощет он, подобно католическому ордену святого Доминика, помимо главы церкви государством управлять.
— Верно сие, — молвил Курицын. — Верно про него державный сказал: «Широко он руками машет, а меры разума не ведает!»
— Ныне же мерит все, — произнес мрачно протопоп Денис, — в меру инквизиторов ордена святого Доминика и купно с монахом их Вениамином книгу пишет о спасении церкви православной через инквизицию с ее наистрашными пытками и сожиганием грешников живыми на костре.
Испросил слово себе и зять протопопа Дениса дьякон Васюк Сухой и молвил:
— Горько мне то, что отец наш духовный Геннадий не токмо против нас, грешных, клевещет, но и всенародно выступает купно с латыньцем Вениамином против самого государя державного и корит его богохульством, велегласно указуя: выносит, дескать, государь старые церкви из града своего вон, оскверняя святыни их. Также творит государь много богохульства против закона Божия и учения святых отцов церкви: кости мертвых дерзко ископав, зарывает их на Дорогомилове кладбище. Сим святотатственно разделяет он прах тела от неистлевших костей. В тех же местах, где един прах остался от телес, там сады садит. Лишает он сим покойников воскресения из мертвых на Страшном суде. Речи его, смуты сея, вызывают зло против державного у верных слуг его.
Слушая это, Иван Васильевич усмехался и вдруг спросил Геронтия:
— Отче, мыслю яз, наша православная церковь может меры принимать и против иноземных духовных, ежели они меру прав своих превышают.
— Таких, государь, строптивых и дерзких, — ответил Геронтий, — можно по уставам церковным обуздать в наших темницах подземных, а то и к старцам в Симонов монастырь послать в «тесное заключение». Мыслю, сие умерит и дерзость Геннадиеву.
— Не чернецам, — воскликнул князь Патрикеев, — дела государевы судить, которые он на пользу державы Русской направляет!
— Государь, — молвил Курицын, — яз бы к сему добавил: надобно и о самом Геннадии подробно с великокняжескими наместниками все вызнать, каковы его истинные мысли и цели. Пусть он делает, что хочет, но токмо совместно с наместниками твоими новгородскими Яковом и Юрьем Захарычами, дабы глупых огрешек не было и зла бы от них и ропота ни в Новомгороде, ни в Москве против тобя, государь, не копилось…
Митрополит встал, осенил себя крестом и молвил:
— На сем, государь, мы думу нашу кончим, и яз напишу Геннадию послание, дабы обыскивал он еретиков токмо с государевыми наместниками и посадил бы в подземную новгородскую темницу латыньского монаха Вениамина за еретичество и вмешательство в дела государевы. Присланных же к нам жидовствующих пусть обыщет вместе с наместниками и о суде своем нам сообщит.
Иван Васильевич строго оглядел всех и произнес:
— Ин будь по-вашему! — И обратясь к новгородским попам и дьякам, сказал:
— А вы уразумейте все, что нам надобно. Посему, как вас примет архиепископ Геннадий и что содеет с вами, вы за общим своим подписом напишите обо всем богомольцу нашему митрополиту яко главе церкви русской православной.
Прощаясь с Геронтием, Иван Васильевич сказал:
— Мне надобно, отче, быть у собя в хоромах до обеда, ты же тут купно с князем Патрикеевым и дьяком Курицыным составь Геннадию послание, как мы с тобой обдумали, а список с него принесет мне Федор Василич к обеду.
В это время дворецкий митрополита доложил, что прибыл за государем дьяк Майко.
Приехав с обоими окольничими в свои хоромы, Иван Васильевич прошел с ними прямо в свою трапезную, всю уже убранную для троицына дня только что срубленными молодыми березками. Словно далекое детство заглянуло в княжии хоромы. В покоях сладко пахло молодым листом и соком березы. Иван Васильевич жадно вдохнул свежий запах зелени и, улыбнувшись, весело сказал вслух свои мысли:
— Иван мой утре беспременно приедет. Он тоже с издетства любит в хоромах наших кудрявые березки в троицын день.
Старик Плещеев улыбнулся ласково и молвил:
— Пригонит, пригонит к нам утре наш государь-то, осветит хоромы наши своей юностью… Беспременно пригонит… Может, и сноху твою со внуком привезет…
Иван Васильевич, обернувшись к своему дворецкому, приказал:
— Приведи-ка сюды наших купцов, гостей московских, воротившихся с товарами заморскими из чужих земель…
Обратясь к своим окольничим, он шутливо добавил:
— А наших купцов на рубежах-то литовских, чаю, и на сей раз грабили!
— Вестимо, государь, — ответил с усмешкой боярин Плещеев, — так испокон веков на всех рубежах гостей богатых да купцов грабят мытники и прочие…
— Будь здрав, государь, — входя в палату и земно кланяясь, заговорили гости — купцы Игнат Верблюд, Тишка Коврижкин и Гридя Лукин.
— Будьте и вы здравы, — милостиво ответил Иван Васильевич, — как дошли?
— Милостью Божьей живы-здравы, государь, — вперебой заговорили купцы, — токмо в товарах у нас ущерб великий.
— Где же вас пограбили? — спросил государь.
— Сперва у господаря молдавского, а после у литовских рубежей, — ответил Игнат Верблюд.
— И нас тамо же, — добавили Лукин и Коврижкин.
— А где больше-то грабили? — спросил Иван Васильевич.
— Твои товары, государь, которые я вез, более пограбили у литовских рубежей, — ответил Верблюд.
— А наши товары и тамо и тут грабили одинаково, — пожаловались Коврижкин и Лукин.
— А что ж на руках у вас осталось? — смеясь, полюбопытствовал Иван Васильевич.
— У господаря-то молдавского, главное, нас мытом великим обидели, а в Литве сверх мыта много и товаров насильно поотымали, — заговорил снова Верблюд. — Так вот у Тиши Коврижкина, что от митрополита ездил, киевские мытники, жидовины Симха и Рябичка, силой отняли для наместника киевского Юрия Пацовича камку амазскую, а у Лукина, что для князя Патрикеева ездил, насильно взяли сто аршин тафты черной йездской и два аршина шелка кафинского, да захватили для Домоткана, воеводы киевского, епанчу бурскую, да тесьму кусками разных цветов, фунт имбирю, фунт перцу… А в Дебрянске[359] держали нас пять недель и силой отняли: две камки бурские, сто восемьдесят четыре локтя тафты бурской и йездской, семь чириков шелку алого, четырнадцать брусов мыла грецкого…
— Сколь же товару для митрополита и для князя Патрикеева уцелело? — спросил Иван Васильевич.
— Не ведаю. У тобя же, государь, Бог помог мне наиценных два ковра схоронить да тридцать семь лал дорогих и много жемчуга крупного, десять брусов мыла грецкого да кубки грецкие.
— И сие добре! — воскликнул с усмешкой великий князь. — А какие новости есть за рубежом?
— Сказывали нам, — ответил Игнат Верблюд, — что прошлое лето господарь молдавский под руку круля Казимира стал и присягнул ему вместе на турков идти. Бают, сговор сей папа рымский урядил, обещав им свою помочь…
Государь нахмурился и глухо молвил окольничим:
— Добре. Пождем еще, что из сего выйдет. Токмо султан-то нам нужней папы…
Иван Васильевич неожиданно насмешливо улыбнулся и сказал купцам:
— Ну, топерь идите к митрополиту и ко князю Патрикееву, порадуйте их так же прибылью, как и меня…
После обеда, когда слуги убрали все со стола, оставив только флягу с теплым красным заморским вином, Иван Васильевич продолжал беседу с дьяком Курицыным.
Государь, потягивая медленно вино из кубка, говорил задумчиво:
— Остарели, видать, мы с тобой, Федор Василич, больно пристрастились к винам фряжским и к любомудрию.
— Прости, державный, не согласен яз с тобой, — заговорил Курицын. — Ведь мы же хорошо исполняем свою службу? Ведем переговоры с крулем польским и другими государями и новые законы составляем.
— Так оно так, — задумчиво продолжал Иван Васильевич, — токмо мы все более и более думаем о счастье либо о горе человечьем. Вот и днесь принес ты мне список с послания Геронтия к Геннадию. Оба вы с митрополитом написали ясно, вразумительно и строго, а уж мы и забыли о сем и, как старые бабы, про горе и счастье человечье баим, про свои минувшие годы вспоминаем, а вот сей часец яз о стариковской болтовне Илейки вспомнил.
— Что ты, государь, — возразил Курицын, — его болтовня часто весьма мудрой была.
— Бывала иной раз и мудрой, — заметил Иван Васильевич, — да с чудачеством, да со старинными притчами и разными сказками детскими.
— А все же вельми любопытно и мудро у него иной раз выходило, — молвил Курицын. — Старик-то краснобай был. Ой в любви женской много понимал. Раз Илейка мне сказывал про Адама и Еву. «Бог-де, — баил он, — Еву из ребра Адамова изделал, а потом-де так и повелось, что мужик ищет ту женку, которая из его ребра изделана, а найдет — до конца жизни ее одну и любит».
— Ишь ведь нагородил и Адама приплел! — рассмеявшись, заметил государь, а про себя грустно подумал: «Яз, пожалуй, в Дарьюшке-то свое ребрышко нашел».
Курицын, взглянув на государя, добавил:
— Мыслю, Илейка сказывал в сей басне о единении душевной и телесной любви.
Иван Васильевич метнул подозрительный взгляд на дьяка, но, овладев собой, сказал с непринужденной улыбкой:
— Может быть, так у некоих счастливцев бывает в нашей земной юдоли. К человечьему счастью у покойного дядьки моего особое чутье было. Сказывал он и мне как-то, что сам он всякую струну у сердца слышит.
— Вот вишь, государь, — усмехнулся Курицын, — и выходит, старик-то мудрецом был, разумел телесную и душевную жизнь…
В дверь постучали. Вошел дьяк Майко в сопровождении дворецкого и спросил:
— Государь, днесь ты хотел принять посла от короля Казимира. Он ждет тобя в передней. Как прикажешь?
— А кто там, в передней-то, есть и как все наряжено? — спросил Иван Васильевич.
— Наместник твой московский князь Патрикеев там, бояре и почетная стража твоя, — сообщил Майко.
— Скажи князю Патрикееву, — приказал государь, — сей часец буду в передней с Федором Василичем, пусть пришлет за мной стражу и окольничих…
Когда государь вошел в переднюю, все ждали его стоя. Иван Васильевич сел на свое место, и его личная стража в золоченых доспехах полукругом встала около престола.
Князь Патрикеев выступил вперед и, поклонясь государю, сказал:
— Державный наш государь! Прибыл к тобе посол Ян Андреич Ивашенцев от короля польского и великого князя литовского, от Казимира Ягеллоновича.
Посол приблизился к трону и, склонясь на одно колено, воскликнул:
— Vivat rex Moscoviae![360]
Иван Васильевич узнал того самого посла, который приезжал к нему когда-то в Переяславль. Узнал его и Курицын и шепнул государю:
— Тот самый, которого ты в Переяславле велел споить. Со ксендзом он тогда приезжал… — и произнес громко перевод слов посла.
Иван Васильевич встал с престола и сказал:
— Да будет здрав и брат мой[361] король польский и великий князь литовский!
Потом протянул руку послу, которую тот почтительно поцеловал.
— Что сказывает мне брат мой король Казимир? — спросил Иван Васильевич.
— Привез яз тобе, государь, королевскую грамоту, — перевел слова посла дьяк Курицын. — Жалуется король на наезды князей твоих и людей их на королевские литовские вотчины и вотчины слуг короля. Вот о сем грамота самого короля. Разреши, государь, передать ее тобе.
При этих словах поднялся посол с колен и передал князю Патрикееву королевскую грамоту, а Патрикеев по знаку государя передал ее дьяку Курицыну.
— «Великий князь Московский Иван Васильевич…» — стал читать дьяк Курицын. — Далее, государь, буду яз тобе читать без приветствий и титулов, токмо суть дела. Король упрекает тобя за нарушение докончанья с ним о бережении его рубежей от наездов. Далее при сем король указывает: «наездчики полонят и угоняют литовских крестьян с лошадьми и прочим скотом, вывозят зерно и все съестное, а что с собой не могут взять, сожигают с дворами и избами; особливо много награбил Щавья Травин-Скрябин, человек сына твоего Ивана Иваныча. Щавья сей наехал и захватил два села, изгнав из них королевских волостелей». О всех сих нарушениях и грабежах, пишет круль, просит судить виновных нашим общим судом по докончанью, как сказано там: «Наряди, мол, для сего своих судей».
— Добре, — сказал Иван Васильевич, — исполню волю брата моего круля Казимира, а ты, посол Ян, отъезжай с Богом. Яз пошлю с тобой своего посла с ответом.
Когда посол вышел, Иван Васильевич обратился к Курицыну и приказал:
— Приготовь грамотку королю Казимиру и напиши, как наших гостей пограбили на посольских и литовских рубежах, особливо у Киева и Дебрянска, как мыт незаконно брали деньгами и товарами не токмо мытники, а и все порубежные власти, каждый сам собе, сколь мог урвать. Спроси короля, а сие как изделано: согласно нашему с ним докончанью али против него?
— Слушаю, государь, — молвил Курицын. — К утру все будет готово. Мыслю, токмо о жалобах короля на наезды лучше умолчать: отвечать нам нечего, а оправдываться невместно.
— Ты и не пиши о наездах-то, а придешь ко мне читать ответ королю, яз тобе тайную грамотку прикажу для сына написать.
На другой день после приема польского посла Яна Ивашенцева государь Иван Васильевич сидел в своих покоях после завтрака с боярским сыном Левашом-Некрасовым, ожидая прихода дьяка Курицына с грамотой к королю Казимиру.
— Хотел яз тобя спросить, — сказал государь, обращаясь к Левашу-Некрасову, — как живут испомещенные мною люди и достаточно ли у них воев, годны ли они для постоянного войска?
— Хорошо живут дворяне. Жаловаться им не приходится. Охотно к ним народ отсаживается от вотчинников. Число воев у них непрестанно растет, и, как ты приказал, повседневно их обучают разным ратным хитростям.
Вошел в покои дьяк Курицын. Иван Васильевич милостиво предложил ему сесть за стол.
Курицын поклонился и молвил:
— Будь здрав, государь. Написал яз грамоту к королю Казимиру, как тобой приказано.
— Добре! Дай-ка мне ее, яз сам погляжу. Грамоты же тайной сыну моему Ивану Иванычу о наездах писать не будем. Мыслю, лучше сие вестью переслать через Леваша-Некрасова, потому он не токмо весть передаст, но и на вопросы великого князя ответы давать будет. Сказать же моему соправителю хочу так: «Добре ты все творишь с наездами на литовские рубежи. Войны ныне нам с Литвой не избыть. Посему ратную силу литовскую заранее надо ослаблять, зорить и полоны брать, а из полонов собе ратную силу копить из парней и мужиков. Когда же лето придет, женок и девок их на полевые работы нарядим». Мыслю, с намеков сих Иван Иваныч, как добрый воевода, сам уразумеет, что и для чего нам в ратное время понадобится. Ты, Гаврилыч, — обернулся государь к Левашу-Некрасову, — доведи сыну и о том, как мы с королем переговоры ведем, как и где у рубежей свои заставы ставить хотим, о чем тобе ведомо, где в тверской земле надобно хранить харч, коней и корм для них, дабы вовремя в обозы полкам подкрепление посылать. Ну да сам великий князь-то о сем добре разумеет…
— Добре, государь, — согласился Курицын, — тайны-то вести лучше на словах, чем в грамотах пересылать.
Вошел дворецкий и доложил, что въехал на двор митрополит.
Иван Васильевич в сопровождении Курицына, дворецкого и Леваша-Некрасова вышел на красное крыльцо встретить владыку Геронтия.
Приняв благословение митрополита, государь провел его к себе в покои. По знаку Ивана Васильевича все вышли за двери и стали ожидать его дальнейших распоряжений, оставив государя с митрополитом с глазу на глаз.
Сев за стол рядом с владыкой Геронтием, Иван Васильевич, помолчав некоторое время, тихо спросил:
— А как, отче, с Геннадием-то? Послание твое читал яз. Добре написано. Со всем яз согласен, ибо вижу, есть внутри церкви уклоны некии от православия и огрешки. Надобно, отче, обоим нам сообща с сим злом бороться, дабы была польза и государству и святой церкви.
Митрополит молчал, выжидая и подозрительно поглядывая на замолчавшего государя.
— Сие истинно, — наконец медленно сказал Геронтий. — Со времен первосвятителя московского митрополита Алексия так было. Трудами же и тщанием сего святого церковь всегда за государя московского стояла и с тех пор стоит, и всякое нестроение против ворогов московских, как Олега, великого князя рязанского, который с татарами пошел против Руси…
— Право ты мыслишь, — тихо промолвил Иван Васильевич, — так и было, отче, со времени святого Алексия и до последних дней живота митрополита Ионы.
Заметив напряженное внимание Геронтия, Иван Васильевич спохватился и быстро добавил:
— Так и в твое время, отче, когда поднял ты десницу твою против Геннадия. Есть, отче, у тобя и среди попов и среди епископов многие высокоумцы, их мы с тобой в един кулак зажмем. Не дадим им смут сеять ни против церкви, ни против государства. На сих же смутах многие, а наипаче удельные, шубку собе шить хотят. Разумеешь, отче?
Митрополит весело улыбнулся и ответил:
— Разумею, сыне мой и государь! Духовным-то тоже пальца в рот не клади. А Геннадий-то вишь вон куды, к Рыму руку протягивает за инквизицией. Вот и царевна цареградская, ныне княгиня твоя Софья, едучи невестой на Москву, в Болонье, у гробницы Бенедикта, основателя инквизиции, монахам молебен заказывала и весь его на коленях прослушала.
Государь нахмурился и, помолчав, сказал:
— Токмо истребив удельные распри, сможет стать московское государство во главе всего русского племени. Недаром Иосиф, игумен волоцкий, не единожды писал мне в своих посланиях про важность создания самодержавной власти московской, которая, по его мнению, подкрепит церковь православную и сама от нее получит подкрепление.
— Сыне мой и государь, — уверенно заметил Геронтий, — в сем деле будет еще у нас не менее пользы и выгоды и от оброков и от всяких пошлин.
— Так яз и мыслил, — заметил государь, — и хочу, когда с тобой совместно утверждать будем новые уставные и единые судные грамоты, так изделать, дабы у твоего вотчинника никак холоп от оброков не мог уйти. Хочу ежели не похерить совсем юрьевы дни, то оставить токмо един, осенний, наиболее трудный крестьянину для перехода.
— Церковь, — твердо проговорил митрополит, — в таком деле всей силой тобя поддержит.
— Мыслю ныне, — сказал Иван Васильевич, — государству много надо еще воевать и силы свои крепить против зарубежных ворогов, а для сего нам нужны люди, хлеб, деньги, да и государству тоже выгодней получать деньгами, а не мясом и маслом.
— Все сие добре, — возразил Геронтий, — токмо, государь, трепещу яз, как бы еретичество у нас не возросло от жидовствующих и прочих, а сие повредит и нам, духовным, и тобе в Литве. Литовские-то мужики ведь искони православные и к грецко-московской церкви тянут, как и Софья Фоминична со всеми своими греками.
Иван Васильевич снова нахмурился, но митрополит не смущался и продолжал:
— Есть слухи, государь, что и среди удельных многие согласно с княгиней твоей мыслят и хотят не еретика — сына твоего Иван Иваныча и его княгиню Елену, а истинного грека православного, сына твоего Василья…
Митрополит испугался своей откровенности и неожиданно смолк.
Иван Васильевич громко рассмеялся и сказал шутливо:
— Отче Геронтий, вижу, что ты до сего времени не уразумел истины. Нечего греха таить. Поведаю тобе, что все удельные, и малые и большие, вовсе не о чистоте веры православной пекутся и нет заботы у них о спасении своих грешных душ, а пекутся они токмо о крепости своих уделов. Супруга моя, Софья Фоминична, опоры в удельных ищет для сына своего Василья, а удельные блазнят собя надеждой, что при Василье уделы за ними останутся нерушимыми. Вот рука руку и моет. Ну, а нам сие не страшно: сам же ты, отче, прошлый раз баил, что у церкви есть довольно темниц и мест для тесного заключения, хоша бы в Симоновом монастыре.
Эти шутливые слова государя нисколько не успокоили митрополита, и, робко потупясь, он смиренно молчал. Не зная, что дальше сказать, митрополит обрадовался, вспомнив о вестнике от игумена Белозерского монастыря, и проговорил:
— Сыне и господине мой! Забыл аз тобе довести, что представися дядя твой Михаил Андреич, старый князь верейский, в Белоозере на пасхальной неделе.
Иван Васильевич перекрестился, сказав:
— Царство ему Небесное!
И, подойдя ближе к дверям, крикнул:
— Федор Василич, поди-ка сюды, ко мне!
Вошел Курицын:
— Слушаю, государь, что прикажешь?
— Не забудь, скажи князю Патрикееву-младшему, Василь Иванычу, на Пасху, мол, князь Михайла Андреич верейский представися. Пусть докончанья с князьями верейскими все со тщанием нарядят и вместе с нужными списками на хранение в ларь положат.
В самую середину успенского поста, августа седьмого дня, зазвонили вдруг на Москве во всех кремлевских и посадских церквах радостным пасхальным звоном — прибыл из-под Казани к государю Ивану Васильевичу с вестью воевода князь Федор Хрипун.
— Казань взяли! — кричали в народе.
— Самого царя Алегама на Москву везут!..
Неведомо откуда, из каких трущоб и щелей густо высыпали на улицу всякие люди, стар и млад, а среди них уже толкались сбитенщики, торговки пирогами и во все горло орали, зазывая к себе покупателей. Через полчаса же, когда на Ивановскую площадь с княжого двора выкатили бочки с медом и пивом, весь Кремль гудел, как улей, и гуденья этого не заглушал даже и звон колоколов.
Под непрерывный гул и радостные крики народа князь Федор Хрипун докладывал Ивану Васильевичу:
— Божьею помощью, державный государь, пришли мы со всей ратной силой под град, под Казань, месяца мая в восемнадцатый день. Царь Алегам немедля напал на нас со всем своим войском, стал биться, но вборзе бежал и крепко затворился во граде своем. Мы осадили Казань. Союзник же Алегама, ногайский царевич Али-Гази, мешая взятию града, нападал постоянно на нас с тыла. Сего не мог князь Данила Холмский стерпеть и сам напал на Али-Гази, разбил и прогнал его за реку Каму. Сведав о сем, царь Алегам вышел из стен Казани со всей своей семьей, с сеидом, князьями и биками и сдался на всю волю твою, государь. Мы полонили царя и царицу его, двух его братьев и сестер, сеида и некоих князей, подручных царю, биков и уланов… Везет их всех топерь на Москву твой воевода Семен Иваныч, князь Ярославский, за крепкой стражей. В Казани же князья Данила Холмский и Семен Ряполовский посадили царевича Махмет-Эминя на престол «из руки твоей», как ты повелел. Дьяка же твоего, боярина Федора Киселева, при царе оставили подручным слугой, дабы верней брать нам дани и пошлины с татар и за самим царем наблюдать, измены бы не было…
В дверь постучали, и вошел дьяк Курицын. Поклонившись, он начал:
— Прости, государь, без зова пришел…
— Но вельми ко времени, Федор Василич, — прервал его государь. — Вот князь Федор из Казани к нам пригнал. Скажи потом наместнику моему, князю Ивану Юрьичу, дабы готовился, как полон принимать казанский: царя Алегама с семейством поместить пока в Москве, на дворе у князя Пенька, у Данилы Лександрыча. После, когда яз укажу, разослать сей полон: Алегама с женой — в Вологду, мать же, братьев и сестер его — в Каргалом, на Белоозеро, а заговорщиков и крамольников из князей казанских за измену и заговор бить кнутьями до смерти…
В один из последних дней августа тысяча четыреста восемьдесят восьмого года нависла над Москвой гроза гнева государева. Не только в Кремле, но и в посадах поднялось смятение, и все бояре, князья, гости богатые, купцы, попы и военные помещики из детей боярских шептались, передавая друг другу, что государь хочет схватить князя Андрея-большого, что уже взят ныне за приставы Мунт-Татищев. Гадали исподтишка, как и кто из других еще может пострадать. «Державный» был в большой ярости…
Началось же, как говорили на Москве, все с того, что некто Мунт-Татищев, из детей боярских великого князя, «пришел сплоха подшутил» боярину Образцу, служившему у князя углицкого Андрея, сказав, будто великий князь хочет князя Андрея поимать, а удел его взять за Москву.
Перепуганный углицкий князь, боясь старшего брата, хотел было в тот же час тайно бежать в Литву, но бояре углицкие отговорили. Они посоветовали ему обратиться к наместнику московскому, к Патрикееву, князю Ивану Юрьевичу, который при дворе московском тогда в большой силе был: просил бы он Патрикеева помочь ему переговорить с самим государем. Иван Юрьевич уклонился от этого, но «державному» обо всем происходящем подробно доложил.
Государь в гневе приказал бить кнутом Татищева на торге и вырезать ему язык. Митрополит Геронтий еле-еле отмолил у Ивана Васильевича оставить легкомысленному Татищеву его болтливый язык…
Узнав об этом, князь Андрей осмелел и решил лично объясниться с государем. Иван Васильевич встретил брата дружелюбно, сказав:
— Брат мой! Клянусь тобе небом и землей, Богом сильным, творцом всея твари! В мыслях у меня против тобя того не бывало. Иди с Богом к собе в Углич…
Он перекрестился и поцеловал брата.
В это время вошел дьяк Курицын.
— Будьте здравы, князья! — сказал он, кланяясь обоим братьям. — По строгому розыску объявилось: Мунт-Татищев шуткой пустил слух о поимании князя Андрея…
— Яз же за пуск им лжи сей, — резко прервал дьяка государь, — с него самого шкуру повелел спустить кнутьями на торгу. Какие еще есть вести, Федор Василич?
— Днесь же, по приказу твоему, — ответил дьяк, — еще двое кнутьями биты на торгу будут. Князь Ухтомский — за лживую духовную, якобы она покойным князем Андреем-меньшим писана в пользу Спасского монастыря на Каменном… Еще бит будет и другой — дворский Хомутов за такую же подложную грамоту, якобы того же князя Андрея, в пользу Чудова монастыря.
— Добре. Скажи, Федор Василич, как ныне суды судил и утверждал решения великий князь мой Иван Иваныч? Как здоровье его тобе показалось? Твой глаз-то все едино что отцовский… Зело любишь ты сынка-то моего…
— Ломота, государь, в ногах у него. Иной раз, баит, на крик кричать ему хочется…
Иван Васильевич вздохнул.
— Вина много пьет, — тихо промолвил он, — особливо фряжского и немецкого. Лекаря бают, от вина ноги-то у него болят. Пытал яз о болезни-то Ванюшенькиной — камчугой[362] лекаря ее зовут.
От болезни сей страданья великие, но смерти не бывает…
— И-и, державный! — с печальной улыбкой проговорил Курицын. — Мы вот с тобой и более его фряжского-то пьем, а здравы!..
— Как кому, Федор Василич, люди-то разные, — тихо продолжал государь, — и вдруг громко спросил: — Из-за рубежей какие вести есть?
— Грамота от жидовина Скарии. С Богданом-армянином прислал. Жалится тобе на Стефана, господаря молдавского. Ограбил и мучил он Скарию-то за то, что хочет тот идти к тобе на верную службу со всем родом своим…
— Ведаю все, ведаю, — раздраженно заметил Иван Васильевич. — Нитка сия все из одного узла тянется, от польско-литовского и рымского… Не зря воевода Стефан в руку Казимиру играть стал…
— Верно, государь! — горячо откликнулся Курицын. — Забыл он, что через дочь свою ныне кровной родней тобе стал…
— А главное, забыл, что государством не саблей править надобно, а разумом, да своим разумом-то, а не чужим… Скажи, как вятчан за нестроенье и смуту казнили?
— Смута сия не своя была, а сеялась из Новагорода. Посему токмо трех главных крамольников повесили. Некоих же торговых людей вятских в Димитров сослали, а некоим из вятских земских людей земли под пашню дали у нас в Боровце да в Кременце. Из Новагорода же за последние семь дней пятьдесят семей лучших гостей перевели в Володимир…
— Пригляди-ка ты сам, Федор Василич, — добавил государь, — дабы о житьих наместники наши новгородские не забыли, вывели бы на Москву семь тысяч житьих-то, как намечено было…
Иван Васильевич помолчал, прошел два раза вдоль покоя и обратился к брату Андрею:
— На двенадцатое августа фрязин Павлин Дебосис на Пушечном дворе слил нам пушку великую, какой еще на свете не бывало, — сказал он, но, вспомнив о своих делах, резко повернулся к дьяку и спросил: — Сколь время ждет приема Делатор,[363] посол рымского короля Максимилиана?
— Делатор-то из Рыма пришел девятого еще июля. С нашим послом вернулся, с греком Юрьем Траханиотом.
Государь нахмурил брови:
— Пошто ж ты мне про него не напомнил, Федор Василич? Не гоже сие!..
— Государь, — заговорил, смутясь, Курицын, — не моя вина в том, что посол-то рымский заболел вборзе, как приехал, и вот лишь в последние дни ему полегчало. Ныне хотел яз просить тобя, когда принимать его укажешь.
— Утре, перед обедом, в передней своей приму, а ты, Федор Василич, за толмача мне будешь. Ну, идите с Богом…
Иван Васильевич, прощаясь, опять поцеловал брата, а дьяку милостиво подал руку.
Вскоре после приема Юрия Делатора, посла от римского короля Максимилиана, сына германского императора Фридриха, прибыл к московскому государю в тысяча четыреста восемьдесят девятом году, в июле, двадцать третьего дня, посол от короля польского Казимира, князь Масальский Тимофей Владимирович.
В этот день за ранним завтраком у государя Ивана Васильевича делили с ним трапезу князь Иван Юрьевич Патрикеев и Василий Иванович Китай, московский гость, приехавший из Новгорода с докладом об исполнении им поручений государя по наблюдению за делами Ганзы.
Василий Китай рассказывал о порядках ганзейской торговли и о том, где и как можно стеснить льготы ганзейцев в ущерб их торговле.
— И в пользу тезки моего и друга Ивана, короля датского, — добавил Иван Васильевич.
В дверь постучали, и дворецкий впустил дьяка Курицына.
— Будь здрав, государь, — сказал он, кланяясь всем присутствующим. — Прибыл днесь посол от короля польского Казимира. Когда сего посла принимать будешь?
— Кто посол-то?
— Князь Масальский Тимофей Володимирыч, со Смоленщины, литовец, — ответил Курицын. — А король-то прислал большую грамоту…
— Присядь-ка вот тут, — указал Иван Васильевич на скамью вблизи стола. — Выпей фряжского и сказывай.
— Твое здоровье, государь, — молвил Курицын, приняв кубок от дворецкого, и продолжал: — Спорит король-то все за наши земли в Литве, жалуется на наезды порубежные, жалуется на Федора Иваныча Бельского и других князей…
— Все Лазаря поет! — усмехнулся Иван Васильевич. — Ну, да о сем потом поговорим, а сей часец вот подумай с нами о Ганзе. Любопытно о ней Василь Иваныч сказывает. Продолжай, Василь Иваныч.
— Ныне, когда Ганза дружбу ведет с Ливонским орденом, они много собе торговых льгот добыли в ущерб русской, особливо московской торговле. Главный же путь заморской торговли из Новагорода идет вдоль берега Финского залива до Наровы-реки, где у свеев сильная крепость Ругодив, а Нарова-река служит рубежом между орденом и новгородской землей.
— Свеи же ныне во вражде с датчанами. Сие нам ведать надобно, — добавил многозначительно дьяк Курицын.
— Верно, — помолчав, сказал государь. — В полуденной Карелии свеи много градков строят за крепкими стенами для захвата карельских земель и охраны их. Все устья рек захватывают и к самому Орешку[364] руки тянут, дабы не токмо из Наровы-реки а и из Невы нам пути в море затворить…
Государь помолчал и заговорил снова:
— Яз вижу ныне, особливо после посольства из Польши, о котором известил нас Федор Василич, и по всему тому, что круг Руси деется, — войны с Литвой нам не избыть, и с ливонскими лыцарями, и с немцами, и даже со свеями. Посему силы не токмо литовских, но и немецких земель ослаблять надобно всеми мерами. Надобно путь пролагать своей, русской, торговле. И к сим делам, как к свержению ига татарского, надобно готовиться загодя, вперед не за один год, а поболее…
Государь с живостью обернулся к дьяку Курицыну и спросил:
— Великий князь Иван Иваныч на Москве еще?
— У собя еще, государь. В дедовских хоромах проживает, — ответил дьяк.
— Так вот, Федор Василич, скажи великому князю, что утре, пред обедом мы будем с тобой посла польского принимать в передней моей; проси великого князя к сему часу быть у меня. Хочу посла вместе с ним принимать, дабы и ему лучше узрить, что у нас с Литвой деется и что деять нам предстоит. После приема подумаем о сем все вкупе. Ты же, Иван Юрьич, после приема позови посла к собе на обед и за столом побай с ним запросто — может, еще чего нужного нам от него услышишь.
Иван Васильевич опять помолчал и, обратясь к Василию Китаю, добавил:
— Ты же, Василь Иваныч, немедля отъезжай к Новугороду и там крепко подумай с Яковом Захарычем и с братом его Юрьем, наместниками нашими, дабы все нарядить к уменьшению всех льгот ганзейских, и вопче всем немцам в торговле хитро ставить всякие препоны. Яз Ганзы не боюсь. Придется ее за жабры брать, как яз взял уж ее девять лет назад в последний поход свой к Новугороду. Тогда видал — она хвостом била, видал, что сшибала и на чем хвост собе надломила. Даст Бог, мы не токмо хвост ей, но и голову оторвем.
— Слушаю, государь, — ответил, кланяясь, Василий Китай. — Яз мыслю, государь, сможем мы, согласно наказам твоим, соблюсти выгоды для нашей торговли, в ущерб ганзейской и ливонско-немецкой, дабы не немцам, а нам самим править морской торговлей в союзе с Данией.
— Пусть наместники наши, — продолжал Иван Васильевич, — для сего подумают с тобой и с верными нам купцами новгородскими. О решениях же своих вы меня известите…
На другой день великий князь Иван Иванович приехал к отцу с дьяком Курицыным вскоре после раннего завтрака и застал Ивана Васильевича у растворенного окна.
День был жаркий, солнечный. Лазурное, сверкающее небо, будто расплавленное, сияло и дышало зноем. Иван Васильевич стоял, опершись на подоконник. Сноп ослепительно ярких лучей врывался в окно, горел на узорных вышивках широкой рубахи государя и вспыхивал серебряными нитями в седине его густой бороды.
Иван Васильевич любовался своей Москвой, ее садами, тянувшимися от Кремля до Красного села, радостно следил глазами за белоснежными чайками, время от времени с криками взлетавшими в небо с Москвы-реки, протекающей под самой кремлевской стеной…
Слегка скрипнув, тихо отворилась дверь, и государь увидел дьяка Курицына, а с ним и сына своего, опиравшегося на трость. Молодой соправитель шел медленно, неуверенными шагами.
Бледное, измученное лицо сына испугало государя. Руки его слегка задрожали, но он ласково улыбнулся и воскликнул:
— А, мой гость дорогой! Поди сюда. Погляди в окно. Помнишь сады наши?
— До каждого кустика помню, государь-батюшка! — радостно откликнулся Иван Иванович. — Постоянно в Твери наши сады вспоминаю… А вон там, где церковка деревянная в густой зелени, вижу старые сады. Помню, батюшка, яз там в первый раз зайцев с Васюком вместе травил. Много их в наших садах тогда было…
Иван Васильевич, положив руку на плечо сына, привлек к себе и спросил:
— Как ноги твои, Ванюшенька?
— Днем-то сия камчуга проклятая не мучит меня, особливо в ясные дни, зато по ночам сил моих нет, батюшка!
— Днесь ты, сынок, и Федор Василич со мной обедать будете после приема посла.
Курицын низко поклонился Ивану Васильевичу и молвил:
— Челом бью тобе, государь, за ласку твою! Сей же часец пора нам, государи мои, в переднюю идти. Посол уж там ждет нас.
— Ин, идем, — сказал старый государь и пошел в переднюю.
При появлении Ивана Васильевича с сыном почетная стража, стоявшая вдоль стен и вокруг великокняжеского стола, громко воскликнула:
— Будьте здравы, государи!
Оба государя взошли на свои троны, а князь Патрикеев, выйдя вперед, встал пред лицом их и громко произнес:
— Державный государь! Князь Масальский, посол короля польского и великого князя литовского Казимира, челом тобе бьет от своего государя.
Иван Васильевич встал и молвил:
— Яз слушаю брата моего.
Посол подал верительную грамоту, а принявший ее дьяк Курицын громко прочел в переводе:
— «От короля Казимира, Божьей милостью короля польского, великого князя литовского, русского…»
Иван Васильевич усмехнулся и многозначительно переглянулся со своим соправителем, услышав титул польского короля.
Иван Иванович насмешливо улыбнулся в ответ.
— «Русского», — повторил, подчеркивая, Курицын, и продолжал: — «княжати прусского, жомоидского и других, великому князю Ивану Васильевичу…»
Старый государь, заметив пропуск титула «государь всея Руси», опять насмешливо переглянулся с сыном.
— «Посылаем к тобе посла нашего, князя Тимофея Володимировича, окольничего смоленского, наместника дорогобужского, ино, цо будет тобе от нас молвити, и ты бы ему верил, ибо то суть наши речи. Писано тридцатого мая, указ седьмый».
После прочтения верительной грамоты посол выступил с речью от имени короля Казимира, читая готовую речь по грамоте. Затем посол передал эту королевскую грамоту дьяку Курицыну, и тот перевел вслух:
«Король польский, великий князь литовский говорит тобе, великому князю Ивану Васильевичу: такого зла, таких кривд от твоих предков нам не бывало, какие ты теперь кривды нам творишь. Ныне ты кривдой в земли наши вступаешь, и на Луки Великие и на Ржеву наместников своих посылаешь, и дани наши, которые издавна за нашими предками с наших волостей к нам в казну шли, ты сии дани за собя взял». Далее король перечисляет все, что в жалобных к нему списках есть, которые приложены к грамоте. Яз сей часец прочту наиглавное:
«Жаловались мне князья украинные, что на отчины их воевод своих насылал, а они города захватывали, много поимали бояр и боярынь с челядью их, всего восемь тысяч человек, а воевод твоих было одиннадцать. Сего же лета твои воеводы волости торопецкие разграбили на Столпне, сожгли дворов пятьдесят, а человек двадцать в полон взяли со всей их крупной и мелкой животиной и со всем добром. На Воротигорцах да на Понизовье тридцать дворов сожгли, а взяли тоже большой полон, а у Селка двадцать человек в полон взяли и всех коней увели, и животину, и все добро побрали. А всего дворов сожгли сто и пятьдесят, а в Полесье шесть человек повесили. А тыи кривды делал князь Федор Бельский с твоими людьми. А цо нам в казну нашу с тех наших волостей на каждый год шло, ныне он за одиннадцать лет недоимок собрал в свою пользу, всего полдевяти тысячи рублей в золотых грошах и шестьдесят и два рубля. И перед самою субботой за неделю люди Федора Ивановича Бельского наехали войском, захватили целую волость и выжгли пятьсот дворов и взяли в полон пятьсот человек, а битых, повешенных и раненых — числа нет. Ино с твоего али не с твоего ведома сие все деется? Ежели с твоего, ты нам откажи, ежели не с твоего ведома, ты виновных вели сказнить, а полонян вели отпустить, а взятое вели отдать, а вперед бы того не было».
Речь короля польского оба государя выслушали стоя, а ответ давал послу от имени государя его боярин Борис Васильевич Кутузов.
Говорил Кутузов так:
— Государь наш Иван Васильевич, государь всея Руси, великий князь володимирский, московский, новгородский и псковский, тверский, ростовский, царь булгарский и прочих, велел тобе, послу королевскому, сказать: «Правил ты речи от короля своего, будто нами кривды ему великие деются, а земли и вотчины его мы за собою держим, но мы не ведаем, какие кривды от нас королю деются, а с Божьей волею держим токмо свои земли и воды — свою отчину. Многократ мы королю со своими послами отказывали, что Луки Великие и Ржева — вотчины наши, земля новгородская, а того мы не ведаем, по какому обычаю король польский наши волости, вотчину нашу зовет своими волостьми, и впредь король бы в наши волости при Луках Великих и Ржеве и иных местах новгородских в нашу отчину не вступался бы. Нам же от короля великие кривды деются, и кривд своих он не исправляет: наши городы и волости, земли и воды король по сие время за собой держит, а от его князей украинных и от его людей нашим людям обид там много было, и ныне в них идут разбои, наезды и грабежи великие от королевских людей и воевод. А сколь у нас имянистых людей побито, окромя мелких людей, сколько людей в полон сведено и добра у них поимано — счету нет. А которые люди из иных земель к нам ездят на имя наше через королеву землю, и тех даже людей в королевской земле имают, и грабят, и продают, а к нам их не пропускают. А что посол говорил от короля про жалобы князей Воротынских, про Димитрия и Семена, то пусть король сам вспомнит, что мы многократ через своих послов говорили ему, что сии князи Воротынские много лиха чинят нашим людям, и мы просили, чтобы король строго казнил сих князей, а взятое велел бы отдать. Нынешней зимой, в великий пост те же князья Воротынские пришли не тайно, а явно войной в нашу отчину, за рекою Окою, и людей многих там до смерти побили, а иных в полон увели. Наши люди не могли стерпеть такой обиды и ходили за ними в погоню и отбивали у них своих жен и детей. Было бы ведомо королю, и впредь мы не будем терпеть обид ни от каких Королевых князей и своей силой казнить их будем».
Прощаясь с послом, Иван Васильевич сказал ему:
— Передай брату моему, королю Казимиру, что все сказанное боярином Кутузовым — есть мое слово. О прочем мои послы к королю, братья Яропкины, которые сопровождать тобя будут, скажут подробней.
Посол поцеловал руку государю и удалился вместе с Патрикеевым, который позвал его к себе на обед.
Слуги принесли государю мису и кувшин с водой, чтоб омыть руку после поцелуя иноземного посла. Иван Васильевич, утираясь полотенцем, сказал:
— Сыне мой и ты, Федор Василич, идите со мной, мы пообедаем и вместе малость подумаем о Литве и пождем прихода Ивана Юрьича.
Сопровождаемый сыном и дьяком Курицыным, государь вышел из передней.
В тысяча четыреста девяностом году великая княгиня Софья Фоминична пригласила к себе на семейную трапезу мужа, своего пасынка, великого князя Ивана Ивановича, его жену Елену Стефановну и внука Димитрия Ивановича для торжественного празднования дня ангела своей младшей дочери Евдокии Ивановны. Приглашена была также родня из русских и греков, а также «имянистые» бояре и дьяки московские; был приглашен и духовник государя — старый Паисий Ярославов, крестивший двух сыновей государыни — Василия и Юрия.
На именинах, справлявшихся на половине государыни Софьи Фоминичны, распоряжался дворецкий Димитрий Траханиот.
Все члены великокняжеского семейства и другие приглашенные из знатных бояр и дьяков встретились в соборе Михаила-архангела, только знаменитый венецианский врач, магистр медицины Леон, как еврей, не был во храме.
По окончании торжественного молебствия все поехали на обед в хоромы великой княгини. За столом, когда у всех кубки были наполнены заморскими винами, брат государыни, царевич Адрей Фомич Палеолог, произнес по-итальянски от имени папы Иннокентия здравицу за государей московских и, поздравив всех с дорогой именинницей, а юную княжну Евдокию Ивановну — с днем ангела, добавил:
— Замечу при этом: его святейшество папа, узнав о болезни великого князя Ивана Иваныча, посоветовал мне по дороге пригласить из Венеции в Москву знаменитого врача — магистра Леона.
При этих словах Леон встал и низко поклонился государям и государыне.
— Буду счастлив служить вам, государи, — сказал он.
Иван Иванович переглянулся с женой и вопросительно поглядел на отца.
— Княже Иване, поблагодари рымского папу за благожелательство, — сказал сыну по-русски Иван Васильевич. — За его здравие все мы изопьем свои кубки.
Иван Иванович повторил слова отца по-итальянски.
Великая княгиня Софья Фоминична была очень довольна и поглядела ласково и нежно на мужа.
Царевич Андрей, видимо, был тоже очень доволен ответом государя и многозначительно переглянулся с сестрой, а Леон просиял от радости.
— Государь мой, — вполголоса доверительно обратилась по-русски Софья Фоминична к мужу, — нада нам принять заботы святой отец и взять лекарь. Разумесь миня?
— Разумею, — улыбаясь, сказал Иван Васильевич. Обратившись к Курицыну, государь добавил:
— Федор Василич, спроси у лекаря, как и чем лечат камчугу.
Расспросив по-итальянски лекаря Леона, Курицын передал ответ государю:
— Он баит, лечат сей недуг, прикладая к ногам скляницы с горячей водой, а главное — питьем нужных зелий и целебных трав. Баит, может он вылечить борзо великого князя, даже головой за то ручается.
— Скажи ему, принимаю яз его ручательство.
— А яз, государь, — сказал Курицын, — за его лечением и за лекарством и сам следить буду.
Иван Иванович доверчиво и с благодарностью взглянул на Курицына и стал спокойнее.
Елена Стефановна ласково погладила руку мужа. На бледных щеках Ивана Ивановича появился легкий румянец, но никто этого не заметил, так как пир был уж вполпира и в головах у всех за столом уже шумело…
Вечером в тот же день на казенном дворе у боярина Товаркова Юрий Иванович Шестак-Кутузов вместе с толмачом и дьяком Гречновиком, допрашивая с пристрастием, выведал у итальянки Лучии, служанки великой княгини, все тайны Софьи Фоминичны в ее отношениях с Димитрием Траханиотом и о всех их тайных пособниках и приспешниках в разных их злоумышлениях. Молодая женщина, не вытерпев мучений и сдаваясь на обещания денежных наград и защиту самого государя, выдала во всем свою государыню, указав на подготовку заговора для устранения всех помех при возведении на московский престол Василия Ивановича, но оговорилась и в заключение добавила:
— Государыня с братом своим Андреем и дворецким Димитрием о многом говорят по-грецки, и многого из их бесед я не разумею. Все же я боюсь, что есть некая угроза для великого князя от лекаря.
На этом допрос окончился. Шестак отпустил служанку, дабы государыня не хватилась своей девки.
Однако Лучия пришла в хоромы вовремя, и ее случайное отсутствие осталось незамеченным.
В это время государыня, царевич Андрей Фомич и Димитрий Траханиот думали думу обо всех делах, говоря по-гречески без всяких опасений. Беседа началась с доклада царевича Андрея о планах папы, который, видя провал унии на Руси, решил действовать иными способами.
— Его святейшество обещал нам помочь соединить Москву с Литвой. Тебе же он обещает королевскую корону и регентство, а сыну твоему Василью — престол в новой, московско-литовской державе.
Помолчав, царевич Андрей многозначительно добавил:
— Димитрию же Траханиоту он обещает место канцлера в этой новой державе. Когда я прощался и целовал у папы его туфлю, его святейшество, тонко улыбнувшись, заметил: «Что же касается отстранения теперешних государей, то это дело ваше: твое и твоей сестры. Государи, как и все люди, бессмертными не бывают». Потом святой отец внимательно посмотрел на меня и добавил: «По дороге заезжай в Венецию к доктору Леону, договорись с ним и отвези его в Москву, сказав, что папа просил-де оказать услугу великому московскому государю и излечить его сына от камчуги, которой тот давно страдает».
Седьмого марта к раннему завтраку прибыл к Ивану Васильевичу сын его, Иван Иванович, довольный и веселый. На вопрос отца о здоровье, он ответил:
— Лекарь-то добре ведает свое дело! К ночи он ставит мне припарки из листьев белены и дает выпить чарку зелья, от которого сильно пахнет маком. После сего боли ко мне не приходят, и борзо яз засыпаю, будто совсем здоровый. Ныне же утром он дал мне несколько капель зелья, от которого все, даже малые, боли утихли. Он сказал мне, что зелье сие из ягод беладонны, а по-нашему — красавки. Яз видел у Леона сухие ветви и ягоды нашей красавки и узнал ее. Еще Илейка, ныне покойный, мне показывал и предостерегал сих ягод не есть, баил, что зовут у нас сие ядовитое растение одурником и сонной одурью.
В дверь постучали. Вошел дьяк Курицын.
— Будьте здравы, государи! От людей своих, государи, от гостей-купцов и прочих мне ведомо, что папа Иннокентий ныне вельми поддерживает наместника свейского против Дании. Самая же последняя новость — император Фредерик разбил венгров на Дунае. Сие грозит войной с турками, и папа уже принял в сих делах участь. Он заставил воеводу молдавского Стефана подчиниться королю польскому Казимиру, а с ним вместе и императору, дабы помогать им в войне с турками. По всему видать, Иннокентий-то блазнится новым крестовым походом.
— Недаром король Максимилиан-то, сын великого императора Фредерика, к нам посла своего Делатора засылал — молить о любви и братстве в помочь против опчих врагов.
— Право мыслишь, государь, — весело молвил Курицын. — На западе-то цесари, короли и папа — все заедино, хоша и из разных выгод. Папа мыслит через гроб Господень и тобя своими сетьми поимать.
— Сего не будет! — молвил с усмешкой Иван Васильевич. — И мысли и руки у них коротки.
Помолчав, он спросил нерешительно у Курицына:
— А как, на твой взгляд, помогает Леон моему сыну? Ванюшенька им вельми доволен. Лекарь обещает ему вборзе…
Курицын ответил не сразу и неопределенно заметил:
— Цыплят по осени считают. Боюсь яз, что сей фрязин Леон, как и фрязин Иван, наш денежник, вельми на похвальбы горазд…
Наступило неловкое молчание.
Ни государь, ни сын его ничего на эти слова не сказали, а Иван Васильевич, переменив разговор, спросил сына:
— Ну, а как ты, сынок, на суде разные земельные распри миришь?
— По воле твоей, государь, токмо в пользу тех, кто трехполье у собя ведет…
— Сиречь, — улыбаясь, продолжал Иван Иванович, — в пользу токмо испомещенных дворян. Ну и монастыри не обижаю…
— Верно, сынок, — весело одобрил старый государь сына. — Токмо сии не смогут осилить трехполье. Хлеба же ныне вельми много нам надо, чтобы Ганза немецкая и прочие иноземные гости и купцы ныне на русском торге от нас зависели, а не мы от них.
Иван Иванович с довольной улыбкой слушал одобрения отца, но вдруг лицо его от боли передернулось легкой судорогой…
— Прости, государь-батюшка, проклятая камчуга!.. Поеду-ка яз к собе и позову лекаря, дабы зелья дал мне испить…
— Иди, иди, сынок, — тревожно и торопливо проговорил Иван Васильевич, — своего стремянного, Никишку, не посылай за лекарем, пусть он тобя до самых хором проводит, а яз пошлю с конем для Леона своего Саввушку. Привезет сей же часец лекаря-то к тобе… Иди с Богом…
Государь, обнимая, поцеловал и перекрестил сына.
Когда Иван Иванович, опираясь на свою трость и на руку Андрея Михайловича Плещеева, государева окольничего, вышел из покоя, Иван Васильевич угрюмо сказал дьяку Курицыну:
— Истинно, цыплят по осени считают.
Курицын мрачно промолчал, а у Ивана Васильевича почему-то заныло сердце и тяжко стало на душе…
Совсем уже свечерело и солнце зашло, когда прискакал к государю испуганный и растерянный Никита Растопчин.
— Что случилось? — побледнев, тихо спросил Иван Васильевич, и руки его сильно задрожали.
Никита не осмелился ответить на вопрос и сказал уклончиво:
— Дьяк Федор Василич давно уже у нас в хоромах…
Руки государя задрожали еще сильней.
— Говори прямо… — глухо выдохнул государь и крикнул: — Правду говори!.. Слышишь, Никита…
Никита неожиданно всхлипнул и с трудом проговорил:
— Кончается…
— Саввушка! — резко крикнул государь и заметался в своей горнице. — Коня, Саввушка! Борзо коня!..
Остановившись у красного крыльца хором своего сына, Иван Васильевич взбежал по лестнице в переднюю. Слуги широко отворяли ему двери и низко кланялись. Так прошел он быстро и молча до самой опочивальни.
Елена Стефановна, белая и неподвижная, сидела на постели в ногах мужа. Маленький Димитрий прятал лицо в коленях матери, судорожно обнимая ее. Дьяк Курицын, стоявший в изголовье Ивана Ивановича, увидел вошедшего государя, бросился к нему и, целуя ему руки, повторял с рыданиями одно и тоже:
— Государь мой!.. Государь мой!..
Иван Васильевич все понял.
— Опоздал яз, Феденька! Не простился… — прошептал он и, опустившись на пристенную скамью, вдруг потерял сознание.
Зимой тысяча четыреста девяностого года, ближе к февралю месяцу, после смерти Матвея Корвина, короля угорского, стали приходить через гостей московских и доброхотов разных тревожные слухи из Литвы, Польши, а также с Дикого Поля. Дьяк Курицын доложил государю, что и ему через своих литовских соглядатаев известно стало о новых злоумышлениях короля Казимира.
— Великий государь, мне ведомо стало, — сообщил дьяк, — что после смерти короля Матвея, друга нашего и союзника, король Казимир остатки Орды подымает против нас.
— Разумею, — молвил Иван Васильевич, — ныне руки у Казимира слободней стали. Друг наш и союзник преставися, а воевода Стефан молдавский сам под власть Казимира склонился.
— Верно, государь, — согласился Курицын, — одной опоры нашей против папистов не стало, по грехам нашим покарал нас Господь. Максимиан пытался угорское наследство захватить, а папа сказал ему, яко собаке: «цыц».
— Кто же захватил? — спросил Иван Васильевич.
— Папа отдал Угорское королевство королю чешскому Владиславу, сыну любимца своего, того же короля Казимира.
— Как же смог папа примирить короля Владислава и Максимиана? — спросил Иван Васильевич.
— Сие папа хитро изделал. Отдал он Владиславу угорский Белгород и все угорские земли, а Вену и все австрийские земли передал Максимиану. После сего Казимир и осмелел, а ныне даже и татар на нас натравляет по указке папы…
— Царевич-то Мердовлят Салтыкханович, племянник Менглы-Гиреев, в Касимове с полками стоит? — спросил Иван Васильевич.
— Да, государь, — ответил дьяк, — в Касимовом городке, там у него довольное число своих уланов и казаков.
— Вот и пошли ему от меня приказ, дабы следил за Ордой. Да такой же приказ пошли царю казанскому Махмет-Эминю. Да строго напиши, не прозевали бы они ордынцев-то, повестили бы нас вовремя. Ратные же меры яз сам приму. Яз подумаю с ним о татарах.
Иван Васильевич задумался и, помолчав некоторое время, сказал с усмешкой:
— Хочу яз, Федор Василич, и братьев своих единоутробных на сем деле заодно испытать. Дела-то становятся весьма уж похожи на те, которые Казимир начинал с Ахматом перед Угрой, да и с братьями моими. Тогда ведь и папа такую же паутину плел против нас. Подумай о сем, Федор Василич, и сам за всем пригляди.
На третью неделю великого поста, в четверг, двенадцатого марта, спешно прибыл из Твери архиепископ Вассиан Стрига-Оболенский, духовник покойного Ивана Ивановича, великого князя тверского.
Иван Васильевич торжественно и почтительно встретил архиепископа Вассиана и, приняв от него благословение, сказал:
— Похорони ты сам, совместно с сущими на Москве архиепископами и епископами, с подобающим сыну моему и соправителю почетом в соборе у Михаил-архангела.
Великий князь помолчал и добавил:
— Молю тя, отче, пригласи на похороны игумена отца Зосиму, из старейшего на Москве Симонова монастыря. Ныне же приходи на обед ко мне, яз о многом хочу с тобой подумать с глазу на глаз.
Архиепископ Вассиан внимательно поглядел на осунувшееся и побледневшее лицо Ивана Васильевича и сказал глухо:
— Буду, государь. Рад тобе во всем услужить. Да укрепит Господь дух твой и даст тобе ныне терпенье…
Принимая у себя за столом архиепископа тверского, Иван Васильевич, как всегда, был ровен и спокоен, только пальцы у него слегка дрожали, а губы в улыбку ни разу не сложились. Забыл будто ласковую свою усмешку государь.
— Хочу, отче, — сказал он, — пока нет у меня митрополита на место покойного Геронтия, о трех наиглавных делах государствования с тобой подумать. Как бы так содеять, чтобы всю торговлю у Ганзы и прочих немцев отбить к выгоде наших русских гостей-купцов. Ныне же думаю яз много о данях и оброке с крестьян деньгами, подобно тому как архиепископ новгородский взимает их с волости Белой и в Никольском погосте; хочу и в других своих волостях и погостах так же учинить.
— Ведаю, государь, — оживился епископ Вассиан. — Белая волость сия в Бежецкой пятине. Умно и добре там все наряжено. Оброку для тобя с той Белой волости положено и за обежную дань[365] пятьдесят рублей и полдва рубля и две гривны и три деньги. А оброку деньгами за мясо и за мелкий доход — восемь рублей и деньгами за хлеб — тридцать девять рублей и семь гривен и полторы осьмины деньги. И всего оброку деньгами за хлеб, и за мясо, и за мелкий скот, и с озер за рыбную ловлю — сто рублей без гривны и без полутора деньги.
— О сем, отче, — молвил государь, — яз ныне и думаю: как бы укрепить сие в новых уставных грамотах. Хочу твердый и постоянный доход установить серебрецом, чтобы сподручней и легче собирать и хранить его в государевой казне. Драгоценную же пушнину еще труднее собирать и хранить, и, может, лучше особый соболиный приказ нарядить, который бы токмо пушниной и ведал. Хочу иметь также постоянный доход от хлебного оброка, а для сего буду поддерживать тех, кто трехпольное хозяйство ведет. Сам ты, отче, ведаешь, подсечное-то хозяйство николи столь урожая не дает, как трехпольное, особливо когда земля удобрена навозцем от своего скота. Подсечное хозяйство борзо истощает землю. В трехпольном же хозяйстве земля тучна и урожайна, что дает постоянный доход…
Государь Иван Васильевич задумался, не переставая смотреть в окно, и медленно произнес:
— Да и мужик-то, сколь мне из приказов моих известно, стал к хлебопашеству задор иметь, хочет он из земли не токмо рожь да пшеницу, но сребрецо добывать… О сем яз еще с покойным митрополитом Геронтием баил… Разумеешь сие?
— Разумею, государь, ибо о сем ведал аз еще от почившего в бозе митрополита. Дело сие правое и доброе.
— Спасибо тобе, отче, — тихо молвил Иван Васильевич. — Благожелательны словеса твои. Крепят они дух мой в сии тяжкие дни…
Иван Васильевич, взглянув в окно, задумался. Взгляд его стал неподвижным.
— Видишь, отче, — начал он вполголоса, — со свеями, а потом и с Литвой непременно воевать будем.
— Ведаю, государь, — так же тихо ответил архиепископ, — паписты главу подымают…
— Хочу, отче, — продолжал Иван Васильевич, — расчистить все с унией, с еретичеством, хочу крепить нашу церковь православную. Собя самого, может, мне придется по живому сердцу резать.
Иван Васильевич смолк и снова горестно задумался.
— Даст Бог, — прошептал Вассиан, — изделаешь все, как тобе надобно.
Иван Васильевич в ответ проговорил отрывисто:
— Бог даст, с тобой, отче, о сем же и на Священном соборе поговорим: о судных делах, об юрьеве дне, об еретиках, а также и о перенесении счета хозяйственного новолетья с марта первого на первое сентября, на Семенов день, с которого будем считать с семитысячного года новый год.
— Добре сие, государь, Симеона-то не зря в народе зовут летопроводцем, — одобрил архиепископ. — Он лето провожает, осень начинает, ему и счет нового лета открывать. Земледельцы верней будут тогда видеть цену своего урожая и ведать, как лучше им новый год починать: как и чем выгодней торговать, какие сельские работы для сего и как наряжать полезней…
— Верно, верно, — сказал Иван Васильевич, а казенному и житному[366] приказам все сие еще более знать надобно.
Государь неожиданно смолк и проговорил жутким голосом, со злой усмешкой:
— А Леону, лекарю-то, главу яз ссеку. Распытал на розыске о нем кое-что Товарков…
Архиепископ Вассиан побледнел и ничего не сказал. Потом долил себе заморского вина в чашу и, окончив трапезу, встал и начал креститься на образа.
Благословив государя, он сказал:
— Помоги тобе Бог, государь, сотворить свое воздояние каждому за его кривду…
В тот же год, апреля двадцать первого, когда уже горела над Москвой багровая заря, а вороны и галки с громким карканьем и криками тучами слетались на колокольни посадских и кремлевских церквей, на крыши высоких хором, на башни-стрельницы крепостных стен, от деревянного Кузнецкого моста, что перекинут через реку Неглинную возле Пушечного двора, отчалила небольшая ладейка на две пары весел.
Кузнец с Пушечного двора Семен Шестопал, пожилой, но крепкий еще мужик, сидел на корме и правил ладьей, два молодых парня, его сыновья, сидели на веслах, гребли часто и споро, а на носу полулежал маленький тощий старичишка Васька Козел.
— Мозгло, — сказал Семен громко и зычно, как все работающие на шумной работе, — вот те и ранняя весна. Лед прошел! А на мне все поволгло от росы и тумана… Брр!.. Холодно!..
— Особливо мне, — так же громко ответил дребезжащим, тонким голосом Васька Козел. — После жары-то у домницы мне хлад вельми чувствителен. Благо не поленился, азям захватил…
По заре зычные голоса особенно гулко раздавались над холодной, будто застывшей рекой.
— Наляг, робятки, на весла-то, — ежась, зябко прогудел Семен, — утре-то нам до свету вставать надобно, а то, ежели на Пушечный не поспеем ко времю, фрязин, пожалуй, с нас не менее деньги вычтет с троих-то…
— Всякую пакость фрязин-то изделать может, — тонко и злобно задребезжал Козел. — Вон и государю другой фрязин, лекарь, какое зло умыслил… Сына зельем опоил насмерть. Все они жадные, злые и хитрые, собаки поганые! Не лучше греков и татар! Лекарь-то, бают, целое ведро золотом от рымского папы за зло сие сцапал…
— А на что ему золото, коли утре, в сорочины великого князя, главу ссекут? — сурово прогудел Семен Шестопал. — Лекарь-то, хоша и вельми учен, а глупый — сего не уразумел…
Сыновья Семена громко расхохотались, а старший проговорил:
— Знать, оно так: что посеял, то жни…
— Поделом вору и мука, — добавил другой сын Семена. — Токмо, бают, лекарь-то не такой уж дурак; поддержка вишь ему была обещана и защита…
— Верно, — вмешался Козел, — да еще, бают, и на свою хитрость понадеялся: вывернусь, мол, как-нибудь! Бог даст, вывернусь!..
— Глупо сие, — сердито пробормотал Семен, — не со всяким так бывает. Многие мыслят: не бойсь, держись за авось — авось вывезет… А кому, быват, и башку ссекут…
Ладейка причалила к «живому» мосту, связанному из плавающих бревен, у Чушковых ворот, возле устья Неглинной, где у Москвы-реки на сваях торговые бани стоят.
Из бань доносились шум, крики и даже пение.
— Ишь мыльни-то еще не запирали, — заметил Козел, — и женки поют. Успеем, чаю, помыться…
— Пошто нам в торговых банях мыться? — возразил степенно Семен Шестопал, — мы люди семейные. У нас на дворе днесь своя мыльня истоплена. Заря же токмо что погасла, время хватит не то что вымыться, а и повечерять успеем…
— А сие и того лучше, — обрадовался Козел, — в чистой семейной баньке омыться, а не в торговых, может, после больных али шелудивых каких…
— Милости просим, Василь Родивоныч, — пригласил Семен, — а тамо поужинаем чем Бог послал да на боковую. Хозяйка на рассвете встанет корову доить и нас побудит. Казнить-то будут недалеко от нашей Новокузнецкой слободы. Рядом, у Спаса на Болвановии, рукой подать от нас, не доходя Большой Пятницкой…
— Спаси Бог тя за ласку, Семен Лексеич, — поблагодарил кузнеца доменщик Козел и, подмигнув, спросил:
— Может, бражки какой малая толика подвернется?
— Не бражки, так ино что найдется, может, и покрепче бражки…
Отслушав у Благовещенья двадцать первого апреля заупокойную обедню и панихиду в «сорочины» любимого своего сына Ивана Ивановича, государь взяв с собой внука Димитрия, выехал в колымаге в Мячкино к старому своему другу, боярину Федору Ивановичу Мячкову, бывшему конюшенному и казначею покойной Марии Ярославны.
Из храма государь прямо прошел через свои хоромы вместе с внуком и, спустившись с красного крыльца, подошел к своей колымаге, окруженной конниками во главе с Саввушкой, поднял на руки Митю и посадил его, ласково говоря:
— Хочешь со мной поехать в Мячкино? Помнишь, где у старого боярина клеток много с чижами и щеглятами?
— Какой боярин? Который мне щегла подарить посулил? — спросил Митя.
— Он самый. И щегла уж, наверно, приготовил. Тот раз мы к нему верхами ездили, а теперь в колымаге, и клетку привезти удобно, — ответил старый государь.
— А он, боярин-то, и корма мне для щегла даст? — опять спросил Митя.
Государь улыбнулся:
— Вестимо, даст. Как же без корма птицу доржать. Он, боярин-то, все знает. Он и клетку даст.
— Ну тогда, дедушка, едем борзо, — заторопил внук, — едем, едем.
Государь уселся рядом с внуком и крикнул:
— Трогай!
Дни стояли весенние. Как за город выехали, так и стало видать, что весна уже полным ходом идет. Ведь грачи давно прилетели, а за ними — скворцы. Иван Васильевич, оглядев подмосковные просторы, толкнул слегка локтем внука:
— Слышишь, как жаворонки в небе заливаются? Хлебные птички! Где поля, тут и поют с утра до вечера.
Митенька ответил не сразу. Послушал, взглянул на небо и сказал:
— А хорошо поют. Не хуже щеглов. А жаворонки есть у мячковского дедушки?
Государь улыбнулся:
— Сии птички, Митенька, вольные. В клетках их не держат. Ты вон сей часец глядел на небо, видел их там?
— Видел. Высоко летают они. Прямо в небе летают, дедушка!..
— А они, Митенька, — продолжал государь, — и поют лишь, когда летают. Где же такую клетку найти, чтобы в ней так высоко летать можно было? Ты уж тут их, в полях, слушай… А в Мячкине других птичек послушаем. Старик-то любитель птичьего пения. Думаю, теперь ждет не дождется, когда соловьи прилетят. Поди, муравьиные яйца им впрок на корм дворовым мальчишкам уже велел собирать…
Иван Васильевич замолчал и задумался. Колымага ехала по широкому тележнику к селу Заозерье, откуда начинается проселок на Мячкино.
С лугов потягивало весенней свежестью. И многое в мыслях государя как-то само собой связывалось с Мячкиным того давнего времени, когда он с братом Юрием еще подростками ездили сюда зайцев травить. Тогда у боярина Мячкова добрая псовая охота была.
В Мячкине звонили уже к вечерне, когда колымага остановилась у крыльца боярских хором, и сам старый боярин Федор Иванович отворил дверцы колымаги. Увидев заснувшего семилетнего внука государя, он взял его бережно на руки и передал Саввушке, сказав:
— Отнеси к моей боярыне.
Государь вышел из колымаги и троекратно облобызался со стариком. Тот, смеясь, пропищал тонким голосом:
— Уснул наш Митенька. Разморило на свежем воздухе. Не почуял, как яз снял его с колымаги. Прошу, государь, не погребуй нашим хлебом-солью. Стол в трапезной собран…
Когда государь входил с боярином в трапезную, из других дверей навстречу им вышел Саввушка. Двери остались открытыми, из соседнего помещения слышался какой-то галдеж.
— Что за шум? — спросил боярин Федор Иванович.
— Пришли к тобе, господине, твои заозерские холопы, — ответил Саввушка, — а твой дворский их не допущат к тобе…
— Прости, государь, — молвил боярин Мячков, — мужики мои, невегласы, покой рушат. — И, обратясь к жене своей, высокой седой старухе с властным лицом, добавил: — Анисья Тихоновна, принимай с честью дорогого гостя. Яз же сей часец ворочусь. Прикажу токмо мужикам, дабы утре пришли.
И, повернувшись к государю, Федор Иванович сказал:
— Покоя не дают из-за Егорьева дня. Уходить хотят на новые места. Вишь леса, лугов у них нет, да и пашня отощала. Прошу за стол садиться…
— Ты, Федор Иванович, тайность обо мне сохрани, а дверку-то не затворяй, — шутливо молвил Иван Васильевич, — а яз краем уха кое-что услышу…
— Да что же ты, боярин, решенье свое откладываешь, — с укоризной гудел из соседнего покоя стариковский низкий голос. — Уж канун Егорьева дня, а тобе токмо и сказать-то едино словечко: «согласен», и вся недолга! Время-то бежит, и у нас из двух коровенок на всю семью одна уже пала, с голодухи-то нахватала осоки, раздуло ее, и кончилась враз, даже зарезать не успели.
— Вся надежа у нас лишь на новые места, — заговорил другой голос, помоложе. — Зовет нас к собе помещик из боярских детей Семен Ильич Чарыков. У него земли жирные; дубовые, липовые и кленовые рощи есть; малины много; орехов лесных, а вдоль берега Москвы-реки — поймы, где в ериках и протоках можно и рыбки наловить; в камышах и тростниках ребята и девки могут утиных яиц набрать. В крайности и желудей посбирать можно, да у нас у самих есть в запасе пшена малость, с грехом пополам проживем до новой ржицы…
Боярин Мячков выслушал мужиков, помолчал, обдумывая свое решение, и, обратясь к дворскому, спросил:
— Степаныч, а недоимки за ними есть?
— Нет, — загудело сразу несколько голосов, — нет, истинный Бог, нет…
— Никаких недоимок за ними нет, — подтвердил дворский. — Хворостинины справные холопы…
Наступило молчание.
— Не губи семью, боярин, — заговорил опять тот же старческий низкий голос. — Отпусти нас на Егорья-голодного. А ежели Егорья-холодного нам ждать, то погибель всему роду Хворостининых…
— Ну, Бог с вами, согласен яз! — тихо молвил боярин Мячков.
— Спаси тя, господине, за доброе дело, — сказал старик Хворостинин, — дай те Бог долго жити и здравым быти…
Боярин Мячков возвратился в трапезную с некоторым смущением.
Государь засмеялся и воскликнул:
— Ловко тя мужики окрутили!
— И-и, государь, мой-то боярин, истинно агнец, — с досадой проворчала Анисья Тихоновна. — Не догляди яз, все раздаст, ни в чем никому отказать не может.
— Таков уж у нас обычай на Руси, чтобы на Егорья-весеннего и на Егорья-осеннего холоп уйти мог от своего господина к другому.
— Вот таким, как ты, вборзе легче будет после новой Судной грамоты, — молвил государь. — Отменим Егорья-то голодного. Пусть осенью на новые места переходят, и то токмо один человек из деревни…
Наутро после Егорья-голодного за ранним завтраком боярин Мячков принес Мите клетку со щеглом и поставил на лавку около него. Ручной щегол спокойно прыгал с жердочки на жердочку и поглядывал то одним, то другим глазом на Митю, словно рассматривал его, а Митя с еще большим вниманием рассматривал щегла.
Попрыгав на жердочке, щегол нетерпеливо пискнул и, заглянув в пустую кормушку, пискнул еще громче.
— Ишь пичужка Божья, — сказал ласково Мячков, — есть захотела.
— А чем кормить ее? — спросил Митя.
— Сей часец увидишь, — ответил Федор Иванович.
Он выдвинул кормушку из клетки и, взяв из мешочка конопляного семени, насыпал в кормушку и поставил ее на место. Щегол сразу оживился. Радостно попискивая, вскочил он на кормушку, схватил зернышко и быстро стал катать его по клюву, расколол пополам и выбросил шелуху, потом схватил второе, третье. Он так быстро хватал зерна и выплевывал пустую шелуху, что обсыпал ею все дно клетки.
— Как быстро ест! — воскликнул Митя. — В кормушке много уж зерен убавилось.
— Вот тобе конопляного семени в запас, — сказал Федор Иванович, передавая Мите мешочек.
Мальчик-слуга принес маленькое ведерко с водой и, отворив дверцу, осторожно поставил его в клетку. Щегол тотчас же сел на ведерко и стал пить, закидывая головку, как курица.
— А теперь яз поставлю клетку у окна, где солнце светит, — сказал Федор Иванович.
Подали завтрак. Митя стал есть и забыл о щегле. Вдруг вся трапезная наполнилась звонким, как у жаворонка, пением. Митя вздрогнул и замер, не спуская глаз со щегла.
— А ты, Митенька, сначала поешь, — обратился государь к внуку, — а потом щегла слушай.
Митя поймал взгляд боярина Мячкова и спросил:
— А он долго поет?
— Пока солнце не зайдет. Надоест еще!.. Он у меня второй год в клетке и привык в ней петь, как на воле.
После завтрака Митя заторопился с отъездом в Москву. Хотелось скорее показать матери полученный подарок. Всю дорогу он возился со щеглом, подсыпал ему в кормушку конопляных зерен и все ждал, когда он вновь запоет, но птичка почему-то не пела. Возясь со щеглом, Митя не заметил, как доехали до тележника у деревни Заозерье. Здесь невольно привлекли его внимание мужики, бабы и дети, стоявшие на кладбище у осевшей могилы с крестом из необделанной березы.
У самой могилы на коленях стояла крепкая, ширококостная баба с некрасивым лицом, показывая дырявые подошвы лаптей. Около нее стояли мальчик и девочка в отрепанных полушубках. Мужики, сняв шапки, сурово смотрели на могилу, а баба плакала, крестилась и громко, что есть силы, причитала, четко выговаривая:
Расступись ты, мать, сыра-земля,
Ты раскройся, гроб дубовы-ий.
Ты восстань из гроба, наша матушка,
Погляди на нас, родимушка,
На слезы наши горючие.
Пришли мы, все Хворостинины,
Дети твоего роду-племени,
Сироты — внуки и правнуки,
Со слезами попрощатися.
Покидам мы ныне родные места,
Оставлям мы тобя здесь одинешеньку
Токмо не своей охотою,
А нуждою тяжелою.
Погибам мы здесь от голода,
Грозит смертушка нам и скотинушке.
Отощала за зиму
Твоя любимая Буренушка,
Весной едва веревками подняли,
А потом осокой объелась и пала…
Государыня-матушка!
Мы и на новых местах
Будем служить по тебе панафиды,
За тобя подавать поминаньице…
Незаметно промелькнуло жаркое лето. После Петрова дня как-то сразу почувствовалось приближение осени. Затихли поля и леса, и с каждым днем становится меньше веселого птичьего шума, гама и пения. Когда же поспела малина и вишня, а на березках появились кое-где первые желтеющие листики, будто ранней осенью дохнуло в последние летние дни. Закапали мелкие обложные дожди, и казалось, отцвели уж все летние цветы и крутом белеет только крупный поповник, мелькают кое-где голубые, но уже седеющие васильки и цикорий, розовеет куколь да клевер.
Это цветы уж осенние, да и птицы тоже прилетают осенние. Печально звенят синицы, задумчиво перезваниваются бубенчиками красногрудые снегири, по-осеннему звонко перекликаются в сорняках и репейниках щеглы и чижи…
В эту пору, июля шестнадцатого, воротилось из Германии на Москву русское посольство, и вместе с ним прибыл Юрий Делатор, посол Максимилиана, короля римского и австрийского.
С тех пор как итальянский архитектор Марко Руффо закончил постройку большой каменной Набережной палаты, государь Иван Васильевич стал принимать в ней иноземных послов. Здесь был назначен и прием Делатора сегодня, июля девятнадцатого, за час до обеда. Сам государь приехал в Набережную палату вскоре после завтрака, отменив свой обычный прием бояр, дьяков, воевод и даже вестников. Последних поручено было дворецкому отсылать в Набережную палату, где были с государем Иваном Васильевичем его окольничии, бояре, дьяки: Курицын, Майко, Мамырев, казначей Ховрин, а также были Василий Косой — сын князя Ивана Патрикеева, и князь Семен Ряполовский, зять его. Да из русских послов был грек Юрий Траханиот. Собравшись вместе, они ожидали государя, дабы до приема Делатора думу думать о положении западных государств и особенно выяснить, с кем и какие связи для Москвы выгодней, какие иноземные государства могут быть друзьями и союзниками, какие — врагами.
Ответив на приветствия ожидавших его людей, Иван Васильевич обратился к дьяку Курицыну и сказал:
— Тобе, Федор Василич, яко посольскому дьяку, надлежит первому сказывать. Повести, что тобе ведомо о делах иноземных, о походе короля рымского на Францюжскую землю против короля Карла.[367] Сказывай о распрях короля Ганса данемаркского[368] со Свейской землей и с Ганзой немецкой…
— Слушаю и повинуюсь, державный, — ответил думный дьяк. — Начну яз с короля рымского, который ныне, при жизни отца своего, императора Фредерика германского,[369] заменяет его во всех делах Германии и Австрии. Устал старик-то от суеты житейской и отдыхает в замке своей вотчины. Читает там творения разных ученых мудрецов и предсказания астрологов, сиречь звездочетов, хочет, вооружась их любомудрием, отыскать философский камень, при помощи которого можно из меди и свинца настоящее золото выплавить. Сего ради изучает он также и алхимию, сиречь науку о превращении одного естества в другое…
— Добре, — прервал дьяка государь, — пошто же война у сына его Максимиана с Карлом?
— Как преставился Матвей Корвин, — продолжал Курицын, — а папа рымский отдал королю чешскому, сыну Казимира, Угорское королевство, угры напали на Австрию. Максимиан изгнал угров из австрийских земель и занял с согласия папы Вену, став не токмо рымским, но и королем австрийским. Он был женат на Анне Бургундской, взяв за ней во Франции все бургундские земли. Лет восемь назад Анна сия померла. После сего Максимиан, дабы не терять приданого, просватал дочь свою, малолетнюю Маргариту, за наследника французского престола, за Карла. Трехлетнюю невесту отвезли во Францию на воспитание. Полагая, что сим браком он сохранит за собой Бургундию, Максимиан стал сватать у Франциска, герцога Бретанского, его дочь Анну. Франциск дал согласие на брак. Сведав про то, король Карл отказался от Маргариты, отослав ее обратно в Рым, к отцу, и стал сватать ту же Анну Бретанскую, дабы удержать Бретань за Францией. Началась война не токмо за Бургундию, уже захваченную Максимианом, но и за Бретань, которую он тоже через женитьбу захватить хочет…
— Жаден вельми будущий император, — вмешался Юрий Траханиот, — внедавне он руки тянул даже и к свейской короне, переговаривался со свейским наместником Стен Стуром и помочь ему свою обещал против короля Ганса данемаркского…
— Сие важно, Федор Василич, — прервав грека, заметил государь.
— Истинно, — согласился Курицын, мы же для Ганса сего данемаркского пообещаем воевать свейские земли…
— Добре! — воскликнул Иван Васильевич. — Добре сие тобой сказано! Воевать будем. Крепко воевать, дабы и возле Ругодива на реке Нарове, и возле Орешка на Неве, и возле Колывани все свейские и ганзейские болячки сковырнуть с Русской земли!.. Ганс же сей данемаркский против свеев свои корабли нам пришлет, которых у нас пока мало. Для моря, опричь парусных карбусов, ничего мы не строили, а шнеков немецких с пищалями у нас есть самая малость…
— Не смущайся сим, государь! — воскликнул воевода Семен Ряполовский. — Мы, ратные люди, безо всяких сумлений верим, что мы сумеем нарядить судовые походы против свеев на море не хуже, чем против новгородцев и татар наряжали их на реках…
Иван Васильевич ничего не ответил, но громко спросил:
— А как ныне дела у короля Ганса с Ганзой? Обороняет ли он по-прежнему датскую торговлю, теснит ли по-прежнему, яко и мы, ганзейских и немецких купцов мытом в ущерб им и на пользу своим купцам? Зорит ли он их морскую торговлю, глядя сквозь пальцы на каперские корабли Ивара,[370] которые грабят голландцев и ганзейцев?
— Пока, державный государь, — ответил Траханиот, — в Данемарке все по-прежнему, и король Ганс не пресекает разбои Ивара, а свеев оберегается, ибо грозят они ему постоянной войной, видя собе в Данемаркии токмо вред и боясь усиления ратной силы короля Ганса.
— Сие верно, — подтвердил дьяк Курицын, — ибо из варяжских земель сильней и богаче всех Данемаркская земля. У нее больше всего в мире кораблей, и держит она в своих руках Варяжское море и выходы из него в Немецкое море. Токмо союз с могучей Русью поможет Гансу разгромить свеев разом и с моря и с суши. Сие разумел добре еще и отец Ганса, король Христиан, и о сем написал сыну в своем завещании.
— Вот ты, Федор Василич, и составь начерно наше докончанье с королем Гансом о любви и дружбе и совместной рати против свеев и Ганзы, — сказал Курицыну Иван Васильевич. — Напиши все так, чтобы он уразумел, что Ганза, ливонские немцы, свои и Литва суть наши общие вороги. На сей думе нашей мы уразумели все, что в зарубежных землях чинится и где наши главные вороги и союзники. Ясно нам, каков ответ послать Максимиану рымскому. Мыслю, крест нам с Максимианом целовать надобно на рать против круля польского Казимира.
Обратясь в сторону дьяка Майко, государь добавил:
— Пора принимать Делатора-то. Поди-ка Андрей Федорыч, встреть его и с боярами моими и окольничими приведи посла с почетом. Чаю, Максимиан-то уже целовал мне на сем крест. Саввушка, позови духовника моего, скажи — буду и яз крест целовать Максимиану, королю рымскому и австрийскому, против Казимира…
Крестоцелование произошло довольно скромно. Иван Васильевич давно уж привык ко всяким пышным обрядам, которые при всей своей торжественности не стоили и деньги ломаной. После крестоцелования государь пригласил посла к столу и вступил при помощи дьяка Курицына в частную беседу с Юрием Делатором. Посол от короля Максимиана и от отца его Фридриха III, императора германского, будучи в то же время австрийским министром иностранных дел, поспешил воспользоваться этой беседой в трех направлениях. Первое, о чем он заговорил, было о сватовстве Максимиана к Елене Ивановне, старшей дочери Ивана Васильевича. Передавая любезные приветствия старого императора, Делатор в сильных и ярких выражениях, пропитанных тонкой лестью, расписал огорчения и сожаления Фридриха III о том, что ему поневоле пришлось засватать сыну дочь у Галия Сфорца, герцога Миланского. Задержка при возвращении первого германского посольства и слух о том, что послы германские вместе с сопровождавшим их русским послом якобы утонули в Варяжском море, лишили императора возможности своевременно узнать благоприятный ответ русского государя. Между тем все имперские князья неотступно понуждали старого императора скорее женить своего наследника, дабы продлить на императорском престоле славный род Габсбургов.
— Когда же цесарь узнал о согласии его светлости великого князя московского и государя всея Руси выдать дочь свою за Максимиана, — закончил свою речь Делатор, — цесарь был весьма огорчен и до настоящего времени жалеет о столь знатной и столь знаменитой невесте.
Иван Васильевич, казалось, был вполне удовлетворен сделанным разъяснением, и ободренный посол попросил русского государя от имени императора взять под свое покровительство Ливонию и не обижать Швецию…
Государь через Курицына ответил.
— Обещаю цесарю свою помочь и защиту Ливонии, — громко сказал он и вполголоса скороговорской добавил: — О свеях ни слова.
Не получив ответа на прямой вопрос о Швеции, изворотливый австрийский министр стал говорить с дьяком Курицыным о просьбе наместника шведского Стен Стура заключить мир. Иван Васильевич благосклонно усмехнулся и повелел передать:
— Скажи, господине посол, наместнику свейскому Стен Стуру: о мире со свеями Москва согласна говорить лишь под условием, дабы рубежи меж Русской и Свейской землями были по Ореховскому договору, от истоков Пиха-йоки до самого ее устья у Студеного моря.
Посол Делатор понял, что ответ московского государя дан только для того, чтобы не дать по существу никакого ответа, но приятно улыбнулся и горячо поблагодарил Ивана Васильевича.
Великий князь, продолжая игру, милостиво подал руку послу и отпустил со словами:
— Яз заготовил подарки цесарю, сыну его и тобе самому. Все подарки утре передаст тобе казначей мой, Димитрий Володимирыч, а сей часец он же сопроводит тя вместе с дьяком Майко на посольский двор.
Обратясь к Патрикееву, князю Василию Косому, государь молвил:
— А ты, Василь Иваныч, возглавь все сие дело, помоги Майко в беседах с господином послом, который, яко и ты, разумеет по-латыни.
Пятого августа, накануне Преображенья, были за ужином в трапезной у государя дьяк Курицын, боярин Товарков, а из окольничих — боярин Плещеев-старший.
— Державный государь, — заговорил дьяк Курицын, — с дозволенья твоего буду сказывать, как ты на сей день приказывал мне, о делах наших с иноземными государями. Как у нас с рымским папой, тобе и от меня и от боярина Товаркова все уже ведомо, и сам ты о сем разумеешь более, чем мы оба. Король Максимиан, ныне цесарь германский, два дни тому назад новое посольство прислал. Цесарь-то теперь много смирней стал, не глядит на тя сверху вниз, нет теперь уж той гордости, с какой говорил он с тобой через первого посла своего, рыцаря Поппеля. Вельми пышно нонешно посольство во главе с Юрьем Делатором и весьма дружественно и почтительно. Сам Максимиан тобе в грамоте пишет…
— Все государи и даже все святые отцы церкви, — усмехнувшись, заметил Иван Васильевич, — более всего чтут богатство и силу.
— Верно, державный, — продолжал дьяк Курицын, — твой гордый ответ цесарю и отказ от короны королевской, которую он милостиво жаловал тобе, испугали посла его, Поппеля. Но уразумел Максимиан, что ты сильней его, яко самодержец, и во много раз богаче не токмо его, но даже и папы, у ног которого Максимиан, будучи еще королем рымским, пресмыкался, яко голодный пес…
— Уразумел он, что государю московскому ништо от цесаря не надобно, а цесарю и папе Москва грозной силой своей и богатством несметным спать не дает! — воскликнул боярин Товарков. — Страшней ты, государь, цесарю и папе, чем нонешний султан Баязет.
Иван Васильевич мрачно нахмурил брови и молвил:
— Яз им всем поперек горла. Собрав войско, якобы на турков, с какой великой радостью повернули бы они все полки свои на Москву!.. Мыслю яз, Федор Василич, ляхи и ливонцы о желаниях повелителей своих ведают. Ждут не дождутся, когда на нас можно будет кинуться, врасплох нас застать…
— Верно, государь, — живо отозвался Курицын, — одни из слуг цесаря, папы и Ганзы уж ножи точат, другие уж наточили и токмо за спиной прячут. Ждут знака все вороги чужих земель и свои вороги, готовые Русь продать для-ради власти и денег…
— Право ты мыслишь, Федор Василич, — сказал государь. — Яз не верю даже и тем князьям литовским, которые с вотчинами своими и со всем добром своим от круля Казимира к нам отсели…
— Провидец ты, государь! — воскликнул Товарков.
— Девка Лучия мне сказывала, мол, у дверей подслушала, как-де один из Селевиных баил государыне по-фряжски. Поминал он князя Ивана Лукомского, называл его другом государыни. Грек же ей, девке Лучии, с глазу на глаз клялся, что-де любит государыню токмо по приказу ее да за подарки. Уйти хочет из дворецких-то и Лучию с собой взять. От других людей своих яз ведаю, что толмач лях Матьяс бывает у Ивана Лукомского…
Государь побледнел и так сжал руками жезл свой, что переломил его.
— Федор Василич, — глухо проговорил он, обращаясь к дьяку, — помысли, куда бы грека-то и с каким посольством послать, где бы никоторого воровства он содеять не мог. Так, мыслю, и волки будут сыты, и овцы целы… А ты, Иван Федорыч, глаз не спущай с Лукомского-то, припусти к нему своих верных людей… Мыслю, сей Лукомский не своей волей отсел к нам, а по воле короля Казимира…
Наступило молчание. Оправившись от волнения, Товарков тихо сказал:
— Разведал яз через соглядатаев и доброхотов в Литве: дал круль-то вельми богатую вотчину в Польше князю Лукомскому, но в ней оставил всю его семью аманатами,[371] а князю Ивану велел крест целовать на верность… Разумеешь, государь?..
— Разумею, — хрипло произнес Иван Васильевич. — Сего не будет! На тобе сие дело, Иван Федорыч. Головой тобе отдаю князя Лукомского и всех иже с ним, опричь…
— …опричь двора государыни… — робко проговорил боярин Товарков.
Государь молча кивнул головой и встал.
— Иди, Иван Федорыч, с Богом. Помоги тобе Христос за Русь нашу ратовать…
«Осенью того же лета, — пишет летописец, — по благодати Божьей и по избранию Святого Духа, и изволением благоверного и христолюбивого великого князя Ивана Васильевича и всех православных епископов, избраша архимандрита симоновского Зосиму,[372] яко достойного управляти порученным ему стадом и возведен бысть на двор митрополич месяца сентября в двенадцатый день».
Сентября же тринадцатого, к вечеру, дворецкий Петр Васильевич, пока государь после обеда был еще в своей опочивальне, доложил ему о приезде нареченного митрополита Зосимы.
— Где, государь, прикажешь принимать владыку? — спросил дворецкий.
— Зови, Петр Василич, ко мне в трапезную. Скажи, сей часец буду, да подай нам туда лучшего из фряжских вин. Владыка-то толк в винах добре ведает…
При появлении государя в трапезной владыка Зосима встал ему навстречу, а Иван Васильевич подошел к нему под благословение.
— Поздравляю тя, отче, — сказал он, — с высоким наречением!
Зосима, отдав по-монашески государю глубокий поклон, промолвил почтительно:
— Благодаря Бога и по твоему волеизъявлению, государь!
— Садись, отче. Изопьем на радости вина доброго за твое здоровье.
Зосима, приняв от дворецкого кубок, воскликнул:
— Первее за твое здравие, государь!
Государь чокнулся с Зосимой и сел рядом с ним.
— При твоем рукоположении, отче, сам яз не буду, как не был и на твоем избрании, а будет сын мой Василий. Мыслю, став вольным государем и самодержцем, яз совокупно держу в руках своих и церковь и государство, яко верховный властитель. Не вместно мне новых митрополитов со всеми вместе избирать, а вместно мне избранных утверждать.
Государь помолчал и продолжал:
— Ты, отче, вельми учен, смог Пасхалию на восьмую тысячу составить, можешь даже и в писаниях святых отец разуметь о том, что в них истина и что заблуждение. Посему и сам разумеешь, за кого из духовных яз стою. Ежели Геннадий, который меры разума не знает, смертные казни творить захочет, вспомни свои златые словеса, которые сказал ты в ответ на вопрос покойного владыки Геронтия: «Пастыри духовные могут токмо пред Богом молить о прощении грешника, а не карать его смертию за грехи». О сем и на соборе напомни. Да, поддержи меня на Священном соборе, дабы утвердила церковь перенесение счета нового лета с первого марта на первое сентября с семитысячного года. Объясни сие, яко ученый, а попам намекни, что так-то много выгодней для хозяйства, как для вотчинников, так и для монастырей. Скажи речь против суеверия о приходе конца мира в лето семитысячное и тут же по-ученому разъясни, что счет у нас, у христиан, должен идти по-христиански — от рождества Христова, а не по иудейским книгам. Опричь того, счет христианский проще и легче, дабы, по невежеству среди многих духовных и по темноте народной не было бы у нас смут и распрей к ущербу от них для церкви и для государства. Токмо все сие сказывай с брежением, дабы гусей не дразнить, а каких — сам разумеешь. Не надо делать ни петель, ни крюков, за которые могли бы зацепить нас вороги наши.
— Челом бью тобе, государь, за благожелательство твое, а то против меня уж вельми много из разных гнезд ядовитых змей выползает, все сторонники Иосифа волоцкого…
— Когда же, — спросил Иван Васильевич, — Священный сбор соберется?
— В октябре сего лета, государь, в семнадцатый день, — ответил Зосима.
— О Геннадии на сем соборе ништо не сказывать и на собор его не звать. Ближе к собору ты еще навести меня, отче, подумаю с тобой, как по-церковному согласить новые законы о холопах и оброках на пользу монастырям и вотчинникам. Топерь же следи зорко за ворогами нашими. Ежели, что нового будет, подумаем с тобой, дабы на соборе-то у вас огрешки какой не случилось.
Сентября четырнадцатого с утра назначил Иван Васильевич у себя дьяку Курицыну и боярину Ивану Товаркову думу думать о разных злоумышлениях, которые прежде втайне готовились против покойного князя Ивана Ивановича, а ныне — против самого государя всея Руси.
Первым на думу пришел боярин Товарков с докладом о своем новом розыске в розыскной избе разрядного приказа.
— Садись, Иван Федорыч, — сказал милостиво государь, но как-то устало и почти совсем безучастно. — Подождем Федора Василича. С ним вместе мы втроем и подумаем о тех делах, за брехание о которых в народе язык урезают.
Постучав в дверь, вошел дьяк Курицын.
— Будь здрав, государь, — сказал он, сохраняя суровое и горестное выражение лица.
— Садись, Федор Василич, думу думать, а Иван Федорыч наперед поведает нам, что у собя на розыске распытал…
— Распытал яз случайно, государь, — мрачно произнес Товарков, — много злого и грозного. Гречновик, мой начальник розыскных и заплечных дел, третьеводни велел схватить некоих лихих людей, а с ними была схвачена служанка великой княгини твоей фрязинка Лучия. Девка сия вельми испужалась и сама начала сказывать с испугу, о чем ее даже не спрашивали.
— Про что же сказывала-то? — спросил государь.
Товарков смутился:
— О прелюбодеянии.
— С греком? — спросил государь. — Давно ведаю…
Товарков вскочил с места и со страхом смотрел на Ивана Васильевича.
Курицын сильно взволновался и с трудом проговорил дрожащими губами:
— Яз бы, знаешь, обоих их в мешок зашил и под лед пустил.
— Феденька! — промолвил Иван Васильевич. — О государстве забыл ты, Феденька. Нетрудно блуднице сей главу ссечь. Трудно, верней сказать, невозможно детям казненной блудницы честь и уважение сохранить. Казнью же погубим мы их в глазах народа и в глазах иноземных государей.
Иван Васильевич взглянул на испуганного Товаркова и глухо произнес:
— Довольно о блудницах. Все мы цену и честь им знаем. Сказывай, что еще у тобя нового? Не ведомо ль тобе, в чем княгиня моя, сия волчица жадная и змея подколодная, пред сыном моим родным виновата? Кому и за какую цену предала его и Русь тайно продает?
Боярин Товарков взял себя в руки и, все еще подавленный и растерянный, проговорил:
— Девка Лучия баила со слов грека своего, что государыня и брат ее, царевич Андрей, зло мыслили на сына твоего, подбивая на сие и лекаря Леона, которого царевичу-то сам папа присоветовал взять на Москву…
— А еще что девка сказывала?
— Ни о чем она больше не ведает, ибо княгиня с братом и греком бают по-грецки, грецкого же фрязинка не разумеет. Токмо по языкоблудию женскому еще добавила, что дворецкий-то Димитрий с ней живет, а государыня его ревнует…
— Добре! — сухо произнес государь. — На сем о розыске кончим. Ты же, Федор Василич, с брежением прими такие меры. Василья переведи приказом моим в Тверь на великокняжение, а с ним всех ближних слуг его. Грека Димитрия оставь у княгини дворецким, токмо покои ему отведи подалее от государыни и от дочерей моих. Посели его рядом с девкой Лучией, дверь в дверь. А ты, Иван Федорыч, с фрязинкой еще побай, токмо полегче, без мук. Скажи, пусть, мол, государыни не боится. Подучи ее, намекни ей, что нам надобно… Впрочем, ты знаешь, как сие творить. А девка-то, может, и еще для розыска пригодится. Грек-то с ней, чаю, и впредь по-фряжески, а не по-грецки говорить будет…
— Уразумел яз, державный! — воскликнул Курицын. — Честны, высоки и мудры мысли твои. У тобя все токмо для-ради блага Руси святой!
— Уразумел и яз, великий государь, — добавил взволнованно Товарков. — Соблюду яз все по воле твоей, дабы ни про тебя, ни про детей твоих обидного слова никто ни явно, ни тайно сказать не мог…
Товарков нерешительно смолк.
— Пошто ты замялся-то, Иван Федорыч? — устало спросил государь.
— Смущает мя, государь, как с царевичем Андреем быть? Сей рымский гад…
— Верно! Рымский гад… А все же и посол он рымского папы. Сего забывать нельзя, — прервал боярина Иван Васильевич и, обратясь к дьяку Курицыну, так же устало промолвил: — Федор Василич, отправь-ка сего злодея в Рым. Никаких подарков ему не давай, дабы Москва меньше его ненасытность блазнила. Впрочем, мыслю, немало им уже от сестры получено. Подумай токмо с казначеем Ховриным, что послать самому папе по достоинству нашему, а подарки пошли с русским послом, а не с послом из греков… Пусть посол подарки сам папе передаст и поблагодарит от моего имени за его заботы о здравии ныне скончавшегося сына моего Ивана Ивановича… За лекаря же, которому яз главу ссечь повелел за его пустую и дерзкую похвальбу да за худое лечение и небрежение к болящему, прошу его святейшество, яко наместника Христа на земле, вину мою отпустить…
— Мудро сие, государь, и смиренно, но вельми зло и уязвительно для папы, — с мрачной усмешкой произнес дьяк Курицын. — Ведая нрав папы Иннокентия, предвижу, в какую бессильную ярость придет он от сих кусательных слов.
— Жадность и богатство сего «святого» распутника, — со злой усмешкой поправил дьяка Иван Васильевич, — в тысячу раз сильней его ярости, и наши подарки сразу укоротят его гнев. Он более всех пап на небо поглядывает, но и более их по земле пошаривает…
Сентября месяца на третий день тысяча четыреста девяносто второго года во время раннего завтрака князь Иван Юрьевич Патрикеев постучал в дверь трапезной государя и быстро вошел, воскликнув:
— С радостной вестью тобя, государь! Бежали цари-то Сеид-Ахмат и Шиг-Ахмет из Крыма назад к собе в Орду.
— Сказывай, Иван Юрьич, кто в походе был, кто не был? — молвил Иван Васильевич.
— Весной, государь, лишь сведал яз, что цари ордынские ушли со всей силой на Менглы-Гирея, — ответил князь Патрикеев, — отпустил тогда сей же часец, как мы с тобой еще зимой удумали, воевод своих: князя Петра Никитича Оболенского да князя Ивана Михайлыча Репню-Оболенского с полками их, да с ними отпустил яз многих детей боярских от двора своего, да царевича татарского из Касимова городка с его уланами да казаками…
— А как Махмет-Эминь казанский и братья мои? Какую помочь прислали?
— Царь казанский и брат твой Борис Василич прислали воевод своих с полками… Князь же Андрей Василич ни воевод, ни силы свой не послал.
Лицо Ивана Васильевича исказилось от гнева.
— Яз так и ведал, — сказал он глухо. — Андрей крамолу и воровство задумал… Мыслю, новый договор у него есть и с ляхами и с татарами. Иудой брат мой становится!.. Русь продает!..
С трудом преодолевая гнев свой, долго молчал государь, а князь Патрикеев с тревогой глядел на него. Наконец Иван Васильевич успокоился, только лицо его все еще было белым, как мел. Он тихо спросил:
— А где он сей часец?
— Ныне он в Угличе. После семнадцатого сентября на Москве будет со своей трети суды судить.
— Как придет князь Андрей, оповести меня и немедля приди с зятем своим Семеном Иванычем. Мы вместе подумаем тайную думу о крамолах брата моего…
На другой день Иван Васильевич обедал с Курицыным у себя и беседовал с ним с глазу на глаз.
— Днесь, Федор Василич, — говорил он, — вспомнил яз, как Ванюшенька подпадал под власть братьев моих и бабки своей Марьи Ярославны…
— Помню о сем и яз. Мудро тогда ты содеял. На тайную думу о злоумышленьях против тобя удельных призвал князюшку нашего и тем самым его вразумил…
— И днесь яз о сем же думаю. Хочу вразумить Василья-то. Хоша не лежит к нему душа моя, все же вины большой на нем нет… Вельми млад он еще. Ведь тринадцать токмо ему. Но теперь-то мы его и поучить должны. Не зря же бают в народе: «Учи сына, пока поперек лавки лежит, а вдоль всей вытянется, поздно будет». Мыслю его попугать малость, да и княгиню Софью притеснить, дабы другой раз неповадно было. Потом хочу отделить Василья от матери и послать в Тверь на великое княжение. Может, Василий-то за государевым делом и одумается и в разум войдет…
— Послать-то, государь, на княженье, сие верно, — сказал старый дьяк, — токмо надо Василья-то и своими людьми оградить от ворогов наших. Ведь сколь народу-то послали мне тверские земли писать по-московски в сохи:[373] в Тверь — князя Федора Алабыша, в Старицу — Бориса Кутузова-Шестака, в Зубцов да Опоки — Димитрия Пешкова, в Клин — Петра Лобана-Заболотского, в Холм и в Новый Городок — Андрея Карамышева-Курбского, да в Кашин — брата его Василья. Все наши, крепкие люди. Пусть вот и приглядит они за Васильем-то…
— Верно, Федор Василич, — воскликнул государь. — Люблю яз думу с тобой думать, всегда разумно присоветуешь. Пусть так и будет. Да и ты сам за Тверью пригляди. А сей часец сказывай, какие еще есть новые вести?
— Добрые вести, государь! — ответил Курицын. — Свершен град новый, крепкий град со стенами из камня и с бойницами и башнями-стрельнями супротив немецкого города Ругодива, на правом берегу устья Наровы. Наречен сей град именем твоим, государь: Иван-град.
— Добре! — воскликнул Иван Васильевич. — Ныне будем мы грамоты слать немцам не токмо через вестников, а и через пушки.
— Да, государь, беседы у нас будут у Ругодива много громче, чем были до сего. И другая для нас добрая весть пришла. Сказывают, двадцать третьего мая преставися великий князь литовский и король польский Казимир, а королем ныне в Польше стал его сын Ян-Альбрехт, великим же князем в Литве — другой его сын, Александр.
В дверь постучали. В сопровождении дворецкого вошел боярин Товарков.
— Будь здрав, государь, — поклонился боярин, — прости, без зова твоего.
— Сказывай, Иван Федорыч.
— Государь, во всем, что нам от доброхотов ведомо про князя Ивана Лукомского, а из людей его — про братьев Селевиных и про толмача латыньского, про ляха Матьяса, сии на розыске повинились. У князя Лукомского при обыске зелье найдено, которое в кафтан у него зашито было. И сознался он, что ядовитое сие зелье получил сам прямо из рук короля Казимира, дабы опоить тобя, если нельзя будет убить. Другие из слуг его…
— Другим вот круль смерть готовил, — проговорил Курицын, — ан смерть самого взяла! Бог-то злодеев покарал…
— И другие из слуг его, — продолжал Товарков, — и толмач Матьяс тоже во многих злоумышленьях покаялись и на многих еще иных указали; среди них некто повыше, кого назвать не дерзаю…
Государь побледнел и глухо произнес:
— Немедля судить их строго и казнить немилостиво, ежели суд вину утвердит. Сына же моего, князя Василья, за то, что в Литву бежать хотел, тайно взять за приставы, но в его же хоромах доржать и никого к нему не допущать, даже княгиню мою. Ты же, Федор Василич, заготовь приказ мой к шестому сентября на имя князь Василь Иваныча. Даю, мол, ему великое княженье в Твери. К тому же времю составим с тобой для Василья наказ и памятку для земских и ратных дел тверской земли…
Отпраздновав восьмого сентября в семье своей праздник Рождества Богородицы, князь Андрей Васильевич на другой день выехал с боярами из Углича на Москву, чтобы девятнадцатого сентября суды судить по своей трети. Как всегда в таких случаях, князь Андрей, любя блеск и пышность, ехал в сопровождении своих бояр и дьяков, окруженный многочисленной стражей и челядью в нарядных кафтанах. Следом за княжеской стражей, под надзором поваров, ехал обоз с мукой, крупами, маслом, с домашней птицей в клетках, а за телегами, по татарскому обычаю, пастухи гнали для трапезы князя сотни две молодых барашков.
Поезд князя Андрея Васильевича въехал в Кремль через Никольские ворота еще на ранней вечерней заре и проследовал в свои кремлевские хоромы, как обычно. Между тем, как только обоз прошел под воротами, за ним с резким лязгом затворились железные двери. Это смутило князя. Подозвав своего стремянного, он с легким раздражением спросил:
— Узнай, пошто в такую рань ворота затворили и у всех ли башен?
Быстро вернувшись, стремянный сказал:
— У всех башен, государь, ворота уж заперты на замки и цепи.
Андрей Васильевич был очень удивлен, но не проронил ни слова. Еще более удивился он, встретив у себя на дворе набольшего воеводу, князя Ивана Юрьевича. Патрикеев поехал ему навстречу. Шагов за десять он спешился и подошел к Андрею Васильевичу. Тот тоже спешился.
— Будь здрав! — почтительно и приветливо сказал князь Иван Юрьевич.
— Будь здрав и ты, — сухо ответил углицкий князь, но все же по-родственному троекратно облобызал старшего двоюродного брата, мрачно добавив: — Дошел-то яз по милости Божьей добре, а вот как уйду отсюда — не ведаю…
— Бог даст, и уйдешь добре, — дружественно молвил князь Патрикеев. — Надобно мне, княже, кой-что с глазу на глаз тобе сказать.
— Пожалуй, княже Иван Юрьич, в мои покои. Будь гостем дорогим, — пригласил князь Андрей Васильевич. — Туда без доклада взойти никто не посмеет. Побаим с тобой, яко близкая родня. Может, и совет мне благой подашь…
Пройдя в трапезную на половине углицкого князя, набольший воевода сел, по указанию хозяина, на стол рядом с ним. Когда они оба выпили заморского вина, князь Андрей Васильевич нахмурился и злобно спросил:
— Наш-то ненасытный государь чужие вотчины, яко промышленник зверя в лесах, добывает…
— Мыслю, на сей раз, — уклончиво ответил Патрикеев, — похоже на то…
Князь Иван Юрьевич помолчал и тихо добавил:
— Все мы в одном череду ныне стоим. А может, Господь и днесь помилует. Пронесет грозу мимо… Не наша в том воля и сила. Пока смиримся, а там — воля Божья. Может, все и по-иному повернется…
Углицкий князь, яростно скрипнув зубами, быстро произнес:
— Доживем, Бог даст, и до сего!..
— Твоими бы устами мед пить, — неожиданно сорвалось вслух у Патрикеева, и он побледнел от неосторожного слова.
Наступило молчание. Князь Андрей Васильевич насмешливо прищурил глаза и неожиданно спросил:
— Ты послан за мной?
— Да, княже, — смущенно ответил Патрикеев. — Велено тобе немедля прибыть к государю в хоромы со всеми своими боярами, которые с тобой здесь, на Москве. По дружбе к тобе еще добавлю: не мысли бежать из Москвы — все ворота на крепких запорах. Из Кремля никуда уже выйти нельзя. Сим токмо хуже изделаешь. Потерпи, смирись. Авось Бог помилует и на сей раз, как было после брехания Мунт-Татищева…
Андрей Васильевич преодолел гнев свой, исказивший красивые черты лица его, и глухим голосом заметил:
— Мыслю, зовет мя якобы за ослушанье. Помощи яз Менглы-Гирею не послал… Плетет паук свою паутину… На деле же он к вотчине моей свои жадные руки тянет…
— О том и яз баил, — молвил Патрикеев, — и яз в сем череду со своей вотчиной. Претерпим, надеясь на милость Божью…
Глаза Андрея Васильевича вновь загорелись гневом и ненавистью.
— Увидим еще, кто кого! — воскликнул он. — Все князи и бояре, вся церковь православная и даже сын его Василий против державства и жадности отца.
Но гнев князя снова потух и даже быстрей, чем в первый раз.
— Ну, идем, Иване, к государю, — сказал он тусклым, безразличным голосом. — Двум смертям не бывать, одной не миновать…
Иван Васильевич на этот раз встретил брата Андрея сурово и строго, он выполнял важное государственное дело, но в глазах и в голосе его ясно чуялась искренняя печаль и жалость. Он не плакал, не обнимал брата, а только горестно глядел на него. Это, по-видимому, влияло на Андрея, и не проявлял он ни злобы, ни раздражения, а был тих и задумчив. Государь даже не поздоровался с ним, а только молча указал на место рядом с собой. Встреча произошла у Ивана Васильевича в особом тайном покое, который назывался «западней». Князь сразу понял значение места встречи и как бы переломился душой, и как-то по-иному все расценивал, молчал и только ждал, что скажет ему старший брат.
Иван Васильевич долго и все так же печально смотрел на князя Андрея, потом слегка вздрогнул и заговорил с тоской и укором:
— Э-эх, брате мой, брате! Пошто еси толико зла содеял все Русской земле? Пошто папистам предался и злым исконным ворогам нашим, татарам поганым? Паки Орду на Русь зовешь? Мне жаль тобя, Андрейка. Ведь не братняя моя воля, что карать тобя буду, а токмо воля государева. Вини собя сам… Помню яз детство твое, Андрейка, когда ты еще с Никишкой по полу ползал…
В дверь постучали. Вошел князь Иван Юрьевич Патрикеев, а с ним сын его Василий Косой с зятем — князем Семеном Ряполовским. Все трое низко поклонились государю, удивляясь его необычному состоянию…
Иван Васильевич, не говоря ни слова, быстро отвернулся от них и поспешно вышел из тайного покоя. Все тягостно молчали. Судорожно вздохнув, князь Иван Юрьевич сказал:
— Сыне мой, возьми всех бояр углицких и отведи их по приказу державного в разрядную палату. Мы же, Семен Иваныч, исполним другое повеленье государя…
Бояре углицкие земным поклоном поклонились своему князю Андрею.
— Будь здрав, государь! Сохрани тя Господь! — печально сказали они хором и вышли вслед за князем Василием Косым в сени, где их окружила великокняжеская стража и по крытым переходам повела в «казенки», в подземелья дворцовой церкви Благовещенья.
Князь Иван Юрьевич и князь Ряполовский оба молча подошли вплотную к Андрею Васильевичу… Семен Иванович, крайне взволнованный, положил ему на плечо руку и молвил дрожащим голосом:
— Княже Андрей Василич, поиман еси по воле Божьей и государя! — И, вдруг зарыдав, обнял его. Князь Патрикеев позвал стражу и передал ей углицкого князя.
— Прощай, княже и брате мой, — сказал он при этом и по-родственному троекратно облобызался с ним…
После обеда государь Иван Васильевич не пошел в свою опочивальню, где было душно, а остался в трапезной у отворенного окна, жадно вдыхая свежий воздух лучезарного осеннего дня. Прошлое — люди, события, как легкие видения, бесконечной лентой тянулись перед его мысленным взором, а сердце откликалось на эти видения то лаской и радостью, то горем и ненавистью. Ему никого не хотелось видеть, а вот только сидеть так у растворенного окна и слушать, как где-то на княжеском дворе задорно дерутся и шумят воробьи, неумело поют молодые петухи, слышатся уже хрустально чистые посвисты и перезвоны синиц…
Осторожно отворяясь, слегка прошуршала по полу дверь. Вошел дворецкий и, увидя государя в задумчивости, молча остановился у притолоки. Государь заметил его.
— Сказывай, Петр Василич, — проговорил он тихо, приоткрывая глаза.
— Владыка Зосима приехал. Сани его у красного крыльца. Послал через келейника своего спросить, допустишь ли ты его к собе…
Иван Васильевич быстро направился к дверям, спросив на ходу:
— У красного крыльца, баишь, митрополит-то?
— Там, государь…
— Иди позови моих окольничих. Скажи им: иду яз встречать митрополита. Пущай за мной идут, сопроводи их…
Иван Васильевич, сопровождаемый окольничими, принял в своей передней палате митрополита Зосиму и приехавшего одновременно с ним князя Ивана Юрьевича…
Уколов набольшего своего воеводу острым взглядом, он быстро спросил:
— А ты здесь пошто, княже Иване Юрьич?
Слегка смутившись и переглянувшись с Зосимой, князь Патрикеев ответил:
— Приехал к тобе с докладом об исполнении воли твоей…
Иван Васильевич насмешливо улыбнулся и молвил:
— Добре, побаим с тобой после беседы с отцом митрополитом.
Приняв благословение от Зосимы, государь вопросил его:
— Сказывай, отче святый, какая нужда у тобя ко мне?
— Державный государь, — нерешительно заговорил митрополит, — аз, многогрешный, и все отцы духовные, и все родственники твои кровные, и все бояре твои печалуемся пред тобой и молим о милости твоей к брату своему единокровному и единоутробному, князь Андрею Василичу. Прости его, отпусти ему его прегрешения…
Встретив гневный взгляд государя, митрополит смутился, но продолжал:
— Именем Бога всемогущего заклинаем тя, державный государь, да исполнится сердце твое любовью к брату единоутробному и единокровному. Смилуйся и прости…
Митрополит смолк и низко поклонился государю, коснувшись рукой пола. Государь долго молчал, сдвинув сурово брови.
Наконец он глубоко вздохнул и произнес тихо и печально:
— Отче святый! Пошто сердце и разум мой искушаешь? Не меньше твоего и не менее, чем все прочие, люблю яз с детства брата своего Андрейку, а во много крат даже больше. Токмо для государя нет братней любви. Ибо все, что хочет содеять Андрей и все иже с ним, токмо гибель принесут для державы Русской. Подымут они смуту, начнутся удельные межусобья, наступят на нас со всех сторон снова все вороги наши, а татары снова захватят Русь, разорят государство дотла, и будет она улусом татарским… Нет, нет, отче! Пусть лучше нам самим во всем ущерб будет, чем вольное русское государство погибнет.
Иван Васильевич побледнел, обессилел от волнения и, отерев пот со лба, вышел из передней…
Но потом вызвал к себе князя Василия Ивановича Косого-Патрикеева и приказал ему:
— Днесь же гони в Углич и, взяв сколько надобно детей боярских, поимай обоих сыновей князя Андрея — Ивана и Димитрия — и заточи их в Переяславле-Залесском. Дочерей же Андреевых не трогай.
Этот год осень была пасмурная и сырая. И хлеб стали свозить в овины прямо с полей и по ночам спешно сушить, чтобы обмолачивать его еще по утрам, при огне.
Так же при огне в эти короткие осенние дни начиналась работа дьяков и подьячих во всех московских приказах. Особенно много работы было сегодня в посольском приказе у дьяка Федора Васильевича Курицына. Он по известиям и докладам от новгородского наместника Якова Захаровича ожидал приезда в ближайшие дни посольства к государю московскому от короля датского Ганса, желавшего заключить с Москвой договор о дружбе и взаимопомощи против Швеции.
Федор Васильевич сидел за своим столом и внимательно читал перечень грамот и вестей, хранящихся в ларе по датским и шведским делам.
— Андрей Федорыч, вынь-ка из ларя данемаркские вести от наших доброхотов о каперских захватах королем Гансом свейских, ганзейских и других иноземных торговых кораблей. А ты, Лексей, опричь того, подбери все, что ведомо нам о плавании данцигских и любекских кораблей через Бельты[374] в Аглицкую землю и о том, как исполняются ими Гансовы приказы. Какая от них помочь Стен Стуру, наместнику свейскому, и какая — королю Гансу данемаркскому. Какие от сего беды и выгоды англичанам, голландцам и прочим немцам?
Подьячий Алексей Щекин почтительно усмехнулся:
— Там у них неразбериха и, яко татары бают, полная белиберда, король-то Ганс более всех силы забирает. Начинает всем дерзко приказывать, а все же, видать, нашей помощи вельми хочет…
— Право мыслишь, Лексей, — одобрил Курицын. — Вот и собери все, что нам надобно, о короле Гансе. Посла ждем от него…
Щекин встал из-за ларя, почтительно положил на стол возле Курицына несколько больших и малых грамот, свернутых в трубку, и молвил:
— Вот, Федор Василич, что под руку пока подвернулось.
— Добре, — сказал Курицын. — Ежели найдешь, подбери нешто о Колывани и о том, какие в граде сем есть свейские, немецкие и ганзейские купецкие дворы. Глянь в перечне отметки: «аз-глаголь 7 — 10…»
Курицын помолчал и сказал дьяку Майко:
— А ты, Андрей Федорыч, погляди в ларе «глаголь большой» по перечням 1–2, там все про цесаря германского Фредерика, который ищет сыну своему Максимиану свейскую королевскую корону, и о других, к сему причастных. С Максимианом же у нас докончанье о дружбе есть. Сие также вынь из ларя…
— Сотворю все по-твоему, Федор Василич, — ответил дьяк Майко. — По запросам твоим ясно читаю яз и мысли твои. Сложно и трудно положение крут берегов Варяжского моря, а все вертят немецкие вольные города с Ганзой. Сии всем поперек дороги. Они и нашей торговле ущерб великий наносят.
— Верно, Андрей Федорыч. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест.
В палату посольского приказа вошел стремянный государя Саввушка. Поклонившись всем, он почтительно сказал:
— Господине Федор Василич, государь тя требует по известному тобе делу дойти к нему до обеда с грамотами…
В одной из палат государевых хором было созвано тайное заседание. Здесь сидели в ожидании Ивана Васильевича митрополит Зосима, крестовые дьяки из знатных бояр — Истома Пушкин и Константин Сабуров-Сверчок, да братья Курицыны — Федор и Иван, по прозванию Волк, который недавно вернулся из Любека.
Государь вошел в палату один, без окольничих, и приказал своему стремянному Саввушке никого, даже вестников и гонцов, не пускать к нему в палату, пока продолжается дума. Только при особой неотложности вызывать из палаты дьяка Федора Васильевича.
Сев за стол, Иван Васильевич некоторое время молчал, внимательно поглядывая на собравшихся, и наконец глухо произнес:
— Собрал ныне вас у собя для-ради сугубо тайной думы о том, как нам впредь жить и строить дела государства, веры и церкви. Дьяк Иван Василич расскажет нам, как тайно он в Любеке мои наказы о сем исполнял…
Поднялся с места статный красивый седобородый человек.
Поклонившись Ивану Васильевичу, он молвил:
— Ты, государь посылал меня дьяком при посольстве Юрья Траханиота во фряжские и немецкие земли, но мы дальше Любека проехать не могли — война у короля Максимиана с францюжским королем. А в Любеке, где живет и работает на своем печатном дворе книгопечатник Бартоломей Готан, яз задержался для ради твоих печатных дел. Вот уж тринадцать лет сей печатник по твоим заказам изготовляет все нужные тобе книги: «Псалтырь» в переводе Федора Жидовина, «Житие святого Силивестра» папы рымского, «Слово Афанасия Александрийского», «Сочинения Дионисия Ареопагита», «Слово Косьмы пресвитера на богомилов» и другие книги, как то: «Шестокрыл», «Логика», «Аристотель» и разные астрологические и гадательные сочинения…
— Про все сии книги ворог наш Геннадий уже узнал, — перебил дьяка митрополит Зосима, — а Иосиф, игумен волоцкий, пишет про нас: «Еретики, любители звездозакония, чародеяний, чернокнижия»…
— Ныне яз, — продолжал Иван Волк, — передал Бартоломею твой новый заказ и в подарок ему камку да охранную грамоту с большой золотой печатью, по которой ему всюду путь будет без препон. Пока мы в Любеке жили, сей Бартоломей нам толмачом был. Добре он все германские языки разумеет.
— Государь, — обратился дьяк Курицын к Ивану Васильевичу, — разреши мне слово молвить.
Иван Васильевич одобрительно кивнул головой.
— Для всех нас не тайна, — начал Курицын, — что все мы, собравшиеся здесь, причислены к еретикам. Архиепископ новгородский Геннадий громит нас и с амвона и в своих посланиях, что мы-де склонны к жидовству: икон не признаем, Богоматерь не чтим, в Христа-Спасителя не верим, а празднуем по-жидовски субботу. Для нас же ни христианство, ни жидовство не надобны. Сам Бог — только сила, которая сотворила весь мир и управляет им. Иосиф волоцкий зловредней для нас, нежели Геннадий. Он зорко следит за нами, наши книги читает и хорошо разумеет их. Точит он против нас свой меч красноречия. Человек он ученый и книжный и разумеет, что старые священные книги, которые пришли к нам или из Болгарской земли или из Сербской земли, переведены на наш язык плохо и неверно. Для людей ученых они не годны, а для верующего простого народа полны соблазна. И мы для разумения истины и понимания воли Божьей делаем новые переводы сами, и не токмо с греческого и латыньского, а и прямо с еврейского, и без евреев нам не обойтись в сем трудном и сложном деле. За все сие, нас ради клеветы или по невежеству, со злобой зовут «жидовствующими». Мы же токмо истину хотим знать. Народ же по темноте своей скорее поверит всем тем, кто нас хулит и называет еретиками, нежели нам.
— Верно все сие, — сказал государь. — Но надо еще прибавить то, о чем хлопочет Геннадий. В письме своем митрополиту Зосиме Геннадий о многом ему пишет. Расскажи-ка, отче.
Поднялся со своего места старый митрополит Зосима и заговорил, как с амвона:
— Братие! Архиепископ Геннадий — хитрый сластолюбец и жадный мздоимец. Он везде, даже у ворогов, во вред Руси православной ищет токмо собе пользы. Когда посольство короля Максимиана было проездом в Новомгороде, сей Геннадий пригласил посла Юрья Делатора к собе на обед и вел с ним тайные беседы и подарки дарил. Посол расхвалил ему испанскую инквизицию и великого инквизитора Фому Торквемаду, который от короля Фердинанда Католика и его жены Изабеллы добился изгнания из Испании всех евреев, не похотевших принять христианскую веру. Геннадий пишет мне о всем том, дабы присоветовать и мне такие же меры против наших еретиков, и предлагает, яко жидов, карать их по-всякому и огнем и иной смертью казнить, из русских земель гнать… Иосиф волоцкий тоже начинает свои горячие проповеди о поголовной казни еретиков через сожжение. Он написал о сем целую книгу «Просветитель», в которой именем Божьим освящает и оправдывает, почему к еретику непозволительно питать никакого чувства жалости, и дерзко заключает письмо ко мне словами: «Кто не делает сего, тот поборник еретику и сам заслуживает строгого наказания и даже огненной казни».
Митрополит Зосима остановился на некоторое время, выпил несколько глотков квасу и продолжал:
— На соборе три года назад судили мы еретиков и предали их проклятию, то есть смерти духовной, но не телесной, а Геннадий в своем послании к собору требовал, чтобы всех еретиков огулом предали смертной казни. Аз на соборе тогда сказал: «Бог поставил пастырей приводить грешников к покаянию, а не казнить». Меня поддержали заволжские старцы — бессребреники нестяжатели Нил Сорский и кум государев Паисий Ярославов…
— Верно, тогда и яз с тобой согласился, — перебил речь Зосимы государь, — потому и приговорил токмо малую часть судимых к заточению по монастырям; остальных же — к более легким наказаниям.
Иван Васильевич обратился к Курицыну:
— Федор Василич, яз знаю, ты не все еще сказал, что хотел, а потому продолжи…
— Хитро и тонко ставят вопрос церковники, — сказал Курицын, — они сливают в одно: владение землями церковными и монастырскими с вопросом бытия и крепости православного государства. Всех же противников собирания земельных богатств церковью объявляют «колебателями правой веры и христианского государства». Вот как они пишут: «Аще у монастырей сел не будет, как же честному и благородному человеку постричься? А не будет честных старцев, отколе взять нам митрополита, архиепископа или епископа? Не будет же честных старцев и благородных, то вере и царству поколебание будет» Сии слова шлют они в народ с амвона и возбуждают смуту и недовольство великокняжеской властью, пугают народ наказанием души за гробом. «Душа человека свободна, — привел Курицын с усмешкой свою любимую поговорку, — но преграда ей — вера!» Вот оно и выходит, что палка о двух концах: не будешь с попами водиться — попы народ подымут против тобя; будешь с попами в одну дуду играть — они помогут народ закрепостить и доржать его в ежовых рукавицах — страхом получить вечные муки за грехи в загробной жизни.
— С попами или без попов, — перебил государь своего дьяка, — но мне сейчас нужны земли для раздачи служилым людям, сиречь дворянам. Государство наше стало так обширно, что не можно охранять его рубежи токмо своим московским войском. Монастыри же перестали давно быть нам крепостями на рубежах. Надо руки попам и монахам укоротить, власти государевой подчинить. Но, ежели народ пойдет за попами и монахами, яз против народа не пойду. Не время нам с народом расходиться и на рожон переть… Помните сие и разумейте. На сем думу нашу кончаю, а ты, отче Зосима, побудь со мной еще малость…
Когда бояре и дьяки разошлись, Иван Васильевич подсел к митрополиту Зосиме. Помолчав, он сурово молвил ему:
— Отче, знаю, что умен ты, как и дьяк мой Курицын, но о государстве мало печешься… Вина заморские стал ты пить, яко воду. Хочешь оставаться слугой государства и моим помощником, возьми собя в руки и призадумайся над моими словами. Прости мя, отче, за правду…
Зосима молчал некоторое время в смущении, теребя свою тощую бороду, и наконец робко заговорил:
— Телом немощен аз, государь. Глаза плохи. Тружусь же не по силам и не по годам. Составил аз перечень запрещенных книг, которые все подлежат уничтожению, а книги сии сам читал все до единой: «Остролог», и «Аристотелевы врата», и «Громник», и «Землемерие», и «Луцидарий» и прочие. И не с чужих слов али с чужого мнения запрет на них наложил. Паства моя велика. За душу каждого ответ перед Богом доржать буду, а помощников хороших мало. В грамоте попы слабы, а учиться ленивы. Споры, свару меж собой затеяли. Друг на друга наговаривают. Один указует: «Он стригольник», другой: «Он жидовствующий», третий кричит: «Вот богомил», или — того лучше — «крыжак». Всех надо рассудить, разобрать…
Иван Васильевич слушал внимательно митрополита, потом, вздохнув, молвил:
— Слов нет, трудно, отче, паствой править. Тяжело у руля стоять, да еще в бурю, но ты монах, от всего мирского отрекся, при жизни отдал тело и душу на служение Богу и людям. Яз вот не монах, и жизнь люблю, и детей своих люблю, а токмо для собя мне пока жить не приходится: с боярами, дьяками, воеводами сужу все да ряжу всякие дела, каждому сам пишу наказы и памятки. Боюсь все, не вышло бы огрешки какой. Есть у меня помощник и друг — Курицын Федор Василич. Разумеет он все и помогает мне во всех трудах моих. И Майко и Ховрин верны мне и преданы, а все же приходит пора думать, кому кормило государства оставить. Того, кого яз возрастил с любовью, вороги отняли, отравили… Внук Димитрий здоровей своего отца. Умный он и нежный парубок, но яз уж не могу отдавать ему столь времени, сколь уделял его отцу… Время же летит, яко птица!..
Произнес Иван Васильевич эти слова и сразу вспомнил, что это была любимая поговорка его матери, Марии Ярославны. Грустно помолчал старый государь и продолжал:
— Да! Летит время-то. Вот будто недавно родился мой последний сынок Андрейка, пищал, плакал, ничего не понимал, а вот теперь уж бегает, говорит, яко большой. Придется его вборзе на коня сажать… А Оленушка и Федосинька уж давно заневестились. Сватался уж к ним король Максимиан, ныне сватов заслал и великий князь литовский. В чужие-то края дочь отдать — значит, навеки с ней расстаться… Ну, прощай, отче, пойду детей навестить. Поветрие какое-то на них на всех напало. Седни ко мне послы воротились, которых яз к Гансу в Данемаркию посылал, за море… Утре же казнь смертная князя Лукомского да толмача ляха Матьяса и пособников их. Горестны и тяжки мне дела сии…
Митрополит Зосима вздохнул и робко молвил:
— Прощай, сыне мой! Пойду молиться за тобя Всевышнему, дабы дал он тобе сил побороть всех ворогов наших, иноземных и своих…
Оставшись один, Иван Васильевич запер на засов дверь своей трапезной и стал ходить из угла в угол. Хотелось собраться с мыслями, а мысли сегодня ему не подчинялись, прыгали из стороны в сторону. Вспомнил он детей своих: Василия, Юрия, Димитрия, Симеона и Андрейку и трех дочерей — Елену, Феодосию и меньшую, Дуняшу, мечущихся в бреду на постелях в жару сильном, с запекшимися губами и мутными глазами.
«Кого из них унесет смерть? — думал он. — Токмо всех жалко! И малого и большого…»
И вдруг перед глазами встал князь Иван Лукомский таким, каким он был на последнем допросе. Теперь Иван Васильевич как государь должен утвердить к исполнению смертный приговор. Ему хотелось отдалить этот страшный миг.
— Грозно сие, Господи, вельми грозно, — шептал государь, содрогаясь, — сжигать на костре живого человека. Железная клетка накалится докрасна, потом добела. Человек же в ней будет гореть заживо, окутанный пламенем и дымом, задыхаться, искать спасения. Будут гореть у него пальцы и тело там, где он прикоснется к раскаленным прутьям клетки.
Мороз пробежал у него по телу. Иван Васильевич даже поежился.
— Саввушка! — крикнул он, быстро отодвигая засов у двери. Стремянный стоял перед государем. — Саввушка, скорей зови боярина Ивана Федорыча Товаркова с кузнецами с Пушечного двора. Спешно, скажи, государь кличет. А мне вели подать сюды завтрак.
Государь снова стал шагать из угла в угол. Вошел боярин Товарков с кузнецами, во главе которых был седой уж старик, кузнец Ермила, с детства знакомый Ивану Васильевичу.
— Здорово, старинушка! — обратился государь к Ермиле.
— Здорово, государь-батюшка, кормилец наш, здорово! — ответил Ермила. — Пошто тобе, батюшка, мы так спешно понадобились?
— Дело неотложное, Ермила, и тайное, — ответил Иван Васильевич. — Изготовь-ка мне к утру в двух тех железных клетках для грозной казни такое хитрое устройство, дабы человек сразу задохнулся и смерть принял бы в бесчувствии. Злодеев казнить надобно, — промолвил тихо государь, — токмо о пределе мук человеческих помнить Бог велит…
— Добре, батюшка-кормилец наш. Право ты мыслишь. Исполним все по приказу твоему…
— Ну, а ты-то как живешь, Ермила? Как и о чем народ-то наш баит? — неожиданно спросил государь.
— Я-то живу, государь-батюшка, добре. Жалиться мне не на что, а народ? — Ермила усмехнулся: — Бог леса не сравнял, так и народ: кто плохо живет, кто хорошо, а все тобе служат…
Иван Васильевич встал из-за стола, подошел к старику, похлопал его по плечу и сказал:
— Умный ты человек! Из твоих присказок да пословиц, как из песни, слова не выкинешь. А все же скажи, народ-то что баит?
— Кто как ни живет, государь, — ответил Ермила, — а татар больше нет. Вздохнул народ, радуется…
Старик замолк, раздумывая, потом посмотрел государю в глаза и проговорил:
— Верит народ, что топерь полегче жить будет…
— Ну, иди, Бог тобе в помощь, — сказал государь. — Попекись о наших злодеях… Помни: ежели Бог захочет, то и без нас их накажет, и грозней нашего…
Ермила и его подручные низко поклонились государю и вышли, а Иван Васильевич провожал их взглядом до самых дверей, потом некоторое время в раздумье ходил по своему покою. Прощаясь с боярином Товарковым, он доверительно сказал:
— Слышал, о чем яз с кузнецами баил? Ну, так ты прими меры.
— Исполню, государь…
Софья Фоминична встретила государя вся в слезах, осунувшаяся и постаревшая.
— Как дети? — спросил Иван Васильевич, подавая ей руку, которую она особенно крепко поцеловала. — Не плачь, не плачь! Верю яз, все они поправятся. Яз тоже в юности крепко болел, боялись, помру. Сам митрополит Иона заздравный молебен служил с зелеными свечами, которые из Иерусалима от гроба Господня присланы были болящему деду моему. Давай детям побольше питья всякого — меду, квасу: помню, меня сие вельми облегчало, да мокрый ручник клади им на головы.
Софья Фоминична радовалась приходу мужа, который жил с ней в большом «брежении» со дня смерти Ивана Ивановича. Она повела его смотреть детей, лежавших по разным повалушам. Заглянув ко всем, Иван Васильевич собрался уходить к себе для приема послов Ганса, короля датского. Государыня, взяв мужа под руку, прижалась к его плечу и, жалобно всхлипнув, проговорила:
— Приходи к нам… Не сердись… Яс вельми несцасна. Слыхаль, дочек сватают… Боюсь, Иване. Отдавать в другие земли, никогда больсе их не видеть… Вот, как и яз из Рома уехаль…
Она разрыдалась.
Иван Васильевич грустно слушал эти отрывочные речи.
— Двадцать одно лето, Софьюшка, — сказал он, — прожили мы с тобой, и десять детей нажили. Все же, сама знаешь, остался яз, как и ты, един, яко перст…
— Иване, прости князя Василья верейского и племянницу мою Марью Андревну. Пусть в Москву возвратятся. Тоскуют они, — неожиданно взмолилась Софья Фоминична.
Иван Васильевич задумался, но, вспомнив железную клетку, с усмешкой ответил:
— Добре, наряжу яз посольника со своей грамотой к Василью. Пусть возвращается, коль сердцу твоему от того легче будет.
Софья Фоминична обняла мужа. Он ласково погладил ее по густым, еще черным волосам, и все же ушел на свою половину принимать датских послов.
Сегодня, тридцать первого января тысяча четыреста девяносто третьего года, с самого утра государь снова волнуется, как волновался, будучи еще соправителем отца, когда впервые приказал грозно казнить на льду Москвы-реки заговорщиков Луку Клементьева, Парфена Бреина и других, и кто хорошо знает государя, заметит сразу, что дрожат у него слегка руки…
Морозно. Ночью за Боровицкими воротами трескались деревья, будто там из ручных пищалей стреляли. Красно-багровое солнце выкатилось поздно, тускло глядя из густого тумана. Снег звонко хрустит. У лошадей ноздри, грива, хвост и бока, а у мужиков — брови, усы и бороды сплошь заиндевели. В церквах как-то по-особому заунывно звонят колокола…
Иван Васильевич стоит с внуком Димитрием на гульбищах, у самой высокой башенки-смотрильни. Отсюда видать, как мечется народ по улицам и бежит к набережной Москвы-реки, где уже дымят, разгораются два огромных костра, оцепленные стражей из земских ярыжек…
Проскакали отряды русских и татарских конников для охраны порядка и спокойствия.
— Дедушка, гляди, — схватив за рукав Ивана Васильевича, говорит одиннадцатилетний Митя. — Гляди, какой дым с огнем к небу подымается. Пожар там?
— То не пожар, — ответил старый государь внуку, — а костры разожжены. Гореть на них будут злые люди, которые нас с тобой убить хотели: Иван Лукомский, литовский князь, да толмач лях Матьяса…
У Мити глаза стали круглыми от ужаса…
На гульбище торопливо поднялся стремянный Саввушка и доложил:
— Все исполнено, государь, точно по приказу твоему. Обе железные клетки враз в глубину огненную сбросили. Палачи бают, обоих злодеев огнем и дымом сразу захватило, горели уж в беспамятстве, без муки… Волосы у них огнем в един миг сбрило… Хошь и без муки сие, как бают палачи, но вельми грозна такая смертушка…
— А как другие, братья Селевины? — глухо молвил Иван Васильевич.
— Тех, как пригнали к берегу, — волнуясь, продолжал Саввушка, — так враз разули, портчишки сорвали и давай батогами по голым ляшкам лупцевать. Ноги у них посинели, а сами они ревут, Богу в грехах каются, прощения просят. Народ же кругом свистит, улюлюкает, бабы голосят… Вборзе старший брат, Богдан, лицом посинел и тут же Богу душу отдал. А к меньшому, Олехно, по приказу сотника подскакал татарский конник и ссек ему голову…
Саввушка прерывисто вздохнул и смолк, а государь торопливо перекрестился мелким крестом и чуть слышно шепнул:
— Прости мя, Господи…
На конце тысяча четыреста девяносто третьего года, тридцать первого августа, в день журавлиного отлета, приехали служить к Ивану Васильевичу несколько литовско-русских князей, «отсев» от Литвы и Польши со своими людьми и вотчинами.
То были князья Воротынские-Одоевские, братья Семен и Димитрий Федоровичи, князья Белевские — Василий и Андрей Васильевичи, и князь Михаил Романович Мезецкий.
По дороге на Москву князь Семен Федорович Одоевский «засел» на имя великого князя Ивана Васильевича городки Серпейск и Мещевск. Князь же Михаил Романович Мезецкий, захватив силой братьев своих Семена и Петра, привел их в Москву.
Государь Иван Васильевич принял всех перешедших к нему литовских князей, а Семена и Петра Мезецких приказал заточить в монастырь в Ярославле. Михаила пожаловал его же вотчиной и вотчинами братьев его.
О своих решениях Иван Васильевич послал дворянина Димитрия Загряжского уведомить Александра Казимировича.
«Брат мой, — велел он передать великому князю литовскому, — все сие содеял яз, яко государь всея Руси, ибо все земли суть вотчины русских князей на Смоленщине со Смоленском, на Киевщине с Киевом, в землях: Чернигово-Северской, Полоцкой, Берестейской, Галицкой и Волынской. Воюю яз за Русь Киевскую: от Волги до Галича и от Мурома до Переяславля, Канева и Черной Руси, Черска и Олешья, за всю свою исконную вотчину государеву, ибо все они, города и земли, Русская земля Божьею волею из старины, из прародителей наших, есть наша отчина».
В ответ на это великий князь Александр через неделю отправил из Смоленска к Ивану Васильевичу посла со своими возражениями, а к захваченным городкам Мещевску и Серпейску послал войска во главе с князем Семеном Ивановичем можайским и с воеводами князьями Друцкими.
На пятый день после прибытия в Москву литовского посла Богдана-писаря государь принимал его вместе с дьяком Курицыным у себя в покоях.
— Войска литовские выполнили приказ своего государя — князя Александра, — горделиво докладывал Богдан-писарь, — возвратили Литве городки Мещевск и Серпейск с волостями и «позасели их»…
Государь нахмурился, ничего не ответил и знаком отпустил посла.
В это время, когда посол выходил от государя, вошел набольший воевода и наместник московский князь Иван Юрьевич Патрикеев. Он был мрачен.
Иван Васильевич выждал некоторое время после ухода посла и спросил князя Ивана Юрьевича:
— Худые вести?
— Не худые, государь. Наши конники, которые есть у князей Воротынских-Одоевских, ляхов из Серпейска и Мещевска выгнали. Токмо то худо, что началось у нас, яко на качелях: то мы вверх, а ляхи вниз, то наоборот. На качелях будто качаемся… От сего и с послами литовскими каждые две недели видимся, а дело не двигается…
— Как же быть?
— Ударь, державный, крепче. Оборви качели-то…
— Яз тоже о сем думал. Для того и за тобой посылал, — ответил Иван Васильевич. — Мыслю послать в помочь князьям, отсевшим к нам, князя Федора Василича рязанского с войсками его.
— Не воевода он, князь-то Федор Василич, — нерешительно заметил Иван Юрьевич.
— Право, Иван Юрьич, сказываешь, — с усмешкой молвил государь. — На одного князя Федора и яз не полагался. Наметил с ним воеводу рязанского, Инку Измайлова…
— Добре, государь, — согласился Иван Юрьевич, — вельми гож он для ратного дела. Умный и крепкий мужик.
— Рад сему. Угадал, значит…
— Угадал, государь, угадал! — живо откликнулся князь Патрикеев.
— Так вот, Иван Юрьич, — посмеиваясь, продолжал государь, — достань из ящика моего стола чертежи Руси и всех смежных с ней государств. Поглядим с тобой вместе, какие, где и с кем ныне по тверской земле полки расставить.
— О сем, государь, и яз по мере сил своих подумал. Прикажи, государь, Саввушке ко мне в хоромы слетать за сыном моим Михайлой Иванычем, пусть сюды придет с чертежами ратными всей Руси, по которой войска расставляли.
— Саввушка, — обратился государь к своему стремянному, — слышал? Уразумел?
— Уразумел, государь. Сей же часец погоню к князю Михайле Иванычу Колышко-Патрикееву, позову пригнать сюда немедля…
— Добре, гони за князь Михайлой Иванычем.
Через полчаса на большом обеденном столе в государевой трапезной были разложены две карты с чертежами рубежей Руси и с краткими пометками государя и карта поменьше, с отметками расположения русских войск у рубежей для обороны в случае нападения неприятеля и для обхода врага русскими войсками на случай сильных и затяжных сражений. Выслушав доклад обоих Патрикеевых, Иван Васильевич одобрил расположение русского войска на западном направлении, еще раз внимательно посмотрел на карты, где расставлены пушки, и быстро спросил Колышку:
— А скажи, Михайла Иваныч, как далеко бьют литовские пушки?
— Много ближе наших. Ежели скажу — вдвое ближе, то сие будет истина.
— А где брод на сей вот реке? — продолжал спрашивать Иван Васильевич.
— Брод токмо здесь вот, между двумя сельцами…
— Ставь свои пушки в два ряда, дабы перед бродом бить ворогов у их берега и потом, как в воду войдут, бить их на середине реки.
— Разумею! — воскликнул Колышко-Патрикеев. — Так теперь мне бить врагов на бродах, как ты сам, государь, бил татар на Угре-реке.
— Добре, Михайла Иваныч, — похвалил старый государь. — Всеми силами некоторых обходов не допускай… От собя яз хочу в помочь своему сестричу, князю Федору Василичу, большую силу послать, дабы крепким гвоздем прибить на месте и Серпейск и Мещевск. Посылаю яз в большой полк тобя, Михайла Иваныч. В передовом полку — князя Александра Василича Оболенского-Серебряного, дядьку сына моего старшего, Василья Иваныча. В правой руке — князей Андрея и Ивана Смолу-Никитичей. В левой руке — Ивана Володимирыча Оболенского-Лыку. В сторожевом полку — князя Бориса Михайлыча Туреню-Оболенского, князя Василь Володимирыча Кашу-Оболенского… Как вы о сих воеводах мыслите?
— Добрые воеводы, государь, — молвил князь Иван Юрьевич.
— А у тобя, Михайла Иваныч, как у воеводы большого полка, недовольства нет против кого-либо?
— Нет, государь! — скромно ответил князь Колышко-Патрикеев. — Могу ли яз перечить таким воеводам, как ты, государь, и как родитель мой, князь Иван Юрьич! Не мыслю худого совета слышать от вас…
— Добре, — перебил его государь, — опричь всего сказанного мною, тобе приказ: князьям Воротынским-Одоевским, Димитрию и Семену, Андрею Белевскому, Михайле Мезецкому быть подле передового полка великого князя, то ли на правой, то ли на левой стороне, где похотят, а не похотят князья Димитрий и Семен быть вместе, то князю Димитрию быть со своим полком подле большого полка, где пригоже. Князю Семену Воротынскому-Одоевскому и братаничу его быть подле передового полка, где похотят. Князю же Василью Белевскому и Михайле Мезецкому быть с князем Федором рязанским в полку, где им пригоже и где похотят. А как сойдутся все люди, приказываю тобе, Михайла Иваныч, вместе с князем Лександрой Оболенским все полки пересмотреть, и в котором полку будет меньше людей, тому прибавить из других, где людей больше, чем положено на полк.
Иван Васильевич помолчал и молвил:
— На сем днешнюю думу заканчиваем. Дни через четыре придет к нам с полками своими сестрич мой, князь рязанский Федор Василич. К сему дню будь готов, Михайла Иваныч. Через день после его прихода тобе выступать вместе с ним в Литву, к Серпейску и Мещевску.
Того же тысяча четыреста девяносто третьего года, сентября шестого, думал Иван Васильевич думу с дьяком Федором Васильевичем и с князем Иваном Юрьевичем Патрикеевым о посылке сына своего Василия Ивановича на великое княжение в Тверь. С ними был еще для разных записей токмо подьячий дьяка Курицына — Алексей Щекин.
— Ну, все мы обсудили о Твери, и яз согласен с вами, дабы круг Василья были токмо свои, московские люди.
— Истинно, государь, — подтвердил Курицын, — потому тверичи и бывшие литовские князи надвое мыслить могут. Наши московские дела для них еще чужие.
— Посему пишите приказ мой…
Подьячий Алексей приготовился писать.
— Слушаю, государь, — произнес он почтительно.
— «Яз, великий князь Иоанн и государь всея Руси, приказываю, — начал медленно Иван Васильевич, — утре, сентября седьмого, ехать сыну моему, князю Василью Иванычу, на великое княженье в Тверь, а при нем быть Даниле Василичу Щене-Патрикееву, Юрью Захарычу Захарьину-Кошке, Петру Никитичу Оболенскому, Федору Семенычу Ряполовскому-Хрипуну и Петру Борисычу Бороздину».
Государь лукаво усмехнулся и продолжал:
— «А к берегу на Оку послать: князя Иосифа Андреича Дорогобужского, князя Михайлу Федорыча Микулинского и Бороздина Ивана Борисыча». Некои тайные наказы о том, как и где заставы ставить у тверских рубежей против Литвы и против свеев, яз потом Василью напишу и пошлю с Саввушкой. Идите с Богом да подумайте о моем отъезде в Новгород Великий. Вы оба: ты, Федор Василич, и ты, брат мой Иван Юрьич, со мной поедете, да возьму яз князь Данилу Холмского, князь Александра Оболенского и князь Семена Ряполовского…
В тысяча четыреста девяносто третьем году, сентября семнадцатого, воротился со своими полками в Москву сестрич государя Федор Васильевич, князь рязанский, и московский воевода князь Михаил Колышко-Патрикеев.
На приеме государевом на площади у храма Михаила-архангела, перед боевыми полками, стоявшими в строю, выехали к государю главные воеводы со своими подручными, окруженные полковниками, сотниками и десятниками с саблями наголо.
— Будь здрав, государь всея Руси! — громко приветствовал своего родного дядю князь рязанский, — с «сеунчем» тобя!
Воины, блеснув сталью, разом выхватили сабли и, по-военному четко, прокричали:
— Будь здрав, государь всея Руси!..
Загудели войсковые трубы, барабаны и сурны. Государь выехал вперед и приблизился к рядам воинов.
— Поздравляю тобя, сестрич мой любимый, и тобя, Михаил Иваныч. Послужили вы всей Руси честно, как подобает всякому сыну ее. Будьте здравы вы оба, и все воеводы, и все вои, которые были под вашим началом. Передайте им мой низкий поклон…
Государь, взволнованный, замолчал; молчали и воеводы. Трубы и барабаны тоже смолкли.
Иван Васильевич приподнялся на стременах и, когда все замерло, снял шапку, как снимают ее перед ним простые люди, и громко произнес:
— Челом бью вам, вои православные! Ныне вернули вы святой Руси ее исконные земли…
Опять зашевелились ряды воинов, но в них теперь не было ничего воинского. Просто, как мужики, поснимали они шапки и, перекрестясь, общим гулом ответили государю:
— Помог нам Христос за святую Русь потрудиться, помог свою веру защитить от латынцев…
Государь перекрестился, надел шапку и медленно поехал с площади к своим хоромам…
Смутно почуял он, что произошло что-то новое между ним и народом. Дорогой он думал, что не примет народ никакого еретичества, как не принял и ныне не принимает латинства.
«Благодаря упорству в вере греческой народ сохранил среди ляхов свой русский облик, свой родной язык и свои обычаи…» Не ополячился он, как некоторые из русских князей и бояр. Дорого платил русский народ за свою веру «греческого закона» и ни на какую иную веру и теперь не сменяет ее — пришел к выводу Иван Васильевич и понял, что литовско-русское крестьянство, как и московское, будет и впредь всегда вместе с русскими попами греческого закона и будет против всех еретиков, даже против своего законного государя, ежели тот отпадет от закона греческого.
Иван Васильевич горько вздохнул и прошептал:
— Придется нам с тобой, Феденька, сдаваться на всю волю народов и пойти за невежественными попами, не то народ не пойдет с нами, а проклянет нас и благословит своих же и наших ворогов, которые токмо волки в овечьей шкуре…
Более двух лет прошло со дня заключения князя Андрея большого на «казенках», в подземельях дворцовой церкви Благовещения. Было шестое ноября, с которого начинается ледостав на озерах и реках. Уже к утру начинала промерзать слюда в окнах государевых хором и оттаивала только ко второму завтраку, когда солнце в ноябрьские дня заглядывает в трапезную.
Иван Васильевич сидел за столом с дьяками Курицыным, Майко и с казначеем Ховриным. Государь медленно пил вино, слушая дьяка Курицына, и в задумчивости невольно следил, как утончался ледяной слой на светлеющей слюде.
— Неполадки, державный государь, у нас в торговле с султаном турским Баязетом, — сообщал Курицын. — Пишет тобе Менглы-Гирей, что кафинский и азовский турские паши сильничают над купцами нашими, хватают их вместе с их слугами и велят, яко рабам, тяжкие каменья и песок на собе носить на стройку крепости. Когда ж русские на сих тяжких работах разболятся, паши отбирают у них весь товар. Если купец выздоровеет, ему возвращают только половину его товара, остальное паши беззаконно берут собе, а если русский купец умрет, то весь его товар захватывает собе паша…
— Вот яз и запретил нашим купцам ходить на Азов и Кафу, — перебил дьяка государь. — Ныне же, когда нам надо через новые места к Очакову, в Турскую землю, свои пути пролагать и когда недруги наши — немцы, свеи, Литва с Польшей и Ганза войной нам грозят, у нас на Москве беда — обе казны погорели: и моя и княгини моей… Вот те и новый казенный приказ! — И, обернувшись к боярину Ховрину, добавил: — Сидишь вот ты, главный дьяк нового приказа, един, без рублей, яко воевода без полков…
— Истинно, — печально подтвердил боярин Ховрин, — посылал яз своих подьячих потери казны описать в кладовых-то; бают они, все злато и серебро расплавилось, жемчуга до черноты обгорели, алмазы совсем сожгло. Драгоценные же соболи, горностаи и куницы в прах обратились…
— Н-да-а, — молвил Иван Васильевич, — из богатеев-то мы враз нищими стали…
— Ништо, государь, — бодро произнес дьяк Курицын. — Войско-то у тобя сильней всех иноземных. И хлеба много, как у псковичей… Опять разбогатеем. Деньги — дело наживное.
— Улита едет, когда-то будет, — перебил дьяка Иван Васильевич, — а дорого-то яичко в Христов день…
— О, маловер еси ты, государь и друже мой державный, — с почтительной укоризной шутливо продолжал дьяк Курицын. — Забыл ты, государь, как в марте, четыре года назад, посылал в Югорскую землю к Печоре-реке своего знатного рудознатца Андрея Петрова и в помочь ему — немецких рудознатцев Виктора да Ивана с приставом Васильем Иванычем Болтиным. Забыл ты, как прошлый год был у нас новгородский промышленник, Сысой Левонтич, из посада Неноксы Двинской пятины, баил нам, что рудознатцы нашли серебряной руды много.
— Помню, — усмехнулся государь. — Токмо ведь руду-то возить надо, болванки для денег лить, а из тех болванок рубли рубить. Сие немало время возьмет, и сие дело — тоже «улита», а серебро вот уже третье лето к нам на Москву ползет…
— Неправо ты мыслишь, государь! — загорячился боярин Ховрин. — Не ближний путь ведь до Усть-Цильмы-то. Надобно от Москвы проехать до самого Студеного моря, к посаду Ненокса, куда не меньше тысячи и ста верст. Да от сего посада к Усть-Цильме без одной версты восемьсот верст.
— О сем яз и сказываю, — с раздражением оборвал своего казначея Иван Васильевич, — некогда нам ждать-то, когда нож у горла!..
— Не гневись, друже державный, — вмешался дьяк Курицын, — вспомни, как долго первый груз железа да меди к нам на Пушечный двор везли… А как конный гон и гон на ладьях наладили и стали нам каждый день посылать руду, то и мы на Москве стали ее тоже каждый день получать.
— Верно, верно! — добродушно рассмеялся Иван Васильевич. — Люблю яз разумные речи! А ведь и верно: все так, как вы оба, Федор Василич с Димитрием Володимирычем, баите… Лиха беда начало. Верю, ежели истинно много руды серебряной нашли, будут новые деньги у нас на Москве. Но мы, опричь сего, договорились еще с нашими купцами — сурожанами, кафинцами и с теми, которые торг ведут с китайцами, дабы они серебро в чужеземных странах для нас скупали, елико возможно, в слитках и в изделиях. Они плавают по Дону, по Сурожскому морю и потом на венецейских кораблях свои товары через Босфор и в разные дальние земли возят… Иные-то купцы товары свои возят по Волге и по морю Хвалынскому в басурманские земли: в Шемаху,[375] в Ширван,[376] а на верблюдах в Ургендж,[377] Бухару, Афганистан, страну кизил-башей и через Индийское море на остров Ормузд. Прочтите для сего записки тверского купца Афанасия Никитина «Хождение за три моря». Писание сие вельми поучительно. Помнишь о нем, Федор Василич?
— Помню, государь. Наши гости-купцы записки его привезли из Смоленска, где Афанасий-то возвращаясь в Тверь, преставился… Опричь того, перечту яз и грецкие книги: походы царя Александра Македонского и книгу «Ана базис», сиречь поход десяти тысяч греков из Персии в Грецию… Мыслю, и там можно нешто полезное нам сыскать.
— Добре, добре, — заметил Иван Васильевич, — токмо не откладывайте сего, вборзе все делайте. Помни, Феденька, прожили мы с тобой много больше того, сколь жить нам остается…
— Успеем, государь! — воскликнул Курицын. — Князь Иван Юрьич, Димитрий Володимирыч и яз сам с сыновьями да с некоими из крестовых дьяков и подьячих все в строгой тайне содеем.
— Ты, Федор Василич, подумай с князем Патрикеевым и с нашими богатыми гостями — купцами-сурожанами и с другими об охране сухопутных и водных торговых караванных путей. Подумай, на какие пути сколько стражи из конников давать для караванных дорог и какое каждой снаряженье положить, сколько насадов и судовых воев давать на речные и морские караваны. Пусть еще дьяки с послами нашими постоянными торговые пути сухопутные наметят точно и укажут места, где на станах купцам отдыхать и какие заставы и градки им нужно поставить с крепкой приправой, с питьем и харчем для людей, с кормами для коней, волов, верблюдов и ослов.
— Добре, государь, обмыслено! — воскликнул боярин Ховрин. — Токмо прикажи все о путях сих торговых в великой тайне хранить. И записям о них быть токмо на руках у меня да у начальников каждой стражи. Дабы не успевали всякие косоглазые «бакшеи» о путях наших караванов узнавать для своих татарских разбойников.
— Крепко сказано, — усмехнулся Иван Васильевич.
— В мой огород камешек: не доверяй, мол, очень-то татарам… Знаю, не любишь ты своего толмача Абляз-Бакшея…
— Есть грех, государь, — сказал боярин Ховрин, — нет в его у меня веры. Так же не верил яз и денежнику твоему, Ивану Фрязину…
Постучали в дверь государевой трапезной, и вошел князь Иван Юрьевич Патрикеев.
— Будь здрав, государь, — печально произнес он. — Утресь затомился и, приняв святую схиму, преставился родной брат твой Андрей Василич, князь углицкий…
Иван Васильевич всплеснул руками и, упав на колени перед образами, завопил:
— Горько сие и тяжко мне пред людьми и Богом. Буду каяться и бить челом митрополиту Зосиме о прощении. Сам брат в муках своих повинен, зло он мыслил на Русь православную. Мои же прегрешения, ежели яз свершил их невольно, отпустит мне отец Зосима и замолит их пред Господом…
Иван Васильевич быстро поднялся с колен и, перекрестясь, сел за стол.
— Нельзя нам, — сказал он глухо, — прерывать сей часец тайную думу нашу о новых торговых путях, о продолжении войны с Литвой и о новых войнах со свеями и с Ганзой, сиречь со всеми городами венеденскими, с князем Плеттенбергом, архиепископом рижским, который во главе их… Сии злые наши вороги ждать нас не будут. Нам же упредить нужно, ударить там, где не им, а нам выгодно…
В новом же тысяча четыреста девяносто четвертом году, января семнадцатого прибыли из Литвы послы от великого князя Александра Казимировича бить челом о заключении вечного мира и о брачном договоре литовского великого князя с княжной Еленой Ивановной, старшей дочерью государя Ивана Васильевича.
Членами литовского посольства были: пан Войтех Янович Клочко, хорунжий и наместник утенский, два великих посла — пан Петр Янович Монтигердович, воевода прокский, и пан Станислав Янович Гезгайло, староста жмудьский, да писарь посольства Федор Григорьев.
Государь Иван Васильевич, подумав думу с дьяком Курицыным, с князем Патрикеевым и с князем Семеном Ивановичем Ряполовским, назначил послам особо торжественный прием в Малой Грановитой палате января девятнадцатого, незадолго до обеда.
В передней были уже все знатные московские бояре в богатых шубах, и государева стража в золоченых кольчугах стояла вокруг трона и вдоль стен, сверкая драгоценными самоцветами на ножнах своих сабель и кинжалов.
Когда послы в сопровождении своих московских приставов — двух братьев, князей Телепень-Оболенских, двух братьев Заболотских и с двадцатью боярскими детьми в праздничном военном снаряжении вошли в переднюю, князь Иван Юрьевич, как всегда на таких приемах, быстро вышел послам навстречу и громко произнес:
— Будьте здравы, ясновельможны паны!..
При этом приветствии вся государева стража единым взмахом выхватила с булатным лязгом сверкающие сабли и так же разом вложила их опять в ножны. Вдруг громко заиграли медные трубы. Это показался в дверях государь Иван Васильевич, сопровождаемый сыном своим Юрием Ивановичем, внуком Димитрием, а также дьяком Курицыным и князем Семеном Ивановичем Ряполовским. Трубы смолкли, и вся государева стража взяла к ноге свои копья и замерла неподвижно.
Все это было так красиво и произведено с такой военной выправкой, что у взволнованных зрителей пробежала дрожь по телу.
Послы переглянулись, и каждый из них, по польскому обычаю, опустился на одно колено перед могучим русским государем.
После взаимных дружеских приветствий пан Петр Монтигердович передал дьяку Федору Курицыну верительные грамоты, подписанные великим князем литовским шестого ноября тысяча четыреста девяносто третьего года.
— Великий князь наш Александр уже однажды посылал к тобе своих послов Андрея Олехновича и Войтеха Яновича, — начал пан Петр, — о том, что шкоды деются нашему княжеству великому литовскому от тобя и ты бы те шкоды оправил, если хочешь с нами жить в мире.
Пан Станислав добавил:
— Великий князь Александр говорит: «Если ты никогда не хотел с нами «нежитья» и если ты с нами хотел пожитья доброго, мы речи о том в твоем ответе гораздо вразумели».
— Яз токмо того и хочу, — ответил послам Иван Васильевич, — чтобы никаких шкод у нас не было, а токмо вечная приязнь.
Пан Петр продолжал:
— «Если ты хочешь доброго пожитья, то и мы хотим с тобой житья и любви и оставить в силе тот договор, который отец еще твой подписал с моим отцом, и какие городы принадлежали тогда Литве — остались бы за Литвою, а какие городы принадлежали твоему деду и твоему отцу — остались бы и ныне за Москвой. А ежели так будет, то рука врага на нас не поднимется и кровь христианская не будет литься, а будет меж нами дружба и доброе пожитье и вечная приязнь».
К государю подошел дворецкий и громко доложил ему, что обед в большой трапезной избе собран.
Иван Васильевич поднялся со своего трона, сделанного из точеных слоновых бивней, и сказал послам дружелюбно:
— Ответы свои брату моему Александру, великому князю литовскому, дам яз через три дни, а сей часец прошу пожаловать всех в трапезную к моему столу, где изопьем мы чаши о здравии литовского государя.
После торжественного обеда со многими речами государь отбыл в свои покои, а на подворье к великим литовским послам отправил: к пану Петру — князя Василья Васильевича Телепню-Оболенского, Лобана Григорьевича Заболотского и десять детей боярских с угощением из лучших иноземных вин в серебряных жбанах, русских медов стоялых и знаменитой польской «старки», а к пану Станиславу с таким же угощением отправил князя Федора Васильевича Телепню-Оболенского и Асанчука Григорьевича Заболотского с десятью же боярскими детьми.
В понедельник, двадцатого января, паны Петр и Станислав прислали к князю Ивану Юрьевичу Патрикееву Войтеха Яновича Клочко с посольским писарем Федором Григорьевым.
Пан Войтех Янович сказал князю Патрикееву:
— Панове наши Петр и Станислав хотят узнать, когда панам можно быть у великой княгини и у дочери великого князя и как бы им поговорить о сватовстве, о дружбе и о докончанье обоих великих князей на вечный мир. Хотят Панове также говорить и видеться с самим князем Иваном Юрьевичем.
Князь Иван Юрьевич Патрикеев отвечал посланцу:
— Наш великий князь Иван Васильевич хочет любви и доброго пожитья. О сватовстве же говорить будет, когда состоится меж государей сия дружба и докончанье, и тогда будут паны Петр и Станислав у нашей великой княгини. Если же паны Петр и Станислав хотят со мной говорить, то и яз тоже хочу с ними видеться и говорить, когда для того наступит время.
Двадцать третьего января, в четверг, велел великий князь Иван Васильевич быть послам у него на дворе. Выслал он к ним князя Василия Патрикеева и князя Семена Ряполовского, казначея своего Димитрия Ховрина да дьяков — Федора Курицына и Андрея Майко.
Послы пришли незамедлительно в переднюю государя. Князь Василий Патрикеев сказал послам:
— Мы хотим любви и докончанья.
Вышел на середину комнаты князь Семен Ряполовский и, поклонившись послам, сказал:
— Мы хотим докончанья, как было при предках наших Семене Ивановиче[378] и Иване Ивановиче[379] и при их прадеде, великом князе Ольгерде.
Пан Петр спросил:
— Почему же не хочет великий князь Иван сохранить договор отца своего Василия?
Князь Василий Патрикеев отвечал:
— Невзгоды принудили тогда наших государей Василь Василича и его отца Василь Димитрича договора те подписать.
После этого стал пан Петр говорить о Новгороде и новгородских доходах, которые теперь собирает князь Иван Васильевич, и напомнил также о Пскове и Твери.
Василий Иванович Патрикеев вместе с Семеном Ивановичем Ряполовским, выслушав все эти речи, пошли к государю и передали ему пожелания литовского великого князя. Подумав обо всем, государь велел сказать литовским послам:
— Как государь ваш с вами наказал, как меж государей пригоже, так делу и быть.
Услышав это, пан Петр сказал:
— Наш государь молвил так: пошлины, которые издавна шли великому князю литовскому от Новагорода, новгородских волостей, от Пскова и от Твери, то он уступает вашему государю Ивану Василичу. Но те города и волости, как Вязьма, Мещевск, Серпейск, Мосальск, Опаков и иные, которые наш король давал еще нашим князьям, князю Федору Воротынскому и его сыну Семену Федорычу, когда они служили ему, города те должны быть возвращены нам, иначе согласию меж нами не быть. Ныне князь Семен и Петр у вас в Ярославле в заточенье томятся.
И бояре пошли опять к государю передать слова литовских послов, и больше в тот день речей не было.
Через день, в субботу, двадцать пятого января послы пришли опять на двор великого князя и вели беседу с князем Василием Патрикеевым.
И сказал им Василий Иванович:
— Прошлый раз говорили вы, что государь ваш уступает нам доходы с Новагорода, Пскова и Твери, но ведь Божьей милостью сии городы исстари вотчина наша, зачем же ему нам их уступать? А мы хотим, чтоб наш государь, Иван Василич, и ваш государь, как прадеды наши, были в дружбе и согласии, и отдал бы он то, что было нашим. Мы не просим Смоленска и Брянска, а хотим дружбы и согласия на том, чем мы ныне, по Божьей милости, владеем и оставляем вашему, чем он ныне владеет.
На это пан Петр ответил:
— Нам государь наш не приказал инако деять, опричь того, цо мы вам уже молвили.
На этом переговоры оборвались, и князь Патрикеев отпустил послов.
В воскресенье послы были приглашены на обед к Патрикееву, князю Ивану Юрьевичу, но на обеде никаких речей о договоре и сватовстве не было.
В понедельник, двадцать седьмого января, государь приказал дьяку Курицыну пойти на посольский двор и говорить с литовскими послами от имени князя Ивана Юрьевича.
Курицын прибыл к послам с дьяком Майко и со своим подьячим Алексеем Щекиным и сказал:
— Князь Иван Юрьич прислал нас до вашей милости и велел вам передать: «Будьте здоровы, панове Петр и Станислав. Прислали вы к нам пана Войтеха и Федка-писаря, дабы узнать, когда можно с князем видеться и говорить, и спрашивали, можно ли быть у великой княгини. И князь Патрикеев дал тогда свой ответ, а ныне извещает вас, что пришло время для встречи и некиих разговоров».
Послы поблагодарили и сказали:
— Ваш государь хотел, дабы наш великий князь Александр прислал для «некиих переговоров» великих послов, и сии послы суть пан Петр и пан Станислав, и «на то верющие грамоты» у них.
Провожая до крыльца Курицына, пан Войтех Янович спросил:
— Когда и где могут встретить наши великие послы князя Ивана Юрьича?
Курицын ответил:
— Иван Юрьич приказал: как хотят великие послы — у него али на государевом дворе.
И пригласил Курицын по поручению князей Патрикеевых послов на обед к Семену Ивановичу Ряполовскому.
Послы поблагодарили, и пан Петр сказал:
— А где видеться с князем Иваном Юрьичем, о том пришлем ответ с нашим писарем Федором Григорьевым.
Во вторник, двадцать восьмого января, князь Иван Юрьевич сказал пришедшему к нему писарю Федору Григорьеву:
— Передай великим панам мой ответ: «Хотели вы быть у великой княгини, и ныне вам быть у нее». Передай, что прийти им надобно прямо в хоромы государыни, где яз их встречу, днесь перед обедом. Иди с Богом!
В указанное время великие послы пан Петр и пан Станислав со многими подарками от великого князя литовского были встречены князем Иваном Юрьевичем Патрикеевым и проведены в покои государыни, где принимали их одновременно государь Иван Васильевич и княгиня его Софья Фоминична. Послы передали им поклоны от Александра Казимировича и поднесли подарки.
От государя и государыни правил поклоны великому князю литовскому и испрашивал о его здоровье дядя государыни, князь Димитрий Раль-Палеолог. Он же расспрашивал и о здоровье послов. И когда послы вышли после приема, пристав боярин Берсень Никитич Беклемишев сказал пану Петру:
— Если пан хочет видеть князя Ивана Юрьича, то он вот здесь, в другой горнице.
— А дщерь великого князя днесь мы увидим? — спросил его пан Петр.
— А дщери днесь, ясновельможный пан, видеть не можно, — ответил боярин Берсень.
В другой горнице встретили послов ожидавшие их там князь Патрикеев с сыном Василием Косым и с зятем Ряполовским; были тут и дьяк посольского приказа Курицын и дьяк того же приказа Майко.
Снова начались переговоры о дружбе и вечном мире. Пан Петр говорил о Вязьме «для-ради» дружбы и родственных связей.
— Ино дело вяземские князья, которые в Москве служат, — продолжал он, — служили бы Москве с вотчинами, а те пригороды и волости, что служат Литве, служили бы Литве со своими вотчинами, а когда будет между князьями готово докончанье, они установят, за кем была в старину Вязьма. А те города и волости, что тянут к Смоленску, то были бы к Литве.
В ответ на это Иван Юрьевич спросил: а как быть с пригородами и волостями смоленскими — Серпейском, Мосальском, Мещевском и Опаковом, которые ныне в руках московского князя? И послы обещали дать именные списки о всех спорных городах и волостях. На этом они согласились и разошлись.
В среду, двадцать девятого января, князь Патрикеев послал дьяка Майко к литовским послам за обещанным списком городов, которые послы согласились уступить Москве. Послы прислали список со своим писарем Федором Григорьевым на двор великого князя. В списке были поименованы шестьдесят семь городов и волостей смоленских и вяземских, в том числе Вязьма, Мосальск, Серпейск, Серенск, Перемышль, Мещевск, Любутск и Опаков.
Князь Патрикеев взял список и обещал передать его в тот же день государю Ивану Васильевичу для рассмотрения.
В следующие дни — четверг, пятницу и субботу послы снова приходили на государев двор говорить с его боярами о разделе между княжествами литовским и московским тех же городов Смоленщины и Вязьмы и наконец согласились на том, что Вязьма отходит целиком, с пригородами и волостями, к великому князю московскому и в договоре о вечном мире ее запишут. Потом зашли споры о Мосальске, Мещевске и Любутске. Литовские великие послы долго не соглашались писать в договоре эти города на стороне Москвы, но в конце концов согласились, оставив только Любутск за Литвой.
— А коли великому князю московскому будет нужен Любутск, то уступит Любутск наш государь своему тестю, — сказал пан Петр, а рубежи с Новымгородом, Псковом и Литвою остаются прежние.
Когда споры закончились, пан Петр сказал:
— Бог дал, кончили мы в любви и приязни все споры меж собой о наших рубежах и доходах, ныне будем говорить о сватовстве.
И князь Иван Юрьевич ответил:
— Назавтра, в неделю, второго февраля, быть вам, Панове, у великого государя нашего с верющими грамотами от вашего великого князя Александра.
Утром, до поздней обедни второго февраля принимал государь Иван Васильевич великих послов литовских. Пан Петр на торжественном приеме в передней государя вручил дьяку Курицыну свои верительные грамоты и в пышной речи, обращенной к Ивану Васильевичу от имени великого князя литовского, попросил руки княжны Елены Ивановны, сказав:
— «Мы, Александр, Божьей милостью великий князь литовский, ныне приняли в согласии и сердечной приязни докончанье о рубежах, о взаимопомощи, о хождении наших купцов в Москву и обратно без препон и зацепок, о дружбе и хотим еще лепшего с тобой пожитья, ежели будет на то Божья воля. Прошу дать за нас дочку свою, дабы в вечной приязни и в кровном союзе с тобой были ныне и навеки».
Великий князь Иван Васильевич, поднявшись с трона, отвечал сам:
— И мы, с Божьей волей, хотим того же с вашим государем. Прошу вас всех сегодня ко мне на вечернюю трапезу.
В среду, пятого февраля, послы были в хоромах у великого князя Ивана Васильевича, князья Василий Патрикеев, Семен Ряполовский и Димитрий Ховрин выходили к послам и просили прочесть черновик договора и, заслушав его, похвалили и велели писать начисто.
Следом за ними послал Иван Васильевич князя Ивана Юрьевича к послам с тем, чтобы включить в этот договор условие: «великой княжны Елены Ивановны к рымскому закону не нудить и не неволить в греческом законе».
И великий посол Петр ответил:
— Неволи той не будет, ручаемся за то нашими головами. Приписку сию к докончанию изделаем.
Выслушав послов, бояре пошли к государю и передали ему, что приписку эту послы приняли.
Тогда Иван Васильевич приказал князю Ивану Юрьевичу пойти к послам и сказать от его имени:
— Коли говорите, что государь ваш неволи не хочет учинить моей дочери в греческом законе, то мы, с Божьей волей, хотим за него дочку свою отдать, а будете завтра у великой княгини, да тут и княжну Олену увидите, а как увидите княжну, то заутре ж и обручение будет.
И послы поблагодарили государя и удалились к себе на подворье.
В четверг, шестого февраля, великие послы литовские прибыли на двор государыни Софьи Фоминичны и пошли к ней в Набережную палату, где она обычно принимала послов. Княжна Елена стояла возле матери.
Пан Станислав передал поклон великой княжне Елене от великого князя литовского Александра и подал подарки от себя, а в ответ Елена Ивановна велела окольничему спросить о здоровье послов.
Затем послы были проведены в другую горницу, куда великий князь прислал к ним боярина Димитрия Ховрина.
Увидев его, послы обратились к Ховрину с вопросом:
— Вчера ваши бояре нам говорили, что ныне же после смотрин и обручению быти. Мы ждем, когда нас пригласят на обручение.
Боярин Ховрин поспешил передать государю слова послов, великий государь, сев между женой и дочерью, велел позвать бояр ближних и знатных, послал за священниками и пригласил к себе великих послов литовских.
Вместо великого князя Александра обручался с княжной Еленой Ивановной великий посол Станислав Янович Гезгайло. Он обменялся с ней нательными крестами на золотых цепочках и обручальными перстнями.
После окончания обряда послы отбыли к себе на подворье.
Тринадцатого февраля великие послы литовские покинули Москву. Они получили договор о дружбе и рубежах с великим князем московским и образец грамоты о греческом законе для Елены Ивановны, на которых должен целовать крест великий князь литовский. Послы получили богатые дары от государя, от государыни и от Елены Ивановны, и боярин Берсень Никитич Беклемишев назначен был к ним приставом до литовских рубежей.
Вслед за послами девятого марта того же года государь послал в Литву своих родственников — князя Василия Ивановича Косого-Патрикеева и князя Семена Ивановича Ряполовского с дьяком Курицыным и Михаилом Степановичем Кляпиком-Яропкиным, в сопровождении пятнадцати военных дворян-помещиков из детей боярских, для присутствия их при крестоцеловании Александра Литовского и для получения утвержденной грамоты «о свободе исповедания греческого закона Еленой Ивановной».
Это посольство возвратилось в Москву девятого июня с подписанным договором. Грамоту великий князь Александр подписал, но вставил целую новую строку: «а коли похочет своею волею приступить к нашему римскому закону, то ей в том воля».
Русские послы не приняли такую грамоту, и великий князь Александр пообещал прислать грамоту с другим посольством к государю Ивану Васильевичу.
Тринадцатого августа прибыл в Москву посол Ян Лютовар Хребтович, чтобы вести переговоры о сватовстве. Он опять привез ту же грамоту, где была строка о римском законе.
Иван Лютовар от имени своего государя сказал Димитрию Ховрину, который был выслан к нему Иваном Васильевичем для переговоров:
— Наш государь чаял, что великий государь Иван Васильевич полюбит эту строку!
Ховрин передал слова эти Ивану Васильевичу, а тот велел сказать Ивану Лютовару:
— Коли государь ваш не даст нам той грамоты, образец которой мы давали вашим великим послам Петру и Станиславу, и нам нельзя дать за него своей дочери.
Лютовар отбыл из Москвы, обязавшись передать волю государя Ивана Васильевича своему великому князю Александру.
Шестнадцатого августа, на другой день после праздника Успения, когда дьяк Курицын делал государю свой обычный утренний доклад, постучал в дверь дворецкий и сказал:
— Прости, государь, за невольную помеху…
— Вестники?
— Вестники не вестники, как и назвать-то их не ведаю… Пришли вельми долгим путем на Москву из Каяньской земли старики карелы от рыбаков с озера Улео… Хотят они тобе челом бить о свейских обидах, защиты твоей искать…
Иван Васильевич нахмурил было брови, но потом усмехнулся.
— Вишь, Федор Василич, — молвил государь, — как Бог сих людей ко времю послал к нам. Мы тут думали-гадали, чем бы задрать свеев, с чего войну с ними начать, ан…
— Ан, — подхватил Курицын, — о сем сами свеи позаботились.
Государь, одобрительно кивнув дьяку, обратился к дворецкому:
— Зови сюды своих стариков-то.
Дворецкий приотворил дверь, и в нее сразу, толкаясь, ввалилось человек семь мужиков в вонючих от рыбы оленьих малицах, мехом внутрь, накрытых поверх нагольной стороны толстыми цветистыми рубахами в виде длинных балахонов.
Приблизившись к государю, они враз брякнулись на колени, и старший из них заговорил часто и торопливо по-карельски, непрерывно кланяясь:
— Княже Иване, челом тобе бьем на злодеев наших, на свеев. Свей — злой ворог. Лодки наши отымат, рыбу собе берет, избы зорит и жжет, людей бьет и сечет, а парубков да девок в полон уводит, олешков наших режет и жрет, как волк. Не видать нам света Божьего от горя и слез.
Неожиданно переводчик пал ничком и стал выкликать под общий невнятный гул голосов:
— Помогни нам, княже, наиглавный наш Старик! Дай свет видеть каянцам… Прогони от нас ворогов-свеев…
— Добре, — громко произнес Иван Васильевич, — пошлю яз вам свою помочь, братьев Ушатых, князей-воевод с их полками.
И, обратясь к вошедшему, как всегда, без доклада Ивану Юрьевичу Патрикееву, государь сказал:
— Иване Юрьич, свеи напали на сих вот… Зорят их рыбные промыслы и деревни… Прикажи от моего имени князьям Ушатым, взяв полки, идти в Каяньскую землю, наказать свеев и прогнать их вон. Сих же каяньских мужей пусть князья Ушатые с собой возьмут: они им наикраткий путь укажут к озеру Улео… Да скажи князьям-то, пусть принимают их, как друзей моих…
За время девятидесятых годов Иван Васильевич стал замечать, как с развитием русской торговли растут все больше и больше всякие препятствия для русских купцов со стороны Венденского союза городов, входящего в состав Ганзы, а также со стороны Швеции.
Особенно это сказалось ко времени окончания мирных договоров с русскими (у Ливонского ордена — в 1494 году, у Швеции — в 1496 году). Государь Иван Васильевич, предвидя неизбежность войны с ливонцами и немцами, а также и со Швецией, не был захвачен врасплох. Он быстро понял новую обстановку в торговых отношениях на Западе и Северо-Западе, отыскав общие интересы с Данией, которая в XV веке усиленно продолжала борьбу с Ганзой и Швецией за господство на Варяжском море. Уже в тысяча четыреста девяносто третьем году он заключил с королем датским Гансом военный договор о совместном одновременном нападении на Швецию с суши и с моря, а также заключил и торговое соглашение против Ганзы и Швеции.
Договор с Данией начинался следующими словами:
«Во имя Св. Троицы!
По воле Божьей и нашей любви.
Мы, Божьей милостью герцог Датский, Холсаский, Стормаркский и Дитмаркский, родом из Дальменхорста, графства Ольденборг, заключаем договор о дружбе и вечном союзе со знаменитейшим и могущественным русским властителем Иоанном, императором всея Руси, великим князем Владимирским, Московским, Новгородским, Плесковским, Тверским, Югорским, Вятским, Пермским, Булгарским и прочими».
Шестнадцатого сентября прибыло в Москву посольство от Ганзы в составе ратмана ревельского, его помощника, а также и ратмана дерптского.
Второго октября послы представились великому князю. Они сначала передали ему поклон от семидесяти трех городов, «по сию и по ту сторону моря лежащих», затем стали излагать жалобы городов по восемнадцати пунктам.
Главным образом они жаловались на разные новизны московского государя против старинных правил и обычаев в торговле с Ганзой и на разные ограничения в торговле солью, медом, воском и мехами. Жаловались на новгородских наместников, которые сажают немцев в тюрьмы и отнимают у них товар, а письма городов к великому князю скрывают, и, наконец, жаловались на ограбление судна, выброшенного бурей на берег у Нарвы, и на всякие обиды, причиненные самим послам на пути их следования по Русской земле в Москву…
Послы поднесли великому князю подарки от имени всех городов: три тюка английского сукна. Ревельский ратман от себя подарил два серебряных вызолоченных кубка, ом вина и ящик конфет; его помощник подарил английкое сукно, зеркало и десять корзин винных ягод; дерптский ратман подарил скарлатное сукно, ом вина и пять лисфунтов фиников.
Великий князь отдарил послов: дал им двух овец, двадцать кур, две бочки меду, осетра и лосося. Кроме того, каждому послу государь дал по десятку сороков собольих шкурок и пригласил их к себе на обед.
Через два дня пришел к послам дьяк Курицын с боярином Ховриным и высказал жалобы со стороны великого князя на ограбления и убийства русских купцов и послов. Послы ответили, что они не имеют полномочий решать эти дела, но уверены, что удовлетворение за это будет дано.
В этот же день государь принял еще раз послов у себя и сказал, что велит своим новгородским наместникам обсудить предложения послов, и они дадут всему исправу. Государь пообещал дать послам на дорогу приставов и с этим отпустил их.
Только в конце октября послы выехали из Москвы, но уже под Москвой, в Бронницах, ревельские послы были арестованы, а по доставке их в Новгород посажены в тюрьму. Здесь дерптский посол, оставшийся на свободе, узнал, что пятого ноября все ганзейцы, жившие на немецком дворе, уроженцы городов Любека, Гамбурга, Грефсвальда, Люнебурга, Мюнстера, Дортмунда, Броксенфельда, Унны, Дюисбурга, Эйбека, Дюерштадта, Ревеля и Дерпта, были арестованы нарочно присланными сюда из Москвы государевыми дьяками Василием Жуком и Данилой Мамыревым. Находившиеся на немецком дворе немецкие товары, а также все церковные вещи взяты на государя, и ворота немецкого двора заперты на замок.
Ноября четырнадцатого от великого князя литовского неожиданно прибыл в Москву писарь Адам Якубович. Он привез подписанную князем Александром долгожданную грамоту о греческом законе без всяких оговорок и выразил пожелания прислать посольство за Еленой Ивановной к Рождеству.
На это сам Иван Васильевич без посредника и толмача отвечал писарю Адаму Якубовичу:
— Вельми добре, ежели панове к нам по нашу дочерь прибудут на Рождество Христово, дабы нашей дочери Бог дал быть у великого князя Александра за неделю до великого заговенья, до масленой…
Богато одарив посла, государь милостиво отпустил его восвояси.
По разным причинам послы литовские прибыли в Москву за Еленой Ивановной не на Рождество, как просил государь, а шестого января, на Крещенье.
Во главе посольства были пан виленский и наместник гродненский, князь Александр Юрьевич Ольшанский с сыном Станиславом, пан трокский и наместник полоцкий Ян Юрьевич Заберезенский, наместник бряславский пан Юрий Зиновьевич, а с ними лях Киргей из Волынской земли, да Сенька Епимахов, да Дермлинг, коморник великого князя. И были послы у великого князя после праздника Крещенья, восьмого, в среду.
Прием был торжественный. Князь Ольшанский подал верительную грамоту, а пан Заберезинский правил поклоны от великого князя литовского Александра детям великого князя и внуку его Димитрию, да и всем им подарки привез.
После приема у Ивана Васильевича послы были приняты великой княгиней Софьей Фоминичной.
Князь Ольшанский правил поклоны от князя Александра, а пан Ян великой княжне Елене Ивановне подарки от себя дарил. И в тот же день пили и ели у великого князя, а приставом был у них Федор Степанович Яропкин.
В воскресенье, одиннадцатого января, послы были вновь на приеме у Ивана Васильевича, и государь говорил им речь сам:
— Князь Александр и Ян! Яз слышал, что вы говорили мне от лица вашего великого князя, а моего зятя. Он захотел иметь со мной любовь и прочную дружбу, и дочку бы ему яз свою отдал, и даже лист свой нам прислал он, подтвержденный за печатью, что не будет нудить жену свою к рымскому закону, а будет она держать свой греческий закон. И мы, с Божьей волей, то дело с ним и делали и дочку свою за него даем. И вы от нас молвите брату моему и зятю: на чем он нам молвил и лист свой дал, на том бы и стоял, чтобы нашей дщери никоторыми делы к рымскому закону не нудил, а похочет наша дочь приступити к рымскому закону, и мы своей дочери на то воли не даем, а князь бы великий Александр на то ей воли не давал, чтоб меж нас про то любовь и прочная дружба не рушилась. Да скажите зятю моему, когда дочерь наша будет за ним, то он бы нашу дочерь любил и жаловал, доржал бы ее так, как Бог указал мужу жену свою доржать. Да еще скажите, чтобы нас для-ради велел бы поставить своей великой княгине церковь нашего греческого закона у ее хором, чтоб ей близко к церкви ходить, и передайте от нас вашему бискупу и панам вашей рады, чтобы они так внушали вашему князю Александру, и тот бы нашу дочерь жаловал, а меж нас было бы братство и любовь, прочная дружба, доколи Бог даст.
В ответ на эту речь князь Ольшанский упал к ногам Елены Ивановны, а за ним и все посольство, воскликнув:
— Падам до ног ясновельможной пани и просим ее любить и жаловать нашего великого князя Александра.
Взволнованная Елена Ивановна хотела что-то сказать, но только всхлипнула и заплакала.
Иван Васильевич поспешно спросил посла:
— Хочу яз увидеть того, кому навеки отдаю дорогое дитя свое.
— Государь, — ответил князь Ольшанский, — мы привезли с собой лик великого князя литовского, писанный на тонкой кипарисовой доске.
И, раскрыв резной кипарисовый складень, показал в нем лик великого князя Александра.
Взглянув на него, государь увидел красивого, еще безусого юношу.
— Настоящий королевич! — воскликнул он.
Затем, передавая изображение князя Александра своей дочери, государь попытался ободрить ее и рассеять печаль невеселой шутливостью:
— Да глянь ты на него, Оленушка. Такой молодой, а уж великий князь… Лик сей мы собе на Москве оставим, сам же он тобя в Литве ждет, навек твоим милым другом будет…
Государь подошел к Елене, обнял ее, показывая ей жениха, подвел к матери. Потом взял из рук дочери доску и передал ее Софье Фоминичне, молвив дрогнувшим голосом:
— Погляди и ты, матерь, на зятя своего…
Софья Фоминична заплакала, а государь поцеловал дочь, прощаясь с ней, и благословил ее. Послы литовские снова преклонили колена пред венценосными родителями невесты и, почтительно поцеловав им руки, отбыли к себе на посольский двор.
Вечером того же дня пригласил Иван Васильевич все посольство к себе к столу, а после стола посылал своих бояр поить послов на их подворье.
В понедельник послы были у великого князя, но принимали их сын боярский Борис Васильевич Кутузов и дьяк Курицын.
Государь велел спросить:
— Кто будет венчать великого князя?
— Великого князя, — ответил пан Ольшанский, — будет венчать наш бискуп, а великую княжну будет венчать митрополит, а не будет митрополита, то владыка.
В подтверждение этих слов князь Ольшанский дал грамоту от великого князя литовского на имя Ивана Васильевича.
Боярин Кутузов воспользовался случаем и напомнил о просьбе государя прислать к нему жену Федора Ивановича Бельского, а дьяк Курицын напомнил об обещании прислать в Москву мать князя Михаила вяземского и его детей.
Князь Ольшанский обещал передать эти поручения великому князю Александру.
— Государь наш, великий князь Иван Василич, — сказал в заключение дьяк Курицын, — просил передать вам, что завтра, во вторник, он будет с семейством в храме и приглашает вас тоже быть у обедни. После обедни хочет он проститься с дочерью и с вами, панове ясновельможные.
Послы поблагодарили государя и отбыли к себе на посольское подворье.
На другой день, января тринадцатого, во вторник, послы, придя во храм Успенья Пречистые Богородицы, застали там государя, государыню, сноху их, великую княгиню Елену Стефановну, дочь-невесту Елену Ивановну, других государевых детей, а также всех ближних родственников и бояр. Торжественную обедню служил сам вновь поставленный митрополит Симон.
Великолепная, блистательно яркая роспись храма и благолепное пение мощного хора, красивые, величавые переходы митрополита по храму — одного или совместно со всем духовенством в праздничных облачениях — произвели на послов сильное впечатление, и они не заметили, как обедня отошла.
Государь, поговорив с митрополитом и получив от него благословение, отошел к правым наружным дверям собора, подозвал послов к себе и громко повторил им еще раз все сказанное им ранее для великого князя литовского — обо всех условиях вечного мира и о свободе для Елены исповедовать греческий закон.
В заключение государь сказал послам:
— На чем он нам молвил и лист свой отдал, на том бы и стоял и княжну бы жаловал, да и о церкви закона греческого не забывал… Поезжайте днесь же с Богом в Вильну, днесь же поедет и невеста великого князя. О том же, каким вам ехать путем, и весь порядок дорожный вам, ясновельможным панам, будет указывать мой пристав при вас, боярин Федор Степаныч Яропкин, и слуги его с почетной стражей для личной вашей охраны. Великую княжну Елену будет сопровождать ее дьяк и казначей Василь Григорьич Кулешин и две тысячи провожатых из родни, слуг, почетной стражи из детей боярских и их холопов…
Закончив беседу с послами, государь проводил дочь свою с великой княгиней, со снохой и младшими детьми до тапканы, стоявшей у церковной паперти. Проводив дочь, государь возвратился на паперть и, подав руки послам, просил их передать поклон великому князю от себя и своей супруги, а от всех детей — челобитье, и на том и отпустил их в путь.
Послы выехали из Москвы еще до обеда, а великая княжна Елена Ивановна выехала позже, в три часа дня. Выехав из Кремля вместе со снохой и своей матерью в одной колымаге на полозьях, она переехала Троицким мостом в Занеглименье, а оттуда к Воздвиженью и Арбату, потом переехала другой мост через Москву-реку и остановилась в слободе Дорогомилово, где ее ожидали литовские послы. Брат ее, князь Василий, с матерью и со снохой обедали вместе, пригласив к себе послов, а княжна Елена Ивановна обедала у себя одна.
В среду литовские послы опять выехали вперед с московским приставом и почетной стражей, а Елена Ивановна пробыла всю среду в Дорогомилове.
Она печально ходила вдоль берега Москвы-реки, любуясь в последний раз Москвой, в которой родилась и прожила целых двадцать лет. Иногда слезы навертывались у нее на глаза, и она беспомощно спрашивала:
— Неужель яз более не увижу Москву, храмов сих Божьих и всех вас, таких близких сердцу моему?
Обе княгини — мать Софья Фоминична и сноха Елена Стефановна — ничего не отвечали ей, а только плакали, приговаривая:
— Разумеем, голубка, тоску твою…
В эту последнюю ночь, со среды на четверг, перед отъездом Елены Ивановны в Литву Иван Васильевич оставался в Москве один в своих хоромах. Не спит он. Тяжка и горька ему разлука с дочкой.
— Оленушка, доченька моя милая! Яко Авраам, яз сам отдаю тобя в жертву Руси святой!.. Господи, помоги мне в муках моих… Господи!..
Дрожащими руками берет он масляную лампаду, будит Саввушку и велит среди ночи подать себе колымагу и мчится в Дорогомилово…
Уже светает, и в позднем рассвете где-то за домами еще сонных улиц медленно багровеет и разгорается небо. Густой белой бахромой висит на кустах бузины и на плакучих березах иней. Вот на крестах церквей уже поблескивают розоватые отсветы. Светлей и светлей становится небо, ясней и ясней видать все на улицах… Вдруг брызнуло с неба сверкающим золотом, и заиграло оно по всем горам и пригоркам Подмосковья. Кони мчат быстро. Полозья возка взвизгивают по крепкому снегу. Вот и Москва-река. Загрохотал по настилу моста возок. Сзади общим гулом гудят московские колокола, и четко вызванивают впереди за мостом колокола Дорогомиловской слободы.
Руки дрожат у государя от волнения, и от этого, кажется, их сильней знобит мороз даже в рукавицах. Иван Васильевич сжимает резной ларец, а в нем тайная памятка, своеручно государем писанная только для дочери своей — великой княжны Елены.
Иван Васильевич помнил эту грамотку наизусть, а написал ее для дочери, чтобы она не забыла о наказе его.
Въехав в Дорогомилово, он велел подвезти себя прямо к паперти слободского собора, в котором уже все часы отзвонили и начали служить литургию.
Увидев государя, входящего в храм, народ расступился, и Иван Васильевич сразу заметил свою высокую, статную красавицу дочь, подошел к ней и стал рядом, возле амвона.
По окончании обедни Елена Ивановна должна была ехать прямо из церкви в город Луцк, где был ей намечен первый от Дорогомилова ночлег за рубежом, по дороге в Вильну. Отец проводил дочь до паперти, у которой княжну ожидала ее дорожная повозка.
Иван Васильевич, прежде чем сойти с паперти, задержал дочь и негромко сказал:
— Запомни, Оленушка, памятку своего отца и государя всея Руси, — заговорил он сурово и жестко. — Помни, дочерь моя, ты не токмо великого князя литовского княгиня, но и поборница за Русь и за русский народ. Да и все православные люди в Литве, на тя глядючи, будут все на пользу Руси деять… В сей тайной памятке, о которой никому, опричь тобя, не ведомо, пишу яз тобе: «К латыньской божнице тобе не ходить, а ходить к своей православной церкви. А похочешь их божницу или монастыри посмотреть, посмотри их единажды или дважды, а больше не ходи. А будет в Вильне королева, мать мужа твоего, свекровь твоя, то тобе провожать ее токмо до божницы, а в божницу с ней не входи. Отпросись вежливо у королевы к петью в свою православную церковь». Все сии наказы яз тобе своеручно написал и в ларце сем затворил. За отступление же от Руси и православия Господь Бог без милости накажет тя, и яз, отец твой, сыму с тобя свое родительское благословение…
Слушая эти суровые слова отца, Елена невольно взглянула в его лицо, такое всегда повелительное и грозное, и неожиданно увидела на ресницах его и на щеках блестящие на заре слезинки…
Вдруг, охватив отца обеими руками за шею, громко зарыдала Елена Ивановна и с трудом выговорила:
— Прощай, тату…
— Навсегда, доченька… — глухо и хрипло проговорил Иван Васильевич.
Сойдя вниз к повозке и передавая дочери ларец, государь добавил:
— И ежели будет тобе, дочка, до крови пострадать за веру православную, ты бы пострадала, а того бы еси не учинила…
— Скорей живой не буду, — всхлипывая, проговорила Елена Ивановна, — нежели наказ отца своего и государя забуду… Прощай навсегда, тату мой…
Государь нагнулся и ласково поцеловал ее в лоб.
В конце тысяча четыреста девяносто пятого года, июля девятнадцатого, у государя Ивана Васильевича была малая дума, на которой дьяк посольского приказа Курицын докладывал государю о челобитье зятя его Александра. Великий князь литовский просит тестя оказать ему помощь против крымского хана Менглы-Гирея, который идет войной на Литву.
Иван Васильевич хитро усмехнулся и молвил:
— Думайте, бояре, думайте крепче. Нам ведь Менглы-Гирей не то что князь Александр, а испытанный друг и помощник. Все же и Александр-то ныне мой зять, и посему так думайте, дабы овцы были целы и волки сыты.
Государь взглянул на Курицына, а тот взял написанную им грамотку и сказал:
— Позволь, государь, прочесть тобе ответ свой князю Александру? Чаю, яз угадал твое желание, измыслив некие затяжки…
— Читай!
— Яз, государь, написал от твоего имени: «Гонец твой Ян Ядров не сказал нам, а мне знать надобно, как царь Менглы-Гирей идет: токмо ли со своими людьми или еще с прибылыми? А сам ты, княже Александр, как идешь против Менглы-Гирея: со всей силой или токмо каких-либо воевод посылаешь?» — продолжал Курицын.
— Добре угадал ты, Федор Василич, так и напиши да спроси еще: куда моим людям идти к нему на помочь-то? В какие места?
— Слушаю, государь, — ответил дьяк.
Иван Васильевич, обратясь к дьяку Патрикееву, спросил:
— А ты, Иване Юрьич, одобряешь ли сие?
— Яз, государь, разумею сие яко твое уклонение от распри меж князем Александром и Крымом, а посему все полки наши и все заставы в московской и тверской землях будут недвижно стоять на тех местах, которые ты им раньше сам указал…
— Добре!..
— Истинно, добре! — заметил Ховрин. — Ныне царь-то Менглы-Гирей особливо нам дорог. Он новый град Очаков у моря построил, через который, минуя Сурожское море и самый Крым, большой торг нашим купцам вести можно. Яз уж баил с купеческими гостями, сурожанами и прочими. Хотят они семьдесят людей своих послать тем новым путем с товарами. Бают, что сухопутьем по степным шляхам ближе и спокойней от Киева будет гостям ехать на Очаков, да и морем от Очакова к Босфору ближе, чем от Сурожа. Гости о сем просили челом тобе бить.
— Пусть едут…
Недели за две до нового, тысяча четыреста девяносто шестого года пришло Ивану Васильевичу от купеческих гостей известие о том, что на Литву внезапно и тайно напал Стефан молдавский, разграбил и сжег город Бреславль и взял людьми большой полон.
— Сие, Федор Василич, нам вред вдвойне, — сказал государь.
— Верно, — согласился Курицын. — Не смеет он, Стефан-то, без твоего ведома ништо такое деять. А князя Александра надобно ласкать, дабы не уразумел он, что мы токмо блазним его помочью против татар…
— Борзо пошли, Феденька, князю Лександре грамоту от моего имени, в которой укажи: «Государь, мол, всея Руси не ведает, пошто Стефан зло тобе учинил. Государь днесь же шлет своего посла Михайлу Василича Кутузова к господарю Стефану молдавскому, дабы Стефан был тобе таков же, как и нам, сиречь тобе, моему другу, был бы друг добрый, а не ворог». После же разных родственных изъявлений укажи, Федор Василич, меж всего другого: «Яз, мол, для Литвы никоторых товаров заповедными не объявлял, а ты, Лександра, золото и серебро из Литвы на Русь продавать заповедал и даже из других стран через рубежи свои нам возить не позволяешь». Еще отпиши ему, как сумеешь, о неисполнении им обещанного при сговоре о церкви греческой; на его оправдания — предки-де его право учинили: церквей греческого закона больше не строить, а старых не обновлять — ответить прямо моими словами: «Нам до тех ваших правил дела нет никоторого! Пусть делает, как обещал». О прочих же утеснениях великой княгини Олены ответь по своему разумению. Заедино пошли с Кутузовым на Литву грека Петра Траханиота с моим ответом на челобитную ко мне князя Василья Михайлыча верейского. Запиши так: «Бил ты мне челом нелюбие с сердца сложить и к собе бы мне тобя принять, а у вас наша казна, которую увезла в Литву твоя княгиня. Дай мне клятву, что всю казну вернешь нам, и мы, по вашему исправлению, и жаловать вас будем». Все закончи днесь и днесь же пошли на Литву Кутузова, дьяка Майко и Петра Траханиота. Иди с Богом, Федор Василич!
Государь, обернувшись к Патрикееву, спросил:
— А как дела у тобя, Иван Юрьич?
— По воле твоей начинаем днесь войну со свеями. Ночесь из Москвы выступает первая рать под град Выборг. В сей рати идут: в большом полку — племянник мой, князь Данила Щеня-Патрикеев; в передовом полку — князь Петр Никитич Оболенский и князь Федор Иванович Ряполовский; в правой руке — князь Федор Василич Телепень-Оболенский и князь Иван Иваныч Слых-Оболенский; в левой руке — боярин Федор Петрович Сицкий-Добрынский. Две другие рати пойдут так: одна — из Пскова со всей приправой[380] пойдет в свейские немцы ко граду Або под началом воевод — князя Василия Федорыча Скопина-Шуйского и боярина Ивана Андреича Плещеева-Субботы; вторая рать пойдет из Новагорода на Тавастгус под началом воевод: в большом полку — боярин Яков Захарьин-Кошка и боярин Иван Андреич Лобан-Колычев; в правой руке — боярин Федор Костянтиныч Беззубцев; в левой руке — боярин Тимофей Лександрыч Тростенский.
— Все добре, — сказал государь, — а вборзе и мы с тобой и прочими воеводами выступим к Новугороду. Днесь же прикажи всем полкам, дабы они, уходя к месту, наидобре вестовой гон нарядили: для вестников — сменных коней на станах, а для передачи наиборзых грамот — сменных гонцов.
Первого сентября тысяча четыреста девяносто шестого года прискакал первый сменный гонец с грамотой от воеводы большого полка князя Щени. С тревогой он сообщал, что ходят недобрые слухи вблизи рубежей русских через местных мелких торговцев и мытников. «Бают, все пути движения московских войск шведам откуда-то ведомы. Сие не дает мне, — пишет воевода, — впадать нечаянно во вражеские земли. Ты великий государь, разумеешь добре, каков мне от сего вред и урон».
Иван Васильевич, подчеркнув это место ногтем, указал князю Ивану Юрьевичу. Тот изменился в лице и сказал тихо:
— Видать, свейские немцы у нас доброхотов нашли…
— Вестимо, — согласился государь и добавил: — Мыслю, когда в докончанье с королем данемаркским Гансом тайные статьи писали, про них свеи-то и сведали.
Сидевший за столом в малой думе дьяк Иван Васильевич Волк-Курицын заволновался и проговорил:
— Докончание было писано по-латыни, а толмачил со свейского на латыньский наш книгопечатник из ганзейского города Любека Варфоломей Готан, тот самый, которому ты, государь, переслал через меня подарки и свою охранную грамоту с большой золотой печатью…
Иван Васильевич задумался, а дьяк Федор Васильевич, усмехнувшись, молвил:
— Они, иноземцы-то, все единым миром мазаны: Иван Фрязин, Абляз-Бакшей и сей Варфоломей… Помнится мне его печатная книга «Святая Бригитта», которую мне дядя великой княгини, князь Раль-Палеолог, привез в позапрошлом году из Данемаркии. В сей книге Варфоломей в конце от себя припечатал по-латыни стих, который по-русски означает:
Хвала Богу,
А гривны золотые Варфоломею…
Иван Васильевич нахмурился.
— Надоть о сем, — молвил он, — боярина Товаркова уведомить.
— Дай Бог, — произнес дьяк Курицын, — скорей бы у нас все послы и толмачи из русских были.
— Брате Иване, — сказал князь Патрикеев, все еще держа в руках грамоту воеводы, — ниже-то князь Щеня пишет: «Наши лазутчики уже много разведали о Выборге. Во граде сем застава вельми увеличена, а все ветхие стены и башни, которые нам были ведомы, ныне укреплены заново, а перед всеми воротами града и у стрельниц, которые к приступу были намечены, вырыты ямы и рвы, и сажен на сто пятьдесят вперед насыпаны земляные валы, а на них поставлены пушки…
— Н-да! — произнес Иван Васильевич. — От сих валов и осадные пушки до стен не добьют, не достигнут до града Выборга…
Помолчав, государь сурово сказал князю Патрикееву:
— Отпиши князю Щене, дабы шел так же, как ему было приказано, но, осадив Выборг, приступал бы не в намеченных местах, а в новых, как сам он с воеводами лучше решит…
Выезжая в Новгород государь оставил «собя вместо» на Москве старшего сына Василия, вызванного из Твери, княгиню свою Софью, митрополита Симона и князя Василия Ивановича Косого-Патрикеева. В помощь им дьяков — Андрея Майко, Василия Далматова и Федора Стромилова. Из воевод — князя Хруль-Палецкого Ивана Ивановича, а из бояр — воевод Сверчка-Сабурова, Истому-Пушкина, Афанасия Яропкина и Щавья-Травина…
Это было двадцатого октября тысяча четыреста девяносто шестого года, когда государь нашел нужным выступить со своими войсками в Новгород, где наметил свой главный стан для руководства всеми военными действиями против шведов и против ливонских немцев на случай, если война будет и с ними.
С собой государь взял сына, Юрия Ивановича, и внука Димитрия, а также всех своих старейших сподвижников: Федора Васильевича Курицына, брата его, дьяка Ивана Волка-Курицына, а кроме них — дьяков Кулешина, Жука, Киприянова и Алексеева; окольничих — боярина Петра Плещеева, князя Ивана Звенца-Звенигородского и боярина Петра Заболотского; из воевод — князя Данилу Дмитриевича Холмского, князя Ивана Юрьевича Патрикеева, князя Александра Васильевича Оболенского и князя Семена Ивановича Ряполовского.
В Новгороде государь приказал быть наместникам — князьям Даниле Пенко-Ярославскому и Ивану Лыко-Оболенскому. Дворецким себе в пути в Новгород назначил быть князю Василию Михайловичу Волынскому, постельничими — Василию Санину и Ивану Ершу и при них пятьдесят пять постельников; ясельничими — Федора Викентьева и Давыда Лихорева.
Всего в поезде государя московского князей и детей боярских было восемьдесят шесть человек, из Твери — трое, а из Мурома — всего один, и все они были со своими полками и холопами.
Впереди этого огромного поезда шли боевые полки, самого же государя сопровождала его тысяча. Кроме того, шли слуги государя в обозах, а также слуги всех сопровождавших его князей, бояр и детей боярских…
Поезд двигался без всякой поспешности. Иван Васильевич принимал донесения ото всех своих ратей, вступивших в финские земли, и всякие вести из Москвы через послов из чужеземных доброхотов, через вестников, прибывавших вестовым гоном, и через верховых сменных гонцов, передававших борзые грамоты из рук в руки.
В пути он часто созывал малую думу, думал о многом, изменяя по ходу военных действий первоначальные свои замыслы, но уже в пути понял, что многого исправить нельзя.
Несмотря на то, что огромный государев поезд шел медленно и сам государь Иван Васильевич не спешил, стараясь собрать больше вестей о неприятеле, и часто думал со своей малой думой, но довольно быстро приближался к Новгороду.
Осенняя распутица не приносила особых затруднений даже полкам пушечников и пищальников со всей их приправой.
Десятого же ноября, на Ераста, про которого народ говорит: «Наш Ераст на все горазд: и на холод, и на голод, и на бездорожную метелицу», поезд государя подходил к новгородскому пригороду, к Крестцам, когда наступила самая распутица. А семнадцатого ноября, в день «Гурья на пегой кобыле», такого же озорного святого, как и Ераст, государевы войска, передвигаясь по грязи и зажорам из снега, уже подходили к Новгороду, где государя и всех его ближних князей и воевод торжественно встречал архиепископ новгородский Геннадий с крестным ходом, с иконами, крестами, кадилами, с архимандритами, игуменами и со всем священным собором, а вслед за ними встречали государя жители всех пяти новгородских концов во главе с кончанскими старостами…
После торжественной встречи государь по приглашению архиепископа проследовал со всеми московскими и новгородскими именитыми людьми в собор Св. Софии, где отслушал обедню, а после слушал торжественный молебен о даровании победы над супостатами — свеями, литовцами и прочими, а затем поехал на обед к архиепископу Геннадию.
Иван Васильевич ехал верхом за санями владыки в сопровождении Патрикеева, сына своего Юрия и внука Димитрия, в окружении своей почетной охраны.
Великий князь ехал с застывшим лицом, с узко сощуренными глазами, из-под опущенных ресниц вырывались иногда быстрые взгляды, то злые, то веселые. Никто не мог угадать, в духе или не в духе государь.
Да и сам Иван Васильевич не мог разобраться в своих мыслях и чувствах. Это раздражало его и томило досадой. В голове мелькали отрывки разных донесений о неудачах из-под Выборга, сведения из Москвы о короле Гансе, о военных набегах Стен Стура, и ему становилось яснее, что общая обстановка военных действий складывается все сложнее и подсказывает какое-то предательство.
— Неужто Готан и греки? — произнес государь вполголоса и закончил про себя: — Неужто начать без милости казнить всех смертью?..
Здесь, на севере, в Новгороде, с его болотисто-лесными просторами, часто дул пронзительно-острый, леденящий сиверко. Ноябрь здесь всегда темный и тяжелый месяц.
— Тут токмо и жить чухне, — ворчал дьяк Курицын, — вроде тех рыбаков с озера Улео, которые тобе челом били…
— Да русским, — усмехаясь, добавил Иван Васильевич. — Русский-то человек и на голом льду, и на камне горючем проживет…
— А мне досадно то, государь, — с горечью молвил дьяк, — что он, русский-то, мало собя ценит, со всякой нуждой и обидой мирится…
— До поры до времени, Феденька, — возразил сурово Иван Васильевич. — Вот своей веры греческой никому он не отдал, ни за какую цену не продал. О сем ведать нам крепко надлежит.
— Попы на сем собе крепкий мост построили…
— Верно, Феденька, — прервал дьяка Иван Васильевич, — верно сие! На добро ли, на зло ли нам народное опираться, а токмо без народной поддержки ни у кого ништо не выйдет…
Нахмурив брови, государь глубоко задумался.
Постучав в дверь, вошел, низко кланяясь, новый дворецкий, князь Волынский, из бывших литовских православных князей, очень ловкий и обходительный.
— Наиборза грамота тобе, государь, от воеводы князя Данилы Щени, — почтительно проговорил он, беря грамоту у гонца и передавая ее Курицыну.
Сказав это и поклонившись, князь Волынский, чтобы не помешать государю, может быть, в тайной его беседе, вышел вместе с гонцом в сенцы и там остался ждать зова государева.
— Читай, Феденька, — тихо сказал Иван Васильевич Курицыну, и тот, далеко отодвигая грамоту от глаз, с трудом прочел:
— «Великий государь, как ты повелел, в разных местах приступали мы всякий день. Все земляные укрепления у свеев отбили: ямы, рвы и земляные валы, а некоторых из свейских пушкарей в пешем строю копьями и саблями сбросили, пушки же их потом против выборгских стен поворотили. Много мы свейских воев до смерти избили, многих в полон поимали. Убитых у нас тоже много. Воеводой в Выборг прислан знаменитый их полководец Канут Поссе. Воев же и пушек в Выборге великое множество. Видать, свеи здесь вельми задолго и с большим тщанием в осаду садились. Ну да на все воля Божья… Ныне на рассвете уже к самым стенам приступать мы начали, заметив ветхую угловую стрельницу меж ветхих же стен… Бьемся здесь до сего часа крепко со свеями, многих побили и в полон имали…»
— Эх! — с досадой воскликнул государь. — Наш-то Данила Щеня и на деле молодой щенок. Не разумеет, что сей матерый волк, Канут Поссе, токмо уду ему ветхой стрельницей забрасывает. Щеня и есть щенок в ратном деле…
— Как же ему быть-то? Не его вина… — попробовал было защищать племянника князь Иван Юрьевич.
Государь вспылил:
— И ты, старый пес, за щеней увязался! — резко крикнул он, но сдержал себя и продолжал: — Прости мя, Иван Юрьич, за недоброе слово. Болит мое сердце за такое скороверие. А ты-то сам не разумеешь, кто такой Канут Поссе? Допустит ли такой воевода приступать до самых ветхих стен без какой-либо хитрости…
— Как же быть, государь? — смущенно повторил свой вопрос князь Патрикеев.
— Яз бы на месте сего Щени не приступал бы ни к стрельне, ни к стекам, а из своих самых дальнобойных пушек ветхую стрельню день и нощь долбил бы и, ежели бы развалилась она, тогда токмо приступать стал… А может, подкоп под нее ранее повел бы…
Через месяц, в самый канун Рождества, декабря двадцать четвертого, Иван Васильевич вместе с дьяком Курицыным, внуком Димитрием и вторым сыном своим Юрием, внимательно рассматривали разложенные на столах военные карты карельских земель и шведских городов-крепостей, особливо приморских: Выборга, Або, Улеаборга.
— Рано темнеет в здешних-то краях, — сказал Курицын, — моим глазам уж трудно обозначения разглядывать.
— Да и время-то уж позднее, — согласился Иван Васильевич, — вечереет. А парубки наши, чаю, первой звезды заждались?
О еде напоминал и дворецкий, собиравший со слугами стол для встречи праздника.
— Батюшка! — воскликнул Юрий. — Глянь в сие вот окошко, в слюду, — наверху, в первом углу, звездочка!.. Вишь, чуть мигает уж…
— Вижу, — улыбнулся Иван Васильевич и сказал дворецкому: — А ты, Иван Михайлыч, слышь, про что речь у нас идет?
— За нами дело не станет, государь!
В дверь постучали, и в покои вошли архиепископ Геннадий и Ефим Медведнов, бывший новгородский посадник, принеся дорогие подарки. Следом за ними начали приходить один за другим по двое, по трое бояре московские, прибывшие в Новгород вместе с государем.
Говорили почему-то все вполголоса и даже шепотом. Полы хором, по старому обычаю, были устланы пахучим сухим сеном, которое слегка шуршало и потрескивало под ногами многочисленных гостей и слуг.
И владыка и Медведнов исподтишка переглядывались, и в их взглядах было что-то ехидное и злорадное. Иван Васильевич поймал несколько таких взглядов. Ему было не по себе, но он ничем не подавал вида.
«Придет еще время, когда всем и за все платить буду по заслугам», — мелькнуло в его мыслях, и он так зло улыбнулся, что архиепископ Геннадий поежился, но все же сказал с невинным видом:
— Бают, государь, твой-то книгопечатник Варфоломей за бесовство свое наказан. Сказывали мне гости новгородские, прибывшие из Любека, о Гатане-печатнике. Утонул он во время бури, когда из Колывани к собе в Любек ехал.
— Бают еще, государь, — добавил посадник, — свейский-то губернатор Стен Стур давно недоволен его службой у тобя, и посему вот Готан и молил у тобя для собя охранную грамоту с большой золотой печатью.
Дьяк Курицын многозначительно взглянул на государя, но тот слегка усмехнулся и молвил:
— А иначе и быть не может. Стен Стур-то был и есть ворог наш.
В покои неожиданно вошел князь Данила Щеня со всеми своими воеводами. Они низко поклонились государю и всем присутствующим. Государь сурово нахмурил брови.
— Эх ты, щеня! — зло произнес он. — Как у тобя вышло с ветхой башней?
— Такое вышло, государь, что ума не приложу…
— А он, ум-то, у тобя был?
Молодой Патрикеев стоял бледный как мел, оскорбленный и беспомощный. Кругом он был виноват, а государь, как всегда, прав.
— Ты хоша бы сей часец, — продолжал государь, — ума своего приложил и сказал бы нам всем толково, что такое с ветхой башней вышло?
Слезы сверкнули в глазах воеводы, но он овладел собой и произнес дрожащим голосом:
— Право баишь, государь! Отнял Бог у меня разум-то. Пошел яз на обман Канута Поссе. Жестокой и грозной сечей заманил он полки наши к ветхой башне, которая порохом набита была полным-полнехонька, да и под стенами порох был заложен. Дерзко вои наши бились, заняли стены круг ветхой башни, зачали лестницы со стен во град спускать. Тут Канут пушкарю своему рукой махнул, и ударил он ядром в башню.
Князь Данила Щеня-Патрикеев смолк и, пересилив волнение, добавил:
— Гром потряс кругом всю землю. Взлетела башня, и стены вместе с воями нашими грохнулись оземь. Токмо и тут вои наши не устрашились. Другие, которые живы остались, ворвались в пробоину, нещадно пищалями и рушницами били со всех сторон, но свеи под ними землю взорвали…
Князь Щеня опять замолчал и вдруг, упав на колени перед государем, зарыдал и горестно воскликнул:
— Наилучших воев мы там потеряли! Всего, государь, у града проклятого девять тысяч людей погубили… Зато, государь, много более того свеев насмерть перебили и в полон взяли. Мы бы, государь, потом все же взяли Выборг… Вельми ослаб град сей, и людей у них мало стало…
Иван Васильевич зло усмехнулся и резко спросил:
— Пошто же вы его свеям подарили?
Измученный и беспощадно оскорбляемый, князь Щеня не выдержал, вскочил на ноги и крикнул:
— По то, государь, что Господь не весь разум у меня тогда отнял. Разведчики наши сведали, что уж близко идет свейская рать более ста тысяч, а ведет ее князь Карл Кантакузен.
В покоях стало тихо. Иван Васильевич сдержал себя и спокойно спросил:
— А скажи, князь Данила, король данемаркский присылал свои корабли в помочь нам?
— Был гонец от короля Ганса с грамотой, в которой сказывал, что у берегов Выборга столь подводных скал, а в заливе столь скалистых островов, яко маком насыпано, что большим кораблям не токмо воевать, но развернуться негде…
— Добре, — громко сказал Иван Васильевич неожиданно бодро, почти весело. — Ну, давайте, гости мои, разговляться! Иван Михалыч, угощай, ты сей часец хозяин… И ты, Данила, вместе со своими воеводами садись с нами за стол. Не горюй, Карлу Кантакузену крылья обрежем! Но сие впереди, еще устроим свеям святки!..
После Васильева дня, в первых числах января, дня за два до Крещенья, Иван Васильевич с дьяком Курицыным и набольшим воеводой Иваном Юрьевичем думу думали о казанских нестроеньях, которые начались еще осенью прошлого года.
— Мыслю яз, — говорил Иван Васильевич, — что с пьяницей сим и грабителем Махмет-Эминем толку в Казани не будет. Не царь, а садовая голова и забулдыга. До баб, до вина и до грабежа жаден. Надо сменить его! Мыслю послать все же урок казанцам, дабы силу нашей руки чуяли, а Махмета снять. Токмо решить надо, когда лучше нам полки на Казань послать? Да и по рукам шибанцев ударить, дабы они в казанские дела не встревали.
— Млад еще Махмет-то, государь, — начал Курицын.
— Дурня годы лечат, — резко перебил дьяка Иван Васильевич.
— А поход, — сказал Патрикеев, — по моему разумению, государь, лучше на весну отложить, вслед за ледоходом большую судовую рать послать.
— Верно, — одобрил Иван Васильевич. — Судовой-то рати добре за льдом идти. Лед-то ломать и топить татарские ладьи будет, а наши — оберегать.
— Верно, государь, против льда не пойдешь! — подтвердил Патрикеев.
— Ну вот ты, Иване Юрьич, и подумай с воеводами, как сие все снарядить, да подумай, не добавить ли им некои конные полки? Ведь не все им на воде биться. С погаными-то придется и в поле встретиться.
— Все успеем, государь, к ледоходу пошлем, — молвил Патрикеев.
Взглянув на князя Данилу Щеню и воевод его, молвил Иван Васильевич:
— Думал яз о ваших делах с маэстро Альберти, который о пищалях для людей и для перевозки пушек на дровнях в зимние походы нешто новое измыслил. Ты, князь Данила, из грамоты короля Ганса сказывал, что его большие корабли не могут приступать к приморским городам из-за мелководья, множества скал и вельми узких проливов. Там можно речные мелкие суда к морскому бою приспособить. Тогда наши рати будут легко отбивать от берегов свейские корабли с приправой, и с ратными людьми, и с харчем для них. Мыслю, весной у финских берегов и наши судовые рати уже биться смогут…
— Сие много нам поможет, государь! — заговорили Щеня и его воеводы. — Как важна берегу помощь с моря, мы уже на своей шкуре изведали. Тогда с судовыми ратями и у берегов, и на озерцах, и на реках свеев бить будем…
— Все сие добре изделать надобно, ибо всегда для всякой рати пригодится, — продолжал старый государь. — Токмо мыслю, в ближние дни по крещенским морозам увидим, какая зима будет.
Может, пошлем токмо конные рати и лыжные, а новые пушки маэстро на особых дровнях так укрепит, что с дровней сих с любого места из тяжелых пушек можно будет бить, — предложил Иван Юрьевич.
— А яз, государь, мыслю на крещенские морозы особо не надеяться, — вдруг и потеплеет почему-либо! — сказал Курицын. — Лучше подождать афанасьевских!
— Подождать можно, афанасьевские-то верней, — согласился государь. — Нам сие лучше, чем свеям-то. Тем свои рати доржать на чужой земле, всякие припасы и приправы через море им слать, а мы же у собя дома, да и воям нашим передохнуть надо.
Государь обернулся к Щене-Патрикееву и сказал:
— А ты, князь Данила, и в беде добру учись! Полки свои готовь к крещенским морозам, дабы афанасьевские врасплох тобя не застали. Яз же много вам полков дам на подмогу. Не устоит никакой Кантакузен.
— Спасибо, государь великий, — заговорили радостно все воеводы.
— Ведайте, — возвысив голос, продолжал государь, — и всех своих вразумляйте, что бьемся мы за Варяжское море, за Русь святую, за выход ее на вольный свет… Для сего яз не токмо ништо, но и собя не пожалею!
Дня через три в одном из своих докладов о разных вестях по «борзым грамотам» из Москвы Курицын доложил государю, что шведский воевода Стен Стур начал по суше и по морю стягивать свои войска к крепости Або, как к исходному месту отправки своих войск для защиты Остерботнийской равнины, и к крепости Улеаборгу для борьбы с русскими на каяньской земле.
— А скажи, Федор Василич, — спросил государь, — сыскал ли Стен Стур-то собе союзников? Помогает ли ему Ганза?
— Ганза иной раз и помогает, как купцы помогать могут. У них на многое глаза убытками и барышами завешены, а ратного дела по-настоящему не разумеют. Других союзников Стур еще не нашел. Король же Ганс силы своих сторонников среди членов государственного совета хитро усиливает, и свейский государственный Рат не разделяет замыслов Стен Стура.
— Добре, — молвил государь, — добре, Феденька! Ты побай и подумай с дьяком приказа Большой казны Ховриным, составьте вместе грамоту Гансу и пошлите некую толику злата, дабы мог он своих доброхотов в свейском Рате более укрепить. Как нам известно у Стен Стура своей казны нет, а свейский Рат денег ему не даст. А опричь того, к нужному времени у нас маэстро Альберти с новогородским Плотницким концом и с нашей помощью настроит морских ладей легких с пищалями. Чаю, на своих ладьях в морские походы ходить будем…
— Хитро у тя, государь, сплетаются все и ратные, и государственные, и торговые дела! — воскликнул князь Патрикеев. — И токмо помню яз, что заново стягивает свои войска Стен Стур, а опричь того, по финским землям князь Карл Кантакузен разгуливает.
— Верно, Иван Юрьич, о сем подумаем. Как на твой разум: тысяч сто воев наберем?
— Да они, государь, уже набраны. У нас тут коло главной ставки в новгородских землях более ста тысяч стоит, ежели всех слуг и холопов считать. Да у братьев Ушатых десять тысяч, а там нарубать можно устюжан, двинян, онежан, вятичей и других тысяч сорок, да каких тысяч-то!
— Ну вот, мы в самую зимнюю глушь отсюда пошлем на Кантакузена тысяч восемьдесят воев. Хватит! Мы потом с тобой, Иван Юрьич, и воевод и полки для сего случая по-новому соберем. И каждой рати свою цель поставим. А ратей надобно не менее трех здесь и две — на севере. Да шли они одна за другой, как будет по святцам[381] указано: всякой рати свой месяц и день.
— А на ближние дни что прикажешь, государь? — спросил Иван Юрьевич.
— Следи, Иван Юрьич, в сии дни, меж крещенскими и афанасьевскими морозами, было бы готово войско к походу без задержки против Кантакузена. Выбери самое темное, самое студеное и жестокое время и в сие северное зло и стужу брось наши полки на Саволакс, дабы смять и разбить свеев с их воеводой Карлом. Не бойсь тягостей. О походах в Каянию, на Казань и прочих походах мы подумаем по мере надобности потом вместе с нашими воеводами.
Января семнадцатого ударили крепкие афанасьевские морозы. Русские войска по приказу князя Ивана Юрьевича Патрикеева двинулись от Новгорода и в самую стужу перешли финские рубежи. А через неделю прибыл сменный гонец от воеводы большого полка князя Василия Ивановича Оболенского-Нагого, начальника конной рати, с наиборзой грамотой о том, что русские полки напали на шведское войско Кантакузена, смяли и разбили шведов, убив более семи тысяч воинов, и в том числе погиб в бою и воевода Карл Кантакузен. Русские войска не встречая сопротивления, продвигались по льду через болота и озера к крепости Ньюслотт…
Пересказав государю все содержание борзой грамоты, воеводы князя Оболенского-Нагого и набольший воевода Иван Юрьевич замолчали, ожидая замечаний государя.
Иван Васильевич в задумчивости отошел к окну, любуясь на разноцветное сверкание промерзшей слюды в косых лучах зимнего солнца. Медленно обернувшись и направившись в свою опочивальню, он сказал Патрикееву спокойно и как будто даже сонно:
— Ну, Иван Юрьич, отныне нам спать спокойно можно. Ратное дело добре пошло!..
— Катится дело-то наше, яко на колесах! — воскликнул князь Патрикеев. — Чую, свеи и силы и веру теряют, их рати уж духом ослабли. Нам с тобой, старым воеводам, видать уж сие, и глазами не видя…
— Ослабли они, Иван Юрьич, верно ослабли, — согласился Иван Васильевич, позевывая и крестя рот. — Ну, иди с Богом, отдыхай и ты… Засиделись днесь с тобой после обеда…
Старый государь проснулся на вечерней заре, в четвертом часу дня. На западе, вылезая их-за края земли, густо толпились громоздкие тучи, закрывая полнеба и только кое-где отсвечиваясь темно-багровыми отблесками зари, что, по народным приметам, предвещало назавтра ненастный ветренный день. Высота же небесная вся была мглисто-серая, без каких-либо очертаний облаков. И в этом серо-пепельном свете тусклый день медленно переходил уже в сумерки.
Иван Васильевич, заспанный, хотевший пить, увидев дворецкого, хрипло сказал:
— Кваску кисленького вели принести…
Он прошел в сбой покой и сел за стол, из-за которого почтительно встали ожидавшие уже выхода государя Курицын и Майко. Они оба низко поклонились, а Курицын молвил:
— Будь здрав, государь. По приказу твоему.
— Из Литвы вести, государь, — добавил дьяк Майко, — от гостей московских и некоих наших доброхотов литовских.
— Не пропустил великий князь литовский посла к нам от султана турского, — заговорил Курицын, — о котором яз тобе сказывал. С ним яз мыслил торговое докончанье подписывать. Не полагал яз, что князь Лександр на такую дерзость пойдет против тобя и против султана. Видать от кого-то помочь великую имеет.
— Верно мыслишь, Федор Василич, — одобрил государь. — Ведаю яз, отколе и пошто помочь ему идет: или от папы, или от цесаря, они вместе Орду против султана блазнят. Убытки да барыши не токмо купцам, но и государям на многое очи закрывают… О сем не токмо мы ведаем, но и ворог наш, Ганза, может еще лучше ведать…
— Как же государь с князем Лександром быть?
— Попытаем грамотой вразумить, а будет зять мой озоровать и вредить — воевать будем.
Государь обернулся к дьяку Майко и спросил:
— Андрей Федорыч, с тобой твоя чернильница? Запиши-ка, что яз сказывать буду, а после с Федором Василичем по всем посольским правилам распишите. Пиши: «Шел к нам от турского султана посол, а с ним шли и гости в нашу землю. И твой наместник киевский посла того и гостей не пропустил. Иоан, Божией милостью государь всея Руси и великий князь, велел тобе говорить: «И ты бы, наш брат, того турского посла и с его товарищами и с гостьми, которые шли в нашу землю, велел к нам отпустить и велел бы ему дать пристава и проводить его по своей земле до нашей земли». Пусть Далматов-то от меня ему на словах скажет: «А не изделает сего, сам разумеет, что будет, и пусть сам на собя пеняет».
Марта четвертого скворцы прилетели вовремя и своими крыльями словно смели с лица земли лютую зиму с ее морозами трескучими, со злыми вьюгами и буранами снежными. Ранней весной дохнуло небо, и от ярких жгучих лучей солнца в деревнях и селах и в лесах закапало с крыш и с деревьев. По дорогам засверкали и зажурчали ручьи, а в лесах сильно, но глухо зароптали они под снегом.
Русским конным полкам возвращаться было трудно. Наста уже нигде не было, и в снегу не только кони, но и олени проваливались. Пешим же только и можно было идти на широких северных лыжах.
На пятой неделе великого поста, когда уже по всем дорогам была весенняя ростепель и распутица, а в полях на каждом холмике зачернели проталины, щетинясь сухими прошлогодними сорняками, а люди стали ждать прилета жаворонков, русские войска вернулись в Новгород.
В этот же день набольший воевода князь Патрикеев доложил Ивану Васильевичу о возвращении войск из свейского похода:
— Государь, воеводы большого полка князь Василий Иваныч Оболенский-Нагой и боярин Андрей Федорыч Лобан-Колычев-Челядкин воротились живы и здравы сами и все вои их со многим полоном, награбив много товара всякого, коней и прочей животины. Как утре принимать их прикажешь?
— Побай, Иван Юрьич, с архиепископом Геннадием, дабы устроил всенародное молебствие со звоном великим пред полками, а дьяку Большой казны и дворецкому прикажи нарядить угощение воям. О сем же побай с моими наместниками. Яз сам не буду, Иван Юрьич, на молебствии, будь ты с моим сыном Юрьем и внуком Димитрием, а воеводам и воям нашим бей челом от государя всея Руси за верную службу отечеству. Праздновать победу вели три дня, а после того мы с тобой и со всеми, кто с нами приехал, десятого, после сорока мучеников, отъедем на Москву, дабы Пасху всем у собя дома праздновать…
После Троицы, которую отпраздновал Иван Васильевич по всем обычаям в семье своей, жившей летом в Красном селе, восемнадцатого мая вернулся он в Москву в свои хоромы, начав обычный прием бояр, князей и дьяков своих по разным делам государства.
Сегодня в солнечный день завтракал он вместе с внуком Димитрием в своей трапезной у растворенного настежь окна. Только что прошумела гроза. Цветными алмазами еще падали капельки дождя с крыши хором, а зелень в дворцовом саду стала еще зеленей; легкий свежий ветерок наносил с полей и лугов нежное благоухание трав и цветов.
— Чуешь, Митенька, какой дух-то от трав и цветов в окно к нам идет? — проговорил Иван Васильевич.
— Хорошо у нас, дедушка! — радостно воскликнул Димитрий, ставший уже красивым тринадцатилетним отроком, похожим на своего покойного отца.
— Одно худо, Митенька, — сказал с улыбкой Иван Васильевич, — мало ты на полях и в лесах бываешь. Яз в твои годы с покойным братцем Юрьюшкой и дядьками своими всякий день на конях скакал по Подмосковью и рано утром, и перед обедом, и по вечерней заре, перед ужином. А тобя яз токмо един раз на коне видал. Добре ездишь! А лишний раз поскакать тобе не грех. Возьми-ка бывшего стремянного отца своего, Никиту Растопчина, да скачи в Красное, погуляй там, в Красном-то, в ближней роще с бабкой и с детьми моими, посбирай цветов, а после ко мне вернешься.
Вошел, шаркая, мелкими шажками, заметно состарившийся дьяк Курицын.
— Будь здрав, государь мой, — сказал он, подходя к руке старого государя.
— Будь здрав и ты, друже мой, — ответил Иван Васильевич, — садись с нами завтракать, а не хочешь, токмо вина пригубь, за твое здоровье пить буду. Как тобе можется?
— Креплюсь, государь… Токмо вот ноги мои время в полон берет: болеть и слабеть ноги-то стали…
— Выросли уж твои помощники, сыны Ванюша и Афоня, — усмехаясь, сказал государь.
— Дьяками уж стали, государь.
— Ну вот, у тобя помощники такие, каких у меня нет, — ласково, но грустно заметил государь.
Курицын подошел к Димитрию, поцеловал его в лоб, молвил:
— Будь здрав и ты, голубок наш.
Сев рядом с мальчиком, он налил себе вина в кубок и сказал:
— За твое здоровье, государь!..
Иван Васильевич засмеялся:
— Как всегда, меня опередить хочешь! А днесь не опередишь.
Государь чокнулся и добавил:
— Днесь вместе пить будем и за тобя и за меня, а потом вместе выпьем за Митеньку, моего соправителя и наследника.
— За старых и малых пьем, — пошутил Курицын.
— И малые большими становятся! — с улыбкой заметил государь. — Какие же вести-то, Феденька?
— Вести обычные, — заговорил Курицын, — какие всегда от наших гостей и купцов слышим. Плачутся все, что в Литве с их много мыта берут, а серебро и соль ни к собе, ни к нам не пропускают. Да все сие мелочь. Ныне зятюшка-то твой большую пакость нам изделал: турского посла от султана, от Баязета, не пропускает. Не внимает он ни грамотам, ни словам твоим, которые с Далматом ты ему передать велел.
— Потом, Феденька, поговорим мы на ратных полях. Захочет локоть укусить, да не достанет. Ты разумеешь, что у них там в Литве деется? Хотели они Киевскую Русь от нас навеки отрезать. Мыслит зять-то с братьями своими на киевский великокняжий стол меньшого брата, Сигизмунда, посадить. Токмо сие не выйдет.
— Верно, государь, не бывать сему! — воскликнул Курицын. — Нельзя Киев, мать городов русских, ляхам отдать.
Иван Васильевич нахмурился и молчал.
— Что ж, государь, будем разметную грамоту составлять?
— Будем, — сурово сказал Иван Васильевич, — токмо в свое время. Ныне же попытаем межусобием зятя попугать… Не выйдет — скорее со свеями кончать будем, Казань потом смирим, а там и зятюшке любезному разметную грамоту подарим!
— Верно, государь! — воскликнул Курицын. — Люблю яз все мысли твои, которые всегда разуму послушны, а гневу, обидам и мести всякой не податливы. Приказывай: что мне деять-то с Литвой.
— Пошли-ка ты пока князю Лександру грамоту с боярином Михайлой Яропкиным и так вели от моего имени молвить: «Не пропустил ты турского посла и гостей-купцов воротил, и впредь не чини мне никаких препятствий, как яз тобе их не чиню». Далее же пусть Михайла известит зятя моего, что Менглы-Гирей и воевода Стефан молдавский оба желают быть с ним в мире и в союзе, как с зятем моим. Пусть обошлется с ними послами, да и мне обо всем напишет. А дочке моей, Федор Василич, такой наказ через сего же Михайлу дай да напиши ей так: «Отец твой, госпожа, велел тобе говорить: сказывал нам Борис Кутузов, да и Майко, да и Третьяк Далматов, что ты говорила им, что хочет муж твой, и панове его так думают, Сигизмунду дать в литовском княжестве Киев, да и иные городы. Яз слыхал, дочка, каково было нестроенье в литовской земле, когда было государей много, а ты слыхала, каково было нестроенье при моем отце и у меня с моими братьями. И ежели захочешь говорить обо всем том со своим мужем, то говори от собя, а не моею речью, да мне о всем откажи, каковы ваши дела». Иди, Федор Василич, изготовь с сынами своими сии грамоты, а списки с них в литовский ларь положи. Сей же часец жду яз князя Патрикеева с докладом.
Набольший воевода, взволнованный и запыхавшийся, поспешно вошел в государев покой.
— Будь здрав, государь, — заговорил Патрикеев, — царь казанский Махмет-Эминь великих бед натворил. Токмо сей часец посла его принимал. Царь-то, по дурости своей, распутством и жадностью опять против собя князей казанских поднял. Разреши прочесть тобе кое-что из Эминевой грамоты, токмо то, где толково написано: «Мне изменил князь Содыр и переметнулся к Мамуку — царю Орды шибанской. На его сторону перешли князи казанские: Канымет, Урак, Агиш и Адыр — и с Мамуком идут на меня».
— Пошли для урока зятя своего, князя Семена Иваныча с судовой ратью, а конной — князя Василия Оболенского-Нагого с сыном Лександром, а иных воевод, какие им надобны, пусть они изберут собе сами.
— Топерь скажу тобе, государь, грозную весть. Наши лазутчики через финских и свейских доброхотов сведали, что Стен Стур, после разгрома полков князя Карла Кантакузена и его смерти в бою, послал челобитье к князю-магистру Данцига о ратной помощи через ганзейские города против наших воев, которые вторглись уж в Карелию и грозят разгромом лифляндских городов.
Иван Васильевич выслушал это донесение совершенно спокойно и сказал:
— Добре, Иван Юрьич, — хотят свеи с нами воевать, и мы еще повоюем. Ты помнишь, брат мой, что мы с тобой в Новомгороде еще про войну со свеями думали. Ныне у нас уже есть свои береговые ратные суда, и ратным кораблям Стен Стура и торговым коггам Ганзы будет топерь худо. Баяли мы с тобой также, что начинают свеи слабеть, сие вышло верно. Войско Кантакузена разбито. В Каянию, через Студеное море, в июне пойдут братья Ушатые со своими судовыми ратями, а понадобится — пошлем и Ушатым помочь: судовую рать из устюжан, двинян, онежан, важан и прочих приречных жителей по Двине, в Кемьскую губу. А вторую рать не забудь послать к Ньюслотту. И мы, смотря по ходу дела, всякий раз будем думу думать с воеводами нашими.
— Добре, государь, — спокойнее промолвил Иван Юрьевич, — прав ты. Потому от лазутчиков мне ведомо, смятение великое и в Лифляндии и у Ганзы.
В июне того же года по всем немецким землям прибалтийских стран разнеслась весть, что могучий государь всея Руси Иван Васильевич, наводнил своими грозными конными и судовыми ратями всю Карелию и все шведские владения в Финляндии.
В эту шведскую войну западноевропейские государи впервые увидели, испытав на себе, всю силу русских воинов.
Эти новые походы грозного государя после разгрома шведских войск в Саволаксе привели все прибалтийские страны в такой ужас, что сразу семьдесят три крупнейших ганзейских города из разных стран, а также ливонские земли, Колывань, Рига и Дерпт прислали своих послов к Ивану Васильевичу, государю всея Руси, бить челом о мире и об освобождении ганзейских купцов в Новгороде с их товарами.
Об этом взволнованно доложил государю в его покое набольший воевода, пришедший вместе с дьяком Курицыным.
Иван Васильевич выслушал их, казалось, равнодушно, но сказал, улыбаясь:
— Ну, вот и дождались того, о чем баил еще в Новомгороде.
— Когда и где, государь, — спросил Курицын, — посольство о мире принимать будешь?
— О мире баить будем на Нарове-реке, пониже Ивань-города.
Государь помолчал и добавил:
— А пошлем мы на съезд для сговора с немцами о мире Костянтина Григорьича Заболотского, да боярина Михайлу Степаныча Кляпика-Яропкина, а дьяки будут с ними Василий Григорьич Кулешин и Иван Васильевич Волк-Курицын, да стражи к ним из боярских детей девятнадцать человек со слугами. Опричь сего, пошлем мы на съезд князя Семена Данилыча Холмского с большим полком, боярина Петра Михайлыча Плещеева с передовым полком, да братьев Бороздиных — Петра и Василья Борисычей с правым и левым полками… Мыслю, на съезде сем все немцы и Ганза отойдут от свеев, а свеев мы так крепко в ежовы рукавицы возьмем, что они вборзе мира запросят. Ежели они сей часец ершатся еще, то более от бессилия и страха, чем от силы. Пыль в глаза пущают, а пороху у них уж давно нет…
В первых числах августа, по сведениям лазутчиков и доброхотов русских, от шведских финнов получены вести, что к приморской шведской крепости Або прибыло много больших военных шведских кораблей во главе со Стен Стуром, как доложил князь Патрикеев.
— А вести верные, Иван Юрьич, что во главе сам Стен Стур-то? — спросил Иван Васильевич.
— Мыслю, государь, хочет он сердце финских и карельских земель занять. Сиречь, занять то самое положение, когда ты в войне с татарами в Кременец передвинул свою ставку и главную рать. Хочет Стен Стур стать в такое положение, дабы в нужное время любой рати своей в Саволаксе и в Каяньской земле оказать помощь и некую тревогу вызвать у нас угрозой Новугороду.
— Добре, — молвил государь. — Напомнил ты мне о возможной угрозе свеев Новугороду от финских берегов. Мы там, чем могли, заслонились, Ивань-город построили, а главное, от моря через град Лугу до самого Пскова нами ратные заслоны поставлены из конных и пеших полков с пищалями. Мыслю, с сего финского берега ни свеи, ни ганзейские города на своих кораблях, опричь разбойного налета, ништо нам изделать не смогут.
— Ежели такой славный воевода, — сказал насмешливо князь Патрикеев, — яко князь Юрий Бабич-Друцкий, не убежит со страху, свеи никакого вреда новгородской земле, опричь разорения Ивань-города, не содеют.
Государь рассмеялся.
— Верно баишь, брате мой. Вся надежда моя на то, что воевода Стен Стур сам разумеет сие, а веры в то, что Бабич не побежит, у меня нет. О наших мыслях пошли грамотку во Псков наместнику нашему, князю Лександру Володимирычу Ростовскому, на всякий случай.
Патрикеев весело рассмеялся:
— Пошлю днесь же, государь.
Иван Васильевич неожиданно задумался и добавил:
— Шутку-то нашу о Бабиче князь Лександра уразумеет, а припиши к грамотке нечто поважней. Князь-то Ростовский — добрый воевода. Он уразумеет борзо, какое ратное дело там складывается. Верю, сам он ведает, что на большие корабли наших ворогов надо нашим судовым ратям нападать, зажигать или топить пищалями и пушками меж скал в темных местах. Он ведает, как и все наши судовые воеводы, что большие корабли, когда у них под бортами мелкие суда, они по ним из своих пушек бить не могут, а мелкие могут, и могут к ним приступать даже с крючьями и с лестницами. О сем довольно. Стен Стуру же, брате мой, пошлем иную грамотку, дабы не мыслил он, что в Карелии мы с него свои ежовые рукавицы сымем. Грамотку сию принесет ему наибольшая рать, чем все, которые стоят в Саволаксе и возле озера Улео, двойная рать из конных и судовых полков под воеводством таких воевод, как князь Данила Щеня, Яков Захарьич Кошка, князь Осип Дорогобужский, князь Федор Ряполовский, князь Василий Рамадановский, князь Телепня-Оболенский, боярин Димитрий Шеин, два брата Бороздины, да князья Воротынские и князь Иван Одоевский со татарами. Всего двенадцать славных воевод да с ними полки пушечников. И мыслю яз, свеи, яко Ганза со своими городами, мира запросят.
— Борзо челобитье пришлет, — подтвердил, усмехаясь, Патрикеев.
— А ты, Иван Юрьич, поторопи его, Стура-то, — добавил государь, — снаряди рати и через седмицу им всем выступать к свейской крепости Або
Первого сентября, по окончании молебна Семену-летопроводцу во дворцовом соборе Благовещенья, Иван Васильевич обратился к митрополиту, ко всему священному собору, ко всем родственникам, к служилым князьям, боярам и дьякам, бывшим на богослужении, с приглашением пойти из храма в его хоромы.
— Там, — пояснил он, — мы в передней послушаем дьяка из приказа Большой казны, боярина Ховрина, о том, как прошел шестой хозяйственный год после седьмой тысячи лет, и малость побаим о сем, а след того челом бью и на обед у меня остаться со мной и с семейством моим.
Едва государь вступил в свои хоромы, как его радостно встретил князь Иван Юрьевич Патрикеев с дьяком Володимиром Елизарычем Гусевым.
— Стен Стур-то глупей оказался, чем ты о нем думал, — заговорил набольший воевода. — Прибыл он с семьюдесятью большими кораблями, с воями и снаряжением в Нарову. Было с ними небольшое число лодок гребных и под парусом. Безо всякого разума, с налета приступил он к Ивань-городу, разбил кой-где стены, пожег внутри града избы и хоромы… На большее у него сил не хватило. Боялся, видать, и от своих кораблей далеко на сушу зайти. Все ж из-за дурости князя Бабича-Друцкого, убегшего ранее всех других, успели свеи в полон человек триста из заставы поимать…
— Откуда вести сии?
— От наместника псковского, князя Александра Володимирыча, грамота…
Придя в свою трапезную, старый государь принял из рук дворецкого ковш хлебного кваса и сел за стол, а Иван Юрьевич налил себе кубок стоялого меда.
— Ну, что еще князь Лександра в грамоте-то пишет? — спросил Иван Васильевич, выпив кваса.
— Прости, государь, — весело молвил Патрикеев, — про самое-то главное яз еще и не сказал. Наместник псковский не зря был раньше воеводой передового полка у нас… Обратился он к судовым ратям и кликнул охотников гнаться за большими свейскими и ганзейскими кораблями, дабы среди скал в тесных проливах подкарауливать и губить их по-всякому: топить и поджигать… Народу-то отчаянного пришло много… Вот он в грамоте пишет о них: «Набралось коло сотни лодок, которые ходили заодно и на веслах и под парусом. Сказывали наши разведчики после того, как Стен Стур, не зная, что деять с разбитым Ивань-городом, дарил его Ливонскому ордену, да те умней оказались, такого подарка не приняли. Охотники же наши, укрывшись у финских скалистых берегов между островами, Сур-Сари и многочисленными Олданскими островами, стали прямо морскими разбойниками. Один финский рыбак сказывал мне: видел он сей ночью возле острова Готланда горел большой корабль, потом, весь в огне, взорвался со страшным грохотом. Финн меня уверял, что появились морские разбойники… Сгорел же, говорил он, гензейский когг».
— Неужели так творят наши охотники? — смеясь, спросил весело государь. — Молодцы, ребята! Не обойди и ты их, Иван Юрьич, наградой. Побай с боярином Ховриным и пошли во Псков князю Александру и его охотникам большую золотую гривну на всю братию…
— Слушаю, брате…
В покой вошел дворецкий.
— Все гости твои, государь, — сказал он, — в передней, и боярин Ховрин там, а твоя стража ждет тобя в сенцах твоих…
Сопровождаемый обычными приветствиями, Иван Васильевич вошел в свой передний покой и, подойдя к трону, обратился с такой речью ко всем присутствующим:
— Все родичи мои по крови, все отцы духовные, все князи и бояре и прочие ближние слуги мои! Наступает время, дабы борзо утвердить нам уставные и судебные грамоты, единые для всего нашего государства. Для сего нам надобно проверить, какие у государства нашего могут быть доходы и сколь у нас может быть войска. Для лучшего же исчисления доходов мы нашли нужным начинать год не с первого марта, а с первого сентября, полагая, что урожай всех произведений земли собирается у нас полностью к сему дню и доходы по всем видам урожая могут быть исчислены к сему времени. Для точности же исчисления урожая и следуемых с землевладельцев податей и пошлин, а также для воинского разруба, все земли наши приказали мы описать по-московски в сохи и составить писцовые книги. Днесь пока составлены только писцовые книги по всем новгородским и тверским землям. О всем днесь подробно объявит нам дьяк Большой казны боярин Ховрин. Ну, сказывай, Димитрий Володимирыч!
— Слушаю, государь, — сказал Ховрин. Взяв несколько грамот с выписками из писцовых книг и со своими подсчетами и заключениями, подошел он ближе к государю и, обратившись к присутствующим, начал:
— На сей день мы описали в сохах тверские земли и исчислили также новгородские земли по всем пяти пятинам, но токмо в обжах, а перевести все на московские сохи не успели. По нашим описям, в новгородской земле из всех пашенных земель государству принадлежало шестьдесят три тысячи восемьдесят шесть обж, из которых государь наш после войны семьдесят восьмого года взял у Новагорода за Москву семь тысяч двести шестьдесят пять обж. У мирских вотчинников было тридцать восемь тысяч сто сорок одна обжа, из которых государь взял за собя у девятисот двух самых крупных вотчинников тридцать две тысячи шестьсот восемьдесят две обжи. У ста тридцати семи новгородских монастырей земли было двенадцать тысяч шестьсот шесть обж, из которых одна треть, сиречь сорок сотен обж, принадлежала трем самым богатым монастырям: Спасо-Хутынскому, Юрьевскому и Аркажскому. Государь из сих земель монастырских взял за собя токмо семьсот двадцать обж, да и из земель новгородского владыки три тысячи сто одиннадцать обж. После сих земельных изъятий в пользу Москвы осталось у новгородских властей и наместничества двадцать три тысячи обж, а у монастырей же — одиннадцать тысяч и у церквей без погостов — двенадцать тысяч обж, а всего около сорока шести тысяч обж. Москва же получила коло сорока четырех тысяч обж. На изъятых в пользу Московского государства землях вдоль рубежей с иноземными государствами на севере, на полдне и на западе государь наш испоместил московских детей боярских и даже слуг и холопов, дабы кормились они и защищали Московское государство от иноземных нападений. Помещики сии получили небольшие наделы, сиречь дворы, и стали называться дворянами.
Ховрин замолчал и, обратясь к государю, заметил:
— Разреши мне, государь, на сем остановиться. Потом всякое лето на Семена-летопроводца яз буду так же докладывать о новых описях земель по мере составления писцовых книг по всей Руси. Ныне же прошу разрешить мне вкратце оповестить о пользе установления новолетия с первого сентября.
— Сказывай, Димитрий Володимирыч, — молвил государь, — как находишь нужным.
Ховрин, обернувшись ко всем присутствующим, продолжал:
— Благодаря сему мы, начиная счет году с сентября, будем уже впредь ведать все свои запасы харча и кормов на грядущее лето и можем наметить, что из сего урожая оставить для государства в житницах, что дать на прокормление своих полков и своих слуг. Опричь того, с самого начала года мы будем ведать, сколько даней и оброка в деньгах получать с тягловых хозяйств и точно определить, сколь можем мы оставить в хозяйствах харча и кормов. Сие важно и для снаряжения государевых полков, которым нужны кони, хлеб, овчины, сапоги и оружие. И число воев также всегда будет ведомо. Из подсчетов по писцовым книгам ясно: дабы хорошо править государством, нужно уметь хорошо вести хозяйство.
Поклонясь государю, Ховрин сложил свои грамоты и сказал:
— Будь здрав, государь! — Затем поклонился всему собранию.
— Спасибо тобе, Димитрий Володимирыч, за труды твои, — ответил Иван Васильевич и продолжал, обращаясь к собравшимся:
— Боярин Ховрин верно и вельми разумно сказывал нам о пользе установления лета с первого сентября для наших внутренних дел. Яз к сему добавлю. Днесь во всех христианских государствах на первое место выходит торговля за деньги, а вотчины с их удельным хозяйством и с торговлей токмо в обмен уступают место купцам и торговым ганзейским городам. Ныне и нам надо с пашенной земли собирать не токмо харч, но и серебро и злато. Наши гости-купцы вступили и ходят уже по заморским торговым путям между разными государствами далеких стран, где уже есть серебряные и золотые деньги, которые одинаково принимают все народы. Ныне пора уж и русским самим богатеть, а не токмо жар загребать для гостей-купцов из немецкой Ганзы.
— Верно, верно, государь! — послышались одобрительные восклицания со всех сторон. — Пора уж нам ходить с товарами за море на своих, а не на немецких коггах…
— Истинно! — весело согласился старый государь. — Сей же часец прошу и ближних моих и друзей, как и дорогих гостей, к моему столу, а утре прошу всех вас также в предобеденные часы быть у меня здесь. Князь Михайла Иваныч Патрикеев и дьяк Василий Григорич Кулешин будут сказывать нам о новых уставных и судебных грамотах, единых для всех русских земель.[382]
В первых числах января того же года великий князь литовский прислал тестю своему Ивану Васильевичу грамоту с дьяком Елены Ивановны, Алексеем Семичевым. Прочитав эту грамоту и изучив ее, дьяк Курицын так доложил государю:
— Грамота сия, государь, писана неподобающе. Титула твоего «государь всея Руси» князь Лександр не пишет и подписи своей и печати не ставит. А на грамоте есть токмо подпись дочери твоей Олены под ее припиской: «Государю, отцу моему Ивану, Божьей милостью государю всея Руси, великому князю, дочи твоя, великая княгиня Олена, челом бьет». Пишет же сам Лександр по существу так же неподобающе и даже дерзко, ибо требует: «Многие наши городы и волости взял ты за собя неправо, и нам те городы и волости возвратил бы, ибо они издавна служили нам и по докончанию подчинялись нашему литовскому государству».
— Не зря, Федор Василич, — заметил государь, — в народе бают: «У тестя зять хочет побольше взять», а наш зять и то, что по докончанью с Русью признал, хочет назад воротить, забыв свое крестоцелованье.
— Верно, государь, озоровать начинает уж твой зятюшка, — сказал Курицын и продолжал, читая отдельные места из грамоты: — «А коли будет межи нами любовь и вечная приязнь, то неприятели наши, услышавши то, не будут мыслить и нападать на нас и на наши земли. Окромя того, наилепше ты содеешь, коли разорвешь союз с татарами и с молдавским воеводою, от которых Литве токмо одно разорение».
Иван Васильевич покачал головой и сказал:
— И муж и жена — оба полоумные. Не давай, Федор Василич, на сию глупую и дерзкую грамоту никакого ответа ни Олене Ивановне, ни князю Александру…
Не получив ответа от тестя, Александр Казимирович снова послал в Москву грамоту со своим человеком по имени Зенко, настаивая на возвращении литовских городов и требуя прекращения новых нападений русских украинников на Литву. Иван Васильевич не принял послов, а, прочитав грамоту, поручил Курицыну от его лица говорить с Зенком.
— Отвечай князю литовскому от моего имени так, — сказал он Курицыну. — Первое: «На челобитье твое о шкодах в литовской земле от наших украинников шлем тобе своего посла». Второе: «Присылал к нам своих послов в нашу отчину Великий Новгород о перемирии и о иных делах со Стен Стуром, а наши наместники уже заключили с ним перемирие, как достойно тому быть, как бывало и ранее у них». Третье — о челобитье зятя моего об освобождении для-ради него самого любекских и других купцов, задержанных в Новомгороде, напиши: «Было бы известно зятю нашему, что немцы, нарушая крестоцелованье и перемирные грамоты, нашим людям много лиха и ущерба причиняют, посему наместники новгородские тех немецких купцов поимали. А ныне, коли зять наш у нас просит тех купцов ослободить, и мы токмо для-ради него их отпускаем». И напиши еще так: «Мы к своим украинным слугам, ко князьям Воротынским, Одоевским, Белевским, Мезецким, пошлем грамоту, чтобы они на людей дали суд и управу, а они бы лихих своих людей казнили, а взятое бы у литовцев вернули». Да добавь: «Ныне Вязьма, по докончанью с тобой, наша отчина, и было бы тобе ведомо, что наши мытчики мыт и иные пошлины с литовских торговых людей берут, как и с прочих купцов».
— Много у тобя, государь, терпенья, — сказал Курицын, — другой-то послал бы в ответ складную грамоту.
— Эх, Феденька, не разумеешь ты, что сии «кроткие ответы» мои и есть начало будущей складной грамоты. Мои ответы Литве послужат нам на пользу, как послужили нам в войне с Новымгородом кроткие советы великого князя московского и увещеванья самого митрополита московского и всея Руси. И вышла Москва правой перед всеми, а Великий Новгород виноват…
— Всякий раз, государь, как яз слушаю тобя, — промолвил дьяк Курицын, — лучше и лучше разумею твои замыслы. Дал тобе Бог хитрость великую концы незримого и зримого во всяком деле соединять. Яз же токмо днесь нашел концы незримого. Дни три, как подьячий мой, который живет на посольском подворье и состоит приставом от нас при ливонском после, при Хильдорпе, выкрал и принес мне черновик Хильдорпова донесения князю-магистру Ливонского ордена меченосцев Иохану Фриде о своей беседе со мной. Ежели тобе, государь, любопытно знать, что посол доносит магистру, яз прочту тобе черновик, он при мне. Прочитав сие донесение, яз уразумел, что оба челобитья — магистра и зятя твоего — о немецких купцах из одних вражьих рук немецких. Смущает меня токмо, как может твой зять, имея с тобой докончанье, вступать в союз с князем ливонским и идти в защиту немцев против Руси.
— Потому, Феденька, что тут не токмо рука ливонского магистра, а и рука папы к нам тянется. Он везде против нас, и не токмо литовцев с немцами союзит, но и поганых татар с ливонцами одиначит против Руси.
— Истинно, государь! — согласился Курицын. — Король Ганс данемаркский, союзник наш, зовет нас «врагами христианства», как и вороги наши свеи, ибо в душе своей он тоже наш ворог.
— А помнишь, Федор Василич, рымский папа, — добавил старый государь, — послал буллу Стен Стуру, когда тот начал с нами войну, что он отпустит все грехи тем, кто будет воевать против русских схизматиков.
— А Бог-то папе и не помог, — смеясь, заметил Курицын, — не успел он никому и единого греха простить, как мы свеев разбили.
Государь тоже рассмеялся и спросил:
— А что же Хильдорп-то в своем донесении пишет?
— Донесение сие, — ответил Курицын, писано по-немецки, и, ежели хочешь, государь, яз тобе его переведу.
— Любопытно, Федор Василич, — молвил государь, — любопытно послушать.
— Хильдорп доносит, — начал Курицын, — «Главный канцлер» — сиречь яз, — пояснил Курицын с усмешкой, — «сказал: мы хорошо разумеем вашу покорнейшую просьбу о том, чтобы отпустили мы ради доброго соседства послов от семидесяти трех городов и сорок девять немецких купцов, которых якобы невинно и противузаконно содержим мы в Новомгороде. Но нами дано было знать дерптскому послу Томасу Клару через наших наместников, что в Ревеле и других городах притесняют и грабят наших русских купцов и даже без нашего ведома казнят их смертью. А потому сообщил бы он, Хильдорп, семидесяти трем городам, что в Новомгороде случилось все по вине самих немецких купцов». Сам Хильдорп по сему поводу пишет: «На сие яз ответил, что мне неизвестно, когда и что случилось в Ревеле. Канцлер Курицын мне возразил: «Ты должен помнить, какой ты еще в прошлую зиму получил от нас ответ: «Князь-магистр без вины задержал у собя купцов русского государя с товарами, а вы бы обменялись с нами грамотами и били бы челом великому князю Ивану Васильевичу, и тогда уладятся все ваши дела. И такой же ответ был дан князю-магистру новгородским наместником Яковом Захарьичем в тот раз, когда князь-магистр посылал к великому князю Ивану Васильевичу просить об освобождении купцов с их товарами». Канцлер Курицын добавил: «Князь-магистр, посылая к нам, токмо и говорит: «Гиб, гиб! сиречь: давай, давай!» Но наш государь не видит никаких ваших забот о наших людях, поэтому великий князь дает такой ответ: «Если князь-магистр отпустит в его отчину, в Новгород, русских купцов, то и он, великий князь, намерен отпустить немецких купцов по чести и по дружбе». Долго я, Хильдорп, с канцлером вел переговоры и в заключение обратился от имени его милости князя-магистра с великою просьбою, чтобы отпустили купцов наших, оценив их имущество по справедливости. Канцлер на сие многими насмешливыми и надменными словами отвечал: «Великий князь будет вынужден искать своего права в Ревеле. Он намерен в конце сей осени быть в Новомгороде. Буде узнает, что его купцы с их товарами не освобождены и ревельцы силой их задерживают: то пошлет он в Ревель свою рать для их освобождения». Видя, что договориться мне не придется, — пишет Хильдорп, — я просил, чтобы великий князь, по крайней мере, приказал возвратить купцам их коморы на немецком дворе и чтобы все посылаемое задержанным купцам от их приятелей — деньги и принадлежащие двору безвредные предметы — доходило бы до немецких купцов, ибо в настоящее время посылки по неизвестным причинам не доходят. Наконец, я просил, чтобы наши купцы могли отлучаться в город со двора без приставов. На сие канцлер отвечал: «Все добро немцев принадлежит им, и они вправе его требовать. Великому князю оно не нужно!» Далее Хильдорп доносит: «Когда я прибыл в Новгород, то нашел посла и купцов в их коморах, на немецком дворе, и были им возвращены их постели, вся одежда, и все они здоровы».
— Да, Федор Василич, — смеясь, сказал государь, — добре мы с тобой тогда решили потребовать возвращения наших купцов, ведая уже, что един из трех купцов наших сварен живым в котле в Ревеле, а другой там же сожжен на огне. Вот и ныне будем ждать, когда они нам наших купцов возвратят, тогда и мы возвратим их сорок девять купцов…
Тринадцатого июня тысяча четыреста девяносто седьмого года прислал великий князь Александр посла своего, писаря Ивана Сапегу, челом бить, дабы тесть согласно договору, оказал ему помощь против турок и татар, которые намереваются напасть на литовские владения, и с жалобами на пограничные наезды князя Димитрия Воротынского-Одоевского. Иван Васильевич посла не принял, а выслал к нему для разговора дьяка Курицына.
Посол передал от имени своего государя, князя Александра, грамоту, сказав:
— Ведомо тобе, цо между нами в докончанье записано: быть тобе с нами на всякого нашего неприятеля и на поганство заодин.
На этот вопрос дьяк Курицын ответил вопросом:
— А против какого поганства помощи у нас князь великий Александр просит?
Сапега отвечал:
— Пришла в Литву к государю весть, цо турки идут на государя нашего землю, а сказывают, цо конных перевезлось через Дунай шестьдесят тысяч, а иные в кораблях и в катаргах многие люди пришли в Белгород. Также и татары перекопские или ордынские, одинаково начнут им же пособлять. Наш государь хочет идти против них с братом своим Ян-Альбрехтом, а угорскому королю идти на подмогу нельзя, он взял с турками перемирие на шесть годин, но послал он Польше на помочь одиннадцать тысяч рати: семь тысяч угров и четыре тысячи чехов.
Курицын опять спросил:
— На которые места чают турки прийти?
Иван Сапега ответил:
— То еще не ведомо. Король польский будет стоять на Каменце. А литовский великий князь будет стоять на Луках Великих и разведывать про то поганство, куды пойдут — на Польскую либо на Литовскую землю, али к Киеву.
Курицын, подумав, задал опять вопрос:
— А через кого пришла та весть, что турки идут?
Сапега отвечал:
— Посылал король польский к турскому своего посла Стрижевского взять новое перемирие, ибо в велик день срок старому перемирию кончался. И турский того королева посла отпустил, а перемирия с ним не взял. И Стрижевский сказывал, цо перед ним турки через Дунай переправились, а идут они к Белугороду.
А от себя Курицын спросил:
— А Стефан-воевода станет ли с Литвой против турок или с турками? Ведомо ведь мне, что воевода в турского султана воле.
Сапега отвечал:
— Чает наш великий князь, цо станет воевода молдавский на стороне Литвы. Прислал он к нам своих послов о любви и о мире.
Курицын доложил эту беседу Ивану Васильевичу, а государь велел ответить великому князю Александру.
— «Просишь ты у нас помощи против поганства, а пошлем мы о том деле к тобе своего посла. А о захватах князя Димитрия Воротынского-Одоевского, слуги нашего, то он ничего не захватывал, а то суть волости его, и свел он из них токмо тех людей и слуг Семена Иваныча, князя можайского, которые позасели в его волости. И князь бы великий Александр вперед у наших князей в их земли и воды, также и у иных наших украинников в земли и в воды не велел своим людям вступаться».
— Яз, державный мой государь, не разумею, куда зять твой метит, ибо ни от наших служилых татар из Дикого Поля, ни от наших доброхотов из Литвы и Польши нет никоторых вестей о турских и татарских походах, а зять твой все время дражнит нас дерзостью своей. А пошто? Не разумею, ибо заратиться ему с нами сей часец не под силу.
— А яз, Федор Василич, все разумею, и все мне ясно. Хочет зять мой повернуть наши глаза в другую сторону: глядели б мы токмо на восход и на полдень, и не оглядывались бы на запад и на полночь. Хочет он, как и требовал, разорвать союз наш с Менглы-Гиреем, и проморгали бы мы союз его с братьями против воеводы Стефана молдавского. Посему с новым послом зятя много не говори, а повторяй токмо то, о чем баили мы в ответ князю Лександру на прежних посольствах. Да! Еще одно. Как на сей раз называет мя зять в грамоте, подобающе или неподобающе? О сем более всего говори с его послом, а о прочем меньше, дабы нечаянно не сказать лишнего. Будем пока еще ждать, время само покажет и укажет, что и как надобно деять…
В начале июля для великой княгини Анны Васильевны и сына ее, великого князя рязанского Ивана Васильевича, нежданно пришли тревоги и страх — почти каждую неделю начались набеги литовцев на рязанские порубежные земли. То путивляне, то рыляне разоряли и жгли деревни, села и сторожевые заставы вдоль украинных рубежей рязанского великого княжества с Литвой.
Все порубежные села и деревни были в отчаянии и в страхе, посылали гонцов в Рязань, молили о помощи своего рязанского князя, а те рязанские земли, что были ближе к московским рубежам, большие селения, даже с рядками, как Чернь, Плавск и другие, посылали гонцов к великому князю московскому. Особенно смело и настойчиво действовал плавский посельский староста Лука Гвоздев, здоровенный мужчина, с длинными клоками густой рыжей бородищи.
Собрав мужиков он кричал на сходе зычным голосом:
— Беда! Пришла гибель на всех нас! Литовцы много людей посекут саблями, угонят всех коней и всю рогатую животину, уведут в полон всех парней, девок и здоровых мужиков, остальных ограбят. Такое будет, что все мы без всякого портища и жилья останемся и с голоду помирать будем, ежели кто из нас от руки литовцев уцелеет. Посему немедля всем нам, как можем, надобно изготовиться к бою, а гонцов пошлем к ближнему московскому рубежу, к граду Алексину, где есть крепкая московская застава из конных полков.
Лука оборвал свою речь.
— Гляди, гляди! — закричал из толпы старый Егорыч. — Никак Красная балка горит?..
— Так и есть, — подхватил женский голос. — Ишь как занялось! Дым-то, как смоль, а скрозь него уж огонь полыхает.
— Мати Пресвятая Владычица! — истово заголосила вдруг пожилая женка в белом платочке. — Заступись и помилуй нас, грешных!..
— Довольно голосить-то, — заревел Лука Гвоздев. — Макарыч, Мирон и все, что покрепче, собирай парней, хватай топоры, вилы, рогатины, а ты, Трофим, бери Илью с собой да по паре коней выбирайте — и айда в Алексино, бейте челом от нас московской заставе, молите помощи против литовцев.
Несмотря на страх, все приказания Луки исполнялись как приказы воеводы, а бывшие тут двадцать конников из порубежной рязанской заставы с луками и копьями стали во главе пешего отряда из плавских мужиков.
Старший из конников, обернувшись к посельскому Луке, спросил:
— А тут еще где есть поблизости наши порубежные рязанские заставы?
Лука ответил не сразу:
— Близ Галчихи есть.
— Сколь там людей-то?
— Душ двадцать конников, — ответил Лука, — верст десять отсель, да такой же отряд у Светлых ключей…
— Добре! — воскликнул конник из стражи и, обернувшись к своим, крикнул:
— Митя! Гони к Галчихе и Светлым ключам…
Солнце стало садиться за ковыльную степь, и день потускнел. Надвигались сумерки. Черные клубы дыма над Красной балкой осели и перешли в серые беспорядочные кучи облаков, края которых горели огнем, а иногда вырывался из глубины их прямо в небо и горел в нем яркий багровый луч вечерней зари.
— Сгорела Красная балка. Остатки догорают, — сказал, вздохнув, Гвоздев. — Покарал Господь!
В Плавске все было тихо. Только из ближайшего огорода раздавались голоса:
— Ребята, мешки с пшеницей и со льняным семенем носи в овражек, а я с братьями зарывать их землей буду. Бери лопаты. Авось не сгорит…
— Пошто сгореть? — сказал кто-то хрипло. — Земли сырой много, да и колодец рядом. Полить еще сверху можно землю-то…
Услышанный разговор навел на новые мысли угрюмого посельского старосту. Увидев толпящихся мальчишек, он встрепенулся и крикнул им:
— Ребятишки! Лети по дворам, хватай коней, девчонок и всех маленьких, да все в поле, будто в ночное! Там и пережидайте, пока вороги не уйдут…
Слышно было, как по деревне затопали ребята, а потом пронеслись кони, на которых ребятишки верхом сидели без седел, и скрылись за околицей Плавска.
Это были последние приготовления к встрече литовцев. И вдруг все село заволновалось, зашумело. Женки и девки стали причитать и голосить, бестолково хватая разные вещи, кур, гнали за околицу коров и овец. Завидя вдали всадников, скачущих от Красной балки, женщины еще больше завизжали от страха.
Из одного двора выскочила девочка с большим петухом на руках, который дико верещал от ужаса, бился и хлопал крыльями. Девочка еле удерживала его, хватая то за крылья, то за ноги, и все время отворачивалась, вертя головкой с тонкой короткой косичкой, — боялась, чтобы петух ее не клюнул. Все же петух вырвался и с пронзительным криком перелетел через плетень обратно на двор и скрылся в хлеву, а девочка стремглав побежала куда-то вдоль улицы.
Через все село промчались отряды порубежной стражи из Галчихи и Светлых ключей и скрылись за кленовой рощей впереди села, где уже стояла в засаде плавская стража с пешими плавскими мужиками, дабы ударить с правой руки надвигавшихся на село литовцев.
С грозными криками рязанские конники и пешие мужики с вилами, дубинами, топорами, косами и рогатинами бросились на литовцев. От неожиданности и дикого рева кони литовцев шарахнулись в сторону, но тут же завязался бой. Литовские конники не ожидали нападения и не проявляли особой охоты к бою. Они готовы были повернуть обратно, но сторожевой отряд и плавские мужики все больше и больше входили в ярость, защищая родное село, жен и детей и свое имущество. Укрепляло их дух и то, что они верили в помощь Алексина.
Падали литовские кони, увлекая и своих всадников, но немало раненых было и среди рязанской стражи и плавских мужиков.
Начинало темнеть. Вдруг со стороны кленовой рощи послышался топот конницы. Всадники, размахивая саблями, зычно кричали страшное после разгрома Золотой Орды и покорения Новгорода слово: «Москва, Москва!..»
Это мигом заставило литовцев круто повернуть коней к Красной балке — спасать обоз с награбленным добром и свой полон.
Через некоторое время в селе зазвонили праздничным звоном, а посельский староста созвал сход на площади у церкви.
На сход пришли и мужики, участники боя. Некоторые из них были ранены. Привели сюда и пятерых пленных с беспощадно скрученными за спиной локтями: это были три долговязых литовских конника и два бородатых мужика; оба они были ранены. Их ругали и били.
— Повесить злодеев! — кричали в толпе.
— Огонь развести да в костер их! Живьем сжечь проклятых… — перебивали другие.
Пленные, дрожа всем телом, со слезами и плачем взывали:
— Православные, не губите наших душ хрестьянских! Мы ведь так же, как вы, — православные. Неволей нас сюды погнали паны наши, князья Белевские, с воеводами литовскими и ляшскими… Холопы мы мценские…
— А за ваши пакости, хоть и православные вы, а наказать вас надобно, — злобно прокричал кто-то.
Загудела толпа от криков. Посельский староста зычно заорал:
— Замолчите!.. Дайте мне говорить…
Он побольше вдохнул воздуха в грудь и продолжал кричать:
— Верно бают холопы мценские. Удельные-то князи вместе с литовскими по приказу ляхов зорят друг друга, а коли паны дерутся, у холопов чубы трещат.
— Да не токмо — чубы, — крикнул кто-то из толпы, — а и головы летят. Добре, что Москва подоспела, а то бы и с нас головы слетели и животы бы наши все разграбили…
— Верно! — подтвердил Лука. — У сих же литовских конников своей воли на зло к нам не было. Не виновата они. Такое уж дело холопское. Приказ дадут — чини волю господина, не смей ослушаться, а что до наказания, так они, полоняники, кулаками от вас немало получили. Ныне послать их надобно к нашему великому князю рязанскому, о всем доложить ему, и о том, как Москва нам помочь прислала…
Пленные при этих словах громко закричали:
— Дайте слово сказать!.. Не хотим мы земли православные жечь и грабить… Сами хотим просить нашего господина, русского православного князя Белевского, отсел бы он с уделом своим и со всеми нами под руку московского князя.
— Вот, — перебил пленного Лука Гвоздев, — вот, баю, и скажите нашему рязанскому великому князю о сем, дабы он о вас попечаловался перед государем московским…
— А можно сие? — закричали пленные. — Можно о сем баить с вашим князем?
— Можно, — ответил спокойно староста Лука.
— Слава Богу! Дойдет топерь весть до государя московского о наших бедах. Нас ведь в Литве-то начали силой по-латыньски… Скажем князю вашему, что даже дочку государеву, княгиню Олену, нудят перекреститься по-латыньскому обряду…
Начался снова шум в толпе, и раздались угрозы полякам, а пленных бить перестали и даже руки им развязали.
— Замолчи, народ! Не ори зря! Давай рассудим вместе! — закричал во всю мочь посельский. — Мыслю я, утре полонян к нашему великому князю послать, а двоих из них, что постарше, раненых, отпустить к своим — пусть в своих крестьянских общинах подумают и пойдут к своему православному князю Белевскому молить, отсел бы он к государю московскому… Одобрит сие сход наш али нет?
Мужики закричали дружно со всех сторон:
— Одобрям! Одобрям…
После Успенья окончательно переломилось лето. Нигде — ни в лугах, ни в полях, ни в лесах — птицы не пели. Дули только холодные ветры, и на всех колдобинах луговых, и в болотцах, и в низинках, среди полей щетинистого жнивья и по озерам от них шла непрерывно рябь.
Опустилась на дно ряска в похолодевшей и посветлевшей воде. Пожелтели и поломались камыши и тростники, качаясь и трепеща длинными листьями по ветру. Резко выделялись на их фоне отцветшие и потемневшие бархатные верхушки цветочных стрелок камыша, и кое-где начинали они уже осыпаться, выбрасывая белые пушки. По топким болотистым бережкам еще кое-где сидели безмолвно лягушки и грузно шлепались в воду при приближении к ним человека.
Вечерние зори становились длинней и длинней и долго багрово пламенели у краев земли, отражаясь в болотах и лужах, но при всей лучезарности последних дней лета и огненных красках вечерней зари было по-особому пусто и звонко, и веяло холодной осенней трезвостью, и тонкие белоствольные березки, казалось, зябли и беззвучно роняли свои золотые листики, а осины слегка дрожали кроваво-красными ветками, и листы их осыпались и ложились на золото облетевших кленов, как капли крови. Падали золотые и багровые листья на непрерывную рябь озер и болотцев, где их медленно кружило от ветра и также медленно подгоняло к камышам и тростникам, а между плавающими кучками этих ярких листьев, сквозь мелкую прозрачную воду, выделялись черные пятна опустившихся на дно водорослей. Тихо, мертво было у безжизненных вод, и только иногда, совершенно неожиданно, медленно пропархивали поздние красные бабочки крапивницы, садились на листья, будто греясь под бледными лучами солнца, и медленно раскрывали и закрывали свои ярко окрашенные крылья. Это тихо и медленно уходило молодое бабье лето.
Только иногда с лесной опушки или из рощи доносился стук дятла, да с ближних лесных озер раздавалось резкое кряканье вспугнутых уток или слышался в небесной вышине тихий и мелодичный крик ворона: «Крумн, крумн!..»
И глаза отыскивали в бледной синеве большую темную птицу, высоко летящую по прямой линии от рощи или деревни к далеким зубцам хвойного леса.
Иван Васильевич в сопровождении своего стремянного Саввушки, двух окольничих и пяти сокольничих медленно возвращался в Москву. Сегодня охота была удачной: соколы сбили трех уток, гуся и даже лебедя. Вся эта добыча висела в тороках у седла Саввушки.
Государь был задумчив и, как это часто бывало за последние годы, уносился в далекое прошлое, отдыхая от государевых дел, от всяких хитростей и злоумышлении разных ворогов, и дышалось ему среди полей и лесов легко и сладко. Все же, когда в лесу неожиданно видел он ярко алеющую рябину, им овладевала грусть, и ему вспоминался то Переяславль-Залесский с его густым садом у великокняжеских хором, то поздний вечер в каком-то совсем забытом новгородском погосте, где была небольшая деревянная церковь, над которой с криком кружилась стая галок.
Приехав в Москву, Иван Васильевич застал в своих покоях дьяка Курицына и сел с ним вместе ужинать.
— Добрый вечер, государь, — сказал Курицын, — как ты ныне полевал и что добыл?
— Добыли, Федор Василич, — с увлечением воскликнул Саввушка, — лебедя, гуся и трех уток!
Государь довольно усмехнулся:
— Добре ныне брали соколы. А у тя, Федор Василич, есть еще задоришко на соколиную охоту? Поедем в ближние дни, ежели погода будет? А?.. Дивная ныне осень-то!..
— Задоришко-то, может, и есть, да где мне верхом носиться, ноги сдают совсем. Тяжко мне ныне и в седле сидеть и на стремена опираться… Бери с собой внука Митеньку… Вишь, он глаз с тобя не сводит…
— Возьму, возьму, — засмеялся государь, — а ты, Федор Василич, ежели скакать на охоте за борзыми птицами на коне не хочешь, скачи борзыми своими мыслями по землям зарубежным…
— Скачу по мере сил, государь. Ныне вот сбил и пымал одну из вражьих вестей, которая не хуже твоего лебедя.
— Дедушка! Когда же ты меня возьмешь на соколиную охоту? — нетерпеливо воскликнул внук Димитрий.
— В первый же погожий день, Митенька. Тогда и сокола тобе подарю, а Саввушка и сокольники все тобе укажут и расскажут, когда и как сокола на дичь с руки спущать…
Иван Васильевич ласково улыбнулся Митеньке, засиявшему от радости. Взглянув на государя, Курицын тихо и задумчиво проговорил:
— Днесь, в столь погожий денек, яз все необычными мыслями занят, которые не в голове, а в сердце родятся и, может, никому, опричь меня, не надобны… Все днешние радости и горести наши, государь, когда уходят далеко в прошлое, становятся для нас сладостным сном и томят душу, как в сказке, до слез своей светлой печалью…
— Люблю яз, Феденька, — так же задумчиво молвил Иван Васильевич, — наши беседы с тобой о высоких мыслях и чувствах, ласковых и свежих, как первые весенние деньки. Отдыхаем мы в такой светлой печали, забываем о зле человеческом.
Иван Васильевич помолчал и, усмехнувшись, добавил:
— Все же от суеты сует мира сего нам не отойти! Видать, «довлеет дневи злоба его»… Поведай же мне, какую ты весть ныне «заполевал» на полях иноземных?..
— Идет, государь, недобрый слух, — ответил дьяк Курицын, — будто великий князь литовский заедино с братьями, с королем Яном-Альбрехтом польским и Владиславом угорским, двинул полки свои на свояка твоего Стефана молдавского. Хотят они его с воеводства согнать, а на его стол поставить Сигизмунда, брата своего. Осадили они Сочаву, но не могут ее взять — так добре обороняет воевода Стефан стольный град свой.
Иван Васильевич мрачно и зло усмехнулся.
— Поклонятся еще нам и зять наш и круль польский Ян-Альбрехт, — сказал он жестко. — Баил яз тобе не единожды, что Менглы-Гирей важней мне зятя моего. Ляхи и Литва ничто сотворить Стефану злого не смогут. Не забыл, чаю, ты, что Крымская орда, по тайному приказу нашему, у ляхов на спине, яко рысь, сидит и с июля Литву зорит, жжет и полоны берет коло Винницы и Киева. Сам король и зять мой помогают нам в сем, желая отвратить глаза наши от войны их с моим свояком Стефаном молдавским. Они оба сеют слухи о грозных татарских нападениях и сим токмо страх на своих людей наводят.
— Как еще о сем сказать? Не будут ли слухи сии в пользу и зятю твоему? Обвинить он нас может перед иными государствами, что мы на него татар поганых насылаем?
— Не обвинит. У тобя ведь, Федор Василич, все его челобитья к нам в ларях хранятся, — ответил Иван Васильевич. — Опричь того, я верю, что Стефан-то и один с Литвой и ляхами управится. Великий он воевода и на ратном поле чудеса творить может, и полки его добре обучены. Турок и тех бивал не раз на ратном поле. Все, Феденька, идет добре, как нам надобно. Льется вода на нашу мельницу.
Иван Васильевич задумался и через некоторое время, обратясь к Курицыну, добавил:
— Все же для грядущей нам пользы пошли-ка к зятю боярина Петра Григорича Заболотского с братом твоим Иваном Волком и вели боярину Петру так сказать от моего имени князю Лександру: «Памятуючи с тобой о нашем докончании, наказываем мы ныне к тобе, чтобы ты, зять наш, на Стефана, воеводу молдавского, не ходил, а был бы с ним в мире, и Стефан хочет того, чтобы ты с ним был в мире, а на недруга — недруг».
— Добре, государь, исполню волю твою. Есть у меня еще и другая весть для тобя нежданная, — молвил Курицын, — добрая весть.
— Ну, сказывай, чем порадовать можешь? — ответил Иван Васильевич.
— Сестра твоя, государь, Анна Васильна, великая княгиня рязанская, извещает тобя, что через два дни на Москве будет…
— Добре. Рад яз повидать ее. Токмо почто яз ей спонадобился? Ты, Федор Василич, достань-ка из ларя на всяк случай все докончанья наши с Рязанью, а сестру в мои хоромы помести. Пусть принимает гостью невестка моя Оленушка, а внук Митенька едет навстречу бабке своей от Елены Стефановны, а с ним от меня пусть едет свою родную тетку встречать с великим почетом княжич Юрьюшка…
Проехав по Земляному городу от Покровской заставы, что у церкви Покрова, к Спасскому монастырю, где переправа через Москву-реку в Кожевники, у Вражка, Анна Васильевна, вдова великого князя рязанского, раздвинув в своей колымаге занавески, увидела, как на ладони, такой родной, с раннего детства знакомый Кремль, перекрестилась и заплакала. Так вся в слезах и вышла из колымаги навстречу к племянникам — родному и внучатому, Димитрию, обняла и поцеловала обоих, а благословив их, огляделась кругом и, улыбаясь, сквозь слезы, молвила:
— Яз, детки, узнала, носом почуяла, что мы в Кожевниках.
— А отсюда, баба Аннушка, мы еще раз Москву-реку переедем по новому мосту. Он на ладьях укреплен, у Чушковых ворот. Ты не бойсь, бабушка. Мост сей крепче прежнего, живого, что из бревен был цепями связан…
Вдруг Анна Васильевна широко раскрыла глаза и, крестясь, испуганно забормотала:
— Господи Исусе Христе! Владычица Пречистая! Не пожар ли у Монетного двора?!
— Что ты, что ты, тетушка Анна, — заговорил княжич Юрий Иванович, — сие не пожар. Сие дым от множества горнов и плавильных печей, в которых ныне много плавят серебра и меди на болванки. Из сих болванок рубли рубят. Округ старого и нового Монетного двора живут ныне литейщики, златокузнецы и чеканщики.
— Их так много тут живет, бабунька, — добавил внук Митенька, — что целую новую слободу построили — Новокузнецкую, с церковью Спаса Преображенья на Болвановии, с улицами Болвановками, Монетчиковыми, а горны для плавки день и ночь горят и дымят на монетных дворах.
— Отец сказывает, что великое множество изготовить надобно нам денег: гривен всяких золотых, больших и малых, рублей нарубить и полтин серебряных. Для всей Руси деньги нужны. Топерь никто, окромя Москвы, не смеет деньги бить… — пояснил княжич Юрий Иванович.
— И медных мелких денег тоже надобно и для хрестьян наших, и для сельского торга в рядках и рядочках, и было бы чем хрестьянам платить оброки и на что одежду покупать, а в городах для черных людей, ремесленников, также деньги нужны — харч и прочее покупать у мелких торговцев, — добавил Митя.
— Видать, много перемен на Москве ныне, — заметила княгиня Анна Васильевна. — И Пушечный двор, и деньги златые, серебряные, и Грановитая палата, и новые храмы Божьи построены… Вижу вот и новые стены каменные круг нашего Кремля. Дай Бог здоровья Ванюше, брату моему, государю великому всея Руси!
При этих словах она истово перекрестилась и, обратясь к племянникам, сказала:
— Ведите меня к брату моему в хоромы, челом бить хочу ему о многом.
Государь Иван Васильевич встретил сестру у себя во дворе перед красным крыльцом, обнял ее и поцеловал троекратно, потом отодвинул от себя и ласково молвил:
— Как ты, Аннушка, на покойную нашу матушку походишь…
Он снова крепко обнял ее, поцеловал и спросил:
— Как здоровье твое, Аннушка? Как Бог тобя милует?
— Милует еще, Ванюша. Токмо вот зять твой не жалует…
— Ну о сем, Аннушка, у меня в покоях побаим подробно. Там для тобя давно уж стол собран. Закусишь с дороги. Ну-ка, Юрьюшка и Митенька, помогите государыне на красное крыльцо взойти. Яз сам поведу ее в свои покои, а вы узлы и коробы, какие она укажет, дайте слугам нести в покои великой княгини Елены Стефановны, где Анна Васильевна гостить остановится.
Государь взял сестру об руку и повел к себе в трапезную, где ожидали его прихода великая княгиня Елена Стефановна, дьяк Курицын и дворецкий. При входе Анны Васильевны в трапезную все шумно приветствовали ее. Елена Стефановна подошла к великой княгине рязанской под благословение и горячо поцеловала ей руку.
Обрадованный и взволнованный, дьяк Курицын тоже подошел к Анне Васильевне и заговорил:
— Сколь годиков-то не виделись? Мыслю, больше двадцати, Аннуш… прости… великая государыня Анна Васильевна…
— Какая там «великая государыня», скажи просто — Аннушка, ведь с пеленок меня знал. Поди ко мне, яз тя в лоб поцелую…
Неожиданно вошел Саввушка и, почтительно поклонившись всем, сказал:
— К тобе, государь, боярин со срочным докладом…
Иван Васильевич, продолжая улыбаться, молвил сестре:
— Прошу к столу, яз же сей часец вернусь… Петр Василич, похлопочи, вели подавать кушанья…
Государь вышел вместе с Саввушкой и прямо прошел в свой покой. Там ждал его боярин Товарков. Поклонившись, боярин глухо произнес:
— Пришло время, государь, начать мне деять то, о чем тобя ранее извещал. Днесь же тоже надобно руку наложить на крамольников…
— Добре! — меняясь в лице, но твердо молвил Иван Васильевич. — Возьми за приставы и княгиню мою и сына Василья и держи в их же покоях. Прикажи никого к ним не впущать и не выпущать. Поставь стражу коло их покоев из моего полка под видом почетной стражи. Поиманных же шестерых крамольников закуй в железа и держи у собя на дворе за крепкой стражей, доколе яз о них поразмыслю. К концу обеда жду тобя, обо всем решим, как и что деять дальше…
Государь быстро вернулся в трапезную, где слуги уже расставили на столе напитки и закуски: блюда с мелкой жареной птицей, зайцев, жаренных на сковородках, с пареной репой, икру разных видов и большой подовой пирог с печенкой к горячим штям, изготовленный нарочито по вкусу Анны Васильевны.
Перекрестившись, Иван Васильевич сел на свое место. Весело подняв кубок, он сказал:
— За твое здоровье, Аннушка!..
Все чокнулись, а княжич Юрий, вспомнив, что сегодня у матери его, Софьи Фоминичны, за обедом будет любимое его кушанье — баклава, неуверенно обратился к отцу:
— Батюшка, яз пойду днесь обедать к матери? Там баклава будет.
Все засмеялись, а государь, улыбнувшись, сказал:
— Эх ты! Уж в воеводах ходишь, а на баклаву, яко малое дите, льстишься…
— А мне с Юрьюшкой можно идти? — робко спросил Митя.
— Нет, — сдвинув брови, молвил Иван Васильевич. — Яз утре прикажу поварам для тобя к обеду тоже баклаву изготовить.
Все опять рассмеялись. В дверях появился Саввушка. Не успел он слово вымолвить, как государь торопливо сказал ему вполголоса:
— Скажи боярину, пождет пусть, а лучше того, ежели он днесь к ужину ко мне придет. Скажи, гостья-де у меня — дорогая и любезная сестра моя Анна Васильна… А к ужину ждать буду его в своем покое…
Ивану Васильевичу, как и раньше в таких случаях, захотелось оттянуть время от решений грозных дел…
Анна Васильевна устала с дороги, и ужин был подан раньше чем обычно, на вечерней заре.
Встав из-за стола, государь пожелал сестре доброй ночи и добавил:
— А о том, Аннушка, как тобя от литовских обид охранить, утре с тобой Федор Василич подробно побаит, а после обеда мы обо всем втроем подумаем и все, что решим, скрепим с тобой новым договором. Сей же часец мне надобно у собя в покоях о важном срочном деле подумать. Утре-то пришлю за тобой Федора Василича.
Великая княгиня Елена Стефановна повела Анну Васильевну на свою половину, в особую опочивальню, нарочито для нее приготовленную. Иван же Васильевич, вновь простившись с сестрой и снохой, пошел на свою половину. Войдя к себе в покой, где Саввушка уже зажег свечи и масляный светильник, государь, не видя боярина Товаркова, нахмурил брови и резко спросил:
— Сказывал ты боярину, что яз к ужину его ждать буду? А яз вот поужинал, а его все нет.
Саввушка оробел и растерялся, но, быстро оправившись, сказал:
— Боярин-то сей часец будет. Ведь ужин-то ныне ранее был.
Государь усмехнулся:
— Верно. Ныне намного ранее ужинали. Иди, Саввушка, а прибудет боярин, веди его сюды и к нам никого не пущай…
Оставшись один, Иван Васильевич подошел к окну и широко открытыми, неподвижными глазами стал смотреть на багровую полосу угасающей зари…
— «Довлеет дневи злоба его», — прошептал он, вспоминая слова Священного Писания.
И было ему тяжко и казалось, будто какие-то толстые каменные стены наглухо окружили его в темноте, а сердце ноет и замирает. Он думал о тяготах служения государству, и мнилось ему, что-то огромное и властное душит его, угнетает все его мысли и чувства.
— Сие и есть государство! — прошептал он. — Будто сон грозный…
Он сжал свои руки и вполголоса хрипло проговорил:
— Когда же яз сослужу тобе всю свою службу и с радостью возопию: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко!»
Саввушка тихо отворил дверь и впустил боярина Товаркова. Иван Васильевич вздрогнул, но, взглянув на Ивана Федоровича, холодно спросил:
— Исполнил?
— Все наши решения записаны тут, — показал Товарков, кладя на стол грамоту, — а в сем свитке — все, что разведано при розыске.
— Свитка читать не буду. Про розыск мне все ведомо, а что тайным судом приговорено, прочти по грамоте.
— «Обыскав всех крамольников, — прочел Товарков, — тайный суд государя всея Руси Ивана Васильевича изведал, что введенный дьяк Большого дворца Федор Стромилов донес великой княгине Софье Фоминичне о решении государя пожаловать великим княжением Володимирским и Московским своего внука княжича Димитрия Ивановича. Убоясь сего, великая княгиня Софья приказала сыну, княжичу Василью, немедля созвать к собе всех ближних бояр на совет и, подумав с ними, отъехать в Литву со всем двором и полками, подобно князю Василью верейскому, под руку великого князя литовского. Совет из ближних Василью Ивановичу бояр одобрил сей умысел государыни, причем смоленский вотчинник Афанасий Яропкин предложил обменяться грамотами с наместником смоленским Станиславом Стромиловым, дабы тот помог Василью Ивановичу с двором и войском пробиться через русские заставы возле литовских рубежей. Боярок Руно, брат воеводы Ивана Димитриевича Руно, предложил захватить перед отъездом в Литву казны государевы и в Вологде и в Белоозере, а Шавье-Скрябину, сыну Ивана Ивановича Травина, из двора Софьи Фоминичны, вместе с сыном боярским Володимиром Елизаровичем Гусевым поручили учинить израду над князем Димитрием. Присутствующие на думе целовали крест в верности великой княгине Софье и сыну ее Василью. Совет бояр поручил князю Ивану Ивановичу Хрулю-Палецкому[383] лично снестись с воеводой смоленским Стромиловым и через него договориться от имени великой княгини Софьи и ее сына Василья о принятии их под руку великого князя литовского с получением по их достоинству вотчин в Литве.
Тайный суд государев решил шестерых из думы Василья Ивановича казнить смертной казнью на реке Москве пониже мосту: Афанасию Яропкину-Клепикову руки и ноги отсечь, а после голову ссечь. Боярку Рунову руки отсечь, а после ссечь голову. Прочим четырем: Гусеву, князю Палецкому, Щавье-Скрябину и Стромилову — головы ссечь, а иных виновных из детей боярских в тюрьмы вметать».
— Оставь у меня сию грамоту, — сказал государь.
— Доложу тобе еще нечто новое, — продолжал Товарков, — стража моя схватила двух баб лихих, которые пришли к княгине с зельем после того, как к ней была уже приставлена стража. Обыскав и допросив тех баб, узнал яз, что пришли они по зову Софьи Фоминичны…
— Лихих баб днесь ночью утопи ниже мосту, а тех, на кого сии бабы на розыске указывали, схвати и тоже обыщи и допроси, а после мне доложи. Поиманных же передай на решение тайному суду дополнительно к прежним… Ну, иди с Богом, Иван Федорыч…
На другой день, как только стало светать, Елена Стефановна вошла в свою трапезную, где служанки собирали уже стол к раннему завтраку. Приказав дворецкому подавать яства тотчас же, как придет великая княгиня Анна Васильевна, она подозвала к себе Глашу, старшую служанку, и сказала:
— Дойди в опочивальню к великой княгине Анне Васильне и, ежели она спит, не буди, пусть добре отдохнет, а ежели проснулась, помоги умыться, оболочиться и проведи ее сюды. Яз же пока сяду за пяльцы и буду шить пелену для нашего собора Благовещенья, которую начала уже вчера…
Когда в трапезную вошла Анна Васильевна, Елена Стефановна почтительно поздоровалась с теткой и усадила на самое почетное место. Анна Васильевна, наблюдая, какие подают кушанья, улыбнулась и спросила племянницу:
— Откуда ты, Оленушка, вызнала все, что яз люблю, и все вот собрала к завтраку?
— Сие все сам государь приказал.
Анна Васильевна, растроганная заботами старшего брата, отерла слезы, молвив:
— Все помнит братец мой милый, все помнит. Любит меня Ванюша мой, как в детстве моем любил, и ныне вот меня, как малое дитя, лакомит…
Она искренне взволновалась и, чтобы успокоиться, спросила Елену Стефановну:
— А что сие у тобя такое цветистое шьется в пяльцах?
— Сие, тетушка Анна Васильевна, яз пелену шью для нашего собора Благовещенья. Шью по рисунку иконописца, сына знаменитого Дионисия, которого государь больше всех иконописцев любит.
— А что, Оленушка, на сей пелене начертано?
— Обедня начертана на вербную неделю, а тут вот сам митрополит Симон, который обедню сию служит, — показала пальцем Елена Стефановна. — А тут вот, на левую сторону амвона, государь с моим Митей рядом. Похоже?[384]
— Вельми похожи все. Особливо братец Ванюша и внучек Митя. А сия вот будто Софья Фоминична, верно?
— Верно, тетушка! Верно, она и есть с дочками своими.
В это время вошел в трапезную Иван Васильевич в сопровождении дьяка Курицына. Он подошел к сестре, склонился к ней и, поцеловав ее в обе щеки, спросил:
— Ну, как спалось, Аннушка, в родных хоромах?
— Добре и крепко спала, яко в детстве своем.
— Почнем завтрак и выпьем за твое здоровье по чарке водки боярской. Наливай собе, Федор Василич, чокнемся с Аннушкой.
— И-и, что ты? Бог с тобой, Ванюша! Вы сами пейте какую хотите, а мне токмо меда или вина сладкого немного… Яз после трапезы хочу родителям нашим поклониться, панихиду отслужить отцу у Михаила-архангела, а матери с бабкой нашей — у Вознесенья.
— Ты вот, Аннушка, ко мне с панихидами, а яз к тобе со свадьбой. Чаю, дочка твоя уж заневестилась?
— Осемнадцать минуло, пора и замуж отдавать.
Иван Васильевич рассмеялся:
— Яз доброго жениха для ней сыскал. Ужотко покажу тобе князя Федора Иваныча Бельского, из князей литовских, но по вере — наш, православный. Отсел он к нам от Литвы, а жена там осталась, и ныне добрый он у меня воевода. Яз богатые вотчины ему дал: Демань, Мореву и много других.
— Поглядим, поглядим, подумаем, а может, и породнимся с твоей легкой руки, — ответила Анна Васильевна. — Добре, что он воевода, а яз тобе, Ванюша, челом бить о воеводе хотела. Одолел меня зять твой, князь Лександр. Зорит наши украйны, грабит, жжет, полоны берет. И хоша у тя с ним родство, много лиха он деет нам разбоем и наездами. Сколь людей до смерти перебил и полонов свел, и сказать без слез не могу. Сие лето вот из Мценска и Рыльска были литовские наезды. Наших детей боярских на сторожевнице побили и пограбили, а трех до смерти убили. И ты бы, брате, помог нам, учинил бы в сих делах управу: за побитые головы повелел бы заплатить, а взятых в полон отпустить, а взятое добро велел бы отдать, а лиходеев велел бы казнить, дабы впредь такого не было.
— Вот, Аннушка, воевода князь Бельский, у него свои добрые полки есть, ну и бери его зятем, а сам яз тобе касимовских татар дам, да и в Литву князю Лександру грамоту пошлю. Яз о сем уж с Федор Василичем думал и новое докончанье с Рязанью хочу с тобой обсудить. Долго ли еще на Москве побудешь?
— Долго! Ведь наделок дочке собрать надобно. Пошлю вот казначея со своим дворецким в ряды сурожские купить парчи, шелков, сукон для дочки, камней-самоцветов, колец, серег, обручей золотых и прочего от саженья всякого, да и от тобя жду подарков для родной племянницы, — добродушно рассмеялась Анна Васильевна.
— Подарок ей от меня будет! А опричь того, будет и подарок по твоему челобитью для всего рода князей рязанских. Ныне яз, яко государь всея Руси, сам боронить буду Рязань от Литвы, сам для сего все полки татарские тобе передам и добавлю еще из своих московских с лучшими воеводами. Про кормленье и жалованье мы все в докончанье запишем и скрепим крестоцелованьем с великим князем рязанским, с Иваном Василичем. Сие все свершим, а там можно с веселым пирком да за свадебку!
Вошел дворецкий и доложил, что для великой княгини Анны Васильевны по приказу ее подана колымага к красному крыльцу.
— Ну, поезжай, поезжай, Аннушка, помолись московским святыням! — сказал Иван Васильевич, целуя сестру. — Поклонись нашим родителям.
Как только ушла Анна Васильевна, Елена Стефановна быстрыми, решительными шагами приблизилась к государю и смело, глядя ему прямо в глаза, громко сказала:
— Государь! — Но вдруг заволновалась и спала с голоса: — Третьеводни общий друг наш, Федор Василич, передал мне о твоем решении поставить себе наследником сына моего Митеньку. Опричь того, пожелал ты, дабы мы все молились в храмах по обрядам грецкой православной веры, чтобы яз сама строго соблюдала сии обряды и Митю тому научала и остерегала бы его говорить при всех против Христа, против Святого Духа и Богородицы.
Иван Васильевич нахмурился, на мгновение перевел взгляд на дьяка Курицына, потом снова острым взглядом стал смотреть на сноху:
— Не веришь сему, дочка? Так поверь. Отныне даю приказ исполнять сие, а за ослушание и для-ради блага всей Руси никого не пожалею и никого не пощажу.
— Значит, государь, ты хочешь погрязнуть в невежестве церковном? — надменно спросила Елена Стефановна.
Иван Васильевич молчал и пронизывал гневным взглядом сноху.
— Хоша ты и дочь славного государя и вдова великого князя, но ништо ты, дочка, в государевых делах не разумеешь.
Елена Стефановна резко и нетерпеливо обернулась к свекру. Он заметил эту вспышку и добавил:
— Кипит в тобе, дочка, токмо пустая надменность да злоба. Высокоумие токмо в тобе, а не разум. Не разумеешь ты, Оленушка, что грозно вельми, когда народ не за государя, а против него… Самый грозный и сильный государь токмо тогда могуч, когда народ за него… Не разумеешь ты, дочка, что русские люди исстари православные и от веры отцов николи не отойдут ни на Руси, ни в Литве. А нашего разумения о Боге они николи не примут, почитая сие разумение за ересь, а нас — за еретиков. Княгиня моя Софья Фоминична сие добре разумеет и опирается открыто на духовных грецкого толка, на самых лукавых и хитрых, яко Иосиф волоцкий и Геннадий новгородский. Обоим же им помогает сам папа через монахов ордена святого Доминика и держит с ними крепкую связь, натравляя против нас. Не ведаешь, видать, Оленушка, и того, что нонешний митрополит Симон тоже против «еретиков», к которым причисляет нас с тобой и Федора Василича. Преклоняет Симон больше ухо свое к Иосифу волоцкому, чем к нам, а опричь того, и в государствовании он, как наибольший духовный вотчинник, норовит во всем княгине моей и Василью и всем боярам-вотчинникам. Не ведаешь ты и того, что великий князь литовский своих вотчинников дарит всякими подарками и обещает всем прибавки новых богатых вотчин и рабов и рабынь из разных православных полонов. Помысли, как же твой сын, будучи главой православного государства и стоя во главе русской православной церкви, сможет защищать в Литве грецкое православие, за которое стоит литовский народ и за которое токмо и захочет воевать с Литвой и ляхами наш русский народ? Где же он найдет опору против Софьи Фоминичны и Василья? Вороги наши разумеют все сие и ищут опоры среди наших ворогов в Москве и в Литве. Они уже злоумышляют против нас и готовят израду мне и Димитрию. Яз уже спешу грозно и борзо пресечь все их замыслы.
Государь замолчал. Руки его сильно дрожали, но, сдержав себя, он спокойно произнес:
— Ведай, Оленушка, пойду яз за Русь токмо заодно с народом своим, ибо уразумел, что всяк, кто волей или неволей будет против народа, заплатит своей кровью…
Обернувшись к Курицыну, государь сказал:
— Идем со мной, Федор Василич, новый договор с Рязанью писать, а после разъясни Оленушке-то, что из слов моих она не уразумела…
На второй день Рождества, двадцать шестого декабря, у государя на праздничном обеде были митрополит Симон, великая княгиня Анна Васильевна, князь Бельский Федор Иванович, вдовствующая княгиня Елена Стефановна с сыном Димитрием, сын государя Юрий Иванович, князья Патрикеевы, Ховрины, князь Семен Данилович Холмский и Курицын.
Когда все сели за столы и слуги стали разносить кушанья, в трапезную неожиданно вошел Саввушка. Приблизившись к государю, он тихо сказал:
— Государь, в покоях твоих ждет тобя вестник с тайным борзым донесением.
Иван Васильевич поспешно вышел из трапезной, сопровождаемый Саввушкой. Войдя в свой покой, он увидел молодого князя Василья Даниловича Холмского.
— Сказывай, князь Василий.
— Государь, на Москву идут полки сына князя Ивана Палецкого и брата Шавьи-Скрябина, по прозвищу Репей.
Иван Васильевич спросил:
— Как и пошто идут?
— Ратным походом, государь, идут, а пошто, еще не ведаю.
— А яз ведаю, — молвил Иван Васильевич. И, обратясь к Саввушке, приказал:
— Тайно скачи, Саввушка, к боярину Товаркову, пусть сей же миг будет у меня.
Иван Васильевич быстро подошел к своему столу, вынул из ящика грамоту с приговором тайного суда.
В это время в палату вошел Патрикеев с митрополитом Симоном. Оба они были сильно взволнованы. Иван Юрьевич, заикаясь, проговорил:
— Государь, к стенам Кремля подходят неведомые мне полки… Яз вывел на стены всю заставу московскую и поставил пушкарей с пушками и пищалями, дабы ратей тех в Москву никакой ценой не пропущать…
— Добре, Иване, а пропустишь — головой ответишь, — сурово сказал государь.
— Слушаю, державный!
Митрополит Симон, стоявший вместе с молодым князем Холмским вблизи государева стола, заметил грамоту с приговором тайного суда. Он хотел спросить Ивана Васильевича о приговоре, но в эту минуту вошел в покой боярин Товарков. Государь вздрогнул и сразу резко спросил:
— Ведаешь, Иван Федорыч?
— Все ведаю, государь…
Иван Васильевич резко схватил со стола грамоту с приговором и, протягивая ее митрополиту, приказал:
— Подпиши моим именем сие мое решение по приговору: «Утре казнить по решению суда шестерых злодеев, в приговоре сем поименованных: Афанасия Яропкина, Федора Стромилова, Владимира Гусева, князя Ивана Палецкого, Шавью-Травина, боярка Руно».
— Государь, пошто такая борзая и грозная казнь? — дрожащим от страха голосом спросил митрополит Симон.
— За злоумышления и сговор израду содеять мне и внуку и за воровство перед государем и за измену Руси.
— Сын мой, смягчи гнев свой, — робко продолжал митрополит. — Постриги злодеев, заточи в самое тесное заключение по дальним монастырям, дабы было им, христианам, время замолить грехи и спасти свои души…
— Отче, — сурово ответил государь, — ты вкупе с Иосифом волоцким да с Геннадием новгородским и прочими духовными молитесь Господу за души их грешные, а яз сам ведаю, как злодеев на земле карать надобно… — И, обратясь к Товаркову, добавил:
— Исполни, как написано. Князь Василий Холмский тобе в помочь.
Поглядев на князя Патрикеева, государь добавил:
— А ты, Иване, днесь через воевод оповести все московские полки о злодействе и о казни злодеев.
— Слушаю, государь…
Тысяча четыреста девяносто восьмого года, января пятого, после завтрака к государю Ивану Васильевичу явился боярин Товарков.
Перекрестясь истово на образа, он низко поклонился:
— Будь здрав, государь. По зову твоему.
Иван Васильевич был хмур и чем-то сильно расстроен. Суровое лицо его казалось окаменевшим, но боярин знал хорошо это лицо и, наблюдая за ним исподтишка, заметил, словно иногда легкой зыбью еле-еле проходили мелкие тонкие паутинки возле уголков глаз и губ, а в глазах чуть вспыхивали и гасли едва заметные отсветы, и от всего этого мерещилась на лице неясно скользящая ласка.
— Что, Иван Федорыч, Иордань на Москве-реке изделана? — неожиданно спросил Иван Васильевич.
Товарков, ничего не понимая, ответил с особой веселой поспешностью:
— Изделана, государь. Лучше прежнего изделана. Сыновья иконописца Дионисия разных ярких цветов доски и в воду и под лед клали!
Иван Васильевич еще неожиданней сказал с улыбкой:
— Сыми-ка сей ночью стражу свою и в хоромах сына Василья и в хоромах княгини, дабы все было, как прежде в Кремле бывало в сей праздник. Пусть дети наши поглядят на все…
Государь помолчал и добавил:
— И сестра моя, Аннушка, поглядит, детство свое на Москве вспомнит… Ну, с Богом, Иван Федорыч. Да, уходя от меня, скажи дворецкому, не забыл бы он белых голубей в клетках к водосвятию на Иордань прислать митрополиту, дабы их в небо пущать.
Конец января был холодный. Дули северные ветры, а накануне самого февраля налетели вьюги и метели с сугробами и снежными заносами. В лесах с треском обламывались от тяжести снега сучья у сосен, а в деревнях заносило снегом огороды, заметывало до самых крыш бани, хлевы и амбары и перекрывало заборы.
К третьему же февраля, на Симеона-богоприимца, все сразу стихло. Небо очистилось, заголубело чистой лазурью, сияющей золотыми отблесками солнца. Было уже тепло сидеть на завалинках и бревнах и подогревать себе спину и бока.
— Вот Бог дал, — говорили старики, кутаясь в бараньи тулупы, — февраль-бокогрей настал!..
В Москве тоже потеплело. Из хлевов и от разогретых заборов и бревен чуть тянуло теплинкой, и петухи звонко с утра до вечера пели или, надсаживаясь, яростно вторили крикливому кудахтанью кур.
В воскресенье, февраля четвертого с утра наступила оттепель и задолго еще до обеда с крыш крупными блестящими жемчужинами закапали капли. Потом, среди ясной и теплой тишины, неведомо откуда наплыла белая тучка и, постояв неподвижно над Москвой, распухла, как перина, и лопнула, а в воздухе, медленно кружась, запорхали белоснежные пушинки. Стало еще тише.
В это время торжественно загудели колокола во всех церквах, наполняя могучим медным ревом город и посады. Народ густыми толпами потянулся со всех сторон в Кремль, к Успенскому собору.
Государь Иван Васильевич в пышном царском облачении, сопровождаемый внуком Димитрием и всей своей семьей, окольничими, детьми боярскими в воинских кафтанах и всей своей дворцовой стражей, медленно двинулся к Успенью.
Сегодня в этом древнем и особо чтимом храме Иван Васильевич решил благословить и посадить на великое княжение внука своего Димитрия. Для чина венчания на царство посередине храма был приготовлен большой помост, какой ставится обычно при посвящении в митрополиты и архиепископы, но на этом помосте были поставлены три престола: для государя Ивана Васильевича, для внука его Димитрия и для митрополита. Ожидая государя, митрополит и весь священный собор облачились в праздничные ризы. Церковные служки принесли аналой, на котором лежали меховое наплечие — бармы, и царский венец — шапка Мономаха.
Когда государь с внуком вошли в церковь, начался молебен. По окончании пения тропарей митрополит и великий князь сели на свои престолы, а внук встал перед ними.
— Отче митрополит, — торжественно произнес Иван Васильевич, — Божьим изволением от наших прародителей, великих князей, и до сего времени установлено первому своему сыну давать великое княжение, и яз благословил великим княжением своего первого сына, Ивана Ивановича, при жизни своей, но Божьей волей сын мой преставился. У него же остался его первый сын Димитрий, и яз днесь внука Димитрия благословляю, при жизни моей, великим княжением Володимирским, Московским и Новгородским, и ты бы, отче, его благословил на сие великое княжение.
После этой речи государя митрополит повелел Димитрию воссесть на престол, благословил его и провозгласил:
— Господи Боже наш, царь царствующим! Как Ты помазал на царство царя Давида, так аз помазую на царство елеем радости Димитрия. Соблюди его, Господи, в непорочной православной вере, хранителем велений Твоих и святой соборной церкви, и ныне и присно и во веки веков!..
— Аминь! — пропел соборный хор.
Два архимандрита поднесли митрополиту бармы, которые он передал государю, а тот возложил их на плечи внука. Потом митрополит повелел подать шапку Мономаха. Приняв ее, он передал шапку государю. Иван Васильевич возложил шапку на голову внука, как знак верховной власти государя.
Из алтаря вышли дьяконы и провозгласили многолетие государю Ивану Васильевичу, а потом великому князю Димитрию Ивановичу.
Когда пропели многолетие, митрополит и весь священный собор с ним вместе земно поклонились обоим государям. Затем митрополит, обратясь к Ивану Васильевичу, торжественно поздравил его, сказав:
— Божьей милостью здравствуй на многие лета, православный царю Иоанне, великий князь всея Руси и самодержец!
Дьяконы снова вышли на амвон и пропели многолетие.
Затем митрополит обратился к Димитрию Ивановичу и сказал:
— Божьей милостью здравствуй на многие лета, господине, князь великий Димитрий Иванович, со своим государем и дедом, великим князем Иваном Василичем, самодержцем всея Руси!
Дьяконы опять пропели многолетие, а все дети Ивана Васильевича поклонились и поздравили обоих государей. За ними вслед, проходя мимо государей, кланялись и поздравляли бояре и весь народ, молившийся в храме.
По окончании поздравлений митрополит обратился с поучением к Димитрию Ивановичу, закончив его так:
— Сыне мой и господине, князь великий Димитрий! Имей послушание к своему государю и деду и имей попечение о всем православном христианстве, а мы тобя благословляем!
После митрополита сурово и твердо молвил внуку сам государь:
— Внук Димитрий! Яз пожаловал тобя и благословил великим княжением, и ты люби правду и суд правый, храни и защищай всех православных христиан!.. Прими от меня дары сии, из рода в род переходящие…
Государь Иван Васильевич брал драгоценности из рук казначея своего Ховрина и, передавая внуку, называл их:
— Се золотой наперсный крест с золотой цепью, парамшинский, который завещал мне родитель мой, великий князь московский Василий Василич… Сей пояс золотой с самоцветами и сия коробка сердоличная для великокняжеской печати тоже мне завещаны были родителем моим.
Государь благословил внука и поцеловал в лоб.
Началась литургия. Служил сам митрополит Симон.
По окончании обедни Димитрий Иванович в шапке Мономаха и в бармах пошел к выходу в сопровождении государевой семьи и всех бояр. В дверях князь Юрий Иванович осыпал Димитрия золотыми и серебряными деньгами.
Государь Иван Васильевич остался в храме один. Медленно, задумавшись, взошел он на амвон, подошел к царским вратам и, приложившись к иконе Христа, так же медленно вышел из церкви, сел в свою колымагу и поехал к дьяку Курицыну.
Густыми сыроватыми хлопьями шел снег и налипал шапками на столбах заборов. Мальчишки — одни веселой гурьбой катали шары из снега и лепили уродливых баб, другие еще шумливее играли в снежки. Увидя великокняжескую колымагу, они заробели и смолкли. Сунув руку в карман и нащупав деньги, Иван Васильевич захватил горсть медяков и бросил на укатанную санями дорогу. Мальчишки со всех углов бросились на добычу и вступили в такую отчаянную драку, что Саввушка, стоявший на запятках колымаги, не вытерпел и крикнул:
— Вот я вас кнутом, чертенят!
Старик, шедший по дороге, опираясь на палку, оглянулся и спросил:
— Никак ты, Саввушка! Куды едешь-то?
— Да к тобе, Федор Василич. Государь к тобе жалует.
— Эй ты, кологрив! Что ж к черному двору едешь? Поезжай в объезд мимо вон той часовенки, — крикнул вознице Курицын.
Колымага остановилась. Соскочив с запяток, Саввушка отворил дверцы и отодвинул занавеску. Государь, увидя Курицына, воскликнул весело:
— Ба, Федор Василич! Бают, на ловца и зверь бежит. Яз к тобе, а ты мне навстречу. Что ж ты с больными ногами пешком ходишь?
— А мне до Успенья недалече проходными-то дворами, потому яз пеш ранее тобя поспел. Днесь оттепель. Будто весной пахнуло, и пешочком пройти приятно. Вот яз с палочкой и заковылял к собе домой.
— Не обессудь, Федор Василич. Яз к тобе обедать.
— Рад такой чести, государь! Ну, яз сяду с тобой. Твой кологрив заплутался: вместо красного крыльца повез тя на черный двор, с другой стороны в сей переулок заехал.
Дьяк испытующе взглянул на государя и спросил:
— Что ж ты, государь, в такой день не со снохой и внуком обедаешь, а ко мне, старику, едешь? Опять нелады?
— Не разумеет она меня и высокоумничает, как и Патрикеевы. Будто сговорились.
Дьяк вздохнул и молвил:
— А может, и впрямь сговорились?
Государь не ответил, и они молча доехали до красного крыльца хором дьяка Курицына.
Обедал государь один на один со своим старым другом, отдельно от его семьи. Иван Васильевич был задумчив и вдруг проговорил:
— Митрополит ныне, венчая, ко времю сказал внуку, вернее, снохе моей: «Будь послушен деду!» Тяжко мне, Федя. Чую, не будет норовить мне внук-то…
— Да-а, государь! — мрачно промолвил Курицын. — Софья-то Фоминична умней твоей снохи. Да и свояк твой, господарь молдавский, мутит Елену Стефановну. Привык он государевы дела решать токмо силой да саблей, а не разумом.
— Феденька! Все мысли мои ведаешь ты…
Государь замолчал и опять задумался.
— А на Симона, государь, не очень-то полагайся, — продолжал Курицын. — Помни, что земли у него несколько тысяч сох. Наивеликий он у нас на Москве вотчинник. Не беднее Геннадия новгородского.
— Разумею все, Феденька, — сказал Иван Васильевич. — В государствовании всякая палка не токмо о двух концах, а, вопреки естеству своему, о четырех концах!.. Ныне вот мыслил яз, мы с тобой, и внук, и сноха, и Патрикеевы — все заедин будем, ан сноха не норовит мне, высокоумничает и внука высокоумием своим с пути сбивает.
Федор Васильевич из одной сулеи налил сладкой мальвазии себе и государю и произнес:
— Здоровье твое, государь!
— И твое, Феденька, — чокаясь, сказал Иван Васильевич. — Видел яз на венчании Симона-то, следил за ним и понял, что и он тоже некои мысли мои добре разумеет и не будет в борьбе с государством за церковные выгоды лезть на рожон, а потщится уступить малую часть церковных земель государству, дабы большую часть собственных земель сохранить за собой, и даже больше отдать земли не из московских церковных вотчин, а из новгородских.
Иван Васильевич замолчал и грустно посмотрел на Курицына.
— Сноха твоя Олена сего уразуметь не может и внука сбивает… Да и Патрикеевы сего не разумеют.
— Яз за воссоединение всех искони русских православных земель с нами, а Патрикеевы за мир с папой и с зятем моим Лександром, верным его слугой. Яз разумею, единая поддержка нам на Литве — православные по грецкому закону, а за что и в Литве стоят все русские князья и все русские селяне и черные люди. Яз при тобе о сем снохе Олене сказывал, а ты беседовал с ней?
— Не разумеет она, государь. Одно твердит: «Сие все невежество и суеверие!» Вопче, как ты сказываешь, «высокоумничает». А у меня есть еще, государь, вельми любопытные вести: жалобы на посла нашего к султану Баязету, на боярина Михайлу Плещеева. Жаловались турские вельможи Менглы-Гирею, что Михайла при представлении султану не падал ниц и не совершал никаких положенных обрядов, которые совершают все послы иноземных королей и даже послы самого германского кесаря. Вельми дерзок он. Непривычное для султана и для его турского двора было обращение Михайлы перед представлением Баязету: не захотел он говорить ни с кем из пашей и даже с самим великим визирем, а требовал токмо разговора от твоего имени с самим султаном. Так же надменно вел он собя, когда говорил с самим Баязетом. Но все же в конце беседы султан заявил, что хочет быть в дружбе и любви с московским государем и подписать докончанье о торговле. Мало того, Баязет подарил Михайле халат с своего плеча и мешочек с золотыми корабленниками, а боярин Плещеев подарка не принял и заявил, что у него своего всего в достатке и он ни в чем нужды не ведает…
— Добре, — одобрил государь, — ничем Михайла нам никакой нечести не учинил. А сам-то султан жаловался на посла?
— Жалоб от султана не было. Султан, отпустив с честью Плещеева, послал с ним к тобе своего посла и своих гостей-купцов, а в городе Путивле наместник зятя твоего, по имени Богдан Федорович, ни посла турского, ни русских гостей, ни заморских гостей, бывших с ним, как жалуется Плещеев, не пропустил. С Литвой зреет война, государь…
В тысяча четыреста девяносто девятом году, сентября первого, прислал Абдул-Летиф, казанский царь, борзую грамоту, что татарский князь Урак сговорился с Салтык-ханом, царевичем бывшей Золотой Орды, и идет на Казань войной. Абдул-Летиф просил у государя Ивана Васильевича быстрой помощи.
Государь тотчас же приказал набольшему воеводе Патрикееву послать в первых числах сентября к Казани конные полки, а воеводам быть по полкам: в большом полку — князю Семену Ивановичу Ряполовскому, в передовом полку — брату его двоюродному, князю Василию Рамадановскому, в правой руке — Семену Карпову, в левой руке — Андрею Коробову.
Через несколько дней после ухода полков на Казань как-то сразу поползли тревожные слухи о возможной войне с Литвой. Вести эти шли главным образом от русских и иноземных гостей-купцов повсюду, где они проезжали со своими товарами, а в Литве торговля почти замирала, и страх был и среди горожан и среди селян.
Все еще хорошо помнили набеги татар, наезды московских порубежных князей, разгромы городов, деревень, пожары, грабежи, уводы в полон и старались спрятать в надежных местах побольше харча: соленого свиного сала, солонины, чечевицы, проса, ржи и пшеницы в зерне и мукой; запасали льняное и конопляное масло, у немцев скупали соленую рыбу, сыр, оливковое масло и соль; запасали полушубки, сапоги, валенки; всяк запасал то, что мог. А на Руси в городах и селах жили, как прежде, но все же войны боялись.
Обо всем этом сообщил в одном из докладов своих государю дьяк Андрей Васильевич Майко в присутствии Курицына.
— А у меня есть и такие вести, — добавил Курицын, — что войны добивается папа и что всем литовцам о сем ведомо, особливо русским православным князьям. Нонешний папа Александр напустил на Литву много монахов разных орденов: ордена святого Бернара и особенно монахов ордена святого Доминика, сиречь инквизиторов. Некоим из них, например бискупу виленскому Альберту Войтеху, дал право светского меча.
— А что сие «право светского меча» означает?
— То означает, государь, что во всяком латыньском государстве инквизиторы вправе свершать свой суд над грешниками — врагами церкви — и требовать от государя предания их смертной казни, сжигая виновных на костре, — разъяснил Курицын и продолжал: — Ежели хочешь о сем лучше ведать, что на Литве сии монахи творят, прими к собе на доклад доброхотов наших: гостя литовского Якуба Шепель-Чижевского и шляхтича Яна Завишенца. Оба они со Смоленщины Андрей Федорыч, — обратился Курицын к дьяку Майко, — поведай с их слов, что они нам с тобой сказывали, и как ты их речи разумеешь, какую цену они стоят. Дело ли сказывают, или все пустобрех?
— Яз из их слов, государь, так разумею дела на Литве, — начал Майко, — папа Александр гораздо крепко жмет на зятя твоего и вельми не доволен им за уступки в допущении грецкого закона. И воздвигает в Литве гонения на православие, не считает православных христианами, требует вновь их крестить по обряду латыньской церкви. Сие вызывает смуту на Литве. Все православные хотят уйти из Литвы, отсесть под твою руку. Зять твой, боясь сего, всякие подарки стал дарить князьям и даже вотчинами оделяет русских князей, но сие не помогает…
Государь быстро перевел взгляд на Курицына:
— Пошто же княгиня Олена мне не пишет? Может, сего и нет?
— Не знаю, государь, пошто дочь твоя не пишет, — молвил Курицын, — но ведаю от других, через разных наших доброхотов и русских князей, что Альберт Войтех, епископ виленский, который имеет право светского меча, и униат Иосиф Болгаринович, нареченный митрополит литовский, были даже у дочери твоей и оба пытались самолично ее увещевать принять унию.
Государь метнул гневный взгляд на Курицына и приказал:
— Прошу тя, Федор Василич, добудь мне верную весть любой ценой от княгини Ольги. Учини вместе с дьяком Майко и всеми доброхотами нашими розыск о сем.
Тридцатого мая того же года дьяк Курицын получил наконец ту грамоту, которую ожидал давно с нетерпением. Он жадно схватил принесенный подъячим Щекиным небольшой столбец, зашитый в холст и запечатанный восковой печатью князя Бориса Михайловича Турени-Оболенского из Вязьмы.
С трудом разбирая печать, Курицын то приближал, то отдалял от своих глаз столбец, стараясь лучше разглядеть печать. Подьячий Щекин взволнованно и радостно подсказал своему дьяку:
— Из Вязьмы. От князя Турени-Оболенского…
Курицын перекрестился.
— Слава Богу, Алеша, — весело сказал он, — спори со столбца холст, и идем прямо без доклада к государю.
Иван Васильевич встретил старого дьяка с улыбкой.
— Вижу, Феденька, добрые вести принес. Сказывай…
— Вести от Елены Ивановны.
Иван Васильевич закусил губы и, несколько раз прерывисто вздохнув, глухо выговорил:
— От моей Оленушки!
— От ее, государь…
— Сама пишет али кто другой?
— Ее подьячий Федко Шестаков, приятель мой, из русских… православный, — ответил Курицын.
— Добре он надумал вести слать тобе через наместника в Вязьме, князя Туреню-Оболенского.
— И сей столбец через него мне с гонцом прислан, — молвил Курицын.
Медленно разворачивая столбец, дьяк стал читать:
— Федко-писарь пишет: «Княже и господине Борис Михайлыч! У нас в Вильне и по всей Литве пошла свара великая между латынянами и нашими христианами православными. Дьявол вселился в униатов: смоленского епископа Иосифа Болгариновича и его сродника Ивана Сапегу… Александр с ними вместе неволит Елену Ивановну в латыньскую веру… да и все христианство наше хотят порушить совсем… И государыню нашу Бог научил, да попомнила она науку государя, отца своего, и ответила им так: «Яз без воли государя всея Руси, отца моего, Ивана Васильевича не могу то учинить».
Иван Васильевич внимательно выслушал тайное письмо Федка Шестакова и тотчас приказал родичу своему, боярину Ивану Григорьевичу Мамонову, ехать в Литву и тайно передать Елене его приказ.
— Записывай, Андрей Федорыч, все, что сей часец сказывать будет нам государь, — молвил Курицын дьяку Майко.
— Ну, пиши княгине Олене, — начал государь. — «Яз тобя дал за великого князя Александра не просто, а с крепким наказом, да и князь Александр клятвенную грамоту нам дал, дабы тобе, нашей дочери, будучи за ним, доржать наш греческий закон, а ему тобя к рымскому никоторыми делы не нудить. И ты бы сама, дочка наша, памятовала Бога и доржала бы крепко греческий закон, а мужа своего не слушала. И придется тобе даже до крови или до самой смерти пострадать, а к латыньскому закону ты бы не приступала. Против же порушенья в Литве греческого закона мы хотим бороться наикрепко. Яз пошлю полки свои и буду биться сколь нам Бог поможет».
— А от меня же, — добавил дьяк Курицын, — передал бы челобитную моему приятелю Федору Шестакову, дабы он тайно известил о всем, что деет папа Александр в Литве против веры православной, какая свара там идет и как русские православные князья с их дворами и холопами против рымского закона борются. Да известил бы так же тайно, был ли у великого князя Александра посол от Стефана молдавского, и взял ли с ним мир князь литовский. Пусть вызнает, есть ли союз у князя Александра с братьями, сиречь с королем польским и королем угорским, и в дружбе ли сии короли со Стефаном молдавским. Пусть боярин Мамонов, по воле государя, вызнает про турского султана Баязета и про Менглы-Гирея крымского, мирны ли они с Польшей и с Литвой, а также не воевали ли турки зимой Польскую землю или весной, да и про огненный наряд пусть спросит: посылал ли султан в помочь Менглы-Гирею пушки и пищали к Киеву.
Государь выслушал все вопросы Курицына, одобрил их и сказал благосклонно:
— Все, Федор Василич, добре ты в вопросах своих указал. Более спрашивать не о чем. Токмо ты поспеши, отправь послом боярина Мамонова днесь же к зятю моему.
Наступили последние дни августа. В воздухе все больше и больше летало серебряной паутины, а у заборов дворцовых садов уже краснела рябина, опуская вниз тяжелые кисти ягод; в обобранном вишневом саду, в полувысохших кустах малинника и в сухом репейнике звонко посвистывали синицы, бойко чирикали чижи и важно прогуливались по ветвям и по садовым дорожкам красногрудые снегири, позванивая, как бубенчики: «Взумм-взумм, взумм-взумм!»
Государь, идя вдоль высокого забора своего сада, услышал, как во двор, глухо гремя колесами по деревянному настилу, въехала тяжелая колымага. По стуку копыт можно было полагать, что упряжка в шесть коней, с двумя кологривами. Слышно было еще, как за колымагой проскакал верховой.
Старый государь медленно направился к садовой калитке, у которой неожиданно встретил дьяка Курицына.
— Будь здрав, государь, — поклонился дьяк. — Прости, без зова к тобе.
— Будь здрав и ты, Федор Василич! — ответил Иван Васильевич.
— Послы, государь, прибыли от зятя твоего: маршалок Станислав Глебович Кишка и писарь Иван Сапега, — доложил Курицын.
— Пошто присланы? — спросил Иван Васильевич.
Дьяк Курицын рассмеялся и молвил:
— Надумал, вишь, зять твой с братьями своими заступиться за кого?! За Стефана молдавского против султана турского! И тобе честь оказывает, предлагает принять участие в сем деле.
Иван Васильевич тоже рассмеялся и молвил:
— Знает зять, где взять, чужими руками жар загребать хочет. Стефан-то один на один с султанами управлялся, да и у нас ратной силы не занимать стать.
— Далее, — продолжал дьяк, — князь Александр требует, неведомо почему, дабы ты Киев со всеми пригородами в докончательную грамоту вписал на его имя. Либо дал бы ему особо на сие дополнительную грамоту, не вздумал бы вписать, как Вязьму и другие города, на свое имя.
— Объестся! — засмеялся Иван Васильевич. — Брюхо заболит.
— Прости, государь, — заметил дьяк, — но яз мыслю, с таким посольством тобе баить негоже и невместно. И яз так решил: ежели будет воля твоя, на речи послов отвечать Ховрину, мне и другим нашим дьякам. Кому же и о чем нам говорить — ты сам повелишь. Забыл еще сказать, зять-то еще тобе баит, что ты нарушил с ним докончанье: ему велишь быть в мире с Менглы-Гиреем, а сам Менглы-Гирея напущаешь на Литву.
— Ишь как ловко придумал, — молвил государь.
— Маршалка яз не ведаю, а Ивашка Сапега так же крамолит, как и Иван Фрязин, — и нашим и вашим. Двурушник!..
Государь быстрыми шагами направился в свои хоромы, распорядившись:
— Веди послов в соседний покой с моей трапезной. Яз потом пошлю за тобой Саввушку.
Когда Курицын прочел в присутствии казначея Ховрина, дьяка Мамырева, дьяка Майко и окольничих верительную грамоту великого князя литовского и передал подробное содержание челобитья послов Кишки и Сапеги, государь сказал:
— Яз сам с послами баить не буду. Вы все слышали. А мои ответы им таковы. Пусть первым отмолвит маршалку Станиславу боярин Ховрин:
«Мы со Стефаном-воеводой в свойстве и в одиночестве, а коли будет весть от самого Стефана, что на него турки идут и ему нужна наша помочь, и мы пойдем за православие против поганства».
Вторым пусть говорит Ивану Сапеге Курицын:
«И ты, Ивашка, сказывал, что в нашем докончанье с литовским великим князем Киев и пригороды и волости киевские не вписаны. Зять наш сам с нами не хочет доброго пожитья: насылает на нас ордынских царевичей, а дочерь нашу нудит к рымскому закону. Гораздо ли и лепо ли сие?»
А дьяку Майко сказать зятю:
«Так же не гораздо чинит зять мой, насылая на Крым ордынских царевичей, на что жалуется мне хан Менглы-Гирей. Какому же добру между нами быть, ежели мой зять одиначится с нашими недругами и свои клятвенные грамоты о греческом законе не исполняет?»
Потом говорить еще от моего имени дьяку Даниле Мамыреву о двух немцах — Наймбольте Вингольте и Мартыне Боксе, которые из ливонской земли ехали в свейскую землю, не просячи у меня проезду; сих немцев Яков Захарьич, наместник новгородский, поймал и к нам прислал, яко лазутчиков. Ныне же великий князь тех немцев называет «своими». Гораздо ли зять мой деял, посылая во время нашей рати со свеями тайно от нас «своих» людей к нашим ворогам?
Больше ни о чем с послами не говорить, а баить токмо о том, писала бы мне о здравии своем дочь моя, великая княгиня литовская. Пусть едут с Богом послы и немцы восвояси, а приставом дай им Третьяка Михайлыча Синие Губы.
Все вышли от государя, но Иван Васильевич взглядом задержал дьяка Курицына.
— Пришло время, Федор Василич! Собирай все нужное для складной грамоты князю литовскому да пришли ко мне сей часец молодого Холмского, князя Василья Данилыча…
— Дозволь, государь, еще молвить. О Казани яз тобе сказывал, ныне весть есть: шибанский царевич Агалакхан и проклятый Урак на Казань напали, а сей, прости, сопляк, царь Абдул-Летиф, забоялся, яко щенок волков, — плачется, скулит, помощи просит, тобе к ногам жмется…
— Добре, — сказал Иван Васильевич, здороваясь с вошедшим князем Василием Холмским. — Легок на помине!..
— Прости, государь, — кланяясь, сказал Холмский, — без зова, — и, взглянув на Курицына, добавил: — О Казани ведаешь?
— Ведаю, — ответил государь. — Без зова ты, но ко времю пришел. Татар без урока оставлять нельзя. Пошли-ка ты под Казань князя Ивана Александрыча Барбашу-Суждальского с его судовой ратью, да Михайлу Костянтиныча Беззубцева, сына старого воеводы. А по полкам у них пусть будут: в большом полку — князь Иван Барабаш, в передовом — Михайла Беззубцев, в правой руке — Семен Карпов, он в декабре ныне уж на Казань ходил, знает, где идти, и Андрей Василич Сабуров, окольничий мой, — в левой руке. В конной рати пойдет князь Федор Иваныч Бельский. При полках у него быть: в передовом — князь Семену Иванычу Стародубскому, в правой руке — Юрью Захарычу, в левой руке — Димитрию Василичу Шеину, в Сторожевом полку — Петру Семенычу Лобану-Ряполовскому, сыну Семена Иваныча, сиречь внуку князя Ивана Юрьича Патрикеева, — пусть на боевое крещение пойдет.
И, оборотясь к Курицыну, государь продолжил:
— Придется Летифа с престола сымать: глуп и труслив. Временно посадим паки Махмет-Эминя. Хоша хрен редьки не слаще, но пока более некого. Нужен нам еще Менглы-Гирей. Кстати. Василь Данилыч, — обратился государь к Холмскому, — прихвати заодно с Казанью-то и Югорскую землю и вогуличей. Пошли к ним воевод — князей Семена Курбского, князя Петра Ушатого да Василья Боженкова и другого Василья, — как его там? — Бражника-Заболотского. Пусть-ка они позлей югорчан да вогуличей потреплют да серебра да пушнины поболее для казны возьмут. Для сего им более трех тысяч воев не понадобится. Собери сих из наших устюжан, вятчан, двинян, пинежан, вологжан и других.
Государь подошел к Холмскому:
— Да вот что: приходи ко мне в ближние дни с чертежами ратными, о главном побаим. К войне с Литвой готовиться надобно.
На этом государь отпустил воеводу и дьяка.
В последних числах января тысяча четыреста девяносто девятого года в трапезной государя собралась малая дума, потрясенная грозной опалой ближних родичей Ивана Васильевича — семьи Патрикеевых и князя Семена Ряполовского. На думу собрались знатный боярин Михаил Андреевич Плещеев, митрополит Симон, князь Василий Данилович Холмский и игумен Митрофан, духовник государя.
Когда государь в страшной ярости, сопровождаемый дрожавшим от страха дьяком Майко, ворвался в свою трапезную, все вскочили с мест и стояли, не смея вымолвить слова.
— Крамола в государстве Московском! — закричал Иван Васильевич. — Хочу ссечь головы главным крамольникам и ворогам государства — Патрикееву с сыновьями и зятю его, князю Семену Ряполовскому…
Все побледнели, и никто не мог вымолвить слова, и только старый боярин Михаил Андреевич Плещеев, спокойно глядя прямо в лицо государю, громко сказал:
— Нет чести для государства так казнить своих кровных. Укажи нам, что содеяли крамольники. Потом подумаем все вместе…
Глаза государя засверкали от ярости. Он так ударил в каменный пол посохом, что посох переломился. Отшвырнув ногой обломки, Иван Васильевич взял себя в руки.
— Ты хочешь знать, пошто казнить их велю, так знай: грамота их перехвачена. Все они, крамольники, упредить хотели князя литовского, что внуки опальных русских князей Шемяки, Боровского да Ивана можайского хотят отсесть от него с вотчинами, с их дворами и полками под мою руку. Патрикеевы-то по высокоумию своему против войны с Литвой. Виноватее всех Семен Ряполовский. Какие же они верные мне слуги?
— Челом бью, государь, и печалуюсь за кровных твоих, — молвил митрополит Симон, — ибо при отце твоем много старались они для рода твоего, вместе с отцом твоим ходили на Шемяку и против других ворогов. Сыне мой и государь, смягчи гнев свой, постриги их в монастырь, яко постриг ты Константина Палеолога, дядю своей великой княгини.
Иван Васильевич взглянул на Плещеева и глухо молвил:
— Спасибо тобе, Михайла Андреич, за добрую встречу, а тобе, отче Симон, за твое челобитье. Пусть по-твоему будет: Патрикеевых всех по разным монастырям постричь и заточить, а Ряполовскому голову ссечь пятого февраля на льду Москвы-реки, чтобы другим высокоумцам неповадно было крамолу чинить…
В тысяча пятисотом году Пасха пришлась апреля девятнадцатого, и государь Иван Васильевич слушал заутреню у себя в соборе Благовещенья, а разговляться после обедни поехал в Красное село, в свою семью. За столом была его великая княгиня Софья Фоминична, все дети, сноха Елена Стефановна, внук Димитрий и даже дочь Феодосия с мужем своим, князем Василием Даниловичем Холмским и с братом его, князем Семеном Даниловичем.
Трапеза была богато собрана. На столе были свяченые куличи и пасхи из творога, крашеные яйца, запеченные свиные окорока, заливной холодный поросенок с хреном, жареные гуси и лебеди, зайцы, жаренные на сковородках, с пареной репой, моченые яблоки с брусникой для жарких, сласти всякие: винные ягоды, сухое варенье, конфеты. Стояли жбаны с медами, водки разные в сулеях и вина заморские — сухие и сладкие; кувшины с пивом немецким, холодный хлебный квас с мятой и изюмом, и даже был подан горячий сбитень…
Столом распоряжался старый дворецкий, брат покойной Дарьюшки, Данила Константинович. По правую руку государя сидела Софья Фоминична, по левую — митрополит Симон, а за ним — внук Димитрий с матерью. Рядом с Софьей Фоминичной сидел сын Василий, а за ним — все дети по старшинству.
— Отче святый, — обратился государь к митрополиту, — ныне принес мне вести сын мой Василий, что теснят православных латинцы, как ни при отцах наших, ни при дедах и ни при нас николи еще не бывало. На прошлой седмице пришел к нам Семен Бельский, отсев от Литвы с двумя братьями, за ним пришли князья Масальские, князья Хотетовские, а теперь повалили бояре Мценские, Серпейские, князья Трубчевские, и даже внуки бывших наших ворогов, князья Можаич и Шемячич, и те отсели к нам вместе с боярином Граборуковым, который даже дворец свой оставил в Рошском повете. Рым и Литва против Руси поднялись, и хочу яз, отче, побороться с ними за православную веру на Литве с зятем своим, сколько Бог поможет.
— Добре, государь и сыне мой! — горячо отозвался митрополит. — Порадей о греческом законе против униатов.
— Вы же, отцы духовные, — молвил государь, — молитесь усердно о победе над еретиками, да и сами от собя нам помочь окажите в борьбе за греческий закон. Понадобятся харчи великие воям, корм коням и серебро и золото на оружие. Посему, отче, посещу тобя яз на святой еще раз вместе с дьяком Курицыным. Мы побаим с тобой подробно, сколь еще вотчин монастырских и церковных можно взять для раздачи военным помещикам.
— Сие, государь, как священный собор решит, — ответил митрополит уклончиво.
Государь нахмурился и сказал строго:
— Собор собором, а яз, государь всея Руси, не могу государственные дела откладывать, особливо в сие ратное время, когда нам надобно вборзе защищать свою веру православную и нашу святую церковь…
— Право мыслишь, государь и сыне мой, — сказал митрополит, — коли такие трудные дела, то и аз согласен, а посему буду ждать твоего прихода с дьяком Курицыным; все вместе урядим, и аз благословляю сие святое дело.
На четвертый день Пасхи, апреля двадцать третьего, в палату государя вошел старший сын его, Василий Иванович.
— Здравствуй, государь-батюшка, — сказал он, низко кланяясь и почтительно целуя руку отцу.
— Здравствуй, сынок! — ответил государь и, медленно оглядев его, спросил: — Пошто пришел?
— Пожаловал ты меня, государь-батюшка, княжеством Новгородским и Псковским, но сии земли меня не признают, не хотят мне платить дани и судебные пошлины. А степенный посадник Яков Афанасьич Брюхатый запретил архиепископу Геннадию поминать мое имя в ектенье как имя великого князя, и послали псковичи послов — просить тобя: был бы у них великим князем тот, кто сей часец и на Москве великий князь и государь.
Иван Васильевич впервые увидел сына уже взрослым, но не почувствовал той радости, какую испытывал раньше, когда приходил к нему по какому-нибудь делу покойный сын его Иван Иванович. Уж очень Василий был похож на дядю своего, Андрея, царевича греческого: та же вкрадчивость в движениях и такой же алчный, будто голодный, блеск черных глаз.
Не был по душе ему сын Василий. Вспомнилось ему, как царевич Андрей предлагал купить у него цареградскую корону и сколько было тогда алчности в его таких же, как и сына Василия, глазах.
«Яблочко от яблоньки недалеко падает!» — продолжал он свою мысль. — Вот и Василий первое, что вспомнил, — свои псковские доходы: дани и судебные пошлины».
Иван Васильевич усмехнулся и сказал вслух:
— Добре, добре, сынок! О делах твоих псковских побаим с Курицыным, которого жду вот сей часец, а ты приглядись к сынам его. Они, может, и тобе служить будут. А будут они тобе служить так же верно, как служил и служит мне их отец.
Вошел с трудом Курицын, поддерживаемый сыновьями и сопровождаемый дьяком Майко. Курицын, поклонившись, сказал:
— Будь здрав, государь! По приказу твоему. Прислал зять твой послом к тобе маршалка Станислава Кишку, а с ним писаря Федора Григорича Толстого…
— Какие у зятя моего ныне затеи? — спросил насмешливо государь.
— Ныне, вишь, требует он выдать ему головой всех отсевших от него князей. Перечисли-ка, Андрей Федорыч, сих князей по своей записке, — сказал Курицын.
— Он требует выдать ему головой князей Бельских, — начал дьяк Майко, — князей Хотетовских, Трубчевских и Масальских, а также бояр Серпейских, Мценских, Граборукова, и даже князей Семена Можаича и Василья Шемячича, и много других князей и бояр.
Иван Васильевич нахмурился.
— И-ишь их сколько, и все к нам! Словно плотину прорвало! — молвил государь.
— Истинно, словно плотину, — подтвердил Курицын, — а все по то к нам идут, что папа Александр совсем хочет веру православную на Литве порушить…
— А мы, Федор Василич, — весело воскликнул государь, — порушим униатство! Сим предателям веры православной нашего греческого закона и папе окончательно руки обрубим, чтобы не тянулись куда не след. Мы его и в Рыме достанем. Ныне вот других слуг его, ливонские земли, не хуже свейских земель и ганзейских городов полоним и разорим, из края в край с огнем и мечом пройдем, а папские доходы через Ганзу и всякие церковные десятины в свои руки возьмем. Будет его святейшество еще нам челом бить.
— Истинно, государь! — молвил Курицын. — По нашим вестям от доброхотов наших предупреждает уж папа своих слуг литовских, ливонских и других, дабы мягче были с тобой, дабы не лишиться твоей помощи против турского султана, а от доброхотов рымских и германских мне ведомо, что кесарь германский не менее папы боится султана турского, а нам султан Баязет друг и чтит тобя более кесаря и папы. Их он совсем не боится.
Иван Васильевич видел, как глаза сына Василья становились круглыми от удивления. Василий не ожидал увидеть такую силу Москвы и такую властную уверенность отца, который словно играет венцами государей и папской тиарой.
Помолчав, государь обратился к дьяку Курицыну:
— Федор Василич, как ты ведаешь, татар мы уже наказываем под Казанью и в Диком Поле за то, что слушали папу и его слугу — князя литовского Александра. На сих днях еще крепче наказывать будем Литву и зятя моего. Потом в сие же время начнем зорить и полонить Ливонию и Ганзу. Ты, Федор Василич, как отпущу тя, пришли ко мне набольшего воеводу, князя Василья Холмского. Яз с ним вместе да с сыном Васильем подумаем о всех походах. А днесь прошу, побай с послами, мне с ними невместно баить.
— Истинно, невместно тобе баить через слуг папы, — сказал Курицын. — Ежели папе нужно тобе челом бить, пусть сам к тобе шлет своих легатов из кардиналов. — Федор Василич, скажи Станиславу Кишке и Федору Толстому, пусть они от меня скажут великому князю своему. «Да, верно — противно[385] нашему докончанью яз принял к собе князей Бельских и прочих с дворами их и холопами, ибо ты принуждаешь их к латыньству. А яз предупреждаю тобя, дабы ты в земли их и в села не вступался сам и людям своим запретил вступаться. Ты оправдываешься, что никого не принуждаешь к латыньству, а сам по приказу папы велишь перекрещивать православных по рымскому обряду. Сие надругательство над православными, невзирая на приказы папы, прекрати, не то яз приму свои меры и с полками своими пойду по всем землям слуг папы огнем и мечом. О сем поразмысли».
Обратясь к дьяку Курицыну, государь резко спросил:
— Присоветуй, Федор Василич, когда и как мне казнить псковичей за ослушанье?
Василий Иванович заробел и, неловко вытянув шею, смотрел в рот дьяку Курицыну и ждал, что тот скажет.
— Державный государь, — ответил Курицын, — прости мя, но пред такими делами, как война с Литвой, война с ливонскими немцами, с Ганзой, при начавшейся уже рати с Казанью и степными татарами, псковское ослушанье — малое дело. Можно пождать.
— Так вот, Василий, верно: дело сие не спешно! — сказал государь, обращаясь к сыну. — Прикажи-ка пока взять псковских послов за приставы, а когда сему придет время, решение будет.
— Спасибо тобе, Федор Василич, за совет. Иди с Богом и шли сей часец ко мне Холмского. Не забудь токмо изготовить к первому мая складную грамоту великому князю Александру Казимировичу. Вместе с тобой еще о ней подумаем, и ежели будет ладно написано, прикажу митрополиту подписать, а ты привесишь печать мою и пошлешь с верющей грамотой к зятю моему в Вильну.
— Государь, князь Холмский ждет тобя в трапезной, — сообщил Саввушка. — Пришел по приказу твоему.
— Передай князю, что яз сей часец приду с сыном Васильем завтракать. Пусть ждет…
Государь вошел в трапезную с сыном своим Василием Ивановичем. Князь Холмский встал им навстречу.
— Будь здрав, государь! По зову твоему, — сказал Холмский, раскладывая на столе военные карты. — Ратные чертежи сии, согласно повелению твоему, мной с воеводами подробно начертаны.
Иван Васильевич опытным взглядом окинул разложенные карты.
— Добре изделано, — заметил он и добавил: — С походом тя, Василь Данилыч! Топерь вкратце побаим, когда и куды полки слать. Складная грамота великому князю литовскому Александру будет послана первого мая. По чертежам твоим вижу, городы намечены верно по всем трем направлениям, которые яз тобе указал. Посему все свое войско раздели на три части. Пусть каждая часть займет к третьему мая на Литве места, дабы третьего мая враз начать ратный поход по всем трем направлениям. Первое направление — Мстиславль, Рославль, Ельня, Дорогобуж. Рать ведут племянники мои, князья волоцкие, Федор и Иван Борисовичи. При них воевода Андрей Федорыч Челядкин со своими пятью полками и со знаменем великого князя и государя всея Руси, а всего у князей Борисовичей десять полков. Вторая рать — к Дорогобужу. На Митьково поле идет рать сборная под началом Юрья Захарыча Захарьина-Кошкина, воеводы новгородского, который в большом полку. В передовом полку у него Иван Василич Шадра Вель-Эминев, сын Махмет-Эминя, бывшего царя казанского, с ним Василий и Володимир Туреня-Оболенские, вяземские наместники. В правой руке у него Федор Иваныч Стрига-Оболенский и князь Иван Василич Хованский-Ушак, воевода князя Федора, племянника моего. В левой руке — Петр Иваныч Жито и Обляз Вель-Эминев, воевода другого Борисыча, Ивана. Третье направление — на полдень: Новгород-Северский, Брянск, Черниговщина, Путивль. Сюды пойдет сводная рать под началом воеводы Якова Захарьича Захарьина-Кошкина. У него в передовом полку Иван Михайлыч Репня-Оболенский, в правой руке — князь Тимофей Тростенский, в левой руке — Василий Семенович Ряполовский, второй сын Семена Иваныча Хрипуна-Ряполовского, сиречь внук князя Ивана Юрьича Патрикеева, — для него сие тоже первое боевое крещение. В Сторожевом полку — Петр Михайлыч Плещеев. Главным воеводой над всеми ратями в войне с Литвой — князь Данила Щеня-Патрикеев, а с ним Семен Иваныч Стародубский, внук Ивана Можаича, и Василь Шемячич, внук Димитрия Шемяки. Оба с полками своими.
Василий Иванович с напряженным вниманием слушал отца, стараясь его понять, и так же напряженно вглядывался в военные карты, но все же ясно не мог себе представить, что будет происходить на войне и как это связывается с тем, что начертано на военных картах. Не понимал он, как, сидя за столом, можно представить начало и развитие боя, как посылать подмогу полкам, как рассчитать, за какое время эта подмога придет, и как понять, что пришедшая к неприятелю подмога не успела оказать нужной помощи.
Вообще ничего он ясно себе не представлял.
Молодой набольший воевода высказывал свои намерения и мнения, а старый государь иногда порицал, иногда одобрял его. Это вызывало у Василия Ивановича почтение не только к отцу, но и к молодому воеводе, который так быстро схватывал распоряжения государя по боевым передвижениям полков и искренне восторгался смелостью и неожиданностью этих распоряжений.
Иван Васильевич устал. Взглянув на сына и на воеводу, он увидел, что и они тоже устали.
— Ну, мои Васильи, вижу, замаял вас. Попейте-ка меду да закусите. Мне надобно кой с кем о ливонских немцах побаить, а ты, Василь Данилыч, покажи сыну моему ратные чертежи и разъясни, как и что на них обозначено. Приметил яз, что не все сын мой разумеет, что на них видит. Да вот еще, Василь Данилыч, ты днесь же собери воевод, скажи им: сии ратные чертежи яз утвердил и приказываю подумать вместе с тобой, как на деле по ним бои вести, какие поправки изделать, ежели река, или лес, или топь, или что другое неточно указано, а также проверить длину всех дорог в верстах, отметить холмы, овраги, где земля глинистая, а где песчаная. Да, кстати, ответь мне: который берег Днепра круче, и где вдоль берегов его есть болота, и где впадает река Ведроша?
— Ведроша, государь, вельми малая речонка, — ответил князь Холмский, — впадает в Днепр ниже Дорогобужа на пять верст, у самого Митькова поля. По всей Смоленщине Днепр течет через леса и болота. Правый его берег выше, чем левый, но у Дорогобужа правый берег у него отлогий, не выше полсажени. По борзым грамотам мне ведомо: наши полки уже двинулись по указанным тобой направлениям, а сводная рать, что ведет Юрий Захарыч, уже приближается к Дорогобужу.
— Разметь все ночлеги, — продолжал государь, — водопои и прочее. Воеводы сами знают, что им важно. Ну, с Богом! Яз пошел в свой покой, где ждет меня дьяк.
Когда государь вышел, Василий Иванович нерешительно спросил молодого воеводу:
— Ты все уразумел, что государь-батюшка тобе сказывал?
— А как же не уразуметь? Ни один воевода о своих делах так ясно и точно не сказывает, опричь нашего государя. Его всяк уразумеет: и воевода и самый простой конник, — ответил князь Холмский.
Мая седьмого в неурочный послеобеденный час прискакал к государю сам набольший воевода князь Василий Данилович Холмский и на заявление дворецкого, что Иван Васильевич лег опочивать, громко потребовал непременно доложить о себе государю.
— Борзые грамоты из Дорогобужа, — сказал он нарочито громко.
Из-за дверей послышался взволнованный, но ясный возглас государя:
— Входи, князь Василий, входи!
Дверь отворилась, и князь Холмский увидел государя сидящим на пристенной скамье в длинной белой шелковой рубахе и в сафьяновых ичигах на босу ногу, а рядом с ним стоял старший сын Василий.
— Упредил литовцев-то воевода наш Юрий Захарыч, — начал набольший воевода. — Третьеводни Дорогобуж взял. Топерь на Митьковом поле, возле Ведроши, к бою свои полки наряжает, а брат его, Яков Захарыч, захватил Брянск того же дни, поимал воеводу и наместника брянского, пана Станислава Бартошевича и бискупа брянского и послал их к тобе под стражей на Москву. Полки других воевод спешно идут по путям, которые ты указал им, а всего на Ведрошу идет не менее сорока тысяч воев.
Государь быстро поднялся со скамьи, обнял князя Холмского и поцеловал в лоб:
— Спасибо, князь Василий, добре нарядил ты вестову службу!
Молодой воевода вспыхнул, и слезы брызнули у него из глаз. В смущении он не нашелся, что ответить государю, и пробормотал:
— Прости, государь, что пришел без зова твоего.
— А ты с такими вестями почаще приходи не токмо без зова, а даже ночью буди меня… Ну, с Богом! Иди, следи за Ведрошью.
А затем, обратясь к Василию Ивановичу, спросил:
— А ты, сынок, тот раз баил с Василь Данилычем о ратных хартиях?
— Баил, государь-батюшка. И сей вот часец по докладу его уразумел, как можно следить за всем походом литовским, сидя в Москве.
— Добре, сынок, что и сие малое ты уразумел, а ведь при государствовании все чужеземные государства знать надобно: чем они живут, что хотят, какие у них меж собой дела, с кем выгодней в союзе быть и в дружбе. Ведь бывает и так, что добрая война лучше худого мира, вроде моего «мира» с зятем Лександрой литовским. И яз без него обойтись могу, и он без меня может, ништо нас не связывает. Яз еще до великого своего княжения сам уразумел, что во всяком государстве надо искать трещину, которая ослабляет его. Вот и у нас ныне появилась трещина, но нельзя давать ей разрастаться. При дедах наших митрополиты помогали великим князьям, а ныне церковь хочет быть государством в государстве. Нынешнее лето на последнем соборе о церковных и монастырских землях духовные-то отцы куда гнули?
— Государь-батюшка, — молвил Василий, — в самой церкви нашей ныне трещина. Отдать монастырские земли на пользу государства духовные-то не хотят.
Иван Васильевич слушал, нахмурившись.
Василий Иванович внимательно посмотрел на отца и нерешительно заговорил:
— Лютые споры идут среди духовных из-за земель: стяжатели с Иосифом волоцким хотят монастырских земель с крестьянами, дабы они на них работали, а Паисий Ярославов и Нил Сорский хотят иметь монастырской земли токмо столь, сколь нужно на пропитание самой братии и подаяний, землю пахали бы сами монахи… Стяжатели клянутся быть на всей воле государевой, а заволжские старцы хотят церкву, независимую от великого князя, и больше тянут к удельным… Митрополит же Симон — и туды и сюды, он сам богатый вотчинник!
— Все попы на один лад! Все в овечьих шкурах, а по сути — волки! — молвил государь. — Токмо о своей пользе пекутся. Которые же сильней: стяжатели али нестяжатели?
— Иосиф сильней. За ним больше на соборе.
Вдруг Василий Иванович хитро улыбнулся и несмело спросил:
— А можешь ты, государь-батюшка, всем мирским вотчинникам и богатым людям запретить задушья[386] в монастыри и церкви жертвовать?
Государь одобрительно усмехнулся:
— Вот ты каков!
Василий Иванович промолчал и только с жадным нетерпением ждал ответа отца: может он или не может?
— Яз-то смогу запретить сие, сынок, — молвил старый государь, — а вот как ты удержишь сей запрет?
— Не беспокойся, батюшка, — улыбаясь, торопливо ответил Василий Иванович, — от меня-то уж не увернутся ни те, кто жертвует, ни те, кому жертвуют.
Иван Васильевич продолжал:
— Кое-что мною уж учинено в сих делах: яз запретил служилым людям — князьям и боярам в Твери, Белоозере, Торжке и в других воссоединенных с Москвой землях — отдавать свои вотчины на помин души, а сверх того и всем внукам и правнукам удельных князей: ярославских, володимирских, суздальских, стародубских и прочих, по тридцати родов в каждом княжестве, также запретил задушье. Удержишь, сынок, — будешь много богаче и меня и самой церкви. Дай тобе Бог! Крепко держи власть в своих руках, а к сему еще не забывай и про торговлю: крымскими евреинами не гребуй, торгуй с ними драгоценной пушниной, а собе драгоценные каменья у них покупай для большой и малой казны своей, как и яз сие делал.
Иван Васильевич помолчал, потом с едва заметной горечью добавил:
— Добре, добре, сынок! Ну, а топерь скажи, как здравие нашей матери? Сказывал мне брат твой Митрий, хворает она.
— Хворает, государь-батюшка, — с легкой усмешкой ответил Василий и добавил: — Борзо остарела, и разума меньше стало. А дебела, сил нет как дебела! От сей дебелости дышать ей трудно.
Государь нахмурил брови и подумал с горечью про себя: «Добрый сынок, лучше не надо!» — а вслух резко спросил:
— Баил ты, разума у ней меньше стает. А тогда, когда в Литву она тобя к зятю моему посылала с моей казной, у ней ума больше было?
Василий Иванович лукаво прищурился и почтительно поцеловал отцу руку:
— Мыслю, у ней и тогда не больше было, а у меня-то, по годам моим, еще меньше, чем у нее, было…
Июня пятнадцатого после ранней обедни и молебна митрополит Симон завтракал в своей трапезной. За столом сидели: его ближайший помощник и советчик, вновь поставленный епископ крутицкий Трифон, архиепископ тверской Вассиан, пребывавший в Москве, духовник государя игумен Андрониева монастыря Митрофан, и другие игумены и протоиереи монастырей и церквей.
— Аз хочу, отцы духовные, подумать с вами, — сказал митрополит, — о холопах, которые ныне что-то на наших землях зашевелились. Чуют они, что хлебная торговля растет в сельских рядках и в посадских торгах, особливо возле больших градов. Стали они за каждую пустошь, за кажный клок земли с монастырями тягаться, а земли-то монастырские с крестьянскими не разъезжены.[387] Государь посулился давать монастырям правые грамоты[388] на спорные земли, а земель монастырских за собя не отбирать, как сие делал в Новомгороде да испоместил служилыми дворянами. Пять лет как государь объявил своему народу единые судные грамоты, по которым холопы за неделю до Егорья-холодного, уплатив не токмо все оброки, но и пожилое, могут перейти к новому господину.
— Ты, владыко наш, — сказал Трифон, — с государем-то о Егорьевом дне баил, яко бы на пользу нам, вышло же, что государь нас и игумена волоцкого «объегорил»: земли нам оставил пустошами да целиной, а мужики, которые на сих землях должны были работать, разбежались-разлетелись, как грачи осенью, по разным поместьям и паки кажную осень полетят от нас к помещикам. Новых же заселенных земель больше у нас не будет: государь запретил всем служилым князьям и боярам давать задушье землями церквам и монастырям, а черносошных крестьян с их землями государь сам берет за собя, а потом испомещает. Вот иди и свищи, где мужика сыскать, чтобы землю пахал, а на сребрецо пашенных людей нанимать — токмо на просфоры муки хватит. Вот и выходит, что государь «объегорил» нас, весь мужичий труд у нас отнял. Хотя есть еще у монастырей старожильцы, да и с ними-то из-за межей суды да раздоры идут.
Митрополит нахмурился и, помолчав, произнес:
— Злы ныне мужики на нас за запашки их паров да за пожилое. Вот поглядим, как утре великий князь Димитрий в Судной избе наши дела с тяглыми доправит, как сам государь сии дела утвердит.
— Посмотрим, посмотрим, как государь посулы свои о правых грамотах выполнит, — заметил Трифон. — А мы еще челом добьем духовнику государеву отцу Митрофану, дабы печаловался о церковных прибытках. Церковь же, как и прежде, о прибытках государевых твердо будет пещись и о том, как бы крепче узду на еретиков надеть.
— Буду челом бить, — сказал отец Митрофан, — ибо о том же преподобный Иосиф волоцкий грамоту мне прислал, дабы наставлял аз государя.
На другой день, с самого рассвета, как отворили кремлевские ворота, въехали на телегах и верхами крестьяне из подмосковных монастырских сел и сбились на Ивановской площади, возле крыльца Судной избы, в ожидании соправителя государева, внука его, великого князя Димитрия. Вот уже два года судит он суды по новым, единым для всей Руси судным грамотам.
Среди прибывших крестьян Вачко, сотский Юрий Константинович Лучков, десятский Сысойко да десятский бортный Петр. Это все выборные от крестьян-общинников Пахорской волости. По другому делу — с Симоновым монастырем — крестьянин Гридка Голузнивой со своими знахарями — свидетелями Никитой Егоровым да Степаном Ершовским. И по третьему делу — с Троице-Сергиевым монастырем — староста Залесской волости Павел Набатов и его знахари — Семен Писк и Степан Панафидин.
Задав корм коням и привязав их к коновязям, мужики столпились у крыльца Судной избы, на котором у дверей стояли для порядка земские ярыжки с медными бляхами на колпаках и красными буквами «З. Я.», крупно вышитыми на груди белых передников.
Здоровый рыжий мужик Вачко, ближе всех стоявший к крыльцу, долго и мрачно смотрел на ярыжек, потом хрипло спросил:
— От попов-то кто приехал?
— Старцы монастырские здесь уж, в избе ждут, — ответил, позевывая, заспанный ярыжка, — ждут еще знахаря от владыки коломенского.
— А вон, вон, — оживленно заговорил другой ярыжка, — на коне верхом старец Данила Стромилов сюда едет.
— Чаю, со мной преть будет, — зло усмехнулся Вачко.
— Как на коне-то едет! Ветх вельми, одна кожа с сухими косточками, того гляди рассыплется! — заметил десятский Сысойко.
— Ему и земли-то на всем свете осталось токмо три аршина, а он все за земли судится, — продолжал Вачко.
— Они все, попы, такие живучие, — заговорил, смеясь, Гридка Голузнивой, — они токмо о Царстве Небесном бают, а сами кажный клок земли вдоль и поперек роют, дохода с него ищут…
— Государь едет! — вдруг закричал ярыжка. — Шапки долой!..
Скинув шапки, некоторые мужики перекрестились:
— Помоги Господь с началом!
Великий князь Димитрий Иванович, в нарядном, богатом кафтане, подъехал на серебристом, в яблоках коне к самому крыльцу в сопровождении крестовых дьяков Василия Федоровича Сабурова и Василия Федоровича Образца и стремянного Никиты Растопчина, ловко спешился и, войдя на крыльцо, обернулся к народу.
— Будь здрав, государь! — закричали мужики.
— Будьте здравы, православные! — ответил Димитрий Иванович и пошел прямо в Судную избу. Ярыжки затворили за ним двери и остались ждать приказаний.
Вскоре дверь отворилась, и писарь крикнул:
— Заходи, кто по делу о пустоши на Медведной горе у Спаса Преображенья?
В избу пошли сотский Лычков, десятник Сысойко, десятник бортный Петр и крестьянин Вачко.
К столу великого князя Димитрия Ивановича вышел сотский Лычков и заговорил, низко кланяясь:
— Жалоба наша, господине, на архимандрита Симоновского монастыря отца Евсевия и на его братию. Владеют, господине, твоим, великого князя, монастырем Спас Преображенья, и озером Верхним, и озером Нижним, и деревнями, и пустошами; а сия, господине, церковь Святого Спаса, озера, деревни и пустошь — твои, великий князь, а они зовут их своими, монастырскими, симоновскими. А в архимандричье место старцы Данила Стромилов и Осиф — пред тобой.
И князь великий спросил старцев:
— Почему зовете церковь Спаса Преображенья и озера своими, монастырскими?
И старец Данила отвечал так:
— То, господине, церковь, деревни, озера и пустошь твои, великокняжеские, из старины, а менялся твой прадед, великий князь Димитрий, и менялся он с чернецом Саввою; взял собе у монастыря села Воскресенское, Верхне-Дубенское с бортью и с деревнями, а монастырю дал церковь Спаса, оба озера и пустошь на горе Медведной.
— Покажи на сие меновые грамоты, — спросил крестовый дьяк Сабуров.
— Грамоты меновые погорели в пожар суздальский, — ответил старец Стромилов, — а грамоты жалованные великого князя Василь Василича и грамоты великого князя Ивана Василича, а также грамоты купчие или дарственные и архимандричьи — все перед тобой.
Великий князь просмотрел вместе с крестовыми дьяками все представленные грамоты и списки и сказал:
— Через три дня приходите сюды в избу, и здесь дьяки выдадут вам правую грамоту по сему делу с печатью государя всея Руси.
— Попечалуйся о нас пред государем Иваном Василичем, оставил бы он нам некую часть бортей по воле его и право рыбной ловли на озерах, чтобы не лишить нас пропитания! — завопили крестьяне.
— Добре, попечалуюсь, — сказал Димитрий Иванович.
— Попечалуйся еще, господине, — продолжал просить Лычков, — чтобы разъехали наши крестьянские земли с монастырскими, — идет у нас путаница несусветная, свары и обиды из-за межей.
— Добре, передам государю вашу челобитную, а сей часец идите, а яз буду править другое дело, — сказал Димитрий Иванович. И, обратясь к дьякам, приказал: — Зовите Гридю Голузнивого и его знахарей…
Зачастили гонцы на Москву. Набольший воевода Холмский, поощренный похвалой государя, еще лучше наладил вестовую службу, увеличив число гонцов и в то же время сократив длину перегонов, доведя их в иных местах даже до десяти верст. Борзые грамоты приходили каждодневно. Государь был все время весел и мог, как главный над всеми воеводами, ежедневно принимать участие во всех походах и боях и давать указания воеводам даже на полях сражения. По просьбе воеводы Юрия Захарьевича Кошкина Иван Васильевич смог послать ему в помощь на Митьково поле, что возле Ведроши, главного воеводу действующих против Литвы войск — князя Данилу Щеня-Патрикеева с тверской силой, у которого в передовом полку был Михаил Федорович Телятевский и Петр Иванович Жито, в правой руке — Осип Андреевич Дорогобужский и Федор Васильевич Телепень-Оболенский, и в левой руке — князья Петр и Иван Васильевичи Вель-Эминевы.
Из этих «борзых грамот» Ивану Васильевичу было известно, что князь Александр Казимирович послал к Дорогобужу под началом гетмана, князя Константина Ивановича Острожского, гетмана Николая Радзивилла, графа Хрептовича и князей Друцких столько же войска, сколько было у московских воевод под Ведрошей.
В том же тысяча пятисотом году, июля семнадцатого в пятницу, за час до захода солнца, прискакал с Митькова поля боярин Михаил Андреевич Плещеев.
Дворецкий постучал в дверь покоя государя и, войдя первым, произнес:
— Воевода боярин Михайла Андреич Плещеев! Токмо пригнал.
— Зови, — приказал государь.
Вошел бодрый красивый старик, ласково взглянул на государя и спросил:
— Не ожидал, государь?
— И-и, не чаял, Михайла Андреич, — молвил государь. — Даже враз голоса твоего не узнал! А сей часец вспомнил тобя, каким ты был, когда с воеводой Измайловым поехал из Твери в Москву с вестью. Как живого вижу! Ты и топерь могучий и баской…
— И яз тобя, государь, того времени помню, и, как сей часец, глаза твои вострые помню, и речь твою, не по возрасту вострую, помню. И Василь Василича, и Бориса Лександровича, и даже невесту твою, малолетнюю Марьюшку, как сей часец вижу. Давние времена! А сердцу, государь, они дороги!..
Государь подошел к боярину Плещееву, взял его за плечи и, потянув к себе, сказал:
— Ну, Михайла Андреич, поздравствуемся по христианскому обычаю, — и государь трижды поцеловал со щеки в щеку старого воеводу.
Взволнованный Плещеев, помолчав, молвил:
— С радостной вестью к тобе, государь! Привелось мне видеть великий ведрошский бой. Вот поспешил к тобе, дабы все самому поведать. Скакал без отдыха и вот на четвертый день поспел. Не думал даже, такую сильную и славную Москву приведет Бог увидеть. Дай тобе много лет здравия, государь.
— Ну, прошу, садись, Михайла, к столу. Выпьем по кубку за Русь святую!
Они чокнулись и осушили кубки.
— Дай, Михайла Андреич, еще раз обыму тя за те речи, которые ты пред султаном доржал. Не посрамил ты ничем ни Руси, ни государя ее перед иноземцами и перед самими погаными.
— Ибо, государь, превыше всего чту яз нашу Русь святую, — горячо отозвался Плещеев, — а тобя — яко достойного слугу ее.
— Ну, топерь сказывай мне все подробно, — молвил Иван Васильевич, — что видел на Митьковом поле.
— Чудеса там творились! — воскликнул боярин Плещеев. — Разреши, государь, выпьем еще за всех воев и воевод наших.
Осушив еще кубок, Плещеев продолжал:
— Наши полки пришли к Ведроше раньше литовских. Воевода Юрий Захарыч наряжал полки к бою на Митьковом поле. Когда яз подъехал к Юрью Захарычу, его войска уже были построены на самом поле. К сему времени, по личному твоему указу, подоспел с тверичами к Ведроши князь Данила Щеня-Патрикеев, посланный тобой в помочь Юрью Захарычу. Он объехал все Митьково поле и в старице Ведроши, близ устья, позади холмов, поросших густым кустарником, приметил длинный овраг, полого идущий к Митькову полю. Отсюда проехал князь Данила к Юрью Захарычу и велел созвать на думу воевод татарских полков: Ивана Михайлыча Воротынского-Одоевского, князя Петра и Ивана Шадра Вель-Эминевых и воевод обоих передовых полков. Обсудив на думе положение войск и разослав повсюду лазутчиков, дабы следить за движением ворога, князь Данила Щеня решил устроить двойную засаду, ибо, по сведениям лазутчиков, было уже ведомо, что гетман, князь Острожский, шел Смоленщиной, вдоль левого берега Днепра, и должен был и дальше идти по левому берегу Ведроши. Князь Щеня выставил за левым берегом Ведроши передовой полк. Он хотел на некое время задоржать литовцев. Главную засаду из татарских полков он искусно скрыл в сухом овраге около устья Ведроши и позади полков князя Острожского на Митьковом поле. Другая засада, токмо из стрелков-лучников, засела среди береговых кустов вдоль левого берега Ведроши, у ее нового устья, где можно было легко перейти реку вброд к Митькову полю. Нарядив все сие, князь Щеня приказал своему передовому полку вступить в бой с передовым полком князя Острожского и затем медленно отходить к броду около нового устья Ведроши. Татарам же от старицы князь Щеня приказал, как токмо он сам нападет на большой полк князя Острожского, ворваться в тыл литовцев с яростными криками, гремя набатами, и начать с ними беспощадную сечу. Бой начался с того, что литовский передовой полк, наступая на наш, вдруг в беспорядке рассыпался. Смертельно раненные кони запрокидывались и падали, визжа от боли. Из засады в кустах наши лучники стреляли токмо в коней. Литовские конники, терпя большой урон в лошадях, все же ловко и умело держали ряды, но, видя урон в конях, не ведали, откуда сей урон. Они токмо видели передовые полки русских и в пылу битвы преследовали их, наши же полки сильно отстреливались, стойко и медленно отступая. Иногда в ярости литовцы бросались на наши передовые полки, но наши всякий раз длинными тяжелыми копьями и бердышами отбивали литовцев, продолжая в то же время обстреливать из луков их коней. Так, упорно отступая и, словно ведя на поводу литовское войско, наши переманили все их полки на Митьково поле. Когда против нашего большого полка построился большой полк князя Острожского, на него неожиданно напали русские и татарские конные отряды с правой и левой руки и лавой, с копьями наперевес, врывались в густые ряды литовской конницы и потом тяжелыми бердышами со всего размаха крушили все кругом. Обе стороны несли большие потери и сильно устали. Яростный бой, казалось, начал стихать. Вдруг из гущи нашего большого полка загремели набаты, неистово затрубили трубы, и большой отряд конников густыми рядами врезался в лоб большого полка литовцев. Сие было так неожиданно, что литовское войско дрогнуло и начало медленно отходить к устью Ведроши. В сей же часец с неистовым визгом и криком, сверкая саблями, наши русские и татарские полки один за другим вырвались из своей засады и врезались в тыл большого полка князя Острожского. Литовцы заметались по всему полю. За ними гнались со всех сторон наши вои правого и левого полков, и татары рубили бегущих саблями, крушили бердышами. Уже смерклось, когда на бешеном скаку вдруг вылетел из своей засады весь сторожевой полк, с Юрьем Захарычем во главе, и с налету захватил все обозы, пушки и палатки воевод, пленив даже самого князя Острожского, графа Хрептовича, пана Николая Радзивилла и князей Друцких. Всех их теперь везут в Москву. Оставшиеся в живых литовцы неудержимо бежали к Смоленску, преследуемые нашими татарскими полками. Митьково поле было устлано трупами.
Когда боярин Плещеев окончил свой рассказ, государь поднялся со скамьи, перекрестился на образа и тихо сказал:
— Пропала Литва под Ведрошью, яко Золотая Орда на Угре! По твоей речи, Михайла Андреич, сторожевой полк вельми грозно сражался на Митьковом-то поле?
— Куда еще грозней! — ответил Плещеев. — Юрий Захарыч, можно сказать, добил литовцев.
— Вишь каков! А когда яз приказал ему быть в сторожевом полку, он писал мне, что в сторожевом полку ему быть негоже, невместно ему стеречь князя Данилу. Заершился! Есть у нас еще некои воеводы, которые высокоумно мыслят, кто кому служит, а в разуме того не доржат, что все они мне служат и заедино со мной всей Руси служат.
Перекрестившись еще раз, Иван Васильевич оглянулся и, увидев позади себя крестившегося Саввушку, воскликнул:
— Ишь какая победа у нас, Саввушка!
Обратившись же к боярину Плещееву, молвил:
— Поезжай борзо, Михаил Андреич, в моей колымаге — Саввушка тобя проводит — к митрополиту Симону и передай ему: велю, мол, яз ему сей часец служить по всем церквам благодарственные молебны и звонить, как на Пасху, а по убиенным за веру православную и за отечество утре петь панихиды. О прочем сам ты лучше знаешь, что о Ведроши митрополиту сказывать.
К вечеру вся Москва, Кремль и все посады были радостно встревожены. В шесть часов, как обычно, редко и уныло зазвонили во все колокола пасхальные звоны. Начались молебны. В Успенским соборе митрополит Симон перед молебном с амвона произнес краткое слово. Выйдя из царских врат, он истово перекрестился на алтарь и, обернувшись, воскликнул:
— Братие и сестры во Христе, радуйтеся! Помог Господь Бог государю нашему великую одержать победу над латыньской Литвой. Захотел папа рымский православную веру и все православные церкви на Литве порушить. Государь же наш Иван Васильевич за православную веру вступился, войну с Литвой зачал и ни зятя своего Александра Казимировича, ни княгини его, родной своей дщери, не пожалел. Днесь весть пришла, что вои наши православные и воевода сокрушили всю литовскую силу у Ведроши, как ранее Русь сокрушила Золотую Орду на Угре. С такой мощью ныне государь Литву сокрушил, что и ляхи все, и король угорский, и сам папа, и все латинцы топерь в страхе. И все они молят, бьют челом государю нашему о мире. Отблагодарим же Господа Бога за дарование победы и помолим Его о здравии государя нашего и всего православного воинства, а утре отпоем панихиды по убиенным за веру, государя и отечество…
В тысяча пятисотом году июля двадцать пятого началась уже ранняя осень. По старой примете, в день Анны-зимоуказательницы, точно по заказу, наступил первый холодный утренник и зеленая еще трава кое-где в низких местах густо забелела на рассвете от инея.
В этот день рано утром государь вместе с сыном Василием провожал своего третьего сына, воеводу Димитрия Ивановича, с московскими полками в первый поход на Смоленск.
В воздухе было сыро и мозгло от густого тумана, белевшего особенно плотно над Москвой-рекой, над ее притоками и разными болотцами.
Приближаясь к Дорогомилову, Иван Васильевич, усмехнувшись, шутливо спросил Димитрия Ивановича:
— Что тобе, сыне мой и юный воевода, сие утро подсказывает?
— Подсказывает оно мне, государь-батюшка, что коням больше овса брать надобно: подножного корму нехватка будет, — ответил молодой воевода.
— Добре, — сказал государь, — разумеешь ты ратное хозяйство! — И добавил: — Тут, в Дорогомилове, еще раз смотр изделай полкам своим и с Богом веди их к Смоленску. Поздравь воев от моего имени с походом, пожелай вернуться с похода здравыми и невредимыми. Да потребуй от моего имени у тиунов и приказчиков наших дорогомиловских нужных запасов овса для коней, пшена, соли, сала и водки для людей, дабы войску ни в чем недостачи не было. Да и в пути, где можно — у можайского нашего наместника, и в Вязьме, у наместника моего, князя Турени-Оболенского — бери моим именем всякие нужные тобе припасы по мере надобности.
Спешившись у моста, государь продолжал:
— Подойди ко мне, Митрий, яз благословлю тя и прощусь, а сам поеду на Москву в колымаге. Что-то зябко и недужно мне…
Князь Димитрий Иванович соскочил с коня и приблизился к отцу, Иван Васильевич благословил сына, обнял и поцеловал в лоб, говоря:
— Ну, держись, сынок! Дай Бог тобе удачи…
Димитрий, простившись с отцом, а потом со старшим братом Василием, вскочил на коня, крикнув:
— Все, что приказал мне государь-батюшка, добре исполнить потщусь с воеводами своими… — И поехал через мост к Дорогомилову.
Саввушка тем временем подъехал к государю и, набросив ему на плечи шубу, усадил в колымагу.
— А топерь, Саввушка, поди прими коня у Василь Иваныча, а самому ему помоги сесть рядом со мной, — молвил государь и, обратившись дружелюбно к подошедшему Василию Ивановичу, продолжал:
— Ну, садись, Василий, хочу кой о чем побаить с тобой.
— Слушаю, государь-батюшка, — почтительно произнес князь Василий, садясь с помощью Саввушки возле отца.
— Днесь же, сынок, начни наряжать доставку борзых грамот от брата Митрия и устанавливай борзый вестовой гон меж Смоленском и Тверью и меж Тверью и Москвой. Вижу, дружно ты живешь с Митрием-то.
— Из всех братьев — любимый, — ответил князь Василий, — а Митрий баит, что и яз его любимый брат. Дружба у нас с ним такая, как была у тобя с покойным братом твоим, князем Юрьем Василичем…
— Ну и добре, Василий, — улыбнулся государь. — Сие тобе и ему на пользу. Он лучше ратные дела разбирает, а ты — государевы. Вот и будете друг другу помогать… Насчет же вестовой службы думай с князем Васильем Холмским. Вельми разумеет он сие дело. Думаю яз после Пасхи послать в помочь Митрию к Смоленску тобя с тверскими полками, а тобе для совета в ратных делах приставить князя Данилу Щеню. До того же дни на моих утренних приемах дьяков и воевод всякий день бывай, а на посольских приемах бывай по моему зову или по зову боярина Ховрина…
Хотя и начались с конца июля утренники, а сама осень обещала быть ранней и холодной, погода стояла крайне неровная: то ночи морозные с инеем, а дни теплые и погожие, то ночи теплые, а дни с резкими студеными ветрами, с холодными дождями и крупой, бившей в лицо, как колючками. Дороги то подсыхали и твердели от сильных северных ветров, то раскисали от затяжных теплых дождей, превращаясь в болотную жижу из грязи и вязкой глины, а с первого августа до Авдотьи-малинницы все время стояла непогода, и солнце почти ни разу не показалось из-за туч. Гнилая осень!
Между тем приближалось время сева озимых, и всякого рода перелетная птица собиралась на пустых и мокрых полях стаями: одни готовились к отлету в теплые края, другие, наоборот, прилетали сюда зимовать с крайнего севера Руси.
В это время войска, бывшие под началом набольшего воеводы Данилы Щени-Патрикеева, возвращались с войны в Москву после славной победы над литовцами на Митьковом поле. Ратные люди радостно спешили домой. Одни шли по ратной привычке все еще отрядами, другие вольно тянулись ватагами к тем местам, откуда были родом; были и такие, что шли даже вразброд, небольшими кучками, не соблюдая уж никакого строя, а только стараясь, лишь бы скорее попасть домой.
Одна из таких ватаг из разных людей, ехавших на своих мужицких телегах, свернула с тележника и, перейдя вброд речонку Сетунь, совсем обмелевшую на луговине возле деревеньки Чоботы, вышла на косогор у Святого ключа и направилась к селу Федосьину, церковка которого была уже видна из деревни Чоботы.
— Глянь, Паша, щеглов-то сколь много! Красивые птички, веселые, — сказал ехавший на телеге старик, обращаясь к мужику с густой, но уже седеющей бородой, сидевшему рядом. — С детства люблю я щеглов-то. Круглый год они поют и в неволе неприхотливы. А у нас места круг Москвы — самые щеглиные…
— Верно, дядя Ермила, места здесь щеглиные, — поддакнул мужик. — Когда мы все, Хворостинины, вольными холопами жили у боярина Мячкова, он много щеглов у собя доржал, большой был до них охотник. Одного знатного певуна, помню, государеву внуку, княжичу Димитрию, подарил. Мои мальчонки по его заказу все ему щеглов ловили, в западню заманивали, а когда много их налетало, то просто сетки накидывали. Бывало, под сеткой пять-шесть птичек сразу накрывали!
Лошади вдруг остановились у ворот крайней на селе избы. Собаки с веселым лаем встретили приехавших, завертелись у их ног, стараясь лизнуть руку, или пытались, подпрыгнув, лизнуть в самые губы; кидаясь к мордам коней, они то ласково повизгивали, то бурно и радостно лаяли.
В избе отворились окошки, в сенях распахнулись двери, раздались детские крики:
— Мамка, наш тятька приехал!..
Несколько баб выскочили на двор босиком.
— И мой приехал! — закричала одна из них и бросилась к Петру Дубову, зятю Хворостининых.
Павел прервал свой рассказ, увидав вихрастого парнишку лет тринадцати, и не то радостно, не то сердито закричал:
— Васька, аль ослеп, отца родного не видишь! Зови мамку, берите поклажу с телеги, таскайте в избу.
Жена Павла Хворостинина, всхлипывая, выкликала только одно:
— Вернулся мой Пашенька! Уберег Господь!..
— А моего-то соколика, Архипушки, нетути, не вижу его! Скажите мне, не томите душеньку: жив ли, здоров ли он? Может, его уж давно на ратном поле черные вороны расклевали? Пожалейте меня, бесталанную сиротинушку, — заливаясь слезами, выкликала молодая баба.
— Не реви, Санька! Не реви, дура, раньше времени! — грубо закричал один из приезжих. — На третьей телеге едет твой Архипушка, жив-здоровехонек! В полон привез двух девок да парня. Здоров, как боров, да двух коней вражьих ведет…
Но взволнованная баба продолжала всхлипывать.
— Да не гневи ты Бога-то, окаянная! Бог вам счастья дает; хозяевами крепкими стаете — на четырех лошадях пахать будете. Нишкни! Не искушай волю Божью. Вон у Лукерьи Пармена в первом бою убили, одним Хворостининым менее стало. Ущерб нашему роду…
Когда перенесли в избу с телеги всю поклажу, Павел Хворостинин обратился ко всем:
— Ноне, как мы с Анной самые старшие в нашем роду, по приказу деда, зовем всех приехавших родным образам помолиться, а там и за стол все повечерять чем Бог послал, и гостя нашего, моего старшого на Пушечном, Ермилу Фомича, у которого я у домниц под началом состою, хлебом-солью почтить…
Перейдя в избу, сыновья и зятья, молча покрестившись на свои семейные иконы, так же молча сели за стол. Старик Хворостинин усадил почетного гостя — кузнеца Ермилу Фомича — в красный угол и сам сел рядом. А женщины в стряпном углу, у солныша, спешно заканчивали приготовление ужина: одни толкли зеленый лук с солью для мурцовки, другие крошили кочанную квашеную капусту, принесенную из погреба со льда, поливая ее свежим, душистым зеленым конопляным маслом; девчонки чистили печенные в золе яйца. Хозяйка Аннушка, жена Павла, прижав к груди каравай, резала черный хлеб большими ломтями и клала перед каждым по два ломтя.
Потом, заглянув за перегородку на солныш, крикнула:
— Ну, девки, доставайте из погреба квас, сметану, а наперед подайте гостям хмельного крепкого меда — гостя угостить, а мужиков с возвращеньем с войны поздравить.
Упоминание о крепком меде вызвало оживление среди мужиков, а старик Хворостинин весело воскликнул:
— Вот как мы воев своих встречаем и гостя своего чтим!
В это время под гул голосов старшая сноха Аннушка внесла две сулеи с крепким медом, а дочки и племянницы, босые, с длинными косами, в девичьих венцах и в нарядных праздничных сарафанах, внесли жбаны с крепкой хмельной брагой и стали расставлять на столе чарки.
Одну сулею Анна поставила перед гостем, другую — на другом конце стола, а также на обоих концах стола поставили по жбану с хмельной крепкой брагой.
Принесли еще на деревянных блюдах очищенные печеные яйца, квашеную кочанную капусту, деревянные мисы с мурцовкой, забеленной сметаной.
Когда стол был совсем собран, Анна обратилась к свекру с низким поклоном:
— Свекор-батюшка, хлеб-соль на столе, пейте и кушайте во здравие!..
Старик Хворостинин налил на своем конце всем по малой чарке крепкого меда, на другом конце стал наливать мед его сын Павел.
Увидя, что у всех мужиков в руках полные чарки, дед весело крикнул сыну:
— Что ж, Паша, ты про баб-то забыл? Налей и им медку…
Женщины, стесняясь, потянулись к чаркам и, пригубив, недружно проговорили:
— Со счастливым прибытием!
А некоторые бабы громко всхлипнули, но плакать не стали, боясь испортить общий праздник. Только старик Хворостинин, опрокинув чарку, громко крякнул и смахнул рукой слезы.
Любимая дочка его Лукерья не выдержала, всхлипнув, обняла отца и промолвила:
— Осиротели мы с тобой, батюшка! У тобя сына и зятя убили, а у меня мужа убили да брата родного…
Старик Хворостинин опять резко крякнул и, глядя в лицо кузнецу Ермиле, сказал:
— В начале сей войны ты блазнил нас после разгрома Орды достатком да богатством, да вольной волей мужицкой на вольной русской земле, а какое наше мужицкое счастье, ты сам видишь: мы от богатого боярина ушли, военный помещик нас пособием да льготами всякими сманил, а того мы не разумели, что сии льготы для нас в кабалу обратятся. Ты посуди сам, Ермила Фомич, у ратного помещика обратили нас всех в постоянных ратных людей. Нельзя стало нам ни своим, ни оброчным хозяйством заниматься: времени нет, людей нет, одни бабы в доме с подростками да старики. Какие они работники? Мужики же и парни на ратную службу поверстаны в постоянное государево войско. Ранее-то, хоща и скудно, все же кормились, ноне же жать да косить еле успеваем за оброк помещику, а для собя рук не хватает… Выходит, из огня да в полымя попали, было плохо, стало хуже, а куды ткнуться, где помощи искать?
— Н-да-а! — печально заметил кузнец. — Выходит, как хохлы бают, «не вмер Данила, так болячка вдавила!» А все, скажу, ноне легче мужику…
— Какому мужику?! — с обидой воскликнул старик Хворостинин. — Помещик опутал поручными записями,[389] пожилым и деньгами, что на обзаведение давал, сиречь сребрецом своим…
— А вы, вольные холопы, клин клином вышибайте! — перебил кузнец Ермила. — Богатеи вас жмут, слободу у вас деньгами зажали, а вы сами богатеев зажимайте, богатейте! Всякими правдами и неправдами занимайте черные земли, тяглые, государевы, съединяйтесь в мирские крестьянские общины, обучайтесь ремеслу, а потом выходите торговать своим рукодельем в торжишках и торжках. Токмо тогда будет у вас свое сребрецо, копите его, а в рост у помещика не берите…
— Ты, Ермила Фомич, совет дай, как почин изделать, с чего начать, — возразил старик Хворостинин.
— Дело-то само собой напрашивается, — продолжал кузнец Ермила. — Семья ваша большая, изба стоит у самого тележника, рук рабочих много: кузню поставь, телеги чините, открой харчевню. Пусть бабы шти для проезжих варят, пироги пекут, сбитень продают. За зимнее-то время пусть чулок шерстяных да варежек навяжут, шапок меховых нашьют. При зимней-то дороге всякое рукоделье в морозы-то с руками оторвут, а съестное мигом раскупят и съедят… В зимнее время любо-дорого после мороза горячих штец хлебнуть… Вот тобе и почин на деле, а не на словах. Знай торгуй собе с Богом, пока новой войны нет, как тобе выгодней, из рук на руки — товар за товар, но лучше продавай за сребрецо. Главно же — спрос угадать ловчись, прибыль копи в серебре, дабы не проторговаться. На сей товар всегда спрос есть, а порче он не подвержен.
— Верно! — радостно воскликнул старик Хворостинин. — Спасибо тобе, Ермила Фомич. Вельми добре присоветовал ты мне. Пошли тобе Господь здоровья и счастья. Я утре же на рассвете с Павлом и зятьями харчевню к избе пристраивать почну. Давно я и сам мозгами о сем раскидывал и думал даже вместе с Павлом и со старшей снохой Анной, как почин сему делу положить. И когда словом «харчевня» ты меня надоумил, я сразу о срубе и вспомнил. Твои слова о торговле верные, дельные…
Хворостинин перекрестился на образа и сказал:
— Ну, сыны, зятья, слыхали? Хватим по большой кружке бражки с почином да за Ермилу Фомича!..
— За почин! За почин! — радостно заговорили мужики. — За счастливый почин!..
В один из августовских дней неожиданно ветрами разогнало тучи, и с утра проглянуло солнышко. К полудню совсем посветлело, и князь Василий Иванович со своими борзятниками не утерпел и поскакал в село Озерецкое, к Троице-Сергиевой обители, травить зайцев и попробовать свежего меда, который после медового спаса ломать начали.
Но охота не удалась. Зайцы, старые и молодые, крепко лежали, таясь в кустах лесов и перелесков, не бегая к огородам и садам, и вообще не появлялись в открытых полях.
Прорыскав весь день без всякой пользы, борзятники так и не затравили ни одного зайца, а только резкими звуками охотничьих рогов и собачьим лаем зря вспугивали уток, которые, поднимаясь с озер и болот, с громким кряканьем разлетались в разные стороны. Князь Василий Иванович, голодный и усталый, возвратился на вечерней заре в монастырь.
Ужинал Василий Иванович у отца Серапиона, игумена Троице-Сергиева монастыря, в его покоях. По случаю успенского поста подавали грибную лапшу с пирогом из головизны, который запивали сладким греческим вином; на столе была осетровая икра — зернистая и паюсная, провесная белорыбица, балыки и тешки, соленые грузди, соленая капуста с яблоками и клюквой, а в конце — горячий сбитень из свежего меда с пшеничными оладьями.
К концу трапезы игумен Серапион несколько раз пытался что-то сообщить Василию Ивановичу и наконец все же смущенно проговорил:
— Прости, государь. Днесь после ранней обедни глядел аз со старцами в ризнице пелену одну велелепную, руками самой государыни шитую, и со смущением прочли мы узорные буквы с цветами и листьями жемчужными: «Се дар преподобному чудотворцу Сергию от царевны цареградской Софьи».
— Что же, отче, смутило тобя и старцев? — спросил Василий Иванович.
— То, государь, что Софья Фоминична уж более тридцати лет супруга государя всея Руси, пошто же ей доныне зваться царевной цареградской?
Василий Иванович задумался и молча ел оладьи, потом лукаво улыбнулся и сказал:
— А ты, отче, пелену-то сию во храме не вешай до времени, а схорони ото всех в ризнице.[390]
Неожиданно в сенях грузно затопали люди и раздались грубые выкрики и ругательства. Вслед за тем резко распахнулась дверь, ударившись ручкой о стенку, и в трапезную ввалились мужики, толкая впереди себя бледного отца келаря в изорванной рясе и с окровавленным лицом.
— Иди, иди, жеребячье отродье, к отцу игумену на расправу.
Василий Иванович сначала испугался, но быстро оправился, когда игумен крикнул в толпу:
— Пошто разбойничаете пред лицом великого князя Василья Иваныча, соправителя самого государя?
Толпа обомлела от неожиданности, и стоявшие впереди мужики бухнулись на колени.
— Прости, государь, невегласье наше, — загалдели они вразброд. — Прими челобитье на монахов и попов… Житья от них нам нет…
— Земли наши своевольно пашут…
— Пчелиные борти грабят, мед и воск отымают…
— А нам самим ныне сребрецо-то дозарезу надоть: оброки волостели берут ныне токмо серебром…
— Государь, скажи батюшке своему, — заговорил худой высокий старик с длинной белой бородой, — мужику, бают, податься некуда. Не токмо из карманов — из самого рта кусок вырывают. Грабят нас вотчинники, особливо монахи, а от старых хозяев после новых судебных грамот и уйти никуды нельзя. Словно мух нас пауки всякие в тенета запутали разными поручными грамотами, пожилым да прочими…
Отирая разорванными рукавами рясы окровавленное лицо, со злобой заговорил келарь:
— Челом тобе бью, государь. Донеси государю-батюшке про разбой такой. Пахали мы свои монастырские пустоши, как отец игумен приказал. Вдруг налетели сии разбойники и кольями пахарей наших разогнали и избили, многим ребра переломили и главы поразбивали, а мне последние зубы выбили. А пошто? У нас искони грамоты на сии пустоши есть, задушные грамоты… Челом бьем, доложи своему государю-батюшке, попечалуйся за нас…
— А ты, княже, за нас заступись, — перебил пожилой мужик. — Была у нас одна отдушина, юрьев день, да из той ныне никуды не вылезешь. Скажи о сем государю-батюшке. А грамотам, которыми монастырь заслоняется, не верь. Молим, чтоб наше дело государев суд разобрал.
— Добре, — вставая из-за стола, твердо произнес Василий Иванович. — Все моему государю-батюшке доложу и челобитье ваше ему передам. А сей часец с Богом по домам. Утре яз с рассветом на Москву поеду. А вы туточко мирно ждите государева решения. Идите…
Мужики нерешительно помялись, потоптались на месте и один за другим потихоньку вышли из игуменских покоев.
Казалось, все благополучно кончилось, но в полночь в монастырской церкви забили в набатный колокол, и князь Василий Иванович увидел в окна своей горницы яркое кроваво-красное зарево, полыхавшее возле самой монастырской стены.
— Что сие? — тревожно спросил он вошедшего в горницу монаха.
— Мужики нам красного петуха подпустили, государь. Зарево как раз за стеной, над нашим овином пылает… Добре еще, что в овине одна пустая солома. Токмо на днях рачением келария отца Еремея обмолотились и зерно в каменные амбары свезли, а часть его уж на мельницах в размол пошла… Уберег Господь братию от голода. Доложи и о сем, княже Василь Иваныч, родителю своему…
Василий Иванович на это ничего не ответил, сделав вид, что снова заснул, и даже раза два нарочито громко всхрапнул…
На второй спас, шестого августа, пока еще шла ранняя обедня, Василий Иванович прискакал в Москву и направился прямо к отцу в хоромы. Он застал государя за первым завтраком.
— Будь здрав, государь-батюшка, — поздоровался он с отцом.
— Будь здрав и ты, сынок! Пошто не у Троицы?
— Был яз у Троицы-то, да поспешил к тобе прискакать, — ответил Василий Иванович.
— Пошто прискакал-то? Али беда там какая?
— Беда, государь-батюшка. Дозволь сказывать подробно?
Иван Васильевич поднял удивленно брови:
— Сказывай, какая беда…
— Зло среди мужиков против монастырей и попов пошло за земельные запашки. До драки с кольями и до увечий доходит. А в сей раз келарю, отцу Еремею, последние зубы начисто все выбили, а ночью монастырский овин подожгли…
— Н-да!.. — заметил Иван Васильевич. — Худо сие! Токмо особой беды в сем нет. Мужик-то хоша всегда за веру и церковь стоит, но за добро свое он больше стоит…
На первый день Пасхи тысяча пятьсот второго года, апреля шестого, государь Иван Васильевич, разговевшись в своей семье, не остался отдыхать у княгини, а поехал навестить тяжко больного друга своего Федора Васильевича.
Все семейные Курицына радостно и почтительно встретили государя и провели его в опочивальню больного.
— Ну, вот и яз к тобе, Феденька. Будь здрав! — сказал государь и трижды, по обычаю, облобызался с Федором Васильевичем. — Христос воскресе!
— Воистину воскресе, государь! — ответил Курицын. — Вот и весна наступает. Вращается крут времени своим чередом, а яз уж совсем изнемогать начинаю. Слабею, государь. Чую, лета сего мне не дожить…
— Доживешь, Бог даст! — ободряюще молвил Иван Васильевич. — Всяк может заболеть, а заболеть — еще не значит умереть.
Иван Васильевич шутливо улыбнулся и добавил:
— Не торопись, Феденька, дел у нас еще много не доделано.
— Сие, государь, — усмехнувшись, ответил Курицын, — для смерти не отсрочка. Ну, да не беда, бессмертных ведь нет, так уж природой положено для всего живого, а дел всех государевых, хоть и бессмертным будь, все равно не переделаешь!..
— Так природой-то положено, — печально ответил государь. — Токмо, Феденька, дружбой человеческой тоже положено о друзьях грустить.
Государь нагнулся и поцеловал в лоб своего дьяка:
— Федор Василич, не устал ты? Может, мы с тобой в другой раз побаим?
— Нет, государь, седни побаим. Нужно мне с тобой баить и, чую, тобе со мной тоже нужно, пока мысли мои еще ясны. В тяжелые времена яз ухожу от тобя, государь. И пока жив, все еще хочу на пользу послужить.
— Дела пошли, Феденька, у нас — и смех и грех! — улыбаясь, проговорил Иван Васильевич. — У Троице-Сергиевой обители монахи, сказывал мне сын Василий — на его глазах все случилось, — запахали пустоши у озерецких мужиков, а те пришли с кольями, выбили монахов с пашни, которым ребра переломили, которым головы пробили, а келарю отцу Еремею все зубы начисто выбили, да ночью еще петуха красного пустили, овин монастырский подожгли…
Курицын слегка улыбнулся:
— Вот тобе, государь, и православные люди!
Государь сдвинул брови:
— Вестимо, православные! Помню, бабка Софья Витовтовна говаривала мне, еще отроку: «Богу молись, а попам и монахам не верь». А ведь она православной была. Но и яз кое-чему сам научился и к сему добавлю: «Мужики-то православные Богу истово молются, а когда им выгодно, и самого Бога с кашей съедят».
Курицын громко засмеялся:
— Истинно, государь, истинно! Съедят! Беспременно съедят и не токмо не подавятся, но даже и не поперхнутся! Чисто сие все изделают…
— А все же, Феденька, тревожит мя, как бы папа рымский и ляхи не стали бы слухи пущать, что, дескать, Русь за православную веру и за православные церкви в Литве борется, а у собя свои православные монастыри притесняет.
— Не страшно сие, государь, токмо с митрополитом по душе побай. Пообещай Иосифу волоцкому послабленье дать духовным. Укажи ему на юрьев день. Монахи-то еще жадней и более хотят у собя закрепить холопов, чем того же хотят мирские вотчинники. А что до мужиков, то допусти их более к рукомеслу всякому, с того они сребрецом обзаведутся. Ведь не зря уж и топерь в деревнях бают: «Хлеба хватает нам токмо на прокорм, а обуваемся и одеваемся рукомеслом всяким да торгом». Токмо когда мужики наладят торг у собя изделиями своего рукомесла — горшечного, кирпичного, железного, будут делать сохи, вилы, косы, топоры, гвозди, серпы, ножи, котельные и меднолитейные изделия, кожевенные, валенки валять, телеги, сани, кадки и прочее строить, — то и богатеть начнут. Будут жить и без земли в достатке, как в городах живут черные люди, которые рукомеслом своим кормятся и все налоги государю платят серебром.
— Все сие ты, Федор Василич, верно сказываешь, токмо одно забываешь, что в сплетении дел хозяйственных, земельных, торговых и промысловых нужен и государев глаз хозяйский, а мы с тобой не вечны, и нужно нам после собя достойных наследников оставить, особливо мне как государю, а у меня надежных наследников нет. Может, был бы горазд для сего мой первый сын, Иван Иваныч, да Господь его взял. Царство ему Небесное! Митрий не в отца, а в свою мать, которая много высокоумничает, как ты сам ведаешь, а государевых дел не разумеет и сыну помочь ни в чем не может. Есть еще у меня сын Василий. Сей в делах хитрей, токмо одной хитрости мало — надобно разум большой иметь и ведать, когда, пошто и какую хитрость применять, а тем паче в больших государевых делах и в делах с иноземными державами. Надобно нам с тобой много подумать о крепкой боярской думе для государя, о крепких и дельных дьяках и подобрать умелых и верных воевод. Наметить такого митрополита и других духовных советников, которые могли бы твердой рукой править церковью и вовремя подать полезные советы государю. Яз люблю внука Димитрия, яко и ты, — ласковый он, душой чист, книжен, но в делах житейских слаб, а кроток так, что могут его мухи залягать…
Иван Васильевич горестно вздохнул и добавил:
— Жаль мне его, погибнет он, яко хрупкий цветок полевой…
— Мы с тобой, Иван Василич, много разумеем инако, чем церковь православная; от сего, мыслю, наиглавные трудности дел наших, — молвил Курицын.
— Но, Федор Василич, народ и церковь злей восстанут против нашего разумения веры, чем против латыньской ереси и магометова поганства, — сурово молвил Иван Васильевич. — Нам же спорить с народом нельзя, не то распри народные и церковные такую смуту посеять могут, что все враги наши на смуте сей, яко на победных конях, въедут на Русь, разорят, сокрушат государство наше, которое с трудом и усилием великим отцы наши, деды и прадеды воздвигали, да и мы сами по мере сил своих ныне крепим.
— При нас, государь, — можно бы еще сие преодолеть, — заметил Курицын, — но при двух твоих наследниках престола от еретиков и от греческой веры может случиться то, о чем ты пророчишь. Посему яз с тобой даже и на большее согласен, сиречь на наше отступление от нашего разумения веры. Чаю яз, как и ты сам, когда Русь спасена будет от смуты и гибели, при наших внуках или правнуках, при новом мудром государе может наше разумение веры восторжествовать, победив народную темноту.
— Верно, Федор Василич. Верно ты, друг мой, все рассудил. Вся трудность в наследниках и в распрях с церковью, а не в хозяйстве. Смуты же пойдут на Руси, распадется она. А яз, Феденька, далеко не успел все нужное сотворить. И Киева и Смоленска Руси не вернул, а впредь нужно и все русские земли воссоединить, все, которые лежат от Устьюга и Вологды до побережий Студеного и Варяжского морей, и те земли и степи, которые от нас на полдень лежат, до устья Дуная и до самого Крыма, и старорусскую Волынскую землю, и иные земли, которые еще за Литвой и Польшей остались, и многие еще земли, которые лежат меж Волгой и Камой и Каменным поясом, а также и земли, которые идут от Нижнего города по левому берегу Волги до самого Хвалынского моря. Когда же Русь сего достигнет, то сможет все свои рубежи сомкнуть с немецкими и фряжскими государствами на всем западе и торговать с ними из своих рук, а не через Ганзу.
Государь замолчал. Молчал и Курицын. Разногласий у них ни в чем не было. Вдруг руки государя стали дрожать.
— Все мы решили, Феденька, — заговорил он с волнением. — Токмо о наследнике не решили, а придется, Феденька, нам с тобой по живому сердцу собя ножом резать.
Курицын побледнел и прошептал:
— Так, выходит, Василья на пресол сажать?!
Федор Васильевич беззвучно всхлипнул и добавил:
— Ведь Митенька-то наш не сможет тобе, государь, норовить… Такая уж природа его, как ты верно сказывал.
Успокоившись, он сказал:
— Друг и государь мой, Иван Василич, надобно, чтоб у руля государева корабля истинные сыны отечества были из верных тобе бояр, воевод и дьяков, и служили бы они отечеству, как мы сами с тобой Руси служили и яко Михайла Плещеев служил, и преемнику бы твоему на сем крест целовали. Токмо все сие хоронить надоть в великой тайне.
— Сие первее всего, — подтвердил государь. — Ну, прости, Федор Василич, утомил яз тя, ухожу, но о своем завещании с тобой буду советоваться. Еще наведаюсь. Будь здрав…
Простившись с дьяком Курицыным, Иван Васильевич вернулся к себе. Войдя быстро в свой покой, государь заметил, что сын Василий, сидевший за столом, смутился, быстро схватил со стола одну из грамот, бросил ее в ящик и задвинул его.
— Не спеши, Василий, — сказал резко государь, — после моей смерти все пересмотришь!
Василий Иванович хотел было спрятать и другие грамоты, но не решился.
Иван Васильевич, не говоря ни слова, вышел, а Саввушка остался возле стола.
Василий Иванович очень хотел спрятать одну важную грамоту, читанную им при входе отца, но не решался сделать этого. Он протянул было руку к нужной бумаге, но быстро отдернул ее назад, увидев перед собой обнаженный кончар с широким, обоюдоостро отточенным лезвием. Он злобно крикнул Саввушке:
— Приказываю тобе взять сию грамоту и положить в стол государя.
Саввушка спрятал кончар в ножны.
— Прости, княже Василь Иваныч. Ништо никому не дозволено брать со стола или в столе государя всея Руси, даже и мне, его телохранителю.
Дверь отворилась, и вошел государь. Угадав обстановку, Иван Васильевич усмехнулся и сказал сыну:
— Не гневись, сыне, на Саввушку, он так же и твой стол стеречь будет, как мой, и жизнь твою будет охранять, как и мою охраняет, а сей часец пойдем матерь нашу навестим — худо ей, баил мне дворецкий.
И, обратясь к дворецкому, государь, выходя из покоев, добавил:
— Ты, Петр Василич, ежели придут ко мне по судебным делам, пришли за мной Саввушку.
Войдя к супруге своей в опочивальню, пропитанную запахом лечебных трав и курительных свечей, увидел он княгиню Софью на постели, освещенную ярким весенним светом, падавшим из широкого окна. Лицо ее было бледно-желтого цвета, отекшее, а сама она горой возвышалась на постели и тяжело и сипло дышала. Говорить она не могла, но как-то необычно испуганно и жалобно поглядела на мужа.
У Ивана Васильевича дрогнули губы и щеки. Он склонился к ее изголовью и, погладив по все еще пышнам волосам, поцеловал в пробор, сказав на ухо:
— Помоги тобе Господи, страдалица!
Софья Фоминична поцеловала руку мужа и заплакала, невнятно проговорив:
— Тяско мне, Иване, тяско…
Василий Иванович подошел к матери, брезгливо прикоснулся губами к ее руке и быстро отошел к дверям.
Иван Васильевич перекрестился на кивот и на цыпочках стал выходить из опочивальни. Он видел, как Софья Фоминична хотела поднять голову, чтобы взглянуть на него, но не смогла, и плач ее перешел в беззвучное рыдание.
Вернувшись в свой покой, Иван Васильевич увидел за своим столом внука Димитрия.
— А, ты, Митя! Здравствуй! С чем пожаловал? — спросил государь.
Глаза юноши наполнились слезами, и он печально молвил:
— С печальной вестью к тобе, государь!.. Днесь прискакал гонец из Рязани, привез извещенье: бабка Анна Васильна, сестра твоя, нежданно-негаданно в одночасье преставилась…
Иван Васильевич подошел к Димитрию, ласково положил ему руку на плечо и негромко сказал:
— Не зря приезжала Аннушка. Сердце ее чуяло нашу разлуку…
Государь с печалью смотрел на открытое, светлое лицо внука, из глаз которого текли по щекам неудержимые слезы, и сказал совсем тихо, целуя его в лоб:
— Довольно, Митюша, сим не поможешь… Ну, а как судебные дела у тобя?
— Дела пошли трудные, государь, даже с бунтами и драками, до кольев доходит… Народ озлобляется и против церкви и против государя. Бают, что ты народ-то на растерзанье жадных попов и вотчинников отдал. Так вот и есть, государь, по спорному делу Симонова монастыря с крестьянами Пахорской волости. Монахи правят своевольно распашки крестьянских земель. Крестьяне подали в суд, доказывая, что земли у них тяглые, черные, государевы, а не монастырские, а монахи доказывают, что спорные земли за монастырем по обмену с дедом твоим, Димитрием Иванычем, а меновая грамота погорела в суздальский пожар. Свидетели-знахари от Пахорской волости целуют крест, что сии земли черные, тяглые. Другое спорное дело — о захвате старцем Симонова монастыря Антоньевской пустоши, деревень Тенетилова, Исаевой и других. Тяглый крестьянин Гридька Голузнивой целует крест на том, что сии земли суть черные, тяглые, великокняжеские, а не монастырские. Старец же Семен говорит, что все земли сии или куплены монастырем, или пожертвованы ему яко задушье, токмо купчие и задушные грамоты о сем погорели в пожаре. Посему яз слушал токмо свидетельства знахарей от обеих сторон из деревенских старожильцев после присяги их с крестоцелованьем. Третье спорное дело — крестьян Залесской волости с Троице-Сергиевым монастырем за владенье Залесской волостью, которую крестьяне считают тоже черной, тяглой, а не монастырской; старец же Касьян от Сергиева монастыря представил на сию землю купчую токмо без печати. И яз все три дела хочу решить в пользу крестьян.
Иван Васильевич нахмурился и молвил с досадой:
— Сколь разов яз тобе сказывал, а ты все в толк не возьмешь. Ныне мы, Митрий, за православную церковь в Литве бьемся, нельзя же православную церковь нам самим на Руси теснить. Папа рымский без того объявляет нас безбожниками, а узнает про то, как мы свою церковь утесняем, напишет послание ко всем православным и прочим церквам, что «государь московский винит рымскую церковь и Литовское государство в утеснении православия, а сам у собя на Руси теснит православную церковь, чего и поганые татары не деяли…»
— Пошто же ты сам церковные вотчины отбирал и топерь хочешь отбирать? Почему задушье запретил давать? — спросил внук.
— Ты, Митя, в шахи играть гораздо умеешь. Посему знать должен, что всякому ходу свое время. Надобно такое время выбрать и такой ход изделать, дабы шах сам сдался, как мне сдался митрополит Симон и сам благословил церковные и монастырские вотчины испоместить в новгородских землях для испомещенья дворян с их слугами и воями.
— Но, дедушка, ведь и волость может воев давать? — возразил Димитрий.
— Ничего ты не разумеешь! — промолвил с досадой Иван Васильевич. — Ведь войско-то у нас ныне постоянное. Ведь мы воев не по разрубу берем, а у военных помещиков. Нам вои ныне, как и воеводы, — преж всего служилые люди. Должны они ратному делу непрестанно учиться и с младых лет служить в полках все время, дабы готовыми быть на всяк день и час и ратное дело разуметь, а не токмо подати платить. В малом поместье у дворянина его люди — все вои, а пашенные люди — токмо старики да непригодные к ратному делу мужики и женки. Да опричь того, служилые дворяне будут холопов наймать, а холопы потом у них крепостными станут, и смогут они трехпольное хозяйство вести, которое невмочь крестьянину тяглому, черному.
— А как же ты, государь, монастырских пашенных людей от попов потом возьмешь, яко воев, в полки? — снова спросил внук.
— Вижу, не разумеешь дела, Митрий! — уже с нетерпеливостью заметил государь. — Брать воев по разрубам при постоянном войске не надобно… Много раз приказывал яз тобе: изучай науку государствования, для сего беседы веди с дьяком Федором Василичем и у меня о всем расспрашивай, а тобе сие нелюбопытно. Баил ты токмо с матерью о вере и о прочих небесных делах, а о земных забывал. Не гораздо сие для государя. Вот и неправо мыслишь топерь, когда земные дела решать надобно. Матерь твоя попрекала меня, что яз к православию вернулся, суеверий церковных придерживаюсь… Побай еще раз о сем с Федором Василичем. Он верный друг и главный помощник наш. Решения же судебные утре принеси мне на утверждение, ибо решения яз свои дам. Вот и разумей, Митя, как распри за веру в чужой земле иногда на наши решения у нас влияют. Ежели в Литве мы обороняем православие, то и у собя притеснять православную церковь не можем, ибо война у нас с Литвой и православные литовцы, увидя, что мы у собя тоже тесним православную церковь, не будут свою паству подымать против князя литовского. А сие нам ущерб…
В канун вербной субботы, седьмого апреля тысяча пятьсот третьего года, у государя Ивана Васильевича была беседа с сыном Василием Ивановичем после проводов многих иноземных послов, уехавших в этот день из Москвы.
В беседе принимали участие бояре Ховрин и Захарьин-Кошкин, воеводы князья Василий Холмский и Василий Щеня-Патрикеев и дьяки посольского приказа Афанасий и Иван Курицыны, сыновья недавно умершего Федора Васильевича.
— Вот, сыне мой, бояры и воеводы! — обратился ко всем Иван Васильевич. — Николи еще за един день у государя московского столько много послов иноземных не бывало, как ныне: от папы рымского — легат, кардинал Регнус; от Польши и Литвы — паны Петр Мишковский и Станислав Глебович со товарищи; от Ливонской земли — Иоханн Хильдорп; от Угорского и Чешского королевства — Сигизмунд Сантай, да писарь дочери моей, Елены Ивановны, Иван Сапега. И все они об одном молят: о мире с Русью и о помощи нашей им против турок. Все почуяли силу руки русской. Все они ранее токмо грозили нам, ворогам же нашим тайно помогали, а ныне нам совсем другие песни поют. А пошто? По то, дабы в добром пожитье со всеми соседями быть, надобно прежде крепко их побить.
Иван Васильевич весело усмехнулся и продолжал:
— О сем у всех и топерь твердые памятки есть: у орданцев — Угра; у свеев — Саволакс и Каяньская земля; у Польши и Литвы — Ведроша; у Ливонской земли — Дерпт и Гельмет, где разбил ливонские полки князь Данила Щеня-Патрикеев, а у папы рымского доходы отняли — Ганзу из Руси выбили. Страх там у всех пред Русью. Ранее Польша и Литва не желали нас даже «государями всея Руси» назвать, а ныне вот пишет в верющей грамоте дщерь моя, королева польская и великая княгиня литовская, величает меня не токмо «государь всея Руси», но и «великий князь Пермский, Югорский и самодержец царства Казанского»! Король же данемаркский в договоре со мной именует меня: «русский император, могучий государь всея Руси». Узнали они топерь цену Руси, и даже сам папа рымский у нас помощи покорно молит против султана турского. Когда же Русь еще богаче и сильней станет, не мы сим державам послушенствовать будем, а они вместе с рымским папой послушенствовать нам будут, как послушенствуют нам топерь Казанское царство и Менглы-Гиреева орда…
— А пошто так стало, государь, — сказал боярин Ховрин, — по то стало сие, что великий князь московский все другие великие княжества под руку Москвы покорил, превратил их в своих служилых князей, сначала через татарскую дань и выходы Орде, а при тобе, государь, через постоянное войско твое под руку твою покорились они после разгрома Орды…
— Смирение Новагорода и Казани, великие победы постоянного войска над внешними ворогами, как ты, государь, сам сказывал, — начал было набольший воевода князь Василий Холмский.
— Так-то оно так, — возразил Ховрин, — верно сие. Везде на ратном поле у нас победа. Вольным царством Русь сделали, токмо вот на самой вольной Руси нестроенья пошли меж вотчинниками, меж помещиками и холопами, а пуще того у холопов с монастырями нестроенья до бунтов доходят.
— Истинно так, — добавил дьяк Василий Далматов, — после грамот о юрьеве дне холоп до земли жаден стал, сам пахать хочет, а с чужих земель бежит. Посему не хватает рабочих рук и у монастырей, и у вотчинников, и даже на некоих черных государевых землях.
— Мало бегут токмо от испомещенных ратных людей, — заметил набольший воевода, — ибо холопы сих помещиков поверстаны в постоянное войско и судят их вельми строго за побег из поместья, яко за побег с ратного поля… Их и бьют, и мучают, и заковывают в цепи…
— Зато оброки у ратных помещиков легче — всего два: хлеб сжать да сена накосить, — пояснил набольший воевода.
— Холопы никогда не жили все одинаково, — заметил государь, — и никогда жить одинаково не будут. Все зависит от числа работников и умельцев в семье на разные подсобные заработки. Яз видел сам крестьян на побережье Варяжского моря, в Ямском погосте. Хлеба там мало сеют, больше болотной железной руды добывают да кузнецким ремеслом займаются, или рыбу ловят, лен-долгунец сеют, живут все по-разному: кто богаче, кто беднее. Да о сем не государева забота. Всяк Еремей про себя разумей, а государево дело — обо всех заботиться; защищать государство от ворогов иноземных, от нападений и грабежей, суды судить…
При этих словах в покой вбежала младшая дочь Ивана Васильевича, Дунюшка, выкрикивая с плачем:
— Государь-батюшка, поспеши!.. Матерь наша отходит…[391]
Все растерянно встали со своих мест, а государь, побледнев, с трудом поднялся и снова сел, воскликнув в недоумении:
— Ишь, ноги-то совсем не идут!
Сын государя Василий Иванович и его зять — молодой князь Василий Холмский — подбежали к Ивану Васильевичу и, взяв его под руки, повели в покои к Софье Фоминичне…
Прошло более двух лет. Государь поправлялся с трудом, походка у него была еще неверной, а руки начали дрожать сильней, чем прежде. Все же он не прекращал забот своих о наследнике престола и об укреплении Руси, хотя и делал все это через силу.
В начале тысяча пятьсот пятого года государь призвал сына, Василия Ивановича, и сказал:
— Сыне мой, чую яз, как силы мои уходят. Мы уже с тобой порешили о женитьбе твоей на русской девице, дабы на престоле русском была русская государыня и не могли бы чужеземные государи через жену твою руку к Руси тянуть, как было сие при матери твоей. Помни, Василий, наиглавные наши вороги, которые навек с нами непримиримы, — рымский папа да кесарь германский. Оба они хотят нас под свою руку взять, но по-разному: папу блазнит превратить нас в польский улус, яко Литву, и через польского короля получать с нас дани-выходы и ратную силу, а кесарь германский хочет то же самое изделать с нами, токмо не через Польшу, а через немецких ливонских лыцарей. Сие все едино, ибо то из государств, которое будет стоять на месте Москвы и объединит под рукой своей все земли славянские, будет самым сильным государством во всем мире. Яз мыслю, мы, государи всея Руси, сумеем воссоединить все славянские земли вокруг Москвы скорее и крепче, нежели чужеземные государи смогут воссоединить сии же земли вокруг Рыма или вокруг священной германской кесарии. Еще об одном, кстати, скажу тобе: Казань и Цистрахан, когда будут тобой покорены, не зори их до конца, воевод своих там не сажай, а сажай царей татарских, покорных тобе во всем, дабы не бунтовали татары, а дани бы исправно платили и из лета в лето смирней и покорней тобе становились… Сыне мой, хочу свадьбу твою справить в середине старого бабьего лета, сиречь сентября четвертого. В Москве уже ждут твоего выбора сорок невест из самых знатных родов боярских и княжих. Выбирай любую и веди под венец. Сим браком мы род наш, с Ивана Калиты — великокняжеский, еще более продолжим на московском престоле…
Василий Иванович, выслушав отца, почтительно приблизился к нему, встал на колени и поцеловал полу шитого золотом кафтана.
В ночь на двадцать седьмое октября того же года больной Иван Васильевич почувствовал себя совсем плохо и на другой день не встал с постели.
Приоткрыв глаза, увидел он покой свой, сияющий от утренних лучей осеннего солнца, и сына своего Василия — нового государя. Пристально стал он разглядывать лицо сына, угадывая в нем что-то сухое, самовластное и хитрое, как у матери, злое, но все это было прикрыто ханжеством и лицемерием…
Почувствовав на себе взгляд отца, Василий обернулся и, увидя его строгие глаза, смутился.
— Ты не спишь, государь-батюшка? — спросил он и быстро добавил: — Там, в передней твоей, митрополит, духовник твой Митрофаний с благовещенским клиром, бояре.
— Нет, Василий, не сплю, — молвил Иван Васильевич вдруг окрепшим голосом, каким говорил на совещаниях с воеводами и дьяками. — И пока не уснул вечным сном, хочу тобе молвить о государстве, которое ноне в руки твои переходит. Владыки же с боярами подождут.
— Слушаю и повинуюсь, государь-батюшка…
— Так вот, — продолжал Иван Васильевич, — как и отец мой был на смертном одре, так и яз ныне на смертном одре. Помни, на одре сем и ты будешь и так же, как яз ныне, будешь готовиться ответ пред Богом доржать. Слушай же вельми с великим вниманием слова мои и запомни их.
Старый государь глубоко вздохнул и заговорил снова:
— Править государством есть наука разуметь пользы ему и предвидеть вред от своих и чужеземных ворогов. Как бы ни сильна была власть государя и войска его, погибнет государство, как Золотая Орда, если не пойдет по сему пути. Путь же сей изменчив вельми. Ныне татары нам — вороги, утре — друзья. Ныне немцы и поляки — друзья, утре — вороги меж собой. Ты же за всем сим следи, ибо и чужеземные государи также за всем следят и по своему разумению союзы крепят и войны ведут. Всякий истинный государь, мысля о благе своего государства, должен в путанице всех польз и вреда, своих и чужих, избирать всякий раз путь, своему государству наивыгодный. Ежели одному тобе сил не хватит зло пресечь, ищи ворогов у ворога своего, а с сими ворогами ищи союза. Татар мы татарами били, будем и немцев всех немцами бить. У собя на Руси главная опора государю — народ и церковь, которая имеет власть над народом и которая держит народ в руках страхом Божьим. Удельных мы били боярами да детьми боярскими, ныне же и бояр оттесним дворянством служилым, на которое токмо и нужно опираться.
Иван Васильевич помолчал и, видя, что сын слушает с должным вниманием и разумеет его мысли, обрадовался и улыбнулся.
— Буду все помнить, государь-батюшка, — горячо сказал Василий, — верю яз, как и все, в великую мудрость твою.
— Главное-то слушай, — продолжал Иван Васильевич уже слабеющим от усталости голосом. — Дела-то с народом своим у государя трудней, чем с иноземными царствами. Ежели верит тобе народ и добро ему от тобя, никакие вороги тобе не страшны будут. Восстанет же ежели народ на тобя, начнутся смуты, тогда конец всему и Руси самой… Гляди всегда намного вперед. Орду мы скинули, топерь главное — с немцами бороться да с ляхами. Воссоединить с Москвой все земли русские надобно: Киев, Смоленск, Червонную Русь, о чем яз ранее тобе уже сказывал.
Старый государь утомленно закрыл глаза. Василий Иваныч, думая, что отец отходит, встал, чтобы позвать владыку.
— Сядь, — тихо молвил Иван Васильевич.
Василий сел, лицо его было тревожно. Он думал о схиме.
Помолчав, Иван Васильевич чуть насмешливо улыбнулся и продолжал:
— Помни наиглавное: ищи поддержку у народа. Прошлый год последний раз был яз на охоте и встретил там старика матерого и могучего. Поклонился он мне и молвил: «Будь здрав, государь! Не признаешь меня?» — «Нет, — говорю, — токмо голос будто памятен». — «Ермилкой звать мя, кузнец твой, а потом пушкарь в войске твоем…» — «Ну, как живешь?» — спрашиваю. Помолчал Ермилка и сказал: «Как и все, государь. Токмо вот ордынский сапог скинули, — свой жать начинает…» Яз сперва его не уразумел и спросил: «Какой «свой сапог» и где он «жмет»?» Ермилка-пушкарь усмехнулся и сказал: «Какой свой сапог? А тот, что ныне мозоли натирает оброками да юрьевым днем… Здорово жмет новый сапог-то…»
Государь заметно побледнел и снова закрыл глаза. Василий Иванович вскочил и, подбежав к дверям, приказал слугам скорее звать митрополита и бояр.
— Беги борзо, — говорил он дрожащим голосом дворецкому, — скажи митрополиту: отходит государь…
В опочивальню вошли митрополит Симон с духовенством, князья, бояре. Служки церковные поставили аналой, принесли от Благовещенья большие подсвечники с зажженными лампадами и свечами.
Митрополит Симон поклонился государю до земли и стал молить неотступно:
— Прими, государь, святую схиму, как отец твой и все предки твои принимали со страхом Божьим…
Оживилось вдруг помертвевшее лицо государя, открылись его большие грозные глаза, как будто совсем здоров он стал, и, оглядев всех, сказал твердо:
— Пусть выйдут из вас вперед по левую руку мою бояре Михайла и Петр Плещеевы, Димитрий Ховрин, князь Данила Щеня, князь Василий Данилыч, зять мой, и дьяки Мамырев да Иван с Афанасьем Курицыны, оба сына Федора Василича. Ты же, отче Симон, и ты, сын мой Василий, приблизьтесь ко мне, встаньте с правой руки.
Государь помолчал и четко произнес:
— Сей часец ты, Василий, мне клянись, что верно служить будешь всей Руси святой, и перед лицом митрополита и перед всеми здесь стоящими крестоцелованьем клятву сию укрепи.
Возвысив голос, он продолжал, обратившись к боярам и князьям, стоявшим по левую руку его:
— А вы клянитесь предо мной, что будете сыну моему верно служить и помогать, как мне помогали. А ежели, — добавил он грозно, — кто клятву сию нарушит, тот мое предсмертное благословение сим обратит в проклятье…
Митрополит Симон принял крестоцелованье от великого князя Василия, от бояр, князей и дьяков и опять с глубокими поклонами начал умолять Ивана Васильевича принять схиму.
Государь, приподнявшись на локтях, произнес резко:
— Все дни живота моего был яз государем и пред Господом моим хочу предстать государем, не монахом. Не хочу яз заслониться схимой, яко струфокамил-птица в предсмертном страхе прячет главу под крылом своим…
Сомкнув вежды и тихо опустившись на подушки, государь изронил последний вздох.
28 ноября 1953 года, Москва
Из энциклопедического словаря. Изд. Брокгауза и Ефрона т. II. СПБ, 1890.
По преданию, всюду, где бы она ни появлялась, под ее ногами вырастали прекрасные цветы, и обаянию ее красоты покорялись все: боги, люди и даже звери.
День назад, возвращаясь с сотней гридней[393] из села Берестова берегом реки, Ярослав увидел, как его любимица в версте выше Киева вместе с боярскими отроками плыла через Днепр. Великий князь едва не потерял дар речи от страха за жизнь безрассудной дочери, сам готов был пуститься вплавь за сумасбродкой и ринулся к воде с воплем: «Господи, она же утонет!» Но воевода Глеб Вышата вовремя остановил великого князя:
— Не испытывай судьбу, батюшка. — И крикнул своему младшему брату: — Обереги княжну!
Ян Вышата вмиг стащил с себя сапоги и кафтан, бросился в воду и пустился догонять Аннушку. Днепр в эту пору «макушки» лета был спокойный, тихий. Даже на стремнине Могучей реки воды катились медленно. Ян Вышата видел, как княжна Анна прошла самое опасное место на стрежне, и облегченно вздохнул: «Миновала прорву». И три отрока[394], которые плыли обочь княжны, одолели стремнину, приближаясь к луговому низменному берегу. Однако в этот миг с Аннушкой что-то случилось. Крикнув «ой» и вскинув руки, она скрылась под водой. Ян нырнул следом и мощными гребками догнал княжну. В прозрачной воде он увидел, что ноги Аннушки запутались в густых водорослях. И вот Ян рядом. Обняв Анну, он с силой рванул ее вверх, водоросли оборвались, и Ян с княжной всплыли. Берег был уже близко, вскоре воин почувствовал под ногами песчаное дно, встал и, подхватив Анну на руки, побежал. Ноши на руках он не чувствовал.
Той порой около великого князя Ярослава собрались княжьи мужи, сбежались досужие горожане, все ахали и охали без проку. Брат Анны, молодой князь Владимир, уже раздобыл челн и плыл с двумя воинами к левому, луговому берегу. Ярослав увидел, как Вышата вынес Анну на берег, как, опустив ее на песок, кулаком грозил отрокам, кои выбрались из воды. Тут пристал к берегу челн, князь Владимир подбежал к сестре, скинул с себя кафтан и укрыл ее.
— Ах ты, мокрая курица! Зачем дерзнула тягаться с пере-летками? — укорил Владимир сестру. — Вот уж будет тебе от матушки с батюшкой!
Юная княжна, однако, весело засмеялась. Она одолела себя и была счастлива своей победой. Парнишкам она крикнула:
— Эко я вам нос утерла! — И тут же, вскинув на Владимира из-под бархатных ресниц большущие синие глаза, взмолилась: —Братец, оборони меня от батюшки! Он строг и замкнет меня в тереме.
— Того заслужила. Скажи спасибо Яну, что оберег тебя от водяного дядьки, — отозвался Владимир.
Он поднял сестру на руки и понес ее к челну. Когда уселись отроки и воины, повелел:
— Гоните ко граду во всю мочь!
В тот же день великий князь Ярослав держал в своем покое совет с великой княгиней Ириной.
— Как нам укоротить, матушка Ирина, нрав неуемного дитяти? Даже мальцы не приносят нам столько хлопот. Ноне она Днепр переплывала, а завтра умчит на челне к порогам.
— Если бы ты, князь-батюшка, меньше потакал ей да приставил строгих мамок, так и печали бы не знали. — Сама великая княгиня, роду норвежского, никогда не баловала своих детей, а их у Ярослава и Ирины было семеро. — Ты упрекни ее твердо да приставь к ней боярынь Степаниду и Феофилу. Они-то ей спуску не дадут.
— Верно речешь, матушка, да всякий раз Аннушка смущает меня своим кротким, как у Богородицы, взглядом. То то уж плутовка! Вот и строгости моей конец.
— А ты одолей смущение. Строг же ты с воеводами.
— Ей-ей, не ведаю, достанет ли сил на одоление, — тяжело вздохнул любящий батюшка. И все-таки князь Ярослав нашел мудрое решение: — Ладно, будь по-твоему, матушка, возьму ее в хомут и отдам по осени книжной мудрости учиться, речь греческую и латинскую познавать, как было заведено при батюшке. А пока, как день рождения минует, в Берестово ушлю под строгий надзор твоих мамок.
— И во благо, — согласилась княгиня. — Да в пример Елизавету ей поставь, дабы равнялась на старшую сестрицу.
Позже, за вечерней трапезой, когда вся великокняжеская семья, близкие княжьи мужи и бояре сидели за столом, Ярослав объявил дочери Анне свою волю:
— От тебя, княжна Аннушка, нам с матушкой большая докука, потому велю тебе сидеть до осени в Берестове под присмотром мамок, коих поставлю над тобой, чтобы не вольничала. Слово мое тому неизменно.
Выслушав батюшку, княжна посмотрела на любимого брата Владимира, на старшую сестру Елизавету: их лица были строги и они не проявляли к ней никакого сочувствия. Княжич Владимир поджал полные губы, словно замкнул их на замок, а княжна Елизавета даже погрозила ей кулачком. Аннушка поняла, что они осуждают ее поведение. «И правильно делают», — согласилась она. Не было подобного в княжеском роду, чтобы отроковицы так вольничали, смущали родителей и вгоняли их в страх. И, будучи умной головушкой, Анна безропотно приняла наказание. А уж как ей хотелось побыть в хороводе на берегу Днепра, побегать вокруг костра, а то и попрыгать через огонь, как это сделает сестра Елизавета! Смирение, смирение — вот что осталось ей, и она тихо сказал отцу:
— Батюшка, ты волен меня наказать, я того стою. И в Берестове буду вести себя богобоязненно.
— Вот и славно. Ты ведь разумная, и тебе пора за грамоту садиться. Так ли я говорю, матушка-княгиня?
— Истинно так, князь-батюшка, — отвечала княгиня Ирина.
На том и закончился разговор отца с любимой дочерью. В этот день между воеводами, князьями и боярами шла более важная беседа о военных делах. Завершалось трехлетнее стояние против Польши и хождение в нее. Король Мечислав после смерти отца, пользуясь тем, что Ярослав ходил с дружиной в Ливонию, дабы собрать дань с чудь и латышей да заложить город Юрьев, дерзнул напасть на западные земли Руси. Поспешив из Ливонии, Ярослав остановил Мечислава, разбил его войско и взял город Бельз. На том, однако, не успокоился. Как пришел к нему на помощь любезный брат Мстислав, вернул в лоно Руси все города червонские, прошел победным походом по Польше. За этот поход было кому воздать хвалу и благодарность Ярославу Мудрому и его брату Мстиславу. Они вывели из Польши тысячи русичей, плененных ранее поляками, и заселили ими берега близкой к Киеву реки Роси.
Разговоры о минувших боевых походах и сечах сменили жаркие споры об охоте, лились меды, кипели страсти. Но то мало интересовало отроковицу Анну. Она не спускала глаз с молодого воеводы Яна Вышаты, у коего ноне побывала на руках. Боярин Ян Вышата пришел из Новгорода лет восемь назад, был стременным у старшего брата, а за каких-то шесть лет поднялся до тысяцкого и воеводы. Высокий, широкоплечий, светлокудрый и голубоглазый Вышата, по мнению княжны Анны, был самым красивым воеводой из княжеского окружения. Разве что с ним мог посоперничать недавно появившийся в Киеве норвежский принц Гаральд. У Гаральда были светло-рыжие волосы, какие-то необыкновенные серо-зеленые глаза, и весь он казался горящим факелом: безудержный, неукротимый, отважный. Он не поладил с отцом, королем Норвегии, и покинул родину. В Ливонии он нашел дружбу великого князя Ярослава и поступил к нему на службу. Теперь он сидел напротив Елизаветы и, как отметила Анна, пялил на нее глаза. Зоркая отроковица, кидая взоры с Гаральда на сестру, увидела, что принц и княжна очень похожи друг на друга. Было у них лишь одно различие: Елизавета не была такой огневой, как Гаральд. Анна невольно завидовала сестре. Та могла ласково смотреть на приезжего принца, ежели он ей был люб. Однако Елизавета умела сдерживать свои чувства. Твердость нрава пришла к ней от матушки, а больше, как сказывал батюшка, от прапрабабки — великой княгини Ольги. По тому домашнему преданию Аннушка была похожа по нраву на бабушку Рогнеду, жену великого князя Владимира Святого. Все Анна взяла от нее, да пока не проявила того, лишь неугомонность Рогнеды торжествовала в ней, за что и упрекал ее батюшка. Но дальше упреков дело пока не дошло. Было похоже, что всю любовь, кою Ярослав питал к матери, он перенес на младшую дочь.
Княжна Анна грустила и печалилась, что день рождения у нее оказался скучным и за столом ей делать было нечего. Она горевала о том, что завтра покинет стольный град и ее увезут в глухое лесное село Берестово. В том селе Анна была лет пять назад: батюшка возил туда всю семью на освящение нового храма. В селе Ярослав и его семья провели один день, и в памяти Анны остались лишь палаты княгини Ольги да церковь, построенная ею. Стараясь быть незамеченной, Анна ушла из трапезной, поднялась в свою опочиваленку, сама разобрала постель и спряталась под одеяло. Однако печаль не разгулялась в ней, и отроковица вскоре сладко уснула.
Матушка разбудила ее чуть свет, приласкала, к груди прижала, посетовала:
— Горевать по тебе буду, дитятко мое неразумное. Да на батюшку уж ты не гневись, что шлет в неволю сельскую.
Княгиня сама облачила доченьку в дорожную одежду, отвела в трапезную, а там, едва Аннушка что-то пожевала, пришел князь Ярослав и повел ее на двор, прижимая к крепкому отцовскому боку. На дворе Анну усадили в возок вместе с двумя мамками-боярынями, и в сопровождении десяти воинов княжна покинула отцовское подворье. Утренняя заря еще только-только разгулялась. На прощание отец сказал:
— Я по тебе буду скучать, сердешная.
— И я тоже, батюшка, — ответила Анна с теплой улыбкой на полусонном лице.
Берестово встретило княжну Анну тишиной и покоем. Здесь вот уже сто лет жизнь протекала по заведенному великой княгиней Ольгой уставу. Правда, село выросло, расширились крепостные стены, душ прибавилось. Но Ольгины палаты сохранились в том виде, в каком стояли в последние годы ее жизни. Как ни крепилась княжна, но, увидев скучную И размеренную жизнь берестовчан, вовсе пришла в уныние. Как она будет коротать время до осени в окружении строгих мамок-боярынь? Правда, в первый же день, когда мамки вывели ее на прогулку, Анна отметила, что и в глухом лесном селе люди весело справили праздник Ивана Купалы. Княжна, насытившись однообразным зрелищем села, упросила таки мамок погулять с нею за крепостной стеной, и там, на берегу большого пруда, она увидела потухшее кострище, притоптанную траву на лугу и еще плавающие на воде венки из полевых цветов. «Да что с того, ежели мне этими забавами не довелось усладиться», — подумала княжна, покидая берег пруда. Она поспешила в терема, чтобы спрятаться в опочивальне и окунуться в уныние, от коего и польза есть благая: когда надменные боярыни Степанида и Феофила придут к ней, она может прогнать их из своих «владений». Нелюбовь к этим боярыням нарастала в ней с первого дня, как только их приставили к верховодству. А сегодня Анна и вовсе взбунтовалась в душе против них. Когда шли по селу, берестовские бабы и мужики кланялись ей в пояс. Анна тоже склоняла перед ними голову. Но сперва боярыня Степанида одернула ее, а потом и Феофила не отстала да больно ущипнула.
— Батюшка наказал держать тебя в строгости, а ты вольничаешь, шею гнешь пред смердами[395]. Негоже сие. Вот и терпи именем великого князя, — скрипучим голосом отчитывала Анну Феофила.
Анна прикусила нижнюю губу и стерпела щипок от боярыни. Тут заклокотала Степанида:
— Ахти, Феофила, ты забыла, что батюшка-князь вовсе велел держать ее в теремах, а мы ее на волю повели. И она же забывает о доброте нашей. Ишь раскланялась смердам!
Придя в опочивальню, Анна закрылась и никого не впускала. А на досуге дала тому незаслуженному щипку свою цену. Такая вольность над чадом великокняжеской семьи никому не позволена. И Феофиле еще придется претерпеть наказание за свою вину. Да и за смердов княжна заступилась: высокомерие боярынь к ним непростительно.
Скука и досада на тошную жизнь развеялись у Анны лишь на другой день в храме во время богослужения. Вечерняя служба шла в честь святой великой княгини Ольги, вел ее священник Афиноген, внук протоирея Михаила-корсунянина. Второй внук, Илларион, тоже был священником. Служил он в новом храме Святой Софии. Во время богослужения Анна заметила возле себя отроковицу одних с собой лет. Та мелькала мимо нее, словно муха, каждый раз скрываясь и появляясь неведомо куда и откуда. Как поняла Анна, делала это берестовская докучница умышленно, дабы обратить на себя внимание. И княжна не утерпела, спросила ее:
— И чего как курочка-ряба мельтешишь? — И сердито добавила: — Молению к тому же мешаешь. Говори, кто такая?
Незнакомка остановилась, улыбнулась. Веснушки заиграли на ее лице, ярко-зеленые глаза засверкали камушками самородными.
— Я Настена. Здешняя. Тебе понадоблюсь. Оттого и дала знать.
Феофила цыкнула на нее:
— Изыди, негодница, не мешай молитве.
Настена поклонилась Феофиле и смиренно ушла в ризницу. Там она увидела свою бабушку по матери, спросила:
— Баба любая, скажи, как звать княжну, коя с мамками стоит близ алтаря?
— Не ведаю, внученька. Их у батюшки Ярослава много. Ты у деда Афиногена спроси, — ответила румянолицая Пелагея.
— Осердится. Лучше сама у нее узнаю. — И Настена вновь ушла в храм.
У княжны тоже проявилось любопытство: заинтересовала ее Настена. И когда та вновь появилась около амвона, Анна подошла к образу Иоанна Предтечи, возле которого служка зажигал свечи, и спросила:
— Чья эта рыжая в конопушках?
— Настенка-то? Так внучка тиуна[396] Данилы и батюшки Афиногена. Ты ее сторонись, матушка, она куролесица вельми знатная.
— Спасибо, отче, — ответила Анна и вернулась к мамкам.
— Чего это ты к дьячку приставала? — спросила подозрительная Степанида. — В храме то не положено.
— Нет, положено, — твердо ответила Анна. — Я спросила, что это за святой, строгий ликом. И он мне поведал, что сие есть Иоанн Предтеча. А вы того не знаете.
Вскоре служба завершилась, певчие исполнили последний благодарственный канон. В храме появился священник Илларион. Он подошел к Анне, поклонился ей и боярыням, сказал:
— Мой отец помнил твою прапрабабушку, княжна-отроковица, и рассказывал, какою она была после крещения. Верю, что Всевышнему будет угодно и тебя, матушка-княжна, наполнить той же благодатью и милосердием к ближним. Твоя прапрабабушка была святая. И в этом храме пятнадцать лет покоились ее нетленные мощи. Приходи днем, и я покажу тебе, где стояла ее рака.
— Спасибо, отче, я приду, — ответила Анна, а сама заглянула за спину Иллариона, так как увидела в дверях ризницы сперва Настену, а потом какое-то светящееся облачко. Анна ждала, превратится ли опять облачко в Настену. Но Илларион сделал шаг в сторону и закрыл собою дверь в ризницу. Он хотел было рассказать еще что-то о святой Ольге, но догадался, что за его спиною кудесничает Анастасия, и сказал Афиногену:
— Братец мой, укроти неуемную отроковицу.
Той порой боярыням речение Иллариона показалось скучным, и они увели княжну из храма.
Летний вечер еще благоухал и манил на природу. Но Степанида и Феофила ложились в одно время с курами, когда они на насесте засыпали. Поэтому в согласии боярыни увели Анну в терем. В опочивальне Анна помаялась-таки от скуки, но уснула, как только угасла вечерняя заря. Вскоре в палатах наступила глухая ночная тишина. А ровно в полночь из поварни через трапезную неслышно промелькнула серая тень, поднялась по лестнице во второй покой и растворилась перед дверью в опочивальне княжны, минуя храпящих в боковушке мамок-боярынь. Спустя мгновение тень приблизилась к постели Анны, развеялась, и вспыхнул розовый сарафан Настены. Осветилось ее лицо. И не было в нем ничего отроческого, а словно из глубины веков смотрела на княжну сама Мудрость, и губы Анастасии шептали таинственную молитву:
— От Всевышнего и от Богородицы в тебе прорастает некое зерно, и нет тому зерну начала, и уходит оно в беспредельность. Оно постоянно в тебе и, как все благое, породит любовь и милосердие, силу и нежность, разумные порывы и доброту ангельскую, восторг и удивление, терпимость и чистоту деяний — все безмерно, все отдаваемо тобою ближним.
Анастасия прикоснулась к лицу Анны, и княжна проснулась. Она провела руками по лицу, будто сбрасывала наваждение, и спросила:
— Зачем ты здесь? И как ты вошла, меня же стерегут?
— Ты ведь звала меня, — сказала Настена, — вот я и пришла.
Она была уже земная, и Анна отмахнулась от нее.
— Напрасно говоришь. Ты мне без надобности, — ответила за Анну гордыня. — А уж ежели моих мамок разбудишь, то будет тебе от них на орехи.
— Не бойся, они крепко спят. — И Настена погладила руку Анны. — Вспомни, о человеке ты думала, когда засыпала.
— Да вроде бы шуршало что-то в голове сквозь дрему, — оживилась Анна. — Я подумала, что ты чудная и не как все…
— А еще о чем?
— О том, что хочу с тобой дружить.
— И сомнений не было?
— Как ты можешь о том спрашивать? — И Анна приподнялась на локте.
— Прости, что брякнула лишнее. Вставай. Я покажу тебе то, чего никто не покажет. — Настена подала Анне сарафан. — Я поведу тебя к твоей судьбе.
Княжна не стерпела над собой насилия однолетки:
— И чего это ты рвешься верховодить? Говори, куда идти, сама приду. А не то гуляй.
И все-таки княжна поднялась охотно, сама надела поверх рубашки сарафан и босая последовала за Настеной.
Они вышли из опочивальни. Анна услышала храп спящих боярынь, усмехнулась и поспешила за Настеной вниз, в трапезную, оттуда в поварню. Они покинули палаты. И не увидела ни одна живая душа. Даже большой рыжий пес у конюшни не проявил к ним интереса, лишь постучал по земле хвостом и продолжал дремать. Ночь стояла теплая, звездная, месяц лежал на окоеме, словно серп после жатвы на ниве. А на востоке небо уже наливалось алым соком. Близ церкви, под старым дубом, Настена остановилась, приблизилась к Анне. Ее ярко-зеленые глаза и в ночи испускали тонкие лучики. Она сказала:
— Сейчас мы войдем в храм, и, если ты не задрожишь от страха, я покажу тебе дух святой Ольги.
— Как можно, — возразила Анна, — ведовство в храме — смертный грех. И добром прошу: оставь меня в покое.
— То не ведовство, а все в согласии духом твоей прапрабабушки. И на грех я тебя не толкаю.
— Не смущай, Настена. Не было у нас в роду таких, кто бы вызывал дух предков. Я лучше уйду, — сопротивлялась Анна.
— От меня тебе не уйти. Я твоя судьбоносица и тень твоя. И о том сказано в священных писаниях.
— Как смеешь, дерзкая! Ничего подобного том не может быть написано. И моей судьбоносицей тебе не быть. И ежели в храме дух святой Ольги, то я увижу его без тебя! — И Анна побежала к церкви.
Настена поспешила следом. Она что-то шептала, и было похоже, будто наставляла Анну. В воздухе шелестело: «Иди вправо, теперь прямо, там малая дверь, потяни сильно, открой, входи в храм».
— Ой, верховодит она мной! — воскликнула Анна, но послушно шла по пути, который указывала Настена.
Анна нашла малую дверь, с силой потянула ее и шагнула за порог, словно в черную яму. Ей стало страшно оттого, что подвигнулась на богохульство. Нет у нее права вызывать дух святой Ольги. Сие дано лишь Божьим людям. «Господи, что скажет батюшка, когда узнает о моей бездумной вольности!» — воскликнула в душе Анна и привалилась к стене, почувствовав слабость и дрожь во всем теле. Простояв так с минуту, она сочла, что нужно покинуть храм. Но ноги не слушали. Анна стукнула кулачком по стене и снова попыталась выйти из церкви, но напрасно. Однако страх прошел, потому что в этот миг к ней прильнула Настена.
— Идем к амвону, — тихо сказала она и, взяв Анну за руку, повела ее в глубь храма.
Они вышли из придела на освещенное двумя лампадами место. Княжна увидела в свете лампад лик Божьей Матери, поспешила к нему и, опустившись на колени, взмолилась:
— Пресвятая Богородица, помилуй меня, заблудшую, за помыслы грешные. Да, обуреваема гордыней, хочу увидеть святую Ольгу, мою древнюю бабушку. Но сие желание греховно. Наставь меня на путь истинный, милосердная…
Настена перебила Анну:
— Твое желание священно, сказала мне о том Богородица. Следи за мной, не спуская глаз.
Настена плавно подошла к иконе Божьей Матери, вознесла руки над лампадой, горящей близ образа, и пошевелила ими, словно что-то стряхивая с ладоней. Прошептала:
— Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия, исполни просьбу Настены, яви дух равноапостольной великой княгини Ольги ее праправнучке, дочери великого князя Ярослава.
С этим словами Настена отошла от иконы, опустилась на колени, перекрестилась трижды и замерла, сложив на груди руки.
Княжна Анна смотрела на Настену во все глаза. Но она вдруг исчезла, а на том месте возникло белое облачко, и из него шагнула навстречу княжне сама великая княгиня Ольга. На ней была пурпурная мантия, в которой она стояла на крепостной стене во время осады Киева. Мантия во многих местах была пробита стрелами, опалена огнем. Анна об этом знала из рассказов отца. На голове Ольги сияла золотая корона, лицо великой княгини было кротким, немного бледным, голубые глаза светились ласково. Она сказала приветливо:
— Анна-благодать, Анастасия-утешительница, тебе моя воля на все богоугодные дела. Аминь.
И святая Ольга прикоснулась рукой к голове княжны-праправнучки. Рука была теплая, мягкая. Анна почувствовала головокружение и закрыла на миг глаза, когда же открыла их, то увидела, что святая Ольга уходит в алтарь. Мелькнула в царских вратах пурпурная мантия, и видение исчезло. С минуту Анна еще стояла на коленях в ожидании, что чудо повторится. Но из алтаря на нее подул легкий ветерок, голова княжны прояснилась, она поднялась на ноги и тем же путем ушла из храма. О Настене она забыла, словно та и не появлялась в ее судьбе. Княжна вернулась в терем, без помех прошла в опочивальню, забыв скинуть сарафан, упала на постель и мгновенно уснула.
Утром Анна проснулась через силу. Она долго пребывала в дреме, не открывала глаза. Ей никак не удавалось зацепиться мыслью за явь минувшего хождения в церковь. Да, она видела некие сны, но они не оживали в картины, и она не могла сказать себе, что была в храме, что лицезрела святую Ольгу. Вспомнила лишь одно: когда ложилась спать, на ней был сарафан поверх ночной рубашки. Чтобы убедиться в этом, княжна откинула одеяло — на ней не было никакого сарафана. И она подумала: «Наваждение одно нашло на меня». Однако постепенно ночная явь ожила, она увидела себя в ночном храме, увидела святую Ольгу. Но сомнения были так велики, что все это Анна приняла за сказочный сон. «А ежели бы не так, то на мне был бы сарафан», — утвердилась она в одном.
И за весь день, который Анна провела в тереме, изнывая от безделья близ скучных сварливых мамок, ее никто не разубедил в том, что минувшей ночью к ней приходил не сон, а свершилась явь. К тому же Анна ощущала недовольство coбой, будто сделала что-то плохое. Закрывая глаза, она «видела» неясные очертания человека, но не могла вспомнить, кто это. Анна напрочь забыла о Настене. Выветрилось из памяти даже то, о чем разговаривала с «курочкой-рябой» накануне в храме днем. «У меня не голова, а тюфяк с соломой», — сетовала Анна.
Однако «курочка-ряба» не забыла княжну. Да и не могла забыть, потому как истинно Провидением Господним ей суждено было стать при Анне судьбоносицей до исхода земного, взаимного. Настена знала сие. Выросшая без матушки и батюшки, кои вот уже много лет как покинули ее: матушка умерла, а батюшка — рыжий Серафим — служил князю Мстиславу и строил в Тмутаракани храм Богоматери, и воспитанная дедом Афиногеном книжно и письменно, Настена тайно познала греческие законы белой магии. Как это далось отроковице, лишь Господу Богу ведомо да ей, потому как никто из берестовчан не подозревал о тайной силе Настены. В селе любили ее, и все берестовские отроковицы и отроки дружили с нею. Она была добрая, отзывчивая и очень смелая. Подростки никогда не ходили без нее в лес по грибы или ягоды. Тайная жизнь Настены началась около года назад, со Дня Святого Духа. В тот день после вечерни, лишь только певчие завершили канон: «Иже в видении огненных язык…» — Настена спряталась в ризнице. Батюшка Афиноген покликал ее да и махнул рукой: «Где-то куролесит». А когда верующие покинули храм и Афиноген закрыл его, Настена вышла из ризницы и опустилась на колени перед образом Софии Премудрости. Эту икону в Берестове чтили превыше многих иных. С малых лет берестовчане знали, что икону Софии Премудрости привезла из Византии сама великая княгиня Ольга, как и многие другие иконы, что заняли достойное место в двух берестовских храмах.
— Святая София, к тебе припадаю я, в грехах утонувшая, — произнесла Настена, как искушенная жизнью женщина. — Я дерзнула ступить за грань дозволенного смертным христианам и проникла в тайны белой магии. Как мне искупить сей грех, милосердная?
И Настена упала на каменную плиту. Она лежала долго, боясь поднять лицо, дабы не сгореть от взора прогневанной Софии.
Ан нет. Премудрая не сожгла лежащую ниц с покаянием. Подул легкий ветерок, зашелестели одежды святой Софии, и Настена почувствовала прикосновение теплой руки.
— Всевышнему ведомо твое движение. И Он допустил его, нарекая тебя судьбоносицей того, кто явится в Берестово с твоим именем, — произнесла Святая Дева.
Настена испугалась: София Премудрость обрекала ее на служение неведомо кому. Отроковица не взбунтовалась, но с мольбою подняла глаза на Святую Деву. София поняла ее душевную боль, произнесла:
— Да останешься ты сама собой. Так сказано в скрижалях Вседержителем. Аминь. — И образ Софии вознесся под купол храма.
— Господи, Премудрая, но как я открою того, кому мне служить судьбоносицей завещано?
Ответа не последовала. Настена тяжело поднялась на ноги и, не помня как, покинула храм. Дед Афиноген водил ее к причастию, побуждал к исповеди, говорил ей: «Очисти душу в покаянии, внученька». Но Настена оставалась молчалива, как рыба. Дни превратились в ожидание, томительное и долгое. И чувство страха в душе не исчезало. А вдруг ей суждено стать поводырем сирого и убого существа? И имя ее пугало. Получалось, что служить ей придется какой-то Анастасии. Однако проходили недели, месяцы, а с именем Настены никто в Берестове не появлялся. Отроковица вновь стала самой собой, как было ей заповедано.
Приезд княжны Анны в Берестово не вызвал поначалу у Настены никаких чувств. Она даже посмеивалась над приезжей «цацкой», которую за ручки водили по селу две пыхтевшие от одышки мамки. Но душа призывала Настену присматриваться к юной княжне. И однажды в груди Настены прозвучало: «Ты ее судьбоносица!» — «Ан нет, — возразила упрямица, — она же не Анастасия!» — «Ищи и найдешь!» — было сказано загадочно. Настена, однако, поняла суть загадки и побежала искать. Увидев священника Афиногена, спросила:
— Дедушка, как звать княжну Ярославову?
— Нарекли в рождении Анной.
Настена надула губы. Афиноген заметил сие:
— Чем смущена, внученька? Аннушка — хорошее имя.
— Ничего меня не смутило, а спросила я просто так. Не кричать же ей: «Эй, рыбка, скажи слово!» — ответила Настена и хотела уйти.
Дед задержал ее:
— Ведомо мне, что ты ищешь. Слушай же. Великая княгиня Ирина вот уже шестое дитя рожает у нас в Берестове.
Лучшей повитухи, чем наша Филофея боголюбивая, на Руси не сыщешь. И Анна на свет Божий появилась здесь.
— А как ее в крещении назвали? — нетерпеливо спросила Настена.
Дед словно бы и не слышал вопроса внучки, говорил свое:
— Ты же появилась на свет в один день и час с княжной. Твои матушка и батюшка назвали тебя Анастасией. А как крестили, то Матерь Божия побудила наречь тебя Анной.
— Господи, дедушка, а как княжну назвали в крещении? — вновь нетерпеливо спросила Настена.
— Эко, право, дитя недогадливое! Я же изрек тебе, что Анастасией, — почему-то слукавил Афиноген.
— Прости, деда, я ослышалась.
— Бог простит, внученька.
Но Настена уже не слушала его. Она убежала из храма, белкой взлетела по сучьям на старый дуб и спряталась в его густой кроне. Ей было над чем подумать. Нет, не хотела она стать чьей-то тенью, и уж тем более княжны Анны. Однако Настена понимала, что свою судьбу ни пешком не обойдешь, ни на коне не объедешь. Она спустилась с дуба и отправилась искать Анну. Судьба свела ее и княжну в храме. Но странным показалось Настене поведение Анны после того, как она открыла княжне дух великой княгини Ольги. «Может, поторопилась я, назвав этой надутой утке себя ее судьбоносицей. Вот уж, право, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь», — корила себя Настена. Теперь, похоже, Анна избегала ее и никак не хотела замечать, даже если Настена стояла перед ней нос к носу. Наконец она не стерпела такой обиды и спросила Анну, когда встретила ее у храма:
— Княжна Ярославна, что же, ты не узнаешь меня?
Но Анна, побуждаемая некоей темной силой, даже не взглянула на Настену и прошла мимо. И спроси ее в сей миг даже батюшка, что с нею происходит, она бы не нашла ответа.
Промаявшись два дня в тумане чувств и памяти, Анна наконец ощутила жажду освободиться от терема и мамок и побродить по улицам села одной. И в синих сумерках июньской благодати она убежала тайком на сельскую площадь, где собрались берестовские подростки, парни, девушки. Появление княжны никого не смутило. К ней подбежала Настена, спросила:
— Ты пойдешь с нами в хоровод?
И тут Анна вспомнила все, что случилось с нею в ночном храме два дня назад. И чтобы поверить в то окончательно, Анна взяла за руку Настену. Рука была прохладная; как и ночью, крепкая и не по-девчоночьи сильная — та самая рука, коя вела ее по храму. Анне стало легко и радостно. А Настена уже поставила Анну в круг сверстниц и сверстников. Княжну взял за руку отрок лет тринадцати, и Настена повела хоровод. Парни заиграли на свирелях, и девушки в лад со свирелями завели хороводную песню. Анна окунулась в мир неведомого ей сельского веселья. Она тоже что-то пела и радостно прыгала. И все у нее получалось, как у Настены. А та ве спускала глаз с Анны и улыбалась.
— Как жаль, что ты опоздала к нам на праздник Ивана Купалы. Там был костер, и мы прыгали через огонь…
Неожиданно в хороводе возникло волнение, будто подул холодный ветер. В это время на площади появились боярыни Степанида и Феофила. Увидев свое «дитя» в кругу деревенских парней и девиц, они пришли в ужас. Степанида, более легкая на ногу, попыталась догнать Анну и вытащить ее из хоровода, но ей это не удавалось. Всякий раз, когда боярыня приближалась к княжне, ей что-то попадалось под ноги, она спотыкалась и падала. И площадь взрывалась беззаботным смехом. Анна и Настена тоже вольно смеялись. Но на пути хоровода встала Феофила и остановила его своими телесами. Степанида ухватила Анну за руку и вытянула ее из круга.
— Именем батюшки, я замкну тебя завтра в тереме! — крикнула злая боярыня. — Держи ее крепче, Феофила!
И две боярыни повели сгорающую от стыда Анну с площади. Она не сопротивлялась, но в груди у нее бушевал вулкан возмущения. А на другой день, вскоре же после утренней трапезы, Анна, пренебрегая недовольными лицами боярынь, собралась гулять. Боярыни заслонили ей дверь.
— Никуда не пойдешь. Велено тебя держать в строгости! Зачем батюшке перечить?! — распалялась Степанида.
И тут княжна показала мамкам-боярыням свой истинный твердый нрав. Глаза у Анны были холодные и пугающие.
— Ни батюшке, ни матушке я не перчу! Но вашей воле не быть выше моей! Прочь с дороги!
Степанида и Феофила онемели и смотрели на Анну с великим страхом. Едва шевеля ногами, они отступили от двери.
— Что же это будет отныне? — наконец произнесла Степанида. — Да батюшка-князь нас в батоги возьмет за такую поблажку тебе!
— И поделом, ежели мне встречь[397] пойдете… Что это выдумали сверх даденного вам брать?
Анне было жалко своих мамок: им достанется от батюшки за ее вольности. «Да что пожелаешь, ежели я хочу воли?»— мелькнуло у Анны.
Они же попросили ее об одном: чтобы берегла себя.
— Пожалей наши бедные головушки. Случится какая беда с тобой, нам не сносить их.
— За доброе радение я вас оберегу, — пообещала княжна и покинула терем.
Но, обретя волю, юная княжна несла ее бережно. Да и Настена, с которой теперь Анна не разлучалась, не толкала, не увлекала ее на лихие проделки. Княжна и внучка Афиногена жили в эти летние месяцы теми же заботами, кои составляли быт деревенских детей. На свежем воздухе, под щедрым летним солнцем, в посильном труде, коим Анна занималась вместе с Настеной в саду священника Афиногена, еще в хождении в лес за ягодами и грибами, Анна и Настена взрослели, тянулись к солнцу и расцветали, как цветы мальвы, — чем выше, тем краше.
Однако вскоре вольной сельской жизни пришел конец. И Анна все чаще жалела о том, что так быстро пролетело лето. Близился новый год. Из Киева примчал гонец с повелением великого князя: быть Анне в стольном граде к первому сентября[398]. Анна загрустила, ей не хотелось в Киев, она не представляла себе, как будет жить без Настены. Подружка Анны тоже страдала от предстоящей разлуки. Где-то в глубине души Настена верила, что расставания не будет, ежели она исполнит то, что должно исполнить. Ей надо было лишь решиться приподнять завесу будущего княжны. И как-то под вечер, когда они сидели под соснами на берегу берестовского пруда, Настена загадочно сказала:
— Ты не печалься, наша разлука будет короткой, всего одну нынешнюю ноченьку. А чтобы тебе было что вспомнить ночью, пока не сморит сон, я покажу тебе то, чему ты порадуешься. — И Настена побежала к воде. Остановившись у самой кромки пруда, она тихо произнесла: — Матушка София Премудрость, твоим повелением открываю полог в будущее княжны Анастасии. Яви ей, Премудрая, то, что предписано в книге судеб. Да прости меня, грешную, за дерзновение.
Прозрачная и тихая вода в пруду была живая от многих родников. Закатное солнце золотило ее. С противоположного берега в пруду отражался купол храма. Он был похож на царскую корону. Настена склонилась к воде и, плавно развела ее руками, позвала княжну:
— Дочь великого князя Ярослава Мудрого, в крещении княжна Анастасия, подойди ко мне степенно и все, что увидишь в глубинах вод, не отрицай.
Нехотя поднявшись с травы, Анна спускалась к пруду медленно, думая при этом, что неугомонная Настена увидела какую-нибудь ракушку.
— Ну что там? — спросила княжна, склоняясь к игравшей золотыми бликами воде.
И обомлела. Хотела что-то крикнуть Настене, но язык не слушался. В водной глади она увидела свое отражение, но там стояла во весь рост не Анна-отроковица, а молодая красивая женщина в пурпурной мантии и с королевским венцом на голове. По телу Анны пробежал трепет. Она зажмурилась, надеясь, что видение исчезнет. Ан нет, когда открыла глаза, то узрела другие образы. Впереди нее стояли два мальчика и красивая девочка, а справа от Анны, судя по обличью, возвышался король. Да так оно и было, потому как он держал золотую корону в руках, которую и надел. Анна отступила от воды, строго посмотрела на «куролесицу».
— Откуда сие и что это? — спросила княжна. На ее лице вместо радости и удивления отразилось недоумение и страх.
Настена же беззаботно и весело засмеялась:
— Господи, да утихомирься же! Просто мы заглянули за окоем. И все, что ты видела, это твое, чего не миновать. — Настена усадила Анну на траву и погладила ее по спине. — Тебе бы радоваться, а ты…
— Но там я увидела королевскую семью! Почему?
— Так и будет. — И хотя Настена говорила весело, но зеленые глаза ее были строгие и словно повелевали Анне поверить во все, что та увидела. — Так все и будет, Анастасия, — повторила Настена, выделив имя Анны в крещении.
Однако дух Анны сопротивлялся. В груди у нее звенело: «Того не может быть! Того никогда не будет!» И она крикнула:
— Ой, куролесица, я бы отлупила тебя за худые вольности!
Глаза Настены оставались пронзительными, но она продолжала весело пояснять:
— Полно, Аннушка, я ведь не по своей воле заглядывала за твой окоем. Я еще не знаю, в какой державе ты будешь королевой, но быть тебе ею неизбежно, как то, что завтра наступит новый день.
— Ты меня пугаешь!
— Ой, Ярославна, ты не из пугливых.
— Да уж подальше бы держаться не мешало, — с грустью твердила Анна.
— И этого не делай. Нам с тобой идти по жизни до исхода.
Подруги посидели молча. Настена прижалась к плечу Анны, и княжна успокоилась, миролюбиво сказала:
— Ладно, чему быть, того не миновать.
— Ты становишься мудрой, — засмеялась Настена, освободившись наконец от нервного напряжения.
Она встала, подала руку Анне:
— Пора и нам. Солнышко спать отправляется.
Настена и Анна покидали берег пруда задумчивые. Судьбоносица была довольна тем, что открыла Анне ее будущее. Княжна, однако, досадовала, потому что в ее беззаботный отроческий мир влилось нечто новое и вовсе не желанное.
Наутро селяне провожали княжну Анну в Киев. Настена стояла рядом с тиуном Данилой и священниками Афиногеном и Илларионом, за ними стояли бабки Настены, а сбоку справа, слева — все берестовские. Анна уже простилась с Настеной, проговорила:
— Жди гонца, примчит за тобой. — Но Анне показалось, что Настена не слышит ее, и лица не поднимала, смотрела в землю. — Я же сказала: жди гонца! — повторила громко Анна и хотела было уйти, но поняла, что не сможет. Боль в груди разлилась, на глаза навернулись слезы, рука сама потянулась к Настене, ухватилась за запястье ее руки, слова нужные пришли: — Батюшка Данила, батюшка Афиноген, именем великого князя, моего батюшки, быть отныне Настене неразлучно со мной! И не судите нас.
После этих слов, прозвучавших твердо и властно, ни у тиуна Данилы, ни у священника Афиногена, ни у мамок-боярынь Степаниды и Феофилы не нашлось ни слова возражения. Все они поняли, что сказанному княжной Анной перечить нельзя. И за всех ответил тиун Данила:
— Воля твоя, матушка-княжна.
— Аминь, — добавил священник Афиноген и осенил княжну и внучку крестным знамением.
Княжна Анна усадила Настену в возок рядом с собой, боярынь отправила в другой возок. И вскоре берестовчане проводили за околицу села возки с отъезжающими и десять конных воинов. Еще и ворота не успели закрыться, как киевские гости скрылись на лесной дороге.
Было жаркое лето 1036 года от Рождества Христова. К стольному граду Руси приближалась беда. С южных рубежей на княжеское подворье примчались вестники и упали от усталости возле красного крыльца. Их было трое. Двое по обличью воины: с мечами, в кольчугах и шлемах, а третий, изможденный, загоревший на солнце до черноты, был черниговским горожанином, захваченным три года назад печенегами в полон. Эти годы он пас табуны лошадей у князя Тутура. Нынешним же летом табуны паслись довольно близко от рубежей. Черниговец понял, что сие не случайно, и отважился убежать, дабы упредить русичей о набеге печенегов. В степи у Дона ему удалось встретить русский дозор и поведать о том, что печенеги готовятся к большому военному походу на Русь.
К крыльцу сбежались придворные. Вестников окатили холодной водой, напоили, и они пришли в себя. Увидев великую княгиню, коя вышла из терема, старший из них, крепкий рыжебородый воин Улеб, сказал, что печенеги от Дона до Днепра и дальше на восход солнца собирают силы для похода на Киев.
— Вот с нами полонянин-черниговец Мешко, убежавший из вражьего стана. Так он говорит, что всюду по степи скачут сеунщики[399], созывают на совет к большому князю Родиону старейшин родов. И его князь Тутур отправился на главное стойбище.
Выслушав суровую весть, великая княгиня Ирина спросила Улеба:
— И когда же выступят в поход?
— Вот черниговец Мешко лучше об этом расскажет, — ответил Улеб.
— Целуй крест, Мешко, и говори правду, — промолвила княгиня Ирина. — Я ведь знаю, что враги и лжецов посылают на нашу землю, чтобы с толку сбить.
Мешко шагнул поближе к великой княгине, опустился на одно колено и поцеловал протянутый ему крест:
— Клянусь памятью батюшки и матушки, павших от рук печенегов, что изреку только правду. В прошлом году они собирались в большой поход на булгар пятнадцать ден. Так, поди, и ноне будет.
— Я верю тебе, Мешко. И дай-то Бог, чтобы раньше не собрались. — Княгиня повернулась к придворным боярам: — Я думаю, успеем оповестить батюшку Ярослава, дабы подоспел ворогов встретить.
— Успеем, матушка, — ответил Ирине старый Якуб Короб. — Токмо гонцов надо бывалых послать да сменных коней им дать.
И все-таки эта весть вызвала у придворных великого князя смятение. Никто не знал, какими силами защищать город от степняков, ежели они придут раньше, чем сказал черниговец Мешко. Сам Ярослав с большой дружиной ушел далеко на запад, чтобы урезонить мазовшан. Оттуда его путь лежал к Балтийскому морю: там пошли в бунт данники литовцы и ятвяги. Заодно ему нужно было посадить на удел в Новгороде своего старшего сына, князя Владимира. Не было в Киеве и храброго воеводы Глеба Вышаты. Он ушел с малой дружиной в Тмутаракань, которая после смерти брата Ярослава, князя Мстислава, вновь вошла со всеми землями восточнее Днепра в единую Русь.
Среди членов великокняжеской семьи старшими в Киеве оставались княгиня Ирина и ее дочь княжна Елизавета. Эти мужественные женщины, не сомневаясь ни в чем, взяли на себя заботу и бремя защиты города от печенегов. При дворе великого князя в эту пору находился с полусотней воинов норвежский принц Гаральд. Елизавета знала, что отважный варяг пылко и преданно любит ее и ради этой любви готов на любые подвиги. Тут же на дворе Елизавета сказала великой княгине:
— Матушка, я сей же миг попрошу принца Гаральда мчать в Новгород за батюшкой.
— Я благословляю его, — промолвила Ирина.
Принц Гаральд выслушал свою прекрасную принцессу с радостной улыбкой и ответил с поклоном:
— Я готов мчаться хоть на край света. Но позволь, моя королева, остаться в Киеве и защищать тебя.
Елизавета тоже любила Гаральда, и ее выразительные глаза смотрели на него с нежностью. Но, будучи человеком твердого нрава, она отказала витязю:
— Нет, принц Гаральд, исполни все же нашу с матушкой просьбу. Только на тебя мы можем положиться, что мой батюшка вовремя придет к Киеву.
— Я все понимаю, моя королева, и исполню, как сказано.
Гаральд приложил руку к сердцу и поспешил в воеводские палаты собираться в дальний путь.
В этот же час княгиня Ирина отправила трех воинов вслед воеводе Глебу Вышате. Да не медля она созвала совет городских старейшин-старцев градских. Знала она, что многие из них — бывалые воины и воеводы — били печенегов еще в княжение Владимира Красное Солнышко. Старцы собрались в гриднице скоро. И сказал в ответ великой княгине боярин Стемид Большой, ходивший при князе Владимире в Царьград:
— Стояли мы в Белгороде против печенегов, когда князь-батюшка Володимир в Новгород ушел. Тако же было — помощи ниоткуда. Ан выстояли. И жарынь была такая, и брашном[400] оскудели. И ноне выстоим, ежели киян на стены позовем да из ближних селений старых ратников соберем, смердов кликнем.
И славный Путята, боярин и воевода, свое мудрое слово сказал:
— Токмо не мешкая нужно припас в городе пополнить, брашно свезти в стольный град со всей ближней земли, животине корма запасти, о воде позаботиться. Тут мелочей нет, все важно.
Княгиня Ирина, крепкая северянка, обликом похожая на воина, слушала старцев внимательно, каждому их слову давала свою цену и уже готова была распоряжаться по их советам. Но не только великая княгиня слушала старцев. Позади трона, на коем сидела Ирина, стояли ее сыновья и дочери, придворные бояре. И среди них самой внимательной была княжна Анна. Она ловила каждое слово старцев, и делала сие не праздно. Особую цену она придавала речи воеводы Путяты. Он же говорил:
— Вели, княгиня-матушка, горожанам сегодня же носить на стены камни с днепровских берегов и с речки Почайны. Вели смолу свозить, что есть в округе. Еще жерди-слеги в лесу рубить, запас их в дело привести — и все на стены. Воду чтобы в чаны запасли на каждом подворье. Да чтобы о прохладе люди забыли, жарко, рьяно все исполняли.
И княжна Анна сообразила, что и для нее есть место среди защитников города. И не только для нее. В Киеве много отроков и отроковиц ее возраста. Она позовет их и нынче же поведет на берег Днепра собирать камни, носить их на стены. А придет час, и вместе со сверстниками пойдет охотиться за горящими стрелами, кои печенеги горазды пускать при осаде городов. Путята и об этом предупреждал. Душа Анны уже горела жаждой действа.
Княжна поискала Настену. Но ее ни в гриднице, ни на дворе не было. «Куда ее нелегкая унесла?» — возмущалась Анна. В последнее время Анне с Настеной было нелегко. Та стала вдруг какая-то своенравная, упрямая, все делает по-своему. Вчера сказала, что пойдет в Десятинную церковь, в книжный покой. Поди, там корпит над книгами, а она весьма нужна здесь. И Анна отправилась за Настеной в храм. Год назад Анне не без труда удалось упросить батюшку оставить Настену в Киеве при дворе.
— Кем она для тебя будет? — спрашивал князь Ярослав дочь.
— Никем, батюшка. Просто мы с ней по нраву сошлись. Она мне товарка, и мы с ней как сестры.
— Того не должно быть. Ежели останется дворовой девкой, пригрею. А по-иному не быть. Пусть в Берестово отправляется.
— Нет, батюшка, мне не нужна такая Настена.
— Вот и я о том.
— Но и в Берестово я не отпущу ее.
— Опять ты батюшке перечишь, — посуровел Ярослав.
— Да не перечу я, батюшка любый. Она мне ой как по душе. И оставь ее при мне товаркой.
— Нет такого чина в домашнем обиходе.
Анна могла бы убедить отца оставить при ней Настену как товарку, рассказав о ней правду. Даже строгий Ярослав не дерзнул бы лишать дочь Настены, скажи Анна: «Да, батюшка, Настена несет мою судьбу. Сие открыла мне София Премудрость». Но Анна не могла выдать эту тайну. Княжна и Настена скрепили ее целованием креста пред ликом Божьей Матери. Они поклялись нести заветное в себе до конца дней своих. И все-таки Анна нашла ключ к сердцу отца.
— Батюшка, Настена книжна и письменна в чужой речи. Она читала мне греческие писания и толковала их. — Анна немного преувеличивала, но малая ложь во спасение товарки, как сочла княжна, не грех. — И пусть она станет при мне поводырем в книжной мудрости.
Ярослав был покорен доводом дочери. Сам почитающий книжную премудрость превыше всего, он охотно согласился с дочерью. И Настене определили при княжне место книжного поводыря. Однако Ярослав, будучи дотошным, спросил Анну:
— А тебе, родимая, книжность легко дается?
— Да, батюшка. Она укладывается во мне, как вишня в кузовке.
— Ну говори.
Анна лишь на миг подняла глаза к расписанному узорами потолку и словно увидела там письмена. На лице ее вспыхнул румянец, она заволновалась, но прочитала их твердо и звонко:
— «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих тварей, и говорил им: «написано: «дом Мой домом молитвы наречется»; а вы сделали его вертепом разбойников».
Ярослав слушал Анну внимательно и улыбнулся: дочь допустила ошибку. Сказано у Матфея: когда Господь прогнал торжников из храма, то он изгонял продающих голубей, но не тварей. Однако Ярослав не поправил дочь, он согласился с тем, как она увидела деяния Христа. Лишь промолвил:
— Покажи мне свою товарку Настену.
— Спасибо, батюшка. Я так ждала этого часа. Ноне же и к приведу. Да уж не испугай ее грозными очами, родимый.
— Или из робких она? Я таких не люблю.
— Ой нет, батюшка. Она куролесица… — И тут же Анна спохватилась, поняла, что лишнее у нее выпорхнуло, поправилась: — Боевитая она, Настена, батюшка.
Слово, которое обронила Анна, понравилось князю. Улыбаясь, он сказал:
— Куролесица — это хорошо. В дрему тебе не даст впадать.
Внучка священника Афиногена из Берестова пришлась великому князю по душе. Он относился к ней ласково, ценил за то, что она переняла от деда предание о великой княгине Ольге и хранила его. В эту же осень, как Настена появилась в княжеских теремах, Ярослав определил ее и Анну постигать книжную и письменную премудрость. Вскоре же при Десятинной церкви открыл школу и туда, кроме княжеских и боярских детей, отправил учиться многих отроков простых горожан. А из великокняжеской семьи, помимо Анны, встали на учебу князь Владимир, Елизавета, княжичи-отроки Всеволод, Изяслав и Святослав. Ярослав позвал из Византии священников и ученых мужей, поручил им учить русичей всему тому, что они знали. Он хотел, чтобы на Руси появились свои ученые священнослужители. Никому он не открывал своих замыслов, кои сводились к тому, чтобы русская православная церковь не была зависима от византийских священников и архиереев.
Ярослав нередко проверял, чего добились его дети в науках. К среднему сыну Всеволоду у отца никогда не находилось упреков. Уже через год тот разговаривал и читал по-гречески, а спустя еще полгода овладел латынью. Ему легко далась норвежская, матушкина речь. Правда, княгиня Ирина сумела привить любовь к ее родному языку всем своим детям.
Зимними вечерами Ярославичи сходились в палату, где отец хранил книги. Горели свечи, в очаге пылал огонь. Пока отца не было, дети шумели, играли. Владимир и Елизавета пытались утихомирить их, но куда там! Однако как только появлялся Ярослав, дети садились к столу и, волнуясь, ждали, с кого батюшка начнет опрос. Да больше всего в такие вечера доставалось Анне. Ярослав знал, что она, как и Всеволод, очень сильна в памяти, и часто говорил ей:
— Моя Аннушка, порадуй нас словом из Священного Писания. Вспомни, как протекали дни молодого Иисуса Христа, Спасителя нашего. Не забывай дать цену каждому его подвигу.
— Хорошо, батюшка, — отвечала Анна, вставая. — Да не суди строго, ежели я расскажу, что случилось с Иисусом Христом, когда ему было столько же лет, сколько и мне.
— Ну попробуй. Только не искази истины, — предупредил Ярослав.
Анна согласно покачала головой, задумалась, обвела взором всех сидящих и остановилась на любимом брате Владимире. И было похоже, что она только ему рассказывала о сокровенном:
— «Младенец же возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости; и благодать Божия была на Нем. Каждый год родители Его ходили в Иерусалим на праздник Пасхи. И когда Он был двенадцати лет, пришли они также по обычаю в Иерусалим на праздник. Когда же, по окончании дней праздника, возвращались, остался отрок Иисус в Иерусалиме; и не заметили того Иосиф и Мать Его, но думали, что Он идет с другими. Прошедши же дневной путь, стали искать Его между родственниками и знакомыми; и не нашедши Его, возвратились в Иерусалим, ища Его. Через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их; все слушавшие Его дивились разуму и ответам Его». — Анна замолчала. Ей нужно было высветить товарку, и она посмотрела в конец палаты, увидела Настену и сказала: — Батюшка, мы с Настеной дали обет отвечать урок пополам. Позволь же ей молвить свое слово.
— Ишь как срослись, — удивился Ярослав. — Эй, Настена, говори, да чисто: мне не слукавишь.
Настена встала, в глазах горение, лучики от него улетали к князю Ярославу, он чувствовал их тепло, дивился: «Эко, полна загадок сия малая дева!» А голос Настены, мягкий, завораживающий, уже звучал, достигая тайников души слушающих:
— «И увидевши Его, удивились; и Матерь Его сказала Ему: Чадо! Что Ты сделал с нами? вот отец Твой и Я с великой скорбью искали Тебя. Он сказал им: зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему? Но они не поняли сказанных Им слов».
— И я бы не понял, — заметил Ярослав. — Луке-апостолу должно было сказать: «Отцу Моему Всевышнему».
Настена склонила голову в знак согласия и, вскинув лучистые глаза к потолку, дочитала стих:
— «И Он пошел с ними и пришел в Назарет; и был в повиновении у них. И Матерь Его сохраняла все слова сии в сердце своем. Иисус же преуспевал в премудрости и в возрасте и в любви у Бога и человеков».
Исполнив свой урок, Настена склонила Голову вновь и ждала с волнением слова великого князя. Но ни Ярослав, ни его дети не хотели нарушать покой, навеянный Божественным Писанием. Они знали, что впереди у них много подобных уроков и каждому будет время показать свое прилежание.
Два года учебы в Десятинной-Богородичной церкви пролетели незаметно. Теперь Анна вольно читала греческие книги, разговаривала по-латыни, писала славянской кириллицей.
Прибежав к Десятинному храму на площадь, Анна увидела близ паперти Настену. Когда сошлись, спросила:
— Ты где была?
— Бегала на Подол. Там тьма народу, все знают о степняках, а ничего не делают.
— Идем! Соберем отроков и отроковиц, скажем, что делать.
И Анна побежала на Подол. Настена не отставала. Сказала в пути:
— Слышала, что боярин Путята дал разумные советы. И потому ты хочешь позвать киян носить на стены камни, не так ли?
— Так.
— Тогда и учеников наших должно собрать.
— Ты верно говоришь. Да всех позовем, кто не немощен.
На Подоле, близ Иоанновой церкви, уже сошлось сотни три горожан. Они сбежались, опаленные вестью о скором нашествии печенегов. Страсти на площади кипели. Но многие смурные горожане толпились кучками, о чем-то говорили да больше разводили руками. Все переживали, что в стольном граде нет дружины, нет великого князя.
— А кто без них прогонит поганых? — тут и там гулял один и тот же вопрос и оставался без ответа.
Анна и Настена любовались толпой горюнов недолго. Они увидели своих сотоварищей по школе, других городских отроков, табунившихся возле взрослых, и позвали всех за ограду храма. А как собралось не меньше сотни, Анна поднялась на валун и громко произнесла:
— Слушайте, кияне! Зову вас к радению![401] Идите в толпу, бегите по городу до посадов, зовите всех отроков и отроковиц к Иоанновскому храму. Буду говорить с ними и с вами!
Не вымолвив в ответ ни слова, отроки убежали исполнять волю Анны. Лишь только они исчезли, Настена позвала княжну в храм.
— Предание о святой Ольге живо в киянах, — сказала она по пути, — потому как свершенное ею нельзя забыть. Сейчас ты увидишь, как великая княгиня защищала Киев от печенегов, как выстояла. А ратников при ней была только тысяча.
Анну взяла оторопь: «Господи, опять она чудодейничает. Не во грех ли вводит себя и меня?» — но не подвергла сомнению силу Настены, послушно вошла в храм и следом за нею подошла к большой иконе, на которой во весь рост была изображена святая Ольга. Говорил батюшка, что эту икону писали в Киеве лучшие греческие иконописцы вскоре же после исхода великой княгини. Она была в окружении множества воинов и стояла на крепостной стене. Руки она вскинула вверх, и перед нею остановился рой летевших в Ольгу стрел. За стенами крепости виднелаеь печенежская орда, и все воины целились в Ольгу.
Настена сняла с головы платок и накрыла им Анну, оставив открытыми лишь глаза. И наплыл туман, а как рассеялся, Анна увидела живую картину осады печенегами Киева. Их тьма — конных и пеших. Они пускали стрелы, лезли по лестницам на стены, женщины лили на них кипяток, смолу, отроки и отроковицы подносили камни. И над всеми, в пурпурной мантии, стояла Ольга. В нее летели тучи стрел, но не касались ее. Летели и в город горящие стрелы. Но всюду горожане хватали огненных ос и бросали их в чаны с водой. Но вот Анна увидела убегающих печенегов, услышала трубный глас боевых рогов, и появились лавины русских воинов. Она затрепетала от волнения. Ей показалось, что и она вместе с ратниками мчит на врагов. Княжна закричала: «Вперед, вперед, русичи!»
В этот миг Настена медленно сняла с Анны платок, и видение исчезло. Перед глазами отроковиц вновь сверкал лишь образ святой Ольги.
— Так было, и так должно быть. Мы не отдадим стольный град печенегам, — тихо сказала Настена.
— Спасибо, мой ангел. — Анна прижала Настену к себе. — А теперь за дело. Мы всех взбудоражим!
Они вышли из храма. Взволнованные, горящие жаждой поскорее взяться за военные дела, появились на церковном дворе. Махая рукой, Анна привлекла к себе внимание. В ограде уже собралось больше двух сотен подростков, и с каждой минутой они прибывали. Анна и Настена остановились на паперти храма и увидели немало людей на площади. Многие горожане подошли к ограде церкви, ждали, что им доведется увидеть и услышать. Анну не смущало присутствие взрослых горожан. Она уже понимала свое назначение и знала, что у нее есть право на власть. Она относилась к ней бережно, дабы не огорчить батюшку, не пойти ему наперекор. Но там, где эта власть шла на пользу Руси, Анна сумела дать ей ход. И когда церковный двор заполонили не только подростки, но и взрослые, княжна подняла руку, как это делал отец, и сказала те лов самые слова, с которых начинал свои речи великий князь:
— Слушайте, славные русичи! Вам мое слово!
Близ храма смолк говор. За спиной у Анны появился священник отец Герасим и дьячки. Анна продолжала:
— Пришла злая весть! На нас идут печенеги. Но вам ведомо, что великий князь с дружиной в Новгороде, что воевода Вышата ушел в Тмутаракань. Потому нам с вами защищать стольный град, в который испокон веку не ступал враг! — Анна перевела дыхание, глянула на Настену, на отца Герасима. — Я думала позвать сверстников, дабы носить на стены камни. Теперь и вас, отцы, матери, сестры, зову к тому же. В злую годину святая Ольга защитила город от печенегов. То и нам посильно. Идемте же на берега Днепра и Почайны собирать камни. — Она повернулась к священнику: — Тебе, отец Герасим, с крестом идти впереди.
— И во благо, — ответил Герасим и сошел с паперти.
Почти тысячная толпа потянулась за Герасимом, Анной и Настеной. Анна повела горожан через детинец, прямой дорогой к Боричеву взвозу, к Днепру. Там кияне рассеялись по всему берегу могучей реки, и каждый нашел себе посильную ношу. И вот уже вереница горожан медленно потянулась в гору, к крепостной стене, дабы положить на нее свое оружие и убить им врага, ежели он посмеет подняться на стену, вломиться в мирный город. Пришли за камнями и две очень старые горожанки. Зоряну и Пересвету знали в Киеве все. Им было почти по сто лет, и они хорошо помнили княгиню Ольгу, потому как сенными девицами состояли при ней. Анна и Настена, спускаясь в пятый раз к Днепру, увидели этих согбенных под тяжестью ноши женщин и поспешили к ним. Анна подошла к Пересвете.
— Бабушка, дай мне камень, я отнесу его ради тебя, — сказала Анна и взяла нелегкую ношу.
И Настена не отстала от Анны. Она подошла к Зоряне и проговорила:
— Знаю, матушка Зоряна, что у тебя нет внуков, они погибли в сечах. Вот я и буду тебе за внучку. И понесу твою ношу.
Зоряна отдала Настене камень, но придержала ее за руку, заглянула в глаза, покачала головой, с трудом от одышки произнесла:
— Ты освятована Богом. Нести добро тебе ближним не порочно. Иди же.
Догадливые товарки приспособили для переноски камней крепкие холстины. Они клали в них камни и, взвалив на спины, несли. А навстречу Анне и Настене из города шли и шли все, кто имел в руках хотя бы малую силу. Многие торговые люди послали своих работников с повозками. Так же поступали именитые горожане. Звонари подбадривали трудников-киян колокольным звоном. Это был еще не набат, колокола благовестили. А священнослужители и монахи вместе со всеми носили камни и, возвращаясь к реке, каждый раз пели псалмы или каноны.
К вечеру первого предосадного дня в городе появились селяне. Они тоже поспешили на помощь стольному граду. Многие приехали на лошадях, привезли зерна, овощей, пшена, вяленой рыбы и говядины — всего, что могло спасти киян от голода во время осады. Припас принимали княжьи мужи, тут же рассчитывались за товар. Появились и беженцы из сел, из Вышгорода, дабы укрыться от врага за крепостными стенами.
Три дня и три ночи по берегам Днепра и Почайны русичи собирали камни, добывали их в пещерах под холмами. Много дней готовили жерди, колья, рогатины, бревна, дабы сбрасывать врага со стен. Семь дней и семь ночей все кузни Киева и посадов ковали мечи, наконечники стрел и копий. И все эти дни Анна и Настена не покидали улиц города, появлялись там, где были кому-то нужны, кого-то могли ободрить словом, оказать помощь. Великая княгиня Ирина в эти дни пребывала в страхе за свою среднюю дочь. Ирина знала, чем занималась Анна, но это не избавляло ее от переживаний за жизнь неугомонной и рисковой головушки. Но приходили минуты, когда мать радовалась тому, чем была занята ее дочь. Увидев вереницу горожан, несущих с Днепра камни следом за Анной, великая княгиня воскликнула, обращаясь к Елизавете:
— Господи, ты посмотри! Ведь она как истая государыня верховодит.
Ирина благодарила Всевышнего за то, что он вложил в душу дочери сильные стремления. Княгиня видела Анну будущей государыней. Она еще не знала, в какой державе княжна обретет свою новую родину, но верила в то, что эта держава никогда не упрекнет Русь за государыню-славянку. Сама Ирина была довольна тем, что свила свое материнское гнездо в России. Ее северная родимая земля, викинги морей, землепроходцы не упрекнут ни в чем свою дочь, принцессу Ингигерду. Она достойно несет честь великой княгини. И сегодня, когда предстояли тяжелые испытания перед лицом жестокого врага, она не дрогнула и занималась тем, чем должно заниматься великой княгине в час отсутствия государя.
И настал день, когда до Киева дошли вести о том, что печенеги уже двинулись в поход на стольный град. Они дерзнули нарушить мирный договор и вот-вот войдут в пределы Руси. Их вели большие князья Темир и Родион. Давно степняки не поднимались такой силой и теперь спешили ухватить легкую победу, зная, что великого князя Ярослава с дружиной нет в Киеве.
Но и князь Ярослав получил весть от принца Гаральда о том, что печенеги двинулись на Русь. Прервав все дела в Новгороде, великий князь поднял немедленно дружину в седло и скорыми переходами — лишь короткий отдых на сон да передышка коням — помчал из Новгородской земли спасать свой стольный град. Знал он, что в Киеве всего лишь сотня гридней в личной охране великой княгини. Вся воинская сила была с ним. С Ярославом шли новгородская дружина во главе с воеводой Лугошей Евстратом и две тысячи варягов[402], коих вел принц Ярлем Рагневад, поступивший к великому князю на службу. Знал Ярослав, что, какой бы многочисленной ни была орда, он прогонит печенегов с Русской земли и сурово накажет их за нарушение мирного договора. Но сейчас великого князя беспокоило одно: успеют ли его воины подойти к стольному граду до того, как степняки начнут его осаду. Знал Ярослав, что кони печенегов легки в пути и за летний день проходят больше ста верст. Однако и русичи не уступали им. Верил Ярослав и в то, что если печенеги придут под Киев раньше его, то с ходу город не возьмут. Великой княгине не занимать мужества, и она поднимет горожан на оборону города. А им поможет выстоять духом предание о подвигах святой Ольги, которое бережно хранилось в каждом доме. С надеждой на лучший исход и стремился Ярослав к стольному граду. И вот уже до Киева осталось одно поприще[403].
Воеводе Глебу Вышате было труднее. Получив от гонцов весть о печенегах и повернув дружину к Киеву, он хотел вести ее коротким путем, но это значило, что ему пришлось бы идти через степи вблизи становищ печенегов. И тогда не миновать преследования степняков и схваток с ними. Вышата на то не отважился. Нужно было беречь силы и воинов для главной сечи с печенегами. И он повел дружину полукружием, через лишние водные преграды. Слева от него, может быть, в сотне верст двигалась орда. Дозоры, шедшие впереди, неусыпно следили за ее движением.
В Киев той порой примчались воины со сторожевых застав. На княжеском дворе их встретила княгиня Ирина.
— Говорите, какие вести принесли? — спросила она воинов.
— Матушка великая княгиня, вороги в двух поприщах, катят тьмою широким валом, — доложил молодой сотский Анастас, черный от пыли, с горящими голодными глазами.
Княгине Ирине нечего было сказать в ответ, и она послала вестников в поварню. Сама отправилась на крепостные стены, дабы проверить, все ли готово для отражения врага. Но едва она покинула княжеское подворье, как появились новые вестники. Прискакал с пятью воинами старший сын Владимир. Узнав, что мать на крепостной стене, побежал искать ее там. А как нашел, воскликнул:
— Матушка, мы спасены! — Он обнял мать. — Мы собрались уходить из Новгорода, как примчал с полусотней огневой Гаральд. Все обсказал, и мы в тот же день выступили в поход. Я от батюшки. Дружина уже прошла Галич и завтра будет здесь.
— Господи, слава тебе! — воскликнула и княгиня. От радости она прослезилась. Осмотрела сына, вздохнула: — Лида на тебе нет. Ты устал, изнемог. Иди поешь и отдохни. Время еще есть.
Это было правдой. Князь Владимир и его воины провели в седлах несколько суток, спали урывками, питались кое-как. Однако об отдыхе князь не думал. Спросил мать:
— Что слышно о печенегах?
— Они близко. Уже в наших пределах. Но теперь верю: князь-батюшка успеет подойти. А мы вот приготовились встретить ворогов. Идем, я покажу тебе, чем будем отбиваться.
Ирина повела сына за собой. Она показывала всюду высившиеся у бойниц груды камней, жерди, короткие бревна.
— Всем миром готовили. Никто не жалел сил. А подняла народ твоя сестрица Аннушка.
У Владимира на лице лишь удивление. Он понимал, что, ежели приготовленное горожанами на стенах доведется обрушить на степняков, тысячи их найдут погибель под стенами Киева.
— Славная моя Аннушка. Я люблю ее, — шептал Владимир.
Великий князь Ярослав той порой уже был в Любече. Сделав небольшую передышку в городе, он двинулся к Киеву. Ехал и размышлял. Да было о чем. Над Русью в минувшие несколько лет витала Божья благодать. Во всех войнах Ярославу светила удача. Со смертью князя Мстислава Русь стала великой державой, равной которой в Европе не было. Города на Руси процветали торговлей, ремеслами. Богатели Новгород, Псков, Киев, Полоцк, Чернигов, Белгород, Любеч, Смоленск. Крестьяне кормили горожан вволю, никто в державе не голодал. Неужели же теперь от русичей отвернется Божья благодать? Так размышлял великий князь, покидая с дружиной Любеч. На его лице сквозило удивление, когда он думал о дерзких печенегах. Как смели они нарушить мир? Не думают ли, что их набег на Русь останется безнаказанным?
Было раннее утро, солнце лишь поднялось над степью. День обещал быть жарким, тяжелым. А до Киева еще немало верст. Не упасть бы с коня, не сникнуть, сохранить силы для схватки с врагом под стенами Киева, схватки трудной, жестокой, потому как врагу так удобнее стоять против усталых русичей. Но судьба и на этот раз благоволила к Ярославу. Едва дружина перебралась на правый берег реки Тетерев, притока Днепра, как из Киева прискакал гонец, внук воеводы Путяты Данила.
— Князь-батюшка, шлет тебе свое слово княгиня Ирина, — сказал гонец. — Слово знатное.
— Говори.
— Печенеги могут подойти к Киеву только завтра — так передал сотский Анастас, который примчал с заставы.
Ярослав невольно улыбнулся. С сердца скатился тяжелый камень переживаний за стольный град.
— Спасибо за добрую весть, внук Путяты. Нет, не подойдут вороги к Киеву. Не видать им стольного града! — И князь, повернувшись к ратникам, крикнул: — Слушай, дружина! Киев здравствует! И у нас есть время прийти к нему раньше печенегов. Вперед, русичи! Вперед! Скрестим мечи с поганцами в чистом поле!
И прибыли силы у воинов, они воспряли духом. Каждый знал, что оставшиеся версты они пройдут до ночи. Потом будет короткий отдых, а тогда уже и в сечу можно… И рать Ярослава двинулась навстречу врагу. А в полночь, в версте от Киева, великий князь собрал воевод и сказал им:
— Пусть город мирно спит. Ведаю, люди уже намаялись. Я пошлю человека только к великой княгине — упредить. Мы же идем к реке Вета, там и встретим орду.
Воеводы не возражали. Князь отправил Яна Вышату к Ирине с наказом выслать вслед ему всех ратников, сам повел дружину за Киев.
Дозорные на стенах крепости заметили движение рати близ города. Со стен послышались голоса воинов: «Ярослав с нами». Распахнулись северные ворота, Ян Вышата скрылся в них. И вскоре же из Киева выехал конных отряд в триста-четыреста воинов, коих вел старый воевода Путята и Ян Вышата. Анна с Настеной в этот час горевали на крепостной стене. Им было обидно оттого, что матушка-княгиня отказала Анне и ее товарке уйти с войском.
— Отроковицам на поле брани делать нечего, — произнесла Ирина строго. — А вам лишь дай волю…
— Так мы же не пойдем в сечу, — попыталась возразить Анна. — Мы только при рати будем.
— Сказано, стойте на стене, за окоем смотрите. Может, еще и печенеги прихлынут. У наших один путь, а у них — много.
Довод был убедительный, и Анна смирилась. Пригревшись возле Настены, с которой сидела рядом у бойницы, княжна задремала.
Речка Вета была мелководная, но широкая — на полет стрелы, — с заболоченными топкими берегами. Перед речкой, со стороны русичей, тянулась гряда низких холмов. За этими холмами и затаилась рать Ярослава. Встали как нужно. Норвежские витязи Гаральда и Ярлема, как наемные, заняли место в середине. Им, может быть, предстояло выдержать первый удар, ежели печенеги пойдут не лавиной, а клином. Слева от норманнов изготовились к битве двадцать тысяч ратников большой дружины Ярослава. Новгородцы во главе с воеводой Лугошей заняли берег справа от норманнов. В степь были высланы дозоры. И кстати: воины успели поспать, отдохнули, потрапезничали. Лишь на вечерней заре, когда она угасла, примчались дозорные с вестью о том, что орда приближается.
— Катятся без устали, батюшка-князь, — доложил десятский Якун.
— Ты уверен, что печенеги пойдут сюда, а не минуют нас стороной? — спросил князь дозорного. — И когда они здесь будут?
— Пойдут, князь-батюшка, мы их заманивали. — Высокий, крепкий детина, держась за луку седла, посмотрел на запад и добавил: — А вот как вовсе увянет заря, так и явятся.
Ярослав велел собрать воевод. Когда они сошлись к его шатру, упрятанному в зарослях ивняка, сказал:
— Ноне полнолуние. Видите, поди. Бить ли нам печенегов ночью или ждать утра?
Воеводы посмотрели на новгородца Лугошу. Он понял, чего от него ждут, как от старшего по возрасту. Ответил просто:
— Как отказаться от ночной сечи, ежели нам будет светить сама Божья благодать?!
— Сказано верно, — согласился Ярлем. — В лунном свете любой враг словно заяц на току.
— Нам ли искать легкий путь! — воскликнул пылкий Гаральд.
— В согласии и будем ждать ворогов. Но вот непременное для всех. Мы дадим передовой лавине печенегов перейти через Вету. А когда приблизятся к холмам, когда увязнут в болоте, мы и навалимся на них. Идите же к воинам и скажите о том тысяцким и сотским.
С тем воеводы и разошлись по своим дружинам.
Над Ветой все замерло: ни движения, ни звуков. Лишь шелест крыльев выпей и чибисов над поймой реки нарушал тишину. Вечерняя заря уже погасла. Только небо на закате солнца оставалось светлым. Когда же оно потемнело, а на востоке поднялась из-за окоема полная луна, с юга послышался ровный и нарастающий гул: орда приближалась.
В стане русичей все ожило. Воины поднялись в седле, обнажили мечи, изготовили щиты. Расчет князя Ярослава был всем ратникам понятен: лишь только печенеги начнут переправу через Вету, приблизятся к холмам и будут скованы в движении, валом скатиться на них с вершин холмов, смять первые ряды врага, погнать его обратно к реке в топь. У русичей были и простор для удали, и сила для натиска.
И вот печенеги показались. Они шли широко, дабы сразу на большом пространстве одолеть реку, о которой они, несомненно, знали. Степняки уже заполонили левый берег, и первые ряды конников спустились к воде и двинулись к правому берегу. Послышалось ржание лошадей — им хотелось пить — и яростные, гортанные крики воинов, погоняющих коней. У степняков в голосах ни страха, ни тревоги. Многие всадники уже одолели водный рубеж и угодили в топь низменного берега, кони начали вязнуть, задние воины погоняли передних, возникли шум, гвалт. На правом берегу становилось все теснее. Часть воинов, однако, выбралась из топи и приближалась к холмам. Но степняков близ них было еще мало, и Ярослав сдержал русичей, готовых ринуться в сечу. И совсем немного прошло времени, когда все пространство от Веты до холмов заполонили ордынцы. Медлить было уже опасно. С каждым мгновением у врага прибывали силы.
И прозвучал боевой рог и боевой клич великого князя:
— Во имя Господа Бога! Во имя Руси! Да не будет сраму с нами! — И он первым помчался с вершины холма навстречу врагу.
Над холмами загулял гром. И в сей же миг вся русская рать и две тысячи норманнов ринулись с холмов на печенегов. И никто из них не успел прийти в себя. Забыв обнажить сабли, печенеги в ужасе поворачивали коней и, давя друг друга, устремились к реке. Вслед им неслось: «Бей поганых! Бей!» Лунный свет заливал речную долину, и у русичей не было помех, дабы увидеть в ночи врага, догнать его и уничтожить. Ратники Ярослава, витязи Гаральда и Ярлема, новгородцы Лугоши настигали растерявшихся печенегов и разили их без сопротивления. Сверкали мечи, и падали под могучими ударами русичей и варягов степняки, падали их кони. Воины Ярослава пробивались на левый берег по трупам, словно через лесной завал.
Отважнее всех сражался принц Гаральд со своей сотней. Он добывал себе славу, чтобы принести ее к ногам своей принцессы Елизаветы. Гаральд первым поднялся на вражеский берег, ломился сквозь смятенных печенегов, чтобы найти их князя, сразиться с ним. «Мне нужна твоя голова, дикий кочевник!» — твердил Гаральд, нанося удары тяжелым мечом. Сотня Гаральда, словно мощный таран, пробивала дорогу к вождям орды, чтобы покончить с ними и сломить всякое сопротивление печенегов.
Было, однако, очевидно, что печенегские князья Родмон и Тенир потеряли над ордой власть. Родовые князья, находясь близ своих воинов, тоже были охвачены паническим страхом, потому как ночью никогда не бились с врагом, боясь ночных духов. Следом за варягами вклинились в печенежскую орду дружины Ярослава и Лугоши и уже били степняков на всем пространстве Веты, кое заполонили степняки.
За полночь Родмон и Темир сумели наладить сопротивление своих воинов. На рассвете они начали теснить правое крыло новгородцев, пошли на них большой силой. Воевода Лугоша понял, что его ратникам не сдержать натиск орды, и отправил воина просить Ярослава о помощи:
— Скажи батюшке, что тьма на нас навалилась.
И князь Ярослав был вынужден послать на помощь новгородцам запасную тысячу воинов. При этом он проворчал:
— Не помню, чтобы Лугоша пятился.
Сеча продолжалась. Родмон и Темир гнали и гнали воинов к Вете и за нее, но там они гибли, как в прорве, так и не сумев овладеть правым берегом, добраться до холмов. К утру Темир, как более опытный воевода, потребовал от старшего по чину князя Родмона вывести воинов из сечи:
— Если мы не уйдем от этого гиблого места, то погубим племена и орду. Нам нужен степной простор. Потому умоляю тебя, князь Родмон, ради наших детей и пока не все потеряно, отойти в степь. Мы сумеем оторваться от русов.
Молодой и гордый Родмон, получивший власть от отца всего год назад, заносчиво ответил:
— Как только взойдет солнце, я повергну русов и войду в Киев. Он будет мой!
Хвастливое заверение печенежского князя так и осталось пустыми словами. В рассветный час никто ни в стане печенегов, ни в лагере русичей не знал, что с правого тыла к ордынцам приближалась дружина воеводы Глеба Вышаты. Его воины падали на луки седел от усталости, а кони от тысячеверстного перехода утомились и спотыкались. Однако у всех нашлись силы ввязаться в сечу. Глеб Вышата во главе дозорной сотни, обнаружившей печенегов еще в степи, подобрался к ним по балкам и лощинам и налетел со спины. Дерзость русичей ошеломила печенегов. Они не знали, сколько воинов ударили сзади и где искать спасения. А когда все шесть тысяч ратников Глеба Вышаты напали на орду с тыла, в стане степняков вновь возникла паника, они оказались между молотом и наковальней. И почти не было уже обоюдной сечи, началось уничтожение степняков, дерзнувших захватить стольный град Руси. Печенеги были парализованы. Первыми покинули поле брани князья Родмон и Темир. Убегали, кто как мог, и родовые князья, оставляя своих родичей на погибель.
Над приднепровской степью взошло солнце, но там, где русские рати уничтожали полуокруженную орду печенегов, дневное светило не бросало своих лучей на землю, они рассеивалось в облаках густой пыли, поднятой конскими копытами. Орда повсеместно бросилась спасаться бегством. Ярослав, однако, отважился преследовать степняков, дабы наказать их за вероломство и нарушение мира. Окрыленные ночной победой, русичи настигали врага, их трупами устилали степь витязи Гаральда и Ярема. И еще тысячи печенегов погибли от мечей русских и варяжских богатырей.
«Великий князь Ярослав одержал победу, самую счастливую для отечества, сокрушив одним ударом силу лютейшего врагов его. Большая часть печенегов легла на месте; другие, гонимые раздраженным победителем, утонули в реках, немногие спаслись бегством; и Россия навсегда освободилась от их жестоких нападений», — сказано у Н. М. Карамзина в «Истории государства Российского».
Был праздник Преображения Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Во всех храмах Киева с утра до вечера шла служба. В Десятинном-Богородичном храме отслужили Божественную литургию и был молебен в честь победы русской рати над печенегами. Горожане молились, ликовали с того чaca, когда до Киева дошла весть о том, что русская рать повергла степняков, и теперь кияне с нетерпением ждали возвращения князя Ярослава с дружиной. Ведь всем хотелось знать, уцелели ли их отцы, братья, сыновья, женихи. Однако пройдет еще немало дней, когда русская рать вернется с доля брани.
Князь Ярослав задерживался в степи по многим причинам. Русичи продолжали гнать печенегов до Днепра. Это было трудно, потому как враги знали, что на берегу могучей реки их ждет полная погибель, знали, что им, конным, не справиться с прибрежным заграждением из скал и утесов. А без коня ни один печенег не мог бы одолеть бурную водную преграду. В отчаянии князья Родмон и Темир повернули своих воинов на русов, дабы прорваться-таки через их ряды и уйти в степи. Два могучих усмана[404] помчались впереди своих воинов. Но им навстречу вырвались богатырь Глеб Вышата и отважный витязь принц Гаральд. Схватка была скоротечной. Дважды Вышата взмахнул мечом и с первого удара вышиб из рук Родмона саблю, а со второго поверг его на землю, ударив мечом плашмя. Тут же подлетели гридни Вышаты, заслонили Родмона от печенегов, спешивших выручить своего князя. И вокруг него завязалась упорная схватка.
— Да пошли вы прочь, дьяволы! Не отдадим мы вам князя! — кричал Глеб Вышата, отбивая с гриднями степняков Родмона.
Вскоре телохранители князя Родмона полегли близ него. А он открыл глаза и пришел в себя. Но это уже случилось тогда, когда Родмона связали по рукам и ногам сыромятными ремняии.
Упорнее бились Темир и Гаральд. Сильный печенег, казалось, вот-вот повергнет норманна. Но искуснее оказался Гаральд. Его меч сверкал как молния, и в тот миг, когда сабля Темира ударилась о сталь кольчуги на груди Гаральда, он снес голову печенежского воеводы.
Гибель одного князя и пленение другого вновь повергли врагов в панику, от которой они уже не могли оправиться, и на всем пространстве обратились в бегство. Той порой Гаральд соскочил с коня, схватил за волосы голову князя Темира, поднял ее и пошел навстречу приближающемуся Ярославу Мудрому.
— Великий князь, мы победили! Вот голова одного из двух презренных вождей. — И Гаральд бросил голову Темира под ноги коня Ярослава. Потом он показал рукой на отряд воинов, вскинувших мечи, и сказал: — Ты видишь, государь, там воеводой Вышатой повергнут их второй вождь.
— Спасибо за службу, принц! Вышате тоже спасибо! — ответил Ярослав и поскакал туда, где был пленен князь Родмон.
Дружины великого князя наконец прижали печенегов к скалистому берегу Днепра и там их добивали. Но часть кочевников все-таки сумела уйти на правом крыле в степь. Их уже не преследовали. И когда перед русской ратью открылся могучий Днепр, по его берегу бродили лишь одинокие кони. И только здесь Ярослав Мудрый понял, что русичи одолели печенегов, победили их и им уже долго не прийти в себя. Князь снял шлем, перекрестился и тихо произнес:
— Слава тебе, Господи. Ты не оставил нас своими заботами.
Возвращались в Киев дружины медленно. На всем пути, который прошли, преследуя врага, и там, где была первая сеча, воины хоронили павших, собирали оружие, ловили коней. И наконец, упоенные победой, сморенные усталостью, двинулись к Киеву.
Позади дружин русичи гнали сотни три плененных печенегов. Среди них были вождь орды князь Родмон и несколько мурз. Осмотрев полонян, великий князь решил, что в рабство он их не продаст, но за каждого потребует выкуп, а за князя столько же, сколько за всех вместе. В часы возвращения в Киев Ярослав думал о многом. В нем поселилась уверенность в том, что никакие беды теперь не прихлынут на Русь. Лишь днепровское половодье будет тревожить, а то и радовать глаз. Потому настало время возвеличения державы, и прежде всего — стольного града. Осталось только подумать, с чего начать преображение Киева. Жизнь, однако, подсказала сама, к чему раньше всего приложить руки. И еще в пути Ярослав обратился к воеводе Глебу Вышате, который ехал рядом с ним:
— Ты, Глебушка, не пойдешь больше в Тмутаракань. Нет в том нужды. И в Чернигове тебе не быть с дружиною. Веди ее в Киев.
— Где же мне стоять с воями? Во граде?
— Встанешь на Почайне, пока теплынь. Великое дело будем мы творить, Глебушка. Весь град на ноги подниму. Ну да об этом потом, пусть пока созреет… Задумке вызреть надо, — произнес князь, вновь окунувшись в свои замыслы.
Великий князь въезжал к Киев как победитель, как отец-радетель. И встречали его тому подобающе. Тысячи людей поспешили на южный шлях. Над городом плыл торжествующий, неумолкаемый звон колоколов. Священнослужители вышли навстречу дружинам с чудотворными иконами и хоругвями. Но первой поздравила Ярослава с победой его любимая дочь Анна. Она ускакала со своей товаркой Настеной далеко в степь, там встретила отца, подлетела к нему, осадила коня и поцеловала руку.
— Батюшка, с победой тебя! Ты победитель! — Глаза Анны сверкали, вся она сияла от счастья.
— Заслуга в том русичей и наших друзей варягов. — Он дотянулся рукой до головы дочери, погладил ее. — Ты уже в цвету, как яблонька. А где же наша матушка?
— Она рядом. Вон мчит ее колесница. — И Анна показала на четверку серых коней.
Вместе с великой княгиней Ярослава встречали дочь Елизавета, сыновья Изяслав, Святослав и Всеволод. Ирина плакала и улыбалась.
— Родимый батюшка, как ты отощал и черный, аки грач, — загоревала она, держась за стремя.
— Вот отмоюсь в бане да на твоем брашне нагуляю запас, буду как молодой конь, — пошутил Ярослав. Он сошел на землю и обнял княгиню. — Натерпелись тут страху, лебедушка…
— Некогда было, родимый, в страхе пребывать. Да и горожанам спасибо. Вселили они в меня дух веры, с Ольгиных времен хранимый.
— Сие верно. Кияне ее помнят и чтут. Под ее стягом и ты бы выстояла перед погаными.
Ярослав въехал в Киев под несмолкаемые крики тысяч россиян. Жаркий полдень оглашали возгласы: «Слава великому князю! Слава!»
— И вам слава, русичи отцы и матери, за то, что ваши родимые не щадили живота своего и сражались храбро!
Ярослав не спешил в терема, ему хотелось побыть среди горожан, посмотреть, как они подготовились защищать стольный град. К тому его побудила Анна.
— Батюшка, ты поднимись на стены и пройдись по ним. Тебе будет ведомо, с чем мы печенегов ждали.
— Батогов, что ли, на них приготовили?
— Да уж добрую справу нашли. — И Анна лукаво улыбнулась.
Великий князь внял совету дочери. Но, еще не поднявшись на стены, он увидел многое из того, что говорило о намерениях киевлян защищать стольный град так, как защищали его прадеды во времена святой Ольги. Внизу, у стен крепости, лежали бунты бревен, жердей, чурбаков. Все это должно было обрушиться на головы врагов, сбить их со стен, низвергнуть в ров. «Не в чем мне вас, кияне, упрекнуть», — мелькнуло у Ярослава, и он продолжал осматривать припасы. На луговинках он увидел множество котлов, корчаг, висевших на жердях и крюках. В них горожане думали варить смолу, кипятить воду — все для печенегов. Ярослав был доволен. А поднявшись на стену, ахнул от удивления. Там вдоль бойниц, насколько хватал глаз, лежали горы камней. И, как счел Ярослав, любой камень, брошенный со стены рукой женщины или старца, мог поразить врага.
— Славные мои дети, славные русичи, склоняю голову пред вами, — тихо произнес Ярослав.
— Батюшка, о чем ты там шепчешь? — спросила Анна.
— Все так, родимая, шепчу молитву в честь россиян. И эти каменные горы меня радуют.
— А это наши ученики из Десятинной школы да отроки городские наносили, — небрежно ответила Анна.
Ярослав посмотрел на дочь, взял ее за руку, провел по ладони:
— Догадываюсь, что и ты с Настеной от них не отставала.
Анна не отозвалась на замечание отца. Сказала с сожалением:
— Нам так и не удалось камешками потешиться. Сколько их теперь пропадет!
— Ох, Анна, ты меня удивляешь! Хвали Бога, что он не допустил ворогов к стольному граду! — горячо воскликнул Ярослав. — А камню найдется место…
— Ладно уж, тащим обратно на берег Днепра.
— Не серди меня, Аннушка, — строго проговорил Ярослав. — Я же говорю, что камню найдется место. — Он подвел Анну к бойнице и показал на возвышенность саженях в ста двадцати от старых стен: — Видишь этот холм? На нем и от него вправо и влево поднимается новая стена, она опояшет стольный град и будет каменной, а не деревянной. Теперь скажи: доброе место я нашел для вашей добычи?
— Очень доброе, батюшка.
— И еще стократно попрошу всех горожан добыть камня на стены. Но не только на них. На том шляхе, коим дружины вернулись в город, мы вознесем врата с храмом и назовем их в честь победы над печенегами Золотыми.
— Охо-хо, — по-взрослому вздохнула Анна, — многие лета утекут, пока поднимутся стены да врата с храмом.
— Ан нет! — горячо возразил Ярослав. — Через неделю мы заложим первый камень. И не улыбайся! А теперь нам пора в храм.
Воеводы, кои поднялись на стену вместе с Ярославом, прислушивались к разговору князя и княжны да переговаривались. Им все услышанное было в новину. Но никто не думал отрицать, что иные стены Киеву не нужны, и все готовы были таскать на них камни. Вот только после сна, после отдыха. На воевод навалилась многодневная усталость, напряжение битвы. Их ноги подкашивались. Но они пока держались. Ради победы они были готовы не только отстоять молебен, но и не спать ночь, провести ее за трапезой с хмельным и с былинными песнями, как во времена Владимира Красное Солнышко, отца князя Ярослава.
Лишь принц Гаральд пребывал в удрученном состоянии. Нет, не от усталости, а оттого, что княжна Елизавета не смотрела на него. Он ни на шаг не отступал от нее и всячески старался обратить на себя внимание. Он жаждал рассказать, как дрался с печенежским князем-усманом, как отсек ему голову и бросил ее под ноги великому князю. Но природная скромность мешала принцу хвалиться своими подвигами, и он, покорный воле судьбы, шел за княжной молча.
В этот час витязя Гаральда, влюбленного в Елизавету, понимала только юная Анна, которая также безуспешно добивалась внимания молодого сотского Яна Вышаты. Его сердце еще не замирало при виде красивых девиц. А княжну Анну он просто не замечал, а ежели и смотрел на нее, то как на пустое место. Анна злилась и шептала Настене:
— Он прямо каменный идол.
— Не сердись на него, нельзя слепых попрекать, — отвечала Настена. — Котенок и есть…
— Помогла бы прозреть, пожалела бы свою товарку, — горячилась Анна. — Подсказала бы, каково мне-то.
— Придет время, и прозреет, голубушка. И сердце вспыхнет, как береста. Да берегись тогда.
— Того не боюсь, — ответила Анна, и весь вид ее, гордый, отважный, говорил о том, что так и будет.
Настена это знала. Она даже видела, как это произойдет. Но не думала открывать Анне свое видение, не хотела подбрасывать хвороста в огонь.
В день Преображения Господня, вскоре же после богослужения, возликовал весельем весь Киев. Повелением великой княгини на теремном дворе и на площадях города торговые люди за счет княжеской казны выставили бочки с хмельными медами, брагами и пивом, привезли туши баранов и быков, вынесли короба с хлебами. Горожане разводили костры, готовили обильную трапезу. И первым на площади Десятинного храма подошел к столу великий князь. Ему подали кубок. Он же сказал громкое слово своему любезному народу:
— Нам теперь, русичи, жить вольно многие лета. Враг растоптан, и в наших пределах ему вовеки не быть! Слава россиянам! — И Ярослав осушил свой кубок.
— Слава ратникам! Слава великому князю! — прозвучало над площадью.
И началось невиданное веселье. Праздновали победу под благовест колоколов весь день и почти всю ночь. А на рассвете тысячи воинов окунулись в сон там, где пришлось: на улицах, площадях, в палисадах, во дворах. До полудня горожане не тревожили сна победителей, а потом взялись выставлять свои припасы на угощение воинов.
На Руси наступила мирная жизнь. Лишь у великого князя не было покоя. Он разослал во многие концы державы гонцов, дабы собрать в Киев мастеров каменного дела. Когда же Ярослав поделился с близкими тем, что желает в честь победы над печенегами возвести в Киеве храм, подобный царьградскому храму Святой Софии Премудрости, митрополит Феопемид, родом из Византии, сказал:
— Благое дело задумал, сын мой, великий князь, но, ежели мыслишь угодить Господу Богу, позови зодчих и каменотесов из Константинополя, достойных святости.
— Твое слово, владыко, мне по душе, — ответил Ярослав.
Он внял совету митрополита и отправил послов в Царьград. Но за год до того, как положить первый камень в основание собора Святой Софии, через неделю после победы над печенегами Ярослав вывел всех горожан Киева и всех воинов своих дружин на возведение каменных крепостных стен. Строили всем миром. В августовский погожий день горожане, воины княжеской дружины, варяги воеводы Ярлема, ратники воеводы Лугоши вышли за старые стены и по обозначенным вешкам начали копать котлованы под башни, рвы под стены. Тысячи людей с повозками собирали камень на берегу Днепра, на Почайне. Сотни умельцев пошли добывать его в каменоломни под ближними холмами. Опустели великокняжеские терема. Придворных повела за собой княгиня Ирина. Даже затворница Елизавета не усидела в тереме, правда, не без участия младшей сестры Анны. Она сказала Елизавете:
— Там будет принц Гаральд. Он же герой. Он пленил многих печенегов и победил их князя. Ты ему люба.
Анна считала, что старшую сестру нужно расшевелить лаской и лестью. И она говорила Елизавете, что та самая красивая девица на свете, похожа на волшебную лесную деву, что та всегда загадочна, всегда за легкой завесой тумана.
— Но тебе надо выйти из пелены тумана, — добавила Анна, — и тогда Гаральд увидит твою волшебную красоту и полюбит тебя еще сильнее.
Елизавета была согрета теплом младшей сестры и отозвалась на ее зов:
— Ладно уж, идем. От полезного дела нас не убудет.
Обе они оделись попроще и в сопровождении мамок отправились за стены старой крепости. По пути Анна и Настена взяли по камню и прочих уговорили. Елизавета посмеялась над ними:
— Много ли проку с того, что положим свои горошины на стену?
— Ой, сестрица, ежели все кияне многажды принесут по камушку — вот и поднимется новая стена. — И добавила мудро: — Всякое радение оставляет добрый след, ежели идет от души…
— Право, Аннушка, ты слишком умная растешь. И какой поднимешься с годами? — озадачила старшая сестра Анну.
— От тебя далеко не уйду, — отшутилась Анна и заговорщицки посмотрела на Настену.
Та улыбнулась.
Наконец-то они добрались до южных холмов, где горожане и воины копали рвы и котлованы. Елизавета удивилась невиданному зрелищу: земля была похожа на лесной муравейник. Тысячи людей усердно трудились, и где-то орудовал заступом ее рыцарь. Тайно Елизавета гордилась тем, что Гаральд любит ее. Она тешила себя мыслью о том, что стоит ей пожелать, и голубоглазый принц-воин падет к ее ногам. Но ее воображение рисовало иного героя, чем Гаральд. Ей хотелось, чтобы ее избранник, как древние предки королей Олофов, прославил себя рыцарскими подвигами. И то, что Гаральд поверг грозного печенега Темира, ей показалось недостаточным. И все-таки, когда Анна рассказала Елизавете о поединке Гаральда с Темиром, она в душе порадовалась. Ведь это ради нее, сочла она, Гаральд отважился на смертельную схватку. Но Анне Елизавета с усмешкой сказала:
— Наши воеводы и даже гридни не похваляются подвигами, а он…
Анна осталась недовольна сестрой и при встрече с Гаральдом по простоте душевной поведала страдальцу о равнодушии к нему Елизаветы. Не зная того, Анна подлила масла в огонь. В этот день Гаральд и еще несколько его воинов сбрасывали камни со старых крепостных стен, и принц, терзаемый сердечными муками, делал это как одержимый. Даже сам Ярослав его похвалил:
— Ты, принц, и в работном деле отважен.
Великий князь знал, что старшая дочь люба Гаральду, что тот мечтает заполучить ее в жены. Однако Ярослав считал, что Елизавета — красавица и умница — достойна иной судьбы. Знал Ярослав, что королевский трон далек от Гаральда и корона не светит ни ему, ни его будущей жене. Все это взвесив, Ярослав скрепя сердце сказал однажды Гаральду:
— Все я прикинул, все обдумал, принц: не будет тебе удачи в Норвегии. Потому смирись. И Елизавете не лететь к твоему гнездовью в паре с тобой. Не казни меня за то, что так мыслю. Ты далек от трона, а мне нужна дружба с твоей державой.
— Нет, князь-батюшка, трон будет за мной. В это я свято верю. И придет час, я покорю и тебя, и твою дочь, — показал свой неуемный нрав норвежский принц.
— Ну-ну, дерзай, — улыбнулся Ярослав, даже не рассердившись на отважного варяга, лишь подумал: «Ишь ты, покорить нас с Елизаветой решил. Да покоряй!»
Однако опасность для Гаральда возникла с другой стороны. С наступлением мирной поры при дворе Ярослава все чаще стали появляться иноземные гости и сваты, коим захотелось заполучить в жены для своих сюзеренов и государей достойных дочерей великого князя великой державы. Одними из первых примчались польские послы от короля Казимира. Что ж, Польша была самым ближним соседом Руси, и мир с этим государством всегда был желателен для ее великих князей. Следом за поляками прибыли германские послы. Их гоже дружелюбно встречал Ярослав Мудрый: все-таки великая империя. А ближе к осени, на удивление всему Киеву, прикатили испанские купцы. Однако к горячим испанцам у великого князя было прохладное отношение. Знал он, что в их державе год за годом бушевали военные страсти и мирной жизни ни короли, ни народ там не знали.
Едва Ярослав Мудрый проводил обиженных испанских сватов, как в Киев приехал юный венгерский принц Андрей в отважился сам свататься за младшую дочь великого князя Анастасию. И хотя была она еще отроковица, сговор состоялся, потому как Андрею надежно светил трон, а Венгрия всегда была доброжелательна к Руси. И теперь принцу Андрею оставалось ждать, когда невеста подрастет, а старшие сестры выйдут замуж. Принц был терпелив и дожидался своего часа.
В великокняжеских теремах гадали в этот год, чем вызван наплыв на Русь иноземных женихов и сватов. Но все оказалось просто. Тому был виновником, как сочли в княжеских покоях, французский путешественник и сочинитель Пьер Бержерон. Это он побывал в гостях у Ярослава Мудрого, он любовался дочерями князя и все нахваливал их. И позже, возвращаясь из Киева в Париж, он разнес по Европе похвалу Ярославовым дочерям. Он же хлебосольство великого князя вознес по иноземным столицам. И теперь кто только не спешил к гостеприимному русскому государю, кто только не слал к нему сватов и женихов!
Великий князь Ярослав и впрямь был хлебосолен и радушно принимал гостей — королевичей, принцев, графов и других вельмож. Но в этот год одно смущало иноземцев: он принимал их чаще всего за чертой города, на холмах, где возводились каменные крепостные стены. Там Ярослав как простой каменотес облагораживал камни и клал их на раствор в стены. Сам же месил из песка и извести «каменное тесто». Ко всему он следил за тем, чтобы стены поднимались гладкие и ровные. И спуску за огрехи никому не давал.
Время в этом году бежало для россиян, как быстрые воды в Днепре. Еще зимой из Византии поступила весть о том, что по первой воде в Киев прибудет караван судов и на них император пришлет зодчих, каменотесов и многое для того, что потребно на украшение храмов.
Караван прибыл по июньской воде. И с ними в Киеве появился византийский царевич Андроник из династии Комнинов. Ярославу сей приезд отпрыска императорского дома показался удивительным и даже насторожил. Он знал, что Византия никогда не искала для своих царствующих особ императорского рода невест за рубежами своей державы. Конечно же Ярослав подумал о том, что породнение с Византией — большое благо для Руси. Но в выборе женихов для своих дочерей великий князь оставался щепетилен. Потому по его воле царевича привели на стройку. Когда толмач представил гостя, Ярослав ласково осмотрел высокого, тощего, бледнолицего царского отпрыска и сказал:
— Милости просим, славный царевич, на стену. Тут и побеседуем. — И Ярослав протянул ему лопату. — Да и сноровку свою покажешь.
Проницательные серые глаза князя светились приветливо и с лукавинкой. Он улыбался. Под этим взглядом византиец почувствовал себя увереннее, улыбка ободрила его, и Андроник взял лопату. В этот час рядом с Ярославом трудились сыновья Всеволод, Святослав, Изяслав. Тут же были Елизавета и Анна. Неловко поорудовав лопатой, королевич покрылся потом и остановился в изнеможении. Но, отдохнув, он не взялся за работу, а не спускал глаз с Елизаветы и шептал: «Господи, она прекрасна, как богиня!»
К Андронику подошел князь Всеволод. Он начал месить раствор и сказал по-гречески:
— Ты, царевич, не серчай на великого князя, нашего батюшку. Таков у него обычай привечать женихов. А чтобы великий князь был к тебе добр и снисходителен, побудь с нами на стене до полуденной трапезы. Да потрудись в меру своих сил…
Рядом с Всеволодом появился принц Гаральд, спросил его:
— Зачем появился сей хвощ? — Андроник и правда в своем шелковом зеленом полукафтане походил на древнее растение. — Я вижу, что он точит глаза на Елизавету. Дай-ка я встану рядом с ним, и пусть увидит великий князь, чего мы стоим.
Подошел Ян Вышата, который носил камни на самый верх стены, где над «Златыми вратами» сооружалась церковь. Он спросил Всеволода:
— Что это Гаральд пылает огнем? К гостю не должно быть непочтительным. — Ян тронул Гаральда за руку: — Помоги мне камень на стену поднять. — И увел принца. По пути сказал: — Ты не суетись. Елизавета сама даст цену тому хвощу.
— Господи, да ведь не только она над своей судьбой властна, — возразил Гаральд.
Его грызла тревога, он не находил себе места.
Со стороны за норвежским принцем наблюдала Анна. И когда работный день для трудников завершился и печальный Гаральд ушел на берег Днепра, то такая же печальная княжна Анна последовала за ним. Гаральд сел над кручей. Анна опустилась рядом на траву. Они долго молчали. Потом, как-то тихо, Гаральд запел песню. Анна попросила его петь погромче:
— Это и моя печаль.
Принц внял просьбе княжны:
Анна слушала внимательно. Положив голову на колени, она смотрела на мужественное и красивое лицо норманна и думала о сестре с осуждением: почему она не откроется этому прекрасному витязю? А Гаральд продолжал петь:
Анна улыбалась, вспоминая свое сокровенное. Песня звучала:
Однако песня Гаральда заставила Анну не только улыбаться. У нее появилась обида за сестру. Она сочла, что Гаральд робок перед Елизаветой, та же не могла сама идти ему навстречу. Гаральд не видел обиды на лице Анны и продолжал:
— Вот уж неправда! — крикнула Анна, вовсе встав на защиту сестры. — Она никогда тебя не презирала, она просто гордая! Уж мне ли не знать Елизавету!
— Что же ей нужно от меня? — горячо спросил Гаральд.
— Подвигов, о которых она знала бы не из твоих песен, а из уст воинов, тебе близких, и от врагов твоих, — выдохнула Анна.
— Вон что! — воскликнул озадаченный принц. — Выходит, что я еще недостоин ее?
— Сам суди, — ответила Анна. Она нашла камешек и бросила его в Днепр.
Гаральд задумался. Он жил по законам времени, когда нежные рыцари жаловались на мнимую жестокость своих возлюбленных. «Что ж, если тебе нужен не мнимый герой, а истинный витязь, я добуду себе славу», — закончил свой спор с Елизаветой влюбленный принц.
Оставаясь человеком дела, а не слова, Гаральд стал собираться в дальний путь на поиски славы и доблести. И вскоре после неудачного сватовства царевича Андроника к Елизавете воспрянувший духом Гаральд попрощался с Киевом. На купеческой скидии, прибывшей в Киев с судами соперника Андроника, он со своими тридцатью воинами уплывал в Царьград на службу к императору Константину Мономаху, который воевал в эту пору с арабами.
Узнав, что Гаральд покидает Киев, князь Ярослав велел остановить судно и сам поспешил на берег Днепра.
— Чем огорченный покидаешь наш двор? — спросил он у Гаральда. — Я ведь сказал, что придет твое время и тогда будет тебе милость от россиян.
Принц умел сдерживать свой горячий нрав. Ответил достойно:
— Не огорчен, князь-батюшка. Елизавету твою люблю пуще жизни. Вернусь на щите во славе и отдам ей свое сердце, свою корону!
— Вон как! Что ж, держать не буду и пожелаю тебе доброго пути, во всем удачи от Бога. Иди и добывай славу. Да береги себя, на рожон не лезь. А дочь моя дождется тебя. Так ею сказано.
— Крылья ты мне подарил этими словами, князь-батюшка! — И в порыве благодарности Гаральд обнял Ярослава.
Елизавета и Анна провожали Гаральда издали, махали платками и были грустны. У Елизаветы роса выпала на глаза, но не пролилась: сдержалась княжна.
Позже Анна первая узнает, что в Царьграде Гаральд вступил в императорскую гвардию, воевал в Африке и Сицилии против неверных, дважды посетил Иерусалим. И где бы он ни воевал, всюду ему светила удача. Когда же пришел час стать королем Норвегии по причине наследства трона, Гаральд дал знать в Киев, что скоро вернется. Но до того дня пройдет больше трех лет.
Той порой Анна поднялась, сбросила с себя отроческие сарафаны и превратилась в прекрасную девушку. Она удивляла всех, кто хоть однажды увидел ее: статью и лицом благородна, взгляд темно-синих глаз привораживал. И вся она излучала тепло, и каждый, кто приближался к ней, ощущал сие тепло. И таял в людских душах лед, и смывались, словно пена, низменные чувства, человек становился добрее, мягче, душевнее. Он забывал порочные помыслы, искал тех, кому нужна была его помощь, и бескорыстно оказывал ее.
Однако, расставшись с отрочеством, Анна не изменилась нравом. Ее ласковые глаза, прикрытые бархатными ресницами, могли загораться озорством и недевической удалью, она с лихостью молодого воина поднималась в седло и давала полную волю самому резвому скакуну из великокняжеской конюшни. Но это случалось не так часто, а лишь в те дни, когда батюшка брал ее на охоту. Больше она удивляла близких своей величественной и легкой походкой, неповторимым поворотом головы, когда золотистые локоны вдруг закрывали ей лицо. А когда она откидывала их и смотрела на своих родных, то они с удивлением замечали: перед ними стояла вылитая княгиня Ольга. Знатоки женских прелестей, каким был французский сочинитель Пьер Бержерон, сходились в одном: в Анне, как в драгоценном сосуде, воплотилось все лучшее, чем были богаты славянские девы.
— И других, подобных Анне, в мире не сыщешь, — заключал землепроходец Бержерон.
Сама Анна тоже замечала свои прелести, но была ими недовольна и тем делилась с Настеной. Анне казалось, что они мешали ей творить то, что было больше всего ей по душе. Будь она попроще, батюшка чаще брал бы ее на охоту. Скакать на быстроногом степном скакуне за мчащейся сворой собак, пускать стрелу в бегущего оленя или вепря — какое наслаждение! Теперь, однако, ее, как и Елизавету, пытались сделать затворницей, теремной девицей. И великая княгиня Ирина надумала держать при ней уже четырех мамок-боярынь вместо двух. Они же позволяли ей посещать лишь храм да церковную школу, где Анна сама продолжала учиться и вместе с Настеной учила городских детей. Быть может, Анна была бы не так искрометна и рьяна во всем, если бы не было рядом с ней Настены. Они оставались неразлучны вот уже какой год подряд. Настена ни в чем не уступала княжне, когда приходилось вдвоем скакать на конях или зимой кататься на санках с гор, наконец, просто без устали ходить пешком по холмам вдоль Днепра. В науках же, в познании чужой речи Настена опережала княжну. На торжища в Киев приезжали иноземные купцы. Настена, случалось, кружила среди них и запоминала без особых усилий многое из того, о чем они говорили. Да и в палатах было чему поучиться. У венгерских принцев Андрея — жениха княжны Анастасии — и его брата Левиты Настена научилась их речи, сама добилась того, что они кое-что говорили по-русски.
Так было и тогда, когда в палатах Ярослава Мудрого появились братья-изгнанники Эдвин и Эдвард, сыновья к этому времени покойного английского короля Эдмунда. Однако произношение английских слов давалось Настене с трудом, и она вскоре отступилась от грубых, по ее мнению, братьев, увлеклась французской речью. Княжна Анна тянулась за своей товаркой Настеной в познании чужой речи. Но пока ей казалось, что она увлекается более важным делом. В те годы, когда великий князь отлучался из Киева с дружиной то на усмирение мазовшан, независимых от Польши и делавших набеги на Русь, то на наведение порядка на рубежах с литовцами и ятвягами, государственные дела исправляла великая княгиня. А первой ее помощницей и советчицей была Анна. Не все сказанное дочерью умудренная жизнью великая княгиня принимала и пускала в оборот, но многие советы Анны были разумны и обретали жизнь. Это она подсказала матушке, чтобы при росписи стен собора Святой Софии иконописцы написали лики самой великой княгини и всех ее дочерей.
— Так делают в Византии, матушка. Берестовский отец Илларион тому очевидец, — подкрепила Анна свой совет веским доводом.
— Я вняла твоим увещеваньям, доченька. Как встречусь с владыкой, так и донесу ему наше желание.
Митрополит всея Руси Феопемид воспротивился было тому. Выслушав великую княгиню, в немалом смущении изложившую свою просьбу, он хоть и в мягких словах, но отказался уважить ее.
— Ты, матушка великая княгиня, и сама знаешь, что в храмах возносят в образа только достойных святости. Вот лик святой Ольги мы вознесем. А ежели придет ваш час и церковь получит вещание, тогда и вас увековечат.
Ирина была донельзя смущена и корила Анну за то, что та толкнула ее идти к митрополиту. Феопемид, как показалось ей, был справедлив в отказе.
— Прости, владыко, что пришла беспокоить тебя невесть с чем, — оправдывалась великая княгиня.
Сухой по природе своей Феопемид ничем не утешил княгиню Ирину. Но кончилось все тем, что тайно от великокняжеской семьи с митрополитом встретилась Настена. Он знал, что это внучка берестовского священника Афиногена и правнучка греческого митрополита Михаила, что она наделена Божьей силой ясновидения, и выслушал Настену с почтением. Она же сказала немного:
— Ты, святейший, исполни волю великой княгини. Ее в грядущем причислят к лику святых. И дочери княгини идут по стопам святой Ольги. Сие достойно памяти русской православной церкви.
Строгий нравом Феопемид смотрел на отважную деву с уважением. Обычно суровые черные глаза его светились теплом. Сказал он в ответ всего лишь три слова:
— Тебе верю. Аминь.
Позже Ирина и ее дочери Елизавета, Анна и Анастасия были увековечены при росписи храма Святой Софии.
Сразу же после освящения лучшего творения времен Ярослава Мудрого, собора Святой Софии, началось возведение монастыря Святого Георгия. Анна, как и ее родители, любила черноризцев за их подвижнический образ жизни. И когда возводили в монастыре храм, кельи, трапезную, хлебодарню, Анну часто видели среди работных людей. И если они в чем-то нуждались, она помогала им. Иногда, в часы сердечной тоски от неразделенной любви к Яну Вышате, коя накатывалась на Анну, она сама готова была уйти в монастырь. Примером тому служила бабушка Рогнеда, что в расцвете лет ушла от мирской жизни и закончила дни свои в обители под Полоцком.
Ян Вышата в те горестные для Анны дни был в дальнем походе. Он шел с новгородской дружиной князя Владимира на край земли Русской, дабы образумить финнов, кои пытались вырваться за пределы своей бесплодной земли. Свою сердечную боль Анна поверяла только Настене. Случалось это тихими летними вечерами, когда парубки и девицы выходили на берег Днепра и там водили хороводы.
— И я бы с ними повеселилась, ежели бы любый был рядом, — жаловалась Анна. — Господи, какая же я несчастная! Нет бы родиться мне, как вот ты, у простых матушки с батюшкой или хотя бы в боярской семье. То-то была бы вольна…
— Полно горевать! Да в боярской семье тебе меньше было бы волюшки, чем при твоем батюшке, — утешала Настена Анну. — А ежели хочешь в хоровод, так идем со мной. Да не пристало тебе отныне в простых забавах резвиться.
— Ах, Настена, что тебе чужие горести!
— То так, — согласилась без обиды судьбоносица.
— Вот тебя присушит любый, и ты вольна семеюшкой[405] ему быть. А я словно полонянка: кому батюшка пожелает отдать, тому и служить мне. То ли не рабыня? Вон венгерский петух кружит в палатах, к батюшке с матушкой подкатывается, дабы заручиться их словом. Еще немецкий принц журавлем вышагивает. Мне бы волю, так я бы их всех метлой прогнала. А там бы Янушку ненаглядного до закатных дней миловала… Настена полулежала на траве, смотрела в глаза Анне так пристально, что княжна смутилась и замолчала. Товарка указала ей:
— Правду тебе должно знать, Аннушка: ты не однолюбка. И вины твоей в том нет: все Аннушки подобны тебе. Потому по весне днепровские воды смывают все прошлогоднее с берегов, так и твое сердце омоется вешним соком новой любви. Анна от такого откровения Настены опешила да тут же прогневалась:
— Зачем чепуху городишь? Говори, что сие неправда!
Анна встала. Поднялась и Настена, посмотрела на Анну таким взглядом, что княжна поняла: сказанное судьбоносицей — правда, но бунт в душе княжны еще не угас, с криком: «Несмываема моя любовь к Яну, знай о том!» — она побежала к реке, вошла в воду, что-то высматривая в ней. Увидела лишь камешки под ногами.
— И чего это ты ищешь в днепровской глуби? — спросила Настена, спускаясь к воде.
— А вот и не скажу, — еще сердитым голосом ответила княжна.
Да гнев ее на товарку уже погас, и теперь она хотела, чтобы Настена заглянула за окоем и показала ей судьбу Яна Вышаты.
Настена тоже думала о Яне Вышате, но ей не хотелось ничего показывать Анне. Знала, что увиденное княжной сильно повредит ее здоровью. И вместе с тем что-то подсказывало Настене, что Анна должна пройти через тернии, а иначе все может быть хуже. Из двух зол ясновидица должна была выбрать меньшее и сочла, что меньшим будет та правда, которую Анна вот-вот узнает. И, вознеся молитву к Софии Премудрости, Настена вошла саженях в десяти от Анны в воду и шла, пока она не достала ей до пояса. Сильное течение вымывало из-под ног песок, и стоять было трудно, но Настена не обращала на то внимания, разгребла перед собой руками воду, склонилась к ней с молитвой и замерла, вглядываясь в то, что несла живая днепровская вода. Увидела она многое. Мчались вниз по стремнине белокрылые ладьи, и на одной из них стоял молодой богатырь Ян Вышата, а на другой, что летела за ним, прижавшись друг к другу, стояли Анна и сама Настена. «Господи, а мы-то зачем следом за Яном? Или судьбе так угодно? Да что ж, смотри теперь до упора». И ясновидица склонилась к воде ниже. А там уже в виду Царьграда шла морская битва. На ладьи русичей летели как на крыльях боевые греческие скидии, триеры, дромоны. И низвергался с них на русские суда смертоносный огонь. Все перед глазами Настены полыхало в пламени. Но ладья Яна Вышаты выскочила из огня невредимая и двинулась навстречу скидии, на которой стоял сам император Константин Мономах. Как только сблизились суда, Ян Вышата перескочил через борт скидии и, выхватив меч, пошел на императора. Перед ним возникали телохранители Константина, но ловок и силен был Ян Вышата и прорубал себе путь. Сошлись два витязя, скрестили меч и бились, ни в чем не уступая друг другу. Но вскинулась чья-то рука с копьем и нацелилась Яну в спину.
Настена в этот миг закрыла лицо руками, дабы не видеть, что будет дальше. Но некая властная сила заставила ее смотреть в воду, и, как должно, она увидела летящее копье и то, как Ян Вышата упал. Настена отшатнулась от воды и в тот же миг услышала крик Анны, которая давно подошла к ясновидице и, стоя рядом, видела в речной пучине все, что узрела ее судьбоносица.
— Нет! Нет! Тому не быть! Никогда не быть! — И Анна с силой начала бить руками по воде. — Обман! Все обман!
Настена опомнилась, обняла княжну и увлекла ее из воды на берег. Они поднялись на взгорье, и обессиленная Анна упала на траву. Она долго лежала без движения, потом медленно повернулась к Настене и сурово спросила:
— Зачем ты вызвала видение без моей на то воли?
Настена хотела сказать, что у Анны нет на то воли, но сдержалась. Подумала и о том, что хотела посмотреть одна и вовсе не предполагала, что Анна возникнет рядом. И этого не сказала. «Теперь уж ничего не исправишь и несчастной княжне придется испить эту чашу до дна». И Настена, опустившись возле Анны, попросила у нее прощения:
— Не казни меня, любая, не казни. Думала, как лучше… — Она прикоснулась рукой к плечу Анны и погладила его.
Княжна встала. Мокрый сарафан прилип к ее ногам, она одернула его, посмотрела на Настену уже миролюбиво и произнесла:
— Что уж там. У судьбы возвратной дороги нет. А теперь мокрым курицам пора в терема.
И Анна побежала — легко, свободно. Настена, которая трусила следом, была озадачена поведением княжны, а поразмыслив, даже порадовалась. Заглянув в будущее, Анна нашла в себе силы одолеть отчаяние, остаться прежней — Жизнелюбивой и милосердной.
Стольный град великой Киевской Руси в лето 1040 года, как никогда ранее, заполонили иноземные гости и купцы. Не проходило и недели, чтобы в Киеве не появился со свитой какой-нибудь граф, принц, герцог из западных держав. Большинство из них приезжали на поиски невест из великокняжеского рода, а то и просто из княжеских родов. Это давало себя знать, как говорили досужие русичи, поветрие той поры, которое гуляло по Европе. У великокняжеского подворья с утра до вечера толпились сводницы и даже сводники, которые любому иноземному жениху подыскали бы достойную невесту. В терема их не пускали, и они ловили каждое слово оттуда, цену ему давали, пытаясь найти тайный смысл даже там, где его не было. На поверку выходило, что ехали на Русь не только женихи, но и обеспокоенные разными событиями вельможи. И гуляли по городу слухи один нелепее другого. Купцы, видавшие разные страны, говорили, будто гости табуном мчат на Русь по той причине, что на западные державы нахлынули из аравийских пустынь сарацины и сельджуки и покорили все земли от Италии до Англии и Норвегии. И некуда вельможам Германии и Франции бежать, как только к могущественному великому князю Ярославу Мудрому. И то сказать, многие принцы и королевичи не понаслышке знали, как умеет князь Киевский привечать гостей. Он их холил и тешил. Жили они при нем как у Христа за пазухой, ели-пили вдоволь, на пирах гуляли, для них устраивались потехи, охоты на дикого зверя.
Умудренные жизнью городские старцы утверждали, что иноземцы не только ищут на Руси пристанища, но будут просить помощи от великого князя, дабы вместе встать против орд кочевников. Так и перекатывались досужие вымыслы, словно волны на Днепре в ветреную погоду, пока наконец не проявилась старая и забытая истина.
Как-то пришли в Киев торговые люди из Дании. Бывали они на Руси не раз, славянскую речь понимали, сами могли сказать нужное. И поведали они киевским торговым людям о том, что год назад появился в Брюсселе французский путешественник и сочинитель Пьер Бержерон. Говорили, что он был принят королем Канутом Великим. У того был сын в возрасте. Так тот сочинитель Бержерон будто бы присмотрел для принца невесту на великокняжеском подворье Ярослава, потому как у князя якобы семь дочерей, и все красавицы. Вспомнили киевляне, что года два назад и правда бродил по городу некий бойкий остробородый иноземец, ко всем примерялся, обо всем расспрашивал, все записывал. Да часами любовался на семейство великого князя, когда он со своими княжатами и княжнами, племянниками и племянницами укладывал камень на крепостную стену. Видели, как француз млел от восторга, восхищаясь княжной Елизаветой, да и на младших красавиц заглядывался. Однако справедливые киевляне обиделись на Пьера: лишних дочерей насчитал у Ярослава француз, о сыновьях же ни слова молвы не пустил. «Наши княжата любую королевну за милую душу засватали бы», — утверждали досужие торговые люди.
Вскоре киевляне узнали, что Ярослав Мудрый отказал королю Дании, не отдал за его сына Елизавету и ни с кем из сватов речи о ней не вел, будто и не было у него такой дочери. Обещал благословить Елизавету на брак с принцем Гаральдом и слово свое держал крепко. Так что со старшей дочерью у князя мороки не было. И случилось это после того, как великий князь узнал, что норвежский трон после смерти короля Олофа Святого перейдет к принцу Гаральду. Горожанки по этому поводу сказали просто: «Елизавета — отрезанный ломоть. А вот с Аннушкой наш Ярослав-батюшка помается», — утверждали они.
Так и было, потому как любимица Ярослава приносила ему с каждым днем все больше беспокойства. То, что в свои юные годы Анна была самой красивой невестой в Киеве, Ярослав не сомневался. Знал он, что любой княжеский или боярский сын, однажды увидев княжну, загорался неугасимой страстью. По мнению батюшки Ярослава, его средняя дочь была не только красива, но и умна. И не каждому молодому вельможе доступно было вести с Анной разговор на равных. Уж как он сам был искусен в книжной грамоте и в рассуждениях, но случалось, что дочь и его озадачивала своей премудростью. Радовала она отца и державностью своего ума. И когда в Киеве появились иноземные женихи, дабы получить в жены княжну Анну, Ярослав был тем очень доволен. Правда, как рачительный хозяин, он не хотел продешевить и отдать Анну первому подвернувшемуся королевичу. Он даже сыновьям искал выгодные партии. Для сына Изяслава высватал дочь польского короля Мешко Второго, Гертруду. А сына Всеволода женил на дочери самого византийского императора Константина Мономаха. Конечно, на всех сыновей не нашлось невест царского и королевского рода. Но и Святославу и Всеволоду князь нашел достойных супруг из именитых графских родов. Знал Ярослав, что, вступая в родство с королевскими и графскими фамилиями, он возвеличивал Русь. Добиваясь своей цели, Ярослав был упорен и тверд. Никто из детей не смел перечить ему, когда он решал их судьбу. Лишь со стороны Анны он встретил сопротивление. Анна позволяла себе многое, что не нравилось Ярославу, и он мирился с этим. Правда, пока ее вина перед батюшкой была терпимой.
Минувшей зимой, как показалось Ярославу, Анна увлеклась знахарством. Как-то перед Рождеством Христовым она приглашала на торжище к храму Святой Софии. Там по базарным дням появлялись торговые гости из Византии. Они продавали церковную утварь, и, случалось, Анна покупала у них то красивые медные подсвечники, то хрустальные лампады. На сей раз она увидела рукописную книгу. Полистала и узнала, что это поэма о растениях монаха Одо из Мены-на-Луаре. Она была написана по-латыни, живым языком общения, тем, какой Анна изучала в церковной школе с двенадцати лет. Княжна купила книгу, поспешила в терема и, уединившись, взялась за чтение. И с каждой минутой она открывала простой и доступный мир врачевания многих болезней и ран, полученных в сечах. Она удивлялась богатырской силе неприхотливых растений. Вот ода «Укропу». Анна читала ее как былину:
Прочитав еще несколько од могучим растениям, Анна поспешила к отцу, чтобы поделиться с ним лекарской находкой, почитать ему, что он сочтет желанным.
Был ранний зимний вечер. Ярослав уже посоветовался о делах с боярами и воеводами и отдыхал в любимом книжном покое. Он сидел в византийском кресле у очага и думал. Анна подошла к нему и опустилась рядом на лавку.
— Батюшка, вот книга, полная чудес. Я купила ее у храма Святой Софии. Можно, я почитаю тебе?
— Покажи однако, — сказал Ярослав и, взяв у Анны книгу, открыл ее, но читать не смог: не знал латыни. Но нарисованные яркими красками растения насторожили его. — Как смела ты купить сию колдовскую книгу?! — воскликнул он. — Вот мак! Он отравлен. Зерна его в сон вгоняют смертельный! — Пролистав несколько страниц, князь снова гневно воскликнул: — Сие рута! Она ядовита! К ней прикоснешься — тлен испускает тяжелый. Прочь сию книгу из терема! В огонь ее! — И Ярослав нацелился бросить поэму в очаг.
— Не надо, батюшка! — крикнула Анна и перехватила книгу. — Да, здесь рута и мак описаны. В книге же сказано, как от их яда спастись. Как не знать об этом!
Великий князь стал редко терпеть возражения. С годами — а ему шел шестьдесят третий год — эта черта нрава преобладала над разумом в минуты ярости. И он закричал:
— Не перечь мне! Сказано — в огонь, и быть тому! Ты хоть и любая дочь, но чародейства близ себя не потерплю! — И Ярослав ловко вырвал книгу из рук Анны и бросил-таки ее в очаг.
Но в мгновение ока Анна подскочила к нему и вырвала книгу из огня, который не успел ее охватить.
— Батюшка, как мог ты бросить священную книгу в пламя?! Она же от Бога. — Анна торопливо раскрыла книгу, — Ты послушай, послушай ради Христа, что здесь написано. — И Анна взялась читать: — «Средь исполинских растений, вздымающих стены высоко, дивный раскинулся сад, он и хозяину мил. Здесь из различных семян растут жизненосные травы. Свойства целебные их нам исцеленье несут. Здесь от недугов любых средство открыто тебе. Знай же, что сад — это неба частица, где правят боги; ведь травам дано самое смерть победить!» — Анна закрыла книгу. — Не серчай на меня, батюшка. Ведомо мне, что за миром приходят войны. И я поручу дворовым мастерицам готовить мази и отвары по этой книге впрок.
Ярослав, похоже, выслушал дочь, но сказал совершенно неожиданное для Анны:
— Уходи с глаз. Твое непокорство неуемно. Потому быть тебе вскорости замужем.
Анна ушла. Она нагнула голову, но шаг был твердый, о такой не скажешь, что она убоялась отцовской угрозы. Ярослав покачал головой и остался наедине со своими нелегкими думами, перебирая в памяти имена знатных гостей, дабы выбрать супруга, достойного дочери. Но вспоминались женихи с трудом, и за каждым именем он находил какой-либо изъян и, умаявшись от тщетных поисков, задремал.
Прошло полгода, а те зимние думы не развеялись, стали еще сумрачней. Но к лету, как показалось Ярославу, он видел просвет. Еще по весне князь отправил в Немецкую землю послов, чтобы узнать от короля Генриха его побуждения по поводу своего вдовства. Послы вернулись ни с чем, потому как Генрих смирился с долей вдовца, а наследники у его были. И тогда Ярослав решил выдать Анну за сына английского короля Эдмунда Железный Бок. Сей сын Эдвин и брат его Эдвард уже больше года находились на Руси в изгнании по воле своего дяди, нынешнего короля Канута, занявшего престол брата Эдмунда.
Принц Эдвин еще год назад добивался руки Анны. Когда сватовство не состоялось, Ярослав попросил Эдвина и его брата пожить в Новгороде у князя Владимира, подождать лучшей «погоды». Ярославу показалось, что такая погода наступила, и он на всякий случай послал гонца в Новгород за братьями. Жили в Ярославе сомнения. Он не мог утверждать, что английская корона достанется Эдвину, потому отваживался на риск. Знал Ярослав однако, что Анна терпеть не могла этого грубого и лицом и нравом принца и не будет с ее стороны доброй воли стать его женой. Да тут уж Ярослав готов был проявить всю силу отцовской власти. Ведал он, что Анна уже какой год вздыхает по молодому воеводе Яну Вышате, младшему сыну новгородского боярина, который еще в княжение Ярослава в Новгороде был при нем воеводой. Сыновья у Савватея, что Глеб, что Ян, были богатыри, и умом Господь их не обошел. Положа руку на сердце, великий князь признался бы, что Ян Вышата мил ему: отважный воин, роду достойного да и лицом пригож. Не отрицал Ярослав того, что Ян Вышата похож на древнегреческого бога, высеченного из мрамора, коего византийцы привезли однажды на продажу в Киев. Голова у Яна золотыми кудрями украшена, глаза есть камень лазурит, на пламени согретый. Щеки словно яблоки румяные. И ростом вымахал под матицы, и силой Бог наградил. Мимо такого богатыря ни одна девица не пройдет, не сомлев от страсти. Вот и Анна споткнулась на нем. Поначалу и сам Вышата возомнил, что ему можно пялить глаза на великокняжескую дочь. «Ой, Ян, как смеешь зариться на чужое добро?!» — подумал однажды Ярослав и с глазу на глаз высказал молодому воеводе свою волю: «Ты, Янка, не ищи того, чего не потерял. Анна не про твою честь. А ежели пойдешь на рожон, то добра себе не сыщешь!»
Ян Вышата был честный и мужественный воин, признался Ярославу:
— Каюсь, князь-батюшка, сохну по славной девице, а что делать — не знаю.
— Я за тебя ведаю. Не быть тебе отныне в Киеве. Тысяцким ставлю, и пойдешь к земле Булгарской. Там булгары вольничают, усмирить надобно. И тебе сие посильно.
— Как велишь, так и исполню, князь-батюшка, — покорно ответил Ян, зная, что никогда не будет того, чтобы любая ему Анна стала его семеюшкой.
— В субботу поутру и уходи. Воины тебе будут готовы, — предупредил великий князь.
И летними погожими днями, когда вокруг Анны кружили женихи, Ян Вышата ушел с дружиной старшего брата к рубежам Камской Булгарии.
Однако все повернулось не так, как задумал великий князь. Не ведал Ярослав истинной твердости нрава своей дочери. Она отчаянно пошла наперекор своему отцу, не вняла никаким увещеваниям матушки. Узнав, что батюшка отправляет Яна Вышату к берегам далекой Волги, Анна отважилась уйти следом за ним. На тот дерзкий шаг ее побудила не только разлука с любимым. В эти летние дни вернулись из Германской земли посланники Ярослава. Они ушли от немецкого вдовца ни с чем. Дошел до Анны слух, что он боялся молодых и красивых женщин, потому предпочел жизнь вдовца. Когда посол Ярослава рассказал королю о прелестях княжны Анны, а в конце добавил, что она смела, любит охотиться на вепрей и буйволов, что метко стреляет из лука и крепко держит в руках меч, Генрих выпроводил посла из замка, сказав на прощание:
— Благочестивому королю такая жена не нужна. Она как язычница. И я не удивлюсь, если узнаю, что сия княжна отрубила мужу голову и отнесла ее на жертвенник.
Услышав от послов пересказ из неметчины, великий князь вознегодовал на Генриха:
— Он оскорбил меня, рыжий дьявол! Да буду ратовать за него, чтобы пожалел.
На дочь Ярослав тоже рассердился. При этом досталось и великой княгине Ирине:
— Это твоя кровь испортила девицу. Варягам всегда только бы разбойничать, народы смущать, и она от них не далеко ушла.
Ирина умела хранить спокойствие:
— Ты, князь-батюшка, не гневайся на доченьку. Все, что в ней есть: — хорошее и плохое, — от твоей прабабки Ольги да от матушки Рогнеды. Потому надейся: придет час, и все в ней прорастет добром.
Чуть позже у Ярослава появится повод упрекнуть супругу за эти слова. А пока великий князь пригласил в терема английского принца Эдвина и повел с ним беседу о помолвке и свадьбе:
— Ты, принц Эдвин, давно добивался руки моей дочери Анны. Ежели жажда не угасла, мое согласие ты получил.
Эдвину польстило расположение к нему государя великой державы. Но он не понимал, что заставляло Ярослава Мудрого породниться с будущим государем бедной и маленькой страны. И сам он уже поостыл к прекрасной русской княжне. Он знал, что если ему даже удастся жениться на Анне, то их брак не назовут счастливым, потому как она никогда не полюбит его, некрасивого мужлана. Однако принц знал и то, что, если вино раскупорено, его надо пить. К тому же нищий принц надеялся получить за Анной богатое приданное. Понимал он и другое: породнение слабого и бедного английского королевства с Русью сулило многие выгоды и блага. Как бы далеко ни были острова Англии от великой земли, русы оказали бы его родине помощь. Какой она могла быть, Эдвин не знал, но верил, что Ярослав Мудрый не оставил бы свою дочь в беде. И он ответил:
— Князь-государь, ты велик во всем. Ты дал нам, изгнанникам, кров и пищу, ты ободрил нас надеждой. Мы верим, что с твоей помощью вернемся на родную землю и я по праву займу престол. И если рядом со мной будет твоя прекрасная дочь, смею сказать, что судьба не обделила меня милостью.
Ярослав и Эдвин еще обговаривали действа, как превратить княжну Анну в английскую королеву, как она, узнав о сговоре отца и английского принца, вознегодовала. «Видеть не могу этого чурбана! — воскликнула она. Да повинилась за глаза перед батюшкой: — Прости, родимый, но по-твоему не быть». И выбрала себе иной путь, ступила на него. У Анны были друзья и воздыхатели в дружине Глеба Вышаты, и кое-кто из них не ушел в поход. Все они были хорошо знакомы в Настене. Еще не остывшая от негодования, Анна позвала Настену в свою опочивальню и рассказала обо всем, что замыслила, дабы не стать женой Эдвина. Она знала, какой гнев обрушится на ее голову, когда задуманное ею станет ведомо отцу. Но уже ничто не могло ее остановить.
— И потому сейчас ты поезжай в Вышгород, — продолжала Анна начатый разговор, — там найди гридней Полюда и Олдана — новгородцев, еще Анастаса и скажи им, чтобы они к полночи были конными в посаде на подворье воеводы Обыслова. Там, на Почайне, и будете ждать меня. Еще скажешь Обыслову, чтобы снабдил воинов брашном на дальний путь.
— Велено — сделаю, — ответила Настена, но предупредила: — Токмо ты, любая, делая первый шаг, думай о последнем. Чтобы из близких к тебе никто не пострадал от гнева великого князя. Да и сама ты сумеешь ли выстоять перед батюшкой, когда твоя вольность дойдет до него.
— Господи, Настена, ты считаешь, что я из каприза взбунтовалась. Думала я, и не одну ночь. Преданием живу. Бабушка Рогнеда смогла уйти от мужа, ставшего ей нелюбым, нарушившего верность семье.
— А когда надругался, так и оружие на него подняла, — добавила с улыбкой зеленоглазая Настена.
— И я подняла бы, — отозвалась Анна. — Мне же грех на душу не брать, уходя от нелюбимого жениха.
— Но ты преступаешь волю батюшки. — Внучка берестовского священника была сильна в прозорливости. — Он же того не потерпит, хотя ты ему и люба.
— Не потерпит, то мне ведомо, — согласилась Анна. — Но что мне делать, вещунья?
Настена погладила Анну по спине. Ее судьбу она знала до исхода, потому сказала без сомнений:
— Иди своей стезею. Живи сердцем. Оно в побуждениях от Бога и посему не обманет.
— Спасибо, ладушка. С тобой я ничего не боюсь. Теперь в путь. И успей ко времени. Я же приготовлю воинскую справу.
Настена переживала: возьмет ли Анна ее с собой? В глаза княжне заглянула. Анна улыбнулась.
— Господи, и ты пойдешь со мной. Вижу твою жажду. В гридня, однако, переоденься.
Товарка ничего не ответила, лишь кивнула головой и скрылась за дверью. Анна молила Бога, чтобы дал ей удачу в пути. Она знала, что до Вышгорода, где стояла дружина Глеба Вышаты, конному полчаса пути, пешему — три. А Настена, легкая в седле, птицей долетит до городка. И потому Анна не мешкая принялась за сборы в дорогу. Она не раз собиралась в дальний путь и вскоре была готова покинуть терем. Оставалось малое: обвести вокруг пальца мамок Степаниду и Феофилу. Но и это не составило труда. Выйдя из опочивальни, Анна повелела им:
— Идите в мыльню, велите топить ее да проследите, чтобы жаркая была. Как солнце скроется, так мыться буду. Завтра с суженым встречаюсь. — И Анна улыбнулась мамкам.
Нудная и желчная Степанида и себе на уме Феофила переглянулись, плечами пожали, потому как никогда подобного не случалось, чтобы Анна отправляла их за дворовыми надзирать.
— Не наша это справа, матушка-княжна, — попыталась возразить Степанида. — Вот и Феофила о том скажет.
— Мы сейчас девок пошлем, — отозвалась Феофила.
Анна поняла их смятение и упрямство, топнула ногой и жестко сказала:
— Вижу, опять перечить готовы! Надоели вы мне, и завтра у батюшки попрошу дать покладистых мамок! А ну с глаз долой!
Боярынь как ветром сдуло из покоя.
Анна вернулась в опочивальню, быстро переоделась во все воинское, кольчугу надела, печенежской саблей препоясалась, темный плащ с капюшоном накинула на плечи, помолилась образу Божьей Матери и покинула палаты. Она успела выйти из ворот княжеского подворья, пока их не закрыли на ночь. И городские ворота миновала без помех, потому как таких молодых ратников в княжеской дружине было много. Оказавшись за крепостной стеной, Анна поспешила к речке Почайне, спустилась на берег и там укрылась в малой пещере, коих тут было множество. Вход в пещеру зарос кустарником, и найти его было трудно. Потому Анна сочла себя в безопасности от посторонних глаз. Ей оставалось дождаться полночи, зайти на подворье воеводы Обыслова, подняться в седло и вместе с Настеной, с воинами умчать к переправе на Днепр, уйти в степи, все на восток, на восток, вслед за любым. «А там пусть все течет, как Богу угодно», — подумала Анна, усевшись на камень близ входа в пещеру и перекрестившись.
Ей была видна река и быстрое течение, она видела, как кружились сверчки-воронки, улетая к полным водам Днепра. И Анна вспомнила, как переплывала могучую реку, когда впервые хотела удивить любого ей Яна Вышату, и как ей было отрадно, когда он нес ее на руках.
Ярослав Мудрый узнал о побеге Анны лишь к полудню следующего дня. Правда, его удивило, что Анна не появилась на утренней трапезе, ибо ранее это за княжной не водилось. Боярыни Степанида и Феофила, смертельно перепуганные, искали ее всю ночь и полдня. Вначале они, словно оглашенные, бегали по всему подворью, обыскали все хозяйственные службы, спускались на берег Днепра, поднимались на Священную гору, где в былые времена высилось капище языческих богов. Потом, уже на рассвете, Степанида убежала в Вышгород, а Феофила бегала по Киеву, по домам тех вельмож, к коим иногда заходила вместе с Анной. В полдень, усталые, почерневшие от страха, они ввалились в покой великого князя, упали на колени и согласно возопили:
— Батюшка-князь родимый, вели нас казнить: твое дитя Аннушку мы упустили! Пропала она!
Ярослав без сомнения поверил сказанному, и екнуло от страха сердце отца, спросил залубеневшим языком:
— Как пропала, мамки? Куда могла деться?
— Не ведаем, милосердный, — ответили мамки вместе.
— Как не ведаете? Да я с вас шкуру спущу! — гневно крикнул великий князь. — Толком говорите, как все было!
Степанида взялась пояснять:
— Вечером, как еще солнце не село, повелела она истопить мыльню. Мы было воспротивились, девок думали послать. Она же топнула на нас и велела быть при мыльне, пока истопят. А как мы приготовили жаркую да вернулись в терема, ее и след простыл. Вот и все, что нам ведомо, батюшка милосердный. С того часу и искали по всему Киеву.
— Только летник в опочивальне и нашли, — добавила Феофила, размазывая по лицу обильно текущие слезы.
Боль в груди Ярослава уже прошла, но нахлынули страсти, гнев опалил лицо. Да усмирил себя князь, не накричал мамок, понял, что они невиновны, по покою из угла в угол забегал, дабы огонь в сердце унять. Да быстр был на разгадку, поднял на ноги боярынь, повелел:
— Зовите Ивара Ждана! Да сей же миг чтобы у меня был! Воевода Ивар Ждан оказался скор на ногу, вломился в покой Ярослава, как лось.
— Князь-батюшка, что повелишь?
— Коня мне. Сотню — в седло!
Ивар Ждан был сотским великокняжеских гридней уже несколько лет. Бесстрашный, сметливый воин-новгородец знал давно, как исполнять волю великого князя. И потому, когда побежал на его зов, велел десятским поднять воинов, оседлать коней и стоять в строю на хозяйственном дворе.
— Батюшка Ярослав, сотня в строю! — выдохнул Ждан. — Сей миг и коня подам! — И убежал из палат.
Через несколько минут все близкие Ярослава, все придворные высыпали во двор, немые от страха и беспомощные, проводили великого князя в погоню. Княгиня Ирина, держась за стремя, повторяла:
— Верни ее, негодницу, верни, батюшка. Она, поди, за Яном Вышатой увязалась.
Возле Ярослава Мудрого кружил принц Эдвин, надеясь, что и его позовут на поиски Анны. И даже выразил желание:
— Великий государь, позволь и мне идти в степь.
— Нет, королевич, ты волен ждать или не ждать меня, но в путь не возьму. Дело тут семейное…
Сотня Ярослава покинула Киев через северные ворота и на рысях ушла к переправе на Днепр. За рекой Ждан с лазутчиками взяли след дружины Глеба Вышаты и повели воинов на восток. Три дня и три ночи, не зная отдыха, Ярослав погонял своего коня и понукал Ждана:
— Вперед, вперед! Догнать беглянку!
Лишь на четвертый день Ярослав настиг маленький отряд беглецов близ селения Рыльск, что на реке Сейм. Они остановились на ночь на крутом берегу в рощице. С рассветом приготовились в путь, и в это время Анастас-псковитянин заметил конников, идущих рысью.
— Княжна, там воины! Видно, наши. — И, улыбнувшись, добавил: — Похоже, что преследуют кого-то.
Анна поняла, кто и кого преследовал. И хотя она ведала, что ей грозит от отца, и мужественно готовилась к этому, сердце ее зашлось от страха. Знала Анна, каким бывает отец во гневе, и увидела себя заарканенной и брошенной на круп коня. «Нет, тому не бывать», — мелькнуло у нее. И природная дерзость, отчаяние от порушенной любви толкнули ее на поступок, какой в ее годы не каждому дано свершить. Она посмотрела вдаль, увидела, что впереди на сером жеребце Буяне скачет отец, и побежала к реке, успела достичь обрыва и встала над ним. Далеко внизу катил свои воды Сейм. Там было ее спасение и погибель. Шаг — и она уйдет от принудительного замужества с нестерпимым ею принцем Эдвином, уйдет от потери отчей земли. Она увидела бабушку Рогнеду, стоящую на коленях со склоненной головой, и деда Владимира с занесенным над нею мечом. Гордая Рогнеда без стенаний отдавала себя на погибель. Что ж, и она не дрогнет, утвердилась в своем поступке Анна. И, когда ее отец был в тридцати шагах от нее, она крикнула:
— Батюшка, стой! Стой, родимый! А не то прыгну в прорву!
— Не гневи отца! — крикнул Ярослав, но осадил отца.
Следом за ним остановились и гридни. Князь знал, что дочь не просто захотела его припугнуть, она способна была прыгнуть с обрыва. В Ярославе все кипело от гнева. В какой-то миг он подумал, что Анна не решится на невозвратный шаг, и уже было рванул коня, дабы плетью повергнуть дочь под ноги Буяна. Но в это мгновение, словно птица с неба, возникла перед князем товарка Анны Настена. Он помнил, что у нее были зеленые глаза, но тут они показались князю оранжевыми, жгучими, будто угли на жаровне. Она взмолилась, но в голосе прозвенел металл:
— Князь-батюшка, остановись ради Бога. Лишь милость твоя к дочери пойдет тебе и ей во благо!
— Как смела встать на моем пути?! — крикнул Ярослав и замахнулся плетью, да не ударил: рука не слушалась разума во гневе. Однако и гнев схлынул, осталось лишь удивление. — Говори суть!
— А ты, князь-батюшка, сойди с коня. Тайное поведаю, — еле слышно сказала Настена.
Ярослав услышал произнесенное шепотом, хотя и был туговат на ухо за возрастом. Спешился, подошел к ясновидице.
— Ну, что у тебя?
— Внимай, князь-батюшка. — Настена взяла Ярослава за руку, положила его ладонь на свою. Смотрела на князя твердо, рта не открывала, но он уловил слова, летящие откуда-то из горных высей, и это был голос Настены: — Ты слушаешь Судьбу. Говорю тебе: исполни сказанное мною, и все твои чаяния сбудутся. Твердости Анны тебе не одолеть. Потому не упрекай ни словом, ни намеком и отпусти ее следом за Яном, дай ей полсотни воинов. Судьба говорит тебе: дочь твоя Анна, в крещении Анастасия, будет королевой Франции.
Ярослав смотрел на Настену, не спуская глаз. Он понимал, что слышит ее слова, но они исходили не от нее, а с небесной лазури. Наконец он собрался с духом и спросил:
— А что же Вышата? — Ярослав по-прежнему не спускал глаз с Настены. Он видел ее правдивые, чистые, теперь зеленые глаза. — Ведь срам падет…
— Сраму не будет: судьба Вышаты нам ведома, — произнесла Настена. — Но тебе, князь-батюшка, знать того не следует. В твоих руках его жизнь, но не рок. Меня же не казни за сказанное, ибо ты слышал, чьи уста с тобой говорили.
Великий князь в эти минуты был светел умом, и теперь он видел, как Настена произносила слова, и вновь подверг сомнению сказанное провидицей. Он ответил, как того желала Настена:
— Я прощаю дочь и потворствую ей по твоей воле. Зови ее.
И Ярослав отвернулся от Настены, от дочери, стоящей на крутояре, и провел ладонями по лицу, будто смахивая с него некое наваждение.
Все эти долгие минуты, пока ее судьбоносица Настена вела разговор с отцом, Анна стояла над обрывом в напряжении, будто камень, катившийся в пропасть, но удержанный на мгновение какой-то неведомой силой. Но вот Настена повернулась к ней и приблизилась. Анна увидела на ее лице незнакомое ранее выражение, словно перед нею была старая и умудренная жизнью женщина, какую она однажды увидела в далеком сне.
— Иди к батюшке. Ты прощена и вольна, — сказала Настена и, сев на траву, спустила ноги с обрыва.
В полдень Ярослав и Анна расстались. Прощаясь, дочь проговорила:
— Батюшка, спасибо, что сменил гнев на милость. Я люблю тебя, батюшка, пуще самой жизни. И поверь: тебе никогда не будет стыдно за свою дочь.
— Скажи спасибо своей сударке. Моя бы воля… — Ярослав не досказал угрозы и, осенив дочь крестным знамением, поднялся в седло.
Свою сотню Ярослав разделил на две полусотни и умчал в Киев. И теперь Анна была озабочена одним: догнать дружину Глеба Вышаты. В минуты откровения она говорила Настене, что, были бы у нее крылья, полетела бы к Яну Вышате. Так или иначе, но спустя десять дней отряд воинов, который вел Анастас, догнал дружину русичей. Они уже шли вдоль восточных рубежей державы, кои пришли защищать.
За минувшие со дня бегства из Киева дни и ночи у Анны выпало немало времени подумать о своей судьбе. Она знала, что ей не сломить волю отца, что Вышате ее семеюшкой не быть. Все равно отец выдаст ее замуж за того, кто приумножит величие Руси. Такова судьба большинства великокняжеских дочерей, считала Анна. Да и в других державах, знала княжна, жил подобный обычай. Мать ее, принцесса Ингигерда, была выдана за Ярослава лишь по одной причине: Швеции нужны были мир и дружба с великой славянской державой. Не миновать и ей подобной участи. Что ж, теперь Анна окончательно поверила, что Настена увидела за дымкой грядущего то, чего и впрямь ни обойти пешком, ни объехать на коне. А как же Ян? И что будет с их любовью, спрашивала Анна. Да ответ был очевиден: ее батюшка готов закрыть глаза на все вольности, когда она встретится со своим любым. И свободу, кою дал ей отец, Анна отважилась исчерпать так, как на ее месте поступили бы многие лихие россиянки.
Когда Анна и Настена увидели наконец тысячу Яна Вышаты, княжна сказала товарке:
— Ты за мной не рвись. Я догоню Яна одна.
— Зачем одна? Я ведь твой стременной, — улыбнулась Настена.
— Вечно ты мне перечишь. Вот и еще одна мамка близ меня, — возмутилась княжна.
— Ладно уж, будь по-твоему, скачи одна, — миролюбиво ответила Настена.
И Анна умчалась догонять Яна Вышату. Она нашла его в первой сотне воинов, поехала рядом. Тысяцкий с удивлением посмотрел на воина-отрока, спросил:
— Кто такой? Откуда взялся?
Анна улыбалась, ее большие темно-синие глаза светись радостью. Ответила, дабы не томить загадкой молодого витязя:
— Янушка, это я, Анна. — И, потупив глаза, смущенно добавила: — Искала тебя, вот и… нашла.
— Господи, за тысячу верст! Зачем?! — воскликнул Ян и оглянулся: ни полусотни, ни Настены он за спиной не увидел. — И ты одна? Как отважилась?
На лице у Яна была лишь настороженность. Он помнил слова великого князя, помнил жесткий наказ старшего брата держаться подальше от княжны. И сказано Глебом это было тогда, когда Ян бросился в Днепр, дабы спасти Анну. Старший брат словно слышал, когда, неся на руках Анну, он проговорился: «Век бы тебя нес, лебедушка». Шли годы, Анна подрастала, становясь все прекраснее. И Ян, старше ее всего на семь лет, все глубже увязал в пучине дурманящей страсти. Ничто не могло отвлечь его от дум о княжне. Она приходила к нему во сне, легким ангелом кружила вблизи. Но никогда больше ему не удавалось прикоснуться к ней. Даже во сне он летал за нею следом и бегал по острым камням босиком — она оставалась недоступной. С годами Ян понял, что преграды, кои высились между ним, сыном незнатного новгородского боярина, и дочерью великого князя, ему никогда не одолеть. И он смирился с неизбежным, нес мужественно крест, возложенный на плечи судьбой, и не замечал иных девиц, каждая из которых положила бы в его ладони свое сердце. Потому-то он и был так жаден до военных походов. Только в них он забывался от наваждения, которому имя — любовь.
Появление Анны около него за тысячу верст от Киева показалось ему чудом. Он даже не поверил, что видит ее наяву. Но нет, никогда во снах он не видел таких прекрасных, радостных и нежных глаз, такой щедрой улыбки и сверкающих белизною первого снега зубов. Рядом с ним ехала сама княжна Анна — и это был не сон. И было похоже, что она вольна в своих действах, потому как не оглядывалась назад: ничто не грозило ей из-за спины окриком или опасностью. И Ян Вышата наконец обрел дар речи:
— Я у твоих ног, любушка. Чем заслужил твою милость, что помчалась за мной на край света?
— Полно, Янушка, будто не ведаешь, — ответила Анна.
— Но близ тебя бушевали страсти. Как вырвалась из них?
— И не спрашивай, Янушка. Как удалось овраги осилить, и не ведаю того. Да они отныне позади. Тебя хочу спросить: рад ли, что явилась? Не завернешь меня в Киев?
Ян понимал, какие преграды пришлось преодолеть Анне ради него. Из груди молодого воеводы все, что хранилось под крепким замком, вырвалось на простор и улетучилось, с лица схлынула напускная хмурость, под пшеничными усами появилась милая улыбка, серые глаза наполнились солнечным светом, и он выдохнул:
— Ты принесла мне радость на всю жизнь!
И после этого Анна и Ян долго ехали молча, лишь не спускали друг с друга влюбленных глаз. Но до ночного привала было еще далеко, и время поговорить у них нашлось.
Уже к вечеру возле Анны появился еще один молодой воин — Настена в сопровождении Анастаса. Увидев их вместе, Анна засмеялась:
— Вот уж, право, пара голубков — Анастас и Настена.
Княжна заметила, что с первых дней побега из Киева псковитянин рдеет как маков цвет, лишь глянет на зеленоглазую русалочку.
Так было и на сей раз: Анастас покраснел, словно кумач. Настена попыталась защитить Анастаса:
— Ты, княжна-матушка, считай, что нас нет с тобой рядом.
— Пусть будет по-твоему, — весело отозвалась Анна.
На ночной привал воевода Глеб Вышата остановил дружину на берегу реки Мокши. Между реками Мокшей и Цной лежали земли народности мордвы. Во времена Владимира Святого мордва платила русичам дань. Но в годы междоусобиц сей народ отпал от Руси. Отправляя Глеба Вышату в поход, Ярослав Мудрый наказал ему привести мордву через клятву верности Руси и отторгнуть их от камских булгар.
— Велю тебе, Вышата, народ мордву не зорить, но до князя тамошнего добраться, его и вразумить моим именем.
— Так и будет, князь-батюшка, — пообещал воевода Глеб.
И теперь ему надо было найти становище князей мордовских. Потому Глеб решил послать брата своего Яна с тысячей воинов строго на восход солнца, к селению Алатырк, сам же двинул на север, к Волге. Глеб отправил воина за братом, и каково же было его удивление, когда перед ним возник не только Ян, но и полусотня воинов Ярослава, коих вел Анастас! Глеб относился к молодому сотскому по-братски, знал, что он отважен и смел, что в сече ему мало равных. Спросил же с настороженностью:
— Зачем ко мне явился Анастас?
— Волею случая, батюшка-воевода. А еще повелением великого князя, — ответил он.
— И великий князь наказал передать мне что-либо?
— Никаких наказов, воевода-батюшка. Завтра, поди, буду возвращаться в стольный град.
— Ну коль так, гостем будешь. Сейчас огонь разведут, за трапезу сядем. — А взглянув на брата, Глеб спросил: — Ты что это как молодой месяц сияешь?
Ян тут же потускнел, нахмурился, на Анастаса посмотрел. И тот понял значение просящего взгляда, выручил побратима:
— У твоего братца, батюшка-воевода, славно на душе по той причине, что со мною появилась в дружине княжна Анна.
— И сему удивляюсь.
— Нет на то резона, воевода, — продолжал Анастас. — Князь-батюшка позволил ей в поход с нами сходить. Вот и все.
— Тебе верю, да не во всем, — заметил Глеб и строго поглядел на младшего брата: — Ты-то почему в молчанку играешь?
— Мне и сказать нечего, брат-батюшка. Знаешь же все сам.
— Охо-хо, — тяжело вздохнул Глеб. — Уж лучше бы ничего не ведать. — И, схватив брата за кафтан, потряс его: — Ну вот что. Запомни: без вольностей! Коснешься княжны ручищами — сам голову тебе снесу!
Ян ответил со смирением:
— Наказ твой свят для меня. И воля Божия — тоже.
— То-то. Господи, сколько же раз мне вразумлять тебя! — горячился старший брат. — Девиц тебе мало, что ли, иных?!
— Впрок мне твое вразумление, брат-батюшка. А девиц я вроде бы и замечать стал, — вновь смиренно ответил Ян.
Забыли, однако, братья Вышаты, что человек предполагает, а Бог располагает. Пока Ян ходил к брату, в его стане шатер поставили для княжны. Уже стемнело. На ясном августовском небосводе высыпали звезды. Южный Крест еще на боку лежал, а ковш Большой Медведицы сливал воду. Ян и Анастас пришли от Глеба, развели перед шатром костер.
Анна и Настена сидели близ огня. Ян стоял за их спинами. Анастас добывал в прибрежных кустарниках хворост. Когда вернулся с охапкой, наломал веток да подбросил в костер, Настена увела его на берег реки. И княжна с Яном остались вдвоем. Молодой воевода вел себя скованно. Анна понимала, откуда скованность, знала она, насколько строг брат Яна, Глеб. Анна поднялась от огня, встала перед Яном и, не спуская глаз с залубеневшего лица любимого, сказала:
— Ты, Янушка, растопи лед на лике своем. Сегодня над тобой и Глебушка не волен верховодить. Мы с тобой во власти Всевышнего и великого князя. А они к нам милостивы.
— С чего бы им проявить к нам милость, коль каждый наш шаг к греху ведет. Разве это непонятно, любушка?
Ян всегда отличался сообразительностью и не поверил сказанному Анной: не мог великий князь дать полную волю дочери. Да, допустил потворство и разрешил побывать в степях, еще позволил встретиться с ним: ведь разлука предстояла. Но и предупредил, поди, о том, чтобы княжна блюла свою честь. И милость великого князя не могла идти дальше дозволенного. Сказал, однако, Ян то, что жаждала услышать от него княжна:
— Понял я лишь одно, лебедушка. Ноне я волен смотреть на тебя без опаски. — И Ян улыбнулся.
— Но мне того мало, — заметила Анна, взяла Яна за руку и потянула. — Присядь со мной рядом к огню, любый. Твои воины спят, и нам с тобой нет помех погреться.
— Тому не быть, любавушка. Я сам себе помеха. — И Ян попытался высвободить руку, но Анна сжала ее сильнее.
Княжна поняла суть признания. Однако ее влекло к Яну с неодолимой силой. Она обняла его за шею и приникла к груди. Да тут же подняла лицо и вымолвила:
— Полно, любый, я ждала это часа всю жизнь. — И прильнула к его губам.
Ян помолился Богу, сказал себе: «А, будь что будет!» — и отозвался на страстный поцелуй княжны. И растаяли остатки опасений, он забыл обо всем, лишь страсть преобладала над другими чувствами. Ян обнял Анну и прижал ее к груди, жадно целуя в губы, в лицо, в шею. Он страстно шептал нежные слова, и сердце его разрывалось от блаженства вовсе не земного.
— Любавушка, пусть на нас идут поганцы, я никому тебя не отдам. Никто не тронет тебя и пальцем…
В кустах за шатром послышался шорох, взметнулась ночная птица выпь. Ян в тот же миг выхватил меч и метнулся во тьму. Вскоре он вернулся, улыбаясь:
— Анастас там шумнул.
Костерок у их ног уже догорел, лишь малиновые угольки рдели. Где-то на пастбище тихо ржали кони, иногда перекликались дозорные, и больше ничто не нарушало покоя становища. Анна взяла Яна за руку и увлекла в шатер. Он не сопротивлялся. Влюбленные знали, что идут навстречу извечному побуждению любящих сердец, к познанию друг друга. Они понимали, что сулит им будущее, но их ничто не могло остановить. Они готовы были сгореть в пламени любви и нежности, но не могли отступиться от извечно священного шага. И все-таки воевода был осторожнее княжны. Он ни к чему не побуждал Анну, а был в ее власти. Ее желания, как повеления, не вызывали у него возражений, он исполнял их послушно. Его смущало лишь то, что Анна была в одежде воина. Как притронуться к ее кафтану, снять его? Анна поняла состояние Яна, сама все сбросила с себя и принялась раздевать его. Он же дрожащими руками гладил ее по спине, касался талии. Все это он делал впервые, потому как не знал женской близости. Его сознание мутилось от блаженства. Когда же была сброшена последняя одежка, Ян поднял Анну на руки, приник к ее грудям да так и замер, не соображая, что делать дальше.
В это время к шатру подошли Настена и Анастас. Молча, шорохом не нарушив тишины, они опустились близ погасшего костра. Анастас накинул на плечи Настене и себе конскую попону, они прижались друг к другу и замерли. У них все было проще. Их не разделяла пропасть сословий, а чувства их были такими же сильными и острыми, как у Анны с Яном. Потому их сближение было простым, они познали блаженство близости как милость от Бога. Нежась на траве после содеянного, Анастас обыденно сказал:
— Отныне ты, лапушка, моя семеюшка. Ведь я же взял тебя силой.
— Вот уж неправда. Я не признаю насилия, — подзадорила Анастаса Настена. — Да и зачем тебе было брать меня силой?
— А как же? Ведь должен был я завоевать первый поцелуй — и завоевал, — настаивал Анастас. — Да и силу немалую приложил.
— Коль силу, так и владей, а я покорна твоей воле, — ответила Настена, как принято.
Теперь, сидя у погасшего костра, Настена думала не о своей судьбе. Она ведала, что за таинство вершилось под сводом шатра. И ей, товарке княжны, надо было подумать, чтобы любовная утеха Анны и Яна не обернулась для них бедой. Ни Анне, ни Яну прелюбодеич был не нужен. Да и тут Настена осталась спокойна, потому как знала, что надо делать. Степь велика, в ней много трав и кореньев по берегам рек и в суходолах. А найти бузину совсем нетрудно, у каждого селения заросли есть. Она все очищает, к чему ни прикоснутся ее листья и растертые ягоды. А в суходолах можно найти брионию с ветвями, подобными лозе. «Стоит лишь сделать отвар из нее, как очищение матки свершится, плод пресекая, еще не сложившийся в чреве», — вспомнила Настена прочитанное о силе трав.
Но заботы Настены пока были неведомы Анне. У нее и у Яна в эти ночные часы гуляло в груди блаженство любовных утех. Они пребывали в теплом омуте нежности. И даже если бы над шатром разразилась гроза, засверкали молнии, ничто не достигло бы глубин омута, в коем они существовали. И лишь тогда, когда любящие поднялись на вершину блаженства, до изнеможения вымотав силы, они поняли, что им пора спуститься на землю. И спустились.
— Любый Янушка, нам ведь сегодня расставаться, — с грустью сказала Анна.
— Нужно ли? Может, и дальше пойдешь с дружиной? Ведь с полусотней воинов опасно по степям гулять, — заметил Ян.
— Опасно, сокол мой ясный, — призналась Анна. — Да властвует надо мною батюшка и данное ему слово.
— Нам с тобой остается только смириться, лебедушка.
— Смиримся пока. Да будет еще на нашем дворе праздник, — с некоей уверенностью сказала Анна.
И она не ошиблась. У нее с Яном был еще долгий праздник по меркам минувшей ночи.
За шатром в эту пору занимался рассвет. У шатра, близ потухшего костра, укрывшись конской попоной, спали их преданные друзья, Настена и Анастас. Анна и Ян вышли из шатра, миновали спящих, скрылись в зарослях прибрежного кустарника, скинули кафтаны, под коими ничего больше не было, вошли тихо в воду и омылись. Выйдя из воды и накинув кафтаны, они посмотрели друг на друга и беспечно засмеялись, не желая ведать того, что их ждет сегодня, завтра. Они жили только этими счастливыми мгновениями.
А когда взошло солнце, к этому же месту на реке спустилась Настена. Ясновидица вошла по колени в воду, склонилась к ней, разгребла и увидела в речной вещунье то, что Должно было случиться: Анна и Ян расставались. Княжна поднималась вверх по течению реки, а тысяча Яна Вышаты другим берегом шла на восток.
После утренней трапезы, как повелел великий князь, тысяча воинов во главе с Яном Вышатой уходила на восход солнца, а дружина старшего брата двинулась степью на север. Замыкали ее полусотня великого князя, и среди воинов ехали полусонные Анна и Настена.
На следующий год после похода в Камскую Булгарию, в котором побывала и княжна Анна, в Киеве вновь появился французский путешественник и сочинитель Пьер Бержерон. На сей раз он прибыл не из Франции, а из Византии. Там встречался с императором Константином Мономахом. Любознательный француз пытался выведать у Мономаха истинное отношение к северному соседу — великой Руси. Император заверил Бержерона в том, что Византия питает к россам самые добрые чувства, даже несмотря на то, что Ярослав Мудрый отказался отдать в жены царевичу Андронику свою старшую дочь. Упоминание о неудачном сватовстве насторожило Бержерона. И заверение Мономаха о доброте чувств к Руси насторожило его. Он почувствовал в них ложь.
На другой день, когда император принял Бержерона с почестями и долго беседовал с ним в голубой гостиной, где в аквариумах плавали золотые рыбки, а за окнами в саду летали райские птицы и цвели диковинные цветы, какие-либо подозрения француза по поводу Константина Мономаха развеялись. Император был в расцвете возраста и сил. Черные глаза его светились отвагой и мудростью. Борода цвета воронова крыла отливала синью. Под атласными одеждами проглядывала богатырская стать. Он был смелый и искусный воин. Однако и в дипломатии оказался силен. Бержерон услышал от него лишь самые лестные слова о Руси.
— Наша дружба с Киевом утвердилась с времен Владимировых, когда сей великий князь вернул нам Тавриду и Херсонес, захваченные изменником Фокой Вардой. Мы же отдали Владимиру царевну Анну. К тому же вольно позволили торговать в Константинополе купцам россов.
— И что же, вы уже многие годы живете с Русью в мире? У вас нет никаких разногласий? — спросил Бержерон.
— Конечно же были трения, и не раз. И было время, когда война между нами могла вспыхнуть. В ту пору, уже после кончины Владимира Святого, пришел на ладьях к Константинополю какой-то князь, близкий покойному. Он намеревался поступить к нам на службу. Но у него не было согласия великого князя. И мы ему отказали. Простояв с судами два дня в Золотой Бухте, он ушел к берегам Пропонтиды. Там же разбил полк наших воинов и открыл себе путь к острову Лимну. — Император угостил Бержерона волшебным золотистым вином и продолжал с сожалением в голосе: — Что ж, мы вынуждены были наказать дерзкого росса. Князь был убит полководцем Салунским. При князе пали восемьсот воинов. Россы за то не мстили Византии, и теперь мы живем без обид. В царском доме растим невест для князей россов.
Беседа была приятной. Бержерон уже думал о том, как расскажет об этой встрече великому князю Ярославу Мудрому.
Но перед самым отъездом из Константинополя летним днем Бержерон стал свидетелем того, как ватага горожан ворвалась на Восточный рынок и принялась громить лавки русских купцов, растаскивать товары. Потом откуда-то из города притащили молодого русского купца и бросили на площади. Он был убит в спину кинжалом. Бержерон был поражен зверством толпы и равнодушием императорских чиновников.
Уже по пути на Русь Бержерон многажды вспоминал побоище на Восточном рынке Константинополя и давал себе слово не рассказывать о нем в Киеве. Однако он понимал, что утаить это невозможно. Все равно Ярослав узнает об убийстве своего купца. И при первой же встрече землепроходец поведал великому князю о событии в Царьграде, чему был свидетелем.
Ярослав вознегодовал:
— Как смели греки поднять руку на моего торгового человека! Дорого им это встанет. Между державами вот уже полвека покоится мир, и у нас есть договор о торговле, о заботе и охране купцов от обид и зла. А тут ну прямо разбой!
— Может быть, у них была причина расправиться с купцом. Я пытался узнать, расспрашивал, но мне никто толком ничего не сказал.
— Нет такой причины, — твердо произнес Ярослав. — Мои торговые люди всюду ведут себя достойно. Они торгуют по всей Европе, и никто на них никогда не жаловался. Не знаю, как у вас, французов, но по нашим законам и по нашему договору с Византией император должен наказать виновных в убийстве смертью. Так же и мы поступили бы, ежели бы на Руси случилось убийство греческого человека. Когда же русича убивали в иной державе и там душегубов не наказывали, великие князья поднимали дружины и шли карать обидчиков.
— Государь, подумай, однако, вот о чем. Ведь у кого-то из византийцев есть основание затаить на Русь обиду.
— С какой стати?
— Ну, тобою отказано царевичу Андронику в выдаче за него своей дочери. Разве это не может послужить основанием для обиды и…
— Это правда! — воскликнул великий князь. — Я совсем забыл о том случае. Что ж, от Андроника можно было ожидать неприязни, и он мог подбить толпу на разбой. Спасибо, сочинитель. Сам я должен выяснить. И давай-ка сходим для начала на торжище.
В тот же день князь Ярослав с Бержероном и многими боярами пришел на главный торг города. Там было множество греческих купцов. Ярослав велел собрать их, а как сошлись, сказал им:
— Вот вы у меня торгуете, и вас никто не трогает, не грабит, не убивает. Зачем же ваши люди в Царьграде чинят нам зло? Вот мой гость Бержерон говорит, что месяц назад на торжище были избиты многие купцы, товары их разграблены, а один купец убит. Почему ваш государь допускает разбой и убийство? Или и мне вас преследовать?
Толпа купцов зашумела, послышались выкрики:
— Мы потребуем предать смерти виновных!
Из толпы вышел почтенный грек, поклонился Ярославу:
— Прояви к нам милость, великий государь. И мы отплатим тебе добром.
— Вот и говорю: никого из вас не трону, всех отпущу с миром. Однако ноне же выберите послов к царю Мономаху, и пусть они потребуют наказать злодеев. Пусть возместят урон, нанесенный русичам. Если же Константин укроет преступников, миру не быть.
— Мы заверяем, великий государь, справедливость восторжествует, — сказал почтенный грек. — И сегодня же найдем тех, кому идти к императору.
Почтенный византиец не бросил слов на ветер. Вскоре с греческими послами из купцов ушли в Царьград и послы великого князя Ярослава. Отправляя их в Византию, он наказал:
— Помните, что вы служилые люди великой державы. Требуйте от моего имени торжества закона и договора. Ежели Мономах дорожит миром между нами, он найдет и накажет виновных или отправит к нам в железах. Когда же Константин нарушит клятвы и договора, быть войне. Русь никому не позволит убивать безнаказанно ее детей. Теперь идите. С вами Бог и святая Русь!
Прошло не так много времени, когда посланцы Ярослава возвратились из Царьграда. Вид у них был унылый, потому как они вернулись несолоно хлебавши. Сказано им было придворными чиновниками, что император Мономах запретил искать виновных, потому как их якобы не было. Ко всему было добавлено, что торговый человек был убит по праву виновного. В чем была его вина, послам не пояснили. Однако дотошные посланцы Ярослава попытались докопаться до истины. Они установили, что купец Огмунд был убит ударом ножа в спину. За деньги послы нашли и свидетелей, которые будто видели, как все произошло. Причиной того, что Огмунд был убит, стало то, что он отказался дать налоговому чиновнику взятку и хотел рассказать о вымогательстве императорскому смотрителю рынка. Но в пути по рынку Огмунд был схвачен. Тут его и зарезали в спину. А как русичи сбежались, дабы отомстить за собрата, греки и затеяли побоище и грабеж товаров, разорение лавок.
Слушая посланцев, Ярослав пытался понять поведение императора Константина, и выходило, что византиец не очень дорожил миром и дружбой с Русью. Это и удивляло и возмущало великого князя. Отпустив посланцев, он долго размышлял, как ответить Мономаху на его вызов. И все сводилось к одному — к тому, чтобы наказать строптивых византийцев. Однако единолично великий князь не хотел принимать решения о военном походе на Византию. И Ярослав повелел собрать большой совет. Перед полуденной трапезой в гридницу сошлись именитые бояре, воеводы, княжьи мужи, старейшины. Когда собравшиеся уселись и угомонились, Ярослав сказал:
— Вольно нам жить в мире. Но недруги вынуждают взяться за оружие. Знаете вы, что в Царьграде убит наш подданный, торговый человек Огмунд из Чернигова, отец семейства. Будем ли терпеть обиду? И не подвигнемся отомстить кровью за кровь?
Гридница не взорвалась голосами, как того ожидал Ярослав. Все молчали, многие опустили головы, не смотрели на великого князя. Долгая мирная жизнь расслабила не только пожилых — бояр, воевод, но и молодых воевод — тысяцких, сотских. Да и сам главный воевода Глеб Вышата молчал. Знал он, что в случае похода ему вести войско в Царьград, а не хотелось. Но был Глеб Вышата в согласии с великим князем: нужно византийцев наказать и, быть может, к Царьграду не рваться, а отрезать ломоть окраинных земель в уплату за убитого и разорение русичей. И главный воевода сказал свое слово:
— Со времен Владимира Святого не было того, чтобы Византия предавала смерти русичей. Потому срамом покроем себя, ежели не накажем надругателей и убийц. Потому говорю: я готов повести дружины на коварных злодеев.
— Но почему же молчит совет? Не затем я собрал вас, дабы играть в молчанку, — строго заявил Ярослав.
И поднялся градистый старец Всеслав, поди, самый старый киевлянин. Годы уже согнули его, белая борода достигала пояса. Но не постарели, не выцвели у Всеслава карие глаза. Они светились живо и мудро. Он оперся на посох и ясно промолвил:
— Ты, великий княже, забудь о кровной мести. Она ушла с Ольгой. Тому я очевидец. Всем тут ведомо, что твои посланцы до императора не дошли, а споткнулись на чиновниках. Потому вернулись ни с чем. Говорю: пошли достойных и твердых бояр, воевод, дабы достигли царя. Они и принесут правду. Там и суди.
Ярослав был озадачен. В прежние годы его слово было первым и последним. А ныне за старцем Всеславом и старейшины, кои помнили, чем оборачивалась кровная месть при Ольге, скажут ему «нет».
— Ты молвил правду, боярин Всеслав. Но мы и не думаем идти в Византию, дабы омыть руки кровной местью. Нам важно дать понять иноземцам, что Русь всегда способна защитить своих подданных, где бы они ни попали в беду. Или я не так сказал? — И Ярослав посмотрел за спины старейшин, где сидели молодые воеводы, тысяцкие.
И великого князя поддержала молодая поросль с горячей кровью. Он еще и дух не перевел, отвечая бывалому воеводе, как поднялся его старший сын Владимир и сильным голосом заявил:
— Князь-батюшка и вы, мудрые люди, вольно вам вести умные разговоры и уповать на Бога. Вольно вспоминать нашу прародительницу. Нам же, молодым, не в укор действа моей прапрабабки Ольги, но в пример и мы готовы наказать ромеев![406] — И Владимир поклонился отцу: — Прибыл я, батюшка, с дружиной погостить в Киев, да позволь выводить ладьи на вольную воду, а мне вести дружину. Со мной пять тысяч воинов, кои готовы защитить нашу честь.
Великий князь порадовался, что у него такой отважный наследник.
— Тому и быть, — согласился Ярослав. — Благословляю и верю: не посрамишь отца. Тебе идти на судах, верно. А ты, воевода Глеб Вышата, пойдешь с главной дружиной конными. — Да тут же Ярослав решил, что должен добиться согласия совета старейшин, а иначе и собирать бы их не следовало: — Теперь говорю вам, мудрые мужи. Вы уж простите своего князя за вольность. Я благословляю поход на ромеев и вас прошу благословить его, потому как знаю норов византийцев. Они только того и ждут, чтобы мы спустили с рук им злодеяние. Многажды будут чинить его над русичами, и тогда наши с вами седины покроются позором. Слушаю вас, мудрые люди. — И великий князь опустился на трон.
И вновь встал старейший воевода Всеслав. Он повернулся лицом к сидящим и спросил их:
— Скажем ли князю-батюшке добро? Пошлем ли своих наследников воевать?
В гриднице возник говор. Он перекатывался от стены к стене долго, пока наконец не встал другой преклонный и уважаемый русичами воевода Путята-старший:
— Ежели великий князь считает сие дело правым, а оно, по моему разумению, правое, — быть походу. — И Путята возвысил голос: — Так ли я говорю, русичи?
— Так! — выдохнули мудрые мужи.
— А коль мы согласны на поход, подтверди же, великий княже, нет ли в тебе сомнений? — спросил Путята Ярослава.
— И тебе, славный воевода, и всем остальным говорю: нет! Твердо я уверовал в то, что разбой допущен происками царевича Андроника! Потому благословляю я и благословите вы поход на Византию! — И великий князь низко поклонялся боярам, воеводам и старейшинам.
В тот же день в Киеве, а там и по ближним от него городам все пришло в движение. Любеч, Белгород, Чернигов спешно cобирали дружины, выводили на быструю воду ладьи, струги с воинами, отправляли сушей конные сотни. Не прошло и трех дней, как ранним утром стольный Киев провожал в поход большую конную дружину, которую должен был вести через степи и горы Глеб Вышата, и водную дружину во главе с князем Владимиром. Одни воины уходили через Золотые ворота, другие уплывали на белокрылых судах от берегов Днепра и Почайны.
И все шло, как должно. Ярослав был доволен тем, что сборы в поход не затянулись. Июль, считал великий князь, самое благодатное время как для всадников, так и для людей на ладьях и стругах, кои пойдут через днепровские пороги. Однако за день до выступления дружин в поход в княжеском дворце случилось событие, которое лишило великого князя покоя и сна. После полуденной трапезы Ярослав уединился в библиотеке. Понадобилось ему заглянуть в сочинение византийского патриарха Фотия «Амфилофия», в котором тот как бы спорил с киевским митрополитом Амфилофием о сущности Святой Троицы. Открыв рукописный фолиант славянской вязи на нужной странице, где Фотий писал об искуплении и всепрощении, Ярослав примерял свои действа последних дней к мудрым советам патриарха. Читая, Ярослав испытывал то сомнения в своих решениях, то воодушевление. Наконец он забыл тревоги минувших дней, почувствовал легкость на душе, пребывая где-то вдали от окружающего мира. И в этот час блаженное созерцание было нарушено. В библиотеку вошли сын Владимир и дочь Анна. С ними же пришла загадочная Настена. Удивился Ярослав такому нашествию, но не попрекнул ни сына, ни дочь. Спросил:
— Ну, говорите, что привело вас?
— Ты, батюшка, не прогневайся на нас за то, что озадачим тебя, — начал Владимир. — Позволь сестрице моей Анне идти в поход с нами. Сказывает, надобность у нее есть в Корсуни побывать.
— Вот уж, право, огорошен. Какое у нее там дело? Нет, о том и разговора не хочу вести.
— Но ты выслушай нас, батюшка. Анна сетует, что греческую речь забывать стала, потому как поговорить не с кем.
— Полно выдумывать. В Киеве ромеев много. Вот и пусть толмачит с ними. Ишь, в Корсунь пустите ее за тридевять земель. А теперь уходите, не мешайте!
— Но ромеи на торге, а ей туда вольно ходить не следует, — стоял на своем князь Владимир.
Анна пряталась за спиной брата, но вышла вперед.
— Батюшка, то верно: византийцев в Киеве много. А вот место, где крестился твой родимый, а мой дедушка, на земле одно — Корсунь.
— То так, — согласился Ярослав. — Но я там не бывал, а ты впереди меня норовишь встать. Негоже. — И сказал последнее, словно взмахнул мечом и пресек проявление воли неугомонной дочери: — Не пущу! — И для большей страсти топнул ногой: — Не пущу! И вольностям твоим положу конец!
Однако вновь нашла коса на камень. Но на сей раз на прекрасном лице Анны не вспыхнуло ни гнева, ни возмущения, ни даже малой обиды. Она шла к отцу с улыбкой, ласковая и нежная. И встала перед ним на колени, словно перед иконой Господа Бога. Попросила мягко:
— Отпусти, батюшка, отпусти, родимый. Потому как твоей любой доченьке осталось только спеть лебединую песню. О большем я тебя и не прошу.
— Какую такую «лебединую песню»? Что еще за досужие выдумки?
— Да нет, батюшка, тут истинная правда. Как вернусь из Корсуни, так и расскажу, словно на исповеди.
И Ярослав дрогнул. Он вновь испугался за жизнь этой дерзкой девицы. Он вспомнил все, что она вытворяла за свою короткую жизнь, чем ущемляла его сердце, усмиряла его разум, добиваясь исполнения своих желаний. И великий князь сдался. Но не потому, что она поборола его нрав, а по той причине, что, богатый мудростью, вспомнив то, что каждое дерзкое начинание дочери приносило благие плоды, подумал: и на сей раз все пойдет во благо великокняжеского дома Рюриковичей. Как покажет время, мудрость его была прозорливой. Он видел, что Анна год за годом приумножала свои достоинства. Нет ныне на Руси более умной и образованной девицы, нет более рьяной хранительницы семейных, родовых преданий. Она знала, что сделала для Руси ее прапрабабка Ольга, ее прадед Святослав. Она жаждет выведать и сохранить для грядущего все, чем возвеличил Русь ее дед, великий князь Владимир Святой. И того было достаточно, чтобы благоволить ее малым вольностям. Великий князь счел, что может даже закрыть глаза на ее свободную любовь к воеводе Яну Вышате. Знал же он, размышлял Ярослав, что не быть супругом Анны, так пусть хоть малым счастьем вознаградит себя за будущее, может быть безрадостное, когда наконец ей будет найдет супруг королевских кровей. И решил Ярослав все просто и мудро, все в пользу любимой дочери. «Господи, пусть Всевышний хранит тебя во всех твоих деяниях», — помолился князь и сказал обыденно:
— Встань и подойди ко мне. А вы идите, нечего вам слушать наши речи, — обратился он к сыну и товарке Анны.
Владимир и Настена ушли. Анна поднялась на ноги, подошла к отцу и прижалась к его плечу:
— Батюшка, родимый, прости меня, окаянную, каюсь тебе: меня влечет в дальний поход не только Корсунь, но и мой любый Ян Вышата. То и будет нашей лебединой песней.
— О том я догадываюсь. Токмо сомнения у меня, что сия потеха явится последней. Да и почему «лебединая песня»? Не пойму, что за сим кроется.
— Я сказала истинно, как перед Господом Богом. О большем и не спрашивай, батюшка.
— И не спрошу. Да вспомнил же, вспомнил! — И князь ударил себя ладонью по лбу. — Товарка твоя все зелеными глазами поведала. Вот поруха-то! Мне ведь тоже жалко Яна Вышату. Мало на Руси таких богатырей. Да уж что тут сетовать на судьбу. Об одном подумай: к матушке как подойдешь? Она тебе судья от Бога. Вот как отпустит, так и получишь мое благословение.
— Батюшка, не найду я тропки к сердцу матушки. Она меня осудит, и делу конец, как клятву наложит. То и тебе ведомо. Потому на тебя вся надежда, родимый. Не пойдет она встречь тебе. — И польстила отцу: — Из любви к тебе волю мне даст.
— Сладу с тобой нет. Пользуешься моей добротой. Уходи с глаз, пока не взбунтовался, — проворчал по-доброму Ярослав и поцеловал Анну в лоб.
— Нет, нет, батюшка! Я уж лучше здесь подожду, пока ты вольную от матушки не принесешь, — заявила Анна.
Великий князь ушел и вернулся довольно скоро. На лице у него было удивление.
— Твоя матушка знает о всех твоих проделках больше, чем мы с тобой. Да моли Бога, что она мудрее нас. Она дала тебе волю, — сказал Ярослав, едва переступив порог.
— Батюшка, я каждый день молюсь о матушке. Лучше ее на свете нет.
Великий князь и его дочь еще долго оставалась вдвоем и о многом поговорили. Да было о чем. Они одинаково понимали свое место в жизни державы. Стараниями Ярослава появились на Руси школы, о коих народы западных стран и думать не могли. Их открыли не только в Киеве, но и в Чернигове, в Новгороде, в Смоленске. Учили отроков без сословий, лишь бы даровитыми были, готовили служителей православной веры. Волею князя в школах заботились о том, чтобы позже с амвонов храмов несли Божье слово не невежды, а ученые священнослужители. Их ждали во многих городах и селах. Засиделись Ярослав и Анна допоздна. А на другой день князь и княгиня провожали свою дочь в поход. Расставаясь, мать наказывала Анне:
— Веди себя разумно и за Настену держись. Если бы не батюшка и она, я бы тебя не отпустила. Батюшка с Настеной одолели мою твердость. — Княгиня Ирина прижала дочь к себе и тихо добавила: — Береги себя, доченька. Боль в груди за тебя осталась…
Провожали дружины и горожане от мала до велика. На берегу близ города яблоку негде было упасть. Днепр заполнили сотни ладей, стругов, челнов. В Киеве трезвонили колокола, священники благословляли воинов чудотворными иконами. Горожане плакали, отправляя мужей, отцы наставляли сыновей. И великий князь сделал внушение воеводам Владимиру и Глебу Вышате:
— Ратников берегите. Думайте прежде, когда на врага пойдете. Не только силой ломите, но и хитростью берите. И всех воинов в сечу не бросайте, запас держите.
Воевода Глеб Вышата во всем соглашался с Ярославом, но, ощущая какую-то незнакомую ранее тревогу, сказал:
— В неведомое идем, князь-батюшка. Ничего мы не знаем о ромеях. Да и сил у нас ноне мало. Надо бы с дальних городов дружины позвать, новгородскую конную взять, переяславскую тоже. Древлян пошевелить.
— Знаешь же, брат мой, — отвечал Ярослав, — новгородец Петрила Якун с конной дружиной ушел в дальний поход на Ямь. Переяславцы бережением себя обеспокоены. Там берендеи разбойничают. А древляне проволочку затеют на год. Вот и вся недолга…
— То так, — согласился Глеб.
— Помните об одном: ваше дело — устрашить Византию. Пеню потребовать за убийство державного россиянина. А в большую сечу, Боже упаси, не ввязывайтесь.
Великая княгиня Ирина свои наставления в какой раз давала Анне:
— Через пороги в ладье не ходи, конным путем минуй их. В Корсунь пойдешь, чтобы три ладьи с воинами сопровождали. По городу без воинов и шагу не делай…
Сестры Елизавета и Анастасия простились с Анной проще. Сказали коротко: «Мы тебе завидуем».
И вдруг на днепровском берегу, на водном просторе наступила тишина. Воины расстались с близкими, поднялись на суда, и они медленно, вытягиваясь клином, покинули причалы и журавлиной стаей потянулись к Черному морю.
Анна и Настена, обе в одеждах воинов, стояли на корме, на их лицах виднелось напряжение, они волновались, и больше, чем Анна, переживала за предстоящий поход Настена. Живая вода поведала ясновидице о многом из того, что их ждало под стенами Царьграда. Волею судьбы они доплывут почти до самых врат древнего города. Но не приведи Господь даже знать, что их там ждало. И открыла Настене днепровская вода тайну накануне похода, когда Анна оставалась в тереме с отцом. Настена спустилась к Днепру, вошла в его воды и попросила Всевышнего открыть ей лик убитого в Царьграде купца. И, надеясь увидеть благообразное лицо, Настена испугалась, когда пред нею возник обольстительный образ Прелюбодея. Настена даже не поверила и отшатнулась от живой воды.
— Господи, неужели это русич?! — воскликнула ясновидица. — Да таких я никогда не видывала среди купцов. — Но, моля Бога, она попросила открыть ей деяния купца Огмунда. — Я не разуверюсь в тебе, милосердный, какой бы ни была правда.
И Господь внял светлой душе. Настена увидела Огмунда в восточном покое, как он в борении с молодой и красивой византийкой овладел ею, как сорвал с нее одежды и взялся чинить насилие, да тут же был застигнут гневным мужем. Сверкнул кинжал, и Огмунд, поверженный в спину, был сброшен на пол. В дом ворвалась толпа горожан, схватила тело Огмунда, выволокла на улицу, притащила на рынок я растерзала. И вот уже разъяренные византийцы грабят, разоряют лавки русских купцов, а императорские чиновники покидают рынок, чтобы не видеть бесчинств.
Настена отпрянула от воды, выбралась на берег и побежала вверх по Боричеву взвозу. Ее первым побуждением было открыться великому князю, дабы остановить поход. Неправедным он будет, потому как нельзя мстить за прелюбодея. Однако близ крепостных стен она образумилась. Вспомнила, что Всевышний не дал ей воли изменять течение судеб: только он имеет власть над живым и сущим. И потому «чему быть, того не миновать» гласила заповедь для Настены. Сей закон еще никто не посмел нарушить. «Прости меня, Всевышний», — помолилась Настена и смирилась с неизбежным. Однако, покорившись, она знала, что Бог отвернулся в этом неправедном походе от русской рати. Она вспомнила свое видение Яна Вышаты несколько лет назад, завершившееся печалью, и, окутанная болью за всех, кто не вернется из похода, кто падет в сечах и будет взят в полон, стала безучастна к окружающему. Остаток дня, ночь и ныне до полудня она прожила в полусне. И теперь она стояла рядом с Анной на ладье, оставаясь по-прежнему ко всему равнодушной. Даже красавец вольный Днепр не волновал ее.
Но и княжна Анна в этот час забыла о Настене. Она думала о своем — о том, что где-то на одном из первых судов, может быть так же всматриваясь в уплывающий Киев, стоит ее ясный сокол Янушка и, поди, страдает о ней, потому как не знает, что она близко. Вернувшись из похода в Камскую Булгарию, он лишь однажды встретил Анну, да и то в храме Святой Софии. Тогда они обменялись только взглядами. В тот же день Ян уехал в Вышгород и там пребывал всю зиму и весну до нынешнего дня. Теперь у Анны было больше воли, и она жаждала поскорее увидеть его, побыть с ним день и ночь, сколько придется, спрятать лицо у него на груди, поцеловать его в ласковые глаза, ощутить его силу, насладиться счастьем. Тут же у Анны мелькнула горькая мысль: «Последним счастьем».
В эти же первые часы плавания Анна пришла к мысли о том, что ей нет нужды уходить от Яна в Корсунь — она побывает там на обратном пути, ежели встреча с византийцами завершится миром, — а пока длится поход, она будет с Яном, дабы помочь ему в трудную минуту. Вопреки предсказанию Настены, Анна верила, что, если она будет возле Яна, с ним ничего не случится. Она сумеет защитить его; как — Анна того не знала, но верила в свою силу свято.
Однако Анна еще не представляла, как она освободится от опеки брата, коему наказано не спускать с нее глаз, беречь ее. И она знала, что Владимир не нарушит воли отца: недреманное око его всюду уследит за нею, пока она не уйдет в Корсунь. Вот и сейчас за ее спиной стоят гридни, и им приказано быть ее стражами. Терпение ее иссякло, и она попыталась прогнать их, но они не вняли ее «грозным» словесам, оставаясь похожими на истуканов.
Путь по Днепру протекал без помех. Анна и Настена не покинули ладью, когда приблизились к днепровским порогам. Князь Владимир, помня наказ отца и матери, хотел отправить Анну с товаркой на берег, дабы там они на конях прошли до острова Хортица, где обычно, пройдя пороги, отдыхали путники. Анна сказала брату:
— Мы не сойдем с ладьи. И пороги-драконы нас не пугают. Еще хочу увидеть порог Неясыть и остров Георгия, где отдыхал мой дедушка.
— Но ты нарушаешь наказ матушки и батюшки.
— Надеюсь, от тебя они о том не узнают, — ласково улыбнулась Анна, обезоружив брата.
И как ни убеждал Владимир Анну, она не поддалась на уговоры. А вскоре уже поздно было. Флот русичей полетел через пороги по водным стремнинам, и казалось, что ладьи и струги вот-вот начнут разбиваться словно скорлупки о каменные быки или нарываться на «зубы дракона Неясыти».
Анна и Настена стояли на носу ладьи, дрожали от страха, но в деревянный шатер так и не спрятались. По рассказам отца, через эти пороги сто лет назад проплыла великая княгиня Ольга. И Анна, взявшая многое от своей именитой прародительницы, не дрогнула перед лицом малой опасности. И все-таки, когда суда одолели шестьдесят с лишним верст порожистой реки и вышли на вольный днепровский лиман, Анна и Настена вздохнули с облегчением.
— Вот и миновали нас страсти! — воскликнула княжна.
Они сбежали по сходням на берег острова Хортица и в сопровождении Анастаса отправились на поиски Яна Вышаты. Прошли не одну версту, пока не нашли его ладью близ самого мыса острова. Спутать ее с другими судами было невозможно. На ее носу стоял вырубленный из дубового кряжа архангел Михаил. На берегу уже горели костры, воины варили пшенный кулеш с салом, а Ян оставался на ладье. Он смотрел на просторный разлив Днепра и думал о принце Гаральде. Перед тем как уйти в поход, у Яна была встреча с княжной Елизаветой. Она приезжала в Вышгород вроде бы к брату Владимиру, а на самом деле к нему, Яну, и просила узнать что-либо в дальних краях о своем возлюбленном. Теперь она страдала оттого, что когда-то была строга и холодна к Гаральду. Ей хотелось, чтобы он поскорей вернулся и, ежели не разлюбил, попросил бы у батюшки ее руки.
Ян горевал оттого, что Анна никогда не побудит его к тому, чтобы он упал на колени перед великим князем с просьбой отдать ему дочь. «Как немилосердна к нам судьба», — подумал с горечью молодой воевода. И в поход он ушел с плохими чувствами, ждал с нетерпением сечи, чтобы избавиться от сердечных мук. Они были настолько тягостны, что сама жизнь сделалась для него никчемной.
В этих горьких размышлениях и застали Яна Анна с Настеной. Как и при встрече в степи, Ян вначале не поверил, что юный воин в алом кафтане, возникший перед ним, есть его несравненная любушка. И понял это только тогда, когда Анна, не стыдясь двух воинов, кои были в ладье, подошла к Яну и поцеловала его.
— Наконец-то мы свиделись, желанный, — сказала Анна.
— Ты послана мне Богом, — отозвался Ян.
— Как я хочу, чтоб он никогда не разлучал нас, — тихо молвила Анна и, прижавшись к Яну, посмотрела на Настену и Анастаса.
Судьбоносице не надо было говорить, она все поняла по взгляду Анны. И княжна с Яном еще стояли в молчании, прильнув друг к другу, а Настена потянула Анастаса с ладьи и позвала воинов:
— Эй, богатыри, сходите к нам, на берег.
И Анна с Яном остались одни. Они были освещены солнцем, и чайки пролетали над ними с ленивыми криками. О борт ладьи плескалась днепровская вода. Они же ничего этого не видели и не слышали, словно оказались в безмолвной пустыне. Взявшись за руки, они смотрели друг на друга. Слов у них не было. Лишь глаза выражали их чувства: любовь и нежность. Анна гладила сильную, крепкую руку Яна. Он же прикоснулся к талии княжны и привлек ее к себе. Она положила голову на грудь богатыря и услышала, как гулко и мощно бьется его сердце. У Анны мелькнуло: «Господи, закричать бы от горя! Ведь скоро оно перестанет биться».
«Почему она так бледна? — в свой черед подумал Ян. — Ей бы знать, что рок воина в руках Бога. И потому я должен развеять ее грусть, избавить от боли». Он склонился и поцеловал Анну. Она ждала этого поцелуя и ответила горячо, Страстно, ненасытно. И Ян вложил в свой поцелуй весь огонь, всю силу своих чувств. Истосковавшаяся по ласке Анна принимала поцелуи Яна как Божий дар, но жаждала большего и повлекла любого на корму ладьи в шатер.
— Идем, желанный, я хочу согреться, — прошептала она.
И было похоже, что влюбленные покинули ладью, остров, речной простор. Ничто не выдавало их присутствия на судне. Лишь на траве, близ сходней, сидели Настена и Анастас и спроваживали воинов, кои пытались взойти на ладью. И так шел час за часом. Уже стало смеркаться. Анастас сходил к воинам, добыл у них кулеша, хлеба, сыты, накормил Настену, поел сам. Потом Анастас набрал сухого плавника, возродил дремавшие угольки костра. Вскоре заиграли огоньки и костер запылал. Приближалась звездная ночь. Днепр потемнел. Природа замерла. Анастас поднялся на ладью, нашел войлочный полог, вернувшись, укрыл Настену, накинул на себя конец, прижал «русалочку» к груди, и так они молча продолжали сторожить покой молодого воеводы и княжны Анны.
А ранним утром затрубили боевые рога, воины поднялись на суда, и поход на Византию продолжился. В конце августа флот русичей остановился перед выходом в Черное море, вблизи острова Березань. Отсюда шел ближний путь на Корсунь. Князь Владимир, помня наказ отца, решил отправить Анну двумя судами с воинами в места, где полвека назад искал славу их дед, Владимир Святой. Владимир нашел сестру не сразу. Она в последние дни не покидала ладью Вышаты. Но на сей раз и там ее не оказалось. Анна увлекла Яна в часовню святого Еферия, дабы помолиться ему. Найдя сестру, Владимир сказал:
— Анна, тебя ждут воины и два струга. Отправляйся в Корсунь, пока ветер попутный.
Княжна подошла к брату и тихо, но твердо произнесла:
— Не неволь меня, родимый, я пойду с вами. А почему, о том не спрашивай.
— Но есть воля батюшки и твое слово идти в Корсунь. И запомни: пока тебя не отправлю, мы будем стоять здесь, — пригрозил Владимир.
— Умоляю тебя, братец, не настаивай. Тщетны твои потуги, и ты только батюшку прогневишь. Я буду в Корсуни не возвратном пути.
Анна едва сдерживала голос, чтобы не закричать. Владимир понял, что сестра вот-вот сорвется на крик, и попытался успокоить ее:
— Остынь, сестрица, и подумай о родителях.
— Думала и передумала. Да все сводится к одному: я пойду с вами.
Пока брат с сестрой разговаривали-пререкались, Ян Вышата покинул часовню, и Анна, увидев, как он удаляется, побежала следом. Князь Владимир с досады стукнул кулаком о рукоять меча и, зная, что ему не сломить упрямства Анны, побрел на свою ладью.
В тот же день флот русичей вышел в Черное море и потянулся вдоль берегов, кои населяли дружественные племена молдаван и румын, к византийским владениям.
А за двое суток раньше вышло из Днепра в открытое море легкое византийское судно скидия. На ней возвращались из Киева торговые люди, и среди них был императорский лазутчик, который спешил уведомить Константина Мономаха о приближении войска россов. И грекам удалось на три дня опередить армаду Владимира.
Константин Мономах никогда не стремился к войне с великим северным соседом. И на этот раз он послал навстречу россам своих послов. «Греция вспомнила бедствия, претерпленные некогда от флотов российских, и послы Константина Мономаха встретили Владимира», — отмечали позже летописцы и историки.
Но встреча была неудачной. Перейдя с галеры на ладью, посол Клавдий сказал князю Владимиру:
— Ты, сын великого князя Ярослава, в прозвании Мудрого, должен быть также разумен, как и отец. Пишет вам император Константин Мономах, что дружба двух великих держав, столь счастливая и долговременная, не может быть нарушена по причине столь маловажной. Ваш именитый купец был женолюбцем. Он обесчестил жену императорского вельможи Платия. Что сие так, целую крест. — И Клавдий поцеловал свой нагрудный крест.
Среди русичей, кои стояли за спиной Владимира, были Анна и Настена. И товарка прошептала княжне:
— Он речет правду: нет вины греков в смерти купца Огмунда. Потому уговори брата внять просьбе императора и уйти из пределов Византии. Сие нам во благо.
Настена все-таки отважилась сказать об этом вопреки воле Всевышнего. Но Анна отказалась выполнить волю своей судьбоносицы:
— Полно, Настена, ты не знаешь Владимира. Он не уступит послам. Для него воля отца и старейшин превыше всего.
— Император Константин желает мира и клянется наказать виновных, кои побили россов на торговой площади. Он готов заплатить за урон чести россиянам и за их товары. Но в смерти купца Огмунда виновных нет. Он пытался обесчестить женщину. Говори же, князь Владимир, уйдет ли твоя армада с миром?
— Тому не бывать! Руси тоже нанесено бесчестие, и она не терпит его, — высокомерно ответил Владимир.
Анна в этот миг все же подошла к брату. Она поняла, что сказаное послом Клавдием и Настеной совпадало. Значит, все-таки Византия наказала Огмунда заслуженно. И Анна проговорила:
— Брат мой, не делай невозвратного шага. Правда за послом Клавдием. Потому вернемся домой. Сие не бесчестие, а разумный шаг.
— Не мешай мне, Анна. За кровь россиянина должно отплатить кровью. — И, отстранив сестру, князь жестко сказал Клавдию: — Посол императорский, возвращайся с моим словом: Русь пришла наказать строптивых ромеев и, пока не исполнит того, не уйдет. А теперь идите на свое судно, пока не взял вас в железа. — И Владимир дал знак воинам.
Они потеснили послов к борту ладьи, выпроводили на их галеру. Флот россиян продолжал путь к стольному граду Византии. Но быстроходная галера, которую гнал не только попутный ветер, но и сорок сильных гребцов, пришла к Царьграду раньше, чем суда Владимира. В тот же день император Мономах велел взять в городе под стражу всех купцов и воинов, что были при них. Сам сел на быстроходную царскую яхту и повел свой флот навстречу россам.
Той порой дерзкий и опрометчивый по молодости лет князь Владимир выстроил свои суда в боевой порядок в виду маяка Фара, указывающего путь в пролив Боспор. Но теперь уже сам император попытался образумить князя Владимира. Царская яхта почти вплотную подошла к ладье, на которой находился князь Владимир. И он услышал голос императора. Мономах узнал от посла, что русский князь понимает греческую речь и сам говорит по-гречески, и сказал:
— Гордый князь Новгородский, сын великого князя Киевского, последний раз прошу о мире. Иди с Богом в свою землю, а мы заплатим вам золотом за урон вашей державе, мы выпустим на волю всех купцов и воинов, кои пребывали в Константинополе. Говори же свое слово!
— Я пойду на такой мир, ежели вы, богатые греки, дадите по три фунта золота на каждого воина моей рати — водной и пешей. На меньшее я не согласен. Да не медлите: жду до завтра, а там будет поздно.
— Сколько же воинов в твоем войске? — спросил Мономах.
— Без малого сто тысяч. Тридцать на судах и в два раза больше на суше.
Император знал, что князь россов его обманывает. Военачальники Мономаха вели счет русской рати. По их мнению, стотысячное войско на Руси за короткое время не соберешь. Да и лазутчики уже принесли весть об истинном числе конных и водных россов. Но Мономах не упрекнул Владимира за ложь. Он был уверен, что на сей раз войску россов не погулять с разбоем по его священной земле. Владимиру он тоже не открыл правды:
— Нет, столько золота в моей империи не найдется. Иди, князь, с Богом домой, а мы не будем тебя преследовать.
— Хватит! — крикнул Владимир. — Ты скупой царь и еще пожалеешь об этом. — И князь велел трубить в боевые рога. — Вперед, на ромеев! — приказал он.
Тотчас воины на ладьях подняли луки, положили на тетивы стрелы. Затрепетали под ветром паруса. Но и Мономах не замешкался. Едва его легкая яхта удалилась на полет двух стрел, как в тот же миг от греческого флота отделились три галеры и стали стремительно приближаться к судам русичей. Воины Владимира удивились дерзости греков: что они могли сделать, влетев в стан сотен ладей, стругов, челнов? — и беспечно подпустили галеры вплотную к себе и даже позволили им врезаться в гущу судов. И вдруг, когда русичи еще смеялись над «глупыми греками», на галерах со всех сторон вспыхнуло пламя и шары-молнии смертоносного огня полетели на русские суда. И от шаров, от молний, словно сухое сено, вспыхнули паруса, обшивка, снасти и сами воины. В мгновение ока больше десяти судов были охвачены пламенеем, и в стане русичей возникла паника, их охватил ужас, лишил разумных действий. Ратники покидали горящие суда, прыгали в море и, отягощенные кольчугами, тонули.
Однако галерам не удалось уйти безнаказанно. Едва на них иссяк смертоносный запас, как первым в атаку на греков бросился со своими воинами Ян Вышата. Три ладьи сблизились с греческими галерами, и греки не успели опомниться, как русичи были на их судах. Нападение протекало скоротечно и жестоко: всех греков, которые не успели прыгать в море, русичи порубили. Суда Владимира уже шли на сближение с греческим флотом. Но греки не приняли вызова и поспешно удалялись. Той порой Ян Вышата посадил своих воинов на галерах за весла и велел гнать их подальше от места сражения.
— Они нам нужны, мы разгадаем их смертоносный огонь, — сказал он воинам.
Вскоре русичи избавились от панического страха. Захваченные галеры подняли их дух. Да, грекам удалось поджечь одиннадцать судов, погибло около полусотни воинов, но и сами греки понесли большие потери. Бывалые воины вспомнили рассказы дедов, как греки жгли ладьи великого князя Игоря и как он тогда нашел защиту против огня. И пошла гулять по судам команда в случае приближения галер греков смачивать паруса водой, всем воинам держать при себе мокрые кошмы, попоны, все, чем они укрывались в ночные часы от холода.
Ян Вышата тоже думал, как бороться с огненосными галерами. Осмотрев захваченные суда и снаряжение убитых воинов, он увидел, что они не были вооружены луками и стрелами. Еще он вспомнил, что греки пускали огонь из своих снарядов не дальше как с десяти сажен. Не подпускать их на такое расстояние, разить стрелами, метать в них копья — и тогда огненосные суда не страшны. Пересев на легкий челн, Ян Вышата поспешил к князю Владимиру, дабы поделиться с ним своими находками. По молодости лет он радовался такому началу сражения. Приплыв к ладье Владимира и поднявшись на нее, Ян сказал князю:
— Нам не надо бояться огненосных галер. Стоит выставить десять лучников на каждом судне, и греки не достанут нас.
— Но нужны меткие лучники, — заметил князь Владимир.
— Они у меня есть, — заметил Ян.
— Тогда благословляю тебя. Пойдешь первым, как только греки двинутся на нас.
Радовалась за Яна и княжна Анна. Она улыбнулась ему, когда он поднялся на ладью Владимира. Лишь Настена была пасмурна. Она знала, что худшее еще впереди. В тот час, когда русичи готовились к новой встрече, она одной из первых увидела и поняла, что греческий флот и не думает навязывать им новое сражение. Флотилия греков возвращалась к Царьграду.
— Смотри, Анна, море пред нами чистое. Но нам следом за греками нельзя идти. Нас ждет жестокое испытание.
— Полно, Настена! Греки удрали, потому что испугались нас, — заявила княжна. — Что ж Владимиру остается делать, как не преследовать их.
— Если бы это было так, я бы порадовалась с тобой. Ты посмотри на небо, что перед нами: оно черное от Божьего гнева.
В это же самое время на берегу бухты Золотой Рог появились священники и епископы с чудотворными иконами — и начался молебен. Священнослужители просили Господа Бога покарать вероломных россов за вторжение в пределы их державы, за угрозу опустошить греческие земли. Они смиренно утверждали, что никто из византийцев не виновен в смерти росса-прелюбодея. И Всевышний внял их молитвам. Когда флот императора вошел в бухту Золотой Рог, из пролива Боспор хлынули на суда русов огромные волны, подул страшный ветер, началась буря. Она налетела на русский флот так неожиданно и с такой силой подхватила легкие суда, что понесла их в открытое море. Они трепетали под натиском бури, опрокидывались в пучину, и не было русичам никакого спасения. Они гибли, не успевая призвать на помощь. Да и некому было спасать их. Устоявшие под натиском бури суда стремительно уносило все дальше от бухты Золотой Рог.
Княжна Анна и Настена спрятались в шатре на корме ладьи и, забившись в угол, молили Бога о милости. Он, казалось, не слышал их. Буря свирепствовала более двух часов. Не меньше сотни ладей и стругов было выброшено на песчаные отмели, разбито о скалистые берега. Не обошла стихия стороной и самую большую и устойчивую ладью князя Владимира. Ее подхватило огромной волной и бросило на торчащий из воды близ берега утес. Днище ее было пробито, она стала тонуть. Многие воины были смыты волной и пошли ко дну. Лишь чудом Яну Вышате удалось подойти к ладье на греческой галере и спасти князя Владимира, Анну, Настену и уцелевших воинов.
Вскоре море утихло. Сохранившиеся суда пристали к берегу, воины высадились на спасительную землю. Князь Владимир велел построить ратников по сотням и пересчитать их. Он схватился за голову, когда ему донесли, что в строю из восьми с половиной тысяч воинов осталось лишь шесть тысяч двести пятьдесят.
Едва прошла ночь, как появился греческий флот. Император Мономах, торжествуя победу, кою принесла буря, выслал следом за войском россов, дабы добить их, два легиона отборных воинов и двадцать четыре галеры с воинами, вооруженными греческим огнем. Но греки не застали русичей врасплох, они были готовы к сече. Едва галеры вошли в бухту и попытались приблизиться к русским судам, как выход из бухты перекрыли легкие ладьи воеводы черниговца Творимирича и все греческие суда были взяты в хомут. Греки делали попытки сблизиться с русскими судами, но это им не удавалось. На них летели тысячи стрел, и легионеры гибли под ними, не сумев привести в действие свой губительный огонь.
И все-таки легионеры бились отчаянно и отважно. Над ними властвовал страх перед императором. Он наказал военачальникам не возвращаться без победы. Вернувшимся с поражением грозила смерть от палача. Понимая безысходность положения, греки топили суда, прорубая днище, и гибли вместе с ними в морской пучине.
Князь Владимир, увидев отчаяние греческих воинов, был удивлен их жертвенностью.
— Смотри, они топят свои суда! — крикнул Владимир Яну.
— Выходит, полона боятся, — высказал предположение Ян.
— Да нет, тут что-то другое. Я прекращаю сечу. Пусть с Богом возвращаются в Царьград.
— Но греческие воины предпочли возвращению плен и сдались. Десять галер достались воинам князя Владимира. Русичи радовались. Они одержали победу над дерзким врагом.
Однако не успела дружина насладиться успехом, собрать вражеское добро и погрузить его на суда, загнать на галеры пленных, как в сумерках того же дня из Болгарии примчались три всадника от воеводы Глеба Вышаты. Усталые гонцы едва держались на ногах, когда появились перед князем Владимиром на ладье. Старший из них сказал:
— Княже Владимир, нас прислал воевода Глеб. Ежели ему не будет подмоги, дружина поляжет костьми.
— Где Глеб Вышата и что с ним? — спросил Владимир.
— Близ Варны нас обступила ночью несметная рать. Мы пытались вырваться, но нас крепко засупонили. Потом мы пробились из лощины к холму, там и держимся.
Владимир дрогнул. Он подумал, что их преследует злой рок, что греки наблюдали за каждым шагом русских дружин и остановили, словно загнав в клетку. Теперь оставалось одно: разделить дружину на две части и одну из них послать берегом на выручку окруженных, другой половине идти туда же морем. Придя к такому решению, князь подумал, кого отправить сушей: Вышату-младшего или Творимирича?
Ян наблюдал за князем и, когда увидел, что тот смотрит то на него, то на черниговца, подошел и сказал:
— Ты, княже, не сомневайся во мне. Я пойду на выручку брата. К тому же мои ратники легче на ногу, чем у Творимирича.
Владимир вздохнул с облегчением:
— Поведешь три тысячи молодых воинов. Ежели подойдешь ночью, бей клином. Мы тоже снимаемся сейчас же.
В стане русичей все пришло в движение. И вскоре три тысячи воинов, ведомые гонцами, уже наступившим вечером потянулись берегом на восток.
Княжна Анна сумела-таки проводить Яна в путь, пожелать ему успеха. В горле у нее стоял комок боли, но она крепилась. Поцеловав Яна, она перекрестила его:
— Благословляю тебя, любый, береги себя, помни обо мне. Мы еще не испили свою чашу.
У Яна защемило сердце, оно вещало, что Вышата-младший видит Анну в последний раз. Он прижал ее к себе, поцеловал:
— Я люблю тебя, Анна, ты свет моей души.
— Янушка, возвращайся в Киев, я буду ждать тебя.
— Помолись за меня, как придет час, — сказал он и ушел к воинам.
Спустя немного времени, уже в полной темноте, рискуя разбиться на камнях, Владимир повелел своим воинам покинуть берег Византии. Погрузившись на суда, русичи посадили к веслам на галерах пленных греков и двинулись к берегам реки Варны. Однако устремления князя Владимира были тщетны. Дул сильный встречный ветер, и флот почти не продвигался вперед.
— Господи, все силы против нас, — сетовал князь, стоя на носу галеры.
И все сводилось к тому, что Владимир со своими воинами сможет прийти на выручку Глеба Вышаты в одно время с Яном. Лишь на четвертый день суда Владимира вошли в устье Варны. И спустя какой-то час дозорный заметил, что из прибрежных зарослей показался легкий челн и поплыл к судам. Когда он очутился рядом с головным судном, Анна увидела на нем знакомых ей воинов Полюда и Олдана. Челн пристал к борту галеры, воины поднялись в нее, и Полюд сказал:
— Князя нам.
Рядом с Анной стоял Анастас. Она попросила его:
— Разбуди Владимира.
Анастас скрылся на корме галеры, разбудил князя, который спал после долгого ночного бдения. Владимир вышел не мешкая, спросил Полюда:
— Говори, с чем явились?
— Худо, князь-батюшка. Дружина Глеба полегла. Мы вот, — Полюд кивнул на друга, — не ведаю, как вырвались. Многих же взяли в полон и угнали на заход солнца.
— А что Ян Вышата, помог ли вам? Где его сила?
Анна стояла рядом с братом, смотрела на Полюда и молила его о милости, кою он не мог проявить. И по мере того как он все ниже опускал голову, Анна бледнела, становясь как льняное полотно после отбеливания под августовскими росами.
— Мы слышали, как ночью за спиной греков началась сеча. Так и подумали, что наши подошли. Сами рванулись своих встретить. Но греков была тьма, и они тоже окружили воинов Яна Вышаты. Брат его, наш воевода Глеб Вышата, дважды раненный, собрал в кулак дружину и на рассвете вновь повел ее навстречу Яну, но был сражен. И все вокруг него пали. Сеча еще длилась до полудня. Да полегли наши и сраму не имут. — И Полюд замолчал, низко склонив голову.
«Неправда! Неправда! — словно удары колокола звенело в душе Анны. Он жив! Он жив!» — твердила она. Увидев Настену, Анна подошла к ней, взяла за плечи, потребовала:
— Говори, вещунья, что с Яном?
— Нет у меня слов утешения тебе. — Настена не отвела глаз от Анны и продолжала: — Днепровские воды отразили правду.
— Настена, не гневи меня! — сорвалась на крик Анна и потрясла ее за плечи. — Я знаю, что он жив!
— Я в твоей воле, но иного сказать не могу, — ответила Настена.
Анна припала к ней и заплакала.
В этот день на судах спустили паруса, и они застыли в устье Варны. Воины справили тризну по павшим товарищам. Князя Владимира что-то побуждало добраться до греческих галер и предать смерти всех полоненных византийцев. Его душа по зову языческих предков жаждала крови. Однако он сдержал в себе звериный порыв и дал себе слово, как вернется в Киев, собрать новую сильную рать и наказать Византию. Ему еще не было дано знать, что великий князь Ярослав Мудрый смирится с поражением в этой неправедной с его стороны войне и она окажется последней между Русью и Византией.
На сей раз французский землепроходец и сочинитель Пьер Бержерон появился в Киеве по зимнему пути, спустя два месяца после возвращения остатков дружины Ярослава из похода в Византию. На княжеском дворе, в палатах да и во всем стольном граде еще царило уныние. Еще плакали по убитым и пропавшим сыновьям матери, не утешились жены и невесты. В своем тереме страдала по Яну Вышате княжна Анна, и вкупе с нею тосковала по странствующему рыцарю Гаральду княжна Елизавета.
А неутомимый француз пожаловал в княжеские палаты веселый, жизнерадостный, неугомонный.
— Здравствуйте, здравствуйте, славные россы. Я привез вам добрые вести, — говорил он всем, кого уже знал по прежним посещениям Киева.
И в палатах стало шумно от его присутствия. Не успев отдохнуть с дороги, он, мешая славянскую речь с французской, одаривал всех новостями. И первый визит его был к княжне Елизавете. Худой, черный, со сверкающими карими глазами, расправляя клинышек бородки и лихие усы, он раскланялся перед княжной, поцеловал ей руку и весело сказал:
— Принцесса Елизабет, я привез тебе низкий поклон и тысячу поцелуев от твоего несравненного принца Гаральда. Елизавета не сдержала радости, прекрасное лицо ее зарумянилось, глаза засверкали, она воскресла и спросила:
— Он жив? Он не забыл меня?
— Сей витязь никогда тебя не забудет. Ты у него в сердце навечно.
— Но где он? Как он? — Елизавета коснулась плеча Бержерона, усадила его в византийское кресло, велела мамке-боярыне принести крепкого меду и попросила: — Пьер, расскажи все, что знаешь и слышал о Гаральде. Вернется ли он на Русь?
— О, об этом долго говорить. Потому наберись терпения, прекрасная россиянка. — Бержерон поудобнее уселся в Кресле и, жестикулируя, повел рассказ: — Я встретил его на острове Сицилия. Он бился в рыцарском поединке с сарацинским князем и победил его. О, это было великолепное зрелище. После боя я подошел к нему, напомнил о встречах в Киеве и о тебе, несравненная принцесса. Он обнял меня, расцеловал и произнес: «Ты путешествуешь по всему свету. Давно ли ты видел ту, по которой я страдаю?» Я сказал, что видел тебя совсем недавно и поведал, как ты страдаешь-печалишься о нем. Потом мы пили вино, и он спел мне вот эту песню:
— Господи, он все тот же! Но я никогда его не презирала. Он мне люб, и я жду его! — горячо воскликнула Елизавета.
— О, не принимай его песню с печальным присловьем близко к сердцу. — И Бержерон ласково улыбнулся. — Он знает, что ты его любишь и не презираешь. Да уж так повелось у рыцарей петь. Он сказал, что ему достаточно подвигов и славы. И свой корабль, полный сокровищ, он направит в ваши земли, как только минует время зимних бурь.
— Спасибо, спасибо, славный Пьер! — по-детски радовалась княжна. — Я скоро увижу своего ясного сокола.
— Очень скоро. Лишь под солнцем растают льды. — И Бержерон поднялся навстречу боярыне, которая принесла ендову[407] с медовухой и кубки. Он наполнил один кубок доверху, другой — малой дозой и подал его княжне: — Выпьем за удачное возвращение твоего сокола. — И пока Елизавета лишь прикасалась к хмельному, Бержерон одним духом осушил свой кубок и воскликнул: — Пусть царит между вами сердечное согласие! А теперь мне пора к великому князю. Позже я расскажу тебе еще кое-что о твоем рыцаре. — И Бержерон покинул покой Елизаветы.
Ярослав Мудрый, однако, принял французского гостя не тотчас. По заведенному великим князем обычаю, он отправил землепроходца в баню:
— Ты мне любезен, Пьер Бержерон, И мы с тобой вволю поговорим. А пока смой дорожную пыль и тяготы.
— Спасибо, государь. Твоя баня мне во сне снится.
После жаркой, с вениками и квасным духом, бани, которая и раньше приводила Бержерона в восторг, великий князь и сочинитель долго сидели за трапезой и без помех, без свидетелей беседовали о том, чего пока не дано было знать ни домочадцам, ни придворным. Наслаждаясь старым болгарским вином из золотого кубка, Бержерон «открывал» перед великим князем Руси двери в далекую Францию.
— Всего месяц назад я был в Париже и дал отчет королю Генриху о моем путешествии в Сицилию и на остров Крит. Государь любит слушать рассказы о путешествиях. О, там я увидел много интересного и полезного для короля и моей Франции. Но об этом поведаю позже. А сейчас, сир, послушай о том, что нужно знать тебе. Моя Франция — это не великая держава, как твоя Русь. Франция уместится на ладони твоей державы. Вассалы короля Генриха ему не подвластны, и половина герцогств и графств богаче и могущественнее королевского домена[408]. Герцоги и графы, не ведая чести и чинимого ими зла, пытаются уничтожить королевство, разорвать его сердце на части.
— И что же там вельможи не поделят? — спросил Ярослав.
— Там все в вечном переделе. Вот уже десять лет король Генрих воюет со своим братом, герцогом Робертом, и матерью, вдовствующей королевой Констанцией, которые пытаются отнять у короля герцогство Бургундию — родовые земли королей Капетингов…
Великий князь слушал Пьера Бержерона с большим вниманием, но пока не понимал, почему откровенничает француз, говоря о своей бедствующей державе, о ее неустройствах, государю, к которому примчал не без корысти. Да, князя всегда волновали междоусобные распри, где бы они ни протекали. И хотя Франция была далеко от Руси, происходящие там раздоры Ярослав воспринимал болезненно. Они предупреждали государя о том, что и на Руси может возникнуть подобное. Но Русь уже прошла через усобицы, и тому Ярослав был не только очевидцем, но и вождем слияния ее в единую державу. Ныне Русь — великое государство лишь благодаря его, Ярослава, радению. И великий князь прервал пространный рассказ Бержерона:
— Однако, любезный Пьер, к чему ты освещаешь столь печальную судьбу короля Франции? Почему не воздаешь ему хвалу? Как говорят у нас, пустил бы ложь во спасение, и делу конец.
— Наберись терпения, государь, и познаешь истину. — И Бержерон, пригубив вина, продолжал: — Так вот мы, парижане, верим, что наш король выстоит против коварного брата Роберта, а вкупе с ним и против всех графов и герцогов вместе. Конечно, ему было бы легче, если бы не козни матери. Он любит ее, а она его ненавидит, плетет интриги, устраивает заговоры. Она вовсе стала волчицей, когда несколько лет назад король Генрих овдовел. Его супруга, королева Матильда, умерла, не оставив Франции наследника Капетингов. Как горевал Генрих, как страдал в прежние годы, что Матильда не может родить ему сына! Сколько даров принес он к стопам покровителя Франции, святого Дионисия, прося его протянуть милосердную длань и помочь Матильде одарить державу наследником! И вот Генрих пустился на поиски достойной супруги…
Ярослав начал понимать, почему Бержерон так пространно показывает бедственное положение короля Франции. Похоже, надеялся получить от Руси какую-либо помощь бедному Генриху. Что ж, француз не ошибся, явившись на Русь в поисках благодетеля. Одно смущало великого князя: Бержерон не был уполномоченным посланником короля Генриха. Он, как странствующий рыцарь, искал клады для короля из личных побуждений. «Однако же они похвальны», — подумал Ярослав и с еще большим вниманием стал слушать благородного рыцаря.
— Но Божья кара властвует над несчастным Генрихом, — продолжал Бержерон. — Его молитв Дионисий и поныне не слышит. Вот уже два года вдовец ищет себе достойную супругу, которая защитила бы королевство Парижа и Орлеана от сиротства. Наш король еще молод, ему всего тридцать три года, он полон сил и жажды творить добрые дела. И он нашел бы невесту благородного рода, но тому мешают происки матери. Она ополчила против короля самого папу римского Бенедикта Девятого, и тот шлет Генриху всякие епитимии и запрещения. Этот итальянец из рода графов Тускунь имеет какие-то родственные связи с королевой Констанцией и запрещает нашему благочестивому королю вступать в брак с родственницами по мужской и женской линии до седьмого колена. Это неслыханно. Парижане во гневе. Но волю папы им не сломить.
Ярослав удивился: как можно налагать такой запрет?
— Подожди, братец, — остановил он Бержерона. — Выходит, что такой мерой папа Бенедикт лишил Генриха возможности жениться на любой благородной девице Франции?
— И не только Франции. Королева Констанция доказала папе, что Генрих не может искать жену среди принцесс Италии и Германии, Дании, Бельгии и Голландии.
— Экая напасть на бедного Генриха, — согласился Ярослав. — Но ведь ему мало одной нашей жалости. Потому выкладывай, землепроходец, чем можно помочь королю Франции? Ты ведь с этим прикатил за тысячу верст. — Ярослав пригубил вино и продолжал слушать Бержерона.
А тот повеселел и хлебнул из кубка от души. Он уже добился того, к чему шел: великий сир великой державы не остался безучастным к его печальной повести о короле Франции. Теперь надо было сказать о главном. Но, будучи склонным к многоречию, Пьер опять-таки отправился в путь не через гору, а в обход:
— Я ведь сочинитель, князь-батюшка. И потому, осматривая земли от берегов Средиземного моря и до Северного, до Черноморья и Беломорья на Руси, думаю о будущем этих земель и тех государств, которые лежат в этих пределах. И увидел я через свои хождения, что придет время, и Русь с Францией породнятся. Да, да, государь, и в этом ты мне поверь. Я ведь провидец, — похвалил себя Пьер. — У нас один Господь Бог, мы — христиане. У нас близкие нравы. Мы так же молоды, как вы, разве что чуть постарше; мы ищем ратной славы не в разбоях, а во имя торжества добра и справедливости. — Бержерон на миг задумался, еще хватил вволю вина и выдохнул наконец то, о чем болезненно размышлял с того дня, как покинул Париж: — Да что там ходить вокруг да около. Пора допить вино из открытой бутылки. Князь-государь, отдай нашему прекрасному и мужественному королю Генриху свою прекрасную княжну Анну. Ярослав склонил набок голову, прищурил хитрые глаза и долго рассматривал Бержерона, даже улыбался. Наконец сказал:
— О том я давно догадался, что услышу от тебя подобное. Да думал и о том, что ты не посланец короля Генриха, а лишь странствующий сочинитель. И что же ты мне ответишь, ежели я соглашусь?
— Согласись, князь-батюшка, согласись, — горячо произнес Пьер. — А там и послы заявятся. Я и приведу их. Да мигом, мигом! Птицей полечу на берега Сены!
Бержерон не сказал Ярославу всей правды. Перед отъездом на Русь у него была встреча с королем Генрихом. И об этой встрече Пьер будет вспоминать потом. А пока он повторял:
— Птицей, князь-батюшка! Я примчу с самыми именитыми сватами Парижа!
— Ты к тому способен, — похвалил его Ярослав. — Вот только скажи мне, каков ликом твой государь?
Сие не очень-то волновало великого князя, но ему хотелось услышать слово влюбленного в своего короля француза. Да и про Анну подумал.
Бержерон поспешил наполнить кубок вином и удивленно спросил:
— Сир, а каким ты представляешь себе рыцаря, который в году по нескольку раз бросается в сечи? Шрамов у него больше, чем у нас пальцев на руках. Но он красив, как рыцарь. Он похож на меня, а разве этого мало?
Ярослав засмеялся, но от ответа уклонился. Сказал же о том, что насторожило Бержерона:
— Не знаю, что и поведать тебе, любезный. Анна своенравна, и у нее есть причины отказать Генриху.
— Ой, князь-батюшка, сие неискренне от тебя. Ты в силах убедить Анну, и даже неволить ее не будешь. Сказывал же ты, что королевами становятся не ради личного счастья, но ради блага державы. Нам, французам, нужна такая королева, как твоя дочь.
— Однако ты, сочинитель, видел мою дочь отроковицей. Как можешь утверждать, что вам она подойдет как королева?
— О государь, прожженный Бержерон узнает дичь по шелесту крыл. Статью она — царица, ум у нее державный! Разве этого мало, чтобы быть королевой? — Бержерон приблизился к Ярославу и тихо, с улыбкой сказал: — К тому же россиянки плодовиты. Я наслышан о бабушке Анны, Рогнеде.
Ярослав устало покачал головой. Он понял, что Бержерон не отступится, пока не выжмет из него согласия. Промолвил:
— Не будем толочь воду в ступе, любезный. Ты отдохни с дороги в моих покоях и оставь все заботы мне. Добавлю, что на Пасху в Киев съедутся князья-русичи с семействами, и многие княжны красотой сверкать будут. Посмотришь на них, может, выберешь для своего государя.
И Ярослав позвонил в колокольчик. Появился дворецкий, и князь сказал ему:
— Матияш, отведи гостя в покой на отдых.
Бержерон поклонился и ушел следом на Матияшем. А князь Ярослав, мерно шагая по палате, думал о судьбе Анны. Он считал, что было бы достойно для Руси, ежели бы Анна стала королевой Франции, пусть пока маленькой и слабой державы. Но знал Ярослав, что Анна так и осталась для него загадочной и получить ее согласие на замужество с вдовцом не так-то просто. Найдет ли он убедительные увещевания? Не понадобится ли ему употребить наконец-то власть отца, чего он не хотел? В конце концов, ежели он добьется согласия Анны, не испугается ли она убожества Франции? Жалко было отцу любимую дочь. Дрогнет — и жизнь будет сломана. Да и кого не устрашит королевский домен, окруженный алчущими поглотить его! Размышления привели мудрого князя в растерянность. Он понял, что избавиться от нее может только после того, как поговорит с дочерью. Тогда в разговоре с Анной о супружестве с английским принцем Эдвином он не добился ее согласия. Теперь где-то в глубине души у него жила вера в то, что в Анне произошли многие перемены и победит ее благоразумие, ибо она уже осознала свое назначение. Вера принесла Ярославу успокоение, и он ушел почивать со светлой душой.
А до утренней трапезы Ярослав встретил озабоченного Бержерона. Великий князь любил чуть свет выйти из покоев на подворье, пройтись по хозяйственному двору, заглянуть в конюшни. Близ них он и увидел сочинителя.
— Ни свет ни заря, а ты уж на ногах. Почему так? И что это хмур, как осенняя туча? — спросил Ярослав.
— Да вот в Польшу собираюсь, государь, — ответил Бержерон.
— В чем причина? — удивился князь.
Бержерон поднял голову, твердо посмотрел в глаза Ярославу:
— Зачем ты, великий государь, играл вчера со мной в кошки-мышки? Французы гордый народ и ни от кого не терпят унижения.
— Не гневи меня, сочинитель. Ярослав никогда и ни с кем не играл в кошки-мышки. У него достаточно власти и силы обращаться со всеми открыто. Говори же, в чем дело. А то ведь за оскорбление государя и батогов на дорогу получишь.
— Хорошо, государь, хорошо! Может, я и погорячился. Но почему ты, сир, в нашей беседе ни словом не обмолвился, что не так давно дал принцу Эдвину согласие выдать за него замуж княжну Анну?
Ярослав ухмыльнулся. Вспомнил, что вчера вечером перебирал ту беседу с принцем Эдвином и дал свое согласие на супружество. Но ведь и тогда он оставил за Анной право волеизъявления. Великий князь остыл от гнева, положил на плечо Бержерона руку и миролюбиво сказал:
— Да, было мое согласие. И Эдвин мог надеяться засватать Анну. Но тебе, сочинитель, замутили голову. Не раскрыли два условия, при которых Анна станет женой английского принца. Первое — это ежели Эдвин получит трон и второе — ежели будет согласие Анны.
— О, спасибо, спасибо, государь. Ты великодушен, и ты прибавил мне сил и возродил надежду. И вот что, вот что послушай! Да будет тебе ведомо, что Эдвин не получит корону Англии. В том клянусь святым Дионисием. — И Бержерон торопливо продолжал: — В Северной Франции есть большое герцогство Нормандия. Так вот ее герцог, сын знаменитого Роберта Дьявола, Вильгельм, имеет на английский трон значительно больше прав, нежели принц Эдвин. О том знают и Франция и Англия. А чем закончится борьба Вильгельма и Эдвина, можно предположить. У Вильгельма под рукой до пятнадцати тысяч воинов, прекрасных воинов, а у Эдвина и дюжины не наберется.
— А в Англии чей вес тяжелее? — спросил Ярослав.
— Того не знаю, в Англии не был. А по слухам, так пятьдесят на пятьдесят — доброжелателей и недругов.
— Да, пути Господни неисповедимы, — покачивая головой, произнес Ярослав. И добавил: — Ну идем посмотрим моих лошадок.
Вернувшись из похода в Византию, увидев гибель тысяч россиян, потеряв любимого, сама заглянув смерти в глаза, Анна очень изменилась, повзрослела и в свои двадцать лет смотрела на мир глазами умудренной женщины. Большую часть времени она вместе с Настеной проводила в школе, открытой при соборе Святой Софии. Обе они учили грамоте отроковиц, но не забывали и о книгохранилище, где читали византийские книги. Встречаясь с Анной за вечерней трапезой, Ярослав по ее виду догадывался, что она не может забыть Яна Вышату. И хотя ей много раз было сказано, что Ян погиб в сече под Варной, она не верила тому. Делясь своими печалями с Настеной, она говорила, что сердце не вещает ей о гибели любимого. И позже, когда из Византии пришла весть о том, что в то скорбное лето под Варной греки полонили восемьсот русичей, Анна воспрянула духом: надежда на то, что Ян жив, укоренилась. Анна повеселела и часто смеялась над своей товаркой:
— Ты, Настена, хоть и зришь за окоемом, ан не увидела моего Янушку. Он не лишен живота, он еще вырвется из полона, или батюшка выменяет его на греков.
Настена ни словом не перечила Анне. В те же дни княжна пришла к отцу с вестью о плененных воинах и попросила:
— Батюшка, зачем тебе держать греков в неволе, отдай их императору за наших.
— Так и будет, поди, как мои посланники вернутся по воде, — ответил Ярослав. — Наберись, однако, терпения.
— Хорошо, батюшка, мне его не занимать.
Великий князь знал о своих русичах, попавших в руки греков, больше, чем Анна, и ему трудно было сказать правду. Всех русских воинов, взятых в плен под Варной, повелением Константина Мономаха ослепили. Был ли среди них Ян Вышата, Ярослав не ведал, но знал, что Анна уверена: он среди полонян. Потому Ярославу не хотелось углублять горе дочери. И он не спешил слать послов на переговоры об обмене, не питал надежды на милость Мономаха. Он ответил полуправдой:
— По рубежам державы на заходе солнца печенеги гуляют. Как пройдут через их становища мои люди, не ведаю. Потерпи уж.
— Ты, батюшка, говоришь то так, то эдак, — осталась недовольной Анна. — Одни твои посланники вернуться не могут, других, похоже, ты слать не хочешь.
— Прости старого. Вот соберусь с духом и все исполню, как должно.
Когда Анна поведала Настене о беседе с отцом, та все-таки отстояла свое провидение. И сказала на сей раз довольно жестко, ибо только так могла вывести княжну из лабиринта, в коем плутала Анна в поисках своего Яна:
— Не льсти себе надеждой, Аннушка, не жди своего сокола. Сложил он голову в честной сече. Человеку не дано избежать начертания судьбы.
Княжна обиделась на Настену, возразила ей и даже упрекнула:
— Зачем ты бередишь мою рану? Батюшка, ты, Елизавета — все об одном и том же! А я верю, что он жив! Верю! Верю!
— Ну прости меня, глупую, может, и впрямь несу напраслину, — повинилась Настена.
В этот день они отправились с княжеского двора в собор Святой Софии. Погода была солнечная, тихая, легкий морозец щипал лица. На площади близ собора они увидели Бержерона. Анна с ним уже встречалась в покое Елизаветы, когда он вновь рассказывал о Гаральде. Княжна подошла к Пьеру, спросила:
— Что вы здесь делаете, Бержерон?
— Да вот любуюсь вашим храмом. И вижу в нем величие и смирение, твердый и могучий дух державы и простоту вашей чистой веры. У нас таких храмов нет.
— Почему же? Ведь ваша церковь древнее нашей. Так я слышала от епископа Михаила, а он побывал в Риме.
Сорокалетний Бержерон нравился Анне за открытый и горячий нрав, за неугомонность и бесстрашие. Сколько земель он исходил вдвоем со слугой! Вот и на Русь пришел во второй раз.
— Франция — бедная страна, и мы не можем позвать зодчих и каменотесов из Византии или даже из Рима. Вот если бы нам помогла твоя великая держава.
— Полно, Пьер, вы так далеко от нас, что даже золото потускнеет, пока его доставят к вам. К тому же у нас и каменотесов нет на ваш вкус. Мы пока учимся у Византии.
Бержерон встал перед Анной, в его глазах засветился отважный огонь, и он с улыбкой сказал:
— Золото, может быть, и не потускнеет, мудрая княжна. Но твоя красота под синим небом Франции засверкает еще ярче. Соверши на мою землю путешествие, прекраснейшая из прекрасных. Ты увидишь красивые реки и множество мельниц на них. В лесах у нас много дичи, а на полях растет лучший в Европе виноград. Едем же, великолепная. Я буду твоим пажом.
— Вот уж никогда не думала о таком странствии, — засмеялась Анна и тут же поблекла: — Мне хватило путешествия в Византию.
Продолжая разговор, Анна и Настена привели Бержерона в книгохранилище, просторный и светлый покой с красивыми стрельчатыми окнами. Вдоль двух стен высились полки для книг, и на них, как прикинул Бержерон, покоилось более полутысячи рукописных творений. В углу за столом у окна сидел довольно молодой монах и старательно переписывал большой и толстый фолиант на чистые листы. Он встал, поклонился и вновь взялся за работу. Бержерон прошелся вдоль полок с книгами и с грустью подумал: «И такого у нас нет». Остановись близ Анны, сказал:
— Вот и опять подкатилась под сердце зависть. В нашем королевстве нет и сотой доли такого богатства, какое вижу здесь.
— Это собрано стараниями батюшки. Он у нас великий книгочей.
О себе Анна умолчала. А ведь она никогда не проходила мимо торжища, дабы не купить книгу.
Бержерон вспомнил о своих родителях. Ни отец, столяр-мебельщик, ни мать, белошвейка, не знали грамоты. Он же учился чтению по монастырским уставам и молитвенникам. И его сочинения, кои он привозил из путешествий, пока оседали в бенедиктинском монастыре под Парижем. Он благодарен суассонским монахам. Пока он был служкой в храме, они привили ему любовь к книгам, к чтению. И, следуя заветам Кассиодора и Марка Аврелия, Бержерон овладел искусством переписчика и переводчика сочинений древних языческих авторов, знания которых необходимы христианам для лучшего понимания Библии. Когда же Священное Писание породило в молодом Бержероне жажду путешествий, он покинул монастырь и отправился на Юг Италии, чтобы подышать воздухом Вивария, основанного Кассиодором и ставшего первым центром науки Апеннинского полуострова.
При Виварии была образцовая библиотека, и Бержерона допустили к ее богатствам.
В этот день Бержерон рассказал Анне о своем первом путешествии. Он так красочно все описал, что Анна загорелась желанием побывать в Виварии. Увы, судьбе не было угодно исполнить стремление пылкой княжны, и со временем Анна o нем забыла. Но другую жажду, кою заронил в ней Бержеpoн, она удовлетворила сполна. Разговаривая с княжной, сочинитель часто перемежал русскую речь французской. Потом по просьбе Анны все толковал. И Анна удивилась доступности познания речи французов. Она легко запоминала многие слова, фразы и произношение их. Когда Бержерон назвал Анну «бель эспри», что значит «человек с острым умом», она весело рассмеялась и повторила:
— Бель эспри, бель эспри! — А потом заявила: — Я хочу выучить ваш язык, сочинитель. И пока ты в Киеве, будешь учить меня. И, пожалуйста, не возражай. Я чувствую, что ваша речь, как и наша, мягка и приятна на слух.
— Я выражаю сердечное согласие, — ответил Бержерон по-французски.
— Ты молвил, что готов учить от всей души. — Анна поняла сказанное Бержероном по-своему.
— Почти так.
Несколько дней подряд Анна, Бержерон и Настена сразу же после утренней трапезы приходили в библиотеку, как по просьбе сочинителя они стали называть хранилище книг, и усердно занимались. Анна и Настена были такими прилежными ученицами, что через две недели вольно вели обыденный разговор. Но вскоре они были вынуждены прервать занятия.
Ярослав вновь позвал Бержерона к себе на беседу. Принял он его в покое для послов. Когда Бержерон появился, не предложил ему сесть, словно перед ним был простой придворный.
— Слушай меня внимательно, Пьер Бержерон. И последнее слово будет за тобой. Мы посоветовались с великой княгиней и приглашаем тебя к нам на службу. По первому случаю ты идешь нашим посланником к королю Генриху и говоришь ему, что ежели он пришлет сватов, то мы готовы отдать ему нашу дочь Анну в жены. Когда же сватовство состоится, ты всегда будешь при королеве все тем же посланником. Сказано мною все. Я слушаю тебя.
Предложение великого князя было для Бержерона столь неожиданным, что он не сразу нашел ответ. Ведь он терял самое дорогое свое достояние — свободу. И вместе с тем речь Ярослава сводилась к тому, чтобы он служил не только Руси, но и Франции, ее королю Генриху, которого он обожал. И Бержерон, вскинув голову, твердо сказал:
— Я согласен служить тебе, великий князь, согласен быть посланником при Анне. — И он поклонился Ярославу.
— В таком случае ты уже при службе. И у тебя всего один день на сборы, чтобы выехать в Париж. Лучшие кони и отважные ратники в твоем распоряжении. — И тут великий князь сошел с трона и обнял Бержерона. — Я верю тебе: супружество Анны будет благополучным и, может быть, счастливым. Вот и все. Собирайся в путь.
— Спасибо, государь. Франция оправдает твои надежды.
И Бержерон еще раз поклонился Ярославу. Он хотел спросить, есть ли согласие Анны, но счел, что сие будет лишнее, потому как все было очевидно.
Так оно и было. Еще после первой беседы с Бержероном Ярослав Мудрый зашел в опочивальню дочери и сказал ей всего несколько слов:
— Помнишь, голубушка, наш короткий разговор на реке Сейм? Тогда ты молвила, что мне никогда не будет стыдно за тебя. Пришло время доказать сие. Я хочу, чтобы ты стала королевой Франции. Согласна ли ты выйти за короля-вдовца, которому тридцать три года?
Анна стояла у изразцовой печи и, словно камея, приросла к ней. После вопроса отца она чуть побледнела, но, смотря ему в глаза, ответила без сомнения:
— Родимый батюшка, согласна ли я выйти замуж за французского короля-вдовца, я скажу тебе в чистый четверг, ты уж потерпи три дня. Ты всегда был терпелив ко мне, а это моя последняя просьба.
— Анна, я прогневаюсь на тебя! Сколько же можно водить за нос! И что я сегодня скажу Бержерону, которого уже принял на службу твоим посланником?
— То и скажи, родимый. В четверг я приду к тебе, и пусть там будет Бержерон. Ему ведь важно знать, что я решу.
Ярослав только покачал головой и ушел. Вернувшись к себе в покой, где его ждал Бержерон, он молвил:
— Доченька моя умница. И в четверг в этот час ты придешь ко мне, и мы услышим ее последнее слово.
Однако в четверг Ярослав не принял Бержерона. В день Герасима-грачевника, когда начиналась Масленица, в Киев примчал гонец из юго-западных земель. Стражи распахнули перед ним ворота. Это был варяжский воин, и на княжеском дворе он попросил, чтобы его пропустили к княжне Елизавете. По бронзовому, омытому всеми ветрами лицу гонца придворные догадались, что он привез благую весть, и не мешкая провели его в терем княжны. Представ перед Елизаветой, гонец, как истинный рыцарь, встал на одно колено, прижал руку к сердцу:
— Я примчал из Болгарской земли. В трех днях пути за мной идет принц Гаральд. Он шлет тебе, принцесса, поклон и поцелуи. Он спешит навстречу русской княжне, которую он любит. Все это истинная правда. — Гонец увидел, как в глазах Елизаветы вспыхнула радость. — Я счастлив, что исполнил повеление моего принца.
— Спасибо, воин, — сказала Елизавета и повела гонца к великому князю. Гонец доложил ему без смущения и по-воински просто:
— Государь-батюшка, принц Гаральд мчит к своей невесте и через три дня преклонит пред нею колени. Он возвращается героем. В битвах ему не было равных.
Выслушав гонца, Ярослав посмотрел на дочь и разгадал ее состояние. Остался доволен:
— Иди, любая дочь, позови ко мне служилых бояр. Велю им готовить встречу будущему королю Норвегии.
Вскоре молва о возвращении в Киев принца Гаральда облетела весь город, и сотни варяжских семей загорелись заботами о встрече своего любимца. Старейшины этих семей отправились в палаты великого князя просить благословения на торжество в честь будущего короля. А за день до приезда принца составился отряд молодых варягов, дабы встретить его в степи. Они спешили увидеть своего кумира, чтобы, возвращаясь, петь песни о русских красавицах, «которые их презирают».
Той порой отцы молодых варягов собрались на совет, дабы обсудить свои действа в помощи будущему королю Норвегии. Знали они, что король Магнус захватил престол силой, пользуясь тем, что Гаральд в это время добывал себе славу в Средиземном море. Для киевских норманнов Гаральд был уже королем, потому как его племянника Магнуса никто из них не признавал государем. Договорились быстро. Все были готовы помочь Гаральду и деньгами, и военной силой. После чего старейшины и многие именитые русские бояре пришли на княжеский двор, били челом Ярославу и просили:
— Князь-батюшка, дозволь на твоем дворе накрыть столы для встречи желанного гостя и чествования его вместе с невестой.
— Даю вам волю, кияне, на все, — ответил Ярослав. — И из своих погребов велю поднять хмельного и брашна сколь нужно.
— Ты, княже, всегда уважал нас. Спасибо тебе, — сказал за всех старейший из варягов боярин Верамид, помнивший Владимира Святого.
И сутки в стольном граде царила небывалая суета. В прежние годы лишь великих князей так встречали после знаменательных побед над врагами. А тут возвращался чужой будущий король. Да что с того? Ведь на Руси не было еще такого, чтобы родная держава породнилась с Норвегией. На третий день после Герасима-грачевника горожане высыпали на шлях, ведущий к Болгарии, поднялись на крепостные стены и с нетерпением ждали прихода Гаральда с дружиной.
Он появился в полдень. Светило яркое солнце, таял снег, обнажая черные полосы земли. И в какой-то миг на окоеме показалась еще одна черная полоса. Она приближалась, росла, и вскоре горожане услышали мощное пение в пять сотен голосов:
Елизавета в этот час находилась на крепостной стене в окружении братьев и сестер. Анна обнимала ее и уговаривала:
— Да уйми ты лихоманку. Слушай, о чем поют воины.
Елизавета, услышав песню воинов, побежала к лестнице, спустилась со стены и, поспешив навстречу своему отважному рыцарю, встретила его на весенней дороге. А Гаральд, увидев Елизавету, птицей слетел с коня, подбежал к ней, опустился на колено в мокрый снег и приник губами к ее руке:
— Наконец-то ты улыбаешься, моя королева.
— Я счастлива видеть тебя, мой рыцарь.
Потом они шли мимо тысяч горожан, прижавшись друг к другу, и сердца их бились как одно. Они ступили на княжеский двор, подошли к Ярославу и Ирине и согласно упали на колени.
— Батюшка и матушка, благословите нас! — воскликнули они дружно.
Весна только-только подступила к Новгородской земле. В нынешнем году она двигалась от южных морей медленно. И ежели под Киевом уже сошел снег, то Новгород и округа еще утопали в сугробах и озеро Ильмень покоилось под толщей льда. Но если весна не спешила торжествовать в северных землях, то вести из Киева прилетали в Новгород словно на крыльях. Досужие новгородские купцы, которые торговали в Киеве, успели вернуться до распутицы в родной город, чтобы по полой воде вновь отправиться на удачливые киевские торги со своими товарами. Они-то и привезли в Новгород полные короба свежих новостей о том, что произошло в мартовские дни в стольном граде. И все вести новгородцы принимали со вниманием и пускали их по городу. Многие из них вскоре угасли без последствий. Однако была в коробах и такая новость, которая взбудоражила немало новгородцев и гостей, а кое-кого лишила сна и покоя.
Еще по осени вместе с дружиной Владимира Ярославича, вернувшегося из неудачного похода в Византию, пришли с ним из Киева погостевать английские принцы, два брата — Эдвин и Эдвард. Сыновья короля Эдмунда, изгнанные родным дядей, королем Канутом, ждали в эту пору из Англии вестей о его кончине. Канут был при смерти, и Эдвин уже договорился с норвежскими купцами и мореходами в случае надобности отвезти его в Англию, дабы встать на королевский трон.
Тогда же и пришла весть из Киева о том, что французы якобы прислали послов к Ярославу Мудрому сватать его дочь, княжну Анну, за короля Франции Генриха Первого. Эдвин воспринял эту весть очень болезненно: ведь он уже заручился почти два года назад согласием великого князя выдать Анну за него и все еще надеялся с восшествием на трон послать сватов в Киев. Он рассчитывал, что ему по-прежнему будет оказана поддержка великого князя, но теперь все рушилось. В этот час Эдвин был на вечевой площади в детинце, и, когда до его ушей долетело имя княжны Анны, он тотчас подошел к кучке новгородцев, окруживших молодого купца. Новгородцы помнили своего князя Ярослава, поставившего собор Святой Софии, и чтили его, потому внимали рассказу купца с усердием.
— Сей землепроходец Бержерон не впервые взял на себя волю свата. Я его и на торге встречал с княжной Анной, когда они книги покупали, — щеголял новостью купец, заломив бобровую шапку. — Теперь, сказывали, он вовсе хотел увезти ее в Париж в жены своему королю Генриху. Да батюшка воспротивился, молвил: возвращайся в свою державу да приходи с именитыми сватами, там, дескать, и поговорим.
Услышанное обожгло Эдвина. Ничто не задело бы его с такой силой, если бы сватались короли других держав. Не мог он позволить, чтобы дочь великого князя Руси, богатейшего человека, стала женой французского бедняка и его личного врага. Да, врага, потому как Англия уже полстолетия враждовала с Францией из-за Бретани, которую французы отторгли от нее. Позволить оказаться Анне королевой Франции было для Эдвина смерти подобно. Знал он, что Ярослав Мудрый даст дочери в приданое столько серебра и золота, что ее будущий муж сможет нанять и вооружить любое войско, которое сумеет защитить Бретань от англичан и выгнать их с земли Гиен за Ла-Манш.
Новгородский купец уже делился с горожанами мелочами киевской жизни, кои Эдвина не волновали, и он отправился в княжеские палаты, чтобы закрыться в своем покое и поразмышлять, что делать, дабы прервать сватовство французов. В сенях хмурого Эдвина встретил брат. Остановил его, спросил:
— Ты что мрачен, словно осенняя туча? Идем в трапезную. Там ждут нас. Будем слушать купцов с вестями.
— Оставь меня, Эдвард, я уже наслушался на площади. — И Эдвин ушел.
Эдвард лишь развел руками и поспешил в трапезную. А старший брат вошел в свой покой, сел к столу, положив на него сжатые в кулаки руки, вперил взгляд своих холодных светло-голубых глаз в венецианское окно да так и застыл. Но в голове бушевали стихии. Еще по пути в княжеские палаты он решил, что ему надо немедленно мчаться в Киев. И теперь он пытался что-то придумать, чтобы сватовство не состоялось. На ум пришло самое простое решение: перехватить сватов на пути в Париж и сделать так, чтобы они туда не доехали. На поверку же сия простота оказалась обманчивой по той причине, что Ярослав Мудрый не отпустит сватов без воинов и даст в сопровождение от своей щедрости полусотню, а то и всю сотню. Вот и конец задумке, потому как ему, принцу Эдвину, с пятью воинами, коих он привел из Англии, можно только помахать руками вблизи французских сватов.
Другое дело, если попытаться убедить великого князя не отдавать свою дочь за нищего короля. Да только ли нищего? И тут расчетливый ум принца начал плести такие несуразицы оговора Генриха, что, услышь их кто-либо из знающих французского короля людей, сказал бы, что сию грязь может лить на Генриха лишь лютый враг. Спасти Эдвина от посрамления могло только то, что Ярослав Мудрый знал о Генрихе все понаслышке. И ежели он поверил Бержерону, что король Франции достоин его дочери, то почему не поверить и ему, принцу Англии, в том, что князь совершит большую ошибку, ежели отдаст дочь в жены дикому варвару. «Да, да, варвару», — попытался убедить себя Эдвин. И он счел, что у него хватит красноречия нарушить сватовской сговор. Но и эту свою задумку принц отверг по той причине, что она окажется шитой белыми нитками. Выдавая Генриха за варвара и недостойного такой супруги, как княжна Анна, он вольно или невольно восхвалял бы себя как единственного жениха, достойного руки дочери великого князя. А Ярослав не так глуп, чтобы поверить черным словам, исходящим из уст соперника.
Разрушив свою вторую задумку, принц, словно утопающий, схватился за соломинку. И этой «соломинкой» оказался брат Эдвард. Лишь он способен помочь разрушить сговор. Эдвин поверил, что Эдвард донесет до Ярослава Мудрого правду и только правду. И тогда будет очевидно, что принц Эдвард бескорыстен и бьется за брата лишь из чувства справедливости. Уверовав в то, что Эдвард по-братски отзовется на его просьбу, Эдвин приободрился и поспешил на трапезу, чтобы застать за нею Эдварда. Однако он был крайне удивлен, что за столом не увидел брата. Спрашивать у кого-либо из княжеской семьи было неудобно, и Эдвин прошел на свое место, слегка поклонился сидящим за столом и принялся за еду. Спустя минуту, князь Владимир спросил его:
— А почему не пришел принц Эдвард? Не занемог ли?
— Да нет. К началу трапезы он шел сюда. Я сам удивлен, куда он мог пропасть…
Князь Владимир глянул на княгиню Всесвяту и улыбнулся, как заговорщик.
— Ты поищи его в Святой Софии, — сказал он, но пояснять причину, по коей молодой принц ушел в храм, не стал.
Однако все было просто. Князь давно заметил, что Эдвард заглядывал в собор, дабы полюбоваться во время моления на боярыню Милену, дочь новгородского боярина-посадника Ивана Немира. Владимир не раз уже подумывал о том, чтобы английский принц засватал новгородскую девушку. Городу это во благо. Сегодня кочи[409] торговых новгородцев ходят в Данию и Норвегию, а там недалеко и до Англии. Эдвард же рано или поздно вернется туда. Вот она и родственная связь двух держав.
На душе у Эдвина стало неспокойно. Он догадался, по какой причине брат убегал в храм, и испугался, что, увязнув в сердечной маете, тот не будет-таки сговорчивым и вряд ли поедет в Киев. Забыв о трапезе, Эдвин встал, вновь поклонился всем и ушел.
В главном храме Новгорода в эти часы было малолюдно. На утреннюю службу приходили немногие. Однако боярин Иван Немир был усердным прихожанином и посещал утреню непременно. И с ним бывала вся семья: жена, три сына, две дочери. Младшей было лет одиннадцать, старшая уже вышла из отрочества и невестилась. Она была синеглаза, строговата лицом, но когда девушка улыбалась, то оно излучало тепло. И как-то, улыбнувшись Эдварду, она пленила его сердце. Принцу всегда не хватало тепла, и ему показалось, что Милена неизменно согревала бы его. Теперь принц не пропускал ни одной утренней службы, на которую приходил с семьей боярин Иван Немир. Отец в первые же дни заметил, что иноземец не сводит глаз с его старшей дочери. Иван знал, что это английский принц, и был доброжелателен к нему. Но в разговоры с Эдвардом не вступал, ждал, чем кончится это стояние принца близ его семьи.
Эдвин не нарушил любования брата боярышней и пробыл за колонной до конца службы. И только после ее окончания, когда Иван Немир повел свою семью из храма в Людин конец Новгорода, подошел к брату и спросил его:
— Ну что, свататься пойдем скоро?
Эдвард был повыше старшего брата, пригож лицом и статью. К Эдвину он питал двойственные чувства. Он был благодарен брату за то, что тот увез его из Англии от тирании дяди, короля Канута. И вместе с тем испытывал неприязнь за то что не он, а Эдвин унаследует корону. Однако эта неприязнь таилась в груди Эдварда так глубоко, что никогда не выплескивалась наружу. И на сей раз о своем отношении к боярышне Милене он ответил брату доверительно:
— Конечно, пойдем. Нам ведь с тобой всегда не хватало женского тепла. Я бы предложил ей руку и сердце, но…
— Но у тебя не хватает смелости сказать ей о том.
— Что поделаешь, я боюсь, что мне откажут. Есть и охотник за этой молодой добычей — новгородский воевода.
— Он не перейдет нам дорогу, — проговорил Эдвин и, положив руку на плечо брата, повел его из детинца к реке Волхов. — Я помогу тебе овладеть россиянкой, — и тут Эдвин вонял, что это тот самый миг, когда он может просить Эдварда об одолжении ему, — если и ты поможешь мне в самом малом. Готов ли, братец?
— Разве я в чем-либо тебе отказывал?
— Ты должен отлучиться из Новгорода. И пока ты будешь в отъезде, я засватаю за тебя боярышню.
— Нет, брат, ничего не выйдет.
— Все у нас с тобой получится. Я найду что сказать боярину Немиру. К тому же позову в сваты князя Владимира. Уж ему-то Немир не откажет.
— Это верно, ему не откажет. Да боюсь, что боярышня воли не проявит.
— Э-э, братец, этого не бойся. У россов все просто: воля отца превыше всего.
Эдвард улыбнулся, но не напомнил брату, что воля княжны Анны оказалась выше воли великого князя. Братья вышли на крутояр к Волхову. Внизу по речному льду пролегала зимняя дорога к озерам Ладожское и Ильмень. По ней тянулись конные обозы. За рекой белели стены Ярославова дворища. Эдвин знал, что совсем недавно, может чуть больше двух десятков лет назад, там жил Ярослав Мудрый, правил Новгородом. Братья в этот миг думали о нем, и Эдвин сказал:
— Я догадываюсь, куда ты хочешь меня послать. В Киев, да?
— Верно, братец. Слышал, поди, что там вновь побывали сваты французского короля Генриха. Но нам нельзя позволить, чтобы он заполучил в жены княжну Анну. Помни, как только она станет королевой Франции, Англии никогда не вернуть в свои владения Бретань. А нам с тобой хотелось бы ее иметь.
— Что же я должен сделать в Киеве?
— Расстроить сватовство, только и всего.
— Но как?
— Я много думал, как этого достичь. Сам хотел ехать в Киев, но мне неудобно. Теперь вся надежда на тебя.
— Однако выкладывай, как достичь цели.
— Все очень просто, Эдвард. Ты должен рассказать великому князю всю правду о нищем короле Франции, который предал свою мать, изгнал из Парижа брата и в жизни ни о чем другом не помышляет, как только о злодеяниях. Это по его вине Франция год за годом ведет братоубийственную войну.
— Но, Эдвин, я не знаю, насколько это правда. Я слышал, что Генрих пытается усмирить драчунов — герцогов и графов.
— Может быть, и так, братец. Разве мы не можем впасть в заблуждение? Пусть не король затевает войны, а вассалы. Но это не меняет сути. Ярославу важно знать о другом — о том, что близок день, когда падут города Париж и Орлеан, а с ними и королевский домен. Граф Рауль де Крепи из рода Валуа уже занес меч над Орлеаном. И в этом, я думаю, ты со мной согласен.
— Я не отрицаю возможности падения Орлеана и Парижа. Опасаюсь иного: если Анна согласна выйти за Генриха, а Ярослав дал слово отдать ее, то он останется верен своему слову…
— Пока не узнает истинную суть о Генрихе, перебил Эдвин. — Все будет зависеть только от тебя. И пожалуйста, не проявляй никакой жалости, милости к этому королишке.
Эдвард задумался. Знал он, что ему не видеть Милены, ежели брат не поможет. Чем же поступиться? Совестью? Пустить клевету на человека, который не причинил ему никакого зла? Или же отказаться от девушки, которую он любит? Никогда еще Эдвард не попадал в такое щекотливое положение. И светила молодому принцу одна надежда: великий князь Ярослав не случайно слывет Мудрым и отличит клевету и оговор от правды. К тому же он человек твердый в своих деяниях: уж ежели отважился отдать свою дочь за французского короля, то слову своему не изменит. «И тогда ты, братец, не сможешь обвинить меня в том, что я не выполнил твою волю», — заключил свои размышления Эдвард и ответил Эдвину так, как тот и ждал:
— Собирай меня в путь. Я готов отправиться в дорогу хоть сегодня.
— Спасибо, брат, я не забуду твой благородный шаг, — произнес Эдвин и обнял Эдварда.
Старший брат был доволен и уверен в том, что теперь ему удастся разрушить сватовство Генриха. А чтобы поддержать дух Эдварда, Эдвин решил сегодня же попросить князя Владимира быть сватом брата, сходить к боярину Немиру в Людин конец.
— Слушай же, братец, мое слово. Ты отправишься в Киев конным строем. Князь Владимир, думаю, ссудит нам коней и даст десяток воинов. А сейчас мы пойдем к нему с поклоном. Да попросим Деву Марию помочь нам исполнить сговор с боярином Немиром. Согласен ли?
— И ты еще спрашиваешь, брат? — Эдвард обнял Эдвина.
И братья покинули берег Волхова.
Боярин Немир был на подворье и смотрел, как дворовые люди убирают снег, грузят его на сани, дабы вывезти на берег реки. Парни работали споро, весеннее солнце хорошо пригревало, и у Ивана Немира было благостное расположение духа. Но его кто-то нарушил. В ворота постучали кнутовищем, и стук был властный. Боярин сам пошел открывать калитку. Он увидел князя Владимира, ратника, стучавшего в ворота, и двух иноземцев.
— Милости прошу, княже Владимир, — поклонился боярин. — А я-то думаю, кого Бог прислал.
Немир позвал дворового человека, велел открыть крепкие дубовые ворота, и конные, въехав во двор, спешились.
— Гости мы незваные, да не обессудь, — сказал князь Владимир.
— Днем и ночью для тебя, князь-батюшка, палаты открыты.
— Тут такое дело, боярин Иван сын Немиров, надо бы нам по обряду прийти к тебе, да время подпирает.
— С тобой, княже, и без обряда за милую душу побеседую.
— Ты знаешь моих гостей, принцев Эдвина и Эдварда?
— Они всему Новгороду ведомы.
— А младшего ты видел в храме? — Князь показал глазами на Эдварда.
— Многажды зрел. Пялит он на мою старшую глаза. Да не знаю, как быть: то ли гнать, то ли самому глаза закрыть.
— Ну коль так, вот я и старший брат его пойдем с тобой в терема поговорить. А он пусть снег расчищает.
— Руки молодые, справа проста, пусть порезвится, а нам в покоях сподручнее…
Эдвард не стал ломаться — дескать, принцу лопату срамно держать, — а взялся за нее и пошел к порожним саням. Работу начал рьяно, с настроением. Дворовый парень подбежал, встал в пару. И дело пошло. И пришлось принцу нагрузить трое саней, пока из палат не вышел Эдвин. Как глянул на старшего брата Эдвард, так и сердце забилось от волнения. Тот шел и улыбался.
— Ну что там? — поспешив навстречу ему, спросил Эдвард.
— Ты в рубашке родился, братец.
— Выходит, в согласии все?
— И так можно сказать. Не отвергли нас. Но еще смотрины будут. Там все и решится. Обряд не обойдешь, не объедешь на Руси. А тому обряду быть, как вернешься из Киева.
Радость у Эдварда схлынула.
— Ой, брат, сколько воды утечет и как все повернется за это время! — с горечью выдохнул он.
— Да ты не горюй, россы тверды в своем слове. Нам же с тобой пора на подворье князя, будешь в путь собираться. Утром чуть свет сам князь Владимир в Киев уходит. И ты с ним отправишься.
— Боюсь я, брат. Чует мое сердце, что все пойдет не так, как нам хотелось бы.
— Не унывай, братец. Князь Владимир на нашей стороне. И он поможет тебе уговорить великого князя. Я все ему расскажу. А теперь в седло!
Разбудили Эдварда очень рано. Едва ночь перевалила на вторую половину, как князь Владимир велел поднимать всех на ноги. Третий год принц жил на Руси и всегда удивлялся этому порядку — отправляться в поход задолго до рассвета. Потом увидел в том резон. За день конники проходили как раз столько, чтобы попасть на ночлег в обжитые места.
Потому, не сетуя, он поднялся с ложа, оделся, ополоснул лицо, съел кусок мяса с хлебом, выпил медовой сыты, подпоясался мечом и был готов в поход. Выйдя на двор, принц оказался перед лицом сотен трех воинов. Они были уже в конном строю. Князь появился сразу, как только подали к крыльцу вороного скакуна. Тут и Эдварду подали коня. Открылись ворота. На площади князя уже ждали еще две тысячи воинов. У Эдварда стало холодновато на душе от мысли о том, что князь Владимир уезжает в Киев с такой силой не случайно.
Так и было. С первыми купцами, вернувшимися до распутицы из Киева, был и гонец от великого князя. Ярослав прислал сыну весть о том, что польский король Болеслав Смелый опять собирается с разбоем на западные земли Руси и князю Владимиру должно быть с дружиной в Турове. Эдвард всего этого не знал и потому, поразмышляв о причинах похода, успокоился. В думах он вернулся в Новгород, стоял в храме Святой Софии и не спускал глаз с желанной боярышни Милены. Он уже примерялся к тому, как сложится жизнь в будущем. Конечно же после кончины дяди он вернется вместе с Эдвином в Англию, получит во владение какие-либо земли и будет там мирно жить, растить с Миленой сыновей и дочерей. Знал он, однако, что о спокойной жизни в Англии можно только мечтать, что после смерти короля Канута в державе станут бушевать страсти. Но Эдвард был уверен, что Эдвин призовет народ под свои знамена и наведет там порядок. К тому же решит в свою пользу многолетний спор с Францией из-за Бретани.
Той порой движение дружины с каждым днем замедлялось. Дорога под конскими копытами превращалась в месиво снега и земли, и кони шли только шагом. Тысячеверстный путь казался бесконечным. А дни убегали с необычайной быстротой. И только в середине апреля дружина Владимира пришла в южные земли. Но, как скоро понял Эдвард, она шла не к Киеву, а значительно западнее его. И наконец на горизонте принц увидел незнакомый ему город-крепость. Это был Туров. За ним в нескольких десятках верст пролегал западный рубеж Руси, за которым раскинулись земли враждебной ей Польши.
Узнав, куда прибыла новгородская дружина, Эдвард поспешил найти князя Владимира. И нашел его близ крепостной стены. Он с воеводой Будным осматривал стены на случай приступа поляков или осады их. Увидев обеспокоенное лицо Эдварда, князь сказал ему:
— Ты, принц, не переживай, что мы приехали не в Киев и что моего батюшку не узришь. Может, завтра он будет в Турове. А пока, ежели есть страсть, осмотри с нами стены крепости. Днями могут подойти к ней поляки… Вот мы их и встретим по обычаю.
Эдварду ничего не оставалось делать, как запастись терпением в ожидании великого князя и всюду следовать за князем Владимиром, может быть, подсказать что-то полезное. Увидел Эдвард, что весь город от мала до велика помогал воинам подготовиться к встрече врага. Наступила ночь, возможно последняя спокойная перед появлением польского войска, и в городе никто не спал. Лишь воины, утомленные долгим походом, отдыхали. Нашлось место и Эдварду. Князь Владимир позвал его с собой в дом наместника. После вечерней трапезы его отвели в покой, и он, захмелевший от крепкого меда, не помня как повалился на ложе и уснул.
В самую полночь приснился Эдварду сон. Будто в полдень вышел он на главную площадь Турова, увидел, как открываются ворота и появляется великий князь со свитой. Эдвард поспешил ему навстречу, но перед ним возникла молодая дева с рыжими косами и зелеными, жгучими глазами. На ней пурпурный греческий хитон, она величественна и строга. Вскинув перед Эдвардом руку, она сказала: «Не спеши навстречу великому князю, слушай о судьбе своего брата. Не быть ему мужем княжны Анны, не быть ему королем Англии. И он все это знает, но спешит в Англию, где справляют тризну по почившему королю Кануту!» — «Я не верю ни одному твоему слову!» — крикнул Эдвард. «Это в твоей воле. Но помни, принц: судьбу еще никому не удавалось обмануть. Ты рвешься к великому князю и хочешь оговорить короля Генриха, очернить Францию. Тому не бывать! Возвращайся же в Новгород, иди к своей суженой. Тебя ждут там. А ежели твой брат вознамерится взять в жены россиянку, пусть шлет сватов к князю Изяславу, сыну великого князя». — «Прочь с дороги! Вот он, великий князь, предо мной, и я хочу услышать его слово!» — «Тому не бывать. Ты не увидишь его!» И дева подняла руки, повела ими в стороны и исчезла. Пропал и великий князь, а перед Эдвардом расстилалась просторная степь, и по ней пролегала пустынная дорога.
Принц проснулся. У него разламывалась от боли голова, он сел, ухватился за нее и стал качаться из стороны в сторону. Потом кое-как поднялся, в предрассветной дымке увидел жбан с водой, ковш. Напившись, он подошел к окну и распахнул его. В покой хлынул холодный и свежий воздух. Принц вздохнул полной грудью, и ему стало легче. Он подумал: «Какая бесовщина приснилась. Того в яви не может быть». Но лицо девы показалось ему знакомым. Он попытался вспомнить, где ее видел. И всплыл в памяти образ княжны Анны, а за нею стояла рыжая, со жгучими зелеными глазами фаворитка княжны. И Эдвард горестно вздохнул:
— Господи, она же не будет вещать пустое.
Принц осмотрел себя. Одеваться ему не было нужды, он спал в том, в чем приехал в Туров. Покачав головой с досады, что вечером дал себе волю выпить чрез меру крепкого меду, Эдвард вышел из покоя. На площади он увидел князя Владимира. Перед ним стоял молодой воин, держа на поводу коня, и о чем-то говорил. Слушая его, князь кивал головой, а заметив принца, поманил его к себе и отпустил воина.
— Хорошо что рано встал. Собирайся в путь, — сказал князь. — Я дам тебе воинов, и они проводят тебя в Новгород.
— Князь Владимир, я не могу туда ехать, пока не выполню волю старшего брата.
— Не тщись, принц, тебе ее не выполнить. — Владимир положил на плечо Эдварду руку и повел его в сторону от воинов. — Все, что ты был намерен поведать великому князю, по моей воле сказано ему моим гонцом, сыном Ивана Немира. Было ему передано все дословно: Франция — нищая держава, французы — тати и разбойники, король Генрих — жестокий драчун и беден, как церковная мышь. Ну да ты и сам знаешь, о чем твой братец велел сказать Ярославу Мудрому.
— И что же, великий князь не поверил всему этому? — спросил Эдвард.
— Многому поверил, потому как подобную правду знал от французского землепроходца Пьера Бержерона. Многое же мой батюшка назвал оговором, разрешаю тебе о том спросить у гонца. И ко всему батюшка добавил, что сие недостойно благородного человека, каким себя чтит твой брат принц Эдвин.
— Не было оговора, князь Владимир, — с неким вызовом произнес Эдвард.
— Не будем спорить, принц, не желай себе худа, — строго проговорил Владимир. — Бог наделил моего батюшку мудростью и прозорливостью, и подозревать его в нечестье я никому не дам. К тому же он великодушен, сказал, что, ежели Эдвин хочет взять в жены россиянку, пусть едет к его сыну Изяславу. Это и мой брат. Да быть ему великим князем — так на роду написано.
— И все же, княже Владимир, прости меня за горячность, но я бы хотел увидеть твоего батюшку. Проводи меня в Киев.
— Сие невозможно. Батюшки в Киеве нет, а где он, то никому не должно знать. Да и болестями он мучается. И то сказать, он уже в маститой старости.
Князь замолчал. Принцу тоже нечего было ответить. Наконец он собрался с духом и тихо молвил:
— Спасибо тебе, князь Владимир, за доброту, за то, что пригрел нас и заботился. Мой брат уже на пути в Англию. Я же, как ты советуешь, еду в Новгород. А там куда судьба поведет. Милену бы только добыть.
— Однако, принц, откуда тебе ведомо, что Эдвин на пути в Англию?
Эдвард посмотрел на Владимира. Темно-карие глаза его лучились, на лице мелькнула улыбка:
— Ночью мне приснился вещий сон. Явилась предо мной зеленоглазая Настена и поведала, что брат мой покинул Новгород. Да я бы не поверил. А теперь верю. Потому что она сказала мне то же самое, что и ты. Все один к одному.
Владимир похлопал Эдварда по плечу, весело промолвил:
— То-то, знай наших! Ладно, принц, желаю тебе в Новгороде удачи. И не забывай Русь. Идем за конем, за винами, и я провожу тебя в путь. А то не дай Бог навалятся поляки.
Спустя каких-то полчаса принц Эдвард и с ним десять воинов покинули Туров. На душе у принца было отрадно. Он радовался, что его «вояж» завершился так благополучно. Это был честный человек. И в сердце своем он увозил благодарность к великой державе, пригревшей его в тяжкие годы изгнания.
Всякий раз возвращение Пьера Бержерона в Париж вызывало среди горожан жажду увидеть его и послушать. Он так красочно рассказывал о разных диковинных странах и городах, о народах, населяющих их, что все, что слышали от него парижане, было похоже на сказку. Так случилось и на сей раз после его возвращения из великой восточной державы, кою французы называли Россией. На набережной Сены, близ острова Ситэ, его встречали сотни горожан и просили рассказать, где он побывал недавно. Бержерон спешил к королю, но не мог отказать парижанам, хотя и был в этом случае краток:
— Я посетил далекую страну Гардкардию, раскинувшуюся далеко на востоке, где солнце поднимается на много часов раньше, чем у нас, и опускается тогда, когда здесь уже ночь. Так велика эта земля белокурых славян и златокудрых славянок. А теперь, парижане, простите меня, я расскажу вам обо всем позже. Мне же пора бежать к королю! — пробираясь сквозь толпу к мосту, ведущему на остров Ситэ, кричал Бержерон.
Толпа не хотела отпускать путешественника, его задерживали за руки, но он умолял людей освободить его и наконец вбежал на мост под защиту королевских гвардейцев.
Король Генрих принял Бержерона немедленно, лишь только тот появился во дворце. Он послал за ним камергера Матье де Оксуа и наказал ему:
— Веди Бержерона ко мне и никаких разговоров ни с кем не позволяй. Я жду его с нетерпением.
Сегодня, как никогда ранее, король испытывал волнение. Почти высокий, статный тридцатитрехлетний парижанин нетерпеливо расхаживал по приемному залу и не спускал карих глаз с дверей. Бержерон не ошибался, когда описывал Ярославу лицо этого мужественного воина: шрамы его не уродовали. Правда, Бержерон не говорил Ярославу, что в лице Генриха таилась доброта и оно часто озарялось приветливой улыбкой. Все выдавало, что король в расцвете лет и сил. И аккуратные бороду и усы еще не тронул иней седин.
Бержерон низко поклонился королю. Генрих позвал его к столу, накрытому для трапезы, сам тоже сел к нему в кресло:
— Говори, месье Бержерон, чем порадуешь короля? Что увидел в далекой России?
Бержерон оглянулся. Король заметил:
— Мы одни.
— Государь, моя миссия увенчалась успехом, — повел речь Бержерон.
— Какая из дочерей готова принять мое предложение?
— Средняя, княжна Анна, потому как старшая, Елизавета, помолвлена и любит норвежского принца Гаральда.
— Достойна ли принцесса Анна быть королевой? Умна ли?
Глаза Бержерона засверкали восторженным огнем. Похоже, он сам был влюблен в россиянку. Выпив из кубка чудесного виноградного вина шеверни из-под Орлеана, он страстно заговорил:
— Она прекрасна! Если бы я имел честь быть рыцарем, то сочинял бы и посвящал ей стихи. Она божественна, сир, и, простите, породиста, как арабская кобылица. О, эта северная красавица покорит ваше сердце.
— Северная? Тогда она холодна, — насторожился Генрих, забыв о том, что спрашивал о ее уме.
— О нет, в ней течет кровь бабки, великой княгини Рогнеды, в которой всегда бушевало пламя.
— И все-таки умна ли она? — вспомнил Генрих о главном. — Мне достаточно было одной дуры.
— О сир, я боюсь сказать правду и огорчить вас. Как можно даже думать такое о княжне Анне!
— Не огорчишь. Говори же!
— Умом она вся в батюшку Ярослава Мудрого. Знает греческую, латинскую и французскую речь. Ей знакома история Византии. Я сам беседовал с ней на греческом языке об императорах Константине Великом и Константине Багрянородном, который писал историю Руси.
— Вот как! — удивился Генрих. — Но не опасна ли она? Ведомо, что умные женщины склонны к коварству.
— Знаю определенно: она коварству не подвержена. Истинный крест! — И Бержерон размашисто перекрестился.
— А как в государстве? Часто ли великий князь воюет со своими вассалами? Говорят, что россы задиристый народ.
— В том великом государстве вот уже двадцать лет нет междоусобиц. И вассалов там нынче нет, как у нас, а есть единая держава.
— О мой Бог, где это видано, чтобы за двадцать лет никто ни с кем не поссорился! — воскликнул Генрих.
— Тому причина — крепость великокняжеской власти и мудрость Ярослава. — Отвечая на вопросы короля, рассказывая, Бержерон не забывал о пище, о шеверни, потому как последние дни пути не давал себе времени на отдых, на трапезы, питался в седле, как воин. — К тому же в России любят Ярослава. А посадники и воеводы от Новгорода Великого до Тмутаракани чтят своего князя. Ну а всякие там дикие племена берендеев, печенегов или государи Польши, Венгрии боятся великого князя и его войска. Его воины сильны и стремительны, и никто не осмеливается вторгаться в пределы державы Ярослава.
Загадочная Россия все больше привлекала короля бедной и маленькой Франции. Породнение с Россией, как считал Генрих, сулило ему многие блага, укрепляло его власть и военную мощь. Король верил, что миролюбивый великий князь не откажет ему в помощи, если королевский домен окажется под угрозой уничтожения. Да, Россия далеко, но Ярослав пошлет своих воинов, и они рано или поздно придут на берега Сены. И Генрих спросил:
— А что, у великого князя большое войско?
— О том не спрашивал, сир. Я ведь не шпион. Правда, однажды я видел дружину Ярослава. В ней тысяч пятнадцать воинов. И все как один — богатыри.
Тут Бержерон малость преувеличивал, и он это знал, да как не похвалить Ярославову рать, ежели скоро князь будет тестем его короля.
— Да Бог с ним, с войском, — заметил король. — Нам пока надо думать о другом.
Генрих отпил из кубка вина и подумал, не спросить ли Бержерона, как богат князь россов? Много ли даст приданого? Сам он был беднее всех своих сеньоров. Безденежье мучило короля. И будь у него в избытке золотые монеты, он бы нанял войско и заставил брата, принца Роберта, покорно служить ему. Он бы и других сеньоров привел к повиновению во имя блага Франции. И конечно, вытеснил бы англичан с юго-запада державы. А германцев он бы не пустил в Лотарингию. Жажда хоть как-то пополнить казну заставила короля все-таки спросить Бержерона:
— А что, великий князь богат?
— Именно богат, — не мешкая ответил Пьер. — Все народы, все города исправно платят дань и налоги, снабжают всем нужным дружины, когда Ярослав собирает их под свое знамя. К тому же Ярославу досталось большое наследство от отца, великого князя Владимира Святого. Был я на пиру у Ярослава. Столы на триста человек были уставлены золотой и серебряной посудой, золотыми приборами.
— Ну а приданое своей дочери он приготовил?
Задавая этот вопрос, Генрих испытывал неловкость. И все-таки он должен был знать, за кем и за чем охотится.
— Я видел, как провожали в Норвегию дочь Ярослава Елизавету. Более десяти колесниц богатства увозила она из Киева. Только три воза шуб, мехов, ковров персидских ушло с нею. А сколько золотых и серебряных монет, драгоценных камней, жемчуга, парчи, золотых и серебряных кубков, братин, ваз — того не счесть.
Генрих посмотрел на Бержерона с сомнением. Он уже захмелел от выпитого вина и, по мнению короля, был способен все преувеличивать. Однако Генрих ни в чем не упрекнул Пьера. К тому же и оснований не было. Такая огромная страна должна быть богатой, счел король, и потому его супружество с княжной Анной будет только во благо ему.
— Да хранит Господь князя россов и его семью, — завершая беседу, произнес Генрих.
Король был доволен путешествием Бержерона. Он даже не пожурил его за то, что Пьер поступил на службу к великому князю. Да и с чего бы, если это на пользу Франции. И все, что Бержерон рассказал, внушало радужные надежды. Но пора было подумать и о другом, не менее важном, чем согласие князя Ярослава Мудрого отдать ему в жены свою дочь. Прежде чем отправить на восток послов просить официально руки княжны Анны, Генриху нужно было получить благословение папы римского. Было же, когда палы перекрывали ему путь. После первого запрета папой римским Бенедиктом Девятым Генрих просил нового папу — Григория Шестого, но и тот запретил ему искать невесту среди принцесс Германии, Италии и Франции, находящихся в родстве до седьмого колена. За минувшее время на престоле церкви в Риме сменилось еще три папы. Теперь там сидел папа Дамас Второй, баварец. К тому же Генрих знал, что и папа Дамас едва держится. В эту пору упорно и умело стремился к папскому престолу епископ Бруно, эльзасец из рода графов Эгистейм Дагебургских. Честно признаваясь себе, Генрих боялся Бруно. И причины у него были серьезные. Знал он, что ежели Бруно достигнет престола, то ему, королю Франции, не избежать неприятностей от этого человека, потому как тот был под влиянием матери Генриха, вдовствующей королевы Констанции. И Генрих решил поторопиться с отправкой послов к папе римскому Дамасу Второму.
Посильно наградив Бержерона, король призвал камергера Матье де Оксуа и приказал ему найти каноника-канцлера Анри д’Итсона:
— Вели ему сегодня же явиться ко мне.
В эти часы каноник-канцлер Анри вел службу в кафедральном соборе Святого Дионисия. Закончив ее, он отправился во дворец и предстал перед королем.
— Государь, сын мой, я слушаю тебя, — едва переступив порог королевского покоя, сказал Анри д’Итсон.
— Любезный канцлер, я назначаю тебя главой миссии к папе римскому Дамасу. Возьми с собой нужных служителей церкви и постарайся через день отбыть в Рим.
— Государь, сын мой, в чем причина такой поспешности? Я просто не готов к такому дальнему путешествию.
— Соберись, святой отец, с силами. Мне не на кого больше положиться. Только тебе я доверяю эту тайную миссию и требую хранить ее мотивы, пока не окажешься пред лицом папы и не изложишь моих причин, побудивших его потревожить.
— Благочестивый государь, я служу тебе верой и правдой. Твое слово для меня священно. И ежели это богоугодное дело, то Господь прибавит мне сил.
— Он не оставит тебя милостью, святой отец. Слушай же. Тебе известно, что я добиваюсь позволения папы римского вновь обрести королеву. Потому прошу тебя получить благословение папы Дамаса на мой брак с княжной Анной, дочерью великого князя Ярослава Мудрого, государя России. Папе должно быть известно, что князь Ярослав христианин. Знает он, поди, и то, что никто из княжеского рода россов не был в семейных связях с королевским домом Капетингов. Об этом ты должен напомнить папе.
— Мой государь, в сказанном тобой напрашивается, как ты говоришь, очень простое решение. Но это только так кажется. Дай мне подумать.
Пятидесятилетний канцлер-каноник с круглым открытым лицом, доброжелательный и богобоязненный, был осведомлен о личной жизни короля Генриха больше, чем кто-либо другой, потому как состоял при нем духовником. Он знал причину смерти королевы Матильды и считал, что король справедливо печется о сохранении тайны в его, каноника, миссии. Но имелось одно препятствие, коего ни Генриху, ни ему, Анри д’Итсону, не дано было одолеть. Папа Дамас Второй находился в полной зависимости от германского императора Генриха Третьего.
Император, получивший хорошее как светское, так и церковное образование, был твердо убежден в верховном назначении императорской власти и всегда ставил ее выше церковной. Он мнил себя главой империи и церкви, потому не сомневался в своем праве смещать не только епископов, но даже пап. Он был ярым противником симонии[410] и повсюду пресекал покупку и продажу церковных должностей даже с согласия пап. Генрих Третий оказался первым реформатором в ликвидации симонии. Когда в 1044 году в римской церкви на этой почве возник раскол, он вмешался в ее дела и, собрав войско, двинулся в Италию. Он повелел собрать в Сутри собор и, выяснив, что римский престол целиком зависит от тускулонских графов, положил конец их власти над церковью. В короткое время, менее чем за три года, он сменил трех пап. На том же соборе в Сутри Генрих Третий получил титул римского патриция, а с титулом и право располагать апостольским престолом римских пап. В декабрьские дни 1046 года римляне попросили императора назначать папу из немецких епископов, не имеющих связей в Италии. Таким подходящим епископом оказался баварец Дамас. Исполнив волю христолюбивых римлян, император поддерживал папу всей силой своей власти, но и от него получал поддержку в борьбе с непокорными вассалами. «Господи, сын мой Генрих, куда же мы с тобой стремимся, как не на Голгофу», — с состраданием к своему королю подумал духовный отец.
И получалось, что размышления каноника-канцлера Анри д’Итсона были грустными и он ничем не мог порадовать своего короля, потому как Дамас Второй обязательно уведомит императора о том, что король Франции добивается благословения на брак со славянской княжной. Генриху Третьему этот брак будет явно нежелателен, ведь он способствовал бы усилению маленького и слабого французского королевства. Знал же Генрих Третий мощь славянского государства Русь. Знал и то, что тестю ничего не стоило бы поднять в седло двадцать-тридцать тысяч воинов и послать их во Францию защищать интересы короля в борьбе за Лотарингию, кою Генрих Первый считал достоянием своего дома.
Вывод из своих размышлений Анри д’Итсон сделал единственный: ежели его король твердо намерен взять в супруги славянскую княжну, то он должен исполнить свою волю без ведома папы и уж тем более без ведома императора. Потому, собравшись с духом, каноник-канцлер с ангельским терпением изложил суть своих мучительных размышлений и в заключение сказал:
— Остается тебе, благочестивый государь, одно: тайно слать послов и сватов в далекую Россию и наказать им привезти невесту. А по-другому у нас с тобой, сын мой, ничего не получится. К тому же поберегись матушки. Ежели Констанция прознает что-то, быть тебе вдовым до конца дней их.
— Ты прав, святой отец. Меня, как вепря, загнали в болото и нет из него ни одной тропы, дабы обрести свободу.
Король был повергнут в уныние. Будь у него побольше силы и власти над сеньорами, будь они милосерднее к нему и прояви они желание поддержать его, он бы не задумываясь поступил так, как советовал его духовный отец. Но сегодня никому из герцогов и графов — всем вассалам французской короны — брак Генриха с княжной из России не будет желателен. И только норманнский герцог, верный друг короля, сын покойного Роберта Дьявола, Вильгельм, поддержит его. Как этого мало для успешного визита в Россию! И Генрих в отчаянии крикнул:
— Святой Дионисий, помоги мне, надоумь раба твоего верного, как поступить! Молюсь тебе и стенаю!
— Ты помолись, сын мой, помолись. И придет озарение. Мы вместе будем искать праведный путь, и Господь Бог не оставит нас в беде, — мягко сказал каноник-канцлер.
— Спасибо, святой отец, спасибо. Ты моя опора.
— А завтра утром я приду к тебе, и, надейся, мы найдем праведный путь к цели. Только помолись, — твердил каноник.
С тем он и ушел, оставив короля наедине с грустными думами.
Генрих согласился со всем, что открыл ему Анри д’Итсон. Да, ежели он попытается просить благословения папы римского, то его ждет неминуемая неудача. Невольно он вспомнил о матери, вдовствующей королеве Констанции. Генрих бранил ее самыми нелестными словами, сравнивал с горгоной, которая умела жалить, как бы далеко ни была. Однако Генрих винил и себя за то, что произошло уже очень давно, когда ему было всего восемь лет.
Тогда он стал свидетелем прелюбодеяния матери с молодым графом Дофеном Ферезским. Генрих случайно застал их в охотничьем домике Булонского леса. А в этот день неожиданно вернулся из Реймса отец принца Генриха, король Роберт. И маленький принц в простоте душевной сказал ему при встрече:
— Батюшка, а у нас сегодня гость.
— Где он? Кто? Куда послать слуг, чтобы позвали гостя к столу? — спросил отец, потому как знал уже, что во дворце в этот час никого из посторонних нет.
— А граф Дофен-охотник в Булонском доме. Он там с матушкой, — сверкая большими карими глазами, ответил с детской наивностью юный принц. — Я гулял там и видел.
Король Роберт побледнел, потом побагровел. Он давно подозревал королеву в супружеской измене. Крикнув камергеру: «Коня!» — он побежал к коновязи, где стояли оседланные кони телохранителей, вскочил в седло и помчался к Булонскому лесу, который начинался в полулье от острова Ситэ. Следом за королем мчались три его воина-телохранителя.
Генрих в тот день не узнал, что случилось в охотничьем домике Булонского леса. И только позже он понял из разговоров старших, какую бурю породил своими неосторожными словами. Король Роберт влетел в домик, когда Констанция и Дофен еще нежились в объятиях друг друга. В страхе они соскочили с постели, Дофен схватился за меч, но поднять его не успел. Меч короля пронзил ему грудь. В тот же миг Роберт повернулся к Констанции и ударил ее кулаком по голове. Констанция упала, потеряв сознание. Роберт поднял ее, выбежал из домика, вскинул супругу на круп коня, вскочил в седло и в сопровождении воинов — теперь уже свидетелей — поскакал к дому парижского епископа Филиппа. Роберт внес ее в дом, опустил в кресло. Она лежала полуобнаженная, с красными пятнами поцелуев на шее. Король Роберт потребовал от епископа Филиппа:
— Владыка, немедленно сверши обряд расторжения супружеских уз с этой мерзкой женщиной. Вот свидетели ее неверности. Или я убью ее, если ты откажешь! — И король выхватил меч.
Епископ Филипп знал крутой нрав короля. Измена Констанции была очевидна. И епископ, подумав, что отказ свершить обряд развода будет чреват для него многими бедами, сказал:
— Мой сын, в доме своем я не могу выполнить твою просьбу даже при свидетелях. Идем в храм. Там и я свершу таинство расторжения брака. Неси же ее, как она есть.
Королева все еще пребывала в небытии. Роберт вновь взял ее на руки и ушел следом за епископом. В храме Филипп окропил Констанцию холодной водой, и она открыла глаза. Ее поставили на ноги. Воины держали ее за руки, чтобы она не упала. К этому времени в храме собрались другие священнослужители, которых позвали ночные служки. Кто-то из них накинул на королеву мантию, укрыл ее наготу. И послe этого епископ Филипп совершил обряд расторжения супружеских уз короля и королевы. Констанция ни словом, ни жестом не воспротивилась тому, что сделалось над нею. Король тоже был молчалив. Лишь на скулах гуляли желвака, да смотрел он в одну точку мрачным взором и видел лишь убитого им графа Дофена Ферезского. Епископ Филипп дважды приносил ему чашу с вином, король, не вымолвив ни слова, выпивал вино и продолжал оставаться безучастным ко всему. Так он просидел в некоем оцепенении до полуночи. Потом сказал епископу:
— Там, в Булонском лесу, в охотничьем доме убит мною граф Дофен Ферезский, донесите весть о том его близким.
— Исполним, сын мой, — ответил епископ Филипп.
Королеву Констанцию в ту же ночь отвезли в родовой замок Моневилль. Ночь в пути она провела без сна и вспомнила, как в сумерках перед нею промелькнуло в дверях охотничьего домика лицо ее сына Генриха. Она поняла, что только он стал причиной ее позора, и возненавидела его. Позже она добилась, чтобы бывший супруг отдал ей младшего сына Роберта. Этот маленький, четырехлетний принц, личиком был похож на Констанцию, и король без сожаления отдал его матери. Констанция, получив от Роберта сына, каждый вечер, укладывая его в постель, пела ему колыбельную: «Ты будешь королем великой Франции, я приведу тебя к трону». И многие годы, до возмужания юного принца, она воспитывала в нем ненависть к отцу и к старшему брату. Время покажет, что ей это сполна удалось.
Спустя три года отец Генриха отправился в поход, заехал по пути в замок дальнего родственника графа Пуатье де ла Марша и там провел несколько дней. За это время он влюбился в юную дочь графа Маргариту и попросил ее руки. Граф Пуатье любил Роберта и дал согласие. Маргарита и Роберт обвенчались. Они были счастливы. Но Констанция сумела отравить жизнь бывшего мужа и его молодой жены. Ее происками по воле папы римского Иоанна Девятнадцатого, итальянца из рода графов Тускуло, брак Маргариты и Роберта был признав кощунственным и недействительным, потому как Маргарита приходилась Роберту родственницей в пятом поколении по мужской линии. И наступил роковой год. Роберт, безумно любивший молодую жену, вынужден был с нею расстаться и стал искать себе смерти. И в одном из походов во Фландрию, с которой Роберт вел постоянные войны, отчаянный король врезался в самую гущу фландрийских рыцарей и был убит.
Восшествие на престол Франции двадцатилетнего Генриха Первого в 1031 году было омрачено проклятием матери. Его брак с принцессой Матильдой, дочерью германского императора Конрада, принес одни страдания. Через шесть лет Генрих овдовел. Тогда-то Констанция и сказала своему сыну Роберту: «Милый принц, тебе, а не Генриху продолжать династию Капетингов. И помогут тебе в этом мои друзья — император Германии Генрих Третий и граф Анри де Блуа». — «Спасибо, матушка-королева, я не уроню чести дома Капетингов», — ответил молодой Роберт.
И вот уже почти пятнадцать лет мать и сын враждовали против короля Генриха и погубили в междоусобицах за Бургундию не одну тысячу своих подданных. Каждый из братьев, а вкупе с Робертом его мать, считал, что только он должен владеть этим благодатным и богатым краем.
Ночь была на исходе, когда Генрих забылся в тревожном сне. А утром, едва наступил рассвет, в королевскую опочивальню пришел каноник-канцлер и голосом, полным ликования, сказал:
— Государь Франции, сын мой, все, что ты задумал, мы исполним благополучно. — По виду Генриха прозорливый Анри понял, что у короля была бессонная ночь, что он не исполнил совета помолиться. Но духовный отец простил королю сей малый грех и продолжал: — В долгом молении я нашел тот праведный путь, и с Божьей помощью мы пройдем его удачно.
Генрих встал с ложа, позвал слугу. Тот пришел с тазом и кувшином, помог королю умыться, одел его. Генрих в эти минуты преобразился и выглядел оживленным, деятельным. Он усадил Анри близ камина, в котором уже пылал огонь, и попросил:
— Прости меня, святой отец, ныне я не сомкнул глаз. Я буду слушать тебя, но не жди, что пойму. Голова гудит, словно котел.
— Ничего страшного, сын мой. Сейчас в твоей голове прояснится. У меня все родилось вольно и само собой. Тебе остается только повелеть мне собираться в дорогу. И пока совсем недальнюю.
— Господь, святой отец, ты можешь сказать сей же миг о сути?! — воскликнул Генрих нетерпеливо. — Говори, мой друг, о главном и не испытывай мое терпение.
— Нет, сир, не могу. Спешке не должно быть места. Наберись терпения. — И хотя сие было сказано мягко, Генрих знал каноника: ничто не заставит его спешить в важном деле. А тот продолжал: — Слушай со вниманием, сын мой. Много веков назад, если мне не изменяет память, в девяносто седьмом году от Рождества Христова, наместник Спасителя, понтифик Вселенской церкви папа римский Климент Первый отправился с миссионерами в дальнее путешествие по Черноморью. Прибыв в благодатную Таврическую землю, папа пришел в Херсонес и попытался обратить в христианскую веру его жителей, кои пребывали в язычестве. И надо же случиться такому, чьим допущением, ныне неведомо, но папа Климент был убит при таинственных обстоятельствах, и тело его исчезло. Донес эту весть до Рима епископ Эварист, родом грек из Антиохии. Ему поверили, и он остался служить в Риме, был избран папой. И первым делом он послал в Херсонес святых отцов и воинов, дабы они нашли мощи Климента. Но никто из святых отцов и воинов из Тавриды не вернулся. Все они погибли там за дело Христово. И тогда папа римский Эварист завещал всем грядущим папам не оставлять поиски священных мощей Климента. Увы, — тяжело вздохнул канцлер-каноник Анри, — шли век за веком, а поиски оставались тщетными. Папу Климента христианская церковь чтит и поныне, он причислен к лику святых. И это знаменательно.
— Не пойму, святой отец, при чем тут папа Климент из минувших веков и какое отношение он имеет к нашей с тобой заботе.
Однако Анри д’Итсон был спокоен и не дал сбить себя с повествования о далеком прошлом:
— В последний раз в Херсонес уходили святые отцы тридцать семь лет назад при папе Сергии Четвертом. С тех пор сменилось шесть наместников Иисуса Христа, но они, занятые грешной суетой в борьбе за панский престол, забыли о святом Клименте. — Анри д’Итсон смочил горло вином, передохнул и продолжал: — Но вот блаженные звездочеты-астрологи утверждают, что скоро на престол церкви на долгие годы встанет благочестивый пастор и поиски можно будет возобновить. — Анри д’Итсон встал, подошел близко к королю и сказал: — Мне ведом тот преемник престола. Потому прошу тебя, сир, отправить меня с визитом к нему. И я получу благословение будущего папы на поиски мощей святого Климента. И тогда… — Каноник-канцлер посмотрел в глаза королю и, увидев неподдельный интерес, сообщил о главном: — Тогда ты снарядишь послов, кои пойдут в Херсонес Таврический через германские, богемские, венгерские земли, через Россию. И стольный град Киев будет лежать на нашем пути. Мы встретимся с великим князем Ярославом, свершим сговор о супружестве, сходим в Херсонес, найдем мощи и вернемся в Киев. Там возьмем с собой несравненную княжну Анну и придем в Париж. Вот и все. — Добрые глаза Анри д’Итсона светились лаской и любовью к королю.
Генрих понял, что скрывалось за этим выразительным взглядом и, обняв каноника, сказал с глубоким чувством благодарности:
— Святой отец, славный Анри, ты мой спаситель. Спасибо тебе. Слушая тебя, я хотел придраться, остановить поток слов, но, к моей радости, ты изложил все так, что у меня нет возражения. И благословляю тебя в путь. Поезжай вначале к тому человеку, имени которого ты не назвал, получи от него согласие на поиски святых мощей. В остальном же я во всем тебе доверяю. Теперь скажи, сколько времени нужно на сборы и кто с тобой отправится в путь? Только, пожалуйста, поспеши.
— Первый шаг я сделаю сегодня. И покину Париж в полночь. Ты дашь мне небольшой отряд воинов и карету. За сколько дней управлюсь, пока не ведаю, но больше недели не уйдет. Потом буду собираться в Россию.
— Все нужное для первой поездки тебе приготовят к вечеру. Я дам лучших воинов и самых быстрых коней.
— С нами Господь Бог, сын мой, и все исполнится. Теперь мне пора на утреннюю мессу. — И Анри д’Итсон покинул спальню короля.
Генрих же выпил кубок вина, чтобы унять волнение, но оно не проходило. Он принялся перебирать все сказанное каноником и искал ближний путь к исполнению своего желания. Княжна Анна, еще далекая, как звезда в поднебесье, уже притягивала его все неотвратимее.
Три дня пировали киевляне по поводу возвращения принца Гаральда и его помолвки с княжной Елизаветой. Похоже, погреба у Ярослава, у именитых варягов опустели, а торжество не прекращалось. Однако на четвертый день повелением великого князя шумное пиршество завершилось. Ярослав не был бы Мудрым, позволив событиям идти так, как текут вешние воды: сошли — и забыли о них. Еще в те дни, когда Пьер Бержерон принес весть о возвращении на Русь норвежского принца, великий князь отправил в Норвегию толковых людей — все именитых купцов из варягов, — дабы узнали они, чем живет северный народ да как крепко сидит на престоле король Магнус. Посланцы исполнили волю великого князя и вернулись в Киев как раз в те дни, когда в стольном граде шел пир горой. И старший из них, купец Фарлов, он же боярин и воевода, правнук того Фарлова, который еще при великом князе Святославе подписывал договор Руси с Византией, доложил Ярославу так:
— Ты, князь-батюшка, хорошо поступил, что послал нас в землю наших предков. Скажем мало. Трон, что под королем Магнусом, еще крепок, и за чих он его не уступит. И дружина при нем сильная. Придворные вельможи называют его Магнусом Добрым, а народ и соседи шведы — Магнусом Мерзким, злодеем. Войско Магнуса злочинствует на рубежах державы. Вот-вот быть войне. Народ живет в ярме и страдает от чрезмерных поборов.
— А что там говорят о Гаральде? Может быть, и он им неугоден, странствующий викинг?
— О нет, великий князь, Гаральд слывет в народе героем. Норманны знают о его подвигах, поют о нем саги и ждут его возвращения. Одним словом, принц Гаральд им любезен и они желают его.
— И встанут рядом, как явится?
— Как пить дать, — убежденно ответил Фарлов и, словно винясь, добавил: — Мы там переступили через край тобою дозволенного и намекнули норманнам, что скоро Русь породнится с ними.
Ярослав задумался, спросил совета:
— Что же теперь принцу делать? Ломиться с дружиной в королевский дворец или ждать чего-то?
— Ждать, князь-батюшка. У норманнов вот-вот лопнет терпение, и они прогонят мерзкого Магнуса. А чтобы сие случилось скорее, Гаральду надо быть рядом с родиной. Потому ты отправь его в Новгород и дружину варяжскую Яровита отдай ему. И семеюшка чтобы при нем была. Как только народ всколыхнется, Гаральд тут как тут.
Ярослав на это ничего не ответил, лишь сказал:
— Спасибо, Фарлов, за радение. Мне же подумать надо.
— Тебе спасибо, государь, за доверие. А мы готовы послужить и Руси, и нашей древней отчей земле.
На сей раз великий князь думал недолго. Решил все в тот же день, как отрубил: три дня Елизавете и Гаральду на сборы после венчания и чтобы не мешкая уехали в Новгород. Так все и было. Потому что подпирали другие заботы. Нужно было проводить в Париж путешественника Бержерона. Тут оказалось все сложнее и даже болезненнее. Уже не один раз Ярослав мягко предлагал Анне согласиться стать королевой Франции. Она отвечала одно: «Батюшка, не неволь меня так скоро, не неволь, родимый!» Бержерону Анна говорила иное: «Вот когда батюшка решит, тогда…» Однако французскому языку она училась охотно и уже разговаривала с Бержероном как заправская француженка. Пьер знал причину, по которой Анна оттягивала согласие на брак с королем Франции. Он часто повторял ей, что Генрих сумеет залечить ее раны. Анна лишь грустно улыбалась и отвечала Бержерону наболевшим:
— Но ведь он жив, он вернется. — И каждый раз просила Настену: — Скажи мне, что с Яном? Когда он вырвется из полона?
Настена переживала за Анну из-за того, что у нее появилась навязчивая боль. Она еще дважды ходила на Днепр, смотрела в глубины живой вещей воды. И видела такое: поверженный Ян Вышата падал на землю и ему наступал на грудь воин, чем-то похожий на императора Мономаха. Анна встречала Настену с реки, спрашивала. Настена повторяла ей неизменно одно и то же:
— Судьбу не обойдешь, не объедешь. Пал твой Янушка, в честной сече пал. Потому смирись.
— Не знаю, Настена, не знаю. Почему у меня сердце так настойчиво вещает: жив мой Янушка, жив!
— Идем же еще раз на Днепр, и ты сама увидишь вновь и вновь, что пал твой сокол.
— Нет, не пойду, сил не хватает. И поверь, что разумом я в тобой, с твоей вещей правдой.
У Бержерона наконец иссякло терпение, и он пришел за последним словом к Ярославу:
— Великий князь, мне пора и честь знать. Ты был для меня как родной отец, низко кланяюсь тебе за доброту. А мне надо отбывать в Париж. Что мне передать королю Генриху? У Ярослава был готов простой ответ: дескать, возвращайся, Бержерон, к своему королю и скажи ему пусть шлет послов и сватов. И он знал, что сей ответ устроил бы француза.
А дальше власть отца и государя державы давала ему право проявить твердость и заставить Анну смиренно исполнить его волю, тем более что однажды она дала слово быть покорной. Но Ярослав, как любящий отец, хотел поступить по-иному. Для начала он решил взять к себе на службу Бержерона и о том уже сообщил ему. И наконец в последний раз отважился призвать дочь к благоразумию. Потому сказал Бержерону:
— Я ценю твое желание помочь королю и родимой Франции. И ноне с тобой заодно. Но вот сейчас я позову Анну, и мы услышим от нее окончательное слово. И помни: ломать ее я не буду.
— Ты мудр, государь, я преклоняюсь пред тобой, — ответил покорно Бержерон и, вскинув руки, добавил: — Да вразумит ее Матерь Божия.
Ярослав послал за Анной дворецкого. Анна пришла не замешкавшись. Ярослав заметил, что дочь бледна и глаза у нее воспалены. «Господи, когда она оправится от своей болезни? Вот уж, право, наваждение!» Спросил же ласково, обеспокоенно:
— Чем маешься, голубушка?
— Немочь, батюшка. Да сойдет скоро, — ответила Анна.
Сама голову опустила. Знала она, что быть у нее ныне пред лицом Бержерона последнему важному разговору. Потому и ночь у нее прошла без сна, и думы голову разламывали, и сердце болью изошлось, и душа из груди рвалась. Однако и впрямь пословица верна, что утро вечера мудренее. На рассвете она благоразумно согласилась с Настеной, что от судьбы, не уйдешь и теперь ждала последнего слова великого князя.
— Ну коль так, послушай батюшку. Вот наш гость уезжает домой. С чем он от нас уедет? С добрыми вестями или с дурными?
Ярослав встал, подошел к дочери и, подняв ее лицо за подбородок, заглянул в глаза. И что же случилось с его любимой доченькой? Она, как всегда, оказалась непредсказуемой. Лицо ее озарилось еще болезненной улыбкой, но она уже была обещающей. В глазах зажегся веселый огонь, и, обращаясь к Бержерону, а не к отцу, она сказала ему что-то значительно по-французски.
Бержерон вскинул руки и в восторге крикнул:
— Государь-батюшка, а она молвила: «Я беру свое добро там, где нахожу его!» Виват! Виват!
— Как сие понимать, Анна? — удивленно спросил Ярослав.
— Так и понимай, батюшка, как сказано, — ответила Анна. — И вели месье Бержерону, чтобы гнал к королю на перекладных. Пусть мой Генрих шлет сватов.
— Вот оно что! Скажу: Бержерон уже у тебя на службе. Он твой посланник.
— Тогда, батюшка, повели принести вина.
Княжна Анна преобразилась. Сделав невозвратный шаг, как она считала, Анна вновь обрела живость нрава, вновь загорелась жаждой что-то делать, вершить.
— Вино нам кстати, — сказал Бержерон, поклонился Анне, подошел к ней и поцеловал руку. — О прекрасная, я уже вижу тебя королевой Франции. Благодарю, благодарю!
— Полно, сочинитель, благодарить меня. Лучше, как будешь в Париже, накажи моему Генриху, чтобы берег себя.
— Он всегда был благоразумен, — ответил Бержерон. — Но боюсь, что от доброй вести, которую я привезу, он потеряет голову. — И Бержерон заразительно засмеялся.
Слуги тем временем принесли вина, кубки. Пришла великая княгиня Ирина, и Ярослав произнес:
— Княгиня-матушка, славная моя семеюшка, наша дочь Анна дала согласие стать женой короля Франции Генриха. Выпьем за ее благоразумие.
— Я благословляю сию упрямицу на разумный шаг, — ответила княгиня.
Так, после долгих мучений и страданий, как-то обыденно и просто, как показалось Ярославу, был завершен сговор в породнении между Русью и Францией. На другой же день Бержерона проводили в путь. Он уезжал на лучших конях из великокняжеской конюшни, со многими подарками и кошельком, набитым византийскими золотыми монетами, а главное, он был на должности посланника княжны Анны.
Невеста и ее товарка вызвались проводить Бержерона. Ярослав не противился им. Он снарядил в сопровождение дочери сотню гридней. Они вернулись через восемь дней. Весь дуть, почти до рубежей державы, Анна и Настена провели близ сочинителя, и он рассказал им о своей Франции все, что знал. Расставание было нелегким.
— Возвращайся с послами, Пьер, и поскорее, — попросила Анна. — Без тебя мне будет худо. Я люблю тебя, — добавила Анна по-французски.
— Так и будет, волшебница, я вернусь очень скоро, — пообещал Бержерон.
В Киеве Анна несколько дней не находила себе места, металась туда-сюда, бралась за дела и бросала их. Настена, мучаясь вместе с нею, сказала наконец:
— Ты изведешь себя, Ярославна. Отпросись-ка в тишину у матушки с батюшкой. Там благодать сейчас.
Анна поняла, о какой «тишине» говорила Настена, и во время полуденной трапезы поклонилась батюшке:
— Отпусти меня в Берестово, родимый. Там я порезвлюсь на приволье и помолюсь пред образом святой Ольги.
— И я о том думал. Поезжай, очистись от всего, что за спиной, — согласился Ярослав. И выдохнул: — Господи, если бы ты знала, как мы за тебя маялись.
В Берестове Анне не пришлось скучать. Ее встречали всем селом. Был торжественный молебен в храме Успения, были гульбища, хороводы, костры. Анна и Настена гуляли, веселились вместе с деревенскими девицами и парнями. А там наступили полевые работы, огородные заботы, и сельская улица опустела. Настена помогала бабке ухаживать за огородом, досматривала скотину. А княжна шла к священнику Иллариону и вела с ним долгие беседы о вере, об истории христианства, читала книги, коих в старом сельском храме скопилось много с времен Ольгиных.
Наступила осень. После Нового года из Киева наведались в Берестово гонцы, передали от матушки с батюшкой поклоны и сказали, что вестей из Франции пока нет. Анну охватила досада и грусть. Она жаждала перемен. И как-то погожим сентябрьским утром, когда паучки-летуны опутывали село паутинками, Анна попросила Настену:
— Голубушка, сердце у меня щемит от некоей маеты, места себе не нахожу. Давай сходим на речку к живой воде. Покажешь мне, что там, за окоемом.
Настена заглянула в темно-голубые глаза Анны и в них увидела все, что ей хотелось знать. Однако повела княжну за версту на речной перекат. Анна спешила к реке чуть ли не бегом. И в воду вошла первой. В потемневшей осенней воде Анна сначала увидела больших черноспинных рыб, упрямо стоящих против течения. И Настена увидела их. Подошла к ним, опустила руку в воду и подняла покорную ей красивую рыбину.
— Это голавль. Он мудр, как твой батюшка. Смотри, какие у него пристальные глаза.
— И правда, — согласилась Анна. — Да отпусти ты его, а то ведь и задохнется.
— Он терпелив и знает, что я дам ему волю. — И Настена разжала ладонь. Голавль легко соскользнул в воду.
Настена отошла от стаи рыб, встала над чистой протокой, таинственно поиграла над живой водой, и вместо голавлей княжна увидела в пространстве конный строй и впереди на белом скакуне из Ярославовой конюшни Бержерона. Он ехал навстречу утреннему солнцу, за ним следовала большая свита. Лик сочинителя был торжественным и многообещающим.
— Ты этого хотела? — спросила Настена Анну.
— Да, — отозвалась княжна, все еще всматриваясь в зеркало живой воды. — Спасибо тебе, голубушка.
Вещунья покинула реку, отошла от берега, села на опавший лист и тихо молвила:
— Нам пора возвращаться в Киев. Будет дальняя-предальняя дорога.
— Я к ней готова.
— Не спеши так говорить. Ты еще не знаешь, в какой конец света мы отправимся.
— Я надеюсь, что он приведет нас в Париж.
— Сие верно, ты все-таки будешь в Париже.
Настена так и не открыла, куда предстоит им «дальняя дорога», Анна же не спрашивала, думая, что Настена имела в виду Францию.
Послы появились в Киеве в день Покрова Пресвятой Богородицы по первому зазимку. Несмотря на то что их ждали давно, они возникли неожиданно. В великокняжеских теремах не оказалось ни Ярослава, ни всей его семьи. Послов разместили в гостевых покоях, а за Ярославом умчался гонец. Князь и его двор уехали ранним утром в Вышгород на освящение нового храма. Тот маленький городок с княжескими палатами, с воинскими помещениями и двумя сотнями домов и изб Ярослав любил за тишину и красоту, коя открывалась с его холмов на лесные и заречные дали.
В Киев великий князь вернулся с семьей через сутки, в полдень. Послов уведомили о его приезде, и глава посольства епископ города Мо Готье Савьейр Ученый, а с ним каноник-канцлер Анри д’Итсон, граф Госселен де Шалиньяк и Пьер Бержерон, а также другие члены посольства вышли на явор, дабы встретить великого князя с супругой. Но пока Ярослав и Ирина катили в колеснице, на теремной двор прискакали дети Ярославовы, все румянолицые, разгоряченные от быстрой ездой, и среди них в наряде воина была княжна Анна. Все они, сойдя с коней, тесной группой остановились поодаль и с интересом рассматривали иноземных гостей. Они узнали Бержерона и улыбались ему. И гости были неравнодушны к появлению молодых Ярославичей. Молчания никто не нарушал. Все знали, что нужно дождаться великого князя: его слово должно прозвучать первым. Нетерпеливая Анна, однако, по-своему нарушила устав, помахала Бержерону рукой, и он ответил ей тем же.
А в это время на теремном дворе появилась колесница великого князя. Слуги открыли дверцу, помогли выйти сперва княгине Ирине, потом князю Ярославу. Он выбирался тяжело: годы давали себя знать, ему шел восьмой десяток, и он жаловался на здоровье. Но глаза князя оставались молодыми, смотрели живо, притягательно. И на этот взгляд первым отозвался Бержерон. Лишь только Ярослав Мудрый приблизился к гостям и поздравил их с приездом на Русь, Бержерон представил послов великому князю:
— Епископ Готье Савьер. — Ярослав и Готье поклонились друг другу. — Королевский каноник-канцлер Анри д’Итсон, граф Госселен де Шалиньяк, барон Карл Норберт.
Познакомив великого князя с послами, Бержерон подошел к Анне, взял ее за руку и подвел к епископу Готье:
— Княжна Анна Ярославна, дочь великого князя, ради которой мы проделали столь дальний путь.
— Благословенная дочь России, Франция ждет тебя. Ты будешь желанна ее народу и церкви, — тихо сказал епископ Готье.
Он смотрел на Анну жгучими темно-вишневыми глазами, его сухое лицо было суровым. Но что-то притягивало к нему.
И Анна в необъяснимом порыве склонилась к его руке и поцеловала ее. Он же произнес:
— Да хранят тебя Христос Спаситель и Святая Дева Мария.
Когда гости и хозяева были представлены друг другу, князь Ярослав распорядился отвести гостей на отдых и к нужному часу пригласил их на трапезу. Позаботился он и о бане, помня, что путники провели в дороге многие дни. Вскоре близ красного крыльца остались лишь Анна, Настена и Бержерон. Он спросил княжну:
— Прекрасная россиянка, не забыла ли ты мою речь?
— Как можно, Пьер. Я полюбила ее и умножаю, — ответила Анна.
Неугомонный француз позвал княжну и ее спутницу пройтись по городу. Ему было что сказать княжне Анне, и он хотел это сделать без посторонних, но при Настене. Они покинули двор, и Анна повела Бержерона к собору Святого Илии, самому древнему храму Киева. Анна не побуждала Бержерона к разговору, потому как еще не пришла в себя от волнения, вызванного приездом послов. Молчал и Бержерон, не зная, с чего начать беседу. И начал с извинения:
— Я обещал тебе, прекрасная Анна, вернуться в Киев летом. Увы, опоздал потому, что много препон оказалось на пути. И слава Святому Дионисию, покровителю Франции, что он помог нам одолеть их. Будь ко мне милосердна и прости.
— Бог простит, — ответила Анна, — а я смирилась в ожидании. Одно скажи, сочинитель: здоров ли король, не ранен ли? Ты говорил, что он отважный рыцарь и много воюет.
— О, последняя кампания была удачной. Он проучил своего спесивого брата герцога Роберта. Победа далась нелегко, но Бургундия здравствует в лоне королевства.
— А не искал ли за это время король себе супругу в иных землях: в Италии, в Норвегии или в какой-нибудь Богемии? Мне показалось, что французы нетерпеливый народ.
— Как можно! Мы терпеливы, как и россияне, — загорячился Бержерон. — Лишь только я рассказал королю о несравненной княжне Ярославне, как он потерял сон и покой. Когда же я спел песню о русских красавицах, он заставил повторить ее. О, надо было видеть, с каким лицом он слушал мое пение.
— И что это за песня? Спой нам ее, — попросила Анна.
— Нет, нет, я петь не буду, здесь неудобно. Но я перескажу ее. «Мы стремились к берегам далекой Тавриды, плывя на быстрых кораблях, мы искали славы, потому что смелые воинские подвиги лучше бездействия, чтобы заслужить любовь русских красавиц!»
— Но сия песня сложена в честь княжны Елизаветы, — ответила Настена. — Ее пел принц Гаральд.
— Вот уж нет, славная Анастасия. Это песня о всех славянках и, может быть, о тебе. Ты ведь тоже можешь свести с ума любого рыцаря.
На площади близ храма Святого Илии Бержерон остановился. Тут было людно. Нашлись желающие поглазеть на княжну и ее спутников. Но никто из них не обращал внимания на любопытных. Анна спросила Пьера:
— И скоро ли вы будете возвращаться?
Ей вдруг стало страшно расставаться со всем, что окружало ее на родине. И теперь она была готова отодвинуть час замужества на неопределенное время. Да ведомо христианам, что пути Господни неисповедимы, и ответ Бержерона принес Анне большую радость:
— Увы, наше возвращение зависит не от нас и даже не от вас, а от воли Господа Бога и его священников.
— Удивительно, — отозвалась Анна.
— Да, и удивительно и странно. Пока меня не было во Франции, в государстве произошли многие важные события. Наша церковь при короле Гуго Капете, деде короля Генриха, получила много свободы. Гуго не признавал власть папы римского и сам назначал епископов и аббатов. И это было во благо Франции. Но после кончины короля Гуго церковь взяла над государями большую власть и порою решает судьбы королей и вершит государственные дела. Сегодня церковь ближе к королю как никогда. И Франция объята движением «Божий мир». Церковь борется с разбоем феодалов. Они же сопротивляются, чинят всякие препоны своим сюзеренам.
— И что же теперь? — нетерпеливо спросила Анна.
— А теперь о главном, ради чего я позвал тебя, княжна, уединиться. Совет епископов Реймса, Орлеана и Парижа наказал епископу Готье и его спутникам не только исполнить посольский долг в Киеве, но и побывать в Херсонесе Таврическом.
— Это так важно, что вы отваживаетесь ехать за тысячу верст через дикие степи и горы?
Очень важно. И мои спутники готовы к опасностям, которые ждут их в пути к цели.
— И что это за цель?
— Сие ты узнаешь, набравшись терпения. Древние хроники сохранили для нас тайну смерти одного из первых римских пал, святого Климента. Это случилось тысячу лет назад. Он был римлянин и захотел посетить римскую провинцию Таврию. Там, в Херсонесе, папу постигла жестокая участь: он был убит. Как и кто это сделал, осталось тайной. Прах его, ежели он сохранился, покоится в Херсонесе, но в каком месте — сие неведомо никому.
— Зачем же туда идти? — спросила Настена.
— Чтобы найти останки и привезти их во Францию.
— И вы найдете их? Не напрасно ли тешите себя? За тысячу лет они превратились в прах, — заметила Анна. Однако, еще не сознавая того, она проявила интерес к предстоящему путешествию французов.
— О нет, не напрасно! — воскликнул Бержерон. — И я пойду туда первым. Мы разгадаем тайну Херсонеса, мы верим, что святые мощи сохранились, и добудем их.
Анна глянула на Настену, но та стояла спиной к княжне, похоже, потеряв интерес к разговору. Княжна спросила:
— Настена, ты слышала, о чем рассказал Бержерон?
— Кое-что слышала, — ответила та безучастно.
— Подожди, товарка, ты стояла рядом и должна была слышать все.
— Мне хочется домой, — молвила Настена.
Странно, но Анну тоже потянуло в палаты. И, больше ни о чем не расспрашивая Бержерона, она направилась вместе с Настеной на княжеский двор. Бержерон пожал в недоумении плечами и пошагал следом. Он не ожидал такого поворота событий, думал, что княжна заинтересуется их путешествием.
На Руси потеплело. Отошел снег первого зазимка, и установилась тихая и ясная погода. По всем приметам выходило, что зима в этом году придет не скоро. Так случалось и раньше, когда октябрь, ноябрь и половина декабря были бесснежными и с легкими морозами. Епископ Готье и граф Госселен сочли, что лучшей погоды для путешествия в Тавриду они не дождутся, и стали собираться в путь. У послов Из Франции уже прошла деловая встреча с Ярославом и Ириной. Услышав от Готье, что он и его послы пришли по воле короля Генриха просить руки дочери Анны, Ярослав ответил:
— Мы согласны отдать Франции самое дорогое из нашего достояния. Мы благословляем дочь Анну на царство в вашей далекой, но дружественной нам державе.
— Великой России и тебе, государь, тебе, государыня, низкий поклон от Франции и ее короля Генриха за то, что делитесь с нами бесценным достоянием, — ответил епископ Готье. Сговор проходил в гриднице при большом стечении бояр, воевод и других именитых горожан. Княжна Анна была их любимицей. Они чаще, чем с другими княжнами и княжичами общались с ней, помнили, как она с их детьми носила камни на стену для отражения печенегов. Теперь вот она учила их детей и внуков грамоте. Им было жаль отпускать Анну в неведомые земли. Но они знали, что сие служит возвышению Руси, и с болью отрывали от сердца свою любимицу.
— Слава Анне Ярославне, слава! — прокричали горожане многажды, когда она, блистающая красотой и облачением, появилась перед собравшимися в гриднице на высоком помосте.
Сватовство шло во всем согласно, потому как Ярослав Мудрый ни в чем не обманул надежд сватов. А после принародного сватовства православные и католики вместе отслужили в соборе Святой Софии молебен в честь Анны и Генриха. Потом гости полюбовались достойными внимания красотами Киева, отдали дань уважения зодчим за величественные соборы и церкви. И придет час, когда епископ Готье и сочинитель Бержерон согласно скажут, что Киевская Русь есть более объединенная, более счастливая, могущественная и просвещенная держава, чем многие европейские государства.
Историки поздней поры сходились в другом мнении. Изучавший эпоху Ярослава Мудрого переводчик Нестеровской летописи Луи Пари писал, что между Киевской Русью Ярослава Мудрого, княжеской и рыцарской, вполне сходной с остальной Европой, и Московией времен Ивана Грозного, азиатской и деспотической, едва освободившейся от монгольского ига, — целая бездна.
Той порой в Киеве случилась неприятная заминка. Известие о том, что французские послы, прежде чем вернуться на родину, должны побывать в Херсонесе Таврическом, не очень порадовало Ярослава. Ему не хотелось откладывать на неопределенное время бракосочетание Анны.
— И что это они надумали гнаться за двумя зайцами? — сетовал великий князь, обращаясь к супруге.
Ирина была не так быстра мыслью, но говорила умно.
— Может, я и ошибаюсь, батюшка, но над сватами тяготеет воля церкви. И ты, сокол мой, не суди их строго, — успокаивала великая княгиня Ярослава.
И великий князь внял совету супруги: он вынужден был смириться пред волей совета епископов Франции. И не только смириться, но и поспособствовать успешному путешествию послов в Корсунь. И все бы прошло безболезненно, если бы не добавила ко всему этому горечи Анна. Она вспомнила о своем желании побывать в Корсуни и проявила-таки твердость своего нрава.
В тот день, когда послы приступили к сборам в дорогу, Анна пришла к отцу в опочивальню и с лаской, с нежностью сказала:
— Батюшка родимый, ты теперь знаешь, что я во всем была послушна твоей воле. Порадуй и ты своей милостью дочь в последний раз. Сие посильно тебе, и твоей доброты я никогда не забуду.
Ярослав подумал, что речь пойдет о каких-то пустяках, и щедро пообещал:
— Проси о чем хочешь, дочь моя. Исполню все посильное мне. А то ведь придет время и ты попросишь чего, не сумею исполнить, потому как уедешь на край света.
— Спасибо, родимый, что безмерно добр ко мне. Я все это знала. Да на попятный не пойди. — Анна села поближе к отцу и, не спуская с него ласковых глаз, продолжала: — Помнишь, я рвалась в Корсунь и не исполнила своего желания лишь по воле Господа Бога. Ныне он милостив ко мне, потому отпусти нас с Настеной. Со сватами-то ой как будет мило побывать там, показать им, где дедушка наш крестился.
Ярослав был озадачен. И доброта его рассеялась, в груди вспыхнул гнев. Смирившись с отъездом послов в Корсунь, он не хотел мириться с желанием дочери. Как же так, счел он, ему хотелось видеть ее, может быть, последние месяцы близ себя, а тут, на тебе, умчит по прихоти на край земли, навстречу непредсказуемым опасностям. Но и отказать после данного слова не мог. Не хотел он на склоне лет, чтобы между ним и Анной пробежала черная кошка. Однако же спросил:
— Обо всем ли ты подумала, дочь моя, рискуя совершить опасное путешествие?
— Да, батюшка, я о много помыслила. И прежде всего о том, что с вами мне больно расставаться перед долгой разлукой. Знаю я и то, что в зимнюю степь опасно идти. Но если ты снарядишь со мной тысячу воинов, все будет хорошо.
— Одно хорошо, что о нас с матушкой подумала. Прочее все плохо. Хотя печенеги и ушли в Черноморье, к Дунаю, на зимние стойбища, они коварные и могут появиться.
— Но у нас с ними замирение.
— Было и тогда, когда на Киев хлынули. То и тебе памятно. Да и в Корсуни вас не встретят с распростертыми объятиями. Сама знаешь о наших отношениях с Византией. Там не забыли мой безрассудный поход.
— Однако, батюшка, наши гости все равно пойдут.
— В том-то и беда. — Ярослав тяжело вздохнул и, как скупец, поплакался: — Господи, скоро вовсе без ратников останусь. Варяжская дружина с Елизаветой в Новгород ушла, Владимир с дружиной ятвягов вразумляет, с тобой тьму войска отправлю. А у меня что останется?
Анна знала, что батюшка прибедняется. У великого князя в Вышгороде и в Любече зимовало не меньше шести тысяч воинов. В Киеве почти столько же. Стояли ратники в Чернигове и в Белгороде. Напомнить бы о том отцу. Но сказала Анна о другом:
— Батюшка, Бог нас помилует, и нынешняя зима будет мирной.
— Тоже мне, вторая вещунья нашлась, — проворчал великий князь. — Спросила бы лучше у товарки, как ваш поход сложится.
— Пожалуй, спрошу, батюшка.
Ярослав сдался. И, зная, что тысяча воинов не сумеет защитить послов от печенежских разбойничьих ватаг, расщедрился на две тысячи.
— Иди, досужая, позови тысяцких Ингварда и Творимирича.
— Бегу, батюшка, — отозвалась Анна и умчалась за воеводами.
Первым предстал перед великим князем молодой воевода Ингвард. Он был одногодком Анны, сильный, рослый воин. В его голубых глазах отражалась чистая душа, способная не пожалеть живота за други своя. Ярослав сказал ему немного:
— Велю тебе с воинами сопровождать послов в Корсунь и обратно. В сечи не ввязывайся, но спуску не давай, коль силу покажут.
— Так и будет, князь-батюшка.
— Но пуще глаза береги свою ровесницу, коя идет с Настеной туда.
Ингвард покраснел, но ответил достойно:
— Живота не пощажу, но княжну Анну в обиду не дам.
— Того и жду от тебя.
Пришел и Творимирич. Он был значительно старше Ингварда, бывалый воин. Ему Ярослав наказал другое:
— В Корсуни будь осторожен. Сие — Византия. Помнишь, поди, минувшее. Воинов в строгости держи, чтобы вином не совратили.
— Все понял, князь-батюшка. Вот только ежели греки вольничать будут над нами, тогда как?
— Тут уж постойте за себя. Честь свою берегите. Да возвращайтесь без потерь.
На княжеском подворье начались сборы в дальний поход. Воины Ярослава знали, что им нужно взять с собой, дабы кони были сыты и сами не отощали, — дело привычное. И вскоре переметные сумы были наполнены и увязаны. Французские послы тоже оказались способными к дальним дорогам. И был уже намечен день отправления в путь. Но за день до отъезда у княжны Анны в опочивальне случилось то, что могло изменить ход событий. Ранним утром, когда княжна еще нежилась в постели, к ней пришла Настена и, присев на край ложа, сказала:
— Родимая, не принимай близко к сердцу то, в чем откроюсь.
Анна впервые услышала от Настены подобное и насторожилась:
— О чем ты?
— Пришел час нашего расставания, княжна-матушка. С болью рву нити, связывающие нас, а по-другому не могу.
— Полно, товарка! Как можешь говорить о том?! — испугалась Анна. — Ты для меня больше, чем сестра.
— То ведаю, но и ты давно знаешь, что я люблю Анастаса и хочу быть при нем семеюшкой. Зовет он меня завтра в храм совершить обряд. Потом к родителям на проживание уйдем.
Сердце княжны зашлось от неведомой ей ранее боли, и она в отчаянии крикнула:
— Ты не должна оставить меня! Не должна! Да ведь нас Божья сила до исхода повязала!
— Но так угодно моей судьбе, чтобы я пошла тебе наперекор, — стояла на своем Настена. — И жить мне отныне в доме Анастаса. Гнездо вить вместе будем.
— Да полно, Настенушка! Зачем ты хочешь осиротить меня? — снова крикнула Анна со слезами на глазах, поднявшись на ложе на колени. — Живите с Анастасом при мне, покои вам будут. После во Францию вместе поедем. — И Анна протянула к Настене руки. Но та отшатнулась.
— Тщетны твои уговоры, княжна-матушка. Настена не может пойти на попятную, коль сказала.
— Зачем казнишь? За что?! — опять крикнула Анна. — Я же не против твоего замужества! — И Анна, упав на постель, зарыдала.
— Успокойся. Зачем рвешь себе душу? — как-то отрешенно и спокойно произнесла Настена.
Однако это спокойствие ее удивило. Откуда оно, что с ней происходит? Настена знала, что Анна вправе негодовать. Больше десяти лет они жили душа в душу и были неразлучны, словом не обидев друг друга. К тому же сама Настена называла себя нитью судьбы Анны. И вот теперь в одночасье, жестоко, бездумно, она рвала эту нить. Что с нею случилось, Настена не понимала. И супружество тут было вовсе ни при чем. Ее никто не приневоливал жить с родителями Анастаса. Настена не сознавала, что с нею. Знала же, что можно стать семеюшкой Анастаса, но не покидать Анну, но какая-то нечистая сила все сильнее толкала ее на смертный грех, на предательство чистой души. Где эта сила, в чьем образе пришла, что неотвратимо толкает в некую прорву? Из души вырывался крик. Ей хотелось позвать Анну на помощь: «Помоги мне, помоги!» Но перед глазами замелькал какой-то иной образ, нечто страшное из кошмарных снов.
Рыдания Анны разрывали Настене сердце. Она заметалась по опочивальне, распахнула окно, словно хотела выпрыгнуть из него. Но нет, разум повелевал ей искать ту злую силу, коя одолевала ее. И она обшарила глазами углы, заглянула под ложе. И если бы кто-нибудь увидел ее, то подумал бы, что она лишилась ума. Но Анна продолжала рыдать, и никто безумия Настены не видел. Она металась все сильнее и была словно одержимая. Но разум властвовал в ней. «Господи, милосердный, помоги! Если не избавлюсь от наваждения, всему конец! Всему конец! Да мне и свет немил будет!» — звенело в голове Настены, бегущей к двери опочивальни.
И вдруг у самой двери на скамье она увидела медный кувшин и таз, которых ранее никто в опочивальню не приносил. Настена метнулась к кувшину, схватила его — он был с водой — и вылила содержимое в таз. Вода оказалась темной, она волновалась, ходила рябью. Некая злая сила колыхала рябь все сильнее. И от воды послышался знакомый Настене с детства скрипучий голос: «Час торжества моего пришел. Утони же в этой воде!» И столько власти было в резких словах, столько силы вложила в них девяностолетняя прабабка Настены Гирда, что правнучку, словно хворостинку, согнуло в поясе и бросило ее лицо в таз с водой. И не было у Настены сил сопротивляться. Она обмякла, а захлебнувшись, окаменела, и дух ее готов был покинуть плоть.
Но божественные силы спасли Настену. В этот миг княжна Анна подняла голову, увидела, как погибает Настена, птицей слетела с ложа, в мгновение ока оказалась рядом с несчастной и с силой вырвала из-под Настены таз. Вода расплескалась по полу, и Анна увидела уползающую под ложе гадюку. Княжна швырнула в нее таз. Он со звоном упал, встал на ребро, прокатился полукольцом и накрыл гадюку. Анна бесстрашно наступила ногой на таз, да так и замерла, не зная, что делать дальше.
Той порой Настена словно бы проснулась от кошмарного сна. Все еще согнувшись, она со стоном избавилась от воды и выпрямилась. Бледная, но с горящими зелеными глазами, она подошла к Анне, опустилась рядом на пол, освободила таз от ноги Анны, отстранила ее подальше, потом взяла таз за край, откинула его и мгновенно схватила гадюку близ головы. Вскочив на ноги, она метнулась к кувшину и опустила в него гадюку. Увидев лежащий на скамье рушник, обвязала им горловину кувшина. Опустившись на скамью, она долго сидела обессилевшая, с пустыми глазами. Но движение в ней было. Из глубины памяти поднялся черный лик прабабки Гирды, и Настена вспомнила проклятие, какое та наложила на трехлетнюю правнучку в день ее крещения. Гирда была язычницей, жила в лесу, говорили, что на исходе дней превратилась в змею.
— Анна, помоги мне, — тихо сказала Настена.
— Что с тобой, родимая? — Анна подошла к Настене, присела рядом. — Какая нечисть на тебя навалилась?
Настена промолчала. Потом тихо попросила:
— Оденься. Сходим в мыльню и сожжем это. — Она показала на кувшин. — Зло прошлого.
Вскоре они покинули терем. Настена спрятала кувшин под полу заячьей шубки. В мыльне холопы топили печи: баня всегда была готова для жаждущих помыться. Анна и Настена вошли в просторный предбанник, княжна выпроводила из него истопников, закрыла на засов дверь. Настена подошла к печи и бросила кувшин в огонь. Пламя охватило его, и спустя несколько мгновений из горловины кувшина вырвались клубы черного дыма. Они покружили под сводами печи и вылетели в трубу. А кувшин сам по себе подкатился к устью печи.
— Вот и все. Исчадье адово сгинуло в огне, — произнесла Настена и устало откинулась к стене.
— Но откуда взялись кувшин с гадюкой, таз? — спросила княжна Анна. — Того не может быть, чтобы принес кто-то из наших.
— Подожди, голубушка, все поведаю.
— Бедная, какой ужас ты пережила, — посочувствовала Анна.
Настена взяла кочергу, достала из печи кувшин, перевернула его, постукала по донышку. На каменной плите, что лежала близ печи, Анна увидела горку золы. Настена отломила от метлы прутик и разгребла золу. Под нею лежал золотой перстень со сверкающим сапфиром. Надев перстень на прутик, Настена подняла его.
— Какой он красивый, — отозвалась Анна.
— Сей перстень носила моя матушка. В тот день, когда меня крестили, в наш дом пришла Гирда. Проклиная свою внучку за то, что она изменила вере отцов и богу Перуну, Гирда схватила матушку за руку и сильно дернула. С тем и ушла. Исчез и этот перстень, хранитель матушкиной судьбы. Через месяц моя родимая угасла. А батюшка вскоре взял новую семеюшку и ушел с нею в Тмутаракань строить храм.
Рассказывая, Настена плакала. Анна утирала ей ладонями слезы и прижимала к себе.
— Я ничего не могла понять, будто и не ты пришла в опочивальню. И прости, что накричала на тебя, — повинилась Анна.
— Ты, княжна, спасла мне жизнь, и впредь я раба твоя на все времена. — Настена горько улыбнулась. — В твоей я власти отныне.
— Не смей так говорить! Ты моя сестра, и больше. — Анна сняла с прутика перстень и надела его Настене на безымянный палец правой руки. — Да хранит тебя от всех напастей сей волшебный сапфир.
Перстень придал Настене сил, поднял дух. Она освободилась от родового проклятия, потерла камешек и легко вздохнула.
— И еще раз спасибо тебе, княжна, что надела мне перстень.
Настена не сказала, что сей перстень дает ей новую силу творить добро. Она обняла Анну, они встали и покинули баню.
В тот же день в храме Святого Илии священники венчали Анастаса и Анастасию. За посаженого отца был у них воевода Ингвард, а за мать — княжна Анна. Свой медовый месяц молодожены провели в походе. Анастас встал во главе личной сотни гридней княжны Анны, а Настена оставалась при княжне товаркой. Бержерон нарек ее по-своему — фавориткой.
Поход в Корсунь французов и русичей длился больше трех недель. Он прошел благополучно. Лишь близ Крарийского перевоза через Днепр гридням Анастаса и сотне воинов Ингварда пришлось прогнать ватажку печенегов-разбойников, которые всегда охотились на перевозе за купцами. Сразу за Крарийским перевозом начинались бескрайние степи, в которых вольничали малые орды печенегов. Они уходили до Кавказских гор и там нападали на селения касогов и ясов. На южные земли Руси печенеги в эти годы не делали набегов. С Русью был мирный договор, и печенежские князья, зная, как жестоко Ярослав может наказать за нарушение мира, запретили своим племенным вождям вторгаться в пределы Киевской державы. Но в степях, где печенеги хозяйничали более двух столетий, они могли себе позволить напасть на русичей и тем более на путников, незнакомых им по обличьям, одеждам и военным доспехам. И путешественники увидели большие конные ватаги печенегов уже на третий день пути после переправы через Днепр. Они подолгу маячили на окоеме и как бы сопровождали русичей. Иногда воеводы Ингвард или Творимирич посылали сотню воинов прогнать печенегов, ежели те подходили близко. Тогда печенеги скрывались в степи. А на десятый день пути они вовсе исчезла из вида, и путешествие шло без помех.
Наконец степи остались позади, и путники вошли на Крымский перешеек, омываемый гнилыми водами. Они спешили его миновать, чтобы вновь выйти на степной простор, но уже Таврической земли. Путешествие проходило скучно, монотонно, и все с облегчением вздохнули с приближением Таврических гор. Повеселели и Анна с Настеной. Иногда княжна с личной сотней воинов, ведомых Анастасом, вырывалась далеко вперед. Но каждый раз ее порывы подвергались осуждению со стороны епископа Готье и каноника-канцлера Анри. Он разговаривал с Анной по-французски и с трепетом.
— Принцесса Анна, дочь моя, ты должна беречь себя. За тобой — корона Франции.
— Не волнуйтесь, святой отец Анри. Ежели мне доведется надеть корону, то постараюсь не потерять ее.
Как и Бержерон, духовный отец короля пришелся Анне по душе за добрый нрав, за ум. Княжна заметила, что для всех французов в походе он был за отца-наставника.
Корсунь встретила нежданных гостей настороженно. Грозная крепость показалась им мрачной. С крепостной стены пришельцам было приказано отвести воинов за пределы посадов.
— Именем наместника императора Миндовга повелеваем всем воинам уйти из вида крепости! — так прокричал французским посланцам начальник воинов гарнизона Херсонеса, Полиен-многохвальный.
И только после того, как воины ушли, греки открыли ворота и впустили в город лишь четверых французов и троих русичей. Воина Анастаса впустили только по просьбе Анастасии. Она сказала грекам, что ее муж потомок корсуньского священника Анастаса, который крестил великого князя Руси Владимира. Предание о том крещении хранилось в Корсуни свято.
Еще по просьбе княжны Анны в город позволили въехать повозкам, на коих великий князь Ярослав прислал грекам подарки: ценные меха, рыбий зуб, воск. А принимая от воеводы Ингварда повозки, Анна наказала ему:
— Далеко с воинами не уходите, сразу же за посадами и остановитесь. К воротам же поставьте доглядчиков.
— Так и будет, матушка-княжна, — ответил Ингвард.
В крепости воины Полиена-многохвального окружили вошедших и повели на площадь к дворцу наместника Миндовга. Неведомо, как все произошло бы дальше, но благодаря Анастасу, внуку именитого корсунянина, и благодаря дочери Ярослава Мудрого наместник императора в Корсуни вельможа Миндовг и экзарх[411] таврической православной церкви Петр приняли и выслушали французских послов.
Всех их привели во дворец Миндовга. Им отвели комнаты, дали отдохнуть, затем пригласили к обеду. В просторном зале были накрыты столы. Здесь Анна преподнесла Миндовгу и Петру меха соболей, бобров, белок, моржовую кость.
— Примите, славный наместник Миндовг и экзарх церкви Петр, подарки от великого князя всея Руси Ярослава Мудрого. Он чтит греческий народ и великую Византию искренне, — сказала Анна.
Миндовг остался доволен подарками, и речь его стала мягче:
— Мы тоже преклоняемся перед молодым и сильным русским народом. И у нас помнят великого князя Владимира, принявшего крещение на нашей земле.
А после трапезы епископ Готье попросил княжну Анну изложить наместнику и экзарху суть их путешествия в Корсунь.
Анна свободно говорила по-гречески, потому как еще в школе при соборе Святого Илии изучала вместе с Настеной язык с помощью греческого священника. Она сказала:
— Многочтимые Миндовг и Петр, государи земли Таврической и Корсуни, здесь, на земле бывшей Римской империи, десять веков назад скончался папа римский Климент. В ту пору тут был языческий край и потому прах святого пастыря христианской церкви не был предан земле по обычаям христианства. Ваши гости из Франции хотели бы найти сей прах, перевезти его на родную землю и захоронить в Риме, в усыпальнице собора Святого Климента. К просьбе ваших гостей присоединяет свое слово великий князь всея Руси Ярослав Мудрый. Он наказал нам ни в чем не нарушать вашего покоя, не приносить ущерба ни духовного, ни другого.
Корсуняне выслушали Анну не перебивая. Она стояла перед ними в белоснежном платье греческого покроя с голубой отделкой и была божественно прекрасна. Говорила она чистым и певучим голосом. Наместник и экзарх были покорены ее великолепием и проявили готовность во всем пойти ей навстречу, но только ей, а не неведомым им людям из какой-то далекой Франции или Галлии, кто знал. И, оставаясь чиновниками великой империи, верными слугами императора, они не дали положительного ответа на просьбу княжны. Миндовг произнес уклончиво, найдя, как ему показалось, убедительный довод:
— Мы только слуги великого императора и можем лишь выслушать вас. Вот если бы наши гости привезли его повеление, мы открыли бы пред вами все двери, даже если за ними кроются тайны тысячелетия. А так французы — это еще не римляне, и попадут ли мощи святого Климента в Рим, нам неизвестно.
Когда Анна перевела парижанам сказанное Миндовгом, они засуетились, заговорили все разом. Бержерон подошел к Анне и торопливо, но тихо промолвил:
— Принцесса, Миндовг прав. Ему неведомо, кто мы такие, и только от тебя зависит успех, только ты именем великого князя можешь убедить их позволить нам искать прах святого. К тому же тебе везти мощи во Францию, ежели Господь поможет найти их.
Княжна Анна, слушая Бержерона, кивала, как бы соглашаясь с ним. Сама же думала о другом — о том, что лишь в беседе с глазу на глаз с наместником и экзархом она сможет добиться желаемого. И, выслушав Бержерона, улыбнувшись грекам, Анна мягко сказала:
— Гости согласны: ваш ответ справедлив, иначе вы не были бы верными слугами великого Константина Мономаха. — Миндовг благодарно кивнул, а Анна продолжала: — Потому мы будем терпеливы и подождем, пока вы, ваша светлость Миндовг и ваша светлость Петр, пошлете к императору гонцов и испросите у него позволения. Лично же я прошу вас показать мне и моей Анастасии храм и купель, в которой принял крещение великий князь Киевский Владимир Святой.
Экзарх Петр отозвался первым:
— Мы исполним твою просьбу, княжна россов, с великой радостью. Корсуняне свято хранят предание о том, как царевна Анна вместе со священнослужителями и экзархом Анастасом крестили Владимира Киевского. И я приглашаю всех наших гостей.
— Нет, нет, гостям нужно отдыхать, — возразила Анна. — Мы пойдем только вдвоем с моей Анастасией.
— Твоя просьба для нас священна, — согласился экзарх Петр. — Мы ведь не знаем, какой веры наши гости.
Вскоре слуги увели французов и Анастаса на отдых в отведенные им покои. В зале остались четверо. Анна подошла к окну, выходящему на море. Оно было полуоткрыто. Анна распахнула его пошире и, повернувшись к Миндовгу, заговорила:
— У этого окна, по преданию, стоял ослепший в Корсуни великий князь Владимир. Он хотел видеть, как приближались корабли царевны Анны, дочери вашего императора, но не мог этого сделать. Он и прекрасную Анну не видел, когда она появилась в этом зале. Отсюда мужественная царевна повела слепого князя на площадь и в храм Святого Василия. Она вела князя среди его воинов-язычников, и они готовы были взбунтоваться. Но их остановил величественный вид царевны и зов князя Владимира: «Князь пошел, дружина за мной!» Так и было. В Корсуни крестилось пятнадцать тысяч русских воинов. Крестился Владимир. В купели он прозрел и воскликнул, блаженствуя: «Я узрел истинного Бога!» — В порыве вдохновения княжна Анна подошла к Миндовгу, взяла его под руку и горячо произнесла: — Идемте же в храм! Я хочу видеть ту купель, хочу омыть в ней лицо! — И Анна повела наместника из дворца.
Петр и Анастасия поспешили следом.
— Я удивляюсь. Княжна очаровала женоненавистника Миндовга, — тихо сказал спутнице экзарх. — И это я вижу впервые.
— Княжна Анна похожа на вашу царицу Анну, — польстила Настена.
— О да, да. Я об этом подумал, — признался экзарх Петр.
Выйдя из дворца наместника, Анна продолжала речь все так же горячо и убежденно:
— Вот здесь, на площади, великого князя встретила его дружина — пятнадцать тысяч воинов-язычников. Они были насторожены, зная, что великий князь надумал отступиться от веры отцов, предать забвению бога Перуна. Они грозно гудели. Но наша великая царевна Анна мужественно провела нареченного ей в супруги варвара в храм и не дрогнула перед угрозой смерти. Это она побудила позвать дружину к новой вере. И он позвал и ступил в храм. В тот день ваш удивительный город принял в лоно христианства пятнадцать тысяч воинов, сто двадцать пять воевод и бояр, а с ними — великого князя. Ваш город должен гордиться великодушными предками, — закончила самозабвенно Анна.
— Спасибо, славная россиянка, за похвалу моему народу, — с почтением произнес Миндовг.
На паперти собора, где в этот час было пустынно, княжна остановилась и, когда на нее поднялись Петр и Настена, сказала о главном, ради чего так вдохновенно повествовала о более чем полувековом событии:
— Потому говорю: вы еще выше вознесете величие вашего города, ежели позволите нам открыть тысячелетнюю тайну и найти мощи святого Климента.
Наместник и экзарх переглянулись, вздохнули, и, похоже, Миндовг выразил общее с Петром мнение:
— Господи, бесподобная Анна, если бы ты просила за великую Русь, мы бы и слова не молвили против.
И тут вмешалась в разговор Анастасия. Она как-то вольно взяла руки Миндовга и Петра и, глядя им в глаза своими жгучими зелеными глазами, посылая на греков неведомую им мощную силу, сказала:
— Знайте же, славные византийцы, она просит для себя, только для себя. Она будущая королева государства Франции. Если мы найдем мощи святого Климента, она повезет их на свою новую родину и там явит той державе бескорыстие и милосердие нашей с вами православной веры. А те, кто с нами пришел в Корсунь, — сваты короля Генриха французского. Потому сотворим общее благое дело во имя Господа Бога нашего, во имя великой Византии и великой Руси.
Анастасия замолчала, но ни Миндовг, ни Петр не ощущали в себе желания отвести от нее глаза и освободить свои руки. Оба они смотрели на россиянку с изумлением. Над ее золотистой головой они увидели сияющий нимб. И лицо ее показалось грекам таким знакомым, таким близким, что у них перехватило от волнения дыхание. Перед ними стояла сама София Премудрость, словно сошедшая с образа корсуньского храма Святого Василия. И экзарх Петр сказал:
— Да будет по-вашему. Мы исполним волю Святой Софии, коя говорила твоими устами, блаженная Анастасия. Не так ли я выражаю наше желание, императорский наместник Миндовг?
— Да, да, я с тобой согласен, святой отец, но… у нас еще есть время подумать и посоветоваться. — Чиновник оставался чиновником даже под завораживающим взглядом «Софии Премудрости».
Анастасия не проронила ни слова в ответ, лишь опустила руку Миндовга и, по-прежнему держа за руку экзарха Петра, вошла с ним в храм. Анна и Миндовг последовали за ними. Наместник повел княжну к алтарю, и там, с правой стороны от царских врат, она увидела большую серебряную чашу с ведущими в нее ступенями. Анна спустилась к самой воде и позвала Анастасию. А когда та встала рядом, спросила:
— Настенушка, увидим ли моего деда?
Анастасия не ответила, но, склонившись к освященной воде, разгребла ее руками и привлекла Анну к себе. И они обе, припав к самой воде, увидели в глубине ее лик Владимира Святого. Он смотрел на них ясно, поощрительно. Анна и Анастасия не могли отвести от него глаз. Княжна прошептала:
— Он с нами, он благословляет нас.
Когда же лик источился, Анна и Анастасия умылись святой водой, поднялись и посмотрели в купол храма. Что они там узрели, никому не было ведомо, но княжна вышла из чаши в таком же возвышенном состоянии души, как когда-то поднялся из святой купели после крещения ее дед. Ей показалось, что она парит в воздухе, словно птица, летящая в поднебесье. К ней подошел экзарх Петр и спросил:
— Исполнилась ли твоя мечта, внучка святого Владимира?
— Истинно исполнилась, святой отец. В этом храме я вижу, как витает дух моего деда.
— Твои слова — надежда нам, священнослужителям. И об этом я скажу прихожанам в час божественной литургии.
Помолившись, Анна и Анастасия вышли из храма вместе с греками и увидели на площади сотни горожан. Они бурно приветствовали россиянок, а в центре толпы мужчины держали на руках Анастаса. Они поднесли его к паперти и поставили рядом с Анной. К ней подошел пожилой грек.
— Я был мальчиком, когда его дед, — грек показал на Анастаса, — спас Херсонес от разорения. Тогда здесь правили наместники коварного императора-самозванца Варды Фоки. — И старец поклонился. — Мы вас приветствуем, россиянки.
— Спасибо, корсунянин. Прими мой поклон как благодарность от великой Руси.
Толпа зашумела, забурлила, всем хотелось подойти к Анне и Анастасии. Но Миндовг поднял руку, и наступила тишина.
— Горожане, успокойтесь. Гости из далекой Руси пробует у нас долго. Все вы их увидите. Им же пора отдыхать с дороги. — И Миндовг повел княжну Анну и ее спутников ко дворцу.
Отдых искателей мощей святого Климента затянулся на неделю. Внешне покладистый Миндовг на самом деле был хитер и коварен, потому и достиг высокого положения на императорской службе. Ночью он тайно покинул город, и никто, кроме экзарха Петра, не знал, куда исчез наместник. А тот отплыл на легкой скидии в таврическую Сугдею, где в это время пребывал большой императорский вельможа. Сгоряча Миндовг допустил, как показалось ему, роковую ошибку, дав согласие на поиски мощей, и теперь спешил исправить ее, потому как боялся поступиться интересами империи.
Вельможа Амфилогий строил себе дворец близ горы Медвежья Голова, потому и приплыл из Константинополя посмотреть, как идут работы. Умудренный опытом государственной службы, Амфилогий был не менее хитер, чем Миндовг. И сказал он наместнику Херсонеса вразумительно, что поиски святыx мощей ущерба империи не принесут. К тому же им, грекам, останки римлянина славы не прибавят, если будут лежать втуне. А вот когда найдут их галлы или россы, не важно кто, честь достанется Византии, рассудил вельможа и именем императора Константина Мономаха разрешил поиски.
— Пусть они потрудятся во имя нашей великой Византии. А там уже дело за тобой, разумный Миндовг, — заключил Амфилогий.
— Я свято помню одно: честь Византии превыше всего. И я сохраню ее и приумножу, — в порыве благодарности произнес Миндовг перед расставанием с важным вельможей.
Миндовг возвращался в Херсонес, окрыленный мыслью послужить великой империи всеми своими силами. То, что честь должна достаться Византии, он понял по-своему. Но об этом послы Франции и Анна узнают значительно позже, когда свершится знаменательное событие.
Вернувшись в Корсунь опять-таки ночью, Миндовг пригласил гостей на завтрак и сделал им приятное сообщение:
— Словом и волею императора великой Византии Константина Мономаха мы позволяем вам начать поиски мощей святого Климента. Наш божественный император всегда великодушен и добр к дерзающим во благо веры.
Удивлению гостей не было предела. Никто из них не понимал, как Миндовгу удалось получить благословение императора. Лучше всех состояние французов передало лицо каноника-канцлера Анри д’Итсона: оно светилось от радости. Миндовг продолжал:
— Мы разрешаем вам позвать на помощь горожан, кои проявят добрую волю и коих вы должны вознаградить за труд. Пусть и ваши воины ищут останки, но введите в город не больше сотни. Вы не должны чинить ни городу, ни горожанам никакого ущерба. За всякий ущерб будете платить пени в городскую казну. А если преступите наши законы, станете платить штраф или же вас сурово накажут.
Княжна переводила французам речь Миндовга, и они согласно кивали. Однако на последних словах Миндовга Анна споткнулась. Она не хотела доносить их до послов, но Миндовг потребовал:
— Переведи и это. Честь и порядок превыше всего.
— Хорошо, — согласилась Анна. И обратилась к послам: — Наместник сказал, что за всякое нарушение законов империи виновные будут строго наказаны. И еще. — Это Анна добавила уже от себя, помня ранее сказанное Миндовгом: — Вы должны запомнить, что ежели мощи будут найдены, то владелицей их будет определена княжна Анна, внучка святого Владимира, принявшего крещение в Херсонесе. — И Анна повернулась к Миндовгу: — Так ли я донесла твою мысль, славный наместник Миндовг?
— Да, у нас с экзархом нет возражений против сказанного тобой. Мы так ранее решили, — объявил наместник.
Французы были озадачены заявлением Миндовга. Их не испугало предупреждение о суровом наказании, но привело в недоумение последнее. «Что будет, ежели княжна Анна откажется стать супругой короля Франции?» — подумал епископ Готье. Он поделился своими опасениями с Бержероном. Но Пьер не разделил их:
— Анна не изменит данному слову, Ярослав Мудрый — тоже. Потому выразим Миндовгу и Анне согласие во всем, — сказал соотечественникам Пьер Бержерон.
В Корсуни все пришло в движение. Анастас привел в город сотню своих воинов. Экзарх Петр собрал на площади горожан и призвал их оказать помощь россиянам и французам. Он же пригласил на совет старейших корсунян и спросил их:
— Есть ли в вашей памяти предания старины о кончине святого Климента? Случилось это десять веков назад.
Старцы молчали, разводя руками. Никому из них не было дано владеть легендами тысячелетнего прошлого. И никто из них не высказал предположений, где вести поиски, все старцы помнили события сорокалетней давности, когда в Херсонес пришли морем римляне и тоже искали мощи святого Климента. Однако об этом помнил и сам экзарх Петр. Он с сожалением заметил:
— То были гулящие люди, они больше думали о питии вин и увеселении плоти. Они даже в древние хроники не заглянули. А в них могли быть ответы на их вопросы.
Старцы согласились с экзархом, и один из них, более крепкий духом и телом, сказал:
— Так все и было, владыка: вольничали не в меру.
А княжна Анна, выслушав экзарха, ухватилась за его последние слова и попросила:
— Святой отец, допустите меня и Анастасию к хроникам. Мы способны их прочитать.
— Я готов исполнить твою просьбу, дочь моя. И сегодня священник отведет вас в хранилище. Прошу об одном: не делайте списков без моего ведома.
— Мы постараемся все запомнить, — улыбнувшись, молвила Анастасия.
— Тебе это посильно, дочь моя, — ответил экзарх Петр.
И спустя какой-то час Анну и Анастасию привели в один из приделов храма Святого Василия, и хранитель древних хроник положил перед ними на стол первый рукописный фолиант. Он достал из кармана рясы льняную тряпицу и протер его от пыли.
— Она копилась на нем веками, — заметил хранитель. — Дай-то Бог, чтобы вы нашли в нем то, что ищете.
Анна и Анастасия с волнением прикоснулись к древней рукописи в богатом кожаном переплете и открыли ее в надежде найти какие-либо следы событий далекого прошлого.
— Не надо только торопиться, — проговорила Анастасия.
— И нужно быть внимательными, — поддержала товарку Анна.
Но каково же было разочарование россиянок, когда они установили, что хроники начинались лишь с времен императора Константина Великого! И первая запись была обозначена 312 годом от Рождества Христова, более чем за два века после гибели папы римского Климента. И никаких упоминаний о событиях до этого года в летописи не оказалось. Лишь двумя строчками было сказано, что до четвертого столетия на Таврическом полуострове существовало царство язычников. Однако все, что было написано на пожелтевших пергаментах о четвертом веке, давало повод для размышлений. Шло время царствования Константина Великого, и повествование в хрониках об этом достойном человеке доказывало, что мощи святого Климента надо искать. Причина одна: между первыми христианами и язычниками два века длилась постоянная борьба, и можно было сказать, что она была для верующих в Христа успешной. Ведь сам Константин Великий отошел от язычества и принял христианство в зрелом возрасте. И если мощи Климента будут найдены, то сие еще более вознесет Константина и убедит человечество в том, что подвижники не напрасно добивались торжества христианской веры.
«В начале 313 года, — читала Анна, — в Медиолане появился манифест императора Константина, святого и равноапостольного, дозволяющий свободное исповедование веры и, в частности, разрешающий свободный переход в христианство всякому желающему». Анна порадовалась этой находке.
— Читай-ка, Настена. Ведь это ниточка, за кою можно ухватиться и прийти к желанной цели, — горячо сказала княжна.
Теперь она была убеждена в богоугодности поисков.
Однако ответа на вопрос, где искать святые мощи, Анна и Анастасия не нашли. Тысячелетняя толща минувшего похоронила всякие следы событий той поры. И оставалось только уповать на Божью милость и на знамение Божье.
— Ой, голубушка, ступили мы на стезю, ведущую в лабиринт. Выйдем ли из него, — посетовала Анастасия.
— Но нам не дано иного. Отступать некуда, поиски уже начались, — заметила Анна, — и нам пора присоединяться к прочим. А в хрониках, мне кажется, мы не найдем ничего более важного, чем нашли.
Поиски мощей и правда начались. Вооруженные молитвой и упованием, сто ратников и более сотни горожан приступили к дотошному обыскиванию всех доступных и недоступных тайных мест в городе. Были обследованы оба храма и подвалы под ними. Все подвалы древних зданий в крепости тоже не миновали тщательного обследования. Два дня ушло на изучение крепостных стен и выработок близ них в поисках захоронений. Наконец ушла неделя на поиски таинственного захоронения в подземельях, словно ветви дерева метавшихся под городом. Людей там на каждом шагу поджидала опасность: могла обрушиться кровля или случиться завал. Но воины и горожане вели себя мужественно и осторожно, страхуя друг друга. Вооруженные мотыгами и заступами, они с факелами день за днем обследовали каждый уголок бесчисленных пещер-выработок, сотни сажен проходов и лазов. Епископ Готье и каноник Анри днями не уходили с площади, все ждали, что вот-вот откуда-нибудь им принесут благую весть. Они возносили молитвы к Богу, просили его о милости. Но их ожидания оставались тщетными. По вечерам за ужином все сидели молчаливые и не поднимали глаз друг на друга. Наконец Бержерон высказал предположение, что язычники той далекой поры сожгли труп убитого ими Климента.
— А мы вот уже две недели бьемся впустую, как рыба об лед. Зачем? И нам остается сожалеть, что мы потерпели неудачу, как терпели те, кто приходил на поиски до нас. А они, пожалуй, искали упорнее, чем мы, ибо это были сами римляне.
У экзарха Петра нашлось возражение Бержерону:
— Должен вас уверить, что язычники той поры предавали сожжению тела только достойных величия и славы героев. Это был священный ритуал во благо богов. Прочих же выбрасывали на съедение мерзким животным. Вероятным может быть то, что, сочтя Климента своим врагом, язычники так и поступили с ним. А по-иному и не могло быть.
— И что же вытекает из сказанного? — спросила княжна Анна.
За экзарха Петра ответил наместник Миндовг:
— Вытекает из сказанного одно: пора прекращать поиски. Мы отрываем горожан от дела, а они должны работать во благо державы.
— Выходит, мы должны уехать ни с чем? Но того не должно быть, — возразил граф Госселен. — Нам пора выйти за городские стены и продолжать поиски там. Может быть, Климент был убит язычниками в поле.
— Нам нужно обследовать все захоронения, все кладбища, — добавил свое барон Карл Норберт.
— Конечно, вы там найдете много останков, но не мощи святого, а прах тысяч воинов, кои пали под стенами крепости. Там будут и кости россов, которые много раз пытались взять приступом Херсонес, — пояснил Миндовг.
Анна и Анастасия не вмешивались в острый разговор мужчин. После трапезы они ушли в свой покой и продолжали молчать. Однако думали они об одном — о том, где и как продолжать поиски. И первой нарушила молчание Анастасия. Она стояла у окна, смотрела в темноту ранней ночи и размышляла вслух:
— Мы ищем мощи там, где их нет и не может быть. Нам нужно заглянуть в пласты тысячелетней старины. Однако на это уйдет много времени и сил.
Анна хотела спросить: «И куда же ты думаешь направить поиски?» — но промолчала. Однако Анастасия дала на этот невысказанный вопрос ответ.
— В ту далекую пору, — продолжала она, — все случилось на главной площади, что перед нами. Климент созвал на нее язычников и с какого-нибудь возвышения, может быть с капища языческих богов, призывал их к новой вере. Они не слушали его, ярились. Климент выходил из себя, был гневен и зол, видя тщету своих усилий. Жрецы язычников увидели в пришлом злого духа и призывали огнищан убить его. Над Корсунем стояла полуденная жара, она мутила разум язычников. Перед ними был уже не простой смертный, а божество зла и смерти — Тартар. Он отнял у матерей молоко, и их дети умирали с голоду. Он наслал на них беспощадное солнце, лишил прохлады и воды. Она иссякла во всех колодцах, она не сбегала ручьями с гор, не лилась с неба из благородных туч. Он, коварный и жестокий Тартар, лишил их жизненной силы, дерзнул сжечь в пламени жажды. И когда жрецы вновь вознесли клич, призывая язычников убить Тартара, молодые воины подняли копья и бросились на исчадие зла. Климент побежал от них, но разъяренные воины настигли его, пронзили копьями, подняли над площадью, с криками: «Смерть ему! Смерть!» — подбежали к иссохшему колодцу и бросили в него труп коварного «Тартара».
Анастасия замолчала. Но она еще видела беснующуюся толпу на площади и то, как сотни язычников хватали камни, выворачивали их из-под ног и бросали, бросали в колодец. И она слышала, как трубно гудело сухое чрево прорвы. Забросав колодец, язычники принялись неистово плясать на нем. И вскоре от колодца не осталось даже следа. Она подошла поближе к княжне.
Анна, которая стояла у соседнего окна, отозвалась, словно угадала, о чем думала и что видела перед своим мысленным взором Анастасия:
— Но в преданиях о дедушке и его походе в Корсунь сказано, что в городе не было колодцев.
— И мне Анастас о том же говорил, — согласилась Анастасия. — Он услышал сие здесь от родственников своего деда. Но, может быть, тысячу лет назад в городе были колодцы. Ведь водоводы сооружены лишь четыре столетия назад, как утверждал экзарх.
— Но ты забыла, что под городом катакомбы. Откуда же быть в колодцах воде? И по всему выходит, что надежды наши и потуги тщетны. И я готова согласиться с Бержероном и Миндовгом и прекратить поиски, если бы не жажда отцов церкви обрести мощи святого.
Анастасия не отозвалась на слова Анны, лишь сказала:
— Идем спать. Утро вечера мудренее.
А на другой день ранним утром, когда все еще спали и никто не собирался заниматься поисками мощей, Анастасия пришла в казарму, где стояла сотня Анастаса, и позвала его на пустынный двор. Он обнял семеюшку, поцеловал ее и спросил:
— Чем ты озабочена, неугомонная?
— Проводи меня в подземелья.
— Надолго?
— Не ведаю. Может быть, на весь день или больше. Потому запасись всем, что нужно, и брашна немного возьми.
— Ладно. Вот только десятских уведомлю и справу нужную найду. Не знаю, остались ли у нас витени[412]. — И Анастас убежал.
Вернулся он быстро. Анастасия порадовалась его ловкости. На поясе у него вместе с мечом висели пять витеней и веревка. За спиной покоилась торба, набитая неведомо чем.
— Вот я и готов.
— Истинно соколом слетал, — отозвалась с улыбкой Анастасия.
Вход в подземелье находился близ Иаковлевской церкви в старом каменном сарае. Вниз вела лестница из дубовых плах. Она прерывалась на широкой площадке. Глубже, сажен на десять, уходила другая лестница, вырубленная в скальном грунте. Под светом факела здесь открылась большая пещера. Сказывали корсуняне, что лет сто назад в ней держали рабов и они ковали здесь мечи, копья, наконечники для стрел. О том говорили тяжелая наковальня на дубовом кряже и остатки очага у стены. Миновав эту пещеру, Анастас и Анастасия вошли в подземный ход, ведущий в сторону Иаковлевской церкви. В конце хода они вновь вошли в пещеру. Она была меньше первой, и лестница из нее вела наверх.
Анастасия заметила эту особенность, спросила Анастаса:
— Почему устроен такой перенос лестниц: вниз и вверх?
— Того пока не ведаю. Но мы с тобой найдем отгадку, — ответил Анастас. — За тем и пришли.
Подземный ход, в который вошли искатели, как показалось им, был проложен полукружьями, и, когда прерывалось одно полукружье, они попадали в малую пещеру, а из нее спускались вниз или поднимались наверх. Анастасия была поражена.
— В чем тут смысл, любый? Я совсем запуталась. Вот уже четвертый раз мы то поднимаемся, то опускаемся. И смотри, смотри, мы же были в этой пещере! Мы прошли по кругу. Но ради чего?
— Прости, я тоже ничего не понимаю.
— Идем еще раз и попытаемся отгадать эту загадку.
И они отправились по второму разу. В пути они заметили, что из пещер и переходов нигде не было входа внутрь круга, лишь наружу. «Но почему? — гадали Анастасия и Анастас. — И зачем несколько пещер и переходов замыкает некий огромный столб? Да и столб ли это? Может быть, в нем тоже есть пещеры и в них тысячелетия не ступала нога человека?» От догадки Анастасию зазнобило. Она прижалась к Анастасу. Он почувствовал, как она дрожит.
— Тебя лихорадит. Может, уйдем? Ведь впустую бродим, — сказал он.
— Нет, нет, нам уходить нельзя, — возразила Анастасия. — Поиски только начинаются. Если мы осмотрим шаг за шагом вот эту стену, то найдем ниточку… — И Анастасия прикоснулась к внутренней стене.
— Но где искать ниточку?
— Господи, Анастас, — рассердилась Анастасия, — тут должен быть вход. Поди, он замурован, и нам нужно его найти. Иди за мной и ощупывай стену. Ищи шов. Где-то должен быть заделан проем.
— Ладно. лапушка, я буду терпелив, как и ты.
Они потеряли счет времени и, освещая камень факелом, двигались вдоль стены, словно улитки, придавая особую цену каждой трещине, каждому выступу. У них сгорели все пять факелов, и Анастас был вынужден подниматься, а Анастасия сидела в полной тьме, боролась со страхом и ждала. Хорошо, что Анастас принес в торбе полукафтан, Анастасию донимал холод, и было чем заняться: она жевала сушеные абрикосы, о коих тоже позаботился Анастас. Им оставалось пройти один переход и одну пещеру, и Анастасия предчувствовала, что на оставшемся пути их ждет удача. О, как она была нужна!
И когда Анастас пришел с зажженным факелом, они и десяти шагов не сделали по проходу, как под рукой у Анастаса показалось нечто похожее на шов. Он позвал Анастасию:
— Любушка, иди скорей ко мне. Смотри…
Анастасия провела рукой по шву вверх, на уровне головы он закруглялся и сбегал вниз. От волнения она лишь прошептала:
— Здесь, здесь…
Анастас отдал факел Анастасии, достал меч и, тронув острием шов, сильно нажал. Посыпалось нечто серое, податливое. Анастасу сил было не занимать, он взялся расчищать шов со старанием и вскоре вытащил первый камень, потом второй, третий. И наконец расчистился узкий ход.
— Господи, мы нашли, что искали! — воскликнула Анастасия. — Ведь проход замурован не случайно.
— Вовсе не случайно, — отозвался Анастас. — Ну, я пошел.
Он взял у Анастасии факел и боком полез в узкий проход. Анастасия шла следом, держась за пояс Анастаса. Они сделали шагов тридцать и очутились в большой и высокой пещере. Она показалась им загадочной. В полукружии стены факел осветил огромную каменную чашу. Поднявшись по выступам, Анастас заглянул в нее.
— Похоже, что здесь хранили воду, — сказал он.
Анастасия поднялась к Анастасу, осмотрела чашу и согласилась:
— Конечно. Видишь, на дне белый песок. Но где же водосток? Все ровно, гладко.
— Он должен быть. А иначе какой смысл в чаше?
Каменная чаша была в два человеческих роста глубиной и сажени три в поперечнике, как сочла Анастасия, с гладкими стенами без единой трещины. Одну сторону чаши полукружьем занимала гранитная стена. Она была слабо освещена факелом. Анастас поднял его, и свет упал не нее.
— Тот водосток должен быть на той стороне, — сказал Анастас.
— Наверное, вода оттуда как-то стекала. Надо искать замурованное гнездо, — отозвалась Анастасия.
Анастас подтянулся еще выше, вытянул руку с факелом и вдруг заметил в стене выше чаши два выступающих камня, образующие как бы лоток для стока воды.
— Смотри, Настена, там желоб! — крикнул он.
— Да, да, там желоб, — присмотревшись, ответила Анастасия. — Но отверстия-то нет. Ах, как бы достать до него и осмотреть!
Но дотянуться до желоба было невозможно. Он находился больше чем в сажени от края чаши. Однако было заметно, что водосток замурован. Анастасия почувствовала волнение и слабость в ногах. Она поняла, что стоит на пороге открытия некоей тайны. Спустилась на пол пещеры. Ей надо было сосредоточиться и подумать, с какого конца взяться за разгадку тайны. Пока Анастасии было ясно одно: в пещере им делать больше нечего. Разгадка там, наверху. Она позвала Анастаса:
— Идем отсюда, любый. Мы ухватились за ниточку, и она ведет нас на вольный воздух.
— Я тебе верю, — отозвался Анастас.
Было далеко за полдень, когда они покинули подземелье. Но ноябрьское солнце, еще щедро излучавшее тепло, ослепило их. Они долго стояли под навесом, пока глаза не привыкли к яркому свету. Потом вышли на площадь, где царило большое оживление. Звонили колокола, в храмах начиналось богослужение. Перед тем как отправить мужа в казарму, Анастасия сказала:
— Как будет смеркаться, приходи к Иаковлевскому храму.
— Приду, — ответил Анастас.
Он знал, зачем звала его Анастасия: каждый день в эти часы они где-нибудь уединялись, дабы насладиться лаской, нежностью, близостью, ежели удавалось спрятаться от людских глаз. Он обнял ее и поцеловал.
— Но я вижу, что ты устала. Может, сегодня обойдемся без встречи?
— Нет, нет, обязательно приходи. Я поведаю тебе очень важное.
Лишь только Анастас ушел, Анастасия спряталась в тени акации и попыталась представить себе, что было на месте храма тысячу лет назад. Толща времени лежала огромная, но взор ясновидицы пробился сквозь нее. И на месте храма, стоявшего на возвышении, она увидела капище языческих богов. Их было семь, грубых каменных изваяний, олицетворяющих силы добра и зла. А пред ними высился каменный алтарь, перед коим стояла каменная же чаша, где пылал огонь. За капищем Анастасия увидела некое строение из камней без крыши. Площадь, выложенная плитами известняка, сбегала к тому строению покато. Анастасию мучила жажда, она молила о дожде, и он пошел. Потоки его стекали к каменному строению, исчезали под ним в оконцах. Анастасия подбежала к строению. Но, уходя от акации, она покидала и прошлое: исчезло капище, а на его месте возвысился храм, пропало малое строение, а вокруг того места раскинулось городское кладбище. Однако Анастасия нашла остатки древнего строения. Там, где когда-то возвышались каменные стены, на земле квадратом лежали замшелые валуны. В квадрате рос большой куст терновника, и на его ветвях было множество фиолетовых, уже сморщившихся от усыхания плодов. Анастасия сорвала несколько штук, опустилась на камень и обглодала плоды до косточек. Они были терпкие и сладкие. Мелькнула невольная мысль: «Я прикоснулась к плоти святого Климента». И в этот миг какая-то сила подняла ее на ноги, увлекла с кладбища, от храма, с площади и привела во дворец. И только там, поднимаясь по лестнице, она подумала, что ей немедленно нужно увидеть княжну Анну. Войдя в ее покой, она обрадовалась, что Анна здесь.
— Слава Богу, что ты на месте, — сказала Анастасия.
— А вот я тебя целый день не видела. Где ты пропадала?
— Это не важно. Идем скорее в Иаковлевский храм.
— Зачем?
— Пока не знаю. Идем же, идем, — торопила Анастасия Анну. — Там все и узнаем.
— Хорошо, я готова идти.
Анна закрыла греческую книгу, накинула голубую шерстяную мантию и поспешила за Анастасией.
— Не беги же, Настена, я за тобой не угонюсь.
— Матушка-княжна, соберись с духом! — крикнула Анастасия, не сбавляя шаг.
Анна вынуждена была бежать и поверила, что это необходимо. Им встретился Бержерон, спросил, куда они бегут, но женщины отмахнулись от него и пересекли площадь. По пути к храму Анастасия сказала:
— Сейчас ты попросишь у протоиерея серебряный таз и кувшин с освященной водой. Ежели спросит зачем, скажешь, что для омовения.
— Господи, какое омовение?! — недоумевая, спросила Анна.
— Придумай что хочешь, — отмахнулась Анастасия.
В храме Анна нашла священника и попросила у него все, что нужно было ее товарке. Он, не расспрашивая, принес все, в чем нуждалась княжна, и даже вызвался отнести кувшин с водой. Анна отказалась от помощи, поблагодарила и покинула храм. Анастасия ждала Анну с нетерпением, она была возбуждена, глаза у нее сверкали.
Взяв у княжны таз и кувшин, Анастасия побежала на кладбище. Анна поняла, что на нее снизошло Провидение, и, не спрашивая больше ни о чем, поспешила следом. На кладбище Анастасия переступила через древние развалины, поставила таз глубоко под куст терновника, вылила из кувшина воду и, взяв Анну за руку, потянула ее под колючие ветви. Они царапали княжну, но она мужественно терпела. Опустившись на колени, Анастасия привлекла к себе Анну, склонилась над тазом, легким движением рук по воде «раскрыла окно» за тысячелетие. Она всматривалась в бездну долго, и Анна заметила, что лицо Анастасии с каждым мгновением становится все бледнее, а зеленые глаза испускают лучи. Анна знала такое состояние ясновидицы. И когда Анастасия взяла княжну за плечо, приблизила к себе, велела склониться над тазом, Анна увидела то, что они тщетно искали две недели.
— Настена, родимая, свершилось, — прошептала княжна.
— Тому воля Провидения, — ответила Анастасия.
Перед ними в воде разверзлась толща камней, и там, казалось, на недосягаемой глубине Анастасия и Анна увидели очертания распростертого тела и яркое пятно светящегося креста на груди.
— Чудо! Истинное чудо! — прошептала Анна.
В этот миг за спинами женщин послышались шаги. Анастасия в мгновение ока опрокинула таз с водой, выбралась из-под куста и поднялась навстречу идущему. Анна тоже встала. К ним приближался Бержерон.
— Ты зачем следил за нами, сочинитель? — гневно спросила Анна.
— Нет, нет, я не по своей воле, княжна Ярославна. Меня прислал Миндовг. Там что-то случилось, — скороговоркой выложил Бержерон.
— Но что там могло случиться?
— Не знаю. Но наместник гневен. Таким я его ни разу не видел.
Анна посмотрела на Анастасию, и та сказала:
— Иди, матушка-княжна. Да будь стойкой: правда за тобой.
— Спасибо, голубушка. — Анна благодарно кивнула и пошла следом за Бержероном.
Площадь была почти пустынна. Анна и Бержерон вышли на нее и увидели на крыльце дворца Миндовга, а перед ним крестьянку и крестьянина. Женщина плакала, а пожилой грек что-то требовал от наместника. Когда Анна и Бержерон подошли, Миндовг сказал крестьянину:
— Вот госпожа тех насильников. С нее и спросите.
— О каких насильниках ты говоришь, правитель Миндовг? — осведомилась Анна.
— Они тебе скажут, россиянка, — ответил Миндовг.
Пожилой грек, смуглолицый, худощавый, с черной бородой, смотрел на Анну с ненавистью, но молчал. И Анна спросила:
— Кто тебя обидел, византиец?
— Твои воины. — Грек вытянул сильную руку с заскорузлыми пальцами и чуть не ткнул Анну в грудь. — Они обесчестили моих дочерей!
— Я накажу их, — сказала Анна. — Ты только укажи мне этих воинов.
— Они заслужили смерти! — крикнул грек. — Вот моя жена, и она укажет тех насильников.
— Если заслужили, если они и впрямь насильники, то за честь ваших дочерей мы накажем их лишением живота, — приняла вызов Анна. — Но ты приведи сюда дочерей, и мы спросим их, в чем вина моих воинов. Не так ли я говорю, наместник императора Миндовг?
— Ты говоришь справедливо, княжна Анна. Но и я скажу справедливо: твои воины стали вольничать. Они разгуливают по селениям и смущают девиц и вдовых женщин. Потому вам пора уходить с нашей земли. И не позже как завтра вы должны покинуть Херсонес и Таврию, не то прольется кровь.
Это заявление наместника озадачило Анну. Она задумалась и поняла, что, доведись императорскому чиновнику узнать о том, что они нашли мощи, он запретит их добыть и увезти. Тому надо как угодно воспротивиться, и Анна миролюбиво произнесла:
— Не сердись на нас, славный Миндовг, наместник великого императора и властитель Тавриды. Мы не принесем больше ущерба твоим подданным и твоей земле. А если принесем, то оплатим сполна. Поверь моему слову. А день отъезда мы обговорим вечером.
— Хорошо, — согласился Миндовг и вновь обратился к крестьянину: — Скажу еще раз: требуй ответа с нее, веди сюда обиженных дочерей. — С тем и ушел во дворец.
В эти минуты Анна увидела, как через площадь бежал Анастас. Он остановился шагах в десяти и позвал Анну:
— Матушка-княжна, можно тебя?
— Что случилось? — спросила Анна, подойдя к Анастасу.
— Из дружины прибежали два воина. Просят защиты. Они ни в чем не виновны, слово воина.
— А они, — Анна кивнула на крестьян, — добиваются их смерти. Вот что: иди с крестьянами в селение и приведи вместе с ними их дочерей. Тогда и узнаем правду.
— Исполню, матушка-княжна, — ответил Анастас.
Анна вернулась к крестьянам, сказала им:
— Ваши обидчики в Корсуни. Мой воевода пойдет с вами, и вы вернетесь сюда с девицами. Да время не тратьте, нам некогда ждать. — И Анна с Бержероном тоже ушли во дворец.
Миндовг ждал Анну у окна большого зала. Он произнес:
— Княжна Анна, собери своих спутников сей же час. Я объявлю вам волю от имени императора.
— Славный наместник Миндовг, ныне император милосерден к русичам. Потому не спешите. Сегодня мы уладим мир с вашими подданными, и я вознагражу их за ущерб чести. Нам нужна еще одна неделя на поиски мощей. И тогда у нас не будет на тебя обид.
Анна смотрела на Миндовга пристально. Она не хотела, чтобы он запретил поиски. И она уже знала, что, когда мощи будут найдены, ей придется прибегнуть к силе, чтобы взять их. Может ли Миндовг помешать ей, ежели у нее в седлах две тысячи воинов против отряда воинов-земледельдев?
Миндовг тоже все взвешивал и, видя перед собой решительную, умную женщину, подумал, что если он поведет себя слишком недружелюбно, то многое потеряет. Кроме того, Миндовгу не хотелось обидеть прекрасную россиянку, от которой исходило некое благодатное тепло, и сделать своим недругом самого Ярослава Мудрого. Знал же он, что тому ничего не стоит привести в Тавриду пятнадцать-двадцать тысяч воинов и покорить ее. И наместник миролюбиво сказал:
— Хорошо, еще неделю я буду терпелив. Но спокойствие в Херсонесе теперь зависит только от тебя, княжна Анна. Потому своих воинов возьми в узду и не давай им вольничать.
— Никто из моих людей не принесет вам больше огорчений, славный Миндовг. И спасибо за доброту и отзывчивость.
Так все и было. На исходе дня Анастас вернулся в Корсунь, с ним пришли родители девиц и сами они, две очень милые семнадцатилетние сестры-близнецы. Их сопровождали два крепких молодых грека. Но они держались в стороне, и их вид показывал, что парни больше обижены на девиц, нежели на россов. Анастасия, присмотревшись к ним, сказала Анне:
— Ты, княжна-матушка, не слушай родительских оговоров. Виновны вон те женихи. — И Анастасия кивнула на молодых греков.
— Только справедливость положит конец распре, — ответила Анна.
На площади собралось много горожан, пришли священнослужители и сам экзарх Петр. Рядом с Анной, не отходя от нее ни на шаг, стояли Анастас и Анастасия. Вместе они подошли к юным гречанкам, и Анна спросила их, прикоснувшись к плечу каждой:
— Так ли, славные сестрицы, что вас обидели вон те русичи-воины?
Услышав родную речь от незнакомой принцессы, девицы Хриса и Фотина удивились, но под пристальным взглядом россиянки смущенно опустили головы и покраснели.
— Говорите, не бойтесь, — настаивала Анна.
И одна из сестер, которую звали Фотина, подняла голову и тихо ответила:
— Они нас не обижали. Тарас и Мирон ласковые. А обидели нас вон те, из наших. Они нам противны.
— И что же вы хотите? — продолжала расспрашивать Анна. — Чтобы я наказала воинов и отрубила им головы?
— Нет, нет, не наказывайте их! — в страхе закричали сестры. — Они ни в чем не виновны.
— А за себя вы не боитесь? Ведь родители желают вам блага.
— Не будет нам без Мирона и Тараса благой жизни. Съедят нас, — ответила с горечью Хриса.
— Что ж, сейчас Мирона и Тараса приведут на площадь, и вы скажете родителям свое желание. Знайте одно: ежели они вам любы, я зову вас на Русь. И там будет ваша свадьба.
Гречанки заулыбались, повеселели, на родителей посмотрели без страха, и бойкая Фотина ответила Анне:
— Мы пойдем за Мироном и Тарасом на Русь. То всем нам во благо.
Миндовг наблюдал за происходящим на площади из дворца, и, когда сестры улыбнулись, он понял, что Анна победила, и теперь уже окончательно сделал вывод, что придется позволить продолжать поиски мощей.
Вскоре на площади все мирно завершилось. Увидев Мирона и Тараса, которых вели под стражей, сестры ринулись к ним. Толпа уступила девицам дорогу, стражники — тоже, и Хриса и Фотина угодили в объятия молодых ратников. Анна подошла к родителям сестер.
— Нужно ли кого наказывать? — спросила она. Мать с отцом промолчали. — Хотите ли, чтобы мои воины обвенчались с вашими дочерями в храме Святого Василия? Выкуп — за мной, свадьба — тоже.
И тогда сказал свое слово отец:
— Жена, мы не будем беднее, ежели у нас из девяти дочерей останется семь?!
— Что уж, отец, мы будем богаче. Как выйдут старшие замуж, так у нас появятся два зятя, — ответила супруга и поклонилась Анне. — Мы благословляем Хрису и Фотину.
— Вот и благословляйте принародно, — согласилась Анна и позвала молодых: — Идите сюда, грешники! — Подошли все четверо. — На колени! — повелела Анна.
Венчание Христины-Златой и Тараса, Фотины-Светлой и Мирона состоялось в храме Святого Василия в тот же день. А вечером на площади при свете факелов Анна устроила угощение для горожан и крестьян селения Христы и Фотины.
Все пили вино, веселились до полуночи, а потом провожали молодоженов в поставленные близ казармы шатры.
На другой день утром у Анны и Анастасии была короткая беседа.
— Скажи, любезная Настена, что нам делать дальше? — спросила княжна. — Может, рассказать обо всем Миндовгу?
— Ни слова Миндовгу. Он хитер и приставит к делу своих людей, а мы останемся ни с чем.
— И как же тогда быть?
— Надо вскрывать колодец так, как будто мы идем в никуда.
— А нужно ли сказать грекам о том, что ведомо нам?
— Тоже не надо, матушка-княжна. Мы с тобой не святые и могли ошибиться. Вот вскроем колодец и тогда уж… А сейчас вели лучше Анастасу привести на кладбище к терновнику двадцать воинов. Туда и я иду. И чтобы у них были заступы, кирки, веревки, большая бадья. Еще деревянные стойки, ворот — все, что нужно для работы в колодцах. Скажи Анастасу — он все знает.
— И больше ничего тебе не надо? — спросила Анна.
Анастасия подумала, что хорошо бы укрыть работы от посторонних глаз, и попросила:
— Еще поставь вокруг кладбища стражей и накажи им никого не пускать… Так будет лучше.
— А если Миндовг спросит, зачем стражи?
— Скажи, что там быть опасно. Может случиться обвал.
— Он не поверит.
— Убеди. Ты ведь это можешь.
— С тобою не заскучаешь, Настена. Ладно, иду исполнять твою волю.
К полудню все, о чем просила Анастасия княжну, было исполнено. На кладбище пришли воины, и закипела работа. Им пришлось снять полсажени мягкого грунта, пока добрались до горловины колодца. И здесь были обнаружены четыре каменных лотка для водостока. Зачем они здесь были положены, Анастасия знала: по ним в колодец стекала с площади дождевая вода. Под мягким грунтом начинался в скальной породе колодец. Он был забросан камнями. Двадцать воинов, сменяя друг друга, спускались в колодец, укладывали камни в бадью и воротом поднимали ее вверх. Работали молча, сосредоточенно. До темноты прошли около трех сажен ствола. На ночь Анастас выставил у колодца пост, и вокруг кладбища продолжали стоять воины. С рассветом вновь закипела работа. Анна не приходила на кладбище. О том, как идут дела, она узнавала от Анастасии. К середине третьего дня воины расчистили двадцать две сажени колодца. По расчетам Анастасии, был уже близок выход в подземный водоем. Но пока никаких признаков того, что искали, не было. Из ствола поднимали лишь ровные тесаные камни. Присматриваясь к ним, Анастасия догадалась, что они были взяты из стен какого-то строения, потому что на некоторых камнях остались следы раствора.
Воины, выбираясь из колодца на отдых, говорили, что видят звезды и над ними черное небо. Третий день уже был на исходе, когда вдруг из колодца вырвался и оборвался отчаянный крик. И заскрипел ворот, ратники торопливо поднимали бадью. Воин, успевший забраться в нее, казалось, был без признаков жизни. Его вытащили из бадьи, положили на траву. Кто-то принес воды и плеснул ему в лицо. Ратник глубоко вздохнул и открыл глаза, оглядел товарищей и выдохнул:
— Слава Богу, жив!
— Что с тобой? — спросила Анастасия.
— Вонь, злая вонь, — ответил он тихо. А передохнув, продолжал: — Бадья еще спускалась вниз, как я увидел словно живую воронку на воде. В нее осыпался песок, но, похоже, булькало, и я почувствовал вонь. Голова закружилась, я успел положить в бадью лишь два камня и подумал, что пора убираться. Я влез в бадью, крикнул и больше ничего не помню. Спасибо братцам, спасли.
Вместо огорчения Анастасия испытала радость: она близка к цели. Но, посмотрев на воинов, поняла, что никто из них не отважится первым спуститься после случившегося. И, словно в подтверждение этой мысли, к ней подошел Анастас:
— Настена, как работать дальше? Спускаться туда опасно. Эта вонь заполонит весь колодец. Мы погубим воинов.
— Нет, не погубим. — Анастасия соображала быстро. — Зажгите факел и опустите его в колодец. Тление выгорит.
— Неужели все так просто? — удивился Анастас.
— Да, да, и не возражай, славный.
Анастас распорядился принести витень. Его привязали к палке, которую закрепили на конце веревки, зажгли и опустили в колодец. Витень горел ровно, но у самого дна огонь начал тускнеть, а потом вдруг вспыхнул с новой силой, засветился ярко. Тому способствовал газ тления. Но вот он выгорел, и факел снова стал тускнеть.
— Поднимите витень, — велела Анастасия. Когда же бадья была наверху, она взялась за ее край и попросила: — Помогите мне забраться в нее. Я посмотрю, что там.
— Только этого и не хватало, — возразил Анастас.
Он легко отстранил Анастасию, забрался в бадью и дал знак опускать его в колодец.
— Берегись, любый. Два камня в бадью и сам туда же, — успела сказать Анастасия.
— Так и будет, — ответил Анастас.
Ворот заскрипел, и бадья пошла вниз. Вот и последний оборот. Потянулось томительное ожидание. Наконец Анастас дернул веревку, и его быстро подняли. В бадье лежали три камня, сам Анастас улыбался.
— Там чисто. Только запах смолы, — сказал он.
И ушел вниз следующий воин. И вновь удачный подъем. А вскоре открылось дно колодца, и воин, который складывал в бадью камни, опять всполошил своим криком всех, кто рыл наверху. Стремительно закружился ворот, четверо воинов работали слаженно. И вот уже голова воина показалась над землей. На лице у него был дикий страх.
— Чего испугался? — спросил Анастас. — Ишь лихоманка колотит!
— Там кости! — выдохнул воин. — Я как поднял камень, а под ним — череп. Ух, страсти!
Анастасия, которая стояла рядом с Анастасом, приникла к его плечу и воскликнула:
— Господи, хвала тебе, что проявил к нам милость! — И сказала Анастасу: — Любый, теперь ты сам достань последние камни и больше ничего не трогай, ни к чему не прикасайся. И к колодцу никого из чужих не подпускай. Я же иду во дворец. Княжна Анна и французы все должны увидеть воочию.
— Иди, светлая головушка. Я все исполню, как велено.
Анастасия появилась в большом зале дворца, когда Миндовг и его гости сидели за трапезой. Анна первая увидела Анастасию, подошла к ней, догадываясь по ее сияющему лицу, с какой вестью та пришла. Положив руку на плечо, спросила:
— Ты на щите?
— Да, и можешь открыться.
— Спасибо, судьбоносица. — И Анна обняла и поцеловала Анастасию.
Она вернулась к столу, села, рядом посадила Анастасию и сказала:
— Наместник великого императора, славный Миндовг, спасибо тебе за доброту и терпение, за заботу о нас. Мы завершаем пребывание в Корсуни, потому как нашли мощи святого Климента.
Эта весть, словно гром среди ясного неба, оглушила всех, кто был в зале. И ни у кого не оказалось слов, чтобы выразить удивление или спросить о чем-либо, в глубинах душ у людей еще таилось сомнение в том, что свершилось чудо. А оно было налицо. И первым обрел дар речи Миндовг:
— Я хотел бы убедиться, что сказанное есть правда. Думаю, экзарх Петр склонен к тому же.
— Это мой святой долг, — отозвался экзарх, вставая. — И я хочу убедиться, что кто-то здесь не вошел в заблуждение.
— Да, безусловно, ваше желание идет от законов церкви. И мы готовы его исполнить. Ибо вам утверждать истину. — Анна встала, взяла Анастасию за руку. — Все идите за нами. — И покинула зал.
Однако в чудо пока еще никто не верил, и трапезники покидали стол с обильными яствами неохотно. Когда же все вышли из дворца и увидели, что Анна и Анастасия убегают к кладбищу, греки и французы ускорили шаг и кое-кто даже побежал трусцой.
«Все позади, все позади!» — монотонно проплывали эти два слова в полудремной голове княжны Анны. Вкупе с этими словами стучали колеса о мерзлую землю. Анна лежала в печенежской кибитке под медвежьим пологом, и рядом с нею сладко спала Анастасия. Впереди и позади кибитки цокали сотни конских копыт, а за оконцем проплывала пустынная и голая степь. Анна, ее спутники и две тысячи воинов возвращались в Киев. Княжна не ведала, сколько было проделано пути, но таврические земли, гнилой перешеек остались в прошлом. В голове у Анны продолжало вызванивать: «Все позади, все позади!» — и она никак не могла избавиться от этих слов. Да и не хотела, потому что, как только она переставала повторять «все позади», в ее голову врывалось то, что случилось в последний день пребывания в Корсуни.
Все началось со слов Анастасии: «Ты можешь открыться. Мощи найдены». А если бы она не произнесла этих слов и они вместе с французами попытались бы вывезти мощи из Корсуни тайно, не произошло бы того жестокого несчастья, которое так потрясло Анну. Но теперь уж ничего не изменишь, и нужно было мужественно пройти адов круг терзаемой совести.
На кладбище в тот час все прибежали как оглашенные. И возле колодца толпилось множество горожан, которые словно пытались в него прыгнуть. Прихлынули все, кто принимал участие в поисках мощей две недели назад, и теперь, не пугаясь окриков Миндовга, рвались заглянуть в колодец. И тогда Миндовг встал на кромке ствола и грозно закричал:
— Не подходите! Никто не подходите! Это собственность императора Константина Мономаха! Это честь Византии! — Миндовг вспомнил слова вельможи Амфилогия, сказанные им в Сугдее: — Кто посягнет на мощи, тому смерть! — Миндовг был похож на рехнувшегося умом. С его красного лица стекал пот, седые волосы взлохматились, глаза гневно сверкали, он продолжал кричать на корсунян, а потом заревел и на Анну: — И ты, княжна россов, сей же миг уведи своих воинов отсюда! Сей же миг! Кто посягнет на мощи, тому смерть! — повторил Миндовг.
Анна опешила. Она не была готова к такому повороту событий и попыталась подойти к Миндовгу, чтобы вразумить его, но не успела. В этот миг сквозь толпу пробился пожилой, но еще крепкий горожанин-ремесленник, похоже кузнец, и потребовал:
— Правитель, дай глянуть!
— Эй, Полиен, Полиен! Воинов сюда немедленно! — закричал Миндовг.
— Да полно, каких воинов! Дай же глянуть, что я там искал две недели! — Горожанин схватился за бадью, потянул ее к краю колодца.
Все остальное случилось в мгновение ока. Миндовг с силой оттолкнул горожанина, бадья вырвалась из его рук, ударила Миндовга по ногам, и он упал в колодец.
Толпа ахнула. Взлетел в небо последний крик несчастного. И наступила мертвая тишина. У Анны, которая стояла в полутора саженях от колодца, помутилось в голове, и, не будь рядом Анастасии, она не удержалась бы на ногах.
Оцепенение у толпы прошло. Все что-то кричали. Кузнеца, о которого «споткнулся» Миндовг, греки толкали в колодец, и только чудо спасло его от гибели: он успел ухватиться за стойку, на которой крепился ворот. Гвалт продолжался. Многие именитые горожане слали проклятия на голову княжны Анны и ее спутников, обвиняя их в гибели наместника. Даже экзарх Петр крикнул канонику-канцлеру Анри д’Итсону:
— Кара Божья падет на ваши головы! Из-за вас Миндовг угодил в прорву. Вы виновники его гибели! Как смели вершить святое дело втайне от правителя и церкви!
И тут раздался громовый голос Анастаса:
— Тихо! Миндовг, может быть, жив! Кто из вас спустится за ним?
Желающих не оказалось, горожане попятились от ствола колодца. Анастас крикнул:
— Сами виноваты в его падении, а теперь на нас вину валите! Эй, ратники, очистите площадь!
Воины тотчас решительно потеснили горожан от колодца. И вновь наступила гнетущая тишина. Теперь все следили за действиями Анастаса. Он поставил четверых сильных воинов к вороту, сам влез в бадью и велел опускать себя в колодец. Горожане, стоящие поодаль, замерли. Они надеялись, что россы поднимут живого Миндовга. Но их надежды не оправдались. В бадье, которую наконец подняли, лежал мертвый Миндовг. Он упал головою вниз, и она была разбита, сломаны позвоночник, ключицы. Экзарх Петр велел отнести наместника в храм. Воины Анастаса уложили его на плащ и унесли с кладбища. Следом ушли и многие горожане. Русичи и французы долго молчали. Никто не знал, что делать. Первым пришел в себя епископ Готье:
— Господи, Христос Спаситель, все мы грешны пред тобой. Упокой душу раба твоего Миндовга. — Он прочитал молитву и сказал: — Спустите меня в колодец, я соберу мощи святого Климента. Только я, и никто больше.
Первым возразил граф Госселен:
— Святой отец, есть и помоложе тебя. Мне и спускаться в колодец.
— Слушайте мою волю! Мощи поднимет Анастасия, и никому другому сие не дано. — Анна попросила каноника Анри отдать свою мантию Анастасии и сказала ей: — Иди, славна, это твоя честь.
— Спасибо, княжна, — ответила Анастасия.
Соломоново решение княжны она приняла как должное.
Но прежде чем ступить в бадью, тихо молвила Анастасу:
— Подними всех воинов, любый. Сотню поставь к стремени и пошли воинов в селение за дружиной. Или греки не выпустят нас.
— Сделаю, как велено, — ответил Анастас и, тут же подозвав десятского, приказал ему: — Ефрем, пошли Ивара в казарму, пусть приведет сюда сотню оружно. Сам беги в дружину, поднимай ее в седло и — в крепость. И чтобы были готовы к походу.
— Исполню, воевода. — И Ефрем ушел.
Анастас с воинами взялся за ворот, и бадья с Анастасией медленно уползла вниз. И пока она была в колодце, никто наверху не проронил ни слова. Все ждали ее знака. Анна стоила бледная, ее бил озноб. Она шептала:
— Господи, помоги славной Анастасии свершить последний благой шаг. Дай ей силы.
Анастасия же, выбравшись из бадьи и дернув за веревку, чтобы бадью приподняли, опустилась на корточки и увидела то, что открылось ей в серебряном тазу за толщей тысячелетия. Лишь золотой крест скрывался под слоем осыпавшегося песка. Она сгребла песок, и крест засверкал первозданной чистотой. Анастасия не пыталась поднять его, она с изумлением смотрела на мощи святого Климента. Тысячелетие уничтожило лишь ткани одежды и плоти. Кости же окаменели и были накрепко соединены между собой, составляли целое. И тогда Анастасия приподняла правую сторону мощей, подложила под них мантию, умостила мощи на середине и завернула их в одеяние каноника. Она дернула за веревку, бадью опустили на дно. Анастасия поставила мощи в бадью, сама встала рядом и дала знак к подъему. Перед нею уплывала вниз стена колодца, прорубленного в скале чьими-то титаническими руками. «Конечно же здесь мощи пролежали бы еще не одно тысячелетие», — мелькнуло у Анастасии, И это было похоже на сожаление о том, что чья-то воля нарушила покой великомученика за веру.
А веревка медленно наползала на ворот. Мгновения казались вечностью. Анну продолжал бить озноб. С лица Анастаса градом катился пот, и не оттого, что он устал и ему было тяжело, а от внутреннего напряжения, от переживаний за свою отважную семеюшку.
Сотня воинов, за которой посылал Анастас, была уже на кладбище. Они встали близ колодца плотным кольцом, руки их лежали на рукоятях мечей, лица были суровые, сосредоточенные. Французы даже дивились этому. «Зачем такая предосторожность?» — подумал епископ Готье. Но он посмотрел на Анну, и ее обеспокоенность передалась ему.
И вот наконец бадья возникла над землей. Анастасия стояла в ней во весь рост, белый прах веков осел на ее обнаженную голову, и всем показалось, что она поседела. Анастасия же стояла в бадье с полуулыбкой на лице и прижимала мантию с мощами к гуди. Воины тотчас перекрыли колодец плахами и опустили на них бадью. Анастас помог Анастасии выбраться на землю. Она же попросила его перерезать веревку и отнести бадью от колодца. Лишь после этого подошла к Анне и сказала:
— Ярославна, вели воинам Анастаса закидать прорву камнями, все сравнять с землей.
— Скажи им сама, — отозвалась Анна.
Она еще была потрясена гибелью Миндовга и ощущала в груди болезненную пустоту.
— Хорошо, — проговорила Анастасия и попросила Анастаса: — Исполни последнее: верни камни на место, засыпь землей, а терновник поставь в материнское лоно.
Анастас распорядился. Его воины встали в четыре цепочки и, передавая друг другу камни, бросали и бросали их в колодец. Он глухо и однообразно гудел.
Той порой начальник воинов Херсонеса Полиен-многохвальный, узнав о гибели наместника, счел, что в этом виноваты чужеземцы, и решил их арестовать. И он, может быть, исполнил бы задуманное, будь у него под руками хотя бы легион, тот самый легион из старых воинов, который всегда стоял в Херсонесе. Но его не было. Еще летом по воле императора Мономаха легион отплыл на кораблях в империю и там встал на защиту восточных рубежей, дабы отражать набеги сельджуков. И все-таки Полиен попытался исполнить свой долг. Он собрал три десятка стражников, кои охраняли ворота, и повел их на кладбище. У входа он встретил заслон из воинов-русичей и грозно крикнул:
— Расступись!
В прежние времена перед ним дрогнули бы многие. Это был могучий воин. Но годы оставили в нем лишь грозный взгляд да зычный голос. И потому русичи не шелохнулись, лишь взялись за рукояти мечей.
— Повелеваю именем императора! — вновь крикнул Полиен. — Это земля империи! Все покиньте ее!
На крик грека прибежал Анастас. Окинув взором стражников, он сказал своим воинам:
— Пропустите их да возьмите в хомут. И пока мы здесь, не выпускайте никого.
Полиену открыли путь. Навстречу ему шла Анна, за нею — французы.
— С чем пришел, Полиен, начальник стражей? — спросила Анна и добавила: — За нами нет никаких грехов.
— Есть, россиянка. Ты и твои люди виновны в смерти Миндовга. Именем императора я арестую тебя и всех, кто с тобой.
— Если бы ты все видел, не судил бы так, Полиен-многохвальный. Мы не виновны. Он сам нашел свою погибель, — ответила Анна.
Пока Анна и Полиен пререкались, Анастас взял с собой десять воинов и побежал с ними к городским воротам. Знал он, что вот-вот к крепости подойдут с дружинами воеводах Ингвард и Творимирич. Так и было. Едва Анастас оказался вблизи ворот, как за ними послышался цокот копыт, говор, раздался стук в ворота.
Два стражника, пожилые греки, поспешили к ним, выглянули в оконце, тотчас захлопнули его и принялись осматривать ворота. Но Анастас был уже рядом. Он сказал:
— Не мешайте нам, отцы, не ищите себе худа. Мы собираемся домой, и потому освободите путь.
Воины Анастаса отобрали у стражников оружие, втолкнули их в каменную камору в башне и распахнули ворота. Въехав, Ингвард спросил Анастаса:
— Мы ко времени?
— Да, — ответил Анастас. — Всем на площадь. Встаньте строем и ждите слова княжны.
И вскоре две тысячи ратников заполнили городскую площадь, выстроились перед дворцом Миндовга и замерли в ожидании.
Анастас вернулся на кладбище, сказал Анне:
— Дружина в крепости. Что повелишь делать, княжна-матушка?
— Пока ничего. Все хорошо, Анастас. Скоро выступаем, — ответила Анна. — Пошли, однако, воина узнать, с нами ли Хриса и Фотина.
— Исполню, — ответил Анастас и ушел к воинам.
Колодец был уже завален камнями, земля над ними лежала гладко, и терновник стоял на старом месте. Его обильно полили водой, и он зеленел по-прежнему. Воины в сопровождении Анастасии унесли бадью с мощами в казарму. Там их аккуратно переложили в белый холст, увязали и спрятали в колесницу.
— Вот и все. И дай нам Бог благополучно выбраться из Тавриды, — сказала Анна.
— Все будет хорошо. Небо над нами безоблачное, — заметила Анастасия. — И пора уезжать.
— Да, колокола пробили, — почему-то с загадкой отозвалась княжна.
— Пробили, — согласилась Анастасия. — Но ты иди, матушка-княжна, а я на минуту задержусь.
По пути на площадь Анна и ее спутники зашли в Иаковлевский храм, дабы проститься с телом покойного Миндовга и с экзархом Петром. Ему Анна сказала:
— Святой отец, мы покидаем Корсунь. Но ты не держи на нас обиды. Нет ни в чем нашей вины. Честь для нас тоже превыше всего.
Анна не знала, понял ли Петр ее намек о чести, но ей это уже было безразлично.
Экзарх Петр, однако, ни словом не обмолвился в ответ. Он понимал, что княжна права, но все-таки она ввела его, экзарха, и Миндовга в смущение тем, что в ее руках оказались мощи святого Климента. Это, как счел Петр, большая потеря для православной церкви и для Херсонеса. Но здравый смысл говорил ему, что, не появись в Херсонесе эти чужеземцы, миновало бы еще не одно тысячелетие, а мощи покоились бы в недоступном для простых смертных тайнике.
В этот миг экзарху Петру страстно захотелось увидеть в последний раз Анастасию и поклониться ей. Экзарх признался себе, что никогда прежде ему не приходилось видеть такое сильное проявление божественного начала, какое он увидел в таинственной россиянке. И Петр не сдержался, спросил:
— Где ваша Анастасия? Могу ли я зреть ее?
— Я скажу ей, чтобы она зашла в храм, — ответила Анна.
И, еще раз поклонившись покойному Миндовгу, она покинула церковь.
На площади русичи встретили свою княжну бурными криками. И в первом ряду она увидела Тараса и Мирона, коих так удачно благословила на супружество с Христиной и Фотиной. Гречанки на конях были возле мужей. Одеты они были в воинский наряд и ничем не отличались от молодых воинов. Вскоре на площади появилась личная сотня княжны Анны. В окружении конных воинов пришли стражники Полиена и он сам. Показалась с сотней и Анастасия. Она шла рядом с колесницей, в которой были спрятаны мощи. Увидев Анастасию, Анна послала ее в храм.
— Экзарх Петр жаждет тебя увидеть.
— Господи, что ему нужно? — чуть ли не с досадой спросила Анастасия.
— Не знаю, голубушка. Но сбегай, исполни его просьбу.
— Ладно, бегу. Он был ко мне добр. — И Анастасия ушла. К княжне подъехала крытая печенежская кибитка, запряженная четверкой лошадей. Оставалось лишь дождаться Анастасию, открыть дверцу, сесть в кибитку и покинуть Корсунь. Анна окинула его взглядом, задержалась на храме Святого Василия. Исполнилась ее давняя мечта, она увидела здесь все, что было связано с ее дедом, Владимиром Святым. Предание о подвигах великого князя было теперь полным и улеглось в памяти навсегда. И все-таки что-то удерживало ее в городе. На сердце лежал тяжелый камень. Смерть Миндовга потрясла впечатлительную Анну, и вольно или невольно она сочла себя виновной в ней. Теперь она считала, что ей надо дождаться, когда тело покойного предадут земле. Однако это было чревато бедой. И ее опасения подтвердил граф Госселен. Он подошел к ней и спросил:
— Славная принцесса, что еще удерживает нас здесь? Не пора ли покинуть Херсонес? Думаю, что за Миндовга с нами попытаются рассчитаться. Смотри, город затаился.
— Да, граф, я тоже думаю о том, что пора в путь, — отозвалась Анна и, увидев спешившую Анастасию, взялась за дверцу кибитки.
Анастас и его сотня первыми оставили город. Следом простилась с Корсунем Анна. За нею потянулись три колесницы с французами и мощами Климента, а замыкали поезд две тысячи воинов Ингварда и Творимирича. Задержись они на три-четыре часа, русичам не удалось бы так легко уйти из Корсуни. Супруга Миндовга и его пять сыновей, кои жили во дворце близ Инкерманского мужского монастыря, были уведомлены о гибели мужа и отца и теперь созывали крестьян, монахов, ремесленников, велели им вооружаться, дабы отомстить за смерть наместника императора. Но Миндовги опоздали. Когда тысячная толпа греков при оружии подошла к Херсонесу, россияне уже были от него более чем в десяти верстах. И Миндовги не отважились преследовать двухтысячную дружину.
И вот княжна Анна уже какой день в пути, пройдены сотни верст. А в голове, как вода на перекате, звенит одно и то же: «Все позади, все позади!» И твердит она эти слова из страха, дабы события последнего дня в Корсуни не захватили ее вновь и вновь. Может быть, так и случилось бы, останься княжна наедине со своими переживаниями, если бы не сидела рядом с нею Анастасия. Верная спутница жизни, судьбоносица, умела отвлечь Анну от тягостных размышлений. Иногда она бесцеремонно говорила:
— Свет Ярославна, ну-ка выйдем на волю в степь. — И приказывала возницам остановить коней, брала Анну за руку и увлекала за собой. — Ты посмотри, какое приволье, как легко дышится!
— И что это ты тянешь меня, понукаешь? Я хочу спать, — ворчала Анна. — Только во сне я забываюсь от всего, что случилось у прорвы.
— Не казни себя, голубушка, ни в чем. Ты чиста перед людьми и Богом, — увещевала Анастасия княжну.
Сначала они шли медленно, и Анастасия, находя в однотонной, с поникшей травой степи что-то интересное, показывала Анне. Вот они полюбовались соколом в поднебесье и тем, как он камнем упал за добычей и взмыл, унося в когтях степную зверюшку. Потом Анна и Анастасия шли быстрее, быстрее, наконец бежали, словно застоявшиеся кони. Тело княжны обретало легкость, молодая кровь будоражила, дух поднимался, и Анна убегала вперед, оставляя Анастасию позади. Иной раз, увидев бегущую княжну, пускал следом за нею коня Бержерон, догонял, спешивался и бежал рядом. Постепенно бег их замедлялся, к ним присоединялась Анастасия, и они шагали втроем, весело болтая о пустяках. Случалось, к ним подходил граф Госселен или каноник Анри, и если погода была благодатная, без пронизывающего ветра, то все долго шли пешком и граф рассказывал спутницам о светской жизни Парижа. Увы, по мнению княжны Анны, она была скучной. Если же рядом с ними приходилось бывать епископу Готье, то веселые разговоры прекращались, потому как Готье начинал расспрашивать Анну и Анастасию о жизни русской православной церкви. Однако не только русская церковь интересовала епископа. Находясь вблизи россиянок, он мучился одним и тем же: как могла Анастасия найти мощи святого Климента? Эта мысль у него стала навязчивой. Иногда ему казалось, что Анастасия владеет силами черной магии. Ведь только черным магам, считал он, дано заглядывать в столь отдаленное прошлое. Готье заводил речь об оккультных науках, о магах, чародеях, колдунах и спрашивал то Анну, то Анастасию, есть ли такие темные силы на Руси.
Анна и Анастасия лукаво переглядывались, и чаще княжна отвечала Готье:
— У нас, как и у вас, святой отец, есть все, что от Бога. Правда, случается, что и нечистые силы заводятся. В деревнях и селениях появляются бабки-ведуньи, деды-ведуны.
Еще духов много. Есть домовые и водяные, лесные и болотные. Вот уж кого они не любят, так это грешников.
Рассказывая детские байки, Анна посматривала на Готье. Он хмурился и был явно недоволен ответами. Однако епископ напрямую спросил Анну:
— Дочь моя, ответь мне как на исповеди: что помогло вам найти мощи святого Климента?
— Мы были упорны в поисках. Нам удалось отыскать древний колодец. Вот и все. А иного и не могло быть, — ответила княжна.
Анне не хотелось ссориться с епископом, хотя настырность его надоела ей. Чего он добивается? Думает уличить их в дружбе с нечистой силой? Нет, ему сие не удастся, сочла Анна и, чтобы прекратить неприятные домогательства, проговорила:
— Святой отец, нам холодно в степи, и мы идем в кибитку.
— Идите с Богом и не сердитесь на меня. Я ведь ищу истину.
Как-то погожим днем княжна продолжала свой путь верхом. Анастасия, как всегда, была рядом. К ним подъехал Бержерон, и Анна спросила его, заглянув в глаза:
— Скажи, месье Пьер, почему епископ Готье так дотошен? Он мне неугоден. И зачем, спрошу я тебя, его послал король? И как он не может понять, что Анастасия — дочь от Всевышнего, а не от дьявола!
— Прости его, княжна. Он не только священнослужитель, но и ученый. Он пытается разгадать твою товарку, как ты ее называешь, и найти объяснение тому, что позволило Анастасии обнаружить мощи за толщей столетий.
Анна задумалась, посмотрела на Анастасию. Та улыбнулась, и в ее зеленых глазах была сама детская наивность. А княжна вспомнила, как они с Настеной постигали греческие науки, и главную из них — логику. Готье, как показалось ей, не владел искусством логического взгляда на жизнь. Она ответила с сожалением:
— Я думала, что ваши священнослужители ближе к наукам, чем мы. Скажи ему, Бержерон, что в бессонные ночи мы размышляли над тайной корсуньских колодцев. Мы поставили себя на место корсунян, которые жили тысячу лет назад, и потому достигли цели.
— Так и передам. Думаю, что он не обидится на вас. Однако тогда вы, женщины Руси, станете для него еще более загадочными.
— Пусть он считает нас загадочными, лишь бы оставил в покое.
— Наверное, так будет лучше, — согласился Бержерон.
Близ Крарийского перевоза мирное и спокойное путешествие паломников было нарушено. Опытный воевода Творимирич забеспокоился. Хотя на последнем поприще перед Днепром ничто еще не предвещало беды, Творимирич прискакал в передовую сотню Анастаса, нашел его и сказал:
— Не будем испытывать судьбу, друже, пошлем к перевозу в ночь сотню Ефрема, поручим ему проведать все, поискать печенегов. И не только по левому берегу, но и в глубь от Днепра.
— Творимирич, что тебя тревожит? — спросил его Анастас.
— Они, мерзкие, в эту пору всегда приходят на Днепр. Наступает время возвращения купцов в Тавриду и в Тмутаракань.
— Страшны ли нам малые ватажки разбойников?
— Если бы малые. Им, поди, ведомо, что в степи и наша дружина.
— Будь по-твоему, Творимирич. Ты мудр по жизни, и не мне тебя учить, — согласился Анастас.
В глухую полночь сотня Ефрема подошла к Днепру. Вокруг было тихо, пустынно, лишь на правом берегу реки, где-то далеко в роще, горел одинокий костер. Простой путник сказал бы, что там, у очага, греются купцы в ожидании рассвета. Но Ефрем и его воины знали повадки печенегов: один костер в степи мало кого насторожит и испугает, и прячутся в стороне от этой приманки сотни и тысячи степняков, готовых налететь на случайную жертву. Пустой паром, стоявший у левого берега, тоже служил приманкой. Вводите, путники, на него коней, тяните канат, и вот вы уже на желанном берегу. Ан нет, сотский Ефрем был не так прост. Он послал воинов поискать челн. Вскоре они нашли его. Три воина и Ефрем тихо поплыли к правому берегу саженях в трехстах ниже перевоза. Вот и песчаная отмель. Втащив на нее челн, воины поднялись на крутой берег и, пригибаясь к земле, а где и ползком, словно пластуны, двинулись к роще. Приблизившись к ней на полет стрелы, лазутчики ощутили оторопь. Даже в темноте они увидели, что вся роща забита печенегами. Сколько их, сказать было трудно. Взяв с собой одного воина, Ефрем пополз вдоль рощи. Они пропадали долго. Вернувшись, Ефрем сказал:
— Молите Бога, что ветер на нас. Печенегов тьма. Уходим, пока не пронюхали их псы.
Перед рассветом Ефрем вернулся в дружину. Воеводы Ингвард, Творимирич и Анастас ждали его. Он доложил:
— За перевозом в роще — печенеги. И за рощей в чистом поле — тоже они. Затаились и расползлись по степи, словно змеи. Уходить надо левым берегом.
— Пожалуй, Ефрем прав, — высказался Творимирич.
— Но ведь это иной путь, в полтора раза длиннее, — заметил Анастас.
— Ничего не поделаешь, ежели не хотим лишиться живота.
Бывалый воевода задумался. В летнее время он повел бы дружину вниз по течению Днепра, там одолел бы его вплавь и вышел бы печенегам в спину. А там уж чья возьмет. Но в ледяной воде, когда плыла по Днепру с верховьев сплошная шуга, переправа принесла бы гибель сотням воинов и коней. И Творимирич сказал молодым воеводам:
— Идемте к княжне. У нас остался один путь, как сказал Ефрем, левобережьем. Он длинный и трудный, но безопасный.
Княжна Анна выслушала воевод внимательно и поступила мудро: согласилась с воеводой Творимиричем, потому как не хотела рисковать жизнью ни русичей, ни французов. Ей не хотелось потерять и то, что такой большой ценой добыли в Корсуни.
— Ведите, воеводы, дружины левобережьем. Как бы ни было трудно, одолеем путь, лишь бы иных помех не случилось, — сказала Анна.
Путь их и впрямь был труден. В степи пришла суровая зима. Подули жестокие ветры, разгулялись, словно в феврале, метели. И понадобилась неделя, дабы одолеть расстояние, которое в летнее время прошли бы за три дня. Французы в пути простудились. То их бил озноб, то внутри горело пламя. Лишь Бержерон держался молодцом.
Морозным декабрьским днем путники наконец увидели за Днепром златоглавый Киев. Оставалось преодолеть могучую преграду, Днепр, который на стремнине еще не замерз. Но путешественники ненадолго задержались на левом берегу. По воле Ярослава горожане расчистили на Почайне лед, вывели в Днепр около полусотни стругов, провели их к Боричеву взвозу, поставили бортами один к одному от берега до берега, уложили на них настил из досок и всего за один день наладили переправу. Тысячи горожан, великий князь со всей семьей, все вельможи и священники вышли встречать паломников. Над Киевом стоял колокольный благовест.
Ярослав Мудрый пробыл на великокняжеском престоле тридцать пять лет. Столько же властвовал его отец, Владимир Святой. Но никто до Ярослава не был богат так, как он. И тому причиной были не грабеж соседних народов в разбойничьих набегах, не непосильные поборы с подданных, не дань, получаемая с малых народов, а мудрое правление великой Русью. Это Ярослав написал Русскую Правду, кою народ назвал «законами Ярослава». Сказано в этих законах, что главная цель их — достичь личной безопасности россиян, защитить их неотъемлемое право на достояние. Законы Ярослава утверждали то и другое. Они же приносили ему богатство через судные дела. Местом суда служил княжеский двор. Суд над нарушителями законов вершили вирники с помощниками — писцами и воинами. Они же собирали пошлины и пени в казну князя. Всякое нарушение порядка считалось оскорблением государя, блюстителя общей безопасности, утверждали летописцы той поры.
Однако свои богатства Ярослав Мудрый не держал втуне под семью замками. Он не жалел ни золота, ни серебра для устроения земли Русской, для украшения стольного града новыми теремами, храмами, для укрепления от врагов. Десятую часть своего достояния Ярослав, как и его отец, отдавал церкви. Он закладывал новые города на просторах великой Руси. «Счастливое правление Ярослава оставило в России памятник, достойный великого монарха», — сказано в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Но все это всплывет позже. А пока Ярославу Мудрому предстояло проводить в далекую Францию свою любимую дочь Анну. Она уже подошла в своей жизни к той черте, за коей, как покажет время, лежал невозвратный путь.
Призвав Анну после возвращения из похода в свою опочивальню, Ярослав вместе с княгиней Ириной долго расспрашивали ее обо всем том, что пережила она за время пребывания в Корсуни и в пути.
— Мы уж с матушкой хотели было послать за тобой пять тысяч воинов, потому как на Крарийском перевозе печенеги грабеж и сечу учинили над переяславцами. Болели за тебя. Да и то сказать, ликом изменилась.
Анна была немногословна, поделилась только тем, что не могло добавить родителям горечи:
— В Корсуни у нас получилось все хорошо. Искали долго, но благодаря Настене нашли мощи. Проводили корсуняне нас с миром. В храме Святого Василия, где дедушка крестился, была, в купели умылась да помолилась. И Настена со мной молилась.
— Ох уж эта Настена! Вот уж спица в колесе, — по-отечески проворчал Ярослав. — Ты ее возьмешь с собой?
— Возьму, батюшка. Невозможно нам расстаться.
— Вровень она с тобою встала, — строго заметила княгиня Ирина.
— Да нет, матушка, она знает, на какой ступени стоит. А пора бы поднять ее и повыше. И Анастаса тоже. Они того заслуживают.
Ярослав и Ирина на этот намек дочери никак не отозвались. Но под конец беседы великий князь сказал Анне:
— Ты там, во Франции, не забудь возвеличить свою товарку, а с нею и супруга. Резону больше.
— Так и будет, батюшка, — ответила Анна.
Наступило время проводов невесты в далекую Францию.
И они вылились в большое торжество. Князь Ярослав был щедр как никогда раньше. В храмах прошли молебны, а потом вся киевская братия получила от великого князя обильное питие и сытное угощение. Бочки с брагой и медами выкатывали на княжий двор дюжинами. В палатах Ярослава пировали бояре, воеводы, тиуны, знатные торговые люди. Всё на удивление французам, потому как их Париж ничего подобного не знал и не видывал.
Согревшись вместе с графом Госселеном и бароном Карлом Норбертом, Пьер Бержерон весело говорил им:
— Как видите, есть чему поучиться у россов.
— Ты прав, сочинитель, в питии мы от них далеко отстаем.
Княжна Анна, как виновница торжества, сидела на пиру между отцом и матерью. В ее честь произносились здравицы. Она их не слышала. При одной мысли о скорой разлуке с Киевом, с Русью, со своим теремом сердце ее заходилось от боли, от тоски. Вещало оно, что, покинув родную землю, она больше никогда не увидит доброго материнского лица, мудрых глаз отца, любящих ее братьев, никогда не приласкается к родимым в минуты печали и горя. И с сестрой Анастасией она больше не по секретничает. И с братьями, кои впятером сидели справа от отца, ей тоже не доведется свидеться. Все они: Изяслав, Святослав, Всеволод, Вячеслав, Игорь, — такие разные, были любимы Анной. Но особую любовь она питала к старшему брату, Владимиру, коего не было за столом, а пребывал он в Новгороде, где княжил. Любила она и Всеволода, не как прочих, за его жажду познания чужой речи. И вот она уже на пороге расставания с ними.
Иной раз Анна поглядывала на французов, кои сидели в конце стола плотной стайкой. Они много ели и пили, как заметила Анна, вели оживленные разговоры, смеялись. Особенно Бержерон и граф Госселен. Им нравилось Ярославово пированье. Знала Анна по рассказам Бержерона, что у себя на родине ему никогда не доводилось видеть такого множества перемен пищи, такой богатой сервировки стола. Они ели из серебряных блюд, пили из золотых кубков, брали в руки тяжелые золотые ножи и вилки. Перед ними стояли ендовы и ковши из чистого золота, украшенные драгоценными камнями. А в них золотилось лучшее византийское вино.
— Увы, у нас такого вина нет, — признался граф Госселен.
Но французы удивлялись не только богатству накрытых для пира столов, но и убранству великокняжеских палат. Они увидели здесь сказочной красоты ковры и незнакомую во Франции мебель из Византии. Та великая держава питала молодую Русь законами моды, наполняла ее всем, чего такая юная Европа не знала. Граф Госселен, один из придворных вельмож королевского двора, с сожалением отметил, что женщины Парижа одеваются не так, как киевские модницы. Шелк и парча, дорогие меха, драгоценные украшения — все это носили боярыни и боярышни в теремах Ярослава Мудрого так же просто, как французские дамы носили платья из грубой шерсти, ожерелья из простых металлов и камней.
— А ведь у нас во Франции каких только нелепостей не говорят о «дикой Скифии», — заметил граф Госселен.
— И храмы у них богаче наших, — сожалея, признался епископ Готье. — Как не породниться с такой державой…
И сваты из Франции гадали меж собой, чем же наделит великий князь свою дочь, дабы удивить двор короля Франции Генриха, много ли драгоценностей, золота, серебра, мехов, персидских ковров получит Анна в приданое. Не забывали сваты подумать и о себе: будут ли им достойные подарки. И позже никто из них не остался в обиде на Ярослава Мудрого. Все они получили от него богатые дары.
Однако ни великий князь, ни невеста пока об этом не думали. В силу своего нрава Ярослав и его дочь считали это не столь серьезным, дабы забыть о более важных заботах, вызванных отъездом княжны. Оставшись наедине с дочерью, Ярослав постарался дать ей мудрые советы, кои, как он считал, помогут ей стать любезной королевой не только для супруга, но и французского народа.
— Ты не сиди сиднем в палатах и дворцах, любая дочь. Иди на улицы, скачи в селения, будь ближе к простым людям, прислушивайся к тому, что они говорят, чем живут. Ведомо и мне и тебе, что Франция очень бедная держава. Вот я беседовал с графом Госселеном, так он говорит, что народ Франции разорен войнами. И года не проходит, сказывал он, чтобы землепашца не оторвали от земли, ремесленника от его дела и не гнали на войну убивать друг друга. А поборы на нужды войска, говорит, вытянули у французов не только все добро, но и души.
— Батюшка родимый, я внимаю твоим советам и, ежели будет моя воля на то, дам тем советам жизнь.
— Слава Богу, что ты меня понимаешь. А коль так, то послушай самое важное. Ты уедешь во Францию не с пустыми руками. И дам я тебе такое приданое, какого Европа не видывала, и серебра, и злата, и денег византийских. А для чего? Слушай внимательно. Вот мы с тобою живем в единой великой державе. Милостью Божьей государь над всеми здесь властвует. Так должно быть и во Франции. И сие вам с королем посильно будет сделать, ежели будут у вас серебро и злато. Во Франции много баронов и графов, даже герцоги есть, кои бьются от бедности. Так вы их на королевскую службу берите, стол им дайте. А земли их выкупайте и к державе присоединяйте. Дружину королевскую сильную соберите, дабы везде поспевала бунты и смуты усмирять. За силу и мудрую власть король у народа в чести будет. Под его власть потянутся и крепкие владетели земель. Тебе это все понятно?
— Да, батюшка. Я не только понимаю, но и вижу, что ты так и властвуешь во благо державы.
— Вот и славно. И еще мой наказ прими к сердцу, а без того я тебя и не отпущу.
— Батюшка, ты так строг ко мне! — воскликнула Анна.
— Нисколько. Прошу тебя еще об одном непременно. Королю будь верна и любезна с ним. Знаю, что он не люб тебе, потому как ты не забыла Яна. Да отрекись от дум о Вышате. Помни, что ты королева Франции и тебе Господом Богом велено служить королю, быть ему надежной опорой и ласковой семеюшкой. В пример тебе — матушка.
— Верно родимый, матушка нам всем в пример. И ты за меня об этом не переживай. Чести твоей и матушки я не уроню. Да и как можно на зыбком песке строить семейный дом!
— Ты у меня разумна. Хвала Богу за то. Да вот пора уж тебе и к отъезду готовиться.
Сборы и проводы Анны в дальний путь продолжались больше недели. Зима тому не была помехой, а оказалась доброй помощницей, потому как по санному пути изо всех ближних городов: из Любеча, Чернигова, Белгорода, Искоростени — спешили торговые люди, дабы от них были Анне подарки на память в далекой иноземной державе. Рассчитывали они побывать там с товарами, а коль королева своя, то и на пошлины слабина будет. Князь Новгородский Владимир сам примчал на проводы сестры и привел за собой купцов, кои отважились идти с княжной Анной в далекую Францию по торговым делам. Сами купцы приехали с товарами, но и Анне от великого града пять возов подарков спроворили. Новгородский тиун Ратша в пояс поклонился Анне:
— Тебе, Ярославна, наш поминок, потому как и иные купцы новгородские явятся в Галльскую землю торговать.
— Милости прошу, тиун Ратша, на ярмарки в славный Руан. Рада буду новгородцам, — ответила Анна и поблагодарила купцов за щедрые дары.
Вскоре княжеский двор заполонили сани и колесницы, запряженные крепкими и выносливыми степняками. И было в них уложено столько домашнего добра, шуб, парчи, шелка, сарафанов, далматиков, хитонов, накидок, отороченных мехами и шитых золотой нитью, головных уборов, сафьяновых сапожек, что всего этого достояния хватило бы, чтобы нарядить-одеть всех придворных дам короля Франции, ежели в бедном королевском дворце или замке эти дамы водились. Мехов соболя, горностая, бобра, белки и другой ценной рухляди уложили целый воз. Да воз заняло постельное белье из чистого льняного полотна. Драгоценные украшения, разные пояса, отделанные камнем и золотом, наручни, височные кольца, бусы, золотые цепи и цепочки, шумящие подвески, зеркальца — все это мамки-боярыни Степанида и Феофила уложили в кованый сундук. Туда же спрятали золотую подвеску с изображением сиринов — птиц-дев, которая надевалась на грудь поверх одежды и, по древнему поверью, приносила радость материнства и семейного счастья. Особое место в свадебном поезде занимали возы с золотыми и серебряными приборами и посудой на сто двадцать гостей. Щедрой рукой великий князь разделил свое трапезное достояние на три части, и одну из них Анна увозила в Париж.
Не забыли россияне снабдить Ярославну и всех ее спутников съестными припасами, кои тоже заполнили почти два десятка возов. Все, чем богата была щедрая земля Руси, брала с собой Анна в далекую Францию. А к нему и медовухи столько же. Еще копченья, варенья, соленья разные укладывались возами. И конечно же Ярослав проявил щедрость к послам короля. По ритуалу, он наградил их золотыми византийскими монетами. Все они получили кто шубу, кто парчовые кафтаны. А королю Генриху великий князь отсылал в подарок меч, добытый его дедом, великим князем Святославом, в битве против императора Византии Никифора Фоки. Бержерон получил в дар от Ярослава, кроме бобровой шубы, две редкие византийские книги. И одна из них, списанная с книги, созданной Константином Багрянородным, содержала историю славян и Руси с древнейших времен до княжения Владимира Святого.
Возбужденный Пьер Бержерон, принимая подарок от Ярослава Мудрого, воскликнул:
— Сии драгоценные дары — отныне лучшее мое достояние!
Наконец все приготовления к дальнему путешествию завершились. Довольный епископ Готье бережно упаковал мощи и крест святого Климента в холсты, уложил их в ларь и поставил его в своей колеснице. Он и каноник-канцлер Анри ни на минуту не оставляли без присмотра свой драгоценный клад. Княжна Анна милостиво отказалась от мощей в пользу французов и была довольна: Готье больше не пытался узнать, как россиянки нашли мощи.
— Нам с тобой, Настена, не будет досаждать этот въедливый пастор.
— Ты мудро поступила, княжна, сбросив заботу с плеч, — улыбаясь, сказала Анастасия.
Душевное состояние Анны как-то незаметно для нее самой изменилось, и она с нетерпением ждала день отъезда из Киева. Ей надоели суета и толчея, кои лишали ее покоя и будоражили дух. Оказалось, что сотням горожан — вельможам и простым людям — нужно было попрощаться с княжной. К ней приходили те, с кем она училась в школе при Десятинном храме, и родители тех детей, кого она учила при храме Святой Софии. С Анной жаждали проститься многие священнослужители, кои считали ее самой благочестивой верующей. А однажды к ней пришли отец и мать Яна Вышаты и поклонились ей в пояс. Анна увела их от глаз придворных в свой покой, там и поговорила с ними.
— Мы приехали из Любеча, чтобы молвить слово любви за нашего Янушку, — сказал отец Яна, богатырскую стать коего унаследовал сын. — Ведомо нам, что вы были любы друг другу. Да хранит тебя Всемогущий Бог многие лета, доченька.
— Я не забыла Янушку. Нас свела с ним судьба, и мы были счастливы. Спасибо, что вы приехали и милостивы ко мне.
Родители Яна прослезились. И Анна вместе с ними уронила горькую слезу.
Встречи-расставания навевали на Анну многие грустные воспоминания, и она наконец пришла к Ярославу и сказала:
— Родимый батюшка, все уже готово к отъезду и завтра проводи меня в дальний путь.
— Да уж пора, — согласился Ярослав. — Вот только думаю: великую ли дружину тебе дать?
Анна и сама о том думала, да сочла, что ей не нужна большая ратная сила, а отважилась попросить две сотни воинов, кои были бы при ней во Франции.
— Ты, батюшка мой, дай под мое начало двести ратников. Да поставь над ними Анастаса. Они же останутся и во Франции со мной. Ежели ты проявишь такую милость, то я и на чужой земле буду как дома.
— Так и сделаю, любая. Дам тебе надежную опору. И подберу я тебе витязей один к одному. А пойдете вы через дружественные земли, и большая военная сила там ни к чему.
И великий князь сдержал свое слово, подобрал лучших, рослых воинов, коим во Франции будут дивиться.
В тот же день Анна во второй раз в жизни «споткнулась» о свою любимую Анастасию. Та была грустна и молчалива.
— Что с тобой? — спросила Анна уже перед самым сном.
— Не ведаю. Мне бы радоваться, а я печалуюсь.
— Вот уж право. Говори же, поделим твою печаль.
— Ты забыла, Ярославна, что я мужняя семеюшка. Вот и понесла… Да не ко времени. Думала очиститься, да ведь Анастас то поймет за урон семье.
— И верно сделает, что не поймет. И что же не ко времени? Останешься здесь, родишь, а там, глядишь, через год прикатишь ко мне с сынком или доченькой. — Сказав так, Анна все-таки почувствовала боль в груди.
Анастасия посмотрела в глаза Анне и увидела ее смятение. Голову нагнула, подумала, что больно ранила княжну, сказала:
— Ты не печалься. Я, однако, соберусь с силами и поеду с тобой. Возьмешь ли ты Анастаса — вот о чем горюю.
— А об этом не следует горевать, — отозвалась повеселевшая Анна. — Без Анастаса нам с тобой и ехать нельзя. Ему над воинами стоять. И поведет твой Анастас две сотни воинов во Францию. Тому воля великого князя.
— Слава Богу, что все так хорошо получается, — улыбнулась Анастасия. — А то я уж думала…
— И не думай. Все у тебя будет лепо, товарка. Я повезу тебя в мягкой колымаге, и ты со своим чадом не колыхнешься в ней.
И наконец морозным февральским днем, уже в преддверии марта, весь Киев и сотни русичей из других городов вышли провожать в путь свою любимую княжну, ее спутников и две сотни воинов. Благовестили колокола, священники вынесли чудотворную икону Киевской Божьей Матери и благословили Анну. Ярослав и Ирина расстались с дочерью далеко за Киевом, в степи. Братья умчали домой лишь к ночи. На пустынном пространстве остались те, кому следовало достичь Франции. Последние дни февраля выдались благодатными, и через просторы Руси обоз Ярославны, купцы и ее воины проехали без ветров и снежных заносов. На отдых останавливались в селениях, а иной раз в рощах и даже в лесах, когда они потянулись вдоль пути. За проводника был Пьер Бержерон. Он прошел этим путем трижды и даже шутил: «Я как по парижским улицам хожу — все здесь знакомо». Пользуясь тихой погодой, Анна часто садилась на коня, как говорила, чтобы размять косточки. К тому времени верховая езда приносила ей наслаждение и она была умелой наездницей. Одевалась она тогда в ратную одежду. Кафтан, подбитый мехом, меховая шапка, теплые штаны и сапожки на меху выдры преображали княжну, она становилась воином и с удовольствием проводила в седле полные дни. Правда, иной раз сожалела, что нет рядом с нею Настены. Да тут уж ничего не поделаешь, той надо было беречься.
И вот уже мартовским днем Русь подступила к чужому рубежу. Вошли в Ужгород, еще Ярославов город. А за рекой Тиссой лежала Богемия, дружественная русичам держава, но все-таки не своя. Остановились путники в городе. И в первую ночь Анне не спалось. Как ни пыталась она отвлечься от грустных размышлений, они неотвязно одолевали ее. Она прощалась с тем, что ей было дорого, — с родимой землей, и страдала о том. Ведь она уезжала в чужую, неведомую державу. Только честолюбие отца заставило ее дать согласие на супружество с французским королем. Господи, а ведь на русской земле было столько достойных ее внимания князей, бояр, воевод, с кем она связала бы судьбу без сожаления и сумела бы прожить многие годы без душевной маеты о родине! Правда, за полгода, что прошли со дня сватовства, и сама Анна ощутила в себе некое новое движение. Ей было лестно стать королевой: не быть же ей ниже сестер! Потом, узнав, что собой представляет Франция, и крепко запомнив наставления отца, Анна почувствовала желание что-то сделать для этой бедной страны, для ее народа, дабы облегчить его тяжелую долю. Постепенно это желание высветилось, стало не расплывчатым, а очерченным, как месяц в полнолуние. А после похода в Корсунь и всего там пережитого Анна уже знала, какое место она займет рядом с королем Франции. Она поверила в свои силы и в то, что в состоянии быть равной среди государственных мужей державы, а может быть, оказаться и впереди них.
Но, примеряя одно и отвергая другое, Анна все-таки сдерживала свое честолюбие. Оно могло завести ее далеко и породить вокруг не друзей, а недругов. Того она не хотела. Из рассказов Бержерона она помнила, что представляло собой окружение короля. Да, ни у коннетабля графа Гоше де Шатайона, ни у других военачальников не отнимешь военного дара. И канцлер Жан де Кошон был умен и хорошо помогал Генриху в управлении государством. Как встанешь над ними? Может быть, она найдет, в чем придворные вельможи слабы, и дополнит их. Может, они не хотят знать, чего жаждут их подданные, какой жизни ищут.
Постоянно находясь вблизи отца и ведая о всех государственных делах и заботах великого князя, Анна хорошо знала, почему россияне любили своего государя. Причина была одна: интересы русского народа всегда ставились великим князем выше личных интересов. Исподволь Ярослав и ее учил тому же. Но, соглашаясь с отцом во всем, что касалось государственного устройства, Анна не могла принять его совет по поводу веры. Он сказал ей накануне отъезда:
— Ты, дочь моя, обретаешь новую землю. Не ведаю, вернешься ли когда в родимые края. Но память о них береги. Без того не прожить. И вере отцов не изменяй. Ты — православная христианка. Твой будущий супруг — католик и в вере, надо думать, тверд. Так сказал мне епископ Готье. Но и тебя прошу сохранить верность православию. Ничто не заменит тебе нашей молитвы, наших канонов, нашей прелести церковных служб, а паче всего христианского милосердия. Оно превыше, чем в любых других верах.
Анна слушала отца внимательно, не перебивала, не пыталась возражать. Однако согласия с ним в душе не ощущала. Понимала она твердо одно: Бог един у французов и русичей, у германцев и греков. Он, Всемогущий, владычествует над душами всех, кто исповедует христианство, и различие у католиков и православных лишь в обрядах. Да, их нужно соблюдать как французам, так и россиянам, но только в своих храмах. А ежели православный пришел в католический храм, тем более с близким человеком, что же, быть истуканом? Не осквернение ли это чужого храма? Да и возможно ли сие, не кощунство ли это над иной верой? Не на все эти вопросы у Анны были ответы. Она могла их получить только там, во Франции, ежели ей будет суждено стать супругой короля. Ведь если она станет упорствовать в своей вере, родится ли между нею и Генрихом то, что называют доверительностью душ? И Анна настраивала себя на то, чтобы, переступив порог королевского покоя, обрести твердую почву под ногами, потому как только это даст ей уверенность в ее деяниях. Нет, она не хотела притворяться, надевать ложную личину, скрывающую истинное состояние душевного мира. Она должна предстать перед супругом в чистоте помыслов, и прежде всего в отношении к вере, к Богу, к католичеству.
И теперь, лежа в постели на рубеже родимой земли, Анна просила у Господа Бога милости и прощения за то, что скрыла от отца свой взгляд на веру, свое отношение к ней. Помолившись, очистив душу молитвами покаяния, Анна почувствовала облегчение и уверенность, нисколько не сомневаясь в том, что Генриху нужна именно такая спутница жизни. Правда, в своих размышлениях Анна чувствовала некую незавершенность. Что-то она не домысливала, с кем-то не посоветовалась. И вспомнила: «Господи, конечно же я должна знать, что об этом подумает Настена, моя судьбоносица». И, не откладывая на долгое время разговор, она решила утром же, как только двинутся в путь, посидеть с нею в колымаге и поговорить по душам. С тем и уснула.
Правда, утром, пока не покинули Ужгород, не перебрались через Тиссу, у Анны не оказалось свободной минуты. На богемской заставе надо было представить великокняжескую печать и уведомление, куда и с какой целью вступает на Богемскую землю почти трехсотенный отряд россиян, среди которых две сотни воинов. Но вот стражи-богемцы разрешили переправу и проезд по Богемской земле. Анна еще версты три проехала в седле, потом нырнула в просторную колымагу, кою тянула четверка лошадей, и оказалась рядом со своей товаркой.
— Ну как ты тут, Настенушка, не растрясло тебя?
— Скучно одной-то. А ты все как соколица летаешь.
— Прости, товарка, со вчерашнего вечера совсем о тебе забыла, да причины тому были: то заботы, то думы одолевали.
— Поделись, голубушка. Может, и подскажу что-либо.
— Все не так просто, сердешная. Как провожал меня батюшка, так наказал не предавать веру отцов, оставаться там, во Франции, в православии. А я с батюшкой не согласна. Тебе-то проще, а мне…
— Твой батюшка мудр, и он прав по-своему. Верой отцов легко не бросаются. Но я понимаю и тебя. Ты во Франции не хочешь считать себя пришедшей на побывку. У тебя будут дети, и тебе должно обрести чувство отчей земли. А то ведь и дети тебе станут чужими, как супруг.
Анну такой поворот разговора задел за живое.
— Ишь ты как все повернула! — вспыхнула княжна. — А почему это супруг останется для меня чужим? Может, я его полюблю и буду ему доброй семеюшкой?
— Конечно, полюбишь. Я же знаю тебя. Но ведь вам вместе не ходить в храм. И народ державы тебе не поклонится, потому как ты иной веры.
— А ты на моем месте что бы сделала?
— Да ведь я не буду государыней. Тяжело, голубушка, на твою маету найти нужный ответ. Да уж возьму и эту ношу. В одной упряжке должно быть тебе с супругом. А по-другому ты останешься чужой в той державе. Все у вас должно быть вкупе: и сердечные привязанности, и верование.
Анна радостно улыбнулась, обняла Анастасию, поцеловала в щеку:
— А ты умница, моя судьбоносица. Я все боялась, что ты занозу мне приготовишь, кою ввек не вырвешь. Ан нет, я ведь так и думала, как ты рассудила. А батюшка… Что ж, он простит своенравную дочь.
— Он у тебя добрый. И не такое прощал, — засмеялась Анастасия.
— Ну, ну, не надо ворошить сено, которое пересохло. — Анна тронула Анастасию за живот: — Как он там?
— Топчется, похоже. Словно в пути ножонками топочет, — мягко ответила Настена.
— Ну, топчитесь вдвоем. А я пойду на коня, душа ветра жаждет, — сказала Анна и покинула колымагу.
Двигались россияне медленно. Случалось, останавливались в понравившихся городах на день, на два. Иногда Анна и французы посещали правителей городов и земель. Всюду дочь Ярослава Мудрого принимали с великим почтением. Может быть, по этой причине или велением, благорасположением судьбы путешествие Анны и ее спутников через Богемию, Венгрию и Австрию протекало благополучно. Правда, чем дальше уходили русичи на запад, тем слякотнее и теплее становилась погода. И пришлось менять сани, коих в поезде было много, на колесные повозки. Не враз, но вскоре с санями, столь привычными и удобными на Руси, расстались.
Анна все чаще стала вызывать из колымаги Анастасию. Твердила ей:
— Тебе надо больше ходить. Когда матушка бывала на сносях, она и часу не оставалась без ходьбы. Сновала туда-сюда. Так и родов, похоже, не замечала.
— Ты права, моя королева, — соглашалась Анастасия.
Она раз за разом, настойчиво называла Анну королевой.
Та на нее сердилась, но наконец смирилась. Анастасия же охотно выполняла совет Анны и покидала колымагу. При этом виновато говорила:
— Мне ведь не у кого было перенимать, как себя вести, когда затяжелеешь.
Они шли обочиной дороги и жадно смотрели на новую природу, на непривычные для них селения, хутора. Постепенно западный мир все больше привлекал внимание Анны и Анастасии. Они увидели города, которые были непохожи на города Руси. В Западной Богемии и Австрии они располагались за мощными каменными стенами. Их площади и улочки были стиснуты каменными домами, кои, за редким исключением, походили на маленькие крепости с окнами-бойницами. Храмы, кои довелось увидеть Анне и Анастасии, имели строгий и даже мрачный облик. А в самих храмах и следа не было того величия, той радующей глаз красоты, какие царили в церквах и соборах Руси. Во время посещения храмов россиянок всегда сопровождали каноник-канцлер Анри и епископ Готье. И Анна спрашивала их о том, что было непонятно ей в обрядах богослужения и почему храмы не несут в себе притягательной силы. У каноника и епископа мнения на сей счет были различными.
— Западные страны не так богаты, как Россия, и уж тем паче Византия, и потому не могут позволить себе возводить храмы из мрамора и блистающей серебром и золотом отделки, — говорил Анри.
Епископ Готье утверждал иное по поводу бедного убранства храмов и их сурового внешнего облика. И был ближе к истине.
Нам не нужны храмы, несущие блеск и позолоту. Они искушают верующих, отвлекают их от прилежания в молитвах, от раскаяния и скорби, толкают на грешные мысли и еретичество.
Анна слушала каноника и епископа, не подвергая их слова сомнению, хотя с Готье могла бы в чем-то и поспорить. Может быть, лишь по той причине, что он не нравился Анне. И все-таки, по ее мнению, у священнослужителя Готье не было понятия о милосердии. Он не был склонен к прощению грехов ближнего, ежели тот покаялся. Похоже, Готье не помнил слов Спасителя: «Если брат покаялся в грехах семь раз, прости его и за седьмой грех».
Первое осложнение на пути русичей во Францию случилось на рубеже Германской империи. Едва французские послы пересекли границу державы, как их остановили конные солдаты. Они были в рыцарских доспехах, в шлемах и с поднятыми забралами, вооруженные копьями и мечами, все с мрачными лицами. На переговоры с германцами поспешили каноник-канцлер Анри д’Итсон и граф Госселен. Они знали немецкую речь и надеялись, что получат разрешение двигаться дальше.
— Мы едем из России во Францию, — начал свою речь граф Госселен. — Мы приветствуем рыцарей Германской империи и просим пропустить нас через ваши земли.
Высокий, крепкий рыцарь-барон, возглавляющий заставу, сказал кратко и жестко:
— Пропустить не можем. Воля императора Генриха Третьего для нас превыше всего: не нарушим!
— Но мы же сегодня с великой Германской империей в добрых отношениях. Мы добрые соседи! — пытался умаслить барона граф.
— Не ведаю того. Франция от меня далеко. Добрые и мирные соседи — так не бывает. И здесь мне никого не велено пропускать, тем более воинов, — стоял на своем барон.
Анри д’Итсон помнил, как обговаривали с королем возможность проезда через земли Германской империи. И выходило, что настал час назвать имя графа Бруно Эгисхейма Дагсбурга.
Однако за время отсутствия каноника Анри в католическом мире много изменилось. Граф Бруно уже сидел на престоле вселенской церкви, был избран папой римским и наречен Львом Девятым. И когда Анри д’Итсон попросил рыцаря-барона пропустить послов и их спутников именем графа Бруно Эгисхейма, тот сухо ответил:
— Ищи своего графа в иной земле. Он теперь наместник Иисуса Христа в Риме.
К большому удивлению рыцаря, каноник Анри возрадовался.
— Всемогущий Господь! — воскликнул он. — Ты внял молитвам верующих в тебя и вознес своего сына на престол вселенской церкви!
И, произнеся хвалу Всевышнему, каноник подумал, что теперь может возвестить католическому миру о том, что он, каноник-канцлер Анри д’Итсон, и все, кто следует с ним в Париж, сопровождают мощи святого Климента из далекой Таврии и путь им всюду должен быть открыт. И он сказал о том рыцарю-барону:
— Мы везем святыню, с нами мощи папы римского Климента, погибшего за веру десять веков назад! Святого Климента!
Однако железный рыцарь не понял восторга француза и не придал значения его словам о мощах какого-то святого, о котором не знал и не слыхивал. Он твердил свое:
— Волю императора мы не нарушим!
Вскоре каноник и граф вернулись ни с чем. Узнав, что переговоры шли впустую, Анастас подъехал к колымаге Анны, в коей она сидела с Анастасией, и сказал:
— Княжна Ярославна, германцы не хотят пропускать нас на заставе. Дай моим воинам взять рыцарей в хомут. Тогда и двинемся вперед.
— Господи, Анастас, как мог ты удумать подобное. Нет, дерзостью мы не пройдем по этой земле.
Анна вышла из колымаги, попросила подать ей коня и велела Анри д’Итсону идти следом за нею. Подвели коня, Анна поднялась в седло и медленно поехала к заставе. Съехавшись с отрядом немецких воинов, спросила Анри д’Итсона:
— Святой отец, что вы с графом сказали рыцарю?
— Чтобы открыли нам путь, дочь моя. Мы сказали о мире и дружбе Франции и Германии. Однако рыцарь и слушать нас не пожелал.
— Не забыл ли ты поведать, что мы исполняем волю папы римского?
— И о том сказал, славная княжна. Ведь на престоле теперь любезный мне бывший граф Бруно. Я ведь о нем говорил.
— И что же? Не поворачивать же нам вспять!
Немецкий рыцарь не знал, что перед ним княжна россов, но красота ее поразила молодого барона настолько, что он почувствовал, как застучало его сердце. В это время каноник-канцлер Анри сказал ему:
— Славный рыцарь, вот княжна Ярославна из России. Это она сопровождает мощи святого Климента по воле папы римского. Надеюсь, теперь ты откроешь нам путь. Господь вознаградит тебя.
Рыцарь не обратил внимания на каноника и поклонился Анне:
— Я барон фон Штубе, готов служить тебе, прекрасная принцесса. Повелевайте, и ради вас я открою границу!
— Спасибо, барон фон Штубе. Я рада, что у меня будет такой верный рыцарь. — И Анна улыбнулась ему.
Когда каноник Анри перевел слова Анны, Штубе воскликнул:
— Я готов сопровождать тебя вечно!
— Он говорит, что мы можем ехать, — перевел по-своему каноник слова барона.
Анна еще раз улыбнулась ему и поскакала вперед по дороге. Барон фон Штубе помчал следом, солдаты за ним, а далее потянулась длинная вереница колымаг, карет, повозок. Так в сопровождении фон Штубе и Анастаса Анна повела за собой отряд немцев, французов, дюжину русичей и весь обоз через земли Германской империи, держа путь на Страсбург. Путешествие по Германии длилось больше недели. Фон Штубе отослал свой отряд с младшим рыцарем на восточный рубеж, а сам сопровождал Анну. Он оказался ненавязчивым. Ему, двадцатитрехлетнему барону, влюбленному в женскую красоту, достаточно было только смотреть на Анну своими выразительными голубыми глазами и вздыхать.
Княжну Анну подобное ухаживание не смущало, и она иной раз даже улыбалась барону. А воспользовавшись великодушием очарованного рыцаря, она попросила графа Госселена послать в Париж гонца:
— Прошу тебя, славный граф, уведомить короля, что мы приближаемся и скоро будем на его земле.
— Я сам отправлюсь за гонца, а уведомив, вернусь к тебе, государыня, — ответил граф.
— Спасибо, благородный Госселен, ответила княжна.
В тот же день парижанин и два воина в сопровождении барона ускакали к рубежу Германии и Франции. Там слово барона фон Штубе помогло Госселену и его воинам перейти рубеж без каких-либо помех. И когда на границе Франции настал час расставания с влюбленным рыцарем, Анна подарила ему золотой перстень и позволила поцеловать руку. Он был наверху блаженства, готовый следовать за Анной до Парижа или на край света.
Однако на рубеже Франции влюбленному фон Штубе уже не было места в свите княжны. Анну встречали около десяти графов и баронов — придворных короля Генриха и вассалов их земель восточнее Парижа. Привел их граф Госселен. Он представил всех вельмож Анне. В эти часы княжна Анна осознала окончательно, что ее путешествие подошло к концу, что Русь уже далеко, а она вступила на землю, которая до конца дней станет ее второй родиной. Здесь у нее появятся дети, внуки — будущие короли и герцоги Франции.
Король Генрих Первый подъехал в старинный Реймс в первых числах мая. При нем была большая свита из придворных вельмож и тех, кто считал себя парижской знатью. Но истинные знатные вельможи — герцоги, графы, князья, — кои были против супружества короля, отсиживались в своих родовых замках и землях. Генрих по этому поводу сказал графу Госселену:
— Когда княжна Анна станет королевой Франции, они пожалеют, что не встретили ее.
Король Генрих провел в городе три дня, встретился с епископами, с мэром, посмотрел, как готовят замок к приему невесты и гостей, и счел, что пока ему в Реймсе делать нечего. Прикинув, что княжна может быть в Реймсе только к середине мая, он покинул город. С небольшим отрядом телохранителей и придворных король поскакал навстречу невесте. Он взял курс на Шелон, и там герольды доложили ему, что кортеж славянской принцессы Агны — так назвал Анну камергер короля Матье — покинул Страсбург и находится в пути в Нанси. Переночевав в Шелоне, король поскакал дальше. Его влекло желание поскорее увидеть свою нареченную. Он истосковался по женскому теплу, вдовствуя уже какой гож. Да и в те годы, когда была жива королева Матильда, он редко находился в ее обществе, убивая время то в военных ходах, то на охоте, которую любил превыше всего. Часами не покидая седла, король ехал впереди своего отряда и был словно в одиночестве. Потому Генриху вольно думалось. Он испытывал волнение, переживал, что Франция не понравится славянской княжне. Ей, по рассказам путешественника Бержерона выросшей в просторном, без конца и края, государстве, придется не по душе лоскутная держава где нельзя ступить, чтобы не перешагнуть границу графства, хозяин которого вовсе не зависел от своего сюзерена. «Десять графств и герцогств, — вздыхал Генрих, — и ни одного почтительного вассала. Матерь Божья, помоги мне одолеть их неприязнь, их вражду», — молился иной раз король. Нынешняя Франция не нравилась и самому Генриху, королю династий Капетингов, политика коих все годы сводилась к тому, чтобы искоренить во Франции междоусобицы. Да как можно их уничтожить, ежели он со своим братом не может помириться много лет и уже погубил тысячи жизней своих подданных в постоянных кровавых схватках!
В пути было время у Генриха вспомнить и о том, что рассказывал Бержерон о сказочном богатстве Ярослава Мудрого и его державы. Она торгует с Византией и вывозит туда самую ценную в мире пушнину. И выручает за нее огромные деньги. Еще вывозит на продажу мед, воск, моржовую кость — все, чего в европейских державах нет. И сами россы везут из Византии сказочные товары, которых бедная Франция и не видывала. И женщины при великокняжеском дворе, сказывал Бержерон, одеваются по византийской моде. Сам Генрих считал, что женщин не следует одевать красиво. Да и свою пригожесть им не должно выставлять напоказ. Но то говорил в Генрихе неприхотливый воин и обиженный красавицей матерью сын.
Как короля, Генриха уязвляло то, что Византия делилась с Россией не только предметами быта и роскоши, но и сокровищами культуры. Генрих вспоминал рассказы Бержерона, которые ему, бескнижному и бесписьменному королю, были загадочны и удивительны.
— Наследница древней Эллады, Византия, вот уже какой век служит для России образцом роскоши императорской жизни. И сами великие князья живут по законам Константинополя. Они одеваются пышно, носят много золота и драгоценных украшений, — упоительно вспоминая впечатления от великокняжеского двора, говорил Бержерон.
— Ну полно, хватит, — останавливал Генрих Пьера. — Ты, сочинитель, знаешь, что Франция — это королевство воинов, а не придворных дам. Нам нужно добывать железо для мечей, а не золото на украшения.
И от рассказов Бержерона о богатстве России Генрих сумел откреститься. Да, золото ему нужно, но только для того, чтобы купить оружие, нанять воинов.
Но то, что пылкий Бержерон поведал о принцессе Анне, не выветривалось, но вкоренялось в душу Генриха все сильнее. И в то же время многое пугало Генриха в потоке похвал Анне.
— О, если бы ты, сир, знал, как она умна, как вольно разговаривает по-латыни, по-гречески, а теперь вот и по-французски, ты был бы от нее в восторге. Она даже перед папой римским не уронит чести и достоинства. Книжность помогает ей быть человеком государственного ума.
— Хватит, хватит, — сердился Генрих. — Кого ты мне сватаешь? Книжную бабочку? А я хочу, чтобы моя супруга умела скакать на коне, стрелять из лука и не пугаться при виде дикого вепря.
Помнил Генрих, что при этих словах Бержерон лишь лукаво улыбнулся.
— Ты еще увидишь, государь, скачущую амазонку, — заверил Пьер Генриха. — В России прежде учат детей ездить на коне, а уж потом ходить ножками.
— То твои выдумки, — сердито отозвался король.
Размышления Генриха по поводу загадочной славянки продолжались часами. И он не замечал, как пролетали сутки за сутками. И теперь вовсе для него неожиданно герольды сказали ему, что его ждет встреча с княжной, которая стоит лагерем неподалеку от Бор-де-Люка на берегу Мааса.
Последнее лье король одолел на рысях без остановки. И еще издали увидел в стороне от деревни на лугу скопление воинов, лошадей, повозок. Камергер Матье де Оксуа, скакавший рядом с королем, показал на лагерь и произнес:
— Это россы княжны Анны.
— Слава Богу, наконец-то мы их достигли, — заметил Генрих.
Навстречу королю от лагеря примчала группа всадников во главе с канцлером Жаном де Кошон. Он с удивлением воскликнул:
— Государь, как ты оказался здесь?! Ведь было сказано тобой графу Госселену, что ждешь нас в Реймсе.
— Мне пришлось изменить свое решение, — ответил король и спросил: — Что делает принцесса Анна?
— Сегодня я ее не видел.
— Сир, могу ли я уведомить о твоем прибытии россов? — спросил короля камергер Матье.
— Конечно. И немедленно.
И тот ускакал в лагерь. А когда Генрих появился близ становища, то его встретили более трехсот воинов — французских и русских — и десятка два вельмож. Среди них были епископ Готье, граф Госселен, каноник Анри д’Итсон, барон Карл Норберт. Король сошел с коня и отдал повод стременному. Каноник и епископ подошли к королю, и Готье осенил его крестом:
— Благословляем тебя, сын наш, король Франции. Говорим: все чаяния твои исполняются. Мы бережно доставили из далекой Таврии добытые там мощи святого Климента, и с вами пришла из России твоя невеста, дочь великого князя Ярослава Мудрого, княжна Анна.
— Благодарю вас, святые отцы, — ответил король.
Но смотрел он не на них, а поверх их голов, на свою нареченную. «Почему она не идет навстречу? Ведь я жду ее!» Однако та молодая женщина продолжала стоять и тогда, когда Генрих двинулся к ней. Глаза их встретились. Ее взгляд привлекал Генриха. Ему это не понравилось. Король подошел к незнакомке и рассматривал ее в упор: рыжие волосы, правильные черты лица, красивые губы, нос — все привлекало, особенно ярко-зеленые глаза притягательной силы. «Ну! Бержерон, как ты лжив! Она же вовсе не красавица!» — воскликнул в душе Генрих. Лишь глаза — опять они — у этой славянки были особыми. Они завораживали и, как показалось Генриху, лишили его дара речи.
В сей миг к нему подошел каноник-канцлер Анри и тихо сказал:
— Мой государь, пред тобою фаворитка княжны Анастасия. Самой Анны в лагере нет.
Король облегченно вздохнул, почувствовал себя свободнее и ответил канонику:
— Ты спас меня от конфуза, Анри. Но где же принцесса? Может, она еще отдыхает в шатрах?
Он еще раз оглядел Анастасию и нашел, что на ней изящное византийское платье свободного покроя, скрывающее беременность.
— Скажите, где ваша госпожа? — спросил он.
— В шатре Анны нет. Она на прогулке и поехала осматривать замок Сен-Дени-Эбикуле, — ответила Анастасия по-французски.
Король был удивлен ее хорошим французским выговором и благодарно кивнул ей. Он осмотрелся, увидел ряды воинов россов. Это были статные, сильные витязи, светлолицые, светловолосые, в добротных кафтанах и в сапогах. Все вооружены мечами и червлеными щитами. Взгляд короля задержался на Анастасе. В нем король отметил нечто богатырское. «Ах, какой славный рыцарь! Да посмотрим, каков ты на турнирах!» Но вспомнил про Анну, потребовал коня, легко поднялся в седло и крикнул телохранителям:
— За мной!
И Генрих поскакал к замку Сен-Дени-Эбикуле, который виднелся в полутора лье от лагеря. А перед ним все с той же завораживающей силой светились зеленые глаза Анастасии.
— Вот наваждение! — воскликнул Генрих и, ударив коня плетью, перешел на галоп. Глаза Анастасии исчезли.
Анна не спешила возвращаться на становище. Теплый майский день, благоухающие луга и кустарники вдоль реки, лес, который поднимался близ замка, — все это было привлекательным и необычным для ее взора. Рядом с нею скакал Бержерон и рассказывал, что представлял собой замок Эбикуле. Анна понимала назначение замка просто: все эти графы и герцоги строили их для того, чтобы защитить свою жизнь. Здесь мало думали об обороне городов от вражеского нашествия, и потому во Франции, как считала Анна, не было крепостей, подобных Киеву, Белгороду, Новгороду, в коих за стенами прятались десятки тысяч мирных русичей, выдерживавшие долгие осады врагов. И все-таки замок Эбикуле поразил ее воображение. Он стоял на высоком холме, и каменные стены его, казалось, вознеслись в поднебесье. Замок окружал глубокий ров с водой, и трудно было представить, как враги могли одолеть и этот ров, и стены в пятнадцать сажен высотой. Еще более удивилась Анна мощи замка, когда ей любезно разрешили въехать во двор. Он лежал за второй, такой же высокой каменной стеной. Сам замок был похож на мрачную крепость, в коей, как сочла Анна, она не смогла бы жить.
— Слушай, Бержерон, но это же темное жилище. Как можно в нем жить? — обратилась Анна к спутнику.
— Помилуйте, княжна, это стиль нашей жизни. Ведь мы воющий народ, — ответил Бержерон.
— Но почему же ваши города не защищены?
— О россиянка, ты права. У нас города беззащитны. Над ними лишь воля Божья.
— Вот тебе и воюющий народ, — усмехнулась Анна.
И она не задержалась близ замка. Каменная громада давила ее, и Анна покинула двор, вырвалась на луговой простор и пустила коня рысью, оставив далеко позади себя Бержерона. Она летела как птица. В разгоряченное лицо упруго бил ветер. И тут она увидела, как к ней приближался небольшой конный отряд. Однако она не сдержала коня, не дождалась своих гридней и Бержерона, и продолжала скачку. Вскоре она заметила, что от всадников, скачущих ей навстречу, отелился один сильный белый конь и помчался вперед так быстро, что Анна и опомниться не успела, как всадник оказался почти рядом. Анна остановила своего коня, всадник тоже придержал своего и теперь ехал шагом. В его лице Анна увидела нечто знакомое и догадалась, что перед нею король Франции Генрих. Нос, глаза, посадка головы, широкие плечи — все сходилось с описанием облика короля Бержероном.
Представление короля об Анне, однако, было противоположным тому, что он увидел. Он представлял ее на прогулке сидящей в карете и потому счел, что она еще где-то близ замка. Он не мог даже подумать, что это и есть его невеста, а не русский воин, довольно красивый, стройный, юный. К тому же смелый и ловкий. Так скакать на резвом коне дано далеко не каждому. И он громко спросил:
— Воин, где принцесса Анна?
В это время подъехал Бержерон. Он слышал вопрос короля и сказал:
— Мой государь, русская княжна Анна Ярославна пред тобой.
— Полно, — возразил Генрих. — Того не может быть. Я не верю, чтобы россиянка, и уж тем более княжна, скакала на лошади, как отважный наездник.
Анна весело засмеялась, крикнула по-французски: «Догоняй, король!» — ударила коня плетью и помчалась по чистому полю. Генрих поднял коня на дыбы, развернулся и пустился преследовать Анну. Он старался изо всех сил, но скоро понял, что его скакун тяжелей, чем резвая кобылица Анны, и стал отставать. Княжна заметила это и сдержала свою Соколицу.
Вскоре король догнал Анну и воскликнул:
— Я никогда не думал, что моей супругой будет лихая амазонка!
— У нас на Руси все женщины такие, — задорно ответила Анна. А сойдясь нога в ногу с Генрихом, уже тихо и скромно сказала: — Здравствуй, мой государь, и прости меня за дерзость. Я ведь не думала, что встречу тебя в поле.
— Конечно, прощаю. Мне лестно, что моя будущая супруга может утереть нос любому наезднику. — Он смотрел на Анну внимательно и упорно. В карих глазах светилось неподдельное удивление. — Во сколько же лет ты впервые села на коня?
Анна потупила взор, склонила голову, но, одолев смущение, сама пристально всмотрелась в лицо человека, который через каких-то несколько дней станет ее супругом.
— Не помню, государь, кажется, в ту пору, как научилась ходить.
Наделенная проницательностью, она поняла, что Генрих доброжелательный и милосердный человек, готовый на самопожертвование и умеющий понимать других людей, не склонный к гневу и уж тем более к злобным поступкам. Крупный нос с горбинкой, карие глаза чуть навыкате, впалые щеки, бородка клинышком — все это не привлекало к нему как к мужчине. Однако из рассказов Бержерона Анна знала о его ловкости и силе, его широкие плечи, крепкая грудь говорили о том, что он посвятил свою жизнь единой цели: сделать Францию мощной и сильной державой. Все это согревало Анну. И она прервала затянувшееся молчание:
— А скакать на коне меня научили пространства Руси. К тому же батюшка отроковицей брал меня на охоту. Там, сам знаешь, государь, плохому всаднику делать нечего.
Слушая Анну, король почувствовал наслаждение от ее мягко звучащего голоса. Она говорила правильно и не так, как парижанки, у которых грубые звуки и слова таковыми и оставались. Удивило короля и то, что не только от ее слов, но от нее самой исходило некое тепло, и оно, как огонь камина в зимнюю стужу, притягивало к себе, и наступала приятная нега.
— Я тоже люблю охоту. И когда отец был жив, он брал меня в леса.
Король и княжна продолжали путь к лагерю в уединении. Им не нужен был толмач, и они избавились от скованности и неловкости, ехали свободно, ведя разговор о том, что считали нужным узнать друг о друге. Генрих спросил, как живут и здравствуют великий князь и великая княгиня. И Анна охотно поведала о батюшке с матушкой, а к тому же о братьях и сестрах.
— Мой старший брат, князь Владимир, правит Великим Новгородом. Старшая сестра Елизавета ныне королева Норвегии. А младшая, Анастасия, выходит замуж за короля Венгрии. Обе они у меня такие красивые, что я им завидую. Генрих понял лукавство Анны и улыбнулся:
— Об этом мы еще узнаем и услышим, кто из вас лучше очаровывает рыцарей.
— Я говорю правду. Король Гаральд без ума от сестрицы Елизаветы. А уж он-то повидал на своем веку красавиц. И Анастасия любима, — рассказывала Анна о сестрах.
Их разговор оборвался близ лагеря. Генрих и Анна остались довольны случайной встречей. Не будь ее, они не тотчас избавились бы от натянутости в общении. Однако ночь в становище на Маасе для Анны и для Генриха была долгой. Анна лежала рядом со спящей Анастасией, вновь и вновь вспоминала все, что случилось за минувший день, и благодарила Бога, что он дал ей возможность так просто познакомиться со своим будущим супругом. Она увидела в Генрихе достойного государя. Он любил свою бедную Францию и ее народ. Как оказалось, у них не было расхождений и во взглядах на религию. Они и об этом поговорили, и оба чтили единого Господа Бога, его Сына Иисуса Христа и Матерь Божью Деву Марию. Что ж, и она в урочный час войдет в его храм как равная и будет заботиться о простых французах. Наконец, уже под утро, придя к мысли о том, что она постарается никогда и ни в чем не огорчать короля Франции, Анна уснула.
Мысли Генриха в бессонную ночь кружили вокруг иного. Он думал о той великой державе, с которой ему предстояло породниться. Что ж, считал он, сие породнение доброе. В трудное время тесть никогда не откажет ему в помощи, ежели она понадобится для благого дела. Генриха удивляла и радовала доброта Ярослава к иноземным изгнанникам. Сколько их нашло приют при дворе этого великодушного государя! Слышал он от Бержерона, что даже английские принцы Эдвин и Эдвард гостили у Ярослава три года. Старший к тому же сватался за княжну Анну. Вот была бы для него, короля, потеря, считал он. Согревало Генриха и то, что теперь через сестер Анны он найдет добрый отклик в сердцах королей Венгрии и Норвегии. Хватит жить Франции словно в монастырском заточении, отделенной от миролюбивых стран Восточной Европы стеною Германской империи. К тому же Генрих надеялся, что Анна внесет свою лепту в скудную казну домена. Надо думать, Ярослав Мудрый не поскупился для любимой дочери на серебро и золото. В таких думах протекала последняя ночь короля Франции перед вступлением в брак с княжной Анной.
На другой день с рассветом в лагере убрали шатры, и едва поднялось солнце, как на дороге, ведущей к Бор-де-Люку, появилась длинная вереница колесниц свадебного кортежа. В пути Генрих никого не погонял, сам не спешил. Еще в Реймсе архиепископ Гюи сказал королю, что самый благодатный день для бракосочетания, дабы не маяться, — это день Святой Троицы, который приходится на четырнадцатое мая. И добавил:
— Бракосочетание в сей день пребывает под десницей Господней.
— Я внял твоему совету, святой отец, — ответил Генрих. — Мы войдем в храм в день Святой Троицы.
Дни до четырнадцатого мая протекали в благодати. Генриху доставляло огромное удовольствие видеть в течение этих дней свою нареченную рядом и узнавать о ней все больше нового. По утрам он с нетерпением ждал ее появления к трапезе. И каждый раз он видел иную, еще более загадочную Анну. Она преображалась во всем, и особенно во внешности. Утром она выходила в свободном византийском платье, и райские розы переливались на шелке словно живые. И косы ее были уложены венцом, их украшала девичья корона. В полдень она появлялась в простом нежно-голубом сарафане, ее тонкую талию перехватывал золотой поясок. Косы были распущены, лишь алая да золотая ленты ниспадали вместе с локонами чуть ли не до пояса. Голубые глаза Анны были еще глубже, и в них умещалось все чистое и синее небо Франции.
И случилось так, что в свои тридцать девять лет Генрих влюбился в свою невесту, словно пылкий юноша. Он забывал о ранах, которые давали себя знать, забывал об усталости, душа его ликовала, и он только что не пел.
Когда подъезжали к Реймсу, Анна, смущаясь от влюбленных взоров короля, сказала Анастасии:
— Я боюсь за государя. Он потерял из-за меня голову.
— Сама не потеряй, — засмеялась Анастасия. — Французы умеют покорять сердца женщин.
— Нет, Настенушка, мое сердце всегда с Янушкой, — возразила Анна, но говорила она это весело, без намека на грусть.
Судьбоносица Анастасия знала о своей любимице больше, чем та о себе. Зрила за окоемом ясновидица еще две лебединые песни. И обе они покажут любвеобилие сердца королевы Анны.
Огромная толпа горожан Реймса встретила короля и его невесту за городскими улицами, и с восторженными возгласами французы проводили кортеж до замка, где королю и княжне предстояло приготовиться к венчанию. До обряда оставалось несколько вечерних часов и последняя ночь. Анне показалось, что их не хватит, чтобы ко времени собраться к венцу. Она волновалась не в меру. Анастасия ее успокаивала:
— Забудь обо всем, сочти, что пойдешь обыденно в храм на молебен.
— Удивляюсь тебе, Настена. Как можно не волноваться о том, что случится завтра, — ворчала Анна.
— Завтра исполнится то, к чему вела тебя судьба. Вспомни Берестово, пруд, вечер. Вот и лихоманка пройдет. Батюшке с матушкой поклоны пошли. Они тебя кои годы вели к королевскому венцу.
— И правда, чего это я всполошилась, — успокоилась Анна и присела рядом с Анастасией. — Давай-ка лучше былинную споем про моего дедушку, Владимира Красное Солнышко.
В городе в этот вечер никто не уходил домой. Горожане веселились и пели песни, танцевали, и многие из них провели ночь без сна, толпами бродили по улицам. То были истинные французы. Лишь одна улица — от замка, где располагались король и его свита, до Реймского кафедрального собора, где быть венчанию, — пустовала. Ее охраняли три сотни воинов — французских и русичей, — чтобы дать жениху и невесте проехать утром до собора без помех.
И наступило время венчания. В часовне замка Генриха и Анну исповедал епископ Готье. Анна не нашла отличия в католической исповеди от православной. Все было так, когда она ходила в собор Святой Софии на покаяние, за отпущением грехов. Знала она, что сам человек не может без Божьей помощи очистить свою душу. Ему важно утвердиться в безмерности милосердия Бога. Так утверждал митрополит Михаил в Киеве, и то же самое говорил епископ Готье в Реймсе, исповедуя Анну. Княжна, как ей показалось, очистилась от грехов. Она в них покаялась, но и сама не ведала, грехи ли это. И все-таки Анна скрыла то, что была любима и сама любила и наслаждалась близостью с любимым. Считала Анна, что об этом грехе нет нужды знать католическим священникам, ибо на Руси она за свою любовь к Яну Вышате, за свои вожделения покаялась многажды.
После исповеди невесту одели в белое шелковое подвенечное платье византийского покроя, кое она привезла из родительского дома, надели и многие драгоценные украшения, заплели косу и хотели было подрумянить лицо, чтобы скрасить бледность, но Анна не позволила того мамкам-нянькам. У крыльца замка Анну ждала колесница, запряженная шестеркой белых лошадей. По воле Анны позади нее сидели Анастасия и Пьер, коих она попросила быть посажеными матушкой и батюшкой. Король Генрих ехал за колесницей верхом на своем белом скакуне. Его сопровождали придворные вельможи, многие вассалы и два отряда воинов — французов и россов. За русскими воинами бежала толпа подростков, мальчишек, были среди них и молодые мужи. Они не могли налюбоваться на славянских витязей.
Площадь перед собором уже заполнили горожане, оставив лишь проезд для свадебного кортежа. Они бросали под ноги коней и в колесницу цветы и кричали: «Виват! Виват!» Но вот и паперть собора. Бержерон помог Анне сойти с колесницы, вместе с Анастасией взяли ее под руки и повели в собор. Король спешился и в сопровождении каноника-канцлера Анри д’Итсона и епископа Готье направился следом за невестой. В соборе Готье подвел короля к Анне, и они вместе прошли к алтарю. В храме было сумрачно, потому как солнечный свет мало проникал в него. Анна вспомнила киевские храмы, светлые и просторные. Алтарь выглядел скупо.
Справа и слева от него высились статуи Девы Марии и Иисуса Христа. Песнопения в храме пока не было, лишь тихо звучала музыка. Архиепископ Гюи читал молитвы. Он был стар, но его глаза смотрели ясно, молодо. Окинув взором Анну, он подумал, что с нею король обретет покой и счастье. Когда же Гюи подошел совсем близко к жениху и невесте, то почувствовал нечто необыкновенное: от Анны шло тепло, и оно не только согревало, но и поднимало дух, возносило душу. Он подумал, что от славянки исходит божественная сила и поверил, что оправдаются династические надежды короля Франции и у него появятся сыновья. Династии Капетингов здравствовать! Архиепископ Гюи тому возрадовался приступил к исполнению обряда венчания. Вознеся в молитве хвалу Господу Богу и Деве Марии, он спросил жениха и невесту, хотят ли они соединиться узами супружества, по доброй ли воле пришли к алтарю. Анна и Генрих отвечали согласно:
— Над нами Божья воля, и мы покорны ей.
Тогда на золотом блюде были поданы обручальные перстни. И перстень для короля Генриха был из сокровищницы Ярослава Мудрого, а для Анны — из Корсуни, купленный там Пьером Бержероном. Жениху и невесте перстни пришлись впору. И это было хорошим знаком: они не спадут с их рук, пока в жилах течет кровь.
Анна улыбалась Генриху, когда он надевал ей перстень. Она почувствовала, что с нее спали некие путы, в душе, в груди была легкость. Генрих заметил перемену в супруге. Теперь уж она была его супругой пред Богом и людьми. И он вздохнул с облегчением, зная, что между ним и Анной уже нет никаких рвов или холмов. Он может прижать ее к груди, поцеловать в жаркие губы. И Генрих прошептал:
— Моя королева.
— Спасибо, мой государь, — ответила Анна.
Завершив обряд венчания, архиепископ Гюи, теперь уже с помощью каноника-канцлера Анри и епископа Готье, исполнил обряд миропомазания Анны на королевство, и духовный пастырь короля Анри д’Итсон возложил на голову Анны королевскую корону. Архиепископ Гюи прочитал Анне краткие наставления.
В какие-то мгновения Анна воспринимала действа священнослужителей, находясь в нахлынувшем на нее полутуманном состоянии духа. Ей показалось, что все это происходит с каким-то другим человеком. Будто она вновь склонилась над берестовским прудом с живым родником и ее судьбоносная подруга Настена показывала ей в глубине ту Анну, которая стояла перед алтарем в сверкающей короне. Но обряд завершился, сознание у королевы прояснилось, и она посмотрела на Анастасию. Их взоры встретились, и на лицах сверкнули мало кому понятные легкие улыбки. Анастасия поняла Анну как должно: все эти годы с далекой отроческой поры княжна верила в предсказание и пришла к алтарю Реймского собора без страха и с ясными желаниями, осознавая свое назначение.
Молодожены вышли из собора на площадь под несмолкаемый гул многотысячной толпы. Она ликовала искренне. Горожане уже полюбили «свою» королеву и провожали ее до самого замка. Она вместе с Генрихом стояла в карете, и оба они, подняв руки, приветствовали своих подданных. А после того как король увел Анну в замок, началось всеобщее веселье. И три дня в богатом Реймсе продолжались пиры, гулянья. Подданные короля Генриха пели, танцевали, утешались вином. А на дворе королевского замка устраивались рыцарские ристалища. Однако король и королева побыли среди пирующих совсем немного. Близко в полуночи вельможи проводили их в спальню. И они уединились, дабы провести первую супружескую ночь.
Эта ночь и все, что в ней должно было произойти, были не менее, а может быть, более важными, чем само венчание. И она прошла так, как жаждали того новобрачные. Они не ощущали стеснительности, а выполняли свой «долг» так же просто, как если бы делили ложе много лет. К одному Анна проявила истинное любопытство — к шрамам от ран на теле Генриха. Они были на груди и на руках, на боках и на ногах. Лишь спина короля оставалась чистой.
— Господи, Генрих, я вижу, что ты никогда не показывал своей спины врагам! — воскликнула Анна. — Ты — великий воин!
— Ну полно. Просто мне некому было показывать спину. Я видел пред собой только спины врагов. Так уж случалось…
Утром ни у Генриха, ни у Анны не было ни разочарования, ни горечи от минувшей ночи. Было лишь торжество Генриха, показавшего немалую чадородную силу. Он был ненасытен. Не засыпала всю ночь и в Анне жажда близости. Она отдалась супругу без угрызений совести за утраченное целомудрие. И Генрих не упрекнул ее в том, даже не спросил, как сие случилось. Он положился на житейскую мудрость о том, что истинная любовь умеет понимать многое и не мучает себя ревностью за минувшее.
Весть о том, что король Генрих обвенчался в Реймсе со славянской княжной и уже справил свадьбу, была для доброй половины французов неожиданной, как если бы в конце цветущего мая выпал обильный снег. «Как так? — спрашивали они. — Когда он успел добыть в далекой, неведомой стране себе супругу?» Да, многие знали, что в ту страну уходили паломники, но они, сказывали, прошли ее, дабы достичь древней Таврии, где искали мощи святого Климента, погибшего за веру. Но мощи святого — понятное дело. О том и с амвонов церквей вознесли, и в Рим повезли их с великими почестями.
Многим же французам важнее было знать подноготную о супружестве короля. Простой народ был доволен, что наконец-то долгая жизнь вдовца завершилась обретением новой супруги. Знали крестьяне и ремесленники по себе, как это тяжело — потерять жену или мужа. Женщины — а их во Франции вдовствовало в три раза больше, чем мужчин, — не только проявляли любопытство, но и радовались за короля: «Слава Деве Мари! Наконец-то наш справедливец обретет семейный покой!»
Но королевских вассалов, особенно знатных сеньоров[413] — герцогов, графов, — этот брак не радовал. Ведь теперь у короля может появиться престолонаследник, а это никак не входило в их расчеты. Многие вассалы хотели, чтобы после Генриха королем стал его брат, герцог Роберт-обиженный. Потому поспешное бракосочетание в Реймсе, а не в Париже породило в столице множество досужих домыслов. Одни говорили, что королева желтолицая и узкоглазая, но сказочно богатая. Будто она привезла в Париж десять возов золота и драгоценных камней, а еще десятки возов золотой утвари и лучшей в мире пушнины. Другие утверждали, что она птица — то ли северная белая сова, то ли соколица, принявшая облик женщины. Сказывали, что она каждую ночь будет улетать в Россию, а по утрам возвращаться. Ходил даже слух, что она магометанка и ее прячут под покрывалом. А когда она снимает его, то ослепляет всех черным жгучим взглядом. И якобы при венчании в Реймсе была под покрывалом, дабы не ожечь священников. Христианства она будто бы не приняла, и теперь в Париже будут строить магометанскую мечеть.
Однако, несмотря на самые нелепые слухи, тысячи парижан с нетерпением ждали возвращения короля и королевы из Реймса. Сотни их вышли на восточную дорогу. И когда появился свадебный кортеж и парижане не увидели королеву, потому как она сидела в закрытой карете, они потребовали, чтобы король сорвал верх с кареты и показал своим подданным королеву. Тут же толпа нашла прозвище королю: Генрих Скрытный — и скандировала:
— Генрих Скрытный! Генрих Скрытный! Покажи королеву.
Король был озабочен. Это по его просьбе Анна ехала в крытой карете. Она же просила посадить ее в открытый экипаж. Теперь он понимал ее. И сама Анна сочувствовала парижанам, вышедшим навстречу: они хотят и должны видеть свою королеву. Но пока Генрих колебался, не зная, что предпринять, в карете было решено в пользу парижан.
— Что ты скажешь, Настена? Ведь парижане правы.
— Ты знаешь, дорогая, что тебе делать. И потому не сомневайся.
Рядом с каретой находился граф Госселен. Анна попросила его позвать короля, который ехал впереди кортежа. И когда он очутился у кареты и склонился к оконцу, Анна сказала:
— Мой государь, выполни волю своих подданных. Очень прошу тебя.
Генрих пожал плечами и промолчал. Оказывается, он был суеверен и в Париже боялся сглаза. Но и отказать Анне не мог, потому как за минувшие дни почувствовал страстное желание служить своей королеве по-рыцарски — преданно и безропотно. Однако он спросил:
— Но ты не боишься колдовских глаз, моя королева?
— Нет, государь. Я под крылом Всевышнего, — ответила Анна.
Генрих распорядился окружить карету отрядом конных воинов, и, когда Анна и Анастасия вышли из нее, воины в мгновение ока сняли с экипажа парусиновый верх. Генрих и Анна сели рядом, воины встали в строй за каретой. И теперь парижане могли смотреть на свою королеву. Они прихлынули к экипажу плотной толпой, и все, кто увидел Анну, изумились ее незнакомой для французов красоте. Волна восторга прокатилась над толпой от края и до края. «Виват королеве! Виват королева!» — катилось несмолкаемо. Откуда-то появились цветы, и букеты полетели под ноги королеве. А из Парижа на дорогу выкатывались новые толпы парижан. И Анна встала, чтобы ее видели все. Встал и Генрих. Он положил руку на плечо Анны, другой приветствовал своих подданных. Парижане были довольны своей королевой и забыли все, о чем еще недавно распускали слухи, кричали на улицах. Красота Анны вызвала бурный восторг у пылких молодых парижан, теперь уже и ее подданных.
Однако горячие проявления чувств парижанами не затмили зрения королевы Анны. Она многажды видела большие скопления людей на улицах Киева и заметила значительную разницу между французами и россиянами. Среди подданных Ярослава не было столько бедняков, сколько она увидела на улицах Парижа. Отовсюду на Анну смотрели худосочные лица. Большинство парижан, особенно женщины, были одеты более чем бедно. «Франция, как ты убога! Вот до чего довели тебя войны! — воскликнула в душе королева. — Чем тебе помочь, Франция?»
А дальше оказалось, что не все французы нуждались в помощи и сочувствии. Когда кортеж проезжал мимо узкого переулка, оттуда выехала конная группа, и среди воинов были рыцари в доспехах. И один из них угрожающе крикнул:
— Королева, убирайся вон! А не то мы прогоним тебя в Скифию!
Глаза Генриха вспыхнули гневом, он схватился за рукоять меча.
— Я покажу вам, слуги дьявола! — закричал он и приказал графу Госселену: — Прогони этих мерзавцев!
Граф Госселен взял несколько вооруженных баронов и поскакал в переулок. Но возмутители спокойствия успели скрыться. Генрих подумал, что этих смутьянов прислали в Париж матушка Констанция и брат Роберт. И он не ошибся.
А вокруг королевского кортежа по-прежнему гудели и ликовали парижане. Им было на что посмотреть, чем восторгаться. Две сотни конных воинов-россов выглядели великолепно. Все, как на подбор, сильные, статные, светловолосые, с червлеными щитами, в алых кафтанах, они никак не были похожи на диких скифов, о чем кричали слуги Констанции. Славяне понравились парижанам, и особенно юным парижанкам. Им было хорошо ведомо значение цветов, и они бросали их воинам на крупы коней.
Наконец перед королевской четой показался замок на острове Ситэ. Спущен подвесной мост через протоку, распахнуты тяжелые ворота. По ту и другую сторону въезда выстроились закованные в латы рыцари. Они приветствовали короля и королеву молча, лишь вскидывая мечи.
Был полдень, когда Генрих и Анна вошли в стены замка-дворца.
— Вот мы и дома, моя королева, — сказал Генрих.
— Спасибо, мой государь. Мы обойдем наши покои вместе, — ответила Анна.
Их встретили все придворные и именитые парижане. Все поздравляли короля и королеву и проводили их в покои на второй этаж, чтобы они отдохнули и переоделись с дороги. Генрих привел Анну в предназначенную ей спальню. Это был большой покой, стены которого были обиты красивой розоватой тканью с рисунком. И от этого в спальне было уютно. Довольно широкие окна ее выходили во внутренний двор, за которым высились деревья сада. В спальне было много света. И мебель была светлых тонов. Широченная кровать под шелковым балдахином сулила покой и негу. И у Анны от всего этого стало легко и празднично на душе. Правда, она не знала, что за подобное убранство опочивальни ей надо было поблагодарить Бержерона, который в свое время просветил Генриха о вкусах славянской княжны. Она же поблагодарила супруга. Что ж, и он тут приложил руку.
— Спасибо, мой государь, за этот уют.
— Мне помог создать его твой поклонник, сочините ль Бержерон, — признался король. — Без него здесь было бы убого.
Генрих смотрел на Анну внимательно и ждал от нее еще каких-то слов. Она поняла, о чем хотелось услышать королю.
— Все хорошо. И мы сегодня справим здесь маленькое торжество.
Король согласно кивнул. Он знал, какое наслаждение его ожидало, и ликовал в душе. Никогда ранее он не испытывал ничего подобного, что было в первую брачную ночь в Реймсе. И вот близилось новое узнавание загадочной славянской женщины. Загадка, как он считал, крылась в том, что Анна еще не успела полюбить его, но ее поведение во время их неги и близости говорило о том, что она отдается страсти, освещенная большой любовью.
— Я буду считать мгновения до нашей встречи под покровом ночи, — сказал Генрих и, не удержавшись, поцеловал ее. Она ответила взаимностью.
— Мне тоже желанен сей праздник, мой государь. Но прежде всего вот о чем хочу попросить.
— Твое слово для меня свято.
— На Руси есть обычай. Когда великие князья совершают бракосочетание и справляют свадьбу, то вместе с ними празднует весь народ. На княжьем дворе, на площадях и торжищах великий князь выставляет бочки с медовухой, с брагой и пивом, выносит короба гостинцев. И тогда наступает людской пир. — Генрих согласно кивал, но был серьезен. Анна поняла его озабоченность, добавила: — И не сомневайся, этот пир будет подарком моего батюшки Ярослава парижанам. Он позаботился об этом, провожая меня.
— Твой батюшка безмерно щедр. Но повсюду у нас есть другой обычай: вино гостям подносит жених.
— Хорошо. Но пусть мой батюшка хоть как-то поделит с тобой потчевание парижан.
— Я не хочу обидеть твоего батюшку и подумаю о том. Так и будет, моя королева.
И все-таки Генрих вознамерился угостить парижан за свой счет: «Я возьму у торговцев в кредит все, что нужно». И было похоже, что простые парижане надеялись на щедрость короля, ждали угощения, а именитые горожане и торговые люди ожидали, что король обратится к ним за помощью. Ожидания и тех и других не были обмануты. Вскоре из королевского замка во все концы города помчались герольды к купцам и именитым горожанам с повелением или просьбой выставить за королевский счет на улицы и площади бочки с вином и угощение.
В этот день и вечер, а похоже, всю ночь Париж веселился, ликовал и плясал, воздавая хвалу и честь королю и королеве.
А весть о том, что король Генрих тайно привез из далекой России, или Скифии, невесту и тайно же обвенчался с нею в Реймсе, а не в Париже, круговой волной расходилась от столицы и докатилась до герцогств и графств от Клермона, Артуа, Шампани, Бургундии до Тулузы на юге Франции и Нормандии на севере. Во многие города, ближние от Реймса, известия о венчании короля пришли на другой же день после свершения обряда. В тот день в кафедральном соборе Реймса были шпионы вдовствующей королевы Констанции. Они не теряли из вида короля с того часа, когда он только выехал из Парижа в Реймс. Мать Генриха следила за каждым его шагом. Она все еще не могла простить сыну мнимую вину тридцатилетней давности. Как и в молодости, кроме злобы и ненависти, в сердце старой королевы ничего иного к Генриху не было. Вскоре же после смерти бывшего своего мужа, короля Роберта, и восшествия на престол Франции сына Генриха она совершила длительную поездку к сеньорам короля — герцогам и графам — и добивалась свержения короля с престола. В ту пору она еще не увяла, умела очаровывать мужчин, и, пользуясь этим оружием, ей удалось выставить себя страдалицей и восстановить против законного короля многих вассалов. Однако мудрые мужи, такие, как могущественный герцог Нормандии Роберт Дьявол, не нашли оснований, чтобы помогать Констанции свергнуть государя с престола. И все-таки у некоторых герцогов и графов из южной части страны нашлись претензии к молодому королю. Оказалось, что в Бургундии, которую Генрих взял под свое крыло и включил в королевский домен, были нарушены интересы графов Шампани и Клермона, Пикадилии и Арраса. Что ж, Бургундия всегда была лакомым куском, который пытался проглотить каждый сильный сеньор и до Генриха Первого.
Стычки и сечи между молодым королем и его вассалами на землях Бургундии начались через два года после того, как Генрих Первый надел корону Франции. Свару затеял граф Рауль Второй из рода Валуа, потомок Карла Великого. Собрав двухтысячный отряд рыцарей и лучников, граф Рауль двинулся на Париж и шел победно, ломая всякое сопротивление. Лишь под Парижем Рауля остановили. Подоспел с помощью герцог Роберт Дьявол, в ту пору верный друг Генриха. Герцогу удалось разбить войско графа Рауля и выгнать его из королевского домена.
С каждым годом борьба с сеньорами и их вассалами ширилась, становилась ожесточенней. Генрих первый не знал покоя. Все его подданные, кои исправно платили налоги, обнищали настолько, что сами были готовы взбунтоваться против короля. А ему постоянно нужны были деньги, дабы содержать войско и нанимать рыцарей из Германии, пока империя допускала это. В городах и селениях королевского домена уже не оставалось здоровых мужчин, способных держать оружие. Осаждаемому Парижу грозило уничтожение, как некогда Карфагену. Но если тот древний город разрушили пришельцы, то Париж мог стать жертвой междоусобной брани, жертвой мстительной матери короля.
Порой к выдержанному, храброму и стойкому Генриху приходили такие минуты отчаяния, что он искал себе смерти в сечах. Но стрелы пролетали мимо него, мечи оставляли лишь шрамы-отметины. И однажды он понял, что его жизнь и судьба в руках Всевышнего. И пока Милосердный властвует над ним, он должен жить и бороться за единство Франции. И тогда он созвал архиепископов и епископов, многих других служителей церкви и вместе с ними обратился к народу, прося его раз и навсегда покончить с войнами и разбоями. Не все церковники с ним согласились. «Войны приносит Господь в наказание за грехи наши», — говорили они.
— Неправда, — утверждал Генрих. — И если мы этого не сделаем, то Франция развалится, как старый горшок, на сотни черепков и их растащат. Тогда Германии и Англии ничего не стоит поглотить нас.
И отцы церкви вняли увещеваниям миролюбивого короля. И им тоже было о чем сказать своей пастве. Они призывали христиан защищать от разорения храмы. Епископ Ги д Анжу из Пюи написал обращение к верующим. И когда каноник-канцлер Анри д’Итсон принес это обращение королю и прочитал его, то Генрих увидел в нем спасение для государства. Он велел сделать с него множество списков и разослать их по всем городам Франции, по графствам и герцогствам и читать слово пастырей с амвонов храмов, на площадях, на рынках.
Церковь и король призывали французов заключить мир Божий.
«Да не захватывает никто отныне в епархиях и графствах церквей, да не приводит никто на чужие земли строить замки или осаждать замок иных людей, кроме тех, кто не живет на его земле, в его аллоде[414], в его бенефиции[415]. Да не нападет никто на монахов и их спутников, странствующих без оружия, да не берет никто в плен крестьянина и крестьянку, чтобы получить за них выкуп».
В этом обращении к французам было высказано немало увещеваний-призывов к миру и согласию. Но воинствующие сеньоры и их вассалы, будучи бескнижными и редко посещающие храмы, не услышали призывов церкви и государя, не прекратили разбоев, грабежей, междоусобной брани и не избавились от жажды прогнать короля Генриха с престола.
Правда, когда скончалась супруга Генриха, королева Матильда, могущественные графы Валуа сумели-таки добиться мира и покоя во Франции, но не в угоду королю, а лишь для того, чтобы укрепить свое влияние среди королевских вассалов. Графов Валуа побуждало к этому то, что у Генриха не было наследника престола. И если его не будет, считали графы Валуа, то по закону престол перейдет к королевской ветви потомков Карла Великого династии Каролингов. Именно по этой причине семейство Валуа всячески препятствовало новому бракосочетанию Генриха. И только по вине графов Валуа и королевы Констанции Генрих вдовствовал почти десять лет.
— Они меня обложили, как медведя в берлоге. Никуда нет ходу, — жаловался на исповеди король своему духовному отцу Анри д’Итсону.
И вдовствовать бы Генриху до исхода дней, если бы не путешествие Пьера Бержерона в Россию, не встреча с княжной Анной.
Загадочное появление во Франции дочери могущественного великого князя Ярослава Мудрого, скоропалительное и почти тайное бракосочетание короля в Реймсе — все это давало роду Валуа повод для законного беспокойства и поисков каких угодно мер для разрушения брака. И вновь начались происки и интриги, вновь подняла голову вдовствующая королева и принялась чинить зло своему сыну.
— Я отниму у него корону. И пока он в Реймсе, я попрошу германского императора ввести в город легион рыцарей, захватить его, а вместе с ним и короля, — говорила Констанция в полубреду, провожая в Реймс своего преданного барона Этьена де Сюлли, чтобы шпионить за Генрихом.
Барон Этьен де Сюлли примчался в Реймс накануне бракосочетания короля Генриха и княжны Анны. А на другой день, как только были завершены обряды бракосочетания и коронования, барон погнал коня обратно. Он мчался больше суток, чуть не загнал коня и к вечеру на другой день появился в замке Моневилль. Запыленный и усталый, он возник перед Констанцией. Она ждала гонца с нетерпением, но, утомленная ожиданием, уснула в кресле. Услышав сдержанный разговор, она проснулась, открыла глаза и спросила:
— Кто там? Зачем беспокоите?
— Это я, матушка, — отозвался ее сын, герцог Роберт. — Из Реймса прискакал барон Этьен.
— И что же там случилось? — Констанция выпрямилась в кресле, приняла гордую осанку.
— Вести неприятные, матушка. Вот барон Этьен обо всем расскажет. — Герцог оставил барона близ Констанции, сам отошел в сторону, сложил на груди руки.
Роберт был среднего роста, худощавый, черноволосый и черноглазый. Выглядел он значительно старше своих тридти пяти лет. Лицо его прорезали глубокие морщины, под лазами висели синие мешки. Сходство с пожилым человеком усиливали сутулые плечи. За спиной у Роберта была бурная жизнь. Отправляясь в военные походы, он мало заботился об успехах в сечах и больше предавался праздной жизни, утехам, женолюбию, словно мстил матери за то, что по ее воле до сих пор оставался холостым. Роберт давно знал, что его домогательства французского престола напрасны. Брат Генрих во всем превосходил его. И Генрих был неуязвим в поединках, в схватках, что сильнее всего злило Роберта. И все-таки герцог не остался безучастным к тому, о чем рассказывал барон Этьен де Сюлли.
— Я приехал в Реймс за день до появления короля и его невесты, — начал барон. Он был еще молод, подвижен, с обветренным, мужественным лицом. Единственным его «недостатком» была бедность. И за это он расплачивался службой у Констанции и Роберта, чтобы кормить мать и двух сестер. — Я побывал в храме, узнал, что короля ждут с часу на час…
— Этьен, ты утомил меня потоком слов, — перебила барона Констанция. — Говори о самом важном. Видел ли ты невесту? На кого она похожа? Японка? Китаянка?
— Ни на кого, государыня! Только на себя, — торопливо ответил Этьен. — Я видел ее так близко, как вижу вас, государыня.
— И что же? Да говори короче!
— Государыня, вели казнить, но я скажу одно: она прекрасна, как цветущий сад в весеннюю пору!
— Этьен, я прогоню тебя! Ты говоришь неугодное мне. Скажи, может ли эта варварка родить Генриху сына?
Барон оставался самими собой: восторженным рыцарем.
— Если бы я был супругом этой «варварки», она принесла бы мне дюжину сыновей.
— Несносный! Выходит, у Генриха появятся дети, — тяжело вздохнула Констанция и, закрыв лицо руками, воскликнула: — Господи, лиши ее чрево детородной силы!
Этьен побледнел. А Роберту стало жалко незнакомую россиянку. Он знал, о чем скажет мать, и упредил ее:
— Но, матушка, послушаем рассказ о том, как проходило венчание. Ведь это твой сын женился!
— Не смей упоминать о нем, — оборвала Роберта Констанция. — И запомни, что варварке нет места на земле Франции. И об этом позаботишься ты! — Вдовствующая королева говорила властно, жестко, голос ее окреп. Куда только девались болезни! — Тебе чинить над нею суд и расправу моим именем.
— Но, матушка, против женщин я не воюю, — не очень твердо ответил Роберт. — Да и зачем нам сия междоусобица, ежели графы Валуа отказались участвовать в сражениях против короля?
— Это ложь. Я знаю, что графы Валуа не сложили оружия. И пока я жива, ты будешь вместе с ними воевать даже против самого дьявола.
Увы, Роберт знал, что воля его подавлена матерью и, как бы он ни бунтовал, она возьмет над ним верх. И не только она. Семейство Валуа всегда поддерживало Констанцию, а Роберта подминало под себя во всем, что касалось борьбы против Генриха. И он покорно сказал:
— Извини, матушка, я сделаю все, что ты повелишь.
— Спасибо, сын мой, ты всегда был послушен и потому любим мною.
И пока Констанция и Роберт замышляли новые козни против короля и королевы, благая весть о супружестве Генриха с княжной-россиянкой достигла самых отдаленных земель Франции. В Париж потянулись все сеньоры, которые в это время были в замирении со своим сюзереном. Больше месяца Генрих и Анна принимали гостей. К этому времени Анна уже освоилась с положением королевы и чаще Генриха встречала герцогов и графов, мэров городов и прелатов, богатых купцов и со всеми находила о чем поговорить, оставляя у них хорошее мнение о себе. Когда Генрих вместе с каноником-канцлером Анри и епископом Готье отлучился ненадолго в Орлеан, дабы присутствовать при передаче мощей святого Климента посланцу папы, римскому кардиналу Бонифацию, королева Анна принимала герцога Нормандии Вильгельма, сына давнего друга Генриха, герцога Роберта Дьявола. Роберт скончался от ран несколько лет назад. Сын его, Вильгельм, продолжал дело отца и боролся за престол Англии, на который претендовал, как понимали во Франции, на законном основании. Встреча Анны и Вильгельма была теплой и осталась в памяти надолго. Она имела благотворное влияние на государственные дела. Вильгельм был покорен не только красотой Анны, но и ее тонким умом. Да и герцог произвел на королеву большое впечатление. Это был высокий и сильный рыцарь. К тому же красив. Но эту красоту скрадывала суровость, отпечаток нелегкой жизни. Многие годы он провел в постоянной борьбе против посягателей на английский престол, дрался с королем Канутом, пытался свергнуть его. И как-то в беседе Анна узнала от Вильгельма, что он уже однажды сошелся в сече с принцем Эдвином, бывшим претендентом на ее руку и сердце. Анна поведала об Эдвине и его брате Эдварде все, что знала.
— Они у нас на Руси были три года в изгнании, и Эдвин даже сватался за меня.
— О королева, я не позавидовал бы тебе. Твой брак с ним был бы несчастным.
— Я так и предполагала, — ответила с улыбкой Анна. — И я желаю тебе быть королем Англии. Одно мне непонятно: почему тебя называют Робертом Завоевателем?
— Увы, королева, я и сам того не знаю. Но довольно обо мне, расскажи лучше хоть немного о своей родине.
И королева охотно поведала гостю о державе Ярослава Мудрого. В конце же не без гордости добавила:
— Русь — великое и доброжелательное государство.
— Я хочу, чтобы и Франция была такой же великой державой. Конечно же в тех пределах, в каких она ныне есть. И верю, что вы с Генрихом того добьетесь. А нужно тут немного: покончить раз и навсегда с междоусобной бранью, прекратить войны.
Покидая замок Ситэ, герцог Вильгельм заверил:
— Я всегда с вами, моя королева, и приглашаю вас с королем в Руан.
А гости все прибывали в Париж и жаждали увидеть «свою» королеву. В тот день, когда вернулся из Орлеана Генрих, в королевском замке появился граф Рауль Пэронн де Крепи из рода Валуа. Он приехал с женой, графиней Алиенор, и сыном от первого брака, графом Франсуа. Придворные Генриха задавали себе вопрос: «Как они могли явиться с визитом, если более полувека между династиями Капетингов и Каролингов не прекращается вражда?» Еще дед Генриха, Гуго Капет, претерпел от потомков Карла Великого немало жестоких бед, хотя сам никогда не пытался притеснить их или ущемить в правах. Но Каролинги продолжали злобствовать, добиваясь возвращения престола всеми правдами и неправдами. Не раз королю Генриху приходилось воевать с отцом Рауля, графом Артуром. И немалая вина графов Валуа в том, что Франция разобщена на враждующие кланы. Десятилетия графы Валуа, вроде бы подданные короля, считали себя независимыми государями на своих землях.
Граф Рауль де Крепи был несколько иным в роду графом Валуа. Он не страдал захватнической жаждой, хотя мог бы успешно завоевывать чужие земли благодаря своему могуществу. Что же привело графа Рауля де Крепи в Париж, во дворец к короля, коего он не почитал? На этот вопрос у Генриха не было ответа. И он попросил совета у Анны:
— Принять ли мне графа Рауля де Крепи с семьей? Я не уверен, что мне удастся стерпеть его появление. И вовсе меня удивляет, как он осмелился явиться в Париж.
Анна понимала двойственное состояние Генриха: его удивление и негодование, — но попыталась пробудить в нем иные чувства:
— Мой государь, если недруг пришел с поклоном в твой дом, будь к нему милосерден и хотя бы на время забудь про обиды.
— Не увидит ли он в том мою слабость? — засомневался Генрих.
— Почему ты так думаешь?
— Да хотя бы потому, что допустил его непрошеным в замок.
— Но ведь ты считаешь графа Рауля умным. Ежели это так, то он будет тебе благодарен за теплый прием.
— Хорошо, моя королева, я принимаю твой совет.
Генрих смотрел на свою супругу с нежностью, хотя в суровых глазах воина это угадывалось с трудом. Генрих и Анна вышли в приемный зал, где их ждали граф Рауль, его сын Франсуа и графиня Алиенор. Зал был большой, и, пока они сходились, у них было время рассмотреть друг друга. Но на графе Рауле и его сыне Анна задержала свой взгляд недолго.
Да, оба они были гордыми и властными вельможами, оба по-своему красивы. Большего Анна не отметила, потому как все внимание свела к графине Алиенор. Она была в пышном светло-золотистом платье, с пышными же цвета воронова крыла волосами, большими черными и жгучими глазами, которые выдавали ее горячий нрав. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не тонкие губы, не острый нос и такой же острый подбородок. Анне показалось, что Алиенор похожа на ласку. Таких маленьких красивых зверьков она видела в Берестове. Позже, когда король пригласил гостей к столу, Анна заметила в глазах графини те же обжигающие огоньки, кои зажигаются у ласки, когда она выходит на ночную добычу.
Короткая пауза оценки друг друга завершилась, и Генрих представил гостям свою супругу:
— Королева Франции, Парижа и Орлеана княгиня Анна, дочь великого князя Ярослава Мудрого, государя великой России.
Граф Рауль де Крепи склонился к ее руке и поцеловал, а когда выпрямился, то глаза их встретились. И Анна с Раулем на какое-то мгновение остались как бы наедине. Спустя двенадцать лет они вспомнят это мгновение и поймут, какое значение имело оно в их судьбах.
За трапезой, после того как выпили по кубку лучшего французского вина из королевских виноделен Бургундии, мужчины завели разговор, вспомнили минувший сезон. Анне это было интересно, потому как она тоже любила охоту. Она даже рассказала, как охотилась с батюшкой в зимнюю пору на волков.
— Правда, мне не удалось сразить волка, стрела моя улетела куда-то в лес, — смеясь говорила Анна.
Рауль улыбался. Ему нравилось ее произношение французской речи — мягкое, завораживающее. Но он гасил улыбку, понимая, что это смущает Анну. Однако лицо королевы все больше привлекало его внимание, и с каждым мгновением оно казалось ему прекраснее. «Она божественна», — мелькало у графа в голове.
К счастью для Анны и Рауля, ни король, ни графиня не заметили состояния графа Рауля, и беседа за столом завершилась мирно, доверительно. Лишь молодой граф Франсуа де Крепи загадочно щурил глаза, будто прозревал некое будущее. Король Генрих во время этой беседы думал о своем. Он счел, что эта встреча с графом Раулем де Крепи будет иметь благие последствия. И он не обманулся в своих ожиданиях, однако несколько позже понял, почему это произошло.
Проводив гостей, Генрих сказал Анне:
— Знаешь, моя королева, я очень доволен этой встречей. Если Рауль не лицемерил и не скрывал под маской приличия коварных замыслов, его расположение к королю будет благопристойным.
— Я рада за тебя, мой государь. Ты сегодня был дружелюбен и ласков с графом и его сыном. И они отплатят тебе тем же, — ответила Анна. — Думаю, что и других сеньоров нам не следует отпугивать от Ситэ и Парижа.
— Пожалуй, так и будет, — согласился король. — Надо же начинать искать тропы и дорожки к мирной жизни.
Генрих давно не испытывал такого удовлетворения от посещения своего замка знатными вельможами. И что-то подсказывало ему, что за это надо благодарить Анну. Уже не первый раз он отмечал, что само присутствие при нем королевы делало его сеньоров сговорчивыми, доброжелательными. Покидая трапезный зал, король взял Анну за руку и, приблизив к себе, повел в спальню. У него уже давно прошла дорожная усталость. Он жаждал, чтобы загадочная Анна была с ним рядом и, разделив ложе, наградила его блаженной близостью. Сама Анна не ликовала от предстоящей семейной утехи, она была всего лишь примерной супругой, исполняющей с мужем извечный долг. Однако все ее поведение было полно огня и таинственности, как древний танец, — Генрих это уже испытал.
Ранним утром августовской благодатной поры, когда земля отдавала людям свои плоды, королевский замок Ситэ огласился детским плачем. В своей опочивальне любимица королевы Анастасия родила сына. Это было крупное и сильное дитя, и плакало оно громко, торжествующе. Анна провела минувшую ночь возле товарки и, странно, мучилась при родах болями вместе с нею. И радовалась благополучному исходу, первая приняла дитя из рук повивальной мамки. Пожилая женщина, принявшая при родах сотни младенцев, с доброй завистью сказала:
— Таких богатырей только славянки и рожают.
Потом, когда Анастасия пришла в себя и Анна сидела близ нее, роженица тихо спросила:
— Моя королева, ты не будешь возражать, ежели мы с Анастасом назовем сына Янушкой?
Анна сама хотела попросить Настену об этом и теперь порадовалась:
— Я ждала этого. Спасибо, родимая. Янушка на французской земле — это хорошо. Только по-русски лопотать учи его.
А через несколько дней после родов Анастасии, сидя возле нее и любуясь ее спящим сыном, Анна призналась счастливой матери:
— Голубушка, я тоже понесла. Вот уже второй месяц… Чего же еще?..
— Я это знаю, — ответила Анастасия и, погладив Анну по плечу, добавила: — И радуюсь за тебя.
— Тогда скажи, кто будет? Нам нужен сын.
— Подожди, моя королева. Еще не настал тот день, когда без ущерба дитяти можно сказать то, чего ждешь.
Анна не настаивала. Доверилась Анастасии.
— Я ведь пока не говорила королю, что затяжелела.
— И не надо. Все пойдет своим чередом. Вот как вернетесь из похода, так и порадуешь.
— Из какого похода? — удивилась Анна.
— А ты сама скажешь из какого.
Анна поняла, что Анастасия права, надо будет рассказать ей о задуманном. Минувшей ночью у них с Генрихом была беседа о том, что им нужно обойти и объехать все герцогства и графства Франции. И эта мысль родилась у нее, королевы, когда она вспомнила напутствия батюшки. Но пока об этом никто не знал. Анна тогда попросила короля:
— Ты, мой государь, дай посмотреть своему народу на тебя и твою королеву. Знаю, он ждет того. Потому самое время пройти-проехать по державе.
— Но какая в том необходимость? — спросил он.
Генрих не понимал сути поездки, потому как раньше подобного не бывало. Да, он ходил по стране, но в военные походы. А чтобы ради парада? «Нет, такого не должно быть, — решил он.
— Не вижу я, будет ли от подобной поездки прок, — сомневался Генрих. — К тому же все накладно будет.
— Накладно не будет, а прок великий придет, мой государь. О том знаю по Руси. Батюшка и матушка мои дважды объехали державу. Их знали в лицо горожане и смерды.
И победили не расчет, а чувства. Генриху хотелось угодить супруге и показать ей Францию. Может быть, она права, что хочет предстать перед своими подданными. И пусть знают, какая у них королева.
— Что ж, я исполню твою просьбу, моя королева, — согласился Генрих. — Но когда мы с тобой отправимся в путь?
— Сейчас самое время, — ответила Анна. — К тому же погода благодатная, уже близок конец уборки урожая.
— Ну что ж, завтра и начнем собираться в дорогу. И поедем мы с тобой сначала на север, к Руану, потом на запад, а там по кругу. Буду надеяться, что тебе придется по душе эта поездка.
Он, как ему казалось, готов был сделать для нее все, о чем бы она ни попросила. А все потому, что день за днем открывал в ней новое и нечто притягательное. Но самое важное для него было то, что от общения с нею у него прирастали силы. Никогда ранее он не чувствовал себя так молодо. Он был стариком, особенно в ту пору, когда рядом с ним находилась чопорная и строгая немка Матильда. Она отдавалась ему редко, и никогда в ней не проявлялось даже малого всплеска страсти, словно в ее жилах текла рыбья кровь. Со временем Генрих сам не искал с нею близости и в те ночи, когда разум одолевала плоть, находил себе утешение в ласковой, хотя и бесплодной служанке-птичнице. В глубине хозяйственного двора у нее была камора. Туда и приходил Генрих за утешением. Матильда умерла при родах после семи лет бездетного супружества. Девочка пережила мать всего лишь на полтора месяца. Генрих отслужил Деве Марии благодарственную мессу, потому как Господь Бог избавил от страданий мать, отца и дитя: девочка родилась уродцем с заячьей губой. Генрих скоро сумел избавиться от воспоминаний о Матильде, ибо в том супружестве не было ничего радостного.
И теперь, когда Всевышний послал ему в супруги достойную и душевно щедрую женщину, он был счастлив. Именно это и заставляло его быть во всем согласным со своей молодой королевой.
Анна, однако, видя задумчивого короля, напомнила о себе:
— Ты все-таки посмотри, мой государь, ежели есть у тебя более важные заботы, мы отложим путешествие.
— Нет, нет, славная, у меня никаких важных и неотложных дел не предвидится, — заявил Генрих.
А утром, когда король распорядился готовиться в дальний путь, Анна попросила его:
— Мой государь, было бы хорошо отправить по державе гонцов, дабы уведомить мэров и других служилых, что ты навестишь их города и селения. — Анна посмотрела Генриху глаза и увидела, что он недоволен этой просьбой. Так и было. Горячий нравом Генрих почувствовал, что его покладистая, мягкая Анна пытается, однако, навязывать ему свою волю, дает советы, кои идут вразрез с его желаниями. Он ведь думал появляться в графствах неожиданно и видел в том для себя пользу. Если же помчат впереди него герольды, то одному Богу ведомо, как поведут себя сеньоры и вассалы. И Генрих уже хотел возразить. Но кроткий взгляд Анны, ее лицо, выражающее веру в него, остановили короля.
— Хорошо, моя королева, сегодня же гонцы умчат во все земли державы.
— Ты не сомневайся, государь, нам это только на пользу, — заверила его Анна.
Что-то побуждало королеву пояснить королю роль гонцов, но она не сделала этого и, понимая состояние Генриха, была с ним согласна: да, ее просьбы похожи на навязывание государю чужой воли. Она была благодарна Генриху за то, что он не упрекнул ее в этом. Себе же сказала, что будет впредь полагаться на его здравый смысл. Свой обет Анна выполняла свято и не давала повода королю обвинять ее в том, что она заставляет его делать все по ее прихоти.
Седьмого августа ранним утром королевский кортеж, сопровождаемый сотней славянских воинов, коих вел Анастас, и сотней французских рыцарей и лучников, возглавляемых самим королевским маршалом Убальдом, покинул Ситэ и Париж. Провожающих было немного. Да и они остались в пределах замка. Королева Анна отправилась в путешествие в открытой карете. Ей не хватало Анастасии, но с этим она смирилась как с чем-то неизбежным. Король ехал верхом в окружении графа Госселена, коннетабля Гоше де Шатийона, графа Толомена Ферезского и барона Карла Норберта. Каноник-канцлер Анри д’Итсон катил в возке, потому как сан и возраст не давали ему возможности путешествовать верхом. Путь держали в Нормандию. Дорога пролегала левым берегом Сены. Вскоре королевский домен остался позади, и кортеж ступил на земли одного из самых больших графств королевства. На дороге стало оживленнее. В главный город графства Руан, где в августе ежегодно проводились торговые ярмарки, шли обозы из разных земель Франции. По Сене плыли караваны судов. Анна смотрела вокруг с неослабевающим интересом. Она видела много странников и паломников, отважных искателей приключений. Все это было знакомо Анне по летним дорогам Руси. И она умела читать «письмена» дорог, кои открывали ей многое из жизни Франции. Проделав путь от Парижа до Руана, Анна во второй раз поняла главное: народ Франции жил бедно. На ярмарку крестьяне везли последнее, дабы купить на вырученные деньги самое необходимое для хозяйства, оружие для будущего воина, который подрастал в семье. Анна делилась увиденным с королем, когда он подсаживался к ней в карету. И Генрих соглашался с нею.
— Да, это сама правда шагает по дорогам Франции. Наш народ беден, потому что мы отбираем у него последнее на войну.
Во всех малых городах и селениях, кои попадались на пути, король и королева останавливались. Там их встречали сотни горожан или крестьян. Генрих сходил с коня, Анна покидала карету, и они шли по площади или улице, взявшись за руки, и приветствовали свой народ. За королем и королевой следовали слуги и раздавали бедным горожанам деньги. По обоюдному согласию Генрих и Анна делились с бедняками тем, что она привезла с Руси. Анна могла себе позволить быть милосердной, потому как великий князь Ярослав Мудрый знал, что розданные бедным деньги вернутся сторицей, и приложил к приданому дочери немало золота и серебра для благих дел.
Но чаще всего еще на подступах к городам и селениям подданные сами встречали короля и королеву подарками. Несли к карете вязаное рукоделие крестьянки, какие-нибудь хитрые вещи ремесленники или мечи оружейники. На торгах купцы дарили королеве заморские шелка. Богатые бароны приводили коней-однолеток или охотничьих собак. Многие горожане приносили цветы, чтобы порадовать королеву. Всем хотелось поближе увидеть загадочную россиянку, воочию убедиться, насколько она красива. А молва о красоте Анны давно уже шагала на сотни лье впереди нее. Какой-то пылкий молодой француз, утверждавший, что ему знакома истинная женская красота, ликуя, кричал: «Она богиня! Она настоящая богиня!» Он гарцевал на резвом коне и, перехватывая у нерасторопных букеты цветов, летел к карете, бросал в нее цветы и кричал: «Виват королева!» И старый каменотес, вырубавший из мрамора фигуры святых мадонн для украшения Руанского собора, согласился с пылким юношей. «Она богиня красоты!» — кричал он близ городских ворот города Эвре, в который король и королева приехали перед тем, как достичь Руана.
В конце пути к Руану Анна поняла еще одну черту нрава французов. Несмотря на скудость жизни, это был веселый, жизнерадостный и влюбчивый народ, способный, как говорятся, плясать и на пепелище.
Налюбовавшись ярким зрелищем на площади Эвре, королева сказала Генриху, который сидел с нею рядом в карете:
— Мой государь, во Франции, кажется, никогда не бывает ненастья. Твой народ разгонит своим весельем любые тучи.
— Ты права, моя королева. А ведь это северяне. То ли будет в южных землях, где-нибудь в Марселе, в Лионе.
В Руане короля и королеву уже ждали, и встреча была более бурной, чем в Эвре. К тому же их приезд совпал с открытием торговой ярмарки, на которую съехались тысячи французов со всех земель, из западных и южных графств. Многие сеньоры, оповещенные гонцами, прибыли только для того, чтобы увидеть королеву и показать себя. Во главе встречающих был герцог Вильгельм Завоеватель. В его свите было не меньше полусотни вассалов. С большой свитой прискакал в Руан из графства Артуа молодой граф Робер де Морне. Пожаловали граф Филипп Валуа из Вермандуа. Графы Аласонские, Пикардийские и другие все ехали и ехали, словно на званый пир. И для всех у Генриха и Анны находилось время поговорить, обменяться приветствиями. Анне целовали руку, рыцари становились на колено, прижимая правую руку к сердцу, и клялись ей в «вечной преданности».
Мэр Руана граф Луи Клермон распахнул ворота своего замка, чтобы принять короля й королеву. Но прежде была встреча с горожанами на площади близ возводимого Руанского кафедрального собора.
— Вы должны увидеть создаваемое чудо, государь и государыня, — приглашая их на осмотр храма, сказал граф Луи Клермон.
Генрих и Анна въехали в городи на площадь, стоя в карете. По случаю теплой погоды Анна была в византийском платье-далматике, подпоясанном золотым поясом. Голову ее украшала корона. Государь тоже был с короной на голове, в алом парчовом полукафтане. Их встретили бурей восторга. Над площадью стоял рев голосов, и тишина наступила лишь тогда, когда толпа выдохнула единой грудью: «Виват королева!», «Виват королева!».
Генрих был удивлен и обескуражен таким приемом. Ему и во сне не могли присниться те почести, какие оказали руанцы королеве. Да и как могло пригрезиться, ежели всего год назад отношения с руанцами были натянутые, а сегодня они встречали короля и королеву словно самые верные подданные. Из каких глубин души поднимались горячие чувства руанцев, король понять не мог. В эти минуты его хватало лишь на то, чтобы отвечать на приветствия. Он очень громко говорил, поднимал руки, торжественно смотрел на горожан, на герцога Вильгельма, который вместе с мэром Луи Клермоном был во главе руанской знати. А горожане были довольны, потому что никогда раньше не видели своих королей и уж тем более королев, словно сюзерены боялись показывать их простым людям. Какой-то красивый молодой руанец подбежал к карете и крикнул:
— Королева, мы тебя любим!
Карета продвигалась медленно. Со всех сторон в нее падали цветы. Их было так много, что вскоре король и королева утопали в них по колени. Анна улыбалась. Глаза ее сверкали изумлением и радостью.
— Спасибо! Спасибо! — повторяла Анна и пожимала протянутые руки. — Я вас тоже люблю, руанцы! — Она вспомнила, что даже батюшку Ярослава россияне не встречали так бурно.
Женщины протягивали к карете детей, и Анна гладила их по головкам, благословляла, говорила матерям:
— Да будут счастливы ваши дети!
Молодые горожане слали Анне поцелуи. Рыцари вскидывали мечи и мощно кричали: «Виват королева Франции!» Лишь только карета остановилась близ храма, на площади расчистился круг и множество, молодых людей и девушек устроили пляску. Звучали барабаны, дудки.
Но не только доброжелательность царствовала на площади. Вместе с цветами влетел в карету камень и ударил Анну в ногу. Она стиснула от боли зубы, дабы не закричать: не хотела, чтобы на площади начался переполох. Однако он возник. Зоркие воины-телохранители увидели руку злодея, бросившего камень, и трое из них бросились в толпу. Руанцы расступились перед всадниками, они подскакали к тому месту и увидели человека, кинувшего камень. Два мастеровых держали его за руки, третий обыскивал и нашел в кармане еще один камень. Воины Анны не вмешивались. Подоспевший Анастас сказал им:
— Пусть горожане сами разберутся.
Они и разобрались. Сдернув со злочинца капюшон и плащ, повели его к королевской карете. Близ нее поставили на колени.
— Мой король, вот тот разбойник, который бросил камень, — сказал невысокий, но широкоплечий руанец с руками каменотеса. — Позволь нам посчитать ему ребра!
Худой, бледнолицый и жалкий человек, лет сорока, смотрел только на Анну. В его карих глазах не было ни страха, ни мольбы о пощаде, светилось лишь изумление.
— Спроси его, зачем он бросил камень, — сказал Генрих руанцу. — Может, он бросал не в нас.
— В вас. У него в кармане нашли еще один камень, — ответил руанец.
Королю не хотелось омрачать радостный день расправой над преступником. Но руанец желал торжества справедливости. Он схватил злодея за волосы, повернул к себе и спросил:
— Говори, чью волю исполнял? Не скажешь, повесим на первом суку!
— Я отвечу. Только отпусти. — Руанец выпустил волосы. — Мне было сказано, что наша королева — ведьма из скифских лесов. И ежели ее ударить освященным в храме камнем, то она обернется злобной собакой, которую горожане убьют. Я исполнил волю господ и бросил камень, ударил в ногу, но Божья воля не проявилась. И я узрел в королеве не ведьму, а ангела.
— Откуда ты сам и какие господа послали тебя творить зло? Говори! — сурово потребовал руанец.
Из толпы пробивался торговый человек, его не пускали, но он твердил: «Несу государево слово! Несу государево слово!»
— Пропустите его! — крикнул король Генрих.
Купец лет пятидесяти, с открытым и честным лицом, подошел к карете и сказал королю:
— Сей злодей служит у королевы Констанции. Был я в замке Моневилль с товарами и видел его там. Он исполняет чужую волю, мой государь. Но в Моневилле праведников нет.
Король понял, чего добивалась Констанция: она хотела породить против Анны людской гнев — ведь в народе не любят всякую нечистую силу. И он молчал, думая, как поступить с подручным Констанции.
Анна, слышавшая сказанное купцом, попросила Генриха:
— Мой государь, отпусти его с Богом. Он меня ударил, но я не обернулась никем, видят Дева Мария и руанцы.
— Спасибо, моя королева. — Генрих благодарно склонил голову. — Ты сняла с моей души тяжкий крест. — И повелел своим воинам: — Уведите его с площади и отпустите. Да чтобы волос с головы не упал.
Жалкого наемника подхватили под руки и потащили сквозь толпу, наделяя все-таки под бока тумаками. Площадь вновь всколыхнулась, и еще сильнее зазвучали здравицы королю и королеве. А на паперти старого собора появился епископ Готье, другие священнослужители. Короля и королеву позвали на торжественную мессу.
На званой трапезе в замке мэра Руана графа Луи Клермона собрались, как показалось Генриху, сеньоры со всей Франции. Конечно же тому причиной была ярмарка, но король остался доволен встречей со своими вельможами. Ему было приятно видеть за столом не только герцога Вильгельма и графов Нормандии, но и графов Анжу, Вермандуа, Пуату, Шампани. Тут были сеньоры из Альби, Тулузы, Бордо. Герцоги, графы, бароны, виконты — все хотели быть представленными королеве. И Генрих понял, что только благодаря Анне гости спешили в замок графа Клермона, добивались того, чтобы преклонить колени перед королевой Франции.
— Ты нас прости, король, что мы чествуем только твою супругу, — выразил общее настроение герцог Нормандии Вильгельм.
Король Генрих редко смеялся, но на этот раз не удержался:
— Я завидую моей королеве, у нее появились сотни поклонников.
— Завидуй, но не ревнуй, — прикоснувшись к руке Генриха, сказал Вильгельм. — Ведь это наша королева! — И он обвел зал, полный гостей, широким жестом руки.
В этот августовский вечер в замке Клермона в Руане родилась молва о чарующей силе королевы Анны, о том, что своим взглядом и теплом, исходящим от нее, она лишала недругов ненависти и злобы и подвигала всех, с кем общалась, к добродетели и милосердию. И об этом под конец званой трапезы громогласно сказал мэр Руана граф Луи Клермон, произнося здравицу:
— Ваше величество, королева Франции Анна, вы совершили чудо, сблизив нас и породнив в едином дыхании с вами.
— Спасибо, граф Луи, за лестные слова, спасибо всем, кто признается мне в своих чувствах. Я хочу быть всегда рядом с вами, — сказала в своем ответном слове королева Анна, и это слово тоже всем пришлось по душе.
Тем часом молодые и пылкие сеньоры, рыцари, коим не довелось быть приглашенными в замок, толпою собрались на дворе замка и слагали гимны, восхваляя красоту королевы. Они же готовились идти следом за ней по землям Франции и защищать ее от невзгод и от тех, кто вздумает напасть на нее. «Рыцари есть рыцари», — скажет потом король Генрих. Он знал своих молодых вельмож. Страсть поволочиться за красивой дамой или девушкой была у них в крови. И король не считал это пороком, а видел в том благо. Он хорошо знал, что вельможи графства Анжу и графства Вермандуа, соседствуя, испокон веку враждовали между собой. Теперь же они вместе чествовали королеву, были любезны друг к другу и как истинные кавалеры вели себя так, будто никогда не враждовали. Уж на что огневые южане из герцогства Гасконь и графства Тулуза на своих границах годами не прекращали стычек и сражений, а тут в обнимку подходили к королеве и представляли один другого: «барон Жан де Фурье», «виконт Анри де Кольон».
Королю Генриху было любо смотреть на мирных и добродушных французов, на веселье, царящее в замке Клермона. Даже рыцарское ристалище обошлось без крови. Перед началом поединков Анна подошла к рыцарям и попросила:
— Милые сеньоры, все мы мужественны и смелы, и я готова смотреть на вашу борьбу. Покажите удаль, ловкость, силу, но не проливайте кровь.
— Ее не будет, наша королева, — дружно ответили рыцари.
Они разделились на два отряда, и на просторном внутреннем дворе замка началось ристалище. Анна знала толк в боевых играх, многажды любовалась единоборством на Руси. Но французские рыцари показались ей искуснее русских витязей. Они были быстры в движениях, мечи их сверкали чаще. Правда, они были легче, чем у ее воинов. Но ведь и легкий меч искусного воина может поразить сильного врага. Здесь врагов не было, считала Анна, и потому зрелище только радовало ее. Анна, прижимаясь к плечу Генриха, сказала:
— Подобного я не видывала. Спасибо твоим подданным, мой государь.
Один из дней пребывания в Руане король и королева провели на ярмарке. Впечатлительная Анна ранее не видела такого обилия и многоцветья товаров. Здесь можно было купить, что пожелает душа и позволит кошелек. Анне рассказывали о торжищах Царьграда, и руанская ярмарка была похожа на них. Изумила она Анну и многоязычием, словно на нее съехались народы со всего мира. Так почти и было. Не в состоянии рассмотреть все, что продавали на ярмарке, Анна повела Генриха в те ряды, где красовались товары Средиземноморья. Рябило в глазах от шелков, парчи, ковров, от блеска оружия, дорогих доспехов. Голова кружилась от запаха благовоний из Египта, Византии, Дамаска. Анна не устояла от соблазна и накупила всякой всячины. Там же в рядах у восточных купцов граф Руанский купил вороного арабского скакуна и подарил его Анне. Он подвел этого красавца к ней и под восторженные крики толпы сказал:
— Моя королева, я знаю от путешественника Пьера Бержерона, — граф поклонился в его сторону, — что ты искусная наездница. Прими мой подарок, пусть этот красавец принесет тебе радость.
— Благодарю тебя, славный граф, за столь щедрый дар, — ответила Анна и посмотрела на короля. — Не правда ли, мой государь, конь прекрасен?
В этот миг у Генриха кольнуло от ревности сердце: «Господи, она же и правда для них богиня!» Но ничем не выдал своего низменного чувства и вместе с Анной поблагодарил графа Руанского за подарок.
В последний час пребывания на ярмарке Анна словно бы окунулась в целительный источник, оказавшись в рядах, где торговали купцы-русичи. Она сразу узнала их, новгородских и псковских торговых людей, пришедших сюда морем на своих кочах. Они торговали льняным полотном, воском, речным жемчугом, рыбьим зубом и ценными мехами. Но Анна любовалась не товарами, а купцами из родной земли. Едва она сказала: «Русичи, здравствуйте!» — как многие сошлись к ней, и между ними завязался оживленный разговор.
— Как там на Руси? Здоров ли мой батюшка, князь Ярослав, здорова ли матушка? Нет ли раздоров?
— Русь здравствует, — первым отозвался маститый новгородец. — Тебе же поклон от посадника Ратши. Он и призвал нас сюда. А батюшка с матушкой здоровы, и великий князь правит державой разумно и крепко.
— Спасибо, торговые люди, за вести с родимой земли. А как будут ваши сотоварищи в Киеве, пусть не обойдут княжеские палаты и скажут обо мне слово.
— Так и получится, королева, — пообещал крепкий чернобородый псковитянин. — По весне и будем в Киеве стольном.
Анна провела среди купцов больше часа. Наказала им чаще приезжать во Францию. Рассталась с ними, унося подарки. Но и сама в долгу не осталась: попросила мэра Руана и короля не взимать с русичей пошлин.
Лишь на четвертый день Генрих и Анна покинули Руан. Их кортеж вырос вдвое. Десятки молодых руанцев, а с ними влиятельные сеньоры из других городов Северной Франции сочли за честь сопровождать короля и королеву в путешествии по державе. Из Руана кортеж выехал в город Кан, тоже один из крупных городов Нормандии, чтобы оттуда кратким путем достичь герцогства Бретань, а потом двинуться к югу, в графство Пуату и герцогство Аквитания.
Размышляя по дороге в Кан о днях, проведенных в Руане, Генрих пришел к выводу, что путешествие по Франции с королевой Анной обернется для него большим благом. Он заметил, что, где бы ни появлялась Анна, она согревала сердца вассалов и сеньоров и они забывали о том, что когда-то питали вражду к королевскому дому и воинственно поднимали мечи. Помнил Генрих, как в прежние годы сеньоры искали повод, чтобы поссориться со своим королем. Графы, утверждая незыблемость своей независимости, не считались со средствами, какими достигали ее. Их «евангелие» держалось на полдюжине принципов, кои они защищали с пеной у рта. Они считали, что владетельные сеньоры имеют право вести между собой войны, обладают правом ленных властителей чеканить во владениях свою монету и почитать короля за символ, но не более. Так оно и было. Но вот появилась рядом с ним, королем, женщина, и она оказалась для тех же воинственных сеньоров святыней, на которую они готовы молиться, чье желание для них — закон. Вон они за спиной, над кем властвует королева. Генрих повернул голову и увидел длиннющий хвост благородных рыцарей, сопровождающих королеву.
Чем же покорила их Анна? Только ли красотой? Или еще чем-то иным, что имеет над людскими сердцами большую власть? Теперь уже Генрих не сомневался, что сила ее влияния на людей не только в красоте, но и в том тепле, какое она излучала. Он ведь и сам испытывал силу этого тепла, лишь только приближался к Анне. И всегда оно влияло на него благотворно. Однако, осмыслив все это, король почувствовал сомнение: уж не превозносит ли он чрезмерно ее благие силы и влияние на людей? Не попал ли он под ее обаяние из-за того, что по-юношески оказался в нее влюблен? Не должен ли государь быть более хладнокровен и трезв? Все это смутило его. И чтобы хоть как-то привести в равновесие свое душевное состояние и избавиться от смятения, Генрих сказал Анне, что ненадолго отлучится, пересел в экипаж к канонику-канцлеру Анри д’Итсону и исповедался в своих чувствах и досадных сомнениях.
— А теперь скажи, святой отец, в чем я заблуждаюсь, а в чем прав?
Каноник-канцлер и сам ощущал тепло Анны, ее влияние на свою душу, сам преклонялся перед россиянкой с первых дней путешествия в Корсунь. Времени познать человека у него оказалось предостаточно. И, оценив с разных сторон откровение короля, он наконец сказал:
— Не сомневайся, сын мой, в деяниях королевы Анны, в ее силе влиять на людей. Все это в ней от Господа Бога и Пресвятой Девы Марии.
— Я тебе верю, святой отец. Ты снял с моей души камень тревоги, — ответил король и вернулся в карету Анны.
Шли дни. Благодатная осень, казалось, только ради королевы не бушевала ветрами, не докучала дождями. Рдели багрянцем лиственные леса, сады, виноградники. Крестьяне еще трудились на полях. Одни отвоевывали у мусорных зарослей кусочки земли под пашню, корчевали пни, вырубали кустарники, вывозили камни, кои засоряли почву. Другие пахали землю, поднимали зябь. Анна видела, что земля Франции на севере и в центральной части значительно беднее, чем киевские черноземы. Но не только природа привлекала внимание Анны. Она проявляла интерес и к быту крестьян, к их достатку. Увы, того достатка, в каком жили русичи, она не видела в селениях, которые проезжала. Генрих догадывался, как близко к сердцу принимала Анна убогость жизни простого народа, говорил ей:
— Нам бы всего десять лет мира и тишины. И жизнь крестьян будет другой. Нужно добиться, чтобы королю были послушны сеньоры и вассалы, чтобы деньги чеканились только государством. Не будет усобиц, и мы сможем защитить себя на рубежах державы, построить там крепости. И тогда народ Франции станет пахать землю, выращивать хлеб и виноград, а не воевать. Тогда можно будет снизить налоги, избавить от поборов. Нам нужен мир. Без него мы превратимся в гуннов.
Анна понимала чаяния короля и рассказывала ему о том, что после смерти великого князя Владимира Святого ее держава тоже пребывала в раздорах.
— В ту пору Русь развалилась на уделы и брат пошел войной на брата. Горели города и селения, войны разоряли россиян. Когда мой батюшка взял бразды правления в свои руки, то ему понадобилось более десяти лет, чтобы остановить разгул междоусобиц, добиться мирной жизни. Теперь все позади, и россияне благодарят великого князя за то, что вновь сшил Русь в единую державу. Еще батюшка написал законы, кои служат во благо государству и народу.
— Я завидую твоему отцу. Мне говорили много доброго преподобный Анри и дотошный Бержерон. Он и впрямь мудрый, как величает его народ. Поди, и сыновья у него сильны править державой.
— О, мои братья славные. Они радеют за Русь вместе с батюшкой.
Такие беседы короля и королевы чаще всего протекали во время переезда из города в город. Если в первые дни путешествия Генрих большую часть пути проводил в седле, то после Руана он с желанием ехал в карете близ Анны. Много пищи для бесед дал королю и королеве гостеприимный Кан, где они провели два дня и побывали, как в Руане, на возведении собора. Мастера уже заканчивали перекрытие сводов над ним. Горожане с гордостью говорили Генриху:
— Наш государь, мы возводим самый большой собор во Франции. Уж поверьте нам. И когда будем освящать его, то дадим вам знать и позовем вместе с королевой на торжественную мессу.
— Ну уж нет, самый высокий собор мы построим в Париже, — с немалой долей честолюбия заявил Генрих. — А на праздник освящения мы приедем обязательно, — ответил горожанам король.
Канский епископ Симеон Франсуа не согласился с Генрихом:
— Парижский собор будет величественнее и выше только тогда, когда вы, сир, позовете наших или лионских каменотесов. Иные не осилят.
— Вот ты, святой отец, и отберешь мастеров для нас, — завершил спор Генрих.
Все больше за спинами королевской четы оставалось земель, по коим они совершили удачное путешествие. Вскоре Генрих и Анна расстались с гостеприимными бретонцами, посетив города Нант и Сомюр. И наконец королевский кортеж въехал на земли графства Пуату. В пути по ним король и королева заметили странное поведение жителей. Крестьяне были угрюмы, горожане чрезмерно раздражены и крикливы.
— Что-то здесь не так, моя королева, — заметил Генрих. — Не иначе как графы Пуатье вновь учинили драку с Аквитанией. Господи, и когда этому придет конец, — тяжело вздохнул король.
Так и было. В городе Пуатье королевской чете наконец доложили, что графство Пуату ввязалось в войну с герцогством Аквитания. В городе не видно было мужчин. Выяснилось, что всех их графы Пуатье угнали драться с аквитанцами. Чтобы узнать суть распри, Генрих посетил знакомого прелата Поля Меня. Он принял короля и королеву в храме. Лет сорока пяти, подвижный, с высоким лбом, живыми умными глазами, он походил скорее на ученого-исследователя, нежели на священнослужителя.
— Святой отец, что заставило твою паству взяться за оружие и пойти войной на Аквитанию? — спросил Генрих.
Прежде чем ответить, прелат Поль Мень дважды тяжело вздохнул.
— Нет ничего Божьего в той затее кровавой. Великий грех взяли на душу братья Пуатье. Не проходит и года, чтобы они не обнажали мечи на аквитанцев. Креста на них нет. — И прелат поведал печальную историю враждующих соседей. — Это случилось четверть века назад. Тогда один из сыновей герцога Аквитании намеревался жениться на дочери графа Пуатье, но, обесчестив ее до свадьбы, отказался от супружества. Она не вынесла позора и, бросившись с крепостной стены замка Ворде, погибла во рву с водой. С той поры в начале сентября графы Пуатье собирают армию и уходят разорять земли аквитанцев. Господи, сколько невинной крови пролито за четверть века! Я много раз пытался помирить недругов. Увы, напрасно.
— Ты слышала, моя королева? — спросил Генрих Анну. — Это для тебя я попросил рассказать сию жестокую историю. Сам я тоже не знаю, как избавить аквитанцев от кровной мести графов.
Анна восприняла печальную историю болезненно и все-таки нашла в себе силы сказать должное:
— Мой государь, надо попытаться остановить жестокую и напрасную бойню. Кровная месть — это зло язычества. Мы же христиане.
— Я согласен с тобой. И святой отец тоже. Но как это сделать?
— Не знаю, мой государь, — ответила Анна, хотя знала, что только перед лицом двух армий можно добиться их примирения. И она поведала о том: — Одно мне кажется разумным: надо ехать на поле брани, там и решить спор.
— И я готов отправиться с вами, государь и государыня, — не промедлив и минуты, отозвался Поль Мень.
— Но, мои дорогие, тут поспешность может только навредить, — возразил король.
— Однако подумай, государь, другого выхода у нас нет, — заявила Анна и спросила прелата: — Далеко ли ехать к войску?
— Часов пять-шесть хорошей езды. Как раз к ночи…
Король между тем задумался. Не втянется ли он в драку двух непримиримых соседей? Ведь стоит ему принять чью-либо сторону, как и на него поднимут оружие. Настораживало Генриха и то, что в графстве Пуату никак не отозвались на появление королевских гонцов, хотя они и уведомили графов Пуатье о том, что прибудут король с королевой. И выходило, что противникам важнее удовлетворить жажду застарелой мести, нежели в согласии с королем поискать пути к миру. Генрих настолько углубился в свои невеселые размышления, что даже забыл о ждущих от него ответа или решения. Но в присутствии Поля Меня он счел нескромным поделиться с Анной своими грустными мыслями и сказал:
— Скоро уже вечер. И если мы поедем к войскам, то только завтра.
— Спасибо, мой государь. Думаю, что ночной драки у противников не случится.
— Не беспокойтесь, — отозвался Поль Мень. — Конечно, ехать лучше завтра с рассветом. И, пожалуйста, возьмите меня с собой.
— Без тебя, святой отец, мы и войско не найдем, — согласился Генрих.
А вечером, когда расположились на отдых в замке графов Пуатье, король поделился своими невеселыми раздумьями с Анной и заключил:
— Даже Господь Бог не знает, чем закончится мое вмешательство.
— Ты прав, мой государь. Но тебе не нужно вставать ни на чью сторону, и тогда откроется путь к примирению.
— И ты в это веришь?
— Да. А теперь будем спать. Утро вечера мудренее, как говорят у нас на Руси. — И Анна повела Генриха в спальню.
На рассвете, когда с лугов еще не сошел ночной туман, король, королева и прелат Поль Мень, а также вся свита и две сотни воинов покинули замок и город Пуатье и отправились на юг, к границам герцогства Аквитания. Поль Мень ошибся, сказав накануне, что до войска можно доехать за пять-шесть часов. Ехали весь день и только к вечеру достигли границы. Станы враждующих сторон находились примерно в одном лье от места, где остановились Генрих и Анна. Лазутчики короля еще в сумерках ушли на разведку и определили, что враждующие стороны еще не сходились на сечу. Войско аквитанцев занимало одну гряду холмов, пуатуанцев — другую. А между ними лежала лощина в четверть лье. Как поняла Анна, это было около версты по русской мере. Лишь только лазутчики вернулись и доложили королю о том, что увидели и узнали, он взял с собою сотню воинов во главе с Анастасом и вместе с Анной и Полем Менем отправился на нейтральную землю, там разбил лагерь. Королю и королеве был поставлен шатер. Над ним подняли королевское знамя. Темная осенняя ночь не выдала присутствие короля и его воинов между двумя армиями. Воины вели себя осторожно, даже коней оставили в лагере.
— Теперь нам остается ждать и уповать на Бога, чтобы наша затея завершилась мирно, — поделился с Анной своими опасениями Генрих.
— Будем надеяться, дорогой, что все завершится благополучно. Ты только позови своих герольдов, чтобы с наступлением зари были здесь.
— Они с нами, — ответил Генрих.
Утром, лишь только заалел восток, два королевских герольда затрубили в рога, направив их в сторону графов Пуатье и в сторону герцога Аквитанского. В их лагерях вскоре же возник переполох. Как могло случиться, что между двумя армиями оказался отряд никому не ведомых воинов? Но скоро все стало ясно. Королевское знамя, которое развевалось под дуновением хорошего ветра, было видно и тем и другим противникам.
Выйдя из шатра и присмотревшись, увидев знакомое знамя, граф Пуатье-старший сказал брату:
— Король таки явился. А ведь мы его не ждали и не звали. Старший Пуатье был широкоплечий и сильный воин с суровым лицом. На его правой щеке синел шрам. Граф прихрамывал.
Младший брат, граф Филипп Пуатье, ни в чем не походил на старшего. Он был статен, худощав, с женственным лицом. Он отозвался примирительно:
— Однако короля надо бы встретить. Он для нас безобиден.
— Вечно ты веришь сказкам про доброго короля. Слышишь, трубит рог и нас вызывают на бой. Иди и поднимай воинов. Пусть готовятся к сече. Пора наконец…
— Нет, брат, это зовут на переговоры. Сигнал и тебе знакомый.
— Догадался-таки. Ладно, пойдем послушаем байки короля. Неспроста, знать, явился между двумя станами.
Герцог Аквитанский тоже показался близ шатра и смотрел из-под руки в долину. Это был пожилой, убеленный сединами, но еще крепкий рыцарь. Ему не хотелось воевать, он думал о покое, о мире, потому как устал за двадцать пять лет ежегодных схваток. А его сын, причинивший столько горя, давно погиб в одной из осенних сеч. Однако на этот раз, думал герцог, ежели Пуатье полезут, он их крепко побьет и вразумит. Минувший год был для Аквитании благодатным, и герцог сумел нанять пятьсот бывалых воинов. Знал он, что силы его превосходят в полтора раза силы противника, и был спокоен. Но вот вмешалась какая-то третья сила, и герцог смутился. «Ишь, как близко встали, всего на два полета стрелы. И кто бы это мог быть?» — гадал герцог.
Рядом с герцогом стоял его зоркий коннетабль барон Сюр де Кошон.
— Ваше высочество, перед нами шатер с королевским знаменем над ним, — подсказал де Кошон. — И нас вызывают на переговоры.
— Почему в наш спор вмешался король? — спросил герцог сердито. — Нет, никуда я не пойду! Зреть не хочу Пуатье-разбойников. Да и зачем, коль я их побью сегодня!
В это время от лагеря короля отделились два воина и побежали в разные стороны. Один из них поднялся на холм к герцогу.
— Сир, герцог Аквитанский, король и королева Франции хотят тебя видеть, — сказал воин.
— С какой это стати здесь появилась королева? — спросил он. — Почему она не пригласила меня в Париж?
— Того я не знаю, сир, — ответил воин.
Герцог редко чему в жизни удивлялся, но тут был изумлен. Подумал, что сам Генрих не отважился бы встать между двумя армиями. «Уж не королева ли его надоумила?» — мелькнуло у герцога.
— Что видишь? — спросил он барона.
— Прибежал воин и в стан Пуатье. Вот братья о чем-то спорят. Но, кажется, младший убедил старшего спуститься к королю. Да, они идут вниз.
— И нам должно идти. Нельзя, чтобы Пуатье-разбойники пришли первыми.
Герцог разгадал замысел короля: он никому не благоволил в большей мере. И остался этим доволен. «Ишь ты, хитер наш Капетинг», — с благосклонностью к королю подумал герцог.
Графы Пуатье и герцог Аквитанский приблизились к шатру короля одновременно. В нескольких шагах от шатра их остановили воины Анастаса, и он попросил оружие сначала у графов, потом у герцога. Показал ему на вход в шатер. И первым вошел в шатер герцог, за ним — графы, за графами — коннетабль. Перед вошедшими стояли король и королева.
— Вижу, что вы изумлены и не ожидали увидеть нас на поле будущей сечи, — сказал Генрих и продолжал миролюбиво: — Хочу надеяться, что вы больше не обнажите мечи друг против друга. Вот и королева о том же просит.
Графы и герцог и впрямь стояли в изумлении, но не оттого, что услышали от короля. Их смутила королева. Она улыбалась, смотрела на них ласково, открыто, и от нее исходила некая теплая сила, которая гасила в них черные побуждения. «Колдовство, — подумал Пуатье-старший и отметил: — она добра ко мне». А герцог Аквитанский стоял и улыбался, чувствуя юношеский пыл в груди. Филипп же Пуатье готов был встать пред королевой на колено и поцеловать подол ее платья. «Наваждение, — вновь мелькнуло у Пуатье-старшего. — А, да будь что будет!» — заключил он отважно.
И оказалось, что этим «противникам» не нужны никакие увещевания, слова о долге перед подданными и королем, о милости к сопернику, к недругу. Нет, им достаточно было согреться в лучах, исходящих от королевы, и они были готовы протянуть друг другу руку. Анна угадала их желание и подошла к ним. Все с той же ласковой улыбкой подала руку герцогу, а другую Пуатье-старшему и сказала:
— Живите в мире, славные воины. Вы устали от сеч. Вам нужно забыть обиды, отдохнуть и вкусить радость жизни. И Всевышний воздаст вам по делам вашим.
Когда герцог и граф поцеловали руки прекрасной королевы-дамы, она без усилий, плавно и медленно стала сводить их руки. И ни горячий граф Пуатье-старший, ни упорный герцог Аквитанский не нашли в себе силы воспротивиться этой мягкой, но неодолимой власти, увлекающей их к рукопожатию. Анна по-прежнему не спускала глаз с лица графа и герцога и улыбалась им, а глаза ее светились неопалимым светом. В голове графа, как и у герцога, утвердилась одна мысль: «Нет нам никакой нужды воевать, прошлое давно оплачено кровью. Мир и тишина нам желанны». И вот уже руки их сошлись в крепком рукопожатии. И никто из них не слукавил. Это рукопожатие было мерилом их чести. Анна почувствовала это и сказала:
— Спасибо, славные рыцари. Вижу, что вы все поняли. Я рада за вас.
И настал тот миг, когда Анна отвела свои руки от рук враждующих соседей, но положила ладонь сверху и посмотрела на короля. И он понял, чего хотела от него Анна, шагнул к ней:
— Да, да, я закрепляю их дружеское рукопожатие честью короля и верю, что ваши воины вкупе с вами вкусят радости мира. — И он положил свои руки на руки графа и герцога, скрепив зародившийся мир державной рукой.
И не было никаких обещаний и клятв. Женская рука так крепко соединила две сильные мужские руки, что впредь на многие годы бывшие противники не знали ничего другого, кроме дружеского рукопожатия. Граф Пуатье найдет свое счастье с племянницей герцога. Но это будет потом.
А пока по призывному зову боевых рогов, по воле графов и герцога ранее враждующие соседи-воины сошлись в долине и побратались. Но братание завершилось не враз. Анна шепнула королю:
— Мой государь, надо закрепить победу маленьким пиром. Пусть привезут вина за наш счет.
И Генрих выразил эту мысль графам и герцогу:
— Добрые соседи, везите угощение вашим воинам за наш счет.
— О король, о наша королева! — воскликнул Пуатье-старший. — Мы будем бесчестны, если позволим пировать за ваш счет! Не правда ли, друг мой герцог?
— Правда, мой друг! Мы ныне угощаем! И это будет пир в честь королевы и короля.
И все закружилось на мирном поле. Пока воины собирали хворост для костров, по воле графов и герцога помчались конные воины к служилым людям, чтобы те немедленно доставили в долину вина и хлеба, колбас и сыра, баранов и птицы. И к полудню все это было привезено. И был пир весь день до глубокой ночи. И старые аквитанские воины звали молодых парней из Пуату выбирать невест в соседних селениях.
А на другое утро две мирные армии с песнями провожали в путь по державе короля и королеву и дошли с ними до герцогства Гасконь. Здесь жизнь протекала спокойно, потому как горячие гасконцы были заняты уборкой винограда. А он в этом 1050 году уродился отменный. И крестьяне, зная, что к ним едет королева, несли к дороге корзины с гроздьями сочного и сладкого винограда, угощали им свою государыню и всех, кто был при ней.
Весть о том, что королева «одним словом и одним взглядом» пресекла двадцатипятилетнюю вражду графов Пуатье и герцога Аквитанского вольно перелетала в другие графства и герцогства, была ведома и гасконцам. И люди, особенно женщины, видя ее кортеж, говорили:
— Такой государыни ни у кого в мире нет. Хвала нашей королеве.
Анна и Генрих ехали по краю медленно, всюду, где их встречали виноградари, останавливались и не отказывались от угощения. Во время некой короткой остановки одна пожилая женщина, чистая, опрятная, приметила что-то особенное в Анне и, подойдя к ней совсем близко, сказала в самое ухо:
— А ведь ты, наша королева, дитя несешь. Ведомо ли тебе сие? Я повитуха, оттого и говорю.
— Спасибо, славная, спасибо. Я о том ведаю, да никому не говорю. И ты о том помолчи.
— А как же. Так и должно, пока само себя не покажет. Анна сняла с руки золотое кольцо и подарила его женщине, сказав:
— Приезжай в Париж на крестины. Как колечко покажешь, так и пропустят тебя всюду.
— Меня Кристиной зовут. Запомни, матушка-королева. Спасибо тебе.
— Запомню. И тебе спасибо.
После этой встречи с Кристиной Анна долго пребывала в дреме и то ли наяву, то ли за явью видела веселые и даже жизнерадостные лица крестьянок, собирающих виноград. Да и было понятно, почему они такие: отныне избавились от страха вечной войны. Они поверили ей, своей загадочной королеве-россиянке, что на земли Франции пришел мир. Однако и сама Анна осознала, что ей не меньше, чем француженкам, нужен мир и покой в державе, потому как ей предстояло стать матерью. Пока эту благую весть знали только она, Анастасия и неведомая ей Кристина. Даже король о том не ведал: не пришло тому время, считала Анна.
Уже сентябрь был на исходе, когда королевский кортеж появился на землях Бургундии. Здесь короля Генриха встречали как отца родного. Правда, подобно селянам всей Франции, крестьяне здесь жили скупо, потому как весь достаток отдавали королевскому войску на защиту своих рубежей. Не давала им покоя алчная вдова Констанция, питающая к родному сны вражду и ненависть. Когда она посылала свое войско воевать в Бургундию, крестьяне и горожане Дижона бросали пашни, кузницы, мастерские и брались за оружие.
Короля и королеву бургундцы ждали давно. Даже сетовали: дескать, что это надумали навестить нас последними. А ведь они давно уже приготовились к встрече государя и особенно государыни. После примирения в Пуату и Аквитании бургундцы проявили нетерпение и выслали навстречу кортежу короля не меньше сотни рыцарей и воинов, «чтобы не сбились король и королева в пути, не повернули на Невер или еще куда». Но нет, они не сбились.
В Дижоне, большом торговом городе, который стоял на реке Сене и от него на легких судах можно было достичь Парижа, Руана и выйти к проливу Ла-Манш, бургундцы встречали короля и королеву, как в Руане, тысячными толпами. Никто и никогда, как отмечали старожилы, не удостаивался таких торжественных встреч, коя ждала королеву Анну. Над городом торжественно гудели колокола многих храмов. На всем пути от Дижонского собора женщины выносили к карете Анны своих детей, чтобы она благословила их на безмятежную жизнь. Они верили, что ей это посильно, потому как никто другой не мог погасить распрю, длившуюся четверть века. Дижонцы верили в святое могущество своей королевы и все подносили и подносили ей детей на благословение.
Генрих уже не ощущал ревности, когда его подданные возносили Анну и забывали о нем. Он радовался тому. Рядом с ним сидела Его Королева. Это он нашел ее для Франции. Генрих уже не помнил о Бержероне. Это он, король, провез ее по всем землям державы, чтобы показать своему народу дочь великого славянского государства. Генрих был доволен, что Анна пришлась французам по душе. Он слушал восторженные крики с улыбкой. Он держал королеву за руку, когда они стояли в карете, и знал, что его душевное ликование переливается в нее. Она смотрела на дижонцев сияющая, прекрасная и счастливая. Ей было отчего пребывать в блаженстве. Еще на землях Гаскони она почувствовала, как под сердцем забилось дитя. В этот миг она с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. Было такое ощущение, будто там, в материнском лоне, что-то защекотало, показалось, что дитя расширяет гнездышко. Анна испугалась, подумав, что это обманное движение. Но нет, это не было обманом. А тут сельская повитуха доброй вещуньей появилась, сказала свое. Какой уж тут обман! В королеве пробуждалось существо, которое с каждым часом и днем будет давать о себе знать все сильнее.
Так и появилась Анна на улицах Дижона со счастливой улыбкой на лице, на удивление и радость горожанам. Ей было приятно, что ее встречали многие молодые женщины и поднимали на руках к карете детей. Все это было добрым предзнаменованием.
В этот день Анна с трудом дождалась часа, когда наконец Генрих привез ее в королевский дворец-замок, построенный лет десять назад дижонскими каменотесами. За вечерней трапезой она едва прикоснулась к пище и не слышала умных разговоров сеньоров Дижона, принявших приглашение короля. Она вся была в себе и творила молитвы Пресвятой Матери Богородице, прося у нее благой защиты для младенца. Из-за стола она ушла задолго до конца трапезы. Генрих проводил супругу до спальни, но, увидев непривычные ему перемены в ее поведении, позвал камергера Матье де Оксуа и сказал ему:
— Передай гостям, что я сегодня к ним уже не выйду. — А как только вошли в спальню, спросил: — Что с тобой, моя королева?
Анна на это ничего не ответила, она еще хотела побыть наедине со своей тайной и лишь прижалась к Генриху. Странно, но в сей миг в ней пробудилась жажда близости, коя возрастала с каждым мгновением, и не было сил сдержать ее. И тогда Анна прошептала:
— Мой государь, возьми меня.
— А ты не устала с дороги? Отдохни все-таки, а там… там будет наша ночь.
— Дорога пробудила во мне жажду…
Генрих и сам испытывал желание окунуться в живительный источник. «Ты просто прелесть, что разгадала мою жажду», — подумал он. Ведь во время путешествия им не часто приходилось исполнять волю плоти.
— Ты провидица, — ответил он. — Я отнесу тебя на ложе, и у нас будет праздник.
Но Анна не дала отнести себя на постель. Она повела Генриха в малую комнату и там, возле ясеневой ванны, наполненной теплой водой, стала раздевать короля, а он снимал одежды с нее, И они опустились в ванну и смыли с себя дорожную пыль.
Потом король взял Анну на руки, отнес на ложе и, любуясь ее прекрасным телом, опустился на колени. И схлынула волна нетерпения, отступил прилив торопливости, пришло спокойное, торжественное сближение, которое приносит лишь одно блаженство. И Анна сочла, что только в эти священные минуты должна сказать о том сокровенном, что таила три месяца. Мужественное лицо Генриха было рядом. Его глаза смотрели в нее с нежностью. В нее, потому как она ощущала этот взгляд сердцем. Она хотела сказать о благом так, чтобы увидеть, как на его лице отразится услышанное, но в последнее мгновение, когда с ее губ должно было слететь первое слово, разум ее затуманился розовым облачком, каждый раз всплывающим над нею в высший миг вожделения. И Анна только тихо застонала от блаженства. Лишь потом, когда схлынула волна усталости, когда они молча лежали рядом, Анна взяла руку короля, положила ее себе на живот и прошептала:
— Мой любезный государь, скоро ты будешь отцом. Вот уже три месяца я ношу под сердцем дитя.
Генрих давно ждал и надеялся услышать эти слова. И все-таки сказанное Анной прозвучало неожиданно, и он не нашел ответного слова, лишь приник к ее лицу, покрывая его поцелуями. Потом он долго гладил еще не пополневший живот и шептал:
— Господи Боже, услышь мою молитву и пошли сына. А я всю жизнь буду возносить тебе хвалу, Милосердный. — Он тронул Анну за плечо: — Скажи, моя королева, кого ты ждешь?
— Радуйся, государь, я принесу тебе наследника. Он будет похож на тебя. О том поведала мне судьбоносица, — уверенно произнесла Анна, помня явление многолетней давности, вызванное Анастасией на берестовском прудовом роднике.
— Я верю тебе, моя королева, верю Провидению, пославшему благую весть.
И так уж повелось, что на Руси, что во Франции, на радостях Генрих поднялся с ложа, попросил Анну одеться и сам оделся и повел ее в капеллу. Там они опустились на колени пред статуей Пресвятой Девы Марии и вознесли молитву о сохранении дитяти в лоне матери.
В тот же вечер король и королева пришли к согласию о прекращении путешествия. Генрих и Анна остались довольны двухмесячной поездкой по державе. Им не удалось побывать лишь в трех восточных землях. Однако король надеялся на то, что во Франции воцарится мир, во всяком случае там, где они были. А если мир придет на север, запад и юг, то на востоке сеньоры будут сдержаннее. Как нужен мир! Ведь теперь у него, короля, нет времени ходить в походы, воевать, усмирять. Теперь ему надо беречь королеву и терпеливo дожидаться родов. Потому Генрих решил на несколько дней остаться в Дижоне и дать королеве отдохнуть. А чтобы восток не беспокоил его, он счел нужным послать в графства Невер, Шампань и герцогство Барри гонцов с просьбой к тамошним сеньорам извинить его за то, что он и королева не могут побывать у них, и просил навестить их в Дижоне.
Вольный торговый город на Сене нравился королю. Он славился своими мастерами-каменотесами, кои умели высекать из камня кружева и создавали статуи святых, равные греческим и римским изваяниям богов. Генриху хотелось показать Анне памятники древней истории Дижона, ведь этот город возник задолго до покорения Галлии римлянами.
Сеньоры ближних к Бургундии графств и иных земель откликнулись на приглашение короля и вскоре съехались в Дижон. Прибывали они с семьями, с большой дворней, с воинами, своими вассалами — баронами, виконтами, вилланами[416]. Никто из них не хотел сидеть дома, а жаждал увидеть королеву. Все гости получили приглашения на званый обед во дворец. Но накануне Анна сказала королю:
— Мой государь, я слышала, что в Дижоне собрались не только сеньоры и другие вельможи, но еще и многие вилланы.
— Да, это так, моя королева.
— Выходит, что они желают видеть нас?
— Похоже, они за тем приехали и пришли.
— Мой государь, не лишай их права увидеть тебя, — попросила Анна. — Это только во благо державе.
— Я не против. Но и ты не преминешь со мной появиться. А тебе ведь нельзя, ты должна беречь себя.
— Ты, государь, не беспокойся. Мне известно от матушки, как вести себя, когда затяжелеешь.
Король хотел было возразить, но подумал, что лучше доверится здравому смыслу Анны.
— Хорошо, дорогая, сегодня же мы идем к собору Святого Павла, вот только распоряжусь послать герольдов оповестить дижонцев.
В полдень улицы заполнили толпы горожане и собравшихся с ближних и дальних селений вилланов. Все шли на площадь Святого Павла, выходящую на набережную Сены. Жаждущих увидеть короля и королеву было так много, что на площади стало тесно. Генрих и Анна не заставили себя ждать. Анна была одета в голубую шелковую мантию, отделанную мехом горностая. На голове — корона. Король был в алом камзоле и тоже с короной на голове. Кортеж въехал на площадь медленно и двигался по ней по кругу. Генрих и Анна стояли в карете и приветствовали горожан и крестьян. Иногда Генрих поднимал руку и громко говорил:
— Люди Франции, король и королева всегда с вами. Мы любим вас!
Но вот кортеж поравнялся с собором, и Генрих увидел на паперти и близ нее большую толпу вельмож, которых он пригласил на встречу. Генрих удивился, что они так быстро собрались. Он взял Анну за руку и вместе с нею поднялся на паперть.
— Сеньоры, я и королева Франции приветствуем вас и рады видеть, — сказал Генрих. — Спасибо, что приехали.
Следом за королем поднялись к собору каноник-канцлер Анри, епископ Готье, коннетабль Гоше, граф Госселен, сочинитель Бержерон. Среди приезжих сеньоров они встретили много знакомых, начались приветствия, завязались разговоры. А в это время епископ Готье подошел к королеве.
— Дочь моя, слышишь, как гудит площадь? — спросил он.
— Слышу, святой отец.
— Еще не все видели тебя. Поднимись со мной на балкон, и мы побеседуем с любезными нам христианами.
Балкон находился на стене собора на высоте нескольких метров. К месту вела узка каменная лестница. Анна поднялась по ней следом за епископом, увидела на балконе нишу в стене собора и там дверь, ведущую в храм. Балкон оказался просторным. С него в прежние времена короли разговаривали с подданными, с воинами, отправляя их на битву с врагом. Так Анна поняла назначение этого балкона. Она подошла к парапету, и перед нею открылся вид на всю площадь до самой реки. На площади колыхалось людское море, и над ним, как прибой, гудели людские голоса. Ближние к балкону дижонцы прыгали, вскидывали вверх руки, бросали шапки, кричали: «Королева! Королева!» Анна видела их возбужденные лица. Она понимала, чего ждали от нее французы: им нужно было услышать ее слово. На балкон поднялся и король. Готье встал между Генрихом и Анной и поднял руку с крестом, призывая к тишине. И гул начал спадать. Он, словно морская волна, откатывался от собора и там, на берегу Сены, замирал. И тогда епископ громким и чистым голосом произнес:
— Благочестивые христиане, вас приветствует король Генрих и королева Анна, государи Франции. Пресвятая Дева Мария и Всемогущий Господь послали нашему королю в жены утешение и благо всему нашему народу. Анна Русская — дочь могущественного народа и великого князя России Ярославa Мудрого. Ее народ живет в мире и благоденствии. — Гойе поднял руки Генриха и Анны и еще сильнее возвысил голос: — Дети славной Франции, любите своего короля и свою королеву, и к вам придут мир и Божья благодать на многие годы. — И Готье осенил площадь крестным знамением. Сказала свое слово и Анна:
— Отцы и матери, братья и сестры — дети Франции, я тоже желаю вам мира и достатка в домах! Я люблю вас!
И поднялось ликование, какого Генриху не доводилось видеть. В воздух вознесся гром многотысячной толпы, отцы поднимали детей, на балкон летели цветы, доносились здравицы королеве. Богатые дижонцы несли к паперти подарки для королевы. Анна улыбалась и приветливо махала рукой. А в этот миг справа от собора послышались грубые голоса, крики и вслед за тем раздался звон мечей. Генрих успел сказать Анне два слова: «Будь здесь!» — и стремительно сбежал вниз. Пред ним открылась грозная картина. Большая группа закованных в латы рыцарей, с мечами в руках, с бранью теснила и загоняла в храм всех вельмож, сеньоров, кои были на паперти. А из-за храма появлялись все новые рыцари и простые воины, которые теснили от паперти дижонцев. Гости короля тоже обнажили мечи и защищались. Но было похоже, что нападающие пока не намеревались проливать кровь, лишь кричали: «Всем в храм! Всем в храм!»
Генрих попытался пробиться сквозь толпу гостей, но граф Госселен преградил ему путь:
— Мой король, остановись! Сечи не должно быть!
— Но кто посмел на нас напасть?
— Видишь рыцаря на коне, сир? — в свою очередь спросил Госселен.
Близ храма на углу сидел на вороном коне рыцарь с опущенным забралом. И у Генриха мелькнула мысль о том, что на такую дерзость мог отважиться только его брат Роберт.
— Дорогу! — жестко сказал графу Госселену король и отстранил его с пути.
Он шел твердо. Мечи уже не звенели, воины Роберта уступили королю дорогу, и, когда до герцога оставалось не больше десяти шагов, Генрих крикнул:
— Эй, рыцарь, откинь забрало и сойди с коня! Пред тобой король Франции!
А к королю уже приближались телохранители, и впереди шли несколько россов во главе с Анастасом. Они были без доспехов, лишь с червлеными щитами, в алых кафтанах, все высокие, сильные, светлорусые. Рыцарь на коне дрогнул и откинул забрало.
Увидев брата, Генрих спросил:
— Зачем ищешь ссоры? Мы больше года не проливали крови! Немедленно покинь Бургундию и Дижон и живи в мире!
— Чьей быть Бургундии, скажут наши мечи, ежели ты не уберешься с моей земли! — с вызовом ответил герцог Роберт и, спрыгнув с коня, обнажил меч. — Я исполняю волю матушки, королевы Франции. Бургундия — наше герцогство.
— Ты ошибаешься, брат. Король Роберт, наш с тобой отец, лишил матушку земельных владений. Она имеет право иметь только то, что досталось ей от родителей. И ты это знаешь. А теперь убирайся, пока я не проучил тебя!
И Генрих поднял оружие. Как король, он имел право уйти под защиту телохранителей, но как старший брат решил сам проучить дерзкого младшего брата. Роберт тоже был готов схватиться с братом в поединке. Они сходились медленно. На площади воцарилась тишина. Вот-вот мечи Генриха и Роберта скрестятся. В предстоящей схватке превосходство было на стороне Роберта. Его защищали рыцарские доспехи, на Генрихе их не было, и, чем бы закончился поединок, неведомо. Может, повезло бы королю. Он был искусный, сильный и опытный воин. Десятки раз он побывал в схватках и всегда побеждал. Однако в тот миг, как скреститься мечам братьев, с балкона прибежала Анна и, презирая всякую опасность, с криком: «Стойте!» — возникла между братьями и распростерла к ним руки.
— Не проливайте кровь! Не проливайте! — Анна смотрела на Роберта, взгляд ее был умоляющий, глаза увлажнились от прихлынувших слез.
Герцог, едва увидев ее лицо, дрогнул, и рука его опустилась. Он почувствовал, что его омыло жаром и вместе с тем жалостью к прекрасной славянке, которая оказалась сильнее его ярости. Он спрятал меч в ножны. Но дух сопротивления ожил через миг, и герцог вновь потянул меч.
— Уйди с дороги, королева! — потребовал он. — Спор рыцарей не тебе решать!
Однако и король Генрих недолго был в замешательстве, властно потребовал:
— Королева Анна, оставь нас! Нам нужно покончить с затянувшейся на десятилетия распрей!
Анна повернулась к королю:
— Мой государь, вы решите сей спор мирно. И позволь мне пригласить твоего брата на званую трапезу.
У Генриха было готово сорваться с языка единственное слово, которое, как кнут, заставило бы убраться Анну. Но, увидев ее просящие глаза и ласковую улыбку здесь, перед лицом смерти, он подумал, что должен исполнить просьбу такой отважной россиянки во имя их будущего сына. Она не перенесет гибели кого-то из братьев, и Франция лишится наследника. Анна уже перевернула понимание Генриха о женском нраве. Теперь он окончательно убедился в том, что ему никогда не разгадать тайну поведения Анны. Знал он, что ни одна женщина из его придворных, из тех, кого он помнил, не способна на подобный подвиг и самоотречение.
— Хорошо, моя королева, я разрешаю тебе пригласить моего брата на званый обед, — сказал Генрих.
— Спасибо, мой государь. Я догадывалась о твоем милосердии, оно сродни славянскому. — И Анна тут же повернулась к Роберту, подошла к нему. — Убери меч, славный герцог: пред лицом тысяч дижонцев не должно быть ссоры между братьями.
Как истинный рыцарь, Роберт поклонился, взял руку Анны и поцеловал:
— Я преклоняюсь пред тобою, королева.
— Брат моего супруга, славный герцог Роберт Капетинг, мы приглашаем тебя на трапезу, коя состоится завтра в королевском дворце.
Роберт, бросив взгляд на Генриха и увидев его хмурое лицо, хотел было отказаться, но, посмотрев на Анну, проглотил свой отказ. Не было сил воспротивиться Анне и огорчить ее, потому как, счел Роберт, на него смотрела чуть ли не сама Пресвятая Дева Мария. И он охотно, даже с задором, отозвался:
— Я принимаю твое приглашение, королева Франция. — Вольно или невольно Роберт произнес последние два слова более четко и громче, словно подчеркивая, что такая женщина достойна быть первой дамой державы.
Анна осталась довольна, и она знала, что ей делать дальше. Смелая, решительная россиянка, обладавшая в трудные минуты спокойствием и глубоким здравым смыслом, она поняла, что между братьями может быть согласие, потому как оба они по нраву добрые и у обоих открытые сердца. Анна знала ту злую силу в образе оскорбленной вдовствующей королевы Констанции.
«Ничего, голубушка, — думала Анна, — тебе пора смириться и не чинить сыновьям зла, не мешать им сделать державу единой и могучей».
Ведая о деяниях своего отца Ярослава Мудрого в объединении Руси, Анна отваживалась идти тем же путем, прокладывая его с присущим ей упорством. Она взяла Роберта за руку и, преодолевая его сопротивление, крепко держа, подвела к Генриху. Знала Анна, что, если она скажет: «Мой государь, вот твой брат, и он ищет примирения», — король вряд ли отзовется миролюбиво. И потому Анна взяла руку короля и, как совсем недавно на границе Аквитании и Пуату, глядя ему в глаза, тихо произнесла:
— Мой государь, Франция жаждет мира и верит, что ты принесешь его, и силы твои прибудут, ежели проявишь милосердие к брату. Прошу тебя от имени моего и твоего народа, сомкните руки в примирении. Держава ждет того. — И Анна медленно, но твердо свела руки братьев и держала их, пока рукопожатие не стало крепким, искренним. А потом, забыв о каком-либо дворцовом этикете, поцеловала Генриха. — Я люблю тебя, государь! — И тут же поцеловала Роберта. — Вы славные братья! — Все так же решительно Анна повернула братьев лицом к площади и крикнула:
— Слава Капетингам!
И людское море подхватило: «Слава Капетингам!» По ясному небу прокатился гром, какого Франция еще не слышала. Площадь ревела от восторга, звенели возгласы: «Виват Капетинги!», «Виват королева!»
Теперь народ Франции, собравшийся на главной площади Дижона, уже доподлинно знал, что королева Анна — истинная мироносица.
Торжество завершилось, народ стал расходиться. Но многие продолжали гулянье. Анна была довольна состоявшейся встречей с дижонцами. Однако, не питая похвалой горожан свое честолюбие, Анна запомнила главную дижонскую площадь по другому поводу. И этот повод родился еще в Руане. Ведь если в Руан она въехала в окружении только тех, кто покинул с нею Париж, то теперь, перед возвращением в столицу ее и короля сопровождали вдвое больше французов — вельмож всех званий и многих пылких юношей. «Как с ними быть?» — задала себе вопрос королева, усаживаясь в карету. Нельзя же расстаться с ними в Париже: дескать, отправляйтесь по домам, вы свое дело исполнили. Но так ли? Может быть, это лишь начало тех дел, кои предстоит выполнить тем, кто назвал себя рыцарями королевы? И у Анны зародилась мысль, которая чуть позже выльется в действо. И не только ее, но и короля. Она сегодня же должна поговорить с королем и убедить его в том, что нельзя расставаться с теми, кто прошел следом за ними чуть ли не всю Францию. «Надо дать им при короле, при державе службу, — огласила Анна для себя суть желания. — Посильную службу каждому, кто изъявит желание быть полезным Фракции». Анна еще не представляла, какую службу может дать им король, но верила, что для всех найдется дело по душе. Она вспомнила о служилых людях батюшки. Их было много: воины, гридни, наместники в городах, тиуны и старосты в селениях, сборщики дани, налогов, судьи — все это были служилые люди при великом князе. Во Франции Анна таких людей не видела.
Теперь оставалось только выбрать время и поговорить с королем, чтобы уже здесь, в Дижоне, решить судьбы тех, кто вольно сопровождал королевскую чету. И свободное время нашлось в вечерние часы перед сном. Анна позвала Генриха на прогулку в небольшой парк при замке. Проговорила при этом, чтобы король не отказался:
— Мой государь, ты должен помнить ныне о нашем младенце и выводить его матушку на прогулку. — Анна легко засмеялась. — Прости, что я такая привереда.
— Конечно, моя королева, я готов быть твоим поводырем, — тоже со смехом отозвался король.
А на прогулке Анна сразу же завела с Генрихом серьезный разговор.
— Прости, государь, но сегодня это лишь повод для важной беседы. — И Анна поделилась всем тем, что прихлынуло к ней, пока возвращались со встречи с дижонцами. Закончив, добавила: — Теперь, мой славный, тебе решать, как быть дальше.
Король долго молчал. Он был озадачен предложением Анны, хотя и видел в том разумный расчет: ведь сколько семей из провинций будут связаны с Парижем, с близкими, кои получат службу в столице. Но он не знал, как взяться за исполнение непривычного дела, однако, поразмыслив, нашел выход из положения:
— У тебя светлая головушка, моя королева. Но давай посоветуемся с моими верными помощниками и завтра найдем время поговорить с канцлером, с коннетаблем и казначеем. И тогда, думаю, найдем правильное решение.
— Конечно, мой государь, их следует послушать.
— Тем более, моя королева, это хотя и первый случай привлечения на службу твоих поклонников, но не последний, — с улыбкой завершил разговор Генрих.
— Пожалуй, так и будет, — согласилась Анна.
И они замолчали, довольные друг другом, и началась истинная прогулка ради того, о ком они теперь ни на минуту не забывали.
Вернувшись в Париж и едва переступив порог королевского дворца, Анна поспешила в покой к своей любимой товарке Анастасии. Та кормила Янушку. Ему шел четвертый месяц. Это был крепкий сероглазый и лобастый малыш, очень похожий на Анастаса. Анна поцеловала его в лобик, подержала за ручонку, почувствовала, как сладостно замерло ее сердце. Анастасия смотрела на сына счастливыми глазами. Она стала еще краше. Зеленые глаза сверкали, как весенние листья берез, омытые дождем.
— Ну как ты? — спросила Анна.
— У нас все хорошо, Ярославна. Янушка здоров и растет не по дням, а по часам.
— И во благо.
Анна подумала, что Анастасия молодец, потому как не захотела найти кормилицу для сына на французский манер. «Я свое дитя тоже никому не доверю», — решила она.
Анастасия смотрела на Анну и думала вкупе с нею.
— Я вижу, у тебя все складно, моя королева. И путешествие тебе в радость. Не так ли? — спросила Анастасия.
— Так, Настена. И я расскажу тебе обо всем в вольный час. Тебя же попросить хочу о милости. Скоро минует год, как мы покинули родную землю, а нам оттуда ни одной весточки. В Руане я просила торговых людей донести мое слово о батюшки. Обещали исполнить, а когда обратно прилетят, даже Господу Богу неведомо.
— Что же, они так ничего и не поведали о Руси?
— Мало чего. Сказывали, батюшка управляет державой крепко. А я болею за него и за матушку.
— Не печалься, сердешная, на родимой земле все покойно. Гуляла я как-то по степям месяц назад, в Берестово заглянула, дедушек-бабушек проведала, в Киев залетела, всех своих родимых навестила, поклон от тебя принесла, и они тебе прислали.
— Ох, Настена, ты, поди, сны свои открываешь, а явь-то какая там?
— И явь, как во снах. Братец твой Володимир храм в Новгороде возвел, шатры и купола над ним вскинул.
— Слышала я о том. Новгородцы в Руане сказали.
— Другой твой братец, Изяслав, недавно свадьбу сыграл, взял в супруги сестру Казимира Польского. Матушка твоя испугалась, думала, ущербным будет сие супружество. Ведь жена Казимира — тетка Изяславова, да Руда родственная там не помешана.
— Да, и за Изяслава нечего печалиться, — заметила Анна.
Она верила всему, о чем рассказывала Анастасия: увиденному во сне или наяву, добытому ясновидением или нажитому божественным озарением. Еще ни разу Настена не ошиблась в том, что открывала. И благодарная Анна произнесла:
— Спасибо, Настенушка, ты согрела и успокоила меня. Побегу умыться с дороги. — Анна еще раз взяла Янушку за ручку и ушла.
После возвращения из поездки по державе жизнь в королевском дворце ни в чем не изменилась. Она протекала мирно и тихо. Король Генрих ушел в заботы о государственных делах. У него были основания забыть о мелочах жизни, о развлечениях и охоте, кою он любил, особенно в зимнюю пору. Первым делом он взялся за исполнение пожелания Анны дать службу тем приставшим к королю и королеве на пути по Франции, кто захотел остаться в Париже. Их набралось восемьдесят семь человек. И большинство из них король определил в свою гвардию. Там всегда не хватало воинов. Нашлись желающие стать сборщиками налогов и даже мастера-оружейники, коих тоже у короля всегда было недостаточно. Но эти заботы отняли у Генриха немного времени. Его все больше беспокоил восточный сосед, германский император Генрих Третий. Его подбивали отторгнуть от Франции земли Лотарингии. И король Франции знал, кто мечтал нанести урон его державе руками великой Германии. Что ж, Генриху Третьему не составляло большого труда ввести сильное войско в Лотарингию. Но в эту пору у императора было много забот вокруг священного папского престола, и на домогания заинтересованной особы, вдовствующей королевы Констанции, он пока отделывался обещаниями. И когда он ушел в италийские земли, король Франции вздохнул посвободнее и вспомнил о своей страсти к охоте.
Узнав, что король собирается уехать в охотничьи угодья под Санлисом, Анна позавидовала ему. И вечером накануне отъезда за трапезой сказала:
— Мой государь, я ведь тоже люблю охоту.
Генрих посмотрел на живот Анны и весело ответил:
— Я бы взял тебя с собой, да что скажет наш властелин?
— То правда, ему встречь не пойдешь. — И, улыбаясь, добавила: — Отправлюсь на птичий двор и буду охотиться на каплунов.
Генрих засмеялся. У него было хорошее настроение. Оно теперь часто приходило к нему, потому как канули в лета кошмарные сны и воспоминания о Матильде. И он уже не боялся происков матушки Констанции. Да и в державе, похоже, никто не затевал ссор и драк. Он благодарил Деву Марию за то, что помогла совершить благое путешествие по стране, и благодарил Анну за ее миротворческую силу. Видел же он, как преображались сеньоры и миролюбие входило в их плоть и кровь, когда они, прикоснувшись к руке королевы в священном поцелуе, смотрели на ее лицо, в ее глаза и ощущали, как вливается в них некая благостная сила. Так рассказывал ему после встречи с Анной сын его покойного друга Роберта Дьявола, герцог Вильгельм. Многое дала Генриху поездка по герцогствам и графствам. Он увидел, как разорен его народ бременем военных расходов. Ведь у крестьян отбирали три четверти их достатка, их имущества, да и самое жизнь. И Генрих попросил Анну:
— Вот я уеду на охоту, а ты, моя королева, если найдешь время, почитай государственные законы и указы. И скажешь потом, чем они отличаются от тех, какие на Руси написал твой батюшка.
— Хорошо, мой государь, я это сделаю. Но не обижайся, если буду говорить правду.
— Как можно обижаться на правду! Но ты не утомляйся, береги себя. Нашему рыцарю нужен покой.
— Вот тут ты ошибаешься, государь. Твое дитя не терпит покоя, сие мне ведомо.
— Вон как! — удивился Генрих. — И чего же он требует? Почему он такой неугомонный?
— Когда я сижу или лежу, он недоволен, стучит ножками побуждает к чему-то. И я встаю даже тогда, когда лень, и хожу, отправляюсь в сад до протоки к Еврейскому острову и обратно. Так много раз. И наш богатырь доволен и нежится в лоне.
Генрих слушал подобное с упоением. Он верил, что Анна родит сына, что тот вырастет сильным и мужественным. Король даже побуждал королеву говорить о будущем наследнике престола. Он забыл о том, что собрался на охоту, и спрашивал:
— И что же он высказывает тебе: доволен такой непоседливой жизнью, а может, еще и бегать заставляет?
— Нет, бегать не заставляет, а прочим доволен. Стоит только спросить, и он отвечает. Правда, пока мы говорим с ним на языке моего батюшки и моей матушки.
— Это хорошо. Наш сын должен знать материнскую речь, знать свои корни, любить своих дедов.
Слово «любить» у Генриха стало в обиходе одним из первых. Часто думая об Анне, матери своего сына, он вспоминал ту первую встречу на Маасе, когда с первого взгляда полюбил Анну, и так крепко, как может любить только горячий сын Франции. Со временем он был покорен не только ее красотой, но и умом. И он без стыда признавался себе, что она умнее его. А уж о том, что она образованнее, и речи быть не могло. Он знал теперь, что во всей Франции не сыщешь женщину, равную ей в державности ума. К стыду своему, Генрих был некнижен и не ведал, как складывать на бумаге буквы в слова. Его подпись на государственных бумагах состояла из трех крестов — третий Капетинг. Анна, к его удивлению, свободно изъяснялась по-гречески, по-латыни, по-норвежски, а уж о французской речи и говорить не приходилось. Недавно она прочитала ему поэму, кою создал монах Одо из городка Мена на Луаре. В Генрихе пробудилась гордость оттого, что в поэме есть звуки орлеанского говора, на коем пела ему в детстве песни бабушка. Анна же читала Генриху стихи ученого монаха, кои тоже были похожи на песню:
Генрих как-то легко запомнил этот стих, и вот уже много дней он звучит в ушах короля.
Все так, говорил себе Генрих, он любит Анну, боготворит ее и готов по-рыцарски служить ей. К тому же теперь Генрих убежден, что и вся Франция готова преданно служить своей королеве. Не помнили ни Генрих, ни его народ, чтобы какая-либо из королев была так близка и доступна каждому французу, чтобы могли подойти к ней богатый и обездоленный, поцеловать ей руку, заглянуть в глаза, ощутить ласковый и теплый ответный взгляд.
Иной раз Генрих спотыкался в своих размышлениях. Близость королевы к народу — это понятно. Видимо, на Руси складывалось веками, что великие князья и члены их семей так вольно приближали к себе народ, любили его. А вот своего короля любит ли Анна? Ответ на этот вопрос был у Генриха двояким. Он мог толковать отношение к нему Анны по-всякому и даже согласиться с тем, что она любит его. Вот уже восемь месяцев прошло с того дня, как их повенчали в Реймсе, а у него нет ни малейшего повода, дабы в чем-то упрекнуть ее. И прежде всего в холодности. О, северянка оказалась гораздо горячее южанки Матильды. Анна и в нем воспламеняла чувства до такой степени, что, случалось, он днями не находил себе места от жажды излить с нею огонь страсти. Однако иной раз ему не давало покоя сознание того, что у Анны был до него мужчина и она любила его. И в ночь перед отъездом в санлисские леса Генрих пришел в спальню королевы, прилег с нею рядом на ложе, коснулся полнеющего живота и попросил:
— Моя королева, расскажи мне о том витязе, которого ты любила в прежние годы. Ты же мне ничего не поведала о нем. И вот перед разлукой с тобой я засомневался: любишь ли ты меня?
— Да, мой государь, я люблю тебя.
— Но, быть может, ты любишь меня лишь как короля, а не близкого тебе человека?
— И то и другое, государь. Мы, славянки, не умеем отдаваться мужчинам без чувства взаимной любви. И у нас на Руси не знают прелюбодеев.
— Удивительно, — проявлял настойчивость король. — Но ведь мы с тобой познали друг друга всего лишь через неделю после встречи на Маасе — это так мало…
— То так. Но и этой недели мне хватило, чтобы полюбить тебя. Ну хотя бы за те достоинства, которых в тебе много: ты красивый и мужественный воин, ты добр. Ты не жалеешь себя во благо державы. К тому же ты был в те первые дни так ласков и внимателен, что я подумала: ты уже влюблен в меня. — И Анна улыбнулась, поцеловала короля. — Разве за это нельзя полюбить человека?
— А как же тот, которого ты любила? Прости за назойливость. Мужчины, поди, все таковы.
Анна чуть отстранилась от Генриха, прищурила глаза, словно пыталась рассмотреть его повнимательнее или сравнить с Яном Вышатой. «Господи, Генрих, конечно же ты бы проиграл, если сравнивать тебя с Янушкой», — подумала Анна и выложила королю все без утайки.
— Теперь ты вправе знать, мой государь, обо мне все. Ты не смутил меня, что спросил о моей первой любви. Я полюбила его в десять лет. Он был прекрасен и затмил мне белый свет. В восемнадцать лет, когда за меня сватался английский принц Эдвин, я сбежала от него и из Киева в степи, догнала в походе своего возлюбленного и отдалась ему против воли батюшки. Хотя я тогда уже знала, что супругами нам не быть. Батюшка простил меня за вольность, но…
— Подожди, моя королева, — загорячился Генрих. — Как это так, вам не быть супругами! Ну проявила бы свой нрав!
— Нет, государь, я с рождения была отдана в руки иной судьбы. Спроси о том как-нибудь у Анастасии.
— Удивительный мир — эта Русь. Однако с твоего позволения все-таки спрошу: почему ты не отвечаешь на мой вопрос, кто твой витязь? И где он теперь?
— Зачем ты бередишь мои раны, государь? Они уже зажили.
— Прости меня, славная, но хотя бы два слова…
Генрих смотрел на Анну с нежностью. Он уже понял, что случилось с витязем Анны, и теперь хотел лишь утвердиться.
— Да уж теперь я все могу рассказать, однако сама себя пожалею. Семь лет назад он пал в битве с греками. А если бы он был жив, мы бы с тобой не встретились. Потому отбрось всякие сомнения, любый. Наши женщины умеют одолевать боль утрат и возвращаться к радостям жизни. — И Анна прижалась к Генриху.
— Тебя послала мне Пресвятая Дева Мария и Всемогущий Господь, — прошептал Генрих. — Ты сняла с моей души камень, и теперь мне отрадно вдвойне, моя государыня.
Французская зима понравилась Анне. Она была малоснежная, с легкими морозами, с солнечными погожими днями. Вот уже и декабрь на исходе, а снега все нет. В такие дни Анна рано поднималась с постели, сенные девицы Малаша и Ольга одевали ее, и, выпив чашку теплого молока, Анна звала Анастасию и уходила с нею гулять в королевский сад. В нем было безлюдно и спокойно. Лишь белки, коих во множестве развели королевские садоводы, прыгали с дерева на дерево и порою спускались на землю, подбегали к Анне и Анастасии и просили у них лакомства. Они кормили белок орешками, бросали их на палый лист. Полюбовавшись на зверьков, они уходили к протоке Сены, отделяющей остров Ситэ от Еврейского острова, и там гуляли в одиночестве, наслаждаясь приятной погодой. Иногда Анастасия рассказывала Анне провидческие сны. Анна слушала их с волнением, потому как знала, что они несут правду, словно Анастасия только что вернулась из Киева и там узнала новости из первых уст. Порой Анна думала, насколько ее жизнь была бы тоскливее и более пуста, если бы Анастасия не питала ее откровениями из жизни родных и близких, разными событиями, происходящими на Руси. Так и на сей раз судьбоносица поведала Анне свое свежее видение:
— Пришел ко мне на чистый четверг сон, будто бы братец твой Вячеслав привез из Немецкой земли себе невесту именем Ода. Сказано было, что она дочь графа Леопольда Штетинского. Да видела я и то, что она в соку и крепости чрезмерной.
— Печально сие, — отозвалась Анна, — потому как братец Вячеслав самый болезный из братьев. Поди, ты знаешь, что и веку его быть коротким.
— Верно речешь, Ярославна, да не будем ворошить его судьбу. Пока он жив и здравствует. Еще тебе скажу, что твой батюшка отказал византийским послам в возвращении на престол церкви Руси их митрополитов. Священника Иллариона, дедушку моего берестовского, помнишь? Так он отныне волею твоего батюшки встал на престол церкви.
— Это и во благо, — заметила Анна. — Греческие митрополиты властными стали, гнут нашу церковь под свою, правят без милосердия.
— Только бы это. Они наши каноны древние не чтут. Празднование дня Ивана Купалы запрещают. Поминать усопших родных, кострищами их согревая, тоже запрет кладут.
Анна и Анастасия вышли к протоке. За нею лежал Еврейский остров, где стояли казармы королевского войска. В середине острова возвышалось несколько каменных колонн. Анна слышала от Генриха, что этим колоннам более семи верков — остатки дворца, воздвигнутого римлянами в завоеванной ими Галлии.
Вода в протоке была тихая и прозрачная. Едва заметное движение ее завораживало Анну. И ей захотелось попросить Анастасию заглянуть в протоку, открыть окно в родную Русь. Анастасия поняла желание королевы, но не успела та изъявить свою просьбу, как судьбоносная ушла от воды. Анна, однако, остановила Анастасию:
— Зачем ты уходишь, Настена? Я хотела тебя попросить…
— Прости, моя королева, но сегодня нет на то воли Божьей, — твердо ответила Анастасия. — Да потерпи немного, мы с тобой письмена о Руси почитаем.
И Анна поняла, что никакая земная сила не заставит товарку заглянуть в потусторонний мир, ежели нет на то воли Всевышнего. Королева была права, подумав о потустороннем мире. Ясновидице было ведомо то, что в минувшее воскресенье случилось на их далекой родимой земле и теперь открылось бы в водной глади протоки.
На рассвете после прошедшей ночи Анастасии пришло роковое видение. Будто стояла она в Великом Новгороде близ храма Святой Софии Премудрости и видела, как много священнослужителей, провожаемых толпой горожан, вносили в собор мраморную раку с телом усопшей великой княгини Ирины, матушки Анны. Чтобы убедиться, что почила именно великая княгиня, Анастасия будто бы подошла к священникам и спросила их: «Кого это Бог взял в небесные выси?» — «Помолись, светлоликая, за рабу Божию государыню Ирину», — ответил за всех старейшин епископ Новгорода Макарий. И Анастасия отправилась молиться за Волхов в храм на Ярославово кладбище. И потому ныне не могла Анастасия склониться над живой водой, заглянуть в окно, открывающее пространство и сдвигающее время, ибо там она с Анной увидела бы то, что пришло в ясновидящем сне. И по этой причине судьбоносная не могла открыть Анне постигшее всех ее близких горе, тем более накануне родов. Чтобы как-то скрыть свои чувства, Анастасия склонилась к земле и принялась собирать большие багряные листья кленов. Набрала много, распрямилась и увидела требовательный взгляд Анны, но не дрогнула, посмотрела на ее живот, тронула его рукой и сказала:
— Нам пора на покой, властелин того требует. — И улыбнулась, расправив своей улыбкой суровые складки у губ королевы.
— Ну, Анастасия, как ты управляешь мною, — выдохнула Анна, но без гнева, потому как улыбка Настены сняла с души Анны накатившееся неведомо откуда смятение. Ее лицо тоже осветилось солнцем, и она вспомнила о «властелине». — Да нет, он пока как котеночек, свернувшийся на руках, молчалив и покоен, — ответила Анна. — И мы с тобой прогуляемся еще на рынок.
И они молча направились к королевскому замку, миновали двор и вошли на подвесной мост. Из привратной башни стражи увидели, что королева уходит в город, и тотчас вышли семь воинов и последовали за нею. Анна, не оборачиваясь, спросила Анастасию:
— Идут ли Анастасовы меченосцы?
— Идут, моя королева, — ответила Анастасия.
О том, что случилось на Руси в конце 1050 года, Анастасия расскажет Анне спустя год. И конечно же повинится и причину изложит. Анна посетует, на свою судьбоносицу, да сочтет, что тогда та поступила верно, сходит в храм, отслужит панихиду по усопшей матушке, прольет слезы печали. А пока королева готовилась стать матерью, и все, что она делала последние два месяца, имело глубокий смысл. Она ничего не придумывала сама, но следовала опыту своей матери, вырастившей восьмерых детей, из которых семеро никогда не знали никаких хворей. Она по-прежнему рано вставала и уходила на долгиe пешие прогулки. В эти месяцы Анна не ведала недомогания и ощущала, что с каждым днем силы ее прибывали. Приятная усталость порождала крепкий и безмятежный сон. Она спала, как спят малые дети: без сновидений и кошмаров.
Во дворце Анна вела почти замкнутый образ жизни. Ее окружали лишь Анастасия с Янушкой и Анастасом, Малаша и Ольга. Она отказалась выходить на общую трапезу, и Генрих смирился с этим. Она не общалась с придворными дамами, потому как не терпела дворцовых сплетен и интриг. Король как-то упрекнул ее за такой образ жизни:
— Моя королева, при твоем жизнелюбии затворничество тебе совсем не в пользу. Ты хотя бы изредка показывалась.
— Мой государь, придет час, и во дворце никому не будет покоя, где бы я ни появилась, — попыталась утешить Генриха Анна. — Я распахну свои двери для всех, кто пожелает меня увидеть. А пока так нужно мне и нашему властелину.
— Да, да, береги себя, — согласился Генрих, с каждым днем проявляя все больше тревоги и нетерпения.
Анна оберегала себя и свое достояние умело и стойко. В том ей помогала Анастасия. И в последнюю неделю она никого не пускала в покои королевы и двери день и ночь охраняли воины Анастаса. Пищу Анне готовила только Анастасия, сама подбирая на рынках или в королевских кладовых и погребах продукты. У Анастасии были основания для такой осторожности. Уже несколько раз воины отлавливали на хозяйственном дворе замка и даже близ него неких подозрительных старух, предлагавших всякие благовония из восточных стран. В том, что они пробирались в замок по воле Констанции, Анастасия нисколько не сомневалась. Ведь прежде всего ей не нужен был наследник у ее ненавистного сына Генриха. Бдение Анастасии принесло свои плоды.
И пришел час долгожданных родов. К этому времени из Дижона по действию некоей магической силы в Париж пришла повитуха Кристина. О ней Анастас сказал Анастасии:
— У ворот появилась какая-то женщина из Дижона, я вроде бы видел ее, когда она подходила к колеснице королевы. Говорит, что у нее на руке колечко, подарок от королевы, и она хочет поклониться ей.
Анастасия поразмышляла над сказанным Анастасом и пришла к выводу, что появление Кристины накануне родов Анны не случайно, а воля Божьего Провидения. Велела супругу:
— Приведи ее ко мне.
— Исполню. — И Анастас ушел.
Анастасия же зашла к Анне и сказала:
— Королева, мы еще не позвали придворную повитуху. Не позвать ли?
— Нет, нет, лучше ты примешь сама.
— Тогда вот что. Ты помнишь некую женщину в Дижоне, коя назвалась повитухой? Ты ей еще подарила колечко.
— Господи, конечно же помню. У нее такое доброе лицо и такие ласковые глаза… И зовут ее Кристина.
— Она пришла в Париж, и сейчас ее приведут в замок.
— Как это славно, — отозвалась Анна. — Я хочу ее увидеть.
В ночь на двадцатое февраля 1051 года Анастасия и повитуха Кристина ни на минуту не отходили от роженицы. Как и должно при родах, она покричала и испытала боли. Но умелые руки Кристины и Анастасии, ставшей в эту ночь повивальной мамкой, облегчили страдания Анны. Анастасия растирала ей поясницу, живот, Кристина держала ноги так, чтобы дитя вольно рассталось с материнским лоном. И с помощью искусной повитухи и любящей Анну судьбоносицы на рассвете королева родила своего первенца. Появившись на свет, младенец огласил спальню громким плачем. Но все, кто был в сей миг рядом с роженицей, и прежде всего сама Анна слушали этот плач как сладкую музыку.
Король Генрих простоял в эту ночь за дверью опочивальни. И пока Анна рожала, он обливался потом. Глаза мужественного воина застилали слезы. Когда малыш закричал, заплакал, он понял, что родился сын. И, еще не зная определенно, Генрих шептал: «У меня есть наследник! Слава Богу, у меня есть наследник!» Спустя некоторое время, показавшееся Генриху долгими часами, когда из спальни вышла Анастасия, он сразу же спросил как о чем-то, не подлежащем сомнению:
— Ну как он там, сынок-то?
Анастасия ответила с улыбкой и весело:
— А ничего, весь в батюшку!
И плачущий король обнял Анастасию и уткнулся ей в плечо.
— Святой Дионисий, хвала тебе! Ты внял моему молению! — воскликнул он и вновь спросил, поглаживая Анастасию по спине: — Скажи, славная, когда я увижу его?
— Скоро. Вот как матушку обиходим да приведем в себя, так и отведу тебя, государь, к наследнику.
— Спасибо. Да иди же, иди к ним, а то ишь как кричит! — Генрих встал к стене, сложил на груди руки и замер в ожидании.
Анастасия поспешила в спальню.
Король Франции Генрих Первый после рождения наследника был как никогда деятелен, неутомим и миролюбив. Еще до появления сына он попросил Анну изучить законы державы, кои большей частью касались простых французов. Но тогда у Анны не было желания огорчать государя суровым мнением об этих законах. И только весной, спустя два месяца после рождения сына, Анна поведала Генриху все, чем отличались законы Франции от законов Русского государства, где речь шла о простолюдинах. В этот день король и королева гуляли по саду. Стояла благодатная апрельская пора, и всюду распускались цветы, в белых фатах красовались деревья, в их листве пели птицы.
Анна собралась наконец с духом и повела речь:
— Ты, мой государь, не обессудь за строгое суждение о законах твоей державы. Скажу одно, как это ни печально, самое важное: никогда твой народ не выберется из нищеты, ежели эти законы будут властвовать. Готов ли ты дальше слушать, мой государь?
— Говори, что бы там ни было. А иначе как же нам исправлять законы, если будем молчать и прятаться от пороков, заложенных в них? Говори. Ты осуждения от меня не услышишь.
— Спасибо, — ответила Анна. — Вот есть в твоем государстве сервильные повинности. И первая из них — шавальжа. Я бы сказала, что она милосердная, похожая на нашу повинность. И хотя требует поголовного обложения, но незначительного и потому посильного.
— Да, я помню, что шавальжу утвердил мой дед Гуго Капет. Он был тоже мудрый и чем-то похож на твоего батюшку.
— Спасибо, но мы о них поговорим потом. Дальше у тебя идет закон фармарьяша — брачный побор в пользу короля и вельмож. Вовсе несправедливый закон. На Руси подобного нет. Скажи мне, за что молодые семьи должны платить сеньору и королю такие большие деньги? Молодым надо помогать, чтобы на ноги встали, а там уж и облагать их…
— И верно, моя королева, побор несправедлив. К тому же в королевскую казну эти поборы не попадают.
— Несправедлива и менморта — посмертный побор с наследства. Кроме того, вилланы лишаются лучшей головы скота. А ежели она единственная? У нас на Руси подобного закона нет. Он жесток, особенно к тем, кто беден и без того.
Король и тут согласился с Анной, подумав при этом, как милосердны законы Ярослава Мудрого. Но Анне ничего о том не сказал.
Она продолжала:
— Но самое тяжелое бремя несет твой народ от произвольной тальи в пользу сеньоров и по их вольному усмотрению. Как можно было допустить такое жестокое ущемление народа? Талья разоряет крестьянина и горожанина. Сеньора ничто не сдерживает. Он имеет право отобрать у подданного последнюю животину, птицу, лошадь, выгнать из жилища. Полный произвол одних и никаких прав защиты у других.
— Господи, я это давно знаю и маюсь, не в силах ничего поделать, — признался Генрих.
Анна говорила горькую правду. Сеньоры жестоко обирали своих вилланов, горожан, особенно когда затевали войны с соседями. Тут им не было предела в алчности. Они отбирали скот, зерно, деньги, имущество — все вроде бы во благо победы над ненавистным врагом.
— А как поступил бы в таком случае твой батюшка? — спросил Генрих. — Ведь это не так легко — отобрать права у вельмож.
— Того не могу сказать, как бы он поступил. Но мне известно другое. Мой батюшка просто не дал нашим вельможам такой воли. И великий князь строго следит за тем, чтобы никаких произвольных поборов не было.
— Ваша страна велика. Как может государь все видеть, знать и пресекать вольности сильных?
— Тут мы переняли многое у Византии. И потому батюшка все видит, знает и пресекает. На Руси по всем землям есть служилые люди — великокняжеские наместники. И служат они государю исправно, ибо знают, что великий князь сурово наказывает за нарушение законов и мздоимство. Из земель могут пожаловаться великому князю, и он судит нарушителей законов, лишает их имущества.
— Я только удивляюсь мудрости Ярослава. А что же мне делать, если сеньоры полные властители в своих герцогствах и графствах?
— Мой государь, тут один совет: добиваться полноты королевской власти, как в Византии. А вот как это сделать, надо держать совет со всей державой. И силу надо иметь королю большую, чтобы приводить нарушителей законов в чувство… А по-другому и не ведаю как.
— То-то и оно, моя славная королева. Нужно ломать силой, — с горечью признался король.
Беседа Генриха и Анны на том закончилась. Они молча постояли на берегу Сены и вернулись во дворец. В голове у короля не было никаких мыслей. Анна думала о своем сыне. При общем согласии Генрих и Анна назвали первенца Филиппом, любящим коней. Анна была довольна, помня, что сие имя родилось на Руси. Только она в этом была не очень уверена, может быть, оно было греческим, но ей нравилось его благозвучие, мягкость — Филиппушка. Сынок поднимался крепышом, подвижным и не крикливым. Он уже держал головку. По примеру Анастасии, как и задумала ранее, Анна не отдала его кормилице, как это было принято в семьях вельмож, кормила своим материнским молоком, коего было достаточно, чтобы поднять богатыря. А пока Филиппушка сосал грудь, Анна говорила с ним на родном языке, напевала ему песни, кои любила петь вечерней порой, сидя где-нибудь на крутом берегу Днепра:
Под эти песни Филиппок засыпал, а Анна, с нежностью глядя на сына, думала о его судьбе и еще о том, что пора свершить над ним таинство крещения. И как-то она сказала о том Генриху:
— Мой государь, нам надо позаботиться о крещении сына.
— Я ждал твоего слова, моя королева, а за мною дело не встанет. Вот позову каноника Анри и епископа Готье, велю им все приготовить в храме Святого Дионисия.
— Так и поступи, мой государь, во благо сына, не откладывая. Однако ты ничего не заметил в поведении епископа Готье и каноника Анри? Что-то чуждое в них появилось.
— Ты в том уверена?
— Ну да мой, государь. За минувший месяц я им говорила о крещении наследника престола. Они же не проявили рвения.
— Я их позову во дворец и во всем разберусь, — заверил Генрих Анну.
Через день Генрих вызвал Готье и Анри из храма Святого Дионисия во дворец. Они пришли вскоре после окончания дневной службы. И Генрих сей же миг заметил, что ведут они себя довольно странно. Едва он сказал: «Святые отцы, пришло время крестить наследника престола», — как каноник-канцлер Анри стал уговаривать короля повременить с обрядом:
— Сын мой, государь, нужно ли так торопиться с крещением? Младенцу нужно окрепнуть. Вот придет благодатная осень…
— Не вижу надобности ждать осени. И куда ты клонишь речь, мой канцлер? — перебил Генрих Анри д’Итсона. — Испокон веку младенцев крестят в два-три месяца.
— Да, сир, но твой сын не просто младенец, а наследник престола, будущий король Франции. И каноник Анри сказал свое в согласии с Господом Богом, — заметил епископ Готье.
Анри д’Итсон с печальным видом покачал головой. Он знал истинную причину, из-за которой ему и Готье нужно было убедить короля не спешить с крещением. Однако сказать о том, что мешало свершению обряда, они не могли, потому как дали обет молчания.
Еще зимой, вскоре после рождения Филиппа, каноника Анри и епископа Готье вызвал к себе примас[417] французской церкви Гелен Бертран. Он принял их в алтаре храма Святого Дионисия перед началом мессы.
— Святые отцы, — начал примас, — я радуюсь вместе с королем и с вами оттого, что у Франции появился наследный принц. Хвала достойной славянке, что она исполнила свой супружеский долг. Но я должен предупредить вас о том, что короля ждут неприятности, и не только из-за того, что у него появился наследник, а прежде всего потому, что он женился на женщине чуждой нам веры. Да, она христианка, но не католичка.
Сказанное примасом прозвучало для епископа и каноника как гром среди ясного неба. Епископ, однако, нашел в себе силы спросить:
— Преподобный святой отец, но разве этот брачный союз не благословил папа римский? Я помню, что благословение было в ту пору, когда королева Анна прикоснулась к католичеству. Ее радением обретены мощи святого Климента. Церковь сие тоже должна помнить.
— К сожалению, ничего не могу сказать. Но вскоре все станет известно. И по этой причине найдите какие угодно мотивы перенести крещение принца на осень.
— Ваше преосвященство, воля ваша, но младенец-то десь при чем? — спросил Анри д’Итсон.
— Все взаимовытекающе. Все в руках Господних, — неопределенно ответил Гелен Бертран.
Он не стал посвящать Анри и Готье в то, что папа римский Лев Девятый обещал прислать в Париж летом кардинала Стефана, германца из графов Гешберг, но потребовал молчания об их встрече и разговоре.
— Не вселяйте пока смуту в душу короля и королевы.
— Мы исполним вашу волю, ваше преосвященство, — ответил епископ Готье, и они покинули храм, недовольные поведением примаса. Они понимали, что Гелен Бертран что-то скрывает от них.
Прошло немало дней с той встречи, и епископ Готье и каноник Анри забыли о ней. Они же не знали, что делать. Им нужно было подумать о том, как вести себя дальше, потому как вопрос, который в следующую минуту задаст им король, вовсе поставит их в тупик и толкнет на ложь. А они этого не хотели. Святые отцы уважали своего короля и всегда стремились быть с ним заодно. Они вознесли молитву к Спасителю. И он внял им. В тот миг, когда молчание затянулось до предела, в трапезной, где принял их король, появился камергер Матье Оксуа и доложил:
— Мой государь, к тебе пожаловал коннетабль граф Гоше де Шатийон. Сказал, что у него безотлагательное дело.
Похоже, король ждал своего главнокомандующего.
— Подумайте тут, как нам быть, а я скоро вернусь, — обратился он к святым отцам и покинул трапезную.
Епископ и каноник вздохнули с облегчением.
— Милосердный Спаситель, ты внял нашей просьбе. Я помолюсь тебе сегодня! — воскликнул Анри д’Итсон.
— Помолимся, брат мой, коль совесть будет чиста, — отозвался Готье. — У нас с тобой нет выбора: я освобождаю себя от слова, данного примасу. Сам подумай, ежели мы не расскажем королю о встрече с Бертраном и его предупреждении, нас ждет опала. Того я ни себе, ни тебе не желаю.
— Я в согласии с тобой, брат мой, мы не должны добиваться гнева короля. Он у нас один навсегда, а примасы приходят и уходят.
Епископ и каноник знали, что подставляют Бертрана под удар. Однако сочли, что он не имел права скрывать что-либо угрожающее королевской семье. Примас Гелен Бертран встал на престол французской церкви с помощью германского императора Генриха Третьего и потому, считали епископ и каноник, он прежде всего служил императору, а уж потом французскому королю.
У Готье и Анри оказалось достаточно времени подумать о том, чтобы не ступить на путь обмана и измены королю. И когда после беседы с коннетаблем Генрих вернулся в трапезную, Готье взял на себя смелость рассказать о происках примаса Бертрана:
— Мой государь, ты прогневаешься на нас за ту правду, кою мы откроем тебе с опозданием. Гневайся, но помилуй.
Генрих не казнил виновных и не подвергал гонению, если они честно признавались. Он был милосердный католик.
— Говорите, — повелел король. — Не затрудняйте ни себе, ни мне жизнь. Ведь вы всегда были честными.
И епископ покаялся в том, что они с Анри ходили к примасу и вели разговор о крещении наследника престола.
— Он же сказал нам, что, пока не прибудет в Париж кардинал папы римского Стефан, крещению не быть.
— Не знаю такого кардинала! — гневно крикнул король. — Велю в Париж не допускать!
— Мой государь, — продолжал Готье, — кардинал Стефан из рода графов Гешберг Баварских, и он, как мне известно, племянник германского императора.
— Двойной заслон поставлю на его пути! И не пущу не только в Париж, но и в Орлеан и в Реймс! Или Филипп не мой сын, что я не могу крестить его в должное время?!
— Государь, не связывайся со Стефаном, не надо заслонов, — взмолился каноник Анри. — Сие чревато ссорой с германским императором и папой римским.
— Пресвятая Дева Мария! — воскликнул Генрих. — Так посоветуйте, что делать?
Епископ Готье посветлел лицом. Ему показалось, что он нашел выход из трудного положения:
— Мы сделаем все мирно, сын мой. Сам Всевышний подсказал, что надо сотворить крещение младенца в день Филиппа Никомедийского. Право крестить нареченного Филиппом в сей день мы получаем от Господа Бога. Святая церковь отмечает праздник семнадцатого августа, и нас никто упрекнет в нарушении законов.
— Это лучший выход из трудного положения, государь, — подтвердил слова епископа Анри д’Итсон.
Генрих не сразу ответил, что принимает совет. Он ходил по трапезной и думал об императоре, о папе и кардинале. Все трое были в родстве, мощной стеной стояли вокруг Франции. И Генрих понял, что ради блага своего народа он не должен вступать во вражду с этими сильными мира сего. Ответил святым отцам миролюбиво:
— Я вами недоволен, но прощаю. О праздновании дня Филиппа Никомедийского скажу королеве. Как она отзовется, так тому и быть. Ждите моего слова. — И Генрих ушел в покои королевы.
Анна была в своей спальне и кормила грудью сына. Она не прекратила важного занятия и тогда, когда пришел король. Он уже привык к этому, хотя согласился с Анной не тотчас, когда она отказалась взять кормилицу. Он в то время напомнил ей:
— У нас не принято, чтобы королевы, герцогини или графини кормили детей своей грудью.
— Мне это ведомо, — ответила в ту пору Анна. — Но ни одна кормилица не даст дитяти молока лучше, чем материнское. Ты уж прости меня, государь, за желание, которое я усвоила с детства.
Теперь Генрих был согласен с Анной, потому как Филипп рос рыцарем. Генриху не хотелось в сей миг сообщать Анне неприятные вести. И он тут же решил, что скажет только о совете епископа Готье и каноника Анри крестить сына в день Филиппа Никомедийского. Он сел напротив Анны в кресло и любовался, как старательно сын сосет грудь. Но чаще Генрих смотрел на Анну. После родов она расцвела и была в самой яркой поре красоты. От ее лица лишь с трудом отрывался взгляд. Анна чувствовала это и, глядя на Генриха, улыбалась ему. Пребывая близ Анны, король забывал все свои земные заботы, он словно с головой окунался в светлый и теплый источник и выходил из него с чистой младенческой душой.
Но вот Филиппок насытился, оторвался от груди, загукал. Он пялил свои синие глазенки на батюшку и тянулся к нему ручонкой. У Генриха от нежности защемило сердце, да тут же боль коснулась его. Король вспомнил короткую беседу с коннетаблем. Граф Гоше де Шатийон приоткрыл ему новые происки вдовствующей королевы Констанции.
— Сир, мои лазутчики выследили отряд воинов королевы Констанции. И в Лионе им удалось узнать, что ее люди отправляются в Рим. Сейчас они там, и мы ждем их возвращения.
— Конечно, ждите. И к тому же постарайтесь узнать цель поездки, — велел Генрих.
— Мы об этом думали, но…
— Все так и должно быть, — нетерпеливо сказал король.
И теперь, сложив в единое целое сообщение коннетабля и исповедь епископа, король убедился, что происки Констанции направлены против наследника престола. Генрих, однако, не счел нужным посвящать королеву в грязную затею Констанции.
— Моя дорогая, я зашел тебе сказать, что день крещения нашего сына придется отложить до августа. По совету епископа Готье и каноника Анри обряд лучше всего исполнить семнадцатого августа в день поминовения святого Филиппа Никомедийского.
Анна внимательно посмотрела в глаза Генриху и поняла, что он чего-то не договаривает, однако, не пытаясь выяснить, ответила:
— Ежели святые отцы считают сей день благодатным, что ж, мы запасемся терпением. — Анна уложила сына в кроватку и вернулась к королю. — Вижу, тебя что-то гложет. Ты давно не был так встревожен. Поделись, и тебе будет легче.
— Сам не знаю, моя королева. Мерзкие звери ползают по рубежам державы, а что им нужно, того пока не ведаю.
— Они не достанут наш дом. Пресвятая Дева Мария защитит нас. Потому успокойся, мой дорогой король.
— Я внимаю твоему совету. Ты ведь тоже мой ангел-хранитель. Теперь же о деле. Я хочу провести совет пэров и ленных владельцев. Буду говорить с ними о сервильных повинностях, расскажу о твоем батюшке.
— И позови путешественника Пьера Бержерона. Он знает законы Руси.
— Спасибо, я принимаю твое слово, — ответил король и, поцеловав Анну, покинул спальню.
Анна позвала сенных девушек Малашу и Ольгу. Они унесли в детский покой кроватку с Филиппом. Оставшись одна, Анна задумалась. Она хотя и не показала королю вида, но была сильно обеспокоена тем, что близ королевского двора появились зловещие тени. Анна уже знала, что за особа мать Генриха. Та, видимо, до исхода будет чинить зло своему сыну за то, что он оказался очевидцем ее позора. И Анна подумала, что ежели она не сумеет защитить свой дом, то может многое потерять. Ей надо было знать, что замышляет Констанция. И все ее надежды были связаны с Анастасией. Только она могла открыть замыслы темноликой и показать Анне дорогу, коей она уведет близких от опасности. Анна никогда не просила Анастасию о подобных услугах. Теперь же у нее не было иного выхода. Анна помолилась: «Господи Милосердный и ты, моя защитница Пресвятая Матерь Божия, побудите мою судьбоносицу открыть мне замыслы недостойной и заблудшей. Молю во благо и спасение наследника престола».
Но Анна позвала Анастасию совершить таинство лишь в вечерний час. Знала она, что это благодатное время для ясновидицы. Она как бы сближалась с теми, к кому обращала свой взор.
— Ты уж прости, но другого пути я не вижу, как предотвратить беду, грозящую нам.
— Дело-то богоугодное, матушка-королева, — согласилась Анастасия. — Идем же на Сену, там и будем искать откровение.
В королевский сад Анна и Анастасия отправились вдвоем. Лишь где-то позади них шли русичи-телохранители, коих всякий раз высылал за королевой предусмотрительный Анастас. Королева и ее судьбоносица пришли к красивой беседке, коя была построена над водой протоки в нескольких шагах от берега. С одной стороны беседки сходили в воду ступени для купания. И Анна с Анастасией уже дважды купались вот так же, в ранних сумерках летнего погожего дня. При этом они вспоминали прелесть купания в родном Днепре.
На этот раз Анна и Анастасия уселись на скамью близ самой воды, и королева поведала товарке обо воем, что услышала от короля, что подспудно почувствовала и от чего лишилась покоя.
— Вот и прошу тебя, заботливая, сказать, откуда грозит нам беда, как ее избежать?
Анастасия выслушала Анну, не спуская с нее взора, однако ничего не ответила. Она уже знала судьбу венценосного сына Анны и Генриха и заглянула в нее в те дни, как он появился на свет. Той судьбе позавидовали бы многие государи. Она была благодатной и счастливой. Филиппу Первому суждено было простоять на престоле Франции столько лет, сколько ни до него, ни долгие десятилетия после него никто не стоял. Его корона будет сверкать на небосводе Франции долгих сорок восемь лет. И держава в эти годы станет постепенно набирать силу, богатеть, народ Франции будет дышать свободнее. И сам король Филипп Первый будет править государством мудро и спокойно. В его правление Франция отправит тысячи воинов на защиту Гроба Господня в первый крестовый поход к Иерусалиму. У Анастасии пока не было воли раскрыть Анне судьбу ее сына. Теперь же судьбоносная сказала лишь одно:
— Мне ведомо, откуда может прийти беда. Но ты сама в состоянии многое исправить. И время подскажет, как это сделать. Ты не бойся пойти на сближение с носительницей зла. Она бессильна тебе навредить, пока ты под крылом у Спасителя. Мне же надо помолиться и услышать слово Вседержителя.
— Но ты все-таки загляни за окоем, заботливая. Не грозят ли нам лютости завтра, послезавтра?
Анастасия многажды охотно исполняла желания Анны. Но сегодня ее что-то настораживало. И чем больше она думала о том, тем отчетливее перед взором вырисовывался храм Божий. Но это не был православный храм, не поднимались над ним купола с крестами. Он не сверкал белизной камня, как киевская Святая София Премудрости. Темно-красная громада пиками вонзалась в небо, заслоняя собой белый свет. За храмом небеса то и дело окрашивались огненными всполохами. У Анастасии разболелась голова, и она не могла разгадать суть явления. В висках, словно на двух наковальнях, стучали кузнецы. Анастасия попыталась вырваться из цепких объятий боли, но ей это не удалось. И тогда она шагнула к воде и стала пригоршнями бросать ее в лицо. Ей полегчало. Она распрямилась, посмотрела в сумеречное небо, помолилась Всевышнему. Вновь склонилась к протоке, разгребла живую воду и всмотрелась в глубь. Видение перед ее взором не изменилось: все так же в небо возносился стрельчатый храм и за ним играли огненные всполохи. И ничто не открывало ясновидящей суть явления. Больше того, Анастасия почувствовала, как по ее телу разливается слабость, а в голове вызванивала наковаленка: «Не дерзай! Не дерзай!»
В этот миг рядом с Анастасией возникла Анна и тоже склонилась над протокой. Она всматривалась в живую воду долго, что-то увидела там, но что, Анастасия того не ведала. Прошло еще несколько мгновений, и королева вдруг стремительно отшатнулась от воды, упала. Анастасия метнулась к ней и помогла встать.
— Зачем ты подошла к воде, Ярославна? Зачем?
— Я должна была увидеть то, что открылось тебе.
— И что же ты узрела? — Анастасия заметила глазах Анны страх.
Она же словно не своим, приглушенным голосом ответила:
— Они шли на меня толпою, все в черном, с черными ликами и с факелами в руках. Они угрожали мне!
— А другое ты не видела? Ну храм хотя бы?
— Никакого храма. Только черные лики, черные одежды и факелы.
— Господи, да как могло подобное случиться?! — воскликнула Анастасия.
И она вскрикнула не без оснований, потому как знала, что Анне должно было открыться то же самое, что открылось ей. И Анастасия поняла, что в их жизнь вмешалась третья сила. Она не дала им узреть вкупе мир за окоемом. И был только один путь освобождения от ее влияния — это увидеть ту силу. Увидеть и выстоять пред ней в чистоте помыслов. Да было ради чего: та сила несла смертельную угрозу королевской семье. Анастасии сделалось легче, дух ее воспрянул.
Она взяла королеву за руку, увлекла к воде.
— Должно нам, Ярославна, встать рядом и одолеть тьму. — Анастасия крепче сжала руку Анны и прижала ее к себе. — Держись!
Гладь протоки под ними засеребрилась, и, словно в хрупком зеркале, проявился четкий женский лик с чертами ангела тьмы, с черными глазами, острыми, будто копья. Лик надвигался, взгляд его впился в лицо Анны и Анастасии, причиняя нестерпимую боль. Анна уже страдала безмерно и пыталась закрыть лицо руками, но Анастасия твердо сказала: «Не смей! Терпи!» — хотя сама была готова закричать от боли.
В последнее мгновение, когда боль казалась невыносимой и было похоже, что черноликая испепелит их, Анастасия сорвала с груди нательный крест и выставила его перед черной силой.
— Изыди бурею, нечистая, — произнесла ясновидица.
Над беседкой в кронах деревьев зашумел ветер, вихрем сорвался вниз к воде, взбугрил ее у самых ног россиянок и унес водяной столб по протоке вдаль, к Сене. Вновь над протокой стало тихо. Догорел на западе июльский закат самого долгого дня в году.
Анна и Анастасия, все еще держась за руки, отошли от воды, опустились на скамью, некоторое время посидели отрешенно, еще не понимая, что избавились, может быть, от смертельной опасности, и наконец посмотрели друг на друга.
— Это Констанция, — тихо промолвила Анна. — Она наш враг и грозит нам бедою.
— Она, — согласилась Анастасия.
— Чем же она грозит, Господи? Сколько же нам жить в тревоге?!
— Сказала уже: пока не встретишься с нею. Тебе иного пути нет, чтобы уберечь себя, сына и короля от ее происков, — посоветовала Анастасия.
— Но ты будешь рядом со мною? — обеспокоенно спросила Анна.
— Мы встанем пред нею вместе.
Однако, посулив Анне избавление от бед, Анастасия ошиблась. До того как случилась встреча королев Анны и Констанции, последняя все-таки сумела досадить своей снохе, обрушив на ее голову град неприятностей.
У германского императора Генриха Третьего в тот 1052 год было немало причин сердиться и негодовать на многих. За свои тридцать пять лет жизни он не знал огорчений. В двадцать два года он унаследовал от отца корону и престол империи. К этому времени великая Германо-Римская империя приближалась к пику своего расцвета и могущества. Все государи Европы признавали ее силу, мощь и миролюбие. Казалось бы, со смертью сурового и властного Конрада Второго в великой империи наступят раздоры, вспыхнут междоусобицы среди графов и маркграфов, среди королей, коих было немало в империи. Наконец нахлынет время народных волнений с жаждой избавиться от нищеты. Нет, ничего подобного не случилось. Сын Конрада Генрих Третий достойно занял престол отца и оказался любезен всем народам огромной империи. Правда, в первые годы властвования Генриху Третьему досаждали папы римские. Лет пять, пока не окреп на престоле, император терпеливо не вмешивался в распри кардиналов, примасов, архиепископов и прочих священнослужителей. Но, видя, как. распадается церковь, как расцветают ереси и гаснет влияние церкви среди католиков, Генрих Третий вмешался в ее дела и поступки высшего духовенства.
По той поре император Генрих был образованным человеком. Его воспитывали на учении аббата Турского Алкуина. То был крупнейший ученый восьмого века. Он вышел из знатного англосаксонского рода и получил образование в знаменитой школе города Йорка, чтимого за средоточие учености. По просьбе Карла Великого Алкуин пересмотрел Библию и привел ее в порядок.
Труды Алкуина утвердили молодого Генриха в мысли и вере в то, что долг религии — служить народу и властителям, но не стоять над государями. Однако в Риме, на престоле вселенской церкви, каждый папа считал себя первым властителем на земле после Господа Бога. Такими властителями показали себя при Генрихе Третьем папа римский Сильвестр Третий и папа римский Бенедикт Девятый. Генрих предупреждал их, чтобы остановились в домогательствах верховной власти над государями. Они не внимали его предупреждениям.
И тогда Генрих Третий отправился с войском в поход, явился в Рим и взялся наводить порядок в Вечном городе. Он хотел знать волю народа и объявил о том римлянам. И горожане пришли к нему с петицией не ставить на престол вселенской церкви пап из римских духовных лиц.
— Они служат не Богу и народу, а мамоне, — заверяли императора горожане.
— Я выполню вашу волю, христолюбивые римляне, — в свою очередь заверил их император.
Однако следом за горожанами на поклон к императору явились иерархи. И они очаровали молодого властелина. Во главе их стоял тонкий политик кардинал Климент, саксонец из рода графов Мерелебен. Он сказал:
— Великий император, помазанник Божий Генрих, к тебе приходили гулящие римляне, их можно сейчас увидеть в винных погребах. Не верь им, великий император. Внемли нашему гласу, подними на престол церкви достойного из достойных, архиепископа Джованни Грациано.
Иерархов было тринадцать. Генрих всем посмотрел в глаза и, не заметив лукавства, подспудных черных замыслов, спросил:
— Но он римлянин?
— Да, великий император, — ответил кардинал Климент. — Но это лучший из римлян и достойный святости человек.
Еще не искушенный в иезуитских происках, Генрих Третий пошел на поводу у иерархов церкви.
— Выбирайте Грациано, ежели он вам угоден. Но помните мой наказ: он должен быть угоден и всем христианам империи и ее государю.
— Так и будет, великий император, — продолжал льстиво кардинал Климент. — Никто из христиан не поднимет на него камень и не бросит вслед идущему.
Климент и его спутники поблагодарили императора за великодушие и, довольные победой, покинули дворец. Скоро на престол римской церкви взошел Грациано, нареченный Григорием Шестым. Каково же было разочарование Генриха Третьего, когда спустя всего лишь месяц папа римский Григорий Шестой пошел путем предшественников и попытался навязать императору свою волю! Император стерпел первую дерзость папы и уехал в Дрезден, а спустя полтора года вынужден был вновь совершить поход в Италию, дабы окончательно положить конец бесчинствам пап на престоле церкви. Он низложил римлянина Григория Шестого и теперь уже исполнил повторную волю горожан и поставил папой саксонца кардинала Климента. Увы, Генриху опять не повезло. Климент Второй вскоре же попал под влияние своих друзей-кардиналов, кои вместе с Григорием Шестым утверждали свою верховенствующую роль на земле. После Климента Второго император Генрих еще трижды обновлял престол церкви. Такой частой смены римских пап, какая случилась по воле императора Германской империи, история римской церкви не знала. И наконец Генриху Третьему удалось найти достойного наместника Иисуса Христа. Им стал на целых пять лет эльзасец Бруно из рода графов Эгисхейм-Дагсбург, нареченный Львом Девятым.
Однако и с этим папой у императора родились серьезные разногласия. Все началось с появления во Франции российской княжны Анны, дочери великого князя Ярослава Мудрого. Генрих Третий вознегодовал, как только узнал, что княжна Анна в сопровождении двухсот русских воинов, большого обоза и полусотни французов прошла всю германскую землю с востока на запад и не была задержана. Хуже того, он, император, не был уведомлен, что по его державе идут нежелательные чужеземцы. Барона фон Штубе, сопровождавшего Анну, Генрих лишил поместья, земель и хотел изгнать из империи к сарацинам. Но вмешался папа Лев Девятый и, ссылаясь на то, что княжна Анна везла из Херсонеса бесценные мощи святого Климента и фон Штрубе лишь охранял ее в пути по землям Германии, счел, что его следует простить и не лишать ни поместья, ни земель, ни имущества, не изгонять из родной страны. «Честь и хвала верному сыну церкви, барону фон Штубе. Он внес посильный вклад в сохранение мощей святого Климента», — писал папа римский Лев Девятый Генриху Третьему.
Император исполнил просьбу папы после долгих колебаний: ведь барон сопровождал не только святые мощи, но и княжну враждебной ему державы. Не забыл император и то, как пытался завязать родственные связи с великим восточным соседом и отдать в жены сыновьям великого князя Ярослава двух своих именитых графинь — Оду и Кунигунду. И, казалось бы, сговор начался хорошо, да князь Ярослав перехитрил Генриха: год за годом откладывал сватовство, а полные огня и жизненной силы девицы исходили соком. Кончилось, по мнению императора, все обманом, великий князь выставил женихом своего худосочного сына Вячеслава.
— Этот скиф надул меня. Того не прощу, — по поводу и без повода заявлял Генрих Третий.
Досада германского императора на великого князя Ярослава Мудрого была настолько сильна, что он послал к папе Льву Девятому гонцов с повелением запретить королю Франции сочетаться браком с княжной Анной. К своему сожалению, он и здесь ничего не добился. Генрих Первый и княжна Анна тоже перехитрили его и устроили бракосочетание не мешкая, лишь только появились на французской земле. Церковь Реймса венчала короля Франции и княжну-россиянку по законам Божьим, и у римского папы Льва Девятого не нашлось оснований считать сей брак противозаконным. Император негодовал на папу, но вынужден был смириться с тем, что глава церкви не исполнил его просьбу, не признал брак французского короля и российской княжны недействительным.
Но германский император на том не успокоился. Он счел делом своей чести помешать безмятежному супружеству Генриха Первого и королевы Анны. И когда вскоре же после свадьбы Генриха и Анны в Дрезден приехала вдовствующая королева Констанция с просьбой вмешаться в дела Франции, он принял ее любезно и для обоюдной пользы.
Некогда красивая и гордая брюнетка, с черными жгучими глазами, с изящной фигурой, предстала перед императором почти старухой, хотя и была еще полна движения и злой страсти. Генрих Третий принял Констанцию, как подобает, в тронном зале. Стены его были увешаны яркими коврами, на коих во множестве красовалось оружие, сверкающее рукоятями с драгоценными камнями, и блистали рыцарские щиты. Зал заливал солнечный свет из больших окон. Император сошел с трона и, отдавая дань уважения даме-королеве, приблизился к ней, взял ее руки в свои, подержал их, а потом повел Констанцию к креслам, усадил и сам сел напротив.
— Я готов тебя выслушать, славная королева Констанция.
Она же полюбовалась молодым и красивым императором, затем, тяжело вздохнув, как о чем-то утраченном, со слезами в голосе сказала умоляюще:
— Ваше императорское величество, перед вами несчастная женщина, которая ищет защиты. Я уповаю только на Бога и на ваше благородство. О, как я несчастна!
— Успокойся, королева, успокойся. Это мой долг — защищать бедствующих, — ответил Генрих Третий.
Благочестивый император знал Констанцию давно, и вина ее перед супругом Робертом была ему ведома. Он считал, что в свое время она понесла заслуженную кару. Хотя он бы, счел Генрих, наказал ее более жестоко, он заточил бы ее в монастырь, где она до исхода дней пребывала бы в суровом оскудении. Но упущением короля Роберта она перед ним, императором, и просит от кого-то защиты. От кого же? И поскольку император всегда считал себя милосердным государем, он спросил:
— Чем тебе помочь, королева Констанция? — И предупредил: — Только не требуй от меня, чтобы я пролил чью-то кровь.
Констанции было известно, что Генрих Третий свято блюдет заповеди Божьи и заповедь «не убий» он никогда не преступит ей в угоду. Но она знала, как заставить благочестивого католика оказать ей неоценимую услугу.
— Известно ли вам, ваше императорское величество, о том, что король Франции сочетался с княжной враждебного твоей империи славянского рода? Знаете ли вы, что славянский дух самой Анны, ее свиты и двухсот воинов оскверняет все святое, что есть в христолюбивой Франции? Вот и прошу ваше величество во имя Пресвятой Девы Марии и во благо великой Германской империи потребовать от моего нечестивого сына развода с Анной и изгнания ее из пределов католической Европы. — В порыве страсти Констанция приблизилась к Генриху и, опустившись на колени, приникла лицом к его рукам, продолжая умолять: — Не потерпите нечистую на католической земле! Изгоните ее, великий император, блюститель чистоты католической веры! Умоляю, ваше величество!
— Встань, королева, тебе не пристало вставать на колени даже предо мной. — И Генрих подал Констанции руку, помог ей подняться. Он больше не садился в кресло, а подошел к окну, посмотрел в него и произнес: — Я не в состоянии выполнить твою просьбу, королева Констанция. Если я попытаюсь это сделать, то последствия чреваты войной, и довольно тяжелой. Мне известно, что французы полюбили россиянку и никому не дадут ее в обиду. Но воевать с народом Франции я не намерен. Вот и за Лотарингию никак не соберусь поспорить. И власти над твоим сыном у меня нет. Что же, я по-твоему, королева, должен делать?
Пока император просвещал свою гостью, она пришла в себя, с лица ее сошло страдание, черты стали жестче. И заговорила она спокойно, без надрыва, и было в ее голосе уже меньше почтительности к самой личности императора.
— Полно, ваше величество. Вы знаете, что делать в таких случаях, и вам это посильно. Стоит только попросить или повелеть понтифику[418] вселенской церкви, своему близкому родственнику папе Льву Девятому, и он выполнит вашу волю. О, папские легаты способны творить чудеса. Надо лишь помнить, что неверным православным не место в благочестивом католическом государстве.
Странно, но Генрих нисколько не обиделся на некую вольность Констанции в обращении к нему, потому как она была права. Император не мог поведать ей о своих попытках заставить папу наказать короля Франции и о своей неудаче. Его «близкий родственник» показал крепкие зубы и сумел доказать Генриху нехристианскую несправедливость к его соседу. Но император был согласен с Констанцией. Знал, что вторжение восточного православия в западные католические страны нанесет непоправимый ущерб не только церкви с ее жесткими законами, но и светской власти. Он знал также, что католическая церковь уже не первый год ведет борьбу против церкви греческого закона. Тому причиной было зарождение ересей в восточной церкви. Они образовались при спорах о догмах богословия. Генрих знал, что в западной церкви появились ереси, но это случилось спустя два века, после того как возникли споры по богословским догмам. Однако восточная церковь опровергала наличие ересей, утверждая, что она строит православие на прочных началах веры. Кто тут был прав, Константинополь или Рим, трудно было понять, потому как и западная церковь в свою очередь заявляла о своих порядках от Бога и стремилась к независимости от светской власти. Словом, Генрих Третий пришел к выводу, что в восточной церкви были свои интересы, а в западной — свои. Правда, это пока не разделило церкви окончательно. Их связывало единство веры и Бога, таинств и всего церковного устройства. И Генрих Третий догадывался, почему архиереи Реймса так беспрепятственно обвенчали католика и православную христианку.
Придя к такому заключению, император счел, что от королевы Констанции пора избавиться. Но он не мог просто вежливо выпроводить ее, а потому позвал камергера. Когда тот пришел, Генрих сказал королеве:
— Славная Констанция, вот камергер Герард Миллер проводит тебя отдохнуть с дороги. А к вечеру мы встретимся и продолжим беседу. Я подумаю, как помочь тебе и Франции.
— О, ваше величество, я так благодарна вам, — ответила Констанция, уходя следом за Герардом Миллером.
Едва за королевой закрылась дверь, как император вновь окунулся в «судное дело» двух церквей. Разделение восточной и западной церквей уже назрело, решил Генрих, и могло последовать в любой момент, когда какая-либо церковь — восточная или западная — нарушит единство веры, исполнение таинств или церковных канонов.
К несчастью всего христианского мира, как позже сочтет Генрих Третий, западная, римская церковь нарушила это единство первой и отпала от союза с константинопольской церковью греческого закона. Императору стало известно, что в западный храмах, и прежде всего в Италии, уже допущены искажения догматов веры, обрядов и канонов. В западной церкви появилось и утвердилось учение о нисхождении Святого Духа и от Сына Вседержителя, Иисуса Христа. Такое учение восточная церковь нашла еретическим, и были намеренно порваны всякие сношения с западной церковью. Размышляя о христианской вере, император подумал о Констанции, нежившейся теперь в гостиной. Она, поди, ела виноград, до коего была большой охотницей, и запивала его вином, коим тоже не пренебрегала. Генрих спросил себя: «А знает ли она о близком разрыве церквей?» Конечно, не знает, что в эти дни лета 1052 года идет яростная схватка между главой восточной церкви патриархом Михаилом Керулларием и папой римским Львом Девятым. Константинопольскому патриарху в эту пору принадлежало несколько церквей в Южной Италии. В отторжении этих храмов от водосточной церкви был кровно заинтересован папа Лев Девятый. Там он хотел упрочить свое влияние и внедрял среди верующих латинские воззрения. Он запретил в южных церквах Италии причащение на опресноках[419]. Тогда же папа Лев Девятый настроил против патриарха Михаила Антиохийского Марина. В ответ на это Михаил закрыл в Константинополе все латинские монастыри и церкви, дабы «прекратить соблазн православных латинским богослужением». Он поручил болгарскому архиепископу Льву Гудину написать обличительное послание против латинских нововведений. Послание Гудина было доставлено в Рим эстафетой. Папа Лев Девятый, получив его, вошел во гнев, и, не будь в эту пору в Риме Генриха Третьего, вспыхнул бы пожар и сжег бы добрые отношения императора византийского Константина Мономаха и императора германского Генриха Третьего. Генрих жестко упрекнул папу римского в попытке разрушить мир между империями и сам продиктовал Льву Девятому ответ патриарху Михаилу Керулларию. Пожар не вспыхнул. А чтобы упрочить мир между державами и церквами, император настоял, чтобы папа римский послал в Константинополь с добрым визитом своих легатов. Однако Генрих Третий и Лев Девятый допустили большую оплошность. А может быть, это было сделано папой Львом Девятым преднамеренно, как счел позже Генрих Третий. Во главе делегации был поставлен человек, питавший к патриарху Михаилу Керулларию лютую ненависть. Это был кардинал Гумберт — желчный, высокомерный и яростный. Патриарх Михаил знал кардинала и отказался его принять, к тому же сделал все, чтобы Гумберта не принял и император Константин Мономах.
Обуреваемый дерзостью и сжигаемый ненавистью, Гумберт не покинул Константинополь. Вместе со своими легатами он затаился в католическом монастыре и вскоре же написал опровержение на послание болгарского епископа Льва Гудина и распространил его в Константинополе. В эти же дни Гумберт нашел в одном из городских монастырей монаха Никиту Стифата, сочинителя трактата против латинян, и заставил его сжечь свою книгу, применив при этом к нему жестокое рукоприкладство. Но Гумберту и этого показалось мало. Созвав после вечерней трапезы своих спутников-легатов в келье латинского монастыря, он сказал им:
— Братья по вере, вижу, что у нас не хватает сил подчинить патриарха Михаила влиянию римской церкви, потому я вынужден именем папы Льва Девятого написать акт его отлучения. Согласны ли вы с моей волей?
— Аминь! — ответили легаты единодушно.
Сочиняя акт отлучения патриарха восточной церкви, Гумберт обвинил Михаила и всю церковь в многочисленных ересях, сочинял изветы и всячески чернил.
В те же дни константинопольский епископ Арсений написал об этом поступке Гумберта послание германскому императору Генриху Третьему. А было сказано в послании так: «И вот папские легаты, «наскучив сопротивлением патриарха», как они говорили, решаются на самый наглый поступок. Пятнадцатого июля они вошли в церковь Софийскую и, когда клир готовился к служению в третий час дня в субботу, положил на главный престол грамоту отлучения в виду присутствующих клира и народа. Выйдя оттуда, они отрясли и прах от ног своих во свидетельство им, по слову Евангелия, восклицая: «Путь видит и судит Бог!»
Император Генрих Третий попытался разобраться во всем, что случилось в Константинополе в текущее лето. Ему доставили список акта отлучения патриарха Михаила от церкви, и он был удивлен наветом на святого отца. «Что же касается Михаила, незаконно называемого патриархом, и поборников его глупости, — читал Генрих, — то рассеиваются в нем бесчисленные плевелы ересей. Легаты же в присутствии императора и его вельмож произносили: «Кто упорно станет противиться вере святого римского и апостольского стола и его жертвоприношению, да будет анафема, да будет отлучен и погибнет в пришествие Господне».
После злобного выступления кардинала Гумберта и его легатов в Константинополе раскол между восточной и западной церквами, как считал Генрих Третий, произошел окончательно. И теперь благочестивый католик Генрих Третий, питая к восточной церкви добрые отношения, нашел, однако, возможным помочь воинствующей королеве Констанции. Он застал ее в гостиной за легкой трапезой, состоящей из фруктов и вина, присел рядом с нею к столику и сказал:
— Многострадальная Констанция, я освободился от дел раньше, чем предполагал, и, чтобы не заставлять тебя долго ждать, я у твоих ног.
— Ваше величество, как вы любезны… А я вот пью прекрасное рейнское. — После выпитого вина у Констанции было хорошее настроение.
— Слава Богу, что оно тебе по душе, королева. Но послушай меня. По здравом размышлении я пришел к выводу, что должен тебе помочь. Потому запасись терпением и пребывай в своей земле, молясь Спасителю. Моими стараниями у тебя сбудется все, чего жаждешь.
Констанция в порыве благодарности поцеловала-таки руки Генриха и пролила слезу умиления.
— Государь, вы велики во всем. Я буду молить Бога о вашем долгом здравии, — заключила умиление захмелевшая королева.
В тот же день Констанция покинула императорский дворец и вернулась в свой замок Моневилль. А из Дрездена поскакали в Рим именитые гонцы, чтобы передать папе Льву Девятому повеление императора направить в Париж строгого кардинала, который должен пресечь нарушение канонов католической веры Генрихом Первым и его священнослужителями.
Июльскими жаркими днями и душными ночами ничто так не волновало королеву Франции, как судьба маленького сына. Нет, его здоровье не вызывало беспокойства матери. Он рос подвижным, улыбчивым и озорным. Ручонкам его не было покоя. Анна любила его крепкие ручки и целовала их, когда они тянулись к ее лицу, гуляли по нему. Королеву беспокоило то, что кто-то мешал ей свершить обряд крещения, ввести сына в мир духовной святой жизни. Анна молилась Иоанну Крестителю и просила помощи одолеть злые силы, кои стояли на пути к купели. Наконец с помощью Анастасии она нашла преграждавшую ей дорогу к свершению святого таинства. Узрев в протоке Сены образ матери Генриха, Констанции, она не дрогнула, не растерялась и вняла совету Анастасии увидеть ее и вытравить из почерневшей души все, что толкало жестокую женщину на злодеяния.
Беседуя душным вечером возле кроватки спящего сына, Анна сказала Анастасии:
— Я с нетерпением жду возвращения короля из Лиона. И дня не потеряю: как приедет, умчусь в замок Моневилль.
— Благословляю тебя, королева. Но помни об одном: будь во всем великодушна к старой женщине.
— Да, я это помню, — ответила Анна.
Она давно простила Констанции камень, брошенный рукой злочинца по ее воле, простила нападение воинов в Дижоне, на кое отважился герцог Роберт лишь под ее давлением. Но происки, кои могли поломать судьбу наследника французского престола, Анна должна была пресечь и потому не мешкая взялась за исполнение задуманного. И такой уж у Анны был твердый и решительный нрав, что к цели она стремилась, несмотря ни на какие препоны.
Лишь только король вернулся из Лиона со встречи с пэрами и другими вельможами, сразу же после вечерней трапезы Анна увела его в свою спальню. Однако ей не удалось тотчас сказать королю о своем намерении посетить его мать. Едва переступив порог спальни, король с жаром принялся целовать Анну, шепча:
— Желанная, как долго я тебя не видел, как скучал по твоей ласке. Но вот боюсь спросить: примешь ли ты меня? Дозволено ли сие после недавних родов?
— Ну уж не такие они и недавние. Сынок-то уже сидит. — на и сама истосковалась по ласке, по близости и ответила играючи: — Теперь уже все позади, и сегодня у нас будет праздник.
Они наслаждались и блаженствовали долго. И все никак не могли утолить жажду, накопившуюся за долгие месяцы вынужденного воздержания. Анна была неутомима и дерзка на выдумки.
— Ныне над нами нет судьи. И мы можем вольничать, — смеясь говорила она.
Но и Генрих не уступал Анне в вольностях. В его жилах текла горячая кровь француза. В их страсти было что-то необычное. Наслаждаясь, они то ворковали как голуби, то пели что-то похожее на песни, но без слов. Генрих успел рассказать Анне сладостный сон, который пришел к нему в Лионе всего неделю назад. Снилось ему, будто он и Анна гуляли где-то на берегу малой речушки да увидели на чистом лугу одинокую раскидистую грушу. Они побежали к ней, скинули одежды и окунулись в вожделение. И показалось Генриху, что от постороннего глаза их оберегал сам Святой Дионисий.
— Я видел его ясно, как вижу тебя. Он стоял в белых одеждах, и они заслоняли нас от чужих глаз.
— Ты любезен Дионисию, мой государь. Но теперь я заслоняю тебя от него. — И озорная Анна укрыла супруга своим гибким и сильным телом.
И Генрих принял сие как должное, потому что лучшей защитницы не знал. Счастливый, довольный, он прижимал к груди самую прекрасную женщину на свете и шептал:
— Ты мой ангел-хранитель. Ты для меня больше, чем Пресвятая Дева Мария.
И только под утро, когда наступил ранний рассвет, Анна сказала Генриху о том, к какому решению она пришла о время его отлучки в Лион.
— Позволь мне, дорогой, навестить твою матушку в Моневилле. Это очень важно для всех нас, и особенно для нашего сынка.
Просьба Анны прозвучала для Генриха неожиданно, и он не сразу нашелся с ответом. Нет, он не испытывал неудовольствия или досады от желания Анны увидеть его мать, наоборот, в его груди шевельнулось что-то теплое. Ведь он сам всегда питал к матери добрые чувства и даже пытался как-то оправдать ее. Может быть, потому, что его отец всю жизнь провел в военных походах, на охоте и даже в пирах, на коих не было места королеве. И Генрих представлял себе, каково ей, молодой, красивой, быть в постоянном ожидании мимолетного внимания супруга. Как не потерять над собой власть разума, не поддаться соблазну восполнить скудость молодой жизни!
И теперь, услышав желание Анны увидеть его мать, он почувствовал некую вину перед нею и сказал Анне:
— Если ты, моя королева, надеешься, что Констанция не оскорбит и не обидит тебя, я благословляю тебя на эту поездку. Поехал бы я с тобой, но она меня и на порог не пустит.
— Ничего, одной мне пока будет вольнее, и я надеюсь, что мы расстанемся друзьями.
— Дай-то Бог. И когда ты отправишься в путь?
— Время подгоняет, мой государь. Я хотела бы к семнадцатому августа быть свободной, потому завтра и уеду. А тебя прошу с сынком домовничать.
— Это нам посильно, — улыбнулся Генрих. — Управишься ли со сборами?
— Управлюсь. Подарки матушке уже готовы. Я отвезу ей соболью шубу и горностаевую шапку. Да будет ли твоя воля на то, чтобы я подарила Роберту атласный кафтан, подбитый бобровым мехом?
— Что же я буду перечить? Мне брат любезен, хотя и не ищет мира.
— Он придет. Еще, мой государь, я возьму с собой Анастаса и сотню воинов. Они пойдут в белых кафтанах. Я же иду с миром.
— Возьми и моих воинов две сотни. И пойдет с ними граф Госселен.
— Нужно ли такое войско?
— Тебе идти через земли сеньоров, коим я нелюбезен.
— Напрасно так думаешь, дорогой сир. Ты всем любезен. А они защищают лишь свою вольность и оттого идут тебе встречь.
Они помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Генрих молил Всевышнего о том, чтобы продлил годы благой жизни с Анной. Минувший год с немногим пролетел для него одним мгновением. Он же хотел, чтобы его счастливые дни текли медленно, как сама вечность.
Анна думала о другом. Ее волновали житейские заботы. Она перебирала памятные события минувших лет на Руси и искала в них ответы на свои вопросы. И, кажется, нашла. Да стала примерять российскую шубу на французские плеч. И понадобилось поговорить с королем. Начала с малого, дабы не озадачить Генриха, не заставить его подвергнуть сомнению ее затею:
— Мой государь, вот ты сказал, что ехать мне к твоей матке в Моневилль через земли, где графы и бароны смотрят на твою власть косо. Не может ли быть так, что к враждебности их вынуждает нечто?
— Господи, на такой вопрос сразу и не ответишь. Пожалуй, что-то и толкает. А что, того не знаю.
— Но ведь нам с тобой ведомо, что многие вельможи живут вовсе убого, потому как войны разорили их.
— То так. Но как им помочь, ежели их король тоже беде? Если бы не твое состояние, твое приданое, мы бы тоже сидели без денег.
— Что ж, мы просто разделили бы судьбу своего народа. А теперь, мой государь, послушай, что скажу. И ежели сказанное будет неугодно тебе, останови меня.
— Я постараюсь быть миролюбивым к тебе, моя королева, — улыбнулся Генрих.
— Спасибо, славный. А вспомнилось мне, как складывал великую Русь мой батюшка. Многие годы назад она тоже была чем-то похожа на Францию: княжества, княжества и каждый князь — сам себе господин. Когда же батюшка взошел на российский престол после княжения в Новгороде на уделе, он исподволь начал завлекать бедных и даже не бедных вельмож к себе на службу. Он помогал им ставить в Киеве хоромы и определял к делу, платил деньги за честное радение. И с каждым годом таяла рать бедных вельмож и недовольных князем, крепла его власть. Да многие удельные князья сочли за лучшее встать под руку великого князя, потому как он мог защитить их от сильного врага. А недругов у Руси было много: и печенеги, и угры, и поляки хотели ущипнуть Русь, откусить от ее неоглядных просторов ломтик.
— Ты хорошо говоришь, моя королева, но ты плохо знаешь моих сеньоров и вассалов. Они трижды будут нищими, но не пойдут на службу к королю. Да, в Дижоне нам с тобой повезло: почти сто служилых людей осело в Париже. А нового притока нет.
— Не хочу тебя разубеждать, мой государь. Просто надо вновь и вновь пытаться делать полезное. У нас на Руси говорят: под лежачий камень вода не течет.
За окном спальни уже рассвело, а король и королева в эту ночь так и не сомкнули глаз. Анна посмеялась:
— Ныне за трапезой будем клевать носом.
— Зато есть что вспомнить, — улыбнулся Генрих.
— Верно. А о служилых людях мы еще поговорим, мой государь. Я еще не все тебе выложила.
— Согласен. После дремы и поговорим, — пошутил Генрих.
Но ни Генриху, ни Анне не нашлось времени на дрему. Сборы в дорогу всегда дело суетное и хлопотное, и оно поглотило весь день. А к вечеру Анна хлебнула горечи из-за первого расставания с сыном.
— Господи, на кого я его оставлю! — причитала Анна.
Анастасия услышала ее, расстроенную, попыталась утешить:
— На батюшку оставляешь, не болей. И от груди его пора отучать. Да Малаша с Ольгой у тебя отменные няньки. И не будет беды, ежели наши богатыри два-три дня без матушек останутся. Да мы с тобой еще нынешнюю ночь с Филиппком да с Янушкой побудем. Ты и молока приготовишь. — Говоря так, Анастасия дала понять, что и она поедет к старой королеве. Анна была ей благодарна.
А ранним утром следующего дня, лишь солнце осветило замок, на королевском дворе уже все было готово к движению. Три сотни воинов в белых кафтанах, с королевским знаменем впереди сидели в седлах нетерпеливых коней. У парадного крыльца королеву ждал экипаж, запряженный шестеркой белых лошадей. Был тут и воз с подарками для королевы Констанции и герцога. Возле своей небольшой колесницы стоял каноник-канцлер Анри д’Итсон. Он упросил Генриха отпустить его с королевой.
— Я там понадоблюсь, сын мой, как очевидец похода в Херсонес, — почему-то сделал вывод Анри.
Вскоре появилась Анна в сопровождении короля и графа Госселена. Генрих усадил Анну в экипаж, рядом с нею села Анастасия. Граф Госселен взмахнул рукой, открылись ворота, и он повел за собой две сотни воинов-французов. За ними двигался экипаж королевы, дальше каноника-канцлера Анри. Замыкала кортеж сотня воинов-русичей во главе с Анастасом. Париж не был готов провожать свою королеву, и она проехала по пустынным улицам. Ей встречались лишь слуги да редкие горожане, кои шли на рынок.
До замка Моневилль было около двух дней спокойной езды, все на северо-восток. Стояла прекрасная погода, с Северного моря дул слабый ветер, и было не жарко. Анна наслаждалась природой. Холмистую местность северо-восточной Франции покрывали леса, рощи. Могучие дубы, грабы, сосны подступали к самой дороге. А то вдруг раскрывалось пространство, вид на холмистую долину с темой громадой рыцарского замка, построенного во времена Карла Великого. Эти замки и пугали и восхищали Анну. Она все еще удивлялась высоте и мощи крепостных стен. Казалось, ниже пятнадцати сажен они не строились. И рвы вокруг замков, заполненные водой, и башни, взметнувшиеся в небо, и подъемные мосты — все покоряло воображение россиянки. Ничего подобного она не видела на родной земле, разве что в далекой византийской Тавриде: стены крепости Корсунь.
В пути Анна и Анастасия обо всем наговорились. А потом, уже в сумерках летнего вечера, когда остановились в дубраве на берегу реки на ночлег и собирались спать, судьбоносица сказала Анне о том, что должна была сказать год назад. Начала исподволь:
— Ты, Ярославна, сделала разумный шаг навстречу матушке Генриха. Какую бы нелюбь она ни питала к нему, в материнском сердце есть уголок и для лучшего чувства. Когда ты увидишь Констанцию, спроси, не снился ли ей иной раз старший сынок. Ежели ответит, что снился, поверь — она готова к примирению. И тогда уж тебе не составит труда покорить ее сердце.
— Ты будешь со мною рядом и лучше меня угадаешь ее душевное начало. Потому на тебя вся надежда. А меня пока что-то пугает. Гудит что-то в груди.
— Нельзя мне стоять между вами, Ярославна. И ее тайных помыслов я не могу тебе открыть. Вот и в прошлом году всевышние силы поведали мне тайну, коя касалась тебя, а я носила ее и маялась.
— Зачем было маяться? Открыла бы ее мне. Я готова на тебя обидеться.
— Не надо на меня обижаться, Ярославна. Тогда нельзя было раскрыть сию тайну. Чревато было. И потому я сама выплакала горе, кое досталось бы тебе. Горюшко велико. А ты ведь тогда Филиппком какой месяц затяжелела.
— Это уж как на второй половине была?
— В то самое время. Теперь, моя королева, ты выслушаешь меня умиротвореннее, и мы с тобой поплачем. А завтра увидишься с новой матушкой и не будешь считать себя осиротевшей. Что уж говорить, всем нам уготован исход…
Анна все поняла, и боль сильно уколола ее в сердце. Она закрыла глаза, и перед ней возник образ матушки. Она лежала в домовине, и над нею, склонившись, стоял батюшка.
— Настена, неужели это моя родимая?! — воскликнула Анна и выдохнула роковое слово: — Да в чем же грешна она, что так рано скончалась?!
— Не грешна она, не грешна, да источились в ней соки жизни. И святостью она освящена, церковь ее не забудет. А преставилась она в четвертый день октября прошлого года. — Анастасия обняла Анну и говорила, говорила. — Ушла она спокойно, с чистой совестью и детям своим завещала жить в мире и любви. И батюшке она пожелала жить долго. А упокоили ее в Новгороде, в Святой Софии. Так сама небожительница попросила.
Анна молчала и долго кусала губы, сдерживая рыдания. И все-таки не справилась с болью утраты, излила горе.
— Господи, на кого же ты нас покинула! — воскликнула Анна и зарыдала.
Анастасия приникла к плечу Анны и тоже заплакала, ничем другим не досаждая королеве. И прошло достаточно много времени, чтобы после пролитых слез наступило облегчение и Анна сумела перевести дух, провести ладонями по лицу, стирая слезы.
— В церковь бы ныне, Настенушка, в нашем храме помолиться бы, — слабо проговорила Анна и, обняв Анастасию, прижалась к ней.
— Верно речешь, да не дано нам, голубушка, сие, далеко святые купола россиянские. Вот как вернемся в Париж, отслужим панихиду в храме Святого Дионисия. Он ведь твой с Генрихом покровитель.
— Ты говоришь, четвертого октября матушка преставилась? Теперь я вспомнила: меня что-то беспокоило и я места себе не находила. И я хотела тебя спросить, с чего бы это быть моему смятению. Но ты, как рыба в реке, все ускользала от меня.
— Да так и было, Ярославна, как безмолвная рыба. А что мне оставалось делать? Бросить на тонкий лед твоего смятения тяжелый камень?
— Спасибо, славная моя судьбоносица. Тогда я и впрямь теряла бы голову от горя.
Наговорившись, наплакавшись, две неразлучные россиянки наконец уснули. И Всевышний был к ним милостив: они спали без кошмаров.
На другой день около полудня перед путниками появился замок Моневилль с большим посадом вокруг. На дороге было оживленно. Одни путники ехали и шли в сторону замка, другие — от него. Похоже, в посаде был торговый день. Вскоре воины на сторожевой башне заметили кортеж королевы, и спустя какую-то минуту ворота замка распахнулись, из них выехал небольшой отряд вооруженных воинов и направился к королевскому кортежу. Приблизившись на расстояние полета двух стрел, отряд остановился, от него отделился лишь один всадник. Он поскакал навстречу графу Госселену, ехавшему впереди, и крикнул:
— Стойте! Кто такие?
— Я камергер королевы Анны, граф Госселен. Королева следует в замок Моневилль на встречу с королевой Констанцией.
— Мы приветствуем вас, — сказал рыцарь, приблизившись к графу.
Кортеж въехал в посад. На улице, ведущей к замку, уже собралось множество людей. Посад оказался большим, похожим на город. Но жилища в нем большей частью были убогими. Да и моневилльцы, что стояли на обочинах дороги, выглядели бедно, и лица их не отличались здоровым цветом. Так показалось Анне и Анастасии, кои пристально смотрели вокруг. И увиденного ими было достаточно, чтобы сказать, что в маленьком герцогстве Моневилль нет достатка и у его владелицы. Однако сам замок поразил гостей мощью и величием. Он был окружен двумя крепостными стенами. Теперь Анна знала, что так строили замки лишь во времена Карла Великого, когда его вассалы и сеньоры были богатыми и могли позволить себе возводить столь мощные крепости. Внутренний двор замка был вымощен булыжником, проросшим гусиной травкой. Время оказалось не властно над замком, и он выглядел прочным и красивым, с неким суровым обликом воина.
Обитателей замка уже известили о прибытии гостей из Парижа, и они высыпали на двор, выстроился отряд вооруженных воинов, в коем насчитывалось не более ста человек.
Многие из них были в латах. Встречал Анну герцог Роберт. Анна увидела его во второй раз. Тогда в Дижоне он показался ей мрачным человеком. Теперь она порадовалась, что ошиблась. Темно-карие глаза его светились приветливо, и он был по-рыцарски вежлив. Правда, в первые мгновения встречи герцог Роберт даже растерялся, ведь дижонское примирение год назад уже выветрилось под постоянным сквозняком сурового материнского ветра, и он не знал, как ему вести себя с супругой ненавистного брата. Но она же была и королевой Франции, к тому же красивой и величественной, как греческая богиня. «Господи, как она прекрасна!» — воскликнул в душе герцог и повел себя, как должно вести рыцарю перед дамой. Он поспешил к карете, помог Анне сойти, склонился к ее руке и поцеловал.
— В замке Моневилль рады приезду королевы Франции, — сказал он и поклонился еще раз.
Анна была довольна таким приемом, но добилась большего, когда шагнула к Роберту, взяла его за плечи и по русскому обычаю трижды поцеловала в щеки.
— Так уж на Руси принято, — проговорила она. — Ты наш желанный брат.
Герцог Роберт был поражен поведением Анны и вновь растерялся. У него в последние годы совсем не было встреч с женщинами. Но ему было приятно такое проявление родственных чувств. Он вспомнил, однако, что ему нужно представить своих придворных: трех баронов и четырех виконтов и двух дам — жен барона и виконта. На поклоны вельмож и дам королева ответила поклоном и сказала:
— Я рада с вами познакомиться. — И представила своих спутников.
Потом Анна повела Роберта к строю своих гридней, одетых в белые кафтаны. Герцог смотрел на воинов королевы с восхищением и завистью. Такой мощи и стати он не видел никогда.
— Как я помню, моя королева, они были с тобой в Дижоне. Но тогда они мне не запомнились, — заметил герцог.
— Ты был взволнован, славный Роберт, — ответила королева.
Судьбе будет угодно, чтобы Роберт и его воины в недалеком будущем сразили трех русичей в скоротечной схватке. Но и сам герцог падет от руки одного из витязей, на коих так жадно смотрел. Анна заметила состояние герцога и сказала:
— Богатыри великой Руси всегда готовы защитить твои владения от иноземных врагов.
— Спасибо. Я бы хотел иметь таких рыцарей в моем окружении, — отозвался герцог.
Но вот настал миг, когда Анна должна была спросить о Констанции.
— Славный герцог, а как здоровье твоей матушки?
По лицу Роберта пролетела тень печали, он опустил голову:
— Она слаба здоровьем, — ответил он. — К тому же стала затворницей и даже меня к себе не впускает. Это ужасно.
— Я хочу ее видеть, славный Роберт. Ты должен ее убедить, что нам нужно обязательно встретиться.
— Да, моя королева, я все понимаю, — ответил герцог. — И если она пустит меня к себе и выслушает, то я попытаюсь склонить ее к встрече. Но, увы, пока ничего не обещаю. Однако идемте в покои.
И Роберт повел Анну в замок, пригласив и всех спутников королевы. Но в нижнем зале, где, очевидно, раньше была трапезная, он предложил гостям остаться, а сам по каменной лестнице поднялся на второй этаж.
Гостям ничего не оставалось делать, как осматривать зал. Но привлекательного в нем ничего не было. Окна-бойницы пропускали мало света, темные каменные стены были голыми, в копоти от чада факелов. Выглядели они мрачно. Лишь два камина у противоположных боковых стен нарушали однообразие. Но в них не было огня, и они не согревали ни тела, ни глаз. Непокрытый огромный стол и скамьи близ него были сработаны руками неискусных плотников. Все в зале говорило, что в замке жили скупо, без интереса к окружающему. Анна уже с нетерпением ждала Роберта, и сердце ее билось тревожно. Причины того она не могла понять и посмотрела на Анастасию. Та слегка усмехнулась:
— Все будет хорошо, ежели не дашь волю чувствам, и постарайся улыбаться старой королеве.
Анна не поняла предупреждения Анастасии. Она приехала с добрыми намерениями, с открытой душой и хотела добиться взаимности, а тут она почувствовала некую скрытую опасность. Но страхи ее рассеялись, когда наконец в зале появился улыбающийся герцог и пригласил Анну наверх.
— Моя королева, матушка ждет тебя, — сказал он.
— Спасибо, герцог. А мы уж тут волновались. — И распорядилась: — Граф Госселен, позаботьтесь, чтобы принесли подарки королеве.
Сама она последовала за Робертом, отрешившись от какой-либо подозрительности и осторожности. Она помнила лишь то, что идет на встречу с матерью своего супруга.
На втором этаже Роберт провел Анну небольшим коридором и распахнул перед нею дверь в просторный покой. К полной неожиданности Анны, в нем было светло и уютно, и все, на что ни посмотришь, радовало глаз. Стены покоя были обиты красивой нежно-алой шелковой тканью с бирюзовым оттенком, а потолок — голубой тканью, и казалось, что над головою ясное небо. Легкая мебель, выполненная руками искусных венецианских мастеров, притягивала взор. Белая статуя Девы Марии с младенцем на руках вызвала умиление. На столе Анна увидела вазы с полевыми и садовыми цветами. В покое была еще одна дверь из светлого ясеня, коя, видимо, вела в спальню.
Вдовствующая королева сидела в кресле лицом к двери. Руки ее были сложены на груди, но при появлении Анны она положила их на подлокотники. Анна остановилась от Констанции в нескольких шагах, и некоторое время они молча рассматривали друг друга. Глаза Констанции, вначале мрачные, вдруг засветились теплом, и она сказала:
— Подойди ко мне, иноземка.
Анна приблизилась в Констанции, склонилась и поцеловала руку, лежащую на высоком подлокотнике.
— Матушка-королева, я рада тебя видеть, — проговорила Анна.
Констанция лишь покивала головой и велела сыну:
— Роберт, придвинь кресло русской княжне.
Одновременное потепление в глаза и неприкрытое пренебрежение в словах чуть было не вывели Анну из равновесия. Но она сдержалась и произнесла ласково:
— Ты не ошиблась, матушка, я русская княгиня. Но еще и супруга любящего вас короля Франции.
— Да, все вроде бы так, — неохотно согласилась Констанция.
Анна опустилась в придвинутое кресло и, склонив голову набок, ласково смотрела на женщину, которая была матерью ее мужа. И она не увидела ни одной черты в лице Констанции, коя говорила бы о ее коварном характере. Ее губы не сомкнулись в жесткую нить, а таили мягкость. И все другие черты лица говорили о том, что оно некогда было приветливым и даже притягательным. Лишь глаза Констанции были изменчивыми. Вот и опять из них исчезла теплота, и они смотрели на Анну пронзительно, требовательно, словно пытались вывернуть ее душу, найти в ней изъяны. «Господи, Анастасия, мне трудно без тебя», — взмолилась Анна, надеясь на то, что судьбоносица услышит ее.
Так и было. Констанция искала, к чему бы придраться, за что возненавидеть невестку чуждого ей роду-племени. И не находила. Даже в одежде королевы Франции все было строго продумано, и ни в чем не было безвкусицы. Ко всему этому даже на расстоянии от Анны исходило тепло, кое, как заметила Констанция, вдруг согрело ее усохшую грудь, вызвало волнение в усталом и ко многому равнодушном сердце. И у нее мелькнуло: «Нет, к такой нелюбовь в душе не посеешь». И случился лишь малый вопрошающий бунт: «Что же мне теперь делать?» И тогда она стала думать о ненавистном ей сыне, из-за которого, как она считала, была сломана ее жизнь. Вот он стоит между ними. Он, многажды проклятый ею, послал сюда, в Моневилль, Анну растопить лед в ее груди. «Не выйдет! Не выйдет!» — беззвучно крикнула Констанция, но не возбудила себя тем, а почувствовала лишь слабость, лишившую ее сил и желания какой-либо борьбы и сопротивления обаянию, кое Анна излучала все сильнее. Не сын, а она, эта славянская женщина, встала теперь между нею и Генрихом, она наделяла теплом их сердца, и по ее воле они шли к сближению. И когда наконец нужно было что-то сказать, Констанция не нашла в своей согретой груди других слов, кроме тех, кои невольно сорвались с ее уст:
— Что же мой любезный сын сам не приехал к матушке и не избавил ее от многолетней боли разлуки? Я бы приняла его, напоила, накормила. Так все просто.
Анна вновь подошла к Констанции и обняла ее за плечи:
— Он страдал от своей вины, матушка, и потому не показывался тебе на глаза. Он молит Спасителя о том, чтобы ты простила его. — Анна опустилась перед Констанцией на колени и, не спуская с ее лица молящих глаз, повторила: — Прости его, милосердная, и ты обретешь мир и покой. Прости. Он был несмышлёным отроком и ничего не понимал в жизни взрослых. Прости его ради своего внука, коего мы воспитаем благочестивым и добрым королем.
Констанция закрыла глаза. Слова невестки, произнесенные словно самой Пресвятой Девой Марией, окончательно покорили ее уставшее сердце, и она впервые за многие годы заплакала от жалости к себе, к старшему и младшему сыновьям, вынужденным жить в постоянной вражде. Она казнила себя за то, что когда-то посеяла в душе ненависть к Генриху и год за годом подогревала, питала ее, изливала на невинного. А чего добилась? Какую пользу принесла себе, младшему сыну, бедной Франции постоянным преследованием доброго короля? Никакой! За что только Господь Бог проявлял к ней милосердие и не наказывал? Слезы у Констанции лились долго и обильно, их накопилось много за минувшие годы, и теперь они, как после суровой зимы лед в благодатное половодье, прорвались и таяли, и им не было конца.
Анна не успокаивала Констанцию, лишь слегка гладила ей то правую, то левую руку. Она понимала, что мать Генриха проливала слезы очищения. Так исходило ее покаяние, и ему должно было излиться до предела. Краем глаза Анна видела, что и Роберт прикрылся рукой: похоже, и он прослезился. «Господи, помоги им очиститься от черноты, принеси в их души светлый праздник», — молила Всевышнего Анна.
В дверь постучали. Анна встала, подошла к двери, приоткрыла ее и, увидев Анастасию и слуг, впустила их.
— Как раз ко времени пришли, — сказала Анна.
Анастасия лишь едва заметно улыбнулась, дав понять Анне, что тут, в покое Констанции, все идет своим путем.
Вдова уже справилась со своим благодатным очищением, утерла слезы. Роберт встал у окна, и на его лице уже не было видно следов слабости.
Анна и Анастасия развернули льняное полотно и поднесли отливающую золотым блеском соболью шубу, крытую серебристой парчой.
— Матушка-королева, прими подарки от Российской земли и от моего батюшки великого князя Ярослава Мудрого.
Анна положила шубу на кресло, в коем сидела, и придвинула его к Констанции, чтобы та смогла достать ее и потрогать мех. И тут же Анастасия подала Анне горностаевую шапку, и та положила ее на колени Констанции. Пока мать Генриха любовалась подарками, Анна одарила Роберта кафтаном и мечом, украшенным драгоценными камнями. Она накинула ему на плечи богатое одеяние и с поклоном вручила дорогое оружие.
— Да во веки веков не подними ты его на ближнего своего, — проговорила Анна.
— Спасибо, королева, я запомню твой наказ, — ответил герцог.
Однако память у него оказалась короткой, и пройдет не так уж много времени, как Роберт забудет об этом наказе.
На сей раз ни холода, ни отчуждения не осталось в душах Констанции и Роберта к парижской гостье, к российской княгине. Поблагодарив еще раз Анну, Роберт поспешил вниз, чтобы распорядиться о трапезе. В старинном замке все пришло в движение. Анастасия по просьбе Анны позвала в покой Констанции графа Госселена, каноника-канцлера Анри д’Итсона, и завязался оживленный разговор. Констанция расспрашивала каноника и графа о том, как удалось найти мощи святого Климента, а Анну — о великой Руси. Беседа была долгой, пока вновь не появился герцог Роберт и не пригласил всех на трапезу. Он взял под руку мать и повел ее вниз. Но Анна тоже хотела получить эту честь, и они повели Констанцию вместе. В трапезной к приходу гостей многое преобразилось. Столы были покрыты льняным полотном с узорами, на столах стояла серебряная посуда, лежали серебряные приборы. Скамьи были застелены серебристым сукном. За трапезой все выпили бургундского вина и просидели в беседе до вечера.
А вечером, когда Констанция укладывалась спать, Анна завела разговор о своем сыне. Она чувствовала, что это тот самый час, когда Констанция будет милосердна и к внуку Филиппу.
— Матушка, теперь тебе ведомо, что ты бабушка и у тебя растет внучек-богатырь, — начала Анна.
— Да, я не впервые сегодня услышала о том, что у Генриха появился сын. Вскоре после твоих родов я узнала о том, что теперь бабушка. Но тогда я не порадовалась вести, — как-то смущенно ответила Констанция.
— Не будем ворошить былое, — заметила Анна. — Мы назвали его Филиппом и надеемся, что ты полюбишь своего внука, как только увидишь его. Его нельзя не полюбить. Это прелестный малыш.
— Да, я хочу его увидеть, и как можно скорее, — торопливо отозвалась Констанция и выдохнула то, что мешало ей чистосердечно, открыто смотреть в глаза Анны: — Я должна повиниться пред тобой, доченька. Нечистая сила меня попутала, и я воспротивилась крещению своего внука. Теперь я страдаю. И я бы все исправила, но не знаю, как это сделать. На днях из Рима в Париж должен прибыть кардинал с запрещением папы римского. Как все плохо…
Выслушав откровения Констанции, Анна порадовалась: теперь все можно исправить. Стоит только подумать, как это лучше сделать.
— Матушка, я понимаю тебя, что это плохо для всех нас. Но не надо отчаиваться.
— Господи, но подскажи, светлая головушка, что нам делать сейчас, немедленно?!
— Так ты, матушка, пошли в Париж Роберта со своим наказом кардиналу снять с маленького принца опалу.
— Боюсь, кардинал не услышит мой глас. Ведь он выполняет волю не только папы римского, но и самого императора германского, — призналась мать Генриха.
Женщины помолчали. Потом Анна тихо сказала:
— Нам бы только до семнадцатого августа дожить без кардинала.
— Почему до семнадцатого августа?
Анна не побоялась выдать дворцовую тайну и пояснила:
— Мы решили крестить сына в день святого Филиппа Никомедийского. Служители церкви говорят, что это для нашего сына самый счастливый день в году.
— Ты меня успокоила, доченька. К тому дню я постараюсь сделать все, чтобы мои происки не оказались роковыми. Я успею навестить самого императора Генриха Миролюбивого.
— Спасибо, матушка. Я буду за тебя молиться. И мы позовем тебя в Париж на торжество крещения внука. С низким поклоном мы просим не отказать нам.
— Даст Бог здоровья, и я приеду.
Анна благословила Констанцию на сон грядущий и покинула спальню.
А на другой день королева Анна устроила для жителей Моневилля общую трапезу на дворе замка. Она дала Анастасии денег, велела ей с Анастасом закупить все продукты и вина и накрыть столы. Когда-то в замке случались такие трапезы, но о них помнили лишь старожилы. Всем прочим моневилльцам это было в новинку, и к полудню во дворе замка стало тесно. Но вскоре все расположились за столами, благо, биться за место не следовало, скамей не было, угощались стоя. В разгар трапезы к гостям вышли Констанция и Анна. Держась за руки, они обошли столы, всем, кто стоял возле них, сказали добрые слова. Вслед им неслись восторженные крики моневилльцев.
Покидая замок, Анна расставалась с Констанцией как с родимой матерью. Она верила, что всякая вражда между ними прекращена. Анна звала Роберта и его мать в Париж.
— Зачем вам жить в такой глуши, ежели есть место в королевском дворце. А пожелаете, мы построим вам палаты в любом месте Парижа.
— Полно, доченька, мне тут и умирать, — отказалась Констанция. — А Роберт волен выбирать.
Перед тем как расстаться с матерью Генриха, Анна отважилась задать вопрос, который давно мучил ее. Он был щепетильным, и Анна боялась, что окажется в неловком положении. Но без ответа на него Анна сомневалась в праведности посещения Моневилля и всего того, чего она достигла здесь. Вопрос этот был простой. Ей хотелось узнать, любила ли Констанция своего супруга, короля Роберта. Если Констанция ответит, что любила, всему случившемуся здесь будет одна цена, а ежели нет — другая.
Обойдя столы, где шла трапеза моневилльцев, Констанция повела Анну на птичий двор — показать ей ферму фламандских каплунов. Они были вдвоем, и Анна дерзнула задать Констанции мучивший ее вопрос:
— Матушка, ты меня прости, но я должна спросить: вы любили друг друга с отцом ваших сыновей? Роберт вам был любезен?
Констанция остановилась, посмотрела на Анну, прищурив глаза:
— Я ждала этого вопроса, россиянка. Не знаю, по каким заповедям живут ваши великие князья. У нас все проще: я была королевой при короле и никакого значения не имело мое «любила» или «не любила». Меня осудили справедливо. Вот и все, если хочешь, россиянка.
— Ты права, матушка, — тяжело вздохнув, отозвалась Анна. — У нас на Руси ежели великий князь, как мой дедушка, мог держать сотни наложниц по городам и весям, то ему это прощалось. А ежели супруга по любви изменяла, ее упрятывали в монастырь. Мою же бабушку Рогнеду супруг чуть было не убил. Спасибо мой батюшка спас свою матушку.
— Твой спас, а мой предал меня — вот и разница. Добавлю себе, а может быть, тебе. В утешение. Я не любила короля. Он, глава секты николаитов-извратников, был недостоин любви. Но всю жизнь я была влюблена в графа Дофена Ферезского. И он тоже любил только меня. Вот и весь сказ, доченька. Открыла душу, и легче стало, как покаяние прошла. Тогда-то я чуть с ума не сошла. Любовь и ненависть пламенем во мне пылали. Теперь спрошу: ты довольна мои ответом?
— Да, матушка. Все встало на свои места, и я с тобою.
— Вот и хорошо, и славно. И спасибо тебе. Теперь идем на ферму смотреть каплунов. — И Констанция улыбнулась. У нее были красивые зубы.
Моневилльцы провожали кортеж королевы Анны дальше чем на лье. А дерзновенные отроки, юноши и даже молодые вилланы, пользуясь благоприятным случаем, отправились на королевскую службу и присоединились к воинам, которых вел граф Госселен.
Королева Анна пробудила в душе матери Генриха доброту и милосердие к сыну и заставила сдержать слово — проявить заботу о внуке. В те же дни после отъезда королевы Анны в Париж Констанция собралась и уехала в Дрезден. Повинившись перед императором Генрихом Третьим в своем греховном побуждении, она слезно умоляла монарха о том, чтобы он запретил папе римскому и его кардиналу чинить препоны в крещении наследника французского престола. Она с упоением поведала ему, как две россиянки во благо католической церкви искали мощи святого Климента и подвергали себя смертельной опасности. Генрих Третий выслушал одухотворенный рассказ Констанции и, улыбаясь, сказал:
— Славная Констанция, тебе всегда блестяще удается убедить человека. На сей раз я верю тебе, что надо дать волю моему тезке крестить своего сына без помех. Довольна ли ты?
— О великодушный, великий император, я благодарна тебе и молю Бога о твоем здравии на многие лета! — восторженно ответила Констанция, как и в первую свою встречу. — Я лечу в Париж, чтобы порадовать своего сына.
На этот раз император не пустился в размышления о причинах раскола католиков и православных христиан. Он был доволен, что сделает благое дело для Франции.
И к середине августа в Париж прибыл один из самых могущих кардиналов той поры, Стефан, и привез благую весть. С нею он в тот же день отправился в Ситэ, дабы встретиться королем Генрихом. Но король в этот день был в Санлисе, каменотесы и плотники приводили в порядок старый королевский замок, построенный прадедом Генриха, королем Филиппом Капетингом.
Камергер короля Матье де Оксуа доложил прежде всего о прибытии кардинала королеве. Она в ту пору гуляла с Анастасией и детьми в саду. При них были сенные девушки Ольга и Малаша, и, как всегда, неподалеку таились воины. Выслушав камергера, Анна сказала:
— Ежели он согласится, приведи его сюда.
Матье де Оксуа откланялся и ушел, а спустя некоторое время появился на дорожке сада с кардиналом. Анна думала увидеть преклонных лет святого отца, но, на удивление, к ней приближался молодой — не старше двадцати пяти лет — священнослужитель в пурпурной сутане кардинала. Удивление Анны родилось потому, что она знала: кардинал — второй после папы титул в католической иерархии. «Или заслуги его так велики?» — мелькнуло у Анны. Он был красив, почти высокого роста, стройный. Белое удлиненное лицо, черные большие глаза, затененными густыми ресницами, соболиные брови вразлет, четко очерченные губы, мужественный подбородок — все это с первого взгляда приковывало к нему внимание. Анастасия с легкой улыбкой шепнула королеве:
— Матушка, и зачем ему сутана?
Кардинал слегка поклонился Анне, благословил ее наперсным крестом и мягким голосом сказал:
— Королева Франции, да хранит тебя Господь Бог и Пресвятая Дева Мария.
— Спасибо, святой отец, — ответила Анна, пристально рассматривая кардинала.
Знала королева, что он должен был приехать в Париж, но с чем, того не могла знать и теперь по лицу кардинала пыталась угадать судьбу сына. Лицо Стефана оказалось доступным для того, чтобы открыть его душевное состояние. И она поняла по приветливой улыбке, по ласковому взгляду, коим он окинул детей, Анастасию и девиц, что он принес благую весть. Правда, тут можно было судить двояко, как заметила Анна. Святой отец посмотрел на боярышню Ольгу не взором строгого святоши, а как молодой муж на красивую деву. Но Стефан все-таки прервал затянувшееся созерцание и поспешил сообщить приятное:
— Наместник Иисуса Христа, преемник князя апостолов папа римский Лев Девятый, благословляет тебя, королева Франции, на свершение священного таинства к рождению верующего от воды и Святого Духа.
— Благодарю тебя, святой отец, за радение о судьбе принца. — Анна произнесла эти слова по-латыни, чем удивила Стефана.
Вновь бросив взгляд на приближенных королевы или, скорее всего, на боярышню Ольгу, он ответил тоже по-латыни:
— Отныне мой долг послужить вам, королева. Как меня уведомили, крещение принца состоится в день празднования Филиппа Никомедийского, святого и равноапостольного. — И, посмотрев на детей, спросил: — Но кто из маленьких рыцарей наследник короны?
— Он на руках у боярышни Ольги. — И Анна показала на свою сенную девицу.
— О, какой славный рыцарь поднимается! — произнес Стефан да и приник взором к милому лицу Ольги.
Она поразила его своими синими глазами, похожими на горные Альпийские озера. А тонкие черты ее лица, легкий румянец на щеках, нос с мягкой горбинкой, белая лебединая шея потянули Стефана прикоснуться к этому российскому чуду. Но кардинал одолел искус, сделал шаг назад, однако не преминул окинуть взором стройную фигуру в облегающем шелковом сарафане. Наконец Стефан с трудом оторвал взгляд от прекрасной славянки и попросил у святого Дионисия милости за греховные побуждения. Но Анна и Анастасия не дали ходу просьбе кардинала, перехватили ее. И она не дошла до ушей святого Дионисия, который пребывал в эту пору в чертогах. Покровитель Стефана ухаживал за цветами и позабыл о бдении. Потому Стефан все глубже утопал в созерцательной греховности. Он увидел над золотистыми волосами Ольги серебристый нимб и забыл, с чем примчал в Париж и в Ситэ. Стефан попытался завести с Ольгой разговор и о чем-то спросил ее. Но девица стеснялась говорить по-французски и на вопрос кардинала не ответила. Их выручила Анна.
— Ольга, святой отец спросил, как тебя зовут и откуда ты такая прекрасная, — сказала Анна сенной девице по-русски.
— Матушка-королева, я все поняла, о чем он спрашивал. Скажи ему, матушка, что на Руси все девушки красивы, а уж в нашем стольном граде тем паче, — нашлась Ольга с ответом.
В этот день молодой кардинал Стефан, а в миру граф Фридрих Лотарингский, еще долго гулял в королевском саду с Анной и ее спутницами. И он влюбился-таки в сенную девицу королевы, дочь киевского боярина Родима, и счел, что до крещения Филиппа ему хватит времени не раз встретиться с полюбившейся ему россиянкой.
А после свершения обряда крещения над Филиппом, в один из благостных августовских вечеров, он признался боярышне Ольге в любви да вскоре и попросил ее руки у Анны:
— Прекрасная королева, протяни руку утопающему, я признаюсь тебе, что люблю боярышню Ольгу и прошу ее руки.
Встреча с кардиналом состоялась в приемном покое для гостей. Анна позвала Ольгу и, когда та прибежала на зов, сказала ей:
— Вот кардинал Стефан просит твоей руки. Но люб ли он тебе, Оленька?
— Люб, матушка-королева, — ответила, зардевшись, юная красавица.
В ту пору католические священнослужители еще могли обзаводиться семьей. И в сентябре в соборе Святого Дионисия состоялось бракосочетание и венчание еще одной россиянки с сыном Франции.
Но прежде было крещение наследника престола принца Филиппа, сына любезного короля Генриха Первого. Оно вылилось в большой двойной праздник. Чествовали святого Филиппа Никомедийского и будущего короля Франции. В тот день, когда в соборе Святого Дионисия свершался обряд таинства, казалось, все парижане сошлись на площади близ главного храма столицы. Забыв про день поминовения святого Филиппа Никомедийского, они пели и плясали как дети. А когда принца вынесли из собора, путь короля, несшего на руках сына, и королевы был устлан цветами. Торжество крещения почтили многие сеньоры и вассалы короля, съехавшись из большинства герцогств и графств Франции. С большой свитой прибыл граф Рауль де Крепи из Валуа. В числе идущих за королем и королевой вельмож были герцог Роберт. Он приехал в Париж вместе с матерью. Но Констанция из-за слабого здоровья оставалась во дворце. Однако Анна и Генрих все равно были рады приезду Констанции. Их согревала мысль о том, что миновали годы вражды, что отныне брат на брата не пойдет войной. Узнав, что кардинал Стефан засватал российскую боярышню Ольгу, Констанция с удовольствием приняла предложение Анны быть на обряде венчания и провела в королевском дворце весь август. Она каждый день встречалась с сыном Генрихом, иной раз вела с ним разговоры, радовалась внуку. И постепенно между матерью и сыном погасли всякие всполохи отчуждения, тем более вражды.
— Тебе надо боготворить свою прекрасную супругу Анну, мой сын, — сказала однажды Констанция сыну. — Я же ее боготворю с первой встречи. Какое великое очищение она свершила во мне!
— Спасибо, матушка, я знаю, чего стоит моя несравненная Анна. Я тоже ее боготворю, — ответил Генрих.
В сентябре королева Констанция собралась в Моневилль. Генрих и Анна уговаривали ее остаться.
— И чего тебе спешить, матушка, — говорил Генрих. — Там на хозяйстве Роберт, и твои любимые каплуны не останутся голодными.
Констанция была непреклонна. Она грустила по тишине и покою Моневилля. И в первых числах сентября ее проводили из Парижа.
За благостным августом в королевском домене наступила тихая и мирная жизнь, главной заботой коей была уборка даров природы с полей, виноградников и садов. Генрих в честь крещения сына Филиппа сделал облегчение своим подданным, сократил налоги и подати. Король наложил запрет на талью, самый несправедливый и тяжелый налог, который разорял и горожан и крестьян. Он мог позволить себе это, потому как не было поборов на военные нужды. Мог позволить еще и потому, что до Ярослава Мудрого дошла весть о том, что у него во Франции появился внук, и он от щедрот своих и от своего богатства прислал в подарок королю и внуку пятнадцать возов многоценного добра и не один ларец с золотом, серебром и дорогими камнями. Весть о рождении наследника престола Франции возил на Русь посланник Анны, землепроходец Пьер Бержерон. Он же и вернулся с богатством по зимнему пути. Анна ждала его с нетерпением и в первый же миг возвращения спросила:
— Славный Бержерон, говори, как там мой батюшка?
— Всевышний милосерден к нему, он еще держится, но болезни одолевают его.
Получив щедрые дары, король и королева задумались, что с ними делать. По примеру многих королей той поры они могли золото и драгоценности легко пустить на ветер, стоило лишь затеять военную свару, или прокутить на пирах. Генрих и Анна поступили по-иному и во благо державы, во имя будущего короля Франции Филиппа, еще малолетнего их сынка. По обоюдному согласию они решили покупать у своих сеньоров и вассалов земли и замки, кои пустовали, были брошены и не приносили их владельцам никакого дохода, и все это включать в собственность королевского домена.
В минувшие годы, когда разорительные войны были обычны, многие герцоги, графы и бароны, истратив свое состояние на борьбу или потеряв земли и замки при поражениях, наконец заложив их ростовщикам под векселя, кои никогда не могли оплатить, были вынуждены искать новые источники доходов, нанимались к богатым сеньорам на службу. И потому желание короля и королевы приобретать недвижимость и земли для многих вельмож оказалось спасением от нищеты. Вскоре святая королевская собственность появилась в бедных графствах Артуа, Вермандуа, Тулонь, в герцогстве Барри. И пройдет не так уж много времени, и графство Вермандуа обретет нового сюзерена, герцога Гуго Вермандуа, второго сына Генриха и Анны. Но это случится чуть позже. А пока прежние владельцы замков и земель переселялись с семьями в Париж, Дижон и Орлеан, строили там дома, дворцы, поступали на государственную службу, становились горожанами.
Собирание земель без их завоевания пришлось по душе королю Генриху. И он уже подумывал стать полновластным хозяином графства Лотарингия, начал откупать все земли и запущенные замки. Претендовать на это графство у Генриха были все основания, потому как в прежние годы Лотарингия была достоянием Капетингов. Правда, на этой земле интересы французского короля сталкивались с интересами германского императора. И король Франции знал, что ежели решать вопросы силой, то она пока была на стороне германского императора. Однако и Генриху Третьему не удавалось установить всю полноту власти над Лотарингией. Тому препятствовал граф Лотарингский Готфрид, к этому времени женившийся на вдове графа Бонифация Тосканского, Беатрисе. Брак этот в случае военной угрозы со стороны французского короля или германского императора давал надежду Готфриду получить военную помощь из Тоскании.
Анна тогда сказала Генриху:
— Мой государь, давай потерпим до лучших времен, чтобы претендовать на спорные земли, и избежим военной брани. Я верю, что Лотарингия, где живут только французы, будет в лоне твоей державы.
— Я с тобой в полном согласии, моя королева. Будем приумножать свои владения мирным путем. — А помолчав немного, король выдал сокровенные думы: — Правда, нам пора позаботиться о воссоединении земель провинции Гиен с родной державой. Несправедливо она отторгнута от Франции. Там наш народ страдает от ига англосаксов.
— Ты хочешь сказать, что пришло время выпроводить иноземцев из провинции Гиен? — спросила Анна. — Но тогда нам понадобится большое войско.
— Да, моя дорогая. Но в том нам поможет наш друг герцог Нормандский Вильгельм Завоеватель. К тому же сие выгодно Вильгельму. Он копит силы для похода за своим престолом в Англию. В Гиене он пополнит свое войско волонтерами.
— Выходит, тебе нужно встретиться с герцогом Вильгельмом.
— Давно думаю о том, но пока повременю.
В эту же пору король и королева Франции заботились не только об увеличении своих владений. Как-то в королевском дворце появились два молодых итальянца, Альбици и Толомей из Ломбардии. Высокий, худощавый Альбици потребовал у стражей дворца, чтобы их отвели к самому королю, и никак не хотел встречаться лишь с канцлером. Настойчивый итальянец добился своего. Король принял ломбардцев. Он знал, что они собой представляют, и спросил без обиняков:
— Ну, с чем пожаловали, торгаши? Надоело обирать свою державу? Или уже вывернули у земляков все карманы? — Генрих при этом улыбался и тем не обидел итальянцев.
— Сир, мы представляем банковские дома Лиона, города вашей державы, — начал беседу Альбици. — Совет банкиров Ломбардии просит вас разрешить открыть два отделения банка в Париже. Не откажите, великий государь.
Генрих задумался. Он не питал к банкирам, особенно из ломбардцев, теплых чувств, считая их ловкими обманщиками. Потому решил посоветоваться с Анной. Когда она пришла, итальянцы закачали головами, зацокали языками, низко поклонились королеве — всё молча.
— Я вижу, у тебя гости, мой государь, — произнесла она.
— Да, моя королева. Вот люди из Лиона или из Ломбардии, я так и не понял. И они говорят, что хорошо бы открыть банки в Париже. Как ты считаешь, моя дорогая?
— А в чем будет польза от их банков для короля и государства, они не сказали? — спросила Анна.
— Нет, о том речи не было, — поспешил ответить Альбици. — Но если вы, государыня, сделаете свои вклады в наши банки, то откроете путь к умножению своего капитала, ежегодно будете получать прирост на каждый вложенный франк.
— А что получат горожане? — расспрашивала Анна.
— Они тоже могут делать вклады под проценты. К тому же будут получать выгодные кредиты. И конечно же, как во всех банках мира, закладывать свое имущество, земли, — пояснял Альбици.
— Мой государь, такие банки нужны Парижу, — отозвалась Анна.
Генрих согласился с королевой, но строго сказал банкирам:
— Я вам даю волю. Но ежели будете заниматься ростовщичеством без меры, ежели вздумаете грабить парижан, пеняйте на себя!
— Сир, мы не обманем ни вас, ни ваших подданных. К тому же мы должны добавить, что в наших банках будут в обороте не только деньги, но и земля и строения. В Лионе к нам часто приходят сеньоры и закладывают свои имения, а потом забывают их выкупить. И по заемным письмам с истечением сроков эти имения становятся нашей собственностью. Но нам земля и строения в тягость. И если вы покупаете земли, замки, то почему бы не покупать и у нас?
— Нет, у вас я не куплю ни акра, ни простого навеса. Вам на нашей земле, на имуществе не нажиться, — довольно резко заявил Генрих.
— Ваша мудрость — ваш капитал, сир, — польстил королю Толомей. — Но наживаться на земле мы не будем, я повторяю сказанное братом. Нам бы только возвращать свой капитал.
— Мой государь, он говорит разумно, — заметила Анна. — И если банки будут предъявлять заемные письма, обмана не получится. Никто по этим письмам не вправе отсудить заложенное. По таким законам живет великая Византия.
— Я в согласии с тобой, моя государыня. — И король сказал банкирам: — Хорошо, открывайте ломбардские дома в Париже. Но требую от вас одного: чтобы банки располагались в прочных и красивых строениях, возведенных вами, и чтобы работали на их возведении лионские каменотесы.
— Так и будет, сир, так и будет! Мы украсим наши дома скульптурами и гербами, — заверил Альбици.
— В таком случае жду вашей грамоты с просьбой открыть банки, и вы начнете обживаться в Париже, — сказал на прощание король.
В этот час пришел камергер Матье де Оксуа и терпеливо ждал, когда придет время проводить итальянцев.
Неожиданно полоса спокойной жизни и приятных событий миновала. И в тот же вечер у короля состоялся важный и настораживающий разговор с коннетаблем Гоше де Шатийоном. Он получи весть о том, что герцог Вильгельм Нормандский спешно собирает войско и готовится к войне. Он нанял рыцарей и лучников, принимает даже тех, кто прятался от закона за преступления, насильственно отрывает вилланов от земли.
— Но против кого собирается воевать герцог, мне пока неведомо, государь, — закончил коннетабль.
— Я знаю этого честолюбивого герцога. Несколько лет назад сей Вильгельм, несмотря на нашу долгую дружбу, показал крепки зубы своему государю, — посетовал Генрих.
Было известно королю и то, что Вильгельм угрожал войной графству Бретань и даже грозился «шагнуть» через Ла-Манш, покорить Англию. Но с королевством Англией все было понятно. У Вильгельма были основания претендовать на английскую корону. Король Англии этой поры, Эдуард Исповедник, был сыном не такой уж дальней родственницы Вильгельма — нормандской графини. В Англии имелись большие колонии Нормандии на севере островов, в коих жили те, кого Вильгельм имел право защищать.
Что ж, Генрих был готов поддержать Вильгельма в этой борьбе за английский престол, но при условии, что герцог откажется от Нормандии в пользу Франции и своего младшего сына Роберта. Не мог король Франции допустить, чтобы богатейшее герцогство в устье Сены, на коей стояла и столица державы, оказалось в руках английской короны. Однако Генрих мог бы не волноваться за судьбу Нормандии, если бы знал, что будущий король Англии Вильгельм Завоеватель окажется истинным сыном своего отечества и оставит Нормандию под короной Франции, передаст ее не младшему, а к тому времени уже среднему сыну, герцогу Роберту. Но это будет потом.
Да и встреча короля Генриха произойдет не скоро, потому как поездке в Нормандию помешали дворцовые и семейные события. Королева Анна была на сносях, и близился час разрешения ее от бремени. Повитуха Кристина из Дижона, коя служила теперь королеве, предсказала даже день рождения младенца-сына. Так все и было. Роженица чувствовала себя хорошо, и в ночь с шестого на седьмое мая Анастасия и Кристина приняли от Анны в свои руки младенца. В 1054 году на свет появился еще один отпрыск родов Капетингов и Ярославичей. Генрих назвал своего второго сына Робертом в честь своего отца. С первого дня Анна кормила младенца своим молоком. Но меньше чем через месяц после рождения Роберта Анну ждал жестокий удар.
В княжеском тереме села Берестова под Киевом на семьдесят шестом году жизни метельной февральской ночью скончался великий князь всея Руси Ярослав Мудрый. Россия потеряла одного из самых твердых государей — стоятелей за единство державы. Тело достославного князя перевезли в Киев через сугробы и увалы, перекрывшие дорогу, положили в мраморную раку и похоронили при стечении тысяч горожан в усыпальнице собора Святой Софии Премудрости. По всем церквам стольного града, по всем городам великой Руси прошли панихиды, и три дня гудели прощальные колокольные звоны.
В те же дни ускакали гонцы в Буду, столицу Венгрии, в Норвегию и в другие концы Европы, дабы уведомить детей Ярослава Мудрого о кончине отца. Но по неведомым причинам киевляне забыли о Париже и не послали гонца к Анне. И уже из Норвегии, по воле королевы Елизаветы и короля Гаральда, в мае ушли послы морем во Францию, чтобы донести печальную весть до любимой дочери Ярослава, Анны. Она многие дни с февраля испытывала душевное беспокойство, кое вещало ей несчастье, и даже упрашивала Анастасию заглянуть за окоем. Но Анастасия и на этот раз нашла немало уловок не выполнить просьбу Анны. Королева сердилась на судьбоносицу. Анастасия оставалась непреклонной и даже себе не позволила прикоснуться к живой воде, потому как не было на то воли Всевышнего.
И вот весть о кончине Ярослава Мудрого все-таки докатилась до Парижа. Первыми, кто узнал об этом, были король Генрих и каноник-канцлер Анри д’Итсон. Они приняли послов из Норвегии, и теперь им предстояло сообщить Анне о постигшем ее горе. Сам Генрих на то не отважился и попросил своего духовника:
— Святой отец, ты сумеешь сказать слова утешения лучше меня. Идем же. Сию весть нельзя скрыть.
Они пришли в покои королевы. И Анна выслушала чуткого к чужому горю пастыря молча, без стенаний. Лишь слезы печали лились по ее прекрасному лицу, и она все крепче сжимала руку Генриха, который безмолвно сидел рядом с нею. Анри д’Итсону оставалось только добавить:
— Поплачь, дочь моя, поплачь. Пресвятой Деве Марии, заступнице нашей, угодны твои слезы. И помолись, матушка-королева.
Анна вняла совету, молча поднялась кресла, прошла к иконе Божьей Матери и опустилась на колени. Она читала молитву за упокой души несравненного батюшки, плакала и крестилась.
Каноник тихо сказал королю:
— Она страдает, но, видит Бог, скоро утешится.
Однако священнослужитель ошибался. Анна не утешилась легкими слезами от постигшего ее горя. Едва король и каноник ушли, а Малаша унесла дитя, Анна разразилась рыданиями, упала на ложе и забилась всем телом от боли, которая пронзила ей грудь. Не было в ее жизни человека более близкого, чем отец. И она обратилась к Всевышнему с мольбой, чтобы он пресек дни ее горькой жизни, соединил с родимым батюшкой. И в этом безумном провале, в грешном молении избавить от бренной жизни Анну застал Генрих. Его привела в покой какая-то неведомая сила, потому как он знал, что оставил Анну лишь идущей к утешению. Он подчинился той силе и прибежал в спальню, где билась в страданиях Анна. Он пытался утешить ее, искал нужные слова, но Анна продолжала биться, как рыба на льду, и, похоже, не слышала его. И мужественный, сильный воин испугался. Выбежал из спальни и закричал:
— Люди, помогите!
На этот крик сбежались придворные, но первой явилась Анастасия и властно остановила всех близ дверей:
— Не беспокойте королеву! Ничем вы ей не поможете. Пусть она вольно изольет свое горе. — И, взяв за руку короля, Анастасия увела его в спальню.
Придворные дамы с немым удивлением смотрели на фаворитку королевы, и никто из них не осмелился ей возразить. Все они испытывали к ней уважение и зависть, но и страх, зная или догадываясь о той духовной силе, коя таилась в ней.
Анна все еще билась в рыданиях. Анастасия подбежала к королеве, положила ей на голову руку, приникла к лицу и что-то прошептала. И рыдания прекратились, и тело обмякло. Анна лежала пластом и, казалось, не дышала. В спальне воцарилась тишина, и никто не пытался ее нарушить. Опечаленный Генрих опустился на край ложа и застыл в ожидании, когда Анна наконец проявит признаки жизни. Но она, потеряв сознание, находилась в таком состоянии несколько часов. Лишь в сумерках летнего дня зашевелилась, повернулась на спину, открыла глаза и, увидев Генриха и Анастасию, повинилась:
— Простите, родимые, что сомлела.
— Как ты, моя славная? Какое горе на тебя свалилось!
— Ушел батюшка, ушел, и не вернешь, — тихо причитала Анна, но вспомнила о младенце: — Где мой сынок? Настена, скажи Малаше, чтобы принесла его.
— Он спит, матушка-королева. Как проснется, так и принесем, — ответила Анастасия.
Душевное потрясение не прошло ей даром. В тот вечер она еще не была готова покормить грудью младенца. А на другой день у нее пропало молоко. Анастасия растирала Анне груди, пыталась пробудить в них застывшее движение, но билась напрасно. Новое горе окончательно подорвало неокрепшее после родов здоровье Анны, и она слегла в горячке. Она металась в жару, липкий пот покрывал все ее тело. Анастасия и Малаша переодевали ее по нескольку раз в день. Королевские лекари не знали, чем и как ее лечить. Она лишь беспомощно разводили руками.
«Того не может быть. Есть человек, который поднимет королеву на ноги, — сказала себе Анастасия. — Надо только найти его». И она отправилась к королю.
— Государь-батюшка, надо найти ученого монаха Одо. Помните, королева читала его поэмы? Лишь он может спасти матушку.
— Но где его искать?
— Он живет где-то на Луаре в городке Мен.
В эти минуты в покое короля появился камергер Матье де Оксуа. Услышав разговор короля и Анастасии, он заявил:
— Я найду монаха Одо, который владеет тайной трав. Он приехал в Париж продавать свою поэму «О свойствах трав», и его можно увидеть на рынке.
— Славный Матье, возьми немедленно экипаж и мчись на рынок. Привези, привези Одо из Мена!
Вскоре камергер Матье исполнил волю короля и доставил в Ситэ добродушного, толстенького и невысокого человека с маленькими зоркими глазами, который и назвался монахом Одо из Мена на Луаре. Его привели в покои королевы и отдали в распоряжение Анастасии. Одо пришелся ей по душе, и она сказала ему:
— Вижу, ты властен над травами, и я верю, что вылечишь королеву.
Коротышка Одо лишь усмехнулся на слова Анастасии.
— Дочь моя, мне нужно осмотреть хворую. Там и скажу, посильно ли мне поднять ее на ноги.
Анастасия повела его в спальню королевы. Но прежде чем войти в нее, Одо снял сутану и обувь, попросил воды, вымыл ноги и руки, помолился, взял с собой заплечную суму, с коей пришел. И лишь после этого перешагнул порог покоя. Он велел Анастасии стоять у дверей, сам подошел к постели, увидел туманные глаза Анны, ее пылающее жаром лицо и понял, что перед ним очень сильная женщина. Он узнал характер болезни: запоздалая послеродовая горячка. Но ему нужно было осмотреть больную, и он откинул легкое льняное покрывало, распахнул ворот ночной рубашки и заметил, что на груди и на всем теле не было покраснений или сыпи, а кожа оставалась нежной, как бархат. И он понял также, что ему посильно вылечить ее. Одо склонился к лицу Анны и заговорил:
Анастасия слышала, о чем говорил монах., и сказала:
— Все, что тебе нужно, святой отец, будет подано. Только уж постарайся.
Монах вновь усмехнулся и ответил:
— Не беспокойся, владеющая сердцами. Одо из Мена все нужное носит с собой, и он знает, кого ему должно поднять на ноги. И мы не дадим нашей королеве покинуть Францию и свой народ. А теперь подойди ко мне и помоги. Придется потрудиться.
Анастасия подошла к Одо. Он раскрыл заплечную суму, достал из нее искусно выточенный каменный сосуд и велел Анастасии снять с Анны ночную рубашку. А когда Анастасия сняла ее, Одо вздохнул от восторга:
— Ах, как хороша наша матушка-королева!
Он открыл сосуд, налил в ладонь розового масла и принялся растирать Анну. Он тщательно растер ей груди, живот, коснулся беличьей опушки и снова вздохнул, во теперь уже как-то отрешенно от недоступности «плода». Он попросил Анастасию перевернуть Анну спиной вверх.
— Там держится самый огонь болезни, — пояснил он, продолжая вздыхать.
Анастасия поняла суть вздохов Одо из Мена и невольно улыбнулась. И то сказать, какой мужчина не пожелал бы прикоснуться к прекрасному телу Анны! Почему-то Анастасии стало легче дышать, и она поверила, что ученый монах с Луары поднимет на ноженьки несравненную Аннушку. Растерев королеву от ступней до головы и вторично сверху вниз, Одо и Анастасия укрыли ее полотняным покрывалом. Одо опустился в кресло.
— Присядь и ты, дочь моя, — попросил он Анастасию, — да расскажи о причине, коя поразила матушку горячкой.
И Анастасия, сев рядом с ним в кресло, поведала о том горе, кое постигло Анну и подкосило ее здоровье. Одо выслушал не перебивая, повздыхал, помолился, смахнул рукавом набежавшую слезу, погладил Анастасию по руке и сказал:
— Нам с тобой три ноченьки здесь скоротать нужно. А там все обойдется. Да помни, кроме короля, никого в покой не пускай.
— Так и будет, святой отец, — ответила Анастасия.
Ученый монах Одо из Мена остался во дворце и три дня и три ночи просидел вместе с Анастасией близ постели больной. С утра они поили Анну отварами из трав, на ночь каждый раз делали растирание, и Одо вновь вздыхал от восторга, когда его ловкие руки гуляли по телу королевы. И на четвертый день, как Калейдоскоп историй обещал Одо, Анна пришла в себя и почувствовала в себе бодрость, словно всего лишь хорошо поспала. Она вкусила пищи, поговорила с Одо и, узнав, кто он, призналась с радостью, что еще на Руси купила его поэму, читала ее и помнит многие стихи.
прочитала Анна на память спросила: — Ведь так у тебя написано, святой отец?
— О, ты прочла превосходно, матушка-королева, мои стихи! — воскликнул монах Одо.
Анастасия той порой сбегала за королем и привела его. Анна и с ним поговорила, спросила о детях, да, утомившись от разговоров, уснула, теперь уже обыкновенным сном выздоравливающей.
Король проводил Одо с почестями, одарил его подарками и деньгами.
— Не отлучайся далеко от Парижа, святой отец. Коль нужда будет, не обессудь, позову, — сказал на прощание Генрих монаху.
— Готов служить тебе, государь, но меня призывают в аббатство. Как вернусь в Париж, дам знать.
На том король и монах расстались. И все в замке потекло по-прежнему, тихо и мирно.
Но говорят, что беда не приходит одна. А еще говорят, что пришла беда — открывай ворота. В тот день, когда болезнь уложила Анну в постель, маленькому Роберту понадобилась кормилица. Ее нашли в пригороде Парижа. Это была чистоплотная женщина. Звали ее Мартой, она кормила грудью двухмесячную дочь. Марту привели во дворец, поместили в покое месте с Малашей и принесли маленького принца. Он с жадностью взялся сосать ее грудь и, насытившись, сладко уснул на руках кормилицы.
Несколько дней все шло хорошо, младенец охотно сосал грудь Марты, и ничто не предвещало беды. Но как-то перед вечером во дворец пришел муж Марты. Его пропустили к ней, и он сказал, что их маленькая дочь заболела, вся в жару и отказывается брать соску. Встревоженная мать, оставив в покое мужа и накинув его кафтан, оставила дворец. Вернусь она к вечернему кормлению младенца. А на другой день Роберт заболел, все тельце его опалило жаром, покрылось сыпью. Болезнь протекала так быстро, что сдержать ее ни лекарям, ни ученому монаху Одо с Луары не удавалось. У малыша воспалился рот, нос, гортань. Дыхание его с каждым часом становилось прерывистее. Одо через каждый час капал ему в ротик по капельке греческого бальзама. Но ничто не помогало. Наконец маленький принц начал задыхаться, на исходе вторых суток горлышко его вовсе закрылось и наступил паралич сердца.
Смерть принца Роберта была отмечена гробовой тишиной в замке. Какое-то время Анна не ведала о кончине сына, и никто ей о том не осмеливался доложить. Но все же жизнь в замке продолжалась. Кто-то уже знал, что дочь кормилицы Марты скончалась подобным же образом на полдня раньше принца, и никто не мог сказать, какая такая болезнь скоротечно унесла двух младенцев. Лишь епископ Готье сурово заявил, что всему виною злые демоны, кои властвовали над домом Марты и ее мужа-кузнеца. Чтобы избавиться от злых демонов, Готье потребовал от короля Генриха изгнать из жилища Марту, ее мужа и детей, а дом предать огню.
— Только так мы спасем наши чада от демонской напасти, — убеждал епископ короля.
Генрих остался безучастным к судьбе Марты и ее семьи. «Делайте что хотите», — сказал он, убитый горем. И если бы не вмешательство Анастасии, дом Марты был бы сожжен, ибо Готье уже готов был послать туда своих служителей «исполнить волю Господню».
— Святой отец, — сказала Анастасия епископу, — вины Марты в смерти детей нет. И демонам в ее доме места нет, потому как благочестивы и Марта, и ее муж. Причиной тому моровое поветрие. Оно принесло мор на детей. Пошли доверенных тебе по городу и пригородам, и они все узнают.
— Дай Бог, чтобы я нашел подтверждение твоим словам, ясновидящая, — ответил Готье.
Он не бросал слов напрасно и призвал монахов-искать очаг мора. И вскоре они нашли его: по всем селениям западнее Парижа в те дни случился мор детей от скоротечной болезни.
Усмирив же жестокосердного Готье, Анастасия сама впала в отчаяние. Анна вновь была в таком состоянии, когда, как говорят, краше в гроб кладут. Страдая за свою королеву, подружку берестовской поры, Анастасия окунулась в ясновидение, дабы узнать, что несут ей дни грядущие. Поздним вечером, когда возле королевы сидели Малаша и монах Одо, Анастасия покинула дворец и поспешила на протоку, вошла в беседку, осмотрелась — вокруг не было ни души — и спустилась к воде. Анастасия вознесла молитву Всевышнему, разгребла воду и склонилась к ней. Наплыл туман и долго плотной пеленой стоял над водой не колышась. Терпеливая Анастасия ждала, и в тумане прорезалось окно света и судьбоносица увидела идущую ей навстречу Анну, коя держала за руку шестилетнего королевича Филиппа, а следом шла Малаша и несла на руках младенца, имени коего ясновидица не ведала. Анна, увидев Анастасию, помахала ей рукой и улыбнулась.
Анастасия отошла от живой воды, села на скамью и прослезилась. Но это были слезы не печали, а радости. Она верила, что судьбою Анне все так и предначертано: к ней вернутся жажда жизни и счастье материнства. Придя в себя, Анастасия вновь спустилась к протоке, зачерпнула в пригоршни воды и умылась. Да поспешила во дворец, дабы вернуть королеву к жизни.
С того горестного лета пятьдесят четвертого года прошло несколько лет. Раны в душе Анны зарубцевались. Она по-прежнему была жизнерадостна и деятельна. Тому и другому был повод. Спустя два года после смерти младенца Роберта Анна родила третьего сына, коего в честь прадеда назвали Гуго. Во время родов и позже Анна часто молила Пресвятую Деву Марию, чтобы она сохранила жизнь ее ребенку, и дала обет построить храм и монашескую обитель в Санлисе. Генрих уже восстановил старый замок, даже прорубил в нескольких покоях широкие окна, чтобы в них было светлее. Правда, он не коснулся крепостных стен, счел, что они не понадобятся, хотя и нуждались в ремонте. В одну из поездок туда Анна даже выбрала место для храма и монастыря. В полулье от Санлиса стояла полуразрушенная часовенка, возведенная более века назад крестьянами в честь святого Винцента. Вокруг нее раскинулось широкое поле, которое местные жители называли королевским. Здесь Анна и дала обет построить монастырь и церковь. По северному краю этого поля протекала речка, левый приток Сены.
Еще через два года Анна принесла новое утешение себе и королю. На свет появилась девочка, рождению коей был особенно рад Генрих. Хотелось ему, чтобы красота Анны сохранилась и в женской линии их рода. Принцессу назвали Эммой. Она и Гуго, как и Филипп, росли крепкими, непоседливыми детишками. Все он унаследовали и нрав и черты лица в большей степени от матушки. Генрих был тем доволен. Он так хотел, чтобы сильная славянская кровь Анны избавила династию Капетингов от худосочия!
Гуго оправдал свое имя, и прадеду не было бы стыдно за рыцаря Гуго Великого, как нарекут его крестоносцы, во главе коих он стоял во время крестовых походов в Иерусалим ко Гробу Господню. Королевская корона Гуго Второму не «светила». Но он был доволен избранной судьбой. В нем с детства утвердилась мысль о том, что он родился воином. И он жаждал стать великим рыцарем. Когда случилась война с Англией за французскую провинцию Гиен на западе страны, коей захватнически владели англосаксы, Гуго был в числе первых рыцарей объединенного войска короля Генриха, герцога Нормандского и герцога Бретанского. Тогда это была удачная война, и англосаксов выгнали из провинции Гиен.
Позже, уже будучи графом Вермандуаским, Гуго возглавил войско французских рыцарей и лучников, отправившихся в первый крестовый поход ко Гробу Господню. Но удача не сопутствовала графу Вермандуа в том походе. Непонятно по каким причинам греческое войско христиан, более многочисленное, напало на французов и разбило их при переправе в Диррахнуме. Остатки войска графа Гуго были окружены, и его вынудили принять ленную присягу греческому императору Алексею Комнину. Сражаясь в составе войск императора, граф Гуго проявил чудеса храбрости. После битвы при Дорилеуме сам император назвал Гуго великим рыцарем и, израненного, отправил из Антиохии домой во Францию. Он вернулся как победитель, его величали Гуго Великий.
В 1101 году граф Гуго Вермандуа Великий принял участие в новом походе на Иерусалим. Но в неравном сражении с магометанами в Каппадокии войско крестоносцев было разбито. Покрытый ранами Гуго Великий был вынесен с поля боя и спустя несколько месяцев скончался от ран. Светлая память о Гуго Великом, внуке Ярослава Мудрого и сыне Генриха Первого, сохранилась во Франции на века. Но все это будет значительно позже.
А пока шло время короля Генриха и королевы Анны.
За минувшие девять лет в королевском дворце и в Париже вырос большой славянский, русский клан. Анастасия и Анастас растили уже четверых детей — двух сыновей и двух дочерей. У боярыни Ольги росли дочь и сын. Стефан не проявлял особого усердия в службе, но, будучи родственником папы Льва Девятого, не притеснялся церковными иерархами, да и не было человека выше его по сану, кроме папы римского. А когда ушел на покой каноник-канцлер Анри д’Итсон и Стефан занял его место, жизнь супруга Ольги и вовсе потекла безмятежно.
С общего согласия короля и королевы обзаводились семьями и воины Анны, вместе с нею покинувшие Русь. Когда впервые к королю и королеве пришел Анастас просить за своего воина о разрешении на супружество, Генрих было воспротивился, но Анна ему сказала:
— Полно беспокоиться, мой государь. Разве плохо будет, ежели за спиной Франции встанет Русь? Появятся у наших воинов дети, а у тех детей свои дети, братья, внуки. И пойдет все возрастать — сила-то какая!
Доводы Анны были мудреными, но до Генриха дошла их суть. И с того памятного дня и месяца не проходило, чтобы Генриху и Анне не приходилось благословлять русских воинов и французских девушек на супружескую жизнь. И скоро уже под сотню русско-французских семей появилось в Париже и его пригородах.
А вот боярская дочь Малаша дала себе обет безбрачия. Случилось это в те дни, когда ее королева лежала пластом в постели. Тихая, ласковая, боголюбивая Малаша с той поры, как встала при Анне сенной девушкой, молилась на нее, как на Божью Матерь. И от одной мысли о том, что когда-нибудь придет час и она покинет свою госпожу, Малаша приходила в трепет. И хотя Анна иной раз говорила Малаше: дескать, так и будешь коротать век девицей, — она ласково улыбаясь и отвечала:
— Когда-нибудь, матушка, встречу любезного, тогда и подумаю. А не встречу, тому и быть.
Анне и самой не хотелось расставаться с Малашей. Ведь она была «оттуда», с милой сердцу родины, и без нее, как без Анастасии, без Анастаса, свет в окнах потускнел бы.
Но не только близкие Анне люди российского корня и поросль от него окружали королеву. Год за годом она все больше обретала друзей среди французских вельмож и дам. В прежние годы сеньоры и вассалы короля жили в своих замках и имениях затворниками, как барсуки в норах. Когда же королева Анна побывала во всех землях Франции, когда королевская семья начала скупать имения у бедных вельмож, в Париж потянулись и те, кто расстался с замками и имениями, и те, кто скучал в них.
Как-то Анну попросили принять двух молодых баронов. Они жили в герцогстве Фландрия с престарелыми родителями, но не поладили со своим сюзереном, герцогом Бальдуином. Они просили отпустить их участвовать в военном походе на Англию в поддержку герцога Вильгельма Нормандского. Герцог Бальдуин отказал им и обрек их на нищенское существование, отобрав по закону тальи все имущество, скот, недвижимость. Родители молодых баронов скончались от горя, а сами они убежали из Фландрии, надеясь поступить на службу к королю. Но Генриха в эту пору не было во дворце, и Анна взяла их служить в королевское войско.
Сам король уехал в замок Моневилль, чтобы перевезти оттуда в Париж престарелую и больную мать. И вот вдовствующая королева Констанция и ее сын Роберт покинули замок Моневилль. Констанция тихо доживала свой век при старшем сыне. А герцог Роберт занял место коннетабля после ушедшего на покой графа Роше де Шатийона. В эту же пору в стране свершились многие иные, важные и менее важные события. Малые графства Бурбон, Невер, Анжу, Блуа, не желая быть жертвами междоусобиц, попросили короля Генриха взять их под свою защиту с включением земель в состав королевского домена. Немало баронов и виконтов Нормандии покинули герцога Вильгельма только потому, что он требовал от них участия в разбойничьей, по их мнению, войне против Англии. В Вильгельме в эту пору проявилась чрезмерная жестокость. Добиваясь английской короны, он не щадил ни врагов, ни своих вассалов. Из-за кровавой вражды наследников распалась на малые земли соседняя с Нормандией Бретань, и все, кому на родине грозило жалкое существование, спешили в Париж.
Генрих охотно принимал молодых французов на королевскую службу. Одни становились чиновниками по сбору налогов, другие — стражами порядка в городах, третьи следили за градостроительством. Наконец были и такие, кого Генрих назначал наместниками или управляющими на землях, кои принадлежали королю за пределами его домена. Молодые же люди в большинстве своем охотно вступали в королевское войско.
В эту пору в Париже и его предместьях, в Дижоне, в Орлеане и по малым городам королевского домена началось большое строительство. Кто был побогаче, возводили себе дома в столице. Герцоги и графы, имея большие капиталы, просили у короля участки земли под возведение замков на реке Луаре. В пригородах и в маленьких городках оседали переселенцы победнее. В банке Альбици и Толомея не было отбоя от тех, кто имел недостаточно своих средств. Братья давали деньги в кредит всем, кто желал.
Король Генрих требовал, чтобы застройка всюду велась по плану, чтобы строения украшали города, а не нагоняли скуку. И Генриху потребовались градостроители-зодчие. Нужны были каменотесы. Вольный город Лион дал и тех и других. Многие лионцы тоже осели на землях королевского домена и, помимо крепких домов, возводили на реках водяные мельницы, коих особенно много поставили на быстрой и порожистой реке Эндре.
Мельницы заменили тысячи рабочих рук. На них не только мололи зерно, но и приводили в действие молоты, валяли войлок, крутили гончарные круги, готовили сырье для бумаги, трепали коноплю, сбивали масло. Французы постепенно забывали о нужде. Народ богател. В Париже стали входить в моду званые обеды, торжественные приемы по поводу больших и малых — семейных — событий. Канула в Лету затворническая жизнь обитателей королевского замка. Если свадьба Генриха и Анны праздновалась еще довольно скромно, если чуть богаче было застолье при крещении первенца Филиппа, то рождения Гуго и Эммы отмечались как большие торжества и на них приглашались сотни вельмож, тортовых и деловых парижан.
При королеве Анне был нарушен бытовавший негласно запрет приглашать на торжественные трапезы женщин. Теперь дамы имели возможность показать себя, свои наряды, драгоценности. А законодательницей моды стала сама королева. Анне не надо было приноравливаться к французской моде по той причине, что ее наряды опережали ту моду. В эту пору в Европе лишь появилась модная одежда из Византии, тогда как на Русь она пришла на сто лет раньше, чем в европейские державы. Еще великая княгиня Ольга, проведя многие месяцы в Царьграде, переняла лучшее, чем блистали дамы при дворе императора Константина Багрянородного. Мода Византии тех времен досталась Анне как бы по наследству. И королева блистала на званых обедах и балах в византийских платьях, далматиках, мантиях, хитонах, отделанных золотом, драгоценными камнями и прекрасными мехами.
В Ситэ собирались на званые трапезы не только парижане, но и многие вельможи из графств и герцогств. Были среди них и такие, кто не отказывался ни от одного королевского приглашения. В их числе был потомок короля Карла Великого, граф Рауль де Крепи из Валуа. Правда, зоркая Анастасия вскоре узнала причину частых посещений королевского замка графом Раулем. Первое время он все еще появлялся с молоденькой супругой, графиней Алиенор. Она годилась ему в дочери и отличалась ветреным нравом. Ее легкая и гибкая фигура не знала покоя, и юные вельможи роем вились вокруг нее.
Граф Рауль часто пытался ее урезонить, держал возле себя. Она лишь весело смеялась и вызывающе освобождалась от опеки супруга, продолжая смущать не только молодых поклонников, но и тех, кто был в солидном возрасте. Дамы о ней злословили. Причины тому были. Женщины знали, что графиня Алиенор иногда появлялась в Париже одна и у нее были тайные встречи с любовниками. Досужие люди доносили о том графу Раулю. Он установил за супругой слежку, и, когда тайное стало явным, Алиенор больше не показывалась в Париже. Рауль наложил на нее домашнее заключение, или арест, и ее не выпускали даже за крепостные стены замка Валуа.
Теперь граф Рауль приезжал в Париж без супруги. Постепенно он стал часто общаться с королем. И пока никто, кроме Анастасии, не знал его истинных интересов в королевском замке. С королем Генрихом этот могущественный сеньор оставался всегда в добрых отношениях и уважал его за упорное желание укреплять мир во Франции. Он знал, что миролюбие сюзерена родилось в Генрихе благодаря королеве Анне. Но случилось так, что россиянка и на самого графа оказала большое влияние. Могущественный и воинственный потомок Карла Великого погасил в груди всякую вражду к кому-либо, со всеми стремился жить в мире. Рауль приходил в восхищение оттого, что королева постоянно была близка к народу Франции. Этот знатный сеньор приветствовал небывалое начинание Анны и даже вложил деньги в то, чтобы открыть в столице воскресные школы для детей всех сословий. Он понимал, чего добивалась Анна. Ведь книжными, умеющими читать и писать людьми во Франции были лишь монахи и священнослужители. Граф Рауль знал, что даже король Франции был несведущ в грамоте. Однако Рауль как-то оправдывал Генриха. По его мнению, королю не так уж важно было быть грамотным, главное для него — уметь воевать, защищать свой народ, свою землю, престол.
Как позже станет известно королеве Анне, граф Рауль был одних лет с королем Генрихом. Оба они выросли в суровые годы междоусобных войн, кои во времена короля Роберта и графа Артура, отца Рауля, происходили каждый год. Капетинги и Каролинги всегда были славными рыцарями, и, если случались между ними сражения, они шли друг на друга в сечу первыми. Генрих был сильным и крепким воином, довольно искусным во владении мечом и копьем. Но, по замечаниям бывалых рыцарей, граф Рауль превосходил его и в том и другом. Хладнокровный и неутомимый, он и сейчас в свои сорок семь лет не знал себе равных в боях на рыцарских ристалищах. Однако судьбе было угодно, чтобы Генрих и Рауль не сходились в личных поединках. Если бы они сошлись, очевидно, одного из них уже не было бы в живых.
В последнее время Анна невольно приглядывалась к Раулю, сравнивая его с Генрихом. Она казнила себя за это и все-таки не могла отказаться от соблазна. Сравнения были не в пользу Генриха. Король уже утерял молодецкую стать. Особенно сдал он в последний год, когда простудился на охоте. У него появились острые боли в пояснице, по утрам он иной раз не мог разогнуть спину. Ему растирали ее барсучьим салом или скипидаром. Рауль оставался прямым, подвижным и легким на ногу. Анна отметила в нем все, что было в его пользу, уверяя себя при этом, что испытывает к графу лишь простое женское любопытство. Королева была согласна с мнением придворных и вельмож, что граф Рауль один из самых могущественных сеньоров Франции и не знает писаных законов, кроме своей воли. В утешение себе Анна могла бы отметить, что внимание к Раулю не затрагивало ее чувств, она была к нему равнодушна. Да, иной раз королева улыбалась графу, но она улыбалась и многим другим, кто был ей приятен. С Пьером Бержероном они даже часто смеялись, и никто не мог уличить ее в чрезмерных симпатиях к сочинителю.
Так бы, пожалуй, и закончилось взаимное общение королевы и графа, если бы Рауль оставался безразличен к Анне. Рауль, как потом он признается ей, потерял покой после первой же встречи в Ситэ, вскоре же после венчания Анны с Генрихом. Тогда он попытался избавиться даже от мыслей о ней и долгое время не появлялся в Париже. Но каждый раз, когда он видел лицо своей Алиенор, его заслонял образ Анны. В мгновение супруга исчезала в белой дымке, словно призрак, а образ королевы Анны становился почти ощутимым, ясным и манящим.
После встречи с россиянкой в третий раз, на крещении младенца Гуго, граф Рауль понял, что теряет власть над сердцем и разумом. Как ни пытался он не думать о ней, как ни изгонял ее образ, он продолжал денно и нощно витать пред его взором, принося наслаждение и мучительную боль. Судьба однажды проявила к графу милость, и он провел близ королевы многие часы. То были незабываемые два дня.
Все началось тогда, когда через год после рождения дочери Эммы Анну потянуло к тому, что было ее любимым занятием в отрочестве. Она вновь увлеклась охотой. И когда однажды граф Рауль пригласил короля на охоту в свои владения, кои располагались неподалеку от королевского замка в Санлисе, то и Анна не устояла перед соблазном и попросила Генриха взять ее с собой.
— Мой государь, возьми и меня на охоту в леса за Санлисом. Это же очень удобно нам. А я люблю зимнюю охоту, особенно на оленей. И я не буду тебе обузой, ты в этом убедишься.
Король насупился. Анна поспешила с просьбой:
— И, пожалуйста, не отказывай, ведь я впервые прошу тебя об этом.
— Хорошо, моя королева, уговорила. Только выбери сама себе лошадь, — ответил Генрих и пошутил; — А встретишь зверя, стреляй без промаха.
— Ты и в этом убедишься: я метко стреляю.
Король и королева приехали к замку Валуа к вечеру. Был ужин, была беседа о прежних удачных охотах, был отдых в уютных покоях графа Рауля. А утром, как отправиться на охоту, Анна явилась перед ним в незнакомом ему ранее одеянии российской наездницы. Это был удобный наряд воина, в котором Анна ходила в Корсунь и преодолевала в седле без мук большие расстояния. И у графа закружилась голова. Он понял, что любит эту загадочную женщину, и забыл о всякой осторожности. Он неотступно следовал за Анной, даже тогда, когда рядом был король. Во время жаркой охоты он переживал за Анну, опасаясь нападения на нее сохатого. А как он волновался, когда Анна стреляла из лука! Ему хотелось, чтобы только ее стрелы поражали оленей. И одному Богу ведомо, как завершилась бы сия охота, если бы Генрих заметил, что и Анна тянется к Раулю. Нет, у короля не появилось повода упрекнуть супругу в симпатии к графу. Каждый раз, когда он пытался остаться с королевой наедине, она неизменно спешила удалиться. Она пускала коня наметом, осаживала его возле Генриха, и они ехали рядом. Анна не спускала с него ласковых глаз и на исходе первого дня попросила:
— Мой государь, давай возвращаться домой. Я стосковалась по нашим малышам.
Но у короля охотничья страсть не только не схлынула, но и возрастала с каждым часом, и он был намерен поохотиться и на другой день.
— Моя королева, неужели тебе уже наскучила такая прелесть? Да мы еще и в азарт не вошли! Вот уже где закипят страсти! Потому потерпи, потерпи. Вот завтра к вечеру и…
Анна и сама понимала, что подобного наслаждения, может быть, больше не изведает, и согласилась с королем:
— Спасибо, мой государь, отныне я не заслужу от тебя упреков.
Охота складывалась удачно. Легкий и неглубокий снег не был помехой для сильных коней. Все охотники испытывали большое удовольствие от скачки по полям и перелескам, и никому не хотелось возвращаться в замок, тем более в Париж. К тому же егери то и дело выгоняли на стрелков оленей, и первого самца-однолетка точным выстрелом сразил Генрих. Потом он добил раненого оленя, коего упустил Рауль. Граф сетовал на себя, но виду не показал и во время второго загона не упустил свою добычу.
Вторую ночь охотники провели на лесной даче Рауля. Вечером долго сидели у камина, ели жареную оленину, пили вино и пересказывали события минувшего дня. Даже Анна забыла, что хотела умчать в Париж к детям, хотя ей пока похвалиться было нечем.
На другой день охота протекала с тем же азартом. Анне тоже повезло, и она подстрелила годовалого оленя. Сколько было радости не только у Анны, но и у короля, и у графа, когда они подскакали к добыче!
— Какой удачный выстрел, — заметил граф Рауль. — Ты, государыня, сразила животное в самое сердце.
— Но как ты хороша в седле! Как ты за ним мчалась! — выразил свой восторг Генрих. — Ты настоящая степная наездница.
— Это может быть правдой. Мне было пять лет, когда меня посадили на коня. Помню, я вцепилась ему в гриву и, кажется, поскакала.
К вечеру Анна вновь затосковала по детям и упросила Генриха возвращаться в Париж.
— Терпение мое источилось, мой государь, — сказала Анна.
— Я согласен с тобой, моя королева, — отозвался Генрих.
Король был рад оставить имение графа, потому как повышенное внимание Рауля к Анне выводило его из себя. В пути, когда покинули замок графа, Анна спросила Генриха:
— Мой государь, ты доволен охотой? И я не была тебе обузой?
— Нисколько, моя королева. Я теперь знаю, какая ты лихая наездница, и могу сказать, что подобной тебе во Франции нет. И я доволен охотой. У графа великолепные охотничьи угодья, да и егери хороши. Но больше всего я доволен тобой. — Генрих не стал пояснять, что вызвало удовлетворение в Анне, кроме ранее сказанного. Он лишь поцеловал ее и промолвил: — Несравненная моя россиянка.
Вскоре усталый Генрих, прислонившись к плечу Анны, задремал. Дорога была ровная, накатанная, колесница катилась мягко, и ничто не беспокоило короля. Он погрузился в сон.
К Анне сон не приходил. Она вспомнила детство, отрочество, степное приволье, могучий Днепр, который переплывала трижды. Перед ее взором чередой высветились лица отца, матушки, братьев, и Анна загрустила. Ей так захотелось побывать на родимой земле, помолиться могилам, где покоится прах близких ей людей. Она вспомнила Яна Вышату. Оказалось, что годы не выветрили из ее памяти образ богатыря, возлюбленного ее юности. Анна подумала, что Ян все-таки жив. Но и Анастасии она верила. На самом деле он пал от мечей греков под Варной, как и предсказала ясновидица.
Думы наплывали сумбурно. Вот уже Анна забеспокоилась оттого, что на Руси опять начались смуты. Великая держава после смерти Ярослава Мудрого начала терять свое былое могущество, благоденствие и дробилась на удельные княжества. Такую Русь Анна не хотела видеть, по-прежнему считала, что в бедности и в смуте все государства одинаковы. Примером для нее служила вчерашняя Франция.
Той порой в Париже короля и королеву ждали новые государственные заботы. Пока они охотились на оленей, в столицу примчал гонец из Бретани. Герцог Бретанский Серваль де Арно слезно умолял короля вмешаться и остановить насилие, какое чинил над ним герцог Нормандии Вильгельм Завоеватель. Едва Генрих переступил порог тронного зала, как к нему привели гонца из Бретани, барона Жана Фурестье.
Опустившись на одно колено, тот взмолился:
— Мой государь, Бретань в отчаянии, и герцог Серваль де Арно просит тебя остановить безумного Вильгельма Завоевателя.
— Что же свершил дерзкий? — спросил король.
— Он требует от Бретани пять тысяч войска, дабы захватить последние земли в Англии. Но с той поры, как ты, сир, и королева Анна призвали нас не враждовать с соседями, наш сюзерен не желает воевать. Он ищет мирной жизни.
— Герцог Серваль де Арно прав и не обязан давать войско Вильгельму, — заявил король. — Он может позвать только волонтеров.
Но Генрих знал, что Вильгельм может вторгнуться в Бретань, как он пытался это сделать, когда собирал войско для борьбы за провинцию Гиен, и силой погнать в свое войско всех, кто способен держать оружие. И тогда возникнет необходимость усмирять Вильгельма. Однако у Генриха не было желания скрещивать оружие с кем-либо из своих сеньоров. И уж тем более с сыном любезного ему в прежние годы герцога Роберта Дьявола. И Генрих был настолько озадачен, что не знал, как поступить. Он призвал на совет каноника-канцлера Стефана и коннетабля герцога Роберта. Однако их советы были противоречивыми. Брат короля Роберт предложил собрать войско и двинуть его в Нормандию.
— Только силой можно остудить пыл Завоевателя, — жестко сказал он.
— Нет, сын мой, силой не остановишь дерзновенного, — заметил Стефан. — Вильгельм способен поднять руку и на короля Франции. А наш король отныне с сеньорами и вассалами не воюет. Да помните, что близится весна и земледельцам нужно готовиться сеять хлеб. Потому будем молить Бога, чтобы он отвел от нас междоусобную, разорительную брань.
Молодой каноник-канцлер Стефан все больше нравился королю. Он истинно радел за благополучие Франции и был разумен в своих суждениях. Генрих согласился с ним:
— Твой совет, святой отец, мне по душе. Но что я скажу посланцу герцога Серваля де Арно? — посетовал король. — Однако и с коннетаблем Робертом я не могу не согласиться. Если заставить Вильгельма отказаться от насилия над Бретанью, нужно идти на него большой силой. Но ни в Бретани, ни в моем домене сегодня такой силы нет. Потому нужно звать многих сеньоров и вассалов или хотя бы графа Рауля де Крепи с войском, чего я тоже не желаю.
И неведомо, нашли бы три мужа верное решение, если бы не королева Анна, коя присутствовала на совете, но пока молчала. Генрих посмотрел на нее и спросил:
— Моя королева, а что скажешь ты, ибо мы в затруднении? — Король не стеснялся показывать свое уважение к умению Анны мыслить по-государственному.
Анна была внимательна к разговору мужчин и думала о том, как остановить насилие Вильгельма. Но то, что пришло ей на ум, могло встретить противодействие. Она же хотела предложить самое простое и безболезненное решение и сказала о том:
— Ежели ты, мой государь, и вы, почтенные мужи, хотите знать мое мнение, то оно, я думаю, приходило и к вам. Надо кому-то ехать в Нормандию и спешно убедить герцога в том, чтобы он не допустил насилия над соседом. Но того мало, скажете вы. Верно, потому надо посоветовать герцогу нанять войско в Дании и Норвегии. И пусть позовет волонтеров во Франции. Сколько бы он ни заплатил воинам, все обернется прибытком.
— То так, потому как войны кому-то выгодны. Но кто поедет в Нормандию? — спросил Генрих.
— Нам с тобой надо ехать, мой государь. Еще примасу церкви и иным иерархам.
— И ты думаешь, моя королева, мы остановим дерзновения герцога? — засомневался король.
— Уповая на помощь Пресвятой Девы Марии, будем надеяться. У каждого христианина милосердие должно быть в крови. Не так ли я говорю, святой отец? — обратилась Анна к Стефану.
— Истинно так, государыня, — ответил Стефан, почему-то не добавив, как было принято Анри д’Итсоном, «дочь моя».
— Я рад, что ты, моя королева, умеешь гасить в наших сердцах воинственный пыл, — напомнил о себе Генрих. — Нам остается позвать гонца, дабы без промедления мчал к Вильгельму и уведомил его о нашем приезде.
— И теперь ты можешь, мой государь, известить о нашем решении герцога Серваля де Арно, — подсказала Анна.
Сборы в дальний путь были недолгими. Вместе с королем и королевой уходили в Нормандию примас католической церкви Геле Бертран, архиепископ Готье, коннетабль герцог Роберт и каноник-канцлер Стефан. Кортеж сопровождали две сотни воинов Анастаса и две сотни французов.
Герцога Вильгельма удалось найти, лишь идя по следу его войска. Он стоял с рыцарями и лучниками на рубеже Бретани и, потеряв терпение, ждал возвращения своего посла от герцога Серваля де Арно. А герцог тянул с ответом на призыв Вильгельма выставить войско против Англии, ждал возвращения барона Жана Фурестье из Парижа.
Было начало марта, погода стояла слякотная, мерзкая. С Ла-Манша дул холодный, пронизывающий ветер, часто принося дождь. Воины Вильгельма роптали и рвались в Бретань, в любой час готовые одолеть порубежную реку и ринуться в селения, силой собирая вилланов и простолюдинов Бретани под знамена герцога Вильгельма.
Появление в стане короля и королевы было для герцога Нормандии нежелательным. Однако его уведомили королевские гонцы, и он не осмелился отказать государю в приеме. В груди у герцога все бушевало, готовилось вот-вот прорваться. Но у него. хватило сил, чтобы сдержать страсти, и вежливости, чтобы пригласить Генриха и Анну со свитой в шатер и накрыть для них стол. И прежде чем узнать причину визита, он накормил и напоил путников. Однако разговор все-таки состоялся за трапезой, и начал его, как заранее условились, примас церкви Франции Гелен Бертран.
— Ты, христолюбивый сын мой, должен быть милосерден ко всем ближним, кто тебя чтит. И мы по воле Господа Бога примчали столь далеко, чтобы убедить тебя в этом.
— Должен, святой отец, во имя Христа Спасителя. Но есть и другая Божья заповедь: подай руку помощи тому, кто нуждается в ней, — ответил герцог. — А я нуждаюсь в этой помощи, хотя вот у государя и не прошу, а мог бы. Ведь мы ему не раз помогали.
Голову герцог держал высоко, словно за столом ему не было равных. Его тяжелый, словно конское копыто, подбородок был нацелен на примаса. Темные глаза неопределенного цвета смотрели сурово.
Генрих не ответил на слова Вильгельма в свой адрес. Он хотел, чтобы высказался Гелен Бертран. И примас продолжал:
— Господь поможет тебе и Пресвятая Дева Мария тебя согреет, принесет тебе благо, ежели ты снимешь войско с рубежей Бретани и не будешь грозить благочестивому соседу.
— Я ничем ему не угрожаю, святой отец. Но жду, когда он отзовется на мой глас о помощи.
— Угрожаешь, — заговорил наконец Генрих. — Мы тебя не упрекаем за то, что ты ищешь престола Англии. У тебя есть право. К тому же она всегда зарилась на наши земли. Но ты сеешь смуту в державе. Зачем? Если герцог Серваль де Арно не желает воевать в Англии, а ты его принуждаешь, как сие назвать? И того нельзя допустить.
Анна заметила, что при этих словах Генриха холодное лицо Вильгельма опалило огнем и он был готов надерзить королю. Но Анна опередила герцога. Она дотянулась до его руки и притронулась к ней. И Вильгельма достигла волна тепла, излучаемого королевой, его грудь согрелась, и дерзкое слово застыло на устах. Анна знала, что все сильные сеньоры Франции раньше считали достоинством дерзить королю. Тем они показывали ему, что имеют в своих владениях власть выше королевской. Но знала она и то, что мерками Руси это можно оценить как законопреступление. Но ведала она и то, что во Франции той поры не было введено законом крестное целование на верность государю, когда его короновали. Сеньоры и вассалы Франции не давали королю никаких обещаний быть послушными, не совершать клятвопреступлений и потому вольно проявляли непокорство, спесивость и другие не лучшие черты нрава. Но Анна верила, что придет час, и французские сеньоры, все граждане будут законопослушными детьми своей державы, своего короля. А пока приходилось искать иные пути к достижению мира между сюзереном и сеньорами. И Анна сказала то, что погасило пламя свары:
— Славный герцог Вильгельм, у тебя есть право собрать большое войско. Крикни вольных людей по большим городам от Руана до Марселя. Ты в состоянии заплатить им. Придут тысячи воинов. Так поступают норвежские конунги. И король Франции останется доволен тобой, потому как ничто не всколыхнет в державе мир и покой.
Герцог слушал Анну внимательно, и все, что она сказала, пришлось ему по душе. Но не это сыграло главную роль в том, что он внял совету королевы. Ее красота покорила Вильгельма и сделала его уступчивым. Каждый раз, когда он встречался с Анной — а подобных встреч было семь, — герцог ради нее готов был не только выполнить полезный совет, но и служить ей, как преданный раб. Тепло, исходящее от Анны, окончательно растопило лед в груди Вильгельма, гнев на короля прошел, и он сказал:
— Я хотел бы взять в супруги такую женщину, как ты, моя королева. И тогда я никогда и ни на кого не обнажил бы меч. Нет ли там, в России, невесты, подобной тебе?
— Как не быть в такой огромной державе достойных невест! Да ты шли сватов, и они сосватают тебе у князей, может быть у моих братьев, достойную тебя, разумную и красивую россиянку, — ответила с улыбкой Анна.
— Я внял твоему совету, королева, я отправлю в Россию послов немедленно, но не для себя, а для моего старшего сына Вильгельма, — горячо отозвался герцог.
Трапеза завершилась мирно. Ни король, ни примас, ни коннетабль не испортили приподнятого настроения Вильгельма. Временами казалось, что он забыл о них и был занят только тем, что ласкал взором королеву. Когда же после трапезы все покинули шатер, чтобы осмотреть лагерь, Вильгельму удалось остаться наедине с Анной. Они шли позади короля и его свиты, и Анна рассказала герцогу о своих старших братьях, об их дочерях, о сестрах и как бы между прочим промолвила:
— Моя старшая сестра Елизавета замужем за норвежки королем Гаральдом Отважным. Это очень доброжелательный король.
— Не он ли недавно совершил набег с норманнами на английский город Йорк? — с интересом спросил герцог.
— Это ему посильно, — ответила Анна. — Так вот, ежели ты, славный Вильгельм, пошлешь к нему послов и позовешь завоевать Англию, он тебе не откажет и пойдет с тобой. Передашь ему, что я прошу его помочь тебе. Мы с ним дружим. Он ищет себе битвы и может постоять за правду.
— Спасибо, моя королева. Я пошлю к нему послов, как только вернутся из Рима мои люди. Было тебе ведомо, что я прошу третейский суд папы римского утвердить меня в правах на поиски трона Англии?
— Ты правильно поступил, ища защиты своих интересов у церкви и Господа Бога, — отозвала Анна.
Позже королева узнает, что третейский суд и сам председатель его кардинал Гиль де Брант признали притязания герцога Вильгельма Нормандского на корону Англии законными.
А на другой день Вильгельм повелел своим воинам уходить с рубежа Бретани и вместе с королем и его свитой отправился в Руан. Герцог упросил Генриха погостить у него. А истинная причина была в том, что он не налюбовался на прекрасную Анну, коя внесла смятение в его горячее сердце.
Во Франции после посещения Генрихом и Анной Нормандии еще два года царили мир и покой. А за чертой этих двух лет уже стояли события, кои отзовутся непоправимым горем для Франции, и прежде всего для обитателей королевского дворца на Ситэ. Но пока об этом ведал лишь один человек. И он молчал о суровых переменах, исполняя на то волю Всевышнего, потому как тем событиям Провидение начертало сбыться.
Поездка в Нормандию короля и королевы оказалась благодатной не только для Франции, но и, как считал герцог Роберт, для него. Правда, повод быть довольным поездкой у Роберта был иной, нежели у Генриха и Анны, радеющих за спокойствие в государстве. Герцог Вильгельм Завоеватель, этот могучий воин, разбудил в тщедушном Роберте честолюбие и заставил его задуматься над своей судьбой. Она до сих пор, считал герцог, была к нему немилосердна. Тридцать с лишним лет он прожил в глухомани за стенами замка Моневилль, раболепно служа матушке. Да, он любил свою мать и там, в Моневилле, не думал, что у него может быть другой образ жизни, другие интересы. Так бы он и жил, не меняя утвердившихся устоев. Но, перебравшись из Моневилля в Париж и осмотревшись, он понял, что любовь его к матери была слепой, что мать лишила его многих радостей жизни. Да и теперь, медленно умирая, она держала его близ себя, словно камергера. И Роберт возненавидел мать и по вечерам, ложась в постель, молил Бога или Сатану о том, чтобы они послали ей скорую смерть. Однако нечистая молитва Роберта не доходила до Всевышнего, а Сатана был, очевидно, занят более важными делами. И Констанция продолжала свой жизненный путь. В Париже, уже в полудреме бытия, она все еще имела власть над младшим сыном.
В Нормандии герцог Роберт понял, однако, что мать ему пока нужна, что только она способна помочь ем утолить родившуюся во время поездки честолюбивую страсть. Вильгельм посеял в его груди властолюбие. Оказалось, что ему, Роберту, мало быть главнокомандующим державы, ему страстно захотелось подняться на ступень выше. Теперь Роберт думал, что ежели Вильгельм стремится завоевать английский трон, то почему бы ему не поискать пути к французскому трону?
Страсть затмила Роберту разум, и он уже не видел разницы между законными притязаниями герцога Нормандии и своими, толкающими его на путь злодеяния и преступления. Оправдывая себя, он вновь вытащил на свет заношенную за три десятка лет «кровную обиду» за нанесенный матери позор. Его не интересовало то, что за последние годы в материнской груди растаял лед ненависти к старшему сыну. Но ведь и в погребах со временем лед истончается и его заменяют молодым. И герцог Роберт нашел «верный и достойный внимания» повод сменить устаревший лед.
Герцог заметил, что его мать Констанция стала проявлять ревностное отношение к Богу и у нее появилась жажда оберегать католическую веру от еретиков. Этому поспособствовал раскол когда-то единой христианской веры на два враждующих, противоборствующих лагеря. Случившийся в 1054 году, он породил во многих католиках ненависть к православным христианам, коих католики стали считать слугами дьявола и виновниками всех бед, обрушивающихся на приверженцев единственно праведного римского закона. И теперь стоило герцогу Роберту открыть матери глаза на тех, кто окружал короля и королеву Франции, как она возненавидит Генриха вновь, увидев в нем сторонника Вельзевула, князя тьмы и насилия. И однажды, напутствуя матушку на сон грядущий, Роберт ласково сказал ей:
— Моя славная, родимая матушка, грядет череда больших перемен. Тебе надо набираться здоровья и сил, дабы постоять за святую веру римского закона.
— Слава Богу, сын мой, что ты окунулся в мои печали. Да, я вижу еретические силы, кои посягают на чистоту нашей веры. И у меня есть еще силы помочь тебе в святой борьбе против еретиков. Аминь.
В эту ночь Констанция, умиротворенная прозрением сына, спала спокойно, как никогда многие годы ранее.
Герцог Роберт был доволен обретением единомышленницы. Знал он и то, что теперь найдет себе сторонников против носителей ереси, и прежде всего против брата и среди служителей церкви, среди монахов. И у Роберта появился повод начать борьбу за чистоту веры. Он счел, что бывший кардинал Стефан, нынешний каноник-канцлер короля, стал манихеем[420] и нарушил негласное брачное запрещение только потому, что сие допустил в первую голову Генрих. Жена Стефана — арианка и духоборка — служила королеве, и Генрих не должен был давать ей волю на брачный союз со Стефаном. Да и сам король продолжал жить с арианкой-еретичкой, даже не попытавшись привести ее в лоно католичества. Такого очернения католического верования церковь не должна допустить, счел герцог Роберт.
Утвердившись в мысли, что поведение короля Франции опасно для церкви, что он не чтит законов католической веры, Роберт приступил к поискам союзников в борьбе против короля не только в стенах замка Ситэ, но и за его пределами. И было на руку Роберту то, что уже скончался папа Лев Девятый, который благоволил к Генриху и Анне и допустил в свое время их бракосочетание и венчание в католическом храме. Сама папа Лев Девятый, по мнению Роберта, умер грешником. Говорили, что он отправился на Юг Италии, в город Беневенто, где властвовали отважные норманны, и якобы пытался привести там многих язычников в католическую веру, но не угодил им своим нравом и проповедями и был захвачен в плен. Все это, казалось Роберту, являлось домыслом в оправдание папы. На самом деле, считал герцог, папа Лев Девятый продал язычникам душу и они отпустили его. Однако Господь Бог покарал отступника. Вернувшись в Рим на холм Латеран, Лев Девятый слег в горячке и девятнадцатого июня 1054 года скончался без покаяния. Герцог Роберт полагал, что все это льет воду на колеса его мельницы. И потому он не увидел затруднений в том, чтобы сделать своим первым союзником примаса французской церкви Гелена Бертрана. Если это произойдет, рассчитывал Роберт, то вдвоем они — примас Франции и коннетабль Франции — будут иметь огромную силу. И вскоре же после возвращения из герцогства Нормандии Роберт нанес визит Гелену Бертрану. Герцог старался действовать так, чтобы посещение примаса церкви осталось тайной для короля и его приближенных. Он пришел к Гелену под покровом позднего дождливого вечера, когда на улицах Парижа не было ни души. Однако, к своему великому разочарованию и озлоблению, Роберт не добился желаемого.
Гелен Бертран встретил брата короля любезно. Он позвал служителя, велел накрыть стол. Замелькали слуги, но готовили трапезу так медленно, что Роберт потерял всякое терпение. Наконец-то принесли вино, кубки и слуги скрылись. Роберт и Гелен остались одни. Примас угощал герцога винами из Шампани, пил сам и ждал, когда Роберт откроет причину визита. За время поездки в Нормандию и обратно Гелен проникся к Роберту симпатией, считал его страдальцем, и, когда наконец герцог заговорил, примас отнесся к его словам внимательно. А Роберт начал издалека:
— Ты, святой отец, слышал, пожалуй, что в Византии идет война между сельджуками и греками?
— Слышал, сын мой, — ответил примас.
— Наверное, знаешь и о том, что сельджуки, или турки. — мусульмане и они не хотят мириться с тем, что их древние земли захватили ариане.
— Однако, как мне известно, сын мой, на землях Византии сельджуки, или турки, не кочевали.
— Но правда ли, что турки хотят уничтожить восточную церковь? — спросил герцог.
Бертран пожал плечами. В это время католические священнослужители уже знали, что оплот еретиков — Византия — подвергся опустошительным набегам турок-сельджуков. Это были жестокие враги не только Византийской империи, но и самой восточной христианской церкви. Султан сельджуков Тогрул-бек был настолько безжалостен, что загонял христиан в храмы и сжигал их там. Но Гелен Бертран не хотел вести о том речь и сказал уклончиво:
— Того не буду утверждать, сын мой. Одно скажу определенно: нам нужно думать о защите своей церкви. Сельджукам доступно и нас потревожить и разорить.
Роберта такой ответ не устроил, и он попытался перевести разговор в нужное ему русло. Начал с похвалы примасу:
— Святой отец, твоими устами глаголет Господь Бог. Но ежели так, ежели все мы вместе должны оберегать нашу веру и церковь от покушения на их чистоту, то как же понимать происходящее в Ситэ? Я, как боголюбивый католик, удивляюсь, что каноник Стефан взял в жены арианку, а пример ему подал сам король Генрих.
— Ты, сын мой, короля не тревожь, — насторожился примас. — Он сочетался браком со славянской княжной с благословения папы римского, потому как эта княжна сделала неоценимый вклад в католическую церковь. Ее стараниями обретены мощи святого Климента. Другое дело кардинал Стефан, ныне каноник-канцлер. Однако и его нам не достать, пока пред ним стоит император германский. Ему любезен Стефан, и завтра он вновь может сделать каноника кардиналом. А там… Беда нашей церкви в том, что дни папы римского Виктора сочтены.
— Как же это так, святой отец? — удивился Роберт. — Церковь при нем крепла, и мы питали надежды…
— Они развеялись, сын мой. Тот немец Гебгард из графов Долленштейн-Гиршберг, коего мы величали папой Виктором, проявил спесь недопустимую, и император недоволен им.
— И что же теперь?
— О том ведомо только Отцу Всевышнему и Генриху Третьему. И я не один думаю, что Стефану быть на престоле римской церкви.
«Господи, вот и оборвалось там, где не ожидал», — горестно мелькнуло у герцога. Но растерянность длилась лишь мгновение. Он понял, что отныне вступать в ссору со Стефаном смерти подобно.
— О, кардинал Стефан будет достойным отцом церкви. А от грехов очистится. Да и кто не грешен в наше время, — вздохнул Роберт.
— Ты глаголешь истину, сын мой: все мы грешны пред Всевышним. Вот и мне пора на вечернюю молитву. — Примас дал понять герцогу, что время их встречи истекло.
Была у Роберта еще одна зацепка за королевскую семью, но она тоже могла оборваться. Это касалось первой фаворитки королевы, Анастасии. Но Роберт теперь не жаждал открыться в чем-либо примасу церкви. Да и улик пока было недостаточно, их нужно было прежде накопить. «Тогда и посмотрим, ариане, чья возьмет», — утешил себя герцог.
После визита к главе церкви Роберт некоторое время не предпринимал никаких действий против королевской семьи и ее приближенных. И все низменные чувства он был вынужден скрывать под маской братской почтительности к Генриху как к старшему. В минувший год жизни в Париже, как понял Роберт, в нем проснулось еще одно чувство, и оно оказалось сильнее прочих. В его холостяцкое сердце пришла любовь. Она дала свои ростки еще в Нормандии. Там он ловил себя на том, что жаждет соперничества с герцогом Вильгельмом, который даже не пытался скрывать свои чувства к королеве Анне. Роберт лишь при каждом удобном случае старался быть у нее на глазах. Встречая Анну утром, он целовал ей руку и смотрел на нее с умилением. Его худощавое лицо, в коем были унаследованы многие черты матери, освещалось при этом грустной улыбкой. Оно как бы говорило: «Я обожаю тебя, королева, но ты для меня недоступна». Со временем любовь герцога к Анне возрастала и уже приносила ему страдания. Размышляя нелестно о брате, который обладал такой прекрасной женщиной, Роберт опасался теперь действовать против короля даже тайно, боясь, что тайное прежде времени станет явным и ему не миновать гнева королевы. Оснований предполагать, что все так и будет, у Роберта было достаточно хотя бы по той причине, что королева оставалась с ним лишь учтиво-вежливой. Однако, помня, что никакая борьба без потерь не бывает, герцог все-таки ринулся с головой в омут. Посещение Бертрана он отнес в первому своему прыжку в глубины противостояния.
Одной из кастелянш у королевы Анны служила бывшая камеристка Констанции баронесса Армель де Рион. Она появилась во дворце семь лет назад. Тогда Констанция прислала ее в Париж на службу, с тем чтобы Армель отравила короля. Однако молодая женщина чистосердечно призналась и покаялась Генриху во всем, поведав о том, как ей было велено все исполнить во дворце. Король посоветовался с Анной, и они не вменили баронессе в вину соучастие в подготовке злодеяния. А чтобы избавить ее от преследований Констанции, супруги оставили ее при дворе. Все минувшие годы Армель вела себя достойно и не давала повода даже для самых малых подозрений. С Армель чаще других общалась Анастасия. Иногда она спрашивала баронессу:
— Армель, как тебе служится при дворе короля?
— Я в Ситэ как у Христа за пазухой, — опасаясь смотреть в обжигающие зеленые глаза Анастасии, отвечала Армель. Иногда она добавляла, что, дескать, службой довольна и дорожит ею, но вот жизнь течет однообразно.
На самом деле все было несколько иначе. Армель ожидала от жизни лучшего. И не случайно. Еще в замке Моневилль, когда служила камеристкой у Констанции и была девушкой, она уступила домогательствам Роберта и три года была его любовницей. Армель любила герцога и покорно ждала перемен в своей судьбе: Роберт обещал вступить с нею в брак.
— Вот только матушку склоню на нашу сторону, и мы с тобой обвенчаемся, прекрасная Армель, — успокаивал он баронессу по нескольку раз в году.
— Спасибо, милый, я терпелива, я жду, — отвечала Армель покорно.
Но дальше обещаний со стороны Роберта дело не шло, потому как он не осмеливался нарушить запрет матери, коя не позволяла ему даже думать о супружестве с баронессой. «Я найду тебе герцогиню», — каждый раз убеждала Констанция сына. Армель узнала о запрете на супружество с Робертом. Именно это и послужило причиной того, что камеристка переметнулась из лагеря Констанции в стан Генриха. Она уже рассталась с мечтой стать герцогиней и сложить семью.
Однако в последнее время у Армель появилась надежда обрести мужа. В нее влюбился воин Анастаса, десятский Глеб Борецкий. Он приходил к ней в бельевую, и там они тешились близостью, шептали нежные слова. Глеб был сильный и ласковый медведь. Он поднимал Армель на руки и носил ее, как малое дитя. Она трепала его золотистые кудри и жарко целовала в теплые полные губы, сгорая от страсти. Об этих встречах узнал воевода Анастас и выговорил десятскому:
— Ты, боярский сын, побойся сраму, не волочись за ключницей, а бери ее в жены. Хорошей семеюшкой будет Армель.
— Господи, воевода, так я бы с милой душой, потому как люба она мне. Да сказала Меля, что ей, католичке, нельзя выходить замуж за арианина. Так и сказала: дескать, я — арианин. Да какой же я арианин, ежели христианин и у меня с нею один Христос Спаситель и одна Божья Матерь?
— И все мы так думали, — заметил Анастас, — да их архиереи ныне считают нас не токмо чужаками-арианами, но и еретиками. Вот и подумай, может, позовешь ее в нашу веру?
— Была о том речь, — отозвался Глеб, — да страх ею владеет. Меня зовет в свою веру, а я анафемы от батюшки с матушкой боюсь. И нет мне иного пути, как расстаться с Мелей.
Армель отозвалась на разрыв с Глебом болезненно. Встретившись с ним на хозяйственном дворе, спросила:
— Почему избегаешь меня, рыцарь Глебушка?
— Грешим мы, голубушка Меля. И прости за боль. Пойдешь в мою веру, тогда уж…
— Если бы увез меня в свою родную Россию, может, и приняла бы твою веру. Бог един, — со слезами на глазах ответил Армель. — А здесь невозможно…
Они еще погоревали и расстались.
В те же дни перед баронессой вновь возник герцог Роберт. Был уже вечер, Армель возвращалась из королевских покоев во флигель, где у нее была комната рядом с покоями служанок королевы. И тут показался герцог. Придержав Армель за руку, он сказал:
— Я ведь не забыл тебя, моя любовь, мое утешение. Я помню все наши встречи, наши лунные ночи и тебя до последнего мизинца. Сколько лет ты была моим единственным утешением!
Герцог отметил, что годы еще не наложили отметин на красивое, немного смуглое лицо Армель. Черные волосы были пышными, стан — тонким и гибким. Роберта повлекло к ней.
— И как мы любили с тобою целоваться! Или ты забыла и теперь избегаешь меня? — Роберт попытался привлечь Армель к себе.
Но она освободилась от рук герцога и проговорила отчужденно:
— Мне все памятно, сеньор, да больше запомнилась твоя трусость. Испугался взять в жены бедную баронессу. Зачем же ты снова ищешь меня? — И Армель попыталась обойти Роберта.
Он, однако, взял ее за руку и повел к флигелю, но не по дорожке, а садом.
— Не спеши убегать. Я еще не все сказал. Каюсь, тогда матушка крепко держала меня в узде. Теперь же нет ее власти надо мной: я коннетабль Франции, и ты знаешь, какова моя сила.
— Зачем же я нужна тебе?
— Доверься мне как прежде, и ты не пожалеешь, не разочаруешься во мне. Я все еще люблю тебя, Армель. А как узнал, что встречаешься с арианином, потерял покой.
— Полно, герцог, в тебе уже все выгорело.
— Зачем так, баронесса?
— Да ведь правда. Просто ты чего-то от меня ждешь. Говори же.
— Служба твоя нужна во благо Франции, короля и веры, — таинственно начал герцог, оглядываясь. — В опасности жизнь государя и устои церкви. Утверждаю так, потому что встречался с человеком, близким к Риму, и он поведал мне достоверное.
— Святая Дева Мария, кто же пытается причинить Франции и королю зло? — спросила доверчивая Армель.
— Врагов много. Их зовут монианами, арианами, духоборцами. Армада их, — произнес герцог с придыханием.
Он говорил тихо, но страстно. — Потому каждый богобоязненный католик должен встать под знамя церкви и служить ей верой и правдой. И только тогда душа его не заразится ересью.
Армель обуял страх. Картины, какие продолжал рисовать возбужденный Роберт, были чудовищны. И спасение оставалось в одном: бороться со злом, которое надвигалось.
— Но что я, слабая женщина, могу сделать?! — воскликнула Армель.
— Ты только не волнуйся и будь благоразумна. — И Роберт прикрыл Армель рот. — И не надо говорить громко. Я верю, что служба королю и церкви тебе посильна. И прошу от тебя пока одного: следить за арианами, или россами, и высветить их, когда пойдут на сговор с дьяволом. Да пуще всего не спускай глаз с фаворитки королевы, Анастасии. Церкви известно, что она в сговоре с нечистыми силами. Да мало улик. И ты их добудешь. Я верю тебе, я люблю тебя по-прежнему, — пустил в оборот привычную ложь герцог и, склонившись к Армель, поцеловал ее. — Встретимся здесь же, в саду, вечером, через три дня. Держись и будь осторожна.
Они расстались. Герцог достиг того, чего добивался от Армель. После отказа Глеба встречаться с нею ради любовных утех у нее были основания невзлюбить россов. И она дала себе слово следить за каждым шагом Анастасии. Армель хотелось угодить Роберту. Она уже вынашивала мечту вновь сблизиться с ним. Но теперь сближение, как ей казалось, будет более прочным, нежели в прежние годы. Их объединяло служение церкви, королю, Франции.
На другой день и в последующие два дня Армель не спускала глаз с Анастасии и следила за ней даже тогда, когда фаворитка гуляла с королевой и детьми в саду. И случилось так, что ее упорство было вознаграждено.
В эти дни к Анастасии пришел вещий сон. Произошло это в ночь на чистый четверг. Будто король и королева уехали в Санлис и там отправились на охоту. И когда Генрих в охотничьем азарте помчался по лесу за вепрем, из густых кустов появился человек в черной сутане, спрятав лицо под капюшоном, вскинул арбалет и выстрелил королю в бок. Будто Анна, она, слуги побежали к упавшему королю, но не успели приблизиться, как семеро в черных сутанах подскочили к Генриху, подхватили его на руки и улетели с ним в темную еловую чащу.
Анастасия проснулась в холодном поту, страх исказил ее лицо. Она долго не могла прийти в себя, а когда поняла, что это всего лишь сон, вместо того чтобы успокоиться, поднялась с ложа, быстро оделась и покинула спальню и дворец. Воины Анастаса, кои несли службу по охране королевских покоев, пропустили ее, но смотрели ей вслед с немым удивлением.
Баронесса Армель в эту ночь вовсе не спала. И чтобы не страдать от бессонницы, она оделась потеплее и вышла в сад. Стражи и ее пропустили, потому как подумали, что у ключницы назначено где-нибудь свидание с десятским Глебом. Она же спустилась к протоке и берегом направилась к беседке, что стояла на воде. До нее оставалось не больше двадцати шагов, когда Армель увидела меж деревьев человека, плывущего словно тень. Армель затаилась за деревьями и стала свидетельницей того, что Анастасия скрывала не только от посторонних глаз, но и от церкви, от веры. А в том, что это была фаворитка королевы, Армель не сомневалась.
— Ну покажи, покажи, арианка, чем ты тут занимаешься, — шептала Армель в ладони, прижатые к лицу.
И она увидела, как Анастасия спустилась в беседку, сошла по ступеням к воде, потом разгребла воду, припала к ней и замерла. И Армель показалось, что из-под рук колдуньи поплыли вниз по течению большие белые рыбы. Их было много, и они поднимали из воды детские головки, но с рожками и, похоже, красными петушиными гребешками. От страха баронесса закрыла лицо руками и приникла к дереву. Она не помнила, сколько так простояла, но когда открыла глаза, то в беседке никого не было. И тогда Армель побежала к дворцу. Когда ее остановили стражи, она спросила:
— Здесь проходила женщина, вся в черном, вы ее видели? Куда она пошла, кто она?
Стражи отвечали, что никого не заметили. Они не хотели открыть имя любимой ими Настены, и один из них сказал:
— Ты, голубушка, не там ищешь. За ворота замка иди. А ежели тебе Глебушка нужен, так он в казарме почивает.
Баронесса побрела к себе во флигель, не питая никакой надежды на то, что Роберт поверит ей, будто бы она видела Анастасию за колдовским занятием. Загоревала Армель и взялась пуще следить за Анастасией, благо до встречи с герцогом у нее было еще время. Но два дня миновали без добычи, и вечером она шла на свидание с Робертом расстроенная. Однако, когда она до мелочей рассказала обо всем, что видела на протоке близ Еврейского острова, на лице Роберта появилась неподдельная радость.
— Славная Армель, я ни в чем не усомнился. Все чистая правда, что ты поведала. И я благодарен тебе от имени Франции за то, что ты так преданно служила королю и церкви, — горячо отозвался Роберт и, как несколько дней назад, поцеловал ее в губы.
— Я так боялась, что ты не поверишь! Пресвятая Дева Мария, ты со мной! Как же я трепетала в ту ночь! — нервно восклицала Армель.
Анастасия больше не сомкнула глаз после того, как спустилась ночью к протоке. Сон и все, что она увидела в живой воде, сходилось. Сие бросало Анастасию то в жар, то в озноб. У судьбоносицы не осталось никаких сомнений, что все добытое ею обернется жестокой явью. Но когда сие случится, она не могла сказать. Однако и утаить от Анны свое видение она не могла. И лишь только забрезжил рассвет, Анастасия отправилась к королеве. Анна еще спала. Чуткая Малаша, вскинув голову, даже не хотела впустить Анастасию в спальню:
— Тетушка, родимая. Наша матушка почивает. Она вчера умаялась и долго не могла уснуть, лишь под утро сон сморил ее. Уж не знаю, как нам и быть…
— Малаша, не переживай. Королева тебя не попрекнет за то, что пустила меня. — И Анастасия скрылась за дверью.
Анна и правда крепко спала. Анастасия присела рядом, взяла ее теплую с бархатной кожей руку и стала нежно гладить, что-то приговаривая. Прошло достаточно много времени. По яркости света Анастасия поняла, что из-за окоема появилось солнце. И Анна открыла глаза. Увидев Анастасию, спросила:
— С чем пришла, судьбоносная? С бедой, поди? Я ведь несколько дней в томлении пребываю и места себе не нахожу.
— Истинно, Ярославна, с бедой. Да и скрыть того не могу, дабы худшим не обернулось.
— Ну, откройся. — Анна села в постели. — И откуда на нас идет лихо бедовое?
— Пока не ведаю, как на духу сказано, Ярославна. — И Анастасия слово в слово передала все, что видела во сне и на живой воде. — Ничего я не прибавила, не убавила, сердешная.
Анна ни звуком не перебила ее, лишь с лица сошел румянец ночи и она стала бледная, как белизна подушки. После долгого молчания спросила:
— Что же нам делать, родимая?
— Нам с тобой не дано повелевать судьбами, ни своими, ни близких, — ответила Анастасия. — И потому молю тебя только об одном: встань на колени перед своим семеюшкой и упроси его венчать на королевство сына Филиппушку. Стезя Филиппа нам ведома, она не обрывается, вот и иди с этой верой.
— Но поймет ли здравствующий государь, зачем венчать сына, ежели не откроюсь?
— Должен понять.
— Ой, боюсь я, Настена.
— Тогда мы встанем пред ним вдвоем. И я дам понять воину, что то воля Всевышнего.
— Уповаю на тебя, судьбоносная.
Анна потянула к себе за руку Анастасию, прижалась к ней и заплакала. Не сдержалась и Анастасия. Так, обнявшись и проливая слезы, две россиянки просидели, может быть, не один час, а когда высохли слезы, оделись и пошли в покои короля.
Он уже был на ногах и все чего-то беспокойно ждал. И это ожидание его не обмануло. Едва увидев Анну вместе с Анастасией, он подумал, что зеленоглазая вновь прозрела в ясновидении и несет с собой некую недобрую весть. Однако, выслушав Анну, Генрих счел, что все сказанное ею чистая блажь. И то, что Анастасия заверяла его, будто сие — веление судьбы, он тоже принял за блажь и чуть было не выгнал ее из спальни.
Анна никогда не видел Генриха в таком нервном возбуждении и сочла за лучшее оставить короля в покое.
— Может быть, мой государь, мы поведали нелепицу, ты нас прости. И потому забудь о сказанном нами, — попыталась Анна успокоить Генриха.
Когда он наконец улыбнулся, королева потянула Анастасию за руку, они опустились на колени и застыли со скорбными лицами, скрестив на груди руки.
Восьмилетний отпрыск Капетингов и Рюриковичей, принц Филипп еще ничего не ведал о предстоящих переменах в своей судьбе. Он жил пока без забот и огорчений. Широкоплечий и крепкий, как отец, синеглазый, лобастый, с пшеничного цвета волосами, как матушка, он был подвижен и все время к чему-то стремился. Так же, как матушка, он в пять лет сел на коня, а в семь, как батюшка, поднял меч. В восемь лет Анна положила перед сыном книгу, и в нем проявилась матушкина страсть к чтению. Это было Евангелие, привезенное Анной из Киева, и Филипп с ее помощью научился по нему читать. Позже это Евангелие с надписью славянской вязью «Анна Королева» будет передано в дар аббатству святого Криспина в Суассоне и несколько веков будет читаться на богослужениях при венчании королей, потомков Гуго Капета и Ярослава Мудрого, достойных государей.
Никто еще не мог сказать определенно, каким мужем вырастет отрок Филипп, но все, что он делал с малых лет, вся его неутомимая страсть к узнаванию, к участию в посильном ему говорили о незаурядности его ума, о милосердии его души и о покладистом, а порою твердом нраве. Всему этому радовались Анна и Генрих и надеялись, что он будет достойным королем Франции. А радение Анны за судьбу сына и мудрое увещевание короля Анастасией сделали свое дело.
Генрих согласился короновать Филиппа при своей жизни. Но далось ему это нелегко. Прошло уже полгода с того утра, когда Анна и Анастасия стояли перед ним на коленях, чего раньше никогда не бывало. Их бледные лица были похожи на печальный лик Богородицы, руки скорбно прижаты к груди. Их позы смутили Генриха больше, чем слова Анны, кои она произнесла, едва появившись в спальне. Они еще звучали в ушах Генриха: «Мой государь, пришел знак судьбы венчать нашего сына Филиппа на королевство Франции. Исполни ту волю». И хотя еще все протестовало в нем, он сказал:
— Волю судьбы я готов исполнить. Но будет ли на то воля наместника Иисуса Христа, преемника князя апостолов, папы римского?
— С нами Всевышний, и мы добьемся позволения, мой государь, — твердо ответила Анна.
И тогда Генрих приблизился к Анастасии и строго спросил ее, вложив в одно из слов истинное назначение этой женщины при королеве:
— Не ты ли, судьбоносная, увидела тот знак? Отвечай.
— Я, государь-батюшка, — ответила Анастасия и при этом смотрела в глаза Генриху так пристально, что в его душе растаяло последнее сомнение в необходимости короновать сына. И он просто и обыденно сказал:
— Что ж, будем готовиться к обряду. — И тут же повысил голос: — Да встаньте, встаньте! Я не Господь Бог, чтобы припадать предо мной на колени.
Анна поднялась быстрее Анастасии и обняла Генриха:
— Спасибо, мой государь. Ты освободил наши души от тревоги. Даст Бог, все будет хорошо.
И наступили дни подготовки восьмилетнего принца Филиппа к коронованию. Как и предполагал Генрих, на пути короля и королевы возникло множество препон, кои удалось преодолеть с великим трудом. Главное — надо было получить благословение папы римского. В эту пору, как и предсказал примас Гелен Бертран, им был уже Стефан Девятый. Он простоял при Генрихе духовным отцом около трех лет. Когда его отозвали в Рим, он оставил свою жену и дочь в Париже, а в пути долго замаливал грехи связи с арианкой. С помощью вдовы покойного императора Генриха Третьего, Агнессы, грехи будущему папе были отпущены, его восстановили в сане кардинала, он был обласкан Ватиканом и всеми кардиналами и подвигнут на престол римской церкви. Папа Виктор Второй к этому времени был низложен. И спустя восемь дней после его низложения, в августе 1057 года, собрался конклав[421] и кардиналы единодушно избрали Стефана понтификом римской церкви.
К этому времени у герцога Роберта накопилось много улик против родного брата и фаворитки королевы, Анастасии, обличающих их в ереси и совращении истинных католиков с праведного пути. Но, к сожалению Роберта, в католической церкви той поры еще не родилась инквизиция — она возникнет позже, — еще не четко обозначились степени ереси. Однако раскол восточной и западной церквей уже дал иерархам западной церкви право преследовать всех, кто в какой-либо степени отклонялся от догматов и канонов католицизма. Еретиков еще не сжигали на кострах, но предавали анафеме, отлучали от церкви и подвергали гонениям.
Собирая обвинения против королевского двора, герцог Роберт отправлял их с надежным гонцом в аббатство Клюни, кое находилось в Бургундии. Там, в Клюни, обитали преданные Роберту и Констанции служители веры. Они помнили, что герцог Роберт, посещая Бургундию как землю, коя якобы принадлежала ему, делал щедрые денежные и имущественные вклады в монастырь. Старое аббатство, основанное герцогом Аквитании Гильомом Благочестивым в 910 году, подчинялось только Риму и служило примером благочестия и строгого соблюдения «Кодекса Юрис Каноници» — сборника канонов, определяющих содержание канонического права и оберегающих его законов.
Расчеты Роберта были верными, потому что кардиналы римской церкви дорожили мнением святых отцов из Клюни, высоко чтили их и прислушивались к каждому их слову. В ту пору аббатство Клюни было знаменито тем, что по предложению этого бенедектинского монастыря началась церковная реформа. По совету из Клюни западная церковь установила правило выборов папы римского конклавом кардиналов и недопущение в него монахов и светских феодалов. Как было Роберту не опереться на такую силу? И он не ошибся. Едва посланцы из Клюни явились в Рим и положили улики против короля Франции на стол кардиналов, как вскоре же был собран конклав — все семьдесят персон — и в первую очередь была решена судьба папы римского Стефана Девятого, совсем недавно избранного «навечно» на престол римской церкви. Его лишили не только престола, но и сана священнослужителя. Покидал Рим низвергнутый папа в отжившей свой век повозке, на старых клячах, под усиленной стражей легатов и папских воинов. Ему было предписано безвыездное проживание в родовом замке Лотарингии. Вдовствующая императрица Агнесса, по чьей воле был вознесен Стефан, «не заметила» его низложения. Граф Стефан Лотарингский в миру, однако, не пал духом. Он вызвал из Парижа свою супругу Ольгу с дочерью и сыном, повинился перед нею за «временную» разлуку и мирно прожил с нею многие годы.
Однако, вопреки ожиданиям герцога Роберта, над домом французского короля Генриха Первого гром не грянул. Дело о разбирательстве ересей в Париже было отложено, потому как предстояли выборы нового папы римского. Правда, конклав кардиналов на сей раз действовал без проволочек. Спешили кардиналы потому, что боялись, как бы вновь не вмешались в дела церкви германские регенты малолетнего императора Генриха Четвертого. И всего через шесть дней после низложения Стефана Девятого конклав кардиналов при закрытых дверях избрал на престол церкви римлянина Джованни, нареченного Бенедиктом Десятым. Но и конклаву было свойственно ошибаться. В спешке кардиналы забыли о том, что решение конклава действительно только при полноте кворума — всех семидесяти кардиналов. Их на заседании оказалось значительно меньше. Допустили святые отцы и другую ошибку. За Бенедикта Десятого проголосовало меньше двух третей присутствующих. Кардиналы закрыли глаза на обнаруженную оплошность, и Бенедикт занял престол. Однако умный римлянин понимал, что престол под ним шаток и в любое мгновение мог завалиться. Потому понтифик спешно занялся его укреплением. И первый шаг он сделал в сторону сближения с кардиналом Жераром. Это был француз из Бургундии, он находился в каком-то родстве с королем Генрихом Первым. Жерар знал имя человека, который стоял за спиной монахов из Клюни, доставивших донос на королевский дом Франции в Рим. От кардинала Жерара папа Бенедикт Десятый и рассчитывал получить хороший совет по делу французского королевского двора. Жерар был приглашен в папский дворец на холм Латеран тайно, и содержание его беседы с папой Бенедиктом осталось не известным никому.
Сорокалетний кардинал Жерар отличался правдивостью и строгостью поведения. К тому же он был смел и решителен. Своим обликом он походил на рыцаря, который идет в сечу без страха, не оглядываясь назад. Он появился близ трона понтифика со смирением и почтительностью на лице, но не опустился на колени и не поцеловал Бенедикту сандалии. Ведь совсем недавно они были в одном сане — кардиналы. Папа Бенедикт как бы не заметил нарушения канона. Да и во благо, как он сочтет позже. Пристально присмотревшись к кардиналу, папа спросил:
— Сын мой, бывал ли ты при французском дворе? Что скажешь о православных арианах? О королеве, ее фаворитке, о воеводе из россов? Их там много.
— Да, вселенский пастырь, мне довелось быть на крестинах сына короля Генриха, Гуго. Об арианах я ничего не знаю, потому как их нет при короле.
— Но королева, ее фаворитка, воевода, воины — они кто? Известно мне, что они все российские православные.
— Я встречал в храме Святого Дионисия короля, королеву, ее гранд-даму Анастасию, прислугу, воинов. Они слушали мессу и вели себя как истинные католики, соблюдая все наши обряды. Они чтят нашу веру.
— Но их же не крестили в католичество?!
— Да, вселенский пастырь. Но они прибыли во Францию в те далекие годы, когда католичество и православие пребывали в христианском согласии.
— Да, все именно так и было, не могу возразить, — пожал плечами Бенедикт Десятый. — Но тогда поделись со мной о причинах раздора среди королевской семьи. Какие отношения между братьями — королем и герцогом? Почему кто-то кого-то обвиняет в ереси?
— Эту причину долго объяснять, понтифик церкви. А ежели желаешь коротко, то кроется она в желании герцога Роберта потеснить с престола короля Генриха. Эти два брата враждуют между собой почти сорок лет.
Кардинал Жерар мог бы многое сказать о благочестии королевы Анны, о ее заслугах и заслугах ее фаворитки перед римской церковью, о милосердии королевы к страждущим католикам, но приберег похвалу, потому как папа Бенедикт не спрашивал о том. Однако кардинал не преминул добавить к сказанному:
— Во Франции многие годы и ныне торжествуют мир и благоденствие. И это заслуга короля и королевы.
Пала Бенедикт больше ни о чем не спрашивал и тихо произнес:
— Иди, сын мой. Да хранит тебя Пресвятая Дева Мария.
Отвесив низкий поклон папе римскому, кардинал Жерар покинул дворец. А Бенедикт погрузился в размышления. Он много знал о том, что происходило во Франции последние девять лет, и удивлялся тому, как удавалось Генриху держать в узде своих диких сеньоров и вассалов. За девять лет ни одной междоусобной брани! И понял Бенедикт, что король и королева Франции в милости Всевышнего. Потому и он, глава церкви, должен быть в согласии с Господом Богом. И папа, встав с трона, покинул зал. Он был в хорошем расположении духа и решил, что не даст хода навету на королевскую семью Франции.
Дело о «еретиках» из дворца Ситэ заглохло.
А вскоре после беседы папы Бенедикта и кардинала Жерара в Риме забыли о каких-либо ересях и еретиках, потому как началась большая склока среди иерархов церкви. Причиной тому стал сам папа Бенедикт Десятый. Склока возникла между кардиналами, кои избирали главой римской церкви Бенедикта, и теми, кто по разным причинам — болезнь, дальняя дорога — не принял участия в спешных выборах папы. Вторые обвинили первых в том, что те нарушили многие догматические и непреложные правила выборов. На коллегии кардиналов нарушителям предъявили сразу несколько серьезных обвинений. Главным же сочли то, что конклав избрал папу Бенедикта всего на шестой день после низложения папы Стефана. Кардинал Виберти из Пармы заявил:
— Если бы конклав не поспешил открыть заседание, а выждал положенные восемнадцать дней, то одни бы к этому времени выздоровели, другие не застряли бы в пути. Мы все были бы в сборе. И тогда в любом случае мы не совершили бы законопреступления. — Кардинал Виберти говорил страстно, горячо, словно выносил приговор. — Я прибыл из Пармы на десятый день и был оскорблен. Я не хотел голосовать за римлянина Джованни. И таких здесь много.
Борьба двух групп кардиналов завершилась победой опоздавших на выборы. Избрание римлянина Джованни было сочтено недействительным. На той же коллегии кардиналов в восемнадцатый день, как и положено, папой был избран кардинал Жерар из Бургундии, нареченный Николаем Вторым. По той поре, когда пап римских меняли в год до двух раз, Николай Второй оказался «долгожителем» и простоял на престоле римской церкви два с половиной года.
И в эти же дни избрания папы Николая на престол — в конце января 1059 года — в Рим прибыло посольство из Парижа от короля Генриха Первого. Он просил благословения папы Николая Второго венчать на королевство Франции своего старшего сына Филиппа. Приняв послов, главой коих был примас Франции Гелен Бертран, и выслушав их, Николай Второй задумался над тем, что вынудило сорокавосьмилетнего короля Генриха передать трон восьмилетнему сыну. Загадка была сложной, и он спросил примаса:
— Сын мой, скажи, в чем причина такой поспешности Генриха избавиться от трона в пользу сына? Не болен ли он? Или еще какой порок у него проявился? Быть может, в питии хмельного удержу не знает? Должна же быть какая-то причина?
— Нет, святейший понтифик, король Генрих не болен. Иных пороков нет. В питии хмельного сдержан. А других ответов у меня нет, — признался примас Бертран.
Так и было. Пока никто не знал, почему Генрих спешил возвести на трон своего восьмилетнего сына. Знали о том лишь королева Анна и Анастасия. Им было дано знать сие по воле Всевышнего. Они же никому не имели права открыть грядущие дни короля Франции, хотя страдали от этого, как Божья Матерь, ведающая о будущем распятии своего сына.
В первый день присутствия послов из Франции Николай Второй не благословил на коронование принца Филиппа, велел прийти на другой день. А когда ушли они, много думал о родной Франции, о любимой Бургундии, коя вот уже многие годы благодаря королю и королеве — больше королеве, считал Николай, — не знала междоусобных потрясений, жила в благодати, в мире и в трудах праведных. Он думал о королеве Анне с большим уважением и видел в ней истинную мироносицу. Знал папа, что народ Франции многим обязан этой удивительной женщине. Скольких вельмож она спасла от нищеты, дав им службу, сколько скупила пустующих земель, брошенных вельможами, заселила их свободными вилланами! Это ее стараниями и влиянием на сеньоров и вассалов наступило замирение между графствами и герцогствами. В прежние времена, Николай помнил это с юности, не проходило и года, чтобы в каких-то французских землях не возникла жестокая война. Братоубийственные войны уносили тысячи жизней неповинных крестьян и горожан, людей всех сословий. А графам и герцогам и дела не было до гибели своих подданных, до разорения и обнищания народа. Им важно было насытить алчность, ублажить амбиции, усладить гордыню и показать свою власть. Вот они — еретики, поправшие Христовы заповеди.
Как принесла Анна-россиянка на землю Франции мир, папы Николай Второй не мог сказать. Верил лишь в то, что она обладала некоей чудодейственной силой. Видел он в Дижоне, как она на главной площади города, близ кафедрального собора, заставила братьев — короля и герцога, — обнаживших мечи и готовых к смертельной схватке, пожать друг другу руки и помириться на многие годы. И тут у Николая Второго мелькнула мысль о том, что причиной спешки Генриха короновать сына явилась, видимо, угроза ему брата Роберта. Папа был близок к истине, но отверг эту мысль, потому как знал, что Роберт занимал при дворе короля высокий пост, был коннетаблем Франции и конечно же доволен своей судьбой. Но что-то в этих размышлениях не давало папе покоя, и надо было найти это «что-то».
Умный француз, зная нравы и обычаи своего народа, подумал, что само Провидение Божье послало королю Генриху таинственный знак утвердить на престоле королевства своего законного наследника. Разгадка, как показалось Николаю, была найдена, и он подумал, почему бы ему не поддержать благочестивого монарха? И, благополучно завершив размышления, Николай Второй написал королю Франции благословение на коронование наследного принца Филиппа из рода Капетингов.
В эти же часы размышлений папа пришел к мысли о необходимости оградить королеву Анну от злобных наветов и происков лжекатоликов. Он считал, что Анна сделала для Франции, для ее народа и церкви столько, сколько не сделали все, вместе взятые, королевы при Каролингах и Капетингах. И твердой рукой папа Николай Второй написал:
«Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великой радостью слышали мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом».
Вручая примасу Франции Гелену Бертрану два послания в Париж, папа присовокупил к ним такие слова:
— Ты бы, сын мой, передал от моего имени королю и канцлеру, что нам желательно видеть собственноручную подпись королевы Анны на документах государственной важности.
— Милость ваша, понтифик и святейший отец, безмерна, — отвечал Гелен Бертран. — И я оглашу сии послания и ваши слова не только королю и канцлеру, но и на совете иерархов и с амвонов всех храмов Франции.
— Благословляю именем римской церкви, — заключил беседу и встречу с послами Франции папа римский Николай Второй.
В тот же день королевское посольство Генриха покинуло Рим и поспешило в обратный путь. Гелен Бертран торопился донести до короля и королевы благословение и послание наместника Иисуса Христа. Торопились послы не напрасно.
Неведомо какими путями весть о преждевременном короновании принца Филиппа стала достоянием фанатиков веры, монахов-бенедектинцев из Клюни. Аббат Гуго счел сие деяние святотатством. Он собрал многих молодых, отважных и дерзких иноков и отправил их в Париж с повелением пресечь какими угодно средствами попытку нарушить вековые традиции королевства: венчание преемников престола только после смерти короля. В Париже монахи растворились среди горожан. Они появлялись на рынках, в тавернах, на папертях храмов и распускали нелепые и злобные слухи о том, что король Генрих якобы продал душу дьяволу.
— И случился сей сговор государя с царем тьмы в Реймсе, накануне венчания с княжной-арианкой, — вещал на паперти храма Святого Августина молодой, щуплый, но бойкий монах из Клюни.
Эта черная молва приобретала достоверную силу, потому как весь Париж знал, что в ту пору папа римский Лев Девятый вроде бы не благословил брак Генриха и Анны.
— Да и не мог он их благословить, ведь венчание было тайным, — твердили всюду монахи из Клюни.
В Париже началось смятение, кое излилось гневом. До парижан дошла весть о том, что из Рима возвращаются королевские послы с неким тайным посланием от папы римского, и их решено было встретить и «потрясти».
И в тот день когда Гелен Бертран возвращался с послами в столицу, на южном въезде в город его встретила озлобленная толпа «истинных католиков», защитников канонов веры. Их было не больше двух сотен, но вопли и требования отдать им послание папы о короновании принца Филиппа звучали грозно. Толпа перекрыла экипажам путь в город, и казалось, что разъяренные фанатики вот-вот набросятся на королевских посланцев, растопчут их, предадут смерти.
Примас Бертран, не потерявший мужества, поднялся над толпой в колеснице и попытался усовестить беснующихся парижан. Но ему это не удалось. Примаса схватили за мантию, порываясь стянуть с колесницы. И тогда вмешались воины, сопровождающие послов: они оградили Бертрана от насилия и пытались расчистить путь, тесня толпу с дороги, но воинов было мало. И тут десятский Анжу обнажил меч и с воплем: «Расступись! Расступись!» — прорвался сквозь толпу и умчался в Париж. До королевского дворца было близко. Анжу влетел на двор замка и первому встреченному им воину — а это был воевода Анастас — крикнул:
— У южных ворот разбой над послами! Поднимай воинов!
Анастас был скор на такие дела. Он всегда держал полусотню воинов в готовности, и кони их были под седлами. Вылетев галопом из замка, полусотня в считанные минуты достигла южной дороги, и засверкали мечи. Увидев грозных королевских воинов, толпа фанатиков разбежалась, рассеялась.
— Святой отец, путь открыт. И король с нетерпением ждет вашего возвращения. Он надеется, что вы везете благие вести.
— Так и есть! Да возрадуется король! — ответил Бертран.
И Анастас повел кортеж в Ситэ, а его воины сдерживали в отдалении не утихомирившихся парижан.
К этому времени на королевском дворе собрались все обитатели замка. Примаса встречали король и королева. Гелен Бертран, прижимая к груди ларец с бесценными документами, подошел к Генриху и с поклоном передал ему послания пастыря церкви Николая Второго:
— Прими, государь, сын мой, благословение папы римского.
— Благодарю, святой отец, за мужественное служение королю и Франции, — ответил Генрих и, открыв ларец, достал послание и подал его примасу: — Прочитай его, пусть знают все, чего мы добивались от папы. У нас нет тайн от народа.
Гелен Бертран взял папскую бумагу, но заметил королю:
— Сын мой, в ларце есть еще одно послание, и будет правильно, ежели мы прочитаем и то и другое.
— О каком послании ты говоришь, святой отец? — спросил король.
— Я прочитаю его, и ты узнаешь, сир. Еще скажу вот о чем: сегодня мы сделаем многие списки с посланий и каждый день будем читать их с амвонов храмов. Пусть знает народ Франции, что мы под святым покровительством римской церкви и ее понтифика.
— Я в согласии с твоим желанием, святой отец, — ответил Генрих и обратился к Анне: — Моя королева, ты не возражаешь?
— Как можно возражать?! — воскликнула Анна.
Однако, если бы ей в сей миг удалось узнать содержание второго послания папы, она бы из скромности возразила. Во время чтения благодарственного послания ей она смущенно опустила голову, краска залила ее лицо. «Господи, разве я достойна такой похвалы!» — подумала она.
На подготовку к коронованию принца Филиппа ушло две недели. За это время примас Бертран исполнил свое обещание. Послания папы римского были размножены писцами, и священнослужители прочитали их не только во всех храмах Парижа, но и на площадях, и в других городах королевского домена. Один из списков с посланиями дошел до монахов монастыря Клюни, но там он не оказал благого влияния.
Ко всем знатным сеньорам поскакали гонцы с приглашениями на торжества в честь коронования. Получит такое приглашение и граф Рауль де Крепи. Как и большинство вельмож, он был крайне удивлен предстоящим событием. Он искал причину, побудившую короля короновать сына при жизни, искал скрытый смысл, но, к своей досаде, ничего не находил. Тайна оставалась за семью замками, как подумал граф Рауль.
Париж в эти дни походил на растревоженный улей. Знать обновляла наряды, дабы показаться на церемонии в лучших. Торговцы везли из провинций вино, съестные припасы, зная, что король и королева все откупят у них для торжества. Париж бредил ожидаемым событием. Всем парижанам хотелось немедленно увидеть будущего юного короля. Но умудренный жизнью граф Госселен, все так же преданный королю, сразу же после оглашения послания папы пришел в покои к Генриху и попросил выслушать его.
— Мой государь, не прими совет, который дам, за блажь. Теперь, когда всем ведомо, что скоро твой сын встанет на престол, надо поберечь его. Отвези его тайно хотя бы в Санлис, отправь и меня туда, дай нам воинов Анастаса, и мы пробудем там до коронования.
Король выслушал графа не перебивая. Он доверял во всем этому достойному похвалы вельможе и сказал немного:
— Спасибо, славный Госселен. Мы с королевой тоже думали о том. Теперь мы утвердились. И ты поедешь вместе с Филиппом в Санлис.
Принца увезли из Ситэ ночью, спустя двенадцать часов после возвращения Гелена Бертрана. Карету принца, в коей сидел он сам, граф Госселен и сын Анастаса и Анастасии, Ян, сопровождала сотня воинов во главе с Анастасом. Гувернером к Филиппу был приставлен Глеб Борецкий, искусный рассказчик древних былин и не менее искусный воин. Он уехал из Парижа с радостью, дабы не тосковать по баронессе Армель, кою не мог забыть.
К вечеру Филиппа привезли в Санлис. Едва кортеж и воины оказались на дворе замка, как крепкие дубовые ворота закрылись и все вокруг окунулось в покой. В окружении графа Госселена, Глеба и Яна Филиппу не пришлось скучать. То граф Госселен рассказывал ему, как ходили в Тавриду за мощами святого Климента, и этот рассказ шел на французском языке. То Глеб Борецкий заводил по-русски былины о славных российских богатырях, и Филипп слушал его с открытым ртом. Но больше всего времени Филипп проводил с Яном в рыцарских играх. Ян был у Филиппа то оруженосцем, то воеводой, то «супротивным рыцарем», и они сражать на «мечах» до седьмого пота. Ян был лишь на год старее Филиппа, и он станет неизменным спутником нового короля на всю жизнь.
Но вот наконец приблизился день святого Филиппа Ниомедийского, на который было назначено коронование. В ночь перед этим спящего отрока привезли из Санлиса в королевский дворец и передали в руки королевы-матери. Все минувшие дни, пока Филипп был в Санлисе Анна не находила себе места от тревоги и переживаний за сына. Ей казалось, что вокруг него собираются грозовые тучи, что вот-вот засверкают молнии, разразится гроза и придет беда. Как будет выглядеть эта беда, Анна не знала, но приближение ее чувствовала, как лесной зверь чует грядущее наводнение. Лишь в ночь, когда привезли Филиппа из Санлиса и Анна уложила его в постель, она успокоилась и теперь с нетерпением ждала того часа, когда распахнут врата храма Святого Дионисия, где готовились свершить обряд коронования.
Утро праздничного дня выдалось солнечное, тихое. Благодатная августовская пора радовала тысячи парижан, чуть свет собравшихся на площади близ кафедрального собора. А вскоре появились конные воины — две сотни французов в голубых кафтанах и две сотни русских ратников в алых кафтанах. Парижанам, и особенно женской половине, нравились российские витязи. Многие молодые парижанки узнали их силу и ласку. За десять лет своего пребывания во Франции россияне почти все оженились и офранцузились.
В храме все было готово для свершения обряда. Примас церкви, архиепископы, епископы, папский нунций терпеливо поджидали королевский кортеж. В десять часов утра процессия наконец появилась. Над людским морем взлетел многотысячный глас. Парижане любили своих короля и королеву. И знали, за что любили. Впервые за время правления многих королей при Генрихе с появлением Анны налоги и разные поборы не увеличивались, а год за годом снижались. В королевском домене подданные уже забыли о произвольной талье — самом тяжелом поборе. Вот уже десять лет сеньоры не бесчинствовали, не распоряжались имуществом простолюдинов как своим. Как тут не любить короля и королеву?! И здравица им: «Виват король! Виват королева!» — катилась над площадью несмолкаемо, когда кортеж проезжал по узкому людскому коридору к собору. Генрих, Анна и юный престолонаследник ехали в открытой колеснице и приветливо махали парижанам руками. Юный Филипп дивился необъятному людскому морю и даже спросил Анну:
— Матушка, зачем они сошлись?
— Чтобы посмотреть на тебя. Ты им любезен.
— Но они кричат: «Виват король! Виват королева!»
— Это их воля, — ответила Анна и положила руку на спину сына.
Следом за королевской колесницей шла большая толпа вельмож, сеньоров и вассалов, съехавшихся из десятков городов и земель Франции. Не было среди них лишь герцога Роберта. Королю доложили, что коннетабль заболел и лежит в постели. Генрих послал к нему своего лучшего лекаря, итальянца Паниони, но внутренний голос подсказывал королю, что его брат прикинулся больным. Последнее время между братьями вновь вспыхнули распри. У Генриха были к причины недовольству. Баронесса Армель де Рион не стерпела нового обмана Роберта. Когда он, проведя в ее постели не одну ночь, бросил ее, как только в Риме прикрыли дело о еретиках из Ситэ, она в слепой ярости от горя и ненависти к Роберту рассказала о его происках Анне. Королева была вынуждена раскрыть интриги герцога королю. Он лишь посетовал на брата, но оправданий от него не потребовал и опале не подверг — он понимал, что «охота на ведьм» не злодеяние.
Был среди приглашенных и граф Рауль де Крепи. Вместе с Алиенор и сыном Франсуа он шел следом за королевской колесницей в числе первых. Он видел Анну лишь со спины, но жаждал посмотреть ей в лицо. Иногда графу удавалось увидеть ее профиль, и он уже испытывал волнение. Когда же наконец Анна повернулась назад и их глаза встретились, она улыбнулась. Но для графа это было так неожиданно, что он не улыбнулся в ответ. И он корил себя, но волнение поглотило обиду, и он лишь радовался мимолетному знаку внимания королевы к нему.
Но вот кортеж приблизился к собору, и под несмолкаемые возгласы парижан принца повели в храм. Отрок был спокоен. Он понимал, что происходит, и был покорен судьбе. Пред вратами храма Филипп посмотрел на отца. Генрих, как всегда, оставался величественным и мужественным рыцарем. И Филипп отважно перешагнул порог храма, полагаясь на то, что отец делает все так, как угодно Богу.
Генриху тоже потребовалось немалое усилие, чтобы переступить порог храма. Ни Анна, ни Анастасия так и не посвятили его в причины преждевременного коронования сына. Он пытался спрашивать ту и другую, но они вкупе отвечали, что так угодно Господу Богу, и никаких иных причин не называли. И он доверился им вслепую. Однако где-то в глубине души он понимал, что его подвигли отдать королевский трон сыну не случайно, а в силу таинственных причин, открытых, очевидно, ясновидением Анастасии. Он не старался их разгадать. Оставаясь воином и помня, что каждая сеча может быть последней, Генрих жил, не заглядывая в будущее.
Уже на паперти королевскую процессию встретили священнослужители. Примас Гелен Бертран, многие архиепископы и епископы благословляли вельмож. Вот примас остановился перед королевской семьей, осенил всех крестом и поцеловал принца в лоб.
— Отмеченный Господом Богом, войди в храм не сумняшеся, отпрыск дома Капетингов, — сказал Бертран и открыл путь к вратам.
До паперти доносилось пение хвалебных гимнов. А лишь только король, королева и принц вошли в храм, певчие вознесли под купол гимн «Те деум» в благодарность Спасителю за его пребывание среди людей.
Обряд коронования протекал медленно. Были исполнены многие псалмы. Потом к королю Генриху подошли примас Гелен, кардинал Бруно из Оверни, три архиепископа, и Гелен в их присутствии спросил Генриха:
— Ваше королевское величество, сын мой, монарх Франции, коронуешь ли ты принца Филиппа, сына своего, только по воле Господа Бога, нет ли над тобой насилия, принудившего сложить корону?
— Лишь воля Всевышнего и благословение Пресвятой Девы Марии светят в моей душе, — ответил без раздумий Генрих.
— А что же твой покровитель Святой Дионисий? — спросил кардинал Бруно из Оверни. — У него нет сомнений?
— Мы с ним в согласии, — сказал Генрих. — Святой Дионисий благоволит моему движению.
— Аминь! — твердо произнес примас Бертран.
— Аминь! — повторили иереи.
Гелен Бертран взял принца Филиппа за руку и повел его к алтарю. В это время хор исполнял молитву «Ангелюс» — «Ангел Божий», и каждый стих сопровождался трехкратным повторением «Аве Мария».
Два священника посадили Филиппа на уготованный ему трон, и под звуки гимна покровителю Франции Святому Дионисию принца увенчали королевской короной. Свершилось то, чему парижане прежде не были свидетелями: их любимый король снял с себя венец и стал лишь отцом короля, а его восьмилетний сын — королем Франции.
Париж в этот день поначалу больше грустил, чем ликовал. Да и не было причин для ликования, казалось многим. Какой уж там властитель восьмилетний король! Но по натуре своей, по нраву французы — жизнерадостный народ. И торжество все-таки состоялось. Парижане продолжали чтить Генриха как короля, и их не смутило то, что теперь в державе стало два государя. Королева Анна с российской щедростью откупила у дальновидных торговцев сотни бочек вина, горы съестного и велела выставить все на площадях и улицах Парижа. На королевском дворе в Ситэ, как некогда на великокняжеском дворе в Киеве, были накрыты столы с угощениями и винами для всех, кто пожелал чествовать королей близ их замка.
Жаркой летней порой 1060 года ушла из жизни вдовствующая королева Констанция. Последние месяцы она провела в родовом замке Моневилль и попросила сыновей Генриха и Роберта похоронить ее близ могил родителей. Братья приехали в Моневилль за несколько дней до ее кончины. Она их не узнавала, была почти безгласна, и они сидели возле ее одра в молчании, изредка сменяя друг друга. Оба они чувствовали друг к другу отчуждение, и даже приближающаяся смерть матери не сблизила их. Молча они закрыли ей глаза и тенями присутствовали на панихиде по ней. Констанцию похоронили в семейном склепе близ капеллы святой Жозефины. Генрих тяжело расставался с матерью. В нем жило сознание вины за ее изломанную судьбу, и он молил усопшую простить ему тот грех, который допустил в отрочестве, не ведая его последствий. Еще хотелось Генриху душевной близости с братом. Теперь у Генриха и, как он считал, у Роберта не было помех к единению. И после кончины матери, после скромных похорон Генрих провел в замке еще несколько дней, дабы растопить лед отчуждения брата, разбить свою стену настороженности. Он старался быть рядом с Робертом, все время о чем-то рассказывал, пытался отвлечь его от тяжелых дум о матери, как Генрих предполагал, стремился разговорить его. Однако Роберт никак не отзывался на попытки Генриха сделать их отношения простыми, братскими, доверительными. Он оставался молчалив, и с его лица не сходила печаль. Все как будто бы говорило, что Роберт страдал от утери матери сильнее, чем Генрих. И как-то за вечерней трапезой Генрих сказал Роберту:
— Мы с тобой, брат, потеряли родимую матушку, но не зарывать же себя вместе с нею в землю. У нас с тобой еще очень много важных дел, коих требует государство. Вот я и спрашиваю тебя, как помирить или утихомирить сеньоров Фландрии, кои собираются напасть на Артуа. Ведь Фландрия растопчет слабого соседа. К тому же в Артуа есть наши земли. Ты коннетабль Франции, и мир на ее земле не только моя забота, но и твоя.
Роберт сидел за столом напротив Генриха, пил из кубка вино и не притрагивался в пище, смотрел в стол, не отзываясь на слова брата. У сдержанного по натуре Генриха лопнуло наконец терпение:
— Слушай, любезный брат, мы с тобой седьмой день вместе, как упокоили матушку. Я все говорю, говорю, но словно в глухую стену. Отзовись же, ты слышишь меня?
— Тебе лучше уехать, — не поднимая головы, отозвался Роберт. — И не ищи того, чего нет и не будет. Твой поступок в давние годы разделил нас навсегда. Мы с тобой чужие.
— Но ты коннетабль Франции и должен выполнить волю короля! — сорвался на крик Генрих. — Тебе идти на усмирение Фландрии и на защиту Артуа!
— Тому не быть! Можешь отстранить меня от войска. — Роберт встал из-за стола, расплескал вино и с вызовом сказал: — Если я пойду туда, то встану на сторону Фландрии и помогу уничтожить Артуа, это гнездо драчунов. А тебя еще раз прошу уехать!
— Побойся Бога, как можно уехать до девятого дня! Ты совсем потерял голову.
— Да, потерял. И в таком случае можешь оставаться, но меня не ищи! И предупреждаю: пеняй на себя, что бы ни случилось! — С тем Роберт и покинул трапезную.
Генрих не придал значения последним словам брата, счел, что Роберт сильно захмелел, потому как много выпил вина, а к пище не притронулся. Король еще долго сидел за столом в грустных размышлениях. Он сам изрядно выпил, отяжелел. Близко к полуночи он позвал камергера Матье де Оксуа и спросил:
— Не было ли вестей из Артуа или Фландрии?
— Нет, сир, — ответил Матье.
— Проводи меня до спальни. Что-то не можется. А как будет гонец, дай знать немедленно.
— Хорошо, сир.
Однако в ту ночь гонцы в Моневилле не появились. Но произошло нечто непредвиденное. Короля разбудили задолго до рассвета. Со свечой в руке перед ним стоял камергер.
— Что случилось? Гонцы примчали?
— Нет, сир. Но я должен предупредить вас о другом.
— Говори, Матье.
— Как вы уснули, ваш брат герцог Роберт вскоре же покинул замок. Сделал он это довольно спешно, сам поднял в седло воинов, и с ним ушла полусотня Жана Оливье.
— Куда он направился? В Париж?
— Нет, сир. Я поспешил к воротам, и там стражи сообщили, что герцог повел отряд на север.
Все это показалось королю странным, и он не знал, что подумать. Первое, что пришло на ум, была мысль о том, что Роберт покинул замок, чтобы выполнить его волю и остановить посягательства сеньоров Фландрии на земли Артуа. Он сказал о том Матье:
— Вечером мы вели разговор о сваре на севере государства. Я пытался послать герцога во Фландрию на переговоры. Он отказался, но потом, видимо, передумал. Да пьян был.
— Вы правы, сир. Герцог был сильно хмелен.
— Будем надеяться, что он не потеряет голову в пути. Утром я пошлю следом гонца, чтобы догнать герцога и вернуть в замок. Через два дня девять дней матушке… А теперь иди, Матье, и тебе надо отдохнуть.
Однако король Франции ошибался. Роберт, похоже, потерял голову. И то, что он задумал, никак не совпадало с желаниями короля. Герцог Роберт давно искал повод встать открыто против брата. Смерть матери подхлестнула его. Роберт знал, что она помирилась с Генрихом лишь на время, но прощения от нее он так и не получил. Умирая, она прошептала проклятие. Свидетелем того был лишь Роберт, и он принял проклятие матери Генриху как завещание. Все дни после похорон Роберт искал повод, чтобы взбунтоваться. И этот повод сам пришел к нему в руки. Нет, он не помчится усмирять сеньоров и вассалов Фландрии, не будет останавливать их в желании проглотить Артуа. У него созрели другие замыслы. И Фландрия понадобится ему как союзница. Покинув трапезную, герцог встряхнулся, словно от пыли, выпрямился, расправил плечи и выглядел так, словно и не пил хмельного. Придя в своим покои, он позвал дворецкого и велел собирать дорожные вещи.
— Мы уезжаем после полуночи. Чтобы все было готово. Предупреди Жана Оливье, чтобы полусотня была в седле, — наказал герцог старому виконту Людвигу, прослужившему в замке полвека.
Но лишь только дворецкий ушел, Роберт отправился в помещение личной сотни рыцарей и лучникой и приказал ее командиру, барону Севинье де Робутен:
— Поднимай немедленно сотню и приготовь ее к дальнему пути. Как будете готовы, зайди ко мне. Да, и сейчас же сходи к виконту Жану Оливье и передай ему, чтобы он после полуночи тоже покинул замок и следовал в Бургундию.
Рыцарь барон Севинье де Робутен был исполнителен и быстр. Роберт ценил его и во всем доверял ему. Он ответил герцогу:
— Мы уже готовы в путь, сеньор. Осталось только предупредить виконта Оливье.
Примерно через полчаса сотня воинов во главе с бароном Севинье и герцог Роберт оставили замок. И Матье де Оксуа не знал, что Роберт покинул Моневилль. Лишь значительно позже королевского камергера разбудят, и он будет свидетелем того, как виконт Жан Оливье с полусотней воинов поскачет из ворот замка на север от Моневилля. Но то был маневр герцога Роберта. Когда посад Моневилля остался позади, герцог круто изменил маршрут и повел отряд к Парижу.
Расчеты герцога Роберта были просты. Прибыв в столицу, он властью коннетабля поднимет королевское войско, в коем насчитывалось более пяти тысяч лучников, копейщиков, меченосцев и рыцарей, и уведет их в Бургундию. Однако командирам он скажет, что они пойдут в графство Тулузу, дабы защитить там интересы короля и Франции. Едва появившись в Бургундии, возвращения коей герцог добивался более двадцати лет, он арестует всех преданных Генриху баронов и виконтов — командиров сотен, тысяч воинов — и заточит их в подвалы замка Ворде. Роберт рассчитывал, что в течение тех дней, какие король еще будет пребывать в Моневилле, ему ничто не помешает осуществить задуманное и захватить в свои руки Бургундию. И это только начало борьбы за трон, считал Роберт.
Затратив на путь до Парижа меньше суток, он с наступлением ночи был в Ситэ и первым делом позвал к себе маршала Роблена де Убальда. Старый маршал явился в халате, Роберт был недоволен его видом.
— Граф Роблен, нынешней ночью тебе придется исправно потрудиться.
— Слушаю вас, сир, — ответил маршал.
— Первое, что надо сделать, — это одеться должно, — заметил Роберт. Потом он обошел покой и, убедившись, что в нем никого нет, с таинственным видом добавил: — По воле его величества короля Франции мы выступаем в поход на Тулузу. О причинах выступления скажу позже. Сейчас же идем на Еврейский остров поднимать воинов, потому как Париж мы должны покинуть ночью, соблюдая тайну.
Маршала Убальда что-то насторожило. О каких-либо событиях в Тулузе и на Юге Франции он не слышал. Спросил лишь об одном:
— А кто возглавит поход? — Сам маршал собирался на покой и потому не хотел вести войско.
— Конечно, король, — ответил без сомнений Роберт. — Он присоединится к нам послезавтра на рассвете под Меленом. Мы выйдем налегке, а он поведет обоз с провиантом. И потому прошу до появления короля хранить все в тайне. А теперь оденься, граф Роблен, и поспешим в казармы. В помощь тебе даю барона Севинье де Робутена.
Барон Севинье ждал Роблена де Убальда за дверью покоя герцога и вместе с ним отправился в спальню маршала, дабы тот не исчез из поля его зрения. Маршал Убальд понял, что, если бы ему даже и захотелось передать кому-либо о таинственном походе, он бы не смог этого сделать. Барон Севинье и шагу не давал ему ступить без надзора. И, как ни старался Убальд, чтобы о срочном походе войска узнала королева, ему это не удалось.
Около двух часов короткой летней ночи на Еврейском острове, что лежал за протокой от острова Ситэ, шла суета-спешка. Воины брали с собой лишь крайне необходимое походное снаряжение и вовсе малый запас пищи. В предрассветной дымке пешие и конные сотни покинули Еврейский остров и потянулись из Парижа. Редкие прохожие, больше из ночных гулен, гадали, куда это уходили воины короля. Но они хотели утолить лишь свое любопытство, и не более. И только один человек проявил к уходящим ратникам непраздный интерес. Это был воин из сотен Анастаса, Окун, который спешил к своей сотне от парижской подружки. Мимо него проходили уже последние воины, когда он спросил:
— Куда это вы уходите ни свет ни заря?
— Не знаем, — последовал ответ.
— А кто у вас за воеводу?
— Проваливай, пока в ряд не поставили, — сердито ответил лучник.
Пеший строй замыкали несколько всадников, и один из них, увидев алый кафтан россов, крикнул:
— Эй, подойди ко мне!
Но бывалый воин Окун понял, что ему грозит, кошкой метнулся за дом, скрылся во дворе, перемахнул через каменную ограду на другой двор, да и был таков. Всадник, преследуя Окуна, влетел во двор но осадил коня перед каменной стеной, выругался и поспешил к уходящему войску.
Может быть, коннетаблю Франции и удалось бы увести королевских воинов без помех, если бы Окун оказался беспечным ратником. Вернувшись в сотню, Окун разбудил десятского Ивара и, когда тот протер глаза, крикнул:
— Беги поднимай воеводу! Скажи, что ратники короля скрытно покинули город!
— Как это скрытно? — спросил Ивар. — Почему?
— Да потому, что меня чуть не схватили.
Десятский Ивар спал по-походному, вскочил с ложа и побежал к Анастасу, который тоже находился в казарме. Лишь только Ивар тронул его за плечо, Анастас открыл глаза, сел на топчане.
— Беда, воевода! — выдохнул Ивар. — Окун-гулена видел, как войско тайно ушло из Парижа!
Анастас вспомнил минувший день, вечер: за протокой на Еврейском острове все было как обычно. Понял, что в ночь произошло нечто непредвиденное. Приказал:
— Поднимай сотню к стремени. Да без шума.
— Исполню, — ответил Ивар.
— Я — к королеве. — И Анастас покинул казарму.
Все минувшие годы, кои провел в далекой от Руси стране Анастас, он жил чутко, как охотник, всегда готовый к тому, чтобы вскинуть лук и послать во врага стрелу, обнажить меч, если он рядом, ударить копьем. Так жили и двести воинов-россиян, пришедшие с Анастасом полумужами, а теперь заматеревшие. И вначале не разум, а чутье подсказало Анастасу, что грядет смертельная опасность. Потом уже, когда спешил к королеве, Анастас пришел к тому, что вытекало из добытого Окуном. Добыча была вовсе скупой, всего несколько слов о том, что куда-то спешно уходило войско с Еврейского острова, что Окуна чуть не захомутали. Но бывалому воину Анастасу и этого было достаточно, чтобы сложить из осколков целое.
Короля в Париже не было: он уехал к умирающей матушке в Моневилль, там и задержался. Кто же тогда мог без ведома королевы и юного короля Филиппа тайно поднять войско и увести его? Маршал Убальд? Ан нет, старый воин, как киевский градский старец, годен был лишь для совета, но не для воинского действа. Сам коннетабль Франции герцог Роберт тоже был при матушке и пробудет там столько же, сколько и король. А если не пробудет? «Да нет», — откинул сию догадку Анастас. Тогда, может быть, дерзнул увести войско во Фландрию недавно назначенный Генрихом регент юного Филиппа, граф Бодуэн Фландрский? Но владения Бодуэна на северо-востоке, а не на юге. Все перебрав и склонившись к прежней догадке о герцоге Роберте, Анастас пришел к покоям королевы. Близ них стояли в карауле два его воина.
— Все тихо? — спросил он их.
— Покойно, — ответил старший.
Перед опочивальней королевы спала Малаша. Анастас знал, она спит так чутко, что может услышать шорох мыши, шаги кошки. Он лишь переступил порог покоя, как Малаша открыла глаза и вмиг села на ложе. Поправила волосы, осведомилась:
— Что тебе, Анастас?
— Буди матушку-государыню. Беда на пороге.
Малаша улетела в опочивальню, а через миг вернулась, сказала:
— Иди, матушка ждет.
Анна уже не спала, потому как всегда просыпалась с рассветом. Она стояла в сиреневой мантии возле окна. Спросила:
— Говори, воевода, что за беда пришла?
— Может, я обмишурился и то вовсе не беда. Сказано мне нашими ратниками, что ночью, уже близко к рассвету, королевское войско уведено из стольного града на юг.
— А кто во главе его?
— Того не ведаю, матушка. Сказано мне, что видели лишь хвост войска.
Анна знала, что без короля и коннетабля войском могут распорядиться только она и граф Бодуэн. Анна взяла колокольчик и позвонила. Тут же явилась Малаша.
— Слушаю, матушка, — сказала она.
— Иди не мешкая к канцлеру, регенту и маршалу. Пусть они тотчас придут в тронный зал. — Малаша убежала. — Тебя, Анастас, прошу позвать Анастасию.
Покой Анастасии и Анастаса находился в десяти шагах от спальни королевы, по другую сторону коридора. Он застал Анастасию на ногах. Ясновидящая была в смятении, но пока не знала тому причины. Увидев Анастаса, она поспешила к нему.
— Любая, тебя зовет матушка.
Анастасия тотчас убежала, словно ждала зова. Королева встретила ее у порога.
— Славная, что с нами происходит? — спросила Анна. — Анастас сказал, что кто-то увел королевское войско.
— Сама в беспокойстве пребываю. Знаю, что какая-то темная сила идет на нас, но образа ее не вижу. И о войске смутно все, — ответила Анастасия.
— Голубушка, соберись с духом, сбегай к живой воде, посмотри, что там, за окоемом. Еще скажи Анастасу, дабы послал Глеба Борецкого за королем. Прошу его быть в Париже так быстро, как сможет.
— Все исполню, матушка. — И Анастасия ушла.
Она передала повеление королевы Анастасу, сама подхватила зеленую мантию с капюшоном, накинула ее, вышла из замка и, пренебрегая всякими предосторожностями, побежал в сад, к протоке. Бросив на траву мантию, забыв поднять подол платья, вошла в протоку далеко в стороне от беседки. Зайдя в воду чуть ли не пояс, она перекрестилась и, шепча благие слова, разгребла ладонями живой поток и заглянула в него со словами: «Помоги мне, Всевышний, увидеть исток зла». Она думала о короле и увидела его: Генрих стоял в большом зале замка Моневилль, был гневен и грозил кулаком уходящему от него человеку. Анастасия вновь перекрестилась и склонилась к воде. Король мирно спал, лишь в окно светила черная луна в серебряной окаемке. Анастасия подумала о герцоге Роберте и совсем близко припала к воде. В туманной дымке она увидела конный строй и впереди блеклое, но по мере приближения воинов все более яркое лицо переднего всадника. Это был герцог Роберт. Чуть позади него воин держал королевское знамя. Анастасия больше не вызывала видений. Все, что произойдет далее, ей было ведомо. Покинув протоку и отжав подол платья, вновь накинув мантию, она поспешила к королеве. В опочивальне ее не оказалось. Заглянув в покой к Малаше, Анастасия спросил ее:
— Где матушка?
— В тронном зале она, сестрица, — ответила Малаша.
Анастасия забежала к себе, переоделась и спустилась в тронный зал. Там за малым столом сидели Анна, Убальд, Бодуэн и новый каноник-канцлер короля Жозеф Мариньи. Увидев Анастасию, королева подозвала ее:
— Славная, ты под рукой Всевышнего. Говори все, что тебе ведомо, дабы слышали все сидящие правду из твоих уст.
— Скажу, матушка, как на духу. Наш государь в Моневилле, еще почивает. А королевские ратники уходят на полдень. Они спешат, и их ведет герцог Роберт.
— Почему? — спросила Анна.
— Да этого не может быть! — воскликнул граф Бодуэн.
— Сие может быть, — возразила Анастасия. — День назад он поссорился с государем и покинул Моневилль.
— Куда же ведет коннетабль войско короля? И почему он никого из нас не уведомил о том? — спросил граф Бодуэн.
Прежде чем ответить, Анастасия посмотрела на королеву.
— Говори, — позволила Анна.
— Он ведет рать в Бургундию. Там его интересы. А не уведомил потому, что это было его тайным желанием или умышлением, как хотите.
— Спасибо тебе за службу королю и Франции, боярыня Анастасия, — произнесла Анна с торжественной нотой в голосе.
— Матушка, ты ошиблась, я только лишь твоя товарка.
— Нет, россиянка Анастасия, я не ошиблась. Ты и Анастас отныне, в лихую пору для Франции, жалованы мною чином российским боярским за все, что сделали и что делаете для Руси и Франции.
— Спасибо, матушка-королева. Что мне дают, то я беру, — сказала Анастасия и низко поклонилась.
— Иди же к детям и позови ко мне боярина Анастаса.
Анастасия еще раз поклонилась и оставила зал. Она шла и размышляла о том, что, сколько бы она ни узнавала душевные глубины Анны, они все еще были с тайниками. «Да что уж говорить, матушка дала нам то, что мы давно заслужили», — подумала Анастасия и улыбнулась, а чему, то осталось никому не ведомо.
А в тронном зале какое-то время за столом царило молчание. Сеньорам нечего было сказать на то, что они услышали от Анастасии. У королевы было, однако, о чем их спросить.
— Кто из вас, государевы мужи, видел вчера или сегодня герцога Роберта и кому известно, что задумал коварный брат короля? Говорите же как на духу, не желайте себе худа, не ищите опалы.
Бодуэн и Жозеф Мариньи оставались спокойны. Анна перевела взгляд на Убальда. Старый маршал не имел права распоряжаться войском даже в отсутствие короля, ежели королева была при войске. Убальд знал это и вел себя беспокойно. Анна спросила его:
— Вижу, маршал Убальд, тебе есть что сказать?
Граф Роблен де Убальд начинал служить еще в войске короля Роберта, отца Генриха. За долгие годы службы он показал себя рыцарем без страха и упрека. И вот на склоне лет дал промашку, поверил на слово хитрому герцогу Роберту. Но как не поверить, если герцог был главнокомандующим. Франции и говорил от имени короля! И старый воин рассказал, как все было.
— Королева Франции, вы, сеньоры, говорю, как пред иконой Пресвятой Девы Марии. Попутала меня нечистая сила, и я вчера в ночь помогал герцогу Роберту вывести войско из Парижа. Сказано мне было герцогом, что именем короля Генриха он поведет рыцарей и лучников в Тулузское графство, где возникли волнения крестьян. Герцог Роберт — коннетабль, и я не мог не поверить, что он действует по воле короля, не мог отказать ему в помощи поднять и вывести войско, пока парижане спали. Может, все так и есть, тогда и вины моей нет.
— О том скажет Генрих. Ежели он повелел войску идти, нет твоей вины, маршал, — ответила Анна. — Но родился вопрос: почему все было сделано втайне от графа Бодуэна, от канцлера Мариньи, от меня, наконец?
— Но, моя королева, так просил об этом герцог Роберт.
— Вот здесь-то вы и оплошали, маршал Убальд. У короля нет тайн от королевы, как и у меня от него. И тебе, маршал, сие должно быть известно.
Появился Анастас. Посылая за ним Анастасию, Анна хотела дать ему наказ открыто, при сеньорах. Но исповедь маршала насторожила ее, и она проговорила:
— Сеньоры, вы пока свободны. Но не отлучайтесь из замка. Будете нужны. Вот сейчас я поговорю с воеводой, и мы продолжим покаяние.
Вельможи покинули тронный зал. Анна осталась наедине с Анастасом. Она подумала: «Господи, как я благодарна батюшке, что отпустил со мной этого воеводу! С ним и с его воинами мне ничего не страшно». И, побуждаемая горячим чувством, она сказала:
— Славный боярин и воевода Анастас, я люблю тебя как брата. И спасибо тебе за верное радение своей королеве и нашей великой Руси. Ты ведь и ей служишь, оберегая здесь честь россиян.
— Моя королева, я только воин, который в отрочестве поклялся на крестной записи верно служить великому князю и державе. А за чин боярский низкий поклон тебе, матушка-княгиня. — И Анастас поклонился.
— Принимаю, — согласилась Анна. — А теперь давай вместе подумаем вот о чем. Сможешь ли ты достичь Дижона раньше, чем туда прибудут герцог Роберт и войско?
Анастас задумался. Сорокалетний воевода все еще выглядел молодо, был крепок и силен. Да и лицом пригож, с опрятной бородой и усами на русский манер. Анна и впрямь относилась к нему как к брату. Она помнила его с отроческой поры, не раз восхищалась им не меньше, чем Яном Вышатой, когда молодые богатыри мерялись силами. Анастас уступал только Яну. А других, равных ему, не было. Теперь он — защита ее и королевского трона. «И что он сейчас скажет?» — волновалась Анна. Он же сказал просто:
— Мы придем раньше герцога, моя королева. Воины уже в седле, и мы отправимся не мешкая.
— Спасибо. Я верила, что ты найдешь путь исполнить задуманное. Слушай дальше. Роберт не минует Дижона. Он постарается занять его. Потому тебе нужно задержать герцога перед городом до того часа, когда в Дижон приедет король. Ты должен встретиться с мэром Дижона, графом Моро де Жоннесом. Он брат епископа Готье и предан королю. Там больше тысячи королевских ратников. Поднимите их на стены и, ежели Роберт не образумится, не дайте ему овладеть городом. Ты все понял?
— Все исполню, как сказано, матушка.
— Возьми воинов сколько нужно, но и при замке оставь.
— Так и сделаю.
— Теперь идем к казне. Я дам тебе денег. Не скупись на нужды, но трать разумно.
И совсем немного прошло времени, утро еще не вошло в силу, как из ворот королевского замка выехали десять воинов во главе с Анастасом и по южной дороге покинули Париж. У каждого воина бежал сбоку запасной конь.
На улицах столицы было уже многолюднее, и горожане вновь гадали обо всем, что происходило в королевском замке и в державе. Их гадание еще долго будет тщетным.
Над Моневиллем бушевала гроза, сверкали молнии, раскаты грома потрясали каменные стены, на землю лились потоки воды. Молнии, прорезая тучи, разрывали темноту, и тогда было видно, что по дороге к замку движется отряд конных воинов. Усталые кони переступали медленно, всадники, укрытые плащами, прятали лица от дождя. Но ливень не пощадил их, и они промокли до нитки. Вновь сверкнула молния, на этот раз над башнями замка, и воины увидели его, кони прибавили шагу. Вот и ворота, и застучали в дубовые створки рукояти мечей.
Король Генрих в этот поздний вечерний час сидел у камина, в коем ярко горели буковые дрова. Камергер Матье до Оксуа стоял чуть поодаль от короля и переминался с ноги на ногу.
— Ваше величество, вам пора спать. В такую погоду никто из Парижа не приедет. Да ежели кто и в пути, так на ночь остановится в таверне. Вы ведь и прошлую ночь почти не спали.
— Однако иди отдыхай, Матье. Я позову, если понадобишься.
Камергер ушел, а король закрыл глаза и задремал. И совсем немного времени прошло, как его разбудили. Он открыл глаза и увидел Матье, рядом с ним стоял сотский Глеб.
— Ваше величество, гонец из Парижа, — сказал Матье.
— Ну что там? — еще не придя в себя, спросил Генрих.
Глеб молчал. Король догадался почему.
— Матье, оставь нас.
Камергер тотчас ушел.
— Говори, воин, — повелел король.
— Мой государь, тебя предали. Вчера ночью из Парижа увели войско. Все пять с лишним тысяч воинов. Но кто это сделал, пока никто в Париже не знает.
Генрих встал, осмотрел Глеба. Под ногами у того скопилась лужа.
— Подойди ближе к огню и обсушись.
Глеб приблизился к камину, встал к нему спиной. Король спросил:
— Куда направилось войско? На север?
— Нет, государь. Оно на пути к Бургундии и Дижону. И королева-матушка просит тебя вернуться в Париж.
— Терпимо ли до утра?
— Лучше сейчас, и не теряя времени, — посоветовал Глеб.
Король и сам был склонен к тому. Он позвал камергера и велел собираться в путь. Лишь только Матье ушел, Генрих спросил Глеба:
— Воины при тебе есть?
— Да, государь, десять ратников.
— Тебе с ними оставаться в замке. Закроешь ворота и никого не впускай. Ежели появится герцог Роберт, впусти его в замок одного и арестуй моим именем. Да помни, что его воины попытаются овладеть замком.
— Ведаю, государь. Им это не удастся, — спокойно ответил Глеб.
Вскоре Генрих покинул замок. Гроза уже миновала, и кортеж в сопровождении сотни воинов на рысях помчался к столице. В полдень Генрих прибыл в Ситэ. Его встретила Анна, и они прошли в королевские покои. Когда они остались одни, Генрих сказал:
— Говори, моя королева. Надеюсь, ты знаешь, что случилось.
— Да, мой государь. — И Анна рассказала королю обо всем, что произошло за минувшие двое суток. — Будем надеяться, что Анастас опередил Роберта. И ежели коннетабль пойдет на Дижон, то Анастас сумеет задержать его под Дижоном. Граф Моро де Жоннес, будем надеяться, останется верен тебе.
— Надежд на то мало. Роберт коварен и найдет путь к обману. Ему ничего не стоит перехитрить графа Моро и Анастаса. Потому я должен немедленно мчать в Дижон, догнать войско и пресечь действия мятежного брата. И как это я доверился ему, отдав войско! Ведь чувствовал, что он во всем нечистосердечен.
— Все так, мой государь. Но как тебе удастся остановить Роберта? У него под рукой пять тысяч воинов, а у тебя лишь сотня.
— Я верю, что войско не изменило королю. Оно в заблуждении, потому как обмануто.
— Дай-то Бог. Но тебе нужно отдохнуть, государь. — Анна подошла к Генриху и погладила его лицо. — Тебе: нелегко дались похороны. Ты устал, глаза провалились. Отдохни, дорогой, сегодня.
— Моя королева, промедление смерти подобно.
— То верно, славный, — согласилась Анна.
— Ежели Роберт уйдет с войском на юг Бургундии, там он расчленит его, разгонит по монастырям и заставит воинов исполнять его волю. Помогут ему в этом бенедиктинцы из Клюни. Эти святоши умеют властвовать над душами простых смертных. И они не забыли обиды, когда их наветы на королевский двор не возымели действия.
— Да, мой государь, я с тобой в полном согласии, и придется отдыхать в лучшее время.
— Потому прошу тебя распорядиться, чтобы через два часа все было готово к походу. И вот что хочу знать твердо: взял или не взял Роберт провиант для войска?
— Нам уже ведомо, что не взял. Амбары с провиантом не открывались. И ратник Окун видел, что за войском не тянулись повозки. Да и времени до рассвета Роберту не хватило бы.
— Это хорошо, это нам во благо, — оживился Генрих. — Вот что, матушка-королева. Гони сейчас же всю дворню к провианту, шли туда повозки, и пусть туда загружают все: хлеб, сыры, колбасы, вино — все! И поручи канцлеру Жозефу Мариньи проследить за всем.
— Все исполню. А ты пока приляг и отдохни.
— Спасибо. Нужно, и потому прилягу, — согласился Генрих.
— Все будет хорошо. Но позволь мне и Анастасии идти с тобой. Мы не будем обузой, мы понадобимся.
Генриху хотелось взять Анну с собой. Он смотрел в ее глаза и видел в них мольбу. Но что-то остановило его. Он вспомнил о детях, подумал, что без матери их нельзя оставлять. Но, не зная истинной причины, побудившей Анну просить его, он нашел в себе мужество отказать ей:
— Нет, моя королева, вам лучше остаться. Там, вдали от тебя, я буду спокойнее, веря, что детей и Париж ты убережешь. Ведь если бы не ты, кто бы уведомил меня об измене? И Анастасия нужна тебе больше, чем мне. Будьте мужественны, мои дорогие. И, прошу, иди распорядись со сборами в путь.
Анна не нашла доводов настоять на своем и согласилась.
— Я люблю тебя, мой государь, и буду ждать и страдать, пока не вернешься. — Анна подвела Генриха к ложу, усадила его, сняла сапоги. — Приляг и постарайся уснуть. Тебе это очень нужно. — С тем Анна и покинула спальню короля.
События в эти дни развивались стремительно. Герцог Роберт спешил добраться до Бургундии и потому не давал воинам и лишнего часу отдыха. Но он не рискнул умчать с конными воинами вперед и не оставил три тысячи пеших воинов без присмотра. Роберт, однако, счел нужным послать гонцов в монастырь Клюни, дабы уведомить аббата о своем вступлению в Бургундию. Но к Дижону Роберт не пошел. Он понимал, что Дижон для него опасен. Мэр города граф Моро де Жоннес, по мнению Роберта, знал, что в Тулузе нет никаких волнений и войску без надобности идти туда. К тому же король уведомил бы Дижон, если бы надумал послать войско в Тулузу. Наконец, граф Моро был многим обязан Генриху. Год назад он получил от него место мэра и тем был избавлен от скудной жизни. И потому граф Моро на измену не пойдет. Перебрав все это в мыслях, Роберт повел войско в обход Дижона. Рыцари, кои вели свои отряды, зароптали: почему коннетабль повел войско мимо города? Некоторые подъезжали к Роберту и спрашивали:
— Сир, разве мы не будем отдыхать в Дижоне? Так всегда было.
— На сей раз так не будет. Наш поход секретный, и чем меньше людей будет знать о нем, тем успешнее мы управимся в Тулузе, — отвечал герцог. Слова его звучали твердо и не вызывали сомнения в искренности сказанного.
Отправив в строй очередного досужего рыцаря, Роберт позвал барона Севинье и послал его вдоль колонны предупредить всех рыцарей, чтобы никто из них не отлучался от лучников и копейщиков.
— И скажи каждому, что, ежели кто-то попытается это сделать, будет обличен в измене, — пригрозил он Севинье.
Такая суровая мера, считал Роберт, даст возможность удержать войско в повиновении и благополучно достичь юга Бургундии. На подходе к «своему графству» Роберт предпринял еще один шаг к упрочению своего положения. Он послал к аббату монастыря Клюни, святому отцу Гуго, вторую пару гонцов с просьбой прислать ему в войско пятьдесят монахов, способных не только очищать души воинов от греховных побуждений, но и держать оружие. Ждал он их с нетерпением, и у него на то была особая причина.
Однако воины короля уже разгадали преступные замыслы герцога Роберта. Никогда ранее не было, чтобы лучники, копейщики, меченосцы в походе голодали. Всегда за войском следовал большой отряд с провиантом, и воины два раза в день получали пищу. Теперь же шел третий день пребывания в пути, а о них словно забыли и не кормят. Покидая Париж, воины сумели запастись кое-чем лишь на день. И к вечеру третьего дня, когда войско остановилось на отдых, ратники потребовали герцога к ответу. Коннетабль был вынужден явиться перед войском. Он прискакал на коне в окружении трех десятков телохранителей и рыцарей из Моневилля. Роберт знал, что, если не найдет нужных слов и не приведет воинов к терпению, не добудет до утра провианта, они выйдут из подчинения и взбунтуются. Он понимал, что правда о его действах вот-вот всплывет и он будет обвинен в измене королю. Тогда, как бы он ни оправдывался, ему не поверят и все кончится для него позором и смертью. И Роберт бросил вызов судьбе. Он решил сказать воинам якобы правду. Если она обернется против него, значит он, и впрямь изменник и клятвопреступник. Если же воины поверят ему и пойдут за ним, он — победитель. И коннетабль поднял руку:
— Братья французы, я увел вас из Парижа потому, что там вы могли стать невольными слугами дьявола и ариан. Короля в Париже нет, вы это знаете, и власть захватили слуги дьявола и ариан во главе с королевой и графом Бодуэном. Это они предали вас голоду и не выпустили из Парижа наряд с провиантом. Да, мы голодаем, и я сам голоден, но король наградит нас за терпение, и вы не попадете в лохматые руки дьявола. Ваша совесть, ваши души окажутся чисты перед Господом Богом. Сегодня, может быть через час, из аббатства Клюни прибудут святые отцы, и они лучше меня раскроют вам глаза на то, в какие дьявольские сети затягивала вас арианка Анна, кою вы считали благочестивой королевой и католичкой. Сам король попал в ее сети. Тому свидетельство, что он уже не король, а лишь отец при малолетнем сыне арианки. Наш долг — помочь королю. Усмирив Тулузу, мы вернемся в Париж и вместе с королем изгоним ариан из Франции. Говорю вам это как любящий брат короля.
Горячие и как многим показалось, искренние слова герцога пробудили сочувствие в сердцах многих воинов. Они ощутили страх, потому как герцог вещал о Божье каре, ежели кто-то из воинов дрогнет перед лицом грозящей стране опасности.
— И помните, — продолжал герцог Роберт, — пока мы вместе, церковь и вера на нашей стороне. С помощью церкви и Господа Бога мы покараем ариан, изгоним дьяволов и будем снова мирно жить. Мужайтесь, славные воины!
Над рядами воинов пронесся гул. Роберт понял его как одобрение. Что ж, еще не видя врага, воины знали его в лицо: каждый арианин вместе с королевой и ее фавориткой, все гнездо россов, захватившее замок Ситэ, предатель граф Бодуэн — вот они, их враги! И кто-то из воинов крикнул:
— На Париж! На Париж!
— Даешь Париж! — прокатилось над войском.
Но для Роберта Париж был пока под запретом. И он подал нужный ему клич:
— Даешь Тулузу! Лион, Тулуза — вот наши вехи на пути к победе!
Воины притихли, вновь прислушиваясь к тому, что скажет коннетабль. Но совсем близко от него прозвучал одинокий, но сильный голос:
— Голодные мы и шагу больше не сделаем! Хлеба нам, хлеба!
И этот голос был поддержан ревом сотен голосов:
— Хлеба! Хлеба! Хлеба! — Воздух над войском колыхался.
— Мужественные французы, повторяю: я голодаю вместе с вами. И сейчас немедленно пошлю в Дижон отряд за провиантом. Утром вы получите хлеб, мясо, вино. А теперь отдыхайте, сохраняйте силы, дабы встретить врага достойно.
Но судьба уже отвернулась от герцога Роберта. Двумя часами раньше, как войти его отряду в город, в Дижоне появились россы. Анастас успел-таки опередить Роберта. Он проследовал к замку мэра и потребовал именем короля, чтобы его пропустили.
Был час полуденной трапезы. Граф Моро сидел за столом, когда ему доложили об отряде воинов, прибывшем из Парижа.
— Кто их привел? — спросил граф слугу.
— Он сказал, что вы, сир, знаете его. Назвал себя воеводой Анастасом.
— Немедленно веди его, — велел граф Моро.
Выслушав Анастаса, граф Моро распорядился закрыть городские ворота и поставить к ним усиленную стражу.
— Но этого мало, сир, — предупредил Анастас. — У герцога Роберта под рукой пять тысяч воинов. Может быть, они уже послушны ему и он с часу на час подойдет к городу. Будет надежнее поднять на стены ратников.
Граф Моро, сам опытный рыцарь, согласился с воеводой. Но прежде он усадил Анастаса к столу и приказал слуге налить в кубок вина.
— Выпей и подкрепись, воевода, а я велю приготовиться к защите города и вышлю дозоры на северную дорогу.
Меньше чем через час в замок вернулся один из дозоров. Граф был на дворе, и ему доложили:
— Ваша светлость, по западной дороге к городу приближается отряд из пятнадцати воинов.
— Вы не ошиблись?
— Нет, ваша светлость.
— А где же пять тысяч воинов? — спросил граф Анастаса.
— Сеньор Моро, мы скоро узнаем это, как только впустим отряд в город.
— Ты считаешь, что их нужно впустить? А не опасно ли это?
— Нисколько. Они нам расскажут все о герцоге Роберте, ежели это воины короля.
Спустя немного времени отряд пропустили в город. И Анастас увидел, что это воины не короля, а герцога, потому как отличались от королевских одеждой. И он подал команду своим ратникам и воинам графа Моро:
— В хомут их!
Когда люди герцога Роберта оказались в «хомуте», Анастас сказал рыцарю, который привел отряд:
— Вели спешиться всем и положить оружие на землю. Не вздумайте сопротивляться. Вы воины герцога Роберта, а он в измене королю. Говорите, зачем приехали в Дижон?
Воины спешились, положили на землю мечи, и никто из них не думал сопротивляться. Они были голодны и ко всему безразличны. Они давно поняли, что герцог Роберт втянул их в авантюру. Граф Моро спросил рыцаря:
— Ты кто, почему я тебя не знаю?
— Я барон Севинье де Робутен из Моневилля. Волею короля и коннетабля мы идем в Тулузу на усмирение бунта.
— О каком бунте ты говоришь?! Там тишина и мир. Иди на рынок и спроси купцов, кои сегодня прибыли оттуда.
— Нам так сказано, — холодно ответил Севинье.
— А где же войско? И почему герцог Роберт старается миновать Дижон? Такого никогда не бывало, ежели короли вели войско на юг. И я знаю, барон Севинье, что вы идете не в Тулузу, а на юг Бургундии. Там, в монастыре Клюни, у герцога много друзей.
— Нет, мы идем в Тулузу. Так сказано мне и воинам. И войско на пути туда.
— Хорошо, я с тобой соглашусь. Но что привело тебя, барон, в Дижон? Говори правду, ежели не хочешь посидеть в каземате.
— Да, сир, я скажу правду. Мы уходили из Парижа спешно и не взяли провиант. Теперь я должен купить в Дижоне хлеба, вина, мяса.
Граф Моро посмотрел на Анастаса и спросил:
— Верно ли, что войско без провианта?
— Да, граф, это верно. Наряд с провиантом из Парижа не ушел.
Граф Моро подумал: «Если я арестую всех воинов Севинье, герцог заподозрит неладное и поведет войско на юг, будет грабить мирные селения. Если же отправлю в его стан одного воина, чтобы он передал герцогу, что провиант будет завтра, значит, мы задержим войско до прибытия короля». Рассчитав все до мелочи, граф произнес:
— Барон Севинье, пошли гонца к герцогу, и пусть он скажет, что провиант будет завтра. Надо же его закупить, а рынок сегодня уже опустел. У меня же запасов на все войско нет.
Той порой король Генрих покинул Париж и спешил к Дижону с личной сотней телохранителей и четырьмя сотнями воинов. Это было все, что у него осталось от войска. Генрих подъезжал к городу ранним утром. Дозорные встретили короля в двух лье от него и тотчас помчались уведомить мэра. Граф Моро принял короля у ворот верхом на коне.
— Мой государь, мы ждем тебя в мирном Дижоне. — Моро поклонился и улыбнулся. — У нас хорошая погода и подобно ей — настроение.
— Спасибо, граф. Я знаю, что Дижон самый мирный и тихий город во Франции. Говори, как хранишь покой.
Король и граф ехали рядом, и, пока добрались до замка, Генрих услышал от Моро все, о чем должен был знать.
— Ты, граф Моро, правильно поступил, что задержал барона Севинье и отослал воина герцогу. Пусть ждет провиант. И доставит его к войску мой наряд, который идет следом за нами. Теперь слушай внимательно, любезный граф. Как только прибудет наряд, я выеду к войску. Тебя же прошу поднять всех воинов, кои есть в Дижоне, позвать мужественных горожан с оружием и вести их за мной. Я верю, что королевские воины не изменили мне, но, как говорит моя королева, береженого Бог бережет.
После полудня к Дижону подошел большой обоз с провиантом. Король, граф Моро, их свиты и почти две тысячи воинов-дижонцев вышли из города и, ведомые бароном Севинье, направились на запад. За ними потянулся отряд с провиантом. Они шли к лесной поляне в четырех лье от Дижона, где стояло голодное войско короля.
В этот час его воины питались духовной пищей. Аббат монастыря Клюни, святой отец Гуго, исполнил просьбу Роберта. Правда, прислал ему всего лишь семнадцать монахов-проповедников. Еще трое путников из Клюни были паломниками: также одетые в монашеские сутаны, они несли под ними арбалеты и стрелы. Из Клюни они ехали вместе с монахами на повозках, а в конце пути исчезли. Монахи-проповедники явились к герцогу Роберту, передали ему святое благословение аббата Гуго во всех начинаниях и делах и разошлись среди воинов, дабы сказать свое слово о тех, кто окружал короля, и о том, какая кара ждет их всех, ежели они окажутся пособниками ариан.
— Зачем вам гореть в геенне огненной, зачем пить яд в подземельях тьмы? Ежели каждый из вас сметет со своего пути арианина, он будет вознесен в горние сады Царства Небесного, — несли подобное слово воинам короля монахи из Клюни.
Но такая духовная пища не могла утолить голод воинов, и они плохо слушали монахов, а некоторые вовсе не давали открыть рот и прогоняли от себя. И было похоже, что вновь назревает возмущение, потому как слова герцога о хлебе, мясе и вине оказались пустыми. И кто-то уже призывал: «Идем к шатру герцога, посмотрим, какой пищей питается он». Собиралась гроза.
Герцог Роберт не находил себе места. Наконец, не вытерпев терзаний, он поскакал со своими телохранителями к Дижону. Он не проехал и одного лье по лесной дороге, как, выехав на опушку леса, замер от неожиданности. К лесу приближались развернутым строем две или три тысячи воинов, а впереди них катилось множество повозок и фур, сопровождаемых небольшим конным отрядом. Над ним Роберт увидел королевское знамя и все понял: тайные замыслы его открыты, король ведет военную силу, дабы схватить изменника с поличным. Герцог попытался соображать в сей судьбоносный миг. Он знал, что никакая ложь не спасет его. Он сумел обмануть короля и войско, но ему не дано было обвести вокруг пальца монарха. Генрих давно разгадал его нрав. Пусть так, решил Роберт. Ему остается продолжать начатую игру, а там чья возьмет. Герцог развернул коня и поскакал назад, чтобы смутить войско приближением короля. Появившись в лагере, он крикнул:
— Рыцари, лучники, копейщики, меченосцы, славные воины Франции, за оружие, за оружие! Приближаются наемники королевы. Она не пожалела своего богатства, чтобы нанять войско графа Рауля де Крепи. Оно идет, чтобы наказать вас якобы за измену королю. Но мы не изменники! Мы защитники чести короля! Мы победим, ежели сомкнем ряды! За оружие, братья! — И Роберт обнажил свой меч.
И призыв возымел силу. Там и тут в рядах закричали: «За оружие! За оружие!» Брошенное герцогом слово об измене пробудило в голодных воинах ярость. Они схватились за мечи, за копья, за луки и начали строиться в ряды. Конные воины уже поскакали через поляну.
А в это время на поляне одна за другой стали появляться большие фуры и повозки, и на них сидели знакомые воинам фуражиры. Фур было столько, сколько их стояло на острове близ казарм. Среди воинов возникло замешательство: как же так, им грозили смертью за измену, а тут знакомые «дядьки» привезли провиант. И кто-то крикнул: «Мы спасены!»
Увидели воины и небольшой отряд во главе с королем. Где-то между деревьями замаячила сотня телохранителей Генриха. Но они встали в лесу и дальше не двигались. А король ехал следом за фурами. Он дал знак фуражирам остановиться и крикнул:
— Воины Франции, король перед вами! Я не забыл о вас. Вы видите знакомые фуры. Это провиант для вас. Сейчас вы плотно поедите, и мы вернемся в Париж. И мы не будем проливать кровь! Вы обмануты, и в Тулузе у вас нет забот!
— Слава королю! — вскинув оружие, закричали воины в передних рядах и двинулись к фурам.
Но их призвал герцог Роберт:
— Слушайте все! Мы прольем сегодня кровь тех, кто вновь обманывает нас! Окружайте короля, пока не поздно! За лесом и в лесу уже несметное войско…
— Замолчи, герцог Роберт! — крикнул король, приближаясь к нему. — Тебе остается одно: победить или умереть в честном поединке! Выходи же на бой!
И Генрих, обнажив меч, двинулся на свободное пространство, кое виднелось справа от войска, близ леса. Король остановил всех, кто хотел двинуться следом за ним. Он помахал Роберту мечом и позвал:
— Зачем медлишь? Схватка неизбежна!
Брат короля тоже обнажил меч, но навстречу не двинулся.
— Иди, я жду тебя, — ответил он.
Генрих ехал по поляне один. Внешне он был спокоен, зная, что победа будет за ним. Но внутренний голос призывал его остановиться. Перед его взором мелькнуло лицо судьбоносицы Анастасии. Она подняла руки и умоляла: «Внемли зову души и убери меч, вернись к королеве!» Но нет, Генрих понимал, что перед лицом войска он не смеет дрогнуть. Воины не простили бы ему трусости.
В этот миг и герцог Роберт двинулся навстречу королю Генриху. И когда между ними оставалось не более десяти шагов, с опушки леса, коя была довольно близко, вылетели три стрелы и одна из них нашла цель. Она вонзилась королю выше бедра, в не защищенное доспехами место. Он вскрикнул, упал грудью на коня, потом медленно сполз на землю.
Анастас не замешкался и помчался с ратниками к лесу. Придворные бросились к королю. Каноник-канцлер Жозеф Мариньи первым подоспел к нему, склонился. Лишь герцог Роберт развернул коня, крикнул: «Севинье, за мной!» — и поскакал к лесу, вскоре скрылся там со своей полусотней. Кому-то показалось, что он тоже пустился преследовать убийцу, но это было не так.
Генрих истекал кровью. Те, кто был рядом, не знали, что делать. Никто не осмеливался прикоснуться к торчащей из тела стреле. Понимали все, что, пока стрела в теле, король будет жить. Сбежались толпой воины — и те, кого Роберт увел из Парижа, и те, кто прибыл с королем. Кто-то догадался разгрузить фуру, подогнали ее к месту, где лежал король. Нашлись конские попоны, их расстелили на днище и осторожно уложили короля. Он сдерживал стоны. Увидев графа Моро, с трудом сказал:
— Арестуйте Роберта, приведите его ко мне.
— Исполню, мой государь, — ответил граф.
А в это время из леса появился отряд Анастаса, воины коего вели двух «паломников». Граф поспешил к Анастасу.
— Воевода, воля короля поймать герцога Роберта. Выполни ее. Он умчал на юг. При нем больше двадцати воинов.
— Я найду его под землей, — ответил Анастас и показал на пленных: — Вот злодеи! Вяжите их! Главный же убит.
Пока «паломникам» скручивали руки, Анастас, собрав полусотню своих ратников, обратился к ним:
— Братцы, нам выпал тяжкий жребий выполнить волю короля — поймать герцога Роберта. За мной, русичи, да не поимеем сраму! — Анастас ударил плетью коня, на рысях повел своих воинов по следу врага и вскоре скрылся в лесу.
Генриха привезли в Дижон. Из-под стрелы сочилась синяя кровь. Король с каждым мгновением слабел и становился бледнее. В город его привезли без сознания, занесли в дом мэра. Граф Моро позвал к нему своего лекаря. Это был опытный доктор-итальянец Фриоли, брат королевского лекаря Паниони. Короля уложили в постель. Фриоли велел снять с него одежду и вытащить стрелу, но остановил подошедшего воина. Он увидел, что тело вокруг стрелы посинело и из-под нее сочилась не кровь, а темная жидкость. Фриоли заключил, что это признаки отравления, и понял, что нет такой силы, которая могла бы спасти короля. И он сказал графу Моро и Жозефу Мариньи, кои стояли рядом:
— Ваши светлости, король Франции обречен и чуда не случится. Видите, что синеет тело и эту синюю жидкость? Такой под действием яда скоро будет вся кровь до капли. Тут сам Господь Бог бессилен, — заключил Фриоли и закрыл лицо руками.
В спальне графа, где лежал король, наступила тягостная тишина. Она была долгая. Наконец Моро вышел из спальни. В покое близ нее собрались все придворные, прибывшие с королем из Парижа. Моро, увидев камергера Матье де Оксуа, обратился к нему:
— Отправьте гонцов в Париж уведомить королеву, что государь тяжело ранен. И помните, надо спешить.
— Но рана не опасна? Что говорит доктор? — тормошил графа Моро камергер Матье.
— Король Франции поражен отравленной стрелой. Но об этом королеве ни слова. — Сказав так, Моро вновь ушел в спальню.
Слова графа Моро поразили собравшихся словно громом. Наконец после тягостного молчания граф-регент Бодуэн собрался с духом:
— Волею Всевышнего мне нести тяжкий крест в Париж.
— Но ни слова о яде, об отравленной стреле не говорите королеве, — еще раз предупредил Матье.
— Да, так будет лучше, — ответил граф Бодуэн и покинул покой, чтобы отправиться в Париж.
Королева Анна с Анастасией, сыновьями и дочерью прибыли в Дижон через день после отъезда графа Бодуэна. Она встретилась с ним на полпути к Дижону, потому как в тот день, когда Генрих был ранен, к вечеру в покои Анны пришла Анастасия:
— Матушка-королева, мне сказать нечего, а просьба есть. Соберись с духом и поедем в Дижон. Там нас ждут.
— Государь же не велел быть с ним, — возразила Анна.
— Господь нас зовет туда, — отозвалась Анастасия.
Анна приняла и эти слова, казалось бы, спокойно, лишь в груди у нее похолодело да лицо побледнело. Анастасии она приказала:
— Распорядись, боярыня, сей же час собрать нас в дорогу. Дети поедут с нами.
— Да, матушка, им тоже там должно быть.
Встреча с графом Бодуэном лишь проявила провидческую суть Анастасии. Граф даже удивился, как спокойно и стойко приняла Анна известие о ранении короля, не ведая того, что все слезы уже были Анной и Анастасией выплаканы.
Прибыв в замок, Анна и Анастасия, не снимая дорожной одежды, прошли с спальню к королю. Генрих был еще жив, но лежал пластом, словно усопший. Лишь жилка на виске билась редко и слабо, говоря о том, что жизнь еще теплится в теле.
У Анны перед глазами поплыл туман, и она не осознавала, что делала, что говорила. Она трогала холодеющие руки Генриха, его лицо, касалась лба, гладила волосы на голове, пыталась открыть ему глаза, звала его.
— Мой государь, зачем ты уходишь от нас? Не сироти своих детишек. Как же нам без тебя? На кого ты державушку покидаешь?
Но слез у Анны не было. В ней все как-то застыло. Наконец она вспомнила, что надо показать отца детям, и попросила Анастасию привести их.
— Ты им скажи, что батюшка спит.
— Они сами обо всем догадаются, матушка, — ответила Анастасия.
Она привела их, впустила в спальню сначала короля Франции Филиппа, потом Гуго и Эмму, остановила в трех шагах от ложа. Их невозможно было обмануть. Они замерли бледные, молчаливые покорные судьбе: девятилетний Филипп, четырехлетний Гуго и двухлетняя Эмма — все очень похожие на мать, светловолосые, белолицые, с большими глазами с небесной лазурью в них. Семнадцать часов они провели близ отца: Анна рядом, не смыкая глаз, а дети и Анастасия сидя в креслах.
Королева непрерывно тихо и скорбно ходила возле ложа, мимо детей и Анастасии, мимо застывшего у стены на табуретке доктора Фриоли, и ей казалось, что она отдает свои силы Генриху. Она все слабела и слабела и наконец потеряла сознание уже на рассвете. Доктор Фриоли посадил ее в кресло, дал понюхать соли, и она пришла в себя.
Король Франции Генрих Первый, третий из династии Капетингов, скончался на утренней заре пятого августа 1060 года. Стрелу из его тела извлекли лишь после того, как он преставился. Догадка доктора Фриоли подтвердилась: стрела была с ядом. В этот же день похоронная процессия двинулась к Парижу. За колесницей, на коей лежал король, а в изголовье сидела королева, двигалась вереница вельмож из Парижа и Дижона и более шести тысяч воинов.
А где-то поодаль, в нескольких лье от скорбной процессии, воины Анастаса вели девятерых пленников во главе с бароном Севинье. Герцога Роберта среди них не было. Он не захотел сдаваться в плен и бился до последних сил, пока меч одного их воинов Анастаса не поразил его. Герцог дорого отдал свою жизнь, убив трех русичей.
Прошло два года, как умер Генрих Первый и утвердился на престоле его сын, юный Филипп Первый. Минувшие годы Франция жила без потрясений, крестьяне мирно трудились на нивах, всюду шло строительство мельниц, по многим городам поднимались новые храмы, в Париже строилось множество домов и даже дворцов, в тихих землях возводились новые монашеские обители. Францией правил регент, граф Бодуэн, король взрослел и набирался рядом с графом и канцлером государственной мудрости. Но и королева Анна не оставляла заботами своего сына. Ее присутствие в замке в Париже сказывалось во всем. Многие графы и герцоги, не обремененные супружеством, часто приезжали в Париж и по самым мелким поводам появлялись в Ситэ, жаждая увидеть королеву, оказать ей знаки внимания и даже признательности в своих чувствах. Самым частым гостем в Париже стал граф Рауль де Крепи. Но в замок Ситэ он, в отличие от прочих, заглядывал редко. А вот сын его, граф Франсуа де Крепи, был однажды приглашен в замок графом Бодуэном. Перед тем у графа был разговор с королевой. Он встретился с нею в тронном зале.
— Государыня, — начал граф Бодуэн, — посоветовались мы с канцлером и пришли к тому, чтобы просить вашего согласия позвать на службу к королю графа Франсуа де Крепи.
— И что же мы ему можем предложить?
— У нас нет коннетабля. Маршал Убальд, который занимает сей пост, устал и просится на покой. К тому же мы ищем содружества с домом Валуа, с потомками Карла Великого. И не надо забывать, что у отца Франсуа войско не менее могущественное, чем у вас, королева. О, нам тогда не будут страшны никакие потрясения! — с жаром закончил граф Бодуэн.
— Но сам Франсуа дал согласие? Или его еще не спрашивали о том?
— Не спрашивали. И мы считаем, что вам удобнее прежде всего поговорить с его отцом, — предложил Бодуэн.
— Об этом надо подумать и спросить короля. Ему уже посильно вершить такие дела, — после долгой паузы ответила Анна.
Неизвестно, приглашала ли Анна графа Рауля де Крепи в замок Ситэ. Однако через месяц после этого разговора граф Франсуа стал служить королю и возглавил королевское войско.
А сама Анна вскоре после вступления в должность графа Франсуа уехала из Парижа. Вместе с сыном Гуго, дочерью Эммой, с Анастасией и тремя ее детьми — Ян оставался при короле — Анна поселилась в милом ее сердцу Санлисе. Там у нее нашлось много полезных дел. Все свободное время она отдавала воспитанию детей. Пятерых — своих и Анастасии — учила всему тому, что знала сама. А по меркам того времени она была широко образованной женщиной. Она обучала детей русскому и французскому языку. При разговоре с ними Анна мешала французскую речь с русской или с латынью. О последней она говорила детям:
— Острите память, запоминайте слова, фразы, потому как латинский язык всему миру голова. Запомните, римляне всегда гордо говорят: вени, види, вици — пришел, увидел, победил!
И дети повторяли:
— Вени, види, вици!
Занятия с детьми доставляли Анне большое удовольствие. Она волновалась, когда они писали первые слова: «матушка», «батюшка», «король», «Франция», «земля». Да и дети радовались тому, что из-под их палочек появлялись живые слова, предложения. Анна говорила детям:
— Королевская семья и все, кто окружает короля, должны быть книжны и письменны. Когда я учила Филиппа, то говорила ему, что он должен писать на державных бумагах: «Филипп Первый, король Франции». Раньше же короли ставили на бумагах кресты. Это умаляет человека.
Часто в ненастные или зимние вечера Анна и Анастасия, сидя у камина, пели своим детям родные песни. Гуго прижимался к матери, Явор — средний сын Анастасии — сидел в обнимку с сестрой-малышкой Дуняшей, Аленушка лежала на ковре, подперев руками голову.
Анна начинала песню, Анастасия подпевала ей:
Дети слушали затаив дыхание. А когда Анна и Анастасия умолкали, они смотрели на них светлыми глазами, кои давали понять, что все слова в русской песне им ведомы.
В Санлисе у Анны было много других забот. И эти заботы ее подгоняли, подхлестывали. И хотелось исполнить их как можно быстрее. Еще перед рождением Гуго Анна дала обет: ежели дитя сохранится и будет жить, то она возведет под Санлисом женский монастырь. На радость Анне, Гуго, как и Филипп, рос крепким, подвижным, было видно по всему, что из него вырастет славный рыцарь.
Место для монастыря было обозначено давно — на Королевском поле. Хартию на возведение обители Анне выдал сын Филипп вскоре же после кончины отца. И теперь на Королевском поле полным ходом возводились крепостные стены и многие здания монастыря, поднимался храм. Работу выполняли жители Санлиса, паломники, каменотесы из Лиона, Орлеана и других городов Франции. Большую помощь в возведении монастыря и храма оказывал Анне граф Рауль де Крепи. Это стало заметно после того, как его сын, граф Франсуа, утвердил себя коннетаблем Франции. Работные люди из графских земель Валуа, Вексена, Амьена, Бар-сюр-Об, Витри, Перонны и Мондидье добывали там камень-плитняк и везли его на повозках в Санлис. А в городке люди графа работали подручными каменотесов, землекопами, плотниками, столярами. Сам граф Рауль появлялся в Санлисе раз в неделю, а в иные недели и чаще. И в эти дни он руководил всеми работами, подменяя даже зодчего, иногда не так, как хотелось бы Анне. Но она терпела этого добровольного помощника. Сей крепкий, подвижный пятидесятилетний мужчина в дни приезда проделывал верхом путь в несколько лье и полный день был неутомим, всюду поспевал, как потом докладывал зодчий из Лиона Панзак Даниэль.
— Он помогает, но он и не помогает, а мешает, — удивлялся Панзак Даниэль. — За ним нужен глаз да глаз.
— Смирись с его вольностями, сир, — успокаивала зодчего Анна. — Что бы мы делали без его работных людей, без камня, который он добывает и подвозит?
Все так и шло. Каменотесы уже привыкли обращаться к графу Раулю чаще, чем к Анне и Даниэлю.
Вольно или невольно, но Анна встречалась с графом в дни его приезда каждый раз. Больше того, ей ничего другого не оставалось, как приглашать графа на полуденную трапезу. Правда, ей было легче это делать, когда граф появлялся в Санлисе с графиней Алиенор, хотя между ними так и не сложились добрые отношения. Анна осталась при мнении многолетней давности, что графиня ограниченная и ветреная особа. Она по-прежнему открыто восторгалась красивыми мужчинами, при любом удобном случае вступала с ними в беседы, искала уединения и с любым из них была готова переступить черту супружеской верности. Граф Рауль часто упрекал ее за вольность поведения, грозил разводом. Но, получая от нее ответ, смирялся.
— Вы, сир, сами ведете себя вольно. Конечно, королева Анна очаровательна, — без какой-либо зависти говорила Алиенор, — и подобную ей вряд ли сыщешь во Франции. Она сведет с ума любого мужчину. Но вы-то, хранитель нравственности, зачем спешите к ней каждый день на обеды?
— Но ведь и ты не отказываешься пообедать у королевы, — усмехаясь, замечал граф Рауль.
После одной такой размолвки Алиенор перестала бывать в Санлисе. И Анне при встрече с графом Раулем недоставало ее. Она служила защитой Анне, некоей стеной между графом и ею. Теперь эта «стена» исчезла, и Анна чувствовала себя незащищенной. Но больше года граф был сдержан, ничем не огорчал Анну, и она как-то привыкла к нему, такому смиренному. Но однажды осенью Анна увидела в графе некие значительные перемены, будто кто-то другой принял его облик. Появившись на стройке, он рвал и метал, бранил своих работных людей, накричал на лионских каменотесов, которые небрежно отшлифовали скульптуру святого Винцента. Гнев графа не угасал даже тогда, когда он смотрел на Анну. Первой заметила этот взгляд за трапезой Анастасия и тихо сказала Анне:
— Моя королева, у Рауля все плохо дома.
— Как это — плохо?
— Ну, ежели хочешь знать, открою. Графиня Алиенор изменяет ему с каким-то молодым бароном, и сие уже всем известно.
— Этого надо было ожидать. Двадцать с лишним лет разницы в возрасте дают себя знать, — отозвала королева.
Она ничего больше не выясняла у Анастасии, лишь посочувствовала графу.
Наступила зима, возведение монастыря прекратилось до теплых дней будущего года. И граф Рауль перестал появляться в Санлисе. Больше всех по нему заскучал Гуго, полюбивший этого рыцаря. А вскоре до Анны дошли слухи о том, что граф затеял расторжение брака с Алиенор. Говорили при том, что он уличил супругу в прелюбодеяния и тому были свидетели. Но графиня Алиенор на Евангелии отрицала все обвинения в неверности и умолила святых отцов не допустить разрыва семейных уз. И церковь пошла ей навстречу, потому как священнослужители недолюбливали графа за его вольнолюбивый нрав и непочтение к ним. Граф Рауль, однако, вынудил Алиенор покинуть его замок в Валуа, и она уехала под родительский кров.
Все эти новости откуда-то добывали Анастасия и Малаша, и обе охотно делились ими с Анной. Она по сему поводу шутила:
— Уж не сорока ли вам на хвосте их приносит?
— Верно, матушка, — отзывалась Малаша, — тут сороки ужасно болтливы.
Однако досужим разговорам Анна не придавала значения. Казалось ей, что судьба графа Рауля де Крепи мало ее беспокоила. Ее больше интересовало то, что граф Рауль вновь стал частым гостем в Париже, в чем просвещал ее бывший каноник-канцлер Анри д’Итсон, который часто наведывался в Санлис и рассказывал Анне о жизни в королевском дворце.
— Говорят, что между королем Филиппом и графом Раулем де Крепи завязалась большая дружба и граф учит твоего сына боевому рыцарскому искусству.
— Не опасно ли сие, Анри, для Филиппа? — со страхом спрашивала Анна.
— О нет, матушка-королева, это даже очень полезно. Да ты бы приехала в Париж. Сейчас в Санлисе все в дреме, обитель не строится, самое время навестить сынка, показаться во дворце.
— Спасибо, Анри, я и впрямь на днях соберусь в стольный град.
С началом зимы Анна продолжала учить грамоте и знаниям своих детей и детей Анастасии, читала им Божественное Писание, книги греческого письма, переводя их на русскую речь, помогала заучивать молитвы на все случаи жизни. Но каноник-канцлер Анри смутил ее покой, и она собралась в Париж, оставив детей и Санлис заботам Анастасии.
— Ты, голубушка, надеюсь, управишься без меня.
— Здесь все будет хорошо. А ты, матушка, поезжай и займись державными делами. Тебе это должно делать.
Анастасия оказалась права. Едва Анна появилась в Ситэ, приласкала окрепшего, повзрослевшего сына-короля: «Ты у меня богатырем растешь», — ей пришлось окунуться в государственные дела. Несмотря на то что при Филиппе все еще состоял регентом граф Бодуэн, ни одна бумага державной важности не оставалась не изученной и не подписанной Анной. На дарственной записи 1063 года аббатству святого Криопина в Суассоне сохранилась ее подлинная подпись славянской вязью: «Анна Королева». За текущую зиму шестьдесят третьего года Анна утвердила многие хартии. Ее имя стояло на них или самостоятельно, или рядом с именем сына: «Филипп и Королева-мать его».
Ближе к весне Анну вновь неодолимо потянуло в Санлис.
— Ты уж прости меня, сынок, что уезжаю, обет надо исполнять, — повинилась Анна перед отъездом.
— Матушка, Санлис — это рядом, и я сам скоро приеду туда.
— Я позову тебя на освящение храма в монастыре, — пообещала Анна.
Весна 1063 года была какой-то необыкновенно благодатной и ранней. По этой причине уже в феврале на строительстве аббатства начались работы. С первыми теплыми днями в Санлисе появился и граф Рауль. Он привез своих работных людей и позаботился о том, чтобы прислали каменотесов из Лиона и нужные материалы. Он не скупился на затраты и все необходимое для монастыря покупал на свои деньги.
Анну, однако, стали смущать большие расходы графа, и она сказала ему об этом. Они осматривали храм, в коем каменотесы укладывали полы мраморными плитами, привезенными из Италии.
— Господи, граф, зачем вы тратите свой капитал?! Это же огромные деньги. А в храме можно сделать полы поскромнее и за умеренную цену. К тому же вы безусловно обязываете к чему-то королевский двор. Конечно же и меня вкупе…
На сей раз граф не думал скрывать своего отношения к Анне. Он счел, что настало время дать ей понять, что она не безразлична ему. Он сказал, не спуская с Анны влюбленных глаз:
— Моя государыня, доставьте мне удовольствие делать вклады в сию обитель и в храм во имя Всевышнего и на радость вам.
Анна не нашлась с ответом, который заставил бы графа держаться от нее на расстоянии. Она проявила милость:
— Ежели вам так угодно, граф, делайте то, что сочтете нужным. Лишь бы во благо храма и аббатства. — И тихо добавила: — Я тоже буду рада тому.
Граф понял этот ответ как знамение счастливых перемен на будущее. Перемены и в поведении самого графа, случившиеся благодатной весной, были приятны Анне. Она заметила, что он стал терпеливее и добрее к окружающим, совсем не резким и высокомерным, как ранее, и, главное, в нем не угасало хорошее настроение. Иногда он смеялся, чего ранее Анна не замечала. Он подружился с Эммой, звал ее белочкой и любил брать на руки, иногда щекотал ее бородкой, и они вместе заливисто смеялись. Еще Анна заметила, что граф подружился и с Гуго. Он давал отроку подержать меч, сажал его на коня, водил с собой на стройку. В те же дни, когда в Санлис приезжал Филипп, граф держался от него на расстоянии и был с ним вежлив, как подобает быть сеньору перед королем.
Анна старалась не замечать сближения графа с ее детьми. Но оказалось, что сделать это совсем непросто, потому как дети слишком часто повторяли имя дяди Рауля де Крепи.
— Мама, мама, дядя Рауль Крепкий обещал отвезти меня в свой замок. Можно мне побывать там? — просила Эмма.
Как тут оставаться равнодушной!
— Зачем тебе быть в замке у крепкого дяди? — с улыбкой спрашивала Анна дочь. — Там, поди, холодно, сыро, темно.
— Нет, нет, он говорит, что у него замок светлый и теплый, — стояла на своем маленькая принцесса.
Позже Анна заметила, что граф согревал своим теплом не только ее младших детей, но и ее саму. Как-то он вспомнил о большой страсти Анны к охоте. Он словно чувствовал, что эта страсть у Анны в крови. И однажды, за полуденной трапезой, кои опять стали обычными, он побудил ее к любимому увлечению.
— В лесах у меня уже появились молодые вепри. В шесть месяцев вкуснее их мяса нет. Они и в лесах под Санлисом, поди, есть, я бы поохотился, да не смею. Вот если бы вы, моя королева… — И он посмотрел на Анну с лукавинкой в карих глазах, к тому же улыбнулся.
Анна тоже улыбнулась, но ответила так, что граф не понял, есть ли у нее желание сесть на коня:
— Вепрь — зверь опасный, и не женское дело за ним гоняться.
— Ах, королева, моя стрела полетит рядом с вашей. Вместе мы добудем любого зверя.
Анна смутилась и от откровенного призыва к единению, и оттого, что в груди у нее зародилось страстное желание испытать себя на охоте после столь долгих лет забвения. Однако королева опять ответила уклончиво:
— В мои-то годы стыдно перед детьми подниматься в седло. Кроме того, я не уверена, что буду сидеть в нем твердо.
— Не то говорите, моя королева, — уличил ее граф, — дети будут гордиться тем, что их матушка еще и молодым покажет свое умение наездницы.
И долго бы еще длился разговор вокруг да около, но вмешался юный Филипп, который накануне приехал проведать мать:
— Я тоже хочу на охоту, и мне любо будет посмотреть на тебя, матушка, в седле.
— Вот уж вы и вдвоем на меня насели, — сдалась Анна и потом не пожалела.
Рдели багрянцем и сверкали золотом осенние леса под Санлисом. Ядреный воздух бодрил, дышалось легко. Послушный и умный аргамак под Анной был чуток и отзывчив на каждое ее движение. Анна сидела седле уверенно и чувствовала, что способна скакать вихрем, как в далекие годы юности в рощах под селом Берестовом.
Егери уже давно приготовились выгнать на охотников молодую поросль кабанов, умело оттеснив матерых хряков и свирепых самок в глухие болотистые места. И прозвучали охотничьи рога. Поскакали на встречу с добычей охотники. Впереди — Рауль и Анна, с боков — по опытному стрелку графа, позади, среди опытных воинов, — король Филипп. Сопровождающие надежны и не дадут зверю уйти раненым или, не дай Бог, броситься на охотников. Анна, однако, о них вскоре забыла, в ней загорелась, запылала страсть россиянки, привычной к азартной охоте.
И Рауль возбудился небывало, но он смотрел не в глубь леса, а на королеву, он забыл, что вот-вот появится стадо кабанов. Сердце графа замирало от восторга, когда он любовался, с какой грацией держалась в седле тридцативосьмилетняя россиянка. Она была по-юношески легка и стройна, но в ней чувствовалась и сила зрелости. Конь под ее рукой был послушен и строг. Благородное лицо Анны горело вдохновением. «Она прекраснее богини, — мелькнуло у Рауля, и он взмолился: — Господи, помоги мне открыть ей свои чувства! Дай силы вымолвить слова любви!»
И когда на охотников вылетели семь кабанов, Рауль не позволил себе пустить стрелу первым. Это сделала Анна. Она чуть придержала коня, и ее стрела полетела в бегущего впереди зверя. Стрела достигла цели. И первым об это возвестил юный король. Филипп закричал в восторге:
— Браво, матушка! — И сам пустил стрелу, угодив кабану в ляжку.
Раненого зверя добил графский стрелок. Сам граф Рауль был еще в молитве, и его рассеянный выстрел оказался неудачным. Анна повернулась к нему и с легким упреком сказала:
— Что же вы, граф? Я-то на вас надеялась.
— Королева, вы меня простите, если узнаете, где я витал в сей миг.
Он рванул коня наперерез зверям, и его вторая стрела повергла самого крупного кабана.
Вскоре остальных зверей добили охотники графа. Стрелял и Филипп. На этот раз ему повезло больше: стрела вонзилась в шею вепря, и он упал. Радости молодого короля не было предела. Вместе с ним радовалась и Анна. Давно она не испытывала такой полноты жизни, с того самого дня, как узнала о трагической судьбе Генриха, поведанной ей Анастасией. Возвращаясь из леса, Анна подумала, что Генрих не упрекнет ее за то, что она обрела свой прежний душевный покой и жизнеутверждающий нрав, что рядом с нею есть человек, который неравнодушен к ней. Да и сама она… Впрочем, Анна оборвала на этих словах свои размышления, испугавшись, что они заведут ее слишком далеко и тогда уж ей не выпутаться из коварных дебрей. И хорошо, что в это время к ней подскакал сын:
— Матушка, ты посмотри на моего вепря. Он ничуть не меньше, чем у графа Рауля. Вон, с белой отметиной.
Охотники укладывали добычу на повозки и убитого королем вепря положили отдельно.
— Он и впрямь самый крупный зверь, — согласилась Анна. — И ты отвезешь свою добычу в Париж. Ладно, мой славный король.
— Я так и сделаю. Пусть подивятся парижские охотники. — И Филипп весело засмеялся.
Вскоре на чистой лесной поляне запылали костры. Охотники разделывали тушу кабана, коего убил граф. Потом они приладили зверя на вертеле над огнем, посолили, подбросили на огонь ароматных трав, и началось священнодействие. Потом тушу еще подсаливали, поливали соусами. И вскоре над лесной поляной разлился аромат жареного мяса, пробуждая у проголодавшихся охотников нетерпение и аппетит. Анна забыла, когда ей приходилось вот так просто сидеть у костра с охотниками, есть с букового прута душистое нежное мясо и запивать виноградным вином. «Ах что там званые пиры в сравнении с такой отрадой!» — подумала королева. Анну радовало у костра все: и то, что сын сидел бок о бок с графом и весело с ним разговаривал, что пригубил с Раулем вина, и то, что простые графские охотники вели себя свободно и рассказывали всякие охотничьи были.
Возвращаясь в Санлис, граф Рауль и королева Анна ехали рядом, стремя в стремя. И когда стремена касались, Раулю казалось, что между стальными дугами возникают некие искры и стремена притягиваются друг к другу. Графу хотелось сказать об этом Анне и еще поведать о своих чувствах. Но язык у него оказался деревянным, и ничто не заставило, не помогло бы графу признаться в любви. Сердце говорило ему, что сдерживает его лишь одно: преклонение перед королевой. Она и правда казалась ему божеством, недоступным простому смертному. Странным в этом было только то, что сама Анна уже ничего не делала, чтобы держать влюбленного Рауля на расстоянии.
Время шло, граф продолжал страдать, но пред лицом королевы сей мужественный рыцарь немел, и с его уст так и не сорвались заветные слова: «Я люблю тебя, моя королева!»
Наступила дождливая осень. Граф вновь стал реже бывать в Санлисе. Но муки его возрастали с каждым днем, и он знал, что, пока на Анне королевская корона, пока она не отойдет от государственных дел, он не дерзнет нарушить ее честь. Он понимал, что королева-вдова и мать короля имела право на строгое поведение, дабы не запятнать память о своем супруге. Граф Рауль пытался утешить себя тем, что он, потомок Карла Великого, не менее могуществен, чем король Франции, что все короли Капетинги искали дружбы с графами Крепи из Валуа, что вот и теперь один из Каролингов, его сын, служит короне и Франции. Однако и такие доводы не помогали и не позволяли графу Раулю де Крепи совершить, как ему казалось, неблагородный поступок. И у графа Рауля появилось душевное недомогание, с коим он не знал, как справиться, однако знал избавление от него.
И однажды утром он проснулся чуть свет в непривычном для себя возбуждении, скоро собрался в путь и приехал в Санлис якобы осмотреть храм и прикинуть, что нужно для окончания работ. Еще он хотел посоветоваться с Анной, какие статуи, какую церковную утварь закупить для храма. С тем граф и появился перед Анной в ее замке. Однако он не успел и слова вымолвить, войдя в гостевой зал, как Анна с тревогой спросила:
— Дорогой граф, что с вами? Вы нездоровы? Вам не надо было приезжать в такую погоду.
— Да, я нездоров, моя королева, — ответил тот с грустью. — Но лекарство от моей болезни мне недоступно.
— Ну, полно, граф. Вы богатый и почитаемый человек. Только прикажите, и вам доставят любое лекарство. — Анна хорошо понимала, о каком «лекарстве» они ведут речь, но делала вид, что ни о чем не догадывается. — А хотите, я пошлю в Париж человека и он найдет то, что вам нужно.
— Да нет же, нет того лекарства не свете, как только здесь, в Санлисе. Лишь вы, моя королева, способны излечить меня, лишь вы! — крикнул граф в исступлении. — Господи, я отдал бы за то лекарство все свое богатство, саму жизнь!
Анна ничего не ответила на откровение графа Рауля. Она только с печалью посмотрела на него, потому как не могла да и не имела права ответить ему взаимностью.
Но воспаленному уму графа этот взгляд показался презрительным. Он повернулся и стремительно покинул покои королевы. И вскоре Анна услышала, как по каменным плитам дробью процокали конские копыта. Почему-то Анну охватил страх. Но она не понимала его причины. И чтобы хоть как-то найти эту причину, она отправилась на половину Анастасии. Ее судьбоносица читала «Историю Руси», написанную императором Византии Константином Багрянородным. Сей список с оригинала был прислан из Киева через год после кончины Ярослава Мудрого. Анастасия встала от фолианта и сказала, опередив Анну:
— Ты, матушка Ярославна, страдаешь оттого, что умчал граф Рауль. Не страдай и не мучай себя, сердешная. Он уже нашел средство избавления от хвори.
— О чем ты говоришь, Настена! Ведь я тоже полюбила его! Я сохну по нему сердцем и душой! И вдовьему сиротству моему пришел конец. Генрих простит меня! — вскричала возбужденная Анна.
— Все ведомо мне, Ярослава. И давай присядем и поговорим о том, что таится за окоемом.
Анастасия взяла Анну за локоть и привела ее к креслу, стоявшему близ камина, в коем ярко горели дрова. Усадив Анну, ясновидица опустилась рядом в кресло.
— Погрейся, матушка, и растает лед, который таится в глубинах души еще с кончины незабвенного Генриха. И все будет хорошо, и ты придешь к тому, что начертано судьбой. — Анастасия сама протянула руки к огню.
Глядя на нее, и Анна сделала то же самое. Тепло камина было животворным. Оно наполняло Анну, и она, не ведая того, сама излучала тепло, кое в прежние годы до кончины Генриха никогда не угасало в ее душе. Сидевшая рядом Анастасия видела преображение Анны и радовалась за нее. Она знала, что теперь Анна без сожаления и стенаний расстанется с королевской короной, освободит себя от пут, мешающих ей безоглядно служить любимому человеку. «Что уж там, от судьбы не уйдешь. Как было начертано ей исполнить три лебединые песни, так и будет», — с облегчением подумала Анастасия и блаженно закрыла глаза, зная, что теперь Анна даже не попросит ее заглядывать за окоем.
Дождливой и ветреной ноябрьской ночью в королевском замке Санлиса произошло событие, кое привело в смятение и страх всех его обитателей. Из неприступной крепости, каким считался королевский замок, исчезла вдовствующая королева Анна. Замок стоял на высоком холме, за такой же высокой каменной стеной, окруженной глубоким рвом, наполненным зеленой водой. С внешним миром жителей связывал лишь подъемный мост. За крепостными стенами с двух сторон к замку прижимался городок Санлис, с третьей стороны подступал клин леса, а с четвертой — лежало просторное Королевское поле, на котором ближе к дальнему лесу поднялись новые здания монастыря, храм и стены. Из городка, если смотреть на замок, виднелась лишь крутая черепичная крыша замка да крона высокого, в эту пору с темно-коричневой неопавшей листвой дуба. Казалось, что в замок и птица не пролетит незамеченной, и малый зверь не проникнет за стены, и насекомое не проползет под воротами мимо бдительных стражников, вооруженных мечами и алебардами.
Однако произошло то, чего никогда во Франции, как во времена Каролингов, так и во времена Капетингов, не случалось. А в королевском замке ничто не предвещало разбоя или какого-либо другого дерзкого выпада со стороны влиятельных сеньоров, живущих близко к землям Санлиса. В течение последней недели Анна лишь дважды покидала замок, чтобы побывать в монастыре на Королевском поле. Там она встречалась только с нунцием[422] из Рима, святым отцом Урсием. В Санлисе он появился давно как посланец папы римского Льва Девятого и вот уже более десяти лет исполнял папскую волю, держа под неусыпным надзором церковное устроение округа. Никаких других встреч у королевы не было. Никто ей не угрожал, не предупреждал об опасности. Сама Анна знала, что у нее нет врагов в государстве. И вот королева исчезла из своего замка. Вечером, перед тем как отправить младшего сына Гуго спать, мать наказала ему:
— Завтра, сынок, мы пойдем с тобой в храм к причастию и будем слушать мессу в честь чтимого Францией святого Августина. Как проснешься, приходи ко мне.
— Хорошо, мама, — ответил Гуго.
Для мальчика посещение церкви было праздником. И на другой день он проснулся чуть свет, оделся без чьей-либо помощи и пробрался к спальне матери. Он знал, что еще не время идти в церковь, но ему так хотелось побыть возле своей любимой матушки! И потому он спешил. Вот и покой сенных девушек перед спальней королевы. В нем всегда находились Малаша и недавно поступившая на службу к королеве молоденькая баронесса Жозефина, дочь барона Карла Норберта, прослужившего многие годы близ короля Генриха. Их, однако, в покое не оказалось. Гуго даже удивился, потому как прежде подобного не случалось. Принц поспешил к двери спальни, прислонился к ней, надеясь услышать в покое матушки голоса. Но там было тихо, и Гуго, приоткрыв дверь, заглянул в спальню. Кровать матери стояла в алькове, и Гуго не мог видеть, там ли матушка. Ему стало страшно, потому как и такого никогда не бывало. Сколько он помнил, матушка всегда встречала его. Он крался к постели на цыпочках и приоткрыл балдахин дрожащей рукой. Постель была пуста и холодна. Маленький принц понял, что произошло какое-то несчастье, и, не в силах закричать, с глазами, полными ужаса, убежал из спальни. Он мчался в свою спальню с одним желанием спрятаться там. Но на пути у него возник старый королевский маршал Роблен де Убальд, который доживал свои годы при королеве. Он остановил Гуго.
— Принц, тебе не пристало так бегать, — строго сказал Убальд, но, увидев на лице мальчика страх, спросил: — Что тебя испугало, дитя?
— Мама, мама! — И Гуго потянул Роблена за руку. — Ее нет в спальне, и никого там нет!
Страх мальчика отозвался и в Убальде. Старый маршал поспешил за ним. У маршала мелькнула мысль, что королеве плохо. Не встретив никого в прихожей, он крикнул:
— Жозефина, Малаша, где вы?
Никто не отозвался, и Убальд вошел в спальню. Осмотрев ее, он подумал, что Анна встала раньше времени и ушла с сенными девицами куда-нибудь на прогулку. Но все-таки громко спросил:
— Государыня, вы здесь?
Снова молчание. Убальд постоял в раздумье, глядя на Гуго, погладил его по голове и сказал ему:
— Тебе не надо бояться за матушку, принц. Сегодня день святого Августина, и она ушла помолиться в капеллу.
Старый маршал повел Гуго из спальни в капеллу, коя находилась на дворе замка. Спускаясь по лестнице, он увидел мажордома Карла Норберта.
— Карл, ты не видел королеву? — спросил он.
— Но она должна быть в постели, — ответил Норберт.
— В спальне ее нет, мы оттуда. И Жозефины твоей нет, Малаши тоже. Не ушли ли они помолиться?
— Но из замка еще никто не выходил через главную дверь. — Норберт поспешил к двери, увидел старого слугу: — Изембарт, государыня не выходила?
— Нет, сир, — ответил тот.
— Мы все-таки сходим в капеллу, — сказал Убальд Норберту, — а ты пошли слуг и служанок осмотреть все покои замка. Может, королева у боярыни Анастасии или в покое у дочери Эммы.
Убальд и Гуго вышли из замка и под моросящим дождем прошли к капелле, куда в это время в карете подъехал нунций Урсий. Когда он с помощью служителя вышел из кареты, Убальд спросил его:
— Святой отец, что привело вас в замок так рано?
— Сын мой, ты забыл, что сегодня день святого Августина? Потому в храме кюре Минь исполнит торжественную мессу. Я приехал напомнить о том королеве.
Убальд молча направился к капелле. Урсий последовал за ним.
— Сын мой, ты с печалью на лице. Чем озабочен? — спросил нунций.
— Сильно озабочен, святой отец. Мы ищем королеву.
Жесткий и властный папский нунций Урсий остановил маршала, спросил строго:
— Что с королевой? Где она?
— Мы ищем ее, а где она, пока не знаем. Может быть, здесь, в капелле, молится, — ответил Убальд.
Он вошел в капеллу, ведя за руку Гуго. В ней было холодно, тихо и пусто. Лишь перед распятием Иисуса Христа горела лампада.
— Матушки здесь нет, — срывающимся голосом произнес Гуго.
Войдя в капеллу, Урсий гневно сказал:
— Я требую от вас правды: почему вы ищете королеву?
— Ее нет в спальне, и мы подумали, что она молится здесь, — ответил Убальд, еще надеясь, что королева уже нашлась в замке.
— Но кто-нибудь видел ее сегодня: слуги, придворные, наконец, мажордом Норберт?
— Карл и слуга-привратник сказали, что не видели.
— А не покинула она замок вчера? — спросил Урсий.
— Нет-нет. Вчера матушка укладывала меня спать и рассказывала сказки, — отозвался Гуго.
Нунций прошелся по капелле и, выйдя из нее, направился в замок. Убальд и Гуго последовали за ним. В замке уже собрались все его обитатели. Не было лишь королевы, ее фаворитки и сенных девиц. Не было и юного короля, который три дня назад уехал в Париж, чтобы там принять участие в праздновании дня святого Августина. Карл Норберт, увидев вошедших, поспешил к ним.
— Святой отец, мы в отчаянии: королевы и ее фаворитки в замке нет. Мы обыскали все залы и покои.
— Помилуй мня, Боже! — воскликнул Урсий. — А где же те люди, кои стояли при королеве? Где стражи? — Он еще больше побледнел, на худом морщинистом лице гневно сверкали лишь черные глаза. И он закричал: — Почему они не знают, где королева?
У папского нунция Урсия были основания гневаться и упрекать обитателей замка за исчезновение королевы. Он искренне переживал за судьбу государыни Франции. Он помнил, что из всех королев до нее только она заслужила высокую честь, любовь, уважение и почитание папского двора и самого папы римского. Это он, нунций Урсий, пять лет назад читал в храмах грамоту папы Николая Второго, в коей владыка католической церкви восхвалял ее за многие добродетели во имя Франции и святой веры.
— Те, кто стояли при королеве, тоже пропали, — ответил Норберт. — Боярыня Анастасия и служанки Малаша и Жозефина, моя дочь.
Барон Карл Норберт понимал, что нунций Урсий прав, что надо искать королеву и ее людей. Но Карл понял главное: Урсий намерен взять в свои руки власть над обитателями замка и заставить их подчиниться ему. И это Норберта устраивало. Уж если папский нунций берет на себя ответственность за поиски, то он своего добьется, счел Карл. Сам он пребывал в растерянности, потому как переживал не только за королеву, но и за свою дочь.
— Все ли обитатели замка здесь? — спросил Урсий Норберта.
— Нет. Есть еще воины, стражи у ворот, конюхи, псари, скотники, прачки, кухарки, повара. И помните, святой отец, все мы готовы исполнить каждое ваше повеление. Мы все перевернем в округе, но найдем королеву!
— Хорошо. Слушай же внимательно, сын мой. И ты, маршал Убальд, внимай. Из замка никого не выпускать. Кто появится близ замка, впускать и даже брать силой. Теперь же отправляйте людей на поиски. Как отправите, придите сюда, будем держать совет.
Вскоре Карл собрал воинов, слуг, работных людей, конюхов и прочих и наказал им:
— Осматривайте все: подвалы, сараи, службы, конюшню, скотные.
Пока Норберт распоряжался и сам отлучался на поиски королевы, нунций Урсий погрузился в размышления, отнюдь не радостные. Он считал, что исчезновение первой дамы королевства — это не только беда королевского дома, но и угроза благополучию государства, и скорее всего со стороны графского дома Валуа, от потомков Карла Великого. А разве он, папский нунций, не может потерять свое место? При дворе короля Генриха ему жилось очень хорошо и покойно. В Санлисе всегда царила благодать. Не изменилась его жизнь и при юном Филиппе, при его матушке. Наконец, по убеждению Урсия, мир, царящий во Франции, — это тоже заслуга вдовствующей королевы. Это она усмирила таких дерзких магнатов, как граф Бодуэн Фландрский, нынешний регент короля, как граф Рауль де Крепи из Валуа, не признающий никакой власти, кроме своей воли. И нунций Урсий с горечью подумал, что ежели с королевой случится беда и она исчезнет, то Франция вновь вступит на путь потрясений, войн и междоусобной брани.
Между тем в замок возвращались те, кто отправлялся на поиски королевы. Каждый из них подходил к мажордому или маршалу и тихо, с горестным выражением на лице сообщал, что поиски не увенчались успехом. Лишь два молодых стражника вернулись с добычей. Они привели старого слугу короля Генриха, Одарта, который прятался в надвратной башне. Карл Норберт спросил его:
— Зачем ты скрывался? Ты знаешь, где королева-мать?
— Не знаю. Я при королеве не стоял и только из милости ее обитаю в башне Августина. Я поклоняюсь тому святому и прошу отпустить меня на покаяние. — Глаза Одарта слезились, вид у него был жалкий, и он со страхом смотрел на Урсия.
Однако Урсий прочитал во взгляде Одарта не только страх, но и кое-что другое, затаенное. Нунций вспомнил, что за все эти годы Одарт никогда не проявлял желания получить у него благословение или прийти за отпущением грехов. И Урсий решил, что теперь настал миг потребовать от Одарта исповеди. Нунций не замедлил привлечь его к покаянию:
— Заблудший сын, тебе пора исповедаться. Иди за мной.
В глубине зала, расположенного за передней, виднелось серебряное распятие Иисуса Христа. Урсий подвел Одарта к нему и сказал:
— Встань на колени, заблудший.
Одарт еще не понимал, чего добивался от него нунций, но послушно опустился на колени, склонил голову перед распятием. Неожиданно Урсий опустился рядом и мягко сказал:
— Сын мой Одарт, в твоих руках честь Франции и судьба королевы. Если ты пребывал в надвратной башне, то видел, когда королева покинула замок. Не так ли?
— Искренне каюсь, святой отец, того не видел.
— Ложь и во спасение остается ложью. Сколько лет ты живешь в замке? — Голос Урсия терял мягкость, становился жестким и причинял старому Одарту боль.
— Я вырос в Санлисе и всю жизнь служил в замке.
— Тогда ты знаешь и то, что неведомо другим. Уверен, король Генрих поверял тебе тайны, о коих нам ныне нужно знать.
Одарт догадался, что хотел выведать у него папский нунций. Да, король Генрих доверял ему в прежние годы многое, когда Одарт был слугой короля. Но есть одна тайна, коя скреплена печатью крови. Одарт вспомнил, как он острым кинжалом пустил на левой ладони живую струйку крови, а Генрих приложил к ней печать и оставил знак там, где нужно. Но теперь Одарт пришел к мысли о том, что эта тайна задевает честь Франции, и если он откроет ее, то это поможет спасению королевы. Однако сам нунций ни в коем случае не должен знать о той тайне, потому как он не француз, а римлянин. И Одарт ответил нунцию не как прежний слуга короля, а как преданный сын Франции и слуга королевы. Он одолел религиозный страх перед слугой папы римского и сказал:
— Честь Франции и жизнь королевы для меня дороже моей жизни. И потому я не открою тебе тайны, святой отец.
— Как смеешь противиться воле Божьей, презренный?! — вспылил Урсий. — Говори пред ликом Спасителя все, что знаешь о тайнах королевского замка! — потребовал он.
— Нет и нет! Ты, святой отец, слуга Рима, но не Франции, и тебе не дано знать наших тайн, — проявил твердость старый слуга. Он верил, что ни молодой король, ни его канцлер-мать не осудят его за противостояние слуге Рима.
Нунций, однако, увидел в поведении Одарта попрание веры. Как смеет он скрывать от церкви то, что ей должно знать? Королева Франции пребывает под отеческой рукой наместника Иисуса Христа. Он отвечает пред ликом Господа Бога за ее жизнь и честь.
— Ты будешь судим, как противник преемника князя апостолов папы Николая Второго!
Урсий встал, подошел к Норберту и сказал:
— Возьми сего старика под стражу. Он знает тайну исчезновения королевы. Добудь от него правду через страдания плоти.
— Мы постараемся, святой отец, — ответил Норберт и распорядился, чтобы стражники увели Одарта в каземат.
В это время воины королевы привели монаха, и один из воинов обратился к Норберту:
— Сеньор, сей монах Одиборт ищет нунция. Говорит, что тому пора на мессу в монастырь.
— Пусть сам и скажет, нунций пред ним, — отмахнулся Норберт и ушел следом за стражниками, кои уводили Одарта.
Карл понял, что, ежели старый слуга что-то скрыл от папского нунция, значит, у него были на то основания. И теперь мажордому не терпелось потормошить Одарта, добыть от него тайну.
Стражники ввели старого слугу в подвал и упрятали в каменный каземат с железной решеткой вместо передней стены. Они еще не успели закрыть замок на двери, как появился Норберт. Он взял у стражников ключи, а их выпроводил. В нише перед казематом стоял стол и две скамьи. Норберт осмотрел их и открыл дверь каземата:
— Выходи, Одарт, тебе там не место.
Слуга вышел из каземата, Карл посадил его к столу, сам сел напротив.
— Ну, расскажи, отец, почему ты не поладил с нунцием?
Одарт положил на стол крупные узловатые руки, перевел дух и тихо повел речь:
— Я все скажу тебе, сынок, ты добр ко мне и верно служишь королеве и молодому королю. Я должен тебе передать, как наследство, тайну замка Санлис. Не ведаю, поможет ли сие открыть тайну пропажи королевы, но будем уповать на Бога. — Одарт помолчал, собрался с духом и продолжил: — Лет тридцать назад, когда король Генрих лишь поднялся на престол, завязалась война между ним и графом Артуром де Крепи из Валуа, Вексена и Амьена. Артур был силен и осадил замок Санлис. Нам казалось, что всех нас ждет гибель, потому как больше десяти дней нам было не продержаться. И тогда король оставил Убальда оборонять замок, а сам, прихватив меня, покинул Санлис тайным ходом. И мы ушли в Париж, там собрали войско и вернулись, разбили Артура и прогнали его к Вексен. Тогда же король взял с меня клятву, закрепив ее кровью, что я буду молчать про тайну подземного хода, пока не придет на трон новый Капетинг. Но король Филипп еще малолетен и не сможет сохранить сию тайну, мои дни на исходе, и я открыл тайну королеве.
— Давно ли это случилось? — спросил Норберт.
— Две недели назад я свалился в постель от немочи и пролежал сутки. Мой приятель Изембарг забеспокоился: я ведь дважды в день приходил в замок на кухню поесть, а тут не пришел. И он навестил меня. Тогда-то я и сказал ему, чтобы он попросил королеву прийти ко мне. Она пришла, и я поведал ей все, что должно.
— А дальше, что было дальше? — нетерпеливо спросил Норберт.
— Два дня королева и ее боярыня ухаживали за мной, лечили снадобьями, а на третий день, когда окреп, я счел своим долгом показать королеве сей тайный ход.
— И ты водил королеву по нему?
— Так и было. Мы вошли в него и вышли за стенами замка, а потом вернулись. Вот и все, что я могу тебе поведать, славный барон Карл.
— А кто еще был с вами?
— Королева назвала свою боярыню Анастасию судьбоносицей и сказала, что без нее не пойдет. Сам понимаешь…
— Значит, тайна замка развеется? — спросил Норберт.
— Я верю, что нет. Ежели ты ее сохранишь.
— Да, я ее сохраню и заверяю это своей жизнью. Да пойми же, отец, ведь вместе с королевой пропала и моя дочь!
— Прости, Карл, прости.
Норберт схватился за голову:
— Боже мой, неужели королева таким путем сама покинула замок? Нет, этого не может быть. Дети, корона — ради чего все бросила? Тут чья-то третья сила вмешалась. Чья?
— Того не знаю, Карл. Устал я. Ты бы отвел меня в башню или замкнул бы здесь, в каземате. Мне все равно.
— Потерпи, старый Одарт, потерпи, отец. В сырую башню ты больше не вернешься, и в каземате тебе не быть. Ты будешь жить в теплом и сухом покое. Но прежде мы с тобой осмотрим тайный ход. И соберись с духом, соберись, Одарт, — торопливо выговаривал Норберт.
Старый слуга монотонно покачивал головой, соглашался с мажордомом, но глаза его по-прежнему слезились и жизнь в них медленно угасала. Он попытался подняться, но сил не хватило. Карл помог ему встать и повел его под руку из подвала. В пути он немного окреп, пошел тверже, сознавая, что должен исполнить последний свой долг перед королевой.
— Нам с тобой, Карл, нужно добраться до покоя королевы. И чтобы факел был при нас, — говорил по пути Одарт. — Еще поставь стражей близ покоя королевы, дабы никто не вошел в него.
— Все так и сделаю, как велишь. Твоя воля, Одарт, для меня священна, — отвечал Карл.
Он был преданный королевской семье человек, выходец из разорившегося от войн рода баронов Норбертов из Суассона. Службу при короле Генрихе он начинал в Париже, был стременным, конюхом, досматривал за поварами, ходил в Херсонес и в Россию. После смерти короля Генриха Анна взяла его в Санлис и поставила мажордомом. Он всегда служил честно, был исполнителен и, если нужно, строг. Вот и теперь, сознавая свою ответственность за ношу, которую взял с плеч старого слуги, он старался все исполнить так, чтобы тайна была сохранена. Поднявшись с Одартом в покои королевы, он тотчас спустился вниз, принес завернутый в холстину факел, привел двух воинов-россов из охраны королевы, поставил их на пост, наказал никого не пускать и ушел с Одартом в спальню Анны. Норберт приготовился зажечь факел и ждал, когда Одарт откроет тайный лаз.
Старый слуга наконец собрался с духом и сказал:
— Войди со мною в нишу и следи за каждым моим движением.
И вот они в нише, задрапированной гобеленами. Одарт откинул на задней стене гобелен, нажал на левую сторону одного из камней, и он легко развернулся. Открылось отверстие величиной в две четверти. Одарт посмотрел на Карла, и тот поторопил слугу:
— Давай, давай, отец!
Одарт засунул руку в отверстие и достал из него большое кольцо, закрепленное на конце цепи. Он подал кольцо Норберту и промолвил:
— Тяни сильнее.
Карл передал Одарту факел и взялся за кольцо. Руки его дрожали от волнения, но он с силой потянул цепь. Донесся скрежет железа. Часть стены ниши сдвинулась, и медленно открылся лаз высотой по пояс человеку. В него, согнувшись, прошел Одарт. Проник в лаз и Карл. Одарт нашел другой конец цепи и велел Карлу закрыть лаз, сдвинуть камень. Они оказались в узком проходе, и в трех шагах от них факел высветил лестницу, ведущую вниз. Норберт пошел впереди, освещая факелом спуск. Он осматривал каменные ступени, надеясь увидеть следы, но их не было. Наконец лестница кончилась, и они вошли в тесный проход высотой в человеческий рост. Он был пологий, выложенный камнем и уходил вниз. В конце его Одарт потеснил Карла, прошел вперед и проделал то же, что и в покое королевы. Потом Карл вновь тянул цепь, и они попали в каменный грот. Здесь камни под ногами у них были покрыты тонким слоем пыли, и когда Карл осветил ее, то увидел множество крупных мужских следов.
— Одарт, смотри! — с придыханием крикнул Карл. — Следы совсем свежие! Королеву похитили! О, вот есть и малые следы, женские.
— Господи! Пресвятая Дева Мария! — запричитал Одарт и, опустившись на колени, стал ощупывать камни. — Но кто, кто те злодеи?! — крикнул он и зарыдал.
Прошло несколько минут, пока рыдания старого слуги не прекратились. Карл осмотрел за это время грот, вышел из него в узкий проход и оказался в каменном колодце. Он осветил его и, увидев над головой железную плиту, вернулся к старику.
— Поднимись, верный Одарт, покажи, как выбраться из колодца. — Норберт помог Одарту встать и привел его в колодец.
Когда они вошли в него, Одарт указал на скобы в кладке колодца и вверху рядом с ними заделанный в стену рычаг.
— Поднимись и нажми на рычаг сверху вниз. Откроется лаз, и ты окажешься в лесу. Иди, а я уже не смогу подняться.
Карл так и поступил. Он добрался до рычага, оставив факел Одарту, потянул рычаг сверху вниз. И вот крышка откинулась, Карл увидел слабый дневной свет, ветви старого дуба с листвой. Он вылез из колодца и оказался между толстыми корнями дуба. Прошелся в сторону от замка и заметил следы от колес повозки или кареты, конские следы. Неподалеку возвышалась стена замка, под нею был ров, заполненный водой, — все, как должно, лишь не было за крепостной стеной королевы Анны. В лесу стояла гнетущая тишина, моросил мелкий дождь, и Карл поспешил спуститься в колодец. Однако он успел заметить, что люк колодца сверху засыпан толстым слоем листьев, словно приклеенных к нему. А рычаг, открывающий люк, был очень похож на корень дуба. Найти люк было невозможно, ежели не знать, где он находится.
Спустившись в колодец и закрыв люк, Карл присел рядом с Одартом и обнял его за плечи. Слов у него не было, ему, как и старому слуге, хотелось плакать. Сколько они так просидели — неведомо. Наконец Карл сказал:
— Вот мы и осиротели, отец. — Он встал, помог подняться Одарту. — Идем, старина. Будем искать матушку.
Они долго шли молча, а перед тем как взобраться по лестнице, Карл спросил Одарта:
— Отец, может, ты помнишь, кто, кроме короля, мог знать о тайном ходе?
Пока Карл поднимался из колодца и выходил в лес, Одарт уже думал об этом. Он не знал точно, на кого указать, но догадывался, что к тайне Санлиса могла быть причастная королева Констанция. И он сказал Карлу:
— Ежели только мать короля Генриха. Да что с того проку, когда ее уже черви съели.
— Но при жизни она могла поведать о тайне сыну Роберту. Правда, и его уже нет в живых.
Догадка старого слуги была верной. Королева Констанция, приезжая в Санлис, своим пронырливым умом пришла к выводу о том, что в замке есть тайный ход или тайные ходы, потому как Санлис не мог быть исключением среди замков той поры. Ведь и в ее родовом замке был тайный ход. Ее настойчивые поиски увенчались успехом, и она нашла его в спальне — тогда это была королевская спальня. И когда король Роберт уходил с войском на войну против кого-нибудь из сеньоров, а она оставалась в Санлисе, то часто пользовалась тайным ходом и трижды приводила к себе с спальню молодого графа Артура де Крепи.
Граф Артур из Валуа в пору междоусобной брани с королем Робертом мог бы воспользоваться «подарком» своей любовницы и, проникнув в замок, захватить его. Но он был благородным рыцарем и, хотя прелюбодейничал с женой своего врага, на иную подлость не отважился. Позже, уже перед смертью, он передал тайну Санлиса старшему сыну Раулю с наказом воспользоваться ею лишь для утоления любовной страсти, ежели таковая появится к кому-либо из обитательниц замка.
Однако граф Рауль де Крепи был более благороден, чем его отец, и, полюбив королеву Анну, даже не допускал мысли воспользоваться возможностью проникнуть в спальню любимой им женщины. Так бы и умерла эта тайна, случись скорая кончина графа. А он уже готовился к тому, чтобы расстаться с бренным миром. Долгая осень шестьдесят третьего года оказалась для него тяжелой. Изгоняя из себя любовную страсть, он днями пропадал на охоте. Однажды в погоне за оленем по болоту его конь споткнулся о корягу, и граф, вылетев из седла, выкупался в ледяной воде. Пока выбирался, закоченел. И когда егери нашли его, переодели, граф уже безнадежно простудился. В замке его поили горячим виноградным спиртом, растирали острыми мазями, но ничто не помогало. Он метался в горячке. Лекари признали у него двухстороннее воспаление легких. Иногда он терял сознание, бредил, повторяя многажды имя Анна, сутками не приходил в себя. Его придворные послали гонца за старшим сыном в Париж. Граф Франсуа де Крепи уведомил короля о тяжелой болезни отца и ускакал немедленно в замок Валуа, находившийся неподалеку от Санлиса. Он сидел у постели отца сутками.
Но вот наконец кризис миновал, и граф Рауль пришел в себя. Сам Рауль того еще не осознавал, готовился предстать перед Господом Богом, каялся в грехах. В час сокровенного покаяния он рассказал сыну о своей неразделенной любви к королеве Анне.
— Если бы она была рядом, я бы никогда не знал, что такое болезни. Ее животворящее тепло было бы источником силы. Увы, ее нет со мной. Я мог бы похитить ее, и никто, даже сам папа римский, не отобрал бы ее у меня. Но нет, лучше я умру от горя, но не позволю себе совершить недостойный рыцаря поступок.
Граф Франсуа, столь же благородный, как отец, слушал лежащего в постели Рауля с большим вниманием. А позже исподволь вынудил отца сказать ему, как бы тот похитил королеву. И граф Рауль открыл тайну замка Санлис, поведав до мельчайшей подробности, как проникнуть в него, и заключил все строгим наказом:
— Ты мне поклянешься, дорогой сын, в том, что никогда не воспользуешься этим тайным ходом во зло. Ты сейчас поклянешься на кресте, — горячо потребовал отец, сжимая руку сына.
И Франсуа исполнил волю отца. Он взял со стены в изголовье Рауля золотой крест и твердо произнес:
— Клянется рыцарь Франсуа де Крепи рыцарю Раулю де Крепи никогда не чинить зла всем обитателям замка Санлис. — И Франсуа поцеловал крест.
После утомительного откровения граф Рауль уснул. Сын позвал слугу и вышел из спальни. Спустившись в трапезную, он выпил вина и долго ходил по залу, скрестив на груди сильные руки. Франсуа был красивый и крепкий молодой мужчина, с благородным, под стать отцу, лицом и умными карими глазами. Рассказ отца о любви к королеве Анне глубоко взволновал его. Он давно страдал за отца из-за его женитьбы на Алиенор после смерти матери. Франсуа знал, что отец несчастен с этой недостойной женщиной, и понимал, что такая женщина, как королева Анна, достойна самой чистой любви. Теперь Франсуа осознал, почему отец долгое время пребывал в таком угнетенном состоянии и даже тяготился жизнью, и готов был совершить ради него невозможное. До полуночи он провел время в размышлениях, а потом, как показалось ему, нашел единственно верное решение, помолился Богу, прося у него прощения за грядущие грехи, и уснул.
С рассветом Франсуа пришел к отцу, который явно поправлялся. Вновь они вели неспешную беседу. Франсуа рассказал отцу парижские новости, поведал о своей службе, о своих отрадных семейных делах и сам расспрашивал отца о том, как шли дела в минувшее лето на строительстве монастыря и храма в Санлисе. И как бы между прочим расспросил об окружении королевы и об отношении ее к нему.
Рауль, не ведая замыслов сына, поделился, как они ездили с Анной и королем на охоту, сколько радости и удовольствия принесло это им всем, как он с Анной вкупе смотрит за возведением храма, как обедает в ее семье.
— Маленький Гуго мой настоящий друг, а Эмма величает меня дедушкой. Но самый интересный человек близ королевы — это боярыня Анастасия. Я подозреваю, что она ясновидящая и может предсказать будущее, но сдержанна и осторожна. Королева любит ее, как родную сестру. Еще при Анне есть две сенные девицы, россиянка и француженка, дочь мажордома в Санлисе, барона Норберта. Господи, я в окружении этих людей отдыхал, а потом… Нет, лучше об этом не вспоминать.
В следующую ночь Рауль спал сном усталого, но выздоравливающего человека. Ему снились приятные сны, и он даже улыбался.
А сын его, граф Франсуа, под покровом наступившей темной ночи покинул родительский замок и в сопровождении пяти конных воинов и воина, едущего на карете, запряженной парой сильных лошадей, отправился к замку Санлис. Ехали знакомой с детства дорогой. Примчав под стены замка с лесистой стороны, Франсуа и его воины проделали тот же путь, каким когда-то в спальню королевы Констанции проникал его дедушка, граф Артур. Франсуа продумал все до мелочей и прежде всего убедил себя в том, что не совершал клятвопреступления. Он похищал королеву для своего отца не во зло, а ради любви, и любви, он надеялся, обоюдной. Он раздобыл настойку из сонной травы и, проникнув в покои Анны, словно дух, наложил смоченный настоем льняной платок на лицо королевы. То же сделали с сенными девицами воины. И лишь Анастасия не поддалась их уловке. Она сказала воину, который подносил к ее лицу платок:
— Не смей ко мне прикасаться. Судьбе угодно, чтобы я сама шла за королевой.
Она встала с постели, накинула поверх ночной рубашки черную мантию с капюшоном, первой покинула свою спальню, вошла в покой королевы, увидев лаз, проникла в него и вместе с воином, держась за его руку, спустилась в грот. Воины уже вынесли из подземного хода сонных обитательниц Санлиса, отнесли их в лес и уложили в карету. Подоспевшая Анастасия уместилась с ними рядом. Вскоре воины и карета скрылись в лесу, в ночи, словно тени.
Позже Рауль де Крепи пожурит сына за небывалую вольность, но потом простит по очень веской причине.
Пробуждение Анны показалось ей продолжением волшебного сна. Она открыла глаза и увидела над собой потолок, обитый шелком цвета весеннего неба с рисунками будто живых громадных алых роз и стаек райских птиц. «Небо», казалось, было в движении, и по нему словно проплывали высокие перистые облака. Анна окинула взором стены, и перед нею открылись прекрасные солнечные дали, речной простор, луга с табуном лошадей, лес, одетый в багрянец, и на окоеме за лесом — горные вершины, покрытые снегом. Картины, коими были разрисованы стены, вернее, ткань, покрывающая стены, походили на живые, будто Анна и впрямь находилась на лоне природы в чарующем кружении. У нее было ощущение, что стен вовсе нет: вставай и иди в любую сторону. А по спальне гулял легкий и свежий ветерок, из камина от ярко пылающих дров источалось солнечное тепло.
Анна потрясла головой, дабы освободиться от грез или прогнать завораживающее наваждение. Но ни того, ни другого не было, ее окружала чистая явь. Она лежала в большой постели под атласным одеялом, и на ней была та же рубашка, в коей она с вечера легла спать. В высокое и узкое окно проникал свет тусклого ноябрьского дня. И Анна поняла, что в этой постели она провела не один час. Но вот какие силы, небесные или земные, перенесли ее в этот райский уголок, Анна не могла понять. Она встала, подошла к двери, тронула ее, и дверь открылась. Подумала, что она не в заточении, и вернулась к постели, но увидела на спинке кресла шерстяной распашной далматик, который с вечера оставила вот так же, на кресле, в своей опочивальне, и невольно улыбнулась. Анна накинула его на плечи и опустилась в кресло у камина, более удобное, чем у нее.
Любуясь игрой огня, Анна попыталась разобраться в том, что с нею произошло. Однако все обрывалось на вечернем часе, когда она легла спать. Где она? Кто похитил ее из Санлиса? Зачем и как? Ведь замок в Санлисе неприступен. На все эти вопросы ответа у Анны не было. Просидев в бесплодных размышлениях довольно долго, она почему-то ни разу не подумала о своем ближайшем соседе, графе Рауле де Крепи. Разум ее оказался в каком-то затмении. Так она и просидела бы невесть сколько перед камином, если бы не услышала легкий стук в дверь. Ей ничего другого не оставалось, как сказать должное.
— Войдите, двери открыты, — довольно громко произнесла Анна.
И когда открылась дверь спальни и на пороге появился граф Рауль, ее изумление было беспредельным. Он еще стоял на пороге, а в голове Анны четко, словно письмена на белом полотне, высветился крик графа: «Да нет же, моя королева! Лишь вы способны излечить меня!» И Анна встала:
— Что же вы стоите, граф? Входите, вы же у себя дома.
— Спасибо, моя королева, я вхожу, — ответил Рауль, переступив порог.
Граф был еще бледен. Признаки болезни не сошли с лица, но он стоял перед Анной в торжественном одеянии и, несмотря на бледность, был величествен, красивое лицо, выразительные глаза — все сияло гордостью и еще чем-то, что можно было назвать счастьем. Он шагнул к ней, легко вытащил из ножен изящный кинжал и на вытянутых руках протянул его Анне:
— Моя королева, я преступил закон чести — и я злодей. Вот оружие, и накажите меня по заслугам.
Анна приняла кинжал. Рассматривая его, сказала:
— Это хорошо, граф, что ты осознал свое злодеяние. Но россияне милосердный народ и кающихся не наказывают. — Она опустила кинжал на кресло.
— Я благодарю Пресвятую Деву Марию за ваше прощение. Но что же мне делать теперь? Ведь вы уже не пленница.
Анна приобрела присущее ей хладнокровие и теперь готова была сразиться с графом в честном поединке:
— Вот что, граф Рауль де Крепи, самый могущественный сеньор Франции. Я знаю, что ты похитил меня не для того, чтобы по одному моему слову вернуть в Санлис. Ты мою просьбу не выполнишь.
— Да, моя королева, не выполню. Я не в состоянии сие исполнить.
— Тогда скажи, зачем ты меня похитил?
— Я готов открыть тебе глаза, моя королева. Но прежде выслушай вот что. Не я похитил тебя из Санлиса, а близкий мне человек. — Граф не хотел называть имени сына. — Это он, выслушав мою исповедь, как мне показалось, в роковой час моей жизни, отважился тайно от меня осуществить то, что случилось. Ему я поведал о том, что в тот день, когда я впервые увидел тебя в Ситэ, меня поразил недуг. Нет, я не полюбил с первого взгляда. Я заболел от мысли о том, почему судьба не свела меня с тобой, почему я, потомок Карла Великого, в тот день и час не был на престоле Франции на месте Генриха. Ведь тогда бы судьбе было угодно, чтобы ты встала рядом со мной. И эта мысль многие годы угнетала меня, вплоть до нынешней ночи, лишала сил. Покоя и сна. Сегодня ты здесь, в моем замке, и знаешь, а может быть, или скорее всего, знала раньше, что я люблю тебя, наверное, с той поры, как увидел тебя. Но я не уверен, дашь ли ты согласие быть графиней де Крепи Валуа.
— Это хорошо, граф, что ты не самонадеянный и не заносчивый преступник, что не пытаешься откусить столько, сколько не сможешь проглотить.
Анна прошлась по спальне, коснулась стен, остановилась у окна. Рауль продолжал стоять на месте. Когда же она повернулась к нему, он сделал несколько шагов и опустился на одно колено:
— Но, моя королева, помоги мне, скажи, что я должен сделать, чтобы искупить свою вину?
— Встань, граф. Ты уже немолод, и тебе трудно стоять на коленях. Да и незачем. — И когда граф встал, она продолжила: — А сделать ты должен многое. Ты немедленно пошлешь в Санлис человека, и пусть он передаст барону Карлу Норберту, что я жива и здорова, что мне ничто не угрожает и я всего-навсего приехала к вам с Алиенор в гости. И пусть он скажет о том моим близким. Главное — детям и Анастасии.
— Твое повеление исполню немедленно.
— В таком случае иди, граф.
Рауль поклонился и ушел. Анну знобило. Она опустилась в кресло и протянула руки к огню. Стало теплее, и уже легче думалось. Ей было над чем поразмыслить. Признаваясь себе честно, она в свои тридцать девять лет не хотела бы оставаться вдовой до исхода. Но и возвращаться в Париж, вести светскую жизнь в королевском дворце, дабы кто-то ее заметил и предложил ей руку и сердце, она тоже не хотела. Шумное светское и дворцовое общество претило ее душе. И оказалось, что у нее не было выбора и похищение во благо ей. Но что скажет сын Филипп, когда она готова снять королевскую корону и стать супругой графа? Пусть самого могущественного во Франции. Да, за годы общения с графом Раулем де Крепи, с дядей в каком-то там колене, старший сын привык к нему и во многом подражал. Было похоже, что Филипп и Рауль сдружились. Но оставались и другие препоны. Граф Рауль не разведен с Алиенор. Благословит ли церковь расторжение их брака? А если нет? Как много вопросов и как мало ответов! И все-таки, взвесив все «за» и «против», Анна не без усмешки над собой согласилась с тем, что спальня у нее прекрасна, что вид из окна чудесен, что замок большой и хватит места всем ее домочадцам и, наконец, что граф Рауль ей любезен и остается надеяться на лучшее, а потому надо сжечь все мосты. Эта мысль ее успокоила, и какое-то время она сидела у очага без дум, просто грелась от тепла, который показался ей желанным. Она не помнила, сколько времени пробыла в неге.
Вернулся граф Рауль. Он принес корзину, в коей был завтрак и фрукты, поставил корзину на столик близ Анны.
— Прости, моя королева, за скромную пищу, но тебе надо поесть. А человека я послал, и он уже на пути в Санлис.
Анна грустно улыбнулась, потянулась к корзине, заглянула в нее.
— С этого часа, граф, я твоя сообщница. И сие уже моя вина. — Она взяла гроздь винограда и съела несколько ягод.
— И что же теперь скажешь, прости за дерзость, сообщница-королева? — прислонившись к углу камина, спросил граф.
Анна ответила не сразу. Она еще поела винограда и, взвешивая каждое слово, заговорила:
— Скажу самое трудное, граф, и, может быть, неприятное. За три года твоих наездов в Санлис и нашего общения я хорошо узнала твой нрав. Ты достоин уважения и нравишься мне, но не больше, — слукавила Анна. — Надеюсь, что со временем во мне что-то изменится… Может, Анастасию спрошу, и она скажет… Но сейчас речь не об этом. Внимай же, граф.
— Слушаю, моя королева.
— Тебе надо сегодня или завтра ехать в Париж к королю и рассказать все, что произошло в Санлисе. Если Филипп проявит к тебе милость и не арестует, передашь ему мое письмо, кое я сейчас напишу. Запомни, граф: только после того, как он простит твою дерзость. Ежели этого не будет, вернешь письмо и отвезешь меня в Санлис. Вот и все, граф Рауль де Крепи из Валуа.
Анна смотрела на него в упор и видела, что ни одна жилка на его лице не дрогнула. Лишь в глазах засветился огонь решительности. Она знала, что граф смел до дерзости, до самоотречения, поняла суть огня в его глазах и в душе пожелала ему успеха.
— Я исполню твою волю, моя королева, и покину Валуа сегодня же.
— Вот и собирайся в путь. Но прежде принеси чернила и бумагу. Я напишу сыну, что сочту нужным.
Граф Рауль был послушен, как воспитанный ребенок. Он принес чернила, перо и бумагу, терпеливо дождался, когда Анна напишет сыну послание, спрятал его на груди под камзолом и в полдень уехал в теплой карете в Париж.
Во дворце Ситэ он появился утром на другой день. Здесь было все спокойно. О событиях в Санлисе во дворце еще никто не знал. Рауль понял это сразу и подумал, что судьбе угодно, дабы он, похититель, первый сообщил королю о том, что из Санлиса исчезла королева-мать. После этой мысли у отважного Рауля по спине пробежал озноб, и он укорил в сердцах сына Франсуа за то, что попал по его милости под удар, неизвестно чем грозящий. Но повороты судьбы непредсказуемы.
Когда королю Филиппу доложили о графе Рауле, он с радостной улыбкой сказал регенту:
— Граф Бодуэн, приведите ко мне дядюшку Рауля.
Через несколько минут граф Рауль стоял перед королем в тронном зале, где Филипп, как и все короли до него, принимал своих первых сеньоров и вассалов. Графа Бодуэна за спиной Рауля не было. Юный Филипп, забыв о дворцовом этикете, поспешил навстречу графу и тронул его за рукав камзола:
— Дядюшка Рауль, как там моя матушка, брат и сестра? Я не видел их уже пять дней.
— Ваше величество, они живы и здоровы, матушка печалится от разлуки и велела обнять вас и поцеловать. — И Рауль не мешкая исполнил то и другое.
Филипп пришел в смущение, но оправился от него и посетовал:
— Я задержусь в Париже на несколько дней по державным делам. И ты, дядюшка, скажешь о том матушке.
— Да, сир, передам. Мне это легко, потому как сейчас королева в моем замке.
— Удивлен. Почему она в твоем замке? — спросил Филипп. — Ведь раньше она у тебя только с батюшкой бывала.
— Да, ваше величество, но жизнь меняется. — Ласково улыбаясь королю и преданно глядя ему в глаза, граф как бы шутя сказал ту суровую правду, кою привез: — Я похитил ее из Санлиса, мой государь, и теперь она в замке Валуа. Так уж случилось…
— Какой же вы шутник, дядюшка!
— Да нет, ваше величество, я не шучу. Я говорю правду. Но я люблю вашу матушку. И если вы меня простите за дерзость, то и она простит.
— Мама?! Моя строгая мама простит? — удивился Филипп.
— Да, ваше величество, я в этом уверен. Потом, вы знаете, что она не очень и строгая.
— Ну, если, по мнению моей матушки, ты, дядюшка, достоин прощения, то как же я смею наказывать тебя! Я рад за матушку, рад, что она не будет одинокой. Ведь мы вырастаем и улетаем от мам. А ей нельзя быть одинокой, нельзя! Я-то знаю свою матушку! — с чувством гордости и при этом некоей горести произнес последние слова юный мудрец. Он торопился выговориться, однако сдержал свой пыл и строго сказал: — Но только смотри, граф Рауль де Крепи, не обижай мою матушку, не огорчай ее. Тогда уж и я с тобой буду в дружбе.
— Спасибо, ваше величество. Я никогда не огорчу вашу матушку. — Рауль опустился на колено и поцеловал руку Филиппа. — Значит, я прощен, государь?
— Конечно, прощен! Я рад за вас! — вновь немного смущенно произнес Филипп, оттого что граф Рауль поцеловал ему руку. Он сделал Раулю знак, чтобы тот поднялся, спросил: — Дядюшка, а когда ты возвращаешься в Валуа?
— Сейчас, ваше величество. Вот только передам вам письмо моей королевы. — Рауль достал из-за камзола послание Анны и подал его королю. — Вы должны написать ей ответ.
— Я его сейчас же прочитаю, — сказал Филипп, приняв письмо.
Он сел на трон, потому как счел невозможным прочитать послание матушки в другом месте, и углубился в чтение.
Граф Рауль с волнением смотрел на короля, и вскоре в его груди зазвенели колокольчики: Филипп улыбался, он был доволен письмом матери. Позже повзрослевший Филипп поймет, как правильно он поступил, отнесясь с уважением графу Раулю, к его чувствам к матери, не упрекнув за похищение королевы. Могущественный сеньор до конца дней своих был верен королю и не раз оказывал ему неоценимую помощь в державных делах. Своим влиянием он сдерживал порывы драчливых вельмож. Они боялись могущественного потомка Карла Великого, и Франция в эти годы не знала военных потрясений.
Пока граф рассматривал мозаику красивых узоров на полу, Филипп сбежал с трона и с сияющим лицом крикнул:
— Дядюшка, она согласна быть твоей супругой, она просит благословить ваш брак! Будьте счастливы! Будьте счастливы!
Филипп поспешил к столу, на котором лежали принадлежности для письма, и на послании матери написал: «Благословляю. Сын Филипп, король Франции».
Уезжая из Парижа после короткой встречи с сыном и выражения ему любви и благодарности за похищение королевы, граф Рауль забился в угол кареты и тихо заплакал. То были первые в его жизни слезы — столь велика была сила благодати, выжавшая их из этого железного человека.
В замке Валуа той порой случилась новая, не менее удивительная для Анны неожиданность. Уезжая в Париж, граф Рауль приказал дворецкому накрыть стол для трапезы на пять человек на другой день после полудня, пригласить к нему королеву, а когда она сядет за стол, привести в зал Анастасию и ее служительниц Малашу и Жозефину. Дворецкому с трудом удалось выполнить поручение графа. Анна никак не хотела выходить к трапезе.
— Пока не дождусь графа, я не выйду из сей опочивальни, — заявила она старому и доброму Дюрвену.
Лишь после того, как Дюрвен сказал, что в трапезной королеву ждет сюрприз, в ней победило извечное женское любопытство, и Анна спустилась в зал, чтобы удовлетворить его. Она увидела стол, накрытый на несколько человек, и это ее удивило. А когда она села к столу, когда открылась одна из боковых дверей зала и в нее вошли Анастасия, Малаша и Жозефина, Анне показалось, что это некий волшебный сон. Но нет, то был не сон. Анастасия, увидев королеву, с криком: «Слава Богу!» — подбежала к ней и ткнулась в плечо.
— Ярославна, как я рада, что ты спустилась к трапезе! — горячо шептала Анастасия. — Я знала, что все так и будет.
— Ну Рауль, ну шутник! Да и ты хороша! Однако он и вас не пощадил, — как-то беззаботно произнесла Анна, обнимая Анастасию. Она позвала Малашу и Жозефину и приласкала их. — С вами я как дома, мои славные, мои хорошие! Мы голодны и будем есть, пить вино и погрустим о тех, кого нет с нами.
Тут уж Анастасия взяла бразды правления в свои руки. Она усадила на положенные места Анну, Малашу и Жозефину, налила всем вина и сказала:
— Прости меня, матушка-королева, теперь я повторю громко, что знала обо всем случившемся. Вот и теперь ведаю, что скоро появится граф Рауль и привезет благословение короля. Потому осушим кубки до дна. — И Анастасия первая выпила вино.
Выпили и остальные. Потом принялись за пищу, вспоминали минувшие дни, пытались развеять дымку таинственного похищения, ибо Малаша и Жозефина пока не знали всего, что с ними произошло. Анна, однако, больше молчала или говорила о детях. И никто не заметил, как за окнами наступил вечер, и совсем неожиданно прозвучали слова появившегося в зале дворецкого Дюрвена:
— Государыня-королева, прибыл граф Рауль де Крепи. Позвольте пригласить его.
Анна лишь развела руками, но собралась с духом и повелела:
— Зовите немедленно!
Граф Рауль вошел в зал с сияющим лицом, и по его виду Анна поняла, что он вернулся с победой.
Так и было. Граф достал письмо королевы к сыну и протянул его Анне. Она вышла из-за стола, приблизилась к графу.
— Вот почитай, моя королева, что написал твой сын.
Анна взяла письмо, развернула его, прочитала, и у нее, как у графа под Парижем, потекли слезы. Она обняла Рауля и поцеловала:
— Ты молодец! Ты настоящий рыцарь!
— Я люблю тебя, Анна, — только и ответил Рауль.
— Однако ты сей же час исполнишь последнюю просьбу королевы Франции.
— Ты для меня навсегда останешься королевой.
— Это твое дело.
— Слушаю, моя королева.
— Ты устал, ты голоден, но соберись с духом, съезди в Санлис и привези оттуда моих детей и детей Анастасии. Привези, пока они не спят. Думаю, что место для них в замке найдется.
— Найдется, моя королева, и я помчал в Санлис. Там возьму твою колесницу и вернусь.
— С тобою поедут Анастасия и Малаша, — заключила Анна.
— Это превосходно.
Анна еще что-то сказала Анастасии, и все покинули трапезную.
Через несколько дней в церкви близ замка Валуа Анна и Рауль обвенчались. Свидетелями были младшие дети Анны, Анастасия с Анастасом, маршал Убальд и барон Карл Норберт. Со стороны графа был его сын, граф Франсуа, и дворецкий Дюрвен. Сильнейший вельможа Франции, дядя короля Филиппа был счастлив — о том говорило его лицо. Анна ничем не выдавала своего душевного состояния. Она была спокойна и величественна. Даже тогда, когда после обоюдного согласия стать мужем и женой, Анна не изменилась в лице. А ведь со словами: «Да, я согласна стать женой графа Рауля де Крепи» — уходила из жизни Франции ее королева. Она подумала: «Всему бывает конец».
В жизни графа и графини де Крепи были еще дни тяжелых переживаний. Папа римский Александр Второй признал брак Рауля и Анны кощунственным и незаконным. Папа грозил отлучением Рауля от церкви. Но ничто не устрашило отважного рыцаря: ни угрозы папы, ни проклятия Алиенор, ни смятение в светском обществе Парижа и Франции. Его радовало и вдохновляло то, что король Филипп не изменил своим добрым чувствам по отношению к нему и любил своего дядюшку и по-прежнему часто приглашал его ко двору.
Анна, однако, все годы жизни с графом Раулем не появлялась при дворе короля-сына в Париже. Ей хватало общества в замках Валуа и Санлиса. Она, как и прежде, заботилась о монастыре Святого Винцента и храме Святых Дев. Младшие дети воспитывались при ней. Иногда в Санлис или в Валуа приезжал старший сын, король Филипп, и тогда все отправлялись на охоту. Анна по-прежнему крепко держалась в седле, и стрелы, кои иной раз пускала она, летели точно в цель.
Незаметно пролетело десять лет. Анна скажет однажды, что то были годы умиротворенной и радостной жизни в кругу близких и любимых ею людей. Все эти годы судьбоносица Анастасия не заглядывала за окоем, не открывала Анне никакого ненастья, беды. Такова была воля Всевышнего. И все-таки судьба не уберегла Анну от горя. Граф Рауль вновь простудился на охоте, долго пребывая под проливным дождем. Это случилось ранней осенью. Графа пригласил на охоту в Мондинье его младший сын, граф Карл. Он вернулся из долгих странствий по Средиземноморью и упросил отца приехать к нему в гости. Там граф Рауль и слег в постель и после скоротечного крупозного воспаления легких скончался сентябрьским утром 1074 года.
Страдания Анны по безвременно ушедшему супругу были безмерны, как никогда в прежние годы при потере Яна и Генриха. Она пролежала несколько дней в горячке, а едва оправившись от болезни, вернулась в Санлис со всеми своими близкими.
Придя в себя, Анна не замкнулась в стенах замка со своими переживаниями. Уже зимой она приехала в Париж. Она была деятельна и много помогала сыну в державных делах. И снова под государственными хартиями появилась ее подпись. Но подписывалась она уже не как королева, а лишь как мать короля Филиппа, Анна.
Миновал 1075 год, проведенный Анной в королевском дворце Ситэ. А весной следующего года она отошла от державных дел и вернулась в Санлис. Там вместе с Анастасией она отдала свой досуг устроению жизни и быта монахинь возведенной ею обители Святого Винцента.
Жизнь Анны и Анастасии была долгой. Они вместе вырастили своих детей, вместе кого женили, кого выдали замуж. И пришел час, когда две россиянки вместе преставились и души их вознеслись в горние выси. Когда сие случилось, в хрониках той поры не сказано. Но благодарные французы не забыли свою королеву. Позже перед входом в аббатство Святого Винцента ей был поставлен мраморный памятник. На пьедестале великолепной статуи, созданной лионскими скульпторами, осталась на века высеченная надпись: «АННА, РУССКАЯ КОРОЛЕВА ФРАНЦИИ».
С той далекой поры, когда девять с лишним веков назад королевой Франции была Анна Русская, миновало много эпох, забыты имена десятков королей и королев, но Анну, королеву Франции, помнят как во Франции, так и в России. В Московском историческом журнале «Наша старина», выходившем в девятнадцатом веке, в монографическом очерке «Анна Ярославна, французская королева» сказано: «Франции Анна Ярославна дала ряд королей, отличавшихся мужеством, благочестием и мудрым государственным управлением (одним из правнуков ее был Людовик IX, причтенный католической церковью к лику святых)». Особенно отличался славянскими чертами характера внук Анны, сын Филиппа, Людовик Шестой. Французский историк характеризует его так: «Веселый, жизнерадостный, располагающий к себе все сердца… Необычайное бесстрашие, энергия и плодотворная деятельность сделали из него выдающегося защитника родины, и он был защитником и опорой землепашца, рабочего и всего неимущего простого народа». Эти черты узнаваемы в русских князьях-радетелях.
Над памятью досточтимых героев время нетленно. И сегодня имя Анны Ярославны на устах многих россиян. Однако не только их, но и тех, кто уже открещивается от причастности к родству с великой Русью времен Ярослава Мудрого. Есть на Украине люди, которые требуют ныне от правительства Франции изменить надпись на пьедестале памятника в Санлисе: вместо «Анна Русская» написать «Анна Киевская». Думается, что мало кто из россиян будет возражать, если Франция уступит требованию националистов. Для нас, россиян, Киев остался стольным градом Древней Руси. А мать Киева — это земля Русская, отец же — Великий Новгород, ибо оттуда пошла Русь Великая.
Об авторе
Александр Ильич Антонов родился в 1924 году на Волге в городе Рыбинске. Работал на авиационном заводе формовщиком. Ветеран Великой Отечественной войны, фронтовик, награжден тремя боевыми орденами, медалями. В 1962 г. закончил Литературный институт. Член Союза писателей и Союза журналистов России, Исторического общества при СП РФ.
Печататься начал с 1953 года. Работал в газетах «Труд», «Строительная газета», «Литература и жизнь» и различных журналах. В 1973 году вышла первая повесть «Снега полярные зовут».
С начала 80-х годов пишет историческую прозу. Автор романов «Княгиня Ольга», «Патриарх Всея Руси», «Держава в непогоду», «Великий государь» и других, выходивших в различных издательствах.
Исторический роман «Русская королева» — новое произведение писателя.
1025 год. В семье великого князя Ярослава Мудрого родилась вторая дочь, Анна, названная при крещении Анастасией (Ярославу Мудрому было 47 лет)[423].
1035–1043 годы. Любовь Анны к воеводе Яну Вышате (погиб в 1043 г. в битве с греками).
1043 год. Посещение Анной Византии.
1046 год. Приезд в Киев французского путешественника Пьера Бержерона, увидевшего в Анне будущую королеву Франции.
1049 год. Прибытие в Киев послов-сватов из Парижа. Посещение Анной Корсуни.
1050 год. Сватовство. Отъезд Анны во Францию. Венчание короля Генриха I и княжны Анны в мае в г. Реймсе.
1051 год. Рождение сына Филиппа, будущего короля Франции.
1054 год. Рождение второго сына, Роберта (умер через два месяца).
1056 год. Рождение третьего сына, Гуго, будущего графа Вермандуа, главы французских войск в первом крестовом походе в 1096 г.
1058 год. Рождение дочери, принцессы Эммы.
1059 год. Коронование сына Филиппа.
1060 год. Гибель Генриха I.
1061–1063 годы. Анна, королева-мать, управляет Францией совместно с регентом графом Бодуэном.
1046 год. Венчание Анны с графом Раулем де Крепи.
1074 год. Возвращение Анны к государственной деятельности после смерти графа Рауля де Крепи.
1076 год. Анна навсегда поселяется в Санлисе вблизи построенного ею монастыря Святого Винцента.
После 1096 года. Смерть Анны Ярославны.
Впервые летние дни 1296 года стольный город Володимерь переживал небывалое нашествие: пожалуй, никогда прежде его жителям не доводилось видеть на своих улицах такое великое множество важных господ в роскошных, по преимуществу красных, расшитых золотом кочах и ратных людей, на чьих шеломах красовались еловцы со знаками самых разных князей. Причина этого столпотворения была известна каждому горожанину: прибывший из Сарая посланец великого хана Алекса Невруй собрал беспрестанно враждовавших друг с другом князей Северо-Восточной Руси, чтобы, во исполнение повеления своего владыки, попытаться разобраться в сложных хитросплетениях их взаимных обид и притязаний. В Володимерь приехали великий князь Андрей Александрович со своими послушными подручниками Федором Черным Ростиславичем Ярославским и Константином Борисовичем Ростовским и их злейшие недруги — тверской князь Михаил Ярославич и родной брат великого князя Данило Александрович Московский, некогда покорно ходивший в походы под началом Андрея, а затем смертельно рассорившийся с ним после того, как приглашенные Андреем татары под водительством мурзы Дюдени разграбили и сожгли вотчину Данилы, куда тот, уповая на святость союзнических отношений, пустил их как дорогих гостей.
Для володимерцев жизнь на эти несколько дней, превратилась в сущую крестную муку: расположившись на постой в домах горожан, ярославцы и москвичи, тверичи и ростовцы одинаково напивались каждый вечер допьяна, допоздна горланили разудалые песни, лишая надежды на сон не только обитателей приютившего их дома, но и весь околоток, и, случалось, приставали к хорошеньким женщинам. Встречаясь на улицах или в великокняжеских хоромах, где проходил съезд, воины не ладивших между собой князей окидывали друг друга высокомерными, вызывающими взглядами... и проходили мимо, имея строгий наказ не затевать ссор: никто из князей не хотел выглядеть в глазах высокого ордынского вельможи зачинщиком распри. Съезд открылся в гриднице великокняжеского дворца при торжественном и мрачном молчании князей из враждующих станов, расположившихся друг напротив друга за длинным пиршественным столом, покрытым белой парчовой скатертью. Вместе с остальными сидел и Андрей Александрович, которому пришлось временно уступить свой серебряный великокняжеский столец обосновавшемуся в челе стола Неврую. Противоположный от Невруя конец стола занимал владыка Володимерский и Суздальский и Нижегородский Симеон — высокий худой старик со строгим внимательным взглядом маленьких черных глаз, которые он — единственный из всех присутствующих — не опускал и не отводил в сторону, даже встретившись ненароком очами с грозным ханским посланником. Вдоль расписных, отделанных до середины мореным дубом стен — живой разноцветный тын из бояр.
— Великий хакан — да увековечит аллах его царство и усилит его власть! — неустанно пекущийся о том, чтобы все подвластные ему народы пребывали в мире и довольстве, крайне озабочен непрекращающимися распрями между его русскими подданными. — Негромкий хрипловатый голос Невруя, благодаря хорошей акустике и осевшей на сводах благоговейной тишине, отчетливо разносился по всей огромной палате; послушным эхом вторил ему стоявший по правую руку от посла толмач. — Желая положить конец губительным междоусобиям, он поручил мне разобраться в ваших взаимных обидах и от его высочайшего имени вынести решение, которому все русские князья будут обязаны подчиниться столь же беспрекословно, как если бы оно исходило непосредственно от великого хакана. Первым будет говорить великий князь Андрей. На кого и по какому поводу ты жалуешься? — обратился Невруй к расположившемуся по правую руку от него великому князю.
Андрей, немолодой уже человек с продолговатым, суженным книзу лицом и прямой щетинистой бородкой, поднял голову и невольно встретился взглядом с сидевшим напротив Михаилом Ярославичем; спокойное презрение, которое он прочел в глазах врага, вызвало у великого князя приступ бешенства: зрачки Андрея злобно сузились, скулы ожесточенно напряглись.
— Я прошу великого кесаря о справедливости, — поднявшись, резким звенящим голосом молвил Андрей, не сводя с противника ненавидящего взгляда, в котором сладостное предвкушение мести уже зажгло темные огоньки. — Не он ли своею волею поставил меня старейшим над всеми русскими князьями, и не повинны ли они чтить меня яко отца? Почто же тогда уже много лет даже силою меча не могу я смирить сих дерзких супротивцев, — он указал рукою на сидящих напротив Михаила Ярославича и Данилу Александровича, — не оставляющих своего давнишнего намерения лишить меня сана, дарованного мне по воле кесаря? Разве не должны они понести кару как мятежники? Особливо сие относится к князю Даниле, который дерзнул обнажить меч не токмо противу великого князя, но и противу брата своего старейшего, а стало быть, он вдвойне мятежник и изменник!
— Да какой ты великий князь! — презрительно фыркнул Данило, невысокий коренастый человек лет тридцати пяти с широким румяным лицом и близко поса женными круглыми, как у совы, карими глазами. — Ты сидишь на володимерском столе токмо потому, что сумел испросить его у кесаря из-под Дмитрия, который один имеет на него законное право. Тогда ты не думал о почтении к старшему брату!
— Слышишь, господине посол? — торжествующе повернулся к Неврую Андрей. — Он посмел назвать решенье кесаря незаконным! Ужели ты стерпишь такую хулу на нашего владыку?!
— Упаси меня бог судить дела кесаря! — воскликнул Данило. — Он даст в них ответ одному токмо предвечному судие. Но у нас на Руси свой обычай: от веку еще не бывало того, чтобы молодший брат принимал княженье в обход старейшего.
— Что-то раньше тебя это не смущало! — ехидно осклабился Андрей. — Когда ты ходил со мною на Дмитрия да на Михаила, своих теперешних приятелей, ты не задавался вопросом, по праву ли я занимаю великий стол.
— Славно же ты мне за это отплатил! — горько усмехнулся Данило. — Не мог уговорить Дюденю не трогать Москву! Даже если бы татары перебили меня со всей моей семьей, ты бы и ухом не повел — лишь бы тебе на чужом столе покойно сиделось!
— А почто мою вотчину троекратно пусту сотворил ни за что ни про что? — вмешался в спор возмущенный голос Михаила Ярославича. — Коли ты великий князь, то должон быть всей земле печальник, а не разоритель!
— Тебя давно надобно было порешить, переметчик! — задыхаясь от ярости, прохрипел Андрей, хватаясь за меч и до половины доставая его из ножен. — И клянусь, я это сделаю, хотя бы и здесь, в этой палате!
— Что ж, попробуй, — спокойно произнес князь Данило, также кладя руку на рукоять меча. — За меня найдется кому постоять: Михаил Ярославич не чета тебе, он не попустит, абы его союзнику сотворили зло пред его очами!
— Ах ты, предатель! — окончательно разъярившись, с прыгающим подбородком и потемневшими глазами, крикнул Андрей и, не владея более собой, бросился к брату, опрокинув столец. Но прежде чем он успел приблизиться к медленно поднявшемуся Даниле, на его пути неожиданно выросла сухощавая фигура владыки Симеона.
— Остановитесь, чада! — страшным голосом крикнул архиепископ, предостерегающе вскинув руки с растопыренными длинными узловатыми пальцами. — Что же вы творите! Много ли вам будет проку, ежели вы друг друга поубиваете? Вы беспрестанно воюете — и чего этим добились? Сумейте же хоть единожды договориться как христиане, как люди, наконец!
Вмешательство Симеона немного остудило вскипевшие до предела страсти. Будто опомнившись, Андрей Александрович вложил меч в ножны и хмуро вернулся на свое место. Все облегченно перевели дух. Ханский посол с полной невозмутимостью наблюдал за происходящим, поигрывая висевшей у него на шее золотой пайцзой.
Съезд в Володимере не принес мира и согласия, ибо его не желала ни одна из сторон. Кое-как договорившись под давлением Невруя о разделе вотчин и не собираясь соблюдать достигнутые договоренности, князья разъехались восвояси — готовиться к войне.
И война не заставила себя ждать. Едва возвратившись в Москву, Данило Александрович получил от Михаила Ярославича известие о том, что великий князь с немалой ратью движется к Переяславлю, рассчитывая воспользоваться отсутствием уехавшего в Орду князя Ивана Дмитриевича и завладеть городом, которого он уже долго и безуспешно домогался. Данило распорядился спешно собирать войско. Простодушная княгиня Евдокия пыталась отговорить мужа от опасного похода.
— На кой он тебе сдался, этот Переяславль? Там свой князь есть, пущай он и боронит свою вотчину. Чего это ты ради братанича животом своим играть должен?! Данило Александрович только покачал головой. — Ну и дурная же ты баба, Евдокия, прости господи. Перво-наперво Иван, уезжая в Орду, приказал нам с Михаилом блюсти его вотчину. Ты желаешь, чтобы я бесчестно обманул его доверие? А потом, ты прикинь: детей у Ивана нет, сам он здоровья слабого, не сегодня-завтра помрет. Чуешь, к чему клоню? Ведь ежели он откажет мне свое владенье — а все, похоже, к тому и идет, — сколь сильнее станет московский князь! Переяславль — город знатный; одних стрельниц ни много ни мало двунадесять, а еще и вал есть, и ров с водой! Немного на Руси таких твердынь. А Переяславль к тому же еще и богатый город. За такой кус и живот на кон поставить не жалко. Ты о сынах наших подумала? Куда мне их сажать — в села мои подмосковные, что ли, над коровами княжить?! А Переяславль такой удел, о коем токмо мечтать можно. Вот и смекай, коли тебя бог разумом не обидел!
Вскоре навстречу захватчику выступило соединенное московское и тверское войско, предводительствуемое обоими князьями. Обе рати встретились близ места, называемого Юрьево полчище, и, не решаясь первыми вступить в бой, расположились станами друг против друга.
Как-то вечером Михаил и Данило прогуливались вместе вдоль оборонительного рва, обозначавшего границу их стана, с тревогой прислушиваясь к любому звуку, доносившемуся со стороны противника, тоскливо вглядываясь в протянутую через темноту редкую цепочку вражеских огней. По небесному полю, точно бороны для защиты от конницы, были раскиданы колючие звезды.
— Как мыслишь, Данило Александрыч, — нарушил молчание тверской князь, — достанет у твоего братца духу первым начать сечу?
— Навряд ли, - уверенно ответил князь Данило. — Коли Андрей не стал сражаться сразу, теперь уже не посмеет. Он и в детстве таким был: все, бывало, задирает нас, задирает, а как получит сдачи, сразу нюни и распустит. Ежели его заранее не бояться, верх над ним взять легко.
— Ну и князь у нас на великом столе! — презрительно молвил Михаил. — Урвать, что похуже лежит, — вот вся его забота, а до остатнего ему дела нет. Ты не взыщи, Данило Александрыч, что я о брате твоем такое слово молвлю, но что есть то есть, тут уж никуда не денешься...
Князь Данило понимающе кивнул.
— Мы с Андреем давно уже братья токмо по крови, — вздохнул он.
Некоторое время князья шли молча. Затем Михаил Ярославич снова принялся развивать недосказанную им мысль.
— Беда Русской земле с таким князем! Прямо хоть сам начинай домогаться великого княженья. А что, Александрыч, — шутливо дотронулся он локтем до своего собеседника, — может, попытаемся перекупить у поганых Андрейкин ярлык? Чем черт не шутит, может, и повезет!
— Лучше не надо, — рассмеялся князь Данило, и в его смехе Михаилу послышалось что-то искусственное. — Погляди, как мы с тобою добро ладим. А сопремся за великий стол, как раз и рассоримся, станем не лучше Андрея. Главное, за нами сила, такая, что ей сам великий князь не указ. А ярлык — дело наживное, он к силе льнет.
«Вот только какую силу он выберет — тверскую либо московскую, кто бы сказал», — подумал Михаил Ярославич. Но промолчал.
Весной 1301 г. Русь содрогнулась под страшным, египетским казням подобным дуновением божьего гнева: небывалая буря, сопровождавшаяся громами, молниями и проливными дождями, пронеслась над многими ее уголками, с таким усердием истребляя плоды человеческих трудов, точно имела целью вовсе очистить от них лицо земли. Оторвавшиеся купола церквей, как отрубленные головы, летели на распластанную под серебряными бичами свирепых ливней землю, катились по ее изнемогшему, залитому густой черной кровью телу и, исчерпав вдохнутую в них на краткое время мертвую силу, останавливались, описав, подобно детским юлам, круг или два вокруг своей оси.
— Грозно же починается новое столетье! — качали головами иноки основанной князем Данилой в Заречье обители имени его небесного покровителя, выбираясь на проясневший божий свет из своих порубов и с благоговейным ужасом, точно явленную святыню, обозревая разбросанные повсюду обломки и труху. — Щедро оно, видать, будет и на великие, и на страшные дела. Помози нам, господи!
Оставив крепко потрепанную бурей Москву на тысяцкого и бояр, Данило Александрович ушел на новую рать.
Даже по сравнению с судьбой других русских княжеств участь Рязанской земли кажется особенно многотрудной, и все оттого, что угораздило ее оказаться прямо на пути рвущихся на запад кочевых орд. Первой среди всех русских земель опалил ее огонь Батыева вторжения, оставив на ее поруганном теле незаживающий ожог — старое Рязанское городище, единственный стольный город на Руси, который после татарского разорения нельзя было отстроить заново. С тех пор так и повелось: на кого бы ни осерчал ордынский хан, через рязанские рубежи идет карательная рать, а ненасытным бесерменам нет большой разницы — рязанский ты, тверской или московский... И вот новая напасть - пошел на Рязань войной московский князь Данило, чьи отношения с задиристым и неуступчивым князем Константином Романовичем дошли до последней точки. Снова горели рязанские села, жители привычно хоронились в лесах, но Константин Романович не терял надежды на лучшее: столько всего уже пережили, переживем и это! А потому, не падая духом от понесенных поражений, он уводил свою рать все дальше на восток, рассчитывая на то, что вражеский напор выдохнется сам собой, и не помышляя ни о каких уступках.
Со своей стороны, Данилу Александровича беспокоило отсутствие быстрой и полной победы. Он прекрасно сознавал опасность такого положения как с чисто военной точки зрения — ибо его неуклонно уменьшавшееся после каждой новой битвы войско все более отдалялось от своих тылов и оказывалось во все более плотном окружении враждебно настроенного населения, имевшего большой опыт борьбы с различными неприятелями, — так и для боевого духа своих ратников. Тревожась за состояние войска, Данило Александрович все чаще лично вникал в дела повседневного управления, предпочитая не передоверять воеводам решения, от которых могла зависеть судьба всего похода.
Однажды, возвратившись с очередного объезда войска, Данило Александрович увидел близ своего шатра незнакомых людей, внешний вид которых указывал на их высокий сан. Князю доложили, что эти люди хотят с ним говорить, но отказались назвать себя, заявив, что скажут свои имена только самому князю.
— Вот как? — с неудовольствием промолвил Данило Александрович. — Не с добрым, видать, делом они пожаловали: честный человек свое прозванье таить не станет. Ну да поглядим, что за гости.
И он медленно подъехал на своем буланом жеребце к невозмутимо ожидавшим незнакомцам, которые при приближении князя сняли шапки и с достоинством поклонились.
— Вы кто такие будете? — сухо обратился к ним Данило Александрович, не сходя с коня.
— С позволения твоей милости, мы желали бы говорить с тобой наедине в твоем шатре, — выступив вперед, сказал старший из них, подслеповатый старик с безбровым восковым лицом.
Данило Александрович нахмурился.
— Говорите здесь, — довольно резко произнес князь, но все же велел бывшим с ним отойти в сторону.
— Да будет тебе ведомо, княже, — торжественно начал старик, — что ты зришь пред собою знатнейших бояр земли Рязанской...
— Ежели Константин Романович желает мира, — холодно перебил его Данило Александрович, — ему надлежит сперва исполнить все мои нароки, кои ему добро ведомы, а уж затем засылать послов.
— Нас послал не Константин Романович, — многозначительно произнес боярин, — хотя речь пойдет именно о нем. Нам не нужна эта распря, княже: твои ратники зорят наши вотчины, вытаптывают посевы, угоняют смердов. Сколько раз мы предлагали Константину Романовичу покончить дело миром! Но он не хочет нас и слушать. И тогда мы подумали, что лучше пожертвовать князем, дабы спасти Рязанскую землю, нежели лишиться и того и другого...
— Так, значит, я вижу перед собою крамольников, предающих своего господина?! — сурово спросил князь Данило. — А вы не помыслили о том, что я могу выдать вас с головою Константину Романовичу, и он повесит вас так высоко, как и приличествует таким знатным особам?
— На то твоя княжья воля, — спокойно ответил его собеседник. — Токмо корысти тебе в том никакой не будет. Мы же предлагаем тебе дело.
— И в чем же состоит ваше дело? — помолчав, спросил князь.
Чего-чего, а храбрости Константину Романовичу Рязанскому было не занимать. Словно считая себя заговоренным, мчался он в бой впереди своей рати, ничего не видя перед собой, кроме зловеще поблескивающей брони врага, ибо всегда чувствовал за спиной согласное биение тысяч сердец, готовых разделить с ним и таинственный холод смерти, и одурманивающий жар победы. Мог ли он предположить, что в час решающей битвы с давним и непримиримым соперником вдруг почему-то один за другим отстанут его верные боевые соратники и, когда князя окружат выросшие как из-под земли москвичи, рядом не будет никого, чей меч поднялся бы, чтобы защитить его? А ведь все случилось именно так! Прежде чем князь успел понять, что произошло, сразу несколько наброшенных на него арканов сковали движения Константина Романовича, мгновенно сделав его беспомощным, как спеленатый младенец. Яростно двигая кистью руки, Константин Романович попробовал перерубить узы, но его меч, выбитый мощным ударом, полетел куда-то в сторону. Лишь тогда князь обернулся, чтобы позвать на помощь, и действительно увидел своих воев, скачущих во весь опор, только не к своему князю, а прочь от него. Еще мгновение, и, влекомый безжалостной силой, рязанский князь уже несся вслед за своими похитителями к московскому стану.
Данило Александрович отложил беседу с пленником до следующего утра, рассудительно полагая, что, придя в себя и поразмыслив над положением, в котором он оказался, Константин Романович будет вести себя гораздо благоразумнее. Когда назавтра князь Данило вошел в плотно окруженный ратниками шатер, Константин сидел на полу, по-татарски скрестив ноги, ссутулясь и устремив неподвижный невидящий взгляд куда-то вниз. Принесенный ему завтрак стоял нетронутым. Было заметно, что рязанский князь сильно подавлен внезапной переменой в своем положении. Увидев входящего Данилу Александровича, Константин резко выпрямился, как будто внутри него разжалась тугая пружина, и постарался принять вид подчеркнуто гордый и независимый. Сердце князя Данилы дрогнуло от жалости.
— Что ж, торжествуй, Иуда, твоя взяла! — глухо произнес Константин, не глядя на московского князя. — Не сумел на поле брани одолеть, так холопьей изменой не побрезговал! Родитель-то твой (Александр Невский) по-иному победы одерживал!
— Я не ищу твоего живота, Константине, — как можно мягче произнес князь Данило. — Все, что мне от тебя надобно, это слово твое, что ни делом, ни помыслом злоумышлять противу меня не будешь и в делах моих помехи чинить не станешь. Аче поцелуешь мне на том святой крест, клянусь, сей же час сможешь воротиться восвояси.
— А ежели я откажусь, тогда что? — с вызовом спросил Константин. — Силой заставишь али живота лишишь? Что ж, ко всем твоим делам токмо такое злодеяние прибавить и осталось!
— Нет, Коснячко, к насилию я не прибегну, — спокойно ответил московский князь и решительно добавил: — Но и отпустить тебя без крестного целования, дабы ты снова промеж нас смуту сеял, я не могу. Одним словом, быть тебе моим гостем, покуда не одумаешься!
С этими словами Данило Александрович повернулся к выходу.
— Никогда! — в бешенстве крикнул ему вслед Константин. — Что ты возомнил о себе? Али мыслишь, что рязанский князь холоп московскому, чтобы присягать ему на верность?! Можешь убить меня, но покуда я жив, тому не быть!
Князь Данило остановился и грустно поглядел на своего пленника.
— Потому и надобно мне твое целованье, что не разумеешь ты, Константине, того, что допрежь всего мы русские, а уж опосля того рязанские, московские и прочие. Когда бы разумел, то и не сидел бы здесь, яко волк в яме. Да ежели бы ты один так мыслил! — вздохнул Данило Александрович и отдернул полог шатра.
Вскоре после возвращения Данилы Александровича из рязанского похода князья снова, как и пять лет назад, встретились, чтобы обсудить границы княжений, которые никак не удавалось определить таким образом, чтобы все остались довольны. Съезд проходил в Дмитрове. Несмотря на бесконечные унылые склоки, к которым неизбежно сводились подобные мероприятия (на сей раз, к счастью, князья вели себя спокойнее, за мечи никто не хватался — и за то, как говорится, слава богу), князю Даниле эта встреча подарила неожиданную радость. Дело в том, что переяславский князь Иван Дмитриевич, обычно кроткий и сговорчивый, неожиданно проявил неуступчивость, отказавшись подписать мир с Михаилом Ярославичем. После ссоры племянника с одним из его недавних покровителей Данило Александрович почти не сомневался, что рано или поздно Переяславль станет-таки московским уделом.
Время не обмануло его ожиданий. В последних числах мая следующего, 1302 года гонец привез в Москву долгожданную весть о том, что Иван Дмитриевич преставился, отказав перед смертью свою вотчину Даниле. Московский князь немедля отправился вступать во владение новым стяжанием, захватив с собой изрядную дружину. Вскоре он убедился, как уместна была его предусмотрительность: подъезжая к Переяславлю, князь Данило узнал, что в городе уже засел Андрей — великий князь не оставлял надежды прибрать к рукам столь ценное владение. Отвергнув совет воевод, призывавших послать за подкреплением, Данило Александрович решил действовать столь же безоглядно и нахраписто, как и его брат. Среди белого дня, не дав великокняжеским воинам оправиться от изумления, московская рать въехала в Переяславль через открытые ворота и без какой-либо борьбы заняла княжий терем.
— Что же ты, брате, на чужой каравай позарился? — с мягкой укоризной сказал князь Данило, входя к застигнутому врасплох в своей светлице Андрею. — Ужели тебе мало великого княженья? Тебе ведь ведомо, что Иван отказал Переяславль мне.
Андрей Александрович был сильно напуган, но старался держаться с подобающим его сану достоинством.
— Иван не имел права составлять такую духовную, — пробормотал он, отводя глаза в сторону. — Уделы должны передаваться по старейшеству.
— Вот как! С каких это пор хозяин стал не вправе распоряжаться своим достоянием по собственному благоусмотрению? — язвительно усмехнулся князь Данило и тут же сменил тон, заговорив жестко и требовательно: — Вот что, Андрей. Ты мне брат, и я не хочу, чтобы промеж нас пролилась кровь. А потому убирайся-ка ты отсюда подобру-поздорову и думать забудь о Переяславле: отныне это мое владение, мое и потомков моих — из рода в род, до скончания мира. Остерегайся встать на моем пути!
Андрей слушал брата с выражением страха и ненависти на продолговатом, с острыми выпирающими скулами лице.
— Ты думаешь, я не найду на тебя управу? — запальчиво крикнул он, возвышая голос до фальцета. — Прямо отсюда я поеду в Орду, и тогда поглядим, чьи потомки будут здесь княжить!
— Скатертью дорога! — сдерживая гнев, молвил князь Данило и, не видя смысла в продолжении разговора, покинул горницу.
Приняв власть над Переяславлем, Данило Александрович поручил его заботам старшего сына Юрия.
Смерти Данилы Александровича не ожидал никто: московский князь не был стар и никогда не давал близким повода тревожиться о его здоровье. Тем не менее, уложенный в постель пустяковой, как всем сперва показалось, простудой, он вскоре покинул свою опочивальню на плечах бояр, покоясь в гробу из красного дерева, обитого изнутри черным аксамитом. Когда на сороковой день, по обычаю помянув отца, молодые князья разошлись вечером по своим покоям, Иван долго сидел один, глядя на плещущий в очаге огонь. Иван был четвертым, предпоследним сыном князя Данилы и едва вступил в возраст, когда отрок постепенно начинает превращаться в юношу. Тяжело остаться в эти годы без отца, но когда отец и сын так близки друг с другом, как был близок с Иваном князь Данило, потеря эта тяжела особенно. Даже внешне Иван походил на отца больше, чем остальные Даниловичи, — та же широкая коренастая фигура, те же карие совиные глаза; вот только ростом Иван пошел в мать — рослую статную княгиню Евдокию: несмотря на юные лета, он был уже на добрые полголовы выше своего приземистого родителя. Данило давно выделил Ивана среди остальных своих чад, и по иронии судьбы случилось это в самый, пожалуй, горький для Данилы день. Немало лет прошло уже с того дня, но сейчас все происходившее тогда перед глазами Ивана — все, вплоть до последней мелочи — снова возникло в его сознании, как если бы ему довелось вновь пережить события того давнего дня — всего лишь одного дня, крошечной, едва заметной зарубки на бесконечном древе жизни...
Гридница московского княжьего дворца. Высокие окна с разноцветной слюдой. На синем сводчатом потолке застыли, раскинув крылья, огненно-красные сказочные птицы. Длинные лавки вдоль стен заполнены осанистыми, богато одетыми мужами. Данило Александрович, молодой еще человек с короткой черной бородкой и не распаханным пока морщинами лицом, сидит в своем стольце, положив локти на изогнутые лебяжьими шейками ручки; его хмурый, озабоченный взгляд рассеянно блуждает по лицам присутствующих. Великую беду накликал на Москву князь Данило, по доброй воле отворив ворота города татарской рати, которую брат Андрей выпросил у хана Ногая для того, чтобы покарать своего давнего недруга — великого князя Дмитрия Александровича. Верил князь — от союзников брата ему зла быть не может. Но разве бешеные псы разбирают, на кого накинуться? Данило Александрович понял это только тогда, когда в княжеских покоях стало нечем дышать от окрасившего воздух в сизый цвет въедчивого дыма, а объявшее город огромное зарево, как свернувшаяся кольцом огромная змея, всю ночь зловеще извивалось вокруг Боровицкого холма. Когда татары покинули разграбленную и сожженную ими Москву, князь созвал ближних бояр, чтобы сообща поразмыслить, как совладать со свалившимся на них страшным несчастьем.
Беседа долго не клеилась: будто сговорившись, бояре упорно перечисляли свои собственные убытки, ни словом не обмолвившись о прочих москвичах.
— А тверской-то княжич Михаил едва сам к Дюдене в пасть не влез, — с бессмысленно-изумленной улыбкой громко, на всю палату произнес молодой боярин Олуферий Селькуевич, обводя собрание пустыми голубыми глазами. — Совсем под Москвой уже был, из Орды идучи, да бог уберег — какой-то поп упредил его, что здесь татары.
Бояре сумрачно воззрились на глупца: нашел чему радоваться, да еще при князе! Или запамятовал, что тверские князья нам вороги?!
— То ли бог, то ли диавол, — сквозь зубы процедил кто-то достаточно громко, чтобы его слова дошли до слуха князя.
Но Данило Александрович, казалось, не слышал этих слов. «Тоже мне, брат называется! — мысленно досадовал он на Андрея. — Не мог выговорить у Ногая, чтобы татары обошли Москву стороной!»
— Ну, а ты что скажешь, Вельямин Лаврентьевич? — вслух обратился Данило к мрачно молчавшему сухопарому старику с острым орлиным носом и глубоко запавшими в глазницы белесыми очами.
— Люди разбрелись по лесам, — хриплым резким голосом произнес тот, вскидывая вверх подбородок, — в землянках живут, корой с дерев питаются. Ежели немедля что-то не сделать, некому и отстраивать Москву будет. Невдолге одни вороны здесь селиться станут!
Некоторые из бояр обменялись насмешливыми взглядами, как бы говорившими: «совсем старый из ума выжил, невесть что плетет!» Но князя слова Вельямина Лаврентьевича заставили задуматься.
— Пусть отворят княжьи клети для всех нуждающихся, — устало проговорил Данило Александрович, откидываясь на высокую спинку, — да выдают жито всем поровну, по справедливости — хоть по полмеры на душу, да так, чтоб обиженных не было. И боярам с гостями, у коих дворы уцелели, должно сделать тако же — спрошу строго... Да, вот еще — горожан на год ослобоняю от всех уроков и окладов; пущай люди в себя придут.
У многих бояр при этих словах лица сделались кислыми, скучными, но возразить князю никто не осмелился. На том и скончили.
Маленький княжич Иван играл тут же, в углу: он всегда охотнее проводил время с отцом, чем на женской половине дома, и сейчас тоже наотрез отказался покинуть заполнившуюся важными дядями в долгополых кожухах палату, несмотря на ласковые, но настойчивые уговоры нянюшек Сперва мальчик сосредоточенно возил по полу пестро раскрашенных деревянных-лошадок, но вскоре беседа старших полностью захва тила его внимание. Раскрыв рот, Иван ловил каждое слово, его игрушки валялись теперь без дела, ненужные и забытые. Когда бояре разошлись, метя по полу полами кожухов и со сдержанной досадой откашливаясь в кулаки, Иван подошел к отцу, который продолжал сидеть на своем княжьем месте, склонив голову под бременем одолевавших его тяжких мыслей.
— Тятенька, а татары всегда нами володели? — спросил мальчик, дергая отца за широкий, отороченный собольим мехом рукав. Данило ласково привлек сына к себе.
— Нет, чадушко, — сказал он с оттенком грусти в голосе. — Испокон веку была наша держава столь могуча, что никакому ворогу одолеть ее было не под силу. Но не сумели наши предки сохранить ее в целости: каждый хотел сам держать свою отчину, никому в своих делах отчета не давая. Вот и разодрали на части всю Русскую землю, а супостатам нашим только того и надо было: пришел безбожный цесарь Батый да поодиночке все княженья под свою руку и склонил. Так вот и живем с тех пор — спины гнем перед погаными да кровью умываемся, — с тяжким вздохом заключил князь.
— Расскажи о том времени, до татар, — робко попросил Иван.
— Ну что же, слушай, — улыбнулся князь Данило. — Давным-давно, когда на месте нашей Москвы еще шумел дремучий лес, поселился на высоких горах над рекою Днепром некий знатный человек, именем Кый...
— Это от него наш род пошел? — быстро перебил его Иван, глаза которого жадно вспыхнули при первых же словах отцовского рассказа.
— Нет, Иване, — терпеливо объяснил князь Данило. — О потомках того Кыя нам ничего не ведомо: вельми давно это было, летописей тогда еще не вели. Наш же род вокняжился сперва в Новегороде, что далеко на севере, на реке Волхове. Не поладили как-то меж собой новгородцы и призвали себе князя из-за моря, чтобы, значит, никому не обидно было, что его сородич, ровня ему, им володеет. А был это не кто иной, как наш великий предок, славный князь Рюрик..
С раскрытым ртом, почти не дыша, слушал мальчик рассказ отца, и в его детском воображении возникали величественные и манящие образы далекого прошлого: первые киевские князья, воевавшие с ромеями и степными разбойниками, усмирявшие непокорные племена, хитрая и коварная Ольга, мудрый и дальновидный Володимер со своим сыном Ярославом, презренный братоубийца Святополк — все они один за другим проходили перед внутренним взором Ивана, и его сердце наполнялось радостным и волнительным чувством сопричастности чему-то большому и значительному.
С того дня, видя увлеченность сына, князь Данило стал каждый день пересказывать ему то, что прочел в древних летописях, списки с которых бережно хранились вместе с самым ценным достоянием московского князя в заветном ларе, стоявшем в его опочивальне. А чтобы Иван мог самостоятельно утолять свою жажду познания, отец сам, не полагаясь на попов и не дожидаясь, когда сын достигнет семилетнего возраста, в котором принято было браться за науку, стал учить его грамоте по семейной псалтыри, с которой когда-то началось и его ученье. «Сколько пытливости и понятливости в сем младенце! — не уставал удивляться Данило, восхищенный стремительными успехами маленького Ивана. — И как любит он Русскую землю, как болит за нее его сердечко! Сколько блага он мог бы со временем принести Руси! Его же ждет какой-нибудь мелкий удел, которым побрезгуют старшие братья. Жаль, ах, как жаль!» И князь Данило грустно вздыхал, покачивая надетыми на указательный палец жемчужными четками.
Вспоминалась Ивану и его последняя беседа с отцом.
Князь Данило полулежал на горке из голубых шел-ковых подушек, до подбородка накрытый красным. шерстяным одеялом, под которым угадывались очер тания сомкнутых на животе рук Время от времени Данило Александрович прерывал разговор, утомленно смежая лихорадочно поблескивавшие глаза или выпрастывая из-под одеяла полную бледную руку, тонувшую в длинном широком рукаве белой, расшитой по краю золотом и бисером сорочки, чтобы взять с низкого столика, стоявшего подле его ложа, большую серебряную чашу с питьем. Тогда умолкал и Иван, и в течение нескольких минут в опочивальне слышалось лишь тяжелое, сиплое дыхание недужащего князя.
— Ну вот, кажется, и конец, — глядя в потолок, задумчиво проговорил Данило Александрович, и в его голосе не ощущалось ни горечи, ни сожаления — только безмерная усталость, прежде столь несвойственная неизменно деятельному и полному сил князю. С болью и страхом отмечал про себя Иван и эту новую интонацию, и то, как изменился за последние дни отцов голос: откуда только в нем взялась эта глухость, эта старческая надтреснутость, это зловещее сипение, вырывавшееся из недр широкой и всегда казавшейся могучей, как кремлевская стена, груди?! Пожалуй, впервые с тех пор, как князь Данило занемог, Иван ясно осознал то, о чем доселе боялся даже думать: его отец умирает, и ничего с этим не поделаешь; просто князь Данило исчерпал свои жизненные силы, без остатка истратил их в напряженной борьбе, наполнившей все его существование, и теперь тихо отпадает от древа жизни, как высохший, лишенный питавших его соков лист.
А Данило Александрович продолжал:
— Пожил свое на свете, пора и честь знать... Откня-жил, отвоевался, откланялся поганым вдосталь. Теперь вам, сынам моим, постигать сию науку. Чему мог, я вас научил, остатнее токмо от вашего разума да божьей воли и зависит.
— Не рано ли ты, отче, на покой собрался? — попытался улыбнуться княжич.
По лицу больного пробежала легкая рябь досады: ему была неприятна неискренность любимого сына, пусть даже и вызванная лучшими побуждениями. Не отвечая, Данило Александрович утер лоб алым платом и, проведя рукой по бороде, глубоко вздохнул.
— Хотел я вас всех у смертного своего одра собрать, да Юрья, как видно, не дождусь. Прислал он намедни заместо себя грамоту, — князь Данило протянул руку к столику и, взяв с него слегка помятый свиток, на котором темнело пятно от пролитой на него жидкости, протянул его сидевшему на постели Ивану. — Вот, полюбуйся: не пущают-де его переяславцы, боятся, что боле уж к ним не возвернется. Не пущают князя — каково! — Данило язвительно хмыкнул. — А ведь сие и для тебя урок как сядет Юрий на Москве (не вечно же они его, в самом деле, силком держать станут!), тебе у сих своевольцев княжить. Так ты им с самого первоначалу воли не давай, с первого же дня покажи, кто господин, а кто слуги. Да особо на переяславцев не полагайся, окружай себя все боле своими людьми, проверенными, вроде Родиона али Федора Бяконта. Эти не предадут.
Приступ хриплого, клекочущего кашля прервал речь князя. Отпив из чаши и отдышавшись, Данило Александрович заговорил снова.
— Да, с Юрьем мне уже на сем свете не свидеться... А жаль — ему-то как раз последнее отцово наставленье ой как надобно! Вельми он горяч, необуздан, боюсь, наломает дров, — вздохнул князь Данило и вдруг с ласковой улыбкой поглядел на сына. — Вот тебе бы я с легким сердцем передал большое княженье — и разумом, и волею господь одарил тебя превыше всех моих детей. Но запомни накрепко, Иване, — добавил он сурово, подняв указательный палец в предостерегающем жесте, — упаси тебя бог возжелать московского стола из-под брата старейшего либо его потомков — сие есть великий грех! Если же на то будет божья воля — ведь в наше время должность опаснее княжьей сыс; кать мудрено, — по лицу князя скользнула слабая улыбка, тут же погаснув. — Доживете ли хоть вы до той поры, когда князья будут решать свои споры не на ратном поле, а за дружеской беседой? Боюсь, долго еще придется ее ждать... Так вот, ежели божьим соизволением ты займешь когда-либо московский стол, помни, что покуда нет единства в земле нашей, не престанет она исходить кровью и не избавится от постылого ярма. Одному государству должно быть на Руси и одному князю ее блюсти, прочим же князьям пребывать во всем ему покорными! А ведь мог бы стать таким князем, Иване, истинный бог мог бы! Токмо кто ж тебе позволит...
— Не молви так много, отче, — стараясь скрыть свое волнение, произнес Иван и заботливо оправил одеяло. — Тебе покой потребен. Не волнуйся: что бы господь мне ни сулил, честь рода нашего я не замараю.
— Я знаю, знаю... — отозвался Данило Александрович, и в его глазах неожиданно вспыхнули радостные огоньки. Он шутливо похлопал сына по колену. — А все же, что ни говори, не впустую аз, многогрешный, землю-то топтал, а! Что была Москва, когда я здесь сел, — так, скареднейший городишко, почти что село! А ныне сие княженье не из последних на Руси! И Коломной теперь володеем, и Переяславлем. Последнее, положим, не моя заслуга, да ведь важно-то дело!.. Женить вот вас не успел — сие мне пуще всего досадно. Сколько сынов, а ни одного внука увидать не пришлось. Да что уж тут поделаешь! — Князь Данило откинулся на подушки и устало прикрыл глаза. — Ладно, ступай, сынок, что-то я уморился, — ослабевшим голосом проговорил он.
Больше увидеть отца живым Ивану было не суждено.
Чувствуя, как глаза защипала соленая влага, Иван поднялся и вышел из горницы: лучше скоротать вечер за беседой, чем в одиночестве ворошить опавшие листья воспоминаний. Под дверью Юрьевой светлицы протянулась тонкая бечева света; значит, брат еще не лег. Обрадованный Иван дернул на себя витую ручку и услышал раздраженный голос Юрия:
— Ты что, перечить мне вздумал, холоп?! Супротив господина идешь?
— Я твой верный слуга, княже, — с достоинством ответил звучный густой голос, по которому Иван сразу узнал тысяцкого Протасия Вельяминова, — и повеление твое исполню...
— Так в чем же дело?! — крикнул князь.
— ...Токмо негожее ты замыслил, господине. Родитель твой, упокой, господи, его душу, шесть лет держат Константина Романыча в чести великой и не токмо на живот его не умышлял, но даже и к крестному целова-нью не принуждал, желая, чтобы князь принес оное по своей доброй воле.
— Вот мы и увидели, какова эта воля! — насмешливо заметил Юрий и со значением, роняя слова, будто камни, добавил: — Ныне я князь на Москве, и моя воля есть закон. А ежели Константин сбежит? Тогда хлопот не оберемся. Али мало у нас и без него ворогов? Супротивников своих надобно давить нещадно, яко ползучих гадов, не дожидаясь, пока они исхитрятся ужалить!
— Грешное и срамное дело лишить живота безоружного пленника, — твердо произнес Протасий и вдруг заговорил совсем по-другому, взволнованно и горячо: — Молю тебя: одумайся, княже! Воспомни судьбу Святополка Окаянного, не порочь себя и всю нашу землю! Ну какой вред может тебе принести сей несчастный?!
— Да ты, видать, браги опился, холоп! — надменно-презрительно бросил Юрий. — Ступай и исполняй!
— Воля твоя, княже, — тихо ответил Протасий, — твой и ответ.
Дверь отворилась; Иван едва успел спрятаться за ней, чтобы не быть замеченным. Мимо него, опустив, голову, точно под тяжкой ношей, медленно прошел тысяцкий. Первым побуждением Ивана было поскорее известить о намерении Юрия братьев. Едва Вельяминов скрылся из виду, молодой князь бегом пустился по переходу, но, добежав до лестницы, в нерешительности остановился. Правильно ли он поступит, вмешавшись в действия старшего брата? Как-никак, а Юрий глава их рода, и всем Даниловичам надлежит почитать его вместо отца. Кто смеет указывать ему и ставить под сомнение его решения? Не будет ли он, Иван, выглядеть в этом деле как крамольник, сеющий раздор в собственной семье? Несколько минут Иван в мучительном раздумье скреб острым носом сапога крутую деревянную ступеньку. Потом повернулся и медленно возвратился в свои покои. Видеть сейчас Юрия и разговаривать с ним было выше его сил.
На следующее утро, спустившись после скверно проведенной ночи в трапезную, Иван сразу понял, что братьям уже известно о вчерашнем повелении Юрия и что без последствий оно не осталось. Юрий сидел на своем обычном месте во главе длинного стола, с подчеркнутой небрежностью откинувшись на спинку стольца, и, презрительно сощурив черные материнские глаза, смотрел на стоявших перед ним, вполоборота к Ивану, братьев Александра и Бориса. Оба молодых князя были одеты как в дорогу и, судя по всему, не собирались разделять со старшим братом трапезу. Их лиц Иван не видел. Все трое были настолько поглощены разговором, что не заметили вошедшего Ивана.
— Думай о нас что хочешь, а жить под одним кровом с убийцей нам пакостно, — холодно произнес Александр, — и то, что сей убийца наш брат, для нас всего горше.
— Так-та-ак, — с издевкой протянул Юрий. — И куда же вы направиться думаете, ежели сие не тайна?
— В Тверь, — спокойно ответил Александр.
— Что?! В Тверь?! — взвился было Юрий, но, понимая, что выбор братьев был вызван исключительно стремлением как можно сильнее досадить ему и что его ярость лишь доставит им удовольствие, постарался овладеть собой.
— Хороши же у меня братцы, — криво усмехнулся он, царапая ногтем ручку стольца, — к злейшему ворогу рады переметнуться! Ну и убирайтесь к чертовой матери! — крикнул Юрий, махнув на братьев рукой. — Думаете, удерживать вас стану?! Бабы! Слюнтяи! Вам бы акафисты петь в какой-нибудь обители, а не княжить!
— Пойдем, брате: нам здесь боле делать нечего, — сказал Александр, тронув Бориса за плечо. Когда они вышли, Юрий яростно ударил кулаком по столу и грязно выругался. Обуревавшая князя злоба искала выхода, и ее жертвой стал первый, кто попался ему на глаза, — молча наблюдавший за происходящим Иван.
— Может, и ты хочешь с ними, отцов любимчик? — напустился на брата Юрий, с отвращением мотнув подбородком в сторону двери. — Давай, не стесняйся! Я никого не держу!
— Зачем ты так, Юрий? — тихо произнес Иван, с укором взглянув на брата.
Юрию стало неловко. Он смущенно отвел глаза в сторону и увидел слуг, которые, напуганные небывалой распрей между князьями, робко толпились у входа с подносами в руках, не решаясь подавать на стол.
— А вы что сгрудились, яко стадо баранов?! — снова завопил князь, радуясь возможности хоть на ком-то сорвать свое раздражение. — Из-за того, что мне с братцами не повезло, я с голоду подыхать не собираюсь!
Мгновенно пришедшая в чувство челядь, как в хороводе, закружилась вокруг стола.
Скривив тонкие губы в презрительной и злобной, усмешке, Юрий с глумливой бесцеремонностью разглядывает высокого светловолосого молодого человека в покрытых царапинами и вмятинами доспехах, стоящего перед ним, опустив голову с выражением крайней подавленности. Судя по тому, как вольготно расположился московский князь в резном кресле, подле которого полукругом стоят Александр, Борис (успевшие помириться со старшим братом и, после нескольких месяцев изгнаннической жизни в Твери, возвратиться домой) и, конечно же, неизменно верный Юрию Иван, как непринужденно и даже вызывающе закинул ногу на ногу, как самодовольно пощипывает он кончик уса, Юрий явно чувствует себя хозяином в этой небольшой гриднице, стены которой ярко расписаны от пола до потолка красной, зеленой и золотой красками, чередующимися друг с другом с большим вкусом. Но Даниловичи не в своих хоромах на Боровицком холме, они в Можайске, который за час до описываемой сцены московская рать взяла копьем, а юноша, который с таким униженным видом застыл перед княжеским креслом, — его подлинный владелец, можайский князь Святослав.
— И как тебе, Святославле, не надоест разбойничать? — неторопливо, с наслаждением жуя слова, как сотовый мед, произнес Юрий. — Опять твои людишки села мои порубежные пожгли, скот да сирот незнамо куда увели. Ты, конечно, скажешь, что все это не с твоего ведома делалось?
Юноша с негодованием вскинул голову. Его смятое страданием плоское лицо исказилось еще больше, на этот раз от гнева.
— Ты сам не веришь, Юрий, что это я подослал тех разбойников напасть на твои села, — прерывающимся голосом, но громко и отчетливо, точно отвешивая собеседнику оплеухи, сказал он. — Может, они и пришли с моей земли, но, клянусь, кабы я знал о них и о том, что они замышляют, сам велел бы повесить их на первом же дереве!
Юрий засмеялся. Ему ли было не знать, что Святослав ни сном ни духом не ведал о набеге на московские села! Ведь московский князь из собственной казны заплатил тем самым разбойникам, которые под видом можайских ратников разорили несколько его же сел, чтобы Юрий имел законный предлог для расправы с соседом, владения которого он еще при жизни отца порешил прибрать к рукам.
— Что же с тобой делать, Святославле? — будто в раздумье, медленно протянул Юрий. — Ты, как видно, из тех, кого унять могут лишь темница да могила. А я свои рубежи оградить должон. Посему поедешь ты со мной в Москву. Там, под неусыпным доглядом, ты для меня будешь безопасен.
Святослав снова опустил голову.
— А там... яко Константина? Что ж, сила за тобой, твори что хочешь, — тихо произнес он с полной покорностью судьбе.
Тут Иван, хмурившийся в продолжение всего разговора, наклонился над креслом и что-то сказал старшему брату на ухо. Юрий недовольно отмахнулся от него.
— Вот еще глупости! — вполголоса сказал он, не поворачиваясь к брату. — И ты то же делать будешь, попомни мое слово. А покамест учись.
И, опершись о ручки кресла, чтобы подняться, Юрий велел ратникам увести Святослава.
Акинф взволнованно расхаживал взад-вперед по горнице, силясь утихомирить рвавшийся наружу гнев. «Дерзкий молокосос! Так надругаться над боярской честью! Высечь бы его хорошенько!» — возмущенно бубнил он себе под нос, в бессильной ярости стиснув кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Боярин уже давно стал примечать, что не пользуется расположением своего нового князя, шестнадцатилетнего Ивана Даниловича. Но то, что произошло вчера на пиру в княжьих хоромах, переполнило чашу его терпения. Войдя в гридницу переяславского дворца, почти все пространство которой занимал огромный покрытый белоснежной скатертью стол, Акинф уверенно направился к привычному, утвердившемуся за ним еще при покойном князе Иване Дмитриевиче месту по правую руку от князя, но его остановил неприязненный взгляд Ивана.
— Сядь там, боярин, — холодно произнес князь и указал ему на место в середине стола. Кровь метнулась в лицо Акинфу, но что он мог сделать: с князем не поспоришь. Сопровождаемый насмешливыми взглядами бояр, которых Иван привез с собой из Москвы, Акинф неторопливо, стараясь сохранить достоинство, проследовал к назначенному месту. Лицо его было бесстрастно, но в душе пылал испепеляющий огонь. Никогда в жизни не доводилось Акинфу испытывать подобного унижения. До самого окончания пира боярин просидел молча, уставившись в одну точку; кусок не лез ему в горло. Лишь однажды Акинф украдкой взглянул, кому досталось его место. Ну конечно! Он и не ожидал увидеть на нем никого иного, кроме воеводы Родиона Несторовича. Родион сравнительно недавно перебрался из Киева в Москву, где сразу же занял самое завидное положение. Приехал он не один, а в сопровождении полутора тысяч детей боярских, под началом каждого из которых находился небольшой отряд; таким образом, благодаря Нестору военная мощь молодого князя изрядно возросла. Это открытие вызвало в душе Акинфа новую бурю. Может быть, у себя в Киеве этот Родион и был важной птицей, но здесь, в Переяславле, своя знать, и никто не вправе так открыто ею пренебрегать. Нет, с него довольно! Он не намерен больше терпеть этого самонадеянного отрока, который позабыл, что власть князя крепка только тогда, когда опирается на исконные, коренные боярские роды. Он отправится в Тверь, где сидит князь Михаил Ярославич. Еще его покойный отец милостиво относился к Акинфу; в память о родителе сын не может не оказать его любимцу подобающее уважение. Он еще преподаст этому мальчишке хороший урок!
Раздумья Акинфа прервал скрип отворившейся двери: в горницу вошел его старший сын Иван. Молодому боярину было уже за тридцать, но, даже став зрелым мужем, он заметно робел перед отцом и повиновался ему беспрекословно, как дитя. Иван уже знал об унижении, которому подвергся отец, и явно принял его близко к сердцу, о чем говорили его нахмуренные брови и прорезавшая лоб скорбная складка.
— Ты звал меня, отче? — тихо спросил он.
— Ты, верно, догадываешься, сынок, о чем у нас с тобой пойдет речь? — с видимым усилием произнес Акинф. Вместо ответа Иван потупил глаза. Акинф продолжал: — Я немало пожил на свете и ведаю, что предвещает подобное изъявление княжьей немилости. Я не собираюсь дожидаться, покуда нас в поруб посадят или того хуже... Короче говоря, надобно нам всем уносить отсюда свои головы, и чем скорее, тем лучше. Вот и давай потолкуем, как нам поскладнее управить это дело. Токмо помни: проведать про то не должна ни одна живая душа.
— Бежать? — Сквозь неизменную почтительность в голосе Ивана прорвались нотки удивления и возмущения. — Как же так, отче?! Ты ведь сам всегда учил нас с Федором беречь родовое гнездо, где столько поколений предков жили и на судьбу отнюдь не вадили!
— И еще поживет немало, — уверенно сказал Акинф. — Для тверских князей Москва хуже кости в горле, и они не упустят возможности вырвать Переяславль из ее когтей. Попомни мое слово: вскорости тверские мечи проложат нам дорогу домой.
— Но почему мы должны бежать тайком, точно тати? — с обидой воскликнул Иван. — Испокон веку бояре на Руси по своей воле выбирают, какому князю слу жить. Взять хотя бы сего проклятого Родиона: ведь он поступил в московскую службу, уйдя от киевского князя, и никто не почитает его за изменника.
— Он им и не является, — усмехнулся Акинф. — Меж Киевом и Москвою не распри. А к злейшему ворогу своего дома Иван нас добром не отпустит.
— Дитя не вынесет дороги, — выложил Иван последний довод против отцовской затеи.
— Значит, придется оставить, — невозмутимо ответствовал Акинф. — Нет ли среди челяди кормящей бабы?
— У конюха Петрилы жена недавно родила.
— Вот она его и выкормит.
— Нелегко будет уговорить Софью расстаться с сыном, — тяжело вздохнул Иван.
— Что же ты за муж такой, коли с бабой сладить не можешь? — вскипел Акинф. — Твое слово должно быть для нее законом: сказал — как отрубил. Ну, ступай с богом.
Опасения Ивана оказались не напрасными: когда молодая боярыня, только что оправившаяся после трудных родов, услышала о том, что ей предстоит разлука с новорожденным сыном, ее голубые глаза округлились от ужаса.
— Сыночка на людей не оставлю! — Софья вцепилась обеими руками в перину, на которой лежала, точно боясь упасть. — Делай что хочешь, а я с ним не расстанусь!
— Замолчи, дура! — раздраженно крикнул Иван. — Ты всех нас погубить хочешь?!
Но, увидев, как задрожали крошечные, по-детски припухшие губы супруги, как наполнились слезами ее глаза, он тут же раскаялся в своей резкости. Иван нежно привлек к себе жену и сказал как можно ласковее:
— Ничего с нашим сыном не случится. Или ты думаешь, он мне не дорог? Петрило с женой — холопи верные, они все сделают как должно.
Когда наступила ночь, Акинф, оба его сына и невестка, одетые в дорожные одежды, вышли во двор, где их ожидали несколько самых испытанных слуг, державших под уздцы оседланных коней. Чадящий факел в руке одного из холопов тускло освещал бледные, тревожные лица беглецов. Глаза молодой боярыни были красны от слез. Акинф, несший на руках завернутого в одеяло внука, приказал молодым подождать и быстрым шагом направился к избе конюха Петрилы. Софья сделала непроизвольное движение, как бы порываясь остановить свекра, но муж, обняв за плечи, мягко удержал ее. Всхлипывая, боярыня уткнулась Ивану в плечо. Жена Петрилы была дородной цветущей женщиной лет тридцати, высокая, статная, с гладким румяным лицом. В наспех накинутом на голову платке, с мужниным тулупом на плечах поверх холщовой сорочки, она удивленно осветила лучиной нежданного ночного гостя. Ее супруг, напротив, проявил к приходу боярина полное равнодушие, причина которого крылась в количестве выпитого им вечером ола. «Да, Иван не ошибся в выборе, — подумал Акинф, глядя на крепкие тугие груди хозяйки. — Вот уж кому сам бог велел быть кормилицей».
— Вот что, жено, — сказал он вслух, тщетно пытаясь унять щемящее чувство, охватившее его при мысли, что его будущий наследник, такой крошечный и беззащитный, сейчас останется в этой убогой затхлой избе, в сущности, на произвол судьбы. — Нам придется на время уехать... Далече уехать и, может быть, надолго. Вот я и помыслил, что ты сможешь взять к себе на этот срок наше дитя и выкормить его вместе со своим. Могу я доверить тебе внука? — спросил Акинф, испытующе глядя женщине прямо в глаза.
— Не изволь тужить, боярин: мы свое бабье дело знаем, — засмеялась та. — Чай, не впервой.
Мягким движением руки она указала на полати, где безмятежно посапывали трое малышей, а рядом едва заметно покачивалась висевшая на воловьих жилах колыбель.
— Ну вот и ладно, — почему-то сразу засуетившись,. словно напрочь забыв надменность, с которой он всегда держался перед челядью, Акинф передал женщине ребенка, после чего вынул из-за пазухи небольшой ту-то набитый кошелек и положил его на лавку.
— Это тебе за труды.
— Благодарствую, боярин.
Акинф повернулся, собираясь уйти, но, что-то вспомнив, снова обратился к женщине:
— Да, еще... Никто не должон знать, что мой внук у тебя, особливо княжьи люди.
— Никому не скажу боярин, будь покоен. — Устремленный на Акинфа понимающий взгляд больших зеленых глаз был так ясен и открыт, что на душе у боярина и впрямь стало намного спокойнее. Он понял, что на эту женщину может положиться как на самого себя, что ни страх, ни алчность не заставят ее совершить предательство.
— Благослови тебя бог, жено, — тихо, но вкладывая в эти слова очень многое, проговорил Акинф и, словно устыдившись этого необычного для себя проявления чувств, торопливо вышел.
После бегства Акинфа для Ивана стало очевидно, что среди переяславской знати зреет недовольство, вызванное чрезмерным, с их точки зрения, усилением влияния пришлых людей. Поэтому он стал гораздо внимательнее относиться к местному боярству, не упуская случая подчеркнуть, что не проводит различия между ним и слугами, привезенными из Москвы, оценивая людей только по тому, насколько верно и усердно они служат своему князю. Желая сплотить подвластное ему боярство, Иван стал ежедневно устраивать для него совместные пиры. Подобное времяпрепровождение никогда не доставляло ему особой радости, однако, по мысли князя, сидя бок о бок за одним столом и пия из одной ходящей по кругу братины, его бояре скорее забудут о взаимных обидах и недоверии и проникнутся духом единства.
В то запомнившееся ему на всю жизнь утро Иван проснулся оттого, что кто-то легонько тряс его за плечо. С трудом раздвинув тяжелые, налитые вязкой дремой веки, он увидел склонившегося над ним постельничего Михаила — единственного, кому был позволен доступ в княжескую опочивальню, который с виноватым видом протянул князю свернутый свиток:
— Гонец из Твери привез. Сказывает, дело вельми спешное.
Недовольно поморщившись, Иван сорвал красную восковую печать и, зевая, развернул свиток. Едва пробежав глазами первые строки, он с такой поспешностью вскочил с постели, словно та была наполнена раскаленными углями. Через несколько минут Иван, на лице которого не осталось и тени дремотной расслабленности, уже наказывал спешно вызванному к нему сыну боярскому:
— Скачи что есть духу на Москву и передай брату моему Юрию на словах, что тверская рать завтра будет под стенами Переяславля, и ежели он хоть на час замедлит с подмогой, то может застать здесь одно пепелище.
Когда гонец удалился, князь повелел боярам собраться в гриднице, куда из домовой княжеской церкви уже была принесена ее главная реликвия — большой золотой крест, искованный еще во времена Юрия Долгорукого. Войдя твердым уверенным шагом в просторную палату, наполненную гулом недоуменных боярских голосов, мгновенно смолкших при появлении князя, Иван без лишних вступлений обратился к собравшимся:
— От верного человека стало мне ведомо, что тверской князь Михаил Ярославич решил воровским образом захватить наш город, для чего выслал немалое войско, над коим начальствует ваш бывший собрат, а ныне богомерзкий изменник Акинф. — Не обращая внимания на поднявшийся ропот, он продолжал: — Я послал за помочью на Москву, но кто знает, поспеет ли она вовремя. А потому, — Иван возвысил голос, — перед лицом сей великой опасности целуйте крест святой, что будете верны мне и всему моему дому, хотя бы и животом пришлось за это поплатиться.
Иван внимательно, не отрываясь смотрел, как бояре по одному подходят к аналою и, получив благословение протоиерея, торжественно произносят слова клятвы, после чего опускаются на колени и, перекрестившись, прикладываются губами к святыне — он хотел понять, кто делает это легко, с охотой, а кому совершение обряда дается ценой усилий.
Бояре, приехавшие в Переяславль вместе с Иваном Даниловичем, оставались на местах, думая, что все происходящее относится только к переяславцам.
— Вы тоже целуйте, — строго обратился к ним князь. — В час столь сурового испытания каждый нуждается в укреплении духа.
Когда обряд подошел к концу, Иван, прежде чем отпустить бояр, обратился к ним с краткой речью:
— Помните, что вы присягнули не токмо мне, своему князю; ныне вы взяли в свидетели самого творца предвечного, от коего не скроется не только ни одно из дел ваших, но даже помыслы!
— Останься, воевода, — кивнул князь боярину Родиону, когда бояре, возбужденно переговариваясь и качая головами, направились к выходу. Оставшись с ним наедине, Иван спросил: — Ну, Родион Несторович, как будем встречать ворога?
Воевода, не слишком доверявший юности и неопытности своего господина, почел за благо не испытывать судьбу.
— Силенок у нас, княже, маловато, — осторожно сказал он, — так что об открытом бое и речи быть не может. Оядем в осаду, а там и братец твой с подмогою подоспеет.
— Нет! — горячо воскликнул Иван. — Князю должно самому боронить свое владение, а не отсиживаться, как зайцу в норе, ожидая, покуда за него все сделают иные. Будем биться в поле. Ты, Родион Несторович, со своими ратниками схоронись в лесу, а я встречу их у стен и начну сечу. Как увидишь, что меня одолевают, тут и вступай, но не ранее. Слышишь — не ранее!
— Добро, княже, — поразмыслив, произнес воевода. — Дай-то бог, чтобы ты оказался прав.
Прозрачные, словно размазанные тонким слоем по нежно-голубому небу облака слегка касались своими округлыми краями вздыбленного впереди песчаного холма, желтого и островерхого, как литовская лисья шапка. Его подножие было густо опутано кривыми стволами ясеня и доходившими им до половины кустами, на которых ярко краснели крошечные ягоды боярышника. Проехав вдоль южного берега Плещеева озера, серо-голубую поверхность которого тревожила легкая зыбь, точно оно морщилось во сне, Акинф с сыновьями Иваном и Федором и тверскими воеводами поднялся на Гремячью гору и с легким замиранием сердца глянул в сторону белевшего внизу города. То, что он увидел, заставило боярина в изумлении раскрыть рот: впереди окружавших город крутолобых земляных валов, на широком и ровном, как лезвие меча, поле ровными рядами выстроились тысячи воинов, от грозного блеска оружия и брони которых у Акинфа зарябило в глазах. Слева разлилось огромное пятно озера, справа темнел лиственный лес.
Акинф был немало озадачен, ведь он крепко рассчитывал на то, что Иван проявит юношескую беспечность и позволит застать себя врасплох.
— Вот те раз! — изумленно выдохнул один из его спутников, грузный, страдавший одышкой меднолицый толстяк. — В гнездышко-то, видать, голыми руками не залезть.
— Ну, это мы еще поглядим, — с мрачной решимостью процедил Акинф и резким движением развернул коня.
Иван смотрел на пылящую, топочущую, бряцающую, неумолимо приближающуюся, сверкающую тучу, и биение его собственного сердца заглушало для него стук этих тысяч пахтающих землю копыт. Вот час, который решит его судьбу! Сегодня он либо докажет, что достоин своего великого деда, в чуть большие, чем его, лета громившего свеев и немчинов, либо останется в людской памяти бесталанным отроком, который не вынес возложенного на него рождением бремени и погиб, так и не успев свершить ничего примечательного.
— Пора. С богом! — Иван выхватил из ножен меч и призывно поднял его над головой. Повинуясь данному князем знаку, переяславская рать пришла в движение. Заржали взнузданные кони, волной прокатился по всему строю лязг оружия и доспехов, дрогнула земля, изнемогнув под бременем ударивших в нее разом множества копыт, и войско помчалось навстречу неприятелю. Вскоре обе рати сошлись в жестокой сече.
Опьяненный плещущим в лицо теплым ветром, Иван, будто в реку, безоглядно упал в битву. С жаром нанося и отражая удары, он не заметил, как, оторвавшись от основной части войска, быстро углубился в ряды противника и оказался с небольшим числом ратников стиснутым с трех сторон многократно превосходящими силами врага. Зато это видел опытный глаз Родиона, который, раздвинув ветви, внимательно следил за происходящим из своей лесной засады. Оценив грозящую князю опасность, воевода повернулся к своим воям, обнажая меч.
— Не выдадим, братия, князя! — густо прокатился его рассыпавшийся эхом голос по чаще, вызвав в ответ дружный многоголосый рев.
Стремясь как можно скорее отгородить Ивана от наседавших на него тверичей, Родион Несторович с частью своего отряда вклинился сбоку в ряды сражающихся и сразу заметил Акинфа, который изо всех сил прорывался вперед, озираясь по сторонам в поисках князя. Воевода бросился ему наперерез.
— Не торопись, боярин! — прокричал он сквозь мятущийся гул боя. — Нам давно пора потолковать.
При виде воеводы бешеная ярость исказила оспи-стое лицо Акинфа. Он пришпорил коня и, поравнявшись с Нестором, наотмашь ударил мечом; от верной смерти воеводу спас только вовремя поднятый им щит. Одновременно Нестор левой рукой схватил прикрепленную к луке седла сулицу и из-под щита наугад нанес удар. Акинф хрипло охнул и, теряя равновесие, вцепился в холку коня: копье вонзилось ему в грудь, пробив броню. Родион выпустил из рук сулицу и снова достал меч. Со зловещим свистом сверкнул на полуденном солнце обоюдоострый клинок, рассыпавшимся лаловым ожерельем разлетелись по сторонам брызги крови, и голова изменника, переворачиваясь в воздухе, полетела в истоптанную траву.
Не сходя с коня, воевода поддел голову острием копья и, слегка отставив руку в сторону, чтобы не запачкаться стекавшей по древку кровью, победно вознес кверху безобразную куклу, оскаленные зубы и широко раскрытые глаза которой, казалось, и после смерти источали непримиримую злобу.
Между тем течение битвы резко изменилось. Ошеломленные внезапным ударом с тыла, тверичи сразу утратили свой боевой дух. Их быстро редевший строй смешался и начал беспорядочно отступать. Лишь небольшие группки продолжали отчаянно биться в полном окружении переяславцев. Преследуемых тверичей загоняли в воды Плещеева озера, которые кое-где у кромки берега окрасились нежно-розовым цветом.
Подъехав к Ивану Даниловичу, который, тяжело ды ша, стаскивал с залитого потом лица шелом с багряным, шитым золотом еловцом, Родион в знак почтения склонил копье; голова Акинфа покатилась прямо под ноги княжьему коню, который, испуганно фыркнув, подался назад.
— С полем тебя, княже! — приложив руку к груди, торжественно провозгласил воевода и кивнул в сторону головы: — Вот твой изменник; боле он не причинит тебе зла.
Как завороженный смотрел Иван в эти застывшие агатовые глаза, глядевшие на него и в то же время как бы сквозь него, будто видя что-то запредельное, недоступное зрению живых, на этот полураскрытый, как у заплаканного ребенка, широкий рот, из которого тоненькой струйкой текла кровь. Как страстно он мечтал о дне, когда ему представится возможность стяжать, подобно своим предкам, славу на ратном поле! Но теперь, когда все было уже позади, Иван не ощущал ни упоения победой, ни благодарности провидению, сохранившему его целым и невредимым среди направленных на него вражеских мечей, — лишь ужас и отвращение перед только что открывшейся ему бездной озлобления и жестокости, которые человеческие существа могут питать друг к другу, переполняли его душу. Он чувствовал, что после пережитого сегодня уже никогда не будет прежним, не сможет полностью доверять людям и любить даже лучших из них: их лица всегда будут подсознательно представляться ему какими-то скоморошьими личинами, скрывающими их подлинный, звериный облик, явившийся ему ясным летним днем на поле под стенами Переяславля.
— Пусть погребут вместе с телом, — борясь с подступившей дурнотой, проговорил Иван и тронул поводья. Но воевода еще не сказал все, что хотел. Легко, как юноша, сойдя с коня, Родион Несторович отвесил Ивану глубокий поклон.
— Прости меня, княже! — смиренно произнес он.
— За что же, Родионе? — вымученно улыбнувшись, спросил Иван.
— За то, что не верил в тебя, несмышленным отроком почитая. Ныне же узрел я пред собою властителя, коего в избытке одарил господь и разумом, и мужеством. Поделом мне, старому глупцу!
Иван хотел что-то сказать, но внимание князя отвлек подбежавший к нему ратник.
— Гляди, княже, гляди! — взволнованно крикнул он, показывая рукой в сторону Гремячьей горы, мимо подножия которой, похожая на многоногое покрытое железной чешуей и шипами диковинное существо, клубилась конная рать.
— Кабы это яичко да ко Христову дню, — с улыбкой легкого сожаления произнес Родион Несторович, из-под ладони рассматривая приближающееся войско.
Это Юрий шел на помощь брату.
Род Терентия Абрамовича осел на московской земле около полутора веков назад, когда вокняжившийся в Киеве Юрий Долгорукий за пот и кровь пожаловал Терентьева пращура, а своего слугу Клима селом Гоше-вым с пятьюстами четями рольной земли, что располагалось к югу от реки Похры. Вотчина была добрая: и леса, и пахотной земли, и пожней, и бобровых гонов — всего вдоволь, но семья боярина, привыкшая к пышной и удобной жизни в Киеве, не торопилась перебираться в глухой лесной край. В запустении Гоше-во пребывало до смерти Клима, который отказал его своему младшему сыну Сенифонту, прадеду Терентия Абрамовича. С неохотой отправившись в дальнюю малообжитую вотчину, Сенифонт со временем прочно обустроился на новом месте и уже не мог себе представить, чтобы что-то в его жизни могло сложиться по-другому. На холме, возвышавшемся над селом, Се нифонт возвел двухъярусные хоромы о трех срубах, окруженные крепким тыном и увенчанные высокими, задиристо сверлящими небо остроносыми маковками.
Хоромы эти и сейчас верой-правдой служили Сени-фонтову правнуку — разве что иногда требовалось кое-где заменить трухлявое бревно или заново настелить ставшую предательски поскрипывать половицу. В десятке челядней, занимавших весь подклет, обитали полторы, если не больше, сотни холопов, чья единственная повинность состояла в том, чтобы с раннего утра до поздней ночи неустанно печься о самых разнообразных нуждах своих господ.
Семья Терентия была невелика. Несколько лет назад его жена умерла во время родов, успев, однако, произвести на свет сына. Терентий, как ни старался, не мог преодолеть отчуждения к ребенку, отнявшему у него женщину, к которой он успел крепко привязаться за время своего недолгого супружества; мальчик рос на попечении мамушек в отдаленных покоях, находившихся в верхнем ярусе дома, с отцом виделся по большей части за обеденным столом.
Потеряв жену, Терентий замкнулся в себе и с головой ушел в хозяйственные заботы. В нем развилась жадность. При каждом удобном случае Терентий всеми правдами и неправдами округлял свои и без того немалые владения: скупал земли соседей и не один год враждовал с монастырем, чьи угодья волею судьбы смыкались с его собственными, то выпасывая своих коней на иноческих лугах, то отправляясь бить зверя в монастырский лес, то заставляя своих холопей опустошать в нем борти. Что только не предпринимал игумен, пытаясь образумить наглеца: по-отечески увещевал, грозил церковным проклятием, даже жаловался князю — все напрасно! Терентий изображал из себя оскорбленную невинность и в ответ на все обвинения предъявлял инокам свои нароки, заставлявшие святых отцов лишь изумленно разводить руками.
Боярин уже ничего не ждал от жизни, но примерно полгода назад в его судьбе произошли важные перемены. Как-то, покупая очередную пажить, Терентий наведался в дом своего соседа, одноглазого Василия Онаньевича, потерявшего правое око на ратной службе. И надо же было так случиться, что посреди деловой беседы боярину вдруг вздумалось встать и подойти к открытому окну. Стоило Терентию взглянуть на цветастый, зияющий пустотами осенний сад, как четверти и гривны вылетели у него из головы: по выложенной янтарем листвы дорожке, поигрывая голой веточкой, шла девушка лет шестнадцати, невысокая, с тонким станом и мягким, чуть удлиненным овалом нежного, как облако в майском небе, лица. Смеющиеся блестящие глаза и по-заячьи вздернутая верхняя губа придавали ей необыкновенно милый и задорный вид.
— Дочь? — каким-то неровным, шершавым голосом спросил Терентий, обернувшись к хозяину и мотнув подбородком в сторону окна. Василий с улыбкой кивнул.
Род Василия Онаньевича по знатности превосходил род Терентия, однако расстроившиеся дела семьи не позволяли Василию слишком привередничать в выборе мужа для старшей дочери. Богатство Терентия делало его завидным женихом, поэтому, когда он наконец решился заслать к соседям сватов, об отказе не могло быть и речи.
После женитьбы жизнь боярина стала похожа на реку, избавившуюся от долгого ледового гнета: в тихой, безмятежной радости миновала зима.
Весна в том году приходила неспешно, с опаской. Подразнив ранним теплом — снег сошел уже в марте, — она надолго скрылась за серым веретищем туч и дождей, словно сочтя, что грешный земной простор еще недостаточно готов к ее встрече, и до самой сере-дины мая почти ни разу не порадовала солнечным деньком. Завязались на острых голых ветках мохнатые узелки побегов, заполоскались в небесных глубинах прозрачные ячеистые неводы молодой листвы, а вокруг по-прежнему было хмуро и холодно, и оттого природа казалась если не мертвой, то, по меньшей мере, живущей в летаргическом сне. И лишь когда разноцветные свечки цветов приветливо замерцали на покрывшемся зеленым бархатом аналое земли, весна сняла наконец с земли свою суровую опалу и, словно торопясь загладить долгую немилость, щедро задарила подвластный ей мир чистым золотом солнечного света.
В первый же по-настоящему погожий день изголодавшаяся по теплу и солнцу молодая боярыня до заката бродила по окрестностям усадьбы — ее легкая голубая накидка мелькала то на опушке леса, то у берега реки, то в саду, — а вечером почувствовала себя нездоровой. Терентий поначалу не придал недомоганию жены большого значения, лишь велел закутать ее в пуховые одеяла и поить домашними настойками. Но к утру молодой женщине стало гораздо хуже: она металась в жару и никого не узнавала. И тогда боярин по-настоящему испугался. Ему вспомнилось другое утро, которое он встретил, держа в ладони холодную неподвижную руку первой жены и едва различая сквозь слезы застывшие черты ее лица, с которого даже смертный покой не смог стереть выражение муки, не оставившей боярыню до самого последнего мгновения ее короткой жизни. Неужели ему суждено испить эту чашу снова?! Выйдя из опочивальни, Терентий бессильно приник лбом к двери и с беспомощной яростью ударил кулаком о стену. Лишь страх потревожить больную не давал ему разрыдаться.
— Не убивайся ты так, господине, — услышал он за спиной слабый шепелявый голос своей старой няньки Игнатьевны. Маленькой сморщенной рукой старуха тронула боярина за плечо: — Бог даст, все еще обойдется. Молодая ведь она, лапушка-то наша, может, и переборет немочь.
Но эти утешительные слова прозвучали как-то неуверенно, оказав скорее воздействие, противоположное желаемому: из груди Терентия вырвался придавленный стон. Должно быть, поняв неуместность своих слов в час, когда жизнь молодой женщины висит на волоске, Игнатьевна смущенно кашлянула и, жуя дряблыми бескровными губами, поправила платок на голове. После неловкого молчания она сказала:
— За Воробьем тебе послать надобно, вот что. Воробей сейчас беспременно нужен.
— Какой еще воробей? Что ты там мелешь, старая?! — раздраженно спросил Терентий.
Игнатьевна обиженно поджала губы.
— Человек такой есть, Воробьем кличут, — сердито возвышая голос, объяснила она. — Первейший в наших местах ведун. Травами да заговорами и людей, и скотину пользует. Слава о нем далече идет; всем ведомо: уж коли Воробей не поможет...
Не дав старухе договорить, боярин резко обернул к ней искаженное болью и гневом лицо.
— Почто его доселе не позвали?! — закричал он срывающимся голосом. — Что за дармоеды: покуда не прикрикнешь на них, и не почешутся!
— В том-то и дело, что нездешний он, — невозмутимо прошамкала Игнатьевна. — В Жарыни живет, да не в самом селе, а в лесу, на отшибе; враз и не сыщешь. А из наших у него никто не бывал. Так что коли хочешь боярыню свою спасти, снаряди-ка туда паренька посметливее да порасторопнее, и поскорее! Илейку хоть пошли. Давеча видала, как он по двору без дела околачивался.
Боярин оглянулся по сторонам и, подозвав девушку, поднимавшуюся по лестнице со стопкой свежевыстиранного белья, велел кликнуть к нему Илейку. Те несколько минут, что Терентий расхаживал взад-вперед по переходу в нетерпеливом ожидании, показались ему длиною с целую жизнь — жизнь его жены. Наконец прибежал запыхавшийся Илейка. Это был высокий худой юноша около двадцати лет, с крупными, немного навыкате, зелеными глазами, впалыми щеками и маленьким, но твердым упрямым подбородком. Когда он согнулся в поклоне, боярин, несмотря на все свое волнение, не мог не усмехнуться, глядя на его нечесаные русые волосы, пучками льна топорщившиеся в разные стороны. Впервые оказавшись лицом к лицу с боярином, который до того вряд ли удостоил его хотя бы взглядом, Илейка не без страха всматривался в потемневшее лицо своего господина, словно пытаясь прочесть на нем, что сулит ему этот внезапный интерес к его скромной особе.
Коротко, отрывисто Терентий объяснил Илейке, в чем состоит даваемое ему поручение. В глазах юноши мелькнула радость: а он-то, дурень, гадал, не провинился ли в чем перед боярином! Ведь кто из дворовых без греха: в большом богатом доме соблазнов хватает. А боярин тем временем продолжал его наставлять:
— На посулы можешь не скупиться, только привези его, привези во что бы то ни стало! Да скажи на конюшне, что я велел оседлать тебе Уголька.
Уголек был лучшим из имевшихся у Терентия жеребцов, на котором ездил только сам боярин, да и то лишь по особым случаям.
Полчаса спустя Илейка, с гордым видом восседая на высоком вороном красавце и каждой клеточкой своего тела ловя завистливые взгляды дворовых парней — дорого бы дал каждый из них, чтобы хоть разок прокатиться на гладкой сильной спине хозяйского любимца! — выехал из ворот усадьбы. Оглянувшись на возвышавшийся над ними строгий лик Николая Угодника с поднятой для благословения щепотью тонких длинных пальцев, Илейка с наслаждением огладил коня плетью по круглому, как бочка, играющему мышцами боку.
Илейку распирало от радости и гордости. Впервые в жизни ему доверили важное дело: есть от чего закружиться голове! Это поручение как бы возвышало его над прочими слугами и, кроме того, позволяло хоть на краткое время вырваться из унылого, однообразного круга дворовой жизни, почувствовать себя свободным — ведь когда ты наедине со встречным ветром, легко представить, что не боярская, а твоя собственная воля влечет тебя в путь, и на любого, кто попадется тебе по дороге, можно смотреть безбоязненно, как на равного. О том, что от него, возможно, зависит здоровье и даже жизнь боярыни, Илейка думал в последнюю очередь. Не то чтобы ему была безразлична судьба хозяйки — вся челядь успела полюбить молодую госпожу за кроткий и мягкий нрав, так разительно отличавшийся от привычной суровости Терентия Абрамовича, — но верно и то, что, в сущности, у него не было оснований сопереживать горю своих хозяев, ибо разве они когда-либо сочувствовали его собственному? А горя Илейке, несмотря на свои молодые годы, пришлось изведать немало: потеряв в мор обоих родителей, он был еще ребенком взят вместе с младшей сестрой Ириной в боярские хоромы, где долгие годы находился на побегушках у взрослых холопов. С беззащитными сиротами не церемонились: окрики и оплеухи были для них столь же привычными, как прокисшие щи на обед или темный тесный закуток, где они коротали недолгие ночные часы, крепко прижавшись друг к другу, чтобы было немного теплее. Но чем старше становился Илейка, тем чаще ему приходило в голову, что их с Ириной жизнь могла бы быть совсем другой. Из его отрывочных детских воспоминаний возникала небогатая, но чистая изба, хлев, полный скотины. Да и судя по тому, что его семья никогда не сидела без хлеба, землицы у них тоже хватало. Куда же все это подевалось? Кто и по какому праву лишил их с сестрой родительского достояния? Но этим его вопросам, как и многим другим, суждено было неизменно оставаться без ответа.
Об этом и о многом другом успел передумать Илейка, прежде чем впереди, в низине между изрезанным оврагами лугом и зеленым клубящимся облаком леса, показалась россыпь из двух-трех десятков избушек Это и было село Жарынь, к которому держал путь Илейка.
Жители окрестных селений редко заглядывали сюда: Жарынь числилась за княжьей казной, а потому жа-рынцы свысока посматривали на своих соседей, плативших дань боярам, и даже порой позволяли себе пошаливать на их угодьях, вследствие чего между ними и обитателями близлежащих сел шла то притухавшая, то разгоравшаяся с новой силой распря. Но Илейка не ощутил к себе никакой враждебности. Молодая улыбчивая женщина, приглядывавшая в одном из дворов за целым выводком детей, объяснила ему, как проехать к жилищу Воробья, и через какое-то время узкая, едва намеченная в траве лесная стежка привела Илейку на небольшую поляну, обнесенную добротным, хотя и потемневшим от времени тыном из заостренных неодинаковых по длине кольев, настолько высоким, что за ним нельзя было разглядеть даже кончика печной трубы. Ворот у тына не было; вместо них в нем была прорублена небольшая, менее чем в половину его высоты дощатая дверь, всю поверхность которой пересекали две прибитые крест-накрест жиковины. Под утробный, громоподобный собачий брех, донесшийся из-за ограды при его появлении, Илейка постучал в дверь и обнаружил, что она не заперта.
Жилище ведуна оказалось совсем не под стать окружавшей его мощной ограде: это была маленькая низенькая избушка, ничем не примечательная, если не считать слепой, без единого окошка стены. Странное чувство, подобно мимолетному дуновению ветра, на мгновение овеяло душу Илейки: ему вдруг захотелось бежать отсюда без оглядки, пока его присутствие здесь никем не замечено. Пусть умрет, так и не дождавшись помощи, его молодая госпожа, пусть боярин сурово покарает его за неисполнение своего веления, только бы не переступать порог этого странного, затерянного в лесной глуши дома! Но Илейка переступил его, благо и входная дверь тоже оказалась не закрытой на щеколду, а на громкий, настойчивый стук гостя и здесь никто не отозвался. Из маленьких сеней в лицо Илейке ударил густой, терпкий запах сухих трав. Травы тут были повсюду — на протянутых вдоль стен бечевках и разложенных на земляном полу кусках грубого холста, наваленные беспорядочной грудой и тщательно собранные в перевязанные нитями пучки. Осторожно, стараясь ничего не задеть, Илейка миновал сени и, отворив истошно завизжавшую дверь, оказался в горнице, по-видимому, единственном жилом помещении в доме. Никогда еще Илейке не приходилось видеть такого необычного жилища. В нем не было многого из того, что непременно встретишь в любом русском доме — ни икон в углах, ни украшений вроде расписной посуды или вышитых полотенец, а также ничего, что указывало бы на присутствие в доме женщин и детей, — ни прялки, ни колыбели. Вместо этого — все те сушеные растения, а еще великое множество глиняных горнцов разного размера и формы, горлышки большинства из которых были заботливо замотаны тряпицами. Посреди стоял грубый некрашеный стол, заваленный разным хламом — костями, камешками, кусками шкуры какого-то животного и еще чем-то в том же роде. Свет в горницу проникал сквозь единственное крошечное окошко, в которое не смог бы пролезть и ребенок.
Помещение выглядело настолько необитаемым, что Илейка усомнился, найдет ли он здесь хоть одну живую душу. «Уж не помер ли он, часом?» — подумалось ему. С неприятным предчувствием приблизившись к глиняной печи, Илейка откинул скомканное на полатях одеяло и невольно попятился, передернув плечами от ужаса и отвращения: в углу, рядом с измятой, несвежей подушкой, лежали горкой несколько человеческих черепов. Крестясь на ходу и шепча слова молитвы, Илейка опрометью бросился вон из жуткого дома. Порвав зацепившийся за дверную ручку рукав, со звоном опрокинув что-то в сумраке сеней, он с жадно-стью нищего, ловящего летящую из чьей-то милосердной руки медную монетку, рванул на себя входную дверь и лицом к лицу столкнулся с пожилым, но еще не старым мужчиной, одетым как обычный крестьянин; невысокий и худощавый, он был, тем не менее, довольно крепок телесно, о чем говорили его выпуклые твердые мышцы под засученными рукавами сорочки и вздувшиеся поверх них сухожилия. Маленькие карие глаза с внимательным насмешливым прищуром проворно обшарили Илейку с головы до ног, выпирающие скулы, туго обтянутые отсвечивающей нездоровой бледностью, но гладкой, без единой морщинки кожей, медленно раздвинулись, давая место хитрому оскалу, как видно, заменявшему этому человеку улыбку. Длинные, но жиденькие борода и такие же волосы были довольно жалким обрамлением его по-своему незаурядного и запоминающегося лица.
— Куда спешишь, робя? — неожиданно звучным, молодым голосом произнес мужчина, входя в дом и тем самым оттесняя Илейку в глубь сеней. — Может, сперва поведаешь, что за нужа привела тебя в нашу глухомань?
Выслушав рассказ парня, Воробей задумчиво пощипал бороду.
— Что ж, поехать, конечно, можно, — с расстановкой сказал он, глядя в пол, — но, покуда хворую не увижу, обещать ничего не могу. Надеюсь, твой боярин это разумеет.
— Ты уж постарайся на славу, а боярин тебя не обидит, будь надежен, — скороговоркой произнес Илейка.
Ведун криво усмехнулся.
— Меня, мил человек, обидеть мудрено, — неприятным, язвительным тоном ответил он. — Я токмо слуга, и кто меня не уважит, тот не мне, а господину моему обиду учинит. С ним ему и объясняться придется.
«Гляди-ка, — подивился про себя Илейка, — тоже, выходит, наш брат холоп! А держит-то себя с норовом, точно ему никто не указ».
Тем временем Воробей стянул с себя исподнюю рубаху, обнажив волосатое, костлявое тело, и, пошарив рукой по полатям, достал оттуда другую, из беленого холста. Все это он проделал неспешно, с полнейшей невозмутимостью, как будто собирался не к постели умирающей, а на долгие, неторопливые субботние посиделки.
— Поспешал бы ты, человече! Время-то не терпит! — не выдержал Илейка. По лицу Воробья снова проползла усмешка.
— А ты, как я погляжу, торопыга! Вечно вы, молодые, несетесь, несетесь куда-то как ошпаренные, а куда, сами не ведаете. Поверь тому, кто пожил на этом свете: коли хочешь поспеть, никогда не спеши!
«Поучать меня еще будешь, нежить лесная!» — внутренне вскипел Илейка, но почел за благо промолчать.
В дверях Воробей остановился и повернул голову к следовавшему за ним парню.
— А на чем мы доберемся? — спросил он. — Я верхами ездить непривычен.
— Править конем тебе не придется, — не слишком любезно отозвался Илейка. — Сядешь позади меня да знай себе держись.
Скакать молча было скучно, и после долгих колебаний Илейка решился расспросить Воробья о том, что никак не шло у парня из головы.
— Не прими в обиду, господине Воробей, — осторожно начал он, вполоборота развернувшись к своему спутнику, чье размеренное дыхание уже долго неприятно холодило ему затылок. — Может, оно меня и не касается, но уже больно любопытно мне узнать — что за черепа у тебя на печи схоронены? Почто не в могилах они?
Воробей рассмеялся.
— А, вот что тебя перепужало! Знай же: то друга мои любезные. Много добра видал я от них, покуда были живы, да и сейчас, случается, подсобят когда со-ветом. Как же я с ними расстанусь?
Хотя слова эти и прозвучали как шутка, у Илейки от них по спине пробежал легкий холодок.
В усадьбу приехали затемно. Еще издали заметив крошечный желтый огонек, слабо мерцавший на крыльце боярского дома, Илейка понял, что не опоздал: если их ждут, значит, боярыня еще жива. Подъехав к дому, он с радостью увидел, что встречает его не кто иной, как любимая сестренка. Коротко обнявшись с Ириной, Илейка поручил Воробья ее заботам, а сам поспешил на конюшню, чтобы возвратить Уголька в его чистое, уютное стойло, — утомленный дорогой и переживаниями, выпавшими сегодня на его долю, Илейка, кажется, полжизни готов был отдать за сытный ужин и мягкую постель.
Измученная долгими часами борения со смертью, боярыня впала в забытье, вырастив на многоярусной террасе подушек хаотичный куст пышных светлых волос. Ее левая рука беспомощно, как чайка на волне, покоилась на высоко вздымающейся под теплым одеялом груди, из полуоткрытых жарких губ вырывалось хриплое неровное дыхание. Не отходивший от жены Терентий обернулся к вошедшим Ирине и Воробью, и в сумрачном свете свечи его лицо показалось Ирине исполненным такой бездонной скорби, что сердце девушки дрогнуло от жалости.
— Вот, господине, прибыл человек, за коим было послано, — тихо молвила она и, пропустив ведуна вперед, скромно застыла у двери, не смея приблизиться к ложу страданий.
— Спаси ее, богом молю, ничего для тебя не пожалею, — глухо проговорил Терентий, не сводя с гостя умоляющих воспаленных глаз.
Будто не замечая его, Воробей молча подошел к постели и, склонившись над больной, взял ее за запястье, пощупал пульс. Лицо ведуна омрачилось. Затем он приложил ладонь ко лбу боярыни, раздвинул ей зрачок — спящая издала тихий стон и слегка пошевелилась, точно от дурного сна, — и, выпрямившись, резко бросил:
— Котел, воды ключевой вдосталь, ковш с ручкой и дрова. Да чтобы не входил никто!
Его приказание было исполнено с лихорадочной поспешностью. Всю ночь и весь следующий день Терентий не находил себе места от мучительной тревоги. Он то молился, то ходил из угла в угол, ломая скрещенные пальцы, то звал кого-нибудь из слуг, а когда тот являлся на зов, раздраженно велел оставить его одного. Наконец две бессонные ночи и пережитые волнения взяли свое, и измученный боярин заснул прямо на полу молельной, подложив под голову свернутый бумажный кафтан.
Утром Терентия Абрамовича разбудил один из холопов, которым он велел неотлучно находиться у двери опочивальни и исполнять любые приказания Воробья, если таковые последуют.
— Скорее, боярин, скорее, ведун тебя кличет!
Терентий входил в опочивальню с таким чувством, горое, вероятно, испытывает подсудимый перед произнесением ему приговора. Но едва он переступил порог, его радостно встрепенувшееся сердце едва не пробило грудную клетку, как порок пробивает крепостную стену: первое, что он увидел, была обращенная к нему улыбка жены, еще слабая, жалкая, несущая на себе след недавно перенесенных страданий, но в то же время излучающая победное сияние возрождающейся жизни. Боярыня была бледна, под глазами притаились глубокие черные тени, но прояснившийся взгляд говорил о том, что болезнь отступила. Не произнеся ни единого слова, издав странный приглушенный звук, похожий одновременно и на смех, и на рыдание, Терентий бросился перед ложем на колени и долго покрывал поцелуями руки, лицо, плечи той, ко-торая, оказавшись на самой кромке земного существования, теперь снова возвращалась к нему. Потом медленно подошел к Воробью, невозмутимо складывавшему привезенные им с собой травы обратно в мешок.
— Мой долг перед тобою не измерить никакою мерою. Но все же: чем я могу вознаградить тебя?
Ведун поднял на Терентия хитро прищуренные глаза, в которых не было заметно и тени усталости.
— Счастливица твоя боярыня: кабы ты промедлил еще хоть чуток али холоп твой дома меня не застал, никто бы ей уже не помог. Что же до награды... Угостил бы для начала обедом, а то по твоей милости я, почитай, два дни маковой росинки во рту не держал.
После того как хозяин и гость воздали должное трапезе (надо ли говорить, что в тот раз к столу было подано лучшее, что нашлось в боярских клетях и на скотном дворе!), Терентий пригласил Воробья следовать за ним. Длинными извилистыми переходами боярин провел своего гостя в светлицу, находившуюся в самой отдаленной части дома; пропустив ведуна вперед, Терентий запер за собой дверь и, взяв со стола подсвечник, зажег от лампады все три вставленные в него свечи. Затем он подошел к огромному шерстяному ковру, украшавшему одну из стен, и приподнял его за угол. Позади ковра оказалась дверь, настолько маленькая, что для того, чтобы войти в нее, человеку среднего роста пришлось бы согнуться едва ли не вдвое. Открыв эту дверь ключом, висевшим у него на шее, отдельно от прочих, болтавшихся в связке на поясе, Терентий с загадочной улыбкой поманил гостя рукой и, скрючившись в три погибели, как жнец, подрезающий колосья, вошел внутрь. Чуть поколебавшись, Воробей последовал за ним. Мужчины очутились в крошечной горенке без окон, единственную обстановку которой составлял большой ларь; судя по необыкновенно тонкому, изощренному узору его оковки, ларю было по меньшей мере около сотни лет: после Батыева разгрома на Руси нелегко было найти кузнеца, способного на столь искусную работу, — лучшие мастера либо погибли, либо были угнаны в Орду.
Здесь боярин снова воспользовался ключом — на этот раз место, где Терентий изволил хранить его, осталось Воробью неведомым, ибо когда он протиснулся в каморку, тот уже держал ключ в руке — и, с глухим стуком откинув тяжелую крышку, с выражением гордости и восхищения на лице опустился на колени и погрузил руки в груды золотых и серебряных монет, наполнявших почти до краев два разделенных дощатой стенкой отделения; третье отделение было отдано драгоценным камням и украшениям. Зачерпнув полные пригоршни монет, боярин поднес ладони к лицу и несколько мгновений жадно разглядывал лежавшие на них маленькие блестящие кругляши; затем медленно, словно нехотя, наклонил ладони, и звенящий металлический дождь двумя непересекающимися струйками тяжко истек в свое потаенное лоно. Тщательно выбрав монеты, случайно попавшие не в свое отделение, Терентий бережно водворил их на место и лишь тогда, не забыв с нежностью, точно поглаживая, провести рукой по переливающемуся разноцветными огнями содержимому третьего отсека ларя, обратил к Воробью улыбающееся, раскрасневшееся от удовольствия лицо.
— Доднесь ни одна живая душа о сей горенке не ведала, — доверительно понизив голос, молвил он. — Из рода в род, от отца к старейшему сыну сия тайна передается. Здесь все наше богатство, за столетия скопленное, и без ложной скромности могу сказать, что достояние предков своих я не токмо сберег, но и изрядно приумножил. Не думал я, что когда-нибудь отворю перед кем-либо сей ларь, а перед тобой вот отворил и говорю: бери, друже Воробей, сколько унести сможешь: боярина Терентия свиньей неблагодарной еще никто не кликал!
Но Воробей лишь покачал головой, всем своим ви дом изъявляя полнейшее равнодушие; в полумраке скудно освещенной каморки боярин не мог видеть, как вспыхнули глаза ведуна, едва он откинул крышку ларя, как неотрывно впились они в представшие перед ними сокровища.
— На что мне золото да серебро? Я ведь в лесу живу; соседи мои — медведи да лоси — навряд ли его в оплату примут. Всю жизнь обхожусь тем, чем мужички от скудости своей благодарят: сала там кусок, холста отрез — вот моя обычная мзда. А к богатству мне привыкать уж поздно, сберегать же его не для кого. Есть у тебя кое-что иное...
— Да назови токмо, а слово мое крепко! — воскликнул боярин, в глубине души несказанно обрадованный отказом ведуна.
— Отдай мне ту девку, что в опочивальню меня провела, а боле мне ничего от тебя не надобно.
— Иришку? — боярин в изумлении посмотрел на Воробья; слова ведуна привели его в явное замешательство, которое тот истолковал по-своему.
— Нет, ты не думай, я не о том, чтоб ты ее на меня записал, — поспешил заверить он Терентия. — Я и сам хрестьянского званья, мне холопями володеть невместно. По закону она как была твоей, так и останется; пущай лишь живет у меня да во всем будет мне послушна — с меня того довольно.
— Да не о том речь, — смущенно сказал боярин. — Я, конечно, над своей холопкой волен, но... Больно уж не по-хрестьянски это, не по-людски! Я и сам-то с дворовыми девками лишь смолоду баловал, а уж чтобы так... Может, взял бы лучше серебро? — почти просительно посмотрел Терентий на ведуна. — Мошна-то моя от того полегчает дюжее, да уж зато и на душу груз не ляжет.
— Помни: ты слово дал, — жестко ответил Воробей. Терентий вздохнул.
— Оно-то, конечно, так; коли обещал, слово держать надобно. Только сделать это не так просто. Брат у нее есть — это он привез тебя сюда. С сестрой они с младенчества не разлей вода: знамое дело, сироты, окромя друг дружки ни одной родной души на свете. Кто знает, что он может выкинуть?
— Так избавься от него! — с досадой на недогадливость своего собеседника воскликнул Воробей.
— Да, да, избавиться... конечно... — рассеянно произнес боярин. — Вот что: ты пока ступай отпочни, для тебя и горница приготовлена, а я уж что-нибудь примыслю.
До поздней ночи боярин сидел один в своей светлице, подперев скулы руками и глядя, как неясные тени от лампады беспокойно ерзают по стенам, будто пытаясь преодолеть некую преграду, отделяющую их от вещного мира, куда они страстно и безуспешно стремятся. На душе у Терентия было скверно. Он всегда был суров с подвластными ему людьми, не видя в том ничего предосудительного: осуществляя свою власть над холопами, он лишь исполнял божью волю и пользовался своим неотъемлемым правом. Но никогда боярин не преступал в обращении с черным людом законы, установленные богом и людьми; ни разу в своей жизни не осквернил он своей боярской чести каким-либо недостойным, низменным поступком (по крайней мере, так он предпочитал думать). Вот и сейчас все в душе Терентия противилось тому, чтобы удовлетворить нечестивое желание ведуна; разум же нашептывал иное. Вправе ли он отказать тому, кто спас от неминуемой, казалось, смерти его юную жену, усладу его кренящейся на исход жизни? «Куда ни кинь, всюду клин, — угрюмо думал Терентий. — Что сдержать слово, что нет — все одно поруха для чести. Ох, проклятый Воробей, ну и головоломку же ты мне задал!» Но тут же утешительная мысль, как всегда готовая к услугам служанка, торопливо накинула на неприглядную действительность наспех состряпанный наряд благопристойности: «А чего я, собственно, маюсь? Я-то даю ему девку для подмоги в хозяйстве, ни для чего иного, и ежели он сотворит с ней какое непотребство, я за то не в ответе». «Кого ты замыслил обмануть? — пытался противиться слабеющий голос совести. — Кто ж поверит, что ты столь глуп, что не смекнул, для чего она ему спонадобилась? Как ни крути, а грех сей на тебе будет. Не перед людским, так перед божьим судом ответишь!» Тогда в дело вмешался суеверный страх: а ну как ведун, почтя себя обиженным, наведет на боярский дом порчу? Силу свою он уже показал. Нет, боярин, нельзя, чтобы Воробей покинул твой дом, затаив злобу! Придется тебе уважить его просьбу. Еще раз тяжело вздохнув, Терентий придвинул к себе лист пергамента и, обмакнув гусиное перо в чернильницу, заскрипел им по белой глади.
Здесь необходимо коснуться одного крайне щекотливого для боярина вопроса. В свое время Терентий положил немало сил на то, чтобы забыть об этом неприятном деле, которое в глазах многих долго лежало на его имени темным пятном, и по сию пору не терпел никаких, даже косвенных, напоминаний, вызывавших в его памяти досадную тень прошлого. Дело в том, что у Терентия был младший брат, Матвей. Отношения между обоими сыновьями Абрама Ивановича всегда были самыми дружескими, разумеется, настолько, насколько вообще возможна дружба между братьями, разница в возрасте между которыми составляет ни много ни мало двенадцать лет. Все изменилось со смертью отца. Буквально на следующий день после того, как тело боярина Абрама упокоилось в земле, челядь переполошили отчаянные крики, доносившиеся из светлицы, где молодые бояре незадолго перед тем уединились для важной беседы. Ворвавшись в помещение, слуги увидели, что Терентий лежит навзничь на полу, а Матвей, уперев колено ему в грудь, обеими руками сжимает братнину шею с такой яростью, точно перед ним его смертельный враг. Никто так и не узнал доподлинно, что же произошло в тот день между братьями, только вскоре Матвей Абрамович навсегда покинул Гошево, хотя, как было известно всем в округе, согласно духовной боярина Абрама, каждому из его потомков мужского пола полагалась доля в имении. Позднее до Терентия дошли слухи, что Матвей поступил в Москве на ратную службу и был у князя в великой чести. Последнее обстоятельство окончательно избавило Терентия от угрызений совести, и со временем он почти забыл о том, что у него вообще есть брат.
Но теперь именно к Матвею решил обратиться за помощью пребывавший в сомнениях и неуверенности Терентий. Понимая, что тот не может питать к нему теплых чувств, он все же рассчитывал на то, что годы наверняка притупили братнину обиду и Матвей не откажет ему в пустяковом одолжении.
Дело с письмом продвигалось туго. Написав строч-ку-другую, Терентий поднимал голову, хмурился, сопел, кусал перо, потом нередко вымарывал написанное и начинал заново. Наконец плод его трудов как будто удовлетворил боярина. Терентий отложил перо и, откинувшись на спинку кресла, углубился в чтение. Не поскупившись в начале письма на самые сердечные приветствия и изъявления горячих братских чувств, в сильных и красочных выражениях рассказав о недавней болезни жены, боярин как бы невзначай перешел к главному. «...Есть у меня до тебя, любезный братец, одно пустяковое дельце, — писал он. — Сие письмо привезет мой обельный холоп Илейка, так ты уж сделай милость, в обрат его не посылай, а оставь у себя либо определи в иное какое место по своему соизволению. О причине сей странной просьбы умолчу: в письме о том распространяться невместно. Знай, однако, что вины либо изъяна за сим Илейкою нет никаких: парень он сметливый и расторопный и к любой работе вельми пригоден, так что тебе от него будет один токмо прибыток Аще исполнишь нижайшую мою просьбу, навек меня обяжешь. Засим остаюсь твой любящий брат Терентий». Переписав письмо набело, боярин помахал листом в воздухе, чтобы чернила побыстрее высохли, затем свернул его в свиток и, запечатав воском со свечи, отправился коротать остаток ночи у постели жены.
Наутро Терентий велел позвать к себе Илейку.
— Вот что, Илюша, — сказал боярин проникновенным тоном, стараясь, однако, не глядеть холопу в глаза. — Давеча ты мне крепко услужил, и я этого не забуду. Услужи же еще разок — отвези это письмо братцу моему в Москву, а как воротишься, мы вместе поразмыслим о твоем будущем: такому парню не пристало в простых дворовых ходить.
С этими словами Терентий протянул Илейке запечатанный свиток
— Я потому посылаю тебя, — поспешно добавил он, — что боле никому не могу доверить такое важное поручение. Выезжай с богом тотчас.
«Ну и ну, — недоуменно думал Илейка, идя по переходам боярского дома, — чудит что-то господин; видать, не на шутку перетрухнул, когда жена чуть богу душу не отдала. Отродясь таким ласковым он не был. Ну, это он, положим, благодарен мне, что я ведуна скоро привез: оно и, правду сказать, кабы не мое проворство, не миновать бы сердешной погоста. Да разве токмо это дивно? С чего это он вдруг о братце своем воспомнил? Сколько годов знать друг друга не желали, и на тебе — письмо шлет. Видать, уразумел, что сродниками дорожить надобно, покуда они живы. Боярин-то молодший человек ратный, а судьба у ратных людей известная: днесь жив, а завтра голову сложив. Да, дело, верно, в этом. А впрочем, кто их разберет, бояр-то этих, прости господи!» Придя к этому глубокомысленному выводу, Илейка отправился на поиски сестры, чтобы проститься с ней перед отъездом. Знал бы он, что это будет их последнее прощание!
Илейка нашел сестру в курятнике, где она сыпала просо из широкого берестяного поддона сбившимся у ее ног в кучу возбужденно квохчущим наседкам. Узнав о новом поручении, данном брату, Ирина не обрадовалась.
— Как будто ему послать боле некого! — с досадой воскликнула она. — Гоняет тебя в хвост да в гриву без роздыху, креста на нем нету!
— А вот и некого, — не без самодовольства улыбнулся Илейка. — То есть есть, конечно, но мне он доверяет больше — сам так сказал!
— Много тебе проку от его доверия! — ворчливо откликнулась Ирина и в сердцах отпихнула ногой бесцеремонно наседавшую на нее курицу.
— Всему свой час, Иринушка, — Илейка ласково обнял сестру за плечи и взгляд его мечтательно затуманился. — Вот увидишь: быть мне невдолге ключником, а то и тиуном — тогда заживем! И тебя выдадим за приличного человека, не за какого-нибудь голутву-дворового.
— Боязно мне, Илюша, — тихо сказала девушка, кладя голову на руку брата. — Ведун-то еще здесь.
— Ну и что с того? — удивился Илейка. — Он у боярина жену с того света, можно сказать, вытягл, что ж дивного в том, что тот оставил его погостить? Да и боярыня, как-никак, еще не совсем оправилась — мало ли что может статься!
— Не по себе мне оттого, что он рядом, — повторила Ирина. — Видел бы ты, как он глядел на меня, — так глазищами и сверлил, индо сердце замирало!
— Дуреха ты у меня, — с беззаботной улыбкой произнес Илейка и, как бывало в детстве, шутливо дернул сестру за косу, получив в ответ звонкую оплеуху. Завязалась борьба, и, весело хохоча, молодые люди напрочь позабыли обо всех одолевавших их страхах и тревогах.
От вотчины боярина Терентия до Москвы было около сорока поприщ, и к середине дня Илейка уже въезжал в стольный город. До сих пор ему доводилось бывать лишь в нескольких соседних селах, и уже издали Москва показалась парню созданием сказочных великанов. Мощные стены и высокие церкви, просторные палаты и широкие многолюдные улицы поразили неискушенное воображение Илейки; он и не подозревал, до чего мал и ограничен мирок, в котором до сих пор протекала его жизнь! Оглушенный доносившимся со всех сторон гулом колоколов, скликавших горожан к обедне, много раз обруганный всадниками и возницами, которым он мешал проехать, Илейка то и дело останавливался и в восхищении глазел на очередное открывшееся его глазам чудо.
Не без робости миновал Илейка широкие, кишевшие людьми, лошадьми и телегами ворота Кремля (шутка ли: сам князь здесь живет!), но все же набрался смелости и решился расспросить воротника о том, где найти дом Матвея Абрамовича. Воевода был в городе лицом известным, и Илейке указали дорогу. Но Матвея дома не оказалось: старый челядин сообщил Илейке, что господин нынче на пустоши у восточной стены, занимается с воями ратным ученьем. Проследовав мимо длинных и, надо сказать, весьма скученных рядов хором, многие из которых размерами и красотой далеко превосходили дом боярина Терентия, до этого дня казавшийся Илейке верхом роскошества, молодой человек оказался на ровном открытом пространстве, заполненном сотнями обнаженных до пояса парней одного с ним возраста, каждый из которых был сосредоточенно занят каким-то делом: одни, разбившись на пары, бились на мечах, другие стреляли из луков в начерченные мелом на крепостной стене круги, третьи с длинными копьями наперевес терзали установленные на шестах набитые соломой чучела. В этой кричащей, лязгающей, поблескивающей потными тугими телами гуще медленно разъезжал на саврасом коне невысокий худой человек лет тридцати с небольшим, порывистый, стремительный, с быстрым проницательным взглядом красивых черных глаз, одетый в скромный темно-зеленый кафтан, подпоясанный широким кожаным поясом с серебряной пряжкой и волнами бисера по всей длине. Человек ни мгновения не находился в бездействии, внимательно наблюдая за воями и непрерывно давая указания раскатистым, далеко разносящимся высоким голосом. Илейка понял, что это и был брат его господина.
Узнав, что Терентий прислал ему письмо, воевода удивленно вскинул тонкие брови, но его строгое мрачноватое лицо осталось непроницаемым. Матвей молча взял протянутый ему свиток, резким движением сорвал печать и, пробежав глазами по строчкам, метнул на Илейку испытующий взгляд.
— Ведомо ли тебе, что в сем письме? — отрывисто спросил он, придерживая левой рукой горячившегося на месте скакуна.
— Отколе же, боярин, — с немного заискивающей улыбкой ответил Илейка. — Нам про то не сказывают. А коли думаешь, что я мог подглядеть, так ведь грамоте не учен, да и печать, опять же, цела была, ты сам видел.
Матвей Абрамович еще раз внимательно вгляделся в своего собеседника. Ладный парень, и на безобразника не похож Чем же он так не угодил Терентию? Уж не вышло ли у него чего с невесткой? Тогда понятно и желание брата избавиться от парня, и то, почему он вначале так долго распространяется о болезни жены. Так вот что это за болезнь! Да, не позавидуешь Терентию, а ведь, право слово, поделом ему! Это казавшееся вполне правдоподобным предположение так позабавило воеводу, что он широко заулыбался и гораздо приветливее, чем прежде, обратился к Илейке:
— Ну, добро. Ты вот что... Ступай покамест в войницу, там меня и дожидайся. Да скажи, чтоб тебя накормили, — оголодал, чай, покуда сюда добирался?
Проводив Илейку долгим взглядом, Матвей подозвал одного из сотников и что-то вполголоса сказал ему. Тот понимающе кивнул головой.
Войница оказалась огромной, но низкой избой, все пространство которой занимали расставленные рядами длинные широкие лавки, на которых была настлана солома, а поверх нее — простыни из грубого холста. В углах — иконы с лампадами, в середине, под покоящимся на нескольких деревянных опорах потолком, — круглый масляный светильник. У двери клевал носом босой поджарый старичок; при появлении Илейки он встрепенулся и подозрительно сощурил на него глаза цвета мокрого песка. Парень передал ему слова воеводы. После простой, но сытной еды — пшенной каши с салом и большой крынки квасу, — которая пришлась очень кстати, ибо у Илейки уже начало не на шутку подводить живот, его неодолимо потянуло в сон. Илейка примостился на одной из лавок и тут же забылся.
Проснулся он от громкого шума и гула многих голосов. Приподняв отяжелевшую спросонья голову, Илейка увидел, как в избу, оживленно переговариваясь друг с другом, заходят множество молодых парней. У всех были мокрые волосы — как видно, после целого дня тяжелого труда они не отказали себе в удовольствии освежиться в реке. По горящему светильнику можно было заключить, что уже вечер. Как ошпаренный, Илей ка вскочил с лежанки и стал протискиваться к выходу но старик-воротник проворно преградил ему путь.
— Стой, ты куда? — строго спросил он, раздвинув руки в стороны.
— Мне к боярину... Он велел дожидаться здесь... - догадываясь, что что-то неладно, взволнованно пробормотал Илейка.
— Какой еще тебе боярин? Ежели воевода, так он домой давно уехал. Ворочайся, говорю, у нас шастать по ночам не дозволяется.
— Что случилось, Фрол? — густым басом спросил воротника один из воев, высокий широкоплечий богатырь лет двадцати пяти, с длинными, свисавшими книзу густыми русыми усами.
— Да вот новенький чего-то ворохобится, порядку нашего еще не знает, — пояснил тот.
— А-а, — с ноткой снисходительности протянул усатый и с любопытством взглянул на Илейку: — Ты откель такой будешь?
— Да вы не разумеете... Я не ратник.. Я письмо привез... — попытался объяснить Илейка, но богатырь понял его по-своему.
— Ничо, пообвыкнешь, — с участием похлопал он Илейку по плечу. — Всем сперва тяжко приходится. А потом кажется, что другого житья отродясь не знал. Давай, что ли, знакомы будем? Меня Осипом кличут.
— Илья, — с неохотой произнес Илейка, пожимая протянутую ему широкую мясистую пятерню.
С раннего утра тяжелые густые волны колокольного звона мерно и неотступно окатывали просыпающийся Новгород, дерзко плескались в низкое хмурое северное небо, призывая жителей города на вече. Заслышав эти звуки, новгородцы откладывали повседневные дела и спешили на Софийскую площадь, которая к десяти часам оказалась плотно заполнена народом.
— Братия! — Упругий, как звук колокола, властный голос посадника Федора Ахмыла сразу заставил смолк; путь кружившееся над толпой беспокойное гудение; все лица обратились к говорившему и застыли в напряженном ожидании, стараясь не упустить ни слова. — В свое время мы по доброй воле призвали Михаила Ярославича на княженье в Великий Новгород, надеясь обрести в нем вожа и защитника, но ныне многим стало не по душе, как правят Новым городом наместники, кои представляют у нас особу великого князя. А посему нам днесь предстоит решить: блюдет ли Михаил Ярославич ряд, положенный меж ним и Великим Новгородом, или нам не миновать того, чтобы подыскивать себе иного володаря? Како мыслете, господа новгородцы?
— Не блюдет князь ряд! — послышался из толпы сердитый голос. — Плевать он хотел на Новгород! Как принял стол, так и не видели мы его у себя — все с Москвой воюет да в Орде отирается, думает, Азбяк (Азбяк (Узбек) — хан Золотой Орды, занял ханский трон в 1313 г, правил 27 лет) его над всею Русью княжить поставит. Токмо это у него на уме. А нам такой князь надобен, чтобы завсегда под рукою был, чтоб как сунутся к нам свеи али литва, тут же их и вразумить бы мог, как должно!
— Да где ж ты такого сыщешь? — возразил рассудительный немолодой баритон. — Кто ж свою вотчину оставит? Великого стола ради и то не оставляют.
— Ну, оставить не оставить, а хоть несколько месяцев в году в Новегороде жить должон. А то что это — все на наместников кинуть? Наместники перед Великим Новгородом не ответчики, у них с нами ряду нету.
— Да кабы они дело правили добро! А то ведь не токмо княжее с нас берут — и себе потихоньку урвать норовят, опять же судят неправо.
— Да ну их к лешему! Гнать взашей! Не желаем! — все более горячась, наперебой кричали люди.
— Что ж, воля народа ясна, — проговорил посадник, поднятием руки прекращая спор. — Отныне княжьим наместникам от нас путь чист. О призвании же нового князя будем толковать особо — это вопрос важный, тут все обдумать хорошенько надобно.
Михаил Ярославич узнал о неблагоприятном для него решении новгородцев, находясь в Орде. Понимая, что положение дел требует его немедленного вмешательства, он хотел тут же мчаться в Новгород. Но уехать без ханского соизволения было невозможно, и, поразмыслив, тверской князь не нашел ничего лучшего, как обратиться за помощью к Юрию Даниловичу Московскому. Михаил словно забыл два своих похода на Москву и недавнюю острую борьбу, которая разгорелась у него с Юрием здесь, при ханском дворе, за ярлык на великое княжение, — борьбу, в которой он, Михаил, судя по всему, одерживал верх (по крайней мере, то обстоятельство, что, отослав Юрия домой, Узбек еще держал тверского князя при себе, свидетельствовал именно об этом), что, естественно, не могло прибавить к нему добрых чувств у неудачливого соперника. Трудно сказать, чем было вызвано это решение: может быть, Михаил рассчитывал на некое существующее только в его воображении княжеское единство перед лицом непредсказуемой и заведомо враждебной новгородской вольницы, а может, верил в то, что добрые отношения, связывавшие его с отцом Юрия, не могли окончательно кануть в небытие. Как бы там ни было, прочитав полученное от тверского князя послание, Юрий долго не мог унять злорадного хохота.
— За что я люблю дядюшку Михаилу, так это за простоту души, — давясь от смеха, молвил он в ответ на вопрос удивленного Ивана, не привыкшего видеть своего обычно хмурого и сурового брата в состоянии такого безудержного веселья. — Ты только представь: он просит, чтобы я защитил его наместников в Новегороде!
— Что же, ты пойдешь на Новгород?
Юрий посмотрел на брата так, точно этот вопрос заставил его сильно усомниться в умственных способностях Ивана. На губах князя заполоскалась кривая улыбка.
— Да, я пойду на Новгород, — с каким-то странным сражением сказал он, не сводя глаз с Ивана. — Вернее, не сам пойду, а пошлю Федора Ржевского — чтобы он помог Михайловым наместникам поскорее убраться оттуда! Ужели ты хоть на миг мог помыслить, что я стану помогать Михаилу?! Ежели он споткнется, мое дело подтолкнуть его, чтобы он и вовсе упал, а не протягивать ему руку.
— Но такое вероломство навеки сделает вас врагами, — в голосе Ивана звучало плохо скрытое неодобрение.
— Какое ты еще дитя, Иване! — снисходительно улыбнулся Юрий. — Разве мы уже не стали врагами, когда схлестнулись за великое княженье? Запомни навсегда, братец: мы с тверскими князьями враги. Враги лютые, непримиримые, и доколе один из нас не перегрызет глотку другому, миру промеж нас не быть!
— А вот Михаил так не мыслит, судя по его письму, — задумчиво проговорил Иван.
В мае 1317 г. Юрий Данилович возвратился в Москву из Орды окрыленный и полный надежд. Никогда еще московский князь не был так уверен в своих силах. Обласканный молодым ханом Узбеком, который даже согласился породниться с ним, выдав за него свою сестру Кончаку, Юрий чувствовал, что уж теперь-то он свернет любые горы. По приезде в Москву немедленно сыграли свадьбу. Юрий не поскупился на расходы. Много бочек с медом и квасом выкатили в те дни из княжеских погребов для угощения московского люда, милостыня горстями летела в толпы нищих и странников. Приехавшие с Юрием ордынские послы во главе с мурзой Кавгадыем важно восседали на самых почетных местах как зримое воплощение ханской поддержки, стоявшей теперь за спиной московского князя. На Кончаку, по-восточному покорную я незаметную, никто не обращал внимания: она была лишь орудием, с помощью которого вершилась большая политика.
Тем сильнее был ошеломлен Юрий, когда Кавгадый недвусмысленно дал ему понять, что с мечтой о володимерском столе новоиспеченному ханскому родственнику лучше расстаться.
— Я лишь исполняю волю великого хана, — веско произнес ордынец, спокойно выслушав растерянно-недоуменные возражения Юрия.
Впрочем, Кавгадый тут же подсластил горькую весть, прозрачно намекнув, что готов — за соответствующее вознаграждение, конечно, — негласно поддержать военные действия Юрия против Твери. Это противоречило полученным Кавгадыем распоряжениям, но такая мелочь не смущала искушенного царедворца — уж он-то позаботится о том, чтобы в глазах великого хана именно тверской князь предстал виновником распри. С учетом новых обстоятельств Узбек вряд ли будет очень уж тщательно доискиваться до истины и со снисхождением отнесется к новому родственнику. Немного утешившись, Юрий словно позабыл о молодой жене и со всем пылом своей неугомонной души принялся собирать войско. В поход шли не только москвичи: покорные настойчивой Юрьевой воле, в Москву стекались рати низовских князей; не забыл Юрий и послать гонцов в Новгород, князем которого он стал за три года до того, после изгнания наместников Михаила. Незадолго перед выступлением рати из Москвы между Юрием и Иваном произошел разговор, на какое-то время вызвавший холодок в отношениях между братьями.
— Ты что такой смурый? — спросил как-то Юрий, заметив расстроенное лицо младшего брата. Иван тяжело вздохнул.
— Больно Елена моя убивается из-за этого треклятого похода. Ведь мы с ней как поженились, так ни на день еще не разлучались. А тут не что-нибудь, а война.
Изводит себя, бедняжка, печалью да тревогой, прямо с лица спала. А мне-то каково глядеть на нее?
— А зачем тебе с нею расставаться? — удивился Юрий. — Мы вон с Борисом своих благоверных с собою берем, чтоб от скуки, значит, не маяться, хе-хе.
— Да не место жене на войне, — слабо улыбнулся Иван. — Пусть уж лучше дома дожидается. А скучать нам Михаил Ярославич не даст, будь покоен.
Юрий нахмурился.
— Не нравится мне что-то твой настрой. Ты что, сомневаешься в нашей победе?
— Не знаю, — задумчиво произнес Иван. — Рать у нас и вправду такая, каковой еще не бывало. Да ведь Тверь, чай, тоже не последняя сила на Руси. А главное, за Михайлой цесарь. Ну разобьешь ты его, что с того? Ярлык на великий стол все равно у Михаила, это тебе и Кавгадый подтвердил. Сдается мне, напрасно ты думаешь, что ежели Азбяк отдал за тебя свою сестру, то он во всем твою сторону держать станет. Татары не попустят, абы один князь тремя наисильнейшими княженьями володел. Да и Михаил тебя перед ним крамольником выставит: на своего, мол, государя руку поднял.
— Что за чушь ты мелешь? — рассвирепел Юрий. — В своей земле я сам себе государь, а невдолге буду государить над всею Русью! Испокон веку повелось: кого сила, того и власть, а сила нынче за мною! — Юрий яростно ударил себя кулаком в грудь. — И татарам придется с этим считаться! Кавгадый не предложил бы мне подмогу, кабы считал, что Азбяк это не одобрит.
Иван спокойно выслушал эту гневную тираду. Он давно привык к подобным вспышкам: Юрий не выносил, когда ему хоть в чем-то шли наперекор. Правда, успокоившись, он иной раз прислушивался к разгневавшему его поначалу чужому мнению, хотя и не признавая открыто своей неправоты, но с течением времени это случалось все реже.
— Надеюсь, ты ведаешь, что творишь, — только и сказал Иван брату.
— Да что ему, в конце концов, от меня надобно? — возмущенно подымал голос Михаил Ярославич, расхаживая перед столом, за которым удобно устроился в кресле Кавгадый, не сводивший с князя острых внимательных глаз. — Земель? Владыка Максим на выбор предлагал ему любые города — не взял! Серебра? Да я засыплю его пенязями, только бы он оставил меня в покое! Что еще я могу сделать, дабы умерить его ярость?!
— Князь Гюрги не удовлетворится ничем, кроме великого княженья, — тихо проговорил ханский посол, почти с сожалением глядя на разгоряченного князя. — Тебе придется либо лишить его жизни, либо уступить его домогательствам.
Выслушав перевод, Михаил резко остановился и изучающе посмотрел на Кавгадыя, точно желая удостовериться, не шутит ли он. Но лицо посла было серьезным и даже строгим, лишь в самых уголках широкого рта едва заметно подрагивала затаенная усмешка. Отвернувшись к окну, князь задумался, напряженно кусая губы.
— А, черт с ним, пускай подавится! — внезапно махнул рукой Михаил. — Все одно долго ему великим князем не быть — не по Сеньке шапка. Он и Москву-то на братца своего молодшего, Ивана, кинул; кабы не оказался тот, не в пример брату, разумным да домовитым, Юрий бы и отцовское наследие по ветру развеял. Пущай Азбяк поглядит, каков из Юрия великий князь: год недоберет дани, во второй оставит недоимки, а на третий он его сам со стола попрет. Может, оно и к лучшему. В общем, скажи Юрию, что я признаю его великим князем. — Михаил тяжело, словно после долгой утомительной работы, опустился в кресло и, опершись локтями о стол, закрыл лицо ладонями.
— Ты поступаешь очень мудро, князь Микаэл, — не скрывая удовлетворения, молвил Кавгадый. — Не сомневайся: твоя жертва, которую ты приносишь ради мира в своей земле, будет оценена по достоинству.
В том, как именно Юрий оценил уступчивость двоюродного дяди, Михаил Ярославич смог убедиться очень скоро: не прошло и двух месяцев после этого разговора, ради которого Кавгадый не поленился приехать в далекую Кострому, как московская рать разоряла порубежные владения тверского князя. Михаил Ярославич созвал бояр на совет.
В пасти большой белой печи весело отплясывает огонь, и на потных раскрасневшихся лицах людей, заполнивших жарко натопленную гридницу тверского княжеского дворца, словно лежат его алые отблески.
— Не ведаешь, Лука Валфромеевич, по какому такому делу позвал нас князь? — наклонившись к уху соседа, спрашивал престарелый, давно не покидавший своих хором боярин Федор Степанович. Старику тяжело было переносить жар и духоту: он вяло обмахивал лицо зеленым шелковым платком и беспрестанно раскрывал дряблые, словно жеваные, губы, как выхваченная из воды рыба. Удивленный таким невежеством, Лука высоко вскинул густые черные брови, на которых жемчужной пылью блестели мелкие капельки пота.
— Известно, по какому! Разве ты не слыхал: великая рать идет на нас из Москвы. Заволжские волости уже в огне. Коли так и далее пойдет, невдолге и наш черед настанет. Вот и желает Михаил Ярославич, дабы мы всем миром поразмыслили, как быть с этакой напастью.
— Стало быть, снова война?
— Да уж, похоже на то, — вздохнул Лука Валфромеевич и, опасливо оглядевшись по сторонам, понизил голос: — Разве что Михаил Ярославич сам, по доброй, как говорится, воле от княженья своего отступится да в чужих землях приюта искать отправится.
— Ну, это ты, брат, того... через край хватил, — с неудовольствием отозвался боярин Федор. — Сие на нашего князя совсем не похоже. Насколько я знаю Михаила Ярославича, он скорее сложит голову, нежели согласится стать изгоем.
— Ну и времечко! Совсем люди стыд потеряли. Где это видано, чтобы братанич препирался с дядей о княженье?! Старейшество уже ни во что не ставится, — не обращаясь ни к кому особо, проворчал гладкий осанистый толстяк с одутловатым лицом и красными мясистыми губами.
— Князь, князь, — прошелестело по гриднице. Разговоры тут же прекратились, и лица всех присутствующих, приобретя строгое и торжественное выражение, повернулись к золоченой двустворчатой двери, ведущей в княжьи покои, за которой все более отчетливо слышались твердые стремительные шаги.
Едва Михаил Ярославич в сопровождении княжичей Дмитрия и Александра появился на пороге гридницы, все сразу поняли — без боя Тверь не сдастся: на подвижном выразительном лице князя ясно читалась сумрачная решимость. Не взглянув на поднявшихся при его появлении бояр, Михаил Ярославич подошел к епископу за благословением и лишь после этого занял свой окованный серебряными пластинами столец с окаймлявшими его высокую закругленную спинку смарагдами и лалами. Князь обвел собрание темным страдальческим взглядом.
— Братия моя! — громко и отрывисто произнес Михаил, положив руки на подлокотники и слегка подавшись вперед, как изготовившийся к прыжку зверь. — Всем вам ведомо, какая гроза идет ныне на нашу землю. Братанич мой, князь Юрий Данилович, попирая все божеские и человеческие законы, долго домогался У меня великого княженья, на кое я заступил по праву старейшего в нашем роду и по воле цесаря татарского. Желая уберечь наш край от войны, я согласился уступить Юрию володимерский стол. Но ему сего мало!. Теперь он вознамерился завладеть и исконной нашей отчиной и, как видно, жаждет истребления всего тверского княжьего рода! Подскажите мне, что делать! Должно ли мне предать себя, свою семью и всю Тверскую землю злой воле братанича или с мечом в руках выйти встречь непримиримому ворогу, как велит мне разум и честь княжая? Жду вашего слова! Как приговорите, так и будет.
Когда князь умолк, в гриднице на несколько мгновений притаилась тяжелая тишина. Потом она рассыпалась громкими, перебивающими друг друга криками:
— Да что тут решать! Не видать Юрию Твери!
— Ишь, чего удумал, идол бесноватый!
— По напору и отпор держи!
— С тобою, княже, нам не то что с Москвою — со всем адовым воинством сразиться не боязно! Поглядим еще, кто кого!
— А ты, владыко, что скажешь? — глубоко тронутый оказанной ему поддержкой, но старавшийся казаться спокойным, обратился Михаил Ярославич к епископу Варсонофию. Все притихли и выжидательно воззрились на священника.
— Сказано: обнаживший меч от меча да погибнет, — откашлявшись в кулак, тихим мерцающим голосом произнес владыка. — Мы все были свидетелями того, сколь много миролюбия и смирения изъявил ты, княже, до последней возможности пытаясь избежать брани с московским князем, иже грозит ныне смертию и разорением и тебе и всем тверитянам. Не твоя вина, что не умилостивилось сим сердце злобного недруга. А посему отринь сомнения, вложи меч в десницу свою, и да пребудет с тобою божие благословение.
— Вот это верно! В самое яблочко угодил владыка, ни прибавить ни убавить, — одобрительно закивали головами бояре.
— Да, друзи, владыка изрек истину! — взволнованно проговорил князь, поднимаясь с места. — Когда бы речь шла токмо обо мне, видит бог, не повел бы я вас на брань, скорее сам согласился бы смерть приять. Но упаси меня господь от того, чтобы на его Страшном суде хотя бы самый последний смерд, иссеченный московскими мечами, вопросил меня: почто не защитил меня и дом, княже? Почто предал ворогу на поруганье? Владыка к месту воспомнил слова из Писания, но суть там и иные слова: кто положит душу свою за други своя, тот велик наречется. Не пожалеем же души своей, братия, и да будет нам слово божье во спасение!
Кутаясь в тяжелый бобровый кожух, князь Михаил Ярославич угрюмо глядел на покрытое морозной паутиной окно и думал о том, что вскоре ожидает его и всю Тверскую землю. Невеселыми были эти думы. Ближайшее будущее казалось князю спрятанным за такой же непроницаемой завесой, какой была эта украшенная причудливым узором мутная слюда, заслонившая от него знакомый до мельчайшей черточки вид — оскалившиеся острыми зубцами крепостные стены, вдоль которых, ежась от холода, медленно прохаживались дозорные с длинными копьями, запорошенное снегом широкое лоно Волги, а позади него — серые струйки дыма, вьющиеся над крышами посадских изб.
Рать, собранная со всех уголков Тверской земли, уже две недели стояла товаром вокруг стен стольного города, но Михаил не давал приказа к выступлению. На это у него были веские причины. Гонцы каждый день приносили вести о продвижении московского войска, оставлявшего позади себя пепелище за пепелищем, но сейчас Михаила больше беспокоил Новгород. Тверской князь хорошо понимал, что новгородцы не смогут уклониться от участия в разбойничьем походе Юрия, поскольку он был также их князем, как понимал и то, что если новгородская рать соединится с московской, участь его земли будет предрешена: противоборства с такой силой Тверь не выдержит. Поэтому Михаил решил тайно договориться с новгородцами. Но боярин Телебуга, которому и была поручена эта ответственная задача, что-то задерживался, и в душе у князя нарастала мучительная тревога. Ожидая возвращения посла, Михаил сидел в своих хоромах и напряженно обдумывал свои действия в случае неудачи посольства Телебуги, даже прикидывал, где лучше искать убежища, если придется оставить княжение. «Да, на сей раз дорогой братаничек подготовился на совесть, — горько размышлял Михаил, нервно постукивая пальцами по столу. — Всех своих подручников поднял, никого не запамятовал. Нам же остается уповать лишь на бога и свое мужество. Что ж, это немало! Один воин, знающий, что он боронит родную землю, стоит десяти, гонимых на бойню против своей воли. Этого ты не учел, Юрий, но скоро ты поймешь свою ошибку!» Однако этот всплеск безрассудной отваги вскоре снова уступил место трезвому осознанию опасности, нависшей над Тверской землей. «А ежели новгородская рать все-таки совокупится с московской? — При одной этой мысли рука Михаила вдруг ослабела и бессильно соскользнула на колено. — Что ж, тогда конец. С такой силой нам не совладать. Что же лучше — погибнуть князем на своей земле либо жить изгоем? Наверное, погибнуть. А жена? А дети? Тяжкий выбор! Но неизвестность еще хуже. Скорее бы воротился Телебуга! Разумеет ли он, что судьба нашей земли зависит ныне от него боле, чем от меня, его князя?»
Желая отвлечься от тягостных мыслей, Михаил Ярославич вышел в переход и, преодолев соединительный мостик, перекинутый от одной из боковых дверей княжьего терема, оказался на крепостной стене. Каким прочным и надежным кажется все отсюда, с высокой кремлевской городни!... Но что это такое? Почему тот воин на угловой стрельнице стоит в таком странном положении, прислонившись к бревнам сруба и свесив голову к бойнице? Что он там высматривает? Да он, никак, носом клюет, поганец! Придерживая развеваемую ветром шерстяную кочь, князь быстро пошел по обледеневшему настилу городни.
— Так-то ты службу правишь, собачий сын! А ежели бы сейчас ворог подошел? Тебе, можно сказать, судьбу Твери доверили, а ты, ирод, что делаешь?!
Даже труба архангела, возвестившая о начале Страшного суда, не смогла бы оказать на задремавшего ратника большее воздействие, чем этот грозный княжий окрик, прогремевший прямо над его ухом. Воин мгновенно выпрямился, как согнутая ветка, которую внезапно отпустили, причем его копье выпало из рук и, громко ударившись о пол, покатилось к противоположной стенке, словно не желая разделять вину своего хозяина, и молча уставился на разгневанного князя неподвижными, расширенными от ужаса глазами; его широко раскрытые посиневшие губы мелко тряслись, будто он силился, но не мог что-то выговорить.
Неизвестно, как сложилась бы судьба незадачливого стража, если бы Михаила Ярославича не окликнул бежавший за ним по пятам запыхавшийся ключник Кузьма.
— Княже! Княже! Телебуга воротился! Сказывает, ты немедля похочешь его видеть.
Михаил сразу позабыл о провинившемся вое.
— Где же он? — резко обернувшись, взволнованно воскликнул князь, которому вдруг сделалось нестерпимо жарко на жгучем морозном ветру.
— Я велел проводить его в твою светлицу, — ответил Кузьма, но Михаил был уже далеко от него.
— Наконец-то! Наверное, и невесту к венцу так не ждут, как я здесь томлюсь, о тебе думаючи, — с немного натянутой от волнения улыбкой приветствовал князь поднявшегося ему навстречу Телебугу. — Ну, сказывай, боярин, чем обрадуешь?
Было видно, что Телебуга явился к князю прямо с дороги: его черное япкыто было мокрым от снега, круглое татарское лицо с маленькими, косо разрезанными глазами и широкими острыми скулами выглядело уставшим. Но гордый вид и довольная улыбка, игравшая на тонких губах боярина, говорили о том, что он не напрасно проделал этот неблизкий путь.
— Не иначе как сам господь твою сторону держит, княже, — поклонившись, произнес посол. — Новгородцы и вправду пошли было на нас, до Нового Торга уже добрались. Там-то я их и застал. Как я с ними толковал, сказывать не буду, а только удалось-таки мне, с божьей помощью, убедить их, что в чужую драку им лезть не с руки. Да, сказать по правде, и убеждать-то много не пришлось: чай, и сами умом не обижены, разумеют, что ежели Юрий Данилыч слишком большую силу возьмет, он и с ними по-другому заговорит. Вот и получается, что проливали бы они свою кровь себе же во вред. Ну, а серебро твое довершило дело. Так что будь покоен, княже: Новагорода тебе опасаться не приходится!
Стыдясь одинокой слезинки, воровато скользнувшей по щеке, Михаил Ярославич отвернулся и, расстегнув ворот опашня, поцеловал висевший у него на шее золотой образок. Когда он снова обратился к Телебуге, в его глазах не было ничего, кроме железной решимости.
— Теперь можно и гостей встречать! — воскликнул князь, сжав ладонью рукоять меча. — Чую я, попируем ужо на славу!
В тот же день Михаилу доложили о приезде нескольких знатных татар, требовавших, чтобы их незамедлительно провели к князю.
— Что ж, коли требуют князя, будет им князь, — недобро усмехнулся Михаил Ярославич. — Пущай ведают в Орде, что не супротив ханской воли я меч подымаю, а лишь оборонить людишек своих от буйного своего братанича желаю, что сделать не токмо полное право имею, но даже и повинен.
Приехавшие татары, однако, оказались посланцами не Узбека, а Кавгадыя: не слишком доверяя полководческому искусству своего протеже, начисто лишенного необходимой воеводе трезвой, холодной расчетливости, осмотрительный вельможа спешил уладить дело до того, как две рати сойдутся лицом к лицу на поле битвы.
— Мурза Кавгадый велел сказать тебе, князь Микаэл: зачем поступаешь неразумно, отчего противишься неизбежному? — улещали князя ордынцы. — Тебе ведь все равно придется оставить свой стол, зачем же доводить дело до кровопролития? Пока еще не поздно, возьми свою семью, казну княжескую, людей самых верных и поезжай куда желаешь — хочешь в Литву, хочешь к немцам. Брось тешить себя пустыми надеждами: иного пути у тебя просто нет.
Тверской князь выслушал послов, хмуро потупив взгляд в землю. Когда он заговорил, голос его дрожал от еле сдерживаемого негодования.
— Что ж, господа послы, я вас слушал терпеливо, выслушайте теперь и вы меня. Перво-наперво: не я затеял сие кровопролитие. Не я безо всякой на то причины пошел войною на своего братанича, не я разоряю его села и угоняю людишек его в полон. — Князь перевел дух, после чего продолжал, все более распаляясь и возвышая голос: — Затем: ежели ваш господин так уверен в победе, отчего же вы здесь? Не оттого ли, что ведаете: не видать Юрию победы! Не видать, ибо бог не попустит, дабы осилил неправый. И последнее: никуда я со своей земли не уйду, даже не думайте. Так и передайте Кавгадыю: коли хочет он мира, пусть заставит Юрия убраться восвояси. С тем, кто пришел на мою землю яко ворог, не мириться я буду, а гнать и истреблять его как ядовитую гадину, дондеже не покончу с ним либо десница моя не выронит меч. Вот вам мое слово, и иного не будет!
Не желая подпускать врага к стенам стольного города, Михаил Ярославич по прочному волжскому льду привел свою рать к большому богатому селу Бортеневу, расположенному на возвышенном левом берегу реки как раз на пути из Москвы в Тверь, чем сразу же обеспечил тверичам значительное преимущество: в то время как его воины в ожидании врага отдыхали на попечении зажиточных бортеневцев, не знавших, как угодить защитникам, московское войско совершало долгий тяжелый переход. На возвышенных местах вокруг села Михаил установил дозоры, благодаря чему москвичи были лишены возможности застать противника врасплох. Впрочем, эта предосторожность была излишней: уверенность Юрия в своей победе была столь велика, что ему и в голову бы не пришло использовать внезапность или прибегнуть к какой-либо хитрости. Пусть знают, что он не тать, украдкой пробирающийся в чужой дом, а хозяин, идущий взять то, что принадлежит ему по праву сильного. К тому же после отказа Михаила от великого княжения Юрий проникся к нему таким презрением, что вообще не принимал его в расчет. На стоянках князья так неистово пировали с татарскими вельможами, как будто ворота Твери уже отворились перед ними. Походя разоряли попадавшиеся по пути тверские села, не успевших спрятаться людишек полоном гнали за собой.
Для Илейки это был первый поход с тех пор, как волею обстоятельств он сделался княжьим воем. Илейка по-прежнему был убежден, что стал жертвой нелепого недоразумения. «Ничего, завтра увижу воеводу, и все разъяснится», — успокаивал он себя, лежа без сна на лавке в первую свою ночь в Москве и с тоской слыша сиплое дыхание и раскатистый храп спавших рядом воинов. Но переговорить с воеводой, как назло, никак не удавалось: во время ратного ученья Матвей Абрамович упорно не замечал Илейку, а попытки того самовольно приблизиться к боярину были строго пресечены десятником. В конце концов Илейка примирился с переменами в своей судьбе, тем более что новая жизнь нравилась ему больше прежней: кормили княжьих ратников сытнее, чем челядь в доме прижимистого боярина, а все время, свободное от ратного ученья, воины могли располагать собою как хотели, тогда как дворового Терентий мог покликать к себе в любой час дня и ночи. Единственным, что омрачало Илейке жизнь, была разлука с сестрой, но каждодневные заботы не оставляли ему много времени на то, чтобы предаваться грустным мыслям.
С непривычки путь в тверские пределы оказался для Илейки гораздо тяжелее, чем для более опытных ратников. Копье и щит неимоверной тяжестью давили на плечи, свирепая стужа, точно бешеный пес, грызла тело и днем и ночью, от скудной похлебки сводило живот. Нелегко приходилось и воинам, искушенным в походной жизни, но не в этом заключалась причина уныния, с каждым днем все больше овладевавшего войском. И не такие невзгоды можно снести ради правого дела, а в том, что правда в этой распре именно за Москвой, были убеждены лишь немногие из тех воинов, кто вообще был способен задумываться о таких вещах. Зачем воевать с тверским князем, который не творит Москве никакого зла и даже отступился от великого стола, только чтобы не порушить мира? То, что татары разоряют русские земли, еще можно понять — на то они и иноплеменники, бесермены. Но чтобы русские вместе с татарами шли воевать других русских — это уж совсем негоже! Чем мы тогда лучше их? И хотя такие мысли бродили во многих головах, мало кто из воинов дерзнул бы высказать их вслух. Им оставалось лишь с опаской и неприязнью коситься на узкоглазых степняков, горделиво гарцевавших на своих крепких приземистых конях.
21 декабря рать, ведомая Юрием Даниловичем, подошла к Волге. Рассыпавшись вдоль берега, воины долго смотрели на широкое, как поле, прикрытое снегом русло и возвышавшиеся позади него береговые кручи, круглые и белые, словно добрые женские груди.
— Вот это я разумею — река! — восхищенно пророкотал Осип, раскинув руки в стороны, точно норовя сгрести в охапку все, что видел перед собой, и потрясая ими. — Глядеть бы да глядеть на эту ширь, хоть до скончанья века глядеть! А как помыслишь, что завтра, может, распрощаешься навеки с этой божьей красой, такая злость берет, что... Э-эх, да что там толковать! — он сокрушенно махнул рукой.
— Типун тебе на язык, оглашенный! — сердито обернулся к Осипу пожилой пузатый коротышка со злым колючим взглядом маленьких юрких, как пара серых мышей, глаз. — Черт-те что плетешь!
— Да ты-то, Гавша, чего испужался?! — раздался чей-то язвительный голос. — Уж кого-кого, а тебя ни один тверич не посечет — нагибаться поленится!
Все вокруг рассмеялись. Выходка Гавши никого не удивила: все знали, что коротышка крепко недолюбливает своего могучего младшего сотоварища, а потому не упускает случая поддеть Осипа, добродушный нрав которого и собственный почтенный возраст, по мнению Гавши, надежно ограждали его от возможных неприятных последствий таких нападок
Тем временем бирюзовые крылья приближающегося вечера уже распростерлись над окрестностями, и в их тени очертания предметов стали утрачивать ясность, сливаясь в зыбкую, невесомую, стремительно сгущающуюся голубую мглу, шершавый язык мороза начал еще усердней лизать лица людей, и вскоре правый берег Волги покрылся желтыми колышущимися шатрами костров.
— Стало быть, завтра уже сеча? — полувопросительно-полуутвердительно проговорил с задумчивым видом Илейка, когда котел с похлебкой был выскоблен настолько, что казался вымытым.
— Это уж как пить дать! — равнодушно отозвался Осип и, громко, по-медвежьи кряхтя, потянулся с самым безмятежным видом. — Михайло Ярославич нас, поди, давненько уже дожидается. Дело ясное — как за свою вотчину не постоять! Да токмо навряд ли у него что выйдет, коли такая-то силища пришла по его душу. Кровушку лишь зазря прольет — и своих людей, и нашу. Да ты не боись! — с ободряющей улыбкой поглядел он на Илейку. — Своей судьбы все одно не минуешь. Иной и из сотни ратей без царапины выйдет, а кому и дома горнец на голову шмякнет. Главное, человека в первый раз убить тяжело. — Осип помолчал, затем твердо добавил: — А убить надобно, потому как ежели ты ворога не убьешь, он уж тебя бесперечь живота лишит. Так что крестное знаменье положи да руби что есть мочи, а прочее не наша с тобою туга.
— Вот что, Ося, — замялся Илейка, чертя пальцем на снегу, — обещай мне одну вещь. Ежели со мной что станется, наведайся в село Гошево, разыщи там сестру мою, Ирину, — когда мы с нею расстались, она в боярском доме жила, — расскажи, что да как.. Сделаешь?
Осип молча кивнул.
— А еще передай, — добавил Илейка неестественно зазвеневшим голосом, — что желает ей брат всего счастья, какое ни есть на свете, и строго-настрого наказывает крепко отплатить судьбине за нашу с ней сиротскую долю, потому... потому как нету у меня иной родной души, окромя нее, голубушки!..
Когда над Волгой повис бледно-малиновый плат рассвета, в стане уже бурлила всеобщая суматоха. Полки спешно строились в боевые порядки, десятники немилосердно распекали ратников за нерасторопность, воеводы скакали взад-вперед вдоль берега, окидывая подначальных яростными взглядами и что-то крича. Чтобы быть услышанными в сомкнувшемся над войском густом плотном гуле, им приходилось до половины свешиваться из седел, так что некоторые из них, из числа наиболее старых и почтенных, вскоре стали, болезненно морщась, хвататься за поясницу.
Наконец княжьи стяги беспокойно заметались в светлеющем небе, веля зачинать переправу. Первой на лед ступила конница. Звонко и задорно запели подковы, ударившись о зимнюю броню, в которую было облачено тело великой реки, и вскоре передовые отряды уже взбирались, окутанные клубящейся белой пылью, по склонам на противоположной стороне. Некоторым не удавалось сделать это с первого раза: кони то и дело соскальзывали вниз, взвихрив снег, и бессильно падали на круп у подножия холма или даже с недоуменным ржанием опрокидывались навзничь, придавив спиной беспомощно барахтающегося седока. Ругаясь на чем свет стоит и сплевывая набившийся в рот снег, конник с большим или меньшим трудом поднимался на ноги и повторял попытку.
За конницей медленно потянулась и пешая рать. Пытаясь сохранить равновесие на льду, воины передвигались мелкими шажками, стараясь опереться о копье или о плечо товарища. Не раз и не два воины с завистью помянули всадников, которые почти без усилий преодолели этот столь долгий для них самих путь.
Взобравшись по склону, Илейка остановился, чтобы отдышаться, и, опершись о копье, огляделся по сторонам. Перед ним лежало огромное белое поле, в котором еще дремала молочно-жемчужная рассветная мгла. Сквозь нее густой темной бровью хмурился дальний бор. Справа едва заметными серыми лоскутками обозначились избы села Бортенева; ни над одним из них не вился дым: все жители предусмотрительно покинули свои дома и укрылись в лесной чаще. Матово-белесое небо было пусто и слепо.
Посреди поля, почти во всю его ширину, темнело в тумане большое пятно, которое Илейка поначалу принял за остров леса; приглядевшись, он понял, что перед ним было вражеское войско. Илейка оторопел: он никак не ожидал, что тверичи сумеют выставить столь великую рать: такая уверенность в заведомой слабости противника, передававшаяся и простым воинам, царила среди московских воевод. «Спаси и сохрани, матушка-заступница!» — пробормотал Илейка, подняв глаза к небу, и трижды широко перекрестился.
Тверичи невозмутимо наблюдали, как московская рать строится в боевой порядок, словно вежливо предоставляя гостям право первыми начать потеху, ради которой все они собрались здесь в этот ранний час. И москвичи не преминули воспользоваться этим правом. Лишь когда передние ряды наступающих преодолели примерно половину расстояния, отделявшего их от врага, от плотного строя тверичей отделилось несколько сот лучников. Они одновременно вскинули одну руку к небу, будто в молитвенном порыве, и москвичам пришлось низко пригнуться под железными струями губительного дождя, резко и глухо застучавшего по их поднятым над головами обтянутым кожей деревянным щитам.
— А, черт! — с досадой воскликнул Осип, одним движением вырывая вонзившуюся ему в руку стрелу, и угрожающе помахал ей в сторону неприятеля: — Попомнишь ужо у меня, бесово отродье!
Он с презрением отшвырнул стрелу и зажал кровоточащую рану ладонью — перевязывать было некогда.
Выпустив по три стрелы, лучники бегом покинули поле начинающегося боя, освобождая его для конницы, почти одновременно ринувшейся с обеих сторон навстречу друг другу. Впереди московских полков с гиканьем и свистом неслись татары Кавгадыя. «Вы думаете, мы лишь помогаем русским? Как бы не так! Это мы ведем их в бой, и это будет наша победа!» — как бы провозглашали их дикие крики. Не последнее место в мыслях татар занимало и желание первыми добраться до тверских обозов.
И действительно, все с самого начала складывалось именно так, как рассчитывал Кавгадый: когда противники приблизились настолько, что могли разглядеть лица друг друга, конный строй тверичей дрогнул и обратился в бегство. Воодушевленные татары, привыкшие к тому, что один их вид повергает врага в ужас, увлеченно предались погоне и не заметили, как с обеих сторон их стали обходить большие тверские силы, беря в кольцо; когда оно сомкнулось, отступающая тверская конница неожиданно развернулась и устремилась на неприятеля.
Лишь теперь опытный Кавгадый почуял неладное. Придержав коня, он окинул быстрым взглядом поле битвы и все понял.
— Назад! — отчаянно завопил мурза, подняв жеребца на дыбы и указывая плетью в сторону реки. Но было уже поздно.
Татары стали жертвой своего же излюбленного приема — ложного, завлекающего в ловушку отступления. Несмотря на силу и быстроту своих коней, мало кто из ордынцев сумел вырваться из кольца: куда бы татары ни направляли своих скакунов, повсюду их встречал непримиримо ощетинившийся бурелом мечей и копий. Татар истребляли с деловитой, холодной безжалостностью: так расправляются с шайкой конокрадов, застигнутых на месте преступления, или со стаей волков, долго и безнаказанно задиравших у селян овец и телят и наконец угодивших в ловушку. Впрочем, тех, кто был одет побогаче, старались захватить живьем: за знатного татарина можно было взять большой откуп или выручить немало земляков, оказавшихся в бесерменском плену.
К тому времени, когда пешие полки подоспели к месту битвы, с относительно немногочисленной конницей уже было покончено. Началась большая сеча. Без охоты, точно подгоняемые бичами, шли вперед московские и низовские ратники — истово, с воодушевлением, встречали их тверичи, защищавшие родную землю.
Будто пара коней в одной упряжи, Осип и Илейка продолжали держаться вместе даже тогда, когда ряды обоих войск смешались и в горячке боя стало подчас не разобраться, где свой, а где враг. Телесная мощь Осипа делала свое дело: как срубленное дерево, падая, обламывает ветки, так и московский богатырь медленно, но верно прокладывал себе дорогу сквозь слепленную из железа и человеческой плоти гущу, заставляя поникать на землю всех, кто оказывался на его пути. Так что Илейке, независимо от его желания, гораздо чаще приходилось видеть перед собой широкую спину друга, нежели лезвие вражеского меча. И такой надежной, такой неуязвимой казалась ему эта могучая спина, что когда она покачнулась и накренилась набок, Илейка сперва подумал, что Осип просто оступился, споткнулся о тело им же поверженного врага. Но неужели ему мерещится и скрежет прорываемой кольчуги, и эта горячая алая влага, брызнувшая ему в лицо, и круглое железное жало копья, торчащее между лопаток друга? Всего лишь на миг замер Илейка, глядя, как беспомощно опрокидывается на истоптанный окровавленный снег большое Осипово тело, всего лишь на миг опустил свой меч, но именно этого мига ему и не хватило, чтобы заметить окованную железом палицу, занесенную над его головой круглолицым, напряженно поджавшим толстую нижнюю губу тверским воином...
Юрий Данилович смотрел на разгром своей рати с вершины косогора. Взгляд его был неподвижен, губы плотно сжаты; лишь широко раздувающиеся, как у жеребца, ноздри выдавали чувства, владевшие сейчас князем. Находившиеся с Юрием немногочисленные приближенные и слуги, зная бешеный нрав своего господина, боялись вымолвить даже слово и только обменивались за спиной князя выразительными взглядами.
С поля боя прискакал Иван. Его шелом где-то потерялся, алая бархатная кочь была разорвана в нескольких местах, но ангел-хранитель молодого князя потрудился в тот день на славу — на теле Ивана не было ни одной царапины.
— Бориса заяли, — прохрипел Иван, с трудом переводя дух. — Нужна хотя бы сотня смелых воев: может быть, нам удастся прорваться в их стан и отбить его.
— Нет у меня больше воев, — глухо отозвался Юрий, на лице которого при этом известии не дрогнул ни один мускул. — Или ты не видишь?
Слабым движением будто одеревеневшей руки он указал на поле, где тверичи уже повсюду теснили остатки московского войска, не оставляя ни малейшего сомнения в исходе битвы.
— Но надо же что-то делать, брат! — воскликнул Иван.
— Поостерегись, княже! — молвил один из слуг Юрия, указывая рукой на конный отряд, зашедший москвичам с тыла и уже опасно приблизившийся к месту, где находился князь со своими спутниками. — Пора и о своих душах подумать.
Молча и со значением взглянув на брата — не обессудь, мол, сам видишь, что делается, — Юрий развернул коня и помчался по прибрежному склону к Волге. Его спутники последовали за ним. Оставшись один, Иван бросил последний, полный скорби и отчаяния взгляд на поле боя и пустился вдогонку за беглецами.
Лишь увидев, что немногие оставшиеся в живых москвичи не помышляют уже ни о чем, кроме бегства, Михаил Ярославич впервые с начала битвы позволил себе перевести дух. Остановившись, он вытер свой зазубрившийся, окровавленный меч о сапог и со вздохом труженика, окончившего тяжкую работу, вложил его в ножны. Князя, узнать которого было немудрено даже издалека по яркому черно-красному еловцу его шелома, немедленно окружили сын Дмитрий, прозванный Грозные Очи за необыкновенно пронзительный, горящий каким-то диким огнем взгляд больших темных глаз, и ближние воеводы. Но Михаил не стал слушать их поздравлений.
— Кто бежит, тех не трогать, Юрья же мне хоть из-под земли добудьте, — коротко велел он и поскакал в село, к избе тиуна, ставшей на время княжеской резиденцией, куда уже свели самых важных пленников — князя Бориса Даниловича, жен Юрия и Бориса, взятых вместе с обозом, и нескольких татар.
Взглянув на примороженное горем и страхом лицо молодого князя, у которого судорожно подергивалась левая щека, Михаил сумрачно усмехнулся.
— Видать, тебе, Борисе, по сердцу пришлось тверское гостеприимство, что ты уж по третьему разу к нам пожаловал, — молвил князь, намекая на события тринадцатилетней давности, когда Борис, посланный Юрием в Кострому, был перехвачен по пути боярами Михаила Ярославича и препровожден ими в Тверь, а позднее уже по доброй воле приехал туда с братом Александром после убийства Юрием Константина Романовича Рязанского. — Что ж, гостей мы завсегда принять готовы как должно. Не бойся, — смягчился Михаил, видя, что его суровый тон лишь усиливает ужас пленника. — За братца отыгрываться на тебе не буду. Мы с Юрием хоть и родня, да все ж разной породы.
Переведя взгляд на татар, князь сразу же узнал среди них Кавгадыя и велел развязать его.
— Дивно мне, что посол моего государя имел неосторожность оказаться на поле брани и тем самым подверг свою драгоценную жизнь такой великой опасности, — внешне почтительно, но с едва уловимой насмешкой в голосе сказал ему Михаил Ярославич через говорившего по-татарски боярина Телебугу. — Ты мог найти здесь свою смерть, и поручение, возложенное на тебя великим цесарем, осталось бы неисполненным.
Кавгадый, все тело которого болело после встречи с тверскими ратниками, был сама кротость и раскаяние.
— Мнэ типэр кругом смерть, — мрачно изрек он ломаным русским языком, притворно вздыхая и потупив, глаза долу, после чего перешел на свой родной язык — Если ты и оставишь меня в живых, как я покажусь на глаза великому хану, да продлит аллах его дни?! Ведь, пойдя против тебя, я преступил его священную волю. Мне кажется, я уже ощущаю на своей шее холод клинка...
— Не печалься, — ободряюще сказал ему Михаил, делая вид, что верит покаянным словам посла. — Сердце царево в руце божьей. Что до меня, то как ты мог помыслить, что я подыму руку на посланца великого цесаря? Дозволь мне почтить в твоем лице нашего владыку, будь моим гостем!
И князь радушно пригласил ханского посла разделить с ним праздничный пир.
Когда Михаил, почтительно пропустив Кавгадыя вперед, вышел из избы, его обступила целая толпа изможденных оборванных людей в крестьянской одежде. Упав на колени и тесня друг друга, они жадно хватали князя за руки и одежду и, припадая к его красным сафьяновым черевьям, осыпали их несчетными поцелуями, смешанными со слезами радости.
— Отец ты наш родной! — полусмеясь-полурыдая, наперебой кричали они. — Не знаем, как и благодарить тебя! Спас ты нас от этих иродов! Они как из домишек нас повыгоняли, полураздетых, так и гнали за собою кого три дни, а кого и седьмицу. Не чаяли уж и в живых остаться. А домишки наши пожгли, животы разорили. Ох, горе-то какое!
— Встаньте, православные, — пряча смущение за напускной строгостью, проговорил Михаил. — Негоже вам благодарить меня за то, что мне делать самим богом заповедано. Что б я был за князь, коли свой народ давал бы в обиду? А о добре не тужите: коли голова да руки целы, нажить недолго.
Когда Илейка очнулся, его первым ощущением была тишина — такая глубокая, что от нее становилось больно ушам. Воистину мертвая тишина... Только вороний грай и хлопанье многих крыльев бесцеремонно и суетливо вторгались в это царство всепоглощающего безмолвия, но разве это можно было сравнить с шумом жестокой битвы, казалось, до сих пор гудевшей в его мозгу! Впрочем, причиной этого гуда, скорее всего, была тупая, ноющая боль, будто стиснувшая затылок Илейки железными щипцами. Высвободив занемевшую руку из-под чьего-то придавившего ее тела, Илейка несколько раз встряхнул ею, пока не почувствовал, как теплая струя крови с приятным покалыванием снова побежала по жилам, и стянул с головы нещадно давивший на нее, как ему казалось, шелом. Скупое дуновение морозного ветра оказалось целительным — боль сразу ослабла. Илейка приподнял голову и огляделся. Ему сделалось жутко. Все пространство, доступное его взгляду, было завалено мертвыми телами. Воины, еще недавно искавшие смерти друг друга, лежали, тесно прижавшись один к другому, подчас переплетясь телами, точно уснувшие после безумной ночи любовники.
Морщась от боли, Илейка медленно поднялся. Вдалеке несколько ратников осторожно, стараясь не споткнуться о мертвецов, несли на плечах окровавленное тело воина в богатом одеянии. Пошатываясь, Илейка поднял руку и крикнул. Жалок и бессилен был этот приглушенный, изнемогающий от слабости крик, но воины его услышали. Вздрогнув от неожиданности, они как один повернули головы к Илейке, но тут не стихавшая до конца ни на миг боль в затылке, как внезапно взъярившийся зверь, с новой силой вгрызлась в его измученную, истощенную усилием плоть, и Илейка опять потерял сознание.
В себя он пришел в какой-то темной клети, до отказа заполненной людьми, лежавшими и сидевшими на колкой сухой соломе, похрустывавшей при каждом их движении. Некоторые стонали. Белый холодный свет угасавшего зимнего дня скудно сочился сквозь муть бычьих пузырей, которыми были затянуты два крохотных окошка, серебряными заплатами лежал на бревенчатых ребрах противоположной стены.
— Что, робя, — мрачно обратился к разлепившему тяжелые веки Илейке сидевший напротив высокий человек с обвязанным тряпицей глазом, — крепко прижали нам хвост, а? Да-а, не ждали мы такой беды, что и говорить.
— Это у тебя-то беда? — презрительно отозвался звонкий голос с другого конца клети. — Ты-то, почитай, цел остался — ока токмо лишился, а вот у них, тех, кто там лежит, да у тех, кто их дома дожидается, и впрямь беда — черная, неизбывная.
— Да нечто я о себе токмо? — обиженно возразил одноглазый. — Вся земля наша срам какой поимела!
— Да уж, что и говорить! — вздохнул кто-то. Снова наступило молчание.
На следующий день, предав земле тела убитых с обеих сторон, тверское войско двинулось в обратный путь. Целый месяц пленные московские ратники провели в порубах Тверского кремля, ожидая, когда за них внесут откуп. Тех же, за кого заплатить было некому — таких оказалось подавляющее большинство, — по истечении этого срока продали как холопов. Илейка достался одному из ближних княжеских бояр, который определил его ратаем в свою отчину Горнчарово, располагавшуюся в Кашинском уезде, на самом берегу Волги.
И все-таки Юрию повезло: подобно менее удачливому Борису, он тоже мог бы оказаться в плену, и тогда его княжение завершилось бы самым плачевным образом — Михаил не простил бы ему разорения своих южных пределов. Но Юрий счастливо избежал этой участи, буквально в последний миг вырвавшись с горсткой верных слуг из смыкавшегося вокруг него кольца стремительно наступающих тверичей. Правда, он проиграл важнейшую битву и потерял почти все войско, но Юрия это беспокоило мало: уж чем-чем, а людьми его владения богаты. На Москве, конечно, второй рати не собрать, но ведь есть еще Новгород. Туда-то прямо из-под Бортенева и поскакал неугомонный московский князь. В Новгороде Юрию сопутствовал успех: следуя своему неизменному убеждению, что далекая Москва, к тому же ослабленная теперь тяжелым поражением, таит меньше опасности для новгородской вольности, чем соседняя Тверь, золотые пояса не отказали своему князю в поддержке. Не только новгородцы, но и псковичи, и володимерцы, ведомые своим князем Давыдом, собрались под потрепанным и запятнанным бесславьем стягом Юрия. Встреча двух ратей произошла на Волге, у Синеевского брода. Однако Юрий, получивший под Бортеневом хороший урок, лишился изрядной доли своей самонадеянности и уже не рвался очертя голову в бой. Поэтому он, хотя и не без колебаний, согласился на предложение Михаила об очной встрече, которая состоялась на одном из небольших волжских островов, на котором для этой цели был разбит шатер. При виде племянника тверской князь не смог сдержать досады:
— И чего тебе, братаниче, все неймется? Аль тесна для нас двоих земля, что мы никак ужиться на ней не можем? Доколе же людской крови литься за наше любочестие?
Под суровым, взыскующим взглядом дяди Юрий невольно опустил глаза.
— С великим княженьем-то что решать будем? — угрюмо выдавил он из себя, понимая, как глупо звучит его вопрос в новых обстоятельствах. — Отказ твой в силе остается али как?
Михаил горько и презрительно усмехнулся.
— Ну, промеж собою нам об этом вряд ли сговориться удастся. Четырнадцать годов уже договариваемся — вся земля стонет. А последнее-то слово все равно за цесарем. Вот пусть у него о том и болит голова. Я так мыслю: надобно нам с тобою вместе идти в Орду и бить челом Азбяку, дабы рассудил нас в нашей распре. И как татарский цесарь порешит, так тому и быть; кто бы ни сел на великом столе, другой ханово решенье признает и уважать будет. По-моему, сие разумно и справедливо.
Юрию не оставалось ничего иного, как согласиться на это предложение. «Погоди же, дурень, — злобно думал он, скрепляя договоренность рукопожатием. — Сам не ведаешь, что предлагаешь. В хановом-то дворце я тебя живо обскачу. Мечом ты махать горазд, а вот чтобы с татарами речь по-ученому вести, для того ты больно уж простоват. Так что не видать тебе великого стола как своего затылка!»
— А как с женою и братом моим поступить думаешь? — вслух спросил Юрий. — В аманатах держать будешь?
— Бориса с его женой отпущу немедля, в знак своей доброй воли, — ответил Михаил, — а вот супруге твоей погостить у нас некоторое время придется. Ей от того урону никакого — мы с Анной привечаем ее как родную, даю слово, —- однако ж мне так будет как-то покойнее, — многозначительно сказал Михаил, с улыбкой глядя на своего собеседника.
Взбешенный унизительной неудачей, Юрий возвратился в Москву. Хорошо понимая, что жажда отыграться не даст московскому князю покоя и рано или поздно подвигнет его к новым авантюрам, Михаил Ярославич решил показать Юрию свое миролюбие и вскоре прислал в Москву послом своего боярина Александра Марковича.
— Государь мой Михаил Ярославич сердечно желает предать забвению бывшее промеж вас прискорбное несогласие и водворить между нашими землями вечную любовь, как велит наша святая христианская вера, — торжественно изложил боярин московскому князю цель своего приезда.
Плохо же знал Михаил нрав своего соперника! В этом великодушном жесте Юрий увидел лишь стремление еще сильнее унизить его, и слова Александра Марковича мгновенно зажгли в его душе чадящий огонек злобы.
— Смилостивился, стало быть, Михаил Ярославич, — с недоброй усмешкой произнес Юрий, не глядя на стоящего перед ним в почтительной, но исполненной достоинства позе посла, — снизошел ко мне, грешному. С чего бы это? Может, оттого так торопится он предложить мне свою дружбу, что разумеет: мне, а не ему цесарь даст ярлык! Умно, ничего не скажешь: загодя почтить великого князя!
Не мог верный слуга стерпеть такое слово о своем господине. Глаза Александра Марковича вспыхнули гневом.
— Стыдись, княже! — с негодованием воскликнул он. — Михаил Ярославич протягивает тебе руку, как брату, а ты поносишь его бесчестно! Не так бы он мог с тобою потолковать, да мир на Руси ему драгоценней своей победы! А у тебя, видать, память совсем короткая, коли ты уже запамятовал, как едва утек от тверских полков!
Среди московских бояр, в равной степени возмущенных и пораженных такой беспримерной дерзостью, прокатился ропот:
— Статочное ли дело тако молвить перед князем?! Гнать взашей этого невежу!
Князь резко вскинул руку, приказывая им замолчать.
— Несмысленное речете! Послу родича нашего Михаила Ярославича и почет должен быть оказан подобающий, — задыхаясь от ярости, прохрипел Юрий. — Вздернуть мерзавца на самой высокой веже!
Лицо посла побледнело, но держать себя он продолжал с прежним достоинством.
— Что ж, с одним человеком совладать немудрено, — сказал Александр Маркович слегка изменившимся голосом. — Это тебе не тверское войско!
— Да заткните же ему глотку! — не выдержав, завопил Юрий, в бешенстве приподнимаясь с места.
Подбежавшие к Александру Марковичу слуги схватили его под руки и выволокли вон из палаты.
Узнав о казни тверского посла, бывший в Москве Кавгадый немедленно вызвал Юрия к себе.
— Ты поступил опрометчиво и неразумно, — наставительно, как малому дитяти, сказал он ему. — Теперь Михаил может сказать, что ты не уважаешь волю великого хакана, поставившего его старейшим над всеми русскими князьями.
— Что ж теперь? Сделанного не воротишь, — угрюмо ответил князь, который и сам уже начал понимать, что его вспыльчивость может выйти ему боком.
— На твоем месте я бы не мешкая отправился в Сарай и представил великому хакану — да возвеличит его аллах и увековечит! — свое объяснение и этого, прямо скажем, весьма глупого поступка, а главное, той войны, которую ты затеял против князя Микаэла.
— А каково будет это объяснение? — почти робко осведомился Юрий.
— Ты скажешь, что был вынужден напасть на великого князя, так как не мог допустить, чтобы он осуществил свое намерение заключить союз с Литвой. О том, что такие переговоры Микаэл ведет уже давно, тебе донесли расположенные к тебе тверские бояре. Я поеду с тобой и подтвержу все твои слова. Очень на руку нам внезапная смерть твоей дражайшей супруги: Микаэлу будет трудно доказать, что эта смерть воспоследовала не по его воле. Только поторопись, князь Гюрги. Запомни, — прибавил Кавгадый, значительно подняв кверху указательный палец, — очень важно, чтобы великий владыка именно из твоих уст первым узнал о твоем походе на Тверь.
Нельзя сказать, что совет Кавгадыя пришелся Юрию по душе. При воспоминании о непрерывной череде унижений, сопровождавших каждое его посещение Орды, у московского князя тоскливо засосало под ложечкой. Но разум подсказывал ему, что Кавгадый прав, и Юрий, смирив гордыню, согнулся перед послом в благодарственном поклоне.
— Спаси тебя бог, боярин, за то, что ты так добр к своему недостойному слуге, — выдавил он из себя. — Надеюсь, ты и впредь не оставишь меня своими мудрыми советами.
Кавгадый широко улыбнулся, обнажив крупные, покрытые густым коричневым налетом зубы.
— Ты мне нравишься, князь Гюрги. Не знаю чем, но ты сразу расположил к себе мое сердце. Я чувствую, что вместе мы с тобой совершим великие дела... А пока, не теряя времени, ступай к себе и, сделав все необходимые распоряжения, о делах больше не думай, а закати хороший пир, да меня пригласить не забудь: на голодный желудок да с тяжелым сердцем большие дела не делаются. Считай это еще одним моим мудрым советом.
— Господи, красота-то какая! — восхищенно выдохнула княгиня Анна, высунув голову из возка и с любопытством глядя в сторону тихой, текущей в низких луговых берегах реки Нерли, вдоль которой неспешно двигался княжеский поезд — несколько возков и сопровождавшая их дружина. Михаил Ярославич, который ехал рядом на коне, погрузившись в не оставлявшие его ни на час невеселые мысли, поднял голову и удивленно взглянул на жену. Давно уже он не видел в глазах Анны таких живых, радостных искорок — с того самого дня, как ордынский посол впервые объявил ему строгое Узбеково веленье без промедления прибыть в Сарай. Чуя недоброе, князь тянул с отъездом сколько мог, а вместо себя послал к ханскому двору двенадцатилетнего сына Константина, но, получив вторичный приказ, вынужден был повиноваться. Жена и сыновья Дмитрий и Александр провожали князя до границы его владений.
Михаил перевел взгляд туда, куда были устремлены радостно заблестевшие глаза жены. Его взору открылось настоящее диво. На плоской вершине небольшого зеленого холма, как царственный венец на челе земли, возвышалась небольшая одноглавая церквушка необыкновенной красоты. С зеленой, как росшие вокруг него деревья, маковкой, белоснежный, как сияющие над ним облака, храм, казалось, сливался воедино с окружавшей его природой, словно он тоже был творением земли, воздуха и солнца, а не человеческих рук
Дав поезду знак остановиться, князь спешился и помог жене выйти из возка. Подойдя к храму настолько, что можно было разобрать украшавшие его стены лепные фигуры, княжеская чета остановилась и какое-то время молча любовалась этим неувядающим, подобравшим лепестки закомар каменным цветком, выросшим на берегу Нерли в далекие уже времена благоверного князя Андрея Боголюбского; потом поднялась по склону холма и зашла внутрь.
В храме было тихо и безлюдно; только старенький священник с завивающейся на конце седой бородой, встав на цыпочки, шарил рукой в открытом поставце; в другой руке, опущенной книзу, он держал связку ключей. Заслышав шаги вошедших, священник повернул голову и посмотрел на княжью чету добрыми кроткими глазами.
— Завтра приходи, боярин, завтра, — ласково и немного виновато сказал он. — Я топерь домой иду, храм затворяю. Уморился что-то, прямо ноги не держат, — будто извиняясь, пояснил он и, захлопнув дверцу поставца, с трудом заковылял к выходу.
— Жаль, — огорченно произнес князь. — Завтра я уж буду далече. А мне так хотелось перед дальнею дорогой в сем преславном храме причаститься святых тайн. Может, уважишь великого князя Володимерского? — добавил он с просительной и одновременно немного лукавой улыбкой.
Широко раскрыв рот, священник остолбенело уставился на князя; ключи его со звоном упали на пол.
— Господи Иисусе! Батюшка Михаил Ярославич, ужели ты?! — воскликнул он, как-то вдруг засуетившись. — Что же ты сразу-то не сказал? А я-то тебя едва не выгнал! Пожалуй в исповедальню, сделай милость. Ах ты, господи, радость-то какая!
Всплескивая руками, священник повернулся, чтобы показать князю дорогу, но тут вспомнил о лежавших на полу ключах. Кряхтя, опершись рукой о колено, старик попытался было нагнуться, чтобы поднять их, но князь опередил его. Бросившись к священнику, он поднял связку и с улыбкой протянул ее старцу. Бормоча слова благодарности, священник указал Михаилу на маленькую дверь, едва различимую в полумраке храма.
— Куда же ты, батюшка, путь-то держишь? — квохтал священник, мелкой рысцой поспевая за стремительно шагавшим по привычке князем. — Не иначе как в Орду. О-хо-хо, вот послал господь кару за грехи наши! Не чаем уж и избавления дождаться.
Когда князь и священник уединились в исповедальне, Анна подошла к иконостасу и бросилась на колени перед отрешенно взиравшими на нее ликами.
— Пресвятая богородице, — горячо шептала княгиня, выпростав из-под белой шелковой накидки тонкие руки и сложив их перед собой, — смягчи сердце свирепого татарина, помози мужу моему возвратиться невредимым. Пусть не будет Михаил князем, пусть мы даже никогда уже не увидимся, токмо бы он был жив. Боле мне ничего не надобно. Смилуйся над нами, грешными, заступница наша!
Закончив молитву, княгиня поднялась, украдкой, взглянула на дверь исповедальни и, старательно отерев выступившие слезы, принялась медленно расхаживать вдоль стен, делая вид, что рассматривает покрывающие их фрески.
После завершения всех необходимых обрядов священник наотрез отказался отпустить княжескую чету прежде, чем она ознакомится со всеми красотами храма.
— Невелика наша храмина, но по древности и велелепию своему справедливо между славнейшими на Руси почитается, — с гордостью изрек он, остановившись напротив поблескивавших позолотой царских врат. — Многие доныне пеняют Андрею Юрьевичу, что столь дивный храм воздвиг он в сем уединенном месте, в отдалении от стогн града; я же полагаю, что в этом выборе мудрость сего князя проявилась не менее, чем в делах правления. Вообразите, что храм стоял бы в Володимере. Что он был бы рядом с высокими палатами и величавыми соборами? Так, невзрачная церквушка, и не более того. Токмо здесь, посреди лугового простора, льзя в полной мере ощутить духовную мощь, в сей храмине заключенну.
Но красноречие священника пропало даром: Михаил его уже не слушал — упоминание об Андрее Боголюбском снова навело князя на горькие раздумья: «А чем воспомнят меня, буде судил мне господь скончить свои дни такоже, яко Андрею? Я ведь не оставлю после себя такого храма, как не оставлю и Боголюбова. Что скажут потомки: был-де такой князь, препирался с братаничем о великое княженье, да и проиграл. Одно слово — неудачник». Опустил голову Михаил Ярославич, яростно заходили у него на скулах желваки.
— Ну, храни тебя бог, княже, в трудном и опасном деле твоем, — сказал священник, троекратно крестя князя на прощанье. — В храме Покрова принял ты днесь святое причастие, и да будешь ты огражден сим покровом от любого зла во все дни жизни твоей.
Притихшие, умиротворенные, проникнутые молитвенным настроением, Михаил И Анна не пошли сразу к ожидавшим их спутникам, а, выйдя из храма, уселись на склоне холма, тешась красным летним днем. Мир вокруг был полон радости и покоя. Восковая печать солнца весело и весомо скрепляла развернутый над головами княжеской четы чистый небесный свиток, по которому то там, то здесь редкими клочками было разбросано жемчужное руно пухлых завитых облаков. Внизу, словно голубая, со сверкающей проседью борода, расстелилась по плоской зеленой груди спокойная Нерль. Опершись рукой о твердую землю, приятно щекотавшую ладонь примятой прохладной травой, подобрав ноги, Анна неотрывно следила за полосатой пчелой, которая, поблескивая на солнце прозрачными крыльями, старательно карабкалась по чашечке склонившегося под ее тяжестью голубого цветка.
Князь и княгиня долго молчали; вдруг Михаил со странным, отрешенным выражением повернулся к жене-.
— А помнишь, Аннушка, как горели наши хоромы, а мы с тобой в одном исподнем выпрыгнули из окна и тем токмо и спаслись? — Княгиня молча поежилась от страшного воспоминания. — Я лишь теперь уразумел, что то было предвестье бед гораздо худших. Да, Аннушка, снова полыхает наш дом, и, боюсь, сего пламени нам также не унять, доколе не сожрет все подчистую.
— Но ведь и после пожара дом отстраивают заново, — тихо и как-то неуверенно возразила княгиня. — Главное, не отчаиваться и уповать на бога.
Михаил не отвечал.
— Возьми меня с собой, Михайло, — проговорила Анна, приникая щекой к плечу мужа и осторожно кладя ладонь на шершавую, жилистую, поросшую жесткими рыжеватыми волосками кисть его руки. — Вдвоем-то ведь любая ноша вдвое легче, а? А потом: маяться одной, не зная, что с тобою, — нечто я это вынесу?! Да ежели будет надобно, я сама брошусь в ноги к Азбяку, и пусть попробуют меня оттащить, покуда я не вымолю у него твою жизнь!
— Хорош же я буду, ежели стану прятаться за женино платье! — натужно рассмеялся князь, отвернувшись в сторону, чтобы жена не заметила его задрожавших губ; потом бережно обнял Анну и сказал как можно ласковее: — Нет, Аннушка, ворочайся-ка ты домой, молись и жди меня покойно. Ну посуди сама: что может со мною статься, когда у меня такая жена? Чтоб твоя молитва да до бога не дошла — быть того не может!
Приехав в Володимерь, Михаил сразу направился к ханскому послу Ахмылу, с пышностью расположившемуся в пустующих великокняжеских хоромах.
— Ай-ай-ай, князь Микаэл, — качая головой, произнес вальяжный, с мягкими, изящными манерами Ах-мыл, входя в гридницу, где тверской князь дожидался приема, — как неосмотрительно с твоей стороны, что ты не исполнил повеления великого владыки — да живет он вечно! — тотчас. Своим промедлением ты сильно навредил себе. Будь уверен, что каждый день задержки твои враги сполна использовали для того, чтобы убедить великого хакана в твоей виновности. Мой тебе совет: не теряй более ни одного дня, тем более что теперь тебе предстоит проделать гораздо более длинный путь, чем это могло быть раньше: на лето солнцеликий со всей ордой покидает Сарай и направляется к устью Дона, где до наступления осенних холодов тешит себя соколиной охотой в привольных степях. — Ахмыл на миг мечтательно зажмурился. — Но как раз это может оказаться для тебя полезным: в эти счастливые дни, наполненные радостью и негой, благороднейший хакан обычно особенно милостив и снисходителен. Но не обольщайся слишком сильно: положение у тебя очень и очень тревожное. Ты совершил большую ошибку, не позаботившись должным образом о жизни хатуни Кончаки.
Когда Михаил передал слова Ахмыла сыновьям и боярам, те крепко встревожились.
— Может, в таком разе ты бы, княже, того... не ездил бы, коли дело так-то оборачивается? — робко предложил боярин Явил Волошевич. — Жизнь-то у каждого одна, будь ты хоть князь, хоть смерд распоследний; нечто можно ее зазря губить? Свет велик, княже, сыщется в нем и для тебя уголок, где поганые до тебя не доберутся.
— В самом деле, отче, — поддержал его Дмитрий, — зачем тебе ехать? Лучше, не теряя времени, рать собирать. Татары авось не из камня сделаны: били мы их под Бортеневом, побьем и еще, аче придут.
Ответ князя поверг всех в уныние.
— Это ты верно, Явиле, молвил, — голос Михаила звучал спокойно, однако его нахмурившиеся брови свидетельствовали о зарождающемся гневе. — И князю и смерду жизнь один раз дается. Отчего же ты мыслишь, что, когда татарская рать придет на Тверскую землю, тысячи смердов расстанутся с нею охотнее, чем сделаю это я, князь? Как мог ты помыслить, что я стану спасать свой живот ценою животов многих и многих тверичей, буде они и согласятся пожертвовать собой ради своего князя! А от тебя, сынок, — обратился он к Дмитрию, — мне и вовсе дивно такие речи слышать. Али запамятовал ты, что брат твой молодший сейчас в руках Азбяка, яко порука моей чести? Хочешь Константина, отрока несмысленного, ответчиком за отца сделать?
Княжич пристыженно опустил голову, не зная, что сказать.
Не успел Михаил проделать и половину пути, как вездесущие соглядатаи уже донесли Кавгадыю о том, что тверской князь наконец-то решился вверить свою судьбу ханской воле. Это известие не на шутку встревожило сарайского царедворца. Сколько сил затратил он на то, чтобы убедить Узбека, что Михаил никогда, не осмелится предстать перед великим ханом, ибо знает, что за совершенные им преступления его не может ждать ничего, кроме смерти! Надо сказать, до сих пор поведение Михаила как нельзя лучше подтверждало справедливость этих слов. И вот на тебе! Зная, что Узбек не питает предубеждения к тверскому князю и склонен разобраться в его деле в соответствии с духом истины, Кавгадый почти не сомневался, что Михаил сможет без труда оправдаться и вернется в Тверь победителем. Какая судьба ждет в этом случае самого Кавгадыя? Ведь тогда для хана станет очевидным, что человек, облеченный его доверием, вольно или невольно вводил своего повелителя в заблуждение, а такому вельможе не место у подножия трона. Даже если голова уцелеет, печальные перемены в его положении при дворе в этом случае неизбежны. Нет, нельзя допустить, чтобы Михаил Тверской добрался до ханской ставки! Снедаемый страхом и беспокойством, Кавгадый позвал к себе одного из своих сотников, казавшегося ему наиболее смелым и толковым.
— Ты возьмешь всех своих людей и двинешься вверх по Итилю, — сказал он ему. — Там, примерно в шести днях пути отсюда, вы повстречаете большие русские лодки, в которых находится тверской князь Микаэл со своими беками и небольшой охраной. Вы будете следовать за ними незримо, как духи смерти, и неотступно, как тени, и при первой же возможности перебьете всех, и в первую очередь самого князя Ми-каэла. Мне все равно, как вы это сделаете — убьете ли его стрелой с берега, зарубите мечами, когда он расположится на ночлег, или сожжете русских живьем в их лодках, — главное, чтобы князь Микаэл не объявился при дворе.
— Все будет сделано наилучшим образом, светлейший бек — Сотник в знак повиновения коснулся лбом расстеленного на полу ковра.
— И запомни, — добавил Кавгадый, — все должно выглядеть так, будто на путешествующих напали разбойники: заберите у них все ценное и ни в коем случае не оставляйте никаких свидетельств своей принадлежности к войску великого хакана.
— Ты мог бы и не говорить этого, начальник, — несколько обиженно сказал сотник.
Через двенадцать дней он вернулся, и вид у него был гораздо менее самоуверенный, чем тогда, когда он покидал юрту своего господина. В ответ на нетерпеливый взгляд Кавгадыя сотник виновато опустил голову.
— Мы сделали все, что смогли, светлейший бек, — проникновенным голосом тихо проговорил он. — Мы не спускали с них глаз ни днем ни ночью и ждали только удобного случая. Но этих русских оказалось слишком много, и они были дьявольски осторожны, точно сам шайтан предупредил их о грозящей опасности. Мы...
— Вон отсюда! — в бешенстве сузив глаза, прошипел Кавгадый, протянув указательный палец, на котором красовался перстень с огромным рубином, в сторону полога шатра. — Проклятые дармоеды! Вы способны только хлестать кумыс да нежиться с пленницами! Да вы недостойны называться воинами!
Не говоря ни слова, не поднимая глаз, согнувшийся в поклоне сотник, медленно пятясь, на цыпочках покинул юрту.
Князя Михаила разбудил сильный шум, доносившийся из-за желтых слегка колышущихся стен шатра. Крики многих людей, скрип повозок сливались в густой, дикий и суетливый гул, причиной которого в равной мере мог оказаться и веселый праздник, и яростная битва. «Что там у них стряслось? А, все равно», — с тупым равнодушием подумал Михаил и, повернувшись на другой бок, закрыл глаза.
В шатер вошел княжий стремянный Олюша — единственный из приближенных Михаила, кому было позволено остаться при своем господине после того, как тверского князя взяли под стражу в ставке Узбека. Это был худощавый невысокий молодой человек с низким лбом, прикрытым каштановой прядью, широким, чуть приплюснутым носом и смеющимися карими глазами; в одном из его оттопыренных хрящевидных ушей болталась серьга с сердоликом. Одет юноша был в скромный зеленый опашень, на ногах — мягкие кожаные че-ревьи. На круглом серебряном блюде он принес князю завтрак — дымящуюся, лоснящуюся от жира баранью лопатку и голубую пиалу с кумысом. Михаил с отвращением взглянул на поставленное перед ним угощение.
— Ты что, не мог принести кусок хлеба и глоток воды? — раздраженно сказал он. — Пуще смерти мне уже бесерменская снедь, все кишки от нее своротило.
— Хлеба здесь, господине, достать не легче, чем птичьего молока, — будто не заметив его резкого тона, невозмутимо ответил Олюша, поднимая князя, словно малое дитя — связанные за спиной руки и тяжелая колодка на шее мешали Михаилу сесть самостоятельно. Зачерпнув ковшом из стоявшего на полу ведра -воды, Олюша сполоснул князю лицо и, отерев его рушником, присел перед Михаилом на корточки; отломив кусочек лопатки, он с ласковой улыбкой поднес его ко рту князя. — Грех тебе, княже, на прокорм вадить: потчуют тебя как первейшего здешнего мурзу — на то есть повеленье самого Азбяка; знал бы ты, какие бока были у того барана, не изволил бы гневаться. Погоди, вот воротимся в Тверь, тут уж ты отведешь душеньку всем, что русскому человеку мило: будет тебе и хлебушек душистый, и осетры в сметане, и квас пахучий, и икорка паюсная.
— Чего это они мятутся? — спросил князь, с усилием жуя сочное хрустящее мясо.
— Известное дело — кочуют. Покочевали на Дону вволю, топерь на Терек собрались, а там и далее, до самых Железных Ворот. В тех краях, сказывают, знатные ловы, зверье разное и птицы в великом изобилье водятся.
— И меня, что ли, за собой потягнут?! Лучше бы уж сразу прикончили, не играли, как кошка с мышью! — в сердцах воскликнул князь, выплевывая на блюдо обглоданный перламутрового цвета мосол.
— Зачем так говоришь, княже? — с укоризной поглядел на него слуга. — Ежели хочешь знать, для тебя это добрый знак Коли тянет цесарь с решеньем, значит, сомненье у него имеется, не уверен он в твоей вине. А раз так, все еще вполне к твоей пользе может обернуться. Да и как иначе, когда ныне вся Тверская земля за тебя, защитника и опору свою, денно и нощно бога молит!
— Видел ли ты Константина? — с затаенной тревогой в голосе спросил князь. — Не пускают его ко мне проклятые с самого моего приезда; не ведаю и того, жив ли он.
— Видел, княже, видел сынка твоего! — торопясь обрадовать своего господина, зачастил Олюша. — Уж здесь твое сердце может быть покойно. Жив-здоров княжич Константин, привет тебе шлет. Сама Азбякова матерь, цесарица Баялынь, относится к нему с великою ласкою, так что обидеть княжича здесь никто не посмеет.
— Слава богу, — облегченно вздохнул князь. — Хоть о чем-то можно не тужить.
Однообразные томительные дни тянулись, как скрипучие арбы, едва влекомые усталыми, плетущимися из последних сил волами, а в положении Михаила не происходило никаких изменений. Узбек попросту позабыл о своем пленнике. С утра до вечера молодой хан пропадал в степи, где с наслаждением предавался истреблению разной бегающей и летающей живности, имевшей несчастье попасться ему на глаза. Когда с наступлением темноты усталый и счастливый повелитель Вселенной возвращался в свой шатер, то сразу без сил падал на ковер и мгновенно засыпал. Никто из приближенных не осмеливался беспокоить своего господина даже самыми важными делами, способными нарушить радостное и безмятежное состояние его духа. Но однажды главный кадий Бадр ад-Дин ибн-Иб-рахим ибн-Джамаи, еженедельно приносивший великому хану на утверждение приговоры, во время очередной аудиенции как бы невзначай обронил:
— Осмелюсь напомнить, солнцеликий, что тверской князь Микаэл уже шесть недель ожидает твоего справедливого суда. Угодно ли будет великому хану как-нибудь решить его судьбу?
Красивое, разгоряченное недавней охотой лицо Узбека омрачилось.
— Мы не можем быть беспристрастными в этом деле, ибо оно касается особы, состоящей с нами в близком родстве! — сердито бросил хан и, заложив руки за спину, в задумчивости прошелся взад-вперед по юрте. — Надо, чтобы кто-нибудь разумный и правосудный взял на себя эту непростую задачу. Таких людей должно быть не менее трех, чтобы беспристрастность вынесенного ими решения была вне сомнений. Сделаем так Мурзы Кавгадый, Астрабыл и Острее лучше кого бы то ни было осведомлены о русских делах. Пусть они со всей возможной тщательностью изучат обоснованность предъявляемых Микаэлу обвинений и сами вынесут тот приговор, который найдут справедливым. Каким бы ни было их решение, мы утвердим его как если бы оно было принято нами лично.
— Сам Сулейман не смог бы решить мудрее, о великий хан! — благоговейно воскликнул кадий, с искренним восхищением глядя на юного хана. — Твое похвальное стремление к истине и справедливости стяжает тебе славу в веках!
Через несколько дней после этого разговора в юрту, где Михаил коротал время за молитвами и чтением священного писания, пожаловал ханский бегеул в сопровождении нескольких нукеров. Они сняли с князя колодку и развязали ему руки, после чего бегеул коротко велел ему следовать за собой. Подумав, что его ведут на казнь, Михаил попросил позволения принять перед смертью причастие, но бегеул нетерпеливым жестом приказал ему поторопиться.
Михаила привели в большую, богато убранную юрту — идя по многолюдному стану, он с невольным любопытством рассматривал чужую, не виданную им прежде местность, в которой расположилась Узбекова ставка: синеющие в ослепительном небе горы и глубокий каменистый обрыв, на дне которого бесновалась узкая, мелкая, мутная и чрезвычайно извилистая речушка, — где за низким нефритовым столиком, на котором было разложено несколько свитков, сидели в ряд три знатного вида татарина. В том, что сидел посередине, тверской князь сразу узнал Кавгадыя; двух других — дебелого детину с тупым, равнодушным выражением круглого жирного лица и скрюченного годами, но чрезвычайно подвижного старичка с быстрым хитроватым взглядом — Михаил видел впервые. Поняв, что ему предстоит суд, Михаил встал на указанное ему служителем место посреди юрты, с достоинством скрестил руки и стал спокойно смотреть на приглушенно переговаривавшихся о чем-то вельмож Прошло несколько минут, а судьи даже не взглянули в сторону тверского князя. Михаил понял, что его хотят одновременно унизить и рассердить: ведь в гневе человек теряет способность ясно мыслить, а значит, не способен разумно возразить на обвинения и, кроме того, легко может совершить какой-нибудь необдуманный поступок, после которого поверить в его виновность станет гораздо проще. «Ну уж нет, не на того напали!» — подумал Михаил, призывая на помощь всю свою выдержку. Вновь и вновь повторяя про себя слова псалма, он как будто действительно ощутил в душе присутствие некоей укрепляющей ее силы, и низменные уловки этих людей стали казаться ему смешными и жалкими. «Глупцы! Как они могли подумать, что я куплюсь на это?!» — говорил весь его невозмутимый вид. Наконец Кавгадый, который, склонив голову набок, с улыбкой слушал старика, выпрямился и, приняв важный вид, негромко кашлянул в кулак
— Князь Микаэл! — сурово обратился он к Михаилу. — Против тебя выдвинуты тяжкие обвинения, и по воле великого хакана — да приумножит аллах его благо! — нам поручено определить степень их обоснованности. Отвечай на вопросы кратко, точно и не пытайся ничего утаить, если только тебе дорога жизнь. Итак Ты обвиняешься в злонамеренном сокрытии части дани, которую ты, согласно установленному порядку, обязан ежегодно отчислять в казну великого хакана. Тебя изобличают показания баскаков Сабира, Темирхана и Уразбека, — называя каждое имя, Кавгадый поочередно брал со столика один свиток за другим и, развернув, обращал его лицевой стороной к князю, — которые свидетельствуют о том, что на протяжении нескольких последних лет уплаченная тобою дань была меньше установленной на одну и ту же сумму, а именно на пятьсот рублей серебром. Таким образом, общий ущерб, нанесенный тобой казне великого хакана, составляет три тысячи рублей. Подобное преступление безусловно карается смертью. Чем ты можешь опровергнуть показания сразу нескольких уважаемых и облеченных высочайшим доверием сановников?
— Да, что ты можешь сказать в свою защиту? — поддакнул детина, поглаживая себя по круглому животу.
— Мне нет нужды опровергать сию гнусную ложь, — спокойно ответил князь. — Посол Ахмыл, чье слово, уж верно, значит здесь не менее, чем слово поименованных тобой бояр, уже сделал это за меня. Дозволь мне дать повеление своему слуге, и доказательство будет тебе представлено.
Подозвав Олюшу, который в великом беспокойстве ожидал у входа, Михаил шепнул ему несколько слов, после чего слуга стремглав выбежал из шатра. Вскоре он вернулся, прижимая к груди, точно величайшую драгоценность, ларец орехового дерева. Через бегеула Михаил передал ларец судьям. В ларце оказалась перевязанная алой шелковой тесьмой грамота. Слегка нахмурившись, Кавгадый развернул грамоту и долго читал ее, после чего с ней ознакомились Астрабыл и Острее.
— Это расписка боярина Ахмыла, коей подтверждается, что цесарев выход уплачен мною сполна и без какого-либо изъятия, — пояснил Михаил.
— Что ж, это свидетельство, безусловно, заслуживает доверия, — с неохотой произнес Кавгадый, — однако в столь спорном случае, когда свидетели прямо противоречат друг другу, одного показания явно недостаточно. Нойон Ахмыл мог стать жертвой собственной доверчивости или невнимательности. Располагаешь ли ты еще какими-либо данными в свою защиту?
— Казначей его цесарского величества должен знать, — подумав, сказал Михаил. — Вели послать за ним.
— Пригласите бека Шихаба ад-Дина, — распорядился Кавгадый и с недовольным видом сложил в ожидании руки на груди.
Ханский казначей оказался дряхлым полуслепым старцем с узкими, унизанными перстнями руками и острой трясущейся седой бородкой. Полусогнутый, опирающийся на палку, он осторожно, точно боясь рассыпаться на части, опустился в заботливо предложенное ему кресло и, повернувшись вполоборота к судьям, приложил к уху дрожащую холеную ладонь. Выслушав вопрос Кавгадыя, Шихаб ад-Дин снисходительно улыбнулся.
— Между показаниями баскаков нет никакого противоречия, — слабым дребезжащим голосом произнес он, положив обе руки на золотой набалдашник палки. — Князь Микаэл сполна уплатил всю причитающуюся дань. Недоразумение объясняется тем, что право на сбор дани в некоторых областях Тверского княжества (в частности, в Кашинском улусе) было на несколько лет вперед выкуплено у казны неким иудеем из Судака, и размер этой дани как раз и составляет ту разницу, недоплата которой вменяется в вину князю Микаэлу.
Кавгадый беспокойно заерзал на месте и вопросительно покосился на Астрабыла. Тот чуть заметно пожал плечами.
— Благодарим тебя, достойный старец, — сквозь зубы проговорил Кавгадый, после чего обратился к заметно повеселевшему Михаилу: — На сегодня ты свободен, князь Микаэл. Однако тебе по-прежнему запрещено покидать свою юрту и вступать в какие-либо сношения без предварительного позволения. Вопросы, имеющиеся к тебе у суда, еще далеко не исчерпаны, — многозначительно добавил вельможа с едва уловимой кривой усмешкой.
— Что, княже, похоже, и это поле за тобою осталось? — задорно сказал Олюша, когда они вместе с Михаилом возвращались в сопровождении стражи в свой шатер. Стремянного прямо-таки распирало от радости и гордости за своего князя, и даже на хмурых нукеров он то и дело бросал задиристые, торжествующие взгляды. — Судья-то ханов точно ежа проглотил опосля казначеевых слов. Хороший он человек, Ши... Шихаб этот, не кривой душою; есть, выходит, такие и у бесермен.
— Рано радуешься, — мрачно отозвался князь, у которого не выходили из головы последние слова Кавга-дыя, скрытый смысл которых он понял слишком хорошо, чтобы не придавать им значения. — Слыхал, что сказал на прощанье проклятый Кавгадый? В покое они меня не оставят.
— Каждому дню своя забота, — беспечно ответил Олюша. — Днесь ты победил, вот и радуйся, а что после будет, один господь ведает.
Несколько дней прошли спокойно, и все это время Михаил не расставался с переплетенной в дорогую кожу, усыпанной каменьями псалтырью. Эта малая книжица поистине стала его волей, его дыханием, его языком, которым опальный князь беседовал с богом. В то утро, когда в княжеском шатре снова откинулся полог и в проеме выросла торжественная, исполненная мрачного достоинства фигура ханского бегеула, Михаил, как обычно, в сладком забытьи покачивался на звучных неторопливых волнах древнего стиха. Заметив вошедшего, Михаил бережно закрыл книгу, не дожидаясь приглашения, поднялся и, перекрестившись, направился к выходу. Но бегеул преградил ему путь рукой.
— Прежде мы должны кое-что сделать, — сумрачно буркнул чиновник и взял из рук сопровождавшего его нукера короткую веревку. Михаил понял и протянул вперед руки.
— Ну, что я тебе говорил? Кажется, дела мои неважные, — с грустной усмешкой бросил он через плечо слуге.
— Нет, сзади, — сказал бегеул, нетерпеливо описывая пальцем в воздухе дугу. Михаил послушно повернулся и скрестил руки за спиной.
И снова та же слепящая глаз крикливой роскошью юрта, те же источающие тупую надменность бесчувственных идолов лица судей, в глазах которых ясно читалось, что они уже давно вынесли свой приговор. На этот раз Кавгадый скромно молчал — все же как-то неудобно судье вести речь о собственных обидах! — вопросы задавал старый Острее.
— Надеюсь, ты не будешь отрицать, князь Микаэл, что в недавней битве с московским князем Гюрги ты осмелился создать угрозу жизни присутствующего здесь достопочтенного мурзы Кавгадыя, который, будучи посланцем великого хакана — да продлит аллах его дни! — обладал полной и безусловной неприкосновенностью на всех землях, куда простирается власть великого владыки. Знаешь ли ты, какая участь ожидает того, кто осмелится пренебречь священной тамгой? -Узкие глаза татарского вельможи, как холодные остро заточенные клинки, наотмашь полоснули князя и снова спрятались в черных бархатных ножнах злобно сощуренных век
— Да ведь на нем не было написано, что он посол, — усмехнулся Михаил. — В броне да с мечом все одинако выглядят — яко воины. Я мыслю так: коли ты посол, так и правь свое посольство, а в чужую драку тебе лезть нечего: неровен час, и бока намять могут.
— Дерзкие речи ты говоришь, князь Микаэл! — прошипел Острее, хищно ощеряя мелкие частые, но со многими пробоинами зубные огорожи. — Как бы тебе за них не поплатиться!
— А ты меня не пужай! — распаляясь, крикнул Михаил. — Я перед своею совестью и богом чист: как сведал, что передо мною цесарев посол, всю потребную честь ему воздал. Да отчего бы вам его самого о том не расспросить? — воскликнул князь, обращая на Кавгадыя полный гнева и презрения взгляд. — Что же ты молчишь, господине посол? Поведай им, как устроил я для тебя почестей пир, когда вои мои, за други своя живот положившие, еще в земле не упокоились; как отпустил тебя восвояси с богатыми дарами, хоть и был ты заят с обнаженным мечом на моей земле. Скажи, глядя мне прямо в очи, оскорбил ли тебя чем тверской князь?!
Но Кавгадый молчал, устремив неподвижный холодный взгляд прямо перед собой; его плоское, с вислыми щеками лицо выражало лишь скучливое равнодушие.
— А, так у вас все решено заране! — воскликнул князь, рассмеявшись горько и язвительно. И вдруг закричал пронзительным, срывающимся голосом: — Почто же терзаете меня своими расспросами, коли слова мои для вас все одно что дождь для рыбы?! Убейте, и дело с концом!
— Никто здесь не желает твоей смерти, князь Микаэл, — размеренным скрипучим голосом произнес Острев. — По повелению великого хана — да живет он вечно! — мы лишь пытаемся установить, виновен ты или нет. Между тем ты еще не дал ответ на самое тяжелое обвинение: это по твоему повелению была отравлена светлейшая хатунь Кончака? Говори! — внезапно возвысил голос Острее и, подавшись вперед, яростно впился в князя острыми немигающими глазами, будто намереваясь зачаровать его.
— Клянусь богом, кабы не были у меня связаны руки да меч мой был при мне, я бы знал, как ответить на твою клевету! — тяжело дыша от душившего его гнева, тихо проговорил князь. — Я говорил уже не раз и тебе могу повторить: ни делом ни помыслом я в смерти княгини Агафьи не повинен! На святом кресте могу поклясться, что по божьей, но не по человечьей воле покинула она сей мир!
— Ну, этим ты можешь убедить своих соплеменников, — небрежно сказал до сих пор молчавший Кавгадый. — Здесь же такая клятва не будет иметь большого веса.
— К тому же известны случаи, когда русские ее преступали, — вкрадчиво добавил Острев, с ехидством поглядывая на князя.
По лицу Михаила прошла судорога, но огромным усилием воли он взял себя в руки.
— Таких, для коих несть ничего святого, в любом языце сыскать можно, — с достоинством молвил князь, даже не посмотрев на того, кто посмел усомниться в его чести, зато бросив выразительный взгляд на Кавгадыя. — Но не легко на Руси повстречать человека, иже пренебрег бы крестным целованием.
— Крайне неразумно в твоем положении, князь Микаэл, делать оскорбительные намеки, — наливаясь багровым румянцем, прохрипел Кавгадый. — Для тех, кто служит солнцеликому владыке — да сохранит его аллах и умножит его благо! — не существует никаких, иных законов, кроме воли великого хакана! Если для того, чтобы исполнить его повеление, надо солгать, украсть, убить — значит, солги, укради, убей! Именно беспрекословное повиновение своему хакану сделало нас, монголов, величайшим из народов, когда-либо живших на земле, и это ты, русский князь, стоишь здесь перед нами, как нашкодивший мальчишка, и пытаешься любыми увертками отвратить от себя суровое наказание, а не мы перед тобой. Не забывай об этом!
— Увы, князь Микаэл, — с притворным вздохом молвил Острев, оправляя рукава своего желтого, расшитого серебром халата, — на вопросы, заданные тебе сегодня, ты не смог дать столь же удовлетворительные ответы, как на обвинение в недоплате дани. Ты говоришь нам о том, что не имел злых намерений; но мы не можем судить об этом — мысли человека ведомы лишь великому аллаху. Действительность же свидетельствует не в твою пользу: хатунь Кончака скоропостижно скончалась именно в то время, когда находилась в полной твоей власти и ты имел все возможности причинить ей зло. Предположим, ты не отдавал приказа лишить ее жизни; но разве ты не должен был принять все необходимые меры для того, чтобы ни один волос не упал с ее головы? То, что в этом случае ты виновен по меньшей мере в преступной небрежности, не подлежит никакому сомнению. Далее, ты утверждаешь, что не имел намерения совершить насилие по отношению к мурзе Кавгадыю. Однако оно было совершено! И за неизмеримо меньшие проступки справедливый и милосердный хакан карает виновного смертью! Все это будет учтено при определении твоей участи, которую ты узнаешь очень скоро. А теперь ступай!
Для Михаила Ярославича потянулись безмерно тяжелые дни ожидания смерти. Приговор еще не был объявлен, но слова Острева не оставляли измученному князю надежды на спасение. Князь исповедовался, причастился и почти не расставался с любимой псалтырью. Олюша был настолько подавлен таким оборотом дела, что больше даже не пытался ободрять и утешать своего господина.
Но однажды стремянный пришел в княжеский шатер в радостном возбуждении. Взглянув с хитроватой торжествующей улыбкой на неподвижно сидящего князя, он разложил перед ним принесенную под мышкой одежду — черный шелковый халат, украшенный разноцветным растительным узором, круглую меховую шапку, шаровары и расшитые бисером сыромятные чувяки с загнутыми кверху длинными носами; в таких нарядах ходили кавказские купцы, которые, вместе с персидскими, арабскими, европейскими, русскими и прочими собратьями, во множестве находились при татарском стане.
— Что это? — князь с удивлением взглянул на слугу.
— Твое спасенье, княже, — сияя как начищенное серебряное блюдо, торжественно ответил Олюша. — Ты вот клевещешь на бога, сказываешь, он-де смерти твоей желает, а господь, по милости своей великой, тебе избавленье посылает. Вот послушай. Иду я себе по стану снедь тебе покупать и встречаю... кого бы ты думал? Тех можарских купцов, что ты олонесь на свой пир в Твери позвал! Меня они тоже признали, велели тебе кланяться и передать, что за честь и ласку тебе благодарны. А как сведали, какая беда тебе грозит, вот что предложили... — Олюша тревожно оглянулся на завешанный пологом вход и, наклонившись к князю, зашептал ему на ухо: — Завтра ворочаются они восвояси, и ты можешь ехать с ними. Для того и одежу передали, абы ты за ихнего товарища мог сойти. Татары иноземных гостей вельми жалуют и строгого досмотра им не чинят, так что в этом облаченье ты легко выедешь из стана, а потом с проводником, коего тебе дадут те гости — ехать весь путь тебе с ними невместно, потому как может быть погоня, — направишься в Обезскую землю, а оттуда морем доберешься до Царьграда, и только тебя Азбяк и видел! Славно придумано, правда?! — весело засмеялся Олюша, предвкушая похвалу. Но Михаил не разделил восторга своего слуги.
— Да уж, лучше некуда! — сказал он с такой жгучей язвительностью, что все Олюшино воодушевление испарилось, как роса под лучами солнца. — Стало быть, я остаток дней проживу бесприютным бродягой, вымаливающим у чужого порога кров и кусок хлеба, а тем временем татары всласть отыграются за меня на моих близких и всех тверичах! Нечего сказать, услужил!
— Эх, княже, время ли о том толковать?! — с досадой воскликнул обескураженный Олюша. — Была бы голова цела, а там видно будет!
— Нет, Олюша, — сурово произнес Михаил. — У тверского князя можно отнять живот, но лишить чести его никто не властен. Ни от кого я еще не бегал, аки заяц, и, даст бог, не побегу. Так ли поступали наши предки? Когда безбожный Батый пришел на Русь, разве хоть один из князей покинул свой народ в сей час лютых испытаний, избрав жалкую участь беглеца? Нет! Все до единого полегли они на поле битвы, до конца исполнив долг властителя! Как ты мог помыслить, глупец, что я поступлю иначе?!
— Нет, княже, не я из нас двоих глуп, не я! — взбеленился вдруг Олюша, до крайности раздосадованный безрассудным, на его взгляд, упрямством князя. — Какая же это, к лешему, битва, когда тебя связали, яко барана, и нож уж наточили, чтобы зарезать, а ты и защитить себя ничем не в силах?! Убивство это, вот что, и токмо распоследний самый трус али глупец безропотно предает себя убивцам, достойный же человек до последнего вздоха боронит свой живот, богом ему данный! Коли тебе себя не жалко, подумай хоть о княгине своей! Истерзает ведь себя наша лапушка, по тебе убиваючись! Кому от твоей смерти станет лучше? Как пили из нас кровь поганые, так и будут пить, хоть с тобой, хоть без тебя! А, пропади ты пропадом! — безнадежно махнул он рукой и, подняв вверх палец, потряс им перед лицом оторопевшего от этой вспышки князя. — Токмо знай: коли откажешься от побега, я тебе боле не слуга!
С этими словами Олюша, закусив губу, чтобы не расплакаться, выбежал из шатра, не обращая внимания на удивленные взгляды татарских часовых, которые впервые в жизни слышали, как слуга кричит на своего господина. Оставшись один, Михаил долго сидел задумавшись, то недоуменно пожимая плечами, то приподнимая уголок рта в презрительной усмешке. Потом резким движением схватил лежавший перед ним халат и в бессильной ярости грянул его оземь.
Через несколько дней после окончания судилища в вежу Михаила явились ханские бегеулы. Они снова водрузили на шею князю колодку и забрали самое ценное из находившегося при нем имущества. Вместе с тем к Михаилу неожиданно допустили его бояр, с которыми опальный князь не виделся со дня своего прибытия в ставку Узбека. По хмурым лицам приближенных Михаил сразу понял, что добрых вестей он от них не услышит. Увидев своего князя с колодкой на шее, некоторые едва не расплакались.
— Как посмели эти псы сковать тебя! — негодующе воскликнул один из бояр.
— Не тужи, Игнатко, это ненадолго, — с усмешкой ответил Михаил. — Скоро я избавлюсь не токмо от сего ярма на своей вые, но и от самой выи.
По тому, как вытянулись при этих словах лица присутствующих, князь понял, что шутка ему не удалась.
— Не отчаивайся все же вовсе, княже, — неуверенно попытался кто-то утешить Михаила. — Ведь Азбяк не сказал еще своего слова.
— Да что с вами, в самом деле! — раздраженно воскликнул Михаил, почувствовавший, что похоронное, настроение посетителей начинает проникать и в его душу, уже, как ему казалось, примирившуюся с уготованной участью. — Или на мой век недостало чести и славы, что я стану пенять богу за сие недолгое унижение? Неведомо еще, кто из нас несчастнее: я, иже готовится предстать перед господом, или вы, остающиеся в мире, где всем заправляет кривда. Не смейте жалеть меня! Покуда я еще жив, я ваш князь, а князей не жалеют — их почитают!
Страстная речь князя была прервана появлением в шатре Кавгадыя.
— Иди за мной, князь! — коротко бросил он Михаилу и, не дожидаясь, пока тот поднимется с ковра, вышел наружу. Бояре, успевшие лишь обменяться с князем горестными взглядами, двинулись было следом, но сопровождавшие Кавгадыя нукеры преградили им путь.
Все, в том числе и сам Михаил, были уверены, что пришел его последний час и несчастного князя, как обычно происходило в подобных случаях, лишь выведут из вежи, чтобы тут же и прикончить. Однако Михаила долго вели вдоль образовавших своеобразные улицы рядов юрт, пока впереди не показался многолюдный торг. Какую только речь нельзя было здесь услышать! Арабы и венецианцы, персы и хорезмцы, индийцы и евреи, русские и немцы приезжали сюда каждый год, чтобы обменять свои товары на золото и серебро, добытое, быть может, грабежом и убийством их же соплеменников. Неизбалованные в своей скудной кочевой жизни удобствами и негой монголы жадно набрасывались на все, что только могла изобрести людская тяга к роскоши, — ткани и драгоценности, ковры и посуда, пряности и различная заморская снедь раскупались здесь мгновенно и по неслыханным в других краях ценам, но, конечно же, самым большим спросом пользовались оружие и боевые кони.
Посреди торговой площади двое нукеров положили руки на плечи Михаила и, сильно надавив на них, принудили князя опуститься на колени. Ехавший всю дорогу позади процессии Кавгадый сошел с коня и, подойдя к Михаилу, резко вскинул над ним правую руку. Витым змеиным хвостом извернулось в воздухе толстое кнутовище, глухо, отрывисто зашлепали по плотной ткани охабня удары. После первого удара Михаил вздрогнул, но не проронил ни звука и лишь еще ниже опустил свою обнаженную, с всклокоченными черными прядями голову. Закончив бичевание, Кавгадый дал нукерам знак отпустить Михаила и с насмешливой улыбкой похлопал коленопреклоненного князя по плечу:
— Не падай духом, князь Микаэл, надейся на лучшее! Сегодня великий хакан отечески наказывает кого-нибудь из своих подданных, а завтра может снова обласкать и приблизить к себе. Даже потомкам великого Чингиса доводится порой испытать на себе силу гнева нашего владыки. Такова жизнь! Великий хакан — это солнце, которое одаривает все дышащее живительным теплом, но может и испепелить жгучим зноем.
Помолчав, Кавгадый с притворным участием дотронулся до колодки на шее Михаила.
— Ай-яй-яй, князь, как нехорошо! — сокрушенно покачал головой вельможа, в то время как в его сузившихся от удовольствия глазах заплясали болотные огоньки насмешки. — Эта колода до крови натерла тебе плечи. Бедный князь, нелегко тебе приходится! Что же вы не снимите с него эту треклятую колоду? — обратился сановник к нукерам. — Вы же видите: князю Микаэлу неудобно.
Старший из нукеров, высокий и широкоплечий, с мясистым горбатым носом и старым розовым шрамом на щеке, уловил интонацию, с которой был задан вопрос, и поглядел на Кавгадыя с понимающей улыбкой.
— Не время еще, господин, — бойко ответил он, сияя так, словно его только что произвели в сотники. — Ты ведь сам велел снять ее только завтра или даже послезавтра. Так мы и сделаем, как было условлено.
— Слышишь, князь? — Кавгадый положил руку на плечо неподвижному Михаилу. — Терпеть тебе осталось совсем недолго. Скоро ты освободишься от всех оков, — со сдавленным смешком пообещал ордынец и, вскочив на коня, поскакал прочь с торговой площади.
Михаил продолжал стоять на коленях, низко опустив голову; губы его беззвучно шевелились. На сухой песок из глаз князя упала капля, за ней другая. Тем временем вокруг Михаила стали собираться люди.
— Кто этот человек? В чем его вина? — слышались в толпе приглушенные голоса.
— Это бывший русский князь, — пояснил немолодому арабскому купцу его осведомленный греческий собрат. — Еще недавно он повелевал всеми русами, но теперь за что-то впал в немилость.
— А-а, — понимающе протянул араб и с любопытством посмотрел на Михаила орлиными, цвета мокрых фиников глазами.
Не глядя на обступивших его зевак, Михаил медленно поднялся и, пошатываясь, побрел в свой шатер.
— Мы ждали тебя, Кавгадый. — Приветливо кивнув в ответ на низкий поклон вошедшего в юрту вельможи, Узбек указал ему место у подножия своего трона. — Насколько мы понимаем, ты пришел доложить о том, как исполнено наше повеление относительно князя Микаэла?
— Ты, как всегда, проницателен, солнцеликий, — вкрадчиво произнес Кавгадый, прикладывая ладонь к сердцу и отвешивая грациозный поклон синему ханскому сапогу.
— Что же вы установили? — поинтересовался Узбек
— Великий хакан! Тщательно и беспристрастно рассмотрев все предъявленные князю обвинения, мы с достопочтенными мурзами Остревом и Астрабылом пришли к единодушному выводу: обвинение в неполной уплате дани является несостоятельным; что же касается остальных обвинений, то по ним вина князя Микаэла не вызывает ни малейших сомнений. Микаэл заслуживает смерти и необходимо лишь твое слово, чтобы преступника постигла справедливая кара.
— Значит, вина Микаэла доказана? — задумчиво и как будто даже огорченно произнес Узбек — А нам, признаться, он не показался похожим ни на мятежника, ни на убийцу. Сказать по правде, Микаэл внушает нам гораздо больше доверия, чем московский князь Гюрги, хотя последний был несравненно усерднее в попытках снискать наше расположение.
— Это говорит лишь о том, насколько хитер и коварен князь Микаэл, — осторожно ответил Кавгадый. — Такие свойства делают его особенно опасным.
— Но таково не только наше мнение. Наша благословенная мать, великая хатунь Баялынь, с большой похвалой отзывалась о сыне Микаэла юном князе Константине, к которому она успела привязаться всем сердцем (а этим, надо сказать, могут похвастать лишь очень немногие!). Как у черного душой отца мог вырасти такой благонравный сын? Здесь что-то не вяжется, Кавгадый, и мы этим весьма озадачены. Князь Микаэл признал свою вину?
— Нет, мой повелитель, он настолько закоснел во зле, что, даже будучи полностью изобличенным, продолжает упорствовать и твердить о своей невиновности.
— А ведь лишь раскаяние могло бы дать ему надежду на спасение, — заметил Узбек и строгим испытующим взглядом посмотрел на Кавгадыя: — Скажи, мурза, ты можешь поклясться, что доказательства вины князя совершенно неопровержимы?
— Это так же верно, как и то, что ты — величайший правитель на земле, — торжественно ответил Кавгадый, в подтверждение своих слов сложив перед собой ладони, и самым смиренным тоном добавил: — Я не дерзаю давать советы повелителю народов, но если великий хакан позволит, я хотел бы высказать некоторые свои соображения.
— Говори! — повелительно произнес Узбек.
— По моему скромному разумению, князя Микаэла непременно надо казнить. Это дело уже стало широко известно, и если Микаэл будет отпущен невредимым, начнутся толки, что великий хакан слаб, что он боится покарать виновного, что он еще ребенок..
— Довольно! — нахмурившись, резко прервал его Узбек — Мы не можем объявить свою волю, не испросив предварительно у аллаха мудрости в распознании истины. Возможно, на это потребуется время, но когда мир узнает эту волю, он не усомнится в нашем величии и справедливости. — И, с достоинством поднявшись, великий хан покинул приемную юрту, провожаемый озабоченным взглядом застывшего в коленопреклоненной позе Кавгадыя.
Когда облаченный в черное бегеул объявил Михаилу, что по воле владыки всех живущих за войлочными стенами он умрет в ближайшие дни, князь не проявил ни страха, ни волнения. Нельзя сказать, что это далось ему без усилий: как ни готовил себя Михаил к такому исходу, теперь, когда он стал неотвратимым, словно холодным сквозняком, как из приотворенной двери, повеяло в душе бывшего великого князя. Но Михаил нашел в себе силы тут же захлопнуть эту дверь и, перекрестившись с поднятыми вверх очами, ровным спокойным голосом спросил, сможет ли он увидеться с сыном и священником.
— Им будет позволено находиться с тобой до самого конца, — важно ответствовал бегеул и, не сказав более ни слова, удалился.
В отличие от сумерек дня, заставляющих предметы призрачно расплываться в серой мгле, постепенно сливаясь друг с другом, сумерки жизни, напротив, делают все более острым и отчетливым, чем оно казалось раньше. Тысячи дел, которые он намеревался, но не успел сделать или сделал не так, как должно, приходили на ум Михаилу, и ему казалось, что будь у него еще немного, совсем немного времени, и все это можно было бы поправить. Но этого времени у Михаила уже не было, и оттого каждое оставшееся в его распоряжении мгновение приобретало для него особый вес и ценность, как песчинка, чудесным образом превратившаяся в жемчужину, и Михаил не желал, чтобы хоть одно из них было потрачено впустую. Написав письма к жене и старшим сыновьям, в которых он, помимо прочего, просил их позаботиться о своих верных слугах, не бросивших господина в беде, Михаил полностью отрешился от земных забот и посвятил себя примирению с создателем.
Утро 22 ноября ничем не выделялось из череды тех скорбных и тревожных дней: Михаил Ярославич, выбившийся из сил после многочасовой, продолжавшейся почти целую ночь молитвы, лежал на ковре и, закрыв глаза, слушал монотонный голос читавшего псалтырь игумена Алексия. По левую руку от Михаила сидел княжич Константин, подавленный, притихший, не сводивший с отца грустного испуганного взгляда. Казалось, что Михаил спит, но вот он открывает глаза и, приподняв голову, протягивает руку к начавшему уже клевать носом священнику.
— Постой-ка, отче, дай мне книжицу. Чую я, что-то недоброе вошло в мой дух; хочу вопросить о сем господа.
Алексий встрепенулся и после мгновенной заминки подал князю просимое. Михаил захлопнул книгу, произнес краткую молитву и раскрыл псалтырь наугад.
«Сердце мое смятеся во мне, и боязнь смерти нападе на мя», — осипшим от волнения голосом прочитал он.
— От тебя ничего не скроется, господи! — прошептал Михаил, роняя книгу на колени. — Яко в книзе, читаешь ты в человеческом сердце. Да, страх, самый постыдный страх, к сраму моему, завладел моею душой! Сколько раз я мог погибнуть в битве, но никогда такая смерть не страшила меня. Отчего же теперь звериный страх сковал мое сердце?!
— В сем же псалме, княже, — мягко сказал игумен, — ты отыщешь и совет, как не дать сему страху власти над собой: «возверзи на господа печаль твою». Последуй ему, княже; и ноша твоя не покажется тебе столь тяжела.
Князь поднял книгу и стал читать дальше: «Кто даст ми криле яко голубине? И полещу, и почию».
— Эх, кабы мне такие крыла! — с тоской воскликнул князь, захлопывая книгу.
Высоко взметнулся полог шатра, и вбежал насмерть перепуганный, побледневший Олюша.
— Княже, княже! — дрожащим голосом проговорил он. — Там Юрий Данилыч и боярин Кавгадый... А с ними много людей, и у всех оружье... Они... они сюда идут, княже! — отчаянно крикнул он, бросая затравленный взгляд через плечо.
— Ведаю, зачем гости пожаловали, — слегка побледнев, произнес князь и, поднявшись на ноги, оправил смявшуюся одежду. — Что ж, встретим их, как должно, — честь по чести.
— Отче, я не хочу, чтобы ты умер! Не хочу, не хочу! — пронзительно закричал приникший к отцу Константин и, уткнувшись лицом в его грудь, забился в рыданиях.
Губы у князя задрожали; с нежной осторожностью он отстранил сына от себя и, приподняв за подбородок его залитое слезами лицо, внушительно сказал, стараясь казаться спокойным:
— Послушай, Коснячко! Беги что есть мочи к цесарице Баялыни, попроси ее о защите. Ничего не бойся: покуда она к тебе благоволит, никто тебя не тронет. Постарайся токмо, чтобы эти... которые сюда идут... тебя не видали. Уразумел? Ступай же, ступай скорее!
Слегка подтолкнув всхлипывающего княжича к выходу, Михаил выпрямился и твердым шагом вышел вслед за сыном из шатра.
— Он ваш, мои батыры! — привстав на стременах, прокричал своим людям Кавгадый, указывая на Михаила, который стоял опустив голову и молитвенно сложив руки. — Да исполнится воля великого хакана!
Расталкивая немногочисленных слуг тверского князя, вооруженная толпа устремилась к Михаилу. Сильный удар по темени сбил князя с ног, но, к несчастью для него, не лишил сознания. Михаил чувствовал каждый из ударов, обрушившихся на него со всех сторон, после того как множество рук сорвали с него одежду, чувствовал, как липкие струйки крови, словно жирные черви, множась и множась, ползут по его телу. Князь не сопротивлялся; лишь однажды, увидев летящий ему в лицо носок сапога, он инстинктивно поднял руку для защиты, но она тут же оказалась притиснутой к земле чьей-то широкой жесткой подошвой.
Когда тело князя перестало содрогаться под ударами, какой-то человек, до сих пор не принимавший участия в истязании и стоявший чуть поодаль, протиснулся сквозь толпу убийц и склонился над неподвижно лежавшим Михаилом. Через несколько мгновений он выпрямился и, держа на вытянутой ладони окровавленное, еще бьющееся сердце тверского князя, с торжествующей улыбкой подошел к Юрию и Кавгадыю, которые, спешившись, ожидали конца, не приближаясь к месту казни. При виде маленького кровавого комочка Юрий с отвращением передернул плечами и отвел глаза; заметивший это Кавгадый презрительно усмехнулся.
— Что же, ты так и оставишь тело своего дяди валяться здесь на поживу воронья? — спросил Кавгадый. Юрия, когда они подъехали к обнаженному растерзанному телу, которое убийцы наконец-то оставили в покое — теперь они шумно хозяйничали в шатре; в его голосе звучало почти не скрываемое презрение.
Юрий заметно смутился.
— Жила, ты того, позаботься, — пробормотал он, обернувшись к слуге.
Перекатываясь алыми волнами, заколыхалась в воздухе блестящая шелковая кочь и, медленно опустившись, покрыла поруганные останки того, кто еще совсем недавно был первым и могущественнейшим из князей Руси.
Просторная, изящно обставленная светлица: веселый узор слюдяных оконец, высокая кровать с бахромчатым пологом из голубого шелка, резной ларь с серебряными ручками. В середине — круглый стол с подсвечником. У окна, подложив для удобства под спину подушку, в деревянном стольце сидит женщина. Ей лет сорок Ее худощавое с высоким лбом и впалыми щеками лицо красиво, хотя черты лица немного мелки, но его несколько портит строгое, напряженное выражение, с которым женщина склонилась над лежащими у нее на коленях пяльцами: тверская княгиня Анна, как обычно, коротает время за вышиванием. Это неторопливое, размеренное занятие, требующее постоянной работы мысли и сосредоточенности, как нельзя лучше отвечало ее потребности успокоиться и хоть как-то отвлечься от тревожных дум о муже и сыне, находившихся сейчас за тридевять земель отсюда, в опасной и непредсказуемой Орде. Княгиня нарочно бралась за сложные, отнимавшие много времени и сил вещи, чтобы иметь возможность как можно дольше избегать тягостных мыслей, все настойчивее стучавшихся в ее ум по мере того, как неделя проходила за неделей, а от ее дорогих по-прежнему не было никаких известий. Сейчас Анна трудилась над платом с ликом Христа; он был начат ею сразу после того, как, проводив мужа, княгиня возвратилась в Тверь, затем отложен из страха, что по недостатку уменья святой образ может выйти недостаточно совершенным, а потом снова извлечен из рукодельного ларца. Сотканный из золотых нитей лик спасителя был готов уже более чем наполовину, лишь нижняя часть — щеки, рот и подбородок — оставалась пока едва намеченной редкими тонкими стежками на белом шелке. По замыслу княгини, вокруг лика должна была протянуться тройная кайма из бисера, а поля предполагалось заполнить краткими изречениями из евангелия. Не без тайной мысли взялась Анна за эту работу: ей казалось, что этим она приносит предвечным силам угодный им дар и, умилостивленные этим даром, они скорее отзовутся на ее молитвы, смысл которых последние полгода сводился к одному: только бы Михаил и Константин благополучно возвратились домой!
Подле княгини на низеньких скамеечках полукругом расположились ее сенные девушки; они были заняты тем же, чем и их госпожа, за исключением одной, которая, держа на коленях раскрытую толстую книгу, читала вслух звонким, журчащим, как весенний ручеек, голоском. Хотя библейский рассказ о святом Иоанне Предтече был знаком княгине с детства, в этот раз она слушала его с каким-то странным волнением, а когда чтица дошла до печального финала, вдруг выпустила из рук пяльцы и, закрыв лицо ладонями, горько разрыдалась.
— Что с тобою, матушка княгиня?! — Любимица Анны, юная большеглазая Прасковья, отбросила книгу и, в тревоге подбежав к хозяйке, опустилась перед ней на колени, стараясь заглянуть в склоненное лицо княгини. — Али занемогла? Может, тебя в постельку уложить? Помогите, девоньки! — с живостью обернулась она к подругам, смотревшим на княгиню в немом испуге.
— Страшно мне, Парашенька, — всхлипывая, проговорила княгиня, не отнимая рук от лица. — Полгода уже от моих ни единой весточки. Как они, что с ними, не ведаю. Все думаю, думаю о них, день и ночь, день и ночь... Не могу я так боле...
— Не тревожься, матушка! — защебетала Параша, поглаживая княгиню по колену. — Полгода разве срок? Орда-то она вон в какой далищи, одна дорога туда самое мало месяц займет. А дела там быстро не делаются. Вон Юрий Данилыч, почитай, уж два года там провел, великого княженья домогаючись. Нечто Михаилу Ярославичу возможно за меньший срок управиться?
Вздрогнув, как от удара кнутом, Анна опустила руки и так взглянула на Прасковью, что та со страхом отшатнулась.
— Еще раз вымолвишь это поганое имя, — медленно, раздельно и грозно произнесла княгиня, сжав пальцами нежные щеки девушки и слегка запрокинув ее голову назад, — велю засечь до смерти. Ты меня добро уразумела?
— Да, матушка, — пролепетала Параша, растерянно хлопая длинными светлыми ресницами: она не понимала, чем так прогневала свою госпожу, — ведь она хотела лишь утешить расстроенную княгиню!
— Вас всех касается! — Анна обвела строгим взглядом притихших, съежившихся девушек; видимо, решив, что для одного раза суровости достаточно, помолчав, сказала как ни в чем не бывало: - Однако пора обедать. Ступай, Параша, скажи, чтобы подавали на стол. Да кликни княжичей, а то они вечно опаздывают к обеду.
Когда княгиня вошла в трапезную, Дмитрий и Александр уже сидели за столом, как обычно, друг напротив друга: Дмитрий, как старший, по правую руку от чела, Александр — по левую. Княжичи, перегнувшись через стол, вполголоса переговаривались о чем-то; заметив входящую мать, они тут же умолкли и поднялись, приветствуя княгиню. Заняв свое обычное место на левой стороне чела — княгиня запретила убирать кресло отсутствующего Михаила, — Анна распорядилась подавать на стол и с улыбкой обратилась к сыновьям, намереваясь спросить их о том, как они провели это утро. Только теперь княгиня заметила, что оба княжича чем-то сильно подавлены. Улыбка застыла на устах у Анны, как струя на морозе, сердце тревожно встрепенулось, предчувствуя беду.
— Что случилось? — тихо спросила княгиня, переводя взгляд с Дмитрия на Александра и наоборот. — Что-то с вашим отцом?
Княжичи, потупившись, молчали.
— С чего ты взяла? — пробормотал наконец Александр, не поднимая глаз. — Нам ничего не ведомо.
Анна почувствовала, как страх в ее душе уступает место гневу — словно волна шла на смену волне.
— Не лги мне, Александре! — строго молвила княгиня, с возмущением глядя на среднего сына. — Я не слепая. Говори все как на духу, и не вздумай ничего утаивать.
— Мы не хотели тревожить тебя до времени, матушка, — нехотя проговорил Дмитрий, вертя в руках серебряный нож — Как сказал Сахно, доподлинно нам еще ничего не ведомо. В общем... Юрий въехал в Володимерь, а с ним Константин и несколько наших бояр... Их стерегут, как пленников... Об отце же по-прежнему ничего, но ведь ясно, что он потерпел неудачу...
Княгиня откинулась на спинку кресла и сжала пальцами виски, внезапно набухшие чем-то тяжелым, как почки весной. Ей показалось, что вслед за полуднем сразу же наступили сумерки.
— Но это же еще не значит, что он погиб! — отчаянно цепляясь за хрупкую надежду, воскликнул Дмитрий, желая во что бы то ни стало утешить мать. — Он мог остаться просто тверским князем, а Константина Юрий мог забрать в залог его покорности, он мог бежать...
Анна медленно, как во сне, покачала головой.
— Нет, он не мог бежать, — глухо произнесла она. — Не такой он человек.
Резко подавшись вперед, княгиня схватила сыновей за руки, сжав их с такой силой, что костяшки ее пальцев перламутрово побелели.
— Клянитесь мне, — сказала она с таким исступленным видом, что княжичи испугались за ее рассудок, — клянитесь: что бы ни было, вы не падете духом и не склоните перед Москвой свои выи. Константин жив, значит, божья милость не вовсе оставила наш дом. Для нас еще наступят иные времена, а потому не смейте ни бояться, ни унывать! Ежели ваш отец погиб, его смерть не должна остаться без отмщения!
— Надо, однако, разузнать все точно, — осторожно молвил Александр, с сожалением поглядывая на брата. — Пошлем сперва гонцов в Москву, а там видно будет.
— Да, не станем торопиться с выводами, — прерывисто сказал Дмитрий, делая слугам знак проводить княгиню в ее опочивальню.
В тот день княжья челядь попировала на славу: вместо обычных объедков ей достался весь господский обед — ни Анна, ни ее сыновья так и не притронулись к приготовленным для них яствам.
Восседая на мешке с зерном, одном из тех, которыми была завалена его тряская, с расшатанной спицей телега, Илейка лениво взмахивал вожжами и с безмятежной улыбкой смотрел, как клубком серой пряжи разматывается перед ним прямая дорога. По правую руку от него, словно кочь из черного аксамита, расстелилось порожнее, только что сжатое поле, лоснившееся после ночного дождя; налево струились волнуемые ветром поневы пойменных лугов, омывавших в волжской воде свои широкие шелковистые подолы. Желтая тень осени уже легла на окаймлявшую поле опушку леса, но густые пышные кроны дубов, ясеней и кленов пока лишились только незначительной части своего убранства. Время от времени блуждавший по полю ветер трогал их несмело и ласково, и тогда искрами золотого костра мелькали в остывающем воздухе блестящие под лучами спокойного сентябрьского солнца листья.
Никогда еще Илейка не был так доволен жизнью, как теперь. Сразу после того, как его с возвращавшимся от боярина тиуном привезли из Твери в Горнчарово, тиун от имени своего господина ссудил Илейке некоторую толику ржи, на которую можно было, хоть и впроголодь, дожить до первого урожая, и Илейка со всем своим молодым рвением принялся обустраиваться на новом месте. Избу ему, по обычаю, рубили всем миром — несколько десятков мужиков играючи управились за один день. Глядя на свое пахнущее свежей сосной жилище, Илейка не мог сдержать слез: у него был свой дом! Какое это счастье, может понять лишь тот, чья жизнь долгие годы протекала в челядне да в клетях. Радость, переполнявшая Илейку, была так велика, что даже непривычный ему труд на земле почти не тяготил его. Пахота Илейке долго не давалась: его рало то скользило по поверхности, то слишком глубоко зарывалось в землю, но Илейка терпеливо починал борозду сначала, без устали благословляя тот день, когда он оказался в тверском плену. Купа, взятая Илейкой у боярина за рожь, за надел, за коня с сохой, лежала на нем тяжким бременем, но Илейка не падал духом: он молод и силен, а значит, его господину не придется долго ждать свои пенязи. Какие бы тяготы ни сопутствовали теперешней Илейкиной жизни, он ни за что не променял бы ее на прежнюю: куда приятнее и достойнее самому добывать свой трудный хлеб, чем изо дня в день быть на побегушках или, повинуясь непонятной тебе княжьей воле, отнимать жизни у таких же русских людей, как и ты сам. Вот бы и Иринку сюда! Ей бы здесь тоже нашлась работа. Как-то она там без него...
И вот наконец собран первый, а потому особенно нелегко доставшийся урожай. Теперь Илейка мог быть уверен, что голодной смертью не умрет. Смеет ли такой, как он, мечтать о большем?..
У раменья Илейка остановился и прислушался. До его ушей донесся мерный тягучий скрип, сопровождаемый глухим тяжелым плеском. Поехав на этот звук, Илейка оказался на мельнице, затерявшейся в лесу на берегу небольшого волжского рукава. Во дворе, где буквально все — и добротность построек, и обилие разгуливавших по нему кур, и чистота — дышало достатком, Илейку встретила девушка. Завидев въезжавшую подводу, она бросила веник, которым только что мела высокое, подпираемое двумя витыми столбами крыльцо, и бесшумно, едва касаясь ступенек маленькими загорелыми босыми ногами, сбежав вниз, скрылась в помещении мельницы. Вскоре она вышла вместе с хозяином — коренастым пожилым человеком, почти совсем лысым, с глубокими морщинами, придававшими его круглому лицу скорбное и одновременно пугающее выражение, и настороженным недобрым взглядом. Когда договорились о цене, мельник снова ушел, а девушка взяла коня в повод и повела его к коновязи.
— Как станет он ссыпать муку в мешки, будь рядом, а то верх отхватит, а для ваги водицы плеснет — у него это скоро, — привязывая поводья к толстой поперечной перекладине, шепнула девушка и, улыбнувшись Илейке, легко, точно гибкая кошка, проскользнула в узком пространстве между стеной мельницы и подводой.
«Ну и диво, — подумал Илейка, провожая ее удивленным взглядом. — Видать, иное яблочко, не по присловью, порой далече от родной яблоньки откатывается».
— А это... дочке твоей на нитки-иголки, — немного смущаясь, сказал Илейка перед отъездом, кладя в заскорузлую, обсыпанную белой пылью руку мельника одну медную гривну сверх установленной платы — мешка муки.
— Да не дочь oнa мне — братаница, — угрюмо ответил мельник, проворно пряча монету в карман. — Померли брат со своей благоверной, оставили мне поминочек; пою ее, кормлю сколько годов, а она хоть бы словом отблагодарила — все волком глядит да огрызается на каждое слово. А что с ней сделаешь? Покуда мала была, драл как Сидорову козу, а сейчас попробуй тронь — так хватит поленом, что три дни кряхтеть будешь. Бес, чистый бес! Да еще приданое ей справлять время приспевает. Нет уж, дудки, пусть рта не разевает! Авось и так охотник найдется: девка-то она, правду сказать, ладная да сноровистая. Да ты, верно, и сам приметил, — более мягким тоном добавил мельник, как-то странно поглядывая на Илейку.
«Невесело, видать, тебе здесь живется», — с состраданием подумал Илейка, слушая злобное ворчание хозяина. Ему ли было не знать, как горек и черств сиротский хлеб! Но при этом Илейке почему-то было радостно узнать, что девушка, оказывается, не дочь мельника, а лишь ненавидимая им падчерица. Ее сиротство словно роднило их, делало ближе друг к другу, устанавливало между ними какие-то особые связи.
С этого дня Илейка под разными предлогами зачастил на мельницу, и можно не сомневаться, что он не упускал случая перекинуться словечком с девушкой, которая с каждым его приездом глядела на Илейку все ласковее и ласковее. Мельник делал вид, что ничего не замечает, и втихомолку радостно потирал руки. Вскоре Илейка и Аграфена — так звали племянницу мельника — обвенчались. Угощенье на свадьбе было скромное, зато песни, до поздней ночи звучавшие в доме молодоженов, были слышны далеко за околицей села. Мельник, на радостях, что избавился наконец от лишнего рта, дал-таки за племянницей приданое — деревянный ларец с принадлежностями для рукоделья, стопку полотенец да старую прялку с обколупившимся на носу челноком.
Поставив пустую чашку из-под кумыса на ковер, Узбек обтер свои пухлые губы рукавом халата и, опершись о большую зеленую подушку, о чем-то задумался. Как видно, его мысли были не из приятных: по губам хана блуждала презрительно-раздраженная усмешка, то исчезая, то появляясь снова, точно месяц, мелькающий за проходящими по небу тучами. В самом деле, Узбеку было из-за чего быть недовольным: озабоченный укреплением связей Золотой Орды с более цивилизованными странами ислама, великий хан уже давно вынашивал мысль выдать одну из своих дальних родственниц замуж за султана Египта. Три с лишним года назад этот замысел оказался близок к осуществлению: соглашение с султаном было достигнуто. Но когда в ханском дворце уже начали готовиться к свадьбе, возникло неожиданное препятствие в лице эмиров, которые по установленному самим же Узбеком закону должны были одобрить отдачу девушки из колена Чингисхана в чужие края. Не отказывая султану прямо, они всячески затягивали дело, чем вызывали крайнюю досаду у хана, ибо дальнейшая проволочка грозила испортить отношения Орды с могущественным южным владыкой. «Шайтан бы побрал этих старых ослов! — с раздражением думал Узбек — Да они шагу не сделают, если им под ноги не насыпать золота. И с этим алчным отребьем я вынужден считаться, а между тем султан думает, что это я не хочу отдавать за него девушку из своего рода! Надо написать ему письмо. Да, письмо. Пусть знает, что эта задержка мне так же не по душе, как и ему. И, пожалуй, стоит намекнуть, что ему не помешало бы для ускорения дела послать этим шайтановым детям богатые подарки. В конце концов, платить за невесту калым — это обязанность жениха!» Решив таким образом, хан велел позвать своего личного битикчи. Но едва он стал обдумывать первую фразу будущего письма, появился Кутлуг-Тимур, визирь и двоюродный брат великого хана. Будучи на несколько лет старше своего родственника и владыки, он не обладал такой же величаво-представительной внешностью: невысокий и щуплый, визирь мог быть принят скорее за младшего брата великого хана; впрочем, в его спокойных темных глазах светился ум. Кутлуг-Тимур имел право входить к своему повелителю без доклада в любое время дня и ночи, но сейчас это вторжение вызвало недовольство у раздраженного Узбека.
— Я занят, — нахмурился хан, не любивший, когда его отвлекали от дел.
— Дело чрезвычайной важности, великий хакан, — почтительно доложил Кутлуг-Тимур. — Один из сотников, находящихся в подчинении у мурзы Кавгадыя, донес, что незадолго до приезда князя Микаэла Тверского его господин приказал ему подстеречь того по пути и убить. Это свидетельствует о том, что мурза Кавгадый с самого начала имел намерение погубить русского князя и, следовательно, обвинения, на основе которых был осужден Микаэл, скорее всего, были ложными. Микаэл Тверской был казнен несправедливо, о величайший!
— Месть обиженного слуги, — презрительно бросил Узбек — Выдайте этого сотника головой Кавгадыю, и дело с концом.
— Мы тоже сначала так подумали, благороднейший хакан. Однако нукеры этой сотни все как один подтвердили показания своего начальника.
Узбек сокрушенно опустил голову.
— Аллах спросит с меня на том свете за эту смерть, — глухо проговорил он. Затем, выпрямившись, зло и жестко отрезал: — Пса Кавгадыя подвергнуть лютой казни, дабы впредь ни у кого не возникало соблазна вводить великого хана в заблуждение. Отныне старший сын князя Микаэла увидит от нас еще больше милости, чем прежде. Несправедливо лишив его отца, мы сами должны теперь по-отечески опекать молодого князя Деметрея, наставляя его в трудном деле управления.
— Это мудрое и благородное намерение делает честь повелителю народов, — без всякого выражения отозвался Кутлуг-Тимур.
Великий князь! Наконец-то великий князь! Даже обаяние тысячи юных красавиц не смогло бы взволновать, а тысяча сосудов молодого вина опьянить Юрия сильнее, чем два эти простых и вожделенных слова, повторять которые он мог, казалось, до бесконечности. В первые недели жизни в володимерских великокняжеских хоромах Юрий десятки раз на дню распахивал окно и жадно глядел на лежавший внизу главный город Руси, точно желая уверить себя, что все это происходит с ним наяву. С жалостью и каким-то снисходительным пренебрежением думал Юрий о своих предшественниках, которые, повенчавшись на великое княжение в Володимере, возвращались править обратно в свои вотчины, словно признавая себя недостойными оказанной им чести. Нет, великого князя Юрия Даниловича больше никто не увидит в бревенчатом, отличающемся от обычной боярской усадьбы лишь размерами Московском кремле! Там пусть сидит Иван. Его же, Юрия, местопребыванием отныне станут белокаменные палаты в Володимере — единственное жилище, достойное его нового сана.
Как просто и безжалостно, оказывается, устроен этот мир: ни старейшество, ни даже военная сила не значат в нем ровным счетом ничего, когда в дело вступает подлинный владыка всех людей — всемогущее золото. В отличие от своего незадачливого соперника, простодушно уповавшего на закон и обычай, Юрий понял это сразу — и победил. Теперь настало время пожинать плоды своей победы. Собственное будущее виделось Юрию вполне безоблачным. Правда, он не без некоторой тревоги думал о преемнике казненного Михаила: говорят, Дмитрий отличается крутым и памятливым нравом. Но Юрий не сомневался, что юный Константин, заточенный в дальних покоях великокняжеского дворца, станет надежной уздой для мстительных порывов молодого тверского князя.
Что же касается покойного Михаила Ярославича, то его тело, вероятно, стало бы добычей стервятников, если бы мудрый Кавгадый не обратил внимание новоиспеченного великого князя на то, что даже мертвый Михаил является весьма ценным товаром, сулящим Юрию верный барыш.
— Ты сможешь обменять его на тело несчастной хатуни Кончаки, — наставлял Юрия многоопытный царедворец. — Это покажет великому хану, что ты чтишь память его сестры, и увеличит его доверие к тебе.
И снова — в который уже раз! — Юрий вынужден был признать правоту своего хотя и не бескорыстного, но такого полезного советчика. Он распорядился отвезти тело Михаила в Москву и временно упокоить его в Спасском монастыре, а сам принялся с нетерпением ожидать посольства из Твери. Сперва Юрий собирался раздавить несчастливых соперников ледяным высокомерием и гордостью, но затем его мысли приняли иное направление. Обретение великого стола не умерило ненависти Юрия к тверским князьям; наоборот, теперь он с удвоенной силой жаждал войти в Тверь как завоеватель и всласть рассчитаться за бортеневское унижение. Но мерзкий, постыдный страх перед Тверью, поселившийся в его душе после Бортенева, не оставлял Юрия и здесь, в Володимере; даже сейчас он в глубине души не мог позволить себе отнестись к Дмитрию и Александру как к недостойным, не заслуживающим уважения противникам. И потому у Юрия возникла мысль попытаться обмануть тверских князей, усыпить их бдительность притворной приветливостью, а затем, когда враг будет пребывать в уверенности, что с вокняжением Юрия на володимерском столе причина для его вражды с Тверью иссякла сама собой, нанести неожиданный и сокрушающий удар.
— Теперь у них, верно, норова-то поубавилось, — с самодовольной усмешкой говорил великий князь, предвкушая новое унижение тверского княжеского дома. — А опосля того, как у меня побывают, его и вовсе не станет. Уж я-то знаю, как с такими толковать надобно.
— Что же вы с Димитрием не приехали на мое венчанье? — с выражением кроткого укора молвил Юрий прибывшему в Володимерь Александру, тая в уголках рта издевательскую усмешку. — Али обиду затаили в сердце своем? Может, мните, что это я повинен в смерти вашего родителя? Так ведь не я велел убить его, а царь Азбяк. У Михаила была возможность оправдаться, и ежели он не сумел этого сделать, мой ли в том грех?
Как ни готовил себя Александр к этой нелегкой встрече, глумливое лицемерие Юрия возмутило его до глубины души. Княжич вспыхнул от гнева и вызывающе вскинул голову, намереваясь дать резкий ответ, но, ощутив на плече предостерегающее прикосновение кого-то из своих спутников, сдержался.
— Бог рассудит тебя с Михаилом — не я, — холодно произнес Александр, избегая встречаться с Юрием взглядом. — Ни корить, ни проклинать я тебя не стану. Об одном лишь прошу — отдай мне тело моего отца! Почто велел ты захоронить Михаила на Москве? Ты ведь победил! Ты отнял у него все — великий стол, доброе имя, самое жизнь; ужели откажешь ему даже в праве упокоиться в родной земле, подле отчих останков?! Не пристало великому князю воевать с мертвыми!
— Я был прав — ты все-таки винишь меня, — разыгрывая оскорбленную добродетель, вздохнул Юрий. — Повторяю: не я убил Михаила. И дабы ты ведал, что я вовсе не такой злодей, за коего вы меня почитаете, я отдам тебе Михайловы останки. Но и вы, в свой черед, возвратите мне тело супруги моей, безвременно почившей, а то как-то несправедливо выходит.
— Сие будет сделано незамедлительно, — с готовностью ответил Александр и, потупившись, с усилием проговорил: — Но у меня есть еще одна просьба.
— Догадываюсь, какая, — осклабился Юрий. — Увы, здесь мы не столкуемся. Константин в моих хоромах — лучшая порука тому, что у твоего братца не возникнет искуса силою воссесть на володимерский стол. Ему, поди, обидно, что то, что он считал своим, вдруг уплыло у него из-под носа. Не по злобе, а лишь спокойствия своего ради пригласил я княжича погостить у себя. Покуда вы не выйдете из моей воли, с головы Константина не упадет ни один волос.
— Дай мне хотя бы увидеться с братом! — в отчаянии воскликнул Александр. — Ежели ты хочешь прикрываться Константином как щитом, тебе придется доказать, что он жив.
— Что ж, это разумно, — после некоторого раздумья нехотя согласился Юрий и, пристально глядя на Александра, с угрозой добавил: — Только учти, княжич, — стража у меня надежная, а стены здесь, как ты сам видел, не то что у вас в Твери — каменные!
Выдавив из себя слова благодарности, Александр, окруженный своими боярами, направился к выходу. Юрий с насмешкой глядел им вслед. Словно почувствовав на себе этот взгляд, у самой двери тверской княжич остановился и обернул к торжествующему врагу лицо, горевшее гневом и презрением.
— Твоя беда, Юрий, в том, что ты отчаянный трус, громко. на всю палату, произнес Александр. — Ты не токмо боишься Димитрия, хотя великий князь не он, а ты, — даже мертвый Михаил все еще внушает тебе страх. Ты радуешься, что погубил отца, но тебе невдомек, что тем ты лишь увеличил его славу, ибо он умер смертью истинного христианина и князя, а на Руси издревле никого не почитают так крепко, как безвинных мучеников. Сумеешь ли ты встретить свой конец столь же достойно, как это сделал тот, кто по праву носил звание первого меж князей русских? Днесь твоя взяла, но попомни мои слова — недолго торжество твое продлится. Пируй, Валтасаре, тешься похищенным — невдолге узришь ты огненные письмена!
С тяжелым, надсадным скрежетом отодвинулась непослушная щеколда, и оробевший Илейка, встречаемый неистовым лаем цепного пса, очутился во дворе тиуна Карпа. Ему, как и другим жителям Горнчарова, и раньше приходилось бывать на этом огромном, чисто выметенном дворе, скрытом от внешнего мира за высоким крепким частоколом, перед этим высоким двухъярусным домом со множеством разноразмерных построек и широким крыльцом, украшенным резными перилами, — именно сюда, к этому крыльцу, горнчаровские мужики сносили по осени часть своего урожая, которому, согласно установленному ряду, надлежало переместиться из их амбаров в клети и погреба боярина Смена Мелуева, от имени которого и осуществлял свою маленькую, но такую чувствительную для каждого горнчаровского пахаря власть достойный Карп. Но сейчас у Илейки было к тиуну иное дело, важность которого заставляла его сердце трепетать от одной мысли о возможности неудачного для него исхода предстоящего разговора.
— На крыльцо не всходи, тута жди, — бросила Илейке отперевшая ему дородная сердитая баба со звенящей связкой длинных массивных ключей у пояса и, переваливаясь с боку на бок, как раскачивающаяся на волнах лодка, стала тяжело, с сиплым присвистом, подниматься по лестнице. «Заступись, господи, смягчи его сердце, помози рабу твоему!» — отчаянно взмолился про себя оставшийся один Илейка. Прошло немало времени, прежде чем наверху распахнулась дверь и на крыльце показался Карп — толстый красный человек лет пятидесяти с большим, точно надутым воздухом, животом и короткими кривыми ногами. Видимо, тиун только поднялся из-за стола: он лениво проводил по губам рукавом своего добротного кафтана, а на его черной бороде, как последние островки снега на апрельской земле, белели ноздреватые клочки квасной пены. Прищурясь, Карп спокойно посмотрел на кладущего частые суетливые поклоны Илейку.
— Чего тебе, Илейко? — равнодушным, ничего не выражающим голосом спросил он, неторопливым движением поглаживая бороду.
— Не взыщи, господине, что побеспокоил тя, — смущенной скороговоркой проговорил Илейка. — Кабы не великая нужа, нипочем бы к тебе не пришел.
— А что за нужа-то? — спросил Карп, едва заметно сдвинув брови.
— А нужа такая, — Илейка на мгновение замялся, после чего его речь потекла более естественно и связно — было заметно, что он долго обдумывал то, что собирается сейчас сказать: — Видишь ли, господине, как поселился я здесь, мне нарезали землицы на одну душу. Оно и правильно — я ведь тогда холостой еще был. Ну, а топерь дело иное — семья у меня, дитя недавно народилось. Надел же остался прежним. Дюже нам тяжко жить стало, господине, прокормиться никак не возможно...
— Думаешь, тебе одному земли не хватает? — сердито перебил его Карп. — Мне, почитай, каждый день такими же вот просьбами докучают — дай да дай! А что я могу сделать? Земля, она ведь вещь такая — в квашне ее не замесишь и в печи не испечешь; сколько господь ея создал, столько и есть, ни убавить, как говорится, ни прибавить. Что ж, по-твоему, я должон у коренного тверича, чей род испокон веку на сей земле живет, землю-то эту отобрать, да тебе, москвичу приблудному, прирезать? Так, что ли, мыслишь?
— Что ты, что ты! — испуганно замахал руками, Илейка, павший духом от того, какой оборот приобрела беседа. — Разве я прошу у тебя рольной земли? Дай мне хоть леса клочок на росчисть. Навек благодетелем нашим станешь, бога молить за тебя, яко за родного, станем!
— Вот что, Илейко, — поразмыслив, с важностью произнес тиун. — С этим делом тебе обращаться должно прямиком к самому Смену Мелуевичу. Боярским лесом я распоряжаться права не имею. Отправляйся в Тверь; аче привезешь от боярина грамотку, что так, мол, и так, дозволяет он такому-то своему холопу распахать такой-то кус леса, будет у тебя землица, ну а нет — тут уж не обессудь: не моя воля — боярская. Токмо гляди, — строго добавил Карп, — абы грамота была писана яко должно — с подписью Смена Мелуевича своеручною да печатью вислою! Иначе веры ей не дам. Уразумел?
И, не обратив внимания на жаркий поток благодарностей, обрушившийся на него снизу, Карп возвратился в дом.
Всю дорогу до Твери Илейко боялся, что какая-нибудь случайность помешает ему застать боярина дома — мало ли куда может услать того княжья воля или собственные нужды! Но его опасения не сбылись: после возвращения из Орды, где он был в числе бояр, сопровождавших Михаила Ярославича, и воочию наблюдал страдания и смерть своего несчастного князя. Смен Мелуевич почти не покидал свои хоромы. Потрясенный увиденным, едва не распростившийся с собственной жизнью, боярин, казалось, утратил интерес к жизни. Он жил уединенно, много молился и усиленно пекся о своей душе: будучи еще крепким мужчиной, сделал богатый поминальный вклад в Оршину обитель, щедро раздавал милостыню и почти каждый день стоял заутреню в Успенском соборе. Так что Илейка и сам не подозревал, насколько удачно он выбрал время для своей просьбы. Приняв дрожащими руками грамоту, отдававшую в его распоряжение небольшой кусок боярского леса, Илейка не мог поверить своему счастью; ему уже виделось поле, гладкое, как пергамент, на котором была написана грамота, а на нем — много борозд, таких же прямых, широких и черных, как и ряды мудреных загогулин, испещрявших спасительный для него и его семьи свиток
Не помня как выйдя от боярина и немного придя в себя на свежем воздухе, Илейка решил, что за такое дело не грех и опрокинуть чарочку. В поисках места, подходящего для осуществления этого благочестивого намерения, он вышел к исаду. Оба берега Волги были заполнены народом; на опоясанной цепью ратников пристани стояли священники в торжественном облачении, с хоругвями и прочими принадлежностями своего ремесла, позади них смиренно теснились бояре, к которым на глазах у Илейки присоединился и приехавший на коне Смен Мелуевич. Многие люди, повернув головы, пристально смотрели в ту сторону, куда Волга размеренно бросала серые холмики волн. Побуждаемый любопытством, Илейка подошел к толпе и, тронув за плечо ближайшего к нему человека, спросил о том, что здесь происходит. Тверич смерил его недоуменным взглядом.
— Отколе ты свалился, деревенщина? — презрительно фыркнул он. — Уже с месяц вся Тверь токмо об этом и гудит, а он на тебе — «что здесь такое деется»!
Илейку так и подмывало вспылить, но он обуздал себя.
— Я, мил человек, может, и деревенщина, — с достоинством ответил он, — да никого на своем веку ни за что ни про что не обидел и, уж конечно, уважил бы человека, коему бы вздумалось вопросить меня о том, что я добро ведаю.
— Князя нашего, Михаила Ярославича, царствие ему небесное, должны днесь привезть из Москвы, — смутившись, уже другим тоном пояснил тверич. — Княгиня с молодыми князьями еще на заре встречь выдалась на насадах. Вот-вот ожидаем их с телом.
Илейка подумал о жене, которую он так хотел поскорее обрадовать доброй вестью, и, вздохнув, махнул рукой. «Ничего, обождет. Главное, дело-то сделано. Все глядят, и я погляжу: чай, не каждый день такое видеть доводится», — подумал он и тоже стал прилежно высматривать вдали очертания княжеских насадов.
Наконец из-за изгиба Волги показалось несколько черных точек; они медленно приближались, и вскоре Илейка смог разглядеть надменно вздернутые кверху носы четырех больших крутобоких лодий. Их стенки были настолько высоки, что из-за них не было видно даже голов тех, кто находился внутри. Все насады шли под черными парусами, но лишь у двух из них паруса были одноцветными; два других украшали нашитые на них вставки — золотой образ спасителя и продольные волнистые белые полосы. С приближением судов толпа оживилась, но это было какое-то сдержанное, подавленное, пугливое оживление: не раздавалось громких голосов, никто не расталкивал соседей локтями, пытаясь пробиться к пристани; толпа лишь слегка уплотнилась — насколько это было еще возможно, подавшись вперед, а задние ряды приподнялись на цыпочки, чтобы не пропустить действо, которое должно было сейчас начаться. Потом стало очень тихо.
В этой тишине был хорошо слышен глухой стук, с которым насады, достигнув пристани, ударились в массивные дубовые сваи. Изнутри насадов выкинулись толстые длинные веревки, которые были проворно подхвачены и прикручены к сваям. На судне, чей парус был украшен ликом Христа, распахнулась вырубленная в стене дверца, и по приставленным к ней слегка качающимся сходням на пристань спустилась княжеская семья. Княгиня Анна, в черном платье, отороченном собольим мехом и обильно расшитом жемчугом, и круглой собольей же шапке, шла, опустив голову, ни на кого не глядя; Дмитрий и Александр бережно поддерживали ее под руки. Бояре почтительно расступились перед ними. Затем под пение псалмов из насада вынесли закрытый гроб, обернутый черной парчой. Закачались над исадом крылатые хоругви, задымили кадила священников, в руках церковных служек загорелись огромные, в половину человеческого роста, свечи, и под не прекращающееся ни на миг пение процессия медленно двинулась сквозь разделенную на два острова толпу по направлению к Успенскому собору Горестные возгласы, плач и проклятия убийцам, заглушая пение, на всем пути осыпали княжий гроб, как зерно, что сыплют вслед покойнику:
— Сгубили московские псы отца нашего!
— Не мечом, так кознями одолели!
— Сироты мы топерь горемычные!
— Ничего, придет время, попомним мы им это! А Тверская земля не пропадет: семя Михаил оставил доброе.
«А ведь сведай они, что я по роженью москвич, пожалуй, и бока бы намять могли, да крепко намять», — мелькнуло в голове у Илейки. Убедившись, что к собору ему не пробиться, Илейка решил, что ничего примечательного он уже не увидит, и стал потихоньку выбираться из толпы.
Темной весенней ночью 1320 г. до слуха дозорных, несших службу на заборолах Тверского кремля, со стороны Волги донесся тихий плеск мерно погружаемых в воду весел. Ничего необычного в этом не было: главный водный путь Руси не знал покоя даже ночью; поэтому воин, неспешно прохаживавшийся у западной стены, протянувшейся вдоль берега реки, лишь мельком посмотрел туда, откуда раздавались эти вкрадчивые, медленно приближавшиеся звуки, и, устало зевнув, перевел взгляд на утонувший в темноте посад по другую сторону реки, скупо окропленный редкими каплями тусклых сиротливых огоньков. Когда месяц, то исчезавший в пробегавших по небу призрачно-белесых облаках, то вновь застенчиво выглядывавший из-за их круглых широких плеч, в очередной раз показался в небесной глубине, стало видно, что плывущее по Волге судно — это совсем небольшой челн, на котором, помимо гребцов, находился всего один человек Ветер для челна был попутным, поэтому он, несмотря на то, что шел против течения, весьма проворно подвигался вперед. Приблизившись к устью Тверцы, челн резко повернул к берегу и вскоре с мягким шипением уткнулся носом в тугой от пропитавшей его влаги, скрипучий песок исада. Не дожидаясь, пока засуетившиеся гребцы вытащат его, покачивавшийся в лад набегавшим волнам, на берег, приплывший на челне человек, пошатываясь, как во хмелю, прошел на нос и, несколько тяжеловато спрыгнув на твердую землю, поднялся к кремлевским воротам, которые, как обычно в это время, были затворены. После долгого настойчивого стука в створе ворот распахнулось маленькое зарешеченное окошко и в нем слабо блеснули чьи-то неприветливо скошенные глаза.
— Что надобно? — не слишком любезно спросил сторож, царапнув неприязненным взглядом скромно одетого путника, к тому же пришедшего пешком.
— К князю, да поживее! — властно бросил приезжий, нетерпеливо постукивая пальцами по створу ворот.
— В сию-то пору? — изумленно вытаращил глаза ворутник — Димитрий Михалыч давно почивать изволит.
— Так пусть разбудят, болван! — раздраженно воскликнул его собеседник — Дело не терпит.
— У тебя, мил человек, видать, с головою не все ладно, — с сожалением посмотрел на него сторож, по-видимому, ничуть не задетый резкостью тона приезжего: по долгу службы он привык иметь дело с разным народом, а потому никогда не удивлялся и не обижался. — Моя же, слава богу, пока в порядке, и я вовсе не хочу ее из-за тебя лишиться. Так что приходи-ка ты днем, коли у тебя и впрямь дело к князю, а уж допустят ли тебя перед его ясны очи али нет, тут уж я сказать не могу.
С этими словами воротник хотел захлопнуть окошко, но приезжий быстрым и сильным движением просунутых сквозь решетку пальцев остановил его.
— Клянусь, что ежели ты, сукин сын, сей же час не доложишь Димитрию Михайлычу, что к нему человек по делу, добро ему знаемому, твоя пустая голова еще до полудня будет красоваться на колу! — прошипел он, наклонившись к окошку и сверля сторожа яростным взглядом.
Воротник заколебался. Уверенный и повелительный тон собеседника убедил его, что перед ним человек знатный, которого, возможно, действительно привело к князю важное дело; с другой стороны, ему было боязно прерывать сон вспыльчивого и скорого на расправу Дмитрия. Наконец, рассудив, что в случае чего вина падет на настырного посетителя, сторож решил удовлетворить его просьбу.
— Обожди, — неохотно буркнул он и закрыл окошко. Несколько минут приезжий в явном нетерпении прохаживался вдоль ограды, то поддевая ногой камешек, то со вздохом прислушиваясь к унылой перекличке часовых на стенах. Наконец раздался придавленный стон отодвигаемого засова, и воротник, как по волшебству преобразившийся в приветливого, до подобострастности предупредительного слугу, растворил ворота, за которыми приезжего ожидал заспанный, взъерошенный стольник со свечой в руке, проводивший его в княжеские хоромы. Осторожно, стараясь не споткнуться в темноте на бесчисленных ступенях, человек проследовал за стольником по слабо освещенным дрожавшими в настенных рожках огнями факелов лестницам и переходам в личные покои князя.
Дмитрий, в запахнутой наспех домашней свите, из под которой торчал белый ворот ночной сорочки, сидел в кресле перед столом, на котором горела одна-единственная свеча, отблеск которой придавал его темным «звериным» очам еще более пугающий, по-настоящему зловещий вид. Но приветливая улыбка, которой хозяин ответил на низкий поклон гостя, тут же развеяла гнетущее впечатление, возникшее у вошедшего в первое мгновение, когда он увидел князя.
— Скоро же ты обернулся, Воиславе! — сказал Дмитрий, указывая вошедшему на кресло по другую сторону стола. — Ранее Троицы я тебя, признаться, и не ждал.
— Было бы еще скорее, кабы меня полчаса у твоих ворот не промурыжили, — улыбнулся Воислав, непринужденно располагаясь в кресле. — Думал уже, что придется мне назвать себя, вопреки твоему веленью.
— Ты правильно сделал, что сберег тайну, Воиславе, — серьезно ответил Дмитрий. — Даже в моих хоромах отираются Юрьевы соглядатаи — о том мне доподлинно известно... Так что ты мне привез — надежду либо... — Голос князя осекся, и он с тревожным ожиданием поглядел на собеседника.
— Надежду, княже, надежду! — воскликнул, улыбаясь, Воислав. — Аче желаешь сесть на великий стол, теперь действовать самое время. Цесарь Азбяк Юрием вельми недоволен: и дани-де летось тот собрал меньше, чем всегда собиралось, и мира на Руси как не было, так и нет: не успел Юрий вокняжиться, тут же на Рязань войной пошел; а татарской казне от того опять один убыток Да и смерть сестры простить ему не может. Так что Азбяк и сам подумывает о том, чтобы воротить великое княженье обратно в твой род. Но, конечно, раскошелиться тебе придется крепко.
— Ну, казна моя, благодарение богу, не пуста стоит, — усмехнулся Дмитрий. — Да будет ли от нее прок ведь проклятый Кавгадый, поди, не успокоится.
— О, о сем не тревожься! — оживился Воислав. — Нету боле твоего ворога: казнил его Азбяк лютой смертью.
— Вот уж воистину добрая весть! — воскликнул Дмитрий и, обернувшись к мерцавшему из темноты киоту, перекрестился.
Князь еще какое-то время говорил с Воиславом о сарайских делах, о том, кто сейчас в силе при ханском дворе и к кому из вельмож тверскому князю стоит обратиться за поддержкой, а от кого лучше держаться подальше. Узнав все, что ему было нужно, Дмитрий ласково отпустил боярина, подарив ему за службу золотой перстень с собственного пальца. Оставшись один, князь не торопился возвращаться в свою опочивальню. Он в раздумье глядел на дрожащее пламя свечи, похожее на крошечный трепещущий по ветру парус, затем поднялся и стал мерить горницу широкими размашистыми шагами. Внезапно, точно не в силах побороть искушение, Дмитрий схватил со стола подсвечник и стремительно вышел из горницы, чувствуя неодолимую потребность поделиться с кем-нибудь противоречивыми мыслями, с бешеной скоростью проносившимися сейчас в его голове.
Александр спал тихо и безмятежно, по-детски приоткрыв рот и положив согнутую в локте тонкую руку на подушку. Рядом, свесив руку, уткнулась в подушку жена Александра Анастасия. Глядя на него, Дмитрий на мгновение заколебался, покусывая маленькие, жестко очерченные губы, но все же протянул вперед руку и легонько потряс брата за плечо. Александр замычал во сне и повернулся на другой бок. Дмитрий потряс сильнее, и резко приподнявшийся спросонья княжич испуганными широко раскрытыми глазами уставился на старшего брата, сидевшего в изголовье его постели с догоревшей более чем наполовину свечой в руке.
— Что-то стряслось? — прошептал Александр, с беспокойством вглядываясь в лицо Дмитрия, будто пытаясь что-то прочесть на нем.
Князь поспешил успокоить брата.
— Нет, нет, не бойся! — вполголоса, чтобы не разбудить Анастасию, произнес он, похлопывая брата по руке. — Просто я хочу с тобой потолковать.
— Сейчас? — удивленно спросил Александр, невольно поворачиваясь к окну, еще плотно задернутому завесью ночного мрака.
— Да, сейчас. Пойдем в мою светлицу.
— Стало быть, поедешь в Орду домогаться великого княженья? — спросил Александр, когда Дмитрий рассказал ему о беседе с Воиславом. В голосе княжича слышались тревога и неодобрение, и Дмитрий грустно улыбнулся: он хорошо понимал, о чем сейчас думает Александр, да разве у него, Дмитрия, есть другой выход?!
— Поеду, Сахно, — вздохнул князь, — но не теперь. Покуда Юрий стоит у наших южных рубежей и жаждет войны, оставить Тверь я не могу. Надобно на какое-то время заткнуть пасть московскому волку: не потому, что он нам больно страшен — били мы его на ратном поле и снова разобьем, я уверен, — а ради того, чтобы выгадать время, для поездки в Орду потребное. Вот что я надумал: почему бы мне не изъявить ему смирение — дескать, великого стола не хочу, воле твоей во всем покорен, оставь толико меня в покое. Для пущей важности можно и грамоту состряпать — с крестным целованием, все как полагается. А чтобы Юрий покладистей был, брошу ему кость, яко псу, — скажем, две тыщи рублей; покуда он будет ее глодать, я за его спиной, с божьей помощью, с Азбяком и столкуюсь. По-моему, не худо придумано, а? — Весело прищурившись, Дмитрий выжидающе посмотрел на Александра, который слушал его, понуро опустив голову.
— Ты поцелуешь крест, чтобы тут же клятву и порушить? — тихо спросил Александр. — А как же честь княжая? Или жажда великого стола так обуяла тебя, что ради него ты готов пожертвовать и ею, и спасением своей души?!
— О какой чести ты говоришь?! — раздраженно воскликнул Дмитрий. — Перед кем это мне честь блюсти — перед убивцем и вором?! Нет, братец, шалишь! С волками жить — по-волчьи выть! Не честью я буду с Юрием воевать — отец вот тоже все о чести пекся, да и сгинул! — а его же оружьем, и мы еще поглядим, кто кого!
— Я не менее твоего ненавижу Юрия и желаю ему погибели, — так же тихо возразил княжич. — Но крест ты будешь целовать не перед ним, а пред господом. Клятвопреступлением ты навлечешь на всех нас проклятье. Одумайся, Димитрие!
— Ладно, поговорили! — нахмурившись, отрезал Дмитрий и резко поднялся, оттолкнув руками кресло. — Я думал, что могу на тебя положиться. Что ж, коли нет, справлюсь и один. Добрых снов!
Не взглянув на брата, Дмитрий быстро вышел из светлицы; он очень досадовал на себя за то, что затеял этот разговор.
Аверкий с легким стоном перевернулся на спину и проснулся. «Опять этот проклятый сон», — с досадой подумал он, открыв глаза. Уже третью ночь Аверкию снилось одно и то же: он плывет в маленькой, подгоняемой попутным восточным ветром лодчонке по взволнованно вздымающейся бирюзовой груди озера Неро, на которой, как стая серебряных мотыльков, беспокойно трепещут солнечные блестки. На душе у него легко и спокойно. Убаюканный мерным качанием челна, Аверкий не сразу заметил, что погода начала портиться: ветер усилился, стал неровным, порывистым; на дотоле чистое небо невесть откуда наползли черные, чреватые градом тучи; заметно похолодало. Страх перед надвигающимся ненастьем охватил Аверкия. Он лихорадочно огляделся кругом в надежде увидеть берег, но всюду, до самой кромки неба, плескалась, как в раскачивающейся чаше, затянутая подвижной сетью ряби помутневшая вдруг вода. Повинуясь какому-то безотчетному желанию, Аверкий пытается развернуть лодку в другую сторону, но ветер с сердитой настойчивостью вновь и вновь направляет ее прежним путем...
— Помилуй, пресвятая богородица, — пробормотал Аверкий, спуская с постели костлявые в синих прожилках ноги и крестясь на сверкающий серебряными окладами киот. — Удали дьявольское наваждение.
Подойдя к стоявшей в углу лохани, Аверкий наклонился и, опустив худые, со вздутыми жилами руки в ледяную воду, несколько раз плеснул себе в лицо, пытаясь отогнать чувство смутного беспокойства, вызванного странным сновидением.
Между тем уже почти совсем рассвело, и за стенами боярской опочивальни все пришло в движение. Дом наполнился скрипом дверей, суетливым шорохом торопливых шагов и гулом голосов: многочисленные слуги, обитавшие в боярских хоромах, приступили к своим обычным делам.
Не первый век роду Аверкия принадлежали обширные земли в Ростовском крае. Верно служа местным князьям и пользуясь их неизменным благоволением, каждое поколение семьи изрядно округляло свои владения, последовательно приращивая к ним кусок за куском. Не был исключением и сам Аверкий: за долгую и усердную службу князь Константин Васильевич пожаловал его хоромами на берегу величавого озера Неро, где боярин и проживал почти безвыездно в полном одиночестве: пошел уже шестой год, как умерла его жена, а трое дочерей были давно выданы замуж и покинули родительский кров. Оставшись один, Аверкий полностью погрузился в дела, а их у него было немало: назначенный еще покойным князем ростовским посадником, он исполнял свои обязанности ревностно и твердо, за что нажил множество недоброжелателей. Последнее, впрочем, нисколько не беспокоило боярина: свято веря в непогрешимость любой власти, Аверкий ни разу не усомнился как в мудрости силы, поставившей его на это место, так и в правоте своих собственных действий.
Боярин завтракал, по обыкновению, сидя один во главе длинного стола. Вдоль стен его трапезной были развешаны оленьи рога и кабаньи головы, некогда самолично добытые Аверкием в заповедных лесах по берегам Сары и Которосли. Несколько холопов одновременно суетились вокруг него, озабоченно посматривая на непривычно хмурое лицо своего обычно спокойного и невозмутимого господина. Аверкий сосредоточенно расправлялся с крылышком куропатки, когда в трапезную вбежал запыхавшийся слуга и скороговоркой доложил, что его немедля желают видеть какие-то приезжие люди. Боярин поднял глаза от блюда.
— Немедля? — с насмешкой переспросил боярин, не отрываясь от блюда, и, коротко бросив: «Пусть обождут», с хрустом переломил сочащееся янтарным жиром крыло.
Слуга хотел что-то сказать, но тут с шумом распахнулась дверь и вошел невысокий стройный человек лет тридцати пяти с широким скуластым лицом, одетый скорее добротно, чем красиво; его карие глаза глядели из-под рыжеватых бровей смело и вызывающе.
— Мир тебе, боярин, — сказал он, перекрестившись на иконы. — Не взыщи, что отрываю от трапезы, но мое дело к тебе не терпит отлагательства.
— А кто ты таков будешь, добрый человек, — сдерживая охватившее его раздражение, медленно и подчеркнуто спокойно, но с особым нажимом в голосе молвил Аверкий, — что, не быв зван, входишь в чужой дом как в свой собственный?
— Тому, кто имеет повеление от великого князя, ничьих иных дозволений не надобно, — невозмутимо отвечал незнакомец. — А прозываюсь я Василий Кочева и послан братом государя нашего Иваном Данилычем тебе на замену. Засиделся ты на этом месте, боярин, — с усмешкой добавил он, — пора и на покой.
— С каких это пор Москва распоряжается нашим внутренним строеньем, в коем от века вольны были Токмо князья наши?! — воскликнул Аверкий. — Отроду не правили нами пришлые люди.
— Да полно, так ли? — возразил Кочева. — Или не читал ты в древних харатьях о том, как Рюрик сажал мужей своих по русским городам, среди коих и Ростов поминается?
— То Рюрик! — Аверкий в сердцах хлопнул ладонью по столу, - А о Москве еще и помину не было, когда наш Ростов был уже велик и славен!
Кочева рассмеялся.
— Всему свой черед, боярин. И Ростов уже не тот, что прежде, и Москва ныне поднялась знатно. Но довольно трепать языком попусту. Сколько времени тебе потребуется, чтобы освободить эти хоромы? Седмицы, думаю, хватит.
— Не ослышался ли я, человече? — Аверкий изумленно вскинул мохнатые брови. — Ты, никак, и усадьбу мою отобрать хочешь?
— Имею на то позволенье от князя, — хладнокровно отвечал Кочева. — Это ведь не твоя отчина.
Это для Аверкия было уже слишком.
— Пошел прочь, наглец! — не в силах более совладать с душившей его яростью, крикнул он, изо всех сил ударив кулаком по столу, отчего стоявшая на нем посуда со звоном задрожала, будто в испуге. — Знать я не хочу ни твоего Ивана, ни тебя, его подручника!
— А ты упрямый старик, — уже другим, жестким тоном проговорил Кочева и, приоткрыв дверь, крикнул: — Сюда, ребята! Боярин, видать, не из понятливых.
В трапезную ворвались двое ратников в кольчугах и шеломах. Схватив упиравшегося старика под руки, они выволокли его вон. Столпившаяся в переходах челядь не посмела вмешаться. Аверкия вывели во двор и, перевернув вниз головой, привязали за ноги к толстому суку старой корявой осины. Как ручьи после дождя, взбухли на седых висках жилы, задравшаяся борода прикрыла лицо, точно плат.
— Что творите, душегубцы? — прохрипел Аверкий. — С вас же головы снимут за такое!
— Пропиши ему, Мина, московскую грамотку, — весело сказал Кочева широкоплечему детине с красным мясистым лицом, одетым в почти такую же красную шелковую рубаху, подпоясанную узким ремешком из сыромятной кожи, — да так, чтоб в память врезалась накрепко!
Ухмыляясь и небрежно поигрывая длинным туго заплетенным кнутом, Мина подошел к беспомощно раскачивавшемуся человеку. Одним движением разорвав на нем рубаху, он деловито поплевал на ладони, и рассекший воздух пронзительный свист заглушил тихие стоны его жертвы. Закончив истязание, Мина перерезал ножом веревку, и недвижное, расчерченное кровавыми ранами тело потерявшего сознание Аверкия распласталось на земле.
— Будет тебе, старый пень, вперед наука, — густым низким голосом прогудел, как из бочки, Мина.
Лишь когда москвичи ушли в дом, челядь, боязливо косясь на заполнивших двор воинов, робко приблизилась к своему беспомощно лежавшему господину. Охая и всхлипывая, холопы приводили его в чувство, чем-то осторожно накрыли израненное тело. Тем временем в доме Аверкия уже хозяйничали Кочева и его люди: слышались беспрестанные распоряжения, с грохотом откидывались крышки старинных сундуков и ларцов, откуда на свет божий извлекалось все мало-мальски ценное — украшения, посуда, мягкая рухлядь, внимательно изучались грамоты на владение землями, угодьями, селами...
Весть о постигшем посадника несчастье мгновенно разнеслась по городу. Приглушенными голосами ростовцы всякого звания передавали из уст в уста подробности жестокой расправы над старым, всеми уважаемым боярином. Ростовская знать пребывала в великом смущении и беспокойстве: все почувствовали, что грядут новые времена и наступающие перемены коснутся каждого. Понимали это и в доме боярина Кирилла, проживавшего в трех поприщах от Ростова в родовом селе Варницы. Казавшийся невероятным рассказ своего ключника Остафья, который, в свою очередь, узнал обо всем от очевидца — знакомого слуги в Аверкиевом доме, боярин выслушал низко опустив голову, то и дело перемежая его тяжелыми вздохами. Жена Кирилла, боярыня Марья, только всплеснула руками.
— Быть не может, абы князь повелел учинить такое над знатным боярином! — решительно провозгласила она. — Аверкию надобно бить челом на сих самоуправцев, и, помяните мое слово, им крепко не поздоровится!
В ответ Кирилл только вздохнул.
Истертое, высушенное холодными ветрами северное солнце устало пряталось за дикую семиярусную громаду Выборского замка, подводя черту еще под одним бесплодным днем, проведенным предводительствуемой великим князем новгородской ратью в тщетных попытках овладеть неуступчивым свейским оплотом на глухом и неуютном балтийском берегу. Как же возненавидел каждый русский воин этот унылый низменный берег, где, перемежаемые песчаными дюнами, угрожающе дыбились хмурые скалы, похожие на застывшие волны моря — такие же гранитно-серые, как эти скалы, и почти равнявшиеся с ними высотой во время самых сильных бурь! Солоноватая свежесть моря смешивалась здесь с густым шершавым запахом сосновой смолы, создавая своеобразный, острый и терпкий, но вместе с тем необыкновенно пьянящий и будоражащий дух, присущий только этим местам.
Перед тем как возвратиться в стан на отдых и ночлег, Юрий Данилович велел предпринять еще одну попытку проломить крепостную стену, и шесть пороков, влекомые мышечной силой толкавших их воев, покорно поползли вперед, жалобно скрипя натруженными колесными спицами. Приставленные к порокам ратники относились к ним почти как к живым существам — подбадривали их во время боя, давали прозвища; и действительно, при небольшой доле воображения было нетрудно уловить явное сходство между строением стенобитного орудия и телом человека: длинный желоб выполнял роль туловища, поперечный брус, обмотанный жилами, которые, напрягаясь, приводило в действие ядро, напоминал руки, ну а круглое гнездо для ядра было ни дать ни взять похоже на маленькую голову.
Когда пороки приблизились к стене на расстояние полета стрелы, свей, дотоле подчеркнуто безучастно наблюдавшие в щербины бойниц за происходившим внизу, натянули луки, и несколько стрел, просвистев короткую воинственную песнь, с раздраженным дребезжанием цепко впились в деревянные кости рукотворных чудовищ, защитивших проворно — сказался навык — укрывшихся под ними ратников. Подкатив к стене вплотную, воины с протяжными криками натянули ползуны, и вскоре мощные глухие удары, похожие на долгий перекат грома, с остервенением обрушились на сложенную из огромных камней грудь крепостной стены. Но все усилия осаждавших были напрасны: прошло уже много времени, а в стене не возникло не только дыры, но даже небольшой трещины; только мелкий щебень отлетал от ее неровной необработанной поверхности, точно презрительные плевки, которые надменная свейская твердыня посылала домогавшимся ее врагам. Наконец Юрий велел дать знак об отходе. Свей на стенах провожали противника торжествующими криками и улюлюканьем, но это была не самая большая неприятность, уготованная в тот день новгородскому войску. Ворота крепости неожиданно распахнулись, и из них выплеснулся конный отряд человек в пятьсот, который яростно ударил в тыл новгородцам. Русских под стенами было даже больше, и свей явно рассчитывали на внезапность. Но их надежды не сбылись: стойко встретив врага, новгородские ратники после короткой, но ожесточенной схватки обратили противника в бегство, взяв до полусотни пленных. Но Юрия, удрученного долгой и безуспешной осадой, этот малый успех не вдохновил.
— Все, завтра идем восвояси, — пряча душившую его досаду за нарочитым устало-равнодушным тоном, сказал великий князь. — Эдак можно хоть год простоять, токмо время потеряем.
— А с этим что — в Новгород поведем аль на откуп отдадим? — спросил один из новгородских воевод, указывая пальцем на небольшую толпу тревожно переминавшихся с ноги на ногу свеев.
— Всех повесить, — коротко распорядился разворачивавший коня Юрий и, обернувшись, добавил, махнув плетью в сторону замка: — Да так, чтоб оттуда было добро видать.
Когда до Новагорода оставалось поприщ пятьдесят, Юрий велел войску замедлить ход, ибо хотел въехать в город после наступления темноты. Без славы возвращался князь из похода, и для его гордой, самолюбивой души не могло быть сейчас ничего страшнее, чем поймать укоризненный или, того хуже, насмешливый взгляд какого-нибудь горожанина. По обычаю, вся челядь, несмотря на поздний час, встречала князя у крыльца его хором. Усталость и отвратительное расположение духа не притупили природную наблюдательность Юрия: он сразу заметил, что многие слуги держат себя как-то неестественно и избегают смотреть своему господину в глаза. «Боятся, что зло на них срывать стану, — усмехнулся про себя Юрий. — Ну-ну, пускай боятся, тем прилежнее будут».
— А что Афанасий, почивает уже? — спросил князь ключника Ефима, поднимаясь по недавно обновленным, крепким, не издающим ни малейшего скрипа ступеням на крыльцо. — Разбудите, я желаю сей же час обнять его.
Ефим страшно смутился и отвел глаза куда-то в сторону, точно надеясь увидеть там что-то, что послужит ему поддержкой в предстоящем объяснении с князем.
— Афанасий Данилыч по божьей воле преставился на предминувшей седмице, — деревянным отрывистым голосом проговорил ключник и перевел дух, как человек, сбросивший с себя тяжелую ношу.
Юрий замер с занесенной на верхнюю ступень ногой, потом неловко плюхнул ее всей подошвой вниз и обвел растерянным взглядом присутствующих.
— Преставился? — недоуменно повторил он и, будто очнувшись, в бешенстве схватил Ефима за грудки.
— Почто мне знать не дали?! — дико закричал он, яростно тряся побелевшего от страха старика, в чем не было ровно никакой необходимости, ибо тот и без того дрожал всем телом. — Почто с братом не дали проститься?!
— Не наша то вина, господине, истинный крест, не наша, — испуганно бормотал старик, судорожно, со всхлипом, заглатывая воздух трясущимися губами. — Мы отрядили было гонца, да от господы вышло повеленье воротить обратно: негоже, сказывали, абы рать хоть на краткое время без головы оставалась.
— Господа?! — с ненавистью прошипел Юрий, отпуская старика, который, часто крестясь и что-то бормоча, поспешил отойти в сторону. — Покажу же я этим толстобрюхим! Токмо о себе и думают, точно князь у них наймит бесправный! Дорого им сие обойдется, клянусь богом! Глупцы! Им невдомек, что коли бы я сведал об Афанасье под Выбором, я бы хоть все войско положил, а разнес бы сей проклятый город по камешку, в память брата своего! Где погребли Афанасья? — помолчав, более спокойным тоном спросил Юрий.
— У святого Спаса на Городище, — слабым голосом ответил Ефим, еще не оправившийся от пережитого потрясения.
— Я сей же час туда, — решительно заявил Юрий и стал спускаться по лестнице.
— Изволь обождать, княже, — раздался сверху чей-то спокойный низкий голос. Повернувшись, Юрий увидел стоявшего на крыльце боярина Федора Твердиславича, которого он, уезжая из Володимери, оставил там на хозяйстве.
— Ты здесь, Федько? — удивленно спросил Юрий. — Что случилось?
— Для тебя есть вести, княже, — с каким-то странным оттенком в голосе сказал боярин, спускаясь к князю.
— Вот как?! И что же это за вести? Ужели Тверь провалилась в тартарары вместе со всем Михайловым выводком? — с усмешкой спросил Юрий. — Сие было бы теперь весьма кстати, а то в последнее время я получаю одни худые вести.
— Цесарь Азбяк прислал двух послов, — начал Федор. — Один, нарицаемый Ахмыл, приехал с Иваном Данилычем, якобы для наведения порядка. Ну, что за порядок он навел и в чем был беспорядок, мы так и не уразумели, а токмо Ярославль он спалил и людишек положил немало. Такие вот дела.
— Пустое! — равнодушно махнул рукой Юрий. — Ну недосчитаюсь я летось дани с переяславцев, что за беда? В великом княженье, поди, и иные города имеются, с них и возьму недостачу.
— Другой же посол, именем Севенч-Буга, — продолжал Федор Твердиславич, и голос его стал жестче, — топерь в Володимери, где готовится возвести на великий стол Димитрия Михайлыча, который только что исхлопотал ярлык в Орде.
Даже медведица, у которой только что отобрали единственного медвежонка, не смогла бы издать такой свирепый и одновременно жалкий вопль, который вырвался из груди князя при этом известии. Юрий обхватил руками голову и долго со стоном раскачивался из стороны в сторону, как пьяный. Когда он отнял руки, лицо его было обезображено гневом и страданием.
— У-у, змея! — прорычал князь, оскалив зубы в бессильной ярости. — Чтоб ему в аду гореть, проклятому! Ловко же он меня провел, прямо яко младенца! И крест не убоялся поцеловать, ехиднино отребье! О-о! Ми-хайло! — резко обратился Юрий к боярину Михаилу Белеутовичу, бывшему своего рода полномочным представителем верхушки Новагорода при князе, через которого осуществлялись все их сношения. — Завтра чуть свет все триста золотых поясов должны быть в гриднице. Князь желает с ними говорить. И передай: неявку буду почитать за измену.
Как ненавидел Юрий эту огромную, богато изукрашенную золотом палату новгородского Детинца, где проходили его встречи с тремястами золотыми поясами — знатнейшими и богатейшими жителями Новгорода, державшими в своих руках все нити влияния и управления могущественной торговой империей! В сущности, Золотая палата не так уж сильно отличалась от других подобных палат, где доводилось заседать Юрию — в Москве и Володимери, — те же высокие сводчатые потолки, то же княжеское кресло посередине, те же длинные застеленные парчой и бархатом деревянные лавки вдоль стен (разве что московская заметно уступала здешней размерами и богатством отделки), но сюда Юрий неизменно входил с совершенно иным чувством. Если в Москве и Володимери он имел Дело со своими служилыми боярами, во всем покорными его воле, то глядя на круглые, исполненные надменности и самодовольства лица новгородской господы, он понимал, что главные здесь они, а он, князь, выступает перед ними не как властитель, а как жалкий челобитчик, которого могли уважить, но которому могли и отказать, а то и попросту указать от себя путь. Нет, нелегкое это дело — быть новгородским князем! Лаком сей кус, да горло дерет крепко, того и гляди подавишься. Но другого выхода у Юрия не было, и утром следующего дня князь, с бледным от бессонной ночи лицом, со зловеще притаившимися под глазами черными тенями, стоял перед украдкой зевающими спросонья золотыми поясами и старался придать своему рвущемуся от злости и волнения голосу как можно больше убедительности.
— Позвал я вас, честные господа, вот за каким делом, — глухо начал Юрий, обводя сумрачным взглядом многочисленное собрание. — Вы, верно, уже сведали, что князь Димитрий Михайлыч, аки последний вор и клятвопреступник, порушил ряд, промеж нами положенный, и домогался в Орде великого княженья. К сожалению, в том преуспел...
— Нам про то ведомо, — перебил князя посадник Данила, — токмо Новугороду до того дела нету. Мы люди мирные, в чужие распри соваться не любим и желаем, дабы и к нам относились такоже.
— Истину ли глаголеши, боярин? — смиренно возразил Юрий. — Прибудет ли Новугороду чести от того, что с его князем обошлись бесчестным образом, а злодея не постигла кара, достойная коварного клятвопреступника? Не должно ли вам поддержать меня в сей трудный час?
— Чего же ты хочешь? — спросил Данила.
— Известно чего — войска! — воскликнул Юрий. — Дайте мне рать, и, клянусь, я навсегда выбью из Димитриевой головы мечты о великом княженье!
— Во-от оно что! — почти не тая насмешки, протянул Данила. — Стало быть, разом и с Ордой, и с Тверью рассорить нас желаешь? Тяжко на такое дело решиться! Супротив хановой воли пойти — это тебе не шутка. От татарских ратей господь нас доселе миловал, но зачем же гусей дразнить? А через Тверскую землю к нам хлеб идет. Мы, чай, еще не запамятовали, как новгородцы едва не перемерли с голоду, когда покойный князь Михайло Ярославич велел перекрыть дороги для хлебных обозов? Желаешь, абы снова нам такоже было?
При последних словах посадника бояре, взволнованные еще живым воспоминанием, глухо зашелестели и согласно закивали головами.
— Сего не будет, — стараясь унять нараставшую дрожь, как можно тверже заявил Юрий. — Как разобью Димитрия, на Тверь пойду, всю землю его возьму под свою руку. Воедино сольем наши земли.
— Ой ли, княже! — с сомнением покачал головой Данила. — Отчего ты так уверен, что разобьешь Димитрия? Ведь его родителя тебе одолеть не удалось, да и от Выбора ты давеча воротился без победы. Ну положишь ты новгородскую рать ни за что ни про что, яко московскую под Бортеневом, а на нас немцы напирают, литва, что ни год, на Ловоти безобразничает. Как отбиваться-то будем?
Юрий опустил голову; желваки на его скулах зашлись в бешеной пляске.
— Что ж, — тихо молвил он, окидывая палату исподлобья ненавидящим взглядом. — Вот как вы благодарите меня за мое к вам раденье! Спасибо вам, господа, за науку! Не желаете помочь — обойдусь и без вас. Токмо знайте: ноги моей боле не будет в Новегороде. Худой из меня воевода? Ведите же сами полки хоть на немцев, хоть на свеев, хоть на черта рогатого, а я погляжу на вас да посмеюсь от души: под вами же любая лошадь падет — вон какие брюха нагуляли! За Бортенево мне пеняете! А о том умалчиваете, что абы вы не поворотили свои полки с полдороги, яко последние трусы и изменники, все бы там было иначе! Что ж, спасибо вам за вашу хлеб-соль, с тем и оставайтесь!
С этими словами Юрий резко поднялся и стремительно, точно спасаясь бегством, вышел из палаты; его фиолетовая расшитая золотом кочь развевалась за спиной, как вороново крыло.
Когда, получив от новгородцев отказ в помощи, Юрий сообщил Федору Твердиславичу о своем намерении все равно идти на Володимерь лишь с той малой дружиной, что находилась при нем в качестве его личной свиты, боярин подумал, что от переживаний, выпавших на его долю в последнее время, его господин тронулся умом. Действительно, безрассудность этого решения была очевидна: силы были слишком неравны. В глубине души Юрий и сам понимал, что ничего хорошего из этой затеи выйти не может, однако, будучи человеком по природе деятельным, он не мог спокойно сидеть и смотреть, как его злейший враг восходит на престол, борьбе за который он, Юрий, отдал так много сил и времени. Замысел Юрия был прост: внезапным ночным набегом захватить великокняжеский дворец и, сорвав таким образом церемонию венчания, под защитой его крепких стен выжидать время, пока Иван будет вести переговоры с Узбеком.
Юрий рассчитывал, что, едучи проселочными дорогами, его небольшой отряд сможет приблизиться к Володимери незамеченным, однако, достигнув брода через реку Урдому, бывший великий князь обнаружил, что тот перекрыт расположившейся на противоположной стороне тверской ратью. Видя, что Юрий растерялся от неожиданности, Федор Твердиславич поспешил взять ответственность на себя: велев ратникам окружить князя и прикрыть его своими щитами, он поехал на другой берег для переговоров.
— Проезжать по дороге никому не возбранно, — строго и требовательно обратился он к молодому воеводе, не признав в том самого князя Александра Михайловича. — Почто препятствуете?
— Отдайте нам своего князя, — источая холодную решимость, проговорил Александр. — Остатних отпустим с миром.
— С миром? — насмешливо повторил Федор. — Ну, тогда считай, что столковались.
Развернув коня, Он поскакал обратно в сверкающем облаке брызг; добравшись до берега, выхватил меч и, вращая им над головой, закричал своим воям:
— К бою, ребята!
Пока ратники строились в боевой порядок, Федор отчаянно крикнул скрытому за кожаной чешуйчатой стеной Юрию:
— Скачи, княже, скачи что есть мочи! Мы их на какое-то время задержим.
Юрий не заставил его повторять дважды; через три дня незадачливый князь был уже в Плескове.
— А где же, княже, твое войско? — с напевным литовским выговором спросил плесковский князь Давыдко, участливо глядя на сидевшего перед ним за одним столом Юрия. — Неужто ты приехал один?
— Один, Давыде, один, яко перст, — сокрушенно отозвался его собеседник, вперив тоскливый неподвижный взгляд в опустевшую чару. — Даже казны княжьей, и той при мне нету: все пришлось бросить на Урдоме, все, верно, тверичам досталось. Пара холопов — вот теперь вся моя дружина.
— А почему ты не хочешь возвратиться в Новгород? — спросил Давыдко, слегка прищурив большие голубые глаза. — Может, ну его, это великое княженье, коли от него столько беспокойства? Сидел бы себе тихо в Новегороде, занимался тамошними делами...
— Не могу я, — глухо ответил Юрий, стиснув зубы. — Крепко они меня обидели.
— Понимаю, понимаю, — задумчиво протянул Давыдко. — Что ж, княже, поживи пока у нас. Мы, плесковичи, завет великого твоего деда чтим свято и в приюте потомку его не откажем. А там, глядишь, все как-нибудь утрясется, с божьей помощью, — добавил он, ободряюще похлопывая Юрия по руке.
— Мне не пришлось бы докучать вам своею особой, когда бы вы дали мне войско, — вкрадчиво проговорил Юрий, несмело поднимая глаза на князя и напрягшись всем телом в ожидании ответа.
— О, сию просьбу вельми, вельми тяжко удовлетворить! — воскликнул Давыдко, качая головой. — По крайней мере, теперь. Ты не ведаешь, княже, что тут у нас творится. Совсем нам житья не стало от немцев — лезут и лезут, что тараканы, прости господи. Не далее как третьего дни на Великом озере убили наших рыболовов. Да как убили — зверски! Внутренности все повыпотрошили да рыбу, что те несчастные поймали, им туда понасовали. Ныне вся наша земля собирает силу, дабы раз и навсегда отвадить сих хищников от наших рубежей. Каждый ратник у нас топерь на вагу золота. А ты — войско. Нет, нет, сие решительно невозможно!
Маяться от бездействия в Плескове Юрию пришлось недолго: не прошло и месяца с того дня, когда он, жалкий и униженный, достиг берегов реки Великой, как ему доложили, что прибыли послы из Новагорода и желают видеть своего князя.
— Что им надобно? — с деланой холодностью спросил Юрий (а у самого от волнения кадык яростно скакнул вверх). — Ежели они не виниться приехали, мне с ними толковать не о чем.
— Не сочти, что я лезу не в свое дело, — мягко вмешался присутствовавший при этом князь Давыдко, — но, по-моему, ты не прав. Не следует захлопывать перед собой дверь, не удостоверившись сперва, что за ней таится. Отказать ты всегда успеешь; выслушай же сначала, что они тебе скажут.
— Ну добро, — как бы нехотя согласился Юрий и сурово обратился к ожидавшему ответа служителю: — Передай послам, что я приму их завтра.
Всю ночь князь без сна ворочался на постели, обдумывая, как ему вести себя перед новгородцами. Обида все еще люто жгла Юрию сердце и нашептывала ему жесткие, непримиримые решения, но князь был достаточно умен, чтобы понимать: если он проявит чрезмерную строптивость, то может вообще лишиться новгородского стола — золотые пояса попросту призовут другого князя, чего доброго, еще и из тверского дома. Юрий чувствовал, что после потери великого княжения второго такого удара он не переживет. В конце концов князь решил придерживаться выжидательной тактики и не говорить ничего определенного до тех пор, пока не уяснит, как далеко готовы пойти новгородцы, чтобы снова заполучить его к себе.
Наутро Юрий, одетый с нарочитой роскошью (князь Давыдко не скупился на его содержание), вошел в гридницу княжеских хором, любезно предоставленную ему для такого случая хозяином, где князя уже дожидались новгородские послы. Ждать гостям пришлось долго, и это было сделано с умыслом: не больно-то я к вам рвусь, словно говорил им князь.
— Сказывайте, с чем пожаловали, — отрывисто бросил Юрий в ответ на низкий поклон вставших при его появлении бояр. Князь не без удовольствия отметил про себя, что среди послов нет ни одного лица, вызывавшего у него явную неприязнь. Посольство возглавлял боярин Юрий Калека — мягкий, обходительный человек, всегда выступавший за полюбовное разрешение споров с князем. В этом Юрий увидел добрый знак, и уверенности у него значительно прибавилось. Он твердым шагом прошел к княжескому креслу и удобно устроился в нем, закинув ногу на ногу и свободно вытянув кисти рук вдоль широких обитых алым аксамитом подлокотников. Калека негромко откашлялся в руку и торжественно начал, точно читая по писаному:
— Княже! Недаром говорится: без князя земля сирота. Узы, связующие князя с вверенной его попечению землею, подобны узам семейным. А в семье чего только не бывает! И поссорятся иногда родные люди, и даже до наложения рук, случается, дело дойдет, однако же мирятся и вновь живут душа в душу. Не собственным толико разумением, но по воле всего новгородского веча явились мы днесь к тебе и принесли тебе его слово, сиречь слово всего народа нашего: предадим забвению все худое, что было промеж нас! Воротись на престол своего славного деда, в город, где тебя ждут и любят!
— Ждут? Любят? — повторил Юрий, возвышая голос (и чего это сердце так призывно стучит в груди, как беглец, молящий о защите!). — Ну, любовь-то вашу да ласку я еще не забыл; до самой смерти, наверное, вспоминать буду. А кого вы ждете, еще разобраться надо: князя, по божьему соизволению и своей воле народом своим володеющего, или куклу, во всем вам, золотым поясам, послушную. Наперед скажу: куклой ни в чьих руках не был и не буду!
— Никто о том речь и не ведет! — увещевал Калека. — В твоем княжьем деле тебе полная воля. Одна токмо к тебе просьба: перво-наперво надобно тебе будет идти на свеев — вконец заели, проклятые, пропасти на них нету! А воротишься с победой, заместо родного отца нам будешь: кто ж тебя тогда ослушаться посмеет?
— Положим, я соглашусь, — помолчав, промолвил Юрий. — Где поставить меня думаете? Мне в Детинце, среди боярских теремов, душно; хочу гнездо пусть и поскромнее, да где бы я полновластным хозяином себя чувствовал, где бы ни посадник, ни тысяцкий ни во что не входили.
— Что ж, это можно, — подумав, сказал Калека. — Да вот хоть Офонасов двор себе возьми, что в Загородьи, в диаконстве — места лучше да покойнее во всем Новегороде не сыщешь.
На том и поладили.
Расступилось зеленое пламя листвы, трепетавшее на ветру бесчисленными язычками, и отвыкшему от простора взгляду Ивана открылся прозрачный зеленоватый склон закатного неба, по которому медленно проплывали темно-сиреневые облака, повитые траурными багровыми лентами. Отсюда до Москвы было уже рукой подать, и сладкое предвкушение счастливого возвращения заставляло молодого князя нетерпеливо взнуздывать коня.
Почти два года Иван провел в Орде, где по поручению старшего брата пытался вновь исхлопотать для Юрия великокняжеский ярлык. Иван отправлялся в путь с радостным чувством: незадолго до его отъезда княгиня Елена родила ему второго сына, названного в честь деда Данилой; это счастливое событие почти исцелило боль, которую причинила Ивану случившаяся за несколько месяцев до того смерть брата Бориса. Видев сына лишь новорожденным, Иван часто представлял себе, каким стал Данило за время его отсутствия, и эти мысли бурлили в его душе неперебродившим хмелем радости и гордости. Между тем других поводов для радости за время этого путешествия у Ивана не появилось: Узбек не только остался глух к его домогательствам, но и велел оказавшемуся у него под рукой князю сопровождать со своими людьми мурзу Ахмыла, посланного в карательный поход против ростовцев, осмелившихся прогнать потерявшего стыд и совесть баскака. Дорого дал бы Иван за то, чтобы этих недель никогда не было в его жизни! До сих пор перед его глазами стояли мучительные видения: пепелище на месте Ярославля, над которым поднимался слабый, как последнее дыхание умирающего, едва заметный дымок; исполосованные плетьми спины русских пленников — жителей городов и сел, попадавшихся на пути татарского войска, их глаза... Иван не мог без стеснения в груди вспоминать взгляды, которые бросали эти ростовские и ярославские мужики на него, русского князя, пришедшего разорять их земли вместе с ненавистным врагом. «Я ведь для них все одно что татарин, — с ужасом думал Иван. — Нет, хуже, много хуже! Татарин им понятен: он — ворог, от него ничего иного, окромя того, чтобы жечь и убивать, ждать и не приходится. Но я, русский, пришедший с татарами делать то же, что и они, для них и не человек вовсе, а какое-то адское творенье, природу коего они постичь не в силах. Сколько зла на Руси оттого, что баскаки хозяйничают здесь, как у себя дома! Пускай мы повинны платить выход, но его могли бы собирать сами князья и отсылать цесарю. И ордынская казна не осталась бы в убытке, и сколько душ христианских не рассталось бы с телом прежде времени! Но пойдет ли на это Азбяк? Привычку ломать нелегко. Крепко же должны русские мужички напугать Орду, абы там уразумели, что для них же так будет лучше! Ну, а коли князь не дурак, он и себя при этом не забудет».
Лишь когда вдали стали видны стрельницы Кремля, воткнутые в небо, точно иглы в подушку голубого шелка, жаркий и сладкий озноб жадного нетерпения пронизал все Иваново существо, выплеснув прочь все иные мысли и чувства.
Иван с семьей жил в трехъярусных хоромах, состоящих из четырех соединенных между собой крытыми переходами срубов разной величины и высоты. Стены и кровли срубов были покрыты разноцветной росписью, каждый особой: так, главный сруб, в котором располагались набережные сени, блистал густой позолотой; женский терем пестрел голубым и красным, а строгую неприметную вежку повалуши венчала острая желтая маковка. Приезда хозяина здесь не ждали, и на въезжающего в ворота Ивана отовсюду устремлялись изумленные испуганно вытаращенные глаза челяди, с торопливым усердием расстилались в земных поклонах серые и коричневые спины в грубых свитах и опашнях. Еще не успев переступить порог, Иван услышал неумолимо приближающийся грохот на лестнице, и через несколько мгновений горячей ласковой вьюгой налетели на него маленькие княжны. Старшая, одиннадцатилетняя Мария, с тонкими и неясными, как у матери, чертами румяного лица, уткнулась лицом в отцовскую бороду, крепко обхватив руками его плотное тело, облаченное в синюю дорожную ферязь; маленькие Феодосия и Евдокия повисли у Ивана на шее, что-то лопоча взахлеб и со счастливыми улыбками прижимаясь к отцовским щекам и груди. Иван по очереди расцеловал дочерей, начиная с младшей, Евдокии.
— Ах вы, маленькие разбойницы! А где же ваша матушка?
Елена уже спускалась, ведя за руку пятилетнего Семена, который мрачно, исподлобья глядел на улыбающегося Ивана: княжич совсем не помнил отца. При первом же взгляде на жену Ивана неприятно поразила болезненная худоба Елены, ее бледные впалые щеки и особенно взгляд, отстраненный и печальный, несмотря на светившуюся в глазах искреннюю радость. Княгиня была похожа на человека, только что перенесшего тяжелую болезнь.
— Тебе что, нездоровится? — беспокойно всматриваясь в лицо жены, спросил Иван, когда иссяк родник объятий и поцелуев.
— Недобрые у меня для тебя вести, Иване, — опустив голову, еле слышно молвила Елена. — Сыночек наш, Данилушка...
— Что с Данилой? — оборвавшимся голосом прошептал князь и, схватив жену за плечи, встряхнул с внезапной яростью: — Что с ним?! Говори!
Елена уронила голову Ивану на грудь и разрыдалась, вцепившись руками в его ферязь.
— Прибрал бог Данилушку... еще зимою. Подхватил где-то горячку да в четыре дни и сгорел что свечечка... Покарай меня, Иване, казни самой лютой казнью: моя вина, не отпираюсь! Не уберегла сына...
Несколько мгновений Иван стоял неподвижно, пришибленный тяжелым известием; потом медленно, словно делая над собой огромное усилие, обнял жену и нежно похлопал ее по спине.
— Успокойся... Никто не виноват. Знать, божья воля на то была. Не терзай себя.
Елена подняла блестящие от слез глаза и нерешительно, тая не дававшую ей покоя мысль, глянула на мужа.
— Я вот что думаю, Иване... Может, это нас бог наказал? Может, мы его чем прогневили? Скажи мне... Все эти твои дела в Орде... Не взял ли ты где грех на душу? Ведь не взял же, а, Иване? — в какой-то исступленной, мучительной тревоге вопрошала Елена, с мольбой и страхом заглядывая в глаза мужа.
— Не говори глупостей, — нахмурившись, буркнул Иван, невольно отводя глаза в сторону, и, подхватив на руки испуганно наблюдавшего за родителями Семена, уверенным, хозяйским шагом вошел в казавшийся ему чужим и непривычным родной дом.
Май уже почти добрел до середины, и набиравшее с каждым днем силу солнце яростно, как птица в силке, билось в маленьком зарешеченном оконце монастырской кельи, разгоняя мрачно затаившийся в ее углах вековой сумрак
— А теперь, отроци, — нараспев прогнусавил отец Мелхиседек, важно, скрестив руки на выпуклом животе, прохаживаясь вдоль длинного стола, за которым склонились над толстыми книгами несколько мальчиков лет семи-восьми, — настало время испытать себя в чтении. Отверзьте тридесятый пятый псалом. Все нашли? Начнем с тебя, Федоре.
— «Господи! Буди соперником моим против соперников моих; срази сражающихся со мною», — бойко, без запинки выпалил звонким голосом высокий белобрысый мальчик с озорными огоньками в светлых лучистых глазах.
— Добро, Федорко, довольно, — ласково кивнул ему отец Мелхиседек — Продолжит Олекса.
Круглый, как шар, и едва ли не в два раза шире любого из своих товарищей, Олекса, с ленивым видом сидевший подперев рукой щеку, засопел, зашевелился и положил толстый указательный палец на нужную строку.
— «Возьми щит и латы и восстань на помощь мне», — неторопливо, но уверенно прочел он.
— Достаточно. Далее Варфоломей.
Услышав свое имя, худенький мальчик с большими черными глазами вздрогнул и затравленно огляделся по сторонам, как бы ища поддержки у товарищей; его бледные щеки покрылись легким румянцем.
— «Обнажи...» — с видимым усилием произнес он и замолк
— Далее, Варфоломее, далее, — повторил отец Мелхиседек — Продолжай.
Мальчик молчал, в безнадежном отчаянии устремив взгляд в книгу.
— Что ж, Варфоломеюшко, — с печальной усмешкой произнес учитель, — не можешь прочитать целиком, прочти хотя бы по буквам. Как именуется первая буква?
— К-ка-како, — запинаясь от волнения, пробормотал Варфоломей, и румянец на его щеках из бледно-розового стал пунцовым.
Келья взорвалась безудержным весельем.
— К-ка-како, к-ка-како! — дразнящим эхом перекатывались вокруг стола хохочущие детские голоса. Кто-то, повернувшись к соседу, подкрепил насмешку увесистым тычком в бок, получив в ответ книгой по голове, что лишь еще больше увеличило их взаимное веселье.
Отец Мелхиседек скорбно возвел глаза к потолку.
— Это дитя послано мне за мои грехи! — простонал он и гневно закричал на вконец растерявшегося и съежившегося мальчика: — Ты обучаешься грамоте уже второй год, а читаешь так, будто в первый раз раскрыл книгу! Что же мне с тобою делать, тупица ты несчастный!
Схватив со стола длинную розгу, отец Мелхиседек за рубаху притянул мальчика к себе и несколько раз хлестнул его пониже спины.
Когда урок закончился, Варфоломей, изо всех сил сдерживая душившие его слезы, выбежал из ворот монастыря и, бросившись лицом в траву, утопил свое горе в горьких рыданиях.
— Господи, почто ты сотворил меня таким глупым? — глотая слезы, повторял он бессчетное число раз. — Что я тебе сделал, что ты так невзлюбил меня?
Вдруг мальчик почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука. Обернувшись, Варфоломей увидел склонившегося над ним высокого худого старца в иноческой рясе, с перекинутой через плечо серой котомкой. Его морщинистое лицо с крупными и резкими, точно вырубленными топором, чертами на первый взгляд казалось суровым и непроницаемым, но, присмотревшись, можно было заметить, что его улыбка, притаившаяся в густой и длинной бороде, по-детски радостна и открыта.
— О чем печалишься, чадушко? — опершись обеими руками о посох, участливо спросил старец. — Что за горе у тебя? Может, кому-то из родителей твоих неможется?
— Родители здоровы, — сквозь слезы проговорил Варфоломей, отводя в сторону покрасневшие мокрые глаза.
— Так в чем же дело? — улыбнулся странник
— Никак мне, дедушко, грамота не дается, — со стыдом признался мальчик, опустив голову. — Все надо мною смеются, а учитель днесь высек.
— Так ты, должно быть, нерадив к учению? — строго спросил старец.
— Нет, дедушко, — с обидой в голосе возразил Варфоломей, — я стараюсь. Да токмо толку нет. Все уже давно читают добро, я один не разумею почти ничтоже. — И рыдания снова захлестнули мальчика.
— Ну-ну, не плачь, — старец ободряюще потрепал его по плечу. — Вижу, что горе твое и вправду велико, ибо человек, не ведающий грамоты, подобен незрячему калеке, от рождения в вечной тьме пребывающему: бредет он по божьему миру на ощупь, даже не подозревая, сколь многое в нем от него сокрыто. Сие есть, без сомнения, истинное несчастие, однако помочь ему возможно.
С этими словами странник развязал свою котомку и достал из нее полкраюхи черного хлеба. Шепча слова молитвы, старик отломил от нее кусок и протянул Варфоломею.
— Вкуси, дитя мое, — произнес он ласково. — Да покуда будешь ясти, повторяй с верою молитву, а после ступай домой и ни о чем не тревожься: будешь ты читать лучше своих сотоварищей!
— У, солодко! — удивился Варфоломей: на вкус хлеб оказался слаще меда.
— Ну, прощай, отроче, благослови тебя господь! — На прощание странник перекрестил Варфоломея и, опираясь на вишневый посох со стершимся от долгого употребления концом, направился к воротам обители.
Выступление в поход против свеев, к немалой досаде господы, изрядно задержалось: князь с воеводами никак не могли договориться о том, куда надлежит обрушить первый удар. Юрию не терпелось отыграться за недавний срам под Выбором, и опытным ратоборцам пришлось потратить немало сил и времени, чтобы переубедить его.
— Возьмем ли мы тот Выбор али нет — бабушка еще надвое сказала, — вновь и вновь терпеливо втолковывали они охваченному воинственным пылом князю. — Хоть и возьмем, немного от того выгадаем. Главная опасность для нас — на Ладозе. Позволять свеям плавать по Неве до Ладоги — все равно что отворить перед ними ворота Новагорода: Волхов-то тоже из Ладоги проистекает. А потому первейшее для нас дело — крепко встать на невском устье. Осилим это — считай, осилили свеев.
В конце концов князь вынужден был согласиться.
Бледно-голубые волны жадно тянут свои припухшие кипенной пеной губы к низкому каменистому берегу. Небо — точно слабое отражение водной глади: выцветшее, почти белесое, с легкими призрачными облаками. Прямо в том месте, где Нева приобщается к могучему ладожскому простору, как оплечье на голубом рукаве, темнеет поросший орешником остров с почти правильно закругленными очертаниями.
— Сей остров — самим богом созданная перевора, коей льзя накрепко запереть Ладогу от незваных гостей, — молвил Федор Твердиславич, указывая князю на это продолговатое овальное пятно посреди водной синевы. — Вели срубить здесь город, и не то что свейская ладья — чайка не проскользнет без нашего ведома на озеро.
Наученный горьким опытом Юрий почел за благо предоставить воеводе свободу действий, и все новгородское войско (за исключением дозорных, призванных не допустить внезапного появления врага) на время превратилось в дровосеков, сплавщиков леса и строителей: одни рубили высокие седые сосны, в изобилии росшие по берегам, другие катили бревна к кромке реки, третьи связывали их в плоты и перегоняли на остров, где четвертые, предварительно очистив место от веками хозяйничавшего там ореха, возводили срубы будущего города. За полтора месяца все было готово. Новорожденная твердыня гордо подняла квадратные головы стрельниц в острых дощатых шеломах, облачилась в пластинчатые доспехи стен, предостерегающе ощетинилась заборолами. Юрий, которому уже слышались звон мечей и мольбы побежденных о пощаде, без восторга взирал на плод усилий своих воев, полагая, что такой мирный обыденный труд неспособен стяжать князю столь желанную для него славу. Вскоре он убедился, что ошибался.
Всего седмица минула после окончания строительства, как на Неве появилось несколько больших свейских кораблей. Заносчиво взметнув к небу стяги парусов, они подошли к острову примерно на полпоприща, остановились, словно в недоумении, после чего медленно развернулись и, опустив паруса, на веслах отправились восвояси. Все новгородцы, бывшие свидетелями этого, встретили уход кораблей торжествующими и насмешливыми криками.
— Видишь, княже, иной раз топором-то помахать полезнее бывает, чем мечом! — с радостной улыбкой сказал Юрию Федор Твердиславич.
Прошло еще две седмицы, и шведские корабли снова приплыли к стенам города, названного по острову, на котором он был построен — Ореховому, — тоже Ореховым; они опять остановились на почтительном отдалении от него, за исключением одного, который проследовал прямо к острову и тупо врылся носом в берег, натужно прошелестев осмоленным брюхом по гальке. По спущенной с борта лестнице, постукивая каблуками высоких — выше колен — украшенных серебряными пряжками черных сапог и концом длинной трости с набалдашником в виде оскаленной морды льва, с достоинством сошел важный господин, за которым следовал скромно, но прилично одетый долговязый человек с длинным прямым носом и большими водянистыми глазами. Едва ступив на берег, он споткнулся о камень и чуть не упал. Из ворот города навстречу гостям вышли новгородские воеводы.
При их появлении человек с длинным носом страшно засуетился и занял место по правую руку от своего спутника, тогда как тот, слегка опершись на отставленную в сторону трость, застыл в спокойном ожидании.
— Посол от его величества короля Магнуса к князю Георгу, — громко и торжественно провозгласил долговязый на хорошем русском языке, когда воеводы приблизились. Человек с тростью слегка поклонился, приподняв тремя пальцами широкополую фиолетовую шляпу.
— Пожалуйте, господа, — со сдержанным радушием произнес Федор Твердиславич, приглашающим жестом указывая рукой в сторону ворот.
Всю дорогу до отведенных ему покоев посол беспрестанно вертел своей длинной худой шеей, с любопытством разглядывая еще пахнущие свежей древесиной постройки; особенно долго его взгляд задержался на высоких защищенных тесовой кровлей заборолах. Несмотря на свой флегматичный и высокомерно-равнодушный вид, свей то и дело удивленно покачивал головой, слегка прищелкивая языком. Оживленное поведение посла не укрылось от внимания сопровождавших его новгородцев.
— Может, не стоило его сюда пускать? — исподлобья поглядывая на свея, шепнул Федору Твердиславичу сотник Азика, еще молодой, но уже лысеющий человек с зачесанными назад прямыми русыми волосами. — Глядь, как очами-то по сторонам зыркает. Чует мое сердце, все посольство его так, предлог токмо; лазутчик он простой и боле ничего.
— Пущай глядит, — усмехнулся воевода. — Авось очами в стенах дыр не протрет. Нам сие токмо на руку: чем больше они про наш городок сведают, тем меньше охоты у них будет сюда с ратью наведаться.
Тем временем посол что-то тихо сказал своему спутнику; тот с готовностью обернулся к воеводам.
— Господин посол желает знать, — любезно осведомился он, — сколько времени вам потребовалось для сооружения этой крепости? Ведь совсем недавно ее не было еще и в помине.
Получив ответ, посол удивленно округлил глаза и многозначительно протянул:
— О-о!
Юрий не решился принять иноземного посла в скромном княжеском тереме, который пока не был даже убран и отделан должным образом, поэтому пригласил свея в свой походный шатер. Хотя князь ожидал королевского посланца с затаенной тревогой, предчувствуя, что переговоры не будут простыми, он важно, с преисполненным сознания своей силы видом кивнул в ответ на поклон гостя и жестом пригласил свея садиться. Вручив князю верительную грамоту (Юрий не читая передал ее стоявшему за его спиной слуге), посол начал тихим вкрадчивым голосом:
— Его величество король Магнус, искренне желая положить конец прискорбной распре, уже долго омрачающей отношения между нашими великими народами, поручил мне обсудить с князем Новгородским условия будущего мирного договора и, буде стороны придут к взаимопониманию, подписать оный незамедлительно, на что его величество предоставил мне все необходимые полномочия.
— Наше желание жить в мире со своими соседями не менее велико, — с достоинством произнес Юрий и сделал многозначительную паузу, — но цена мира должна быть разумной и справедливой, не в поруху ничьей чести.
— О, разумеется, — поспешил заверить его посол. — Ваше княжеское высочество может быть совершенно покойно: предлагаемые условия являются для Новагорода самыми выгодными и наилучшими, насколько это возможно при данных обстоятельствах.
— А именно? — Юрий непроизвольно сжал рукой колено, чувствуя, что от того, что произойдет дальше, зависит его судьба как новгородского князя.
— Ваше княжеское высочество вряд ли станет оспаривать утверждение, — чуть более твердо произнес посол, — что продолжительные военные действия за обладание Корелой со всей очевидностью выявили неспособность как той, так и другой стороны распространить свою власть на всю эту область. Поэтому мы предлагаем разделить земли корел пополам: восточная часть отходит Новгороду, западная — шведской короне. На наш взгляд, это не только приемлемое, но и единственно возможное решение данного вопроса.
— Гм... — Юрий задумчиво поскреб подбородок. — Что ж, звучит не худо. Но как быть с таким делом: случись, не дай бог, новая война, свейское войско окажется к Новугороду гораздо ближе, чем ранее, тогда как Свейская земля как была, так и останется за морем, а значит, для новгородской рати по-прежнему недоступной. Сие несправедливо! Коли уж делить Корелу, то не заполонять ее ратью, не ставить новых городков — пусть там все остается по старой пошлине. Раз уж мы идем на мировую, то и граница наша должна быть мирной!
Теперь черед задуматься настал свейскому послу.
— Я думаю, это ограничение может быть принято, при условии, конечно, что будет взаимным, — неохотно сказал он наконец.
— И гостям чтоб в наших землях не чинили никаких пакостей, — прибавил Юрий. — И ваши пусть ездят в Новгород горою и водою свободно, и нашим пусть будет чист путь в море.
И это предложение не вызвало у посла возражений. Последовательно согласовав содержание будущей смолвы, собеседники расстались для подготовки и взаимной сверки грамот на двух языках. Через несколько дней мирный договор был подписан. Не пролив, паче чаяния, ни единой капли крови, Юрий, оставив в Ореховом городе сотню воев, с остальной ратью победителем возвратился в Новгород.
Казалось, после многих тяжких испытаний судьба, словно одумавшись, торопилась согреть новгородского князя своей запоздалой милостью: за благополучным разрешением старого спора со свеями — будто забыв, что эта победа была достигнута почти вопреки его воле, Юрий как должное принимал славословия благодарных подданных — последовало более скромное, но все же очень приятное торжество над устюжскими князьями — верными ростовскими подручниками, которые не хуже литовцев или немцев крепко досаждали новгородцам набегами на их села и грабежом их гостей. Подписав во взятом им Устюге докончальную грамоту с трепещущим в ожидании справедливого возмездия князем-разбойником Василием, Юрий окончательно уверился в том, что высшие силы снова на его стороне и теперь самое время попытаться возвратить себе так обидно отнятый у него великий стол.
Добираться до Орды Юрий решил кружным путем, через земли пермяков: слишком свежи еще были в памяти князя воспоминания о том, как он едва не угодил в руки тверичей, и по сравнению с этой грозной опасностью предупреждения о непредсказуемости долгого путешествия по дикому и пустынному краю казались ему просто смехотворными. Дорога, однако, оказалась нелегкой: и мохнатые, шевелящиеся, точно огромное живое существо, болота, и распяленные на много поприщ вокруг горбатые склоны гор, и бесконечные равнины, и глухие леса пришлось преодолеть князю и его спутникам, прежде чем они достигли места, откуда извивающаяся голубая стежка Камы, скромная в верховье, но неуклонно расширяющаяся по мере приближения к принимающей ее в свое материнское лоно Волге, вела прямиком до самого Сарая. У живших на берегах Камы пермяков были куплены большие учаны, и вот нескончаемым встречным товаром потянулись по обе стороны печальные и глухие места: темные леса под угрюмым и холодным северным небом, низкие, заливные луга, редкие нищие селенья, люди в одежде из звериных шкур, с настороженным вниманием провожающие глазами чужаков, которых бог знает какие ветры занесли в их замкнутый, устоявшийся веками скудный и суровый мир.
От этого унылого однообразного зрелища и в душе Юрия прежнее питаемое честолюбивыми надеждами воодушевление стало понемногу' сменяться какой-то тихой печалью: точно некоей мировой скорбью, распростертой над суетными людскими помыслами, повеяло на него с этих богом забытых просторов.
— Что за люди здесь живут, Чешко? — спрашивал Юрий старого, с дряблым обвислым лицом, кормчего, который не раз бывал в этих местах и потому со знанием дела направлял княжий учан по бесчисленным извивам реки, счастливо избегая подводных камней и мелей. — Какого они роду-племени?
— Известно какие люди — пермь, — охотно отвечал Чешко, радуясь случаю скоротать разговором долгое и скучное плавание. — А отколе они тут взялись, про то один бог ведает. Иные сказывают, что они одного корня с корелою, токмо, по моему разуменью, сие навряд ли правда: больно уж несходно у них все — и одежа, и избы, и обычаи, и идолов розных почитают, да и живут друг от друга далече. С другого боку, — помолчав, продолжал кормчий, — лопочут они вроде подобно; хоть и не одним языком, а все же обчие слова уловить можно: вот, к примеру, река — по-пермяцки она «юг», а по-корельски как? «Йоги»! Так что какое-никакое сродство меж ними, верно, все же имеется. А что их по лицу земли так разметало — так на то божья воля.
На двенадцатый день плавания путешественники добрались до относительно большого городка Искора, где было решено сделать остановку, чтобы пополнить запасы продовольствия. Пока княжеские слуги усиленно осваивали язык жестов в общении с местными торговцами, Юрий, желая размять отвыкшие от твердой земли ноги, отправился прогуляться по городу. В отличие от попадавшихся ему по пути селений, где люди жили в плетеных шалашах, дома в Искоре были бревенчатые, крытые дерном и — изредка — лубом. Город опоясывала каменная стена. В самом центре городка возвышался небольшой конусообразный холм, на котором стояло грубое человекоподобное каменное изваяние с короткими раздвинутыми в стороны ногами, вытянутыми вдоль туловища руками и непропорционально большой сидящей прямо на плечах головой с огромными выпученными глазами. Перед изваянием горел костер, возле которого хлопотала одетая в какие-то диковинные лохмотья косматая старуха; на ее тонкой морщинистой шее болталось сразу несколько бестолково позвякивавших при каждом ее движении монист. Время от времени старуха поднимала над головой кожаный бубен с вышитыми на нем странными, похожими на птичьи следы знаками и, поднимая горящие лихорадочным огнем тускло слезящиеся глаза к каменному болвану, с дикими завываниями ударяла в него сухой сморщенной ладонью. У подножия холма в благоговейном молчании замерли выстроившиеся в ряд люди, числом около полусотни; не отрывая глаз они следили за каждым движением старухи. Каждый из этих людей что-то держал в руках — мешок, сверток или корзину; у некоторых были сплетенные из лозы клетки, в которых томилось какое-нибудь мелкое животное или птица, чаще всего утка или петух.
Поняв, что набрел на языческое капище, Юрий с отвращением сплюнул, перекрестился и хотел поскорее пройти мимо, но, к его величайшей досаде, старуха в очередной раз разогнулась над хряско бесновавшимся огнем и, заметив человека, чей внешний вид сильно выделял его из толпы обитателей городка, устремила на него долгий пристальный взгляд. Затем, словно забыв о своем таинственном занятии, она с несвойственной ее годам резвостью сбежала с холма и, гремя монистами, приблизилась к князю. Юрий ускорил шаг, но старуха схватила его за руку и стала внимательно, точно читая книгу, рассматривать его лицо. Возмущенный такой дерзостью, Юрий хотел вырвать руку и оттолкнуть старуху, но будто какая-то могучая сила сковала его волю: князь покорно остановился и не шелохнувшись смотрел в темные, воспаленные, похожие на тлеющие угли глаза ведуньи, которые продолжали читать на его лице какие-то невидимые, ведомые только ей одной письмена. Это длилось несколько минут; потом старуха подняла руку и стала что-то исступленно кричать, дотрагиваясь то до груди Юрия, то до его щек, то до выбившейся из-под шелома пряди волос. Звук ее голоса словно разбудил князя.
— Да отвяжись ты, старая ведьма! — в гневе крикнул Юрий и, высвободив руку из маленькой костлявой старческой лапки, вскинул ее, чтобы ударить назойливую ведунью. Негодующий ропот, прокатившийся по неотступно наблюдавшей за происходящим толпе, заставил его одуматься. Юрий опустил руку и, бросив на старуху яростный взгляд, быстро зашагал в сторону исада. Когда князь рассказал об этом происшествии Чешко, лицо старого кормчего приобрело озабоченное выражение.
— Не след тебе, княже, было туда ходить, да еще одному, — проговорил он, отводя правило в сторону; учан развернулся на середине реки и двинулся точно вдоль русла, будто дождевая вода по колесной колее. — Бог знает что могло бы статься, кабы ты ее ударил: вельми почитают они своих ведунов, мерзость языческую, прости господи!
— А все-таки любопытно, что она мне говорила, — задумчиво произнес князь, глядя на разбегающиеся от стенок учана тонкие складки воды. — Она словно хотела меня предостеречь, словно ведала обо мне что-то худое.
— Э-э, княже, коли брать в голову бредни всякой сумасшедшей бабы, то и жить нельзя! — нахмурившись еще больше, проворчал Чешко. — Мало ли что им нечистый на ухо шепнет. А хрестьянину лишь на божью волю полагаться и пристало, так-то.
И, поскольку учан шел ровным широким плесом, кормчий позволил себе немного расслабиться: облокотясь о бок судна, он вполголоса затянул какую-то заунывную песню.
— Письмо из Орды. — Вошедший в княжескую светлицу слуга с поклоном положил на стол запечатанный красным воском свиток Иван бросил перо на только что начатый, увенчанный двумя-тремя ровными строчками лист, отчего по его белому лицу расплылось большое жирное пятно, и быстрым движением схватил принесенный пергамент. Всегда, когда Юрий находился в Орде, молодой князь с превеликим нетерпением ожидал вестей от брата, поэтому развернул письмо столь поспешно, что даже не обратил внимания на то, что сорванная им печать вовсе не княжая... Не успел Иван дочитать до конца, как строчки поплыли перед его глазами, заходили ходуном, словно волны на реке в ненастный день, и, улучив миг, свиток украдкой выскользнул из внезапно ослабевших рук
Кто знает, сколько времени Иван просидел бы вот так, неподвижный, как лист в безветренную погоду, устремив в угол темный невидящий взгляд, — может, час, может, день, а может быть, целую вечность, — но, к счастью для себя, он недолго оставался в одиночестве. Резко распахнулась дверь, и в светлицу стремительно вошла княгиня Елена. Несмотря на возраст — княгиня была уже не первой молодости — и пятерых рожденных ею детей, Елена все еще была хороша собой, порукой чему были ее утонченное чуть худощавое лицо, большие серые глаза, смотревшие тепло и ласково, изогнутые высокой дугой черные брови и маленькие алые губы. Княгинино платье из бесшумно струящегося белого шелка с красной оторочкой было просторней, чем следовало, — Елена ждала очередного ребенка, — тонкая рука перехвачена чуть выше запястья золотым обручем с разноцветными каменьями, на пальцах — перстни. Радостная, оживленная и шумная, Елена поначалу не заметила удрученного состояния мужа.
— Ваня, а Ваня, — весело окликнула она мужа и, схватив бессильно опущенную руку Ивана, приложила ее к своему заметно округлившемуся животу. — Гляди, Ваня, чуешь, как маленький днесь разыгрался? Ну и резв! Не иначе отрок Семен, помню, тоже все буянил даже сильнее, а доченьки так нет, те посмирнее были. Что с тобой, Ванюша? Тебе это безразлично? — недоуменно спросила Елена, удивленная тем, что муж никак не отозвался на ее слова, будто не слыша, и, наклонившись, заглянула в поникшее Иваново лицо. Увидев его дрожащие губы и наполнившиеся слезами глаза, в которых застыла мучительная боль, княгиня не на шутку перепугалась.
— Что стряслось, Ванюша? Худые вести? — встревоженно спросила она, кладя руку мужу на плечо. Всю веселость Елены как водой смыло; участие и забота были написаны теперь на ее лице.
— Юрий... в Орде... убит, — глухо проговорил Иван, почти не разжимая плотно стиснутых полных губ.
— Вот оно что! — тихо молвила пораженная княгиня. — Не прошла-таки ему даром смерть Агафьи!
— Нет, не то... Димитрий... отмстил за отца, — с трудом выдавил из себя Иван и, не в силах более сдерживаться, разрыдался как малое дитя, зарывшись лицом в теплое женино платье. Елена молча прижала мужа к себе и, обняв одной рукой за плечи, другой долго гладила его светлые упругие слегка вьющиеся волосы.
Известие, полученное Иваном из Орды, оказалось верным. О многом передумал Юрий, готовясь вновь вступить в смертельную схватку за великое княжение, все рассчитал, перебрал, казалось, все возможные повороты дела; не смог учесть только одно обстоятельство — великого князя Дмитрия Михайловича, почти одновременно с ним приехавшего в Сарай. Нелегко было гордому молодому князю падать на колени перед убийцей отца и униженно благодарить его за дарованный ему ярлык на великий стол. Такой срам был для него горше смерти, и в голове у Дмитрия порой мелькали безумные замыслы: что, если во время приема наброситься на Узбека или, по примеру черниговского князя Михаила, отказаться исполнить богомерзкий обряд прохождения между очистительных огней. И в том и в другом случае это была бы достойная, мужественная смерть, которая стяжала бы Дмитрию славу в памяти потомков. Но одна мысль удерживала князя от рокового шага — мысль о том, кого он ненавидел во стократ сильнее, чем Узбека, о том, кто, не сумев одолеть великого князя на поле брани, перемог его хитростью и коварством. То-то обрадуется Юрий, если вслед за отцом ему удастся избавиться и от сына! Насколько осуществимее станет тогда его заветная мечта — извести под корень весь род тверских князей и самому завладеть их отчиной! Нет, он должен жить, должен, стиснув зубы и затаив свой праведный гнев, пройти через горнило унижений и удержаться-таки на престоле своих предков! Вот тогда мы посмотрим, кто кого! Тогда он не пожалеет ничего, чтобы призвать к ответу подлого убийцу и заставить его сполна расплатиться за свои злодеяния!
Поглощенный этими мыслями и, как следствие, не замечая ничего вокруг, Дмитрий шел на очередной прием в ханский дворец. В дверях он нечаянно столкнулся с каким-то человеком. Подняв глаза, чтобы извиниться, князь содрогнулся всем телом и непроизвольно отступил на шаг, будто наткнулся на ядовитую змею: перед ним стоял тот, кто не давал ему покоя ни Днем ни ночью, ненависть к кому уже столько лет питала горькой влагой древо его жизни, — перед ним стоял его злейший ворог — московский князь Юрий Данилович! Самоуверенная и даже надменная осанка Юрия, довольная улыбка, поблескивавшая в его бороде, как лесной ручеек среди травы, — все говорило о том, что дела, приведшие князя в Сарай, складывались для него вполне благополучно.
— Ты?! — вырвалось у Дмитрия, и в это мгновение словно горячая струя ударила в мозг молодого князя, наполнив его обжигающим, удушающим жаром. Рука сама собой сжала рукоять меча, и через миг он уже торчал из груди Юрия, лежавшего навзничь на пороге ханской резиденции.
Узнав о произошедшем, Узбек досадливо-презрительно поморщился: опять эти русские князья со своими бесконечными распрями! Они уже переносят их сюда, в Сарай. Но он им напомнит, что лишь великому хакану принадлежит право казнить и миловать! Участь Дмитрия Узбек решил сразу и бесповоротно: подобный самосуд в стенах его дворца — явный вызов ханской власти, какие бы чувства ни двигали убийцей, и наказание за него может быть только одно — смерть. Кроме того, Юрий как-никак был его зятем, и Узбек не смог бы без ущерба для своего достоинства оставить Дмитрия в живых, даже если бы и захотел. Но хан решил повременить с казнью. Наверняка из Москвы скоро прискачут братья убитого, обуреваемые жаждой мести; ради того, чтобы убийца ни в коем случае не избегнул кары, они не поскупятся на щедрые дары. С другой стороны, родные Дмитрия также попытаются смягчить его участь. Так почему бы не сделать вид, что великий хан колеблется с принятием решения по этому делу, снисходя к юношеской горячности тверского князя, и не предоставить обеим княжеским семьям вволю состязаться друг с другом в попытках склонить хана на свою сторону, тогда как самому Узбеку останется лишь до последнего подогревать их рвение туманными обещаниями и пополнять свою сокровищницу все новыми и новыми подношениями? Это как игра в кости — вот только игроки не будут знать, что исход партии предопределен заранее. Узбек живо представил себе будущее представление — ему было легко это сделать, ведь нечто подобное почти непрерывно разворачивалось при его дворе, — и даже засмеялся от удовольствия, потирая свои пухлые, украшенные огромными перстнями руки.
В день похорон Юрия людей в Кремль понабилось что зерен в амбар после окончания жатвы. Февральский день был суров, как задубевшая шкура; в застывшем морозном воздухе лениво скользили редкие пушистые снежинки. На площади перед княжьими хоромами не то что протолкнуться — и вдохнуть-то полной грудью мудрено: не каждый день провожают в последний путь князя, да еще разбойничьи зарезанного, точно странника на лесной дороге.
Москвичи народ жалостливый: ради мученически-нелепой смерти князю в одночасье забылись и свирепость его, и поборы лютые, и страшный бортеневский разгром, после коего во многих семьях не дождались домой кормильцев, и многое иное. Плачут-убиваются бабы, стирая крупные слезы с раскрасневшихся на морозе щек.
— Ох, князюшко ты наш, осиротели мы без тебя! Покинул ты нас до сроку, до времени! — стягами полощутся над толпой горькие причитания.
— Странный народ эти русские, — презрительно сощурившись, бросил стоявшим за его спиной приближенным татарский баскак, наблюдавший за происходящим с крыльца своих покоев. — Они убиваются по своему князю, точно по родному отцу, хотя он не принес им ничего, кроме горя, а в злобе не уступал бешеному псу!
Юрий теперь для всех вроде нового Соломона, отец-благодетель. А о том, что пока он то в Орде перед ханом на карачках ползал, то с новгородцами на свеев. Да на чудь ходил, его меньший брат Иван всем на Москве заправлял и через разумность да справедливость его дела и вправду кое-как пошли на лад, добрые москвичи запамятовали: стол-то за Юрием был, ему и честь воздать!
Напирает толпа все сильней, машут ратники плетьми направо и налево — ни дать ни взять попы, святую воду в праздник разбрызгивающие. Только помахали они помахали, да и рукой махнули: сколько ни хлещи все одно толку не будет. Стоит себе сторожа, скучает.
— И чего тут глядеть — хоронить-то все одно в закрытом гробу будут! — проворчал хмурый немолодой мужик, досадуя на жену, ни свет ни заря притащившую его на такую стужу, чтобы встать поближе, на себя, за то, что подчинился глупой бабе, а заодно и на весь белый свет в придачу.
— Это еще почему? — недоверчиво осведомились сзади.
— Димитрий-то ему голову надвое рассек, вот и смекай, сподручно ли будет ее напоказ выставить, — убежденно изрек мужик, притоптывая на месте для согрева.
— Бреши боле! — с презрением отозвался чей-то настуженный дырявый баритон. — Он его прямо в сердце хватил, от знаючих людей слыхал.
Мужик хотел что-то возразить, но стоявшая рядом с ним бойкая молодая женщина с соблазнительно припухшими губками смущенно толкнула его локтем:
— Не болтай, чего не ведаешь, не срамись перед людьми.
Тот с оскорбленным видом замолчал. Вдруг толпа содрогнулась и зашевелилась, как огромное просыпающееся животное.
— Несут! Несут! — вспыхнули в передних рядах взволнованные, почти восторженные крики. Взгляды всех присутствующих сосредоточились на крыльце княжеских хором, где началось какое-то движение. Обнажая головы и осеняя себя крестами, люди резко подались вперед: каждый хотел собственными глазами увидеть почившего князя.
— А ну не напирай! Подай назад, черт косматый! О-ох, батюшки, смерть моя пришла! — Жалкие вопли тех, кто оказался слишком сильно зажат сгрудившейся, уплотнившейся человеческой массой, потонули в общем возбужденном гуле. Воины, в два ряда выстроившиеся от крыльца до паперти церкви Михаила Архангела, где должно было пройти отпевание, с большим трудом сдерживали натиск древками своих копий.
У входа в церковь процессию встречал высокий, представительного вида митрополит Петр, за спиной которого теснились несколько незнакомых Ивану священнослужителей.
- Я знаю: горе твое велико; княже, — густым раскатистым голосом сказал митрополит, беря Ивана под руку и сопровождая его в придел храма. — Тяжко найти слова утешения, коим вняла бы душа скорбящая. И все же я попытаюсь...
— Ежели бы он пал на поле брани, как и подобает князю, скорбь моя не была бы столь велика, — печально отозвался Иван. — Но умереть вот так, яко овца под ножом, не успев обнажить меч в свою защиту...
Голос Ивана задрожал, и он умолк
— Нам не дано самим избирать себе кончину, — с мягкой наставительностью молвил Петр. — Аще господь уготовил брату твоему такую смерть, значит, таков был его умысел. А посему умерь свою скорбь и прими его волю со смирением. Иное должно занимать тебя, — многозначительно продолжал он, слегка повернув лицо к князю. — Помни: отныне ты главный печальник за всю свою землю, и, что бы на душе у тебя ни творилось, все твои скорби ничто пред ее бессчетными страстями и обидами. О ней господь и призвал тебя постараться. Ну, а мы, по мере сил, тебе в том поможем, — смягчая строгую повелительность тона, ласково добавил Петр и, обернувшись, указал на своих спутников, которые бесшумно, как тени, следовали за владыками мирским и церковным. — Так усмотрел господь, что ко мне как раз приехали из разных городов четыре епископа. Так что отпевать князя будем, можно сказать, всею Русью.
Подойдя для прощания к установленному на возвышении гробу, Иван опустился на колени и, уткнувшись лицом в грудь покойного — Юрий был одет в черный шитый золотом аксамитовый кафтан, лицо прикрыто платом — путь из Орды неблизкий, и от тела исходил одуряюще резкий сладковатый запах, — долго оставался неподвижен; лишь его спина мелко вздрагивала от безмолвных рыданий.
— Спи покойно, брате, — подняв наконец голову, с выражением бесконечной печали и какой-то томительной нежности произнес князь так тихо, что стоявшие чуть поодаль митрополит с четырьмя епископами не расслышали его слов, и медленно, как во сне, провел ладонью по тщательно зачесанным назад волосам Юрия. Когда Иван отнял руку, лицо его стало суровым: — Клянусь, что убивец твой не избегнет лютой кары. Не будет их проклятому роду от меня пощады: либо склоню его под нашу руку, либо искореню вовсе!
Похоронив Юрия, Иван Данилович отправился в Орду за ярлыком. Из бесед с отцом и старшим братом новый московский князь хорошо усвоил, что, как бы ни были бесспорны твои права, прежде чем предстать пред хановы очи, необходимо заручиться поддержкой возможно большего числа влиятельных лиц и как можно щедрее задобрить их богатыми поминками. Поэтому сразу же после приезда в Сарай Иван Данилович стал прилежно завязывать полезные знакомства, попутно стремясь как можно лучше разобраться в хитросплетениях ордынской политики: какие замыслы и настроения витают в тиши ханского дворца, кто из сановников в силе, а кого постигла высочайшая немилость, — ничто не ускользало от пытливого, восприимчивого ума молодого человека, постепенно складываясь в нем в целостную, связную картину сарайской придворной жизни.
Одним из первых Иван Данилович посетил мурзу Чета. Он много слышал от Юрия об этом важном вельможе, к мнению которого прислушивался не один великий хан и чье неизменное расположение к московским князьям высоко ценили и Данило Александрович, и даже спесивый Юрий. Однако до сих пор их знакомого не состоялось: во время предыдущего пребывания Ивана в Орде Чет находился в Багдаде, где в течение нескольких лет представлял особу великого хана.
Усадьба Чета ничем не отличалась от других резиденций высшей татарской знати, которыми была густо застроена вся центральная часть Сарая: те же высокие земляные стены, как плесенью облепленные крошечными земляными и деревянными домишками слуг и данников мурзы; тот же окруженный садом белый кирпичный дом в арабском стиле, выстроенный по единому плану, не в пример хоромам русских бояр и даже князей, обычно представлявшим собой хаотичное нагромождение разновеликих срубов; тот же непременный водоем — хауз — перед главным входом.
Хозяин — высокий, дородный, не по возрасту моложавый — встречал князя в дверях.
— Здравствуй, князь Иван, очень рад с тобой познакомиться, — приветливо улыбаясь, произнес Чет не очень уверенным, но вполне правильным русским языком. — Князь Гюрги — да покоится он с миром! — много рассказывал о своем любимом брате и, признаться, возбудил мое любопытство.
— Ты говоришь по-русски? — удивленно приподнял брови князь Иван, слегка ошеломленный оказанным ему приемом, так непохожим на холодное высокомерие других ордынских вельмож, с которыми ему до сих пор приходилось иметь дело.
— Пока не так добро, как хотелось бы, — рассмеялся Чет, — но, думаю, мы поймем друг друга. Во всяком случае, с твоим покойным братом мы всегда находили общий язык, хотя человек он, не в обиду тебе будь сказано, был... э-э... непростой. Видишь ли, княже, — продолжал он, когда хозяин и гость удобно расположились в увешанном коврами и оружием покое на мягком сафьяновом диване, перед которым стоял низкий мраморный столик, заставленный блюдами с фруктами и сладостями, — в скором времени я собираюсь принять православную веру, и, дабы я мог разуметь священное писание и молитвы, да и просто объясняться со священником, владыка Софоний любезно предоставил мне одного из своих архимандритов, чтобы тот обучил меня вашему языку.
— Для христианина нет более приятной вести, чем узнать, что еще одна душа озарилась светом божественной истины! — воскликнул Иван Данилович, всем своим видом изображая радость. — Дай бог, чтобы твое крещенье стало добрым примером для твоих соплеменников. Но не посмотрят ли у вас косо на мурзу-христианина?
— О нет! — уверенно возразил Чет. — Нам, татарам, еще многому предстоит научиться у более просвещенных народов, но в том, что касается веротерпимости, мы вполне можем послужить образцом для очень и очень многих. Ты ошибаешься, ежели мыслишь, что среди татар нет православных. Но ты, верно, пришел ко мне не для того, чтобы толковать о том, кто какого бога почитает, — улыбнулся Чет. — Тебе ведь нужен ярлык, не правда ли?
Получив утвердительный ответ, Чет вздохнул, точно разговор о делах был ему неприятен, и, отщипнув от виноградной кисти крупную розоватую ягоду, изящным движением поднес ее к тонкому четко очерченному рту.
— Ты уже встречался по этому поводу с кем-нибудь из важных людей? — деловито осведомился Чет, с влажным хрустом разжевав ягоду. От внимания Ивана Даниловича не укрылось, что, закончив еду, мурза вытер рот и руки маленьким шелковым платком, что было крайне необычно для татар, как правило, пользовавшихся для этой цели полами собственного платья. Это незначительное обстоятельство почему-то еще больше расположило князя к ордынскому вельможе, увеличило его доверие к Чету, точно между ними установилась некая объединяющая их связь, сродни симпатии, возникающей между двумя случайно встретившимися в чужом краю земляками. Но вопрос мурзы заставил Ивана Даниловича вспомнить о тех, кто вызывал у него совсем иные чувства.
- Я послал кое-какие поминки мурзе Асану, но пока от него ни слуху ни духу, — слегка сдвинув брови, неохотно ответил князь.
Услышав это имя, Чет брезгливо поморщился.
— От этого человека тебе пользы не будет. Если он и примет тебя, то лишь затем, чтобы унизить. С таким же успехом ты мог бы пойти на берег Итиля и бросить эти драгоценности в ее воды. Но ты правильно делаешь, что стремишься заручиться поддержкой влиятельных мурз и беков, — серьезно сказал он. — Хотя, говоря по правде, в этом нет большой нужды: твое право на московский стол слишком неоспоримо. Великий хакан — да продлит господь его дни! — удостаивал твоего брата своей неизменной милостью, и у него нет причины отнестись к тебе по-иному, если, конечно, ты не вызовешь его неудовольствия каким-нибудь необдуманным поступком. Впрочем, — с лукавой улыбкой добавил Чет, — ты не кажешься мне способным на необдуманные поступки, или я ничего не смыслю в людях. Я хочу, чтобы ты знал, князь, — внушительно произнес Чет, беря Ивана Даниловича за руку и глядя ему прямо в глаза. — Что бы ни случилось, ты всегда найдешь во мне искреннего и преданного друга, и если мое скромное влияние сможет быть тебе чем-то полезным, оно в твоем распоряжении.
Князь и мурза беседовали еще долго. Чет посвятил Ивана Даниловича в некоторые небольшие тайны сарайского двора, а его гость, в свою очередь, рассказывал ханскому вельможе о Москве. Чета занимало буквально все: сколько в Москве жителей и чем они занимаются, много ли там церквей и монастырей, красивы ли русские женщины и холодны ли зимы. Но вопрос о том, как на Руси относятся к чужеземцам, поставил князя Ивана в тупик. Видя его замешательство, Чет понимающе кивнул.
— Мне больно видеть, какой непримиримой ненавистью к татарам полны души русских людей, хотя я не могу не признать, что сия ненависть имеет под собой некоторые основания. Такой великий и многочисленный народ, как твой, княже, не будет вечно находиться под чужеземной властью. Рано или поздно нам придется разговаривать друг с другом как равный с равным, но, боюсь, глубоко укоренившаяся в человеческих душах ненависть станет к этому великим препятствием.
Возвращаясь от Чета в свой шатер, разбитый недалеко от дворца Узбека — явный знак ханской милости, — Иван Данилович зашел на торг. Шумный многоязычный сарайский базар был так огромен, что походил скорее на отдельный город — с кварталами, отведенными под однородные товары, рядами-улицами и собственной следящей за порядком стражей, вооруженной толстыми длинными палками. После долгих блужданий в лабиринте тканей, посуды и пахучих благовоний Иван Данилович набрел на лавку русского златокузнеца — мрачноватого темноволосого детины средних лет, тут же, за прилавком, колдовавшего над лежавшим на небольшой наковаленке бесформенным пока куском золота. Таинственный лукавый блеск драгоценностей всегда манил князя Ивана, как усталого путника манят мерцающие впереди огни человеческого жилья, но разложенные перед ним на зеленом аксамите перстни, бармы, аламы, пояса, наплечники отличались к тому же такой изысканной тонкостью выделки, что Иван Данилович сразу понял: сейчас его туго набитой калите суждено будет значительно похудеть. Выбрав наиболее понравившиеся ему вещицы, Иван Данилович пожелал что-нибудь заказать искусному мастеру, равного которому найти в Москве было ой как нелегко, если вообще возможно.
— Можешь исковать для меня складень, на коем было бы изображено житие Ивана Предтечи? — спросил князь Иван, не в силах оторвать взгляд от чеканного серебряного кубка, украшенного замысловатым узором в виде вьющихся переплетенных стеблей.
— Отчего же нельзя? — равнодушно молвил злато-кузнец, не отрывая голову от наковальни. — Уменьем авось бог не обидел; доводилось и за такую работу браться. Токмо ждать придется долго: заказов сейчас невпроворот, а такую вещь на скорую руку не сробишь; тогда уж лучше и не починать.
— Я вдвое заплачу, скажи сколько, — с готовностью произнес Иван Данилович.
Мастер поднял большую лохматую голову и в упор, с усмешливым прищуром поглядел на посетителя.
— Я, господине, всегда свою цену беру, — со значением проговорил он. — Оттого мне две цены и не предлагают: и одна еще никому мала не показалась.
— Круто же ты с князьями молвишь, — улыбнувшись, произнес Иван Данилович, невольно проникаясь уважением к этому простому, но исполненному спокойного достоинства человеку. — Не привык, признаться.
Хозяин лавки снова пристально и, как показалось князю Ивану, неодобрительно взглянул на настойчивого гостя.
— Немного тебе чести в том, что ты князь, — холодно произнес он, ударяя маленьким молоточком по стоящему торчмя резцу. — Околачиваетесь тут месяцами, а то и годами, перед ханом на брюхе ползаете не хуже самого последнего холопа, все татарскими зубами друг дружку разжевать норовите, а земля, господом вам вверенная, тем часом в небреженьи, яко сирота горемычная, пребывает.
— Гляди, какой сердитый! — рассмеялся Иван Данилович. — Чем же тебе князья так не угодили?
— Мне-то что! — фыркнул златокузнец. — Я живу не тужу, и русские дела меня, слава богу, ни с какого боку не касаются. А токмо... — он запнулся, а когда продолжил, в его голосе слышалась глубокая печаль: — Не чужая ведь мне Русь, сердце-то все равно болит за то, что там деется! Коли не можете вы, князья, меж собою столковаться, выбрали бы одного, самого разумного, да ему бы и повиновались. Сколько ж можно родную землю зорить! — добавил мастер с неожиданной злостью.
— Давно в Орде? — тихо спросил Иван Данилович, которого тронули эти искренние слова.
— Давно, — вздохнул мастер и, нахмурясь, отвернулся к коричневой стене шатра. — Здесь и родился. И родитель мой в Орде свет увидал. Как вывезли деда из Смоленска еще при Батые, с той поры здесь и обретаемся.
- Что ж, не обижают тебя здесь? — полюбопытствовал Иван Данилович.
Златокузнец пожал плечами.
— Покамест обиды не видали. Здесь какие только языки не встретишь, и все живут меж собою ладно, у татар в этом смысле все по справедливости устроено. Ни на чью веру они не посягают, в холопство почем зря не верстают: даже обельных холопов дитя у них за вольного человека почитается. Опять же мастерство уважают: дом у меня, не хвалясь скажу, что у твоего боярина, жена татарка хрещеная, пятеро ребятишек, живем при полном достатке. Короче. Грех жаловаться... А в какой земле тебя господь княжить-то привел? — спросил мастер, явно желая переменить тему разговора.
— По божьей воле сижу на отчем столе на Москве.
— Стало быть, Юрья Данилыча братец? За ярлыком приехал? Что ж, помогай тебе бог, здесь ты в своем праве. Токмо вот что я тебе скажу, не прими в обиду: худо твой братец дни свои окончил, что и говорить, никому такой смерти не пожелаешь, а все же дяде его, Михаиле Александрычу, пришлось и того горше, и все по милости братанича. Привели его однова на торг и давай плетью хлестать — как воспомню об этом, прямо сердце кровью обливается. Что же, и ты тверских князей со свету сживать будешь, великого княженья домогаючись, али миром дело покончишь?
— А это уж как выйдет, — серьезно и задумчиво ответил князь, будто размышляя вслух. — Я крови не хочу, но навряд ли без нее обойдется. Ты вот сам сказал, что единому князю должно быть на Руси. И я мыслю такоже. Но как сего достигнуть? Ведь не пожелают прочие князья под чьей-то рукой ходить, разве не правда?
— Вестимо, не пожелают, — со вздохом согласился златокузнец.
— Стало быть, не миновать того, чтобы их к тому принудить. Так что сам видишь — не получится без крови-то.
— Оно, конечно, так, — степенно ответил мастер. — Да ведь каждый из вас одного себя мнит великим князем, и одолеет тот, за кем сила окажется, а не тот, кто к правленью способнее... Ну, благодарствую за беседу, княже, за то, что со смердом потолковать не погнушался, однако ж дело ждать не станет, да и у тебя, верно, есть чем заняться. А складень я тебе искую, да такой, что лучше нигде не сыщешь. Загляни-ка на будучей седмице.
Разговор со златокузнецом долго не шел у Ивана Даниловича из головы. Он не мог не признать, что во многом мастер был прав, но его последние слова больно уязвили душу князя заключенным в них нелестным намеком. «И чего это я разоткровенничался перед мужиком! — запоздало досадовал на себя Иван Данилович. — Его ли ума это дело — судить князей?! Разве худо я правил Москвою, покуда Юрий был в отлучках? А сколько всего замышлено! Что может сей смерд о том ведать!» «Да, не может, — отзывался из глухих закоулков сознания какой-то другой, негромкий голос. — А все же недорого стоит правленье, о коем такой вот сиволапый мужик не скажет доброго слова. Коли на то пошло, они ведь и есть Русь».
Узнав о прискорбном происшествии в ханском дворце, Александр, бросив все дела, вне себя от тревоги помчался в Сарай. Молодой князь боялся, что участь Дмитрия может решиться до того, как он успеет вмешаться, но, прибыв в ордынскую столицу, с несказанным облегчением узнал, что Узбек еще не огласил свою волю. А дальше все пошло привычной колеей: Александр усиленно обивал дворцовые пороги, не скупился на поминки и получал столь же многозначительные, сколь и неопределенные обнадеживающие заверения. Единственным осязаемым плодом этих усилий явилось то, что Александру позволили встретиться с братом.
Войдя в сопровождении сразу же удалившегося бегеула в шатер, где жил Дмитрий, Александр с радостью отметил, что, если не считать стражи у входа, великому князю не чинят никаких утеснений: пол юрты был застелен мягкими пушистыми коврами, ложе убрано шелковыми подушками и пуховыми одеялами, у изголовья на столике с изогнутыми ножками стоял серебряный сосуд с вином и большое блюдо со сладостями. Дмитрий коротал время за ничегонеделаньем: он лежал заложив руки за голову и без всякого выражения на лице смотрел в желтую опрокинутую чашу потолка. Александра поразило, насколько спокоен и ясен был его взгляд: Дмитрию как будто было безразлично, что его жизнь висит на волоске и все, кому она дорога, сбились сейчас с ног в отчаянных попытках спасти ее. Услышав шелест отодвигаемого полога, Дмитрий лениво скосил глаза в сторону входа, и в тот же миг его лицо осветилось радостной улыбкой; порывисто поднявшись — задетый локтем сосуд с вином неуклюже покачнулся, едва не опрокинувшись, — великий князь с распростертыми объятиями бросился навстречу брату.
— Что же ты, Дмитро? — с ласковым упреком молвил Александр, вглядываясь повлажневшими глазами в резко ущербленное узкими жесткими скулами родное лицо, на котором скорбь и забота уже протоптали едва заметные стежки преждевременных морщин. — Тебя, прямо как маленького, нельзя одного оставить: тут же что-нибудь натворишь.
При этих словах улыбка растаяла на устах Дмитрия, и из-под недобро сдвинувшихся бровей в Александра впился колючий, почти враждебный взгляд и без того пронзительных яростных черных глаз. «Правду говорят — звериные очи», — мелькнуло в голове у невольно поежившегося под этим неотступным взглядом Александра.
— Стало быть, осуждаешь? — с холодностью, под которой, как под жесткой скорлупой ореха, билось темное ядрышко обиды, проговорил Дмитрий, отстраняясь от брата. — Может, я еще облобызать должен был отнего погубителя, по старому знакомству? Как бы ты, Сахно, поступил на моем месте?
— Я не знаю, — тихо ответил Александр, отводя глаза. — Не приведи господь быть на твоем месте, брате... Но одно я ведаю твердо: аче бог сотворил тебя князем, то и поступай по-княжьи. Разве пристало убивать безоружного, кто бы он ни был? Ты же не злодей с большой дороги. Юрий все одно не ушел бы от ответа! На бранном ли поле или иначе как, а токмо постиг бы его достойный конец, и каждый бы назвал сие законной и справедливой, истинно княжеской местью. То же, что сделал ты, попахивает простым душегубством и лишь сыграет на руку Юрьевым братьям. Разумеешь ли ты, что, возможно, загубил все наше дело?! Ты вывалял имя тверских князей в грязи, и по твоей милости оно уже никогда не будет, как прежде, знаком чести и правды!
— Я сделал то, что должен был сделать, — с упрямым ожесточением проговорил Дмитрий, играя желваками. — Коли угодно будет Азбяку убить меня — что ж, пущай убивает! Мне все одно не житье было, покуда эта мразь по земле ходила. А теперь и помереть покойно можно. Так и передай дома: я ни о чем не жалею, а потому и плакать обо мне не стоит. Вот так!
После этих слов Александр понял, что о главной цели его посещения — попытаться уговорить Дмитрия повиниться перед ханом и тем самым смягчить свою участь — не стоит и заикаться. Братья еще какое-то время потолковали о том о сем, после чего расстались — как оказалось, навсегда.
С раннего утра в княжьих хоромах на Боровицком холме вьюжила веселая суета: все, что можно вымыть, почистить или прибрать, мылось, чистилось и прибиралось, печи в стряпне трудились во всю мочь, все обитатели хором — от ближнего боярина до последнего холопа — облачались в самое нарядное свое платье. И хотя тот день не был отмечен никаким церковным праздником, а в княжеской семье не намечалось ни свадьбы, ни крестин, повод для торжества был, и далеко не из заурядных: Москва готовилась к встрече митрополита Петра. Главный иерарх Руси и раньше бывал в вотчине Даниловичей, но на сей раз он приезжал не на неделю, не на месяц, а с тем, чтобы остаться здесь навсегда. Отныне отсюда, из новых, специально для него возведенных на Боровицком холме палат по соседству с княжескими хоромами, а не как прежде, из Володимера, будет он окормлять свою многочисленную паству. Иван Данилович прекрасно сознавал, сколь значимо это событие для всей раскладки сил на Руси. Со времен святого Володимера митрополит всегда пребывал в самом средоточии власти — там, где находится великокняжеский стол: сперва в Киеве, потом в Володимере. И если Петр решился изменить обычаю, это означает, что центр власти сместился, что именно московский князь является ныне первым на Руси, хоть и не обладает пока великим ярлыком. Немало сил и средств было потрачено Иваном Даниловичем на то, чтобы старик почувствовал себя в Москве как дома: город неустанно украшался церквами одна краснее другой, московские попы наперебой расхваливали перед митрополитом благочестие и щедрость своего князя — все должно было наводить Петра на мысль, что нет на Руси другого властителя, который бы так пекся о процветании святой православной веры.
И вот дело сделано. Иван Данилович верхом на белом жеребце выехал встречать Петра за городские ворота. Одеяние князя соответствовало торжественности момента: его дородное тело, закутанное в расшитый жемчугом червленый кожух, обхватывал широкий золотой пояс, на котором в холодных лучах белого зимнего солнца таинственно переливались разноцветные каменья — алмазы, сапфиры, рубины, изумруды. Из-под полы кожуха чванливым лоскутом выглядывали алые прохваченные золотой нитью ноговицы; на вставленных в золотые стремена ногах — зеленые сафьяновые черевьи. Праздничное убранство венчала золотая татарская шапка с опушкой из собольего меха. Более трех часов Иван Данилович, сидя на нетерпеливо переступавшем с ноги на ногу коне, бесплодно вчитывался в раскрытую перед ним слепящую глаз морозную книгу, прежде чем вдалеке в серебряном пламени снежной пыли призрачно начерталась небольшая вереница возов.
Самое внешность митрополита Петра, наделенного высоким ростом и могучей широкой грудью, на которой покоилась окладистая белоснежная борода, невольно внушала окружающим почтение, приличествующее его высокому сану. Но еще большим уважением проникался к Петру тот, кто имел возможность лично убедиться в высоких свойствах его души: равнодушный к мирским благам, истовый в вере и непамятливый на зло митрополит был подлинным пастырем и истинным украшением церкви. Единственной роскошью, к которой владыка питал необоримую страсть, были книги: значительная часть доходов от митрополичьих сел шла на пополнение его богатейшей библиотеки, редкостные экземпляры для которой Петр выписывал даже из Царьграда и Греции. Книгами было нагружено и большинство возов, сопровождавших владыку в этом путешествии.
Спешившись, Иван Данилович почтительно подошел под благословение, а затем крепко обнял старика:
— Рад снова приветствовать тебя на Москве, владыко. Надеюсь, на сей раз ты нас уже не оставишь.
— И я желал бы того же, чадо, — пророкотал с улыбкой Петр, подавая князю руку, чтобы тот помог ему выйти из возка. — Вельми полюбился мне твой город. Поистине сама пресвятая дева внушила нашим предкам избрать для него место столь приятное и удобное.
— Видишь ли, княже, — уже другим, серьезным тоном молвил митрополит, когда вечером, после утомительных, но неизбежных церемоний, они с Иваном Даниловичем уединились за чарой вина в личных покоях князя, — чую я, что силы мои убывают. Знать, скоро призовет меня всевышний судия. — Помолчав немного, Петр продолжал: — Недавно во сне господь ниспослал рабу своему чудесное видение... — Внезапно подавшись вперед, старец обжег Ивана Даниловича огненным взглядом, вырвавшимся из-под густых черных бровей, как вспыхнувшее внутри светца пламя. В его взволнованном голосе зазвучали и мольба и повеление: — Упокой остаток дней моих, княже, созиждь храм во славу нашей небесной заступницы, где бы бренные мои кости могли в мире дожидаться суда божьего, и — верь мне — возрастет слава рода твоего в сем благословенном граде, и сильные руки его взыдут на рамена врагов его!
С благословения митрополита местом для нового храма был выбран пустырь прямо под окнами княжеских покоев. Петр запретил зодчим возводить в нем для него гробницу, как то хотел Иван Данилович. Преодолевая возрастающую телесную немощь, старик каждое утро на рассвете брал тяжелую кирку и отправлялся в строящуюся церковь, где до обеда вырубал нишу в стене, своими руками готовя себе место последнего успокоения, пока игумены и архимандриты, постоянно приезжавшие с разных концов Руси для решения церковных вопросов, терпеливо дожидались приема, с благоговением вслушиваясь в глухие царапающие звуки, доносившиеся из храма.
Вскоре после приезда митрополита привиделся Ивану Даниловичу дивный сон. Едва хмельное вино дремоты наполнило мехи сомкнутых век, перед мысленным взором князя встал налитый ярким летним солнцем лес, по которому пестрой шумной цепью раскинулась пышная охота. Звонко переливаются голоса борзых; громко хлопая крыльями, взлетают с дерев потревоженные птицы; под копытами сильных коней яростно бьется зеленое сердце земли. А впереди веселой ватаги разодетых в парчу и бархат молодцов на крутобоком чалом жеребце мчится юноша со сверкающим радостью взором, задыхающийся от избытка молодых сил. Невольно позавидовав его счастливому и беззаботному виду, Иван Данилович вдруг с удивлением узнал в юноше себя. Да, именно таким он был в самую цветущую пору жизни, до того далекого уже дня, когда кровавая переяславская бойня потрясла душу юного князя, навсегда вытравив из нее безоглядное упоение жизнью. Но это было потом, а пока что он, забыв обо всем, жадно всматривается в лесную чащу в поисках какого-нибудь зазевавшегося зверя. Наконец его усилия вознаграждены: меж стволов мелькнула робкая косуля. С неистово бьющимся сердцем Иван натягивает лук, но желанная добыча скрывается в густой листве. Охваченный охотничьим задором, Иван устремляется вдогонку, но после продолжительной погони все же упускает косулю из виду. Только теперь он понимает, что заблудился: не слышно больше лая псов и веселых криков его спутников; лишь шелест листвы струится тихо, как потаенная молитва, да беспечные голоса птиц где-то наверху тонко пронзают золотисто-пыльный воздух. После долгих блужданий по чаще Иван выехал на опушку леса и как завороженный застыл при виде удивительного зрелища: посреди широкого поля, прямо на его зеленом ковре, возвышалась огромная снежная гора, ослепительно сияя, как исполинский алмаз, под жарким летним солнцем. Ее сужающиеся кверху очертания отличались безупречной прямизной и соразмерностью, как будто она была творением искуснейшего зодчего, а макушка терялась в прозрачной беспредельности неба. Но что это: по склонам дивной горы, извиваясь и переплетаясь друг с другом, потекли тонкие струйки воды; они быстро превратились в полноводные потоки, и гора, на глазах уменьшаясь в размерах, вскоре исчезла без следа, словно звезда в рассветном небе. Только бабочки, как ни в чем не бывало, продолжали кружиться над переливающимися под ласковым ветерком зелеными волнами...
Едва оправившись от изумления, Иван пересек поле и выехал на проселочную дорогу, один конец которой уходил в поросшую колючим кустарником низину, а другой извивался узкой серой полоской между опушкой леса и полем. Не зная, в какую сторону направиться, Иван в нерешительности остановился. Вдруг он увидел одетого в черное старца, медленно поднимавшегося по дороге из низины. Ивана поразило то, что старик находился довольно близко от него, хотя за мгновение до этого его вообще не было видно. «Откуда он взялся?» — пронеслось в голове у княжича. Но размышлять об этом Ивану было некогда: солнце уже клонилось к закату, и надо было спешно выбираться из этого пустынного места. Может быть, путник укажет ему дорогу? Дождавшись, когда старец поравняется с ним — причем Иван снова с каким-то неприятным удивлением отметил, что, несмотря на свой неспешный шаг, он необыкновенно скоро очутился рядом, — юный князь вежливо поприветствовал странника. Но тот, не отвечая и не давая Ивану вымолвить более ни слова, предостерегающе поднял посох и, замахав на князя руками, сердито закричал: «Не время еще, не время! В урочный час сам к тебе приду — благословить на дорогу. Ныне же ты путь свой избираешь один, без советчиков». В этот миг внезапный порыв пыльного ветра заставил Ивана прикрыть лицо, а когда он обернулся, старца уже не было, будто он, подобно снеговой горе, тоже растаял в искристом, туго, как щит кожей, обтянутом тишиной воздухе.
Наутро Иван Данилович поведал о своем видении митрополиту, который славился искусством толкования снов. Петр в задумчивости погладил свою белую бороду.
— Гора сия — это ты, княже, — произнес он после продолжительного молчания. — Вельми возвышаешься ты над прочими человеками, ярко сияет твоя слава. Но краткий век уготован всему земному, и ты также не избегнешь общей доли: приидет назначенный господом день, и величие твое канет в вечность, яже стирает грани между великим и ничтожным. Поле знаменует Русскую землю. Бескрайни ее просторы, щедро одарена она господом красотами и богатствами. И желал создатель сим сновидением остеречь тебя, дабы ты, памятуя о бренности величия земного, отнюдь не обольщался его призрачным блеском, но неустанно радел о нуждах земли нашей многострадальной, ибо все мы лишь гости на ней на краткое время, она же пребудет вовеки!
— А старец?
— Сей старец — вестник смерти. Облик его сохрани в своей памяти: как повстречается он тебе, готовься в путь невозвратный.
Понимая, что кончина владыки может наступить со дня на день, Иван с тяжелым сердцем уезжал в октябре 1326 г. в Орду, предчувствуя, что больше не увидит Петра живым. Так и вышло. Три месяца спустя у Коломны возвращающегося князя встретил высланный ему навстречу отряд под началом молодого, недавно появившегося при княжеском дворе боярина Ивана Зерно. Обменявшись приветствиями, Иван Данилович первым делом справился о здоровье митрополита, которого он оставил уже вельми недужным.
— Кончается наш архипастырь, — вздохнул Зерно. — Почитай, с самого твоего отъезда с постельки не встает, а на прошлой седмице уж и узнавать всех перестал.
— Что ж ты сразу не сказал, болван! — обрушился Иван Данилович на ни в чем не повинного слугу и, натянув поводья, так что конь взвился на дыбы, отрывисто крикнул: — Коня мне самого свежего да поживее!
Ему подвели крепкого буланого жеребца, лучшего из нескольких коней, находившихся в обозе в качестве запасных; для сбережения сил они не везли седоков и не запрягались в возы. Изнемогая от нерастраченной мощи, жеребец грыз удила и яростно раздувал огромные ноздри, из которых белыми шелковыми лентами струился теплый пар.
— Добро, — удовлетворенно кивнул Иван Данилович, оглядев красавца. Наказав обозу с ратниками идти в Москву без него, князь в одиночестве, одвуконь, что есть мочи устремился вперед.
Иван Данилович нещадно стегал коня; за конскими хвостами, мятущимися в воздухе, как боевые стяги, опухало густое облако летевшего из-под копыт снега. Встречь князю бесконечной толпой неслись нагие иззябшие деревья, на бегу перебрасывая друг другу по цепочке жидкий плещущий серебристым светом солнечный колобок. «Только бы успеть, только бы успеть!» — неотступно звенела в мозгу тревожная мысль. Поприщ за двадцать от Москвы конь под князем натужно захрипел и бессильно рухнул набок, увлекая за собой седока в глубокий снег. Даже не отряхнувшись, Иван Данилович вскочил на запасного жеребца и продолжил путь.
Наконец показались стены стольного города. Миновав широкие никогда не запиравшиеся ворота с огромными крестами на створах, Иван Данилович резко осадил коня и, бросив поводья первому попавшемуся на глаза холопу, вбежал на крыльцо митрополичьих хором. Разгоряченный бешеной скачкой, он не заметил ни отстраненного выражения на лицах челяди, ни царившей кругом непривычной тишины. Отворив дверь в светлицу, Иван замер как громом пораженный. В помещении стоял сильный запах ладана. Петр в полном торжественном облачении лежал на принесенном сюда из повалуши длинном трапезном столе. Вокруг него дугой были расставлены большие витые свечи; еще одну митрополит держал в сложенных на груди широких руках. На их длинных желтоватых стеблях дрожали белые, в голубом нимбе, лепестки. У изголовья черной тенью застыла монашка, однообразным и размеренным, как гудение пчелы, голосом читавшая по толстой книге в драгоценном окладе. Осенив себя крестным знамением, князь медленно, как в забытьи, подошел к усопшему и, опустившись на колени, припал к сияющей золотом, издающей приятный хруст парче митрополичьей ризы.
— Что же ты, отче, не дождался меня? — не поднимая головы, сквозь слезы проговорил он. — Ушел и не простился! Как теперь без тебя быть прикажешь?
И еще долго-долго столпившиеся у двери бояре во главе с тысяцким Вельяминовым, пришедшие проститься с усопшим, обливались потом в тяжелых шубах, не смея нарушить безмолвную беседу князя с отошедшим в иной мир владыкой.
Как степенная седая голова на широком, дородном теле, возносится над Тверью белая громада Спасского собора. Он по праву стяжал себе славу первого храма Руси. Увенчанный пятиглавым золотым венцом, с высокими лестничными всходами и белокаменной резьбой на стенах, собор исполнен такого изящества и мощи, что, несмотря на свои размеры, кажется, легко парит в воздухе. Не меньшее впечатление храм производит и изнутри. Высокий свод, из центра которого на молящихся милостиво и взыскующе взирает огромный черноокий лик спасителя, поддерживают четыре мраморные колонны. Под мерцающим золотыми окладами иконостасом, по обе стороны от замысловато извитой решетки царских врат, стоят в ряд массивные, окованные железом гробы, в которых нашли последнее успокоение многие поколения тверских князей. Ризницу храма украшают роскошные древние ткани, на которых, словно отблески погасших языческих солнц, сияют вышитые золотом чудовищные сказочные птицы.
Под сенью сего велелепного храма, как собаки, улегшиеся у ног хозяина, смиренно притулились, утонув в омуте садов, несколько изб, населенных церковными служителями невысокого чина. Отмокающим в доща-не куском кожи кисла здесь неподвижная заскорузлая жизнь: мутные зрачки натянутых на окна бычьих пузырей, глиняные горнцы на кривых жердях плетней, старчески поскрипывающие на ветру колодезные журавли... 15 августа 1327 г., в великий праздник Успения, дверь одной из этих изб распахнулась и, подпоясывая на ходу белую холщовую рубаху, на крыльцо вышел маленький тщедушный человечек лет тридцати; его конопатое лицо с длинным, по-птичьи заостренным носом и слегка оттопыренным пучком рыжей бороды не могло не вызвать улыбки, но располагающий к себе открытый добродушный взгляд прозрачных светлых глаз в значительной мере сглаживал возникавшее в первое мгновение впечатление нелепости его внешнего облика. Затянув на впалом животе узкий сыромятный ремешок, мужчина с довольным кряхтением развел в стороны узкие плечи и небрежно толкнул пяткой дверь.
— Таврило! Таврило! — послышался из избы заглушаемый дверным скрипом низкий женский голос.
— Ну чего тебе? — с досадой отозвался мужчина, приоткрывая дверь и просовывая внутрь голову, надежно прикрытую с тыла нечесаными светлыми волосами.
— Гляди не припозднись. Не запамятовал: тебе днесь обедню служить?
— Да я Веснушку токмо напою и назад. Долго, что ли? — недовольно бросил в ответ Таврило и, бухнув дверью, мелкой, чуть ковыляющей походкой спустился по стертым скрипучим порожкам.
Таврило исполнял в храме обязанности дьякона и жил со своей семьей — женой Лизаветой, скуластой, крепко сбитой, с задорными огоньками в зеленых щелочках глаз, и двумя маленькими дочками, как две капли воды похожими на мать. В округе Таврило слыл веселым малым: бывал подчас усердней к браге, чем к службе, и любил потешить себя и других игрой на дуде, за что получил прозвище Дудко. Столь не приличествующие духовному сану склонности не раз грозили незадачливому дьякону изрядными неприятностями, но все как-то обходилось, и, исполнив наложенную на него в очередной раз легкую епитимью, Дудко снова принимался за старое. Служители столь знатного храма, каким был собор Святого Спаса, пользовались немалым уважением среди торгового и ремесленного люда, составлявшего большую часть прихожан, но Гаврилу не столько уважали — пожалуй, за глаза над ним даже слегка посмеивались за непутевость, — сколько любили за добродушие и легкий нрав.
Пока дьякон — плохо ли, хорошо ли — исполнял свои обязанности в храме, дьяконица Лизавета целыми днями хлопотала по хозяйству, а оно у Гаврилы было немаленькое — две коровы, несколько коз и свиней и бесчисленная бестолковая орава кур и гусей. Лишь одно живое существо Дудко не доверял заботам жены: молодую кобылицу Веснушку — пегую красавицу с гладкими, будто прилизанными, боками — дьякон собственноручно холил и берег как любимое дитя. Вот и сейчас Дудко бережно вывел свое сокровище под уздцы из стойла и, как обычно, повел к Волге на водопой.
Был погожий солнечный день середины августа, один из тех чудесных дней, когда еще ясно и тепло по-летнему, но в воздухе уже ощущается умеряющее жгучий летний жар неуловимое дыхание осени. Путь Дудка пролегал через главный городской торг, обосновавшийся на возвышенном берегу реки. Изредка здороваясь со знакомыми, дьякон медленно пробирался по казавшимся бесконечными рядам, мимо самодовольно лоснящихся, издающих густой резкий запах выделанных кож, калено поблескивающих на солнце ножей и прочих кузнечных изделий, глиняной посуды, подвешенных на толстых перекладинах мясных туш, навязчиво обхаживаемых суетливыми ватагами мух, плетеных корзин с рыбой и множества других товаров, свезенных сюда из разных уголков обширного и богатого княжества. Веснушка жадно вдыхала ноздрями острую смесь разнообразных запахов и пугливо прядала ушами, прислушиваясь к беспокойному гулу толпы.
Несмотря на деятельную суету, безраздельно властвовавшую здесь, дьякон видел на многих лицах печать озабоченности и тревоги, причина которых была ему ясна: уже больше месяца в Твери стоял крупный татарский отряд. Собрав положенную дань, чужеземцы почему-то не торопились восвояси, что порождало в народе беспокойство и ожидание чего-то недоброго. Тверичам мерещились самые лютые притеснения, пугающие слухи набухали, как почки по весне.
— Бают, татарина на княженье посадить хотят.
— К тому, видно, и идет: князя нашего уже и из хором выгнали, боярин ихний старшой там засел, Щелкан.
— Боярина? Подымай выше: он, сказывают, самому цесарю Азбяку родней доводится.
— Как бы церкви грабить не зачали.
— С них, нехристей, станется! — то и дело слышалось в толпе.
Словно овеществление витавшей в воздухе тревоги, в кузнечном ряду навстречу Дудку из-за угла выехали четверо татар в полном вооружении; на их островерхих шлемах угрожающе покачивались черные конские хвосты.
Почуяв неприятное сосание под ложечкой, Дудко остановился и прижался к прилавку, давая дорогу. Когда татары поравнялись с ним, один из всадников, коренастый и сильный, с расплывшимся, щекастым, похожим по форме на репу лицом, похлопал кобылу по плотному крупу, одобрительно зацокал языком и вдруг резко выхватил поводья из рук опешившего дьякона.
— Не трожь, поганый! — пронзительно завопил Дудко, безуспешно пытаясь уцепиться за гриву своей ненаглядной Веснушки. — Почто разбойничаешь! Али мало тебе дани, что еще татьбой промышляешь?!
Не обращая на отчаянные крики Дудка никакого внимания, татары, как ни в чем не бывало переговариваясь друг с другом, двинулись дальше. Злополучный дьякон, ища поддержки, беспомощно обвел глазами находившихся вокруг людей, которые, оставив свои дела, хмуро наблюдали за происходящим. И тут впервые в жизни гнев и возмущение пересилили в душе Гаврилы страх перед татарами. Мольба в его голосе сменилась требовательным, почти повелительным укором.
— Что же вы глядите?! — яростно воскликнул он, в сильном волнении комкая в руках шапку. — Мужи тверстии, не выдавайте!
Этот непосредственно обращенный к ним возглас словно вывел людей из оцепенения.
— Что же это, братцы, деется? — раздались голоса. — Серед белого дня при всем честном народе злодеи бесчинствуют, а мы стоим как неживые! Негоже это вовсе! Не боись, робя, не дадим тебя в обиду!
Татар, которые уже начали с некоторым беспокойством оглядываться по сторонам, слегка удивленные поднявшейся вокруг суматохой, окружило живое кольцо тверичей. Сразу несколько сильных рук вырвали у отнявшего кобылу всадника поводья. С отрывистым гортанным криком ордынец обнажил саблю, но пустить ее в ход не успел: перелетев через голову своего захрипевшего и рухнувшего на передние ноги коня, брюхо которого пропорола острая жердина, татарин тяжело упал на спину, раскинув в стороны руки; отовсюду на него посыпались сопровождаемые гневными криками удары: ордынца рубили топорами, молотили палками, пинали ногами. Его товарищей стащили с коней и заставили разделить судьбу грабителя. Долго, с угрюмым ожесточением истязали тверичи уже мертвые, превратившиеся в кровавые обрубки тела, вымещая на них все насилия и унижения, перенесенные за долгие годы ига.
Теперь вспыхнувшее пламя народного гнева было уже не погасить. С криками «Бей поганых! Управить их всех к едреной матери!» быстро возраставшая толпа двинулась к княжескому дворцу. По пути расправились с ордынскими купцами, занимавшими на торгу отдельный ряд. «Урус якши, урус аньда. Нэ нада война», — испуганно бормотал старый толстый татарин, глядя на ворвавшихся в его увешанную цветистыми восточными тканями лавку вооруженных чем попало, пылающих ненавистью людей. Удар топором по темени оборвал его робкие мольбы.
Над городом поплыл грудной призывный гул вечевого колокола. Бросив свои обычные занятия, по улицам бежали мастеровые и торговые люди с невесть откуда взявшимся, давно припрятанным в укромных закутках оружием, а то и просто с острым дрекольем и крепкими сучковатыми дубинами.
— А ты, дядя, почто на татарина пошел? — весело кричал молодой парень в кожаном кузнечном переднике, надетом прямо на потное мускулистое тело, шедшему рядом сумрачного вида пожилому гостю. — Вы ж с ним ужики — оба три шкуры дерете, чертовы дети!
— Не балуй, — строго ответил тот. — Не на свадьбе гулять идешь — на рать смертную!
Радостными криками приветствовал собравшийся на площади люд появление своего князя, позади которого следовали почти неотличимые друг от друга Борисовичи — тверской тысяцкий и его брат, оба высокие, круглолицые, с широкими мясистыми губами.
— Тверичане! — высокий голос Александра Михайловича звенел от волнения, на его нежных, почти девичьих щеках пылал лихорадочный румянец. — Вороги земли нашей замыслили извести княжий род под корень, истребить веру православную!..
Его слова потонули в поднявшихся криках, которые слились в один многоголосый рев:
— Не бывать тому!
— Защитим князя и святую веру!
— Доколе бесермены будут терзать нас? Или наши руки уже и топор поднять не в силах?!
Татары на брошенный им вызов ответили привычным для себя образом. Из распахнувшихся ворот княжеских хором с диким воем вылетели несколько сотен всадников; они обрушили на восставших железные молнии своих по-змеиному изогнутых клинков, безжалостно топтали их копытами коней. Но, непобедимая в открытом поле, ордынская конница мало что могла сделать на узких городских улицах против имевших огромный численный перевес тверичей. Несущихся во весь опор всадников повсюду встречали направленные на них копья, колья и вилы; татар забрасывали камнями и палками; перегородив улицы телегами и бревнами, горожане большими группами заходили в тыл натыкавшимся на препятствия врагам; мало кому удавалось вырваться из такой западни.
К наступлению темноты уцелевшие татары закрылись в княжьем тереме, откуда сквозь витые решетки окон осыпали окруживших их тверичей стрелами. Понеся потери и не решаясь на приступ, восставшие укрылись за опоясывавшей хоромы огорожей. После короткой заминки хвостатыми звездами полетели в сторону терема стрелы, обмотанные горящей паклей. То там, то здесь по стенам заметались быстро растущие алые пятна. Вскоре огромное огненное рядно, из которого чья-то невидимая рука щедро сыпала дымчатые зерна искр на темное поле спустившегося вечера, освещало бурлящий, как разоренный муравейник, город, своим тусклым неверным светом придавая ему какую-то зловещую призрачность.
Полный с зеленоватым отливом месяц утомленно опустился за лес, и осиротевшим звездам осталось лишь растерянно мигать в непроницаемом безучастном небе; только одна из них, самая большая и яркая, неподвижно, как прибитая, горела на южной стороне неба, пока медленно и величаво не поплыла на запад — туда, где месяц надолго обозначил место своего падения слабым призрачным сиянием. Звезды становились все тусклее, но они еще долго упрямо проблескивали в светлеющем небе, пока наконец не растаяли совсем, провожаемые сперва робкими, одинокими, а затем все более настойчивыми и дружными голосами пробудившихся птиц. Глухо, недовольно и неотступно вторило им в княжеской светлице, постукивая о стену, закругленное отворенное окно.
— Звал, княже? — В приоткрывшуюся дверь просунулась узкая лисья мордочка княжьего дьяка Костромы, калено-красная, с острой клиновидной бородкой цвета ржавчины и голым выпуклым лбом.
Иван Данилович поднял покрасневшие глаза от лежавшей перед ним книги и, отняв руку, которой он придерживал уголок страницы — шелестящий веер тревожимых ветром листов немедленно развернулся над столом, — жестом пригласил дьяка войти. Отвесив земной поклон, Кострома осторожно, почти на цыпочках, бесшумным шагом прошел в глубь горницы.
— Садись, Костромо.
Оглядевшись по сторонам, дьяк смиренно пристроился на краешке резного ларя. Иван захлопнул книгу, задумчиво постучал пальцами по драгоценному окладу.
— Мне твой совет надобен, Костромо.
— Аще мое скромное разумение может оказаться полезным...
— Желаю я подарить своему новорожденному сыну село, да никак вот выбрать не могу. Лучше тебя мое хозяйство никто не ведает. Может, что присоветуешь?
Кострома задумался.
— Добрых сел в твоей казне немало, есть из чего выбрать. Что же до великих и богатых...
— А я как раз хочу не великое и не богатое, — перебил Иван Данилович. — Главное — чтобы было с чего ему расти. Возмужает Андрей — будет у него знатная вотчина.
— Что ж, и такое сыскать можно... Вот хоть Радонеж, что от Хотьковой обители недалече. Село не вельми большое, а уроки все платит исправно. Лесные угодья там славные, борти, перевесища; белок бьют, кабанов. Дай княжичу Радонеж, не прогадаешь.
— Что ж быть по сему... Днесь же состряпай грамотку.
— Сделаю, княже. Прикажешь и холопей к селу приписать? — почтительно осведомился Кострома.
— Нет, мы вот как сделаем. Тут Кочева пишет, ростовцы вельми оскудели, чуть по миру не идут. Вот пусть они и селятся в том Радонеже. От уроков их освободить можно... ну, скажем, на три года. Пускай на ноги встанут.
— Добро, господине, — Кострома поднялся. — Да, едва не запамятовал. Вот, изволь ознакомиться.
Кострома достал из кармана свиток и, развернув его, протянул князю.
— Что это?
— Жеребий. Роспись жалованья, что слугам твоим причитается.
По лицу Ивана Даниловича пробежала тень неудовольствия.
— Что ж, читай, — нехотя произнес князь и, сложив руки на груди, откинулся на спинку кресла.
Пока Кострома монотонным голосом перечислял, сколько гривен серебром, а сколько золотом полагается тому или иному состоящему на княжьей службе боярину или дворянину, князь все суровее и суровее сдвигал свои черные брови; наконец он не выдержал.
— Гривен, гривен! — раздраженно перебил Иван Данилович дьяка. — Ты думаешь, у меня в погребах серебряная жила? Тому дай, этому дай — да где ж я столько пенязей возьму?!
— Не станешь слугам платить, разбегутся все, — с угрюмой невозмутимостью отозвался Кострома, для которого прижимистость его господина была не внове. — Что тогда делать будешь?
— Платить-то, конечно, надобно, — помолчав, Иван Данилович задумчиво потер переносицу. — Весь вопрос — чем? Мало у нас пенязей, каждую гривну считаем. А чего много? Чего у нас боле всего? Земли! Вот казна наша, самим богом данная! А ведь сколько ее попусту пропадает! Что, ежели не пенязи слугам платить, а землею их наделять? — Захваченный неожиданно блеснувшей у него мыслью, Иван Данилович сощурил задорно вспыхнувшие глаза и внимательно поглядел на дьяка: — А, Костромо? Землею! Пускай с нее и кормятся, покуда службу несут, а не похочут служить, землю ту у них отобрать и в казну воротить. Ну, что скажешь?
— Не каждому сие по нутру придется, — осторожно молвил Кострома. — Умному-то хозяину раздолье будет — он и с клока земли больше выжмет, чем ты ему теперь платишь, да ведь сметки-то не у каждого достанет.
— А на что мне дураки? — рассмеялся Иван Данилович. — Дураки пущай иным князьям служат, наипаче всего тверским! Кто о себе постараться не может, тот и князю не слуга.
После беседы с Костромой Иван Данилович спустился в подклет; несколько настенных факелов тускло освещали длинный прямой переход, в конце которого неярко брезжил разноцветный щиток окна. Из-за множества закрытых дверей ползли, сплетаясь друг с другом, скрипящие, стучащие, шуршащие звуки — сотням княжьих дворовых скучать не приходилось.
Иван Данилович вышел на крыльцо; четверо ратников, стороживших вход в княжьи хоромы, дружно вы тянулись при его появлении, точно стремясь достать макушками до наконечников своих копий. С достоинством спустившись по ступеням, князь направился к недавно построенному Успенскому собору, у придела которого в ожидании ежедневной милостыни уже столпились нищие и юродивые. Многих из них Иван Данилович знал в лицо и по именам.
— Ты бы хоть какое портище себе справил, Кречко, нельзя же так, — подходя к зашевелившемуся при его появлении людскому комку, добродушно сказал князь молодому парню с бессмысленно блуждающим взглядом изумленно распахнутых светлых глаз и хищно оскаленным черно зияющим ртом, из которого то и дело сочилась жемчужная струйка слюны. Из одежды на парне было только рваная холщовая сорочка, которую он часто задирал, чтобы почесаться, показывая сором. В ответ парень довольно загоготал, точно ему сказали что-то приятное, и, неловко подпрыгивая на худых волосатых ногах, побежал навстречу князю, расталкивая более слабых и старых. Через несколько мгновений князя окружил частокол из умоляюще дрожащих, обугленно-черных, изможденных рук
— Глядите не передеритесь, — усмехнулся Иван Данилович, запуская руку в висящую на золотом поясе с капторгами большую кожаную расшитую бисером суму — каждому на Москве известную княжескую калиту.
Его предостережение не подействовало: несмотря на то, что князь старался не обойти монеткой ни одну из протянутых к нему ладоней, между нищими тотчас возникла свалка. Какого-то старика, крепко зажавшего полученную гривну в кулаке, укусили за руку, пытаясь заставить его разжать пальцы.
Кое-как выбравшись из галдящей толпы попрошаек — некоторые из них еще долго бежали за ним, жалобно канюча, — Иван Данилович обратил внимание на кучку людей, окруживших нескольких татар, один из которых громко и оживленно лопотал что-то ломаным русским языком, сопровождая свою речь бурной жестикуляцией. Слушатели жадно ловили каждое его слово. Иван Данилович подозвал одного из сновавших по площади челядинов и осведомился, в чем дело.
— Из Твери табунщики пришли; сказывают, там рать ихнюю перебили, — не скрывая своей радости, бойко ответил тот.
Иван Данилович насторожился, как кот, заслышавший собачий лай. Множество мыслей, заслоняя одна другую, одновременно пронеслись в его голове: «Мятеж.. Жди новую рать... А великое княженье кому?.. Ужели вот оно?!. Дюденя... Юрий... Азбяк..» Хорошенько расспросив табунщиков, Иван Данилович быстрым, решительным шагом вернулся во дворец.
— Злодейское убийство нашего родственника Чолхана не может остаться безнаказанным, — холодный пронзительный взгляд Узбека сверху вниз впился в исполненное почтения неподвижное лицо Ивана Даниловича, сидевшего на верхней ступеньке подножия ханского трона. — Но, зная твою верность, на этот раз не своим военачальникам, а тебе мы поручаем покарать мятежников. Ты поведешь на Тверь пять наших туменов и навсегда вырвешь семя неповиновения из Русской земли. Кроме того, — продолжал он после паузы, — мы приняли решение, что отныне ты, вместо наших баскаков, будешь собирать для нас дань со всех земель Руси. Думаем, у тебя достанет для этого и воли и силы. Если справишься, станешь великим князем. Вы ведь в Москве давно об этом мечтаете, не правда ли? — Узбек бросил на князя испытующий и немного насмешливый взгляд.
Ивану Даниловичу не оставалось ничего иного, как низко поклониться, прижав правую руку к сердцу.
— Я исполню твою волю, великий цесарь, — с почтительным придыханием произнес он.
— Вот только друзей это тебе не прибавит, — с усмешкой добавил Узбек — Ни один из русских ханов не хочет знать свое место; каждый мнит себя старшим и готов скорее раболепствовать перед чужеземцами, чем подчиняться своему собрату. Вот в чем главная беда этой земли. Но, клянусь аллахом, я научу их повиновению!
Легким кивком отпустив московского князя, Узбек задумался. Печальный пример Чолхана показал, как трудно, если вообще возможно, держать эту огромную страну под постоянным контролем. Пусть лучше русские сами занимаются своими делами, конечно, под неусыпным присмотром Орды. И все-таки опасно доверять этим русским. При всех внешних изъявлениях покорности, при всем их искательстве ханского расположения эти русские князья ничего не желают так страстно, как при первом же удобном случае избавиться от власти Орды — он читал это в их глазах. Впрочем, этот московский князь производит впечатление покорного и разумного человека. Он понимает, что у Руси нет сил для борьбы с Ордой, а потому и не будет предпринимать заранее обреченные попытки. Спросить же с него в случае чего он всегда успеет... Еще раз убедив себя в правильности принятого решения, хан занялся другими делами.
Булган крупной рысью вел свою сотню по звонкому, как сабля, волжскому льду, с отвращением озираясь по сторонам. Не в первый раз судьба приводила его на Русь. Впервые попав сюда еще молодым воином, Булган сразу невзлюбил эту страну. Его раздражало в ней буквально все — зимний холод, нескончаемая дремучая глушь, а главное — населявший ее народ. С русскими держи ухо востро: стоит отвернуться — того и гляди всадят нож в спину. Таких истреблять надо, или жди беды. И Булган истреблял: рубил, жег, топтал, грабил; это было в порядке вещей и даже считалось доблестью. Но теперь что-то изменилось, и эти изменения были лихому сотнику крепко не по душе. Скрепя сердце повиновался Булган приказу не трогать селения в пределах владений московского князя. Разве так всегда было заведено у монголов? Все эти русские одинаковы, все они враги. Зачем же, карая одних из них щадить других? «Ну да ничего, — утешал себя Булган. — Вот доберемся до Твери, тогда отведем душу. Надолго запомнят, как бунтовать против великого хана!»
Не отличаясь умом и сообразительностью, Булган смог получить звание сотника лишь через двадцать с лишним лет службы; зато теперь у него было все, о чем он когда-то мечтал, — дом в предместье Сарая, с садом и непременным хаузом, — ему, выросшему в бедной юрте, он казался почти что ханским дворцом, — и в этом доме Булгана всегда ждала хорошенькая черкешенка, несколько лет назад привезенная им из похода. Вспоминая ее прелести, Булган даже жмурился от удовольствия. Да, Насима вряд ли пришла бы в восторг, узнав о том, чем он занимается в таких вот походах, как этот... Ну да ничего не поделаешь — глупо было бы ему, храня супружескую верность, отказываться от того, что само плывет в руки. Все так делают, а чем он хуже других?
На постой расположились в селе Горнчарове. Возможно, следующую ночь они уже проведут в Твери. Говорят, Тверь богатый город. Конечно, многие, особенно состоятельные, жители уже наверняка покинули город, спасаясь от татар, и добро свое прихватили с собою, но все равно там найдется чем поживиться. Предаваясь этим приятным мыслям, Булган зашел в незанятую еще избу — ему, как сотнику, полагался ночлег в теплом жилище: привилегия, особенно полезная в этой проклятой стране с ее зверскими холодами! У печи, внутри которой горел огонь, хлопотала женщина. Гремя горнцами и ухватом, она не слышала, как вошел Булган. Толстое, слегка обрюзгшее лицо сотника расплылось в масляной улыбке; его прищурившиеся от сладкого предвкушения глаза облили жадным и мутным потоком похоти крупную фигуру женщины, очертания которой ясно угадывались под узким домашним платьем из белого полотна, особенно задержавшись на ее круглых широких бедрах. Бесшумно ступая маленькими толстыми ногами в мягких кожаных сапогах, Булган приблизился к женщине вплотную и обхватил ее руками; сжав ладонями мягкие круглые груди, часто и тяжело дыша, неистово впился мелкими коричневыми зубами в белую мускулистую шею, на которой сбоку красовалась черная мясистая родинка. Женщина закричала, заколотила оказавшимися неожиданно крепкими кулаками по широким рукам Булгана, и от этого его возбуждение только усилилось. Сотник оттащил женщину от печи и поволок ее, упирающуюся и извивающуюся, к лавке, как вдруг чьи-то сильные руки сжали его не защищенную броней шею и стали душить. С яростным хрипом Булган выпустил женщину — она тут же отбежала к стене и, прижавшись к ней спиной, со страхом наблюдала за происходящим — и, упершись ногами в пол, вскинул локти, намертво вцепился в жесткие, узловатые, как древесные корни, пальцы, пытаясь высвободиться. После недолгой ожесточенной борьбы скрюченное тело сотника с вылезшими из орбит глазами и бешено оскаленными зубами неподвижно замерло на устланном соломой земляном полу.
— Господи, Фомушка, что же теперь будет?! — в ужасе выдохнула женщина, приложив ладонь к щеке, точно страдая от зубной боли.
Дебелый детина в запорошенном, пахнущем морозом волчьем тулупе, широко расставив ноги, неловко склонился над телом.
— Бери за ноги, — деловито произнес он, хватая сотника под мышки. — Покамест схороним в подполе, а как улягутся спать, огородами снесем к проруби.
Но этому замыслу суждено было остаться неосуществленным. В сенях послышался шум, и на пороге появился молодой монгол. Он на мгновение застыл, расширенными глазами глядя на распростертого на полу, беспомощно мотающего головой в могучих Фомушкиных объятьях начальника, а потом с громкими криками бросился вон из избы.
— Что там за шум? — лениво спросил темник Туралык, с блаженной улыбкой прислоняя свою широкую кряжистую спину к раскаленной печи в доме тиуна и слегка вращая тупыми носами блестящих от растаявшего снега сапог.
— Сейчас узнаю, господин, — с готовностью откликнулся хлопотавший вокруг стола слуга и, на ходу облизывая лоснящиеся бараньим жиром пальцы, вышел из избы. Когда он возвратился, лицо его имело озабоченное выражение.
— Говорят, сотника Булгана убили, — доложил он.
Туралык вскочил на ноги, сильным пинком опрокинул лавку, на которой сидел; его левая щека судорожно подергивалась.
— Село сжечь! — яростно прошипел Туралык, хватая с полатей синий, с красной оторочкой, чапан и накидывая его на плечи. — Жителей убить! Чтоб ни одна живая душа не уцелела! Прочь отсюда! Русские печи не для нас, монголов: вместо тепла от них веет на нас могильным холодом. Будем греться от огня, который сожжет их мерзкие жилища! Монголу так куда привычнее!
Узнав, что произошло, Иван Данилович поспешил к Туралыку.
— Зачем тебе смерть всех этих людей? — попытался он образумить разъяренного темника. — Покарай лишь убийцу, но не истребляй все село. Пусть люди знают, что татары казнят только виновных; так они будут покорнее.
— Ты хочешь сказать, князь, что жизнь моего сотника не стоит жизней нескольких десятков русских крестьян? — сощурив колючие карие глаза, с придыханием проговорил едва сдерживавший раздражение Туралык. — Не забывай, что нам дано повеление не трогать только твои земли, и мы его исполнили неукоснительно; здесь же для нас — вражеская земля, и сегодняшнее происшествие лишний раз убедило меня в этом. Да будь я проклят, если оставлю в живых хоть одного мятежника!
Острый декабрьский ветер небрежно перебирал черный, не до конца еще остывший снег золы, засыпавший землю так густо, что обычный, белый снег во многих местах совершенно скрылся под его чернецкой рясой, и, хватая его пригоршнями, в какой-то запредельной, ненасытимой злобе швырял его в скованные суровым страданием лица людей, которые, как тени, медленно шевелились среди обугленных развалин в надежде на то, что разбойничавший до самого утра огонь пощадил хоть что-то из их достояния. Татар в разрушенном городе уже почти не было: нагруженные отнятым добром, они удалились в разбитый на берегу Волги стан — отдыхать и отмечать победу. Сопровождаемый небольшой вереницей бояр, Иван Данилович ехал по едва угадывавшимся среди нескончаемого пепелища улицам Твери, накануне взятой и спаленной татарами, и самые противоречивые чувства, словно враждующие рати, сошлись в его душе на бой. Итак, сбылось: повержен давний враг и соперник, повержен окончательно и бесповоротно — от такого страшного разгрома Твери не оправиться и в сто лет. Отныне Москва — главный город на Руси; оспорить это звание у нее просто некому. Отчего же нет в душе Ивана Даниловича того ликования, которое наверняка владело бы сейчас Юрием, доживи он до этого дня? Не оттого ли что сожженная Тверь воскрешает в его памяти другое пепелище, виденное им в раннем детстве, — Москву, преданную огню недоброй памяти Дюденей? Это неотступно преследующее князя сопоставление рождает мучительную и беспощадную мысль — не Москва и Тверь друг другу вороги, есть у них общий недруг — хищный, злобный и безжалостный; он глядит на их распрю, как взрослый на драку детей, — лишь посмеивается да подначивает, и, доколе этому недругу хребет не перебит, кто бы ни одолел — Москва ли, Тверь ли, — Русь все равно обречена остаться в проигрыше. А рядом с этой мыслью — другая, маленькая и теплая, как зимний нужник: а все же хорошо, что на сей раз не Москва...
Напротив руин княжеского терема, погибшего в огне еще во время августовской замятии, белели каменные развалины церкви, возле которых с выражением крайнего горя на лицах — многие и не пытались сдержать слез — стояло несколько крепких, широкоплечих мужиков разного возраста — от безусых отроков до седовласых старцев. Их отчаяние было столь явно и безмерно, что Иван Данилович, движимый состраданием, приблизился к хранившим скорбное молчание людям.
— Родные там хоронились? — тихо спросил князь, кивнув в сторону развалин.
— Родные... — горько повторил высокий белоголовый старик со впалыми, обвислыми щеками и скорбно кренящимися книзу тонкими усами. — Да она нам сама как родная была! Все в нее вложили — всю душу, все уменье, думали, будет стоять людям на радость... А оно вон как все обернулось... Эх, такую красоту сгубили! — воскликнул он с внезапной яростью, и на глаза у него выступили две слезинки — скупые порождения бессильного гнева.
— Два лета токмо и простояла, — глухо добавил кто-то.
— Что простояло? Церковь? Так вы зодчие? — в голосе Ивана Даниловича прозвучала такая неуместная и неожиданная радость, что ответом ему были хмурые, враждебно-недоуменные взгляды обернувшихся к нему людей.
— Ну, зодчие, — угрюмо бросил белоголовый. — Тебе-то что?
— Вас-то мне и надобно, — словно не замечая его неприветливого тона, расплылся в улыбке Иван Данилович. — А то затеял я на Москве белокаменный храм, да умельцев не хватает, оттого дело и застопорилось. Три года уже тянется, а конца не видать. Может, взялись бы?
— Так ты князь Иван Данилыч, что ли, будешь? — сузив глаза, с каким-то странным выражением спросил молодой тверич со свежим рубцом через левую щеку.
— Он самый и есть, — засмеялся князь.
Зодчие обнажили головы, украдкой обмениваясь пасмурными взглядами.
— Так что насчет храма? — нетерпеливо спросил Иван Данилович, успокаивающе похлопывая по гриве брезгливо пофыркивающего и пугливо переступающего с ноги на ногу коня, которого привела в легкое смятение проехавшая мимо телега, груженная мертвыми телами; видя, что мастеровые не торопятся с ответом, он добавил уже с угрозой: — А то глядите: покамест честью прошу, а могу ведь и силу употребить.
— Да оно-то, конечно, кто бы сомневался, — рассудительно заметил белоголовый старик
— А что, жалованье нам доброе выйдет? — спросили из толпы.
— Пока что недовольных не бывало, — улыбнулся Иван Данилович. — За добрую работу у нас и вознагражденье доброе полагается.
— Да как же мы можем теперича Тверь оставить? — заметил человек средних лет с тонкими, но четко обозначенными чертами бледного лица. — Нам, вроде того, и здеся работы достанет.
В подтверждение своих слов он обвел рукой тучневшую кругом ниву пожарища.
— Ну, это как сказать, — неохотно возразил ему белоголовый. — Князьям теперь долго не до белокаменной потехи будет — город бы отстроить.
— А останетесь здесь, татары как пить дать в Орду угонят, — ввернул Иван Данилович неотразимый довод. — Вовек родные места не увидите.
— Что скажете, православные? — обратился старик к своим товарищам. — Променяем на Москву наши пепелища али тут останемся, на божью волю лишь надеясь? Но учтите: коли порешите остаться, тяжко, вельми тяжко нам здесь придется, может, и вовсе пропадем. Да и от князя нам казнь может выйти за ослушанье. Так что поимейте в виду.
— Ты староста, Олехно, тебе и решать, — хмуро ответил тот, кто возражал против отъезда.
— А я так мыслю, — убежденно произнес Олехно. — Коли вложили в нас бог и учителя наши чудесное уменье из мертвого камня живую красоту творить, не грех ли нам будет дать пропасть ему втуне? Наше дело — храмы строить, а где они станут бога славить — в Твери, на Москве аль у черта на куличках — для нас дело десятое. Даст бог, когда-нибудь и Тверскую землю украсим плодами рук своих, ныне же наш путь лежит на Москву. Мы согласны, княже, — со смиренным кивком обратился старец к Ивану Даниловичу.
— Ну вот и славно, — князь натянул поводья и, зажав их в одной руке, поправил съехавшую набок соболью шапку. — Заутра явитесь в мой стан, разыщите дьяка Кострому. Он вам отпишет грамотку; по ней вам и снедь выдавать будут, и порты, и от тягла любого она вас ослобонит. Да чтобы храм был не измотчав! Ну, бывайте, княжьи храмозиждители!
И князь, провожаемый долгими взглядами своих новых слуг, в которых читались самые противоречивые чувства, продолжил путь по разоренному городу.
В один из дней бабьего лета все жители села Горнчарова — от ветхих старцев, едва способных передвигать ноги, до младенцев, самозабвенно спящих на руках у матерей, — празднично разодетые, собрались на только что сжатом поле, посреди которого одинокой прядью желтела единственная не тронутая серпом полоска ржи — Ильина бородка, как называли ее крестьяне. Из года в год свято соблюдался этот дедовский обычай — по завершении жатвы вознести хвалу богу и Илье-пророку за собранный урожай и смиренно попросить, чтобы и в следующем году клети и овины не остались пустыми. И чем неурожайнее был год, чем скуднее наполнялись закрома, тем горячее была благодарность за избавление от голодной смерти и страстнее мольбы, исполненные робкой надежды и затаенной тревоги.
В отработанном до мелочей ритуале дожинок каждый знал свое место. Когда крестьяне с торжественными лицами, еще хранившими на себе следы недавней нелегкой страды и в то же время излучавшими радостное удовлетворение от успешно завершенного дела, расположились полукругом возле Ильиной бородки, староста — благообразный старик с глубокой складкой между выпуклыми наполовину оголенными белесыми бровями — вышел вперед и, воздев длинные руки к небу, заговорил с такой страстью, что многим из присутствующих стало не по себе:
— Отче наш небесный! Благодарим тебя за то, что и летось не оставил ты нас своею милостью и даровал нам хлеб наш насущный. Слава тебе ныне и присно и во веки веков! Аминь.
С этими словами староста трижды широко, точно бросая в землю семена, перекрестился и отвесил земной поклон. Остальные, нестройным хором повторяя «аминь», последовали его примеру.
— Ну, хозяюшка, теперь твой черед, — с улыбкой обратился староста к жене, круглолицей, улыбчивой, моложавой женщине, державшей себя, несмотря на приметное положение мужа, как обычная крестьянка.
Старостиха подошла к бородке и, склонившись над ней приспустила широкий рукав своей вышитой рубахи. Взяв через ткань волоток, она стала бережно, закусив от напряжения губу, завивать его посолонь, непрестанно приговаривая: «Вот тебе, Илья-борода, на лето роди нам ржи и овса!» Когда каждый из колосьев превратился в тонкий солнечный венок, женщина осторожно надломила их у основания, после чего собрала в сноп, который перевязала заранее припасенной красной шелковой лентой. На место рождения снопа кто-то тут же положил камень. Затем люди стали по очереди подходить к лежащему на земле снопу, и каждый что-то оставлял на нем: привязывал ленту, втыкал цветы или надевал сплетенный из трав и цветов венок Когда эта часть обряда была закончена, сноп высоко подняли над головами и толпой двинулись в сторону села, орошая пустой осиротевший простор искристой брызжущей песней:
Яровая спорынья!
Иди с нивушки домой,
Со поставушки домой,
К нам в Горнчарово село,
Во Петроково гумно.
А с гумна спорынья
Во амбар перешла.
Она гнездышко свила,
Малых деток вывела, —
Пшеной выкормила,
Сытой выпоила.
Так, под веселое разноголосое пение, сноп внесли в большую, с добротным резным крыльцом избу старосты, благоговейно водрузили на лавку в красном углу, под иконами, после чего все, оживленно переговариваясь друг с другом с довольным видом людей, только что завершивших большое и важное дело, расселись за накрытым для общей трапезы еловым столом.
— Присаживайтесь, люди добрые, угощайтесь чем бог послал, — хлопотала вокруг стола старостиха.
Поначалу разговоры за столом велись чинные и степенные. Мужики важно толковали о недавних событиях в Твери, вести о которых окольными путями дошли и до Горнчарова.
— Да-а, татары это так не оставят, — протяжно изрек губастый лопоухий Сеня Бука, опорожнив целый ковш квасу, изготовленного из зерна нового урожая. Смачно икнув, он медленно, с достоинством провел рукавом по опушенным пеной усам. — Жди теперь гостей.
— Нам-то что! — махнул рукой Илейка, веселое и беззаботное настроение которого не позволяло ему сейчас думать ни о чем плохом. — Тверичи ведь буянили, им и ответ держать перед погаными, а мы тут ни с какого боку не замешаны.
— Так ведь татары, они, брат, разбирать не станут, — гоготнул Бука. — Голову сымут — и весь сказ. Князьям-то да боярам что — ускакали от греха подале, и горя мало. А подневольному люду куда податься? Сиди да дожидайся, покуда гром над головою грянет.
— Ну, бог не выдаст — свинья не съест, — беззаботно отозвался Илейка. — Мы от Твери далече, не нам о том и печалиться.
— Дай-то бог! — вздохнул Бука.
Хмельные пары делали свое дело: постепенно беседы, ведшиеся за столом, утратили связность и все чаще то сникали до невнятного бормотания, то срывались на истошный крик с яростным размахиванием руками и ударами кулаками по столу. Один из гостей, окончательно потеряв интерес к происходящему, с отсутствующим видом подпер рукой щеку и хрипло затянул песню.
— Что ты блеешь, ровно козел?! — раздраженно бросил ему сосед напротив. — Коли не дал бог голосу, не срамился бы перед людьми. Пущай лучше Агашка споет, а мы подхватим.
— Верно! — раздались кругом голоса. — Спой, Агафьюшко! Потешь душеньку! Слезно просим!
Из-за стола вышла девушка лет шестнадцати-семнадцати, тоненькая и гибкая. Зардевшись от смущения, она отвела взгляд от устремленных на нее со всех сторон разгоряченных угощеньем лиц и запела удивительно чистым и звонким голосом:
Ходил козел по меже,
Ходил козел по меже,
Дивовался бороде:
А чея й-то борода,
А чея й-то борода,
Черным шелком повита?
Черным шелком повита?
Сытой-медом полита?
Иванова борода,
Иванова борода,
Черным шелком увита,
Черным шелком увита,
Сытой-медом полита.
Марьюшко, не лежи,
Марьюшко, не лежи,
Ему бороду оближи!
Все разговоры за столом смолкли. Даже самые беспокойные во хмелю притихли и не отрывая глаз с нескрываемым восхищением смотрели на певунью.
«Господи, до чего же на Иринку похожа! — с внезапно нахлынувшей тоской подумал Илейка, жадно вглядываясь в тонкие черты девичьего лица. — Какая-то она теперь стала? Сколько годов не виделись, страшно помыслить! Верно, меня и в живых давно не числит». Под натиском воспоминаний праздничное настроение Илейки окончательно улетучилось, как дым купальского костра в черном ночном небе. Аграфена, с улыбкой покачивавшаяся в лад песне, заметила хмурое лицо мужа и шутливо толкнула его локтем:
— А ты чего насупился, как неродной? Подпевай! Узнав о причине мужниной тоски, Аграфена воскликнула:
— Так съезди навести ее!
— Вот так присоветовала! — горько усмехнулся Илейка. — Али запамятовала, кто мы? Кто ж меня отпустит, да еще так далече? Да и ты с ребятами как одна будешь?
— А ты потолкуй со старостой, — не смутившись этими доводами, предложила Аграфена. — Как расходиться все станут, тут и потолкуй. Он мужик вроде душевный; нечто не войдет в твое положенье? Посули ему что-нибудь. А за нас тревожиться нечего: что ж мы, две-три седмицы без тебя не обойдемся? Иные бабы и дольше без мужиков живут, и ничего. Я тебе так скажу: коли хочешь свидеться с сестрой, ничто тебя не должно удержать! А ежели удержит, значит, не любишь ты ее, и толковать тогда не о чем.
Илейка сделал так, как советовала жена. Когда гости стали откланиваться, он замешкался, ожидая, пока горница опустеет, и, улучив минутку, подошел к старосте.
— Ну поезжай, коли такое дело, — добродушно молвил тот, выслушав Илейкину просьбу. — Оно бы, конечно, не полагалось тебе разъезжать, яко вольному, однако же по человечеству уважить надобно. Сестра, как-никак. Отправляйся с богом. Токмо гляди, Илейко, — строго предостерег на прощание староста, — долго там не загостись да к прежнему хозяину в лапы не попади. И меня тогда подведешь, и семью свою на горькую долю обречешь. Так что поберегись!
Илейка не сразу отправился в путь: надо было сделать еще кое-какие дела, чтобы в зимнюю пору его семья ни в чем не нуждалась. Почти два месяца он целыми днями пропадал в лесу — искал борти, запасал дрова. Лишь когда первый снег покрыл землю, Илейка простился с женой и детьми и, томясь радостным предвкушением скорой встречи, взял путь на юг, в сторону Москвы.
Огромный масляно-желтый лик месяца низко навис над лесом, то исчезая за проплывавшими по темному небу призрачными волнистыми облаками, то снова причащая мир таинству ночи из своего опрокинутого круглого потира, до краев налитого скупым холодным светом.
Пока стреноженный Весок, низко наклонив шею, хрустел торчавшими из-под снега острыми и ломкими верхушками кустарника, Илейка наскоро наломал охапку голых веток и, добыв кремнем огонь, развел жиденький костерок. Съежившись на разостланной прямо в снегу плотной рогоже, Илейка поднял воротник тулупа, засунул кисти рук в рукава, как в муфту, и, прислонясь спиной к широкому стволу дуба, вытянул ноги поближе к огню. Рваный жилистый язык пламени извивался, ходил ходуном, словно дразня, разбрызгивал во все стороны сверкающую слюну искр. Глядя на него, Илейка почувствовал, как его веки, будто мехи хмельным вином, наливаются неодолимой дремой.
Лес, где довелось заночевать Илейке, находился поприщах в тридцати к востоку от Москвы; до Гошева отсюда было не больше одного дневного перехода. И чем ближе становилась цели его пути, тем сильнее жгло Илейку нетерпеливое ожидание. Пожалуй, он может и не узнать Ирину: ведь когда они виделись в последний раз, она была совсем еще девчонкой. Какой она стала? Как жила все эти годы? За кем она замужем и сколько у нее детей? Эти и многие другие вопросы, один важнее другого, которые он задаст своей дорогой сестрице, святочной метелью кружились в отяжелевшей Илейкиной голове, наполняя душу тихой трепетной радостью.
— Здорово, земляк! — глухой, надсаженный голос, раздавшийся за его спиной, вывел Илейку из состояния мечтательной истомы.
Почти бесшумно ступая по мягкому, рассыпчатому снегу, на облюбованную Илейкой поляну вышел человек. Сперва в темноте обозначились лишь очертания крепкой, широкоплечей фигуры, и Илейка невольно подумал о лежащем в кармане ноже. Но незнакомец не проявлял враждебных намерений. Приблизившись к огню так, что Илейка смог разглядеть большую русую бороду и разорванный на плече ветхий овчинный тулуп, он с явным удовольствием протянул над костром ладони, после чего обернулся к не сводившему с него напряженного взгляда Илейке.
— Далече ли путь держишь, человече? — спросил незнакомец, и Илейку неприятно удивило, как независимо и, пожалуй, даже несколько развязно держит себя этот оборванец. Отбросив ложное стеснение, он выпростал руку из ее уютного прибежища и не таясь опустил ее в карман с ножом.
— Да так, еду по своей надобности, — уклончиво ответил Илейка, стараясь казаться как можно более спокойным.
— А сотоварищ тебе не требуется? В такой глухомани недолго и заблудиться, а я здешние места добро знаю.
Илейка замялся с ответом. Непрошеный спутник не внушал ему доверия, но он не решался обидеть его отказом: в случае чего совладать в одиночку с крепким незнакомцем будет нелегко, на подмогу же в лесной чаще рассчитывать не приходилось. Да и жестоко оставлять человека в морозную ночь без тепла и пищи. А потому, поразмыслив, Илейка пригласил путника к огню и, порывшись в своей котомке, протянул ему кусок хлеба и луковицу. Судя по жадности, с которой тот набросился на нехитрую еду, после его последней трапезы прошло уже немало времени; о том же свидетельствовали и его впалые, изможденные щеки, на которые сразу обратил внимание Илейка, украдкой рассматривая поглощенного едой незнакомца. Он немало подивился столь очевидному несоответствию между крайне бедственным положением, в котором находился его незваный гость, и его граничащей с дерзостью самоуверенностью.
— Спать будем по очереди. Ты первый, — предложил незнакомец. Поплотнее закутавшись в рогожу, Илейка улегся на бок и закрыл глаза, но сон безнадежно покинул его. Илейка был не робкого десятка, но ему совсем не хотелось навеки остаться в этому лесу, причинив тем самым несчастье любящим и ждущим его людям, которые, случись с ним что худое, не смогут даже похоронить его по-христиански. Он с тревогой прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из-за его спины, и то и дело украдкой поглядывал через плечо. Однако ничего подозрительного не происходило. Незнакомец сидел у костра, обхватив руками колени и слегка сгорбатив широкую плоскую спину. Время от времени он шевелил толстым кривым суком горящие ветки, и поникшее было пламя сразу взмывало вверх, точно норовя лизнуть нависавшие над ним ветви деревьев.
— Ну и дурен же ты, приятель, как я погляжу, — не оборачиваясь, произнес незнакомец, когда Илейка, тихо скрипя примятым спрессованным снегом, в очередной раз приподнял голову и, по-лошадиному выгнув шею, опасливо покосился назад. — Кабы я тебя порешить хотел, нечто стал бы я так долго ждать? Мне куда сподручнее было бы сделать это сразу, когда ты сидел ко мне спиной и меня не видел.
Этот довод показался Илейке убедительным, и он немного успокоился.
Когда Илейка проснулся, снег уже разноцветно искрился от солнца. Широко потянувшись, Илейка энергично потер снегом всласть обсосанное за ночь морозом лицо и только тогда вспомнил о своем давешнем знакомце. Резко повернувшись, он увидел, что костер почти догорел, а его товарищ сидит все в том же положении, что и накануне, разве что изгиб его спины стал более выпуклым, а обнаженная голова, с которой слетел безобразный заячий треух, бессильно упала на грудь.
— Что ж ты меня не разбудил? — с укором воскликнул Илейка, легонько ударяя спящего по плечу.
— Ты так солодко спал, что у меня язык не поворотился, — улыбнулся тот, широко зевнув, и Илейка увидел, что у незнакомца не хватает нескольких зубов на обеих челюстях.
После более чем скромного завтрака, который Илейка опять великодушно разделил с новообретенным товарищем, двинулись в путь, к вящему неудовольствию Беска, который вдруг обнаружил, что его ноша почему-то стала вдвое тяжелее. Илейке показалось странным, что его давешний знакомец набился ему в попутчики, даже не удосужившись выяснить, куда тот направляется; но что-то побудило его воздержаться от расспросов. «Должно быть, просто бродяга, из тех, кому все одно, куда идти», — решил Илейка.
Но, было ли предпринятое незнакомцем путешествие дальним или близким, оно подошло к концу гораздо быстрее, чем Илейка мог себе представить: едва они проехали пару поприщ, как в мертвенной тишине зимнего леса, нарушаемой лишь пугливым похрустыванием не выдержавших тяжести снега веток, явственно прозвучал троекратно повторившийся протяжный рев лося. Незнакомец беспокойно огляделся и тронул Илейку за плечо.
— А вот здесь мы, пожалуй, и расстанемся, — сказал он и, когда Бесок остановился, неловко спрыгнул с крупа на снег. — Благодарствую, что не бросил ты прохожего человека одного в лесу подыхать, разделил с ним и ночлег, и харч, и дорогу. Скажи хоть, за кого мне бога молить?
Илейка назвал себя.
— Ну, а меня Парфеном кличут. Прощевай, друже Илюша, может, и свидимся еще.
— Гляди не угоди на рога к сохатому, — предостерег его на прощание Илейка.
Парфен только махнул рукой и торопливо зашагал в ту сторону, откуда послышался рев. Проводив его недоуменным взглядом — и что только могло понадобиться тому в безлюдной чаще! — Илейка вскоре позабыл о своем странном попутчике.
Когда на исходе дня Илейка въезжал в Гошево, сердце его учащенно билось. Даже странно — и радости здесь вроде видел мало, а вот поди ж ты... Памятуя предостережение старосты, Илейка на всякий случай надвинул шапку на брови: ни к чему, чтобы посторонние прознали о его приезде; чего доброго, боярин Терентий и впрямь вознамерится возвратить себе своего бывшего обельного холопа! Но эта предосторожность, скорее всего, была излишней: теперь в Илейке нелегко было узнать того юношу, чуть ли не отрока, который много лет назад не по своей воле покинул село. Здесь же почти ничего не изменилось. Даже с закрытыми глазами Илейка мог бы без труда провести своего коня вдоль пересекающихся друг с другом не всегда прямых порядков изб к белеющей на холме островерхой громаде боярского дома.
От реки легко, словно не ощущая тяжести двух наполненных студеной водой ведер, поднималась молодая женщина. Левой рукой она придерживала лежавшее на плече коромысло. Когда женщина подошла поближе, Илейка узнал в ней слегка раздобревшую Авдотью, в былые времена состоявшую при боярыне ее личной горничной. Илейка от души обрадовался этой встрече: Авдотья всегда была дружна с его сестрой и уж наверняка знает, где он сможет разыскать свою дорогую Иришку.
— Не пустишь ли, бабонька, переночевать проезжего человека? — с улыбкой обратился он к женщине, когда их пути пересеклись.
Авдотья окинула Илейку равнодушным взглядом.
— Отчего же не пустить? — ответила она со спокойным радушием, очевидно, не узнав. — Место найдется.
Улыбка приезжего стала еще шире, в глазах запрыгали лукавые огоньки.
— А вот я тебя сразу узнал, Дуняша, — с шутливой укоризной сказал Илейка и весело рассмеялся в ответ на удивленный взгляд женщины. — Да Илейка я, брат Иришкин, неужто на себя стал непохож?!
Теперь черед удивляться настал Авдотье: молодая женщина вдруг изменилась в лице и, смешавшись, потупила взгляд в землю, словно эта встреча была ей неприятна.
— У-у! Да я вижу, мне здесь не рады! — с обидой в голосе, но все еще сохраняя игривый тон, протянул Илейка. — А я вот Ирину повидать приехал, думал, ты мне подскажешь, где сыскать ее.
Авдотья смутилась еще больше. Коромысло слегка покачнулось, и немного воды выплеснулось на голубоватый, вымощенный вечерними тенями снег.
— Не найдешь ты здесь Ирину, — тихо произнесла наконец Авдотья, избегая смотреть на Илейку. — Нету ее...
— А где она? В другое село была взята? Да говори же, не томи! — теряя терпение, крикнул Илейка.
Уронив коромысло на снег, женщина закрыла лицо руками и разрыдалась.
— Нету ее, совсем нет, разумеешь? — с трудом вымолвила Авдотья сквозь слезы. — Померла твоя Ирина...
Илейке показалось, что конь под ним растворился в воздухе, а сам он, лишенный опоры, камнем летит в неожиданно разверзшуюся внизу бездну.
— Померла? — растерянно переспросил он, еле шевеля ставшими вдруг сухими и непослушными губами. — Когда? От чего?
— Как уехал ты в Москву, — всхлипывая, проговорила Авдотья, — в ту же ночь боярин отдал Иришу ведуну; такую, вишь, плату определил тот за то, что спас боярыню... Затем и услали тебя, абы не помешал... Ну, кликнул, значит, Иришу боярин, и с той поры никто ее, окромя него да проклятого колдуна, живою не видал. Наутро хватились — нет нигде. А на другой день приезжают бенимские мужики, спрашивают: не пропадала ли у вас девка? Оказывается, нашли ее, сердешную, в Похре, в трех поприщах от Бенимского. Ну, отрядили Сыпа забрать тело. Я как глянула — у меня чуть сердце не разорвалось: лежит на телеге босая да простоволосая, личико снега белее... — Здесь Авдотья снова залилась слезами. Немного успокоившись, она продолжала: — Как бабы наши по ней убивались, и сказать нельзя! А боярин хоть бы слезинку пролил — ходит как ни в чем не бывало и очей своих бесстыжих не потупит. Нет в таких людях ни совести ни страху божьего; мы для них что букашки — одной больше, одной меньше... Похоронить по-хрестьянски и то не дали: поп отпевать не стал и на погост снести не позволил — не положено, говорит, тех, что сами себя жизни лишили, на освященной земле погребать. Уж как умасливали его — ни в какую! Так за оградой, в овраге, и закопали голубку нашу, точно скотину бессловесную. Только что бы там поп ни говорил, — с вызовом добавила Авдотья, и ее большие синие глаза потемнели от гнева, — я Ирину каждый день в молитвах поминаю и свечку за нее ставлю: не как за самоубийцу — как за убиенную!
Помолчав, Авдотья вздохнула и отерла слезы рукавом.
— Ведун тогда весь зеленый с досады восвояси убрался, а невдолге опосля того напала на дом шайка душегубов. Перегружались мы все — просто страсть! Да токмо боярин не растерялся: людей поднял да и сам мечом добро поробил, так что мало кто из душегубцев тех живым сумел уйти. А как стали с убитых личины их бесовские срывать, кто-то и говорит: «Да это ж ведун, что боярыню пользовать приезжал!» Он, голубчик, видать, путь им показывал — один из всех не при оружьи был, — да и сыскал себе конец в том самом доме, где он душу безвинную загубил! Вот и рассказала я тебе, Илюша, все, что ведаю, как на духу, как хочешь, так и суди!
Илейка долго молчал, устремив неподвижный невидящий взгляд на черневший за рекой обнаженный неживой лес. Бесок, чувствуя, что поводья ослабли, потянулся к заснеженным кустам, торчавшим из сугробов по обочинам дороги.
— Вот что, Дуняша, — проговорил он наконец, пристально глядя в лицо молодой женщине, — ты не сказывай никому, что меня встренула? Разумеешь?
Авдотья испуганно вскинула на Илейку затуманенные слезами глаза и, прочитав в его взгляде твердую решимость, снова потупилась.
— Будь осторожен, Илюшенька, — тихо промолвила она. — Храни тебя господь.
Терентий Абрамович проснулся от вкрадчивого, царапающего звука, исподволь точившего неподвижную густую тишину жарко натопленной опочивальни. Сначала боярин решил, что это проказит мышь, но, прислушавшись, понял, что шум идет из печной трубы. «Ветер гуляет», — с облегчением подумал Терентий и, приглушенно крякнув, повернулся на другой бок; потревоженная его движением жена тихо и коротко простонала во сне. Звук в печи не прекратился; напротив, он становился громче и отчетливее, все ближе и ближе подбираясь к устью. Раздался звон падающей заслонки, и в тусклом свете месяца, с трудом пробивавшегося сквозь мутную слюду окна, боярин увидел пару высунувшихся из устья печи ног. Резко приподнявшись на локте, Терентий протянул руку к висевшему над изголовьем отцовскому мечу, но, ощутив у горла острое холодное лезвие ножа, был вынужден вновь утопить свою седую голову в высоких, шелковых, набитых мягчайшим лебяжьим пухом подушках. Его жена, также разбуженная шумом, в ужасе сжалась под одеялом, затаив дыхание и боясь даже пошевелиться.
— Под кроватью ларец... Возьми все... Не убивай токмо... — тяжело дыша от волнения, прошептал Терентий.
— Обижаешь, боярин! Не признал! Знать, не чаял уже увидать верного своего холопа? Небось, как в Москву меня услал, и думать обо мне забыл? С очей-де долой — из сердца вон... — яростно шептал Илейка, почти вплотную приблизив лицо к лицу безмолвного и неподвижного от ужаса боярина. Печная зола, густым слоем покрывшая лицо, руки и одежду Илейки, обильно набившаяся в бороду, теплым снегом посыпалась на лицо Терентия. — Ну, а сестру мою помнишь? Ту самую, кою ты поганому ведуну отдал на поруганье?!
Боярин попытался что-то сказать, но лезвие еще плотнее прильнуло к его горлу, слегка надрезав кожу, и он умолк
— А-а, помнишь! — с каким-то исступленным торжеством воскликнул Илейка. — Вот и славно. Стало быть, ведаешь, за что в ад направляешься!
С этими словами Илейка что было силы нажал гладкую костяную ручку ножа; обоюдоострое лезвие неожиданно легко вошло в мягкую, податливую человеческую плоть, в лицо Илейке плеснула горячая липкая струя, которую он тут же с отвращением вытер внешней стороной ладони. Хриплый, клекочущий звук, выползший из перерезанного горла Терентия, слился с приглушенным, будто придушенным вскриком обезумевшей от страха боярыни.
— Не боись, — успокаивающим тоном сказал ей Илейка. — Ты, боярыня, баба добрая и за мужа своего, злодея, не ответчица. Али я душегубец какой, чтоб невинного человека живота лишать? Ты токмо кричать не вздумай, и все будет ладно.
Забившаяся в угол женщина не издала в продолжение этой короткой речи ни звука; казалось, от глубокого потрясения она впала в оцепенение. Но едва Илейка поднялся и направился к ее половине кровати, дикий, душераздирающий крик вспорол тишину окованного глубоким сном боярского терема. Через несколько мгновений где-то вдалеке загромыхали распахивающиеся двери, послышался топот многих бегущих по переходам ног.
— Огня! Огня скорее! — отчаянно прокричал молодой мужской голос.
Илейка отпрянул от кровати и бешено заметался по опочивальне. Взгляд его остановился на высоком окаймленном широким подоконником окне, по которому разлилась бледная лужица серебристого света. Мгновение, и под звон разлетающихся осколков слюды Илейка полетел в темную морозную ночь, в ласковые объятья пухлого, как поднявшееся тесто, сугроба. За спиной у него давились запоздалым лаем рвавшиеся с цепей дворовые псы, на крыльцо выбегали наспех одетые люди, многие из которых держали в руках что-то тяжелое и острое — от мечей до печных ухватов, но Илейка их не видел: со всей скоростью, на какую только был способен, он пересек широкий двор, толкнул ворота с заранее снятым им засовом — два спускавшихся на ночь с цепи пса лежали тут же, с проломленными палкой черепами — и с бешено колотящимся сердцем устремился к опушке леса, где его дожидался привязанный к дереву Бесок.
Илейка понимал, что пройдет совсем немного времени, и по его душу помчится многочисленная хорошо вооруженная погоня. Но недаром он вырос в этих местах: здесь каждое деревце в лесу, каждая топь и прогалина знакомы ему так же хорошо, как родинки на собственном теле, а значит, преследователям нелегко будет его настигнуть! Ночь тоже была Илейке доброй союзницей: до рассвета обнаружить его след на снегу можно будет только с помощью собак.
После доброго часа отчаянной скачки Илейка впервые позволил себе перевести дух. Месяц и звезды над его головой сияли так ясно и чисто, с таким блаженным неведением относительно совершающегося под их сенью зла, что у измученного духовно и телесно Илейки на глаза навернулись слезы. «И ты, сестрица, тоже где-то там, глядишь на меня, как эти звезды, — подумал он. — Любо ли тебе то, что я сделал? Верно, нет. Да мне и самому сие крепко не по душе! Но нечто мог я не отмстить за тебя?!»
В таких раздумьях Илейка встретил хмурое зимнее утро. Он уже не гнал коня во весь дух, не сомневаясь, что давно оторвался от погони. Вдруг где-то совсем близко послышался отчаянный собачий лай, и две выскочившие из-за деревьев борзые, словно состязаясь друг с другом в проворстве и злобе, вцепились Беску в левую ногу. Размозжив одному из псов голову страшным ударом кнута, Илейка соскочил наземь и с помощью ножа покончил со вторым. Но едва взглянув на раны, которые злобные твари нанесли Беску, Илейка понял: коня он потерял. Кость была сломана в нескольких местах, голень Беска превратилась в кровоточащие лохмотья. Конь терпеливо сносил свое страдание; упав на бок, он лишь слегка пофыркивал от боли и со спокойной обреченностью поглядывал на хозяина, как бы извиняясь за то, что больше не может быть ему полезным. Теперь для Илейки все было кончено. Если собаки уже настигли добычу, значит, недалеко и охотники с остальной сворой. Уйти же от них пешим... С таким же успехом Илейка мог бы попытаться улететь на небо. Но и покорно дожидаться конца не годилось: пока в груди бьется сердце, каждый его удар — это благовест надежды... Не разбирая дороги, Илейка отчаянно рванулся вперед. Его ноги увязали в снегу, будто обвешанные веригами. Илейке чудилось, что преследователи уже настигли его, что они совсем близко, и несчастный беглец поминутно оглядывался назад, рискуя напороться на какой-нибудь сук Он знал, что живым не дастся, что в последний миг, когда гибель станет неотвратимой, нож избавит его от мук, которые те, что несутся сейчас по его следу, мысленно уже уготовили ему; Илейку беспокоило только одно — как бы не прозевать этот судьбоносный миг, не дать врагам подобраться слишком близко. Пытаясь в очередной раз разглядеть сквозь алмазное кружево фигуры всадников, Илейка почувствовал, как его нога ступила в пустоту, и, больно ударяясь о стволы деревьев, он кубарем покатился по склону крутой, поросшей редкими березами ложбины.
— Стой, не задави! Тпр-ру, родимые! — услышал Илейка голоса, доносившиеся, как ему показалось, прямо из поднебесья. Мужики, ехавшие на трех груженных пустыми бочками подводах по проселочной дороге, пролегавшей по дну ложбины, с удивлением взирали на измученного, запыхавшегося, измазанного сажей человека с рассеченной при падении щекой, столь необычным образом оказавшегося у них на пути.
— Спасите, за-ради бога! — отчаянно взмолился Илейка, хватаясь руками за край телеги. Проезжающие нерешительно переглянулись.
— Ну как, поможем, православные? — спросил своих спутников глубокий, но крепкий еще старик с белым, без малейшего намека на загар крупным лицом, густыми, чуть тронутыми сединой бровями и совершенно седыми усами и бородой. Не дожидаясь ответа, он указал рукой на бочки за своей спиной.
— Полезай туда, сынок!
В бочке было очень неуютно. Внутри она пропахла сыростью и непривычным Илейке, щекочущим ноздри солоноватым духом; скользкие стенки были покрыты узорчатой морозной коркой. Илейка съежился, обхватив руками согнутые в коленях ноги, и затаил дыхание.
— Может, зря ты это, Михайло? — услышал он чей-то приглушенный голос. — Подведешь еще нас под беду.
— Молчи, Микифоре, не твово ума дело! — недовольно прикрикнул привечивший Илейку старик. — На такую мольбу не отозваться — тяжкий грех взять на душу. А что он там натворил, не нам с тобою разбирать. От бога-то все одно не укроется.
Поприщ через пять обоз нагнал отряд, состоявший из двадцати с лишним вооруженных всадников.
— Не взыщите, мужички, — донесся до слуха Илейки резкий, нетерпеливый, задыхающийся от быстрой скачки голос, — но мы душегубца одного ищем, беглого холопа. Не брали ли вы по пути какого человека? Он как раз должон был вам повстречаться.
— Ни душегубцев, ни холопей меж нами не водится, — с достоинством отвечал Михайло. — Мы вольные печерские рыболовы, со Студеного моря живую рыбу ко княжьему столу доставляем. А в дороге каких токмо людей не встретишь — всех разве упомнишь!
— Для верности не худо бы осмотреть вашу поклажу, — снова послышался резкий голос. — Коли у вас и впрямь все честно, то и бояться вам нечего.
— Что ж, гляди, ежели тебе голова не дорога, — спокойно произнес Михайло.
— Это что еще за речи? — нахмурился молодой боярин Василий Терентьевич (говоривший был не кто иной, как сын убитого Терентия).
— А вот что, — старик протянул ему какой-то свиток с подвешенной к нему красной восковой печатью.
— Ого, да печать-то княжая! — удивленно присвистнул стремянной боярина Акакий, приглядевшись к крупным неровным буквам, выведенным по краям печати.
По мере того, как Василий знакомился с содержанием грамоты, лицо его принимало все более озадаченное выражение; золотистые прямые брови удивленно заползли на лоб. Дочитав до конца, он молча вернул свиток невозмутимо наблюдавшему за ним Михайле.
— По лицу твоему, боярин, вижу, что грамоте ты учен и уразумел, что Иван Данилыч сулит тому, кто утеснит в чем его ватажников, — насмешливо молвил старик
— Да не связывайся ты с ними, боярин! — поморщившись, воскликнул Акакий, который через плечо своего господина также успел ознакомиться с содержанием свитка. — Время токмо теряем. Поищем поганца в лесу: по снегу далече не уйдет, следы все скажут!
— Ты сперва сыщи их, следы-то эти, — зло проворчал один из слуг.
Василий Терентьевич в раздумье почесал за ухом.
— Вы скачите далее по дороге, — распорядился он, указывая плетью на холопов, к которым относилось это приказание. — Остатние — со мной!
Когда затих стук копыт, Илейка выбрался из своей бочки и в ноги поклонился новгородцам.
— Бог воздаст вам, господа, за доброту вашу! Не знаю уж, как и благодарить вас. Вы топерь для меня все одно что вторые родители — вдругорядь живот подарили!
— Да чего там, — добродушно усмехнулся Михайло. — Все мы люди. Может, и ты когда нам подсобишь. А ежели хочешь отблагодарить, поведай нам без утайки, за что они на тебя так взъелись? Неужто ты и впрямь душегубец? Лицо у тебя вроде честное.
Горький рассказ Илейки был выслушан в мрачном безмолвии. Когда он умолк, со всех сторон послышались возмущенные восклицания:
— Вот что на свете-то творится!
— Точно холоп и не человек вовсе!
— Да я бы его, паскуду, безо всяких разговоров порешил, яко пса, прости господи!
Михайло с грустной улыбкой похлопал Илейку по плечу.
— Что ж робя, похоже, наш мужицкий суд вины за тобой не нашел. А вот от княжьего да боярского суда тебе лучше держаться подале: он-то к тебе навряд ли будет столь же милостив.
С колмогорскими рыбаками Илейка доехал до Ростова: здесь их пути расходились. Много дивного узнал он за эти дни о спасших его людях и о том далеком крае, который был для них домом: о суровом и одновременно щедром море, настолько огромном, что, сколько ни плыви, до берега все равно не доберешься; о волнах высотой с городскую стену; о прекрасном божьем диве — разноцветном сиянии, возникающем в урочное время над морем, созерцание коего поселяет в людских душах и радость небесную, и трепет неизреченный.
Далее Илейка шел пешком. Могучий, беспредельный, ничем не нарушимый покой, разлитый в природе, исподволь проникал и в растерзанную, сокрушенную Илейкину душу, исцеляя ее. Страшные события последних недель понемногу утрачивали власть над его мыслями и чувствами, уступая место совсем другим образам; вырубая в обледеневшей бороде живую прорубь улыбки, Илейка представлял освещенную лучиной горницу, где все до мельчайшей черточки было ему дорого и знакомо: вот склонилась над прялкой жена — ее длинные гибкие пальцы ловко управляются с непрерывно текущим ручейком пряжи, взгляд ее обычно веселых глаз сейчас строг и сосредоточен; у печи, звеня горнцами, хлопочет старшая из детей, не по возрасту серьезная и рассудительная Вера; на полу, заливаясь смехом, возится со щенком пятилетний Антон, а в подвешенной к потолку колыбели блаженно спит шестимесячный Никитка. Поглощенный этими мыслями, Илейка не заметил, как вышел на опушку леса. Бросив взгляд в сторону села, он словно окаменел. На месте селения чернело пепелище. Над кучами золы и обуглившимися остатками срубов еще полз чахлый прозрачный дымок, овевавший безобразные орбы глиняных холмиков, в которые превратились расплавившиеся в огне печи. Растаявший от огня снег вокруг сожженных построек обнажил черную мертвую землю, сливавшуюся с пепелищем в огромное, зловеще зиявшее пятно. Там, куда не достиг губительный жар, снег был густо испещрен следами конских копыт. Останки села походили на догоревший жертвенник из языческих времен, какие и теперь еще пылают кое-где по праздникам в селениях веси и других отдаленных племен. Но какому жестокому и неумолимому богу принесено в жертву все, что придавало его жизни смысл и значение, Илейке знать было не дано.
С трудом найдя место, где стояла его изба, Илейка медленно опустился на колени и приник лицом к разоренному родному очагу. Ни звука не вырвалось из его сжатых побелевших губ, лишь мелко-мелко, будто в пляске, вздрагивали острые плечи. Илейка словно боялся поспешной скорбью отнять у себя последнюю, пусть призрачную и хрупкую, но надежду: может быть, самого страшного и не случилось? Может, его дорогие успели укрыться от опасности в лесу? Только бы они были живы, а новую избу срубить немудрено! Только бы были живы...
Послышался тихий скребущий шорох, и из-под обуглившихся бревен показалась измазанная сажей кошачья мордочка. С трудом протиснувшись в узкую щель, тощая бело-серая кошка, которая, по-видимому, спаслась от пожара, забившись в подпол, с жалобным мяуканьем подошла к хозяину; Илейка молча, как в забытьи, взял ее на руки и обтер от сажи рукавом тулупа.
Что-то блеснуло в золе под скупым и холодным лучом зимнего солнца. Наклонившись, Илейка дрожащими пальцами извлек из кучи пепла сильно оплавившуюся медную гривну с отверстием посередине. Илейка узнал эту гривну: два года назад он сам подарил такую дочери на именины, и с тех пор Вера носила ее на шее, рядом с крестиком, никогда не снимая... Хриплый, булькающий звук вырвался из полуоткрытого посинелого рта Илейки, и в следующее мгновение черными брызгами расплескалось по бесцветному небу слетевшееся на поживу воронье, ввергнутое в смятенье долгим безумным воплем, разодравшим серебряно-жемчужный полог окаймленной морозом тишины.
— Забыл, забыл старого друга, бесстыдник, давненько не заглядывал! — с шутливым упреком грозил Кириллу пальцем ростовский боярин Селивестр Мешинич, тяжело, с одышкой поднимая свое тучное тело на крыльцо варницкого дома. — Да я, как видишь, не гордый, сам к тебе пожаловал.
Встречавший гостя на крыльце Кирилл молча улыбался в ответ, поднимая ворот своего опашня. Сырой пронизывающий ветер трепал его редкие, с сивым отливом, волосы.
Долгая и крепкая дружба связывала некогда Кирилла с его гостем, таким же, как и он, отпрыском знатного ростовского рода. Трудно было сосчитать, сколько лет они не расставались друг с другом: вместе постигали азы грамоты в монастырской школе, вместе ходили с князем в походы, вместе крестили детей — оба боярина приходились друг другу кумовьями, и Селивестр, у которого подрастала дочь, не раз полушутя-полусерьезно говорил Кириллу, какую славную чету она составит когда-нибудь с его Степаном. Но в последнее время связывавшие их узы распались. С тех пор как делами в Ростове стал заправлять наместник московского князя, Кирилл старался как можно реже бывать в стольном городе, не принимая оскорбительной для его самолюбия древнего ростовского боярина перемены власти. Почти безвыездно живя в своей усадьбе, стремительно хиревшей от установленных Кочевой непосильных поборов, Кирилл мало-помалу растерял городских друзей и знакомых, а доходившие до его слуха вести о том, что Селивестр сумел отлично поладить с новым наместником и даже стал одним из ближайших к нему людей, выполняя для Кочевы различные щекотливые поручения, за которые вряд ли взялся бы человек, щепетильно относящийся к вопросам боярской чести, значительно охладили чувства Кирилла к старому другу. Но стоило ему опять увидеть широкую, добродушную улыбку Селивестра, его умные глаза, в которых светилась искренняя радость от встречи, как воспоминания о проведенной вместе счастливой поре снова ожили в его душе, растопив, подобно апрельскому солнцу, мутный и грязный лед обиды и недоверия.
— Ну, рассказывай, Киршо, как живешь, — скаля крупные частые зубы, спросил Селивестр, когда друзья обнялись и облобызались.
— Сам видишь, каково мое житье: обнищал вконец, — невесело усмехнулся Кирилл, обводя рукой двор; даже беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить вокруг многочисленные следы явного запустения, безжалостно выставлявшие напоказ прочно обосновавшуюся здесь бедность, — полусгнившие бревна в срубах, покосившееся крыльцо, зияющую прорехами кровлю амбара. — Сколько веков предки наши жили на этой земле и горя не ведали, а на нас, худых, за грехи наши, беды сыплются что снег зимой: и рати татарские, и дани непосильные, и недороды лютые. А уж сколько в Орду, будь она неладна, я добра своего отвез, князя сопровождаючи да вместе с ним узкоглазых улещивая, лучше и не говорить! Воистину меж Ордою и Москвой мы точно промеж молота и наковальни, и неведомо еще, какая напасть для нас горше... И добро бы мы одни были — много ли нам с Марьей на старости лет надо? А то ведь сынов у нас трое растет: как нам их при скудости такой в люди вывесть? А женятся, заживут своим домом — что мы им дадим на обзаведенье? Э-эх, о будущем думать и вовсе мочи нет! — сетовал
Кирилл, проводя гостя в гридницу и усаживая его за накрытый стол. В открытую дверь доносился взволнованный голос Марьи: застигнутая врасплох боярыня, больше всего на свете боявшаяся ударить в грязь лицом перед гостем, отдавала бесконечные распоряжения сбившимся с ног немногочисленным слугам.
— Полно тебе, Киршо, сокрушаться, — улыбнулся Селивестр, расслабленно откидываясь после вкусного обеда на спинку скрипучего кресла и по-кошачьи щуря маленькие черные глаза. — Может статься, все еще не так худо может обернуться. Я, собственно, о том и приехал потолковать. Как ты смотришь на то, чтобы уехать отсюда?
— Как это уехать? — подозрительно глянул на него Кирилл. — Куда? Насовсем, что ли?
— Насовсем, — с улыбкой подтвердил Силевестр, сложив руки на толстом животе и беззаботно крутя указательными пальцами.
— А зачем? Здесь у меня, по крайней мере, обустроенная усадьба, а что я буду делать на новом месте, кому я там нужен? Стар я уже, Силевестре, в чужих краях счастья искать.
— Ну, это как сказать... Дело же вот в чем. Ты, верно, знаешь, что окрест Москвы доднесь много мест пустынных, незаселенных?
Кирилл нехотя кивнул.
— Вот великий князь и зовет ростовских бояр, в худобу впавших, тот дикий край обживать. Здесь нас проклятый Кочева данями да поборами душит, а там переселенцев полностью ослобоняют на три года от всех уроков. Земли там много — селись да живи себе вольно!
— Вот как! — с горькой усмешкой произнес Кирилл. — Ну, спасибо Ивану Даниловичу за доброту его. да милость! Уж кто-кто, а мы, ростовцы, по горло сыты, его благодеяниями: чай, не запамятовали еще, как он при покойном князе с Ахмылом сюда нагрянул. Теперь же, за то, что ободрал нас как липку, достояния, что предки наши поколениями копили, лишил, он дозволяет нам поселиться в лесной глуши, где души человечьей на поприща кругом не сыщешь. Остается токмо берлогу вырыть, яко медведю, али в дупло забраться — чем не боярское житье! Что и говорить, щедро одаривает нас великий князь!
Селивестр Мешинич выслушал эту тираду со сдержанной, немного снисходительной улыбкой, с какой взрослый внимает болтовне ребенка.
— Не горячись, Кирилле, — спокойно сказал он, когда возмущенный боярин умолк. — В тебе говорит обида. Поразмысли спокойно над моими словами и сам увидишь, что другого выхода у тебя нет. Что и говорить, починать на новом месте все сызнова нелегко, да что делать? Ведь и наш край был когда-то такою же глушью, а теперь!..
Между тем обстоятельства складывались для семьи боярина все более неблагоприятно. Даже величайшее благо — богатый урожай — обернулось злом, поскольку зерно теперь трудно было продать даже за бесценок Где уж тут было думать о выплате дани ненасытной московской казне — как бы самим не протянуть ноги! Подавленный нескончаемой чередой несчастий, потерявший веру в будущее, Кирилл все чаще вспоминал о разговоре с Селивестром. Наконец он решился.
С тяжелым сердцем покидало семейство Кирилла родное гнездо; лишь у младшего из сыновей, Петра, по малолетству не понимавшего смысла происходящего, предстоящее путешествие, первое в его жизни, вызывало радостное оживление. Еще раз осмотрев уложенную на подводу поклажу, Кирилл в последний раз с учащенно забившимся сердцем и повлажневшими глазами окинул взглядом родной дом, словно на треснувшем блюде, лежавший на равнине, прорезанной узкой морщинкой речки Ишни. Перед мысленным взором Кирилла, как влекомые осенним ветром листья, промелькнули прошедшие здесь годы: на этом дворе он играл в младенчестве, в эти двери он впервые ввел в дом свою молодую жену, а чуть позже провожал навсегда покидавших его родителей, здесь появились на свет его сыновья... Теперь же, осиротев, этот дом обречен вскоре окончательно превратиться в труху, и тогда уже ничто не будет напоминать о более чем трехсотлетнем пребывании Кириллова рода на Ростовской земле. Стараясь скрыть от жены и детей навернувшиеся на глаза слезы, Кирилл отвернулся и, перекрестившись, сел на край подводы.
Это было печальное путешествие: не надежды на счастье, не стремление повидать божий свет, а лишь унизительный страх перед неумолимо надвигающейся нищетой, перед темницами и плетьми княжьих людей, строго взыскивавших за недоимки и с бояр и со смердов, влекли семейство Кирилла в путь. Одно лишь утешало боярина — не ему одному выпала такая участь. Многие из его знакомых, оказавшиеся приблизительно в таком же, как и Кирилл, положении, или уже уехали в подмосковные леса, или готовились в ближайшее время сделать это. Уехал Георгий, протопопов сын, уехали Иван и Федор из рода Тормоса, собирались в путь Тормосов зять Дюдень и дядя Онисим, служивший дьяконом; даже тысяцкий Протасий — и тот безуспешно подыскивал покупателя на свои ростовские хоромы.
Путь их лежал в княжье село Радонеж, незадолго до того дарованное Иваном Даниловичем маленькому сыну Андрею. «Судя по прозванью, житье нас ждет веселое», — пошутил Степан, узнав, как называется место их будущего жительства. От Кочевы Кирилл получил грамоту к тамошнему наместнику Терентию Ртищу, на основании коей тот был повинен выделить ему в вечное владение двадцать пять четей земли. Грамоту ту Кирилл берег пуще ока; однажды даже во сне привиделось: открывает он ларец, а заветного пергамента нет... С диким криком сел тогда боярин на телеге, озираясь по сторонам широко раскрытыми безумными глазами, сердце его неистово колотилось.
— Тятя, ты чего? — услыхал он из темноты сонный голос Варфоломея.
Дрожащими руками, путаясь в завязках, достал Кирилл из сумы маленький сандаловый ларец; откинув крышку, облегченно перевел дух.
— Да так, Вахрушенько, сон худой привиделся. Ничего, спи, сынок, спи, — смущенно пробормотал Кирилл, снова опускаясь на колкое, выложенное соломой днище телеги и натягивая на подбородок поношенную свиту.
Где-то в болоте нахально полоскались спорящие друг с другом лягушачьи голоса. Неподвижный золотой челнок месяца выткал широкое звездное полотно. Пасшиеся неподалеку стреноженные кони тихо похрапывали, будто посмеиваясь над страхами своего хозяина.
За время пути с семьей Кирилла случилось лишь одно примечательное происшествие. Как-то на узкой лесной дороге переселенцы повстречались с несколькими вооруженными конниками. Они мчались во весь опор, и появление у них на пути неожиданного препятствия в виде подводы вызвало у всадников явное раздражение.
— Живо убери свою колымагу! Не задерживай княжьих людей! — грубо и властно прокричал Кириллу один из них, угрожающе подняв над головой кнут.
Варфоломей бросил быстрый выжидательный взгляд на отца, но Кирилл даже не поднял глаз на обидчика. Он покорно свернул на обочину, и всадники пронеслись мимо, полоща в воздухе яркими развевающимися кочами. Взметнулась в детской душе соленая обида; схватив первое, что попалось ему под руку, — пустую глиняную чашку — Варфоломей что было силы запустил ею в широкую крутую спину нахала. Чашка со звоном ударилась о надетую под одежду броню, разлетевшись на куски. Марья испуганно вскрикнула, прикрыв ладонью рот, но всадник лишь обернулся и погрозил отроку кнутом.
Близилась Москва, и привычные, ласкающие глаз просторы Ростово-Суздальского ополья, окаймленные величественными лиственными лесами, сменились совсем другими местами. Казалось, чья-то исполинская рука постаралась как можно сильнее исковеркать здесь лицо земли: то изрезанные узкими извилистыми оврагами, то вздувавшиеся высокими холмами и повсюду густо поросшие мрачно темневшими елями, места эти невольно навевали путникам щемящую, беспокойную тоску.
Но однажды унылая хвойная бахрома внезапно оборвалась и телега выехала на залитую солнцем поляну. Здешние ели как будто почтительно расступились перед возвышавшимся посреди поляны крутым холмом с плоской, как доска, вершиной, на которой стояла небольшая деревянная церковь. Подножие холма с трех сторон обвивало сладострастно изогнутое тело маленькой речушки. Растопыренные еловые лапы сплошным навесом закрывали ее от солнечных лучей, отчего вода в речке была темно-смолистого цвета. У подножия холма было разбросано полтора — два десятка домов. Это и был Радонеж — конечная цель всего их долгого путешествия.
— Что, жено, похоже, приехали, — неуверенно сказал Кирилл, слегка толкая локтем убаюканную мерной тряской Марью. Боярыня открыла глаза и, широко зевая, огляделась кругом. Из-под расстеленной на телеге рогожи показались заспанные лица их сыновей.
— Да-а, место красное, что и говорить, — задумчиво сказала Марья. — Землицы, правда, маловато, придется лес корчевать, да где уж нам привередничать.
Привязав лошадей к стволу ближайшего дерева, Кирилл пошел в село. Марья с отроками, напряженно наблюдавшие за ним, видели, как он заглянул сперва в одну избу, затем в другую, больше и добротнее прочих, откуда вышел с каким-то человеком в красной шапке. Вместе они отправились на самый дальний конец села и там долго ходили взад-вперед, причем человек в красной шапке то и дело что-то чертил на земле большой кривой палкой. Наконец Кирилл вернулся, и вся семья отправилась на клочок земли у самой опушки леса, которому отныне надлежало стать для них самым дорогим местом на земле. Надел был невелик — на нем мог уместиться только дом; землю для пахоты еще только предстояло отвоевать у леса. Преклонив колени, новые поселенцы долго молились, пока заходящее солнце не зажгло, будто свечи, верхушки окрестных елей.
— Челом бьем тебе, княже, — воротись, повинись перед цесарем татарским: повинную голову меч не сечет. Поди в Орду, не губи Русскую землю!
Так говорил боярин Лука Протасьев, приехавший во главе великокняжеского посольства в Плесков, куда бежал, спасаясь от приближающихся к Твери Узбековых туменов, князь Александр Михайлович. Послы, среди которых были и московские, и тверские, и новгородские бояре, стояли полукругом в приемной палате плесковского Крома у стола, за которым в обитом алым бархатом дубовом кресле с высокой резной спинкой, горестно подперев щеку кулаком, сидел Александр. Среди богато изукрашенных одеяний послов выделялась строгая черная ряса — новгородский архиепископ Моисей решил поддержать посольство, как бы символизируя своим присутствием единство воли светской и духовной власти.
Взволнованный Александр порывисто встал и подошел к открытому окну, из которого была видна безмятежная гладь реки Великой.
— Господи, в какое же страшное время мы живем! — прошептал князь, взявшись рукою за створку окна. — Чего, казалось бы, проще — другу стоять за друга, брату за брата! Так нет же! Свои — русские — предают меня поганым! Могу ли противиться тому, что все так неотступно хотят от меня? В конце концов, что такое эта жизнь — так, краткий миг; стоит ли за нее цепляться? Что ж, аче суждено мне пострадать за всех, пострадаю.
Присутствовавшие при разговоре плесковичи сумрачно молчали, стараясь не глядеть друг на друга. Но в последних словах изгнанника слышалась такая безысходная скорбь, такое беспредельное отчаяние, что один из них, молодой воевода Володша Строилович, отличавшийся горячим и прямым нравом, не выдержал и, в нарушение заведенного чина, вмешался в происходящее.
— Да не слушай их, княже! — хлопнув ладонью по колену, крикнул он Александру. — Покуда хоть один вой останется в Плескове, не выдадим тебя! Им рассуждать сподручно: авось не свои головы под татарский топор подставлять будут!
— Доброе у тебя сердце, Володшо, — проговорил Александр, возвращаясь к столу и бессильно опускаясь в кресло. — Доброе и горячее. Но речешь ты пустое. С какой стати плесковичам умирать за изгоя? Лучше уж я поеду сам, нежели меня поволокут силком, точно тельца на заклание.
— А ведь Володша прав, — с расстановкой произнес вдруг дотоле молчавший посадник Солога, умудренный годами и опытом человек, пользовавшийся непререкаемым авторитетом среди своих сограждан. — Оставайся у нас, княже. Стены плесковские крепки — бог даст, сладим и с Москвой, и с Ордой. Како мыслите, бояре? — обратился он к остальным плесковичам. Те — кто сразу, кто подумав — степенно закивали головами в знак согласия.
Это выражение поддержки ободрило Александра; он сразу как-то подобрался, выпрямился, отняв от лица руки, положил их на стол, ладонями вниз.
— Слыхали? — негромко, но твердо сказал князь послам. — Вот вам и ответ. Не я гублю Русь, а вы со своим Иваном, ползающие на брюхе перед нечестивыми бесерменами да натравливающие их на своих соотчичей. Так и передайте своему князю. Господь да рассудит меня с ищущими души моей!
— Что ж, княже, воля твоя, — изменившись в лице, с угрозой молвил Лука. — Гляди токмо, как бы тебе пожалеть о том не пришлось. Что до меня, я бы отныне не дал за твою жизнь и медной гривны.
Послы вышли, бросая негодующие взгляды на плесковских бояр.
Чтобы прийти в себя после перенесенных волнений, Александр Михайлович вышел в сад, где беспокойный весенний ветер понемногу остудил клокотавшие в его груди страсти. Пройдя по обсаженной кустами черемухи дорожке, князь оказался у сложенной из огромных почти не обработанных валунов крепостной стены. Отныне эта стена вкупе с любовью плесковичей была его единственной защитой от гнева ордынского хана и злобы новоиспеченного великого князя. «Татарский прихвостень», — с ненавистью подумал Александр об Иване Даниловиче. Даже самому себе князь бы не признался в том, что в таком незавидном положении он оказался лишь по собственной вине: из мальчишеского желания покрасоваться, проявить свою удаль, подогретого обидой на татар, бесцеремонно выставивших его из родового гнезда, он воспользовался народным возмущением, а когда подошло время платить по счетам, малодушно бросил вступившихся за него подданных на произвол судьбы, обреченных на столкновение с противником, несравнимо более сильным. Впрочем, об этом он даже не задумывался. Александр часто переносился в мыслях на родину, но не груды гниющих человеческих тел, которые некому было хоронить, и не сожженные города и веси представлялись ему — лишь жгучая обида за отнятый отчий стол и жажда мщения терзали его сердце. Беседа с послами с новой силой всколыхнула в нем эти чувства.
Тихие всхлипы размокшей от недавнего дождя земли вывели князя из состояния мрачной задумчивости. Обернувшись, Александр увидел жену. Узкое, с выступающими вперед скулами, делавшими его похожими на беличью мордочку, лицо княгини было бледно, в глазах застыл испуг.
— Кто были эти люди? Что они хотели от тебя? — взволнованно спросила Анастасия.
Александр обнял жену, ощутив со сладкой истомой струившееся сквозь бархат платья тепло хрупкого тела.
— Успокойся, — сказал он с вымученной улыбкой. — Здесь нам не грозит никакое зло.
Прижавшись щекой к груди мужа, княгиня молчала, печально всматриваясь в сквозившую сквозь голые еще ветви деревьев влажную серую оторочку пасмурного апрельского дня.
Приезд великокняжеского посольства еще долго был притчей во языцех и в палатах Крома, и в посадских избах. Особенно возмутило плесковичей участие в нем новгородского архиепископа: уж коли и он стал плясать под дудку Москвы, стало быть, дело совсем худо.
— Своего архибискупа надобно ставить, плесковского, — убеждал Сологу скорый в решениях Володша. — Чтобы был плоть от плоти земли нашей и за благо ее стоял крепко. А то что же получается: князя издревле имеем своего, наравне с прочими землями, церковь же наша доселе под новгородским владыкой числится. Разве сие справедливо? От Новагорода нам ни в чем зависеть более не можно. Вот бискуп Арсений — чем не владыка? Благочестив, чин церковный добро ведает, да и народ его любит.
Посадник с сомнением покачал головой.
— Митрополит Феогност никогда не пойдет на раздел новгородской епархии.
— Это смотря кто попросит, — жестко возразил Володша. — А попросить и окромя нас, грешных, найдется кому.
— Это ты о литвинах? — поморщился Солога. — Ну, то уж вовсе последнее дело: поганых язычников вмешивать в дела нашей святой церкви.
— Жизнь заставит — и с чертом рогатым спознаешься, не то что с литвином, — хмыкнул Володша. — Нынче как раз самый удобный случай — прежний владыка помер, новый еще не назначен. Упустим его — второй не скоро представится.
Под тяжестью этих доводов Солога вынужден был согласиться. Вскоре из Плескова выехали два посольства; одно направлялось к митрополиту, другое — к литовскому великому князю Гедиминасу. не полагаясь на свои силы, плесковичи просили могучего соседа о содействии в обретении церковной независимости от Новагорода.
Погасли огни в стане московского войска, и ночная тьма привольно, как возвратившийся в свое логово зверь, расположилась на огромном лугу, сплошь уставленном разноцветными походными вежами. В этот поздний час большинство ратников, поев и потушив костры, уже спали; тишину нарушала лишь перекличка стражи, да еще слышалось, как какой-то десятник дает последние наставления своим подчиненным перед завтрашним переходом:
— От сотни не отрывайтесь, прыть свою умерьте: великий князь поспешать не велел.
— Знать, надеется, что плесковичи одумаются, да это вряд ли, — лениво заметил хмурый пожилой воин с черными, слегка седеющими усами, вороша прутом еле тлеющие угли. — Они народ гордый, своевольный, под чужую дудку плясать не привычный.
— На сей раз придется: наш князь умеет на своем поставить, — живо отозвался невысокий парень, лежавший на спине, подложив сомкнутые руки под голову и мечтательно глядя в звездное небо.
— То не вашего ума дело, — строго одернул их десятник — Ваша забота — исполнять что велят да оружье содержать исправно, а о прочем и без вас есть кому подумать.
Утомленный долгим переходом, Иван Данилович лежал в своем шатре, но сон не шел к нему. После неудачи плесковского посольства ему пришлось выступить против мятежного города, дабы силой заставить его выдать Александра Тверского: новому великому князю совсем не хотелось, чтобы в Сарае его сочли недостаточно усердным слугой хана, потворствующим своим бездействием врагам Орды. Но продолжение кровопролития претило его душе — слишком свежи еще были воспоминания об ужасах недавнего тверского погрома. Всем сердцем желая дать плесковичам возможность избежать той же участи, Иван Данилович велел войску двигаться как можно медленнее, надеясь, что строптивцы все-таки образумятся. Но, несмотря на эту меру, рать уже успела подойти к Опоке, и военное столкновение стало казаться неминуемым. Погруженный в невеселые раздумья, Иван Данилович не заметил, как приподнялся полог шатра и своей обычной бесшумной поступью вошел митрополит Феогност, сопровождавший князя в этом походе в качестве его личного духовника. Невысокий, худой и смуглый, с большими черными глазами и тонким горбатым носом, грек Феогност ничем не походил на своего предшественника. Отношения его с князем складывались непросто; возможно, отчасти это объяснялось тем, что по приезде новый митрополит почти не говорил по-русски. Медленно врастая в русскую действительность, Феогност не торопился ввязываться в княжеские распри и не упускал случая подчеркнуть, что его дело — служить богу, а не земным владыкам. Иван Данилович недовольно хмурил брови, но молчал, с тайным вздохом вспоминая лучащие доброту и понимание глаза покойного Петра.
— Не спится, княже? — участливо спросил Феогност с едва уловимым чужеземным выговором, при саживаясь у изголовья княжеского ложа. — Что, туга какая одолевает?
Иван Данилович тяжело вздохнул.
— Туга! Да, владыко, туга у меня великая. Вот дойдем до Плескова, и опять польется кровушка. Видно, мало ее еще пролилось, не все покамест образумились. А проклинать кого за душегубство будут? Ивана! Словно для меня нет большей радости, чем махать мечом! Да будь моя воля, я бы вовек его из ножен не вынул.
— Не всегда надлежит уповать на силу меча, — осторожно ответил Феогност. — Есть и более мощное оружие.
— О чем ты, владыко? — Иван Данилович приподнялся на локте и устремил на митрополита пытливый взгляд.
— Там, где бессильно слово земной власти, лишь имя господне способно смирить людскую гордыню. И наихрабрейшие мужи, смело глядящие в лицо опасности, склоняют выи под страхом вечного проклятия.
Иван Данилович задумался.
— Так ты мыслишь, что угроза отлучения может сломить их упорство?
— Насколько мне ведомо, не бывало еще на Руси того, чтобы кто-либо открыто пренебрег пастырским назиданием, — убежденно ответил митрополит.
Лицо князя просветлело. Глядя на невзрачную фигурку иерарха, он не мог скрыть восхищения.
— Славно придумал, отче! Воистину сам господь вложил эту мысль в твой разум. Надобно будет завтра же послать в Плесков грамоту.
Получив грозное и требовательное послание от митрополита, посадник Солога созвал набольших бояр. Зачитав письмо при полном молчании присутствующих, он обратился к оглушенному собранию с вопросом:
— Что делать будем, православные?
Бояре молча переглядывались; затем раздался громкий, решительный голос Володши Строиловича:
— Да что здесь раздумывать! Мы душою приняли князя и душ за него не пожалеем, ежели потребуется!
— То не бог нас проклинает, а продажный поп! — поддержал Володшу обычно незаметный Олуферий Мандыевич.
— Предав князя, скорее навлечем на себя проклятие! — вторил ему набожный Фомица Дорожинич.
— Князя не выдадим — в том мы единодушны, — опять взял слово Солога. — Стало быть, надобно нам крепко изготовиться к обороне. Иван пошел к Опоке; значит, замыслил обойти Плесков южнее устья Великой и ударить с запада. А как у нас обстоят там дела? Готов ли в Изборске город? — обратился он к отвечавшему за каменное строительство Олуферию.
— До конца еще не достроен, но держать оборону в нем можно, — с уверенностью отвечал тот.
— Не измотчав свезти туда припасы и разместить потребное число воев, — распорядился Солога.
За все время, пока шел этот разговор, Александр Михайлович не проронил ни слова. С мрачным видом, потупив очи долу, слушал он, как решается его судьба. Но при последних словах посадника князь неожиданно встал и поднял руку, прося внимания присутствующих. Голоса за столом смолкли, все взгляды обратились на него.
— Благодарю вас, други мои, — взволнованно произнес Александр. — Бог воздаст вам за вашу самоотверженную любовь. Ваш славный город стал для меня поистине вторым домом. — При этих словах голос князя дрогнул. — Но принять от вас такую жертву я не могу. Посмею ли единственно ради своего спасения навлечь на всех плесковичей лихую беду? Словом, придется мне вас оставить. Ничего не поделаешь, видно, мне на роду написано быть бесприютным скитальцем.
— Куда же ты подашься? — спросил Солога.
— Путь мне топерь один — в Литву, — вздохнул князь. — Буду бить челом великому князю Гедимину и уповать на его милость. Об одном лишь вас прошу: позаботьтесь о жене. Не могу я подвергнуть ее с дитятею опасностям дальней дороги, да и неведомо, как примут меня в Литве.
— Что ж, княже, — задумчиво произнес посадник, — коли таково твое решенье, бог тебе в помочь, неволить не станем. А за княгинюшку свою не тревожься — у нас она будет как у Христа за пазухой.
Через день состоялось вече, на котором плесковичи скрепя сердце согласились с доводами князя о том, что долее оставаться в городе ему невозможно, а еще через несколько дней Александр Михайлович с небольшим числом приближенных и челяди выехал из ворот вежи Кутекромы и, переправившись по узкому деревянному мосту в облепленное приземистыми избами, окутанное молодой зеленью Завеличье, взял путь к западным рубежам Плесковской земли.
— Ты правильно сделал, князь, что приехал к нам. С болью и негодованием мы принимали известия о том, как татарские варвары со своим московским прихвостнем злобно преследуют нашего брата-государя. Но, хвала Перкунасу, ныне мы имеем удовольствие видеть тебя при нашем дворе живым и невредимым.
Великий князь Литовский Гедиминас не кривил душою, приветствуя этими ласковыми словами прибывшего в Вильну Александра Михайловича. Он был искренне обрадован случаем, дававшим ему возможность оказать поддержку злейшему врагу московского князя. Слишком уж рьяно и успешно подчинял Иван Данилович своей воле некогда самостоятельные русские земли. Как бы в один прекрасный день объединившаяся и усилившаяся Русь, сбросив татарское ярмо, не предъявила нарок на свои исконные земли, отошедшие ныне к Литве! При одной мысли о возможности соединения русских княжеств под властью единого монарха у Ге-диминаса выступал на лбу холодный пот; куда удобнее иметь на своих восточных рубежах конгломерат непрерывно враждующих друг с другом слабых, зависимых от Орды или Литвы княжений.
— Иного от столь могущественного и милосердного властителя я и не ожидал, — отвечал Александр с вежливым, но не лишенным достоинства поклоном.
На тонких бледных устах литовского князя блеснула довольная улыбка. Роль благодетеля монарха, еще недавно равного ему своим великокняжеским статусом, льстила его самолюбию сильного и независимого правителя, блюсти которое Гедиминас не забывал никогда; недаром, живя в окружении христианских народов, он крепко держался языческой веры своих предков, боясь с принятием Христова учения впасть в зависимость от Рима или Константинополя.
— Тебе отведут лучшие покои в Верхнем замке, а на твое издержание из казны ежемесячно будут выделяться две сотни золотых. Кроме того, ты желанный гость на всех моих пирах.
Обласканный таким образом, Александр Михайлович снова обрел давно потерянный им душевный покой. Праздные, как опустевший колчан, дни он проводил в молитвах или охотился в окружавших Вильну угрюмых лесах, часто в сопровождении сына великого князя Нариманта. Все пережитые злоключения подернулись в его сознании дымкой, стали казаться чем-то далеким, словно произошедшим с кем-то другим. Лишь разлука с семьей подчас щемила Александру сердце, но он утешался мыслью, что его близкие, по крайней мере, находятся в безопасности: в своих верных плесковичах князь-беглец не усомнился ни на миг.
Илейка из последних сил медленно брел по дороге, куда и зачем — он и сам не ведал. Пошел уже четвертый год с того страшного дня, когда неведомая неумолимая сила резко и безжалостно разорвала его жизнь, как писец разрывает испорченную грамоту, и с той поры вся жизнь Илейки была одно нескончаемое странствие — странствие без цели, без отдыха, без покоя, без надежды. Минуя село за селом, деревню за деревней, он равнодушно принимал любое подаяние, не выказывая ни благодарности, ни недовольства его скудостью и никогда не прося сам. В последнем, впрочем, не было необходимости: почти в каждом селении он слышал ласковое приглашение: «Войди, божий человек, откушай, чем бог послал» — так сильна была вера в то, что юродивые странники — люди, избранные богом, и приносят благословение в привечавший их дом. Но в Тверской земле, которая только что претерпела страшное разорение от татар, прокормиться все же было трудно — многие уцелевшие жители, лишившиеся припасов, истребленных огнем войны, сами жестоко голодали, — и Илейка, по чьему-то доброму совету, повернул на юг, в сторону Москвы.
Немудрено, что Илейку принимали за юродивого: на нем была та же одежда, что и в день, когда на месте родного дома он застал черное пепелище; она давно превратилась в безобразные лохмотья, сквозь которые во многих местах проглядывала нагота заскорузлого от грязи, бог знает сколько времени не мытого тела; длинная всклокоченная борода закрывала исхудавшую грудь. И все же разум — к счастью ли, к несчастью ль — не покинул его. Первые несколько месяцев после возвращения из Гошева Илейка действительно находился на грани помешательства. Не помня себя от горя, не чувствуя ни холода, ни голода, ни жажды, он бродил по разоренному карательной ордой краю, привлекая к себе сочувственные взгляды людей, еще не изживших собственное горе. Но, прижатый к пустынному каменистому берегу бытия, Илейка смог удержаться на той тончайшей кромке, которая отделяла его от глухого черного океана безумия, чей страшный утробный голос уже властно врывался в его сумеречное сознание; в жесточайшей, казалось бы, обреченной борьбе его мозг выстоял, поборол, переработал в себе упавшую на него сдвоенную беду, и, как ни кровоточила по-прежнему его душевная рана, заражением и гибелью всему духовному организму она уже не грозила.
Силы у Илейки почти иссякли: в течение трех последних дней пищей ему служили лишь корни растений да ягоды, и несчастного путника непрерывно мутило от голода. Вероятно, Илейка вскоре нашел бы свой конец в этой безлюдной лесной глуши, если бы на исходе дня он не набрел на село, рассыпанное на поляне посреди чащобы, как горсть зерен в широких могучих ладонях. Село, как видно, было богатое: избы походили скорее на боярские хоромы: в два, а то и в три яруса, с маковками и тесовыми кровлями, и все, как на подбор, новые, недавно выстроенные — бревна сияют девственной молочной белизной, еще не успевшей потускнеть от дождей и стужи, следов ветхости нигде нет и в помине. Посреди села золотой закатный свет весело сочится по перекрещивающимся жилкам церковного креста, а невдалеке от него скалится на небо острый зуб острожной вежи.
Но все это Илейка заметил лишь мельком: его внимание сразу же приковал молодой яблоневый сад, разбитый на самой окраине села и почти вплотную подходивший к уступистой стене елей. Едва взглянув на его дразняще покачивающиеся на ветру красные и желтые плоды, Илейка почувствовал, как его живот сводит нестерпимый голод. Повинуясь безотчетному стремлению, сглатывая нетерпеливую слюну, Илейка перебрался через хлипкую ограду и с жадностью зверя стал поглощать один за другим сочные хрусткие колобки.
— Эй, ты что яблоки воруешь? — услышал он за спиной сердитый голос.
Илейка затравленно обернулся, сжимая в застывшей на весу руке надкушенное яблоко. Перед ним стояли двое юношей, в облике которых было много общего — оба высокие, худощавые, с одинаковыми большими карими глазами. Один из них был заметно старше другого: на его прямом узловатом подбородке уже топорщились жесткие темные волоски, да и от всего его облика исходила какая-то жесткость, строгость, непримиримость; глаза младшего, напротив, струили доброту и мягкость.
— Тебе кто позволил сюда забраться? — продолжал кипятиться старший и, схватив Илейку за рукав, притянул к себе. — К старосте захотел? Это я тебе живо устрою!
— Оставь его, Степко, — поморщившись, как от горького, проговорил младший, трогая своего спутника за плечо. — Не видишь разве: оголодал человек, издалека, видать, идет. Вон как одежа-то на нем поистрепалась.
— Что ж теперь, нам каждого бродягу мимохожего кормить? — возмущенно отозвался Степан, не выпуская рукав Илейкиного тулупа, благо его жертва и не пыталась вырваться. — Эдак мы сами невдолге по миру пойдем.
— Да не обеднеешь небось от пары яблок — В голосе младшего послышалось легкое презрение.
— Вечно ты, Вахрушко, со своею добротою лезешь к месту и не к месту, — проворчал Степан, все же отпуская Илейку. — Прямо святой новоявленный. Запамятовал, что ли, как недавно еще мы сами в землянке жили да ягодами с кореньями питались? Кто нас тогда подкармливал? Что-то я очереди у землянки нашей не видел!
— Тем паче нам поиметь сочувствие надобно, — горячо возразил Варфоломей и, не обращая более внимания на Степана, ласково обратился к Илейке, беря его под руку: — Пойдем, человече, повечеряешь с нами. Степан хмыкнул.
В доме Кирилла Илейку ждал не только сытный ужин, во время которого он так боязливо косился на старшего хозяйского сына, что Степан в конце концов усмехнулся: «Да не гляди ты так-то, не съем я тебя!» Несмотря на то, что нежданный гость хотел сразу же после трапезы продолжить свой путь, его почти насильно (главным образом благодаря стараниям Марьи: «Куда это ты на ночь глядя пойдешь? Вот еще умыслил!») оставили ночевать.
Теплая мягкая постель пахла заросшей водорослями речной глубиной, и, обволакиваемый этим уютным запахом, Илейка тут же рухнул в немереный омут дремоты. Но выспаться в ту ночь ему было не суждено: какие-то звуки, доносившиеся со второго яруса дома, вскоре потревожили его сон. Илейка отчетливо услышал два голоса — мужской и женский, — говоривших сперва приглушенно, а затем все более распаляясь и повышаясь.
— В чем ты винишь меня, Степане? — обиженно вопрошала женщина. — Али я от своего бабьего дела отлыниваю, что ты мне пеняешь? Я не менее твоего хочу дитятко, но что ж делать, коли бог не дает нам пока такую радость?
— Должна же быть причина! — раздраженно воскликнул Степан. — Не первый год вместе живем, давно бы уж пора...
— Ох, не ведаю я, Степане, не ведаю, — вздохнула молодая боярыня. — Может, недужна я чем, а может... — Она на мгновение замялась, а потом решительно и с вызовом закончила: — А может, и не во мне вовсе причина, почем ты знаешь!
Последовало недолгое молчание.
— Ты хоть разумеешь, что другой сделал бы с тобою за эти слова? — тихо произнес Степан, и по его голосу нетрудно было понять, что он оскорблен до глубины души.
— Так чего ж ты ждешь?! — уже с нескрываемым презрением крикнула молодая женщина. — Давай, прибей, убей меня, ты ведь муж — с женою авось совладаешь! Токмо потомства это тебе не принесет. Дети, они от тумаков не зачинаются, для них иное надобно!
— Глупая баба! — в бешенстве бросил Степан. Послышались резкие, торопливые шаги, громко хлопнула дверь. А еще через мгновение тишину надорвал долгий протяжный всхлип, рассыпавшийся темным ожерельем частых, приглушенных и горьких-прегорьких рыданий...
Когда женщина умолкла, Илейка еще какое-то время лежал неподвижно, с открытыми глазами, немигающим взглядом всматриваясь в темноту. Потом, словно очнувшись, поднялся и, на ощупь одевшись, бесшумно покинул приютивший его дом. Очутившись на проходившей через Радонеж торной дороге, ведшей из Москвы в Переяславль, Илейка остановился и обернулся в ту сторону, где бледный, песочного цвета лоскуток света едва заметным письменом обозначил дом Кирилла на черном пергаменте ночи. Медленным, старательным движением перекрестив этот скупой огонек, Илейка закинул котомку на плечо и, ссутулясь, неровной, спотыкающейся поступью побрел в сторону Москвы, уже не оборачиваясь.
На Сретенье занедужила великая княгиня. Еще утром ничто не предвещало беды. Елена встала рано и, одевшись со свойственной ей изящной простотой, поехала за тридцать поприщ от Москвы, в обитель, игуменье которой она давно обещала почтить ее своим присутствием в один из великих праздников. Позднее по Москве долго гулял рассказ о незначительном, на первый взгляд, происшествии, которое впоследствии было истолковано как дурное предзнаменование.
По пути сосредоточенно-молитвенное состояние духа княгини и ее спутниц нарушили две серые, по зимней поре, рыжехвостые белки; спустившись по стволам елей, они несколькими стремительными прыжками перебежали лесную дорогу прямо перед возком княгини и, махнув на прощанье длинными пушистыми хвостами, снова нырнули в серо-зеленую, окропленную частыми белыми пятнами чащу.
— Ой, белочки! — весело свесив из окна хорошенькое личико, восторженно закричала юная Катерина, меньшая дочь ближнего боярина Андрея Кобылы, состоявшая при великой княгине и пользовавшаяся ее большим расположением. — Ах вы, маленькие, куда же вы так торопитесь?
— Чему радуешься, дуреха? — мрачно процедила сквозь зубы недолюбливавшая Катерину Сусана — старая дева с узким, вытянутым, как лошадиная морда, худым костистым лицом. — Старые люди сказывают, белку встретить не к добру.
— Какая ты злая, Сусанка, — обиженно надула Катерина полные алые губки. — Тебе лишь бы ворчать.
— Будет вам из-за пустого браниться, — примирительно сказала княгиня. — Поглядите лучше, не видать ли еще обители.
Возвратившись после службы домой, Елена почувствовала за вечерей сильную усталость; встав из-за стола, чтобы пойти к себе, она сделала два-три шага в сторону двери и вдруг, покачнувшись, рухнула на пол, беспомощно раскинув повернутые ладонями вверх руки и слегка изогнувшись всем телом.
Много часов провел Иван Данилович на коленях перед завещанной ему предками святыней — древним оплечным образом Спаса, моля об исцелении жены:
— Забери мою жизнь, возьми все, что ты даровал мне, и ты не услышишь от меня ни слова ропота. Лишь оставь мне ее — чистую, светлую...
Но лик спасителя взирал на него сумрачно и скорбно, и от его пронзительного взгляда у князя холодело сердце...
В княжеской опочивальне теперь царил едкий запах каких-то таинственных зелий, зловещими тенями скользили по дворцу бородатые старцы и косматые старицы со сморщенными восковыми лицами. И чем дольше длилась болезнь великой княгини, тем мрачнее становились эти и без того вечно пасмурные лица, тем старательнее ведуны отводили глаза под вопросительно-умоляющим взглядом великого князя.
Однажды вечером, завершив свои дневные дела, Иван Данилович, как обычно, зашел в опочивальню. В скудном свете единственной свечи слабо поблескивала золотая и серебряная утварь. Елена спала, повернувшись набок и вытянув обнаженную руку вдоль туловища. Стараясь не разбудить спящую, Иван Данилович осторожно присел на край постели и сквозь затхлый сумрак вгляделся в черты дорогого лица. Сердце его защемило от тоскливой жалости. Что сделала с Елениной красой проклятая немочь! Под глазами легли черные крути, нос по-птичьи заострился, а руки, и без того тонкие и нежные, до того исхудали, что стали похожи на две сиротливые зимние веточки.
Больная с легким вздохом пошевелилась и открыла глаза. При виде мужа по ее осунувшемуся лицу скользнула слабая тень улыбки.
— Это ты... Как там дети: здоровы ли, накормлены? Ты следи за этим неустанно, а то я холопей знаю: без хозяйского твердого догляду у них быстро все в небрежение приходит.
Получив утвердительный ответ, княгиня задумчиво посмотрела на вскинутое перед нею янтарное лезвие свечи.
— Скоро весна... Я так хотела по весне в Ростов наведаться, Машу навестить. А то как сыграли свадьбу, так и не видала ее... Три года уж скоро.
— За чем же дело стало? — старательно улыбнулся Иван Данилович. — Вот поправишься и поедешь.
Елена печально покачала головой.
— Нет, Иване, мне уже не подняться. Чую я в своем теле смертный жар; всю меня он охватил, по всем жилам растекся, изнутри сжигает.
Иван Данилович взял руку жены, бережно заключил ее кисть между ладонями.
— Неужто я и впрямь тебя потеряю? — сдавленным голосом произнес князь, припадая губами к тонким, покорно свешивающимся книзу пальцам. — Как же мне жить тогда, Оленушка?
Елена посмотрела на мужа с улыбкой, полной бесконечной нежности.
— Ах, Ванюша, Ванюша... — вздохнула она. — Сколько лет с тобою прожила, да так и не уразумела, чего в тебе более — добра али худа? У тебя словно два сердца — то одно взыграет, то другое. А человеку одно токмо сердце иметь полагается. Пусть и у тебя одно будет — то, что доброе...
Иван Данилович молчал. Умолкла и Елена, смежив веки и положив согнутую в локте руку на подушку, чуть выше головы.
— Возьми... — прошептала вдруг княгиня.
Иван Данилович протянул руку к столу, думая, что жена просит подать ей стоящую на нем чашу с питьем.
— Возьми себе... жену, — задыхаясь, с трудом выговорила княгиня. — Одному быть негоже... Да и детям... нельзя расти... без ласки...
Елены не стало в первый день весны. Хоронили ее в монашеском облачении — за два дня до смерти княгиня возжелала принять схиму. Иван Данилович с Семеном и двумя боярами сам нес гроб с телом жены по рыхлому, ноздреватому, как пемза, снегу к месту последнего успокоения. Позади, держась за руки нянек, шли младшие дети; на их лицах застыло несвойственное их возрасту сосредоточенное, серьезное выражение. Над Москвой вязко тек печальный благовест, которому вторило жалобное завывание резкого сырого ветра, и оба эти звука сливались в затуманенном сознании Ивана Даниловича в единый плач по усопшей, которому вторил безжалостный голос откуда-то из глубин души: «Не уберег! Это ты не уберег!» С пронзительной болью и жгучим раскаянием вспоминались князю все, даже мелкие, размолвки, произошедшие у него с Еленой, все, что хоть немного огорчило или обидело ее. Последняя из размолвок произошла недели за три до болезни Елены. Как-то, возвратившись с прогулки, великая княгиня между прочим спросила мужа, сбрасывая с плеч белую, блестящую алмазными каплями соболью шубку на руки служанке:
— А что это за отрока я давеча видала в саду? Одет по-княжьи, мамки вокруг него точно наседки, а в очах — такая тоска, у меня инда сердце заболело. Кто он?
— А.. Это Константинов братанич, Андрейко. Здесь пока поживет, — отозвался Иван Данилович и в ответ на удивленный взгляд пояснил: — Нет у меня доверия к Константину, нутром чую — замышляет зятек какую-то пакость. А покуда мальчонка в моих руках, он у меня что конь взнузданный будет, куда попало не рыпнется.
В широко раскрывшихся глазах Елены разлились изумление и ужас, лицо исказилось, как от боли.
— Да как же ты мог, Иване! — воскликнула она, непроизвольно делая шаг назад. — Отнять дитя у матери, заставить ее жить в тревоге за свою кровиночку! Ведь это же грех, грех великий! Али мы не люди? А ежели Константин пойдет-таки супротив тебя, тогда что? Велишь убить младенца, как Юрий убил рязанского князя? Так вот вы какие, Даниловичи! Боже мой, а я-то... — и княгиня, закусив губу, чтобы не расплакаться, отвернулась к окну, опершись о подоконник тонкими, почти прозрачными пальцами.
Иван Данилович был заметно смущен и раздосадован.
— Ты того... не лезь в это... Не твоя это бабья забота, — неуверенно пробормотал он, не глядя на жену.
Елена молчала.
— Да пойми ты: так надо! — с сердцем сказал князь. — Ведь это токмо так, для острастки. Что бы ни было, никто дитя не тронет, клянусь тебе. Ну чего ты так расстроилась, Оленушка? Все будет хорошо. — Подойдя к Елене, Иван Данилович сделал попытку обнять жену за плечи, но та резко высвободилась и быстрым шагом вышла из светлицы. Великий князь тяжело вздохнул.
— Нет, нельзя жену к княженью подпускать, никак нельзя. Прахом пойдет все дело, ежели его бабе доверить. Это уж точно, — задумчиво проговорил он, с рассеянным видом царапая твердым, как панцирь, ногтем голубую слюду окна.
Печальная торжественность церковного обряда, в которой Иван Данилович всегда черпал успокоение и облегчение душевной тяжести, словно находя в его неторопливом, изначально предопределенном течении некую опору, на этот раз подействовала на него крайне угнетающе. Вспомнилась недавно напугавшая москвичей гибель солнца. Так вот что она предвещала... Заметив, что Иван Данилович на грани душевного надлома, митрополит после завершения церемонии подошел к нему.
— Там, где она ныне, ей лучше, — мягко сказал Феогност, положив руку князю на плечо. — Она возвратилась домой.
Не ответив, Иван Данилович, комкая в руке шапку, вышел из храма.
Когда вечерняя тьма стала в дозор на городских стенах Вильны и тонкий молодой месяц золотой занозой впился в мускулистое темно-сизое тело кучистых туч, в дворцовом саду Верхнего замка появились два человека. Их силуэты были едва различимы в растекшейся по миру сумеречной мгле, голоса негромки. Они медленно прохаживались по прямым, пересекающимся под прямым углом дорожкам, о чем-то беседуя. То не была беседа равных: один из говоривших почтительно держался чуть поодаль и постоянно посматривал на своего собеседника, точно ловя каждое его слово, тогда как тот едва ли хоть раз обратил на своего спутника взор.
— Мои послы оказались недостаточно убедительными, пытаясь склонить митрополита Феогноста к признанию независимой от Новгорода архиепископской кафедры в Плескове, значит, необходимо найти другие, более веские доводы, — спокойно, с достоинством произнес приятный низкий голос, принадлежавший, как нетрудно было догадаться по сказанным им словам, не кому иному, как великому князю Гедиминасу.
— Явное насилие над духовным лицом вызовет на Руси всеобщее возмущение и может повлечь непредсказуемые последствия, — возразил его собеседник, которым был ближайший приближенный и советник Гедиминаса Кейстут. — Князь Иван весьма решителен и не склонен покорно сносить обиды.
— Это смотря какое лицо имеется в виду, — отозвался Гедиминас. — Конечно, мы не можем непосредственно воздействовать на Феогноста, но новгородский архиепископ — это совсем другое дело.
— Неразумно было бы осложнять отношения с Новгородом сейчас, когда мы ведем с ним напряженные переговоры о выделении княжичу Нариманту удела в новгородских владениях.
— Скорее наоборот. Переговоры уже давно не движутся с места, и небольшое давление сделает новгородские золотые пояса более сговорчивыми.
— Но союз с Литвой отвечает и их устремлениям, — не сдавался Кейстут. — Русь хрипит и истекает кровью под татарским сапогом, дни ее сочтены. Чтобы не разделить ее судьбу, а, напротив, сохранить и приумножить свое процветание, Новгород нуждается в установлении прочных связей со своими западными соседями. Они лишь пытаются выговорить себе наиболее выгодные условия: не стоит забывать, что новгородцы прежде всего расчетливые купцы, которые привыкли торговаться до последнего.
Последовало молчание: казалось, слова вельможи заставили князя задуматься. Затем Гедиминас произнес:
— Я обещал князю Александру поддержку и намерен сдержать свое слово.
— Александр Тверской конченый человек, — в пылу спора Кейстут явно забылся, ибо в его голосе послышались резкие, раздраженные нотки. — Он никогда не сможет ни сбросить власть татар, ни вернуть себе их доверие. Делать на него ставку — значит обрекать себя на неудачу.
— И все же я попытаюсь, — не допускающим возражений тоном ответил князь. — Пусть архиепископа Василия и его свиту перехватят по дороге прежде, чем он успеет покинуть подвластные нам земли. И попросите о помощи татарского баскака в Киеве, — прибавил он. — В отношении Руси у нас с Ордой общие интересы, и действовать мы должны заодно.
В сильном смятении возвратился Кейстут в свои покои, находившиеся тут же, в Верхнем замке, по соседству с княжеским дворцом. Ему не в чем было себя упрекнуть: как всегда, он прямо и откровенно высказал великому князю свое мнение — решение Гедиминаса захватить архиепископа Василия, возвращавшегося из Володимери на Волыни, где он принимал участие в церковном съезде, опрометчиво и вредно. Но все же в тех возражениях, которые Кейстут сегодня смело бросил в лицо князю, заключалась еще не вся. правда. Не знал Гедиминас, что не только попечение о благе Литвы движет его славным царедворцем. Уже не первый год Кейстут всеми доступными ему средствами исподволь пытался не допустить прямого столкновения с Новгородом, угроза которого непрерывно витала в воздухе, и неустанно убеждал великого князя больше считаться с устремлениями и нуждами восточного соседа. Делал он это небескорыстно: кровно заинтересованные в том, чтобы иметь сильную руку при литовском дворе, новгородские золотые пояса не скупились, и добытое торговлей золото широким потоком лилось в карманы Кейстута, которые, несмотря на неизменную милость к нему великого князя, были далеко не так полны, как хотелось бы достойному вельможе. Однако Кейстут не был изменником в полном смысле этого слова. Он никогда не сделал бы ничего во зло своей стране. Но Кейстут твердо верил, что между Литвой и Русью нет никаких противоречий, которые при желании не могут быть разрешены к вящему удовлетворению обеих сторон, и если между двумя соседками водворится прочный мир, Литве это пойдет только на пользу. Так почему бы, принося благо своей стране, не поправить заодно и свои собственные дела? Начало переговоров о приглашении княжича Нариманта на удельное княжение в Новгородскую землю как нельзя лучше подтверждало правоту Кейстута: Новгород нуждается в Литве как в противовесе усиливающемуся давлению великого князя, за спиной которого маячит кряжистая фигура золотоордынского хана, и в обмен на поддержку Вильны готов поделиться своими богатствами и землями — до известной меры, конечно.
Но сейчас Кейстута беспокоило не это. Гедиминас, сам того не подозревая, поставил своего слугу перед тяжелым выбором: любая попытка отвратить от Василия грозящую ему опасность создаст опасность уже для самого Кейстута — Гедиминас в таких случаях не знает пощады, — но если замысел князя осуществится, новгородцы разочаруются в его, Кейстута, влиянии на государственные дела, и живительный золотой дождь, в течение нескольких лет орошавший литовского вельможу, может иссякнуть, а эта беда в его глазах была лишь ненамного лучше смерти, ибо Кейстут не был очень знатен и не унаследовал от предков больших богатств, а своим возвышением был обязан исключительно своему самоотверженному участию в борьбе Гедиминаса, в сущности, такого же выскочки, как и он сам, против законного властителя, великого князя Буй-вида, завершившейся жестоким убийством последнего! Ничто не сплачивает так, как совместно пролитая кровь, и Кейстут стал правой рукой нового князя, облеченной его безграничным доверием. Нелегко же решиться обмануть это доверие! Нелегко и страшно...
После долгих размышлений Кейстут взял со стола серебряный колокольчик и позвонил. Явившийся на зов старый, седовласый слуга, нянчивший Кейстута еще ребенком, с беспокойством и участием взглянул на озабоченное лицо своего хозяина.
— Скажи, Любинис, ты знаешь того русского, что раньше принадлежал боярину Бутриму? — спросил его Кейстут.
— Да, мой господин, — с готовностью отвечал слуга. — Он был определен помощником конюха и, насколько мне известно, хорошо справляется со своими обязанностями.
— А что ты можешь сказать о его характере? Он надежный слуга, на него можно положиться?
Любинис неопределенно развел руками.
— Затрудняюсь с ответом, господин. Я никогда не имел дела с этим юношей. Во всяком случае, ничего дурного о нем я не слышал. Припоминаю, как однажды кто-то рассказывал, что он очень набожен: все свое свободное время он молится своему христианскому богу, вероятно, просит, чтобы тот вернул его на родину.
— Вот как? — молвил Кейстут, явно заинтересованный последним обстоятельством. — Это хорошо! Любинис, мне нужно видеть этого молодого человека.
— Прямо сейчас? — почтительно осведомился слуга.
— Прямо сейчас. Постой, Любинис, — остановил Кейстут направившегося к двери старика. — Я понимаю, что в твои годы трудно много ходить, но все же вызови его лично, не перепоручая это другому слуге, и сам проведи сюда по черной лестнице, так, чтобы остальные слуги ничего не узнали об этой встрече. И позаботься о том, чтобы, пока я буду разговаривать с русским, меня никто не беспокоил. Ты меня понимаешь?
— Твое слово закон для меня, мой господин, — с трудом склоняя дряхлую спину, покорно ответствовал старик
Глядя на представшего перед ним юного, безусого еще паренька, русоволосого и светлоглазого, как и положено истинному потомку кривичей, Кейстут засомневался. Можно ли доверить этому мальчику такое важное дело? Слишком уж молод. Кейстут решил сначала побеседовать с юношей, чтобы понять, насколько он может на него положиться.
— Ты ведь новгородец? — полувопросительно-полуутвердительно произнес вельможа, не сводя со слуги немало смущавшего того пристального изучающего взгляда.
— Истинно так, господине, — поклонился парень, и Кейстут не без удовольствия отметил, что по-литовски тот говорит весьма чисто. Значит, не лишен понятливости. Неплохо, совсем неплохо.
— Как же ты оказался в Литве? — Кейстут примерно знал ответ на этот вопрос, но ему хотелось понять, не ослабла ли в юноше за годы неволи привязанность к родине.
— Известно как, — изменившись в лице, неохотно сказал тот. — Налетели однова из-за Ловоти на наше село ваши молодцы, кого порубили, кого, как меня, в полон свели. Воевода, что над теми ратниками начальствовал, сперва при себе меня держал, а опосля к родителю своему в вотчину отослал: то ли не полюбился я ему, то ли еще по какой причине. Ох и лют же был старый боярин! Чуть что не по нем — сразу в крик, а то и плетью вытянет. Перед ним не то что холопы — собственная семья на цыпочках ходила. Да нашлась и на него сила: не угодил, видать, чем-то князю Гедими-ну, вот голову ему с плеч-то и сняли, а всю худобу в княжью казну отписали да по розным местам и роздали. Так вот к тебе и попал.
«Если Гедиминас за одно непочтительное слово казнил глупого спесивца Бугрима, что же он сделает со мной, если все откроется!» — невольно подумал Кейстут. Вслух же сказал другое.
— Наверное, ты очень ненавидишь нас, литовцев? — задушевным голосом спросил Кейстут, проницательно глядя на юношу.
Насупившись, тот молчал, а потом его словно прорвало.
— А за что мне вас любить? — крикнул он юношеским фальцетом, дерзко поднимая на господина наполнившиеся слезами глаза. — Жили мы себе, землю робили, никому зла не творили. Почто напали на нас, яко тати, село разорили, людей живота лишили?! Знать, ваши поганьские боги не забороняют душегубства!
— Ну, ну, полно, — мягко произнес Кейстут, на которого этот вопль души произвел тягостное впечатление и даже заставил его испытать нечто вроде неловкости. — По-человечески мне понятны твои чувства, и я тебя за них не осуждаю. Что же до богов, то и христиане друг другу зла делают немало... Но все это не имеет значения, ибо послужить тебе предстоит не Литве, а Руси.
Паренек отнял от глаз рукав, которым он вытирал слезы, и с удивлением посмотрел на своего хозяина.
— Ты, конечно, христианин? — спросил Кейстут, переходя наконец к главному.
— А то как же! — удивился юноша нелепости вопроса. — Нечто сыщешь такого русского, который не держался бы веры Христовой?!
— А что бы ты сказал, если бы кто-нибудь замыслил причинить зло вашему — я имею в виду новгородскому — верховному жрецу, архиепископу, как вы его называете?
— Да нечто такое возможно? — простодушно изумился парень и убежденно произнес: — Бог такого злодейства не попустит!
— Ну, а все-таки? — не отставал Кейстут.
— Мне бы токмо его встренуть — на куски бы разорвал такого гада! — с жаром воскликнул слуга, потрясая в подтверждение своих слов острыми жилистыми кулаками.
— Ну, это не понадобится, — улыбнулся Кейстут. — Но ты действительно можешь спасти своего архиепископа от большой беды.
— Я?! — растерянно переспросил парень, во все глаза глядя на невозмутимого хозяина, как бы пытаясь понять, не изволит ли он подшучивать над своим слугой. — Да что ж я могу!
— Ты поедешь на Волынь, разыщешь архиепископа Василия, который сейчас возвращается из Володимери домой, и скажешь ему, что его хотят пленить и доставить в Вильну в качестве заложника.
— Бона что измыслили, бесово отродье! — прошептал пораженный юноша и, встрепенувшись, взволнованно воскликнул: — Так ежели такое дело, я хоть сей же час в путь! Кукиш они получат заместо владыки! А тебя, боярин, бог благословит за то, что злодейству препятствуешь.
— Архиепископ Василий, скорее всего, следует по большой торной дороге. Если поскачешь по ней, наверняка его догонишь. Только не забывай, что времени у тебя в обрез! Отряд, которому поручено захватить архиепископа, выдвинется уже на рассвете. Если тебя спросят, скажешь, что едешь с поручением в мое волынское поместье, — продолжал наставлять его Кейстут. — И еще. Конечно, тебе ничто не будет препятствовать прямиком ехать на Руси. Но если, выполнив поручение, ты возвратишься сюда, то, помимо свободы, тебя будет ждать щедрая награда. Приедешь домой обеспеченным человеком. Впрочем, можешь и не возвращаться, — добавил Кейстут, заметив недоверчивый взгляд парня.
Никогда еще Ларион — так звали юношу, которого Кейстут выбрал для столь ответственного и щекотливого поручения, — не переживал такой бешеной скачки. Опустив багряный парус зари, ночь бросила серебряный якорь месяца в черную глубину неба, и снова кипящий солнечный поток взломал черный лед ночи, а он все мчался и мчался вперед, останавливаясь лишь затем, чтобы пересесть со взмыленной и хрипящей лошади на запасную да расспросить жителей попадавшихся по пути селений. Лишь к середине следующего дня Ларион увидел медленно двигавшийся вдоль опушки леса поезд архиепископа — несколько возков в сопровождении сотен всадников. Выслушав рассказ юноши, произнесенный прерывистым, задыхающимся от непомерной усталости голосом, спутники архиепископа обменялись тревожными взглядами. Однако сам Василий, не склонный доверять незнакомым людям и не любивший поспешных шагов, сохранил полнейшую невозмутимость.
— Доподлинно ли сие ведаешь? — строго обратился он к склонившемуся над окошком возка Лариону, с подозрением косясь на его литовское платье.
— Что боярин велел сказать, слово в слово передал, отче, вот те крест, — не без обиды ответил тот.
— Что ж, братия, — повернулся Василий к своим спутникам. — Господу было угодно чрез сего раба своего предостеречь нас о грозящей нам опасности. Однако что же нам надлежит предпринять, дабы ее избегнуть?
— Видимо, следует возвратиться в Володимерь, под защиту тамошнего князя, — запинаясь, произнес протодьякон отец Евстафий, которого чаще почему-то называли языческим именем Радслав. Его худое бледное лицо стало совсем белым от сотрясшего тихую душу почтенного клирика испуга.
— Не поспеем, — возразил воевода Кузьма Василькович, возглавлявший отряд, который сопровождал архиепископа в этой поездке. — Ежели поворотим назад, как есть попадем к литвинам в лапы. Надобно свернуть с главной дороги и проселками пробираться в сторону Чернигова.
Василий в раздумье теребил пухлые, унизанные перстнями пальцы.
— Я тоже полагаю, что возвращаться неразумно, — произнес он наконец. — Доверимся божьему промыслу и чутью этого опытного воина.
И архиепископ подал знак вознице.
— Отче, — робко окликнул Василия Ларион, — дозволь мне ехать с вами. Я ведь сам новгородский, куда же мне еще податься? Не обратно же в Литву?
Мгновение Василий недоуменно смотрел на него, будто не понимая.
— Да-да, поезжай, конечно, — нетерпеливо махнул он рукой. — Если все сойдет благополучно, твое усердие не будет забыто.
Последовав совету Кузьмы Васильковича, владыка попал из огня да в полымя: избежав встречи с литовцами, новгородцы, едва миновав Чернигов, были настигнуты киевским баскаком, который, получив письмо от Гедиминаса, в надежде на богатую поживу вместе с князем Федором поспешил вдогонку за архиепископом. Несмотря на то, что небольшой перевес в людях был на стороне Василия, владыка не решился принять бой и предпочел выжидать, укрывшись на высоком правом берегу Десны. По его склонам на скорую руку была сооружена ограда из поваленных набок и расставленных полукругом возов и выставлена постоянная сторожа; сзади, внизу отвесного обрыва, безмятежно несла свои воды река. Избранная Кузьмой позиция, безусловно, прекрасно подходила для отражения прямого приступа, но киевляне, казалось, не помышляли ни о чем подобном: обхватив архиепископский стан крутой дугой, концы которой упирались в реку, они всем своим видом показывали, что никуда не торопятся и, понимая, что добыча от них все равно никуда не уйдет, готовы ждать так долго, как потребуется. Смерть от жажды новгородцам не грозила: в крошечном заливчике, защищенном от неприятельских стрел выступом берега и высоким густым тростником, особые, назначенные для этой цели вои непрерывно наполняли водой все имевшиеся в распоряжении осажденных сосуды, которые затем на веревках поднимались в стан. Но запасов пищи, даже при строжайшем их сбережении, надолго хватить не могло, как не хватило бы надолго и корма лошадям на ограниченном пространстве, удерживавшемся воинами архиепископа. Правда, последние, наученные опытом походной жизни, и здесь не терялись: в реке ими были сооружены заколы для ловли рыбы; пытались они и стрелять птиц, которые имели неосторожность пролететь над станом, но плоды всех этих мер были слишком незначительны, чтобы видеть в них спасение от надвигающейся угрозы голода. Таким образом, убежище слишком походило на западню, но по-настоящему опасным положение Василия и его спутников стало тогда, когда новгородские дозорные заметили большое облако пыли, приближавшееся вдоль берега реки к месту бескровного пока противостояния. Когда Василию доложили об этом, он сразу понял, что к противнику подошло подкрепление, и если он, Василий, срочно что-то не предпримет, печальный конец неминуем. Но неизменно холодный и изобретательный разум на этот раз отказывался служить владыке, и Василию не оставалось ничего другого, как, стоя на вершине прибрежной кручи, с тревогой и унизительным сознанием собственного бессилия следить за тем, как неумолимо растут ряды пришедших по его душу врагов.
За спиной Василия послышалась грузная поступь воеводы.
— Эх, владыко! — сокрушенно вздохнул Кузьма Ва-силькович, приблизившись к архиепископу. — Почто не дозволил нам сразу заратовать этих поганцев? Сил у нас было тОж на тож, даже чуток поболе; может, и прорвались бы с божьей помощью! А теперь без подмоги из Новагорода о том и помыслить нелепо. Отныне мы тут яко кулики в тенетах.
— А что, Кузьмо, — задумчиво проговорил Василий, не отрывая взгляда от происходившего внизу движения, — нельзя ли как-нибудь дать знать в Новгород о нашей беде?
— Да как, владыко?! — безнадежно воскликнул воевода. — Сам видишь: обложили нас не хуже волков. И кабы птицами могли оборотиться, и то незамеченными бы не проскользнули!
— А если по реке?
— По реке? — задумался Кузьма Василькович. — Что ж, на Руси издавна ведома такая воинская хитрость — тростинку в уста, чтобы дышать можно было, да и плыви себе под водою, для ворога незаметно. Токмо сей способ навыка требует, а из моих ребят ему никто не обучен. Опять же сейчас не лето, долго в воде человеку не выдержать. Да и эти-то, — Кузьма кивнул в сторону противника, — о том допрежь нас помыслили: и днем и ночью на плотах взад-вперед разъезжают да на том берегу заставы выставили. На верную смерть своих людей отродясь не посылал и не пошлю! — сердито насупившись, решительно заключил воевода.
— А ведь, пожалуй, нет иного вывода, а, Кузьмо? — тихо сказал Василий, впервые за все время разговора взглянув на своего собеседника. — По крайней мере, хоть какая-то надежда.
— Дозволь мне, владыко! — раздался позади них юношеский голос. Обернувшись, Василий и Кузьма увидели смущенно переминавшегося с ноги на ногу Лариона. Парню было явно не по себе оттого, что он стал свидетелем беседы столь высокопоставленных особ, да еще осмелился вмешаться в нее; несмотря на это, взгляд его костенел решимостью. — Дозволь опробовать. У меня когда-то не худо получалось под водою плавать, даже и об эту пору, а Ловоть-то, поди, студенее.
— Разумеешь ли, о чем просишь? — спросил воевода, с грустью глядя на парня.
— А мне все одно! — махнул рукой Ларион. — Однова бог уже помог, может, и ныне обойдется. Ну, а нет — обо мне авось плакать некому!
Когда стемнело, почти весь новгородский отряд собрался на берегу, чтобы собственными глазами увидеть, чем закончится столь отчаянное предприятие. Огня не зажигали. Ползшие с двух сторон поперек реки тусклые огоньки слабо отражались в темной смолянистой воде: это были дозоры киевлян, призванные не позволить новгородцам воспользоваться рекой как средством сообщения.
При полном молчании присутствующих Ларион обвязал себя вокруг пояса веревкой, противоположный конец которой держали несколько сильных воев, перекрестился и, нащупав пяткой край обрыва, не оборачиваясь ступил в пропасть. Снизу донесся легкий шелест осыпающейся земли, затем раздался едва слышный всплеск, и снова установилась тревожная, выжидающая тишина. Теперь взгляды всех были устремлены на гранатные зернышки вражеских факелов.
Несколько минут ничего не происходило, а потом на одном из плотов послышались крики, огни заметались из стороны в сторону, склонившись вплотную к поверхности реки, чем-то яростно зашлепали по воде, будто там прали белье, и снова все стихло. Воины сняли шеломы и осенили себя крестами.
— Да почиет с миром, — вздохнул Кузьма Василькович. — На таких вот, себя за други своя не жалеючих, земля наша и держится и, знать, долгонько еще держаться будет.
— Что ж, — невозмутимо молвил архиепископ, — когда имеешь дело с разбойниками, от коих невозс можно ни отбиться, ни убежать, остается одно — попытаться откупиться.
Повернувшись к слугам, Василий приказал:
— Подайте сюда мое обеденное блюдо.
Когда принесли большое золотое блюдо, Василий сорвал с пальцев перстни, затем совлек с дородной шеи толстую золотую цепь и бросил все это на блюдо. По знаку, данному архиепископом, остальные неохотно последовали его примеру.
— Поди сюда, Радславе, — подозвал Василий скромно затерявшегося в толпе бояр и клириков протодьякона. — Возьми сие блюдо и отнеси его в стан наших супротивников. Скажешь князю, что се выкуп за нашу свободу. Аще позволит нам беспрепятственно следовать своим путем, получит еще.
Радслав побледнел и упал перед архиепископом на колени.
— Помилуй, владыко! — взмолился он, складывая на груди заголившиеся худые руки. — Пошли кого-нибудь иного! Не гожусь я в послы, бог свидетель, не гожусь!
— Стыдись, Радславе, — брезгливо поморщился Василий. — Пристало ли духовному лицу столь жалкое малодушие? Возложи надежду на господа и ступай с легким сердцем.
Через полчаса после этого разговора Радслав, едва переставлявший полусогнутые от плавившего душу страха ноги, был введен в шатер князя Федора. Киевский властитель оказался молодым человеком чуть старше двадцати лет, с красивым благообразным лицом, которое, впрочем, сильно портил дерзкий глумливый взгляд острых карих глаз. К немому ужасу протодьякона, этот взгляд едва скользнул по поставленному перед князем блюду с драгоценностями, после чего злобно впился в съежившегося посланца.
— А оружие ваших ратников? А кони? — резко спросил Федор, вызывающе вскинув вверх подбородок. —
Не думает же архиепископ, что я удовольствуюсь этими побрякушками?! Что я, по-вашему, нищий на паперти?!
«Ты не нищий, а злодей и разбойник!» — едва не сорвалось с губ Радслава, но он вовремя сдержался.
— Помилуй, княже! — всплеснул руками протодьякон в полупритворном испуге. — Что ж нам, пешком идти до Новагорода?! А без вооруженной защиты нас любая шайка перебить сможет!
— Сие не моя забота, — отрезал Федор. — Вот вам мое слово: вы отдадите мне половину своих коней — причем лучшую половину! — князь поднял вверх указательный палец, — и половину всего оружья и доспехов, а потом можете убираться восвояси. Мне новгородские попы ни к чему: не ведаю, куда и своих-то девать!
Засмеявшись мелким сухим смешком, Федор выжидательно покосился на присутствовавшего при разговоре баскака, который внимательно следил за беседой, слегка приклонив ухо к быстро шептавшему перевод толмачу. Ханский посланец милостиво улыбнулся и с одобрением кивнул.
«Чтоб тебе гореть в геенне, нечестивец!» — мысленно пожелал Радслав Федору, принуждая себя изогнуться в поклоне.
— Я передам твой нарок владыке, — и протодьякон быстрее, чем того требовало вежество, повернулся к выходу.
— Э нет, отче! — насмешливо протянул Федор, давая знак стоявшим у полога ратникам, которые немедленно скрестили копья, преграждая путь злополучному посланцу. — О том и без тебя будет кому постараться. Тебе же придется у нас задержаться...
Спустя две недели после этих событий поздним вечером к воротам монастыря, в котором на время своего пребывания в Володимери остановился митрополит Феогност, прискакал всадник, облаченный в черную священническую рясу. Сразу было видно, что ездить в седле он не привык, а путь ему довелось проделать неблизкий: полы его рясы были густо замызганы грязью, а сам приезжий почти прильнул всем телом к гриве коня и выглядел сильно утомленным. Слабым голосом он попросил провести его к митрополиту. Прикладываясь к руке преосвященнейшего владыки, от слабости не удержался на ногах и рухнул перед Феогностом на колени.
— Ну-ну, чадо, — ласково произнес митрополит, пока его слуги помогали обессилевшему гостю подняться. — Сейчас тебя проводят в опочивальню, дабы ты смог восстановить свои силы. А утром, за трапезой, ты поведаешь, кто ты таков и что тебя привело ко мне.
За завтраком митрополит не донимал гостя расспросами, с ласковой грустью наблюдая, как тот жадно поглощает одно за другим содержимое расставленных перед ним блюд. Наконец, отставив в сторону чашу с монастырским квасом, приезжий отер тряпицей пену с губ и бороды и, тяжело дыша после обильной еды, сам обратился к митрополиту:
— Я протодьякон новгородского владыки, отец Евстафий...
— Ну конечно! — воскликнул Феогност, ударяя ладонью по столу. — То-то я вижу, что обличье твое мне как будто знакомо! Теперь я припоминаю, что ты тот самый пастырь, который все время находился подле владыки Василия. Но что тебя привело сюда? Судя по твоему виду, дело у тебя вельми спешное и из ряда вон выходящее, ибо не приходилось мне еще видеть столь изнуренного посланца. Надеюсь, архиепископ здрав и благополучен? Признаться, расстался я с ним не без тревоги: литовские послы, коим незадолго до того я твердо отказал в их настойчивых домогательствах об учреждении самостоятельной епархии в Плескове, весьма недвусмысленно дали мне понять, что ежели я не пожелаю поставить архиепископа Плескову, то вскоре буду принужден приискивать оного для Новагорода.
— О владыке Василии я ничего не ведаю с того самого дня, как гнусным насилием был увезен в Киев князем Феодором, иже гнашася за нами с ратию от самого Чернигова и, грозя нам смертию, принудил дать за себя великий откуп, — хмрачно изрек Радслав.
— Возможно ли сие?! — Феогност в изумлении положил руку себе на грудь и широко раскрытыми глазами воззрился на своего собеседника. — Христианский властитель, аки нечестивый язычник, дерзает возложить руце свое на служителей божьих?! Разум мой отказывается в сие поверить!
— К несчастью, это истина, — печально ответил Радслав и поведал митрополиту обо всем произошедшем с новгородским владыкой после его отъезда из Володимери.
— Но не принесли ему счастья кони, отнятые беззаконным грабительством. Возжелав чужого, сей недостойный Феодорец лишился и своего, ибо в первую же ночь пали у него все кони и принужден он был наравне с последним из своих воев идти пешком. Так господь в праведном гневе своем покарал сего нечестивца. Много страданий претерпел в те дни и аз, многогрешный, сквозь леса и болота шествуя, но в самых тех страданиях обрел я радость, ибо душа моя ликовала, посрамление мучителя своего видя. Такоже обрел я и избавление, поелику убоялся наконец князь божьего гнева и, забыв об откупе, отослал меня к тебе, преосвященный владыко.
— Срам есть князю неправду чинити, и обидети, и насильствовати, и разбивати! — с негодованием воскликнул Феогност. — Я пристыжу князя Феодора письмом, хотя, боюсь, пользы от того будет мало. В темные времена и души людские порой заволакивает мраком, и тогда бредет человек земною юдолью, аки слепец, не различая ни добра ни зла. Сие есть самое страшное. — И, погрузившись в невеселые размышления, митрополит надолго позабыл о своем госте.
Не успели отзвенеть заздравные чаши в честь великого князя, увенчавшего своим приездом в Великий Новгород долгожданное замирение между Москвой и норовистыми северянами, как золотым поясам пришлось снова собраться в Золотой палате, еще недавно уставленной пиршественными столами, но на этот раз не для праздничного пира, а для того, чтобы обсудить дело, с недавнего времени занимавшее умы новгородцев самого разного звания — от посадника до обычного горожанина: каждому было ясно, что путешествие архиепископа на Волынь что-то слишком уж затянулось, а отсутствие вестей от владыки возбуждало самые мрачные слухи о судьбе Василия и его спутников.
— На торгу токмо и слышно: владыку заяли, а тех, что с ним были, живота лишили, — громко раздавался под высокими сводами голос боярина Семена Внука, по обыкновению обращавшегося ко всем сразу и ни к кому в отдельности.
— Про то нам неведомо! — с жаром возразил тысяцкий Остафий: его сын Варфоломей также находился в пропавшем посольстве, и любые толки такого рода воспринимались Остафием тем болезненнее, чем больше они соответствовали его собственным затаенным страхам, в чем, однако, тысяцкий не решился бы признаться ни одной живой душе. — Доколе нет достоверных известий, надежда не потеряна.
— Только вот с каждым днем она все меньше, — не унимаясь, проворчал Семен.
— Не пора ли о новом владыке помыслить? — раздался чей-то несмелый голос.
— Эк ты торопишься! — с неудовольствием покосился на говорившего тысяцкий, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Уразумев, что собрание не разделяет его мнение, Остафий украдкой взглянул на сидевшего в челе стола князя, как бы ища у него поддержки.
Все время, пока шла эта перепалка, Иван Данилович хранил непроницаемый и одновременно — как приличествовало случаю — умеренно озабоченный вид. Отношения великого князя с избранным в прошлом году новгородским владыкой были сложными: Василий считал своим долгом всеми силами противостоять попыткам великого князя влиять на новгородские дела; поэтому Иван Данилович в глубине души даже радовался случаю, благодаря которому у него появилась надежда вскоре увидеть на новгородской архиепископской кафедре более покладистого владыку. Но не преждевременна ли эта радость?
Между тем за стенами палаты послышалась какая-то возня, звуки взволнованных голосов, топот ног, с жалобным взвизгом ударилась о стену тяжелая кованая дверь, и в помещение ворвался запыхавшийся слуга.
— Владыка воротился! Владыка воротился! — возбужденно выпалил он, даже забыв поклониться. — И остатние с ним. Все живы и здоровы.
«Поделом же тебе, самонадеянный болван, — мысленно выбранил себя Иван Данилович, с затаенной неприязнью наблюдая за радостным оживлением, охватившим присутствующих: было видно, что многим не терпится сейчас же отправиться на архиепископский двор, чтобы в числе первых приветствовать возвратившегося владыку, и лишь присутствие князя удерживает их на месте, не позволяя покинуть палату раньше него. — Впредь уж не дерзнешь мнить, будто тебе дано предугадать божью волю». Ловя на себе устремленные со всех сторон выжидающие и порой недоуменные взгляды, Иван Данилович поднялся и постучал посохом, призывая новгородцев к вниманию.
— Любезные друзи! Днесь господь ясно показал нам, сколь неисповедимы его пути и сколь великое торжество уготовано тому, кто и в самые тревожные дни не оставляет своего упования, — не без внутреннего усилия громко провозгласил он, пряча разочарование за старательной улыбкой. — У нас еще достанет времени, чтобы возблагодарить отца небесного за сию великую милость и благоволение, явленные им Новугороду. Теперь же поспешим, друзи, дабы не дать владыке Василию повода усомниться в великой сыновней любви, кою мы все к нему питаем.
Пышная процессия, возглавляемая великим князем, чинно, с соблюдением ряда, потекла в позолоченные двери палаты.
Прямо из Новагорода Иван Данилович поехал в Орду. Это путешествие было уже четвертым в его жизни, но в то же время и совсем непохожим на прежние, а потому особенно волнующим. Впервые Иван Данилович предстанет перед ханским двором в качестве великого князя Володимерского, и это обстоятельство наполняло его душу смешанным чувством гордости и тревоги. Иван Данилович понимал, сколь многое в его судьбе будет зависеть от того, насколько Узбека удовлетворят плоды его деятельности в новом сане. Между тем далеко не все здесь было просто и однозначно. Хана занимали преимущественно две вещи: дань и беспрекословное повиновение его воле со стороны всех русских князей. И если по первому вопросу Ивану Даниловичу было чем ублажить сарайского повелителя — все русские люди, от великокняжеских слуг, скакавших, загоняя лошадей, во все концы Руси, чтобы вовремя доставить в казну своего господина полагавшийся выход, до последнего сироты, приносившего тиуну несколько завернутых в тряпицу медных гривен, хорошо прочувствовали на себе, сколь велико стремление великого князя отличиться перед далеким и страшным владыкой! — то со вторым дело обстояло несколько хуже. Узбек ясно выразил свою волю: Александр Тверской должен предстать перед ханским судом! Но, к неизъяснимой досаде Ивана Даниловича, бывший великий князь благополучно избежал всех попыток принудить его исполнить строгий ханский приказ, сначала укрывшись за могучими стенами плесковского Крома, а теперь и вовсе ускользнувший из пределов досягаемости великокняжеской власти: Гедимин — это тебе не Солога. Поэтому долгие дни пути проходили у Ивана Даниловича в обдумывании ответа на неизбежный ханский вопрос о том, почему не исполнена его воля.
В Твери к великокняжескому поезду присоединился князь Константин Михайлович. Приняв после бегства Александра в Плесков княжеский венец, на котором еще играли отблески отпылавшего в Тверской земле пожара, Константин, казалось, тяготился полученной им властью. Пережитое в отрочестве потрясение, когда он едва не стал свидетелем убийства собственного отца и сам чуть было не разделил его участь, не прошло для молодого князя бесследно: Константин вырос робким, нерешительным и податливым на чужое влияние. Но именно эти черты его характера полностью устраивали Ивана Даниловича, ибо делали Константина послушным орудием в его цепких руках. У великого князя даже возникло к Константину Михайловичу нечто вроде симпатии. Заметив, что Константин держится в его присутствии настороженно и отчужденно, Иван Данилович попытался сломать разделявшую их стену, скрепляющим раствором в которой служила кровь Константинова отца и тысяч других тверичей, пролитая по вине или, по крайней мере, при деятельном участии московских князей.
— Ты, Константине Михайлыч, верно, зло на меня затаил, мыслишь, что это я Азбяка подбил разорить вашу землю, дабы вас, ослабленных, мне сподручнее одолеть было, — как можно добродушнее сказал Иван Данилович мрачно молчавшему тверскому князю, когда буланый конь Константина поравнялся со скакуном великого князя, которого Иван Данилович нарочно придержал, чтобы иметь возможность поговорить с молодым человеком, — но ты рассуди: нечто мог я ослушаться цесарева веленья? Тогда и с моею землею тако же бы сотворили. Каждому о своей вотчине в первую голову печься приходится.
Константин сперва промолчал, хотя на языке у него вертелся язвительный ответ: подбивал ты Азбяка или нет, а воспользоваться тверской замятней сумел весьма ловко! Но, проехав несколько шагов, негромко произнес, не глядя на собеседника:
— Знаешь, Иване Данилыч, когда отец ожидал в Орде суда, он все боялся помереть без покаяния, беспрестанно причащался святым дарам. Ему казалось, что это самое страшное — отойти ко господу, не исповедавшись в своих грехах. Но он ошибался: куда страшнее явиться на божий суд с грузом таких прегрешений, кои не искупить никакими таинствами, ибо они безмерны. Участь сих несчастных — геенна огненная.
На пятнадцатый день после выезда из Твери князья остановились на ночлег в Рясском городе. Появление столь высоких гостей не на шутку взбаламутило тихую, скучную жизнь в скромной вотчине князя Бориса Мстиславича. Хозяин, уже старый, с густо разветвившимся по лицу скорбным древом морщин, не жалел припасов из своих погребов и вконец извел Ивана Даниловича и Константина своим навязчивым, угодливым гостеприимством.
— В Орду, стало быть, направляешься, Иване Данилыч? — медоточивым голоском почтительно осведомился он, умильно глядя в глаза великому князю. — Что ж, дело святое: ныне ты за всю Русскую землю печальник, аки Иосиф у фараонова престола. На тебя мы все глядим с надеждою... А позволь полюбопытствовать: сколько же с тебя поганые за все про все требуют? Поди, нелегко было эдакую прорву пенязей собрать?
— А что это ты, Борисе Мстиславиче, пенязи в моей мошне считать принялся? Али в казначеи ко мне метишь? Княжить, что ль, наскучило? — отшучивался Иван Данилович.
— Наскучить-то не наскучило, — вздохнул в ответ рясский князь. — Токмо больно уж мала моя вотчина: ежели каждого сына на удел посадить, так и городков не хватит. Ты бы, Иван Данилыч, похлопотал в Сарае, может, мне еще ярлычок какой дадут, хоть на самое завалящее княженьице, а? Век бы за тебя бога молил! — вкрадчиво молвил он, с робкой, просительной улыбкой глядя на великого князя.
Иван Данилович на мгновение отвернулся, чтобы скрыть просившуюся на уста презрительную усмешку.
— Что ж, Борисе Мстиславиче, — медленно произнес он, беря с блюда пухлую кулебяку, — коли тебе тесно на своей земле, так уж и быть, избавлю тебя от сего бремени, отпишу твою вотчину в великокняжью казну. Тебя с сынами на службу к себе возьму, там на месте не засидитесь.
Рясский князь с испугом взглянул на гостя, пытаясь понять, шутит ли он или говорит серьезно.
— Что ты, княже, что ты, — торопливо забормотал он, в душе кляня себя за то, что затеял этот разговор. — Это я так токмо сказал... Мало ли что... А княженьем своим я доволен. Мне-то что? Для сынов хотел постараться...
С трудом дождавшись конца унылого пиршества, Иван Данилович вышел во двор. Наплывающие сумерки уже зажгли снег таинственным голубоватым светом; они вязли в корявом черном неводе темневшего позади хором княжьего сада, сочились сквозь безмолвно истекавшие призрачно-белыми струйками голые ветки, наполняя душу радостным целительным покоем, с которым странно не сочетался резкий, суетливый шум, непрерывно доносившийся со стороны стряпни, и торопливое снование слуг, уносивших из гридницы остатки княжьей трапезы.
Прогуливаясь по саду, Иван Данилович услышал чьи-то оживленные голоса. Три юные девушки — одна в длиннополой собольей шубе, другие — очевидно, служанки — в простеньких войлочных опашнях — забавлялись, бросая друг в дружку снежки. Беззаботно смеясь, они перебегали от одного дерева к другому и, прячась за ними, норовили подобраться как можно ближе к сопернице, чтобы уж наверняка поразить ее метким и по возможности безответным броском. Заметив приближающегося к ним незнакомого человека, девушка в шубе испуганно застыла на месте, смех замер у нее на устах; смущенно потупившись, она торопливо оправила сбившийся к макушке платок, из-под которого вытекла прядь золотистых волос, и отряхнулась. С удовольствием и внезапно подступившим сладким томлением князь поглядел на ее хорошенькое круглое раскрасневшееся личико и приветливо улыбнулся.
— Не бойся, красавица, — ласково сказал он, делая успокаивающий взмах рукой. — Я не хотел вам мешать. Ты что же, Бориса Мстиславича дочка будешь?
— Да, — тихо ответила девушка, стыдливо опустив длинные частые ресницы.
— А как звать-то тебя?
— Ульяною.
— Ульяна, значит... — задумчиво повторил Иван Данилович, не сводя с девушки повеселевших глаз. — Славная ты, Ульяно, как я погляжу. Уж я-то в этом толк понимаю. Меня ведь тоже бог дочерьми не обидел: целых три их у меня, и все красавицы, вроде тебя. Старшие уже замужем, далече от родительского гнезда улетели. А тебя, Ульяно, никому еще не сосватали?
Бледные розы, цветшие на полных щеках девушки, налились ярким розовым цветом.
— Пока что никто не сватал, — еле слышно произнесла она, смущенно улыбаясь.
— А ведь замуж поди, хочется? — Иван Данилович хитро прищурился. — Надоело небось отца с матерью слушать, хозяйкою стать охота.
— Да как сказать, — немного осмелев, молвила девушка, впервые с начала разговора поднимая на князя большие зеленые глаза, мерцавшие лукавым огоньком. — Оно и хочется, и не хочется.
— Это как? — удивился Иван Данилович.
— А смотря как судьба поворотит, — бойко ответила девушка, все более оживляясь. — Больно уж княжья должность ненадежная. Неровен час убьют мужа в Орде али в бою, что ж мне тогда, в монастырь идти? А мне еще на воле пожить охота!
Продолжив на следующий день свой далекий путь, Иван Данилович вскоре поймал себя на мысли, что встреча в княжеском саду все нейдет у него из головы; снова и снова вспоминал он свежее личико юной княжны, ее смех, румянец на ее щеках и чувствовал, как в нем закипает блаженное и мучительное желание. Поневоле Иван Данилович сравнивал Ульяну с покойной женой. Как непохожа эта девочка на его дорогую Елену! Отчего же тогда она будит в его сердце такую же страсть, какую до сих пор дано было распалить в нем лишь его незабвенной княгине? В конце концов князь решил: если бог даст ему благополучно возвратиться из Орды, он пошлет в Рясский город сватов.
Свадьба Ивана Даниловича и Ульяны стала настоящим общерусским княжеским съездом: все правители, за три года успевшие испытать на себе тяжелую руку нового великого князя, торопились засвидетельствовать ему свое почтение. Приехали Александр Васильевич Суздальский с младшим братом Константином, юрьевский князь Иван Ярославич, Иван Друцкий, Федор Фоминский и, конечно, дочери жениха Марья и Федосья с мужьями. Не было гостей лишь из Твери, что, впрочем, никого и не удивило.
Новоиспеченная великая княгиня, не привыкшая к столь многочисленному и блистательному обществу, заметно смущалась, но держала себя так мило и приветливо, что не производила впечатление неловкости или неестественности. Иван Данилович щурился от удовольствия, ловя восхищенные взгляды, которые гости то и дело бросали на Ульяну.
Все было чинно, пристойно и довольно скучно: князья, по очереди вставая с полными чарами в руках, произносили традиционные здравицы в честь молодых. Приунывших было гостей развеселил Иван Друцкий, который, многозначительно поглядывая на княгиню, рассказал о том, как недавно в Литовской земле одна женщина родила разом двенадцать детей. Над столом встал густой, преувеличенно оживленный гогот:
— Ого! Вот это да!
— Видать, справный ей муж попался! Дело свое ведает, хо-хо!
— И что же, та жена жива-здорова пребывает? — смущенно улыбаясь, поинтересовалась Ульяна.
— Здорова! Дети, правда, перемерли, один токмо остался, а так все благополучно сошло!
Шутку князя оценили по достоинству: сообщенные им подробности вызвали новый взрыв хохота.
— Скажи, Федоре Данилыч, — поблескивая влажными, отливающими черным бархатом глазами, обратился слегка захмелевший Иван Данилович к новому новгородскому посаднику, с которым впервые познакомился лишь здесь, на свадьбе, — а не наскучила еще вам, новогородцам, ваша хваленая вольность? А то, как погляжу, совсем у вас через нее народ разбаловался: посадников ставит по своему разуменью, дворы да села вятших людей грабит безвирно. Разве сие порядок? Моим на Москве такое и в голову не взбредет. Что бы вам не жить, как всем, под полновластным князем? Может, оно покойнее бы было?
Подняв на князя синие, подернувшиеся теплым туманом глаза, посадник Федор позволил себе снисходительно улыбнуться.
— А вот ты спроси любого новогородца — хоть того, кого ограбили, хоть того, кто грабил, — желал бы он поступиться нашей вольностью ради твоего покою? Днем с огнем будешь искать, а такого не сыщешь! Поелику вольность такая вещь, что кто единожды ее вкусил, тому она уже пуще живота и смерти будет. А черный люд мятется и в иных местах, эта беда еще никого не миновала.
На нижней стороне стола, занятой боярами, настроение царило далеко не радостное: даже на свадьбе своего князя вотчинники не могли удержаться от разговоров о самом насущном — недавнем неурожае и последовавшем за ним, как тень, голоде.
— Не ведаешь, Игнатче, почто в народе летошнюю рожь рослой окрестили? Она же, почитай, и вовсе не уродилась!
— Это она, братец ты мой, на полях не уродилась, а на торгу она знаешь как вымахала — смерду со своею мошною и не дотянуться!
— То-то тебе, сосед, прибыток! У тебя ведь, знаю, амбары еще с прошлого года полнехоньки. Чай, по серебряной гривне с меры берешь? Али уж по золотой?
— Кто это там о делах в такой день толкует?! — с неудовольствием громыхнул сильно захмелевший Федор Бяконт, до ушей которого долетел обрывок этого разговора. — За сии непотребные беседы — виру: три лишних чары пить без роздыху!
— Не слишком ли будет? — с тонкой улыбкой усомнился сидевший рядом Чет: достойный мурза теперь жил на Москве; он крестился, строил на свои средства монастырь и звался уже не Чет, а боярин Захария Махмутович.
— Ничего! — махнул рукой Бяконт, набив рот куском жареного лебедя. — Пущай учатся веселиться! А то окромя гривен да мер ничего и ведать не желают!
Лишь Семен не разделял общего веселья. Он сидел с сумрачным видом, непрерывно хмурился и едва пригублял из своей татарской чаши, а когда стали пить за здоровье молодых, вдруг резко поднялся и вышел. Иван Данилович сделал вид, что ничего не заметил; когда же новобрачным настало время удалиться в опочивальню, князь тихонько шепнул жене: «Ступай, я скоро», а сам поднялся в светлицу старшего сына. Не зажигая огня, княжич стоял у открытого окна и, сложив руки на груди, смотрел на ярко освещенный двор, где княжьи дворовые и ратники шумно праздновали свадьбу своего господина.
— Что, сынок, несладко тебе на отцовом пиру? — скорее с участием, чем с попреком, спросил Иван Данилович, плотно затворив за собой дверь.
— Скоро же ты позабыл мать! — не оборачиваясь, зло и желчно проговорил Семен, и отцовское сердце содрогнулось от того, сколько обиды и страдания слышалось в его голосе. — Добро еще, что совести достало хоть год выждать для приличия. Что, крепко на молоденькую потягло?
— Замолчи, щенок! Как ты смеешь судить меня! — в гневе крикнул великий князь, топнув ногой, но, вспомнив, что пришел сюда вовсе не для того, чтобы браниться, постарался взять себя в руки.
— Стало быть, Семене, ты желал бы, дабы я до конца моих дней жил яко чернец, оплакивая почившую свою супругу, — спокойно начал он. — Что ж, добро. Но подумай: того ли она хотела для нас? Радостно ли было бы ей глядеть с небес на то, как мы денно и нощно скорбим вместо того, чтобы с пользой и утехой проводить время, отпущенное нам до встречи с нею в лучшем мире? Нет, не скорби и слез, но радости и счастья желала нам твоя матушка; оттого и просила меня на смертном одре не оставаться бобылем.
Семен молчал. Иван Данилович подошел к сыну и, обняв его за плечи, мягко развернул лицом к себе.
— Глупенький ты мой! — с ласковой грустью проговорил князь, глядя в поблескивающие из темноты глаза Семена. — Нечто кому дано заставить меня позабыть свою Елену? Она в моем сердце навеки. А с Ульяною тебе надобно сдружиться: она вас любит и жалеет.
Несколько мгновений длилось молчание; потом раздался неуклюжий, по-детски беспомощный всхлип.
— Прости меня, отче, — прошептал княжич, уткнув мокрые от слез глаза в круглое отцово плечо.
Радостно улыбаясь, Иван Данилович с нежностью погладил упругие, непослушные пряди сыновьей головы. Собравшийся во дворе люд дружно взревел, со стуком и плеском сдвигая наполненные в который уже раз чаши.
Недолго довелось великому князю тешиться безмятежной семейной жизнью. Свадьбу справляли на Троицу, а уже осенью гонец привез из Ростова письмо, которое вмиг распалило в душе Ивана Даниловича душный неукротимый жар. Василий Кочева сообщал об огромных обозах новгородских гостей, проходящих через Ростов далее на восток, за Каму, в земчи неизведанные, населенные дикими племенами и весьма обильные серебром, коим люди эти щедро платят новгородцам за их товары. «Серебро же то везут в великом множестве», — подчеркивал Кочева. Иван Данилович в гневе бросил письмо на стол. «Премудр господин Великий Новгород! — мрачно процедил он, сложив руки на груди и глядя исподлобья прямо перед собой. — Как татар ублажить надобно, так пускай на Москве раскошеливаются, а мы лишь наособицу богатеть, желаем. Ну уж нет! — князь негодующе ударил кулаком по столу. Стоявший на столе золотой подсвечник и серебряная чаша с фруктами отозвались тихим, печальным звоном. — Со столь знатного торга и великокняжая казна свое поиметь должна!»
И велел великий князь отправляться войску в поход. Кликнул низовских князей, рязанских. Те явились тотчас, ослушаться не посмели, и — в путь. Узнав о вторжении московской рати в свои пределы, новгородская господа выслала к Ивану Даниловичу послов, которые застали князя уже в Торжке. Чувствуя за своей спиной мощь огромной торговой державы, послы держали себя с великим князем смело и даже заносчиво:
— Одною рукою ты желаешь брать с нас дань, яко правомочный государь, а другой посягаешь на наше достояние, яко беззаконный тать. Сие несовместно. Возврати захваченные тобою села и деревни, и Великий Новгород в знак своей доброй воли даст тебе пятьсот рублей серебром.
— Ты токмо послушай, Андрейко, до чего щедры наши новгородские друзи, — с насмешливой улыбкой обратился Иван Данилович к сидевшему по правую руку от него Андрею Кобыле. Воевода ответил ему темной кривой ухмылкой. — А может, нам и вправду покаяться, аки холопям, дабы господин Великий Новгород не прогневался на нас, грешных?
Князь снова повернулся к послам, и лицо его приняло другое выражение: губы плотно сжались, в глазах вспыхнули недобрые огоньки.
— Пошли прочь, невежи! — гневно возвысил он голос. — Плетьми бы вас за вашу дерзость! Не бойтесь, — усмехнулся Иван Данилович, видя, как побледнели вдруг лица послов, — не с посла спрос, а с посыльщика. А уж те, кто вас послал, еще трижды раскаются в своем супротивстве, будьте надежны!
Дело, в общем, кончилось ничем. Поняв, что получить от золотых поясов ничего не удастся, Иван Данилович прекратил поход и решил искать управу на новгородцев у Узбека. Но короткая война крепко напугала внешне непоколебимую господу. Некоторое время спустя примчавшийся в Сарай Федор Бяконт встревоженно докладывал великому князю:
— Новгородцы вабят литовского княжича Нариманта на удельное княженье. А удел-то, между прочим, дают богатый: с десяток городков, и все не из последних! Одни кремники в них чего стоят — каменные, мочные; в таких от любого ворога можно отбиться.
Внешне князь отнесся к известию спокойно; лишь настороженно сузившиеся глаза его остро блеснули из-под покатого навеса ресниц.
— Стало быть, свои, русские князья им надоели? Под Гедиминову руку захотелось? Ну-ну!
— Ну, о том речи нет, — поспешил успокоить его Федор. — Все городки Новугороду остаются, а Наримант сей вроде уже крестился, так что он, получается, уже и не литвин как бы, а свой.
Иван Данилович недоверчиво махнул рукой.
— Это пока. Гедиминовы повадки нам ведомы издавна: ему токмо перст в уста сунь — всю руку отхватит и не поморщится. Нет, эту блажь из головы надобно выбить, покуда еще не поздно. И не желал бы идти на новую рать, да, как видно, придется. Готовьте войско.
— Крепко напужал ты их своим походом, — пояснил Бяконт. — Бают, слишком большую власть стал над ними забирать. Вот и хотят, значит, клин клином вышибить, супротив силы иную силу поставить.
— Думают, под литвином им легче будет? — усмехнулся Иван Данилович. — Ох, не просчитались бы! Гедимину они чист путь не укажут, как испокон веку навыкли нашим князьям указывать.
Известие о военных приготовлениях московского князя быстро дошло до Гедимина; верный своей неизменной политике уклонения от прямого противостояния с Русью, литовский правитель прислал в Москву послов.
Свеча давно догорела, а новгородский посадник Матвей Козка сидел, набросив на плечи опашень, перед раскрытой на столе ветхой книгой, погруженный в глубокую задумчивость. Посадник имел обыкновение: всякий раз, когда ему предстояло принять важное решение, а уверенности в том, как следует поступить, не было, он доставал из золотого дедовского ларца старинную летопись и, щуря подслеповатые глаза, подолгу вчитывался в черные, похожие на плотно сомкнутый строй воев письмена, пытаясь отыскать среди событий давно прошедших дней случай, подобный тому, с которым столкнулся он сам, чтобы, изучив решение, найденное предками, и наступившие вследствие его принятия последствия, вынести для себя благотворное поучение. Матвей был уверен, что жизнь человека во все времена не слишком уж различна и не существует такой коллизии, с которой кому-то когда-то не приходилось уже иметь дело. В конце концов, в чем же ином заключается смысл сбережения памяти о минувшем, как не в том, чтобы люди могли извлекать из него уроки?
Сейчас у посадника была более чем серьезная причина обратиться к содержимому своего ларца. Примирение с великим князем и его недавнее посещение Новагорода возбудили разноречивые толки во всех слоях общества. Многие были искренне рады водворению мира и прекращению кровопролития, но нашлись и такие, кто открыто говорил, что из страха перед растущей мощью Москвы Новгород поступается своей вековой вольностью и пышный въезд Ивана Даниловича в город более всего походил на вступление завоевателя в долго оборонявшийся, но в конце концов склонившийся перед ним город, жители которого теперь изо всех сил стараются умилостивить грозного победителя. Обе эти точки зрения были понятны посаднику, и его ум разрывался между ними, не зная, к какой склониться. «Как ни верти, а Новгород есть корень державства нашего, Именно отсюда княжья власть распространилась по иным русским землям. А что такое Москва? Давно ли в ней свое княженье-то устроилось? Разве пристало Великому Новугороду быть ей братом молодшим? Но, ежели поглядеть с другого боку, не говорит ли самое имя града нашего о том, что и он некогда уступал иным городам старейшеством и славою?! Так уж от века повелось, что старое с его идущими на убыль силами однажды неизбежно побеждается молодым и сильным. А коли так, возможно ли и, главное, нужно ли тому противиться? В самом возвышении Москвы, столь дивно скором, токмо слепой может не узреть явный божий промысел».
В этих размышлениях у посадника прошла вся ночь. Что уже наступило утро, он заметил только тогда, когда резко распахнулась дверь и в светлицу вбежал насмерть перепуганный отрок
— Беда, господине! — дрожащим голосом пролепетал он. — В городе замятия великая. На Торговой стороне жгут дворы бояр, что за мир с Москвой стоят.
Лишь теперь Матвей обратил внимание на доносившийся снаружи тревожный шум и скользившие по стенам слабые отсветы огней. Наскоро одевшись, посадник поспешил в гридницу, где уже собралась вся господа во главе с тысяцким Милогостом. Едва взглянув на их озабоченные лица, Матвей сразу понял, что дело нешуточное. Выслушав краткий доклад о происходящем, посадник осведомился, какие приняты меры к прекращению беспорядков.
— Ополчение собрано и ждет приказа, — доложил тысяцкий.
— Так борзо? — удивился Козка.
— Новгородцам не привыкать стать подниматься по тревоге.
Посадник вздохнул и перекрестился:
— Не попусти, господи, братоубийства!
Строго-настрого велев не прибегать к силе без его приказа, Матвей сел на коня и спешно направился к Волхову. Вдоль обоих берегов реки, друг против друга, сгрудились две огромные толпы. Настроение в них царило разное: если застывшая на Софийской стороне цепь ратников в полном вооружении хранила угрюмое молчание, то противоположный стан бурлил, как Илмерь в ненастную погоду. Собравшийся там торговый люд, вооруженный чем придется, кричал, свистел, изрыгал проклятия, угрожающе вздымая над головами оружие и стиснутые кулаки. Время от времени над толпой в направлении Софийской стороны взмывали стрелы; некоторые из них с тугим стуком ударяли в предусмотрительно поднятый кем-то из воев щит, но большинство исчезало в темно-синей глубине Волхова, оставляя после себя мимолетный след в виде расходящихся по поверхности воды кругов. Узнав посадника, ратники разомкнули строй, давая ему проехать.
— Не ездил бы ты, боярин: вишь как разошлись, далеко ли до греха, — попытался отговорить его оказавшийся рядом сотник. Оставив это предостережение без внимания, Матвей под глухое цоканье копыт своего коня въехал на соединявший берега широкий мост. При его появлении злобные крики на Торговой стороне усилились, на мост с грохотом упало несколько камней. Матвей, казалось, этого не заметил. Доехав со спокойным видом до середины моста, он остановился и властным движением поднял вверх руку. Крики немного поутихли.
— Братия! — тяжелой, густо оперенной стрелой облетел толпу голос посадника. — Опомнитесь! Нам ли затевать прю меж собою? Все мы дети одной матери — нашей святой Софии, и да проклянет господь того, кто дерзнет сеять промеж нас смуту! Како устоим противу внешних ворогов, аче не будет в доме нашем согласия?
— А почто Москву господовать допускаете? — перебил его задорный молодой голос. — Нам не с руки в ярмо лезть — наши выи к нему вельми непривычные!
В ответ на этот выкрик по толпе пронесся одобрительный ропот, перемежаемый смехом:
— Молодец, Сахно! Вот так выдал посаднику! В самую точку угодил!
— Да отсохнет язык у того, кто возвел сей гнусный поклеп! — гневно загремел посадник. — Что богом от века установлено, то людям не изменить: не бывать тому, чтобы Новгород свободою своею поступился! А с остатнею Русью нам мир иметь надобно — сие и для торга потребно, и по христианскому закону полагается.
Уверенная и убедительная речь посадника возымела действие — озлобление спало, и обе толпы потихоньку стали расходиться. Мост заполнился народом: люди, которые только что были готовы сойтись друг с другом в братоубийственной схватке, обменивались шутками, натянутость которых выдавала недавнее напряжение, многие обнимались — все были рады тому, что обошлось без крови.
Отряд в полтысячи всадников, предводительствуемый боярином Иваном Зерно, стремительно продвигался вдоль горбатившегося излучинами русла реки, уводившего его все дальше на запад, в глубь некогда русской, а теперь чужой и даже враждебной литовской земли. Временами Иван бросал нарочито небрежный взгляд через плечо, и тогда на его лице появлялась довольная и вместе с тем жесткая, злорадная улыбка. За спиной у воеводы, словно возбужденно дрожащий петушиный гребень, топорщилось высокое многоязыкое пламя; толстые, сплетающиеся друг с другом кнуты черного дыма без устали хлестали одетое в серое рубище тугое тело неба. Дорогой ценой платила Литва за опрометчивое безрассудство шайки своих неразумных сынов, недавно разоривших несколько пограничных русских волостей поблизости от Нового Торга: в отмщение за сие злодеяние великий князь повелел предать огню почти два десятка городков на литовском рубеже. Разбитое на несколько отрядов русское войско нигде не встречало отпора: литовские гарнизоны без боя оставляли обреченные на гибель городки прежде, чем московская рать успевала подойти к ним на расстояние половины дневного перехода. Оскорбительная легкость побед вызывала у русских воев досаду и презрение к уклонявшемуся от схватки врагу, на каждом привале можно было слышать примерно такие разговоры-.
— Черт их разберет, литвинов этих, — к чужой земле тянутся, а свою боронить не желают.
— Да какую свою! Наша это земля, испокон веку наша была! Ты на названья погляди — Рясна, Осечен — все до одного по-русски звучат. Как Батый Русь обескровил, тут они себе земли эти и загребли, а то все наше было.
— Так какого ж мы рожна русскую землю зорим?! Шли бы прямиком на Вильну, на Троки.
— Да, попробуй дойди до этой Вильны... Не та еще у Руси силушка, больно любим друг с дружкою ею меряться.
— Хоть бы одного ратного человека нам встренуть: ужо ответил бы за ихний разбой!
Но в этом походе пришлось обойтись без сражений: война с Русью Гедиминасу была не нужна. Вместо этого в Москву из Вильны прибыло посольство, которое договорилось скрепить мир между странами родственными узами: было решено женить княжича Семена на дочери Гедиминаса Айгусте.
Сошел покрытый черноватой коркой, будто обожженный, апрельский снег, и на деревьях кое-где уже замохнатились мудреные узелки распустившихся почек В лесах и садах прошлогодние листья, как стая серых мышей, беспокойно шевелились под ветром в низкой еще поросли молодой травы. В один из этих благословенных дней вдоль извилин московских улиц мчался запряженный четырьмя парами отборных гнедых лошадей деревянный возок, за которым неотступно следовал большой — в несколько сотен — отряд вооруженных всадников в непривычных глазу москвича островерхих лисьих шапках. Их чужое, нерусское облачение привлекало к ним внимание: люди останавливались на улицах, высовывались из окон и с любопытством глазели на чужеземцев. Но, несмотря на все усилия, никому из них так и не удалось разглядеть тех, кто находился внутри возка — они были надежно скрыты от посторонних очей легкомысленно колышущейся на маленьком окошке голубой шелковой занавеской. Правда, иногда занавеска немного отодвигалась, и в образовавшемся просвете что-то белело, но различить черты лица все равно было невозможно.
По бугоркам посадских избушек, словно корабль по волнам, неумолимо плыла навстречу зубчатая громада Кремля, и вскоре процессия оказалась на шумном, многолюдном берегу Неглинной. Там шла обычная жизнь: напряженно выгнув спины, выставив черные шершавые ступни, стирали на мостках белье коленопреклоненные женщины, мужчины поили коней, беспрестанно причаливали и отплывали лодки. Прогрохотав по мосту, поезд влетел в раскрытые ворота, пронесся по улице, более чистой и застроенной более добротными домами, чем те, которые проезжающие до сих пор видели на своем пути, и, развернувшись на площади, остановился точно напротив крыльца княжьих хором, где гостей уже ждали князь Иван Данилович, его старший сын Семен и бояре. По обеим сторонам от крыльца в несколько рядов стояли неподвижные, как колья в палисаде, пешие и конные воины — самые высокие и пригожие молодцы, особо отбиравшиеся по всему войску. Всадник в богатом, отделанном мехом плаще, все время державшийся рядом с возком, спешился и открыл дверцу, изогнувшись в глубоком поклоне. Опираясь на протянутую им руку, из возка вышла совсем еще юная девушка с нежным, молочно-белого цвета лицом, золотистыми волосами и большими голубыми глазами. Несмело ступая по расстеленному прямо на сырой земле огромному ковру, княжна Айгуста, за которой на почтительном расстоянии следовали человек, открывший дверцу возка, толмач и несколько немолодых женщин, вышедших следом за ней, медленно поднялась по ступеням и, остановившись перед великим князем, смущенно потупила взор.
Иван Данилович с сомнением оглядел будущую невестку: худа да бледна, точно тень; от такой не жди доброго потомства. Тем не менее, он с ласковой улыбкой обнял девушку и отечески поцеловал ее в лоб:
— Ну, здравствуй, дитятко, с приездом. И без того меня дочерьми бог не обидел, а топерь еще одна будет. Как поживает родитель твой державный, в добром ли он здравии?
— Мой отец, великий князь Гедиминас, здоров и шлет тебе, великий князь Иван, самый сердечный привет и выражает надежду, что теперь, когда наши семьи породнятся, Литва и Русь всегда будут жить в мире и согласии, — слегка запинаясь, заученным голосом произнесла в ответ Айгуста.
Вечером, когда княжна уже успела отдохнуть с дороги, по случаю ее приезда был устроен большой пир. Огни сотен свечей благостно играли на вычищенной до блеска золотой и серебряной посуде, заставляли переливаться разноцветным светом неисчислимые драгоценности, украшавшие одежду и пальцы гостей. Слуги в красных вышитых кафтанах бесшумно, как тени, скользили за спинами пирующих, внося и убирая огромные блюда с яствами. Из угла, в котором добросовестно отрабатывали свой хлеб княжеские гусляры, по всей палате расплескивались задумчивые, тягучие и немного заунывные звуки, заглушаемые становившимся все более оживленным гулом голосов и звоном ударяемых друг о друга кубков. Не желая осрамиться перед литвинами, московские бояре, против обыкновения, лишь пригубляли содержимое своих чар; тех же, кто не мог побороть искушение и начинал терять человеческий облик, незаметно для остальных под руки выводили из палаты.
Айгусту и Семена посадили друг против друга, чем доставили юной литовской княжне немало мучений: Семен не сводил со своей нареченной пронзительного горящего взгляда, повергая ее в величайшее смущение. Заметив, что княжна чувствует себя неловко, Иван Данилович решил отвлечь ее разговором.
— Ты еще не крещена, дитя мое? — спросил князь, отставив в сторону опустевший кубок Стоявший позади княжеский кравчий тут же поспешил наполнить его из тонкогорлого серебряного кувшина.
— О, нет, — молвила девушка, бросая на князя благодарный взгляд. — Но в Вильне я несколько раз бывала в церкви; там жрецы рассказывали мне о боге, которого казнили за грехи людей. Но я, признаться, так и не поняла: почему же он не сбежал из тюрьмы до того, как его убили, если даже мертвый он сумел покинуть гробницу?
При последних словах княжны смешливый Андрей громко прыснул с набитым ртом, едва не подавившись, но под строгим взглядом отца прикусил губу.
— Н-да... Надобно будет попросить владыку Феогноста побеседовать с тобой. Он привьет тебе должное понятие о святых истинах, — доброжелательно обратился Иван Данилович к вконец смутившейся княжне.
Неторопливою несчисленною ратью шли в свой таинственный поход дни, неотличимые друг от друга, как зубцы на стенах плесковского Крома, но их неторопливое движение не приносило отрады бывшему тверскому князю. Александр Михайлович снова княжил в Плескове. Полтора года провел он в Литве, после чего, тяготясь унизительным положением приживала и страдая от разлуки с семьей, возвратился в Плесков. Плесковичи с радостью приняли полюбившегося им князя, тем более что Ивану Даниловичу, занятому в то время войной с Новгородом, казалось, было теперь не до тверского изгнанника. Сразу по приезде в Плесков Александр Михайлович занялся укреплением города: возвел каменные стены, ископал глубокие рвы; это дало ему ощущение относительной безопасности. Но если оснований тревожиться о себе у него как будто не было, то будущее его детей сильно волновало бывшего великого князя. Они выросли на чужбине и о своей отчине знают лишь по рассказам старших. Князь сознавал, что такое положение неестественно и не может длиться вечно. А что будет, если он так и умрет вдали от родной Твери? Тогда и потомков его ждет жалкая участь изгоев. Проведя много часов в мучительных раздумьях, Александр Михайлович принял трудное, но, как ему представлялось, единственно возможное решение. Первым, кого он посвятил в свой замысел, был старший сын Федор. Нелегко далось князю это объяснение, несколько дней от откладывал его, собираясь с духом, и однажды, когда ничего не подозревавший Федор зашел утром к отцу пожелать ему доброго дня, Александр предложил ему присесть и, придвинув кресло к сыну, с ласковой грустью заглянул в его огороженные редкими белесыми ресницами серые материнские глаза.
— Послушай, чадо мое, — осторожно начал князь. — Ты вырос в Плескове и не можешь питать привязанности к нашей родовой отчине, Тверской земле. Ведь ты был еще так мал, когда нам пришлось бежать оттуда. Наверное, ты этого даже не помнишь.
— Я все помню, отче, — изменившись в лице, тихо сказал княжич.
— Но ты не должен забывать о том, кто мы, о наших попранных правах, — не слыша его, продолжал погруженный в свои мысли Алескандр. — Участь изгнанника горька и превратна. Нельзя до конца дней есть чужой хлеб. А что будет, когда господь избавит меня от мук земной жизни? Тогда и ты, мой наследник, останешься без княжения, и твои братья и сестры будут неустроенными.
— Но что же ты можешь сделать? — со страданием в голосе спросил Федор.
— Я много думал... Я должен попытаться возвратить себе отчий стол. Единственный путь сделать это — пасть в ноги цесарю Азбяку. Когда-то давно меня уже призывали так поступить, но я поступил как себялюбец, пекущийся о своем животе более, чем о будущности своих детей. Вероятно, этим я обреку себя на смерть, однако иного выхода нет. Может быть, казнив меня, Азбяк хотя бы тебе возвратит законные права: посадил же он на рязанский стол Ивана, прозываемого Коротополом, убив пред тем отца его, несчастного князя Ивана Ярославича! Да и меня, грешного, — воздадим ему должное — не лишил отчего наследия, хоть и умертвил и родителя моего, и брата.
— Зачем тебе подвергать опасности свою жизнь? — спросил Федор. — Давай лучше я сперва поеду в Орду и разузнаю, можно ли склонить цесаря к милости.
— Чтобы я бросил свое дитя в пасть к хищному зверю! — в ужасе вскричал Александр Михайлович. — На что мне княжение, ежели некому будет его передать?!
— Вряд ли цесарь повелит убить меня: я ничем его не прогневал, — рассудительно возразил княжич и с невеселой усмешкой добавил: — Если же ты погибнешь напрасно, за мою жизнь все равно много никто не даст.
— Боже, почто ты призываешь детей к ответу за грехи отцов?! — с искаженным мукой лицом прошептал князь.
«Надоело зайцу бегать от охотников», — усмехнулся Узбек, узнав о намерении бывшего тверского князя сдаться на его милость. За долгие годы, прошедшие после восстания в Твери, его гнев на мятежного князя поутих, как затухает огонь, не находящий более себе пищи, а потому он охотно обнадежил прибывшего в Орду Федора относительно своего согласия предать прошлое забвению.
— Но пусть он лично изъявит нам свою покорность. Мужчине следует самому отвечать за свои дела, а не прятаться за неокрепшую спину юноши, — насмешливо заметил он, вызвав угодливый смешок среди толпившихся позади ханского трона придворных.
— Мой отец и сам желает встречи с тобою, великий цесарь, — подавив обиду, поспешил уверить его Федор.
Подозвав движением пальца одного из слуг, Узбек что-то сказал ему. Слуга удалился. Через некоторое время в приемный зал ханского дворца вошел немолодой человек с выпуклыми сизыми мешками под глазами и острой, на китайский манер, маленькой бородкой.
— Мурза Авдул поедет с тобой к твоему отцу и передаст ему наш ответ, — обратился Узбек к Федору и, предостерегающе подняв палец, добавил: — Только лучше ему не тянуть с приездом!
Как на крыльях мчался Федор назад в Плесков. Ханский посланец едва поспевал за ним, хотя и был несравненно лучшим наездником. Уже через две седмицы княжич со слезами радости обнял отца, не находившего в его отсутствие себе места от тревоги, и рассказал ему о своей беседе с ханом. Не сказав ни слова в ответ, Александр Михайлович отправился в молельню и долго творил земные поклоны, а затем почти до рассвета сидел, согнувшись над свитком, и, скрипя пером, при трепетном свете свечи писал к митрополиту Феогносту: «...в сей судьбоносный час своей жизни я, святейший владыко, как никогда нуждаюсь в твоем благословении. Угождение своей гордыне привело меня к неисчислимым бедствиям. Ныне же огнь страстей, отпылав, оставил в моей душе лишь черные угли смирения и самой робкой, едва тлеющей надежды... Помолись за меня, отче, да помилует господь мою грешную душу».
Заверения Узбека в готовности даровать ему прощение не вселили в Александра Михайловича уверенность в том, что затеянное им предприятие обречено на успех: сын Михаила и брат Дмитрия слишком хорошо знал, сколь изменчива и непредсказуема воля грозного ордынского владыки. Поэтому Александр переступил порог ханского дворца с тем чувством обреченной решимости, с каким воин идет в неизбежный, но заведомо тяжелый бой, из которого не особенно рассчитывает вернуться живым. Правда, не унаследовав от отца присущую тому бесшабашную воинственность, Александр Михайлович за всю свою жизнь не участвовал ни в одном большом сражении, однако сейчас он ощущал себя ратоборцем, жертвующим собой ради будущего своих детей. Когда преисполненный неприступной важности бегеул подвел князя, уже прошедшего между богомерзких очистительных огней и отдавшего служителям свой меч, к украшенным растительным узором и изречениями из корана золотым дверям, за которыми находился человек, вольный одним своим словом решить его судьбу, сердце Александра отчаянно заметалось в груди, точно рвущаяся на свободу птица. «Зато дети мои, быть может, не помрут изгоями», — мысленно сказал себе князь и, сделав резкий выдох, словно собираясь одним глотком выпить целый скобкарь хмельного напитка, с почтительно склоненной головой, но твердым шагом вступил вслед за бегеулом в сияющее множеством огней, убранное коврами и поблескивающее золотой отделкой огромное помещение. Перед тем как приблизиться к Ханскому престолу, полагалось пройти под натянутой на двух золотых столбиках веревкой — символом покорности: чем более благоволил хан к посетителю, тем выше была натянута веревка, тем меньше приходилось гостю сгибать свою шею. Александр с удивлением увидел,что веревка висит довольно высоко; это было добрым знаком. Слегка приободрившись, князь, всем своим видом изъявляя повиновение, приблизился к подножию трона и, все еще не смея поднять глаз, уткнулся лицом в мягкую ласкающую прохладу шелкового ковра. Тут он услышал над собой приятный низкий голос, звучавший, как показалось Александру, весьма доброжелательно. Толмач стал переводить.
— А, князь Искендер! — молвил Узбек. — Ты долго пренебрегал нашей волей и тем доставлял нам весьма большое огорчение — ведь отца всегда огорчает неповиновение со стороны детей. Но теперь, похоже, ты наконец одумался. Что ж, послушаем, что ты сможешь сказать в свое оправдание.
Ожидавший сурового приема Александр был глубоко тронут этими милостивыми словами. Он поднял на хана часто помаргивающие глаза.
— Великий цесарь! — прерывающимся от волнения голосом начал он. — Мне нечем перед тобою оправдаться: я кругом виноват. Я поднял тверской люд супротив твоего посла и сродника, ибо боялся, что он отберет у меня власть; я хоронился столько лет в Плескове и Литве, не желая исполнить твою волю, и был готов противодействовать ей силой оружья. Я сознаю, что заслуживаю кары, и смиренно ожидаю твоего приговора.
Узбек с улыбкой повернулся к приближенным и что-то сказал им. В ответ раздались одобрительные восклицания, на князя обратились любопытные улыбающиеся лица. Александру, переживавшему самые длинные мгновения в своей жизни, этот короткий разговор переведен не был.
— Да, князь Искендер, — обратился хан к посетителю, — ты действительно заслужил смерть, и не один раз. Даже если бы у тебя было несколько жизней, ты все равно не смог бы оплатить ими все свои преступления. — Узбек сделал паузу и не без лукавства взглянул на понуро опустившего голову князя. — Но твое раскаяние искупает все твои вины. Ты прощен и можешь возвращаться в Тверь. Великим князем ты уже не будешь, но твоего родового улуса мы тебя лишать не намерены. Надеемся, что все произошедшее с тобой станет для тебя хорошим уроком на будущее.
Александру показалось, что он видит сон. Раскрыв рот, он с таким нелепым видом уставился на хана, что тот рассмеялся. Осознав, что все происходит наяву, князь не мог сдержать своих чувств: в исступлении он припал к сделанным из тончайшей телячьей кожи, выкрашенным в голубой цвет сапогам Узбека и щедро омочил их слезами радости и благодарности.
Кирилл проснулся на рассвете. С опаской покосившись на лежавшую рядом жену — Марья ровно и бесшумно дышала во сне, натянув одеяло выше подбородка, — он осторожно, стараясь не шуметь, сел на постели и, нащупав пальцами ног кожаные домашние черевьи, крадучись, на цыпочках вышел из опочивальни, на ходу запахивая новый зеленый опашень. Не желая тревожить спавших еще домочадцев, Кирилл решил скоротать время до завтрака, в одиночестве прогуливаясь по своим новым, недавно достроенным хоромам. Здесь ему все пока было в диковинку, точно в гостях. Боярин медленно шел по переходу, придирчиво заглядывая в каждый угол, попробовал на прочность перила лестницы, с гордостью провел рукой по гладким и теплым, как кошачий бок, округлостям свежей еловой стены; по его губам блуждала довольная улыбка. Не ждал Кирилл, не надеялся, что на старости лет снова обретет уважение к себе и будет без страха смотреть в будущее. Даже внешне боярин в последнее время изменился: еще недавно ссутулившийся, с потухшим взглядом, он коряво ковылял, по-стариковски опираясь о палку; а сейчас погляди — орел! Расправивший плечи, с горделиво поднятой головой, с неведомо откуда взявшейся молодой упругостью в походке, Кирилл даже казался выше ростом. Жаль только, недолго уж им с Марьей тешиться в этих огромных хоромах уютом и покоем... Но ничего, зато детям теперь есть что оставить. Впрочем, что значит оставить? Этот дом и есть их, их сильными молодыми руками возведен он в этой чаще, прежде населенной одними зверями и птицами. Немного бы он настроил один, в такие-то годы. Великое дело — добрые сыны, истинное благословенье божье! Вдруг улыбка сошла с лица Кирилла, из груди вылетел тихий вздох. Так-то оно так, да вот только не все в жизни отроков идет так, как хотелось бы отцу. Недавно вот Степан жену потерял; угасла невестушка, так и не успев потешить стариков внуком. Оно, конечно, дело невеселое — в его ли годы во вдовцах ходить! — только все равно что-то уж больно близко к сердцу принял Степан свою утрату: почитай, три месяца из своей горницы не выходил, на глазах чахнул, а потом взял да и ушел в монастырь. Жалко, конечно, было отцу расставаться с сыном, да не в том суть — дай боже, чтобы хоть там нашел он спасение от грызущей его скорби, да ведь от нее, проклятой, за монастырскими стенами не спрячешься, она-то внутри!
И с Варфоломеем не все ладно. В возраст вошел самый цветущий, а жизнь свою устраивать не торопится, о женитьбе и думать не хочет. А что у него заместо девиц на уме — понять нелегко и отцу. Хоть от хлопот по хозяйству и не отлынивает, а делает все как бы нехотя; чувствуется, что не лежит к ним его душа. Иной раз скажешь ему что-нибудь, а он и не шелохнется: сидит, задумавшись о чем-то, и такая грусть на его лице, что родителям не по себе становится. Будто потерял или забыл что-то очень важное и теперь все время мучительно ищет или пытается вспомнить.
Вот младшенький, Петр, — тот крепко стоит на ногах: уже оженился, вперед старшего брата, весь день проводит в трудах да заботах; сделки заключать лучше него никто не умеет — всегда с выгодой останется. За него отцово сердце не болит: этот нигде не пропадет. Об отце с матерью, правда, не сильно ныне печется, ну да это дело понятное: у него теперь своя семья.
За спиной гулко прозвучали шаги по крепко пригнанным, без малейшего скрипа половицам; обернувшись, Кирилл увидел среднего сына. Варфоломей был одет как в дорогу: высокие кожаные сапоги, ноговицы из сурового холста, длинная темно-синяя свита. Через плечо — сума из сыромятной кожи. А в лице столько серьезности и торжественности, что Кирилл даже испугался — не случилось ли чего.
— Куда это ты, сынок, ни свет ни заря? — упавшим почему-то голосом спросил Кирилл.
Подойдя к отцу, юноша рухнул на колени, смиренно склонил русую, с коротко остриженным затылком голову:
— Благослови, отче, на иноческий подвиг. Кирилл оторопело уставился на сына.
— Побойся бога, сынок! — воскликнул он, когда дар речи снова возвратился к нему. — Недавно только Степан постригся! Ежели и ты ангельский чин примешь, кто ж тогда наш род продолжит?!
— Но ведь у тебя есть еще один сын, — губы Варфоломея тронула натянутая, немного жалкая улыбка.
— Петр? А ежели он тоже пойдет по вашим стопам или, избави бог, помрет безвременно? Да и сынов у него может не быть.
— Значит, такова божья воля, — почтительно, но твердо ответил юноша.
Кирилл долго молчал, собираясь с мыслями. Рано, выходит, он радовался: не успел одного сына в чернецы проводить, а уж и другой навострился! Ну, Степана еще можно понять: его горе до рясы довело. А этот что? Чем ему не житье в родительском доме? Он, выходит, все уже для себя решил, а с отцом посоветоваться и не подумал. Да-а, дело это тонкое, здесь сплеча рубить нельзя. Кирилл поднял сына с колен и, взяв его за плечи, заговорил, глядя прямо в глаза, мягко, доверительно:
— Что ж, сынок, коли таково твое желанье, не возьму я на душу грех отговаривать тебя. Радостно мне слышать, что ты возлюбил бога всем сердцем своим: сие есть его наипервейшая заповедь. Потому и благословение мое, коего просишь, пребудет с тобою на этой стезе. Но разве ты запамятовал другую заповедь — «почитай отца своего и мать свою»? Кроме тебя, нет у нас с матушкой боле опоры — Степан в монастыре. А Петр... У него одно на уме — как бы женушку свою потешить. Что же будет с нами, ежели и ты нас покинешь?
Варфоломей смущенно потупился, не зная, что ответить. Довольный впечатлением, которое произвели его слова, Кирилл продолжал еще ласковее:
— Не торопись, Вахрушо. Много ли нам, старикам, еще осталось? Побудь с нами, покуда господь не призовет нас, а там поступай, как сердце велит. Ну, что скажешь? — улыбнулся Кирилл, видя, что сын продолжает стоять опустив голову, колеблясь с ответом.
— Я не покину вас, отче, — тихо произнес Варфоломей и, повернувшись, медленно побрел прочь.
— И все же поразмысли еще, сынок! — почти умоляюще крикнул ему вслед Кирилл. — Сие поприще не для каждого!
Предчувствия не обманули Кирилла: вскоре он стал вдовцом. Марья ушла так же тихо и неприметно, как и прожила всю свою жизнь, — просто не проснулась однажды утром. Кирилл ненадолго пережил жену. Менее месяца прошло с того дня, как Марья упокоилась в ограде Покровского монастыря, и в доме под радонежским холмом снова потекли тягучие, как струйка лампадного масла, печально-торжественные обряды, снова потянулась скорбная процессия к белым монастырским стенам, снова допоздна сидели за поминальной чашей немногочисленные сильно охмелевшие гости.
На следующее утро, когда осиротевшие сыновья Кирилла сошлись за завтраком, Петр, обтерев после трапезы усы, незаметно подал жене знак оставить их с братом одних и, когда молодая боярыня, слегка покачивая пышными круглыми бедрами, скрылась в дверном проеме, тихим, вкрадчивым голосом обратился в Варфоломею:
— Ты уже думал, как будем делить наследство? Я вот что предлагаю: поелику ты жил с родителями и своим хозяйством покамест не обзавелся, дом по справедливости должен отойти к тебе без раздела. Ты же взамен уступи мне часть земли, что досталась бы тебе при равном дележе. Проведем межу, к примеру, по...
Варфоломей с улыбкой перебил брата.
— Делить ничего не придется, Петруша. Я ухожу. Все, что отцом нажито, по праву твое. Ты сумеешь распорядиться нашим добром как должно, — добавил Варфоломей, ласково потрепав брата по плечу.
Противоречивые чувства отразились на лице Петра при этом известии: сознание жертвы, приносимой братом, и горечь от предстоящей разлуки с ним мешали ему в полной мере ощутить радость от неожиданно свалившегося на него богатства.
— Я сберегу твою долю на случай, ежели ты передумаешь, — стараясь скрыть охватившие его чувства за суховато-деловым тоном, пробормотал Петр.
— Поступай как знаешь, — равнодушно отозвался Варфоломей. — Только поверь, мне это ни к чему.
На рассвете, когда все еще спали, Варфоломей вышел из ворот родительского дома. В перекинутой через его плечо кожаной сумке лежала свежая краюха хлеба, корчага с молоком, большая луковица да завернутая в тряпицу щепотка соли. Дойдя до опушки леса, благодаря усилиям Кирилла и его сыновей значительно отодвинувшейся в темную глубь чащи, юноша в последний раз оглянулся на пестревшие разноцветными маковками хоромы. Он знал, что больше никогда их не увидит. Сколько труда вложено в этот добротный, крытый крепкой лубяной кровлей дом, в это поле, расстилавшееся на месте еще недавно шумевшего здесь векового леса! Но это был труд, движимый не свободной человеческой волей, а лишь тяжелой необходимостью, упрямым желанием выжить несмотря ни на что, страхом перед холодной и голодной смертью. Впрочем, разве не так живут почти все люди, не желающие или неспособные отринуть гнет повседневного существования и увидеть за его бледной мглой нечто иное? Между тем как ненадежно и преходяще все, чем дорожит человек в жизни! Судьба словно намеренно в течение долгих лет подталкивала Варфоломея к этой мысли: на его глазах их некогда богатое и процветавшее семейство превратилось почти в нищих, мало чем отличавшихся от простых смердов, которые когда-то во множестве проливали пот на их обширных угодьях; он видел, как мучительно умирала совсем еще молодая жена брата Степана, обожаемая им со всей силой, на которую была способна его страстная, порывистая натура. Все земные утехи — богатство, любовь, власть — подобны вольным птицам: они могут свить гнездо под твоей кровлей, но кто поручится, что однажды они не пожелают покинуть его, и, если это случится, разве ты сумеешь удержать их?
Но к нему, Варфоломею, отныне это не имеет отношения. Сегодня он сбрасывает с себя путы этого мира. Вдали от его бесконечной мелкой суеты, в тишине и уединении, его душа очистится, наполнится божественным светом, и тогда ему откроются вечные сокровенные истины, единственно ради постижения которых и стоит жить на земле. Радостное, никогда прежде не испытанное юношей чувство обновления наполняло сладким трепетом все его существо. Тяготы, неизбежно ожидавшие его на этом пути, не страшили Варфоломея: жизнь в Радонеже помогла ему в совершенстве освоить искусство выживания в любых условиях, и он был уверен, что справится.
Путь Варфоломею предстоял недалекий — до Покровской обители было не более пяти поприщ. Теперь туда перебралась почти вся его семья: отец с матерью на монастырский погост, брат Степан — в одну из иноческих келий. Но Варфоломей больше не хочет идти по его стопам, его замысел иной. Сейчас совестно даже вспомнить, как однажды он по отроческой глупости едва не замуровал себя заживо в четырех стенах. Только мудрое отцовское слово уберегло его тогда от роковой ошибки.
Монастырь... Если вдуматься, чем отличается жизнь в нем от того, что происходит за его белеными стенами? То же разделение на повелевающихся и повинующихся, та же борьба честолюбий; даже собственные темницы в святых обителях имеются...
Варфоломей шел по лесу, и его душу обнимал сладостный благоговейный восторг, подобный тому, который всегда охватывал его в храме. В самом деле, разве нет в этом высоком светлом березняке чего-то от белокаменного собора: не похоже ли это висящее меж стволов берез солнце на золотой колокол, сияющий со звонницы, и не напоминают ли эти желтеющие березовые листья своими очертаниями купол храма? А разве можно, глядя на белые обнаженные тела берез, сплошь покрытые черными рубцами, не вспомнить о страданиях святых мучениц?
Вскоре в просветах между деревьями забелели каменные стены Покровского Хотькова монастыря. Обитель была молодая, но разрастись успела изрядно, под стать иному городу. Молодой послушник с невинными бирюзовыми глазами провел Варфоломея на пасеку, где юноша сразу увидел брата. Степан был занят тем, что сердито выговаривал юному, безбородому еще, иноку, который с несчастным видом сидел на траве и непрерывно прикладывал к распухшему лицу смоченное в воде полотенце: — Говорил я тебе: прежде чем лезть в улей, окури его посильнее дымом! Что за болван, прости господи!
Варфоломей улыбнулся: Степан и здесь верен себе — медом его не корми, дай только кем-нибудь поруководить, почувствовать себя главным. Всегда и во всем ведет он себя так, словно лично отвечает за все происходящее.
— Степане! — негромко окликнул Варфоломей брата. Степан повернул голову, и досада на его лице тут же сменилась самой искренней радостью. Широким, немного неровным шагом он поспешил навстречу Варфоломею.
— Почто ты здесь? Что-то стряслось дома? — не без тревоги спросил Степан, выпустив наконец худощавое тело брата из своих крепких объятий.
— Нет, нет, все в порядке, — поспешил заверить его Варфоломей.
— Тогда в чем дело? Ведь не проведать же ты меня пришел — недавно только виделись, когда отца хоронили.
— Можем мы поговорить наедине?
Поручив пасеку заботам незадачливого монашка, Степан привел брата в свою тесную келью, всю обстановку которой составляла низкая тщательно заправленная кровать. Узкое зарешеченное оконце было затянуто ломкой паутиной солнечных лучей.
— Ты, верно, голоден, а мне нечем тебя накормить, — виновато развел руками Степан. — Трапеза токмо через два часа.
— Не беспокойся, у меня с собой все, что нужно... — внезапно меняя тон, Варфоломей тихо и со значением сказал: — Степане, а ведь я за тобой пришел. Мню я удалиться в место пустынное, дабы в неустанных трудах и молитвах взыскивать спасения души. Не желаешь ли со мною? Сказано же в писании: «Я там, где вас двое...» Варфоломей умолк и выжидающе поглядел на брата. Степан нисколько не удивился.
— Я всегда знал, что ты не от мира сего, — с доброй улыбкой промолвил он. — Правда, не предполагал, что до такой степени. Что ж, твое предложенье мне по душе. Я, признаться, и сам не раз подумывал об отшельничестве. Но видишь ли, в чем дело: я уже принял постриг, навряд ли меня и отпустят.
— А ты поговори с игуменом, попроси у него благословения. Он должен тебя понять. Ну посуди сам, какой из тебя монах? В необъезженном жеребце больше смирения, чем в тебе. Разве такое житье по тебе? Ты здесь зачахнешь. Богу же можно служить не токмо в этих стенах.
— Так-то оно так, да только, боюсь, отцу Алимпию сие втолковать будет нелегко, — кисло улыбнувшись, вздохнул Степан. — У него, видишь ли, на меня большие виды. Впрочем, — прибавил он уже серьезно, — ежели намерение твое угодно богу, все уладится.
Степана не было долго, около двух часов. Варфоломей, с беспокойством ожидая исхода беседы брата с игуменом, провел это время в непрерывной молитве. Конечно, если Степана не отпустят, это не убавит его решимости. Но насколько же лучше идти по этому пути, чувствуя рядом братское плечо!
Наконец появился Степан; лицо его светилось радостью.
— Уф-ф, ну и упрям же оказался старик! — торжествующе разваливаясь на кровати, воскликнул он голосом, в котором слышались и не рассеявшаяся еще досада после трудного разговора с игуменом, и вздох облегчения. — Насилу уломал. Он подумал, на меня просто блажь нашла. Сдался лишь опосля того, как я пригрозил, что обращусь прямо к митрополиту.
Некоторое время спустя из ворот монастыря показались два молодых мужа. Строгое и даже, пожалуй, слегка суровое лицо одного из них, постарше, обрамляла черная борода, под большими карими глазами пролегли лукомки преждевременных морщинок Видно было, что, несмотря на свои годы, он успел уже вкусить из чаши страдания. Второй, лет двадцати с небольшим, напротив, смотрел на раскинувшийся кругом божий мир ясно и открыто, хотя в его умном сосредоточенном взгляде не было и намека на юношескую наивность и восторженность. При всей их непохожести в облике обоих молодых людей проскальзывало какое-то неуловимое подобие, выдававшее их близкое родство. Миновав небольшую толпу нищих — эту неизбежную опухоль на теле любого монастыря, — Варфоломей в раздумье остановился.
— Ты что же, и сам пути не ведаешь? — изумился Степан. — А я думал, ты уже приглядел место.
— Не тужи, Степане, — спокойно ответил Варфоломей. — Мы своего пути не минуем.
Он огляделся по сторонам, потом, прикрывшись от солнца ладонью, задрал голову и посмотрел на небо. Там, размеренно маша крыльями, плыла стая серых птиц.
— Вот и нам с тобой туда же, — с улыбкой промолвил Варфоломей, указывая на них рукой.
Замятию в Новегороде удалось унять в зародыше, но вскоре недоброжелатели Москвы получили весомое доказательство своей правоты, а Ивану Даниловичу суждено было испытать самый большой срам в своей жизни.
Не в добрый час возгорелось в душе великого князя давешнее желание приложить свою хваткую руку к вожделенному закамскому серебру. А ведь отговаривали Ивана Даниловича воеводы, предостерегали, убеждали отложить военные действия до весны, растолковывая князю, сколь тяжко придется рати зимой в Заволочье. Все было напрасно: звон северного серебра, уже слышавшийся великому князю, заглушил для него их здравые голоса.
Московская рать продвигалась медленно, увязая в снегу и будучи вынуждена часто делать остановки, чтобы дать людям возможность отогреться. Несмотря на это, весь ее путь от Вологды был отмечен большими деревянными крестами, под которыми в общих могилах обрели выстраданный покой те, кто не выдержал единоборства с самым страшным и неумолимым врагом — лютой северной стужей. Жестоко страдали вои и от голода — занесенные снегом дороги слишком часто оказывались непреодолимыми для обозов с продовольствием.
Достигнув рубежей Новгородской земли, войско разделилось на несколько отрядов, образовав своего рода сеть, в которую, по умыслу воевод, должно было попасть как можно больше редких малых погостов, для взятия которых не требовалось великой рати.
Подойдя с отрядом к небольшому, о четыре стрельницы погосту Вожеге, к стене которого, как тетива к кибити лука, приникла замерзшая сейчас речушка, Андрей Кобыла велел своим людям остановиться, а сам, всплескивая в воздухе сверкающей снежинками кочью, поскакал прямо к белому гребнистому валу. Приблизившись, он увидел, как стоявший на стене ратник натянул лук и прицелился в его сторону.
— Ужо проучу тебя, погань московская! — мрачно процедил он сквозь зубы.
— Обожди, Вавило, — остановил его находившийся поблизости сотник, прямой римский нос которого хранил уродливый след давнего перелома. — Послушаем, что он скажет.
Подъехав вплотную к валу, Кобыла остановился. Придерживая рукой серую горлатную шапку, он задрал голову вверх и прокричал хриплым, настуженным голосом:
— Мужи новгородчи! Я, княжий воевода, боярин Андрей Кобыла, именем государя нашего, великого князя Ивана Даниловича, повелеваю вам сложить оружие и открыть ворота. Вам во всем должно мне повиноваться, понеже великим князем мне даны в вашей земле права наместника.
Не успел боярин договорить, как в ответ со стены раздались крики возмущения, сопровождаемые угрожающими или неприличными движениями:
— Вот еще! Разевай рот шире!
— На-ко, выкуси!
— Как бы не так! Мы тебе не холопы!
— Тихо! Тихо! — начальствовавшему над погостом сотнику стоило больших трудов успокоить поднявшийся гвалт. Водворив порядок, он сурово обратился к Кобыле: — Мы здесь служим господину Великому Новугороду, и исполнять веления иных каких властей нам не пристало. Иван Данилович нам хоть и князь, да ныне себя нашим злейшим ворогом обнаруживает. Посему его воля отныне для нас не указ. Ступайте отколе пришли, так для всех лучше будет.
— Ну, как знаете, православные, — угрожающим тоном проговорил Андрей. — Говорить будем иным языком, коли добром не разумеете.
Остаток дня и всю ночь вои великого князя, разбив стан на безопасном расстоянии от стен погоста, отдыхали после трудного перехода, а едва рассвело, двинулись на приступ.
Окружавший Вожегу вал был неглубок, поэтому рассыпавшиеся цепью москвичи могли бы преодолеть его без труда, но этому воспрепятствовали защитники городка, среди которых рядом с железными луковками шеломов виднелись косматые шапки пермяков. Пряча головы за острыми верхушками частокола, они через проемы между ними осыпали противника стрелами. Вскоре засквозивший пустотами строй москвичей вынужден был отступить, оставив на снегу то широко раскинувшие руки или ноги, то, наоборот, неестественно скрючившиеся тела убитых. Невесть откуда из белого простора на поле недолгой битвы слетелось воронье. Отяжелевшие от обильной поживы птицы, словно кружимые ветром черные листья, лениво летали в пространстве между валом и рвом, садились на расставленные повсюду рогатки, деловито вышагивали или сидели нахохлившись на склоне заваленного мертвыми телами рва.
На следующий день, вместо ожидавшегося защитниками городка нового приступа, московский отряд снялся со стоянки и отправился восвояси.
Хоть и неудачен был двинской поход, а золотые пояса переполошились. Владыка Василий спешно засобирался в Плесков — якобы для того, чтобы получить судную пошлину, кою забывчивые плесковичи уже десять лет не посылали своему владыке; на деле же — в надежде обзавестись союзником супротив непомерно раззявившей рот Москвы.
Архиепископ Василий ехал в Плесков с некоторой опаской. Его позиция была заведомо слабой: Новгород нуждался сейчас в поддержке своего молодшего брата гораздо больше, чем тот в его. Но после оказанного ему достойного приема владыка приободрился: зря он волновался — не посмеют эти плесковичи бросить вызов Великому Новугороду, духу у них недостанет. Поэтому уже на следующий день Василий завел с посадником разговор о невыплаченной пошлине. Но тут сдержанно-приветливое лицо Сологи стало суровым и непреклонным.
— Не пристало тебе, владыко, с нас мзду взыскивать. Где ты был, когда великий князь угрожал Плескову и шел на нас войною? Токмо в стане наших недругов мы тебя и видели! Нам такой пастырь не надобен. Плесков уже давно не признает тебя своим архибискупом, а посему платить тебе судную пошлину не повинен.
Спокойная, благостная величавость, естественная для его сана, мгновенно слетела с Василия.
— Что?! Да я вас прокляну, нечестивцы! — возмущенно возвысил голос архипастырь.
— Не стращай, владыко, — спокойно отвечал Солога. — Сам митрополит однова уже налагал на нас проклятие, и, как видишь, ничего, живы покамест. А уж тебя-то мы точно не испужаемся: ты для нас лицо стороннее.
От возмущения Василий не нашелся, что ответить, и лишь, беззвучно шевеля пухлыми короткими губами, сипло втянул нагретый, чуть спертый воздух палаты, точно задыхаясь.
— Стало быть, баете, рады были тверичи, что князек их блудный к ним возвернулся? — в бороде Ивана Даниловича увязла недобрая кривая усмешка. У тех, кто хорошо знал великого князя, такая усмешка неизменно вызывала внутренний холодок, но тверские бояре, с которыми, сидя в своей гриднице, беседовал сейчас Иван Данилович, не обратили на нее должного внимания, целиком поглощенные воспоминаниями о недавних событиях, посеявших в их душах столько обиды и смятения: каждому из более чем полусотни человек, с трудом рассевшихся за огромным столом, только что пришлось покинуть насиженные, добротно обустроенные и в большинстве случаев родные тверские гнезда, чтобы воспользоваться предоставляемым им древним обычаем правом перейти на службу к другому князю, в данном случае великому князю Володимерскому и Московскому. Покинуть, разумеется, не по своей воле: очень уж туго стало родовитому, привыкшему жить с мыслью о собственной власти и значении тверскому боярству после того, как прощенный и обласканный Узбеком Александр Михайлович снова занял стол своих предков — за долгие годы изгнанничества князь утратил связь с тверской знатью и обзавелся на чужбине новыми друзьями и слугами; им-то после возвращения Александра и достались места потеплее да куски пожирнее. Оставшееся не у дел старое боярство почувствовало себя оскорбленным и поспешило переметнуться к злейшему врагу своего бывшего князя, в чем, однако, не было ничего предосудительного или недозволенного: боярин все же не дворовый холоп; испокон веку он может служить кому пожелает, а потому препон перебежчикам никто чинить и не думал. Разумеется, селами и угодьями, пожалованными на тверской службе, пришлось пожертвовать, а что ждет тверичей на новом месте, про то единый токмо бог да великий князь и ведают. Это обстоятельство наполняло боярские души отнюдь не радостным трепетом и заставляло не жалеть красок, расписывая Ивану Даниловичу собственную сирость и безмерность перенесенных обид.
— И-и, не то слово! — отвечая на вопрос великого князя, сокрушенно махнул рукой боярин Есиф Косарик — высокий, гологоловый, с прямыми косматыми бровями. — Вся Тверь, почитай, на улицы высыпала, точно не князь, а сам Христос к нам пожаловал. Путь Александру житом да цветами усыпали, яко новобрачному, от кликов радостных себя не слыхать было... А главное — за что, спрашивается, такая честь?! Что они от него видали, окоромя лютой беды?!
— Да, темна душа народа, — вздохнул вечно хмурый Иван Акинфович. Не думал сын приснопамятного Акинфа, что однажды судьба заставит его искать приюта у того, супротив кого он когда-то бился под стенами родного Переяславля. В глубине души Иван надеялся, что его участие в этих давних событиях изгладилось из памяти великого князя. Но Иван Данилович никогда ничего не забывал.
— Зато твоя душа, Вашуто, мне вельми понятна, — с усмешкой взглянул он на боярина. — Сидишь вот здесь, на службу просишься, а сам небось токмо и мечтаешь, как бы снести мне голову, яко воевода мой твоему родителю снес. Не запамятовал, поди?
Под острым проницательным взглядом великого князя Иван Акинфович смешался.
— Да что уж топерь, через столько-то годов, вспоминать, — пробормотал он, смущенно отводя глаза в сторону. — Дело, как говорится, прошлое... Коли всю жизнь обиду таить, так лучше и не жить вовсе. Вон родитель твой покойный, царство ему небесное, сперва не на живот, а на смерть воевал с Михаилом Ярославичем, а потом помирились и до самой Даниловой кончины всегда заодно стояли.
— Вот как? Ну-ну, — недоверчиво протянул Иван Данилович и снова обратился к Есифу — Так чем же все-таки вам не угодил Александр Михайлович? Он вас что, по службе обошел наградою али на стяжанье ваше покусился? Вот у тебя, лично у тебя, какой к нему нарок?
— Да не то чтобы он нас сильно притеснял, — неохотно ответил Есиф, старательно изучая агатовый перстень на своем безымянном пальце. — Скорее просто замечать перестал: в совет не зовет, поручений важных, награду сулящих, не дает — одним словом, пренебрегает. А боярство наше к тому, вестимо, не привыкло, вот и взыграла в людях обида.
— Кто же у него ныне в советчиках?
— О, таковых хватает! — оживился Есиф, зеленые глаза которого злобно заблестели, точно смоченные дождем ягоды крыжовника. — Целый выводок с собою притащил из Плескова. Спору нет, суть меж ними и дельные люди, да нечто Тверская земля оскудела головами, чтоб в ней чужаки заправляли? А за первейшего человека держит Александр Михалыч некоего немца, по прозванию Доль. Чем он такую великую милость снискал, никто доподлинно не ведает, а токмо, сказывали, как приехал он в Плесков из своей Немецкой земли, так сразу же такую силу над князем взял, что все диву дались. Ни шагу Александр Михалыч не ступит без того, чтобы с тем проклятым немцем наперед не посоветоваться; какую мыслишку ни подкинет, тот все вмиг исполняет. Вот и получается, что заместо татар обрели тверичи латынянина на свою голову, — тяжело вздохнув, подытожил он.
— А по мне, латыняне еще хуже татар, — снова вмешался в разговор Иван Акинфович. — Татары, те, по крайности, на православие не покушаются; немцы ж нашу святую веру на дух не переносят, спят и видят, как бы ее вовсе искоренить с лица земли.
Да, возвращение Александра в Тверь явилось для великого князя полной неожиданностью — неожиданностью тем большей, что такая рискованная игра была не в характере самого Ивана Даниловича: он предпочитал долго, исподволь готовить почву, терпеливо выжидать и в подходящий момент действовать наверняка. Видно, долгие годы лишений кое-чему научили безрассудного тверского беглеца. Что ж, пусть радуются! Пока... Лишь тот, кто не знал нрав великого князя, мог допустить, что Иван Данилович будет сидеть сложа руки...
Как-то в разговоре Иван Зерно обмолвился в присутствии князя:
— От гостей, что ведут торг в Литве, я слыхал, что еще когда Александр жил там, некий Мосейко из Вильны пытался судом взыскать с него великий долг.
— Так-так! И что же? — с живостью повернулся к нему Иван Данилович.
— Да ничего! Александра снова спасло покровительство Гедимина: видать, жидовина так припугнули, что он с той поры боится и заикнуться о долге.
Иван Данилович вертел в руке золотой чеканный кубок, напряженно размышляя.
— Вот что, Ванятко, — медленно произнес он наконец, — поезжай-ка ты в Вильну...
Иван Зерно со своим старым слугой Селилой распутывал хитроумный клубок узких улочек Вильны, беспрестанно озираясь по сторонам. Все ему было здесь в диковинку: каменные дома и городские стены, выложенные булыжником улицы — до этого мощеные мостовые Ивану доводилось видеть лишь в Новегороде, однако там они были сделаны из досок, — странная одежда жителей. Даже русская речь, слышавшаяся здесь довольно часто, имела какой-то чужой оттенок, резала московское ухо непривычным звучанием и малопонятными словами.
— Ты только погляди, Селило, — воскликнул Зерно, вертя торчавшей из-под отложного воротника влажной от пота мускулистой шеей, — ни былинки ни травинки кругом: точно в пещере живут, чертовы дети!
— Так-то оно так, господине, — отозвался слуга, — да токмо при пожаре-то избы эти куда сподручнее противу рубленых. Сколько раз Москва, почитай, дочиста выгорала.
— Выгорала, да отстраивалась потом краше прежнего, — горячо возразил боярин. — А в эдакой безжизненности, когда земли под ногами не видать, и душе омертветь недолго.
Постоялый двор Зерно выбрал скромный и неприметный: ему не следовало привлекать к себе внимание. Войдя в отведенную ему чистую, но опрятную горницу, боярин был неприятно удивлен отсутствием в углах икон, отчего помещение показалось ему пустым и неуютным. «Вот нехристи», — проворчал он, устало опускаясь на мягкую постель.
Едва рассвет разлился по красной чешуе черепичных крыш, Иван, несмотря на дни, проведенные им в дороге, был уже на ногах. Наскоро перекусив, он велел Селиле седлать лошадей. Ссудная лавка Мосейки находилась на оживленной улице, прилегавшей к рыночной площади. Иван не без труда отыскал неброскую вывеску на желтом двухъярусном доме. Спешившись и передав поводья Селиле, он деревянным молотком, подвешенным на медной цепочке к косяку, постучал в дверь, которая была украшена искусно вырезанными узорами в восточном духе: на переплетенных стеблях царственно покоились чашечки цветов, в углах тяжело нависли крупные виноградные гроздья, края были обрамлены пышными гирляндами листьев. Открывшая дверь древняя старуха в лиловой накидке, с трясущейся головой и лицом, похожим на высохшую, потрескавшуюся под палящим солнцем землю ее предков, не сказав ни слова, провела боярина в маленькую горницу, где царил прохладный сумрак: несмотря на то, что уже близился полдень, занавесь на окне была опущена. Убранство горницы недвусмысленно выдавало ее сугубо деловое назначение. Середину занимал стол орехового дерева, на котором в безупречном порядке располагались стопки бумаг и монет, серебряный семисвечник, бронзовая чернильница и несколько тонко очинённых гусиных перьев. По разные стороны от стола стояли два стула — хозяйский, обитый красным аксамитом, и простой деревянный, предназначенный, очевидно, для посетителей. Позади стола, склонившись перед отделанной перламутром дубовой скрынью высотой в человеческий рост, состоявшей из нескольких ящиков разной величины, каждый из которых запирался особым замком, стоял одетый в широкое долгополое платье полный невысокий человек с маленькой круглой, украшенной разноцветными концентрическими кругами шапочкой на голове и сосредоточенно рылся в одном из ящиков. Услышав шаги, он быстро захлопнул ящик и, повернув ключ в замке, обратил лицо к вошедшему.
Это был старик лет шестидесяти с густой посеребрившейся бородой до пояса, состояние которой свидетельствовало о том, что она являлась предметом самого тщательного ухода, крупным, с горбинкой, носом и высоким лбом, придававшими ему вид спокойной величавости, который дополняли золотые перстни с крупными бриллиантами и рубинами, унизывавшие его короткие пальцы, и жемчужные пуговицы на одежде. Лишь беспокойный, бегающий, недоверчиво-пытливый взгляд больших черных глаз, которые прямо-таки впились в боярина, находился в странном противоречии с остальным обликом хозяина.
— Чем могу служить пану? — произнес он по-русски, но с заметным акцентом.
Не будучи полностью уверен в том, что его сведения точны, Зерно уклончиво сказал, что прибыл по делам тверского князя. На лице лихваря изобразилось глубокое удивление.
— Неужели его высочество соблаговолил вспомнить о бедном еврее и возвратить долг?! — с надеждой в голосе воскликнул Мосейко.
Убедившись, что он попал туда, куда нужно, Иван не счел необходимым далее скрывать истинную цель своего посещения.
— Не совсем, — усмехнулся он, предварительно оглянувшись на плотно закрытую дверь. — Но, возможно, я мог бы выкупить у тебя его заемные письма. Как ты на это смотришь?
— Это зависит от того, что пан желает получить взамен, — осторожно отвечал Мосейко, заметно напрягшись.
— Да сущую безделицу. Не сомневаюсь, у тебя среди здешних бояр немало добрых знакомцев, с коими тебя связуют святые узы долга. — При этих словах по Ивановым устам снова проползла кривая усмешка. — Что, ежели кто-нибудь из них, породовитее да помогущественнее, состряпает небольшое письмецо на имя Александра Михалыча, в котором бы говорилось, что его-де, Александра, желание привести Тверь под руку Литвы доведено до князя Гедимина и воспринято им с радостью, так что, буде он решится открыто порвать с татарами, без помочи и защиты не останется.
— Понимаю, — задумчиво обронил лихварь после продолжительного молчания. — Видите ли, вельможный пане, я всего лишь скромный коммерсант и остерегаюсь опасных игр с сильными мира сего. Этим людям, держащим в своих руках судьбы народов, ничего не стоит раздавить несчастного еврея словно какую-нибудь букашку под копытами их великолепных коней.
— Где же была твоя осмотрительность, когда ты одалживал пенязи изгою? — сощурил глаза Зерно. — да, кстати, не сочти за нескромность: сколько именно ты на нем потерял?
— Если бы вы только знали, пане! — тяжело вздохнул Мосейко. — О накладах я и не говорю!..
На третий день после этой беседы Иван Зерно, весело посвистывая, выехал в сопровождении верного Селилы из городских ворот Вильны. В шелковую подкладку его кочи был зашит свиток, скрепленный печатью одного из могущественнейших людей Великого княжества Литовского.
— А ну поберегись!
Услышав предостерегающий возглас Степана, Варфоломей торопливо отпрыгнул в сторону, и старое, с морщинистым стволом дерево, с сердитым треском ломая сучья соседей, гулко рухнуло на прогалину. Теперь наступил черед Варфоломея. Быстро и ловко — сказался радонежский опыт — орудуя топором, он за считаные минуты освободил длинный ствол от корявых сучьев и, отбросив топор в сторону, оскалив в напряжении зубы, обеими руками схватился за край бревна, пытаясь приподнять его над землей. Но второй конец остался неподвижен.
— Обожди, схожу напьюсь, — бросил ему проходивший мимо Степан.
Опьяненный терпким, смолистым запахом свежей древесины, Варфоломей присел на бревно и глубоко вздохнул, переводя дух. Почти два месяца минуло с того дня, как сыновья Кирилла, изголодавшиеся и обессиленные долгим блужданием по лесу, набрели на ровную безлесную возвышенность, чем-то напомнившую им ставший давно родным Радонеж, и решили здесь остаться. Как они вскоре убедились, сходство это было не только внешним: жизнь, которая началась здесь у Степана и Варфоломея, словно вернула их в первый нелегкий год, проведенный семьей Кирилла на новом месте. Снова ночи в темной сырой землянке, тяжкий труд, скудная подножная пища... Но сейчас было и кое-что другое — неуловимое, неизреченное, то, что ни понять, ни объяснить нельзя, но что ощущается каждым нервом, как листья ощущают тихое веяние ветра, то дрожа, то снова замирая от радости. Однако, глядя на брата, Варфоломей с огорчением сознавал, что тот совсем не разделяет это владевшее им и казавшееся ему таким естественным чувство. Степан, воспрянувший было духом в первые недели после ухода из обители, вскоре опять погрузился в тягостную задумчивость и даже стал избегать общества брата, все чаще предпочитая уединяться на берегу протекавшей неподалеку речки Кончуры, узкой, мелкой, больше похожей на ручей. Там он мог просиживать часами под облюбованной им старой ивой, глядя, как под его ногами натужно хлюпает, перескакивая через плоский серый камень, прозрачная зеленая струя, и позабыв о самых насущных заботах. Вот и сейчас что-то долго его нет. Всю кадку, что ли, решил выпить? Варфоломей нехотя встал с бревна и побрел на вершину холма, названного ими Маковец, где братья уже успели поставить небольшую избушку. Степана там не оказалось. Удивление, смешанное с беспокойством, зашевелилось было в душе Варфоломея и тут же исчезло, погашенное мелькнувшей в уме догадкой. По едва намеченной притоптанной густой травой тропинке Варфоломей спустился к реке и еще издали увидел ссутулившуюся спину Степана, сидевшего на своем любимом месте, обхватив руками колени и печально опустив голову.
— Почто ты здесь, Степане? — удивленно спросил, подойдя, Варфоломей. — Одному мне с бревном не управиться.
— Бревно! Бревно! — раздраженно отозвался Степан, не оборачиваясь. — Кому оно нужно, твое бревно? Ты токмо погляди, как мы живем: день за днем одно и то же — труд до упаду на голодный желудок, и все ради чего?! Кому мы здесь несем свет божественной истины — зверям да птицам, что ли?! Ведь окромя них, здесь и нет никого! За эти два месяца я человечьего слова не слыхал и не видал ни одного лица, кроме твоего! Наверное, я скоро сам встану на четвереньки и начну бегать по лесу, аки зверь, ежели пробуду здесь еще хоть немного! Так и пропадем в этой глуши, и никто о том не сведает!
— Бог сведает, — тихо, но отчетливо выговаривая слова, возразил Варфоломей.
— Нет, хватит с меня! — не слыша его, продолжал горячиться Степан. — Я людям хочу служить, слышишь ты, людям, а не погибать здесь в расцвете лет без всякой пользы! Воспомни: Христос наказывал ученикам нести слово его людям, а не прятаться от них по лесам да пустыням. В общем, я ухожу, — помолчав, сказал Степан уже спокойнее. — Пойду на Москву, попрошусь в Данилову обитель. Пойдем вместе, Вахрушко! — с жаром воскликнул он, оборачиваясь и порывисто хватая брата за руку. — Подумай, сколько блага мы сможем сотворить вместе, скольким душам дать успокоение! И люди — рано ли, поздно ли — воздадут нам должное за наше раденье. А что ждет тебя здесь? Надолго ли еще тебя достанет?
— Ты пойдешь один, Степане, — с грустью ответил Варфоломей, мягко высвобождая руку. — Как печально, что наши пути расходятся именно теперь, когда братская помощь так нужна каждому из нас, но, видать, так угодно господу. Может, твое место и вправду там, на Москве.
И снова неумолимый расклад событий привел великого князя в Сарай. Иван Данилович впервые привез в Орду старших сыновей: пора Семену с Иваном учиться, как надобно обращаться с погаными, завязывать полезные знакомства, да и просто поглядеть мир.
Глядя на Семена и Ивана, Иван Данилович не переставал удивляться. До чего же непохожи друг на друга оба княжича, хотя их и выносило одно чрево! В старших сыновьях его естество словно раздвоилось. К Семену у отца особое отношение. Он — его первенец и преемник, а потому с ним связаны и главные надежды. О таких, как Семен, говорят: себе на уме. Молчаливый, немного диковатый, с пронзительно глядящими исподлобья черными глазами, он в полной мере унаследовал крепкую отцовскую хватку и настойчивую волю, умение добиваться желаемого, при этом не всегда разбираясь в средствах. Но есть в его норове и черты, которые не на шутку беспокоят отца: желая всегда и во всем поставить на своем, Семен не терпит никаких возражений, любое противодействие приводит его в исступление. А своей заносчивостью может подчас обидеть даже самых близких. Когда-нибудь все это может сослужить ему худую службу будущий правитель должен уметь владеть собой, обуздывать и, если нужно, скрывать свои чувства, подчинять их трезвому и холодному расчету. Впрочем, к отцу Семен с самого раннего детства питал искреннее и глубокое почтение и никогда не переступал в обращении с ним границы дозволенного.
В противоположность Семену, Ивану досталась созерцательная часть отцовой души. Наделенный приятными, мягкими чертами лица, делавшими его похожим на красную девицу, он и в характере своем имел нечто девичье, с ранних лет предпочитая шумным детским забавам тишину и покой светлицы, где он упоенно перелистывал страницы древних харатей или твердил слова молитв.
Гостей из Москвы, по устоявшемуся уже обычаю, поселили неподалеку от дворца Узбека. Вместе с традиционными (хотя и более роскошными, чем всегда) дарами Иван Данилович загодя передал в ханскую канцелярию бумагу, привезенную Зерном из Литвы, чтобы ее успели перевести и ознакомить с ней великого владыку. В ожидании аудиенции московский князь наставлял сыновей в том, как следует себя держать перед Узбеком и другими важными сановниками, показывал им ордынскую столицу, знакомил с богатейшими из торговавших здесь русских купцов. Наконец настал день, когда их позвали к хану. Войдя в сопровождении затаивших дыхание княжичей в хорошо знакомую ему приемную палату, Иван Данилович по обычаю опустился на одно колено, почтительно склонив голову, и лишь затем поднял глаза на ордынского владыку. Узбек, одетый в голубой халат из китайского шелка и шапку из пятнистого енисейского соболя, восседал на позолоченном троне, верх которого был увенчан густой россыпью драгоценных камней. За спиной Узбека возвышался девятихвостый стяг — боевое знамя Чингисхана. По обе стороны от трона замерли воины с круглыми щитами и копьями, к древкам которых были привязаны конские хвосты. Вокруг трона безмолвно толпились придворные. Хан развлекался, дразня сидевшего на его левой руке любимого сокола. Гордая птица негодующе хлопала крыльями, яростно распахивала клюв. Время от времени Узбек брал из рук слуги пиалу с кумысом, отхлебывал раз-другой и, вытерев губы рукавом халата, с довольной улыбкой снова принимался за сокола. Поглощенный этим занятием, он, казалось, не обратил на вошедших никакого внимания. Ивана Даниловича, хорошо знакомого со здешними порядками, это не смутило. После обычных приветствий и пожеланий здоровья и благополучия он, указав широким жестом на княжичей, представил их хану,
— Более верных слуг тебе не сыскать, — в голосе великого князя звучала неподдельная отцовская гордость.
Узбек отвел взгляд от сокола и испытующе оглядел почтительно склонившихся юношей; видимо, оставшись доволен, он милостиво кивнул. Но полное благообразное лицо хана тут же омрачилось: Узбек вспомнил о неприятном, но чрезвычайно важном деле, в котором ему предстояло разобраться. Задав несколько вопросов вежливости, хан, как и предполагал Иван Данилович, завел речь о злополучном письме.
— Нам и прежде было ведомо, что, даже получив твое милосердное прощение, князь Александр Михайлович не токмо не оставил своих мятежных замыслов, но еще более укрепился в оных, — начал издалека великий князь. — А подбивают его на то иноземцы, коими он окружил себя еще в изгнании. Зловредные те латыняне неустанно сулят ему подмогу из Литвы, ежели он осмелится выступить супротив твоей милости...
— Что же ты раньше молчал, если знал? — довольно резко перебил его Узбек
— Чем бы я смог подтвердить свои слова? Это походило бы на клевету... Токмо сейчас, когда мы перехватили литовского гонца...
— Но зачем князю Гедимину поддерживать твоих врагов? Ведь он, кажется, твой свояк, — проницательный взгляд Узбека, казалось, пытался проникнуть в самые потаенные уголки души московского князя. Иван Данилович, не отведя глаз, спокойно выдержал этот взгляд; на его хранившем самое благостное выражение лице не дрогнул ни один мускул.
— Так-то оно так, — вздохнул он с видом оскорбленной добродетели, — да токмо желанье прихватить еще хоть кус русской земли у него куда сильнее, чем родственные узы. Но Гедимин осторожен; он выжидает удобного случая и Александру присоветовал изображать до времени сугубую покорность. Тверские бояре, перешедшие ко мне на службу, сказывали, что Александр Михалыч во хмелю не раз хвалился — не прогневайся, о великий цесарь, — как он ловко обхитрил тебя, разыграв перед тобою ложное смирение.
Хан так сдавил ладонями изогнутые ручки своего трона, что их покрытые золотом деревянные основания слегка хрустнули...
Перед тем как отпустить московского князя, Узбек хлопнул в ладони, и к трону на коленях подполз слуга, держа перед собой серебряный поднос, на котором лежала тюбетейка цвета червонного золота. Любивший красивые, дорогие вещи и знавший в них толк Иван Данилович невольно подумал, что такую дивную ткань, как та, из которой она сшита, ему еще видеть не доводилось.
— Дарю тебе это изделие сарайских мастеров, — торжественно произнес Узбек, — в знак того, что мое милостивое расположение к тебе столь же прочно и непоколебимо, как и узы, соединяющие части этой тюбетейки.
Только теперь, приглядевшись, Иван Данилович понял, что тюбетейка была сплетена из тончайших золотых проволочек, соединенных между собой так умело, что она казалась сделанной из единого куска.
— Позвать ко мне мурзу Исторчи! — приказал Узбек, когда московские гости бережно, точно неся перед собой сосуды, содержимое которых они боялись расплескать, скрылись за позолоченными дверями.
Хану был неприятен этот холеный старик, с чьего лица не сходила льстивая улыбка, а вкрадчивый, медоточивый голос которого мог любую ложь искусно облечь в одежды истины, но именно такой человек и был ему сейчас нужен...
— Великий хакан — да сохранит его аллах и умножит его благо! — хотел видеть своего недостойного слугу? — тихо произнес нараспев Исторчи, входя в зал и, не ограничившись вставанием на колено, коснулся лбом нижней ступеньки трона.
— Нам угодно дать тебе поручение чрезвычайной, важности, Исторчи. Ты поедешь в Тверь и передашь князю Искендеру наше повеление прибыть в Сарай, но сделаешь это так, чтобы он пребывал в полной уверенности, что нам не только ничего не известно о его преступных намерениях, но, напротив, наша милость к нему возросла еще сильнее. Будь с ним ласков и приветлив, не скупись на обещания всевозможных благ и милостей, можешь даже намекнуть, что мы намерены возвратить ему ярлык на великое княжение, — словом, сделай все, чтобы Искендер приехал сюда как можно скорее.
— Воля великого хакана будет исполнена! — с радостной готовностью Исторчи снова склонился к ногам своего владыки.
Небо, почти без просветов, с воздушно-белоснежной каймою на склонах и свинцово-сизое в середине, неутомимо изрыгало яростный ливень. Под его безжалостными ледяными струями и злобными, резкими порывами ветра беспомощно металось, точно запутавшаяся в сетях птица, сторожившее перепутье одинокое дерево. Но вот ливень усилился, и различия в оттенках неба исчезли: теперь оно от края и до края оделось ровной бесцветной мглой. Сорвался каменный гром, видением из другого мира на миг проступила в унылой серости тонкая изломанная стигма молнии. Но природа бесчинствовала недолго: вскоре, словно истощив в бешеном разгуле свои силы, ливень превратился в обычный мелкий дождик, часто и косо секший слипшиеся ржаво-коричневые листья, ветер почти улегся, и Илейка смог различить на сером полотне сумерек бедную беспорядочную вышивку восковых огоньков, обозначивших близость человеческого жилья.
Дойдя до первой попавшейся ему на пути избы, Илейка в изнеможении опустился на холодную влажную землю и, прислонясь спиной к завалинке, задремал. Проснулся он оттого, что кто-то легонько тряс его за плечо. Открыв глаза, Илейка увидел склонившееся над ним морщинистое лицо пожилого крестьянина, озаренное слабым светом лучины, которую тот держал перед собой.
— Пойдем, пойдем, человече, неровен час, застудишься, — спокойным, не выражавшим никаких чувств голосом обратился он к Илейке. Тот с трудом, опершись ладонью о поплывшую липкую землю, поднялся; холодными юркими змеями заскользили по его продрогшему телу стекавшие наземь струи воды.
В сенях дома, куда Илейка покорно последовал за мужиком, в лицо ему плеснулся густой и резкий запах, в котором слепились жар натопленной печи, кислый дух овчины, приятно щекочущий ноздри аромат лежалой соломы, сырость земляного пола и еще что-то, такое некогда ему родное и привычное, а теперь казавшееся бесконечно чужим и далеким...
— Ежели правду сказать, не ко времени ты к нам пожаловал, — сказал хозяин, осветив лучиной тесное пространство устланной соломой тесной клети, которой предстояло стать на эту ночь приютом для Илейки. — Прибудут к нам заутра за данью боярские люди, погибели на них, неясытей, нету! И прежде-то едва-едва наскребали на уроки, а летось рожь и вполовину противу обычного не уродилась, так что нам и вовсе тяжко придется... Ну да нечто мы нехристи какие, чтоб для странного человека кус хлеба не сыскать! Отдыхай, человече, дочка принесет тебе повечерять.
Наутро все жители села, куда накануне пришел Илейка, собрались на небольшом лугу перед церковью, служившем своего рода сельской площадью. Здесь, на высоком обрывистом берегу реки, с которого можно было окинуть взглядом чуть ли не половину волости, происходили самые важные события в жизни селян: собирались сходы, игрались свадьбы, отсюда провожали односельчан на ратную службу и в последний путь. Сейчас посреди луга, в поставленном прямо на мокрую траву деревянном кресле, сидел боярский тиун в красной, отороченной мехом шапке, сафьяновых сапогах и желтом бархатном кафтане с серебряными пуговицами; положив ногу на ногу, он важно кивал в ответ стоявшему рядом и что-то говорившему ему с подобострастным видом местному волостелю. Тиуна окружали десятка полтора хорошо вооруженных слуг с непроницаемыми лицами. Выстроившиеся длинной вереницей селяне по очереди подходили к тиуну и, сгибаясь в низких поклонах, складывали на стоявшее перед ним большое блюдо кучки кунных, медных и — изредка — серебряных гривен, а чуть поодаль оставляли нехитрые плоды своего труда: мешки с зерном, вяленую и копченую рыбу, мед, сало, сушеные ягоды, домотканый холст.
— Почто так мало? — нахмурился тиун, увидев, что одна женщина положила меньше остальных.
— Смилуйся, кормилец, — дрожащим голосом залепетала женщина, умоляюще глядя на тиуна; ее бледное лицо было изможденным и осунувшимся, под глазами залегли фиолетовые тени. — Муж-то мой помер, царствие ему небесное, а я хвораю сильно, с хозяйством не управляюсь. А тут еще неурожай. Сделай божескую милость, дозволь повременить с остатним!
Тиун слушал стенания женщины, небрежно теребя пуговицу на своем кафтане.
— Ну вот что, голубушка, — лениво изрек он, — пора бы тебе ведать, что боярин наш недоимок не терпит. С теми, кто не платит в срок, у нас разговор короткий. Так что пеняй на себя.
По данному им знаку двое слуг подхватили запричитавшую громче прежнего женщину под руки и, оттащив в сторону, стали стегать плетьми. Не обращая внимания на вопли истязаемой, крестьяне продолжали по очереди подходить к тиуну; после каждого нового подношения тот что-то отмечал пером в лежавшем у него на коленях свитке. Когда порка прекратилась, несколько человек из числа тех, кто уже рассчитался со сборщиками, молча подняли лежавшую ничком женщину и увели ее, мотавшую из стороны в сторону бессильно опущенной головой, прочь с луга.
Сбор дани близился к концу, когда его размеренное течение было прервано странными людьми, внезапно появившимися со стороны обрывавшегося к реке склона. Их одежда представляла собой беспорядочное смешение крестьянского, купеческого, ратного и даже боярского платья, бывшего многим своим владельцам не по росту; топоры, ножи и рогатины в их руках не оставляли сомнений в том, каким способом эти люди добывают свой хлеб.
— Промышляй, ребята! — раздался низкий голос вотамана, и непрерывно появлявшиеся из-за кромки склона лихие люди, число которых уже достигло трех десятков, устремились на обезумевших от ужаса крестьян, которые с криками стали разбегаться в разные стороны. Без труда перебив застигнутую врасплох стражу и немногих попытавшихся оказать сопротивление мужчин, нападавшие сорвали с тиуна и волостеля дорогие одежды и украшения, после чего прикончили ножами. Затем разбойники углубились в село. Некоторые волокли из церкви золотую и серебряную утварь, другие тащили в укромный уголок истошно вопящих девок и молодых баб.
— Ты нас, бабонько, не бойся, — с масляной ухмылкой говорил приземистый, с бритым, приплюснутым, похожим на дыню черепом парень, вытаскивая из-за поленницы пытавшуюся спрятаться там статную женщину лет двадцати пяти; впрочем, та глядела на него скорее с отвращением, чем со страхом. — Мы ведь не звери какие, без крайности не душегубствуем. Покажь нам, где у тебя добро припрятано, мы тебя и не тронем... А ежели и тронем, сама довольна останешься, — прибавил он, игриво положив руку на бедро своей, жертвы. Лицо женщины покраснело от гнева, и она отвесила наглецу тяжелую, звонкую пощечину. Его товарищи, видевшие эту сцену, громко захохотали, но сам виновник произошедшего не нашел в ней ничего смешного.
— Ну, гляди у меня, стерва норовистая, — прошипел он, хватаясь рукой за щеку. — И не таких уламывал.
И, в бешенстве повалив женщину на землю, он стал с треском разрывать на ней одежду...
— Хватит, уходим! — крикнул наконец вотаман, помахивая над головой саблей.
Повинуясь этому знаку, нагруженные добычей разбойники двинулись к реке.
— А где же Огашка? — немного гнусавя, спросил самый молодой из членов шайки, долговязый болезненного вида юноша с вечно полуоткрытым ртом и туманным взглядом светлых водянистых глаз.
Оглядевшись, атаман убедился, что одного из его людей и в самом деле нигде не видно.
— Куда же он запропастился, леший его возьми?! — проворчал вотаман. — Подите-ка, поищите его.
Возвратившись в село, разбойники рассыпались цепью, заглядывая в каждый закуток и непрерывно окликая пропавшего товарища.
— Братцы, сюда! — послышался из-за сарая странный, изменившийся голос долговязого.
Разбойники поспешили на зов и замерли, оцепенев от ужаса. Огашка, коренастый пучеглазый крепыш, стоял на коленях в луже крови перед лежавшей навзничь бабой со вспоротым животом и, держа в руках жалкое, скрюченное, окровавленное тельце не успевшего родиться младенца, жадно смотрел на него горящими глазами. На его туповатом румяном лице застыло выражение какого-то безумного торжества.
— Почто ты это сделал?! — выдохнул пораженный вотаман.
— Да так... — вяло отозвался Огашка, громко шмыгая носом. — Поглядеть хотел, как дитя в утробе сидит. Скрючился-то, сердешный, ровно котя во сне.
Притихшие, подавленные ужасным зрелищем, возвращались разбойники к берегу реки: их радость от удачного налета была изрядно подпорчена.
Когда Илейка проснулся, в клети уже было светло от проникавшего в маленькое окошко неяркого осеннего света. Уходя рано утром из дома, приютившие его люди постеснялись выпроваживать незваного гостя и не стали его будить. Сон измученного странника был долог и крепок Истощенные силы Илейки нуждались в подкреплении, — но спокойным его назвать было нельзя: Илейка часто переворачивался с боку на бок, что-то бормотал, со стоном поднимал руку и слабо помахивал ею перед собой, точно отбиваясь от надоедливой мухи.
Надев на худое грязное тело обсохшие за ночь лохмотья, Илейка вышел во двор. Все вокруг хранило свежие следы не прекращавшегося почти до рассвета дождя: черная вязкая земля синела лужами; черны были и пропитанные влагой бревенчатые стены; по-летнему яркая трава и нарядная трехцветная листва деревьев блестели как облизанные; на ветках нависли алмазные почки. Словом, был обычный осенний день, и все же Илейка сразу почувствовал что-то странное, заставившее его насторожиться. Откуда-то с другого конца села доносились голоса, нетерпеливо и однообразно звавшие кого-то, но здесь, на околице, было тихо и безлюдно — ни детских криков, ни стука топора, ни звона колодезной бадьи. Только мычала и блеяла в своих стойлах заждавшаяся корма скотина. Казалось, все жители разом решили покинуть свои дома или спрятались от какой-то неведомой опасности. Недоуменно озираясь по сторонам, Илейка пошел наугад по улице и вскоре оказался на лугу перед церковью. Илейка замер как вкопанный и долго стоял не шевелясь; потом медленно, точно ступая на ощупь, приблизился к рассеянным по лугу телам убитых. Он бродил среди мертвецов, с ласковой грустью вглядываясь в их застывшие бледные лица с заострившимися чертами, наклонялся и ладонью закрывал убитым невидящие неподвижные глаза; если лицо было залито кровью, Илейка бережно отирал ее пучком травы. За этим занятием и застала его покидавшая село шайка. При виде вооруженных людей странник не обнаружил никакого волнения; лишь его ласковый и печальный взгляд с каким-то странным выражением остановился на вотамане. Припадая на левую ногу, Илейка подошел к главарю шайки и пристально заглянул ему в глаза, будто желая удостовериться в правильности возникшей у него догадки.
— Чего тебе, божий человече? — слегка удивленно спросил вотаман. — Ступай себе, с тобою у нас счетов нету.
Не двинувшись с места, Илейка протянул вперед руку и не спеша, как приценивающийся на торгу покупатель, провел грязными пальцами по бархату нарядного зеленого опашня, в обтяжку сидевшего на широком теле вотамана, дернул за одну из его жемчужных пуговиц. По лицу Илейки кашей-размазней растеклась тусклая блуждающая улыбка.
— Портишком-то знатным обзавелся, — то ли с одобрением, то ли с насмешкой произнес он нараспев и, улыбнувшись еще шире, заговорщицки подмигнул вотаману. — Не по душе, стало быть, тулупишко драный пришелся?
— Ты меня знаешь? — вотаман удивленно вытаращил глаза и, в свою очередь, внимательно вгляделся в лицо Илейки.
— Тулупишко-то, поди, выкинул, — не удостаивая его ответом, продолжал напевать Илейка. — А зря: не к лицу тебе, Парфешо, боярский-то опашень; как ты ни приоденься, на тулупишко тот облезлый токмо и тянешь! — И Илейка хрипло засмеялся неестественным, всхлипывающим смехом, обнажив щербатый рот.
— А вот эти слова тебе, пожалуй, боком выйдут, полоумный! — яростно раздувая ноздри, вотаман схватился за рукоять сабли.
— Опоздал ты, Парфешо, ой, опоздал! — безмятежно воскликнул Илейка, ласково улыбаясь. — Раньше тебе надобно было меня резать — когда ты у огня моего грелся да на Беске моем бедном ехал. А того, кто и так давно уж мертв, убить мудрено.
Последнюю фразу Илейка произнес как-то глухо, но вотаман вряд ли это заметил; его рука мгновенно соскользнула с рукояти, лицо осветилось широкой улыбкой.
— А-а, милостивец мой щедрый! Ну, здравствуй, здравствуй! — пророкотал вотаман, беря Илейку за плечи и приближая к себе. — Вот и довелось нам вдругорядь свидеться. А я ведь часто о тебе вспоминал. Кабы не ты, глодать бы волкам мои грешные кости. Что ж, добро я помнить еще не разучился: ты меня когда-то выручил, теперь мой черед: нужа тебе, как вижу, вышла великая... Но не горюй! — ободряюще похлопал он Илейку по плечу. — Знаю я местечко, где ни одна беда до тебя не доберется, хотя бы она и о десяти крылах была. Там ты и отпочиешь, и хлеба-соли вкусишь. Вот токмо добираться туда далековато, так что поспешать надобно. А дорогою ты мне поведаешь, что за напасть с тобой приключилась
С этими словами вотаман обнял Илейку за плечи и повел его вниз по склону, к поросшему ольхой берегу реки, где разбойников ожидало несколько узких плоскодонных челнов. Пока рядовые члены шайки грузили добычу, Илейка не отрывал от них глаз, рассматривая их с тем же выражением сострадания, с которым недавно заглядывал в глаза их жертвам. Парфен неверно истолковал этот взгляд, сочтя, что он вызван страхом. - Не робей, человече, — поспешил он успокоить Илейку. — Тебя они не тронут. Вот будь на тебе кафтан аксамитовый, яко на том псе-тиуне, тогда тебе и впрямь лучше было бы им не попадаться, — добавил он с лукавой улыбкой.
Наконец погрузка завершилась. Набег был настолько удачен, что разбойники, рассевшись по челнам, не знали, куда девать ноги, — все пространство их маленьких суденышек был заполнено бесчисленными мешками, узлами и бочонками; только кожаную суму с пенязями вотаман держал у себя на коленях. Под жалобный скрип уключин и тихий плеск весел разбойничьи лодки выплыли на середину реки и медленно двинулись вниз по течению. Темная поверхность реки зыбко дрожала, будто пронизанная осенней прохладой. Желтые, красные и зеленые в желтых прожилках листья маленькими остроносыми лодочками плыли вдоль берега, иногда застревая в прибрежной осоке или торчавших из воды корягах. Временами с мягким шелестом начинала сыпаться серебристая соломка дождя.
Илейка тихонько сидел на корме рядом с вотаманом, не произнося ни слова и почти не двигаясь; лишь один раз он с озабоченным видом запустил руку за карман и, нащупав там холодный металлический комочек — найденную им на пепелище гривну, единственный осколок прежней жизни, хранимый как святыня, — облегченно вздохнул.
— Вельми изменился ты, Илюшо, опосля нашей встречи: поглядишь — не признаешь, — произнес внимательно разглядывавший его Парфен. — Видать, солоно тебе пришлось, солоней, чем любому из нас, а уж здесь многим нашлось бы что порассказать...
Он вопросительно поглядел на Илейку, но тот, потупившись, продолжал хранить молчание.
— Ну, не хочешь говорить — не надо, — вздохнул Парфен. — Тут тебе не церковь: к исповеди у нас никого не тянут.
Какое-то время плыли в молчании.
— Любуешься на мое ожерелье? — усмехнулся вотаман, видя, что Илейка все косится на глубокий рубец, спускавшийся наискось от его левого уха к кадыку. — Это меня давно изукрасили, еще до того, как мы встренулись. А все из-за глупости нашего тогдашнего вотамана. Взбрело ему однова в дурацкую его башку наведаться в богатую боярскую усадьбу — посулил ему вишь, один знакомый ведун немалую там поживу. Ну и поплатился за то, олух, вместе со своим ведуном, да еще почти всех ребят с собой на тот свет утянули: все в той усадьбе и остались. По сей день как воспомню ту ночь, аж холодный пот прошибает; не ведаю, как и ноги-то тогда унес... Ну, а от боярского поминочка топерь до смерти не избавлюсь. Да что с тобой, Илюшо: али нехорошо сделалось? — встревоженно спросил он, видя как побледнело вдруг лицо его собеседника. Илейка пробормотал в ответ нечто невнятное.
Конечной целью длившегося более трех часов плавания оказалась маленькая укромная заводь, скрытая от посторонних глаз густым камышом и огромными старыми ивами, где разбойниками была обустроена настоящая пристань со сваями для привязывания челнов и грубо сколоченными мостками; там находились две требовавшие починки полузатонувшие лодки. Вход в заводь перегораживало сухое ветвистое дерево, будто бы само упавшее в воду от старости. Пристав к берегу, разбойники выгрузили часть добычи — многое пришлось оставить на лодках до следующего раза — и, взвалив ношу на плечи, углубились в лесную чащу. Кустарник был уже рыж и желт, но крутловерхие крыши деревьев пока неприступно берегли в бледном поднебесье свое обреченное зеленое достояние. С тихим таинственным хрустом падали листья — будто кто-то одиноко бродил по лесу, невидимый за деревьями. Внезапно тишину громко царапнул короткий сухой треск. Один из разбойников, худенький козлообразный мужичонка в подпоясанном веревкой коричневом зипуне, из-под ворота которого торчала тонкая жилистая шея, вздрогнул и беспокойно огляделся.
— Тьфу ты, черт, что это было?
Другой, молодой парень с открытым и беспечным взглядом лучистых зеленых глаз, весело засмеялся:
— Что-то, Прилипче, больно пуглив стал! То, знать, старый сук от дерева отломился али зверь какой его обломил. А ты небось подумал, леший бродит?!
— Ты не смейся, — вмешался в разговор благообразный, похожий на попа старик с густыми бровями и завивающейся внизу длинной бородой; на его правой руке не хватало двух пальцев. — Это оченно возможно. У нас в лесу близ деревни однова такой объявился — все поухивал да потрескивал, инда в лес ходить боязно стало. А иной раз и на двор зайдет, покуролесит малость. Вот мужики и стали вокруг дворов иглы насыпать; это противу них первое дело: как наступит лешак на иглу, тут ему и конец, а боле его ничем не возьмешь.
— Ну и как, помогло? — насмешливо поинтересовался парень.
— Помочь-то помогло, да токмо дело тем не кончилось. Пошли раз ребятишки в лес по грибы...
Он не договорил. Тишину леса просверлил резкий свист, и несколько татей как подкошенные рухнули на землю; из их тел торчали пернатые хвосты стрел. Прежде чем остальные успели понять, в чем дело, из-за деревьев появилось множество ратников с обнаженными мечами и копьями наперевес. Лишь немногие разбойники успели поднять оружие: через несколько мгновений все они лежали на земле, беспомощные и окровавленные.
Уже не первую неделю отряд под началом сотника Доманца Слепеткова выслеживал Парфенову шайку в лесах вокруг Москвы. Слух о ее дерзких злодеяниях дошел до самого великого князя, и разгневанный Иван Данилович распорядился во что бы то ни стало покончить с разбоем под боком у стольного города. Вероятно, ратные люди еще долго рыскали бы по чаще без всякого успеха, если бы не наблюдательность дозорного, умудрившегося заметить потаенную разбойничью пристань, осматривая окрестности с верхушки самого высокого дерева, — о том, чтобы разглядеть ее с земли, нечего было и думать. Теперь охотники знали, где поджидать добычу; им оставалось лишь затаиться и запастись терпением. И вот дичь поймана в сети. Воины деловито добивали тяжело раненных; тех же, кто, по их мнению, должен был выжить, крепко прикручивали к седлам: таково было повеление великого князя — доставить елико возможно много злодеев на Москву, дабы там учинить над ними прилюдную казнь в острастку и назидание прочим. Попытки некоторых ратников поживиться кое-чем из разбойничьей добычи были решительно пресечены сотником.
— Кто у татя крадет, тот вдвойне тать! — строго наставлял он провинившегося молодого воя. — Разбоем добытое впрок не пойдет.
— Так ведь все одно пропадет! — пытался оправдаться ратник, которому очень уж приглянулось богатое портище тиуна. — Хозяину-то, чай, уж не спонадобится!
— Пропадет не пропадет, а честь воинскую блюсти наперед всего должно!
На Илейку, который неподвижно лежал на земле, пронзенный застрявшей между ребрами стрелой, поначалу не обратили внимания, приняв его за мертвого. Но тут, на его беду, сознание на время возвратилось к Илейке; он тихо застонал и попытался пошевелиться. Это не ускользнуло от внимания одного из ратников. Стрела была быстро и без особых церемоний извлечена из Илейкиных ребер. От дикого крика, который он издал в тот миг, когда сильный воин, упершись коленом, дернул на себя длинный орлиный хвост, даже многим повидавшим ратоборцам стало не по себе, и вскоре, наспех перевязанный какой-то тряпицей, он уже лежал поперек конского крупа с беспомощно свесившимися вниз руками, болтавшимися в такт шагу, как у неживого. От положения вниз головой и непрерывной тряски Илейке стало очень плохо; несколько раз рвотная кашица выливалась из его полуоткрытого рта, пока наконец сознание снова милосердно не покинуло его.
Вопреки расчету Узбека, Исторчи не удалось обмануть Александра. Тверской князь сразу почувствовал неискренность в преувеличенной обходительности ханского вестника, столь непохожей на спесивые повадки других ордынских посланцев, и понял, что в Сарае ему готовится ловушка. И все же Александр Михайлович решился ехать. Будь что будет, а бегать от судьбы он больше не станет. И вот наступил день, когда огромная толпа тверичей собралась на исаде близ устья Тверцы, чтобы проводить своего князя, отправлявшегося в дальнее и как никогда опасное путешествие. Было ненастно, осеннее небо было сплошь затянуто тучами, как река серым мартовским льдом; посреди этой реки одиноко серебрилась крохотная солнечная полынья. Алый парус княжьего насада с вышитым на нем черным ликом Христа шумно хлопал по ветру. Александр Михайлович появился в сопровождении жены и брата Василия (Константин уже несколько дней метался в жару). Прощание было недолгим и почти безмолвным: все слова были сказаны накануне, без посторонних. Княгиня, борясь с душившими ее рыданиями, упала на грудь мужа, обвив руками его жесткое худощавое тело, облаченное в желтую парчовую ферязь. Александр ласково приподнял ее и со щемящей тоской всмотрелся в тонкие морщины, до времени избороздившие дорогое лицо. «Бедная ты моя, бедная, — подумалось ему, — нелегко тебе приходится. Что-то еще тебе бог уготовил?»
— Не тревожься: все в руце божьей, — глухим голосом произнес Александр вслух.
Обнимаясь с братом, князь заметил:
— Жаль мне оставлять Константина в тяжкой немочи. Обними его за меня.
Наклонившись к уху Василия, Александр шепотом, чтобы не слышала жена, добавил:
— Как сведаете обо мне, Константину отдайте стол. Он снова соберет нашу отчину.
Спустившись к отмели, князь занял место в насаде. Гребцы столкнули ладью на воду и, шлепая по мелководью кожаными черевьями, рывком запрыгнули через открытую дверцу на корму. Княжий насад медленно двинулся от берега; за ним на почтительном расстоянии вереницей потянулись другие суда, на которых плыли приближенные князя и дружина. Одновременно по берегу, стараясь идти вровень с ладьями, выступил отряд в пять сотен всадников: Василий Михайлович в знак уважения к старшему брату решил проводить его до села Судомири, где Волга делает крутой изгиб к югу.
Едва гребцы успели сделать несколько взмахов веслами, сильный порыв ветра отбросил ладью князя назад, к кромке берега, сильно накренив ее набок. По толпе прошел глухой ропот, сменившийся мертвой тишиной, княгиня закрыла лицо руками — все были поражены и подавлены этим зловещим предзнаменованием.
Наконец насад выплыл на середину Волги и под тихие всхлипы взрезаемой веслами воды пополз вниз по течению. Лишь когда медленно таявший парус, походивший на капельку крови, стекавшую по серому изогнутому лезвию реки, исчез за поворотом в гуще прибрежного леса, толпа стала расходиться.
Когда Александр Михайлович вошел в шатер, где старший сын дожидался его приезда, Федор стоял на коленях перед небольшим дорожным киотом и жарко молился. Увидев отца, он поднялся и обнял его, но лицо юноши не выражало радости.
— Цесарь Азбяк вельми разгневан, — сокрушенно сообщил он. — Знать, кто-то оговорил тебя.
— На все воля божья, — с подчеркнутым смирением вздохнул князь, но в глазах его неукротимым пламенем метнулся гнев. — Ведаю, кто жаждет моего погубления — ворог старый, непримиримый. Давно кружит надо мною московский филин, яко над зайцем, и на сей раз, похоже, мне не вырваться из его когтей. Крепись, дитя мое, — с силой стиснул Александр сыновнее плечо. — Наши вороги вольны в животах наших, но наша честь княжеская им неподвластна. Не можно нам посрамить ее в сей страшный час! — Помолчав, он добавил гораздо тише: — Об одном лишь молю пречистую деву — чтобы тебя пощадил лютый цесарь. Ты же ни в чем, ни в чем не повинен!
— Не надобна мне его пощада! — жестко сказал Федор. — Коли умирать — умрем вместе!
— Что ты говоришь, сынок?! — взволнованно воскликнул князь, у которого на глазах выступили слезы. — Тебе ли думать о смерти? Жизнь твоя яко месяц молодой, недавно народившийся! Кто утешит мать, кто защитит молодших, ежели ты погибнешь? Бедное мое дитя, какое наследство я оставляю тебе! Не токмо отчиной и дединой, но и самим животом своим не властны располагать тверские князья — все в руках поганых!
Стремясь получить более определенные сведения о своем положении, Александр Михайлович обратился к сарайскому епископу Афанасию, который как никто другой из русских людей был осведомлен о хитросплетениях ордынской политики и пользовался при дворе Узбека определенным влиянием.
— Не тревожься, чадо, — ласково сказал Афанасий, выслушав павшего духом князя. — Мыслю, что дело твое далеко не так безнадежно, как ты себе представляешь. Я ведаю, кто мог бы тебе помочь. Цесарица Тайдула вельми расположена к православному духовенству и не упускает случая оказать ему милость, а ее голос кое-что значит для Азбяка, уж ты мне поверь. К ней-то я и обращусь с твоим делом. Ты же, со своей стороны, не поскупись на дары: все жены до них великие охотницы, а об избалованных знатных татарках и толковать нечего.
Епископ сдержал данное князю слово. В тот же день он обратился к великой хатуни с просьбой об аудиенции, и, как обычно, ему не пришлось долго ждать. Но когда Афанасий изложил цель своего посещения, Тайдула нахмурилась.
— О трудном деле ты просишь, божий слуга, — произнесла она, кусая нижнюю губу. — Ты говоришь, князь Искендер не виновен в том, в чем его обвиняют, и я тебе верю. Но великий хакан — да живет он вечно! — убежден в обратном и твердо намерен обрушить на князя свой высочайший гнев. Наш повелитель справедлив и правосуден, но его могли ввести в заблуждение, — Тайдула помолчала. — Я буду с тобой откровенна. Мне никогда не нравился московский князь Иван. В его глазах я читаю неискренность и нечистые помыслы. Но великий хакан, сам обладая благородной и возвышенной душой, подчас недооценивает бездну людской низости. Князь Иван с давних пор пользуется его полным и исключительным доверием, поколебать которое будет весьма и весьма нелегко. Я попытаюсь открыть солнцеликому глаза, но обещать ничего не могу.
Просьба епископа соответствовала и желанию самой Тайдулы, в сердце которой приятная внешность и изящные, благородные манеры тверского князя заронили зерно доброжелательного расположения; свою роль сыграли и преподнесенные Александром Михайловичем ханской супруге богатые дары. Улучив минуту, когда Узбек пребывал в особенно благодушном расположении духа, Тайдула исподволь завела с ним разговор на эту тему.
— За что ты гневаешься на князя Искендера? — как бы между прочим спросила она у мужа, нежно поглаживая его мускулистую, густо поросшую волосами широкую грудь.
Узбек, полулежавший на голубых шелковых подушках с наполненной кумысом пиалой в руке, заметно помрачнел.
— Он мой давнишний враг, — угрюмо ответил хан, — отъявленный мятежник, до сих пор не оставивший свои замыслы.
— Но ты же сам простил Искендера, когда он явился к тебе с повинной, а теперь меняешь свою волю из-за наветов этого хитрого и коварного человека, московского князя, злоба которого к Искендеру хорошо всем известна. Такая непоследовательность не пристала великому хакану, слово которого должно быть твердо, как камень, а не изменчиво, как текучая вода.
Узбек рассердился.
— Замолчи, женщина! — воскликнул он, резко отстраняя от себя жену — Не берись рассуждать о делах, вникать в которые тебе не подобает.
Раздражение хана было вызвано тем, что слова Тайдулы перекликались с глодавшими его собственную душу сомнениями, которые не давали Узбеку принять окончательное решение. Строго говоря, у него не было весомых оснований для казни Александра: единственное доказательство его измены действительно исходило от его же злейшего врага, кровно заинтересованного в падении тверского князя, и уже в силу этого должно было вызывать недоверие. И все же ничто не могло смыть застарелый осадок предубеждения, которое Узбек начал питать к Александру Михайловичу после злополучного тверского восстания; таким образом, привезенное Иваном Даниловичем письмо легло на подготовленную почву...
Беседа с епископом привела Александра Михайловича в приподнятое состояние духа. Не чувствуя за собой никакой вины, он теперь спокойно ожидал, когда его позовут на прием к великому хану. В памяти тверского князя еще были свежи воспоминания о милостивом приеме, оказанном ему Узбеком всего два года назад, и Александр не сомневался, что при личной встрече он легко сможет разрушить любые козни и убедить Узбека в своей неизменной верности. Но неделя тянулась за неделей, а двери ханского дворца по-прежнему оставались для него закрыты, и в душе тверского князя стало нарастать смутное беспокойство. Он встретился с несколькими расположенными к нему сановниками, но все они давали уклончивые ответы. Чтобы отвлечь себя и скоротать время, Александр проводил дни за чтением священного писания.
Однажды в шатер тверского князя вошел сопровождаемый несколькими нукерами бек Беркан, знакомый Александра еще по его предыдущему приезду. При одном взгляде на мрачно-торжественное выражение коричневого от загара лица монгола у князя упало сердце.
Не поздоровавшись, Беркан перевел недружелюбный взгляд с Александра на Федора и обратно на князя и громко произнес без всяких предисловий:
— Великий хакан — да продлит аллах его дни! — осуждает вас обоих на смерть за измену.
Александр побледнел, но все же нашел в себе силы спросить:
— Когда?
— Сейчас же. Воля великого хакана должна быть исполнена без промедления.
Федор выхватил из ножен меч.
— А ну спробуйте, поганые! — воскликнул он, направляя острие на ордынца. — Покажем им, льзя ли заклать тверских князей, яко баранов! Коль все одно помирать, хоть продадим свои животы подороже!
— Оставь, Федоре, — глухо произнес Александр. -Не дай им вместе с животом земным лишить тебя и вечной жизни.
Он снова обратился к Беркану, с полнейшей невозмутимостью наблюдавшему за разыгрывавшейся у него на глазах сценой:
— Позволь нам хотя бы пригласить священника, дабы приготовиться к смерти, как велит наша вера.
Татары обычно не отказывали в такого рода просьбах, с уважением относясь к любым проявлениям религиозного чувства. Поэтому Беркан, чуть поколебавшись, не стал возражать. Он приказал одному из нукеров оповестить епископа Афанасия. Когда владыка, совершив печальный обряд, вышел из шатра тверского князя, в глазах у него стояли слезы. Вслед за ним на пороге появились и Александр Михайлович с Федором. После приобщения к святым тайнам на их лицах отражались умиротворение и полная покорность судьбе. Через несколько мгновений все было кончено.
— Разрубите их на части, — приказал Беркан нукерам, стоявшим с окровавленными саблями вокруг обезглавленных тел, — как и подобает поступать с телами казненных изменников.
Когда татары ушли, княжеские слуги перенесли поруганные останки своих господ в русскую церковь, где по ним была отслужена заупокойная служба. Затем тела положили в гробы, обернули их черной парчой и на татарской арбе отправили в Тверь для погребения.
По кремлевской улице, мимо боярских хором и длинных княжеских клетей, медленно двигались телеги, в которых сидели попарно, спина к спине, связанные люди; в руках у них были зажженные свечи. Люди в телегах — уцелевшие разбойники из шайки Парфена, и сегодня настал их последний день. Перед лицом скорой неминуемой смерти лишь немногие из них выказывали страх; у большинства же на лицах застыло выражение угрюмого, тупого безразличия.
По обеим сторонам от телег шли пешие ратники, которые не столько стерегли осужденных — те и так не были в состоянии пошевелить ни единым членом, — сколько отгоняли чересчур любопытных зевак, которые норовили протиснуться поближе и жадными, широко раскрытыми от ужаса и возбуждения глазами разглядывали пойманных душегубов. Зловещее шествие возглавлял сотник Доманец верхом на чалом жеребце. Когда телеги достигли площади, собравшиеся на ней люди притихли и расступились.
На каждом ухабе Парфен болезненно морщился: иссеченная в лохмотья спина немилосердно саднила. А виной тому были его же сотоварищи. Жидки на расправу оказались те, кто храбро нападал на беззащитных: с первой же пытки кто-то из них указал своего вотамана. Крепко принялись тогда за Парфена, хотели, чтобы сознался, где припрятал награбленное. Но ни плети, ни дыба, ни каленое железо не помогали.
— Хоть всю скору сымите, ироды, все одно ничего вам не скажу, — тяжело дыша, хрипел вотаман, облизывая огневые потрескавшиеся губы, шершавые от запекшейся на них крови. — Я добыл то добро, мое оно... И никому иному им не пользоваться... Шиш вам...
Уразумев, что силой из упрямца ничего не вытянуть, послали к Парфену священника. Тот принялся ласково увещевать:
— Облегчил бы ты, чадо, душу перед смертью. Покайся да возврати неправедно нажитое. Глядишь, и на земле твои муки сократятся, и на том свете толика грехов тебе скостится. К чему тебе богатство? Все равно ведь попользоваться уже не доведется.
Но Парфен даже не удостоил священника ответом.
Неожиданное происшествие нарушило размеренное движение печальной процессии. Какая-то женщина, еще не старая, но с измученным, по-старушечьи сморщенным лицом, протиснулась между зазевавшимися стражами и бросилась к одной из телег, намертво вцепившись в ее край.
- Что же ты наделал, сынок? — пронзительно запричитала женщина, с отчаянием глядя на худенького белобрысого юношу с покрытым кровоподтеками лицом. — Что же ты сотворил со всеми нами, Гришуня? Как мне жить-то теперь?!
— Уйди отсюда, мать, дай хоть помереть спокойно, — сквозь зубы процедил юноша, отвернувшись с искаженным мукой лицом, и вдруг, не выдержав, завопил подоспевшим ратникам: — Да уберите же вы ее, что ж это такое?!
Плачущую женщину схватили за руки и, несмотря на ее сопротивление, увели за оцепление.
Проехав через площадь, процессия остановилась слева от помоста, со стороны лестницы. Разрезав ножами веревки на локтях осужденных, ратники по отдельности связали им руки спереди — все это время разбойники ни на миг не выпускали из рук зажженные свечи — и стали по очереди поднимать одного за другим на помост, крепко держа под руки. Тяжело ступая по скрипевшему под ним деревянному настилу, на помост взобрался грузный бирич с круглым, беспокойно колыхающимся при каждом шаге животом; развернув свиток, он стал громко выкрикивать в толпу имена осужденных и назначенную им кару. Затем ожидавших конца разбойников обошел священник в черной рясе с большим серебряным крестом на груди, чтобы причастить обреченных перед смертью. Большинство осужденных отнеслись к этому единственному проявлению милосердия, в котором общество не отказывает даже самым заблудшим своим членам, с величайшей серьезностью, но нашлись и такие, кто сердито отворачивался от пастыря или даже осыпал его бранью и насмешками. В ответ священник лишь кротко вздыхал и возводил к небу свои подслеповатые глаза, как бы призывая его в свидетели, что он исполнил свой долг до конца.
Великий князь глядел на казнь с крыльца; лицо его не выражало никаких чувств. Вдруг Иван Данилович вздрогнул от неожиданности: оборванный старец, которого волокли сейчас на помост, показался ему знакомым. Собственно, не так уж он был и стар, примерно одних лет с князем, но изможденное, покрытое морщинами лицо и ниспадавшая на жалкие лохмотья длинная всклокоченная борода придавали ему вид древнего старика. Этот несчастный был больше похож на нищего, чем на разбойника. Удивленный князь попытался припомнить, где он мог видеть этого человека, но память ничего не подсказывала ему, и Иван Данилович отвлекся на другие лица. Вдруг перед его глазами встал давний, напрочь, казалось, забытый сон; снова Иван Данилович видел сверкающие безумные очи таинственного старца, снова мелькнул перед ним его грозно поднятый посох. «Сей же старец — вестник смерти...» — набатом ударил в мозгу раскатистый голос покойного митрополита Петра... Сердце великого князя учащенно забилось, во рту его стало сухо.
— Видите вон того оборванца? — с несвойственным ему волнением в голосе проговорил Иван Данилович, указывая пальцем в толпу ожидавших своей участи разбойников. — Приведите его сюда.
Слуга удивленно взглянул на князя, однако исполнил приказ со всей возможной поспешностью.
«Что за диво?! Это он! Да, тот самый старец из сна, я хорошо его запомнил. Ужели дни мои и вправду сочтены? Какое странное чувство!» — в смятении думал Иван Данилович, не сводя внимательных глаз с представшего перед ним Илейки. Разбойник держал себя без робости и даже не поклонился князю, так что приведшему его ратнику пришлось схватить Илейку за шею и согнуть в подобающем земном поклоне.
— Ты кто таков? — поборов смятение, обратился к нему князь.
— Аль не видишь? — вызывающе-насмешливо ответил Илейка, скаля немногие уцелевшие у него зубы. — Человек я, раб божий, как и все.
— Отвечай как подобает, рожа разбойничья! — Стоявший за спиной Илейки воин дал ему такого тычка, что тот покачнулся всем телом, едва удержавшись на ногах.
— Оставь его, — коротко бросил ратнику великий князь и снова заговорил с Илейкой: — Что же ты, раб божий, с душегубцами знакомство свел? Легкого житья возжелал, али иная какая причина есть? Может, не угодил тебе кто, счеты свесть вознамерился?
— Тому, кто мне боле всех не угодил, мне все одно не отмстить, — хмуро ответил Илейка, впервые с начала разговора отведя взгляд в сторону. — Что о том толковать-то?
— Вот что, раб божий, — медленно, словно в сомнении, молвил Иван Данилович. — Не знаю почему, но мне тебя стало жалко. Сдается мне, не по доброй воле прибился ты к сей шайке. Ступай себе на все четыре стороны. — Замявшись, он добавил: — Да как будешь грехи замаливать, помяни рабу божью Елену, помолись за упокой ее души.
С этими словами князь запустил руку в калиту и, достав оттуда горсть медных монет, протянул их Илейке. К величайшему удивлению Ивана Даниловича, вместо ожидавшегося им потока благодарностей лицо прощенного разбойника хищно исказилось, глаза сверкнули непримиримой злобой.
— Ишь ты! Помяни! — хрипло проклекотал он, вызывающе вздергивая вверх подбородок — А тыщи тех, что погублены по твоему наущенью, заживо в домах своих спалены, клинками татар, что ты привел, посечены, — их кто помянет?! Разве токмо земля, что их кровушкой безвинной напиталась, да ветер, что их прах горемычный развеял! Потому как не осталось у них родной души на свете — всех извел ты, ирод! Помяни! Проклятьем да будь помянут ты и весь твой песий род!
При последних словах Илейка резко подался вперед и яростно плюнул на бороду опешившего от этой неожиданной выходки князя. Разбойника тотчас повалили навзничь и, скрутив руки за спиной, несколько раз хватили головой оземь.
— Отведите-ка его туда, отколе привели, — хладнокровно проговорил пришедший в себя Иван Данилович, вытирая бороду белым шелковым платом. — Ему, как видно, там самое место.
И, повернувшись, великий князь изволил удалиться с площади, где через короткие неравномерные промежутки все еще раздавались глухие одиночные удары топора.
Вот и настала для Ивана Даниловича пора, когда можно остановиться и, окинув взглядом пройденный путь, вздохнуть полной грудью, неторопливо переводя истомленный дерзанием дух. Тверь сломлена, сломлена окончательно — в этом не могло быть уже никаких сомнений. В знак своей победы Иван Данилович велел снять со Святого Спаса вечевой колокол и отвезти в Москву — событие первостепенной важности, закономерная точка в длинной и кровавой повести великой распри.
И с новгородской господой отношения как будто стали налаживаться. Вскоре после того как весть о казни Александра Михайловича разнеслась по всем уголкам Руси, в Москву с берегов Волхова прибыло посольство: бояре Сильвестр Волошевич и Федор Оврамов привезли великому князю долгожданный выход — все до последней гривны, тщательно сосчитанное и бережно уложенное в тяжелые, окованные железом сундуки: смекнули наконец олухи, какую силу взял нынче московский князь, заторопились мириться, мелькнула у Ивана Даниловича торжествующая мысль. Вслух же ничего не сказал, только загадочно улыбался в пышную седеющую бороду. Смысл этой улыбки новгородцы постигли очень скоро, когда, едва не опережая
Возвращавшихся в Новгород бояр, туда явились послы от великого князя. Узнав об их приезде, золотые пояса обменялись красноречивыми взглядами: мол, что мы вам говорили! Действительно, перед отправкой дани многие выражали беспокойство, что такое явное изъявление покорности лишь подстегнет Ивана Даниловича к новым нарокам, но даже они не предполагали, что их предсказание начнет сбываться так быстро.
— Чем обязаны, господа? — любезно спросил москвичей посадник Федор, улыбаясь тем шире, чем плотнее сдвигались у переносицы его черные с серебряным отливом брови.
— Новугороду надлежит уплатить в казну великого князя 2000 гривен, каковые нам и велено у вас принять, — не отзываясь на любезность, сухо и надменно произнес возглавлявший посольство Бяконт.
Хотя Федор и ожидал услышать что-то подобное, такая неприкрытая наглость его обескуражила.
— Позвольте, господа, — в голосе посадника зазвучало нескрываемое возмущение, — разве мы не отослали только что Ивану Даниловичу весь выход, без малейшего изъятия? Мы более ничего не должны великокняжьей казне!
— То был выход самого великого князя, — с ноткой снисходительности объяснил посол. — Теперь же вам надлежит дать запрос цесарев, что цесарь у Ивана Даниловича запрошал. Не все же Москве одной сей воз на себе тянуть!
— Несмысленное речете, господа послы, — строго изрек посадник — Иван Данилович целовал крест держать Новгород в старой пошлине и новыми повинностями, кои в Ярославлей грамоте не прописаны, не отягощать. От начала мира не видали мы такого самоуправства!
Получив твердый отказ, Иван Данилович, как уже бывало, вывел своих наместников из Новагорода, но что делать дальше, не знал. Больно уж не хотелось снова браться за оружие.
Осенью снова горела Москва. На памяти Ивана Даниловича это был уже четвертый великий пожар, но на сей раз крепко досталось и Кремлю. Что ж, отстроим заново, нам не привыкать.
А вот внуков ему, похоже, не увидеть. Семен и Айгу-ста ожидали наследника долгих четыре года, но рождение первенца, названного Василием, не принесло радости в великокняжескую семью. Мальчик появился на свет слабым и болезненным; с первого взгляда было видно, что он недолго задержится в этом мире. Не дожив и до двух лет, Василий умер. Несмотря на утешения мужа и свекра, изо всех сил старавшегося скрыть свое разочарование, княжна чувствовала себя виноватой в том, что не может оправдать надежды своей новой семьи, и это лишь усиливало ее природную робость.
Силы у Ивана Даниловича были уже не те. В последнее время князя стала донимать жгучая боль в груди — как будто там, внутри, поселился какой-то неведомый зверек и безжалостно раздирал ее когтями. Проведя изрядную часть жизни в дороге, Иван Данилович теперь редко покидал свои хоромы, посылая к хану вместо себя кого-нибудь из сыновей. Он ловил себя на мысли, что его все меньше заботит, что думают о нем в сарайском дворце. Все чаще Ивану Даниловичу снилась покойная жена: Елена молча смотрела на него, и ее серые глаза из-под черного монашеского одеяния светились такой кроткой печалью, что Иван просыпался в слезах и потом весь день, терзаясь смутной тоской, проводил на коленях в божнице. Челядь шепталась, что, знать, кровавые призраки Александра и Федора Тверских не отпускают совесть их господина. Но эти тени никогда не тревожили покой великого князя...
Впрочем, сегодня Иван чувствовал себя до того хорошо, что впервые за долгое время велел оседлать своего любимого коня — вороного арабского скакуна, приобретенного им в последней поездке в Орду. Выехав из отстроенных после пожара ворот, через которые доносился тяжелый беспокойный гул, великий князь остановился, пораженный открывшейся его взору величественной картиной. Огромное шевелящееся живое кольцо опоясывало город — тысячи смердов, собранные по слову великого князя из Москвы и соседних деревень, трудились над возведением новых, взамен сгоревших, крепостных стен, коим отныне надлежит беречь и защищать и весь стольный город, и высящиеся за Ивановой спиной лукоглавые палаты — его колыбель, его гнездо, корень и исток силы московского княжьего рода — и святые божьи храмы, под белокаменной сенью которых покоится прах самых дорогих его сердцу людей, к которым скоро, похоже, суждено присоединиться и ему... Под отрывистую перебранку топоров внутренности готовых срубов засыпали землей и камнями, которые с этой целью тут же, на месте, дробили тяжелыми молотами дюжие каменотесы, и заливали известью, чтобы никакая вражья сила не могла сокрушить их мощь. По склонам холма, покрытым вялой поникшей травой, с жалобным скрипом ползли возы, доверху груженные крепкими дубовыми бревнами. Время от времени кто-нибудь из строителей вонзал топор в бревно и, с наслаждением распрямив затекшую спину, вытирал рукавом тулупа пот, заливавший лицо несмотря на холод, молча глядел на кипящий вокруг людской вар и, протяжно вздохнув, снова брался за топорище, продолжая свою долгую, тяжелую, подневольную, но такую нужную работу.
Аксамит — бархат.
Алам — серебряная бляха, окаймленная жемчугом.
Аньда — друг, союзник (татарск.).
Бармы — нагрудное украшение из нанизанных на цепь золотых бляшек.
Баскак — ордынский сборщик дани.
Бегеул — пристав (татарск).
Бесерменин — нехристианин, иноверец.
Бирич — глашатай.
Битикчи — писец (татарск).
Братанич — племянник
Вага — вес.
Вадить — жаловаться.
Вежа — башня; шатер.
Веретище — холщовый полог.
Весь — вепсы, финно-угорская народность.
Вира — штраф, наказание.
Вой — воин.
Ворутник — привратник.
Выдавать — оставлять без помощи, защиты.
Выход — разовый налог, уплачивавшийся князьями при получении ханского ярлыка.
Гибель солнцу — солнечное затмение.
Горнец — горшок
Городня — звено крепостной стены.
Гость — купец.
Гридница — приемная палата.
Дощан — чан.
Духовная (грамота) — завещание.
Еловец (яловец) — флажок на шлеме.
Железные Ворота — Дербентский проход.
Жеребий — здесь: роспись, разверстка.
Живот — жизнь; имущество.
Жиковина — фигурная железная планка на двери.
Забороло — бруствер.
3аять — взять в плен.
Исад — отмель; пристань.
Итиль — Волга.
Капторга — пряжка, застежка на поясе.
Кибить — дуга лука.
Кожух — шуба.
Кочь — плащ (в более раннее время — корзно).
Купа — ссуда.
Лал — рубин.
Летось — в этом году.
Лихварь — ростовщик
Набережные сени — тронный зал.
Наклады — проценты.
Нарок — требование, претензия.
Насад — тип судна с высокими бортами и кормой.
Не измотчав — без промедления, немедленно.
Ноговицы — штаны.
Обезская земля — Абхазия.
Обельный холоп — раб.
Оклад — подать, налог.
Ол — пиво.
Олонесь — в прошлом году.
Опашень — тип долгополого кафтана.
Отказать — завещать.
Пайцза — пластинка, выдававшаяся ханами как верительная грамота.
Пенязи — деньги.
Перевесище — большая сеть для ловли птиц.
Перевора — здесь: жердь для запирания двери.
Повалуша — помещение для пиров.
Подклет — первый этаж
Поминок — подарок
Поприще — мера длины, около 2/3 версты.
Поруб — погреб.
Рамена — плечи.
Раменье — густой лес; опушка леса.
Ряд — договор.
Свей — шведы.
Сирота — крестьянин.
Складень — складная икона.
Скобкарь — деревянный двуручный жбан.
Скрынь — шкаф.
Смарагд — изумруд.
Смолва — договор.
Сопреться — сойтись в борьбе.
Стол — престол.
Столец — кресло.
Стрельница — башня.
Студеное море — Северный Ледовитый океан.
Сулица — метательное копье, дротик
Тиун — управляющий.
Товар — стан; обоз.
Тумен — отряд в 10 000 воинов (татарас).
Тысяцкий — глава городского ополчения.
Ужик — родственник
Урок — подать, налог.
Учан — тип судна.
Ферязь — мужская и женская распашная зимняя и летняя одежда.
Хвостатая звезда — комета.
Худоба — здесь: имущество.
Челядня — помещение для челяди.
Черевьи — сапоги, башмаки.
Якши — хорошо (татарск).
Япкыто — войлочный плащ.
Изд. Брокгауза, Ефрона
Из энциклопедического словаря.
Т. LIII, СПб., 1895
Не миновало и месяца, как стали сбываться предсказания, - слег старый князь галицкий, Ярослав Владимирович Осмомысл. Любил город своего князя. Любил так, как и нужно любить владыку, который чтит древние обычаи отцов и дедов, преумножает богатства своей земли, на древние боярские вольности не зарится, веча слушает, добыл себе славу, а земле мир да прибыток. С тревогой следили за болезнью его бояре - краса и крепость земли Галицкой.
Почуяв близкую смерть, попрощался князь с городом, людом вольным, духовенством, боярами да советниками. Прощался, плакался, говоря, что отходит от света суетного, и каялся в грехах. Окаменевшая ликом княгиня Ольга Юрьевна и близкие бояре три дня раздавали нищей братии, монастырям да приходам княжескую казну, наказывали крепко молиться за упокой княжеской души - ещё не отойдя к престолу Отца Небесного, страшился уже старый князь Ярослав Божьего Суда.
И то сказать - нагрешил он в своё время сверх меры.
Четырнадцать лет только миновало, как утряслось всё, а тогда…
Возмущённые княжьим непослушанием, поднялись бояре, стеной пошли на княжеский дворец. Не сумели дружинники остановить их - ворвались люди в палаты, разметав запоры, за косу выволокли на вечевую площадь княжескую полюбовницу, попадью Анастасию, да и спалили её живьём.
Крепко испугался тогда старый Ярослав Настасьиной лютой смерти, страшился за участь любимого сына, Олега, рождённого ею, опасался мести отвергнутой жены, княгини Ольги Юрьевны. Силён на Руси корень Юрьевичей, твёрдой рукой держит власть в Залесье, на Владимирской Руси, - один только Андрей Юрьевич Боголюбский чего стоил, а сыновцы его, а меньшие братья! Что им Галицкая Русь! Радея об укреплении Руси, о сильных союзниках, брал за себя Ярослав Осмомысл жену Ольгу, не по любви брал, а по родству. Князю о любви думать не пристало - князь обо всей земле радеет, ему не до семейных тихих радостей. Были бы сыны - наследники… Да сын и был, Владимир, статный, рослый, в старую породу, ещё Ростислава старого, сына Владимирова, внука Ярослава Мудрого, правнука Владимира Красно Солнышко. Всем был хорош сын - а только душа у него была слабая, бабья, и, глядя на сына, всё чаще хмурился Ярослав Осмомысл.
А потом встретил Настасью - молодую поповну. Тоже без любви, из обычая только пошла она замуж и, когда взор её, вишнёво-карий, встретился со светлыми глазами Ярослава Осмомысла, забыла и мужа, и святые обеты, дававшиеся пред аналоем. Как в омут головой, окунулись князь и попадья в любовь. Ушла Анастасия от мужа, стала Ярославу наложницей. И была счастлива, и родила сынка, такого же, как мать, кареглазого, и было всё хорошо. Повыдавав замуж дочерей - одну за венгерского князя Иштвана, другую в Новгород-Северский, за тамошнего князя Игоря Святославича, - Ярослав избавился и от жены. Не стерпев, что попадья расхаживает в её палатах, Ольга Юрьевна ушла из Галича с сыном Владимиром в Польшу, увела с собой верного ей боярина Константина Серославича и многих других.
Тогда-то и встал Галич, зашумело вече, ударило чугунное било. Поднялись бояре, спалили Анастасию, воротили назад Владимира Ярославича, принудив старого князя жить с женою и во всём бояр и веча слушаться.
И жил князь Ярослав, и богател тороватый Галич, и везли купцы соль на Русь, и текли торговые караваны из Руси в Европу и из Европы на Русь. Венгры были ему союзниками, мир был установлен с Византией и Польшей…
Умирал старый Ярослав Осмомысл.
В душной изложне[425] царил полумрак. Оконца притворены ради холодов - как-никак Покров на носу! - только лампада и несколько свечей озаряют покой. Белеет высоко взбитая постель, на которой, вытянувшись, лежит старый князь. Когда-то широкий в плечах, костистый, крепкий, он усох, ослабел. Истончилась борода, острее и длиннее стал нос, чернее и глубже глаза. Взгляд их почти потух, но расширенные близорукие зрачки время от времени шевелились, находя сыновей.
Старший, Владимир, был в окружении бояр. Верные ему Константин Серославич с сынами и лях[426] Володислав, что ещё двадцать лет назад пришёл в Галич искать службы, стояли рядом.
Прочие - бояре, священники, советники, - толпились вокруг, поглядывали на обоих княжичей, прикидывали, за кем бы пойти. Бояре извечно тянут одеяло на себя, ищут на престоле слабого князя, чтобы быть при нём в силе да в милости.
Недолго молчал Ярослав Осмомысл. Давно точила его душу крепкая дума, и ныне, пред ликом смерти, настала пора исполнить задуманное. Он пошевелился, махнул рукой - и постельничьи тотчас же приподняли его на ложе. Князь расправил плечи и на время стал таким, как привыкли его видеть бояре.
- Отхожу я, - просто, как о давно решённом, сказал князь. - Чую - смертный час мой настаёт. И ныне призвал я, дабы услыхали вы слово моё последнее. Поклянитесь же, что волю мою исполните. На кресте поклянитесь!
Стоявший рядом протопоп Севастьян вышел к боярам. Святую Библию и большой, усыпанный лалами и смарагдами крест несли за ним. Бояре один за другим прикладывались ко кресту, обещали сдержать князево слово, но неискренне звучали многие речи - неведомо ещё, что задумал Ярослав Осмомысл.
- Богата и обильна земля наша галичская, - с придыханием заговорил потом князь. - Зело много ворогов зарится на её богатства, да и сами мы, яко волци ненасытны, рвём другу дружки из рук земли. Много сил надобно положить, дабы уберечь отчее и дедово. Ныне приходит мой час. Хоть молва окрестила меня Осмомысл ом, я одной своей худой головой сумел удержать Галич, оберечь его от ворога внешнего и от злого соседа, своего же брата-князя-завистника. И вот теперь приказываю, - Ярослав чуть приподнялся, уперев немощные кулаки в постель, взор его сверкнул, - приказываю место своё Олегу, меньшому сыну моему…
Владимир вздрогнул, сжал кулаки. Бояре отшатнулись, переглядываясь.
- А старшему, - в тяжёлой тишине упали слова Осмомысла, - Владимиру, даю Перемышль…
Константин Серославич стиснул зубы. Не такого он ожидал от старого князя!
- И ныне, - негромко, тяжело дыша, вещал Осмомысл, - желаю, чтобы поклялся на кресте Владимир, старший сын мой, не искать под меньшим братом галичского стола и довольствоваться тем, что имеет. А на сём моя последняя воля!
Почти выкрикнув последние слова, Ярослав Осмомысл с коротким стоном откинулся на подушки. Сердце зашлось болезненными толчками, стало душно, обильный смертный пот выступил на челе и висках, но, одолев приступ боли, Осмомысл ещё успел прохрипеть, хватая ртом воздух:
- Целуй крест, Владимир, а иначе… и Перемышля тебе не видать… уж лучше Святославу Чермному отдам, а не то Роману волынскому… А тебе - вот Бог, а вот порог… Крест…
Владимир бледнел на глазах. Мир рушился. Он уже видел торжество безродного поповского сына и себя униженного и раздавленного.
Поп Севастьян бочкам придвинулся, поднимая усыпанный лалами и смарагдами крест.
- Целуй…
Медленно, словно боялся сломать спину, Владимир наклонился, перекрестился, едва-едва коснулся губами тёплой от человечьих рук кованой фигурки Спасителя, прошептал молитву.
- Клянись…
- Клянусь, - выдавил Владимир…
Ярослав Осмомысл ощипанным тощим коршуном следил, как один за другим подтверждали вассальную клятву Владимира Ярославича его бояре. Потом враз почувствовал себя худо. В очах потемнело. Страшное напряжение отпустило, и он обмяк, откинувшись назад.
- Подите все… Олег…
Бояре, пятясь, устремились вон. Владимир вышел в числе первых. Он брёл, шатаясь, не видя ничего, едва не споткнулся на крутых ступенях всхода. Бояре не поспевали за ним. Их неровные торопливые шаги ещё больше подгоняли княжича. Не выдержав, он побежал к Алёне.
Алёна не была княжьей или боярской дочерью. Навеки запомнил Владимир измену отца и позор матери и, хотя женили его в свой черёд на княжне Болеславе, дочери Святослава Всеволодича Чермного, с женой не жил и детей от неё не имел. Зато, словно назло отцу, приветил поповну, Алёну Спиридоновну, чуть не из-под венца уведя её от мужа. Богобоязненная Алёна сперва плакала и молилась, но после, когда забился во чреве первый сынок, смирилась, а родив, вовсе привыкла. Недовольно косились из-за этого на Владимира бояре - в отца пошёл Владимир Ярославич, как Осмомысл, с попадьёй слюбился! - но помалкивали. А Владимир жил как в последний раз - дескать, не быть мне князем, так зачем блюсти приличия! В глубине души надеялся на лучшее - как-никак старший сын и от княгини рождён! Но вот огласил последнюю волю старый Ярослав Осмомысл - и вышло, что как в воду глядел Владимир Ярославич. Ходить ему в подручных у меньшого брата, у сколота внебрачного…
Не по нраву пришлась Галичу последняя воля Ярослава Осмомысла. Был князь мудр и осторожен, а тут вдруг такое… Не то перед смертью разум помутился, не то нарочно хотел отомстить убийцам и недоброхотам Анастасии. Да где ж это видано - не сын княгини урождённой, не потомок боярского старинного рода, не от иноземной принцессы - попович на золотом столе галицком!
Сперва только помалкивали и дивились. Потом зашептались - тихо, потом всё громче. Наконец в полный голос зазвучали крики: «Не хотим поповича! Настасьича к Настасье!»
Загудело вече, ударило в чугунное било. Зазвонили колокола на Успенском соборе, подхватили набат на других храмах. Выплеснулся взбудораженный народ на улицы. Вместе, единым порывом, бояре, торговые люди, ремесленный и чёрный люд ринулись на площадь.
Неспокойно было Олегу во дворце. Пока был жив отец, гордился и радовался он, гоголем прохаживался по двору, расправив плечи, сидел в палатах. Вокруг смотрел мутновато-счастливым взором, мечтал о разном.
Но когда услышал он набат Успенского собора, когда донеслись до терема глухие выкрики, словно ледяной водой окатило молодого князя. Было такое уже один раз - тихий город встал на дыбы. Стеной пошли люди на дворец, ворвались в него, разметав немногочисленных дружинников, которые не столько княжью семью, сколько свои жизни защищали и первыми побросали мечи и копья. Навсегда запомнил маленький Олег, как бежали они с матерью, надеялись схорониться подальше, как отыскали их свои же слуги да холопы, выдали тайное убежище, как Анастасия забилась, схваченная жестокими руками. Из своего угла видел Олег, как вязали матери руки, как били её сапогами в живот, как волокли потом еле живую за косу по полу с крыльца на двор, и, хотя не видел того вживую, заметил над крышами домов чёрный столб дыма от её костра. Навсегда остался в памяти Олега тот вечевой бунт и самосуд, запомнился страх и отчаяние всесильного отца, его слабость и слёзы, когда он принимал вернувшуюся из Польши жену и старшего сына. Запомнил - и понял, что не тягаться князьям с вечем, что тогда случай спас ему жизнь. Сейчас он не маленький мальчик - взрослый муж, и коли явится на двор разбушевавшаяся толпа, не спастись. Разорвут.
Хлопнула вдалеке дверь, впустив крики, топот и стук. Зашумело на дворе.
Толпа уже пришла с вечевой площади к княжескому порогу. Ворота были плотно запахнуты, дружинники спешно вооружались на дворе, по терему метались перепуганные дворские, а снаружи бушевало людское море. Не только камни - стрелы летали через забор, впивались в ставни, в брёвна стен, на излёте вслепую зацепили кого-то из дружинников.
- Долой! Долой Настасьича! - долетали нестройные крики. - Гнать поповское отродье! Гнать! Владимира Ярославича! Владимира хотим!
…Да, такое уже было один раз. Тогда смерть лишь махнула на него крылом, дала отсрочку. И вот пришла за долгом.
Бежать! Страх оттолкнул Олега от окна. Толпа ярилась. Ворота ломались, и дружинники с той стороны удерживали их лишь потому, что понимали - распахнись они - и придавят массой защитников.
- Коня мне! - выдохнул Олег. - Я не дамся! Найду управу! Я князь!
Хоть и ярились люди, хоть и сцепились кое-где с дружинниками, хоть и пробовали подпускать к княжьему терему красного петуха, однако Олега удерживать не стали. В спешке не прихватив с собой ничего из казны и добра, князь с немногими верными людьми пал на коней и ускакал вон из Галича - под защиту киевского князя Рюрика Ростиславича.
С рассвета стоял дым коромыслом в богатом доме Сбыгнева Константинича, боярина галицкого - боярин женил старшего сына, Заслава, на дочери давнего друга и соседа, Бориса Семёновича.
Сговор был давно, ещё при молодом Олеге Настасьиче, но из-за смуты свадьбу отложили, и лишь сейчас, едва ли не полгода спустя, молодая Ярина Борисовна шла наконец замуж.
Пока дружки жениха выкупали невесту - её косу, её сапожок, её платок, и два брата Ярины, Пересвет и Иван, важно и степенно торговались с приятелями жениха, - Ирина смирно сидела в светёлке, закрытая полотном и, сцепив руки на коленях, слушала напевное причитание подружек:
Сама невеста голосить боялась. Шла она замуж по любви - давно уже у них всё было сговорено с Заславом Сбыгневичем, ещё когда впервые вышла боярышня с подружками к реке, на игрища. Проезжали тогда мимо Князевы дружинники - все молодые бояре да дети боярские. Завидели девок, попрыгали с седел, включились в девичий хоровод. Тогда и догнал в горелках Заслав Ярину. Тогда-то и полюбили они друг друга. А то, что отцы их промеж себя дружили да и дома стояли на одной улице, усмотрели в том знак судьбы.
Мечтала Ярина стать женой Заслава. Потому с радостью и нетерпением хлопотала перед свадьбой и слушать не хотела дряхлую, ещё матери своей, кормилицу. Та всё ворчала, собирая внучку госпожи:
- Нелепие творится! Кабы боярам да вовсе свадьбу порушить! Дурные приметы! Ой, дурные!
- Что же за приметы, бабушка? - жадно тянули шеи невестины подружки, призванные на свадьбу петь и оплакивать Яринину молодость.
А где такое видано, чтобы невеста все дни козочкой скакала, пела от радости и не горевала? - искренне изумлялась старуха. - В старые-то времена небось уж все глаза повыплакала! А тут сидит, ровно каменная, а глаза из-под плата так и сверкают!
Да почто ей плакать-то? Чай, по любви замуж идёт, - вздыхали девушки.
По любви не по любви, а обычай соблюди! - качала головой нянька.
Да и батюшка боярин хорош! Нешто добрые люди, уж сговорившись, уж по рукам ударив, честный пир да свадебку на полгода откладывают?
- Но ведь смута была…
- То не смута была! То судьба - не бывать им вместях, попомните моё слово! Недобра эта свадьба! Недобра!
У Ярины сердце стучало так, что девушка то и дело прижимала его ладонью, боясь, как бы оно не выскочило наружу. Ну скоро ли они там? И чего братики так пытают дружек её нареченного? Кабы не обычаи и строгая нянька, сама бы уж выскочила в окошко. Сама нянька, сказывала, так и сбежала к своему суженому, а ей велит сидеть смирно да слёзы точить. Была бы жива матушка, небось, так не лютовала!
- …Кажи невесту! Кажи!
Ярина встрепенулась. Её прятали в пристройке, и теперь ражие дружки ломились в девичью, пугая её подружек. Те шарахались в стороны, пищали и верещали, пробовали заградить двери, но дружки уже полезли за пазуху и кинули девкам заготовленные загодя ленты, платки и монетки. Девушки кинулись их подбирать, и дверь в пристройку распахнулась.
Ярина вздрогнула, отшатываясь. Ей вдруг стало страшно. Нянька, чутьём угадав её испуг, оказалась рядом, и Ярина вцепилась в неё, завизжала.
- Ой, матушка родимая! Ой, батюшка миленький! - запричитала она, вздрагивая всем телом. - Ой, сестрицы-братики! Да что же я вам исделала! Да чем же я не потрафила! Почто отдаёте меня, почто отправляете в сторону чужую-неласковую! Да уж лучше мне весь век в родном дому со скотиной спать, пустые щи хлебать, чем в чужом по коврам ходить да пироги едать! Ой, матушка! Ой, батюшка!
Нянька, придерживая вздрагивающие плечи невесты, была довольна.
Из церкви, от венчания, поездом ехали к дому жениха. Ярина, уже мужняя жена, сидела в возке, кутаясь в шубку. Жених, румяный с морозца, скакал рядом, и девушка время от времени вскидывала на своего Заслава гордый взор. Всем хорош её суженый! Станом прям, волосом рус, лицом светел. На коне сидит как сокол. Взгляд орлиный поверх голов плывёт. Правит конём одной рукой, в другой вьётся шёлковая плёточка. Праздничный кафтан на нём, вышитая серебром ферязь, опушённая мехом шапка лихо заломлена набок, на сапожках загнутые носы. Ярина боялась поверить в своё счастье, и, когда Заслав время от времени свысока поглядывал на молодую жену, сердце её сладко замирало, и девушка тянулась из возка к нему.
Большие тесовые ворота Сбыгнева Констатинича были распахнуты настежь, дорогие бухарские ковры устилали покрытый снегом двор от ворот до красного крыльца, на котором уже ждали молодых родители. Сам Сбыгнев Константинич с женой с караваем хлеба. Тут же Борис Семёнович с сынами. Заместо рано умершей боярыни посажёной матерью дочери была его вторая жена, Аграфена.
Заслав на скаку соскочил с коня, за талию подхватил птицей вылетевшую навстречу Ярину и бережно поставил на ковры рядом с собой. Дружки, гости уже собирались, окружали молодых. Дождавшись, пока последние спешатся, молодая пара рука об руку пошла к крыльцу. Песельницы затянули величальную, стали посыпать молодых хмелем да житом. Подойдя к крыльцу, Заслав и Ярина склонились в поклоне перед родителями.
- Здравствуй, батюшка, - молвил Заслав, - здравствуй и ты, матушка! Привёл я вам дочь послушную, а себе жену любимую. Примете ли её?
Сбыгнев Константинич соступил навстречу, держа на вышитом рушнике ещё тёплый каравай.
- Отчего ж не принять, коль по сердцу? - молвил он. - Совет вам да любовь. Милости просим! Хлеб да соль.
Оба, жених и невеста, по очереди кусали от каравая, а стоявшие вокруг друзья и гости примечали - кто откусит кус больше, тому и началовать в дому. Смущавшаяся Ярина только чуть прикусила печёную корочку, Заслав же любил жить широко и куснул от всей души.
Вместе с родителями на крыльце стояли почётные гости - князь Владимир Ярославич галицкий с ближними боярами. Большинство из них были молоды - вблизи князя редко можно было видеть смышлёных мужей, а всё больше боярских детей. Дни проводили они на охоте, вечера и по полночи пировали, чтобы наутро пробудиться со хмельной головой.
Дорвавшийся до власти в принадлежащем по праву рождения Галиче, Владимир никак не мог прийти в себя от радости. Жизнь казалась ему нескончаемым праздником - пиры, охоты, верная дружина, власть и сила. Кровь играла у молодого властителя. Городом правит вече - князь лишь слушает его волю. На иные дела есть боярская дума. Остареет он, подрастут сыновья - Василько да Иван, так и можно будет задуматься. А покамест молод - силён и князь богатого и обильного Галича и всей Галицкой Руси.
Полюбил последнее время Владимир гостевать на свадьбах. Бояре рады стараться, принимая дорогого гостя, а ему то в охотку. Пир, веселье, а на другой день не менее весёлое похмелье. Иногда на седьмицу затянутся праздники. Есть где передохнуть от душного терема, от постно-суровых лиц отцовых думцев. Не любил Владимир этих стариков. Свои бояре понимали его с полуслова, а старшие все требовали, чтобы наконец взялся Владимир за ум, подумал о делах княжеских. Владимир иногда сидел в думной палате, решал что-то, но при первой же возможности убегал, оставляя бояр париться одних.
…Молодая невеста откинула с лица фату, осторожно кусая каравай, и Владимир увидел её круглую румяную, как наливное яблочко, щёчку, карий глаз и маленькие пухлые губки. Потом перевёл взгляд на жениха - рослого, косая сажень в плечах, боярича, отцова княжьего дружинника с вислыми светлыми усами и серебряной гривной поверх расшитого кафтана. Ещё нежнее и моложе смотрелась юная невеста подле этакого детины. А ведь уже ночью он будет её обнимать, целовать эти маленькие яркие уста и карие блестящие глазки, расплетать шёлковые косы и ласкать ладное тело…
Владимир даже тряхнул головой, отгоняя видение - нагое девичье тело разметалось по ложу. Глаза горят в полутьме, губы дрожат и зовут, руки тянутся навстречу…
Любил Владимир женское естество. Была у него после смерти жены полюбовница Алёна, тоже поповского рода - бела, мягка, нежна, - но она была всегда одинакова, а Владимиру было любо каждый раз обнимать новую. Наезжая в гости к боярам, он сажал к себе на колени их дочерей и сестёр своих дружинников и не упускал случая обнять чужую жену.
И вот - она. Ярина Борисовна, молодая жена, ещё почти невеста. Красавица, нежная ягода, ещё не целованная, не знавшая мужниной ласки.
…Ходили кругом наполненные мёдом и вином чаши. Звенели голоса песельниц и струны гусляров. Кривлялись скоморохи. Орали здравицы гости. Стольники бесшумно сновали, убирая опустевшие блюда и заменяя их новыми, полными пирогов, мяса, печева и хлёбова. Поросята, гуси, дичина, рыба - всего было вдосталь.
Жених и невеста ничего не ели на пиру, только сидели, глядя на стол перед ними, и помалкивали. Молчал и князь Владимир. Лишь когда встали сваты и провозгласили провожать молодых в опочивальню и все засуетились, поднимаясь, он рывком придвинул к себе большой ковш и, приложившись, выпил его весь, не отрываясь, до капли.
Молодым принесли мёда, каравай хлеба и печёного гуся. Напоследок обсыпав их хмелем и крикнув обязательное: «Не первую ночку - сынка вам да дочку!» - дружки захлопнули двери и оставили их одних.
Едва снаружи наложили засов, Заслав повернулся к Ярине. Она стояла, потерянно опустив руки и кусая губы.
- Яринушка! - он рывком притянул её к себе, срывая с головы повой и зарывая лицо в шелковистые волосы. Девушка задыхалась от смешанного чувства страха и любви, обнимала его за шею и всё запрокидывала голову, тянулась навстречу, пока губы не встретились с губами.
Заслав легко подхватил её на руки, шагнул к снопяному ложу, опуская молодую жену на духмяно пахнущую постель. Уже склонился над нею, торопясь, но Ярина сжалась в комочек, отстраняясь и рыбкой выскальзывая из кольца жадных рук:
- А сапоги… Сапоги-то, по обычаю!
Заслав подавил вздох, сел, вытягивая ноги. Оправляя свадебный наряд, Ярина сползла с постели, опустилась перед мужем на колени. Он помог ей - сперва протянув именно тот, в который заранее была опущена серебряная денежка, на счастье, а потом слегка поддев сапог носком другого. И плетью не стегнул - просто хлопнул ею в воздухе в вершке от плеча молодой жены - и тотчас, нагнувшись, подхватил её за плечи, усаживая к себе на колени и торопливо начиная расстёгивать жемчужные пуговки одеяния.
Ярина-больше уже не противилась. Она ещё дрожала мелкой дрожью, но уже успокоилась, доверилась сильным любящим рукам. Свеча погасла, задутая Заславом. Снаружи, обнажив мечи, ходили дружки. А в палатах, где продолжался пир, князь Владимир Ярославич, не видя ничего пустыми светлыми глазами, опрокидывал в себя чашу за чашей.
Едва догуляли свадебные торжества, едва справили все обряды и терем боярина Сбыгнева немного отошёл от праздничной суматохи, прискакал на подворье князев гонец - молодого боярича Заслава зовёт к себе князь Владимир.
Год назад, при Ярославе Осмомысле, Заслав был в княжьей дружине, но ничем не выделялся. И тут - такое! Радовались отец и мать, гордились младший брат и молодая жена. Сам Заслав светился от счастья, въезжая на княжье подворье. Почто вспомнил его князь?
…А у Владимира шёл пир. Князь накануне вернулся с охоты - загнали нескольких диких коней. Жёсткое конское мясо, приготовленное на открытом огне, по обычаю чёрных клобуков и берендеев[427], нарезанное кусками, подавалось к мёду и ромейскому вину. Звучали разудалые песни скоморохов. Сам князь и его ближники - все боярские сынки и дружинники - подпевали полупьяными голосами.
Заслав остановился на пороге, озираясь. Отыскал глазами князя, поклонился, касаясь руками гладких досок пола. Владимир, слегка опухший от выпитого, с покрасневшими после долгого загула и усталости глазами поднял на него мутный взгляд.
- Кто таков? - фыркнул он в усы. Прищурился - и лицо его расплылось в улыбке: - А-а-а, боярич! Проходи, садись! Выпей с нами!
Двое-трое боярских сынков поднялись по его знаку со скамьи, освобождая место. Заслав прошёл, присел и оказался перед полной чашей.
- Пей! Ты - ик! - у нас оженился недавно! - воскликнул князь. - Так за твою молодую жену и вы-и-пьем!
Не каждый день князь зовёт на почестей пир. Да и вокруг все сразу подтянулись, поднимая чаши. Не смея отказаться, Заслав встал, двумя руками держа чашу, поклонился князю и небольшими глотками выпил вино.
Вот это да! - ахнул Владимир и, дотянувшись, толкнул локтем одного из молодых бояр: - Сдвинься, дай присесть бояричу… Как, бишь, тебя?
- Заславом Сбыгневичем звать, княже, - Заслав послушно придвинулся, понимая, что это ему честь: чем ближе к себе сажает князь боярина, тем сильнее он на совете, а то и вовсе выходит в княжьи милостники. Правда, не любил князь Владимир думу с боярами думать, да молод он ещё, всё может перемениться - окружат его верные люди да и поворотят князя в нужную сторону. Посему Заслав не противился, когда ему вторично, вместе с князем, налили чашу.
- Ешь, пей! - Владимир всё угощал, как дорогого гостя. - Да поведай нам, каково это живётся женату?
- А чего тебе сказывать, княже, - ответил Заслав, - когда ты и сам женат и не хуже моего ведаешь, каково это.
- Нет, ты скажи - хорошо али худо? - слегка покачиваясь, допытывался Владимир.
- Хорошо, - согласился Заслав. После второй чаши в голове приятно зашумело, мысли потекли сами собой.
- Жена твоя… как звать-то её?
- Яриной.
- Яри-ина, - протянул князь, жмурясь. - Хороша она?
- Хороша.
- И тебя любит?
- Любит, князь! И я её люблю.
- А чего ж тогда её с собой не взял?
- Князь, - Заслав выпрямился, - виданное ли дело…
- Да пошутил я! Пошутил! - Владимир рассмеялся, хлопая боярича по плечу, и махнул чашнику, указывая на пустые чаши. - А уж ты и взвился… Давай-ко выпьем вместе за красу жену твоей!
Ярина сидела в светёлке и, глядя в окошко на осеннее неяркое солнышко, мечтала.
Только-только начатое вышивание лежало на коленях. Скучно и немного страшновато. Всего седьмицу она мужняя жена. Новая жизнь мало отличалась от жизни Ярины в родительском доме. Там всем заправляла вторая жена отца, а Ярина сидела в девичьей. Сейчас она сидит в светёлке нового, с иголочки, терема, но хозяйством заправляет свекровь, Заславушкина мать. Скучно потому, что делать вроде бы нечего. А страшновато потому, что грозная свекровь вдруг да заругает - почему сидишь сложа руки? А что делать-то?
Из окошек Ярининой светёлки не было видно красных ворот да двора, поэтому она подивилась, услышав внезапно снаружи торопливые шаги и голоса. Старая нянька поскреблась в дверь и с порога выдохнула:
- Ой, боярынька! Ой, ягодка! Дождались!
- Что случилось, Агафья? - встрепенулась Ярина.
- Князевы дружинники на наш двор прискакали, - нянька всплеснула руками. - За тобой присланы! От князя!
- От князя?
Ярина вскочила, роняя рукоделье. Сердце сжалось в предчувствии беды - ко князю ускакал Заслав. Ускакал ещё вчера, да домой назад не воротился. Нешто приключилось там с ним чего недоброе?
Нянька причитала, схватившись за голову. Из глубины терема неслись голоса - приглушённый басистый Сбыгнева Константинича и резкий, чуть хрипловатый гонца. После по переходу затопали шаги. Отстранив няньку, на пороге светлицы встал высокий жилистый воин в дорогом кафтане - не абы кого снарядил князь, послал небось своего милостника. Пригнувшись в дверях, дружинник поклонился Ярине:
- Собирайся, боярыня. К князю едем!
За его спиной маячил свёкор Сбыгнев Константинич. Ярина расправила плечи:
- С боярином Заславом беда?
- Може, и с ним, - гонец опасливо стрельнул глазами - мол, не здесь.
- Зови девок, Агафья!
- Да ты что, ягодка? Что ты? - закудахтала было нянька, но на неё цыкнули сразу с двух сторон - сама Ярина и гонец:
- Кшыть, бабка! Небось не на смерть везу боярыню! Князь сам её кличет…
- Знаем мы, каково он, - заворчала было Агафья, но гонец потянул из ножен меч, и она сжалась, опасливо шарахнулась в угол.
Испугал Ярину этот жест - стремительный, грубый, словно и впрямь знала старая нянька что-то такое, что могло опорочить князя Владимира или предупредить Ярину, - но делать было нечего. У князя оставался её муж, Заслав, и, кто знает, может, Ярина и могла спасти своего суженого.
На дворе стоял крытый возок - князь прислал. Возле верхами дожидалось десятка два воев, в распахнутых воротах маячило ещё несколько, да с гонцом с палаты прошло человек пять. Немалое число воев отрядил князь Владимир!
Две сенные девушки проводили боярыню к возку. Ярина со всех сторон чуяла на себе откровенно-холодные взгляды, но и бровью не вела. Успела-таки шепнуть ей на ушко два слова старая Агафья - падок был до женского естества князь Владимир. Слух идёт, что он чужих невест, дочерей и жёнок портит часто. И слова не выскажешь - князь! Иную силком увозили от отца или мужа, иных прижатые к стене родители отдавали сами.
Не было ему в сём деле преграды. Беречься следовало всякой бабе и девке. Одно успокаивало - чтобы вот так, среди бела дня, при всём честном народе - такого ещё не бывало. Такого бы устыдился и сам князь! Да и Заслав там, на его подворье - авось, не даст в обиду!
Такие мысли одолевали Ярину всю дорогу - она и не заметила, как доехали до княжьего терема. Стоял он в самом детинце Галича, на всхолмии, обнесённый высокими стенами - град во граде. Внутри терема, купола, башенки, службы. Красных крылец сразу два, домовая церковка, стены сложены из камня, украшены резьбой. Крыльцо всё в деревянном кружеве - даже жалко ступать по гладким ступеням.
Ярина приехала одна - девок с собой брать не разрешили. Тот же длинный жилистый гонец проводил её в небольшую светлую горницу, где её дожидались. Сенные девки споро и молча поснимали с боярыни тёплый полушубок, плат, парчовую душегрею и выскользнули вон.
Ярина огляделась. Горница чистая, светлая. Вдоль стен крытые сукном лавки. На столе угощение - два подноса с заедками и кувшин вина. В глубине за занавесью - ложница. Боярыня заглянула было - а вдруг спит там утомлённый Заслав, - но там никого не оказалось.
За спиной тихо скрипнула дверь. Ярина обернулась - на пороге стоял князь.
Владимир был в одной рубахе, шёлковой, узорчатой, перехваченной пояском. Был он слегка полноват - пошёл в материну рыхлую породу, да и сказалась привычка каждый день выпивать по нескольку чаш вина и мёда. Тёмное лицо слегка опухло, но борода аккуратно расчёсана.
Он остоялся в дверях, упираясь в косяки ладонями. Глаза его ели ладную фигурку Ярины. Смущаясь, боярыня поклонилась князю.
- Так вот ты какая, - протянул он, не отводя взгляда. - Ярина Борисовна… Подойди.
Она приблизилась, низя глаза. Была мала ростом, и всякий мужчина, коли не родной батюшка или не младший братец, казался её выше. А перед князем, один на один, и вовсе заробела.
- Не прячь глаз-то, - тихим, севшим голосом попросил Владимир.
Ярина подняла на него взгляд. Глаза их на миг встретились.
- Вот ты какая, - повторил Владимир. - Красавица… Подь поближе.
Он протянул руку, беря за локоть, но Ярина отшатнулась:
- Заслава Сбыгневича я жду…
- Да на что он нам? Нешто так нужен твой Заслав? Владимир шагнул ближе, протягивая к Ярине руки. - Нам и двоим хорошо будет!
- Княже, я мужа жду! - вскрикнула Ярина, отбиваясь. - Меня он звал…
- Это я тебя звал! - Владимир оттеснил её от двери, облапил, обнимая, жарко дыша в шею. Маленькая, хрупкая, она стеснялась кричать, но билась в его руках отчаянно, отворачивая лицо от поцелуев. - Который день спать не могу, как увидел тебя! Ну бойся, касатка!
- Пусти! Пусти! - отбивалась Ярина.
Обхватив её, Владимир вскинул молодую женщину на руки, шагнул в ложницу. Ярина закричала, но он уже бросил её на постель, навалился сверху, одной рукой отводя слабые руки, а другую уже запуская ей под подол…
Проспавшегося Заслава двое холопов взгромоздили на коня, и боярин с тяжёлой головой, усталый и смурной, направился до дому. Две ночи провёл он у князя - на несколько дней растянулся пир. Гости ели, пили, справляли здесь же малую нужду, засыпали, чтобы, проснувшись, продолжить есть, пить и веселиться. Заслав смутно помнил, как князь усаживал его близ себя, звал виночерпия наливать обоим поровну, хлопал по плечу и говорил о молодой жене. Хмельной Заслав хвалился Яриной, поминал её красу и нежность… Исплакалась, поди, ягодка, по нему! Да кто ж знал, что с княжьего пира так быстро не уходят! И не просто так - на плечах Заслава болталась соболья шуба, Владимиров подарок. Когда и за что пожаловал ею Владимир молодого боярина - Заслав не помнил. Да всё не упомнишь!
С тяжёлым чувством, что аукнется ещё ему этот пир, Заслав наконец подъехал к своим воротам. Воротник углядел его, выскочил распахивать воротину, и по тому, как суетился он, как дрожали его руки, Заслав мигом понял и от понимания этого протрезвел враз - дома случилась беда.
У крыльца сполз с седла, пошатываясь и одной рукой придерживая шубу, взошёл на крыльцо. Навстречу ему уже спешил отец, боярин Сбыгнев. Лицо его было красно от гнева, длинные полуседые усы топорщились, домашний охабень напялен кое-как.
- Батюшка, - только и успел молвить Заслав - с ходу размахнувшись, боярин впечатал сыну зуботычину.
- За что? - охнул тот.
- За то! - вскрикнул боярин. - Ах, ты, пёсий сын! Сукин выблядок! Ты что это, поганец, сотворил? Куды жену дел?
- Жену?
- Куды Ярину увезли, где она?
- Ярина? - растерянно оглянулся Заслав.
- Вчера днём её на княжье подворье свезли! По Князеву слову! Что, скажешь, не ты ему, блудодею, жену с пьяных глаз отдал?
Заслав покачнулся. Разбитая тяжёлым отцовым кулаком губа болела, во рту было солоно, но ещё больнее и солонее было на душе. Так вот оно что! Вот, значит, почему князь его об Ярине расспрашивал! Ноги подкосились, и он тихо сполз на лавку. Вбежала мать, поднырнула под руку отца, собой заслонила непутёвого сына и обняла, прижала лохматую голову к груди, запричитала что-то. Заслав ничего не чувствовал. Ярину увезли. Отняли. Князь отнял. За что?
Недоброе свершилось в Галиче. А впрочем, Ярина ли первая, Ярина ли последняя.
Правду молвить, недобро жили за своим князем галичане. Надеялись они, что законный князь станет радеть о земле их, - но Владимир Ярославич словно мстил за давние обиды. Дни напролёт гонялся на охоте, а потом пировал с дружиной. Молодым ражим воям[428], у которых ни кола, ни двора, а всего добра, что князь подарит, предпочитал он смышлёных мужей. В дружину брал всё больше простых ратников или неродовитых боярских детей - у родовитых-то отцы в думной палате заседали, могли через сынов повлиять на князя, а Владимир того не хотел. Всю жизнь мечтал он быть сам себе голова - и дождался. Сбылась мечта.
В самом деле, живи и радуйся! Пропал куда-то ненавистный Олег Настасьич. Послухи доносили, что прискакал тот к князю Рюрику Ростиславичу Вышлобому в Киев, пал в ноги и поплакался о беде своей. Но у Рюрика были свои заботы. Он обещал подумать, а покамест отправил Олега жить во Вручий - маленький княжий городок, где сам часто бывал, а потому князя-наместника не держал. Там Настасьич и жил - ни богу свечка, ни черту кочерга. Можно было задуматься - как-никак когда-то Рюрик не оказал помощи беглому от отца Владимиру, а брата его ненавистного приветил, - но Владимир об этом не думал. Он знал, что Рюрик Ростиславич не станет помогать Олегу.
Окончательно Владимир обрадовался и уверился в том, что стал признанным князем, когда в конце зимы в Галич прибыли послы из соседнего Владимира-Волынского.
Без малого восемнадцать лет сидел на волынском столе Роман Мстиславич, Изяславов внук, правнук Мстислава Великого и праправнук самого Владимира Мономаха. Считая род свой от старшего Мономашича и будучи сыном, внуком и правнуком великих князей киевских, сам Роман в свой черёд мог надеяться сесть на киевском золотом столе, но после смерти отца, Мстислава Изяславича, тихо-мирно жил на Волыни, занимался обустройством земли, оборонял северо-западные свои пределы от ятвягов[429], литвы и жмуди[430] и ждал своего часа. Не сразу, а лишь уверившись в усилении Рюрика Вышлобого, дал он согласие на свадьбу с его дочерью Предславой Рюриковной. Был Роман связан родственными и дружественными связями с Польшей - в детстве и юности воспитывался у тамошнего короля Казимира.
Ныне известен был как воин храбрый - супротив самого Андрея Боголюбского в бытность князем новгородским водил полки! - и рачительный хозяин, устроитель земель своих.
И этот князь слал к нему послов! Владимир от радости не знал, что и думать. Ради такого случая повелел в поварне готовить знатный пир, а ловчих послал в княжьи угодья - искать и поднимать зверей.
В посольстве было трое волынских бояр и при них дьяк с грамотою. Владимир, светящийся от важности, слегка осовелый - с утра маялся с похмелья и ещё не отошёл, - прямо сидел на резном стольце, упираясь руками в подлокотники.
Набольший в посольстве был Рогволод Степаныч, не последний человек ещё при Мстиславе Изяславиче. Двое других были помоложе - Иван Владиславич и Еремей Студилич. При Рогволоде Степаныче был его юный сын, боярич Мирослав, отрок лет шестнадцати, ради науки взятый отцом в посольство.
Послы обменялись грамотами, и Владимир важно повёл рукой на крытую аксамитом[431] скамью, приглашая гостей садиться.
- Радуется сердце моё встрече с вами, - кивнул он. - Здоров ли брат мой, князь Роман Мстиславич волынский?
- Князь здоров, - кивнул Рогволод Степаныч, - и тебе того же желает.
- Каково во Владимире-Волынском? Всё ли благополучно? - продолжал расспросы князь. - Не лютуют ли ятвяги? Не ходит ли набегами литва?
- Ятвяги ныне рукою князя Романа усмирены, да и литва за набеги и бесчинства сполна поплатилась, - обстоятельно ответил боярин Рогволод.
- А доехали вы как? Спокойно ли на дорогах? Не чинились ли вам препятствия?
Боярин опять ответил, что всё хорошо, и сам задал вопрос о житье-бытье в Галиче.
Это были обычные расспросы, предваряющие всякое дело, как бы помогающие собеседникам получше узнать друг друга и из намёков догадаться, как поведут себя гости и хозяева.
Наконец, выслушав ответ на последний свой вопрос, князь Владимир спросил:
- С чем пожаловали, гости дорогие? - и замер выжидательно.
Рогволод Степаныч кашлянул и встал, оправляя зачем-то полы дорогой шубы.
- Зело премного наслышаны мы на Волыни о богатствах и силе Галича. Наша земля Волынская тоже не последняя есть, а лучше вместе, чем порознь жить. Вместе с добрым соседом и от ворога в лихую годину оборонишься, а в радости и пиры пировать легче.
- Не грозят нашей земле покамест вороги, - ответил Владимир, а сам подумал про Олега - что-то поделывает во Вручем его беспокойный братец?
- То правда твоя, князь. Да и не о битве я речь веду. У вас купец, у нас товар. У тебя, князь, охотник, у нас добыча. У тебя сети, у нас белые лебёдушки. Для-ради мира и спокойствия предлагает князь наш Роман Мстиславич старшую свою дочь Феодору за твоего, князь, сына замуж.
У Владимира взлетели вверх густые изломанные брови. Брачный союз? Насколько он знал, у Романа Волынского от Предславы Рюриковны не было сыновей - только две дочери. Роман ему почти ровесник, дети у них тоже в одном возрасте. Будет ли у Романа сын - неизвестно. А вдруг - нет? Вдруг да останется богатая Волынь без законного наследника? Вдруг да отойдёт к Галичу как приданое Романовны? Да и пусть не отойдёт, пусть родит Предслава Роману сына - пока жив Роман, грех отказываться от такого союзника! Он на Рюриковне женат! Не допустит же он, чтобы Рюрик Олегу полки снаряжал! И против кого? Против свекора родной внучки! Против зятя и дочери!
Мысли эти молнией пронеслись в голове князя Владимира, и он медленно, с достоинством, кивнул головой.
- Сказанное вами вельми дельно, гости волынские. Ныне отдохните с дороги, а ввечеру приходите на пир. Опосля обо всём обговорим!
Рогволод Степаныч поднялся первым. Еремей Судилич и Иван Владиславич за ним. Откланявшись, покинули палату, отправились вслед за провожатым в отведённые им покои. Владимир остался сидеть. Он уже всё решил и знал наверняка, что согласится женить сына на Романовне. И пущай старшему, Васильку, от роду пять годков - невесте наверняка не больше. Пока дети, пусть растут. А там поглядим.
Волынских послов поселили в палатах близких. Терем Владимира галицкого богат, чем-то напоминает Любечский замок, что строили по особому заказу Владимиру Мономаху. В таких палатах не только сам князь проживал - его ближние бояре, ключник, кормилец, поп с попадьёй, что служили в домовой церкви, дружина в три сотни воев, холопы, закупы и вольные слуги - всем хватало места.
Окна гостиного двора выходили как раз на заднее крыльцо и домовую церковку. Передохнув с дороги и переодевшись, бояре отправились помолиться перед пиром - за здравие своего князя и успех порученного дела. Но поелику во внутренних переходах они боялись заплутать, вышли за порог и порешили добраться до церковки по двору, окольным путём. Благо, после долгой дороги и сидения у князя Владимира всем хотелось поразмять ноги.
На нижней ступени красного крыльца, понурившись и обхватив голову руками, сидел могучий детина - косая сажень в плечах, кулаки что кувалды, по платью боярин или боярский сын. Сидел он, не видя ничего и никого, и только чуть покачивался из стороны в сторону, как пьяный.
Боярин Рогволод брезгливо отстранился от молодца - пьяных он не любил и счёл это дурным знаком. Но детина вдруг выпрямился и ожёг гостей строгим холодным взглядом. Рогволод Степаныч даже нахмурился - боярич был трезв, но в глазах его светилась такая боль, что он приостановился.
- Почто тут сидишь? - молвил Рогволод Степаныч.
- А чего не сидеть? Мне всё едино - хошь тут, хошь в омут головой, - глухо, с ненавистью ответил тот.
- Приключилось чего?
- Приключилось… - детина вздохнул и обречённо махнул рукой. - А то не ведаете…
Поднялся и, чуть пошатываясь, направился в церковку. Волынские бояре отправились следом.
Парень молился, встав на колени у самого алтаря, молился долго и жадно, часто осеняя себя крестным знамением и что-то лихорадочно шепча сухими губами. А потом вдруг оборвал неистовую молитву, согнулся вдвое, как от сильной боли, застонал.
Мирослав вопросительно взглянул на отца. Но боярин Рогволод и сам хмурился, покусывая усы. Волынцы терпеливо дождались, когда парень поднимется и направится вон.
Заслав не удивился, когда незнакомцы пристали к нему на дворе. Ему не терпелось излить кому-нибудь душевную боль - он только что ездил к князю, молил вернуть жену. Владимир сперва удивлённо вскинул брови, а потом, когда понял, что незнанием не отделается, пригрозил заточить строптивца в поруб, имущество его отдать дружинникам, а прочую родню его выслать на простых телегах, ежели ещё раз с подобной крамолой пожалует. «Князь всем вам отец, а супротив отцовской воли не идут!» - заключил он, забыв, что недавно стал князем именно отцовской воле вопреки. С тем Заслава и вытолкали взашей.
Волынские бояре зазвали нового знакомца к себе в палаты, там выставили жбан мёду и через пару часов, когда Заслав слегка захмелел и поутих, уже знали много интересного.
- Худо вам, стало быть, за князь-Владимиром живётся? - вопрошал Рогволод Степаныч, наклоняясь вперёд.
- Худо не худо, а - нерадостно, - отвечал Заслав, покачивая головой. - Так-то он князь неплох, но… лих чрезмерно. Отец мой, Сбыгнев Константинич, при его отце в думной палате сидел, а ныне хоть и вовсе забудь дорогу к Князевым палатам. Не сидит князь Владимир честь-честью, не думает с боярами - всё ему пить да бражничать, охоту по лесам гонять да жён чужих портить, - Заслав отвернулся, поиграл скулами. - Каб воротил он мне Ярину - сей же час собрался бы да и ушёл вон из Галича. Отца-мать брошу - они от угодьев никуда. Да и где они будут, те угодья, когда князь за нас возьмётся…
Боярин Рогволод переглянулся с Иваном Владиславичем. Доносили послухи и купцы заезжие о житье-бытье в Галиче, а вот ныне и самим убедиться пришлось.
Иван Владиславич повёл бровью - Мирослав тихо встал, отошёл к двери - абы кто не подслушал. Бояре придвинулись ближе к Заславу.
- А ежели не ждать? - шепнул Рогволод Степаныч. - Ежели самим за князя взяться?
- Это как это - самим? - встрепенулся Заслав.
- А просто. Ты сам пораскинь умом - сколько вас таких в Галиче, князем обиженных? Небось немало. Собрались да князя и выгнали - недовольны, дескать, поищем себе другого. Как Олега-то Настасьича шуганули? Так бы и этого!
Ярина воротилась однажды днём. В том же возке, закутанная до самого носа в дорогую, чёрной лисы, шубу, с ларцом, полным серебряного и золотого узорочья, и с мёртвыми, пустыми глазами. Сенные девушки вынули её из возка, под руки повели в терем - Ярина еле брела, спотыкаясь на каждом шагу. Заслав бросился было к ней - не повернула головы. Отстранив девок, поддержал под локоть - встрепенулась, как пойманная птица, забилась, и боярич сам отпустил молодую жену. Девки опять окружили её, отвели в ложницу. С нею вместе запёрлась старая Агафья - ни боярина Сбыгнева, ни самого Заслава к ней не допустили.
Что до волынских бояр, то они, сделав своё дело, скоренько воротились во Владимир-Волынский с докладом Роману Мстиславичу. Но сказанное ими запало в душу не только Заславу.
Отшумела разгульная Масленица, начался Великий Пост. Наступила весна. Днём ярко пригревало солнышко, посинело и стало выше небо. В тёплый полдень с крыш звонко лилась капель. Как оглашённые, орали птицы. Отряхиваясь, осторожно ступали по остаткам ноздреватого снега куры, пили талую водицу.
Весна началась чуть запоздавшая, но дружная. Всё тянулось к солнцу, всё оживало.
Не было радости только в терему боярина Сбыгнева Константинича. Молодая боярыня Ярина Борисовна так и не оправилась после того, что учинил над нею князь Владимир. Первые дни она лежала пластом - тогда в её светлице толпами толпились знахарки и ведуньи. Благодаря их общим усилиям, в начале Поста Ярина пошла на поправку, но и тогда не оправилась совсем и всё больше сидела где-нибудь в уголке. Когда Заслав входил, поднимала жалобный, как у побитой собаки, взгляд и молчала. Не сумев добиться от жены ни слова, Заслав выходил, а Ярина плакала, глотая слёзы.
Только со старой нянькой Агафьей и могла иногда перекинуться словом боярыня. Старуха первая заметила, что с её воспитанницей приключилось неладное. Вроде бы оправилась Ярина, а в глазах тревога и боль.
- Опять хвораешь, ягодка, - заметила она как-то днём. - Бледная вся, аж круги под глазами синие. Поведай, - нянька коснулась рукой холодного лба Ярины, - об чем кручинишься?
- Ни о чём, - прошептала Ярина и отвернулась.
А коли так, сходи прогуляйся по улице?
Не пойду, - промолвила Ярина совсем тихо.
- Ну так займись чем-нибудь… Принести рукоделье?
Боярыня только покачала головой. Нянька смело уселась рядом, обхватила её за плечи тонкими руками, привлекла за голову к себе, гладя по спине и безвольно сложенным рукам.
- O-и-йо…о-и-йо, - вполголоса баюкала она девушку. - Не томись, не рви сердца, ягодка. Поведай, о чём болит сердеченько. Повести своей старой нянюшке.
- Тяжко мне, Агафьюшка! Ох, тяжко, - вдруг с надрывом вскрикнула Ярина и, обняв няньку, быстро, запинаясь, зашептала что-то ей на ухо. Та тихо охнула.
- Ягодка ты моя, - только и протянула она. - Да неужто…
Поверить в самом деле было трудно, да и сама Ярина не верила, больше страхами питалась, но от девок она слышала, от мачехи тоже, а теперь сама уверилась, что и с нею приключилась эта беда. Мечтала родить Заславу сыновей и дочерей, а вышло так, что под сердцем маленьким змеёнышем свил гнездо ребёнок князя Владимира, плод насилия.
- Страшно мне, Агафьюшка! Страшно! - со слезами в голосе промолвила Ярина. - Если правда - позору-то! Позору не оберёшься! Как жить! Как в глаза Заславу смотреть? Он взойдёт - а у меня всё холодеет внутри! Ведь ежели прознаются… чего делать-то? Помоги! Травки какой ни на есть найди!
- Да на что ж тебе травка-то? - шептала перепуганная нянька.
- А сама знаешь, на что! Не буду его дитя носить, и всё тут! - жарко шептала Ярина, цепляясь за неё дрожащими руками. - А не поможешь - в колодезь брошусь, удавлюсь! Только бы не жить! Только бы не позорить Заслава!
- Что ты! Что ты! - срывала с себя её руки Агафья. - Грех это великий!
- Грех такое терпеть! Агафьюшка! - Ярина заломила руки. - Помоги! Господом Богом заклинаю! Иначе… иначе не ищи меня на белом свете, вот те крест! - она быстро перекрестилась.
Нянька опасливо оглянулась на дверь - а ну, как подслушают. Ярина мелко дрожала, в глазах плескался ужас и отчаянная решимость. Решившись, старуха притянула девушку к себе, погладила по бледной впалой щеке, и та разрыдалась у неё на плече.
- Ништо, ягодка, - успокаивала её нянька. - Успокойся, красавица моя! Утри слёзки. Добуду я тебе травки, как есть, добуду!
- Спасибо, Агафьюшка! Век Бога за тебя молить буду. - Ярина, наклонившись, исступлённо целовала морщинистые руки старой няньки…
Старая Агафья сдержала слово. Миновало всего несколько дней, как она, выбежав куда-то на рассвете, опять толкнулась в светёлку молодой боярыни. Ярина, эти дни жившая как на иголках, - всё казалось, что вот-вот все увидят проклятый живот и догадаются о её позоре, - сама бросилась отворять.
- Ну что? Что? Принесла? - допытывалась она дрожащим голосом, просительно заглядывая ей в руки.
- Принести-то принесла, - нянька тискала в пальцах маленький узелок. - Да только ладное ли дело? Живое дитя губить…
- Не дитя то - змей подколодный! - воскликнула Ярина. - Всё нутро мне выесть хочет! Ни встать, ни сесть! В храм божий - и то ходу мне нет! Либо его изведу, либо самой мне в живых не быть!
- Что ж, - вздохнула старуха, - знать, тому и быть… С недоверием относилась она к принесённой траве. В посаде жила одна травница, именем Милуха. Была она вдовой, муж её помер через месяц после свадьбы, и все говорили, что Милуха уморила его сама. Но была она знатной травницей и знахаркой. Вся округа бегала к ней, чуть что приключится. Тая хозяйкину беду, Агафья не сказала ей всего - молвила только, что девка больна, лежит в горячке и сама прийти не может. Милухе не раз доводилось помогать девкам, что себя не соблюли. Она сготовила траву и научила Агафью ею пользоваться.
- Вот, матушка, - нянька осторожно развязала узелок и показала Ярине сухие ломкие корешки и стебельки травы, - материнка да пижма, да вех с борец-травой. Надобно половину сварить, вином развести да испить с молитвою, а после велить баньку затопить пожарче. Всё как рукой снимет!
- Снимет ли? - Ярина с тревогой смотрела на травки. Не верилось, что в них такая сила.
- Знахарка клялась, что снимет… Да не пужайся, ягодка! - Она погладила девушку по плечу. - А страшно - так я назад снесу?
- Нет! - Ярина схватила Агафью за руку. - Нет! Вари всё! До капельки!
- Да почто же до капельки, когда и половины хватит?
- Я сказала - всё! Всё!
Весть, что молодая боярыня хочет попариться в баньке, взбудоражила весь терем. Значит, на поправку пошло, коли Ярина Борисовна пожелала оставить свою светёлку. Приободрился и Заслав - скоро, совсем скоро он опять будет с женой. А его любовь поможет ей забыть учинённое насилие. Мучился Заслав, что не сумел оберечь жены, не спас её от князя. Мечтал искупить невольное зло.
Узнав о баньке, он сунулся к Ярине и застал её молящейся. Стоя на коленях перед образами, она клала частые поклоны и шептала молитву, крестясь на каждом слове. Заслав остановился на пороге, не смея помешать, и только прислушивался к срывающемуся голосу жены:
- Господи, прости и помилуй мя, Господи! Прости и помилуй мя! Прости…
Наконец она затихла, опустила руки. Заслав тихо кашлянул.
Ярина обернулась. Тревога, боль и страх привычно вспыхнули в её тёмно-вишнёвых глазах.
- Яринушка, - Заслав шагнул к ней, протягивая руки. - Прости меня, Ярина. Не ведал я…
- Нет! - воскликнула она, отстраняясь и вскакивая. - Нет! Нет!
- Ярина? - Он остановился, удивлённый. - Что ты?
- Не подходи! Христом Богом молю - оставь меня!
Из глубины послышался голос старой няньки, зовущей боярыню. Оттолкнув попытавшегося задержать её Заслава, Ярина птицей вылетела вон.
Баня была растоплена, и сенные девки уже приготовились сопровождать госпожу, но Ярина, бледная до зелени, с каплями пота на лбу и висках, пошатываясь, разогнала их всех и, не помня себя, ввалилась в предбанник. Горшочек со знахаркиным настоем стоял на лавке. Схватив его, Ярина жадно приникла губами к горлышку и единым духом выпила настой.
Из бани Ярину Борисовну несли на руках. Парились они вдвоём, сама боярыня и её нянька. Она-то и закричала, зовя на помощь, когда, стоило Ярине влезть на верхний полок, у неё нутром пошла кровь, да такая обильная, что залила весь пол. То ли от боли, то ли от жары, Ярина лишилась чувств и, падая, ударилась виском о полок. С разбитой головой, ослабевшую, её внесли в палаты и тотчас послали за знахарями.
Заслав не находил себе места, метался по терему и хотел то спалить проклятую баню, то душу вытрясти из Ярины, но допытаться, что с нею творится.
Кровь текла из Ярины так, что унять её удалось не сразу. И кровохлёбки настой пить давали, и бодягу к ранам прикладывали. Сразу стало ясно, что боярыня лишилась ребёнка, но судачили разное, и у Заслава, волей-неволей подслушивавшего обрывки речей, сжималось сердце от горечи и обиды. Дождавшись наконец, пока стихнет суета, он толкнул дверь в женину опочивальню.
Ярина, вытянувшись, лежала на постели, бледная и похудевшая, с синевой под глазами. Старуха Агафья, похожая в чёрном платке и тёмном сарафане на нахохлившуюся ворону, сидела над нею и встрепенулась, когда в покой взошёл Заслав.
- Кшыть! Кшыть, - зашикала она на него, привставая. - Спит она! Поди, боярин! После…
Заслав попятился к дверям.
- Кто здесь? - послышался в этот миг слабый голосок Ярины.
- Яринушка! - Сдвинув с места няньку, Заслав бросился к жене.
- Поди, боярин! Поди, - та вцепилась в него клещом. - Но Ярина подняла ресницы.
- Оставь нас, Агафьюшка, - слабым, но твёрдым голосом произнесла она.
Удивлённая старуха отступила, и Заслав сел на постель к жене, взял её тонкую прозрачную руку, сжал. Она совсем утонула в его большой руке.
Ярина смотрела на него сквозь ресницы и любовалась. Какой он красивый! Даже сейчас, когда под глазами легли тени, усы обвисли, а плечи сиротливо сгорбились. Чуя на себе её взгляд, Заслав долго не решался поднять глаз.
- Прости меня, Ярина, - выдавил он, наконец. - Не сберёг я тебя! Думал, счастливы будем… А оно вот как…
- Заслав, - тихо позвала она. - Заславушка… прости, коли сумеешь.
- Ни в чём ты передо мной не виновата!
- Прости, - настойчивее повторила Ярина. - Грех на мне великий! Опозорила я тебя. Сама опозорила - сама и ответ держу. А ты… когда помру, Богу за меня помолись!
- Ярина? - Заслав изо всех сил сжал её руки. - Да ты что?
- Грех на мне, - повторила Ярина. - Тяжёлая я была. В бане намедни плод потравила…
Она вздохнула, закрыла глаза. Заслав сидел, ни жив ни мёртв, всё ещё держа холодные, неживые руки жены.
- Князев плод, - шёпотом говорила Ярина. - Снасильничал он надо мной - я и понесла. Опозорила я тебя - как жить станешь? Как людям в глаза смотреть? Как со мной…
- Ярина, - Заслав выпустил руки жены, уронил лицо в ладони.
- Как бы ты со мной жил, с такою, - шелестел лёгкий голосок боярыни. - Сорому не оберёшься. Мой грех - мне и ответ держать. А ты - прости, коли сможешь, да помолись за упокой моей души.
Заслав сидел как каменный. Думать не хотелось. Мысли и чувства умерли. Он не заметил, как забылась сном Ярина, как тихо взошла нянька, и, когда она подняла боярина и стала выпроваживать его вон, вышел послушно, как малое дитя.
…Ярина умерла через два дня, во сне.
Дело со сватовством Галич и Волынь сладили быстро - словно две половинки одного яблока, притянулись друг к другу две старинные русские волости. Несколько раз съездили туда-сюда гонцы, а потом, по весне, когда миновала Пасха и подсохли дороги, привезли в возке из Волыни молодую княжну.
Встреча была пышной. Князь Роман вместе с дочерью отправил троих именитых бояр - одного приставленного служить княжне вместе со всем семейством, а двух других заради пышности. Этими двумя были Рогволод Степаныч и Иван Владиславич, имевшие и тайное поручение к галицким мужам.
Княжна Феодора, маленькая, коренастенькая девочка с выбившимися из-под венчика чуть вьющимися волосами, еле ступала между двух боярынь. Одетая как взрослая, она казалась куколкой. Княжич Василько, бывший старше её всего на четыре года, держался независимо. Девчонок он не любил, свершавшегося действа не понимал. Пока шло сватовство - обряд вели взрослые, дети только стояли и глазели по сторонам, - и венчание, он успел соскучиться и всё вертелся из стороны в сторону, забывая креститься в нужных местах. Дядька, приставленный к княжичу, то и дело одёргивал малолетнего жениха, принуждая вести себя пристойно:
- Перстом носа не чисти, княжич! Нелепо сие и непотребно!
Феодора же так устала, что расплакалась в разгар венчания, закапризничала, и из церкви её несли на руках и сразу после венчания уложили спать. Тут же отправили в детскую и её нареченного супруга, а взрослые поднялись в княжеские палаты, где для них был устроен пир горой.
На пиру рекой лились вина и меды. Князь Владимир много пил и был совершенно счастлив. От свалившегося на него счастья он был совершенно пьян. Вино лишь довершило дело, и с полпира князь захмелел и мешком обвис на своём столе, уронив голову, и захрапел. На другое утро он проснулся с больной головой, кликнул слуг, велел подать мёду опохмелиться и за своими болячками совершенно забыл о боярах из Владимир-Волынского.
Те не теряли времени даром. Ещё не поросла быльём смерть молодой жены Заслава Ярины, и боярич горел желанием поквитаться с князем. Отец умершей боярыни, Борис Семеныч, хотел того же. Нашлись и иные недовольные - кого князь Владимир обделил, раздавая вотчины после вокняжения, кого выгнал из думной палаты за излишнюю резкость и желание, чтобы князь чаще проводил время с боярами и помене пировал и гулял. У кого княжеская охота потравила поля, у кого пострадала сестра, невеста или дочь. Нашлись и такие, кто просто хотел, чтобы исчез князь Владимир, а куда - неважно.
Город Владимир-Волынский стоял над рекой Бугом, по которой шли вниз по течению суда в Польшу, а оттуда - в Немецкое море и далее в Европу. Отсюда Европа была ближе всего - иногда и ветра, казалось, долетали чужие, с иным привкусом и голосом. Но русскому человеку, жившему в тех краях, с детства были привычны и сами ветра, и страны, откуда они приходили. Близкими соседями были ляхи - часто ходили они на Русь войной, а часто и выступали союзниками. Не раз ляшские короли за звонкую монету отправляли своих воев на помощь русским князьям, когда те делили наследство. Не раз и не два ехали в Краков русские княжны замуж за тамошних королевичей, а потом польские принцессы становились жёнами русских князей. Даже в русских былинах пели песни о «королевичах из Крякова», у которых были те же беды и тревоги, что и у былинных витязей.
Древний Владимир-Волынский был заложен на Волыни ещё Владимиром Старым, Красным Солнышком. Ныне разросся он, обнёс себя крепкими стенами. Высоко в небе сверкают купола божьих храмов, горделиво стоят боярские терема, выше их всех - княжеские палаты.
Далеко видать из косящатого окошка - видно стену, боярские подворья, улицу, купола двух храмов - Рождества и Успения. За ними стена, а дальше посад, спускающийся к реке. За рекою поля и леса, деревни и погосты. Вьётся вдоль берега дорога, спешит в город Белз, где сидит верный друг, младший брат Всеволод.
Стоя у отволоченного окошка, князь Роман Мстиславич смотрел вдаль. Велика и обильна земля Волынская, не зря из-за неё в прошлом проливалась кровь, не зря здесь сидит он, старший сын второго сына первенца самого Владимира Мономаха. По роду и крови сидеть ему в свой черёд на киевском столе, и Волынский удел - тому подтверждение. Абы кому его не оставят.
Почти восемнадцать лет прожил он тут. Свыкся с землёй, врос корнями, полюбил. Хоть и провёл детство в Польше, при дворе короля Казимира, коему сестрой приходилась матушка, Роман оставался русским князем. Его всегда тянуло на родину, и сейчас он тихо радовался тому, что живёт на Руси.
Но мятежная душа, унаследованная от отца, деда, прадеда и, пуще того, самого Владимира Мономаха, не давала ему покоя. Несмотря на невеликий рост - в роду Рюриковичей все, как на подбор, были высоки и часто сухощавы, - Роман был ловок в движениях и силён. В юности пришлось ему побывать Новгородским князем, водить полки против самого Андрея Боголюбского, ходил под Торопец с воеводами Ярослава Владимирковича Осмомысла, позднее воевал с соседями - и мечтал о большем. Но как встанешь на брата, на соседа? Идти войной на своих? Но как воевать? И без того много крови льётся в усобицах.
Встрепенулся Роман, словно былинный Илья Муромец, что тридцать лет на печи сиднем сидел, а потом, разбуженный каликами, встал и пошёл в мир совершать подвиги и защищать землю Русскую. Очнулся, когда услышал о смерти старого Ярослава Осмомысла. Богатая Галицкая земля, что вечно с Волынской Русью была соседом, осталась без наследника. Люди там жили одного племени, города приграничные и вовсе часто считались общими, да и сам воздух, верно, здесь такой, что сидящий на Волыни князь не мог спокойно смотреть на Галич и Перемышль. Тако повелось ещё от прадедов, когда нечестивый Давид Игоревич волынский науськал великого князя киевского Святополка Изяславича ослепить соседа своего, Василька теребольского - волынский князь галицкого.
И сейчас Роман вдруг понял, что должен заполучить Галич.
Сперва ему казалось, что судьба на его стороне. Ярослав поставил над городом нелюбимого всеми сына Олега Настасьича. Но бояре и народ выгнали князя и вернули законного сына, Владимира. Утвердился он там прочно, и Роман понял, что надо искать другой путь.
Таким путём стала для него старшая дочь, Феодора. Меньшая, Саломея, ещё качалась в колыбели. Издавна союзы между князьями крепились браками их детей - и Роман, не раздумывая, предложил руку четырёхлетней девочки восьмилетнему мальчику. Ждать, пока дети подрастут, он не мог и не хотел.
Ездившие в Галич бояре привезли ему добрые вести - галичане худо живут за своим князем. Есть среди них недовольные. Есть те, кто готов и кровь княжью пролить в отместку за причинённое зло. Роман любил таких людей.
Скрипнула дверь, прошуршало платье. Роман обернулся.
На пороге стояла княгиня Предслава. Скромно одетая, в домашнем тёмном сарафане и расшитой кофте. Волосы убраны под убрус[432]. Тёмные глубокие глаза, не отрываясь, осуждающе смотрели в лицо Роману. Усталое лицо хранило следы слёз.
- Зачем? - всхлипнула она. - Зачем ты это сделал? Княгиня тяжело переживала разлуку с дочерью. Девочку увезли позавчера, а она всё не могла успокоиться.
- Всё плачешь? - сухо молвил Роман. - Пора бы перестать!
- Сердца у тебя нет! - голос княгини дрогнул. - Дитя ведь она совсем! Неужто тебе не жалко было? Родное дитя да на чужую сторону!..
- Ты тоже на чужую сторону от родни уехала.
- Так то я! А Феодору-то? Она ведь…
- Она княгиней будет галицкой! - повысил голос Роман. - А я через неё всем Галичем управлять стану. Всей Червонной Русью!
- Власть! - вскрикнула Предслава. - Ты о власти только и думаешь! Ради неё родное дитя готов в жертву принесть!
- От кого слышу сие? - деланно удивился Роман. - Отец твой вона как в Киев вцепился - Мономашич с Оль-говичем согласился власть делить: только бы в Киеве, только бы старшим в роду!
- Ты отца мово не трожь! - закричала Предслава. - Он дочерьми не торговал!
- Цыц, баба! - не выдержал Роман. - П-п-п… п-пошла в-вон!
Красивое лицо его налилось кровью, глаза сузились, ноздри горбатого хищного носа изогнулись. Сжав кулаки, он пошёл на жену, и Предслава отшатнулась. Она редко видела мужа в гневе, но прекрасно понимала, что в такие минуты лучше не вставать у него на пути. Будучи разъярён, как дикий бык-тур, Роман терял над собой власть. От волнения он становился косноязычен, заикался и не мог иногда связать двух слов, и тогда кулаки, меч или любое другое оружие под рукой заменяли ему слова.
- Душегуб! Изверг! - всхлипнула Предслава, но прежде, чем Роман издал ещё хоть звук, выскользнула вон.
Роман со свистом выдохнул сквозь зубы и, ругнувшись, разжал кулаки. Предславу он не любил - взял её по расчёту и до сей поры предпочитал нелюбимой, пошедшей в половецкую материну родню законной жене незаконных случайных любовниц. На чёрноволосого красавца были падки молодые боярыни, посадские девки и бабы, да и холопки в терему нет-нет да и бросят на князя тревожно-ласковый взор. Иногда Роман отдыхал в объятиях какой-нибудь ласковой девки, но сердце оставалось холодным. В сердце у него была только Русь.
Малое время спустя донеслись издалека тревожные вести - снова в Галиции появился Олег Настасьич.
Долго жил он - ни князь, ни гость, ни пленник, - во Вручем. В княжьем городке Рюрик Ростиславич не появлялся, гонцы от него наезжали редко, всё больше по наместническим делам. Он забыл об Олеге и только досадливо отмахивался, когда тот присылал ему гонцов, напоминая о себе.
У Рюрика в те дни были иные заботы. На севере, в Залесье, во Владимирской Руси, набирал силу младший сын Юрия Долгорукого, Всеволод Юрьевич. Силён был Юрьев корень - достаточно вспомнить усобицы десятилетней давности, когда не на живот, а на смерть дрались за Юрьево наследство его внуки Ростиславичи со своими дядьями, младшими Юрьевичами. Ныне всему голова Всеволод - кому хочет, тому и прикажет. Далеко вперёд глядел Рюрик Ростиславич, чуял, за кем сила и, хотя сидел князем в старейшем городе, в Киеве, но понимал, что без союза с Владимирской Русью не будет ему покоя. Потому и ладил женить старшего сына Ростислава на дочери Всеволода, Верхуславе. И не беда, что жених и невеста ещё дети - одному четырнадцать, другой всего восемь годков, - дети вырастают, а князья взрослеют ещё раньше. В десять-одиннадцать лет мальчика сажают на стол, в двенадцать берут в боевые походы. Ныне дело о сватовстве уже совсем сладилось - невесту ждали в Киеве на Борисов День. До Олега ли Настасьича было Рюрику?
Тот и сам понял, что никому из князей нет до него дела - как прежде скитался без пристанища брат его Владимир, изгнанный отцом из Галича, так и ему пришла пора хлебнуть горького мёда.
Но Олег был молод, смириться не захотел. Ему ли мириться, когда у всех князей, даже изгоев, есть какие ни на есть города для прокорма, а у него ничего? И делиться никто не станет. Остаётся одно - действовать самому. Те немногие бояре, что жили во Вручем, советовали испросить помощи у Казимира польского. Олег послушался совета и поспешил в Польшу.
Казны у него с собой было немного, но Казимир, улещенный посулами богатой добычи, согласился и отправил с Олегом несколько своих полков с воеводами. И вот теперь Олег приближался к границам Галицкого княжества.
Смутно было в Галиче в те дни лета 6696 - полнилась через край чаша боярского и народного терпения, крепло недовольство Владимиром Ярославичем. Как к себе домой, заезжали наушники Романа Мстиславича, без опаски вели крамольные речи, чтобы изгнать Владимира, а на его место взять нового князя - Романа. Упирали на то, что Роман сумел оградить свой край от литовцев и ятвягов, был витязем храбрым, в роду своём не изгой, знаменитому Мономаху родной правнук и будущий великий князь киевский. Не забывали, что дочь Романа, юная Феодора, замужем за сыном Владимира, и, коли неохота боярам менять князя, то могли бы поставить малолетнего Василька Владимирича, за него покамест правили бы сами бояре, а тот же Роман Мстиславич мечом защищал вотчину дочери и будущих внуков.
Про меч и щит поминалось не зря - ляшское войско уже стояло на галицкой земле. Бояре собрали думу, порешили призвать князя Владимира, чтобы защитил свою землю от вторжения, но у того в тот день опять после пира болела голова. Дотащившись кое-как до думной палаты и с угрюмым видом выслушав речи бояр, он пожал плечами и молвил:
- Отец мой сам никуда не ходил - за него полки воеводы и союзные князья водили. Вот и мой вам сказ - собирайте полки да кликните отцовых воевод. А коли вам какой князь в походе надобен - так позовите соседей. Сват мой, Роман Мстиславич волынский, не откажет - сам пойдёт, али брата меньшого с вами отправит. С тем и ушёл.
На совет бояре собирались то у патриарха, то в хоромах именитых бояр. Принимал гостей и Сбыгнев Константинич. Дом его ещё носил траур по безвременно почившей Ярине Борисовне. Совсем спавший с лица Заслав с угрюмым видом слушал речи Романовых посланцев, до белизны сжимая кулаки.
Заводилой смуты был Рогволод Степаныч. Он и сейчас держал речь.
- Вы только погляньте, бояре, каков у вас князь! - говорил он. - Много обиды вы от него терпите, а сколько ещё терпеть будете?
- Христос-от терпел и нам велел, - чуть хрипловатым, не певческим голосом отвечал патриарх.
- Христос за правду терпел, а вы почто должны за кривду страдать? Созвали бы вече да и крикнули бы князю: «Не люб!» Думаете, ослушается? Помните, как Олега-то Настасьича сковырнули?
- Да нынче он назад ворочается, - подал голос Захарий Незваныч, один из гостей, не родовитый, но богатый. - Да не один - с силой ратной!
- Его бы позвать, - начал было Борис Семёнович и осёкся - так насмешливо-властно глянул на него волынский гость.
- Нашли, на кого надёжу возлагать! - усмехнулся боярин Рогволод. - На вашу землю ляхи идут - не столько Настасьича сажать, сколько грабить и зорить вотчины! И думаете, помилует Настасьич, егда на стол сядет, тех, кто Владимиру служил? Не отдаст ли их земли на поток и разграбление?
Бояре заёрзали на лавках, стали переглядываться. Среди них было много таких, кому не был люб ни один из князей. Но находились и те, кто считал, что Настасьич с ляхами опаснее Владимира.
- Думайте, думайте, бояре, - не спеша подначивал Рогволод Степаныч. - Ваша земля, вам здесь жить. Надобен вам такой князь, как Владимир?
Заслав сжал кулаки так, что хрустнули суставы, поиграл желваками на скулах.
- Да я бы его, - процедил он, и все сразу покосились в его сторону, - сам бы… своими руками… за Ярину…
Ярина умирала туго. Весь день металась в горячке, то просила у всех прощения, то проклинала. Потом затихла, задремала - и не проснулась. Бессонными ночами перед взором Заслава вставало её бледное личико - заострившееся, с маленьким, скорбно сжатым тёмным ртом и длинными ресницами на бледных щеках. Такой она лежала в домовине на санях. Такой он будет помнить её всю жизнь и не успокоится, пока не отомстит Владимиру Ярославичу.
- Убить?
Слово прозвучало, и бояре переглянулись. Редко лилась на Руси княжеская кровь. Гибли князья в битвах, умирали после от тяжких ран, как и все, хворали. Но чтобы не от честного меча, стрелы или копья - а погиб князь от наёмных убийц?.. Сказывали в Галиче старины о том, как по навету Давида Игоревича волынского ослеплён был Василько Ростиславич теребовльский. Слышали про убиение Игоря Олеговича киевлянами. По всей Руси прокатилась и злая весть о том, как зарубили в Боголюбове бояре Кучковичи князя Андрея Юрьевича Боголюбского. И вот опять? Уже не где-то там, а у них, в Галиче, опять прольётся княжеская кровь?
Заслав тревожно вскинул голову.
- Вот, бояре, я готов, - молвил он. - Ни смерти, ни молвы не устрашусь. Только бы добраться до Владимира, уж я его…
Сбыгнев Константинич тихо охнул, потянулся к сыну. Другие бояре облегчённо переглянулись.
- Ничо, - кивнул Захарий Незваныч, - перемелется - мука будет. Вече мы подымем. Город встанет, а тамо… Решено, бояре?
Некоторые закивали. Иные вслух выражали своё одобрение, иные помалкивали.
- Нет, - молвил Игнат Родивоныч, боярин старый; бывший думцем ещё у Ярослава Владимирковича Осмомысла, - не дело творится! Кровь княжью лить - али мы Кучковичам родня? Али с киянами заодно? Али не нашим князем был Василько теребовльский? Не дело княжью кровь лить! Не дело!
Его неожиданно поддержали - оказалось, не все бояре всерьёз хотят смерти Владимиру. Громче всех, как ни странно, защищал Владимира недавний тесть Заслава Борис Семеныч.
- Верно Захарий речёт! Нелепо сие! - возмущался он. - Да и что мы хотим? Прознаются в иных землях - нам же головы не сносить! А приятели Владимировы? А Ивановичи братья? А Кузьма Ерофеевич? А Квашня Давидич? Да рази ж они одни? Вот ужо попомните - прознаются они, что мы тут замышляем, да и нас самих передавят, как клопов!
Бояре долго ерепенились, но плетью обуха не перешибёшь. Даже патриарх, к коему пришли за советом, важно покивал головой и согласился, что убивать Владимира - грех ещё больший, нежели он имеет перед Галичем.
А ляшское войско уже стучало сулицами[433] в городские ворота. Уж пылила на дорогах конница короля Казимира, и надо было оберегать родной город.
Спешно кликнули клич, и на зов Галича отозвался Всеволод Мстиславич, младший брат Романа Волынского. Владимир Ярославич на весть о том, что вместо него Галич пойдёт защищать другой князь, только пожал плечами. Отец его тоже не ходил сам в походы, галичан вечно другие водили в бой - ему ли рушить старину?
Но, как ни странно, это и было той последней каплей, что переполнило чашу боярского терпения.
- Не люб нам такой князь! - шумели бояре на вече. - Как есть не люб! Вороги к Галичу подходят, а он пиры закатывает да чужих баб тискает! Эдак всё пропьёт, прогуляет!
- Пристало нам, бояре, о своих животах самим позаботиться, - подначивали народ Борис Семеныч да Рогволод Степаныч, коего уже в Галиче почитали за своего. - Гнать Владимира в три шеи, а самим другого князя позвать!
Последнее слово опять было за патриархом. Тот выслушал бояр, покивал большой гривастой головой и, наклонясь вперёд, налегая на посох всем телом, весомо произнёс:
- Велик грех Владимира Ярославича перед Галичем. Кровь его лить - не по-христиански, ибо князь Богом на земле над людьми ставлен. А вот изгнать за пределы за деяния богопротивные - на сие даю благословение...
Он и не заметил сразу странного многоголосого гула, что доносился снаружи. Лишь проходя крытым переходом из одной части терема в другую, выглянул в косящатое оконце и обомлел. Улица за деревянной стеной была запружена конниками - все боярские дружинники, в бронях и при оружии. Удивлённый, Владимир прибавил шагу.
В думной же палате народа было мало - трое или четверо бояр с отроками стояли у порога. Впереди, сжимая кулаки, застыл Заслав. Бледное лицо его было перекошено от сдерживаемого гнева.
- Эге, - вскинул брови Владимир, останавливаясь, - вы почто тут? Я вас не звал!
Заслав порывисто шагнул вперёд.
- Ты не звал - мы сами явились, - выдохнул он свистящим голосом. - Суд над тобой чинить!
- Суд? - несколько опешил Владимир и быстро оглянулся на дверь - успеет ли он кликнуть стражу. - Да знаете, что вам будет, коли вы на князя встанете?
Заслав уже открыл было рот, но старый Игнат Родивоныч придержал его за локоть.
- Князь, - кашлянув, негромко, но весомо произнёс он, - мы Галичу слуги верные и супротив княжьей власти никогда не шли. И ныне, когда земле нашей грозят иноплеменники, не дело нам ссориться да поминать старые обиды. Князь, ты всем нам отец и защита. Мы не на тебя встали, но не хотим более кланяться попадье, а хотим её убить. Выдай нам её честь-честью на судилище, а сам где хочешь, там и ищи себе жену. Мы же любой поклонимся и служить ей будем верно.
- Выдай, - с угрозой в голосе добавил Заслав, - не плоди большего греха, чем уже наплодил. А иначе мы сами её отыщем и тогда уже ни тебя, ни кого иного не помилуем.
- Позоришь ты себя, князь! - прогудел Игнат Родивоныч. - Чужая она жена перед людьми и Богом. Нелепие творишь.
Заслав при этих словах потемнел лицом, шагнул вперёд, и Владимир вдруг взглянул на него глаза в глаза. Молодой боярин не простил ему Ярины. Ножом по сердцу прошлись ему последние слова боярина Игната, всколыхнули угасшую ненависть. Этот, - понял Владимир, -первым набросится на Алёну. Он и отрежет ей голову, а тело бросит на съедение псам.
Заслав прочёл в глазах Владимира страх. И, почуяв себя сильнее и увереннее князя, шагнул вперёд…
Князь отшатнулся, едва не врезаясь спиной в дверной косяк. Гул голосов за окном стал как будто громче.
- Добро, бояре, - прошептал он. - Добро. Ступайте покамест. После… завтра… поутру…
И, неловко толкнувшись спиной, вывалился вон. Заслава еле удержали за локти.
Не помня себя, влетел Владимир на женскую половину терема. Тут всегда было тихо и сонно, пахло разнотравьем и женскими благовониями, иногда из-за прикрытых дверей раздавались взрывы девичьего смеха. Здесь жила его невенчанная жена Алёна и, до возмужания, юная княжна Феодора Романовна с мамками и няньками.
Алёна сидела в светёлке, чесала косу. Сенная девка держала перед нею блестящее зеркало. Была бывшая попадья в простом сарафане и домашних туфлях на босу ногу. На нежных руках позвякивали обручья, гладкую шею охватывало ожерелье. Заранее угадав своего князя по шагам, она опустила руку с гребнем, выпрямилась.
Владимир с порога цыкнул на девку:
- Пошла! - посторонился, давая ей выскочить, и обласкал Алёну долгим взглядом.
Для всех она была попадьёй - даже для сенных девок, которые сами в навозе родились и там же помрут. Ликом светла, взором тверда, нравом смирна - чем не княгиня! Не то что Настасья - та мужичкой была, от неё скотным двором разве что не разило. А как встанет, как повернётся, как слово скажет - ну чем не святая княгиня Ольга!.. Взгляд князя задержался на её высокой гладкой шее. Страшно было подумать, что по этому нежному горлу полоснёт нож убийцы!
Алёна почуяла его тревогу. Отбросила гребень, вскочила, откинув на спину расчёсанную косу, подбежала, обхватывая руками.
- Что с тобой, князюшка мой? Что приключилось, сокол ясный?
- Беда, Алёнушка, - он придержал её за плечи. - Бояре на меня встали - требуют, чтобы выдал я им тебя.
- Ой, - только и сказала Алёна, отстранилась, взглянула как на чужого. - А ты?..
- Нет, - Владимир удержал женщину за плечи. - Пусть и невенчана, но жена ты мне и мать моих детей. Отцу было можно, а мне нельзя? Иль я не сын отца своего? Но батюшка слаб был - испугался Галича, выдал ему полюбовницу на расправу. А я тебя не выдам!
Алёна вздрогнула всем телом, прижалась к его груди. Ей было страшно - от живого мужа, нелюбимого, но венчанного, забрал её Владимир. Забрал сперва просто так, из любви к женскому естеству, наперекор всем. Знала Алёна - грех на ней великий, потому и жила тихо,
- Никому я тебя не отдам, Алёнушка, суженая моя, шептал Владимир, крепче прижимая её к себе. - И без тебя мне ни Галич, ни иной град не нужен. Я не я буду, когда не дам им укорота.
- Но как же? - не поднимая головы, шепнула Алёна. - Как же, когда полки твои в поле, с ляхами встречи ищут? Да и в самом деле - война…
- Своих нет полков - попрошу, - ответил Владимир. Но сказать было легче, чем сделать. Владимир твёрдо решил - не оставаться в Галиче, не бросать Алёну на милость толпы. Та же толпа пятнадцать лет назад ворвалась в княжеский терем, перебив дружинников, силком вытащила Настасью-поповну и спалила её на площади, а сына её малолетнего бросила в поруб. Значит, надо было уезжать всем. Но куда? В Киев, к великим князьям Рюрику и Святославу? Но у тех свои заботы, хоть и соправители, а всё ждут, когда один другому дорогу перебежит. На Волынь, к Роману? Боязно. Да и в мире он с ляхами - мать-то оттуда, сестра короля Казимира. Не пойдёт Роман против родича. Аль отправиться в Новгород-Северский, к любимой сестре Ефросинье Ярославне и супругу её, Игорю Святославичу? Но племя Ольговичей само многочисленно, а Святослав киевский из Ольговичей. Прикажет - и сгонят его. Податься дальше, в Залесье, ко Всеволоду Юрьевичу? И что тогда? Изгоем век доживать? А Алёна?
Совет пришёл от его доброхотов, братьев Иванковичей. Старший, Мефодий, предложил поискать ратной силы на стороне. В прошлом у Ярослава Владимирковича Осмомысла с Венгрией был союз. Неужто король Бэла не поддержит соседа и союзника? Посулить ему денег из казны - он и даст свои полки. Угры выгонят из Галиции Настасьича с его ляхами, заодно усмирят Владимировых недоброхотов, а взамен… взамен можно пожелать что угодно, лишь бы помогли!
Решено было быстро. Собравшись, Владимир с женой Алёной и двумя сыновьями, Василько и Иваном, забрав большую часть казны и нескольких верных дружинников, ускакал в Венгрию, на поклон к королю Бале.
Бояре и не надеялись, что Владимир отдаст им Алёну. Ближние его наверняка ведали, как привязан князь к своей любовнице - скорее руку себе отрубит, чем её обидит. Сам того не ведая, крепко напугал Владимира Заслав - поверил князь, что хотят бояре Алениной смерти, и убежал.
Но радоваться было рано - в поле ушло войско под водительством посланного через Романа Всеволода Мстиславича. Через несколько дней пришла худая весть -встретились полки с ляхами и были разбиты. Всеволод Мстиславич с небольшой дружиной ушёл обратно на Волынь, а ляхи, разметав галичан, спешили к столице.
Олег Настасьич въезжал в город счастливый и гордый. Подле него по правую руку ехал ляшский воевода Пакослав, присланный ему королём Казимиром. По левую - боярин Володислав, по крови тоже лях, но из Польши давно выехавший и служивший всё это время Галичу. Блюдя свою выгоду, он не сразу последовал за Олегом во Вручий и, лишь убедившись, что Владимир ещё хуже, прискакал к князю-изгою и надоумил его идти в Польшу за подмогой.
Улицы города были полны народом. Люди жались к заборам, толпились в проулках. Иные вовсе не выходили дальше двора, но посмотреть на ляхов собрался едва ли не весь Галич. Всадники были как на подбор - крепкие, сильные, кряжистые. Гарцевавший впереди Олег сиял и улыбался. Мерно гудели на соборе колокола, и в такт им тяжело бухало его сердце. Свершилось! Он вернулся в Галич!
Воевода Пакослав что-то сказал. Боярин Володислав тут же перевёл:
- Говорит, зело красив твой город, княже!
- Да, - расцвёл Олег. - Красив!
- И богат, - снова через толмача изрёк Пакослав.
- Всего у меня вдоволь! - закивал Олег. - С Византией и Европой торгуем! Не хуже Новгорода!
- Сие меня зело радует, - усмехнулся в длинные светлые усы Пакослав. - Поелику обещал ты моим воям богатую награду, а до сей поры только и получили мы, что путём забрали.
В походе ляхи, как любые иноземцы во вражьей стране, промышляли грабежом, отнимая у крестьян урожай и скотину, а иногда залезая в дома. Олег не старался пресекать грабёж и разбой - с собой казны у него было не так много, хоть и добавил из своих сбережений боярин Володислав. Но семидесяти гривен, на которых сошлись с воеводой Пакославом, добыть не удалось. Значит, их надо было достать откуда-то ещё - вот и тягали ляхи все, что плохо лежит.
С немногими верными дружинниками и слугами, везя в возке уставшую с дороги, полусонную Алёну и вконец умаявшихся мальчишек, прискакал Владимир Ярославич в Эстергом, стольный град Венгрии.
Долго царило здесь немирье. Двадцать с малым лет раздирали страну раздоры - византийский император Мануил Комнин старался посадить на венгерский стол угодного ему короля. Сперва он хотел видеть королём Стефана Второго, но, видя нерасположение народа, признал королём его племянника, будущего Стефана Третьего, вскоре женившегося на дочери Ярослава Осмомысла. Его младшего брата Бэлу Мануил Комнин женил на своей дочери. Однако рождение у Мануила долгожданного сына и смерть Стефана Третьего спутали планы - Бэла лишился невесты и вернулся в Венгрию, где началась новая усобица. Одни хотели, чтобы Бэла стал королём вслед старшему брату. Другие, боявшиеся, что воспитанный при византийском дворе Бэла будет действовать под влиянием Мануила Комнина, хотели дождаться, пока разрешится от бремени вдова Стефана, Ярославна. Третьи желали, чтобы королём стал младший брат Бэлы, за которого ратовала его мать, русская княгиня Ефросиния Мстиславовна. Однако Бэле повезло, и вот уже более десяти лет он спокойно правил Венгрией. Правил до тех пор, пока не прискакал к нему, ища помощи, Владимир Ярославич галицкий.
Соседи-правители встретились в большой зале. Бэла сразу пригласил Владимира садиться, долго расспрашивал о житье-бытье, о здоровье жены и детей, о дорогах и состоянии дел на Руси. Сын и внук русских княжон, Бэла живо сознавал свою причастность к этой стране. Но, воспитанный в Византии, приученный к её интригам, тайнам, заговорам и обманам, закалённый в борьбе с внутренними врагами, он привык искать свою выгоду. С Ярославом Осмомыслом у него был союз. Стоит ли помогать его сыну?
Владимир был немного старше Бэлы - его возраст приближался к сорока годам. Но разгульная жизнь, пьянство и лишения молодости, когда он несколько лет был вынужден скитаться по волостям, да и последние страхи состарили его. Сгорбившись, стиснув кулаки, Владимир глухим голосом рассказывал о смуте в Галиче.
Беседу вели на греческом - Бэла учился ему у Мануила Комнина, а Владимира наставляли дьяки, как любого княжича.
- Уведал я, что идёт на меня младший брат мой, незаконный сын отцов, Олег, блудной попадьи Настасьи сын. В прошлые годы, когда изгнал отец меня и мать из Галича, а эту Настасью с её пащенком ввёл в палаты, взбунтовался Галич. Настасью, ведьму, спалили, сынка её приблудного в поруб бросили, а отцу наказали мою мать вернуть и жить с нею в мире и согласии. Хоть и противился отец, а я занял родительский стол, да галичане… По нраву им пришлась вольница! Привыкли, что отец под их дуду пляшет.
- Отец твой был мудрым правителем, - осторожно вставил Бэла. - Его величали Многомысленным…
- О многом он думал, только не обо мне! - вскинулся Владимир. - Ему бы промыслить, как Галицкое вече усмирить, а он книги читал… И вот ныне вече сызнова взбунтовалось. Олег Настасьич, попадьин сын, на меня с войском идёт, а они на меня. Порешили жену мою убить - не хотим, мол, ей кланяться… Что им важнее? Каких кровей моя жена иль кто ими править будет?
- А каких кровей твоя жена? - осторожно спросил Бэла.
- Какое в этом дело! - отмахнулся Владимир. - Настасьичу другие князья помочи оказать не захотели, а меня князья признали! Сам Роман Мстиславич волынский дочь свою за моего старшего сына просватал! Не стал бы сын великого князя и великого князя зять родниться с безродным!
- Вот у него бы подмоги и спрашивал, - ответил Бэла.
- Да он уж и так брата своего воеводой в мои полки поставил. Да с дружиной!
- Вот как? - Бэла поднял голову, посмотрел в окно на синее небо и островерхие крыши соборов. - А сам-то ты, что же не в полку? Повёл бы дружины свои - глядишь, по-иному было бы!
Владимир выпрямился, расправляя плечи.
- Отец мой сам в походы не ходил, - самоуверенно ответил он, - а город и земли в руках держал. А я весь в отца. Не пристало князю самому в походы ходить, когда дельные воеводы есть!
Бэла одарил его долгим тяжёлым взглядом, словно ощупывал твёрдыми пальцами. В своё время ему пришлось походить с полками, и он до сих пор готов был в любой час вскочить в седло и отправиться на войну. Тем более что соседи приглашали.
- Что же ты ныне от меня хочешь? - подумав, спросил он.
- Освободи Галич мой от Олега! Сяду на стол - уж я тебя не забуду! И золотом одарю, и земли пожалую - из городов Червенских. Хочешь - Перемышль отдам с пригородами? - от широты душевной и по старой обиде предложил Владимир - именно его хотел отдать на княжение старшему сыну Ярослав Осмомысл.
Бэла всё смотрел в окно. Мысли мелькали в голове быстрые и чёткие. Он насквозь видел Владимира Ярославича - не силён. Нет, не силён. Вчера ради приезда дорогого гостя устроил Бэла пир - так Владимир напился первым и мало не заснул, вывазив бороду в каше и подливах. А напившись, сперва орал песни и требовал привесть сюда девок, а после стал плакаться и жаловаться на судьбу. Еле-еле его усмирили и отвели почивать. Он и сейчас сидел опухший с перепоя. Бэла, будучи хозяином, держал себя в руках и теперь свысока, с гордой неприязнью глядел на собеседника.
- Велик и красен град Перемышль, - изрёк он, наконец.
- Нравится? - Владимир встрепенулся. - Вот и бери его себе! А ещё могу пожаловать Брашев и Бардуев с окрестностями! Всё бери, ничего не жалко!
Бэла смотрел на преобразившееся лицо Владимира. Понимал ли беглый князь, что предлагает ему? Чтобы сидеть в Галиче, готов он отдать все остальные города. И не только Брашев с Бардуевым, которые венграми давно бы были завоёваны, кабы не смелые и отчаянные деяния его отца, деда и дедовых сродственников.
- Добро, - кивнул Бэла. - Помогу я тебе по-соседски. Снаряжу полки да и сам с полками теми пройдусь - города твои погляжу. Ты пока ступай, брат. Мы после свидимся!
Владимир уходил окрылённый и уже через малое время, обнимая Алёну, торопливо, светясь от счастья, рассказывал, что король Бэла обещал ему помощь. О городах, которые должны были отойти в результате к венграм, отрезанные от Червонной Руси, он не вспоминал. Да и что говорить - лучше пожертвовать малым, чем лишиться всего.
А Бэла долго оставался один. Сидел, думал.
Ясные были в голове мысли. Не возникало сомнений - идти на Галич войной надо обязательно. Он соберёт богатую добычу, прирежет к своим землям новые города, обретёт новых данников. Да и младший сын Андраш, хоть ещё и молод, окажется пристроен - придётся где-то ему жить и править… Ему? Придётся?
Бэла представил огромные пространства Галицкой Руси, её города и сёла, её реки и леса, её поля и луга. Богатый край, а русские князья рвут его друг у друга, как голодные псы добычу. Водят туда-сюда наёмников, топчут пажити и покосы. Делят край на куски и лучшее отдают наёмникам за то, что они разорили остальное. Не успокоятся братья-враги - один другого раздавит, а потом придёт третий и всё завоюет. А у Бэлы дети. И если уж брать плату прикарпатскими городами, то брать всю Галицию. Ибо нет на Руси сильного князя, нет крепкой руки, чтобы забрала всё в горсть и удержала.
Не были рады мужи галицкие возвращению Олега Настасьича. Те, кто когда-то принимал участие в убийстве его матери, со страхом ждали расправы. Те, кто был верен князю Владимиру и служил ему после вокняжения, тоже не находили себе места. Немало было в Галиче бояр, обиженных братьями, - за своеволие, за упрямство, за слабость, за то, что иноземцев навели на свою вотчину.
Не хотели Олега Настасьича в Галиче. Пока в городе были ляхи, народ помалкивал, а как увёл свои полки воевода Пакослав, снова зашевелились бояре. Зашептались, зашушукались. Многим вдруг стал мил князь Владимир - он-де и вольности боярские не рушил, и жить не мешал. А при Олеге поляки по его слову разграбили несколько богатых подворий. И досталось тем, кто когда-то, много лет назад, врывался в княжий терем, волочил за косу Настасью, поджигал под нею костёр, а маленького мальчика бросал в поруб. Ничего не забыл Олег.
Сейчас, хвала Богу, ляхи ушли. Хоть и уговаривал боярин Володислав оставить сотню-две в Галиче для охраны - мол, казна городская не скудна, прокормит, а чего ещё боярам делать? - но Олег выгнал их всех. Его недоброхоты присмирели, Владимир сгинул без вести. И что! Ему привычно жить изгоем! Жаль, что в порубе старшему братцу посидеть не довелось, ну да за этим дело не станет!
Расправил плечи Олег Ярославич. По-хозяйски важно ступал по горницам, гордый сидел во главе боярской думы, судил и рядил, а потом звал советников на почестей пир. Бояре послушно парились в дорогих шубах, о чём-то с молодым князем беседовали, а потом шли на пир, где напивались и наедались вдоволь. Но из-под высоких горлатных[434] шапок, из-за расшитых стоячих воротников косили на молодого князя недобрые глаза. Не по нраву Галичу пришёлся Олег. Вот и свершилось в Галиче чёрное дело.
Воду опять замутили волынские бояре. Рогволод Степаныч был в Галиче уже своим - как-никак назначен Романом Мстиславичем в дядьки к его юной дочери. Жена Рогволода, Евдора, старшей мамкой была да ключницей княжениного небольшого хозяйства, сын Мирослав стоял во главе волынских дружинников. Другие бояре - и среди них первыми Еремей Судилич и Иван Владиславич, - частенько наезжали в Галич якобы по торговым делам. А на самом деле высматривали и выспрашивали, искали, чем бы ещё помочь своему князю приблизиться к галицкому столу, собрать Галич и Волынь воедино. Скоро сыскались у них доброхоты - многим боярам, обиженным кто Владимиром, кто Олегом, хотелось, чтобы князем стал Роман. Надеялись, думали - останется Роман в своём Владимире-Волынском, поставит над Галичем наместника и позволит городу жить по-своему. Всё лучше, чем сыновья Ярослава Осмомысла.
Волынские бояре заезжали в гости и сами зазывали в гости местных бояр, пили меды и вина, ставили на столы мисы с мясом, печевом и дорогим сорочинским зерном, вели крамольные беседы. А в самом Владимире-Волынском не находил себе места Роман Мстиславич.
Были среди ляхов его знакомцы, были родичи и приятели. Почитай, всё детство прожил Роман у дяди своего Мешка, брата матери. Дружил с его детьми и местными шляхтичами. Через них узнал он о войске, которое повёл на Галич его давний приятель воевода Пакослав. Оберегая свои будущие владения, отправил Роман к Галичу своего младшего брата Всеволода, но того ляхи разбили в первом же сражении, и теперь тот переживал поражение в своём Бельзе. Да, что греха таить, не был Всеволод настоящим воем. Тих он был и начитан. Такой всю жизнь просидит на одном месте, и всё ему будет хорошо.
Роман был не таков. Как он радовался, когда узнал, что Владимир Ярославич бежал из города! Уже и полки собрал, чтобы выступить из Владимира и ударить по ляхам, - как настигла и громом поразила новая весть. Галич открыл ворота Олегу!
Было отчего впасть в отчаяние. Но Роман не умел отступать. Владимир не опасен - ему теперь судьба скитаться по Руси и сопредельным странам. Значит, оставался Олег.
Об этом и были думки боярина Мефодия Иванковича. День и ночь не находил он покоя. Да и не он один. Собирались бояре, толковали меж собой и порешили, что Олег должен умереть. И чем скорее, тем лучше.
Тихо скрипнула половица. Кого ещё несёт?
- Эй, кто там?
- Боярин? Аль в гневе?
Услышав знакомый голос, Мефодий враз остыл и перевёл дух! Ключница Улита, служившая ещё его отцу, одна имела право входить без стука. В своё время вывез её Мефодий Иванкович из Киева молодой девкой, проданной в холопки. Поговаривали, что был он охоч до её ласк. Ныне Улита твёрдой рукой вела боярское хозяйство, хотя на вид была тиха и смирна - в чём душа держится. Но хрупкое худенькое тело скрывало недюжинный запас сил.
Улита остановилась на пороге, одетая в тёмный сарафан и такую же тёмную душегрею. Плат надвинут на самые брови, и оттуда посверкивают любопытные, как у девки, глаза. За эти глаза и за то, что годы не брали над нею верх, Улиту считали ведьмой.
- Почто мой боярин невесел? Почто головушку повесил? - улыбаясь, затянула она тихо. - Думки спокою не дают? А вот я велю травки заварить - изопьёшь, боярин-батюшка, всё как рукой и снимет.
Травки, говоришь? - встрепенулся боярин. - А ты и впрямь травки знаешь?
- Знаю, боярин ласковый, знаю. А в каких у меня силы нет, так у людей поспрошаю. Аль тебе особенная травка занадобилась?
Мефодий прикрыл глаза, перевёл дух, чтобы не спугнуть удачу. Вот оно! Надоумила Пресвятая Богородица, послала весточку!
- Занадобилась мне, Улита, такая травка! - молвил он. - Отыщи мне, где хошь, да принеси такую травку, чтоб человека убить. Сумеешь?
Глаза у Улиты сверкнули, как два уголька в костре.
- Да ты что, батюшка? Это кого же ты погубить надумал?
- Не твоего бабьего ума дело! - пристукнул кулаком боярин. - Сказывай - сыщешь такую травку?
- Сыщу, батюшка, - вздохнула Улита. - Дай срок!
- Смотри у меня! Дело то князево, тайное! - Мефодий Иванкович погрозил ей пальцем. - Не будет травки иль услышу, что болтаешь о том, - сгною заживо. А принесёшь траву - щедро заплачу.
Улита поклонилась, прижимая тонкие руки к груди, и неслышно выскользнула вон. А боярин подошёл к образам, опустился на колени и начал молиться. Он не жалел о том, что готовился сделать - он благодарил Богородицу за то, что надоумила его. Будет о чём рассказать мужам галицким!
Через седьмицу однажды ввечеру, когда боярин уже готовился отойти ко сну и зевал, сидя в изложне и ожидая молившуюся боярыню, опять скрипнула половица. Проскользнув в двери, ключница Улита с поклоном подала боярину маленький мешочек.
В тот день Олег Ярославич давал пир боярам. Столы ломились от яств, бояре елозили длинными, обшитыми мехом рукавами по узорным скатертям, тянули руки к мисам и блюдам, большими глотками пили меды и вина. Чашники сбивались с ног. Звенели гусли и гудки - скоморохи веселили бояр, распевая старины и восхваляя молодого князя. В старые песни, известные и много раз перепетые, они вместо имён других князей вставляли Олега Ярославича, а старины о Вещем Олеге переделывали так, что казалось, что это величальная песнь о молодом князе Галича.
Запрокинув голову и прикрыв глаза, как соловей, молодой гусляр высоким голосом выводил наскоро переделанную старину:
- Эй, стой! Гусляр! - вскрикнул, выпрямившись, Олег и пристукнул по столу чашей. - Ты про кого это поешь?
Молодой гусляр спокойно положил пальцы на струны, хлопнул глазами.
- Старина сия сложена во времена отчич и дедич про витязя славного, Олега Вещего, - ответил он.
- Олега? - Молодой князь привстал. - Вещего?.. Во-он! - вдруг заорал он, размахиваясь.
Гусляр вскочил, шарахнулся в сторону, и чаша, брызгая вином, пролетела мимо.
- Вон! Пошли прочь! - кричал Олег.
На крик вбежали дружинники, поняв всё без слов, взашей вытолкали гусляров и скоморохов.
- В поруб их! В порубе сгноить за речи крамольные! - кричал вдогонку Олег.
Когда за гуслярами захлопнулась дверь, он зло фыркнул и пристукнул кулаком по столу.
- Будя на меня крамолу ковать, - выдохнул он. - От яда я умру? Вот повелю самим певцам отравы поднести -поглядим, чья правда. - Он окинул притихших бояр взглядом и снова фыркнул, уже успокаиваясь: - Да и кто мне здесь решится яду поднести?
- Никто, батюшка-князь! Вот те крест - и в мыслях такого нет! - разом загомонили бояре. - Да мы за тебя сами готовы чашу смертную испить! Да только прикажи, надёжа-князь! Животы не пощадим! Живи сто лет! Слава Олегу Ярославичу! Слава!
Чашник проворно подал Олегу новую чашу, плеснул хмельного мёда. Бояре, вскочив, на разные голоса орали здравицу. Олег глядел на них влажными от гордости глазами, потом поднёс чашу к губам и медленно, по глотку, осушил её до капли.
Наутро он пробудился с больной головой. Смутно помнилось, как пили - за жизнь, за здоровье, за упокой души его матери, Настасьи-поповны, за его отца, многомудрого Ярослава Владимирковича и снова за молодого князя. Потом кто-то из бояр намекнул о его женитьбе на его дочери - пьяный Олег согласился - и они пили опять, уже за жениха и невесту, за родителей невесты и за будущую семью. Потом на радостях Олег раздавал боярам угодья - и поднимал чашу за каждого, кто благодарил за милости. А что было потом и как он оказался в своей ложнице, Олег уже не помнил.
Молодой князь застонал, приподнимаясь на локте. В голове плавал туман, в животе была тяжесть. Попытавшись выпрямиться, Олег покачнулся и едва не заплакал.
- О-ох… Эй! Кто там! - позвал он слабым от жалости к себе голосом.
За дверью заворочались - заглянул постельничий:
- Аль пробудился, князюшка?
- Мишка, - Олег с трудом выпрямился. Постельничий проворно подбежал, подставил плечо. - Мишка, худо мне… Ой, худо…
- Знамо дело, князюшка, - постельничий ловкими прохладными пальцами расстегнул пуговку на рубахе, усадил Олега ровнее, спустив князю ноги с постели. -Знатно погуляли вчерась с боярами! Знатный был пир!
- Не трещи, - поморщился Олег. - Голова болит.
- А мы подлечим сейчас головку-то, - закивал Мишка. - Медку нацедим, да не простого медку - с травками целебными. Глоточек выпьешь - всё как рукой снимет!
- Ещё мёду? - едва не заплакал Олег. - Нет!
- Так то медок-то особенный! Целебный! Не сумлевайся, князюшка! Выпьешь - как рукой всё снимет!
Кланяясь, Мишка исчез за дверью, но вскоре воротился, неся на вытянутых руках полную мёду чашу. Напряжённое лицо его было бледно, губы судорожно сжаты, глаза не отрывались от тёмной, слабо колышущейся поверхности.
- Испей, князюшка, - постельничий низко поклонился Олегу. - Подлечись.
Опустив руки, окаменев от волнения, он смотрел, как молодой князь подносит чашу к губам.
- Горький какой-то, - поморщился тот.
- Так с травками целебными! - спохватился Мишка. - Нарочно для князюшки варил, старался. Тут и от головы, и нутро прочищает, и силы вливает, и сон крепкий даёт. Испей, князюшка.
- Ну, ежели от головы помогает, - вздохнул Олег и снова поднёс чашу к губам.
Постельничий, затаив дыхание, наблюдал, как молодой князь выпил всё до капли, а потом, забрав пустую чашу, пятясь и что-то бормоча, ушёл. Притворив за собой дверь, постельничий шумно вздохнул и без сил привалился к стене, утирая лоб трясущейся рукой.
Через два дня, промаявшись животом, Олег Ярославич, «Настасьич», умер. В чаше, которую подал ему постельничий, была отрава. Постельничьего Мишку, которьш и поднёс ему мёд, так и не нашли. А в тот же час, когда пропел над телом умершего князя отходную молитву патриарх, со двора боярина Рогволода умчался во Владимир-Волынский гонец - повёз грамотку князю Роману Мстиславичу.
Расправив плечи и намертво стиснув крепкими руками резные подлокотники стольца, сидел Роман Мстиславич волынский перед галицкими послами. Сидел как каменный, хотя больше всего на свете ему хотелось кричать от радости, а пуще того - прянуть на коня и скакать, скакать в Галич. Умер Олег Ярославич, пропал куда-то брат его Владимир, и своенравные бояре решили поклониться ему - и как сильному соседу, и как сыну и внуку великих князей киевских, и как отцу юной княжны Феодоры, которую выдавали замуж за малолетнего Василька Владимировича. Сбылось давно мечтанное, в добрую почву попали семена, посеянные его доверенными людьми. Вот они стоят - Сбыгнев Константинич, Захарий Незваныч да Игнат Родивоныч. За их спинами, ссутулившись, пошире расставив ноги и только что не уперев руки в бока, стоят купцы галицкие - все именитые да богатые люди.
- Худо телу без головы, несладко и голове без тела, - говорил старший в посольстве, седоголовый и сивобородый Игнат Родивоныч. - Остались мы без головы, а нам без князя негоже. Со всех сторон вороги - в Польше нестроение, угры зуб точат, Византия да Болгария тоже. Ты князь сильный. Все ведают твои походы на дикую литву, да на ятвягов, да на жмудь. Помнят, как водил ты полки супротив половцев, как встал с Новгородом на Андрея Боголюбского. Помнят отца твоего, князя Мстислава Изяславича, помнят деда, Изяслава Мстиславича и прадеда, Мстислава Великого, и прапрадеда, Владимира Мономаха. Великие были князья, в самом Киеве сидели. А и ты весь в предков славных пошёл. Слухами о тебе земля полнится…
Слушая неспешную речь Игната Родивоныча, Роман узнавал напевы Рогволода Степаныча и тихо радовался. Ежели послы так говорят, словно от себя, знать, и в народе должны быть такие же настроения.
- Люб ты нам, князь Роман. Зело люб. Зовёт тебя Галицкая земля - будь ей князем, нам головой.
- А вече? Вече что говорит? - произнёс Роман.
- Вече, - Игнат Родивоныч помялся.
На вече многие кричали Романа, но нашлись и такие, кто по-прежнему стоял за Владимира. А иные вовсе были уверены, что Олег Ярославич был отравлен по прямому наущению Романа волынского.
- Вече, - заметив, что боярин Игнат замешкался, подал голос Сбыгнев Константинич, - за тебя, князь.
- Приходи, князь, - загудели за боярскими спинами купцы, - будь нам защитой. На тебя уповаем! Оборони! Возьми нас под свою руку али дай нам князя по своему разумению!
Роман молчал, радовался, любовался. Свершилось. Пришёл его час.
- Добро, мужи галицкие, - произнёс он важно, склоняя голову. - Раз зовёте - приду в Галич.
В радостной суматохе споро летели дни. Князь Роман собирал добро, наскоро пересчитывал казну, оборужал дружину. Верные ему бояре сколачивали обоз, сажали на коней слуг и отроков. Роман в эти дни поспевал всюду - его можно было увидеть и у бретьяниц, и у конюшен, и в кузне. Для себя он уже решил - Владимиро-Волынскую волость пришлось ему делить с младшими братьями, родным Всеволодом да двухродными Ингварем, Мстиславом Немым и Изяславом. Всеволод сидел в соседнем городе, Бельзе, остальные расселились по окраинным землям. Роману тесно было в таком соседстве. Двоюродные братья, как и все прочие князья, погрязли в усобицах, только и знают, как бы отхватить у соседа кус побогаче. Дальше своего носа не видят. И Всеволод им под стать. У него два сына малолетних - каково наследство оставит он в свой срок детям?
Иное дело он, Роман. Не нажили они с Предславой Рюриковной сыновей, ну да это дело поправимое. Зато когда народится наследник, оставит ему Роман не только Владимир-Волынский, а и Галич и все города Червенские. А там, Бог даст, удастся объединить и соседние вотчины в единое целое.
Не теряя времени, послал Роман к брату гонца. Всеволод, только-только воротившийся из неудачного похода супротив ляхов, прискакал быстро, привыкнув слушаться старшего брата, но в терем взошёл мрачный, насупленный. С первого взгляда он заметил суету на княжьем подворье, долетели до его уха разноречивые слухи, и бельзский князь гадал - что на сей раз на уме у брата?
Роман встретил его на пороге. Несмотря на то, что были родными братьями, выглядели они по-разному - невысокий ширококостный и крепкий Роман и высокий, осанистый, весь какой-то костистый Всеволод. Он больше походил на своего прадеда, Мстислава Всеволодовича Великого, в то время как многие находили у Романа сходство с самим Владимиром Мономахом. Та же кряжистость, те же ловко-медвежьи ухватки, те же крупные черты лица. Но тёмноволосый Роман был красивее предка и больше любил женщин.
Он сильно, от души, от рвущейся изнутри радости обнял брата:
- Здравствуй, брате! Давно не виделись. Устал, поди, с дороги?
- Устал, - сдержанно ответил Всеволод, чуть свысока поглядывая на Романа. - Почто звал?
- Пойдём, пойдём, - торопил Роман.
В палатах спешно накрыли столы. Выставили турятину - накануне Роман на радостях загнал молодого тура, - сладкие заедки, принесли корчагу тёмного стоялого мёда. Чашник скоренько налил в чаши мёда, отошёл в угол.
- Радость у меня, Всеволод, - молвил Роман, когда, выпив за встречу, князья уселись за столом. - Галич меня на княжение зовёт. Червонная Русь в ноги мне поклонилась. Вчера я дочерь туда старшую, Феодору, за сынка князь-Владимира отдал, а ныне сам туда еду.
- А Владимир как же? - насупился Всеволод.
- Бежал Владимир. Казну княжью прихватил - да и дал деру. Опустел княжий стол в Галиче.
Всеволод потемнел лицом, отвернулся к косящатому окошку, где виднелось небо в клоках серых осенних туч. В том году захолодало рано, но дождей было мало. И так же холодно и сухо было у него на душе. Завидовал он старшему брату. И стольный град земли Волынской у него, и Галич тоже.
- И что же ты теперь? - выдавил Всеволод.
- Еду. Не могу не ехать. А тебе, брат, оставляю Владимир.
- Что? - встрепенулся Всеволод.
- Бери себе Владимир-Волынский, - улыбнулся Роман. - Мне не нужен град сей, а ты володей. Отныне и навеки отдаю его тебе.
По мере того как он говорил, лицо Всеволода светлело. Дотянувшись, он цепко схватился за локоть брата:
- Ой, верно ли говоришь?
- Крест на том целую!
На другой же день ударили в Успенском соборе в било. Собрался на вече народ, и Роман прилюдно объявил, что уходит из Владимира-Волынского, отдаёт его младшему брату навеки и целует на том крест.
Мужи волынские угрюмо молчали - не по нраву им пришлось, что ради молодого Галича, коему от силы полвека, бросает Роман старый стольный город. Всеволода же шатало от счастья. Мог ли он надеяться, сидя в своём захудалом Бельзе, что однажды сядет во Владимире? Город должен был отойти ему только после смерти Романа. Но вот - свершилось. И, целуя в свой черёд крест перед собой, Всеволод сам себе дал другую клятву - ни за что не упустить удачу.
Через несколько дней, наскоро собравшись, Роман Мстиславич с женой, младшей дочерью, дружиной и оставшимися верными ему немногочисленными боярами покинул Владимир-Волынский и отправился в Галич.
Не думали, не гадали бояре, кого посылает им судьба. Надеялись, призывая Романа волынского, что останется он сидеть в городе отчем, а к ним пришлёт кого-нибудь из родни, чтобы имел город своего посадника, как в Великом Новгороде. А вместо этого Роман Мстиславич сам свалился боярам как снег на голову.
Роман приехал в Галич в разгар осени, когда уже отлетели, поблекли последние солнечные денёчки бабьего лета, леса расцветились золотом и багрянцем, в чащобах ревели олени и туры, созывая на бой соперников, а к югу тянулись последние караваны перелётных птиц. Осень стояла ясная, но ветреная и сухая и обещала протянуться ещё очень долго.
Присмиревший после бегства князя Владимира и смерти Олега княжеский терем встретил Романа тихо. Некоторые слуги под шумок разбежались. Остались только холопы, да старый тиун[435], помнивший ещё свадьбу Ярослава Осмомысла, стоял в воротах и кланялся, пока Роман, подбоченившись, въезжал во двор. Обоз с добром и возок с княгиней отстал, с ним была только дружина.
На красном крыльце стояли люди. Не глядя на всё ещё кланявшегося тиуна, Роман спешился - отрок еле успел поймать коня, - и широким решительным шагом двинулся по ступеням. Он не стеснялся - это был его город, здесь ему предстояло жить.
В первых рядах стоял Рогволод Степаныч, за ним несколько Владимировых недоброхотов - Борис Семеныч, Сбыгнев Константинич с сыном Заславом и Игнат Родивоныч. Позади теснились другие - все Роману незнакомые. Рогволод Степаныч держал на вышитом убрусе икону Божьей Матери.
- Здрав буди, княже Роман Мстиславич, - важно молвил он, поклонился, и остальные бояре тоже согнулись в поклоне, - на многие лета. С прибытием! Рады мы зреть тебя в древнем Галиче, на высоком столе!
- Рад, рад, - покивал Роман, скользнул по боярам оценивающим взглядом. Глаз его сразу вырвал из немногочисленной толпы молодого плечистого боярича. Расставив пошире ноги и чуть пригнув голову, словно собирался бодаться, Заслав внимательно, но без вражды, рассматривал князя.
Боярыня Евдора вынесла на рушнике хлеб-соль. Перекрестившись на икону, Роман отломил хлеба, прожевал и, приняв хлеб, через плечо передал стоящему позади меченоше. Потом отстранил бояр и прошёл в терем.
Упруго, как зверь, ступая по половицам, Роман озирался по сторонам и думал. Галич был только первой ступенькой огромной лестницы, о вершине которой Роман прежде не помышлял. Знал, что недосягаема она, - слишком много у него тайных врагов, слишком мало и слабо Волынское княжество перед объединёнными силами Киева, Чернигова, Смоленска, Переяславля Русского и тем паче городов Владимирской Руси. Слишком крепко держатся за власть старшие князья. Слишком высоко взлетел Всеволод Юрьевич, меньшой сын Юрия Долгорукого. Чуть только поднимет голову какой князь - найдёт способ усмирить. Скоро киевские гордые владыки будут ходить в руке его.
Но теперь всё должно перемениться. Теперь у него Галич - самый богатый город Червонной Руси. Брат Всеволод и двоюродные братья помогут с полками, если надо, он призовёт на подмогу ляхов и тогда…
Киев! Недосягаемая и желанная мечта каждого князя Рюрикова корня! И он - великий князь Роман Мстиславич. Но встанут под его руку не только Киевские земли, но и Волынь, и Галиция, и Смоленск, и Чернигов - в единой руке, единой страной, свободной от братних котор и распрей. Но до великокняжеского стола ещё было ой, как далеко, и жизнь в любой день и час могла перемениться. А потому надо было, не мешкая, обустраиваться здесь. И поскакали по окрестностям княжьи тиуны - отбирать земли у тех бояр, что стояли за Владимира Ярославича и ныне утекли с ним неведомо куда. Хозяевами врывались они в усадьбы, ставили княжьи метки на бортях и ловищах, на реках и в лесу. Не забыл Роман и своих бояр - Рогволода Степаныча, Ивана Владиславича да Еремея Судилича пожаловал землями возле Галича и Теребовля. Перемышль-град, даденный было Владимиру Ярославом Осмомыслом, забрал себе.
Старый Тудор Елчич редко выходил из своих покоев - опухшие ноги не держали его. Дом и хозяйство давно уже были за старшим сыном, Фомой. Но старый служивый боярин по-прежнему был в почёте. Вот и сейчас именно в его палатах собирались бояре.
За окошком задувал холодный ветер, нёс снежную крупу. Но в светлой горнице тепло - от жаркой печи идёт приятный дух, так что бояре скоро поскидывали верхние шубы, остались в нижних, наброшенных ради красы и богатства.
В палатах было тесно, как и на дворе от возков. Сегодня в гости к старому Тудору Елчичу собрались самые влиятельные бояре Галича.
Девки внесли и расставили на столе ендовы[436] с мёдом, кувшины с заморскими винами, блюда с пирогами и заедками, но сегодня боярам кусок в горло не шёл. Не на почестей пир собрались - нелёгкую думу думать, решать, как жить дальше за новым князем. Думный боярин Семён Избигневич, насупясь, говорил, будто выталкивал из себя слова:
- У Кирилла Иванковича две деревеньки отняты, да ловища, да рощица над озером… У Квашни Давидича угодья под Горой. Дескать, пущай их князь Владимир оделяет.
- И почто его зазвали? Будто такой уж он великий? - уси? Любой, чай, похотел бы княжить?
Роман волынский вроде как сват Владимиру - дочь его за княжичем Васильком! - вставил Борис Семеныч, коего тоже пригласили на совет.
- Сват… Сам сват, а что твой хват, - продолжал ворчать Семён Избигневич. - Видал я его в совете - очи чёрные выпучил, так и зыркает. Слова сказать не даёт! Чует моё сердце, намаемся мы с ним!
Бояре заворчали, кивая головами и вспоминая недолгое Романово княжение. В первый же день он собрал боярскую думу и похотел, чтобы бояре целовали крест на верность ему. Непривычные к такому, уже много лет сами, с помощью веча, указывавшие князьям, как жить, бояре отказались. Пригласили протопопа. Тот бояр не подвёл - напомнил, что всегда прежде князья давали роту городу. Успевший в юности посидеть в Новгороде, Роман Мстиславич порядком удивился галицким порядкам и роту давать отказался. Более того - ответил, что теперь всё пойдёт по-другому.
- Это вам не Олег, - вкрадчиво произнёс Кузьма Ерофеич, приятель Владимира, высокий, тонкий, с бородкой клинышком. - С ним так просто не совладать! Да и того-то…
Бояре разом притихли, завертели головами. В том, что Олег Ярославич был отравлен, не сомневался никто. Не могли взять в толк, кому пришла в голову сия мысль. С одной стороны поглядеть, это во благо - недоставало ещё, чтобы Галичем правил сын блудной попадьи! А с другой - нечего сказать, сменили шило на мыло. Уж лучше бы Владимир! Пусть опозорит ещё двух-трёх жён - баба, она ведь искони виновата, а сучка не захочет, так и кобелёк не вскочит! - пусть пьёт да гуляет, да пропадает целые дни на охоте - бояре сами с городом управятся. По крайней мере, никто не будет мешаться во внутренние дела.
По одному головы всех бояр оборотились во главу стола, где, сгорбившись, сидел старый боярин Тудор. Тот ссутулился, оперся на посох, прикрыв морщинистыми веками выцветшие глаза, но, услышав тишину, медленно выпрямился и, обводя всех спокойным взглядом, произнёс:
- Думайте, бояре! Думайте…
- А чего тут думать! - воскликнул Семён Избигневич. - Пустили козла в огород! Гнать его надо!
- От Кирилла нету ли вестей? - обернулся Фома Тудорыч к Мефодию Иванковичу.
- Нету, - коротко ответил тот. - Только и ведомо, что скачут в Венгрию, помочи просить, чтоб назад воротиться.
- Помочи не военной ли? - обеспокоился Борис Семеныч. - Это супротив нас-то? Да нешто мы князю враги? Нешто мы когда супротив…
- «Нешто», «нешто», - передразнил боярина Семён Избигневич. - А кто Романа выкликал? Кто Владимира гнать хотел?
- Так попадью же, - защищался тот. - И ляхи тогда были…
- Ляхи, - проворчал Кузьма Ерофеич, - под ляхами-то, небось, тише и сподручнее. Живут себе в своей Польше, в наши дела носа не кажут. Ну, поставят наместника - а нам всё едино. Нешто бы своей головой не прожили бы?
Сидел среди приглашённых и Константин Серославич. В своё время прикипел он к Владимиру, ещё пуще любил княгиню Ольгу. Расхворавшись, он не смог уехать с Владимиром и его семьёй и теперь, как пёс, блюл галицкий золотой стол. То, что некоторые из бояр осмелились пригласить кого-то постороннего вместо Владимира Ярославича, жгло его калёным железом.
- Гнать Романа надо, - прорычал он сдержанно, - в три шеи гнать. Пока не осел тут совсем, пока нас со свету не сжил!
- Да как его погонишь? - заволновались бояре. - Вече разве кликнуть - да вроде не с чего!
- У меня крикуны есть - они начнут, а там завертится, - вставил слово Кузьма Ерофеич.
- Вот они-то одни орать и будут, - осадили его. - Нет, тут надо по-иному взяться…
- А что, ежели иноземцев на помочь кликнуть? - сказал Константин Серославич. - Боярину Володиславу поклониться - у него своя рука в Польше есть. А не то на Владимира-князя надеяться - авось поднимет угров. Отворим тогда ворота - Роман небось не устоит, коли с одной дружиной.
- Не устоит, как есть не устоит! - закивали бояре.
Старый Тудор Елчич молчал. Со стороны казалось, что боярин уснул. Но на самом деле он прекрасно слышал всё и лелеял свои думы. Не спешил боярин искать подмоги на стороне - ведал он, что есть и другие князья, готовые друг другу глотки перегрызть за жирный кусок Галиции.
Долго сидели в гостях у него бояре. Оголодав от криков и споров, набрасывались на меды и яства. Захмелев, орали друг на друга, поминая старые обиды, и едва не рвали друг на друге бороды. Фома Тудорыч и меньшой брат его Никиша еле усмиряли спорщиков. Отяжелевшие от выпитого, бояре уже заполночь кое-как выползли из палат, повалились в возки, иных холопы втащили на спины коней, и заговорщики разъехались кто куда.
Видно, не ангел, так черт следил за боярами и подслушал их речи. Не минуло и месяца, как примчался от боярина Кирилла Иванковича гонец.
Владимир Ярославич возвращался в Галич, да не один: огромное войско угрского короля Бэлы вторглось в его пределы и уже подходило к Горе.
Прямой, строгий, сидел Роман на княжеском золотом столе, оставшемся от Ярослава Осмомысла, до странности походя на него, хоть внешне его не спутал бы с прежним князем никто. Среднего роста - в отличие от высокого Ярослава, коренастый - против сухощавого, тёмноволосый - вместо русого, сдержанно-порывистый - в сравнении с величественно-медлительным Осмомыслом. Да и блеск в глазах совсем иной - у Ярослава глаза последний раз блестели, когда давал он Галичу и боярам роту[437] жить с нелюбимой, некрасивой и неласковой, но законной женой Ольгой Юрьевной «вправду» и навеки забыть свою единственную горькую любовь, сгоревшую Настасью. После того потухли глаза старого князя и не загорались уже никогда. Но тот же огонь сейчас горел в тёмных, чуть прищуренных глазах Романа Мстиславича, и старые бояре, помнившие Ярослава Осмомысла молодым, невольно содрогались.
Роман внимательно обводил взглядом притихших бояр. Те сидели, развалясь, уткнувшись носами в бороды, ровно идолы в половецкой степи. Боярская дума, оставшаяся от Ярослава Осмомысла, пережившая за неполных два года двух его сыновей.
- Собрал я вас, мужи галицкие, думать думу важную, - сухим бесцветным голосом заговорил Роман. - Ведомо мне, что идёт на Галич угорский король Бэла со всем своим войском. Что делать будем, бояре? Моя дружина завсегда к бою готова, но мала она. Не одолеть угров малым числом.
Кузьма Ерофеич, малозаметный среди тучных соседей, проворчал что-то вроде «умеючи и ведьму бьют». Роман услышал.
- Умеючи можно и корову пополам поделить - перед варить, а зад доить, - откликнулся он громко. - Да не про то речь ныне.
- Ты, князь, воин храбрый, - пробасил Фома Тудорыч, сидевший возле него, - тебе и честь. А мы - что мы? Наше дело - градом править да старину блюсти.
- Никак я, боярин, в толк не возьму, что ты молвишь, - холодно усмехнулся Роман. - Градом править - вы, старину блюсти - вы, с угодьев дань брать - вы. А князю что же?
- Князю честь - в поле ратном!
- Постой, князь-батюшка, за землю нашу, - подал голос Борис Семеныч, - а мы уж тебя уважим…
Роман нашёл глазами говорившего, обласкал его долгим взглядом.
- Вот это дело молвлено, бояре галицкие! - воскликнул он. - Одна головня и в печи гаснет, а две и в поле горят. Поднимайте свои дружины, кликните вече - пущай собираются мужики. Пашню доорали[438], новину посеяли - самое время в поход идти.
Бояре заволновались на лавках, забормотали. Борис Семеныч, с языка которого сорвалось неосторожное слово, прятал глаза и пожимал плечами, озираясь на соседей.
- Батюшка князь, - послышались со всех сторон взволнованные голоса, - не вели казнить… Батюшка князь, Роман Мстиславич! В поход идтить ныне не можно! Не готовые мы! Как есть не готовые!
Роман переводил взгляд с одного лица на другое. Бояре выставили носы из бород, поблескивали глазами, преданно напирали сзади вперёд. Иные вскочили на ноги.
- Не можно! Не можно, - как заклинание, твердили они. - Совсем мы оскудели! Не губи, князь! Не отымай животов наших!
Поражённый этим порывом, Роман сидел, не шелохнувшись. Но не страх владел им - нетерпение и изумлённое негодование отразилось на его лице, когда с места степенно поднялся Фома Тудорыч.
- Князь, - раскатисто бухнул он, и все бояре разом притихли и воротились на свои места. - Не вели казнить, вели слово молвить. Истину рекут мужи галицкие. Летось уже пережили мы войну - прошёл по земле с ляхами Олег Настасьич. Прошли ляхи как раз по нашим же деревенькам и угодьям, а после, как встали ляхи на постой, мало не всю округу позорили. Тащили чужое, безобразили, насилье творили. У меня в одной деревеньке трёх мужиков прибили. И каких - один кузнец, один рыболов, один древоделя. Да терем недостроенный пожгли, - перечислял боярин. - Да часовню спалили. Да поля потравили…
Бояре слушали неторопливую речь Фомы Тудорыча, кивали, шёпотом повторяли, что у кого сгорело, покрадено да потравлено.
- Вот оно как? - Глаза Романа сверкнули, он всем телом повернулся к Фоме Тудорычу. - Я живот свой за Галич положу, а вы что? За спиной моей отсидитесь? Так?
Взгляд его нашёл Бориса Семеныча - не забыл, как тот встречал его на красном княжьем крыльце, взглянул вопросительно и гневно. Но старый боярин только поджал губы и покачал головой.
- Уж прости, - произнёс он, пряча глаза, - истину глаголет Фома Тудорыч. - Оскудели мы. Да и дожди вокруг обложные. Нешто войско по такой грязи поведёшь? Не станут людишки! А пойдут - какие из них вояки? Да их угры шапками закидают… Прости, Роман Мстиславич. От подмоги мы не отказываемся, - добавил он быстро, видя, как темнеет лицо князя, и весь от страха покрываясь холодным потом, - ежели что, хоть и оскудели мошной, а соберём тебе по куне да по ногате[439]. Пошли гонцов хоть к ляхам, хоть в Киев, хоть к немцам, хоть к булгарам. Найми войско да и приведи его на угров…
Совсем смешался под пристальным взглядом князя боярин и замолчал, пряча глаза. Нелёгкое это дело. Мирволил он Роману, нравился ему удалой витязь, о коем немало лестных слов слушал он от Рогволода Степаныча да Ивана Владиславича. Но то люди пришлые, милостью князя введены в совет и сейчас им даже слова вставить не дали. Ежели покинет Роман Галич, они с ним отъедут. А ему, боярину Борису, тут жить. Его вторая жена, Аграфена, меньшая сестра Мефодия да Кирилла Иванковичей, первая жена была свояченицей Кузьмы Ерофеича, дочку ладил боярин отдать за сына Фомы Тудорыча. Как ни крути, кругом повязан.
Роман чернел лицом, слушая речи. Тонкие крылья горбатого носа его раздувались, губы кривились под усами. Красивое лицо - все холопки, служанки и сенные девки сохли по волынскому князю, его тёмным кудрям да горящим очам, - грубело.
- М-молчать! - не выдержав, вскочил он.
Бояре разом съёжились. Двое-трое худородных вообще упрятали лица в воротники шуб - торчали только лысеющие макушки.
- М-молчать, б-б-б… - Роман запнулся, еле беря себя в руки. - Я - к-князь! К-как скажу - т-так и п-п-пореши-те! Б-будет рать! От вас! Жду! Срок - седьмица! П-потом… хоть вече… х-хоть сс-с-с…
Был за Романом грех - когда волновался, делался косноязычен. Знал он за собой эту беду и потому предпочитал решать делом там, где не помогают слова. Он и сейчас, почувствовав, что путается в языке, шагнул со стольца, хватая себя за бок, где висел меч в дорогих, узорных ножнах. Сверкнула сталь.
Бояре шарахнулись в стороны. Путаясь в шубах, кинулись кто к двери, кто князю в ноги. Орали благим матом, юлили, божились, обмахивая себя крестными знамениями, целовали нательные крестики. В глазах их застыл злобный страх - а ведь порубит, ирод!
В конце концов с места не спеша поднялся дородный, одышливый именитый боярин Щепан Хотянич, слегка пристукнул посохом с резным навершием об пол и, когда бояре малость попритихли, важно поклонился застывшему Роману:
- Княже! Ты города голова, отец и защита. Но не природный ты Галичу князь - пригласил тебя боярский совет, порешила так дума, поелику ты витязь могучий, храбрый и вой отменный, да и родом средь прочих князей не последний. А посему выслушай мой сказ - заутра повелим ударить в било, созовём народ на вече, там волю свою княжью и объявишь, потому как не мы, бояре, -дружина и смерды в твоё войско пойдут. А значит, и слово за ними. Как скажет Галич - так и тебе надлежит поступать.
Роман медленно, словно закостенел, повернул в его сторону голову. Глаза смотрели невидяще.
- Это ч-что же, - запинаясь, выдохнул он, - и, к-к-к… к-коли мне скажут «не люб», тогда тоже?..
- На всё воля Галича, - пожал Щепан Хотянич плечами под пышной шубой.
Остальные бояре, враз опомнившись, загомонили, перебивая друг друга: «вече», «созови вече, князь!» Опять крестились и кланялись. Один против всех, мало не загнанный в угол, Роман тяжело дышал.
- Добро, - выплюнул он сквозь зубы, - заутра же бить в набат!
Домой бояре ворочались приподнятые, гордые и довольные собой. Кто хотел - шли пешими, посохами разгоняя толпу, кто спешил - нёсся верхами. Собирались по двое-трое, шли в гости, где пили, закусывали, потея в шубах в жарко протопленных горницах, любовались в отволочённое оконце на затянутое низкими снеговыми тучами небо и хвалились друг перед дружкой.
- Как мнишь, Фома Тудорыч, будет поход аль нет?
- Нешто не понял, Кузьма Ерофеич? Не бывать походу! Никак этого не можно! Зима да ляхи летось приходили? Иль тебе мало?
- А князь как же? Он-то как?
- А что князь? Он один, а мы - Галич! Мы - сила! Как Галич прикажет, так и поступит Роман Мстиславич.
- Ну, а коли не восхощет он сего?
- А что? - холодно прищуривался Фома Тудорыч. - Аль не понял ты, Кузьма Ерофеич? Не по нраву придётся князю слово Галича - пущай едет на все стороны! Нам такой князь не люб.
- А угры? - не на шутку пугался Кузьма Ерофеич. - Угры же идут ратью неисчислимой!
- Так угры-то, чай, нам не чужие! - вступал в беседу Володислав Кормиличич, по роду лях. - Язык, правда, чужой, да есть среди них и такие, что русскую молвь разумеют. Вера не та? Да есть и среди наших мужей те, кто по-ихнему крестится. Угры нам не чужие!
Что правда, то правда. Володислав Кормиличич говорил дело - Венгрию в Галиции знали. Многие бояре и купцы бывали там или проезжали венгерскими землями, Когда случалось им путешествовать на запад, во Францию, Швабию, Силезию и Священную Римскую империю. Были бояре, которые женились на венгерках или отдавали своих сестёр и дочерей замуж за угров - так боярин Судислав Бернардович ухитрился не только сам на венгерке жениться, но и сыновницу[440] Елизавету отдать в Венгрию в жены, а сыну оттуда вывезти невесту. Сам Володислав Кормиличич имел в Венгрии угодья. Не чужими были в той стране именитые бояре Володислав Витович и Юрий Витанович. Тесно были переплетены судьбы Галиции и угров, потому и спокойны были бояре. А мысль о том, что с угрскими войсками идёт в Галич Владимир Ярославич, подогревала их умы и веселила сердца лучше стоялого мёда.
Весел и просветлён был и Щепан Хотянич. Взойдя в свои палаты, он громко стучал посохом, топал ногами, шумом будоража слуг, и пока его переоблокали в домашнее платье, разглагольствовал перед женой:
- Вот помяни моё слово, Авдотья, не долго усидит на столе галицком князь Роман с таким-то норовом! Ещё чего удумал - на бояр, на мужей именитых кричать! Мы не волынцы, что верёвки из себя вить позволяют! Как порешим, так и будет!
- Так, может, он за дело, - пробовала отвечать боярыня.
- Цыц, баба-дура! - фыркал боярин Щепан. - Твоё дело - молчать и мужа слушаться!.. А ты, сын, - поворачивался он к старшему сыну Илье, - отцовские слова попомни - бояре, они есть корень и пуп земли Русской. На боярстве искони держалась наша земля. У кого вотчины? У боярина да князя. У кого смерды, у кого казна? У бояр. Кто в совете думу думает? Бояре. Возле князя кто стоит? Опять же - бояре! Не будет бояр - кем будет править князь? Смердами неотёсанными? Холопами своими да дружиной? А много ли возьмёшь с холопа - только подати. Думать холоп не умеет! Бона, в Новугороде, бояре сами себе князя ищут - который люб да в боярской воле ходит. А Галич чем хуже? Небось, град не малый и тоже торговый! И видал, как мы ловко с Владимиром сладили? Похотели - и согнали. А похотим - обратно примем!
Слушая отца, Илья жадно поедал его глазами. Скоро, совсем скоро ему заступать отцово место в думной палате. И тогда слова Щепана Хотянича не пропадут даром.
Тягучие удары медного била, которым обычно сзывали народ в божий храм, а ныне поднимали на вече, сливались с шумом долгого весеннего дождя. Поливало с вечера, всю ночь, не перестало и утром. Город был серый, скучный, по деревянным плашкам мостовой бежали мутные ручейки, в низинах собрались грязные лужи, по которым шлёпали сапогами и чёботами мастеровые, монахи, возчики, лодейники, кузнецы, купцы с подручными, вой и прочий люд. Среди мокрых, а потому казавшихся одинаковыми сермяг и полушубков иногда мелькали цветные убрусы женщин. Но, опасаясь дождя, многие из них оставались дома, хотя всем не терпелось узнать, из-за чего шум.
На вечевой площади, на которую выходили владычный двор, хоромы самых именитых бояр - Щепана Хотянича, Володислава Витовича и Володислава Кормиличича, - а также соборы Успенья Богородицы и Рождества, высился вечевой помост. Доски его намокли и набухли. Окружившие помост княжеские дружинники тоже успели намокнуть и мрачно озирались по сторонам.
Собираясь вместе, люди ёжились, поминутно отряхивались, как псы, толкались локтями.
- Эй, почто вече призвали? - спрашивали они друг у друга. - Аль приключилось чего?
Князь-то новый, вишь, поход затеял! На угров! - отвечали любопытным.
- Эвон! А чего мы у угров забыли?
- Так мы-то ничего, а князю неймётся! Его город, слышь-ко, переманил, когда Владимир-князь убег, чтоб Галичу без головы не оставаться. Вот он на радостях и похотел воевать отправиться!
- Ой! - вскрикнула какая-то молодка, что пробралась на вече вслед за мужем. - Никак, война? Ой, лишенько! Ой, горюшко-то какое! - заголосила она.
- Замолкни! - пробовал остудить её муж, отцепляя от зипуна её судорожно сомкнувшиеся пальцы. - Неча меня прежде времени хоронить! Авось, не будет никакой войны!
- Не будет войны, ежели мы сами того не похотим! - подхватил вертлявый, словно скоморох, мужик. - Как крикнем князю - не хотим, мол! - так и уберётся не солоно хлебавши. А захочет воевать - пущай сам и воюет, со своей дружиной. У нас свои головы на плечах есть!
- Верно, верно сказано, - подхватили мужики. - Голова у кажного одна и терять её зазря неохота!
Вертлявый мужик не зря трепал языком, не зря ещё долго повторял на все лады, что Галич - сам себе голова и князь ему не указ. Были кроме него в толпе и другие болтуны. Хорошо платили им бояре - Игнат Родивоныч, Щепан Хотянич, Володислав Кормиличич и другие. Сновали они в толпе, кому на ухо шептали, кого тормошили и небылицами стращали, а когда надо первыми начинали орать то, о чём заранее уговорились с боярами. И галичане подхватывали случайно вырвавшийся крик.
Сейчас, на дожде, в холоде, многим хотелось домой, в тепло, к оставленным делам, а потому, когда к помосту наконец пробились бояре и среди них - князь Роман, толпа уже гудела и тут и там раздавались выкрики.
Роман первым шагнул к краю помоста, вскинул руку, требуя тишины и, не дождавшись, начал говорить, надсаживаясь и стараясь перекричать шум дождя и недовольный гул толпы. Но едва прозвучали первые слова «угры», «войско», «поход», как сперва из задних рядов, а потом всё ближе и ближе послышались крики:
- Не хотим!
- Не хотим похода!
- Не на-адобно!
Крики нарастали. В общем шуме тонули отдельные, явно крамольные, вопли:
- Сам поди, коль неймётся!
- Головами нашими угорские дороги мостить? Неча!
- Хватит! С ляхами уже повоевали!
- Один иди на угров!
- Не надобе!
- Вы что? - Роман рванулся к толпе, вскинув руки. - Люд галицкий! Аль я не князь вам?
- Кня-азь! Князь! - отозвалось из толпы.
- Вы меня звали, чтоб я за вас в походы ходил…
- Вот ты заместо нас и сходи на угров, - выкрикнул кто-то пронзительно. - А мы заместо тебя сладкие меды попьём!
Вокруг засмеялись. Роман вспыхнул, двинул бровью - и несколько дружинников конями надвинулись в ту сторону, где слышался противный крик. Но толпа сомкнула ряды. Кони чавкали копытами по грязи, поскальзывались на мокрых досках, не слушались повода. Молодой дружинник, только-только ставший под стяг Романа, не сдержавшись, выхватил плеть и принялся хлестать людей.
Толпа отпрянула. Кто-то закричал, кто-то, поскользнувшись, упал.
- Уби-или! - повис пронзительный бабий визг. Толпа колыхнулась, как море. Серая стена дождя, чавкающая грязь сделали всех одинаковыми, и единой стеной люди под рвущиеся из задних рядов крики надвинулись на дружинников.
Роман стремительно обернулся на бояр. Те стояли позади на вечевом помосте, нахохлившиеся, уткнув мокрые бороды в высокие воротники, из-под которых поблескивали острые иголочки глаз. Расправив плечи, гордые, осанистые, стояли прямо, только Володислав Кормиличич и Фома Тудорыч. Стояли так, словно это их не касалось, но во взглядах читалось злорадство.
Роман сжал кулаки. Голова туманилась. Тело сотрясала мелкая дрожь гнева и ненависти.
- Вот это как? - вскрикнул он. - В-вот ч-что вы… Ах вы… Псы! Смердячие! Да я вас… Да за такое! Не только я!.. Да чтобы и… Сгноить мало… Супротив княжьей власти… супротив всего! Д-д-да вы…
- Нелепие молвишь, княже, - поджал губы Володислав Кормиличич, - то не наша воля - то воля Галича! Не люб ты ему, как видно.
- Н-не люб? Я? Галичу? Н-не люб? Но ведь он сам…
- Тебя мы звали, князь! - подал голос Игнат Родивоныч. - Дабы иметь князя, коий будет наши вольности блюсти. Ты же городу не люб. А мы городу слуги верные. Как Галич порешит, так и будет!
Роман повернулся к краю помоста. Дружинники плотно сомкнули ряды. Лица у всех под надвинутыми шеломами были суровы, глаза остекленели, руки крепко сжимают рукояти мечей и древки копий. За их спинами князь, и они были готовы до последнего защищать его. Но кто выстоит против бушующей толпы? К воям отовсюду тянулись руки, хватали за сапоги и полы кафтанов, ловили коней. На глазах Романа сразу несколько мужиков повисли на морде и боках молодого рыжего коня. Тот заржал, взвиваясь на дыбы, зацепил кого-то копытом. Всадник, которого тащили за ногу с седла, покачнулся, сползая набок, отмахнулся голоменем меча.
- Прочь! - рявкнул Роман, едва не кидаясь с помоста. - Псы! Прочь!
Меченоша выдвинулся сбоку, держа в поводу княжьего коня. Роман ловко, по-звериному, прыгнул в седло, дружинники окружили его и поскакали прочь, тупыми концами копий разгоняя людей.
До позднего вечера ходил Роман из угла в угол по своим покоям. Пробовал вставать под образа, но молитва не шла. Губы шептали привычные слова, но разумом владело другое. Он князь. Галич его призвал и признал. На Галич идут угры - а бояре не хотят, чтобы он выходил против них. Отговариваются то недородом, то летошним походом ляхов, то распутицей, а то и вовсе - дескать, угров идёт рать неисчислимая, Галичу супротив неё не выстоять, так не лучше ли поклониться и не губить зря людей? Поклониться уграм, угорскому королю… Может, ещё и признать себя его подданными?
Вскакивал Роман на ноги, снова принимался мерить покой шагами. Несколько раз заглядывали слуги. Старый постельничий Мирон, который служил ему ещё с Новогорода, присаживался у порога и тихонько, по-стариковски, что-то бормотал.
Ночью Роман спал неспокойно. То и дело просыпался, вскидывался и подолгу сидел на постели, свесив ноги на пол. Предслава под боком посапывала мирно, распустив губы, и Роман со скрытой неприязнью косился на жену. Предслава Рюриковна пошла в свою мать, половчанку Белуковну, - была такая же скуластая, широкогубая, с чуть раскосыми глазами. Когда он впервые увидел её пять лет назад, она уже была крепенькая, чуть полноватенькая, но от этого ещё более живая и привлекательная. Но, родив дочку Феодору, начала полнеть. Совсем недавно она родила Роману вторую дочь, Саломею, и раздалась ещё больше. И ей не было никакого дела до того, что творится в Галиче.
Утро только началось. По привычке Роман отстоял утреннюю службу в домовой церкви - стоял, не молясь, уйдя в свои думы, только иногда крестился. Потом принял благословение, вышел на морозный воздух - дождь прошёл, и в воздухе разливался запах сырости и весенней свежести. Природе не было никакого дела до людских распрей.
В палатах ждало боярское посольство. Княгиня Предслава заулыбалась широким ртом, закивала, приветствуя бояр, но Роман подобрался, как дикий зверь. Не с добром пришли к нему ранние гости, не зря среди них затесались несколько купцов и два попа. Отослав жену, он прошёл к стольцу и, усевшись, потребовал ответа.
Речь повёл Фома Тудорыч.
- Князь, - прокашлявшись, начал он, - послал нас Галич-град ото всех своих концов и от жителей посадских до тебя, передать тебе слово и волю города Галича. Поелику ты не похотел ходить с нами в одной роте, говорит тебе Галич: «Уходи!» Не люб ты нам, княже!
- Не люб! Не люб, - эхом подхватили остальные. Роман задержал дыхание. Гнева не осталось. Была только пустота. Неужели всё пошло прахом? Ведь едва полгода просидел на заветном галицком золочёном столе, где сиживал когда-то сам Ярослав Осмомысл… Ярослав Осмомысл, коий сам был принуждён покориться боярскому совету.
- Верно ли понял я, мужи галицкие, - медленно, осторожно заговорил Роман, - что гоните вы меня из своих пределов?
Бояре негромко заворчали.
- А ежели и гоним? Что в том за дело? - важно промолвил Щепан Хотянич. - Ежели такова воля Галича?
- То в-ваша воля! - выкрикнул, распаляясь, Роман.
- А хоть бы и наша, - не сдавался боярин. - Тебе-то, князь, что за дело? Не желаешь быть в нашей воле - уходи! Держать не станем! Сами себе князя поищем! Иного! Не пропадём!
Дело довершили посланные от епископа. Они зачли Роману грамоту, в коей тот советовал князю напрасной крови не лить, крамолу на Галич не ковать и покориться Вышней воле. Писал епископ так, словно Роман уже приказал залить улицы Галича потоками крови, - будто мало было вчерашнего, переставшего лишь на эту ночь, дождя.
Оставшись один - бояре вышли из палат не торопясь, ровно у себя дома, - Роман некоторое время сидел один, глядя на грамоту. Упорствовать смысла не было. Кроме немногочисленных бояр и слуг, прибывших с ним из Владимира-Волынского, с ним была только ближняя дружина. И хотя была она не мала - почти пять сотен воев, - но что могут сделать пять сотен против нескольких тысяч?
Но долго сидеть, глядя в пустоту, Роман не умел. Ему надо было что-то делать, действовать. Жизненная сила била в нём ключом. Ему было легче и проще вскочить сейчас на коня и скакать куда-то, вершить трудные и опасные дела, воевать и замысливать, как отогнать врага, чем предоставить судьбе волю.
Гордый Галич, торговый край, край неисчислимых богатств и строптивых бояр. Близость к Венгрии, Польше, Болгарскому царству и Византии сделала их такими. Через Галич шли многие торговые пути, Галич торговал с половиной Европы. Соль из Галича возили аж до Силезии! Провести сюда чёрных клобуков, расселить в Понизье, а то и переманить половцев - пущай кочуют по берегам Днестра - и вот в руках Галицкого князя огромная военная сила. Торговля даст богатство. А там можно попробовать заполучить Киев, потягаться со Всеволодом Юрьевичем, что осел во Владимире-Залесском и потихоньку прибирает к рукам остальную Русь. А там - старшинство. И - новая Русь. Без усобиц, сильная единой рукой, где каждому князю есть своё место. Где не дробятся уделы и не возникает несправедливости - почему у соседа кусок слаще. Где нет князей-изгоев, где брат не встаёт на брата, сыновцы на стрыев[441], зять на тестя. Где все всегда вместе, потому что у каждого свой удел, который передаст он сыну. Где все равны и нет старших и младших князей…
Мечта об этой новой Руси маячила где-то в глубине души и сердца. Роман вынашивал её, как вдова - единственное дитя от погибшего мужа. Он думал - сначала утвердиться на Галицком столе, а там подумать, куда и зачем идти дальше. И вот - мечта рассыпалась в прах. Галич гнал его.
Но он ещё вернётся! Рано или поздно, но он станет Галицким князем. И тогда он наступит на крутую выю[442] боярской вольнице. Галич - не Новгород.
Резко выпрямившись, Роман вскочил:
- Эй, кто там?
В дверную щель просунул голову отрок.
- Поднимай всех.
Вскоре княжьи палаты было не узнать. Собираясь, Роман укладывался обстоятельно, словно отправлялся на охоту или зимовать в загородный замок. Только холопки княгини носились, как ошпаренные, да сама Предслава недовольно ворчала:
- И чего ему неймётся? Сказано же - не тронь лиха, пока тихо! Нет же, оглашённый! Куда тащит в распутье? Да с дитями?
Сам Роман на глаза лишний раз никому не показывался - дескать, много дел и время тратить жаль. На самом деле, давно собравшись, он, по примеру прадеда Мономаха не имевший много вещей, просто ждал, пока будут готовы остальные и в глубине души оттягивал отъезд.
Глянулся ему Галич - богатый, красивый. Бояре помешали утвердиться на столе, затеяли свою игру - то ли, испугались угров, то ли, наоборот, радовались приходу иноземцев. Или надеялись, что одумается и вернётся законный князь, Владимир Ярославич, коего сами же и прогнали в три шеи.
По-своему Роман мстил Галичу - призвав ключницу, он велел забрать остатки княжьей казны, выгреб всё подчистую. Не ведал он, кого кликнут на освободившееся место строптивые галичане, и решил, что она не достанется никому другому - в душе Роман почитал Галич своим и забирал своё.
Уже когда все были готовы, в дверь заглянул меченоша:
- Княже, тут до тебя боярин!
- Зови!
Через порог боком шагнул высокий плечистый детина годов от силы двадцати пяти, отвесил неторопливый поклон. Роман прищурился, ожидая, что скажет гость. Он успел узнать его - тот стоял за спинами старших бояр в день приезда Романа в Галич.
Боярич смотрел на князя пристально, и Роман спросил отрывисто, словно вытолкнул слова:
- Кто таков? Чей сын?
- 3аслав я, боярина Сбыгнева Константинича сын, - тот склонил голову. - Проведал я, уезжаешь, княже?
- Уезжаю, - скрипнул зубами Роман. - Не по нраву пришёлся я Галичу. - Наедине с собой боль, казалось, притупилась, а тут вдруг всплыла наружу бессильным гневом и жаждой мести. Думали, изгнали? В лицо смеялись? Ничего! Он ещё воротится, и тогда кровавыми слезами восплачут те, кто гнал его и бросал хулительные слова! Приход Заслава только ожесточил Романа, но не вымолвил он ни слова более, как боярич молвил:
- Ведомо - князь Владимир идёт с уграми…
- А ты тому и рад? Всё - вижу! - рады!
Заслав прижал руку к сердцу и в третий раз склонил перед ним голову:
- Я тебе крест целовал, княже. Дозволь с тобой уйти! Роман вскинул голову, нашёл взгляд Заслава - решительный, угрюмый:
- Почто так?
- Я князя Владимира убить хотел. Нет мне в Галиче жизни, коли он воротится, - на смуглых скулах Заслава заиграли желваки. - Он жену мою сгубил. Не могу я… - Он отвернулся. - А ты, князь… Мы тебя звали, с тобой и хотим быть.
В этот миг Роман понял, что обязательно вернётся в Галич.
В небольшом городке переждав распутицу, в начале месяца травеня подошёл Роман к стенам Владимира-Волынского. День выдался ясный и солнечный, в прозрачном теплом воздухе ярко сверкали купола соборов и крыши теремов. Щетинился зубцами башен крепостной вал. Высилась каменная надвратная башня. Шелестела молодой листвой роща над рекой.
Дружину и княжеский обоз не заметить было невозможно, а потому Роман Мстиславич не удивился, когда увидел на стенах Владимира городское ополчение. Удивило его другое - ворота оказались закрыты среди бела дня, а в башне было полно воев. Казалось, князя не ждали - или, наоборот, дожидались, но не того. И это было ещё более дивно, что за два дня до того Роман отправил во Владимир гонца сказать Всеволоду, что едет.
По его знаку вперёд выехал меченоша Михай, подскакал к воротам и застучал в них концом копья.
- Князь Роман Мстиславич домой воротился! - кричал он, запрокидывая голову навстречу свесившимся с заборол дружинникам. - А ну, отворяйте ворота али заснули?
- Погодь орать-то, - проворчали сверху. - Князю доложимся - как он порешит!
- Какому такому князю? - заорал меченоша. - Аль очи запорошило?
Но его уже не слушали, и парень воротился несолоно хлебавши.
Роман прекрасно видел, что произошло у ворот. Он восседал на крепком, выносливом тёмно-сером в яблоках коне, откинувшись в седле назад, и внимательно, как впервые, озирал крепостные стены Владимира-Волынского. Со смерти отца сидел он здесь. Уходил, но вернулся - домой. Как встретит его дом? Дом, в котором ужо почти полгода хозяйничает младший брат Всеволод.
Лёгкий ветерок нёс с реки запах свежести, молодой листвы и буйных, весенних цветов. Кони опускали головы, пощипывали сладкую траву. Впереди, вместе с князем, выехали бояре - Рогволод Степаныч с сыном Мирославом, Иван Владиславич да галицкие мужи - молодой Заслав Сбыгневич да Игнат Родивоныч, который нагнал их едва ли не на пороге. Еремей Судилич оставался в обозе, возле княгини с мамками, няньками и детьми. Их возок держался впереди и сейчас выделялся ярким пятном на фоне груженных доспехами, казной и съестными припасами подвод. Княгиня выбралась из возка и стояла, сложив руки на груди, кажущаяся ещё толще в долгой парчовой душегрее. Дружина окружила её, обоз и возок, настороженно разглядывая город.
Ждали недолго. Вскоре ворота открылись, пропуская нескольких всадников. Впереди скакал гонец, за ним - двое воев для важности. Лихо осадив коня перед Романом так, что тот взрыл копытами землю, гонец сорвал с головы шапку и крикнул на всё поле:
- Князь Всеволод Мстиславич велел ждать!
И, так же резво поворотив коня, вихрем помчался прочь.
- Как - ждать? - насупился боярин Рогволод. - Аль не домой к себе приехали? Чего ждать-то?
Роман не ответил. Но в душе его зародилось недоброе предчувствие.
Всадники шагом вернулись к обозу, где у возка их встретила княгиня Предслава. Уставшая, она сразу начала ворчать:
- Это что за новости! И чего неймётся твоему братцу, Роман? Ишь, чего о себе возомнил! Может, ишшо и в ножки ему поклониться?
Роман не отвечал - он, не отрываясь, смотрел на крепостные стены Владимира-Волынского.
К вечеру из набежавшей тучи пролился ливень с грозой, да такой, словно небо нарочно ждало этого часа, - в трёх шагах всё скрывалось за водяной стеной, тонули в ней звуки и краски. Сразу вымокшие воины наскоро поставили шатёр для князя и княгини, но Роман, хотя и спешился, внутрь входить отказался и долго стоял на пороге.
Ливень начал стихать ближе к вечеру, когда с небес полились светлые весенние сумерки. В обозе запалили костры. Присаживаясь вокруг, дружинники с мрачной тревогой косились в сторону города. Некоторых из них бояре засылали в город, но воротники были начеку и не допускали внутрь чужих.
Всадника заметили дозорные. Рыжий конь, вскидывая передние ноги, направлялся прямиком к княжьему шатру. Гонец оказался знаком - один из княжьих отроков, что прежде служил у Романа, но остался во Владимире после прихода в него Всеволода. Звали его Улебом, был он молодой да горячий и конь был ему под стать.
- Здрав будь, князе Роман Мстиславич! - воскликнул он, ломая шапку и лихо кланяясь в седле. - Здоров ли ты сам, здорова ли княгинюшка?
- Все здоровы, - сухо ответил Роман. - А брат мой, Всеволод? Он здоров?
- Здоровы все, - Улеб спешился, остался стоять с непокрытой головой. - И сам князь, и княгиня, и молодые княжичи. Поклон тебе шлют.
- Поклон, - зафыркал в усы Роман. - Поклон шлют, а на порог не пущают? Аль мор во Владимире?
- Божьей милостью всё хорошо, - Улеб перекрестился. - А послал меня князь Всеволод до тебя, княже, чтоб в гости пригласить. Велено проводить!
Столпившиеся поодаль бояре, слышавшие весь разговор, недовольно забормотали:
- Ишь, вознёсся Всеволод! Брату старшему чести не оказывает!
Мало того, что во град не пущает, так ещё и гонца-то какого послал негодящего!
- Он бы ещё калику прохожего послом снарядил! Роман краем уха слышал противные речи, закипал, сжимая кулаки. Улеб, в сумраке плохо видя перемены на лице князя, оскалил крепкие зубы:
- Так едем, княже?
- Взять! - прошипел Роман.
Сразу несколько дружинников набросились на Улеба. Тот попробовал защищаться, увернулся от одного, оттолкнул другого, сбил с ног и окунул в лужу третьего, но прочие навалились, как псы на медведя, отняли меч, скрутили руки за спиной и бросили перед Романом на колени.
Улыбка сползла с губ Улеба. Он уже приготовился к самому худшему, но князь лишь смерил его взглядом:
- Посидишь покамест, отдохни. Когда князь твой тебя спросит, тогда и воротим! - И, уже отвернувшись от Улеба, которого поволокли прочь, нашёл взглядом рослого Заслава, подозвал:
- Скачи к воротам, кинь у порога Улебов кафтан да передай, что князю Роману такой гонец не по чину!
Это был первый приказ, отданный Романом бояричу. Тот поспешно поклонился, пошёл за конём.
Наутро, сразу, как растворились ворота, протрубили на валу рога. Чавкая копытами по налитым грозой лужам, из ворот выкатилось несколько всадников. Впереди мелькало багряное княжеское корзно.
Дозорные заприметили новое посольство, кликнули князя. Роман провёл ночь, словно в походе, у костра с боями и боярами. Княгиню, детей и боярынь устроили на окраине посада в чьей-то избе, и Роман нарочно держался от жены подальше - окинув придирчивым взглядом немудрёную избёнку, Предслава расшумелась так, что князю захотелось её прибить, как простую бабу. Услышав о новых гостях, он приказал подать себе коня и поскакал навстречу.
Два всадника съехались на полпути к воротам, у крайних изб посада. Конь под Романом похрапывал, грыз удила. Всеволодов жеребец, напротив, был спокоен, как скала. Но оба всадника были насторожены. Одинаковые тёмные глаза смотрели одинаково пристально и строго.
Остановившись вплотную, они тем не менее не протянули навстречу руки и тем более не обнялись, а выжидательно уставились друг на друга.
- Почто, Романе, моего человека повелел пленить? - ледяным голосом потребовал ответа Всеволод.
Роман засопел, раздувая крылья горбатого носа.
- Человек твой зело непочтителен был. Неучтив. Не так следует князя встречать, когда он из дальних земель ворочается.
- Ах, да! Я и забыл… Каково съездил, брате Роман? - наконец произнёс Всеволод. - Хорошо ли принимали тебя в Галиче?
- Благодарствую, брат. Съездил, да воротился.
- В гостях хорошо, да дома лучше, - согласно кивнул Всеволод, но голос его оставался ровным, словно беседовал с чужим человеком.
- Так-то оно так, да что ты меня домой не пускаешь? - Роман повысил голос. - Чай, не странник мимохожий я - домой приехал!
- Домой? - В голосе Всеволода впервые мелькнуло живое чувство, и это чувство была презрительная насмешка. - Во Владимир-то Волынский?.. Аль запамятовал ты, брате, как полгода тому назад крест мне целовал, говорил, что град сей тебе не нужен ныне и впредь? Запамятовал, как отдавал мне его на княжение, а себе забирал Галич? В Галиции теперь твоя отчина, а то - моя земля!
- Да ты, Всеволод, - Роман до боли стиснул поводья, натянул, горяча коня, - да ты сам-то разумеешь, что речёшь? Да сам-то ты кто опосля этого?.. Да я т-тебя…
Он подался вперёд, рука сама невольно потянулась к мечу, и прибывшие со Всеволодом дружинники плотнее сомкнули строй, готовые защищать своего князя.
- Н-но-но! - Всеволод осадил коня, отступая назад. - Не замай! Ныне ты у меня в гостях, брат! Земля тут моя и правда - моя! А не хочешь по моей правде жить - вот тебе Бог, а вот порог!
Его небольшая дружина ощетинилась копьями и мечами. Отрок поднёс к губам рог - что бы ни случилось, он успеет протрубить короткий сигнал, и тогда из ворот вылетит остальная Всеволодова рать. И не миновать сечи, где брат встанет на брата и, может быть, погибнут они оба.
Роман еле заставил себя успокоиться. Не время сейчас. Нет у него сил.
- Так и Бельз отныне твой? - молвил он.
- Вся земля Волынская ныне моя, - подтвердил Всеволод. - Но, ежели желаешь, могу дать тебе на кормление городок - какой к Галиции поближе. Хошь Бужск возьми, хошь Перемиль, а нет - так Червен…
В этом была скрыта явная насмешка - в своё время именно Червен взял на прокорм себе опальный сын Ярослава Осмомысла Владимир у Мстислава Изяславича, когда выжидал, как порешат бояре с его отцом и его любовницей Настасьей. Теперь, когда Владимир Ярославич ворочался на отцов и дедов стол во главе венгерских полков, его сопернику, Роману, судьба была смотреть с червенского стола за делами в Галиче.
Роман заскрипел зубами. Всеволод был напускно-серьезен, но прятал в усы усмешку. Он всю жизнь завидовал старшему брату - его старшинству, силе, ловкости, военной смётке и удачливости. Всеволод ненавидел свой захудалый Бельз, мечтал о лучшей доле - и вот судьба ему улыбнулась. И он будет последним дураком, если упустит удачу.
- Так куда же ты направишься, брат Роман? - помолчав, преувеличенно-заботливо спросил он. - Ты ведь с женой и чадами? Не утомила бы их дальняя дорога? Да добра много ли с собой везёшь? А то могу поделиться по-братски…
Роман не выдержал - рыкнул сквозь зубы что-то злое, поворотил коня, ожёг его плетью, вымещая досаду, и поскакал прочь. Всеволод с тревогой посмотрел ему вслед, а потом тоже развернулся и во весь опор поскакал в город. Едва проскакав в ворота, налетел на тысяцкого Миколу, который ждал его во главе готовых к бою дружин.
- Готовь Владимир к осаде, Микола, - отрывисто бросил Всеволод.
Весь день до вечера и почти всю ночь во Владимире-Волынском шла суматоха. Пришла беда, откуда не ждали, - началась усобица. В кузнях звенели молоты - кузнецы ковали мечи, наконечники стрел и копий, клепали кольчуги. В слободах мужики разбирали топоры и сулицы, мрачно утешали плачущих жён, сестёр и матерей. Дружина с вечера стояла на стене, сам Всеволод под покровом ночи из тайного хода отправил в Бельз гонца к тамошнему посаднику - немедля поднимать дружину и вести на подмогу осаждённому Владимиру, а заодно оповестить и другие города. Его томило недоброе предчувствие - Роман, готовясь к осаде стольного града Волыни, мог озаботиться гонцами ещё раньше. И ещё неизвестно; кого поддержат Берестье, Каменец-Подольский, Перемиль и тот же Червен. Однако за своё право княжить он был готов драться до конца если надо - и со всем городом. Ведь у бояр, ушедших с Романом, здесь оставались у кого семья, у кого добыток.
Несколько дней простояли две дружины - одна на стене, другая под стеной. Воины то перебрасывались стрелами, то кричали друг другу новости, ибо многие жили во Владимире и были чуть ли не соседями. Раз или два осаждённые решались на вылазки - осаждавшие отвечали короткими приступами.
А потом опять пошёл ливень. Начавшись с вечера, не смолк до рассвета, а потому дозорные на стене не поверили своим глазам, когда сквозь тучи пробились яркие солнечные лучи. Романовой дружины под стенами не было! Не было ни всадников, ни обоза - только следы колёс и копыт.
Нигде не задерживаясь надолго, как поднятый посреди сладкого зимнего сна медведь-шатун, Роман промчался через всю Волынскую землю и Киевские края и ворвался во Вручий, в гости к тестю, Рюрику Ростиславичу Мономашичу, который правил Киевом и Киевской землёй вместе со Святославом Всеволодичем из племени Ольговичей. Рюрику Ростиславичу, прозванному Вышлобым, хватало и своих забот, но Роман не стал долго обременять тестя своим присутствием. Оставив у него жену и дочерей, он с большей частью дружины и боярами поскакал в Польшу, к королю Казимиру Справедливому, которому доводился племянником.
Никем и ничем в пути не задерживаемые, в разгар весны войска Бэлы венгерского подошли к Галичу и встали по берегу Днестра. С городских стен хорошо был виден их стан - как и из стана венгерского хорошо был виден город на Горе и Золотые Ворота.
Уперев руки в бока, улыбающийся Бэла смотрел на Галич и тихо восхищался. В пути князь Владимир много рассказывал ему о городе и своей земле, но только сейчас, увидев столицу Галиции воочию, Бэла понял правоту Владимира. Богата эта земля! Днестр, Южный Буг и Дунай открывают выход к Русскому морю, а оттуда в Византию и дальше. От этих мыслей у Бэлы кружилась голова.
Рядом с ним тихо стоял его юный сын, королевич Андрей - худощавый костистый подросток с острыми мелкими чертами лица. Глаза его восторженно горели. Это был первый его поход, и всё было ему в диковинку.
- Что, Андраш, нравится город? - Бэла положил сыну руку на плечо.
- Очень, - кивнул мальчик.
- Лучше нашего?
Андрей непонимающе покосился на отца.
- Лучше? - допытывался тот.
- Н-не знаю, батюшка.
- А ты хотел бы в нём жить? Мальчик тихо улыбнулся:
- Наверное…
- Тогда я подарю тебе этот город! И ты будешь его королём! - уверенно сказал Бэла.
Потрепав сына по плечу, он обернулся, ища глазами князя Владимира. Того не пришлось долго отыскивать.
Слегка пошатываясь - ввечеру, как обычно, русский князь приложился к чаше с крепким вином, празднуя окончание похода, и теперь мучился с перепою, - Владимир стоял чуть в стороне, пожирая город жадным взглядом. Когда Бэла подошёл, Владимир резко повернулся в его сторону, набычился.
Король широко улыбнулся гостю - улыбка далась ему легко: сказалось воспитание в Византии, где за умелой гримасой можно было скрыть что угодно.
- Вот ты и дома, князь Владимир, - сказал он. - Осталась самая малость. Нынче же шли в город своих людей - пускай отворяют галичане ворота. Или мы войдём сами!
Ждать пришлось недолго. Солнце только-только поднялось на небо - чистое, безоблачное, пронзительно-синее, - когда под пение рожков ворота Галича величаво растворились, и на мост вступило посольство. Тёплое весеннее солнце играло яркими бликами на праздничных одеяниях протопопа и прочего высшего духовенства, пёстрыми красками расцветило толпу бояр, вышагивающих следом. За ними шагали дружинники - в полной броне, с копьями, щитами и мечами - не для боя, для красы. Возле оставшихся открытыми ворот теснился народ. Любопытные лезли на крепостную стену.
Они подходили, неся дары королю. Сверкало на весеннем весёлом солнце золотое праздничное облачение, трепыхались хоругви, и казалось, что вышитый Спасов лик то выглядывает любопытно, то опять прячется.
Боярство выступало степенно, шагая широко и важно, опираясь на посохи. Бояре мели подолами шуб только-только подсохшую после весенних дождей дорогу, гордо расправляли плечи. Набольшие шли в первых рядах - сам старый Тудор Елчич покинул ради такого случая свой терем. Старика почти не было видно между важными, степенными его сыновьями - справа шёл Фома, слева Никиша. Володислав Кормиличич, Судислав Бер-натович, Володислав Витович да Юрий Витанович тоже держались впереди. Что до Щепана Хотянича, то он не торопился соваться на глаза - поглядим, мол, что это ещё за угры за такие. Старый Щепан был себе на уме.
…А ведь ещё накануне в Галиче шли жаркие споры. Гудело, не смолкая, вечевое било, бояре, надсаживая голос, орали с помоста, лаяли друг дружку, а снизу их подначивало людское море. Крикунов, которым платили серебром за то, чтобы выкрикивали угодное боярам, не было слышно. Одни хотели обороняться от угров, другие мечтали распахнуть им ворота. Иные выкрикивали имя Владимира Ярославича, который идёт с уграми возвращать себе отцов и дедов стол, другие требовали призвать нового князя, «бо Володимир боле не надобен». Находились и такие, что были готовы призвать на княжение кого ни на есть от угров. Поминали даже недавно уехавшего Романа Мстиславича волынского. Но всё равно решили отпирать уграм ворота. А там - как Бог даст…
Посольство встретили всадники - угорские конники, из числа личной охраны короля Бэлы. Все подтянутые, в блестящих доспехах, с копьями наперевес, они выстроились двумя рядами, свысока поглядывая на проходивших мимо попов и бояр.
Сам король Бэла ждал возле походного шатра - ещё свежий и бодрый, но уже начавший полнеть. Время только-только обратило на него внимание. Стройный бледный от волнения мальчик возле него казался самим воплощением юности. Расширенными глазами, похолодев, он смотрел на приближающееся посольство и время от времени вопросительно косился на отца. Но Бэла нарочно не замечал сына. Все его мысли сейчас были заняты одним - Галич, русский богатый город, приносит ему свои дары. И какая жалость, что не ему суждено сидеть на его золотом столе!.. Но ещё перед походом пересылался он гонцами с великим киевским князем Святославом, говорил, что зовут его на Галич русские князья, и получил ответ. И, коли хочет сохранить он дружбу с Киевом, придётся ему отказаться от Галича, но довольствоваться лишь частью земель - спорным пограничным Перемышлем. Бэле, собственно, и не нужен был весь Галич, но Перемышль, на который он поглядывал давно, был лакомым куском.
Посольство приблизилось, и служки, шедшие позади высших чинов, запели канон. Бэла остался безучастен -он был ревностным католиком, но князь Владимир, до того державшийся позади, быстро выступил вперёд и перекрестился. Воеводы, стоявшие подле, неприязненно покосились на него. Уграм не нравился русский князь - невоздержанностью в питии, дерзкими речами, вечным недовольством всем. Да и на взгляд он был куда как непригляднее - полный, начавший лысеть, с пятнистым испитым лицом, в помятых и порой несвежих одеждах.
Епископ важно поклонился королю:
- Здрав будь, князь Угорский на многая лета! Да хранит тебя Господь Бог наш на земле Галицкой!
Сказано сие было по-гречески, и Бэла отлично понял. Ответив вежливым кивком, он звучно произнёс:
- Благодарю за добрые слова и приветствую вас, святые отцы и мужи галицкие!
Из бояр не все разумели греческой молви, но главное поняли.
- Призвал меня город ваш, дабы помочи получить, - продолжал Бэла, - и вот я здесь, и полки мои тоже. И готов послужить земле Галицкой.
Епископ ответил на то поклоном, протянул святые дары. Бэла перекрестился, чуть отступил в сторону - подошёл слуга, принял дары на вытянутые руки.
Бояре зашевелились, задвигались, как обтянутые дорогими шубами валуны, и вперёд вышел Борис Семеныч, на чуть дрожащих от волнения руках поднося на рушнике хлеб-соль. Бэла знал об этом русском обычае. Он чуть улыбнулся красивыми тонкими губами, поклонился, прижимая руку к сердцу, а потом осторожно отломил корочку и разжевал. Свежий, только-только испечённый каравай хранил ещё тепло печи и приятно пах.
- Галич открыл тебе ворота, князь Угорский!
В задних рядах посольства ударили в бубны, задудели в гудки, и отдалённый гул донёсся от распахнутых ворот.
Люди у стен заволновались, загалдели, готовясь встретить дорогих гостей.
Хлеб убрали - всё тот же слуга унёс его в королевский шатёр. Владимир Ярославич, которого опять обошли вниманием, не выдержал и, протолкавшись вперёд, окликнул Бэлу:
- Ваше величество, а как же я?
Его оттеснили угорские воины широкими плечами. Конюший подвёл белого иноходца, и Бэла вскочил в седло. Его воеводы последовали его примеру, и первая угорская сотня неспешно начала разворачиваться, чтобы войти в Галич. Прежде, чем тронуться в путь, Бэла сверху вниз посмотрел на взволнованного, раздражённого, недовольного Владимира.
- Твой черёд пока не настал, брат, - молвил он. - Погоди!
И тронул поводья. Послушный конь взял с места лёгкой рысцой. Рядом с королём скакал королевич Андраш.
Кончанский староста Угоряй который день был мрачен. Двое меньших сынов ходили тише воды, ниже травы. Жена, дочь и невестка прятались от главы семьи. И только старший сын, уже семейный и имеющий двух малолетних детей Никита, не только терпел присутствие отца, но и огрызался на его ворчание.
- И чего тебе, щенку, неймётся, - распаляясь, уже хрипел от натуги Угоряй, - угры-то, небось, не половцы и не ляхи! Не с войной пришли, а наряду нам дать, как жить…
- Наряд дать! - насупясь, бурчал Никита. - Нешто у самих головы на плечах нету, что приходится у соседев занимать? Нешто сами лаптем шти хлебаем? Нешто у нас своих бояр нету, чтоб думать?
- Бояре-то есть - угров они и прислали. Дескать, сами не могем, так подсобите!..
- Таким, как ты, только и подсоблять! - Никита притопнул ногой. - До седых волос дожил, а ума не нажил!
- Отцу перечить? - взвился Угоряй, замахиваясь костылём. - Смотри у меня! Молод ещё, учить-то!
- Да угры-то эти…
Никита не договорил - Угоряй рявкнул и набросился на сына с костылём. Первый удар поперёк спины Никита пропустил, от второго еле увернулся. Промахнувшийся старик разозлился пуще прежнего, погнался за сыном, но хромая нога подвела. Никита проворно выскочил на двор и чуть не нос к носу столкнулся с купцом Ермолаем, давним приятелем старосты - вместе когда-то детьми играли на улице в бабки и лапту, вместе на свадьбах друг у друга гуляли и даже старших сынов женили на родных сёстрах.
Ты это почто под ноги-то кидаешься? - удивился Ермолай. Шедший с ним его старший сын, осанистый Могута, свысока поглядел на красного, встрёпанного Никиту.
- Батя лютует.
- А почто?
- Да из-за угров своих ненаглядных! На что их бояре призвали? Рази ж мы…
Он осёкся - Ермолай быстро шлёпнул его по затылку:
- Цыц! Молод ещё рассуждать! Станешь мужем - тогда слово и молви, а сейчас, как старшие скажут, так и делай!
У Никиты старшая дочка уже третий годок жила на свете, в зыбке пускал пузыри родившийся на Святки сынок, но, пока был жив отец, он был обязан молчать и во всём его слушаться - лишь потом станет настоящим мужем, будет иметь на вече свой голос и такой же твёрдой рукой будет держать своих домашних. И не только дети - младшие братья станут слушаться его на семейных советах.
Дверь распахнулась - во двор вывалился разозлённый Угоряй:
- А ну, где ты тут, пёсий сын?
- Поздорову ли ты, сват? - окликнул его Ермолай. - Аль не вовремя взошёл?
При виде давнего приятеля кончанский староста немного оттаял, заохал и стал бочком спускаться с крыльца.
- Вот уж не ждали, не гадали! - весело частил он. - Ермолаюшка! Друже! Да проходи!.. Эй, Марфа! Меланья! Мёду доставайте! Да угощения гостю дорогому!
Облобызавшись, они прошли в горницу. Там уже дым стоял коромыслом. Выползшие из своих углов жена Угоряя, низенькая коренастенькая Марфа, и Меланья, высокая, статная, красивая, расставляли на столе яства. Меланья сама расстелила камчатую скатерть, на которую её мать вынесла пузатый жбан.
За угощением беседа возобновилась. Приятели поминали недавний приход угров и случившийся собор, где совместно постановили стребовать с короля наряд[443] для Галича. От угров сами собой мысли воротились к сегодняшнему.
- Ишь, молодёжь какая пошла! - обгрызая край пирога с гусятиной - благо, Пасха миновала и можно было разговеться, - ворчал Угоряй. - Угры ему не по нутру! - Он сердито косился на сына, который, насупившись, сидел рядом и не подавал голоса. - А кто тебе по нутру? Настасьич, попадьи блудной щенок? Иль бражник тот, Владимир Ярославич? Твою Улиту он не испортил - и тем хорош? Вот ужо гляди - доберётся он до неё! И Меланью тоже за косу к нему потянешь?
Сестра вышла, чтобы не мешать беседовать мужчинам, но Никита всё равно вскинул на дверь ревнивый взор. Краше всех на улице была Меланья, не один парень сох по ней и стоял под окошком, а только держал её в ежовых рукавицах строгий батюшка, со двора пускал редко, иногда поучивал вожжами, чтоб не привечала всякую голь, берёг для богатого жениха.
- Батя, - проворчал Никита умоляюще.
- Что, «батя»? Что? - сердился Угоряй. - Попомнишь меня! Отец всегда прав! Запомни!.. Ну что за сын у меня растёт? - возмущался он, повернувшись к Ермолаю. - Будто и не мой вовсе! Меньшие слова поперёк не скажут, а этому пальца в рот не клади! Мало порол я тебя в детстве, ой, мало!
- А ты сейчас поучи, наверстай упущенное! - не выдержав, огрызнулся Никита.
От таких слов Угоряй налился тёмной кровью. Выпитое ударило ему в голову:
- Молчать! Приблуда! Запорю!
Он сорвался с места, ловя скрюченными, как когти, пальцами, ворот Никитиной рубахи, а другой сдирая с себя пояс. Ермолай неодобрительно покачал головой -срамили себя оба, отец и сын. Во всём послушный отцу Могута помалкивал.
Невесть, чем бы кончилось, да только в горницу, постучав, ввалился второй сын Угоряя, Юрась:
- Батя! Било гудит! Вече!
- Пошёл вон! - рявкнул ему Угоряй.
Но Никита, спасаясь, уже кинулся к косящатому окошку, распахнул его, и в горницу ворвались далёкие мерные раскаты.
- И впрямь вече!
Гости поднялись с лавки.
- Хорошо в гостях, а коли Галич зовёт, так и идти надо, - степенно промолвил Ермолай и перекрестился на образа. Могута последовал его примеру.
Угоряй еле смирил себя. Бросая на сына косые взгляды, подтянул пояс. Никита услужливо протянул ему посох.
- Ишь, ты! Ластишься, - проворчал Угоряй. - Дома сидеть всем! Приду - скажу, на чём порешили!
Приятели вышли за ворота. Улица уже была полна. Шли кончане, многие раскланивались с Угоряем и Ермолаем. Были здесь купцы и ремесленный люд. Шли гончары, мостники, плотники, кузнецы, кожемяки-усмари, портные да шапошники. Все смысленые мужи, отцы семейств. Иных сопровождали старшие сыновья. В отличие от Новгорода женщин попадалось мало - в основном вдовы, державшие дом и подрастающих сыновей после смерти мужей.
На перекрёстке столкнулись с сотским Микулой. Важный плечистый Микула гнул руками подковы. Он коротко поприветствовал старосту и купца и пошёл впереди, как могучая лодья раздвигая толпу.
- Почто опять вече-то, Микула? - вытянул шею Угоряй, ковыляя сбоку.
- Бояре созвали! - степенно ответствовал тот. - Уговорились они наконец-то с уграми.
- Вот то наконец и в радость! - едва не взвизгнул Угоряй и покосился по сторонам, вспомнив о сыне. - Никак, на всё согласился король?
- На всё! Ряд урядили, а ныне созвали Галич - что мы о том скажем. Коль ряд не по нраву придётся - не примем!
- Мы, мужи, сила! - покивал староста.
Вечевая площадь быстро заполнялась народом. Выходя на неё, люди крестились на купола соборов Успенья Богородицы и Рождества и оборачивались в сторону вечевого помоста. Возле него на поджарых конях уже замерли угорские конники. Хотя не первый день стояли они под Галичем и свободно разъезжали по улицам, всё равно на них поглядывали вопросительно и осторожно. Боярский совет о чём-то урядился с ихним королём. Но о чём? И по нраву ли придётся ли сие Галичу?
- Бояре худого Галичу не присоветуют, - шептались в толпе. - То не князь Роман, он нам чужой. И не Настасьич… И не Владимир-бражник, он неправедно жил!
- Да, они не о Галиче - они о себе радели. А бояре за Галич стоят твёрдо!
- Да и мы - аль не галичане? Аль нам родной город не мил?
Шёпот и разговоры катились по рядам. Где-то уже спорили, ссорились.
- Хоша бы поболе леготы дали торговому люду, - вздыхал Ермолай. - А то от мытников[444] не продохнуть! Ни в Киев не сходишь - на дорогах лихие люди пошаливают! Ни в Польшу - раздразнил ляхов-то Владимир Ярославич набегами! Только что в Германию да Булгарию - так там свои нестроения. А ныне и во Владимир-на-Волыни не сходишь - с ними мы в ссоре…
Накатившиеся незаметной волной людской гомон и гул постепенно переросли в крики - к помосту уже пришли именитые бояре, а теперь показались всадники во главе с королём Бэлой и его сыном, королевичем Андреем. Венгерские конники грянули копьями оземь, крикнули что-то по-своему, и под этот шум и крик король Бэла поднялся на вечевой помост. Бояре шли за ним. Среди тех, кто поднялся на помост, был и сотский Микула, и иные галицкие мужи.
Судислав Бернатович, подолгу живавший в Венгрии, на венгерке женатый и сына там женивший, вызвался быть толмачом.
- Мужи галицкие! - закричал он, поднимая руку. - Денно и нощно мы рядили да думали! Богата наша Галиция, всего в ней обильно! И грады стоят крепкие, и реки текут, и леса шумят. Во все концы везут наши купцы хлеб. На Русь и далее уходят наши соль и железо, кожи и кованое узорочье. Ходят наши купцы до Царьграда и Рима, ходят и далее. Бывают и у нас гости издалека…
Ермолай и другие купцы со знанием дела кивали на эти слова.
- Наши полки бились и в Булгарии, и в Царьграде. Ходили на половцев и литву. Сильны наши мужи, крепки разумом воеводы. Всё есть в нашей земле - наряда только нету. Крепким князем был Ярослав Осмомысл, вознеслась при нём земля Галицкая, а потом началось нестроение. Были князья - про землю не думали, бражничали да насильничали, мудрых советов не слушали. Были - да сгинули. Ныне где они? Ныне мы сами себе голова! И сами мы с угорским князем Бэлой заключили ряд! Быть по сему ряду земле Галицкой свободной и самой выбирать себе князя, какого похочет, навроде Великого Новгорода. Править в земле будет боярский совет да вече, и како бояре порешат, так и делать будем!..
По мере того как горожане слушали боярина, их лица становились всё задумчивее и мрачнее. Хорошие речи вёл боярин Судислав, правильные. Давно не имел такой воли Галич, даже при Ярославе Осмомысле не имел. Но иные думы тревожили осмотрительных мужей.
- Да как же без князя-то? Как без князя? - шептались они, пихая друг друга локтями.
- Это что же, совсем над нами головы не будет?
- Совсем! - поддакивали боярские доброхоты. - Сами себе голова. Чай, не дети неразумные! Да и бояре на что?
- То и верно! - рассуждал Угоряй. - Сами проживём! Совет боярский порешит - и жить будем! Мы люди маленькие, нам многого не надобно!
- Так ведь Киев! Киев-То…
- А что Киев?
- Великий князь Святослав! Како он поглядит?
- А мы на него не посмотрим! - вступил в разговор со-ляник Досифей, юркий Крикливый мужик с грубыми, изъеденными работой руками. - Мы, како в Новегороде, жить будем! Сами!
Сами, - буркнул Ермолай. - Вот погляжу я, как ты сам соль свою в Киев повезёшь! Да за первым же кустом остановят тебя лихие людишки! Ныне их немало развелось по дорогам!
- А ты что думаешь, без князя татей[445] не разгоним? - запетушился Досифей. - А бояре на что? Мы полки без князя водили на греков, сводим и на татей! Небось не страшнее! А с Киевом уговориться можно…
Тише вы! - осадил их бледный, испитой мужик с тощей бородой, под которой на длинной шее дёргался кадык. - Ещё Чего-то говорят!
- А чего ещё? - горячился Досифей. - Дали Галичу леготу и - шабаш!
- Угры, они умные, - встрял Угоряй.
Говорил сам Бэла, не торопясь, чтобы боярин Володислав успевал выкрикивать за ним его слова:
- Сей наряд, мужи галицкие, дал я вам, чтобы жили вы и дела свои устраивали. Обещаю я охранять ваши вольности, следить, дабы не мешались к вам чужие князья, со своим уставом в ваш монастырь не лезли. Но княжить у вас я не могу. А следить за тем, как наряды исполняются, оставляю вместо себя сына своего Андраша, - Бэла за плечо вытолкнул вперёд мальчиками Володислав Кормиличич чуть посторонился, чтобы всем был виден юный королевич. - Правда, он ещё зело молод, но в помочь ему будет ваш боярский совет и мои воеводы.
Двое угров, что стояли за спинами бояр-вечников, спешно протолкались в передние ряды.
Сии слова были встречены восторгом. У города был свой князь! Пусть молодой - ему помогут мудрые советники. И хорошо, что молодой, - не станет покушаться на вольности. И Киев с Владимиром-Залесским да и Волынь не станут совать своего носа в чужие дела. Есть князь - есть власть. А в чьих она руках - самого князя или бояр, про то другой сказ. Уж бояре-то её из рук не выпустят. Злее псов цепных будут защищать своё, кровное.
Весёлым ворочался домой кончанский староста Угоряй. Зашёл он с Ермолаем по дороге в избу, где всегда было можно выпить по кружке браги, шёл хмельной, орал песни. Придя домой, требовал ещё медов и, напившись, кричал на домашних и огрел-таки Никиту посохом по спине - пущай щенок видит, что отец всегда прав и угры вона как хороши!..
Владимир не находил себе места. Вот уже вторую седьмицу он жил в угорском обозе, в то время как Бэла, его союзник, дневал и ночевал в Галиче, ел с его блюд, спал в его постели, а его сынок Андрей бегал по тем же горницам, где ещё недавно топотали ножками его сыновья. Владимир скучал по Васильку и Ивану, но ещё больше его донимала другая тревога. Он князь Галича, он пришёл, чтобы вернуть себе этот город, так почему же он сидит здесь?
Большая часть дружины осталась в Эстергоме охранять Алёну и детей. С собой Владимир взял только нескольких самых проверенных воев. Был среди них и Янец, сын небогатого боярина, по доброй воле ушедший в дружину и не бросивший князя в самые трудные дни. Он был готов следовать за Владимиром куда угодно и сейчас ходил за ним хвостом, хотя доподлинно ведал Владимир, что есть у Янца в Галиче милая. Когда покидали город полгода назад, весь извёлся Янец, не ведая, как теперь проживёт в разлуке, и сейчас еле терпел.
Владимир мерил шагами шатёр. Янец сидел снаружи на пороге, и князь едва не наступил на него, когда вышел.
- Ты почто тут? - процедил он.
- Что угодно, княже? - Янец проворно вскочил.
- Ничего не угодно, - проворчал Владимир, озираясь по сторонам. Неподалёку он заметил нескольких угров. Вои стояли вольно, мирно беседуя о своём, но князь успел заметить, что всюду, куда он ни пойдёт, неподалёку оказываются двое-трое угров, которым якобы только тут и можно поболтать.
- Ишь ты, ровно татя стерегут, - процедил он сквозь зубы.
- Ага, - согласился Янец. - Уж с утра тута толкутся.
- Обложили… Да и ты тоже… Чего тут сидишь? - внезапно повысил Владимир голос.
- Так, может…
- Ничего мне не угодно! - взорвался князь. - Убирайся вон!.. В Галич свой ступай ненаглядный! Небось, заждалась милка-то!
Янец отпрянул. Он привык к таким вспышкам князя, но сейчас подумал, что он прав.
- Я это… ненадолго, - сказал он и, попятившись, быстро ушёл.
Владимир резко повернулся, рывком запахнул за собой полог шатра. В негромкий гул угорского стана ворвался и унёсся вдаль топот копыт - Янец спешил в Галич. Звук этот неожиданно наполнил Владимира горечью.
«Все меня бросили, - со злостью подумал он. - Никому я не нужен… Но вот ужо погодите! Доберусь я до власти - за всё расплатитесь!»
Скоро опять раздался стук копыт. Всадник осадил коня перед самым шатром. «Что-то быстро Янец. Не иначе милка прогнала!» - успел подумать Владимир, как полог откинулся.
- Его величество король Бэла кличет тебя в свой шатёр! - произнёс гонец.
Недовольный, но весь трепещущий от странного предчувствия Владимир переступал порог просторного королевского шатра. Несколько дружинников, что сопровождали его, остались снаружи.
Бэла был не один. Двое его воевод и несколько воинов стояли по бокам. Сам король сидел у накрытого стола, держа в руках кубок с вином.
- Здравствуй, брат! - воскликнул он и встал. - Проходи, садись, раздели со мной обед!
Владимир буркнул что-то и боком уселся на столец. Подскочивший слуга плеснул в кубок вино.
- Что-то ты не весел, брат, - Бэла поднял свой. - Давай выпьем за Галич и галицких мудрых мужей.
Владимир внимательно смотрел на короля. Что-то странное было во всём этом. То Бэла его несколько дней не замечал, а то вдруг на обед позвал. Тот подался вперёд.
- Да что с тобой, брат Владимир? Уж не болен ли ты? - участливо спросил Бэла.
- Здоров я, - отрывисто бросил Владимир. - Почто держишь меня здесь? Я Галичу князь, так почто не пускаешь меня в город мой?
Яркие губы Бэлы изогнулись в усмешке.
- Мудры мужи галицкие, ой как мудры… Потому и не пускаю тебя, что приговорило вече - не быть тебе князем Галича!
Владимир похолодел.
- Вот как? - молвил он. - А кто же в Галиче сидит?
- Сын мой, Андраш. Так боярский совет приговорил.
- А я? Как же я? - сорвался Владимир.
- А ты - пленник мой!
Бэла резким движением поставил свой бокал - и тут же стоявшие у стены воины с двух сторон набросились на Владимира, заламывая руки.
- Эй! Ко мне! - закричал тот, как медведь, сбрасывая с себя чужие руки.
Снаружи послышались крики и звон оружия, и в шатёр спиной вперёд вкатился один из княжеских дружинников с окровавленным лицом. На миг в приоткрытый полог мелькнула сеча - русские рубились с уграми, - и Владимир рванулся к своим. Но на него навалились снова, сбивая с ног. Руки вывернули, стягивая локти ремнём, спутали ноги, запихнули в рот тряпицу.
Бэла сидя смотрел, как связывают и выносят из его шатра извивающегося в путах князя Владимира. Потом, когда всё успокоилось, он щёлкнул пальцами, подзывая слугу с вином.
Ещё некоторое время стояли угорские полки под стенами Галича. Каждый день тянулись в стан обозы с ествой - везли на прокорм хлеб да мясо, рыбу да овощь всякую. Иногда угры ходили в зажитье - тащили всякую всячину из крестьянских домов. Боярские усадьбы, однако, не трогали, да и пошаливали осторожно, не жгли, не насильничали. Зато по нескольку раз в день звонил колокол на крыше католического костёла, построенного для иноземных купцов. Прежде был он полупустой, ныне не стало в нём свободного места, и решили уже ставить рядом другой, побольше, для чего собрали бояре со своих вотчин камнесечцев, плотников, каменщиков да богомазов и выписали из немецкой земли строителя.
Хорошо начиналась новая жизнь. Юный королевич Андрей ходил по княжеским палатам тише воды, ниже травы, был вежлив и осторожен. Подле него всегда был его дядька, Мокий Великий, прозванный холопками Слепооким за то, что и впрямь мало что различал. Был Мокий угорским боярином, хотя жена его была русской, из-под Перемышля. Остальные угры по незнанию языка обходились греческим и латынью, которую знали очень многие бояре.
Брярский совет не мог дождаться, когда же уедет Бэла, чтобы развернуться на просторе, в полной мере ощутить свои вольности. Наконец тот объявил о своём отъезде. Но по обычаю, затребовал он талей[446] из числа сыновей и братьев именитых бояр.
Сие никого не удивило. Боярский совет поговорил, подумал и порешил, кто едет. Судислав Бернатович отправлял сына Глеба с молодой женой, Володислав Кормиличич сына Держикрая, Фома Тудорыч за неимением взрослых сынов посылал брата Никишу. Брата Кирилла отправлял Мефодий Иванкович, сына Григория - Кузьма Ерофеич, Борис Семёнович - старшего сына Пересвета, самого молодого в заложниках, неполных двадцати лет.
Благословлённые епископом, молодые бояре приехали в угорский стан, и через несколько дней угры ушли восвояси, уведя с собой большую часть войск. Вместе с талями в обозе, на простой телеге, под охраной, в железах, трясся по ставшей вдруг ухабистой дороге бывший галицкий князь Владимир Ярославич.
Знакомой дорогой прискакал Роман в Краков. Бывал он тут не раз, и всё было ему знакомо. И крепостная стена со рвом и подъёмным мостом, и узкие тесные улочки, и каменные костёлы, и княжеский дворец. В детстве живал он тут, часто гостил у материного брата, малопольского короля Казимира Справедливого. Гостем был на его свадьбе с Еленой Ростиславовной, своей двоюродной тёткой, часто наезжал и позже, после смерти отца, благо мать была жива и не теряла связи с родиной. Отсюда провожал десять лет назад Казимирову дочь, свою двоюродную сестру, замуж за Всеволода Святославича, сына Святослава, великого князя киевского. Многие улицы были знакомы Роману, до княжеского дворца он добрался легко.
Малопольский князь Казимир Справедливый был уже не молод - в короткой, подстриженной бороде серебрилась седина, морщинки разбегались от уголков глаз, резче обозначились скулы. В подбитом мехом кунтуше[447]он, ссутулясь, сидел на княжеском столе, когда в сопровождении своих спутников вошёл Роман, но встал по-прежнему быстро и сделал несколько шагов навстречу.
- Вот уж радость так радость! - воскликнул он, обнимая Романа и глядя на него чуть свысока, - Казимир был высок и худощав. - Уж не чаял увидеть дорогого гостя! Давненько не заглядывал ты в Польшу, сын мой! Как живете? Все ли здоровы? Как жена твоя? Как дети?
- Спасибо, князь, здоровы все.
Они говорили по-польски, ибо Роман знал этот язык, как родной, - мать его, хоть и жила на Руси и крестилась в православную веру, родной речи не забывала и сынов приучила думать, что Польша им не чужая.
- Сына не породил ещё? - продолжал расспросы Казимир.
- Нет. Сына нет, - отрывисто бросил Роман.
- Худо, очень худо есть, - покачал головой Казимир, потеребив бородку. - Знавал я твоего отца, великий князь был Мстислав! За орла сестру отдавал! За витязя! И ты весь в отца пошёл. Худо, когда нет сыновей у такого витязя!.. Но то дело наживное, - сухо рассмеялся он, заметив, как напряглось красивое лицо Романа. - Ты ещё молод, жена твоя не стара! Я вот сколько лет с Еленой ждал, когда судьба улыбнётся мне - и дождался!
Роман согласно покивал головой. Что правда, то правда - хотя уже четверть века миновало, как уехала Елена Ростиславовна в Польшу замуж за князя Казимира, но долго не было у них детей. Всего одной дочерью благословил Господь чету, да и ту отдали на Русь. Но вот недавно и им улыбнулось счастье - подрастал у Казимира сын, Лешко, за светлые, пуховые волосики и такую же светлую кожу прозванный Белым.
Упоминание о чужих сыновьях испортило Роману настроение. С Предславой они жили мирно, но без любви. Родили двух дочерей, но в последнее время, занявшись галицкими делами, Роман забыл о жене и впервые вспомнил о ней только что.
- А что Агнешка, сестра моя? Здорова ли она? - не умолкал Казимир.
- Матушка умерла в прошлом году, - сквозь зубы ответил Роман. - Схоронили её во Владимире-Волынском.
- Упокой, Боже, её душу! - прошептал Казимир по-латыни, перекрестившись. - Завтра же велю отслужить мессу по ней… Но что же ты мне не сообщил об этом? Совсем нас забыл!
- На Руси дел много, - уклончиво ответил Роман. - Времени нет.
- Да что за дела? - Казимир указал гостю на лавку, крытую расшитой тканью, уселся сам. - Войны нет, с соседями мир. Разве что половецкие орды вас тревожат, да ятвяги ходят набегами. А так?
- Мира нет промеж князей, - поджав губы, ответил Роман. - Как и прежде, брат идёт на брата, сыновья на отцов мечи поднимают. Грызутся за столы, за земли, за старшинство, - он оборвал сам себя, решив, что не следует выносить сор из избы прежде времени. Но оказалось, Казимир о многом осведомлен.
- Сказывают, в Галиче умер Ярослав Осмомысл и стол его освободился? - молвил он.
- Так и есть.
- И сыновья его спорят за стол?
- В Галиче как вече порешит, так и будет, - ответил Роман. - Сегодня они одного князя кличут, завтра решат звать другого. Но от тебя, князь, не утаю - меня кликнули в Галич князем. Как-никак я из Мономахова рода, из потомков Мстислава Великого, старшего сына Владимира Мономаха, отец мой старшим сыном был, великим князем был, в роду моём изгоев нет. Придёт пора - мне на Киевский стол садиться придётся.
Казимир слушал племянника внимательно, но осторожно - от того, кто будет великим князем на Руси, многое зависит и в Европе, а уж в Польше и подавно, ибо и здесь много князей. Ещё сто лет назад поделил Польшу князь Болеслав надвое между двумя своими сынами. И сейчас в стране два князя, два брата - великопольский князь Мешко Старый и он, малопольский князь Казимир, У каждого сыновья, которые после смерти отцов вступят в борьбу за наследство.
- Да, ты в своих правах, - согласился Казимир с Романом. - Но в чём же беда?
- Беда в том, что Владимир, изгнанный вечем сын Ярослава Осмомысла, привёл на Галич угров - сам король Бэла пришёл. Испугались мои бояре такой ратной силы, - Роман на миг прищурился, - не сумел я удержать галицкого стола. Подмога мне нужна, помочь ратная.
- У тебя Волынь есть. Нешто ты изгой?
- Правду тебе скажу, вуй Казимире, - Роман придвинулся ближе, наклонился вперёд.
- Уходя в Галич, отдал я Владимир брату своему Всеволоду. Перед вечем крест целовал, клялся, что не нужен мне более град сей - вот и отвернулись от меня владимирцы в трудный час. Не то чтобы помочь ратную - самого на порог не пустили!
Горько было признаваться в том Роману - ещё горше от того, что особой вины за собой не чувствовал, ощущал что-то вроде обиды, хотя и должен был знать, что не прощают таких проступков князьям. Галич-то долгое время был пригородом Владимира, окраиной, где сидели младшие братья или подрастающие сыновья волынских князей. Разрастаясь, всё более требовал самостоятельности Галич. Приобрёл её только при жизни Владимирка Влодаревича и сына его Ярослава Осмомысла, что случилось не так давно. И уйти из столицы Червонной Руси в малый её, выбившийся из-под руки, пригород, было оскорблением. Но, уходя, разве знал Роман, что всё так выйдет! Будущее в руках Божьих, человеку не дано знать завтрашнего дня! Потому и не чувствовал за собой вины Роман, хотя и понимал, что не одним Всеволодовым упрямством заперты для него ворота Владимира-Волынского.
- Что же ты от меня просить приехал? - спросил Казимир.
- Дай свои полки, княже. Выбью я угров из Галича, прогоню Владимира - в долгу не останусь.
Казимир замолчал, задумался. Не хотелось ему помогать Роману - не потому, что чем-то расстроил его родич, и не потому, что хотел сохранить свои полки. Упоминание об уграх и их короле Бэле заставило его задуматься. Сложна европейская политика. Он пойдёт на угров, а у тех свои союзники. Бэла либо сам полки на Польшу натравит, либо поднимет на борьбу Мешка Старого. Да ещё неизвестно, что скажут в Саксонии. Сидевший там император Фридрих Рыжебородый был сюзереном Казимира.
Как-то он себя поведёт? Да и на Руси - а каково-то посмотрят на это киевские князья и Всеволод владимиро-суздальский?
Роман помалкивал, ждал, блестя тёмными глазами.
- Созову я на сейм своих воевод, - улыбнулся ему Казимир, - обговорим, что да как. А ты пока будь гостем моим! Навести жену мою, Елену, сына погляди! После поговорим.
Он хлопнул в ладоши - вошли слуги, провели Романа и его спутников в отведённые им палаты.
Вечером Роман был на половине княгини. Елена Ростиславовна обрадовалась племяннику. Хоть и стерпелась, слюбилась она с Казимиром, но тосковала по родине, которая была рядом - рукой подать. Потому и дочь отправила на Русь - хоть не самой, так частичкой своей вернуться домой. Несмотря на годы, княгиня Казимирова по-прежнему была стройна и хороша собой, вот только краски на лице поблекли, да в косах серебрилась седина. Но волосы она по обычаю замужних женщин убирала под повой[448] и притирала лицо мазями, белилами и румянами. Увидев в дверях Романа, Елена вскрикнула, как девочка, и бросилась ему навстречу, забыв о княжьем достоинстве.
- Ой, приехал! - по-русски тоненько воскликнула она. - А мне доложились, что ты на дворе, да я не думала, что так скоро зайдёшь! Ой, радость-то какая!
Елена затормошила Романа - была на несколько лет его старше, в первый раз увидела восьмилетним мальчиком, который гостил у Казимира Справедливого в дни её свадьбы, и с той поры относилась как к меньшому брату. Быстро выспрашивая о делах на Руси, повела его по своим покоям, велела привести сына.
Мальчика отыскали быстро. Лешеку было неполных три года. Беленький Лешек был во многом похож на отца. Взглянув на ребёнка, Роман вдруг вспомнил о своих дочерях. Какая судьба ждёт их? Что будет с Феодорой, пятилетней, уже отданной замуж, но отнятой у малолетнего мужа и разлучённой судьбой? А младшая, Саломея?..
Усилием воли он отогнал непрошеные мысли. В конце концов, он прибыл в Краков не устраивать судьбу дочерей, а решить свою судьбу.
Услышав о том, зачем приехал Роман к Казимиру, Елена задумалась, посерьёзнела.
- Не моё это дело, Романе, - молвила она полушёпотом, отослав кормилицу с сыном, - но сдаётся мне, что не поможет тебе Казимир. Иные ныне у него заботы. Да и с Венгрией ему ссориться не с руки. Опасается он Бэлу - шибко силён! Кабы ещё на что - дал бы конников сколько ни то, а чтобы с уграми ратиться - нет.
Роману и самому не понравился уклончивый ответ Казимира и то, как он поджимал губы, говоря о совете с воеводами. Но, упрямо желая верить в лучшее, он только покачал головой:
- Там поглядим!
На другой день Романа призвали к Казимиру. Князь, разодетый празднично, молодцеватый, посвежевший, сидел на стольце, а рядом стоял в алом кунтуше и кафтане усатый русоволосый воевода.
- Брат Романе! - приветствовал гостя Казимир. - Поди ближе. Не признаешь? То Пакослав Лясотич, знакомец твой!
Подойдя ближе, Роман и впрямь узнал воеводу Пакослава. Знатный паныч, тот в своё время близко сошёлся с русским княжичем, но потом разные заботы развели их. Пакослав сильно переменился - раздался вширь, заматерел, в русых мягких кудрях высыпала обильная седина, усы отросли так, что ещё немного - и можно будет закидывать за ухо. Светло-голубые глаза утонули в россыпи морщинок и сузились ещё больше, когда воевода раскинул толстые крепкие руки в объятии.
- О, Романе! - громыхнул он басом на всю палату. - Как говорят у вас на Руси - сколько лет, сколько зим!
- И я рад видеть тебя, Пакослав, - с облегчением ответил Роман. То, что Казимир призвал хоть одного из своих воевод, обрадовало его - может быть, и решится оказать помощь малопольский князь.
Они обнялись.
- Прошу, Романе, будь гостем у меня! - воскликнул Пакослав, придерживая князя за плечи. - Увидишь жену мою, Цветану, детей. Ради тебя затравим тура! Ой, какие знатные туры водятся в моих лесах!.. Ане то и на диких коней поохотимся. В прошлом году мы по весне ловили прекрасных молодых жеребят.
- Поезжай, Роман, - закивал Казимир. - Сам я не могу - дела есть спешные. А тебе, гостю, отчего ж не развеяться?
Роман оглянулся на него, впился тёмными тяжёлыми глазами в бледное морщинистое лицо. Казимир не молод, но тревоги состарили его душу прежде срока. Они мешали князю радоваться жизни, но было и ещё что-то… что-то холодное, отчуждённое в его глазах.
Роман ехал по весеннему лесу бок о бок с Пакославом.
Травень-месяц[449] вступал в свои права. На берёзах, буках и липах развернулись листья, зеленела трава на лужайках, откатывались в берега разлившиеся реки. Золотыми и белыми звёздочками сверкали первоцветы, лес звенел от птичьих голосов, пахло свежо и сладко. В такую пору душа молодеет, хочется праздника и сказки, как в детстве, и лишь тот, чья душа давно превратилась в камень и камень тот рассыпался в прах, не мечтает в такую пору о любви.
Приглушённо, не заглушая птичьего гомона, постукивали копыта по земле. Остался позади загородный терем Пакослава, где жила его жена Цветана с дочерью. Десятилетний Пакославов сын, совсем ещё отрок, скакал с охотниками и весь светился от гордости - не каждого мальчишку берут на охоту в честь приезда русского князя!
Сами Роман и Пакослав ехали впереди по неприметной лесной дороге. Чуть поотстав, скакали их спутники - юный Пакославич с дядькой, двое меченош да двое Романовых бояр. Остальные с загонщиками растянулись по всему лесу - где-то далеко, пробиваясь через птичий гомон и шорох ветерка, доносились раскаты охотничьих рогов и заливистый лай собак.
- Что-то невесел ты, Роман, - Пакослав откинулся в седле, глубоко дышал свежим воздухом. - Аль что не по нутру?
Роман косился на кусты орешника и ольхи по обочь дороги. Перепуганные птахи мелькали в ветвях.
- Правду скажу - многое мне не по нутру, Пакослав, - неохотно ответил он. - В Галиче мою вотчину угры себе прибрали, я первый в роду моём изгоем оказался, родным братом со стола отчева и дедова согнан! От родича своего подмоги приехал просить, а меня видеть не желают… С тобой мы с юности знакомы, помню, как пришлось шесть годов назад стоять нашим полкам друг против друга возле Берестья. Ты мне зла желать не можешь. Но что же князь-то? О чём он думает? Не нарочно ли тебя ко мне приставил, чтобы охотами да пирами меня отвлекать? Чего он хочет?
Волнуясь, Роман резко натянул повод, заставляя коня вскинуть голову и осесть на задние ноги, выворачивая шею и бережа нежный рот. Пакослав покосился по сторонам, словно за кустами сидели послухи.
- Прав ты, Роман, ты мне знаком давно и случая не верить друг другу у нас нет, - кивнул он. - А посему скажу я тебе кое-что… Но ты не думай, то не от князя исходит. То моё разумение… Слушай! Нынче Бэла силён. Он с Византией рассорится и никто слова не скажет. С ним никто враждовать не желает! Даже у вас, на Руси! Вряд ли и Казимиру нужна война с Бэлой - ведь жив его брат, Мешко Старый.
- И ты думаешь, что он мне откажет? - прямо спросил Роман.
- Ты и сам не глуп, - уклончиво ответил Пакослав.
- Значит, ему родня ничего не значит?
- Значит, не значит… Князь Мешко Старый тоже…
- Ясно! - оборвал Роман и, стиснув бока коня ногами, нахлестнул его плетью, поднимая в галоп.
В стремительной скачке по густому лесу, когда ветки хлещут по лицу, высекая слёзы из глаз, хотелось избыть тревогу и горечь разочарования. Он уже начал надеяться! Как он мог забыть, что люди везде одинаковы и что на Руси брат идёт на брата и стрый на сыновцев, как и здесь, в Польше, - только дома все оглядываются на Киев да на Владимир-Залесский, а тут на Венгрию да на Германию… Но тут совсем близко взревели рога - облава загнала туров.
В такую пору турицы уединяются в глуши, чтобы родить тонконогих большелобых телят. Подождав, пока малыши окрепнут, они объединяются в стада, каковыми и ходят до осени под началом своих вожаков, вороных быков. Сами турицы гнедые, с чёрной полосой вдоль хребта, таковые же и телята. Напасть сейчас на корову опасно, но когда князь и воевода вылетели на прогалину, глазам их предстал огромный матёрый бык. Угольно-чёрный, с сединой на широком лбу и загнутыми кверху длинными, аршинными рогами, вращая налитыми кровью глазами, он крутился на месте, упираясь задом в заросли орешника, и оборонялся от мечущихся вокруг собак. Подбадриваемые загонщиками, они наскакивали с отчаянным лаем, но стоило быку повести в их сторону хоть кончиком рога, тут же отбегали подальше.
Загонщики держались поодаль, следя, чтобы бык не вырвался из кольца облавы. Тот, занятый собаками, поздно заметил, что люди пошли на него в атаку. Вскинул лобастую голову, замычал хриплым басом.
Как всегда гостю первый выстрел, и Роман, коленями, по половецкому обычаю стискивая гладкие конские бока, выдернул из налучи лук, кинул на тетиву стрелу.
Бык был могуч. Две стрелы одна за другой впились ему в горбатый загривок. По лопатке побежала струйка крови, но он словно не заметил этого. И лишь когда его клюнула третья - под лопатку, ближе к сердцу, он почувствовал боль и взъярился. Взревев, тур пропахал рогом землю и ринулся вперёд.
Собаки залились лаем, но лай быстро сорвался на визг, когда тур поддел одну из них рогом и отбросил окровавленное тело в сторону. Вторая попала ему под копыта, третья получила удар по рёбрам, но сумела отскочить прочь. Ещё две стрелы вонзились туру в бока, но не остановили его. Чёрная туша, разбрасывая собак, промчалась по прогалине и налетела на одного из загонщиков.
Это был совсем молодой дружинник, первый раз оказавшийся на охоте на туров. Ошалев, он рванул поводья, горяча коня. Тот забился, вскидывая передние ноги, - и загнутые рога тура впились коню в брюхо.
Отчаянно завизжав, конь упал, подминая под себя всадника, а тур, найдя новую жертву, забыл о собаках и людях и стал бешено топтать его.
Люди со всех сторон бросились на быка. Сулица ударила зверя под ребро, ещё одна попала в спину. Стрела Романа ударила в твёрдый лоб, но отскочила, не сумев пробить кости. Метя в глаз, князь вложил вторую стрелу, но тут бык поднял голову.
Кровь текла из нескольких ран - на загривке, на боку, спине и под лопаткой. Он изнемогал и впервые с рождения чувствовал слабость. Не понимая, откуда перед глазами этот мутный розовый туман, который мешает смотреть, и почему так трудно дышать, он приостановился, оставив окровавленную лошадь и обеспамятовавшего седока в покое. Выпуклый лиловый глаз обвёл деревья, людей, задержался на ближайшем. Хотелось достать его, но…
Уже готовый спустить стрелу, Роман почему-то задержал пальцы на тетиве. Взгляд быка напомнил ему что-то очень важное, о чём он не хотел думать. И в этот миг…
Чужая стрела, свистнув, впилась туру в горло.
Покачнувшись, зверь сделал шаг в сторону стрелявшего, но передние ноги подогнулись, и он грузно осел наземь.
Роман опустил лук и обернулся, ища стрелка. Заслав опустил лук.
Возле убитого зверя суетились люди - оттаскивали окровавленную тушу лошади, поднимали стонущего дружинника. Пока одни спешили оказать ему помощь - у парня были сломаны рука и нога, - другие свежевали ещё дрожащую тушу, но Роману это уже было не интересно.
Через несколько дней он возвернулся на Русь.
Рюрика Ростиславича во Вручем не оказалось - навестив дочь после приезда из Галича, он сразу отправился в Вышгород, откуда так легко было править Русской Землёй.
Предслава обрадовалась мужу - успела не то чтобы соскучиться, просто взволноваться, как любая жёнка, чей муж уходит воевать. Но Роман не стал задерживаться возле её юбки - переждав день, снова пал на коня и поспешил к тестю.
В Вышгороде, казалось, время остановилось. То и дело подновлявшийся терем остался таким, как был при Всеволоде Ярославиче, отце Владимира Мономаха. Выстроено было несколько новых соборов да монастырь, поднялись боярские и купеческие палаты, сам город тоже разросся, но в остальном ничего не переменилось. Те же бревенчатые стены с заборолами, те же мощёные улицы, те же купола и терема. В покоях тоже всё знакомое.
Рюрик Ростиславич в те поры отдыхал. Русь в кои-то веки успокоилась. Поутихли усобицы, каждый князь сидел на своём месте, соседу не мешая. Даже половцы - и те притихли. У Ольговичей вовсе радость - воротился из половецкого плена жив и здоров Владимир Игоревич, сын Игоря новгород-северского, с молодой женой Кончаковной и новорождённой дочерью. На севере Новгород Великий по-прежнему спорит с Всеволодом владимиро-суздальским. Но то ладно - пока грозный Всеволод занят на севере, можно спокойно вершить свои дела на юге.
Романа Рюрик Вышлобый принял с неудовольствием. Недолюбливал своего зятя вышгородский князь - за неуёмность, за отвагу, пыл и решительность. Думал, женитьбой на дочери привяжет его к себе - ан разве такого орла подле жениного подола удержишь! Хотя, что греха таить, - живут ладно, без особой любви, но и того довольно. Через него у Рюрика в Польше союзники завелись. А в походах на половцев Роман всегда по первому зову переди. Разве плохо?
Одно плохо - силён был Роман. Так силён, что думалось - скоро вовсе не будет ни в ком нуждаться. Так думал Рюрик и боялся того. Потому и недоволен был приездом Романа - наслышан был от дочери о его делах в Галиче. А мысль о том, что, став галицко-волынским князем, ещё больше усилится Роман и настолько, что возмечтает о киевском столе - Святослав киевский немолод, а в одиночку Рюрик слаб, - и вовсе пугала.
Недоволен был Рюрик, но вида не показывал. Зятя принял с честью, усадил по правую руку от себя, велел накрывать столы для почётного пира, долго любовался им, выспрашивая о делах. И заулыбался неожиданно открыто, когда Роман, не таясь, повёл разговор о делах.
- Зовут меня галичане к себе князем, - говорил он, вертя в руках чашу с мёдом. - Да сидит в Галиче Владимир Ярославич. Не охотой приняли его - неволей, ибо привёл он с собой иноземные полки. Сидят угры в Галиче, пируют, над князьями киевскими потешаются. Дай мне полки и дружину свою - пойду отбирать Галич у угров.
- У меня полков просишь, Роман Мстиславич, - улыбнулся Рюрик, поигрывая рукой, где на пальце сидел дорогой перстень, - а твои волынские дружины как же?
- Волынь ныне не моя, - насупился Роман и одним глотком допил мёд из чаши. - Отдал я её брату Всеволоду, крест на том целовал, когда в Галич уходил. А ныне затворил Владимир-Волынский от меня ворота. Нет мне туда хода.
И про это было ведомо Рюрику Вышлобому. Всё порассказала ему Предслава, донесли послухи и наушники. С общиной, с мужами городскими шутки плохи. Рюрик сам своим горожанам то и дело выставлял бочки с мёдом и вином, чтобы пили за здоровье князя и не забывали его. Но поверил он окончательно, только увидев напрягшееся, помрачневшее лицо Романа. Волынский князь потерял Волынь.
- Верно ли сие, - подавшись вперёд, осторожно молвил Рюрик, - что ты поделил землю свою?
- Верно. Волынь - брату, Галич - себе, - холодно ответил Роман.
Рюрик выпрямился, пряча в бороде усмешку. Таким Роман был ему не страшен. Не хотел вышгородский князь, чтобы усиливались другие, - достаточно того, что проглядели Всеволода Юрьевича.
- И ныне чего же ты хочешь? Волынь свою воротить или…
- Галича хощу, - Роман выпрямился, глаза его блеснули. - Галичане меня князем кликали. Дай мне полки да пошли со мной сына Ростислава.
Это было то, чего хотел и чему обрадовался великий князь. Старший сын его Ростислав, хоть и молод летами - семнадцатый год всего, - но уже муж и с прошлого года князь белгородский. Сын великого князя - всё равно что сам великий князь. Означало его присутствие в Галиче, что Рюрик Ростиславич берет этот город под свою руку. А коли сядет в Галиче обязанный ему своим столом Роман - и вовсе усилится Рюрик. И чем черт не шутит - ещё повластвует на Горе и без Святослава и без оглядки на Всеволода Юрьевича.
Пир в тот вечер затянулся до поздней ночи. Бояре Рюрика и Романа много пили. Галичане шумно клялись Рюрику, что Галич всей душой тяготеет к Руси, что он будет счастлив ходить под рукой киевского князя, и только угры мешают в этом. Вышегородцы, срывая горло, отвечали им, что они с галичанами братья навек, что они сами, их отцы и деды вместе ходили на битвы, и ныне не пристало каким-то неверным католикам хозяйничать в исконно русских владениях.
Роман пил как все. Бояре то и дело поднимали здравицы за князей, за их жён и детей, за весь род Мономашичей и Рюриковичей. Пили и за бояр, за их древние роды, и верную Князеву службу. Но, поднимая чашу за чашей, Роман не пьянел. Он вообще пьянел редко. Вот и сегодня не брал его хмель и, слушая нарочито-громкие голоса бояр, он мрачнел и думал, привычно глотая мёд: «Не хвались, идучи на рать, - хвались, идучи с рати». Ему предстояла долгая война. Не рано ли началось веселье?
Заслав отпросился у Романа в передовой отряд. Не сиделось бояричу на месте. Играла в руках сила, тоской исходило сердце. Помнил он, как шумели под стенами отчего терема люди, били в ворота пороками[450], кидались стрелами, грозили поджечь усадьбу - дескать, вы призвали неугодного Галичу князя, вам и ответ держать. Тогда еле ноги унесли. Ныне семья живёт во Вручем, подле княгини, живут приживалами, чужим хлебом кормятся, а сынок-надёжа да отец вслед за князем скачут по городам и весям.
Хотел Заслав вернуться в Галич, поглядеть на родной терем, ступить ещё раз на знакомое крыльцо. Горькой занозой сидела в душе память об Ярине - и года не прошло, как схоронили её. Сильна ещё боль, а на золотом галицком столе опять сидит его обидчик, князь Владимир. Потому и не сиделось Заславу на месте, потому и рвался он в бой.
Роман отпустил его. Дал под начало несколько сотен. Дело было малое, но важное - занять городок Плесненск и ждать туда самого князя, чтоб после, город за городом, добираться до самого Галича.
До Плесненска дошли быстро. Но городок встретил их запертыми воротами. На стенах торчали головы мужиков, между ними тускло поблескивали шеломы ратников.
Заслав выехал вперёд, приставил руки ко рту, крикнул:
- Эй, отворяйте ворота!
- А почто? - недовольно отозвались сверху.
- Князь Роман Мстиславич волынский идёт! Отворяйте князю!
- А сила ратная на что? Не супротив ли нас? - Наверху мелькали озабоченные лица. - Мы отворим, а вы тут как тут. А у нас жёнки и чада!
Заслав вздохнул.
- Посадник где? - снова закричал он.
- Тута я, - невысокий мужик едва виднелся в щели заборолы. - Чего надо?
- Отворяй ворота! Князь Роман Мстиславич на Галич идёт!
- А почто?
Заслав заскрипел зубами.
- То его отчина! Вече его кликало!
- А вот пущай тогда с вечем и разбирается! Нам скажут - отворять, мы и отворим!
- Да мы вас… Добром отворяй!
- Нако-ся! - В щели заборолы мелькнул кукиш и быстро убрался. Обозлившись, Заслав велел брать городок приступом. Но маленький Плесненск оборонялся так отчаянно, словно от него зависела судьба всей Галиции. Два дня ушли впустую. Осаждённые и осаждавшие перебрасывались стрелами, несколько раз Заслав гнал людей на стены, удалось даже поджечь одну из сторожевых башен, но огонь быстро затушили. А на третий день пришли угры - и сразу стало ясно, почему так упрям был Плесненск.
Явились они в середине дня, когда кияне готовили очередной приступ. Уже поскакавший к стенам Заслав заметил, что осаждённые необычайно веселы, что-то кричат, указывая вдаль. Потом закричали и его воины. Он обернулся и окаменел.
Из долины над рекой с вершины небольшого холма скатывалась лавина всадников. Незнакомые, чужие брони, стяг над передними рядами.
- Угры! Угры скачут! - закричали вокруг.
Заслав ударил коня плетью так, что жеребец заверещал по-заячьи и запрыгал на задних ногах.
- Стоять! Стоять, пёсьи дети! - заорал он на своих воев. - Не дадим уграм войти в Плесненск! Разобьём - горожане нам сами ворота отворят! Вперёд! К бою!
Кияне еле успели повернуться лицом к угорским всадникам, которые приближались короткой волчьей рысью. Кони под ними были свежие, видать, накануне дали им роздых, чтобы сейчас, не теряя времени, ударить по врагу.
Заслав был впереди - хоть и наказал ему Роман добыть Плесненск, хоть и не было у него боевого опыта, но не мог он сдержать себя. Закричал что-то восторженное, выхватил меч и сломя голову бросился в бой.
Два полка столкнулись как раз посередине поля у берега реки. Сшибка была короткой и яростной. Угров и русских было почти поровну, те и другие рвались в бой с одинаковой силой.
Заслав быстро оторвался от своих. Яркий стяг воеводы, под которым он шёл в бой, оказался далече. Дружинник, державший его, отстал и теперь отчаянно оборонялся сразу от двоих угров. Пропустив удар в бок, он охнул, стал клониться на сторону. Стяг упал, вмиг оказавшись затоптанным.
Заслав этого не видел. Он в свой черёд пробивался к венгерскому стягу, где должен был быть воевода. Несколько дружинников увязались за ним. Двигаясь сплочённым строем, они легко врубались в ряды угров. Увлечённый боем, еле успевая отбивать щитом сыплющиеся со всех сторон удары, Заслав видел только вражий стяг, который, как нарочно, маячил всё время чуть впереди, словно блуждающий огонёк на болоте. Он не видел, как один за другим падают его ратники, как он остался совсем один, и встрепенулся только, когда где-то вдалеке родился и стал нарастать отчаянно-восторженный гул и рёв многих сотен голосов.
На миг вынырнув из боя, Заслав завертел головой. Шелом сбился чуть набок, ему пришлось вывернуть шею, чтобы осмотреться, и, бросив взгляд назад, он похолодел.
Его полка больше не было. Ещё несколько десятков дружинников продолжали отчаянную борьбу, но большинство уцелевших уже бежали, бросая оружие в луга, прочь от реки. А из распахнутых ворот Плесненска на них двигалась местная дружина во главе с воеводой.
- Боярин! Уходить надоть! - закричал над ухом очнувшийся меченоша.
- А? Что? - ничего не слыша под шлемом, окликнул его Заслав.
Но парень вдруг покачнулся в седле, захрипел, выпуская из рук меч, потянулся кожаными рукавицами к груди - из неё торчало древко короткого копья. Насадивший парня на копьё всадник напрягся, чуть нажал - и меченоша взмыл вверх, дрыгая ногами, и рухнул наземь.
Заслав закричал, завертелся на месте, укрываясь за щитом и вращая мечом над головой. К нему подступали дважды - разглядев богатую, позолоченную насечку на броне и дорогую упряжь, в нём признали боярина и не спешили добивать. Оба раза он отбивал атаки. Кого-то свалил с коня, кого-то ранил, но силы были не равны. В третий раз на него навалились скопом, смяли щитами, заставили опустить бесполезный в толчее меч. Чужая рука схватила повод коня. Кто-то вцепился в локти. Заслав уже не кричал - рычал и хрипел сквозь зубы, борясь до последнего. Но его волоком стащили с коня, повалили и связали.
Узнав от уцелевших беглецов о битве под Плесненском и поняв, что галичане заодно с уграми, Роман не стал продолжать войну. Хотели его галичане князем или нет, сейчас у них были слишком сильные союзники. Надо было переждать. Отпустив Ростислава с остальным войском домой, Роман второй раз поспешил в Польшу. Галич мог подождать. А у него были более важные дела.
Так Заслав Сбыгневич снова оказался в Галиче. Но не боярином, советником князя и не смышлёным мужем въезжал он в него - плёлся пешком вместе с другими пленными в обозе позади угорского войска.
Большинство взятых с ним вместе в плен были простые кияне, белгородцы и вышегородцы. Некоторые никогда не покидали родного города и уж во всяком случае, ни разу не были в Галиче. Сейчас они вовсю разевали рты, глазея по сторонам, а Заслав шёл, не смея поднять глаз. Ему страшно было - вдруг да встретит знакомое лицо.
Обоз проходил как раз по тем улицам, где он жил.
Пленные взбивали дорожную пыль, проходя мимо боярских усадеб, и на одном повороте на Заслава, выискивавшего среди них свою, родную, в самом деле глянули знакомые глаза.
Смеяна, подруга Ярины, бывшая подружкой на её свадьбе и потом голосившая над её телом на похоронах. Она шла куда-то вместе с мамкой, сопровождаемая рыжебородым детиной - боярин Вышата, Смеянин отец, держал дочь крепко-, одну никуда не пускал, даже к подружкам на посиделки. У Смеяны никогда не было своего дружка - слишком боялась она грозной мамки и почитала отца. Сидела тихо, жила затворницей и ждала, кого в суженые приберёт ей отец. А боярин Вышата в женихах рылся, как в сору, - искал кого побогаче да породовитее» хотя ни тем, ни другим похвалиться не мог.
Поравнявшись с уграми, Смеяна отступила в уголок, чтобы не попасть, на пути, закрыла лицо руками, но из-под пальцев на чужеземных всадников, на обоз и бредущих за ним пленных смотрел любопытный синий глаз. И этот глаз изумлённо расширился, а потом руки упали вдоль тела, когда боярышня увидела и узнала Заслава.
- Ой! Ой, лишенько! - воскликнула она, всплеснув руками, и потянула мамку за рукав. - Погляди, Катера, кто тамо, подле телеги! Заслав! Ой, Заслав!
- Кто? Где? - заволновалась мамка. Заслава она в лицо не знала, но добросовестно вперила глаза в толпу. - А пошли-ка отсюда, дитятко, - решительно поволокла она девушку прочь. - Неча на всяких лиходеев глазеть! Иш-шо сглазют нечестивцы!
- Да это же Заслав! Ярину помнишь? Бориса Семеныча дочь, подружку мою? Она за него замуж пошла, да померла по осени!.. Заслав! Заслав!
Тот отвернулся. Звонкий голос Смеяны долетал до него, он слышал каждое слово, и от этого было ещё больнее. Будь Ярина жива, как бы она за него страдала!
А Смеяна вырвалась от рук мамки и бросилась бегом вдогонку.
- Заслав! Заслав! Да как ты тут оказался? Куда ведут тебя?
Гарцевавший возле пленных угорский конник с длинными чёрными усами и жгучими глазами улыбнулся, скаля белые зубы, и перевесился с седла.
- Кто есть, панночка? - на ломаном русском спросил он.
Смеяна оторопела. Она не умела разговаривать с незнакомцами, боялась их. А про этих угров подружки на посиделках сказывали такое, что делалось жутко.
- Ласкова будь - помогу, - продолжал конник.
Тут подоспели мамка Катера и мужик-охранник. Вдвоём оттеснили девушку прочь - мамка крестилась и плевалась, обороняясь от угрина, как от нечистой силы. Конник рассмеялся, за неимением русских слов крикнул что-то по-своему.
- Изыди, сатана! - выкрикнула Катера и поволокла девушку в проулок. - Вот ужо всё батюшке скажу!.. Ишь ты, боярышня, до чего ты своевольна! Нашла за кем бегать! Али не ведаешь, что это нехристи поганые!
- Там Заслав! Я сама батюшке скажу! Заслав у них в плену, - повторяла Смеяна.
Боярин Вышата, хоть и не вышел ни родством, ни богатством, всё же в боярской думе сидел. В прежние-то времена он был тише воды, ниже травы, голоса не подымал, наперёд не лез, зато искал, где бы потеплее и половчее. Так, тихой сапой, он и выгадал - оказался одним из тех, кто ходил при уграх гоголем. А всё почему? Потому как успел сговорить дочь Смеяну за одного из венгерских воевод. Пришли с молодым королевичем Андреем несколько воевод, и один из них, Бернард, приглянулся боярину. Не шибко молод, но и не стар - середович. Как раз его скромнице Смеяне достойный супруг. Даст Бог, станет Бернард при Андрее первым воеводой, тогда и дочь забыта не будет. А что? Многие бояре по нынешним временам в иных землях себе жён находят, своим сыновьям невест, а дочерям женихов. Земля-то она везде одинакова.
Конечно, жаль было Вышате дочери - как-никак единое она у него дитя. А только люди везде живут. Да и угры - небось надолго. Али прикипит Бернард к Галиции, останется тут насовсем, как тот же Володиславлях.
Сидел боярин дома, у окошка, в простой домашней рубахе, подпоясанной ремешком, попивал сбитень и глазел из окна на двор, как там рубили новый сруб для бани - старая-то вся подгнила, только покойничкам в ней и париться, а уж банник стал злой - больно хлещет, паром душит. Заметил боярин, как по двору второпях пробежала дочка, - уходила Смеяна к ранней обедне в церковь Богородицы. Успел задуматься, что дочь чем-то взволнована, - видать, случилось что-то, - но не успел и глазом моргнуть, как она сама тут как тут.
- Батюшка? Можно к тебе?
- А, ягодка, - боярин распустил губы в улыбке, отставил кружку со сбитнем. - Ну, с чем пожаловала, коза?
Смеяна сжала руки на груди, хрустнув перстами, испуганно оглянулась на дверь, за которой осталась мамка, и сразу как в омут головой:
- Беда, батюшка! Угры Заслава в полон взяли!
Уловив только слово «беда» и испуг в дочерних глазах, Вышата привстал, но тут же рухнул на лавку, хватаясь за грудь.
- Ох, ти! С тобой ничего не сделали? - забормотал он. - Цела? Жива? Чего Катера смотрела! А Иван? Вот ужо запорю я их! До смерти запорю!.. Эй! Кто там! Люди!
- Не надо, - Смеяна бросилась к отцу, обхватила его руками. - Не зови никого, батюшка! Ничего мне не сделалось! Другое приключилось!
~ Другое? - мигом отошёл боярин. - Сказывай!
- Угры Заслава в полон взяли! - выпалила Смеяна.
- Какого такого Заслава?
- Да Ярининого мужа, батюшка! Помнишь Ярину, подругу мою? Тем годом её замуж отдавали, за Заслава Сбыгневича. А после весной хоронили?
- Боярина Бориса Семеныча дочь? - насупился боярин.
- Да!
- Так Заслав - это муж её, Сбыгнева Константинича сын?
Смеяна закивала.
- Это которого усадьбу угры порушили? Откуда же он взялся?
- В полоне он. Сама видела - угры его вели пешего за простой телегой!
- Вон оно как, - Вышата перевёл дух, откинулся назад, опять потянулся ко сбитню, хлебнул. - Вона как всё повернулось!
- Что с ним будет, батюшка? - Смеяна всё цеплялась за отца.
- А бес его знает, прости Господи. Может - казнят, может - помилуют. Ныне у нас есть кому карать и миловать… А тебе что до него? - вдруг насторожился он. - Никак слюбились? Ах ты, паскуда шелудивая! Подь сюды, я тебя проучу!
Смеяна проворно отпрянула.
- Господь с тобой, батюшка! - едва не со слезами закричала она. - Жалко мне его стало! Как же - наш, русский - и у иноземцев в плену! Не по-божески это! Заступись, батюшка! Христом Богом заклинаю!
Из глаз её брызнули слёзы, и боярин сник. Не перенося слёз единственной дочери, он рассердился на себя и топнул с досадой ногой:
- Пошла прочь! - И, когда Смеяна выскользнула вон, добавил, отдуваясь: - Будто это так легко, как тебе мнится - пошёл и заступился! Угры - они ведь тоже… вона какие! К ним не вдруг подступишься…
Старый боярин был прав. Венгры, те, что остались с королевичем Андреем в Галиче, понемногу осмелели и теперь вели себя так, словно это была их вотчина. Ежедневно на княжеское подворье подъезжали обозы - из приписанных на кормление деревень доставляли еству, питье, узорочье. А сами угры разъезжали по городу хозяевами и начинали перекраивать жизнь Галича на свой лад. Чтобы прокормить их, пришлось поднять пошлины - больше стали платить торговую пошлину купцы, больше стали взимать плату, больше просили мостники, воротники, мытчики, больше стали резы по долговым распискам. Многие бояре и именитые купцы того не замечали, но простой люд, ремесленный, торговый и посадский, ворчал в кулаки.
Но и этого было мало. Католики сами, угры пожелали, чтобы и галичане тоже стали католиками. Для такого дела некоторые храмы закрыли, приставив в них своих попов, а когда народ попробовал возмущаться, налетели латники - кого порубили, кого в поруб сволокли. С тех пор и пошла между уграми и галичанами вражда.
С королём венгерским Бэлой считались не только потому, что был он силён. Многого достиг он ещё и потому, что был умён. Сказав боярам на совете, что не хотел идти на Галич, что Владимир вёл его завоёвывать свою страну лестью, что его обманули и он это понял лишь здесь, он не намного покривил душой. В самом деле, ему не слишком нужен был Галич. Дело было в другом - ещё дома, в Эстергоме, он сослался с великим князем киевским, Святославом Всеволодовичем и уговорился с ним насчёт Галича. Понимал Бэла, что русские князья не будут спокойно смотреть на то, как иноземец распоряжается в русской земле. Не хотел лишней войны, и едва из Галича пришли вести, что Роман волынский, ушедший было с галицкого стола, вернулся с полками и уже начал воевать Плесненск, как в Киев пошёл другой гонец. Под надёжной охраной, ибо миссия его была очень важна, вёз он Святославу киевскому грамотку.
«Пошли ко мне сына своего, - писал Бэла, - учиню, что обещал, яко крест целовал».
Святослав киевский был уже стар. Седьмой десяток лет жил он на земле. Всё реже садился на коня, всё неохотнее выезжал из Киева. Всё чаще вместо него отправлялись по делам его сыновья. Потому и принял в соправители молодого неугомонного Рюрика Ростиславича.
Принял не столько ради своей старости, сколько ради мира - впервые за столько лет мира между Ольговичами и Мономашичами допустил он его к власти. Не сумел Святослав удержать всю Киевскую волость, пришлось делиться - Рюрик Вышлобый правил Киевской Землёй, а Святославу достался Киев. Весть от Бэлы, что он готов повоевать Галич и отдать его русскому князю в обмен на военную добычу и спорные земли возле Перемышля, обрадовала его. Он заключил ряд с Бэлой, внимательно следил, как угры воюют Галич, и теперь готовился пожать плоды чужих трудов. Если Галич отойдёт Святославу, он окажется в руках Ольговичей, и тогда посмотрим, кто сильнее!
Киев давно следил за настроениями в Червонной Руси. Ярослав Осмомысл был силён, но его сыновья не годились для княжения. Роману волынскому такой лакомый кусок отдавать тоже не хотелось. Посему у князей был уговор - решать дело с Галичем сообща.
Но, получив известие из Эстергома, Святослав словно сбросил два десятка годов. Снова заиграла в жилах кровь, быстрее зароились в голове мысли. Не теряя времени, наказал кликнуть своего сына Глеба.
С тех пор как, неудачно выступив на стороне рязанского князя Романа против Всеволода Юрьевича, попал Глеб в поруб во Владимире, держал его Святослав при себе - уж больно измаялось отцовское сердце при одной мысли о том, что пришлось пережить сыну в плену. Потому на нём и остановил свои мысли Святослав. Каждому сыну выделил он город на кормление - только Глеб оставался вроде как не у дел. А тут сядет в Галиции - и стол богатый получит, и своя рука будет на западной окраине Руси.
Глеб, высокий, худощавый, из-за того казавшийся нескладным, явился на зов отца сразу. Скучно было ему в Киеве - только и развлечений что охоты да пиры. Воевать после владимирского поруба он побаивался.
- Вот что, сыне, - едва Глеб взошёл, заговорил Святослав, - хочу тебя послать по моему делу в Галич.
- Куда угодно, батюшка, - хлопнул ресницами Глеб.
- Прислал мне угорский король Бэла грамоту. Вот она. Зачти-ка, - Святослав подтолкнул к сыну лежавший на столе пергамент.
Глеб взял послание короля Бэлы. Вытянутое лицо его напряглось.
- Батюшка, и ты это спустил? - воскликнул он, бросая грамоту на стол. - Здесь величает он себя королём Галицким! Неужто правда?
- Ох, неразумен ты еси, - рассердился Святослав. - Ты саму грамоту чел? Был у меня с Бэлой уговор насчёт Червонной Руси - поделить её, чтоб Галич мне, а Перемышль с пригородами уграм. Король о нём помнит, посему и писал мне. Да ныне он себя хоть митрополитом Русским обзови - главное, что отдаёт он нам Галич, и хочу я тебя к Бэле послать. Съезди, получи от него грамоты да и садись на галицкий стол. В том даю тебе своё отцовское благословение!
Глеб ещё раз взглянул на грамоту, перечёл внимательнее. Всё верно. Неужто золотой стол, на котором в своё время сиживал сам Ярослав Осмомысл, будет принадлежать ему? Изобильный край! Какие там пашни! А пажити! А Понизье с широкими реками! А соляные прииски! А руды сколько! Текут там золотые реки в серебряных берегах, богато живут люди. Мало того что сам станет Глеб себе голова - прирежет немалый кус к Русской земле.
- Как велишь, батюшка, - молвил он севшим от волнения голосом. - Когда ехать-то?
- Да как соберёшься, так и езжай. Дружину возьми малую да боярина моего, Славна Борисовича. Он муж смышлёный, коли что, не хуже мово совет даст. Его и слушайся. Ну, ступай, ступай! Дорога дальняя, собираться долго!
Обнял сына, задержав ненадолго в объятиях, поцеловал в лоб и отпустил. Оставшись один, долго сидел, глядя на грамоту. Вон оно как всё поворотилось! Кружилась от сладких мечтаний седая голова Святослава Всеволодовича.
Кружилась она и у молодого Глеба. Ветры дальних земель, чужих городов и неизведанных краёв лохматили ему волосы. Словно во хмелю, воротился он в свой терем, поднял на ноги дворню, велел укладывать припасы, тащить из кладовых хлеба, мяса, меды в бочонках, запрягать возки, седлать коней. Распахнулись пошире все двери - посол едет не просто службу править. Он и подарок даст, и золотой гривной поклонится. Куда бы ни ехал, а товар с собой вези! Не зря в старые-то времена посольскими делами всё больше торговые люди ведали.
Глеб велел снарядить гонца к Славну Борисовичу - узнать, скоро ли будет готов боярин да как править посольскую службу, - и прошёл в горницы. Молод ещё был Глеб, играло в крови ретивое, дурманила голову удаль.
Навстречу выскочила его жена, Рюриковна. Когда стал Рюрик Вышлобый соправителем Святослава, скрепили они союз свадьбой - меньшую дочь свою отдал Рюрик за Глеба. Уже шесть лет были женаты они, породили сына Мстислава...
- Ой, Глебушка, Почто шумство такое? - Рюриковна с любопытством озиралась вокруг. - Что за сборы?
- Уезжаю я, - Глеб, довольный, приобнял жену. - Посылает меня батюшка с важным делом, на своё орудие.
- Ой! - всплеснула Рюриковна руками. - Куда же это? Неужто снова смута поднялась? Ведь тихо всё было… Ой, лишенько! - Она торопливо перекрестилась.
- Да будя тебе, - Глеб раздувался от гордости, чувствуя себя умнее жены. - Нету никакой войны, да и, Бог даст, не будет. А еду я в Червонную Русь, получать из рук Бэлы-короля Галич с пригородами.
- Гле-ебушка, - молодая княгиня замерла, боясь вздохнуть, и только расширенными глазами глядела на мужа. - Правда ли сие?
- Правда, - важно усмехнулся Глеб. - Сам только что у батюшки грамоту чел. Был у отца с уграми уговор насчёт галицких земель. И вот теперь пришла пора исполнить ряд. Отец мне всё поведал.
Рюриковна смотрела на мужа влюблёнными глазами. Робко взяла за руки, увела к себе в покои, там обняла, прильнула жарким телом, сама отыскала губы, и Глеб, поддавшись ласке жены, задержался у неё до вечера.
Ночью, прильнув к мирно спящему мужу и в раздумье поглаживая его по плечу, Рюриковна долго не смыкала глаз. Отдавая её замуж, отец давал дочери строгий наказ быть послушной, покорливой, терпеливой, если что - напрасно не обижаться, потому как главное её дело следить, что в семье Святослава киевского деется. Что бы ни приключилось, обо всём доносить отцу. И сейчас Рюриковну одолевали недобрые мысли. Святослав посылает Глеба к Бэле из-за Галича, даёт ему гадицкий стол. Вчера, разомлев от жениных ласк, размечтался Глеб, как будет он княжить в Галиче, каким станет добрым и строгим, с кем из князей породнится, когда придёт пора женить сына. О тесте Рюрике не было сказано ни слова, и это тревожило княгиню.
За думами прошла большая часть ночи. Ранний рассвет высерил окошко, вдалеке прокричал первый петух. Осторожно соскользнув с постели и заботливо прикрыв спящего мужа полстью, Рюриковна на цыпочках, неслышно ступая босыми ногами, выбралась из ложницы. На пороге, свернувшись калачиком, спала верная холопка Матрёна. Княгиня ножкой растолкала её.
- Беги сей же час на двор да разбуди Ивашку-мечника, - зашептала она сонной девке. - Пущай коня готовит. А как князюшка со двора выедет, чтоб сразу ко мне!
Матрёна тупо похлопала ресницами и, зевая, ушла.
Проводив в дальнюю дорогу мужа - Глеб с седла всё махал рукой и кричал, что вскорости отправит за нею и сыном поезд, - Рюриковна бегом вернулась в свои горницы, где маялся ожиданием Ивашка-мечник. Выслушав быстрый наказ княгини, он спешно пал на коня и поскакал в Вышгород, к Рюрику Ростиславичу.
Получив от дочери весть, что Глеб Святославич послан отцом добывать Галича в обмен на Перемышленскую волость, Рюрик сперва потерял дар речи. Всего ожидал он от Святослава, но такого!.. Вроде бы жили князья мирно, друг дружке не мешали, вместе ходили на половцев, старались, как могли, поддерживать мир между Ольговичами и южными Мономашичами, по очереди сцеплялись за волости и влияние на Руси и засевшим в Залесье Всеволодом Юрьевичем. И о Галиче заботились вместе. И тут вдруг такое предательство!
На счастье, Глеб Святославич не успел уехать далеко. Рюрик отправил следом за ним одного из своих сыновцев, юного Святослава Владимирича. Он и братья его рано остались сиротами после смерти отца, Владимира Мстиславича, и Рюрик вовремя прибрал их к рукам. Пока он правил волостью, где сидели молодые княжичи-изгои, а сам пользовался ими, водя в походы их полки или посылая самих отроков по своим поручениям. Святославу не было и шестнадцати годов, и Рюрик приставил к нему нескольких своих бояр посмышлёнее - не юному Святославу, а им править посольство и расстраивать козни Святослава киевского.
Святослав только-только воротился с молитвы - с тех пор, как уехал Глеб, он молился денно и нощно, то благодаря Господа за оказанную милость, то испрошая для сына удачи в делах, - когда ему доложили, что его ожидает гонец от Рюрика Ростиславича.
Недоброе предчувствие шевельнулось в груди Святослава. Он так старался обставить дело тайно от вышегородского князя, что сейчас невольно подумалось: Господь видит неправду и решил покарать его.
В гриднице, опираясь на посох, стоял раздутый от важности, едва сдерживающий бьющую через край гордыню боярин Михаил о. Не был он в чести у князя, сидел на совете чуть ли не в самом конце, на глаза не лез и службы от него особой тоже не было. Не был Михаил о знаменит ни родом, ни особой казной - только и заслуги, что служили два его сына в княжеской дружине. Но вот ни с того, ни с сего выбрал его Рюрик для такого поручения - то ли никого больше на глаза не попалось, то ли хотел лишний раз подчеркнуть, как разгневан он, что посылает Святославу в послах неродовитого боярина.
- Приветствую тебя, Святослав. Поклон тебе, светлый князь, от Рюрика Ростиславича вышегородского, - склоняя голову, пробасил Михаиле.
- Здоров ли сват мой, князь Рюрик, - молвил Святослав, садясь на столец.
- Здоров, батюшка.
- А княгиня его, Анна Юрьевна, здорова ли? А сыны?
- Все здоровы, Божьей милостью.
- С чем же ты пожаловал, боярин?
- Послан я, - Михайло надул щёки, - к тебе, светлый князь, с грамотой от князя Рюрика, - он кивнул отроку, стоящему позади, тот подал скреплённую печатью грамоту. - Просил передать тебе Рюрик Ростиславич, что отправил ты сына своего к королю угорскому, не справившись со мною. Так ты уговор княжий нарушил.
Святослав принял грамоту, сломав печать. По старческой слабости глаз читать не стал - ему было довольно и того, что он услышал от посла.
- Так сват мой Рюрик считает, что я ряд княжий нарушил? - переспросил он.
- Истинно так, - важно кивнул Михайло. - И ведомо князю моему, что будто бы ты желаешь взять Галич под себя.
- Вот оно как, - Святослав рассердился. Он не был рад, что правда выплыла наружу так рано - Глеб наверняка не успел доехать даже до Погорыни, пограничной с Галицкими землями волости. Но как бы то ни было, а теперь приходилось делиться куском пирога - ссоры Святослав не хотел, ибо радел за мир между князьями.
- Что ж, - после недолгого молчания с неохотой заговорил он, - ворочайся, передай князю своему Рюрику мои слова: «Брат и сват! Я не на тебя сына послал поднимать короля, но на своё орудие. А ежели ты хочешь идти на Галич, то вот - я готов». Всё ли понял? Ступай!
Недовольный вернулся с посольства боярин Михайло, недоволен остался его словами Рюрик Вышлобый - слышалось ему пренебрежение в ответе Святослава. У меня, мол, свои дела, но ежели хочешь, прими в них участие. Долго пересылались князья гонцами. Ссорились без конца. Васильковна, жена Святослава, доводила до слёз свою невестку Рюриковну. Рюрик в отместку не пускал Святославовых бояр на порог.
Дело чуть было не дошло до ссоры - вышегородский князь требовал, чтобы киевский отозвал назад сына и согласился на прежний ряд. Но тут вмешался митрополит.
Ставленник Царьграда Никифор, прибыв больше как тайный послух константинопольских патриархов, постепенно полюбил Русь, свыкся с её бедами и радостями. Не хуже некоторых русских людей видел он главную беду огромной богатой страны - усобицы и распри. Всяк тянул одеяло на себя, стремился отхватить кусок пожирнее. Пока князья спорили друг с дружкой об уделах, бояре тащили в свои скотницы и житницы всё что плохо лежит, выколачивая из холопов последнее. На дорогах пошаливали лихие людишки, а с окраин грозили половцы, дикая чудь да бродники с Понизья. Собраться бы всем вместе - с одного удара отбили бы охоту воевать у тех, других и третьих. Так нет же - своя рубаха ближе к телу. А иноплеменники жируют, пока князья делят землю.
Митрополит Никифор, как и многие другие отцы церкви, не делил землю на Новгородчину, Галицию, Киевщину, Поросье, Залесье и Смоленщину. Для него это была одна земля - Русская. И беды её отдельных краёв он воспринимал как беды всей страны.
То, что в Червонной Руси установили свою власть католики, не нравилось Никифору. Давно уже враждовали две ветви одной христианской религии, доказывая, какая истиннее, боролись за души людей. Опасался Никифор, что отпадёт Галиция от лона истинной веры, потому и старался примирить между собой князей. «Се иноплеменници отъяли вашу отчину, - говорил он им вместе и порознь, - лепо и вам потрудиться, воротить её назад». Ездил Никифор в Вышгород, навещал Святослава в его палатах и добился-таки своего. Помирились князья, собрали полки - Святослав призвал сыновей, Рюрик поднял братьев - и отправились к Галичу.
Худо пришлось Заславу - наравне с простыми ратниками попал он в поруб. Ему, как боярину, досталось даже больше других - заклепали ему на шее железное кольцо, от того кольца протянули цепь ко вделанной в стене скобе. Ни днём, ни ночью не снимали оков.
Короткой была цепь. Только и мог Заслав что встать у стены днём да прилечь ночью. А к окошку, что было прорублено под потолком, подойти не получалось - цепь натягивалась и отбрасывала его назад. Оставалось только сидеть в полутьме поруба и, потирая шею, смотреть на крошечное светлое пятнышко.
Там, за окном, играло лето. Прошелестела берёзовыми листочками Троица. На селе праздновали Семик, и девушки, взявшись за руки, пели величальные песни:
Когда-то так же пела и его молодая жена Ярина. Пела она так и в год свадьбы, думая, что пророчит ей песня счастливую долгую жизнь, - а сама легла в сырую землю через два месяца после венчания.
Несколько раз с воли долетали девичьи голоса. Осторожные, дрожащие от жалости и любопытства, они окликали пленных. Но ни одна девушка ни разу не подошла к окошку, не протянула внутрь узелок с гостинцами - на страже возле поруба стояли угры. Стерегли пленных не хуже половцев, плетьми гнали русских девушек прочь, чувствуя свою силу.
Своим человеком стал у угорского королевича боярин Борис Семёнович. Вместе с Володиславом Кормиличичем, который, кажись, при любом князе чувствовал себя вольготно, да с Фомой Тудорычем они ныне заседали в боярской думе на передних местах. Угорские воеводы прислушивались к их речам. Частым гостем бывал у боярина воевода Мокий Великий - подрастала дома у воеводы дочь, ладил он обвенчать её с сыном Бориса Семёныча, Пересветом. Он как раз и гостил у него, пил крепкий боярский мёд, настоянный на чабреце да мяте, заедал сладкими пирогами и, мешая русские слова с венгерскими, латинскими и польскими, вёл с боярином задушевную беседу. Борис Семёныч медов не жалел, подливал гостю и подливал, вытягивая на разговор.
В дверь поскреблись, заглянул дворовый человек, Мирошка, повращал глазами - дескать, нужда до тебя, боярин.
- Поди! Поди, - зашипел на него Борис Семёныч. Мирошкина голова исчезла, но вскоре появилась снова.
- Боярин Вышата до тебя, господин, - дрожащим шёпотом повестил Мирошка.
- Пущай пождёт! После!
Загордился Борис Семёныч. Что до боярина Вышаты, тот родом не велик, деревеньки его худы, дом крайний в улице. Ему ли с ним водиться ныне, когда он с уграми вот-вот породнится! Да и сына заодно пристроит. Вспомнил Борис о Вышате позже, когда уже провожали его слуги хмельного воеводу Мокия, помогая взгромоздиться на коня. Мокий орал венгерские застольные песни, в пьяном кураже хлестал холопов плетью, кричал что-то про нерасторопных русских, поминал их по матери. Наконец-то его вытолкали за ворота, и Борис Семёныч наказал отрокам доставить ясновельможного пана до терема и сдать там с рук на руки в целости и сохранности.
Возвращаясь назад, Борис Семёныч и вспомнил о боярине Вышате. Уставший, взопревший, тот уже и не был рад, что пришёл, и смотрел на хозяина дома побитым псом.
- Не гневись, Вышата, - поприветствовал его добродушный после выпитого и съеденного Борис Семёныч. - Сам должон понимать - вот как времена повернулись. Ныне уграм не подмажешь - худо проживёшь. А у меня сын в талях - как тут не расстилаться перед ними!.. Уж прости! Проходи, отведай моего мёду - на чабреце настоян! Крепок!
Недовольно сопел боярин Вышата, но что поделаешь, коли род невелик. Со свиным-то рылом не в калашный ряд! Уж и не рад он был вовсе, что поддался на уговоры дочери, когда слуга сказал, что Борис Семёныч занят, совсем было обрадовался - мол, не судьба. Сам себя уговорил потерпеть - дома-то не ждало его ничего, кроме печальных глаз Смеяны. И вот оно!
Отведал боярин Вышата мёду, поцокал языком - медок и впрямь был хорош.
- Ох-хо-хо, - вздохнул Борис Семёныч, - вот она жизнь-то как повернулась! Не думали, не гадали, нечаянно попали!
- Совсем худые времена настают, - поддакнул Вышата. - Куды от ентих угров деваться! Повсюду они! На торжище - они, в палатах княжьих - они, по улице пройдёшь - они. К соседу в гости взглянешь - и там сидят! Ровно мёдом им тут намазано!
- И не говори, - готовно кивал Борис Семёныч, сверля гостя пристальным взглядом и наливая по второй. - Жируют!
- А нашим людям простора не стало! Надысь слышал - баяли в ремесленной слободе, надо, мол, своего князя кликать. Надоели угры-то!
- Надоели! А ежели у нас князь из угров - тогда как! - мгновенно взвился Борис Семёныч. - Да и кто супротив них брешет? Голь перекатная! Мужичье! Нашему брату боярину они зла не делают. А на боярах искони земля держится!
- Не делают они, как же, - Вышата решил, что настал удобный случай. - На неделе видала дочерь моя, Смеяна, угров - шли конники, ворочались с полоном с битвы…
- Так то всем ведомо - от соседних князей призваны угры защищать нашу землю, чтоб неповадно было.
- Так-то оно так, да только в обозе видала моя Смеяна, ведашь ли, кого? Ярины твоей покойницы супруга! Заслава Сбыгневича!
Борис Семёныч помолчал, собирая на лбу морщины.
- Сбыгнев Константинича сынок? - молвил он наконец. - Не сгиб он?
- Видать, не сгиб! Смеянка подружкой у Ярины-то была, на свадьбе её песни пела. А тут увидала - ведут боярича пешим, как простого мужика. Так и свели молодца в поруб!
Оба боярина перекрестились. Один - с тревогой, другой - с осторожностью.
- Да, жаль молодца, - пожевал губами Борис Семёныч и хлебнул из чаши.
- Жаль, - подхватил Вышата. - Уж ты бы, по-родственному, похлопотал бы за него. Ведь дочери твоей покойной супруг! Ослобонить бы парня!
- Эка завернул - «ослобонить»! - проворчал Борис Семёныч, допивая чашу. - Али забыл, что Сбыгнев Константинич, отец его, со товарищи смуту на Галич навёл? Едва миром не порешили тогда, да утекли они вслед Роману волынскому. А чего теперь? Теперя поделом ему!
Он допил ковш, с силой грянул им об стол. Боярин Вышата вздрогнул.
- Так ведь не чужой тебе, - дрогнувшим голосом протянул он. - Дочери твоей покойной… Заступись…
- Эк разобрало тебя! - в сердцах пристукнул кулаком Борис Семёныч. - Сказано же - супротив угров вышел!.. Добро, добро, - проворчал он, косясь на расстроенное, ставшее похожим на бабье, лицо сотрапезника. - Похлопочу. А там - как выйдет!
Размякший Вышата едва не полез целоваться.
Сдержал слово Борис Семёныч, хотя и не сразу удалось ему задуманное. Но не зря боярами земля крепка, не зря галицкое боярство само способно дела вершить и даже полки водить, без княжьего догляда. Кому связку мехов, кому харалужыый[451] меч, кому просто мёду-браги нальёшь - уговорил он угорских воевод. Как за родственника, внёс за Заслава выкуп, и как-то днём разобрали сторожа верх поруба, выволокли боярича, и кузнец сбил с него цепь.
Борис Семёныч был крепко обижен и раздосадован на Заслава - за то, что не сумел уберечь Ярину, за то, что переметнулся на сторону противного Галичу князя, за то, что вместе с отцом и его знакомцами вверг землю в смуту, и за то, что сам оказался неожиданно добрым и помог парню. Потому и к порубу не пришёл, сказался нездоровым, и встречал Заслава один только боярин Вышата с отроками.
Насидевшись в душном тесном порубе, надышавшись смрадом немытых тел, после скудной кормёжки и плена, Заслав еле держался на ногах, и был словно в тумане. Послушно пошёл за Вышатой, послушно сел на коня и доехал до его усадьбы. Так же спокойно дал сводить себя в баню и только после, чисто вымытый, с подстриженной бородой, переодетый в старую хозяйскую рубаху, которая была, ему чересчур просторна на животе, но коротка в рукавах, когда сидел за столом и пил сбитень, только тогда почувствовал он, как оттаивает его душа.
Боярин Вышата, маленький, кругленький, раскрасневшийся, сидел рядом, коршуном следил, чтобы у гостя всего было вдоволь, и дрожащим голосом сказывал о житье-бытье Галича. Заслав слушал его вполуха и встрепенулся только, когда боярин внезапно умолк, - в горницу взошла Смеяна.
В строгости растил боярин дочь - днями не выглядывала Смеяна из светёлки. А тут вдруг переступила порог в новом сарафане, расшитом бисером, в скромном, но нарядном кокошнике и цветастом летнике[452], румяная и свежая, как весеннее утро. Не поднимая глаз, лебедем проплыла к столу, чинно поклонилась гостю:
- Добро пожаловать, Заслав Сбыгневич. Рады мы тебе. Будь гостем желанным!
Выпрямилась и таким взором обожгла, что уж на что Вышата не привык примечать девичьи мечты, а тут вдруг понял - из страха за жизнь боярича и от радости за его спасение родилась любовь. И только Заслав, хоть и ответил вежливо, ничего не разглядел на дне синих глаз Смеяны.
Правду молвил боярин Вышата на беседе у Бориса Семёныча - роптал народ. Не всем по нутру пришлись угры. Боярам что - как жили, так и жили в своих усадьбах, иногда заглядывали в вотчины, где пили меды, скакали на охоте, объезжали поля, судили и рядили смердов. Купцам тоже вроде бы везло - хоть и подняли пошлину на торговлю, хоть и выросли резы где в два, а где и в три раза, а всё же дышать можно.
Иное дело - простые галичане. Тем скоро надоели чужеземцы. Неужто, как в старые времена, не соберут они ополчение, не выйдут с воеводами в чисто поле сразиться за свою землю? Неужто совсем ослабли русские, что всё за них должны вершить иноземцы - и воевать, и суд судить, и землёй править? Постанывали мужики - начало лета, самая сенокосная пора, озими готовы поспеть, а их оторвали от земли, велят возить камень для нового костёла - строят в Галиче угры свой храм, своему богу хотят молиться. Согнали камнесечцев, древоделей, богомазов, поставили над ними немчина-строителя, чтобы на русской земле иноземец для иноземного бога возводил храм руками русских людей. Иные бояре довольно кивали - Судислав Бернатович и Володислав Витович так вообще говорили, что первыми пойдут на службу в новый храм, - а простой люд ворчал. На костёл гривны-то драли с простых людей!
Но это было ещё полбеды. Попривыкнув, угры разъезжали по Галичу как у себя дома. Останавливались на торжище, не сходя с коней, брали товар, какой по нраву, щупали и тут же пихали в седельные сумы. А попробуй купец или сиделец в лавке вступись - назавтра прискачут ражие молодцы, товар попортят, самому бока намнут. И ходить жаловаться не моги - суд теперь тоже вершат угры, а по незнанию языка за многих говорят бояре. Богатые воеводы жили в усадьбах, срубленных холопами из пожалованных им деревень, требовали себе даров. Простые конники русских обычаев не блюли, озоровали, не давали проходу девкам и молодухам. Ворчали галичане, а что поделаешь - сами выбрали, сами ворота отворили, сами ряд заключили.
Сперва была жива надежда - что пришли угры ненадолго. Особенно ярко вспыхнула она, когда поползли по городу слухи, что киевский князь Святослав собирается королевича убрать, а на его место поставить своего посадника. Возликовал было простой люд, перекрестились торговые гости, насупились бояре. Но посольство Глеба Святославича окончилось ничем.
Потом собрался в поход его отец. Хоть и стар был Святослав Всеволодич, но сел на коня с сыновьями, соединился с Рюриком Ростиславичем вышегородским и его братьями и поспешил отвоёвывать Галич. Зашевелился ремесленный люд, загремели медные и чугунные била в церквах, запел единственный на весь Галич соборный колокол на колокольне храма Пресвятой Богородицы. Галицкие мужи зашевелились, доставая из сундуков кольчуги, мечи, копья и секиры, как бывало перед походом, ждали и готовились…
И вдруг - громом среди ясного неба! Ещё на полпути к Галичу начали князья спорить между собой, делить ещё не добытую землю. Чувствуя себя ущемлённым в правах, Святослав был готов отдать Рюрику весь Галич с городами и пригородами в обмен на Русскую землю, коей владел вышегородский князь. Но тот упёрся - не желая лишаться отчины, лишать столов своих сыновей, менять верное на неверное, Рюрик хотел просто поделить Галич на две части.
Встав в Погорыни, несколько дней спорили союзные князья. Каждый стоял на своём. Так ничего и не добившись, повернули по домам.
Гудело вечевое било, и на этот звук выползали из своих домов галичане. Вслед за родовитыми мужами, купцами и боярами спешили калики, нищие, монахи. По дороге громко ругались, размахивали кулаками.
Купец Досифей столкнулся с сотским Микулой уже в толпе, притекающей к вечевой ступени. Отовсюду раздавались гневные выкрики - извергали хулу на князей, угров, бояр.
- Почто шумство такое? - подёргал Досифей Микулу за рукав.
Богатырь сотский смерил его сверху холодным взглядом.
- Киевские князья нас бросили, - пробасил он. - Перессорились меж собой, пока шли на угров, так и вспять повернули.
- Не могет того быть! - вскрикнул Досифей тонким голосом.
- Вот те крест! - махнул перстами Микула. - Уж кончане постановили гонцов к князьям слать, да вишь ты, как оно повернулось.
- И чего ж теперя? Чего ж теперь? - допытывался Досифей.
Был в толпе и Заслав. По первости опасался он выходить с боярского двора, всё ждал, что встретит недоброхотов своих, которые полгода назад гнали его с родителями из Галича. Но потом успокоился, начал понемногу похаживать по улицам, видел, как ведут себя угры, копил досаду и злость. И, едва заслышав вечевое било, поспешил к площади.
Толкаясь в толпе, слушая со всех сторон выкрики, он и радовался, и страшился одновременно. Наконец-то проснулся Галич, наконец-то поняли люди, кого посадили себе на шею. Чужаки - они чужаки и есть. Им лишь бы свои мошны набить потуже, а там хоть трава не расти. Вот одумаются галичане, крикнут настоящего князя!.. Но остужало пыл другое - не Романа волынского, коему присягнул Заслав и у коего находилась его семья, призовут они. Кликнут любого, кто охоч до власти, потому как сам ею обделён. Отыщут захудалого князька, которому до смерти надоел свой крошечный удел, поставят князем да в уплату такую, роту заставят принять, что и он сам, и простые галичане волками взвоют.
Тем временем на вечевую ступень уже лезли первые крикуны. Размахивая шапкой, орал какой-то мужик:
- Не надобны Галичу угры! Сами себе князя приищем! Своего! Из русских! А чужого нам не нать!
- Да откель ты его возьмёшь-то, князя? - кричали ему. - Аль сам породишь?
- Да чего с им связываться, с болтуном? - ворчали иные в толпе и подталкивали соседей локтями. - То ж Ерошка, бобыль! Ни кола, ни двора у него, а глотка лужёная! Спихните его, пущай не мутит воды!
- От добра добра не ищут! - стуча клюкой, кричал кончанский староста Угоряй. Никита, старший сын, стоял за его спиной мрачный, со сжатыми кулаками. - Живём - хлеб жуём, чего нам ещё? Какого рожна?
- Верно мужик гуторит, - подначивали в толпе. - На что нам чужой князь? У нас свой есть. Почто журавль в небе, когда синица в руке?
- Мужи галичские! - надрывался Ерошка. - Не слухайте вы их! Энто боярские послухи! Нарочно воду мутять! А князь у нас есть! Аль позабыли вовсе? Аль разум отшибло?
- Кто таков? Не Владимирово ли гнилое семя? - закричал Досифей. - Энтого не нать!
- Не нать! Не нать! - подхватили вокруг.
И Заслав, помалкивающий с самого начала, подхватил общий клич:
- Владимира не нать!
- Да тьфу на вас! - Ерошка уже сорвал голос, но мужественно хрипел, пуская порой петуха. - Аль позабыли, за кого в старые времена отцы ваши насмерть бились! Аль позабыли, к кому братья ваши через заборолы скакали? Забыли ужо Берладника?
- А ведь и верно, - ухнул на полплощади бас Микулы, и все окрест невольно поворотились в его сторону. - Иван Берладник! Князь наш!
Имя зазвучало, стало передаваться из уст в уста. И старый кузнец, стоявший рядом с Заславом, мечтательно вздохнул, огладив рукой седую бороду:
- Эх, Иван Ростиславич! Какой князь был! Сокол! Имя это Заслав слышал от отца. Сбыгнев Константинич был молод, сущий отрок, когда, изгнав Владимирка Володаревича, отца Ярослава Осмомысла, Галич поклонился его двоюродному брату Ивану Ростиславичу, сидевшему в Звенигороде. Лют норовом был Владимирко Володаревич, даже бояре стоном стонали от него, и когда пришёл князь Иван, затворил город ворота. Больше месяца насмерть бились галичане за своего князя. Сила одолела силу. Чтобы не губить людей понапрасну, Иван ушёл из Галича на Дунай, где осел в городе Берладе. А Владимирко, войдя в Галич, лютой смертью казнил многих горожан за предательство.
Издавна селились в Подунавье изгои - жили там и половцы, и булгары, и ляхи, и мадьяры, и русичи. Вольный был народ, никого и ничего не боялись, торговали да озоровали на дорогах, но власть Ивана Ростиславича признали, и через несколько лет он во главе берладских дружин вернулся на Русь.
Там служил он сперва Святославу Ольговичу, союзнику Юрия Долгорукого, но когда покинул его, изловил Юрий Владимирович Берладника и заточил в поруб. Вскоре пришли из Галича гонцы от Ярослава Осмомысла, помнившего вражду Ивана Ростиславича с его отцом, и Юрий Долгорукий на простой телеге, в железах, отправил Берладника в Червонную Русь на жестокую расправу.
Вступилась судьба - в глухих вятичских лесах напала на охрану дружина Изяслава Давидича черниговского. Но несколько лет спустя пришлось Берладнику покинуть Изяслава - хоть и стал в ту пору великим киевским князем, пришлось Изяславу много претерпеть от соседей. Не только другие князья, но и из Польши и Венгрии стали слать ему гонцов, требуя выдать Ивана Ростиславича.
Берладник снова воротился в Подунавье и оттуда, наняв половцев, снова пошёл на Галич, поддержанный Изяславом и его родней - Ольговичами. Но Ярослав Осмомысл опередил его, заняв оставшийся без князя Киев, и Берладнику опять пришлось бежать.
Он покинул Русь, но ненависть князей достала его далеко в Византии, где он был отравлен в Салониках…
- Берладник? Да он же помер! - Сотский Микула перекрестился.
- Помереть-то помер, царствие ему небесное! - Бобыль Ерошка осенил себя крестным знамением, оборотившись на храм Пресвятой Богородицы. - Да вспомяните, мужи галицкие, - был у его сынок, Ростиславом звали!
- Верно, верно! - загалдели мужики, толкая друг дружку локтями. - Ростислава Иваныча звать! Берладникова сына звать на княжение!
- Да вы что? Очумели? - тут же нашлись осторожные. - Нешто пойдёт он? И нешто поддержит его Галич? Угры-то, они…
- Да чо угры! Чо угры! - загремел бас Микулы, сразу перекрывая гомон толпы. - Мы люди русские! Нам свой князь нужен, русский! Галич сам себе князя изберёт, и вовсе не того, которого бояре поставили!
Люди закричали, шум и гам поднялся на вечевой площади. Ерошка ещё что-то вещал, но его уже не слушали. Ободрённые, люди не приметили, что несколько самых горластых крикунов, из тех, что увещевали не спорить, потихоньку покинули площадь и заторопились в боярские терема.
Тёплый летний день вставал над Днепром. По пологому склону сбегала к реке большая, дворов на двадцать, деревня. Приземистые, крытые соломой крыши, срубы - одни старые, потемневшие от времени, другие поновее, огороды с репой и капустой, маленькая церковка на холме. Берёзы и ракиты толпились у берега. Осторожно неся на плечах коромысла, к воде спускались бабы.
Недалеко от церкви стоял боярский терем - старый, потемневший. Издалека вдруг послышался топот копыт, ржание застоявшихся коней, гомон сильных мужских голосов. Бабы еле успели подхватить кто ведра, кто корзины - по склону от терема скатилось десятка три всадников, с разгону въехали в реку, обдавая баб брызгами.
- Чо испужались, красавицы? - окликали их вой. - Не боись, не замаем!
- А мы не боимся! - звонко ответила одна молодка, поправляя на голове светлый плат.
- А чо ж хоронитесь? Не обидим!
- Ты не обидишь, а животина у тебя небось злая! Жеребец под мужиком и впрямь играл - перебирал копытами, вскидывал голову, скаля крупные изжелта-белые зубы.
- Конь-огонь! - похвалился мужик. Из-под тёмно-русой бороды его сверкали такие же крепкие зубы. - Да и сам я не промах!
- Все вы таковы! Много храбрых, на полатях лежучи!
- Ишь ты, сорока! А подь сюды! - Мужик проворно скатился с коня, разбрызгав на мелководье воду. Бабы с визгом кинулись врассыпную. Сверкая голыми икрами, бросились бежать, но вой на склоне настиг смеявшуюся молодку, схватил и прижал к себе, целуя.
- Пусти, черт! Пусти! - отбивалась та.
- Нечай! - донёсся крик от реки, и мужик разжал руки. Молодка отскочила, оправляя плат и подол.
Большинство воев уже разоблокались и вели коней в реку, купая. Кони фыркали, вздрагивали всем телом, били копытами по воде. Только один человек остался на берегу. Пустив повод своего коня, он озирался по сторонам. Именно он окликнул Нечая.
- Княже Ростислав! - Тот вразвалочку направился к всаднику.- Не замай! Шутейно я.
- Коня свово лови, - кивнул всадник в сторону реки. - Шалый он у тебя!
- Что двор, то говор, - усмехнулся Нечай, - что конь, то норов! - И направился к жеребцу, который забрёл не спеша в заросли тальника, где и стоял над водой, потряхивая гривой.
Ростислав Иванович, сын знаменитого Берладника, не спеша повёл коня в поводу в реку, где стал окатывать водой из полных горстей. Вороной играл, легко прихватывая хозяина зубами за рубаху. Рядом купали коней отроки и вой. Нечай вытаскивал своего рыжего жеребца из кустов под смех и прибаутки товарищей.
Пустив наконец вороного на берег пастись, Ростислав скинул мокрую рубаху, оставшись в одних портах, и вошёл в реку поглубже. Вода в Днепре уже давно нагрелась, только-только отыграл солнцеворот, отплясали русалии, отзвенели весёлые девчоночьи песни. Скоро уж светлый Иван Купала. Здесь, на этом берегу, будут жечь костры, пускать огненное колесо, а девушки станут метать в воду венки, мечтая о суженом.
Несколько лет жил сын знаменитого Берладника в деревеньке неподалёку от Смоленска. Пожаловал её в кормление Давид Ростиславич в память об Изяславе Давидиче, который когда-то покровительствовал его отцу. Князь-изгой, не имеющий своего угла, Ростислав верно служил Давиду, водил его полки, довольствовался малым и уже начал думать, что нашёл своё призвание. В самом деле, не смоленская ли боярышня была его жена, не владел ли её отец этой деревенькой, которую и пожаловал Изяслав Давидич нашедшему у него приют изгою? А что покняжить не удалось, так, рано разлучённый с отцом, Ростислав воспитывался как боярин и лишь изредка вспоминал о своём рождении.
Был Ростислав крепок, как молодой дуб, неширок в кости, но ладно скроен и во многом, как говорили старшие дружинники, походил на своего отца. Хотя был он ещё молод - недавно миновало тридцать пять лет, - но уже ранняя седина потревожила волосы и бороду. Редко загорались живым огнём глаза, и первые морщины пролегли по щекам. Несколько лет назад он женился, жена его тихо-мирно растила дочь, и, глядя на неё, богомольную, скромную, Ростислав вспоминал своё детство.
Поплавав и вернувшись на берег, князь растянулся на траве, закинув руки за голову. Отроки выводили на берег коней. Мимо на своём рыжем черте лихо проскакал нагой мокрый Нечай - в ухе поблескивала серьга. Подогнав коней к колодезю, парни черпали воду, бросали на дно кто серьгу, кто серебряную гривну, кто крестик и поили через серебро лошадей. На князя не обращали внимания - привыкли, что часто задумывается он, улетая мыслями в неведомое простым людям далёко. Все знали, что служат князю-изгою, а не простому боярину, и по-своему жалели его.
Устав лежать, Ростислав встал, свистом подозвал своего вороного, присоединился к отрокам. Те расступились, уступая князю первенство. Паренёк, недавно взятый в дружину из деревни, выпучил глаза от волнения, поднося княжескому коню бадью, на дне которой поблескивала Нечаева серьга. Вороной пил долго, важно, глубоко погрузив ноздри в воду.
С холма послышался топот копыт.
- Кня-азь! Князь Ростислав!
Ростислав вскинул голову. На гребне холма, за которым виднелся его терем и церковка, гарцевал всадник.
- Князь!
- Гонец, - прищурясь, определил Нечай. - Княжеский. Должно, из Чернигова!
Ростислав дёрнул повод вороного, подпрыгнул, подтягиваясь на руках, утвердился на конской спине и поскакал в гору. Отроки тоже попрыгали на своих коней и поспешили следом.
Гонец и в самом деле был княжеский. Не слезая с коня, сухо и быстро передал, что кличет его к себе в Смоленск Давид Ростиславич, и ускакал, не дожидаясь, пока Ростислав оденется и соберётся в дорогу.
Редко призывал Берладникова сына к себе князь Давид. Были у него свои дела, кормившегося под Смоленском изгоя вспоминал он, когда некому было вести полки. Да и грозная и горькая память его отца мешала остальным князьям принимать его, как равного. Но вот случилось же что-то! Вспомнили и о нём!
Загоняя коней, не останавливаясь на отдых, гнал Ростислав Иваныч в Смоленск. И прибыл рано, чуть не обогнав в воротах княжеского гонца.
На теремном подворье его встретили как-то странно - не как дорогого гостя, но и не как заклятого врага. Княжеские мечники, тиуны, конюшие озирали его с любопытством. Сын Давида Ростиславича, Константин, случившийся тут, проводил его взглядом, в котором сплелись восторг и испуг. Удивлённый - прежде его тут замечали не более чем средней руки боярина, - Ростислав с трепетом вступил в гридницу.
Давид Ростиславич, скромный, с маловыразительным лицом, сидел на стольце, крепко держась за подлокотники обеими руками. Подле него, справа, на крытых аксамитом лавках сидели его бояре. По левую руку стояло несколько мужей - два боярина и несколько не то купцов, не то именитых горожан.
- Здрав будь, князь Давид Ростиславич, - пройдя, склонил голову Ростислав.
- Здрав будь и ты, Ростислав Иваныч, - не именуя его ни князем, ни боярином, ответил Давид. - Здоров ли ты? Здоровы ли все люди твои?
- Благодарствую на добром слове, князь, - молвил Ростислав. - И сам я здоров, и люди мои здоровы.
- Всем ли доволен, Ростислав Иваныч? - продолжал вежливый расспрос князь.
- Милостью твоей не обделён, жалиться не на что, - Ростислав чувствовал, что беседа сия не просто так ведётся, и поглядывал по сторонам, ожидая подвоха. Что бояре и мужи подле князя - послы, он понял сразу. Неясно лишь, откуда и почто прибыли.
- Коли так, то я безмерно рад, - улыбнулся Давид сухим ртом и указал Ростиславу на столец близ себя. -А призвал я тебя, поелику ведомо мне, что и ты князь природный, из Ростиславичей галицких. Но ведомо сие не токмо мне. Прибыли до тебя мужи за города Галича, зовут на княжение…
Не веря своим ушам, Ростислав развернулся к послам, глядя на них во все глаза. Двое бояр пожирали его преданными взорами, купцы мяли в руках шапки.
- Верно ли сие? - севшим голосом выдохнул Ростислав.
- Княже, - передний боярин опустил глаза, но тотчас вскинул взгляд, - пришли мы до тебя, мужи галицкие, поелику не стало житья в Галиче от угров. Владимира Ярославича мы не хотим, понеже он думы с мужами своими не любил думать, привержен питию, многому и женолюбию, а как княгиня померла, с попадьёй слюбился, подобно отцу своему, Осмомыслу. Угры над нами встали, бесчинствуют, вот Галич к тебе на поклон и пришёл, како и к отцу твоему в прошлые времена.
Ростислав задержал дыхание. Отца он помнил совсем мальчишкой - уходил тот от Изяслава Давидича киевского, прощался с женой и семилетним мальчуганом, обещал вернуться. Потом была война, в которой Изяслав киевский потерпел поражение от Ярослава галицкого. Мать вернулась в свою деревню, к родителям. А известие о смерти Ивана Берладника в Салониках дошло до них много позже, уже после смерти Изяслава Давидича. Ростислав много мечтал, сидя в своей деревеньке или водя полки смоленских князей. Увидеть родину отца, стать князем не только по имени - чего ещё желать.
Огнём обожгло глаза. Ростислав зажмурился, загоняя внутрь непрошеную слезу. Вернуться на родину отца, увидеть синее небо Галичины, вдохнуть её воздуха. Чудно там, на родине. Не зря отец так рвался на Дунай - не только отомстить Владимирковому семени, но и упокоиться в своей земле. Хоть есть тут чем кормиться, хоть и любит его жена и растёт дочка, а чужая земля - она чужая земля и есть. Вернуться домой…
- Что же ты ответишь послам галицким, князь Ростислав Иваныч? - нарушил молчание Давид.
Несколько пар глаз пожирали его. Ростислав вздохнул и решился:
- А верно ли весь Галич за меня?
- Верно, княже, верно, - закивали бояре, подаваясь вперёд. - На вече тако крикнули. Угры сильны, да ты только появись под стенами, только подними свой стяг - мы свои полки соберём да к тебе перейдём.
- Только приди, княже, а уж мы за тебя постоим, - кивали и купцы.
Вернуться домой! Домой!
- Тогда, - Ростислав встал и словно стал выше ростом и моложе, - тогда я пойду на Галич.
Спешно выбранные послы от галичан только ускакали звать на княжение Ростислава Ивановича Берладникова, а в княжеском тереме уже все знали. Угорские палатины созвали совет.
Не доставая ногами до пола, слишком маленький для золотого княжьего стола, сидел в палатах королевич Андраш, вопросительно озирался по сторонам. Его советники, воеводы Мокий Великий, Благиня да Корочун и палатин Бернард, сгрудились около. На лавках, потея от волнения и усердия, расселись бояре - Володислав Кормиличич, Фома Тудорыч, Избигнев Ивачевич, Борис Семёныч. Их людишки и принесли весть о призвании Берладникова сына на княжение.
- Сие есть неудовольствие, - на ломаном русском языке вещал Мокий Великий. - Сие как понимать? Это Галич нам льстил, будто нет у него головы?
- Не было, Христом Богом клянусь! Не было! - выскочил вперёд Борис Семёныч. - Откуда ж нам было знать…
- Берладников сынок вовсе в Галиче не бывал, - поддакнул Фома Тудорыч. - Когда звали его, Берладник сына в Звенигороде оставил, а после младенцем за собой таскал. Не галицкий он князь!
- Но отец его успел пожить в Галиче, и у сына то же право! - возражал Мокий. - Сие есть нам не любо! Сие супротив нас лесть! И мы сего не спустим!
- Мы ответим! - поддакнул палатин Бернард, и Борис Семёныч облился холодным потом - ведь именно его он столько привечал в своём доме. - Вы за нашими спинами выгоды себе ищете! Вам веры нет!
- Как это нет? Как это нет? - взорвался Володислав Кормиличич. - А кто вашему королю ворота открыл? Да весь Галич за вас! А что там шумят на вече, - махнул он рукой за окно, - так то мужики! Голь! Мало ли что они горланят! Поорут - и перестанут!
- Перестанут ли? Гонцов послали! Это - «перестанут»?
- Сие есть мятеж! - сказал, как молотом по наковальне ударил, Мокий Великий. - Сие есть покушение на князя вашего Андраша! Я решаю послать гонца в Эстергом, к его величеству Бэле о помощи.
- Да зачем же ещё? - перепугался было Борис Семёныч. - Зачем ещё звать короля? Мы и так бы…
- Веры вам нет!
Ничего не понимающий Андраш, ибо разговор вёлся на неизвестном ему русском языке, с тревожным любопытством вертел головой, глядя на бояр и своих советников и, наконец, не выдержав, подёргал Мокия за полу кунтуша. Тот недовольно обернулся на мальчика, улыбнулся через силу.
- Что происходит? - тихо промолвил Андраш.
- Не тревожься, принц Андраш, - весомо ответил советник. - Русы обманули нас - приняли тебя на княжение, а сами послали за другим князем, чтобы убрать тебя.
- Меня хотят убить? - Голос мальчика дрогнул.
- Ну что ты, принц, что ты! - Мокий грубовато, всё-таки тут были эти русские, потрепал Андраша по голове. -Твой отец пришлёт войска, я сегодня же напишу ему. Мы не дадим тебя в обиду. А с этими русскими…
Володислав Кормиличич не был бы тем, кем стал, если бы не умел замечать много больше, чем остальные. Прислушиваясь к беседу угров - мадьярскую молвь-то он разумел! - боярин бросился к принцу.
- Королевич! - воскликнул он. - Честным крестом клянусь, что верны мы тебе! На том крест целую! И пущай гореть мне в геенне огненной и пущай отмстится мне и детям моим, коли обману тебя! Но Галич тебе верен! Клянусь!
Полез за пазуху, доставая серебряный крестик, жадно прижался к нему губами.
Это немного обрадовало и успокоило Мокия. Он приблизился к боярину Володиславу и тяжело тряхнул его за плечо:
- Коли так, клянитесь все! Весь Галич пусть целует крест, что вы не замышляли и не замышляете ничего дурного.
На другой же день зазвенели вечевые била, запел колокол на храме Пресвятой Богородицы. Удивлённые и встревоженные люди потянулись из домов к площади.
- И почто кажен день трезвон? - возмущался староста Угоряй. - Простому люду житья не стало!
- Должно, приключилось чего, - раздумчиво ответствовал его сосед, старшина мостников Гузила. - Запросто так народ скликать не станут!
- Опять бояре гоношатся, - рассуждали купцы. - Неймётся им!..
Вечевая площадь была заполнена народом. Были здесь и бояре, и купцы, и духовенство. Последний раз столько народа видала она два года назад, когда умирающий князь Ярослав Осмомысл велел скликать собор. Люди теснились, крестились на купола храмов, негромко рассуждали меж собой.
На вечевом помосте уже водрузили столец для королевича, где он и сидел, сверху озирая толпу. Его советники окружали отрока, родовитые бояре совета и католический епископ стояли рядом.
- Галицкие мужи! - размахивая руками и надсаживаясь, кричал с помоста боярин Володислав. - Зело недоволен вами королевич Андрей. Дошло до него, что замышляете вы супротив него недоброе…
Тихий гул голосов был ему ответом. Разное кричали люди, но явственнее всего прорывалось возмущение.
- Но, любя вас, яко детей своих, и не желая, подобно поганым язычникам, отвечать злом на зло, любя Христа и почитая заповеди его, постановил королевич Андрей взять с вас клятву, что не замышляет Галич недобра. А на сём целуем крест!
Он повернулся к епископу, и тот вышел вперёд, поднимая большой золотой, усыпанный мелкими камешками крест. На глазах всего народа Володислав Кормиличич трижды перекрестился на купола Богородицкого собора, потом преклонил колено и, произнеся: «Да будет мне судьёй честной крест», - истово приложился к чеканной фигурке Спасителя.
Вечевая площадь вздохнула. А боярин, встав, уже отошёл, приглашая подойти другого.
Бояре заволновались, затопали пестро одетой отарой. Неповоротливый Фома Тудорыч не спеша согнул ногу, облобызал крест. Константин Серославич наклонялся важно, снисходя. Щепан Хотянич, тучный, одышливый, преклонял колено и выпрямлялся обратно так медленно, словно вот-вот должен был упасть и умереть.
За набольшими боярами потянулись остальные. Борис Семёнович трясся от страха - он в числе первых знал, что галичане выкликнули звать на княжение Ростислава Ивановича, но не поспешил доносить уграм. Боярин Вышата, подкатившийся колобком после него, от страха едва не укусил крест - так стучали у него зубы. Боярин Филипп, коий более всех кричал о Ростиславе, так тот был белее мела. Ему всё казалось, что сейчас громы небесные обрушатся на клятвопреступника, - ведь и его звали Ивор Ивачевич и Домажир Хороший с собой в посольство. Не поехал, послал заместо себя своего дальнего родича. Отходя наконец от креста, бояре одни вздыхали облегчённо - пронесло! - другие озирались настороженно.
После потянулись именитые купцы, за ними кончанские старосты, тысяцкие и сотские. Среди них не было богатыря Микулы - вместе с другими он ускакал в Смоленск звать на княжение Ростислава. И напрасно искал староста Угоряй своего знакомца Ермолая - купец, оставив дела на сына Могуту, тоже отправился к Ростиславу.
Свежий ветер, налетая со свистом, раздувал полы шатра, и тогда казалось, что просторный, белого шелка шатёр взмахивает крыльями, как готовый взлететь лебедь. А когда порывы ветра стихали и полог опадал, казалось, что лебедю подрезали крылья.
Только здесь, на вершине башни, дули такие сильные, вольные, стремительные ветра. Они приносили с собой то свежесть с реки, то духоту из города, то тепло и пряные запахи с полей и лесов.
С вершины башни открывался чудесный вид - даже из окон королевского дворца так не смотрелось. Справа расстилалась широкая полоса Дуная, по гладким берегам которого раскинулись поля и тёмно-зелёные щетины лесов. Слева высился город, столица Венгрии, Эстергом. Башня стояла в череде сторожевых башен возле крепости. Примыкавшая к ней стена с зубцами бойниц, с заборолами, насыпным валом и рвом отрезала город от окрестностей. Город рос, ему становилось тесно в каменном мешке, куда он загнал сам себя в далёкие времена. Снаружи, вдоль берегов Дуная и у подножия крепости, лепились купеческие склады, всходы для кораблей и хижины городской бедноты.
Дома, на Руси, за стенами города рос посад. Выстраивались в улочки жилые избы, прижимались к земле баньки, овины, клети. Здесь селился ремесленный и торговый люд победнее. Иногда бояре ставили тут новые терема, обносили их крепкими заборами. Когда приходила беда, всё это бросалось на произвол судьбы - посадские спасались за крепкими стенами, чтобы после осады вернуться и либо продолжать жить, либо отстраивать дом на пепелище.
Здесь было не так. Здесь всё было не так.
Который месяц жил уже Владимир Ярославич, князь галицкий, в плену у короля Бэлы. Не забыть ему никогда унижения, которое испытал он, когда вкатилась подвода на задний двор королевского замка и выбежавшая встречать Алёна встретилась с ним глазами. Её лицо вмиг застыло, побелело, и женщина оборотилась к Бэле, покорно, но с вызовом взглянула ему в глаза. «Ныне сила на твоей стороне, - прочёл Бэла в её взоре, - мы должны покориться. Но смириться не заставишь». Не понять, откуда в попадье оказалось столько силы и достоинства - под стать иной княгине! - и сейчас, когда, казалось, всё было потеряно, Алёна оставалась при Владимире, не отходила от него ни на шаг, молча поддерживала и утешала. Особенно понадобилось её утешение, когда, не выдержав плена, захворал и умер сперва младший сын, Иван, а после старший - Васильке После этого помрачнел Владимир и даже рождённый Алёной сын не радовал.
Пленного князя держали в башне. Внизу располагалась стража, и охрана денно и нощно обходила подножие башни, следя, чтобы никто не подходил близко.
Опершись на каменный парапет, подавшись вперёд, Владимир жадно раздувал ноздри, подставляя лицо ветру. Ветер шёл с востока и нёс запахи земли, леса и реки, а князю казалось, что он чует тёплый дух русского хлеба и мёда. Много пришлось ему поскитаться по Руси, спасаясь от гнева отца. В каких только городах не побывал, годами Галича не видел - а вот поди ж ты, трёх месяцев не прошло на чужбине, а затосковал. Может быть, потому, что там, в Новгород-Северском, во Владимире-Волынском, в Киеве, Владимире-Залесском и Чернигове, он был всё-таки на Руси, а здесь другая страна? Там он был изгой, но свободный, а здесь он пленник…
Ветер последний раз омахнул разгорячённое лицо галицкого князя незримым рукавом и стих, ослабев. Разочарованный, Владимир склонил голову на руки.
Две лёгкие руки легли ему на плечи, знакомое живое тёплое тело прижалось к боку.
- Почто закручинился, князюшка мой, сокол ясный? - промолвила Алёна. - Не томись напрасной думой, не рви сердца.
Владимир не поднимал головы. От ласковых слов жены под ресницами стало мокро, и он ещё крепче стиснул руки, ещё ниже склонил голову.
- Что за тоска тебе сердце гложет, лада мой? - Алёна силой привлекла его к себе, гладя по волосам. - Какая гнетёт тоска-кручина?
Владимир наконец поднял голову, взглянул Алёне в глаза и отразился в них - похудевший, с отросшей бородой, в которой блестела седина, с тёмными, провалившимися как у святых страстотерпцев на иконах глазами, постаревший за неполных три месяца больше, чем за пять лет. Знал, что и Алёна высохла - не потому, что худым было их житье - правду сказать, мог бы Бэла и получше содержать пленника! - а от тоски и тревоги за своего милого.
- Больно мне, - с трудом выговорил он. - Не могу я больше. Может… - Он с тоской посмотрел на крышку лаза, ведущего вниз.
Алёна поняла его взгляд.
- Не смей! - прошептала она. - Ты князь, а не холоп! Не думай даже унижаться перед ним!
- Алёна! - с мукой выкрикнул Владимир, срывая с себя её руки. - Да что ты говоришь-то! Не могу я больше! Не могу! Домой хочу! На Русь! Хоть изгоем - но на Русь! В Галич хочу! Боярам бы в ноги поклонился. Пущай их советы, пущай что угодно - лишь бы домой! Тяжко мне!
Алёна отступила, прижав руки к груди.
- Боярам? В Галич? - прошептала она. - А ты забыл, как они меня убить хотели? Как ты бежал от них - меня спасая и детей? А ты…
- Помню я всё! - рассердился Владимир. - Да сердце болит! Не могу я больше! Не могу! Кажется, сойди ко мне божий ангел, молви: «Ворочу я тебя на Русь, посажу на галицкий стол, только отрекись от самого дорогого»…
Не дослушав, Алёна закрыла лицо руками и поспешила прочь. Укрывшись в шатре, как подкошенная, рухнула на колени перед укреплёнными на шесте образами, зачастила, осеняя себя крестным знамением:
- Господи Боже, Господи Боже, Господи Боже! Спаси и помилуй! На тя уповаю - просвети разум Владимира, укрепи дух ему… и ниспошли нам спасение! Господи Боже! Спаси и помилуй! Ниспошли ему помощь и спасение! Не о себе прошу - о Владимире и сыне! Господи, Господи, Господи…
Внизу ходила стража. Попарно, сторожась не то лихих людей, не то доброхотов пленного князя. Иногда Владимир, бродя по вершине башни, поглядывал на них сверху. Много бы он дал, чтобы так же прогуляться по земле. Камень, окружавший его, наводил тоску. И ветер стих, и шатёр совсем стал похож на лебедя со связанными крыльями. Вот-вот придёт княжий повар, возьмёт за горло, перережет тонкую шею и начнёт свежевать, чтобы подать к столу.
И, словно отвечая мыслям о лебеде, над башней взвилась стрела. Описав полукруг над головой князя, она упала на камни, и Владимир осторожно выглянул вниз - а ну, как подослал Бэла к нему убийц и те лишь ждут, чтобы он высунулся наружу?
Над заборолой взлетела ещё одна стрела, упала наземь. Потом, через некоторое время, ещё две.
Медленно, осторожно, вдруг испугавшись всего на свете, Владимир перевесился через край. Внизу стояли двое угров-сторожей, которые, явно развлекаясь, стреляли из луков. Сейчас один озирался по сторонам, а второй запрокинул голову и, заметив высунувшегося Владимира, приветственно помахал князю рукой, отвесив короткий поклон.
Этот жест вдруг напомнил Владимиру, кто он такой. Досада на себя взяла верх. Пусть он в плену, но он князь, и холопы не смеют обращаться с ним как с ровней.
- Вы кто такие? - сердито окликнул он их.
- Привет тебе, король Вольдемар! - крикнул один. - Я есть Ворш, а то Ласло, мой товарищ. Мы хотим говорить с тобой!
- Говорите, - кивнул Владимир, с высоты своей башни озираясь по сторонам.
- Слухи есть из твоей родины, король Вольдемар!
- Что? - Владимир еле удержался, чтобы не прыгнуть вниз. - Из Галича?
- Так есть! Война там! Наш король Бэла послал туда новые войска! Твои люди не хотят больше нашего Андраша! Хотят своего, русского князя!
- Правда ли? - Не поверив своим ушам, Владимир свесился вниз.
- Правда! Галичане мятутся! Они хотят искать нового короля!
Владимир прислонился к каменной ограде, до зелёных кругов под веками зажмурил глаза. Галичане, его галичане! Наконец-то они опомнились, поняли, кто есть кто. Но - тут же охладила его восторг шальная мысль, - Кого призовут они? Ведь он в плену. Позовут ли галичане Романа волынского или поищут кого-нибудь ещё?
- Эй, король Вольдемар, - позвали снизу. - Ну как, добра ли весть?
- Добра, - отозвался Владимир и, помедлив, расстегнул на запястье серебряное обручье. - Это вам! Как будут вести, приходите ещё!
Сторожа вдвоём кинулись за упавшим в траву обручьем, а Владимир опустился на колени и, подняв глаза к небу, зашептал молитву.
Ростислав не медлил. Подняв дружину, он наскоро собрался, простился с женой и дочерью - в глубине души уже мнил их княгиней и княжной галицкими, - и через малое время был уже в пути.
Дни стояли солнечные, тёплые и удивительно свежие. Лето подошло к своей макушке и щедро дарило земле свою благодать. В лесах уже почти умолк птичий перезвон, но зато на смену ему разливался пряный густой аромат зацветающей липы и басовито гудели над нею пчелы. Изредка из пролетающей тучки орошал поля и леса мелкий дождик, после которого трава и кусты блистали алмазами росинок, и мир обряжался в яркие краски.
Дружина ходко рысила по накатанной дороге. Ростислав скакал впереди, а его вой коротали время за разговорами, благо места вокруг были мирные. Больше всех старался Нечай. В прошлом был он одним из самых молодых дружинников Ивана Берладника - восемнадцати лет пришёл в его дружину, разделил с князем все тяготы изгнания и сопровождал потом его мёртвое тело из Салоник в Звенигород, а после вместе с несколькими товарищами разыскал вдову и сына и поведал им о судьбе князя. Сейчас он возвращался домой и, откинувшись в седле, вовсю разглагольствовал, вспоминая родную Червонную Русь.
- Эх, Галич, Галич! - говорил он. - Краше всех он городов русских, Червонной Руси отец и мать! Какие там храмы, какие терема! А стены, а усадьбы… Да что город! Там и небо синее, и воздух свежее, и трава зеленее. Зимы там мягше. Лето, правда, мокрее, но зато там и пахать начинают раньше и урожай на всей Руси собирают первыми. И поганые половцы не так часто захаживают. А как земля обильно родит! И чего там только нету!
- Во, опять завёл старую песню, - переговаривались за спиной остальные дружинники. - Всяк кулик своё болото хвалит.
Большинство воев были смольянами или детьми старых берладниковых дружинников, родившимися уже после смерти Ивана Ростиславича.
- А бабы там какие, - продолжал о своём Нечай. - Брови - что луки тугие. Косы - что трава-мурава шёлковая. Очи - как огонь. Взглянет - как гривной одарит!
- То-то ты на смольнике женился - на галичанках обжёгся! - со смехом воскликнул один дружинник.
- Ври, да не завирайся, Коста! - наставительно заметил Нечай. - Я на ней потому и женился, что похожую сыскал!
Его товарищи понимающе переглянулись. Многие знали жену Нечая - рыжую, как и его жеребец, крикливую суетливую бабёнку, что каждый год была череваста и успела одарить Нечая дюжиной ребятишек.
- Мели, Емеля - твоя неделя, - отмахнулся Коста.
- А ты молчи, коли не знаешь! - вспылил Нечай. - Думаешь, я просто так болтаю?.. А ведаешь ли ты, что нашу галицкую соль во все земли везут? Ведаешь, что, ежели б не Червонная Русь, не было бы у Руси торговли с иными землями? Мы и соль везём, и железо, и узорочье всякое… Вот ты в соборе Успенья Богородицы в Смоленске бывал? Нет! А я был. Стены там изразцами муравлеными выложены. Наши, галицкие изразцы. А стремена у тебя ведаешь, откуда? Тоже наши, галицкие. Отец мой ковалём был, я у него молотом часто в кузне бил, так что нашу работу завсегда отличу… Да это ещё что!
Коста недовольно заворчал что-то себе под нос, отвернулся, не желая продолжать спор, а Нечай тут же переключился на нового собеседника - юного меченошу Ростислава, Демьяна, и пустился в долгий рассказ о своей жизни в Галиче.
В тот день на рассвете пошёл мелкий дождик, переставший только к полудню. Когда тучи разошлись и в просветах показалось солнце, вой повеселели, расправили плечи, высыхая на ходу. Кто-то засвистал разудалую мелодию.
Дорога вилась вдоль реки. Сочно чавкая копытами по влажной после дождя земле, проскакали через рощу, обогнули излучину и выехали на опушку Ростислав первым осадил коня.
Река здесь делала плавный поворот, образуя луг. Дорога тянулась через него туда, где высился Галич. Матово поблескивали омытые дождём крепостные стены и избы посада. За ними виднелись кровли теремов и усадеб, сверкали позолотой купола соборов. В небе клубились, отходя к югу, грозовые тучи, и на их свинцово-синем фоне город играл яркими красками, распахивая навстречу Золотые ворота.
А между городом и дружиной разворачивались полки.
Конница пёстрой ощетиненной копьями толпой выливалась из распахнутого зева ворот, разворачивалась сомкнутым строем, а позади неё толпились пешцы. На заборолах было черным-черно от простого люда, что сбежался поглядеть на войско. Поблескивали доспехи - кольчуги, латы и шеломы. Хлопали на ветру стяги. Это торопилось выйти навстречу Ростиславу войско, посланное на помощь сыну королём Бэлой.
Старый дружинник Волуй выехал вперёд, прищурил светлые, выцветшие глаза.
- Это не наши, - определил он. - Вон то, верно, галицкие. А это не наши.
- Угры, - сказал кто-то.
Ростислав поглядел поверх войска туда, где стоял Галич. Спокойный, неприступный, он словно свысока поглядывал на людскую суету у подножия своих валов. Город, где он никогда не был, ибо родился в Звенигороде, и отец, отправляясь на первое княжение, не взял его и мать с собой. Город, где ему в детстве и отрочестве так и не пришлось побывать. Город, который ныне сам признал его своим князем.
- Княже, - Волуй выглядел обеспокоенным, - это что же выходит, княже? Ты глянь, какая сила нас встречает! Не к добру такая встреча, помяни моё слово! Эку силищу-то нагнали!
- Боятся, - подал голос кто-то из задних рядов. Ростислав бросил взгляд вперёд. Не надо было быть грамотеем, чтобы не понять - против малой русской дружины угры выставили своих полков раз в пять-шесть больше. И это не считая тех, что оставались за стенами Галича.
Ростислав знал об уграх. Знал, что они взяли в Галиче большую силу. Но знал и помнил также слова послов, сказанные ему в Смоленске, при дворе князя Давида: «Ты только приступи, княже, только разверни свои стяги - а мы тут как тут. Придём к тебе и не отступим!» Когда-то давно они так поступили при появлении его отца, и Ростислав верил, что сейчас всё повторится. И, повернувшись к своей дружине, он улыбнулся, расправляя плечи.
- Настал наш час, други! Покажем, кто мы есть. Не изгои безродные, не пришельцы из чужой земли. Мы дома, на Руси. Мы русские и возвращаемся домой. Поднимите стяг!
Из обоза из рук в руки передали и распахнули багровое полотнище с ликом Иоанна Предтечи. Кусая от волнения и важности губы, Демьян поднял его, и стяг развернулся на ветру.
Ростислав перекрестился и первым тронул коня.
Галицкие полки разворачивались боевым строем - в середине пешцы, по бокам конница под началом воевод. Завидев небольшую дружину князя-изгоя, бояре заволновались. Боярин Филипп ёрзал в седле, озираясь по сторонам. Борис Семёныч не смотрел в сторону поля. Фома Тудорыч казался неживым - так он был спокоен. Рядом с ним так же вертели головами Ивор Ивачевич, Домажир Хорошич и другие бояре. Многие из них были повязаны одной верёвочкой, но крепче неё держала их клятва, данная королевичу Андрею. Две клятвы зараз переступить - не шутка.
Заслав, оказавшийся среди бояр впервые с тех пор, как освободил его из поруба по просьбе боярина Вышаты Борис Семёныч, не выдержал первым.
- Что же будет? - воскликнул он. - Что же такое будет!..
- То и будет, что Господу угодно, - ответил боярин Филипп.
- Но ведь он же князь…
- Князь из грязи, - негромко, но весомо промолвил Борис Семёныч.
- И-эх! - привстав на стременах, Ивор Ивачевич ожёг коня плетью. - Галичане! За мной!
И первым, прорвав впереди стоящие ряды, устремился навстречу Ростиславову стягу. Его отроки послушно поскакали следом. За ним вырвался Домажир Хороший со своими воями.
Ругнувшись на себя сквозь зубы, что не догадался сделать это первым, Заслав пришпорил своего коня и поскакал вслед за остальными.
Осторожный боярин Филипп сперва тоже увлёкся, но, отъехав всего ничего, оглянулся назад и оторопел -пробитая перебежчиками брешь в галицких полках стремительно затягивалась: живая стена людей спешила зарастить рану, нанесённую предателями, закрывала им путь назад. Никто не тронулся вслед за ними. Несколько бояр остались одни. А впереди… Впереди была неизвестность.
- Эгей! Да куда ж вы?
Боярин Домажир обернулся на скаку, заметил то же, что и боярин Филипп, и придержал коня.
- Что же это? - окликнул он Ивора Ивачевича. - Как же это?
- Ворочайтесь, пока худо не сделалось! - кричал им Филипп. - Куда ни кинь - всюду клин! А так авось минует… Живота терять неохота!
Богат был боярин Домажир. Не один - два терема стояли у него. Один в Галиче, другой за городом и походил на неприступный замок. Всего было у боярина вдоволь, а Бог даст - и ещё больше станет. Но коли убьют его, разом кончится всё. И отойдёт он в мир иной, и никто его не вспомянет добрым словом, разве что жена и чада малые. А Филипп уже поворотил коня, уже скакал назад, и, видя такое дело и понимая, что никто более с места не стронется, Домажир Хороший тоже повернул вспять. Ивор Ивачевич последовал за ним. Отроки скакали с явным облегчением.
Заслав не сразу понял, что остался один посреди поля, между неспешно приближающейся дружиной Ростислава Ивановича и галицко-угорскими полками. Ещё можно было всё переменить, это был миг, когда решается судьба. Заслав рвался туда, к князю, но, взглянув в лица отроков, остановился.
Это были не его люди - боярин Вышата, перетрусивший выйти в поле, доверил ему своё невеликое ополчение. Привыкнув к тихому боярину, отроки с неудовольствием приняли командование Заслава, и сейчас их лица были настороженными. «Только скакни не туда - мы тебе и стрелу пустить вдогон можем» - читалось в иных взорах.
И Заслав с досадой поворотил вспять. Вымещая ярость бессилия, он так огрел своего мерина плетью, что рассёк ему кожу, и конь долго визжал и брыкался, не слушая повода.
Ростиславова дружина придержала коней, наблюдая, как разворачиваются и скачут восвояси галицкие бояре.
- Трусы! - высказался Нечай. - Жиром заросли толстобрюхие!
- Они тебя предали, князь, - молвил рассудительный Волуй. - Лестью заманили, чтоб кровью твоей поживиться.
- Небось, сам король Бэла так им повелел - тебя выманить, да и убить! - поддержали его.
Словно подтверждая эти слова, в угорском стане запели трубы, и конница осторожно стронулась с места.
- Видишь, княже, - Волуй ткнул плетью в сторону угров. - Галичане тебя обманули. Поезжай прочь! В том нет бесчестья, коли не принять неравного боя.
- Поехали, княже, - вздохнув, добавил Нечай.
Ростислав взглянул поверх голов угров и галичан туда, где призывно поблескивали крыши галицких теремов и купола соборов.
- Нет, - молвил он. - Никуда я не поеду и вам не велю. Дружинники негромко зароптали.
- Княже! - чуть не взвыл Волуй. - Да почто же! Да они хуже поганых язычников - своего же предали! Поезжай прочь, княже!
- Нет, братья! - громче и твёрже повторил Ростислав, не отрывая глаз от призывно поблескивающих галицких куполов. - Я пришёл домой не токмо по призыву галицких бояр. Вы знаете, на чём они мне целовали крест! Если же теперь ищут головы моей, то Бог им судья и тот крест, что мне целовали. А мне надоело скитаться по чужим землям. Я не изгой, я князь этой земли. И коли не суждено мне в ней княжить, хочу хоть голову положить в своей отчине… Демьян, меч!
Отрок всем телом подался вперёд, закусив от важности губу, протянул длинный полутораручный меч. Когда-то давно этим мечом бился Иван Берладник. По его воле меч не был похоронен вместе с ним, а перешёл сыну. Ростислав обнажил его, поднял над головой, и, когда луч солнца заблистал на клинке, он вдруг понял, что настал главный час его жизни.
Сшибка была короткой и жестокой. На полном скаку угры выхватили луки и пустили стрелы, которые сразу вынесли из дружины Ростислава нескольких воев. Пал с коня, хватаясь за пробитую грудь, Волуй. Клюнула стрела Косту в руку. В ответ Ростиславовы лучники тоже пустили по стреле - кто-то из угров свалился наземь, под кем-то дрогнула раненая лошадь. Но потом вой столкнулись - и всё завертелось.
Деревянный, обитый железом и окрашенный алой краской щит разлетелся от первых же ударов, и Ростислав отбросил обломки. Привстав на стременах, по-половецки правя конём ногами, он рубил мечом направо и налево, краем глаза примечая, что справа с залихватскими выкриками орудует топором Нечай, а слева, что-то отчаянно вереща, отбивается, защищая стяг, Демьян. Остальных он не видел, но знал, слышал, чуял, что они бьются и будут биться до последнего.
Не видел он и галицких полков, но надеялся, что, увидев, как их князь бьётся, они всё-таки стронутся с места и ударят уграм в спину. И тогда - победа. Ведь это правильно, что князь должен начать битву. Так повелось издавна. Так будет и на сей раз.
А потом его коня развернуло в горячке боя, и Ростислав необычно подробно, словно время застыло, увидел, как покачнулся в седле Демьян. Как опустился его меч и промедлил самый миг, чтобы подняться вновь, и как сразу две угорские сабли опустились на его руки и плечи. И, роняя меч и щит, отрок сполз наземь, и в следующий миг сильный удар перерубил древко, бросая княжий стяг, наземь…
Вздыбив коня, Ростислав рванулся в самую гущу угров и встал над стягом, на котором, раскинув руки, словно старался защитить его, замер Демьян. Встав на стременах, он очертил мечом круг, потом другой - и при каждом выпаде кто-то из угров валился с седла.
Сунувшись несколько раз и потеряв около десятка своих убитыми и ранеными, угры налезли снова. Теперь уже вперёд нацелились острые жала копий. Два Ростислав отрубил, ещё одно увёл в сторону, но остальные прошли низом.
И свет померк на миг, и он вдруг почувствовал тупой удар в живот и ощутил, как какая-то сила поднимает его из седла, а опустив глаза, увидел торчащее из живота копьё. Оно скользнуло по кольчуге и не пропороло его насквозь, но рана всё равно была страшной. Второе копьё распороло бедро. Так и не выпустив меча, Ростислав вылетел из седла и рухнул наземь, под копыта чужих коней.
- Кня-а-азь! - выкатывая глаза, страшно заорал Нечай.
- Князь! Князь! - подхватили крик.
До этого дружинники дрались спокойно, понимая, что бой им не выиграть, и лишь ждали мига, чтобы отойти с честью. Но падение князя опьянило их, и люди с остервенением бросились в битву. Не о победе и не об отступлении думали они - отбить у врага тело Ростислава или умереть рядом с ним, как и положено верной дружине. Вот всё, чего они хотели. И бой превратился в бойню.
Галич шумел. Все видели, как столкнулись две дружины, слышали, как звенели мечи о щиты. Видели, как вдруг закачался и рухнул княжий стяг, и как вскоре после этого вырвался из гущи схватки окровавленный вороной конь под богатым седлом. Кровь хлестала у него из глубокой раны на горле и, не добежав до передних рядов ополченцев, он зашатался, рухнул наземь и затих в судорогах. Видели галичане, и как откатывались угры, оставляя на поле убитых Ростиславовых дружинников. Видели всё это - потому теперь и кипел город, и неслись всюду крики. Разгорячённые, так и не подравшиеся мужики лезли теперь друг на дружку с кулаками.
- Нашли, кому правду вколачивать! - гудел басом сотский Микула, только что несколькими затрещинами усмирив драчунов. - Опосля драки кулаками не машут!
- Ты сам помалкивай! - кричали ему. - Кто в Смоленск к Берладнику ездил? Скажешь, не ты? И где тя носило, егда он ратился? Под кустом живот прихватило?
- То не меня одного, то и бояр вина, - оборонялся Микула. - Засели по углам, носа не казали.
- Животы неподъёмны, чрева непомерны, - подхватили крик.
- Айда боярские дворы гробить! - заверещал бобыль Ерошка. - Бояре нашего князя порешили!
Мужики рванулись было по улицам искать усадьбы, но бас Микулы их остановил:
- Стойте, галичане! Боярам бока намять мы завсегда успеем! Ныне нам надо князя нашего выручать!
То, что Ростислав не убит, а только ранен и попал в плен, узнали от Нечая, которому повезло остаться в живых. Изрубленный так, что не было живого места, он был принят уграми за мёртвого. Да и сами галичане чуть не сволокли его в общую могилу, когда после боя пришли на поле разобрать трупы и похоронить по обычаю. Сейчас он лежал в посаде, и над ним сидела знахарка Милуха.
- А ить верно! Верно! - закричали мужики. - Князь-то наш в городе! Возьмём его и поставим над нами!
Довольная тем, что нашла себе дело, толпа устремилась к княжьему терему, куда угры увезли раненого Ростислава.
Староста Угоряй в самый последний миг ухватил сына Никиту за пояс.
- А ты куда? - зашипел он, потрясая шелепугой[453]. - Пошёл домой!
- Да ну тя, батюшка, в болото! - в сердцах сплюнул Никита. - Не хошь - не ходи, а меня не удерживай!
- Ирод! - завопил старик на всю улицу. - Веред! Кровопивец! Так-то ты против отца! Прокляну!
Отцова власть над детьми велика. Не нами это заведено, не на нас и закончится. А родительское проклятье ни одна сила перебороть не может, хоть всю землю обойди. Содрогнулся Никита, но перекрестился и поспешил за всеми.
На ходу обрастая горожанами, толпа медленно, но неотвратимо приближалась к княжескому терему.
А в это время на лавке в маленькой клети метался в жару, то проваливаясь в забытье, то снова приходя в себя, князь Ростислав.
Его принесли сюда на руках, истекающего кровью, обеспамятовавшего, недобитого пленника, и уложили на жёсткую скамью, на которую всхлипывающая от страха и жалости холопка бросила чистое рядно. Она же раздела раненого. Доспех, синее корзно[454], шелом и верхнее платье с него стащили сами венгры, потому женщина и не ведала, над кем проливает слёзы.
А потом пришёл королевский лекарь, монах брат Иштван. Бормоча молитвы, он промыл раны, наложил целебную мазь, туго перетянул и, подозвав холопку, на ломаном русском языке, более знаками, чем словами, объяснил, что ту траву, которую он ей даёт, надо вскипятить, процедить и этим настоем поить раненого.
- Ой, да я в конец бы сбегала, - сообразив наконец, что от неё хотят, обрадовалась женщина. - Тамо знахарка тётка Милуха. Уж она такие травки знает - мёртвого на ноги поднимут! Я скоренько!
- Бесово отродье! Сие … зло! Нет! - зашипел на неё отец Иштван. - Это делай!
Так женщина и убежала, уверенная, что уграм наше, русское, не впрок, и удивлённая лишь, что этого угрина положили отдельно ото всех и у порога поставили стражу. Видать, важная птица подранена.
Не поспешишь - отведаешь плетей. Холопье дело маленькое - исполняй, что прикажут, вот и будешь цел и здоров. Женщина скоро обернулась и принесла монаху горячий горшок с терпко пахнущим настоем.
Брат Иштван равно относился ко всем людям, ибо сказано в Писании: «Несть ни эллина, ни иудея». Это и было главной причиной, по которой его приставили к пленному русскому князю. Главное - исцелить, а что с ним будет делать его королевские величества - неважно.
Горячий напиток обжёг губы, и Ростислав, делая глоток, закашлялся и открыл глаза. Мутный взор его обежал бревенчатые стены маленькой каморки, крошечное волоконное окошко, свечу на лавке, незнакомых людей.
- Где я?- прошептал он.
Холопка всхлипнула, зажимая себе рот руками.
- Ой, касатик, - запричитала она по-бабьи пронзительно. - Ой, да головушка твоя бесталанная! Ой, да за что же тебе доля такая несчастливая! Да как же ты к ним попал?
Ростислав нахмурился. Каждое движение причиняло боль, даже такое простое. В теле была слабость, мешающая думать.
- Я в плену? - всё-таки догадался он.
Женщина заплакала громче.
- Вон! Вон! - зашикал на неё монах.
- Оставь, - слабым, но по-княжески властным тоном остановил его князь. - Я хочу знать …
- После, - не менее властно, ибо был облечён тройной властью - победителя над побеждённым, целителя над больным и священника над мирянином, остановил его брат Иштван. - Ты слаб. Надо спать. Пей. И спать. Ростислав прикрыл глаза.
- Вот оно как, - произнёс он одними губами и послушно стал глотать обжигающий настой.
Потом монах долго сидел над уснувшим князем, молился, перебирая чётки, и думал. Непривычно было монаху думать о таких вещах. Его дело - молиться Богу, соблюдать посты и обеты за грешных мирян, тяжкой праведной жизнью выпрашивать у Господа прощения за людские грехи или отмаливать свой. Брата Иштвана в монастырь привело желание искупить людскую вину перед Богом - слишком много зла и беззакония увидел он в молодости. Но и теперь, надев рясу, оказался он в самом сердце творящихся непонятных и страшных дел. Перед ним лежал пленный русский князь. Только что он перевязал ему раны и доподлинно ведает, что точно такие же раны нанесены пленником мадьярам, и там, в казармах, несколько человек сейчас тоже умирают от ран. Как бы поступили с ними русские, неизвестно. Наверное, убили бы, ибо русские молятся Богу неправильно, а значит, приравнены к язычникам. Сейчас в Европе горят священные огни - рыцари и Христово воинство отправляются в крестовые походы освобождать Гроб Господень и нести свет веры захватившим его язычникам. Возможно, настанет день, когда понадобится новый крестовый поход - на Русь, дабы вернуть её в лоно истинной церкви и искоренить ересь. Так думал брат Иштван.
…А организм этого русского крепок! Брат Иштван видел людей, умиравших и от менее страшных ран. А этот крепко спит, сон его ровен и глубок, как у выздоравливающего! Если он выживет, надо сказать ему, что это молитвы его, монаха-бенедиктинца, помогли выздоровлению. И, возможно, это оборотит русского к истинной вере.
Брат Иштван не слышал гула толп на улицах. Даже звуки княжеского подворья долетали сюда приглушённо. Но тихий стук в дверь заставил его встрепенуться.
Он встал, откинул защёлку. Сторожа замерли, выкатив от усердия глаза, а на пороге стоял палатин Бернард, один из советников короля Андраша.
- Я пришёл навестить нашего больного, - сказал он, протискиваясь в дверь и плотно прикрывая её за собой. - Как он себя чувствует?
- Благодарение Господу, он спит, - брат Иштвар перекрестился. - Раны его ужасны, но он крепок и может выжить.
- Спит? - Палатин Бернард подошёл, склонился над князем. Бледное лицо Ростислава было спокойно, только лёгкая морщинка прорезала его лоб. Откинув полсть, палатин стал беззастенчиво рассматривать его раны.
- Нельзя к ним прикасаться, - попробовал остановить его монах. - Это не способствует выздоровлению. Я только наложил повязки…
- Вы с ума сошли, святой отец! - оборачиваясь на него, зашипел палатин. - Вы подумали, кого вы собираетесь исцелять? Это наш враг! Вы знаете, что сейчас творится в городе? Чернь поднялась! Там бунт! Их полки идут на дворец! Они хотят отнять его и провозгласить королём вместо принца Андраша! Вы понимаете, что это такое?
- Господи, прости их, ибо не ведают они, что творят, - прошептал монах, крестясь.
- Этот русский князь не должен попасть к ним в руки. Он должен умереть, - твёрдо произнёс палатин.
Брат Иштван отшатнулся:
- Нет! Я не могу! Я был прислан сюда, чтобы исцелить…
- Так исцелите! Избавьте душу его от бренного тела! Дайте ему то существование, ради которого мы все живём. Приблизьте наконец к престолу Господню или как там это у вас называется! - вскричал палатин. - Но вы это сделаете, иначе я сам!
Он выхватил кинжал. Несколько мгновений брат Иштван смотрел на трёхгранное лезвие, потом перевёл взгляд на спящего князя.
- В городе… бунт? - промолвил он.
- Да. У черни есть топоры и копья. Иные с луками и мечами. Если дойдёт до столкновения… Они не пощадят никого! Русский должен умереть, святой отец! Ради Венгрии, ради короля! Это искупительная жертва! Она нужна всем!
Брат Иштван поднял глаза к потолку, нашарил на груди крест, прошептал молитву. Что ж, если это нужно . всей Венгрии, если это поможет предотвратить кровопролитие…
- Идите, - сухим мёртвым голосом произнёс он. - Я сам.
Палатин Бернард посмотрел в лицо священнику, кивнул и вышел.
Брат Иштван подошёл к одрине, присел на край, вглядываясь в лицо спящего. Обыкновенное русское лицо, на каковые он уже насмотрелся в Галиче. Ради этого человека сейчас взбунтовался Галич. Жизнь в нём висит на волоске, и погасить бунт можно, только перерезав эту ниточку.
Брат Иштван сполз на пол, сложил руки на груди и стал молиться. Глядя в никуда напряжёнными глазами, он неистово шептал молитву, то и дело осеняя себя крестным знамением. Просил у Бога силы и твёрдости духа. Умолял о прощении и клялся удалиться в монастырь и наложить на себя самую строгую епитимью до конца своих дней.
Укрепив наконец дух свой, брат Иштван тихо встал и открыл котомку, где хранил повязки, мази и целебные травы. На самом дне завалялся пузырёк тёмного стекла. На ладонь священнику высыпался серый порошок без вкуса и запаха. Быстро перекрестившись, монах высыпал его в плошку, капнул масла и стал осторожно помешивать, пока порошок не превратился в буроватую кашицу. На вид это была обычная мазь, но горе тому, кто испытает её действие на себе. Брат Иштван делал всё крайне осторожно, опасаясь коснуться даже пальцем края плошки, ибо сей яд действовал через кожу. Издалека, с востока был он привезён, за большую цену куплен у неверных. И вот пригодился.
Осторожно пропитав ядом полосы ткани, брат Иштван стал менять на раненом князе повязки.
Князь Ростислав умер от «смертного зелия», приложенного к его ранам доброхотами-уграми. Когда возмущённая толпа галичан добралась до дворца, он уже умирал и помочь ему было нельзя. Дабы не возмущать народ, его отдали людям, и князь скончался через два дня на руках у галицких лечцов.
Князь Ростислав был отпет по православному обряду и похоронен, как и хотел, в земле своих предков, положенный подле деда и отца.
С некоторых пор у Меланьи, дочери Угоряя, завелась своя тайна. Девушка и прежде была не больно-то разговорчива, а с таким суровым отцом и подавно, а теперь и вовсе её не было видно и слышно; Скоренько исполнит работу по дому и куда-то исчезает, чтобы, вернувшись, опять взяться за дела. Мать и отец не могли нарадоваться на дочь - и послушная, и работящая, и красавица, хоть сейчас замуж - а что убегает она куда-то, про то знать не хотели.
Но пришлось им заметить эти прогулки дочери, ибо после похорон князя Ростислава, которого провожал весь Галич, угров как подменили. Начать с того, что некоторые их них въехали в собор, где проходила служба, на конях - дескать, на улице дождь и лошадь оставить мокнуть жаль. Потом повадились - въезжая без спросу на подворье, принимались хозяйничать и угощали хозяев плетьми, коли те пробовали возмущаться. По городу уже ходили слухи об изнасилованных девках и бабах, а случившийся в посаде пожар был делом рук всё тех же угров, мстивших за что-то. В другом месте угры зарубили целую семью - просто так, со зла. И началось…
В тот день Меланья опять собралась куда-то с узелком, но только шагнула к порогу, как её остановила мать:
- Куда это ты собралась, доченька?
- То моё дело, маменька. Я быстро!
- И не вздумай! - зашипела Марфа, оттаскивая дочь от ворот. - Аль не слыхала, что деется?
- Да я только туда и обратно, мама!
- Нечего бегать! Совсем ты глухая, что ль? Не ведаешь, чего угры творят? Надысь трое к Милухе-знахарке ворвались. Травки её целебные коням своим поганым в сенях скормили, после курей саблями рубили, а когда Милуха выскочила их унимать, саму её, сердешную, изнасилили!.. Добро ещё, красного петуха не подпустили - а у неё в хате раненый дружинник отлёживался. Вишь, чо деется, а ты - «скоренько»!
- Но, матушка, я только туда и обратно!..
- Не придумывай! Вот ужо отец услышит, он те задаст!
- Да что ты, мама! Я б давно воротилась, кабы ты не задержала! Пойду я! - И Меланья решительно отворила воротину.
Путь её был близок - к банькам за огородами. Там уж третий месяц жил Янец, дружинник князя Владимира Ярославича. Подаваться домой парень не спешил - до родного Перемышля далеко, да и опасно стало ездить.
А тут рядом Меланья. Давно нравилась ему девушка, да всё недосуг было объясниться - не любили князя Владимира в Галиче, а его дружинников и подавно: дескать, все бражники и любодеи. Сколько Янец трудов положил, пока Меланья стала к нему поласковее.
Он издалека узнал её шаги и вышел встречать. Девушка подбежала, обхватила, ткнувшись лицом в грудь. По её частому дыханию, по горячим рукам и блеску в глазах Янец сразу понял, что что-то случилось.
- Меланья? Что с тобой?
- Ой, лишенько! Ой, спрячь меня, Янец!
- Да что ты?
- Угры за мной бегут!
Янец вскинул голову - и точно: меж огородов мелькали всадники. Меланья пискнула и бросилась в баньку, увлекая Янца за собой.
- Откуда они? - шёпотом спросил Янец, затворяя дверь.
- Я к тебе шла, ествы несла, - девушка бросила узелок на лавку. - А тут они. По-своему лопочут, комонные… Я в сторону - они за мной. Я туда - они оттуда. Я через плетень - они скоком.
- Дура, надо было домой бечь. Там отец и братья - оборонят!
- А ты? - Меланья вскинула на него загоревшийся взор.
- А я, - Янец вздохнул и осторожно потянул из-под лавки меч, завёрнутый в тряпицу. - Я за тебя жизнь положить готов.
И, словно отвечая его словам, возле баньки раздался конский топот и чужие гортанные голоса…
Напуганные холопы поспешили распахнуть настежь двери - на подворье скоком ворвался палатин Бернард с десятком всадников. Пиная ногами кур и разгоняя плетьми попавшихся на пути холопов, всадники, нахлёстывая коней, вскакали на красное крыльцо. Здесь кони заартачились, сгрудились в кучу, и угры попрыгали с седел, пустив коней разбежаться по сеням.
Навстречу незваным гостям, на ходу натягивая дорогую шубу на домашнюю рубаху и порты, уже катился колобком перепуганный боярин Вышата. Последние дни в Галиче творилось такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и всё страшное. Вот и прыгало у боярина сердце - как бы хуже не вышло.
- А-а, барин Вышата! - на свой лад переиначивая имя, кинулся к нему Бернард. - А мы в гости! Звать слуг, ставь мёд! Пировать будем!.. Иль не рад?
Бернард был под хмельком, хмельны были и его спутники, и Вышата счёл за благо не спорить.
- Рад, батюшка, ой как рад! - засуетился он, распахивая дверь. - Да проходьте, гости дорогие!.. Эй! Машка! Улита! Любавка! Живо на стол накрывайте! Гости у нас!
Вышла ключница, забегали девки, прибирая горницу. На стол постелили камчатую скатерть, что доставали из сундука всего несколько раз в году. На неё под пристальными нетерпеливыми взорами угров расставили ендовы, блюда и мисы с угощением.
Не ждал боярин Вышата гостей, ничего особенного не было приготовлено, и это сразу заметили угры.
- Э, хозяин! - хлебнув мёда и полезши за заедками, фыркнул Бернард. - А ты скуп! К тебе гости приехать, а чем ты их кормить?
- Да, батюшка мой, чем богаты…
- Э-э, чем богаты! - Бернард захихикал и погрозил боярину пальцем.
- Хитришь, барин Вышата! А вот как скажу искать - чего найдём, всё наше!
- Да чего ж у меня искать-то? - мигом испугался Вышата, ибо знал ползущие по городу слухи и надеялся только, что минует его беда. Ведь на боярах Галич-то держится. А коли угры станут бояр обижать, нешто неясно, что и сами…
Видать, неясно было, потому как Бернард допил братину мёда до капли и грянул ею по столу:
- Дочь хотеть видеть! Невеста моя!
«Ой! - подумал боярин Вышата и перекрестился. - Ой, вот оно!»
- Да как же это? - захлопотал он. - Да почто?.. Не в обычае…
- Я сватать приехать! - закричал палатин. - Дать мне глядеть невеста! Быстро! - И выхватил саблю.
Испугавшись, что сейчас рубанёт, Вышата кинулся звать дочь.
Белая, как мел, вышла Смеяна к гостям. От волнения и страха не убралась, как следует, - в чём была, в том и явилась. Не поднимая глаз, встала на пороге, прислушиваясь к стуку сердца.
- Добра девка! - воскликнул кто-то из спутников палатина.
- Сюда! Ко мне идти! - махнул ей повелительно Бернард.
Смеяна застыла как каменная, и тогда он сам встал из-за стола, покачиваясь от выпитого, подошёл к девушке, по-хозяйски облапил и, притиснув к себе, жадно прижался мокрым ртом к её губам.
Никто и никогда прежде не целовал Смеяну. А чтобы - чужой, немилый, пьяный… Вскрикнув, она рванулась с неожиданной силой, оттолкнула палатина и бросилась прочь. Бернард протянул было руку, поймал, дёрнул - Смеяна вскрикнула, хватаясь за горло, но нитка ожерелья порвалась, цветные бусины запрыгали по полу, а девушка кинулась бежать.
- Ату её! Ату! - закричали угры.
- Куды! Куды! Доченька, бежи! - запоздало спохватился Вышата. Поспешил было к дверям, но кто-то из угров с размаху опустил ему на голову братину[455], и боярин осел на пол, закатывая глаза.
Не чуя под собой ног, Смеяна вырвалась из терема и столкнулась с Заславом. Тот был на подворье, о приезде угров знал, но не спешил показываться на глаза - крепко запомнил плен. Девушка повисла у него на шее, обливаясь слезами.
- Ой, ой, Заслав, Заслав… - только и повторяла она. Из терема выкатились угры. Палатин Бернард бежал впереди. Окинув мутным глазом двор, он сразу увидел Заслава и прильнувшую к нему Смеяну.
- Держи её!
Одним движением Заслав толкнул девушку себе за спину и едва успел подобрать кол, как на него налетел угрин. Сабля врезалась в подставленную палку, дерево затрещало. Сильным рывком Заслав вывернул палку, уводя саблю в сторону, и прежде, чем палатин успел выпрямиться, со всего замаха огрел его другим концом кола по лбу.
Бернард упал, как подкошенный, а Заслав, бросив кол, подхватил из его руки саблю. И вовремя - остальные уже бежали к нему.
- Помогите! - закричала Смеяна, прижимаясь к спине Заслава.
На шум и крики уже бежали со всего подворья боярские отроки. Оценив опасность, грозившую боярышне, они кинулись за оружием. Кто-то схватил у воротника копьё и щит, кто-то достал свой меч.
Защищая Смеяну, Заслав рубился с двумя уграми, отступая к подводам, когда наконец подоспела помощь. Отроки набросились на непрошеных гостей, кого-то зарубили в горячке, кого-то подранили, кому-то намяли бока. Помогать бросились и холопы. Вместе изловили мадьярских коней, как попало покидали на них угров и выставили за ворота.
Люди были радостно возбуждены, не спешили расставаться с оружием, переговаривались и посмеивались. Заславу, которому пришлось столкнуться с уграми в настоящем бою, было не до шуток. Смеяна висла на нём, дрожа всем телом. Обняв девушку и не выпуская отобранную у палатина Бернарда саблю, он провёл боярышню в терем.
Оглушённый боярин Вышата только-только пришёл в себя и, охая, сидел на полу, осторожно щупая вздувающуюся на затылке здоровенную шишку. Он чуть не заплакал, когда дочь бросилась поднимать отца.
- Ой, ой, Заслав, - застонал он, поднимая помятое, разу постаревшее лицо на гостя. - Ой нажили мы ворогов! Ой лихо-то! Ой, чего теперь будет?
Заслав не отвечал, глядя на дверь и словно ожидая, что вот-вот в неё ворвутся враги.
…Когда угры стали ломать дверь в баньку, Меланья забилась в уголок, на полки и, всхлипывая, зашептала молитву. Стоявший на пороге Янец обернулся, обжёг её взглядом:
- Дура! Как схвачусь с ними, наверх лезь - я тамо крышу в углу расковырял. Уйдёшь!
- Янечка, - залилась слезами Меланья. - Янечка, а ты…
- Лезь, дура! - зашипел он на неё.
Девушка схватилась за голову и, от страха оскальзываясь на гладких полках, полезла вверх, под потолок, где перекрещивались поддерживающие крышу брёвна. В этот миг дверь подалась с треском, и первые двое угров ввалились в предбанник, где их ждал с обнажённым мечом Янец.
Услышав за спиной стук мечей и крики, Меланья заторопилась, спотыкаясь и цепляясь подолом за балки. Долго шарила руками по крыше, трясясь от страха и не слыша ничего, кроме страшного хряска, топота и звонов. Наконец руки её нашарили кое-как уложенную солому. Расшевелив дыру, Меланья полезла в неё, и в этот миг шум боя внизу стих и послышался топот ног и голоса.
Её схватили за подол, потянули вниз. Рванувшись так, что сарафан затрещал, Меланья выбралась на крышу, ногой ткнула в показавшееся следом в проломе чужое лицо и, раскинув руки, спрыгнула в крапиву.
Упав, Меланья подвернула ногу и не сразу вскочила, а когда поднялась и рванулась бежать, было уже поздно.
Её схватили у самых огородов, толкнули в траву. Меланья закричала, зовя на помощь, но горячая потная ладонь легла на рот, заглушая крик, а чужие руки уже задирали подол, срывая понёву[456].
Галич был для него потерян. Хоть и свершались многие дела втайне, но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Через жену и её родню вызнав, что великие князья-соправители, Святослав и Рюрик, сами хотят завладеть Галичем, поделив его по своему усмотрению, Роман понял, что города ему не видать. Святослав киевский беспокоился за внуков, детей недавно умершей дочери Болеславы. Рюрик же мечтал присоединить Галич к своим владениям. Можно было смутно надеяться, что, получив город, он отдаст его Роману - ведь его дочь, внучка Рюрика, Феодора, была обручена с внуком Святослава киевского.
Сидя во Вручем, Роман ждал известий от совместного похода князей и вдруг - громом среди ясного неба! - поход расстроился. Соправители перессорились, деля шкуру неубитого медведя. Святослав менял Галичину на города вокруг Киева, но Рюрик не хотел этого, предпочитая оставить всё, как есть. Ничего не решив, князья распустили войска.
Всё это поведал Роману, вернувшись во Вручий, сам Рюрик, поведал так, словно Святослав нарочно хотел его обмануть, заставить отдать Киевскую землю заранее, до завоевания Галича. А вскоре после этого пришла другая весть - из Смоленска отправился в Галич добывать себе стола сын знаменитого Берладника, Ростислав Иванович.
Услышав эту весть, Роман не поверил своим ушам. Но верить приходилось - Ростислава встречали как освободителя. Он удивительно легко взял первые два города - как к его отцу, смерды скакали к нему через заборолы, распахивали ворота и называли освободителем. Горько было слышать это Роману. Вдвойне горько от того, что сам он жил на чужих хлебах, у тестя во Вручем.
Предслава была тому рада. Родительский дом словно вдохнул в неё новую жизнь. Она расцвела, чаще улыбалась и пела песни, не докучала мужу лишними просьбами и даже словно помолодела и опять казалась юной девушкой. Поглядывая на жену, когда она выходила к трапезе принаряженная, Роман всё больше раздражался и копил недовольство женой.
В тот день, когда пришла весть о том, что Ростислав Иванович Берладник ушёл на Галич, Предслава была особенно весела. Вечерняя трапеза была обильна, княгиня принарядилась, как на праздник, и всё улыбалась мужу.
- Чего ты веселишься? - спрашивал он её вечером, когда она льнула к нему в постели, обнимала и зацеловывала, ласкаясь.
- А будто радоваться нечему? - улыбалась в ответ Предслава. - Тебе радуюсь, лада мой!
Была она молода, горяча и, несмотря на то, что две дочери сделали её тело рыхлым, оставалась привлекательной. От неё пахло травами и росным ладаном. Тёмные, материнские, шелковистые косы приятно щекотали лицо и шею. Но для Романа сейчас всё было нарочитым, приторным.
- Будто есть, с чего мне радоваться, - пробовал он отстраняться. - Ни города, ни деревни. Не изгой, а изгоем стал.
- Гордый ты, - Предслава прижалась горячим мягким телом, гладила мужа по широкой твёрдой груди, залезала пальцами под исподнюю рубашку. - А ты гордость спрячь. Сходи ещё раз на поклон к батюшке, попроси у него полк…
- Просил уж, - отворачивался Роман.
- Попроси вдругорядь, - не сдавалась Предслава. - А то кинь ты этот стол! У батюшки сейчас хлопот много, ему бы со Святославом киевским совладать. А ты пойди к нему, помоги - он тебе за подмогу не только стол даст, но и место на Горе. Ты у меня вон какой сокол! Тебе только на Горе и жить!
«На Горе» - это в Киеве. Но в Киеве сидит Святослав Всеволодович из рода Ольговичей. Давние счёты у Ольговичей с Мономашичами, давняя обида, не отцами - дедами-прадедами завещанная. Уж сколько лет сидят в Киеве по два князя зараз - по одному от каждого рода, чтоб обиды не было, а всё равно: одним ведром пожара не зальёшь.
- В обиде батюшка на Святослава, - нашёптывала Предслава. - За Галич в обиде, за вотчину нашей Феодорушки да за тебя. Нет в великих князьях согласия. Помоги батюшке скинуть Святослава - станет он великим князем, тебя не забудет, Вышгород отдаст.
- Будто отдаст, - проворчал Роман. - Не знаешь ты отца своего. Жаден он зело. Дай ему волю - всё к рукам приберёт.
- Не смей такого говорить! - защищалась Предслава. - Не гоношись, попроси. А то в самом деле, что ты за князь - ни кола ни двора. Из милости у батюшки живём.
Когда сам такое говорил, не казались слова такими уж горькими, но сейчас, услышав их из уст жены, Роман разозлился. Так вот что означают её ласки и улыбки!
- В-вот ты как? - отстранившись, резко сел на постели. - Забедно стало, что с изгоем живёшь? Иная бы рад-довалась, а т-ты…
- Да, забедно! - Предслава тоже поднялась, тряхнув грудями. - За шла! За витязя! За володетеля Волынского! Прочие мои сёстры пристроены, живут в довольстве и холе, за мужьями, как за каменной стеной. У одной меня доля такая несчастливая! Не муж мне достался - камень холодный. О дочерях не думает, всё гордыню свою лелеет. Грех это! Грех!
В голосе её прорвались слёзы, лицо покраснело, глаза набухли. Роман несколько секунд Смотрел на жену, как на чужую, потом спустил ноги с постели и ушёл, не притворив за собой двери.
Предслава долго ждала мужа, ворочалась на душной постели, прислушиваясь к шорохам. Терем спал, только потрескивал сверчок, да за окнами порой перекликались сторожа. Роман так и не вернулся в ложницу. А на другой день, собравшись, с малой дружиной ускакал привычной дорогой в Польшу.
И вот теперь он сидел в Сандомире, во дворце своего дяди Мечислава Болеславича, более известного как Мешко Старый. Князь великопольский радушно приветствовал сестринича[457] - велел подать на столы лучшие яства, пригласил кое-кого из двора, музыкантов и шутов.
Мечислав давно не видел племянника - наезжая в Польшу, тот чаще останавливался у Казимира в Кракове, избегая остальную родню, - и потому, что сейм отдал верховную власть Казимиру, и потому, что при его дворе прошла часть его детства и юности.
Полутёмный зал со стрельчатыми окнами, в которых переливались витражи, был освещён факелами и огромным камином, в котором жарились две свиных туши. На покрытых соломой полах собаки дрались за кости, надрывались музыканты, гости пили и ели, бросая кости и разговаривая. Великопольский князь Мечислав сидел, развалясь, во главе стола, могутный, начавший к старости полнеть, в отличие от Казимира, которого постоянные заботы сушили с каждым годом всё больше. Двое его младших сыновей, Болеслав и Владислав, ещё по-юношески нескладные, большеглазые и похожие, как близнецы, находились тут же, поедали гостя удивлёнными взорами. За столом не было только старших сынов Мечислава - Одона познаньского и Мечислава Младшего.
Роман беседовал с Мечиславом, а его бояре - взял с собой только Рогволда Степаныча и Ивана Владиславича, сохранивших ему верность волынцев, - сидели за столами и прислушивались к разговорам приглашённых на пир ясновельможных панов.
- Давненько ты не бывал у нас, Романе, - развалясь и поигрывая кубком, говорил Мечислав. - Забывать стал родню.
- Родню я помню, да не купец я - нет времени на гостевание!
- Ой, лукавишь, - Мечислав собирал вокруг глаз мелкие морщинки, улыбаясь. - Доносили мне, что наезжал ты к брату моему Казимиру по весне. Всё ждал я, что и ко мне заглянешь, - нет, проскакал мимо. Даже не подумал, что я могу и обидеться!
Мечислав и Казимир питали друг к другу давнюю вражду. Пошла она со смерти Болеслава Кудрявого, когда старшинство по обычаю получил было Мечислав, но восстановил против себя можновладцев и те изгнали его, отдав старейшество его младшему брату Казимиру. Словно в насмешку над судьбой, у Казимира долго не было детей, в то время как у Мечислава выросло четверо. И теперь обойдённый властью великопольский князь ждал, затаившись в Сандомире, когда оступится Казимир.
- Твоя правда, дядьку, - кивнул Роман, прихлёбывая вино. - Наезжал я к Казимиру, искал у него ратной помощи, дабы добыть себе галицкого стола. Звали меня галичане, хотели иметь князем, поелику Владимир Ярославич был им не по нраву. Не дал мне Казимир войска - самому, мол, нужно…
- Против меня рати держит, - согласно кивнул Мечислав, - страшится. Стареет он, Казимир. Да и я не молод. Но своего часа дождусь.
Князья помолчали. Роман знал, что невольно наступил Мечиславу на больной мозоль, - когда-то и его прогоняли, чтобы посадить на стол в Кракове Казимира. И тоже ему собрали войско. А теперь уже он должен помочь родственнику изгнать другого князя из города, чтобы там мог вокняжиться Роман.
- Не хотел я опять ехать к Казимиру, - помолчав, продолжил Роман. - Нет у меня к нему веры.
- Ты прав. Трус он. Боится всего, - поспешил поддакнуть Мечислав, сообразив, что беседа сейчас свернёт в другое русло. - Меня боится, тебя боится… За стол свой дрожит, потому что ведает - мало кто встанет за его сыновей, когда его не станет. Ищет дружбы с Фридрихом Барбароссой - признал себя его вассалом и думает, что это защитит его от судьбы.
- От судьбы не уйдёшь, - согласился Роман. - Вот и я думаю, что не судьба мне была овладеть Галичем, - иные есть у него князья, сами меж собой вот-вот передерутся, да ещё и угров призвали.
- Бэла хитёр! Многому научился он у византийских императоров, - добавил Мечислав. - Умеет плести интриги. С ним опасно бороться - не силой, так хитростью возьмёт. Поговаривают, - он отставил кубок, наклонился вперёд и зашептал хмельным шёпотом, - что брат его Стефан не сам Богу душу отдал. Молод он был и крепок. А тут вдруг умер в одночасье. Говорят верные люди, что подсыпали ему яду по наущению Бэлы… Так что прав ты, - Мечислав выпрямился, снова взялся за кубок, - что отказался от Галича.
- Да, - кивнул Роман. - И хочу вернуться домой, на Волынь. Только прежде приструню брата Всеволода. Он свою волость имеет да на мою позарился. Захватил Владимир-Волынский, затворился в нём, сказал - иди, куда хошь.
- Ты старший брат, - напомнил ему Мечислав.
- Да. И хочу его научить почитать старших. Тесть мой мне не подмога - у него своих забот много: половцы каждый год донимают, да соседи-Ольговичи житья не дают. Поделись полками, дядька!
Мечислав тоже был старшим в роду, и его тоже обошёл младший Казимир. И Роман, и Всеволод оба были ему не чужие - оба дети сестры Агнешки. Неужели судьба их рода такова, что младшие братья всегда обходят старших?
Нет! Пусть он стар, пусть он и изгнан со стола, но он князь великопольский и ещё ничего не потеряно. Пусть за Казимира Фридрих Барбаросса, а за Романа встанет он, Мечислав Старый.
Несколько дней ещё продолжались пиры, охота на туров, зубров и тарпанов, а потом Мечислав велел собирать войска.
Начался зарев-месяц[458], только что проскакал на золотой колеснице Илья-пророк, меча грозовые стрелы-молнии в нечистую силу, завершая собой лето, когда вступила на Волынскую землю польская рать.
Испуганные гонцы донесли весть до стольного града, пали к ногам Всеволода. Рать шла за ними по пятам, и вёл ту рать Роман Мстиславич, старший брат.
Услышав сие, Всеволод впервые почувствовал, как непрочен под ним княжеский стол. Когда приглашал его Роман во Владимир на княжение, когда созывал вече и целовал крест, что уходит в Галич, верил Всеволод брату. Когда потом вернулся он, несолоно хлебавши, под стены города и затворился от него Владимир, а на вече кричали, что не хотят более Романа, что предал он Владимир-Волынский, а отныне люб им Всеволод Мстиславич, верил новый волынский князь горожанам и боярам. Радовался вместе с ними, что ушёл Роман прочь, жил спокойно, пировал, охотился и судил. А не должно было ему радоваться! Лучше кого бы то ни было ведал он нрав своего брата, понимал, что просто так Роман от задуманного не откажется. Будет терпеть и год, и два, выждет свой час - и нападёт. Не сокол он, не кречет, что догоняет птицу, а потом бьётся с нею - он рысь, которая долго лежит в засаде и ждёт, а потом одним прыжком нападает и убивает зазевавшуюся жертву.
А гонцов было всё больше и больше. Шёл Роман, не останавливаясь. Стороной обошёл Всеволодов Бельз, даже не взглянул на Брест - двигался во главе польской рати прямиком на Владимир.
Тревожно сделалось в городе. Купцы закрывали лавки, хлопотали о своём товаре. Ремесленный люд чесал затылки. Бояре не находили себе места - вот-вот поспеют хлеба, пришла самая уборочная пора, а тут - война. Хлеба в закромах осталось только у запасливых. Правда, нет такого боярина, чтоб не имел в житницах припас на один-два голодных года, но ведь известно - дай Бог много, захочется и побольше! А чем торговать! А жить как!
В те дни неспокойно было в княжеском тереме. Княгиня Всеволодова не показывалась из светёлки, всё молилась перед образами. Малолетние сыновья Всеволода тоже были тише воды, ниже травы. Зато на подворье день и ночь толклись дружинники. Звенели в кузнях молоты - правились мечи, острились топоры, ковались наконечники стрел, сулиц и копий. Не покладая рук, трудились бронники, щитники, шорники. Княжеская дружина готовилась к бою.
Ещё когда стало известно о ляшском походе, пришли ко Всеволоду на двор бояре. Деды их служили Изяславу Мстиславичу, отцы - Мстиславу, сыну его, а они сами сперва заседали в боярской думе Романа, а после того как ушёл он на Галич, целовали крест Всеволоду.
Тот принял их в гриднице[459], за стеной которой уже собирались дружинники - дети боярские, дворяне, отроки. Бояре ввалились толпой, стуча посохами и задирая бороды. Всеволод не сидел - стоял у стола, опустив сжатые в кулаки руки. Первая горячка, вызванная известием о возвращении Романа во главе иноземной рати, схлынула, и он начал ощущать страх и неуверенность. И сейчас одна мысль билась в его голове - с чем пришли бояре? Многим из них Роман жаловал деревни, угодья, леса, реки и пашни. Многим дарил шубы, золотые гривны и принимал от них подарки. До сей поры разъезжает на сером жеребце, которого преподнёс ему боярин Остамир, - вон он, идёт впереди, толстый, переваливающийся, жирные щёки дрожат, маленькие глазки так и бегают.
- С чем пожаловали, мужи волынские? - вымолвил он сухо. - Дело пытаете аль от дела лытаете?
- К тебе мы, князь. Слово есть важное, - просипел одышливый Остамир.
- Ополдень совет соберу - там и скажете своё слово, - отрывисто бросил Всеволод. - Ныне недосуг мне - идёт на нас войной с ляшской ратью брат мой Роман.
- То нам ведомо, князь! Ведомо! - закивали бояре.
- Деревеньки-то наши как раз на пути его войска лежат…
- Как раз мимо нас и идут.
- И сила, сказывают, несметная! Сам князь впереди, дружина ляшская позади…
Всеволод нетерпеливо махнул рукой, прерывая поток боярских словес.
- Слышал уж, - оборвал он. - А вот что вы скажете, мужи волынские?
Бояре потолкались, поозирались, гомоня, а потом вышел вперёд старый Овсей Рядилович, чей отец помнил ещё Изяслава Мстиславича, Всеволодова деда. Он двигался уже медленно, на совете чаще спал, чем слушал, но сейчас именно ему, как старейшему, доверили сказать главное слово.
- Ты, княже, в нас не сумлевайся, - тряся головой, медленно заговорил старый боярин. - Тебе Владимир-Волынский крест целовал - от тебя мы и не отступимся. А брат твой, Роман, хоть в роду и старейший и ему отец его Мстислав город сей завещал, но он стольный Владимир променял на Галич, что город испокон веку был вторым и старшинство древнего Владимира, заложенного ещё Владимиром Крестителем, оспаривает. Раз он город наш оставил и на меньшой его променял, знать, ты в роду и старший и тебе ныне Владимир-Волынским править. А мы все за тебя встанем!
- Встанем, батюшка! Встанем, княже! - загалдели согласно бояре.
- Только позови!
- Все враз откликнемся!
- И позову! - светлея и облегчённо переводя дух, воскликнул Всеволод. - И строго с вас спрошу!
- Да мы, княже, завсегда согласны! Ты нас только позови! И сами встанем, и сынов поставим, и город позовём!
.. .И вот запело чугунное било, зазвенел на весь Владимир-Волынский колокол на Преображенском соборе, выстроенном ещё отцом Романа и Всеволода, Мстиславом Изяславичем. Послушно, побросав все дела, потекли к вечу горожане.
На высоком крыльце Преображенского собора уже толпились бояре. Среди них блистал облачением митрополит, держа на рушнике икону Богородицы.
- Мужи волынские! - надсаживаясь, сипел боярин Остамир. - Все вы помните, как уходил от нас князь Роман. Поманил его неустроенный Галич - бросил он старый, Богом хранимый Володимир, умчался искать лучшей доли! Клянясь на честном кресте, уступил старшинство и княжение брату своему, князю нашему Всеволоду Мстиславичу, а ныне ворочается опять. Преступив крестное целование, хочет взять Волынь под себя. Лепо ли сие, мужи володимерские?
Толпа взорвалась гулом. Кто кричал «лепо», кто - «нелепо». Были и такие, кому было всё равно - какого бы князя ни посадили бояре, лишь бы не слишком прижимал простого человека.
- И ныне идёт князь Роман на нашу землю с ляхами, ведёт полки иноземные на наши поля и домы. Хочет чужими руками жар загребать, чужими костями себе дорогу на золотой стол вымостить! Лепо ли сие, мужи володимерские?
На сей раз кричали стройнее: «Нелепо! Нелепо!» Потому что любая война всегда бьёт по простому человеку. Не нами сказано: мир гинет, а рать кормится.
- Так постоим же за князя нашего, за Всеволода Мстиславича! Не дадим в обиду наши вольности! Встанем на рать!
Мужики кричали, размахивая руками. Боярские крикуны старались больше всех, но среди собравшихся были и те, которые обеспокоенно чесали затылки, - на носу была жатва. Ежели теперь прокатится война, жди голодного года. Да ежели кого прибьют - жена и дети вовсе с голоду перемрут.
Расходились не спеша, переговариваясь. Бабы висли на мужах, всхлипывали и голосили. А мужики, придя домой, лезли в клети, доставали кто кольчугу, Кто броню, осматривали копья и топоры.
Владимир поднялся, как один человек. Подъехав наконец к стенам, Роман увидел, что на заборолах черным-черно от ополченцев, а в поле у ворот выстраиваются княжеские полки.
Последние несколько дней Владимира Ярославича словно подменили. Алёна сперва не могла надивиться - князь перестал стенать и жаловаться на судьбу, меньше пил, топя горе в вине, и много времени проводил на стене. Он загорел, нос и скулы его заострились, а в глазах появился странный блеск. Больше всего на свете Алёна боялась этого блеска - князь уходил в себя, становился скрытен, иногда лишь проговаривался о важном деле и неведомых друзьях, и это пугало женщину. Но, любя его, она терпела, старалась во всём угождать и согласно кивала головой, если князь вдруг заговаривал о том, что на воле его не забыли.
Алёна даже не подозревала, насколько он был прав. Он не забыл тех двух сторожей, Ворша и Ласло, и терпеливо выслеживал их на стене. Завидев знакомцев, он окликал их, заводил беседу, но сторожа, хоть и отвечали, разговаривали мало и неохотно и всё время намекали, что за добрые вести гонцам принято платить, а им, кроме того серебряного обручья, мало что перепало.
- Всё отнял у меня ваш король, - жаловался им Владимир, - нечем даже отплатить вам. Разве что с жены снять? Да где это видано, чтобы с жён срывать золото? Кто мы? Дикие половцы?
- Да мы понимаем, король, - отвечал Ворш. Он был посмелее и получше знал латынь, на коей велась беседа. - Когда что-то случится, мы ещё придём и скажем тебе…
Однажды Владимир не выдержал и завёл с ними разговор о побеге.
- Есть у меня могущественные друзья, - шептал он, перевесившись через каменную ограду. - Если поможете мне уйти от Бэлы и проводите к ним, наградят вас щедро. По нескольку гривен на брата. Ни в чём нужды знать не будете! А коли ворочусь в свой Галич, вас при себе оставлю. Есть у меня и друзья, и родичи - только бы мне им весть подать!
- Известное дело, негоже человеку без друзей, - согласился Ворш. - Тогда совсем пропадёшь.
- Да только иные друзья дружат до тех пор, пока в твоей мошне золото звенит, - поддерживал его Ласло.
Давно уже распилили у ювелира приятели князево обручье, продали, а деньги пропили. Платили страже, как и всем, а работа была тяжёлой. Когда решились впервые заговорить с пленным князем, надеялись на щедрые посулы. Но, как оказалось, золотой источник быстро иссяк. И сторожа утратили к Владимиру интерес.
Но они были единственными людьми во всём Эстергоме, кто проявлял какое-то участие к узнику. Чувствуя, что теряет связь с волей и ту надежду, что померещилась было ему, Владимир то был печален, то лихорадочно возбуждён. В такие минуты он становился разговорчив, и однажды Алёна сумела-таки вытянуть из него всё о приятелях-охранниках.
- Как они про Галич мне сказывали, так сердце словно играло, - вздыхал он, сидя на лавке, свесив между колен ослабшие руки и сутулясь. - Думал - хоть кому-то я нужен. Ведаю, что негоже это, не по-княжески, да всё-таки какая ни есть живая душа… приятели…
- А коли приятели у тебя завелись, так что же не помогут они тебе? - прижималась к его плечу Алёна. - Видать, Бэлу боятся!
- Не в Бэле дело! Давно бы помогли они нам, Алёнушка, - всхлипывая, говорил Владимир, - да верно сказано: за так и прыщ не вскочит. А у меня всё Бэла отобрал! То, что оставит, - всё его милостью…
За стеной мирно спал Аленин сын. Больше в башне никого не было - Бэла не хотел, чтобы кто-то встречался с узником. Но Алёна пугливо прислушалась, словно боялась, что у венгерского короля свои глаза и уши могут быть даже здесь. Не зря худое сказывали о смерти его брата Стефана. Не зря он свою мать, Владимира Ярославича тётку, заточил в монастырь, а после совсем выслал из Венгрии!
- Ну, если только в том дело, - промолвила она и подняла руки к горлу.
Не веря своим глазам, смотрел Владимир, как Алёна сняла дарёное им ожерелье, вынула из ушей серьги и, наконец, вздохнув, стянула с пальца колечко с камнем. Когда заточили в башню, не посмели сторожа отнять у женщины украшения! Самому Владимиру оставили тоже гривну и обручья, но то и другое давно пошло на подкуп сторожей.
- Бери, - собрав драгоценности в горсть, Алёна протянула их Владимиру.
- Ты что? Что? - Он даже отшатнулся, не ожидая этой жертвы.
- Уграм-чужакам веришь, а жене своей - нет? - горько скривилась Алёна. - На что они мне в неволе, на чужбине? Придёт судьба воротиться домой - всё будет. А не придёт - что ж, всего с собой в землю не унесёшь!
И, прерывая разговор, встала, отошла к окну, сцепив руки на груди. Владимир смерил глазом груду серебра, золота и дорогих каменьев, прикинул их цену и сгрёб в кулак.
Впрок пошло Алёнино ожерелье. На другой день долго о чём-то шептался Владимир с Воршем у стены, а потом ворвался в шатёр к Алёне с кинжалом.
- Свершилось, лада! - выдохнул он. - Свершилось! Услышал Господь наши мольбы!
- Согласны они тебе помочь? - ахнула женщина.
- Нынче ночью бежим! И ты, и сын!
- Ростислав! - закричала Алёна и бросилась к младенцу, обняв его. - Услышал Господь мои молитвы! Слава Тебе, Господи! Слава!
- Слава Тебе, - перекрестился и Владимир. Совсем было изверившийся в последнее время, понял он, что Бог всё-таки есть.
В тот вечер не было им покоя. Переданным Воршем кинжалом Владимир изрезал парусиновый белый шатёр на полосы. Связав полосы узлом, получил верёвку, которую прикрепили к одному из зубцов парапета.
Ночью, после самой полуночи, раздался под стеной свист, и тотчас, разматываясь, белая полоса упала вниз, достав до самой земли. Страшно было лезть в темноту и неизвестность. А вдруг не выдержат руки? Вдруг оборвётся верёвка? Вдруг - самое страшное! - предали угры и внизу ждёт их стража во главе с самим Бэлой? Алёнино лицо белело в ночной тьме страхом. Не за себя больше боялась она и не за мужа - за сына. Ростиславу не было и года.
- Ты за меня держись, за меня, - бесконечно бормотала она, гладя его по головке. - Ни за что не отпускай рук!
Владимир на миг потупился - вспомнил старших сыновей, Ростислава с Иваном, которые умерли здесь, в заточении, мысленно помолился и первым взялся за верёвку…
Всё обошлось. Не выдали Ворш с Ласло, не оборвалась верёвка, не ослабли руки, хотя Алёна спустилась совсем без сил. Подкупленные сторожа привели коней и в обмен на серьги Алёны согласились проводить беглецов к Фридриху Барбароссе, с которым у Бэлы была вражда.
Предслава готова была кричать от радости и веселилась, как девочка, встречая мужа из похода на Владимир-Волынский. Долго простояли под стенами города ляшские рати, сожгли весь посад, разорили все деревни в округе, набрали скота, жита, добра - разве что людей в полон не тягали, но тому уж воспротивился сам Роман. Селяне бежали под защиту стен, уходили в леса. Горели спелые хлеба - время как назло стояло самое сухое, знай убирай! - тянулся дымный чад, временами во Владимире попахивало гарью, но горожане держались стойко. Два боя дали княжеские полки, и, хотя во второй раз были разбиты и несколько бояр и знатных Всеволодовых дружинников попало в плен, но остальные успели уйти.
Роман самолично допросил пленных. Все, даже верно служившие ему в прошлом бояре, держались твёрдо и повторяли одно - неправедно поступил Роман Мстиславич, уйдя из старого Владимира в молодой Галич. Менять великое на малое, старейший город на молодший - такого волынцы ему не простили и готовы были стоять насмерть. В сердцах разгневанный прямым ответом, Роман долго злился, от злости заикался и не мог вымолвить ни слова. Лицо его налилось кровью, глаза горели углями. Бояре даже попятились, хотя и были привычны к княжьему гневу. Справившись наконец со своим косноязычием, Роман приказал заковать пленных в железа и повёл войска на новый приступ.
Две седьмицы с малым стояли ляхи станом. А потом посланные в зажитье отряды принесли весть - на помощь Всеволоду движутся рати из Бельза и Луцка.
Против такой силы устоять было трудно. Даже коли разбить обе рати поодиночке - после этих двух боев ляшская конница и дружина Романа будут так потрёпаны, что владимирцы легко добьют их.
Мечислав Старый понял это сразу. Назло Казимиру помогая сестриничу, он сам пошёл с полками и сразу сообразил, что будет, если цвет его войска погибнет. Узнав о том, что брат Мешко потерпел поражение, Казимир немедленно развяжет усобицу, чтобы добить ненавистного брата. А если ему поможет Фридрих прусский, участь Мечислава будет решена.
Вечером, когда уже все знали о приближающихся двух ратях, но ещё ничего не решили, Мечислав пришёл в избу, где стоял Роман, и с порога заявил ему:
- Видит Бог и Дева Мария - я люблю тебя, как сына. Ты нашего корня, настоящий Болеславич. И это будет очень худо, если Болеславич падёт в бою. У меня дома нестроение с младшим братом - у тебя нестроение с младшим братом. Я помогаю тебе, ибо мы родня. Но твой брат и мой сестринич тоже. К нему пришла помощь, и его теперь трудно одолеть. А что, если дома к моему брату тоже придёт помощь? Кто поможет мне? Поэтому прости. Я буду молиться за тебя и скажу сыновьям, чтобы молились, но не буду больше ратиться.
Роман сидел у стола, ещё не завершив походного скромного ужина. Положив кулаки на стол, он молча выслушал Мечислава и поднял на него ястребиный холодный взор:
- Бросаешь?
- Так угодно Богу! Пойми меня…
- Нет, - Роман сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. - Это ты пойми меня! Если я не войду во Владимир, я…
- Ты сможешь. Ты Болеславич по матери и Мономашич по отцу. У тебя есть другая родня. У меня такой родни нет - кроме Казимира, а он мой враг. Поэтому ты пойми меня, но я ухожу.
- А я? - Роман так и не встал и смотрел на старого князя снизу вверх.
- А я клянусь Исусом и Марией, что не буду с тобой ратиться, ибо ты тоже моя родня. Хочу, чтобы ты помнил это и чтобы не было между нами вражды. Прощай!
Мечислав подошёл, наклонился, обнимая Романа за плечи, и быстро вышел.
На другой день, наскоро собравшись, ляхи уходили восвояси. Русские дружинники и бояре, провожая их, ворчали себе под нос: «Трусы! Попировали, пожировали, а как до дела - в кусты!» Но вслух никто не высказывался; Стоило бросить хотя бы косой взгляд на Романа - и у самых смелых замерзали языки.
Уходил он из Волыни, словно побитый пёс бежал. Торопил дружину, загоняя коней и людей. То и дело поднимал коня в бешеную скачку, надеялся остудить пылающее лицо. Но тёплый ветер только трепал его короткие чёрные волосы, раздувал полы корзна и не приносил ни телу прохлады, ни душе отдохновения. А молиться - молитвы дело баб и слабых. Только они ищут у Бога помощи. Сильный человек об ином просит высших сил - чтобы ему не мешали. Вот и Роман был готов кричать в синее небо с пятнами облаков: «Не мешай, Отче! Дай свершить задуманное!»
Вечерние сизые сумерки на привале были наполнены стрекотом сверчков и криками ночных птиц в поле. От речушки тянуло туманом. В темноте яркими цветами цвели костры, возле которых на потниках, сёдлах и просто так расположились воины. Они отдыхали. Отроки помешивали в котлах сдобренную салом кашу. Люди смотрели на огонь, молча вдыхали запахи ужина.
Роману не сиделось в лёгком походном шатре. Душным казался ему светлый полог. Он вышел на воздух. Постоял, потом плотнее запахнул корзно и шагнул в темноту. Взмахнул рукой, останавливая тронувшихся было за ним по пятам отроков.
Который день не мог он ни спать, ни есть. Который день не было ему покоя. Гоня от себя мысли, побрёл в луга, где пофыркивали кони. Но, не доходя немного, приостановился.
Ближнего костра было почти не видать от столпившихся вокруг воинов. Кто сидел, кто привстал на колено, кто стоял, опершись на копьё. Все молчали, и только один голос, молодой, высокий, тянул песню:
Никем не замеченный, Роман подошёл, остановился, слушая.
Кто-то переступил с ноги на ногу, оглянулся и заметил Романа. - Княже?
Дружинники зашевелились, освобождая место ближе костру. Певец, смущённо хлопнув ресницами, замолк и вскочил. Роман прошёл в круг.
- Как звать? - спросил он певуна.
- Митусем, - ответил тот.
- Откуда ты?
- Галицкий.
Роман дёрнулся, словно его ударили по щеке.
- Оно и понятно, - процедил он. - Что, тяжко?
- Как же не тяжко, - чуть смущённо ответил дружинник. - И птица на своё гнездо летит, а мы по земле скитаемся. Надоело уж.
Он хотел ещё что-то добавить, но засмущался совсем и замолк. Роман обвёл потяжелевшим взором собравшихся.
- Кому ещё, - раздельно произнёс он, - надоело? Дружина молчала. Притихли даже у соседних костров.
И это молчание сказало Роману многое без всяких слов.
- Ишь ты, - он задержал дыхание, посмотрел на огонь. - Мните, мне в радость мотаться без пристанища? Я князь, а не голь перекатная. И вы дружина моя, а не ватага калик перехожих… Мы ещё вернёмся. И тогда будет всё. И стол, и кров.
Не прибавив более ни слова, развернулся и быстрым шагом ушёл к себе в шатёр. Дружина провожала его молчанием.
И вот теперь Романа встречал Вручий. С остановившимся, заострившимся и ещё больше ставшим похожим на ястреба лицом, ни на кого не глядя, проезжал волынский князь узкими улочками. Молчаливая дружина растянулась за ним. Бояре ехали впереди, уткнув лица в бороды. Из-за острого нежелания видеть их рожи Роман не оборачивался назад. «Рады, небось, что ухожу несолоно хлебавши, - думал он, горькими мыслями растравляя рану. - Иль выдумывают, как бы понезаметнее улизнуть. Князей-то вон как много. И все при местах, все при городах. Уж отыщут для боярина деревеньку на прокорм. А у меня…» Хотелось выть волком - что за судьба у него такая несчастливая! Правда, дружинники помалкивали и никто не приходил кланяться - мол, ухожу я от тебя, княже, не поминай лихом. Но это была единственная, горькая радость.
Ради возвращения Романа ворота были распахнуты настежь. Предслава в праздничном уборе ждала его на красном крыльце и, едва Роман въехал на двор и расторопные отроки подскочили принять его серого в яблоках коня, раскинула руки и птицей слетела навстречу.
- Ой ты, сокол! Сокол ты мой ясный! - напевно голосила она. - Воротился! Воротился в дом родной! Привела тебя дороженька, сберегли от копья и стрелы мои слёзыньки, укрыла Пресвятая Богородица! Принесла мне моего сокола!
То плача от радости, то смеясь, она висла на шее мужа. Роман отворачивался, для вида приобнимая Предславу за покатые мягкие плечи. Вместе они поднялись на крыльцо.
- А я-то как заждалась, как извелась! - счастливо щебетала Предслава. - Все ночи не спала, все глазоньки проглядела, тебя дожидаючи! И дочечки о тебе день спрашивали - нейдёт ли батюшка? Нет ли родимого! Поглянь - встречают!
На просторных сенях стояли боярыни, среди них в окружении нянек и мамок были обе княжны. Феодора, старшая, стояла, с удивлённым любопытством по-детски открыто разглядывала отца, -от которого успела отвыкнуть. Младшую Саломею кормилица держала на руках. Девочка сосала палец.
Стараясь не глядеть на боярынь, столпившихся на крыльце и поглядывающих на него вполглаза. - другим глазом они высматривали вернувшихся с князем мужей и сыновей, - и только поведя взглядом на дочерей, Роман прошёл в терем, затворился в свои покои и там сел на лавку, вытягивая ноги. Провожавшая Предслава осталась с ним - хлопнула в ладоши, созывая слуг, сама потянулась расстегнуть застёжку мужниного корзна.
- Отдохни с дороги, Романушка! - ворковала она. - А мы тебе баньку истопили. Попарься, смой усталость, оставь печали. Вымоешься, а там и почестей пир поспеет.
- Не с победой я воротился, чтобы почётным пиром меня встречать, - отрезал Роман, отстраняя руки жены.
- Да как же без пира-то с боярами и дружиной? - искренне изумилась Предслава. - Ждали мы тебя. Извелись, дожидаючись! Уж в палатах столы накрывают!
- Ну, коли так, то пущай кто хочет, тот на пир и идёт, - согласился Роман. - А у меня душа не лежит.
На пир он всё-таки пошёл и сидел во главе стола, почти ничего не съев и лишь то и дело подставляя кубок кравчему. Бояре и старшие дружинники пили и ели вовсю, но радости на пиру не было. Люди поглядывали на князя, на его изрезанное морщинами чело, на остановившийся тяжёлый взгляд, на почти нетронутые блюда - и кусок застревал у иных в горле, другие трезвели на глазах, а третьи прикусывали развязавшиеся было от выпитого языки. Даже позванные гусляры не спешили смешить народ небывальщинами, а тянули всё больше напевные песни и старины о князе Владимире, о богатыре Дунае и Сухмане.
Не в добрый для себя час воротился Роман во Вручий к тестю на хлеба - несколько дней спустя дошла из Галича злая весть - бежал из венгерского плена Владимир Ярославич, пришёл под стены города с полками Казимира малопольского и сел на отчий и дедов стол.
После череды неудач наконец-то изгнаннику повезло. Хотя и выслал Бэла за беглецом погоню, Ворш и Ласло сумели сбить её со следа. Спеша изо всех сил, замучив Алёну, вконец осунувшийся и постаревший Владимир прибыл ко двору Фридриха Барбароссы.
Прусский император был занят подготовкой к новому крестовому походу, поэтому сперва отмахнулся от известия, что изгнанный из своих земель русский князь хочет его видеть. Но когда ему доложили, что этот князь только что бежал из венгерского плена и является не кем иным, как законным государем Галиции, которую король Бэла обманом захватил по весне, и что он по матери племянник самого Всеволода Юрьевича владимир-залесского, как всё переменилось. Отложив все дела, Фридрих принял Владимира.
Обласканный, уже переставший на что-то надеяться, Владимир чуть не прослезился, когда прусский император усадил его подле себя, как равного, и долго расспрашивал о его мытарствах. Выслушав длинную путаную историю, Фридрих покачал головой, посетовал на злобу людскую и предложил помощь.
Не бескорыстно, конечно. Хотя и могущественным был дядя этого галицкого изгнанника, но князем больше - князем меньше, а Руси от этого не убудет. Решающую роль сыграло другое - Фридрих готовился к крестовому походу, в который должен был выступить на днях. Путь его должен был пролегать как раз по Венгрии, и нацелен удар немецких крестоносцев будет в Византию, с которой у воспитанного Мануилом Комнином Бэлой союз. В таких условиях неплохо бы ослабить Венгрию.
Готовясь к походу, Фридрих не мог выделить Владимиру даже сотни рыцарей, но с готовностью предложил галицкому изгнаннику отправиться в Краков, к его вассалу Казимиру Справедливому, который будет рад усадить Владимира на галицкий стол силой своих воинов. А за услугу Фридрих просил самую малость - небольшую ренту, в две тысячи гривен ежегодно.
Владимир очень хотел вернуться домой. Поэтому согласился на все условия. И вскоре подъезжал к Галичу во главе огромного войска.
Весть о возвращении в Галич князя Владимира принёс боярин Кузьма Ерофеич. Он как раз отправился в свою деревеньку проверить, каково возводят мужички новый терем и как выросли хлеба. И, не доезжая десяти вёрст, увидел впереди облако пыли и словно бы тучу на дороге. Остановился в рощице, послал верхом отрока порасторопнее разузнать, что да как.
Отрок воротился поздно вечером, почти ночью, на загнанном коне, и, не спешиваясь, огорошил боярина вестью - идёт ляшское войско князя Казимира, а ведёт его князь Владимир Ярославич.
Кузьма Ерофеич схватился за голову. Не за себя испугался боярин - при любом князе жил он тише воды, ниже травы, когда гнали Владимира, помалкивал, когда принимали на княжение Романа, стоял в стороне, помогал разве что Романа изгонять, а после приглашал угров, но про это-то Владимир не знает, не должен знать. Но ещё больше болел душой Кузьма за другое - польское войско прошло как раз по его деревеньке и наверняка не оставило от неё бревна на бревне. Плакали его пашни и пажити.
Не теряя времени, он повелел гнать обратно в Галич. В дороге велел не жалеть коней, кричал на возниц, медленно перепрягавших лошадей, и ворвался в золотые ворота так, словно смерть мчалась за ним по пятам, и сразу поворотил к дому большого боярина Фомы Тудорыча.
- Вот уж не ждал, Кузьма Ерофеич! Да что с тобою? Словно ты с чёртом встренулся, - ворчал недовольный боярин Фома, которого оторвали от сладкого послеобеденного сна.
- Не с чёртом, а гораздо хуже, - Кузьма Ерофеич рухнул на лавку, утирая лицо. - Отрок мой своими глазами зрел - идёт на нас ляшское войско, а ведёт его Владимир Ярославич!
- Да неужто? - мигом проснулся боярин Фома.
- Вот те крест!
- Быть такого не может. Да откуда…
Но поверить всё же пришлось - на другой день прискакал тиун к боярину Мефодию Иванковичу - ляхи дошли и до его угодий.
Слухи о возвращении князя Владимира поползли по Галичу. В боярских хоромах вздрагивали и озирались на каждый шорох, люди окликали друг друга на улицах, в торговых рядах только и разговору было, что о князе, про то же кричали с амвона в Богородицком соборе. Проезжавших мимо угров собравшиеся мужики провожали злыми взглядами и осыпали хулой. Потом как-то подкараулили одного угрина, отбившегося от своих, стащили с коня и избили насмерть. Угры попробовали сыскать виноватого, да где там! Ляхи подходили всё ближе, и люди делались всё смелее.
Наконец палатины королевича Андрея собрали боярский совет. Фома Тудорыч, Борис Семеныч, Мефодий Иванкович, Семён Избигневич и другие сидели выпучив глаза и боялись дышать. Всем им в случае возвращения Владимира грозила кара - князь не мог не помнить тех, кто изгонял его из Галича, и сурово покарает отступников.
Воеводы Благиня и Корочун, настороженные, как цепные псы, стояли по обе стороны стола, на котором истуканом застыл юный королевич, а Мокий Великий, брызжа слюной, бросал боярам гневные слова:
- Вы есть трусы! Вы готовы сдаться! Вы бросать нас, вы бросать свой король, вы бросать свои дети и братья! Король Бэла велит отрубить головы вашим талям! Они все погибнут, если ваш король Вольдемар вернётся в Галич! Вы это понимать?
- Да понимаем, как не понять! - держал за всех ответ Фома Тудорыч.
- Повязаны мы с вами и от ряда своего не отрекаемся! Ко кресту ходили и, коли надо, ещё раз придём! Только прикажи!
- Не клятва! Не слова! Дело! Дело! Воевать надо! Сражаться надо!
- Да это мы согласны! Да мы хоть сейчас! - зашумели бояре. - Людишек наших только оборужим! Без помочи не оставим!
- Вече подымем! Встанет Галич за тебя, Андрей! - рявкнул Фома Тудорыч с уверенностью, которую сам не ощущал.
- Вы помните! Если король Вольдемар войти в столица, король Бэла отрубить голова всем вашим талям! - пригрозил напоследок воевода Мокий. - Вы клясться королевич Андраш в верность - вы должны подтвердить клятва!
Бояре крестились, ползали на коленях, голосили и наконец, были отпущены по домам с душевным трепетом и страхом. Галич бурлил. Конечно, чёрные люди никогда не были большой силой, но коли встанет весь город, сумеют ли удержать его угорские войска и боярские дружины вместе? Бояре знали, как на самом деле умер Ростислав Иванович, и понимали, что, не поторопись угры отравить князя, галицкие ополченцы просто смели бы дворец.
А ляхи подходили всё ближе, и вот уже в Галиче ударило било.
В доме кончанского старосты Угоряя который день жило горе. Меланью нашли соседи - слышавшие крики, они не сразу решились выйти, а когда наконец прибежали, было уже поздно. Девушку до дома несли на руках, и вот уже несколько дней она лежала пластом. К ней приходила знахарка, мыла и парила девушку в бане, давала пить целебные настои. Окуривала дымом одолень-травы и мяты, клала под подушку сушёный хмель - ничего не помогало. Меланья поправлялась, но душа её оставалась мертва. Будь жив Янец, ей было бы легче, но тело дружинника нашли в бане уже остывшим подле пяти зарубленных угров. Никита, беспамятно любивший сестру, ходил мрачнее тучи, и, когда ударило вечевое било, первым кинулся доставать старую кольчугу и топор с копьём.
- Куды? Куды? - кинулся на него Угоряй.
- А поди-ка ты, батька! Не мешай за сестру посчитаться! - отмахнулся от него Никита.
- Вот ты как на отца-то? Вот ты как? Да я ж тебя!.. Угоряй бросился было на сына, но тот увернулся от занесённого костыля.
- Чем меня лупить, пошёл бы со мной в ополчение. Иль Меланья тебе не дочь?
У печи испуганно притихла мать, но Угоряй неожиданно остыл и тяжело опустил костыль.
- Яйца куру жить учат, - вздохнул он. - Слыхала, мать? Э-эх, молодо-зелено! Иди, благословлю.
Никита опустил голову и преклонил колено.
Вече кричало так, что было слышно в боярских усадьбах. Галичане словно с ума посходили.
- Князя! Князя Владимира нать! - орали они.
- Нехай угры в преисподнюю валятся! На кой они нам? Свой князь есть, русский!
- Как жа! Дадут тебе бояре свово князя иметь! Помните, чего сотворили они с Ростиславом Иванычем?
- Уморили его! Уморили!
- И князь-Владимира уморят! А угров опять на наши головы посадят!
Князь Щепан Хотянич уже давно понял, откуда ветер дует. В числе своих сторонников он прибыл на вечевую площадь и, вскарабкавшись на помост, закричал, стуча посохом в такт словам:
- Мужи галицкие! Не нать нам угров! И чужих князей не нать! А то всё вина недоброхотов наших, кои при уграх скотницы добром набили! Негодно им, что князь Владимир ворочается! Они и сейчас готовят полки, чтобы вместях с уграми выйти и ударить по князю! Мужи галицкие! Постоим за землю нашу! За князя нашего!
Горячо дыша, толпа прильнула к помосту так плотно, что в передних рядах кто-то отчаянно закричал, раздавленный, но его вопль заглушили многочисленные крики:
- Кто крамолу куёт? Кто вороги?
Ивор Ивачевич, стоявший чуть за спиной Щепана Хотянича, испуганно шепнул:
- Окстись, боярин! Почто черни потакать?
- Молчи! - встрял боярин Домажир.
- Будто не ведаете? Бояре большие! Да вы их дома всех знаете! К кому угрины гостевать заезжали?
- Окстись, - чуть не заплакал Ивор. - Кого черни отдаёшь?
- А ты-то сам, боярин, аль не таков? Али креста поганым не целовал?
- Мужи галицкие! Вот вам честной крест! - исступлённо закричал Щепан Хотянич и, поворотившись, стал креститься на золочёные главы собора. - Всегда я Галичу верен был. По нужде я клялся, а нуженная клятва отпускается. Вот вам крест святой, мужи галицкие! Подите по домам, гляньте, где сейчас куют топоры и мечи, готовят копья и брони. Подите! Сами всё познаете! Предали вас бояре Борис Семёныч, Кузьма Ерофеич, Фома Тудорыч и доброхоты ихние!
Ивор Ивачевич только крестился и шептал молитву. Боярин Домажир молчал, хотя лицо его перекосилось от ужаса.
Но Щепан Хотянич ведал, что делает. Он не хуже других знал, на что способно галицкое ополчение. И коли судьба вернуться в город князю Владимиру, то пусть не будет в нём тех, кто знает слишком много и о приходе угров, и о тёмных делишках самого боярина Щепана. А заодно и угров припугнут. А что по-иному обернуться не могло, Щепан Хотянич знал - чуял, что к тому всё идёт.
Ляшское войско стояло уже у самых стен, и в доме Бориса Семёныча шла лихорадочная суматоха. Искренне готовый защищать угров ради сына Пересвета, боярин приказал оборужить всю челядь, вынес отрокам для храбрости бочонок браги и пообещал всем закупам прощение долга, коли будут драться за него и угров, яко за себя. Закупы помалкивали, переглядывались, сумрачно кивали головами.
Гомон толпы под стенами оторвал боярина и его семью от полдничанья.
- Ксенька, поди глянь, почто шумят? Аль вече? - сердито крикнул боярин.
Холопка сбегала и тотчас воротилась белее мела.
- Батюшка! Батюшка!
Метко запущенный кем-то камень ударил в оконце, выбил слюдяное стёклышко. В горницу сразу ворвался шум толпы.
- Ой, лихо! Ой, пришла беда! Матушка-заступница, оборони! - Боярыня подхватила меньшого сына Ивана и бросилась в дальние покои, где рухнула на колени перед образами, шепча молитвы.
Сам Борис Семёныч сунулся было к дверям, но навстречу ему попался тиун. Нижняя челюсть его тряслась так, что, казалось, вот-вот борода оторвётся.
- Взбунтовался Галич, - только и выдохнул он.
На дворе в ворота мерно били приволоченным откуда-то бревном. Отроки пробовали сбивать осаждающих стрелами, но первые жертвы только взъярили толпу. Несколько отчаянных парней - среди них Никита, - вскарабкались на ворота и сиганули внутрь. Зазвенели мечи и топоры, а потом ворота распахнулись, отпертые изнутри, и толпа ринулась на подворье.
- Где боярин? Боярина нать! - тяжело дышали мужики. Уцелевшие отроки, щетинясь из-за щитов мечами и копьями, отходили к крыльцу. Несколько самых сметливых уже побросали оружие, решив сохранить жизнь, - их вязали одной верёвкой, на половецкий манер.
Хлопнув дверью, на порог выскочил Борис Семёныч в дедовской броне, с мечом в руке.
- Поди прочь! - закричал он, замахиваясь им на толпу.
- А-а, - хищно выдохнула толпа, увидев свою жертву. Смяв отроков, люди хлынули на крыльцо. Боярин еле успел отскочить и захлопнуть дверь, но в тяжёлую дубовую створку тут же ударили топоры. Выбив дверь, люди хлынули в терем.
Никита бежал впереди. Рядом с ним, двумя руками неся топор, спешил сотский Микула. Они первыми ворвались в светёлку, где, прижавшись к стене, застыл боярин.
Борис Семёныч оказался в тупике. Дальше бежать было некуда, а куда забились жена и сын, он не знал. Оскалив жёлтые зубы, боярин завизжал, поднимая меч.
Никита еле увернулся от нацеленного в голову удара, но тяжёлая боевая секира Микулы уже поднялась. Борис Семёныч увидев опускающееся на его голову лезвие, ещё успел вскинуть меч, но клинок переломился и наступила тьма.
Следом за Микулой и Никитой вбежали ещё несколько разгорячённых погоней мужиков. Заметив падающее тело, они не удержались и ударили по разу и только потом, глядя на зарубленного боярина, выпрямились, по-новому озирая друг друга.
Вволю пошумели галичане. Не одного Бориса Семёныча - зарубили Фому Тудорыча, Кузьму Ерофеича, Мефодия Иванковича и некоторых иных. Вместе с мужиками и кое-кто из бояр науськивал своих отроков - чтобы бежали, наущали мужиков, кто есть в Галиче предатель, да пока шёл грабёж, чтоб следили, не унесли бы под шумок чего лишнего.
Досталось и уграм. Припомнили все - у кого двор порушили, кому сестру, невесту, жену иль мать испортили. Выкрикивали и имя Ростислава Ивановича. Угры засели на княжеском подворье, приготовились держать оборону, и поначалу шло всё хорошо, но разве со всем Галичем совладаешь? Подпустили мужики красного петуха – свои же холопы, оставшиеся на дворе, и подожгли, а пока тушили, чуть не выломали ворота. Тяжко ранен был палатин Бернард. Торопясь, пока не передавили всех, как крыс, угры бежали из города. Особых преград им в том не чинили - в ворота уже стучала ляшская конница, которую привёл с собой Владимир Ярославич.
Несколько дней всего миновало, как восстал Галич. Ещё дымились пожоги на месте порушенных боярских теремов, ещё не все убитые в те дни были отпеты и похоронены, ещё косились зло разошедшиеся не на шутку мужики на уцелевшие богатые хоромы, выискивая притаившихся Князевых недоброхотов, а уже опять звонили колокола, и в храмах певчие дрожащими голосами запевали осанну вернувшемуся князю. На золотом блюде сам Щепан Хотянич Вынес ему ключи от города, земно кланялся, бормотал восторженные и ласковые слова. А Владимир сидел на коне, расправив плечи, сведя вместе брови, и смотрел поверх боярских голов. Но сердиться не получалось - он всё-таки вернулся домой, и все помыслы его были лишь о том, как бы отпариться в бане и засесть за пир по случаю возвращения.
Днём княгини Предславы не было видно и слышно - ворковала она над дочерьми в женской половине терема, выходила только к трапезе, в дела мужа не встревала. Зато ночами, прильнув к широкому твёрдому плечу Романа, нашёптывала одно и то же:
- Поклонись батюшке в ноги, попроси помочи. Великий князь он, неужто не вступится, неужто не поможет зятю родному?
Роман медлил. Что великий князь обязан следить за порядком в земле, он знал и верил. Но не этот ли князь искал Галича, его Галича, для себя? Не этот ли князь ссылался гонцами с Давидом смоленским, чтобы помог Ростиславу Иванычу, дал ему в помочь дружину, чтоб тот вернее сел на галицкий стол? Да и вообще не слишком-то доверял Роман тестю - засел он в Вышгороде, плетёт свою сеть, ищет ссоры со Святославом киевским - знать, мало ему власти, ещё хочет. И, как знать, что потребует в плату за помощь?
Но не зря говорится, что ночная кукушка дневную перекукует. Пали на сердце женины причитания, послал Роман к Рюрику гонца.
Тот сразу пригласил зятя к себе в гости, устроил в его честь пир и обещался послать к Всеволоду бельзскому гонца. А покуда, чтоб не чувствовал Роман себя изгоем, дал ему в кормление Торческ. Город был знатный, и Роман поверил тестю.
С великой честью въезжал во Владимир-Волынский Рюриков гонец Давыд Борисович - со свитою да отроками. Важно восседал в возке, сложив руки на животе. Хоть и вели в поводу любимого коня боярина, но к княжьему терему во Владимире подъезжал посол не спеша. Пущай все видят - не простого людина прислал великий князь Рюрик Ростиславич, а переднего мужа своего.
Двое отроков подхватили его под локотки, помогая вылезти, - от долгой езды у боярина затекли ноги. Но наземь встал он твёрдо, посох взял крепко, снизу вверх гордо глянул на красное крыльцо, где уже стоял упреждённый о приезде важного посла тиун Всеволода Мстиславича.
- Князь-то где? - с нарочитой бесцеремонностью важного посла спросил боярин, поднимаясь на крыльцо.
- В терему князь, тебя дожидает, - тиун распахнул перед гостем дверь.
Всеволод Мстиславич сидел на стольце, по левую руку от него на крытой тканью скамье восседали думцы. Упреждённые, они переглядывались, но помалкивали. Иные косились на боярина Остамира, тот сурово сдвигал брови, поджимал губы.
Давыд Борисович прошествовал широким по-мужицки шагом, громко стуча посохом об пол. Следом за ним вошли два отрока. Встав против Всеволодова стола, боярин поясно поклонился.
- Привет тебе, князь Владимир Мстиславич от великого князя Рюрика Ростиславича вышегородского, поклон и пожелание многая лета и здоровья тебе, княгине твоей и детям.
- И ты передай от меня великому князю привет и поклон, боярин, - наклонил голову Всеволод. - Здоров ли великий князь?
- Здоров милостью Господа.
- А жена его, княгиня Анна? Здорова ли? А дети?
- И княгиня, и дети его тоже здоровы. И сынок меньшой Владимир подрастает тоже.
- Каково доехал, боярин? - Оттягивая неизбежное, Всеволод продолжал расспросы. - Не чинили ли тебе преград? Не потревожили ли тебя лихие люди?
- За заботу спасибо, княже, - Давыд Борисович умел соблюдать чины. - В пути ни разу меня не потревожили ни конные, ни пешие. Спокойно на Волыни.
- Божьею милостью, - Всеволод на миг опустил глаза, но тут же вскинул их вновь. - С чем же пожаловал ты от Рюрика Ростиславича?
- Шлёт тебе великий князь привет и грамоту от него, - боярин кивнул отроку, тот подал ему свёрнутый пергамент. Давыд Борисович шагнул к столу, подал его князю. - И наказывает передать, что как есть он великий князь вышегородский, всему роду Мономашичей старейший и всем вам отец, то приказывает он тебе, Всеволод Мстиславич, препон брату своему старшему Роману не чинить, стола его неправедным путём не занимать и уступить по чести и правде, а самому ступать во свою отчину, в Бельз, каковой и прежде владел.
Единым духом выпалил это посол, и Всеволоду сперва показалось, что он ослышался. Но потом, сломав печать и пробежав глазами уставом выписанные строки, понял и поверил: всё так. Вмешался-таки Рюрик в волынские дела, вспомнил, что он великий князь, сунул свой длинный нос в чужой горшок. И не столько за обиженного Романа вступается, сколько гордость свою великокняжскую тешит. А сам-то…
- А что будет, коли не уступлю я стола? - Всеволод поднял холодный пристальный взор на боярина. - Роман мне Владимир на веки вечные отдал, крест на том целовал и перед людьми клялся. За меня крестное целование и Господь Бог. А за него?
Бояре, сидевшие по скамьям, при этих словах стали словно толще и шире. Давыд Борисович глубоко задышал, но и на эти слова был у него готов ответ:
- А на это наказывал мне ответить тебе Рюрик Ростиславич, что, коли будешь упорствовать, пошлёт он гонца во Владимир-Залесский, ко Всеволоду Юрьевичу, и да лишит тя стола на Волыни вовсе!
Всеволод Мстиславич не ожидал такого поворота. Владимиро-суздальского князя все другие князья привыкли чуть что поминать, а тот и сам словно нарочно во все распри встревал, весь в отца своего пошёл, Юрия Владимировича, прозванного Долгоруким. Сидя в своём далёком Владимире, копил силы, набирал весу. Вон рязанские князья вовсе у него в руке ходят. Растёт его сила, Рюрик её вовремя разглядел, успел породниться и теперь по-родственному им пугает. И неизвестно ещё, кто в скором времени станет старшим среди Мономашичей - Рюрик или Всеволод. И ссориться ни с тем, ни с другим резону не было.
Держал Всеволод Мстиславич в руках княжью грамоту, смотрел на своих бояр.
Те тоже притихли, словно про них там было что прописано. Остамир оплыл на скамье. Братья Мстибог и Микифор только хлопали глазами. Владимир Толстый, прозванный так за необъятность чрева, жалко кривил рот. Боярин Жирослав преданно ел Всеволода глазами - вот-вот вскочит и кинется к нему, заголосит, как баба. Тощий желчный Семьюнок - страдал боярин животом ещё с молодости, оттого на пиры не ходил, а после злился, что не зовут, - ёрзал на скамье. Остальные просто застыли столбами.
- Ну, - не выдержав их молчания, произнёс Всеволод, - что ответим мы великокняжескому послу?
Давыд Борисович затаил дыхание. Неужто так скоро и закончится его дело?
- Уходить мне по воле великокняжеской со стола иль оставаться? Грозит мне князь!..
- Князь всем вам отец. Равно все дороги отцу чада его - равно великому князю любы все князья Мономашичи, - молвил посол, и Всеволод ожёг его строгим взором.
- Что скажете, бояре? - настаивал Всеволод. - Слова вашего жду!
Бояре мало-помалу ожили, стали озираться друг на друга, пихаться локтями. Многие понимали, каков должен быть ответ, - не уйдёт Всеволод, так придут дружины, а ляхи летом и без того позорили Волынь. У боярина Твердислава вон усадьбу спалили и все поля вокруг потравили, а из деревеньки никак половину смердов угнали в Польшу. Всеволод же Юрьич также себя поведёт. А победив, ещё и три шкуры спустит.
- За тебя мы, княже, ты то ведаешь, - наконец приподнялся с лавки боярин Остамир, - и от клятвы своей не отступимся. Како повелишь, тако и будет. Да плетью обуха не перешибёшь…
- Вот вы как? - вскочил князь. - Струсили? Рюрика испугались? Да он…
Боярин Давыд шагнул вперёд, бухнув посохом об пол. Сообразив, что молвил при после лишнего, Всеволод вскочил и быстрым шагом покинул гридницу. Давыд Борисович понял, что посольство его в самом деле завершилось.
Не день и не два после этого толклись на княжьем подворье бояре. Шептались по углам, часами сидели на лавках, надеясь дождаться князя. Всеволод на глаза не показывался, на пиры никого не звал, судов не судил. Боярин Давыд жил на дворе тысяцкого в своё удовольствие, сладко ел, мягко спал и не спешил уезжать.
Плетью обуха и впрямь не перешибёшь. Прискакал ещё один гонец - от самого Всеволода Юрьевича. Владимирский князь не в шутку вступился за Романа, приказывал Всеволоду немедля уезжать в свою волость, грозил войной. Владимир-Залесский не тревожили распри, сил у владимиро-суздальского князя было много, и Всеволод Мстиславич отступил. В последний раз собрал он бояр, поклонился им, попрощался и отбыл с дружиной и семьёй обратно в Бельз.
Но Роман не стал торопиться домой. Хорошо знал он своего брата, знал и своих бояр и понимал, что не только своим крестным целованием, но и боярским своеволием так долго держался на чужом столе его брат. Немалая вина лежала на боярах, потому и не сорвался Роман сразу во Владимир, терпел всю осень и лишь зимой, навестив перед этим Торческ, по первому снегу отправился домой с семьёй, боярами и дружиной.
Выходили к нему навстречу бояре, кланялись, выносили ключи, говорили ласковые слова. Но в глазах их нет-нет, а вспыхивали льдинки, а иные старались держаться подалее. Роман принимал ключи, улыбался, звал всех на пир и там поил бояр допьяна, дарил им угодья, деревеньки и пашни, принимал дары, веселился и пил, не пьянея, но в голове его уже роились новые замыслы. Он знал, что не отступится от задуманного, и рано или поздно Галич будет принадлежать ему.
Отшумели в Галиче пиры, сохранившие верность бояре получили в дар от щедрого на радостях Владимира Ярославича новые деревеньки, прирезали к своим поместьям новые угодья. Взамен поднесли князю боярскую роту, чтобы правил Владимир Галичем в согласии с верными думцами, непотребств не чинил и ходил во всей боярской воле.
Владимир соглашался, целовал крест, но неспокойно было у него на душе. Почувствовал он один раз силу Галича, на своей шкуре ощутил, что бывает, когда поднимается против князя вся земля и как хорошо иметь союзников. И вспомнил о Всеволоде Юрьевиче. Как-никак его мать, княгиня Ольга, приходилась Всеволоду старшей сестрой. И отправил во Владимир-Залесский гонца.
Правду сказать, не худо жилось Заславу в доме боярина Вышаты. Сперва сам на себя дивившийся - почто вдруг кинулся заступаться за чужого человека, - боярин потом сто раз порадовался, что вызволил Заслава из поруба, а потом оставил жить у себя. Заслав люто ненавидел угров за плен и поруб, за то, что перед их приходом изгнали из Галича его семью. Своим человеком стал он на вечах, когда народ шумел, ища правды. А когда после смерти князя Ростислава угры стали лютовать, кто, как не Заслав, поднял отроков и защитил честь Смеяны? Кто, как не он, первым принёс весть о том, что галичане взбунтовались? Кто, как не он, отстоял и саму усадьбу боярина Вышаты, остановив пожогщиков тем, что сам пошёл с ними на терем Кузьмы Ерофеича? Воротился смурной, пропахший дымом, и долго не мог слова вымолвить. Но зато дом боярина Вышаты уцелел - разве что ворота разбили сгоряча.
Когда Владимир Ярославич вокняжился снова, Заслав и Вышата тоже были званы на пир - вспомнил кто-то, что сидел Заслав у угров в порубе, а у боярина едва не пострадала дочь. Пили они меды, ели сладкие пироги и жареное мясо, слушали гусляров и песельников. Не признал Владимир Заслава - то ли некогда было в такой толчее всех подряд озирать, то ли впрямь коротка была у князя память и давно забыл он Ярину Борисовну, которая от великого позора наложила на себя руки. Боярину Вышате пожаловал одну из деревенек Кузьмы Ерофеича, Заславу хотел отдать на вечное владение терем Кузьмы, благо наследовать было некому - обе дочери Кузьмы давно были замужем, а сына его зарубили вместе с отцом. Заслав на подарок только кивнул, а придя с пира домой, на другой день засобирался.
Обрадованный подарком, боярин Вышата чуть свет укатил в свою новую деревеньку, Заслав оставался в тереме со Смеяной. Не боялся боярин за дочь - давно уж приметил, какими глазами глядит она на молодого боярина, и, припомнив, как обласкал на пиру Заслава князь Владимир, решил уже поиметь с того выгоду и пристроить дочь замуж.
Смеяна в самом деле ни дня не могла прожить, чтоб хоть глазком не увидеть Заслава, чтоб хоть словом не перемолвиться. За обедом не сводила с него глаз, развлекала беседами. А после того как спас он её от угров, так и вовсе - чуть в светёлку свою не зазывала. Одно печалило боярышню - словно льдом был окован её милый. На беседе сидел смурной, улыбался редко, сам никогда не показывал, что мила она ему. По-своему понимала его холодность Смеяна - живёт-де добрый молодец у чужих людей вроде как из милости. Ну кто такое стерпит? Да со смерти Ярины только год прошёл. Ждала, верила. Но тут словно кольнуло в сердце.
Была Смеяна воспитана в строгости. Не приучена была перед парнями зубы скалить да подолом крутить. Учили её отец и матушка: «Ты у нас красавица писаная, за тобой парни сами должны хвостами увиваться, а тебе нечего срамиться, красоту свою позорить. Держи себя в строгости, чтоб не пристал недостойный, а достойный сам сыщется, сам дорожку проторит». Вот и держалась Смеяна - только глазами то и дело стригла в сторону Заслава, но тот не замечал её взглядов. И, почуяв неладное, девушка сама, замирая от страха, поспешила к нему.
И столкнулась с ним в передних сенях, уже у двери. Заслав был одет тепло - на дворе начиналась ранняя и не ко времени прохладная осень, - нёс в руках мешок с нехитрыми своими пожитками, под свиту одел кольчугу: так она и не тянет и не мешается в дороге.
- Заслав! - воскликнула Смеяна, но, подбежав, заробела, потупила взоры. - Заслав… ты… уезжаешь?
- Да.
Смеяна отвернулась. Не умела она высказать, что творилось у неё на сердце. А сказать хотелось так много!..
- Смеяна, - позвал он, и сердце боярышни задрожало. - Если можешь, прости и… передай поклон батюшке. Не хотел я впотай уезжать, словно тать какой, да ведаю - не отпустит он меня добром. А злом расставаться я с ним не хочу. Передай ему, что…
Не веря своим ушам, Смеяна подняла глаза.
- Так ты что же, - пролепетала она, - насовсем уезжаешь?
- Прости. Не хотел я…
- Нет! - Не помня себя, Смеяна бросилась к Заславу, вцепилась побелевшими пальцами в кожаную свиту, запрокинула лицо. - Не уезжай! Останься! Батюшка тебе деревню даст, не будешь ты…
- Прости, - Заслав рванулся, отдирая руки девушки. - Но не могу я тут оставаться! Не в тебе и не в батюшке твоём дело. Но не могу я в Галиче боле жить, когда князь Владимир воротился. Прощай!
Распахнул дверь и шагнул за порог.
- Заслав! - Смеяна бросилась следом, не помня себя, кинулась по ступеням. - Не уезжай, Заслав! Люб ты мне!
Казалось, вот скажет самое заветное - и всё переменится, как в сказке. И он остановится, бросит наземь мешок, подхватит её в объятия, зацелует, суженой своей назовёт, а когда батюшка воротится, вместе падут ему в ноги, прося благословения…
Заслав и правда остановился, обернулся, поднял на неё долгий-предолгий взгляд.
- Люб ты мне, - дрожащими губами, сдерживая слёзы, прошептала Смеяна.
- А ты мне, - тихо ответил он и добавил: - Прости… Осёдланный конь уже ждал у коновязи, и отрок придерживал повод, ожидая, пока хозяин вскочит в седло.
Смеяна долго стояла на крыльце, глядя в ворота, потом повернулась и, еле переступая ногами, ушла в терем.
Оказавшись один на один с Русью, кинулся Рюрик к брату Давиду смоленскому. «Брат, - писал он, - мы теперь остались старше всех в Русской земле. Приезжай ко мне в Киев, повидаемся и подумаем, погадаем вместе о Русской земле, о братьях, о Владимировой племени и покончим все дела».
Давид приехал не один - собрались все остальные Мономашичи, жившие на юге, - сыновья Романа, старшего Рюрикова брата, три его сыновца-Мстиславича, из Белгорода прискакал старший Рюриков сын Ростислав. Прибыли даже гости из далёкой Волыни - Роман Мстиславич и двухродные братья его, Изяслав и Ингварь луцкие.
Шумно в те дни было на Горе, яблоку негде было упасть в Вышгороде. Не такое уж это простое дело - урядиться обо всей земле Русской. Хотя, собственно, что было делить? Киевская земля вся была под Рюриковым племенем, Смоленск держал Давид с сынами, Туровым и Пинском владели мелкие князья из племени Юрия Ярославича туровского - недавно умерший князь Святополк Юрьич приходился Рюриковой жене Анне Юрьевне старшим братом, и сыновья его кормились у Рюрика. Волынь была под твёрдой рукой Романа Мстиславича - его брат Всеволод умер по весне, жестоко простудившись на охоте, а двухродные братья владели небольшими уделами и были во всём послушны старшему брату и великому князю.
Что же до Ольговичей, то не было у них владений в Киевской земле. Оставшийся старшим Ярослав Всеволодович сидел в Чернигове, его двоюродные братья Игорь и Всеволод Святославичи - в Новгород-Северском. Сыновья покойного Святослава сидели в маленьких городках.
Судить и рядить князьям было нечего - все одного корня, все Мономашичи, у всех свои земли и города. Никто ничего не терял и не обретал, потому и беседы текли легко и плавно. Всеволод Юрьевич Большое Гнездо и не прибыл - не то пренебрегал Киевом вовсе, не то доверял
Рюрику самому вершить все дела. За день-два всё и обговорили, но тревожно было у нового киевского князя на душе. О том и завёл он беседу как-то ввечеру с Давидом.
Среди всех братьев ближе всех стоял к Рюрику Давид. Роман, хоть и был старшим, умер рано, оставив молодых сыновей. Умер и Мстислав Храбрый, последний, Святослав, ушёл из жизни слишком давно. Понимал Рюрик - если что с ним случится, именно Давиду наследовать и Гору, и Вышгород, и все дела. Потому и беседовал с ним, а не с кем-нибудь другим. Не с вассалами же советоваться великому князю!
Давид сразу почувствовал, что что-то гнетёт его брата. Были они на лодье, в которой Давид прибыл из Смоленска, и где сейчас пировали их бояре. В шатре на корме ещё раздавались весёлые клики, позванивали гусли, слышался обычный шум пира. Но тут, на носу, было тихо. Только сонно плескалась вода в борта, поскрипывали доски под ногами, о чём-то вздыхал причал и изредка издалека долетали крики ночных птиц и возгласы сторожей - князей охраняли и здесь, на лодье, и на берегу. Вышгород стоял на крутом берегу, высился над причалом молчаливой чёрной тенью.
Опершись о борт лодьи, Рюрик долго смотрел в ту сторону.
- О чём задумался, брате? - первым начал беседу Давид. - Не на град свой ты меня ночью полюбоваться вывел.
- Твоя правда, Давид, - не оборачиваясь, ответил Рюрик и потёр лысеющий лоб. - Одни мы остались старшие среди Мономашичей…
- Есть ещё Всеволод Юрьич владимирский, - напомнил Давид.
- Вестимо, - поморщился Рюрик. - Но ему не до Киевской земли. Я после смерти Святослава слал к нему людей - давай, мол, порешим о земле Русской. Оставил он её за мной, значит, мне и решать, како быть.
- Тогда что же…
- Ольговичи мне покоя не дают. Вырастил Святослав сыновей, братья у него остались…
- Боишься, как бы не пришли и не потребовали отцовой доли?
- Боюсь, как бы не потребовали стола! - стиснул кулаки Рюрик. - Киев - моя земля. В руце Мономашичей вся, от края до края. Но один я! Ростислав молод, Владимир вовсе дите неразумное. Мстиславичи - что волки. До кусков жадны, а как до дела дойдёт - так ворогу спины и кажут. В запрошлом годе Мстислав торчевский с поля боя бежал. А половцы опять зашевелились. Сильная рука мне нужна, брат! Нужен тот, кому я могу довериться.
Он повернулся к Давиду, схватил за плечи.
- Помоги, брат! Не волость в Киевской земле предлагаю - власть! Всё Поросье под тебя отдам - только…
Давид ссутулился, не отвечая горячим речам брата, потом отстранился, оперся на борт лодьи, долго глядел в воду. В ушах звенело, перед глазами - даром что ночь! - было темно.
- Прости, - тихо произнёс он, - но не могу я из Смоленска уходить. Уйду - Мстиславичи тут же в землю мою вцепятся, клочка не оставят. А сынов своих тебе оставлять - так молоды они ещё. Мстиславу Меньшому только постриг[461] справили. Разве ж пошлёшь их в Поросье. Да и Мстиславичи…
- Не сидел их отец на Киевском столе, и детям его на нём не место! - сказал, как отрезал, Рюрик. - Пущай уходят, ежели уделами недовольны. Я верного человека ищу… Иль прикажешь к Ольговичам гонцов слать? Иль перед Всеволодом склониться?
- Почто? Рази ж мало нас, Мономашичей? Чем Роман тебе плох? Великого князя сын…
Та беседа окончилась ничем, но зато, когда вскорости собрались все князья на снем и, сидя на высоком столе, ещё раз окинул их Рюрик внимательным взглядом, словно ударили его калёным прутом.
А ведь верно! Роман волынский! Отец его был великим князем, да изгнан Андреем Боголюбским. Дед его был великим князем - да ратился с Юрием Долгоруким. Прадедом сам Мстислав Великий был. После неудачи с Галичем присмирел Романко, сидит в своём Владимире-Волынском, который получил из рук Рюрика, обороняет свои земли от ятвягов и литвы, водит дружбу с Польшей. Недавно помер там король Казимир Справедливый, в Кракове желает вокняжиться Мешко Старый, Романов вуй[462]. Коль тамо всё утрясётся, будет с Польшей мир. И витязь Романко добрый, с поля боя не бегает, дружина его крепкая, на половцев ходила. И близок - женат на дочери Предславе, сиречь, привязан к Рюрику всеми корнями. Силён Роман Мстиславич, не зря же двухродные братья во всём покорны его воле. Чем не соправитель для киевского князя? При нём Поросье навек забудет про половецкие набеги!
Подумав об этом, порадовался Рюрик сам и поспешил обрадовать Романа.
Хмелен без вина был в те дни Роман Мстиславич волынский. Было от чего веселиться. Ещё бродило в нём выпитое на снеме вино, ещё туманили голову меды, ещё звучали в ушах песни гусляров и заздравные кличи.
Пили и гуляли по завершению снема никак седьмицу. Окончив все дела - то есть, огорошив остальных князей и Романа, что всё оставляет, как есть, а ему, своему князю волынскому, даёт в удел и кормление пять богатых по-росских городов, Рюрик устроил почётный пир.
Сперва великий князь принимал гостей в Киеве. Затем уже его сын Ростислав звал всех к себе в Белгород. Оттуда отправились в Вышгород, где Давид Ростиславич угощал всю родню на своих трёх лодьях. На четвёртый день Рюрик устроил большой пир для живших в Поросье чёрных клобуков, улещивал их, расхваливал нового князя, который будет у них сидеть. Клобуки согласились принять Романа, и на радостях кияне устроили для князей пир, после которого Рюрик позвал их к себе.
Долго пировали, долго лились меды и вина, много было съедено и выпито, много передарено даров. Долго теперь отходить Киеву и киянам от княжеского снема. Только самим князьям не до того. Не заехав во Владимир-Волынский - лишь отправил ко княгине гонца с подробным рассказом, - Роман отправился в Поросье. Понимал он, какую великую честь оказал ему Рюрик, - в отписанных ему городах, Богуславе, Каневе, Триполе, Торческе и Корсуне, жили чёрные клобуки, киевская рать, оборонявшая Киев от половцев. Приняв эти города, Роман становился вассалом Рюрика, но и его соправителем, ибо от него зависело отныне, будут ли половцы ходить на Русь и каково станет жить Киеву, Смоленску и Чернигову.
Первым на его пути лежал город Триполь.
Был сей град знаменит издавна - ещё во времена Владимира Мономаха был он крепостью супротив поганых. Стоял Триполь на высоком берегу, под которым текла, извиваясь, мелководная Стугна. Хорошо помнили её студёные воды русские люди - сто лет назад на её берегах погромили поганые половцы княжеские войска. Много народа потонуло, много было посечено и угнано в полон. У самого Владимира Мономаха на его глазах унесла река младшего брата, Ростислава. Пели про Стугну песни гусляры и песельники, поминали боевую доблесть предков, и ныне то и дело, как шли русские князья на Степь и когда накатывались мутной волной половецкие орды, вставала речка у них на пути.
Выехав на кручу, Роман остановил коня и долго смотрел на холмы, на крепостные трипольские валы, на лениво текущую воду. Когда-то его прадед Мономах останавливал половецкие орды, именем его в Степи матери долго пугали детей. Сто лет спустя отстоять дедовскую славу выпало внуку.
Недолго Рюрик радовался, недолго ходил гоголем. После сладких пиров наступило тяжкое похмелье. И двух месяцев не миновало, как прибыли из Владимира-Залесского послы от всесильного Всеволода Большое Гнездо.
Всеволод был немногословен, через своих людей передавал следующее: «Вы назвали меня старшим в своём Владимировой племени, теперь ты сел в Киеве, а мне не дал никакой части в Русской земле, роздал другим, младшим братьям. Ну а если мне нет в ней части, то как ты там себе хочешь, кому дал в ней часть, с тем её и стереги, а мне не надобно».
К слову сказать, и прежде-то не слишком пёкся Всеволод Юрьевич о Русской земле. Единственно, что по-прежнему его был Переяславль-Русский на Альте и в прошлом году посылал он своих людей заново срубить Городец-на-Остре, сожжённый и заброшенный ещё во времена его отца Юрия Долгорукого. Но когда девять лет назад ходили на половцев южнорусские князья, Ольговичи с Мономашичами, когда оборонялись они от науськанных Кунтувдыем половцев, не пришли с севера Всеволодовы дружины. Далеко от Владимира-Залесского Степь, не тревожит половецкая конница его поля. Больше против Новгорода, булгар и противных князей снаряжает войска Всеволод, что ему до Киева? А вот теперь, вишь ты, вспомнил!
Послы жили на княжьем подворье, днями просиживали в сенях, ожидая приглашения на пиры и застолья, а Рюрик не находил себе места. Всеволодова грамота и теперь лежала перед ним, чуть прищурившись, он вчитывался в написанные вязью буквицы: «Теперь ты сел в Киеве, а мне не дал никакой части в Русской земле, роздал всё другим, младшим братьям…» Жаден Всеволод. Не зря его Большим Гнездом кличут! Народил сынов! Они ещё малолетки сущи, а он уже для них города подбирает, всю землю тщится под себя загрести, чтоб все в его руке ходили!
Рюрик не любил Всеволода, как не любил любого князя, могшего встать у него поперёк дороги. И почто надо было Юрьевичу вмешиваться в их дела? Русь так хорошо устроилась, только всё утишилось - и на тебе!
Но решать что-то было надо. Всеволод и осерчать может. Сознавая это, Рюрик ещё больше ненавидел себя и Всеволода, но делать было нечего. Не придумав ничего, он обратился за советом к боярам.
Счастлив и доволен ворочался Роман на Волынь. Города ему понравились - и обильные, и зело укреплённые. Жили в них в основном чёрные клобуки, берендеи да потомки печенегов, что когда-то целыми коленами переходили на Русь, спасаясь от половцев, принимали крещение и оседали по берегам Роси. Было много и русских людей - расселялись они в сёлах и деревнях по берегам рек, ставили дома в городах. Шумели торговища, орали землю пахари, и у каждого подле был припрятан топор, лук со стрелами, а то и меч - как-никак близко Степь.
После того как два года назад Ростислав Рюрикович, молодо-зелено! - ходил самочинно на половцев, земля утишилась. Среди старых, потемневших изб виднелись новые, крепостные стены тоже гордились свежими валами.
Богат был дом трипольского тысяцкого боярина Рядилы. До недавнего времени высоко держал боярин голову, ездил по городу князь-князем. Он да посадник были первыми людьми, все перед ними шапки ломали. А ныне что - приехал новый князь, посадника своего поставил, а тот возьми и отдай булаву тысяцкого другому. Шибко осерчал тогда боярин Рядило, на домашних досаду вымещал, а когда поостыл, да когда прослышал, что ворочается в Триполь князь Роман, надумал, как быть. Только верные люди донесли, что прискакал князь со свитой, тотчас отправился Рядило в посадников терем, предстал пред светлые Князевы очи с богатыми дарами и пригласил гостей на почётен пир. Довольный поездкой, Роман дал согласие.
В просторных сенях были накрыты столы для дружины. Князь, ближние бояре его и сам хозяин пировали в гриднице. Вино и меды лились рекою, ломились от яств столы. Роман восседал на почётном месте во главе стола, милостиво озираясь вокруг. Охмелев от выпитого и княжеского благоволения, боярин Рядило кричал на весь стол здравицы, похвалялся своей верной службой, поминал походы на половцев, в коих рубил поганых десятками и сотнями. Клялся Роману в верности. Разошедшись, приглашал назавтра на соколиную охоту, хвалился привезённым с севера белым кречетом и обещал, буде князю то в радость, хоть сей же час подарить ловчую птицу.
Дорогой был подарок кречет, не одну золотую гривну отдал за него боярин. Не у каждого князя такой есть. И жалко, и надо - за эдакий дар не то что булаву тысяцкого воротить могут - посадничеством отдарят.
Слушая речи боярина, Роман теплел глазами. Белого кречета как не хотеть! Но тайные мысли его были далеки отсюда. Хоть и пил наравне со всеми, редко бывал Роман пьян и сейчас сидел за столом трезвее многих. Слушал вполуха горячие речи Рядилы и думал.
Всюду, где ни бывал, пировал Роман с боярами, посадниками и простым людом. В Торческе повелел выкатить на улицы города бочки с мёдом, одаривал церковь и нищую братию, скакал по весям, купал в Роси коня. Чувствовал - ляжет эта земля ему в душу. Триполь - город могучий, его половцы во времена Владимира Мономаха взять не смогли. Торческ девять недель держался - кабы не перегородили поганые реку, так бы и не сдался врагу. Канев к Переяславлю-Русскому дорогу запирает, Богуславль и Корсунь не города - крепости. Отсюда и половцам грозить можно, и силы немалые собрать, чтобы на Руси свои дела вершить.
О Руси и думал Роман. О Польше, где после смерти Казимира началось нестроение. О литве и ятвягах, что каждый год повадились тревожить северную Волынь, о княжеских междоусобицах, о Галиче… Поросье было силой, которую он давно желал обрести. И сладкие мечты заставляли его улыбаться, слушая льстивые речи боярина.
На другой день Роман ездил на охоту, стрелял уток, гусей и лебедей. Белый боярский кречет с лету бил птиц. Напускали его на цапель и журавлей, однажды подняли пестрокрылого стрепета. Всем был хорош Рядилин белый кречет. Он стрелой взмывал в небо, там замирал белым пятнышком, а после камнем кидался на выбранную добычу, и не было случая, чтобы он упустил птицу или только слегка зацепил, - бил всегда метко и сразу насмерть. Роман любовался им открыто, и приметивший это Рядило тут же, на привале в шатре, подарил ему птицу. И не прогадал - тут же, раздобрев от подарка, Роман воротил Рядиле булаву тысяцкого.
А воротившись в Триполь, узнал, что его ждёт гонец от Рюрика Ростиславича.
Боярин Чурыня не находил себе места. Сказать правду, князь Роман ему нравился - и разумом крепок, и духом силён, и воин отменный, а что горяч - так то их, княжья, порода такая. Потому и вздыхал, елозя на лавке, потому и низил глаза под пристальным взглядом Романа.
- Ну, - молвил тот сухо, - с чем же послал тебя тесть и отец мой Рюрик киевский?
- Да вот, - боярин протянул князю грамоту. - Послал тебе Рюрик Ростиславич, великий князь киевский, сказать, что Всеволод просит под тобой волость и жалуется на тебя!
- Вот как? - усмехнулся Роман, холодея взглядом. - И на что же у Всеволода Юрьевича на меня жалоба?
- Княже, - Чурыня поднял больной взор, - князь Рюрик целовал тебе крест, что Поросье отдаёт тебе, яко сыну своему. Да вишь ты, какая беда - прознал про то Всеволод Юрьевич владимирский, послал в Киев гонца: мол, подавайте мне часть Русской земли. Рюрик Ростиславич отдал ему два города, а Всеволод того не пожелал. «Желаю, - отписал, - Поросье, а коли не будет этого, то иду войною».
- Ишь, - усмехнулся в усы Роман, - пригрозил!
- А кабы не грозить? - развёл руками боярин. - У Всеволода вон какая силища. Своих воев не счесть, да рязанские князья за него. А там и Ольговичей подымет. Помнится ещё, как он Святослава-то Всеволодича сломил на Влене. А тут ещё Владимир галицкий. Сила!..
- И что же Рюрик? - Роман перестал улыбаться.
- Да князь наш ведь тебе крест целовал, - плачущим голосом ответствовал Чурыня. - А тут Всеволод!.. С нами советовался, како быть. Боярский совет ничего не приговорил, я сам там был, сам всё слышал. Насоветовали к митрополиту обратиться. Сказал своё слово митрополит…
Роман почувствовал, как холодеет всё внутри. Сдерживая себя, вцепился в подлокотники стольца.
- И что митрополит?
- А что? Поставлены, мол, мы от Бога удерживать князей от кровопролитья. Ежели, говорит, станет кровь литься христианская оттого, что ты отдал волость младшему, обойдя старшего, и крест целовал, то я снимаю с тебя крестное целование и беру его на себя, а ты возьми волость у Романа и отдай её Всеволоду, а Роману дай…
Последние слова боярин произнёс совсем тихо, шёпотом и так и замолк на полуслове, глядя на Романа. Лицо волынского князя остановилось, взор замутился от дум. Тяжко было ему. Жаль расставаться с Поросьем, с мечтами, что уже лелеял в думах своих. Отдать богатые города Всеволоду, у которого и без того земли много, а вместо неё получить… что получить? Земли у Рюрика тоже немало, но богаче этих городов нет.
Он поднял глаза на боярина. Чурыня поедал его умоляющим взглядом.
- Что ещё скажешь, боярин?
- Княже, - только и выговорил тот. А что ещё сказать? Что Всеволод житья не даст Рюрику? Что Рюрик сам не рад, что пригрел Романа, и не знает, что и сделать, чтобы сохранить мир, и что ради этого был готов даже отречься от зятя, боясь грозного Всеволода?
В самом деле - худо было Рюрику. И Роман ему не чужой - мало того, что сыновец, но и женатый на родной дочери. И Всеволод ему сват - дочь Верхуславу за его старшего сына отдал. Некуда ему деться, все кругом родня и обидеть никого нельзя.
Долго сидел и молчал Роман. Чурыня весь извёлся и даже охнул взволнованно, когда князь наконец отверз уста:
- Вот чего, боярин, коли желает тесть мой Рюрик, чтоб и волки были сыты, и овцы целы, то езжай и передай ему, отцу моему, что нечего ему начинать из-за меня ссору со сватом. Пущай он мне даст другую волость взамен прежней или платит за неё по законной цене. С тем и ступай… Ступай!
Боярин вскочил, отвесил поклон и, переваливаясь на ватных от волнения и облегчения ногах, поспешил прочь. Он не думал, что всё обойдётся так легко.
В далёком Владимире-Залесском в своём тереме князь Всеволод Юрьевич принимал гонца.
Приметным человеком был Колча - киевский сотский, на вечевой площади было у него своё место и свой голос. В числе других звал его к себе князь Рюрик Ростиславич на советы. Случалось, входил в дома бояр, пил с ними меды, сладко едал, мягко спал. А того не знал, не ведал никто, что был Колча глазами и ушами Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. Не за страх, не за золотые гривны служил Колча князю - любил он Русскую землю, хотел, чтобы ходила она под сильной единой рукой, чтобы не было княжеских усобиц, чтобы жили все князья вместе и вместе решали все дела. Ибо много у Руси врагов, а друзей - раз-два и обчёлся, - потому и надобно ей обходиться своими силами. Такой силой, что могла бы утишить усобицы и навести порядок, Колча видел Всеволода Юрьевича.
Вместе с молодым Владимиром Святославичем прибыл впервые Колча на север, когда отправлял Святослав сына на Новгородское княжение. Там и сошёлся со Всеволодовыми людьми, стал своим человеком, а после, воротившись в Киев, стал гонцом. Возил вести ко Всеволоду от Рюрика и Святослава, а иногда и от себя посылал верных людей, чтобы знал владимирский князь всё, что творится на Руси.
Ныне приехал он от Рюрика, привёз Всеволоду грамоту.
Костистый, к старости начавший полнеть, Всеволод Юрьевич Большое Гнездо сидел, подавшись вперёд, на столе, теребил пальцами длинную бороду с нитями седины и, потупив взгляд светлых, окружённых морщинками глаз, слушал гонца. Со стороны казалось, что весь ушёл Всеволод в свои мысли и нет ему дела до окружающих, но сие было неправдой. Сколько раз, обманываясь его показной задумчивостью, выдавали себя бояре, раскрывая невольно тёмные думы.
- …И послал сказать Рюрик Ростиславич, князь киевский, - говорил тем временем Колча, - что жаловался ты, Всеволод, на него за волость, так вот даёт он тебе ту самую, что ты просил, - перевёл дух и добавил уже от себя: - Зело напугался Рюрик. Боялся он Романа Волынского - тот и силён, и храбр, и на устроение полков шибко хитёр. Да пересилил ты его. Будет теперь знать, кто по правде великий князь на Руси.
Всеволод вскинул заблестевшие глаза:
- Будет, говоришь?
- А то нет, - кивнул Колча. - Именем твоим сейчас дела на Руси вершатся… Иные дивятся - чего ты, князь, коль так силён, Рюрика не уберёшь в Смоленск, а сам не сядешь на золотом столе? Тебе и не такое по плечу!
- Что? - резко приподнялся Всеволод. - Мне - на золотой стол? Да кто тебя такому подучил? Да кто ты есть, чтоб князю указывать?
Поняв, что вызвал княжий гнев, Колча мигом вспотел.
- Прости, княже, - молвил он, отступая к дверям, - коли что не так. От сердца молвил, не со зла…
- Ну, будя, - отмахнулся Всеволод. - Ступай. Отдохни. После обратно тебе скакать.
Поклонившись, Колча вышел и уже за порогом истово перекрестился. Пронесло стороной княжий гнев.
А Всеволод, оставшись один, долго сидел, думал. Сам того не желая, затронул Колча тайные его думы.
Вскоре после смерти Мстислава Великого и его брата Ярополка поднялась среди князей замятия. Притихшие было Ольговичи вспомнили о древних правах на Киев, да и Мономашичи не отставали от них. Развязалась и затянулась усобица - кому сидеть на Горе, править Русью и делить волости. Отец Всеволода Юрий Долгорукий первым ушёл на север, во Владимир-Залесский, к Ростову. Сын его, Андрей Боголюбский, строя храмы и терема, воевал Киев, брал его на щит, как любой другой город, спорил с Изяславом Мстиславичем и сыном его, Мстиславом, отцом Романа волынского. Крут был Боголюбский, суров. Не только бояр - свою родню не щадил, меньших братьев, Всеволода и Михаила, выгнал, а хоть и принял мученическую смерть от руки обиженных им бояр, хоть и боялись и недолюбливали его на Руси, а первым он среди князей поднял Залесскую Русь. При нём впервые стали считаться с Владимиром и Ростовым, и кому, как не брату его, Всеволоду Юрьевичу, продолжать славное дело?
Отец, Юрий Долгорукий, отказался от Киева. Брат Андрей не трепетал перед древней столицей. И Всеволод, привыкнув к тому, что южные князья во всём его слушаются, начал думать об упадке Киева. Так думал он, так думали и его летописцы, ибо и впрямь изнывала от усобиц и половецких набегов Южная Русь. У всех ещё на слуху был поход Игоря Святославича новгород-северского и последовавший за ним половецкий набег. Два года назад ратились южные князья с половцами. Стоном стонала земля. А здесь - тишь да гладь, не боятся набегов люди, спокойно живут и растят детей. Шумят торги, строятся храмы. Так за кем будущее - за старым Киевом или молодым Владимиром?
Так думал Всеволод, потому и отказался от Киева. Но мысль о том, чтобы ходил старый город под ним, чтобы тамошние князья и бояре с руки ели, в рот смотрели в ожидании приказов, не покидала его. Распустились они без него. Вот и Рюрик - собрал всех южных Мономашичей, с ними соборно решил судьбу Киева, раздал земли, расстался с родичами в мире и согласии, объединил всех под своей рукой.
«Объединил» - вот чего боялся и чего не мог допустить Всеволод. Не нужен был ему сильный Киев. Не нужно было ему единство южных Мономашичей, ибо, совокупившись, смогут они пошатнуть его власть. И ещё - Роман.
Не желая никому признаваться, Всеволод опасался Волынского князя. Как-никак он был правнуком Мстислава Великого и многое получил от великого предка. Сам Всеволод воевать не любил, а вот Роман хитёр и умён был на устроение полков. Став великим князем в свой черёд, он мог бы суметь объединить под своей рукой всю южную Русь - от Смоленска до Олешья и от Галиции до Переяславля. Лишь случайность помешала ему овладеть Галичем. И, как знать, не воспользуется ли он Поросьем, чтобы взять Галич вторично? Тогда справиться с ним будет ой как непросто!
Всеволод боялся Романа. Потому и сидел, думал.
А на другой день кликнул Колчу и сказал ему:
- Скачи в Киев. Отвезёшь мою грамоту - в поросские города я шлю своих посадников, а Торческ в знак приязни отдаю зятю своему, Ростиславу Рюриковичу, в держание и володение.
Колча, ожидавший совсем другого, еле скрыл своё удивление.
Зол был в тот вечер боярин Остамир, княжеский советник. Зол и зело хмелен.
Отъезжавший на княжий снем Роман Мстиславич воротился не в духе. Заполучил он было города в Поросье, да тут же, только поманив лакомым куском, отнял их Рюрик и отдал Всеволоду Юрьевичу. Взамен, правда, обещал дать другие. Роман ждал. Наконец прискакал гонец - Рюрик Ростиславич жаловал Роману два городка: Полонный, у границы его земель, и долю в Торческой земле. Сам же Торческ получил из рук Всеволода его сын, Ростислав.
Обиженный, Роман послал его, боярина Остамира, с жалобой к великому князю. Волынский князь был уверен, что Рюрик, опасаясь его силы, в последний момент передумал и нарочно снесся со Всеволодом, чтобы ослабить зятя. Думать так были у него основания - послухи доносили, что заседает в боярской думе Киева Всеволодов человек и часто шлёт гонцов во Владимир-Залесский.
Остамир справил посольство честь по чести. Представительный, в богатой шубе из чёрной лисы, в высокой горлатой шапке, с расчёсанной на две стороны бородой, не вышагивая, а плывя по полу, явился он к Рюрику на двор, вручил Романовы грамоты, передал, что было велено, на словах. Великий киевский князь принял посла с честью, пригласил обедать с собой, долго ласково расспрашивал о волынских делах, а после велел ждать, когда будет готов ответ.
Остамир дождался - через два дня на третий опять призвали его в терем, где вручили грамоты. Гордый, боярин поспешил домой.
Уверен он был, что везёт добрые вести, - ведь ему были оказаны и почёт, и уважение. Подъезжая к Владимиру, ждал, что примет его Роман в палатах, прочтя грамоты, похвалит, подарит деревеньку в кормление или ещё край разрешит прирезать к уделу, а то и пир ради него закатит. Есть и пить боярин любил, отчего и страдал тучностью. Но ежели б знал, что написано в грамоте, не торопился бы так боярин на княжий двор, не велел погонять коней, не всходил быстрым шагом на крыльцо навстречу Роману. Ибо Рюрик ответил Роману отказом.
«Я прежде всех дал тебе в волость Поросье, как вдруг Всеволод владимирский наслал на меня с жалобами, что чести на него не положили прежде всех. Ведь я тебе объявлял все его речи, и ты добровольно отступился от волости, сам знаешь, что нам без него нельзя быти: вся братия положила на нём старейшинство в племени Володимеровом, а ты мне сын свой, вот тебе волость такая же, как та».
Стоя перед преданно выпучившим глаза боярином, Роман прослушал прочитанную гонцом грамоту и ни един мускул не дрогнул на его лице. Только руки, сцепленные на поясе, напряглись. Потом перевёл взгляд на боярина, и Остамир задохнулся, понимая - не будет теперь деревеньки в кормление, ни клока земли к имеющимся угодьям, ни даже пира. Ибо после таких вестей гонцу не сдобровать.
- Вот, значит, как? - насупился Роман. - Значит, вот волость такая же, как та?.. Ну, спасибо, боярин. Добрую ты мне весть принёс…
И, обернувшись, вышел вон.
Получив такой ответ, Остамир озлился. Не виновен же он в том, что у киевского князя семь пятниц на неделе! И что Всеволод сильнее, тоже не его вина! Он честно справил посольство и должен за то получить награду.
Зол возвращался боярин на своё подворье. Зыркал глазами по сторонам, искал, на ком бы выместить злобу.
Привыкшие ко вспышкам его гнева, отроки предусмотрительно держались подальше, а когда помогали боярину слезть с коня, замахнулся он на одного из них плетью, тому удалось увернуться. Промахнувшись, Остамир осерчал ещё больше и ввалился в терем, готовый карать и казнить.
Навстречу ему вышла жена, боярыня Мария. Поклонилась, молвила ласково:
- Добро ли съездил, батюшка?
- Цыц, баба-дура! - напустился боярин на жену. - Язык-то твой что помело! Чего разболталась? И кшыть отсюда, пока цела!
Мария ничего не ответила. Привыкшая сносить вспышки мужнина гнева, она смиренно ждала, когда муж и хозяин выплеснет его и позволит отвести себя в ложницу.
- Пошла! Пошла вон! - не слыша ответа, пуще разъярился боярин.
- Я пойду, - Мария отступила. - Нешто девок кликнуть - разоблокут тебя да спать уложат…
- Никшни, дура! - разошёлся боярин. - Не то погуляю вот посохом по спине! Вовсе страх потеряла!
Мария молча повернулась и направилась прочь, но такая покорность только разозлила Остамира и заставила забыть об учинённой несправедливости.
- Стой! Куда? - заорал он, бросаясь к жене. - Я тя пущал? Я те велел уходить?
- Да как же, батюшка…
- Цыц! Мужу не перечь!
- Да я и так…
- Молчи! Дура! Ду-ура! И как земля только тебя носит, баба чёртова! Как ты не померла-то до сей поры, паскуда постылая! И-эх!
И Остамир ударил жену посохом.
- За что? - вскрикнула, отшатнувшись, она.
Но её крик только распалил боярина. Перехватив посох двумя руками, он пошёл гулять им по жениной спине и бокам. Привычная к побоям Мария ползала, скорчившись, по полу, закрывала лицо руками и только вскрикивала. Когда она забилась под лавку, боярин, раскрасневшийся, тяжко дышащий, отшвырнул посох и стал пинать её ногами.
- Вот тебе! Вот тебе! Паскуда! Стервь!
Боярыня опасалась кричать - только стонала и охала. Забилась она под лавку далеко, сжалась в комок, и, как боярин ни старался, не мог достать её побольнее.
- А ну, вылазь! - хрипел он. - Вылазь, не то прибью!
- Детишек… детишек ради, - стонала и всхлипывала боярыня. Потом затихла, уткнулась лицом в пол, обмякла.
Плюнув сердито, Остамир топнул ногой, крикнул челядь. Привыкшие к боярскому гневу - чуть что, поколачивал боярин и правого, и виноватого, бывало, до смерти забивал неугодных, - мамки и няньки прибежали скоренько, захлопотали вокруг обеспамятовавшей боярыни. Не поглядев, как её обмякшее тело с бережением выносят из горницы, Остамир выскочил вон.
Сердце его ещё не отошло, горело новой злобой и досадой - уже на себя, за то, что хоть и отколотил жену, а кулаки ещё чесались на кого-нибудь излить желчь. Помутневший взгляд искал очередную жертву.
И сыскал. Совсем близко, над ухом, раздался девичий смех.
Две дворовые девки спешили по своим делам, болтали языками и засмеялись не вовремя, выходя к боярскому крыльцу. Ну ведали ли они, что как раз в тот миг искал боярин виноватого!
С девками был парень, рослый, крепкий, из молодых боярских отроков. Его шуткам и смеялись девушки, и На него вдруг развернулся Остамир, упирая кулаки в бока:
- Ах ты, пёс! Почто девок портишь, сучий потрох? Остолбеневшие девки разинули рты, шарахнулись в стороны, а парень застыл выпучив глаза и сдуру не сдержал языка, ответил:
- Почто лаешь меня, боярин? Я добро твоё стерегу…
- Добро? - Вмиг найдя виноватого, Остамир рванулся к нему, вскидывая над головой посох. - Добро он стережёт! Эй, люди! Хватайте его!
Завизжав, девки ринулись врассыпную. Парень устоял, увернулся от боярского посоха, и это ещё пуще взбесило Остамира. Так-то его слуги слушаются! Так-то прилежны и покорливы!
- Запорю собаку! Насмерть запорю! - орал он. - Хватайте его, люди!
Со всех сторон сбегались челядинцы. Отроки на ходу удобнее перехватывали копья.
Парень ткнулся туда-сюда, кого-то сбил с ног, от чьего-то кулака увернулся, но на него навалились скопом, повалили наземь, содрали дружиничью свиту, заломили руки и поволокли на конюшню - пороть.
Кат[463] долго с оттягом хлестал жилистое, совсем мальчишечье, тело. Отрок сперва извивался на козлах, скрипя зубами, потом, когда кнут рассёк кожу и во все стороны полетела кровь, застонал, заплакал, но скоро потерял сознание.
Кат ещё несколько раз ударил неподвижное тело, потом осторожно опустил кнут, подошёл и за вихор приподнял его голову. Глаза отрока закатились, рот приоткрылся. С первого взгляда не разберёшь, дышит или нет.
- Кажись, помер, - сказал кат, оборачиваясь к боярину.
Остамир стоял у порога конюшни, опираясь на посох. Услышав слова ката, он недовольно поморщился, но кивнул, веля отвязывать окровавленное тело.
Словно долгий сон, промелькнули последние года. Жил Роман на Волыни, судил и рядил, пировал с дружиной, бил зверя на охоте, дважды ходил с ляхами на ятвягов - те совсем осмелели, их князьки собирали дружины и нападали на приграничные русские поселения. Два года назад наезжал в гости великопольский князь Мешко с сынами. Двоих из них он схоронил - в позапрошлом году помер средний сын, по отцу названный Мечиславом и в прошлом нежданно-негаданно скончался старший, Одон познаньский, оставив сына Владислава. Сейчас у Мечислава были свои заботы - умер, наконец его брат, Казимир Справедливый, и он начал борьбу за власть. Дети Казимира были ещё малы - Лешеку едва миновало шесть лет, его брату Конраду не было четырёх. Много воды утекло и в других странах - умер король Бэла, оставив страну в руках двоих сыновей, Имре и Андраша. Утонул во время крестового похода Фридрих Барбаросса, помогавший когда-то Владимиру Ярославичу галицкому.
Многое переменилось и на Руси. Сам Роман весной схоронил брата - последние годы стал слабеть Всеволод бельзский. Зимами становилось ему худо, летом вроде бы отходил, а тут застудился на охоте и в самом начале Великого Поста умер. Осиротевших сыновцев Роман не тронул, оставил им Бельз, но вздохнул облегчённо и завистливо. Умер брат, давний его соперник за Владимир-Волынский. Но оставил сыновей - радость, в которой Роману было отказано.
Тихо они жили с Предславой. Подрастали у них две дочери, Феодора и Саломея. Девочки росли послушными, красивыми, и боярыни уже шептались по углам о женихах. Но самому князю, а пуще всего княгине было больно слышать эти речи. Как ни молилась, к каким только знахаркам не бегала Предслава, оставалась она бесплодной. А годы уходили. Была она ещё молода, и только тридцать минуло, да Роман разменял пятый десяток и грезил о сыновьях. Пока терпел, пока надеялся, ждал, но понимала Предслава - ненадолго хватит его терпения.
Когда Рюрик дал ему Поросье, воспрянул Роман духом. Словно пробудился от долгого тяжкого сна. Разом вспомнились все его думы и мечты - не только половцев усмирить, но и ятвягов раз и навсегда отучить воевать, усадить на землю, заставить пахать и сеять, расширить границы Волынской земли. А там - чем черт не шутит! - снова поманит к себе Галич. Только теперь будут у него полки, будет сила, против которой не устоят сыновья короля Бэлы. Не до того отрокам - друг с другом бы разобраться. И забытая мечта - Киев! - снова засияет впереди.
Не о себе уже - о Руси думал Роман. О том, как изменит он жизнь. И вдруг…
Никогда ещё не переживал Роман такой обиды. Вместо пяти богатых поросских городов - один Полонный в Погорине, из-за которой и без того шли жаркие споры с Турово-Пинской землёй.
Ночью он не спал. Лежал в темноте, смотрел на тускло мерцающий огонёк лампады над иконой. Рядом, свернувшись калачиком, лежала Предслава. Она тоже не спала, но, прислушиваясь к дыханию мужа, дрожала от страха. В гневе сегодня Роман разрубил мечом лавку, и она заранее боялась за отца.
Устав лежать, Роман вставал, ходил, шлёпая босыми ногами по вощёным половицам, из угла в угол, потом опять ложился. Предслава, улучив миг, пробовала придвигаться ближе, но он скидывал с себя её руки:
- Пошла прочь, постылая.
- Да за что же? За что же ты со мной так? - шептала Предслава. - Чем же я тебе не потрафила?
- Батюшка твой… пёс поганый…
- Не трожь его! Он-то…
- Молчи! - Роман, только прилёгший, опять вскочил. - Слышать про него не могу! Со Всеволодом сговорился. Нарочно супротив меня замышляет…
- Да что ты такое говоришь-то? - Предслава села на постели. Длинная взлохмаченная коса её змеёй скользнула с груди. - Не мог батюшка того… Не хотел он!
- Не хотел? А крестное целование кто порушил? Поил меня на Горе, клялся… Иуда проклятый! Отольётся ему! - Не смей! - не выдержала Предслава. - Он великий князь, а ты…
- А я его… х-холоп? - Рассердившись, Роман опять начал заикаться. - Т-т…т-ты… Я не х-х… Н-н-ник-когда не б-был и не б-б… Дура!
Предслава вздрогнула, как от пощёчины. Лицо Романа пошло красными пятнами, глаза горели углями, и княгине представилось, что перед нею сам дьявол. Испуганно пискнув, она вжалась в угол, осеняя себя крестным знамением.
Роман с презрением посмотрел на перекошенное страхом, белое лицо жены, сплюнул и вышел вон.
На другой день сидел во главе боярского совета бледный, злой и невыспавшийся.
Чуя его гнев, бояре притихли. Когда их созвали в палату и они увидели глаза князя, многие перепугались - а Не всплыли ли их старые грехи. Семьюнок так вовсе начал креститься и читать по себе отходную. Вячеслав Толстый заохал и грузно осел на лавке. Порядком помятый боярин Остамир был единственным, кто ведал причину княжьего гнева и надеялся только, что на сей раз пронесёт.
Роман ещё задыхался от гнева, а потому говорил медленно, до белизны стискивая пальцами подлокотники.
- Призвал я вас сюда, мужи володимерские, - начал он, еле шевеля скулами, - дабы сообщить вам, что тесть мой Рюрик киевский оскорбил меня - отняв по крестному целованию на снеме полученные города… дал мне замес-то них… малый удел. Сам же нарочно крамолу сковал и отнятый у меня Торческ… сыну своему… Ростиславу… - передохнул, сцепив зубы, но про Всеволода Большое Гнездо поминать не стал. - Я за обиду спуску давать не намерен. Како аукнется, тако и откликнется. А посему думайте, бояре, как отплатить за обиду.
Бояре завертели головами. Про города Поросья многие слышали, надеялись получить от князя за верную службу места воевод иль посадников. Сбыгнев Константинич так вообще был уверен, что пошлёт князь его в Триполь с сыном Заславом - здесь, на Волыни, не было у них угодий, как в Галиции, и бояре надеялись получить от князя землю в удел.
Боярин Жирослав посверкивал глазами, словно всё знал заранее. Внимательно следивший за боярами Роман угадал его мысли и кивнул:
- Говори,боярин!
- Княже, обида - тебе бесчестье, - прижимая руку ко груди, заговорил боярин. - Отец твой в Киеве сидел, дед твой великим князем был. Прадеда Великим называли, а про пращура так вовсе песни складывают. Тесть твой тебя обидел неправедно и сие спускать никак нельзя.
- Ведомо, - снова начиная злиться, отмахнулся Роман. - Делать что?
- Неправедно судит князь Рюрик, - как ни в чём не бывало продолжал Жирослав. - Верных своих обижает, а неверных приближает.
Роман зло зафыркал - он не любил долгих речей, предпочитая действовать.
- Суть молви, боярин, - процедил сквозь зубы.
- Дозволь, княже? - нежданно вставил слово Рогволод Степаныч.
Сей боярин на советах говорил редко, но уж если и молвил слово, то веское. Роман его любил, сына его Мирослава держал в дружине, посылал гонцом по важным делам и всячески выделял. И сейчас он явно успокоился, когда слово взял его доверенный советник.
Рогволод Степаныч встал, огладил шелковистую светлую бороду, оглядел остальных бояр. Он ведал, что иные в любой день и час могли бы предать господина своего - Семьюнок и Жирослав первыми целовали крест Всеволоду Мстиславичу, когда тот на краткий год вокняжился во Владимире, и последними отступились от него. Остамир слишком осторожен, Вячеслав Толстый только полки хорошо водит, а какому князю служить - ему едино. Эти предадут - глазом не моргнут. Рогволод недолюбливал их, и бояре это знали.
- Верно сказал боярин Жирослав, - кивнул Рогволод Степаныч, - обижает верных князь Рюрик. Но не ты один обижен, княже. По смерти Святослава Всеволодича лишились Ольговичи законного стола. На снем их не позвали, княжьего слова они не слышали, совет без них волости делил. А великому киевскому князю следовало бы помнить, что в племени Ольговичей ныне старейшество у другого князя - ныне старший черниговский князь Ярослав Всеволодович, Святославов меньшой брат. Ему бы и наследовать княжение…
По мере того как говорил Рогволод, лицо Романа светлело. Выпрямившись, он внимательно слушал боярина, а потом вдруг пристукнул кулаком по подлокотнику.
- Значит, мнишь, надо у Ольговичей подмоги просить?
- Тако мыслю, - согласно кивнул боярин. - Зело сильны Ольговичи. Хоть и страдает Посемье от половецких орд, а всё же не оскудела земля Черниговская. Ярослав Всеволодович муж смысленый, братья его, особливо Игорь Святославич и Всеволод по прозванью Буй-Тур в ратном деле не новички. А уж Святославичи, что Глеб, что Мстислав, что Всеволод, - и вовсе готовы постоять за память отца и родовую честь… Да Всеволода ты, княже, должен помнить - ведь он как-никак на твоей двухродной сестре женат. Не чужой, стало быть.
- Не чужой, - кивал Роман. - Родня. Да только и сыны Святослава киевского Рюрику родней доводились.
- Уж прости меня, старика, княже, - улыбнулся Рогволод Степаныч, - коли, что не так молвлю, но родство с нынешним великим князем ты на себе испытал. Веришь ли ему? Святославичи тож в Русской земле доли не имели, како и отец их, хотя великим князем прозывался.
Больно кольнуло Романа упоминание о чинимой несправедливости, но теперь уже виделось ему решение.
- Верно ты молвил, боярин, - воскликнул он почти весело. - Обижены Рюриком Ольговичи, а сила у них немалая. Чинится на Руси несправедливость и долг наш восстановить наши права… Добро, - он встал, - пошлю гонца, предложу ему старейшество. А ты, боярин Рогволод, собирайся - поедешь моим послом в Чернигов.
Рогволод Степаныч прижал руку к груди, поклонился большим поклоном. За его спиной скрипели зубами остальные бояре и Жирослав первым. Ну что бы ему не тянуть с велеречием, а сразу сказать - сошлись, княже, с Ольговичами, давно они зубы точат на Киевскую Русь. Зависть томила его - послом быть почётно, а кроме того тебе за верную службу и земли, и награды. Но делать было нечего.
Тяжко в те дни было в терему боярина Остамира. Захворала боярыня Мария, который день не вставала с ложа. Похудела, побледнела, под глазами легли круги. Днём и ночью не отходили от неё знахарки, и в бане её отпаривали, и примочки к синякам прикладывали. Синяки-то прошли, опухоли от ушибов спали, а только всё одно - слабела боярыня не по дням, а по часам. Лежала пластом и только тихо плакала, глядя на огонёк лампадки. Тяжко ей было расставаться с белым светом, жалко было детей - дочку Софьюшку да сына Егорушку.
Сам боярин тоже не находил себе места. Он то заходил к жене, пряча глаза, пробовал разговаривать с нею, то лютовал и вымещал злобу на своих холопах и дружинниках. Люди ходили тише воды, ниже травы, боясь, как бы боярыня не померла, - тогда не пришлось бы им кровушкой поплатиться за её смерть.
…Убедившись, что боярыня задремала, её дворовая девка Опраска мышью выскользнула вон. Торопясь, пока не воротился боярин, уехавший в церкву к обедне, она тихонько прокралась в подклеть, где за загородкой на лавке, уронив взлохмаченную голову на руки, лежал давешний поротый на конюшне боярский дружинник.
Никто не видел Опраску. Прихватив на поварне горшок с утренней кашей и завёрнутое в тряпицу бобровое сало, она прокралась в подклеть, притворила за собой дверь и шёпотом позвала:
- Андрейка! Жив ли?
За загородкой было тихо, но Опраска на цыпочках подобралась, откинула холстину. Бережно укрытый чистым рядном, парень спал, склонив голову на руки. Пряди волос прилипли к его лбу, на котором бродили тени тревожных снов.
Опраска села рядом, погладила его по взмокшим волосам.
- Андрейка, - шёпотом позвала она. - Проснись, Андрейка!
Парень вздрогнул всем телом, распахивая глаза.
- Кто?.. Что? - глянул шальными глазами через плечо, узнал Опраску. - Ты?
- Я, миленький, я, - девка наклонилась, отёрла рукавом его лоб. - Я тута тебе каши принесла, поесть малость, да сальца - спину смазать. Больно?
Андрейка осторожно напряг руки, приподнимаясь на локтях, и застонал, бессильно падая на жёсткую постель.
- Вот ведь как тебя боярин-то, - жалостливо вздохнула Опраска, разматывая тряпицу с салом и принимаясь бережно, кончиками пальцев, смазывать только-только подживающие рубцы.
- Зверь он, - тихо произнёс Андрейка, - лютый зверь. Изверг!
- Лют наш боярин, - соглашалась Опраска. - Боярыню-то, голубку, тоже шибко поколотил. Который день не встаёт. Боимся, как бы вовсе не померла, - тогда нам житья не станет.
- Уйду я, - уронив лицо на руки, глухо проговорил Андрейка.
- И-и! - Опраска даже отпрянула. - Да ты что? В бега? Да ведаешь ли, чего тебя ждёт?
- К князю пойду. Небось, где-нибудь, а сыщу заступу.
- И думать не моги, - Опраска решительно взялась за дело, да так, что Андрейка под её руками только морщился и скрипел зубами. - Нешто правду найти можно? С Богом не борись, с боярином не судись. Да и не держит на тебя зла-то боярин. Отлежишься, а там как Бог даст.
- Всё одно - уйду, - упрямо шептал парень. - Что в омут головой, что к боярину на подворье.
Опраска только качала головой. Андрейку она знала сызмальства - что брат и сестра росли в деревне. Слыла Опраска знатной певуньей, ещё девочкой была, а уж звали её на свадьбы и все праздники песни петь. Вот боярыня её и приметила, к себе взяла - шибко любила Мария долгими зимними вечерами послушать хорошие песни. Андрейку Опраска уж после сманила, как зачастил он к сестре на боярское подворье. Ловок оказался отрок, с конями управлялся - дай боже! - вот и попался к боярину Остамиру на глаза. Определил его сперва конюшим, а после дал стремя держать, мечом препоясал и в дружину ввёл. Было сие счастье этой весной, а летом кончилось оно, остались только горечь и тоска.
Твёрдо решил Андрей уйти от боярина - чуть только раны подживут. А куда уйти да как дальше жить - про то не ведал. Молодость, она наперёд заглядывать не умеет.
Ярослав Всеволодович черниговский сперва надеялся на то, что по следам отца и брата станет соправителем киевского князя из рода Мономашичей. Но Рюрик Ростиславич около года правил один, а после, заручившись поддержкой Всеволода Юрьевича, созвал княжеский снем, на который пригласил только свою братию и распределил волости между родней - братом, сыновьями, сыновцами и свойственниками. Ни Глебу Святославичу, женатому на одной из его дочерей, ни Святославу Игоревичу, сыну Игоря новгород-северского, тоже женатому на Рюриковне, места на том снеме не нашлось.
Не описать, как порадовался Ярослав черниговский послу от Романа волынского. Не каждый день приходят такие вести. Правда, волынский князь ходил в подручниках у Рюрика киевского, но князь - не слуга или холоп, он сам может выбирать себе союзников. Ярослав сослался с братьями - Владимиром Всеволодовичем и Игорем и Всеволодом Святославичами, призвал сыновцев, детей покойного брата, держал совет с ними, а после отправил Роману с его же послом ответ и богатые дары.
Весёлый был в княжьем тереме пир, как воротился из Чернигова Рогволод Степаныч. В нетерпении ожидавший его Роман вышел на крыльцо встречать боярина, при всех спросил, каково справил тот посольскую службу и, услышав, что Ольговичи согласны все, как один, обнял и облобызал боярина. И сейчас, когда гремел в его честь почётный пир, Рогволод Степаныч сидел по правую руку от князя, пил из одной чары с ним, ел с одного блюда и хмелел от ласковых взглядов Романа.
- Ну, сказывай, как принимали тебя Ольговичи? - пригубив мёд, спрашивал князь. - Не было ли в чём обиды?
- Что ты, княже, - улыбался Рогволод. - Умеют на Черниговщине соблюсти обряды. Ни в чём обиды мне не было, ни разу меня местом не обидели, пир тебя ради устроили, за твою честь чаши поднимали.
- Зело приятно сие слышать, - кивнул Роман. - Честь посла - княжья честь. За то награжу тебя, Рогволод, - како получу от Рюрика всё, что мне по роду положено, в первом же городе быть тебе моим посадником!
- Княже Романе, - оторопев, боярин отшатнулся, прижимая руки к сердцу. - Да за это, княже…
А Роман уже встал, поднимая чашу, и пирующие тотчас оборотились в его сторону.
- Здоровье посадника моего во граде Торческе боярина Рогволода Степаныча! - провозгласил Роман и первым осушил чашу.
На боярина обрушился целый шквал ликующих возгласов - одни спешили первыми поздравить, другие уже просили себе или своим детям мест при новом посаднике. Рогволод был вынужден допить свою чашу до дна, но произошедшее так разволновало его, что, охмелев, он пил уже чашу за чашей и не заметил, как свалился бородой на стол и захрапел.
Роман ушёл с пира в числе последних. Ушёл уже, когда большинство бояр и дружинников мирно спали, повалившись под столы или вытянувшись на лавках, и только несколько самых крепких ещё сидели в дальних углах, неспешно потягивая медовуху. Сегодня он был хмелен, и радость туманила его разум.
Покачиваясь на нетвёрдых ногах, он отправился к жене.
Предслава задремала, поджидая мужа, но сейчас же встрепенулась, когда стукнула дверь ложницы, поднялась на постели.
- Роман?
- Не спишь? - усмехнулся князь, стаскивая через голову рубаху. - Подь, сапоги сыми.
Предслава соскользнула с постели, встала перед Романом на колени. Тот тяжело осел на ложе, тёплое от тела жены, провёл ладонью по перине и невольно сравнил её с телом Предславы. Оно было таким же мягким,- нежным, тёплым. В нём так же он тонул, забываясь. Предслава… Рюриковна…
Она стянула один сапог, потащила с ноги другой, когда почуяла в муже перемену. Вскинула глаза - Роман сидел и пристально смотрел на неё, и в глазах его, хмельных, было что-то странное.
- Романушко, - привстала, потянулась, обнимая его колени, прижалась грудью, вся подавшись вперёд. - Романушко, сокол ты мой ясный!
- Любишь меня? - вдруг спросил Роман.
- Люблю. Ох, как люблю! - тут же откликнулась Предслава и приподнялась, ласкаясь.
Как давно муж не ласкал её! Горячая половецкая кровь заиграла в Предславе, страсть, известная лишь вольным степным дочерям, - хочу, дарю, не хочу, так прочь гоню! Мягкая, тёплая, сладко пахнущая травами - мыла голову хмелем и ромашкой, чтоб волос был гуще, крепче и блестел, - княгиня прильнула к князю, угнездилась на его коленях. И он обнял её податливый стан, привлёк к себе, целуя и обдавая запахом вина.
- Любишь меня? - обжёг губы горячим дыханием.
- Люблю! Люблю! - исступлённо шептала Предслава. -Больше жизни люблю!
- Больше отца-матери?
- Больше! Больше! - Княгиня уже потеряла голову - в кои-то веки раз муж ласкал её на ложе. Ей вдруг подумалось, что от такой ночи любви непременно родится долгожданный сын. Но Роман вдруг остановился, упираясь ладонями в перину и приподнимаясь над женой.
- Ты вот что, Предслава, - прошипел он, - ты забудь про своего отца. Нету его у тебя, да и не было.
- Как же это - не было и нет? - искренне удивилась княгиня. Только что всё было так хорошо - и вдруг! - С чего бы это?
- А с того! Крепко обидел меня твой отец! - Глаза Романа сузились. - Пожадничал - дал сперва Поросье, а после сговорился со Всеволодом, да через его руки назад заполучил.
- Но он же не хотел! - воскликнула Предслава.
- Ежели не хотел отдавать, неча было манить, - отрезал Роман. - А так - Полонный мне кинул, как кость псу. Боится он меня.
- Да как же это можно? - Почуяв перемену в муже, Предслава опять потянулась к нему, ласкаясь, но Роман был холоден и плечи его казались каменными. - Батюшка, он добрый. Он хочет, чтобы всем было хорошо, чтобы мир был на Руси.
- У нас на Руси так - одному милость, а всем обида, - отмолвил Роман. Отстранился, сел на постели.
- Не веришь ты отцу!
- За что ему верить? Да и не отец он мне… А тебе и подавно! - обернулся Роман на жену. - Без него обойдусь.
- Да как же это? - Предслава перекрестилась. - Да что ты такое задумал?
- А то не твоего бабьего ума дело! - повысил голос Роман. - Найдётся, кому за меня постоять! Не один я Рюриком обижен. Ольговичи тоже не у дел остались. Вместях сыщем на него управу. Не всё коту Масленица, бывает и Велик Пост!
Предслава содрогнулась от холодного голоса, которым были сказаны слова, осторожно потянулась к мужу, но Роман вдруг встал и вышел вон.
Когда за ним захлопнулась дверь, княгиня рухнула лицом в перину и забилась в беззвучных рыданиях. Страшно ей было и за отца, и за мужа. Непростое дело затеял Роман - предать великого князя, из союзника стать его врагом, найти себе иных покровителей. Что будет с Волынью, коли его борьба завершится неудачей?
И началось. Во все концы поскакали из Владимира-Волынского гонцы - мчались они в Бельз, в Червен, в Луцк и Берестье, скликали княжьих людей под Романовы стяги. Другие гонцы спешили в Чернигов и Новгород-Северский - упредить Ольговичей, договориться, когда и как выступать. Но были и третьи. Мчался в Киев гонец от Предславы. На свой страх и риск отправила княгиня верного человека к отцу - пущай уведает Рюрик Ростиславич, что задумал зять его, Роман волынский: от великого князя отступился, клятвы разорвал и ищет союза с давними врагами.
Роман спешил. Ударить следовало поскорее, чтобы не успел Рюрик собрать полки и заручиться поддержкой Всеволода Юрьевича. Но не ждал, не гадал Роман, что уже опоздал он и успел только несказанно удивиться, когда явились к нему послы из Киева.
Не ждал Роман послов, не думал, что доведётся побеседовать с Рюриковыми людьми прежде, чем сойдутся дружины в ратном строю. Когда доложили ему о том, что за гости пожаловали, он велел придержать послов в сенях, а сам закрылся в светёлке.
Разные мысли приходили к нему на ум. Был Роман подозрителен, всюду видел врагов, а сейчас, когда готовились непростые дела, и вовсе зверем смотрел. Но, что бы ни случилось, а великокняжеских послов прежде времени сердить не следует - не должен Рюрик ни о чём догадываться до поры. С тем и повелел он кликнуть послов в палаты.
И когда увидел идущего первым Чурыню, сразу и захолонуло его сердце и отлегло от него. Ведал наверняка Роман, что нравился он Чурыне. И боярин тоже потворствовал ему - когда собирались князья на совет, что бы ни присоветовал Роман, со всем соглашался Чурыня, старался убедить в правоте волынского князя и Рюрика. Но в последнюю их встречу именно Чурыня принёс ему недобрую весть. И, взглянув в умные, чуть раскосые глаза боярина, Роман догадался - не с добром прибыли гости из Киева.
- Здрав будь, князь Роман Мстиславич, - поклонился ему Чурыня большим обычаем.
- И вы здравы будьте, гости киевские, - спокойно ответил Роман. - Каково здоровье тестя моего, Рюрика Ростиславича?
- Милостью Божьей жив и здоров отец твой, чего и тебе желает.
- Рад это слышать, - кивнул Роман. - С чем послал вас тесть мой?
Чуть сонное, важное лицо Чурыни вмиг стало жёстким, взгляд презрительным, и как-то сразу вспомнилось, что текла в его жилах половецкая кровь. Сопровождавшие его бояре придвинулись к нему теснее, словно от этого зависело, что сейчас скажет старший посольства.
А Чурыня полез за пазуху и не спеша выпростал несколько пергаментных свитков. Подержав их в руке, словно взвешивая, он вдруг с хрустом смял их в кулаке и швырнул на пол к ногам Романа.
- А послал меня князь Рюрик киевский, чтобы тебя, Роман, устыдить, - голос его задрожал от напряжения. -Ведомо ему, что снюхался ты с Ольговичами, кои вороги князю нашему, предлагаешь Ярославу черниговскому старейшество в Киеве, ладишь его на золотом столе посадить, древние обычаи нарушив. Отрёкся ты от Мономахова корня, так и Рюрик, князь киевский, от тебя отрекается и ворочает тебе твои крестные грамоты и объявляет, что нет отныне промеж вас мира, а будет война.
Роман опустил глаза, посмотрел на смятые грамоты. Рюрик от него отрёкся.
- Не много ли берет на себя тестюшка мой? - молвил он холодно. Чурыня взглянул ему в лицо и невольно отпрянул. Роман сейчас был страшен - глаза метали молнии, резче стали скулы, горбатый нос ястребиным клювом нависал над сжатыми в ниточку побелевшими губами, на щеке дрожала жилка.
- Рюрик - великий князь…
- Всеволод - великий князь! - оборвал Роман.
- Всеволоду про твоё самоуправство ведомо, - ответил Чурыня. - Скачут по дорогам гонцы, везут во Владимир-Залесский вести. А тебе - слово князя Рюрика. Берегись, Роман. Все худые дела твои в Киеве ведомы и несть тебе прощения. А за то, что порушил ты клятвы верности и отрекаешься от великого князя и службы ему, за то ныне аз обличаю тебя, аки клятвопреступника, и бесчестье тебе за то!
Даже не взглянув на Романа, Чурыня повернулся и решительным шагом направился прочь.
У самого порога, уже когда толкнул он ладонью дверь, догнал его хриплый рёв. Вздрогнул боярин, невольно обернулся - не помня себя от гнева, Роман вскочил со стола. Проклятый язык снова отказывался ему повиноваться, и он лишь заикался и скрежетал зубами.
- В… в-в… В-вон! - наконец крикнул он, топнув ногой. - П-п-п… П-псы! П-поганые!.. Люди! Взять! В поруб! Я им… я покажу! Я…
- Бесчестишь себя, княже, - покачал головой боярин. - Худо тебе будет!
- Пёс! - Роман сорвался на визг.
Прибежала стража. Послов окружили, подталкивая древками копий, повели прочь. А Роман, оставшись один, подхватил с пола грамоты и в гневе порвал их на мелкие клочки.
Вечером он долго сидел один, затворившись, не желая никого видеть. Отроки ходили на цыпочках, холопы старались не попадаться на глаза. Но, перебушевав, Роман сделался тих и задумчив. Крики криками, а дело оборачивалось нешуточное. Долго был он вассалом Рюрика, ходил в его руке, во всём слушался и почитал вместо отца. По первому слову должен был встать за него в войне, на княжеских снемах отстаивал его замыслы. Не он один - таким же вассалом, только у Всеволода Юрьевича, был ныне Владимир галицкий. Вассалами своих дядьёв были их сыновцы, дети рано умерших братьев, и мелкие удельные князья, искавшие сильной руки для защиты своих земель от соседей. У самого Романа были такие - Ингварь и Изяслав луцкие, Мстислав пересопницкий да двое недавно осиротевших сыновцев, дети Всеволода Мстиславича. Как он в руке Рюрика - так они ходили в руке Романа. Что будет с ними, когда он потеряет власть на Волыни? Не придётся ли ему скитаться по Руси и кончить жизнь в чужом краю, как умерли до него Иван Берладник, Юрий, сын Андрея Боголюбского, и Святополк Окаянный? А Ольговичи далеко. Послать им гонца? Не поспеет гонец. Да и не время сейчас поднимать полки - кончается лето, поспевают хлеба и смердов никак нельзя отрывать от полей. Не пойдут Ольговичи.
Уронив голову на руки, долго сидел Роман у стола. А очнулся, когда лёгкая рука легла ему на волосы.
Он встрепенулся - Предслава. В одной сорочке, простоволосая, княгиня тихо присела рядом на скамью, погладила князя по плечу.
- Тяжко тебе, ведаю, - прошептала она ласково. - А ты Бога-то пуще не гневи, батюшкиных послов из поруба выпусти, за стол усади да угости на славу. Молви, что не со зла то сделал. Авось батюшка и не шибко осерчает.
- Куда уж не шибко, - отстранившись и уставясь невидящим взглядом на пламя свечи, произнёс Роман, - воротил он мои крестные грамоты. Отрёкся от меня. Войной идёт…
- Не может того быть! - испугалась Предслава, прильнула к мужнину плечу. - Не верю! Сгоряча батюшка! Припугнуть тя хотел, чтоб отступился ты от Ольговичей!.. Вот погодь, - привстала она, - я человека верного пошлю в Киев. Есть у меня такой, волком поскачет, где надо - змеёй проползёт. Пошлю батюшке грамотку - что-то он мне ответит…
- Нет! - Развернувшись, Роман поймал руку жены, стиснул запястье так, что у неё навернулись на глаза слёзы. - И думать о том не моги! Грамоты порваны и сожжены! Унижаться перед Рюриком я не стану и чтобы меня унижали - не позволю! Хочет ратиться - будет ему рать!
- Окстись! - вскрикнула Предслава. - Чего ты молвишь-то? Аль злоба совсем глаза выела? Ратиться он будет! С кем? Не со всей ли Русью? А силёнок хватит? О себе не думаешь, так о дочерях подумай! Изгонят тебя из Волыни - куда нам податься? Наплодишь ворогов…
- Ольговичи…
- Да твои Ольговичи тебя первыми и продадут! - уже не таясь, закричала Предслава. - Что я - не ведаю? Они со Всеволодом стакнулись. Не до того им - Новгород Великий делят! Не станут они воевать, коли батюшка Всеволода на подмогу кликнет! Так и раздавят тебя, как курёнка! Попомни мои слова! Не пришлось бы по миру идти! Князю-то! Честь свою пятнаешь!
- С-сука! - взревел Роман, выворачивая запястье Предславе так, что она вскрикнула, и отшвырнул её прочь. - Сука! Против меня пошла?
- Остановись, Роман! После кровавыми слезами заплачешь! Роман!
Испуганно вскрикнув, Предслава шмыгнула прочь - схватив поставец, Роман замахнулся на жену. Свечи выпали, погаснув. В горницу пала темнота, и в этой тьме, прежде чем захлопнуть дверь, княгине почудилось, что тень князя исказилась, словно нечистый, попутавший Романа, на миг вырвался из его души наружу.
Не помня себя, Предслава кинулась в свои покои, рухнула перед образами на колени и прыгающими губами зашептала молитву, прося Богородицу о защите.
Не помогла Богородица, отвернулась Пречистая Божья Матерь от непутёвого князя - несколько дней миновало, и вот уже провожала Предслава мужа с высокого крыльца в дальнюю дорогу.
Смутно те дни было у Романа на душе. Не находил он себе места, лишился сна и покоя. Как ни таился, а проведал Рюрик Вышлобый о его замыслах. Ольговичи когда ещё соберутся в поход, а ему киевский князь грозится уже сейчас. Подмоги ждать неоткуда, если не из Польши.
Год назад скончался остаревший Казимир, князь малопольский, оставил сиротами двух малолетних сыновей. Опустел стол в Кракове, и тотчас примчался издалека последний Болеславич - Мечислав Старый. Потеряв за прошедшие годы двоих сыновей, он не растерял решительности и силы. Много было у Мешка войска, многие паны встали на его сторону, не все остались верны Казимировичам.
Год назад, по смерти Казимира, пересылалась его вдова Елена Ростиславовна с могущественным родичем. Не к братьям, Рюрику и Давиду, не к Всеволоду Большое Гнездо - к Роману Мстиславичу на Волынь летели её грамотки. Просила княгиня стать защитником и опекуном её малолетним сыновьям. Роман тогда ответил согласием - были в Польше у него друзья и приятели, много лет провёл он сам в Кракове, Сандомире и Познани, не раз помогали ляхи его отцу и ему самому. Отчего же не помочь родственникам? Но сейчас выходило так, что ему первому понадобилась подмога.
Он уже сидел на коне, на конях были его бояре и воеводы, садилась на коней дружина, обозные готовились выводить подводы, где были свалены брони, щиты, сулицы и дорожный припас. Обоз был небольшой - не на войну, в гости - просить ратную помощь отправлялся Роман.
Предслава смотрела на него с крыльца, кусая губы. Роман уже, перекрестившись, поднял руку, давая знак, как вдруг, не выдержав, княгиня сорвалась с места.
- Романе!
Не боясь конских копыт, бросилась с крыльца на запруженный верховыми двор, бегом ринулась к серому в яблоках княжескому жеребцу, догнав, вцепилась в стремя.
- Ой, да куда же ты отлетаешь, сокол ты моя ясный! - заголосила она на весь двор. - Ой, да на кого ж ты меня покидаешь? Да куда ж уходишь, солнце моё? На что кидаешь родимую сторону, отлетаешь на чужбинушку? Ждут тебя там стрелы калёные, точат на тебя мечи булатные, вострят копья на тело твоё белое! Ой, да потеряешь ты свою буйную головушку да в чистом поле под ракитовым кустиком! Некому будет оплакать твои белы косточки, вымоют их дожди частые, высушат ветра лютые…
Онемевший сперва - ведь молчала, как рыба, и вчера, и сегодня утром, слова не молвила, прощался, как с ледяной глыбой! - Роман с удивлением смотрел на жену и не сразу, опомнившись, отдёрнул ногу:
- Что такое ты лопочешь? Почто прежде времени хоронишь?
- Ой, не езди, Романе, не спеши в чужую сторону! -навзрыд плакала Предслава. - Ждёт там тебя горе-горькое, ждёт меня беда-кручина! Ой, не сносить тебе буйной головы!
- Будя каркать-то! В терем иди! Неча тут…
- Романе! - не своим голосом завопила княгиня.
- Эй, люди! - Потеряв терпение, Роман привстал на стременах. - Возьмите княгиню! Обеспамятовала она!
Сам он еле сдерживался, чтобы не ожечь жену плетью. Наедине, может, и не сдержался, но сейчас, когда мыслями он уже был в дальней дороге, негоже было тратить силы.
Подлетели мамки, подхватили Предславу под руки. Она билась и кричала, едва не расцарапывая себе лицо, как бесноватая.
- Не езди, Романе! Не езди! - вопила она, а князь уже отвернулся и первым выехал за ворота. Дружина потянулась за ним. Отъезжая, иные парни озирались, бросая взгляды на княжеский терем, на знакомые улицы, и не одного посетила шальная мысль, что видят они всё это в последний раз.
Распугивая кур и собак, заставляя людей испуганно жаться к заборам и нырять в переулки, дружина скорой рысью вымчалась за город, поскакала посадом. И тут случилась ещё одна нечаянная встреча.
Уже остались позади последние избы посада, уже промелькнули мимо огороды, и дорога, вильнув последний раз, пошла вдоль реки, и дружина расправила плечи, и кто-то засвистал разудалую песню, как вдруг из-за придорожных кустов, откуда ни возьмись, выскочил крупный заяц. Скакнул посреди дороги, на миг застыл, поставив торчком уши, и внезапно метнулся наперерез всадникам.
Ко всему был приучен серый в яблоках княжеский конь, а тут вскинул голову, заржал и забился, осаживаясь и не слушая повода. Взвился свечой, скакнул не хуже зайца, и не ожидавший того Роман вылетел из седла!
Случалось ему и прежде падать с коня. Убивали под ним резвых коней, сажали на рога зубры и туры, бывало, что и спотыкались на скаку, ломая ноги, скакуны. Но чтобы так, на ровном месте!
Дружина придержала мерный бег. Несколько отроков кубарем скатились с седел, бросились помогать князю подняться и ловить испуганного коня. Но Роман был уже на ногах, сердито отряхался от дорожной пыли.
Отроки привели мелко подрагивающего шкурой коня. Тот выкатывал тёмный глаз, перебирал ногами, не давая сесть. Роман зло рванул узду.
- Держи черта! - рявкнул на отроков.
Двое повисли у коня на морде. Третий придержал князю стремя. Морщась - когда упал, ушиб ногу, - Роман вскарабкался в седло, вымещая досаду, несколько раз хлестнул серого плетью.
За спиной тихо перешёптывались. Сколько раз отъезжал Роман из Владимира - и на битву, и на охоту, и на княжий снем, - а такого не бывало. Воевода Вячеслав наклонился к Заславу, тихо шепнул:
- Быть худу.
Роман услышал, резко обернулся, обжигая людей гневным взором.
- Чего испугались? - крикнул. - Глупой бабы речей да зайца трусливого? Аль впервой с коня падать?
- Дурная примета, княже, - честно ответил Вячеслав. - Не было бы беды!
В глазах у Романа заплясали злые огоньки:
- Трусишь? Назад повелишь ворочаться?
- Прости, коли что не так, - Вячеслав опустил голову. - Ты князь.
- То-то же!
Серый в яблоках играл, перебирая ногами, грыз в нетерпении удила. Когда Роман шевельнул уздой, взял с места ходко, словно ничего не было. Дружина тронулась следом. Но, проезжая то место, где князь сверзился с коня, многие дружинники впотай крестились и нащупывали под одёжей обереги и нательные кресты.
Краков встретил Романа первым за всю дорогу дождём. Старинные улицы были почти пусты, крепостные стены потемнели. На воротах настороженная, хмурая стража медлила, долго не верила, что прискакал русский князь. Наконец пропустили внутрь.
Романова дружина в пути примолкла, присмирела. Про досадный случай в начале пути уже все забыли - развлекались в дороге тем, что стреляли тех самых зайцев и варили их вечерами в котлах. Пока шли по Волыни, было тихо и немного скучно. Но едва переправились через Вислу у Завихоста, как новая нежданная встреча всколыхнула то, давнее.
Зарев-месяц, хоть и без дождей, выдался прохладным. По утрам уже от реки тянулись туманы, густые, как сливки. В тот день было пасмурно, и дружина пустилась в путь, поёживаясь от приятного бодрящего холодка.
Ехали мимо Завихоста - небольшого городка, как две капли воды похожего на такие же городки западной окраины Волыни. Тут даже говор был схож. И вдруг из-за плетня вынесло прямо на всадников бабу с вёдрами.
Вытаращив глаза, она застыла, глядя прямо на князя, потом вскрикнула дурным голосом, замахала руками и осела на дорогу прямо перед княжеским конём. Упали, покатились по дороге ведра - оба пустые.
На сей раз Роман удержал жеребца, кивнул отрокам - те кинулись, отогнали бабу прочь. Пинками швырнули ей вслед её ведра. Убегая вдоль плетня, она что-то кричала на бегу.
- Неласково встречает тебя Польша, княже, - молвил Вячеслав.
- Молвишь - ещё одна худая примета? - поджал губы Роман. - У страха глаза велики.
- Воля твоя, княже, - склонил голову Вячеслав. Храбр был его воевода - не раз ходил с ним Роман и на ятвягов, и на половцев. Но сейчас князь недовольно хмурил брови, наблюдая за ним. Боялся чего-то. А вдруг… Но Роман не любил отступать и содеянного не жалел.
От Завихоста прямая дорога шла через Сандомир до Кракова. Дружина одолела её за несколько дней и вот уже проезжала ко дворцу.
Со скрипом опустился подъёмный мост, навстречу всадникам от всхода поспешил палатин:
- О, вот нечаянная встреча! Думали мы, гадали, а всё не верили, что приехал к нам сам князь Роман! Прошу, пан! Прошу! Княгиня Елена заждалась! Все заждались!
Стряхивая с ярко-красного корзна капли дождя, Роман спешился, широким решительным шагом двинулся за палатином. Дружина спешила за ним. Первыми, важно расправив плечи, вышагивали бояре.
С первых же шагов поразила Романа странная тишина и пустота во дворце. И прежде княжеский двор в Кракове не был шумным - Казимир не любил показной роскоши и толчеи, пиры и празднества устраивал от случая к случаю, да и то больше чтобы потешить молодую жену. Последний раз праздник здесь шумел по случаю рождения у князя второго сына, Конрада.
Даже по случаю похода на Ятвягию, когда гостил у родича Роман, здесь был дан лишь скромный обед. Но сейчас вовсе казалось, что дворец пуст и покинут его обитателями.
Это впечатление не рассеялось, и когда он переступил порог большого зала. На высоком столе, прямо держа спину и легко касаясь белыми руками подлокотников, сидела и смотрела перед собой немолодая женщина в тёмном платье с венцом на голове. Справа от неё стояли несколько советников и воевод, в числе которых Роман узнал давнего знакомца Пакослава. Слева, скрестив руки на груди и скорбно поджав губы, застыл краковский епископ Пелко.
Подойдя, Роман коротко поклонился княгине:
- Здрава будь, Елена Ростиславовна.
Женщина чуть пошевелилась, словно новый голос пробудил её ото сна. Обратила взор на гостя.
- И ты будь здрав, - ответила тихо.
Роман помолчал. Какой-то не такой казалась ему Елена Ростиславовна. Привык он видеть её тихой, задумчивой, но умиротворённой. Сейчас же она была холодна и пуста.
- Рада видеть тебя, - произнесла Елена. - Уж прости, хотелось бы по обычаю встретить дорогого гостя, да не время нынче. Прости.
Роман огляделся. Палатин, приведший его, отошёл к воеводам, о чём-то заговорил с ними. Пакослав со своего места смотрел на русского князя с любопытством и осторожной приязнью. Старик рядом с ним с властным лицом и колючими глазами просто пожирал его взглядом. Третий, гордый, похожий на думного боярина осанкой и густой бородой, умело скрывал свои мысли и чувства. Кроме них и епископа никого не было в просторном зале.
- Как там, на Руси? - склонив голову набок, произнесла Елена, и голос её чуть дрогнул. - Всё ли тихо?
- Нет, княгиня, - с привычной прямотой ответил Роман. - Как поделил Рюрик киевские города, встала на Руси смута. Не всем по нраву пришёлся его делёж. Есть и обиженные им. Сыновья и братья Святослава Всеволодича собирают войска.
- А у тебя каково на Волыни?
Волынь была Польше ближайшим соседом, сама Елена была с ним в родстве - ему двухродная тётка, а его жене родная, а сыновья её Роману доводились двухродными братьями. Да и прибыл он не просто так, родню проведать. Князь пошире расставил ноги и кивнул, набычась:
- Признаюсь, и у меня неладное на Волыни творится. Осерчал на меня Рюрик киевский - городов в Поросье лишил, а теперь и вовсе войной идти собрался. У него войска много - никак, все Мономашичи и князья турово-пинские в его подручниках ходят. На Ольговичей надежда плохая - им бы от Всеволода владимирского отбиться. Вот и хочу я попросить ратной помощи. Уж не беспокойся, княгиня, - за помощь отплачу сторицей. Чай, не с пустыми руками приехал!
Елена потупила взор, вздохнула. Рюрик Ростиславич киевский был её родным братом.
- Нерадостные вести привёз ты, Романе, - промолвила она. - Сия беседа не на ходу вестись должна. Отдохни пока. Вечером жду тебя на обед в твою честь.
Тот же палатин выступил вперёд, взмахнул рукой, кланяясь и приглашая следовать за собой. Выходя, Роман оглянулся. Елена Ростиславовна всё сидела на своём столе, и на лице её бродили отсветы горьких дум.
Вечером был обед. В том же зале настлали соломы и камыша, выставили столы, за которыми расселись приехавшие с Романом бояре и дружинники. Сам князь вместе с княгиней Еленой и немногими её советниками сидел за отдельным столом на возвышении. Было прохладно, на стенах ярко горели факелы, но в огромном зале они не столько давали свет, сколько разгоняли тьму по углам.
Роман сидел по правую руку Елены. Её воеводы, Пакослав и Николай, разместились по левую. Осанистый бородач, сандомирский палатин Говорек, ныне первый советник вдовствующей княгини, сидел возле Романа. Нашлось место и для двух краковских епископов - старший, Пелко, примостился сбоку княжеского стола. Второй, Иво, устроился напротив него.
Угощение на столах было бедно - мяса мало, больше рыбы, черепах и пирогов с ягодами и той же рыбой. Вина тоже не в изобилье. Удивлённые таким приёмом дружинники и бояре, конечно, поднимали кубки за здоровье князя и княгини, за маленького Лешка, будущего князя малопольского, но то и дело косились на Романа.
Елена ела мало и неохотно, пила, едва касаясь края кубка губами.
- Уж прости, Роман, что не по чести угощаем тебя, -говорила она, улыбаясь нежно и жалко. - Дорогой ты гость… Но ведь пост на дворе. Грех Богородицу обижать.
Правду сказать, пост уж день как завершился, но Роман помалкивал, подозревая, что пост есть лишь одна из причин.
- Не кори себя, княгиня, - отвечал он, пробуя вино, - мы всем довольны.
- Я рада, - Елена улыбнулась. На сей раз открыто и искренне. - А правду сказать, - молвила она вдруг, покосившись на епископов, - не до праздников нам. Приехал ты в недобрый час. Не всё у нас ладно.
Последние слова произнесла она так осторожно, что Роман сразу почуял недоброе. За столом, уловив перемену, стало тише.
- Что же случилось? - князь нахмурился, припоминая, что видел в дороге. Осень, повсюду убирают урожаи, нигде не заметно следов мора, но и особого довольства тоже не видать.
- Князь Мешко, дядя твой, нам покоя не даёт, - негромко произнесла Елена. - Сыновей моих, коим ты вызвался быть защитником, обижает. Идёт на нас войной. Мы всегда рады тебе помочь, да Мешко ищет под моими сынами волости, желает княжить. Прежде помоги ты нам, а уж после, когда станет Польша едина, под одним щитом, то пойдём мстить за твои обиды.
Елена замолчала. Роман даже вздрогнул от внезапной тишины. Все - палатины, воеводы, оба епископа - смотрели ему в рот. Даже дружинники, которые мало что расслышали из княжеской беседы, тоже, казалось, прикусили языки и поворотились в его сторону.
- Верно ли я расслышал, княгиня? - молвил князь.
- Ты, князь, на устроение полков зело хитр и в бою ещё ни разу побеждён не был, - вступил в беседу палатин Говорек, и его чуть сиплый бас разнёсся по залу. - Ходил ты с Казимиром, когда его Мешко четыре года назад изгонял, в прошлом году на Ятвягию хаживал, про походы на половцев мы тоже слыхали. Есть у тебя и силы, и смётка. Знаешь ты Мешка - сумеешь его одолеть. А покуда не усмирён он, нет в Польше покоя. И тебе от нас тоже подмоги не будет.
Роман вспыхнул, как сухой трут. Не шибко нравился ему сандомирский палатин - важен и горд, ну чисто думный боярин в родном Владимире. Издалека привык распознавать таких Роман и заранее не терпел. Но Елена тут обратила в его сторону испуганный молящий взор - и он смирил свой гнев. Её глаза просили о помощи.
На другое утро она пришла в отведённые Роману покои. Комнаты русскому князю отвели чистые, светлые, с натёртыми воском полами и дорогой утварью. В слюдяное окошко был виден Краков - сплошные крыши и заборы, а между ними узкие улочки. Далеко за ними тускло поблескивала река.
Елена пришла не одна. Мамки привели с нею вместе двух княжичей. Старшему, беловолосому Лешку, шёл седьмой год. Младший, Конрад, был четырёх лет и сидел у кормилицы на руках.
- Здрав будь, Роман, - Елена робко переступила порог. - Ну, каково тебя устроили? Всем ли доволен?
По-русски она говорила нечисто, успев отвыкнуть среди ляхов. И совсем исчез в её речи говор Смоленской земли, где она родилась.
- Всем доволен, княгиня, - кивнул Роман. - И за дружину свою благодарю.
- Коли есть в чём обиды, ты мне скажи.
- Нет обид ни в чём.
Они помолчали, глядя на мальчиков. Конрад испуганно жался к кормилице, таращил глазёнки, а Лешек был смелее - поощряемый матерью, подошёл к Роману, потрогал его лежащий на лавке меч:
- Настоящий?
- Да, - помедлив, князь обнажил оружие, протянул мальчишке, придерживая на руках. Лешек с опасливым уважением потрогал клинок.
- У меня тоже будет такой, когда вырасту, - важно сообщил мальчик. - А ещё есть батюшкин меч. Но мама его не позволяет брать - он тяжёлый и большой. Но, когда я вырасту, - он обернулся на мать и быстро, не по-детски торопливо поправился: - Если вырасту… потому что князь Мешка, он… Он хочет нас прогнать отсюда!
Роман вскинул вспыхнувший взор на княгиню. Елена затрепетала ресницами и опустила глаза.
- Прости, - прошептала она по-русски. - Но я считаю, что дети должны знать правду. Лешек - князь малопольский. Сейм постановил и присягнул ему. А я при нём правительница. Но пока Лешек мал, Мешко может этим воспользоваться. А сама я не могу командовать войсками.
Князь сердито посмотрел на белоголового, чистенького и послушно притихшего мальчика. Тот мало что понимал из чужой русской речи, но догадывался, что у матери с гостем важный разговор.
- Помоги, Роман, - снова воззвала Елена. - Только на тебя надежда!
Он почувствовал глухое раздражение. Хороши помощнички - друг у друга подмоги требуют! Но одно уже понял Роман - без польской помощи ему не устоять на Волыни.
- Подумаю я, Елена Ростиславовна, - произнёс он. - После отвечу.
В тот же день встретился князь с дружиной и боярами в гриднице. Бояре расселись на передних скамьях, дружинники разместились, кому как придётся. Все смотрели на князя открыто и вопросительно.
- Все вы ведаете, - начал Роман, - что на Руси творится. Рюрик киевский на нас идёт войной. В помощниках у него князья туровские и пинские, Всеволод Юрьич тоже за него, а кликнет - так и Владимир галицкий подымется. Ольговичи сами в кольце врагов, им не до нас. Мы же сами, без помощи, ото всей Руси можем не отбиться. Нет ныне у Владимира-Волынского союзников на Руси - вот и приехал я помощи в Польше искать. А тут, сами видите, своё неустроение. Помер Казимир - брат его Мешко хочет взять власть, покуда сыновцы его малы сущи. У него сыновья взрослые, силы ратной много. Вот и попросила княгиня Елена меня помочь. Взамен же, как одолею Мешка, обещала отправить со мной ляшские полки. Так как, по-вашему, воевать ли нам с Мешком Старым?
Он замолчал и обвёл бояр и дружинников долгим взглядом. Молодшие помалкивали, старшие переглядывались.
- У нас тако в народе молвится, - наконец пошевелился на лавке боярин Иван Владиславич, - свои собаки дерутся - чужая не мешай. И, чует моё сердце, что напрасно мы вмешиваемся в эту свару. Мы сами за помощью явились - нешто такая будет расплата: за чужое свои животы класть?
Дружинники негромко заворчали - воевать на чужой земле за Казимировичей, которых они и в глаза не видали, мало кому хотелось. Роман некоторое время слушал их гудение.
- Верно вы сомневаетесь, други, - сказал наконец. - Однако не забыл я благодеяний, сделанных мне Казимиром, и его детям я - опекун и защитник, покуда в возраст не войдут, а значит, мне за их обиды и постоять придётся.
- Так ведь и князь Мешко тебе не чужой, - сызнова встрял Иван Владиславич, - как-никак родной вуй по матери!
- А я Рюрику киевскому сыновец и его дочери законный муж, - в тон добавил Роман. - Но ему сие не помешало мне войну объявить! Нет, други, я так решил - князь Мешко по ляшской правде власти лишён. Изгой он, а Казимировичи князья малопольские. Коли будут изгнаны Казимировичи, то и мне своей волости лишиться, потому как без ратной силы одолеет меня Рюрик. Спит он и видит, как бы меня сковырнуть! Ну, да и я не лыком шит! А посему велю, - хлопнул он ладонью по колену, - наскоро собираемся и идём на Мешка!
Легко убедил князь в своей правоте дружинников. А с чего бы им упрямиться? Служба у князя хоть и нелегка, но надёжна и отрадна. Скачи, куда прикажут, бейся с тем, на кого укажет князь, получай за ратные труды либо стрелу в сердце, либо куны, а то и наделы земли. У боярской чади такого отродясь не было, там дружинники только за платье и сытную кормёжку служат.
В помощь Роману Елена Ростиславовна придала полки и двух своих воевод - Николая, который ещё Казимиру был люб, и Пакослава, Романова давнего приятеля.
Выступили в первый по-осеннему прохладный день. Накануне ещё лил частый дождик, небо и сейчас заволокло тучами. В Висле вода посерела и казалась вязкой, как мёд. Густым слоем лежала на траве холодная роса. Ветер срывал с деревьев первые листья. Кони широко шагали по мокрой траве, по раскисшей дороге.
Роман был недоволен, ехал в окружении своих бояр и воевод нелюдимый и насупленный. Ни с кем не беседовал, только смотрел на дорогу и изредка холодным ястребиным оком поводил вокруг. Безрадостной была окрестность - кое-как сжатые поля, редкие перелески, худая деревенька на взгорке. Войско двигалось в глубь Польши, и тут яснее были заметны следы неустройства - второй год всего каталась из конца в конец страны усобица, а земля выглядела как после половецкого набега. В двух встреченных деревнях народ был пуганый, шарахались от всадников и прятались за огородами. Ляхи были у себя дома - входили в брошенные жителями дома, брали, что хотели. Тащили даже забытую впопыхах скотину. Русские, которые и сами были не прочь поживиться, всё же опасались озоровать на чужой земле так открыто. Ведь не по земле Мешка пока шли - по владениям Казимировичей. Что ж своих-то грабить?
…Через поле, погоняя коня, торопился одинокий всадник. Сперва он мчался стороной, но с полпути, прежде, чем осторожный Николай успел дать своим людям знак, чтобы перехватили гонца, он сам повернул в их сторону.
Наперерез ему помчались Николаевы отроки. Остановили, едва не свалили с коня, потом всё-таки заставили спешиться, повели через сжатое поле по стерне к остановившемуся войску. Роман и воеводы выехали навстречу.
- Ясновельможни паны! - Один из отроков выскочил вперёд. - Гонца словили.
- Кто таков, откуда и куда спешил? - немедленно насторожился воевода Николай, но Роман вскинул руку в кожаной рукавице:
- Постой, воевода. Войском пока командую я. Мне и спрашивать!.. Так кто ты есть и куда спешил? - обернулся он к пленнику.
Тот держался спокойно, заложив руки за спину, и снизу вверх рассматривал конных. Потом вдруг махнул рукой и лихо поклонился в пояс.
- Послал меня князь Мечислав к племяннику своему, русскому князю Роману, - громко сказал он. - И вижу я, что наехал на того, кого искал.
- Я - Роман волынский, - согласился князь. - С чем же послал тебя Мешко?
Гонец сторожко обернулся по сторонам, зыркнул глазами на окружавших его отроков. Поняв, что говорить при всех он не будет, Роман тронул коня, наезжая на гонца и оттесняя его от остальных.
- Прослышал князь Мечислав, - гонец снова поклонился, - что приехал ты в Польшу ко двору малолетних Казимировичей. И что будто бы собираешься идти на него войной. Но мой князь не хочет с тобой войны, ибо ты ему не чужой и не в своё дело ввязываешься. А дело Казимиричей неправое - малы они сущи, мать их всего лишь женщина. Ей трудно будет управлять с целой страной. Что же до наследственного права, которое и у вас, на Руси, не забыто, Краковский стол по закону принадлежит Мечиславу, как старшему в роду. И, любя тебя, яко родича своего, предлагает тебе князь Мечислав оружие сложить и решить дело миром.
Роман спокойно выслушал гладкую речь посла.
- Не желает, стало быть, войны князь Мешко? - молвил он.
- Князю Мечиславу не хочется воевать с тобой. Он желает покончить дело миром и просит, чтобы ты, князь Роман, яко родич его, примирил его с сыновцами, Казимировичами Лешко и Конрадом, и был в споре посредником.
Роман обернулся на своих спутников. Те слышали почти всё и заранее догадывались, что может ответить их князь. Польские воеводы отрицательно качали головами. Русские бояре выжидательно хмурились. Противник, предлагающий мир ещё до первого сражения… Стоит ли верить ему?
- Боится меня, стало быть, князь Мешко? - воскликнул Роман.
- Князю Мечиславу страх неведом! - запальчиво ответил гонец. - Не желает он напрасных трат! И хочет, чтобы ты…
- Чтобы я? Вот оно как? - усмехнулся Роман. - Послом меж Мешком и Казимировичами быть? Нет! Князь я, а не холоп. К тому ж Казимировичи мои братья. За братнюю честь постоять - святое дело. Я им защитник, мне и решать, правое их дело аль нет. Скачи отсель, - замахнулся он плетью на гонца, - да передай князю своему, что желаю с ним силами помериться!
Гонец отскочил в сторону. Кивнув отрокам, чтобы воротили ему коня, князь исподлобья наблюдал, как тот влезает в седло и правит прочь через тоже самое поле.
Мечислав Старый тем часом двигался вдоль реки Мозгавы в сторону Кракова. Ровные берега речки заросли камышом и тальником, стояли вдоль воды ивы. К самой воде сбегали рощицы, перемежаемые полями. Иные были убраны, иные сиротливо щетинились неубранным хлебом. Всадники пускали в такие поля коней, травя забытые крестьянами посевы. До Кракова было рукой подать, и с часу на час должны были показаться впереди Романовы полки.
Противные разъезды были замечены дозорными ближе к вечеру. Те и другие встретились ввиду небольшого городца Енджеёвы. Всадники хотели остановиться и напиться у колодца воды, но заметили противника и во весь опор поскакали к своим князьям.
Услышав о том, что войско Мешка совсем близко, Роман заторопился. Ему вдруг захотелось дать бой именно сейчас. Напрасно воеводы и бояре пытались его отговорить. В князя словно вселился бес. Переубедить его не смогли, и русско-польское войско двинулось навстречу врагам в сторону Мозгавы.
Двигавшееся походным строем войско Мечислава было мало готово к битве, и когда князю доложили, что Роман приближается, старый князь только покачал седой головой:
- И почто на рожон лезет? Куда спешит? Куда торопится?
Двое его сыновей, Болеслав и Владислав, вопросительно поглядывали на отца.
- Будет бой, отец? - загорелся Болеслав, когда увидел, что оруженосцы помогают князю облачиться в доспехи.
- Коли русские не шутят, то будет, - с неудовольствием проворчал Мечислав. - Готовьтесь и вы, сыны.
Юный Владислав послушно кивнул и отошёл. Болеслав, успевший побывать в нескольких битвах, едва не приплясывал на месте от нетерпения.
- Чего веселишься? - осадил его Мечислав. - Против брата двухродного идёшь.
- Вот как? - сверкнул глазами из-под забрала Болеслав.
- Да. И мне то не в радость. Но уж коли привела судьба, следует всыпать ему так, чтобы зарёкся в другой раз встревать в чужие дела.
Старческое да женское сердце - вещун. Не рад был князь Мешко Старый предстоящему бою. Но полки свои выстроил. Сам пошёл с головным, более опытному Болеславу дал правую руку, неопытного Владислава оставил в засаде. Тот было воспротивился, но князь не стал спорить.
- Стой, где я приказал, - отрезал он и забыл про сына.
Мозгава - река мелкая, вьётся среди полей и невысоких холмов, петляет. Пройдя совсем немного вдоль её берега, передовые полки русских и ляхов увидели друг друга.
Князь Мешко не хотел войны. По праву старшинства стол в Кракове его. Польские можновладцы разделились - одни стоят за сильного опытного князя, другим же по душе слабая женщина при малолетнем правителе, коей можно вертеть, как угодно. Мечислав рассчитывал оставить сыновцам богатые земли и править Польшей до тех пор, пока по лествичному праву не придёт пора передавать власть преемнику.
Князь был уже стар. В Познани подрастает у него внук Владислав, сам Мешко вырастил четырёх сыновей, двоих уже схоронил и боялся, что вскоре настанет и его черёд. Так неужто уйдёт он в небытие, не совершив предназначенного?
Горяча крупного солового коня, князь Мечислав занял место в сердце строя, под княжеским прапором. Его полки были давно готовы к бою. Русские, наехав на них, недолго пребывали в смятении. Несмотря на то, что было их меньше, они живо перестроились и ринулись в бой.
Взлетели в небо стрелы, пали на вражьи ряды. Упали с коней первые убитые, забились подраненные лошади. Стрелки вскинули луки для второго залпа, но не все успели выпустить по стреле - уже мчались навстречу друг другу ляшская и русская конницы.
Воевода Николай осторожно придерживал своих людей - ему не по душе был стремительный наскок русских. Пакослав вёл полк по левую руку, не давая противнику уйти в поля прочь от Мозгавы. На долю русских дружинников осталась самая середина, где был Мешко.
И Мешко, и Роман - оба были в первых рядах. Встав на стременах, наклонясь вперёд, к бьющей в лицо конской гриве, мчался Роман на ляхов и столкнулся с ними одним из первых.
Страшен был этот удар. Две волны сошлись и перемешались, останавливаясь на полном скаку. Увлечённые своим князем, русские бились яростно. Десяток самых верных рвался за князем - тот, увлёкшись, уже далеко продвинулся в сердце ляшского войска. Его алое корзно плескалось, как птичье крыло, под низко надвинутым шеломом огнём горели глаза, нос хищно нависал над ощерившимся в крике ртом. Забыв про щит, который должен был держать меченоша, он рубил направо и налево.
Ударив сбоку, воины Пакослава вынудили чуть отступить Болеслава, а со стороны реки, где был полк Николая, наоборот, вой Мешка сумели продвинуться вперёд, и таким образом получилось, что полки оказались прижаты к реке. Понимая, что ещё немного - и их спихнут на низкий топкий берег, где в кустах ждёт поражение, ляхи надавили, упёрлись и отбросили русских.
Русская дружина была малочисленной - здесь были только пасынки самого Романа и челядь двух-трёх его бояр. Ляхи Николая не спешили лезть в битву, воины Пакослава бились с Болеславом, и весь удар атакующей конницы Мечислава пришёлся на русский строй.
Исход битвы решил юный Владислав, сын Мешка. Оставленный отцом в засаде, он напряжённо следил за боем, и когда русским удалось прижать середину полка к реке, не выдержал и налетел, ударяя сбоку.
Как поединщик, который внезапно получил неожиданный удар, русская дружина пошатнулась, отступая, и налетела на полк Пакослава. Тот понемногу теснил Болеслава, отрезая его от Мешка, но тоже смялся и ослабил натиск. Смешавшись, русские завертелись на месте, отражая сыплющиеся со всех сторон удары.
Романово алое корзно по-прежнему мелькало в гуще битвы. Княжеский стяг колыхался чуть позади, указывая направление атаки. Неотступно следуя за князем, знаменоша по его знакам управлял боем, но когда русских смяли спереди и сбоку и зажали между ляхами и рекой, стяг бестолково закружился на месте, а потом вовсе качнулся и едва не рухнул наземь под копыта коней.
Заслав еле успел подхватить падающего парня. Знаменоша был ранен и из последних сил цеплялся за гриву коня, чтобы не упасть. Меч он выронил, забыл и про стяги желал только одного - положившись на коня, вырваться из гущи боя, чтобы не затоптали насмерть.
Оказавшись занят - в одной руке стяг, на другой повис, обмякая, знаменоша, - Заслав быстро оглянулся, ища Романа. Алое корзно мелькало совсем близко, как крыло подбитой птицы, и взмахивало в такт ударам княжеского меча.
- Князь! Князь! - закричал Заслав.
В упоении боя, оглушённый стуком мечей, топотом копыт, криками и лязгом, Роман не слышал ничего, но тут вдруг что-то словно кольнуло его. Занося руку для нового удара, он обернулся через плечо. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы оценить опасность и принять решение.
- Ко мне! Все ко мне! - закричал он, вставая на стременах.
Рывком перебросив знаменошу поперёк седла, Заслав сунул стяг какому-то вою и кинулся на зов. Стяг взвился над ратниками, закачался и вдруг накренился снова, едва не падая.
Воин, волею судьбы оказавшийся на месте знаменоши, думал более о битве. Стяг мешал ему, и первым побуждением дружинника было отбросить его, когда с двух сторон на него насели ляхи.
- Держи! Держи! - заорал рядом бас воеводы Вячеслава. Тот сидел на могучем вороном коне, несокрушимый, как скала. Его дородность, обычно мешавшая в жизни, на сей раз была на пользу - в огромном теле было столько сил, что ляхи пушинками разлетались в стороны от ударов воеводского шестопёра. В червлёный щит бухали удары, но крепкая рука боярина даже не подрагивала от напряжения. Конём раздвигая ляхов, он прорвался к стягу и кивнул своим отрокам, чтобы те окружили его.
Впрочем, это была последняя удача русской дружины в том бою. Ляхи оказались со всех сторон. Полк Николая куда-то делся. Пакослав дрался в поле, куда его увлёк Болеслав, а на русскую дружину с двух сторон наседали Мешко и Владислав. Старый князь уже заметил очертя голову ринувшегося в битву сына и от злости не находил себе места.
Отвлёкшись на стяг, Вячеслав упустил из вида Романа, а когда опять окинул взором битву, то не увидел алого корзна. На миг ему стало страшно. Для князя смерть в бою - обычное дело, но умереть на чужой земле, за чужую долю, когда дома нестроение…
- Князь! - закричал Вячеслав на всё поле. - Кня-аже!
Шестопёр взлетел, завертелся и пошёл крушить щиты, сбивать удары мечей и сулиц, оглушать и дробить кости. Несокрушимый боярин был страшен в гневе. Ляхи отпрянули от него, и где-то в просвете меж чужими спинами и щитами Вячеслав увидел знакомое алое пятно.
- Княже!
Роман ещё держался в седле, но больше потому, что какой-то дружинник успел вовремя подставить ему плечо и закрыл своим щитом. Боль туманила рассудок. Первый удар в ногу Роман не заметил, опомнился лишь, когда от вытекшей крови намокло седло и стало скользить. Мимоходом взглянув на распоротую чьей-то сулицей ногу, он пропустил тяжёлый удар в плечо.
Левая сторона тела не чувствовалась. Он даже не мог сказать, уцелела ли рука. Если бы не оказавшийся рядом дружинник, в следующий миг князь упал бы с коня.
Увлекая за собой отроков со стягом, Вячеслав прорвался сквозь ляхов к раненому князю. Запрокинутое лицо Романа виднелось из-под шлема - борода задрана, в ней висят капельки крови от прокушенной губы. Белеет горбатый нос. Укрывая Романа щитом, дружинник отчаянно отмахивался от ляхов, которые лезли со всех сторон, понимая, кого судьба даёт им в плен. Появление Вячеслава спасло князя.
- Уходим! - закричал он, маша своим отрокам. - В реку! В реку! Заросший тальником и ивами низкий топкий берег был совсем рядом.
Ломая кусты и чавкая копытами по грязи, кони входили в прохладную воду. Стяг и Романа окружало полсотни человек. Остальные под водительством Вячеслава задержались на берегу, не давая ляхам пуститься в погоню.
Те, впрочем, их и не преследовали - когда русские отступили, в бой пошёл полк воеводы Николая, связав
Мешку руки. Болеслав тоже не мог прийти на помощь - его полк, изрядно потрепав Пакослава, оказался рассеян и отходил через поле, теряя стяги. Изрядно потоптав друг друга, обе стороны откатились восвояси - полки Мечислава отошли к лесу, а воеводы Пакослав и Николай переправились вслед за русскими через Мозгаву в сторону городца Енджеёвы.
В ночь пошёл дождь. Проливной, осенний, холодный. Ливень хлестал такой, что о преследовании нечего было и думать. Раскисли не только дороги, но и поле, на краю которого стояли полки князя Мечислава Старого.
Костры еле дымились. Промокшие до нитки, усталые вой грудились под подводами и наскоро сооружёнными шатрами. Иногда то один, то другой с тоской озирался на поле, в низине за которым за пеленой дождя и ночным мраком не было видно Мозгавы.
Еле мерцал огонёк в палатке Мешка. Старый князь стоял столбом, остановившимся взором глядя на факел. В красноватых бликах огня лицо его казалось мертвенно-белым, а седые намокшие пряди отсвечивали розовым. Взгляд потух. Хотя после боя миновало часа два, он так и не снял доспехов и потерянно тискал в сухих жилистых ладонях боевые рукавицы.
Сын Владислав, тоже без шлема, со всклокоченными волосами, сидел на скамеечке рядом, опершись локтями в колени и повесив голову. Несколько воевод-можновладцев нерешительно топтались у порога. Наконец, один из них кашлянул:
- Прошу,
- Выйдите, - глухим голосом приказал им князь. Это было первое слово, сказанное им После окончания битвы. Владислав чуть дёрнулся, приподнимаясь, и можновладцев как ветром сдуло. Отец и сын остались одни.
- Как же это? - вскинул голову Владислав. По его впалым щекам бежали мокрые дорожки. - Как же это, отец?
Мечислав зажмурился и медленно покачал головой. Только что ему принесли весть, что в битве при Мозгаве пал его сын Болеслав. Сотня воев рыскала в сгущающихся сумерках под дождём по мокрому берегу среди наваленных в беспорядке трупов, но тела княжича пока не нашли.
На полпути до Кракова Роман потерял сознание и не помнил, как его привезли в город, как дружинники с бережением подняли его на носилки из копий и щитов и, осторожно ступая, внесли в отведённые ему покои. Несмотря на ранний час - только-только отворили городские ворота, - дворец князей Казимиричей был поднят на ноги. Придворный лекарь осмотрел раны, промыл их, наложил тугие повязки.
Тихо было у покоев раненого. Дружинникам не сиделось в гридне, и они толклись поблизости, опасаясь даже вздохнуть погромче. Бояре и воеводы сидели на лавках у порога, перешёптывались, косясь по сторонам. Князь спал.
В своих покоях молилась Елена Ростиславовна.
Давно уже она перешла в католичество, пела псалмы и читала молитвы на латыни, а тут вдруг вспомнила родину и, встав на колени перед распятием, крестилась и шептала знакомые с детства слова:
- Отче Наш, иже еси на Небеси! Да святится Имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет Воля Твоя… Господи, спаси и помилуй! Господи, спаси и помилуй! Ты же видишь, Господи, нет у меня сил. Не ради себя - ради детей прошу - оборони! Защити от Мешка! Дай нам сил выстоять! Господи! Помоги! Помилуй мя, Господи! - потом осекалась, переходила на латынь, но снова всплывали в памяти знакомые слова.
Страшно было Елене. Князь Мечислав одержал победу. Роман, её защитник, лежит раненый. Самой ей сейм не даст воевать, да и не хочет она, женщина, управляться с полками. А кроме князя воевать некому. Что ей делать? К кому прислониться?
- Езус Мария, Доминис Сантус, - шептала она снова, но отчаянный шёпот не приносил облегчения. Елене казалось, что она бьётся головой в глухую стену.
За спиной зашуршали одежды. Наскоро осенив себя крестным знамением, княгиня обернулась. На пороге молельни стоял краковский епископ Пелко. Свесив руки и перебирая пальцами чётки, он смотрел через голову Елены на распятие.
- Святой отец, - княгиня на коленях развернулась к нему. - Что мне делать, святой отец?
- Молись, дочь моя, - поджал губы епископ. - Молись, и Господь защитит тебя!
- Что мне делать? Мешко празднует победу. Роман, защитник и надежда моих сыновей, умирает… Я одна, - она заломила руки.
- Господь не оставит тебя, княгиня. Князь Роман ещё не умер. Лекарь говорит, что он будет жить. Я послал к нему своего лучшего лекаря.
- Да? - Надежда вспыхнула в душе Елены, она проворно поднялась на ноги. - Тогда он должен защищать Краков от Мешка. Тот вот-вот подойдёт к городу… Уговорите его, святой отец, помочь мне!
- Как только князь придёт в себя, я поговорю с ним, - кивнул епископ.
Елена горячо перекрестилась. Её доверенная служанка с утра торчала в Романовых покоях, ожидая, когда тот очнётся. Княгиня верила, что князь справится с раной.
Словно и впрямь Господь услышал её молитвы. Боковая дверь скрипнула, и вошла служанка.
- Госпожа моя, - поклонилась она, - князь только что пришёл в себя.
Отпустив её, Елена опустилась на колени перед епископом:
- Прошу вас о помощи, святой отец! Убедите Романа остаться.
- На всё воля Господа, - Пелко перекрестился. - Молись, дочь моя. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах.
Он протянул Елене для поцелуя руку, осенил княгиню крестным знамением и покинул её покои.
Роман и правда очнулся, но был ещё слаб. Бледное до синевы лицо его остановилось. Под глазами залегли тени, нос заострился. От настоянной на вине микстуры, которой попотчевал его местный лекарь, его слегка мутило. Откинувшись, полуприкрыв глаза, он из-под ресниц смотрел на входящих в палату бояр.
Воевода Вячеслав Владимирич и Иван Владиславич шли впереди, Заслав и остальные бояре держались сзади.
- С возвращением с того света, княже, - смущаясь и потому невпопад ляпнул Вячеслав. - А мы-то уж того - перепужались…
- Рано меня ещё хоронить, - шёпотом отозвался Роман. При каждом вздохе грудь опоясывала боль. Он морщился и кривил рот. - Что Мешко?
- Ушли мы и како всё повернулось, не ведаем. Ты-то как ранен был, так мы и…
- Погони за нами не было, княже, - вставил Заслав. - Я своих людей посылал в дозоры. Да и разве ж угонятся за нами…
- Аки зайцы бежали, - прошептал Роман, опять поморщившись. Вспомнился заяц на дороге, Предславины причитания, баба с пустыми вёдрами. Всё одно к одному!
Бояре помолчали. Чего уж говорить! Шибко потрепали их ляхи. Даже из них двое были ранены, а среди дружинников зацепило едва не половину.
Роман тоже молчал, разглядывая своих людей. Вдруг что-то словно кольнуло его:
- Где… где…
- Чего велишь, княже? - Иван Владиславич быстро наклонился к нему.
- Где ратник?.. Меня вынес… Где?
Бояре зашевелились. Кто-то отворил дверь, крикнул, чтобы позвали человека к князю.
Тот сыскался быстро. Пришёл крепкий молодой ещё парень с простоватым лицом, опушённым короткой бородкой. Взглянул на распростёртого на ложе князя без страха.
- Ты чей?
- Демьян я, - ответил тот. - Боярина Артемия сын. В дружине твоей…
- При мне будешь, - Роман вздохнул и закрыл глаза. Ошарашенный такой вестью Демьян застыл на месте.
Бояре потоптались и, глядя на неподвижное лицо князя, затопали было к двери, но тут Роман шевельнулся.
- Чего думаете делать, бояре? - молвил он.
- Дозволь, княже, слово молвить? - Иван Владиславич огляделся по сторонам. - Неча нам на чужой стороне счастья пытать. Сам видишь, княже, каковы в Польше дела вершатся. Усобица - аки наша! А сам ты не за своё раны получил.
- Правда, - ободрённые молчанием Романа, загалдели остсхльные бояре, - что это за помощники, коим самим подмога надобна?
Роман молчал, но глаза его недобро сузились, а на щеках сквозь бледность проступили алые пятна.
- К-казимиричи мне, - наконец выдохнул он зло, - они мне… н-не просто!.. Они… з-защитник я им!
- А тебя-то? Тебя-то кто защитит? - всплеснул руками Иван Владиславич. - Ты-то у нас один!
Роман ненавидел, когда ему в чём-то перечили или указывали на ошибки. Вскрикнув, он рывком приподнялся, замахнулся на бояр - и со стоном рухнул обратно на ложе. Сквозь повязку на плече проступила кровь.
Бояре скопом ринулись вон. Послышались крики - звали лекарей. Последним вышел Демьян - он всё ждал, что князь вот-вот окликнет его, прикажет что-нибудь. Не зря же повелел быть подле!
Епископ Пелко пришёл почти сразу. Только-только отхлынула боль, лекарь ещё возился у постели, когда он возник на пороге - строгий, сухопарый, сосредоточенно-торжественный. Лекарь мигом заторопился, подхватил свои пожитки и мышью шмыгнул вон. Роман мутным от недавней боли взором отчуждённо посмотрел на епископа. Ни одна жилка не дрогнула у него на лице, когда Пелко благословил его по католическому обычаю.
- Денно и нощно молятся все в Кракове за твоё здоровье, князь Роман, - молвил он, подходя к ложу. - Княгиня Елена глаз не смыкала, всё о тебе печалилась. Я сам молил Господа, дабы сохранил Он тебе жизнь.
Опасаясь говорить, Роман только кивнул. Взор его стал пристальнее.
- Тяжкие времена настали, - епископ подошёл ближе. - Не стало в людях мира. Брат идёт на брата, сын на отца. Стрый у сыновцев последнее отбирает, не жалеет сирот. А того не ведает злокозненный Мешко, что уж пятнадцать лет, как есть у князя Казимира и рода его священное право - отец сыну, а не брату передаёт стол.
Роман опять кивнул, бережа дыхание.
- А посему правда Божья на нашей стороне, - воздел палец Пелко. - И сгинет злокозненный Мешко, и расточится воинство его. И кто не с нами, тому гореть в геенне огненной и удел их - тлен и пепел.
Хорошо говорил епископ, но увлёкся, словно не раненого пришёл проведать, а вещал с амвона кафедрального собора. У Романа от тугой повязки спирало дыхание. Хотелось спать, тупо ныли нога и грудь. Голос Пелко неприятно звенел в ушах.
- А я, - так тихо, что метавший громы и молнии епископ не сразу понял, произнёс он, - а ко мне почто пожаловал, епископ?
- Ты нужен Кракову, - споткнувшись на полуслове, ответил Пелко. - Без тебя не выстоит древний город, падут стены его, и враг раскинет свой стан на пепелище его. Силён ты. Боится тебя Мешко, а рать княгини стоит за тебя. Защити город, соблюди нашу землю. Тогда и себе добудешь всё, что ни пожелаешь.
На многое намекал епископ, заманивал сладким посулом, который, конечно, никто не собирался исполнять.
Роман молчал, полуприкрыв глаза. Потом пошевелился на ложе.
- С дружиной поговорю, - наклонившись, услышал из его уст епископ, - како бояре мои порешат, так и сделаю.
Это было в княжьем непременном обычае - обо всём советоваться с думцами. Так делал Казимир, так делали все. Откуда было знать Пелко, епископу краковскому, что давно уже в подобных делах Роман решал всё сам. Но давать скорого ответа не хотел. Решил переждать, как всё повернётся.
Пелко обещал прийти на другой день, но ночью рана князя воспалилась, и бояре решили везти Романа во Владимир-Волынский. С плачем и страхом провожала его Елена Ростиславовна. Со дня на день ожидала она под стенами Кракова Мечиславовы полки, а её единственный защитник лежит пластом. Кто защитит её и её малолетних детей, когда придёт Мешко?
Не знала Елена, что князь Мечислав менее всего помышлял в тот день о войне. В тот час, когда епископ беседовал с Романом, Мешко, глотая слёзы, стоял над телом порубленного в битве при Мозгаве сына Болеслава.
В дороге Роману стало совсем худо. Под Червенем дружина ненадолго задержалась - пережидали распутицу и лихорадку, начавшуюся у князя. Рана на ноге подживала, но медленно, а плечо воспалилось и гноилось. Несколько дней Роман метался в жару, бредил, что-то шептал пересохшими губами. Согнанные со всего города знахари не отходили от него день и ночь. В пяти червенских храмах шли молебны за здоровье князя.
На вторую седьмицу только спал жар, и, тронувшись в путь, дружина прибыла во Владимир сразу после Покрова.
День был серый, неуютный. Сеял мелкий колючий снежок. Земля смёрзлась грудами. Взбудораженный глухими вестями, наполненный страшными слухами город притих, как на похоронах. Любопытные озирались на княжью дружину, те, кто робел, крестились и спешили убраться подальше.
Накануне в терем прискакал Демьян, доложил княгине о ране князя. Не спавшая всю ночь Предслава выскочила на крыльцо и, увидев носилки, которые бережно несли дружинники, заголосила, ломая руки. Ей тут же начали вторить мамки и сбежавшиеся холопки.
Роман поморщился от бабьего крика.
- Ишь, разоралась, ровно блаженная, - проворчал он. Роман не привык болеть. С ним прежде не случалось такого. Ранен был - стрелой, мечом да зверем дран. Один раз в сече ударили щитом, едва не выбив руку из плеча, в другой раз латной рукавицей наотмашь получил по лицу. Бывало, падал и ушибался, но, поднявшись, опять садился в седло. А тут третья седьмица на исходе, а он всё лежит пластом. Злило это князя - не привык он чувствовать себя слабым.
Дружинники с великим бережением внесли носилки в терем, уложили на подготовленную постель. Рядом засуетились мамки, зарёванная Предслава хрустела пальцами и путалась у всех под ногами.
- Ой, сокол ты мой ясный! Ой, ладушка! - причитала она. - Да встань-подымись на резвы ноженьки, да взгляни на меня очами светлыми! Ой, да что же с тобой приключилось-то?
Роман терпел, морщась, бабью возню. Стоны и всхлипывания Предславы раздражали. Эко, разобрало её!
- Подите все, - наконец не выдержал он. - Оставьте меня!
Мамки, пятясь, вытолкались вон. Оставшись с мужем наедине, Предслава заскулила, кусая губы, потом, не сдержавшись, завыла тоненько и рухнула на его постель.
- Будя, - скривился Роман, отталкивая её здоровой правой рукой. - Не покойник я. Погоди отпевать-то!
- Ой, да что же это деется? - Предслава подняла зарёванное лицо. - Ой, да на кого ж ты меня кинул?
- Будя! - вскипел Роман. Вскинулся и ©пять рухнул на постель, скрипя зубами. Предслава еле сдерживалась, чтобы не разреветься в голос. Сколько молилась она, сколько слёз выплакала, прося Богородицу, чтобы усмирила мужнин вспыльчивый нрав. Чего хотела, на то и налетела. Смирен Романко её, лежит пластом, руки поднять не может, да разве ж о том она мечтала? Разве думала, что суждено ей остаться горькой вдовой? И когда? Как раз когда на Руси так неспокойно!
Она так и сидела на лавочке у ложа, закрыв лицо руками и постанывая, и встрепенулась от негромкого голоса мужа:
- Почто воешь-то?
Не помня себя, Предслава бросилась к нему, рухнула перед постелью на колени.
- А как же не выть-то? Как не причитать? - шептала она горячо. - Улетел ты, сокол, на чужую сторону, едва не сложил там буйную голову, а до того, что дома деется, тебе нету нужды! Лихое дело замышлял ты, не на того руку поднял - вот и покарал тебя Господь! Почто на батюшку войска собирал? Почто Ольговичам гонцов слал? Почто с ворогами сговаривался?
- Не твоё бабье дело, - огрызнулся Роман.
- Теперя лежишь пластом, - не боясь его таким, слабым и больным, зашептала Предслава. - А того помыслить не хочешь, что Господь тебя карает. И не одного тебя! Вот как замирят батюшка и Всеволод Юрьич Ольговичей, так ты один и останешься. И никто за тебя слова доброго не молвит. И отымут у тебя Волынь, оставят един Бельз во владение, а и того хуже. И куды нам тогда податься?
- Молчи, баба-дура, - прохрипел Роман. - Не каркай!
- После-то вспомнишь мои слова, да поздно будет, - не отставала Предслава. - Покайся, помирись с отцом. Сам Господь тебя наказует. Смирись, Романе!
- С-с-с… с-с, - проклятый язык опять отказался ему повиноваться, и Роман только приподнялся на локте, дрожа от напряжения всем телом и чувствуя, как нарастает в груди боль. - С-с… Во-он!
Предслава откатилась кубарем, с испугом закрыла лицо руками.
- Романе…
- Во-он! - прохрипел он, падая обратно и скрипя зубами от боли. - П-пошла… Пошла…
Тихо скрипнула дверь. Пометавшись на постели, Роман вскоре забылся тяжёлым сном.
Ночью он вдруг пробудился. Ночная тьма заполняла ложницу. На лавке, свернувшись калачиком, спал дядька. В щель оконца тянуло прохладой. В изголовье перед киотом поблескивала лампада.
В тереме было тихо, словно все покинули его. Казалось, в целом свете остался он один и обречён вечно слушать тишину и смотреть во тьму пустым взором. Так, наверное, будет себя чувствовать каждый грешник в ожидании Страшного Суда, когда Господь Исус Христос воссядет на золотом престоле и будет судить людей. Нескончаемая вечность безвременья и безсветья в ожидании приговора.
…А вдруг Страшный Суд над ним уже свершился? Зачем отправился он в Польшу? Не за военной ли подмогой против тестя? Помощи не добыл, получил в бою тяжкую рану. Пойдёт Рюрик на него войной, а кто станет воевать за него? Не скоро ещё доведётся Роману сесть на боевого коня. Нынче его даже Ингварь луцкий с братьями легко завоюет. Чего теперь ему ждать? Не доведётся ли впрямь расстаться с Волынью?
Роман медленно поднял правую руку, перекрестился.
Верно сказывала Опраска Андрею - прошло время и оттаял боярин Остамир. Вскоре после того как поджили у него раны, вскоре после того как начал он выходить из подклети, обрядили парня в опашень и рубаху, дали плёточку и повелели нести службу, как прежде. Прочие челядинцы, боярином не раз поротые, на Андрея посматривали спокойно, но когда он пробовал вспоминать старое, предостерегали - боярин гневлив, да отходчив, а вот злодеев не вдруг забывает. Тех, кто супротив него идёт, не только батогами отхаживает - может в порубе сгноить или смертью лютой казнит. Бывали, дескать, до него языкастые да памятливые - а ныне и памяти о них не осталось.
Боярин Остамир за последними делами вовсе забыл думать об Андрее. Как-то раз попался гридень ему на глаза - прошёл мимо, даже не оглянулся. Иные были у боярина заботы. Жена Мария всё-таки померла, преставившись перед самым Покровом, оставила на боярина двоих деток. А тут ещё новая напасть - отправился князь Роман в Польшу за военной помочью, перед отъездом велел боярам созывать дружины, обувать и одевать холопов, чтоб, едва вернётся князь, всё было готово. И воротился - да только так, что лучше бы лежать ему в дубовой колоде в сырой земле.
Тяжкие раны получил князь Роман в Польше. Но ещё тяжче была грядущая судьба Волыни. Не простит непокорства Рюрик Ростиславич. Пойдёт на Владимир силой ратной, за Рюриком вся Русь поднимется - и слетит со своего стола князь Роман, будет доживать век в глухом городке, забытый всеми и ни для кого не опасный. А вместе с ним пойдут в опалу те, кто служил ему.
Вот о чём думал боярин Остамир. Об вотчинах своих беспокоился, о полях и пашнях, о деревеньках и смердах, о скотницах полных и бретьяницах. Мрачнее тучи ходил он по терему, бормотал себе под нос:
- Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие! Да за что же Господь карает нас? За что мучает?
Того ради зачастил Остамир к соседям в гости. Собирались то у одного, то у другого боярина, но чаще всего созывал гостей боярин Жирослав. Выставив на стол полные братины мёда, окружив их мисами с заедками, сидел он во главе стола, потчевал бояр, а сам разговоры разговаривал.
Собирались у него старые друзья-приятели. Кроме Остамира хаживали боярин Семьюнок да двухродные братья Мончук и Никифор. Вместе подолгу сидели они, шептались, судили и рядили о Волынской земле.
- Нет, братья, худое ныне время, - качал сивой головой Жирослав. - Помяните моё слово - недолго осталось Роману быть князем на Волыни.
- Брешешь, - откликнулся боярин Мончук. - Али так плох князь?
- Плох не плох, а всё одно не жить ему здеся! - ответствовал Жирослав. - Коли не хворь его доконает, то князь Рюрик Ростиславич точно со стола сгонит. Призовёт Всеволода Большое Гнездо - супротив его ратей нам не выстоять.
- Да, - кивали головами бояре, тянулись ковшами в полные братины, хлебали мёд, как воду. - Худо, братья, худо.
- Выступим супротив Рюрика - вотчин своих лишимся! - поддакивал Семьюнок. - А у меня четверо, да все не в возрасте. Куды податься?
- Не ты один такой, - осаживал его боярин Остамир. - Моя-то Марья померла, двоих мне на шею повесила. Деву-то кто замуж возьмёт, когда отец их не сегодня завтра по миру пойдёт?
- Тот и возьмёт, кто своего не упустит, - мигнул веком Жирослав. - Неча, братья, попусту слёзы лить. Что наше - того никому не отдадим. А посему надо нам помыслить том, как бы самим добыть себе князя.
Хоть и хмель гулял в боярских головах, а при этих ловах весь выветрился. Хлопая глазами, бояре обернулись к хозяину дома.
- Окстись, - дрогнул, голос у Мончука, - что молишь?
- А то и молвлю, что не гоже нам сидеть и ждать, пока ридет князь Рюрик с ратью да выставит нас из города. Роман боле Волыни не князь - шибко осерчал на него великий князь. Не раны, так опала Романа доконает. Нам же не след время терять. Соберёмся, да и кликнем себе князя по воле Рюрика и Всеволода. И государя выберем под стать, и своё добро сбережём.
Спокойная, рассудительная речь Жирослава успокоила бояр. Хлебнув ещё мёда, они поняли, что хозяин прав. Князь без бояр никуда. В Великом Новгороде не князь вече и боярский совет судьбу решает. В Галиче тоже - вона они как со своими князьями шустро управляются. Да и Всеволод, хоть и поприжал ростовское боярство, а взял на их место своих, владимирских да переяславльских, и с ними думу думает. Велика Русь, городов у неё много, да и князей немало. Есть такие, кто по углам сидят, крохами со столов дядьёв кормятся. Любого такого кликни - по гроб жизни будет боярскому совету обязан. А коли суметь при этом Рюрику и Всеволоду угодить…
Склонившись над столом, забыв про мёд и брагу, про дорогие фряжские[464] и хиосские[465] вина, бояре горячо зашептались.
- Мстислава Немого звать надоть. Как-никак сосед!..
- Не, лучше луцких князей. Одного с Романом корня…
- То-то и оно, что корень один! Ещё припомнят, как братана их сгоняли. Вот Всеволод Мстиславич бельзский - вот это был князь!.. Такого бы нам!
- Жалко, номер…
- А может, Владимиру галицкому поклониться? Дескать, ворочайся на стол дедов и отчий…
- Эва, чего хватил? Не станет он переселяться. Сделает Владимир Галичу пригородом, когда отродясь наоборот было! Да и своих бояр у него немало! Ишшо наши угодья им раздаст! Нет уж, искать, так захудалого иль к Рюрику поближе.
- Тогда ближе сыновцев его, Романовичей, не сыщешь.
- Тьфу ты! Опять «Романово племя»!
- Да что тебе не в радость-то? Не в чести Романовичи у дядьёв своих, сидят по худым городкам…
- То-то им радость на наших харчах пожировать! Аки саранча налетят! Всё выжрут! Да и не в чести они у Рюрика. Каково ещё он на нас поглядит…
- А ежели Мстиславичей? У Мстислава Храброго трое сынов осталось. В воле Рюрика киевского ходят, с руки хлеб едят. Взять хоть Мстислава Мстиславича! И бояр чтит, и витязь отменный.
- Мстиславичи у Рюрика с руки едят, а Рюрик сам Всеволоду в рот смотрит! Нет, бояре, у Всеволода Юрьича надо сына просить на княжение. Четверо у него сынов, пущай одного даёт нам…
- Так ведь малы княжичи-то…
- То-то и оно! Нам такого князя и нать, чтоб в боярские дела не лез и советов слушался.
- Не боярских советов будет слушаться Всеволодов сынок, а отца своего! Нет, не по пути нам со Всеволодом!
Долго судили и рядили бояре, разойдясь, стучали по столу кулаками, хватали друг друга за бороды и плевались. Остамир едва не подрался с Семьюнком, Мончук выплеснул полную братину на боярина Ошаню. Тот не остался в долгу, но, поелику был сильно пьян, вместо Мончука залепил затрещину Микифору. Еле-еле Жирославу удалось усмирить гостей. Бочком протиснулись в дверь холопы, прибрали со стола разбросанные заедки, смахнули осколки братины, накрыли по новой, и беседа возобновилась. И того, и иного князя поминали бояре - все были нехороши. Так ничего и не решив, поздно вечером расползались по домам.
Сухощавый Семьюнок выпил слишком много. Его шатало на гульбище, двое отроков на руках снесли стонущего боярина с крыльца, погрузили в возок.
- Вот ужо, сучьи дети, - ворчал на них боярин, ворочаясь, - попомните у меня! Как изгоним Романа, да как нового князя призовём, стану набольшим боярином в думе - вот тогда вы у меня попляшете!
Остамир сходил сам, пошатываясь и расставив для равновесия руки. Ему подвели коня. Боярин оперся на луку седла, заворчал что-то сквозь зубы. Андрей придерживал узду, ожидая, пока боярин влезет на коня.
- Чо зенки вылупил бесстыжие? - внезапно напустился на него Остамир. - Нагнись.
Андрей послушно наклонился и получил по плечам плетью.
- Дурень! Спиной поворотись!.. Во! Ниже! Ещё!.. И-эх!
Андрей едва не встал на четвереньки - Остамир наступил ногой ему на спину, покачался, опираясь на спину коня, и мешком ввалился в седло. Поелозил, устраиваясь поудобнее.
- Во, како я вас! - ухмыльнулся он, глядя на выпрямляющегося Андрея. - Все вы у меня тута будете! - показал кулак.
- Так их, холопов! - высунулся из возка Семьюнок. - Не чтут боярского роду! Распустил чёрный люд Роман! Мыто не велит брать - дескать, торговому человеку торговать надо, а не лишние рты кормить. Рады купцы - по моей земле ездят, а проездное мне не платят!
- Ничо! - отмахнулся Остамир. - Скинем Романа - своё и возьмём! А то и скидать не придётся. Скажем: «Не люб!» - и пущай идёт, куды хошь. А не пойдёт, так и подмогнуть можно…
- Тихо ты! - встрепенулся Семьюнок. - Не мели языком, ровно баба! Услышат!
- Энти, что ль? - Остамир презрительно хмыкнул на дружинников. - А пущай только рты разинут - в железа закую да в погребах заживо сгною! Так-то вот!.. Ну, чо таращишься? - напустился он на Андрея. - Поди!
Парень успел увернуться - плеть, нацеленная ему в лицо, попала по плечу. Это озлило боярина. Он грязно выругался, ударил неповинного коня так, что тот запрыгал на месте и поскакал прочь. Дружинники вскочили на коней и последовали за ним.
В пути боярина замутило. Была поздняя осенняя ночь. Холодный ветер хлестал по лицу, веяло близкой зимой. Чуя непогоду, попрятались даже собаки. Конь несколько раз споткнулся в темноте, боярин сполз набок - дружинники еле успели его подхватить и дальше ехали втроём.
Остамир обмяк в руках парней, ворчал что-то и ругался, поминая недобрым словом князя, купцов, ленивых смердов, соседей, грязь и дружинников.
- Вот я вас ужо заутра, - грозил он, впиваясь крепкими пальцами, как когтями, в плечи дружинников, - глядите у меня! В плети! Запорю! Света белого не взвидите!
Андрей до боли сжал зубы, окаменел телом. Больше всего на свете сейчас он ненавидел своего боярина. Пырнул бы ножом да утёк - но он был не один. С другой стороны Остамира поддерживал Митяй, вой-середович, недавно разменявший четвёртый десяток. Бог весть, как он удерживался столько лет подле Остамира, терпел его выходки.
На подворье Остамира развезло. Дружинники еле втащили его в терем, сдали с рук на руки холопам и, пошатываясь, отправились к себе. Митяй, как более привычный, свернул к поварне - в гостях у боярина Жирослава оба проголодались, и он надеялся раздобыть себе съестного. Но Андрей не мог думать о еде. Зайдя в гридницу и сыскав свободное место на лавке, он стащил сапоги и опашень[466] и мешком провалился в сон.
Пока болел князь, Владимир-Волынский жил тише воды, ниже травы. Одни бояре запёрлись в своих теремах, другие, потихоньку разъехались в свои вотчины, третьи днями просиживали в княжьем терему, вздыхая, почёсываясь под шубами и жадно поглядывая на двери, из которых в любой час мог выйти Князев дворский.
Ждали недобрых вестей. По всей Руси было неспокойно. Поднялись все Ольговичи. Оказавшись прижат к стене, Рюрик торопливо переслался гонцами с братом Давидом и сватом своим Всеволодом Юрьевичем и, опасаясь войны, послал сказать Ольговичам: «Целуйте нам крест со всей честной братией, чтобы не искать вам Киева и Смоленска под нами и нашими детьми, и под всем нашим Владимировым племенем, ибо дед наш Ярослав разделил нас по Днепр, потому и Киева вам не надобно». На что Ярослав Всеволодович крепко обиделся, ибо Ярослав Мудрый никогда так не делил Руси, а если бы такое и произошло, то Переяславль Русский, Мономахова твердыня, должен был принадлежать Ольговичам. Из Чернигова в Киев пришёл ответ: «У нас был уговор не искать Киева под Рюриком и Всеволодом, и мы на том стоим, но мы не угры и не ляхи, а внуки одного деда. При вашей жизни мы не ищем Киева, а после вас кому Бог даст».
Получив такое послание, Всеволод тотчас стал собирать войска, чтобы зимой, едва станут реки и прекратится осенняя распутица, идти на Чернигов войной. Рюрик должен был его поддержать, ударив на Ольговичей с юга. В ожидании начала войны князья пересылались гонцами, спорили, рядили и грозились. Заваривалась крутая каша, и от того, кто победит, зависела судьба Волыни.
В один из таких дней, когда худой мир мог перерасти в добрую ссору, боярина Твердяту призвали к князю.
Не каждый день ездил боярин в терем. Домашние дела отвлекали его то и дело. В то утро он совсем было решил, глядя на пасмурное небо и серые дождевые облака, что посидит дома, как вдруг у ворот застучали и во двор въехал княжий отрок. Передав, что боярина желает видеть князь, он развернул коня и ускакал.
С трепетом собирался Твердята Остромирич в княжий терем. Хворал Роман, не выходил из ложницы, перестал собирать бояр на совет и на пиры. С чего вдруг всё переменилось? Почто желает видеть его князь?
Вины никакой за собой Твердята не чувствовал, но переступал порог палаты с трепетом. А войдя, обомлел.
С самого Польского похода не видал он Романа. Князь сидел на стольце, неловко вытянув перед собой раненую ногу. Левая рука была на перевязи. Он похудел, был бледен, чёрные волосы отросли и взлохмачены. Взгляд прищуренных глаз цепко впился в лицо боярину. Твердята Остромирич остановился и поклонился большим обычаем, достав рукой пола.
- Здрав будь, князь Роман Мстиславич, - промолвил он дрогнувшим голосом. - Рад видеть тебя в добром здравии и готов тебе служить.
- Готов ли? - хриплым голосом промолвил Роман. По всему было видать, что он ещё не оправился после недуга и сидеть прямо ему трудно. В голосе больше не было былой силы, морщины глубоко прорезали скулы.
- Всегда готов. Что ни прикажи - всё исполню!
- Тогда вот что. Возьми, - Роман с усилием повернул голову, указывая боярину взглядом на небольшую дверцу сбоку. Твердята подошёл, толкнул её и обнаружил там дьяка. Испуганный, словно его застигли на месте преступления, тот протянул боярину грамоты и отступил назад.
- Возьми, - повторил Роман, когда за дьяком закрылась дверь, - грамоты сии. То послание моё к тестю моему Рюрику Ростиславичу киевскому. Свезёшь их да передашь с поклоном и честью. На словах передашь, что прошу я, - Роман вдруг запнулся, опустил голову. Твердята подался вперёд, с испугом подумав, что князю дурно, но остоялся, услышав надтреснутый недовольный голос Романа: - Скажешь, что прошу я простить меня…
Через силу выдавливал из себя слова Роман. То ли рана так ослабила его дух, то ли сознание, что не выстоять ему в неравной борьбе против Рюрика и Всеволода. Больно было ему говорить, но не говорить было нельзя.
- А ещё, - сделав над собой усилие, продолжал он, отвезёшь поклон и дары митрополиту Никифору. Поклонись ему от меня да проси, чтоб заступился за меня перед Рюриком. Да честью проси! - вскинул он заблестевшие глаза. - Честью! Хошь день, хошь год там просиди, а без Рюрикова ответа не ворочайся! Иначе не сносить… г-головы!
Чтобы не видеть гнева, исказившего княжье лицо, Твердята Остромирич поклонился, прижимая грамоты к груди.
- Всё исполню, княже! Как повелишь, тако и сделаю, истово забормотал он.
Резким взмахом руки Роман отпустил боярина. Уже ходя, Твердята услышал последнее:
- Исполни, боярин. На тебя вся надежда! За порогом посла ждали дворский и ключник. Богатые дары митрополиту и великому князю уже были готовы. Десяток дружинников чистили коней и проверяли перед дальней дорогой оружие и броню.
Оставшись один, Роман долго сидел на стольце, морщась, растирал правое плечо левой рукой. Потом попробовал переменить ногу - тихо застонал.
- Эй,кто там?
Скрипнула боковая дверца. Вышли двое холопов и с ними Предслава. Холопы подхватили князя под руки, помогли сойти со стольца и повели в покой. Предслава спешила рядом, с мольбой искала Романов взгляд. Князь заметил её немую тревогу, скривился, обозначая улыбку:
- Сполнил я, как ты хотела.
Княгиня просияла и, когда холопы усадили князя на лежанку, удобнее устроив ногу, бросилась ему на шею, пылко целуя и ласкаясь.
Роман вяло отвечал на ласки жены. Не по душе ему пришёлся этот мир - вымолен он был неволей. Да и будет ли мир? Не придётся ли терпеть от тестя ещё большего унижения?
Ну, да ладно. Перемелется - мука будет. А он своё ещё возьмёт… И, подумав об этом, Роман так стиснул здоровой рукой стан Предславы, что она вскрикнула.
Не теряли времени бояре. Понимая, что князь может выздороветь, плели свои сети. Надёжных людей отправили в Бельз, в Луцк, к Ингварю Ярославичу, в Пересопницу, к Мстиславу Немому. Не забыли их братьев. Намекали, дескать, некрепко сидит князь Роман на своём столе, так не худо ли вам, князья, поискать себе лучшей доли. Напугали Романовых подручников. Те притихли в своих владениях, ожидая перемен. А тем временем завлекали заговорщики к себе новых сторонников.
По-разному подбирались к людям. Кому о родстве напомнишь, кому о споре об угодьях намекнёшь да и отдашь лесок над речкой, кого прельстишь златом-серебром, а кого и на испуг возьмёшь - дескать, помню, как говорил ты крамольные речи супротив князя. Шаталось волынское боярство. Ползли по углам слухи. Одни от них отмахивались, а другие прислушивались.
Боярин Остамир не жалел ничего. Через своих верных людей вызнал, что близким человеком после Польского похода стал у Романа Демьян, сын боярина Артемия Иваныча, да и пригласил обоих к себе. С дальним прицелом пригласил - подрастала у Остамира дочка Софьюшка. Как бы породниться им, повенчать своих детей? Демьян сидел за столом пунцовый от смущения. Отец не выбирал покамест ему невесты, парень жил вольной жизнью дружинника, а князева воина любая девка рада целовать будет. Видел он несколько раз Софью Остамировну, на Масленую даже на коне прокатил вдоль городской стены и тогда же поцеловал горящие от морозца и восторга девичьи щёчки. Но думал ли он, что на ней женит его отец?
Артемий Иваныч был не слишком богат. Не родом, не гривнами и угодьями - княжеской службой прославился он. Прадед его был попом, деда Ивана Поповичем в дружине Мстислава Изяславича величали. Женился Артемий на худородной, а сыну своему родовитую боярышню присмотрел. Хмелел от гордости старик, пил меды, похлопывал свата по плечу и послушно кивал на его речи.
Осторожен был боярин Остамир. Издалека начал крамольный разговор.
- Вот оженим детишек, дадим им приданое, заживут они счастливо, - мечтал он. - Одна у меня Софьюшка, ничего за нею не пожалею. А род наш старый, ещё Изяславу Мстиславичу служили прадеды. На Киев с ним ходили, добывали богатство. И поныне там стоит моя усадьба - хошь, отдам за дочерью?
- Да на что нам дом в Киеве? - удивился Артемий. - Мы, чай, волынские!
- Э, сват! Земля, она везде хороша. Угодья у тебя на Волыни? Так угодья - дело наживное. Их князь жалует. Здесь потеряешь - там обретёшь. А в Киеве к великому князю поближе, да и чести поболее.
- Да почто нам отъезжать-то с Волыни? - не понимал гость. - Милостью княжьей род наш не обижен. Демьянка мой при князе. Сотню получил!
- Э, сват! Хвали день к вечеру, - усмехался Остамир. - Князь Роман сотню твоему сыну пожаловал. А помысли вот о чём - что будет, коли не станет Романа?
- Это как так - «не будет»? - ахнул Артемий Иваныч.
- А так. Аль вести до тебя не долетали? Аль не слыхал ты, что собирает великий князь Рюрик войско на Ольговичей? Аль не ведомо, что промежь ним и Романом вышло? Что, как скинут его князья? Куцы податься?
Ничего этого Демьян не слышал. Справедливо рассудив, что парню рано во взрослые разговоры встревать, его, ударив по рукам, спровадили из горницы, отправили к Софье в светлицу, чтоб молодые успели словом перед свадьбой перемолвиться.
Здесь, в девичьей маленькой уютной горенке, показалась Софья Демьяну совсем девочкой. Шестнадцатый годок только миновал ей, но сейчас, напуганная утренними словами отца, что вот-вот отдадут её замуж, она еле сдерживала слёзы и кусала губы, глядя на застывшего у дверей Демьяна. Конечно, она его помнила - молодой княжий дружинник был первым и последним парнем, который её целовал. Но сейчас забыла обо всём и только хлопала ресницами.
- Вот, - первым нарушил молчание Демьян, - сговорились наши отцы.
Софья всхлипнула.
- На Святки, должно, свадьбу сыграют, - добавил Демьян.
Софья всё молчала. И он, не выдержав, воскликнул:
- Да скажи хоть слово? Люб я хоть тебе аль нет?
- Я… я, - Софья опустила глаза, теребя в бледных пальцах платочек, - я как батюшка повелит…
Из глаз её тихо капали слёзы.
Не добившись от девушки больше ни слова, Демьян тихо вышел. От волнения стало ему душно, и он, не зная, куда себя деть, вышел на гульбище, прошёлся вдоль перилец, глядя на двор. Правду сказать, не хотел Демьян спешить с женитьбой. Мечталось ему ещё погулять, покрасоваться перед девками на лихом коне, сводить в бой неопробованную ещё сотню, заслужить тысячу, а там…
Какой-то молодой парень, ровесник Демьяна, вертелся подле. Горящие глаза его то и дело поднимались к боярскому крыльцу. Однажды они встретились взглядами - боярский гридень вздрогнул и опустил взор, но Демьян успел заметить злой блеск в его глазах.
- Эге, - окликнул он парня, - ты чего?
- Не твоё дело, - отозвался тот.
- Тогда почто вынюхиваешь? Аль замышляешь чего на хозяина?
- Замышлять? - Парень прищурился. - Я-то, может, и не замышляю, а вот боярин мой крамолу куёт на князя - это точно!
Демьян невольно обернулся на дверь.
- Брешешь!
- Пёс брешет! - огрызнулся парень. - Своими ушами слышал, как после пира у боярина Жирослава говорил он с боярином Семьюнком, дескать, скинем Романа. Скажем, что не люб, он и уйдёт. А не уйдёт, добавлял, так и подмогнуть можно…
В один миг Демьян скатился с крыльца, оказался нос к носу с парнем.
- Да ты кто такой, что таковы слова говоришь? - зашипел он.
- Дружинник я боярский, Андреем звать, - ответил тот. - Своими ушами слышал.
- Да как же ты, холоп, на господина своего крамолить решился?
- Пото и решился, что хуже пса боярин наш. Чуть что не по его - так в плети. На вот, гляди. - Воровато обернувшись, Андрей затащил Демьяна за угол, пихнул ногой дверь подклети и там, в полутьме, скинул опашень и задрал рубаху, обнажая исполосованную спину. Следы рубцов были хорошо заметны.
- И за что тебя?
- Боярину на дороге попался. Шибко лютовал он тогда. Боярыню исколотил - померла она после того. Девок двух запорол, псаря, конюшего, холопов бил со мной заодно. Давно бы ушёл от него, да куда? Только ежели ко князю в дружину… Ты бы помог мне? Замолви за меня слово! А я тебе пригожусь…
Демьян отступил к дверям, нашаривая на боку меч. У Андрея тоже на поясе висело оружие, и он тоже потянулся к ножнам. Так и застыли они на пороге подклети двумя задиристыми петухами, как вдруг сверху, с гульбища, послышались голоса - искали Демьяна.
- Ты, холоп, на господина своего рта не смей разевать,
- процедил Демьян, отступая к крыльцу.
- А ты слова мои проверь. И словечко князю замолви!
- рванулся за ним Андрей.
Демьян смерил его холодным взглядом, повернулся и ушёл. Проводив его глазами, Андрей покачнулся и осел на высокие ступени подклети, роняя меч и хватаясь за голову. Не с того конца он взялся - это было ясно. И так же ясно было, что его теперь ожидает. А потому выход был один - бежать.
Зима наконец встала, придя неожиданно. Ещё вчера шли проливные дожди и под копытами коней сочно хлюпала холодная грязь, а уже сегодня ударил морозец и дождь превратился в снег. Обильные снегопады сыпали два дня. Распогодилось лишь на третий. За это время снега навалило столько, что на городские валы высыпало видимо-невидимо ребятишек и молодёжи. Детвора наладилась кататься с горки, девушки перебрасывались снежками с парнями, смеялись и игриво постреливали глазами на проезжающих мимо дружинников.
Андрей ехал за боярином Остамиром. Тот наведывался в Свято-Горов монастырь и теперь ворочался после беседы с игуменом задумчивый и тихий. Сидел боярин в возке, кутался в шубу.
Неспокойно было у боярина на душе, раздражала беготня детворы, девичий смех резал уши. Чему радуются, сукины дети? Беда грядёт! Вот встанет зима, сядет на коня Всеволод Большое Гнездо - и придётся всем боярам убираться с насиженных мест.
Игумен Афанасий тоже был на стороне бояр. Сколько ни княжил на Волыни Роман, раз или два всего вносил в монастырь вклады, а деревеньками одаривал только после долгих просьб. Княгиня его, Предслава, святую церковь не обижала, а он… Надо было менять князя, ой надо!
У обочины дороги парни и девки, хохоча и визжа, перебрасывались снежками. Стояли они по обе стороны дороги, и все проезжающие были ими закиданы. Доставалось и пешему и конному.
Остамир втянул голову в ворот шубы, зло заворчал на проказливую молодёжь, но только хотел крикнуть вознице: «Гони!» - как тот натянул вожжи, останавливая коней.
- Куды стал, бесов сын? - заорал боярин, выпрастываясь из шубы.
- Так ить, - возница указал кнутом вперёд.
В самый последний миг на повороте Остамиров возок обогнал другой - побогаче, запряжённый парой крупных гнедых. Десять верховых скакали следом. Чуть поотстав, по засыпанным снегом колдобинам прыгал второй возок, полупустой. Один из верховых вырвался вперёд, взмахивая плетью над головой:
- Дорогу! Дорогу боярину!
Парни и девки на миг прекратили забаву, и возок пронёсся мимо них невредим.
- Гони! - обрадовавшись, что минует опасность, закричал на возницу Остамир.
Он уже наладился проехать в хвосте поезда, но тут снежки полетели с новой силой. Два гулко стукнули в бока возка, один попал на шубу.
- Вот ужо я вас! - ругнулся боярин. Возница втягивал голову в плечи - чуял, что за это не миновать ему плетей.
Воротившись домой, Остамир сходил в баню, после сидел, попивая малиновый квас, когда раздался стук в дверь. Заглянул тиун:
- Батюшка боярин, там человек приехал от князя. Тебя князь Роман к себе кличет.
Задрожала у боярина рука. Чуть не выронил чашу, с тревогой обернулся на образа, крестя лоб. Вон оно как! А он-то вымылся, во всё чистое перерядился… Как чуял… И тиун не зря на днях докладывал, что сбег один парень… Не он ли выдал?
Но с чего это он взял, что Роман зовёт его на казнь? Когда князь готовит казнь, он присылает полсотни ражих молодцов, которые силком выволакивают боярина из терема, бросают в возок и увозят навсегда. А тут честь-честью передали приглашение… Авось, всё обойдётся. И, сердясь на себя и дрожа от страха, боярин кое-как поднялся с лавки и кликнул слуг, чтобы собирали его к князю.
Подъезжая к княжьему терему, успел немного успокоиться Остамир. Даже придумал, что будет говорить. Он ждал, что его проведут в палаты, где он впервые увидит Романа после его возвращения из Польши, справится о его здоровье, пустит слезу и подольстит на радостях. Но когда возок остановился у красного крыльца, сверху послышался знакомый голос:
- Наконец-то!
Остамир вскинул голову - и ноги отнялись у него. На всходе стоял Роман. Левая рука его ещё лежала на перевязи, но стоял он на своих ногах и даже не опирался о плечо отрока, стоявшего рядом. С лица князь был бледен, горбатый нос выдавался ещё больше, глаза почернели, и полыхал в них такой огонь, что боярин перестал дышать от страха.
- Долго же ты носа не казал в моём терему, боярин Остамир, - меж тем молвил князь. - Я уж думал, не случилось ли с тобой какого лиха? Пришлось отроков за тобой снаряжать. Мыслимое ли дело, - задрожал его голос от сдерживаемого гнева, - князю за слугой своим посылать?
Остамир еле выкарабкался из возка, не жалея дорогой шубы, пал на колени.
- Боялся тебя побеспокоить, княже, - пролепетал он, - за раны твои тревожился. А ныне вижу - здоров ты и силён, как прежде… Вот радость-то! - Повернувшись, Остамир перекрестился на купола княжеской домовой церкви.
- Да, здоров, - чуть поморщился Роман. - И силён… А ты, пёс, - внезапно озлился он, - уже думал, что конец мне настал? Думал, скинет меня тесть мой Рюрик, отберёт Волынь? Лих же - нет! Вот! Грамота! - вскинул он кулак, в котором был зажат свиток. - Боярин Твердята вымолил. Честь ему за то и хвала. А ты и прихвостни твои…
Он заворчал, как зверь, не находя слов, и Остамир покачнулся. Вот оно! Не зря он чуял!
- Ба-атюшка! - завопил он, кидаясь на четвереньках вверх по всходу. - Да помилуй Боже! Да провалиться мне на этом месте! Да кто же тебе наклепал-то? Да у кого язык бесстыжий повернулся? Верные мы твои слуги, княже! Как есть, верные!
- Верные, баешь, - выдохнул, как выплюнул, Роман и мотнул головой, подзывая кого-то невидимого боярину. Опуская глаза, вперёд шагнул Андрей.
Не веря своим глазам, Остамир вытаращился на парня.
- Признаешь человека, боярин?
- К-как не признать! Как не признать, батюшка! - Первое оцепенение прошло, и Остамир лихорадочно соображал, как отвести беду. - Холоп то мой! Надысь сбег. Я уж хотел биричам[467] кликнуть, чтобы кричали о нём на всех улицах. Холоп это мой! Со зла клепает! Кому ты веришь, князь?
Роман метнул тяжёлый взгляд на Андрея. Тот попятился. Не ожидал он такого, когда бежал на княжой двор к Демьяну. Но молчать было себе дороже.
- Верь мне, княже, - прошептал он, проглатывая комок. - Собирались они в терему боярина Жирослава. Боярин мой да боярин Семьюнок, да иные, кого я не видел. Разъезжаясь, говорили, что тебя скинуть хотят, мол, не люб ты им. Правду я говорю, княже! - Ноги Андрея подогнулись, и он опустился на колени.
- Кого слушаешь? Пса брехучего! На хозяина своего пёс брешет! - закричал, подползая, Остамир. - Отдай его мне, князь! Я живо с ним разберусь!
Андрей отпрянул, вскакивая на ноги, - улучив миг, боярин Остамир попытался схватить его за полу опашеня. С глухим полузвериным рыком боярин бросился на парня, но Роман пихнул его коленом. Он заметил, каким огнём загорелись глаза Остамира.
- Будя! - прикрикнул он, и боярин втянул голову в плечи. - С Жирослава и Семьянка спросить надо. И берегись, боярин, коли что не так! А ты, - он покосился на Андрея, - за то, что клепал на боярина, должен воротиться к нему и пущай он с тобой разбирается.
- Нет, княже! - взвыл Андрей. - Не отдавай меня боярину! Запорет он меня насмерть! Я правду сказал! Правду!
В следующий миг, прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он одним махом сиганул через перильца гульбища на двор и зайцем ринулся к воротам.
- Держи его! - заорал Остамир, кидаясь вдогонку. - Лови холопа!
Он уже рванулся бежать следом, но тут сильная рука схватила его за ворот шубы, опрокинула назад. Обернувшись, боярин увидел князя.
- Постой-ка, боярин, - молвил Роман. - Холопа своего ты ещё успеешь словить. А покамест с тобой разберёмся… Эй! Взять его!
Остамир заскулил виновато, рванулся, но подоспевшие отроки споро заломили ему руки назад.
Осень долго не торопилась приходить в приграничный городок Визну. Лили нескончаемые дожди, дороги раскисли, поля стояли голые и бесприютные, дремучие леса опустили тёмные ветки. Река Нарева вспухла от дождей, выступила из берегов, подтопив низинки. В такую слякотную погоду никому не хотелось высовывать носа из домов. Люди сидели возле тёплых печей и с нетерпением ждали морозов.
Именно из-за непогоды застрял в усадьбе боярин Исаакий Захарьич. Усадьба стояла в стороне от больших дорог, на высоком берегу Наревы, с двух сторон окружённая лесами. Вверх и вниз по реке мимо усадьбы обычно плыли лодьи торговых людей, но дружина посадника, собиравшего дань с окрестных племён ятвягов, обычно проходила мимо.
Знатные были у боярина Исаакия борти[468], прекрасный строевой лес сплавлял он по Нареве в Визну, торговал им даже с Польшей. Гордился тем, что не только в Визне, но и в Плоцке и Торуни стояли дома, срубленные из его леса.
Поздняя осень - самая пора для заготовки леса. Набравшее соков дерево уже успокоилось, и мужики, отправлявшиеся валить лес, не боялись потревожить древесные души. Вырубая леса, всегда просили у деревьев прощения, оставляли на пеньках корочки хлеба, приходя на новую делянку, просили позволения у Лешего, приносили ему жертвы. Тёмный жил здесь народ - на Пасху христосовался, перед Рождеством постился, кресты носил и церковь посещал, а сам почитал старых богов и нечистую да неведомую силу привечал. Боярин Исаакий тому не препятствовал - хоть черту пущай кладут требы, лишь бы не переводились леса, лишь бы не оскудела мошна. О маловерии своих холопов заботился по-своему - каждый десятый круг воска жертвовал церкви на свечи, и когда подновляли Христорождественский собор в Визне, отправил строителям лучший лес.
Беда пришла неожиданно. Дожди наконец-то перестали, похолодало, в воздухе закружились первые белые мухи, садясь и растворяясь в лужах, когда в усадьбу ворвался холоп на худо заморённой лошадёнке. Был он в одной рубахе распояской, волосы всклокочены, глаза дико блуждают.
- Беда! Беда, братцы! - закричал он, осаживая лошадку у ворот. - Ятвяги идут!
- Брешешь? - насторожился воротник.
- Истинный крест, - мужик покачнулся на конской спине. - Заречье пожгли, Выселки тож… Сюды идут!
- Погодь-погодь, - засуетился воротник, распахивая створки. - Боярину доложить надобно…
Не в первый раз приходили на русскую землю ятвяги, но прежде наведывались они малыми ватагами. Где борти позорят, где стадо коров угонят, где селян попугают. Иногда нападали на купеческие караваны, шедшие без должной охраны. В такие дни мог пострадать от них случайный путник, но, напакостив, ватажники спешили укрыться в своих диких лесах, а когда слух доходил до Визны и посадник сажал людей на коня, их уже простывал и след.
Холоп въехал на подворье, сполз со спины своей кобылы. Воротник сбегал доложился, и на крыльце показался боярин Исаакий:
- Ятвязи, молвишь?
- Истинно так, батюшка-боярин, - холоп опустился коленями в лужу у крыльца. - Мы дымы у Заречья увидели, так поспешили баб с чадами в лесу схоронить, а сами к Выселкам подались. Приходим, а тамо уж всё горит. Наши кто с ними схватился, а кто утёк семьи спасать. Уходи, батюшка! Не ровен час, нагрянут, поганые…
Исаакий Захарьич вскинул голову. С двух сторон вокруг усадьбы теснились леса, с третьей подступала река, с четвёртой раскинулись поля, на которых стояли две деревеньки боярина. Выселки и Заречье были другими двумя…
Прищурившись, он впился взглядом в тёмно-серое облако, необычно низко висевшее над лесом. Рука сама поползла вверх ко лбу, потом опустилась на живот, слагая крестное знамение.
- Господи Боже, - прошептал он, - никак, Боровки горят?
Боровки были пятой его деревней, мужики которой платили оброк строевым лесом и бортничеством. Находились они ближе всех - ближе только Поречье, большая деревня в двадцать дворов, на околице которой и стояла усадьба.
Оборотистый ум Исаакия Захарьича мигом подсказал, что делать.
- Забава! - закричал он, распахивая двери в дом. - А ну, живо кличь девок! Собирайся!.. Коней! - заорал он на конюхов. - Коней в возок запрягай! Да лучших! Да не жалеть! А вы, ребятушки, - крикнул он остальным холопам, - к скотнице бежите! Хватайте добро, да в яму!
Была укромная похоронка у боярина Исаакия - на огородах, где сваливали отбросы, вырыта была яма. Прикрывали её прелой ботвой с огородов, всякой ветошью и хламом - с трёх шагов не отличишь от кучи мусора. Туда и повелел он сносить мешки с зерном, кади мёда, связки мехов и золотые круги воска. Поставив тиуна следить, чтобы всё исполнили правильно, Исаакий Захарьич бросился в дом.
Вдовая сестра боярина Забава Захарьевна, жившая у брата после смерти мужа и замужества единственной дочери, расшумелась на весь дом, гоняя девок. Её хрипловатый спокойный голос долетал из дальних покоев:
- Куда ларь волочишь? Кидай его! Иконы давай! Да ларчик мой принеси, киевской… Шубы плотнее сворачивайте! Плотнее!
На подворье боярские отроки спешно седлали коней, поправляли оружие и брони. Холопы кидали в два возка лари с боярским добром и связки мехов.
- Чего копошитесь? - ворвался в терем Исаакий Захарьич.
- Да добро-то, батюшка! Добро-то жаль! - ответствовала боярыня. - Как же кинуть нехристям-то?
- Да перестань голосить, Забава Захарьевна! - не выдержал он. - Да садись в возок!
Ключница Мария на вытянутых руках вынесла иконы, завёрнутые в расшитый убрус. В руках боярыни был ларец с её колтами[469], бусами, перстеньками. Проходя мимо перепуганных, зарёванных холопок, она приостановилась. В доме оставалось несколько ларей и сундуков с добром, много утвари, кое-какие забытые в суматохе мелочи.
- Не стойте столбами у дороги, - приказала Забава Захарьевна девкам. - Бежите в Поречье, схоронитесь тамо!
- Матушка! Матушка, оборони! - заголосили девки. - Спаси и помилуй, заступница!
Сам боярин Исаакий уже был на коне. Забава Захарьевна с двумя своими девками угнездивалась в своём возке. Дворовая девка, Милка, уже приподнимала меховую полсть.
- Тро-огай! - махнул рукой боярин Исаакий. Лошади налегли, и поезд в три воза выкатился за ворота. Боярин и отроки скакали по бокам.
В Поречье уже началась суета. Мужики прятали на задах зерно, бабы увязывали в кули добро, спешили к лесу. На боярский возок почти не оборачивались, только двое-трое подняли головы, да кто-то плюнул в сердцах: «На поток и разграбление бросает боярин!» Над лесом поднимались дымы.
За околицей дорога была совсем раскисшей. Падающий хлопьями снег тонул в лужах. Колеса вязли по ступицу, кони с чавканьем вырывали копыта из жирной ржавой грязи. Разогнавшись по деревне на рысях, через пару вёрст перешли на неровный шаг. Холопы, черно ругаясь, хлестали коней. Те дёргали возки, спотыкались. Отроки кружились рядом.
- Чего встали, мухи сонные? - кричал Исаакий, горяча коня. - Погоняй!
Кони кое-как вытянули на сухое, поволокли возки по дороге, но на повороте, где дорога спускалась к реке, опять застопорились. Перегруженный последний возок, куда стаскивали сундуки и мягкую рухлядь, накренился и под визг холопок упал набок.
- Подымай! Живо! - заорал боярин.
Поезд остановился. Отроки попрыгали с коней, с помощью возниц стали разгружать возок. Запутавшиеся в упряжи лошади испуганно дёргались, ржали, и возница еле удерживал их.
- Смотрите, дым! Дым! - закричал один из воинов, остававшихся в сёдлах.
Люди остановились, побросали работу. Сзади, со стороны боярской усадьбы, поднимались в низкое облачное небо тёмные клубы. Всадникам с конских спин было видно, как в деревне суетятся люди, между домов скачут всадники на низкорослых лошадях. Казалось, даже доносятся гортанные крики на чужом языке, плач и стоны.
- Навались, ребятушки! - Исаакий Захарьич ожёг плетью своего коня.
- Наддай! Бросай рухлядь!
- Да куда же ты её кинешь? - мигом забыла страх боярыня Забава. - Аннушки твоей, кровиночки, приданое! Да как ты…
- Кидай рухлядь! - выкатывая глаза, заорал боярин. - Самим бы уйти!
Покачиваясь и подпрыгивая, то и дело проваливаясь в грязь и опасно кренясь, возки снова покатили по дороге. Впереди вставала роща - укрыться в ней, и можно молиться Богородице, что отвела беду - на голом-то поле боярский поезд был виден издалека. Боярыня Забава молилась со слезами на глазах. Напряжённые челядинцы скакали по бокам. Некоторым хотелось вернуться - у них в усадьбе оставались близкие.
Один из воев, вспомнив девку, с которой всё лето миловался в кустах над рекой и с которой собирался перед Постом справить свадьбу, оглянулся назад - и закричал в голос:
- Ятвязи!
Беглецы обернулись. Высунувшись из возка, запричитала боярыня.
Через поле, напрямик, к поезду скакало десятка два всадников в меховых опашенях, погоняя низкорослых лохматых лесных лошадок.
- Чо встал? Гони! - закричал Исаакий Захарьич, вытягивая из ножен меч. - Постоим, ребята! Дадим отпор поганым!
Добрые были у боярских отроков кони, крепкие, длинноногие. Где угнаться за ними лесных серым лошадкам? Да не учли беглецы того, что с ними были возки, отяжелевшие от налипшей грязи, а дорога, как назло, изгибалась дугой, обходя поле, по которому наперерез, как волки, скакали чужие всадники.
До рощи оставалось всего ничего, когда они налетели. У ятвягов не было ни кольчуг, ни шеломов, ни острых мечей - только копья, окованные железом дубины и луки. Но их было больше. Передние кинулись в бой с боярином и отроками, а задние, придержав коней, устремились к обозу.
- Гони! Гони! - Привстав в возке, боярыня Забава трясла возницу за плечи.
Тот отчаянно размахивал кнутом, ругался по-чёрному, погоняя лошадей. Кони рвались из последних сил, с рыси поднялись на тяжёлый неровный скок. Они вполне могли бы уйти от погони и возок успел ворваться в рощу, но тут под колесо попал корень.
Вскрикнула боярыня Забава, завизжали девки, возница успел выругаться напоследок, когда возок подпрыгнул на полном ходу и завалился набок. Женщины вывалились и еле успели подняться с земли, когда налетели закутанные в мех всадники. Из-под низко надвинутых колпаков скалились обросшие бородами чужие лица.
Бросив коней, возница упал на колени и тут же рухнул наземь, когда дубина опустилась ему на голову. Забава Захарьевна бросилась бежать, истошно крича и размахивая руками.
Сразу два всадника осадили коней перед нею. Один замахнулся было, но второй остановил его сердитым окриком и, наклонившись с коня, осторожно протянул руки к ларцу.
Боярыня отпрянула - в том ларце были все её украшения и драгоценности, которые она мечтала отдать братниной дочери, Анне, перед свадьбой. Но ятвяг наехал конём, обжёг боярыню плетью, вырвал ларец из ослабевших рук и за косу потянул её за собой. Остальные тем временем похватали визжащих девок и, вскинув их поперёк седел, повезли с собой.
Это был самый большой набег ятвягов на северные владения Романа за последние несколько лет. С той поры как три года назад он ходил на них походом вместе с воеводами Казимира Справедливого, они впервые решились на такое. Прежде пошаливали только в окрестностях, нападали на отдельные купеческие караваны и зорили одинокие поселения. Сейчас же ятвяги развернулись вовсю.
Кроме усадьбы боярина Исаакия Захарьича были пожжены и пограблены все сёла и деревни вдоль нижнего русла реки Лык и поблизости от его устья в Нареве. К городу Визне подошли сразу несколько ватаг. И, хотя горожане успели приготовиться к нападению, ятвяги пожгли посады, похватали всё, что плохо лежит, порубили кое-кого в двух коротких схватках и откатились дальше, нападая на деревни.
Визненский наместник боярин Горята собрал городское ополчение, вооружил всех, кого мог, и, ожидая нового нападения, послал во Владимир-Волынский гонцов с просьбой о помощи. Но ятвяги не стали, подобно половцам, далеко углубляться в русские пределы. Пройдясь по окрестностям Визны, они воротились назад, под стены города.
Два дня летали стрелы. Падали в снег закутанные в мех ятвяжские лучники и валились со стен подстреленные вой. Меткими стрелками были ятвяги - били белку в глаз. Прячась за остатками порушенных изб, целились в каждого, кто появлялся на стене. Несколько раз пускали зажжённые стрелы - их еле успевали тушить, благо стояла сырая погода и дерево загоралось туго.
Устав наконец без толку пересылаться стрелами, визненский посадник Горята собрал своих воев и вышел за стены.
Словно зная о готовящемся бое, навстречу им выдвинулся строй всадников. Против нескольких сотен дружинников и посаженных на коней ополченцев вышло чуть более сотни ятвяжских конников, вооружённых копьями и дубинами.
Гарцуя под стягом впереди дружины, посадник, прищурясь, озирался по сторонам. Не верил он, что ятвягов всего сотня с небольшим, ждал от них подвоха. Но за его спиной переговаривались воины:
- Эва, братцы, да их кучка малая! Нашли, чего бояться!
- Кучка малая, да вонючая. Сказано - не тронь дерьма, не завоняет!
- Да мы их на раз опрокинем. Верно, братцы?
- А чо? Рази ж им устоять? В Нареву опрокинем - и вся недолга.
- Будут знать, как озоровать…
Словно усомнившись в последний момент в своей силе, ятвяги попятились. Но не к берегу Наревы, а в сторону леса. Сбились в плотную кучу, ощетинились копьями, как испуганный многоногий ёж.
- Ишь ты, - ворчали воины, - как из-за угла стрелять, так они смелы, а как бой принять - так нет никого!
Опасаясь, что всё так и закончится, Горята взмахнул рукой - и тотчас всадники пришпорили коней, с шага переходя на рысь. Ятвяги замешкались, но потом всё-таки двинулись навстречу.
Сшиблись, выставив вперёд копья. Несколько лучников с той и другой стороны успели выпустить по стреле - кого-то убило, кого-то лишь ранило, но потом всадники налетели друг на друга, и стало не до стрельбы.
Тяжёлые окованные железом шипатые дубины били тяжело, но против мечей им было далеко. Настоящее оружие было лишь у двух-трёх ятвягов - явно предводителей. Но и они не смогли долго стоять против русских ратников и стали отходить.
Огрызаясь, отбиваясь, ятвяги рвались к лесу, теряя раненых и убитых. До опушки доскакала едва половина, и некоторые, побросав оружие, сразу свернули вбок, надеясь затеряться в чаще и уйти от погони. Но прочие в последний раз сомкнули строй и решили прорываться.
Горята заметил неладное, лишь когда растянувшаяся в лесу погоня вылетела на засеку. Разогнавшиеся ятвяги вдруг ринулись в разные стороны, а русским открылась полоса поваленных деревьев, переплетённых сучьями - непреодолимая преграда для всадника. - Осади! - закричал он. - Назад!
Тут над его головой протяжно заскрипело. Горята вскинулся - сразу несколько заранее подрубленных деревьев зашаталось и, ломая ветки, рухнуло прямо на русских ратников, сбивая всадников наземь.
Крики, стоны, испуганное ржание коней наполнили лес, а из засады уже летели со всех сторон стрелы и копья.
Из пяти посланных визненским посадником Горятой гонцов до Владимира-Волынского добрались только трое. Один был сбит шальной ятвяжской стрелой, когда гонцы нарвались на ватагу, пустошащую деревеньку, а у другого во время скачки конь сломал ногу, и парень так и остался на дороге.
Тихо в те дни было во Владимире. С Рюриком киевским замирились, Всеволод Юрьевич был занят распрей с Ольговичами. Войны ждать не приходилось - накануне пришла весть, что Рюрик, к Рождеству готовый выступить против Чернигова, услышал о том, что Всеволод замирился с Ольговичами и получил от них грамоты с крестным целованием, распустил свои дружины по сёлам и спокойно отъехал во Вручий. Из Половецкой степи не доходило никаких вестей. В Польше Мешко Старый всё-таки добился своего - большинство палатинов и можновладцев на сейме приняли его князем, и он торжественно въехал в Краков, не обижая, впрочем, вдову брата с детьми. В отличие от Казимира, который был готов предаться католической церкви и имел право передавать свой стол только сыновьям, минуя древнее лествичное право, Мечислав стоял за старые традиции - но только до тех пор, пока дело касалось именно его. Последний его сын Владислав был достаточно взрослым, и Мечислав был уверен, что ему приличнее княжить в Польше, чем восьмилетнему Лешеку.
Роман тоже успокоился. После того как невесть куда исчез боярин Остамир, а его земли были отобраны в княжью казну, остальные бояре попритихли. Мончук и Микифор только раз приезжали к боярину Жирославу, о чём-то перешёптывались, но вслух голоса подавать не рисковали.К Жирославу самому прибыл гонец - княжий вой упредил боярина, что князь на Него зело сердит и грозится опалой. Боярин Семьюнок ходил тише воды, ниже травы и, появляясь в думе, старался попасть Роману на глаза, угодливо со всем соглашался и изо всех сил хотел казаться полезным и преданным слугой.
В такую пору весть о нападении ятвягов на Визну прозвучала громом среди ясного неба.
Не теряя времени, Роман собрал думу. Сидел на стольце, тиская пальцами подлокотники. Глаза его горели, рот хищно кривился.
- Не допустим, бояре, чтоб дикие ятвязи зорили землю, - сквозь зубы выдыхал он.
- Огнём и мечом пройдём по их землям. Отомстим. Чтоб впредь неповадно было! Чтоб зареклись! Чтоб на века запомнили! Хуже половцев! Нашего языка люди! Своих зорят! Соседей! Ну да мы их…
Волнуясь, терял власть над языком и злился ещё больше. Наконец осёкся вовсе, грохнул кулаком по стольцу и рявкнул:
- Собирайте дружины! Идём на ятвягов! Чтоб через седьмицу быть готовыми!
Бояре взволнованно загомонили, всплёскивая руками. По всему выходило, что в поход они идти бы рады, но у кого жито не уродилось, у кого в деревеньке случился пожар, кто надумал женить сына или отдавать замуж дочь и всё ушло на приданое. А иные и вовсе вздыхали, что оскудели они зело, и намекали, что, кабы пожаловал им князь какие ни на есть угодья этим летом, - вот зимой они бы отплатили ему сторицей.
- Неча! - Роман взвился с места. - В-вороги вы нашему краю! М-мало Ост-тамира? За ним з-з-захотели? Сей же час! К-кликну отроков!
Бояре разом притихли, втягивая головы в плечи. Крут нравом был Роман, не один Остамир уже пропал невесть куда, и многие ждали своего черёда.
- Ба-атюшка княже, - всплеснул руками Семьюнок, помалкивавший до сей поры и только кивавший головой, - не изволь сумлеваться. Людишек вооружить мы не отказываемся - только кликни и пригоним столько, сколько хошь! Об ином бояре мыслят - каково на Руси деется. Слышь, никак Всеволод владимиро-суздальский сызнова рать кликнет? А ты в поход собрался? Что тогда?
- Пустое, - упрямо мотнул головой Роман. - В-Всево-лод не пойдёт… М-мир у него, а у н-нас… Н-нынче же поход! Жду, б-бояре!
И встал, и вышел, оставив думцев качать головами и охать.
Узнав о решении мужа, забеспокоилась и Предслава. Роман не привык делиться с женой своими решениями - женился он на восемнадцатилетней девочке почти тридцатилетним мужем. Сперва оберегал её от лишних забот, а после, когда рассорился с Рюриком Ростиславичем из-за Поросья, вовсе старался ничего жене не рассказывать. От верных мамок и нянек, чьи женихи и мужья уходили в поход с княжьей дружиной, узнала Предслава о сборах. Да и без того стояла на дворе суета - звенели в кузнях молотки - оружейники правили мечи, ковались наконечники для стрел и копий, бронники и щитники спешили исполнить княжий заказ. Гридни чистили и откармливали коней, примеряли доспехи, ключник снаряжал обоз.
Роман, живя походом, с женой разве что трапезовал вместе. А Предслава не находила себе места.
- Ну скажи на милость, куды ты собрался? - не выдержав, пристала она к нему с расспросами. - Нешто пересидеть нельзя? Ну на что тебе этот поход сдался? Ведь не угры пришли? И не половцы! Какой от литвы вред? Соседи они нам! Нешто на соседей злобятся?
- Дура, баба, - с изумлением, забыв даже рассердиться, ответил Роман. - Соседи эти хуже ворогов. Мы сидеть будем, половца ждать, а ятвязи нас пущай зорят? Визну окружили! Окрестности пожгли! А народу небось сколь положили да в полон угнали! Волынь - мой край, моя отчина. Нешто буду сидеть и глядеть, как её грабят?
- Да на кой тебе самому-то идти? - всплёскивала руками Предслава. - Пошли воевод! Вячеслав воин добрый. Придай ему бояр, а после встреть их с победой да честным пиром! Вот княжье дело!
- Что-то не замечаю я, чтоб иные князья дома сидели, пока их дружины воевали, - криво усмехнулся Роман. - Иль и тебе Галичина покоя не даёт? Ярославу Осмомыслу тоже походы были не любы, вот он всюду воевод и пущал.
- И то добро! - закивала Предслава. - Вспомни - как его уважали иные князья? За силу, за доблесть полков, за мудрость…
- И за то, что дал боярам волю и сам же от их своеволия пострадал, - добавил Роман, мрачнея. Не мог он забыть, как обошлись с ним привыкшие к самостоятельности галицкие бояре. Захотели - призвали. Захотели - изгнали. Своих еле к ногтю прижал, угрозами всё обошлось. А галицких, видать, только калёным железом проймёшь.
Предслава видела, как помрачнел Роман, но не сдавалась.
- Да и сам ты не слаб ли ещё от раны? Ведь по осени тебя привезли - еле дышал! Сколько я ночей не спала, как молилась, как плакала! Вдругорядь судьбу попытать хочешь? Един раз повезло, выжил, а второго раза не будет! Не принесёт счастья мне этот твой поход! - вдруг вскрикнула она, падая мужу на грудь. - Беду сердце чует! Ой, Романе…
Она всплакнула, и Роман с усилием оторвал от себя жену.
- Д-дура! - выдохнул он сквозь зубы. - Баба и есть! С-с-сызнова каркаешь? В-вот я тебя…
Одним движением он сорвал с себя кручёный поясок, рванулся другой рукой схватить княгиню за косу. Предслава шарахнулась прочь, закрываясь руками. Роман поймал жену за рукав, подтянул к себе, огрел по спине раз, другой.
- Будет каркать! Б-будет смерть п-предрекать! - приговаривал он при каждом ударе. - П-попомнишь! Всё п-попомнишь! Всё!
Видя, как быстро разошёлся муж, Предслава только постанывала, закрывая от ударов лицо. Когда же он отпустил её, женщина тихо сползла по стене на пол, скорчившись в углу. Силён был Роман - даже простым пояском выпорол жену так, что она только всхлипывала и стонала, боясь шевельнуться.
Сверху вниз посмотрев на всхлипывающую жену, Роман перевёл дух и, морщась от боли - когда бил, разбередил рану в плече, - повязал пояс.
- Ещё с-слово скажешь - пожалеешь, - сказал он и ушёл, а Предслава заплакала.
Через седьмицу полки выступили в поход.
Много полона набрали ятвяжские ватажники - две сотни с малым русских людей гнали они в свои дремучие сосновые боры. Девки, бабы, ребятишки, попалось и несколько мужиков. Мужиков держали отдельно от баб, впрягали в тяжело груженные возки, которые с трудом тащили ворованные лошади. Гнали и скот, в возах везли свиней и птицу. На одном возу грудой были свалены мешки с житом, а поверх них валялись содранные с икон оклады и священные сосуды. Где-то среди награбленного затерялся и ларчик с Забавиными монистами.
Шли долго. Идти мешал обильный снегопад, не стихавший день и ночь. Впереди, продираясь по рыхлому снегу, рысило несколько всадников. За ними шёл обоз. Полон вместе со скотом тащился позади, окружённый ватажниками. Те либо ехали верхами, либо ходко бежали на самодельных коротких снегоступах. Полоняники месили утоптанный снег, спотыкались о торчащие из сугробов сучья и камни, с содроганием прислушивались к чужой речи.
Боярыня Забава Захарьевна еле плелась, уцепившись за свою холопку Милку. Лицо её побледнело и осунулось, волосы растрепались.
Слёзы текли у неё по лицу, но вслух голосить она боялась - мало ли что. Больше всего Забава Захарьевна боялась не за себя - чуяло её сердце, что погиб боярин Исаакий. А ведь во Владимире оставалась у него единственная дочь, Анна. Овдовев, боярыня вернулась к брату и всю нерастраченную любовь перенесла на братаницу. Анна росла сиротой - мать её умерла, когда девочке не было и пяти лет. Боярин Исаакий женился было вторично, но вторая жена вскорости померла, и он решил не пытать судьбы в третий раз. Что-то будет с нею теперь, когда оставалась она одна-одинёшенька на белом свете и ещё не ведает, что не воротится на Святки домой любимый батюшка?
Странная это была страна. Заледеневшие реки извивались между холмов и косогоров, поросших дремучим бором, где на каждой вековой сосне бородами до земли свисали всклокоченные серые лишайники. Иногда боры расступались, открывая глазу серые мутные глаза покрытых льдом озёр. Кое-где в лесах были расчищены поляны - здесь летом сеяли жито и овощ.
Человечьих следов долго не было видно, и полоняники не поверили своим глазам, когда, поднявшись на очередной крутобокий холм, оказались в самом сердце ятвяжского посёлка.
Частокол из толстых, кое-как ошкуренных брёвен вырос перед ними неожиданно. На полтора человеческих роста возносились заострённые верхушки над сугробами. Несколько рябинок и берёзок стояло по обе стороны тына - летом их листва хорошо укрывала частокол - в десяти шагах не различишь.
Толстые ворота были распахнуты настежь. За ними обнаружился посёлок - в беспорядке, как кому понравилось, теснились длинные приземистые строения под низко нависшими соломенными крышами. Из приоткрытых дверей тянули к небу дымы. Конюшни и скотницы отличались от людского жилья тем, что над крышами не поднимались струйки дыма.
В головах обоза ехали несколько воевод. Одного из них сразу облепили женщины и ребятишки. Какой-то шустрый паренёк, в меховой безрукавке поверх рубашонки, ящерицей вскарабкался к нему на колени, обхватил за пояс. Воевода весело поздоровался с мальчишкой, назвал его сыном - ятвяжское наречие было немного близко с волынским, как-никак действительно были соседями, - и спустил наземь, велев бежать домой.
Полон и обоз тем временем загнали внутрь. Измученные переходом люди попадали в снег, но их тотчас подняли и велели разгружать возы. Обитатели поселения сгрудились около - трогали меха, развязывая мешки, погружали руки в зерно, рылись в сундуках, щупали бабки коней и вымени коров. Оружия среди захваченного добра не было - почти все его разобрали ятвяжские воины. Двое мужиков покрепче стащили с воза свинью и поволокли её на зады. Свинья визжала и брыкалась связанными ногами, но её визг быстро оборвался под ударом ножа. Вторым закололи быка, и делёж добычи проходил одновременно с разделкой туш для пира.
Почти половину возов оставили целыми - то была доля остальных дружин, участвовавших в набеге. Не спешиваясь, воеводы стали делить полон.
Боярыня Забава, всё ещё цепляясь за Милку, встрепенулась, когда на них наехал конём тот воевода, что только что обнимал малолетнего сына. Рядом с ним в седле развалился молодой вой, который тогда и привёз её, брошенную поперёк седла. Наклонившись к воеводе, он что-то горячо говорил, показывая на Милку.
- Добже, - наконец кивнул старший.
Молодой вой оскалился в улыбке и потянулся с седла к Милке. Оцепенев, девушка смотрела, как к ней тянется чужая рука.
- Ой, лишенько! Ой, да что это деется-то? - заголосила боярыня Забава, успевшая привязаться к холопке за время плена. - Ой, да чего ж я одна-то буду делать?
Она вцепилась было в Милкин кожушок, и парень замахнулся, отгоняя старуху плетью, но Милка вдруг бросилась к ним и заслонила Забаву Захарьевну собой. Это неожиданно остановило ятвяга.
- Матка твоё? - прищурясь, указал он глазами на боярыню.
- М-матка, - кивнула Милка.
Ятвяг проворчал что-то нелестное для боярыни Забавы и властно взял Милку за руку. Только что сообразив, что чудом избежала смерти, боярыня заскулила:
- Ой, бедная я, горемычная… Да что же такое деется?
Милка обернулась - и в этот миг ятвяг подхватил её, сажая на коня перед собой. И прежде чем девушка опомнилась, поцеловал, щекоча жёсткими усами.
В длинном тёмном доме до поздней ночи продолжался пир.
Дом был широк и длинен. В середине, где были главные двери, были устроены просторные сени. Там горел единственный на весь дом очаг. Справа и слева жилые горницы с маленькими, затянутыми бычьими пузырями волоконными окошками. Пол земляной, устланный камышом и рогожами, потолка не было над головами людей перекрещивались балки, к которым подвешивались пучки трав, запасы копчёного мяса и рыбы и груботканые полотна, отделявшие ложа семейных пар.
Семейство воеводы пировало вокруг очага - в неглубокой земляной яме горел открытый огонь, на котором жарилась задняя часть свиньи и бычья нога. Сам воевода с двумя жёнами и старшими чадами, его отец-старейшина и жрец, дружинники и прочие родственники воеводы с жёнами расположились вокруг на низких широких скамьях или просто на полу. Женщины в длинных рубахах и безрукавках, убрав волосы под платки, возились у костра или разносили брагу. Сам воевода и его приближенные пили захваченное у русских вино. Много пили, ели жадно, как волки. Напившись, пели и громко хвастались победами, угощали вином женщин.
Делили добычу и здесь. Воевода сам отделил часть своей дружине, часть семьям убитых, а остальное раздал людям. Каждый получил хоть тряпицу, хоть миску зерна. Полон остался - кроме Милки ещё несколько девушек и молодых женщин забрали себе молодые воины. Какова будет участь остальных, никто не знал.
Милка сидела, обхватив колени руками, в дальнем углу и ждала. О ней забыли. Сперва женщины с любопытством окружили её, трогали одежду, щупали ткань. Но когда начался пир, её оставили в покое.
- Эй, - услышала она жаркий шёпот.
Младший брат воеводы тянулся к ней, призывно махал руками. Он был уже пьян и улыбался девушке.
Милка не двинулась с места. Тогда он подполз ближе и подтянул её к костру за подол платья, где по-хозяйски облапил девушку.
- Стегис, - кивнул он на себя. - Стегис. Пить, пить.
Чаша с белёсой мутноватой брагой покачивалась перед глазами. В ухо жарко дышал чужой парень. Все кругом были чужие, и что ждёт её, страшно было представить.
Покорившись судьбе, Милка сделала глоток.
Войско князя Романа задержалось ненадолго возле разорённой Визны. Город стоял, хотя и сильно порушенный. Плач и стон были на улицах. В каждом доме оплакивали покойников. В своём терему хрипел и стонал жестоко израненный посадник Горята. Из той засады вырвалась малая часть его дружины, вынесла посадника. Большинство воев пали или попали в полон. Ятвяги потом воротились к оставшемуся без защиты городу, попытались взять его приступом, но места мужчин заняли женщины, и, постояв несколько дней, ятвяги ушли в леса, забрав полон и добычу.
Роман озирал чудом уцелевший город. По пути сюда он видел сожжённые деревни, несколько уничтоженных церквей, порубленных людей и потоптанные озимые зеленя. Грабя, ятвяги немного не дошли до реки Нурец, а там недалеко до Вельска и Дорогичина. Визна был единственным крупным городом, пострадавшим от них. Но округа была выжжена и разграблена.
- Ничо, - приговаривал Роман своим воеводам, - вот ужо отольются им наши слёзы. Долг платежом красен.
Полки его вели воевода Вячеслав и Заслав, недавно ставший тысяцким. В свою личную дружину Роман взял Демьяна Артемьича.
Среди горожан нашлось несколько охотников, которые не раз сопровождали купеческие караваны по окрестным лесам. У самого посадника Горяты в дружине тоже нашлись люди, ходившие к ятвягам и галиндам за полюдьем[470]. Они неплохо знали эту землю. По словам проводников выходило, что много ятвяжских селений располагается по берегам Лыка, правого притока Нарева, и возле озёр, откуда берет начало текущая в Пруссию река Преголя, а также в верховьях Немана.
- По всей земле пройду, покуда не отомщу, - выслушав проводников, сказал Роман.
Несколько дней шли обильные снегопады, да такие, что в десяти шагах ничего нельзя было разглядеть. Потом задул ветер, облака разошлись, ударил морозец, укрепивший на реках лёд, и войско двинулось на север, вдоль Лыка.
Зима уже встала, и в борах сугробы выросли такие, что приходилось то и дело сворачивать на речной лёд -по-иному пройти было нельзя. Проводники с дозорами двигались впереди, то и дело ворочаясь и донося, что лес тих и спокоен. Но Роман не верил спокойствию. Не первый раз ходил он на ятвягов и знал, что их дозоры уже заметили большое войско и только ждут своего часа.
И понял, что оказался прав, когда с дозора прискакал Демьян и сказал, что выше по течению Лыка через лес наперерез движется ятвяжское войско.
На что они надеялись, Роман так никогда и не узнал. То ли желали запугать русских, вторгшихся в их земли, , то ли пытались задержать до подхода новых сил, то ли просто рвались в бой, опьянённые победой. Но Роман, помня о том, как попал в засаду Визненский воевода Горята и как он сам три года назад ходил с Казимиром польским набегом на эти земли, едва услышав о подходе ятвягов, приказал двум сотням дружинников встать в стороне, на высоком берегу Лыка.
- Главное - не пущать ятвягов в лес, - наставлял он Демьяна, коему доверил это дело. - Чуть побегут - отсечь их от бора. А тамо мы их добьём…
Сам он не чувствовал ни волнения, ни обычного нетерпения перед боем. Была только уверенность - вот сейчас они встретятся, вот сейчас сойдутся и…
…И всё получилось именно так, как задумал Роман. Ятвяги, пуская стрелы, пошли было на русские полки, которые остановились на льду Лыка, открытые со всех сторон. Нахлёстывая серых косматых лошадок, ятвяги налетели, заколотили дубинами по червлёным щитам. Их воеводы рубились на мечах, но доспехов не было ни у кого, работать мечами тоже умели не все. Роман и Заслав, ведя два крыла полка, сжали ятвягов с боков, и те, внезапно повернув коней, поскакали обратно к лесу.
Могучий строй вековых сосен и дубов уже распахнул им свои объятия, когда из-под берега наперерез врагам молча, взрывая снег, выскочили две сотни ратников. Демьян скакал впереди. Ятвяги придержали коней, заметались, выбирая путь, но русские налетели, смяли, опрокидывая в снег.
Разогнавшийся Роман едва не напоролся конём на Демьяна. Молодой сотник зло и весело скалил зубы из-под шлема.
- Ловко мы их! - кричал он. - Зарекутся впредь соваться в наши земли!
Роман бросил меч в ножны, осадил храпящего жеребца. Вокруг валялись тела. Ратники вязали первых пленных, добивали чужих раненых и осматривали своих.
- Не время праздновать, - оборвал он восторги Демьяна. - То не вся ятвяжская сила. В чащобах их дружины прячутся. И нас эти хотели в засаду заманить, да не вышло. Теперь мы сами к ним придём.
Но отыскать засаду не удалось. Услышав о разгроме своего войска, ятвяги поспешили покинуть условное место. Ратники обнаружили засеку на другой день и по свежим следам пошли за отступающими врагами, отыскивая их поселения.
В посёлке ещё не смолк плач по погибшим и попавшим в плен, когда пришла новая беда. С верховьев пришло по льду реки русское войско и окружило холм.
Все, кто мог держать оружие, высыпали на тын. Метали стрелы, кидали копья и ножи, женщины обливали брёвна частокола водой, превратив его в неприступную крепость. В ход пошло всё, даже домашняя утварь.
Весь день до поздней ночи не смолкал шум, гвалт, топот и крики. Посёлок сражался отчаянно, но к утру сопротивление было сломано. Дружинники притащили толстую сосну, закрываясь от стрел щитами, разбили ворота и ворвались в посёлок, заметавшись среди беспорядочного скопления домов.
Роман скакал впереди. Его меч успел потемнеть от крови, но сейчас жажда убийства уступила место холодной расчётливости, и он только оглушал врагов ударами по голове. Несколько ятвягов уже упали у копыт его коня.
- Живых брать в полон! - закричал он, останавливая коня между двух домов. - Тащите добро в обоз! Берите всё!
Тут и там ещё вспыхивали короткие отчаянные схватки - останавливаясь на пороге домов, мужчины пытались защитить свои семьи. Иногда дубины или копьё поднимала женщина, встав над трупом мужа или сына. Иных сгоряча рубили, у других отнимали оружие и вязали. Отовсюду слышались крики женщин, плач детей и рёв выгоняемой из хлевов скотины. Где-то уже потрескивала под огнём соломенная кровля.
- Родные! - пронзительно вскрикнула боярыня Забава, которую вместе с остальными выгнали из избы. - Пришли!
Услышав русскую речь, Роман осадил коня, и боярыня, подбежав, обхватила руками его сапог, орошая его слезами.
Как ураган пронёсся Роман по землям ятвягов. Во все стороны посылал он свои дружины. Ятвяги принимали бой по-своему - одни заманивали врага в чащу леса, где их в засаде ждали другие. Но волынский князь знал об этих хитростях. Русские не давали ятвягам уйти в леса, громили их полки и на плечах убегавших врывались в посёлки и городки. Несколько небольших поселений сгоряча сожгли, порубив всех жителей. Остальных сгоняли в обоз. Ополонившись вдосталь, двинулись в обратный путь.
Вместе с полоном домой возвращались и русские люди, угнанные ятвягами. Была среди них и боярыня Забава Захарьевна. К ней прибились несколько бывших холопов её покойного брата, и, нагруженная заботами, боярыня понемногу начала отходить от ужасов плена.
Обратно двигались не спеша. Обоз растянулся на три с малым версты - на возах ехали освобождённые русские пленники, ятвяги брели пешими. Роман велел пощадить только малых детей и некоторых женщин. Гнали скотину, везли сваленное грудами добро - своё, отобранное у грабителей, и ятвяжское.
К началу месяца лютеня добрались до Визны, где уцелевшие горожане, невзирая на начавшиеся морозы, спешно разбирали горелые брёвна и складывали новые избы, перебиваясь пока в землянках. Полон согнали в несколько пустующих изб, а сам Роман вместе с воеводами навестил посадника Горяту.
Тот ещё был слаб от ран и принимал князя полулежа на постели. Глаза его заблестели, когда князь вошёл упругой походкой, держа левую руку на мече и похлопывая кожаными рукавицами по боку.
- С победой ли, княже? - вымолвил он.
- С немалой победой, - кивнул Роман, садясь. - Зарекутся теперь ятвяги в наши пределы ходить. Добра много взяли, полон наш воротили, да этих пригнали без счета.
- Ништо, - прищурился Горята. - Пущай побудут в наших шкурах… А с полоном что будешь делать, княже? Продашь купцам али как?
- Нет, - сухо прищурился Роман. - Они нам землю пусту сотворили. Я их на землю посажу, пущай землю орут, жито сеют.
- Худо, князь, - покачал головой Горята. - Нешто не помнишь, как три года назад уже сажал литву на землю? Не умеют они работать - ни за оралом идти, ни огороды городить. Чисто половцы поганые!
- Ничо, - жёстко оборвал Роман. - Коли надо, в орала запрягу, как быков, на них самих орать буду, а посажу литву на землю. В моих деревнях будут работать. Мои тиуны им спуску не дадут.
Большая часть русского полона была из этих мест. Вернувшись на родину, они поклонились князю и разбрелись по домам, налаживать житье-бытье, ибо через два-три месяца должна была прийти весна и придётся им орать пашню и валить лес для боярских теремов.
В один из следующих дней отрок доложил Роману, по его душу пришла боярыня Забава. Князь вышел ей навстречу, и робко мявшаяся у порога старая боярыня с воем повалилась ему в ноги:
- Помоги, батюшка!
- Что воешь? - отступил князь. - А ну, сказывай путём!
- Ох ти, князь-батюшка, - боярыня с трудом распрямилась, - не оставь в беде сироту бесприютную. Осталась я горькой вдовой - была одна доченька, да и та померла. Брат мой, Исаакий, меня к себе взял, не оставил одну горе мыкать. А ныне порубили его поганые ятвяги, усадьбу пожгли, людишки кто погиб, а кто в бегах. Осталась у меня на свете одна кровиночка - братца мово дочка, Аннушка. Сирота она ныне горькая, одна живёт во Владимире. Ты уж подсоби, помоги мне добраться к ней, не оставляй сироты!
Роман нахмурился:
- Боярина Исаакия Захарьевича дочь?.. Знавал я боярина Исаакия - добрый лес у него. На княжий терем годился… И погиб он? Что ж, сбирайся, Забава Захарьевна, в обозе поедешь!
- Ой, как и благодарить-то тебя, батюшка? - Старая боярыня опять упала ему в ноги. - Век Бога за тебя молить буду - и за тебя, и за княгиню твою, и за деток малых!
- Поди, поди пока, - отстранил её Роман. Он в последнее время не любил, когда ему напоминали о жене.
Анна сидела у окошка одна, вышивала и поглядывала на двор. Последние несколько дней всё валилось у неё из рук. Редко долетали до её одинокой светёлки новости, только через болтливых холопов узнавала она, что творится в мире. С опозданием дошла до неё весть о набегах ятвягов и о том, что князь Роман ушёл в поход. С тех пор и не находила себе места девушка.
Отец каждый год по осени ездил в свои визненские угодья - за лесом, мёдом и воском. Всегда он ворочался к Святкам, но в этот год уж Сретенье, а его всё нет. Анне хотелось верить в лучшее, но сердце чуяло беду.
На улице послышался конский топот и громкие голоса. Потом тяжёлые уверенные шаги затопали по всходу. Стукнули в дверь.
- Эй, есть кто дома? Хозяева?
Анна вскочила, заметалась, поправляя платок и одёргивая душегрейку. Бросилась распахнуть дверь, но она уже открылась сама, и навстречу девушке шагнул среднего роста коренастый тёмноволосый витязь с чёрными горящими глазами. Взор его нашёл Анну, и девушка, встретившись с ним глазами, не сразу заметила рядом с ним родную тётку.
- Аннушка, родненькая моя! - Забава Захарьевна бросилась к племяннице, обняла её и зарыдала. - Ой, лишенько! Ой, ягодка моя, да за что же тебе такая доля бесталанная!..
- Забава Захарьевна, - удивлённая Анна не сразу нашлась, что сказать. - Откуда ты, матушка?
- Из-под Визны… Ой, горе-то какое!
Заслав, вошедший следом за Романом, застыл как вкопанный. Он успел тоже увидеть Анну и не верил своим глазам - живая Ярина встретилась ему. Те же брови, те же глаза, та же коса. И такая же молодая, словно не прошло долгих девяти лет. В сердце проснулась давно умершая боль, и он мечтал сейчас только об одном - чтобы девушка подняла глаза, и он мог опять окунуться в их манящую глубину.
Роман шагнул вперёд.
- Нерадостную весть привезли мы тебе, - молвил он. - Пал в бою с ятвягами отец твой, боярин Исаакий Захарьевич…
Анна обратила на него взор. Взгляды их встретились, и Анна, зарыдав, ринулась к нему. Подбежала, раскинув руки, и оказалась в объятиях князя.
Замер Роман, в свой черёд обхватив прильнувшую к нему девушку. Потом тихонько погладил её по голове:
- Успокойся, не плачь. Ты не останешься одна. Услышав его голос, Анна подняла глаза. Глубокие, манящие, сияющие - и, взглянув в них, Роман на миг забыл, кто он и где. Покрасневшее лицо Анны распухло от слёз, в глазах стоял недавний страх, губы дрожали. Увидев её лицо, Заслав до боли стиснул кулаки. Это была Ярина! Живая Ярина!
Несколько мгновений Анна и Роман смотрели друг на друга, а потом девушка глубоко вздохнула и отступила, кланяясь.
- Благодарю за добро и ласку, - молвила она, - но я не одна. Тётка Забава со мной, да и брат родной матушки, Рогволод Степаныч, не оставляет меня…
Тёмные глаза Романа потеплели. Улыбнувшись, он обласкал девушку долгим взглядом.
- Знаю я боярина Рогволода, - сказал он. - Зело мудрый муж и в чести у меня. Не откажет он принять племянницу.
Тихая была в том году зима. Ни морозов, ни метелей, ни внезапных оттепелей, вслед за которыми приходят коварные гололедицы. Мирно падал снежок, пощипывал мороз носы и щёки, светлыми клубами поднимались в серое небо дымы печных труб. На Руси тоже было всё тихо. Ольговичи, не желая вести войну, посылали Всеволоду Юрьевичу и Рюрику Ростиславичу послов, предлагая мир. «Брат! - говорили послы Рюрику от имени Ярослава Всеволодовича черниговского. - У нас с тобой не было ссоры, мы этой зимой ещё не успели утвердить роты ни с Всеволодом, ни с тобой, ни с братом твоим Давидом, а поелику ты ближе всех к нам, то целуй нам крест не идти на нас ратью до тех пор, пока не окончим всех дел с Всеволодом и Давидом». На радостях, что всё так устроилось, Рюрик обещал уступить Ольговичам Витебск, и о том послал сказать Давиду, больше всего радея о мире на Руси.
Покуда великие князья устраивали землю, Роман вершил свои дела. Всех захваченных в походе ятвягов он обратил в холопов и поселил в своих деревнях, наказав им орать пашню и работать на него. Им воротили утварь, часть скота и кое-какое добро. Днём и ночью тиуны и старосты не спускали с новых смердов глаз, наблюдая, как они копают в мёрзлой земле землянки и обживаются.
Роман в конце зимы часто наезжал в свои земли - то промчится по лесам с охотой, то гостит у бояр-соседей, то просто скачет по полям, подставляя разгорячённое лицо колючему морозному ветру. Не сиделось ему на одном месте. И не мог себя понять волынский князь. Земля радовалась миру, терпеливо .ждала прихода весны, вздрагивала от первых оттепелей и робкого пения синицы, жадно прислушивалась к капели на припёке - а его одолевала странная тревога.
На половине княгини в тереме всегда тишина и покой. Сюда глухо долетают голоса внешнего мира, смутно слышатся разудалые песни пирующей в сенях дружины и топот чужих ног. Не слышно громов, не блещут молнии. Сидят по лавкам мамки и ближние боярыни, вышивают бисером и скатным жемчугом покровы и обетные убрусы для божьего храма, слушают, как читает им вслух молодая боярышня Рогволод овна жития святых. Потрескивают, оплывая, свечи, мягко журчит девичий голосок. А надоест - кликнут дворовых девок-песельниц, велят петь или сказывать сказки и старины.
Любила такие вечера Предслава. Сама она была не больно-то мастерица вышивать, но сидела с боярынями, слушала чтение и песни, внимала сказкам и бабьим сплетням. Иногда приводила в светёлку монашек, подолгу беседовала с ними и, отпустив, выносила дары - узорчатый платок, убрусец, а иногда колты и ожерелья. Смущались монашки, принимая мирские дары, а княгиня после таких встреч ходила успокоенная - каждая обещала молиться за неё, дочерей и мужа.
О муже были все помыслы Предславы. Как воротился ясен сокол из похода на ятвягов - словно подменили Романа. Жив был и здоров, ни единой царапинки, привёз жене и дочерям в подарок россыпи янтаря, что нашли в ларях в одной деревеньке. Но на том и кончилась его забота - на другой день уже, отпировав, уехал на охоту и с той поры в терему бывал наездами, да и то всё больше с думцами да с дружиной. Пировал до поздней ночи. Предслава часами терпеливо ждала мужа на ложе, не дождавшись, засыпала.
Ясное солнышко заглядывало в оконце, ложилось на чисто вымытые и натёртые воском половицы жёлтыми пятнами. Как оглашённые, орали под окном воробьи, почуяв близкую весну. Из сада вторила им синица. Боярыни спокойно шили - стежок за стежком, - а Предслава следила, как вышивает старшая дочь, Феодора.
- Как ты перловины[471] тесно нижешь! Узор-то не поломается?
Феодора споро тыкала иголкой, вышивая жемчугом покров для иконы. Стежки у неё получались маленькие, красивые, и уже сейчас многие боярыни ахали, глядя на работу княжны.
- Добрая будет мастерица, - с улыбкой говаривали они.
Предслава гордилась дочерью. Замечая, что княжна устала, велела отложить шитье и придвигала к ней книгу, веля читать. Сама она грамоте едва разумела - отец её, Рюрик, будучи начитан, считал, что дочерям сие не помешает, и зело сердился, когда Предславе не давалась трудная наука. Не желая огорчать родителя, Предслава, став волынской княгиней, стала учить дочерей грамоте.
Роман не вмешивался. Правда, узнав, что княжны читают жития святых и учат наизусть Псалтырь, тихо улыбался. К девочкам он относился равнодушно, видел в них лишь невест для сыновей соседних князей и, сосватав Феодору, придирчиво выбирал жениха для Саломеи.
Что до самой Предславы, то она больше любила Феодору - может быть, из-за того, что девочка была как две капли воды похожа на неё, может быть, из-за того, что чуть не потеряла дочь в прошлом, когда Роман отправил трёхлетнюю девочку в Галич. Над Саломеей, которая всегда была под боком, княгиня так не тряслась. И сейчас младшая княжна где-то бегала с мамками и няньками, а Феодора сидела подле матери.
Отложив вышивание, Феодора стояла перед лежавшей на высокой подставке толстой книгой и, морща лобик, прилежным голоском читала:
- «Если женщина даст обет Господу и положит на себя зарок в доме отца своего, в юности своей, и услышит отец обет её и зарок, который она положила на душу свою, и промолчит о том отец её, то все обеты её состоятся, и всякий зарок её, который она положила на душу её, состоится… Если же отец её, услышав, запретит ей, то все обеты её и зароки, которые она возложила на душу свою, не состоятся, и Господь простит ей, потому что запретит отец её…»
Под оконцем послышались громкие крики - дети дворовых людей играли в снежки. Где-то там раздавался и задорный визг Саломеи - слышно было, как покрикивали мамки, унимая мальчишек и урезонивая княжну не драться. Прислушиваясь к звонким детским крикам, Предслава рассеянно следила за старшей дочерью, невольно сравнивая её с младшей.
Прямая, худенькая, хрупкая Феодора стояла перед раскрытой книгой. Тёмная, материнская, косица лежала между острых лопаток, подол домашнего летника обвивал тонкие девичьи ножки. Водя дочерей в баню, Предслава не переставала дивиться - насколько они не схожи. Феодора была бледной и худощавой, Саломея же лучилась здоровьем - румяная, крепкая, в отца. Дай ей волю - скакала бы на коне. «А что, - внезапно подумала Предслава, - и поскачет! Ежели отец не доглядит». Но Роману было не до семьи.
Детский визг откатился куда-то за угол терема. Предслава встрепенулась - ей показалось, что снаружи послышался топот коней. Она резко встала. Феодора, чутко ловившая настроение матери, мигом прекратила чтение. Боярыни, втихаря задремавшие в тишине, встрепенулись.
Послышался топот быстрых ножек, и, всем телом распахнув дверь, в светёлку влетела румяная с мороза растрёпанная Саломея.
- Батюшка приехал! - завопила она с порога. - Мама!
Лредслава охнула, прижимая руки к груди, и бросилась навстречу мужу. Саломея обогнала её, выскочила к отцу первая.
Роман вспотел от скачки и разоблачался на ходу. Сбросил на руки старому дворскому Тимофею корзно и подбитый мехом опашень, забросил шапку и рукавицы, на ходу расстёгивал позолоченные пуговицы нижнего кафтана.
- Батюшка! - прыгнула навстречу Саломея.
Роман успел подхватить дочь на руки, подержал немного и поставил на пол, в который раз пожалев, что она родилась девкой. Ей бы косы остричь да переодеть - совсем бы мальчишка. И почему Предслава не родила ему сына?
Княгиня переступила порог, остановилась, опустив руки. Саломея льнула к отцу, теребила плеть, один раз коснулась пальчиком ножен меча. Роман мягко отстранил дочь, шагнул к жене.
- Феодора где? - спросил.
- В светлице. Позвать?
- Не надо.
- Ты… надолго? - Лицо Предславы омрачилось. Отец не хотел видеть свою дочь. Рюрик, будучи ещё князем вышегородским, всегда находил хоть малый час, чтобы побыть с дочерьми.
- Не ждали?
Догадавшись, что отец с матерью сейчас начнут ссориться, Саломея выскользнула вон. В светлице Феодора опять занималась вышиванием. Посмотрев через плечо сестры на её работу, Саломея тихо села в уголке. Сестре хорошо. Её любит мать. А Саломею не любит никто.
Вместе с первыми оттепелями нагрянула разгульная весёлая обжорная Масленица. Природа расщедрилась - всю неделю с ярко-синего, совсем весеннего неба ярко полыхало солнце, птицы кричали так, что закладывало уши, под стрехами крыш выросли длинные сосульки. Мальчишки отламывали их и грызли льдинки.
Владимир-Волынский гулял целую седьмицу. В дом доме, даже самом бедном, в эти дни пекли блины - с ягодами, с мёдом, с мясом, с творогом и сметаной. В печи румянились караваи. Столы ломились от еды и питья. Ходили друг к другу в гости, угощались, вечерами устраивали посиделки, гуляли и пели песни до поздней ночи.
В последний день Масленицы ударил лёгкий морозец - зима словно предчувствовала, что скоро её погонят прочь, и напоследок злилась. Но это не остановило горожан. Над высоким берегом Гучвы раскинулось весёлое гуляние. Празднуя, князь велел выкатить и поставить народу несколько бочек мёду. Хозяйки выносили на улицы свежеиспечённые блины, оделяли ими прохожих. Купцы пошире распахнули двери лавок. Сидельцы с шутками и прибаутками расхваливали товар. На льду молодые дружинники, поскидав полушубки и оставшись в одних рубахах, тузили друг дружку поодиночке и стенка на стенку. Какие-то ловкачи рубились на мечах - собравшиеся вокруг девки ахали и всплёскивали руками. Рядом катались с горок и играли в снежки. Мимо, взрывая снег, проносились сани. А надо всем этим, чуть покачиваясь на шесте, возвышалось тряпично-соломенное чучело Масленицы.
Анна была на берегу, кружилась в пёстрой весёлой толпе. Вроде мало воды утекло, как воротилась тётка и привезла горькую весть, а словно сто лет минуло. Запоздало справили сороковины по отцу, Исаакию Захаровичу. Рогволод Степаныч, князев думец, брат её покойной матери, с радостью приветил сироту. Рогволодова дочь Милена была вхожа к княгине, обещалась представить ей Анну.
Кроме Милены, у неё было много новых подруг - Елена и Ольга, дочери Ивана Владиславича, Евфросинья - племянница Вячеслава Толстого, Докука, сестра князева меченоши Демьяна. С ними она и водилась, благо тётка Забава всё больше времени проводила в молитвах и открыто говорила, что пострижётся сразу после замужества племянницы.
Сбившись плотной стайкой, боярышни крутились среди бурливой толпы. Отовсюду слышались смех, шутки, разудалые крики.
- Девицы-красавицы, любушки-голубушки, - с улыбкой заступал им дорогу мелкий торговец-коробейник, - а вот ленты ярки, дороги подарки. Платки расписные, гребешки резные. Налетай, не зевай, примеряй, выбирай!
- Пирожки хороши, красным девкам от души! - приставал с другой стороны разносчик свежего печева.
- Ожерелья, колты! В бусах крупны яхонты!
- Ленты, иголки, ладанки - не для себя, так для маменьки!
Девушки только ахали и хихикали, постреливая глазами на улыбчивых коробейников. Сегодня все, как на подбор, казались молоды и хороши собой. Не утерпев, отведали печатных пряников с мёдом.
Похрустывал снег под крепкими конскими копытами. Подбоченившись, к реке съезжали всадники. Растянувшись, княжеские дружинники шальными глазами выискивали девок, скалили зубы:
- Эй, красавица! Взгляни поласковее!
- А перстенёк подаришь? - со смехом отвечали девушки.
- А взамен поцелуешь?
- А где перстенёк?
- А вон он! - Парень осадил коня, стащил рукавицу, показывая колечко с синим камушком.
Евфросинья воровато огляделась - что подумают подружки, - и, подскочив, протянула руки. Дружинник мигом подхватил девушку, усадил к себе на колени и, обняв, горячо поцеловал в губы.
- Ох, и сладка ты, - молвил он, оторвавшись.
- Перстенёк! Как обещал! - переводя дух, вымолвила Евфросинья.
- А ещё раз позволишь?
- А перстенёк?
- Вот ведь какая! - Парень натянул девушке на палец колечко и уже увереннее прижался к её губам.
Роман проезжал с ближними отроками подивиться на гуляние. Когда-то он и сам любил схватываться на кулачках или мечах на льду реки, боролся с медведями и показывал свою силу. Один раз даже коня на плечах поднял. Был он тогда молод, любил забавы. Сейчас уже не те лета - в чёрных кудрях блестит седой волос, седина заметна в коротко стриженных усах и бороде, сам он раздался, заматерел. И всё меньше ему хочется выходить на лёд, хоть и чуял Роман - сила в руках осталась прежняя.
С утра смутно было у князя на душе - от душного терема, от испуганно-ищущих взглядов жены, от сонного бабьего царства. Выехал из терема он поискать, на чём отдохнуть глазу и сердцу до пира с дружиной, и вроде бы как вздохнул полной грудью и перевёл дух - но увидел, как увиваются вокруг боярышень его вой, и снова пробудилась смутная тревога. Знакомое раздражение поднялось в груди, Роман уже натянул поводья, чтобы поворотить коня прочь, но тут заметил знакомые брови вразлёт и серые спокойные глаза.
И остановился, вывернув шею и разворачивая коня.
Анна, чуть склонив голову набок, слушала, что нашёптывают ей в оба уха подружки. Несколько дружинников безуспешно пытались привлечь их внимание - Елена и Ольга Ивановны только фыркали и морщили носики. Отворачиваясь от них, Анна увидела Романа.
Князь подъехал, и отроки сразу смолкли, а сёстры-подружки попятились.
- Здравствуй, - кивнул Роман. - Каково тебе живётся? Не обижают?
- Нет, - спокойно качнула головой Анна. - Рогволод Степаныч обещал беречь меня. Жениха подыскивает.
- Не бойся. Сиротой бесприютной не останешься, - сказал Роман и сам на себя подивился, что это с ним.
Почто яркий день стал пасмурным? Не потому ли, что горькой дымкой подёрнулись серые глубокие глаза?
- А ежели я сам тебе жениха сыщу? - вдруг предложил он.
- Воля твоя, княже, - пробормотала Анна.
- Что-то ты не радостна. Аль воля девичья дорога? Взмахнув ресницами, Анна подняла взгляд.
- Сердцу не прикажешь, - молвила она, и от этих слов у Романа почему-то упала с плеч тяжесть.
Подружки, мигом уловив, чем дело пахнет, притихли, сбились кучкой, вытолкнув Анну из своих рядов. Засмущавшись пристального ищущего взгляда горящих чёрных глаз, девушка попятилась, но подружки принялись толкать её в спину.
- Что заробела? - усмехнулся Роман. Ему вдруг стало весело и хорошо, словно вернулась молодость. - Подь поближе. Нешто прокатить тебя?
Девушка подняла на него взгляд. Тревога, неверие и робкое счастье засветились в глубине её серых глаз. Брови задрожали. Робея, она потянулась навстречу, и Роман, перегнувшись с седла, легко, как пушинку, поднял её и усадил на переднюю высокую луку, обнимая за талию.
Повинуясь толчку каблуков, жеребец с места взял крупной рысью. С весёлыми криками заторопились в стороны гуляющие. Наддав ходу, он пронёсся мимо чучела Масленицы, мимо лоточников, мимо скользящих с горы мальчишек, мимо скоморохов, мимо накатанной санями дороги и, выскочив на заснеженный берег Гучвы, пошёл тяжёлым ровным скоком, взрывая снежную пелену.
Двумя руками вцепившись в конскую косматую гриву, Анна подалась вперёд, впиваясь взглядом в расстилавшуюся перед нею холмистую равнину. Слева оставался Свято-Горов монастырь, впереди вставала роща, чуть правее - деревня. Ветер бил в лицо, трепал концы убруса, позвякивал подвесками кокошника.
Выбившиеся из-под него волосы щекотали Роману щёку. Погоняя коня, он чуть наклонился вперёд, едва не касаясь бородой плеча девушки.
Одолев холм, жеребец припустил вниз намётом. Роща стремительно летела навстречу. Конь мчался так, что казалось, вот-вот оторвётся от земли и взлетит с седоками вместе. Охнув, Анна подалась назад, прижимаясь спиной к князю. На какой-то миг Роману самому стало жутко - но верный конь скачками спустился в низину и остановился, увязая в снегу чуть ли не по брюхо.
Задохнувшись от скачки, Анна покачнулась и приникла щекой к меховой опушке Романова опашеня. Густые ресницы лежали на её разрумянившихся матовых щеках. Обнимая податливое девичье тело, вдыхая запах её волос, Роман замер, оберегая краткий миг покоя и счастья. А потом его рука сама нашла ладони Анны и накрыла их.
Девушка пошевелилась, подняла на князя взгляд - и он крепко обнял её. Анна вздохнула, когда горячие губы легли ей на рот, но не отстранилась, а только теснее прижалась к князю. Умный жеребец замер, прядая ушами и не торопясь выбираться из сугроба.
Потом они разом отстранились друг от друга. Щёки Анны горели огнём, да и Роману сделалось жарко. Голова хмельно кружилась, горячая кровь быстрее бежала по жилам, и казалось, что он оставил где-то там, в снегах, добрые десять лет прошлой жизни.
Многих женщин любил Роман. Впервые попробовал сладкой ласки ещё в Новгороде, куда посылал его отец княжить совсем мальчишкой. Потом были купеческие и боярские дочки во Владимире. Всем им льстило, что их выбрал молодой князь, каждая мнила себя княгиней. Потом он женился на Предславе, женился, следуя замыслам давно почившего отца, который ещё в юности обручил сына с только родившейся дочкой Рюрика Рости-славича. Женившись, он остепенился, и хотя скоро охладел к жене, но последние годы на сторону поглядывал редко и совсем, кажется, забыл, как это бывает, когда дурит голову хмельной угар.
Повинуясь поводу, высоко задирая ноги и пропахивая в оседающем снегу борозду, серый в яблоках жеребец вывез седоков из оврага и ровной рысью пошёл обратно к городу. Анна сидела, чувствуя спиной широкое плечо Романа, и боялась лишний раз обернуться, чтобы взглянуть в его лицо. И сам князь тоже смотрел только на дорогу и не мог заставить себя взглянуть на девушку.
Так и не посмотрев на неё напоследок, Роман ссадил Анну в виду городских ворот, натянуто улыбнулся, глядя поверх её головы, и поскакал к реке, где уже вовсю шла кулачная потеха.
Опустив руки, как потерянная, Анна долго смотрела ему вслед. Потом, пошатываясь, побрела туда, куда неудержимо манило её кроваво-красное пятно княжеского корзна. Алое, как кровь, алое, как страсть.
Она уже поравнялась с другими горожанами, когда рядом опять застучали копыта.
- Анна Исаакиевна! - воскликнул знакомый голос, и перед девушкой лихо соскочил наземь Заслав. - Где ж ты пропадаешь? Я тебя обыскался!
Вздрогнув, как от пощёчины, Анна захлопала глазами. Кто это? Что? Разве она его звала? Разве он был ей нужен?
- Милена Рогволодовна обыскалась тебя, да и я тоже волновался. А ну, как утащат тебя?
- Кто же? - задрожав, потому что почуяла в его словах загадку, молвила Анна.
- Как - кто? - улыбнулся Заслав. - Черти, вот кто!
- У чертей, чай, своих баб полно! - Анна шагнула в сторону, и Заслав осёкся, почуяв в её словах горечь.
Мысленно обругав себя последними словами, он мягко придержал девушку за локоть:
- Не сердись, коли что не так сказал. По сердцу ты мне. Как тебя увижу, сам не свой делаюсь… Проси, чего хошь - всё исполню. Ну… Хошь, на коне прокачу?
Вороной, похожий на зверя, конь рыл копытом снег и выкатывал тёмные глаза.
- Нет, - быстро ответила Анна и попятилась, освобождая руку, - пусти. Не то увидят…
И, не оглядываясь, быстро пошла прочь, спеша затеряться в толпе.
До самого позднего вечера не находила себе места Анна. Горели губы, пылало лицо. Ей казалось, что все видят на её лице следы поцелуев. Она то и дело замирала, прижав руки к груди, словно пыталась удержать бьющееся сердце.
Милена сразу заметила, что с подругой творится неладное. Она уже была просватана, на Покров ждала своей свадьбы, а пока миловалась вовсю с женихом, молодым боярским сыном, Фомой Владимировичем.
Вечером боярышни собирались на посиделки. Анна не торопилась наряжаться - сидела как зачарованная.
- Ой, да что с тобою? - Милена подсела, обняла за плечи, потормошила. - Никак, притка[472] приключилась?
- Оставь меня, - тихо произнесла Анна.
- Да не больна ли ты? Не продуло ли часом? - коснулась Милена ладошкой её лба.
- Вроде не горишь…
- Не больна я.
- А что тогда?
- Да ничего, - уже с досадой отмахнулась девушка. Милена приподнялась, чтобы отойти, но пригляделась внимательнее, что-то вспомнила и тихо ахнула:
- Что? Неужто на гулянье? - И, догадавшись по вспыхнувшим глазам Анны обо всём, воскликнула: - Кто он?
Девушка покачала головой.
- А это мы сей же час выведаем, - Милена подскочила и, схватив Анну за руку, потащила вон. - Всё разгадаем!
- Не надо, - упиралась Анна.
- Всё узнаем! Погадаем на твоего суженого!
Девушки, стуча каблучками, сбежали по крутой лестнице, выскочили в холодные сени, оттуда боковым ходом в людскую. Здесь собрались почти все холопы, сидели на лавках и лежанках. Женщины возились по углам.
- Бабушка Аглаша, - появляясь в дверях, позвала Милена.
Холопы мигом забыли про дела, повскакали с мест, кланяясь боярышням. На зов из дальнего кута выползла согбенная старушка в тёмной понёве и душегрее из вытертого меха. То была старая кормилица боярина Рогволода, жившая у него в тереме милости ради. В детстве она сказывала сказки Мирославу и Милене, а теперь баловала холопьих детишек и надеялась дожить до боярских внуков.
- Аль звала, ягодка? - прошамкала она, улыбаясь наполовину беззубым ртом.
- Звала, бабушка Аглаша, - улыбнулась в ответ Милена. - А помнишь, как ты ворожила мне на жениха, когда я помладше была? Поворожи-ка теперь Аннушке, а то привиделся ей нонче на гулянье кто-то, а жених иль гость мимохожий - она не ведает.
- Незачем это, - отвернулась Анна, но старушка уже закивала:
- Сделаю, всё сделаю, красавицы. Идите за мной! Она повозилась в своём куту, собрала что-то в узелок и повела девушек под лестницу.
Там было темно, тихо и прохладно. Милена мигом замёрзла и обхватила себя за плечи руками. Анна не шевельнулась. Стояла, как снегурка заледенелая, спокойно глядела, как старушка возвращается, зажигает лучину, вставляет её в щели меж брёвен и раскладывает на приступочке нехитрые вещицы.
«И с чего я решила, что её разобрало? - думала Милена, косясь на подругу. - Не влюблена она ни в кого, точно зачарованная. Может, у неё суженого ятвяги убили, а сегодня он примерещился?.. Да не бывает, чтоб покойники белым днём при всём народе являлись… Ой, свят-свят!» - Девушка быстро перекрестилась.
Тем временем бабка Аглаша обвела угольком круг по полу, бормоча: «Чур сего места! Чур! Сгинь, всякая нечисть, рассыпься. Чур меня! Чур!» Затем достала два осколка зеркала и прислонила один из них к стене, а другое дала Анне в руки. Отразились друг в дружке зеркала, заблистала в глубине тёмная муть.
- Крест сыми, - распорядилась бабка.
Анна одной рукой стянула шнурок, передала его попятившейся Милене.
- Вот, - голос ворожеи упал до шёпота. - А теперь смотри вдаль, в самую грубину и повторяй: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! Ряженый, суженый, приди, появись, ликом-зраком покажись!»
Анна послушно зашевелила губами. Не лежала у неё душа к гаданию, не о том были её помыслы. Но не отводила глаз от манящей мерцающей глубины, в сердце которой клубились какие-то тени.
- Гляди, гляди зорче, - доносился откуда-то издалека голос ворожеи. - Глаз отводить не смей, не то проглядишь суженого!
- Ряженый, суженый, приди, проявись, ликом-зраком покажись, - шептала Анна.
Заклубилась в зеркальной глубине тьма, взвихрились ветром чёрные кудри, блеснули из-под них ясные глаза, мелькнуло лицо - то самое, которое уже видела днём Анна так близко…
Отшатнувшись, девушка выронила зеркало.
Ввечеру в княжьих палатах шумел пир. Собралась княжья дружина, ближние бояре, все думцы и советники. Накрытые столы стояли не только в просторной гриднице, но и в сенях, откуда доносились хмельные разудалые голоса. Дружинники орали песни, налаживались плясать. Князя и бояр веселили скоморохи и гусляры. Призванный из сеней молодой дружинник Митусь, разрумянившись, как девушка, чуть дрожащим высоким голосом выводил песню:
- Добрый ты певец, Митусь, - в глазах у Романа прыгали бесы, - тебе б не воем - скоморохом быть. Оставайся при мне. А за песню - прими!
Снял с пальца перстень с красным камнем, бросил молодому дружиннику.
- Благодарствую, княже, - Митусь принял дар, поклонился. - За честь спасибо.
- Спой ещё, повесели гостей!
Митусю поднесли чашу с мёдом. Он осторожно выпил, вытер шёлковые, как косы у девушки, усы и, усевшись на место, запел снова.
Дожидаясь, пока чашник наполнит его чару мёдом, Роман озирал пирующих. С утра не брал его хмель - без мёда и вина был пьян князь, бродило в душе ретивое, и хотелось ему, чтобы все были радостны.
Бояре жадно жевали, пили большими глотками, утирали руки о камчатые скатерти, сыто рыгали и подтягивали к себе новые блюда. Одни ели обстоятельно, другие спешили заглотать как можно больше, третьи клевали всего понемногу. Иные налегали на меды и были уже зело пьяны, другие от сытости распускали пояса, но оставались трезвы. Кто-то уже клевал носом. Улыбаясь, Роман внимательно разглядывал бояр из-под прищуренных бровей. От многих он ждал измены, многим не доверял и жадно следил - не мелькнёт ли недобрый взгляд.
Слева от Романа, между боярином Твердятой и Иваном Владиславичем, сидел Заслав и, не обращая ни на кого внимания, вливал в себя чашу за чашей. На глазах князя он допил уже пятую и тотчас протянул её чашнику. Лицо его было темно, глаза погасли. Иной бы давно свалился под стол, а его ничего не брало.
- Заслав Сбыгневич! - окликнул боярина Роман. - Ты почто не весел на честном пиру? Аль печаль гложет, аль думу чёрную супротив меня задумал?
Заслав вскинул голову, как норовистый жеребчик. Взгляд его был мутным, но не от хмеля.
- Нет, княже, - громко, как всякий много выпивший человек, ответил он. - Не задумал я супротив тебя чёрной думы. А не весел я от того, что веселиться мне не с чего.
- Что за беда приключилась? - поощрил его на разговор Роман.
И тут Заслав побагровел, как маков цвет. Глаза сразу стали беспокойные, он осторожно оглянулся по сторонам.
- Люблю я, княже, - наконец выдавил он.
- Вот так-так! - рассмеялся Роман, устраиваясь на стольце поудобнее. - Так сватайся! Иль мне за тебя сватом быть? В чьём дому надумал взять жену?
Заслав поднял глаза на сидевшего напротив Рогволода Степаныча:
- У боярина Рогволода.
Тот поперхнулся мёдом. Про Анну он совсем забыл. А дочь Милена уже была сговорена за меньшого брата княжьего воеводы Вячеслава Толстого.
- Что, боярин? - расхохотался Роман, видя ошарашенное лицо Рогволода Степаныча. - А ну, как и впрямь - приду завтра сватом?
- Княже, - еле справившись с дыханием, вымолвил тот, - сделай милость… Да я завсегда тебе… да я…
- Вот и ладно! - Роман поставил чашу на стол. - Назавтра жди гостей!
Сказано - сделано. Последний день Масленицы наставал, впереди шесть долгих недель Великого поста, после май, когда добрые люди не женятся, тамо лето, которое ещё невесть каким выдастся, и уж после - осень и Покров, самая свадебная пора. Следовало поторопиться просвататься, пока есть время.
Поздно ночью, хмельным, приехал домой боярин Рогволод, утром не сразу вспомнил о княжьем сватовстве и "опомнился, лишь когда затопотали под окном копыта. И без того праздничная суета была в доме, а тут ещё пуще все забегали - неслыханное дело чинилось, второе за зиму сватовство.
Рогволодова боярыня сама вынесла на рушнике дорогим гостям каравай. Роман, идущий первым, чинно прошёл по половице, коснулся ладонями муравленой печи, перекрестился на образа, после принял из рук хозяйки хлеб.
- Ну, боярин Рогволод-свет Степаныч, - улыбнулся он, - у вас товар, у нас купец. И товар у тебя красный, не-ча его под лавкой-то прятать.
- Ой, вы гости дорогие, купцы именитые, - щурил в улыбке слегка опухшие со хмеля глаза хозяин, - уж и не ведаю, о каком товаре ведёте речь. Худоват я, не тороват. Не ошиблись ли вы, туда ли заехали?
По чину вели обряд. Сам Заслав помалкивал, опуская глаза, а речь вели двое его сватов - сам Сбыгнев Константинич, радеющий за сына, и Роман. Рогволод Степаныч скоро тоже увлёкся, начал отвечать, а вот Роман делался всё менее разговорчивым. И замолчал совсем, когда в первый раз упомянули имя Анны.
- Ой вы, сваты-сваточки, - прижимал руки к сердцу боярин Рогволод, - не моя Аннушка доченька. Сирота она, нет у неё защитника, окромя меня. Как сироту обижу? Как судьбу её решу, её не спросясь?
- А призови её, пущай сама скажет, люб ли ей наш молодец, - крутнул ус Сбыгнев Константинич.
- Аннушка, - распахнул двери боярин Рогволод. Девушка сидела в светёлке, ни жива, ни мертва. Как сказала ей встревоженная Милена, что прибыли сваты, словно окаменела она. Когда подружка подхватила её под локоток, пошла молча, опустив руки и глядя прямо перед собой.
Наклонив голову, переступила порог и встала, расправив плечи. Пусть и скромно была она одета, не прибиралась нарочно перед сватами, но в её бледном спокойном лице, прямом стройном стане, гордом повороте головы, величавом взгляде было столько внутренней силы и уверенности, что впору бы княгине. Сбыгнев Константинич, в первый раз увидевший избранницу сына, восхищённо покачал головой. Строгая красота девушки поразила его.
Сам Заслав вытаращился как вкопанный, а Роман, взглянув на молодого боярина, внезапно ощутил, как в груди шевельнулась горячая волна ревности.
- Вот, Аннушка, кровиночка моя, - с дрожью в голосе молвил Рогволод Степаныч, - знатные гости у нас. Добрый молодец пришёл за тобой, красна девица. Что ответишь? Люб ли он тебе? Идёшь ли за него замуж?
Анна повернула голову. Не помня себя, Заслав встал. Сейчас должна была решиться его судьба. Что она? Да и что сказать сироте, оставшейся на этом свете одной-одинешенькой, без семьи, без родимого дома, без достатка-приданого? Любая бы пошла замуж, коли кто позвал - всё лучше, чем одной горе мыкать да на чужих хлебах жить из милости. Серые глаза Анны встретились с глазами Заслава.
- Не люб он мне, - тихо молвила девушка. - Что?
Всем показалось, что они ослышались. Заслав подался вперёд:
- Как - не люб?
Медленно, словно замороженная, Анна поклонилась сперва ему, потом Рогволоду Степанычу, а после - остальным сватам.
- Ой вы, гости-господа, - заговорила она тихим голосом, - простите, что не по душе вам мои слова, да сердцу не прикажешь. Всем хорош Заслав, да не люблю я его. Простите!
Повернулась и вышла, точно выплыла.
Заслав остался стоять как громом поражённый. Боярин Рогволод, ещё не успевший отойти от потрясения, покрутил головой.
- Ума решилась девка, - проворчал он. - С перепугу молвила. Сейчас небось ревмя ревёт, что дурное слово с языка сорвалось… Помяни моё слово, боярин, назавтра же она другое скажет, да ещё благодарить будет, что сватаешь.
Коротки разговоры бывали у родителей с дочерьми - за кого сосватали, за того и пойдёшь. Непокорную могли и вожжами проучить, и запереть в светлице, покуда не одумается. Так то родные дочери. А тут сирота бесприютная. Боярин уже шагнул вслед за девушкой, когда вдруг, пристукнув ножнами меча об пол, поднялся Роман.
- Слово не воробей, - сказал, как отрезал, - вылетит -не изловишь. Ты, боярин, не неволь племянницу. Верно она молвила - сердцу не прикажешь. Пущай живёт мирно. Видать, поторопился ты, Заслав, со сватовством.
Сваты только головами качали, гадая, какая муха укусила князя, а Роман, выходя на улицу, вдруг запрокинул голову, вдыхая свежий ветер, и повеяло на него ласковой весной, и губы сами собой сложились в светлую улыбку.
Отшумела разгульная, весёлая, обжорная Масленица. Начался Великий Пост, и стало не до песен и веселья. Затянули потуже пояса смерды, бояре с постными лицами по полдня выстаивали в церкви, а после шли домой хлебать пустые щи и есть кашу без масла, запивая её квасом. На княжеском подворье, на половине княгини черным-черно было от монашек, нищих и убогих. Предслава оделяла их дарами, непрестанно молилась и то и дело выезжала в близлежащие монастыри, таская с собой дочерей. Роман не препятствовал ей, но и не разделял её порывов. Для него это был лишний повод не видеться с женой - в последнее время Предслава начала его раздражать. Всё в ней вызывало вражду - и смуглая половецкая кожа, и пухлые руки, и набожный взгляд, и то, как она ворковала над дочерьми. Даже запах её волос казался чужим. В начале Поста лопнуло терпение у Ольговичей. Устав ждать обещанного Витебска или же просто решив, что Мономашичи забыли про них, они решили действовать. Нарушив крестное целование не вставать на рать, покуда поряда не будет, Ярослав Всеволодович черниговский призвал своего сыновца, Олега Святославича, сына Святослава киевского, и послал его к Витебску занять этот город.
Смоленская земля зашевелилась. Не дойдя до уже совсем своего города, черниговцы разбрелись по земле. Дружинники врывались в деревни и боярские усадьбы, долбились сулицами в ворота городцов, тащили всё, что могли. В обозе с каждым днём становилось всё больше скота и полона. Обрастая добром, рать Ольговичей подошла наконец к Витебску, где сидел Борис друцкий, зять Давида Ростиславича.
Он успел послать в Смоленск гонца, и предупреждённый Давид отправил ему на помощь своего сыновца Мстислава Романовича, дав ему полки над началом смоленского тысяцкого Михалки и своего подручника Ростислава Владимировича.
Путаясь в весеннем тяжёлом снегу, войско смолян изо всех сил спешило к Витебску. В последний день, когда до города было рукой подать, пошёл обильный снег. Он завалил дороги, намёл в лесу аршинные сугробы, замедляя движение, но горячий Мстислав торопил и торопил своих людей.
- Не время медлить, - говорил он Михалке, ехавшему рядом. - Своя земля нам подмога. Да и Борис друцкий не станет отсиживаться за стенами, когда нас увидит!
дозорные доносят, что на подмогу к Ольговичам идут полочане, - отвечал Михалка.
- А пущай идут. Небось, не половцы! Как-нибудь справимся…
Последняя ночёвка была короткой. Поднявшись чуть свет, Мстислав поднял войско и двинулся навстречу Ольговичам.
В этот поход Олег Святославич взял сына Давида. Они пришли к Витебску накануне, успели встретить союзные полки полочан и приготовились к осаде и бою, когда дозорные обнаружили смольян.
Мстислав не ожидал, что черниговцы его опередят, но не стал тратить время и готовиться к битве. Едва густой заснеженный лес раздался перед его воинами и они увидели бревенчатые стены Витебска над двинскими берегами, Мстислав кликнул знаменошу и велел расчехлять стяги.
- Братья и други! - воскликнул он звенящим от предвкушения битвы голосом. - Постоим за Мономашичей! Не дадим Ольговичам нашей земли!
- Погодь, - попробовал остановить его Михалка, - дай хоть полки снарядить…
- Да какие там полки! - запальчиво перебил его Мстислав. - Враг на земле нашей! Гнать его надо!.. Ты иди лесом, а я ударю в самое сердце.
Старшая дружина сгрудилась вокруг своего князя. Молодшая горячила коней, готовая сорваться на скок. Мстислав первым пришпорил коня.
Ольговичи ждали атаки. Они стояли плотным строем - в середине пешцы и лучники, справа и слева два крыла конницы. Союзники-полочане располагались поодаль, закрывая черниговцев со стороны леса.
Взрывая снег, поднимая колючую белую пелену, мчались смоляне. Мстислав припал к луке седла, держал меч на отлёте, в упоении скачки кричал что-то яростно-счастливое. Лучники выпустили навстречу тучу стрел. Кто-то упал, под кем-то рухнул конь, но бешеный натиск остановить было невозможно. Княжеская дружина ворвалась в сердце войска смолян, и завязалась сеча.
Мстислав прорывался туда, где под стягом мелькало ярко-синее княжеское корзно. Окружавшие его отроки размётывали в стороны всех, кто вставал у князя на пути. Мстислав спешил, но кто-то из бояр поспел первым - на глазах у князя воин в синем корзне покачнулся в седле и упал наземь, роняя оружие. Стяг заколебался, качнулся из стороны в сторону раз, другой и, подрубленный, упал, исчезнув под телами. Черниговцы дрогнули.
С другой стороны Михалка вёл свои полки на полочан. Но те встретили смолян такой тучей стрел, что пешцы не выдержали. Сначала они замедлили шаг, а когда полочане двинулись навстречу, дрогнули и побежали. Михалкина дружина сталась почти одна и хоть приняла бой, но отступила.
- Рубон! Рубон! - загремел над полем боя старинный боевой клич полочан, кинувшихся в погоню за разбегающимся врагом.
Михалка изо всех сил пришпоривал коня. Попасть в плен - что могло быть позорнее? Но кроме поражения в битве грозила и другая беда - победа ударит в голову Ольговичам, и тогда не миновать новой большой войны. Спеша к спасительному лесу, Михалка боялся оглянуться и всё ждал, что вот-вот падёт под ним раненный стрелой конь или его самого вырвет из седла по-половецки брошенный аркан.
Опушка приблизилась, деревья расступились и сомкнули свои молчаливые ряды у него за спиной. Только тогда Михалка обернулся.
Полочане не преследовали беглецов. Похватав кого успели, они повернули назад, где у берега Двины смоляне Ростислава Владимировича добивали черниговцев и ворвались к ним в тыл.
Сам Мстислав этого не знал. Как ураган, он промчался по полкам черниговцев, разбил их и потоптал стяги. Сотский крикнул ему, что убит кто-то из противных князей, и Мстислав готовился праздновать победу. Враги бежали, и их прогнал он.
Разметав черниговцев по берегу Двины, Мстислав с довольной улыбкой остановил наконец коня. Дружинники собирались вокруг него. Некоторые гнали перед собой взятых в полон черниговцев.
- Что, получили на орехи? - посмеивались над пленными смоляне. - Князь ваш убит, стяги порублены.
- Повадился кувшин по воду - тут ему и конец пришёл, - усмехнулся Мстислав. - Ворочаемся к полочанам!
Бросив меч в ножны, он первым поворотил коня к высокому берегу Двины, где ещё догорал бой. Мстислав не спешил - чувствовал, что биться больше не придётся: само его появление сломит сопротивление последних черниговцев и полочан. Князь уже улыбался, представляя, как победителем въедет в Смоленск. Хорошо бы взять в полон кого-нибудь из черниговских князей! То-то было бы ему чести! Оторвавшись от Ростислава Владимировича, он скакал во главе своей дружины и всё ещё продолжал улыбаться, пребывая в сладостных мечтах, когда въехал в самое сердце чужих полков.
- Братцы, это ж князь! - крикнул кто-то, и несколько рук схватили за узду и упряжь коня.
- Знамо, князь, холоп, - гордо выпрямился Мстислав. - Убери лапы, мужичье!
- Князь! Князь! - загалдели вокруг. Не только простые пешцы - несколько дружинников окружили Мстислава.
- А ну-ка, слезь, княже, с коня! - по-хозяйски протянул руку к поводу коня какой-то боярин.
- Да ты что? - вспылил Мстислав. - Да кто ты такой?
- Я-то? - Боярин усмехнулся. - Я Олега Святославича тысяцкий Евстигней!
- А, - Мстислав разинул рот, - а где…
- Князь-то? А вон!
Евстигней мотнул головой: в стороне под слегка помятым стягом - видимо, его подняли из-под конских копыт, - стоял Олег Святославич. Без шелома, лицо его было отрешённым и пустым. В глазах вспыхивала горечь и боль.
В этом бою был убит его единственный сын Давид, оставив сиротой малолетнего сына Мстислава. Но Мстислав Романович этого ещё не знал. А тогда он только привыкал к нежданной участи пленника князей Ольговичей и к пути в Чернигов.
Обрадовавшись победе, полки Ольговичей двинулись к Смоленску, но Рюрик, узнав о поражении Мстислава Романовича, отправил им навстречу посла. «Если ты, - писано было рукой Рюрика в грамоте Ярославу черниговскому, - обрадовавшись случаю, поехал убить моего брата, то нарушил наш ряд и крестное целование, и вот тебе твои грамоты. Ступай ныне к Смоленску, а я пойду к Чернигову, и как нас Бог рассудит и крест честный».
Не глуп был Ярослав черниговский - едва получив грамоту, он воротил полки и отправил своих послов к Рюрику в Киев, оправдываясь, что виной всему Давид, помогавший зятю Борису.
Изворотливы были Ольговичи, чуяли свою силу - вместо того чтобы собирать полки, Рюрик опять слал к ним грамоты. Ярослав Всеволодович и брат его, Игорь Святославич новгород-северский, знали - некрепко сидел Рюрик Ростиславич на золотом киевском столе. Во всём оглядывался то на Всеволода Юрьевича владимирского, то на зятя своего, Романа волынского. Силён был Киев, богат и тороват, как в старые времена, но коли не поддержат его остальные земли, не соберёт он ратной силы. Ольговичам только того и было надобно.
А пока князья слали грамоты, взаимно обвиняя друг друга. Дескать, Рюрик был готов уступить им Витебск, но посол вовремя не прибыл к Давиду, тот ничего не знал о сделке, а поспешившие черниговские князья, яко тати, вошли в Смоленскую землю. Как Давид мог ещё поступить?
Ольговичам всё было как с гуся вода. И, как к последнему средству, прибег Рюрик к подмоге Всеволода Большое Гнездо. Не любил он владимиро-суздальского князя, ибо слишком большой вес забирал Всеволод на Руси, желал, чтобы все с ним считались. Не только Новгород, не только Галич - на самый Киев замахивался, мечтая собрать под собой всю Русь, прочих князей сделав подручниками и послушными исполнителями его воли. Один раз выступили против него рязанские князья Глебовичи -а теперь сломлены и во всём ему послушны. Новгородцы уж на что вольнолюбивы, а поставил им Всеволод своего митрополита и князя дал по собственному желанию, а не по решению веча. Галич - далёкий край, а и тот повинуется Владимиру-на-Клязьме. Один раз уже заставил Всеволод Рюрика отдать ему поросские города, обидев Романа волынского. Крепкого союзника лишился тогда киевский князь, а приобрёл сильного врага. Чего теперь предстоит лишиться Рюрику? Не сделается ли он вовсе подручником Всеволода Юрьевича, не способным управиться с воинственными соседями?
Долго думал Рюрик, как бы попросить помощи у владимиро-суздальской земли, не уронив княжьего достоинства, и наконец придумал. Повёз его боярин Славн ко Всеволоду такую грамоту:
«Мы уговорились садиться на коней к Рождеству и съехаться в Чернигове. Я собрался с братьми моими и дикими половцами, ждал, а ты не сел на коня, поверил Ольговичам, что станут в нашей воле. Услышав это, я распустил братию и половцев и целовал с Ярославом крест, что не воевать, покуда роты не уладим, а теперь твой и мой сын Мстислав сидит в плену у Ольговичей. Ты бы сел на коня, и, съехавшись все, пометили бы за свою обиду и срам, а племянника выстояли и правду свою нашли».
Ловко придумал Рюрик - вроде бы упрекал Всеволода в нерешительности, но признавал, что без него, без северного союзника, дело сладить будет трудно. Иной бы князь, считающий себя сильным, обиделся, что на него возлагают вину за чужую вражду, но ответ Всеволода, присланный с тем же Славном, был краток:
«Начинай, а я буду готов».
В конце лета во Владимир-Волынский прибыли послы из Чернигова. Роман лето проводил в своих землях. Несколько деревень приняли к себе переселённых ятвягов, и он наезжал в них чуть ли не ежедённо, чтобы спросить с тиунов, как привыкают к новой жизни литовцы.
Предсказание визненского воеводы Горяты сбывалось - ятвягов трудно оказалось приохотить к земле. Они отказывались идти на пашню, не отзывались на призывы старост, даже свои наделы орали неохотно. Челядинцы то и дело волокли кого-нибудь из ятвягов на правёж.
- И что за наказание на мою голову, - жаловался Роману тиун Ерошка Боголюб. - Сидят сиднями в своих землянках, носа не кажут. На пашню весной выползали, но пахали только своё. Двоих я поставил орать целину - так они день проработали, а потом ушли. Повелел поймать да бросить в поруб - так они до сих пор там сидят. Бабы ихние весь порог оббили - то молили, то грозили. Как повелишь.
- А что велить? - недовольно морщился Роман. - Озимые пора орать. Так ты вот что, Ерошка, - тех двоих запряги в орало да пущай орут заместо коней. А прочих собери да предостереги: не выйдете на пашню - с вами то же будет.
- А что как заупрямятся?
- Силой заставь. Мне ли тебя учить?.. И смотри у меня - не соберут урожая, я с тебя спрошу!
Ерошка склонился в поклоне, едва не метя бородой землю.
Покидая деревню, Роман не спешил в город. Не хотелось ему в душные горницы, с души воротило от одного воспоминания о жене. Предслава все дни проводила в молитвах, окружила себя монашками. Пышнотелые боярыни сидели рядками в её покоях, шушукались, шебуршали, словно мыши. Сама Предслава стала придирчивой, не отходила от мужа ни на шаг, лезла на глаза, то и дело отрывала его от дум, требуя то того, то другого.
Вспоминая Предславу, её увядающее лицо с первыми морщинами и опущенными уголками губ, её капризный голос, её постоянные слёзы, Роман хмурился. Он знал, почему переменилась Предслава - княгиня стала такой после ссоры Романа с её отцом Рюриком. Сперва княгиня защищала отца, спорила, молила, и случалось, лаская жену, Роман склонялся к тому, чтобы верить ей. Но после того как пришлось ему пережить унижение от Рюрика, после того как тот обошёлся с ним, как с подручником, принял от него меч и даровал от щедрот своих даже не два, а полтора города, - пролегла между супругами трещина.
Затаился Роман. Всю зиму, весну и половину лета следил он за переменами на Руси. В конце Великого Поста собрал Рюрик полки своих союзников и половцев, пошёл на Ольговичей. Пересылался со Всеволодом и Ярославом черниговскими. Ольговичи, ожидая, что вот-вот выступит и Всеволод Юрьевич, предлагали сложить оружие. Ярослав собирался отпустить Мстислава Романовича без выкупа, звал Рюрика целовать крест на мир, говорил, что будет мириться со Всеволодом. Рюрик сего не хотел. Желал он сам выступить миротворцем и тем самым воротить Киеву звание стольного города Руси, а себе - славу великого князя. Он требовал, чтобы черниговцы дали его послам проход через свои земли до Всеволода, но слишком далеко всё зашло. Ярослав не верил Рюрику, который уже столько раз сговаривался с его недругами за спиной Ольговичей, и боялся, что, переславшись послами, северные и южные Мономашичи нападут на него с двух сторон.
Волынь пока не вмешивалась, но уже понимал Роман, что вот-вот начнётся война. Он знал, что Рюрик собирает войска, что Всеволод на севере копит силы. Рязанские князья уже сели на коней, полочане ждут слова от черниговских князей. Всеволода и Ярослава пока сдерживал Новгород - оба мечтали посадить на новгородский стол своего подручника, чтобы управлять богатой волостью. Понимали - тот, чей князь встанет на ступень на вечевой площади возле Святой Софии, тот и победил. Пока сила была на стороне Ярослава, но ум и византийская изворотливость Всеволода Юрьевича были всем хорошо известны. Не сегодня завтра пересилит он, и тогда войны не избежать.
Опустив голову на грудь, Роман ехал впереди своей дружины, когда из-за поворота дороги показался всадник. Припав к гриве коня, он мчался прямо на князя.
- Кня-аже! Княже! - донёсся его голос.
Роман резко натянул повод. Только что он был спокоен и задумчив - и вот уже собран, тёмные глаза прищурены, рука касается черена меча.
- Княже! - Дружинник, поравнявшись, сдёрнул с головы шапку. - Послы до тебя!
- Откуда?
- Из Чернигова!
Не говоря ни слова, Роман пришпорил коня, послал его в галоп. Оторвавшись далеко вперёд от дружины, распугивая людей на улицах, ворвался Роман на княжье подворье. Возле терема стояли возки, конюшие хлопотали над чужими лошадьми. Спешившись и бросив поводья отроку, Роман через две ступени взбежал на крыльцо.
В палатах его ждали. Двое бояр и дьяк поднялись навстречу. Одного боярина Роман знал - то был Ольстин Олексич, думный боярин и старый советник черниговских князей, верно служивший сперва Святославу Всеволодичу, а теперь его младшему брату Ярославу. Второй был незнаком.
- Здрав будь, Романе, князь волынский, - могучий Ольстин Олексич поклонился, доставая пальцами пол. Круглое лицо его напряглось от натуги, но голос не потерял силы. - Прибыли мы к тебе от господина и князя нашего Ярослава Всеволодича черниговского.
- Здравы будьте, гости дорогие, - отрывисто бросил Роман, проходя к стольцу. - Как здоровье брата моего, Ярослава?
- Недужен князь Ярослав, - вздохнул боярин Ольстин. - Не в добрый час одолела его слабость, ибо грядёт война.
- Что, неужто, вести худые пришли в Чернигов?
- Куда уж хуже-то! Одолел князя нашего Всеволод владимирский, забрал под себя Новгород. А ныне, чуя слабость нашу, Рюрик киевский ведёт на Чернигов свои полки. Призвал князей-подручников и половцев. Князь наш, Ярослав Всеволодич, просит вспомнить давнюю дружбу и обнажить меч свой. Общие у нас враги, княже, супротив них сообща и встать надобно.
Роман слушал, кивая головой. К Рюрику любви у него не было. Крепко обидел его киевский князь, а после унизил. Прежде был Роман слаб - раны, полученные в Польше, давали о себе знать. Теперь он оправился и был готов отомстить.
- Добро, бояре черниговские, - кивнул он, выходя из раздумий. - Ворочайтесь в Чернигов да передайте Ярославу - помнит князь Роман давние клятвы, от обещаний не отрекается и готов помочь. Нынче ввечеру жду вас на почётный пир, а пока отдохните с дороги. Спешили, чай, умаялись!
Бояре зашевелились, кланяясь и пятясь к дверям. Роман остался один. Подперев голову рукой сидел, думал.
Сомнения терзали волынского князя. В молодости он немало повидал, бывал во всяких городах, знал их жизнь. Новгород и Галич стояли на вольности - слишком близка Европа, где другие обычаи и законы, слишком много значат там торговля и богатство. Полоцкие княжества измельчали, после смерти Всеслава-оборотня среди его многочисленных потомков не родилось никого, достойного продолжить дело великого предка. Владимиро-суздальская Русь только мужает, и, как всякой юности, ей свойственно свысока смотреть на окружающий мир и считать себя умнее всех. Древняя Рязань сейчас переживает не лучшие времена - несладко жить в тени Владимира-на-Клязьме. Смоленск затерян в лесах. Киев изо всех сил старается собрать воедино расползающуюся страну, но перенимает силу молодой Владимир. Черниговская земля в самом сердце Руси. Отовсюду туда бегут дороги - и на север, и на юг, и на запад, и на восток. Гордятся своим прадедом Ольговичи, от Олега Гориславича унаследовали они ненависть к Киеву и его преемнику Владимиру-на-Клязьме. Да только всё не так просто. Последний достойный князь был в том роду - Святослав киевский, да умер два года назад. Ярослав, брат его, недужен - годы дают о себе знать. А прочие, кто придёт им на смену? Что принесут они Руси, своим союзникам и недругам?
Много думал Роман. Не сомневался, что настала пора поквитаться с Рюриком киевским за всё. Так и эдак прикидывал, призывал и до, и после пира боярина Ольстина, подолгу беседовал с ним о Черниговщине, звал бояр, выспрашивал, что слышно о соседях. После думал снова.
Рюрик его не боялся, ибо решил, что Романа смирили раны и рота подручника Киева. Рюрик даже не слал ему послов. О нём вообще забыли на Руси - сидит у себя на Волыни, и ладно, пущай сидит. Но со стороны виднее, кто прав, кто виноват.
Надумав, Роман не стал медлить. Обнадеженные и обласканные послы уехали в Чернигов, унося радостную весть, а князь, едва осела за их возками пыль, велел кликнуть к себе Заслава.
Не ведал молодой воевода, что стал невольным соперником Романа, что перешёл ему дорогу, посватавшись к Анне, дочери боярина Исаакия Захарьевича. Роман сам не признавался себе в том. За делами он иногда забывал об Анне, но о Заславе помнил всегда. Из тысяцкого сделал его воеводой, дал в кормление новую деревеньку недалеко от Вельска. И сейчас первым делом подумал про него.
Позвав Заслава, князь поймал себя на мысли, что откупается от него - то новым званием, то новой волостью, а теперь вот походом на Киевщину. Льёт бальзам на раны, поскольку бывает так - что больному впрок, то здоровому смерть.
Заслав явился быстро. Поглядев в его пасмурное лицо, Роман вскинул брови:
- Что опять невесел, боярин? Аль нездоров?
- За заботу спасибо тебе, Здоров я, - почтительно, но коротко ответил Заслав.
- Так, может, в дому какая беда?
- И дома все здоровы.
- Хм, - Роман прищурился. - Никак, невеста упрямится?
Лицо Заслава прорезала судорога. О какой невесте толкует князь, когда Анна его видеть не желает. Они и не видались с Пасхи вовсе, известно лишь, что пожаловал ей князь на сиротство деревеньку, где и проживает она над рекой Муховцем. А Заслав её из сердца выбросить не может.
- Нет у меня невесты, княже, - через силу выдавил Заслав. - Один я.
- Ну а раз невесты нет, то вот тебе мой сказ, Заслав Сбыгневич. Сей же день собирайся в поход. Бери свои полки да отправляйся в городец Полонный, что мне тестем моим Рюриком был жалован. Вставай там моим воеводой и всю землю, что вокруг, забирай под меня. Заре-ческ, Дорогобуж, Острог, все города по Случи. Не давай Рюрику покоя. Полную волю тебе даю.
Вскинув голову, Заслав вытаращил на князя глаза. Ещё вчера он не думал о таком.
- Прости меня, княже, коли что не так скажу, - выговорил он, - только я…
Роман мгновенно напрягся. В каждом он ждал измены, любого мог назвать своим ворогом.
- Боишься? - выдохнул он. - Сил в себе не чуешь? Сумлеваешься? - Подавшись вперёд, он впился колючим чёрным взглядом в лицо Заслава, и тот похолодел, чувствуя, как по спине побежала первая неприятная струйка пота.
- Нет, княже, - еле выдавил он, - но… Неужто война?
- Проснулся! Коли баба так твоей душой овладела, так и ступай к её подолу, держись за него крепче. А мне вой надобны, а не трусы.
Лицо его перекосилось, он зло оскалился, и Заслав, содрогнувшись, опустился на колени.
- Прости, княже. Не сумлевайся во мне! Верный я твой слуга! Что хошь, исполню.
- А раз исполнишь, - Роман встал, сверху›вниз глядя на коленопреклонённого Заслава, - то не мешкая скачи в Полонный. И землю Рюрикову не жалей! Не хотел он мне добром дать то, что мне по роду и чести положено, так я сам возьму! Ступай!
Заслав поднялся и, пятясь, выбрался наружу. Он и злился - как-никак только что вызвал гнев князя и кто знает, не на смерть ли послал его Роман, - и радовался - всё-таки на него, не на кого другого пал княжий выбор, - и печалился. И не знал, чего в его душе больше. Но чувствовал - только в битве сможет он отвлечься и забыть Анну.
Один раз, вспомнив про Анну, Роман уже не мог больше сдерживаться и сорвался в дорогу. Никому не сказавшись, взяв с собой лишь нескольких отроков, князь спешно выехал из города и поскакал берегом Буга в сторону Муховца.
Он не видел девушку с начала лета, когда пожаловал ей бывшую деревеньку боярина Остамира. Боярин Рогволод помог племяннице переселиться на новое место.
Зарев-месяц выдался тихим - ни ветры не дули, ни лишней капли дождя не упало с небес, но тут вдруг задул резкий ветер, и в небе заклубились невесть откуда взявшиеся тучи. В воздухе запахло дождём. Правя конём одной рукой, Роман скакал через рощу по узкой дороге. Рядом блестела река. Притихшие перед непогодой птицы не нарушали лесную полусонную тишину. Отроки скакали позади, не пытаясь даже поравняться с князевым серым в яблоках жеребцом.
Над головой посветлело, деревья расступились, и всадники выскочили на опушку. Река здесь делала поворот, вливаясь в Западый Буг. Берега большой реки были покрыты пойменными лесами. Прямо перед князем раскинулся луг, по которому бродило немалое стадо. Дорога шла прямо, перерезая луг надвое, и спускалась к небольшому селу, возле которого стояла боярская усадьба. Ветер дул князю в лицо, волоча навстречу с того берега дождевую тучу. За рекой между землёй и небом уже протянулись нити ливня. В воздухе запахло сыростью.
Неожиданно Роман вспомнил, как приехал сюда в первый раз.
Боярин Рогволод явился к нему в терем, чтобы от имени Анны поблагодарить за дар.
- Да видал ли ты деревеньку? - спросил у него Роман.
- Видал, княже, - степенно кивнул боярин. - Невелика, но добра и богата.
- Так и я хочу взглянуть, - решительно сказал князь и направился к выходу.
Пока седлали коней, Рогволод отправил к племяннице отрока с вестью о нежданных гостях. Скача рядом с князем, он невольно хмурился - девушка только-только перебралась в новый дом. Когда только она возьмётся за хозяйство, когда ещё станет полноправной госпожой - совсем одна, коли не считать старой тётки и двух холопок и конюшего, которых снарядил с нею боярин Рогволод.
Анна оказалась на высоте. Подъезжая к усадьбе, Рогволод Степаныч ждал суеты и возни, но всё было чинно и спокойно. Воротник распахнул двери, низко поклонился проезжавшим мимо всадникам. Конюшие подбежали принять лошадей, на крыльце показалась Анна. Видно было, что она только-только приоделась и торопливо оправляла подол новенького летника и кокошник на русых волосах. Свежее лицо её было бледно, но на губах играла улыбка.
- Ой, проходите, гости дорогие! - певуче молвила она, кланяясь. - Сделайте милость! Угощение сейчас поспеет!
Роман спешился первым, не глядя кинув поводья отрокам, поднялся на крыльцо. Анна стояла перед ним, опустив руки и глядя в глаза. Была она высока, почти вровень с князем, который был среднего роста, как все в роду его отца. Улыбка всё ещё дрожала на её губах, и Роман некстати вспомнил, как целовал их на Масленицу.
- Провожай в дом, хозяюшка, - боярин Рогволод поднялся на крыльцо.
- Вот, князь приехал на твоё житье-бытье поглядеть.
- А проходите, таить мне нечего! - Анна толкнула дверь, посторонилась, пропуская Романа вперёд.
Ни разу не был князь у боярина Остамира, хотя любил иногда нагрянуть к боярам, коли случалось ему охотиться неподалёку от чьих-нибудь угодий. О многом ему могли рассказать лёгкий беспорядок на дворе, неосторожно брошенный взгляд или слово, виноватые или угодливо-счастливые лица дворни - правду говорят: каков поп, таков и приход. Здесь холопы лезли на глаза, пялились на князя, не таясь, но стоило Анне покоситься в их сторону, срывались с места, как ошпаренные.
В горнице было чисто, недавно натёртые полы блестели, на лавках новые полавочники, оконца отволочены, впуская свежий воздух. На столе уже расстелена камчатая скатерть.
- Опраска! - позвала Анна. Заглянула девушка, на вид её ровесница:
- Чего, боярышня?
- Вели подавать. Да пущай меды несут - гости проголодались с дороги!
Рогволод покосился на князя, но Роман уже проходил во главу стола. Отроки и боярин разместились рядом. Девки споро расставили блюда, внесли и разлили по чарам мёд и брагу.
- Уж не обессудьте, гости дорогие, - Анна встала у стола, сложив руки на расшитом сверху донизу переднике, - не ждала я гостей, что успели, то и сготовили.
Роман снизу вверх поглядел на девушку, окинул придирчивым взглядом её ладный стан - стройна, как молодая рябинка, толстая коса лежит на груди, взгляд взволнованный - каково-то понравится гостям угощение.
Роман не был голоден, но отведал сочива с мясом, отпил мёда, попробовал пирогов и с улыбкой выпрямился.
- Знатная ты хозяйка, Анна Исаакиевна, - пригладил он усы.
- Да что я! Вот повариха у меня - та мастерица, - улыбнулась девушка.
- А каково тебе здесь? Большое хозяйство?
- У батюшки и не с таким управлялась, - чуть пожала плечами Анна.
- Вот как? - Роман встал. - А покажи своё подворье! Охота мне взглянуть, как ты живёшь.
Боярин Рогволод встрепенулся, приподнялся было из-за стола, но Роман уже выходил, не обращая внимания на своих спутников.
Анна задержалась подле вуя, но когда Роман прошёлся по резному крыльцу, она вдруг оказалась рядом. Быстро взглянув в сторону князя, девушка сошла со ступенек и направилась через двор.
Отроки прервали работу, поклонились молодой хозяйке. Она прошла мимо. По пути приостановилась возле бретьяниц и повалуши, осторожно обошла яму, которую вырыли на задах для новой клети, и вышла к саду. Деревья спускались к реке. За нею виднелись поля.
Здесь уже некуда было идти. Анна остановилась, словно раздумывая.
- Хозяйство моё невелико, управиться нетрудно. Старосту я другого поставила - прежний меня не слушался. Пашню вспахали. Урожай ждём добрый - вон как зазеленело дружно.
Роман не ответил, и, повернувшись к нему, Анна встретила прямой взгляд. Несколько мгновений она молчала, а потом сама положила руки ему на плечи.
Быстро, словно боясь, что раздумает, Роман привлёк девушку к себе и поцеловал…
Когда князь с отроками подскакал к деревне, на землю упали первые капли дождя, прибили на дороге пыль. Широкие листья кустов у ограды подрагивали под их тяжестью.
Ошарашенный воротник выскочил под начинающийся дождь, рухнул коленями в мокрую пыль. Из распахнутых дверей конюшни показались удивлённые лица отроков. Спешившая укрыться от дождя холопка, выскочившая из-за угла, всплеснула руками и со всех ног бросилась в терем.
Роман прыжком спешился.
- Эй! Есть кто дома? - крикнул он зычным голосом. Дождь стремительно усиливался, и корзно и волосы его успели намокнуть, пока он одолел несколько шагов до крыльца.
Навстречу ему выскочила Анна - одетая просто, в тёмном платье, с ленточкой в косе. Ахнула, всплеснув руками.
- Приехал!
Роман остановился перед нею. Дождь дробно стучал по тесовому навесу крыльца, потоки воды уже лились на землю. Спутники князя поднимались по ступеням.
- Ждала? - спросил Роман.
- Ой, - только и выдохнула Анна, прижимая руки к груди, и этого коротенького слова оказалось достаточно. Не обращая внимания на своих отроков, на здешних холопов, Роман обхватил её за плечи и прижал к груди.
Стук двери заставил их отпрянуть друг от друга. Вышла боярыня Забава Захарьевна. Тётка совсем походила на монашку - только клобука не хватало да большого креста на шее.
- Ой, ты, благодетель наш, княже Романе, - поясно поклонилась она, - да как же благодарить нам тебя, сиротам? Не оставляешь ты нас своими благими деяниями. Век за тебя буду Господа молить!
- То князева первая забота - защищать сирот да вдов, заступаться за обиженных, - сухо ответил Роман. Не понравилось ему, что помешала боярыня нежданным приходом. Анна же держалась спокойно, и, искоса взглянув в лицо девушке, Роман поразился - столько достоинства было в её лице, что иной княгине впору.
- Проводи в горницы, хозяйка, - сказал он и первым прошёл внутрь.
В горнице на сей раз было пусто и скромно - хозяйки не ждали гостей. Не смущаясь, Роман сел к столу. Одарив его коротким взглядом через плечо, Анна вышла, но вскоре вернулась, поставила перед князем чашу с мёдом.
- Сделай милость - отобедай с нами, княже, - просто сказала она.
Роман глотнул мёда, бросил взгляд в окно. Снаружи потемнело - ливень разошёлся не на шутку.
- Не токмо обедать - и вечерять у вас же буду, - молвил он. - Покуда непогода не уляжется. Не потесним, хозяева?
Забава Захарьевна торопливо залопотала, что это для неё великая честь, а Анна ничего не сказала, только опустила глаза. В уголках её губ мелькнула смущённая улыбка.
Расторопная холопка Опраска взбила князю постель, повертелась вокруг, улыбаясь. Была она хороша собой и ладно скроена, на дворе заглядывались на неё парни, даже княжьи дружинники нет-нет да и подмигивали ей, но велика честь удостоиться княжьего ласкового взгляда. Но Роман не обратил на неё никакого внимания. Меченоша стянул с него сапоги, помог разоблачиться и удалился.
Оставшись один, Роман некоторое время сидел на постели, слушал затихающий шум дождя. Где-то в темноте ещё шуршали капли, с крыши звонко срывалась капель. От отволоченного оконца тянуло свежестью и сыростью. Князь вспомнил, как ворвался он на крыльцо, как приникла к нему девушка…
Осторожно ступая босыми ногами, Роман выбрался из ложницы. Отрока у порога не было - небось, увязался за Опраской. В иное время крепко наказал бы его князь, но сейчас ему было не до того. Чувствуя себя мальчишкой, он крадучись пробрался в переднюю горницу, открыл дверь в сени - и едва не столкнулся с лёгкой тенью.
Анна задохнулась, отпрянув. В полутьме горели её глаза. Распущенная коса лежала на спине.
- Дождь, - виновато вымолвила она. - Душно. Не спится.
Не дав ей договорить, Роман рывком привлёк её к себе. Голова девушки запрокинулась, губы потянулись навстречу губам, прохладные руки обвились вокруг шеи.
Вскинув её на руки и бегом возвращаясь к себе с нежданной и желанной добычей, Роман ещё раз порадовался, что расторопная девка Опраска сумела увести с порога его отрока.
Потом она извивалась в его руках, прижималась разгорячённым телом, то замирала под поцелуями, то стонала от ласки и, уже обессилев, вжимала лицо ему в грудь, целуя солоноватую от пота смуглую кожу на груди и плечах Романа. А тот дышал запахом её волос и меньше всего на свете думал в это время о жене и войне.
Обоз растянулся на целую версту. Скрипели колеса, покачивались тяжело груженные возы, мычал скот, слышался глухой людской гомон.
Подавшись вперёд, Заслав сердито озирался по сторонам. Его дружина рассеялась - половина охраняла обоз, вторая половина рыскала вокруг. Полсотни ближних воев держались позади, не смея тревожить воеводу.
С утра прошёл дождь, на дороге возы разбрызгивали колёсами лужи. Бредшие пешими люди месили грязь. Мужчины, женщины, дети. Самых маленьких несли на руках.
Заслав был зол с утра. Эта злость началась не сегодня и не вчера. Она нарастала исподволь, и он не мог понять её причину. Всё сплелось в его душе - и эта война, на которую его отправил князь, и то, что приходилось грабить и уводить в полон своих же русских людей, и то, что он был в разлуке с Анной. Если бы знать наверняка, что часть этих смердов потом будут поселены в её землях, что несколько возов добра и небольшой табун коней достанутся ей и станут его свадебным подарком, - ему было бы много легче.
Войско возвращалось из-под Деревича. До этого нападению подверглись Колодяжин, Губин и Гройница. Пощадили Изяславль - через него шла дорога на Владимир-Волынский, по которой Заслав наладился отправить князю обоз с добром, - и города ниже по течению Случи. Война шла настоящая - Заславовы полки рыскали по земле, деревни и сёла зорили, грабя, и случалось, убивая кого из местных, небольшие городцы брали на щит. Возле Межибожья спалили несколько застав. Побеспокоили и сам город, но долго стоять под его стенами не стали - пожгли посады, накоротке схлестнулись с местной дружиной, похватали, что плохо лежит, и ушли прочь.
Стены Полонного были уже видны. Передняя сотня подскакала к воротам. Их створки заскрипели, отворяясь.
Заслав не любил этот город. Издавна был отписан он киевскими князьями для Киевской епархии. Не иначе как с подачи митрополита Никифора Рюрик передал город зятю - лишь бы утишить его буйный нрав. Заслав ещё помнил, как косились на его дружину на владычном подворье, когда он привёл сюда людей. Счастье, что привёз с собой священника - только он и соглашался служить для воев заутрени и вечерни. Воевода Полонного, сотский Степан по прозвищу Сурок, мужик тихой и богобоязненный, так и вовсе скис, когда Заслав поселился у него. И сущим наказанием было для него решение Заслава, что его дружина тоже должна ходить в походы, в то время как для защиты города остались три лучшие волынские сотни.
Сейчас Степан на чалой кобыле ехал подле Заслава и озирал обоз - возы с добром, смердов, бредущих за подводами, скот. Собранных в табуны коней гнали отдельно.
Проехав через весь город, дружина осадила коней у терема Степана. Холопы высыпали навстречу, приняли коней. Обозники один за другим вводили возы на подворье. Смердов гнали в клети. Тиуны уже суетились, принимая добро и полон.
Заслав взошёл на крыльцо и был остановлен сестрой Степана - засидевшейся в девках, отчаянно молодящейся. С той поры как приехал Заслав, её как подменили - и румянится, и белится, и платно новое из ларя достала, и лыбится не переставая. Покосившись на сестру, Степан поморщился, но Аксинья и ухом не повела, что заметила братний косой взгляд. Хлопая ресницами, воскликнула:
- Ох ти, воевода-батюшка! Как же ты вовремя возвернулся-то! А тебя тута гонец дожидается! От самого князя Роман Мстиславича!
Заслав невольно вздрогнул. Что сулил княжий гонец - сказать было трудно. Боярин ждал всего - от опалы до награды. Аксинья заметила тень, набежавшую на его лицо, и неуклюже погладила его по руке:
- Небось не худую-то весть принёс гонец! Авось пронесёт! Молись…
- Дура! - зашипел Степан. - Волос долог, да ум короток.
Заслав ничего не ответил. Молча прошёл в сени.
Князев гонец пил мёд. Когда Заслав вошёл, он встал, и тот узнал Демьяна Родивоныча. Молодой сотник улыбнулся воеводе.
- Здрав будь, Заслав Сбыгневич! - воскликнул он. -Здрав будь, воевода! - добавил он для вошедшего следом Степана. - Послал меня князь Роман до тебя с наказом, дабы, ни часа ни мешкая, шёл ты через Чёртов Лес на Возвягль и далее до Искоростеня…
Степан с тревогой взглянул на Заслава. На Возвягль до Искоростеня - а там прямая дорога на Овруч, город князя Рюрика Ростиславича. Там княжьи угодья, оттуда рукой подать до Днепра. А ежели навстречу с другого берега пойдут полки из Чернигова - не устоять и Киеву.
- Жалую тебе три десятка коней из табуна, - вдруг нарушил молчание Заслав, покосившись на Степана. - А ты, сотский, назавтра возьмёшь две сотни моих людей да отведёшь обоз во Владимир-Волынский. Предстанешь перед князем Романом да передашь…
- Ох ты, Господи, - чуть не вскрикнул в голос Степан Сурок, - почто всё на мою голову свалилось?
- Да передашь ему, что иду я через Чёртов Лес к Возвяглю и далее. Пущай шлёт подмогу.
Гонец из Владимира прибыл не зря - узнав через дочь о том, что Роман вступил в войну на стороне Ольговичей, Рюрик Ростиславич решил призвать на помощь старого Романова недруга - Владимира Ярославича галицкого. В этой усобице киевский князь действовал заодно с владимиро-суздальским, а Владимир Ярославич был подручником Всеволода Большое Гнездо и должен был выступить на стороне его союзников.
В Галич Рюрик отправил одного из своего сыновцев, среднего сына Мстислава Ростиславича Храброго, Мстислава торческого. Мстислав Мстиславич с юности ходил в руке своих стрыев - сперва Романа, после Рюрика - держал города, которые они давали, по их наказу ходил на половцев, ятвягов и соседей-князей.
Мстислав прибыл в Галич с малой дружиной. Загодя к Владимиру Ярославичу был отправлен гонец, и тот ждал торческого князя. Его встретили на просторном дворе, и дворский с поклоном проводил в думную палату.
Владимир Ярославич сидел на золотом столе своего отца, развалившись и глядя исподлобья усталым недовольным взглядом. С утра ему нездоровилось, мучила изжога, и лишь чаша доброго вина, без которого он уже не мог обходиться, могла ему помочь. Придворные лечцы не отходили от князя, поили его настоями, приводили бабок-знахарок заговаривать боль, но всё приносило лишь временное облегчение. Горькие настои Владимир запивал сладким виноградным вином из угорских виноградников боярина Судислава Бернатовича и сводил на нет усилия лечцов. У Владимира галицкого была больная печень. Он сильно раздобрел, опухшее лицо его было желтоватого нездорового цвета, под глазами набрякли мешки, мягкие губы безвольно-брезгливо кривились. Пышный княжеский наряд казался чересчур ярким и неуместным.
Юный Мстислав Мстиславич решительным шагом - его крепкие ноги и молодое тело ещё не уставало от долгой езды, - пересёк палату и с поклоном протянул княжеские грамоты. Владимир Ярославич кивнул, и дьяк, подскочив сбоку, принял их.
- Здрав будь, Владимир Ярославич галицкий, - молвил Мстислав.
- И ты будь здрав, - кивнул Владимир. - Каково здоровье стрыя моего великого князя Рюрика киевского?
- Великий князь Рюрик Ростиславич здоров, чего искренне и тебе желает, - как велит посольский обычай, ответил Мстислав.
Владимир поморщился - церемонные слова о здоровье принимали для него особый смысл.
- Как доехал ты, брат мой? - перевёл он разговор на другое. - Не чинили ли тебе каких препятствий на дорогах?
Мстислав улыбнулся в короткие усы. Месяц листопад выдался дождливым, дороги раскисли, броды скрылись под потоками воды набухших дождями рек, обоз то и дело вяз в грязи. Но попробовал бы кто остановить молодого горячего князя, когда спешил он по поручению своего стрыя звать на войну союзника!
Мстислава Рюрик послал в Галич именно потому, что он сидел ближе всех подручных ему князей. Тот скакал через Межибожье и Звенигород. Возле Межибожья его чуть было не остановили разъезды Романовых полков. Дело дошло до Стычки, но сил у Мстислава было больше, и он сумел, разбив дозорный отряд, уйти от погони.
- Всё было хорошо, княже, - кивнул он. - Препятствий нам никаких в дороге не было.
- И то добре, - Владимир осторожно переместил на стольце полное тело. - С чем же приехал ты от Рюрика киевского?
- Послал меня Рюрик киевский, дабы знал ты, что зять его, Роман волынский, договор нарушил и волость его повоевал, и хочет он, чтобы ты, как его брат, со мной совокупившись, из Галича стал воевать волость его.
- Вот как? - чуть оживился Владимир. - А сам великий князь что же?
- Рюрик Ростиславич, - с достоинством ответил Мстислав, - сам хотел идти к Владимиру-Волынскому и полки уже собрал, да пришла ему весть, что сват его Всеволод Юрьич сел на коня и соединился с Давидом Ростиславичем, и ныне они вместе жгут Ольговичей - волости вятичей уже взяли. Рюрик Ростиславич сейчас сидит в Киеве и ждёт вести верной, чтобы выступить.
Владимир Ярославич поджал губы. Последние несколько лет он жил тихо и мирно, послушно заседал в думе с боярами, пировал и выезжал на охоту, помаленьку баловался с бабами и девками, судил и рядил и меньше всего думал о соседях. Когда стало слабеть здоровье, он ещё больше замкнулся в пределах своего княжества и, всем довольный, не думал, что придётся ему принять участие в княжеских усобицах. Вражды с младшим братом и Романом волынским ему хватило с лихвой. Но человек предполагает, а Господь располагает.
- Что скажете, думцы? - пошевелился он и обвёл вопросительным взглядом сидевших вдоль стен на лавках бояр. Те всё слышали и сейчас зашептались, переглядываясь друг с другом. Князья ждали.
Наконец, прокашлявшись, поймал взгляд князя Владислав Кормиличич.
- Дозволь слово молвить, княже?
- Дозволяю, - кивнул Владимир.
- Много бед претерпел Галич от соседа своего, Владимира-Волынского. Древен и силён Галич, богаты наши земли, в руках своих держим торговлю с Византией, в наших руках Понизье. Сие не даёт покоя Владимиру, и князю его, Романке, мы как кость в горле. Сам ведаешь, не раз он пытался захватить твою вотчину и сейчас сидит и ястребом глядит по сторонам - где бы ещё кусок урвать пожирнее. Пришла пора доказать, что Галич сильнее, отомстить за старые обиды.
- Верно сказал боярин Владислав, - поддержал его Судислав Бернатович. - Много зла претерпели мы от Романки волынского. Надо сурово наказать его.
- Не всё коту Масленица - бывает и Велик Пост, - подал голос старый Тудор Елчич, и остальные бояре согласно закивали.
- Так что вы решили, бояре? Идти нам войной на Романа? - переспросил Владимир.
- Иди, княже, иди! - загомонили бояре, кивая. - Отомсти Романке за наши обиды. Пущай не зарывается!.. Пущай знает наших! Галичан голыми руками не возьмёшь!
Покрикивая так, бояре были себе на уме. Каждый старался выделиться в шуме - одни сразу вскакивали и кричали, сколько гривен дают в казну на устроение полков, другие расплачивались табунами коней или обещались поставить брони, щиты и копья. Многие галицкие бояре давно уже занимались резоимством - ссужали деньги ремесленному люду и купцам, а расплачиваться заставляли товаром, который потом сбывали с большой выгодой для себя, разоряя мастеров и заставляя их влезать в ещё большие долги. И сейчас они знали, что стоит лишь нажать на ремесленников - и те сами принесут всё, что угодно. Взамен рассчитывали бояре, что после победы пожалуют им новые угодья по берегам Западного Буга и Стыря.
- Ну, что же, - вздохнул Владимир. - Быть по сему. Ступай, князь, - кивнул он Мстиславу, - отдохни покамест. Вечером прошу тебя быть гостем на моём пиру!
Он встал. Поднялись бояре, стали кланяться. Владимир постоял у стольца, опираясь обеими руками на подлокотники, и, проводив всех, тяжело ступая, ушёл к себе.
Ближний человек Мстиша встретил его на пороге, завертелся подле, подхватил под руку, помогая сесть.
- Подай-ка мне вина, - приказал князь. - Жжёт нутро.
- Может, Агафона кликнуть? - обеспокоенно возразил Мстиша. - Травок бы каких ни на есть дал…
- Пошёл он к черту, твой Агафон! - разозлился Владимир. - От его травы никакой пользы! Одна горечь во рту.
- Так горьким лечат, а сладким калечат…
- Молчать, холоп! Волю взял - с князем спорить! Вот я тебя в батоги! Эй, кто там?
Мстиша упал на колени:
- Прости, княже, язык глупый сболтнул! Но ведь недужится тебе… Каково-то ввечеру будет?
Сам того не подозревая, Мстиша напомнил Владимиру о пире, где он может наверстать своё.
- Добро, - поморщился он и откинулся на лавке, переводя дух, - зови Агафона. И вели, чтоб таких трав дал, от которых я бы сразу все боли позабыл! Мне на войну идти.
Мстиша поклонился и вышел искать лечца Агафона. А Владимир, оставшись один, вспомнил ещё раз о войне и тихо застонал. Вот не было заботы!
Несколько недель спустя, дождавшись, когда установятся яркие солнечные дни бабьего лета, полки выступили из Галича и направились через Звенигород, Голые Горы, Плесненск к городу Перемилю на реке Стырь.
Многим был известен Перемиль. Богатые были вокруг него угодья, много ремесленного товара вывозили купцы из Перемиля. Бояре, покачивающиеся на своих смирных лошадках, мысленно подсчитывали выгоду - сколько табунов коней, возов добра и новых холопов они привезут к себе.
Сам Владимир Ярославич, сгорбившись, ехал в головах дружины и с тихой завистью поглядывал на молодого Мстислава Мстиславича. Тот, подбоченясь, скакал чуть впереди, окружённый своими дружинниками. Бывало время - и Владимир так же лихо носился на коне по полям и лесам, по целым дням не слезал с седла. Жизнь подломила галицкого князя. Сперва нелюбовь отца, скитания по чужим землям, когда ночами горькие думы не давали покоя, а стыд быть изгоем вопреки пословице выедал глаза. Тогда он впервые пристрастился к вину - оно давало желанное успокоение, позволяло ненадолго забыть беды.
После смерти отца навалились новые напасти - вместо золотого галичского стола ему отдали боярский Перемышль. Вокняжившись, он скоро был скинут Романом волынским и, понадеявшись на помощь угорского князя, стал его пленником.
Чудом вернувшись в Галич, он дал себе зарок жить по-новому, слушаясь чужих советов и не высовываясь. Но привычка к вину осталась. Чем дальше, тем больше страшила Владимира смерть. Он то боялся за сыновей - ведь, рождённые Алёной, они были наполовину поповичами и не имели права наследовать власть, - то страшился Божьей кары на том свете.
Бояре выступали в поход с единственной целью - жечь и грабить. Точно такой же наказ давал Роман своему воеводе Заславу, отправляя его в Полонный. Посему Мстислав не препятствовал боярским дружинам отправляться в зажитье. И вот по берегам Стыри запылали деревни. Боярские отроки врывались в селения, волочили в полон людей, гнали стада скота и табуны коней. В обозе на пустых возах, взятых в расчёте на богатую добычу, стали появляться узлы с рухлядью, сундуки с добром и мешки с житом.
В десяти вёрстах от Перемиля наехали на боярскую усадьбу. Стояла она на холме возле большой, дворов на двадцать, деревни. Чуть в стороне смотрелся в воды Стыри деревянный храм.
Дружина боярина Зеремея во главе с его сыном, молодым Глебом Зеремеевичем, устремилась туда. Пока одни рассыпались по деревне, разбивая ворота дворов и кидаясь ловить смердов, сам Глеб подступил к усадьбе.
Услышав о чужом войске, которое двигалось в сторону Перемиля; бояре покинули дом, захватив с собой большую часть добра. Грабителям достались лишь несколько холопов, зарытое на чёрный день жито и кое-какая утварь. Досадуя на столь малую добычу - вон у Юрия Владиславича, сына Кормиличича, уже четыре воза добра собраны, не считая табунов и скота, а у него только два! - Глеб с досады велел порубить холопов и поджечь усадьбу.
Согнанные зеремеевской дружиной с деревенек мужики споро и по-мужичьи обстоятельно увязывали в деревне добро. Мужиков и баб с ребятишками гнали за околицу. Испуганно мычала скотина, ржали и бились на привязи кони. Глеб Зеремеевич рысью проехался по деревне. Угоняемые смерды смотрели на него пришибленно. Бабы голосили, хватались за свою рухлядь, но грабители били их по рукам. Самых отчаянных мужиков, которые кидались на защиту своего добра, пришлось повязать, а некоторых и порубить на пороге их дворов.
Проехав деревню, Глеб заметил церковку. Глаза его загорелись.
- За мной! - воскликнул он, пришпоривая коня. Деревенский поп жил в избушке при церкви. Увидев из оконца мчащихся к храму всадников, он выбежал навстречу, поднимая над головой крест.
- Остановитесь, нечестивцы! Сие Божий храм!
Глеб на скаку выхватил угорскую калёную саблю, лихо, как на игрищах, размахнулся - поп покатился по земле с окровавленной головой. Истошно заголосив, к нему бросилась попадья.
- Будь ты проклят, ирод! - закричала она, грозя кулаком боярину. - Будь проклят род твой! И родители твои, и деды, и прадеды! И дети и внуки до седьмого колена!..
- Уймите! - отмахнулся Глеб.
Двое челядинцев наехали на попадью, ударили по разу мечами.
Сам Глеб был уже на паперти, где дружинники сбивали с дверей церкви замок. Топорами вышибли засовы, ворвались внутрь, торопливо сдирая со стен иконы и вынимая их из окладов, хватали потиры, подсвечники, кадила, другую утварь. Бывший владелец усадьбы был богат - нашлось два золотых оклада с жемчугами и несколько серебряных сосудов. Хватали даже иконы, пихая в торока[473].
- Боярин! Здесь девка!
Глеб обернулся. На пороге двое челядинцев удерживали отчаянно вырывающуюся девушку лет шестнадцати.
Кричать она не могла - жёсткая ладонь зажимала ей рот. Одета она была чисто и богато.
- Поповна, должно! - со знанием дела сказали воины. Глеб быстро подошёл, взглянул в вытаращенные от ужаса и отвращения голубые глаза, накрутил на руку светлую косу.
- Ко мне, в обоз! - приказал он, проходя мимо. - Да стеречь, чтоб не сбёгла!.. А тут всё - жечь!
Вскочил в седло и первым поскакал к обозу. Челядинцы один за другим потянулись следом. За их спинами от стен деревянной церковки уже поднимался дымок.
На другой день галицкие полки подступили к Перемилю и через несколько дней взяли город приступом, предав его разграблению. Четыре дня продолжался разбой. В сторону Галича потянулись обозы, груженные добром, вслед за ними толпой брели смерды и ремесленники, захваченные на улицах города. Галицкое войско рвалось дальше, в сердце богатых волынских земель. А на востоке чёрные клобуки и молодые князья Владимировичи, Рюриковы подручники, жгли Каменец.
На Руси разрасталась усобица. Всё новые и новые князья оказывались втянуты в войну. Войска киевского князя пустошили Волынь, галичане помогали им, а волыняне в ответ разоряли киевские и туровские земли. Смоленск сцепился с Черниговом, а с севера к ним двигался Всеволод Большое Гнездо.
Весть о войне заставила Романа заторопиться. Созвав думцев, он объявил им о начале похода и наказал к сроку выставить свои дружины. В оставшиеся несколько дней он спешил уладить свои дела.
Анна не ждала Романа в тот день. Слишком много накопилось домашних дел. На полях только закончили сев озими, бабы убирали огороды, начиналась молотьба, а там придут льняницы, за ними уборка капусты и прочие заботы. Надо было за всем доглядеть, обо всём подумать. Тётка Забава племяннице была не в помощь - последнее время она была недужна, и Анна управлялась со всем одна. Хорошо ещё, новый огнищанин и староста попались толковые, боярышню не обманывали. Хорошей советчицей была Опраска, поспевавшая всюду куда проворнее бывшей Остамировой ключницы. Анна доверяла девушке следить за домом. Ради Опраски приветила её названого брата, Андрея.
Бывший Остамиров дружинник служил на конюшне. Высоко он пробовал взлететь, да падать пришлось больно. Не отдал его князь Роман боярину Остамиру на расправу, отнял у боярина права на Андрея вместе vco всеми вотчинами и угодьями. Распалась боярская дружина -одни подались к другим князьям, другие остались на подворье. Андрей снова стал чистить коней.
Он знал, что к ним в усадьбу зачастил князь, - несколько раз подбегал придержать стремя, седлал и кормил его серого в яблоках коня. Но не ждал он, что в тот день десяток всадников ворвётся к ним на подворье.
Опраска, вертевшаяся возле бретьяниц, всплеснула руками, узнав князя, и с криком бросилась к службам:
- Матушка-боярышня! Боярышня, гости!
Анна слышала конский топот и уже спешила навстречу. Выскочила к Роману просто одетая, в переднике поверх летника и туго увязанном платке. Лицо её занялось румянцем.
- Романушко! - ахнула она.
На глазах у всех Роман подхватил её в объятия, стиснул, тяжело дыша запахом её волос. Чувствуя, что что-то случилось, Анна замерла в его руках, склонила голову на плечо.
- Романушка, - прошептала она.
- Анна, - он оторвался, взглянул в серые, тревожно и счастливо распахнутые глаза. Хотелось сказать очень много, но он отвык от нежностей, жизнь приучила к другому. Как князь, воин и мужчина, он воспитывался на том, что мужу негоже выказывать к жене излишней привязанности, что лишь детям и бабам прилично проливать слёзы. Но горькая поздняя любовь, о которой он не думал, на которую не надеялся и которой всетаки дождался в сорок с лишком лет, сладко щемила грудь. Глядя в глаза Анне, он бережно провёл рукой по её платку, стаскивая его и обнажая туго заплетённую косу. - Аннушка… лада…
- Что-то случилось? - молвила она.
Нежен и чуток был с нею Роман, жарко обнимал во тьме летних коротких ночей, зачастую зорьку встречали они, не сомкнув глаз, задыхаясь, шептали друг другу что-то ласковое, но днём был князь сдержан. И лишь сейчас не сдержался:
- Война, Аннушка.
- Ой, - покачнулась она, вцепившись обеими руками в его плечи. - Ой! Что же это…
- Погодь голосить, - Роман обхватил её за плечи. - За тобой я. Дружины в поход готовы, через два дня ухожу. А покамест хочу, чтобы ты уехала во Владимир. Безопаснее тамо, за стенами.
- Да неужто так худо? - Анна попробовала заглянуть ему в глаза, но Роман отстранился.
- Собирайся! Я провожу.
Он последний раз обнял её, коснувшись губами виска, и отпустил - приказывай. Анна несколько секунд стояла молча, опустив руки, а потом сжала кулаки и обернулась.
- Опраска! - резко прозвенел её голос. - Явдоха! Галка!.. Андрей, - стрельнула взглядом в молодого конюха, - тиуна сюды, живо!
Андрей сорвался с места, кинулся разыскивать тиуна Макара. Ключница Явдоха уже гоняла холопок. Роман оставался на дворе, а когда обоз был собран, вскочил на подведённого коня и занял своё место рядом с возком, в котором ехала Анна с тёткой Забавой. Старая боярыня настороженно поглядывала на князя. Одно дело - княжья милость, да вряд ли быть её племяннице княгиней, наиграется и бросит. А дальше?
Анна не думала о будущем. Подавшись вперёд, она не сводила тревожно-влюблённых глаз со своего князя. Роман гарцевал вровень с возком, твёрдой рукой сдерживая горячащегося коня, и то и дело поглядывал на девушку. Они расставались надолго, и перед отъездом он хотел убедиться, что его любимая в безопасности.
Опраска ехала в том же возке, что и боярышня с тёткой, устроившись в ногах и обеими руками прижимая к груди ларчик, доверенный ей Анной. Она тоже то и дело оборачивалась - позади, сбоку обоза, скакал Андрей. Но он ни разу не посмотрел на Опраску. Взгляд его неотступно следил за князем Романом.
В дружине был ещё один человек, который не спускал глаз с князя. Он скакал следом за ним.
Предслава давно уже догадывалась, что Роман нашёл ей замену. Бабьим своим чутьём понимала - не только из-за важных и срочных дел забывает её Роман, не только потому стынет одиноким её ложе, что нет у князя сил идти в супружескую ложницу. Уже давно отдалился от неё Роман, кабы не дочери, вовсе забыл, что есть у него жена. Последнее время пристрастился он ездить на охоту - уезжал с малой дружиной, никого не упредив, ворочался пустым иль с десятком уток или перепелов и через день-другой снова срывался вон из города.
Нашлись умные люди, открыли княгине глаза. Нашли, чем удивить! Многие князья имели наложниц - одни тискали по углам блудливых девок, другие не брезговали холопками, третьи у дружинников своих отбивали жён. Так издавна повелось, от чуров-пращуров - одна жена венчанная, а другие для утех. Галицкие князья вон с поповнами путались, что отец, что сын.
Многие княгини знали об изменах мужей, знали и терпели. Не такова была Предслава. Выдавая её за Романа, Рюрик Ростиславич наставлял дочь зорко следить за мужем, подслушивать его тайные речи, выведывать тайные Мысли и доносить во Вручий. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не ходила к мужу, не позорилась в попытке образумить. Она следила, копила злобу и ждала.
В дверь поскреблись. Предслава встрепенулась: - Кто там?
- Матушка-княгиня. Это я, Нечай.
- Входи.
Вошёл дружинник, остановился на пороге, опустив глаза. Предслава стояла перед ним, сжав руки.
- Ну? - не выдержав молчания, воскликнула она. -Ты узнал?
- Да, матушка, - молвил Нечай, не поднимая головы. -Был князь сегодня у неё. У излучины Гучвы её деревенька. Ныне он её во Владимир перевёз - дескать, война, неспокойно.
- Война… неспокойно, - с придыханием воскликнула Предслава. - А с чего спокойными-то быть? - Но она тут же овладела собой и строго посмотрела на Нечая: - Дом, где живёт она, показать сумеешь ли?
- А чего тут уметь? Хошь с закрытыми глазами проведу! Предслава прикрыла глаза, задержала вздох. Вон оно!
Услышала Богородица её молитвы!
- Добро, - она хрустнула пальцами, стянула кольцо с камнем, протянула Нечаю. - Ступай, да никому ни слова. Проговоришься - со дна моря найду!
Дружинник поклонился и вышел. Ему самому выгодно было молчать.
Ушла к Каменцу княжья дружина. Потекла в городе своим чередом привычная жизнь. На деревьях желтел лист, тянулись к югу птичьи стаи, летела по ветру паутина. Тёплое, доброе бабье лето неспешно катилось по земле.
Анна тосковала в городе, хотя и родилась в нём. Отец, Исаакий Захарьич, часто увозил её в Визну - ещё жива была мать, ещё в девках бегала тётка Забава. В Визне тётка вышла замуж и овдовела, в Визне схоронили матушку. Полгода Анна жила в Визненской слободе, на берегу Наревы, полгода во Владимире. Привыкла она к просторам, не скучно ей было вдали от города. А когда зародилась их с Романом любовь, и вовсе по-особому милы стали ей лесостепные дали и извилистый берег Гучвы. Сидя у окна долгими вечерами, она смотрела в окно на улицу и скучала. Даже перестала с обычным своим рвением управляться с хозяйством. Тётка Забава уже начала беспокоиться, не захворала ли девушка.
Опраска сразу поняла, что гнетёт боярышню. Набравшись храбрости, она однажды проскользнула к ней в светёлку. Анна сидела у окна, и Опраска, не встретив в её взгляде упрёка, присела рядом.
- Аль неможется, боярышня? - молвила она. - Аль сердечко болит?
- Тяжко мне, Опраска, - поджала губы Анна. - Но тебе того не понять.
- Да как же не понять-то? Нешто я слепая? Нешто не вижу, как ты, матушка, убиваешься! Вестимо - война! Ну, да ведь она скоро кончится!
Анна опустила глаза, погладила пальцем колечко с синим камнем. Это кольцо надел ей Роман в день отъезда - уже когда дружина была готова к походу, он заскочил на её подворье, надел на палец кольцо, сказал: «Жди!» - и ускакал.
- Улетел наш ясен сокол, осиротели мы, - вздохнула Анна.
- Ништо, - Опраска погладила боярышню по руке. - Как улетел, так и прилетит. По доброй воле кто ж от такой красоты откажется-то? А ты, прежде чем печалиться, развейся! Хоть по улице пройдись! Вона как побелела вся! Ино захвораешь!
Анна взглянула в окошко. Яркое, совсем летнее солнце заливало улицу. Шелестела листвой старая берёза. Сквозь её зелёно-жёлтые ветви мелькало синее небо. Щебетали птицы.
- И то, - задумчиво молвила Анна. - Нешто к реке сходить, на исады?[474]
- А и сходим, матушка, - с готовностью вскочила Опраска. - Я кликну кого ни на есть, чтоб проводили, - и сходим. А мы тебя ещё и нарядим, чтоб всех красивее ты была!
Уверенная, что это поможет ей развеяться, Анна загорелась, с готовностью помогла Опраске подобрать наряд новую рубаху, поверх неё весёлый синий летник, передник с вышивкой, душегрейку, в косу алую ленту, расшитый венчик, в уши вдела серьги. Опраска вертелась рядом, подавала советы.
Вместе вышли они за ворота. Следом за ними шёл Андрей - Опраска знала, как тяготится её названый брат холопьей долей, и старалась, чтобы парень попался боярышне на глаза. Сама-то она уже метила в ключницы и хотела видеть Андрея тиуном или дворским.
Когда они пошли по улице, направляясь в сторону реки, с земли от забора на другой стороне не спеша поднялся человек. Внимательно поглядел им вслед и, отряхая со штанов дорожную пыль, свернул в проулок. Почти сразу оттуда вынырнули четверо мужиков и не спеша направились в ту же сторону.
Княгиня Предслава не бросала слов на ветер. С тех пор как уехал Роман, денно и нощно стерегли её люди указанный Нечаем терем. Один раз видели, как выходила из него новая хозяйка, донесли княгине о молодой девушке с серыми глазами и русой косой. Всё уже было готово, да сидела Анна дома, лишний раз носа на улицу не казала. Сегодня в первый раз за две с малым седьмицы улыбнулось счастье Предславиным людям, и они не хотели его упускать.
Глядя по сторонам и щёлкая орешки, Анна с Опраской добрались до исадов. Торговым городом был Владимир-Волынский. Приходили сюда купцы из Новгорода Великого, из Владимира-Залесского, Киева и Чернигова. Посещали владимирский торг заморские гости - то литва придёт, то пруссы, то немцы, то ляхи. Иногда ли свей. Галичане бывали редко - соперниками были Владимир и Галич. Вот и сейчас на волнах покачивалось несколько лодий. Три были явно купеческие, а ещё одна узкая, длинная - ни дать не взять ватажники[475] пристали. Уж больно пристально поглядывала в ту сторону охрана купеческих лодий.
Увидев девушек, сторожа приосанились.
- Девицы-красавицы, любушки-голубушки, куда путь держите?
- Куда путь держим - про то сами знаем, - отвечала Опраска. Анна помалкивала. Вступать в беседу ей не хотелось.
- А может, к нам заглянете?
- Что, товар ваш глядеть?
- Почему? Авось и кое-что получше товара сыщется!
- Уж не ты ли?
- А может, и я! - Плечистый парень шагнул вперёд. Был он в самом деле могутен и крепок, как дуб.
- Пойдём отсюда, - одёрнула Опраску Анна и решительно направилась прочь. Ей почему-то казалось, что эти языкастые парни могут навлечь на неё беду.
Девушки двинулись прочь, к небольшой рощице, что стояла на холме. Оттуда был хорошо виден и берег с исадами, и лодьи, и гостевая изба, где отдыхала сторожа, и вся слобода, и дорога к городу.
Мужики, шедшие за ними через весь город, отстали. Когда поняли, куда идут девушки, один забежал вперёд, а другие свернули в сторону. Они видели, как девушки задержались возле купеческих лодий и как потом пошли прочь.
Было ещё не темно, но солнце уже клонилось к закату. Народ оставался только возле лодий и на окраинах слободы. Анна остановилась у берёзы на опушке рощи, обхватила ствол руками, огляделась вокруг.
- Хорошо-то как, - тихо воскликнула она. Четверо мужиков неспешно подходили к роще. От исад к ним спешили ещё двое.
Андрей первым заметил их, нахмурился, коснулся рукой черена меча, не думая, что придётся драться всерьёз.
- Вы кто такие? Что надо? - крикнул он. И покачнулся, хватаясь руками за живот.
Опраска завизжала. Анна мгновенно обернулась. Андрей оседал наземь, зажимая обеими руками рану в боку. Между пальцев его сочилась кровь. Анна схватила за руку верещащую Опраску, но та вырвалась, упала перед Андреем на колени:
- Братик! Братик!
- Держи её!
Крик сорвал Анну с места. Не помня себя, она бросилась бежать - с холма, к исадам, к людям, - и налетела на двух мужиков.
- Стой!
Они метнулись наперерез, растопыривая руки. Анна метнулась туда, сюда, увернулась от одного, оттолкнула другого - и вскрикнула, когда чужая рука сцапала за косу.
Отпустив валящегося набок Андрея, Опраска завизжала ещё громче, увидев, что Анну схватили.
- Андрейка! Андрейка! Да что же это?.. Ой! Четверо мужиков уже вязали отчаянно бьющуюся на земле девушку, запихивали её в мешок. И двое других скорой рысью бежали вверх по склону, спеша покончить со случайными свидетелями.
Андрей собрал силы и встал. Бок болел немилосердно, но он о том не думал. Последним движением извлёк из ножен меч и толкнул Опраску прочь:
- Бежи! К исадам бежи!
И бросился навстречу мужикам. В ушах остался удаляющийся визг Опраски.
Хоть и не любил воевать, но тут, соединившись с полками Давида Ростиславича, разошёлся Всеволод Юрьевич не на шутку. Выйдя из Владимира, он пожёг северные владения Ольговичей, населённые вятичами. Встревоженный Ярослав черниговский собрал свою родню, оставил в столице сыновей брата Святослава, Глеба и Олега, и двинулся навстречу. Заняв дороги и мосты и приготовившись к бою, отправил вперёд послов - сказать, дескать, отчину нашу ты повоевал, хлеб наш взял, а ныне, коли охота мириться, так они, Ольговичи, любви не бегают.
Обрадовался Всеволод, когда приведённые в его шатёр бояре с поклоном поднесли ему грамоту с княжеской печатью и от имени Ярослава черниговского целовали крест, что желает их князь мириться со Всеволодом.
- Стало быть, мира желает брат мой князь Ярослав? - прищурившись, переспросил он.
- Токмо мира, княже, - степенно отвечал Всеволоду боярин Евсей. - На том крест целовал и обещался ходить по твоей воле, о том же и в грамоте прописано.
Всеволод пробежал глазами пергамент. Да, всё было так, но он хотел убедиться ещё раз.
- Что ж, - кивнув своим мыслям, молвил он, - ступайте покуда.
Послы вышли. Всеволод обернулся на сидевшего тут же Давида Ростиславича:
- А ты что скажешь, князь-брат?
Сухопарый, мягкогубый Давид погладил рукой седую бороду, недовольно поджал губы:
- Не люба мне сия весть. Чёрного кобеля не отмоешь добела.
- Аль не в радость тебе, что Ольговичи мир запросили? - напрягся Всеволод. - Аль война да разор тебе любы?
- А ты мириться хочешь, брат?
- Да хоть сей же час бы помирился - железо надо ковать, пока горячо!
Давид Ростиславич покачал узкой головой:
- Негоже так-то. Ты уговаривался со мной и с братом моим Рюриком сойтись всем в Чернигове и там заключать уже мир по всей нашей воле, а теперь не желаешь дать Рюрику знать о своём приходе. Рюрик воюет с Ольговичами, волость свою пожёг для тебя, а ты без его ведома и совета хочешь мириться.
- Мнишь, не понравится такой мир Рюрику? - спросил Всеволод.
- Нет. Он - великий князь. Через его голову миры заключать…
Сказал - и осёкся. Всеволод резко встал. Грузнеющий, крепкокостный, он был и моложе и сильнее Давида и теперь глядел на смоленского князя сверху вниз:
- То со мной пришли мириться Ольговичи. Я и буду думать, как с ними уговариваться. И советчики в сём деле мне не нужны.
Стар был уже Давид Ростиславич, никак восьмой десяток лет топтал он землю и чуял - скоро уложат его в сани и свезут в домовую церковь. Хотел было возразить да передумал. Нет у него сил, а нынче пол-Руси под дуду Всеволода пляшет. Пробормотав что-то, он тихо вышел из шатра.
Оставшись один, Всеволод задумался. Не был он охотником до битв, знал, что умом своим обретёт больше, нежели на полях сражений - да и, кстати сказать, не рождён он был полководцем, не его изворотливому византийскому уму натореть в устроении полков. Коли примирится он, обойдётся война малой кровью - о том, сколько смердов порублено да сколько их умрёт зимой от голода, сколько городов пожжено, да как схватились Роман с Рюриком на юге не на живот, а на смерть, он не вспоминал. Правду сказать, радовался он, что в ссоре живут киевский великий князь со своим зятем - пока грызутся они, пока истощают землю в усобицах, копит он на севере силы, чтобы потом прийти и взять власть над южной Русью.
Знал Всеволод, что обидится на него Рюрик. Знал, что не будет от его перемирия истинного мира и покоя в Червонной Руси. Потому, мирясь с Ольговичами, передал Ярославу Всеволодичу черниговскому такие условия: первое - не искать им Киева под Рюриком и Смоленска под Давидом Ростиславичами; второе - отпустить из плена Мстислава Романовича без выкупа; третье - изгнать из Чернигова Ярополка Ростиславича, с которым у Всеволода была давнишняя вражда из-за Новгорода, и четвёртое - отречься Ольговичам от союза с Романом Мстиславичем волынским, ибо зело силён был сей князь, и не желал Всеволод, чтобы остались у него на Руси друзья и союзники.
Черниговские послы выслушали условия Всеволода и воротились к Ярославу. Через несколько дней они снова были у владимирского князя и привезли ответ - Ярослав был согласен на всё, кроме последнего. Роман Мстиславич отвлёк Рюрика от похода на Чернигов, спас его стольный град, и порывать с ним Ярослав Всеволодович не хотел. Ольговичи умели быть благодарными.
Всеволод не настаивал. Роман оставался врагом его союзников, но владимирскому князю не нужен был мир в Киевской Руси.
Андрей пришёл в себя от приглушённо звучащих голосов. С возвращением сознания пробудилась боль. Чужие люди стащили с него одёжу, бередили раны, мазали их чем-то прохладно пощипывающим. Потом его голову приподняли, меж зубов потёк горький взвар. Андрей содрогнулся и закашлялся, постанывая от боли, - бока и живот ныли, каждый вздох давался с трудом.
- Во, оживел малец! - пробасил чей-то голос. - Ну и хитёр ты, Марко!
- Сие есть наука лекарская, зело хитроумная. Молитесь ныне Деве Марии и Её Пречистому Сыну, - ответствовал другой голос, неуловимо коверкавший слова. - С Божьей помочью через пять дён встанет сей вьюнош.
Андрей разлепил веки. Он лежал нагим на жёсткой лавке в полутёмной каморе. Чужие люди склонялись над ним. Тускло горела свеча. Оглядевшись, Андрей каким-то чутьём угадал, что находится на лодье.
- Прочухался, - разулыбалось бородатое круглое лицо. - А и крепок ты, паря! Почитай, с того света воротился!
- Где я? - тихим шёпотом спросил Андрей.
- А на моей лодье, - улыбнулся бородач. - Меня Якимом звать, гость я торговый, из Новгорода. Моя лодья тута стоит, возле Владимира.
- Что… что случилось?
- Память отшибло?
- Нет, - Андрей прикрыл глаза. Он всё помнил - и татей, и как словили они боярышню Анну, и как, подраненный, встал он у них на пути. Но как вышло, что жив он и лежит здесь? И что с Анной и Опраской?
Яким помрачнел:
- Бога благодари, паря. Кабы не мои ребята, лежать бы тебе ныне в домовине. Услыхали они, как девка твоя завопила, да и прибегли в рощу-то. В самый раз поспели -не добили тебя тати, бросили. И девка твоя живая. Тута она. Счас кликну.
- Нет, - подивившись своей твёрдости, Андрей сумел приподняться на локте. - Тати хозяйку мою похитили, боярышню Анну Исаакиевну. Вышла она прогуляться, да напали на нас.
- Вон оно как, - Яким отодвинулся, ссутулился весь. - Эх, паря-паря! Зрели мои парни лодью, что в ночь снялась да ушла… На ней, видать, увезли твою хозяйку.
Андрей застонал, повалился на лавку, едва не плача от боли и горечи.
- Воротить её надоть, - простонал он.
- Воротить-то, оно, конечно, надо, - закивал купец, - да нешто теперь тебе то под силу? Слыхал, чо лечец сказал? Лежать тебе, не вставая, цельную седьмицу. А за ту пору далеко уплывёт та лодья!
- Что же делать? - заметался Андрей. - Не могу я её так оставить. Князь с меня живого шкуру спустит.
- Кня-азь? - оживился Яким. - Да неужто? Андрей зажмурился. Не хотел он говорить - не его, холопьего, то ума дело - в боярские да княжеские дела встревать. Ну, наезжает князь к Анне Исаакиевне, ну ночует в её терему, ну провожает она его, прильнув к стремени, и встречает всегда, как дорогого гостя. Все видели дворовые люди, да помалкивали - болтать себе дороже. У Андрея не было особых причин любить князя - только и заслуг-то его, что боярина Остамира примерно наказал, сгинул боярин в безвестности. Но у самого парня рубцы от княжьих батогов нескоро зажили. Кабы не Опраска, да кабы не новая хозяйка - Бог весть, как повернулась бы его судьба.
Слово за слово - вытянул кое-что из него Яким. Задумчиво почесал бороду.
- М-да, - изрёк он наконец. - Дело, видать, князево… Ну, вот чо, паря, полежи покамест. А мне с людишками перемолвиться нать.
Он вышел, впустив на своё место зарёванную Опраску. Девушка припала к замотанной тугой тряпицей груди Андрея, залилась горючими слезами, причитала, словно по мёртвому. Парень отворачивался, тянул шею и ловил каждый звук - за дверью слышался глуховатый голос Якима. Купец рассказывал об услышанном. Лодейщики спорили, ругались. Из-за рёва Опраски половины голосов слышно не было, но кричали разное. Одни вопили, что связываться с шатучими татями - себе дороже, что их дело торговое, а не военное, что их там невесть сколько народа и все при оружии, что лодья ушла уже далеко, а ночью её не сыщешь. Им возражали: товар почти весь распродан, а какой есть, можно оставить под стражей в гостевой избе до поры, и пора бы посчитаться с татями за разбой, а с реки лодье деться некуда и что у них тоже есть добрые воины, а князь Роман к торговому люду добр, купцов привечает, даёт им леготу при торговле и мытникам своим озоровать не даёт - так чего ж не помочь хорошему человеку? Вече гудело не хуже домашнего - новгородцы шуметь привычны. Им только дай волю.
- Цыц вы! - перекрыл гам голос Якима, и Андрей невольно сжал плечи Опраски - прекрати, мол, реветь. - Тута не Великий Новгород и не Волховский мост, чтоб на кулачки схватываться! Кто охочь идтить - становись ко мне. Кто на берегу остаётся - тот отходи к другому борту.
Затопали ноги, люди зашушукались.
- Вота и порешили всё! - Голос Якима звучал почти весело. - Вы, братцы, на береге нас ждите, за товаром приглядывайте, да за другими купчишками - авось, чего дельное разглядите! А нам сей же час за вёсла браться!
Андрей откинулся на лавке, задышал глубоко. Под прижмуренными ресницами защекотало - выжала слезу радость обрести помощников.
Поскрипывали уключинами вёсла. Монотонно тянули гребцы какую-то песню, привезённую, должно, из половецкой степи - на незнакомом языке, она бередила сердце тревогой и полынной печалью. От её напевов хотелось плакать навзрыд, но словно в камень оделось сердце.
Анна сидела на полу в углу тесной каморки на носу лодьи. Локти её были туго скручены за спиной, руки уже онемели и почти ничего не чувствовали. От качки и спёртого воздуха её мутило. Дощатый настил похрустывал и потрескивал, под ним плескалась тухлая вода. Света было мало - лишь в щель двери проникал тонкий бледный лучик.
Она очнулась в этой каморке. Её вытряхнули из мешка, распутали ноги, дали напиться и бросили тут. И вот уже невесть сколько времени она сидит тут одна-одинёшенька, не ведая своей судьбы и не зная, за что свалилась на неё такая напасть. Лодья плыла уже давно, к пленнице заходили всего раз или два - поглядеть, какова она. Хотелось плакать и выть по-волчьи, но страх перед похитителями замкнул уста. Даже молитва не шла на ум. Всё в Анне оцепенело.
Притомившись, девушка задремала, склонив голову на колени и постепенно завалившись на бок. А очнулась от того, что её легко вскинули на руки.
Анна встрепенулась. Со сна почудилось ей, что это Роман сыскал её и обнимает. Она ахнула, подалась навстречу - и в губы ей впился чужой мягкий мокрый рот.
Анна замычала, выворачиваясь и отплёвываясь, а державший её на руках мужик нахмурился:
- Аль не сладко?
- Пусти! Пусти, - забилась в его руках Анна.
- Э, нет, пташка! Попалась в сети - так не бейся, - удерживая её на руках, мужик уселся на скамью, усадил девушку себе на колени. - Никто за тебя не заступится, в моей ты власти.
- Кто ты?
- Звать меня Володарем, - назвался мужик. - Вольный я человек - где хочу, там хожу, и нету надо мной ни князя, ни боярина. Живу на лодье этой, людишки на ней все мои. Ватага мы, а я у них атаман. А на кой ты нам сдалась - сама, небось, ведаешь!
Анна притихла, закусив губу. О Романе думала она, сидя в каморе на полу, звала его сквозь туман страха, а не ведала, что через него принимает эту муку. Не хотелось ей верить, что за всем этим стоит княгиня, не могла ока сейчас думать.
Мужик, заметив, что она замерла, продолжал одной рукой обнимать её плечи, а другой провёл по судорожно сжатым коленям, погладил по голове, коснулся толстыми пальцами щеки, шеи, спустился к груди.
- А ты, я погляжу, сладкая ягодка, - тяжелее задышав, прохрипел он. - Куда как сладка…
Анна сжалась в комок, со страхом глядя на него. Мужик был на вид плотен, могутен и широк в плечах. Лохматая пегая борода закрывала пол-лица, по обеим сторонам крупного мясистого носа поблескивали маленькие живые глаза. Яркие губы были пухлые, мягкие. При воспоминании об их прикосновении девушку передёрнуло.
- На кой я тебе сдалась, Володарь? Почто мучишь? - еле простонала она.
- Тебя? - Мужик тискал её плечи. - Да я ж тебя… Да.
Он опустил девушку на лавку, навалился, уминая твёрдыми пальцами грудь и задирая подол. Ощутив его руку под подолом, Анна завизжала.
Вопль её был слышен даже на лодье. Там гребцы сбились с ритма - вёсла вразнобой заплескались по воде.
- Нет! Нет! - кричала Анна, срывая голос. - Пусти! Володарь попытался зажать ей рот рукой - Анна изо всех сил вцепилась в неё зубами. Зарычав, как медведь, ватажник отшвырнул её на пол.
- Ну, паскуда, - затряс прокушенной ладонью Володарь. - Попомнишь!
Девушка зажмурилась, ожидая, что он сделает с нею, но ватажный атаман повернулся и вышел, оставив её одну.
Уставшая, измученная, Анна задремала снова только ближе к вечеру. А когда пробудилась снова, была уже глубокая ночь.
Лодья стояла на приколе. Мягко плескалась в борта сонная река. Где-то раздавались голоса ночных тварей. Тиха и ласкова ночь на воде, но не до того было девушке. Пробудилась она от того, что её лапали чужие руки.
Володарь был хмелен, жарко и смрадно дышал в лицо перегаром, не обращая внимания на сопротивление девушки, опрокинул на пол. Насиловал долго, сопя и слюнявя ей лицо и шею мокрыми губами. Когда он отвалился от неё, Анну вырвало от отвращения.
- Ишь ты, - брезгливо проворчал Володарь. - Противен, значит?.. А мне за тебя золотом платили, чтоб продал я тебя купцам.
Анна закрыла глаза, прерывисто дыша. Ей было всё равно. Болело всё тело. Она попыталась что-то сказать, но в горле запершило.
- Что, худо?.. Пей! - в губы ей ткнулся край чаши. Анна закашлялась, завертела головой, но атаман был сильнее - он уселся на девушку верхом, за волосы оттянул её голову назад и насильно влил в рот брагу.
Задыхающаяся девушка скорчилась на дощатом полу. Её мутило.
- Чей ныне верх? Не станешь моей - лежать тебе с камнем на шее на речном дне. Поняла?
Анна сжалась в комок. Ей было страшно.
Обхватив её рукой за шею, атаман спал. Похрапывали в лодье ватажники, мягко плескалась в борта вода. Свежо пахло сыростью и дождём - всю ночь барабанил он в доски настила. Вот и завершилось бабье лето, настала осень.
Всего три ночи миновало, как похитили её ватажники, а казалось, будто вся жизнь прошла. И стыдно было Анне, и страшно. Володарь не верил ей - насиловал связанную, чтобы не сбежала, вливал в кривящийся рот брагу, а потом засыпал рядом, хмельной.
Он и сейчас был хмелен, но Анне не спалось. Может быть, впервые ей выпала такая удача. Вывернув шею, она смотрела на нож, болтавшийся у атамана на боку. Ей нужен был нож. Очень нужен. После того что с нею произошло, у неё не было другого выхода.
Медленно, боясь потревожить спящего, Анна поелозила, придвигаясь ближе. Повернулась, плечом сбрасывая с себя руку Володаря. Он развалился, раскинувшись. Девушка повернулась к спящему спиной. Онемевшие пальцы нащупали рукоятку, потянули.
Отчаяние и нежелание жить придали ей сил и ловкости. От усталости и страха она не чувствовала боли, когда случайно задевала лезвием ножа кожу на запястьях и не сразу почувствовала онемевшими руками, что жёсткая пеньковая верёвка перерезана. Немного полежала на боку, шевеля ослабевшими пальцами. Потом кое-как перевернулась, нашарила слабой рукой деревянную резную рукоять, полежала немного, привыкая к отвычной свободе тела, и приподнялась на локте, вглядываясь в круглое лицо, обрамленное бородой. Стараясь не глядеть на широкую заплывшую грудь ватажного атамана, размахнулась.
Хороший нож был у Володаря. Остро наточен, смазан от ржавчины салом. И под ребро запускал его атаман, и горло перерезал, и шкурки с дичи сдирал. Поил его Володарь людской и звериной кровью. Верно служил ему нож - не тупился, не щербился, не дрожал в руке. А попал в чужую ладонь - и предал.
Лезвие до рукояти ушло в широкую грудь. Дёрнулся Володарь, захрипел, забился, царапая скрюченными пальцами грудь. Анна отпрянула, вжимаясь в угол, крестясь и боясь взглянуть на храпящего и стонущего атамана. Наконец последний раз вздрогнул Володарь, оскалился щербатым ртом и затих на мокрых от крови досках.
Тогда поднялась Анна и, шатаясь, налегла плечом на низкую дверцу. Едва не выскользнул засов из ослабевших пальцев. Еле держась на ногах, девушка выбралась на лодью.
Ватажники спали, разметавшись, кто между скамей, кто на корме. Иные бражники не добрались до лодьи - лежали вповалку на маленьком песчаном островке, к которому пристала вечор лодья. Только дозорный на корме вскинул удивлённо голову. То ли не ведал он, что везёт атаман с собой бабу, то ли хмель отшиб ему память.
Анне уже было всё равно. Равнодушно скользнув взглядом по дозорному, она, шатаясь, прошла к борту и перелезла через него. Крепко спали ватажники, а дозорный так подивился пустому взгляду бабы и её спокойной решимости, что не посмел поднять тревогу. Только перекрестился, отгоняя от себя морок.
Холодная вода реки и мелкий дождь, сеявший с небес, ненадолго привели Анну в чувство. Ненадолго - лишь на столько, чтобы, скользнув в реку, она не пошла камнем на дно, а вынырнула и поплыла прочь, к ближнему берегу. У слабого тела не было достаточно сил, руки и ноги сводило от холода, дыхание перехватывало, а сердце билось неровно, надсадными толчками. Но Анна не замечала всего этого. Она не думала ни о чём, ей не хотелось жить. Она просто не останавливалась - и, может быть, поэтому в конце концов добралась до берега, поскальзываясь и цепляясь за кусты, выбралась из реки и, не оглядываясь, побрела прочь.
Надсаживаясь, недосыпая и недоедая, гнали новгородцы свою лодью в погоню за ватажниками. С утра до вечера гребли, сменяя друг друга. Даже Яким раз или два садился к веслу, помогая людишкам. Андрей, забыв про сон и еду, еле дыша из-за тугой повязки - ватажники отбили ему ребра и лекарь-иноземец велел стягивать их крепко-накрепко, - всё время торчал на носу. Вырос он в деревне, детство его прошло в полях и лугах, на берегу реки да на пашне, и он сызмальства умел различать следы. Вот и сейчас намётанный глаз его пригодился - на исходе четвёртого дня углядел он впереди чужую лодью, приткнувшуюся к намытому рекой крошечному песчаному островку.
Взбудораженные его криком, новгородцы сбежались на нос.
- Кажись, она!.. Как есть, она самая! Я её ишшо на исаде приметил - ни у кого такой кормы не было, - раздавались возбуждённые голоса.
- Ну-ка, доставай топоры да шеломы! - крикнул Яким и первым нырнул под скамью, где лежал его щит и топор.
Купцы - народ бывалый. Повелось так, что на юге, в приднепровских степях, провожают их от Киева до Олешья княжеские дружины, а на севере купцу не на кого надеяться, кроме самого себя. Вот и возят с собой купцы оружие, вот и берут гребцами отчаянных парней. Бывалые люди собрались у Якима - с ними ходил он не токмо в Ганзею, но и к франкам, и к латинянам, и к арабам. Вмиг похватали топоры, сулицы и тугие луки, натянули на плечи кольчуги, надвинули на глаза шеломы. Один Андрей остался без оружия, но и без него было полно на лодье охочих до боя людей.
Ватажники заметили чужаков - заметались, закричали, хватая оружие, да поздно. Сошлись две лодьи, заорали новгородцы, кинулись помахивать топориками. Андрей, оставшийся подле Якима, только диву давался - ведь простые же мужики, как и его отец, небось, всю жизнь за оралом и проходили, а бьются так, что любому князю незабедно взять в свою дружину.
Яким стоял на лодье - покрикивал с носа на своих людишек, помахивал топориком, командуя. Новгородцы своё дело знали - не ожидали такого натиска ватажники. Хоть и отчаянно бились, хоть и положили несколько новгородцев, а всё же одолели их купцы. Какие под топорами полегли, какие с борта в реку сиганули, а иных повязали.
Пленных перетащили на свою лодью, поставили перед Якимом и Андреем на колени.
- Порешить бы вас, аки татей, без суда да вздёрнуть на осине, - сплюнул Яким, - да недосуг нам. Коли всё без утайки скажете - пустим вас на все четыре стороны.
Ватажники смотрели исподлобья, выжидали.
- Стояли ли вы недавно у Владимира-на-Волыни? - спросил Яким.
Ватажники переглянулись. Вокруг тяжело дышали разгорячённые боем новгородцы, на осину никому из ватажников не хотелось.
- Ну, стояли, - прогундел один. - А тебе-то почто? Никого мы не грабили, не губили…
- Зато девку схитили! - перебил Яким. - Отвечай как на духу, пёсий сын - была у вас девка?
- Откуль ей тут взяться? Ни сном, ни духом… Хучь калёным железом пытай, - вразнобой загомонили ватажники. - Ей-ей, побожиться можно!
Яким взглянул на Андрея. Тот сам не знал, что сказать. Боялся - обманули. Боялся - упущено время и боярышни теперь не найти. А значит, и ему не быть в живых, когда воротится князь.
По-своему понял его молчание Яким.
- Ничо они не ведают, - молвил он и махнул своим парням, - вот что, робяты, тащите их к осине да вздёрните повыше.
Новгородцы подхватили ватажников, потащили прочь.
- Ой-ей, не губите, православные! - по-заячьи пронзительно загомонил один. - Ой, отпустите душу на покаяние! Была девка! Как Бог свят, была!
Его отпустили, мешком бросили к Якиму в ноги:
- Говори!
- Вот те крест, - залопотал ватажник, - своими глазами видал я её. С утреца пробудился водицы испить, гляжу - а она по лодье идёт. Косища - во! - с руку толщиной. Летник лазоревый, с лица бледна, аки смертушка. До борта добрела - да и в воду канула. А после мы уж проведали - зарезан наш атаман своим же ножом…
- Коса, летник лазоревый, - вскрикнул Андрей, помнивший, как уходила из дому Анна. - Она это… К какому берегу поплыла боярышня?
Ватажник обернулся на ближний берег. Андрей кинулся к борту.
- Да куды ты? Куды? - пробовали остановить его новгородцы.
Андрей скидывал с себя их руки:
- Сил нету! Мне за неё князь шкуру сымет! Кто охочь помогать - те за мной. А кто во Владимир спешит - неволить не стану, а за помочь - спасибо!
Не стали новгородцы оставаться на лодье - пятерых отрядили, чтобы расправились с ватажниками без жалости, а остальные с Якимом во главе отправились в лес искать Анну. Долго ходили под моросящим дождём, натыкались на пни и коряги, звали, срывая голос, заглядывали в дупла и под валежины. Нигде не находилось следов девушки. Стало темнеть, когда собрались на поляне, мокрые, голодные и усталые. Андрей стоял в стороне, понурившись. Куда идти и что делать, он не ведал. Знал одно - податься ему некуда.
Новгородцы немного поворчали, а после решили - ворочаться на лодью. Прошли они немало, ежели судьба, давно бы отыскалась девушка, давно бы голос подала аль следы её обнаружились. А так - либо в реке утопла, либо пропала в лесу без вести.
Андрей не встревал. Не понимал он, что делать и как быть. Но когда высказались новгородцы и порешили возвращаться на лодью, встрепенулся и поднял голову.
- Простите меня, - молвил он, и новгородцы враз притихли, уловив что-то важное в его тихом дрожащем голосе, - но я не могу так. Некуды мне податься. Без боярышни я вроде беглый холоп, а с нею - боярский отрок. Вы идите, куда глаза глядят, вас никто не неволит, а мне пути назад нету.
- Да пошли с нами! - предложили ему.
- Нет, - Андрей помотал намокшими волосами, - ежели прознает князь Роман, что я боярышню не устерёг - с того света достанет. По мне лучше в омут головой, чем к нему в руки!
Притихли купцы. Знали они Русскую Правду - сурово карала она за укрывательство беглых холопов, а коли холоп перед князем провинился, то не откупишься ни златом, ни серебром. Смертью карают князья за самоуправство, а Роман Мстиславич был не в пример прочим суров и скор на расправу.
- Что ж, знать, на роду так тебе написано, - покивал Яким. - Ступай себе, Андрейка. Но коли надумаешь воротиться - мы до завтрашнего дня будем у островка стоять, ждать тебя.
Андрей поклонился купцу до земли, перекрестился и вразвалочку пошёл в лесную глушь. Подслушала Богородица его помыслы, а может, леший подшутить решил. Но только не прошёл парень и версты, как ноги сами вывели его на лесную тропку. Бредя по ней, пересёк он ручей, потом два оврага и вышел к крошечной, в три двора, деревеньке. Было уже поздно, сизый вечер накрыл землю, а дождь припустил сильнее.
Деваться было некуда, и постучал Андрей в ближнюю избу. Без утайки рассказал всё о себе хозяевам, а когда в ответ они начали сказывать о своём житье-бытье, не поверил своим ушам. Оказывается, только сегодня днём притащили мужики, ходившие ставить силки, чужую девку в лазоревом летнике!..
В начале месяца листопаденя, на шестой день после Покрова, воротился во Владимир-Залесский князь Всеволод Юрьевич. Был он доволен собой - с Ольговичами замирился, силу свою ещё раз показал, наступил на Руси мир. Готовились почётные пиры, гусляры уже слагали о нём песни, как о великом князе, защитнике и усмирителе всей Русской земли, монахи-летописцы скрипели перьями, выводили буквицы хвалебных строк - как Всеволод Большое Гнездо одним своим приходом утишил и мятежных Ольговичей, осиное гнездо, и клятвопреступника Романку волынского и поддержал слабого Рюрика, лишь на него надеявшегося.
Что до Рюрика, не был доволен киевский князь владимиро-суздальским. Уже по возвращении домой нагнало Всеволода его гневное письмо.
«Сват! - писал Рюрик. - Ты клялся, что кто мне враг, тот и тебе недруг, просил у меня части в Русской земле, я дал тебе волость лучшую не от изобилия, но отняв у братии своей и зятя своего Романки волынского. Романко после того стал мне враг не из-за кого другого, как из-за тебя. Ты обещал сесть на коня и помочь, но как помог? Лето и зиму перестряп, а ныне сам заключил ряд, а мне дело с Романом оставил на волю Ярославлю. Он станет меня с ним рядить? Для чего я тебя на коня посадил? Какова мне от Ольговичей обида была? Они подо мной Киева не искали, для твоего добра был я с ними недобр, воевал и волость свою пожёг. Ничего ты не исполнил, о чём рядился, на чём крест целовал».
После таких слов не могли уже оставаться союзниками Всеволод владимиро-суздальский и Рюрик киевский - один великий князь по имени, а другой по силе. Сгоряча отнял Рюрик у Всеволода поросские города, вернул своим сыновцам Мстиславичам. Всеволод оставил сие без внимания - он уже решил, что не по пути ему с Рюриком, ждал лишь случая, чтобы расправиться с киевским князем, и невольно желал, чтобы Роман волынский помог ему в этом. Что же до Поросья, то у Всеволода в руках оставался Переяславль Южный - любимый город Владимира Мономаха и Городок-на-Остре, восстановленный на месте сожжённой полвека назад крепости.
Не только Рюрик - Роман Мстиславич тоже был в те дни печален. Налетев, как дикий зверь, он разбил галичан, зоривших его земли. Уцелевшие спешили убраться вон из волынской земли, бросали награбленное. Сполна погуляв, омочив мечи и сабли в крови, хмельной от битв и победы воротился Роман во Владимир. И надо же было такому случиться, что, едва переступив порог, проведал он про беду.
- Анна пропала. Никто не мог сказать, что случилось с девушкой. Забава Захарьевна после похищения племянницы слегла и собиралась принять с горя схиму, дворовые слуги ходили как в воду опущенные, а ближняя девка Опраска ревела белугой. Она и повестила Роману, что когда гуляла боярышня у берега реки, налетели на неё лихие люди, похитили Анну Исаакиевну и умчались невесть куда на своей лодье.
Такого Роман не ждал. Не страшили его ни раны, ни поражение в бою. А тут почернел, спал с лица. Не задержавшись в городе и часа, поднял дружину и пол-осени рыскал по волынским лесам, отыскивая следы девушки. Сгоряча несколько сел порушил, две купецкие лодьи чуть на дно не пустил с людьми и товаром, коней заморил, людей измучил. Опустело всё в душе. Болело сердце. Волком хотелось выть от боли. Разумом понимал, что он - князь, а она - девка, что не по чину ему скорбеть о ней. Но сердце отказывалось верить. Не для того он столько лет мучился с нелюбимой, чтобы сейчас предать своё счастье!..
Дождливым месяцем-груденем[476] ворочался Роман в стольный град Владимир-Волынский.
На пути встал малый городок Заречье в десятке вёрст от Угровска. Заречский воевода Угрюм лисой расстилался перед Романом, разве что копыта его коня не лизал, зазывая в гости. Ещё бы - полсотни лет прожил Угрюм, а чтобы князя в Заречье увидать, такое случилось впервые! Не токмо детям - внукам своим заречцы про такое дело сказывать будут!
Не лежала у Романа душа к пиру, не праздновалось ему, не гостевалось. Но лил с утра холодный дождь, превратились в кисель дороги, притомились люди и кони, и он согласился, дал проводить себя в старый терем заречского воеводы.
Где же знать было Роману, что за несколько часов до того в ворота Заречска усталым шагом вошли два путника.
…Долго хворала Анна Исаакиевна. Поймавшая её в дождливом лесу лихоманка не отпускала девушку почти три седьмицы. Всё это время Андрей не отходил от боярышни ни на шаг. Едва на другое утро увидел он её на полатях в тёмной дымной избе, укрытую овчинным тулупом, что-то нежное, ласковое, шевельнулось в его душе, и парень остался при ней. Он даже не подумал о новгородцах, что ждали его на берегу Буга. Дневал и ночевал у изголовья Анниной постели. Вместе с крестьянами бортничал и бил зверя, плёл лапти и корзины, возил из леса дрова и валил деревья. А когда поправилась Анна, справили им кое-какую одежонку и пошли они пешим ходом до Владимира-Волынского - ни дать, ни взять, два паренька. В пути пробавлялись тем, что дали на дорожку крестьяне. Андрей бил птицу и зверя. Шли лесами и вдоль берега Буга, сторонились жилья и шарахались от конского топота - мало ли какие люди по дорогам ездят. А тут непогода привела их в Заречск - думали путники переждать холодную ночь и начинающийся дождь под чьей-нибудь крышей - да и увидела Анна проезжавшего улицей Романа!
Так бы и кинулась она к нему, так бы обхватила руками сапоги, прижалась похудевшим лицом и не отпустила бы ни за что. Но уж больно много народа теснилось вокруг князя, да и Андрей, её защитник и опора, стоял как вкопанный.
- Ой, Андрюшенька, ой да что это деется? - простонала Анна, хватаясь за сердце и провожая князя долгим взглядом. - Серденько болит! Да как же почернел мой ясный сокол! Как же спал с лица! Какая болесть свербит его?.. Андрей, я боле не могу! Не держи меня! Я…
Она уже рванулась следом, но парень удержал её за локоть.
- Погодь, Анна Исаакиевна, - прошептал он, хмуря брови. - Оглядеться надоть.
Озираясь, они пошли улицей. Анна была в мужском платье - порты, рубаха, свита, шапка на глаза надвинута. Рядом с Андреем казалась она нескладной, семенила, по-женски опуская взгляд.
Не замеченные никем, добрались они до воеводиного терема. Дружина въехала в распахнутые ворота, на дворе им низко кланялись отроки. Андрей невольно вздохнул -знал он таких людей. Точно так же недавно кланялся и сам - хозяину угождая, а прочих не желая и знать.
Анна рванулась в ворота. Андрей опять удержал её.
- Погодь, боярышня, - прошептал он, - потерпи малость. Не до нас ныне. Переждём, когда пир в разгаре будет - тогда авось всё по-нашему повернётся. И ты меня вперёд пусти. Негоже тебе такой-то на глаза князю казаться…
Анна опустила глаза. Прав был Андрей - позорно девке в мужской справе ходить. Иную за ведьму примут, ещё и лютой смерти велят предать, и Роман заступиться не посмеет. Какой же князь признается, что взял в полюбовницы ведьму?
- Вот что, Андрейка, - решившись, зашептала она и сорвала с пальца дарённый Романом перстень, - коли сумеешь перед Романом предстать, передай ему это кольцо. Авось вспомнит, авось признает меня…
Андрей заглянул в умоляющие глаза, всё понял и низко поклонился госпоже.
Расстарался воевода Угрюм - опустошил для князя бретьяницы, медуши и скотницы. Не покладая рук трудились стряпухи, сбивались с ног чашники. Мало было на столах еды, зато много подавалось медов и браги. Захмелевшие дружинники и бояре кричали неровными голосами, хвастались друг перед другом или льстили князю, поминая прежние заслуги и выдумывая новые. Иные уж спорили, иные орали песни.
Роман сидел во главе стола, и чаша его не оставалась пуста. Как воду, вливал он в себя вино, раз за разом подставлял чашнику, но не брал его хмель. Почудилось ему или нет, но видел он сегодня в толпе знакомые серые глаза. Мелькнули они и пропали, а много бы дал Роман, чтобы вернуть тот миг. Гнал от себя сомнения, пил, не пьянея, отстранённым взором смотрел на хмельные красные лица. Всех бы он их отдал за то, чтобы ещё раз увидеть те серые глаза.
Сквозь крики и гам до его слуха донёсся шум из-за двери.
- Эй, воевода! - крикнул Роман. - Почто лай стоит? Угрюм появился тут же - коренастый, низкого роста муж, вопреки своему имени улыбчивый.
- А не изволь беспокоиться, князь-батюшка, - приветливо разулыбался он, - то парнишка на красное крыльцо взошёл. Певец, сказывает…
- Певец? Зови сюда! - Роману хотелось развеяться, и он был готов позвать хоть черта.
Двое гридней втолкнули в сени Андрея, затрещиной сбили с него шапку. Князь поднял голову, обернулся кое-кто из гостей. Встретившись с тёмными жгучими глазами Романа, Андрей почувствовал, как его прошиб холодный пот.
- Певец, сказываешь? - протянул князь, и глаза его хищно сузились, как у завидевшего дичь ловчего ястреба. - Не звал я певцов. Но, коли сам пришёл, пой. Да смотри! За добрую песнь я тебя пожалую. А за худую и голову снести велю!
Не темно было в сенях, да не признал Роман отрока, хоть и глядел в упор. У Андрея сердце чуть в пятки не ушло - ни единой песни в голове, пусто, хоть кричи. А уже не только князь - бояре и дружинники на него озираются.
- Мне бы, - кашлянув, молвил Андрей, - мне бы чашу мёда… В горле пересохло…
Роман скривился, рассмеялся лающим хриплым смехом.
- Не робок ты, певец, - молвил он, отсмеявшись. - Добро. Пей. А после не споёшь - на себя пеняй! Налейте певцу! - И протянул свою чашу.
Большей удачи не мог и ждать Андрей. Передаваемая из рук в руки, поплыла к нему княжья чаша, полная тёмного стоялого мёда. Приняв её двумя руками, Андрей приник к краю, единым духом опорожнил чашу и, возвращая чашнику, опустил на дно кольцо.
- Теперь пой! - прозвучал приказ. Вздохнул Андрей, зажмурился и начал.
Не было дано ему пение. И двух строк не пропел он из весенней плясовой, как грохнул Роман по столу кулаком.
- Молчать! Не певец ты - лжец и тать! Взять его!
Те же гридни, что привели, набросились на парня, заломили руки назад.
- Княже! - завопил Андрей, упираясь. - В чашу глянь, княже! В чашу!
Чашник как раз лил в неё мёд. Роман бросил на дно косой взгляд… И вдруг, отстранив чашника, запустил в мёд руку.
- Стой! - взвился с места.
Враз стих пир. Державшие Андрея гридни застыли, разжав руки, - так страшно изменилось лицо Романа. Все окаменели и замолкли, словно проглотив языки. Андрей упал на колени. Лицо Романа подрагивало, горбатый нос хищно кривился, в горле клокотало.
- Где она?
- Тамо, - выдохнул Андрей шёпотом. - У ворот…
- Веди!
Тяжело, как подстреленный, опустил он на стол кулак с зажатым в нём кольцом и стоял, белый, гневный, окаменевший, а Андрей, сорвавшись с места, не умчался вон из терема. И стоял так, пока не вернулся парень в сени, таща за руку Анну.
Те самые серые глаза, родные, далёкие и такие близкие, взглянули на Романа из-под шапки, и он выдохнул, протягивая руки:
- Аннушка!
И она вскрикнула и, расталкивая гостей, бросилась к нему, козой вскочила на лавку, пробежала по столу и спрыгнула в его распахнутые объятия.
Война закончилась. Наступал мир, с ним на Русь пришла зима. После проливных дождей предзимья наступили заморозки, потом однажды выпал снег и сразу лёг, укрыв землю пушистым ковром. Холодало, застывали реки. Мужики обновили санный путь. В лесу улеглись спать медведи. Стихли птицы. Деревья стыли в зимнем сне, и, глядя на их посеребрённые инеем ветви, на окаменевшие стволы и растущие каждый день сугробы, не верилось, что в толстых стволах дремлют жизненные силы, что в почках спят листья и цветы, что под землёй ждут своего часа воды, а река течёт и под толстым ледяным панцирем.
Точно так же, как под льдом и снегом в лесу и на реке теплится жизнь, не стояла на месте жизнь и на Руси. Война стоит до миру, а мир до войны. Убраны были щиты и мечи, кольчуги и шеломы, стояли в стойлах боевые кони, а дружинники играли в зернь и свайку, бражничали и улыбались девкам. Но не дремали князья.
Не забыл Роман союза с Ольговичами, ценил, что не предал его Ярослав черниговский, не отрёкся перед Всеволодом Большое Гнездо. И сам Роман не собирался рушить ряда. Знал он - стар становится глава Ольговичей -семь десятков уже прожил он на земле, пора в домовину[477]. Что будет после его смерти? Молодые Ольговичи все повязаны со Всеволодом, и Рюриком крепкими узами: из пяти сыновей Святослава киевского двое в родстве со Всеволодом - Мстислав женат на Всеволодовой свояченице, Владимир на его племяннице, третий, Глеб, зять Рюрика Вышлобого, женат на сестре Романовой Предславы. У самого Ярослава старший сын, Ростислав, зять Всеволода Большое Гнездо. Не лучше и Игорь Святославич новгород-северский - сам женатый на Ефросинье Ярославне, сестре Владимира галицкого, сына Святослава женил на меньшой дочери Рюрика Ростиславича. Умрёт Ярослав черниговский - и отшатнутся от него Ольговичи, вспомнят родственные связи.
Только на одного из них была у Романа надежда - на четвёртого сына Святослава Всеволодича, Всеволода. Был тот женат на Казимировне, двоюродной сестре Романа Мстиславича. Двое сыновей подрастали у Всеволода - Михаил и Андрей. О них подумал Роман и ради них в разгар зимы послал в Чернигов боярина Доброслава -сватать за старшего, Михаила, свою дочь Саломею.
Тяжко было Предславе Рюриковне. Воротившись с войны, Роман переменился - стал хмурым, раздражительным. На княгинину половину и не захаживал, разве что в последнее время стал приглядываться к Саломее. В день, когда приехал из Чернигова боярин и привёз от Ярослава Всеволодовича и его сыновца Всеволода Святославича согласие на брак, он велел призвать девочку к себе.
Её отыскали где-то на подворье, где Саломея вместе с дворовыми девчонками и мальчишками играла в снежки. Призванная отцом, она вбежала в палату, раскрасневшаяся с морозца, свежая и живая:
- Кликал, тятенька?
Роман сидел на лавке, внимательно разглядывая дочь. Девочке шёл двенадцатый год, она была худощавой и крепкой и живостью нрава мало походила на княжну. Тёмные, как у отца, глаза, в него же тёмные волосы и в бабку Агнешку мягкие черты лица. Во многом отличалась она от Феодоры, даже нравом - старшая, похожая на мать, была куда как взросла, а у меньшой гулял ветер в голове.
- Звал, Саломеюшка, - кивнул Роман. - Присядь подле.
Девочка села, но всё в ней было живым и непоседливым. Сидя перед отцом, она вертелась на месте, жадно вглядывалась в его лицо.
- Вот что, дочь, - помедлив, начал Роман, - хочу я тебя отдать замуж. Ты взросла, жених тебе сыскан подходящий, да и мне это надо.
Саломея разинула от удивления рот, захлопала глазами.
- Это как это, тятенька? - пролепетала она. - Чего это? А как же... а…
- Тако мы со Всеволодом Святославичем порешили. Он за сына своего поручился, а я за тебя. Зело надобен мне союз с Черниговом, не то подомнут под себя Волынь иные князья. Окромя ОльгОвичей, нет у меня друзей - одни подручники, другие супротивники. И хочу я, чтобы ты тамо, в Чернигове, жила залогом мира и союза.
Как со взрослой, говорил Роман с дочерью. Правду сказать, не умел он вообще с детьми разговаривать - сперва не с кем было, а после не до того. То, что Саломея молчала, вселяло в него надежду - авось сжалилась судьба, авось подарила ему такую дочь, за которую перед памятью отца и родом не стыдно, дочь-союзницу, дочь-сподвижницу. Бона Рюрик своих дочерей как натаскал - даже в замужестве верно служат родителю, а не супругу. И хотя нарушают они Святое Писание, где сказано: «И будут двое плоть едина», и мудрость народную: «Муж да жена - одна Сатана», но ведь верны! Мечтал и Роман о такой дочери и в молчании Саломеи слышал ответ его чаяниям.
- Ну, что, дочь, всё ли уразумела? - спросил он наконец.
Девочка молчала. Роман повнимательнее вгляделся в её лицо и нахмурился. Княжну как подменили. Сидела она как каменная, боясь моргнуть от неожиданности и страха, и на ресницах её дрожали слёзы.
- Ты что это, Саломея? - Он протянул руку, тряхнул её за плечо. - Чего ревёшь?
- Страшно, тятенька! - не выдержала и расплакалась девочка. - Не отдавай меня замуж! Боюся я!
- Ничо, - оборвал Роман, - мать твоя ненамного старше тебя была, когда за меня шла. И её бабка, и прабабка тоже. Феодору вона трёх лет обручили. А Всеволод Большое Гнездо одну дочь двенадцати, а другую осьми лет в чужую сторону отправил. Не одна едешь!
- Тятенька, не надо, - размазывала по щекам слёзы Саломея.
- Сказано - замолкни! - повысил голос Роман. - Вот Велик Пост пройдёт, а тамо и про свадьбу поговорим.
Саломея сорвалась с места и с рыданиями выбежала прочь. Куда было ей податься? Не помня себя, девочка ворвалась к матери в светлицу, распугав криком боярынь и мамок, рухнула перед княгиней на колени, зарыла подурневшее от слёз лицо в её подол.
Феодора, вышивавшая по узору, удивлённо вскинула брови. Мамки зашушукались, столпились вокруг.
- Да что ты, ласточка? Что плачешь? Аль снежком кто по личику попал? Ты только скажи кто - я уж велю его выпороть, - приговаривала Предслава, поглаживая дочь по волосам.
- Тя-а… тятенька, - рыдая, выдавила Саломея.
- Да что он? - встрепенулась Предслава. - Что отец твой сделал?
Она сей же час готова была бежать спасать своё дитя. Невнятный ответ дочери заставил её похолодеть:
- Тятенька меня… замуж… уже скоро… Ой, мамонька! Ой…
Предслава вскинула взгляд. Феодора смотрела на мать, жалко изогнув брови. Старшей была она, но отец не на неё - на Саломею обратил свой взгляд. Встретившись глазами со старшей дочерью, Предслава встала, отодрав от колен младшую.
- Побудьте с княжной, - чужим низким голосом промолвила она, - я покуда…
И вышла, решительно толкнув дверь.
Роман несколько удивился, когда жена пришла к нему. Последнее время он не вспоминал о её существовании, и Предслава, кажется, смирилась с этим. Гордость и княжье достоинство не позволяли ей бегать за мужем, как последней холопке, но на сей раз она переступила через обычай.
- Почто пришла? - спросил он.
Предславу не смутил его холодный голос. Она была так возмущена, что не заметила ничего.
- Со словом я к тебе. Дозволяешь?
- Ну, говори? - Роман остался сидеть, положив кулаки на стол и снизу вверх разглядывая жену.
- Ты что вершишь, Роман Мстиславич? - с придыханием выдавила Предслава. - Ты что удумал - Саломею замуж отдавать?
- Пора ей. Да и не спешим мы - вот Масленица пройдёт, там Велик Пост, а опосля Троицы, на Русальную Неделю и сыграем свадьбу. Ишшо побудет подле тебя дочь, ишшо порадуется…
- Ишь, заботливый выискался, - с горечью воскликнула Предслава. - А то, что Саломея молодшая, ты забыл? Ты о Феодоре подумал? Останется безмужней - позор, грех великий! Каково её, старшую, после свадьбы младшей, сватать? Никто не возьмёт бракованную-то!
Феодору надо сватать, а не Саломею - Феодора-то уж первую кровь изронила, спелая она.
- Феодора просватана, - оборвал Роман. - Василько Владимирич галицкий был ей мужем, да помер в Остергоме. Вдовая она. Одна ей ныне дорога - к постригу готовиться.
- Да рази ж так можно? - всплеснула руками княгиня. - За что ей жизнь-то губить?
- Вдовая Феодора, - жёстко повторил Роман. - Чем кричать, пошла бы лучше Саломее приданое готовить. На Масленую будут у нас послы из Чернигова - смотрины устроим.
- Из… из Чернигова? - отшатнулась Предслава. - Так ты девочку нашу за Ольговича отдать хочешь?
- А что? Чем Ольговичи не род? Твоя сестра за Ольговичей живёт, у Всеволода дочь тамо, нешто мне нельзя? И они слово своё держат, ряда со мной не рушили, старый Ярослав от меня не отрекался в угоду иным, не то, что твой батюшка.
- Батюшка к тебе как к сыну родному, относился! - вскричала Предслава. - Ты сам через нрав свой дурной всё порушил! А теперя вовсе с ворогами снюхался! Дочерь нашу отдать хочешь, голубку сизокрылую, чёрным воронам на поругание! Не будет того, пока я жива! - иступленно закричала она. - Слышал? Не будет!
- А я сказал - будет! - рявкнул Роман, вскакивая. Кулак его врезался в столешницу так, что стол подпрыгнул и чуть не треснул. Предслава в ужасе отпрянула. Видела она уже мужа в гневе и снова испытать такого не хотела.
Роман скрипел зубами и от гнева не мог вымолвить ни слова. Разозлившись вдвойне, он размахнулся, и Предслава от тяжёлого удара отлетела в угол, а подняться не смогла - над нею вырос тяжело дышащий князь.
- Бей! - зарыдала она, скорчившись на полу. - Бей, ирод! До смерти забей! Пущай все знают, какой ты зверь! Ни меня, ни дочерей пощадить не хочешь! Всем нам жизни поломал!.. Ну, чего ждёшь? - Приподнявшись, Предслава плюнула в окаменевшее от гнева лицо Романа. - Меня избей, Феодору - в монастырь запри, Саломею кому хошь отдавай! Нешто не вижу я, для кого ты стараешься? Для потаскухи своей безродной! Отец твой на княгине был женат, ты за себя княжью дочь взял, а девка твоя…
- С-сука! - не выдержав, Роман ударил жену ногой. Она взвизгнула. Он снова занёс ногу. - С-сука! С-сама в монастырь п-пойдёшь! С-сам п-постригу!.. И не жена т-ты мне боле! П-пошла вон!
На крики избиваемой княгини уже рвались боярыни и мамки. Когда они ввалились пёстрой, бестолково кудахчущей толпой в светлицу, Роман остановился, перевёл дух.
- П-пущай охолонет, - выдохнул он сквозь зубы. - Да п-приданое дочери готовит! На Троицу свадьба!
На Масленицу приезжали послы из Чернигова. Знатного боярина, Ольстина Олексича, послал Ярослав черниговский уговариваться о свадьбе молодого Михаила Всеволодича. Роман за дочерью давал хорошее приданое, не скупился, задаривал послов, обещал и дальше стоять с Ольговичами заодно.
Ничего этого не видела Предслава. Битая мужем, она несколько дней не показывалась из своих покоев - стыдно и горько ей было за свою судьбу, денно и нощно молилась она перед иконой Богородицы, просила просветить разум мужа, давала обеты, а когда наступил Великий Пост, всю первую седьмицу не вкушала ничего, кроме воды и хлеба, постилась с великим тщанием.
Вечерами в её палатах собирались богомольные боярыни, приглашали из монастыря монашек, привечали убогих и калик. Калики жевали хлеб, запивали его вином, утирая губы, и глаголили о мирских тяготах и чудесах, коим были свидетелями в дальних странствиях. Предслава жадно выслушивала их, ловила каждое слово, надеясь услышать в речах божьих людей хоть какой ответ на свои мольбы. Прощаясь, оделяла калик серебром, просила молиться за неё.
- А вот бывала я во граде Турове, - подперев щёку сухонькой ручкой, напевно сказывала маленькая старушонка, - невелик сей град и Владимиру-то не чета, однако же и свой князь тамо есть, и Успенский монастырь, в коем привечали меня. Сподобилася я, милые, побывать на могиле самого Кирилла, епископа Туровского, молилась ему, преподобному, возле камня поклоны земные била.
- Нешто можно епископу молиться? - искренне изумилась Предслава. - Не святой и не угодник, чай!
- Кшить ты, матушка, - тонким голоском запищала старушонка, - да как же ему не молиться, когда в те поры слух пошёл по Турову, будто воротил он на путь истинный гулящего воеводу тамошнего, Агафона. Жёнка-то его извелась вся - бил её, сказывают, смертным боем и жёнкам блудным гривны дарил, а то и приводил в терем вместе с дружками-бражниками. А жёнка Агафонова, Степанида, шибко набожна была. Вот и ходила она молиться в храм Успенья. Присоветовали ей, что надобно три ночи пред Николой-угодником простоять - тогда явится он ей да и исполнит любое желание. Она и пошла… Ну, перва тамо ночь тихо прошла, другая тож. А когда стала она собираться на третью, тут муж её и зачни опять бить-колотить. Еле вырвалась она, вся избитая, побежала в божий храм, а воевода за нею. И настиг сердешную возле могилы епископовой. Стал тамо смертным боем бить… Она и взмолись о заступе. И точно - свет воссиял, и в том свету предстал сам Кирилл Туровский. И возглаголил он тако: «Жена сия добродетельна и Богу угодна. А ты есть грешник великий, и ежели сей же час не раскаешься, быть тебе в Аду».
- Так всё и было? - затаив дыхание прошептала Предслава.
- Истинный крест, матушка, - старушонка перекрестилась. - Как узрел воевода Агафон епископа-то, сей же час на колени пал, покаялся. И как подменили его. Ныне и хмельного в рот не берет, и жену любит, и на жёнок гулящих не глядит, а как праздник - так в церкву первый ходит и нищих оделяет. И за то будто бы Господь ему послал победу в последнем бою. И я на той могиле была, поклоны земные клала, чтоб путь мой облегчён был. И вот помощь мне и пришла - ты повстречалась мне, княгинюшка. Истинно голубиная ты душа - не забываешь нас, убогих.
- А куда ты идёшь?
- Надоумил меня Господь все Святые Софии обойти. Побывала я в Софии Новгородской, навещала храмы во Владимире и Полоцке, а ныне иду в Софию Киевскую, загляну в лавру Печерскую, а уж после до Святой Софии в Царьграде хощу добраться, тамо помолюсь за всех нас, грешных.
От умиления Предслава вытерла слёзы на глазах.
- Будешь в Софии Киевской, - сказала она, - поставь свечу за здоровье батюшки мово, Рюрика Ростиславича, князя киевского, и за меня, грешную.
Полночи она после не спала, ворочалась, а наутро кликнула мамок и боярынь:
- Эй, неча зря сидеть да пряжу прясть! Надоумил меня Господь - ныне же еду в Туров, поклонюсь гробу епископа Кирилла!
В тереме поднялась суета. Ещё бы - не в своё сельцо, не в Свято-Горов монастырь, не в гости к батюшке отправлялась княгиня. Спешила она в Туров, куда путь лежал через Луцк, а оттуда вниз по Стыри и Припяти до самого города. Феодора рвалась ехать с матерью, но Предслава, словно что-то чуяла, не хотела брать дочери с собой.
- Не на праздник - на труд великий еду я, доченька, - уговаривала она, поглаживая княжну по волосам, - а ты дома за меня помолись, чтоб удача мне была в дороге.
Саломея коротко прощалась с матерью - уже когда та в чёрном корзне, как вдовая, спускалась к возку с крыльца, подошла, неловко ткнулась носом в подол. Предслава рассеянно погладила младшую дочь по голове. Взгляд её блуждал вокруг - увидеть бы мужа.
Роман стоял в сенях. Он слова не сказал, когда узнал, что княгиня уезжает в Туров. Но глаза его, чуть прищуренные, неотрывно следили за возком и сидевшими верхами дружинниками. Они ничего не ведали. Да и негоже им было знать, что часом ранее уже выехали из ворот полсотни Романовых людей и ещё один всадник оглаживал осёдланного коня, ожидая выезда княгини.
Когда в тот день Андрея отыскали на дворе и доставили к князю, парень не знал, что и думать. Обычай требовал встать на колени, но у него словно окаменели ноги. Однако князь, счастливый, с улыбкой, светившейся в уголках глаз, не заметил этого, а спросил его:
- Дорогой ты подарок мне нынче сделал, отроче. Как звать тебя?
- Андреем, - ответил тот.
Князь смотрел на него и не узнавал бывшего челядина боярина Остамира. А может, и узнавал, но не давал себе труда напомнить.
- Держи, Андрей! - Роман стянул с пальца широкое золотое кольцо.
И только тогда вспомнил про обычай Андрей - рухнул перед Романом на колени:
- Не надо мне твоих даров, княже. А прими лучше в свою дружину.
- Вот как? - Роман нахмурился. Рука с кольцом замерла в воздухе. - Я и без того хотел тебя оставить при боярышне Анне…
- Воля твоя, княже, - Андрей сжался, но глаз не опустил, - а по мне лучше на твоём дворе в лаптях, нежели на боярском в сапогах ходить!
Лишь тогда мелькнуло что-то в тёмных глазах Романа - припомнил он, что уже где-то видел этого отрока с пушком светлых усов на верхней губе и задиристым взглядом, - но вида не подал, кивнул.
…И вот Андрей оглаживал ладонью тугую конскую шею, надзирая из-за угла. И когда возок с княгиней вылетел из ворот и понёсся по улице, он наскоро перекрестился, вскочил в седло и поскакал следом.
Гонцом не гонцом, а случайным попутчиком доскакал он до первого поворота, а там свернул на боковую утоптанную дорогу, спеша к занесённой последним снегом роще. Княгинин возок и скакавшие по бокам гридни спешили стороной, но деваться с дороги им было некуда - разве что повернуть вспять.
Лежа на дне возка на пушистой медвежьей полсти, укрытая пологом, Предслава рассеянным взглядом скользила вокруг. Поля и река ещё лежали под толстым слоем снега и льда, но лёд уже темнел и вспухал, а снега просели и почернели. Вокруг деревьев в роще обтаивали круги, обнажая землю, стволы берёз, лип и осокрей отсырели. В их тонких ветках начинал бродить сок. Стояла весенняя теплынь. Ещё немного - и начнут таять снега, потекут талые воды, а потом вскроется река и начнётся распутица. Предслава спешила. Ей казалось очень важным добраться до Турова к половодью, а там - будь, что будет.
Задумавшись, она не сразу поняла, что всадников стало больше. Только вдруг завизжала и полезла прятаться ей в ноги холопка, а сопровождавшая княгиню боярыня заохала и запричитала.
Предслава выпрямилась, выглядывая, - и задохнулась от летевшего встречь ветра. Кони мчались, словно пугнутые нечистой силой. Не знакомый возница - кто-то чужой сидел на спине коренника, нахлёстывая его. На дороге позади звенели мечи, слышались отчаянные крики.
- Матушка Богородица, заступись! - верещала боярыня, крестясь. Холопка скулила по-щенячьи.
- Эй! - крикнула Предслава. - Пошто озоруете? Аль очи застило? Немедля все прочь!
Один из скакавших подле всадников обернулся - и княгиня узнала Романова гридня.
- Да как же это? - воскликнула она. - Да ведаешь ли, что с тобой будет, холоп?
- Что князь порешит! - оскалил зубы дружинник и отвернулся.
Подпрыгивая на колдобинах, возок мчался через рощу. Потом вылетел на берег узкой речки, помчался, переваливаясь, напрямик. Трёх женщин трясло и мотало. Напрасно кричала Предслава, напрасно молилась боярыня, и верещала, будто её режут, холопка - не обращая внимания на вопли, дружинники гнали возок прочь. На другом берегу речки мелькнула маленькая деревенька, потом погост. Извилистое русло виляло из стороны в сторону, и возок мчался вдоль него, следуя всем его изгибам.
Предслава забилась в дальний угол, сжалась в комок. Боярыня рыдала, холопка тонко выла, но сама княгиня словно окаменела. Страшная догадка зародилась в её мозгу - или Романа предали его гридни, или он сам отдал такой приказ. В любом случае участь её была незавидна.
Не щадя коней, скакали до вечера. Предслава не знала, куда её везут, - похитители ни словом не перемолвились, словно глухонемые. Она лишь догадывалась, что не в сторону Луцка, что с дороги на него свернули ещё в роще.
Уже стемнело, когда возок наконец остановился у ворот небольшого монастыря. Кто-то из дружинников вырвался вперёд, постучал рукоятью меча в ворота, и они распахнулись перед усталыми конями.
Гридни, пригнувшись под аркой, въехали следом за возком. Несколько монахинь метнулись наперерез:
- Кшить, окаянные! Куда вас нечистая несёт в святую обитель?
- Не гонишись, - прикрикнул старшой. - Игуменью сюда. Дело князево. А ты, матушка-княгиня, - он спешился, подошёл к возку, - выходи. Приехали!
Холопка тихо завыла, боярыня заругалась и замахала на гридня руками, но Предслава, увидев идущую через двор игуменью - высокую крепкотелую женщину с посохом, - боком вылезла на снег.
Игуменья сухо благословила княгиню и повернулась к старшому:
- Почто оскверняете своим присутствием святую обитель, нечестивцы?
Кое-кто из дружнников поспешил попятиться к воротам, но старшой только подкрутил ус:
- Приказ князя, матушка-игуменья. Пожелала княгиня наша в монастырь удалиться. Устала она от жизни в миру. Покоя хощет. Вот князь и наказал доставить её сюда в целости и сохранности. Она и вклад в монастырь сделала.
Он полез в седельную суму, вытащил кованый ларчик, открыл, показывая золотые и серебряные гривны, перстни, колты и кое-какие прочие безделушки. Вместе с ларчиком в подставленные руки игуменьи легло несколько книг. Та даже пошатнулась от неожиданности, кликнула ключницу, чтобы взяла дары.
- Лжа это всё и наговор! - воскликнула Предслава. - Не желаю я в монастырь! То муж мой, князь Роман Мстиславич, от меня избавиться хощет, дабы без помехи блуд творить со своей девкой! Со врагами отца моего, Ольговичами, он снюхался. Враг он нашей земле, а я его уличить могла, вот и страдаю!
Андрей, затерявшийся среди гридней, побледнел, услышав про «девку», но старшой и ухом не повёл.
- Мирского много в душе твоей, княгиня, - молвил он и повернулся к своему коню. - Молись - и пошлёт Господь тебе смирение… Поехали, ребята!
Боярыню и холопку вытряхнули из возка, кинули им на снег их добро, и всадники скорой рысью заторопились обратно. Над монастырём, луговиной и заледенелой речкой спускался сизый, пахнущий сыростью весенний вечер.
Сперва не больно-то горевали - уехала, дескать, княгиня в Туров, в дороге застала её распутица, вот и пережидает она её в Черторыйске иль где пониже. А то и вовсе могла погостить в Турове - как-никак тамошний князь Ярополк Юрьич брат её мачехи Анны Юрьевны Туровской.
Тихо, непразднично было весной в княжьем тереме. Роман редко бывал дома. С нетерпением ждал он вестей из маленького глухого монастыря под Угровском, слал игуменье в дар мягкую рухлядь, книги и серебро, отписал деревеньку и покосы у истока Припяти - лишь бы сломили Предславу, лишь бы постригли её в монахини. Надёжные люди то и дело наезжали в монастырь, доносили князю обо всём. Предслава жила тихо, монастырской работой не тяготилась, помогала печь хлебы для сестёр и вышивала покрова на алтарь. Но о постриге и слышать не хотела - слишком была она молода, слишком хотела жить и любить, тосковала по дочерям, лила слёзы по отцу и умершей матери.
Стоя вместе с дочерьми на молитве в домовой церкви, Роман невольно приглядывался к ним. Саломея просватана, скоро уедет навсегда. Оставалась Феодора - худенькая, хрупкая, болезненная. Она почти не выходила из своих покоев, всё молилась или читала, по примеру матушки оделяла нищих. Предславины черты всё больше проступали в ней, и князь иногда ловил себя на мысли, что старшая его дочь непременно уйдёт от мира.
На Страстной неделе, когда стоял князь вместе с домашними молитву в домовой церкви, Феодора тихо придвинулась ближе. Бледное личико её было по-взрослому сосредоточено, и Роман понял, что дочь хочет с ним переговорить.
Так и случилось. Когда, подойдя под благословение, Роман уходил к себе, Феодора нагнала отца.
- Тятенька, - молвила дрогнувшим голосом, - тятенька, а от матушки нету вестей?
Роман нахмурился. Только вчера прискакал гонец из монастыря - княгиня упорствовала в нежелании принять схиму.
- Нет.
- Где же она?
- Должно, задержало её что-то на пути в Туров. Распутица, вишь, на дворе.
- А на Пасху будет ли она дома?
- Может, и будет, - пожал плечами Роман. - Откуль мне ведомо?
Феодора покивала головой и пошла прочь.
После была Пасха, и, христосуясь со старшей дочерью, Роман прочёл в её больших глазах немой вопрос: «Где же матушка?»
- Ты молись, - что-то дрогнуло в душе Романа, - она, где бы ни была, тоже о нас молится… И ей тоже не в радость, что в праздник она не с нами.
На глазах Феодоры показались слёзы.
- Но… ведь распутица уже прошла? - выговорила она. - Почему же…
- Я почём знаю? - выпрямился Роман. - Авось, в Туров подалась, раз дороги просохли.
Так без Предславы прошёл весь Велик пост, встретили Пасху, после Красную Горку и Троицу. А там не за горами была и Русальная неделя, когда должны были увезти в Чернигов молодую княжну Саломею Романовну.
Феодора день ото дня делалась всё грустнее, и, глядя на неё, Роман порой мучился угрызениями совести. Всё же не был он зверем, как думали о нём его враги, - не львом рыкающим, не крокодилом кровожадным - был он князем и человеком. Как князь, понимал он, что не нужна ему такая княгиня, как Предслава, что она враг ему и его делам, и как князь же понимал, что лишь сильному князю простится такое своеволие, а слабый должен держаться за родство с киевскими князьями. Но как человек он знал, что не жизнь ему с нелюбимой, что мешает она его человеческому счастью, - и как человек же осознавал, что строит своё счастье на несчастье дочерей. Если бы умерла Предслава при родах иль иная какая тяжкая болезнь приключилась с нею - он бы меньше мучился сомнениями. Понимал и принимал, что так надо, - и не хотел понять и принять.
Перед свадьбой все сбились с ног. Княжну снаряжали в дальний путь. Сваты, долженствующие сопровождать невесту к жениху, уже несколько дней жили на подворье, а князь собирал дары, отправляя с дочерью знатных бояр. Кроме пяти возов приданого, вели за свадебным поездом полсотни коней, отдельно везли дары Ярославу черниговскому и отцу жениха Всеволоду Чермному. Подумав немного, присовокупил Роман ещё и белого кречета-шестокрыльца, которого когда-то вручил ему трипольский воевода Рядило.
Увезли Саломею. Схлынула суета, наступило затишье. Предслава ничего не знала о свадьбе младшей дочери - не поскакал в тот день гонец в монастырь, не передал княгине вестей, не привозили её проститься с Саломеей. Вместо неё плакала, провожая сестру, Феодора. И, оставшись одна, день-деньской сидела она в девичьей, заливалась горючими слезами.
Роман пробовал заходить к ней. Феодора принимала отца с распухшим от слёз лицом, сидела на лавочке, сложив руки на коленях.
- Будя слёзы попусту лить, - увещевал Роман. - По сестре, что ль, тоскуешь аль самой замуж охота?
- За матушку боюсь, - вздыхала Феодора. - Сердце беду чует… Скажи мне правду, батюшка! Что с нею? Ты ведь всё ведаешь!
- Не Бог я, чтоб всё ведать, - отговорился Роман. -А мать твоя, надо думать, во Вручий подалась, к своему отцу погостить.
- Тогда почему нет от неё весточки? Ведь сколько времени уже прошло! Жива ли она? Иль подстерегли её на дороге лихие люди, а ты про то не ведаешь?
После похода галичан много развелось на дорогах шалого люда, но по берегам Стыри они не озоровали - Ингварь луцкий, Романов подручник, дело своё знал и дружина его всех татей карала сурово.
- А мне сон намедни снился, - продолжала Феодора, - будто иду я по чистому полю. Снег лежит, из-под снега трава растёт. Иду босая, а мне не холодно. И вот бегут волки - семеро серых, а восьмой белый. Подбежали они, я их и спрашиваю: «Куда бежите, волченьки?» И белый мне отвечает: «Бежим мы, девица, в чисто поле, на курган. На том кургане ждёт нас почестей пир - зарезанная там лежит княгиня». …Ой, как же я побежала! - Феодора всплеснула руками. - Ветер поднялся, холодно стало, ноги мои мёрзнут, а я всё бегу. Уж и темно вокруг, уж и волки отстали, а я всё бегу, бегу. До кургана еле добралась. И верно - лежит на снегу женщина, в матушкином сарафане. Я к ней кинулась - а это и впрямь она. Лицо уж заледенело, всё вокруг в крови, а в груди торчит твой, батюшка, нож!..
Роман поднялся.
- Пустой твой сон, - сказал резко, как оборвал. - Успокойся и помолись, чтоб Богородица таких снов боле не насылала.
Дочь хотела ещё что-то сказать, но он уже вышел.
Мрачен и задумчив он был в тот день. Правду сказать, думалось ему иногда - а что, как подослать верного человека, а после прилюдно его покарать, дескать, мстит князь за убиенную жену свою. Но, высылая Предславу в монастырь, он ещё не думал об этом. А как сейчас это совершить? В монастырь кого ни на есть заслать? Так всем ясно будет, чья рука нож направляла.
…Сон дочери оказался в руку. На другой день приехал на княж двор сам епископ Успенского Собора владыка Арсентий.
Был он немолод, хворал часто и из владычных палат мало куда выезжал. Последний раз служил на Троицу, а по простым дням доверял вести службу молодому попу Левону.
Успенский Собор ставил отец Романа, Мстислав Изяславич, в нём его отпевали, в нём венчался с Предславой Роман, в нём крестили его дочерей. Роман никогда не забывал внести что-либо в дар, заказывал для него книги. Он и сейчас привычно подошёл под благословение, но епископ сердито застучал посохом об пол.
- Не в гости приехал я к тебе, Романе, - засверкал он очами, - а суд над тобой вершить!
Голос у епископа был надтреснутый, слабый, сейчас прорезались в нём визгливые бабьи нотки, и Роман не испугался.
- Почто суд? - сдвинул он брови. - Али я тать какой?
- Хуже татя ты, - наступал Арсентий. - Князь людям своим отец, а ты неправедно живёшь! Всё мне ведомо! Дошли до меня вести о делах твоих тёмных. О том, како творишь ты блуд, безродную девку к себе на ложе ввёл, а жену, Богом данную, венчанную в храме Божьем, матерь твоих дочерей, со свету сживаешь! Молчал я, когда ты к ляхам неверным бегал, молчал, когда супротив тестя своего восставал, когда с врагами его сносился. А ныне переполнена чаша терпения! Берегись, княже, как бы не исполнилось Высшее правосудие! Оглянись вокруг - не таков ли был Владимир галицкий, сосед твой. Имея законную жену и сынов от неё, призвал на ложе своё попадью, отобранную от живого мужа. Княгиню уморил, с попадьёю жил во грехе, прижил с нею детей - за то ныне и карает его Господь. Законные его дети, княжичи, на чужбине померли, поповичам его стола не видать, а сам он помирает! Страшись, Романе, его судьбы! Отрекись от беззакония, покайся в грехах!
Долго и красиво говорил Арсентий, но князь был твёрд.
- Не поповна Анна Исаакиевна и не брал её я от мужа, - холодно отмолвил Роман. - И не девка она - боярышня старого рода. Из боярышень тоже княгини выходили…
- А через тех княгинь потом князьям погибель приходила! Вспомни Улиту Кучковну!
- Ты меня не шибко пужай, отче, - отмахнулся Роман. - Я своих бояр в кулаке держу, супротив меня ни один не встанет. А ты, понеже, чем меня хулить, лучше подсоби - надумала моя жена схиму принять, желает от мира уйти. И посему хощу я развестись с нею и жениться сызнова.
- Никогда! - отшатнулся Арсентий, замахнулся посохом на князя. - Никогда не будет в сём моей помочи! Что хошь, делай, а не потатчик я тебе в твоих тёмных делах! И не будет тебе моего благословения! И вечное проклятье тебе и роду твоему!
Он уже поднял руку, чтобы проклясть Романа, но взглянул в побелевшие страшные глаза князя - и что-то надломилось в старом епископе. Не то слабое сердце не выдержало, не то обуял страх, но дрогнула рука, и Арсентий пошатнулся, тяжело оперся на посох, чтобы не упасть. Палата качнулась перед глазами.
- Эй, люди! - крикнул Роман.
Бледного, едва не обеспамятовавшего епископа на руках вынесли из терема - слабым голосом он шептал, что даже умирающим не останется под этими стенами. Говорил он и ещё что-то, и ловившие обрывки этих речей отроки потом с опаской косились на князя. Но Роману было хоть бы что. Проводив епископа, он пал на коня и поскакал к Анне.
Шелестела листвой росшая на княжьем дворе берёза, весело свистела в её ветвях серая птаха славка. Солнце дарило земле тепло. Начиналось благодатное лето шесть тысяч семьсот седьмого года, 1199 по новому летоисчислению. На опушках рощ девушки водили хороводы, завивали на Троицу венки, кумились, пели песни. Но не радостно было в белокаменном княжьем терему. Светлыми весёлыми днями начала лета умирал галицкий князь Владимир Ярославич.
Ещё осенью сделалось ему худо. Болело нутро, ныло в печёнках. Лишь вино ненадолго приносило облегчение. Лечцы со всех концов земли приходили толпами на его двор. Теснились в просторных сенях, ели княжеский хлеб, пользовали князя и в один голос утверждали, что причиной его недуга является больная печень. Слишком много пил в прошлые годы князь - вот оно и сказалось.
Владимир сперва отмахивался от предостережений. Как же князю - да не пить? А пиры с боярами и дружиной? А праздники? А чаша вина после охоты или в гостях? Да и тревоги не давали покоя. Умерла его законная Болеслава Святославовна, на чужбине, в Эстергоме, отдали Богу души малолетние сыновья Василько и Иван. Правда, родила ему Алёна двух мальчишек, но помнил он ещё боярский бунт против попадьи Настасьи и её сынка. Знал, что Олег отравлен боярами, и понимал, что такая же участь ждёт его сыновей. А ведь старшенькому только десять годков! Не пощадят бояре ни их, ни Алёну. Чтобы забыться, чтобы не думать об этом, заливал Владимир страх вином.
И вот теперь наступила расплата. Мучили Владимира сильные боли, распухли пальцы, сердце то билось в груди, то замирало без причины, расстроился желудок, иногда он ходил кровью, и когда-то крепкое тело его словно усыхало и слабело не по дням, а по часам. Он уже еле ходил и больше лежал в своём покое, допуская к себе только жену, сыновей и постельничего. Лечцов велел гнать в три шеи - несмотря на их усилия, несмотря на травы, которые они предписывали ему пить, облегчение не наступало.
Алёна за последние месяцы совсем подурнела. В косах её серебрилась седина, она одевалась, как монашка, и часто ходила в церковь Святого Ивана, молясь о здравии мужа и о милосердии Божьем. «Это нам за грехи Господь кару шлёт», - повторяла она и уже подумывала о том, чтобы после смерти Владимира уйти в монастырь. Удерживали дети.
В последние дни Владимиру стало совсем худо. Иногда он забывался, теряя сознание. Лицо его опухло и пожелтело. Сильные боли отпустили, он больше не стонал и не плакал от боли в правом боку, но облегчения это не приносило. Князь галицкий знал, что умирает. Умирает совсем молодым, сорока девяти лет от роду.
Алёна не отходила от мужа. Сама, не доверяя холопам, меняла окровавленное белье, поила настоями, кормила с ложечки, терпеливо сносила длившееся по целым дням молчание. Князь замкнулся в себе. Умирать ему было страшно, и он мечтал о последнем глотке вина, чтобы хоть ненадолго притупился страх. Но Алёна послушалась лечцов и строго-настрого запретила подавать мужу вино и мёд.
Умаявшись за ночь, она дремала, уронив голову на руки, когда в ложницу протиснулся Павло, Князев холоп. Владимир не спал. Мутные от усталости глаза его проследили за холопом, и он пошевелился, поманив его ближе.
- Чего изволишь, князь-батюшка? - поклонился тот.
- Вина, - слабым голосом попросил Владимир Ярославич.
- Да как же это? - Павло испуганно оглянулся на спящую Алёну. - Госпожа ведь…
- Она не узнает. А мне худо. И страшно, - Владимир прикрыл глаза, судорога боли прорезала его жёлтое лицо. - Хоть бы глоток… напоследок…
Павло попятился к двери. Он уже был и не рад своему любопытству, но перечить князю не смел. Поплёлся в медушу, нацедил в чашу вина, осторожно пронёс в ложницу…
К вечеру князю стало совсем худо. Боль грызла его так, что иногда он не выдерживал и кричал, до крови кусая губы. Алёна сбилась с ног, не ведая, чем облегчить страдания мужа. Послали за домовым попом, тот терпеливо ожидал за дверью.
Наконец Владимир затих, тяжело дыша и глядя в потолок. Алёна сжалась в комок, со страхом и болью глядя на него.
- Але… Алёна, - шевельнулись распухшие чёрные губы.
- Владимирко, - она прижалась грудью, осторожно сжимая в потной ладони распухшие пальцы, - тута я…Чего тебе? Водички подать? Аль лечца кликнуть?
- Детей, - выдохнул Владимир, по-прежнему глядя вверх. - Детей береги…
- Ой! - низко, с надрывом застонала Алёна. - Ой! Да что же это… Ой, Господи!
- И, - еле слышно прозвучал голос князя, - попа… Схватившись за голову, Алёна выбежала вон. Почти сразу её место занял домашний Князев поп Лазарь. Одного взгляда на откинувшегося на подушках князя ему было достаточно. Он раскрыл тропарь и медленно, нараспев, заговорил:
- Отче Наш, иже еси на Небеси, да святится Имя Твоё, да приидет Царствие Твоё…
Владимир беззвучно шевелил вслед за ним губами.
Протиснулась бочком заплаканная Алёна; толкая перед собой сонных сыновей, встала рядышком. Мальчики спросонья мало что понимали. Только старший, Ярославко, шмыгал носом, готовый зареветь от страха.
Читал отходную поп, всхлипывала Алёна, князь пустыми глазами смотрел в никуда…
Ещё не отнесли домовину с князем в храм, ещё не отпели его и не схоронили подле отца, деда и прадеда, а в тереме Никиши Тудорыча собрались бояре.
Была здесь вся боярская дума, все те, кто после возвращения Владимира Ярославича из Эстергомского плена заседал с ним в думной палате, судил и правил Галичем. Сидели на лавках, распахнув летней жары ради полушубки и кафтаны, подпирали бороды посохами. Впереди сидели родовитые - Судислав Бернатович, Владислав и Иван Кормиличичи, Константин Серославич с сыном Игнатом, Давид Вышатич, Квашня Давидич, Павел Дмитрич и прочие. Сам Никита устроился во главе, озирался по сторонам.
- Ну, что решим, бояре? - подал он наконец голос. - Помер князь наш, Владимир Ярославич. Кого на его место звать будем?
- Двое сынков подрастают у князя, - подал голос Илья Щепанович.
- Двое, да не княжичи! - мигом вскипел старый Константин Серославич. - Поповичи они, безродные!
- Так я про то и говорю - хучь и есть сынки у князя, а не им Галич наследовать. Иссяк Князев корень. Прервался род…
- Ништо не прервался! - воскликнул Владислав Кормиличич. - Али мало у князя иных наследников, окромя родных сынов? По древнему праву, братьям надлежит землю взять! А братья у Владимира были и есть!
- Уж не себя ли в князья галицкие метишь? - закричали ему.
- А хошь и себя, - подбоченился Владислав. - Отец мой кормильцем у Владимира был, я ему вроде родни получаюсь…
Он подбоченился, и бояре переглянулись, пожимая плечами. Владислав был прав - кормильство давало ему такое право.
- Нет уж! - вскочил, как подброшенный, старый Константин Серославич. - Не бывать такому, чтоб боярин князем стал! Аль позабыли, что была у Владимира сестра родная - Ефросиния? Жива она и здорова, замужем за Игорем Святославичем черниговским. Ныне он глава Ольговичам, есть у него сынки, нашего Ярослава Осмо-мысла родные внуки. Их и звать на стол!
- Верно, верно! Игоревичей хотим! - загомонили бояре Молибоговичи и Арбузовичи. - Крепкий корень!
- Они Ольговичи! - пробасил боярин Зеремей. - Чужих нам не нать! Ишшо сядут на шею. Тута у них ни кола, ни двора, зачнут бесчинствовать… Да и что это за родство-то такое - по бабе?
- И то правда, - закивали другие.
- У великого князя Рюрика Ростиславича надоть сына просить на княжение, - изрёк Илья Щепанович. - Он всей Руси отец - пущай нас и рассудит.
- Да ну тебя, Илья, с твоим Рюриком! - отмахнулся Давид Вышатич. - Всеволод Юрьич одного с Владимиром корня. У Всеволода сына попросим…
Договорить ему не дали - многие помнили, как сцепился Всеволод с Ольговичами из-за Новгорода. На своей шкуре ощутить такое галичанам не годилось.
- Да куды вы на чужие-то пределы рты разеваете, бояре? - подал голос Сбыгнев Константинич, два года назад воротившийся в Галич из Владимира-Волынского. - Аль забыли, что у нас под боком князь есть - Роман Мстиславич волынский? Вот витязь так витязь! И воин хитрый, и в роду не последний, и был уже тута… Его бы кликнуть!
- Верно, хотим Романа, - загомонили Сбыслав и Иванко Станиславичи, Избигнев Ивачевич и Домажир Хорошич.
- Не хотим! - надрывались братья Кормиличичи, и им вторили другие. - Роман мягко стелет, да жёстко спать. Помяните наше слово - наплачемся мы с ним.
Долго продолжались споры, не один ещё день судили и рядили бояре. Собрали даже вече, хотели, чтобы народ выкрикнул князя. Боярские прихвостни старались вовсю, срывали глотки, надёжные люди подкупали купцов и кончанских старост, но без толку. Завершилось дело тем, что сразу в несколько сторон помчались гонцы - к сыновьям Игоря Святославича, к Рюрику Ростиславичу и Роману волынскому.
Во Владимир-Волынский весть о решении веча принёс дворский Сбыгнева Константинича Щап. Прискакал он на подворье Заслава Сбыгневича, который после возвращения родни в Галич жил одиноко, не помышляя о создании семьи. Может, и хотел бы Заслав жениться сызнова, но после того, как отвергла его Анна, совсем омертвела его душа. Даже не смог приревновать он её к Роману.
С доброй вестью он сразу отправился к князю. Услышав из уст боярского гонца, что Владимир Ярославич умер и зовёт его Галич на княжение, Роман, не мешкая поспешил к Анне - поделиться нечаянной радостью.
Без малого два года прожила Анна Исаакиевна княгиней. Сперва дичилась - понимала, что не своё место занимает она. Расстался Роман с законной женой, но отказался венчать его вторично епископ Арсентий, и жили Роман и Анна невенчанными, что почти всегда означало блуд.
Анна была с боярынями и девками в саду. Поскрипывали качели, на которых раскачивались боярышни. Двое холопов с усилием толкали их, а Анна сидела рядом в тенёчке, сложив руки на коленях, и тихо любовалась на чужое веселье. Задумавшись о своём, она не сразу заметила, как к ним вышел князь.
Любила Анна Романа безоглядно, прощала ему всё, ибо понимала, на что он пошёл ради неё - сперва, спровадил законную жену в монастырь, а после рассорился с волынским епископом и, лишь уступая ему, не постриг жены насильно, а воротил её отцу. Этим поступком Роман поставил против себя почти всех князей - он не только рвал родственные связи с великим князем, но и вставал наособицу против остальных. Иные-то князья жили с нелюбимыми, с теми, кого сосватали им родители в детстве и отрочестве, мнения детей не спрашивая. Добро когда привыкали друг к другу супруги, а то весь век горевали, ждали смерти, заводили любовников и наложниц, но слова княжеского не нарушали, мучились сами и мучили остальных, детям так же ломали жизнь, но честь рода блюли. Роман был первым из немногих, кто разрешил сердцу - люби! И не жалел об этом.
Услышав шорох, Анна обернулась и вскочила навстречу Роману. Запоздало заметив князя, боярыни засуетились, соскакивая с качелей, кланялись. Роман жестом отослал их вон.
Оставшись с женой наедине, он усадил её на скамеечку, сел рядом, обнимая за плечи одновременно заботливо и властно. Два месяца назад, на Пасхальную всенощную, стало Анне дурно в соборе. Вынесли её на руках - тут-то и открылось, что Княгиня тяжела. Обнимая одной рукой жену за плечи, Роман осторожно коснулся другой её живота. Он уже понемногу круглился, и уже казалось, что там, в тёплой глубине, толкается живое нетерпеливое существо.
- Сын будет, - прижимаясь к Роману, прошептала Анна.
- Княжич. Наследник, - кивнул Роман. - Ты смотри, роди мне непременно сына.
- Уж как Бог пошлёт…
- Мне теперь сын нужен, - продолжал Роман. - Слышь-ко, гонец из Галича прискакал. Помер Владимир галицкий, бояре меня и выкликнули.
- Нешто так? - оживилась Анна.
- Истинно! Правда, не все за меня стоят. Они меня один раз уж звали, да сковырнули, чуть им что-то померещилось.
- Простишь их?
- Ну уж, - прищурился Роман, крепче стискивая плечи Анны. - Всех прощать - так надо не человеком - ангелом быть. А я князь и не позволю, чтобы надо мной бояре измывались. Дайте мне только сесть на золотой стол - я со всеми ними расквитаюсь. Вот силу ратную соберу…
- Ой, поспеши, Романе, - сказала Анна. - А ну, как опередят тебя?
Роман задумался. Гонец из Галича поведал, что есть бояре, которые стоят за других князей, но только слова Анны заставили его заволноваться.
- Права ты, - молвил он, вставая, - спешить надо…
А на Горе, в Киеве, был большой праздник. Той весной родилась у Рюрика Ростиславича внучка, дочь Ростислава и Верхуславы. Молодые супруги жили в Белгороде, там и родилась девочка, но как наступили тёплые летние дни, привезли малышку в Киев.
Давно не бывало в Киеве праздника - не до пиров было Рюрику все эти годы. Последний раз выставлял он киевлянам вино и меды, когда замирялся с Ольговичами. И вот снова шумела на улицах разноязыкая толпа, распахивались ворота богатых усадеб, бояре, чтобы не отстать от князя, выкатывали бочки из своих медуш. Шумело гуляние возле Ирининого монастыря, на Путятином и Кснячковом дворище, веселились люди в купеческой слободе. Звонили во все колокола, все пять великих ворот были распахнуты настежь - народ с Подола валом валил на Гору.
За девочкой в Белгород посылали Мстислава Мстиславича Удалого, Рюрикова сыновца, и княгиню Предславу. Покинутая мужем, одиноко жила она во Вручем, никуда, кроме божьего храма, не ходила, всё слёзы лила по дочерям. Немного ожила только с весны, но навсегда поселилась в ней лютая ненависть к мужу. Не могла простить она Романа.
На заглядение всему киевскому люду провозили маленькую Ефросинью по улицам - через Золотые Ворота и Георгиев монастырь, после к Святой Софии и мимо митрополичьего двора к городу Владимира, оттуда в Михайлов монастырь и уже после - в княжий терем. Мстислав Удалой гарцевал подле открытого княжеского возка, ревниво свысока поглядывая на сидевших в нём двух женщин. Верхуслава, девятнадцатилетняя княгиня, с нежностью и ревностью поглядывала на тётку Предславу, которая сама несла девочку.
- Ефросиньюшка, - шептала она любовно, - ягодка…
Предслава тосковала по дочерям. Ей хотелось просто жить и любить своих детей, утешаться в замужестве. Судьба слишком рано лишила её женского счастья, и она старалась хоть так утолить сжиравший её голод.
На княжом дворе возок встречали бояре и княжьи думцы. Сам Рюрик, полный, рыхлый, лысеющий, рука об руку с молодой женой Анной Юрьевной, встречал невестку, дочь и внуку на крыльце. Юный княжич Владимир стоял чуть позади матери.
Предслава под приветственные крики вынесла девочку из возка, поднесла к великому князю. Тот откинул покрывало, любуясь её личиком. Проснувшаяся девочка открыла большие светлые глаза. Были они нежно-зелёные.
- Какая же хорошенькая, - восторженно вздохнула рядом Анна Юрьевна. Верхуслава довольно потупилась. - Глазками-то в тебя… Как звать её?
- Ефросиньюшкой нарекли в крещении, - молвила Верхуслава, - а дома кличем Измарагдом. За глазки…
- За глазки, - умилённо вздохнула княгиня Анна Юрьевна.
Предслава любовалась девочкой, словно сама её родила. Было ей чуть за тридцать, и она сама ещё могла родить. Но Роман… Ах, этот Роман! Чтоб ему пусто было! Господи, сделай его девку нерадехой!
Муж пришёл на ум неспроста. Вечером того же дня отец призвал дочь к себе.
Рюрик редко разговаривал с Предславой. Он теперь не находил для детей времени. Полюбовавшись маленькой Ефросиньей и сказав, что княжна будет воспитываться на Горе, он совершенно о ней позабыл. Предслава уже привыкла, что отец не делится ни с кем своими мыслями, потому была удивлена его призыву.
Рюрик сидел у себя в покоях, что-то читал. Когда вошла Предслава, он не сразу поднял голову.
- Звал, батюшка? - почтительно спросила княгиня.
- Вот, - Рюрик кинул смятый пергамент, - подивись!.. Романко твой учудил. Отрёкся от нас, сам по себе живёт, ни меня, ни Всеволода Большое Гнездо не чтит. Загордился шибко… А ныне и вовсе - прислал мне гонца, дескать, зовут его галичане себе на княжение.
- Правда ли? - затрепетала Предслава, подалась вперёд.
- Кривда, - огрызнулся Рюрик. - «Зовут мя галичане на стол, - начал читать он по пергаменту, - ты же яко отец мне и тесть, пошли со мной рати свои, дабы добыл я Галича…» Каково? И ведь с него станется!
- Но, батюшка, неужели ты ему поможешь?
- Шиш ему! - Рюрик скомкал грамоту и порвал на две половины. - Вот! - Поднёс обрывки к свече, внимательно смотрел на охватившее пергамент пламя. - Не видать ему Галича как своих ушей. Сидит у меня его гонец, ответа дожидается. Да того не ведает, что из Галича накануне пришёл другой - Ростислава, вишь ты, им подавай! Аль Владимира!
- Пошли Ростислава, батюшка! - взмолилась Предслава. - Пущай умоется Роман кровавыми слезами. Пущай кусает локти!
Повелел бы отец - она бы сейчас сама побежала к брату, обрадовать, что посылает его отец на княжение в Галич. Но Рюрик помедлил. Хоть и был он великим князем, а всё-таки были и другие князья на Руси и многие ох как сильны. Тот же Всеволод Большое Гнездо. Вряд ли ему понравится, ежели Рюрик захватит Галич. Владимир был ему сестриничем. Да и Игорь Святославич, нынешний глава Ольговичей, тоже ему не чужой, женатый на Владимировой сестре. А ну, как пойдут они на Рюрика за самоуправство…
Хитрый изворотливый ум Рюрика быстро нашёл выход.
- Пошлю я ответ Роману, - кивнул он, встречая ищущий взгляд дочери. - Да такой, что он не только о Галиче забудет думать - и всё прочее у него из головы вылетит.
Сломив себя, понимая, что без подмоги ему не взять Галича, не утвердиться на нём крепко, слал Роман гонцов к Рюрику Ростиславичу. А в ответ вместо помощи пришло ему письмо с угрозой. Писал Рюрик, что один не может решить такое дело, а потому предлагает созвать на совет других князей и сообща уговориться, кому прилепее владеть Галичем. Но между строк читалось и другое - беседуя о Галиче, надеялся Рюрик согнать Романа с владимирского стола. Княжеский снем - что может быть удобнее для того, чтобы при всех обвинить строптивого подручника в нарушении ряда, в крамоле и мятеже и заковать в железа. Нет у Романа наследника, успел он со всеми почти перессориться, никто не решится за него вступиться, и опустеет Волынь. Посадит на ней Рюрик кого-нибудь из своих подручников, а Галич отдаст хоть тому же Мстиславу Удалому.
Но сразу учуял ловушку Роман. Даже не стал слать Рюрику ответа. Кликнул воевод, велел поднимать дружину и через несколько дней, обняв на прощание Анну и оставив её на попечение Андрея, ускакал в Польшу.
Жив был ещё Мешко Старый, ставший несколько лет назад, как и мечтал, великопольским князем. Сыновцев своих малолетних он не обижал, оставил их в Сандомире вместе с верными им людьми. Там, под присмотром Елены Ростиславовны, и взрослели Лешек и Конрад, дожидались дядиной смерти.
Без особой радости, но с добром встретили Романа в Сандомире. Тринадцатилетний Лешек, светловолосый стройный мальчик, сам вышел навстречу. Четыре года не видались они. И Роман тяжелее ощущал на плечах груз прожитых лет, и Елена Ростиславовна как-то поблекла, располнела и подурнела, и даже старый приятель Пакослав хоть и улыбался, встречая Романа, но тоже как-то отчуждённо и устало, словно и впрямь надоела ему жизнь. Подле Пакослава стоял его старший сын, отрок немного старше Лешки - юный Казимир был палати-ном при дворе наследника престола. Взглянув на него, Роман впервые без ревности подумал, что скоро сын будет и у него.
И всё-таки какая-то натянутость ощущалась. Она была во всём - в напыщенных речах первой встречи, в церемонном пире в честь дорогих гостей, в том, как обращались с князем и приехавшими с ним боярами Лешковы слуги. И лишь когда на другой день по приезде заговорил Роман о деле, сразу всё стало ясно.
Прежде, приезжая к малопольскому двору, Роман беседовал с Казимиром или его женой. Лешек им долгое время воспринимался как младенец на руках у кормилицы. А вот теперь этот младенец удивительно прямо, держась руками за подлокотники, сидел на троне. Мать, Елена Ростиславовна, занимала другой трон, поглядывая на сына с тревогой и гордостью. Палатины и можновладцы, как встарь, теснились по обе стороны. Среди них было мало новых лиц, но лишь один бросился в глаза Роману - мужчина средних лет в тёмных одеждах не то монаха, не то учёного книжника сидел на скамеечке за маленьким столом и выжидательно посматривал на собравшихся. В тонких нервных пальцах его подрагивало перо.
- Итак, с чем приехал ты, брат мой Романе Волынский? - важно вскинув голову, стараясь казаться взрослым, промолвил Лешек.
- Приехал я к тебе, Лешек малопольский, как к брату и другу, дабы просить помочи, - ответил Роман. - Помню я, как дружили мы с твоим отцом, как помогал я ему супротив Мешка Старого, как вместе ходили на ятвягов, как получал я за тебя раны в бою. Я клялся тебе быть защитником, покуда молод ты, а ныне пришла пора и мне спросить тебя. Умер недавно галицкий князь Владимир Ярославич, иные бояре меня выкликнули князем, иные заупрямились. И, пользуясь тем, бывший тесть мой Рюрик киевский хочет собрать княжеский снем, дабы не токмо до Галича меня не допустить, но и волынского стола лишить. А посему желаю я, чтоб двинул ты свои полки и помог мне завоевать Галицию.
Говорил он спокойно, словно не просил, а условия ставил, и Лешек вопросительно оглянулся на своих советников. Елена Ростиславовна сидела с каменным лицом - ведь врагом Романа был её брат Рюрик. Пакослав перешёптывался с палатином Николаем, сандомирский воевода Говорек стоял, выпятив живот и нахмурив брови. Епископ Иво перебирал чётки, вполуха слушая бормотание соседей.
- Просить ты пришёл военной помочи, дабы завоевать Галицию? - наконец проскрипел палатин Николай. - Надеешься на наши силы?
- Да, палатин, - кивнул Роман. - Ибо долг платежом красен.
- Долг, - поморщился палатин, - а не запамятовал ли ты, как четыре года назад сражался с Мешком Старым и как не сумел остановить его и защитить права Лешека на престол?
- Я за него раны получил, - возразил Роман.
- Раны - сие лишь случайности. Настоящему палати-ну не пристало замечать пустяковых царапин, - нравоучительно поднял палец Николай и покосился на епископа Иво. Тот важно покивал выбритой головой. - Ты же, Романе, долг свой не исполнил, а посему как же можно тебе просить долги отдавать?
Роман задержал дыхание. Ему нужна была военная помощь, но он понимал, что ежели всем здесь и далее будет командовать Николай, то ничего он не добьётся и не только не добудет Галича, но и распрощается с Волынью. Дадут ему остальные русские князья пять сотен гривен серебром и городок в кормление - вот и весь сказ.
Стараясь казаться спокойным, обратился он непосредственно к Елене:
- Елена Ростиславовна, уговори сына своего. Пущай велит снарядить полки, а там и о долгах поговорим. Галич город богатый, Червонная Русь всем обильна. Не полсотни - сотню гривен серебром заплачу за помощь да с дарами не поскуплюсь.
Часть даров уже была привезена и ещё вчера сложена к ногам молодого князя. Можновладцы и палатины тоже получили свою долю - всем сёстрам по серьгам старался угодить Роман. Елена прислушалась к его речам и наклонилась к сыну, о чём-то быстро зашептала ему на ухо. Мальчик морщился - то ли не соглашался, то ли не понимал, чего от него хотят.
- Ты, - запинаясь, заговорил он, когда Елена замолчала, - просишь, чтобы я для тебя завоевал Галицию?
- Да, князь.
- Стало быть, ты слабее меня, раз моей помощи просишь?
- Мои дружины велики, стоят за меня сыновцы мои Всеволодовичи и князья луцкие, друцкие и пересопницкие, - ответил Роман. - Но коли двинут на Галич полки киевские князья и Ольговичи вкупе, не выстоять мне одному.
- Нет у тебя, видимо, друзей и союзников на Руси, - встрял опять Николай, - раз ты к нам притёк. Ведомо нам, что рассорился ты с правителем киевским Рюриком и великим князем владимирским Всеволодом Большое Гнездо. Так не проще ли тебе, Романе, вовсе от Руси отойти. Ведь ежели пойдут наши войска на Галич и возьмут его для тебя, ты из наших рук должен будешь получить и город и меч…
Елена Ростиславовна опять зашептала сыну на ухо. На сей раз мальчик слушал внимательнее, глаза его поблескивали интересом.
Роман понимал, что это значит. Ляхи завоюют для него Галицию и отдадут её волынскому князю - но не как другу и равному себе, а как вассалу жалует господин земли в кормление и держание. Сколько раз Роман сам жаловал боярам деревеньки и погосты, леса и ловища. Из его рук получили Луцк Ингварь Ярославич, Пересопницу Мстислав Немый и Бельз братья Всеволодовичи. Были они его вассалами, а ныне вассалом предстояло стать ему самому. Опять же верно - по матери-то он лях, а коли согласится меч принять из рук малолетнего Лешки…
Нужен был Роман Лешеку Белому - не меньше, чем военная помощь требовалась самому Роману. Со всех сторон внушали мальчику, что должен он вернуть себе власть в Польше. О том твердила мать и наставники, о том говорили можновладцы и палатины на совете. Мечислав Старый всё хворал, в любой день мог отдать Богу душу, но был у него сын Владислав. Был он старше Лешки, умнее и самостоятельнее. Когда умрёт Мешко, многие присягнут Владиславу Ласконогому, а он, Лешек, останется ни с чем. А вот если за его спиной будет стоять Роман волынский - сильный, решительный и во всём послушный…
- Согласен ли ты, Романе, принять Галицию из наших рук и стать нашим вассалом?
Роман прищурился. Слово не воробей - вылетит и не поймаешь. Но, с другой стороны, вынужденная клятва клятвой не считается. Лешек сам слаб против дяди Мечислава, а ему только дайте встать на берегу Днестра - там он себя покажет!.. И по старому русскому обычаю потихоньку сложив пальцы знаком оберега, Роман медленно кивнул:
- Пусть будет так.
- Винцентий, - Елена повернула голову к сидевшему в углу книжнику, - запиши в свою хронику, что Волынский князь Роман Мстиславич согласился стать вассалом малопольским.
Книжник покивал головой, и его перо заскользило по пергаменту.
Соединившись с русскими дружинами, польские полки пошли на Галич. Шли вверх по течению реки Сан сперва польскими просторами, а потом и по Червонной Руси. Как-то сразу стало понятно, что Польша осталась позади, хоть и сходен был говор и подобные же хаты-мазанки стояли в деревнях, и одевались смерды почти одинаково. Но словно сам воздух здесь был иным.
В двух десятках вёрст от города Ярославля навстречу им выехал обоз. Несколько подвод и нарядных возков, сотня всадников верхами. Шёл он, не прячась, и посланный вперёд всадник на хорошем польском наречии велел передать, что сие есть выборные от галицких мужей и спешат они к польскому королю.
Лешки не было в том походе. Вместо него всем заправляли палатин Николай и воевода Говорек. Роман, шедший с ними вместе, недолюбливал их. Обоим он предпочёл бы одного Пакослава, но тот при Лешеке - не водил полков и занимал при дворе должность кастеляна[478]. Но именно Николаю Лешек доверил говорить и действовать от его имени, и поэтому к нему привели галицких мужей.
Романа тоже пригласили в шатёр, и он стоял среди других польских воевод, когда через порог важно шагнули галицкие бояре. Впереди, опираясь на посох, шёл дородный Никита Тудорыч. За ним выступали Володислав Кормиличич, бояре Судислав, Зеремей и старый Вышата.
- Здрав будь, господарь, - по-польски сказал Никита, отвешивая поясной поклон. - Прими поклон от всей земли Галицкой. Посланы мы нашим городом со словом ко князю польскому Лешеку.
Николай вскинул острый подбородок.
- Я готов выслушать вас и передам ваши слова королю, - ответил он.
- Прими, палатин, дары земли Галицкой, - Никита отступил, хлопнув в ладоши.
В шатёр вошли отроки. Отдуваясь, поставили перед Николаем окованный железом сундук. Боярин сам отомкнул замок, открыл крышку и извлёк на свет связку соболей. Следом за соболями показалась сабля, отделанная каменьями, медвежья полсть и серебряные и золотые гривны. На самом дне обнаружились золотые церковные сосуды - потиры, кадила и обетные чаши. Ещё одну связку мехов Никита положил лично к ногам Николая.
- А ещё, - добавил он, - привели мы в дар Лешку угорского фаря редкой масти. Выйди, поглянь! - И откинул полог шатра.
Николай с палатинами вышел. Роман последовал за ними.
Фарь действительно был хорош. Его держали под уздцы двое отроков, а он гнул тугую шею, грыз удила и рвался на волю. Николай со знанием дела осмотрел лошадиные стати. Жеребец был всем хорош. Его светло-рыжая шерсть играла на солнце.
- Хорош конь, хорош, - покивал он. - Князю Лешеку понравится ваш дар, галичане.
Он воротился в шатёр, где расторопные слуги уже прибрали дары и расставляли на столах вина и кое-какие яства. Роман уселся за стол, ловя на себе недобрые взгляды бояр. Вышата смотрел на него со страхом, Никита Тудорыч, Володислав Кормиличич и Зеремей - с затаённой ненавистью. Кабы не посольский обычай, они бы наверняка потребовали, чтобы его вышвырнули вон. Роман ощутил внутри волну глухой ненависти.
- Слушаю вас, мужи галицкие, - обратился к послам подобревший Николай. - И смею надеяться, что принесли вы вести добрые, под стать дарам?
- Истинно так, - слово взял Володислав Кормиличич, прижимая руку к сердцу. - Прослышав о том, что идёт войско короля Лешека, собрались мы и приговорили просить, чтобы малопольский король правил нами. Желаем мы, чтобы король Лешек был нашим защитником и спасителем, ибо остались мы без князя и ныне беззащитны от ворогов. Пущай он придёт к нам как господин и освободитель. Пущай из своих рук даст нам князя и заключит с нами ряд - вольности наши оберегая и порядков не меняя. И тогда вся Галичина и Понизье будут вечно с Польшей.
Воевода Николай бросил взгляд на Романа, и тот напрягся. Он вдруг ощутил мысли собравшихся так ясно, словно они высказались вслух. Галичане пришли к ляхам, чтобы упросить их дать им князя - князя-вассала, князя, подчиняющегося Кракову. Ляхи пришли в Галичину затем, чтобы посадить Романа - князя-вассала, князя, подчиняющегося Кракову. Казалось бы, задача решена. Но галичане могут и не согласиться на Волынского князя - слишком известен он в Галиче, да и ведают они, что не будет Роман Мстиславич послушно ходить по воле Кракова.
И он понял, что оказался прав, когда Никиша Тудорыч медленно покачал гривастой головой:
- Уж простите, коли что не так молвлю, мужи ляшские, да только не надобен нам князь Роман. Иного пущай даст Лешка - на иного мы согласные.
- Добже, - палатин Николай наклонил лысеющую голову, - мы помыслим о сём.
- Да просветит Господь разум короля Лешки! - искренне воскликнул Никиша Тудорыч.
А Володислав Кормиличич так взглянул на Романа, что тот снова ощутил в душе горячую волну гнева.
Ещё раз заверив ляхов, что готовы повиноваться Лешке Белому, как родному отцу, и обещая открыть для его войска Галицкие ворота, посольство отъехало восвояси. Но ещё не сели на коней последние отроки, ещё не тронулся в путь обоз, а Роман уже был у палатина Николая. Тот сидел в шатре, перебирая дары, и едва взглянул на ворвавшегося князя.
- Это чего такое деется? - с порога, запинаясь, начал Роман. - Лешко клялся мне, что я стану галицким князем. А ныне…
- Приняли мы посольство Галиции, услышали его слова, - ровным голосом ответил Николай.
- И что же? Поворотите вспять?
- Почто вспять? - Николай поднял холодные выцветшие глаза на Романа. - Сия земля сама легла нам под ноги. Глупо не пройти по красиво расстеленному ковру.
- Я Лешке обещал сдержать вассальную клятву, - вспомнил Роман. - А Галич требует у Лешки князя. Так почто же… почто колеблешься ты, воевода?
- Думаю, - Николай опустил глаза, поглядел на разложенные дары. - Зело упрямы русские бояре. С князем, яко со смердом, рядиться вздумали.
- Завоюй мне Галицию, Николай, - Роман присел рядом на скамеечку, - а я в долгу не останусь.
Палатин бросил на него косой взгляд: не останешься, дескать, ведаю. Сам-то он давно всё решил и прикидывал лишь, как сделать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Хлопнул наконец в ладоши, приказал вошедшему оруженосцу поднимать войско в поход.
Первым под ударами ляшских войск пал город Ярослав. Полки Николая пожгли посады, пороками разломали ворота и, несмотря на сопротивление горожан, взяли Ярослав на копьё. Два дня шёл грабёж и разбой. Ляхи тащили всё, что уцелело в огне пожаров и могло пригодиться в хозяйстве. Гнали скот и простых людей, наваливали на подводы добро.
Дальше пошли на Любачев. Город затворился, ожидая осады, но ляхи были быстрее - палатин Николай отправил к Любачеву тысячу своих конников, и когда до города дошла весть об участи Ярослава, передовые отряды ляхов уже стояли под стенами. Любачевский посадник собрал дружину и ополчение, вышел за стены города и дал ляхам бой, но те обошли любачевское ополчение сбоку и отрезали от городских стен. Лишь нескольким десяткам из почти шести сотен воев удалось воротиться назад. Сам посадник попал в плен и, отказавшись присягнуть Лешке Белому на верность, был изрублен саблями.
Перепуганный Любачев тем не менее приготовился сражаться, но когда подошли основные силы ляхов, сдался и распахнул ворота - чтобы разделить участь Ярослава.
Весть о печальной судьбе Любачева взбудоражила Галич. Оттуда открывалась прямая дорога на стольный град Червонной Руси, Звенигород и Голые Горы. Бояре, чьи владения находились там, перепугались не на шутку.
Заговорило в городе чугунное било, потёк на вече народ. Многим было невдомёк, что случилось.
- Что, никак князя бояре сыскали? - приставал кончанский староста Угоряй к степенно идущему рядом старшине мостников Еремею Тужиличу.
- Может, и так, - кивал мостник.
- А какого, не слыхать?
- У боярина спросить надоть, - рассуждал Еремей Тужилич.
- Уж поскорее бы князь-то пришёл, - встрял в беседу молодой чернявый купец, равняясь с ними. - А то боязно в путь пускаться - никак нападут тати. Без княжьего-то догляда сладу с ними нет. Владимир-то Ярославич, упокой, Господи, его душу, - вовсе за ними не следил!
- Да и за боярами бы глаз да глаз, - проворчал седой, как лунь, купец Ермолай, - сами не хуже татей лютуют. Эвона какие резы берут!
- Что резы! - подхватил нелёгкую беседу какой-то ремесленник. - Надо тебе купить шёлку для шитья идёшь у боярина занимать, а отдаёшь не токмо кунами, но и самим товаром. Приходится цену подымать, чтоб хоть как-то с долгами расплатиться. А кто по такой цене брать станет? Тот же боярин, коему ты должен. Вот ты ему товар снеси, продай, а после те же куны в уплату долга вороти. Боярин-то и мошну набьёт, и скрыню[479], а ты хоть по миру иди!
- Эх, нелегко без братцы! - вздыхали люди.
У вечевой ступени возле Богородичной церкви народу - не протолкнуться. На помосте толпились бояре, возле переминались конники. Дородный боярин Молибог, постукивая посохом, вещал срывающимся голосом:
- Пришла беда, мужи галицкие! Наслал Господь нам за грехи наши лютых ворогов. Идут на нас безбожные ляхи. Города жгут, нивы топчут, людей, аки скот, в полон гонят. Три города пожгли, на четвёртый двинулись. А тамо и до Галича доберутся, размечут его по брёвнышку! Беда, мужи галицкие! Война!
- Эвона! - полез в затылок староста Угоряй. - Война! Никитка, слыхал?
Старший сын Угоряя, Никита, ражий мужик, уж пятнадцать лет как семейный, всё ходил под рукой высохшего к старости отца и мрачно покивал головой.
На вечевой ступени слово взял Володислав Кормиличич.
- Мнили мы, когда шли к ним навстречу, - вещал он, - что отыщем в ляхах защитников. Хотели из их рук получить князя для Галича. Ан они слова свои на ветер пустили. Мы их с добром, а они пришли, яко тати.
- Роман волынский ляхов ведёт на наши головы! - закричал кто-то из бояр. - Погибели он нашей жаждет!
- Никшни тамо! - загомонили другие. - Не таков Роман Мстиславич, чтоб Галич жечь! Княжил он в нём! И ныне княжить хощет!
- Княжить он хощет, - передразнивали крикунов. - На головешках!
- Неужто за нас никто не заступится? - срывающимся от волнения и страха голосом вскричал давешний мастеровой. - А как же Русь? Как другие князья?
- Князьям мы гонцов снарядили, - закивал головой Володислав. - Да токмо пока они обещались дружины прислать, а сами не торопятся что-то. Рюрик киевский молчит, Юрий туровский тож.
- Мстислава торчевского звать надоть, - раскатился тягучий голос боярина Зеремея.
- Сие муж зело смышлёный и на устроение полков хитр. И с Рюриком киевским заодно.
- Торчевский князь у Рюрика в подручных ходит, - развёл руками Володислав. - А Рюрик нам ответа не дал. Тако придётся нам, мужи галицкие, самим помыслить о своей голове.
- Ополчение! Ополчение собирай! - закричали с разных концов вечевой площади.
Володислав Кормиличич повернулся к золотым главам Богородичной церкви и перекрестился.
- Господи, услышь детей твоих, - вдохновлённым голосом заговорил он. - Простри над нами десницу Свою, не оставь нас силой и благодатью Своей! Даруй победу над ворогами!
- Полки! Полки ведите! - волновалась площадь. К вечевой ступени уже проталкивались сотники и десятники.
- Все пойдём! И с сынами и внуками! - шумел народ. Молодой чернявый купец обернулся на степенного,полного показного равнодушия купца Ермолая, на его высокого плечистого сына Могуту и стал проталкиваться поближе к ступени. Никита слегка потормошил Угоряя.
- Благослови, отче, - склонил он голову.
- Ой же ж ты, лихо какое на наши головы! - запричитал кончанский староста. - Матери-то каково будет… Ну, да ладно. Сам я не пойду, а тебя да братьев пускаю, - он перекрестил сына, обнял и троекратно поцеловал. - Ступай собирайся!
И загудел, зашевелился Галич, словно потревоженный улей. По концам и улицам пошли старосты. Старшины кузнецов, шорников, бронников, тульников и кожевенников не покладали рук, выковывая мечи и наконечники для стрел и копий, набирая кольчуги и брони, выделывая стремена и седла. Те, кто хранил броню и оружие дома, доставали их и проверяли, чинили конскую упряжь. В каждом доме заплаканные хозяйки шили мужьям, братьям, сыновьям рубахи, подбивали свиты. Торг в последние дни кипел, как никогда - всё, что могло понадобиться в бою, отрывали с руками.
Бояре тоже не сидели сложа руки. У некоторых под Ярославом и Любачевым были угодья. Оставшись без своих сел, пашен и покосов, они считали убытки и скупились, не покупали ничего нового, а выискивали, как бы обойтись старым. Зато те, чьи владения ещё не подверглись разорению, готовы были пойти на любые расходы, чтобы остановить ляхов.
Боярская дума заседала каждый день. Говорили только об одном - о ляхах и военной помочи. Ждали вестей от соседних князей - к одним только Ольговичам отправили десяток гонцов. У Рюрика Ростиславича уже не хотели сына - просили прислать дружину для защиты Галича. Меж собой, не сговариваясь, бояре порешили, что примут любого князя, кто первый придёт на подмогу.
И помощь пришла. Из Киева подошла небольшая дружина под водительством Давида и Владимира Мстиславичей, братьев Удалого. На словах князья велели передать, что Рюрик Ростиславич стоит за них и Роману Волынскому галицкого стола не желает. Ободрённые галичане собрали полки, и когда ляхи наконец, вдоволь погуляв по Галиции, подошли к стенам стольного города, там их ждало большое войско.
Ополчение стояло пешим, держа в руках топоры и копья и укрываясь щитами. Иные держали натянутые луки, у других были цепы и рогатины. За поясами и за голенищами сапог своего часа ждали ножи. Над сомкнутым строем чуть покачивались стяги кончанских полков. Боярская конница и князья держались по бокам и позади. Сзади же высились и стены Галича, где остались жены, дети и престарелые родители.
Галич притих. Ещё накануне во всех церквях служили молебны о победе над врагами, и попы с амвонов возглашали мольбы надтреснутыми голосами. Ныне всё замерло. Опасаясь грабителей-ляхов, обезлюдели слободы, посадские перебрались за крепкие стены детинца[480]. Несколько монастырей, стоявших вокруг Галича, накрепко затворили ворота, и монахи там тоже с утра не выпускали из рук кто топора, кто дубины, кто копья. Верный ходил слух, что два монастыря взяли ляхи и сожгли, а святую братию перебили.
Ляхи были тут - рукой подать. Самые остроглазые различали их стяги, присматривались к доспехам и оружию. Иные утверждали, что среди конников есть русские люди - их узнавали по кольчугам и червлёным щитам. Все знали, что это - дружинники князя Романа, которого малопольский король Лешка хочет посадить на стол. Из рук Лешки были готовы галичане принять любого князя, но не сейчас, когда «защитники» пожгли столько городов и сел и хотят воевать сам Галич.
Оказавшийся в первых рядах Никита Угоряич с суеверным страхом смотрел на чужие полки.
- Эко силищи-то нагнано, - шептал он чернявому купцу Хотену, с которым стоял рядом. - Никак со всей ляшской земли пришли?
- Не, - покачал головой знающий Хотен. - У ляхов, как и у русских, тож своих князей полно. Тоже живут немирно. Наши-то только когда на половцев ходят, полки соединяют, а чтоб грабить - это каждый поодиночке. Делиться-то никому неохота. И тута не все ляхи, а токмо какого-то одного князя.
- Вот пропали мы, - вздохнул меньшой Никитин брат, Юрась. - Нешто такую силищу одолеешь?
- Воевать тебе на печи с тараканами, - сердито одёрнул старший младшего. Заменив на ратном поле отца, Никита сделался суров к младшим братьям.
- На всяку беду страху не напасёшься, - добавил и Хотен. - Дома мы, а тута и стены помогут.
Застыженный со всех сторон, Юрась замолчал, стискивая в потной руке тугой лук.
Среди конников велись иные разговоры. Крепко, как дуб на кургане, сидел на коне Илья Щепанович. Володислав Кормиличич и Никиша Тудорыч остановились справа и слева от него. Нахмурившись из-под низко надвинутого на глаза шелома, боярин озирал поле и ляхов на другой стороне.
- Слышь-ко, - шептал Никиша, - человек от перевала прискакал. Стоят у Угорских ворот угры. Вот-вот перейдут к нам.
- И что? - не оборачиваясь, отозвался Илья Щепанович.
- А с Поросья идут половцы. Уж Межибожье миновали. Вот-вот до Теребовля дойдут. Пропали мы.
- У страха глаза велики, - Илья Щепанович покосился на Никишу. - Охолонь, боярин.- Семи смертям не бывать, а одной не миновать.
- Кажись, идут, - встрепенулся Володислав Кормиличич.
Он был прав. Вдалеке запели сопели и рожки, заколыхались стяги - польское войско пришло в движение.
В ответ засуетились Владимир и Давид Мстиславичи. Взыграли и на русской стороне рога, загудели сопелки, послышались окрики сотников, и пешая толпа пришла в движение. Вперёд выдвинулись лучники, и Юрась, каменея бледным лицом, шагнул вон из строя, даже не глянув последний раз на старшего брата.
Два войска тронулись навстречу друг другу. Шли не торопясь, приноравливаясь к ходу пешцев. У ляхов пешцев было меньше - и Роман, и Николай оба привели в основном конную дружину, и они двигались быстрее. Всё ближе, ближе, ближе. А потом опять пропели рожки - и лучники стали останавливаться и вскидывать луки.
Первые стрелы взвились в воздух. Под кем-то споткнулась лошадь, кто-то упал с седла. Ответные стрелы вынесли из рядов лучников нескольких стрелков, другие перелетели над их головами и нашли своих жертв в сердце галицких полков. А потом в бой устремилась конница.
Никита потвёрже упёрся ногами в землю, вскидывая копьё и готовясь встретить мчащуюся на него лавину. Пеший строй ощетинился копьями, лучники отступили за стену щитов. Юрась мелькнул совсем рядом. Никита хотел крикнуть ему, чтоб не отходил далеко, но не успел - ляхи были уже близко.
Первый ряд напоролся на стену копий, но ляхи всё-таки были не половцы и сумели избежать больших потерь, да и кони их были защищены нагрудниками и наголовниками. Осаживая лошадей перед строем, ляхи рубили древки копий, сминали лошадьми пеший строй.
У Никиты копьё выбили после третьего удара. Выронив его, он поднял топор, размахнулся, метясь в бок какого-то ляха, ударил - тот покачнулся в седле, сползая наземь. Никита замахнулся вторично, чтобы добить, но перепуганный конь шарахнулся в сторону, и перед Никитой вырос другой всадник - русский. В занесённой для удара руке поблескивал меч, из-под шелома огнём горели глаза - и Никита попятился, боясь ударить русского и страшась принять смерть от его руки.
Пеший полк галичан не стоял - он то подавался вперёд, то пятился, то бестолково начинал крутиться, словно в живом людском море возникали водовороты. С начала боя его чуть было не разрезали надвое, и теперь в сердце полка полсотни всадников сражались, окружённые со всех сторон.
Справа и слева заходили двумя крыльями конные отряды. Боярская конница под началом Володислава Кор-миличича стояла справа. Чуть наклоня вперёд стяги, мчались на боярских отроков всадники. Колыхалась конская упряжь, трепетали на ветру гривы, а впереди, чуть отведя в сторону меч, мчался на сером в яблоках жеребце витязь в позлаченной броне.
Володислав Кормиличич встретился с Романом Мстиславичем в поле. Князь наискось рубанул по подставленному щиту, развалил его пополам с одного удара - и Володислав бросил оружие и развернул коня, спасая свою жизнь.
Роман не стал догонять труса - боярские отроки оказались храбрее своего господина и подняли оружие. Разъярённый, слепой в своей ярости Роман врубился в их строй. Кого-то засек насмерть, кто-то упал с коня раненый, кто-то, оглушённый, попал в плен. Князь не оглядывался. Стяг по-прежнему колыхался над его головой, и, повинуясь этому знаку, рвалась вперёд волынская дружина. Рвалась туда, где трепетали стяги братьев Мстиславичей.
Возможно, будь с ними старший брат, Мстислав Удалой, по-другому повернулась бы битва. Но Владимир и Давид не имели той ратной удали, что отличала его. Они сражались там, где им указали место бояре. Сражались доблестно, и когда дрогнули боярские дружины и ополчение было окончательно раздавлено ляшской конницей и всё перемешалось на поле боя, ещё стояли и ещё сражались - до тех пор, пока не налетел слепой от ярости и жажды боя Роман.
Точно так же, очертя голову, кидался он всегда в битву - не чуя ран и не ощущая усталости. Рубил всё, что попадалось ему на пути, не щадил коней и людей. Сжав коленями тугие бока своего жеребца, успевал отбивать удары мечом и щитом, равно действуя двумя руками. Его храбрость граничила с безрассудством, и дружинники шли за ним не только потому, что верили в победу, но и из-за того, что невольно заражались от князя презрением к смерти и яростью.
Роман срубил стяг Владимира Мстиславича и едва не порешил самого князя - в последний миг встали у него на пути княжьи отроки, и хотя полегли почти все, позволили Владимиру отступить. Вместе с Давидом, теряя остатки дружины, он вырвался из боя и поскакал прочь - не к Галичу, остающемуся на милость победителя, а вон отсюда, вдоль берега Днестра. За их спиной ляшские и Волынские дружины добивали галицкое ополчение.
Нерадостен вставал над Галичем новый день. Разбитое войско до заката тянулось - пришла беда, отворяй ворота!
Раненых вели под руки, иные ковыляли сами. Жены, матери, сёстры выходили встречать своих мужчин, и то тут, то там слышался плач и причитания.
Постанывая от боли в вывихнутой руке, Никита принёс на двор тело Юрася. Брата зарубили у него на глазах ляшские конники, уже когда ополчение дрогнуло и отступило. Парень упал почти на руки старшему брату и успел шепнуть: «Жёнку мою…» - когда чья-то сабля ударила его в спину, добивая. Чернявый купец Хотен потерял выхлестнутый шальной стрелой глаз и еле доковылял до Никитиного дома, держась одной рукой за его плечо, а другой, закрывая залитые кровью глаза.
Их встретили обоих. Над телом Юрася заголосила его молодая - полгода назад обвенчались, - жена, а Никиту и Хотена увели его собственная жена и сестра Меланья - вправлять вывихи, промывать раны и утешать.
Горевал Галич, всюду были плач и скорбь, всюду поминали погибших. Только в боярских теремах было тихо. Берегли себя бояре - как запахло жареным, так и утекли подобру-поздорову и ныне собирались в палатах, хмуро молчали, исподлобья озираясь по сторонам.
- Да, вот не было печали, так черти подкачали, - вздыхал Илья Щепанович, глядя в тёмное оконце. - Наваляли нам ляхи… Чего делать-то будем, бояре?
У него в гостях сидели боярин Зеремей, старый Вышата Давидич и второй из братьев Кормиличичей, Иван.
- А чего делать-то? Ляхи под стенами стоят, князья нас бросили, восвояси утекли, а за перевалами угры стоят, - перечислял Иван Кормиличич.
- Да ещё половцы скоро в ворота Теребовля постучат, -напомнил Вышата Давидич.
- Половцы далеко, - оборвал Илья Щепанович. - А ляхи близко. Чего делать-то будем, бояре? Аль назавтра вече скликать? Чего людишкам сказывать будем? Новую рать пущай готовят али как?
- Новую рать хорошо б с князем, - мечтательно промолвил Иван Кормиличич.
- С князем! Да где он, князь-то? Ни Ольговичи, ни Рюрик помощи не прислал. Те, что пришли, уж утекли. А от Романа мы сами отреклись…
- Окстись, боярин! - повысил голос Зеремей. - Роман-ко-то ляхов и привёл на наши головы! Принять его - что волка в овечье стадо запустить! Попомни мои слова - вот воссядет у нас Романко волынский, худо станет!
- Вот и выходит, - как ни в чём не бывало продолжал Илья Щепанович, - что окромя как с ляхами нам не с кем речи вести. Да токмо не защитники они Галиции - аки тати, огнём и мечом прошлись по нашей земле. Чего с ними делать будем? Биться дальше аль разговоры разговаривать?
- Поговорить, оно завсегда можно, - закивал Вышата Давидич, - от разговоров язык не отвалится…
На него зашикали сразу с двух сторон, и старый боярин испуганно втянул голову в плечи. Спору положил конец Илья Щепанович. Пристукнув кулаком по колену, он объявил:
- Сделаем, како порешит вече!
Не было сил и мужества у галичан собирать вторую рать - в каждом доме был или раненый, или покойник. Уцелели только боярские дворы, да и там поубавилось челядинцев. Потому как ни старались бояре уговорить людство, как ни подначивали подосланные людишки, переубедить Галич им оказалось не под силу. Простые люди единодушно решили откупиться от ляхов, серебром и рухлядью[481] заплатить за мир.
Скрепя сердце отмыкали послушные вечу бояре сундуки, отсыпали гривны, перетряхали меха, осматривали коней в конюшнях. Простые люди несли к дверям церквей кто сколько мог. Откуп собрали велик - два воза навалили добра, полсотни коней гнали холопы за посольством.
Палатин Николай после боя чувствовал себя худо - несмотря на возраст, он пожелал сесть на коня и участвовать в битве и теперь мучился от ломоты в костях. Потому был он зол на весь мир и глядел на боярское посольство кисло, прикрыв выцветшие глаза тёмными набрякшими веками.
Прослышав, что пришло посольство, в его шатёр взошёл и Роман. Увидев князя, боярин Зеремей сморщился от досады и ненависти. Не мог он принять, что Роман волынский будет свидетелем позора галицкого боярина. Но говорить пришлось, раз начал.
- Послал нас Галич ото всех людей своих, - молвил он и кивнул на сопровождавших его Володислава Кормиличича, Никишу Тудорыча и Витана Ильича, - дабы поклонились мы дарами королю польскому Лешке и просили города на Щит не брать и откуп наш принять.
- Откуп? - скривился, как от зубной боли, палатин Николай. - На что нам ваш откуп? Мы сами можем взять столько, сколько хотим, и гораздо больше. Вы же сами нас к себе призвали. Что теперь?
- Да мы хотели, чтобы король Лешка защитником нам был, - проворчал из-за спин бояр Никиша Тудорыч. - А ныне что зрим - аки волци хищные, рассеялись вы по нашей земле…
- Ты, боярин, говори, да не заговаривайся! - повысил голос Николай. - Забыл, кто к кому на поклон пошёл? Напомнить?
- Нет уж, век не забудем, - зыркнул недовольным глазом Никиша.
- Ещё бы забудете, - кивнул Николай, - когда прислан я сюда королём моим Лешком малопольским, дабы посадить у вас князя по его слову. И князь сей здесь.
Роман шагнул вперёд. Сейчас был тот самый момент, которого он так ждал. Галичане повержены, и ляхи-победители бросают к его ногам город. Но послы встрепенулись, загомонили возмущённо.
- Окстись, воевода, - воскликнул боярин Зеремей. - Кого нам даёшь? Не нать нам такого. Общине он не люб. Иного давай, а не то не поглядим, кто ты есть.
Старый воевода напрягся. Не привык он, чтобы побеждённые так разговаривали с победителями. Он уже вскинул руку, чтобы кликнуть слуг, но тут Роман, решив, что настал его час, протиснулся ближе к Николаю.
- Не серчай на них, воевода, - негромко молвил он, но все сразу поворотились в его сторону. - Прав боярин, прав Галич - просили они у короля Лешки князя, а князь пришёлся не ко двору…
Бояре смотрели на Романа исподлобья. Не по душе было им явление волынского князя - пришедшего вместе с иноземцами, чтобы зорить и жечь его край. Боярин Зеремей пошёл пятнами - он и его сын Глеб были в войске Владимира галицкого, когда два года назад пожёг он окрестности Перемиля. Видать, пришла пора расплаты. Не токмо резы[482] - как бы последнее не пришлось отдать.
- Верно вы говорили, мужи галицкие, - меж тем продолжал Роман, - яко волци хищные, налетели на ваш край не токмо ляхи. Придёт пора - и угры с половцами явятся и пропадёте вы, аки овцы без пастыря. Уж сейчас вы разорены, а как встанет над вами князь - так все беды ваши и кончатся. Промыслите сами, галицкие мужья, каково вам дальше жить. Ответа на те речи мы подождём. А после - не обессудьте, коли сделаем по-своему. Ныне ступайте да поспешайте с ответом.
Властно, словно уже был избран галицким князем, Роман отпустил послов, и Николай с важным видом покивал головой - дескать, согласен, его устами глаголет Роман.
Получив столь неожиданный ответ, бояре толпой попятились из шатра. Домой ворочались пришибленные. Вот оно как повернулось - не прямо, но окольным путём разъяснил им Роман, что надобно им поспешить с выбором князя, а иначе не оберёшься беды. Про угров и половцев волынский князь сказал, может, и случайно, но попал верно. Нужен Галичу князь, ой, как нужен! И не когда-нибудь, а сейчас. А иначе останутся ляхи озоровать на чужой земле, а тамо подойдут половцы, а за ними угры… Страшно представить, что будет тогда.
Воротившись, бояре долго сидели по своим теремам, думали нелёгкую думу. А после собрались и ударили в вечевое било. И сказали собравшимся галичанам, что боярский совет надумал призвать на княжение Романа Мстиславича волынского.
Нелегко далось это решение, а что делать? Ляхи грозой стоят под стенами Галича, помощи от Рюрика не дождёшься, дружины других князей разбиты и утекли восвояси, а кроме ляхов опять же угры и половцы.
- Охти нам, - ворчали в толпе, - вот сами посадим волка в овчарню.
- Навязался на наши головы! Ляшский прихвостень!
- Романе-то? - возражали иные. - Роман сам по себе. Ляхам он не служил и служить не станет, помяни моё слово.
- А чего ж с ихней ратной силой пришёл? Нешто нанял иноземцев, чтоб золотой стол получить?
- Может, и нанял, теперь-то чего?
- Ага! Нанял он, а расплачиваться нам приспело? Чесали затылки ремесленники и купцы, вздыхали простые люди и бояре. Чего ещё готовит им судьба?
А Роман чуял, что не осталось у Галича выхода. О том говорил он с воеводой Николаем - дескать, ежели сам Галич не придёт на поклон, пущай сажают его поляки силой. А он уж тогда сумеет удержаться на золотом столе! И понял, что его взяла, когда на другое утро растворились Золотые ворота и из города выехало посольство.
Подбоченясь, уперев кулак в бок, сидел Роман на сером в яблоках коне сбоку от воеводы Николая. Рядом со старым воеводой казался он орлом подле ощипанного ворона - худой, болезненно бледный, желчный Николай горбился в седле, сверкал прищуренными глазами. За их спинами замерли отборные дружинники - лучшие рыцари войска польского и Романовы молодцы. Волынские бояре смешались с тысячниками ляхов.
Бояре подходили пешими, обнажив головы. Передние мужи, все Владимировы думцы, шли впереди, несли князю дары и ключи от городских ворот. Позади толпой теснились бояре родом похуже, выборные от купцов, кончанских старост и старшины мастеров.
Угрюмый, мрачный, но решительный Никиша Тудорыч встал перед Романовым жеребцом.
- Здрав будь, князь Роман Мстиславич волынский, - прогудел он в бороду. - Челом бьёт тебе Галич-город. Не гневайся на детей своих, а приди и правь нами, и княжь по всему наряду и по всему обычаю дедову и прадедову…
Одной рукой придерживая повод коня, а другую упирая в бок, Роман с седла рассматривал бояр, с холодным сердцем отмечая, как они смотрят на него. Никиша Тудорыч, Кирилл Иванкович, Семён Избигневич, Павел Дмитрич - вот все те, кто десять лет назад кричал ему: «Поди прочь, княже! Не люб ты нам!» Недовольные, злые лица у других бояр. Вон Володислав Кормиличич аж позеленел с досады, а сивобородый Молибог вовсе зверем глядит. Иных Роман по именам не знал, только в лицо помнил. Но всех их запоминал. Они начало и конец всякой смуты, им в рот смотрит Галич.
Вскинул глаза Володислав Кормиличич - аж вздрогнул Роман от затаённой ненависти, сквозившей в его взгляде. Так же ненавистно посмотрели на Романа и другие бояре, что держались близ него кучкой. Ништо! Доберусь я до вас! Дайте срок!
…Никиша Тудорыч замолчал, закряхтел. И Роман, стряхнув с себя думы, кивнул головой.
- Любо слышать мне слова сии, мужи галицкие, -молвил он. - Радуюсь я, что просветил вас Господь. Коли зовёт меня Галич, согласен я принять княжение.
И покосился на Николая. Старый палатин пошевелился в седле и важно кивнул головой. Для всех и в первую очередь для него давал понять Роман, что с согласия воеводы, а через него и короля Лешки занимает он галицкий стол и объявляет себя польским вассалом. Вот кто кем покомандует - это ещё бабушка надвое сказала!..
Ворчали бояре, испуганно крестились и ждали беды. А Роман тем временем въехал в Золотые ворота и принял благословение от галицкого епископа Димитрия. Сел смирной, клялся на соборной паперти, что будет блюсти город по всем обычаям дедовым и прадедовым, оделял нищих и убогих из своей казны и говорил, что перво-наперво пойдёт на половцев, чтобы изгнать их из своей земли.
Услышав об этом, иные бояре переводили дух - обошлось. Но радовались они рано.
Не забыл Роман, кто десять лет назад изгонял его из Галича. Не забыл и доносов своих верных людей. Сейчас они попритихли - кто в другой стан переметнулся, видя его дружбу с разорителями-ляхами, кто просто пережидал недобрые времена, - но он был в городе и сам всё видел. И, едва дождавшись, пока уйдут ляхи, призвал бояр на совет.
Торопясь по княжескому зову в княжий терем, Никиша Тудорыч заехал к старому знакомцу Володиславу Кормиличичу.
Богато жили братья Кормиличичи, Володислав и Иван. Не один - два терема стояли на их подворье. Ломились их бретьяницы и медуши от припасов, в конюшнях стояло до полусотни коней зараз, без малого сотню отроков кормил каждый. И, ступив на двор Кормиличичей, Никиша Тудорыч смог оценить их богатство.
Распахнуты настежь были тесовые ворота, десятка три подвод и возков теснились на широком дворе. Из ворот конюшни выводили коней, впрягали в оглобли, а из терема расторопные холопы сносили и укладывали сундуки, лари, увязанные тюками товары и мягкую рухлядь. Отдельно сваливали бочонки с мёдом и вином, мешки с зерном и припасами. Визжали свиньи, кричали куры, охрипший ключник ругался чёрными словами, торопя холопов.
На боярина мало кто обращал внимание, и он был порядком ошеломлён. Люди носились, не замечая его. Раз или два его толкнули, на всходе холоп наступил на подол богатой шубы, обшитой аксамитом. Никиша замахнулся было на наглеца, но тот уже исчез в толпе, и в терем боярин вступил красный от злости. Пнул посохом какую-то девку - кличь, мол, хозяев.
Володислав Кормиличич вышел одетый по-дорожному - опашень, мятель[483], в руке шапка, на поясе польская сабля.
- Ты почто тут, боярин? - нахмурил брови.
- Нет, это ты мне повести, что у тебя на подворье творится? - стукнул посохом Никиша. - Холопы бегают, как оглашённые, на возах рухлядь… Что случилось?
- Аль тебе не ведомо? - прищурился Володислав. - Аль запамятовал, кто ныне в Галиче всему голова?
- Ты про Романа, что ль? Да как же…
- Э, боярин, чует сердце моё - не ужиться нам вместе. Не по душе мне волынский князь. Ни я, ни род мой ему никогда служить не станем, потому как не по чину занимает он княжий стол.
- Его Галич выкрикнул, - развёл руками Никиша.
- Не Галич - сам себя он над нами поставил. И, попомни моё слово, боярин, вот-вот покажет зверь алчущий свой лик. Недолго ждать осталось. Помнит Роман, как изгоняли его из Галича. А кто изгонял-то? Ты да я, да Семён Избигневич, да Молибоговичи подпевали. А землю его кто запрошлым летом зорил? Зеремей да Кирилл Иванкович. А ныне кто супротив него перед ляхами голос возвышал?.. Вот то-то! А память у Романа куда как крепка! Не то что наши старые пеньки - далее свово носа не чуют.
- Не посмеет Роман! - помотал головой, как медведь, Никиша Тудорыч.
- Ещё как посмеет! - уверенно кивнул Володислав. - Вот увидишь - для всех у него готовы порубы глубокие да цепи, верёвки да топоры. Он у себя на Волыни бояр изводил - не одного сгноил в монастырях да погребах. Ходил на ятвягов - так и вовсе их в орала впрягал и сам батогами порол упрямых. Ныне за нас примется, вот те крест! Так что хочешь добра совета – ворочайся-ка ты на свой двор да кликни холопам собирать добро. Земли-то твои где?
- На Буковине, - молвил, думая о своём, Никиша.
- Вот и езжай туда. Мои деревеньки ещё далее, у Колодяжена. Отсидимся тамо, авось минует беда.
Но боярин только помотал головой. Помнил он, что сам Володислав хотел сесть на галицкий стол, так как был сыном княжьего кормильца и считал себя в родстве с покойным Владимиром Ярославичем. Потому и не мог простить Роману волынскому золотого стола. Но чтобы новый князь хватал и казнил передних галицких мужей? Такого не бывало никогда! Испокон веков на боярстве держалась Русь. Без бояр, без своих мужей, князья никуда. Вот о чём думал, вот в чём был уверен Никиша Тудорыч, въезжая на княжой двор и поднимаясь по высокому крыльцу.
В думной палате уже собралась половина думы. Не было многих - кроме Володислава Кормиличича, ждали старого Молибога и отца и сына Арбузовичей. Не явились и некоторые другие бояре. Никиша Тудорыч сел на своё место, оперся на посох и огляделся по сторонам. Вот Павел Дмитрии, вот Витан Ильич, вот боярин Зеремей и Семён Избигневич, у двери прижался к стене Кирилл Иванкович. Все собрались, кто когда-то был против Романа. Все?
И едва Никиша так подумал, как вошёл князь.
Роман ворвался, как вихрь, - крепкий, моложавый, коренастый. Рука лежит на рукояти меча, тёмные глаза сверкают по-ястребиному.
- Собрались, бояре? - выдохнул отрывисто, как после долгого бега. Горбатый нос его наморщился, когда он обежал взглядом скамьи.
- Не всех вижу, - отрывисто бросил он. - Где боярин Володислав? Где Молибог? Где Арбузовичи? Им слово моё не указ?
Бояре зашушукались. Княжеский совет начинался совсем не так, как они ожидали.
- Где передние мужи? Почто не зрю Судислава? И Гаврилы Петровича нет. Не занемогли ли? Или, - тёмные глаза князя сверкнули, - крамолу на меня куют?
- Окстись, княже, - не выдержал Никиша Тудорыч, - почто на верных слуг своих наговариваешь?
- Верных? - как ужаленный, развернулся к нему князь. - Кормиличичи-то верные? А не вы ли за моей спиной сговариваетесь? Не сами ли к Рюрику гонцов слали? Не сами ли супротив меня войско собирали? Всех я вас насквозь вижу. Все вы только того и ждёте, чтобы нож в спину воткнуть. Вороги вы!
- Опомнись, княже! Нешто белены объелся? - вскочил с места Никиша Тудорыч. - Зазря хулу на передних мужей не возводи! Не то ударим в било, созовём вече…
- Нет! - холодно оборвал Роман, и от его взгляда боярина приморозило к полу. - Не вы - я вече соберу. Судить вас буду пред всем Галичем!.. Эй, кто там!
Распахнулись от сильных толчков большая и две боковые двери. Через порог шагнули княжьи дружинники - пришлые, волынские. Не сговариваясь, кинулись к боярам. Те сопротивлялись, пробовали отбиваться посохами, но дружинники не церемонились - посохи выбивали из рук, бояр толкали, валили на пол и вязали по-половецки умело.
Связанных бояр поставили перед Романом на колени. Он даже бровью не повёл - стоял как вкопанный, только горели сузившиеся глаза.
- Ну, княже, попомнишь, - прохрипел, задыхаясь, Никиша Тудорыч.
- В поруб, - бросил Роман и вышел.
Недолго простояли у галицких стен ляхи. Покрутились немного по окрестностям, пошарили в слободах, попили мёда и вин из княжеских медуш на устроенном для них Романом пиру и собрались восвояси. Торопился избавить Галицию от ляхов новый князь - и не только потому, что мешали они ему. Не чувствовал Роман себя вассалом. Получив и Галич, и Волынь, ощутил он прилив новых сил. Во Владимире ждала от него вестей молодая жена, бережно носила под сердцем долгожданного сына. Ему, первенцу, отдаст Роман в свой черёд бразды правления над огромной Червонной Русью, а покамест одолевали князя иные заботы.
Не было в Галиче покоя. Дрожали от страха бояре. Челядинцы не выпускали из рук оружия. Опасались нос из теремов высунуть. Через своих дворских и тиунов передавали друг другу вести. Рассказывали всякое. Будто бы боярина Квашню Давидича повелел Роман взять в железа ещё во время похода на половцев, а за его братом Михаилом послал своих людей, да того упредили Квашнины отроки, и он успел утечь за Днестр. Едва спасся Семён Избигневич, утекли боярин Вышата с дочерью и зятем. Успели унести ноги Молибоговичи, Арбузовичи, Юрьевичи. А вот старому Константину Серославичу не повезло - хоть давно отошёл старик от дела и даже в последние годы правления Владимира Ярославича редко появлялся в думе, но к нему пришли на двор. Дюжие гридни на руках подняли обезножившего от страха старика и унесли в закрытый возок.
К Заславу направил свои стопы Илья Щепанович, последний из передних мужей, кто не утёк в Понизье и не оказался в Романовом порубе. Заслав жил по-старому, в новом тереме, что срубил его отец Сбыгнев Константинич на месте старого, развалившегося без хозяев. Заслав был при Романе воеводой вместе с волынским боярином Вячеславом Толстым и молодым Мирославом Рогволодовичем. Вячеслав ныне заседал в боярской думе, как и Заславов отец Сбыгнев Константинич.
Заслав случился дома - пировал с домашними. Старая мать и меньшой брат в рот смотрели Князеву милостнику. Боярыня спешила улучить миг и переговорить с сынком о князе, но проглотила язык, когда через порог переступил боярин Илья.
Заслав неспешно встал. Прошло время, когда он вскакивал перед каждым встречным-поперечным. Не робость перед старшим, но уверенность хозяина дома подняла его на ноги.
- Хлеб да соль хозяевам, - степенно поклонился Илья Щепанович и перекрестился на иконы.
- И ты здрав будь, гость дорогой, - Заслав чуть посторонился. - Садись откушать с нами, чем Бог послал.
Боярыня спохватилась, сама поспешила за чашей для боярина, но Илья, присев к столу, отказчиво помотал головой.
- Не меды я приехал распивать, Заслав Сбыгневич, - ответил он глухо. - Привела меня нелёгкая дума.
- Что приключилось, Илья Щепаныч? - отставил и свою чашу Заслав.
- А то ты не ведаешь? - в упор взглянул на него гость. - Люди князевы озоруют. Мужей галицких похватали, яко татей. В поруба сволокли, а иные утекли, спасаясь. Что вершит Роман? Почто творит непотребство?
- А ты почём ведаешь, что непотребство? - Заслав сам ездил на дворы двум-трём боярам, коих Роман обвинял в крамоле. Сам сажал на худую подводу жену и детей боярина Павла Дмитрича, сам вязал одного из Молибоговичей - велик сей род, кое-кто пробовал спрятаться в Галиче. - Откуда ты взял, что князь казнит невиновных? Те бояре на Романа хулу возводили, со стола его согняли и крамолу ковали. Через их чёрное дело Галицию ляхи повоевали. Через них вы бой проиграли и на откуп гривны собирали. Из-за их которы[484] половцы Кременец пожгли. Не упреди их князь, вдругорядь бы они угров на наши шеи посадили. Известно князю, что иные бояре в Венгрии уделы имеют, серебро оттуда за верную службу получают. А служба та - чтоб в тяжёлую годину Русь предать. Князь сие проведал и зачинщиков изловил.
- Складно ты сказываешь, Заслав, - кивнул Илья Щепанович, - но эдак-то любого можно в железа заковать. Хотя бы меня. Иль Домажира, иль Станиславичей. Токмо пожелай! Эдак вовсе изведёт Роман боярский род. С кем тогда станет править? Не сам ли?
Заслав построжел лицом и отодвинулся от стола.
- А ведь и ты, боярин, ныне крамольные речи ведёшь, - молвил он изменившимся голосом. - Что, как донесу я князю о наших речах? Меня-то князь послушает, а вот тебя - вряд ли.
Но Илья Щепанович и бровью не повёл.
- Верно сказывают, - покивал он, - что последние времена настают. Но не думал я, что и ты против своих пойдёшь, Заслав Сбыгневич.
Поднялся с лавки, резко запахнул полы опашеня и вразвалочку сошёл с крыльца. Боярыня Сбыгневова бросилась было вслед за гостем, но воротилась с белым испуганным лицом. Молча опустилась на лавку напротив сына, сложив руки на коленях. Губы её дрожали, глаза были на слезах. Чтобы не смотреть в лицо матери, Заслав встал и вышел из-за стола.
Несколько дней после памятного разговора ходил Заслав сам не свой. Но слуха, что взяли в железа Илью Щепановича, не было. То ли поверил Роман боярину, то ли не оговорили его посаженные в поруб узники.
Не стал Роман ни пытать крамольников, ни долго держать на цепях. Посаженные в поруб, делались они мучениками, и уже не только оставшиеся на свободе бояре, но и купцы и простые люди настороженно хмурились, когда он проезжал по городу. А ведь княжил он всего два месяца без малого.
И заговорило вечевое било. Последний раз гремело оно, когда созывала боярская дума народ на ряд с князем Романом. Тот кланялся городу, обещал блюсти его от ворогов и не давать в обиду ни старого, ни малого. А после похватал бояр и напрочь забыл о том, что рядился с городом об ином.
Тревожно переговаривались люди, но из домов выходили и спешили к вечевой площади.
- Чего слышно, мил человек? - спрашивали друг у друга. - Аль князь в поход кличет? Аль война сызнова?
- Не, - отвечали знающие, - у князя слово есть к Галичу.
- Нешто не всё сказал?
- Видать, новое припас…
- Охти! Вот новая напасть! Пронеси, Господи!
Бояре пробирались осторожно. Посылали вперёд верных людей. Те шныряли, выслушивая и вынюхивая, поглядывали, нет ли в толпе переодетых Романовых дружинников. Да разве всех наперечёт знаешь?
Боярин Семенко Чермный шёл, опустив голову и на глаза натянув шапку. Дрожал от страха как осиновый лист. Пятеро молодцов охраняли боярина, но разве выстоят они супротив княжьих дружинников? Только больше обозлят князя!
Близко к вечевой ступени он пробираться не стал. Но, глядя из-за спин своих челядинцев, заметил, что перед ступенью расчищено место. Там стояло несколько столбов с перекладинами, били копытами привязанные кони. Недоброе предчувствие шевельнулось в душе Семена - что-то будет! Он быстро перекрестился.
Вдалеке закричали люди, затопали копыта. Около сотни всадников приближалось на рысях. Впереди, поигрывая плёточкой, скакал Роман. Под нестройные робкие крики толпы он лихо спешился и взбежал на ступень. Следом за ним поднялись несколько бояр. Семён заскрежетал зубами, узнав своего соседа Домажира и Иванко Станиславича. Двое других были пришлые, волынские. Дождавшись кое-какой тишины, Роман поднял руку.
- Мужи галицкие! - закричал он, и вся площадь невольно замерла. - Принимая с вами ряд, обещался я стоять по всей воле Галича, блюсти его обычаи и защищать град от врагов. Ведаю - идут на нас половцы, жгут сёла и города, угоняют в полон наших людей. На западе ждут своего часа угры. Пущай ждут! Не видать им Галича! А коли пойдут, так запихнём их обратно за Карпаты… Но прежде чем идти войной на ворогов явных, надобно навести порядок в своём дому. Не токмо угры и половцы, под боком у вас, мужи галицкие, завелись вороги. Их попущением сперва были допущены на нашу землю ляхи, их попущением они пожгли города и сёла, побили жителей. Их попущением ваши полки были разбиты, а в каждом доме оплакивали мёртвых. Они принудили Галич платить ляхам дань! И готовы были сызнова призвать сюда угров, дабы править городом по своим законам. Но Господь видит всё, - Роман остановился и перекрестился на купол Богородичной церкви, - он же и предал крамольников в руки мои. Всех вы их знаете. И ныне хочу, чтобы узрели вы их кару.
Он обернулся к ожидавшим вершникам, махнул рукой, крикнул неразборчиво: «Давай их сюда!» - и толпа заволновалась, загомонила вразнобой. На помост стали подниматься бояре.
Тощего Павла Дмитрича шатало, как былинку, и, взойдя, он обессиленно прислонился к боку Никиши Тудорыча. Тот поднялся по ступеням сам и стоял, покачиваясь и пошире расставив ноги. С другой стороны к нему прислонился Кирилл Иванкович.
- Глянь-ко! - изумлённо кричал молодой голос. - То ж боярин Зеремей!.. Вот ужо отольются кошке мышкины слёзки! Попомнишь, как неправую мзду брать!
Стоявший рядом с кричавшим плечистый парень в сером кожухе встрепенулся и вскинул горящие ненавистью глаза, но тут же опустил взгляд. Сын боярина Зеремея Глеб успел, упреждённый матерью, уйти от Князевых людей и пережидал смутное время у знакомцев.
Боярин Зеремей идти не мог - его втащили под руки, он дрожал от страха, и крупные слёзы катились по его щекам. Квашня Давидич и Витан Ильич пребывали в оцепенении. Двигались они скованно, словно не полмесяца - полжизни провели в порубе. Старого Константина Серославича дружинники как внесли на руках, так и сложили у Князевых ног кулём. Кроме Никиши Тудорыча только Семён Избигневич держался твёрдо. Вид у всех был помятый, бороды растрепались, на дорогих кафтанах и сапогах пятна грязи и отбросов, на бледных осунувшихся лицах нездоровым блеском горят глаза.
- А вон боярин Кирилл! - кричали с другой стороны. - Энтот соседа мово, купца Мишука, разорил резами! У-у, вражина! Холопья его Мишука дубьём били да в реку в мешке скинули ещё жива!
- Эй, Павел Дмитрич! - трубным гласом вещал кто-то из задних рядов. - Вот и сочлись мы! Теперя тебе на том свете мой должок не занадобится!
- Лихоимец!
- Убивец! - последний крик раздался над ухом у Глеба, заставив его шарахнуться в сторону.
Иные помалкивали, некоторые жалостливо вздыхали и отворачивались, уверенные в невиновности бояр. Дав людству накричаться, Роман снова вскинул руку:
- Сии бояре крамолу ковали, се есть враги Галича и мои, и посему понесут они кару, и свершится она здесь и сейчас.
Он кивнул дружинникам, и те навалились на бояр, растаскивая их в стороны и сдирая дорогую одежду. Павел Дмитрич заверещал, как заяц, когда четверо ражих парней схватили его за руки и ноги. С извивающегося и орущего боярина содрали всё до исподнего, а запястья и щиколотки привязали к четырём коням.
Народ отхлынул от места казни в стороны. Четверо дружинников вскарабкались на конские спины, ударили каблуками, верёвки натянулись, и Павел Дмитрич закричал - долго, отчаянно. Но крик скоро оборвался, когда суставы его рук и ног порвались с резким хрустом. Изуродованное тело оттащили в сторону, а на его место бросили Никишу Тудорыча…
Боярина Семена Избигневича, Кирилла Иванковича и Константина Серославича, раздев донага, привязали к виселицам вверх ногами. Только когда их привязывали, Кирилл очнулся, заголосил по-бабьи пронзительно и продолжал вопить до тех пор, пока вперёд не вышли княжьи отроки с тугими луками. Роман взял один, встал напротив Семена Избигневича, вложил стрелу и первым пустил её точно в тугой живот боярина.
Вечевая площадь ахнула. Иные принялись креститься, другие нашаривали под одеждой обереги. Многим виделось, что не князь целит стрелу в сердце мятежного боярина - а сошедший на землю Перун-громовник пускает молнию в брюхо Змея-Волоса. Как зачарованные, боясь вздохнуть и пошевелиться, люди на площади наблюдали, как стонал и корчился Иванкович, как долго мучился растягиваемый конями Никиша Тудорыч, как без особой охоты пускали отроки стрелы в обмякшего и умершего от разрыва старческого сердца Константина Серославича, как потом, оставив утыканные стрелами тела болтаться над землёй, Роман повернулся к боярину Зеремею и сам, обрызгавшись кровью, взрезал ему живот, выпустив внутренности на землю у вечевой ступени…
Стоявший в толпе неузнанным Глеб Зеремеевич видел всё. И только когда упали на пыль сизым комком внутренности отца, он повернулся и, пошатываясь, как слепой, напрямик, побрёл прочь. Натолкнулся на Семена Чермного - тот узнал его, глянул с испугом, - но не остановился. Боль и ненависть к Роману сжигали его.
А за его спиной народ боялся вздохнуть от страха и благоговения. Ибо никто на вечевой площади не смел спорить с князем, ТАК утверждавшим свою власть над Галичем.
Никита завистливо вздыхал, слушая приятеля. Хотен сызмальства с отцом ходил - тот на лодье плавал, а Хотен с мамкой в избе на носу жили. Потом как-то раз пошла лодья ко дну. Спасая товар - дело было зимой - простудился Хотенов отец, слег да и помер. Мамка тогда стара стала, на лодье не плавала. Шибко убивалась, когда воротился Хотен один, потеряв половину товара и схоронив в чужой земле отца. Долго не хотела пускать парня торговать. Добро что сжалились бывшие отцовы приятели, взяли восемнадцатилетнего Хотена с собой. И вот уже поболе десяти лет ездил он по свету сам. И в Европе был, ив Сигтуне свейской, и в Новгороде, и у булгар, и за Хвалынским[485]орём по пустыне ходил. А уж на Руси-то сколь дорог им исхожено!
- Завидую я тебе, Хотенко, - как-то признался ему Никита. - Я тебя на пять лет старше, а далее Галича раз всего выезжал. Ты же весь мир повидал!
- Э, паря, мир-то велик! Всего, чаю, человеку за жизнь не повидать, - отвечал Хотен. - А что до меня - так хошь, возьму тебя с собой?
- А не врёшь? - загорелся Никита.
- С чего бы врать? Ты в городском полку, а нам, купцам, оружные люди нужны - мало ли кто в дороге встретится. Да и торговать последнее время стало легко - слышал, небось, какую леготу учинил нам князь Роман?
Никита покивал головой. Последнее время только и было разговоров и споров о новом ряде, даденном Романом Мстиславичем купцам и ремесленному люду. Отныне снимались лишние пошлины с купчишек, боярам запрещалось брать большие резы, и долг давался не на год, как прежде, а на три. Облегчилась жизнь и мастеровых - сбросил Роман с их шеи боярское ярмо. Иные уж и не чаяли, когда с боярами расплатиться, - а тут самого боярина нету, и весь - долг, что ты имел, тебе прощается. Тем же, кто по-прежнему был в кабале, разрешалось сперва товар распродать, а уж после отдавать долги и не нести золотое узорочье, кузнь, ткани и сапоги на боярский двор. Народ воспрял, а бояре зло ворчали в кулаки. Но вслух роптать боялись - памятна была публичная казнь.
Последнее время зачастил молодой купец Хотен на подворье кончанского старосты Угоряя. Крепко сдружились они с Никитой, старшим сыном старосты. Сметливому Никите любо было с бывалым и удачливым купцом, которого даже увечье не огорчало, - говорил он, что одним глазом видит он земное, а другим, выбитым, чует чужие помыслы и завсегда может отличить правду от лжи. Как бы то ни было, а в доме старосты Хотен свою выгоду учуял сразу - Меланья.
Одинокой жила дочь старосты. Уж все братья её были женаты, уж старостовы внуки и внучки подрастали, а она сидела в девках. Уходила было в монастырь, но воротилась, не сдружившись с ключницей. Хитрая баба доносила игуменье на всех послушниц без разбора, и когда случилось ей проболтаться и о Меланье, та, не долго думая, обругала её чёрными словами прямо у порога храма, а после того как за брань посадила её игуменья на хлеб и воду, поклонилась сёстрам, последний раз перекрестилась на соборные купола и вернулась в мир. С той поры жила у родителей в дому. Староста Угоряй дочери не любил. «Ни Богу свечка, ни черту кочерга», - говаривал он и подбивал мать заставить дочь опять уйти в монастырь и не позорить его семьи.
Может, и сладилось бы у старосты, кабы не Хотен. Ещё когда промывала ему кровавую рану на месте выбитого стрелой глаза, полюбилась Меланья молодому купцу, и, едва оправившись от болезни, зачастил он на порог старостовой избы.
Быстро смекнул Угоряй, откуда ветер дует. Купца велел привечать, Меланью начал сызнова наряжать и нарочно старался оставить их с Хотеном наедине.
Всё чаще заводил Хотен разговоры о будущем.
- Вот схожу в Византию, а после и сватов зашлю, - говаривал он Никите, сидя с ним за чарой мёда. - Сперва-то мне путь лежит в Ганзею, а оттудова через Краков и Владимир-Волынский вниз по Днестру в Русское море и до Царьграда. Ворочусь я оттуда богатым человеком, дорогих привезу подарков Меланье Угоряевне.
Никиши Тудорыча, боярина Зеремея и старого Константина Серославича. Никому не хотелось умереть, как они.
Все боялись, что, раз почуяв кровь, Роман больше не остановится. Но князь, казнив зачинщиков, успокоился и занялся другими делами.
Перво-наперво, конечно, были половцы. Не мешкая, Роман собрал дружину и ополчение и двинулся к Камен-цу-Подольскому, который уж целый месяц осаждал хан Котян. Отрезав кочевников от дороги в степь, Роман налетел на них, как коршун на стаю цыплят. Бил и рубил, не щадя никого. Волочили дружинники и ополченцы в полон половецких лихих конников, похватали баб и ребятишек, согнали в табун коней, гуртами считали скотину. Сам хан Котян едва утёк с тысячей верных воинов, а весь его гарем достался победителям.
Богатую добычу пригнал Роман к стенам Галича. Радовались галичане, видя идущих на привязи, как телят, половецких нукеров[486]. На поварнях готовили большие пиры, князь обещал выставить для ополченцев несколько бочек мёда. А пока пировали да похмелялись, подоспела и другая радость - прослышав о том, что появился у Галича князь, и не кто-нибудь, а поддержанный Польшей Роман волынский, отозвал с перевалов свои войска венгерский король Имре.
Всех пленных половцев повелел Роман собрать и отправить в Понизье, сажать на землю по берегам Прута, Серета и Днестра, дабы орали они пашню, строили дома, пасли скот, занимались ремёслами и увеличивали богатство Червонной Руси.
А по осени, едва засверкало с небес тёплое неяркое солнышко бабьего лета, приехала в Галич Романова княгиня Анна.
Весь город высыпал встречать княгиню. Катился по дороге нарядный возок, молодая женщина озиралась по сторонам. Она никогда прежде не уезжала с Волыни. Глаза её горели, на губах играла улыбка.
Роман встречал княгинин поезд за воротами. Обочь дороги выстроилась его дружина, теснились бояре и думцы. Сам князь выехал вперёд, поравнялся с возком, и Анна, откинув полсть, вышла ему навстречу. Андрей, оставленный Романом охранять княгиню, возвышался над нею, зорко поглядывая по сторонам.
- Аннушка! - Роман осадил коня, спешился и обнял молодую женщину. Потом отстранился, провёл ладонью по её выпуклому животу.
- Он уж толкается, - похвалилась Анна.
- Не растрясло тебя дорогой? Что-то бледна ты!
- Нет, - с тихим смехом ответила Анна. - Просто Андрей меня за порог терема не пускал, всё боялся, как бы не стряслось чего. Почитай пол-лета взаперти просидела.
Роман обернулся на Андрея. Тот мигом спешился, опустился на колени, ожидая выволочки.
- Не ругай его, - Анна дотронулась до руки князя. - Он меня так в дороге охранял!
- Встань, - приказал Роман Андрею. - Да ступай, проводи княгиню в терем!
Тот мигом вскочил и бросился к своему коню.
Анна уселась в возок, и поезд покатил по улицам города. Роман и Андрей скакали с боков, оберегая княгиню от дурного глаза - женщина носила княжьего сына. И мало ли найдётся недобрых глаз, желающих ей зла!
Когда возок въехал в распахнутые ворота княжеского дворца и Анна вышла у крыльца, бояре кланялись ей, опускались на колени, угодливо улыбались. Но за льстивыми улыбками многих скрывалось недоверие, и, провожая жену в палаты, Роман подумал, что не худо бы покрепче прижать хвосты думцам.
Старый боярин Вышата успел подсуетиться и увезти в вотчину свою семью - дочь Смеяну и её мужа Николая Васильевича с маленьким сыном. Здесь, в терему, был боярин как у Христа за пазухой. Крепкие заборы не вдруг возьмёшь, а рядом дорога - собирай вещи и езжай дальше, в Понизье, на Прут, к Кормиличичам и Арбузовичам. Но Вышата, хоть и взлетел высоко, никогда ни в чьих подручных не ходил. Разве что с Борисом Семёнычем был дружен - когда тот был жив.
Сейчас, кажись, обошлось. Уединившись в вотчине, зажил Вышата тихо-мирно, ожидая перемен. Дочь и зять занимались хозяйством, а он попивал меды, спал, читал Псалтирь и покрикивал на холопов, от скуки пристрастившись ходить к пряхам в клеть и исподтишка любоваться молодыми девками.
Жизнь налаживалась. От Владимира Ярославича получил он две деревеньки и лесок, дочь пристроил замуж. Отец Николая, Василий Гаврилович, был думцем, коего, увы, не обошла карающая десница князя Романа. Брошен был боярин в поруб, и хотя не казнён, но и на свободу не отпущен и так тихо и помер там. Однако их самих пока не тронули, и в этом Вышата видел для себя надежду - знать, скоро повернётся судьба к боярскому роду другим боком.
И - как в воду глядел. По осени, когда уж миновало бабье лето, прискакал на подворье княжеский гонец. Застучал рукоятью плети в ворота, требуя призвать боярина.
Николай был в отъезде, навещал мельницу и дальнюю деревеньку, дома были только сам Вышата и Смеяна. С перепугу боярин забыл, кто он и где, и принимал гонца чуть ли не в исподнем - ноги сунуты в стоптанные чёботы, на одном плече болтается шубейка, жидкие седые волосы и борода взлохмачены.
Гонец, крепкий мужик, широким шагом прошёл по палате, поклонился боярину.
- Здрав будь, боярин Вышата, - сказал он. - Послал меня к тебе со словом князь Роман Мстиславич.
- Ась? - дёрнулся Вышата. - Чего за слово?
- Велел передать тебе князь Роман, чтобы ты не мешкая со всем двором твоим ворочался в Галич, потому как был ты думцем и новому князю советы твои мудрые зело надобны. И ещё велел передать тебе князь Роман, чтобы ты не таился, а приезжал ему служить сам и с родом своим.
- Ась? - перепугался Вышата, изо всей речи поняв только слово «не таился».
- Зовёт тебя князь служить ему в думе, как прежде служил ты Владимиру Ярославичу, - терпеливо повторил гонец.
- Это чего же? - совсем оторопел Вышата. - Казнить не будут?
Гонец не выдержал - рассмеялся:
- На казнь бы за тобой приехали и привезли незваного. Но ежели не ворог ты князю, то ворочайся сам и с домочадцами своими. Князь своих людей не трогает! - И добавил, направляясь к двери: - Велено на Покров быть в Галиче!
- Будем, будем, - закивал Вышата. Он ещё сумел подняться и доковылять до двери, провожая гонца, но потом без сил опустился на лавку и застонал, хватаясь за сердце.
- Ой, лишенько! Ой, нужда-то! - стонал он, когда вбежала Смеяна, склонилась над отцом.
- Что ты, батюшка? Что?
- Вот ведь пришла беда, откуда не ждали! - повис на её руках боярин. - Князев человек до нас доскакал, велит быть в Галиче к Покрову!
- В Галиче? - всплеснула руками Смеяна. - Неужто не гневается на тебя князь?
- Уж чего не ведаю, того не ведаю, - сокрушённо покачал головой Вышата. - А всё ж таки зазря гонца слать не станут! Супротив Романа слов я не говорил, так, может, и обойдётся?
На другой день воротился Николай. Он Роману не верил - как-никак его отец в своё время угодил в поруб. Но спорить с Романом выходило себе дороже, да и Вышата успел убедить себя, что нужен князю, и уговорил-таки зятя.
Всё ещё продолжая переругиваться и спорить в дороге, тронулись в обратный путь и прибыли в Галич на самый Покров. И тут в самом деле начались чудеса.
Николая не тронули, даже не вспомнили, что его отец умер в порубе. Боярина Вышату обласкали, пригласили в думу на прежнее место, а Смеяну ввели в княжьи покои и приставили к княгине Анне.
На новом месте не было у Анны ни подруг, ни знакомых - только бояре, что перебрались с Романом, и их жены. Она целыми днями сидела в своей светёлке, вышивала или глядела в окно. Когда увидела Смеяну в первый раз, придирчиво оглядела боярыню.
- Здравствуй, - кивнула спокойно. - Как зовут тебя?
- Смеяной Вышатовной, - ответила та.
- Садись, Смеяна, - Анна указала на лавочку рядом, - да сказывай - кто ты, как живёшь. Ты замужем?
- Да.
- Давно?
- Восьмой год уж.
- По любви выходила?
- Батюшка настоял, - Смеяна опустила глаза. Чего хочет от неё княгиня? Ей было невдомёк, что Роман просил Анну поближе сойтись с боярыней, чтобы в случае чего выведать через неё мужнины и отцовы тайны. Решив, что во всём будет помогать мужу и всегда его поддерживать и стоять горой за его дела, Анна взялась за это.
- А ты что же? - Она коснулась Смеяниной руки.
- А я… Что я, матушка-княгиня? Батюшка жениха хорошего сыскал, вот я и…
- А ты другого любила? - по потухшим глазам угадала Анна.
Смеяна вздохнула. Ой, как любила она боярича Заслава Сбыгневича! Кликнул бы он - отца бросила, в тот же час с ним убежала. Не позвал её Заслав, как покинул Галич десять лет назад, так ни слуху ни духу. Долго плакала Смеяна, Вышата рвал и метал, крича, что опозорил дочь его Заслав. А после отыскал жениха и чуть не силком оттащил дочь к венцу. «Стерпится - слюбится», - уговаривал он Смеяну уже после венчания. Смеяна и правда привыкла к Николаю и даже сумела полюбить сына. Правда, мужа самого не любила.
Слово за слово - вытянула Анна из Смеяны всё о Заславе. И всплеснула руками:
- Да здесь он, Заслав Сбыгневич! Позвать ли?
Смеяна переменилась в лице, отшатнулась от княгини:
- Господь с тобой, матушка! Да как же это? Да неужто?
- В моей то власти, - сверкнула глазами Анна. По своей судьбе знала она, что такое быть в разлуке с любимым. - Ну что? Позвать его?
Смеяна молчала, испуганно и послушно глядя на Анну.
Анна всё-таки устроила Смеяне встречу с Заславом. Бог весть, о чём те говорили меж собой, вспоминая прошедшие годы, - то ли сожалели, то ли хвалились, - но с той поры боярыня Смеяна подолгу просиживала в светёлке княгини, а когда прошли последние осенние дожди и после слякотной осени наконец-то встала зима, то стала сопровождать её на прогулках.
Чрево Анны росло не по дням, а по часам. Знающие женщины, которых Роман приставил к жене, говорили, что рождения ребёнка надо ожидать на Введение. Чем ближе был срок родин, тем тревожнее делалось Анне. Она меньше гуляла, всё больше сидела в своей светёлке, обхватив руками большой живот, и с тревогой прислушивалась к толчкам младенца.
- Я боюсь, - шептала она Смеяне. - Иногда я не слышу его. Затихает, словно мёртвенький…
- Окстись, матушка! - обрывала её Смеяна. - Грех так о младенце своём говорить! Толкается ведь?
- Толкается, - соглашалась Анна. - Да только сомнения меня берут…
- Молись, чтоб Богородица отвела от тебя дурные мысли. Я вот тоже помереть боялась, как Заславушку рожала. И такой слабенький был, мы уж его и нищенке из окошка подавали. Я так боялась, что не возьмёт!.. Взяла. И сынок мой живой сейчас. И ты родишь, матушка. Все родят.
Анна кивала, затихая подле старшей по возрасту и опыту Смеяны, прислушивалась к советам знахарок и боярынь, но тревога не отпускала её. Не способствовало её покою и то, что беспокойный Роман не мог долго находиться при жене. Вскоре после Покрова он ускакал в боярское гнездо Плесненск, где нашли себе приют многие из враждебно настроенных бояр. Там он и застрял на всю распутицу, верша суд и расправу, и не торопился к ясене, которая со дня на день ожидала рождения ребёнка.
…В ту ночь Анна пробудилась около полуночи с испуганным криком. Привиделось ей, будто идёт она по летнему лесу, несёт на руках младенца, идёт на встречу со своим князем. И вдруг слышит впереди крики, стук мечей о щиты, конский топот. Сорвавшись, Анна бежит куда глаза глядят. А крик и шум всё ближе. Вот уже битва кипит вокруг неё. Встают на дыбы кони, мелькают пешие и конные, падают убитые и раненые. Перед самым лицом Анны взвился огненно-рыжий конь. Всадник его схватился сразу с двумя врагами. Одного свалил, другой отступил, но подоспел третий - и всадник упал с рыжего коня лицом в траву. Подкосились у Анны ноги, опустилась она на колени - и…
Проснулась. Непонятная тяжесть разливалась по чреслам. Нутро болело. Ребёнок мягко шевельнулся, переворачиваясь, - и резкая боль пронзила тело.
Опраска, спавшая у порога княгини, вскочила, услышав низкий стон, и, как была, простоволосая, в одной рубахе, босая, бросилась в ложницу. Анна, белая, с перекошенным лицом, сидела на постели, обхватив ладонями живот.
- Ой, - тихо простонала она. - Ой, Опраска… Ой…
- Матушка? Да неужто началось?
- А-а-а! - Анна откинулась на изголовье, завопила в голос.
- Бабка Марфа! - заверещала Опраска, зовя спавшую в соседней каморке знахарку. - Бабка Марфа! У княгини! Началось!
Знахарка пробудилась живо, вбежала в ложницу и сразу всё поняла.
- Беги подымай людей! - приказала она Опраске. -Пущай баню топят. А ты, матушка, вставай, не лежи! - Она силком потянула Анну с постели. - Вот так! Вот так… Робеночку легше так будет. И не присаживайся! Ходи, милая!
- Не могу! - вскрикнула Анна. Новый приступ боли согнул её пополам.
- Терпи. И обопрись на меня… Вот так, вот так… Один шажок, теперь другой…
Опираясь на знахарку, Анна неверными шагами ходила по ложнице, иногда постанывая и хватаясь за живот. Но боль и в самом деле ослабла.
- Дыши, милая, дыши, - приговаривала бабка Марфа.
- Банька готова, - сунулась в дверь Опраска.
- Кшить, - махнула на неё рукой знахарка. - Сглазишь ишшо! Мамок зови. Княгинюшку родить поведём.
- Ой, боюсь я! - Анна судорожно вцепилась в руку повитухи. - Не рожу!
- Все родят! И никшни у меня! - прикрикнула бабка. Поднятые с постелей, вбежали мамки, закудахтали, засуетились вокруг роженицы. Повиснув на их руках, Анна поковыляла в жарко натопленную баню - рожать.
Поднятый на рассвете Опраской, Андрей пал на коня и поскакал в Плесненск оповестить князя о том, что княгиня рожает. Прихватив сменного коня, он гнал, не разбирая дороги, торопясь к Роману с тревожно-радостной вестью.
Судьба улыбнулась ему - на другой день он наткнулся на княжескую дружину. Роман скакал впереди с Заславом, позади под надёжной охраной тащился обоз, в котором на нескольких возах было свалено добро, а в середине на простых подводах тащились бояре. Окованных в железа, вёз их Роман в Галич, чтобы там примерно наказать, чтоб другим было неповадно строить козни. Учуяв неладное, князь вырвался вперёд наперерез Андрею.
- Что? Анна?
- Вчера… началось, - выдохнул Андрей, кланяясь в седле до конской гривы. - Я вперёд поскакал… упредить…
Роман быстро оглянулся на дружину.
- Заслав! - крикнул он. - Веди обоз в Галич! Поскачем! - бросил он Андрею.
Князев меченоша Яков вырвался вперёд, ведя в поводу запасного коня, и трое всадников помчались по заснеженной дороге.
Они ворвались в Галич под вечер. Проскакали перед самым носом воротников и устремились во дворец.
По всему выходило, что Анна уже родила, и Роман в душе ликовал, предчувствуя встречу с долгожданным сыном. Закрывая глаза на коротком отдыхе, он представлял его глазёнки, его ручки и гадал, на кого он будет похож больше. В мечтах сын виделся уже отроком, которого князь впервые возьмёт с собой в поход, и юношей, которому доверит после себя власть.
Напугав сонных холопов, Роман ворвался в терем. Как был, в заснеженных полушубке, сапогах и шапке, он промчался в покои княгини.
- Анна! Анна!
Распахнул дверь, переступил высокий порог, ожидая увидеть жену, склонившейся над колыбелью. Она поднялась ему навстречу белой тенью, пошатнувшись, шагнула навстречу и повисла на руках мужа, давясь рыданиями.
- Что… - остолбенел он.
Анна рыдала, что-то неразборчиво бормоча, но поверх её головы Роман уже видел и так - на столе под образами стоял маленький, наскоро сбитый гробик…
Прожившего всего два неполных дня княжича похоронили в приделе домовой церкви. Уже после смерти малыш получил имя, и поп, несколько месяцев назад венчавший тут Романа и Анну, тянул дрожащим голосом:
- Упокой, Господи, раба Божьего Романа сына Романовича…
Анна, почерневшая от горя, еле держалась на ногах и, достояв службу, слегла в горячке. Вокруг неё толпились знахарки и лечцы, водили её в баню и поили отварами одолень-травы и душицы. Окуривали дурманом и читали заговоры. Но ничего не помогало. Не выздоравливая, но и не помирая, Анна лежала пластом.
Зато Роман рвал и метал. Почти месяц оставался Галич без него, и этого хватило, чтобы в городе умер его сын. Он не сомневался, что всему виной недобитые бояре, и тут же отдал приказ схватить всех тех, кого сам же недавно приблизил к себе и обласкал.
Смеяна была мужней женой, прошлое остыло и поросло быльём, и хотя новые встречи всколыхнули угасшие чувства, Заслав не думал о чужой жене днём и ночью. Спокойно спал, служил князю. И порядком удивился, когда однажды вскоре после его возвращения из Плесненска дворский доложил ему, что к боярину гостья.
Заслав вышел в повалушу, и вошедшая Смеяна, вскрикнув, бросилась ему на грудь:
- Спаси, Заславушка!
Она была в чёрном вдовьем уборе, побледневшая, спавшая с лица, со скорбными складками вокруг губ. От неё пахло ладаном и воском, как от покойницы. Заслав невольно отстранился, но Смеяна вцепилась ему в рубашку:
- Спаси!
- Да что ты? Аль гонятся за тобою?
- Беда! Заславушка, что же такое деется-то? - Смеяна схватилась за голову. - Заступись!
Еле придя в себя - боярыням по чину дома сидеть, по гостям с дурными вестями не бегать, - Заслав усадил Смеяну на лавку, взял её руки в свои:
- Сказывай.
- Ой, беда, беда лютая! - заголосила она. - Повелел князь Роман мужа мово да батюшку в железа оковать! В поруб бросил! А ко мне люди его приехали - собирайся, говорят, боярыня, в монастырь, мужнины грехи перед Богом замаливать да за упокой его души молиться. А у меня сынок малый. Куда его дену-то?.. Заступись, Заславушка! Сделай милость!
Она вдруг наклонилась и прижалась губами к его рукам.
Оторопев, сидел Заслав на лавке. Он знал то, чего ещё не ведала Смеяна, - что её мужа как посадили в поруб, так и засыпали в нём землёю живым вместе с двумя другими боярами, привезёнными Романом из Плесненска. Старый Вышата попал из-за тесноты в другой поруб и только поэтому был ещё живым. Но казнь должна была свершиться со дня на день.
Смеяна исступлённо целовала ему руки.
- Помоги, - шептала она, - помоги! Вспомни, как батюшка тебя от угров ослобонил! Не дай помереть чёрной смертью. Вступись! Замолви слово, а я для тебя… что хошь проси… Заславушка!
- Не рви себе сердца понапрасну, Смеяна Вышатична, - с трудом выговорил Заслав. - Я попробую. Авось послушает князь.
Легко сказать - не легко сделать. После нежданной смерти сына словно ослеп и оглох Роман. Со всех бояр, что пригласил он к себе из вотчин по осени, послетали головы. Роман обвинил их в том, что нарочно, пользуясь его отсутствием, уморили княжича и сейчас подсылают своих людишек, чтобы уморить вслед за ним и княгиню. Дружинники ходили тише воды, ниже травы. Тиун разговаривал шёпотом, думцы боялись лишний раз рот открыть.
Роман привык к тому, что все замолкают при его появлении и стараются убраться подалее, и потому был несказанно удивлён, когда после очередного заседания думы Заслав задержался в палате.
- Князь-батюшка, вели слово молвить, - поймав князев взгляд, сказал он.
- Чего тебе? - настороженно отозвался Роман.
- Челом бью, - Заслав медленно поклонился, достав рукой до пола, - прошу за старого боярина Вышату, коего ты в порубе держишь…
- Что? - немедленно взвился Роман. Глаза его побелели от гнева. - О чём просишь?
- Повели, княже, отпустить боярина Вышату…
- Да ты… ты, - Роман задохнулся. Проклятый язык отнялся, и он еле выкрикнул, заикаясь, - п-пес… С-су-чий выб-блядок! Д-да ты п-п-поним-маешь… з-за кого п-просишь?
Заслав похолодел. Вот и всё. Сейчас крикнет отроков, заломят ему руки за спину, отнимут меч и уволокут к боярину в поруб. А потом выведут на вечевую ступень и вздёрнут прилюдно вверх ногами… Представил себе это Заслав и опустился на колени.
- Воля твоя, княже, - глядя в пол, промолвил он.
Роман тяжело сопел. Не хотелось ему верить, что Заслав, столько времени верно ему прослуживший, вдруг предаст его. Но жизнь приучила ждать подлости от любого.
- Сам н-не ведаешь, за кого просишь, - выдохнул он.
- Ведаю, княже, - кивнул Заслав, удивляясь и пугаясь, что с ним ещё разговаривают, - да только боярин Вышата меня из угорского поруба вызволил, когда твою дружину под стенами Плесненска разбили. Жизнь он мне спас, а я дочерь его от угров защищал. Вдовая она. Что будет с нею, когда не станет у неё защитника?.. Ведь ближней боярыней твоей жены она была, княже!
Роман молчал, стоя над ним, и Заслав притих, с волнением ожидая решения своей судьбы. Не прощают князья такого обращения, а Роман так и вовсе не привык в должниках ходить. Вон бояре как давно его изгнали - а запомнил и должок воротил, да со всеми резами, что за десять лет набежали.
- Дочь, говоришь? - вдруг подал голос Роман, и Заслав поднял голову.
Нет, не было в глазах князя прежней слепой ненависти. Было иное - холодный расчёт и трезвая мысль.
- Боярыня Смеяна, - подсказал Заслав.
- Защищаешь её, стало быть?
- Да, княже.
- Быть по сему! Ступай.
И, повернувшись, Роман вышел первым, оставив Заслава стоять на коленях посреди пустой думной палаты.
Недолго терзался неведением Заслав. На другой же день прискакал к нему Андрей и поведал, что князь Роман приказал боярина Вышату из поруба вызволить, а заступнику Заславу решил отдать вдову Смеяну в жены. Не знал Заслав, плакать или смеяться, и не ведал, что благодарить надо княгиню. Зайдя ввечеру к жене, Роман рассказал ей о просьбе воеводы, и Анна припомнила, что рассказывала Смеяна о своей давней любви к Заславу. Никак впервые после смерти сына Анна разговаривала с ним и даже улыбнулась слабо, вспомнив Смеяну, и, радуясь жениной улыбке, Роман согласился с нею. Заслав был не только его воеводой, когда-то он стоял между Романом и Анной. Стремясь убрать соперника, князь много раз откупался от Заслава. Почему бы не сделать этого сызнова?
Странная это была свадьба. Приглашённые бояре дивились и ворчали. И было отчего - ведь только-только из этого дома вынесли гроб, едва сорок дней минуло. Невеста лила слёзы, жених кусал губы и почти не смотрел на суженую. Боярин Вышата на свадьбе дочери не был - от пережитого у старика отнялись ноги, и он лежал в ложнице. Вместо посажёного отца сидел в красном углу сам князь, смотрел на молодых ястребиным прищуром. Сам правил свадьбу, сам проводил молодых в опочивальню.
Когда за ними закрыли двери, Заслав, весь пир просидевший в оцепенении, без сил опустился на разобранную постель. Смеяна потопталась рядом, потом тихонько стянула с него сапоги и, заметив, что муж сидит как потерянный, осторожно притулилась рядом. Очнувшись от тяжкой думы, Заслав притянул её к себе, обнял, и они до света так и просидели молча, глядя на догорающие свечи.
Только по весне, когда пригрело ласковое солнышко, зазвенела капель и на крутых берегах Днестра стали появляться проталины, ожила немного княгиня Анна. Стала выходить из своих покоев, беседовала с боярынями, ласковее стала к Роману. А когда зазеленели рощи и росшая на подворье старая берёза, помнившая ещё Ярослава Осмомысла, покрылась молодыми клейкими листьями, совсем оттаяла её душа. Но с той зимы Анну как подменили. Прежде живая и весёлая, сделалась она спокойной и степенной, держала себя в руках твёрдо, и только наедине с Романом нет-нет да и проскользнёт в ней прежнее, девичье.
Князь тоже переменился. До самых Святок в Галиче и окрестностях было неспокойно. Дрожали от страха бояре, иные вслед за Кормиличичами и Арбузовичами налаживали путь в Понизье, но и оттуда доставал Роман строптивых бояр. Как обложенный псами волк, вынюхивал он крамолу. Один раз попался в его руки Иван Кормиличич - еле вырвался, просидев в холодном зловонном порубе более полугода. В боярских городах - Звенигороде, Плесненске, Перемышле - бояре лишились сна. Многих именитых мужей недосчитались они. Много вдовых боярынь и сирот-боярышень сидело в монастырях, оплакивая свою долю. Земли казнённых Роман забрал под себя, лишь немного роздал пришедшим с ним волынским боярам - Ивану Владиславичу, Мирославу Рогволодовичу, Доброславу Гордому и воеводе Вячеславу.
Нежданно-негаданно выбился в люди и Андрей. Лихо удирал по полю боярин Михаил Данилич, укрывавший у себя бояр-крамольников, но нагнал его молодой дружинник, сшиб с коня и пешим приволок к князю. За это ещё больше приблизил Андрея к себе Роман, Михайлову деревеньку отдал ему в кормление, а самого Андрея оставил при дворе. Владимиров-то дворский за то, что стоял за поповну Алёну и её сыновей, кончил свои дни в порубе, а старый, Романов, остался во Владимире.
В прежний свой город Роман наезжал несколько раз - там до сих пор оставалась его старшая дочь Феодора. Девушка жила одиноко, никуда, кроме храма, не выходила, по примеру матери привечала нищих и убогих, делала богатые вклады в монастырь, где когда-то жила её мать. В прошлую осень она жестоко простудилась - когда Роман прискакал, лежала в жару, бредила, никого не узнавая. Две седьмицы Роман не отходил от дочери, созвал для неё лучших лечцов, и Феодора пошла на поправку. Но, окрепнув, сказала отцу:
- Не для того Господь вернул мне жизнь, чтобы распоряжалась я ею как желаю. Отныне Он мне отец и супруг. Хочу стать Христовой невестой.
Роман не стал её отговаривать - заметил он в глазах старшей дочери тот же опасный огонёк, который прежде полыхал в очах её матери, когда давала о себе знать буйная половецкая кровь. Не откладывая дела, Феодора отбыла в монастырь.
Почерневшим, усталым вернулся тогда из поездки во Владимир Роман Мстиславич. Анна, встречавшая его на крыльце, подивилась, как переменилось его лицо. Лишних слов говорить не стала, молча обняла.
Уведя в дальние покои, спросила, глядя на тяжело опустившегося на лавку Романа:
- Никак, померла Феодора?
- Померла, - глухо, не глядя на жену, ответил князь.
- Ты гонца слал, что выздоровела княжна?
- Выздоровела, - кивнул Роман. - Только б лучше… Нет у меня больше дочери. Постриг приняла Феодора. В Феодоров монастырь ушла, где мать её жила. Не осталось у меня больше детей.
Анна стояла над Романом, глядела на опущенную голову, на его чуть тронутые сединой буйные чёрные кудри. Сколь ни расчёсывай их, всегда они чуть торчат, выдавая неукротимый нрав хозяина. И то, что притих он сейчас, говорит не о смирении, а о душевной буре, терзающей его.
- Есть, - тихо сказала Анна, и он вздрогнул, - есть у тебя дети.
Роман поднял на неё лицо. Глаза его медленно загорались: - Что?
Вместо ответа Анна взяла его руку и положила себе на живот. Пока ещё плоский, он уже напрягся, оберегая зародившуюся в нём новую жизнь.
- Боялась перед отъездом тебе сказать, - повинилась Анна. - Думала, померещилось.
Роман, не говоря ни слова, обнял жену и прижался к её животу.
Всю зиму на княгиню боялись дохнуть. На радостях Роман помиловал двух бояр, даже воротил одну деревеньку сыну казнённого боярина Зеремея Глебу и дал новые леготы ремесленникам и купцам. На Масленицу выставил для города бочки мёда и вина. Так же шумно гуляли и на Пасху. Княгиня появлялась перед народом раздобревшая, ходила по терему плавно, словно лебедь. Ни на шаг не отходила от неё верная Опраска, стала княгининой милостницей. Младенец рос и уже так толкался во чреве, что иной раз Анна опасалась выходить из покоев.
Привезённые Романом из Владимира знахарки - старшая, которая, принимала ещё его дочерей, - в один голос утверждали, что будет сын.
Сам Роман не отходил от жены лишний раз, но ночевал с нею редко, бережа её. В такие ночи он надолго приникал к раздувшемуся чреву жены, слушал толчки ребёнка. Младенец рвался на волю.
Ребёнок родился на другой день после памяти блаженного Даниила. Спавшего отдельно от жены Романа подняли среди ночи - у княгини начались схватки. Как был, в исподнем, только натянув сапоги и набросив на плечи корзно, Роман выбежал из ложницы. Анну уже отвели в мыльню, и за дверью были слышны её низкие стоны и воркование знахарок. Соблюдая обычай, отцу наложили полную мису вчерашней каши, обильно посыпанной перцем и солью. Но Роман не мог сейчас думать об обычаях.
До рассвета он простоял под дверью в мыльню, слушая утробные, звериные крики и стоны жены, и бессильно сжимал кулаки. Там сейчас на свет рождался его сын. И он чуть не выбил дверь с петель, когда внутри послышался наконец недовольный плач младенца.
Несколько минут спустя в предбанник вышла повитуха, неся на руках спеленутый комочек:
- С наследником тебя, княже! Сын!
Ранней весной, только-только сошли снега и вскрылись реки, по большой воде стали собираться в Киев князья. Прискакал из Белгорода Ростислав Рюрикович, из Чернигова добрался только-только ставший во главе Ольговичей Всеволод Святославич Чермный с сынами и сыновцами, из Смоленска приплыли племянник Рюрика Вышлобого Мстислав Романович и дети умершего четыре года назад Давида Ростиславича.
Давно не бывало, чтобы собралось в Киеве столько князей. Как во времена былой славы, тесно было на княжом дворе. Все терема в городе были заняты, по улицам Горы ездили нарядные дружинники, толклись на торгу, улыбались молоденьким киянкам. В соборах было не протолкнуться.
У самого Рюрика в палатах дым стоял коромыслом. В кои-то веки раз съехались Мономашичи и Ольговичи. Нынешний глава Ольговичей Всеволод Чермный, ставший главой рода нежданно-негаданно, понавёз родни - кроме своих двоих сыновей, Михаила и Андрея, взял сыновцев - четырёх сыновей недавно скончавшегося в Чернигове Игоря Святославича. Пока был жив он и Владимир Всеволодович, Рюрик не мог сговориться с Ольговичами - слишком уж были они прямы и ершисты. Всеволод Чермный не таков. Где надо, был он ласков, а где надо, и хитёр. Почуяв свою силу, Ольговичи ходили по Киеву хозяевами и смотрели на Рюрикову родню косо. При Рюрике никто из Ольговичей не смел преступить ряда и потребовать Киева, но после смерти Вышлобого и Всеволода Большое Гнездо любому могло улыбнуться счастье, и они заранее готовились ненавидеть друг друга.
В честь приезда знатных гостей Рюрик Ростиславич закатил пир горой. В палатах накрыли столы для князей и бояр, в просторных сенях кормили княжьих дружинников. Лились рекой вино и меды, старались гусляры и скоморохи, ломились от яств столы. Рюрик хотел угодить всем, но слишком далеко зашли взаимные вражда и попрёки. Напившись, князья поминали друг другу старые обиды и на другой день собрались в думной палате сердитые, взъерошенные и ждущие новых обид. Ближние бояре поглядывали по сторонам настороженно, как сторожевые псы.
Но не ради ссор собралось на Горе столько князей. И не способны соединить их ни пиры, ни родственные узы. Уж такова человеческая природа, что только всеобщая ненависть может заставить их встать плечо к плечу.
И сегодня их врагом был Роман Мстиславич галицко-волынский. Второй год сидел он на двух столах сразу, не отрёкшись от Владимира-Волынского и подмяв под себя Галич. Став одним из самых сильных князей, он позволял себе не только свысока поглядывать на Рюрика Ростиславича и Всеволода Большое Гнездо, но и забыть о своём давнем обещании быть подручником у Лешки малопольского.
Почти пять лет ждал своего часа Рюрик Ростиславич. После того как прогнал Роман Предславу, только смерти желал он волынскому князю. Но пришлось терпеть и ждать. Сперва расхворался и помер брат Давид, сделав Рюрика и смоленским князем. Потом скончался Ярослав Всеволодович черниговский, а сменивший его Владимир Святославич не желал с Рюриком союза. После судьба унесла Владимира Ярославича галицкого, и, пока Рюрик раздумывал, как бы лишить Романа сил, тот сам, совокупившись с ляхами, захватил Галич, и не только захватил, но и отбил наскоки половцев и соседей-князей. Теперь он усилился неимоверно. В прошлом годе послал своих бояр в Царьград, и тамо Романа признали самодержцем всея Руси византийские патриархи, презрительно называя Рюрика Ростиславича всего лишь правителем Киева.
Всё это не могло не злить киевского князя, тем более что, как назло, Всеволод Большое Гнездо на уговоры Рюрика пойти на Волынь войной отвечал отказом и явно не желал вмешиваться. Потеряв терпение, Рюрик дождался-таки своего часа - умер Владимир черниговский, затем Господь прибрал и Игоря Святославича, и можно было сговориться с Ольговичами о походе.
Усевшись на высоком стольце, Рюрик Ростиславич оглядел собравшихся.
- Братья и дети мои, - начал он, - на старине стоит земля Русская, на отцовых и дедовых обычаях. Всяк да держит отчину свою - так решал ещё Ярослав Мудрый. В «Поучении» Мономаха то же сказано. Есть вотчина Ольговичей, есть земля Мономашичей, и никто из нас на чужую землю не зарится…
Князья зашептались, переглядываясь.
- Как это - никто? - воскликнул старший из Святославовых сынов, Мстислав. - А почему батюшкину долю ты себе присвоил, княже? Отец наш вместе с тобой Киевом владел, так опосля его смерти дядя наш, Ярослав Всеволодович, должен был наследовать. А ты, совокупившись со Всеволодом Юрьичем, принудил его отречься от Киева.
Ольговичи согласно загалдели.
- То дело решённое! - повысил голос Рюрик, опасавшийся, что спор может до срока прервать снем и ничего на нём уговорено не будет. - Клятву давал Ярослав черниговский, и не вам её преступать. А коли преступите, то самим себе хуже сделаете. Я же про иное хочу сказать. Вы, Ольговичи, хоть и ссоритесь с Мономаховым племенем из-за Киева, но вотчину чужую самочинно не захватываете. Есть у вас Чернигов и Рязань - тамо и сидите. Но есть и иные князья, для коих сие не указ и воля великого князя не закон. Таков Роман галицко-волынский. Обманом захватил он Галич, занял чужой стол и ныне живёт, на других князей не оглядывается. Не токмо на вас, ничто для него я, великий князь киевский! Сколь раз зван он был в Киев на снем - отвечал отказом, дескать, дел много! А какие это дела? Крамолу ковать! Лестью опутывает он наших соседей. В Царьграде его зовут великим князем Русским, из Венгрии шлют ему дары, в Польше он гость и друг, в Саксонии бывал. Сидит он у себя в Галиче, копит силы, ждёт своего часа, чтоб пойти войной. И ежели выступит он в поход, то возьмёт Киев, и тогда худо придётся Руси.
- Да кому ж худо-то станет? - снова возмутился Мстислав Святославич. - Только тебе, Рюрик, поелику он тебя с золотого стола скинет. Нас, Ольговичей, ему не одолеть.
- Ой ли? - прищурился Рюрик. - А ежели он ляхов кликнет да угров, да подручников своих пошлёт? Всеволод владимирский вам вряд ли поможет, сами отбиваться будете. А и не пойдёт войной - того хуже. Не отдаст тогда вам Роман Киева. Хоть внукам своим его завещайте добывать, хоть правнукам!.. Вон, Галич он захватил, а ведь по Русской Правде он есть вотчина Игоревичей, поелику их мать Ефросинья Ярославовна последняя в роду Ярослава Осмомысла.
Знал Рюрик, на какую мозоль уступить Ольговичам. Опасались они, что не получит их род Киева, всюду кричали о своих правах. А тут выходило, что уж давно занял их вотчину Роман волынский. Приосанились, подумав об этом, четверо Игоревичей. Средний, Святослав, так вовсе смотрел Рюрику в рот - ещё бы, женат на дочери великого князя. Да один из детей Святослава Всеволодича, Глеб, тоже Рюрику зять. И тоже сидит, внимательно глядя на тестя.
- Не допустим сего! - зашумели Ольговичи. - Не дадим Роману наших отчин! Эдак он всю землю под себя занять захощет!
- Захощет, непременно захощет! - поддакивал Рюрик. - В Царьграде его самодержцем русским зовут, а меня всего лишь правителем. Смекайте, князья, как вас величают! Чуть ли не Романовыми подручниками!
- Не бывать! - взвился старший Игоревич, Владимир. - Ольговичи никогда ни у кого в подручниках не ходили!
Горяч был новый новгород-северский князь. Ещё четырнадцать лет назад эта горячность едва не стоила ему головы, когда в одиночку пустился его отец в степь на половцев и вместе с сыном попал в плен. Пришлось тогда Владимиру поневоле стать тестем половецкому хану Кончаку и целый год жить в степи заложником. С годами прибавилось у Владимира разума, но норов остался таким же вспыльчивым и неукротимым.
- Не ходили - так походите, - предрёк Рюрик. - Не вы, так ваши дети. Романко что учудил? Законную жену свою, дочь мою, чуть в монастыре не сгноил, а сам девку какую-то подобрал и живёт с нею, милуется. Эдакое князьям не прощается. Вспомните, как восстали бояре на Осмомысла, когда спутался он с Настаськой. А сын его, Владимир, тоже чрез поповну стола едва не лишился, и за то, что не бросил он её, покарал его Господь. Романко по их стопам пойти решил - ну, а мы станем карающей десницей Божьей, которая свершит правосудие. Не позволим никому идти супротив Руси!
- Не позволим, - закивали Мономашичи: Ростислав первым, остальные за ним вслед.
- И вас, Ольговичи, ныне зову я в поход против Романа волынского. Совокупившись, ударим мы по нему. Он, сказывают, всех бояр извёл, ныне опереться ему не на кого, легко скинем его со стола и галицкого, и волынского. Пущай к ляхам своим разлюбезным катится. Среди нас найдутся достойные владеть и Галичиной, и Волынью.
Это заявление было князьям ещё больше по душе. Мономашичи кучно были согласны с Рюриком, Ольговичи держались настороженнее. Чуяли они в словах великого киевского князя подвох. Думали, что хочет Рюрик чужими руками жар загрести. Их дружины будут с Романовыми полками воевать, а после придёт Рюрик и на правах великого князя заберёт себе лучшее. Добро хоть несколько Червенских городов даст Игоревичам как наследство матери. Да и младшие Святославичи были себе на уме - помнили они Рюриково коварство, помнили ещё, что был Роман союзником Ярослава черниговского.
И хотя кивали на предложение великого князя, никто не верил ему и ждал обмана.
Однако дело сладили. Всеволод Чермный от имени Ольговичей ударил с Рюриком по рукам, князья отстояли торжественный молебен, целовали крест и долго пировали, на радостях выставив киянам несколько бочек вина и мёда. А после поскакали по дорогам гонцы - поднимать подручных князей, собирать дружины и готовиться к войне.
Не спеша, двигаясь известными торными дорогами, добрался до Киева купеческий обоз из Галича. Привезли соль, кузнь, дорогое узорочье. Соляников в Киеве ждали, встретили с почётом.
Разместившись в гостевой избе на купеческом подворье на Подоле, Хотен захотел пройтись по ремесленной слободе - город посмотреть, себя показать, а заодно справить подарок молодой жене, Меланье Угоряевне, что ждала его в Галиче с новорождённой дочкой. Обещал Хотен купить жене колты - знал, что такую, как в Киеве, зернь с поволокой, нигде больше не увидишь.
Приехал он не один. До Киева путь вместе с ним держал старый купец Ермолай и сын его Могута. Дале предстояло им двигаться вниз по Днепру до Олешья и Царьграда, а Хотен думал подниматься выше, к Чернигову.
С собой Хотен взял Никиту. Тот долго умолял отца отпустить его с купцами. Старый Угоряй, одряхлев, стал злым и подозрительным, сына попробовал отходить костылём, кричал, что проклянёт за то, что волю отцову не исполняет. Но, пошумев, отпустил. И сейчас Никита с разинутым ртом шёл за Хотеном, глядя во все стороны.
Велик и богат Галич, а Киев, мать городам Русским, и того богаче. На Подоле избы стоят кучно, заборы крепкие, боярские терема высятся над улицей. В ремесленной слободе под каждой кровлей мастерская. Там и ткут, и шьют, и куют, и снаряжают. А торговище каково! Были бы гривны - и обуешься, и оденешься, и поешь-попьёшь сытно, и коня со сбруей справишь, и вооружишься, и подарок отцу-матери припасёшь. Звучит на площади не только русская, но и угорская, и польская, и свейская, и арабская речь. Толкутся купцы из Царьграда и с Востока, свысока поглядывают на народ привёзшие шёлк верблюды. Даже половец иногда проскользнёт - из тех, что осели на Руси в южных её пределах. У причалов стоят купецкие лодьи, тесно стоят, не протолкнёшься. Иные пришли издалека, видели не токмо Русское, но и Срединное море, плавали до Рима и мавров, побывали в Свейском море. А надо всем этим высятся каменные крепостные стены Горы, над которой золотом горят маковки Святой Софии и Десятинной церкви. Да, богат и славен Киев-город. Это владимирцам из-за их лесов не видать далеко, вот и кажется, что поблекла его слава, обветшали стены и оскудела земля.
Хотен в толпе как рыба в воде. Даром что ныне одноглаз - всё видит, всё примечает. Только что разглядывал новый доспех в руках бронника - и вот уже кричит не по-нашему, размахивает руками.
По своим делам шли иноземные купцы. В отороченных мехом накидках и маленьких шапочках набекрень. Один остановился, пригляделся, хлопая глазами. Хотен подбежал, тряхнул за плечо:
- Эй, Юлиус! То Хотен!
- О, Хотэнос! - наконец расплылся в улыбке иноземец. Повернулся к своим, стал объяснять. Хотен тем временем кивнул Никите:
- Юлиус Свейн, из Оломоуца. Мы с ним ещё в Мазовии познакомились. Вместе до Гданьска добирались - он из Польши, я от литвы. После до Сигтуны ходили. Знакомец мой старинный.
Юлиус Свейн качал головой, удивляясь встрече. Остальные купцы, окружив их, расспрашивали Хотена о жизни, торговле и положении дел на Руси. Потом вместе отправились в гости к иноземцам, которые жили на своём подворье неподалёку от костёла. Никита, не зная, что делать, поплёлся за Хотеном, улыбаясь и кивая головой иноземцам, если те обращались к нему.
- Вы есть купец? - дорогой обратился к нему один из купцов на ломаном русском.
- Нет. С другом я. Он мне шурин.
- Кто есть? - наморщил лоб купец.
- Родич! Я и он - родня. Семья! Вот! Вместе!
- А, вместе, вместе, - купец заулыбался, похлопал Никиту по плечу.
У иноземцев засиделись допоздна, домой ворочались с больной головой, хмельные. Наутро, оставив непривычного к заморским винам Никиту отсыпаться, Хотен только окунулся в бочку с холодной водой, растёрся холстиной и отправился в ремесленную слободу один.
Как и вчера, он спрашивал женские украшения, но кузнецы, с которыми вёл беседу, всё время сворачивали на одно:
- Не время сейчас колты и подвески ковать. Не до узорочья ныне стало.
- А что ж такое?
- Не слыхал? Князь наш, Рюрик Ростиславич, в поход идёт. Всем бронникам, оружейникам, щитникам и седельникам дан наказ - ковать мечи, копья и топоры, собирать кольчуги и щиты.
- Война, что ли?
- Она самая.
Хотен тихо ругнулся. Когда война, тут не до торговли. Купцов на дорогах обдирают и свои, и чужие, а прибыли никакой.
- Это кто ж на Киев войной идёт? - продолжал он расспросы, в уме прикидывая, успеет ли он продать свой товар и что надо прикупить, чтобы не остаться в убытке.
- На Киев-то? - Добродушный кузнец улыбнулся в широкую остриженную кругом бороду. - На Киев разве что половцы, да те последние годы не шибко пошаливают. Не, сам Рюрик идёт войной - на галицкого князя Романа.
- А не брешешь? - ахнул Хотен.
- С чего? - враз построжел купец. - Две седьмицы назад все биричи про то на площадях кричали. Князья никак долго пировали, мёда и вина выставили… Неймётся им…
- А что, - ухватился Хотен за последние слова кузнеца, - киянам то не по нраву?
- Да кому ж по нраву-то война? - Тот даже сплюнул в сердцах. - Князьям токмо да боярам. Я младенец был, не помню, а батька с маткой сказывали, чего тут творилось, когда Юрий Долгорукий Киев на щит взял. Три дня город горел. Мамку мою снасильничали - прям у колыбельки, где я лежал. Думали - не встанет Киев. А все князья! Через них все неустройства. Нет бы сидеть Рюрику на Горе спокойно - лезет на рожон. И на кого! На Романа попёр! Роман-то, сказывают, князь ого-го какой!
- Роман-то да, князь, - покивал Хотен. - И что, Рюрик надеется с ним один совладать?
- Да почто один. В одиночку у него кишка тонка. Он Ольговичей с собой берет… Эге, - вдруг остановился он, - а ты чего пытаешь? Ты сам-то чей будешь? Не Рюриков ли человек?
- Окстись! - отшатнулся Хотен. - Купец я, меня на иноземном подворье знают. Из Галича мы с обозом соляным пришли. Думал жене колты с зернью купить, а сыскал для князя мово гостинец.
- Уж гостинец-то знатный, - покивал кузнец. - Дорогой подарок. Чем только отдаривать будет?
- То не твоя забота.
- Как же не моя? - даже обиделся кузнец. - Известное дело - бояре дерутся, а у холопов чубы трещат.
Но Хотену уже не стоялось на месте. Со всех ног он поспешил домой. На купецком подворье на бревне у стены сидел Никита, держась за голову. Услышав шаги бегущего Хотена, он вскинул бледное осунувшееся лицо:
- Где тебя с утра пораньше носит? Бражки бы…
- Не до браги нынче, - молодой купец встряхнул товарища. - Собирайся-ка ты, друже, в дорогу!
- Почто? Аль гостевать не будете?
- Я-то куды товар брошу, а вот ты…
- Гонишь?
- Почто! Езжай-ко, ты, Никита, не мешкая, в Галич. Ко князю!
- Ко князю? - Мигом остатний хмель и головная боль слетели с мужика. - Почто сразу к князю-то?
- А пото - скажешь ему, мол, собирает киевский князь на тебя войско, хощет идти и Галич у тебя отнять и для того призвал к себе Ольговичей и прочую родню. А прознали про то купцы. И пущай Роман Мстиславич поторопится отчину свою спасать. Так и передай князю!
Говоря, Хотен накинул на Никитины плечи охабень, натянул на уши шапку, сунул в руки калиту[487] с кунами, чтоб гонец в дороге не бедствовал, и заторопил к конюшне. Послушно кивая головой, Никита оседлал коня и выехал с подворья прочь. А Хотен, проводив друга до поворота, повернулся и поспешил к исадам - война войной, а соль всегда в цене.
Весёлым месяцем травенем княгиню перевезли в загородный терем. Стоял он недалеко от Галича, чуть выше по течению Днестра, у устья маленькой речки. В своё время тут жили жена и мать Владимира Ярославича галицкого, сюда наезжали отдохнуть от городского шума Владимировы сёстры, Ефросинья и Елизавета. Ныне жила Анна, пестуя Сына.
Данилка, названный согласно святцам, рос крепышом. Появился он на свет летом, до осени успел окрепнуть, но зимой захворал и потому с первым устойчивым теплом был отправлен за город. Анна души не чаяла в сыне, совершенно забыв умершего первенца. Да и Роман перестал думать о прошлом. В свободные минуты он навещал жену и сына, носил Данилку на руках и, держа мальчика на колене, рассказывал ему о походах и боях, о князьях и боярах. Ещё не понимая ни слова, Данилка слушал отца заворожённо и тянулся к нему, узнавая при встрече и заливаясь плачем при расставании. Роман старался наезжать каждый день.
Но сегодня он что-то задерживался. Обычно гонец приезжал с утра, упреждал, что будет князь, и тот появлялся к обеду, когда в горнице был накрыт стол, и Анна сама ждала его на пороге. Вот и сейчас всё было готово, простывали жареные гуси, томились пироги и брага, а Романа всё не было. Томимая недобрым предчувствием, Анна приказала выставить себе столец на крыльцо и села с сыном там, под резным деревянным навесом, свысока глядя на двор, ворота и синюю ленту реки, вдоль которой вилась дорога. Несколько раз к ней выходила встревоженная Опраска - Анна гнала её прочь. Чем дольше тянулось время, тем больше она волновалась.
Но вот вдалеке показался всадник. Прильнув к конской гриве, он отчаянно погонял скакуна. Схватившись за резную балясину, Анна резко поднялась. Заметившая в окошко всадника, на крыльцо выскочила Опраска.
- Скачет…
- Это не Роман! - Анна не узнавала любимого князева серого коня. Рыжий был конь под всадником, рыжий конь её давних страшных снов.
- Андрейка! - воскликнула Опраска, и оказалась права. Молодой дружинник намётом ворвался в распахнутые ворота и, спешившись, взбежал на крыльцо.
Анна встретила его белая, как мел, холодная и строгая, прижимая затихшего Данилку к груди. Серые глаза невидяще распахнуты. В них застыли боль и страх.
- Жив-здоров князь Роман Мстиславич, - поспешил рассеять её страхи Андрей. - Шлёт тебе поклон и свой привет. Но сам он приехать ныне не может и просит тебя, матушка, не горевать и молиться за него.
- Что случилось? - Ни Опраска, ни Андрей не узнали голоса княгини.
- Война, матушка, - Андрей взглянул в её глаза без трепета. - Рюрик киевский дружины собирает, хочет на Галич идти… Да только ты не пугайся, - поспешил добавить он, заметив, как резко закусила Анна губу, - князь наш первым обо всём узнал. Полки-то Рюриковы ещё в поход не выступили, а мы уж готовимся.
- Откуда весть пришла? - подала голос Анна.
- Купец галицкий из Киева прискакал, тамо слух гуляет, что кузнецы на князя оружие куют… Как готовы будем, так и выступим. А ты не бойся, матушка, - Андрей подавил вздох, - князь меня в Галиче оставляет, тебя беречь и княжича Даниила. И наказывал тебе себя беречь и дите.
Анна застыла как каменная, глядя мимо Андрея, и Опраска взяла власть в свои руки.
- Слыхала ль, матушка? - Она по-хозяйски крепко и нежно обхватила княгиню за бока. - Князь наказал себя беречь и дите. Так что ступай, приляг, отдохни. А я травок принесу, нацежу тебе взвар, чтоб сердце успокоилось… Й ты, Андрейка, проходи, передохни с дороги, - бросила она брату через плечо.
Княгиня послушно шла за своей холопкой.
Роман впрямь не терял времени даром. Выслушав сбивчивый Никитин рассказ, он не стал раздумывать, а тут же велел кликнуть думцев и в тот час, когда Анна стояла на крыльце, ожидая его к обеду, уже решил идти на Киев войной. Отдав приказ собирать дружины, он послал Андрея оповестить княгиню.
Несмотря на годы, силён и горяч был Роман. Не токмо Никита - были у него и другие верные люди. Недавно прискакал гонец из Стародуба, где жила в замужестве его дочь Саломея. Четвёртый сын покойного Святослава киевского, Всеволод Чермный, рассказал всё сыновьям, Михаилу и Андрею, а Михаил доверился жене - и умница дочка послала отцу весточку: мол, сговариваются против тебя князья.
Через две седьмицы после Троицы выступил Роман в поход. Шли с ним не только галицкое ополчение и княжеская дружина - призвал он в поход и волынян, и дружину из Бельза под началом боярина Воротислава, и своих подручников - Мстислава пересопницкого и Ингваря луцкого. Большие шли полки - коли не поспеют соединиться Мономашичи с Ольговичами, легко разобьёт врагов Роман поодиночке.
Растянувшись по дороге, оставляя позади обозы, скорым шагом двигались Романовы полки. Шли окраиной Киевской земли - мимо Чёртова леса, Изяславля и Межибожья к реке Гнилопяти, откуда через Котельницу до Киева рукой подать.
Кругом расстилались равнина, на которой лишь кое-где по балкам и вдоль берегов небольших речек росли рощицы. Совсем близко была уже степь, в эти места часто захаживали половцы, но сейчас войско Романа тоже легко можно было принять за половецкое. Так же шло оно скорым шагом, не задерживаясь нигде надолго, тоже высылало окрест дозоры. Лихие дружинники вихрем проносились по полям, наезжали в деревни и сёла, вброд пересекали речушки и возвращались назад с добрыми вестями. Никто не ждал прихода Романа в Киевщину, не готовы были Ольговичи и Рюрик к войне.
Но когда до Гнилопяти оставалось совсем рукой подать и войско уже знало, что вечером стоят на берегу реки, а наутро переправа, прискакали всадники и принесли тревожную весть - на том берегу Гнилопяти замечено чужое войско. Двигалось оно с верховьев, от устья речки, и явно искало брод.
- Что же, - кивнул Роман, выслушав согладатаев, - пора бы уж Рюрику спохватиться - не совсем, видать, он слеп и глух! Велико ли войско?
- Намного помене нашего, - отвечали ему.
- Эх, тестюшка, - покачал головой Роман. - И куды ты только их снарядил? Небось, вотчину мою грабить… Ну да ладно! Поскачем вперёд, поглядим на сего супротивника.
Большую часть дружины он оставил идти до Гнилопяти своим ходом, а сам с тремя сотнями воев поскакал к реке.
Дозорные успели расспросить кое-кого из местных, где тут брод, и к плёсу вышли почти одновременно с чужим войском.
Река Гнилопять неширока. Вольно разливается она по равнине, в половодье выплёскиваясь из низких берегов.
Густо разрослись по её берегам ивы и осокори, шелестят листвой тополя, но возле брода деревья разошлись в стороны, и оба берега видать хорошо.
Чужие дружинники тоже заметили Романовых людей, засуетились. Войско у них и правда было небольшим - едва пять сотен всадников наберётся. Тут же был и обоз.
Один из всадников пустил коня в реку.
- Эй, вы кто такие? - крикнул он, приподнимаясь на стременах.
Роман глянул на сопровождавшего его Мирослава. Тот выехал вперёд.
- Князя Романа Мстиславича галицко-волынского люди! - гаркнул он в ответ. - А вы кто есть?
- Князя Ростислава Владимирича! - донеслось с того берега. - А вы точно Романовы люди?
- Вестимо!
- А князь ваш где?
Прежде чем Мирослав открыл рот, Роман подстегнул коня:
- Вот он я!
- Остерегись, княже, - зашептали сзади, - неровен час, стрельнёт кто из лука…
Но с того берега закричали:
- Княже Роман! Князь мой с тобой говорить хочет! От войска отделились несколько всадников, поскакали к берегу. Роман спешился, кивнув воям:
- Вяжите плот.
На двух плотах, подталкиваемых раздевшимися дружинниками, выехали навстречу друг другу князья. Роман, широкоплечий, костистый, стоял, расставив ноги и уперев кулаки в бока. На другом плоту плыли трое мужей помоложе его. Все трое пронзали Романа внимательными взглядами. Когда плоты столкнулись друг с другом, Роман кивнул, не сходя с места:
- Вот он я, Роман галицкий. Что сказать желаете? Передний из гостей осторожно шагнул вперёд. Плот слегка качнуло, в щели меж наскоро связанных брёвен плеснула вода.
- Романе, - сказал он. - Я - Ростислав Владимирович, а то братья мои, Мстислав и Ярослав. С нами четвёртый брат, Святополк, - он обернулся на сгрудившуюся по берегу дружину. - Прослышали мы, что идёшь ты на Киев, воевать Рюрика, собрали наши дружины и вышли тебе навстречу. Хотим тебе послужить.
- Вот как, - улыбнулся в усы Роман. - Видать, шибко надоел вам Рюрик?
- Добра мы от него не видели, - помрачнел Ростислав. - Отец наш в руке твоего деда ходил, а как умер Изяслав Мстиславич, так лишили его удела. Безземельным он жизнь прожил, безземельным умер. И нам ни Роман Ростиславич, ни Рюрик, брат его, удела не выделяли. Давал Рюрик в кормление город Триполь, один на всех, но когда однажды отступили мы перед половцами, рассердился и отнял и его. Нет у нас под Рюриком своего угла. Не хотим под ним ходить.
Он снял с пояса меч и, неловко наклонившись на ходящих ходуном брёвнах плота, хотел было положить его к ногам Романа, но поскользнулся и опустился на колено.
Роман прищурился. Как человек сильный, привыкший к силе и уважающий её в других, он видел, каковы на самом деле братья Владимировичи. Мало добра видели они в жизни, сызмальства привыкшие быть в тени и подчиняться другим, они, наверное, впервые решились на серьёзный поступок - встали на сторону того, кто, по их мнению, был лучшим господином, нежели нынешний великий князь.
- Добро, - кивнул Роман, дождавшись, пока Ростислав Владимирович выпрямится, - приглашаю вас к себе. Будьте гостями.
И дал знак воям, чтобы разворачивали плот к берегу.
Вечером, собрав бояр и своих подручников в шатре, Роман при всех принял от братьев Владимировичей роту в верности и вручил каждому мечи. Князья целовали клинки и клялись воевать под стягами Романа и ходить по всей его воле.
На другой день переправились через Гнилопять и пошли через Котельницу на Ярополч-град. Задержались недолго в верховьях Тетерева, поджидая дружины из Полонного, - и тут случилась ещё одна встреча.
Огромное войско остановилось и выслало во все стороны дозоры. Те разведывали сёла и тащили оттуда всё съестное, что можно было припасти, - вели скотину, везли в мешках остатки летних запасов зерна и муки, прихватывали помаленьку и добро. Одна из таких посланных в зажитье дружин и привезла весть, что со стороны верховьев Рось-реки идут большие полки - по виду чёрные клобуки. Рось ещё сто лет назад считалась их вотчиной. Многие города - Торческ, Корсунь, Триполь, Канев - вовсе были поставлены осевшими на Руси торками, берендеями и остатками печенежских родов. В своё время Роман чуть было не стал князем Поросья - помешал всё тот же Рюрик, подлизывающийся к Всеволоду Большое Гнездо.
Побросав все дела, войско изготовилось к бою. Пешцы собрались в середине, конные дружины Роман поставил по бокам. Сам держал полк правой руки.
Но битвы опять не получилось. Чёрные клобуки встали перед русскими полками, и вперёд выехал один из предводителей. Вскинул пустую руку:
- Я желаю говорить!
Роман повёл глазами по сторонам и, гордый, презрительный к смерти, выехал вперёд:
- Говори.
- Я хан клобуков Авдей Толбуков сын, - по-прежнему держа правую руку поднятой, крикнул всадник. - Мы пришли, чтобы воевать под стягами князя Романа галицко-волынского…
Верил в свою счастливую звезду князь Роман Мстиславич. Но никогда не думал, что она так ярко ему светит. Вместе с чёрными клобуками под его началом оказалось огромное войско, против которого не смогут выстоять ни Ольговичи, ни Рюрик со своими подручниками. А после того как открыли ему ворота Ярополч-град и Здвижен, послав на подмогу свои дружины после того, как признал его князем Белгород, вотчина молодого Ростислава Рюриковича, понял он, что сильнее него нет никого в южной Руси. Уверенный, гордый и спокойный, подошёл Роман к Киеву.
Не находя себе места, метался по палатам Рюрик Ростиславич Вышлобый, великий князь киевский. К нему рвались бояре, спрашивал отца Ростислав, наведывались посланные от Ольговичей - князь не желал видеть никого. Он то падал на колени перед иконами, то оседал на скамью, обхватив голову руками, то кидался к окну и замирал, боясь вздохнуть. Надо было что-то делать, но страх сковал его мысли, превратил решительного князя в перепуганного младенца.
Было от чего почувствовать растерянность и страх. Доносили ему, что подходит к Киеву Роман Мстиславич. Посылал на него Рюрик своих подручников Владимировичей - те не взяли Рюриковых дружин и умчались к Роману. Пробовал натравить чёрных клобуков - они не стали ждать приказа, а сами перешли на сторону галицко-волынского князя. Стояли по Днепру посланные на подмогу Всеволодом Юрьичем дружины - и те побросали оружие, приветствуя Романа. А киевские города, стоило показаться ввиду городских стен его стягам, открывали ему ворота, и старейшины градские с посадниками выносили галицко-волынскому князю ключи от города. Всюду в храмах шли молебны за здравие «самодержца всея Руси».
Нестроение было в самом Киеве. Недавно проезжали по Горе Ольговичи, спускались в Подол - отовсюду слышались взволнованные голоса: «Роман! Роман идёт!» Люди выбегали за ворота, собирались толпами на площадях, вооружались. Пробовал Рюрик напустить на бунтарей дружину, но воины завязли в толпе, кого-то побили, кого-то стащили с коней. Опасаясь народного волнения, Рюрик и Ольговичи с ближними боярами и дружиной затворились на Горе.
Тихо было в палатах. Плотно прикрыты окошки и двери. Ни единый лишний звук не нарушает тишины. Кажется, что терем вымер. Но вот - шаги…
Рюрик встрепенулся - кого ещё черт принёс?
- Эй, кто там? - крикнул он, услышав быстрый резкий стук в дверь.
- Батюшка?
- Чего тебе? - Рюрик узнал голос сына Ростислава.
Тот толкнул дверь, переступил порожек - тридцатилетний молодой князь, муж и отец, послушно-твёрдо взглянул на отца.
- Батюшка, со стены человек прибежал. - Ну?
- Романовы стяги над Днепром. - Где?
Оттолкнув сына, Рюрик бросился бежать.
Ольговичи уже толпились на всходе, спешили на крепостную стену Горы. Взлохмаченный Всеволод Чермный, тряся рыжими волосами, вертелся на коне, на Рюрика едва взглянул и, дождавшись, пока отворят ворота, первый галопом выскочил со двора.
Распугивая народ, проскакали к стене, поднялись, перескакивая через ступеньки, припали к щелям бойниц.
Киев расстилался далеко в стороны. Перед глазами князей широко раскинулся ремесленный Подол, на котором высилось много боярских усадеб. Далеко справа, отсюда почти невидная, шла новая стена, которую всего два года назад возвёл по личному приказу и на Рюриковы средства его друг зодчий Пётр Милонег, отделив город от высокой опасной Днепровской кручи. За стеной синел могучий Днепр, а по берегу его черным-черно было от войск.
Рюрик отпрянул, крестя лоб. То ли померещилось ему, то ли впрямь стоял над рекой Роман и смотрел на Киев - и на него.
- Домой, - прохрипел он, отступая от стены. - Поднимать дружину! Бить в набат! Враг у ворот!
Роман стоял над Днепром и любовался на Киев. Много лет прошло с той поры, как был он тут последний раз. Сперва привозил его отец мальцом, после довелось побывать в Киеве женихом Предславы. Дальше только проездом оказывался он в древних стенах, когда совокупно шли князья на половцев. Последний раз случилось ему въезжать в Золотые ворота семь лет назад, когда после смерти Святослава киевского Рюрик Вышлобый делил Киевщину и дарил зятю поросские города.
И вот он снова у древних могучих стен. Но не чувствует себя гостем. Хозяином пришёл он в великую столицу, пришёл взять своё.
Стояли вокруг него князья и ближние бояре. Светловолосый худощавый Ингварь луцкий по-мальчишечьи ахал - в Киеве он не бывал никогда и теперь дивился на его красоту. Мстислав пересопницкий просто не сводил глаз с золотых куполов Софии. Князья Владимировичи хмурились. Бояре то поглядывали на город, то вопросительно переводили взгляд на Романа. Все ждали его слов. А что он им мог сказать? Что не ему, великому князю, брать свой же город на щит? Что ему по чину встать тут и ждать, пока Киев сам склонит седую голову и распахнёт перед ним ворота? Про Рюрика и Ольговичей, засевших на Горе, он не думал. Не они были его противниками - сами кияне. Как они порешат - так и будет.
Вести о том, что к городу приближаются войска Романа волынского, пришли из Вышгорода. Сей град отворил Роману ворота, и боярин Чурыня, остававшийся в городе наместником Рюрика, послал киянам весть о приходе Романа. Новость передавалась из уст в уста, и когда наконец над Днепром встали дружины и заплескались на просторе стяги, Киев уже кипел и бурлил. В ремесленных слободах люди высыпали на улицы, кричали, передавая друг другу весть:
- Роман! Роман идёт!
В самом Киеве Рюрик отдал приказ затворить ворота и поднять дружину. На Святой Софии и Десятинной церкви ударили в колокола, с амвонов попы закричали о нависшей над городом беде. Киево-Печерский монастырь тоже поспешил запереться, словно перед набегом половцев. Никто не знал, чего ждать.
Роман не спешил. Он знал Рюрика, его изворотливый переменчивый нрав, и теперь жаждал боя. Слишком долго копил он раздражение против великого киевского князя, прятал его сперва за сыновней почтительностью, потом показной рьяностью в польских делах. Срывая зло, карал бояр - и всё ради того, чтобы утвердиться, стать рядом с Рюриком и наконец померяться силами, как равный с равным. Час битвы настал. Роман был готов сойтись с бывшим тестем в честном бою, кровью отвоевать себе право занимать на Руси достойное место. Чем он хуже Всеволода владимирского? Только тем, что его Владимир-Волынский и Галич стоят на другой окраине Руси. Только тем, что он немного моложе и потерял много лет. Только тем, что по-прежнему связывал величие Руси с её древней столицей, в то время как его соперник за лесами возводил новые города и крепил северную окраину.
Роман ждал боя, его дружины держали оружие наготове, и, когда за стенами послышался гул и рёв толпы, Роман обернулся на своих воев и, поглубже надвинув на глаза шелом со стрелкой, сказал:
- Ну что, други? За землю Русскую!
И первым потянул из ножен меч.
Как воин, всегда готовый к бою, прижимался Киев спиной к высокому берегу Днепра, отгородившись от него новой стеной. В стороны от Горы, старого города, расползался Подол, выбрасывал направо и налево слободы и огороды. Кроме крепостной стены защищал город и Михайловский златоверхий монастырь - крепость в крепости, город в городе.
Великая князю честь - войти в Киев через Золотые ворота. Много было у Романа войска, сумел он охватить весь Киев кольцом. Отдал чёрным клобукам Лядские ворота, Владимировичам и городскому ополчению Подольские и Михайловские с Софийскими, сам встал против Золотых. Знал - их оборонять будут злее всех, и готовился к отчаянной сече.
Но уже когда был готов послать людей на приступ, издалека послышались крики, гул, рёв толпы и среди них голоса, зовущие его, Романа.
Размахивая руками, к нему верхом пробирался Ростислав Владимирович:
- Княже! Княже Романе! - Подскакал, тяжело дыша, с натугой сорвал с головы шелом, выпалил: - Кияне ворота открыли!
- Как? Что мелешь? - Роман уже был в бою, всё прочее мешало и злило.
- Кияне Подольские ворота тебе открыли! Тебя кричат! Князем своим зовут!
Удивлённый Роман опустил руку с мечом. Поравнялся воевода Вячеслав, похлопал по плечу:
- Это победа, княже! Подъехал и Заслав:
- Победа.
Роман закрыл глаза. Радостный шум толпы волной катился навстречу. Город звал его своим князем. Это было то, о чём он мечтал, что снилось ему долгими ночами, ради чего он был готов положить жизнь. Привыкнув к частой смене князей, к тому, что вокруг его золотого стола вечно толкутся охотники до власти, Киев переменчив и капризен, как девица на выданье. Но сегодня он - её повелитель и жених.
Всё ещё держа меч на отлёте - его бой ещё кипел, он ещё не остыл от битвы, - Роман тронул поводья коня и поехал к Подольским воротам навстречу ликующей толпе.
До ночи шумел Киев. Ликовал весь Подол, в слободах не смолкало веселье. То тут, то там вспыхивали огни. Ушедшие с Рюриком бояре с болью всматривались ночью в темноту, пытаясь определить, горит ли оставленный на Подоле терем. Но без пожаров обошлось, хотя на радостях кияне разграбили несколько усадеб и выволокли ИЗ медуш и бретьяниц мёд и брашно и устроили пир. Но жечь и зорить города Роман не позволил - Киев был его вотчиной, он не хотел власти над разорённым, разграбленным городом. Сам он провёл ночь в Киеве, в тереме боярина Чурыни. Здесь же на рассвете собрал своих бояр и подручников-князей и, посоветовавшись с ними, отправил к Рюрику послов.
Великий князь не спал эту ночь. Сжавшись в комок, сидел он на ложе. Сунулась было молодая жена - прогнал, топая ногами. Зачем-то заглянул постельничий - крикнул стражу и велел высечь мужика кнутом на конюшне. Был он напуган и зол и сперва набросился с кулаками на дворского, доложившего, что на Гору прибыли послы от великого князя Романа Мстиславича.
- Ишь ты! Самодержец всея Руси! Великий князь! - закричал Рюрик, топая ногами. - Псы! Псы поганые! Вот я вас! Всех запорю! В порубах сгною!
- Почто шумство? - широко распахнув дверь, к Рюрику нарочито-бодро вошёл Всеволод Чермный. Бледное лицо с пятнышками веснушек напряжено, зелёные глаза горят, борода и волосы кое-как приглажены, рука тискает рукоять меча, за спиной старший сын Михаил и двое сыновцев-Игоревичей.
- Романко! Пёс поганый! Послов шлёт! - взвизгнул Рюрик. - Изгаляться вздумал! Да я его…
- Выслушай сперва послов-то, - негромко, но властно произнёс Чермный.
Рюрик зло скрипнул зубами. Сейчас он ненавидел всех - Романа, Ольговичей, киян, даже Всеволода - почто присланные им дружины не встали на защиту великого князя, а первыми распахнули ворота? Чермный смотрел на него так, что казалось - ещё чуть-чуть, и он тоже переметнётся на сторону волынского князя, разочаровавшись в киевском.
И Рюрик, вздохнув, тяжёлым шаркающим шагом направился в думную палату.
Послы уже были там. От Романа были воевода Вячеслав и молодой Мирослав Рогволодович, а также боярин Воротислав бельзский и князь Ингварь луцкий. Их встретили Ростислав Рюрикович и двое Игоревичей. Они молча расступились, когда Рюрик вместе со Всеволодом Чермным взошёл в палату.
Хоть и был бледен, хоть и залегли тени под глазами, а взгляд выдавал тревогу, Рюрик держался с достоинством. Не глядя на послов, прошёл к стольду, сел, хватаясь за подлокотники, помолчал. Послы поняли его молчание, поклонились.
- Откуда и с чем пожаловали, гости дорогие? - Рюрик еле заставил голос не дрожать.
Правивший посольство воевода Вячеслав выступил вперёд, отвесил почтительный поклон:
- Прибыли мы к тебе, Рюрик киевский, от князя нашего, Романа Мстиславича галицко-волынского со словом к тебе и союзникам твоим Ольговичам.
Рюрик метнул быстрый взгляд на Всеволода - слышал ли он. Чермный помалкивал.
- Спрашивает тебя князь наш Роман - здоров ли ты, князь?
- Здоров, - отрывисто бросил Рюрик.
- А княгиня и сыны твои…
- Все здоровы, - прорвалось-таки раздражение. - Сказывайте, зачем вас послал Роман.
Вячеслав покосился по сторонам и вздохнул.
- А слово Романове к тебе таково, - сказал он. - Сказывает Роман: «Хотел ты меня воевать, так вот он я. Коли желаешь войны - так выходи на бой. А не желаешь - уходи с дороги моей, а Киев мне оставь».
Удивлённый Рюрик повернулся к Чермному:
- Вот как? И Киев ему отдай? - с деланым изумлением вымолвил он. - А боле ничего не желает Романко?
- Боле ничего, - ответил Вячеслав. - Или выходи на бой, или оставь Киев князю моему.
Рюрик вздохнул. Больше не было сказано ни слова, но и так всё предельно ясно. Роман желал божьего суда - боя, ибо только так решались между князьями все споры с древних времён. Он был готов к бою и давал понять, что лишь в битве Рюрик может отстоять своё право на Киев. Но, отослав послов и взглянув в зелёные глаза Всеволода Чермного, Рюрик понял, что боя не будет.
И всё-таки он упрямился. Всё-таки ещё за что-то цеплялся - то ли надеялся, что одумается Роман, то ли ждал помощи от Всеволода и остальных Ольговичей, то ли уповал на Господа Бога.
В ожидании прошло несколько дней. Роман стоял в Подоле, Рюрик и Ольговичи затворились на Горе. А потом однажды в терем к Роману прискакал гонец - Ольговичи соглашались вступить в переговоры.
Разговаривали недолго. Понимал Всеволод Чермный - непрочно сидят Ольговичи в Киеве. Пригласил их Рюрик Вышлобый, а теперь его загнали в угол, боле он не киевский князь. Вот и выходило, что они, как незваные гости, должны убираться подобру-поздорову.
Роман не стал их удерживать. Посла Всеволодова, боярина Ольстина Олексича, выслушал внимательно и велел передать князьям:
- Я с вашим стрыем Ярославом был в союзниках. И ради старой дружбы и родства с тобой, Всеволод Святославич, родственной крови лить не хощу. Ворочайтесь в свою вотчину - преград чинить не стану и зла не держу.
Привыкли Ольговичи, что переменчиво их счастье. Всегда Мономашичи стоят над ними, очень редко - подле, и никогда никто из Мономашичей не ходил под Ольговичами. Так повелось ещё со времён Владимира Мономаха, так оно выходило и на сей раз. Быстро собрались князья и отъехали вместе с дружинами и боярами в Чернигов.
Оставшись без союзников, в как-то сразу опустевшем дворце, Рюрик недолго сопротивлялся. Добило его известие, что некоторые бояре по примеру именитого думца Чурыни отъехали в стан Романа Мстиславича. После того некуда было деваться Рюрику. Один оставался ему путь - назад, в свой родовой город Вручий.
Печален был день, когда покидал князь свой город. На несколько улиц растянулся княжеский обоз - увозил Рюрик с собой не только утварь и рухлядь, но и большую часть казны. Опустошил перед Романовым приходом клети и бретьяницы. Кабы мог бы, даже роспись на стенах домовой церкви сколупнул. Холопы с ног сбились, укладывая добро. Княгини Анна и Предслава охрипли, приказывая и распекая нерадивых слуг. А Рюрик злобной тенью бродил по дворцу, натыкаясь на мечущихся холопов, и злоба точила его изнутри. Хорошо бы напоследок подпустить красного петуха, чтоб выгорел дворец и Киев заодно, чтобы достались Роману одни головешки!
Он последним, ссутулившись и глядя в пол, вышел из терема, постоял немного на крыльце. Княгини и сыновья уже сошли вниз, ждала его дружина и холопы, били копытами осёдланные кони. Рюрик оглянулся на маковку домовой церкви, перекрестился. На паперти стоял священник Николай, смиренно крестил отъезжающего князя. Подумалось, что тем же вечером будет он благословлять здесь Романа, и такая взяла Рюрика злость, что и сказать нельзя. Сплюнув, он сошёл с крыльца и взглянул на домочадцев. Анна, поймав недовольный взгляд мужа, быстро отвела глаза, а Предслава задержала взгляд.
- Что, дура-баба, рада? - вскрикнул Рюрик визгливо. -Романко твой, пёс поганый, родного твово отца со свету сживает!
- Да что ты, батюшка, - отшатнулась Предслава. - Да Роман мне…
- Будто не ведаю - ревёшь ты ночами, обратно, в мужнину постель хощешь, - Рюрик полез в седло. - А у него таких, как ты, в кажном селе десяток и в Галиче полсотни.
Предслава всхлипнула и вслед за мачехой полезла в возок. Княжий поезд тронулся с Горы. Столпившись вдоль улиц и на Подоле, кияне провожали князя молчанием. И это ещё больше злило Рюрика. Проезжая мимо знакомых улиц, окружённый молчанием, он в душе клялся, что отомстит и Роману, и предавшим его горожанам.
Напрасно ждали Ольговичи и Рюрик, что Роман закатит трёхдневный пир, что выставит на улицы остатки медов из княжеских медовуш и поспешит объявить себя великим князем. Так бы поступил каждый на их месте, об этом грезили многие князья, кто ещё не потерял надежды по лествичному праву взойти на Гору. Даже Всеволод Юрьич, хоть и отрёкся вслед за Юрием Долгоруким и Андреем Боголюбским от борьбы за старшинство, свой стольный град Владимир помышлял не более не менее вторым Киевом. Пусть вторым - но Киевом же! А тут Роману Мстиславичу улыбнулась такая удача! Соединил он под своей рукой не только Волынь и Галич - вся Киевская земля отныне стала ему послушна. Силён он. Пожелает - так и со Всеволодом Большое Гнездо схватится. Призовёт вечно недовольных соседом рязанских князей, подымет Новгород - не устоять тогда Владимиру-на-Клязьме. А там и за Ольговичей возьмётся, чтоб не мешались под боком. Власть в Киеве даст ему такое право.
Так думали в те дни все русские князья. Но у самого Романа иные мысли бродили в голове.
Действительно, как и положено всякому князю, севшему на золотой великий стол, он сперва закатил пир для дружины, бояр и союзных князей. Угостил и киян, и чёрных клобуков, для чего пришлось ему опустошить окончательно Рюриковы бретьяницы, кладовые и медуши.
На другой день, как отшумели пиры, призвал он своих бояр, киян и союзных князей в думную палату. Сидели в полупустом тереме - столы и лавки Рюрик увезти не смог, но вот камчатые скатерти вывез, оставив только простые, будничные. И в ложнице не осталось ни перин, ни медвежьих полстей, и сундуки исчезли, и полавочники, и подсвечники, бедно смотрелись голые стены. Рюрик забрал даже ковры.
- Что, не по нраву на голых-то досках сидеть? - усмехнулся Роман, оглядывая собравшихся. Золотой стол тоже увёз Рюрик, для князя еле сыскали приличный столец, но он нарочно стоял, не садясь. - Всё забрал Рюрик, пожадничал - дескать, коль не моё, то пущай ничьим не будет. И казну увёз, и ествы с питьём забрал, сколько смог. Вы здесь три дня пировали, а на четвёртый я вас не позову - пусто в кладовых, а новину когда ещё подвезут.
Бояре и князья заворчали. Все поминали прижимистость Рюрика - дескать, пиры закатывал редко, киянам и вовсе скупился лишнюю бочку вина поставить. Роман слушал хулу на бывшего тестя молча. Он-то помнил, каково пировалось ему семь лет назад, когда хмельной Рюрик от широты душевной предложил ему пять поросских городов. Умел пить и гулять Вышлобый.
- Не о том речь моя, бояре, - молвил он наконец, - а лучше подумайте - почто Рюрик ныне всё, что мог, вывез? Не потому ли, что Киев считал своей вотчиной? Эдак он у себя во Вручем распоряжаться может, а Киев не его город. Киев - Руси сердце. Он не Рюриков, не Всеволодов, не мой. Киев - общий. А князья наши того понять не могут. Бьются из-за него насмерть, крамолу куют. И на чужие уделы завидущий глаз бросают. Думают только о том, что у соседа кусок жирнее, да и норовят в свои щи чужой кус мяса заполучить. То из-за княжений, то из-за волостей все свары идут, а половцы приходят и грабят. Да и не только половцы - с запада угры, с севера свей и латиняне, с востока булгары. Со всех сторон теснят Русь - а мы силы на усобицы тратим. Не так давно меня самого Рюрик с Ольговичами хотели со стола скинуть. Они его не добывали, кровь свою не проливали - им, вишь ты, завидно, что у меня земли поболе. А то, что сами они не безземельные, что у них есть свои вотчины, никто не помыслил. Вот и покарал их Господь за корыстолюбие.
- Так, княже!.. Истинно так, - закивали киевские бояре, спеша понравиться новому князю. - Ты есть великий князь и самодержец всея Руси! У тебя сила и правда! Любит тебя Господь, печатью своей отметил…
Роман нетерпеливым жестом прервал боярские славословия. Дома лести не терпел и тут не собирался, ибо были у него на Киев свои виды.
- Ведаю я, каково на Руси князья живут, - продолжал он. - Всеволод под себя Русь собирает, расстраивает города, укрепил свою вотчину лесами и засеками - не пробраться к нему половцу. Новгород торговлей силён и боярским советом, там своя вольница. Ольговичи со всех сторон Мономашичами зажаты, вынуждены так и эдак крутиться, чтоб не попасть, как кур в ощип. Полочане - те с литвой и ятвягами заодно, у них своя жизнь. Волынь моя и Галич, а также Киевщина и Переяславль-Русский стоят на порубежье. От нас зависит, спокойно ли спать будут прочие русские земли. Потому и жизнь здесь должна быть другой, ибо если не будет Киев силён, придут половцы и завоюют его. Не буду я сидеть в Галиче - и подпадёт Червонная Русь под власть угров и ляхов. Потому и решил я, что новый нужен порядок княжения на Руси. Ныне все наши нестроения от того, что бьются князья за право великого княжения и чужие волости. А я задумал сделать так, чтобы у каждого князя вотчина была своя. Каждый род своей землёй бы владел и на чужую не замахивался. И было бы в тех землях не по старинному лествичному праву наследование, но от отца к старшему сыну и лишь в случае кончины его бездетным власть отходила к сыну младшему. И чтобы было шесть уделов на Руси - Чернигов, Смоленск, Полоцк, Владимир-Волынский, Владимир-на-Клязьме и Рязань…
- А Киев как же? - раздались со всех сторон голоса. - Киев-то кому? Уж не тебе ли, княже? Иль велишь Ольговичам отдать?
- Киев же не будет ничьим, - ответил Роман. - А выбирать нового князя будут шесть старших в роду от шести главных княжений. Кого изберут, тот Киев под свою руку и возьмёт. А умрёт он - и сызнова соберутся князья. Так я задумал, и таковое слово своё хочу донести до остальных князей земли Русской. Что скажете, бояре?
Те вопросительно переглядывались. Киевские бояре косились на волынских и галицких. Приглашённые на совет Романовы подручники напряжённо думали.
- А наши уделы что? - наконец подал голос Ингварь луцкий. - Оставить?
- Ваши уделы вам и отойдут, - кивнул Роман. - Станут меньшие князья владеть ими, как прежде, и отдадут их старшим сыновьям своим. А делить уделы пущай никто не делит, чтобы Русская земля не умалялась.
- Это как же - не делить? - воскликнул Ингварь. - Это какой же отец согласится одному сыну оставить всё, а остальным ничего? И какой же князь станет подручником у своего брата? Это что же - сколько же безземельных князей сразу на Руси появится?
- Не бывать такому! - почти хором подхватили безземельные князья Владимировичи. - Каждый князь должен иметь свой удел. А велик он или мал - так то по роду его пущай будет положено.
- Вот и станет всяк мыслить, что его род лучше, нежели у соседа, - оборвал Роман. - И пойдёт на соседа войной, чтоб к своему клоку земли лишнее болото с лягушками прирезать. А после придут половцы, иль угры, иль ещё кто - и передавят нас поодиночке. Нет! - стукнул кулаком по подлокотнику - Будет, как я сказал!
И полетели по Руси во все княжества гонцы, везя Романовы грамоты к остальным князьям. «Радея о земле Русской и видеть её обильной и мирной желая, - писал Роман, - зову я вас на снем, дабы новый ряд утвердить. Каждый да держит отчину свою, и отчину свою не делит меж сынами и сыновцами, но после кончины отдаёт старшему сыну, чтоб и тот сыну своему передал, дабы Русская земля не умалялась. А земель пущай будет шесть -Полоцкая земля, Рязанская земля, Волынская земля, Черниговская земля, Смоленская земля и Владимиро-Суздальская земля. А Киев пущай будет един для всех и шестеро сих князей пущай решают, кто из них будет держать стол до своей смерти».
Получив грамоту, Всеволод Большое Гнездо долго сидел в своих покоях, запёршись и напряжённо раздумывая.
- Ишь, чего выдумал! - снова и снова возмущался он, пробегая глазами ровные строки грамоты. - Землю переделить. Киев общим сделать. Да ещё и по-новому землю наследовать. И уделы оставить в наследование. Это что же выходит - всяк князь имеет свой удел, передаёт его своему сыну по наследству и никто над ним не властен. Каждый у себя будет хозяином, а до большой земли ему и дела нет! И потом - кто у нас на Руси великий князь? Я или этот галичанин?
Не хотел Всеволод соглашаться с Романом. И не только потому, что боялся перемен, - мечтал он собрать вокруг себя всю Русь, чтобы сделать Владимир новой столицей Руси взамен стареющему Киеву. Потому так зорко следил за остальными князьями, не давал никому усилиться сверх меры, чтобы князь тот не вырвался из-под его власти. Рязанцы ныне все по его указке живут, Новгород тоже усмирён, на юге есть его вотчина - в Переяславле-Русском княжит сын Ярослав, - остались Чернигов, Смоленск и Галицко-Волынская земля. Не хотел Всеволод усиления других князей, для этого и воевал с ними, и друг с другом стравливал, и роднился с соседями. Не любил он Рюрика, не мог желать ему добра, потому и не помог ему против Романа Мстиславича. Но и усиления волынского князя не желал, понимая - этот противник вряд ли окажется ему по зубам.
- Не указ ты мне, Романко, - бормотал князь. - Я - старейший князь на Руси, и коли ты этого не понял до сей поры, пришло время понять!
Кликнул слугу, велел подать перо и чернила и до позднего вечера сидел, склонившись, у свечи, писал. А на другое утро призвал своего милостника Кузьму Ратшича, коему всегда доверял особые дела, и, вручая ему грамоту, сказал:
- Скачи, Кузьма, в Киев, послом ко князю Роману. Отдай ему эту грамоту и на словах передай: дескать, не может Всеволод принять приглашения и прибыть на снем, поелику не хощет преступить обычай отчич и дедич.
Кузьма Ратшич поклонился и вышел.
Знал Всеволод, что делает. Слишком давно он начал собирать вокруг себя Русскую землю. Прочие князья привыкли к нему, считались с силой и мнением владимиро-суздальского князя. Рязанцы смотрели в рот, новгородцами правил ставленный Всеволодом владыка, и среди бояр были его сторонники. Смоляне все были свои, все Мономашичи. Ольговичи тоже были повязаны ротами и родством. Получив свои грамоты, они все вопросительно обернулись в сторону Залесья - как поведёт себя Всеволод, так и они поступят. И поскольку тот не тронулся с места и ответил отказом, то и они остались дома, каждый при своём, не желая и боясь перемен.
Кузьма Ратшич прибыл в Киев в конце лета, со свитой, как и положено послу великого князя. Роман встретил его достойно - после отъезда Рюрика княжеский дворец успели привести в пристойный вид. Ради Кузьмы приказал накрыть столы, пошире распахнул ворота детинца.
Кузьма не стал заводить долгих разговоров. После обычных посольских расспросов передал Роману Всеволодову грамоту и отошёл, ожидая ответа.
В письме был не только отказ. Не был слеп Всеволод и понимал, что ежели рассердить Мстиславича, то Роман может, собрав рати, двинуться на север. И вчерашние враги Ольговичи станут ему союзниками только потому, что появится возможность посчитаться с Владимиро-Суздалем. А это означает не только новую усобицу - это означает, что придётся тогда ему на склоне лет потерять всё, что приобрёл с таким трудом.
Понимал Всеволод, что Роман ныне силён и выгоднее иметь его в союзниках. Отказываясь принять и утвердить новый порядок княжения, он писал:
«Тако мыслю я, что Киева ныне не надобно ни мне, ни тебе. У обоих нас есть отчины, ты и я оба радеем об усмирении Руси. Потому, брат, вот тебе моё слово - Киев ты оставь, а сам иди к себе на Волынь. Рюрик из града ушёл - так надобен ему новый князь, а какой - про то помыслим особо. Но ни тебе, ни мне в нём не сидеть».
Опустив руку с письмом, Роман взглянул на смирно стоявшего Кузьму Ратшича.
- Не желает Киева Всеволод, - сказал он. - Но и мне его не даёт. Ряда мово принять ему не можно, поелику не желает он преступать старину. А сам по ряду же и поступает - хощет дать Киеву князя по своей воле. Как собака на сене сидит Всеволод - ни тебе, дескать, Киева, ни мне!
Кузьма Ратшич смиренно опустил глаза. Он был много наслышан о буйном нраве Романа. Обычно волынский князь в гневе заикался, топал ногами и, случалось, поколачивал бояр. Вот и сегодня загорелся в его тёмных глазах опасный огонёк. Кузьма сказал со всей невозмутимостью и смирением:
- То воля Князева, не моя.
- Ловок твой князь, - Роман помолчал, сжав губы. - Ладно. Ступай. Да будь вечером на пиру. Я после ответ дам.
Едва Ратшич вышел, Роман велел кликнуть своих бояр и просидел с ними до самого вечера, пока не пристало идти пировать.
Крепко обижен был Роман на Всеволода, но - странное дело! - не потому, что натолкнулся на решительный отказ. Он чуял, что Всеволоду не по нутру его усиление. Он сам с неменьшей тревогой следил несколько лет назад, как ловко укротил владимиро-суздальский князь котору меж Мономашичами и Ольговичами и как рядился из-за него с Ярославом черниговским. Всеволод был себе на уме. Не Роман был его главным врагом, а те же князья, что тянут каждый в свою сторону и не видят дальше своего носа. Двое их было - Всеволод на севере и Роман на юге Руси - сильных князей. Сила нашла силу. И оценила её по достоинству.
А потому Роман, хоть и недовольный - его детище, его снем и новый порядок княжения на Руси почил в бозе, ибо все князья смотрели Всеволоду в рот, а он не желал ничего менять! - но всё же шёл на пир с твёрдым решением, которое было по нраву ему самому. Удоволит оно и Всеволода, и всех, кроме Рюрика Ростиславича… Но вот его-то ни Роман, ни Всеволод утешать не хотели.
На пир были приглашены все - не только бояре и владимирские послы, но и до сей поры обретавшиеся в Киеве князья: Ингварь Ярославич, Мстислав Немый, двое из четырёх братьев Владимировичей. Ближе к Роману сидели Кузьма Ратшич, как посол, и князья. Бояре и знатные думцы чуть подалее.
Как обычно, первую чару подняли за старшего князя, после пили за Всеволода Большое Гнездо и всех присутствующих князей по отдельности. Киевские бояре старались вовсю, выслуживаясь перед новым князем, - выхвалялись, клялись в верности. Боярин Чурыня пожелал поднести князю в дар лучшего коня своего табуна. Сдеслав Жирославич от полноты чувств обещал умереть за Романа и клялся, что коли тот поведёт их на половцев, половину своей добычи отдаст князю без спора. Выслушав речи бояр, Роман встал, поднял перед собой наполненный вином турий рог.
- Братья-князья и вы, бояре волынские и мужи киевские! - молвил он, и застолье понемногу стало стихать. - Хощу поведать вам о своём решении. Любо мне сидеть в Киеве, любо быть вашим князем. Сие есть великая честь для меня. И то, что приняли меня мужи киевские, и то, как обласкан я был киянами, - я сего не забуду. Любы вы мне.
- Ты наш князь! - закричали бояре. - Тебе верны до скончания века! Живот положим за тебя! Только ты и достоин княжить в Киеве!
- Мономахов корень! - басом провозгласил боярин Чурыня. - Владимир Мономах воскрес в тебе, княже!
- И сие зело лестно мне слышать, - кивнул Роман. - Но покажу я себя более достойным, ежели уйду из Киева.
В палате повисла изумлённая тишина, а потом её нарушил гул голосов.
- Да как же это, княже? Да на кого ж ты нас бросаешь? - загалдели все. - Да как же мы без тебя? Останемся яко овцы без пастыря! Неможно Киеву без князя!
- Да как же без князя-то? - улыбнулся Роман. - Даю я вам князя. И не худого гнезда сокола - своего подручника Ингваря Ярославича луцкого. Встань, Ингварь Ярославич! Пущай поглядят на тебя кияне!
Тот сидел по левую руку от Романа, между Мстиславом Немым и Ростиславом Владимировичем и, услышав своё имя, застыл столбом. Понукаемый князем, он встал, смущённо хлопая глазами и отказываясь верить. Отец его, Ярослав Изяславич, умер, не побывав на золотом столе, и сын его был уверен, что всю жизнь и проживёт в Луцке, служа двухродному брату. И тут такая несказанная удача. Ингварь и верил, и не верил.
А Роман повыше поднял турий рог и, громко провозгласив:
- Здоровье Ингваря Ярославича киевского! - выпил до дна.
Спеша выслужиться, бояре стали один за другим поднимать свои чаши. Смекнули они - нет у Ингваря своих советников. И ежели кто ловок да удал, сумеет при таком князе взлететь выше, чем мечталось.
А Роман, допив рог, покосился на Кузьму Ратшича и подмигнул ему - вот, мол, как я сделал. И Всеволода уважил, уйдя из Киева, и дал городу в князья своего подручника, тем самым присоединив Киев к Галицко-Волынскому княжеству.
Всеволод удовольствовался таким решением, но не смирился Рюрик Ростиславич. Обозлённый на весь мир, он желал отомстить и, прознав, что в начале осени Роман Мстиславич воротился в Галич, к жене и сыну, понял, что его час настал.
На Руси у него больше не было союзников - связываться с неудачником и пытаться отвоевать для него Киев, споря с сильнейшими князьями Руси, Романом Мстиславичем и Всеволодом Юрьичем, охотников не находилось. И Рюрик решил прибегнуть к средству, к которому обращались многие князья и до него.
Выехав осенью с малой дружиной и небольшим, доверху груженным дарами обозом, Рюрик устремился в степь. Далеко обходя большие города и торные дороги, стараясь не попасть никому на глаза, чтобы раньше времени не подняли тревоги, он шёл на поиски половцев.
В дороге его застигла осенняя распутица, пришлось задержаться. Дороги размыло, колеса подвод вязли в грязи по ступицу, волы и кони выбивались из сил. Но вскоре подморозило, пошёл первый снег, а когда раскинувшаяся перед Рюриком равнина покрылась снегом, дозорный увидел у самого окоёма чёрные точки - половецкие разъезды.
В ту зиму хан Кончак зимовал в низовьях Днепра, на левом его берегу. В низине между двух холмов возле небольшой речушки беспорядочной толпой стояли юрты, между ними задирали к небу оглобли повозки, дымились костры, вокруг бегали ребятишки и бродили собаки. Скот и кони табунщики пасли в стороне, и Рюрик с дружиной сперва выехал именно на пастухов, перегонявших стадо на новое место. Они-то и упредили Кончака, что к нему пожаловали гости с Руси.
Хан скучал и приказал допустить урусов к себе. Он развалился на подушках в шатре, потягивая айран, справа и слева сидели младшие ханы и беки, а Рюрик и его советники расположились напротив. Поджав под себя ноги, морщась от непривычной позы, вручский князь терпеливо прихлёбывал из пиалы мутноватый кумыс.
Кивая головой, Кончак слушал через толмача его рассказ. Потом подумал, пожевав толстыми губами, бросил повелительно-неприязненный взгляд на рабыню-уруску, подававшую хану и гостям заедки, и молвил:
- Так ты хочешь, коназ, чтобы я пошёл войной на Русь? И куда же ты хочешь меня позвать?
- Великий Кончак, - Рюрик подался вперёд, - я зову тебя на Киев.
Кончак выпрямился, обвёл взглядом своих советников. Те качали головами, цокали языками, обменивались восклицаниями:
- Ой-ей! Киев-град!.. Харош град! Ой-ей! Харош град! Крепкие стены, много добра, много скота и рабов!.. Ой-ой!
Кончак лениво оглядывал советников. Он постарел, обрюзг, его стали мучить боли в пояснице и бессонница. В конце концов, ему было лень. У него выросли сыновья, уже подрастали внуки. Вон старший сын Отрок - сидит с горящими глазами, хоть сейчас готов в бой. Горяч и безоглядчив.
- Значит, ты зовёшь нас на Киев? - снова произнёс Кончак.
- Да, великий хан, - кивнул Рюрик. - Я дарю тебе этот город. Бери его.
- Идти на Киев опасно, - покачал головой Кончак. - Чёрные клобуки донесли - на его стол сел Роман волынский. У нас в степи знают князя Романа. Он ходил на нас недавно. Он разбил орду хана Котяна. Этой зимой он разогнал ханов, кочевавших между Бугом и Днестром. Я сам чудом избежал встречи с ним. А мой второй сын, Глеб, пошёл на помощь тамошним половцам и был разбит.
- Романа нет в Киеве, - увещевал Рюрик. - Он ушёл в свой Галич, оставив там своего подручника, Ингваря. Тот никогда ни с кем не воевал и не сможет встать против тебя. Ты легко возьмёшь этот город.
- Вот как? - Хан опять покосился на своих людей. - А что я получу за это?
Рюрик ждал этого вопроса. Он хлопнул в ладоши, а в шатёр, пригнувшись, вступили два отрока. С поклоном внесли и положили перед ханом две связки собольих шкурок и сверху - саблю в украшенных камнями ножнах. Такая же сабля легла перед Кончаковым сыном. От себя Рюрик добавил небольшой ларчик - с украшениями для жён и наложниц хана.
- Мало, - скривился Кончак.
- Великий хан, в Киеве ты возьмёшь намного больше, - заговорил Рюрик. - Ты возьмёшь всё, что захочешь. Ты сможешь даже сровнять город с землёй. Я не потребую из твоей доли добычи ничего. Мне хочется, чтобы ты обогатился.
- Я не верю! - Кончак резко сел. - Вы, урусы, всегда преследуете свою выгоду. Вы никогда ничего не делаете даром. И я хочу знать - что ты хочешь взамен?
Рюрик задержал вздох. Он не хотел говорить, берёг в себе, но тут против воли вырвалось. То ли виной был непривычный для русского кумыс, то ли взбесил его невозмутимо-презрительный взгляд половца:
- Я хочу мести! Кияне отвернулись от меня, предали меня - и я хочу предать их!
Толмач послушно перевёл. Но Кончак ничем не показал, что слушал. Набрякшие веки закрыли маленькие светлые глаза, замерла держащая на весу чашу рука. Ханы притихли, ожидая его слов.
- Ты отдаёшь мне свой город? - вдруг по-русски сказал Кончак. - Свой город и свой народ?
Спутники Рюрика похолодели. Сам Рюрик остался невозмутим. Он был готов на всё.
Долго пришлось ему уламывать Кончака. Задаривал он его сыновей и советников, посылал подарки жёнам, наложницам и дочерям не только хана, но и его приближенных. Младшему сыну хана, Гуюку, отдал своего угорского иноходца, едва тот похвалил жеребца. Он был готов унижаться, как только мог, чтобы переманить половцев на свою сторону. И его постоянные намёки, что в Киеве ханы могут взять всё, что захотят, сделали своё дело. В начале месяца просинца[488] орда хана Кончака снялась с места и направилась вверх по течению Днепра к Киеву. А навстречу ей из Чернигова шла другая рать - Всеволод Чермный всё-таки решил помочь Рюрику отомстить.
Заполыхали на курганах костры, поднялись в зимнее блеклое небо сигнальные дымы, да поздно было. Сметая всё на своём пути, обходя большие заставы и уничтожая мелкие, орда шла к Киеву, Поросские города, где жили чёрные клобуки, они оставили по правую руку, прошли между Володарем и Ростовцем, где поменьше было больших сел и городов и где никто не мог противостоять им. Торопясь достичь Киева, половцы нигде не задерживались. Жители Ростовца было высыпали на стены, готовые защищаться, но степняки лишь пожгли посады, разорили окрестные деревни и ушли дальше, в сторону Витичева и Красна.
От поросских городов, от приграничных застав спешили в Киев гонцы. Звали княжескую дружину на подмогу, а беда катилась за ними по пятам. Мягкая была в, том году зима, мало выпало снега, и половецкие приземистые лошадки легко добывали себе еду, споро несли на себе всадников.
Получив первые известия о приходе половцев, Ингварь Ярославич забеспокоился и обрадовался одновременно. Несмотря на то, что уже несколько месяцев был князем, он чувствовал себя неуютно в Киеве и жаждал проявить себя, чтобы доказать киянам, что достоин править ими. Теперь такой случай представился, но луцкий князь никогда самостоятельно не ходил на половцев и просто не знал, что делать.
В конце концов он поступил так, как и должен был поступать князь-подручник - отправил гонца в Галич, к Роману Мстиславичу. А сам же, призвав бояр и градских мужей, объявил им так:
- Пришла лихая година. Враг идёт к стенам нашим. Встанем все крепко и будем биться до последнего, уповая на Господа и на помощь из Галича.
Первыми о приближении половцев поведали беженцы. Они шли толпой из пригородных селений - половцы уже жгли деревни под Белгородом. Кияне заторопились, затворяя ворота. Бояре, кто успел, переправили свои семьи вон из города на другой берег Днепра. Вместе с ними отправились жена и дети Ингваря Ярославича. Сам князь оставался в городе.
Половцы подошли под вечер, когда начали наползать сизые сумерки. Затаив дыхание кияне со стен весь вечер и большую часть ночи смотрели, как горят оставленные жителями посады. От многочисленных пожаров под стеной было светло как днём. Золотисто-багровое зарево стояло над городом, порывистый ветер нёс клубы едкого дыма.
Пожары ещё не стихли и дым ещё клубился, когда наутро половцы пошли на первый приступ.
Кияне метали в них стрелы, лили на головы расплавленную смолу и кипяток, опрокидывали котлы со свинцом. Половцы пускали стрелы в ответ, карабкались по лестницам и без устали лупили в ворота припасённым заранее порохом. Десятки, сотни их оставались на валу в окровавленном снегу, но на смену сотням вставали тысячи. Падали кияне, сражённые стрелами, но на место павших поднимались новые. Половцы пускали зажжённые стрелы - то тут, то там вспыхивали пожары, но на улицах города и на крышах домов лежало много снега и пожары удавалось быстро затушить.
Второй и третий день осады были точно такими же. На стены Киева вышли все - не только княжья и боярская дружина, не только пешее ополчение. У стен Михайловского Златоверхого монастыря и Печерской лавры вместе с мирянами сражались и монахи. Святые отцы били из луков и поливали половцев кипятком и смолой.
Но силы были неравны. И первыми пали на четвёртый день Подольские ворота.
Как вода, прорывающая плотину, сперва находит неприметную щель и, проникая в неё, разрушает её и мчится, сметая всё на своём пути, так и половцы, прорвавшись в Подольские ворота, хотя и были остановлены киянами, но ненадолго. Воодушевившись, половцы всё отчаяннее лезли на стены. Всё больше лестниц приникало в бревенчатым стенам. Кияне сбрасывали их, но пока отталкивали одну, поднимались две. И вот в одном, а потом и другом месте нескольким половцам удалось взобраться на стены.
Закипели первые схватки. А тут как раз и рухнули Подольские ворота, и первые конники ворвались на улицы, топча пеших киян.
Страшная это была сеча. На каждой улице, возле каждого дома шла битва. Кияне оборонялись отчаянно. Если убивали мужа, оружие поднимала его жена, над телами родителей вставали их дети. Озверев, половцы рубили всех подряд. Пройдёт много времени, пока они опомнятся и начнут брать пленных. Пока же ими владело только одно желание - убивать.
Над сражающимися ещё летали зажжённые стрелы. Они падали на крыши домов, впивались под застрехи, и никем не останавливаемый огонь понемногу начинал расползаться по домам и клетям. Когда короткий зимний день подошёл к концу, огни пожарищ озаряли кипевшее на улицах сражение кровавым светом.
Особенно отчаянно сражались монастыри и княжеский дворец. Когда половцы и черниговцы прорвались в город, многие кияне кинулись под защиту крепких монастырских стен. Напуганные монахи, забыв Божьи заповеди, поспешили затвориться, и немногие нашли спасение за их воротами. Те, кто не смог спастись, в отчаянии кинулись в храмы.
В Святую Софию набилось много народа. Женщины и дети теснились поближе к алтарю, падали на колени, заламывали руки, взывая к Господу. Митрополит Матфей дрожащим голосом взывал к пастве. Его служки, вместо того чтобы помогать ему, поспешили затворить ворота вместе с теми мужчинами, которые собрались здесь.
- Господи! Защити! Господи! - раздавались голоса.
- Молитесь, чада мои, - дрожащим голосом повторял митрополит. - Господь да не допустит святотатства!
В этот миг снаружи послышались чужие гортанные крики, и в створки дверей ударили пороком.
Женщины и дети закричали и заплакали. Мужчины доставали оружие.
Дверь треснула и развалилась на две половины. Упал тяжёлый засов, и в пролом полезли половцы.
Первых смели копьями и меткими ударами мечей. Но за ними вставали другие. Их было много, слишком много. Падая, устилая своими телами мозаичный пол, они тем не менее теснили защитников и наконец прорвали заслон.
- Остановитесь, нечестивцы! - бросился было к ним митрополит, но двое служек подбежали сзади, подхватили его и поволокли за алтарь:
- Скорее, отче! Скорее! Здесь есть ход!
- Но я хотел… Я должен, - пробовал упираться тот. - Свершается великое зло!
- Идём, отче! - наседали служки.
Вдвоём они успели впихнуть митрополита в маленькую камору за алтарём, где начинался узкий ход. Пригибаясь, почти ползя на четвереньках, вымазав облачение в грязи и пыли, митрополит наконец выбрался из хода в своих палатах.
Сюда ещё не добрался бой. Где-то вдалеке слышался шум боя, но митрополичий дворец оставался одним из немногих оплотов, не занятых врагом, и Матфей вдруг ощутил страх. Такого ужаса он не испытывал там, в Софии, - животный ужас, смешанный с отчаянием. С безумными глазами он ринулся в самые дальние покои, затворился там и забился в угол, стуча зубами и забыв о молитве.
Ворвавшиеся в Святую Софию половцы похватали всех киян без разбора. Уже на дворе, разобравшись, порубили всех пожилых и середовичей, оставив молодых и крепких. Вязали десятками подряд - парней и девок. Среди пленных оказались несколько храмовых слуг и певчих. Вместе с мирянами их погнали прочь из города, в то время как оставшиеся половцы сдирали со стен иконы, разбивали их, вынимая дорогие оклады, тащили священные сосуды и вышитое золотом парадное облачение митрополита.
…Приятель Хотена оломоуцский купец Юлиус Свейн успел уехать из Киева, но на подворье оставались его знакомые - торговые гости из Дании, Швабии и Моравии. Среди них оказались несколько иудеев, прибывших из Польши, и двое арабов. Все вместе, не разбирая веры, они набились со своими людьми в костёл, где одни на разных языках молились своим богам, а другие держали оружие наготове, решив дорого продать свои жизни.
Пастор разделил опасность с купцами. Он стоял у дверей и с тревогой прислушивался к шуму снаружи. Конский топот и гортанные голоса остановились у самых дверей.
- Они здесь, - прошептал пастор. - О, Езус Мария!
- Эй, там! - послышался громкий голос. - Кто там есть?
- Здесь только мирные торговцы, - на ломаном русском ответил пастор. - Мы иноземцы. Мы оказались тут случайно. Наши короли будут обижены.
Снаружи посовещались. Среди половецких голосов слышались один-два русские.
- Эй, торговцы! Мы не сражаемся с вами. Вы нам чужие. Но если хотите жить, то дайте нам выкуп.
Переводить не требовалось - многие купцы знали русское наречие и сразу всё поняли.
- Назовите свою цену, - потребовал пастор.
- Половина всего, что у вас есть!
Услышав условия сделки, купцы пригорюнились. Иудеи запричитали. Арабы были тихи и лишь шептали что-то - то ли молились, то ли призывали на головы неверных все мыслимые проклятия. Но большинство согласились сразу - лучше потерять половину состояния и получить возможность вернуть позднее всё сполна, чем заупрямиться и расстаться с жизнью.
Так поступили с иноземными купцами. Но с русскими обошлись куда как суровее.
Три дня полыхали пожарища. Три дня гуляли половцы по разорённому Киеву и окрестностям, грабили, насиловали, убивали.
Киев был разрушен более чем наполовину. От Подола не осталось ничего, кроме обугленных остовов домов с торчащими в небо почерневшими печными трубами, углей и золы. Слободы тоже выгорели дотла. Старый город за каменной стеной почти весь уцелел. Сохранились весь княжеский дворец вместе с конюшнями и бретьяницами, митрополичий дворец, большинство храмов, монастырские постройки и усадьбы некоторых бояр. Но золотые купола Святой Софии почернели от гари и копоти, а сама она слепо и страшно глядела в никуда единственным глазом распахнутых настежь дверей - София была разграблена подчистую. Такая же участь постигла Десятинную церковь и многие соборы Киева.
Не обошла беда и монастыри. Их взяли последними, когда уже сдались защитники княжеского дворца, и половцы ворвались в терем, волоча всё, что попадалось на глаза. Монахи сопротивлялись отчаянно, и половцы жестоко отомстили им. Они не только разграбили монастырские кладовые, утащив даже рясы и запасы съестного, но и уволокли в полон всех молодых монахов и монахинь, а старых убивали прямо на дворе.
Печальной цепочкой тянулись прочь от Киева полоняники. Их гнали, увязав одной длинной верёвкой, как скот. Конные половцы зорко охраняли полон. То и дело раздавались гортанные гневные крики, и в воздух взлетали бичи. Били всех - и тех, кто падал, обессилев, на снег, и тех, кто пытался помочь им встать, и тех, кто поднимал на поганых гневный взор, и тех, кто просто почему-то не приглянулся надсмотрщику. Чуть поодаль скрипел обоз. Тяжело возы везли награбленное добро. Скот и коней уже отогнали.
Хан Кончак грузно сидел на смирном коне, свысока поглядывал на бредущих мимо пленных. Он был доволен и пребывал в хорошем настроении. Рюрик держался рядом. Наклонившись вперёд, стискивая пальцами поводья, он провожал взглядом пленных. Это были его кияне, но они предали его и несут заслуженную кару. Будут знать, как самовольно менять князей!
Советники хана и приближенные князя держались чуть поодаль. Ольговичей не было - ещё накануне они собрали свою долю добычи и ушли в Чернигов. Многие из пленных, кто брёл сейчас по стоптанной до льда дороге, если бы знали, позавидовали бы им - хоть и станут холопами черниговских князей, их соседи, друзья и родичи всё-таки будут жить на своей земле, на Руси, а угоняемым половцами уже никогда не придётся увидеть родину. - Доволен ли великий хан? - нарушил молчание Рюрик.
Кончак ответил не сразу - в толпе пленных он увидел несколько молодых монахинь. Их отличали чёрные одеяния, и одна из них поразила хана красотой. Он кивнул надсмотрщику и указал ему на девушку. Тот всё понял, поклонился. Этим же вечером новая рабыня будет ублажать своего господина.
- Да, - подумав об ожидающей его ночи, кивнул Кончак, - очень доволен. Но доволен ли ты, коназ?
- Да, - Рюрик оглянулся на гордые стены Святой Софии. На её белых камнях потеки гари выглядели ещё страшнее. Вокруг Софии всё было сожжено - уцелел только дворец митрополита, который не дали спалить Ольговичи. - Я очень доволен, великий хан.
- Теперь ты сядешь в этом городе? - В голосе Кончака послышалось сомнение.
- Нет, - покривился Рюрик. - Мне не нужен этот город. Он мне противен. Я не желаю дышать его воздухом.
Вручский князь лукавил. Тот, кто хоть час просидел на золотом великокняжеском столе, уже никогда не захочет от него отказаться. И Рюрик страстно желал снова стать киевским князем. Но он хотел сперва подождать, пока чудом уцелевшие кияне восстановят город, пока согнанные из боярских усадеб смерды возведут новые хоромы, пока обновят городские укрепления и отмоют Софию. Тогда он вернётся, если… Если его захотят принять после того, что он сделал.
- Киев был прекрасным городом, - признал он. - Но воздух родины мне милее.
- Ты прав, - скривился Кончак. - Здесь нечем дышать от дыма и вони.
Постояв ещё немного, хан и князь разъехались в разные стороны.
Вскоре Кончак ушёл со своей ордой в степь. Тогда повернул ко Вручему и Рюрик. Его дружина гнала небольшой табун коней и пленных, везла на санях добро.
С беспокойством встречали его дома жена, дочь, невестка и младший сын. Как уехал Рюрик по осени, так и пропал, не было от него вестей. Когда гонец принёс княгине радостную весть, что ворочается её князь, Анна Юрьевна от радости не находила себе места. Увидев в оконце въезжающего в ворота Рюрика, она выскочила на крыльцо, в домашнем платне и лёгких сапожках, сбежала по ступеням и кинулась к мужу на грудь.
- Ой, лада мой! Рюрик свет Ростиславич! Сокол ясный! - запричитала она. - Воротился живёхонек! А я-то глаза все проглядела, ночи не спала - молилась за тебя, извелась!
Рюрик устало-снисходительно отвечал на женины ласки. Приобняв, повёл её в терем, где на пороге его встречали дочь Предслава и невестка Верхуслава с маленькой дочерью Ефросиньей-Измарагд. Ростислав, шедший следом за отцом, задержался, обнимая жену и дочку.
В честь приезда Рюрика был устроен почётный пир. Были приглашены все бояре - как вручение, местные, так и те, кто не бросил своего князя и покинул Киев вместе с ним. Их усадьбы не были порушены до основания, и бояре спали и видели вернуться с князем на старое место.
Вино лилось рекой. Опьянев, Рюрик вскакивал из-за стола, топал ногами, понося Романа Мстиславича Волынского, Ингваря Ярославича луцкого, которого ему так и не удалось взять в плен, и заодно Всеволода Юрьевича владимирского за то, что князья обошлись с ним так. Хвастался, что отомстил сполна и ещё будет мстить. Бояре пили не меньше князя, тоже захмелели и гомонили наперебой.
- Ты великий князь, Рюрик! Только ты! - кричали они. - Живот положим за тебя! Клянёмся верными быть тебе и твоим детям! Да будет твой род вечно править Киевом!
Рюрик со всеми соглашался и лез целоваться через стол.
Потом его, пьяного, отроки отволокли в опочивальню. Там уже ждала княгиня Анна. Отталкивая заботливые руки жены и привычно-проворных отроков, князь во хмелю кричал на весь покой:
- Вот увидишь - я ишшо одну рать соберу! Ольговичи теперя за меня! Пойду на Галич - сровняю его с землёй. А после на Владимир-Залесский. Всеволод к мирной жизни привык, он супротив меня не выстоит! Разобью его и сам стану единым князем на Руси! Я Рюрикович! И сызнова начну Рюриков род! Аки предок мой! Наряда несть в нашей земле! Я новый наряд дам! А Романа - казню!
- Угомонись, Рюрик, - пробовала остановить его Анна Юрьевна. - Нешто надеешься совладать со всеми князьями? Гляди, как бы тебя и из Вручего не изгнали!
- Дура! - Рюрик кулаком ткнул её в грудь. - Пошла вон! Анна Юрьевна убралась. Рюрик ещё некоторое время бушевал в одиночестве, а потом развалился поперёк постели и захрапел.
Весело было веселье, да тяжело похмелье. Вовремя доскакал посланный Ингварем Ярославичем гонец до Галича, поведал Роману о нашествии половцев.
Роману тогда было не до него - по осени прибыл в Галич скрывавшийся от крестоносцев, изгнанный из Царьграда византийский император Алексей Ангел. Захватили латиняне оплот православной веры, а престол отнял у дяди племянник, тоже Алексей. Некуда было податься Ангелу, кроме как на Русь. А на Руси знал он только одного великого князя - Романа Мстиславича галицко-волынского, чьи послы два года тому назад приходили в Царьград.
Роман обещал помочь, чем мог, и той же осенью ходил на половцев, которые досаждали приграничью Византии. Воротился он из похода в самом начале зимы - а в конце её настигла его весть о сожжении и разорении Киева.
Собрав полки, Роман скорым шагом двинулся в поход. На полпути, недалеко от Колодяжена, навстречу ему попался Ингварь Ярославич. С несколькими боярами и остатками дружины он еле-еле вырвался из умирающего города. Он-то и донёс Роману весть о том, что половцев привёл на стольный град Рюрик Ростиславич.
И Роман, не мешкая, отправился во Вручий.
Рюрика разбудили громкие крики и стук в дверь. Князь спал после вчерашнего пира. Пировал он сейчас каждый день, то празднуя победу, то вином заливая страх перед грядущим. И сейчас, хотя на дворе давно был белый день, ещё спал, развалившись на ложе.
- Вставай, княже! Вставай! - кричали снаружи.
- Кого там черт носит? - проворчал Рюрик, с трудом отрывая голову от изголовья. - Яшка, черт косорукий! Где ты?
- Беда, княже! Беда!
- Пошли вон! - плачущим голосом закричал Рюрик. - Яшка! Насмерть запорю! Похмелиться дай!
Верный холоп уже проскользнул в ложницу, неся корчагу с вином. Хотел было перелить его в чашу, но Рюрик вырвал корчагу из его рук и приник, хлебая большими глотками. Слабость проходила, туман в голове рассеивался, перестали трястись руки.
- Ну, - отерев бороду, молвил Рюрик, - теперича одеваться.
Яшка принёс свежую рубаху и кафтан, помог князю натянуть порты, сунул ноги в сапоги.
- Сказывай, - потребовал он наконец, - чего там за беда?
- Войско чужое у ворот, батюшка-князь, - ответил Яшка.
- Войско? - не понял Рюрик. - А откуда оно взялось? -Не ведаю…
- «Не ведаю!» - передразнил его Рюрик. - Вот я прикажу тебя в батоги…
- Пощади, батюшка-князь! - Яшка повалился ему в ноги. - Да мне-то откуда знать! То воевода весть принёс! Он, чай, ведает!
- Добро, - Рюрик вразвалочку вышел вон, - подать сюда воеводу!
Дородный, крепкий телом, седоголовый Славн Борисович ждал князя в гриднице. С ним вместе собрались Сдеслав Жирославич и некоторые вручские бояре. Все были тревожны и взволнованы.
- Почто подняли меня в такую рань? - нахмурился Рюрик. - Аль похмелиться у меня решили?
- Трезвёхоньки мы, княже, - за всех ответил Славн Борисович. - А то бы подумали, что нам с перепою мерещится. Пойди на стену, глянь - войско чужое стоит у стен.
- А откуда оно взялось? - повторил Рюрик. До него только сейчас стало доходить, что это может быть правдой.
Славн Борисович опустил взгляд:
- Из Галича…
Рюрик почувствовал, как у него закружилась голова. Он медленно, ощущая слабость во всём теле, опустился на столец.
- К-как из Галича?
Вместо ответа Славн Борисович протянул ему грамоту. Рукой Романа вкривь и вкось - писалось наскоро, в походном шатре, - там стояло:
«Ведомо мне, каковое зло учинил ты Русской земле. Сего не бывало на ней со времён Крещения, чтобы неверные зорили Киев. Ведома мне твоя вина. Господь тебе судья, а я же пришёл отвести тебя от Ольговичей и от половцев».
Бояре смирно стояли, ожидая, пока Рюрик дочитает письмо до конца и вникнет в смысл сказанного. С утра пораньше, когда увидели дозорные выходящие к городу чужие полки, прискакал к воротам гонец, приказал звать князя. Но Рюрик спал, и Славн Борисович вышел вместо него. С ним и говорил Романов боярин Вячеслав Толстый. Наказывал передать Романовы слова - пришёл-де князь галицко-волынский покарать Рюрика и лишить его старейшинства в роду, поелику зло, учинённое им, велико есть. А буди Рюрик не согласится по добру, то волен Роман принудить его к тому силою.
Роман ждал решения Рюрика, сидя в избе слободского старосты. Не хотелось ему учинять новой распри. Хоть и не любил он Рюрика и желал ему и роду его всяких бед, однако считал важнее всего мир внутри Руси. Вон какие нестроения царят в мире! Латиняне порушили оплот православия, византийский император Алексей скитается без пристанища по земле, половцы тревожат окрестности. В Венгрии тяжко заболел молодой король Имре, старший сын Бэлы, в своё время изгонявшего Романа из Галича и державшего в плену Владимира Ярославича. В Польше отдал Богу душу Мечислав Старый, Романов дядя, до того дважды уговорами и лестью получавший старшинство и Краков и дважды его терявший. Он умер, но покоя Польше это не принесло, ибо подрос Лешка Белый, сын Казимира Справедливого, а у Мечислава оставался сын Владислав, и польские можновладцы разделились надвое. Не было мира в Поморье - на земли ятвягов и литвы тоже наступали латиняне, а купцы, приходящие с востока, доносили слухи о странных кочевых народах, вышедших из пустынь и называющих себя монголами.
Тяжёлые наступали времена. В такую пору Русь должна быть единой, нечего без толку трепать её усобицами. Вот почему Роман решил помиловать Рюрика, если тот сам согласится на его условия. А уж коли он заупрямится, то всегда можно оправдаться, что доброго слова вручский князь не понимает. Но перво-наперво следовало лишить его союзников, из великого князя превратить в подручника, который милостью великих князей получил Киев во владение.
Ещё подходя ко Вручему, Роман послал ко Всеволоду Большое Гнездо гонца. Тот уже знал о разорении Киева, учинённом Рюриком, и согласился с предложением Романа. И Всеволоду не был нужен Рюрик сильным князем - слишком беспокойный был у него нрав, слишком опасен он был для южной Руси. Роман тоже был силён, но против него не было у Всеволода повода воевать, ибо не приспела ещё пора столкнуться двум сильным князьям. Пока ещё были у них общие враги - Рюрик Ростиславич и Ольговичи. Вот потом, когда и те, и другие будут усмирены…
Роману было не до далёких планов Всеволода - на юге Руси текла своя жизнь. Север и юг уже становились чужими друг другу. Пока они ещё говорили на одном языке и имели один обычай, но уже тянулись в разные стороны и мечтали о независимости друг от друга. Немногие люди замечали первые трещинки, немного было различий, и никто ещё не мог сказать, во что это выльется сто, двести, тысячу лет спустя.
Не ведал о том и Роман. И потому спокойно принимал у себя под стенами Вручего послов от Всеволода - Михаила Борисовича и Родислава.
- Великое зло учинилось в Киеве, - кивал Михаил Борисович, - никогда ещё князья русские не водили поганых на мать городов русских. Но, мыслю я, что не один токмо Рюрик всему виной - Ольговичи тож руку приложили. Неймётся Всеволоду Чермному - мечтает, аки отец его, на золотой стол воссесть. А коли при том насолить можно Мономашичам - так это ещё лучше.
Роман слушал и сумрачно кивал головой. Недавно получил он последнее письмо от дочери Саломеи. Девушка то ли была запугана свекором, то ли по младости лет приняла его слова и речи за чистую монету и поверила, но только писала она, что Всеволод Святославич умён и добр, и о Руси радеет, и мир ему дороже всего, а Рюрику он не помогал - он лишь следил, чтобы половцы не слишком-то озорничали, и многих русских людей спас из плена половецкого, уведя к себе.
- Како помыслишь поступить с Рюриком, Романе? - нарушил его раздумья боярин.
- И мне много зла причинил вручский князь, - согласился тот. - Не желаю я с ним мира, но хощу примерно наказать за все его деяния.
- Худой мир лучше доброй ссоры, - наставительно заметил боярин Родислав. - Всеволод о мире печётся…
- А я не пекусь? - вспылил Роман. - А мне мир не дорог? Рюрик мне враг! И он будет наказан!
- Нет на то слова Всеволода Юрьича, ибо негоже князьям убивать друг друга!
Два взгляда скрестились, как два меча. Тёмные сверкающие глаза Романа встретились с тяжёлыми глазами Михаила Борисовича. Верного человека послал Всеволод подо Вручий, тот ничего не упустит. Желай Роман ссоры со Всеволодом, давно бы приказал схватить бояр да и прогнать взашей, но сейчас был вынужден терпеть их и соглашаться с ними.
- Добро, - кивнул он, усилием воли взяв себя в руки. - Но не слышали мы ещё слова самого Рюрика.
Вечером того же дня Роман собрал своих бояр и воевод. В двух словах рассказал им о беседе с владимирцами:
- Что будем делать, бояре?
Советники переглядывались. Многие понимали, что творится на душе у Романа. Особенно старые его бояре - Вячеслав Толстый, Иван Владиславич, Мирослав Рогволодович.
- Прав ты, княже, негоже Рюрику спускать учинённое им зло, - наконец, покашляв, изрёк воевода Вячеслав. - Тебя зовут соколом, и львом рыкающим величают гусляры в былинах. Ты во всём достойный потомок Владимира Мономаха. Твой дед Изяслав был старше Рюрикова отца Ростислава в племени Мстислава Владимировича Великого. Тебе и решать судьбу овручского князя. Но смирись и положись на волю Господа. Коли захочет Господь кары - сам предаст Рюрика в руки твои. А что до княжьей крови - то не Святополк ты Окаянный, чтобы убивать князя, и в том Всеволод Юрьич прав. Он сам, когда вершил суд над своими дядьями Ростиславичами, не убил их, как того требовала чернь, но лишь ослепил за всех их преступления. И твой час настанет.
- Все ли согласны с боярином Вячеславом? - Роман обвёл взглядом бояр.
Те закивали головами.
- Положись на судьбу, - добавил Мирослав. - Сужден был тебе Галич - вот и стал ты его князем. Коли суждено тебе покарать Рюрика - покараешь ты его. А лишнего греха на душу брать негоже.
Роман долго молчал, закрыв лицо рукой. Враг его был рядом - только руку протяни. Но, видно, правы бояре - не настал покамест его час.
- Что ж, так тому и быть, - молвил он, вставая со стольца. - Примирюсь с Рюриком.
А Рюрик тем .временем не находил себе места. Как волк, обложенный в засаде, метался он по своему терему, ругался на бояр, поколачивал холопов, однажды замахнулся на княгиню. Дочери Предславе кричал при всех, брызгая слюной:
- Романко твой всему виною! Видать, пока вовсе меня в могилу не сведёт, не успокоится зверь лютый!
- Да что ты, батюшка? - по старой памяти пробовала утешать его Предслава. - Да кто тебе смерти-то желает?
- Кто? Да все! И Романко твой первым!.. А ты цыц, ты первая его потатчица! Сколь он тебе лиха сотворил, а всё не успокоишься!.. Эх, дуры бабы! Вечно одно у них на уме…
Предслава уходила к себе и долго плакала. В глубине души она по-прежнему любила Романа, подолгу металась без сна на своём пустом одиноком ложе. Во сне часто приходили к ней дочери - Феодора и Саломея, приводили с собой отца. В такие ночи Предслава просыпалась вся в слезах.
Больше для виду упирался Рюрик. Не был он ни глуп, ни слишком себялюбив и понимал, что сила одолела силу. Просто не хотелось ему верить, что вот так и кончится его слава. Но терпеть осаду Вручий бы не смог. И вот однажды в начале березозола-месяца[489] послал он в стан к Роману своих бояр, Славна Борисовича и Сдеслава Жирославича. Они и передали Роману и Всеволодовым боярам, что Рюрик согласен пойти на мировую.
Такого дела ради пригласил он бывшего своего зятя и его людей в свой терем. На поварне два дня пекли, жарили и варили, готовя почётный пир. Кормить собирались не только самих гостей, но и их дружину, а вручцам Рюрик выставлял из своих погребов несколько бочонков мёда.
Накануне пира все пошли в Рождественский собор, где стояли службу. Рюрик с семьёй с одной стороны, Роман и его бояре - с другой. Предслава держалась позади всех и с тревогой и ревностью смотрела на бывшего мужа. На висках его резче обозначилась седина, первые белые волосы замелькали в короткой курчавой бороде, но в движениях он был так же порывист, лик его так же был строг и красив, глаза горели так же ярко, голос был силён, плечи широки и стан прям. Боже мой! Как хотелось ей броситься к мужу, обнять его, зацеловать… Но в памяти всплывали не только жаркие ночи любви и ласка первых месяцев замужества - лицо разлучницы стояло перед глазами и своё насильное заключение в монастыре. Предательства княгиня волынская простить не могла.
Сегодня сила была на стороне Романа. И после того как священник провозгласил хвалу Господу, к алтарю вышли Всеволодов боярин Михаил Борисович и Рюрик Ростиславич, и вручский князь торжественно поцеловал крест, мирясь с Романом и клянясь ходить подручником не только у Всеволода Юрьича, но и у детей его. А когда Роман закрепил эту клятву и Рюрик поклялся и ему в любви и верности, у стоявшего рядом с Предславой Ростислава на глаза навернулись слёзы.
- Батюшка, что ты делаешь, - прошептал он отчаянно и зло. - Что ты делаешь, батюшка? Господи, за что?
Предслава готова была понять чувства брата, но что она могла поделать, и разве она, женщина, могла осознать всю меру отчаяния молодого князя. Ведь Рюрик только что навсегда отрёкся для себя и своих детей от старшинства в роду, стал одним из многих князей, которым не видать было Киева как своих ушей. Отныне лишь дети Всеволода, Романа Мстиславича, Ольговичей и Рюриковых братьев могли спорить за Киев. Но ни Ростиславу, ни Владимиру великими князьями быть уже не суждено.
Рюрик это понимал и потому выходил из собора, не поднимая глаз. Вокруг раздавались радостные клики - вручцы приветствовали князей и праздновали избавление от страха осады. Но Рюрику казалось, что они радуются его поражению, и он старался шагать шире и сжимал кулаки в бессильной ярости.
Пир начался, как обычно. Подняли здравицу сперва за великого князя, за Всеволода. Потом пили за Романа Мстиславича, второго по силе и первого князя в южной Руси. И лишь после - за хозяина дома. Спеша залить вином горечь поражения, Рюрик каждую чару выпивал до дна. Пить он уже привык и вливал в себя вино, не чувствуя вкуса.
Роман сидел от него по правую руку, напротив Ростислава Рюриковича. Во всём они были разны - Ростислав высок, костист и худощав; Роман среднего роста, широкоплеч и коренаст. Один был светловолос, другой тёмен, как ворон. Ростислав пошёл в Рюриковичей, а сестра его Предслава - в половецкую родню.
Упоминание о жене неприятно смутило Романа. Он видел Предславу мельком - сперва при встрече, после в соборе. В душе больше ничего не было к этой женщине. Наоборот - память тут же подсунула образ Анны с желанным сыном на руках. Маленький Данилка вовсю бегал по терему, топоча крепенькими ножками, и понемногу лепетал. «Тата, тата», - как наяву, услышал Роман его голосок и неожиданно улыбнулся. А ведь и этот сидящий напротив него сердитый князь тоже когда-то был маленьким мальчиком…
- Рюрик Ростиславич! - громко сказал Роман, и все невольно обернулись в его сторону, ловя каждое слово. Рюрик насторожился. - Ты уже целовал крест стоять по всей воле Всеволода владимирского, так пошли посла к свату свому, да и я пошлю мужа свово. Ты да я, вместе будем просить, чтобы Всеволод сызнова дал тебе Киев в держание!
Ростислав встрепенулся, словно его ударили. Бояре заинтересованно заворчали, а Рюрик, выпивший чуть ли не в два раза больше любого другого на пиру, разинул в удивлении рот. Когда же до него дошло, что предлагал Роман, он вскочил, взмахнул рукой, в которой была зажата чаша, обрызгал остатками вина сидящих рядом и закричал на всю палату:
- Вина! Ещё! Не жалеть! - И, рухнув на столец, захлебнулся смехом сквозь слёзы.
Двух своих бояр, Ивана Владиславича и Мирослава Рогволодовича, отправил Роман во Владимир-на-Клязьме. Рюрик снарядил Славна Борисовича и Сдеслава Жирославича, сопроводив их грамотой, в которой ещё раз подтверждал, что Всеволод отныне старший в роду Мономашичей, и просил у него в держание себе Киев, а Ростиславу - Белгород.
Обрадованный оказанным почётом - бывшего великого князя он, великий князь нынешний, сажал на стол! - Всеволод Юрьич согласился вернуть Рюрикову роду указанные города и даже отдал Вышгород, где тот живал, ещё будучи соправителем Святослава Всеволодича. Пришлось ему также оказать почёт и уважение послам Романа волынского, ибо в южной Руси сильнее Романа Мстиславича сейчас не было никого и только он мог советовать Всеволоду что-либо на равных.
Радея пуще всего о мире на Руси и её единстве перед лицом опасностей, Роман в грамоте, посланной с боярами, просил Всеволода примириться и с Ольговичами, простив им участие в разорении половцами Киева. Всеволод согласился, и на юге Руси установился долгожданный мир.
Киев понемногу возрождался. Хоть и много народа увели с собой половцы и больше того порубили, но Всеволод уговорил Ольговичей вернуть взятых в полон киян, и те стали снова рубить дома, клети и мостить улицы. Согнанные из деревень смерды заново сложили боярам усадьбы. Обновили порушенные половцами стены монастырей, смыли копоть и гарь со стен и куполов Святой Софии и Десятинной церкви, заложили новые соборы взамен сгоревших деревянных. Часто бывало, что от малой искры сгорал дотла Подол. Люди были привычны к подобным бедствиям и недолго предавались печали. А Рюрик, сев в привычном тереме, стремясь задобрить киян, самолично справил новые оклады для иконостаса в Софийском соборе и преподнёс Михайловскому монастырю дары. По его же наказу уцелевший во время половецкого разгрома Пётр Милонег начал возводить новые крепостные стены. Напуганные нашествием, иноземные купцы собрали остатки имущества и казны и подались восвояси, и, хотя на их место летом приплыли новые, всё-таки торг в Киеве тем летом был куда как беден. Торговые люди, кто поумней, спешили в Галич, где князь Роман давал купцам - леготу, или на север, куда не заходили половецкие орды.
Полгода проживя в Галиче, в середине лета Роман наведался в Киев. Как старший князь, заехавший к младшему, он по-хозяйски проехался по ещё не до конца отстроенным улицам, присматриваясь к свежим, ещё пахнущим смолой и лесом, избам и теремам, оглядывал расчищенные от головешек концы Подола и любовался кипящей на стенах работой. Потом зашёл в Софию, постоял перед бедным иконостасом - некоторые иконы поганые половцы порубили саблями и покидали в огонь, и тут и там чернели дыры от них, - и воротился на княжье подворье.
Рюрик не жил в Киеве, предпочтя вернуться в Вышгород, а сына Ростислава отправив в Белгород. В стольный град он наезжал изредка - поглядеть, как рубятся новые терема, скоро ли отмоют стены и купола Святой Софии, да когда можно вернуться в княжий терем.
Узнав о приезде Романа, Рюрик засуетился, не зная, чего ждать. Будь он в прежней силе, не раздумывая приказал бы схватить старого недруга и заточить в поруб. Но прошли те времена, и вышгородскому князю ничего не оставалось, как встретить дорогого гостя и накрыть в честь него пир.
Роман от пира не отказывался, ел и пил в охотку, поднимал чару за здравие хозяина с хозяйкою.
- Что же привело тебя, Романе, в наши края? - с тревогой заглядывал ему в глаза Рюрик.
- Проезжал я по Киеву-граду, - вздохнул Роман. - Оскудел Киев-то. Там, где прежде стояли терема, ныне бурьян да головешки. Где недавно ещё стучали молоты и кросна, теперь тишь да немота. На исадах лодьи в три ряда стояли - ныне качаются три судёнышка. И народа поубавилось, и храмы божьи обнищали… Что прежде было? Благолепие. А ныне? Срамота одна!.. Отчего бы это? - И он прямо взглянул в глаза Рюрику.
- Половцы поганые виноваты, - отвёл тот глаза.
- А раз половцы, - Роман развалился на скамье и с важной хозяйской улыбкой протянул чашнику свою Чару, - то не пора ли ударить по поганым, чтоб зареклись они впредь ходить на нашу сторону?
Рюрик едва не поперхнулся вином.
- Ты зовёшь меня на половцев, Романе? - спросил он.
- А то нет. Давно пора их проучить. Да и добра у них возьмём - Киев сызнова народом населим, воротим ему хоть частицу отнятого. И сами обогатимся - дружины-то наши с конца копья кормятся!.. Что, княже, пойдёшь со мной на половцев? - он подмигнул сидевшему здесь же молодому Владимиру Рюриковичу.
Шестнадцатилетний мальчик едва ли не впервые сидел на пиру взрослых и покраснел от смущения. Рюрик сам не знал, что ответить. По нынешнему положению это была большая честь, и он кивнул:
- Я согласен! Но и других князей призовём!
Той же осенью, совокупившись с Ростиславом белгородским и юным Ярославом переяславльским, сыном Всеволода Большое Гнездо, два союзника-недруга отправились в половецкую степь.
По первому снегу ворочались они домой. Далеко позади остались разорённые половецкие стойбища, первый снег заметал оставленные без погребения трупы степняков. Уцелевшие отходили дальше за Дон и низовья Волги. Ополонившись, князья не спеша шли обратно. Гнали большой полон, везли много добра - не только отнятого у степняков, но и взятого назад своего.
Возле Заруба остановились первый раз - здесь от основного войска отделились полки Ярослава Всеволодовича со своей долей добычи. Князья три дня пировали в тереме у зарубского посадника, а после каждый двинулся своей дорогой.
Ещё прежде стали приглядываться князья друг к другу. Пока воевали, стояли за одно, а тут понемногу припоминалось старое. Шептали на ухо Роману киевские бояре - не все были довольны Рюриком, шибко переменился Вышлобый, вернувшись на великий стол. Одних называл своими верными союзниками, а других величал предателями. Особенно недовольничал Чурыня. Всегда питавший слабость к Роману, он в годину половецкого нашествия остался без терема - сожгли его поганые. И по двум его деревенькам прошли - из пяти домов уцелел едва один. Считай, разорился боярин и, несмотря на то, что в обозе была свалена и его доля добычи, лелеял тёмные Думы.
В пути он то и дело будто невзначай подъезжал к Роману, заговаривал с ним, с дрожью в голосе рассказывал о том, какой тяжкой стала жизнь в Киеве. Мечтал, чтобы встал в нём новый князь, намекал, что найдёт он верных и преданных слуг. Роман слушал вполуха - он ещё дома научился распознавать льстивые речи бояр и не внимал им. Но тут слова Чурыни находили отклик в его сердце. С Рюриком надо было поскорее покончить, да так, чтобы Всеволод не вступился и пути назад ему не было.
Последняя остановка была в Триполье. Трипольский посадник Рядило расстарался ради именитых гостей - в тереме был накрыты столы, ломившиеся от яств, были открыты все бочонки с вином и мёдом. Теснились на подворье песельники и скоморохи.
Радостен был этот пир. Много было взято добра, а русской крови пролито мало. Подвыпив, бояре расхвастались перед князьями, выгораживая каждый себя и не забывая хвалить князей за удаль и смелость. Юный Владимир не посрамил себя в бою, Ростислав был весь в отца и деда, Рюрик вовсе был орлом. Но больше всего хвалы досталось на долю Романа. Даже Рюриковы бояре, Чурыня и Сдеслав Жирославич, воздавали ему почести, заставляя самого Рюрика скрипеть зубами и хмуриться. Да и что сказать - Роман сей поход затеял, он же уговорил князей, он же выбирал, куда идти и как биться, а после боя делил добычу. Юный Ярослав переяславльский с Волынским князем не спорил - ему, двенадцатилетнему, даже не пришлось обагрить меча, - а остальные держали мысли при себе. Но сейчас приугасшая было ненависть вспыхнула в Рюрике с новой силой. Роман отвечал ему тем же.
И вот сидели они на пиру, обжигали друг друга взглядами исподлобья. Рюрик слушал хвалы, расточаемые Роману, и распалялся всё больше.
- Что надулся, аки лягва болотная? - подзудил он Роману. - Слушай этих крикунов, слушай больше!.. А вы цыц! - прикрикнул он на бояр. - Чего разорались? Кто в Киеве сидит? Я! Стало быть, и князь великий тоже я!
- Окстись, князь - Роман пил, как все, но оставался трезв. - Не сам ты Киев получил, но из моих рук взял. И Всеволоду Юрьичу и мне крест целовал.
- А ты - преже того мне! - выкрикнул Рюрик. - Ты - мой подручник ещё с прошлых лет и не тебе меня учить.
- Я-то, может, и твой подручник, да ты ныне не великий князь! - улыбнулся Роман.
Словно взбесился Рюрик при этих словах.
- Это кто не великий князь? Я не великий князь? - вскричал он, вскакивая. - Да я живот свой положил за Русскую землю! Я двадцать годов на княжении стою! А ты - без году неделя! И не тебе меня учить!
- Я и не учу, - холодно оборвал Роман. - Дурака учить - только портить!
- Это ты… на меня? - задохнулся Рюрик. - На князя киевского? Да ты ведаешь, что я тебе за такие слова…
Он вскочил, рванулся через стол к Роману, но тот, мгновенно приподнявшись, толкнул его в грудь. Как и в молодости, силён был Роман надмерно, а Рюрик ещё и пьян. От могучего толчка он не удержался на ногах и повалился назад, скатившись со скамьи на пол. Испуганные гридни кинулись поднимать князя. Роман неспешно опустился на своё место.
- Не расшибся? - насмешливо бросил он, когда Рюрика водрузили на скамью. - Вот так, вот и сиди. Ты киевский князь, покуда я тебя на золотом столе терплю. Не забывай, что ты Всеволоду, сынам его и мне клялся в нашей воле быть.
Побагровевший Рюрик метал в него гневные взоры. Ростислав, видевший унижение отца, уже готов был вступиться за него, но тут к ним подскочил перепуганный княжьей ссорой Рядило.
- Успокойтесь, умерьте свой гнев, князья! - засуетился он, вставая между ними. - Отведайте моего вина. Для именитых гостей приберегал, себе запрещал пробовать. А там я песельников кликну. Добрые у меня песельники…
Он хлопнул в ладоши, и тотчас чашники вошли и разлили князьям тёмное хиосское вино. Рядило метался, униженно кланяясь каждому спорщику, и уговорил-таки их выпить вместе за победу и оставить старые распри.
Потом по его знаку в сени вошли певцы, уселись в уголке и затянули было песню, но Рюрик, не дослушав до конца, швырнул в них полупустой чарой:
- Дурни у тебя песельники, воевода! И вино твоё прокисло! Вот ужо погодь - доберусь я до тебя, так попляшешь! Так-то ты князя своего потчуешь? Небось припас себе самое сладкое! А в батоги не захотел?
Рядило попятился, бормоча оправдания, но на помощь ему пришёл Роман.
- А вот я это же самое вино семь годов тому назад пивал - так до сих пор забыть не могу, - громко молвил он. - Благодарю, Рядило, уважил ты меня! А коли тебе, Рюрик, не по нраву его песельники, так у меня в дружине свой есть, Митусем его звать. Голос у парня, что соловьиный… Эй, кто там! Сыщите Митуся да ведите сюды!
Рядило сам кинулся выполнять поручение - он-то сразу смекнул, на чью сторону встать. Рюрик всё ещё кипятился, но бояре уговорили его не затевать напрасной ссоры.
Митуся сыскали среди пирующей дружины. Был он хмелен и весел, князьям поклонился большим обычаем. Роман обласкал его взглядом.
- А спой-ка нам, Митусь, - приказал он. - Авось твои песни князю Рюрику больше придутся по нраву.
Дружинник поклонился, взял у одного из трипольских песельников гусли, потрогал пальцами струны и завёл одну из тех галицких былин, которые так любил слушать в последнее время Роман - о храбром Чуриле Пленковиче, как ездил он в Киев-град богатством своим и силой выхваляться:
- Молчи, пёсий сын! - вскрикнул Рюрик. Митусь вскочил, еле увернувшись от запущенной в него чаши. - Ишь, чего ты выдумал, Романко! Не токмо меня - но и Киев мой лаешь?
- Киев твой, баешь? - Роман повернулся всем телом к Рюрику. Глаза его опасно сверкнули. - Киев, сказываешь, твой? Аль напомнить вдругорядь, что ты моей и Всеволодовой волей на него сажен? Мы тебя сажали - мы тебя и скинем… А тебе, Митусь, спасибо за песенку, - кивнул он дружиннику. - Вдругорядь допоёшь, а покамест ступай, да чару прихвати - пожаловал её, слышь-ко, тебе князь Рюрик за голос твой!
Он усмехнулся, и бояре подхватили его смех. Это взбесило Рюрика окончательно.
- Вот я тебе ужо! - затопал он ногами. - Мнишь, един раз надо мной верх взял, так и кончился Рюрик Ростиславич? Ан нет! Думаешь, почему Всеволод согласился воротить мне Киев? Боится он старый порядок порушить! Я ему нужен, я - ему верный союзник. Я с ним в родстве, у нас одна внука на двоих. А у тебя с кем родство? Токмо с голью деревенской, откуда ты свою полюбовницу раздобыл! Гляди-ко, вот помрёшь ты, и девка твоя с пащенком сызнова в деревню воротится, гусей пасти! И тогда отымут сыны мои у твоих сынов и Волынь, и Галич, неправедно тобой добытый.
- Галич мой по праву, - тихо прорычал Роман. До сего мига старался он держаться спокойно, но упоминание об Анне и Данилке больно кольнуло в сердце. Никому не даст он в обиду жену и сына!
- Не твой он! - взвизгнул Рюрик. - Всеволод Владимиру вуем был, его сынам по праву надлежит в Галиции княжить. Иль Игоревичам - Игорь Святославич был на Владимировой сестре женат, они ему родные племянники. А ты чужой удел захватил.
- Кабы не я, Галич забрали бы себе ляхи или угры, - возразил Роман. - Я русскую землю Руси воротил.
- Ляшскими мечами да сулицами ты её добыл!
- Я с ляхами ратился!
- Небось, на игрищах!
- Я з-землю свою от ятвягов защищал, - тихо прорычал.Роман.
- Велики птицы твои ятвяги! В шкуры одеты, дубинами подпоясаны, - издевался Рюрик. - А я в те поры на половцев ходил…
- И с половцами тоже!
- То через тебя, поганца! Ты удел мой заял, подручника своего в великом городе посадил мне в обиду!
- Ты сам себя через дела неправедные удела лишил, - озлился Роман. - А ныне должен благодарен быть мне и Всеволоду, что воротили тебе град.
- Мой он! Навсегда мой! И ни ты, ни Всеволод мне не указ! И пошёл прочь! Тут моя земля, Киевщина! А ты убирайся в свою Волынь, на болота с лягушками!
Роман встал. Все, кто видел в этот миг его лицо, невольно замерли. Даже Ростислав испугался и отшатнулся, отводя взгляд от горевшего в глазах Романа огня. Многие бояре крестились. Рядило, побелев, забился в уголок. Только Рюрик продолжал пыхтеть и гоношиться.
Хотел было по достоинству ответить бывшему тестю Роман, но проклятый язык онемел снова. Чтобы не дать Рюрику повода для насмешек, волынский князь молча повернулся и вышел вон.
Когда он закрыл дверь, пала такая тишина, что тяжёлые шаги уходившего князя были слышны ещё долго на крыльце. Потом Рюрик хихикнул и потянулся за чашей.
- Ф-фу! - громко молвил он. - И сразу дышать стало легче… Ну, чего застыли, аки идолы? Выпьем за победу!
Роман глубоко вдохнул свежий ночной воздух. Его душила злоба. И этот распухший от вина старик осмеливается молвить поперёк его слова! Зря он в своё время заступался перед Всеволодом за него. И больше терпеть не может.
Тихо скрипнула дверь. На миг князя оглушил шум пира потом всё стихло и большая нескладная тень вперевалочку подошла ближе. Прежде чем человек открыл рот, Роман узнал боярина Вячеслава Толстого.
- Слыхал, как киевский князь поносил меня? - отрывисто бросил Роман.
- Собака лает - ветер носит, - прогудел воевода. Такому князем быть не должно, - прошипел Роман.
- Знамо дело.
Роман обернулся через плечо. Воевода стоял перед ним опустив руки, и на лице его читалась готовность повиноваться любому приказу.
- Подымай дружину, - сквозь зубы прошептал Роман.
Утомлённого пиром Рюрика отроки уже под утро отнесли в опочивальню, но как следует проспаться ему не дали. Хмельной, он спал крепко и не слышал поднявшихся в тереме криков и шума и проснулся лишь, когда его крепко схватили за плечи и встряхнули.
- Пошли вон! - проворчал он сквозь сон. - Кто тут смеет мешать князю отдыхать?
- Наш князь Роман, - ответил грубый голос. - А ты - никто.
Рюрика стащили с постели и стали вязать руки за спиной.
В Вышгороде в высоком княжеском тереме в женской светлице сидели за рукодельем княгиня Анна Юрьевна туровская и её падчерица Предслава Рюриковна.
За окном была тихая ясная зимняя погода, медленно красиво падал снежок, и обе женщины то и дело отрывались от вышивания и останавливали взгляд на окне. Уж давно ушли в поход князья, и в тереме установилась тишина и покой.
Две женщины жили скромно. Поутру просыпались, стояли заутреню, потом оделяли нищих и осматривали хозяйство. До обеда слушали чтение Писания и вышивали. После обеда катались по берегу Днепра по первопутку на санях. Отстояв вечернюю службу, опять сидели в светёлке, слушали басни и рассказы калик. Дни шли за днями.
Накануне приехала из Белгорода молодая княгиня Верхуслава Всеволодовна с дочерью Ефросиньей. Но даже живая и весёлая девочка ненадолго оживила полусонный терем. Обе княгини с удовольствием нянчились с малышкой, но сейчас девочка спала после обеда, и в тереме тоже всё задремало.
- Господи, - вздохнула Анна Юрьевна. - Ох ты, Господи…
- Что с тобой, матушка? - обернулась к ней Предслава. - Недужится?
- Нет, - покачала головой княгиня. - Тревожно мне что-то. Скорее бы наши ворочались из похода.
- Они живы, я чувствую, - убеждённо сказала Предслава. - Кабы стряслась беда, гонец бы уж пришёл.
- А может, гонца послать некому, - молвила Анна Юрьевна.
- Христос с тобой, матушка! - перекрестилась Предслава. - Да нешто сейчас старые времена? Нешто одолеют половцы наших? Вон какая сила на степь пошла.
- Сила-то сила, да кто её ведёт, помыслила ли?
Предслава хотела было что-то возразить, но замолчала. И впрямь, как она могла забыть - ведь отец отправился в поход вместе с Романом волынским! В таком походе может случиться всё, что угодно!
В молчании прошло несколько томительных минут. Потом Предслава не выдержала и встала, подошла к оконцу.
Снаружи всё было белым-бело. Город дремал в послеобеденной истоме. Чернели срубы изб, заборов и теремов, серело окутанное снеговыми облаками небо, вдалеке застыла покрытая льдом река. Редко-редко кто покажется на улице - только издалека доносится крик и смех детворы. Этим снегопад нипочём.
- Скачет кто-то…
На улице показался облепленный снегом всадник. Отчаянно погоняя коня, он спешил к терему.
- От Рюрика! - Анна Юрьевна вскочила и бросилась в сени.
Вскоре перед ними предстал тяжело дышащий дружинник. Снег покрывал его охабень, шапку и сапоги. Ввалившись в сени, он встряхнулся, как пёс, и повалился перед княгинями на колени:
- Матушка-княгиня, беда!
- Они… погибли? - выдавила Анна Юрьевна.
- Все живы, сохрани Господь, - дружинник перекрестился, - но захватил их Роман галицкий, князя Рюрика заковал в железа, бояр его похватал, сыновей под стражей держит… И так повелел сказать, что лишает князя Рюрика княжьего имени.
Анна Юрьевна застыла, сцепив руки на груди. Предслава бросилась к гонцу:
- Кто тебя послал?
- Боярин Славн Борисович… упредить хотел…
- Матушка, - Предслава повернулась к княгине, - надо бежать.
- Куда? - выдавила та.
- Во Вручий! В Туров! Во Владимир, ко Всеволоду! В Чернигов, наконец! Ну матушка!
Анна медленно повернулась и, пошатываясь, пошла в свои покои. Там, как подкошенная, рухнула на колени перед образами и зарыдала.
Предславой же владел страх. Она понимала - уж ежели Роман решился захватить её отца, то этим месть его не ограничится. Он не успокоится, пока не изведёт всех - и особенно её. Княгиня заметалась по дому, выкликая слуг и раздавая приказы.
Обоз был уже почти уложен, и три княгини были уже собраны и готовы к отъезду, но тут на подворье послышались громкие голоса, топот ног и звон оружия. Женщины бросились к дверям, но они распахнулись от пинка, и в палату взошёл знакомый Предславе по Владимиру-Волынскому боярин Вячеслав Толстый.
- Здравы будьте, княгиня Рюрикова и дочери её, - кивнул он степенно. - Послан я за вами по приказу князя Романа галицко-волынского, чтобы взять вас и в Киев отвезти пред его княжьи очи. Мужья ваши тамо вас уже дожидаются.
Верхуслава крепко прижала к себе дочь. Анна Юрьевна без сил рухнула на лавку. Предслава схватилась за голову и заголосила. Она была уверена, что в Киеве её ждёт смерть.
Роман не стал долго раздумывать. Придя в Киев и дождавшись, пока Вячеслав привезёт из Вышгорода трёх княгинь под стражей, он собрал всех передних мужей, киян и своих волынцев и поставил перед ними Рюрика.
Того привели под охраной, в оковах. Его сыновья Ростислав и Владимир оставались в порубе. Оказавшись в плену, потускнел и подурнел киевский князь, как-то сразу обрюзг и постарел. В глазах застыла злость. Встав посреди думной палаты, Рюрик оглядел бояр и воевод. Волынцы сидели отдельно от киян, и многие из них отводили глаза.
- На судилище меня вызвал, Романко? - дерзко обратился Рюрик к сидевшему на его столе князю. - Гляди, как бы всё не переменилось враз!
- Судить мне тебя ни к чему, - холодно ответил Роман. - Сам ты себя осудил. Я же лишь о судьбе твоей бояр попытать хощу… Введите княгиню!
Молодой дружинник Дмитрий, недавно взятый Романом в число своих милостников, поклонился и отворил маленькую дверку, впуская Анну Юрьевну и Предславу. Обе бросились к Рюрику, повисли на нём, причитая и рыдая. Анна Юрьевна подняла залитое слезами лицо:
- Изверг! Душегубец! Крови нашей захотел?
- Уйми жену свою, Рюрик, - отмахнулся Роман. - А ты, княгиня, не позорься пред мужами. Много зла сотворил мне тесть мой бывший. Дочерь свою мне отдал в жены, чтобы она за моими делами догляд вела и ему доносила. Покуда был я на Волыни, всячески утеснял, вой^ ной на земли мои шёл. Когда в силу вошёл да своей кровью залил Галич, собрался с иными князьями, чтобы отнять у меня мою отчину. А когда я одолел, половцев на Русскую землю привёз, мести желая. Не мне - невинным отомстил. И поныне не угомонился - крамолу куёт. Все вы слыхали противные слива, сказанные им в Триполье. Как хулил он меня, как гнал с Русской земли, аки я тать какой.
- Тать ты и есть! - выкрикнул Рюрик.
- Охолонь, - оборвал Роман. - Злоба тебе глаза выела. Попервости я заступился за тебя перед Всеволодом, но поелику ты не угомонился и, коли оставить тебя в покое, много зла причинишь нашей земле, порешил я примерно наказать тебя. И ныне решаю лишить тебя княжьего достоинства и либо ослепить, либо постричь в монахи. А то вовсе в поруб заточить навеки… Что скажете, бояре? Какой карой мне казнить Рюрика?
- Изверг! - вслед за женой завопил Рюрик и рванулся так, что оковы его зазвенели. - Упырь!
Дружинники накинулись на князя, схватили за локти, оттаскивая прочь. Но тот продолжал кричать и ругаться.
Роман отмахнулся от его криков, кивнул боярам - говорите. Те переглядывались, подначивали друг друга.
И первым встал Мирослав Рогволодович. Всю жизнь прослуживший князю, молодой боярин занял при нём место отца, Рогволода Степаныча, оставленного во Владимире посадником.
- Не брал тебя Рюрик, на чепь не сажал, - рассудительно молвил он, - и хоша вотчину твою воевал, но не лишал тебя стола. Да и ныне твой верх. Посему призываю тебя быть милосердным и прошу крови напрасной не лить, а постричь Рюрика во мнихи.
Роман кивнул ему, как другу. С Мирославом у них всё было заранее обговорено. Осталось ждать, что скажут другие.
Волынские бояре тотчас подхватили предложение Мирослава. Кияне медлили, пока не встрял боярин Чурыня:
- По-христиански сие, по-божески. Много зла совершил князь Рюрик Руси - так пущай замаливает грехи свои. Подумайте, бояре, ведь не прольётся тогда крови, руки наши чисты будут.
- Руки-руки, - заворчали бояре. - Эва, как повернул…
Но решать надо было. Кияне были наслышаны о крутом нраве Романа. Коли порешат они пощадить Рюрика, то не сотворят ли хуже? Озлившись, нарочно казнит Роман бывшего тестя. Да и не в обычае просто так отпускать пленников. Всеволод вон Глеба рязанского в порубе до смерти уморил, а дядьёв своих Ростиславичей ослепил.
- Постриги его, княже, - начали раздаваться голоса. - Постриги…
Многие молчали, а иные высказывались в защиту Рюрика. Но от этих Роман только отмахнулся.
- Решена судьба твоя, княже, - обратился он к Рюрику. - Готовься принять мнихский чин ты сам, жена твоя и дочь. Всё семя твоё за тебя ответ держать будет.
Анна Юрьевна вскрикнула и повисла на муже, теряя сознание. Предслава завизжала. Рюрик с белым лицом, зарычав, вдруг бросился на Романа, но дюжие гридни повисли на его плечах, силой поставили на колени.
- Пёс поганый, - прохрипел, корчась в их руках, киевский князь. - Попомнишь ещё Рюрика! Кровавыми слезами умоешься! Будь проклят ты! Проклят! Проклят!
Недолго дали Рюрику побыть с женой и дочерью. В тот же день всех троих отвезли в разные монастыри, дали день переждать и на следующее утро наскоро совершили постриг. Рюрик до последнего изрыгал хулу и проклятия, да такие, что игумен Михайловского монастыря был вынужден наложить на нового монаха епитимью. Анна Юрьевна приняла свою судьбу молча. Она словно окаменела и с того часа, как вывели их на двор и положили в простые сани, до того мига, пока новоиспечённую монахиню не отвели в её келью, не проронила ни слова. Зато Предслава упиралась, визжала и вырывалась так, что её пришлось сперва трём мужикам силком выволакивать из кельи, а потом связать и поставить на колени, заткнув рот тряпицей. Голову ей держали двое отроков, они же после отнесли на руках извивающуюся в путах молодую женщину и, как мешок, бросили в келью.
Роман не пожелал проститься с бывшей женой. Он даже не спросил, в какой её отвезли монастырь. Иные заботы одолели его. Наскоро уладив свои дела и поставив над киянами снова Ингваря Ярославича луцкого, он поспешил в Галич, прихватив с собой обоих сыновей Рюрика, Ростислава и Владимира, и жену Ростиславову, Верхуславу, не пожелавшую разлучиться с мужем. Ни Рюрику, ни его жене ничего о сыновьях не сказали - зачем монахам знать о мирских заботах?
В Галиче его встречал колокольный звон. Не так давно, при конце княжения Владимира Ярославича, водрузили на колокольню Успенского собора колокола, и их праздничный перезвон радостно разносился над Галичем. Толпы народа выбегали приветствовать своего князя. Бояре стояли в воротах своих теремов, кланяясь и улыбаясь, - кто радостно, кто вымученно. Роман ехал впереди, красуясь на вороном коне, - его серый в яблоках любимец остарел и был отправлен этим летом в табуны. Князь улыбался, махал толпе рукой в персящатой рукавице. Ехавший рядом Ростислав Рюрикович сумрачно озирался по сторонам. Его брат Владимир чуть поотстал.
- Не горюй, княже, - улыбнулся ему Роман. - Не пленник ты, а гость мне!
- Над родителями гостя так не издеваются, - ответствовал молодой князь.
- Молоко с губ оботри прежде, чем меня учить, - беззлобно огрызнулся Роман. - У нас с твоим отцом старая вражда. Не я его, так он бы меня заживо извёл. А с тобой мы не ссорились.
Ему хотелось расположить к себе Ростислава, чтобы он стал его помощником и верным подручником в деле объединения Руси. Ещё не поздно было повернуть всё в лучшую сторону. Роман предчувствовал перемены, и его распирала радость от того, что он им причиной.
Но и ещё одна радость томила его, и он, забыв княжье достоинство, едва не вырвался намётом вперёд, когда, въезжая в распахнутые ворота, увидел на крыльце княжьего белокаменного дворца Анну с сыном на руках. Подле стоял верный Андрей, совсем освоившийся со званием дворского, и остававшийся наместником Заслав Сбыгневич. Они поклонились, когда Роман легко взбежал по ступеням и принял из рук жены сына. Данилка подрос, стал тяжёлым. Он не сразу признал отца, захныкал, но потом опомнился и радостно вцепился ему в бороду обеими ручонками.
- Ух ты! - Роман помотал головой, по одному отцепляя от бороды пальчики сына. - Вырос-то как!
- Тебя всё вспоминал, - улыбнулась Анна. - Каждый вечер: «Тятя! Тятя!»
- Тятя, - повторил ребёнок.
- Да, тятька твой, Данил! - Роман удерживал сына одной рукой, а другой привлёк к себе Анну: - А ты ждала ли?
Она ткнулась ему в грудь, прижалась лицом к волчьему меху опашеня:
- Ждала…
- Недолго тебе ждать осталось, Аннушка, - промолвил Роман, целуя жену в макушку. - Ушла Предслава в монастырь. Теперь нам ничто не помешает…
Свадьбу Романа и Анны справили скромно - как-никак Анна для галичан уже третий год была законной княгиней, родила князю крепыша-сына, да и не принадлежала она к княжьему роду. Но всё-таки на радостях Роман приказал выставить на площадях бочки мёда и вина, а во дворце весь день до глубокой ночи шумел пир, и Митусь распевал хвалебные песни молодой чете. Роман сидел подле Анны на переднем месте и искоса поглядывал на жену. Уже пять лет они вместе, второй год пошёл любимому сыну, придёт время - родятся у них ещё дети, но, как и несколько лет назад, у обоих сладко замирало сердце, когда они думали о том, как останутся вдвоём и раскроют друг другу объятия. И когда молодых наконец проводили в ложницу и Анна встала перед мужем на колени, чтобы разуть его по обычаю, он поднял жену с колен, обнял, прижал к себе, и они долго стояли, не размыкая рук.
Но недолго стояла в Галиче тишина. Прошёл обильный снегопад, несколько дни бушевали метели, а когда распогодилось, добрались до Галича послы Всеволода Юрьевича. Возглавлял посольство Кузьма Ратшич, ближний Всеволодов человек. С ним были Михайло Борисович и Еремей Глебович.
- Рад я приветствовать послов от брата моего Всеволода Юрьевича владимирского, - со стольца кивнул им Роман. - Здоров ли князь Всеволод? Как здоровье его княгини? Всё ли благополучно в его дому?
- Князь наш здоров, и княгине Всеволодовой лучше, - важно ответил Кузьма. - Но не всё благополучно во Всеволодовом дому. Прознал князь наш, что учинил ты со сватом его Рюриком Ростиславичем и женой его.
- Князь Рюрик от своей гордыни и нрава пострадал, - нахмурился Роман. - Жена же его и дочь всего лишь последовали за ним, потому как одна у них оставалась дорога. А за худые дела Рюрика и не такая кара ждала. Пущай в монастыре грехи свои замаливает. Зело много их у него.
- О том Всеволод наслышан, и не про Рюрикову судьбу послал нас к тебе пытать, - сказал Кузьма. - Но чинишь ты несправедливость тем, что увёз с собой сыновей Рюрика, Ростислава с женой и дочерью и юного Владимира, аки пленных. Нелепие творишь, княже Роман. Отпусти молодых князей, освободи их.
Правду сказать, пока не вымолвил Кузьма просьбу Всеволода, опасался Роман - а ну, как решит владимирский князь принудить его держать ответ за постриг киевского князя. Но, услышав, что на самом деле заботит Всеволода, он успокоился и рассмеялся:
- Ростислав и Владимир не пленники мои, а гости. Живут они у меня свободно, ни в чём им преграды нет, - хлопнул в ладоши и крикнул появившемуся отроку: - Отыщи Ростислава Рюриковича и призови его в мои палаты!
Но Ростислав уже сам шёл к Роману и появился в дверях почти сразу. Лицо его вспыхнуло, когда он увидел Всеволодовых бояр.
- Вот князь Ростислав, сам пришёл, свободно, - повёл рукой Роман.
- Ежели вам охота, могу отпустить я его с вами. Пущай едет, куда похочет, и жену с дочерью с собой заберёт.
Ростислав вытаращил глаза. Он ожидал, что его будут держать в Галиче несколько лет, а тут гордый строптивый галицко-волынский князь сам отпускает его. Неужто Всеволод Юрьич настолько силён, что одно его имя внушает ужас и почтение даже здесь, на окраине Руси?
Что до Романа, то он предугадывал нечто подобное. Ростислава взял с собой именно на случай, если Всеволод решит воевать против него, мстя за Рюрика. Но тот явно не хотел войны, и для радеющего за мир внутри страны Романа это было лучшим исходом.
- Всеволод ещё хочет сказать тебе - вороти Рюриковичам их имение, отдай им Киев, вотчину их отца, - продолжал Кузьма.
Ростислав просиял, но улыбка его получилась тревожная - вдруг заупрямится Роман? Сейчас Киев в его руке, а коли сядет на стол Ростислав, так и отделится Киевщина от огромного куска, собранного Романом под своей рукой. Кто сам решится лишить себя своего состояния?
Но Роман недолго раздумывал. Киев для него уже не был смыслом и целью жизни. Велика важность - золотой стол? Гораздо значимее то, что от него зависит, кто из князей сядет на него.
- Добро, - повернулся он к остолбеневшему от такой покладистости Ростиславу. - Бери сей град и володей им вослед отца твоего. Да ряда не нарушай и роты не преступай служить земле Русской и великому князю.
Ростислав вспыхнул, но радость от столь дорогого подарка заглушила в нём горечь. Пускай, получив Киев из рук Романа по просьбе Всеволода, стал он подручником этих князей, но он всё-таки будет киевским князем! Это было пределом мечтаний молодого князя, и он покинул Галич гордый и вполне довольный судьбой.
Со спокойным сердцем вступал Роман Мстиславич в новую пору своей жизни. Галич принадлежал ему, как и Волынь. Киев ходил под его рукой. Бояре были усмирены - многих он казнил, другие разбежались и прозябали на чужбине. Соседи считались с ним. Из Венгрии, Швабии и Силезии слали ему князья и короли дружественные письма, называли своим братом и самодержцем всея Руси.
Но не только радостные вести доходили до него. На другой год, как раз в те дни, когда княгиня Романова Анна донашивала второго сына и спокойствия ради была отослана в загородный терем, приехали в Галич непростые гости. Послал их сам папа Римский Иннокентий со словом к «королю галицкому» Роману.
Возглавлявший посольство легат епископ Григорий был высоким стройным нестарым ещё мужчиной. По всему было видно, что недавно одел он монашескую сутану и ещё не забыл те дни, когда лихо скакал на коне и рубил мечом неверных. И на русских он смотрел так, словно видел перед собой орду сарацин. Его сопровождающие выглядели более дружелюбно.
Роман принял послов миролюбиво. Привезённые ими дары, бегло осмотрев, приказал унести в казну, пробежал глазами верительные грамоты и после этого спросил легата:
- С чем послал тебя папа?
- Великий князь, - тот церемонно, но сухо склонил голову, - Наместник Святого Петра на земле, папа Римский Иннокентий желает тебе много лет здравствовать. Наслышан он о твоих подвигах против неверных половцев и диких ятвяжских язычников. Слава о твоём мече дошла до наших пределов. Ты великий воин и слава о тебе переживёт века. Но ты не знаешь ещё всей своей силы и можешь достичь большего. Сейчас ты всего лишь один из князей Великой Руси, но мог бы стать императором Всея Руси и прозываться самодержцем уже по полной воле. Подумай, Романе! Тебя не просто так зовут самодержцем русским - сие есть тебе предначертание и твоя судьба. Решись сделать этот шаг, стань истинно великим князем - папа Римский обещает тебе помощь и сам увенчает тебя императорской короной. Ты единственный, кто достоин её.
Роман с интересом выслушал папского легата. Речь его понравилась галицко-волынскому князю, ибо в глубине души он сам начинал подумывать о том, чтобы собрать под себя землю. Но уже привык он к тому, что в этом мире ничего не даётся даром, и, дождавшись, пока епископ Григорий завершит речь, спросил:
- А что от меня потребует папа за корону? Легат был смущён прямым вопросом.
- Король Роман, - помявшись, заговорил он, - ты умный человек и сам понимаешь, что просто так папа императорскую корону не даст. Если ты примешь корону, ты примешь и покровительство наместника Святого Петра на земле.
- Значит, я должен отречься от своей веры? Принять латинскую веру?
- Но ты же сам понимаешь, что нельзя быть язычником и подданным Святой Римской католической…
- Слышали, мужи галицкие? - перебил его Роман и окинул насмешливым взором сидевших тут же думцев. - Предлагают нам отречься от нашей веры, ибо православная наша вера, по мнению папы, сие есть тёмное язычество и дикая ересь. Желает папа, чтобы мы по-ихнему обряды церковные правили, как того латинские попы желают, чтоб от веры отцовой отреклись - чтоб князь ваш смог императором Русским называться… Видишь этот меч? - внезапно наклонился он к легату. В руке его сверкнул его меч. До того князь опирался на него, поставив как посох между ног. - Таков ли меч Петров у Папы? Коль имеет такой, то может сам города давать, а я, доколе имею свой у бедра, не хочу города брать ино, нежели отцы наши и деды, и по-иному не хочу множить землю Русскую. А ныне ступай! - Он резко встал, и Григорий отшатнулся, забыв, что недавно ещё рубил сарацин направо и налево десятками. - Ступай-ступай и передай папе, что чужая вера нам ненадобна! Мы - русские! И вера наша одна - православная!
Ни с чем отбыл папский легат, но его приезд много значил. После захвата крестоносцами Константинополя погиб в Византии оплот православной веры, и Русь подняла его на щит. Поперёк горла стояла у Римской католической церкви православная Русь - хотелось папе, чтобы вся земля верила в его Бога, молилась по-латыни, к единообразию и простоте влекла созданный многоликим и сложным мир. А Галиция была ближе всех к католической Европе - за исключением Болгарии, все её соседи были католическими, и со многими странами у Романа были свои дружеские связи.
Лежали в Эрфуртском монастыре его тридцать марок - вклад, отданный монастырю на хранение. После того как умер король Имре, став новым королём венгерским, его младший брат Андраш, тот самый Андрей, заключил с Романом договор о мире. В последнее время слишком часто умирали венгерские короли молодыми, и Андрей послал Роману сказать: «Будем стоять друг за друга, а кто первым умрёт, да второй примет его семью». Внук Ефросиний Мстиславовны, сёстры Романова деда Изяслава Мстиславича Андрей, был галицкому князю троюродным братом, и Роман заключил с молодым венгерским королём ряд, получив в дар угорского иноходца. А вслед за этим такой же договор был заключён и с малопольским королём Лешко Белым.
Но недолго продержался этот мир…
Пуще всего опасавшийся сильного Лешкиного союзника Романа Мстиславича, Владислав Мечиславич Ласконогий не жалел сил, чтобы очернить Романа в глазах своего двоюродного брата и соперника. При поддержке Романа Лешко был сильным противником. Лишить его этой поддержки - и можно спокойно начинать борьбу за престол. Богатые польские можновладцы недолюбливали первого советника Лешки, старого воеводу Николая, за своеволие и разум.
Владислав старался изо всех сил. Его доверенные люди шептали Лешку, что Роман его ни в грош не ставит, что он не считает себя вассалом малопольских владык и даже не явился с военной помощью, когда Лешко начал войну с ним, с Владиславом. А ведь Волынь и Галиция богатые земли. Сколько с них можно было получить дани…
Неизвестно, поверил бы молодой польский князь этой лжи, если бы в ответ на его просьбу о военной помощи Роман не потребовал через своих послов отдать ему город Люблин с пригородами. Это разом воскресило подозрения Лешки.
- Эко чего выдумал брат мой Роман! - ответил он на просьбу. - Такого нахальства я от него не ожидал! Гоните его людей в шею. И пусть они передадут своему князю, что я ещё расквитаюсь с ним. Для него святая обязанность и честь служить мне, ибо из моих рук получил он Галич. А коли он не желает быть моим вассалом, то я отберу у него этот город!
Роман не мог стерпеть такого. До сего дня он помогал Лешке и его отцу Казимиру из дружеских и родственных чувств, и, обратившись за помощью, чтобы добыть Галич, не признавал себя вассалом иноземца, ибо Галиция земля русская и взял он её, чтобы оставалась она с Русью. Что же до ляхов, то их следовало проучить, чтобы не забывались.
В те поры в Европе враждовали две немецкие династии - Вельфов и Штауфернов, сцепившиеся из-за Поморья, где ещё жили славяне, потомки варягов - руси. Стремясь урвать в этой войне кусок пожирнее, Лешко выступил на стороне Вельфов, и Роман решил ему помешать.
Проводив послов папы Иннокентия, он отправился в Польшу и завоевал город Люблин с пригородами.
Летом следующего 6713 года (1205 г. -
Был ясный день начала лета. Уже отцвели сады, в рощах замолкали птицы, и лишь соловьи ещё продолжали тревожить сладкими песнями ночную тишину. Лето наступало хотя и нежаркое, но ясное и желанное.
Войско князя Романа уходило на войну в Польшу, и весь Галич, казалось, высыпал на улицы, чтобы проводить своего князя и тех, кто отправлялся с ним вместе.
Роман уже сидел в седле. Рыжий горячий иноходец, подарок угорского короля Андрея, горячился, переступал стройными ногами. Роман был в лёгком кафтане, непокрытые шапкой чёрные волосы буйно растрёпаны, как всегда. Глаза его горели, а голос срывался - спеша на войну, князь был рад и тревожен.
На красное крыльцо вышла Анна, неся на руках годовалого меньшого сына, Василька. Мальчик пошёл в мать - её русые волосы, её серые большие глаза, её черты лица. Опраска вывела за руку Даниила. Четырёхлетний мальчуган уже походил на отца - темноволос и темноглаз, также порывист и горяч. Оробев сперва от вида нескольких сотен столпившихся на подворье дружинников, он скоро разглядел среди них своего пестуна, боярина Мирослава Рогволодовича и закричал, замахал ему рукой:
- Дядька! Дядька Мирослав!
- С тятенькой простись, Данил Романыч, - подтолкнула его Опраска.
Подъехав к крыльцу, Роман протянул руки, принимая от Опраски сына. Мальчик уже сидел с отцом на его боевом коне и закапризничал, болтая ногами:
- Пусти! Сам хочу! Сам!
- Вот я тебе ужо, баловник, - притворно рассердился Роман. - После, после покатаешься. Вот ворочусь от ляхов - и дам прокатиться. А пока мать слушайся, её и брата береги. Обещаешь?
- Угу, - кивнул Данилка.
Анна подошла, взглянула снизу вверх. Она не плакала - все слёзы остались там, в ложнице, на постели. Яркие губы её даже улыбались. Отдав Данила Опраске, Роман взял второго сына, Василька, подержал на руках, ткнулся в его лицо с бородой. Мальчик отпрянул, захныкал.
- Ничо, - сказал Роман, - вырастет ишшо. - И, протянув его Анне, сказал: - Береги детей.
- Себя береги! - ответила она. - Сберегу…
Наклонившись, он на миг сжал её протянутые пальцы и, выпрямившись, взмахнул рукой. Тотчас запел рог, и дружина зашевелилась, подтягиваясь и готовая выступить. Последний раз кивнув жене, Роман первым в окружении своих бояр, ровной иноходью выехал за ворота.
Анна поднялась на крыльцо и долго стояла, глядя, как по улице удаляется её муж и счастье. Она так надеялась, что Роман обернётся, и даже приподнимала правую руку, чтобы быстро махнуть ему на прощание. Но Роман не обернулся ни разу. Он скакал впереди своего войска и смотрел только вперёд, туда, где расстилалась дорога. Широкая и прямая дорога жизни. Всё было на ней - и радости, и печали, победы и поражения, а сколько ещё было впереди. Он был князем огромной Галицко-Волынской земли, великий Киев ходил под его рукой, Венгрия и Болгария считались с ним, и что ему был Сандомир и маленькое селение Завихост…
1155 г. - рождение Романа у Мстислава Изяславича волынского и Агнешки, принцессы польской.
1168-69 гг. - Роман княжит в Новгороде, воюет с Андреем Боголюбским.
1170 г. - смерть Мстислава Изяславича. Роман становится волынским князем.
Между 1183 и 1185 гг. - женитьба на Предславе Рюриковне. Рождение старшей дочери, Феодоры.
1186 г. - рождение Лешка Белого Казимировича.
1187 г. - смерть Ярослава Осмомысла.
1188-89 гг. (до апреля 1189 г.) - Роман Мстиславич князь галицкий первый раз. Междоусобная война за Галич.
6 авг. 1189 г. - возвращение Владимира Ярославича на галицкий стол. Возвращение Романа на Волынь.
1193 г. - совместный поход войска польского и волынской дружины на ятвягов.
1194 г. - смерть Святослава Всеволодича киевского и Казимира Болеславича малопольского.
1195 г. - княжеский снем в Киеве; Роман Мстиславич получает Поросье, но Всеволод Юрьевич Большое Гнездо вмешивается и отбирает его себе.
13 сентября 1195 г. - битва над рекой Мозгавой (Польша).
1196-97 гг. - усобица между Мономашичами и Ольговичами.
1196 г., зима - поход Романа против ятвягов.
1197 г. - развод Романа Мстиславича с Предславой Рюриковной; поход галицких полков против Волыни.
1199 г. - смерть Владимира Ярославича галицкого. Роман Мстиславич захватывает Галич.
1201 г. - рождение сына Даниила.
1202 г. - смерть Игоря Святославича черниговского. В Галиче спасается от крестоносцев Алексей Ангел. Рюрик Ростиславич совместно с Ольговичами начинает войну против Романа, но в результате теряет Киев.
16 (?) февраля 1203 г. - разгром Киева половцами.
Лето-осень 1203 г. - совместный поход на половцев Романа и Рюрика Вышлобого. Постриг Рюрика и его семьи.
1204 г. - посольство от папы Римского. Мирный договор с Андрашем венгерским. Первый поход на Польшу (захват Люблина). Рождение сына Василька.
19 июня 1205 г. (по Татищеву - 14 октября 1205 г.) - смерть Романа под Завихостом, близ Сандомира, Польша.
Романова Галина Львовна родилась в 1970 г. в городе Рязани. Окончила в 1993 г. Сельскохозяйственный институт, работает педагогом на городской станции юннатов.
Литературную деятельность начала в 1995 г. Автор нескольких фантастических и исторических романов, выходивших в различных издательствах.
Исторический роман «Русский король» - новое произведение писательницы.
Из энциклопедического словаря.
Изд. Брокгауза и Ефрона.
т. LХХХII. СПб., 1892.
Хворь досталась ему от прадеда, младшего отпрыска Ярослава Мудрого.
Впрочем, и в спокойные дни повелитель Галича был непредсказуем. Как любой коротышка (по сегодняшним меркам, рост не более 160 сантиметров), он завидовал сильным и высоким и желал ими помыкать. Вероятно, отсюда - и невиданная жестокость князя. Вид чужих страданий, боли, мук приносил ему чуть ли не животное удовольствие. В кровь разбить лицо зазевавшемуся слуге, самолично выпустить кишки кабану, пойманному на охоте, и колоть булавкой грудь своих наложниц было для него в порядке вещей. Никого не жалел, никому не спускал провинностей.
А в историю всё равно вошёл не Владимиром, а Владимирко - как его называли с детства за карликовый рост и бранчливый, петушиный характер.
Разумеется, и в семейной жизни был не сильно счастлив. Он женился не по любви, а беря в расчёт политику, по желанию своего отца, на единственной дочери половецкого хана Вобугрея - Бурче. Та не приглянулась Владимирке с первого мгновения: бледная, худющая, длинноносая и какая-то бесцветная, чем-то напоминала моль. И молодожён посещал одрину супруги редко, по необходимости создавая впечатление, что союз вполне полноценен. В результате их ребёнок появился на свет лишь на пятое лето после свадьбы - в сентябре 1130 года от Рождества Христова.
В честь великого предка назван был Ярославом. А по святцам получил имя Христофора.
Бурча умерла год спустя, не сумев разрешиться от второго бремени. Бабки-повитухи извлекли новорождённую, но малютка не протянула и нескольких дней. Так что матери своей Ярослав не знал. А Владимирко больше никогда не женился.
Сын был точной копией половчанки: худощавый, бледный, с редкими прядями бесцветных волос, бледно-голубыми глазами и прямым удлинённым носом. И характером пошёл в мать - тихим, некрикливым, религиозным. Не особенно любил прогулки верхом, разливанные пиры и оружие. Им предпочитал книги и науки. И особенно преуспел в овладении языками: кроме русского, мог читать по-гречески, на латыни и иврите, понимал по-венгерски и по-польски, а по-половецки разговаривал вовсе бойко. Лишь немецкий давался ему с трудом.
Как и с Бурчей, князь Владимирко с сыном виделся редко. Рассуждал обыденно: для ребёнка есть мамки, няньки, учителя. Пусть себе растёт. А потом видно будет.
Может, нелюбовь к покойной жене перенёс и на Ярослава? Или просто был лишён отцовского чувства?
Жизнь родителя наполняли иные страсти. Он ведь стал галицким владыкой не сразу. В юности сидел в захолустном, забытом Богом Звенигороде - несколько южнее современного Львова. Но когда скоропостижно скончался старший брат Ростислав (может, в самом деле отведав отравленного вина?), переехал в крупный и зажиточный Перемышль. Дело стало за малым: устранить двоюродного брата Ивана. Тот и был вскорости убит - неизвестно кем пущенной стрелой на охоте. И теперь, как старший в роду, князь Владимирко завладел ключевыми городами - Теребовлем и Галичем.
Местные бояре, правда, не слишком жаловали нового правителя, буйного и жадного. Да и внешних врагов хватало: Польша и Венгрия с запада, Византия с юга, половцы и Киев с востока - все смотрели с вожделением на богатое и обширное Галицкое княжество. Словом, князь проводил в седле, в битвах и походах, много дней и месяцев, а вернувшись в Галич, в кремль на горе у Днестра, усмирял, как мог, ропщущую знать. И до сына руки не доходили.
Но однажды, а именно по весне 1144 года, встав с постели после очередного приступа чёрной меланхолии, похудевший и обессиленный, он молился часа четыре в небольшой дворцовой часовенке, вышел с мокрым от слёз лицом и велел истопить ему баньку. А тем временем отправился в правое крыло к сыну - узкой галереей на втором этаже, крыша которой подпиралась толстыми квадратными балками, почерневшими на влажном днестровском ветру. Шёл согбенный и сумрачный, маленький и лысый, будто и не князь вовсе, повелитель смердов, а какой-нибудь жалкий скоморох, шут гороховый.
В горнице, где сидел Ярослав, было жарко и от этого слегка душновато. Сын, увидев отца, сразу же вскочил, зацепив столешницу, за которой писал, выронил перо, и чернила из бронзовой чернильницы растеклись по скатерти чёрными зловещими пятнами. Княжич поклонился и пролепетал слова здравицы.
Посмотрев на него снизу вверх (сын в свои четырнадцать лет перерос родителя чуть ли не на целую голову), галицкий властитель цокнул языком:
- Ты совсем взрослый стал! Скоро женим. Юноша зарделся, опустил глаза. Скромно произнёс:
- Как на то будет Божья воля. И твоя, тятенька. Улыбнувшись, Владимирко потрепал его по щеке:
- Молодец, хвалю за такое подобающее детям послушание. А сейчас моя воля такова: будет уж порты протирать, сидючи за пергаментами да книгами; нынче же идём с тобой в баню, вечеряем вместе, а с утра отправляемся на охоту. Чай, доволен, да?
Снова поклонившись, Ярослав ответил:
- Благодарствую вельми за такую честь.
- То-то же, дикарь. Время делать из тебя настоящего князя. Верного помощника и опору в делах. Стойкого соратника. В чьи окрепшие руки я не побоюсь передать бразды правления. Жду тебя внизу. - И, повеселев, он покинул горницу.
- Господи, помилуй! - прошептал юнец и перекрестился. - Принесла нелёгкая… Мне охоты с женитьбой только и не хватало теперя… - Пожевал губами и, возвысив голос, крикнул, не скрывая досады: - Тимка, где ты там? Прибери на столе, скатерть замени. Я ужо спешу, тятенька зовут…
Но ни князь, ни тем более княжич не имели понятия, что у них за спиной зреет заговор.
Во главе его были три галицких боярина - Вонифатий Андреич, Серослав Жирославич и Олекса Прокудьич. Все они невзлюбили Владимирку после запрещения им городского веча. Нарушать традиции предков не позволено никому. Править, не советуясь с уважаемыми людьми и пренебрегая мнением стариков, просто не допустимо. А без веча нет и пригляда за воеводами, тиунами, мытниками[490]. Вековые связи нарушены. Нет пригляда - начинается ералаш, общее хозяйство трещит по швам, не работает, как положено. И, само собой, разные поборы и взятки утекают из собственных рук. Как смириться с этим?
Собирались втроём в доме Серослава, пили терпкое фряжское вино[491], привозимое купцами из Константинополя, гурундели в бороды: надо что-то делать, срочно исправлять положение. Князь не внемлет челобитным бояр, вече восстанавливать не желает. Значит, надо этого Владимирку убирать. Звать его племянника - сына убиенного Ростислава. Тот сидит в далёком Звенигороде, тоже точит зубы на дядю, хочет отомстить за отца. Говорят, и умён, и красив, и статен, на коне гарцует искусно, а в кулачном бою может зашибить любого богатыря. Правда, слишком молод (только двадцать лет) и ещё даже не женат, ну да не беда - молодым повелителем легче помыкать; женим на какой-нибудь киевской княжне - укрепим ослабевшие было связи с великим князем и получим союзника против расхрабрившихся венгров…
Словом, ждали только случая. И когда Владимирко по весне впал в очередное безумие, в общей кутерьме, не заметно от прочих глаз, снарядили Олексу Прокудьича в путь-дорогу. Тот скакал вдоль Днестра на северо-запад и к исходу второго дня прибыл в град Звенигород.
Князь Иван Ростиславич принял галицкого боярина настороженно. Может, провокатор? Может быть, нарочно послан Владимиркой, дабы выманить племянника из родной вотчины и заставить напасть на дядю, а потом дядя его захватит, голову снесёт? Нет, спешить с ответом не следует… И, пока угощал именитого гостя яствами и винами, выслал для разгляда верного гридя[492] - потолкаться в Галиче, разузнать, что да как.
Гридь вернулся спустя неделю и заверил своего господина: в городе спокойно, рать не кличут, не подковывают коней; а Владимирко, говорят, собирается с сыном на охоту, - стало быть, уедут оба в леса на несколько дней.
Тут Иван уж действительно призадумался по-серьезному. Отчего бы не попытать счастья? Если верить Олексе, галицкие бояре впустят его с дружиной без боя, сразу соберут вече и торжественно узаконят смену князя. А коль скоро Владимирко попытается Галич отвоевать, горожане поддержат нового владыку - сил и средств, чтоб отбить нападение, хватит наверняка. Может быть, рискнуть? Понадеяться на Бога и на удачу?
Молодой правитель Звенигорода, вопреки слухам, вряд ли мог считаться писаным красавцем: глубоко посаженные глаза при излишне массивном подбородке и толстенной шее портили его внешность. Но фигуру имел действительно ладную, крепкие умелые руки и могучую грудь. Да и говорил веско. Как появится из ворот, сидя на коне, как сверкнёт очами, крикнет с жаром: «Братья христиане, за мной!» - сразу видно: князь. Обладал способностью увлекать людей.
Вот и в этот раз - вышел к мечникам, преданной дружине, рассказал честно, без утайки: есть возможность полонить Галич; но опасность велика, шансы победить или проиграть приблизительно равные; я хочу испытать судьбу, кто меня поддержит? И дружина сказала: все! Никаких сомнений. Ты наш голова и веди куда хочешь - хоть в полымя, хоть в Иерусалим воевать Гроб Господень!
Что ж, Иван улыбнулся - а улыбка у него, в самом деле, была чудно хороша, белозубая, светлая, задорная, - и ответил с чувством:
- Любо, ясны соколы! Вместе не пропадём! С добрыми друзьями даже голову сложить - и то в радость!
Сели на коней и числом не более двухсот человек понеслись менять княжескую власть.
Где-то в пяти вёрстах от столицы встали походным лагерем. Выслали дозор, а Олексу Прокудьича не пустили вперёд: пусть пока посидит в заложниках; если всё же выявится предательство и Владимирко нападёт из засады, тут же обезглавим боярина, чтоб другим неповадно было проявлять такое коварство; впрочем, поторговаться с противником, цену жизни назначив видному галичанину, тоже можно.
Но подобные опасения оказались напрасными: вместе с их дозором прискакал бывший главный подвойский Серослав Жирославич. Он сказал Ивану, что Владимирко и сын отбыли на охоту день назад, путь давно свободен, городская власть наготове, встретят Ростиславича хлебом-солью, а посадник Вонифатий Андреич облачается уже в дорогой кафтан, дабы самому открыть новое собрание веча.
- Коли так - вперёд! - ухмыльнулся звенигородец и вскочил в седло. - Галич будет наш!
Вот он показался из-за поворота Днестра: славный, удивительный город, видный центр Древней Руси, о котором знали купцы всей Европы. Толстые дубовые стены, башни по углам, маковки соборов золотятся на солнце. Колокольный "вон! Тучи голубей взмыли в небо, и челны на реке вроде захотели воспарить вместе с ними - замахали приветственно белыми крыльями ветрил. Это вам не крошечный тараканий Звенигород! Райский уголок, за который хочется сражаться изо всех сил!
Вдруг откуда ни возьмись перед самыми городскими воротами на дороге появился почтенный старец в белых одеждах. Волосы седые до плеч были скреплены серебристым обручем-диадемой. А в худой жилистой руке незнакомец сжимал толстый посох. Гриди придержали коней, крикнули прохожему: «Эй, куда лезешь под копыта? Жить не надоело ли, старче?» Тот не внял отъявленной грубости, отыскал глазами Ивана, выставил вперёд указательный палец и спросил дребезжащим голосом:
- Ростиславов сын?
- Ну, допустим, - выехал вперёд храбрый витязь.
- Отступись, возвращайся к себе в Звенигород. Не губи себя и своё потомство. Верно говорю. - Старец замолчал и устало опустил набрякшие веки.
Князь презрительно дёрнул головой:
- Что за прорицатель? Кто таков? Серослав Жирославич быстро разъяснил:
- Местный знахарь, волхв и ведун. Сам из половцев. Некрещёный. На ножах с епископом, нашим отцом Кузьмою.
- Как зовётся?
- Чарг.
Конь всхрапнул под Иваном, стал переминаться с ноги на ногу. Щурясь от слепящего солнца, юноша опять обратился к путнику:
- Значит, коль вернусь, обещаешь спокойствие и семейное счастье?
- Точно так, - поклонился старец. - Многие лета, деток и внуков и кончину в своей одрине.
- Ну, а коль сяду в Галиче, беды да тревоги?
- Горести, скитания, смерть в чужих краях. Жизнь короткую, как полёт звезды.
- Так тому и быть! - Молодой человек сжал кулак и взмахнул им в воздухе. - Лучше чиркнуть по небу яркой вспышкой, чем едва гореть где-то на задворках. Галич мой! Никому его больше не отдам! - Встал на стременах, свистнул, гаркнул: - Гей, орлы! За мной! - И дружина с места в карьер ринулась к городским воротам.
Чарг едва успел отскочить к обочине. Посмотрел вслед несущимся скакунам, стер с лица дорожную пыль, взбитую копытами, грустно произнёс:
- Ах, зачем не внял он моим предостережениям? Всё теперь пойдёт наперекосяк! - И, вздохнув, обречённо побрёл тоже по направлению к Галичу.
А Ивана встречали, словно долгожданного избавителя. Девушки в цветастых нарядах пели величальные песни и мели дорогу перед носом его скакуна; галичане, теснясь в растворах своих ворот, низко кланялись и ломили шапки; из соседних улочек выбегал народ и глазел на нового повелителя, радостно кивал: молодость и сила звенигородца людям нравились. Лишь одни собаки яростно брехали на проезжавших; да на то они и собаки, чтобы лаять попусту.
На торговой площади Ростиславова сына встретил Вонифатий Андреич - в дорогих одеждах из парчи и бархата, отороченных мехом, золотых застёжках и массивных перстнях с бриллиантами. Но высокую горностаеву шапку, по обычаю, не снимал, только поклонился, приложив руку к сердцу. Вся его свита сделала то же самое.
Молодой правитель спрыгнул наземь (сам, без помощи стременного, протянувшего ему руку), подошёл к посаднику. Тот вручил Ивану символический ключ от города - весь усыпанный дорогими каменьями. Взяв почётный дар, новый князь прикоснулся к нему губами и прижал ко лбу. А потом с хитрецой воскликнул:
- Видно, дядюшка обходился с вами круто, коли мне устроили этакую встречу!
- Ох, не говори! - дунул в бороду вечевой глава и развёл руками. - Каждое мгновение ожидали с его стороны какой-нибудь пакости, казней да разору. Будто на иголках сидели.
- Ну, а как вернётся обратно? Вонифатий Андреич выпучил глаза:
- Ни за что на свете! Лучше сразу в гроб! Рассмеявшись, Иван ответил:
- Да, сдаваться пока не станем. Потягаемся силушкой - кто кого сбороть сможет. - И пошёл к раскрытым воротам церкви Пресвятой Богородицы, где его приветствовал сам епископ.
После богослужения во дворце состоялся пир, где рекою лилось вино и хмельное пиво, подавались бесконечные яства, а затем удалые воины-звенигородцы показали сноровку в овладении - не вообще населением города, но отдельными его лицами (разумеется, женскими.) Длились эти буйные схватки до зари.
Лишь один человек из знати не участвовал в пиршестве - сын Подвойского Серослава Жирославича - Константин (в просторечии - Кснятин). Он считал с самого начала, что Ивана звать не годится, выйдут только распри, новые несчастья; будучи, не в пример отцу, человеком тонким, проницательным, он решил сделать ставку на другого возможного правителя - Ярослава; тот, с его умом и спокойствием, вдумчивостью и мягкостью, представлялся молодому боярину наилучшим князем. «Сын Владимирки далеко пойдёт! - убеждал Кснятин родителя. - Мальчик скоро станет семи пядей во лбу!» - «Ты ещё скажи - Осмомыслом!» - издевательски отвечал Серослав. (Слово «Осмомысл» было переводом с половецкого языка - «Сериз-кырлы» - то есть ловкий, «восьмигранный» джигит, - и носило в то время у русских ироничный оттенок.) «Да, вот именно: Осмомысл! - не сдавался отпрыск. - Восемь граней, восемь мыслей и разумен за восьмерых!» Но Подвойский от него отстранялся, слушать не желал: «Перестань! Ты о чём? Ждать ещё три-четыре года, прежде чем юнец оперится? Нет, Владимирку надобно сейчас заменять, мы устали от его самодурства! Призовём Ивана!» Словом, разругались.
И теперь Кснятин не желал сдаваться. Как стемнело, по подземному ходу выбрался из кремля. На крутом берегу Днестра в зеленеющей буковой рощице дожидались его два надёжных помощника - оба на лошадях, третьего скакуна вели под уздцы - для боярина. Тот поднялся в седло, натянул поводья, развернул коня и пришпорил. В загустевших сумерках тройка устремилась на юг - в благодатные тысменицкие леса, где охотился Владимирко Володарьич с сыном.
В полторы недели князь собрал ополчение из окрестных мест - Василева, Коломыи и Торопца - численностью в полторы тысячи; да ещё собственной дружины было человек триста; словом - сила немалая, чтобы выкурить Ивана из Галича.
В эти дни ратных приготовлений сумасбродный правитель преображался: от безумца-меланхолика не было и помина; энергичный, жёсткий, он командовал вдумчиво и сурово, расставлял людей на ответственные участки, доверял молодым командование полками, но и спрашивал по всей строгости. В первый раз Ярослав увидел отца таким - не крикливым по пустякам, а расчётливо-деловым, искушённым в военных премудростях. Дни охоты их сблизили - вместе грелись возле костра, вместе загоняли зверя в силки и ямы, вместе ели поджаренное парное кабанье мясо, сочное и душистое. «Вкусно?» - спрашивал родитель, усмехаясь, глядя, как юноша с аппетитом обгладывает большущий мосол. «О, чудесно! - соглашался сын, чуточку смущаясь. - С этих пор охота на туров и секачей станет главным развлечением в моей жизни!» - «Ты не зарекайся, - продолжал балагурить князь, - в жизни много и других удовольствий». Говорили на разные отвлечённые темы - об истории, мировом устройстве, христианстве и на самые конкретные - о политике, мире и войне с соседями. Лучше всех галицкий правитель отзывался о суздальском владыке - князе Юрии (Георгии) по прозвищу Долгорукий - сильном и разумном; нравился ему и черниговский Святослав из клана Ольговичей; но зато киевского Всеволода ненавидел от всей души - за его желание заграбастать и Галицию, и Волынь. «Киев - главный противник наш, - поучал он единственного наследника. - С унграми[493] теперь мы в союзе, а в Цареграде прынцессой - наша с покойным Ростиславом сестрица Ирина Добродея - и твоя, получается, тётка. Тут бояться нечего. А от Киева надо ждать всяких неприятностей. Помни это крепко, сынок».
Но удар пришёл с неожиданной стороны - от Ивана Звенигородского и проклятых изменников-бояр. Прискакавший Кснятин Серославич сообщил о событиях в их столице. У Владимирки пятна пошли по лицу; он сидел какое-то время молча, лишь катал желваки в углах скул и довольно громко сопел; а потом сказал тихо, но яростно: «Раздавлю, как вшу. Вот племянничек - сучий потрох! Знал бы - отравил бы вместе с его папашкой!» Поднял налитые кровью глаза на докладчика-витязя и спросил с издёвкой: «Ты-то как? Тятьку продал - не боязно?» Кснятин даже не моргнул: «Если тятька продался сам - он мне не тятька!» Князь невесело рассмеялся: «Надо же, каков! За усердие - от меня спасибо. Но за отречение от отца родного - от меня хула. Вот и разумей о моём к тебе отношении». Молодой вельможа лишь почтительно согнулся в поклоне.
Выступили две недели спустя после воцарения узурпатора в Галиче. Юный Ярослав ехал на коне сбоку от Владимирки и едва не терял сознания, представляя, как ему придётся поучаствовать в настоящей битве. Вдруг стрела пробьёт горло? Или неприятель проломит шлем? Умереть, ничего не увидев в жизни, очень, очень обидно! Не прочесть всех заветных книг… не познать любви женщины… не почувствовать себя полноправным владыкой княжества… Разве можно? Нет, бежать, бежать, спрятаться за чужие спины! Но тогда отец его проклянёт, и дружинники станут издеваться, а друзья обзовут заячьей душонкой. Этак не годится… Надо было терпеть, прикусив губу. И надеяться, что Бог не допустит подобной несправедливости.
Рано утром 16 марта воины-дозорные разглядели со стены Галича, что огромная рать Владимирки окружает город.
Быстро доложили Ивану. Он в одних исподних портах выскочил из одрины, где роскошным стёганым одеялом прикрывала наготу от досужих глаз перепуганная растрёпанная деваха, и охрипшим, непроснувшимся голосом рявкнул: «Подымать народ! Всем раздать оружие! Ляжем тут костьми, а братоубивца не пустим!»
Началась осада. Трижды нападавшие принимались штурмовать стены, но бесстрашные галичане отбивали атаки. Дважды выезжала дружина звенигородцев во главе с сыном Ростислава из ворот столицы, но в открытом поле перевес был на стороне у законного князя, и подобные вылазки оборачивались ненужными жертвами, бегством смельчаков, чудом успевавших проскочить обратно в ворота.
Между тем на подмогу к Владимирке подошли ещё около полутора тысяч ратников, собранных в Рогатине и Подгайцах. Ситуация складывалась не в пользу Ивана. Вонифатий Андреич умолял его не сдаваться и стоять до последнего. Серослав Жирославич и епископ Кузьма предлагали послать для переговоров с Владимиркой нескольких старейшин, возглавляемых нестарым, но достаточно опытным Олексой Прокудьичем. А Олекса, заперевшись с Иваном в отдалённой горнице дворца, так сказал:
- Коли ты поклянёшься взять меня с собою и по избавлении не снести мне голову, я тебе покажу тайный путь из города по подземному ходу.
У того вспыхнули надеждой глаза:
- Есть подземный ход? Что же ты молчал до сих пор, скотина? Мы пройдём по нему с дружиной и ударим противника с тыла!
Но боярин отрицательно мотнул бородой:
- Ход старинный, может обвалиться в любой момент. Многим не пробраться. Чудо будет, если мы спасёмся вдвоём.
Молодой человек взад-вперёд прошёлся по горнице, опустился на колени перед иконой в красном углу. Быстро перекрестившись, пылко прошептал:
- Господи Иисусе! Вразуми, наставь! Как мне поступить?
- Что тут сомневаться, Иване? - вместо Бога проговорил Олекса. - Смерть твоя от полков Владимирки в дверь уже стучит. Мёртвым ты ему уже отомстить не сумеешь. А живой, целый-невредимый, наберёшь людей да и вдругорядь попытаешь счастья! Или я не прав?
Обернувши к нему лицо - злое, раздражённое, - Ростиславов сын процедил с упрёком:
- А дружину бросить?
- Можешь не бросать, если есть желание вместе с ней погибнуть.
Сморщившись, поникнув, самозванец продолжал стоять на коленях. Но потом поднялся и, не глядя в глаза вельможе, коротко ответил:
- Искуситель. Змей. Уломал меня. Нынче ночью приходи сюда. Вместе побежим.
Весть об исчезновении нового правителя Вонифатий Андреич сохранял в тайне от простых горожан пару дней. Галичане сражались храбро и отбили ещё одно нападение. Но потом возроптала дружина звенигородцев: где Иван, отчего нет его в бою? А когда Серослав Жирославич рассказал всю правду - начали буянить и отказывались дальше обороняться. Более того: снарядили посольство из трёх человек в стан врага - мол, откроем ворота, если обещаете нас, звенигородцев, не трогать. Радостный Владимирко заявил:
- Обещаю помиловать, коли вы до единого перейдёте на мою сторону.
- Слово чести, княже.
Галич пал. Обезумевший от победы Ярославов отец жаждал крови. Он убил Вонифатия самолично, выхватив из рук его символический ключ от города и воткнув заострённую бородку в правый глаз боярина. Труп вельможи целый день возили по улицам, чтобы устрашить население. Тысячу простых горожан, защищавших Ивана, с ходу умертвили - воеводам отрубив голову, рядовых утопив в Днестре - связанными, с камнем на шее. Одного только Серослава жить оставили: сын последнего, Кснятин Серославич, у Владимирки валялся в ногах, умоляя пощадить его тятеньку. «Ну, пускай, пускай, - отмахнулся владыка. - Отблагодарю тебя за твои заслуги». Тем не менее Кснятинова отца всё же наказал - выпорол прилюдно меж других шибко провинившихся.
Город подчинился безропотно. Сделал вид, будто бы не хочет больше буйствовать. Погрузился в тишину и смирение. Но обид не забыл. Вроде затаился на время.
Ярослав же, взволнованный от всего происшедшего, долго не мог вернуться к прежним своим наукам. Говорил своему подручному Тимофею:
- Мне в лесах охота понравилась, даже очень, потому как зверье убивать не грех: нам оно дано Вседержителем к пропитанию нашему и забавы для. Но вот ратное дело - происки лукавого. Ибо сказано: «Не убий». А коль скоро люди созданы по подобию Божьему, посягать на Господень образ - преступление тяжкое. Всем убивцам гореть в огненной геенне.
Тимка возражал:
- Так-то так, да не совсем так. Коли ближний твой посягает на тебя самого, на твоё добро, на твою жену и детей, как ему тогда не ответить? Если не убьёшь, то убьют тебя. И такое убивство праведно.
- Нет, не может быть праведного убивства, - упирался княжич.
- Да с такими мыслями надобно в монахи идтить, - ласково подкалывал слуга господина.
Юноша сердился, губы надувал:
- Может, и пойду! Вот возьму и пойду! Стану за вас за всех, грешников, молиться.
- Нет, нельзя, нельзя, - беспокоился Тимофей уже по-серьёзному. - У отца твоего больше нет наследничков. Ты - надёжа Галича. Без тебя мы останемся неизвестно с кем.
- Власти княжьей не бывает без крови. Мне же кровь противна!
- Что ж поделаешь! Мир стоит на сем. Не ты первый и не ты последний.
- Ах, как грустно, Тимка! Отчего миром правит не любовь, но вражда?
Удирая из Галича, беглецы вышли из подземного хода возле буковой рощицы. Были в паутине, земле, сапоги - в мокрых комьях глины. Из волос вытряхивали песок. Вдруг заметили меж стволов белую фигуру.
- Свят, свят, свят! - испугался Олекса Прокудьич. - Это ж призрак старого князя Володаря! - И перекрестился. А потом замахал руками: - Тьфу, проклятый! Брысь, изыди, окаянный!
А фигура не только не исчезла, но направилась прямо к ним. Присмотревшись к ней, Ростиславов сын сжал плечо напарника:
- Стой, не дрейфь. Зрю воочию: то не привидение, а старик-ясновидец Чарг. Погляди внимательней.
- Верно, чародей.
Прорицатель подошёл вплотную и сказал спокойно, словно знал, где и как Олекса с Иваном побегут из города:
- Ну, теперь убедились в правоте слов моих? Для чего было затевать весь сыр-бор?
У звенигородца сжались кулаки:
- Ты не понимаешь, болван! Отомстить за отца - мой священный долг!
- Что ж не отомстил?
- В этот раз не вышло. Я ещё вернусь.
- На свою погибель. Откажись от задуманного, прошу. Не беги в Звенигород, там тебя Владимирко всё равно поймает. Отправляйся-ка лучше на низовья Дуная, где стоит городок Малый Галич и живёт моя внучка, половецкая княжна Тулча. Коли женишься на ней, то она родит тебе сына. И живи с нею на здоровье, богатей, собирая дань с проезжающих мимо купцов. А на Русь не суйся, мой тебе совет.
Молодой человек произнёс теплее:
- А не шутишь, дедка? Ворожей ответил со вздохом:
- Коли речь идёт о жизни и смерти, о судьбе народов, я шутить не имею обыкновения. - Он достал из-за пазухи медную табличку - чуть поменьше ладони, протянул Ивану: - Вот, бери сей ярлык. Будет вместо охранной грамоты тебе. Здесь написано половецкими рунами, что являешься ты другом Чарга и тебя обижать не след.
Озадаченный юноша поблагодарил, взял зеленоватый в лунном свете прямоугольничек, повертел в руках и затем спросил:
- Хороша ли собою Тулча?
- Точно маков цвет.
- Вот зачаровал! Точно ведь - колдун! Так и быть, побегу на юг. Даже если внучку не встречу, то, по крайней мере, схоронюсь от Владимирки. А уж там подумаю - возвертаться ль на Русь.
- Сохрани тебя Небо от подобного шага.
И старик, отступив за дерево, вроде бы растаял.
- Ну и чудеса! - прошептал Олекса, снова перекрестившись. - Сам нечистый верховодит проклятым. Нешто ты поддашься на его уговоры?
- Хоть бы и нечистый! - хмыкнул тот, заправляя за кушак медную табличку. - Я и дьяволу продам душу, лишь бы мне помог выполнить замысленное!
- Тьфу, окстись! Мерзко говоришь.
- А не слушай, коли не нравится. Лучше помоги лодку отвязать. По реке поплывём, чтоб успеть уйти до рассвета.
Сели в первый же попавшийся чёлн, обрубили верёвку, за которую он был привязан, парус не подняли, а работали вёслами. Медленно, но верно вырулили в фарватер Днестра. И течение понесло их на юг, к Понтийскому (или Чёрному) морю.
Находились в пути целую неделю, приставая к берегу только изредка, добывая себе пропитание по окрестным селениям - где воруя, а где покупая овощи и кур. В первых числах апреля оказались у стен Белгородской крепости (ныне город Белгород-Днестровский) и без малого двое суток отсыпались в келье монастыря Иоанна Предтечи. За приют отплатили монахам тем, что украли у них двух коней, и уже верхом устремились вдоль берега к озеру Кундук. Тут же угодили в лапы к половцам и предстали перед ханом Чугаем. Тот велел отрубить им голову, но Иван вытащил ярлык, и при виде таблички степняки моментально растаяли, начали суетиться, потчевать гостей разными диковинными яствами, надавали подарков и сопроводили вплоть до устья Дуная. А оттуда до Малого Галича (он теперь - румынский Галац) и всего ничего, пять часов езды.
Но в его предместьях беглецов схватили болгары, враждовавшие с половцами, и, поскольку убранство коней и повозок, дорогая одежда на обоих всадниках были половецкими, их, естественно, приняли за врагов, отобрали имущество, а самих здорово побили. Медная табличка лишь испортила дело: предводитель болгар князь Борис, увидав ненавистные ему руны, с ходу распорядился бросить двух лазутчиков неприятеля в яму, а затем казнить на рассвете.
В яме было смрадно, холодно и сыро, по ногам пробегали крысы, а отвесные скользкие глинистые стены не давали ни малейшей возможности выбраться наружу без верёвки или шеста.
- Ну и влипли! - оценил положение Иван, выдирая ноги из топкой жижи на полу. - Обманул нас дедок. Посулил счастье и надул.
- Нехристь потому что, - согласился Олекса, шумно облегчаясь в углу ямы. - И слуга лукавого.
- О-о, конечно: быть повешенным братьями-христианами много справедливей, не так ли?
Галицкий боярин ничего не ответил, только сплюнул.
Неожиданно где-то наверху раздались звуки боя - крики, топот, звон клинков и ругательства. Замелькали факелы. В яму заглянуло несколько голов, и высокий женский голос спросил на русском:
- Это вы от Чарга?
- Мы, а что?
Головы о чём-то залопотали по-половецки и спустили вниз верёвочную лестницу. Радостные пленники тут же стали по ней карабкаться. Избавители подхватили узников, помогли выйти на поверхность, поднесли огонь к лицам.
- Вы спасители наши, и за это вам - низкий поклон с благодарностью, - приложил руку к сердцу звенигородец. - С кем имеем честь?
Невысокая стройная женская фигурка выступила вперёд. В свете факела было видно, что её волосы стянуты небольшим узлом на затылке, а продолговатое смуглое лицо с тёмными очами дивно привлекательно. Просто улыбнувшись, девушка ответила:
- Милости прошу в Малый Галич. Он в моей власти. Тулча я, внучка Чарга.
Оказалось, что у князя Бориса служит при конюшне половецкий лазутчик. Подобрав с земли затоптанный ярлык, найденный при захваченных странниках, он с надёжным человеком передал его своим соплеменникам, закрепившимся в Малом Галиче. Ну, а те немедля бросились на выручку Чарговым друзьям.
После смерти отца - хана Кырлыя - местными кочевыми отрядами управляла Тулча. Боевая, дерзкая, дравшаяся не хуже мужчин, внучка чародея пользовалась доверием, и суровые воины слушались её, словно мальчики. В подчинении у них находились благодатные земли в междуречье Прута и Сирета, а на них - городки Берлад с Малым Галичем.
Девушка приняла Ивана и его приятеля с половецким гостеприимством, накормила и напоила, всё это под звуки бубнов, рожков и комузов[494], отвела в лучшие покои и приставила лучшую охрану; но сказала так:
- В медном ярлыке про тебя написано, что ты храбрый воин и достоин стать моим мужем. Я ценю дедушкин совет. Но хочу проверить сама, можно ли связать с тобой жизнь. Мы должны отогнать болгар за Дунай подальше, скоро выступаем. Присоединяйся. Докажи в бою ловкость и отвагу.
На её щеках расцветал румянец. Как горящие угли, вспыхивали глаза. А пунцовые губы в самом деле напоминали распустившийся мак. Не увлечься такой было невозможно. И, взбодрённый вином, Иван, сильный, мощный, с богатырской шеей и прекрасной белозубой улыбкой, пылко пророкотал:
- Я согласен, Тулча! За тобою - в огонь и в воду! Не страшны никакие болгары, если за победу над ними мне назначено твоё сердце в качестве награды!
Тихо рассмеявшись, половчанка опустила ресницы:
- Говоришь красиво. Будет хорошо, если так же ты орудуешь булавой и мечом! - Пожелала спокойной ночи и оставила взбудораженного влюблённого - переваривать всё, что было им съедено и услышано.
Впрочем, размышлять долго не пришлось, потому что болгары первыми напали. Рано утром третьего дня затрубили в рог на дозорной башне: неприятель приближался по суше (флота у болгар не было, и пространство рек Дуная и Сирета, на слиянии которых и находился Малый Галич, оставалось свободным.) Половцы сражались отчаянно, но, застигнутые врасплох, запертые в крепости, не могли отбиться. Их стихия - вольные степные просторы, там они побеждали любого; в города заходили только на время, совершая набеги; а держать оборону не умели, в тесноте улочек терялись. Несмотря на призывы Тулчи перейти в наступление, небольшой гарнизон уступал позиции, с каждым шагом теряя новых людей; и подмога подойти не успела. Рядом с Тулчей истово рубился Олекса. И хотя его ранили стрелой в левое плечо, из которого кровь текла изрядно, галицкий боярин что есть силы продолжал наносить удары боевым топориком, сжатым в правой, невредимой руке. А Иван отгонял противника на соседнем участке и весьма в этом преуспел: ни один болгарин не прорвался сквозь ряды его небольшого грозного отрядика. Окровавленные тела валялись вокруг. Он и сам был забрызган кровью - непонятно, собственной или чужой. И когда к нему подбежала Тулча, обернул к ней чумазое, перепачканное лицо:
- Плохо, да?
- Отходи, Иване, - крикнула она, задохнувшись. - Ты один ещё держишься, остальные дрогнули. Надо уносить ноги.
- А Олекса где?
- Он упал без сил, но его потащили к лодке. Отступаем к северу.
- Не везёт мне на Галичи, - криво улыбнулся молодой человек, - и большой потерял, и малый…
В это время здоровенный болгарин, вспрыгнувший на стену, чуть не поразил мечом Тулчу. Но Иван бросился к нему, оттолкнул ногой, выбил меч из рук и чудовищным ударом палицы оглушил неприятеля, отчего на поверхности шлема оказалась жуткая вмятина.
- Я твоя должница, - благодарно воскликнула девушка, - ты ведь спас мне жизнь!
- Это я твой должник, - возразил Ростиславов сын, - ты меня освободила из ямы.
- Хорошо, после рассчитаемся. А теперь бежим! Хлынувшие болгары быстро растворили ворота. Князь Борис на красивом вороном скакуне победителем въехал в город. Но пленить остатки половецкого гарнизона не смог: Тулча и не более сотни её соратников плыли уже по Сирету вверх, к городу Берладу.
Этот древний славянский городок, хоть и переводится приблизительно как «Медвежий Угол», был на самом деле весьма приметен в середине XII века, и о нём знали повсеместно. Дело в том, что сюда стекались беглые холопы и другие бесприютные люди - с Южной Руси, Венгрии и частично Польши. Постепенно здесь сложилось боевое сообщество, некое воинское братство - наподобие будущей Запорожской Сечи. При поддержке половцев, а порой и самостоятельно, небольшие группки бесшабашных берладников нападали на торговые суда, отнимали товары, убивали владельцев, а рабов отпускали на волю или принимали к себе в отряды. Не чурались они и отдельных налётов на болгарские деревеньки, угоняя скот и насилуя женщин. Слава о берладниках шла дурная. Встать у них на дороге не решался никто.
Только половцы были с ними в дружбе. Прежний хан Кырлый уважал молодчиков из Берлада за весёлый нрав и невиданное бесстрашие, постоянную готовность драться и кутить. Вместе они пограбили не один купеческий караван, разделяя полученное богатство по справедливости. Часто хан брал в такие набеги дочку Тулчу, и берладники относились к ней с восхищением, никогда не трогали, даже выручали. После гибели предводителя половцев, павшего от руки болгарского князя Бориса, во главе кочевников встала девушка - как единственная наследница титула отца. Правда, грабежи теперь она устраивала нечасто, все свои помыслы направив на месть Борису. Прошлым летом ей сопутствовала удача - степняки и берладники отогнали болгар далеко за Дунай, даже основали на одном из протоков его дельты небольшую крепость, названную Тулчей. Но с весны 1144 года счастье от неё отвернулось: князь Борис начал наступать и в конце концов, как мы знаем, занял Малый Галич. Побеждённым половцам только и осталось, что уплыть по Сирету, завернуть направо - в реку Берлад - и пристать к причалу одноимённого города.
Во дворце здесь жила вдовствующая ханша Карагай - дочка Чарга, тоже знахарка и ворожея. Выйдя встретить Тулчу, стройная сорокалетняя женщина, в тёмных одеяниях, с чёрными пронзительными глазами, долго всматривалась в Ивана, а потом произнесла сдержанно:
- Здравствуй, русе. На погибель нашу или на радость ты приехал к нам?
Девушка протянула матери медную табличку с половецкими рунами, но вдова отвела её руку:
- Нет нужды читать: я и так всё знаю. Нынче говорила с моим отцом.
Ростиславов сын даже поперхнулся:
- Как? Ведь он за тысячу вёрст отсюда!
- Чарг приходит ко мне во сне и даёт советы. Мой родитель сказал о твоём приезде и предупредил, что коль скоро не вернёшься на Русь, сделаешь счастливыми и себя, и нас. А решишь вернуться - будет много горя.
По лицу Ивана пробежало облачко:
- Поживём - увидим… - А потом быстро поменял тему разговора: - Мой товарищ плох. Надо бы его полечить.
- О, об этом не беспокойся, вьюнош, - ласково ответила Карагай. - Он поправится - очень, очень скоро. У меня от подобных ран ни один ещё не погиб.
- Матушка, а где же Якун? - в нетерпении задала вопрос дочка. - Почему не приехал к нам на подмогу? Без его берладников мы позорно оставили Малый Галич!
Ханша произнесла с горечью:
- Низкий человек. Обещал и не выполнил. Я напоминала ему, посылала слуг, чтобы передали мои слова. Но они возвращались несолоно хлебавши: у Якуна загул и к нему не пускают.
- Подлый вор и тать[495]! Он за это заплатит! - топнула ногой Тулча.
Поселили русского в гостевых палатах дворца и кормили щедро, не отказывали ни в чём. Городок Берлад оказался небольшим и довольно грязным, улочки кривые и узкие, сточные канавы воняли, а в огромных лужах лежали свиньи. Иногда телега застревала в грязи, и её вытаскивали всем миром, а поклажа сыпалась то вправо, то влево, и мальчишки норовили стянуть побольше, приговаривая на радостях: «Что с возу упало, то пропало!»
Вскоре Иван увидел и того пресловутого Якуна, атамана берладников. Встреча произошла на реке, где Якун купался под охраной своих сообщников, а звенигородец ехал на коне вдоль по берегу, совершая утреннюю прогулку, и его сопровождали двое степняков, выделенных Тулчей. Одному из них предводитель беглых рабов и крикнул, стоя по колено в воде:
- Эй, Татур, ты кого пасёшь? Уж не женишок ли несравненной княжны? Судя по ветвистым рогам, несомненно, он. Мы с его невестой развлекались изрядно, брали, кто хотел. Что ж, пускай теперь и ему что-нибудь достанется!
Дружный гогот берладников оглушил Ивана. Стиснув зубы, молодой человек не дрогнул, но, дождавшись окончания смеха, произнёс решительно:
- То, что ты, Якуне, был с моею невестою, надо ещё проверить. А вот в том, что я тебя поимею с хрустом, можешь не сомневаться.
От подобной наглости атаман разбойников прямо остолбенел. В мокрых, прилипших к телу подштанниках, с бритой головой и мочального вида слипшимися усами, тот напоминал таракана, облитого из ковша. А охрана кругом хихикала, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос.
- Цыц! Молчать! - наконец заорал обиженный, и его подручные испуганно онемели. - Ах ты, смрадный пёс! - Он теперь говорил, обращаясь прямо к Ивану. - Сукин сын! Убирайся в Галич! Если я хоть раз увижу тебя в Берладе, то своими руками вырежу мужское достоинство, а затем тебе затолкаю в рот!
- Что ж, посмотрим, - выдержал его молнии из глаз Ростиславов сын, - поглядим, кто кому что отрежет. И кому что засунет в рот. Или же в другие места!.. - И поехал прочь как ни в чём не бывало, слушая отборную брань за своей спиной.
На обратном пути половец Татур так сказал:
- Я, конечно, не имею права судить, но позволю себе заметить моему господину: господин мой играет с огнём. Вам теперь с Якуном на одной земле тесно будет. Или он, или господин. Кто-то один из вас будет скоро мёртвый.
У звенигородца растянулись губы в улыбке:
- Ну не я же! - Он взмахнул рукой. - Поединка не избежать, это верно. И чем раньше его устроим, тем лучше. Потому что иначе не Якун станет драться с Иваном, но берладники и половцы друг с другом. Выйдет много крови. То-то ужо порадуются болгары! Нет, вести себя надо мудро. Победить Якуна и увлечь за собой его войско.
Но Татур произнёс печально:
- Сказано неплохо, только выполнимо с трудом. Победить Якуна вряд ли кому под силу. Даже господину. Я видал, как Якун сражается. Это зверь, а не человек.
- Очень хорошо. Человек обязан быть умней и проворней зверя.
А дела у Олексы пошли на поправку: он не только вставал с постели, но уже взбирался на лошадь, чтобы прогуляться, хоть пока и держал больную руку на перевязи. Ханша Карагай говорила о его здоровье без опасений. «К лету станет целее прежнего», - утверждала она.
Встал вопрос о крещении Тулчи. Девушка приняла предложение, сделанное Иваном, согласившись на брак, но менять веру не хотела. А звенигородец настаивал на венчании в церкви. Убеждал невесту: «Ты пойми одно: на Руси никто не признает прав за моим наследником, если он родится в семье, не благословлённой именем Господа». - «А при чём тут Русь? Или ты надумал вернуться?» - с недоверием выпытывала княжна. Отпрыск Ростислава отвечал уклончиво: «Я-то нет, только сын может захотеть». - «Мы ему закажем дорогу». - «Вряд ли он послушает».
Посреди этих препирательств во дворец нагрянуло четверо сватов, засланных Якуном. В праздничных нарядах, в лентах через плечо, изъяснялись они прибаутками-шутками, как положено в таких случаях («ваш товар - наш купец» и тому подобное) и нахваливали своего жениха. Смысл был такой: для чего враждовать, если разногласия можно разрешить полюбовно? Дескать, выходи замуж за отважного главаря берладников и посей мир между ними и половцами. А бесстыжий русич пусть отваливает, куда пожелает, мы его не тронем. Более того: атаман просит передать, что совсем не настаивает на христианском обряде, он согласен жениться по языческим правилам.
Тулча попросила на размышление день и уединилась в своих покоях.
- Что, готовиться в путь-дорогу? - спрашивал Олекса, едучи на лошади рядышком с Иваном по безлюдному берегу Берлада.
Тот не отвечал, глядя на тропинку насупленно.
- Не переживай, - приобадривал его галицкий боярин. - Мало ли на свете невест! Новую тебе сыщем.
- Да какую новую! Или ты не видишь: сердце прикипело к степнячке, думать ни о ком больше не могу. Это Чарг проклятый, видно, наколдовал.
Наконец дочь Кырлыя объявила о принятом решении. Чуть заметно волнуясь и слегка краснея, девушка сказала:
- Будь что будет, но останусь с Иваном. Так желает дедушка, так велит моё сердце. Галичанина полюбила крепко. Я пойду покрещусь, а потом мы поженимся. - Подняла глаза, посмотрела на суженого-ряженого и спросила: - Счастлив, чай?
Молодой человек стоял, словно кряжистое дерево посреди дубравы, ясно улыбался. От избытка чувств вымолвил одно:
- Ладушка моя, Тулча! Я навеки твой! Та спросила с ироничным прищуром:
- Ой ли? Не изменишь ли?
- Вот те крест, что не вру! Пусть иначе отсохнет моя рука!
Завертелись приготовления к свадьбе: резали баранов и кур, шили дорогие одежды, лентами и цветами украшали дворец. Приходской священник церкви Николая Угодника побеседовал с половецкой княжной накануне крещения, объяснил ей смысл будущего обряда, рассказал о сути учения Иисуса. На другое утро совершилось таинство, и к Ивану, дожидавшемуся на улице, вышла его нареченная, получившая имя Акулины. Чинно раскланялись друг с другом и расстались на сутки - до венчания, чтоб, согласно обычаю, проводить холостую жизнь: на «мальчишнике» и «девичнике» соответственно.
Но как следует погулять не позволило неожиданное известие: в горницу к Ивану ворвались двое стражников-половцев и, коверкая русские слова, сообщили, что из терема украли невесту.
- Как - украли? - приподнялся из-за стола жених. - Кто украл?
- Люди Якуна, однако. Их узнал Татур. Бросились в погоню, но, конечно, никого не догнали: похитителей след простыл. А наутро во дворец притащился поп и, упав на колени, стал молить о прощении: ночью в дом к нему ворвались берладники и заставили силой, угрожая покалечить попадью и детей, обвенчать Якуна и Акулину. Стало быть, они теперь - по церковному канону - супруги.
Бедный Звенигородец ничего сразу не сказал, только походил взад-вперёд по горнице, заложив руки за спину, поглядел в оконце, покачался с пятки на носок и обратно, а затем, обернувшись, хрипло произнёс:
- От жены до вдовы - шаг один. Это я устрою.
Тулча-Акулина приоткрыла глаза и увидела, что лежит на лавке в небольшой угрюмой избе, а в углу сидит отвратительная старуха, прямо Баба Яга, с шишковатым бородавчатым носом и неимоверно большими зубами, выпиравшими из-под нижней губы, как клыки кабана. Дочь Кырлыя села и спросила в смятении:
- Где я? Кто ты? Ведьма прокряхтела:
- Мы в лесной избушке, вдалеке от Берлада. По наказу Якуна, станешь жить при мне и охранничках-берладничках, что тебя стерегут снаружи. Просидишь на воде да хлебе, коли будешь и впредь упрямиться и не сделаешься его супругой на деле.
Потерев лоб ладонью, половецкая атаманша постепенно восстановила в памяти: как её скрутили трое неизвестных, залепили рот, вытащили из терема, бросили поперёк седла и умчали в ночь; как в лесной пещере, в отблесках костра, под всеобщий гогот и посвист полупьяных разбойников, обвенчали с Якуном насильно; как она отказалась с ним уединиться и ударила его по причинному месту носком сапожка; как Якун едва не упал, но потом очухался и ответил страшным ударом в голову… Больше она ничего не помнила.
Бабка продолжала:
- А когда не будешь зловредничать, он тебя простит и возьмёт к себе, чтобы ты жила за ним припеваючи.
Тулча огрызнулась:
- Ишь чего! Раскатал губу! Век ему меня женой не видать. Лучше пусть убьёт.
А карга на такие её слова даже бровью не повела. Чуть ли не зевнула:
- Стало быть, убьёт. У него это просто.
Обе помолчали. Наконец Акулина тоном избалованной девочки объявила:
- Я хочу до ветру! Выведи меня!
- Завсегда пожалуйста. Подымайся. Но учти, касатка: убежать от нас у тебя не выйдет. Нам Якун наказывал: лучше застрелить, чем позволить улепетнуть. Мы головушку свою подставлять не можем.
На дворе только рассвело, веяло прохладой, и огромные сосны окружали домик со всех сторон великанами из старинных сказок. У крыльца сидели двое сторожевых, вставших от скрипа дверных петель. Увидав старуху, а за нею Тулчу, преградили путь:
- Стой! Куда? Нам пущать не велено.
- Тихо, ирод, - шикнула охранница на берладника. - Может, ей в избе надо оправляться?
Стражники, подумав, позволили:
- Ладноть, пусть к ближайшим кустикам отбежит. Только ты и мы вкруг стоять будем.
- Не посмеете! - ощетинилась девушка. - Стыд и срам какой! Я при вас не сяду.
- Как желаешь, матушка. Коли хочешь терпеть - мы не возражаем.
Сидя под кустом, половчанка сказала сама себе:
- Ничего, ничего, срок ещё придёт, вы за всё ответите…
Между тем Иван во главе половецких воинов, подчинившихся ему по приказу ханши Карагай, окружил квартал, где обычно обитали берладники. Но нашёл в домах только стариков и жён с малыми ребятами. По рассказам, их мужчины усвистели вчера с Якуном на охоту. Поразмыслив, звенигородец обратился к Татуру:
- Слушай, брате, что тебе скажу. Выбирай подручных - одного-другого - и скачи с ними в дальний лес. Разыщи Якуна. Передай: все дома с домочадцами берладников у меня в руках. Заживо спалю, коли не отдаст мне обратно Тулчу. И ещё добавь: коли ты с подручными не вернёшься к вечеру, я начну сбрасывать в колодцы детей. Пусть не сомневается: воли у меня хватит.
И степняк отправился исполнять задание.
К вечеру разбойники подвалили к городу, но ворота перед ними открывать не спешили. Ростиславов сын крикнул сквозь бойницу:
- Я впущу одного Татура, чтобы передал мне ответ Якуна.
Отворили дверку, врезанную в створку ворот. Половец зашёл и сказал:
- Дело плохо, однако. Он княжну отпускать не хочет. Но боится и пожара на своих улицах. И поэтому предлагает решить дело поединком. Кто из вас победит, тот и станет не токмо мужем Тулчи, но и править в городе.
Молодой человек нахмурился, размышляя сосредоточенно. А потом кивнул:
- Так и быть, согласен. Бьёмся на ножах. Никакого иного оружия при себе иметь не положено.
У посредника погрустнели глаза:
- Ох, Иване, ты идёшь на смерть. Тот пожал плечами:
- Хватит, хватит, не каркай. Прочь ступай. Драться будем полчаса спустя.
Первым из ворот появился небольшой отряд половецких воинов во главе с Олексой: он прокладывал путь, обеспечивая проезд Ивану. Наконец на караковом скакуне[496]промчался сам звенигородец - двигался как можно скорее, чтоб уменьшить берладникам возможность поразить его стрелою из лука. По краям открытой каменистой площадки оба единоборца спешились, сбросили кафтаны и остались в нательных вышитых рубахах.
Безусловно, Якун выглядел мощнее: плечи шире, туловище крепче, ноги колесом. Он вращал глазами, скалил зубы и рычал, как рассерженный медведь. Вислые усы трепетали от ветра.
Но зато Ростиславов сын был моложе на десять лет. А по толщине рук и шеи мог соперничать со своим противником. Только рост был намного меньше да и ноги тоньше, не такие тумбы.
Заходящее солнце красным пятнышком промелькнуло на лезвиях их ножей. Медленно, пригнувшись, оба воина обошли место схватки по часовой, а затем и против часовой стрелки. Тяжело дышали от напряжения. Сплёвывали наземь. Ни один из них не решался нанести удар первым.
С севера площадку окружали берладники, с юга - половцы. Те и другие подбадривали дерущихся:
- Ну, Якуне, давай! Врежь князьку! Отомсти за простой народ!
- Вай, Иване, почему уходишь? Нападай скорей! Покажи, как волки задирают ослов! - И свистели в два пальца.
Всё же атаману разбойников изменила выдержка: с воплем «Зарублю!» он шагнул вперёд и размашистым жестом полоснул соперника по груди. Нож рассёк полотно рубахи и слегка задел тело: из царапины выступила кровь.
- Так! Ага! - обрадовались берладники. - Повтори! Ещё!
Тот не замедлил повторить, и другая царапина оказалась на левом плече Ивана, обагрив распоротую рубаху. Половцы слегка приуныли, а когда неудачливый жених Тулчи получил третью рану - самую глубокую, поперёк брюшины, поняли, что дело проиграно.
Судя по всему, четвёртый удар должен был решить дело. Но Якун промахнулся, чуточку промазал и, вспоров воздух вместо живота неприятеля, даже потерял равновесие. Истекая кровью, молодой человек пригнулся и, вложив уходящие силы в рукоятку ножа, что есть мочи вогнал его в подреберье похитителя. И упал на колени, утирая сукровицу.
А Якун запрокинул голову, выронил оружие, сделал шаг назад и, свалившись на спину, начал мелко дёргать руками и ногами, испуская дух.
Подбежавший к звенигородцу Олекса обнял его за шею:
- Поздравляю, друже. Мы теперь на коне!
- Да, спасибо, - просипел Иван. - Выручай княжну… Это главное… Половцы дотащат меня до одрины… - И уткнулся носом в песок, потеряв сознание.
Но княжна и сама сумела за себя постоять. На обратном пути со двора неожиданно напала в сенях на свою охранницу и засунула её голову в бочку с колодезной водой. Фурия побулькала и обмякла.
- Так, - сказала Тулча. - Неплохое начало. Осмотрела окошки и убедилась, что они заколочены снаружи - значит, выбраться незаметно для караула было невозможно. Что ж, пришлось тогда идти в «лобовую атаку»: выудить из холодной печки крупный чугунок и, подняв шум, спрятаться за дверью. Забежавший со света берладник ничего не увидел в полутьме избы, начал озираться растерянно, и немедленно его голова оказалась внутри чугуна. Паренёк заметался, широко растопырив руки, загудел в «шеломе», но удар скамейкой по донышку сосуда успокоил его мгновенно.
Акулина сняла с пояса разбойника полусаблю-полутесак, села на корточки возле двери и, когда в проёме появился второй охранник, мастерским ударом поразила его снизу вверх - прямо в сердце. Третьего дозорного удалось вывести из строя пущенной с крылечка стрелой. Лишь четвёртый одержал верх над Тулчей: конный всадник, объезжавший окрестности, он, приблизившись сзади, заарканил половчанку петлёй и стянул верёвку поперёк груди. Как ни силилась девушка разорвать ненавистный шнур, как ни сбрасывала его с себя, ничего не вышло. Всадник спешился, закрепил пеньковые путы, примотав её руки к телу, а конец аркана привязал к столбику крыльца. Вытер пот со лба, гадко улюлюкнул:
- Что, попалась, птичка? Не была б ты женой Якуна, я б тебе устроил… за моих погибших братков… У, проклятая! - замахнулся с сердцем, но стегнуть не посмел.
- Дуралей, - сделала гримаску княжна. - Лучше отпусти, а не то мой жених Иван из Большого Галича сделает из тебя кашу-размазню.
- Руки коротки. Пусть сначала одолеет Якуна.
Так и просидели до вечера. С наступлением сумерек появились полчища мошкары, облепившей лицо и голые кисти Акулины. Дочь Кырлыя взмолилась:
- Заведи в избу. Нешто самому не противно? Тот, отмахиваясь от гнуса, радостно ответил:
- Может, и противно. Но глядеть, как ты мучишься, очень приятно.
- Вот Якун увидит меня покусанной и тебя прибьёт.
- Как сказать! Может, наградит ишо за мою ему преданность?
Вдруг из леса послышался конский топот. Караульный встал со ступенек крыльца и сощурился, силясь в темноте разглядеть, кто приехал. Человек пятнадцать вооружённых людей появились из-за деревьев. Замелькали факелы.
- Тут! Гляди!
В центре оказался командир отряда. Он узнал невесту Ивана, спрыгнул с лошади и приблизился к Тулче. Ошарашенно произнёс:
- Господи помилуй! Что с твоим бедным личиком?
- Это ты, Олекса! Слава Богу! - слабо пошевелила она вспухшими губами; щёки, подбородок и веки до того раздулись, что смотреть на красавицу без боли было невозможно. - Развяжи скорее… Ничего, пройдёт… Как вам удалось?.. Где Якун?
Галицкий боярин рассказал обо всех событиях. А охранник Акулины, услыхав, что его главаря больше нет в живых, рухнул на колени и, рыдая, стал молить победителей о пощаде.
- Измывался над тобою, паскудничал? - обратился к девушке её избавитель.
- О, не то слово! Задушила бы своими руками, да нелепо пачкаться.
- И не надо, поквитаемся сами. - Он кивнул своим приближенным: - Вздёрните подлюку. А потом догоняйте нас. Мы в Берлад возвращаемся.
Тем и кончились эти беспокойные дни. Свадьба половчанки и русского состоялась через две недели. И берладники признали Ивана новым своим атаманом. Летом разгромили князя Бориса и вернули себе не только Малый Галич, но и крепость Тулчу, стали контролировать всё низовье Дуная. Слава о разбойниках снова прокатилась по Южной Европе. А главу преступников перепуганные купцы называли просто: Иван Берладник.
С сентября он не брал с собой в налёты супругу: в августе она ему сообщила, что под сердцем у неё - их ребёнок.
Суздальский князь Юрий Долгорукий (по крещению - Георгий, а в народной молве - Гюргей) был женат дважды. Первым браком - на дочери половецкого хана Аепы, от которой произвёл на свет нескольких детей, в том числе и Андрея, более известного в истории как Андрей Боголюбский. Резвая и смешливая половчанка обожала охотиться, но однажды раненый кабан сбил её с коня, а затем набросился на упавшую из седла княгиню. От полученных ран женщина скончалась.
Вскоре киевский князь Владимир Мономах сговорил за сына, Юрия Долгорукого, дочку византийского императора Иоанна II Комнина. Звали её Еленой, и она была наполовину гречанкой, а наполовину венгеркой. Свадьба состоялась в 1125 году, и от этого союза появились новые дети - восемь сыновей и две дочери. Старшая из них, Ольга, отличалась вредным, непослушным характером и довольно непривлекательной внешностью. Но зато младший сын - Всеволод - был всеобщим любимчиком, добрым и приветливым.
После смерти Владимира Мономаха киевский престол занимали разные его сыновья и племянники, Юрий же Долгорукий, помогая одним и враждуя с другими, в целом был доволен своей судьбой и наделом: Суздальское княжество процветало, богатело и крепло. Но зато Елене, его жене, не хотелось жить в стороне от главных событий, где-то в захолустье. И она без конца подзуживала супруга: надо перебираться в Киев, чтоб занять престол предков Юрия, средь которых были и Владимир Красное Солнышко, и, конечно же, Ярослав Мудрый. Долгорукий реагировал на неё вяло: человек не честолюбивый, больше охочий до женского пола, нежели до военной славы, он сгорал от любви к подданной своей - первой красе Суздальской земли - Анастасии, бывшей замужем за боярином Кучкой. Ну, понятное дело, Кучка не испытывал большой радости от своих ветвистых рогов и в одно прекрасное утро укатил из Суздаля, увезя супругу в собственное имение на реке Москве. Юрий рассвирепел, бросился в погоню и, поймав боярина в чистом поле, с ходу зарубил.
Поле с той поры называлось Кучковым. А село, по имени речки, Москвой. Дату же убийства Юрием Долгоруким мужа своей любовницы - 1147 год - мы теперь всенародно празднуем, отмечая как время основания им будущей российской столицы. Неисповедимы пути Господни!
Впрочем, это к слову.
Наконец нудьба Елены возымела действие: Долгорукий в пятьдесят восемь своих лет всё-таки решился завоёвывать Киев.
На престоле же в «матери городов русских» находился в то время Юрьев племянник - Изяслав. Чтобы его свалить, нужно было создать мощную коалицию нескольких князей, и к тому же не помешала бы помощь половцев.
Непростые переговоры шли с Владимиркой Володарьичем Галицким. На словах он поддерживал Долгорукого, так как враждовал с Изяславом, но идти в поход не хотел, не отчётливо понимая получаемой выгоды. И тогда от Юрия пришло обещание: если дело сладится, если сяду в Киеве при твоём участии, выдам дочку Ольгу за наследника твоего - Ярослава; мало того, что этим браком закрепим союз наших княжеств, так ещё получится, что их дети станут племянниками нынешнего византийского императора - ведь родной брат Елены, Мануил I Комнин, около восьми лет уже правит в Константинополе.
Поразмыслив, Владимирко согласился. Более того: отрядил посланников к королям Венгрии и Польши, чтобы те прислали подмогу. И решил сына взять с собой на войну: пусть увидит Киев, воздухом подышит военным и конечно же познакомится с будущим тестем - Юрием Долгоруким.
За прошедшее пятилетие Ярослав ещё больше вырос. К девятнадцати годам это был высокий близорукий юноша с Длинными бесцветными волосами, убранными под кожаный обруч-диадему, говоривший, как правило, мало и негромко. Прозвище «Осмомысл», данное ему с лёгкой руки Серослава Жирославича, так и закрепилось за княжичем; несерьёзное на первых порах, обрело оно со временем подлинное значение - молодой человек действительно был умён и разносторонне начитан, мог на равных вести беседу с богословами или послами. А за кроткий, добрый нрав люди относились к нему с симпатией.
Лишь отец Владимирко говорил о нём с сожалением: никудышный воин и вообще тюфяк; дескать, не сумел закалить его тело и характер, воспитать себе смену; пропадёт Галич без меня!
Да и сам Ярослав с содроганием думал: вот умри отец - что с ним будет? Сможет ли управлять, оградить княжество от недругов - внутренних и внешних? Мысль о бегстве от мирской жизни в монастырь часто посещала его.
Но идея жениться на Долгорукой неожиданно понравилась Осмомыслу. Он ещё сохранял девственность и о брачной жизни знал немного, самую её суть, но не более, и фантазия рисовала красочные сцены близости с супругой, ласки и восторг обладания.
- Тимка, расскажи, как ты в первый раз был с девицею? - обращался княжич к своему помощнику, старшему и опытному.
- Так известно как, - неохотно отвечал тот. - На Ивана Купалу, в стогу.
- Ну, и что? Ты ея уламывал?
- Не, она меня сама затащила.
- Дальше, дальше! Говори в подробностях.
- Да не помню я, вот те крест - не помню. Пьяный был зело. Помню, что пондравилось, а куда, чего - хоть убей, не помню! - Он краснел и старался не смотреть господину в глаза.
- Ну, а после? Ты ведь жил ещё с бабами?
- Жил, конечно.
- Здесь-то помнишь?
- Ой, да полно мучить меня, свет мой, княжич. В краску всего вогнал. Не могу я в первородных своих грехах признаваться. Стыдно.
- Тьфу, какой дурак. Я ж тебе не поп, не прошу покаяться. Об одном поведай: что берет в душе верх при сем - разочарование или радость?
Тимофей молчал, размышляя. И произносил, наконец:
- Поначалу - похоть. Тут не до стыда. Забываешь обо всём, лишь бы добиться цели. Как добился - радость: вот оно, свершилось! А потом - разочарование: вроде и не стоило затеваться, глупость всё и блажь. На себя досада, что не смог совладать с безнравственным вожделением. Господи, спаси и помилуй! - Он крестился с чувством.
А наследник Владимирки думал: «Коли Бог велел: «Плодитесь и размножайтесь!» - отчего мы считаем сие нечистым? И того, кто не ведал брака, почитаем святым? Может, наоборот, он как раз и есть грешник, что не смог продолжить свой род? Почему Ева согрешила, плод вкусив запретный? Для чего было создавать женщину не такой, как мужчина, и затем осуждать их взаимное влечение? Есть ли в этом смысл? Не кощунственны ли мысли мои? Как понять, не прослывши еретиком?»
Но в поход на Киев собирался с большим подъёмом. Даже его отец, занятый делами по сбору войска, обратил внимание: сын уже иной, не пытается всеми правдами и неправдами увильнуть от битв, а, наоборот, с нетерпением дожидается часа выступления. Нешто повзрослел? То-то было б счастье!
В сорок пять своих лет галицкий правитель выглядел значительно старше. И мешки под глазами, и лысина, и седина в бороде делали его почти пожилым. Приступы безумия с ним случались реже, да и кровожадность теперь проявлял нечасто. Года три назад уничтожил человек двести - и всё. Но ведь как было не свирепствовать? Понукаемый киевлянами, взбунтовался Звенигород, не желая подчиняться Владимирке. Лишь благодаря воеводе Ивану Халдеичу удалось подавить измену: трёх бояр-зачинщиков воевода собственноручно казнил и тела их скинул с городской стены. Тут и сам Владимирко с войском подоспел, круто обошёлся с непокорным городским вечем: всех, кто проявлял симпатии к прежнему правителю - Ивану Ростиславичу - и хотел подчиняться непосредственно Киеву, или утопил, или обезглавил.
И теперь Галицкое княжество по устройству своему отличалось от других на Руси: ни в одном из крупных городов больше не было веча; и боярам, старикам негде стало спорить, выяснять отношения, проявлять недовольство. А с другой стороны, у Владимирки перемерли все ближайшие родичи - кроме сына; он не мог рассадить на местах никого из клана, опирался только на друзей-наместников. Но известное дело: кто сегодня друг, завтра может сделаться неприятелем и возглавить объединение ропщущих бояр… Да, не слишком спокойное хозяйство оставлял родитель наследнику…
Впрочем, в мае 1149 года думали совсем о другом: о походе на Киев. Собирали рать, создавали запасы фуража, перевязочных материалов, лекарств. Ждали появления союзников - венгров и поляков. Выступление намечалось на конец месяца.
В то же самое время Изяслав Киевский не сидел и не ждал покорно своего смещения. Первым делом он отправил доверенных бояр к королеве Венгрии с просьбой повлиять на мужа и не помогать Галичу. А поскольку королевой была Евфросинья Мстиславна - старшая сестра Изяслава, это удалось. Во-вторых, он женил собственного сына на одной их польских принцесс, чем предотвратил полновесное участие Польши в этой кампании. В-третьих, сговорился с теми из половцев, что давно осели в Поднепровье (назывались они по-разному - торки, берендеи, ковуи, турпеи; на Руси же им было имя одно - «чёрные клобуки»: по высоким чёрным цилиндрическим шапкам, очень напоминавшим головные уборы православных священников). Да и собственное войско в Киеве собралось приличное - три с половиной тысячи. И поэтому Изяслав без раздумий выступил первым: он решил вначале разделаться с непокорным Владимиркой, посадить сына в Галиче и уже затем потягаться силой с Юрием Долгоруким.
А от Киева до Галиции переход небольшой, трое суток на лошадях. Главное - миновать Чёртов Лес, простирающийся вдоль верховий Южного Буга, и уже за ним - городок Теребовль, находящийся во владении у Владимирки. Там прямая дорога к его столице.
Утром 21 мая княжича Ярослава срочно вызвал к себе отец. У родителя на щеках горел лихорадочный румянец, он взволнованно дышал и покусывал нижнюю губу. Крикнул сыну:
- Прохлаждаешься? Дрыхнешь? А враги не дремлют, топчут Галицкую землю конскими копытами!
- Как сие возможно? - обомлел Осмомысл. Князь мотнул головой, раздражённо бросив:
- «Как, как»! Я и сам не верил. Мне намедни Чарг сказал: будто бы привиделось ему, что его племянник, чёрный клобук Кондувей, приближается с полчищами с востока. Думал: врёт старик, выжил из ума. Но на всякий случай отослал дозорных. Час назад они прискакали: Теребовль окружён Изяславом, а отряды половцев разоряют сёла по течению Стрыпы.
- Господи Иисусе!
- То-то и оно. Не сегодня-завтра будут у наших стен. Мы должны отбиться.
- Чем? Какими силами? Унгры не пришли, а от ляхов-то всего ничего, жалких два полка…
- Сами справимся. - Он схватил наследника за запястья, больно сжал: - Ногу в стремя, сыне! Я зайду с севера и ударю половцев от Бучачи. Ты с Избыгневом проберись по югу Чёртова Леса, где Подольская Скала, чтобы выйти к Гусятину Броду. Там и встретимся. Изяслав не успеет глазом моргнуть, как мы сбросим его в воды Збруча!
Побледнев, Осмомысл ответил:
- Как прикажешь, отче. Голову сложу, но не отступлю. - И не произнёс, но подумал: «Коли Богу угодно видеть меня с Ольгой Юрьевной, то моей погибели не допустит!»
Воевода Избыгнев Ивачич (или Иванович) приходился сыном наместнику Звенигорода Ивану Халдеичу. Своего отца он на дух не выносил; объяснял это так: «Сам на сундуках с золотом сидит, а сестру и меня с братьями держит в чёрном теле. Хоть бы в чём помог! Нет, скорей удавится, чем пожалует к Рождеству гривну серебра!» Но в военных премудростях разбирался лихо и не раз проявлял в бою храбрость. «На тебя надеюсь, - говорил ему Ярослав с детской откровенностью. - Я силён в науках, а седло мне чуждо; но назвался груздем - полезай в кузов: коль хочу стать князем, должен закаляться в походах. И твоё ратное искусство мне поможет в сём». - «Да и ты меня после не забудь, - ввёртывал Избыгнев. - Как получишь бразды правления после батюшки - награди достойно». - «Уж не сомневайся - сделаю тебя тысяцким!»
Первый день ехали спокойно, даже любовались буковыми рощами, зеленеющими полями, слушали трели птиц и стреляли в уток. Но когда начался Чёртов Лес, на любой тропе которого можно было встретиться с неприятелем, сразу посерьёзнели и подобрались. У Подольской Скалы встали лагерем и заночевали. А с утра опять двинулись на север, вверх по течению Збруча. Вдруг дозорный протрубил в рог: он заметил на горизонте незнакомых всадников. Растерявшемуся княжичу воевода велел:
- Оставайся с войском. В гуще ратников ты находишься в безопасности. Я же с десятью гридями поскачу вперёд для разгляда. Если выйдет схватка, вышли мне подмогу.
Сидя на коне, Осмомысл вглядывался в даль, щурился, растягивал пальцем веко, чтобы приуменьшить свою близорукость, но картину перед собой видел весьма расплывчато.
- Что там, что? - то и дело спрашивал у стременного Онуфрия. - Говори скорее!
- Так ведь что? - отзывался мечник, заслоняя глаза ладонью от солнца. - Те от наших дали стрекача, а Избытка с людьми полетел вдогон. Ежели пымает - изрубит.
- Не поймал ещё?
- Не, у них лошади резвее. Судя по клобукам - степняки, турпеи… Не догнать их, видно.
- Ну и ладно. Главное, что мы без потерь.
- Ладно-то ладно, да ничего ладного: эти как прискачут к своим, да и возвернутся с подмогой. Тут нам несдобровать.
- Не пугай же, Нуфка.
- Что ж пужать-то, княжич? Говорю по правде.
И глядел как в воду: сам главарь турпеев Кондувей навалился на них два часа спустя. Половцы с налёта врезались в головную конницу галичан, но слегка завязли в пехоте. Сеча пошла жестокая. Ярославов конь - серый в яблоках - гарцевал на месте, ощущая запах горячей крови, и храпел от ужаса. Стременной Онуфрий и другой телохранитель - мечник Турляк (тоже из половцев) отгоняли от господина неуёмных противников, рвавшихся к нему то слева, то справа. Вдруг Онуфрий вскрикнул и схватился за шею, из которой фонтаном брызнула кровища. И упал лицом в гриву лошади. Оттолкнув его, к Осмомыслу прорвался грозный неприятель с чёрной бородой и, по-видимому, в прежних боях перебитым носом. «Кондувей!» - промелькнуло в голове молодого человека; он слегка пригнулся, и движение это, инстинктивное, безотчётное, сохранило его от меча врага - лезвие едва не снесло Ярославу локоть. А Турляк, воспользовавшись моментом, выставил вперёд щит: и второй удар турпея, вновь направленный на сына Владимирки, тоже не достиг цели, чиркнув по заклёпкам щита. Тут в их круг ворвался Избыгнев: булавой он сбил с половца клобук и поранил его бритую макушку. Но добить не успел: Кондувей, наподобие наездника в современном цирке, моментально сиганул под брюхо коня и, держась за сбрую, оказался недоступен для мечей и булав. Раз! - и нет его, выученный скакун вынес хозяина с места схватки. Вот пройдоха!
- Как ты, Ярославе? - посмотрел на него Ивачич, проводя рукавом поперёк взмокшего лица. - Цел, не ранен ли?
- Слава Богу, в порядке. - И подумал про себя: «Лучше в монастырь, чем в князья. Что за доля - вечно быть в походах? Жуть какая-то. Нуфка вон погиб ни за что…»
Степняки ускакали так же внезапно, как и появились. Галичане подсчитали потери: 61 человек убит, свыше сотни раненых. Закопали мёртвых, помянули их души и, перекрестившись, двинулись на северо-запад, к Теребовлю.
Оказались на месте вовремя: возле города шла вооружённая стычка киевлян с войсками Владимирки. Влившись в бой, потеснили захватчиков к Чёртову Лесу. А когда прошёл слух, что напуганный Изяслав убежал от собственной рати в неизвестном направлении, ликованию победителей не было предела. В Теребовль они входили героями.
Там же состоялась памятная встреча галицкого князя с не успевшим скрыться и взятым в плен Святославом Ольговичем - из черниговского Новгорода-Северского. Осмомысла позвали тоже.
Святослав доводился Владимирке «четвероюродным» Дядей, хоть и был его младше на двадцать лет. Рыжий, конопатый, зеленоглазый, он не выглядел подавленным, а наоборот - говорил довольно непринуждённо. Спрашивал «племянника»:
- Что ты злишься, Володимере, обзываешь предателем? Изяслав нам отец как великий князь. Он меня призвал на рать, я и подчинился. А предатель - Гюргей, возжелавший его свалить, и мой тёзка Святослав Всеволодович, поступивший к нему на службу.
- Изяслав - мерзкая собака, - продолжал пьяно возмущаться Владимирко. - Я не успокоюсь, покуда он коптит небо в Киеве. Отвечай, Святославе, ты меня и Гюргея в сём поддержишь? Коли да - будем заодно. Коли нет - я велю тебе выколоть зеницы[497].
Ольгович смеялся:
- Не стращай, родимый, мы одной крови как-никак. А ответ будет мой таков: супротив Изяслава не пойду. Но поскольку твоя взяла, я в твоих руках, обещаю возвратиться со своими полками в Новгород-Северский и не встать ни на чью сторону в этой буче. А посадите в Киеве Гюргея - подчинюсь ему как старшому, хоть и не люблю - за сластолюбие и обжорство.
Ярослав подумал: «Он мне нравится. Надобно иметь немалую смелость, дабы так дерзить моему родителю. Я попробую его защитить», - и возвысил голос:
- Отче, не дозволишь ли речь держать? Удивлённый Владимирко посмотрел на сына:
- Ну, держи, попробуй.
Осмомысл поднялся и, отбросив за уши пряди тонких светлых волос, покраснев от приличного волнения, тихо, но отчётливо произнёс:
- Полагаю, что слепой Святослав нам не принесёт пользы. Но отпущенный с миром восвояси станет нашим другом. И когда не поддержит Изяслава, он тем самым поддержит нас. Пощади его, отче.
Мудрые слова отпрыска явственно понравились галицкому князю. Он сменил гнев на милость, благодушно проговорил:
- Любо, сыне, любо! Что ж, устами младенца глаголет истина… Можешь, Святославе, отправляться на все четыре стороны. Лишь одно помни хорошо: упаси тебя Боже снова оказаться средь моих противников. Во второй раз спуску не получишь. - И отдал приказ челяди:
- Кто-нибудь принесите кубки! Я хочу выпить с «дядей» мировую.
После выпитого и съеденного Ольгович с наполненным кубком подошёл к Ярославу. Сел напротив и улыбнулся:
- Разреши возблагодарить за твою доброту. Попроси у меня всё, что пожелаешь.
Осмомысл зарделся:
- Ничего мне не надобно такого. Я сказал, что думал. И давай тебе Бог здоровья.
Положив ладонь на его плечо, тот ответил проникновенно:
- Ты не только умён и добр, но ещё и скромен. Предлагаю вот что. У меня растёт сын - он по святцам Георгий, а по-русски Игорь. Коли будет у тебя дочка, то давай их поженим.
Юноша польщённо кивнул:
- С превеликой радостью! - А потом игриво отметил: - Но сначала мне надобно жениться на Ольге Юрьевне. А для этого посадить ея отца в Киеве!
Святослав с нарочитым вздохом пробормотал:
- Извини, но тут не моя печаль. Озаботься сам. Коль не будет дочки, уговор наш теряет силу.
Весь июнь шли дожди, и по галицким дорогам невозможно было ни пройти, ни проехать. А потом у Владимирки приключилась новая болезнь, приступ длился долго, а выздоровление шло ещё дольше, так что выступить на соединение с войском Долгорукого удалось только в августе. Князь, ввиду своей немочи, ехал не верхом, а в повозке, был довольно бледен и вял. Без конца заговаривал о смерти. Ярослав, как мог, успокаивал родителя. Он, в отличие от отца, шёл в поход с радостным подъёмом. Страхи, пережитые в драчках под Теребовлем, очень быстро забылись, горечь от утраты Онуфрия постепенно ушла, жизнь брала своё, и желание обручиться с Суздальской княжной вытеснило обычную его робость. 23 сентября Осмомыслу должно было исполниться девятнадцать лет. И ему хотелось встретить эту дату женихом Ольги Долгорукой.
Вместе с княжичем ехали его гриди: и Турляк, и Избыгнев Ивачич, и Гаврилко Василич, заменивший Онуфрия. У последнего в Галиче оставалась молодая жена: свадьбу они сыграли накануне похода, и весёлый мечник оказался в седле, не остыв ещё от жарких объятий новобрачной; но присутствия духа не терял, а на шутки друзей говорил, бровью не поведя: «Че кручиниться зря? Возвернусь - продолжу».
Чёртов Лес обогнули с севера, на вторые сутки переправились через Южный Буг и к исходу третьего дня вышли к Тетеревиной речке. А по ней идти - мимо Киева не проскочишь.
Не успели миновать Белую Криницу, как навстречу выехал гонец от Юрия Долгорукого. Суздалец просил поспешать: он уже завладел Переяславлем, но остановился, так как одолеть Изяслава в одиночку сил его может не хватить; надо ударить с запада по Белгороду, и тогда противник будет взят с двух сторон в тиски.
Выслушав это сообщение, галицкий правитель покашлял:
- На моих плечах возжелал в Киев въехать? По сему не быть.
- Отче, ты про что? - изумился сын. - Изменяешь слову? Разрываешь узы?
- Замолчи, дурак! - И лицо Владимирки разом побагровело. - Нет, не изменяю! Уговор был один - сбросить Изяслава. А насчёт того, кто потом сядет княжить, разговор особый. У меня прав не меньше, чем у Гюргея!
- Сам желаешь?
- Хм, а то! Чай, не лаптем щи хлебаем, не дурнее прочих.
Ярослав померк:
- Но тогда расстроится наша с Ольгой Юрьевной свадьба.
- Отчего же? За великого княжича выдать дочку замуж каждый посчитает за благо. Долгорукий приползёт ко мне на коленях… Словом, так: ударять буду не по Белгороду, но по Киеву.
- Аль не страшно?
- Семь бед - один ответ. Если не теперь, больше никогда!
Изяслав не ожидал нападения с запада, быстро отступил. 21 августа галицкий правитель, сидючи уже на коне, въехал на гору Щекавицу. Здесь когда-то находилась могила княгини Ольги - до того как Владимир Красное Солнышко, окрестивший Русь, отдал приказ упокоить прах своей бабушки в Десятинной церкви. Этот храм виднелся за стеной старинной части города - рядом с собором Святой Софии. Чуть левее располагался Боричев спуск - шедший прямо к Подольским воротам, а за ними горели на солнце купола Михайловского собора. Красота, открывшаяся глазам галичан, поражала воображение: буйная зелень киевских садов, величавый Днепр и сусальное золото луковок церквей.
Осенив себя крестным знамением, восхищенный родитель повернул лицо к сыну:
- Лепота? Так бери ж ея! Мой тебе подарок ко дню ангела!
Молодой человек низко поклонился:
- Благодарствую, отче. Токмо как же взять, коль ещё не наше? Видит око, да зуб неймёт.
У того дёрнулась щека:
- Нынче ж будет наше! - И, хлестнув коня, резво поскакал к Подольским воротам.
Вскоре стало ясно, что столица Киевского княжества оказалась без руководства: правящее семейство убежало из города. После быстрых переговоров киевляне, не желая кровопролития, нехотя открыли ворота, и дружина Владимирки не спеша заехала внутрь. Тут отец Осмомысла допустил непростительную ошибку. Посчитав своё дело выигранным, он не сразу занял княжеский престол, а сначала поехал на богомолье: посетил Десятинную церковь, поклонившись останкам Ольги, Владимира и его жены Анны, а в Святой Софии бил земные поклоны у могил Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха; наконец отправился к старцам в Печерский монастырь, чтобы те отпустили ему грехи. Всюду его сопровождал отпрыск. И пока они объезжали святыни, Юрий Долгорукий, прибывший из Переяславля, захватил со своими гридями центр города, запёрся в кремле-детинце и провозгласил себя киевским правителем. Более того: повелел схватить вероломных галичан и доставить на великокняжеский двор.
В келью к старцу Харлампию, где вели беседу Осмомысл и ещё четыре монаха, забежал Гаврилко Василич, взмыленный как конь:
- Княжич, скорей отсюда! Мы окружены! Юноша в испуге поднялся:
- Где отец? Что произошло?
- Люди от Гюргея. Требуют вашей с батюшкой выдачи. Рядом с князем скачет Избытка - оба хотят прорваться сквозь отряды половцев. Нам с тобой туда уже не пролезть.
- А куда?
- Я не ведаю. Слышал, будто можно пройти сквозь монашеские пещеры далеко за Киев, ко Днепру.
Ярослав повернулся к инокам:
- Так ли это?
Старец Харлампий покивал:
- Вероятно, так. Но дорогу знает лишь один чернец - брат Климентий. А теперь он при смерти.
- Проводи к нему, старче. Умоляю!
- Проводить нетрудно. Толку выйдет мало… Попетляв по лабиринтам монастыря, оказались в келье умирающего. Тот лежал на одре неподвижно, запрокинув голову, но ещё дышал.
- Брате, брате, слышишь ли меня? - наклонился Харлампий к его лицу.
У Климентия приоткрылись веки. Равнодушно посмотрев на вошедших, он проговорил слабым голосом:
- Кто вы? Друзи?
- Друзи, друзи. Растолкуй, как пробраться им под землёю к берегу.
- Под землёю к берегу? - с тенью удивления произнёс монах. - Невозможно се.
- Отчего, ответь?
- Труден путь… Без проводника заплутают, выход не отыщут. Проводник один: аз есмь. Но уже не встану.
Княжич опустился перед ним на колени:
- Встань, Клименте, встань! Не губи меня, прапраправнука и тёзку Ярослава Мудрого!
- Ярослава Мудрого… - повторил недужный. - Сил уж нет моих. Даже коли встану, сам боюсь потом заблудиться. - Помолчав, он прошелестел: - Но попробовать можно.
Пленники монастыря радостно вскричали:
- Слава Богу! Подымайся скорее!
- Нет, не торопите, погодьте. Пусть мне принесут красного святого вина и четыре просфоры. Должен подкрепиться.
Юркие монахи притащили булочки и кубок. Умирающий привстал на локте, выпил, пожевал беззубыми дёснами и опять откинулся на подушку. Постепенно щёки у него стали розоветь, губы потеряли оттенок синюшности. Он открыл глаза и взглянул на сына Владимирки совершенно незамутнённым взором. И спросил не без удивления:
- Значит, ты и есть прапраправнук Ярослава?
- Верно, я. Род веду от его родимого сына Володимера, что сидел в Галицкой земле.
- Разумею, да. От кого ж бежишь?
- От другого отпрыска Ярославовой чади - сына Мономаха, Георгия Суздальского.
- Охо-хо, вот ведь скорбь земная, - повздыхал Климентий, - чем окончит Русь, коли брат преследует брата? Ну, да я сего уже не узрю - слава Богу! А тебе помогу, коли обещал. Дайте посох. Надобно идти - до скончания сил моих.
Немощного инока с двух сторон поддерживали старец Харлампий и Гаврилко Василич; первые несколько шагов делал он с трудом, жалобно кряхтя и шатаясь, но потом пошёл более уверенно, даже стукал палкой по каменистому полу с некоторой лихостью. Вчетвером покружили по галереям и переходам, забираясь под землю всё глубже и глубже, наконец попали в небольшую церковку, называемую Введенской, и остановились возле потаённой дверцы за аналоем. Тут Харлампий начал прощаться, говоря, что дальше сопровождать их не будет. Беглецы поблагодарили его от души, а чернец их перекрестил на дорогу.
- Некогда, пошли, - торопился Климентий. - Путь ишо неблизкий.
Запалили факелы и с тревогой двинулись под своды пещер. Вырытый тоннель был довольно широк, так что Ярослав и Гаврилко семенили за иноком не гуськом, а вровень друг с другом; да и высота позволяла не нагибаться. Под ногами хрустели камешки. Стены были тоже из мелких известковых частиц палевого цвета, воздух свеж - тут не пахло прелью, как обычно в подвалах, а прохлада не сковывала мышц. У одной из ниш провожатый остановился и, сурово взглянув на юношей, поднял палец кверху:
- Здесь покоятся мощи брата Нестора, переписчика древних летописных страниц; он довёл труды сии до событий нашего времени, а его ученики подхватили дело. Пусть покоится с миром. Царствие Небесное! - И перекрестился.
Дальше помянули нескольких других выдающихся деятелей, захороненных в прочих пещерах, - врачевателей Агапита и Дамиана, богомазов Алимпия и Григория; рядом с их могилами различались фрески с ликами святых, многочисленные надписи - изречения из церковных книг. Осмомысл разглядывал их с благоговением, то и дело крестился и жалел, что торопится и не может поклониться святыням как следует.
У одной из очередных развилок их сопровождающий опустился на камень. Был он снова бледен, посох в руке дрожал, а лицо покрывали капли пота.
- Что такое, Клименте? - бросился к нему Ярослав. Привалившись спиной к стене, тот проговорил еле слышно:
- Немочь одолела… Ноги меня не держат…
- Хочешь, мы тебя понесём?
- Нет, не выйдет, друзи… Ни к чему… Половина пещер уже пройдена… Коль пойдёте направо, скоро выйдете на поверхность в двух вёрстах от Киева… Коль пойдёте налево, проберётесь под Днепром на тот берег… Но идти под рекой опасно - плывуны да осыпи… Можно оказаться заживо погребённым… Выбирайте сами…
- Как, а ты?
- Я останусь. Перейти в мир иной посреди печерских угодников - это ли не счастье? - На его губах возникла улыбка, он вздохнул и осел, словно потеряв последние силы.
- Кончился, - безрадостно заключил Гаврилко и перекрестился. - Здесь его бросать не по-христиански.
- Закопать не сможем, больно твёрдый грунт, - возразил ему княжич.
- Просто занесём в одну из пещер. Мы уже под землёю; даже не закопанный, будет всё равно что в могиле.
Так и сделали. А затем, побоявшись углубляться под Днепр, повернули направо. Вскоре факелы догорели, и пришлось идти в полной темноте. Изредка натыкались на стены, временами спотыкались на бугристом полу.
- Что-то нет конца нашему пути, - сетовал наследник Владимирки. - Мы не две версты вроде миновали, а, наверное, пять. Вдруг Климентий ошибся?
- Отрицать не берусь, - отзывался из темноты Василич. - Дедка не в себе пребывал, мог и перепутать.
- Может, мы блукаем под речкой? И над нами воды?
- Это полбеды - значит, рано или поздно выйдем на другом берегу. Много хуже, если завернули в тупик и упрёмся в стену.
- И вернуться нельзя, потому что развилки впотьмах больше не найдём.
- Нет, одна дорога - только вперёд. Господи, помилуй! Шли какое-то время молча, а затем Осмомысл спросил:
- То ли от ходьбы шибко взмок, то ли стало теплее?
- Как, и ты вспотел, княжич? Значит, не померещилось… Тут одно из двух: либо мы к поверхности ближе - солнце греет почву, а пещеры кончаются, либо углубились настолько, что уже на пороге преисподней и на нас веет адским пеклом.
- Тьфу, охальник! - сплюнул в темноте Ярослав. - Не язык у тебя, Гаврилко, а помело. Взгрею вот сейчас!
- Ладно, ладно, молчу. Пошутил нелепо.
Неожиданно оба наткнулись на твёрдую преграду. Стали щупать её вверх и вбок: перед ними были не камни, не лёсс, а обструганные доски.
- Чуешь, нет? - обратился к господину дружинник. - Дверь какая-то.
- Точно - дверь?
- Да, железом окована. Должен быть засов.
- Ну, ищи, ищи!
- Вроде есть. Не могу открыть - проржавел наскрозь.
- Дай-ка я попробую.
Пальцы стёрли в кровь, обломали ногти, но запор не давался.
- Ой, гляди-кось! Щёлка, - выдохнул Василич.
- Где? Пусти! - отпихнув приятеля, он прильнул глазом к узенькой полосочке света. - Ничего не вижу.
- Не беда. Главное, что снаружи - воля! - Мечник отстранил господина, взял его за плечо: - Осторожно, княжич. Я попробую высадить ногой.
Было слышно, как гридь отступает и с разбега бьёт в дубовые доски сапогом. Дверь слегка покосилась, пропустив из-под притолоки новый лучик - толще, ярче.
- Солнце! Солнце! - крикнул Осмомысл. - Ну, ещё разок двинь ея! Что есть мочи, друже!
Снова разбежавшись, тот вложил во второй удар всю свою богатырскую силушку. Сорванная с петель, створка вылетела наружу, вместе с ней Гаврилко, перекувырнувшись, распластался на сыром днепровском песке.
- Боже, спасены! - Ярослав появился вслед за ним из зияющей дырки подземелья, щурясь от дневного резкого света и вдыхая запахи воды, водорослей, ракушек; сделал несколько шагов, зацепился за лежащую дверь и упал рядом с телохранителем. Оба хохотали от счастья, не вставая.
Вдруг, нежданно-негаданно, молодых людей окружили кони и послышалась гортанная тюркская речь. Сын Владимирки повернул голову и увидел людей в чёрных клобуках. Он поднялся, отряхнул с одежды песок и сказал довольно спокойно на приличном половецком:
- Я - наследник галицкого престола. Отвечайте, чьи вы?
Бородач, в котором галичанин сразу же узнал Кондувея, чуть не ранившего его под Теребовлем, заявил, гарцуя на изящном кауром скакуне:
- Мы ничьи, мы сами по себе. Служим киевскому князю. Прежде - Изяславу, нынче - Долгорукому.
- Я сговорён с дочерью его.
- Нам сие неведомо. Мы тебя доставим на двор Гюргею, а уж он пускай разберётся сам.
- Дайте мне коня. И дружиннику моему.
- Мы коней лишних не имеем. Сядете вдвоём - или же пойдёте пешком.
- Ты за это поплатишься, Кондувейка. Половец расплылся:
- Знаешь Кондувея? Очень хорошо. Кондувей не поплатится, потому что волен, как сокол. Мне никто не указ, что хочу, то и ворочу.
Долгорукий сидел в длинной светлой гриднице - главной зале княжеского дворца. Стены были расписаны разноцветным орнаментом, сценами из жизни киевских правителей, их семейств. Вдоль огромного длинного стола пировали дружинники, местные бояре и старейшины города. Сразу по правую руку от Юрия восседал в белом клобуке митрополит всея Руси. Подавальщики разливали в кубки вино, уносили блюда с объедками, приносили новые яства; распоряжался действиями слуг специальный боярин - стольник.
Из дверей появился княжеский глашатай и торжественно объявил, что турпеи привезли галицкого княжича, пойманного за городом на речном берегу. По рядам пирующих прокатился одобрительный ропот. Юрий, развалившийся в здоровенном кресле красного дерева, толстый, некрасивый, вытер сальные пальцы, как тогда было принято, о бороду и не слишком трезво потребовал:
- Пусть его введут!
Осмомысл взошёл по ступенькам и предстал перед кие-во-суздальскими вельможами - долговязый, бледный, в перепачканных глиной одеяниях; близоруко разглядывал пьющий и жующий народ. Жирный Долгорукий с дряблыми щеками в розовых прожилках сразу показался ему малосимпатичным. Тем не менее юноша склонил голову и приветствовал всех, приложив руку к сердцу:
- Здравия желаю князю Георгию и честному собранию.
- Киевскому великому князю, - подсказал ему кто-то из сидящих.
- Киевскому великому князю, - согласился молодой человек, не смутившись. - Аз есмь Христофор-Ярослав, Володимеров сын, что сидит в Галицкой земле. И вельми сожалею, что родитель мой, изменив посулам, не пришёл с войсками к Переяславлю, как и было между вами гово-рено. Коли можешь - прости его. Он бывает горяч не в меру.
Кротость и смирение княжича обществу понравились. Юрий улыбнулся:
- Где ж теперь твой папашка буйный, этакий подлец, сукин кот?
Пропустив ругательства мимо ушей, галичанин ответил:
- Ведать сие не ведаю. Знать, шмыгнул через окружение, поскакал на родину. Он ещё раскается, вот увидишь, станет просить о мире. Как и я прошу ныне. Ибо враг один у меня с тобою - Изяслав. А иных не зрю. И тебе готов подчиниться как отцу второму.
Долгорукий развёл руками:
- Лучше и не скажешь. Ты смышлён, как я погляжу. Верно, будто кличут тебя меж своими Осмомыслом?
Тот потупил очи:
- Э, пускай себе кличут, всё едино. Ить собака лает, а ветер носит…
- Нет, считаю, прозвище не зряшное. А слыхал ли, сыне, что желал я выдать дщерь мою, Ольгу, за тебя?
- Слыхивал, конечно.
- И согласный взять ея в жены?
- Был бы рад зело. Коли ты не против.
- Я подумывал о разрыве - после вероломства Владимирки. Но теперь, заведя знакомство с тобою, снова предлагаю. Так когда ж венчание?
- По твоей воле, княже. У меня именины вскорости, и неплохо было бы совместить оба эти празднества.
- Почему бы нет? Так сему и быть. Нынче же пошлю в Суздаль за невестой. А сейчас присаживайся за стол вместе с нами, выпей, закуси. Дай тебя обнять, будущий зятёк! - Стиснув Ярослава, уколол его щёку бородой, подышал ему в нос винным перегаром и, не выпуская из лап, громко провозгласил: - За тебя, жениха моей Ольгушки, славного наследника галицкого престола!
- Любо, любо! - поддержали гости.
В ходе пира многие подходили знакомиться. Первым оказался Святослав Всеволодович - сын того Всеволода, что сидел раньше в Киеве и всё время конфликтовал с Владимиркой; после смерти отца Святослав возжелал занять его место, но престол захватил дядя Изяслав; ненависть к Изяславу и соединила наследника Всеволода с Юрием Долгоруким.
- Разреши приветствовать тебя на святой киевской земле, - обратился тот к Осмомыслу. - Мы с тобой почти что ровесники, и за нами будущее: старики уйдут, нас оставят княжить. Надобно дружить, а не ссориться, дабы Русь не делить на вотчины. Так ли?
- Вне сомнения, Святославе, - согласился молодой человек. - Наши с тобой родители враждовали, ну а нам до того дела нет. Я на Киев не претендую. Коли станешь великим князем - голову склоню пред тобою без колебаний.
Собеседник сжал его руку. Коренастый, молодцеватый, с пышными усами и широким, чуть приплюснутым носом, он смотрел в глаза прямо, улыбался кончиками губ и казался намного более зрелым мужчиной, чем Ярослав, хоть и был всего на три года старше. И не выглядел столь себе на уме, как его рыжий тёзка Святослав Ольгович из Новгорода-Северского.
А одним из последних возле галичанина появился круглоголовый крепыш с толстой бычьей шеей и широкой грудью богатыря. Красный сабельный шрам разрезал его лоб сверху вниз и, минуя глаз, небольшой полоской безобразил правую щёку. Усмехнувшись, незнакомец спросил:
- Что, не признаёшь?
Сын Владимирки близоруко сощурился и ответил:
- Нет, прости, вроде не припомню.
- Да куда тебе помнить-то! Был совсем щенком, как сбежал я из Галича и осел в Берладе…
Осмомысл приоткрыл от удивления рот:
- Ты - Иван? Ростиславов сын?
- Наконец-то понял! - Витязь скрестил руки. - Да не бойся, не укушу. Коли мы с тобой в дружбе с Долгоруким, я тебя не трону. И вообще, ты мне безразличен. Зуб имею на родителя твоего. Наш расчёт с ним ещё грядёт… - Быстро наклонившись к уху юноши, с жаром проговорил: - Но не смей занимать галицкий престол. Это место моё! Не уступишь - убью!
Сердце заколотилось в груди жениха Ольги Юрьевны; а когда он пришёл в себя, то Берладника рядом не увидел: тот уже давно затерялся среди пирующих. «Да, - подумал Ярослав, - запросто убьёт. У него лицо душегуба». - И перекрестился, глядя на иконы в красном углу.
Ольгу привезли 21 сентября, за два дня до венчания. Поселили в тереме старого дворца, стены которого помнили её тёзку - ту княгиню Ольгу, что одной из первых на Руси приняла христианство. Суздальской княжне шёл уже двадцать пятый год, и она слыла старой девой; ей идти было всё равно за кого, лишь бы вырваться из отчего дома. Там, в дому, дочку Долгорукого не любили - за самодовольство и лень, вечное презрение к окружающим и недобрый нрав. Да, она была равнодушна к своим родителям, братьев и сестёр презирала, выделяя только новорождённых. Бессловесные, те казались ей непорочными существами, и княжна мечтала, что когда-нибудь у неё появятся вот такие же дети. Впрочем, с каждым годом упований становилось меньше и меньше.
Вдруг отец по весне нынешнего года объявил: Ольгу выдают за наследника из Галича. Бог ты мой! Счастье-то какое! Ничего, что моложе невесты - больше чем на пять лет. Ничего, что, по слухам, не богатырь и не воин, а затворник-бука: станет чаще дома сидеть, у жены под юбкой. Ничего, что Галич не Киев, - говорят, богатства не меньше, благодатный край, да и к Византии поближе, где её греческая родня (то, что Ольга доводилась племянницей самому императору Мануилу I Комнину, грело сердце девушки всегда).
Собиралась в дорогу быстро. И куда исчезла вечная медлительность, ипохондрия, раздиравшая рот зевота? Бабочкой порхала по горницам и сама наставляла горничных, что в какой сундук складывать. Попрощалась с матерью сдержанно; та сказала: «Хоть попервости не капризничай в доме свёкра, сразу-то на распри не лезь. Покажи себя заботливой супругой и дочкой. А как первенца народишь на свет - там уж сможешь дать себе волю: чай, с ребёнком-то на руках не отправят к родителям!»
Рано утром разместилась в повозке и помчалась на запад - через юрьевские леса и московские болота с их мошкарой (через это и название - «мошква»!), прямиком на Смоленск. Там её ждала расписная ладья под белым парусом, присланная нарочно отцом из Киева, на которой доплыла по Днепру до Вышгорода. Здесь сестру поджидал сводный брат Андрей - смуглый, узколицый, в половчанку-мать; он всегда относился к Ольге без особой симпатии, но теперь, по велению Долгорукого, встретил пышно, угостил отменно, усадил в украшенный лентами и цветами свадебный поезд из десятка колясок и отправил далее, в стольный град, до которого было не больше часа езды.
В тереме дворца её искупали в каменной лохани с розовой душистой водой, завернули в мягкую простыню, уложили почивать. Но невеста, несмотря на усталость, не сомкнула глаз: думала о будущей церемонии и пытала служанок - Ярослав не дурен ли, не свиреп ли и не Змей ли Горыныч? Те по глупости прыскали в кулак, не могли толком объяснить; Ольга злилась и гнала их взашей.
Ярослав, которому тоже до свадьбы видеть свою нареченную не пришлось, спрашивал Гаврилку Василича, бегавшего на княжеский двор для разгляда, какова княжна, очень ли уродлива. Гридь, желая не слишком огорчать жениха, говорил уклончиво: дескать, не успел рассмотреть как следует, слишком быстро её сводили с возка.
- Ну, хоть в целом-то что запомнил? - наседал Осмомысл. - В теле и в соку или же костлява?
- В теле, в теле, шибко даже в теле.
- Что, толста? В батюшку пошла?
- Ну, не так, чтобы очень в батюшку, но смотреть явно есть куда.
- А лицо какое? Нос велик?
- Вроде бы немал.
- Говори же яснее, олух! Значит, не красавица? Витязь морщил верхнюю губу:
- Красота - вещь такая… То, что одному - глаз не оторвать, для другого - кикимора.
Сын Владимирки хмурился:
- Стало быть, кикимора… Так бы и говорил с самого начала.
- Ой, да вечно ты разумеешь в словах больше, чем сказали! Не кикимора, нет, но и не Царевна Лебедь - баба как баба; то есть, извиняюсь, княжна как княжна.
Таинство свершил сам митрополит. Весь обширный Софийский собор был забит знатью; многие, опоздав к началу, дожидались выхода молодых у притвора. Мелодично звонил главный колокол. От его звуков киевские голуби то и дело вспархивали ввысь, и казалось: в тёмно-синее небо кто-то беззаботно швыряет ветки сирени с распустившимися цветами. А в садах цвела настоящая сирень и благоухала возвышенно.
Наконец, растворились ворота храма, и на солнце вышли новобрачные: оба в красном, аксамитово-парчовом, шитом золотом; Ярослав в долгополом нарядном кафтане без кушака и в плаще-корзне с золотой застёжкой на правом плече; Ольга в душегрее и кике[498], с длинными височными колтами-подвесками; не спеша ступали по лепесткам, щедро рассыпанным сверх ковровой дорожки, кланялись гостям. Что и говорить, Долгорукая не пленяла воображения; крупные черты рыхлого лица при достаточно мелких глазках и неровно растущих зубах делали её похожей на раскормленную медведицу; а худой, длинный Осмомысл чем-то напоминал журавля; оба друг другу не понравились в первое мгновение и теперь чувствовали скованность, холодок в груди, разочарование. «Он, конечно, не пугало огородное, - думала она, - и глаза ничего, большие; но уж больно худ - если не поправится, будет к старости вылитый Кащей!» Сын Владимирки рассуждал тоже в этом духе: «Вот не повезло! Толстая, нескладная. Да ещё пушок на лице. Фу, какая гадость! Как лобзать такую? От брезгливости может в спальне вытошнить».
Но потом успокоились, даже улыбались. А когда за столом под крики «Горько! Горько!» стали целоваться, оба ощутили некоторую приятность.
Впрочем, вскоре, в одрине наедине, вновь почувствовали неловкость. Ольга лежала под шёлковой простыней в белой ночной рубашке тонкого полотна этакой горой, у которой от частого дыхания верх ходил ходуном. А жених всё не мог раздеться, путаясь в одежде, - или время тянул специально, отдаляя развязку? За окном, занавешенном плотной тканью, солнце вовсю светило, было жарко, душно, у стекла звенела недовольная муха.
Наконец Ярослав, оказавшись в одних подштанниках, юркнул под простыню и закрыл от страха глаза. Вдруг почувствовал, как рука невесты гладит ему живот, опускается ниже, ниже - и проделывает такое, что он сам себе не решался делать, будучи ещё мальчиком.
- Ну, не бойся, милый, - нежно прошептала она. - Что ты весь трепещешь? Это же приятно… очень, очень приятно, правда?.. А теперь попробуй - соверши со мной то же самое.
Протянув ладонь, он скользнул вдоль её тёплого бедра, запустил пальцы под материю, начал поднимать руку выше, выше - и затем ощутил нечто мягкое, влажное, горячее, от чего запрыгало его сердце; Осмомысл приоткрыл глаза и увидел, как его жена сладко дышит, смежив веки, опрокинувшись на подушку; и чем больше его перста шевелят её плоть, тем ей больше нравится, и она уже тихо стонет, изгибаясь в истоме под простынёю… Так они ублажали друг друга, доводя тела до точки кипения, а потом, позабыв про стыд и недавнюю робость, отдались всецело буйству вожделения, оглашая одрину то вскриками, то рычанием зверя…
Свадьбу праздновали три дня. Вслед за тем молодые уселись в пёстрые повозки и поехали в Галич.
С Тулчей-Акулиной прожил Иван Берладник меньше года. Их семейная жизнь складывалась неплохо, муж держал в подчинении половцев и берладников, собирал дань с проезжих купцов (тех, кто упирались, просто грабил), привозил во дворец сундуки с добытым добром, а жена ждала первенца, радуясь его толчкам внутри живота. Улыбаясь, говорила супругу: «Будет непокорный, как ты». - «Нешто я непокорен? - удивлялся он. - Я сама незлобивость и добродушие, век готов провести у тебя под боком». - «Ну, посмотрим, посмотрим», - ласково смеялась она.
В первых числах марта разрешилась от бремени мальчиком. Получил новорождённый имя Ростислава - в честь убитого Владимиркой деда, а в среде половцев звался Чаргобаем - в честь другого деда, знаменитого ясновидца. Был здоровенький и сосал молоко, с аппетитом чмокая.
Но потом повивальные страсти улеглись, сына окрестили, и, когда дороги по весне окончательно высохли, у Ивана в душе зародилось беспокойное чувство. Маялся, бродил по дворцу, думал то и дело: ну, а дальше что? Новые набеги, новые сундуки и шубы? Благочинная жизнь отца-семьянина в выводке детей? Смерть вдали от родины? Неотмщённый отец? Но, с другой стороны, он ведь обещал - Чаргу, Карагай, Акулине, - что не тронется с места, не вернётся на Русь, чем предотвратит новые напасти… Разве обещал? Или говорил неопределённо и обтекаемо: поживём - увидим, нечего, мол, загадывать?.. Как же поступить в этом случае? Подавить в сердце недовольство и остаться на Дунае или бросить сына, любящую жену и сбежать?
Тосковал, терзался. А потом, ни к чему не склонясь, двинулся с ватагой берладников грабить новые караваны. И однажды, сидя в Малом Галиче, после пира с друзьями, так спросил Олексу Прокудьевича, верного своего подручного:
- Что печален, брате, словно на поминках собственной матери?
Тот ответил невесело:
- Может, на поминках. Мать моя стара, а отец и того старее. Живы ли, в себе ли? И по деткам шибко скучаю, у меня их пяток. Чай, забудут скоро отца, возвернусь - не признают уж.
Посерьёзнев, атаман берладников произнёс:
- Хочешь - поезжай, я тебя не неволю. Но боярин отрицательно мотнул головой:
- Без тебя не тронусь. Вместе унесли из Галича ноги, вместе и вернёмся.
- Ох, не знаю, не знаю, право. Как ни поступи, всё выходит худо.
- Ну, решай, Иване. Я пойму и приму, что бы ты ни сделал.
И спустя какое-то время бывший звенигородец написал жене:
«Милая моя Акулинушка, дорогая Тулча!
Видит Бог: ничего не люблю я на свете больше, чем тебя и нашего Ростиславку. Но желание уйти в родные края, отобрать у ворогов взятое ими неправедно, расквитаться за оскорбления не даёт мне покоя. Не могу без этого жить. Не сердись, прости, потерпи чуток. Я ещё приеду за вами, увезу на Русь, подарю вам счастье. Ну, а вы иногда молитесь за мою удачу.
Остаюсь всегда ваш - верный муж, любящий отец».
Снарядил гонца с грамотой в Берлад, отдал распоряжения сотоварищам - как себя вести без начальника, сел на лучшего из своих коней и на пару с Олексой пустился в путь.
Двигались они сначала той же дорогой, что и раньше - через Прут и Днестр, но потом свернули не в Галич, а поехали дальше, переправились через Южный Буг и направили стопы в Киев. Потому как знали: лишь одна сила может сокрушить подлого Владимирку - князь тогдашний великий киевский Всеволод.
Бросились к нему в ножки, стали молить о помощи. А поскольку Всеволод сам терпеть не мог галицкого князя, принял их тепло и, недолго думая, выступил в поход на Звенигород. Чем кампания кончилась, нам уже известно: вече звенигородцев приняло решение подчиниться Берладнику, но наместник Иван Халдеич, разобравшись с ними сурово, удержал в своих руках крепость. Подоспевший с дружиной Владимирко отогнал киевлян. Всеволод простудился на обратном пути, заболел и умер в ночь с 30 июня на 1 июля 1145 года.
Новый правитель Киева Изяслав недоверчиво отнёсся к приближенным и близким предшественника, так что Берладнику и Олексе ничего не оставалось, как податься к Всеволодову брату - Святославу Ольговичу в Новгород-Северский. Но и там они плохо прижились, стали кочевать от князя к князю и, в конце концов, поступили на службу к Юрию Долгорукому.
Тот доверял галичанам, поручал им ответственные дела - например, бросал на войну со своим противником - князем из Великого Новгорода, - а потом взял с собой завоёвывать Киев.
После свадьбы княжича Ярослава с Ольгой и отъезда их восвояси в Галич, между двух друзей пробежала чёрная кошка. Первым начал возмущаться Олекса. Он сказал:
- Ты, я погляжу, примирился со своим положением, хочешь оставаться изгоем, на чужих задворках. Мне сие не по нраву. Будь что будет, но хочу вернуться домой.
У Ивана от гнева побелели глазные радужки:
- Предаёшь? Сбегаешь?
- Называй как знаешь. Я надеялся долго. Но теперь, когда Долгорукий не пойдёт на свата и зятя, не видать нам Звенигорода и Галича как своих ушей. Так чего терять?
- Есть ещё надежда! - закричал Берладник неожиданно звонко.
- Где, какая? - усомнился вельможа грустно.
- Изяслав.
Оба замолчали, вперившись глазами друг в друга.
- Изяслав? - наконец повторил Прокудьич. - Но каким боком - Изяслав? Он тебя не любит и в союзники брать не станет.
- Он меня не любит, конечно, - согласился приятель, - но намного больше ненавидит Владимирку с Долгоруким. Если Изяслав мне поможет разделаться с первым, я ему помогу разделаться со вторым и усесться в Киеве.
Думая о сказанном, галицкий боярин спросил:
- Разве это не грех - задружиться с Гюргеем, принимать от него почести и блага, а потом оказаться в стане его врага?
- Может быть, и грех, - согласился Иван. - Но нельзя жить и не грешить! Мы грешим уже своим появлением на свет. Тем, что дышим, забирая у других воздух, и едим, и пьём, обделяя ближних, женимся на чужих невестах, вызывая зависть… Рыба ищет, где глубже, человек - где ему сподручней… Мне теперь сподручней у Изяслава. Он подался во Владимир-Волынский, к собственному сыну. Я поеду туда же. Ты со мною, Олексе? - И Берладник, взяв его за лоб, запрокинул голову товарища, заглянул в глаза: - Или нашей дружбе конец?
Собеседник не выдержал тяжёлого взгляда, смежил веки и проговорил:
- Я не верю больше в твою удачу. И как другу даю совет: вспомни о словах Чарга. Возвращение наше на Русь ничего хорошего не дало. Надо образумиться. Всё вернуть на круги своя. Мне - обратно в Галич, к детям и жене. А тебе - в Берлад. Больше нет спасения.
Оттолкнув соратника от себя, Ростиславич сказал с презрением:
- Ах ты смерд, холоп! Покидаешь меня в трудную минуту. Столько вместе перенесли, столько пережили… И, выходит, напрасно? - Он шагнул к окну, посмотрел наружу. - Что ж, ступай, катись! Прыгай на жену, сделай ей шестого ребёнка. Но учти одно: ни одна супруга не заменит тебе друга, побратима, наперсника. Ни один из твоих наследников не пожертвует жизнью ради тебя, как я. Помни это, Олексе. Помни, помни, что не я, а ты ушёл первый. И не забывай до последнего вздоха. Всё, прощай!
Галичанин встал. Посмотрел в спину приятеля, отвернувшегося к окну, сделал шаг вперёд - видимо, желая обнять, но махнул рукой, отвернулся сам и уже от двери бросил через плечо:
- Что ж, прости и ты, коли пожелаешь…
Городок Владимир-Волынский был намного беднее Галича. И сама Волынь, примыкая с юга к Пинским болотам, средь дорогобужских и луцких лесов, не имела таких угодий и пастбищ, виноградников и садов. Но, с другой стороны, находясь посреди пути между Киевом и Польшей, занималась торговлей и играла не последнюю роль в жизни Западной Руси. А волынский князь Мстислав Изяславич обладал не меньшим влиянием, чем его, допустим, черниговская или новгородская родня.
Изяслав, изгнанный из Киева, убежал к сыну во Владимир-Волынский.
Оба они - отпрыск и родитель - внешне чрезвычайно похожие, по характеру сильно отличались. Большеротые, пучеглазые, в бородавках, смахивали на жаб; ели много и шумно, к чужакам относились подозрительно; но отец, более агрессивный, злой, жестокий, жить не мог без борьбы, интриг, столкновений с врагами; а наследник поступал не столь импульсивно, осторожнее, хладнокровнее. Говорил неспешно: «Для чего суетиться, если Долгорукий и сам не продержится в Киеве больше года? Киевляне суздальцев не любят - или прогоняют, или травят. Скоро ты вернёшься на Днепр». - «Нет, - кричал Изяслав, - не могу ничего не предпринимать! Я поеду к королю ляхов Мешке: он вдовец и пускай берет в жены младшенькую мою - Евдокию. А взамен пришлёт войск и денег. А затем подамся к королю унгров Гейзе, моему зятю, тоже за подмогой. Против нашей силы у Гюргея кишка тонка будет!» - «Да зачем теперь ехать-то? - сомневался Мстислав. - В зиму глядя? По весне уж - куда ни шло». - «По весне поздно будет!»
Неожиданный приезд во Владимир беглеца из Киева - Ивана Берладника - сильно озадачил обоих. Поначалу подумали, что ему доверять опасно, - вдруг его заслал Долгорукий для разведки? Или, вероятно, для убийства соперника? Ухо надо было держать востро. Но потом случилось событие, изменившее отношение волынян к звенигородцу.
Дело было на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы - 21 ноября. Евдокия Изяславна накануне отъезда в Польшу посетила женский Святогорский монастырь, где молилась долго, а когда возвращалась во Владимир, неокрепший лёд на Буге не выдержал, и её сани угодили под воду. И княжне бы не выплыть, если бы несчастье не узрел с берега Иван. Не раздумывая нимало, он рванул к полынье и нырнул за девушкой. Перепутав, поначалу вытащил подругу-боярышню, а потом, со второго раза, и саму дочку Изяслава. Мокрых и продрогших, их доставили во дворец, отогрели в бане, отпоили тёплым вином и растёрли барсучьим жиром. Как ни странно, но никто из принявших ледяную ванну не схватил даже насморка. А Берладник сделался отныне героем и первейшим другом княжеской семьи.
- Вот что, мой любезный, - говорил ему отец Евдокии, - я пробуду в Кракове месяца полтора, не меньше. Свадьба, переговоры, всё такое. И боюсь упустить драгоценное время, не успею посетить унгорского короля. Отправляйся-ка лучше ты к нему, приложи все силы, чтобы он решил мне помочь. Кстати, заодно и себе поможешь: общим войском по пути на Киев завернёте с унграми в Галич, разобьёте пакостного Владимирку. Что, согласен?
Благодарный сын Ростислава, опустившись на правое колено, преклонил перед князем голову: этот жест означал, что Иван признает его первенство и отныне будет повиноваться.
Он, конечно, мог Звенигород обогнуть, не дразнить гусей, но азарт и ребячество взяли верх. «Кто меня узнает через столько-то лет? - размышлял Берладник, приближаясь к собственной старой вотчине. - Поглазею на родные места, загляну к Людмилке - как она провела эти годы, подурнела, чай? День да ночь, не боле, а затем опять в путь-дорогу». И велел своим провожатым дожидаться его в небольшой деревеньке Пустомыты, что в полуторе вёрстах от заветной крепости.
А Людмилка была его прежняя любовь - из зажиточных горожан, но отнюдь не боярышня. О женитьбе у них речь не шла: он как Рюрикович взять себе простую не мог. В общем, крутили шуры-муры, о которых судачила вся округа.
В Пустомытах Иван облачился в типичное крестьянское одеяние - свиту из сермяги, шубу, валенки и треух, в руки взял котомку и посох; а поскольку день тому назад наступили Святки, толпы колядующих шастали по дворам и улицам, то и присоединиться к одной из них и пройти в город незамеченным не составило для него труда.
На Торжке было, как всегда, многолюдно, лавки пестрели тысячами товаров - от горшков и бочек до заморских тканей и кож, от куриных яиц до сегодня выловленных рыб. Слышались крики зазывал, поросячий визг и ругня торговок. А на паперти нищие приставали к прохожим, христорадничая напористо, и бессовестно сплёвывали вдогонку тем, кто из жадности им не подавал.
Вроде бы и не было этого пятилетия; время шло, а в Звенигороде ничего не менялось.
- Ты откуда, дядя? - обратился к нему торговец квашеной капустой и мочёными яблоками.
- Я-то? Из Пустомыт, - отвечал Берладник.
- Из Пустомыт? - почесал в затылке папаша. - Что-то я не помню тебя. Из каковских будешь?
- Не, из Пустомыт я теперь, а вообще-то из Теребовля.
- И-и, не ближний свет! И каким же ветром тебя занесло-то в наши края?
- Дочку навещал. Дочка замужем за звенигородцем.
- Сколько ж лет тебе, коли дочка замужем?
- Скоро сорок стукнет.
- А на вид не дашь больше тридцати.
- Значит, хорошо сохранился.
Оба посмеялись. Тут Иван и сам вроде между прочим спросил:
- А наместником кто у вас? Всё Иван Халдеич?
- Нет, Халдеич помер. Князь прислал из Галича нового болярина - звать его Олекса Прокудьич.
- Что? Олексу? - выкатил глаза собеседник; но потом, опомнившись, пояснил своё удивление: - Он, слыхал я, убегал от гнева Владимирки с бывшим звенигородским князем… Что ж, теперь прощён?
- Знамо дело, прощён. Во грехах покаялся, в ножки князю падал. Послан управлять нашей стороной. А Ивана жаль.
- Что, Халдеича?
- Нет, другого, молодого, Ростиславова сына. То-то был задорный да шустрый! На тебя похож. Просто одно лицо. Только шрам…
- Надо же! Случается… - Шапку натянул по самые веки и поспешно скрылся в гуще покупателей.
К дому своей зазнобы выбрался под вечер. Сумерки сгущались, и резной верх её ворот выглядел причудливо, как орнамент заглавных букв в рукописных книгах. Деревянным молотком постучал в специальную плошку. Гавкнула собака, но совсем не злобно, больше для порядка. Выглянувший из дома мальчик на посылках спросил:
- Кто тама?
- Дома ли хозяйка?
- Где же ей быть - дома, ясно дело.
- Передай, что пришёл человек издалече. И принёс привет от ея давнего знакомца Ивана.
- Передам, коль не шутишь.
Мальчик убежал, и, наверное, полчаса не было заметно никакого движения. Наконец на крыльце появилась женская фигура - стройная, в повойнике и убрусе[499] поверх него. Ростиславов сын сразу угадал в ней свою бывшую зазнобу. Вот она слегка приоткрыла створку дверей, врезанных в ворота, устремила на Берладника всё такие же ясные лазоревые глаза. И грудным низким голосом, чуточку картавя, спросила:
- Чей привет? От какого Ивана?
- Нешто позабыла? От того, что тобою прозывался «медвежонком-проказником».
Охнув, женщина прижала пальцы к губам. Стала всматриваться в его лицо:
- Ваня, ты? - А потом поправилась, низко поклонившись: - Извиняюсь, мой свет, батюшка княже Иван Ростиславлевич…
- Тихо! Полоумная… Я ведь тайно здесь. Мало ли - услышат…
- В дом-то не взойдёшь?
- Кто там у тебя?
- Кроме челяди да меня с дочкой - никого.
- Так ты замужем?
- Да… была…
- Овдовела, значит?
- Вроде этого. Я «соломенная вдова». Был супруг да сплыл.
- Где ж его нелёгкая носит?
- Бог весть!
В горнице накрыла обильный стол, но сама не ела, только потчевала Берладника и разглядывала его, глаз не отрывая. Он со смехом задал вопрос:
- Шибко изменился? Шрам на лбу и щеке. Безобразно, да?
- Нет, пожалуй, самую малость. Как-то посуровел. Ну, а я? Очень пополнела?
- То, что надо. Стала краше прежнего.
- Льстишь, поди?
- Правду говорю. - Отхлебнул вина. - Дочку как зовут?
- Яночкой, Янинкой.
- Сколько ей?
Покраснела, смутилась и сказала неторопливо:
- Да шестой пошёл…
- Как - шестой? - удивился он. - Это ж получается… - Молодой человек привстал: - Получается, что она - моя?
У Людмилки горели уши, пальцы нервно перебирали кисти по краю скатерти:
- Ванечка, оставь… Ты пришёл - ушёл… А душа болит!
- Нет, признайся прямо!
- Ну, твоя, твоя… Как не быть твоею?
- А про мужа - вранье?
- Отчего ж вранье? Я «соломенная вдова» и есть. Разве что не венчана…
- Ах ты господи! Вот ведь незадача! - Он вскочил, обнял женщину и, прижав к себе, нежно поцеловал. - Милая, хорошая! Надо же - Янинка!.. Можно повидаться?
- Погляди, не жалко. Только не говори о себе: девочка считает, что ея отец убит на войне.
- Хорошо, смолчу.
Кликнули служанку и велели привести кроху. Та вошла в горницу - пухлая, как шарик, голубые глазки блестели капельками финифти, - и уставилась на Ивана вопросительно. Вдруг сама спросила:
- Ты мой тятя?
У Берладника защемило сердце, он ответил с извиняющейся улыбкой:
- Нет, родная, не тятя. Выручила Людмилка:
- Это друг его, с той же самой войны. Видишь на челе шрам?
- Нет, неправда, - заявила малышка. - Мне Маруська по секрету сказала, что мой тятя жив, потому что князь, скоро он приедет за нами и возьмёт к себе во дворец.
- Я вот взгрею Маруську, чтоб не распускала язык! - рассердилась мать. - Забивает ребёнку голову неизвестно чем!
А лицо Янки неожиданно вспыхнуло гневом, точь-в-точь как у Ивана - при принятии главных решений. Дочка произнесла:
- Значит, не хотите признаться? Оба взрослых удручённо молчали.
- Не хватает храбрости? - продолжала девочка, и в её тонком голосе зазвенели слёзы. - Что же ты за князь, коли трус такой?
- Замолчи! - рявкнула Людмилка и ударила ладонью по скатерти. - Вырасти сначала, а потом суди.
Та уже рыдала, но смогла проговорить напоследок:
- Вырасту, конечно… И сего не забуду… Отольются кошке мышкины слёзки!..
Прибежавшая нянька увела её в детскую. Бывшие любовники чувствовали неловкость.
- Может, и не надо было скрывать? - повздыхал Берладник.
- Вот ещё, придумал! Завтра ты уедешь - поминай как звали! Ну, а мне расхлёбывать?
Он опять подошёл к голубушке, вновь поцеловал и спросил:
- Завтра, говоришь? Эта ночка - наша? Женщина ответила:
- Чёртушка такой… Наша, наша, само собою…
Но уйти в одрину им не удалось: за окном послышался конский топот, и в ворота дома начали дубасить: «Открывать! Немедля! И не сметь бежать! Все пути отрезаны!» Это был люди Олексы Прокудьича. Видимо, торговец, что узнал Берладника, сообщил властям, а в Звенигороде ведали, у кого искать пропащего князя, если он объявится…
Как ни умоляла Людмилка схорониться в подпол или попытаться уйти огородами, тот не уступил. На его лице, повторявшем дочкино, появилась хищная, упрямая мина: «Не тревожься, душенька. Я ещё вернусь. Мне Прокудьич причинять вред не станет», - и безропотно вышел за ворота.
Во дворце наместника галицкий боярин с нетерпением ожидал сына Ростислава. И когда его привели, принял холодно, но без злобы. Обратился вежливо:
- Здравия желаю, Иване. Ну, какими судьбами? Прежний друг уселся напротив:
- Ехал мимо - вот и завернул.
- А куда путь держал, если не секрет?
- Далеко, отсюда не видно.
Наглый тон царапнул Олексу. Он сказал с нажимом:
- Не дерзи, сделай одолжение. Тут командую я. Захочу - закую в колодки и отправлю в Галич.
- А посмеешь?
- Коли надо - глазом не моргну.
- Верю, верю. Так и быть, оставим препирательства. Предлагаю уговориться: я тебе излагаю всё, как есть, ну а ты не станешь чинить препятствий и отпустишь меня подобру-поздорову. Ладно?
- Коли не увижу, что ты опасен.
- Если так - заковывай сразу.
- Ох, каков петух! Будет, не ершись. Слушаю тебя.
И Берладник рассказал без утайки: про намерение Изяслава сколотить союз против Долгорукого, про замужество Евдокии и про миссию его в Венгрию.
- Против Долгорукого, говоришь? - произнёс задумчиво княжеский наместник. - Но не против Владимирки?
- Ишь, чего захотел! Ты мои намеренья знаешь.
- Да, спросил по-глупому. У тебя с Владимиркой счёты старые… Но за откровенность спасибо.
- Кушай на здоровье.
Несколько мгновений каждый из двоих думал про своё. Наконец Иван оборвал молчание:
- Значит, я свободен?
- Погоди, не спеши. Ночь тебе придётся провести в яме. Я ведь присягнул галицкому князю и, понятное дело, отпускать его недругов не имею права. Утром, как пойдёшь ко мне вроде для допроса, двинешь караульного по лбу (да не зашиби его насмерть) и сигай через частокол. Там увидишь приготовленного коня… Это всё, что могу сделать для тебя.
У Берладника отлегло от сердца:
- Я не сомневался, Олексе.
- Полно, полно, ступай. - Он взмахнул платком, а потом добавил: - Лучше б ты уехал в Берлад, право слово… - И совсем напоследок сообщил: - А насчёт моей жены будто в воду глядел: ждёт уже шестого дитятю…
Ростиславов сын рассмеялся:
- Ты, Прокудьич, скоро переплюнешь Гюргея!
- Не, его обогнать в этой части сложно…
В жизни Осмомысла всё произошло, точно в поговорке: «Стерпится - слюбится». Мало-помалу безобразность Ольги перестала его сильно задевать, а медовый месяц, проведённый в любовных игрищах, окончательно умиротворил и привил потребность в частом исполнении супружеского долга. Это вошло в привычку. Более того: перерывы в общении тяготили, вызывали досаду, выливавшуюся затем в приступы неуёмной страстности. Их объединила постель. А потом к альковным делам присоединились взаимные интересы - начиная от прогулок и вкусных яств и кончая книгами. Дочка Долгорукого была неглупа, понимала по-гречески и латыни, знала много библейских притч. Но, конечно, видела, что её молодой супруг несравненно более начитан и образован, любит постигать новое и делиться этим с другими; и она сыграла на подобной слабости: часто задавала ему вопросы из различных областей знаний и наук и внимательно выслушивала его объяснения. Ярослав считал, что жене действительно интересно, а княжна искусно исполняла роль верной ученицы. Так они и беседовали долгими вечерами: он - листая книги, а она - сидя за шитьём.
Да и внешне Ольга сделалась приятнее: галицкие фрукты, тёплый южный воздух, регулярная интимная жизнь помогли её коже очиститься, потерять желтоватый оттенок и порозоветь, а движения стали мягче, плавнее, женственнее, взгляд приобрёл теплоту и лукавость. Словом, сын Владимирки не жалел о своей женитьбе, даже временами считал, что ему повезло: на жену-некрасавицу вряд ли кто польстится…
Благодатные перемены наблюдались и в самом Осмомысле: он мужал, делался спокойнее и контактнее, чаще улыбался и уже не слишком боялся реальной жизни. Чувствовал: если что случится с отцом, не останется на свете совершенно один.
А Владимирко, убежавший из Киева при содействии Избыгнева Ивачича в город Перемышль и узнавший, что его не преследуют войска Долгорукого, а, наоборот - в Галич возвратился наследник с Ольгой Юрьевной, поспешил домой в объятия сына и любезной снохи. Как-то на охоте, греясь с княжичем у костра, даже откровенно признался: «Если бы не ты, если бы не свадьба, мне пришлось бы туго - супротив Гюргейки и Изяславки. Ну, а то, что она красотой не блещет, это не беда. Я ведь тоже с матерью твоей, половчанкой, жил не по любви. У правителей любовь и женитьба не всегда совпадают». Ярослав ответил: «Понимаю, о чём ты.
Но хочу сказать, что свою супругу я люблю по-своему. Женщина она неплохая». У отца загорелись в глазах ироничные искорки; он проговорил, помешивая золу: «Ладно, я не спорю… Но боюсь, что ты пока плохо представляешь, какова она - истинная любовь…»
В ночь под Рождество - 25 декабря 1149 года - умер Чарг. Накануне вечером он пришёл во дворец и довольно долго настаивал, чтобы князь его принял. Галицкий владыка, опасавшийся чародея, так как верил, что искусство колдуна - от нечистого, а обидное слово, не понравившееся кудеснику, может обернуться порчей и сглазом, вышел с неудовольствием и старался не смотреть на пришельца. Ноги держали половца с трудом; бледный, высохший, тот едва стоял, опираясь на посох; кожа выглядела прозрачной, и в потухших зрачках не светилась жизнь.
- Что случилось, старче? - обратился к нему Владимирко, отводя глаза.
- Разреши, я присяду, княже, дабы не упасть? - очень тихо произнёс прорицатель.
- Сделай милость. - И уселся тоже. - Слушаю тебя.
- Я дерзнул потревожить твою светлость, ибо нынче ночью усну вечным сном. А уйти, не предупредив, полагаю опасным. - Он передохнул, собираясь с мыслями. - Первое - про Галич. Опасайся унгров. Изяслав не страшен, если не придёт король Гейза. Коли так случится - должен нанести удар первым, а иначе погибнешь.
Перепуганный князь сглотнул, но сказать ничего не смог. Чародей продолжил:
- Далее - про Киев. В нём опять воцарится Изяслав. Но не прерывай связей с Долгоруким, он твоя опора и закончит дни киевским владыкою. Третье, и последнее: у меня две внучки. Старшая в Берладе, и тебе до нея дела нет. Младшая, Настасья, появившаяся на свет от любви моей дочери-покойницы и беспутного болярина Микиты Куздеича, проживает в моём дому. Ей всего только шесть годков. Я умру, и она останется с нянькой-половчанкой Арепой да Другими слугами. На ея отца нет надежды - он распутник и мот. А поскольку девочка крещёная, наши половцы будут с нею недобры. Приюти ж дитя, не позволь погибнуть. Я ведь дал тебе дельные советы, и они тебя смогут сильно выручить. Обещаешь, княже? - У него слезились глаза и Дрожали руки.
Галицкий правитель облегчённо вздохнул: понял, что старик ничего дурного ему не сделает. И ответил весело:
- Можешь быть спокоен: я беру Настасью под своё покровительство.
Чарг с трудом поклонился:
- Да хранит тебя Небо. Ухожу бестрепетно. - И, едва волоча ноги, удалился из залы.
В ту же ночь он скончался. Половцы, проживавшие в Галиче, а именно: Вобугревичи, Улашевичи и Бостеева чадь - увезли его тело в степь, где стояли их священные идолы - знаменитые половецкие бабы, - справили по кудеснику тризну, труп сожгли, а пепел развеяли. Внучку же и няньку по приказу Владимирки привезли к нему в кремль.
Князь сошёл с крыльца, направляясь в церковь Святого Иоанна, где обычно молился, и увидел в санках всю закутанную в шубу и платок девочку - смуглую, чернобровую и черноглазую. Пальцем указал на неё:
- Чаргово отродье? Поселите ея в северном крыле. Должный уход составьте. Пусть пока живёт. После поглядим. - И забыл о существовании Настеньки навсегда.
Новые заботы переполнили ум Владимирки. Из Звенигорода прискакал человек Олексы Прокудьича и доставил от наместника грамоту. В ней писалось, что боярином был отловлен князь Иван Ростиславич по прозвищу Берладник, пробиравшийся по приказу Изяслава в Венгрию. На допросе показал, что весною во Владимире-Волынском соберутся силы Мстислава, венгров и поляков и пойдут на Киев. Можно эти планы нарушить, если подстеречь королевское войско где-нибудь в Карпатах. Большего ж разведать не получилось, так как пленнику, брошенному в яму, удалось бежать.
Смяв пергамент, Галицкий владыка подумал: «Прав старик оказался-то. Вот ведь леший! Ну, спасибо ему: встречу унгров теперь во всеоружии. Не пройдут к Волыни мимо Галича!»
Зиму и начало весны провели в подготовке к бою. Знали, что венгерское войско спустится с Карпат либо через Дуклу, либо по Верецкому перевалу, а затем пройдёт мимо Перемышля. Соответственно, выставили дозоры, а на речке Сане скрытно расположили несколько ударных полков. Оставалось ждать.
Первые дозорные прискакали с Дуклы: разглядели тысячную рать во главе с самим Гейзой II; якобы венгерские рыцари встали лагерем у верховий Днестра - видно, ожидая пополнения, следующего для безопасности по иному пути. «Не дадим им соединиться! - приказал Владимирко. - Нападём внезапно и порубим до одного!»
Этот план реализовали великолепно. Тёплым майским вечером рыцари сидели в своих шатрах и, не слишком заботясь об охране, пировали напропалую. Тут на них, полупьяных и беззащитных, налетел отец Ярослава. Конники рубили сплеча перепуганных, мечущихся мужчин. Удалось ускакать только Гейзе и десятку его приближенных: через Дуклу они возвратились на родину. Галичане же уничтожили около девятисот человек, самый цвет венгерской аристократии.
Правда, с гор спустились свежие силы, предводимые Иваном Берладником. Сталкиваться с ними было уже опасно, и Владимирко отступил, улизнул в прикарпатские леса. А его племянник без поддержки конницы Гейзы нападать на Галич тоже побоялся и проследовал мимо Перемышля на Волынь. Здесь он встретился с Изяславом. Сделав дочь польской королевой, тот приехал из Кракова тоже с многотысячной ратью, и ничто уже не мешало двинуться на Днепр - отвоёвывать «матерь городов русских».
В середине лета весть о битве за Киев докатилась до Галицкого княжества: Юрий не смог выстоять и бежал к себе в Суздаль. Стало ясно: вот теперь уж настанет черёд Владимирки. Началась подготовка к большой войне. Ярослав помогал отцу, но не забывал и беременную супругу: ведь она летом сообщила, что под сердцем носит ребёнка.
Жизнь Ивана Берладника складывалась в Венгрии замечательно. Мало того, что его вскоре по приезде милостиво приняла королева - Евфросинья Мстиславна (как и брат, внешне напоминавшая земноводное, - но скорее не жабу, а простую лягушку) и представила мужу - королю Гейзе; Мало того, что Гейза согласился воевать на стороне шурина Изяслава, лично возглавив конницу мадьярских вельмож и Доверив Ивану провести пехоту по Верецкому перевалу; здесь Берладник встретил собственного дядьку - перемышльского боярина Петра Бориславича.
Дядькой он был не в родственном смысле, а по должности - как наставник, учитель и пестун. Человек образованный, тонкий и порядочный, тот пытался привить сыну Ростислава все премудрости предыдущих столетий; и хотя получалось это не особенно плодотворно - мальчик откровенно скучал над пергаментами и книгами, отдавая предпочтение верховой езде и кулачному бою, - тем не менее оба относились друг к другу с теплотой и любовью.
После смерти родителя юный князь взял Петра в Звенигород, где боярин помогал ему заниматься делами вотчины. А когда галичане предложили Ивану захватить престол и сместить Владимирку, Бориславич рьяно его отговаривал; не сумев добиться успеха, не поехал со своим подопечным; так они поссорились и расстались.
Вскоре сын Ростислава потерпел поражение и бежал в Берлад. А боярин-учитель, испугавшись, что направленный из Галича наместник - Иван Халдеич - будет над ним измываться, сам уехал в Венгрию, где жила его двоюродная сестра, будучи женой рыцаря-мадьяра.
При дворе короля Пётр тоже преподавал, обучая, по желанию Евфросиньи Мстиславны, принцев Иштвана и Белу русской грамоте.
(Будучи не чужд сочинительства, Бориславич вёл подробный дневник. Несколько позднее многие куски из его пергаментов станут частью сводов русских летописей. И события, о которых речь пойдёт впоследствии, нам известны только благодаря записям Петра).
Словом, обретение дядьки очень обрадовало Ивана. Прежние обиды забылись, и наставник с учеником весело болтали, сидя за кружкой светлого токайского. За прошедшее пятилетие пожилой пестун изменился мало - был таким же добродушным и рыхлым, с бабьим голосом и пальцами-колбасками. На одном из пальцев, как и прежде, отливал зелёным толстый перстень с крупным изумрудом.
- А скажи, Петро, - посмотрел на драгоценность Берладник, - там внутри всё ещё находится яд?
Дядька начал кудахтать - это у него означало смех:
- Фу, Иване, ты уже большой мальчик, а по-прежнему веришь в глупые небылицы! Это ж я говорил нарочно, чтоб ученики предо мною трусили.
- Нет, я знаю верно. Кто-то из холопов, нанятых Владимиркой, влез к тебе в светёлку, снял у спящего перстень и достал отраву, а затем подсыпал моему отцу.
- Чушь какая! Яд как был на месте, так и есть до сих пор…
Молодой человек захлопал в ладоши:
- А, купился, купился! Я тебя поймал! Пётр конфузливо опустил глаза:
- И не стыдно подлавливать старика-учителя, подпоив его вином?
- Ладно, не сердись. И скажи по совести: для чего тебе этот самый яд?
- Может пригодиться.
- Ой, не ерунди: нешто ты способен кого-нибудь отравить?
- Боже упаси!
- А тогда зачем?
У боярина пролегла на лбу печальная складка;
- Для себя храню. Коли заболею смертельно. Чтоб не множить мук - ни своих, ни близких людей.
- Вот чудак! - произнёс Иван укоризненно. - Самому травиться - превеликий грех.
- Будто я не знаю! Так, на крайний случай - если допечёт…
А весной 1150 года, собираясь в поход на Русь, ученик уговорил Бориславича ехать вместе с ним. И хотя наставник не терпел насилия, был далёк от схваток и битв, мысль вернуться на родину, вновь увидеть дорогой Перемышль и уйти не в чужую землю, а в свою, отцовскую, захватила его всецело. Так он оказался рядом с Берладником на Верецком перевале через Карпаты.
Но разгром галицким правителем лучших частей венгерского войска изменил планы боярина: опасаясь за свою жизнь, он проследовал вместе с Иваном мимо Перемышля и попал во Владимир-Волынский, где и познакомился с Изяславом. Пётр Бориславич, умный, благообразный, очень ему понравился, и они много говорили на различные философские темы. «Я беру тебя с собой в Киев, - накануне похода объявил свою волю князь. - Коль откажешься - затаю обиду. Мне зело будет не хватать наших задушевных бесед». Раз такое дело, то пришлось согласиться. В общем, вместо западной оконечности Галицкого княжества дядька Берладника оказался в сердце Руси, во дворце великого князя, в лучших его приятелях.
Осень и зима прошли незаметно, а весной появился гонец из Венгрии: Гейза сообщал, что в апреле двинется на Галич, и просил Изяслава присоединиться. Киевский правитель начал собираться в поход и однажды заявил перемышльскому боярину:
- Ты, Петро, поедешь со мною. Может, посоветуешь что премудрое или развлечёшь на досуге. Я к тебе привык. И скучать стану от разлуки.
- Вот попал я, как кур во щи, - думал пожилой педагог, едучи в повозке княжеского обоза. - Лучше бы сидел в Венгрии. Нет, оно, конечно, милость Изяслава почётна, ем и пью от пуза… но уж больно хлопотно. Нет уединения и покоя. А в мои годы это поважнее вина да пищи».
Возвращаясь на Русь, венгры поступили благоразумнее: выставили дозоры и следили за возможным перемещением неприятеля; но отрядов Владимирки видно не было, и мадьяры беспрепятственно подошли к речке Сану. Встав походным лагерем, Гейза распорядился выслать навстречу Изяславу пышное посольство из числа лучших рыцарей. Вскоре появился и шурин - во главе пяти тысяч киевлян. Два владыки встретились у Ярославля Перемышльского (ныне это польский городок Ярослав, так же как и старый Перемышль - ныне польский Пшемысль), отобедали вместе и произвели смотр вооружённых сил. Пиром и парадом остались довольны.
- Где Владимирко? - обратился король к великому князю.
- Донесли, будто с войском движется сюда. Мы ему устроим самую достойную встречу!
- О, не то слово! - Гейза опустил вислые усы в винный кубок. - Как здоровье Петра Бориславича? Мне Иван давеча сказал, что старик простужен.
- Да, хандрит и кашляет. Просит отпустить его в Перемышль - поклониться могилам предков, помолиться в монастыре и, приди его смертный час, хочет умереть на родной земле.
- Он хороший человек.
- Умный, незлобивый. Я его люблю.
- Да, и я. Буду опечален, коли в гроб сойдёт.
- А моя печаль станет неизбывна.
- Но противиться воле боярина, видимо, не стоит. Раз его душа тянется домой - пусть поедет.
- Ты, наверное, прав. Я позволю ему уехать.
- Может быть, отеческий воздух исцелит беднягу?
- Дал бы Бог, дал бы Бог!
А поскольку от Ярославля до Перемышля можно легко доплыть по Сану на лодке, то Петра Бориславича быстро довезли до знакомой пристани. Он, увидев очертания дорогого города, даже прослезился, долго утирал красные глаза вышитым платком. Поселился вельможа в старой обители Архистратига Михаила, и услужливые монахи, многие из которых знали его родителя - княжьего ловчего Борислава Захарьича, помогли избавиться пожилому книжнику от недуга. Не прошло и недели, как наставник Берладника начал посещать храм, выходить во двор и гулять по берегу Сана. Здесь-то он и увидел, как в ворота города залетает на полном скаку небольшая княжеская дружина - вся в пыли, кони загнаны, стяг разорван. «Ба, ба, ба! - изумился Пётр. - Да, никак, это сам Володимерко? Стало быть, разбит?»
Да, его догадка оказалась верной: Изяслав и Гейза нанесли галицкому войску небывалое поражение; только крохотному отряду во главе с князем удалось под конец сражения убежать с поля боя и укрыться в Перемышле. Город затворился, но, не подготовленный к длительной осаде, мог в любой момент сдаться. Побеждённый Осмомыслов родитель должен был на что-то решиться. Но на что? Просто сдаться киевлянам и венграм он не мог из гордости и, естественно, боязни положить голову на плаху. Ведь ни Гейза, ни Изяслав просто так его теперь не помилуют, - только лишь почувствовав крайнюю свою выгоду… Но какую? И кому поручить миссию посредника? Как найти верные ходы?
Поздним вечером Пётр Бориславич, помолясь, собирался уже лечь в постель, как к нему в келью постучали. И вошедший перепуганный инок сообщил:
- Батюшка, мой свет, призывают тебя к себе настоятель отец Мефодий и какие-то светские, понаехавшие к его преподобию.
У боярина вспотели ладони:
- Кто такие? Для чего я им?
- Не могу знать, не сподобился.
- Передай: я сейчас оденусь и выйду.
Светскими оказались галицкий боярин Кснятин Серославич и ещё двое гридей. А приехали они в монастырь по приказу Владимирки - князь велел привести престарелого учителя пред свои ясны очи.
- Что, немедля? - удивился вельможа. - До утра не терпит?
- Ни мгновения, - отрубил Кснятин. - Наши жизни - в твоих руках.
- Господи помилуй! Отчего же так?
- Скоро всё узнаешь.
Вид Владимирки поразил наставника: бледный, потный, с синими кругами под глазами; на владыку богатейшего княжества он не походил, а скорее напоминал испуганного ребёнка. Бросившись навстречу боярину, повелитель Галича взял его за оба запястья, с силой сжал и проговорил:
- Ты моя надёжа, Петро. Коли сделаешь, как я попрошу, будешь есть на золоте и ходить в шелках да сафьяне! Обещаю!
- Княже, княже, - не спеша произнёс Пётр Бориславич, мягко отнимая у него руки, - не части, я ж пока и в толк не возьму, что ты хочешь от меня, недостойного.
Тот отпил из чаши вина, вытер бороду, начал объяснять более спокойно. Первое: как ему доложили, у боярина прекрасные отношения с Изяславом и Гейзой, и другого посредника трудно подыскать. Далее: обращаться не к ним самим, а сначала передать покаянное письмо от Владимирки - для венгерских рыцарей и венгерского архиепископа, находящегося в расположении войск. Убедить их изустно. Смысл один: мир и жизнь на любых условиях. Наконец последнее: если ничего не получится и зловредные победители ответят отказом, отравить обоих - ядом из фамильного перстня с изумрудом.
Бориславич ахнул и невольно закрыл одной ладонью другую, защитив от света роковое кольцо.
- Да откуда ж тебе про отраву известно? - вымолвил вельможа.
- Слухами земля полнится. Ты ведь в Перемышле человек известный… Ну, Петро, говори скорее: что, согласный ли мне помочь, сделаешь по совести?
Престарелый учитель ответил:
- Нет, светлейший княже, от сего уволь. Мухи пальцем не трону и на склоне лет убивать никого не стану. Прямо говорю. А доставить грамоту архипастырю и унгорским рыцарям - это попытаюсь. И скажу ещё от себя, дабы убедить. Но получится, нет ли - на то воля Божья. У Владимирки прояснилось лицо, просияли глаза. Даже улыбнулся немного:
- И на том спасибо. Вот, бери письмо. Под покровом очи выйдешь незаметно из города - на воротах стражники предупреждены. Ну, а там уж - на своих на двоих. - И слегка пальцем погрозил - больше в шутку, чем серьёзно: - Но без доброй вести не возвращайся. Лучше сразу травись из этого перстня!
- Понимаю, Володимере. Приложу весь остаток сил.
Лагерь киевлян охранялся неплохо, но Петра Бориславича знали все, и его пропустили без промедления. Поначалу он зашёл в шатёр к своему ученику - Ивану Берладнику. Тот, увидев пестуна, чуть не подавился зелёными щами, поданными на завтрак. Удивлённо пробормотал:
- Господи, Петро! Вот не ожидал! Ну, садись быстрее и рассказывай, как ты очутился у нас. Рад вельми, что недуг твой минул. Кушать хочешь?
Но когда узнал о письме Владимирки, сразу помрачнел. И глаза сделались колючими, волчьими. Медленно спросил:
- Что ж ты станешь делать? Хлопотать за гадину? Пожилой учитель замялся:
- Но ведь я же дал ему слово…
- …за ублюдка, отравившего собственного брата, моего отца?
- Ваня, это слухи. Мы ж не знаем точно!
- …за мерзавца, погубившего безоружных унгорских лыцарей?
- Да, но он считал их своими врагами!
- …за проклятого самозванца, княжащего вместо меня?
- Нет, по старшинству он имеет право!.. Ростиславов сын резко встал из-за невысокого походного столика; а поскольку в руке его был зажат хлебный нож, вид рассерженного Берладника не внушал особого благорасположения.
- Отдавай письмо! - прорычал Иван. - Живо! Ну? На скатерть!
Оскорбительный тон боярину не понравился. Он хотя и выглядел тютей, тюфяком, мягкотелым созданием и старался сглаживать все конфликты, но не забывал о достоинстве и своём знатном происхождении; грубо помыкать собою никому позволить не мог. Встав напротив, Пётр Бориславич негодующе потряс дряблыми щеками:
- Я не смерд, Иване. Под твою дудку не пляшу.
- А под чью? - Капелька слюны, вылетевшая изо рта Берладника, описав дугу, оказалась на мясистом носу учителя.
Тот демонстративно вытер её ладонью:
- И плеваться в меня не след. Видно, плохо я тебя обучил достойному поведению.
Пальцы бывшего его подопечного сжали рукоять хлебного ножа - так, что ногти сделались белыми:
- Не отдашь, Петро?
- А иначе - убьёшь?
- А иначе - убью.
У вельможи вырвался досадливый вздох:
- Не стращай и очами не зыркай, вьюнош. Не тебе и не мне решать, прав Володимерко или нет. Я письмо доставлю по назначению. А уж там - не моя печаль. - С сожалением покачав головой, пожилой наставник повернулся к нему плечом.
- Коли не отдашь, нашей прежней дружбе - конец! - как-то жалобно крикнул молодой человек.
Дядька не ответил и направился к выходу. А Берладник поднял руку с ножом, чтоб вонзить его в спину Бориславича, размахнулся - и воткнул с обидой в столешницу, продырявив скатерть. И склонил низко бычью шею, чуть не плача…
Ну, а покаянная грамота, побывав у архиепископа и венгерских рыцарей, сделалась предметом долгого разговора Гейзы с Изяславом. Первый не желал поддаваться посулам (а в письме галицкий правитель обещал горы драгоценностей королю и все спорные вотчины - киевскому князю) и настаивал на суровом наказании; а второй склонялся взять богатый выкуп, присоединив к сыновьей Волыни целиком Перемышльскую землю - с Ярославлем, Звенигородом, Городком и Вишней.
- Володимерко вскоре и сам помрёт, - говорил киевлянин венгру, - он ведь пишет, что сильно ранен.
- Я ему не верю.
- Мы на слово полагаться не будем. Пусть вначале привезёт обещанное добро, золото, меха. Грамоты составим об его отказе от владения заветными волостями. Приведём к кресту…
- К моему кресту! - неожиданно горячо сказал Гейза. - Ибо есть патрикула!
А патрикулой назывался крестик, сделанный, по преданию, из частиц Креста, на котором был распят Сын Божий. Эта священная реликвия находилась при венгерском дворе больше двух веков и всегда бралась королями в походы.
- К твоему кресту, - согласился Изяслав, - крестоцелование он нарушить не сможет. А тем паче - патрикулы!
В общем, договорились. И отправили Петра Бориславича в Перемышль - передать Владимирке свой ответ. Тот, узнав о решении победителей, чуть ли не в присядку пошёл - всплёскивал руками, хохотал и тискал посредника, мало походя на израненного воина, отдающего Богу душу. Радостно гудел:
- Всех озолочу - и тебя, и их. Подпишу любые пергаменты. Поклянусь на любом кресте - лишь бы вырваться из этого плена, голову спасти. Потому как золото - дело наживное, вотчины - сегодня нет, завтра снова есть, а вот новая голова вырасти не сможет: лично проверял на других!
Пётр Бориславич, чувствуя себя невольным участником недостойной игры, лишь смотрел с укором, но владыке Галича возражать не смел.
Около недели ушло на посылку Избыгнева Ивачича в стольный град на Днестре, сборе там под присмотром Осмомысла требуемых богатств и доставку их обозом к Перемышлю. Церемония крестоцелования проходила в замке Голые Горы, где присутствовал и Пётр Бориславич, всё подробно описавший в своём дневнике. Побеждённого князя привезли лежащим на дрогах, он был бледен и стонал от Несуществующих ран. Поднимали его под белые ручки Кснятин Серославич и Избыгнев Ивачич. Поклонившись собравшимся рыцарям, Изяславу и Гейзе, галицкий правитель шёпотом попросил у них извинения, выражал покорность и едва ли не на коленях умолял короля и великого князя по-отечески отнестись к Ярославу-Христофору, сделав его вассалом Венгрии и Киева. «Не сегодня-завтра я умру от ран, - лепетал Владимирко, - и мой долг - позаботиться о единственном сыне…» Многие при этих словах понимающе вздыхали. Наконец появился венгерский архиепископ с патрикулой в руках и поднёс её к губам повелителя Галича. Тот облобызал этот крошечный крестик столь благоговейно, что никто не усомнился в искренности его помыслов.
Вскоре победители удалились: венгры в Венгрию, киевляне в Киев. Изяслав уговорил Петра Бориславича вновь отправиться вместе с ним на Днепр и ещё пожить у великого князя во дворце. А Ивана Берладника он назначил собственным наместником в Перемышле. Здесь и состоялась памятная встреча дяди и племянника (князя галицкого с Ростиславовым сыном).
У Владимирки больше не было причин притворяться раненым, и, сбежав с крыльца, он стоял, подбоченясь, глядя, как Берладник спрыгивает с лошади.
- Ты пошто приехал, Иване? - вроде с удивлением произнёс отец Осмомысла. - Мы тебя не ждали.
- Отчего ж не ждали, коли я наместник? - дерзко отозвался племянник.
- Ты - наместник? Чей же, право слово?
- Так известно чей - киевского великого князя Изяслава Мстиславича.
- Нешто есть такой князь? - поднял брови галицкий правитель. - Долгорукого помню… Изяславку как-то не очень…
Захлебнувшись от ярости, молодой человек воскликнул:
- Погань, тать! Ты ж патрикулу целовал, христопродавец!
- Я? Патрикулу? А-а, такой малюсенький деревянный крестик? Он и силы-то не имеет никакой, кто ж в него поверит! - И, сцепив руки на груди, посоветовал: - Так что отправляйся, Иване, с моего двора. Я сегодня добрый и велю отпустить тебя с миром, а не колотить и не затравить псами. Коль не нравится - можешь забирать Перемышльскую землю, если сможешь… Где они, твои спутники по рати? Киевляне да унгры? А-у-у!.. Что-то не видать… Эх, не думал я, что покойный братец выродит на свет подобного простофилю. Смех и грех!
А Берладник вскочил в седло и сказал на прощанье - тихо, но отчётливо:
- Смерть твоя, Володимере, на пороге. Долго тебе не жить.
И на этот раз как в воду глядел…
Ярослав не участвовал в отцовой кампании, а сидел безвылазно в Галиче весь минувший год. Было на то несколько причин. Первая, и самая главная: князь боялся подвергать Осмомысла слишком большой опасности в случае провала задуманного. Даже разработал план отпора, если враг будет осаждать их столицу. И оставил в городе неплохую дружину. Во-вторых, зрение у княжича становилось хуже, близорукость явно росла. По совету лекаря снарядили человека в Константинополь: тамошние медики научились шлифовать драгоценные камни столь искусно, что недужный, глядя через линзы, видел все предметы более отчётливо. Но посыльный куда-то запропастился - может, загулял с казёнными средствами, может, умер. А вояка без глаз никому не нужен в походе - или сразу убьют, или попадёт в плен. Ну и, в-третьих, молодой супруг оставался дома при беременной Ольге, ждал рождения первенца. Юрьевна носила свой большой живот с гордостью, думала о будущем чаде беспрерывно и мечтала часто, чтобы появившийся отпрыск был пригож и лицом, и телом. «Вот бы хорошо, если бы не взял ни моей дородности, ни излишней худобы Ярослава, - рассуждала она, - стал бы вроде Гаврилки Василича - сильный да фигуристый, кровь с молоком! Но умом и усидчивостью в отца. А в меня - крепостью характера и смекалкой. Нам ведь, Долгоруким, в смётке не откажешь. А унгорская и греческая кровь моей маменьки даст ему спокойствие в сочетании с южной пылкостью…»
Роды начались вечером 17 марта 1151 года, и течение их было быстрым, лёгким, так что хлопец выскочил, точно Маслом смазанный. Повивальная бабка показала его княжне: толстый, тёмно-розовый, в сгустках крови и слизи, он сучил ножками и ручками, не крича, а хрюкая. «Ой, какой потешный, - улыбнулась мать. - Мальчик, мальчик! Словно по заказу!»
Кликнули отца. Ярослав появился на пороге одрины взволнованный, чуть ли не дрожащий, словно сам рожал; первым делом обратился к жене: «Как ты, душенька?» - но ответа не слышал, потому что с ужасом смотрел на новорождённого, омываемого в тазу. «Господи, какой безобразный! - оценил Осмомысл про себя. - Ровно головастик. Это есть моё продолжение? Ни за что б не поверил. И к тому же - мальчик. Значит, не породниться вовек с новгород-северским князем Святославом Ольговичем, как он предлагал! Вот не повезло!»
- Что, не нравится? - догадалась Ольга, уловив его взгляд.
- Ой, да отчего же? - спохватился тот и натужно растянул губы. - Замечательное дитя… Будет новый князь. Маленький Володимерко…
Женщина согласно моргнула:
- Хорошо, Володимерко. В честь твоего родителя и великого моего деда - Володимера Мономаха.
- Володимера Крестителя, Красно Солнышко тож, нашего общего предка.
- Да. А по святцам как?
- Можно Марком, а можно Яковом. Я смотрел.
- Лучше Яковом: Яша, Яшенька… Так оно приятнее.
- Я перечить не стану. - И потом пошутил: - Назови хоть горшком, только в печь не сажай!
- Тьфу, типун тебе на язык! - рассмеялась Юрьевна. Выйдя из одрины, Осмомысл прошёл по галерее дворца, освещённой несколькими факелами, и спустился с крыльца во двор. Ночь стояла звёздная, тёплая и тихая. От конюшни тянуло конским навозом, сеном; где-то за трубой надрывался ополоумевший мартовский кот. И журавль колодца выглядел в полутьме таинственно.
Молодой папаша повернул налево - к северному крылу дворца. А поднявшись в терем, постучал в одну из дверей. Низкий женский голос недовольно спросил:
- Кто? Какого лешего? Полночь на дворе!
- Это я, Арепа, открой, - отозвался юноша.
- Батюшки светы, не признала со сна светлейшего… Не гневись уж, родименький, не ругай старуху-то…
- Ладно, не сержусь, отворяй.
Внучка Чарга и её нянька занимали две уютные горницы; жили не роскошно, но сносно и ни в чём не знали нужды. А поскольку княжич помнил о своей матери-половчанке, то всегда испытывал интерес к быту её соплеменников. И особенно - к древним их обычаям, ворожбе. Знал, конечно, что Святая Православная Церковь недолюбливает язычников, а епископ Кузьма с амвона не один раз призывал прихожан положить конец дьявольским действам старика-чародея, даже договорился однажды до того, что безбожника Чарга следует живьём сжечь; самосуд едва не свершился, но вмешательство Владимирки пресекло безумие; вскоре ясновидящий умер, поручив заботу о Насте и няньке князю, а его наследник иногда заходил к пожилой половчанке - поболтать на её языке и послушать, как она поёт.
Запалив свечу, Арепа щёлкнула запором. В приоткрытой двери княжич разглядел, что она босая и в исподней рубахе; волосы, несмотря на тонкую седую косичку, после сна в беспорядке. А во рту у няньки был один-единственный нижний зуб, да и тот жёлтый и кривой. Посмотрев с прищуром, бабушка спросила:
- Уж, никак, княженушка тоя опросталася?
- Верно: мальчиком, - улыбнулся тот.
- Радость-то какая! Дай твою ручку облобызать, батюшка! Здравия желаю новому колену светлого твоего рода! - И, повысив голос, повернула голову: - Настя, Настя, не спи! Вылезай проздравить его светлость: сын у них родился!
- Да не надо было внучку будить, - укорил её Ярослав.
- Как же можно спать, коли радость такая в доме!
Из соседней горницы появилась заспанная восьмилетняя девочка в длинной ночной рубашке: чёрные волосы тоже заплетены в косу, в чёрных глазах отражается красное пламя свечки; поклонилась низко:
- Здравия желаю - и тебе, и наследнику твоему любезному.
Он не удержался, подошёл и поцеловал её в лоб:
- Вот спасибо, голубушка; да и ты не хворай, хорошая. - И опять повернулся к няньке: - Я ведь что зашёл? Погадай, Арепушка, предскажи судьбу моему сыночку.
Бабка испугалась, начала отмахиваться ладонью:
- Вот чего надумал! Нешто вам, крещёным, се дозволено?
- Так ведь не узнает никто.
- Как, а Бог?
- Бог простит.
- Нет, никак нельзя. И тебе негоже, и меня ещё, чего доброго, за такие дела захотят изжечь!
- Брось, Арепка, не причитай. Чарга мы спасли, и тебя спасу в случае чего.
- Ох, не знаю я… И не ворожила давно. Всё уже забыто. - На её морщинистом, высохшем лице промелькнула некая загадочная игривость.
- Как же можно сие забыть? Ты ж впитала с молоком матери, Чаргу помогала. И не удивлюсь, если вдруг поведаешь, что и Насте передала своё мастерство. - Он взглянул на девочку, а она хихикнула:
- Ну уж мастерство!.. Так, по мелочам… Мамушка Арепушка, уступи же княжичу, погадай, пожалуйста…
Нянька ещё упрямилась и придумывала всякие увёртки, но в четыре руки её уломали. Посерьёзнев, бабка проговорила:
- Так и быть, попробую… Не люблю я этого, потому как силы много теряешь, цельный день потом пролежу пластом… Ну да как тебя не уважить, княжич, особливо коли сам наполовину половецких кровей? Но скажи по чести: сообчить всю правду или токмо одно хорошее?
Осмомысл тревожно хрустнул пальцами:
- Нет, сполна.
- Что же, вольному воля, светлейший… Настя, подсоби. Как решусь рассудка, спрашивай меня постепенно, плавно. А потом щёлкни по затылку, чтобы я очнулася.
- Хорошо, Арепушка, так и сделаю.
Старая колдунья взобралась на стол и легла на него, руки перекрестив, как покойница. И велела девочке:
- Ты держи свечку ровно, над моим лицом, но чтоб воск не капал на лоб, а не то проснуся.
- Знаю, знаю, не беспокойся.
Та прикрыла глаза, начала шептать какие-то заклинания. Постепенно её лицо, жёлтое в отблесках свечи, сделалось восковым совершенно. Нос и подбородок страшно заострились, а глаза запали. «Господи, помрёт!» - испугался княжич и хотел было осенить себя крестным знамением, но не стал, боясь, что оно сорвёт ворожбу.
- Мамушка Арепушка, слышишь ли меня? - ровным голосом произнесла Настя.
Женщина ответила через сжатые губы:
- Слышу…
- Видишь ли младенчика, маленького княжича, народившегося сей ночью?
- Вижу… вижу…
- Хорошо ли будет расти, сделается ли отроком, а потом и мужем?
- Хорошо… сделается справным…
- Добрым али злым?
- Добрым… но упрямым…
- Станет ли он слушаться родителев?
- Плохо… Вижу их раздоры великие… скверные раздоры…
- Будет ли женат?
- Да, два раза… наплодит детей - мальчиков троих…
- Доведётся ль ему покняжить?
- Да, не слишком долго…
- Отчего недолго?
- Происки врагов… Много лет проведёт у чужих людей…
- Доживёт ли до старости?
- Не успеет…
- Отчего не успеет? Что, его убьют? Нянька тяжело задышала:
- Нет, нельзя, нельзя… ничего не вижу… Ярослав прошептал:
- Про меня спроси: молодым ли умру?
- Матушка Арепушка, а про Осмомысла расскажешь ли? Но пророчица больше не могла говорить, только мелко вздрагивала всем телом. Внучка Чарга вздохнула:
- Не серчай уж, княжич, но ея силы на исходе… Надоть пробуждать, - и довольно сильно шлёпнула Арепу по темечку.
Ясновидящая открыла глаза. Перестала дёргаться, и её лицо начало оттаивать, возвращаясь к жизни. Наконец, поймала молодого отца в поле зрения и спросила мягко:
- Вышло, нет? Ты остался довольный? Он погладил старуху по худому плечу:
- Благодарен, милая. Ты открыла мне многое… Я велю, чтобы вас обеих потчевали сытнее.
- Нет, спасибо, не нужно… Нам хватает всего…
- Перестань: от хорошего хуже не бывает. - Посмотрел на девочку: - До свиданья, Настя. Позаботься о нянюшке. Я потом ещё загляну.
- Будем рады, княжич.
По дороге в свою одрину сын Владимирки думал об услышанном. В целом предсказание его успокоило: мальчик не умрёт в детстве, вырастет большой, народит ему внуков; ну, а то, что нравом будет непрост, это ничего - у кого из нас характер примерный?
И уже в одрине, помолясь, отходя ко сну, напоследок отметил: «А Настасья вырастет красавицей. Вот кому-то повезёт с молодой женою… Жалко, что не мне!» Да, в отличие от Арепы, он пророком не был. И не мог предугадать последующие события…
А судьба Осмомысла предрешилась в Киеве: Изяслав велел уничтожить Владимирку за его своеволие и постыдное вероломство. Он сказал Берладнику: «Делай с ним что хочешь. Я на все твои действия закрою глаза. Ибо не желаю выглядеть посмешищем перед Гейзой. Мне король поверил и не стал продолжать войну. Что ж, выходит, зря? Нет, терять союзника-унгра не могу. А тем более - мужа сестры. Выручай, Иване». Вместе с тем двигаться походом на Галич оба не имели ни времени, ни возможностей. Значит, приходилось искать новые пути. И тогда Ростиславов сын вспомнил о кольце Петра Бориславича.
Навестив старого учителя, жившего опять во дворце киевского князя, он радушно воскликнул:
- Ну, давай мириться! Я в шатре у себя непотребно вспылил и теперь жалею.
А наставник ответил:
- Ты вспылил-то правильно. Это я жалею, что позволил себя уговорить галицкому прохвосту. Видишь, как оно обернулось всё. Перемышль вновь не наш, я у Изяслава вроде прихлебателя. Тяжело, Иване.
- Тяжело, конечно. Но исправить можно. Дядька посмотрел с недоверием:
- Ты к чему это клонишь, не пойму?
- Надо подсобить Изяславу, чтобы он вернул себе Перемышль.
- Да каким же боком?
- Съездить в Галич и забрать у Володимерки крестоцеловальные грамоты, раз он их нарушил.
- Ну, забрать - и дальше?
- Дальше ничего. Остальное с ним сделают другие. В том числе и я.
- Ты поедешь тоже?
- Уж само собою. Только под другим именем, в платье простого мечника, изменивши внешность.
Пётр догадался о возможных последствиях и поник. Помолчав, сказал:
- Ладно, с Володимерком расквитаешься, это дело святое. Сядешь в Перемышле. Я с тобой поселюсь, это хорошо. Но куда денешь Ярослава? Он не виноват, убивать его жалко.
Бывший ученик рассмеялся:
- С Володимерком меня не равняй, я своих братьев не травлю… Прогоню, и всё. У него жена - Ольга Долгорукая, вот и пусть едут в Суздаль.
- Обещаешь?
- Слово тебе даю. Памятью клянусь моего родителя - убиенного Ростислава Володарьевича: пальцем Осмомысла не трону.
- Ну, тогда больше нет сомнений. По рукам!
Сборы получились недолгими. Проводить боярина вышел Изяслав - в шапке с горностаевой оторочкой, шубе нараспашку. Трижды поцеловал и заверил:
- Положись во всём на Ивана. Я ему доверяю. Как избавится от злодея и ворога, присоединит к Волыни Галицию, купит для тебя в Перемышле дом. Сможешь коротать свою старость. А захочешь возвратиться ко мне - милости прошу.
- Благодарствую, княже. Надо будет обдумать. Ехали неспешно: Пётр Бориславич сидя в санях, как ребёнок, укутанный волчьими и медвежьими шкурами, а десяток всадников по бокам - в том числе и Берладник. Ночевали в монастырях и на несколько дней задержались в Теребовле, ожидая окончания сильной вьюги. К Галичу приблизились в самый разгар крещенских морозов.
В городе Болшеве (ныне - Болыповцы) Ростиславов сын перекрасил бороду и усы, сделав их из светлых тёмно-рыжими, и подстриг на иной манер, а поверх шрама на левый глаз повязал чёрную широкую ленту - вроде бы кривой. В платье простого мечника, на себя прежнего он теперь действительно походил мало.
- Ох, гляди, распознает Володимерко, заподозрит неладное и убьёт, - сетовал наставник. - Может, и меня заодно.
- Не узнает, - усмехался Иван. - Я ему попадаться-то на очи не стану. Наше дело простое - состоять при конях дружинных, задавать им овса. И в палаты носа не покажу.
- В чём тогда твоя доля будет?
- Тайна за семью печатями. И никто о ней знать не должен.
В Галич въехали около полудня. О прибытии киевлян вскоре доложили Владимирке. Он вначале от встречи с Бориславичем отказался, но прогнать не прогнал и велел разместить в гостевых палатах кремля. В том-то и состояла его ошибка. Потому как из гостевых палат можно при желании посетить винный погреб. Или поварню. Завести дружбу с виночерпием. Или стряпками. Словом, получить доступ к яствам и питью князя…
А отец Ярослава принял посетителей лишь к исходу недели, в постный день - пятницу, что позволило ему по закону не выставлять на стол ни вина, ни мяса, ни птицу, - лишь одни овощи да каши, - и такой приём был, конечно, издевательством, оскорблял чувства старого боярина. О, ему пришлось вытерпеть многое, многое другое: и презрительный тон галицкого князя, и всё ту же тираду о незначимости патрикулы, на которой он клялся, и солёные шуточки об уме Изяслава. Галичанин ухмылялся похабно: «Ну, попробуйте, бляшки-киевляшки, отымите у меня все мои волости! На чужой каравай рот не разевай!» - и в конце швырнул чуть ли не в лицо перемышльцу крестоцеловальные грамоты. С тем вельможа и удалился.
В тот же вечер он с дружиной выехал из города, снова заночевал в Болшеве. Перед сном спросил у Берладника:
- Что, не вышло? Тот сказал загадочно:
- Может, вышло, может, и нет. Скоро мы узнаем.
И действительно: рано утром в горницу к боярину заглянул слуга:
- Батюшка, мой свет, там внизу во дворе дожидается твоей милости нарочный из Галича.
- Али что случилось? - удивился учитель.
- Ой, случилось, случилось, страшно произнесть!
- Ну, давай, говори скорее.
- Вроде князь помре.
- Как это - помре? Я же полдничал с ним вчерась.
- Ой, не знаю, не знаю, наше дело холопское.
Неожиданная мысль посетила наставника. Он дрожащей рукой надавил на тайную кнопочку своего знаменитого перстня. Щёлкнула пружинка, изумруд откинулся. И под ним яда не было.
- Господи, - прошептал старик. - Да когда ж Иван у меня его выкрал? Не во сне ли? Ах, какой проказник! Вот ведь оголец!..
А когда Владимирке накануне вечером стало худо, сразу все подумали, что опять начался припадок с помутнением разума, и, как водится, принялись его согревать в тёплой ванне - «укропе»; раньше такие ванны очень облегчали состояние князя, но на этот раз он в себя не пришёл, а наоборот, вскоре испустил дух.
Пётр Бориславич вместе со своим охранением быстро возвратился в главный город Галиции. Во дворце все придворные были, как на подбор, в чёрных одеяниях - «мят-лях», а на троне в гриднице как-то боком сидел юный Ярослав, тоже в чёрном. Опершись на локоть, он рукой заслонял лицо, и обычные его длинные бесцветные волосы свешивались слева и справа щёк - вроде занавесок. Услыхав, что к нему вошли, он очнулся и порывисто опустил кисть. Перемышльский боярин разглядел красные припухшие веки.
- А-а, тебя вернули, Петро? - произнёс Осмомысл с некоторой радостью. - Слава Богу! Это я просил. Потому как знаю, что уехал ты в ссоре с покойным батюшкой… - Губы его скривились, и из глаз побежали слёзы. - Видишь, как случилось все… Вот беда какая! - Вынув из рукава вышитый платок, он утёр ноздри и белёсые светлые усы. - Думаешь, его отравили?
Пожилой учитель залопотал:
- Свят, свят, свят! Что ты говоришь?
Молодой наследник Владимирки посмотрел на него в упор:
- Ой ли? Никого не подозреваешь?
- Да откуда ж мне, пришлому, стороннему, знать сие?
- То-то и оно, что стороннему… Я велел замкнуть всю твою охрану, ты уж не серчай… Больно мне и Кснятин Серославичу, тысяцкому, не по нраву один кривой… Или не кривой? Чем-то он похож на Ивашку Берладника. Или ошибаюсь?
Пётр Бориславич был готов хоть сквозь землю провалиться и закрыл глаза, чтоб себя не выдать.
- Что молчишь, болярин? - вновь заговорил Осмомысл твёрдым голосом. - Нечего сказать? Ну, так я скажу. Ни тебя, ни его я не трону, коли поклянётесь не мешать мне сидеть на княжеском столе. Перемышльская земля ваша - коли так решили, я оспаривать сейчас не берусь. Можете владети. И великому князю подчинюсь без больших сомнений. Он - глава Руси, наш отец и заступник, мы его сыновья и молодшие братья… Но на Галич не посягайте! То моя вотчина. И отстаивать ея стану люто! -А потом закончил спокойнее: - Крестоцеловальные грамоты можешь ворочать. Я на них поставлю свою печатку. Так и передай Изяславу. А Берладника забирай в охапку и смотри, чтоб не попадался мне боле. В первый и в последний раз говорю.
У вельможи как гора с плеч свалилась. Он открыл глаза, посмотрел на юношу с воодушевлением, низко поклонился:
- Рад услышать словеса не мальчишки, но мужа… Разойдёмся полюбовно. Мыслю, что великий князь Изяслав Мстиславич не забудет ни твоей доброты, ни житейской щедрости. Многие лета, Ярославе. Хай живе новый галицкий князь!
Тот кивнул и взмахнул платком, ставя точку в беседе. Киевский посланник, кланяясь, ушёл. Он отдал крестоцеловальные грамоты княжескому печатнику, медленно спустился во двор, глубоко вдыхая чистый морозный воздух. Думал с облегчением: «Вот и слава Богу. Сын мудрее преставившегося родителя. Да и что греха таить - Ваньки моего тоже!.. Ванька больно горяч. И нетерпелив. Для Звенигорода хорош или Перемышля. Но в Галиции нужен человек рассудительный, незадиристый, благочинный. А иначе всё пойти может прахом».
Под конвоем галицкой дружины киевлян препроводили из города. Разумеется, Берладник был вне себя, проклинал Осмомысла и невезение. А наставник утешал его по возможности:
- Погоди, Иване, охолонись. Главное дело сделано: больше нет Владимирки, новый князь отказался от спорных земель и склонил главу пред Киевом. Это ль не удача? Сразу не бывает всего. Надо потерпеть, подождать,..
- Да куда терпеть! - вновь негодовал Ростиславов сын. - Мне уже двадцать осемь. Столько лет впустую! Вечно на задворках. Галича хочу, Галича!
- Вот чудной! На краю гибели ходил - узнанный да схваченный. Ярослав не желает ссориться с Изяславом, вот я проявил милосердие. А ведь право имел убить - отомстить за батюшку. Радуйся тому, что имеешь!
Но Берладник всё не мог успокоиться. Скрежетал зубами, плевался. Заверял, что ещё вернётся, и тогда Ярославу несдобровать…
Резво бежали кони, чуть поскрипывали полозья саней. Колкая позёмка мела в лицо. Киевские гости уезжали домой, посадив на княжение юного Осмомысла. Кончилась эпоха Владимирки, начиналась новая - тоже полная потрясений, блеска, величия, но и крови, крови…
Первое серьёзное испытание выпало на долю молодого галицкого правителя год спустя.
Этот год миновал относительно спокойно: после смерти отца сын довольно долго вживался в новый образ, много времени проводил в церкви, в разговорах с монахами. Он оценивал обстановку в своём княжестве и в других, дальних и соседних, в сопредельных странах. Взвешивал, прикидывал. Вспоминал родителя. Понимал: чтобы укрепить свою власть, надо подружиться (лучше - породниться) с Венгрией и Польшей, не терять связей с Византией; взять назад перемышльские земли, захватить Волынь… На востоке поддерживать союз с Долгоруким и двумя Святославами - Всеволодовичем и Ольговичем… И тогда ни один Изяслав против них не пикнет.
Осмомысл расставил на главные посты преданных людей. Тысяцким сделался Избыгнев Ивачич, первым телохранителем - Гаврилко Василич, а печатником - Кснятин Серославич. Этой тройке мог всецело довериться. А они держали в повиновении прочих бояр - дворского, стольника, седельничего и других воевод.
Новым духовником князя согласился стать игумен монастыря при церкви Святого Иоанна - архимандрит Александр. Был он человек аскетичный, жёсткий и сурово осуждал вольнодумства; вместе с тем ценил остроумие и считал, что весёлый нрав не противоречит церковным догмам. Архипастырь Владимирку не любил, а епископа Кузьму презирал за пристрастие к неумеренным возлияниям; с молодым же владыкой Галича спорил с удовольствием и надеялся превратить его в некий идеал самодержца - мудрого и не кровожадного, образованного и по-настоящему верующего. А владыка Галича восхищался чистотой помыслов отца Александра и умением доказательно говорить.
Как-то Ярослав заявился со своим давнишним вопросом:
- Если Бог есть любовь, отчего Он не разрешал Еве и Адаму познавать друг друга в Эдеме?
Настоятель взглянул на него из-под пышных седых бровей и ответил:
- Ибо плотская и духовная любовь не одно и то же, сын мой. Дух бессмертен, а плоть конечна. Дух возвышен, а плоть низка. Дух божествен, а плоть греховна.
- Плоть греховна? - чуть ли не вскричал Осмомысл. - Как же так, я не понимаю! Ведь она тоже сотворена Вседержителем, по Его образу и подобию! Для чего было разделять людей на мужчин и женщин, а затем осуждать их за взаимное плотское влечение?
Богослов улыбнулся:
- Осуждается не любое плотское влечение, а не освящённое браком.
- Но Адам и Ева жили без церковного брака.
- Потому и грех назван первородным.
- Но без брака - в нашем понимании - жили все пророки Ветхого Завета! Тем не менее Бог им подарил Пятикнижие, Десять Заповедей и спасал от разных напастей.
- Тем не менее иудеи не уверовали в Мессию и за то получили наказание, утеряли палестинские земли и рассеялись по всему свету.
- Хорошо, допустим. Но вернёмся к браку. Если брак, освящённый церковью, священен, отчего монахам жениться запрещено?
- Дабы жили не плотью, но духом.
- Значит, брак не духовен? Отчего аскеза духовнее? Умерщвляя плоть, не наносят ли аскеты вред Его Образу?
Александр отрицательно помотал головой:
- От рождения плоть чиста, но затем лукавый начинает вводить людей в искушения, и отсюда возникают грехи.
- Как не впасть в искушение, если ты мужчина, а кругом столько привлекательных женщин?
Рассмеявшись, игумен проговорил:
- Жить с одной женой и молиться. - Помолчав, спросил: - Или ты присох к кому-то на стороне?
- Нет, спаси Боже! - осенил себя крестом Осмомысл. - Я люблю Ольгу Юрьевну. И она ожидает от меня второго ребёнка. Но порой как увижу красивую болярышню, сердце защемит: почему не моя? Ажио стыдно.
- Хорошо, что стыдно. Ибо это не любовь, но похоть. Похоть от нечистого. А любовь от Бога.
- Но без похоти не рождались бы дети. Похоть без любви нечиста, но любовь без похоти тоже бесплодна! Вот что часто мучит меня, не даёт покоя.
- Надобно молиться прилежнее, и тогда благодать снизойдёт на твою мятежную душу…
Их беседы доставляли обоим немалое удовольствие, помогая анализировать жизнь и Святое Писание, продвигаться к истине.
И семейный быт умиротворял князя. Сын почти не болел, рос весёленьким и здоровеньким, в год уже пошёл, Удивляя мамок и нянек исключительным аппетитом. Ольга носила новое дитя, и беременность красила её, делая сговорчивее и мягче. Говорила мужу: «Спорим, будет девочка? Чую по толчкам: Яшенька брыкался, проявлял нетерпение, а она так ласково - тук-тук, тук-тук, вроде извиняется. Уверяю: девочка!» Осмомысл отвечал: «Я желал бы сего. Обвенчали бы ея с княжичем Игорем Святославичем Новгород-Северским, как и было сговорено». - «Лучше бы с каким-нибудь прынцем - ляхским или унгорским. Может - из Царя-града!» - «Может быть, и так…» - соглашался князь.
Роды начались сразу на праздник Воздвижения Креста Господня, длились вечер, ночь и утро, измотали всех - Ольгу, повитух и переживавшего за стеной Ярослава - и благополучно закончились в полдень 14 сентября. Появившаяся на свет девочка выглядела маленькой, беззащитной, хрупкой, но при этом плакала так громко, что звенели стекла в окнах. И за это получила русское имя Доброгнева, а по святцам, после крещения, стала Евфросиньей. Впрочем, в обиходе, мамки и няньки говорили, улыбаясь, просто: Ярославна.
Тем и кончился этот год. А в начале следующего, 1153-го, прискакали посланцы от Юрия Долгорукого. Суздальский владыка, несмотря на шестьдесят своих лет и немалую тучность тела, был ещё хоть куда: продолжал беспрерывно плодить детей и гулял на пирах, как в юности; но уже понимал, что здоровье может вскоре кончиться и на Киев не хватит сил; потому и продолжил подготовку к новому походу, собирал союзников. Получалось так (и об этом нарочные из Суздаля рассказали в Галиче): венгры заняты войной с Византией, им не до Руси; у поляков тоже на западе неприятности - немцы зарятся на их земли, и германский король Фридрих Барбаросса вскоре может начать боевые действия; словом, Изяславу нечего ждать помощи ни от тех, ни от тех, за него одни «чёрные клобуки» во главе с Кондувеем. А зато с Долгоруким - Новгород-Северский князь Святослав Ольгович и степные половцы. Если бы Осмомысл начал первым - выгнал бы Берладника с Перемышльской земли и отвлёк бы на себя силы киевлян, Юрий бы легко занял их столицу и ударил бы с тыла. И тогда останется один оплот неприятеля - собственно Волынь. Одолеть сына Изяслава не составит труда. Русь падёт к ногам зятя с тестем.
Ярослав взволновался от этих слов, стал держать совет со своими боярами. Те склонялись к войне, видя собственные выгоды в случае победы. «Да какой из меня полководец, вы же знаете, - сокрушённо говорил князь, - зрение прескверное; даже привезённый из Царя-града отшлифованный изумруд мало помогает - вижу чётко лишь на расстоянии вытянутой руки». Но Избыгнев Ивачич рвался взять руководство войсками на себя: «Я командовать стану, поведу вперёд ополчение и конницу. А тебе останется токмо ожидать в походном шатре, освящая своим присутствием наше дело». - «И за Галич беспокоиться нечего, - вторил Кенятин Серославич, - я его держу в руках крепко, за твоё отсутствие никаких беспорядков да измен приключиться не может, голову даю». А последний камушек на чашу весов положил Олекса Прокудьич. Он сказал:
- У Ивашки Берладника проживает в Звенигороде сударушка. Звать ея Людмилкой. Обретается вместе с дочерью, прижитой от него же. Коли их обеих схватить и послать письмо к нему в Перемышль: дескать, убирайся отседа в Киев, а не то зарежем и ту и другую, он и сдрейфит. Ну, а мы убьём тем самым сразу нескольких зайцев: отберём назад наши земли, сохраним войска от возможной стычки с Берладником и окажем помощь Гюргею.
Этот план воодушевил Осмомысла. Утверждая его, сын Владимирки лишь одно заметил:
- Молодец, Олексе. Доказал свою преданность в полной мере. От твоей привязанности к Ивану, видимо, и следа не осталось?
Тот пожал плечами:
- Як нему отношусь по-дружески, как и раньше. Но Иван - неудачник. У него на роду так написано. А дружить с неудачником - значит самому оставаться в дураках.
Все бояре одобрительно посмеялись. Только князь вздохнул:
- Верно сказано, но тревожит мысль: коли завтра от меня тоже отвернётся удача, я могу остаться, как Берладник, один. Вы уйдёте все к более счастливому…
- Что ты, что ты! Кто из нас посмеет? - зашумели Друзья.
- О, ещё как посмеете! Только вас и видели… Ну, да зря рядить нечего. Время нас рассудит…
Выполнить задуманное поручили Прокудьичу - он ведь знал Звенигород как свои пять пальцев. Взяв с собой десять человек, самых удалых, галицкий боярин, вместе с Ними переодевшись в платье простых крестьян, въехал в город на двух санях, груженных дровами. Отпустив дрова Подешевле нескольким дворам, завернули к гробовщику и приобрели у него два простых похоронных ящика, чтобы не вызывать подозрений. А затем под покровом ночи, влезли в дом к Людмилке, повязали челядь, кое-кого пристукнув, но не насмерть, а хозяйке с дочкой повелели одеваться теплее. На рассвете затолкали им в рот по тряпке, спеленали, скрутили и заколотили в гробы, предварительно провертев незаметные дырки для дыхания. И благополучно вывезли обеих за ворота Звенигорода.
Несколько дней спустя Ростиславов сын, выйдя в Перемышле на крыльцо своего дворца, был едва не убит пущенной неизвестно кем стрелой: та воткнулась в дерево возле самого его уха. На стреле болтался скрученный пергамент. От письма Берладник позеленел: он узнал о похищении Яны вместе с матерью и ему предлагалось убираться в Киев немедля, а иначе за жизнь дочки и любовницы поручиться никто не сможет.
Но Иван не был бы Иваном, если б пасовал в трудных ситуациях. Для него Перемышль оказался дороже близких людей. Он не тронулся с места. И послал гонцов к Изяславу и соседним князьям - во Владимир-Волынский, Дорогобуж и Берестье (современный Брест). А уже Изяслав, поднимаясь на войну против Галича, взял с собой не только «чёрных клобуков», но и силы, пришедшие по его зову из Чернигова и Вышгорода. Рать сложилась немалая. Через Чёртов Лес двигались весёлые, с песнями и шутками, зная: Ярославу в одиночку не выстоять.
Пунктом сбора был назначен городок Тихомель, что стоял в верховьях реки Горыни. Здесь же встретились Изяслав и Берладник. У Ивана всё внутри кипело от злости, а великий князь его успокаивал, говорил, что Осмомысл - размазня, ни за что не посмеет порешить взятых в заложницы женщин и вообще побежит с поля боя, лишь завидев грозные силы киевлян и союзников.
Тут пришло донесение, что войска из Галича подошли к Теребовлю; с ними князь, он обосновался в кремле-детинце, а полками командует тысяцкий Избыгнев Ивачич.
Разработали предстоящую операцию: основные силы атакуют Теребовль с ходу, а Берладник заходит с тыла, обогнув неприятельские войска по течению реки Сереты; в плен никого не брать - убивать на месте, даже если захотят сдаться.
В первые часы всё как будто бы шло по плану: две враждующие стороны встретились на севере Теребовля и пошли врукопашную. Галичане оборонялись отчаянно, но союзники их теснили по всем участкам. Больше остальных отличался Кондувей со своими турпеями, отрубая лёгкой саблей головы противников на скаку. К середине дня поражение Избыгнева стало неминуемым.
Спас кампанию Олекса Прокудьич. Зная хорошо своего бывшего товарища, он сообразил, что Берладник попытается совершить обходной маневр, и поехал ему навстречу с небольшим полком по долине Сереты. Вскоре оба войска увидели друг друга и остановились на приличном расстоянии. Первым выехал всадник галичан и направился к середине поля. Там к нему приблизился витязь от Ивана и спросил задиристо:
- Что, решим исход поединком?
- Поединка не будет, - отвечал галичанин и под ноги коня бросил небольшой холщовый мешок. - Передай своему начальнику. А уж там - как Бог пожелает.
Витязь с недоумением подчинился. Он привёз мешок командиру, и Берладник, развязав тесьму, в тот же миг застонал от от горечи. В тряпку была упрятана голова Людмилки. А на шее её висел кусок бересты со словами: «Коли не отступишь, то второй получишь голову дочери».
Сев, Иван заплакал. Процедил сквозь зубы:
- Отступаем. Дело проиграно.
Высвободив силы, воевода Гаврилко Василии бросил к Теребовлю подкрепление. Ближе к вечеру киевляне дрогнули. Первыми покинули поле битвы «чёрные клобуки». Вслед за ними побежали черниговцы с волынянами. Лишь один Изяслав тщетно собирал остатки полков и пытался вдохновить их на бой. Ничего не вышло: ратники разбежались кто куда.
Возвращаясь в Киев, разъярённый великий князь вымещал досаду на простых мирных жителях, грабя по дороге города и деревни, забирая в плен молодых женщин и мужчин, - будто не по Руси следовал, а по вражеской, Иностранной земле. Летописец упоминает об этом с ужасом: «плач велик стоял по всей Галичьстеи».
Вскоре в «матерь городов русских» прискакал Берладник. В день своего позора на реке Серете волосы его сделались как лунь, он их сбрил безжалостно и теперь ходил совершенно лысый. А глаза лихорадочно блестели. Изяслав не желал его принимать, но Иван чуть не с кулаками всё-таки пробился в главные палаты. Разговор вышел нервный, резкий, неуважительный.
Киевский владыка чувствовал себя плохо, часто кашлял, кутался в высокий меховой воротник, несмотря на май. И губастое лицо в бородавках, круглые глаза делали его похожим на жабу чрезвычайно. Ростиславов же сын, крепкий, толстошеий, подбоченясь стоял напротив, не выказывая почтения. Шрам поперёк лица отливал багровым.
- Отчего ты, великий княже, бросил Тихомель, не дождавшись моих полков? Отчего не ударил снова по Ивачичу? - упрекал Берладник.
- Ты во всём виновный. Дочку пожалел, а победу отдал.
- Растерялся, да. Но потом, тем же вечером, выступил в твою сторону. На другой бы день взяли Теребовль.
- Было поздно. Галичане оказались проворнее.
- Никогда не поздно вновь помериться силой. Лето на носу, а к началу осени можем повторить.
- Нет, казна пуста. И друзей больше не докличешься. Как-нибудь потом… коли не помру…
Шрам на лбу Ивана покраснел ещё больше:
- Ой, не лги мне, княже. В ожидании смерти не замысливают женитьбу. Нетто я не знаю, что послал ты в Обедь нескольких бояр, чтоб они просватали за тебя ихнюю царевну?
Изяслав молчал, раздувая ноздри. А звенигородец закончил:
- Я тебе служил только потому, что надеялся отвоевать Галич. А когда ты лишаешь меня мечты, веры в справедливость, то пути наши разойдутся. Хочешь этого? Вопрошаю в последний раз: вместе али порознь?
Тот взглянул презрительно:
- Ты дурак, Иване. Даже если б я прогнал Осмомысла, то не подпустил бы тебя близко к Галичу, посадил бы там своего наследника. Перемышль и Звенигород по тебе, но не Галич… Убирайся вон. Мне сегодня тошно. А с тобой вообще головная боль. Скройся с глаз моих. И скажи спасибо, что живым отпускаю и невредимым.
Ростиславов сын задрожал от гнева:
- Наконец-то я услышал от тебя правду… Всё и объяснилось… всё твоё ко мне отношение… Между тем ты не именитей меня. Мы с тобой на равных. А с такими, как я, лучше не браниться. Друг я верный, а противник безжалостный. Вспомни Володимерку. Следующий - ты! - И, крутнувшись на пятках своих сапог, уходя, показал великому князю спину, что считалось тогда страшным оскорблением.
Проводив его взглядом, Изяслав прокашлял: - Скатертью дорога… От тебя только неприятности… Я от них устал…
Ярослав получил от тестя длинное письмо, привезённое с нарочным. Юрий поздравлял молодого князя с выигранной кампанией и возвратом Перемышля. О своих делах рассказывал так:
«Сожалею, сыне, что не смог я навалиться на Киев этим летом. А причиной тому - распри между Святославами - Ольговичем и Всеволодовичем. И мои сыновья - Глеб с Андрейкой тоже не в ладу, надо замирять. А когда у твоих сторонников пересуды да дрязги, тут не до войны. Но отчаиваться рано: верую, что ещё возблагодарю Небесного Отца за Его ко мне милость, стоя во храме Святой Софии Киевской. Помолись и ты за успех моих начинаний.
Может, и рассердишься, но скрывать не стану: принял я у себя прежнего твоего недруга и соперника Ваньку по прозвищу Берладник. Он расстался с Изяславкой, надерзил ему на прощание и покинул Киев. Покружился с месяц при дворе Святослава Ольговича в Новгороде-Северском, а затем оказался в Суздале. Обещал вести себя смирно, на твои уделы рот не разевать и помочь всемерно, не жалея живота своего, в притязаниях моих на великокняжеский стол. Я по-христиански его простил и приветил. С миру по нитке - голому рубаха, хочет мне помочь - возражать не стану. А начнёт озорничать, своевольничать - и прогнать недолго. Под моим присмотром опасаться его не след».
И заканчивалось послание неизменным отеческим благословением - зятю, дочери и любимым внукам, пожеланием всем долгих лет жизни, благоденствия и счастья. А внизу виднелся оттиск княжеской печати (ведь писал грамоты писец, брать гусиное перо князь считал ниже своего Достоинства и всего лишь «прикладывал ручку» - то есть Печатку).
С тем же нарочным Осмомысл отправил ему ответ. Поблагодарив Долгорукого за родственную заботу и посожалев, что поход на Киев расстроился, перешёл к упрёкам - мягким, но определённым:
«Отче, отче! Ты пошто поверил Ваньке Берладнику? Это ж змей подколодный, каин, иуда. Я виню его в смерти батюшки. И зело кручинюсь, что тогда по глупости и в расстроенных чувствах дал ему уйти, не прибил на месте. Прогони ж его! Пусть уходит к себе в Берлад иль куда подале. Или выдай мне. Мы уж тут Ростиславово чадо приветим по-свойски, десять шкур спустив. Чтобы жизнь мёдом не казалась!
Между прочим, во моём во дворце приютили мы дочь Иванову, незаконнорождённую Янину (Иоанну), бо дитя за родителя отвечать не смеет. Девочка смышлёная, хоть и бука. И отца ненавидит люто, обвиняя его в жестокосердии, по причине которого и была убита ея родительница, Людмилка. Можешь передать се Берладнику. Чтоб ему провалиться, вору, в преисподнюю!»
А в конце письма шли поклоны от Ольги Юрьевны, Фроси и Володи, «многие лета» и другие добрые, сердечные пожелания.
Ясно, что всего в пергаменте не изложишь, да и на словах не всегда поделишься - даже с близкими тебе, сочувствующими людьми. Угнетало же молодого галицкого правителя многое.
Первое - бояре. Заявились к нему с просьбой восстановить упразднённое Владимиркой вече. Больше остальных разорялся Феодор Вонифатьич - сын убитого князем девять лет назад Вонифатия Андреича. Говорил, что предки были нас не глупее, и собрание лучших галицких людей выйдет всем на пользу, а особенно Ярославу, ибо страсти, выплеснутые на сходе, много безопаснее сохранённых в душе тайно. Осмомысл обещал подумать. Он боялся усиления власти бояр. Знал, что в Великом Новгороде те вообще помыкают князем, вече может его сместить. Но, с другой стороны, ясно понимал: лучше так, чем перевороты и заговоры. Колебался, взвешивал, ни на что в конце концов не решаясь.
Во-вторых, удручали дела на юге княжества. Там шалили половецкие племена, возглавляемые ханом Чугаем. Не встречая на пути никаких серьёзных преград, поднимадцсь по Днестру всё выше и выше, контролируя даже такие важные крепости, как Ушица и Коломыя. Грабили купцов, воровали скот. Появились даже первые беженцы. А война с Изяславом отвлекла силы, не дала возможности дать достойный отпор степнякам. Положение было скверным.
В-третьих, начались неурядицы в семье. После рождения дочери Ольга Юрьевна располнела ещё сильнее, не влезала ни в один из прежних нарядов и страдала одышкой. Это отрицательно повлияло на характер княгини: вздорность, мнительность, подозрительность, ущемлённое самолюбие, кое-как подавляемые ею вначале, - неожиданно вылезли наружу, расцвели пышным цветом. Женщина превратилась в фурию. Всем и вся она была недовольна, била слуг, упрекала мужа, что теперь от него ласки не дождёшься. Ревновала дико. И закатывала скандалы по малейшему поводу.
- Значит, это Ульянка Олексовна? - спрашивала у князя нервно.
- Что - Ульянка Олексовна?
- Та, с которою ты живёшь скрытно?
- Да с чего ты взяла, родная? - удивлялся он.
- Отпираться глупо. Я своими очами зрела. При словах: «Христос воскресе!» - «Воистину воскресе!» - ты облобызал ея трижды не в ланиты, но устами в уста.
- Да Господь с тобою! Не было такого.
- Было, было. И она зарделась почище красна солнышка. Мне ль не понимать: просто так сего не случается.
- Вот ещё придумала! Дочери Олексы Прокудьича нет ещё пятнадцати!
- Тем греховнее, что ты ея соблазняешь.
- Матушка, окстись! Я невинен перед тобою, аки агнец Божий.
- Не лукавь, голубчик. На твоём месте каждый бы польстился на ея красоту, гибкость стана да лебяжью выю! Я-то сделалась вон какая. Толстая, противная, старая. И тебя потянуло к этой паве.
- Хочешь, поклянусь Христом Богом, что и в мыслях не держал?
- О, не поминай имя Господа всуе. Да ещё по такому поводу. Он тебя покарает, покарает, я знаю! - И плакала.
Неизвестно, чем бы кончились эти постоянные стычки, если бы не новая беременность у княгини. Как и раньше в такое время, дочка Долгорукого становилась мягче, умиротворённее, посещала храм, жертвовала средства на монастыри. И теперь тоже загорелась мыслью основать при женской обители Варвары Великомученицы школу для девочек из богатых семей. Муж не возражал, даже обещал присутствовать на открытии. Он задумался только об одном: верно ли жена предлагает - вместе с первым набором взять и Янку с Настей. Обе подружились, за обеими присматривала Арепа, и владыка Галича не был уверен, надо ли столь круто изменять их быт - ведь занятия в школе требовали, чтобы ученицы жили в монастыре. Но княгиня настаивала: дескать, это станет хорошим примером для боярских семей, кто пока боится расставаться с дочками, - коли сам Осмомысл посылает воспитанниц, находящихся под его опекой! Чтоб не нарушать хрупкого спокойствия, воцарившегося в семье, Ярослав согласился. И пошёл лично сообщить о своём решении.
При его появлении девочки и нянька низко поклонились, а когда услышали о его высочайшей воле, сильно испугались. Старая половчанка сразу стала выть:
- Ой, да за что ж такая немилость, для чего ты нас разлучаешь, разрываешь сердце, в чём мы провинились, чем не угодили?
- Дура, замолчи! - рассердился князь. - Никакой немилости и в помине нет. А наоборот: в этой школе соберутся лучшие болярышни города, их обучат многим языкам, разбираться в древней истории и в священных книгах, шить да вышивать, управляться с домом. И любой жених впоследствии будет считать за честь взять себе такую образованную невесту. Так заведено в Киеве, и в латинских странах Иеропии, и в Царе-граде. Мы не хуже.
- Понимаю, батюшка, - утирала слёзы старуха, - но душа-то болит. Как я без нея, как она без меня? Да и к Яночке тоже прикипела…
- Не беда, привыкнете. По воскресным дням можно приходить в гости… А тебе, Арепа, я придумал новую обязанность: станешь обучать княжича и княжну половецкому языку, сказки им рассказывать, песни ваши петь. Тоже не без пользы.
Та благодарила, целовала своему господину руку, но по-прежнему не могла сдержать вздохов. А девицы отнеслись к новости по-разному. Дочь Берладника, круглолицая десятилетняя коротышка, с голубыми глазами-омутами, безразлично моргала, стоя истуканом. Но зато внучка Чарга - радостно, с улыбкой. Ей исполнилось тоже десять, и она походила на прекрасный лесной цветок - нежный, благоухающий, выросший без помощи садовника и поэтому не тепличный, а жизнестойкий. Чёрные глаза весело горели на продолговатом смуглом лице. В первое мгновение стала утешать пожилую наставницу, обнимала, гладила, а потом обратилась к князю - просто, без смущения, как к хорошему другу:
- - Вот ведь как чудесно! Я люблю учиться. Каждый Божий день открывать для себя что-то новое, важное и умное. Люди столько всего придумали! Страшно умереть, так и не узнав ничего из этого.
И опять Ярослав не сдержался, взял её головку в ладони, заглянул в зрачки и поцеловал в переносицу. Отстранившись, перекрестил и напутствовал:
- Сохрани тебя Бог, Настасья. Мы тебя привечаем. Будь достойна нашего внимания.
- Постараюсь, батюшка, мой свет, княже. Я люблю тебя и твоё семейство от всего сердца. И молюсь во здравие ваше.
Он кивнул и вышел.
Посетив открывшуюся школу, осмотрел учебную залу, вышивальные мастерские, трапезную, кельи, сад и огород при монастыре и остался доволен. Поблагодарил Ольгу за душевные хлопоты об устройстве этого дела и пожертвовал игуменье - матери Манефе - несколько серебряных гривен. На обратном пути подумал: «Отчего мои мысли неотвязно возвращаются к сей обители, школе, ученицам? Будто бы других забот мало! Отчего судьба крошки-половчанки трогает меня? Только ли в ея ангельском лице скрытая причина? Или в чём-то другом, более глубинном?» И не смог ответить. Может - побоялся.
Да, само собой, в письмах обо всём не напишешь (мало ли кому невзначай попадётся в руки пергамент!), и предусмотрительный Юрий Долгорукий остерёгся указать в послании к Ярославу главную причину своего радушного отношения к Ивану Берладнику. А причина была проста:
Ростиславов сын предложил суздальскому князю помощь в истреблении Изяслава. Для чего тратить средства, силы, воинов, чтоб ходить в походы, если можно тихо-мирно застрелить его на охоте или задавить в одрине подушкой? Риск велик, естественно, но игра стоит свеч. И Берладник брал его на себя - при условии, что, в случае воцарения Юрия в Киеве, он ему подарит Волынь. Правда, у Долгорукого были другие виды на обширное Волынское княжество, но решил согласиться: пусть сначала покончит с соперником, а уж там видно будет! И ударили по рукам.
Первое, что пришло в голову Ивану, это подменить Изяславу невесту. Ту должны были привезти из Обези (современной Осетии) на ладье через море и днепровское устье, а затем, у порогов, намечалась встреча с выехавшим из Киева пожилым женихом. Небольшим отрядом головорезов можно было бы напасть на охрану, перебить, настоящую царевну зарезать и, переодевшись в платья покойных, выдать за претендентку на место княгини специально привезённую из Суздаля девушку. Трудность состояла в последней: где найти такую, чтобы согласилась, не выдала, с мастерством сыграла иноземку-южанку и не побоялась убить своего «нареченного»? Нет, на подготовку ушло бы слишком много времени, а его как раз и не хватало. Шансы на успех оказывались ничтожными.
Что ж, тогда был придуман ещё один хитроумный план. У прославленных суздальских ювелиров заказали перстень - точную копию кольца с изумрудом, что принадлежал Петру Бориславичу (Ростиславов сын собственной рукой сделал по памяти набросок). И резную шкатулку. Написали послание - якобы от имени перемышльского боярина. И уговорили одного местного монаха, тощего, но крепкого, выдать себя за путника из Галицкой земли…
А тем временем Изяслав как ни в чём не бывало сочетался законным браком с осетинской царевной. В Обези её сватал старший сын великого князя - Мстислав Изяславич - и, как было намечено, три недели спустя появился с нею у днепровских порогов. А туда из Киева прискакал с многочисленной свитой отец. Девушке едва исполнилось восемнадцать, а державному суженому - аж на сорок лет больше, но ни ту, ни другую сторону это не смущало. Свадьбу отпраздновали пышную, а медовый месяц «молодые» провели в загородном сельце. Новобрачный чувствовал себя превосходно, вроде даже морщины разгладились на его бородавчатом лице, парился с женой в бане, а затем сигал нагишом в холодную воду Днепра - и хоть бы что. Прежних болезней не было и в помине.
Безмятежного настроения киевлянина не смогли испортить неприятные сообщения из Новгорода Великого: тамошнее вече, недовольное правлением младшего сына Изяслава, попросило его убраться, пригласив к себе для ведения дел князя из Смоленска. Изяслав тогда отдал младшему сыну Волынь, а Мстислава Изяславича посадил в Переяславле, чтобы тот ограждал Русь от степняков.
И когда 10 ноября доложили о приходе перемышльского странника, у которого на руках - грамота и подарок от Петра Бориславича, киевский правитель согласился принять его лично. Вышел на крыльцо, посмотрел со ступенек сверху вниз. Странник был худой и замерзший, с фиолетовым носом. Изяслав спросил:
- Как там мой приятель, жив-здоров ли? Поклонившись, путешественник произнёс:
- Нет, увы, свет мой, княже, уходя, я видал его на смертном одре. А теперь уж наверняка помер.
У владыки «матери городов русских» кончики жабьих губ опустились книзу:
- Ай-яй-яй, вот ведь незадача! Жаль беднягу. Что же он велел передать?
- Многие лета, добрые приветствия, сей резной ларец и письмо.
- Ну, тащи сюда. - Он вздохнул. - И благодарю, братец, за исправное исполнение воли умершего. Царство ему Небесное! А тебя покормят в людской. Будь здоров и ступай себе с Богом.
Сидя в горнице, новобрачный развернул грамоту. Почерк был неровный, дрожащий (явно человек нетвёрдо держал перо); а поскольку в те далёкие времена, по традиции, все слова писались без интервалов, слитно, разбиралось послание с трудом. В целом Изяслав понял, что его старый собеседник, чувствуя кончину, хочет попрощаться, выразить приязнь, пожелать всего наилучшего и на память об их задушевных разговорах подарить свой фамильный перстень. Князь открыл шкатулку: изумруд засиял загадочным, удивительным светом - смесь зелёного с голубым. Удержаться, чтобы не извлечь его из коробочки и не водрузить на один из пальцев, было невозможно. На руке кольцо смотрелось ещё прелестнее. «Красота, - восхитился новый его хозяин. - Пётр был чудак, но добрый и принёс много пользы. Стану носить подарок, не снимая». Приближенные повелителя Киева и его юная жена - тоже все отметили, что такую ценность мало кто из них в жизни видел, чем немало порадовали пожилого супруга.
Но спустя двое суток палец под кольцом посинел и заметно вспух, стал колоть и жечь. Перепуганный Изяслав попытался стянуть его с перста и не смог. Кликнули на помощь лекаря - тот сказал, что отёк не даёт изделию сдвинуться с места, надо отмачивать кисть в отваре тысячелистника. Процедуры, однако, не принесли облегчения, а наоборот, посинение и опухоль захватили другие пальцы. Вызванный мастер-ювелир стал распиливать перстень, но закончить ему не дали, так как князь потерял сознание. Первый раз, очнувшись, он проговорил: «Отрубите длань. Что моргаете? Больно жжёт», - и опять забылся. Во второе просветление у него из уст вырвалось: «Здесь Берладник! Разыщите, схватите! Смерть идёт за спиной Берладника!» Бросились искать, но, конечно, никого не нашли. Да и тощий монах сгинул уже давно.
Киевский владыка отдал Богу душу в ночь с 13 на 14 ноября 1154 года. Тело упокоили в церкви Святого Феодора при монастыре, что когда-то был основан его отцом - Мстиславом Владимировичем (сыном Мономаха). Траур длился несколько дней, и немалое число горожан, именитых и мало знатных, искренне плакали над могилой князя.
А потом встал вопрос о претенденте на трон. Первым был старейший из Мономашичей - дядя Изяслава, Вячеслав. Дальше следовал Юрий Долгорукий (тоже дядя, но младший), младший брат Ростислав Смоленский и троюродный дядя Изяслав Черниговский. И пошла-поехала катавасия: оказавшись на троне, Вячеслав вскоре тоже неожиданно умер, не проуправляв и семидесяти дней. Ростислав опередил Юрия и провозгласил себя киевским князем раньше. Но и он не закрепился надолго: вскоре, при поддержке половцев и киевских бояр, сбросил его Изяслав Черниговский. Просидел он не больше полугода; Юрий Долгорукий отписал ему грамоту (мы теперь бы сказали - «ультиматум»), где поставил вопрос ребром: или же черниговец добровольно отдаёт ему власть - и по старшинству, и по справедливости, - или пусть готовится к страшной битве. Перепуганный родственник не замедлил покинуть Киев. Наконец мечта тестя Осмомысла сбылась: он опять занимал престол Мономаха. Думал, что надолго. Вышло, что на год с небольшим.
Третьим ребёнком Ярослава Галицкого оказалась тоже девочка. По-славянски её назвали Верхуслава, а по святцам - Ирина. Первый же месяц жизни чуть не сделался для малютки последним: на дворе стоял промозглый ноябрь, кроху застудили, и она едва перенесла лихорадку. Но уже ближе к Рождеству совершенно поправилась, радуя родителей зверским аппетитом.
Радость приносили и старшие дети: Фрося лопотала вовсю, а Володя отличался прекрасной памятью, зная наизусть и народные песенки, и частушки, и не слишком мудреные молитвы. А с женой у владыки Галича хоть и происходили регулярные ссоры, но до крупных размолвок больше не доходило. Просто с каждым годом Ольга Юрьевна сдерживала себя всё меньше, от давнишней покорности ничего не осталось, и она была в доме полновластной хозяйкой, требовала, кричала, распускала руки по отношению к челяди. Все её боялись. Мужа ревновала, как прежде, он её ругал, а потом навещал одрину и доказывал делом, что не тратил сил с посторонними женщинами. Это на какое-то время примиряло супругов, но потом опять у княгини возникали новые подозрения, и она опять начинала донимать Осмомысла.
Тот спасался от семейных скандалов по-разному: уезжал на охоту, разбирал челобитные горожан, философствовал с отцом Александром или со своим наперсником Тимофеем. Давний вопрос о созыве боярского веча разрешил сурово: запретил устраивать сход, а зачинщику Феодору Вонифатьичу пригрозил острогом; оскорблённый вельможа удалился в свои владения, пробубнив в усы, что ещё с князем поквитается.
Близорукость правителя Галича, слава Богу, не усугублялась, но и так достигла приличной величины - и поэтому он, как правило, не ходил в походы, только направлял с Полками собственных воевод. Например, Избыгнев Ивачич отогнал от Ушицы половцев, взял под постоянный контроль Коломыю. А Гаврилко Василич попытался, по наущению Долгорукого, отобрать у Волыни Луцк, но кампания провалилась, и пришлось возвращаться несолоно хлебавши.
Тем не менее Долгорукий не успокоился и забрасывал зятя письмами: мол, должны навалиться на детей Изяславки и присвоить их земли. Осмомысл отвечал невнятно, неотчётливо представляя собственную выгоду. Переписка их длилась бы, наверное, долго, если бы не Юрий: он собрал немалое войско и уже в марте 1156 года выступил один. Ярослав был припёрт к стене: отсидеться у себя он уже не мог, а послать воеводу или тысяцкого во главе ополчения тоже не имел права - по тогдашним понятиям, это оскорбило бы киевского князя, главного среди остальных. И пришлось скрепя сердце собираться в поход.
Накануне отбытия посетил отца Александра в монастыре и покаялся на дорожку в грехах. А потом сказал:
- Страшно, отче: коль убьют меня в этих битвах, то получится, что и жил-то зря - не останусь ни у кого в памяти.
Духовник ему возразил:
- Сыне, ты печалишься зря: правишь по-христиански, понапрасну не губишь души людские, помогаешь сирым. Заложил несколько церквей. Но оно конечно: мог бы делать больше. И задумайся о сём. Коли не убьют, будет время приумножить свои старания.
- Ах, не знаю, не знаю, - грустно произнёс Ярослав. - Иногда руки опускаются от неясных мыслей. Для чего родился на свет Божий, в чём моё земное предназначение? Воевать, бороться с соседями? Это не по мне. Своего не отдам, но чужого тоже не трону. Продолжать учиться? Но в могилу не заберёшь ни богатств, ни знаний. Обучать других? Но когда другие не хотят просвещаться сами, вдалбливать им науки бессмысленно. Вот и получается, что брожу в потёмках.
Он сидел поникший: бледное лицо, тусклые глаза; с хрустом разминал холодные пальцы. Настоятель монастыря ласково ответил:
- Коли так рассуждать, выйдет, что вообще все живут напрасно. Но Господь не зря посылает нас в мир. Цель одна: возлюбить друг друга. Взявшись за руки, стойко переносить выпавшие трудности. Самому не пасть и спасти своих братьев и сестёр от падения, от невзгод, от нежданной смерти. Больше ничего. Нет иного смысла.
- Понимаю, да… И при сем иду на войну, чтобы убивать!
- Помоги кончить дело миром. Объясни Долгорукому тщетность его усилий.
- О, легко сказать!
- Что поделаешь, в жизни всё непросто. Надо уметь сражаться за свои убеждения.
По дороге домой Осмомысл завернул в женский монастырь Варвары Великомученицы и зашёл в келью матери Манефы. Та не знала, где его усадить, чем попотчевать, как приветить. Он от угощения отказался, ибо очень спешил, только задал вопросы, как живут его подопечные - Настенька и Янка. Настоятельница ответила:
- Слава Богу, примерно. Иоанна не слишком усидчива, часто отвлекается, но зато хватает знания на лету и способна без подготовки рассказать заданный урок. С удовольствием трудится в саду. А Анастасия преуспела в пении да чтении. У нея сильный звонкий голос, мы ея просим запевать. Девочка живая, весёлая, даром что из половцев.
- Половчанка мать, а отец-то русский…
- Приходил намедни.
- Кто, родитель?
- Да, он самый, Микита Куздеич.
- Что ему было надобно? - Князь заволновался.
- Возжелал дочку поглядеть и спросить, не захочет ли она переехать к нему домой. У него жена померла, а детишек нет. Из родных только Настенька и осталася.
- Вот чего придумал! Раньше знать не знал, не считал своею, а теперь опомнился! Без моей на то воли Настеньку не трогать!
- Уж само собою, - согласилась игуменья. - Я ему то ж сказала. Но увидеться им дозволила - под моим приглядом. Не чужие они, грех не допустить… Так молодка прямо ему отказала: ты, конечно, мой родитель по крови, но по духу мой тятенька - Ярослав Володимерич, и его люблю, как отца родного!
Осмомысл опешил:
- Да неужто такие слова и произнесла?
- Совершенно точно.
- Вот душа-то святая!.. Значит, отказала Куздеичу?
- Без обиняков.
- А Микитка на это что? Осерчал небось?
- Нет, горючими слезами залился.
- Ба, ба, ба! Ну и чудеса!
- Да и то, признаться: был не слишком тверёз - может, от сего.
- Не исключено… Кликни-ка Настасью. Надо попрощаться накануне похода.
- Сей момент пошлю, не тревожься, княже… Галицкий правитель не видал свою подопечную более полугода и весьма удивился происшедшей в ней перемене. В келью заглянула не девочка, но уже девушка, прямо-таки невеста на выданье, - стройная, подросшая сразу на несколько вершков, и уже с недетским выражением в магнетически-чёрных глазах; вместе с тем оставалась настоящим ребёнком - непосредственным, простодушным. Посмотрев на владыку, вспыхнула, смутилась, опустила веки с длинными ресницами, преклонила колени и коснулась тёплыми, влажными губами тыльной стороны его длани - машинально поданной для поцелуя. Чёрное закрытое платье до пят, белый глухой платочек, схваченный узлом сзади шеи, очень шли ей. А нечаянный завиток, выбившийся из-под платка, придавал ученице монашеской школы невообразимую прелесть. Князь, опомнившись, отнял руку и проговорил в некотором смятении:
- Поднимайся, душенька… сядь на лавку… неча на коленке стоять…
- Я не смею, княже.
- Ну так смей, коли я велю.
Девушка присела на край и смиренно положила руки на платье, снова опустила глаза. Он спросил:
- Как вы тут живете?
- Славно, благолепно. Лучше и мечтать невозможно.
- Слышал, что в науках прилежна?
- В меру сил моих.
- Будто бы отец тебя навещал.
- Да, намедни.
- Будто бы сказала ему, что меня любишь больше, чем его?
Та совсем зарделась, от волнения облизала губы:
- Мне ли не любить тебя, княже? Ты такой добрый, великодушный. Лучше всех других, с кем мне доводилось встречаться. О простых печёшься. Столько сделал для меня и для Янки! Я твоя раба по гроб жизни.
Ярослав рассмеялся не слишком естественно:
- Ой, наговорила с три короба! Даже неудобно. Это ж долг мой христианский - быть отцом всему сущему в Галиче… Вот иду в поход на Волынь. Может, не вернусь. Ты хоть вспоминай меня иногда.
Настя подняла взволнованные глаза:
- Может, не ходить?
- Нет, никак нельзя. Наш великий князь Георгий Киевский, что приходится тестем мне, призывает под стяги. Попытаюсь убедить его кончить миром, но не знаю, сумею ли.
- Убеди, пожалуйста! - И она сложила руки молитвенно. - Ведь война - это богомерзкое дело. Бог велит любить, а не убивать.
- Если б все правители рассуждали по-твоему!.. Вдруг она воскликнула с жаром:
- Коли ты умрёшь, мне ведь тоже ни к чему жить!
- Милая, окстись! Что ты говоришь? - изумился он. У неё из глаз побежали слёзы:
- Да, поверь. Кто тогда за меня заступится, приголубит и обогреет? Ни от матушки Манефы (многие ей лета!), ни от Янки, ни от прочих сестёр-послушниц, ни тем более от Микиты Куздеича - нет ни от кого мне такой заботы и ласки. Только от Арепы да от тебя! Княже, княже! Не погибай!
Осмомысл не выдержал, подошёл и провёл ладонью по её платку. Девушка упала перед ним на колени, стала целовать его сапоги. Сын Владимирки наклонился, взял Настасью под мышки, поднял, как пушинку, и поставил перед собой. Вытащил платок, вытер мокрые от слёз щёки, утешающе произнёс:
- Будет, будет, голубушка. Успокойся, ну! Этак не годится. Вон какие глазыньки ясные, пригожие - выплакать их жалко. Я тебе запрещаю, слышишь? Князя же ослушаться - грех большой. Ты со мною согласна?
- Как прикажешь, княже… - выдохнула она.
- Вот и превосходно. А теперь пора. Пожелай мне удачи, и распрощаемся.
Настя проникновенно посмотрела на него снизу вверх:
- Батюшка, мой свет, Ярослав Володимерыч! Береги себя! Возвращайся с Богом! Все мы молимся за твоё здоровье!
Он поцеловал её в лоб и стремительно вышел из кельи. А садясь в седло, приказал провожавшей его матери Манефе:
- О моём приезде - никому ни слова. Особливо - княгине Ольге Юрьевне.
Та склонилась в пояс:
- Понимаю… не беспокойся… онемею, как рыбица… (И конечно же продала князя с потрохами - на другой же день по его отбытии. Но об этом позже).
А владыка Галича, возвращаясь теперь в кремль-детинец, думал о Настасье. Всё никак не мог успокоиться, убеждал себя: «Что я в самом деле? Ведь она - дитя! Я отец семейства, христианин, не имею права даже помыслить… Ей четырнадцать, а мне двадцать шесть - вон на сколько старше! Нет! Забыть! Навечно! Вырвать из души с корнем!» Только жилка в мозгу билась непрестанно: «Любит, любит, любит!» И копыта лошади выбивали в такт: «Ах, как хороша! Чудно хороша! Нет ея прелестней!»
Ярослав с войском подошёл с юга к Владимиру-Волынскому и остановился в селе Хвалимичи. А затем с небольшой дружиной поскакал в Свинтусяхи, где расположился Юрий. Там они и встретились.
Тесть нашёл зятя возмужавшим, не такого болезненного вида, как семь лет назад, ещё более рассудительным, ну а зять отметил, что на тесте эти годы совершенно не отразились, разве что добавили жира - на щеках и на брюхе. Обнялись и расцеловались, сели полдничать - хлебосольно и неумеренно (с точки зрения Осмомысла), - поросятами с хреном, стерлядью, цесарками и ковшами вина. Долгорукий спросил:
- Пригласить ли Берладника?
Галицкий правитель чуть заметно поморщился:
- Дело, конечно, хозяйское… но вполне можем обойтись…
Юрий улыбнулся:
- Ну, задира! Чай, сражаться вместе. Ссориться негоже.
- Что уж ссориться, отче, коли ссора между нашими семьями длится больше четверти века!
- Вот пора бы и замириться!
- Как замиришься, если он убил моего родителя?
- Доказательств нет.
- Доказательств нет, что и мой родитель отравил Ростислава. Но, однако ж, знают об этом все.
- Надо положить конец распрям. Он в Волыни, ты у себя - заживёте дружно.
- Вряд ли, вряд ли: для него Волынь - только половина успеха. Он мечтает о Галиче.
- Мало ли чего! Помечтать невредно. Если на тебя сунется, мы ему укорот быстро совершим. Ничего не бойся.
- Не в боязни суть. Повода не нужно давать с самого начала.
Долгорукий, обгладывая крылышко цесарки, посмотрел на него исподлобья:
- Ты об чем, зятёк?
- Обложить Владимир-Волынский, припугнув тем самым Изяславовых отпрысков, и пойти на мировую с нашей выгодой. Юг Волыни присоединить к Галичу. Остальное же, меньше половины, будет их. А Берладника - в шею!
Киевский владыка сделался невесел. Бросив кости на серебряную тарелку, мрачно произнёс:
- Знаешь, Ярославе, мысли мне твои не по нраву. Коль пришёл воевать - воюй. А мириться с Изяславичами задумал - лучше убирайся обратно, не мути воду. Я и без тебя справлюсь.
Осмомысл быстро сдал назад:
- Нет, моё дело - предложить. И предупредить о последствиях. А уж ты решишь как великий князь. Ты отец нам, а мы - сыны. Подчиняемся твоей воле.
Юрий жадно выпил вина и утёрся ладонью. Понемногу оттаял:
- Так и быть, прощаю. Только впредь разговоров о мире не заводи. И с Ивана бери пример - он один, с голыми руками, выступит вперёд на Владимир.
- Я не сомневаюсь…
Вскоре Ольгин муж вернулся в Хвалимичи, чтобы не встречаться с Берладником. Но Берладник посетил его сам. Прискакал по вечеру и вошёл в избу к Ярославу как ни в чём не бывало, дверь открыв ногой. На пороге встал, криво усмехнулся:
- Примешь гостя? Иль велишь схватить?
Сын Владимирки ощутил внутри неприятный холод; руки задрожали, к горлу подкатил ком; проглотив его, прохрипел негромко:
- Мы гостей не вяжем. Коль пришёл - входи.
И велел принести вина, что-нибудь из снеди. А потом спросил:
- Прибыл по Гюргееву наущению?
Тот уселся за стол напротив, шапку снял и провёл ладонью по бритому черепу:
- Нет, учить не учил, но поведал о вашем давешнем разговоре. Я и захотел тебя повидать. Дабы устранить все неясности.
- Говори, слушаю внимательно.
- Ну, во-первых, о наших распрях. В части кровной мести мы с тобой расквитались: твой отец заплатил за смерть моего отца, а моя Людмилка заплатила за смерть твоего. Это дело кончено, больше не хочу жертв. И тем более знаю: ты приветил Янку, дщерь мою несчастную, я ценю по достоинству твою доброту. Нам с тобой делить больше нечего.
- Как, а Галич? - удивился его соперник. - Кто сулил меня уничтожить, если я посягну на княжество?
Ростиславов сын отрицательно помотал головой:
- Это было в прошлом. Мне нужна Волынь. Надоело зваться изгоем и прислуживать при чужих дворах. Стану полновластным правителем - ни на чьи уделы больше не посягну. Мирно заживём по-соседски. Мы же родичи, двоюродные братья.
- Был бы рад вельми. Но не слишком верю…
- У тебя нет иного выхода.
- Отчего ж?
- Оттого, что не хочешь враждовать с Долгоруким. Я с ним заодно. А не веря мне, ты повздоришь с тестем.
Ярослав задумчиво поболтал вином в кубке. Искоса взглянул на Берладника:
- Ну, допустим… Если мы посадим тебя княжить во Владимире, ты про Галич забудешь… Ну, а если нет? Если не посадим? На войне можно не добиться успеха…
- Я не сомневаюсь в победе. Изяславичам никто не поможет. А без чьей-либо помощи победить они не сумеют.
- Да, скорее всего. Ну, а если?
У Ивана побагровела толстая бычья шея и надулся шрам; серые глаза стали как у волка:
- Замолчи, братишка, или я обижусь.
- Обижаться неча. Сам же говорил: надо устранить все неясности. Вот и знать желаю: если не получится взять Владимир, будешь ли опять посягать на Галич?
Раздувая ноздри, тот какое-то время молча перекатывал желваки на скулах. Наконец изрёк:
- Повторяю для непонятливых: нет иного выхода. Либо я владею Волынью, либо убирайся из Галича. Мне в изгоях больше не жить. Осмомысл ответил:
- Что ж, спасибо за откровенность. Знаю теперь, как себя вести в случае провала похода.
- Интересно, как же?
- Сразу тебя зарезать, дабы сохранить вотчину. Гость расхохотался нарочито громко, но в зрачках его сверкала явная досада. Резко замолчал, рот утёр платком, встал из-за стола:
- Вот и поговорили.
Ярослав продолжал сидеть, глядя на противника близоруко:
- Бог тебе в помощь, брате. Я свои полки не верну и тебя с Долгоруким поддержу, как смогу. Но вояка из меня никудышный, ты ведь понимаешь.
Тот кивнул и вышел, слова не проронив на прощанье. На душе у обоих был какой-то липкий осадок. Каждый понимал: это не конец разногласий, а начало их нового витка.
В первые дни кампании им везло. Подойдя к волынской столице, Юрий встал против Гридшиных ворот, а со стороны луга, у Киевских, встал его зять. Вылазки осаждённых пресекала конница Ивана Берладника, а резервные полки возглавляли сын великого князя - Борис Юрьевич - и племянник Долгорукого - Владимир Андреевич. И ничто бы действительно не спасло город от измора, если бы не помощь из Венгрии. Оказалось, что Изяславичи вовремя послали гонцов к королю Гейзе и его жене Евфросинье Мстиславне, своей тётке, при дворе которой в воеводах обретался и дядя - Владимир Мстиславич. Он-то и пришёл на выручку племянникам. На него бросили Берладника и Владимира Андреевича. Общими усилиями удалось оттеснить венгров к югу, вдоль течения Буга, к городу Червеню. Те укрылись за крепостными стенами, и достать их оттуда не представлялось возможным. Сами жители Червеня, между прочим, поддержали венгров, а не пришлых киевлян и орали сквозь бойницы бранные частушки, проходясь по матушке Юрия Долгорукого. А когда однажды юный Владимир Андреевич, рассердившись, слишком близко подъехал на коне к городским воротам и потребовал их немедля открыть, так как именно он собирается править Червенем, кто-то из бойницы выпустил стрелу, и она вонзилась в не прикрытое доспехами горло витязя. Захлебнувшись кровью, тот упал с седла и повис на стремени. Испугавшийся конь понёс, окончательно добивая умиравшего всадника. Вслед за ним помчался Берладник; вскоре скакуна удалось поймать, но от головы племянника Долгорукого оставалась одна кровавая каша.
Смерть Владимира неожиданно подкосила самого великого князя. Он велел никого к себе не впускать, пил вино бочонками и всё время плакал. Наконец уснул, прохрапел часов двадцать, а проснувшись, объявил, что кампания кончена, воевать больше не желает и уходит в Киев. Ярослав, не веря своему счастью, горячо поддержал решение тестя. Лишь один Иван продолжал упорствовать, не хотел уводить полки от Червеня и едва не убил посланного к нему для переговоров Бориса Юрьевича. Но Борис обратился к воеводам помельче и благополучно отбыл к отцу чуть ли не со всей представленной ратью. Оказавшись под Червенем в одиночестве, с несколькими конниками, Ростиславов сын бросился на венгров, вышедших из города, чтоб померяться силой, и, конечно, не выдержал, отступил, потерял друзей, чудом вырвался из кольца врагов, поскакал, не разбирая дороги, на юго-запад, оторвался от погони, переплыв Сосновку, потерял коня и, оборванный, грязный, совершенно подавленный, день спустя появился у Перемышля. Постучал в ворота монастыря Архистратига Михаила и спросил, жив ли Пётр Бориславич, поселившийся здесь много лет назад, после взятия города галичанами. Да, ответили иноки, но давно болеет и уже не встаёт с постели. «Можно его увидеть?» - «Отчего ж нельзя? Добрым христианам грех отказывать в милосердии».
В келье старого учителя было полутемно и душно. Приглядевшись, Иван увидел, что его наставник, похудевший вдвое, неподвижно лежит на лавке, вытянув костлявые руки на простыне вдоль тела. И на пальце правой руки изумрудной искрой блистает перстень.
Наклонившись к лицу больного, ученик прислушался. Нет, боярин дышал, и Берладнику сразу стало легче - от того, что успел повидать Петра до его кончины. Тот, оказывается, не спал и, открыв глаза, глухо произнёс:
- Кто здесь? Кто пришёл? Посетитель назвался.
Складки на щеках у вельможи разгладились, почерневшие губы растянулись в улыбке:
- Господи, Иване!.. Как я рад вновь тебя увидеть!
- Да, и я, и я! - Он упал на колени и по-детски уткнулся лбом в тощее плечо старика. - Ты мой друг единственный на этой земле. Все меня покинули… Больше нет надежды…
Бориславич взял его за руку:
- Полно убиваться, дружище. Тридцать лет - разве это возраст? Самый цвет для такого мужа, как ты…
- Ах, не тридцать, а тридцать два, да не в этом дело… Я раздавлен, разбит и утратил веру. Ничего впереди не вижу… Только мрак один.
- Не греши на свою судьбу. И терять надежды нельзя. Я вот умираю, а и то надеялся - встретиться с тобою в последний час. И Всевышний внял мольбам моим. И теперь нет в моей душе скорби и тревог. Так и ты должен ждать и верить.
- Боже мой, во что? - Князь-изгой приподнял лицо, мокрое от слёз.
- В лучшее и светлое. Ты все годы жил мыслью об отмщении, черпал силы в злобе, тёмные вынашивал планы, и поэтому счастье обходило тебя стороной. Отрешись, забудь. Жизнь начни сначала. Праведную, добрую. Возвратись в Берлад - там твоя супруга и сын. Встреться с ними, стань заступником и главой семейства. В церкви помолись, исповедуйся батюшке. И тогда благодать, я уверен, снизойдёт на тебя, и поймёшь, чем заполнить остаток жизни.
- Уж не знаю, смогу ли. Всё внутри черно, будто пепелище…
- Вспомни о птице Фениксе, возрождающейся из пепла. Так и ты должен возродиться.
- Я, увы, не Феникс…
Говорили долго. Пётр Бориславич вдруг спросил:
- А который час нынче?
- Да уж полдень, думаю.
- Солнце высоко! А в моей распроклятой келье - словно вечер, сыро и темно. Очень хочется подышать свежим ветерком. Сделай милость, Иване, вытащи меня на простор.
- С превеликой радостью.
В прошлом грузный, похудевший пестун весил мало, и Берладник с лёгкостью поднял его с лавки. Нёс неторопливо и аккуратно, чтобы не задеть за простенки длинной внутренней галереи. Медленно сошёл по ступенькам, пнул подошвой дверь - и безумный солнечный свет брызнул им в глаза, ослепил, объял, тёплый ветер ударил в ноздри.
Сладостно зажмурившись, престарелый учитель пробормотал:
- Божья лепота! Господи Иисусе! Вот ведь благодать! - Он смотрел на милые, с детства знакомые поля, речку Сан и буковый лес на другом её берегу, лодки на воде, птиц над водою; он глядел в бескрайнее голубое небо и на белоснежные облака, улыбался и повторял: - Что ещё в жизни надо? Есть ли более весомое счастье?
Нежно посмотрел на ученика:
- Милый мой Иване… ты мне вместо сына… Как же хорошо, что мы свиделись!.. Чай, устал держать? Сделай милость, дай мне прикоснуться к земле.
Подогнув колени, тот неспешно посадил его у края тропинки.
- Тёплая, душистая! - восхищённо пролепетал старик, гладя землю ладонями. - Из нея мы вышли и в нея уйдём… Это правильно. В этом высший смысл. Мы - песчинки земли, мироздания, космоса, и негоже мнить себя царями природы, будучи песчинками. А гордыня - грех. Ибо так же бренна, как всё остальное. Мы песчинки, частички, но частички великого, необъятного и бессмертного! Целое немыслимо без частей, но и части без целого. Кто сего не понял - глупец! - Тихо улыбнувшись, он прикрыл глаза и, внезапно откинувшись, умер.
А Берладник, поддерживавший спину наставника, осторожно положил его на траву и заплакал в голос, неожиданно осознав, что любил Бориславича более отца своего.
Постоял, помолился, стоя на коленях, осеняя себя крестами.
Но потом, сразу успокоившись, снял с руки покойного изумрудный перстень и засунул себе в калиту[500], что висела на поясе. Встал и пошёл звать монахов, дабы те позаботились о теле усопшего и похлопотали насчёт похорон.
А отпев и похоронив старого боярина, Ростиславов сын вскоре скрылся из Перемышля. Путь его лежал на восток. Мудрые слова, сказанные Петром перед смертью, совершенно не просветили его. Он опять жаждал мести. И своей новой жертвой выбрал Юрия Долгорукого.
А Иванов план был довольно прост: устранить великого князя и тем самым расчистить место для нового - Изяслава Черниговского. Тот уж не спасует и пойдёт воевать западные земли - Галич и Волынь. Что-нибудь изгою непременно перепадёт!
Кое-как добравшись до Киева, он отправился в дом к боярину Петриле Громадьевичу, давнему противнику Юрия, и, назвавшись звенигородским странником, попросил о встрече. «Да скажите хозяину, - наставлял холопов, - что имею важные для него вести от опального Ивашки Берладника». Те пошли докладывать.
Вскоре гостю разрешили войти. Видимо, вельможа лишь недавно проснулся - был какой-то заспанный, с мятым, одутловатым лицом, борода всклокочена, волосы на пробор не расчёсаны. Запахнув домашний кафтан (на простых деревянных пуговицах-«кляпышах», но, как видно, пальцы ещё не слушались, и застёгивать его оказалось долго, а холопы привести одежду в порядок не успели), посмотрел на пришельца исподлобья:
- Кто таков? И какие вести?
Мнимый странник сделал шаг вперёд и стянул с головы мужицкую шапку:
- Аль не признаёшь? Киевлянин вздрогнул:
- Свят, свят, свят! Да неужто сам Берладник и есть?
- Ну, а то!
- Говорили, что ты повздорил с Гюргейкой и бежал в Берлад.
- Как бежал, так и воротился.
- Ведь узнают же - схватят.
- Коли выдашь - схватят.
- Я не выдам… - У него на лице возникло смущение. - Но пойми меня правильно: предоставить кров тоже не могу. Больно уж опасно.
- Крова мне не надо. Более того: ты меня схватишь сам и повяжешь, как полагается. Под конвоем и отправишь к Гюргею.
Челюсть у Петрилы отвисла:
- Ты в своём ли уме, Иване? Лезешь на рожон!
- Семь бед - один ответ! - усмехнулся тот. - Как-нибудь смогу отвертеться… А вот для тебя это будет козырь - заслужить доверие его светлости. Пригласить на пир… И попотчевать лучшими из яств… - Он извлёк из мешочка-калиты изумрудное кольцо с ядом.
- Ба, да это ж перстень покойного Изяслава Мстиславича! Он его в могилу унёс…
- Он унёс подделку, поразившую кожу злой отравой… не без нашей помощи… Здесь отрава тоже, но внутри, под камнем, и ея надо высыпать в питье…
Покраснев, Громадьевич замахал руками:
- Нет, уволь, этого не сделаю!
- Ты ж терпеть не можешь Гюргейку? - удивлённо посмотрел на него Иван.
- Ну, так что с того! Убивать-то зачем? Сам подохнет.
- Иногда не лишне помогать Провидению. Киевлянин упорствовал:
- Не возьму греха на душу.
- Ладно, не бери. Я, с кем надо, договорюсь. От тебя надобно одно: чтобы выдать меня великому князю и потом его пригласить на пир. Остальное устрою.
- Ох, не знаю, не знаю, однако, - продолжал качать головой вельможа. - Думаешь, получится?
- Меньше трепещи, и тогда выйдет в лучшем виде.
Вскоре Долгорукому слуги донесли: именитый боярин Петрила Громадьевич задержал у себя Ивана Берладника и велел свести того в княжеский дворец. Киевский владыка развеселился и сказал, что желает лично побеседовать с баламутом. Подкрепившись доброй чаркой фряжского вина, распушив усы и высморкавшись наземь (что тогда не считалось предосудительным), Юрий вышел во двор.
Начинался май, и окрепшее после зимней спячки солнышко жарило вовсю. На деревьях трещали клейкие листы. Споря с ними, заливались радостные птахи.
Под крыльцом стоял связанный Берладник - в зипуне я простых портах; на ногах его были сапоги, но не новые и поэтому просящие каши. Поглядев на задержанного, повелитель Киева произнёс:
- Ну, хорош, ничего не скажешь! Настоящий князь! Все кругом засмеялись. Но Иван ответил ему спокойно:
- Князь-изгой так и должен выглядеть.
- Ой, не прибедняйся. Если бы служил мне безропотно, то нужды б не знал.
- Как же не роптать, коли посулил подарить Волынь, а затем сбежал с поля боя как наскипидаренный?
Долгорукий нахмурился. Во дворе повисла напряжённая тишина. Наконец владыка проговорил:
- Подарю, подарю. Только не Волынь - тебе, а тебя - моему любезному зятю Ярославу. Пусть поступит с убивцей его родителя по закону. - И взмахнул перстами: - Уведите прочь, стерегите зорко. И немедля направьте в Галич гонца - пусть пришлют за Берладником людей, забирают к себе и делают что хотят! Он мне опостылел. Видеть не желаю.
Да, такой поистине царский подарок дорогого стоил. Осмомысл оценил его по достоинству и буквально в тот же день отрядил в стольный град небольшую дружину во главе с боярином Кснятином Серославичем, чтобы привезти узника в колодках. Но пока они добирались до Киева, там пошёл ропот: мол, каким бы ни был плохим Иван, выдавать его галичанам постыдно, не по-христиански. Долгорукий отмахивался от подобных мнений, гнал заступников из дворца, обрывая на полуслове. Те решили действовать по церковной линии и уговорили нового митрополита - грека Константина (он всего лишь год как приехал из Византии) - с несколькими игуменами достучаться до совести великого князя и спасти Берладника. Тут уж Юрий не мог не принять ходатаев, выслушал их сумрачно, а потом ответил: «Коли сам митрополит Киевский и всея Руси сделался заступником, вынужден смириться. Не отдам Ивана в Галицию. Но и отпускать не хочу. Пусть пока посидит у меня в остроге в Суздале. А потом решим». Так и сделал.
Пленного в колодках и в сопровождении восьмерых всадников повезли на телеге вдоль Десны на северо-восток. Двигались небыстро и, едва миновав городок Остер (он стоит при впадении речки с тем же названием в Десну), оказались окружёнными гридями черниговского князя. Те сказали: «Или вы отпустите его добровольно, или же отправитесь к праотцам». Караул сразу покорился и в момент разбежался кто куда. А с Ивана сбили колодки, разрешили сесть на коня, и во весь опор кавалькада поскакала в Чернигов. Там приезжих встретил князь Изяслав Давыдович и повёл в гридницу за стол. Улыбнулся гостю:
- Видишь, как просил, так и поступили. А когда ждать вестей из Киева?
Ростиславов сын рассмеялся радостно:
- Думаю, что скоро.
И не обманул: к вечеру 17 мая появился гонец, посланный киевскими боярами. И поведал о недавних событиях: Юрий Долгорукий побывал на пиру у Петрилы Громадьевича, а вернувшись, упал и умер. Отпевают его в Киево-Печерской лавре и должны похоронить там же, в церкви Спаса на Берестове. А по городу прокатилась волна избиений суздальцев - окружения великого князя и его приспешников; чуть не покалечили даже сына покойного, проживавшего во дворце, - Василия Юрьевича, - тот едва унёс ноги; но зато в сельцах за Днепром, где усопший проводил часы в неге со срамными девками, называя эти места земным раем, не оставили бревна на бревне, в щепки разнесли. И теперь городская знать призывает Изяслава Давидовича на княжение.
Удовлетворённый черниговец встал из-за стола, подошёл к Берладнику, крепко с ним обнялся, произнеся:
- Любо, Иване, любо! Ты мой первый друг и товарищ ныне.
- Дашь ли править Галичем и Волынью?
- Дам, конечно, разговору нет! Посажу в Чернигове Святослава Ольговича, а другому Святославу, Всеволодовичу, предоставлю Новгород-Северский, - оба за нас в огонь и в воду пойдут. Вместе с ними раздобудем на западе для тебя владения.
Тот склонился в пояс:
- Я сего не забуду до конца дней моих. - А потом поднял кубок и крикнул: - Слава новому великому князю киевскому!
И дружинники гаркнули в ответ:
- Слава! Слава!
Перемены в Киеве потрясли Ярослава. Он, конечно, был немало унижен поведением тестя - посулить ему в подарок схваченного Ивана Берладника, а затем быстро передумать и отправить галицкое посольство во главе с Кснятином Серославичем домой, даже не особенно извинившись! Но внезапная смерть Долгорукого перекрыла эту обиду. Ситуация на Руси сразу изменилась не в пользу Осмомысла: он лишился главного своего защитника, покровителя и союзника. Старшие дети Юрия (те, что от матери-половчанки, прежде прочих - Андрей Боголюбский) относились к младшим (от матери-византийки), и к Ольге в частности, более чем прохладно. Оба Святослава - Всеволодович и Ольгович - продолжали лавировать, присоединяясь то к этим, то к тем. А Иван Берладник без конца науськивал нового великого князя на Волынь и Галич.
И в самой Галицкой земле было неспокойно: с юга давили половцы, с севера грозил старый недруг - Мстислав Изяславич и его дядя Владимир в союзе с венграми. А внутри колобродили бояре, помышляя опять призвать на княжение Ивана Берладника. Как спастись, усидеть на троне? Сын Владимирки лихорадочно искал выход.
Тут ещё семейная жизнь отвлекала мысли. Возвратившись домой из ничем не кончившегося похода, он узнал, Что в его отсутствие мать Манефа донесла жене о свидании с Настенькой. Ольга разъярилась и велела выслать мнимую соперницу в город Василёв, в тамошний женский монастырь Покрова Богородицы; заодно услала туда же Янку и Арепу. Встретила правителя благодушно, долг супружеский исполнила с жаром, но на следующее утро не утерпела и попробовала съязвить:
- Так ли я стара, что тебя тянет на молоденьких?
- Что? О чём ты? - полусонно спросил её благоверный.
- О твоей любви к Чарговой писюхе.
Тот едва не подпрыгнул на одре; сон как будто рукой сняло. Начал возмущаться:
- Что ты там несёшь? У тебя с умом, часом, не болезнь? А жена больше не могла себя сдерживать и ничтоже сумняшеся вывалила всё - и о донесении матери Манефы, и о ссылке опальных в Василёв. Потрясённый муж просто онемел. А потом с такой непрязнью вперился в супругу, что она даже испугалась: вдруг прибьёт? Но владыка Галича только задышал часто и проговорил с отвращением:
- Дура. Ненавижу.
Ольга засопела, прикрываясь простынкой:
- Ничего, остынешь. Мы обвенчаны по закону. Жить со мной обязан.
- Я верну сосланных тобою сегодня же.
- Не смеши людей. У тебя с боярами и без этого отношения скверные, не даёшь им веча. За любой предлог могут ухватиться. А супружеская измена - чем не повод? Феодор Вонифатьич спит и видит.
Он потряс беспомощно кулаками:
- Да пойми ты, глупая, - я ея как дочку люблю! Между нами ничего не было и быть не могло!
- Вот и хорошо. Пусть сидит подальше отсюда. С глаз долой - из сердца вон. Чтоб действительно ничего не могло случиться. Для твоей же пользы. О спасении тебя от греха пекусь.
Отвернувшись, князь ответил угрюмо:
- Не переборщи. Палку перегнёшь - я тебе умышленно изменю.
- А вот это вряд ли. Мне твой нрав известен. Можешь пасть по слабости, но не по злобе.
Осмомысл смолчал. И подумал только: «Плохо ж ты меня знаешь, дорогуша…»
Но заботы о судьбе княжества захлестнули его надолго. Ярослав вызвал во дворец Кснятина Серославича и велел собираться в дорогу:
- Снаряжаю во Владимир-Волынский. Будешь бить Мстиславу челом. И просить союза. Ведь поодиночке - и его, и меня - Киев разобьёт. А коль скоро мы сплотимся, да ещё призовём его дядю с венграми, тут уже Давыдович много раз отмерит, прежде чем отрезать - для Ивашки Берладника!
У боярина вспыхнули глаза:
- Княже, я любуюсь тобою! Ты нашёл единственно здравый ход. И скупиться на посулы нельзя - соглашусь на всё, что попросят волыняне.
- Злата, серебра, дорогих мехов дам с тобою не мерено.
- Я толкую не про богатство. Посулить им надобно Киев.
- Ба! Конечно! Молодец, Кснятине!
- Скинем Изяславку и посадим Мстиславку - тем обезопасим себя с трёх сторон.
- И тогда оба Святослава в нашу пользу заговорят.
- Кто бы сомневался!
Долгих две недели путешествовало посольство и благополучно возвратилось домой: с соглашением о взаимопомощи. Правда, сам Мстислав не хотел княжить в Киеве, но готов был расчистить путь для другого дяди, правившего в Смоленске; галичане не возражали. А ещё Мстислав предложил послать для начала в «матерь городов русских» пышное посольство от всех земель: если Изяслав выдаст им Берладника, виноватого в смерти трёх князей (Юрия Долгорукого, Изяслава Мстиславича и Владимирки Володарьича), то войны не будет; если же не выдаст - пусть пеняет на себя. Осмомысл после этих слов лишь развёл руками:
- И желать лучшего нельзя! Правду говорят: сам не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь!
Кснятин спросил:
- А кого пошлёшь за Иваном? Надо, чтоб надёжный и знатный.
- Да вот хоть Избытка Ивачич - чем не родовит и не предан?
- Говорить-то уж больно не мастак.
- За него скажут остальные. А присутствие галицкого тысяцкого сделает посольство солиднее.
- Ладно, будь по-твоему.
Волыняне взяли на себя всю организацию предприятия. И сумели уговорить большинство князей. К Изяславу Давидовичу собрались посланцы не только западных земель, но и даже двух Святославичей, а ещё представители польского и венгерского королей, находившихся со Мстиславом в родстве. Санный поезд прибыл в Киев по весне 1158 года. Приняли их красиво, угощали отменно, одарили богато. Но на главный вопрос - о Берладнике - Изяслав ответил с недоумением:
- Да с чего вы взяли, что он у меня? Выдал бы его с превеликой радостью, но никак не в силах, бо ещё осенью возвратился в Берлад. И вообще - стоит ли о нём толковать? Кто такой Иван? Жалкий князь-изгой, никому не нужный. Ссориться с соседями из-за этой шавки? Я не уважал бы себя, если б сделал так. Словом, не взыщите. И расстанемся в мире.
Но Избыгнев Ивачич разузнал у своих киевских друзей: князь великий сказал неправду. Или - полуправду: сына Ростислава в Киеве действительно не было, но не с осени, а всего лишь с третьего дня - услыхав о приезде посольства по его душу, ускакал на юг, под прикрытие «чёрных клобуков» Кондувея. А когда представители разных княжеств разъедутся, то вернётся назад.
Прямодушный галицкий тысяцкий ляпнул на прощальном пиру во дворце Изяслава без обиняков: ваша светлость соврамши, стало быть, прощения просим, но придётся «пойти на вы». Глазом не моргнув, князь предупредил: ну, так пожалеете - одолею вас, шелудивых, Ваньку посажу на княжение, а иных нынешних превращу в изгоев! И расстались в ссоре.
Обе стороны начали усиленно готовиться к схватке. Киев попытался раскачать враждебную коалицию: отдал в вотчину Святославу Ольговичу крупные города - Мозырь и Чичерск; оба Святослава поклялись Изяславу в верности и пообещали поддержать его в случае войны. На совместном пиру в городе Лутаве даже написали грамоту Осмомыслу: если не пойдёшь против нас - мы тебя не тронем, если же пойдёшь - уничтожим.
Получив письмо, Ярослав переполошился. Он не знал, как себя вести - то ли оставаться в союзе с волынянами и совместно с ними выступить в поход не позднее июня, то ли отсидеться, потянуть время, выждать.
Тут ещё перехватили гонца, посланного Феодором Вонифатьичем в Киев, а при нём обнаружили послание, обращённое к Ивану Берладнику. Галицкий боярин призывал последнего поскорее отвоёвывать стол у проклятого Осмомысла, обещая прямо: «Как завидим у наших стен твои стяги - так отступим от Ярослава!»
Сын Владимирки приказал Гаврилке Василичу захватить Феодора, привезти в княжеский дворец в кандалах для суда и казни. Но боярин был предупреждён доброхотами и сумел вовремя исчезнуть. Ситуация складывалась опасная, отлучаться из города князь боялся, предпочтя этим летом на Киев не наступать.
И немедленно был наказан за трусость.
Потому что Киев сам напал на его владения. В августе 1158 года Изяслав и Берладник при поддержке войск Святослава Всеволодовича и половцев, миновав Чёртов Лес, захватили Теребовль и Коропец. Брошенная им навстречу дружина во главе с Избыгневом обратилась в бегство. Осмомысл послал Кснятина во Владимир-Волынский, умоляя помочь, сам же затворился в столице и почти не выходил из церкви Святого Иоанна, призывая силы небесные не позволить врагам одержать победу.
Целый месяц длилась осада. Наконец с севера ударил подоспевший Мстислав с дядей Владимиром и венграми. Изяслав и Берладник откатились к городу Василёву, возле стен которого и произошло решающее сражение. Бились крепко - с перерывами двое суток. Первым дрогнул Святослав Всеволодович: раненный в плечо, он велел своим полкам отступать. Вслед за ним отступили и половцы-турпеи. А под вечер 25 сентября окружение с Василёва было снято.
Ярослав, сопровождаемый Гаврилкой Василичем, поскакал в женский монастырь Покрова Богородицы. Было уже темно, и монашка-привратница, увидав в свете фонаря кавалькаду вооружённых дружинников, от испуга чуть не лишилась чувств. Побежали доложить матери-игуменье, та вскочила с постели, бросилась встречать дорогого гостя. Запылённый, нервный, он уселся в трапезной, от еды отказался, но вино пригубил и сказал, чтобы привели половчанку Арепу, Янку и Настасью.
Те вошли гуськом, поклонились, встали. Князь достал из мешочка на поясе отшлифованный изумруд и взглянул сквозь него на женщин.
Старая служанка сделалась седой совершенно, выпал последний зуб, и лицо изменилось, вроде его приплюснули.
Янка подросла, и в её чертах стало больше женского, от покойницы-матери; только узкие, плотно сжатые губы повторяли в точности выражение губ рассерженного Берладника.
Настя похудела; отблески горящих свечей делали её узкое лицо очень смуглым, удлиняли нос и усиливали глазные тени; вроде бы она недавно болела и ещё не успела прийти в себя.
Осмомысл прокашлялся и спросил:
- Что, Арепа, как вы тут живете?
- Слава Богу, батюшка, нас не забижают. Но, само собою, у тебя во дворце было много слащей. - Шамканье старухи выглядело потешно, отчего галицкий владыка сразу успокоился и повеселел.
- Ну, а ты, Иоанна, сожалеешь о чём-нибудь?
- Сожалею, княже, что войска киевлян не вошли в Василёв.
- Вот как? Почему же? - поразился он.
- Я б тогда смогла увидеться с тятенькой.
- А-а, понятно… Ну и что б ты ему сказала?
- Что такой муж, как он, недостоин жить. И воткнула бы ему ножик в сердце.
Настя перекрестилась, а у князя вырвался смешок:
- Так бы и воткнула?
- С удовольствием.
- Да ведь это грех - убивать отца!
- Он приносит людям только несчастья. Не отец, а диавол. И убить такого - благое дело.
Покачав головой, Ярослав заметил:
- Ну и мысли отроковицы!.. Аж мороз по коже!
- Да она дикарка вообще, - встряла служанка-половчанка. - Слушается плохо. И порой сестрицам-черницам непотребно дерзит.
- Старая доносчица, - огрызнулась Янка. Князь прикрикнул:
- Цыц! Разговорилась! Кто Арепу тронет - дело будет иметь со мною. И тогда шутки плохи!
Дочь Ивана потупилась. Осмомысл опять поднёс к глазам изумруд:
- Ну, а ты, Настасьюшка, что такая грустная?
- За тебя и за галичан тревожилась больно.
- Наложила на себя добровольную епитимью, - вновь пожаловалась Арепа.
- Что за епитимья, да ещё добровольная?
- Ой, она вечно перепутает! - засмущалась девушка. - Никакая не епитимья, а простой обет: жить на хлебе и на воде до победы наших. - И слегка поправилась: - До твоей победы, дорогой княже…
Сын Владимирки сделал вид, будто пропустил это уточнение, а вернее, тот акцент, что был сделан на словах «твоей» и «княже», и вздохнул печально:
- Нет пока победы. Вот когда возьмём Киев…
- Вы пойдёте на Киев? - встрепенулась Янка.
- Со Мстиславом Волынским решили тако.
- И отловите моего родителя?
- Коли Бог поможет.
- А тогда казните?
- Может, и казним.
- Жаль, что я сего не увижу. Вот бы посмеялась! Ярослав поднялся:
- Ты в себе ли, Янка? Слушать не желаю! Прочь поди, глупая охальница! Проводи-ка ея, Арепа.
- Слушаю, мой свет.
Оказавшись наедине с Настей, он приблизился к ней вплотную, чтобы видеть выражение глаз воспитанницы без шлифованного камня. И спросил негромко:
- Значит, вспоминала меня?
- Нет, не вспоминала, - помотала головой внучка Чарга, - ибо не забывала ни на мгновение. Все мои молитвы - только за твоё здравие.
Осмомысл дотронулся до её руки - маленькой, холодной.
- Ты замёрзла, душенька?
- Что-то зябко нынче… скоро месяц жовтень…
- Дай-ка я согрею. - И поднёс пальчики к губам. - Нежные какие… шёлковая кожа… - Подышал и, не выдержав, робко поцеловал.
Настенька стояла ни жива ни мертва, от волнения прикрыв веки. Продолжая сжимать тонкое запястье, повелитель Галича произнёс:
- Ольга подозревает нас… Оттого и велела выслать за тридевять земель…
У несчастной затрепетали ресницы:
- Ты меня вернёшь к матери Манефе?
- Нет. Не знаю. Ведь она наябедничала княгине.
- Бросишь снова тут?
- Может, на какое-то время… Уж не знаю, что делать. Перед Господом Богом я женат. И как христианин… не имею права… Но душа-то болит!
Он привлёк её худенькое тельце к себе и держал, обняв, точно дорогую реликвию. Девушка прижалась виском к его бороде, прошептала в ухо:
- Стало быть, и ты вспоминал?
- Часто, часто… Говорил супруге, будто между нами - лишь отеческая любовь… Но хочу признаться, что тебя люблю… не совсем как дочь…
- Ах! - воскликнула она. - Я умру от счастья!
- Ты ведь тоже любишь меня, голубушка?
- О, всем сердцем, княже! Я твоя всецело… Неожиданно Ярослав поник, отпустил её плечи, даже отстранился, пробурчал угрюмо:
- Нет, грешно, грешно… мой священный долг… у меня княгиня - жена… трое деток…
Настенька сказала:
- Я ведь и не хочу сделаться княгиней. Сё не мой удел. Просто быть с тобою - не больше.
- Ты не понимаешь! Бояре… точат на меня зубы… мы с тобой не можем… - Он взглянул на неё как побитый пёс. - Душенька, прощай! Нам не суждено быть вдвоём.
- Ошибаешься, суждено, - тихо проговорила она, густо покраснев.
- Что? О чём ты? - вздрогнул Осмомысл.
- Мне Арепа гадала.
- Ну? И дальше?
- Вышло, что мы будем точно муж и жена. И у нас сын родится.
- Я тому не верю.
- У нея гадания все сбываются. Испугавшись, повелитель Галиции замахал руками:
- Нет! Сему не быть! Вы с Арепкой - ведьмы! И нарочно приворожили меня!
Девушка закрыла лицо руками:
- Ох, какой навет! Господи, за что?
Но влюблённый князь продолжал безумствовать:
- Убирайся! Сгинь! Ты - исчадье ада! Я себя презираю! - И сломя голову выбежал из трапезной.
Встретивший его Гаврилко Василич выкатил глаза:
- Что такое случилось, батюшка, светлейший? На тебе лица нет!
Тот вскочил в седло:
- Едем, едем отсюда! Мы не можем медлить. Завтра снова в бой! - Он таким воинственным раньше не выглядел никогда.
Но, увы, до победы было пока что далековато. Изменивший на поле брани Святослав Всеволодович роли не сыграл: основную силу Изяслава Давыдовича составляли половцы - около двадцати тысяч всадников. Да ещё - дружина и ополчение Киева. У Волыни же вместе с Галичем рать не превышала пятнадцати тысяч. Вот и победи после этого!
Нет, разгром киевлян возле Василёва, безусловно, поел на пользу: неприятеля удалось прогнать с Галицкой земли. Но, пройдя Чёртов Лес, Изяслав Давидович и Берладник привели в порядок войска и закрыли путь на столицу
Берендеи, или торки, тоже именовались «чёрными клоунами», но другим их крылом, не подвластным турпею Кондувею - со своими вожаками, зачастую враждовавшими друг с другом. Вот и в октябре - ноябре 1158 года, стоя между Белгородом и Киевом, половцы переругались между собой: Кондувей и Башкорд сохраняли верность Изяславу, не желали идти на мировую с Галичем и Волынью; но другие ханы - Каракоз, Тудор и Карас - были бы согласны уйти, если бы Мстислав наградил их богато, подарив несколько заманчивых городов. Споры заходили в тупик. И тогда ещё один командир берендеев, Кокен, взяв ответственность на себя, снарядил гонца в Белгород - с предложением о переговорах. Встреча не замедлила состояться. Вскоре соглашение было заключено, и довольные половцы той же ночью, даже не убрав походных палаток, ускакали в степи. Путь на Киев оказался свободен.
Изяслав Давидович, узнав о подобной низости берендеев, не желал поверить. Он схватил Берладника и помчался посмотреть на покинутый лагерь. Грустная картина открылась перед ним: догорающие костры, пологи шатров хлопающие от ветра, на земле - черепки, покрываемые мелким снежком… Словом, запустение.
- Что же это, Иване?! - с горечью воскликнул великий князь. - Наше дело проиграно? - И едва не заплакал.
- Нет, нельзя падать духом! - продолжал упорствовать Ростиславов сын. - Не имеем права! Киев не сдадим ни за что!
Но Давидович думал о другом:
- Я поеду к дружине, посоветуюсь с воеводами. А тебя прошу об одном: вывези из Киева княжичей, княжон и княгиню. Пусть пересидят в Вышгороде.
Между тем в стане киевлян поднялась настоящая паника. Воеводы, отвернувшись от Изяслава, сдали моментально без боя все свои позиции и вернулись в город. А Берладник уже не застал во дворце августейшее семейство: дети с матерью убежали, по слухам, то ли в Переяславль, то ли в Ропеск… Главный город Руси пал к ногам победителей.
Волыняне и галичане вскоре торжественно въехали в знаменитые Золотые ворота - самые широкие из остальных и самые неприступные для врагов. Сверху возвышалась многоярусная церковь Благовещения с позолоченным куполом, а народ толпился за высокими зубцами крепостной стены и размахивал шапками. Осмомысл, едучи верхом, то и дело поднимал руку с изумрудом и разглядывал сквозь него церкви и дворцы, вспоминал о своём прежнем посещении Киева - девять лет назад. Сколько же воды утекло в Днепре с тех пор! Сколько пережито и пройдено! И отца Владимирки больше нет на свете, Ярослав не тот юноша, что спасался от людей Долгорукого по подземным ходам и пещерам, он давно женат, трижды стал отцом и влюблён в прекрасную внучку Чарга… «Нет, о Насте больше не думать, - приказал себе галицкий правитель. - Это грех, а грешить я отныне не намерен».
Миновали Ирининскую церковь («о десную» - по правую руку) и Георгиевскую («о шую» - по левую), встали на площади у Святой Софии. Люди, теснившиеся кругом, пали ниц. На высокой звоннице загремели колокола, и навстречу двум князьям вышел митрополит Константин с многочисленной свитой. Победители спешились, получили благословение иерарха и отправились на молебен в собор; поклонившись могилам предков - Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха, вскоре проследовали на пир в княжеский дворец. Снарядили людей - сообщить Ростиславу Смоленскому о падении Изяслава Давыдовича и о том, что державный трон великого князя для него приготовлен…
Так была поставлена точка в бесконечной смене киевских владык: забегая вперёд, отметим - внук Владимира Мономаха Ростислав Мстиславич пробыл центральной фигурой на Руси целых восемь лет. Человек спокойный и мудрый, он всегда будет помнить, кто ему помог прийти к власти, добровольно уступив место, - любящий племянник Мстислав Волынский и расчётливый Осмомысл Галицкий. Он в долгу не останется и не раз поможет и тому, и другому…
Ну, а что же Берладник? Первое время князь-изгой оставался по-прежнему на службе у Изяслава Давыдовича. Вместе с ханом Башкордом помогал ему выгонять из Чернигова Святослава Ольговича, и победа была уже рядом, как пришедшие из Киева и из Галича войска расчленили рать нападавших и рассеяли их по окрестным землям. Тут дороги бывших союзников разошлись. Озверевший от этих неуспехов Иван убежал в Олешье, что в низовьях Днепра, сколотил, как в Берладе, банду из числа «бродников» - беглых смердов и нищих, начал грабить купеческие суда. Но терпеть подобное безобразие у себя под боком новый великий князь Ростислав Мстиславич не пожелал. Он собрал крепкую дружину, разместил их в ладьях-«насадях» и отправил вниз по течению реки. Киевляне с лёгкостью разбили разношёрстные группки головорезов и едва не отловили самого главаря. Но, как много раз до этого, князю-изгою удалось ускользнуть в последний момент. С ним бежали ещё несколько друзей. Миновав Днепровский лиман на дырявой барке-«кубаре», из которой без конца приходилось вычерпывать прибывавшую воду, храбрецы оказались в Белгородской крепости.
- Не податься ли нам в твой заветный Берлад? - обратился к Ивану новый его подручный - одноглазый Губан, от которого всегда пахло выгребной ямой, даже после бани. - Там, рассказывают, богато. Можно поживиться.
- Да, богато, - элегически согласился его предводитель, глядя в даль морскую. - Там жена моя, половчанка, и подросший сын. Ведь ему пятнадцатый год пошёл… Удивительно - пятнадцатый! Бреется, поди…
- Ну, тем паче! Что раздумывать?
- Ты не понимаешь, Губане. - Он скрестил руки на груди, сразу как-то набычившись; шрам на лбу выступил багровым шнурком. - Тут мои враги. Тут мой главный враг - подлый Ярославка. Тут моя земля! Вон за теми холмами - устье Южного Буга и уже Галиция. Я ея хозяин. Я, не он! И уйти, смириться, уползти, как побитый палками? Нет, скорей умру, чем признаю, что остался ни с чем.
- Так-то так, Иване, но откуда ж силы взять для войны с этим Осмомыслом? Ни людей, ни денег…
- Будет, будет всё! - повторил упрямо Берладник. - Недовольных много, и они побегут ко мне. Денег раздобудем - здесь живут рыбаки, мы обложим их данью… и купцов с товарами… А в Берлад - никогда не поздно. Это наша последняя гавань.
- Ну, гляди, гляди. Как решишь, так оно и будет.
- Значит, остаёмся. Коли сам недолго покняжу - то хотя бы сыну Ростиславу-Чаргобаю передам по наследству стол в Галиции. Никого иного не допущу. Пусть и не надеются.
В марте 1160 года Настенька и Янка, будучи ровесницами, справили своё семнадцатилетие. Обе сделались совершенно взрослыми: первая повыше, потоньше, с яркой красотой южной женщины, плавными движениями рук и гибкого стана; а вторая пониже, потолще, вылитая мать - синеглазая и курносая, перенявшая от отца грубоватость жестов и слов; внучка Чарга говорила высоким звучным голосом, а её подруга - низким и слегка вроде бы простуженным. И характерами они тоже отличались: половчанка жила чувствами, не умела их прятать, а зато русская всё держала в себе, говорила немного, поступала, заранее хорошо обдумав.
Старая служанка Арепа искренне любила и ту и другую, посвятив им жизнь, заговаривала болезни, отгоняла нечистую силу и следила, чтобы девушки не опаздывали на службы в церкви. Если и покрикивала порой, то не злобно, а просто строго, как и подобает наставнице.
Много раз Настенька и Янка обсуждали между собой, как себя вести дальше: оставаться в монастыре или уходить в мир? И, в зависимости от возраста, их обуревали разные мечты - то отправиться к половцам, кочевать вместе с ними по степям и делить добычу от набегов на русские селенья; то удачно выйти замуж за богатых и знатных молодых людей, нарожать детишек и вести хозяйство; то постричься в монахини, дать обет безбрачия и молиться за тех, кого любят. Но весной 1160 года Иоанна, отведя подругу в дальний уголок монастырского сада, где они работали, зашептала, чтоб никто из посторонних не слышал:
- Водовоз Брыкун мне сказал намедни: в Понизовье объявился родитель мой. С ним ватага бродников, и они орудуют возле Кучелмина. Я решила туда бежать.
- Как? Зачем? - испугалась Анастасия.
- Есть одна задумка, - сузила глаза дочь Людмилки. - Кое с кем надо посчитаться…
- Ах, опять ты за старое! «Мой отец такой, мой отец сякой, не прощу ему маменьку!» И не надоело? Мой отец, Микита Куздеич, тоже поступил с моей маменькой бесчестно - ну, так что с того? Я же не мечтаю его зарезать!
- Каждый рассуждает по-своему. Мне с отцом тесно на земле.
- Ну, сама подумай! Он - вожак разбойников, грабит, убивает людей. Как его найдёшь, как вотрёшься в их круг?
- И сомнений нет: назову себя, он меня и признает. Обживусь, привыкну, а потом - выпущу кишки.
- Ой, не говори, страх Господень! Слушать не желаю.
- …или отравлю…
- Перестань сейчас же! Гадости какие… Погляди сама, Божий свет каков: яблоньки цветут, пчелы прилетели, муравьишки выползли. Воздухом весенним нельзя надышаться! Разве же не чудо? И лишать себя этой прелести, думать о могильных делах? Ты его убьёшь, а тебя убьют те его дружки. И кому от сего станет лучше?
Дочь Берладника помрачнела:
- Маменьке-покойнице. Будет отомщена.
- Ну ведь глупо, глупо! Маменьке-покойнице станет Хорошо от того, что живёшь ты в радости, сытая, счастливая, а не рыщешь, точно бродница, по разбойничьим логовам. Говоришь азартно: «отомщу, зарежу»! А попробуй доберись до отца: по пути злые люди могут ведь прибить да и ссильничать тож. Вот уж угораздит тебя!
- Не накаркай, дура! - обозлилась Янка.
- Дура не дура, а тебе уйти помешаю.
- Интересно, как же?
- Расскажу о твоих намереньях матери-игуменье. И Арепке.
- Только попытайся! Сразу пожалеешь.
- Ой, а что такое?
- Отлуплю тебя, как последнюю сучку.
- Ты - меня? Да поди допрыгни, каракатица, клуша! Я тебе сначала выцарапаю глаза и волосья повыдергаю по одному!
- Погань половецкая!
- Воровское семя!
И, вцепившись друг в друга, дали волю рукам и ногтям, яростно сопя, плюясь и кусаясь. Рухнули на землю, принялись кататься. Наконец более проворная Янка повалила противницу на спину и, схватив за шею, начала душить. Настенька хрипела и дёргалась:
- Отпусти, погубишь!.. Глупая, отстань!..
- Попроси прощения.
- Ну, прости… пожалуйста…
- Поклянись, что не донесёшь на меня.
- Жизнью своей клянусь… задыхаюсь… ах…
- Не своею жизнью клянись, а любезного тебе Осмомысла!
- Нет… не стану… жизнью его - не стану!..
- Ну, тогда прощай. - И сдавила горло до последней возможной степени.
- Хр… шо… кл… сь…
- Что? Не слышу? Громче!
- Жизнью… Ярослава… пусти…
- Жизнью Ярослава клянёшься?
- Да!..
Иоанна разжала пальцы. Та хватала воздух губами, точно выловленный из речки пескарь. Утирала рукавом царапины на лице. Отползала прочь. И бубнила обиженно:
- Ну и полоумная… чуть не порешила… мерзавка… Дочь Берладника выглядела не краше, перепачканная в сукровице и соплях. Отвечала с нотками раскаяния:
- Ладно, не серчай, это я вспылила… Ты ж меня в гневе знаешь… ничего не помню, злоба застилает глаза…
- Знаю, знаю…
- Ну, прости, Настасьюшка. Не сердись, хорошая.
- Не подлизывайся - противно!
- Ты скажи, что простила, я и отлеплюсь.
- Вот ведь приставучая! Так и быть: прощаю.
Обе помолчали. Но потом Янка не без гордости задала вопрос:
- Но теперь уж веришь, что смогу убить? Внучка Чарга судорожно закашлялась:
- Верю, верю, очень даже верю!
- А сбежать отсюда поможешь?
- Как же не помочь? Я ж тебя люблю, дуру окаянную…
Было решено сделать следующее: подпоить водовоза Брыкуна (при обители, кроме сада, был ещё большой виноградник, и послушницы вместе с сёстрами во Христе сами изготавливали вино, зревшее потом в погребе), облачить Иоанну в его одежду и на водовозной подводе выехать за ворота города - в сумерках, под вечер, чтобы караульные на воротах не заметили такого обмана. Вряд ли бы этот план удался - слишком уж несбыточным он выглядел, слишком много условий надо было выполнить для его успеха, и реальных шансов оставалось ничтожно мало; но сама действительность помогла безумной мечте дочери Людмилки. Не успели девушки подступиться к своей задумке, размышляя над возможностью выкрасть у старицы, что заведовала хозяйством монастыря, ключ от винного погреба, как разнёсся слух: к Василёву подошло ополчение Осмомысла - князь пошёл воевать Берладника. И тогда Настенька отправила к Ярославу Арепу - с просьбой о свидании. На куске бересты накорябала так: «Божья раба Анастасия бьёт тебе челом. Окажи помощь Янке, и она поможет Галичу. Дай добро на встречу». Прочитав записку, сын Владимирки ощутил, как усиленно стучит сердце, рассердился на себя самого и, вспылив, накричал на посыльную:
- Что ещё за встреча, Арепка? Вы опять задумали меня соблазнить? Так сему не сбыться!
Та не знала, что и отвечать, кланялась всё время и шамкала:
- Ой, про что ты толкуешь, батюшка, мой свет, я не ведаю. Мы ж от чистого сердца преданы тебе. Ничего дурно го в мыслях и не держим… Он слегка смутился:
- Будет, не скули. Лучше-ка поведай, как живёте-можете?
- Да живём по-старому. Жаловаться грех, а и хвастаться особливо нечем. Слава Богу, что в здравии.
- Это верно. Девочки, поди, взрослые совсем?
- Взрослые, вестимо. Днями справили ужо семнадцатую весну.
- Охо-хо, семнадцатую! Годы так бегут, просто не угнаться… Настя хороша?
- Точно зорька ясная.
- Женихов-то нет?
- Да откуда ж взяться, коли мы сидим взаперти, в монастырских стенах сутки напролёт? А из мужеского рода видим токмо Брыкуна-водовоза!
- Понимаю, да. Ну, ступай, Арепа. Насте передай, что подумаю над ея челобитной. Может, и приму.
Ярослав как чувствовал: надо было дома остаться и послать в поход одного Ивачича. Ольга отговаривала его: не ходи, уймись, тысяцкий управится без тебя; после Рождества и Крещения перенёс лихоманку - вдруг опять застудишься? И детей-погодок не хотелось бросать - младшей скоро семь, а Володьке девять. Осмомысл подолгу с ними возился - обучал грамоте и счету, заставлял пересказывать гимны, сочинённые великим певцом прошлого - Бояном и передававшиеся изустно, а порою просто играл - в чижика и куклы. Отпрыски души в нём не чаяли.
Но внутри неотвязно билось: «Василёв, Василёв, Василёв…» И решимость не вспоминать, и желание навестить, вновь увидеть. Он, вполне возможно, справился бы с собой, никуда бы не ездил, если б не донесения с южных рубежей княжества: шайки бродников во главе с Иваном захватили Понизье, рыбаков и купцов обирают до нитки, похищают девушек, умыкают живность; и когда Кснятин Серославич обратился с вопросом, кто из воевод сможет навести там порядок, князь ответил: «Я». - «Сам пойдёшь?» - удивился печатник. «Да». - «Но ведь ты заверил Мстислава Волынского, что прибудешь к нему под Мунарев - сообща прогонять обнаглевших берендеев?» - «Нет, сначала Берладник». У боярина подскочили усы от улыбки: «Не причиной ли тому пава, что заключена в Василёве? Говорят, она тебе по сердцу пришлась?» Покраснев, Ярослав бросился на него с кулаками: «Сплетник! Пустомеля! Как ты смеешь, тля? Я тебя ужо взгрею!» - чем себя выдал окончательно.
А теперь, после разговора с Арепой, продолжал гадать: встретиться, не встретиться? Если встретиться, как себя вести? Вон уже болтают чего: записали Настю в его наложницы. Даже до отца Александра дошло. Он спросил на исповеди, накануне похода: «Обо всех ли грехах ты поведал мне, сыне?» - «Обо всех, владыка, от тебя не смог бы таиться ни в чём, даже в самом крохотном». - «А не в крохотном, а вполне приметном?» - «В чём же, отче?» - «Грех прелюбодейства не лежит на тебе? Люди бают…» - «Нет, клянусь, точно перед Господом: чист, невинен - телом и душой». - «Не грешишь ли в воображении? Ибо восхотеть чужую жену запрещал Создатель даже в помыслах своих». - «В помыслах грешил, - повинился князь. - Но давно отверг сии искушения. Всё забыто». Духовник усомнился: «Поостерегись, укроти лукавство. Мне солгать нетрудно. Но своей душе? Но Ему, который всё видит? Оправдаться сможешь ли в свой смертный час? » - «Я не знаю, отче…»
И теперь, в доме Василевского воеводы, совершенно потерял голову. Находиться от Настеньки на соседней улице и не сметь увидеть, выслушать её просьбу, просто угостить сладким пряником? Что он за властитель, раз всего боится - слухов, пересудов, смешков? Ярослав уж и в мыслях греха не держит - посему при встрече не приблизится к девушке совсем. Шага к ней не сделает. Будет говорить вежливо, но холодно. Как и подобает правителю. Ведь она не стала бы снаряжать Арепу по пустячному поводу! Долг его - принять, разобраться, оказать поддержку, позаботиться о благе подданной своей. Что же здесь Дурного? Это богоугодное дело…
И не мог решиться. Потому что знал, чем всё может кончиться.
И уже накануне выступления войск дальше - по течению Днестра ниже, к городу Ушице, осаждённому силами Берладника, Осмомысл не выдержал, кликнул паренька на Посылках, распорядился привести к нему из монастыря Покрова Богородицы их послушницу Анастасию… А когда уже отослал, чуть не передумал, не вернул с полдороги, и опять передумал - не вернул… Ждал, молился:
- Господи, прости! Обещаю Тебе: я ея не трону. Я люблю жену. Пусть у Ольги непокорный нрав и лицом не больно красна, телом не заманчива, но куда ж деваться? Я поклялся у алтаря ей не изменять. И детей люблю, а особенно - Фросю. Лапушку мою. Заиньку, цветочек. И Володьку тож, хоть он и шалун. Мне семьи иной вовсе и не надобно. Я любуюсь Настенькой просто со стороны - как красивой птичкой, как хорошей песней… Разве это грех? - И ведь понимал, что кривит душой, что его чувства глубже, шире, непонятней, и не мог их унять, и крестился, и причитал.
Даже вспомнил о давешних словах Владимирки, сказанных ему как-то на охоте: «Ты пока плохо представляешь, какова она - истинная любовь». Неужели он теперь представляет? Эти муки - и есть любовь?
Доложили о приходе Настасьи. Он уселся в деревянное кресло, волосы поправил на лбу, пододвинул ниже обруч-диадему. Проглотил комок, вставший в горле. И велел негромко:
- Пусть она войдёт.
В тёмных очертаниях возникшей фигуры Ярослав узнал свою ненаглядную. Вынул изумруд из мешочка, приложил к глазам. Пальцы у него чуть заметно тряслись.
Сердце затрепетало пеночкой в силке: «Господи Иисусе, как она прелестна! Сё Твоё творение, Вседержитель! Я, Твой раб, недостоин обладать сим».
Настя поклонилась, начала что-то говорить о записке-бересте, принесённой Арепой, извинялась за беспокойство. Он её прервал:
- О делах потом. Сядь, не трепещи. Хочешь ли вина? Девушка смешалась:
- Мы его не пьём, только причащаемся…
- Ты уже большая. И тебе позволено всё, коли это в меру. Я, пожалуй, выпил бы с тобою немного. Или не согласна?
- Воля твоя священна, княже.
- Ах, не говори столь витиевато. Ты да я - давние друзья. Вот и потолкуем по-дружески.
Вызванный слуга не спеша наполнил их кубки. Ароматное крепкое вино чуть кружило голову, помогало подавлять непонятную внутреннюю дрожь. Внучка Чарга сделала глоток боязливо, но потом расслабилась, даже улыбнулась.
- Ну, поведай о своей Янке, - разрешил правитель.
- Просит дозволения вместе с ополчением двинуться на юг.
- Те-те-те! Это для чего же?
- Воевать с отцом. Хочет отмстить за кончину матушки своей.
Ярослав скривился:
- Снова те же глупости! Нет, сие немыслимо. Женщины не ходят на брань.
- Но ея дома не удержишь. Собиралась сбежать, чтоб добраться до тятеньки и его зарезать.
Князь перекрестился, встал из-за стола и прошёлся, заложив руки за спину, взад-вперёд по горнице. Посмотрел задумчиво:
- Значит, говоришь, что полна решимости отомстить?
- Ни о чём другом больше не мечтает.
- Хм, занятно… Может пригодиться… - Из кувшинчика он подлил вина в кубки. - Так и быть, я ея беру. Выпьем за удачу похода и чтоб Янка возвратилась назад без единой царапины!
- Грех за сё не выпить. - Сделала ещё несколько глотков.
- Нет, до дна, до дна! - настоял владыка.
- Не могу больше, княже. У меня и так уже мысли вперемешку. ..
- Коль подруге ты желаешь добра, то нельзя оставлять ни малейшей капли. Есть такое поверье.
Девушка с трудом подчинилась. Неуверенной рукой отняла кубок от лица, понесла к столу и, поставив на край, уронила на пол. Захотела поднять и едва сама не упала. Осмомысл её подхватил, обнял, заглянул в беспомощные глаза. Пылко произнёс:
- Любишь ли меня?
- Больше, чем люблю. Ты моё светило…
- Станешь ли моею?
- Я почту за высшее благо.
- А не станешь ли раскаиваться потом?
- За мгновение любви твоей предпочту гореть в огненной геенне!..
Он шагнул к дверям и замкнул щеколду. А затем, вернувшись, опрокинул девушку на стол и с такой страстью овладел, что она, вскрикнув, удивилась: неужели это наяву с нею происходит? - и волна сладострастных спазм пробежала вдоль её позвоночника, замутила голову. Настя, изгибаясь, ощущая испарину, что-то зашептала невразумительно, закатила глаза и на пике судорог потеряла сознание. Но потом довольно быстро очнулась.
Князь стоял над нею, хлопал по щекам и смотрел встревоженно. Облегчённо проговорил:
- Слава тебе, господи, задышала! - И, прикрыв её наготу, быстро навёл порядок в собственной одежде.
Внучка Чарга села и схватилась пальцами за виски, так как всё ещё не могла избавиться от недавнего опьянения. Ярослав помог ей спрыгнуть со столешницы, притянул к себе, звонко поцеловал в губы. Улыбнувшись, заметил:
- Душенька, голубушка, ненагляда! Ты моя навек!
- Я твоя навек, - повторила Настя, вроде находясь в сладком полусне.
- Я построю для тебя дворец где-нибудь в Тысменице, окружу сотней слуг, искупаю в роскоши, наезжать стану каждый месяц или даже чаще.
- Или даже чаще, - согласилась она.
- И ничто нас не разлучит, ни земля, ни небо…
- Ни земля, ни небо…
- Потому что мы созданы друг для друга.
- Да, - ответила половчанка радостно. - Мы друг другу сужены Провидением. И Господь не накажет нас за эту любовь.
- Бог и есть любовь. Как же можно наказывать за себя самого?..
Целый год безраздельно правил Иван Берладник на бескрайних землях от Белгородской крепости до Ушицы, что находится чуть южнее современного украинского города Каменец-Подольского. С ним в союзе был и хан Чугай. Вместе они ограбили не один купеческий «кубарь», разорили не одну днестровскую и прутскую деревеньку, а рабов и рабынь запродали византийским грекам около пятнадцати тысяч. Все отребье стекалось к ним в отряды. Здесь была вольница, никакой работы, кроме разбоя, делай что хочешь и живи с кем попало!
Вскоре тут появился и боярин Феодор Вонифатьич. Он давно скрывался от суда Осмомысла, уличённый в измене, и давно хотел поменять в Галиче правителя. У Берладника он пришёлся ко двору, сделавшись вдохновителем Ивана и его печатником. Говорил, что Ушицу брать надо обязательно - ведь она ворота галицкого юга, отомкнув которые можно беспрепятственно двигаться на север, вплоть до Василёва. Но Губан резко возражал: воевать Ушицу - значит нарываться на большую войну с ополчением и дружиной князя, а такое столкновение неизвестно чем кончится. Лучше уж синица (в виде понизовской вольницы) в руках, чем журавль (Галицкое княжество) в небе.
И пока Ростиславов сын думал и гадал, что же предпринять, под Ушицу прибыл его сиятельный двоюродный брат во главе своей рати. Разделяла их одноимённая речка Ушица, впадающая в Днестр. Но ни та, ни другая сторона не пыталась её преодолеть.
В первую неделю противостояния счастье было на стороне разбойников: более 300 жителей городка и его окрестностей переплыли к Ивану, а с востока прискакали всадники, присланные Чугаем. Можно было атаковать крепость, как на лодке приплыл простой рыбак с грамотой от галицкого владыки. Прочитав её, князь-изгой побледнел как смерть.
- Что такое? - обратился к нему Феодор Вонифатьич в беспокойстве.
Тот ответил глухо:
- У него в заложницах дщерь моя, Янка. Коли не отступим, он ея убьёт.
- Не убьёт, пужает.
- Ты забыл, как с Людмилкой вышло? Хочешь повторения?
Феодор вдруг сорвался, заорал непочтительно:
- Ну, давай, Иване, сдавайся! Отводи войска, попрощайся с Галичем! Если ты такая кислятина, размазня и рохля! Если эта девка для тебя важнее княжения!
У Берладника на лбу вздулся красный шрам. Он схватил вельможу за бороду, притянул к себе и сказал сквозь зубы:
- Ты, ублюдок, пёс… Я, конечно, грешник и душегуб, но остатки совести не утратил покуда… в жилах моих течёт светлейшая кровь, не твоей чета… и губить своё дитятко не позволю!
Вырвавшись, вельможа проговорил:
- У тебя одно законное дитятко - Ростислав во Берладе. Остальными понасеяна половина Руси… Что ж, за каждого теперь печься?
Предводитель бродников произнёс, набычившись:
- Есть ли, нет ли - с ними не знаком. Дети не любви, но греха. А Людмилку любил всем сердцем. И она - меня. Дочку назвала именем моим - Иоанна. Нешто я злодей, позабуду это?
- Неужели отступишь?
- Да.
Вонифатьич запахнул кафтан, встал и вышел. Но потом вернулся и с порога с издёвкой бросил:
- Нет, перевелись князья на Руси. Два двоюродных братца - оба охламоны. Никому служить больше нет желания.
- Да пошёл ты, вор! - И Берладник бросил в него подвернувшейся под руку крынкой с молоком.
Но боярин дверь уж захлопнул, глина, врезавшись в дерево, брызнула черепками в разные стороны, молоко потекло на землю. «Так и жизнь моя, - горестно подумал Иван. - Разлетелась вдребезги, утекла, никому не принеся радости. Лишь пятно осталось, мокрое да грязное… Да, Губан оказался прав: надо возвращаться в Берлад. Бог противится моему стремлению править в Галиче».
Тем же днём он отвёл своих людей от Ушицы. Удивлённые половцы развернули коней и подались обратно к хану Чугаю. Вместе с ними уехал Феодор Вонифатьич. Лишь один Губан радовался этому повороту событий. Он, как мог, приобадривал главаря, уверяя, будто счастье их ещё впереди, на дунайских землях.
Неожиданно предводителю бродников доложили, что к нему по Ушице приплыла на челне какая-то молодица, уверяющая всех, что она - его дочка. Князь-изгой вскочил:
- Где же, где она?
- Тута дожидаетси.
В горницу зашла Янка - в кожаных штанах всадника, сапогах под колено и мужской куртке; мокрые её пшеничные волосы были перепутаны и висели сосульками. Он узнал эти голубые глаза и курносый нос - в точности Людмилкины; и себя узнал в выражении плотно сжатых губ.
- Здравствуй, отче, - вроде бы простуженным голосом пробасила она. - Не прогонишь ли?
- Господи, о чём ты! - И родитель раскрыл объятия. - Ну, иди ко мне, дай поцеловать моё чадо! - Заглянул в лицо. - Хочешь кушать? Я сейчас распоряжусь. Как ты добралась до меня?
- Убежала от Осмомысла и добралась, - дёрнула плечами она.
- Ну, садись же, садись. Ах, какая ты молодчина, что убежала! Мы теперь поедем в Берлад, я тебя познакомлю с мачехой и братом. И уже никогда больше не расстанемся, вплоть до самой смерти.
- Вплоть до самой смерти. - Дочка посмотрела в упор и, себя не сдержав, рассмеялась громко.
Но Иван не понял истинного смысла её веселья.
Обустройством дворца в Тысменице, по приказу князя, занимался его приспешник Тимофей. Он когда-то хотел стать попом и учился на богослова, но потом сбежал в Киеве из-под стражи, обвинённый в убийстве боярина (в пьяной драке) и пошёл во служение к галицкому Владимирке - в качестве прислужника-компаньона княжича. Отличался недюжинным умом и обширными книжными познаниями. Никогда не имел семьи, а детей Осмомысла боготворил и любил с ними заниматься. О случившемся между Настенькой и правителем он узнал в числе первых. Так сказал: «Коли есть любовь, это не Преступно. Венчаны не венчаны - дело второстепенное. Пусть меня попы за подобную крамолу ругают». И с большим увлечением взялся за строительство дома, где влюблённые могли бы встречаться. К осени хоромы были готовы, и слуга съездил в Василёв, перевёз бывшую послушницу и Арепу в новое их жилище. Внучка Чарга прыгала от радости, хлопала в ладоши и кружилась с Тимофеем по горницам.
Князь её проведал в сентябре и нашёл совершенно счастливой, беззаботной и намного более женственной, чем прежде. Всё глядел и не мог налюбоваться, как она щебечет, потчует его и ласкается, преданно заглядывает в глаза. А об их бушующих, ненасытных ночах, полных хмельно страсти, легендарный Боян мог бы спеть под гусли новый потрясающий гимн.
Можно сказать одно: оба обожали друг друга. Не могли расстаться. И клялись в любви при каждом прощании. Обещая дни считать до очередной встречи.
Но, конечно, княгиня не осталась в неведении - ей не преминули тут же передать. Интересно, что раньше, не имея оснований ревновать мужа, Ольга закатывала ему скандалы, плакала и ругалась. А теперь, зная точно - и о выстроенном дворце, и о переезде юной соперницы из монастыря в новый дом, и о частых свиданиях, - повела себя хладнокровно, твёрдо. Дождалась Ярослава с охоты (по его словам, он в Тысменицу ездил бить оленей и туров), заглянула в двери, поклонилась вежливо:
- Здравия желаю, с возвращением, Бог в помощь. Он ответил рассеянно:
- Благодарствую… Как вы без меня?
- Добре, добре… Ты, я вижу, поохотился всласть? Много настрелял дичи?
Осмомысл почувствовал, что в словах жены есть второе дно, и забеспокоился. Посмотрел с укором:
- Ты, никак, смеёшься?
- Я? Смеюсь? Да чего ты выдумал? Нешто мне дозволено над тобой смеяться? Просто я стараюсь шутить, чтобы не сказать лишнего.
- По какому поводу?
- О твоей охоте. Видно, очень тебе охота, что уже не таясь ездишь к потаскухе. Позабыв о долге, о моём достоинстве, о семье, о детях. Всё себе в охотку!
Князь пробормотал:
- Ты пойми, прошу…
- Понимаю, как же! - не дала ему досказать дочка Долгорукого. - У тебя присуха! Прикипел, прилип. Жить без нея не можешь. Свет один в окошке. «Милушка-зазнобушка»! Как поют в народе: пламень сердца и пожар души. Ничего не скажешь. Мне вот Бог не дал. И велел не глядеть на чужих мужей. Думать о твоём благе. Я и думаю. Говорю крыто: никаких обид. Полюбовница тебе всех дороже - оставайся с нею. Но меня больше не тревожь. В Болшев перееду вместе с детьми…
- Нет, детей не дам! У неё сузились глаза:
- Тут уж извини. Либо я и дети, либо эта краля. Третьего не дано.
Ярослав ломал пальцы с хрустом. Подошёл к окну, поглядел на двор. Тихо попросил:
- Погоди чуток. Не могу решиться.
- Я годить не желаю! - заявила Ольга. - Коли расставаться, так сразу! Сколько можно жилы тянуть, резать по живому? Назначай мне выплату, на которую я стану отдельно кормиться. Больше ничего не прошу.
Он вздохнул печально:
- Что ж, тогда разъедемся… Видно, суждено… Но учти: буду наезжать в Болшев постоянно, дабы видеть деток, говорить с ними и играть, дабы не забыли отца…
- «Не забыли отца»! - сморщившись, передразнила княгиня. - Да такого отца и забыть не грех, право слово!..
Их разрыв был воспринят в Галиче с осуждением. Многие считали, что владыка не прав. Даже Кснятин Серославич, самый преданный из бояр, близкий человек, управляющий канцелярией и хранитель печати, долго убеждал Осмомысла одуматься. Говорил, волнуясь:
- Что нашло на тебя, господина здравого? Помрачение разума? Приворот? Болезнь? Нет, понять могу - все мы не безгрешны и порой даём волю чувствам, изменяем супругам на стороне, - но семей не бросаем, возвращаемся в их святое лоно! Девки девками, а жена женой! И не надо путать одно с другим.
- Я не путаю, - мрачно отвечал сын Владимирки. - Я люблю Настасью. И своих детей. Ольга мне противна.
- Понимаю тож. Но князья, цари тут не в силах что-либо менять. Вы должны слыть примером для подданных. А уже шепоток пошёл: «Ярославка заговорённый», «половецкие ведьмы его охмурили»! Как бы не пошла смута.
- Это Вонифатьич и его люди распускают слухи.
- Очень может быть. Только семя брошено в благодатную почву! Галичане не довольны твоим поступком. И во имя замирения в обчестве должен ты прогнать полюбовницу, вновь объединиться с Гюргевной.
- Не могу. Не стану!
- Ну, а как толпа пойдёт на Тысменицу - жечь колдуний, испоганивших князя?
- Брошу на толпу конницу!
- Ну, а если конница развернёт удила супротив тебя?
- Кликну на подмогу половецкую чадь - Вобугревичей, Улашевичей и Бостеевых отроков. Постоят ужо за Чаргову внучку!
- Ох, опасный путь - стравливать православных и нехристей. Может завертеться такая буча, что костей не соберём после!
Галицкий правитель от отчаяния падал на колени перед образами и, сплетя пальцы, воздевал их к лику Богородицы:
- Помоги! Вразуми! Спаси!
- Замирись с женой, замирись с женой, - продолжал настаивать на своём Серославич.
Что уж говорить об отце Александре! Осмомысл ни разу его не видел столь несдержанным. Старец негодовал, потрясал кулаками и грозил проклясть, призывал страшным голосом:
- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа одумайся! Повелитель тьмы искушает тя. Принял образ молодки-чаровницы. И завлёк в свои сети. Осознай, отринь. Замоли грехи, истово покайся. И тогда Бог тебя простит. А иначе - вечные муки в преисподней!
Ярослав подавленно возражал:
- Нет, неправда, Настя - не исчадие ада… Добрая и ясная, точно лучик солнца. Точно соловьиная трель! И к тому же она крещёная, ходит в церковь, соблюдает посты. А вина её только в том, что меня любит больше жизни. Разве ж сё погано?
- Геть отсюда, из чертог моих! - пальцем указывал на дверь духовник. - Видеть не желаю, слушать ереси. Станем говорить после возвращения Ольги в галицкий дворец. А теперь - ступай!
Сын Владимирки мог бы, разумеется, и побить его за неуважение к князю, вырвать бороду, бросить в яму (многие правители того времени мало церемонились с неугодными церковниками), но, как человек мягкий и незлобивый, не хотел даже думать о таком способе выяснения отношений. Только, повздыхав, уходил из кельи духовника.
Кроме Тимофея, лишь один боярин с пониманием отнёсся к страсти повелителя - перемышльский его наместник Олекса Прокудьич. За последние годы он слегка обрюзг, нагуляв солидный животик, а число собственных детей довёл до восьми. Старшего из отпрысков - девятнадцатилетнего Миколу Олексича - и привёз ко двору владыки, чтоб пристроить на приличное место в свите князя. Парень был плечистый, здоровый, но ещё теленок телёнком, опускал лаза и робел в присутствии Осмомысла, заливаясь красой. А родитель его расхваливал что есть мочи: мол, покладистый, исполнительный, не свистун, не бражник.
- Плод моей любви с жёнушкой Глафирой, - сообщил е без удовольствия. - От любви самые прекрасные дети рождаются. Потому как любовь суть добро и благо.
- Суть добро и благо, - повторил Ярослав. - Ну, а коль любовь незаконна? Не освящена Господом?
- Не бывает незаконной любви! - объявил вельможа. - Ибо нам ниспослана свыше. Ибо животворяща! Пасть в любви нельзя. Лишь возвыситься, сделаться мудрее и чище… Сам подумай, княже: дикари и нехристи любят не меньше нашего и детей рожают, может быть, проворней, чем мы! Стал бы Бог это допускать, если б осуждал, проклиная? Значит, дело не в вере. Я вот верую, что в любви, в истинной любви, в детях от любви, мы и приближаемся к смыслу бытия.
Ярослав приветливо улыбнулся:
- У тебя, смотрю, целая
- Почему бы нет? Чай, мы тут на Руси не дурнее прочих мудрецов!
- Ну, а сын твой какого склада? Книжник или воин?
- Отвечай, Миколка, - обратился к тому отец, - что тебе милее?
Теребя шапку, юноша ответил:
- Книг читал немало, но могу и мечом махать, коль нужда заставит. Помогал тятеньке по хозяйственной части - надзирать за плотниками и мостовщиками. Наводил порядок на гульбищах…
- Да, по части порядка на него можно положиться, - подтвердил Прокудьич.
- Любо, любо. Я поставлю его под начало Гаврилки Василича; ну, а выкажет себя в службе молодцом - сделаю седельничьим.
Оба благодарили, кланялись почтительно. Вызвав Тимофея, князь велел ему проводить юношу к Гаврилке, просветить по части галицких порядков, а тем временем стал с Олексой беседовать о делах. Спрашивал с тревогой:
- Что там Перемышль и Звенигород? Не бунтуют ли? Не желают ли отложиться из-за неспокойствия в Галиче?
- И-и, какое там, батюшка, мой свет! - заверял наместник. - Про твои здешние невзгоды я узнал только по приезде. Там у нас о раздоре князя с княгиней слыхом никто не слыхивал. А и то: милые бранятся - только тешатся. Наш народ это понимает.
- Говорят, Вонифатьич где-то объявился. А его влияние на бояр местных велико. Всяко может статься.
- Нет, о Перемышльской земле можешь не болеть: мы тебя не оставим. Я бразды держу крепко.
Ярослав сказал с благодарностью:
- Очень, очень славно! Надо бы тебя наградить, да не знаю чем. Назови - постараюсь выполнить.
Тот взмахнул рукой:
- Мне богатств не надобно, всё моё богатство - это дети. Разреши при монастыре Архистратига Михаила школу завести - и для девочек, и для мальчиков из богатых и просто зажиточных семейств. Им наука, и тебе вырастет подмога.
- Да о чём разговор! Заводи, бесспорно. Я пришлю много новых книг. - Он пожал ему локоть, с чувством произнёс: - Эх, Олексушка, милый, как мне не хватает башковитых помощников! Всё наперечёт - то туда, то сюда бросаю, а кругом одни беды да напасти! Только-только от внешних врагов отбились - глядь, внутри завелась зараза… Стыд!
- Потому как народишко тёмный и чего хочет, не разумеет. Надо просвещать! Сызмальства выкармливать деловых людишек.
- До всего руки не доходят. Но твои слова верные. При монастырях будем открывать школы, выпишем учителей из Царя-града. И собрания книг устроим, как у греков, -
- На такое благородное начинание урезать казну нежелательно.
Не успел Прокудьич ускакать из Галича, как примчался гонец от Настеньки. Та просила князя поскорее приехать: при смерти лежит, хочет попрощаться. «Господи, никак, отравили? - ахнул Ярослав. - Если она умрёт, я и сам руки на себя наложу». Несмотря на вечер и дождь, не раздумывая, отправился в путь - вместе с Тимофеем и рубаками Гаврилки Василича. Ближе к полночи были уже в Тысменице; мокрые, продрогшие, грязные, ворвались во двор Настенькиного дома.
- Как она? Проводи скорей! - бросился правитель к вышедшему дворскому. - Что, плоха?
- Бегали за батюшкой. Он ея соборует.
- Боже, соборует! Лекарь был? Говорил о чём?
- Лекаря у нас сроду не водилось, есть одна знахарка смышлёная, да Арепка никого подпущать к Настасье Микитичне не хочет. Акромя попа.
- Вот ещё паскуда! Я сейчас ей всыплю!
Пробежав по дощатой галерее, Ярослав распахнул двери спальни и увидел на одре свою ненаглядную: та лежала ничком, руки на груди, а дородный священник мазал ей елеем губы и виски.
- Настенька, любимая! Слышишь ли меня? - Князь рванулся к её постели, наклонил лицо к изголовью. - Это я, родная!
Приоткрыв глаза, та смотрела на него с отчуждением.
Но потом узнала.
- Батюшка, мой свет… - прошептала радостно. - Ты приехал! Вот как хорошо!.. Не серчай, что побеспокоили…
- Ай, о чём ты! Только поправляйся скорее.
- С Божьей помощью… Мне теперь, после елеосвящения, стало много легче.
- Слава тебе, господи! Я пойду надену сухое и вернусь к тебе.
- Приходи быстрей.
Обнаружив Арепу в смежной горнице, он едва ли не с кулаками набросился на приспешницу: отчего не пускает знахарку, отчего не лечит сама? Та сидела поникшая, вроде в полусне; отвечала невнятно, сбивчиво; но наследник Владимирки понял главное - силы свои потратила на спасение заболевшей и сейчас жизнь его зазнобы вне опасности.
- Что с ней было-то, говори скорее!
- Было, что и есть…
- Я не разумею.
- Твоего ребёночка носит под сердцем… первый месяц покуда… чувств лишается то и дело… ничего есть не может - всё наружу лезет… видно, сглазил кто… порчу я сняла, Настю заговорила… лучше всякой знахарки…
Осмомысл, счастливый от полученного известия, крепко обнял старую:
- Ты прости, Арепка, что журил тебя понапрасну. Я ж не знал, отчего Настасья недужна!
- Ничего, касатик, не извиняйся. Ты гляди сам не захворай: мокрый весь до нитки. В баньке пропотей да горячего вина выпей. А меня отпусти соснуть. Не в себе я что-то…
- Ну, иди, иди. Бог тебя спаси!
После бани он опять поднялся к подруге. Молодая женщина не спала и смотрела на него с умилением. Ярослав поцеловал её в щёку и почувствовал на губах вкус оливкового масла, сохранившегося после соборования. Произнёс негромко:
- Душенька, голубушка… Мне Арепка открыла тайну…
- Так ты, стал быть, знаешь? - засмущалась она.
- Знаю и спешу успокоить: я невиданно, несказанно счастлив.
- Правда, что ль?
- Правда, правда. Это дорогое и очень желанное для меня дитя…
- …но побочное.
- Но побочное… Отчество моё он носить не сможет. Ну, да что с того? Ведь необязательно быть наследным княжичем. Я его и так обеспечу как законного отпрыска.
- Или, овдовев, женишься на мне… Осмомысл усмехнулся:
- О, такие мысли грешны! Смерти никому не желаю, даже Ольге Юрьевне. И вообще, - иронично добавил он, - я подозреваю, что она переживёт нас обоих!
- Не накличь беды! Через левое плечо трижды сплюнь.
- Ох уж эти твои приметы! - Но повиновался и сплюнул.
Янка не ожидала, что отец обрадуется её появлению, и была немало обескуражена. Много раз она представляла, как свершается придуманное ею отмщение: нож под самую рукоятку в животе у Берладника, в крайнем случае - яд в бокале вина; и заранее приготовленные слова: «Ты упрёшь как червь, ибо никогда благородным не был!» Но фантазии рассыпались в прах от приветливых и весёлых слов Ивана, от гостеприимства и того неподдельного удовольствия, что блистало в его глазах при общении с дочерью. Он предстал в совершенно новом свете: не холодным убийцей, не зловещим татем, а неглупым молодцеватым дядечкой с белоснежной улыбкой и красивыми сильными руками. Идеально сидел в седле и за словом в карман не лез. После некоторых раздумий девушка решила с казнью повременить; съездит пока в Берлад и подышит воздухом половецких степей, поживёт, посмотрит, а потом видно будет.
Ростиславов сын объявил своим бродникам, что намерен искать счастья на Дунае. Кто захочет с ним - с радостью возьмёт; для кого Днестр краше и родней - зла держать не станет и отпустит с миром. И, в конце концов, с ним отправились полторы тысячи разбойников, остальные растеклись по южным рубежам Галицкой земли.
По совету Губана, поостереглись заходить во владения хана Чугая - тот держал обиду за невзятый город Ушицу. И поэтому двинулись не на юг, а на запад, к речке Сирету. А поскачешь берегом по её течению вниз - обязательно окажешься рядом с Берладом: ведь река Берлад и впадает в Сирет. Очень даже просто.
Одного не учёл Губан (заодно с Берладником): отношения болгар к беглым русским смердам. Ведь недаром же слово «сброд» одного корня с «бродником»! Не успели люди Ивана отвести душу в первом же попавшемся болгарском селе, поозоровать и поизмываться, как мужчины соседних сел их подкараулили и отделали почём зря. Загоняли в реку и нещадно топили. Ноги унесли человек четыреста. А по мере продвижения к цели шайка продолжала редеть: кто-то погибал в новых стычках с болгарами, кто-то уходил грабить в паре, в тройке, а кого-то убивал сам Берладник за непослушание. И к заветному городу подошли самые упорные и надёжные, около сотни, вместе с ними - Янка.
Несмотря на трудности, девушке понравилась эта жизнь - полная опасностей, рукопашных, скачек, вздыбленных коней и забрызганных кровью сабель; жар костра, обжигающе горячее мясо только что застреленного и зажаренного оленя; удалые песни, подожжённые соломенные крыши болгарских хат… Об убийстве родителя дочка больше не помышляла - он ей очень нравился, и она его почти что любила. Ростиславов же сын просто с ней носился, опекал во всём и держал в обозе во время схваток; но такую сорвиголову-то не больно удержишь - много раз она надувала телохранителей и, вскочив в седло, вламывалась в гущу сражения; получала от отца нагоняй, но гордилась своей отвагой, тем, что не отставала от мужчин-соратников.
А уже в Берладе ожидало Ивана грустное известие: половчанка Тулча, окрещённая Акулиной и обвенчанная с ним в православной церкви, умерла восемь лет назад. Но была жива ханша Карагай - мало постаревшая, всё такая же прямая и строгая; посмотрела на князя-изгоя с укоризной: где ж ты был, дорогой зятёк, отчего не прислушался к предсказаниям моего отца - чародея Чарга? Он, склонив голову, спросил:
- Сможешь ли простить? А она ответила:
- Я простить смогу. Но простит ли Небо?
За её спиной стоял пятнадцатилетний отрок, чем-то неуловимым в лице схожий с Настенькой; общая порода чувствовалась во всех - в Насте, в Карагай, в этом мальчике - тот же профиль, чёрные глаза, матовая смуглая кожа…
- Здравствуй, Ростиславе, - произнёс Берладник и шагнул вперёд. - Хочешь ли обнять блудного отца? Или тоже сердишься?
Наклонив голову почтительно, тот проговорил без какого-либо смятения:
- Мне сердиться не за что. Я тебя судить не могу. Коли странствовал столько времени, стало быть, имел вескую причину. Рад, что ты вернулся. И обняться могу с превеликой радостью.
Ханша не препятствовала этому порыву родственных чувств, только наблюдала со стороны с плохо скрываемым недовольством. Наконец, мужчины наобнимались, разглядели друг друга как следует, и Иван сказал:
- А теперь я представлю вам дочь мою Янку - Иоанну. Я любил её матушку, Людмилу, сидючи в Звенигороде, до побега из Галича, до венчания с Акулиной. И не знал о её рождении. После многих лет, после страшной и безвременной Людмилкиной смерти, мы соединились. И, Бог даст, надолго. Будьте с нею как с равной, привечайте, как я. А коль скоро кто обидит Янку, дело станет иметь со мною.
Девушка заметила гордо:
- До тебя дело не дойдёт, мой любезный тятенька: за себя постоять сумею и обидчики от меня получат весомо!
Все заулыбались, даже Карагай. А Иванов сын, протянув руку единокровной своей сестре, произнёс по-доброму:
- Разреши мне по-братски поцеловать тебя, Янка. Я всегда тужил, что расту один. И поэтому радуюсь вельми твоему обретению.
- Да, и мне неплохо, - подтвердила она. - Я жила взаперти в женском монастыре и внезапно вырвалась на свободу, а к тому же заполучила столько милых родичей! - И, как старшая, с долей снисходительности, щёку подставила, чтобы Ростислав-Чаргобай её чмокнул.
Словом, поселились под одной крышей.
Городишко Берлад чем-то напоминал Василёв: небольшой, в меру грязный, с православным храмом и монастырём, узкими горбатыми улочками и гусями в пруду. Янке он не слишком понравился, и она бы затосковала, если бы не дружба с братом. Чаргобай к ней благоволил, приглашал кататься на лошадях и показывал местные красоты. Между делом говорил откровенно:
- Я в Берладе долго не засижусь. Здесь - медвежий угол, «берлога», дикари, светлой дали не видно.
- И куда подашься? - спрашивала девушка.
- Для начала - в Константинополь. Или ты не знаешь: наша с тобой двоюродная бабка Ирина-Добродея - тётя ныне правящего императора?
- Ох, неужто? Не знаю.
- Да, представь себе. Прадед Володарь трёх имел детей: старшего сына - Ростислава, нашего с тобой деда, в честь него меня и назвали; среднего - Володимирко, от которого произошёл Осмомысл; и Ирину-Добродею, дочку. Вот её-то и выдали за принца Исаака Комнина, дядю императора. Правда, тот скончался четверть века тому назад. Но она-то жива-здорова!
- Верно знаешь?
- Верно. Спрашивал заезжих купцов. Проживает в загородном поместье и ругается с сыном Андроником, страшным женолюбом.
- Женолюбом, ха! - посмеялась та. - Да ведь он, наверное, тоже пожилой?
- Нет, немногим старше нашего отца. Значит, чуть за сорок.
- Вот ведь интересно! Ну, приедешь - и что? Скажешь: здрасьте, я внучатый племянник! А они: не желаем знать, прогоните прочь!
- Нет, не думаю. Ибо мне от них ничего не надо - ни жилья, ни денег; лишь замолвить одно словечко при дворе императора, чтобы взял на службу. Послужу, проявлю себя по достоинству и войду в доверие. Захочу - останусь в Царе-граде, захочу - поскачу на Русь, требовать себе вотчины. У меня не меньше прав на Галицию, чем у отпрысков поганого Осмомысла!
Янка сдвинула брови и произнесла холодно:
- Ну, во-первых, Осмомысл не поганый, а очень добрый. То, что он в раздоре с нашим родителем, не вина его, а беда. Ярослав отнёсся ко мне отечески, приютил, приветил, воспитал при монастыре. Я ему за сё вечно благодарна… Во-вторых, на Русь соваться тебе не след: коли батюшка ничего не смог, ты, я думаю, и подавно не сможешь. Там сильны боляре. Только те князья управляют, за кого большинство боляр. А тебя, с чужбины, вряд ли кто поддержит.
Ростислав молчал, перемалывая в уме сказанное сестрой. Наконец ответил:
- Поживём - увидим. Что вперёд загадывать! Первым делом надо пробиться в Константинополь…
- И когда поедешь?
- Вот весной шестнадцать исполнится - и тогда решусь.
- Может быть, вдвоём?
Натянув поводья, он остановил рысака и уставился на неё испуганно:
- Тоже хочешь?
- Почему бы нет? Мне одной в Берладе сделается скучно. А увидеть Царь-град… «Рим второй»… и столицу православного мира!.. Разве плохо, разве не заманчиво? Помогу тебе на первых порах, а потом, Бог даст, выйду замуж за богатого грека. Лучше на Босфоре, чем в Василёве!
- Да, наверное, ты права. Надо всё обдумать как следует…
Но обдумать не получилось: город внезапно атаковали сыновья болгарского князя Бориса - Фёдор и Асень. Началась осада, длившаяся полторы недели, и берладники, плохо вооружённые, не умеющие вести длительных сражений с хорошо обученными войсками, начали сдаваться. Почерневший Иван призывал их к сопротивлению, не смыкая глаз, днём и ночью метался от бойницы к бойнице, сам участвовал в отражении штурма, но не смог в конечном итоге изменить положения. Неприятель оказался в Берладе.
Ханшу Карагай пощадили: половцы в ту пору были союзниками болгар и расправу над вдовой знаменитого хана Кырлыя им бы не простили. Но зато Ивана и его детей взяли в плен. На телегах, в колодках, повезли на юг, в древний болгарский город Тырнов, чтоб затем продать в рабство византийцам.
Жизнь в уютном Болшеве протекала размеренно: поднимались довольно поздно, кушали неспешно, расходились по горницам - дети на занятия, а княгиня толковать с тиуном о хозяйских делах либо принимать посетителей. Завела дружбу с попадьёй Матрёной и ходила с ней часто париться в баньку. Ездила молиться в женский монастырь Великомученицы Татианы, жертвовала ему средства. И ждала известий из Галича - не одумается ли князь, не решит ли восстановить погубленную семью?
Дети Осмомысла относились к разрыву родителей по-разному. Младшая Ирина-Верхуслава как-то равнодушно - то ли в силу непонимания (ей недавно исполнилось только семь), то ли в силу своей меланхоличной натуры; на уме у неё были только яства - девочка любила вкусно поесть. Фрося, средняя, слывшая всегда «тятенькиной Дочкой», «Ярославной», очень переживала за князя; добрая, порывистая, то и дело плакала, спрятавшись в какой-нибудь тёмный уголок; а когда Ольга начинала при ней обливать мужа грязью, сильно обижалась, затыкала уши, иногда даже убегала; мать она любила не слишком, и в душе считала, что с такой сварливой женой грех не разойтись. Но зато Владимир-Яков целиком был на стороне брошенной родительницы. Внешне он во многом походил на отца: худощавый, бледный, с негустыми светлыми волосами; но глаза и мясистый нос приобрёл у матери. Для девятилетнего мальчика он искусно говорил и неплохо читал, но науками занимался без вдохновения, вроде через силу. Им предпочитал возню с кошками, собаками, кроликами, птичками. Лошадей не любил, а вот мелкой живностью тешился, мог с утра до вечера обучать скворца говорить человечьим голосом или заставлять дворового пса прыгать через палку. Но бывали дни полного равнодушия ко всему; княжич куксился, не хотел пить и есть, огрызался на окружающих и смотрел, уставившись в одну точку. И среди старых слуг, знавших о причудах его деда, князя Владимирки, крепло убеждение: внуку свойственна та же меланхолия, что передаётся по мужской линии через поколение, - времена помрачения разума.
У княгини первенец был любимчиком. Верхуславу-Ирину она не жаловала и покрикивала порой, чтобы та меньше ела. К Фросе-Ярославне тоже относилась с предубеждением, часто придиралась. А зато сына боготворила, целовала, гладила и, была б её воля, до сих пор бы давала грудь. И юнец пользовался обожанием матери, без конца капризничал, зная наперёд, что малейшие его прихоти выполнят немедленно. Повторял вслед за Ольгой: «Наш отец - иуда, разлюбил жену и детей и поддался ведьминым чарам, продал душу нечистому. И за сё ему гореть в вечном пламени». А когда Ярославна, слыша это, со слезами в глазах кричала: «Сам иуда, сам! О любезном тятеньке такое не говорят!» - мог её ударить.
Ближе к Рождеству Болшев посетил Феодор Вонифатьич. Он приехал под вечер и зашёл с заднего крыльца, чтобы не мозолить глаза окружающим; а поскольку о встрече с княгиней договорились заранее, то она приняла мужнего врага без сомнений. У себя в покоях усадила за стол, угостила брагой, выпила сама и внимательно выслушала. А вельможа говорил об одном: надо отстранять Осмомысла от власти и провозглашать Владимира князем; а пока тому не исполнится восемнадцати лет, править будет Ольга - при его, Вонифатьича, поддержке.
- Как же отстранишь? - спрашивала Юрьевна, промокая платком выступивший пот. - За него Гаврилко Василич и надёжные гриди, Ярославку в обиду не дадут.
Тот смотрел с прищуром. У него было хитрое лицо зайца, а передние верхние резцы, длинные, с расщелиной, упиравшиеся в красную нижнюю губу, придавали сходству полную законченность. Чмокая, давал пояснения:
- Без Гаврилки Василича обойдёмся. Вон Избытка Ивачич колеблется. Ваш раздор ему явно не по нраву. Он пока не решился изменить тем словам, что давал, присягая сыну Володимерки. Но его мы живо уломаем, недотёпу, дурня.
- Ну, допустим, всё у нас пройдёт ровно бы по маслу. Как поступим с опальным князем? Пострижём насильно в монахи?
- Лучше бы - того… - Феодор откровенно провёл указательным пальцем по горлу.
- Нет, ни в коем случае! Запрещаю, слышишь? Сокрушённо покачав головой, Вонифатьич предупредил:
- Ох, своей добротою, матушка, мой свет, ты погубишь дело.
Но упрямая Долгорукая проявила твёрдость:
- Никаких убивств! Коли не захочет ко мне вернуться - станет иноком. А иначе и со мною у тебя разговора не выйдет.
Он ответил грустно:
- Подчиняюсь, княгинюшка, подчиняюсь. Ты мне выбора не даёшь. Но потом уж не сетуй, что тебя не предупреждали о возможных последствиях твоего милосердия…
Это посещение выбило жену Ярослава из колеи. До утра она не сомкнула глаз, то ворочалась на одре, то, накинув шаль, мерила шагами спальню и крестилась, глядя в красный угол, где горела лампадка. Ей конечно же очень хотелось досадить мужу, посрамить его и унизить; но такую ответственность взваливать на себя - Галицкое княжество! - с внешними и внутренними врагами, неурядицами, только-только поднимающимся хозяйством, - сможет ли, осилит ли? А случись война? Половцы нагрянут? Венгры набегут? Где искать защиты? Кто придёт на помощь? Хорошо было за спиной у супруга, тихо, безмятежно… Не рискует ли она жизнью, соглашаясь на сговор с необузданным Феодором? Может, посидеть, потерпеть, помолчать в тряпочку и дождаться замирения с князем, проглотив обиду? Ну, бывает: загулял, разбуянился - всё-таки мужчина, падкий на соблазны, - эка невидаль! - приползёт, покается. И простить, и начать с чистого листа?
В этих мыслях и застал Юрьевну рассвет. Вышла к завтраку с покрасневшими веками, молчаливая и рассеянная. Ела творожок без обычного аппетита, запивала молоком как-то безучастно. Лишь прикрикнула на младшую Ирку, пожелавшую новую порцию сметаны со ржаным хлебом:
- Неча, неча, погляди на себя, душа моя: скоро станешь как колобок, щёчки треснут!
Фрося рассмеялась, а сестра надула толстые слюнявые губы.
- Ну, поели с Божьей помощью? Кыш тогда отсюда, живо заниматься! - Задержала Володю-Яшу, провела ладонью по его белым волосам и сказала, любуясь: - Взрослый уж совсем… настоящий князь… Хочешь править Галичем?
Тот пожал плечами:
- Ну, как подрасту… я пока не думал. А что?
- Ничего, ничего, беги.
И опять погрузилась в раздумья.
Неожиданно доложили: прискакал нарочный от Кенятина Серославича (у печатника и княгини был секретный уговор: если новости случатся от Ярослава, если он уйдёт от Настасьи и решит вернуть Ольгу, то боярин сообщит ей с гонцом) - Долгорукая заохала, раскраснелась от счастья и велела, чтобы человека впустили. Приняла скрученную в трубочку грамоту, протянув расслабленно-нетвёрдую руку, сорвала печать и прочла, раскатывая свиток; сразу изменилась в лице, побледнела, даже не наградила посыльного за его труды небольшой монеткой, повернулась и вышла, на ходу ругаясь. А письмо говорило, что у Настьки родился сын, названный Олегом; но коль скоро «Ярославичем» быть не может, сделается «Настасьичем»; Осмомысл находился при роженице до последней минуты, а затем три дня праздновал в Тысменице.
У себя в одрине, запёршись одна, Ольга яростно порвала пергамент, разбросав клочки, била кулаками в стойки балдахина, изрыгая проклятия.
- Сын! - хрипела. - Сын! Господи, за что?!
Смысл её отчаяния был таков: сын - наследник престола; да, сегодня - побочный ребёнок, говоря на латыни - «бастардус»; но ведь завтра галицкий владыка может по церковной линии узаконить его рождение и тогда завещает трон не Владимиру, но Олегу!
Долгорукая села на постель, вытерла платком мокрое лицо и сразу успокоилась, посуровела и нахохлилась. Бросила негромко, но внятно:
- Мы ещё поглядим - кто кого! Поскрипев зубами, добавила:
- Вонифатьич прав… надо соглашаться…
И, подобно боярину, выразительно провела указательным пальцем поперёк горла, точно лезвием.
Трудно передать те страдания, что перенесли Берладник и его дети. В Тырнове их запродали в рабство состоятельным грекам, проживавшим в Пловдиве (Янку одним хозяевам, а Ивана с Чаргобаем другим). Девушку приставили к тяжело больной даме, не встававшей с постели, - состоять сиделкой, совершать ежедневный туалет, выносить горшки и кормить с ложечки. А отец и сын трудились в камнедробильной мастерской - старший подвозил вырубленные в каменоломне глыбы, младший их распиливал; это был строительный материал для дворцов и общественных зданий. Так они проработали больше года, лишь однажды осенью обменявшись двумя записками, принесёнными мальчиком-рабом: дочка извещала, что жива-здорова и уже привыкла к своему положению, но с трудом представляет, что случится с ней в случае кончины хозяйки - видимо, опять попадёт на невольничий рынок; а отец ответил, что они в худшем положении - кормят плохо, заставляют ишачить с утра до вечера, гонят на работу даже больных; но в конце добавил, что Господь их выручит, надо только верить.
И Господь помог: умирающая матрона завещала, чтобы, после её ухода в мир иной Янке дали вольную и приличную сумму денег, нужную для выкупа брата и родителя. Смерть пришла к старушке в середине марта 1162 года. А в начале апреля выкуп состоялся - даже ещё дешевле, чем предполагалось: дело в том, что Берладник, подхватив чахотку, был уже совсем плох и ушёл за бесценок.
Он почти не вставал и всё время кашлял, сплёвывая кровь. В нём, осунувшемся, худом, слабосильном, труднобыло узнать прежнего Ивана - пышущего здоровьем добра молодца. С помощью детей уселся на купленной телеге а потом и лёг, прикорнув в соломе. Янка села рядом, свесив ноги вниз, Ростислав-Чаргобай подхлестнул запряжённую кобылу, и они поехали к югу - прямиком к Эгейскому морю, чтобы в крупном греческом городе Фессалоники (по величине - втором после Константинополя) сесть на морское судно и отправиться в сторону Царь-града, к августейшей родственнице. Двигались небыстро, опасаясь растрясти хворого отца. А ему с каждым днём становилось хуже. Да ещё при тяжёлой переправе через реку Стримон их подвода перевернулась, и Берладник после купания в холодной воде впал в горячку. Бредил и хрипел, звал на помощь Янку, а когда она над ним наклонялась, в ужасе шарахался, принимая её за покойную Людмилку.
Целую неделю заняла дорога. И 11 апреля наконец прибыли в Селун (так по-русски звали в ту пору Фессалоники). День был по-настоящему летний - тёплый, мягкий, с моря дул лёгкий ветерок, и оно, бескрайнее, неестественно синее, умиротворённое, по-щенячьи лизало волнами белый крупитчатый песок.
- Тятя, погляди, мы у моря! - радостно воскликнула дочка. - Слава Богу, доехали! Ну, теперь ты надышишься исцелительным воздухом и пойдёшь на поправку! Греческое солнышко вылечит тебя! Тятя, слышишь, да? - И внезапно вскрикнула: - Славка, Славка, он умер!
Сын приник к бездыханному телу, начал щупать шею; кожа была ещё тёплая, но артерия не билась. Так, за тридевять земель от желанного Галича, в тридцать восемь лет, дни свои окончил неуёмный двоюродный брат Осмомысла, князь-изгой. Храбрый воин, сильный муж, он в иной ситуации мог бы принести много пользы. Но судьба оказалась к нему сурова, превратив в разбойника, главаря беглых смердов. Тем он и вошёл в русскую историю. А его кончина ознаменовала собою завершение первого периода в жизни Ярослава - детства, юности, становления; начиналась зрелость…
Дети же Берладника упокоили родителя на простом сельском кладбище близ Эгейского моря, заказав отпевание в местной церкви. Оба плакали. Оба привязались к Ивану, уважали за смелость и дерзкий ум; да и сам Иван в эти последние годы своей жизни вдруг открылся с неожиданной стороны - добрым главой семейства, искренне любившим сына и дочь. Вот ведь странное, удивительное дело: Янка с юных лет думала о мщении, представляла его в деталях, а потом полюбила отца и была полна скорби в траурные дни. Чаргобай тоже сильно переживал, но как брат Я мужчина всячески старался поддержать сестру, хоть и старшую, проявлял твёрдость духа и желание ей помочь справиться с печалью.
Фессалоники за громадными толстыми стенами потрясли молодых людей основательностью и величиной. Сколько здесь было необычных каменных зданий и церквей! Как бурлил базар на центральной площади! Сколько кораблей стояло в гавани! Громкий разноязычный говор, сотни лиц, дорогие одеяния и обноски, смрадные запахи выгребных ям и благоухание расцветающих персиковых деревьев - всё перемешалось в их головах! А в одной из древних базилик - Святой Софии - долго стояли на коленях и молили Деву Марию защитить их в опасной дороге к Константинополю.
За оставшийся у Янки последний солид[501] получили места на судне, отплывавшем в Царь-град. Ранним утром 14 апреля их корабль отвалил от пристани. Море волновалось несильно, мелкие облака-барашки разбрелись по синему полю неба, чайки гоготали при виде рыбы, а огромный парус надувался от чувства собственного Достоинства.
- Ну, плывём? - в первый раз за последние дни улыбнулась Янка.
- Кажется, плывём, - подтвердил Ростислав и приобнял её за плечи.
Новые приключения ждали их впереди - в Византии, Болгарии и на Руси.
Византийский император Мануил I Комнин, правивший в Константинополе с 1143 года, доводился ему двоюродным братом. Мальчики росли и воспитывались вместе, с детства дружили и почти одновременно женились: Мануил - на немецкой графине, а Андроник - на грузинской царевне. Впрочем, если брак будущего владыки империи оказался не слишком удачным - у него родилась только дочь Мария, а наследника престола Бог не дал, то, напротив, его кузен отличался плодовитостью, заимев несколько мальчиков и девочек. Молодые люди продолжали хорошо относиться друг к другу, и когда двадцатидвухлетний Мануил взошёл на престол, то назначил родственника на одну из ключевых должностей в правительстве. Но беспечный Андроник не любил работать и почти не занимался делами - в основном соблазнял жён своих подчинённых. Самодержец терпел долго, но в конце концов разозлился и отправил приятеля из столицы вон - в некое подобие почётной ссылки - собственным наместником в Сербию, завоёванную греками.
На чужбине весёлый византиец не только не одумался, но ударился во все тяжкие окончательно. Он устраивал шумные поездки в загородные имения, где на лоне природы затевал немыслимые оргии, а когда мужья или родственники обесчещенных дам начинали возмущаться, отрубал недовольным голову. Мало этого: начал интриговать против самого императора.
Дело в том, что монарх, не имея сыновей, вознамерился выдать замуж дочь Марию за венгерского принца и провозгласить его собственным преемником. Но такой план Андроника не устраивал. Он считал, что константинопольский трон, в случае смерти Мануила, должен перейти к нему - единственному прямому потомку зачинателя династии Комнинов по мужской линии. И отправился ко двору Венгерского короля (благо, ехать из Сербии было близко), чтобы отменить поездку юного отпрыска в Византию.
Миссия окончилась неудачей: принц не только уехал, но и пожаловался будущему тестю-императору о коварных происках беспутного родственничка. Разъярившийся Мануил вызвал Андроника к себе, моментально разжаловал из наместников и, арестовав, бросил в самое страшное константинопольское узилище - башню Анемы. Гнить бы до скончания века этому красавцу мужчине в заточении, если бы одним из охранников башни не служил Ростислав-Чаргобай, сын Берладника…
Брат с сестрой прибыли в Царь-град по весне 1162 года, не имея в кармане ломаного дирхема. А без денег в столицу не войдёшь (надо было платить пошлину охранникам на воротах). Но, по счастью, их двоюродная бабка, Добродея-Ирина Володарьевна, ныне - вдова принца Исаака Комнина и родная мама Андроника, проживала за городом, в собственном поместье. До него добрались на своих на двоих, пыльные, усталые и голодные.
Объяснили на ломаном греческом, кто они такие. Долго ждали в караульной каморке, прежде чем явился страшного вида евнух (как потом выяснилось, управляющий хозяйством) и велел идти вслед за ним. За оградой простирался чудесный парк с живописным прудом и тенистыми кипарисовыми аллеями. Сам дворец не блистал новизной, но его обшитые мраморными плитами стены были сплошь покрыты плющом и от этого выглядели уютно, по-домашнему. На ступенях был расстелен ковёр. На террасе, в тени, за накрытым фруктами столом восседала дама лет шестидесяти - невысокая, с небольшими мешками под глазами, одетая в просторный балахон византийской матроны. Звук её голоса поразил пришедших - был таким же, как у Янки, - низким, хрипловатым… Женщина спросила по-русски:
- Значит, вы - внуки моего братца Ростислава? Словно эхо, тем же тембром, Янка подтвердила:
- Точно так, матушка мой свет. Только Славушка, мой братец, от законного церковного брака, а меня, Иоанну, тятенька прижили на стороне.
Бабушка вздохнула:
- До меня доходили слухи, что отец ваш и мой племянничек Иоанн сделался разбойником и, осев на Дунае, грабит караваны купцов. Верно ли сие?
- К сожалению, верно. Он ведь был изгоем. Не найдя счастья на Руси, мыкался по чуждым пределам… Мы его похоронили неделю назад около Селуна. Пусть ему земля будет пухом!
- Царствие Небесное! - Володарьевна осенила себя крестом. - Ну, а вы - добрые христиане или тоже насильники-убивцы?
Ростислав, заливаясь краской, на высокой ноте ответил:
- Горько слышать подозрения в наших злонамерениях. Коли так - лучше мы пойдём. А не то случись какая пропажа в доме, сразу обвинят, что стянули мы!
Дама рассмеялась:
- Ну, огонь! Узнаю молодого брата, в честь которого тебя и назвали. Средний наш, Володимерко, тоже был горяч, вся порода такая… Только, говорят, нынешний правитель Галиции, сын Володимерки - Ярослав, чересчур рассудителен и невозмутим?
Янка закивала:
- Истинная правда. После смерти маменьки он меня приютил, отдал в школу для девочек при монастыре и всегда поддерживал - делом и советом. Я ему вовек буду благодарна. И недаром ходит за Ярославом прозвище - князь Осмысленный, Осмомысл.
- Осмомысл… - раздумчиво повторила Добродея. - Я порой по Руси скучаю. Здесь, конечно, жизнь разнообразнее и богаче - всё-таки «второй Рим». А философы, богословы, стихотворцы и правоведы зачастую во многом превосходят древних авторов. Только на Руси как-то подушевнее, точно у детей, - ненавидят и любят с сердцем!.. Но, возможно, я преувеличиваю - ведь уехала из Галича больше сорока лет назад. А воспоминания юности - самые прекрасные… - Мягко улыбнулась: - Как же я могу не приветить дорогих для меня внучатых племянничков? Проходите, располагайтесь. Чувствуйте себя как под отчим кровом. Вы с дороги голодные? Вас ужо накормят, переоденут… вымоют, приготовят ложа… Отдыхайте и набирайтесь сил. Встретимся за ужином. И готовьтесь отвечать на Мои многочисленные вопросы…
Вскоре они крепко подружились. Янка превратилась в бабушкину наперсницу - одевала её по утрам, помогала служанкам делать ей причёску, вслух читала книжки и сопровождала во время прогулок. Вместе принимали гостей, посещали церковь… К этой работе девушка привыкла, будучи рабыней, но теперь её возвели на ступеньку выше: хоть и не ровня господам (дочка незаконная), но уже не горничная, а почти компаньонка. Безусловно, иногда капризы Ирины раздражали девушку - так и подмывало схватить старуху за горло, жилистое, дряблое, и тряхнуть прилично, чтобы охолодить. Но она себя сдерживала, мысленно читая некую проповедь: «Время не пришло бунтовать… Надо угождать и терпеть… потакать и кланяться… Час настанет, и уже иные рабыни будут омывать мне ступни…»
Брата определили в школу для мальчиков из богатых семей, где он проучился полтора года, до совершеннолетия, быстро опередив многих сверстников по таким предметам, как математика, геометрия и география; греческий и латинский языки, письменный и устный, были для него камнем преткновения, а к Закону Божьему, рисованию и музыке относился достаточно равнодушно. В гимнастической зале и на ипподроме тоже делал успехи; самым его любимым оружием стала короткая сабля. Ею на скаку мог рассечь стоящий на каменной подставке арбуз - так рассечь, по горизонтали, что верхушка не падала, а ложилась плавно на своё основание.
В 1164 году, по ходатайству двоюродной бабушки, поступил на службу к эпарху - градоначальнику Константинополя. Тот не только заведовал хозяйственной жизнью столицы, но и исполнял полицейско-судебные функции, у него в подчинении состояли целые полки вооружённых людей, контролирующих порядок в городе, стороживших важные государственные объекты, в том числе и тюрьмы. Первое время Чаргобай состоял телохранителем самого эпарха, но однажды, при проезде патрона около Царского портика, не сумел предотвратить покушение: выскочивший из толпы сумасшедший кинулся под ноги лошади городского головы и метнул в него нож; лошадь затоптала беднягу, но вельможа был сильно ранен в предплечье. Ростислава понизили в звании и перевели заместителем начальника башни Анемы.
В первый раз он и Янка встретились с Андроником год назад в доме Добродеи. Сын остановился у вдовствующей принцессы на неделю, посещая императора с докладом о военной ситуации на Балканах. Этот чернокудрый красавец, их двоюродный дядя, поразил отпрысков Ивана неуёмной весёлостью и задором. Янка слушала его заворожённо, а когда он при встрече на террасе, без свидетелей, неожиданно резко привлёк её к себе и поцеловал в губы - крепко, горячо, - чуть не потеряла сознания. В тот же вечер он залез к ней в окно (на дворе стоял август, и взобраться по выступам мраморных плит на второй этаж для физически сильного человека было делом нехитрым), и у них произошло то, в чём Андроник превосходил остальных мужчин. С той безумной ночи дочь Берладника потеряла голову: беспрерывно думала о своём возлюбленном, разрабатывала планы бегства в Сербию, но потом, через пару месяцев, обнаружив свою беременность, отложила поездку до более удачных времён.
Бабушке поведала о грехопадении, заливаясь слезами и валяясь у неё в ногах. Та вначале вспылила, разразилась гневной тирадой, но потом остыла, обняла и поцеловала, обвинив во всём сластолюбца-сына. «Ничего, ничего, девочка моя, - успокаивала она будущую мать-одиночку, - я тебя в беде не оставлю. А родившееся дитя возлюблю вдвойне - ведь оно мне придётся, с одной стороны, внуком или внучкой, а с другой - двоюродным правнуком или правнучкой. Чудеса, да и только!» В мае 1165 года Янка родила девочку, получившую имя Зоя. А в июне Андроник^ вызванный из Сербии, не успев повидаться с матерью, был отправлен в заточение в башню. Челобитные, посланные Ириной Володарьевной племяннику Мануилу I, оставались без ответа. Собранный вскоре Верховный суд под председательством самого самодержца вынес приговор: 10 лет тюрьмы. По тогдашним византийским понятиям это считалось лёгким наказанием - государственных преступников сплошь и рядом ослепляли (на один или оба глаза), отрубали конечности или же насильно постригали в монахи. Но, конечно, ни Андроник, ни его родные не могли смириться с подобной участью. А поскольку новые ходатайства о помиловании ничего не дали, было решено организовать заключённому побег.
Приглашённый на семейный совет Чаргобай с ходу отказался участвовать в этом предприятии. Он смотрел на Ирину и Янку исподлобья, перекатывал желваки на скулах и давал ответы тихо, но твёрдо:
- Только-только вошёл я в доверие к моему начальнику и не стану сим злоупотреблять. Вскоре он уйдёт на покой и меня порекомендует на своё место. А потом - как знать! - можно дослужиться и до управляющего всеми тюрьмами!
Вдовствующая принцесса говорила на это с нотками презрения:
- Постыдись, голубчик! Ты - потомок Рюрика и Владимира Красно Солнышко! Ярослава Мудрого и великих половецких князей! Возмечтал о чём? О ничтожной должности управляющего тюрьмами? Горько, горько слышать! Между тем мой сын - при всех его недостатках - главный законный наследник нашего престола. Мануилке завещать державу и скипетр некому. Прибывший из Унгрии малолетка - не соперник, гвардия сковырнёт его быстро. А тогда Андроник станет императором. Представляешь, кем он тебя назначит, если ты сегодня поможешь ему бежать?
Ростислав с тяжёлым сердцем внимал, глаз не поднимая от пола. Тут вступила Янка:
- Быть неблагодарным - позор! Нас благожелательно приняли, относились тепло, дали тебе закончить учёбу. И меня не прогнали с новорождённой девочкой… Чем же ты намерен отплатить за сердечность? Нежеланием помочь незаслуженно брошенному в темницу? Он твой дядя, он отец моего ребёнка! Неужели тебе дороже должность начальника башни?
Наконец он пробормотал:
- Да, а вдруг заговор откроется? Ведь меня же тогда казнят! Это тебе не важно? Кто тебе дороже - я или Андроник, соблазнивший тебя и бросивший?
- Замолчи! - крикнула она, покраснев. - Я люблю вас обоих! Что прикажешь делать?
Бабушка вмешалась:
- Горлом убедить никого нельзя. Поспокойнее, дети, порассудительней. Слуги не должны слышать наших тайн. Отвечай, Ростиславе, каково твоё окончательное слово?
Внук поёрзал в кресле, произнёс неопределённо:
- Ну, допустим, дело сладилось… Мне придётся убежать вместе с ним, так как возвращаться на службу будет опрометчиво. А куда отправиться? Где найти пристанище?
- На Руси, - моментально ввернула Добродея.
- На Руси? - удивился молодой человек. - Кто приветит нас?
- Ярослав, сын Володимерки. Мне - племянник, а Андронику - двоюродный брат. Нешто родственные узы для него ничего не значат?
- Он женат на Ольге Долгорукой, дочери Елены Комнины, что доводится родной сестрой Мануилу! - возразил Чаргобай. - Осмомысл, верно, не захочет ссоры с императором.
- Осмомысл с женою в раздоре, - подсказала Янка, - и назло ей задружится с противником ея брата!
- Может быть, может быть… - Он вздохнул и с досадой покачал головой. - Видимо, иные пути для меня заказаны…
Дочь Берладника воскликнула с чувством:
- Я была уверена, что не струсишь! Вот ведь молодец! Тятенька на Небе гордится тобою.
Вдовствующая принцесса спросила:
- Как нам всё устроить? Сын Ивана снова посерьёзнел:
- Я не представляю. Мой начальник гордится тем, что за тридцать лет его службы из Анемы ни один преступник не смог бежать. Если и пытался, то его убивали.
- Господи помилуй!
- Стража опытная, надёжная. Беспрепятственно миновать все посты нельзя. Распилить решётку и спуститься по верёвочной лестнице тоже невозможно: караульных так много, что один из них непременно заметит.
- А подкоп? - предложила Янка.
- Со второго этажа башни?
- А нельзя ли перевести узника на первый?
Чаргобай задумался. Встал, пригладил бороду, выросшую недавно, и прошёлся по зале. Произнёс не слишком уверенно:
- Можно попытаться…
Лето 1165 года было очень знойным. В середине июня весь Константинополь плавился от пекла, и с одиннадцати Утра до пяти вечера город вымирал, люди выходить из домов боялись, так как солнечные удары унесли в могилу несколько сотен человек. Состоятельные граждане покидал^ столицу, уезжали в усадьбы на море или в хвойные прохладные леса Ираклии. А начальник башни Анемы, человек грузный и поэтому невероятно потеющий, плохо переносящий жару, разрывался между долгом службы и желанием отправиться в своё имение на другом берегу Босфора. Вдруг его молодой заместитель, этот странный русский присланный по приказу эпарха, без него не справится? Вдруг нарушит режим, что-нибудь напутает? Но, с другой стороны, мальчик он толковый, исполнительный и дисциплинированный, а порядок в тюрьме отработан до мелочей, и захочешь - ничего не изменишь… Словом, главный надсмотрщик, поразмыслив, решился и, оставив для Ростислава список поручений, отбыл на отдых. На другой же день сын Ивана посетил заключённого со второго этажа и имел с ним секретный разговор, от которого у Андроника сразу загорелись глаза. Молодой человек говорил по-русски, чтобы не смогли понять другие тюремщики, а поскольку грек знал язык своей матери неплохо, отвечал впопад.
- Ваша честь должна нынче же устроить у себя в камере небольшую драку, - наставлял его юный друг. - Выплеснуть еду надзирателю в лицо или просто, к чему-нибудь придравшись, оскорбить, ударить. В наказание я переведу вас в карцер на первом этаже. А к нему уже роют подземный ход. Я вам передам инструменты, чтобы вы смогли по ночам рыть навстречу. Где-то в районе акведука[502] надо будет встретиться.
- Скольким временем я располагаю?
- Мой начальник собирался отсутствовать около месяца. Впрочем, если похолодает, может возвратиться и раньше.
- Почва здесь песчаная, не исключены осыпи, обвалы.
- Ничего не могу поделать, как вы понимаете. Каменистый грунт рыть зато намного труднее.
- Тоже правильно. Как моя мамаша, Янка, Зоя?
- Слава Богу, здоровы. Янка помогает копать с другой стороны.
- Ох, а это для нея не опасно?
- Всё опасно в нашем положении.
- Так скажите ей, чтобы не особенно рисковала.
- Разве ж она послушает! На устах одно: выручить Андроника…
У мужчины-красавца губы растянулись в улыбке:
- Прелесть, чаровница… Я ея обожаю!
Чаргобай с трудом сдержал в себе ироничную реплику.
Рыли три недели. Самым трудным для заключённого оказался первый этап - раскачать несколько камней, выстилавших пол, вынуть их, но так, чтобы не заметила стража, и выбрасывать извлекаемый из подземного хода песок сквозь решетчатое окно (благо, оно выходило к морю, находясь над отвесной кручей, и гора из грунта не росла внизу). Но когда два идущих навстречу друг другу тоннеля были уже готовы соединиться, возвратился из отпуска начальник тюрьмы. Выслушав доклад Ростислава, он одобрил его работу и велел завтра утром возвратить брата императора на второй этаж: «Три недели в карцере за фонарь под глазом караульному - мера вполне достаточная для особы такого ранга, - пояснил его командир. - Надо быть деликатным в таких вопросах, здесь тебе не Русь!» Тем же вечером, разламывая горбушку, заключённый увидел в ней скрученный в трубочку небольшой пергамент. Развернув его, он прочёл: «Этой ночью! Или всё пропало!» Взволновавшись, Андроник съел на всякий случай не только хлеб, но и записку.
Ночью хлынул ливень. Гром гремел, и сверкала молния, море волновалось, а охранники прятались под навесы и смотрели больше на небо, чем на арестантов. Это помогло беглецу: чиркнув огнивом, запалил самодельный факел (палку с намотанной на неё промасленной тряпкой) и извлёк из-под лавки два заветных булыжника. Погрузившись в лаз, он предусмотрительно возвратил эти камни на место, даже навалил изнутри песок, чтоб они не выпали - вышло вроде прочно. Развернувшись в тесной норе, наследник трона Византии, потный, грязный, с затухающим факелом, энергично пополз в сторону акведука. Мягкий грунт осыпался от его движений, а намокший песок оседал Целыми пластами. И случилось самое страшное: от очередного удара грома задрожала земля, стены тоннеля обвалились, преградив дорогу Андронику и вперёд и назад. Тут же факел погас. Узник императора превратился в узника земли - в темноте и удушье не знал, как теперь выбраться на воздух.
Между тем под утро караул опомнился и немедленно выявил отсутствие заключённого в карцере. Потрясённый начальник башни лично осмотрел стены и решётку, простучал камни пола и не обнаружил никаких признаков побега. Значит, кто-то отомкнул двери? Но охранники божились, что всю ночь стояли в двух концах коридора и, хотя гремел гром, не могли бы пропустить ни одной души - ни туда, ни обратно.
Стали рыскать в окрестностях и вблизи акведука обнаружили двух людей, вылезавших из заваленного подкопа - женщину и мужчину. Это были Янка и один из слуг Добродеи-Ирины, помогавший ей в подземных работах. Их доставили в башню.
Дочь Берладника находилась в полуобморочном состоянии - и не столько из-за ареста, сколько из-за уверенности, что Андроник погиб, задохнувшись в песке. Отвечала невнятно, точно ненормальная, отрицала свою вину и смотрела на всех мутными глазами. Но зато слуге быстро развязали язык - вмазав пару раз по его мужскому достоинству; он сознался по каждому из вопросов: кто копал, для чего и как долго; лишь не выдал Ростислава, будучи не в курсе его роли в этом деле.
Крайне раздражённый начальник Анемы (тяжело восприняв первое чрезвычайное происшествие за свою многолетнюю безупречную службу) поспешил к эпарху доложить о случившемся. А его заместитель, лично выполняя распоряжение командира - заключить арестованных в помещение карцера, - сделал это так, что сестру поместили в ту же самую камеру, из которой сбежал Андроник. И шепнул, склонившись к её уху: «Камни под лежанкой… постарайся выбраться…» Янке захотелось воскликнуть: «Господи, а ты? Ведь тебя в любой момент могут заподозрить!» - но благоразумно смолчала. Только посмотрела на него с нежностью и грустью.
А её возлюбленный, взяв себя в руки, понял, что ползти к акведуку много дальше, чем обратно в тюрьму. И решил возвратиться в камеру: лучше быть в неволе живым, чем в подкопе мёртвым! Отыскал в темноте и ощупал потухший факел: помня, как он упал, попытался определить направление предстоящего движения. Начал разгребать глину и песок. Вскоре его рука провалилась в пустоту - значит, с пути не сбился! - и с удвоенной силой продолжал выползать из завала. Вскоре сделалось попросторнее - больше воздуха и меньше обрушившейся земли. Наконец оказался в конце своего тоннеля. Только стал скрести плохо поддающийся грунт, что поддерживал камни под лавкой, как услышал шорох. Кто-то явно копал сверху вниз. Испугавшись, что это тюремщики, сын Ирины попятился, затаил дыхание, мысленно прикидывая тактику будущей обороны.
Грунт осел, и кромешная тьма уступила место будто бы полумраку - в плохо различимом отверстии промелькнула фигурка, лезущая под землю. Тут же Андроник услышал вздох: «Господи, помилуй!» Голос показался ему знакомым. И, по всей вероятности, не мужским…
- Янка? - произнёс узник башни, больше наобум, нежели действительно веря, что судьба приготовила ему этакий роскошный подарок.
- Пресвятая Богородица! - донеслось до него радостно-истошное. - Слава Богу, жив!
Несколько мгновений - и они уже вместе, гладили друг друга, целовали перепачканные грязью лица, плакали, смеялись.
- Как тебе это удалось? - восхищался её любовник.
- Ой, не спрашивай, расскажу потом! Надо торопиться - как бы караульные не опомнились и не бросились в погоню.
- В середине пути завал. Я едва вылез из него.
- Попытаемся раскопать. А иначе погибнем.
- Как я рад, что мы снова вместе!
- Да, теперь ничего не страшно!
В то же самое время Чаргобай отобрал из охранников четырёх наименее смышлёных и отправился вместе с ними к спуску в подземный ход возле акведука. Сделав озабоченное лицо, он сказал:
- Мы с начальником Анемы верно угадали, что мятежник, сбежав из карцера, оказался заваленным под землёй. Наша задача - раскопать и извлечь его оттуда. Двое из вас работают внизу - двое караулят снаружи. И наоборот. Под Моим присмотром. При обнаружении тела - мёртвого или живого - никаких увечий не наносить, а доставить в целости на поверхность. Есть вопросы? Ну, тогда приступаем.
Ход, проделанный Янкой и слугами, был намного шире норы, вырытой Андроником: можно было не только ползти, но и слегка подниматься на четвереньки. Кроме того, для прочности стен и потолка там и сям стояли крепёжные чурбачки - так что грунт во время грозы не осел и не рухнул. В свете факелов добрались до конца подкопа, начали раскидывать землю. Каждый час Ростислав уходил подышать свежим воздухом и сменить подручных. День уже был в разгаре. Арки акведука высились над их головами - древние, замшелые, а в его желобах журчала ключевая вода, доставляемая в Константинополь; примитивный водопровод работал исправно, хоть и не справлялся уже с возрастающими потребностями многолюдного города; на Руси подобных сооружений не строили - пользовались одними колодцами. Вытирая пот, сын Берладника думал: «Господи, спаси и помилуй! Дай им выбраться из тюрьмы. Помоги и мне избежать неволи. Капельку везения - больше ничего не желаю!»
Опустившись снова под землю, он услышал звуки борьбы. Бросился вперёд и увидел в отблесках воткнутого в стену факела страшную картину: первый из двух охранников весь в крови корчится на земле, уворачиваясь от ударов Янки, бьющей его лопатой, а второй караульный душит Андроника. Что ж, пришлось поспешить на помощь и прикончить сообща двух тюремщиков. Сделав это чёрное дело, трое заговорщиков обнялись и расцеловались. Чаргобай сказал:
- Наверху ещё двое. Их придётся тоже прибить, а иначе не вырвемся.
- Мы с тобой лезем впереди, а за нами Янка, - распорядился возможный будущий император.
- Да, сначала я заговариваю с ними - вроде ничего не случилось, отвлекаю внимание, а тем временем ваша честь нападает сзади.
- Прекрати говорить мне «ваша честь». Перейдём на «ты». А тем более в русском языке, в отличие от ромейского, форма «вы» не принята, если не ошибаюсь?
- Нет, не ошибаешься.
- Вот и превосходно.
Часовых сняли быстро, без особого шума. Сбросили тела в лаз подземного хода, и что было сил устремились в имение Добродеи-Ирины: раздобыть коней и скакать, скакать от преследователей - гвардии эпарха.
Зная, что побег был намечен на эту ночь, мать Андроника не сомкнула глаз до зари. Подходила к окну, вздрагивала от молний и ужасных раскатов грома, истово молилась под образами. Но рассвет не принёс облегчения: ни сынок, ни внучатые племянники так и не появлялись. Вдовствующая принцесса, чтобы как-то развеяться, заглянула в детскую, пожелала маленькой Зое доброго утра и поцеловала р темечко. Та смотрела на бабушку точно тем же взглядом, что и Янка когда-то, в первый раз увидев отца; но глаза были чёрные, от Андроника; что-то гурундела на своём, не доступном для взрослых языке.
- Где ж твои родители? - прошептала женщина по-русски. - Отчего замешкались?
Дама отказалась от завтрака, от обычной прогулки по парку. Сидя на террасе, ждала. Даже сорвала раздражение (что обычно не позволяла себе) на своём управляющем - евнухе. Понимала здраво: если до полудня беглецы не появятся в имении, значит, их затея провалилась; но надеяться продолжала, не спуская глаз с вымершей аллеи.
Вдруг послышался конский топот, перебранка у въезда, челядинин-привратник распахнул ворота, и отряд гвардии эпарха поскакал к усадьбе. Около террасы ни один из воинов не соблаговолил спешиться, не приветствовал пожилую аристократку, а наоборот - командир отряда, еле сдерживая себя, проорал по-гречески:
- Где ты прячешь этих ублюдков? Добродея встала и сказала невозмутимо:
- Прочь пошёл отсюда, мерзость, сукин сын! Довожусь тёткой его императорскому величеству! Ты, нарушивший мой покой и неприкосновенность жилья, будешь гнить в тюрьме до скончания века!
- Кто из нас заживо сгниёт - мы ещё посмотрим! - совершенно не испугался он. - Если мы докажем, что они сбежали при твоём содействии, можешь собираться в Анему. Не спасут родственные связи. - И велел подручному: - Покажи ей ордер его высокопревосходительства господина эпарха на обыск. Всю усадьбу перевернём, но укрывшихся тут преступников непременно выявим.
- Господин эпарх ответит за это тоже, - холодно сказала хозяйка.
Рослые гвардейцы стали шуровать во всём доме, жутко Напугав слуг и девочку. Зоя плакала, а борзые собаки - внуки тех, что Ирина привезла когда-то из Галича, не приученные кусаться и драть добычу, - жались по углам и смотрели на непрошеных посетителей ничего не понимающими глазами.
Разумеется, ни Андроника, ни его друзей обнаружено не было. Командир отряда, раздосадованный и взмокший, даже не извинившись за грубое вторжение, вспрыгнул на коня и хотел было дать сигнал об отъезде, как раздался выкрик: «Вот они, вот они - за деревьями!» Между кипарисов действительно промелькнули белые одежды. Добродея похолодела, понимая, что наследник и внуки попались. Всадники рванули с места в карьер. С гиканьем и свистом бросились в погоню, оставляя облачка пыли, выбитые копытами из посыпанной на аллеях красной кирпичной крошки. «Вот не повезло, - думала матрона, медленно садясь в кресло на террасе. - Я-то уже считала, что они далеко… Дурачки, дурачки… Не могли догадаться, что эпарх пошлёт собственных людей именно сюда…»
Посреди имения, возле пруда, находилась декоративная пещера. К ней и двинулись трое беглецов - верховые не проедут сквозь её входное отверстие, вынужденно спешатся; а борьба на земле лишена преимуществ конного боя. До сооружения оставалось всего несколько шагов, как шальная стрела, выпущенная кем-то из догонявших, угодила Янке между лопаток. Дочь Берладника охнула и упала лицом в траву. Ростислав обернулся, протянул ей руку, и другая стрела тут же пробила его предплечье. «Убегаем! Живо!» - чуть ли не насильно потащил русского Андроник. - «Янка! Там! Не могу оставить!» - «Ей уже ничем не поможешь. Надо уберечься самим!»
В затемнённой пещере от ручья, струившегося по картинно поставленным друг на друга валунам, веяло прохладой. Оба мужчины кинулись к воде, сполоснули лица и успели сделать несколько отчаянно-жадных глотков. Кровь текла по левой кисти юноши, он согнул локоть, перекрывая сосуд, - перевязывать рану было некогда.
- Приготовься! - крикнул ему двоюродный дядя. - Я их встречу камнями первый. Ты меня поддержишь.
Неширокий вход пропускал только одного (максимум двоих, если люди тонкие); это обстоятельство было на руку осаждённым: первому же гвардейцу двинули в лицо обломком скалы, с ходу уложили; тем же способом справились ещё с четырьмя, шедшими за ним следом. Нападавшие отступили. Наконец командир отряда проревел, не входя в пещеру:
- Эй, вы, там, слышите меня? Если не появитесь добровольно, мы сюда подвезём «греческий огонь» и спалим вас заживо. Выбирайте.
«Греческим огнём» называлось некое подобие нынешнего напалма - смесь смелы, нефти, серы, селитры и других горючих веществ; применялся он при морских сражениях и осадах крепостей; это было грозное оружие, так как не гасилось водой.
- Что ж, попробуйте, - крикнул в ответ Андроник. - Мануил, при всей нелюбви ко мне, за такое варварское убийство вас не погладит по головке!
- Победителей не судят!
- Если победа не Пиррова[503]!
Обменявшись этими колкостями, обе стороны призадумались. Сын Ирины и её двоюродный внук завалили вход крупным валуном и, тем самым получив передышку, не спеша перевязали раненую руку Чаргобая. Он спросил:
- Как быть?
Чернокудрый красавец криво улыбнулся:
- Не имею понятия. Но, сдаётся мне, мы попали в ловушку.
- Бедная Янинка!
- Не напоминай!..
Из-за валуна потянуло дымом.
- Чуешь? - приподнялся озадаченный русский. - Кажется, горим.
Дядя стал усиленно втягивать носом воздух:
- О, проклятье! Разожгли костёр, не иначе.
- Видимо, решили обойтись без «греческого огня».
- Мы пропали.
Вскоре дым повалил целыми клубами. Осаждённые начали усиленно кашлять, вытирали слёзы, закрывали рот рукавами.
- Делать нечего, - пробубнил Андроник, - надо идти сдаваться.
- Лучше умереть!
- Не дури. Умереть мы всегда успеем. Может быть, удастся как-нибудь потом выкрутиться.
Вдруг за их спинами ржаво заскрипело железо. Пленники пещеры вздрогнули, инстинктивно приготовились отражать нападение с тыла. В фиолетово-сизом дыму было невозможно ничего разглядеть.
- Ваша светлость, вы здесь? - произнёс писклявый голос по-гречески. - Это я, Лука…
- Господи, Лука! - чуть ли не подпрыгнул от радости претендент на императорский трон. - Как ты сюда проник?
Из удушливого синего марева показалась худая фигурка управляющего имением. Кашляя в платок, он ответил:
- Дом и пещера связаны тайной галереей… Госпожа, узнав, что вы тут, повелела прийти на помощь…
- Слава Богу! Так идём же скорее!..
Средь огромных валунов зияло отверстие, скрытое до этого мастерски заделанной дверцей; оба беглеца, а за ними евнух устремились к спасительному выходу; управляющий нажал на какой-то рычажок, и проем закрылся.
Дым успел наполнить галерею тоже, но дышалось в ней легче. Наконец все они добрались до усадьбы, вылезли из-под мраморной плиты, вделанной в пол хозяйского кабинета. Там их ожидала вдовствующая принцесса.
Обняла дорогих ей мужчин и сказала живо:
- Отсидитесь дома до темноты, а затем уйдёте через парк и сад. А в условном месте наши слуги вас посадят на лодку и помогут оторваться от возможной погони.
Сын поцеловал её в щёку, а двоюродный внук спросил:
- Тело Янки так и осталось лежать на аллее парка?
- Да Господь с тобою! Мы перенесли ея в спальню. Ведь она жива!
- Как - жива?
- Рана, безусловно, серьёзная, потеряла немало крови, так что убежать вместе с вами не сможет. Но в сознании и переживает за вас.
- Что же ты молчала! Мы должны с ней увидеться.
- Это слишком опасно. Пусть сначала уедут люди эпарха.
С наступлением вечера к Добродее явился командир гвардейцев. Перемазанный сажей, вымотанный, гневный, он опять начал угрожать:
- Мы им не дадим далеко уйти. В кандалах возвратим в узилище. Вместе с ними и ты ответишь, ведьма старая.
Но Ирина только усмехнулась ему в лицо:
- Догони попробуй, неотёсанное полено!
Он ушёл, изрыгая проклятья, и отряд покинул имение.
Наконец Андроник и Чаргобай повидали Янку. Та лежала бледная, в перепачканных кровью бинтах, но её глаза светились любовью. Ссохшимися губами проговорила:
- Да хранит вас Небо! За меня не бойтесь, я поправлюсь я вместе с дочкой буду ожидать вашего возвращения из Галича.
- Мы молиться станем за вас обеих, - вымолвил её брат.
- Сердце моё - вещун, - улыбнулся отец Зои, - мы ещё наверняка встретимся.
- Эх, скорее бы!
- Долго на чужбине усидеть не смогу. Здесь у меня важные дела…
Вскоре они покинули спальню и переоделись в недорогое платье простых византийцев. Евнух проводил их до задних ворот, а уж там они сели на приготовленных лошадей и помчались к морскому берегу, чтобы, сев на лодку, пересечь Босфорский пролив: в Малой Азии и укрыться легче, и нетрудно нанять рыбацкое судно для отправки на Русь.
Но, как видно, враги тоже не дремали. Караульная служба эпарха нарвалась на них на самом побережье, прямо на виду у стоящей под спущенным парусом барки.
- Кто такие? Что здесь делаете в ночное время? - окружили охранники двух опешивших беглецов.
Тут Андроника выручило его остроумие и врождённые способности лицедея. Заикаясь и утрируя русский акцент, он сказал по-гречески:
- О, спасите нас, благородные служители справедливости! Мы - рабы, бежавшие из Хризополя. Нас преследует наш хозяин - он сидит в этой барке. Помогите укрыться, защитите от кабалы и насилия!
- Беглые рабы! - моментально повеселели гвардейцы. - Мы и в самом деле поступим по справедливости: возвратим вас хозяину! Да ещё потребуем от него вознаграждения!
Словом, тонкий психологический расчёт оказался верен: стража потащила обоих к лодке. Не ударили в грязь лицом и встречавшие Чаргобая с дядей: с ходу подключившись к затеянной игре, отвалили якобы за беглых рабов неплохую сумму - двадцать номисм (серебряных монет) и, пока караульные не уехали, натурально колотили «провинившихся» кулаками и палками.
- Кажется, спасены, - облегчённо вздохнул Андроник. - Поднимите парус! Надо убираться, пока не поздно! - А затем обратился к двоюродному племяннику: - Чтобы изменить внешность, мне придётся сбрить бороду и усы, а тебе, наоборот, отпустить подлиннее.
- Это дело нехитрое. В Галич попасть значительно труднее.
- Ничего, осилим.
В сорок лет Долгорукая выглядела старше и вполне могла бы сойти за мать тридцатипятилетнего моложавого Осмомысла. Одиночество в Болшеве не пошло ей на пользу: растолстела, подурнела ещё сильней, начала закрашивать первую седину. Мучилась от частых простуд и мигрени. А своей товарке - попадье Матрёне, лёжа на полке в бане, голая, распаренная, жаловалась тайно: мол, ночами снятся ей разные непристойности - вроде её насилуют косари в скирде, а она не сопротивляется, уступает с радостью. «Это от воздержания, матушка, мой свет, - отвечала та и хлестала княгиню берёзовым веником, - надо с муженьком замиряться, а иначе свихнёшься, не дай Господь!» - «Нет, он в Наське души не чает, и отвадить не удаётся… Посильнее, матушка, посильнее бей. Ты же знаешь, родимая: мне от боли полегче». Да, удары её будоражили, напрягали мышцы - живота, ягодиц и бёдер, иногда провоцируя спазмы гениталий; а Матрёна видела это и понимала; ей самой доставляло удовольствие управлять плотью Ольги Юрьевны, чувствуя приятное томление; так обе женщины развлекались в неделю раз, по пятницам. А потом, по субботам, ездили молиться.
Дети Ярослава росли. Младшая, Ирина-Верхуслава, повторяла мать - и фигурой, и леностью, и брезгливым отношением к окружающим; вкусная еда да наряды - вот и все её интересы в жизни. Фрося-Ярославна превращалась в очень миловидную девушку. Ей уже минуло тринадцать, и она сторонилась шумных ребяческих забав - хороводов, горелок, пряток; но зато её занимали древние мистические обряды и гадания, отчего душа уходила в пятки. По всему выходило, что она проведёт красивую и долгую жизнь, полную как счастья, так и тревог. «Поскорее бы выйти замуж, - думала девица, - и уехать из этого постылого Болшева. Только не в Иеропию. Средь чужих народов я зачахну. А куда-нибудь в Киев али же в Чернигов. Бают, там привольно». И ещё мечтала навестить тятеньку, чтобы получить отеческое напутствие и сказать, как сильно и беззаветно его любит. И поцеловать ему руку. И ни словом не намекнуть, что, быть может, именно она спасла Осмомысла от гибели.
Дело было позапрошлой весной. К Ольге Юрьевне неожиданно нагрянули её родичи из Суздаля - мать, сестра и братья. Старший сын Юрия Долгорукого - Андрей Боголюбский (в честь основанного им города Боголюбова близ Владимира, что на Клязьме) не любил свою мачеху, византийку Елену Комнину, и её детей. И при жизни отца бесконечно они ругались, а теперь и вовсе не смогли примириться. Боголюбский сказал, чтобы духу их не было у него в княжестве. И тогда Елена захотела возвратиться на родину, в Константинополь, благо приютиться ей было у кого - у родного брата императора Мануила I Комнина.
По дороге не могла не заехать к старшей дочери в Болшев. Там их и увидела Фрося - бабушку Елену, одиннадцатилетнюю тётку Марию и дядьёв - восемнадцатилетнего Василько, шестнадцатилетнего Мстислава и девятилетнего Всеволода. Фросе больше всех понравились двое - Всеволод и Мария. Оба такие светлые, непосредственные, весёлые. Всеволод незамедлительно объявил, что присох к племяннице и, когда вырастет, женится на ней. А Мария украдкой спрашивала, правда ли, что отец Фроси, Ярослав Осмомысл, «продал душу диаволу и женился на ведьме»? Ярославна со слезами на глазах уверяла, что её тятя - лучший человек на земле, добрый христианин, мудрый, честный, а кругом одни недоброжелатели и желают зла ему. «Знаешь, я подслушала, - сообщила Фрося Марии, - и открою тебе тайну страшную, коли поклянёшься молчать». - «Матерью Еленой клянусь!» - «Приезжал к маменьке намедни главный тятин враг - Феодор Вонифатьич. И они с маменькой шушукались. Всё у них уже решено: тятеньку зарежут, а его полюбовницу Наську заживо сожгут на костре как колдунью половецкую. А на стол же посадят братца моего, Яшку». - «Что же ты молчишь, ничего не делаешь?» - испугалась Мария. «Что же я могу? - сокрушённо ответила Фрося. - Только плакать и молить Господа о защите тятеньки». - «Вот Господь меня к тебе и послал. Мы ведь будем проездом в Галиче, я отца твоего извещу о кознях. Дабы знал и готовился». Дочка Осмомысла опустилась перед ней на колени и, рыдая в голос, начала целовать её руки, приговаривая при этом: «Душенька, голубушка, Машенька, любимая, помоги, спаси! Я всю жизнь за твоё здравие буду свечку ставить!» - «Вот ведь глупая, поднимайся живо! Я ведь хоть и тётка тебе, а на самом деле ровно сестра. Как же не помочь и не отвести гибель от Ярослава?»
А в итоге Фрося не знала - то ли Маша сумела предупредить Осмомысла, то ли сам по себе он сумел уберечься, - но коварный план Феодора и Ольги ни к чему не привёл, все остались живы-здоровы, на своих законных местах…
А Владимир-Яков, маменькин сынок, продолжал капризничать, не любил учёбу, заставлял менять наставников (в основном потому, что они пытались усадить его за пергамент и книжки), а свободное время проводил на псарне или же в крольчатнике. И ещё держал говорящего скворца в клетке. Тот здоровался с ним по утрам, спрашивал в жару: «Не испить ли квасу?» - и, когда появлялась Ольга, начинал хлопать крыльями и орать: «Матушка княгиня, сделай князем Володьку!» - отчего Юрьевна смеялась и грозила смышлёной птице пальцем. Сам же четырнадцатилетний Владимир, переросший мать на целую голову, но пока худющий, как жердь, не желал отцу ничего дурного. Лишь однажды сказал сестре Фросе, защищавшей родителя: «Да какой же он добрый, если любит охотиться, убивает лосей и туров?» Девочка ответила: «Ну, а ты, коль на то пошло, если любишь скворца, отпусти на волю». - «Это другое дело. Я его кормлю и пою, убираю за ним помет. Без меня бы он помер». - «Лучше стать добычей охотника или хищника, чем всю жизнь провести за решёткой». Мальчик захихикал: «Где ты, Фроська, этой чепухи нахваталась? В книжках такого нет». - «Нешто я своим умом не могу понять?» - «У тебя уж ум! У курей и то больше».
Так текла их жизнь, и ничто не предвещало близких перемен. Но они ворвались в Болшев в мае 1165-го года: прискакавший гонец доложил княгине, что к полудню пожалует сам владыка Галича для серьёзного разговора. Ольга испугалась: «Что-нибудь стряслось?» - «Не могу знать. Зелено, чтоб ждали».
А поскольку Долгорукая думала только об одном, бросилась одеваться и прихорашиваться, дабы князь не раздумал с ней мириться. И ругала горничных, если кто из них плохо заплетал ей косицу или неумело румянил щёки.
Наконец, сообщили: «Едут! едут!» Юрьевна вышла на крыльцо - вся в парче и золотном бархате, горностае и чернобурке, опиралась на золочёный посох, и на каждом пальце горели перстни, а на некоторых - даже по два. За спиной стояли разодетые дети: равнодушная младшая, озабоченный старший и взволнованно-счастливая средняя.
Растворились ворота. Въехали головные гриди, а за ними - Ярослав в тёмно-синей шапке, отороченной мехом, тёмно-синем плаще, тёмно-синих сафьяновых сапогах. Было ясно: прибыл по какому-то важному случаю, а не то не стал бы чересчур наряжаться. Сердце Ольги сжалось: не мириться ли в самом деле прибыл?
Муж с женой не виделись около пяти лет. Он почти что не изменился за эти годы: только волосы начал стричь короче да лишился двух боковых зубов (видимо, больных, удалённых лекарем); а смотрел по-прежнему на всех близоруко, иногда поднося к глазу отшлифованный изумруд.
Стременной подал князю руку и помог сойти с лошади. Дети и княгиня поклонились в пояс. Осмомысл взошёл по ковру, устилавшему ступени крыльца, коротко и холодно поклонился Юрьевне, отчего она побелела, потрепал по щеке Якова и поцеловал Фросю. Обратился к ней:
- Как живёшь, родная?
- Слава Богу, тятенька.
- Повзрослела как! Прямо-таки невеста на выданье.
- Так твоими молитвами, батюшка, мой свет.
- Мы о сём ещё потолкуем.
Два родителя сели в гриднице - зале для пиров, выпили вина. Ольга начала первой:
- Как ты там один, без меня и без детушек? Ярослав насупился:
- По детишкам скучаю… Но Олег Настасьич помогает развеяться…
- А по мне, значит, не скучаешь?
Он взглянул на свою бывшую жену с укоризной:
- Ой, не начинай, право слово. Это дело решённое - окончательно и бесповоротно. Зла тебе не желаю, развестись через патриарха не имею поводов и причин - стало быть, жениться на другой не могу. Но и разлюбить ея силы нет.
- Понимаю, что ж, - загрустила Долгорукая. - Бог тебе судья.
- Именно что Бог. Слышал о твоих встречах с Вонифатьичем. Люди донесли. Смею говорить: ты-то, матушка, тоже не без греха.
- Я? Да полно! Это всё наветы…
- Тихо, тихо, не кипятись. Вонифатьич сидит в узилище, а тебя простил. Вспоминать боле не желаю. За другим приехал. - Он глотнул вина. - Замирение у меня вышло с унграми после смерти короля Гейзы. Дружба превеликая и союз. Предложил его сыну, молодому королю Стёпке Третьему (по-унгорски - Иштвану) выдать за него нашу Евфросинью. Он ответил согласием. Надо собирать Фросю под венец.
- Свят, свят, свят! - испугалась княгиня. - Ты в своём уме? Да она - цыплёнок совсем, от горшка два вершка, в куколки играет. И ея - в унгорские королевы? Смех один!
- Никакого смеха, - твёрдо заявил Осмомысл; да, такого жёсткого тона Ольга от мужа раньше не слышала; это был не прежний нерешительный юноша, с кем она любила кувыркаться в одрине, но суровый и решительный князь. - Через две недели помолвка. Будет жить во дворце короля, изучать язык и церковные каноны по латинскому образцу. А по следующей весне справят свадьбу. Я скрепил уговор собственной печаткой.
Неожиданно у неё потекли слёзы, и она стала причитать:
- Господи, помилуй! Господи, помилуй! Ярославище распроклятый, полоумный, злой… Что ж ты с нами делаешь, нечестивец подлый? Мало тебе моего унижения, горя и позора - видано ли где: при живой жене жить открыто с полюбовницей-ведьмой? Так ещё и дочку вздумал у меня отобрать, увезти к мерзким латинянам, чуть ли не из люльки просватать? Как сие назвать? Можно ли смириться?
Галицкий владыка резко отодвинул от себя золочёный кубок с недопитым вином. Тот запнулся о складку скатерти и, упав, покатился; красное пятно стало растекаться, как море.
- Ах! - воскликнула Ольга и вскочила из-за стола, чтобы капли не испачкали её платья. - Вот ведь неуклюжий!..
Осмомысл тоже встал, стукнул сжатыми в кулак пальцами по столешнице:
- Хватит голосить! Звон в ушах от визга твоего. Надоела! Я с тобой не советуюсь, между прочим, а всего лишь ставлю в известность о своём решении. Коль не подчинишься - будешь мною наказана.
Та упёрла руки в боки, сузила глаза:
- Как же это? Выпорешь?
- Вышлю вслед за матерью твоей в Царь-град.
И слова прозвучали до того убедительно, что жена поняла: непременно вышлет. И скрепя сердце покорилась:
- Воля твоя, батюшка, мой свет. Подчиняюсь тебе смиренно.
Про себя ж подумала: «Погоди ужо, Ярославка гадкий! Ты за всё заплатишь. Я в долгу не останусь».
Слуги заменили грязную скатерть и по зову князя пригласили Фросю. Девочка вошла - щупленькая и немного ещё нескладная, как подросток, но с приятным миловидным лицом и живым выражением серых добрых глаз. Поклонилась в пояс.
- Подойди сюда, доченька любимая, Доброгневушка, - подозвал отец и прижал к себе; Евфросинья, не привыкшая к родительской ласке, засмущалась и покраснела. - Ты ж Моя голубушка, кисонька, зайчонок! Как же удивительно: я ведь красотой не блистаю, Ольга Юрьевна тож, а такое чудо получилось совместное!
Дочка прошептала:
- Тятенька, родимый, мне неловко слушать сии слова. Я их недостойна.
Он поцеловал её в щёку:
- Да не просто красавица, но ещё и скромница. Лепо, лепо! Хочешь ли о чём попросить меня?
- Да, хочу, но боюсь разгневать.
- Полно, я отец твой - что ж меня бояться? Говори без страха.
- Можно ли дерзнуть длань твою покрыть поцелуями? Мать презрительно фыркнула и пробормотала: «Вот ведь дура, Господи, прости!» - а счастливый Осмомысл рассмеялся:
- Нет, нельзя! Я желаю, чтоб поцеловала меня в уста.
- Я не смею, тятенька! - Краска поднялась у неё до самых корней волос.
- Слушай мой приказ. Ну, целуй: чай, не укушу.
И она, дрожа, робко прикоснулась нежными холодными губками к тонким, но горячим губам Ярослава. Он опять её обнял, а потом, отстранив, сказал:
- Жаль такую прелестницу отдавать незнакомым людям, ну да что поделаешь, интересы Галича требуют от нас жертв. Доченька любезная, ты уже большая и должна понять. Будь достойной именоваться Галицкой княжною, а затем и унгорской великой самодержицей.
- Как унгорской? Отчего унгорской? - вытянулось Фросино личико.
Осмомысл объяснил. У неё подогнулись колени, и она едва не упала на пол. Но отец подхватил наследницу, начал успокаивать:
- Что ж ты так расстроилась, лапушка? Унгрия страна неплохая. Много виноградников и скота. Лошади прекрасные. А унгорской конницы лучше только половецкая, да и то не всякая. И опять же - Иеропия, связи с главными монаршими домами. Вот и нам надо породниться, приобресть на Западе верного союзника.
Девочка промолвила:
- Мне бы лучше с русскими…
- Понимаю, ласточка, но уж, видно, так написано у тебя на роду. Да не бойся: не одна поедешь - горничных и мамушек сколько хочешь прихватишь, а сопровождать тебя будет моя дружина во главе с Ивачичем - посылаю ея на подмогу унграм в их войне с Царём-градом.
Повздыхав, слёзы промокнув, Ярославна произнесла:
- Коли пожелал сие, я приму безропотно.
- Умница-разумница!
- Сколько ж лет ему, этому Степашке?
- Минуло шестнадцать.
- Ой, совсем немного! Я-то думала - пень замшелый! - оживилась дочка.
Ярослав покатился со смеху, даже Ольга заулыбалась невольно.
- Вьюнош он пока, - пояснил отец, - и державой на деле правит тёзка твоя, Евфросинья Мстиславна, вдовствующая королева. Женщина она мудрая, дальновидная: младшего сына Белу сговорила с дочкой императора из Царя-града, а коль скоро у Мануилки нет своих сыновей, он престол завещает Беле. Вот и с Русью она упрочает узы. Вы, как русские женщины, думаю, поймёте друг дружку.
Фрося покивала:
- Дал бы Бог! Пресвятую Богородицу попрошу о сём.
Но потом всё равно долго плакала у себя в одрине. Неожиданно Болшев и вообще Галич, Русская земля, стали ей такими родными, близкими, покидать которые не хватало сил. Как там, за Карпатами, на Дунае, сложится её жизнь? Не жестокий ли этот Иштван? Будет ли свекровь-тёзка милостива к ней? Не запрут ли молодку во дворце, в четырёх стенах, ровно в заточении? Неизвестность терзала робкое сердечко.
Фрося, Фрося! Знала бы она, сколько перемен уготовано ей судьбою в дальнейшем!
Сборы заняли около недели. В первых числах июня свадебный поезд из возков и телег двинулся из Галича в сторону Верецкого перевала.
Огорчил Ярослава сын Владимир. Посещая Болшев, Осмомысл имел с ним беседу. Лоб у отрока был усыпан мелкими прыщами, белые головки проступали также на крыльях носа и на подбородке. Видимо, юнец их стеснялся и нещадно давил перед зеркалом, а они от этого разрастались гуще, покрывая кожу красными разводами. Но, конечно, не внешность мальчика послужила причиной недовольства его родителя, а финал разговора, вышедшего резким, недобрым. Говорили с глазу на глаз, в горнице у Якова. В ней отец отметил беспорядок на полках с книгами и чернильницу с обломанным гусиным пером на столе. В клетке прыгал скворец и, при виде князя, громко прокричал: «Ой, какая Птица к нам залетела!» Повелитель Галича усмехнулся:
- Выучка твоя? Тот ответил нехотя:
- Да, сперва учил. А теперь и сам умеет новые слова складывать.
- Чудеса!
- А по мне, так чудес не видно. Звери не глупее людей. - Помолчал и добавил глухо: - А зато иные люди пострашнее зверей.
Галицкий владыка сел за стол, посмотрел на сына через отшлифованный изумруд:
- Ты кого имеешь в виду?
- Тех, кто мучает и зверей, и близких своих.
- Кто же, например?
Но, дойдя до опасной черты, отпрыск не решился произнести имени отца. Ярослав сказал:
- Не робей, давай! Обещаю, что наказан не будешь. Я карать за мысли не расположен - только за дурные поступки.
Молодой человек продолжал переминаться с ноги на ногу. Осмомысл вновь заговорил:
- Хочешь, помогу? Это я, по-твоему? Убиваю живность во время охоты? Разошёлся с матерью? Вас годами не вижу? Так?
У Владимира с перепугу стало мокро под носом; он достал из-за пояса вышитый платок и утёр потёкшую влагу.
- Ладно, не трясись, - посочувствовал ему Осмомысл. - И пойми, как взрослый. Я женился на вашей матери по необходимости - нас устраивал союз с Долгоруким. До сих пор испытываю к ней уважение - вместе прожили почитай десять лет, трёх детей родили… И она - моя жена перед Богом… Только сердце неровно бьётся по другой… Сердцу не прикажешь!
Сын не реагировал, лишь стоял понурясь, ковырял носком сапога край ковра на полу. А отец как бы подытожил:
- Правда у каждого своя. У тебя, у матери, у меня. И никак не получается всех объединить.
Юноша взглянул неприветливо:
- Верно ли болтают, будто ты решил завещать галицкий престол этому Олегу Настасьичу, но не мне?
Удивлённый родитель вылупил глаза:
- Господи Иисусе! Вот ведь негодяи!
- Кто? О ком ты?
- О зловредных тварях, распускающих сии сплетни. Можешь быть покоен: ты - наследник единственный, править станешь после меня. Но для этого должен много знать И уметь, а иначе хитроумные бояре обведут тебя вокруг пальца.
Яков завздыхал:
- Верно, обведут. Я зело доверчивый.
- Ничего, повзрослеешь - и поумнеешь.
- Ох, не знаю, не знаю, тятя, - откровенно признался отрок. - Мне иной раз так страшно: править целым княжеством! Миловать и наказывать! А кругом - зависть да измены. То ли дело - кролики да собачки: любят всей душою, преданы до гроба! Но уйти в монастырь и отдать добровольно власть Настасьичу тоже шибко жалко.
- О монастыре и не думай. Лучше я тебя оженю в скором времени. Ух, какой пужливый! Задрожал, будто бы осиновый лист.
Парень снова вынул платок и опять промокнул увлажнившийся нос. А потом спросил, сильно заикаясь:
- Присмотрел ли кого уже?
- Есть одна княжна на примете.
- Коли не секрет, кто такая?
- Про черниговского князя Святослава Всеволодовича слыхал?
- Про того, что умер нынешней зимою?
- Тьфу, окстись, не накаркай, дурень! Умер Святослав Ольгович, тот, за сына которого, Игоря, я давным-давно вроде бы шутя сватал Ярославну. Это дело прошлое. На его место сел теперь Святослав Всеволодович, много раз воевавший с Долгоруким. Он - один из наследников киевского престола, коли с Ростиславом, князем великим, что-нибудь случится, не дай Бог! Хорошо бы с ним заранее породниться. У него дочка Болеслава на выданье.
Было видно, как Владимир обдумывает сказанное. Наконец он проговорил:
- А не выйдет ли, тятенька, точно бы с тобою?
- Ты про что? Ответь.
- Женишь по нужде, из соображений галицкой выгоды. А любить Болеславу эту я не стану и присохну к какой-нибудь бабе на стороне?
Тут уж выдержка покинула Осмомысла. Он поднялся в гневе:
- Ты опять мне в глаза тычешь моей любовью? Сукин сын, щенок! И не надоело? Как решу, так и будешь делать! Рассуждать с тобой боле не намерен!
Княжич бросился к отцу в ноги, стал хватать его руки для поцелуя:
- Тятенька, прости! Я без умысла, но по глупости брякнул. Просто получается схоже - как тебя женили, так теперь меня… Вот и не сдержался. Не серчай, прошу!
Ярослав, всё ещё кипя, отнял кисть и сказал негромко:
- Полно, полно, не хнычь. Не давай волю чувствам. Я и сам вспылил понапрасну. Но вперёд учти: коль начнёшь бередить мои раны - не спущу, а и прокляну!
- Нет, не надо, я вести себя буду смирно!..
Уходя от сына, галицкий правитель подумал: «Не в меня пошёл. Сам не знает, чего желает. Боязно оставить на такого княжество. Может быть, действительно завещать Настасьичу? Ну, посмотрим, посмотрим, кто из них вырастет достойнее…»
Новые события отвлекли его мысли.
Не успел Ярослав проводить дочку в Венгрию, как ему доложили о прибытии двух вельмож, утверждавших, что один из них - брат его двоюродный, грек Андроник Комнин, а второй - двоюродный, но племянник, Ростислав-Чаргобай Иванович. Якобы бежали они из Константинополя, привезя привет от тётки - Добродеи-Ирины и другой двоюродной племянницы - Янки.
Подивившись, Осмомысл разрешил впустить.
Перед ним предстали молодой человек и уже достаточно зрелый мужчина, облачённые в несвежее, кое-где порванное платье, оба давно не бритые, в стоптанных и разбитых сапогах. Вид у них был довольно жалкий.
Повелитель Галича задал вопрос:
- Милостивые государи, как могу я поверить вам, что вы те, за которых выдаёте себя? Чем докажете?
Взрослый мужчина заявил:
- Никаких верительных грамот при себе не имеем. Брать с собою их было бы опрометчиво: не единожды нас задерживали враги и буквально чудом удавалось спасаться.
Юный подхватил:
- Но сестрица единокровная Янка много мне рассказывала о милости твоей, всемогущий княже. И о школе для девочек при монастыре, и о жизни их в Василёве вместе с Настасьей Микитичной… А жива ли ещё Арепа?
- Как не быть ей живою, старой губошлёпке? - пошутил галицкий владыка. - Мне сдаётся, что она вечна.
- А моя матушка и твоя тётка, дорогой Ярославе, мне доведала одну тайну. Я, раскрыв ея, видимо, смогу тебя убедить, что не самозванец.
Осмомысл уже понял, что пришельцы не лгут, но слова о тайне его озадачили. Он кивнул:
- Раскрывай, пожалуй.
- Есть на женской половине этого дворца, в тереме, небольшая горница, где жила сама Добродея. Там стоит печка изразцовая. И на каждом изразце свой рисунок. Коли приоткроешь плитку с нарисованным красным петушком, то найдёшь за ним кладик. Именно: шкатулку, где лежат драгоценные камушки. Матушка забыла их взять, уезжая в Константинополь.
- Я вельми сожалею, друзи, - продолжал улыбаться князь, - но проверить истинность сих слов ныне невозможно. Лет пятнадцать назад, как привёз я из Киева молодую жену Ольгу Юрьевну, стали мы тогда подправлять женские покои, а печные мастера перекладывали многие теремные печки…
- Ах, какая досада! - вырвалось у Андроника.
- …но в одной из них мы открыли кладик… где как раз красный петушок… в точности такой, как поведал ты! - Он поднялся с трона, подошёл к гостям и тепло их приветствовал: - Милости прошу в Галич! Рад обнять двоюродного братца! А с отцом твоим, Ростиславе, мы всегда враждовали. Ну да дети за отцов не ответчики. Янку я люблю, как родную дочь. И тебя от души привечу, коли ты не станешь знаться с недругами моими.
- Упаси Господь! - искренне ответил молодой человек. - Мы пришли к тебе с миром. И когда ты услышишь нашу
- Счастлив слышать сие.
Дорогим гостям отвели лучшие покои. Те сходили в баньку и переоделись в чистое, поднесённое им от имени князя. Вечером втроём собрались отужинать. Ели знаменитых днестровских стерлядей и белуг, жареных фазанов и молочных поросят с хреном; пили крепкое вино многолетней выдержки из подвалов княжеского дворца; слушали, как поют юные чернобровые красавицы в шитых разноцветными нитками душегреях и с венками на смоляных волосах. «Можно ли зазвать одну из прелестниц к себе в одрину?» - распалялся Комнин, не сводя с женщин глаз. «Отчего ж нельзя? - ухмылялся князь. - Для родной души ничего не жалко. Выбирай любую!» - «Коли Чаргобай не доложит Янке», - забавлялся Андроник. «Так и быть, я оставлю сие в секрете, - пьяно отвечал Ростислав. - Да и сам не прочь с кем-нибудь из девушек разделить своё холостяцкое ложе…»
Беглецы из Царь-града рассказали о своих приключениях. В Малой Азии сели на корабль и поплыли по Понтийскому (Чёрному) морю на север, к Белгородской крепости. Но в порту Констанцы кто-то из береговой стражи указал пальцем на Андроника и назвал его имя. Сына Добродеи моментально схватили, Чаргобай же бросился в море с причала и успел добраться к своему отплывавшему судну. А красавца мужчину привели с завязанными руками к византийскому коменданту города. Тот сказал, что он лично не имеет ничего против Андроника, но не далее как вчера получили с гонцом депешу из Константинополя: отловить государственного преступника, убежавшего из башни Анемы, - и не подчиниться приказу он теперь не имеет права. Пленника повезли из Констанцы в Царь-град по суше.
Впрочем, претендент на верховный византийский престол проявил и тут недюжинную смекалку. Зная особенность своего желудка - через час расстраиваться после выпитого некипячёного молока, - с ходу осушил на одном из привалов целую крынку. И затем извёл своих конвоиров бесконечным требованием отлучиться в кусты. Те вначале стояли рядом, но в десятый или одиннадцатый раз разрешили отойти ему одному, наблюдая издали. Скрывшись в зарослях, он воткнул в землю палку и надел на неё плащ и шляпу, сам же отполз по-пластунски в ближайшую рощу да и был таков. Вскоре охрана забеспокоилась, бросилась к кустам и увидела, что её надули. Стала рыскать по лесу да куда там! - обнаружить Андроника византийцам не удалось.
Он пробрался в другой черноморский порт - Варну, нанялся матросом на купеческую ладью, плывшую в Тавриду (Крым), и благополучно добрался до заветной Белгородской крепости. Там увидел пришвартованным то самое судно, на котором они с Ростиславом отбывали из Малой Азии. Капитан его рассказал, что племянник Андроника, расплатившись за путешествие, собирался приобрести себе место на торговом судне, направлявшемся вверх по Днестру. Поиски не заняли много времени; и хотя судно с Чаргобаем отбыло уже по реке, сыну Добродеи удалось настигнуть его, двигаясь по берегу на коне. Встреча состоялась в двух вёрстах от Днестровского лимана. Далее они следовали вместе.
Подивившись этой замечательной повести, Ярослав сказал:
- Оставайтесь у меня сколько захотите. Я вам дам в кормление несколько моих деревень. Вот поедем охотиться в Тысменицу, там и вступите во владение. Заодно познакомлю с ненаглядной моей Настасьей. Ведь она родня тебе, Ростиславе: ваши матери были внучками ворожею Чаргу. Да у вас и в лице нечто общее: и глаза, и брови… кожа смуглая… Ты-то не ясновидишь?
Молодой человек мотнул головой:
- Матушка, как сделалась православной, ворожить перестала. И меня не учила. Но порой и без ворожбы я чую, что должно случиться в ближайшем будущем.
- Например?
- Накануне нашего с отцом избавления из неволи в Тырнове, мне во сне явился старец и заверил, что я скоро окажусь на свободе, а затем поплыву до Константинополя. Так оно и сбылось на деле.
Осмомысл цокнул языком, а потом заметил:
- Настя тоже ворожить опасается, дабы не гневить Господа. Но зато Арепку можно уговорить. Впрочем, она стара, а ея пророчества отнимают уж больно много сил. Может забояться.
- Мы уговорим, - легкомысленно заявил Андроник, - Нам, таким уважаемым людям, отказать не посмеет. Надо ж знать, что грозит каждому из нас!
Выехали из Галича целой кавалькадой - с трубными звуками рога, с развевающимся бело-красным знаменем галицких князей. А кругом стояли буковые леса первозданной красоты. В безупречно голубом небе истово палило солнце, ярко-жёлтое, как новорождённый цыплёнок. Высоко порхали стрижи, явно не предвещая ливня. В терпком, мятном воздухе деловито гудели дикие пчелы, располневшие от собранного нектара. А борзые собака князя, родовитые и степенные, иногда не выдерживали и как шавки, облаивали прыгавших по веткам белок и птиц.
- В райских кущах менее роскошно! - пошутил Комнин.
- Отчего? - спросил Ростислав.
- Чаровница была одна - несравненная Ева, да с не съеденным ещё яблочком Познания. А у нас впереди - целая Тысменица любострастниц!
- Кроме моей возлюбленной, - поднял палец кверху правитель. - На чужой каравай рот не разевай!
- Понимаем, вестимо. И Настасья Микитична для нас - существо святое, на которое покуситься грех.
- То-то же, приятели.
И сама охота на туров выдалась на славу. Уж на что Андроник был весьма искушён в королевских забавах, а и то получил много новых незабываемых впечатлений - от выслеживания зверя, травли, окружения; право победного выстрела из лука предоставили ему, и Комнин выполнил его с честью; крепкий красно-коричневый бык исподлобья смотрел, выставив вперёд закруглённые крупные рога; ноздри вздрагивали слегка, хвост вздымался и нервно падал, на губах были хлопья пены; выпученный глаз наливался кровью; и стрела, просвистя, пробила его висок; ничего не поняв, тур какое-то время простоял неподвижно, а потом сложился, как карточный домик, подогнув задние колени и упав на передние; а потом затих, подрожав в предсмертных конвульсиях. Жареное на костре его мясо было сочное, пахучее, девственно прекрасное. Жир струился по губам и ладоням охотников, капая с бород. Рядом грызли кости собаки. Искры от костра улетали в чёрное небо, превращаясь в звёзды.
То была незабываемая для Андроника ночь.
А потом весь отряд приехал в Тысменицу. Город оказался маленьким, тихоньким, уютным, весь в цветах я фруктовых деревьях. Купола церквушки, выкрашенные тёмно-синей краской (а не золочёные, как в Киеве или Галиче), представлялись игрушечными, детскими. И дворец Настасьи Микитичны, утопающий в зелени, вроде не деревянный, а пряничный, завораживал своей сладкой красотой.
На крыльце появилась сама хозяйка - в летнем длинном платье, красных шёлковых туфельках и венце, обтянутом дорогой тканью; глядя издали, каждый изумлялся её талии - рюмочной, осиной; приближаясь, видел тонкие изящные руки, кисти-лодочки, необычной долготы пальцы с длинными, искусно заточенными ногтями; а потом бросал взгляд и на лебединую шею, возвышающуюся над стоячим воротом, стиснутым дорогим ожерельем; наконец любовался самим лицом - чуть продолговатым, смуглым, чёрными глазами-омутами и прелестным рисунком алых губ, словно распустившейся алой розой. Да, в свои двадцать два года внучка Чарга не могла не заставить волноваться каждого мужчину - от четырнадцати лет и старше. Именно про таких говорят в народе: «Писаная красавица».
Что уж говорить про Андроника - ненасытного женолюба, возбуждавшегося от малейшего шороха и запаха юбок! От подобного совершенства он стоял словно громом поражённый, ел Настасью глазами и, как мальчик, чувствовал биение своего сердца. А Берладников сын узнавал в чертах Настеньки многие черты своей матери, и ему хотелось расплакаться и, упав на колени, скрыть лицо в складках её платья.
Неожиданно из дверей показался худенький невысокий мальчик, стриженный «под горшок», очень напоминавший Ярослава, только с густыми тёмными бровями и карими глазами. Оба поклонились приезжим.
Осмомысл поднялся на крыльцо первый и, поцеловав красавицу в щёку - смачно, звонко, взял сынишку на руки, тоже поцеловал и на землю не отпустил. Повернулся к гостям с улыбкой:
- Вот знакомьтесь с моими дорогими людьми. Нет на свете никого для меня любимей! Да простит мне Господь эти не слишком праведные слова!
Настенька тепло раскланялась с Чаргобаем и при том отметила:
- Я прадедушку Чарга помню смутно, но, сдаётся мне, ты вельми на него похож.
- Ну, а ты похожа на мою маму Тулчу, - покраснев, признался молодой человек.
- Половецкая кровь сильна! Вот ведь кукушата, подброшенные в разные гнезда, вытесняют других птенцов, так и кровь диких степняков подавляет все остальные, что текут в наших жилах. Правда ли, Андроник? - И она взглянула на красавца мужчину, не скрывая кокетства.
Не сводя с неё обезумевших глаз, он ответил:
- Нет, славянская кровь тоже не слаба. Я, пожалуй, больше чувствую себя русским, чем ромейским греком.
- А по цвету волос не скажешь! - рассмеялась женщина, намекая на то, что Комнин брюнет.
- Но зато в душе русский. Полюбил охоту на туров всей душой. И к Тысменице, данной мне в удел дорогим двоюродным братом Ярославом, тоже привяжусь всем сердцем.
- Значит, получается, мы теперь твои подданные? - повела бровью Настя. - Можно ли рассчитывать на твою благожелательность к нам?
- Если я увижу взаимность…
- О, христианскую - безусловно. «Возлюби ближнего своего, как себя самого».
- О другой взаимности я и думать не смею.
- Именно: не смей! - И, взмахнув юбками, молодая женщина поспешила вслед за другими мужчинами.
Проводив её взглядом, сын Ирины подумал: «Смею, смею. Только надо действовать тонко, мягко, ненавязчиво, чтобы не узнал Осмомысл».
День прошёл прекрасно: лакомились домашними пирогами, пили домашнее пиво, отдыхали в саду под отягощёнными зрелыми плодами яблонями и грушами, забавлялись игрой в кости (побеждал исключительно Андроник), любовались вечерней зорькой - как огромное красно-рыжее солнце прячется за кронами деревьев дальнего леса. А в вечерних сумерках вспомнили про Арепу - стали уговаривать её погадать. Та вздохнула тяжко: «Ох, уморите вы меня этими проказами», - но покорно легла на стол - погружаться в транс. Настя держала свечку у её изголовья.
- Мамушка Арепушка, слышишь ли меня? - спрашивала она тихо.
- Слышу…
- Видишь ли Андроника, грека из Царя-града?
- Вижу, вижу…
- Что ты видишь? Долго ли скитаться ему?
- Нет, недолго… В скором времени он отбудет на родину…
- Станет ли затем императором?
- Станет, но не сразу… тысячу невзгод прежде перетерпит…
- Много ли процарствует?
- Года два, не боле…
- А потом? Отчего оставит престол? Нянька промолчала, крепко стиснув зубы.
- Мамушка Арепушка, слышишь ли меня?
- Слышу… - очень слабо проговорила старуха.
- Видишь ли Ростислава, что доводится племянником Осмомыслу?
- Вижу…
- Долго ли скитаться ему?
- Очень долго. Почитай что цельную жизнь…
- Стает ли он князем в Галиче или же в других землях?
- Нет, не станет. Токмо у других князей служить будет.
- Много ль проживёт он на свете?
И опять колдунья не ответила на главный вопрос.
- Мамушка Арепушка, - в третий раз произнесла Настя, - слышишь ли меня?
- Слышу, слышу…
- Видишь ли Олега Настасьича, сына моего дорогого?
- Вижу…
- Вырастет ли в здравии?
- Вырастет, вестимо…
- Станет ли он князем в Галиче или же в других землях?
- Станет… обязательно станет…
- Много ли прокняжит?
- Нет, немного, меньше полугода…
- А потом? Отчего оставит престол?
Старая женщина скрючилась, начала подёргивать шеей, бить руками и ногами в крышку стола. Испугавшаяся правнучка Чарга шлёпнула её по темечку, чтобы вывести из самогипноза, но уже было поздно. У Арепы начались предсмертные судороги и удушье. Изогнувшись и ударившись затылком о твёрдое, чародейка затихла. Как ни звали её по имени, как ни тормошили, - к ней сознание больше не вернулось. Настя, плача, целовала покойницу и молила простить их всех. А подняв зарёванное лицо, с ненавистью сказала:
- Сё Андроник виновен. Ты пошто заставил няньку гадать?
- Мы ж не думали… - принялись оправдываться мужчины. - Разве ж кто желал ея смерти?
- Убирайтесь, слышите? Дайте мне одной попрощаться!..
Удручённые Ярослав, Чаргобай и Андроник вышли на крыльцо. Ночь стояла тёплая, звёздная, безлунная. Где-то между брёвен стрекотал сверчок - тонко, жалобно, вроде бы оплакивал половчанку-волшебницу.
- Жаль несчастную, - сокрушённо сказал галицкий правитель, - добрая была и весёлая, с Настеньки пылинки сдувала…
- А однако же кое-что поведала любопытное, - отозвался Комнин. - Будто бы добьюсь императорства… Ха! Занятно!
- А меня, судя по гаданию, ждёт нелёгкая доля, - сумрачно вздохнул сын Ивана. - Княжить, вишь, не стану…
- Так ещё неизвестно, что слаще - княжить иль не княжить, - бросил Осмомысл. - Средь князей истинно счастливых людей немного… Про Настасьича тоже напророчила странное: коли станет княжить, стало быть, Володька помрёт? Али отречётся? Ох, тревожно мне, друзи, боязно!..
Во дворе у кого-то залаяла собака, ей ответила вторая и третья. Но потом всё смолкло. И Тысменица, и Галиция погружались в сон. Надо было набраться сил, чтобы выдержать все дальнейшие испытания.
Главным врагом Ярослава в то нелёгкое лето сделался, как ни странно, византийский император Мануил I Комнин. Надо сказать, что его сестра Елена, изгнанная Андреем Боголюбским из Суздаля и переживавшая за судьбу своей дочери, Ольги Юрьевны, поливала зятя почём зря. А к самой сестре Мануил отнёсся очень нежно: поселил её с дочерью и младшим сыном у себя во дворце, старшим же её сыновьям выделил во владение несколько византийских городков в среднем и нижнем течении Дуная. И прислушивался к тем оценкам, что она давала галицкому князю.
Тут ещё пришли два недобрых для императора известия. Первое - о готовящемся бракосочетании Евфросиньи Ярославны с Иштваном III, упрочающем союз между Венгрией и Галицией. И второе - о прекрасном приёме, что оказан был Ярославом Андронику Комнину, убежавшему из башни Анемы. Этого стерпеть Маниул не мог.
Посоветовавшись с сестрой и своим помощником - евнухом Фомой, он отправил в Киев своего посла, близкого родича, чтобы тот уговорил великого князя не поддерживать Галич и Венгрию в случае войны с Византией, сохраняя нейтралитет. Князь, польщённый столь высоким визитом и богатыми, ценными дарами, с радостью согласился выполнить все условия.
Далее правитель Константинополя вызвал к себе из Австрии герцога Генриха Язомирготта (тот был женат на племяннице Мануила) и послал его с аналогичной миссией к Фридриху Барбароссе, императору Священной Римской империи. В эту империю входили Германия, часть нынешней Швейцарии и Север Италии. Герцогу также удалось заключить соглашение - если и не поддерживать Византию открыто, то и не сражаться на стороне её недоброжелателей.
В-третьих, глава Царь-града снарядил посольство к самому Осмомыслу, предъявив ему следущие требования: а) не поддерживать Венгрию в её войне с Византией; б) разорвать помолвку Евфросиньи и Иштвана; в) возвратить Андроника на родину.
Состояло посольство из двух византийских митрополитов - Дионисия и Григория. Прибыли они в конце августа 1165 года и остановились в покоях старого епископа галицкого Кузьмы. Тот отправился во дворец к князю, чтобы доложить обстановку. Но навстречу ему вышел Кснятин Серославич и сказал, что владыка не принимает, так как нездоров и находится у себя в одрине.
- Что такое с их светлостью? - испугался церковный иерарх.
Оглядевшись по сторонам, не подслушает ли кто из челяди, и понизив голос, первый из бояр вопросил:
- Ты не знаешь разве?
- Нет, не ведаю, истинно не ведаю! - и перекрестился.
- Тимофей донёс, будто бы Настасья спуталась с Андроником.
У епископа перехватило дыхание:
- Да не может статься! Ведь такая присуха у них была…
- Получается, что сплыла…
- Слава Богу! Может, образумится Ярославка-то, проклянёт сию ведьму половецкую и вернётся в лоно семейства?..
- Надо уповать. А пока света Божьего не видит, плачет и не ест ничего. Страшно поглядеть.
- Хорошо, хорошо, пусть покается. Поблудил - ответь. За грехи-то положены муки да терзания. - Он огладил совершенно белую бороду, покачал головой в синем клобуке и продолжил: - Лишь бы смертоубивство не учинил по глупости.
Кснятин криво усмехнулся:
- Ой, какое смертоубивство! Нешто он способен на сё? Прежде чем букашку прихлопнуть - трижды повздыхает да передумает. А Настасью он любит, несмотря на измену.
- Но Андроника теперь вышлет. Собственно, посольство за сим и прибыло.
- Вероятно, вышлет, - согласился вельможа. - Остальные претензии Мануилки вряд ли выполнимы. Мы ж уже отправили нашу дружину во главе с Избышкой - драться на стороне унгров супротив греков. Там и половцев ещё - видимо-невидимо вместе с нами… Да и Фросю не вернёт, знамо дело. Коль уже сговорено…
- Жалко, жалко. Нам с Царём-градом воевать не пристало. Мы ведь православные, веру приняли по греческому канону. С латинянами-унграми русским не по пути.
А боярин же только отмахнулся:
- Я твердил Ярославу много раз. У него одно на уме: «Иеропия, Иеропия»! «Унгрия да Ляхия»! Срамно слушать… Но теперь, ежели расстанется с Наськой да помирится с Ольгой, Мануилковой племянницей, может быть, одумается, переменит взгляды.
- Помоги Господь! Мы молиться станем за сё. А уж ты, Кснятинушка, подсоби встрече Ярослава с митрополитами. Ить они послание к нему привезли от его императорского величества…
- Постараюсь, отче.
Да, вначале Осмомысл не поверил сообщению Тимофея об измене Настеньки и, схватив его за грудки, чуть не задушил, повторяя: «Врёшь! Не может быть!» Тот хрипел и боясился: «Истинно, поверь! Вся Тысменица уже знает… Над тобою смеются…» Князь обмяк, сморщился, затих. Глядя вдаль, в окно, сам себя спросил: «Что ей не хватало, дурёхе? Нешто я любил ея мало?» Тимофей, поправляя вылезшую из-за пояса рубаху, сокрушённо ответил: «Может быть, и мало. Бабы - существа непонятные. Сами зачастую не ведают, что хотят. Сладкого объевшись, наслаждаются горьким. Всё у них не так, как у нас, мужей…» - «Может, возжелала стать императрицею? Так Андроник женат…» - «Мало ли чего ей наплёл!» Галицкий правитель голову откинул назад, смежил веки и проговорил одними губами: «Настя, Настя! Как же ты обидела меня больно… отплатила злом на добро… Никогда не смогу простить - никогда, никогда…» - и заплакал. А его слуга и товарищ подумал: «Сможешь, к сожалению. Приползёт, покается - и простишь».
Целую неделю пролежал он пластом, никого не желая видеть, ни о чём не желая слышать и отказываясь от пищи, только воду пил. Но к концу недели кое-как опомнился, съел овсяной каши и позвал к себе Серославича для доклада. Выслушав его, а особенно - о посольстве из Византии, повелел позвать двух митрополитов, чтобы получить от них послание императора.
Встреча состоялась день спустя. Ярослав уже во многом воспрянул, хоть и выглядел довольно бледным, говорил приветливо, потчевал приезжих гостеприимно. Те отметили его дружелюбие и учтивость, совершенное отсутствие спеси, тонкие замечания по соотношению сил в Европе и по интересам Галиции в этой связи. «Если Его Величество не гнушаются заключить союз с бусурманами-сарацинами, то сам Бог велел не вести войну с братьями-христианами - будь то латиняне унгры, будь то православные мы, - говорил им русский. - А тем более что я родственник Комнинов - через Добродею-Ирину и Ольгу Юрьевну. Мы с последней были в ссоре, но в ближайшее время сможем замириться и восстановить разрушенную семью». Прочитав письмо византийца, писанное по-гречески, собственными глазами и поняв его совершенно без переводчика (это обстоятельство также удивило Дионисия и Григория), Осмомысл сказал:
- Что ж, Андроника мы отправим восвояси вместе с вами. Здесь даны гарантии его безопасности, я им верю и надеюсь, поверит мой двоюродный брат. Наши с ним отношения осложнились, и задерживать у себя доле не хочу. - Он задумался на одно мгновение, а потом продолжил: - с Унгрией сложнее. Боевые действия уже начались, отзывать Избыгнева и дружину поздно. Но в дальнейшем обещаю не поддерживать короля Иштвана в распрях его с Константинополем… А касаемо судьбы дочери… - Ярослав раскатал пергамент. - Здесь написаны такие слова… «Знай, что ты отдаёшь свою дочку за злонравного и бесчестного человека, ибо никогда не внимал он ни праву, ни истине… Коли брак состоится, мы его не признаем законным, а сочтём лишь любовной связью…» Что имеет в виду император?
Дионисий ответил:
- Двоежёнство не поощряемо Церковью Святой.
- Двоежёнство? О чём вы?
- Иштван уже сговорён с дочерью герцога Эррика Остерайхского.
- Полно, это шутка. Евфросинья Мстиславна, вдовствующая королева Унгрии, не пошла бы на подобный обман.
- Видимо, боялась, что Галиция не поможет иначе войсками, - объяснил Григорий. - Унгры - клятвопреступники, верить им нельзя.
Потрясённый князь нервно скручивал и раскручивал свиток грамоты. Произнёс подавленно:
- Всё равно не верю. Ведь ко мне приезжали из Унгрии бояре, привозили дары от ея величества… приглашали дочь - сами приглашали!.. - и при сём договаривались с другой?
- Наше дело - предупредить, а решать будет ваша светлость.
- Я пошлю к унграм своего вельможу, дабы он проверил весть. Да и в случае чего - вывез дочку обратно в отчий дом. Обещаю, господа: коли свадьба Ярославны расстроится именно по причине вероломства Иштвана, я порву с ним союз и, пожалуй, перейду на сторону Царя-града в битве вашей за город Землин и владения унгров в Сербии.
- Несомненно, его императорское величество был бы весьма рад этому повороту взглядов у владыки Галича…
Мастера интриги, византийцы умело вели тонкую игру. Кснятин Серославич, по приказу Ярослава приехав в Тысменицу, заявил Андронику, что ему в приюте отказано; что митрополиты привезли послание Мануила, где он заверяет двоюродного брата о помиловании и восстановлении добрых отношений; что для возвращения в Византию нет препятствий.
Сын Ирины-Добродеи выслушал сообщение с кислой миной, а потом спросил:
- Чем я вызвал неудовольствие Осмомысла?
- Нас не уполномочили говорить о причинах.
- Но твоё собственное мнение?
- Мне неловко его высказывать. Ваша честь и сама знает.
- Ты про что?
- Про отдельные обстоятельства личной жизни вашей чести в Тысменице.
- Стало быть, о них доложили князю? Серославич развёл руками:
- Земли наши невелики, Русь - большая деревня, все друг друга знают, и секреты сохранять невозможно.
- Но в таком случае не грозит ли опасность для небезызвестной тебе особы женского пола, если я уеду один? Видимо, она подвергнется унижениям и опале?
- Я бы не исключал данной вероятности, - скромно ответил Кснятин. Он, всегдашний противник связи Ярослава и Настеньки, умирал от желания удалить её с глаз правителя - и чем дальше, тем лучше.
- Хорошо, мы отбудем вместе.
- Князь предвидел и это. Он просил передать, что Олег Настасьич с вами не поедет и останется дома.
Рассердившись, Комнин ответил:
- Ярослав жесток. Забирать ребёнка у матери! Да она не захочет расстаться с мальчиком.
- Пусть подумает и сделает выбор.
У Андроника глаза сделались колючими:
- Мы обсудим и решим в ближайшие дни.
- Дело не терпит отлагательств. Послезавтра в путь.
- Послезавтра?! - с удивлением повторил византиец. - Осмомысл смеётся надо мною, человеком одной крови с императором?
- Осмомысл не прощает нанесённых ему обид.
Сын Ирины нахмурился и проговорил недовольным тоном:
- Послезавтра так послезавтра. Передай, что я выполню все его условия.
Вскоре судно с двумя митрополитами и другими членами константинопольского посольства отбыло из Галича. Их до устья Днестра провожал епископ Кузьма. Близ Тысменицких лесов на ладью сел Андроник с Настасьей. Ростислав-Чаргобай, испросив дозволения князя поступить к нему на воинскую службу, получил согласие и в дорогу не собирался. Только обнял обоих путников и сказал на прощанье:
- Я вельми переживаю за Янку. Как она воспримет, что с тобою прибудет иная женщина? Очень мне прискорбно сие. Жаль, что не смогу поддержать ея сам.
- Янка сильная, - отвечал Андроник, - безусловно, справится.
- Ой, не знаю, не знаю. В ней отцова кровь, а она такая: если возненавидит кого, то безудержно, яростно и зло.
- Не убьёт же она меня! - снисходительно улыбнулся красавец мужчина.
- Может, и убьёт.
Настенька едва не теряла сознания от переживаний, опиралась на руку любовника и старалась не смотреть в глаза окружающим. Если бы спросили её: как же ты смогла, отчего решила круто изменить свою жизнь? - то, наверное, внучка Чарга не нашла бы достойного ответа. Всё произошло неожиданно, бурно, странно…
Да, конечно, Андроник ей понравился с первого же взгляда. И не столько правильными чертами лица, умными глазами, белозубой улыбкой, сколько бархатным басовитым голосом, словно бы клокочущим у него в горле, и заветными сладкими словами, что он говорил. Став главой в Тысменице, часто заезжал, оставался ужинать. Рассуждал занятно, строил фразы необыкновенно красиво, остроумно, образно - женщина могла его слушать часами. Ярослав, разумеется, был не хуже, мудрый, тонкий, ласковый, - но уже привычный, без интриги, без неизвестности… А Комнин притягивал неразгаданной тайной, силой, темпераментом… И однажды она сдалась. Это было жаркой августовской ночью. Византиец приехал ужинать и остался. Может быть, они слишком много выпили? Или эта ночь, душная и знойная, явно предгрозовая, притупила их волю и дала распахнуться чувствам? Как определить?.. Он ласкал её страстно, сильно, даже грубовато, чем весьма отличался от всегда с нею нежного Осмомысла, целовал-кусал, а потом внезапно погрузил своё лицо в её лоно и губами начал втягивать возбуждённую до предела плоть, отчего стало так приятно, что она даже закричала от наслаждения. Мысли перепутались, и кипящая любовная лава обожгла обоих, захлестнула, утопила в себе… и уже не позволила выбраться наружу, жгла всё время, не давая расстаться… Чад, угар, сумасшествие…
И когда встал вопрос: уезжать ли с возлюбленным или же остаться с ребёнком, Настя предпочла первое. И не потому, что боялась гнева князя, и не потому, что была плохой матерью. Просто не могла без Комнина больше. Словно заболела, словно попала в гипнотическую зависимость, постоянно испытывая ненасытную жажду общения с ним, ни о чём другом думать не хотела.
Но, вступив на корабль и уже отчалив, видя, как бурлят за бортом синие днестровские воды, а фигурка Ростислава на берегу отдаляется, уменьшается и теряет чёткость, вдруг похолодела: «Боже, что я делаю?! Для чего покидаю эти края? Кем я стану в Царе-граде? Новой императрицей, как сулит мне Андроник, или брошенной надоевшей наложницей? Что скажу Янке? А Олежка? Он пока маленький, поревёт и забудет, - а потом, через много лет, сможет ли простить?» - и представила его бледное, унылое личико, полные слёз глаза, плачущий безутешный голос: «Мама! Маменька! Не бросай меня! Мне тут без тебя будет сильно плохо!..» - и едва не бросилась головою в волны, чтобы возвратиться назад. Сын Ирины понял её состояние, обнял, поцеловал:
- Полно, не терзайся, поверь: он не пропадёт. Ты нужнее мне.
- Нет, неправда, - сокрушённо сказала Настя. - Маленький, беззащитный… без отца и матери… кем он вырастет?
- Ярослав его не покинет. Помнишь ли гадание старой няньки? Твой Настасьич сделается князем.
- На короткое время…
- И короткого времени иногда бывает достаточно, чтобы люди тебя навсегда запомнили. Мне она тоже предрекла недолгое царствие. Лучше быть кометой на небе, чем свечой в склепе.
- Ах, Андроник! - с горечью воскликнула внучка Чарга. - У меня сердце разрывается на две половинки. Понимаю, что поступаю дурно, но иначе поступить не могу.
- И не надо. Мы нашли друг друга, и у нас родятся новые дети. Не простые, а принцы крови, будущие повелители необъятной империи. Это ли не счастье?
Настенька уткнула лицо в складки его кафтана и глаза зажмурила, словно бы боялась белого света; тихо произнесла:
- Счастье, счастье… Будет ли оно?
В тот же день Осмомысл, как ему доложили об отъезде матери Олега, поскакал в Тысменицу. Ехал и скорбел, каждый миг вспоминая: тут они с Настенькой катались верхом, тут купались в речке, тут сидели на траве, ели вишни и стреляли косточками - кто дальше… Первая и последняя его любовь в жизни. Больше такой не будет. Впереди - только пустота, вялое примирение с Ольгой, возвращение её в Галич, внешнее благообразие, появление на людях вдвоём; но в душе останется вечный холод, незаполненность никем и ничем, одиночество и неверие; невозможность никому открыться начистоту… Старшие дети к нему безразличны; только Ярославна была привязана, но она теперь в Венгрии; а Олег ещё слишком мал… Но оставить всех и уйти в монастырь тоже не получится - совесть не позволит, стыд пред галичанами, перед Русью; коли взял на себя ответственность - не пасуй, тяни; как Господь Бог Иисус Христос крест на себе понёс на Голгофу, падал, но тащил; каждому положено крест на себе нести, на котором тебя же распнут…
Город был по-прежнему тих. На дворе дворца князя приветствовала дворня, Ростислав-Чаргобай низко поклонился и возвестил:
- Все, кто собирался уехать, отбыли. Дом пустой.
- Где Олежка?
- У себя в светёлке.
- Я пройду к нему.
Мальчик бросился на шею к отцу и обвил ручонками ворот его рубахи. Радостно сказал:
- Тятенька, родимый! Ты меня не бросишь? Галицкий правитель нежно поцеловал сына в щёку и провёл ладонью по каштановым шёлковым волосам:
- Нет, как можно! Мы с тобой навек вместе.
- Да, а маменька нас покинула. С этим противным греком. Я ея ненавижу!
- Милый, так нельзя говорить. Что бы она ни сделала, будет неизменно твоею маменькой. А родителей почитать нам наказано свыше. И ругать, проклинать их - тягчайший грех.
Паренёк надул губы:
- Как ея любить, если нас она любить не желает?
- Нет, она по-прежнему любит. Уж тебя-то во всяком случае. А с другой стороны, у любви нет правил; можно любить и безответно.
- Ты ея любишь безответно? - Мальчик с интересом заглянул в глаза Ярославу.
Тот слегка смутился, голову склонил. Но ответил твёрдо:
- Не люблю. - Поразмыслив, поправился: - Мне теперь до нея дела нет.
- Ну, а коли она вернётся - что, простишь? Улыбнувшись, родитель снова поцеловал его в щёку:
- Пусть сперва вернётся. Там посмотрим!
Усадил Олега на лавку, рядом с ним устроился, начал разговаривать как со взрослым: мальчик будет жить во дворце в Тысменице, при наставнике Тимофее, слушаться которого должно беспрекословно, тот отчитываться начнёт перед князем каждую неделю, а как выдастся у отца свободный денёк, он и посетит любимого отпрыска, чтобы вместе провести время.
- Приезжай-ка почаще! - попросил малыш. - С Тимофеем-то я в ладах, только он не родитель мой, мне бывает с ним скучно. Ни тебе попрыгать, ни тебе порезвиться…
- Я тебе привезу борзого щенка. Вот ужо с ним набегаешься как следует!
Сын вздохнул:
- Борзый пёс - это хорошо. Я его любить стану. Только всё одно не заменит ни маменьки, ни тятеньки…
Самодержец Византии Мануил I одержал победу на всех Фронтах. Несмотря на поддержку половцев и дружины Избыгнева Ивачича, Венгрия потеряла город Землин и свои владения в Сербии. Иштван разорвал помолвку с галицкой княжной и женился на дочери Генриха Язомирготта (Эррика Остерайхского), родича императора. А мятежный Андроник возвращался на родину. Дипломатия Осмомысла потерпела крупное поражение.
Впрочем, единственным русским человеком, кто обрадовался этому повороту событий, оказалась, как можно догадаться, Евфросинья-Ярославна. Девочка светилась от счастья, щебетала и пела, целовала своих мамушек и нянюшек, повторяя торжественно: «Едем, едем обратно в Галич! Господи Иисусе! Как же я довольна!»
С самого начала путешествие в Венгрию ей не нравилось. Ехала и плакала, даже буйство зелени на Карпатских горах, запах земляники и чудесные трели птиц не могли отвлечь безутешную Фросю от печальных дум. А дворец короля выглядел суровым и мрачным - с тёмными зубчатыми стенами, узкими бойницами и глубоким рвом. Тёзка - Евфросинья Мстиславна, вдовствующая королева, - хоть и приняла её с живостью, любопытством, радушием, не внушала особой симпатии своей внешностью, характерной для рода Мстиславичей, чем-то напоминавших жаб. Иштван выглядел получше, переняв от покойного отца, Гейзы II, тонкий профиль и красивый, чуть раздвоенный подбородок; но зато вёл себя надменно, а на будущую невесту свысока поглядывал (судя по всему, вариант женитьбы на галичанке, посетивший его мамашу, сына не вдохновлял). Он сказал на ломаном русском (видимо, уроки Петра Бориславича не пошли ему впрок):
- Отчего ты такой худьючий? Кушал мало каши? - и залился язвительным смехом, радуясь своему остроумию.
Фрося ему ответила кротко:
- Я ещё потолстею со временем. Маменька у меня полныя.
Тот немедленно сморщился:
- Фи-и, не надо! Полная, как свинья, есть намного хужей!
Девочка потупилась:
- Ваше величество, вам не угодишь.
- Угодишь - можно угодишь! Надо стать не полный и не худый, а красивый и стройный, как я!
В общем, невеста и жених друг от друга не были в восторге.
Ярославну поселили на женской половине дворца и приставили к ней нескольких наставников - двух мужчин и трёх дам. Первые обучали её языкам и Закону Божьему, а вторые - светскому этикету, музыке и пению. Педагоги отмечали усидчивость дочери Осмомысла, аккуратность и живой, ясный ум. Правда, католические каноны оставляли её достаточно равнодушной (золотая пышность православной церкви выглядела наряднее), а латынь нагоняла скуку; но зато правила хорошего тона в обществе, верное построение речи, хоровой вокал под орган занимали княжну немало. И ещё она любила коротать время в садике дворца, поливать цветы и кормить королевских голубей.
Неожиданный приезд Олексы Прокудьича всё переменил: галицкий боярин, прибывший со свитой, долго беседовал с королевой-матерью и ушёл от неё рассерженный, оскорблённый, выяснив, что действительно Иштван отдаёт предпочтение новой невесте. Заглянув в покои княжны, заявил угрюмо:
- Матушка, мой свет, собирайся в дорогу. По приказу его светлости князя Ярослава должен возвернуть тебя в отчий дом.
- Ой! - захлопала ресницами девочка. - Значит, что, Стёпка не жених мне боле?
Потряся седой шевелюрой, пожилой вельможа ответил:
- Стёпка твой - болван и прохвост, мы ему тебя не дадим, даже если станет в ножках у нас валяться!
- Боже мой, Олексушка, дорогой, можно я тебя поцелую?
Тот заулыбался:
- Фросюшка, голубушка, я почту за честь! - И они крепко обнялись, хохоча от счастья.
Всю обратную дорогу юная наследница Ярослава ликовала, то и дело шутила, балагурила, с удовольствием показывала Прокудьичу, как её выучили петь на латыни, как она танцевала однажды в городской ратуше, и комично изображала королеву-мать и её надменного отпрыска. А боярин хватался от смеха за живот, слёзы утирал, причитая: «Ты меня уморишь, матушка, мой свет! Я давно так не веселился, ей-богу!»
Наконец приехали в Болшев, где на Фросю обрушился ворох новостей: ведьма Наська охмурила заезжего византийца Комнина и сбежала с ним, бросив в Тысменице своего ублюдка; князь пошёл на мировую с Ольгой Юрьевной, и они всем семейством перебираются в Галич; братца Владимира-Якова сговорили с дочерью черниговского князя Святослава Всеволодовича, и весной будущего года состоится свадьба. И дворец в Болшеве шевелился, как муравейник: в сундуки складывались вещи, в кузне подковывались кони, на поварне готовилось столько еды, словно дорога предстояла неблизкая, а не час всего. Мать была озабочена, наблюдая за сборами, но приветствовала дочку тепло и произнесла в утешение:
- Не переживай, что пришлось вернуться. Свет на унграх клином не сошёлся.
- Ой, да что ты, маменька, я вельми довольна. Лучше остаться в девках, чем страдать за этим Степашкой-замухрышкой!
Долгорукая хмыкнула:
- Скажешь тоже - «в девках»! Ты у нас красавица, если уж не в Киев и не в Новгород Великий, то в Смоленск али Новгород-Северский непременно пристроишься.
- Да, а вдруг там засомневаются: дескать, коль ея в Унгрии отвергли, то и нам брать не след?
- Чепуху городишь. Породниться с лучшим домом Руси, с князем, что собой подпирает юго-западные границы и соперничает с Царём-градом, честь любому. Бабка у тебя императорской крови! Надо понимать! - А потом опять вспомнила про собственные дела: - Чем вздыхать да охать, присоединяйся к хлопотам нашим. Завтра на рассвете выезжаем к отцу.
- Радость-то какая! Тятенька-то что? Весел аль уныл?
- Как же, весел! Ходит чёрной тучей, злится на себя и на всех. Ничего, привыкнет. И отец Александр то же говорит. Обчими потугами выдавим из сердца его заразу.
- Было б хорошо. - А сама подумала: «Нешто же присуха - зараза? Но, с другой стороны, если от нея дети страдают и жена, то она хуже хвори. Бедный тятенька! Помоги ему излечиться, Господи! Накажи проклятую половчанку, чтоб ей пусто было! Извела и его, и маменьку, и нас…»
Встретила сестрицу Ирину. Та за эти месяцы откормила живот и щёки ещё сильнее, смачно ковыряла в носу, запустив в ноздрю половину пальца, и смотрела на мир сонными глазами. Столкновение на лестнице с Евфросиньей совершенно её не тронуло.
- Перестань сейчас же! - закричала Ярославна от ужаса. - В Унгрии меня обучили: ковырять на людях в носу, ухе и зубах, ветры пускать и рыгать не пристало августейшим особам, коими мы являемся.
Младшая дочка Осмомысла вытащила палец вместе с леноватой «козой», вытерла её о перила лестницы и проворила, зевая:
- В Унгрии одно, на Руси другое. Нам до этой Иеропии дела нет.
- А коль скоро выдадут тебя замуж за какого-нибудь емецкого прынца? Опозоришь всех!
- Чья б корова мычала, а твоя б молчала! - И толстуха сунула язык. - Не меня, но тебя из Иеропии выгнали. Так что не особенно задавайся!
Старшая едва не расплакалась от подобной несправедливости.
Но зато брат Владимир неожиданно обрадовался появлению Фроси, обнял горячо и воскликнул:
- Не грусти, сеструха, жизнь у нас токмо начинается! Завтра едем в Галич! А в отцовой псарне собак - настоящая свора! Он меня теперь будет приглашать на охоту.
- Вот те раз! - удивилась девочка. - Ты всегда считал, о охотиться - значит поступать не по-божески?
- Получается, что впадал в заблуждение. Диких зверей жалко. Диких убивать не грешно.
- А по мне, так любую тварь надо уважать.
- И клопов? И мух? А когда тебя комары кусают - хлопать их не смей? - Он развеселился. - Нет, моя голубушка, доброты не напасёшься на всех. А охотясь, я войду в доверие к тятеньке. Он и не откажет мне в троне.
- Поступай как знаешь. Только всё равно кабанов и туров отчего-то жаль.
Галич встретил их колокольным звоном, вынесенным боярством хлебом-солью и благословением от епископа Кузьмы, что успел вернуться от низовий Днестра, проводив митрополитов из Византии. Кснятин Серославич, поклонившись княгине, живо облобызал её пухлые перста и сказал:
- Наконец-то, матушка, ты покинула Болшев. Галич был всегда за тебя. А теперь, на радостях, будем бить челом - отпустить Вонифатьича на волю. Пусть живёт в имении, нежели в узилище.
- Как он там, здоров?
- Похудал, но жив.
- Мы его в беде не оставим.
Осмомысл спустился с крыльца, а приезжие стояли, склонившись; челядь же упала перед ним на колени. Он приблизился к Ольге, обнял и коснулся трижды щекой щеки, но поцеловать не соблаговолил, - это все отметили. Лишь облобызался с детьми, Якова по-дружески ущипнул, а любимицу Ярославну удостоил словами:
- Рад, что ты совсем не кручинишься по несостоявшейся свадьбе.
- А чего ж кручиниться, коли Господу было так угодно?
- Правильно толкуешь. Женихов и у нас - пруд пруди. Подберём достойного.
Девочка откликнулась:
- Только не из Мстиславичей. Больно они похожи на жаб.
Все вокруг рассмеялись. А отец ответил с улыбкой:
- Интересное наблюдение. Я его обдумаю.
На дворе чуть поодаль стоял Ростислав-Чаргобай; Галицкий владыка дал ему в правление земли близ Тысменицы, он хотел уехать ещё вчера, но решил задержаться, чтобы посмотреть на Ольгу с семейством. Молодой, стройный, загорелый, с угольями глаз, перешедшими к нему от матери Тулчи, с крепкой шеей от отца Ивана, витязь был пригож и ловил на себе взоры многих женщин. В том числе и Фроси. Та взглянула и тотчас опустила веки. И подумала: «Вот бы за кого я пошла!» «Как же хороша юная княжна! - в то же самое время оценил её троюродный брат. - Я бы взял такую. Может быть, посвататься? Нет, остерегусь. Доброты Ярослава для меня достаточно. Как бы не прослыть наглецом!» Но приятное личико Евфросиньи не давало ему покоя много дней. Да и он часто приходил к ней во сне. Встретились они зимой 1165 года, после Рождества, в пору Святок.
Новый-старый быт в княжеском дворце постепенно наладился. Ольга Юрьевна вновь командовала вовсю - и хозяйственной жизнью, и приёмом гостей; правда, Ярослав так ни разу и не соизволил заглянуть в женины покои ночью - даже днём избегал подниматься в терем. Но приличия соблюдались полностью: вместе выходили на люди, вместе посещали заутрени в воскресенье, сообща принимали важные решения по дому. А княгиня желала большего. Иногда, одиноко лёжа в постели, даже представляла, как в юности: вот супруг появляется на её пороге, обнимает, целует и нетерпеливо ласкает, прежде чем решительно овладеть; и от этих откровенных мечтаний у наследницы Долгорукого даже набухали и твердели соски, а возникшее напряжение удавалось снять, только выпив ковш холодного квасу или встав под прохладный ветерок из окна. Наконец, нe выдержав, завела разговор с Осмомыслом первая. Он устроился за столом и, читая толстую философскую книгу, привезённую из Царь-града, делал выписки на пергаменте. Ольга села рядом и спросила мягко:
- Не помешаю?
Князь ответил рассеянно:
- Нет… пожалуйста… оставайся… - продолжая заниматься любимым делом.
Вид сосредоточенного супруга умилил её: эта погружённость в себя и работа мысли, одухотворённость лица и божественный свет в глазах; вместе с тем было что-то детское, ученическое, забавное в том, как вполне серьёзный и взрослый мужчина, повелитель необъятных земель, медленно и старательно покрывает пергамент буквами кириллицы. Долгорукая слегка улыбнулась. Он заметил и проговорил, продолжая трудиться:
- Что смешного?
- Ничего решительно. Просто ты мне люб.
У него подпрыгнули брови. Галицкий владыка вперил очи в жену:
- Может быть, не будем - «люб», «не люб»?
- Отчего не будем?
Муж вздохнул - грустно, глубоко:
- Ты плела заговор с Вонифатьичем, я тебе изменял, чем нарушил клятву перед алтарём Господним… Тем не менее мы нашли в себе силы примириться. Для чего же бередить не зажившие ещё раны?
Та заволновалась:
- Боже ж мой, я наоборот - прошлое вспоминать не думаю, пусть быстрее зарастает быльём. Надо наново строить жизнь.
Ярослав отложил перо, снова посмотрел удивлённо:
- Да неужто переменилась, хочешь настоящей семьи?
- Я мечтаю о сём. Быть соломенной вдовой очень неприятно. Размышляешь все: в чём была не права, что явилось причиной размолвки?.. И поверь: прежней Ольги нет - своенравной, крикливой, мерзкой. Есть другая - кроткая, уступчивая, тихая. Любящая мужа безмерно. Мать его детей…
Помолчав, он спросил ещё:
- Обещаешь не чинить козней супротив Олега Настасьича?
Долгорукая всплеснула руками:
- Господи, зачем? Пусть себе растёт, жалко, что ли? Можешь даже поселить его с нами… Или нет? В общем, как захочешь.
- Видимо, в Тысменице для него покойнее.
- Возражать не стану. Как тебе угодно. Но и в Галиче я приму его без косого взгляда.
- Ты и впрямь иная…
- Столько лет прошло! Мы с годами умнеем… Не желаешь ли сходить в баньку? Вспомнить молодость? У меня и берёзовые венички наготове.
Осмомысл расплылся:
- Ух, какая шустрая! Дай в себя прийти… Впрочем, распорядись, затопи. Это мысль хорошая.
- Апосля отдохнём с пивом да галушками…
- …с вяленым рыбцом…
- …да с варёными раками…
- Любо, любо! Ну, ступай, ступай, я ужо закончу… Словом, их супружество сделалось во всех отношениях полноценным. И когда на исповеди у отца Александра Осмомысл откровенно в этом признался, духовник возблагодарил Небо:
- Слава Богу! Колдовские чары утратили силу, плачет лукавый у себя в преисподней, ибо потерял над твоею душою власть! Ты опять в лоне Заповедей Господних. Весь народ Галича ликует!
Ярослав ответил:
- Может быть, и так. Но смириться с тем, что Настасья - ведьма и творила злые дела именем нечистого, не желаю. А Олег Настасьич? Порождение зла?
- Он дитя греха. И живой укор твоему безволию.
- Грех на мне, но не на ребёнке. Сын мой свят, как любой младенец в возрасте невинности.
- Но на нём печать матери-безбожницы. И не смей перечить! Ибо, возражая, ты опять погружаешься в бурную пучину прежней ереси. Ты раскаялся, вновь обрёл семью, освящённую Церковью, и негоже оправдывать гнусные поступки.
Князь упрямо пробормотал:
- Пусть меня сжигают живьём, но и на костре я не отрекусь от Олега.
Александр покраснел от негодования:
- Богохульствуешь, Господа гневишь!
- Нет, неправда. - Осмомысл поднялся. - Бог любое чадо своё лелеет и любит. А Олег раб Божий, ибо был крещён. Вот и я любить его буду, несмотря ни на что. Ибо в нём - искра Божья.
Пожилой игумен перекрестился:
- Поживём - увидим, чья в нём искра… А теперь молись. Прежние твои грехи отпускаю, а речей греховных воспринять не могу. И пока не осознаешь сего, мы с тобой не помиримся.
- Что ж, спасибо и на том, отче. Оба разошлись недовольные.
А на Святки приехал в Галич Ростислав-Чаргобай, чтоб договориться с князем о традиционной январской охоте. Ярослав брал с собой впервые в Тысменицу Якова и хотел, чтобы всё устроено было с честью. После разговора вышел сын Берладника на крыльцо и увидел Фросю, возвращавшуюся из церкви. В шубке из куницы, милой шапочке, отороченной горностаем, красных рукавичках и румяная от мороза, юная княжна с новой силой ранила его сердце. Он сказал, низко поклонившись:
- Здравия желаю, матушка, мой свет! С праздником тебя Рождества Христова.
- И тебя, троюродный братец, и тебя, - улыбнулась девушка. - С нами ли пробудешь до Крещения Господня?
- Я не смею, ибо приглашён твоим батюшкой не был.
- Ну, а коли я замолвлю словечко?
- Нет, не хлопочи. Поспешу готовить лесованье, чтоб не острамиться и оставить его довольным. А уж коли не подкачаю, то на Масленицу непременно приеду.
- Буду очень рада. Вот ужо поездим тогда на тройках, поиграем в снежки и полакомимся блинами с белорыбицей!
- Ив мечтах своих не могу представить о подобной милости.
- Отчего же нет? Мы с тобой ровня ровней, общих имеем предков. И сейчас мог бы править Галичем, повернись жизнь иначе.
Чаргобай закатил глаза, кисло хохотнул:
- Если бы да кабы, да во рту росли грибы… Ярослав - благодетель мой и Янкин, я его люблю не меньше родителя, хоть родитель с ним и враждовал.
- Вспоминать не станем. Главное, что тятенька и ты в дружбе, зла не держите друг на друга. Приезжай на праздник.
- Обещаю верно.
Между тем охота прошла на славу. Снега было много, и борзые собаки вязли в нём по брюхо, но травили зверя ретиво. Осмомысл со своим ловчим, Чаргобай и Яков завалили лося, кабана и косулю, не считая зайцев и глухарей. Отдыхали во дворце - бывшем Настенькином, и наставник Олега Тимофей доложил об успехах подопечного.
- Где ж он сам, отчего не спустится? - удивился князь.
- Ждал тебя вчера, стоя на крыльце, и, как видно, трошки застудился. Кашлял и сморкался с утра, лекарь повелел быть в постели. Еле удержали, когда ты приехал.
- Так пошли к нему! Я зело соскучился. - Он взглянул на Владимира, гревшегося у печки: - Хочешь познакомиться с братцем?
Тот вначале замешкался, но потом посчитал, что ответить отказом - значит вызвать неудовольствие Ярослава, и покорно поплёлся следом.
Мальчик на одре лежал с завязанным горлом, но при виде гостей он вскочил, словно на пружинке, и, в одной рубахе - чуть повыше колен, босиком, бросился к отцу. Осмомысл схватил его на руки, смачно расцеловал. Глядя на их лобзания, Яков недовольно подумал: «А меня так вот редко привечал. У, поганец маленький, чтоб ты от недуга подох, гадостный заморыш!»
- Вон гляди, Олеже, кто к тебе пришёл, - обернулся правитель Галича. - Это старший братец твой, звать его Володимер, а по святцам Яков. Мамки ваши разные, но зато я один, потому и братья.
Сидя у него на руках, паренёк посмотрел на подростка без особого интереса, грустными глазами больного ребёнка. И спросил Владимира:
- У тебя мамаша тоже сбежала? Княжич усмехнулся:
- Слава Богу, нет. Ярослав заметил:
- У тебя ещё единокровных две сестры - Фросюшка и Иринушка.
- Две сестры? - повторил малыш. - Отчего они никогда ко мне в гости не приедут? Я сижу тут один, всеми брошенный. Нешто сёстры меня не любят?
Осмомысл нашёлся:
- Ну, пока с тобой не были знакомы, видимо, не больно любили, но теперь полюбят.
- Я их тоже от души полюблю. Ты мне обещал подарить собаку и не подарил. Что, забыл?
- Не серчай, запамятовал. Но пришлю немедля со своим дружинником - Миколкой Олексичем. Поправляйся быстрее - станешь пёсика обучать да натаскивать. Яшка тебе расскажет, он большой мастак по собачьей части.
И уже потом, после ужина, галицкий владыка обратился к старшему сыну:
- Ну, Олежка тебе понравился?
Юноша уткнулся в пустую тарелку, глаз не поднимал и ответил вяло:
- Да, забавная кроха…
- Ты уж не ревнуешь ли? Брось ершиться, он тебе не соперник.
Тот с сомнением посмотрел на отца:
- Верно, тятя?
- Слово князя. - Но потом добавил: - Лишь учись прилежно да веди себя чинно. И тогда непременно унаследуешь Галич.
У Владимира оттопырилась нижняя губа:
- Значит ли сие, что, учись я плохо и веди себя непотребно, ты престол передашь Олегу?
Ярослав подмигнул хитро:
- Зарекаться трудно… Ну, сынок, не дуйся. Я же пошутил. Просто мне хотелось бы зреть в тебе надёжного, сильного витязя, приносящего родимой земле только пользу.
- Я стараюсь, тятя.
- Вот и молодец. Не ослабевай.
Вскоре княжич ушёл в одрину, а за кубками вина продолжали сидеть только Осмомысл с Чаргобаем. Молодой человек, видя благодушное настроение повелителя, воздуху набрал в грудь побольше и отважился завязать важный разговор. Он сказал:
- Батюшка, мой свет, не вели казнить, а вели слово молвить.
- Что-то пышно начинаешь, голубчик. Уж, никак просьба у тебя?
- Точно, просьба. Или даже мольба. Или предложение…
- Излагай, не трусь.
- Полюбилась мне дочь твоя, Евфросинья, Фрося… В ней души не чаю. И хочу просить ея выйти за меня замуж.
Узкое лицо повелителя Галича сделалось серьёзным. Он провёл пальцами по усам, мокрым от вина, пощипал бородку. Вперил острый взгляд в отпрыска Берладника. И проговорил:
- Не серчай, дружок, но сему не быть. Побледнев, Ростислав спросил:
- Отчего же, княже? Али я жених недостойный?
- Э, куда хватил! Ты достойнее прочих, даром что доводишься мне двоюродным племяшом… И в иных обстоятельствах был бы рад вельми вашей свадьбе. Но пойми, не могу я не думать о княжестве. Я уйду, Ростислав Киевский уйдёт - как сберечь нашу землю целой, сохранить и обогатить? С унграми союз не удался, с ляхами неплохо бы породниться… Володимера я женю на черниговской княжне" - ведь ея отец, Святослав Всеволодович, может сесть на великокняжеский стол не сегодня-завтра. Молодой Игорь Святославич из рода Ольговичей тож подрос… За него бы Фросю отдал… А с тобою не сладится.
Слушая правителя, Чаргобай из бледного становился красным - запылали щёки и уши, даже шея побагровела. Сын Ивана пробормотал:
- Ты меня лишил счастья… и, не вытащив занозы из сердца, глубже ея задвинул, до гнетущей боли…
Ярослав подлил ему вина в кубок:
- Говоришь цветисто. Никогда не пробовал петь былины да гимны под гусли?
- Ты смеёшься, княже, - сокрушённо произнёс молодой человек, - а внутри меня всё горит и стонет.
- Выпей, успокойся. На любую рану можно подыскать живляющее лекарство. Ты уж мне поверь! Я едва не сошёл с ума, как узнал об измене Настеньки. Небо стало с овчинку, и не видел белого света. Но воспрял, как видишь. А твоё увлечение Фросюшкой - нешто это любовь? Улетучится быстро.
Тот упрямо помотал головой:
- Я не знаю. Но одна дума, что она пойдёт за другого, вызывает во мне отчаяние. Ярославе, добрый, справедливый, измени решение, и в моём лице ты найдёшь слугу, преданнее которого трудно подыскать. Жизнь за тебя отдам!
Осмомысл ответил уже без улыбки:
- Перестань скулить. Будь не тряпкой, но мужем. Я решений своих продавать не исполнен. Даже ценою жизни преданных мне людей. - Широко зевнул. - Спать давно пора. Утро вечера мудренее. Завтрева, на свежую голову, мир тебе покажется много веселей.
Оба поднялись - дядя не спеша, чувствуя нетвёрдость коленок от разлившегося по телу вина, а племянник резко, словно и не пил.
- Ну, спокойной ночи, голубчик, - пожелал ему галицкий владыка. - Можешь не провожать, мне Миколка Олексич поможет раздеться… - И, слегка шатаясь, вышел из гридницы.
Витязь поднял кубок, в несколько глотков осушил до дна, вытер губы вышитым зарукавьем и одними губами пробормотал:
- Больно ты обидел меня, Ярославе… Больно и напрасно. Прямо скажем: зря!..
Разговор с отпрыском Берладника тут же выветрился из Памяти князя. Но однажды, в середине зимы, встретив во дворце Фросю, повелитель Галича, рассмеявшись, бросил:
- Да, забыл тебе, душенька, поведать! На охоте в Тысменице у меня просили твоей руки.
Девушка заулыбалась в ответ:
- Кто же, тятенька?
- Ростиславка Ивачич - помнишь ли такого? У неё в глазах вспыхнула тревога, и улыбка сделалась помощной, вроде бы растерянной.
- Что ж ты испугалась, деточка моя? Нешто я тебя дам в обиду? Повода печалиться нет.
- Ты ему отказал? - с дрожью в голосе прошептала та. Знамо, отказал! - И хотел пройти дальше, но, заметив, что она замерла ссутулившись, повернулся на пятках, взял её за плечи: - Фрося? Что такое? Ты, никак, готова слёзыньки пролить?
Нос княжны действительно покраснел, подбородок дёрнулся, но усилием воли Ярославна сдержалась и попробовала опять улыбнуться:
- Нет, соринка попала в око… Всё уже прошло.
- Не обманывай. Без обиняков говори: по сердцу тебе Чаргобай?
- Нет, ни капельки, тятя… Он, само собой, видный да пригожий, но какая мне пара? И к тому ж троюродный братец. Лучше остеречься.
- Вот и умница. - Осмомысл поцеловал дочку в лоб, а потом отцепил от пояса костяное писало (палочку из слоновой кости в золотой оправе и на золотой же цепочке) - им писали по деревянной дощечке, покрытой воском. - На тебе награду. Будет обо мне память.
Евфросинья приняла дар с поклоном и припала губами к его руке. Он её ещё раз погладил и, заторопившись, поспешил по своим делам. А княжна, сжав писало в жаркой ладони, всё-таки расплакалась, жалобно и тоненько завывая, как обиженная собачка. Всхлипывая, твердила:
Нет, нельзя, нельзя… Тятя поступил мудро… Лучше сразу, чем присохнуть навек… И печалиться из-за чепухи недостойно… - Но никак не могла усмирить рыданий, лобызала писало нежно, будто бы оно олицетворяло самого Ростислава.
А когда день спустя ей сказали, что Микола Олексич по приказу галицкого владыки скачет в Тысменицу - отвезти Настасьичу борзого щенка, повелела разыскать гридя и позвать его к себе для беседы. Тот пришёл, выпучив глаза, настоящий теленок, и губами шлёпал в недоумении:
- Кликала меня, свет мой, матушка?
Да, хотела видеть. - Отвела глаза, посмотрела в сторону. - Ты умеешь ли хранить не свои секреты?
- Отчего ж, умею. Предан его светлости всей душой.
- Ну, а мне?
- Так само собой. Ты и князь - единое целое, плоть от плоти, как говорится.
- Можешь ли в Тысменице передать свиток небольшой одному человечку?
- Отчего ж нельзя? Передам, конечно.
- Только чтоб никто не узнал про то?
- Даже Осмомысл?
- Батюшка - особенно.
Юноша нахмурился:
- Нет, сие не по правилам. Я таиться от князя не желаю.
- Господи, Миколка! Что же в том дурного? У княжон от отцов могут быть загадки. Или ты не хочешь меня уважить?
Он смутился ещё сильнее:
- Я тебе, Евфросинья Ярославна, в чём угодно помочь готов! Эх, была не была, сделаю, как скажешь. Где твоя заветная грамотка?
- Вот она, держи. - Девушка достала из рукава скрученный пергамент. - Значит, в самые его руки, больше никому.
- А кому - ему-то? - удивился Олексич.
- Разве ты не понял? Ростиславу Ивачичу, моему троюродному братцу.
- Будет сделано. - Улыбнувшись, запрятал письмо за пазуху. - Не тревожься, матушка. Лучшего гонца трудно подыскать.
- Очень я на сё уповаю.
Но Микола знал свою службу справно: прямо из покоев молодой госпожи полетел доложиться её отцу. Повелитель Галича сильно помрачнел, взял послание, раскатал и прочёл:
«Здравие тебе, Ростислав Иванов! Шлёт тебе привет Е.Я., до которой ты имел дело с тятенькой. Не беда, не жалься о происшедшем. Мы с тобою друзья. Приезжай на Масленицу, как ты обещал. Буду ждать!»
Содержание записки успокоило Ярослава, даже развеселило; он скрутил её снова и отдал Миколе:
- Передай, кому велено. А получишь ответ - мне опять покажешь.
- Слушаюсь, батюшка, мой свет!
Посещение Тысменицы оказалось удачным - и щенка Доставил в целости, чем весьма порадовал мальчика, и пергамент вручил. Сын Берладника взял его нетвёрдой рукой (изо рта молодого человека доносился запах спиртного), отошёл к окну, где светлее, и читал какое-то время. Проворчал: «Друзья»!.. Радость-то какая!» - и сказал посыльному:
- Я писать не стану. На словах скажи, что меня на Масленицу в Галиче не будет. Впрочем, и в Тысменице тож…
- Как сие понять? - озадачился парень.
- Покидаю вас, подаюсь в дальние края.
- Коли не секрет, то куды? Тот сверкнул очами недобро:
- На кудыкину гору! Так я и откроюсь! Чтобы ты немедля донёс Ярославу?
- Мне-то что? Раз не хочешь - не говори.
- Он вельми обидел меня. Указал на дверь. Я такое стерпеть не в силах. Быть под ним доле не желаю.
- И столкуешься с недругами его?
- Кто приветит лучше - с теми и столкуюсь. Княжеский приспешник заметил:
- На опасную, друже, ты вступаешь стезю. Воевать с Осмомыслом худо. Он обламывал и таких, кто тебя сильнее.
- Да заткнись, Олексич! Мне твои советы даром не нужны.
- Просто предупредил. Поперёк батьки в пекло не лезь.
- Прочь ступай, а не то поссоримся. А поссорившись, даже подерёмся!
- Ой, была охота мне с тобой махать кулаками!
Так и разошлись. Выслушав Миколкин отчёт, галицкий владыка вздохнул:
- Чаргобайка глупой. Ничего не уразумел. От отца унаследовал буйный нрав. Он его и погубит.
- А княжне как про сё сказать? - обратился к нему подручный.
- Так и объясни. Чай, не слишком расстроится, дурочка.
Фрося перенесла известие об отъезде юноши внешне благопристойно, только переспросила:
- Говоришь, попахивало вином?
- И, признаться, сильнёхонько.
- Горюшко какое! Вот ведь дуралей! Можно же и спиться.
- Не переживай, матушка, мой свет, - попытался успокоить её Микола. - Скоро ты и думать о нём забудешь.
Девушка взглянула с вопросом в глазах:
- Ты о чём, касатик?
- Знаю один секрет. Но тебе поведаю. Моего Олексу Прокудьича направляет отец твой на Черниговщину, в Новгород-Северский. Удочку закидывать про-насчёт тебя - князю Игорю Святославичу. Дескать, если он к нам зашлёт сватов - мы не будем против.
Та заволновалась:
- Господи, помилуй! Каждый Божий день какие-то вести… Игорь Святославич… баяли, он славный?
- Баяли, гордец, но пригожий.
- Лучше свой гордец, чем унгорский.
- Тоже правда.
По приезде в Константинополь хитроумный Андроник не повёз Настю за город, к матери в имение, где жила Янка, а устроил свою новую любовницу в небольшом, но приличном доходном доме, сняв для неё этаж. Насте путешествие очень понравилось. Боль о сыне, разумеется, никуда не делась, но дорога, яркие впечатления и внимание византийца помогли ей поменьше вспоминать о разлуке. А митрополиты Дионисий и Григорий были с ней подчёркнуто вежливы, задавали вопросы на церковные темы - как в Галиции относятся к православным священникам, как живут монахи и грешат ли монашки. Время было летнее, жаркое, хорошее, ветер невеликий, а ладья плыла не спеша, но без остановок. В целом путь занял десять дней.
Главный город империи поразил внучку Чарга. Нет, она слыхала рассказы о его величии, красоте построек и немыслимом количестве горожан, но того, что предстало перед ней, молодая дама не могла и вообразить. Грандиозный Порт Золотого Рога простирался от горизонта до горизонта. Кораблей оказалось столько, что иные не могли добраться До пристани и причаливали бортами друг к другу. Берег кишел людьми всех оттенков кожи. Вонь стояла жуткая - и от выловленной рыбы, и от грязных рабов, разгружавших судна, и от выгребных ям.
Каменные стены Царь-града потрясали высотой, толщиной и фундаментальностью; после Второго крестового похода, проходившего в 1147-1148 годах (в ходе которого братья-католики попытались взять штурмом столицу братьев-православных и не смогли), византийцы отстроили заново многие бастионы и сторожевые башни, укрепили мосты, углубили ров.
А какие церкви! Бог ты мой, одного лишь храма Святой Софии для тогдашнего человека, несомненно, хватало, чтобы ощутить чувство благоговения. Кованые ворота открывались величественно, как врата рая. В полутьме собора даже в самый знойный полдень веяло прохладой. Витражи под куполом неизменно переливались всеми цветами радуги. Купол и апсида[504], выложенные золотистой мозаикой, вспыхивали жёлтыми искрами от зажжённых свечек. А колонны и стены во фресках и иконах останавливали на себе любопытный взгляд. Но, конечно, завораживали и сами размеры церкви - вышина её, впечатление, будто купол парит, не соприкасаясь с опорами, и сливается с самим небом! И когда на хорах начинали петь, а ведущий службу иерарх обращал слово к пастве, голоса, усиленные пространством и полусферами, заставляли трепетать даже безразличное сердце; запахи елея и ладана довершали эффект.
Многие другие храмы Константинополя выглядели не хуже.
Восхищение вызывал и дворец императора - Вуколеон. Также обнесённый толстыми стенами, он сиял на солнце золотой крышей, длинными рядами застеклённых окон, куполами, мозаикой. Женская его часть называлась Порфирой, и рождённые там наследники самодержцев получали титул «порфирородных». А среди служителей и помощников августейшего дома больше половины составляли скопцы. Иногда они занимали и высокое положение: например, первым советником Мануила I по вопросам внутренней и внешней политики подвизался евнух Фома. Во дворце его не любили и вполне справедливо называли подлым интриганом. Но монарх уважал Фому за живой изощрённый ум и прислушивался к даваемым им оценкам - положения в мире и стране. Именно скопец предложил расстроить свадьбу Евфросиньи Галицкой с королём Иштваном Венгерским и послать на Русь за Андроником двух митрополитов. А потом долго уговаривал императора ослепить вернувшегося двоюродного брата и насильно постричь в монахи. Но у Мануила были иные планы на этот счёт. Он сказал:
- Пусть вначале мне поможет окончательно отобрать у Венгрии Южную Далмацию и Хорватию. У Андроника немало неистраченных сил. Надо их направить в нужное государству русло.
- А потом? - проскрипел Фома. - Вдруг пойдёт войной на Константинополь?
- Не успеет. Я его переброшу на другой конец империи - в Антиохию и Киликию. Там, в жаре, между крестоносцами и магометанами, он забудет об интригах и женщинах.
- Сомневаюсь, ваше величество. Говорили, будто бы приехал с чужбины не один, а привёз русскую наложницу.
- Что, красивая?
- О, не мне судить… Люди утверждали, что якобы глаз не отвести. Он её не прячет, а выводит в свет, даже в воскресенье на Гипподроме усадил с собой рядом.
- Любопытно взглянуть.
- Трудностей не вижу: попросите сестрицу вашего величества, её высочество принцессу Елену - как вдову русского князя Георгия Долгорукого - пригласить обоих к себе на обед. Мол, хотела бы узнать новости - как там на Руси… и так далее… ну, а ваше величество вроде невзначай там появится…
- Неплохая идея. Мастер ты, Фома, на такие штуки! А поскольку Мануил овдовел год назад, женский вопрос для него стоял остро. И отбить любовницу у соперника (да ещё такого!) захотелось ему не меньше, чем сгноить самого Андроника где-нибудь в песках Малой Азии…
Первое известие о званом обеде напугало Настеньку. У неё задрожали пальцы, и она произнесла нервно:
- Вдруг узнает твоя мамаша? От неё, несомненно, Янка. Это же скандал!
- Перестань, любимая, - обнял её Андроник. - Я уверен, что они уже обе знают. Мы ведь не таимся, злые языки донесли… Ну и что такого? Янка для меня уже в прошлом. Ты теперь моя звёздочка.
- Как же дочка - Зоя?
- А при чём здесь дочка? Да ещё незаконная? Я законных-то детей не успел ещё повидать… равно как и жену… Мы давно живём порознь.
- Интересно, быстро ли наскучу и я тебе?
Грек расхохотался:
- Никогда, никогда!
- Ох, не зарекайся.
Тут же начала думать о наряде - в чём пойти на приём к вдовствующей княгине. Утром встала ни свет ни заря вымылась в большой каменной лохани, и служанка натёрла хозяйку ароматным маслом; привела в порядок волосы, облачилась в шерстяную византийскую тогу с вышитой каймой, а на ноги надела кожаные туфельки с золотистой пряжкой; голову прикрыла накидкой. Около полудня прикатил в коляске Андроник, и они отправились во дворец.
Интерьер Вуколеона поражал не меньше, чем его фасад. Мраморные лестницы в ковровых дорожках, золотые светильники в виде птиц, росписи стен и потолков, высоченные позолоченные двери и служители-негры; зала для приёмов была в Порфире не слишком велика, но мила. Мраморный стол утопал в цветах, а приборов стояло пять - для Елены с детьми и двух гостей.
У сестры императора оказалось малопривлекательное лицо - грубоватое, чересчур мужское. И глаза бледно-голубые, недобрые. Многие черты её перешли к Ольге Юрьевне, только мать была и стройнее, и выше. Долгорукая-старшая познакомила визитёров с младшими детьми: дочерью Марией и сыном Всеволодом, жившими с нею в Вуколеоне. (Двум другим сыновьям, вместе с матерью покинувшим Русь, Мануил преподнёс наделы - несколько городов по Дунаю и в Отскалане.) Поначалу беседа не клеилась: Настенька стеснялась княгини, брат с сестрой молчали, и обменивались репликами лишь Андроник с Еленой. Он рассказывал об охоте на туров у Ярослава, восхищался чудесной галицкой природой.
- Этот Ярослав… - пробурчала вдова Георгия. - Русские купцы с Поднестровья, что торгуют здесь пушниной и мёдом, говорили моим служанкам, будто Осмомысл вновь сошёлся с Ольгой.
Настенька потупилась ещё больше, сильно покраснев. Я была бы счастлива, - продолжала принцесса. - Детям нужен отец. Вот мои сиротинушки столько лет растут без мужской руки - разве хорошо? Пусть хотя бы Володимер-Яков не почувствует себя обделённым… Впрочем, уж не знаю, можно ли ему взять у Ярославки что-нибудь достойное. Вечно жил как блаженный. «Книги, книги!» Знание, конечно, вещь необходимая, но в разумных пределах. Мы же не философы, не учёные, не библиотечные крысы. Нам написано на роду управлять другими. Твёрдая рука и железная воля тут намного важнее разной схоластики. Например, мой покойный супруг, Царствие ему Небесное: книжек не касался и писал по-гречески с ошибками, но зато прокняжил - дай Бог каждому!
Запивая свинину итальянским вином, гость пытался защитить Осмомысла - за недюжинный ум и прекраснодушие.
- Мы, конечно, с ним чуточку рассорились, - говорил Андроник, расправляясь с мясом двузубой вилкой и столовым ножом, - по понятным причинам… Но другого такого князя, или короля, или императора я пока не встречал - доброго, открытого, светлого. Мы должны брать с него пример. Уж не знаю, как бы я повёл себя, если б у меня увели подругу… Видимо, велел бы изменницу придушить. Или сам убил бы. А правитель Галича мало того, что позволил ей уехать вместе со мною, так ещё и разрешил своему епископу проводить нас до Белгородской крепости. Вот что удивительно!
- Просто он безвольный, - расценила Елена.
- Нет, не думаю. Умный человек, князь не снизошёл до банальной мести. И уверен, если бы Настасья к нему вернулась, он её бы простил.
Молодая женщина, вздрогнув от этих слов, выронила вилку, и слуга-скопец тут же подал новую, чистую, а другой мгновенно подхватил с пола грязную.
- Нет уж, пусть не возвращается, - заявила хозяйка, - и оставит в покое семейство моей драгоценной доченьки.
Гость ответил с улыбкой:
- Я и сам её не пущу, не тревожьтесь… Неожиданно двери распахнулись, и вошедший церемониймейстер провозгласил:
- Его императорское величество Мануил Первый Комнин собственной персоной!..
По бокам в дверях выстроились гвардейцы, и меж ними прошёл коренастый мужчина средних лет в тёмно-красном Плаще с вышитыми на нём золотыми львами, а на голове его был надет лавровый венец, выкованный из чистого золота. Волосы он явно подкрашивал, а пигментные пятна на лице запудривал. И глаза имел как и у сестры - бледно-голубые, ехидные.
Все присутствующие преклонили колени. Император сдержанно улыбнулся и взмахнул перстами:
- Ничего, садитесь. Я не знал, Елена, что к тебе пришли посетители… Здравствуй, братец. Ты давно ли прибыл?
- Скоро две недели.
- Надо же! Не знал… И за это время ты ко мне не выбрался, не проведал и не поприветствовал? Ай, нехорошо! Я тебе простил все твои проступки, разрешил вернуться, даровав свободу, а в ответ вижу пренебрежение…
Поклонившись, Андроник отвечал с придыханием:
- Не хотел тревожить ваше величество собственной ничтожной особой…
- Ну, не скромничай, ты у нас фигура! Человек разносторонних талантов. Дипломат, военный, оратор… Я бы не хотел, чтобы эти твои способности пропадали втуне. И поэтому назначаю главнокомандующим нашими войсками в Далмации. Отправляйся туда немедленно.
- Ваше величество… - удивлённо пробормотал сын Ирины-Добродеи. - Вы так милостивы ко мне… даже чересчур… не уверен, справлюсь ли с подобной ответственностью…
- Постарайся справиться. И тогда моя милость будет в самом деле безмерной… А теперь представь мне эту юную незнакомку, с коей ты дерзнул появиться в Порфире.
Настенька смешалась вконец, но зато Андроник произнёс не без гордости:
- Русская аристократка из Галича. Мы с ней прибыли вместе - по причине взаимной склонности друг к другу.
- Понимаю, да… - Мануил подставил руку для поцелуя, и трепещущей внучке Чарга ничего не оставалось, как, склонившись, облобызать монаршие пальцы. - Как тебя зовут, чаровница?
- Я Анастасия, ваше величество.
- О, какое милое имя! Ты позволишь ли мне называть тебя по-гречески Анастасо?
- Как вам будет угодно, это для меня честь и счастье.
- Не стесняйся, милая. Здесь, в Вуколеоне, рады твоему появлению. Можешь приходить, как захочешь. А тем более что Андроник скоро уедет и твоё свободное время будет не загружено…
- Ваше величество, я хотел бы взять Настасью с собой в Далмацию, - вставил фразу двоюродный брат.
- Даму? На театр военных действий? Ты с ума сошёл! - возмутился правитель. - Запрещаю, слышишь? Анастасо отныне под моею эгидой [505]. Отправляйся с Богом и не волнуйся: мы её в обиду никому не дадим.
Отпрыск Ирины-Добродеи моментально понял, что его обыграли по всем статьям. Он едва не набросился с кулаками на коварного императора, но присутствие двух десятков гвардейцев принуждали к благоразумию. Между тем развеселившийся Мануил сказал:
- Ну, сестрица, не стану тебе мешать. Тот вопрос, по которому я зашёл, можно обсудить позже. Кушайте спокойно. И приятного всем аппетита!
Но обед, конечно, сразу расстроился. Как ни прилагала Елена усилий, чтобы возобновить разговор, гость ей отвечал коротко и сдержанно, а потом и вовсе поднялся:
- Да простит меня ваше высочество, к сожалению, нам уже пора: мысли о походе не дают мне покоя, надо собираться.
- Жаль, что всё так случилось, Андроник. Я не ожидала сама, - тоже встала хозяйка. - Но сердиться грех: на Руси недаром говорят, - тут она перешла на русский, - «человек предполагает, а Бог располагает»… вместе с императором… - А прощаясь с Настей, не забыла повторить приглашение: - Заходите, душенька, когда пожелаете. Покровительство самодержца дорогого стоит.
- Польщена весьма… и воспользуюсь этим непременно…
На обратном пути в коляске, сидя рядом с любовницей, грек заметил зло:
- Поздравляю: ты теперь - его фаворитка.
- Господи, о чём ты! Я тебя люблю, и буду ждать. Он скривил верхнюю губу:
- Ты не понимаешь… Это дело уже решённое. Воля Мануила священна.
- Перестань! Без тебя не будет в Вуколеоне моей ноги.
- Твоего желания спрашивать не будут. За тобой пришлют.
- Не поеду.
- Увезут насильно.
- Посели меня где-нибудь в другом доме.
- Люди эпарха моментально разыщут. Настенька вскричала:
- Что же получается - у меня нет выбора?! Тот ответил с грустью:
- Никакого. Мы с тобой в ловушке. И, пока я не стану императором, возражать бессмысленно.
Женщина сказала упрямо:
- Выход есть всегда. Например, свести счёты с жизнью.
- Разве это выход! Это малодушие. А вот сделаться любовницей императора и подсыпать ему яд в бокал, чтобы привести к власти милого тебе человека - совершенно другое дело…
Галичанка смотрела на него широко раскрытыми, перепуганными глазами:
- Ты… меня… подбиваешь… на преступление? Я должна тебе изменить, чтобы отравить императора?
Он смутился:
- Нет, не подбиваю, а так - размышляю вслух… Ехали какое-то время молча, а потом внучка Чарга холодно спросила:
- Говори честно: ты не можешь ничего сделать или же не хочешь?
- Я в смятении, Настенька, потрясён, раздавлен. И не знаю, что с нами дальше будет.
- Но зато знаю я: нашей с тобой любви конец, - помертвевшим голосом высказала она и заплакала.
Сын Ирины-Добродеи облизал высохшие губы:
- Да, боюсь, ты права. Мы всего лишь пешки в чужих руках…
Не прошло и недели после отъезда Андроника в Далмацию, как привратница доложила Насте:
- К вашей милости с визитом знатная дама.
- Кто такая?
- Говорит, будто бы от матушки его светлости господина Андроника. Разрешить войти?
- Да, проси, конечно. - И минут через пять появилась в гостиной зале.
Там сидела Янка. Около шести лет, что они не виделись, изменили девушку сильно: угловатый коротконогий подросток, больше напоминавший мальчика, превратился в миловидную женщину с хорошо развитыми формами. Но она по-прежнему была мускулиста и энергична, а глаза сияли тем же необузданным светом; только если раньше дочь Берладника жаждала убить своего отца, то теперь, надо полагать, собиралась разделаться с бывшей подругой - нынешней соперницей. Оглядев Настасью с головы до ног, не могла тем не менее не признать:
- Хороша, чертовка!
- Что? - спросила та возбуждённо-звонко.
- Говорю, такой павой сделалась - глаз не оторвать. Я Андроника теперь понимаю.
- Ты зачем приехала?
- Повидать старую товарку.
- И уговорить меня оставить его в покое? Ну, так мы и так уже порознь. Я, должно быть, скоро вернусь в Галицию. Здесь меня никто и ничто не держит больше.
- Даже император?
- Ты и это знаешь?
- Накануне отъезда сын проведал матушку… объяснил мне и ей открыто…
- Вы не подрались?
- Не было печали! Я давно живу ради дочери. Коль убью его, или же тебя, или вас обоих, и меня закуют в колодки, с кем она останется?
Сделав паузу, Настенька сказала:
- Я не верю ни единому твоему слову.
- Это ясно - где тебе понять материнские чувства! Если ради любовника бросила родное дитя…
- Янка, замолчи!
- Или что? Спустишь с лестницы?
- Может быть, спущу.
- Не в твоих интересах. Ты подашься на Русь, я останусь тут, и мы обе будем обесчещены. А хотелось бы задеть Андроника за живое.
- Что ты предлагаешь?
- Сделать тебя императрицей. Настя рассмеялась:
- Очень остроумно!
- Сядь и выслушай, пожалуйста, до конца. В чём беда и забота Мануила? Он мечтает о сыне, чтобы передать ему трон. Даже объявил собственным наследником жениха своей дочери, принца Белу из Унгрии. Но коль скоро ты родишь ему мальчика, император захочет его узаконить и немедленно женится на тебе, сделав императрицей. И тем самым отомстим Андронику, ибо он потеряет какой-либо шанс оказаться владыкой Вуколеона.
Внучка Чарга озадаченно размышляла. Посмотрела на Янку настороженно:
- Ну, а если родится девочка? Та захохотала:
- Ты уж постарайся, подруга. - Но потом сделалась серьёзной: - Это, конечно, риск. Самое слабое звено в нашем плане. Станем уповать на Господа и на удачу.
- На удачу… - неуверенно повторила бывшая любовница Осмомысла. - Думали ли мы, сидя в Василёве, что окажемся посреди Царя-града, обсуждая вопрос, как родить сына императору? В голову прийти не могло!
- Неисповедимы пути Божьи.
- …обе матери, но не жены… обе преданы одним и тем же мужчиной… обе на перекрёстке дорог, как и раньше!..
- Хорошо, что не в тупике. Мы ещё найдём своё счастье.
- Думаешь, найдём? Янка пошутила:
- Без надежды и веры лучше не заниматься любовью! У ворот послышался конский топот. Снова прибежала привратница, перепуганная, взволнованная:
- Ваша милость, ваша милость! Там внизу гвардейцы его императорского величества! Говорят, что прибыли с экипажем для вас! Требуют, чтобы вы поехали во дворец.
- Вот она, судьба! - поднялась дочь Берладника. - Цокает копытами у твоих дверей.
- Тьфу на тебя, охальница! - осенила себя крестом внучка Чарга. - Знаешь, кто цокает копытцами? То-то и оно!
- Я в хорошем смысле. Ну, держись, подруга. Наше общее будущее у тебя в руках.
- Ой, мне страшно, Янка!
- Ничего, ты сильная, справишься и с этим. Поцелуй от меня императора в щёчку. Говорят, он хотя и вредный, но не очень злой. После Андроника остальные мужчины - сущие ангелы!..
Вечером Вуколеон выглядел загадочно: чёрные высокие каменные стены, уходящие в темноту, освещённые отдельными факелами, и чарующий запах распускавшихся в сумерках цветов. Слуги помогли галичанке сойти с экипажа, провели к заднему крыльцу и сопроводили по винтовой задней лестнице. Называли пароль караульным: «Золотая птичка», - те произносили отзыв: «Золотая клетка», - и пропускали. Настю завели в небольшую комнату, где на мраморном столе возвышалась серебряная ваза с фруктами, усадили в кресло и, откланявшись, бросили одну. Та, ломая пальцы, медленно приходя в себя, начала разглядывать обстановку - на окне плотные гардины, свечи в массивных бронзовых канделябрах, слишком тяжеловесная мебель красного дерева… Молодая женщина протянула руку, отщипнула от ветки крупную синюю виноградину и отправила в рот; сладкий сок освежил высохший язык, побежал по горлу и слегка даже успокоил.
Дверь открылась, и в проёме бесшумно появилась мужская фигура. Это был император в тёмно-синей тоге и такого же цвета небольшой шапочке с золотым шитьём. На устах его играла улыбка.
- Как я рад, несравненная Анастасе, вновь тебя увидеть в наших чертогах! - Он приблизился к даме, взял её ладони в свои; Настя захотела поцеловать ему руку, но монарх не позволил: - Будет, будет, мы не на торжественном вечере для вельмож, а на дружеской встрече, где не надо соблюдать церемоний… Сядь, моя хорошая. Отчего ты грустна? Волноваться нечего. - Мануил налил из кувшинчика вино. - За твоё здоровье, русская красавица.
- Благодарна вашему величеству, удостоившему меня… обратившему взор… благосклонно… - Внучка Чарга запнулась.
- Пей, пей. И не трепещи. Потому что твоя красота мало уступает моему величию. И ещё неизвестно, кто кого удостоил своим вниманием… - Самодержец вздохнул. - Знаешь, Анастасе, я порой тягощусь этой мишурой. Славословием, преклонением. Государственной ношей. Иногда накатывает печаль, возникает жажда простого человеческого тепла… Можешь ли поверить: я, всегда на глазах у сотен людей, чувствую себя страшно одиноким. И супруга не понимала меня - Берта Зульцбахская, глупая немецкая Кукла; с ней мы встречались только в спальне да ещё на выездах из дворца… Ты совсем другая. У тебя в глазах жизнь!
Ты меня поймёшь! И поможешь выбраться из душевного кризиса, из тоски и уныния - правда? На щеках у Насти разгорелся румянец:
- Постараюсь, ваше величество… Вы мой господин…
- Если ты родишь мне наследника, я женюсь на тебе.
- Мне неловко и думать об этом, вы меня смущаете…
- Императоры - практичные люди. Я из их числа. Но скажу тебе без лукавства: дело не только в сыне. Просто ты мне нравишься. Я почти влюблён. И не исключаю, что влюблюсь в дальнейшем по-настоящему. Выпьем же за нашу любовь.
- За любовь, - согласилась женщина.
А потом они прошли в спальню и, раздев друг друга, опустились на мягчайшее пуховое ложе. Безусловно, Андроник был искуснее в интимных делах и намного сильнее - Мануил не выказал себя беспощадным бойцом на амурном фронте и довольно быстро иссяк; но Настасья, не испытывая к нему ни малейшей симпатии, даже порадовалась тому обстоятельству, что не надо больше имитировать страсть. Самодержец, насытившись, быстро задремал. А она, лёжа рядом, думала о превратностях собственной судьбы. Кое-что она заранее знала - по гаданиям покойной Арепы: и о близости с Осмомыслом, и о сыне от него, и о путешествии в дальние края. Но о связи с византийским монархом старая наставница никогда не упоминала. И всегда скрывала, как и где внучка Чарга завершит свои дни. А самой погружаться в транс половчанке было боязно. Да, она умела раскладывать карты Таро, знала кое-какие магические приёмы, но страшилась колдовать, веря в Иисуса и открещиваясь от языческих тёмных сил. Так что галицкая молва называла её ведьмой совершенно безосновательно.
«Хорошо ли теперь всё устроится? - размышляла Настя. - Если я рожу ему мальчика и затем выйду замуж, то уже никогда не вернусь в галицкие земли и не повидаюсь с Олежкой… Бедный мой сыночек! Как он там один? Плачет ли, болеет ли, кормится ли сытно? Коли стану императрицей, непременно его выпишу к себе. В случае чего - выкраду. Пусть в Вуколеоне живёт под моим присмотром. Этак выйдет лучше…» И, совсем успокоившись, тоже смежила веки.
Снился ей зеленеющий берег Днестра, Галич на горе, золотой песок и прохладная речная вода, где она девчонкой плещется со своими подругами из Бостеевой чади. Солнце, брызги, смех! То-то замечательно! Как давно это было! Трудно сосчитать лета…
На заре её разбудил безобразный евнух:
- Ваша милость, вам пора подниматься. Женщина открыла глаза и увидела, что лежит в постели одна, а неплотно сдвинутые гардины пропускают бледный утренний свет.
- Вам пора уезжать, ваша милость, - повторил слуга. - Лошади заложены, экипаж дожидается внизу у крыльца.
- Да, конечно. Выйди - я сама оденусь.
Возвратившись домой, Настенька пришла в весёлое настроение. Пела, танцевала. Даже написала записку: «Дело сделано! Будем уповать!» - и отправила с мальчиком-помощником за город, во владение Добродеи-Ирины, для Янки.
Вскоре ей доставили целую корзину алых роз.
- От кого? - задала вопрос привратница. - Что сказать госпоже?
- Госпожа сама знает, - отвечал посыльный с улыбкой.
Целый год провёл Андроник в Далмации, вёл решительные бои с венграми и половцами, в результате чего, захватив основные города вдоль всего побережья Адриатики, вышел к правому притоку Дуная - Саве. И рапортовал императору о своих победах. Мануил прислал благодарственную грамоту и велел: не теряя ни дня, плыть с войсками на кораблях к отдалённому Кипру, взять там подкрепление и принять под своё начало дальнюю провинцию в Малой Азии - Киликию. Надо удержать её до следующей весны, отгоняя с одной стороны крестоносцев, а с другой - мусульман (турок, курдов, арабов). А весной к нему на помощь подоспеет сам Мануил, и двоюродные братья станут биться с врагами империи бок о бок.
Тут необходимо прояснить ситуацию в этом регионе. После Первого крестового похода, состоявшегося на рубеже XI - XII веков, в Антиохии и Иерусалиме было образовано христианское (католическое) королевство, возглавляемое выходцами из Франции. Им приходилось воевать на два фронта: против византийских греков (православных), не желавших отдавать свои юго-восточные земли, и месопотамского атабека Нуреддина Зенгида. В середине XII века королевство едва не пало (поспешившие на выручку новые крестоносцы из Европы, организовав Второй крестовый поход, не сумели даже добраться до Малой Азии и позорно ретировались с полпути), но невероятным образом выстояло. Осаждаемый противниками со всех сторон, нынешний король Амальрих (прежний, Балдуин III, умер незадолго до описываемых событий) тем не менее не терял присутствия духа, был весёлым малым и любил пожить на широкую ногу. До Андроника доходили слухи об этом; и когда он узнал, что ему надлежит стать наместником императора в соседней с Антиохией Киликии, в первый момент сильно рассердился (новая «почётная ссылка», без сомнения!), но потом вспомнил об Амальрихе и решил: очень хорошо! Будет с кем объединить силы против Мануила! Вместе с крестоносцами он пойдёт на Константинополь. И сполна расквитается с обнаглевшим братцем.
Поначалу действовал по приказу императора: прибыл в главный город Киликии - Адану (современный турецкий порт с тем же именем), взял руководство провинцией на себя и для устрашения местного чиновничества отрубил голову нескольким зарвавшимся, как бы мы сегодня сказали, «коррупционерам». Но на этом административное рвение сына Добродеи-Ирины завершилось. Осень и зиму он провёл в кутежах, оргиях и таких бесчинствах, что молва о них докатилась до Вуколеона. Раздражённый самодержец распорядился арестовать обезумевшего родственника и везти в столицу. Тот не покорился, занял оборону, а потом, видя, что не выстоит, прыгнул с башни крепости в реку, под покровом ночи выбрался на берег, пересёк на лодке залив и причалил во владениях крестоносцев.
Здесь его схватила пограничная гвардия и, узнав, кто он такой, переправила к королю в Иерусалим.
Повелителю местных крестоносцев было в то время чуть за сорок; выглядел Амальрих полной противоположностью Андроника: невысокий, полный, голубоглазый и светловолосый; но характером они походили друг на друга - оба обожали разгульную жизнь и хорошеньких женщин. Это их и сдружило. В пьяном угаре выходец из Франции даже предложил византийцу, чтобы тот женился на его юной дочери - несравненной принцессе Марии. Грек ответил отказом: он, во-первых, был официально женат, а, во-вторых, закрутил немыслимый роман с первой красавицей королевства - молодой вдовой бывшего короля Балдуина III - Феодорой. Огорчившись, Амальрих вскоре успокоился и по доброте душевной наградил своего нового приятеля богатейшими землями Средиземноморья с резиденцией в городе Верите (современный Бейрут, столица Ливана). Вместе с Феодорой сын Ирины-Добродеи отправился к новому месту жительства.
Впрочем, его идиллия продолжалась недолго. Летом в Киликию прибыла армада византийских кораблей, во главе которой стоял Мануил. Началась война с Амальрихом за владение Антиохией. Длилась она два месяца, обе стороны потеряли массу народа, но никто не смог победить. И тогда уставший король предложил императору мирный договор: поделить провинцию на две части и закончить на этом распри. В качестве залога будущего мира обещал владыке Константинополя выдать за него принцессу Марию. Поразмыслив, грек согласился, но поставил одно условие: передать ему Андроника. Или хотя бы ослепить. Крестоносец ответил, что он сделал бы это с радостью, но Андроник сбежал к мусульманам. Подосадовав, Мануил не стал проверять, правду ли сказал друг-католик.
Свадьба состоялась в Иерусалиме в августе 1168 года. В сентябре союзные войска крестоносцев и византийцев осадили египетский город Даметту, взять не взяли и вернулись ни с чем. Вскоре сиятельная императорская чета уплыла в Царь-град. А Амальрих остался один - воевать против мусульманского окружения… Ведь Андроник действительно, чтобы избежать пленения и выдачи Мануилу, скрылся на территории, контролируемой атабеком Зенгидом. Скрылся не один, а с любовницей Феодорой и родившимися от неё детьми… Что случилось с ними, как Андроник стал в конце концов императором, мы расскажем чуть позже.
Про женитьбу Мануила Настя узнала у себя во дворце под Константинополем, где жила третий год с дочкой Евдокией.
Этот двухэтажный каменный особняк на лазурном берегу Мраморного моря император подарил ей в марте 1166 года - по известии о её беременности. Самодержец был в то время образцом галантности и предупредительности - каждый день присылал корзину цветов, наезжал с визитами по субботам, исполнял малейшие прихоти возлюбленной и о прочих возможных своих невестах думать не желал. Видимо, действительно собирался жениться на русской в случае рождения мальчика.
Но на свет появилась девочка. Да ещё малютке при родах повредили бедренный сустав, и она, сделавшись постарше, при ходьбе заметно прихрамывала. А зато лицо имела прелестное - нежные, тонкие черты, карие глаза, острый носик и пунцовые губы. Говорила пока ещё плохо, путая согласные буквы, и могла часами не тревожить мамок и нянек, занимаясь своими куклами.
У монарха сразу изменилось отношение к «Анастасе» - начал посещать её реже, дорогих презентов не делал, на ребёнка смотрел безо всякого интереса, словно на чужое дитя. А потом и вовсе, по причине подготовки к дальнему походу, перестал появляться. Хорошо хоть усадьбу не отобрал и оставил слуг, не урезал денег на еду и одежду!
Янка навещала подругу часто. Сидя на балконе, пили оранжад и по-прежнему спорили о своей дальнейшей судьбе.
- С Мануилкой не вышло - не беда, - говорила дочка Берладника. - Даже к лучшему, я считаю. Судя по всему, в императорах долго не просидит.
- Да с чего ты взяла? - удивлялась её товарка.
- Коли говорю, значит, знаю. Был в гостях у Ирины-Добродеи Фёдор Кантакузин - богатей, каких мало. Спрашивал о планах Андроника - претендует ли тот на трон. Потому как если не претендует, все враги Мануила сделают ставку на другого порфирородного - Алексея Ангела.
- Да неужто переворот?
- Это само собой. Вот бы тебе сойтись с младшим братом Алексея - Исааком. Он ведь холостяк!
- Тоже мне, придумала! Я от нынешней царственной особы не могу опомниться!
- Перестань трендеть и послушай. Фёдор со мной любезничал и заманивал к себе на обед. В одиночку идти неловко, даже как-то двусмысленно, а с тобою - ничего, полне. А потом, через Кантакузина, мы набьёмся в гости ; Исааку. Познакомитесь да посмотрите друг на дружку - может быть, поладите. Человек при деньгах, с положением - очень пригодится, даже если его брат и не сделается монархом.
- Ты опять меня втягиваешь в подозрительную
Та кипела негодованием:
- Нет, ну надо же, я «опять ея втягиваю»! Если бы не я, ты бы не имела ни такого дворца, ни таких нарядов и слуг!
- Ни хромой Дуняши…
- Глупая, Дуняшка - счастье твоё, отрада, а не наказание!
- …я бы вернулась в Галич, Осмомысл бы меня простил…
- Размечталась тоже! Как из древних греков кто-то сказал: невозможно два раза в ту же самую реку вступить.
- Нет, простил бы, простил, я чувствую!..
- Хорошо, согласна. Отчего не едешь?
- О, теперь уже поздно. Время давно упущено.
- То-то и оно. Надо жить не прошлым, но будущим. В эту же субботу едем обедать к Кантакузину. Отдадим свою жизнь воле рока.
- Не могу. Всё во мне восстаёт против этого.
- Господи, нам с тобой скоро двадцать пять, а ведёшь себя как послушница монастыря о тринадцати лет!
- Ты зато ретивая чересчур.
- Что же в том дурного? У меня натура такая. И меня обстоятельства вынуждают.
Энергичная Янка своего добилась: Настю познакомили с Исааком.
Он происходил из знатного рода Ангелов - крупных Землевладельцев в Малой Азии, а по матери был Комнин - Приходился правнуком знаменитому императору Алексею I Комнину (дедушке Мануила и Андроника). Стало быть, и брат его, Алексей, и он сам тоже могли бы претендовать на Престол. Но другое дело, что монаршая власть совершенно Исаака не интересовала. Человек не самого храброго десятка, толстый, добродушный, он любил тишину, безмятежность, разговоры за бокалом вина и обильную вкусную еду. Жил с одной из своих рабынь и имел от неё детей, но к тридцатилетнему возрасту не стоял ни разу в церкви под венцом. И противники Мануила, возглавляемые самим патриархом, недовольные тем, что монарх женился на католичке («латинянке») из крестоносцев, отдавали предпочтение старшему Ангелу, Алексею. В крайнем случае - Андронику, окажись он в Константинополе. Но следы последнего затерялись где-то в Месопотамии, и теперь ставку делали на Алексея. Он же то решался, то не решался на путч. Ситуация оставалась неопределённой.
Младший, Исаак, жил в своих владениях на другом берегу Босфора, в городе Никее (современный турецкий Изник). Для поездки к нему собралась целая компания - пять мужчин и шесть женщин, в том числе Фёдор Кантакузин, Янка и Настасья. Сели на двухпалубный парусник и поплыли по Мраморному морю, синему, как небо, и сонливому, как араб в жару. Через два с половиной часа бросили якорь в живописной бухте, где их ждали повозки, посланные Ангелом, и ещё через час подкатили к Никейскому озеру с удивительно прозрачной прохладной водой. Пересели в лодки и опять поплыли, видя крепостные стены города в сизой дымке на горизонте. Это было похоже на библейское чудо.
Во дворце, походившем больше на сераль восточного шаха, нежели на дом византийца, по лужайкам с изумрудной травой величаво расхаживали павлины, по ветвям фруктовых деревьев прыгали мартышки, а изящные, грациозные косули ели лакомства прямо с руки. Краснощёкий хозяин, улыбаясь гостеприимно, вышел навстречу приезжим с распростёртыми объятиями, говоря высоким, бабьим голосом:
- Дорогие друзья, как я рад видеть у себя столько новых приятных лиц! Мы оторваны здесь от мира, ничего не знаем, варимся в собственном соку, и любой визит превращается для нас в праздник и событие! Не стесняйтесь, располагайтесь, отдыхайте с дороги. Пусть часы, проведённые под моим скромным кровом, будут вам не в тягость, а в удовольствие!
Познакомившись с Настей, он проговорил:
- Счастлив несказанно, что такая особа удостоила меня своим посещением. Я весьма наслышан о неповторимой вашей прелести. Не потомок ли вы Елены Прекрасной, о которой поёт Гомер? Не начнётся ли из-за вас новая Троянская битва?
- О, надеюсь, что нет, - улыбнувшись, ответила внучка Чарга. - Войны - самое худшее, что бывает на свете. Я их ненавижу.
- Я, конечно, тоже. Как удачно, что мы обнаружили нечто общее между нами. Это вселяет в меня надежду.
- Да? На что?
- На развитие нашей с вами дружбы. Или даже большего.
- О, да вы шутник!
- И не думал вовсе. Я вполне серьёзно.
- У меня ни богатств, ни положения в обществе, ничего, что могло бы объединить наши судьбы.
- Но зато ваша красота стоит всех богатств, положений и титулов, вместе взятых. Верьте мне, и не пожалеете.
- Постараюсь, елико возможно…
В ту же ночь оба задремали в общей постели. Исааку мешал выдающийся живот, но Анастасия, на «отлично» окончившая академию амурных наук у преподавателя Андроника, захватила инициативу
Надо сказать, что и Янка не потратила время зря, сделавшись любовницей Фёдора Кантакузина. Правда, в отличие от Ангела, тот имел семью, шестерых детей, но её это не смущало. Ведь она не хотела замуж: статус фаворитки одного из самых богатых людей империи соответствовал желаниям дочери Берладника.
Сговорившись о свадьбе, Ярослав сам повёз дочку в Новгород-Северский. Мало кто из князей удостаивал своих отпрысков столь высокой чести (посылая обычно для таких дел младших родичей или старших бояр), но владыка Галича захотел развеяться, лично передать Фросю из рук в руки, а затем, на обратном пути, побывать в Чернигове и забрать с собой невесту Владимира - Болеславу. Княжий поезд, состоявший из множества повозок, отбыл в мае 1166 года.
Фрося, разумеется, страшно нервничала, но не плакала а наоборот, ехала с охотой: Игорь Святославич не пугал её так, как венгерский король, и к тому же она желала поскорее забыть Ростислава-Чаргобая. Провожать вышли многие: Ольга Юрьевна в пышных плотных дорогих одеждах, нарумяненная, подсурмленная; весь в прыщах Владимир-Яков; полунепроснувшаяся Ирина-Верхуслава; Кснятин Серославич и епископ Кузьма; всякие вельможи да челядь. А с собой Осмомысл брал не менее трёхсот человек - личную охрану во главе с Гаврилкой Василичем, приближенных, слуг. Тут же на коне гарцевал Микола Олексич.
Солнце только-только встало из-за стен галицкого кремля. Ветерок шевелил гривы лошадей. Там и сям позвякивали жёлтые колокольца. Пахло молодой зеленью, свежим конским навозом и весенней отдохнувшей землёй.
Ярослав произнёс прощальное слово, сделал распоряжения и последние кое-какие наказы. Фрося облобызалась с родными. Мать сказала:
- Не печалься, девонька. Знать, пришло время покидать отчий дом. Мужу не дерзи, но и воли ему много не давай, пусть не забижает.
- Постараюсь, маменька.
Брат Владимир крепко сжал в объятиях и, на удивление, даже прослезился:
- Ты держись, сеструха. Мне тебя будет не хватать.
- Да неужто?
- Правду говорю. Я к тебе привык. Ты такая добрая.
- Может, Болеслава твоя будет ещё добрее!
- Ай, не знаю. Неохота мне жениться чего-то - погулял бы ещё маненько. Но нельзя: судьба.
А Ирина поцеловала её формально, без малейшего чувства:
- Бог тебя спаси.
- И тебя, сестрица.
Долго ещё махали друг другу платочками. Уезжая, девушка пыталась рассмотреть и запомнить, увезти с собой мысленно все детали и мелочи дорого родительского дворца, сотни раз виденные милые стены, домовую церковку, кузницу, колодец, ворота… радостно тявкающих собак, растревоженных отъездом не меньше хозяев… и народ на улочках, ломающий шапки… храм и колокольню… синюю полоску Днестра… Мир её детства!.. Год назад покидала.
Болшев как-то по-иному - тот дворец не слишком любила, и вообще, всё казалось не всерьёз, нереальным, ненастоящим, - и действительно, вскоре возвратилась назад… А теперь остро понимала: больше никогда в Галич не вернётся. И расплакалась уже на скаку, сидючи в возке, горько и беззвучно. Только шевелила вздувшимися губами: «Господи, помилуй! Как же тяжело расставаться!..»
Путь им предстоял довольно нелёгкий: в сторону Гусятина, через Чёртов Лес; дальше, минуя Киев, с остановками в Переяславле и Нежине. А оттуда до Новгорода-Северского полтора дня езды. В общей сложности двигались неделю.
Но уже около Холмов поджидал их Игорь Святославич со своими гридями.
Был он красивее своего отца, Святослава Ольговича, виденного Осмомысл ом двадцать лет назад в Теребовле: не такой ярко-рыжий и уж вовсе не конопатый; нос прямой и недлинный, губы узкие; лишь зелёные родительские глаза говорили о его принадлежности к роду Ольговичей - их ведь и дразнили нередко: «очи будто в ряске».
Ярослав и Игорь раскланялись. Новгород-северский князь говорил с улыбкой:
- Батюшка мне сказывал часто, как вы с ним ударили по рукам - буде у тебя дочка, непременно ея выдать за меня. Только я считал это прибауткой-потешкой. А оно обернулось правдою.
И владыка Галича отвечал:
- В жизни ничего не бывает случайно. Ибо наше слово имеет силу. Раз оброненное, прорастает вдруг неожиданно и затейливо. Истина сия мною подтверждена не единожды.
Молодой человек познакомился с Фросей. Та стояла ни жива ни мертва, но смотрела прямо, не конфузилась, не стеснялась, только ощущала, как горят её щёки и подрагивают под платьем колени. А жених при виде славной, обаятельной девушки приободрился ещё больше, спрашивал любезно:
- Как доехала, душенька, мой свет? Не устала ли? Не порастряслась ли в дороге?
- Слава Богу, сносно. Только через Днепр переправа была трудна: плот один отнесло течением и едва его удалось поймать.
- Главное, что всё уже позади. Я вельми рад, что моя невестушка так пригожа лицом, а ея речи так складны и занятны. Видимо, ты в тятеньку своего пошла, Осмомысла.
- Хочется надеяться. Но и матушка у меня тоже говорить мастерица, даром что наследница Долгорукого и Елены Комнины.
- А в моих жилах - кровь родной дочери хана Осолука!
- И во мне половецкой крови тоже достаточно.
- Кем же мы друг дружке доводимся, коли разобраться?
- Я про сё думала ужо. Я твоя пятиюродная внучатая племянница.
- Ух ты! Мудрено!
Новгород-Северский был поменьше Галича, поскромнее и поспокойнее. На торговой площади не кричали восточные купцы; не ходили цыгане с учёными мишками на цепи; не шумели пьяные. Жизнь текла чинно-благородно и провинциально. Северяне (сверцы, севера), проживавшие
Свадьбу справили в первых числах июня. В храме над невестой держал венец младший брат Игоря - Всеволод Святославич, более широкий в кости и с толстенным бычьим затылком, а над женихом - новгород-северский воевода Рагуил (он происходил из крещёных половцев - ковуев; их здесь было немало). На пиру гуляли три дня. После первой ночи новобрачный, разглядев оставленное супругой красное пятно, был приятно удивлён и сказал:
- Я о сём не чаял - зная, что ты ездила к унгорскому королю невестой.
- Ездила-то ездила, но себя соблюла, - пояснила Фрося; помолчав, спросила: - Как же ты, сомневаясь, девушка ли я, согласился взять меня в жены?
Он пожал плечами:
- Разве это главное? Мне тебя описали, кроткий нрав и природный ум. Я решил, что с такими дарами Божьими остальное не важно.
- А ещё дары моего тятеньки - в качестве приданого, - усмехнулась та.
- А ещё приданое… Отрицать не стану. Как приехал ко мне Олекса Прокудьич да назвал величину, у меня аж дыханье спёрло! Но теперь, познакомившись с тобою, душенька-голубушка, я готов признать, что тебя любить стану за твою красоту тела и души, а не за богатство. Вот те крест святой!
- Будет, будет, голубчик, - успокоила его Ярославна. - Я тебе поверила. И поверь мне тоже: ты мне полюбился с первого же взгляда. Брак у нас не только по расчёту будет, но и по взаимной приязни. И такая мысль наполняет меня превеликой радостью.
- И меня, и меня! - согласился Игорь, наклонился к ней и поцеловал в приоткрытые сахарные уста.
Погостив у зятя неделю, тесть отправился дальше, юго-западнее, в Чернигов, но уже не по суше, а по крупной реке Десне, погрузившись в ладьи. На вторые сутки были уже на месте.
За шестнадцать лет, что не виделись Осмомысл и Святослав Всеволодович, оба изменились изрядно, превратившись из зелёных нескладных юношей в благородных отцов семейств. Галичанину исполнилось тридцать шесть, и его лицо бороздило несколько морщин - две от носа к губам, а другие на лбу; близорукий взгляд несколько блуждал, только изумруд, поднесённый к правому оку, помогал ему видеть собеседника; изначально же негустые волосы сделались ещё реже, открывая взору крупные залысины. А черниговец приближался к сорока; он ходил по-прежнему с гордо выпрямленной спиной и любил покручивать пышные усы; но в усах появилось много седины, под глазами намечались мешочки, и слегка приплюснутый нос весь покрылся сеточкой из ярких кровеносных сосудов. Два правителя встретились радушно, несмотря на прежние стычки в боях, выпили прилично, обсудили много насущных дел. Кто наследует киевский стол в случае кончины нынешнего великого князя Ростислава? Претендентов несколько: старший сын Долгорукого Глеб Юрьевич, и Мстислав Изяславич Волынский, и, конечно, сам Святослав Всеволодович Черниговский. А кого поддержал бы Осмомысл? Гость в душе предпочёл бы своего соседа - волынянина Мстислава, но для вида сказал, будто Святослава; тот размяк и заулыбался. Перешли на половцев: степняки в последнее время донимают, чаще остальных - ханы Гзак и Тоглий; сможет ли Ярослав подсобить войсками против них? Повелитель Галича обещал.
Осмотрели достопримечательности Чернигова: Болдины горы с княжьими курганами «Чёрная Могила» и «Гульбище» со священной Перуновой рощей; златоглавый Спасско-Преображенский собор в кремле-детинце и не менее величественный Борисоглебский; каменный терем в центре и обширные городские посады на красивых холмах правого берега Десны. Побывали и в другом княжеском дворе, с дубовыми башнями, что стоял при выезде из Чернигова - на Любечской дороге. Время провели с пользой.
Поначалу Болеслава будущему свёкру не особенно приглянулась: маленькая, худенькая и невзрачная, чем-то напоминавшая белую мышь, как и мать её - Марья Васильковна из Полоцка. Но когда отец, Святослав Всеволодович, попросил дочку спеть и она, помешкав, затянула старинный гимн древнего сказителя Бояна о походе князя Буса на северный Дунай, в девушке случилась чудная перемена: загорелись глаза, засияло личико, а высокий звонкий голос, многократно усиленный сводами дворцовой палаты, зазвучал торжественно и чарующе. «Ай да девка! - подумал Осмомысл. - Вот ведь хороша! Точно соловей: с виду серенький, неказистенький, а свистит - заслушаешься!»
А потом ещё на обратном пути в Галич стали разговаривать, сидючи в ладье. Ярослав ей задал несколько вопросов на разные темы - из Святого Писания, по славянской и греческой истории, и она отвечала бойко, без затруднений, чувствовалось - знала, получила дома неплохое образование. «А ведь мой-то пожиже будет в части своей учёности, - рассуждал родитель. - Как бы эта пичуга не заткнула его за пояс! Но, с другой стороны, даже хорошо: может, образумится, переймёт от неё что-нибудь полезное, кроме как ухода за кроликами и собаками».
Из Десны завернули в Днепр и остановились на полдня в Киеве, дабы засвидетельствовать почтение великому князю. Долго ожидали приёма: Ростислав болел, но сказал, что выйдет. Осмомысл, Болеслава и их окружение напряжённо сидели в гриднице и потягивали выставленное вино. Целых шестнадцать лет назад был владыка Галича на пиру у Юрия Долгорукого в этой зале. А по ощущению - вроде бы вчера. И поди ж ты: направляется восвояси с молодой княжной Святославной, чтобы выдать её за Владимира-Якова! Чудеса, да и только!
Двери распахнулись, и в проёме возник похудевший правитель Киева. Галичанин едва узнал прежнего удальца-молодца из Смоленска, огневого, шустрого, в этой развалине. Видимо, его точил злой недуг. И слова черниговца о преемнике были не пустой болтовнёй.
Поздоровавшись, обменялись поклонами, сели за длинный стол: Ростислав во главе, остальные справа и слева. Киевлянин спросил:
- Ты не злишься ли на меня, Ярославе, за послов из Царя-града, что интриговали против тебя и унгорского Иштвана?
- Полно, всё давно позабыто, - улыбнулся приезжий.
- Это добре. Нам теперь враждовать не след. Будто саранча, налетают половцы на русские южные рубежи. Надо собирать войско, дабы навалиться на них всеми силами.
- Полюбовно решить нельзя? Каждый из нас так или иначе с половцами связан; да и ты, я знаю, сына женил на Белуковне, дочке ханской.
- Наседают другие: Гзак и Тоглий. Если дотяну до весны, то поход возглавлю. Ты прибудешь ли?
- Я как все. Или сам прибуду, или сына пришлю. Для начала женю, а потом отправлю на рать.
Повелитель Киева стал разглядывать Владимирову невесту, а потом обратился к ней:
- Сколько ж лет тебе, девонька, исполнилось? Покраснев, Болеслава ответила:
- Да пятнадцатый год пошёл.
- А на вид не скажешь. Твой родитель-то не хворает, нет?
- Слава Богу, здоров. Кланяться просил, а ещё - заверить, что в войне против степняков обязательно поучаствует со своею дружиною.
- Любо, любо. Я желаю счастья Володимеру Ярославичу и тебе, многие лета и детишек поболе. Мой-то младшенький, Давыдка, мне уже четвёртого внука подарил. А ты знаешь ли, Ярославе, кто у сына подвизается в воеводах?
- Нет, а кто?
- Твой племяшка двоюродный Ростислав, сын Берладника. Очень зол на тебя и грозится отомстить при малейшей возможности. Так что берегись.
- Он щенок, ничего не сделает.
- Иногда щенки могут укусить побольнее взрослого пса. Но пока служит у Давыдки, для тебя нет угрозы. Я и старший мой сын Рюрик Ростиславич не допустим свары. А потом - как знать! Ну, да после нас - хоть потоп! - Он вздохнул. - Я теперь соблаговолю удалиться. Мне неможется что-то. С осени болею, весь уже извёлся, ни одно снадобье не лечит. Да на то воля Божья! Оставайтесь с миром!
Выехав из дворца и направившись к Боричеву спуску к Подолу, а затем и к Притыке (киевской пристани), Осмомысл подумал: «Князь великий, судя по всему, не жилец. Снова наступают смутные времена. Господи, помилуй! Надо подготовиться, выдержать удары и оборонить Галич. В случае чего, коли сунется, Чаргобая-племянника разотру в порошок. На моём троне ему не сидеть, сыновьям отдам - Яшке или Олежке. Надо бы последнего узаконить… Лишь бы Ольга Юрьевна не обиделась… Нет, пожалуй что, пока рановато».
Плыли по Днепру, обогнули пороги волоком по суше, из лимана попали в море, задержались на сутки в Белгородской крепости, чтобы отдохнуть, искупаться и понежиться на июльском солнышке, а затем по Днестру устремились вверх, к дорогой Галиции.
Болеслава по дороге совершенно освоилась и уже не робела перед будущим свёкром, а беседовала по-дружески, задавая вопросы: славный ли человек Владимир, будут ли новобрачные жить в отеческом доме или у себя, в отдельном дворце, строго ли соблюдают у них предписания церкви и так далее. Иногда Ярослав просил её спеть, и она охотно подчинялась, так что голос её полнозвучно звенел, разносясь над гладью реки. Но по мере приближения к Галичу девушка мрачнела, становилась неразговорчивой, плохо ела. Видя это, князь советовался с черниговскими боярами, составлявшими свиту невесты, вёзшими приданое, и, пытаясь развеселить будущую сноху, взял и рассказал, что живёт у него в Тысменице младший сын, происшедший от незаконной жены.
- Здесь вот, за этими вот лесами. - И правитель кивал на берег, весь поросший стройными вековыми соснами. - Пятый год ему - милый, смышлёный мальчик, я его люблю, как и Яшку.
А княжна внимала с тревогой, как-то озадаченно, а потом спросила:
- Но ведь изменять жене - грех? - Поняла бестактность вопроса, покраснела, начала произносить оправдания: дескать, не в укор и не в осуждение сказано сие, токмо с богословской, христианской позиции…
Осмомысл ничуть не смутился, даже хохотнул:
- Я и не сержусь, можешь не казниться. Говорю открыто: грех, конечно. Но когда любишь, о законах не думаешь.
Дочка Святослава не поняла:
- Можно ли любить человека иного, кроме как супруга твоего перед Господом?
Тот пожал плечами:
- Нежелательно, прямо скажем. Но порой сердцу не прикажешь.
- Да любовь ли это?
- Коли не любовь, так что?
- Вожделение, диавольский искус. Он помедлил, сразу посерьёзнев:
- Вот мои церковники тоже говорили: диавольский искус, даже собирались жечь Настю на костре как колдунью. Чепуха. Никакая она не ведьма, просто красота ея завораживает, чарует… - Он, задумавшись, замолчал. Плыли мимо них тысменицкие леса, иссиня-зелёные, непролазные, как душа Настеньки. «Как ея душа, - в голову пришло Ярославу, отчего под ложечкой тонко засосало и кольнуло сердце. - Молодая, свежая, словно эта чаща. И такая же дикая, неуёмная, и такая же ласковая, добрая. Разве это наущение сатаны? Разве счастье бывает от сатаны?» Вслух же произнёс: - Безусловно, грех. Отчего-то всё, что приятно, грешно!
- Нас лукавый испытывает на прочность, - философски проговорила девушка.
- Но нельзя питаться лишь водой и хлебом! - с вызовом воскликнул владыка Галича. - Хочется и мяса, и вина, и дичи!
- Искушение грешных душ…
- Мы не святы… Ни о чём не жалею, нет. Настя - это солнышко, лучик, освещающий серость бытия. Пусть сегодня светит не мне. В том, что она сбежала, есть и моя вина. Если бы Не я, может быть, судьба у неё по-иному сложилась… - Князь тяжело вздохнул, горько улыбнулся: - Ты меня не слушай. Ты невеста на выданье и должна думать правильно. А мои досужие измышления - не для юных твоих ушей.
- А ещё вопрос? Напоследок?
- Задавай, пожалуй.
- Коли Яков-Володимер изменять мне почнёт, как себя вести?
Осмомысл даже растерялся, ничего сразу не ответил. Но потом сказал:
- Ты своею к нему любовью не должна довести до сего позора.
- Нет, а коли присохнет он к кому-то на стороне? Галицкий правитель, недовольный тем, что вообще затеял этот разговор, раздражённо бросил:
- Мне пожалуйся! Я ему мозги вправлю!
- Как же вправишь, если он заявит, что его новая любимая - не искус, не грех, но прелестный лучик, освещающий серость бытия?
Ярослав уставился на черниговскую княжну, столь смышлёную и острую на язык. И пробормотал:
- Те-те-те! Ты не забывайся, голуба. Помни, кому дерзишь.
Дёрнув плечиком, молодая фыркнула:
- Разве ж сие ответ?
- Никаких ответов больше не будет. Я тебе не учитель, ты мне не ученица. Коль такая умная, поступай по своему разумению.
- Видимо, придётся. Если он изменит. Ну, да, может, обойдётся ещё…
В середине июля сыграли свадьбу. Новобрачные мало понравились друг другу. Болеславу коробил внешний вид княжича: красные бугры на лице, белые головки прыщей и не слишком здоровые зубы, от которых шёл неприятный запах. А Владимира смущал её ум, колкие суждения и обширные книжные познания. «Рассуждает, как поп на проповеди, - сокрушался он. - В простоте-то слова не вымолвит. А меня, судя по всему, за моих борзых и кроликов презирает. Ну, да ничего. Чай, в одрине-то как-нибудь поладим». - От подобных мыслей молодой человек сильно нервничал.
Праздник вышел на славу. Бракосочетание совершил престарелый епископ Кузьма, а бесплатным вином и пивом угощали всех, кто собрался на торговой площади поприветствовать молодожёнов. В угощеньях не было недостатка. Одному объевшемуся боярину стало за столом сильно плохо, и его едва успели утащить из палаты, дабы он, возвращая проглоченное, не изгадил скатерти и гостей. А другой боярин в сильном подпитии разжевал на спор фарфоровую китайскую чашечку, проглотил - и остался жив.
К сожалению, Яков перебрал тоже очень здорово, начал материться и бросать в гостей грецкими орехами. Старики сказали: «Это скверный знак. Коли молодой напивается на свадьбе, то семейная жизнь у него может не заладиться». Гриди вывели пьяного княжича, взяв под белы руки. Вслед за ним вышла и невеста, красная от гнева и унижения.
Положив Владимира на одр, слуги удалились. Он какое-то время шевелился, что-то бормотал и икал, призывал Болеславу: «Эй, черниговка, подь сюды, помоги раздеться», - но потом быстро засопел, провалившись в сон. Болеслава крестилась под образами, думала с отчаянием: «Господи Иисусе! Пресвятая Дева Мария! Что же делать мне? Как себя вести с этим олухом, животиной, дурнем? Гадкий галичанишко! Смрадный недоумок! Коли он теперь вытворяет всякие непотребства, дальше будет хуже. Как его унять? Как найти управу?» Ничего не решив, лишь измаявшись, прикорнула на другой половине ложа, сбросив только летник[506] и кику. Но жених потревожил её под утро: запустив одну руку под рубаху, тискал грудку, а другой рукой развязывал гашник - шнур, который крепил понёву[507] вокруг талии. Девушка начала брыкаться, верещать и в конце концов укусила его за ухо. Он отпрянул, ухватившись за мочку. Посмотрел на ладонь и увидел кровь. Жалобно воскликнул:
- Ах ты сучка! Я же муж тебе и имею право.
- Сильничать во сне? Грубо брать? Княжич согласился:
- Ладно, извини, сделал, не подумав. Хмель ещё не вышел. Ну, давай по-хорошему? Мне зело неймётся!
- Ничего, потерпишь, - огрызнулась та. - Дай мне хоть раздеться. Не в одежде же!
- Да не всё ль равно? Ить меня всего распирает прям, и боюсь не выдержать, лопнуть, как пузырь! - Навалившись и кряхтя, неумело начал тыкаться в её лоно; Болеславе пришлось помочь и направить.
Он зашёлся в рефлекторных движениях, точно кобелёк и пыхтел ей в лицо смачным перегаром. Наконец закатил глаза, взвизгнул и остановился, изогнув хребет, а она ощутила, как внутриее пульсирует мужнина одеревеневшая плоть, быстро разряжаясь.
Новобрачный обмяк, в благодарность принялся покрывать лицо молодой жены поцелуями. Норовил попасть в губы, но черниговка поворачивала голову и не позволяла. Княжич опечалился:
- Что ты прям, будто не родная! Али не довольна?
- Да довольна, довольна, счастлива! - процедила брезгливо.
Он ответил с обидой в голосе:
- Строишь из себя! Будто бы хрянцузская королева! А видали мы этих королев - голышом враскоряку!
- Много ли видали?
- Для меня - достаточно.
- Вот и поздравляю. Стало быть, черниговская княжна лучше королев, коль на мне женился. Иль тебя из Хрянций тож прогнали, как твою сестрицу из Унгрии?
Княжич замахнулся, чтобы съездить ей по лицу, но потом раздумал и не ударил. Но предупредил:
- Ты мою сестрицу не трожь. Я ея люблю больше всех. Даже больше маменьки. Мой единственный родной человечек.
Дочка Святослава, поправляя одежду, произнесла:
- Ну и на здоровье. Мне до Фроськи твоей дела никакого. Просто к слову сказала, не со зла.
Ярославич кивнул:
- Упаси тебя Бог говорить со зла. Мне шлея под хвост попадёт» - и пиши пропало. В бешенство впадаю. И себя не помню. Страх! Бают, что мой дедушка был таким же, князь Володимерко.
- Хорошо, что предупредил.
- Как не предупредить? Стать женоубивцем не хочется.
В целом торжества удались, если не считать одного обстоятельства: перепившаяся охрана острога не смогла отбить нападения неизвестных вооружённых людей; те ворвались внутрь и, схватив заключённого боярина Феодора Вонифатьича, увезли с собой. Кто, зачем - неясно. Говорили, что в одном из налётчиков опознали Чаргобая. Но наверняка сказать не могли.
Осмомысл наказал виновных - распорядился высечь прилюдно на торговой площади. И велел усилить дозоры вокруг города. Даже не поехал охотиться, дабы не бросать Галич без присмотра.
Не ошибся один из караульных острога: похищением вельможи в самом деле руководил Ростислав - сын Берладника. Год назад, убежав из Тысменицы, он прибился к смоленским князьям: Рюрику и Давыду. Старший вёл дела слабо, больше занимался семьёй и детьми, да ещё любил помечтать, сидя на крылечке: вот отец в Киеве помрёт, и его, наследника, киевляне призовут на великое княжение. Без борьбы, конечно, не обойдётся, но его дружина всех размечет. И войдут в историю Руси оба Рюрика - старый, основатель династии, и смоленский, Рюрик Ростиславич. Правда, чем таким особенным люди могли бы его запомнить, он не знал. И не думал. Просто сам факт возможного воцарения в «матери городов русских» грел ему душу.
Младший же, Давыд, был совсем другим: забияка, балагур, кутила. Заведя дружбу с Чаргобаем, он устраивал охоты в смоленских лесах, а зажарив мясо пойманных животных, молодые люди ели, пили, веселились от пуза и куражились над бабами из окрестных сел. Даже помышляли убежать на Дунай и пойти по стопам Берладника - сколотить отряды бродяг, грабить караваны и натягивать нос болгарам. Сдерживало одно: прежде чем уехать, сын Ивана жаждал отомстить Осмомыслу за отказ выдать за него Евфросинью.
Главный враг Ярослава, Феодор Вонифатьич, находился в остроге много лет. И тогда было решено его выкрасть. Двигал юношами исключительно азарт, и конкретных планов вроде бы не строили. С небольшой дружиной обогнули пинские и туровские болота, без особых трудностей миновали Волынь и слегка передохнули в маленькой Козове, от которой до Галича - три часа на коне. Стольный град праздновал свадьбу княжича, перебить подгулявших охранников на воротах ничего не стоило, ну а там до узилища - торная дорожка.
Вонифатьич спросонья даже не успел испугаться, а потом подумал, что его по приказу князя повели казнить, и заплакал. Но когда Ростислав объяснил суть происходящего, сразу успокоился и едва не пустился в пляс. В той же самой Козове Феодора помыли, постригли, дали чистое платье, накормили досыта. Он сидел, развалившись за столом пил хмельное пиво и, захорошев, громко срыгивал. А Берладников отпрыск спрашивал его, как больнее уязвить Ярославку.
- Ты меня вывез - этого достаточно, - отвечал боярин, чмокая по-заячьи. - А на большее сейчас рассчитывать нечего. Нам его не свалить.
- Мы валить и не думаем, - подключался Давыд, пивший вместе с ними. - Просто уколоть, подразнить. Что для Ярослава самое заветное? Дети? Золото? Может, выкрасть ещё и маленького сына из Тысменицы?
- Ерунда, - морщился вельможа. - Сына он, конечно, любит, но не оголтело, навещает его нечасто, поручив воспитание дядьке Тимофею. Самая большая привязанность для владыки Галича, думаю, Настасья Микитична. Но она сбежала…
- Можно отыскать в Царе-граде…
- Ну? И дальше?
- Привезти сюда. И посеять смуту в сердце Осмомысла. Закрутить всё по новой…
Вонифатьич задумался. Сунул палец в бороду, почесал скулу и уселся прямее. Хмыкнул с хитрецой:
- В этом что-то есть… Предположим, она возвратится к своему пацанёнку. Князь узнает… вновь начнёт метаться. Ольга Юрьевна будет недовольна. И пойдёт-поедет - полыхнёт пожар! Во полымени которого кое-кто сможет больно обжечься. Кто-то - вовсе сгорит. Ну, а кто-то погреет ладошки… Нет, определённо, предложение дельное!
Тут засомневался Давыд:
- Как ея найти на Босфоре? Столько лет прошло!
- А моя сестрица на что? - продолжал фантазировать Ростислав. - Что-нибудь подскажет. Да и я изучил Константинополь неплохо. - Посмотрел на товарища с вызовом: - Или трусишь, хочешь во Смоленск ворочаться?
Друг обиделся:
- Я не трушу, но скакать за три моря - никакого желания. Вместе с Вонифатьичем повернём оглобли. Станем дожидаться на моей родимой сторонке, где ему и мне обломится счастье.
Чаргобай сказал:
- Ну, как знаете. Я сидеть сложа руки не могу. Надоело! Коли не найду в Царе-граде Янку и Настасью, так подамся в Берлад, Русь оставлю. Погуляю вволю.
- Исполать! - пожелал Давыд.
- Исполать! - подтвердил Феодор. - И надеюсь, что ещё заварим в Галиче кашу, расхлебать которую Ярослав не сумеет!
На другой же день поделили гридей и разъехались в разные стороны: бывший заключённый с Давыдом - на север, а наследник Берладника, князь-изгой, на юг. И никто пока что не знал, сколько слёз и боли принесут последствия их нетрезвой беседы в маленькой Козове.
Летний поход 1167 года против половцев стал поистине общерусской акцией: большинство князей или сами пожаловали на съезд под Киевом, или же прислали своих воевод. Например, от Галича прибыл с войском Избыгнев Ивачич и привёл с собой восемь тысяч рати. Даже Ростислав Киевский, чувствуя себя скверно, превозмог болезнь и доехал по Днепру на ладье до Канева, пограничного городка, за которым начинались половецкие становища. Но солидной стычки с неприятелем в этот раз не вышло: ханы Тоглий и Гзак, испугавшись несметных русских сил, предпочли отвести своих всадников, растворившись в приднепровских степях. Делать стало нечего: по домам отправились и удельные князья. Эта встряска плохо повлияла на правителя Киева: он по возвращении больше не вставал с ложа, встретил Рождество в полубессознательном состоянии, а 14 марта 1168 года отдал Богу душу. Упокоили его в Церкви Святого Фёдора в монастыре.
19 мая в стольный град въехал новый великий князь, приглашённый киевлянами, - из Владимира-Волынского прискакал Мстислав Изяславич, давний друг и сосед Ярослава Осмомысла. В тот же год он уже в одиночку ходил на половцев и разбил хана Гзака на реке Ворскле. Но потом налетел хан Тоглий и отнял полученные трофеи. Тем бы лето и кончилось, если бы не клан Юрия Долгорукого: сыновья его - Глеб Юрьевич и Андрей Юрьевич Боголюбский очень бы хотели сами заправлять на Днепре, и для этого начали подговаривать всех своих союзников чтобы свергнуть Мстислава. Оказался между заговорщиками и супруг Фроси (Евфросиньи-Ярославны) - Игорь Святославич.
Получилось вот как.
И его покойный отец, Святослав Ольгович, и он сам, по наследству, не терпели своего родича и старшего князя (он, по-западному, был «сюзереном», а они - «вассалами») Святослава Всеволодовича Черниговского (нам известного как отца Болеславы). Часто ссорились, дулись друг на друга, даже враждовали; замирялись и снова ссорились. А когда до Игоря докатилась весть, что владыка Чернигова отказался выступить против Киева заодно с Долгорукими, тут же поспешил с ними объединиться.
Фрося упрекала супруга:
- Для чего тебе эти распри? Жил бы мирно. А смещать великого князя - дело недостойное.
- Ты не понимаешь! - петушился он. - Долгорукие больше прав имеют на киевский стол, по закону! А Мстислав - самозванец!
- Но его призвали лучшие люди Киева.
- Недоразумение. Мы должны восстановить справедливость.
Ярославна вздыхала:
- Думаешь, Долгорукие будут к тебе щедрее? Сомневаюсь. Только Мстислава выставят - о союзниках и забудут.
Муж смеялся зло:
- Что-то ты не жалуешь собственных дядьёв!
- Мне они дядья сводные. Боголюбский бабушку изгнал. Так с чего я должна его жаловать?
Каждый оставался при своём мнении. Человек упрямый, вспыльчивый, Игорь иногда обижал Евфросинью резкими словами, но она не отвечала, просто уходила в свои покои. Через день успокоившийся князь приходил вымаливать у жены прощение, что, однако, не мешало ему через пару дней обижать её снова.
Но при всём при этом оба они друг друга сильно любили. В середине июня 1167 года Фрося родила мальчика. Роды были тяжёлые, длились долго, но окончились, слава Богу, благополучно. По желанию Ярославны пацанёнка нарекли в честь её любимого брата - Владимиром, а затем, окрестив, дали имя Пётр.
Поначалу она хотела выкормить сама, но на третьем месяце молоко закончилось, и пришлось взять кормилицу. Игорь оказался заботливым родителем и на первых порах просто не отходил от люльки; дальше чуть остыл, посещал детскую два раза на дню - утром, пожелать сыну здравия, и по вечерам, перед сном, чтоб благословить. Говорил супруге:
- Мы на нём ведь не остановимся, душенька? Я хочу иметь много-много деток. Человек пять, не меньше. Та смеялась застенчиво:
- Дай передохнуть.
- Я не тороплю. Жизнь у нас ещё впереди. К Масленице 1169 года стало ясно, что она опять на сносях. Провожала мужа в поход на Киев, будучи уже с заметным животиком. Плакала, прижавшись к его груди:
- Ох, не покидай нас, родимый! Без тебя пропадём! Мы с тобой - одно целое. Режешь по живому!
Он едва сам не плакал:
- Успокойся, милая. Не могу иначе. Долг зовёт.
- Да какой там долг! Долгорукие - душегубы, тати, голову тебе задурили.
Игорь хмурился:
- Нет, не смей! На прощанье, гляди, поссоримся.
- Ну, прости, пожалуйста, вырвалось нечаянно… Коли ты решил - поезжай. Только поклянись, что опасностей станешь избегать, в пекло не стремиться. Вспомни обо мне, о Володечке и о новом дитятке. Ради них вернись.
- Обещаю, лапушка. Возвращусь обязательно.
Возглавлял союзное войско сын Андрея Боголюбского - Мстислав Андреевич. Он сплотил под своим началом неплохую рать: кроме собственных, суздальских, и пришедших из Новгорода-Северского Игоревых дружин, были ещё смоленские силы (Рюрик и Давыд) и отдельная половецкая конница хана Кончака. Навалились на «матерь городов русских» с трёх сторон, предъявили Мстиславу Изяславичу Волынскому, как бы мы теперь сказали, ультиматум: Добровольно оставить трон до 12 марта. Видя, что противник сильнее, тот не стал рисковать и поспешно скрылся из Города. Нападавшие въехали в столицу и в отместку за то, Что киевляне приглашали править не Долгоруких, а Изяславича, учинили грабежи и насилия, даже подпалив Печерский монастырь. Безобразия длились около недели, но потом, после всех бесчинств, в княжеский дворец въехал новый повелитель - Глеб Юрьевич, правивший до этого в Переяславле.
Так опять на Днепре поменялась власть. Целых девять лет будет длиться страшная чехарда великих князей, состоящая из заговоров, убийств и военных переворотов, - прежде чем победит Святослав Всеволодович Черниговский, кум Осмомысла и недруг Игоря. Но об этом - ниже.
А пока, весной 1169 года, Игорь возвратился домой без единой царапины. Хвастался своей удалью и не отходил от беременной жены. В августе она подарила ему нового сынишку. В честь основателя династии Ольговичей назван был Олегом. Как и в прошлый раз, Фрося написала отцу письмо с извещением, что теперь он сделался дважды дедом, и послала в Галич с гонцом. Но посыльный не застал князя: тот гостил во Владимире-Волынском у сбежавшего из Киева Мстислава Изяславича: оба строили планы, как разделаться с Долгорукими окончательно.
Дружба Ольги Юрьевны с попадьёй Матрёной не иссякла с годами. Став опять хозяйкой галицкого дворца, благоверная Осмомысла упросила епископа Кузьму дать отцу Георгию (мужу Матрёны) новый приход - в церкви на окраине Галича. И тогда подруги снова начали часто видеться.
А в семье попа было трое детей, только девочки - Поликсения, Миликтриса и Олимпиада. Все похожи на мать - пышнотелые и дородные, в каждом кулаке по полпуда. При гостях краснели, прыскали в ладошки, теребили толстые пшеничные косы. Самой озорной была Ксюша, Милька ей во всём подражала, но сама по себе проказить боялась; младшая же Липочка отличалась богобоязненностью и суровостью нрава. Поп учил их грамоте и Закону Божьему, а за прегрешения сильно не наказывал, справедливо считая: «Выйдя замуж, нахлебаются ещё строгостей, пусть хотя бы в девках жизнь у них будет хороша». Старшие же дочки пользовались родительским снисхождением и без разрешения убегали на посиделки с местными парнями или на купальские празднества.
А весною 1169 года провожали княжну Ирину-Верхуславу в Польшу - сговорив замуж за королевича Одона - князя познаньского и калишского - сына короля Мешко III. И княгиня Ольга пригласила на пир во дворец всё попово семейство. Собирались долго, тщательно, выбирали платья получше - скромные и чинные, но и без особого аскетизма. А отец Георгий наставлял дочерей в последний раз: пить вино, лишь разбавленное водою, и большие куски пирогов сразу не запихивать в рот. Те хоть и хихикали, но внимали.
Княжеский дворец посреди кремля на горе был увит ранними цветами, пёстрыми шёлковыми лентами, а на толстых древках трепетали именные стяги. На втором, сенном этаже находился стол Осмомысла и его приближенных; там же пировали польские вельможи, прибывшие сопровождать юную невесту. Вся в мехах и плотных материях, та потела и прела, красная и взмокшая, отдувалась тяжко. Ярослав сидел в белой горностаевой мантии, золотой диадеме и бриллиантах на каждом пальце; иногда прикладывал к правому глазу изумруд, изучая гостей.
Гости же попроще, в том числе и поповичи, разместились за тремя длинными столами во дворе. Здесь же, сбоку, услаждали слух присутствующих придворные музыканты - гусляры, сопельники (те, что дудели в дудки-сопели) и звонцы с колокольцами. У столов сновали бесчисленные слуги, то и дело меняя яства, подливая вино и настойки. Блюда пахли так аппетитно, что, наевшись досыта, трудно было не попробовать новые.
После третьего часа застолья Милька шепнула матери на ушко:
- Я хочу до ветру!
Та взглянула на неё с недовольством:
- Ничего, терпи.
- Силы больше нет! Правда! Не дурачусь.
- Ну, сходи вместе с Ксюшкой. Мне вставать неловко.
- Почему со мной? - возмутилась старшая. - Чуть чего - сразу «Ксюшка, Ксюшка»!
- Хватит стрекотать. Коли мать велела - ступай.
Девушки покинули стол и направились к боковым дверям, за которыми было отхожее место: дырки над выгребными ямами. Только заголили зады, сев бок о бок, как открылась дверь и вошёл молодой человек в дорогих одеждах. Обе подскочили будто бы ошпаренные. И узнали в нём княжича Владимира-Якова, хорошо им знакомого по болшевскому детству. Он слегка смутился:
- Ох, простите, голубушки… Отчего не закрылись? Есть вон тут крючок…
- Извини, батюшка, мой свет, не подумавши. В первый раз во дворце у князя, - покраснела Ксюша.
- Ну, мешать не стану. Я сюда случайно зашёл. Нам положено оправляться в горшки у себя в палатах, но идти было неохота. - Повернулся и вышел.
Сёстры никак не могли опомниться от досады. Выйдя на свежий воздух, княжича уже не увидели и с тяжёлым сердцем обе потащились к своим местам. Неожиданно он спустился с боковой галереи, заступил им дорогу и спросил с улыбкой:
- Девоньки, а хотите, по старой памяти, я вам покажу своих кроликов?
- Будем очень рады. Только вдруг тятенька и маменька станут беспокоиться?
- Ничего, вы вернётесь мигом. - И повёл их на задний двор, где рядами стояли клетки с многочисленными зверьками.
- Ой, какие славненькие! - восхитилась Милька. - Лапочки и киски.
- Нравятся? - обрадовался Владимир.
- Да кому ж они могут не понравиться? Он вздохнул:
- Например, Болеславе, жёнушке моей. Говорит, что это ребячество - проводить время с кроликами и псами, - «лучше бы за книжкой сидел»! Только я над книжками засыпаю. Сердце радуется только на охоте, или тут, иль во псарне.
Старшая поповна ответила:
- Ей, княжне, конечно, виднее, а по мне, так забота о тварях бессловесных - дело благородное и богоугодное.
- Как же хорошо, что ты меня понимаешь! - весь расцвёл Яков.
Милька обратилась к нему:
- Можно дать морковку этому, лопоухому?
- Сделай милость! Пожалуйста!
Весело болтали и кормили животных. Княжич доставал их из клеток, гладил, целовал. А девицы брали на руки только самых маленьких. В общем, не заметили, как прошёл целый час.
- Нам пора, нам пора, а не то родители заругают, - сразу заторопились сёстры.
- Не посмеют, коли назовёте, кто вас задержал. - И сказал на прощанье: - Приходите в гости. Я ещё собачек вам своих покажу.
- Так ведь нас не пустят. В шею выставят, если мы зайдём.
- Ну, так я за вами сам пришлю. Что, приедете?
- Будем только счастливы.
Поп и попадья изумились рассказу дочек, не поверили поначалу, но обильная кроличья шерсть, прилепившаяся к их платьям, неопровержимо свидетельствовала, что девицы не врали.
- Вот ведь чудеса! - оценила Матрёна. - Княжич задружился с нашими балаболками!
А отец Георгий перекрестился:
- Так на то воля Божья. Ничего случайного на земле не бывает.
Проводы Ирины длились дотемна. Через день она целым караваном из возков и телег отбыла в Краков, бывший тогда столицей Польши. Миновала ещё неделя, но Владимир-Яков вроде бы забыл про дочек священника. Те сначала часто вспоминали о забавном случае, происшедшем с ними, а потом стали забывать, отвлекаясь будничными делами. И поэтому появление возле дома приходского батюшки расписной таратайки с запряжённой в неё парой гнедых, а отдельно, верхом - посыльного в шитом серебром охабене[508] и высокой шапке с меховой оторочкой оказалось громом среди ясного неба. Нарочный сказал, что его светлость княжич ожидают юных поповен у себя в покоях и просили не медлить. Сёстры бросились одеваться, прихорашиваться, Липочка умолила взять её с собой, и они втроём покатили в гости. Княжьи хоромы поначалу подавили их своей мощью, дорогим убранством и невиданными фресками по стенам, а в большой зале - польскими гобеленами на библейские темы. Но Владимир, вышедший не в парадном одеянии, а в обычном кафтане, и его невычурный разговор успокоил девушек, и они начали осваиваться. А на псарне и вовсе развлекались, тиская щенков да лаская взрослых гончих, и борзых, и овчарок. Яков прямо-таки светился от гордости - видимо, внимания и признания окружающих ему в жизни не хватало. Но вообще-то за последние годы Осмомыслов отпрыск сделался получше: выровнялся, посолиднел, и прыщей стало много меньше, а по настоянию Болеславы по три раза на день прополаскивал рот душистой водой, так что запаха практически не было. Он слегка рисовался перед поповнами и пускал пыль в глаза; девичьи восторги, ахи и охи грели его сердце.
Словом, провели время с удовольствием. Княжич обещал приглашать их и впредь. Молодухи благодарили и кланялись.
Безусловно, с первого мгновения приглянулась Владимиру именно Поликсения. Да и то: младшие на её фоне выглядели не вполне оформившимися отроковицами, хоть и крупной кости; а она плыла как лебёдушка, плавно покачивая бёдрами, несравненная грудь нагло выпирала даже из просторного платья, а глаза были цвета морской волны, страстные, туманные. Уж не говоря о губах! В них любому хотелось впиться, ощутить тёплое дыхание, мягкую податливость… Этот образ без конца витал в голове наследника галицкого престола. Молодой человек попытался заглушить его Болеславой, заходил в её спальню чаще, был горяч и нетерпелив в любовных утехах, но избавиться от навязчивой мысли до конца не сумел. Мучаясь, бродил по дворцу. И никто не заметил его терзаний: мать уехала в дальний монастырь под Рогатином, а отец с Кснятином Серославичем снаряжал войска, посылая их в поход под водительством Мстислава Волынского, дабы тот опять воцарился в Киеве…
Как-то рано утром княжич кликнул Миколу Олексича и велел ему седлать лошадей: вместе прогуляться. И добавил к слову:
- Да оденься, пожалуй, как-нибудь попроще, чтоб не привлекать обчее внимание.
Выехали в боковые ворота и неспешно двинулись по весенней буковой рощице. А примерно в версте от кремля Яков обратился к подручному:
- Вот что, братец: дальше я один. У меня здесь одно секретное дельце, при котором посторонние глаза не нужны.
Тот забеспокоился:
- Да, а как ненароком что случится? Скажут, что Миколка не углядел.
- Не боись, это безопасно. Через час вернусь. Отдохни рока, поваляйся на травке и покарауль наших сивок.
Сам же поспешил к оконечности леса: на пригорке там стояла церковка, где как раз и служил батюшка Георгий…
Шла заутреня, в храме находилось человек двадцать. Прикрываясь высоким воротником, чтоб его не узнали, молодой человек приобрёл у свечницы свечку, подпалил от уже зажжённых и, крестясь, встал поодаль, в затемнённом углу. Поп рассказывал о святых деяниях апостола Павла, излагал его послание к коринфянам и втолковывал, что спасения можно достичь через обновление духа, покаяние и смирение. «Господи, - подумал Владимир, - не карай мя за то, что с мирскими мыслями я сюда явился. Но желаю зреть рабу Твою Поликсению - тайно, издаля, бо на большее мне рассчитывать не положено».
Старшая поповна находилась неподалёку - тоже держала свечку, слушала отца, осеняла себя крестным знамением. Видимо, почуяла устремлённый на неё страстный взгляд, повернула голову и увидела худощавую мужскую фигуру с полускрытым лицом. Но глаза показались ей знакомыми; странная догадка промелькнула в мозгу - снова обернувшись, Ксюша убедилась: это княжич! - и затрепетала, сразу ощутив, что колени её не держат. Больше уже е слышала слов священника. Лихорадочно рассуждала: «Для чего? Здесь? В такую рань? Нет, не может быть. У него жена. И вообще - я простая поповская дочка, он же - сын самого Осмомысла! Мне, конечно, лестно его внимание, но меня на мякине не проведёшь, я отдам свою честь токмо после свадьбы…» А сама покрывалась потом и шептала слова жалобных молитв. Кое-как решившись, в третий раз посмотрела в угол: соглядатая там уже не было. «Слава Богу! - с облегчением вздохнула она. - Этак много лучше. Уж не диавол ли смущает мя? Может, это он предстал в образе Володимерки? Или померещилось? В самом деле! Скуки ради приглашал с сёстрами на псарню, не имея ничего такого в виду. А уж я, как дурочка, возомнила! Замуж мне пора. Видно, на роду написано выйти за отца Дмитрия». А отцом Дмитрием был священник из Болшева, овдовевший не менее года тому назад, с четырьмя детьми на руках; говорил с батюшкой Георгием о возможной Исенитьбе на Поликсении, но пока предложения не делал. После службы подошла к тятеньке, чтоб спросить, соизволит ли он вместе с домочадцами завтракать или у него дела в церкви. А Георгий начал ей пенять: дескать, ты чего извертелась вся во второй половине проповеди? Та призналась: мол, почудилось, что в углу стоял человек, очень уж похожий на княжича.
- Не умом ли ты тронулась, дщерь моя? - удивился поп.
Опустив глаза и зардевшись, девушка ответила:
- Вот те крест святой: как тебя, видела его!
- Прочь отсед, не скверни глупыми речами пресвятого места! Завтракайте сами, я приеду к обеду. - И покинул её, скрывшись в Царских Вратах посреди иконостаса.
Старшая поповна, подтянув узелок платка под подбородком и поправив волосы, осенила себя крестом в последний раз, поклонилась и пошла из церкви. Сделала всего несколько шагов, как услышала позади себя:
- Здравствуй, Ксюшенька, милая голубушка.
И узнала голос. И едва не лишилась чувств от забившегося в горле сердца. Еле-еле проговорила:
- Здравствуй, батюшка, мой свет.
- Тихо, тихо, не называй по имени. Я здесь тайно.
- Отчего же так?
- Нешто непонятно? Людям моего положения неудобно бегать, дабы поглазеть на поповых дочек. Пересуды, толки никому не нужны.
- А зачем же бегаешь?
- А затем, что, видно, я к тебе присох.
У неё в глазах сделалось темно. Губы прошептали:
- Ты, наверное, надсмехаешься надо мною, бедной, честной девушкой?
- Нет, нимало, молвил истину. Мне запала в душу. Ни о ком другом думать не могу. Даже о супруге.
- Свят, свят, свят! Да ведь это грех!
- Да ещё какой! Но пожар в груди застит мне глаза. Признавайся: люб ли я тебе?
Та мотнула головой, замахала ладошками, будто отгоняя от себя наваждение:
- Совестно такие вопросы задавать, право слово!
- Мне теперь всё едино.
- Слушать не хочу. Будь ты кем не знаю, императором, Римским Папою, я скажу одно: Заповедей Господа нарушать не желаю.
- Стало быть, не люб, - вырвалось у Якова с нотками отчаяния.
Ксения ответила мягко:
- Нет, конечно, люб - как владыка наш, Галицкой земли, и наследник самого Осмомысла. Мы его почитаем как отца родного.
- Я же не про то. А по-человечески, просто?
Дочь отца Георгия ничего не произнесла и шагала молча. У развилки тропинки остановилась; видимо, уже успокоившись, весело взглянула в глаза:
- Не печалься, княжич. Поживём - увидим, как оно всё ещё обернётся.
Ощутив в её словах некую надежду, он схватил её за руки, выдохнул в лицо:
- Приходи в буковую рощицу нынче вечером.
- Нет, не смею. И меня тятя не отпустит. Чем я оправдаюсь?
- Значит, завтра в это же время, как пойдёшь с заутрене.
- Завтра приезжают из Болшева маменька и сёстры. Надо их встречать.
- Значит, послезавтра.
- Может, послезавтра… Но не утром, а вечером. Я отправлюсь на посиделки… коли доведётся уйти тайком… Но не обещаю! Зряшно не надейся. И не обессудь, коли не приду.
- Стану ждать, сколько ни придётся. В буковой рощице, у ручья на камушках… Не забудешь?
Хохотнула, вильнула юбками. Бросила насмешливый взгляд:
- Ну, прощай! И не поминай лихом!
- До свиданья, милая, до свиданья…
Два с половиной дня показались вечностью: отпрыск Ярослава маялся ужасно, всё валилось у него из рук, даже кролики и собаки не развеяли грусти и тоски, только раздражали. Приглядевшись, Болеслава спросила:
- Ты чего такой?
- Я? Какой?
- Вроде сам не свой, и в глазах тоска. Уж не занедужил ли, часом?
- Нет. Спасибочки. Чувствую себя сносно.
- Может быть, влюбился в кого-нибудь?
Княжич вздрогнул и похолодел. Но изобразил удивление:
- Да Господь с тобою! Я тебя люблю.
- Ой, не притворяйся. Мы друг дружку терпим, ласково относимся и проводим ночи совместно, как положено мужу и жене. Коли Бог позволит, заведём детишек. Но любовью между нами не пахнет. Ты прекрасно знаешь.
Взгляд Владимира сразу потеплел:
- Ты такая умная, Славушка! Во сто крат умнее меня! Та заулыбалась невесело:
- Умная не значит счастливая… Счастье не в уме.
- В чём же, ты считаешь?
- Счастье - принимать мир таким, как он есть, и не задавать себе слишком умных вопросов. Ведь тогда на них надо отвечать. А ответы зачастую не бывают приятными.
- Значит, ты со мною несчастлива?
- Вот ещё один бесполезный вопрос, голубчик. О моём ответе можешь догадаться.
Помолчав, он проговорил:
- Что ж, из нас двоих попытаюсь я сделаться счастливее. Болеслава похлопала его по руке:
- Бог тебе судья. Я не осуждаю и не препятствую. Но учти и ты: если срок придёт прикипеть мне к кому-нибудь, не ревнуй и не злобствуй. Обещаешь?
- Да.
В обусловленный день и час, бросив Миколку Олексича караулить коней, Яков поспешил в буковую рощу к ручью. Ждал довольно долго, перекатывал камушки и писал щепкой на песке имя «Поликсения». А когда стал накрапывать дождик, понял: не придёт. Начинало смеркаться. Княжич встал с травы, отряхнул одежду. Сделал шаг, чтобы уходить. И увидел тёмную фигуру за стволами деревьев. Сразу догадался: она!
Дочь попа Георгия подбежала взволнованная, раскрасневшаяся, с прерывающимся дыханием, от чего грудь её под платьем живописно ходила ходуном; через силу пробормотала:
- Извини, батюшка, мой свет… я насилу вырвалась… и теперь не знаю: коли хватятся - донесут родителям - те устроят взбучку!
Он схватил её плечи, мягкие и покатые, с удовольствием стиснул:
- Ничего не бойся, голубушка. Ты теперь под моей защитой. Как я рад, что смогла прийти! - Обнял горячо, страстно, торопливо. - Никому больше не отдам! Лишь моя, моя! - И хотел поцеловать в губы.
Та откинула голову назад, изогнув по-лебяжьи шею, и платок свалился с её волос; прошептала не без тревоги:
- Нет, не надо, пожалуйста… Мы должны остаться друзьями…
Но Владимир не слушал, проникал губами за воротник, сладостно впивался в шёлковую кожу под подбородком.
- Что мы делаем? - говорила она бессвязно. - Этак не годится… если кто узнает? - А сама уступала и поддавалась, безотчётно приникала к нему, а его рука ощущала, как невольная дрожь пробегает вдоль ложбинки её спины, слышал частое жаркое дыхание, видел возбуждённые раздутые ноздри; распалялся сам и терял рассудок от вожделения.
- Ах! - Последний вскрик, жалкий, чуточку обиженный, и уже ненужный протест: - Княжич, княжич… что ты делаешь? - А сама понемногу вторила его ритмичным толчкам, отдаваясь всецело; что-то ещё шептала, совершенно неразличимое, точно детский лепет, и закатывала глаза, упираясь локтями в землю, и хватала траву, и рвала, сжав её в пучки.
Наконец конвульсии стали угасать, стихли, прекратились. Оба, обессилев, повалились бок о бок и смотрели в небо, в тёмные, застывшие сверху кроны буков, ощущая на потных лицах дождевые брызги.
- Господи!.. - воскликнула Поликсения с теплотой и негой. - Вот ведь хорошо… Отчего это называют грехом? Это счастье!..
- Счастье, счастье… - повторил Владимир. - У меня такого никогда ещё не было…
- Как, а с Болеславой?
- С нею всё не так. Я один упражняюсь, а она вроде не со мною…
- Стало быть, не любит, как должно.
- Стало быть, не любит, как ты!
И опять потянулись друг к другу, но уже просто целовались - нежно, ненасытно.
А когда поднялись с травы, молодой человек спросил:
- Завтра вновь увидимся?
Девушка сказала со вздохом:
- Нет, не выйдет, милый.
- Значит, послезавтра?
- Больше никогда. Он опешил:
- То есть почему?
Старшая поповна виновато молчала, свесив голову. Взяв её за плечи, Яков произнёс в нетерпении:
- Говори, дурёха. Что ещё такое?
- Замуж отдают… да, за батюшку из Болшева… нынче сговорились… а в субботу свадьба…
У него глаза полезли на лоб:
- Как же ты?! И ни слова!.. Почему тогда ко мне прибежала?
Всхлипнув, Ксюша пролепетала:
- Напоследок хотела… вольной жизни хлебнуть… чтобы было, что вспомнить в старости… - И заплакала, и заголосила с отчаянием. Будущий правитель Галиции как-то неуверенно стал её успокаивать, уверял, что печалиться рано, свадьбу он расстроит и никто им не помешает встречаться.
Вдруг она сверкнула очами:
- Нет, не надо! Я дала согласие. За него пойду!
- Почему пойдёшь? - Он оторопел.
- Чтобы сделаться попадьёй и женой замужней. Так оно вернее!
Между ними повисла пауза. Княжич посулил неуверенно:
- Но ведь я тебя в Болшеве найду. Не угомонюсь. Та кивнула:
- Поищи, конечно! А пока - прощай! - И, привстав на цыпочки, чмокнула его в губы. Усмехнулась, промокнула щёки кончиком платка и в одно мгновение скрылась за стволами.
- Ну, дела… - Рукавом он утёр пот со лба. - Ну, чертовка!.. Все они, бабы, одинаковы!..
Неизвестно, кто донёс на Владимира - может быть, Миколка Олексич, верный пёс князя Осмомысла, может быть, пронюхавшая что-либо Матрёна (ей нетрудно было пожаловаться княгине, близкой своей подруге, ну а та забила тревогу), то ли кто из прихожан отца Георгия. Как бы там ни было, сына вызвал к себе родитель, мрачный, неприветливый, и сказал твёрдым голосом:
- Вот что, мой хороший, хватит дурью маяться. Скоро девятнадцать годков! У тебя ж на уме - только псы да кролики да ещё красивые незамужние поповские дочки! Нешто это жизнь моего наследника?
- Тятенька, пойми… - попытался оправдаться молодой человек.
- Ничего не желаю слушать! Я повелеваю: ты отправишься во главе галицкого войска на подмогу Мстиславу Волынскому, дабы Киев отобрать в его пользу. Ясно, нет?
Тот развёл руками, начал отговаривать неуклюже:
- Да какой же я ратник? Сам ведь знаешь: только и сноровист, что на охоте. Ни в один поход не ходил пока.
- Вот и начинай. Делом докажи, что не зря тебе передам престол.
Юноша покрылся красными пятнами. С придыханьем выдавил:
- Ну, а как убьют?
- Стало быть, Галицию передам Настасьичу. Сын вскричал:
- И тебе не жалко будет меня? Ярослав поморщился:
- Что ж ты голосишь, точно баба? - Но добавил мягче: - Да не бойся, бестолочь. Направляю вместе с тобою Кснятина Серославича. Он у нас тоже засиделся, пусть слегка развеется. - Вынул изумруд, посмотрел на отпрыска сквозь шлифованный камень и проговорил вовсе примирительно: - Ну, иди сюда, дай облобызать и благословить на дорожку! Не чужие, чай!
Судя по всему, Серославича в равной степени не порадовала воля Осмомысла об отправке его на ратные подвиги. Он хоть был ещё человеком не старым - сорок восемь лет, - но давно не брал оружия в руки, не питался походной кашей и не спал в шатрах в полевых условиях. Предлагал Гаврилку Василича бросить вместо себя - тот моложе и боевитей, - но владыка Галича продолжал настаивать на своём. Убеждал печатника:
- Ты пойми, Кснятине, друже, сей поход не такой уж Военный, а скорее просто для устрашения. Биться, полагаю, вам и не придётся. А зато - встречаться с противной стороною, обсуждать условия, принуждать к отходу. Это по твоей части. А какой из Гаврилки переговорщик? На коне лихой, а в беседе - раззява.
Словом, возражать было бесполезно.
Сборы заняли всего лишь несколько дней: рать была готова заранее, только ждала сигнала к выступлению. Отслужили молебен и попировали на посошок, проводили Якова с Кснятином по всей форме. Ярослав сказал напутственные слова. Болеслава, целуя мужа, кротко произнесла:
- Возвращайся целым и невредимым. Он уныло спросил:
- А тебе не лучше ли, коли не вернусь вовсе? Выйдешь снова замуж, за какого-нибудь достойного витязя.
- Кто ж меня с дитенком теперь возьмёт!
- Что ещё ты мелешь? - Княжич хлопал ресницами, как телок, выпущенный впервые из хлева.
- С нашим с тобой дитенком. Бабка-повитуха уверена, будто третий месяц пошёл.
- Не обманываешь нарочно? Дабы успокоить, развеселить?
- Чтоб мне провалиться, ей-бо!
- Ну, вот это новость! - И поцеловал её с удовольствием, улыбнувшись радостно. Обнимая мать, не сдержался, брякнул: - Слышала, что Славка моя чревата?
Ольга Юрьевна, продолжая сердиться на Владимира за его связь с поповной, отвечала сумрачно:
- Знаю, знаю, доложили ужо. Наш пострел не с одной успел…
- Ой, да что ты, маменька! Это всё меняет!
- Я была бы рада. А не то подумала: яблочко от яблоньки…
Но наследник, пропустив эту шпильку мимо ушей, задал другой вопрос:
- Коли встречусь со своими дядьями, а твоими братьями, Долгорукими, передать им привет?
На лице у княгини появилось злобное выражение:
- Не привет, а плевок в глаза! И Андрейке, и Глебке, и сучатам их. Семя чёртово, половецкое. Не даёт житья русским людям. А мою матушку прогнали. Ненавижу!
Выехали из Галича во второй половине мая. Началась гроза, хлынул дождь, и они промокли до нитки. Княжич уверял, что теперь простудится и умрёт. На ночлег остановились в какой-то хате, затопили баньку и, пропарив наследника до изнеможения, напоили горячим красным вином. Тот сидел закутанный в одеяло и обильно потел. А боярин Кснятин Серославич, тоже сильно выпивши, наставлял его:
- Ты меня держись. Я плохого не посоветую. Много лет назад тятьку твоего возвёл на престол, а потом, Бог даст, и тебя возведу ещё. Не Настасьича же сажать! Лучше уж тогда Чаргобайку, сына Берладника…
- Я те дам Чаргобайку! - огрызался Яков нетрезво. - Коли упомянешь его хоть раз, не снесёшь тогда головы, утоплю в Днестре! Понял ли, Кснятине?
- Понял, понял, батюшка! - деланно пугался вельможа. - Это к слову только, никаких на него видов не имею.
- То-то же, гляди! У меня баловаться станет недосуг. Всех прижму к ногтю. Я не Осмомысл. Он у нас учёный, начитался глупостей из ромейских книжек, тютькается с вами; Вонифатьича, видишь, проворонил… Я щадить никого не стану. Провинился - голова с плеч!
- Ты уж больно крут, как я погляжу, - говорил Кснятин, маскируя улыбку бородой.
- Уж таким уродился, - принимал как должное захмелевший княжич. - В тёзку моего и предка - Красно Солнышко. Он, бывалоча, никому не спускал, ни родным, ни близким. Потому как цель имел - Русь крестить. Кто крестился по доброй воле - был ему приятелем, а противников принуждал силою - огнём, как говорится, и мечем. Настоящий князь. И во мне его кровь бурлит. - Голова Владимира-младшего падала на грудь, и сомлевший молодой человек с ходу засыпал.
- Нет уж, милый, - бормотал боярин. - Чаргобай-то покрепче будет. Не исключено, что его и посадим.
Тем не менее трудности похода их сблизили. В трезвом состоянии юноша держался спокойно, любовался природой, даже напевал старинные песни; во хмелю делался несносен, злобен и придирчив, то хотел отрубать всем головы, то просил привести к нему несколько красавиц из местных, дабы провести с ними ночь; Кснятин едва его успокаивал; а наутро Яков ничего уже припомнить не мог и, когда ему рассказывали, как он буйствовал, очень удивлялся. И давал зарок больше не прикладываться к чаше с вином. Но потом крепился не больше двух дней.
Галицкое войско встретилось с дружинами волынян возле Луцка и совместным маршем совершило переход мимо Дорогобужа и Малина к Киеву. Там они разделились: князь Мстислав осадил столицу, а Владимиру посоветовал обложить ближний Вышгород…
Тут пора прояснить ситуацию, что сложилась в центре Руси. Прежний великий князь Глеб Юрьевич Долгорукий был отравлен боярами на пиру, как когда-то его отец, и затем похоронен в той же самой Спасской церкви на Берестове. Вновь пошла чехарда князей, в результате которой закрепился в Киеве нам уже известный Рюрик Ростиславович из Смоленска. Младшему же брату Давыду он пожаловал город Вышгород, что всего в нескольких вёрстах севернее столицы. А Давыд взял с собой Феодора Вонифатьича, бывшего при нём после освобождения из острога…
В целом же на Киев претендовали три клана: с запада - Мстислав Волынский; в центре - братья Ростиславичи Смоленские; а с востока - Долгорукие, в этот раз объединившиеся не только с Игорем, мужем Фроси, но и с князем черниговским - Святославом Всеволодовичем (кстати, последний тоже лелеял мысль самому оказаться на великокняжеском троне!). Половцы во главе с Кончаком поддерживали Долгоруких, а другие, «чёрные клобуки», - Мстислава…
Каша заварилась крутая. И когда засвистели первые стрелы, а среди галичан появились первые убитые, Яков запил беспробудно и валялся без сознания у себя в палатке с ночи до утра и с утра до ночи. В это время Кснятину тайно передали грамотку из Вышгорода. Раскатав её, Серославич увидал, что написана она от имени Феодора Вонифатьича. Бывший заключённый предлагал увидеться и потолковать об условиях перемирия. А в конце намекал: мол, обижен не будешь, наградим по-царски! Это грело душу.
Встреча состоялась ночь спустя, на пустынном берегу Днепра, с каждой стороны - по пятёрке всадников. Два боярина спешились, подошли друг к другу, сели на расстеленный коврик. Бледная луна серебрила воду реки. Кони склоняли шеи и щипали траву. Воевать ни с кем жутко не хотелось.
- Как ты мыслишь это уладить? - первым задал вопрос печатник, глядя в сторону, на торжественный ночной Днепр.
- Проще некуда. У тебя печать с ликом князя. Или нет? Или не посмел взять с собой в поход?
- Ну, допустим, взял. Что же из того?
- Напиши пергамент - якобы от имени Ярослава. Якобы с велением уходить восвояси. Покажи Володимеру. Если надо - Мстиславу. И отчаливайте себе подобру-поздорову, нам и вам на радость. А когда придёт пора валить Осмомысла - только свистни, прибежим на помощь.
- Думаешь, такая пора придёт?
- При безвольном сыне будет наша вольница.
- При безвольном сыне можно загубить княжество.
- Надоест - кликнем Ростиславку Берладника. А пока что шесть серебряных гривен станут для тебя утешением. - Феодор потряс кошельком, прикреплённым к поясу.
Кснятин вздохнул:
- Больно уж похоже на тридцать серебреников… Феодор ответил:
- Я не знаю, как Иуда израсходовал свои деньги, а вот ты на эти сможешь купить себе новое имение со дворцом!
- Искушаешь, бестия… - Помотав головой, заметил: - Ни за что бы не взял, если бы считал, что воюю я за правое дело. А Мстислав не Мстислав - нам какая разница? Хорошо, попробую изготовить грамоту… Но цена будет - осемь гривен!
Вонифатьич сделал кислую мину, зачесался:
- Режешь без ножа. Мне Давыд задаст… Ну, да ничего: выложу свои, коль на то пошло!
- Вот и молодец. Но учти: половину - сейчас, в задаток, половину - в ночь накануне отвода войск. Что, согласен?
- Ладно, по рукам. На, держи четыре.
Через день, проснувшись, Ярославов сын увидел у своей постели по-дорожному одетого Кснятина. Ничего сразу не поняв, княжич сел и рыгнул со стоном. На его одутловатом, мятом лице было лишь одно выражение: дайте опохмелиться. Потерев кулаком правый глаз, он спросил хриплым голосом:
- Ты куда собрался?
- Уезжать пора, свет мой, батюшка.
- Как? А я?
- И тебе пора. И другим галичанам. Утром прискакал Осмомыслов гонец и доставил волю твоего родителя. Почитай-ка сам.
Взяв нетвёрдой рукой пергамент, юноша его развернул и увидел печатку князя. Но витиеватые строчки кириллицы расплывались перед глазами. Он сказал с досадой:
- Ничего не вижу спросонья. Расскажи своими словами.
- Слишком много пьёшь…
- Не твоя печаль! Говори живее.
- Наш владыка и господин распорядилися снять осаду с городка Вышгорода и идти домой.
- Да не может быть!
- Выведено чёрным по белому.
У Владимира сразу же прочистилось в голове. Посмотрев на вельможу с удивлением, снова попросил грамоту. Раскатал, вгляделся. Поднял усмехающиеся глаза:
- Уж не сам ли ты это настрочил, признавайся? Тот забормотал:
- Вот напраслина… нешто я могу?.. свет мой, батюшка, я теперь обижусь…
Княжич громко фыркнул и отбросил пергамент:
- Я, конечно, дурень, но, к несчастью, не такой, как ты думаешь… С кем встречался тайно? Не с Давыдкой ли?
Посрамлённый боярин нехотя признался:
- С Вонифатьичем, что живёт при нём…
- А, тогда понятно… Сколько он даёт гривен?
- Шесть серебряных.
- А на самом деле? Выторговал осемь? Кснятин, потупившись, согласился и здесь:
- Еле уломал…
- Ну, и кто ты есть после этого, Серославич? Не Иуда ли?
- Точно так: Иуда.
- И какой участи достоин?
- Быть повешенным на осине.
- Любо, любо! Так мы и поступим. За предательство положена смерть. - Он откинулся на лежанке и смотрел, хихикая, как печатник покрывается потом; наконец сказал: - Ладно, не трясись. Предлагаю уговор: из осьми этих гривен - пять мои, и подлог останется между нами. А отца уверим,- что ушли, увидав тщету помощи Мстиславке.
- Как, а вдруг волынянин выиграет?
- Очень сомневаюсь. Долгорукие сильнее в два раза. Нам и в самом деле надо уносить ноги. Почему бы при этом не разбогатеть?
- Ты, мой свет, хитроумнее самого Улисса[509]!.. Между тем события шли по нарастающей. При поддержке «чёрных клобуков» князь волынский захватил столицу. Рюрик убежал в свою смоленскую вотчину. Но с востока навалились суздальцы и черниговцы вместе с конницей хана Кончака. Прав был Яков: даже если бы галичане е ушли из-под Вышгорода, вряд ли бы Мстислав выстоял, пару дней он сопротивлялся и держал оборону в садах близ Великих киевских Золотых Ворот. Но, поняв, что силы не равны, предпочёл убежать с поля боя. (Видно убедившись, то ему уже никогда больше не удастся стать правителем а Днепре, он серьёзно заболел и скончался у себя во Владимире-Волынском тем же летом.) А фактическим правителем Киева сделался Андрей Юрьевич Боголюбский… Но надолго ли?
Возвращение Кснятина и княжича было тихим и скромным, как и подобает полкам, не снискавшим победы на поле брани. Осмомысл уже знал о разгроме Мстислава, встретил сына и печатника без улыбки, сумрачно спросил:
- Что, не вышло? - Но излишне горячные и сбивчивые их доклады слушать не желал, только отмахнулся: - Будет, не сержусь. Главное, что живы и людей в боях потеряли мало. Отдыхайте, приходите в себя. Потолкуем позже. А тебе, сыне, сообщу новость невесёлую: приключился у Болеславки выкидыш. Ты уж с ней поласковей - мучится, бедняжка, и себя казнит зряшно. Успокой, скажи, что в иной раз непременно доносит.
По приезде рассказали Якову и другое: Поликсения вышла замуж за отца Дмитрия и уехала в Болшев. Но о том, что она носила под сердцем дитя Владимира, сделалось известно не сразу.
Наконец-то личное счастье улыбнулось византийскому императору Мануилу I: у его молодой супруги, антиохийской принцессы Марии, летом 1169 года появился сын, нареченный в память о великом основателе их династии Алексее Комнине - Алексеем. Счастью родителя не было границ. С ходу он объявил, что младенец - наследник его престола, и расторг помолвку дочери с венгерским принцем Белой. Оскорблённый венгр в тот же день покинул Константинополь и вернулся на родину, под крыло своей матери - Евфросиньи Мстиславны.
Надо сказать, что рождение мальчика в царственной семье принесло радость далеко не всем жителям страны. В частности, Фёдор Кантакузин, не оставивший мысли возвести на трон Алексея Ангела, очень огорчился и какое-то время пребывал в апатии, скрашиваемой только любовью к Янке. Та ему родила двух детей - мальчика и девочку, и они вчетвером жили у него во дворце в Малой Азии. Старшая же Янкина дочка, Зоя, от Андроника, оставалась по-прежнему под опекой бабушки - Добродеи-Ирины.
Но зато любовь Исаака Ангела к Настеньке длилась много меньше. Их разрыв случился в том же 1169 году после бурного выяснения отношений: женщина узнала, что толстяк продолжал тайно посещать прежнюю наложницу, от которой у него дети. Исаак винился, говорил, что не может без них обеих, что запутался окончательно и просил прощения. Настенька сказала: должен выбирать - я или она; если я, то женись на мне по Канону Церкви и удочери Евдокию. Ангел попросил день на размышление. А потом ответил: нет, к церковному браку с русской не готов, это ведь на целую жизнь, а судьба может повернуться по-всякому, и обременять себя никчемушними узами не желает. Что ж, тогда прощай, заявила та. Он молил, чтобы внучка Чарга не уходила, предлагал кучу драгоценностей, землю и рабов, но она была непреклонна: или под венец, или разойдёмся. В общем, разошлись.
Жить одной, без поддержки любовников, было нелегко. Постепенно распродавала имущество, золото и камни - те, что ей подарили в разное время; наконец продала усадьбу, распустила слуг и сняла для себя, дочери и няньки три убогих комнатки на окраине города Хризополя. Дом был неуютный, мрачный, продуваемый всеми босфорскими ветрами, отчего девочка не могла никак избавиться от простуд, кашляла и хандрила с осени до весны. Деньги убывали. Но идти на панель Настя не решалась, несмотря на то, что считала себя в душе порядочной дрянью; думала пока только о приличных занятиях - поступить в дом к богатым грекам служанкой, или переписчицей книг, или, на худой конец, уйти в монастырь вместе с Дуней. А потом решила попробовать ворожить, как её учила Арепа. Поначалу ведьмино ремесло стало приносить немалый доход - люди потянулись к ней косяком, жаждя заглянуть в своё будущее, исцелиться от хворей или же избавиться от «венца безбрачия». Но потом кто-то «настучал» на колдунью церковным властям, и пришлось бежать из Хризополя посреди зимы, скрыться, затеряться в Константинополе.
Приютились они в каморке на втором этаже доходного дома. На служанку уже денег не хватало, и пришлось остаться вдвоём. Жили впроголодь, героически преодолевая дочкины простуды. Наконец Настю взяли посудомойкой в трактир, а потом перевели в подавальщицы. Посетители-мужчины приставали к ней, но она ловко избегала двусмысленных ситуаций, большей частью шутками, иногда прибегала к помощи хозяина. Как-то, посмотрев на сидевшего в углу продавца овец и почувствовав некое наитие, иногда посещавшее её, Настенька сказала: «Не ходи завтра на площадь Тавра - там тебя убьют». Он ответил: «Не могу не пойти, у меня назначена встреча с покупателем». - «Ну, как знаешь. Я предупредила». И действительно: в разгоревшейся драке бедолагу зарезали. Слава о ясновидящей снова разнеслась по кварталам столицы. Многие приходили теперь в трактир только для гадания, и сметливый хозяин брал за ворожбу подавальщицы крупную плату. Вроде бы дела её стали постепенно налаживаться, как случилось непоправимое. Евдокия одна, без присмотра матери, днём спускалась по полусгнившей лестнице со второго этажа и, понятно, при своей хромоте оступилась, кубарем полетела вниз и разбила голову. Без сознания пролежала несколько часов, и была обнаружена престарелой соседкой. Та послала в трактир за Настенькой. Перепуганная мать прибежала, привела дочку в чувство, трое суток кормила с ложечки. Но смертельной оказалась не травма головы, а жестокое воспаление лёгких, схваченное девочкой из-за долгого лежания на холодных камнях. Все усилия, заговоры и чары ничего не дали: Дуня умерла. Прорыдав у неё на груди, женщина решила тоже уйти из жизни.
Взяв верёвку и соорудив из неё петлю, перекинула через потолочную балку, помолилась тихо, влезла на табурет и уже готова была повеситься, как открылась дверь, и в проёме появилась рослая мужская фигура. Это был Чаргобай. Он стащил её на пол, начал успокаивать. А с его двоюродной тётушкой началась истерика - с воплями, слезами и судорогами. Даже потеряла сознание, но потом очнулась, сразу стала паинькой, выпила вина, подкрепилась булкой и по-деловому заговорила о похоронах дочери.
На печальную церемонию неожиданно прикатила Янка, извещённая братом. Вся была в дорогих нарядах, олицетворяя собою счастье и достаток: видимо, Фёдор Кантакузин удовлетворял все её запросы. Настя по сравнению с нею выглядела нищенкой - жалкая, худая, в более чем скромной одежде и с коричневыми кругами возле глаз. Обе обнялись и заплакали. Так и стояли, взявшись за руки, до конца заупокойного слова батюшки и во время опускания гроба в яму. А потом у подруги не было слов от негодования: «Почему не пришла и не попросила меня о помощи? Я тебя искала, но никто не знал, где ты прячешься, убежав из Хризополя». Та понуро молчала. Наконец ответила: «Зря меня вытащили из петли. Жить не хочется! Никому не нужна, ни на что не способна!» - «Как, а сын? - произнёс Чаргобай, наблюдавший эту сцену на кладбище. - У тебя есть сын, ждущий встречи с матерью!» - «Сын… - проговорила она и слегка воспрянула. - Маленький Олежка…» - «Не такой уж маленький: скоро десять лет». - «Скоро десять… Ты давно его видел?» - внучка Чарга подняла на двоюродного племянника жалкие, с неизбывной грустью глаза. Он сказал уклончиво: «Да давненько: мы ведь с Ярославом рассорились. Но запомнил мальчика непоседой и смышлёным не по годам». Женщина задумалась, посмотрела на Янку: «Нет, потом, потом… Я теперь без сил. Можно, у тебя заночую?» Та воскликнула: «Что ещё за вопросы! В доме Кантакузина места хватит всем». - «Он не станет против?» - «Кто вообще будет спрашивать этого болвана?!» - и она рассмеялась хищно.
Незаметно пролетело несколько месяцев. Ростислав уговаривал Настю возвращаться на Русь, но она то хотела, то не хотела, что-то сдерживало её внутренне - тайное предчувствие или просто робость? Угадать нельзя… Под опекой близких людей самочувствие молодой женщины явственно улучшилось: щёки порозовели и округлились, волосы опять заблестели, а во взгляде вновь читались доброта и лукавство. Много времени теперь проводила с Янкиными детьми - мальчиком и девочкой, четырёх и трёх лет соответственно. Выполняла фактически роль гувернантки - обучала, прогуливала, воспитывала. А подруга не возражала: у неё и без детей находилась масса забот - светские приёмы, скачки, бани-термы, покровительство ряду монастырей и богоугодных заведений, посещение ювелиров и портных… Жизнь бы так и катилась по наезженной колее, если бы не новость, принесённая Янкой: в городе Андроник Комнин!
Выяснилось вот что. Перейдя на сторону мусульман, сын Ирины-Добродеи проскитался со своей любовницей Феодорой и совместными детьми по крупнейшим исламским городам - от Каира до Басры, долго жил в Багдаде, а потом обосновался в Алеппо. Здесь проходили торговые пути из восточных стран в Византию и обратно, и наследник императорского престола занялся тем, что, собрав под своим началом банду головорезов, по примеру Берладника начал грабить проходившие караваны. Действия его отличались крайней жестокостью: мусульман-купцов отпускал, а купцов-христиан резал без зазрения совести. Вскоре об этом узнали в Константинополе. Патриарх отлучил Андроника от Церкви, а рассерженный Мануил бросил на кузена собственную гвардию. И хотя новоявленному бандиту удалось скрыться за Евфрат, он попал в ловушку: командир гвардейцев захватил Феодору с детьми и сказал, что прикажет их вздёрнуть, если тот не сдастся в течение суток. Ровно через сутки появился Андроник с белым флагом капитуляции.
В кандалах его доставили к императору. Самодержец сидел в тронной зале у камина и смотрел на огонь. Пленника швырнули к его ногам. Босиком, в жалком рубище и колодках, поседевший и полысевший красавец мужчина корчился на мраморных плитах, словно дождевой червь, выуженный из почвы. Мануил, даже не желая взглянуть на Двоюродного брата, сделал жест рукой: пусть освободят глею и запястья. А когда приказание было выполнено, тихо произнёс:
- Что мне делать с тобой, Андроник? Ты в который раз опозорил наше семейство. Убивал, грабил и развратничал… Вот и евнух Фома убеждает тебя убить… Брат ответил:
- Делай со мной что хочешь, но оставь в покое Феодору с детьми.
- Я её не трону. Бедная вдова Балдуина тем уже наказана, что жила с тобою… Что они находят в тебе? Негодяй и мерзавец, обагрённый христианской кровью. А поди ж ты - летят, словно бабочки на огонь… Ну, да это к слову. Я повелеваю: если ты покаешься и торжественно, на Святом Кресте присягнёшь на верность моему наследнику - принцу Алексею, я тебя прощу и сошлю на вечное поселение в горы Пафлагонии. Что, согласен? Это твой единственный шанс. А иначе - смерть.
Потрясённый благородством повелителя Византии, тот упал на колени и поцеловал край его одежд. Пылко прошептал:
- Ты великодушен… Бог тебя спаси! Выполню любое твоё решение… Можно ли увидеться с престарелой матерью? Ведь потом вряд ли когда-нибудь встретимся. Годы её такие…
- Дозволяю.
Это всё Насте с Чаргобаем рассказала Янка. И добавила:
- Добродея мне разрешила быть в имении при визите сына. Думаю, Андроник выразит желание посмотреть на Зою. Как же без меня? Да и ты могла бы поехать тоже.
- Я? Зачем? - удивилась её подруга. - Никаких чувств больше не осталось. Лишь одна досада. Если бы не он, я жила бы в Тысменице… и растила бы сына…
- Но зато сколько приключений!
- И врагу не пожелаю таких.
- Можно мне поехать? - вдруг прорезался Ростислав. - Мы с Андроником давние друзья. Был бы рад пожелать ему счастья.
- Очень хорошо, милый братик. Мне с тобой будет поспокойнее. Сделай одолжение: пусть закладывают коней завтра ровно в девять утра.
Добродея-Ирина родила Андроника в четырнадцать лет и теперь, глядя на него, постаревшего, приближающегося к пятидесяти пяти годам, не могла поверить, что вот этот немолодой, но ещё импозантный мужчина - её сын. Было видно, что он устал: уголки губ опущены книзу, верхние веки - набрякшие, налитые сном. Говорил неторопливо, иногда двумя пальцами массировал переносицу, дабы сосредоточиться. За столом ещё находились Чаргобай и Янка. Шестилетняя Зоя мало тронула сердце отца: посмотрев на девочку, он поцеловал её в лоб и велел не шалить, слушаться родных, а минуту спустя совершенно о ней забыл. Шутка ли сказать: девять отпрысков! Трое от грузинской царевны, двое от Феодоры и по одному ребёнку от ещё четырёх любовниц. Всех не сразу вспомнишь. Да и надо ли, если разобраться? Мать спросила:
- Как ты будешь жить в Пафлагонии? Там такая жара и сушь.
Сын ответил:
- Отосплюсь и воспряну духом. А потом посмотрим.
- Я надеюсь, ты не собираешься больше воевать с Мануилом?
- Он был добр ко мне. Я поклялся на Кресте в верности ему и царевичу. И пока бунтовать не стану.
- Ах, «пока»? До каких же пор?..
- Извини, нечаянно вырвалось. Пожилая дама воскликнула:
- Умоляю, Андроник, оставь! Что ты говоришь? Посмотри на себя: поседел, полысел, а по-прежнему рвёшься в Вуколеон, как мальчишка! Хватит, успокойся. Трон не для тебя.
У него растянулись губы в улыбке:
- Поживём - увидим. Помнишь, Ростиславе, мне одна половчанка нагадала? Буду императором под конец жизни - хоть и мало, но буду.
- Хо! И ты поверил? - усмехнулась Ирина.
- Как ты думаешь, Ростиславе? Молодой человек сказал:
- В жилах моих - кровь кудесника Чарга. Не могу не верить. Многие пророчества наших ясновидцев сбываются.
Гость повеселел:
- Видишь, ма! Кстати, а жива ли внучка этого Чарга и твоя двоюродная тётка… как ея?.. та, с кем я вернулся с Руси?
- Ты уже забыл имя? - удивилась Янка.
Он потёр лоб ладонью:
- Столько лет прошло… Настя, Настенька! Господи конечно! Где она? Вы ведь были подругами.
- Мы подруги по-прежнему. И она живёт со мной в доме Кантакузина.
- Да не может быть! Вот ведь удивительно… Значит, она одна?
Дочь Берладника вкратце обрисовала жизнь её товарки.
- Мы должны встретиться, - заявил Андроник, странно оживившись. - Если будет согласна, заберу Настасью с собой в Пафлагонию.
- Как? А Феодора с детьми? - поразилась мать.
- Именно - с детьми! Не могу же я обрекать их на муки, зной и неудобства? Нет, они останутся тут, в Константинополе. Пусть растут и учатся…
- Но Настасья собиралась возвратиться в Галицию, - вставил Чаргобай. - К маленькому сыну.
- От нея Галиция никуда не уйдёт. Я теперь важнее. Хороша ли она по-прежнему?
Янка произнесла сдержанно:
- Годы не украшают нас… Но отец её дочери не поверил:
- Это ты нарочно клевещешь, потому что ревнуешь.
- Я? Ревную? Не смеши меня! Он отрезал:
- В общем, решено: едем к тебе домой, и немедленно! Добродея покачала головой грустно:
- Ты, мой мальчик, не меняешься совершенно. Будто бы юнец, а не убелённый сединами муж. - Поднялась и поцеловала его. - Неужели больше никогда не увидимся? Я похлопочу: может, Мануил разрешит перебраться поближе к Царю-граду?..
- Был бы очень рад. Но боюсь, это невозможно. Ничего, мама, не печалься. И прости за всё. Я не лучший сын, часто попадал в дурные истории, но считал и считаю тебя самым дорогим человеком на свете. - И поцеловал её с нежностью.
А она, прижавшись к необъятной его груди, повторяла мягко:
- Береги себя. Не доставь мне несчастья получить известие о твоей смерти.
- Постараюсь, ма…
Нет, Ирина доживёт до восьмидесяти лет и скончается на руках Андроника - императора Андроника I… Но случится это очень и очень ещё не скоро…
Настенька гуляла в саду с Янкиными детьми и учила их называть по-русски разные цветы, как служанка кликнула её в дом. Внучка Чарга ничего сначала не поняла, а потом, по дороге, обратила мысленный взор в тот заветный уголок подсознания, что порой посылал ей импульсы-наития. И в мозгу возникли четыре слова: «дальняя дорога», «море», «горы», «надежда». И сама себе задала вопрос: «Возвращение в Галич?» - и сама себе же ответила внутренним сомнением. Нет, не Галич. Может быть, потом. Не сейчас.
Поднялась по лестнице и попала в залу. А увидев профиль крупного лысоватого мужчины - волевой подбородок, нос горбинкой, - сразу ощутила сердцебиение. Он взглянул на неё - быстро, испытующе и, довольный, расплылся, не разочаровавшись; встал, пошёл навстречу:
- Здравствуй, дорогая… - и хотел обнять, но она отстранилась:
- Нет, прости… не желаю, не надо.
- Всё ещё злишься на меня?
- Вряд ли, ни к чему…
- Я готов искупить вину. Оба мы стоим на руинах прошлого. Предлагаю начать сначала. - Усадил её напротив себя и налил вино в чашу из кувшина.
- Как - начать? - продолжала теряться в догадках Настенька.
- Взять тебя с собой в Пафлагонию. У неё на лице появилось недоумение:
- Янка, слышишь? Почему молчишь? Та пожала плечами:
- Все свои возражения я ему сказала по пути сюда. Он и слушать меня не хочет.
- Слава, ты? - обратилась к двоюродному племяннику. Ростислав ответил:
- Я - как ты. Или вместе поедем на Русь, или вместе отправимся за Андроником в ссылку. Больше потерять тебя не хочу. Помогу, когда вы опять рассоритесь.
Будущий император хмыкнул:
- Русские такие смешные! Из всего делают трагедию… Что ж, согласен ехать втроём. Назначаю Чаргобая собственным оруженосцем.
Молодой человек огрызнулся беззлобно:
- Как-нибудь обойдусь без таких должностей… Послужили - хватит!
Выпили вина, и Андроник спросил!
- Ну, так что ты решаешь? Внучка Чарга не могла поднять глаз:
- Я должна подумать. Он проговорил с жаром:
- Думать некогда! Мануил разрешил задержаться в столице только на сегодня, чтобы встретиться с матерью. Завтра на рассвете должен уезжать.
- Не могу поступать столь скоропалительно…
- Только так! Здесь тебя ничего не держит. А меня - тем более! Я войду в этот город как триумфатор - или не войду вовсе. В Пафлагонии дождусь своего заветного часа. Соберу немало сторонников. И хочу, чтобы первыми из них были вы с Чаргобаем.
Настя сделала ещё один крупный глоток из чаши. Улыбнулась невесело:
- Но ведь ты не можешь на мне жениться, потому что состоишь в браке с первой своей супругой.
- Разве это для тебя важно?
- Из-за этого я рассталась с Исааком Ангелом.
- Господи, сравнила! Он же холостяк и не захотел под венец, потому что всего боится. Я бы согласился немедленно, но меня вынуждают обстоятельства.
Галичанка в замешательстве посмотрела на Чаргобая:
- Слава, ты действительно мог бы с нами отправиться?
- Безусловно. Если уж называться оруженосцем, то твоим, и больше ничьим!
Растерявшись вконец, молодая женщина низко склонила голову и, прикрыв глаза, прошептала:
- Право, я не знаю… Тут вмешалась Янка:
- Умоляю, Настя, не поддавайся, выстой. Я тебя толкала в объятия Мануила и Исаака - потому что считала их порядочными людьми, но теперь говорю: одумайся! Ты же знаешь Андроника, он тебе изменит с первой же попавшейся юной пафлагонкой. А в моём доме будешь независима и спокойна…
Настя усмехнулась:
- Приживалкой? Нянькой?
У подруги дёрнулась нижняя губа.
- Ты неблагодарна…
- Нет, прости, не хотела тебя обидеть - вы с Кантакузином сделали для меня очень, очень много, вашу доброту не забыть вовек… Но пришла пора делать выбор. Завтра на рассвете еду в Пафлагонию.
Одобрительный возглас вырвался из груды Андроника. Он схватил запястья бывшей своей возлюбленной, с воодушевлением крепко сжал и сказал:
- Душенька, спасибо!
Чаргобай ничего не выразил, про себя же подумал: «Это ненадолго. Он её действительно скоро бросит. И тогда мы отправимся с ней на Русь. Я свалю династию Осмомысла, чтобы самому сесть на галицкий трон!»
А зато Янка, не перенеся глупости подруги, встала и пошла к выходу. Ни к кому конкретно не обращаясь, бросила с досады:
- Мир сошёл с ума!.. Вразуми ея, Господи! И не дай погибнуть!
Пафлагония - это часть современной Турции, побережье Чёрного моря от Эрегли (а по-гречески - Ираклии) до Синопа. И едва ли не всю её территорию занимают Понтийские горы, высота которых достигает четырёх тысяч метров. Климат жаркий, а осадков до обидного мало. Жизнь - не сахар, короче. А особенно - в XII веке, без горячей воды в водопроводе, кондиционеров и шоссейных дорог.
Городок Эней, бывший когда-то крепостью, взятой с ходу Александром Македонским на его пути в Индию, прилепился к берегу горной речки, неширокой, но бурной, с обжигающе холодной водой, вечно вспененной на неровных бурых камнях. Древние городские стены, кое-где разрушенные и поросшие деревцами, представляли невесёлое зрелище, создавая образ одичания и убогости. Гарнизон насчитывал четыреста человек. Комендант города олицетворял собой основную византийскую власть в радиусе нескольких сотен вёрст. До ближайшего крупного Черноморского порта - Амастриды - надо было ехать несколько дней верхом.
Появление в Энее ссыльного Комнина потрясло до основания местное общество. Не Андроник ходил на поклон к коменданту, а семейство коменданта почитало за честь посещать пристанище императорского родича, говорить о погоде и о политике, угощаться вином и тушёной свининой с лигурийской капустой, - благо, им идти было близко, через сад, где опальной августейшей особе выделили небольшой домик. Все считали, что Настя - его супруга, а Берладников сын - их телохранитель. Но когда настоятель местной церкви, нарушая тайну исповеди, сообщил коменданту полученные им от внучки Чарга сведения - что она вовсе не жена, а наложница, - тот вначале был весьма шокирован и отказывался поверить, а потом решил, что, должно быть, в столице так принято, нравы там иные, а порфирородным виднее, как жить. И с кем.
Обживались медленно. Настя, продолжая внутренне сомневаться, правильный ли выбор она совершила, огорчалась по пустякам, раздражалась, плакала. То её выводила из себя слишком острая местная еда, то бегущий по ложу скорпион, то гортанный выговор смуглых пафлагонцев. Наконец она начала ревновать Андроника к дочке коменданта - рыхлой семнадцатилетней девице, у которой таз был примерно вдвое шире плеч. И хотя в свои двадцать девять Настя оставалась такой же красавицей - стройной, моложавой и нещадно выдёргивала возникавшие то и дело белые волоски, юная соперница очень волновала её, вплоть до неприличия, безобразных сцен, устраиваемых любовнику. И однажды на исповеди призналась:
- Батюшка, грешна.
- В чём же, дочь моя?
- Пожелала смерти Гликерии, дочери Хрисанфа. Но потом одумалась и молила Господа о прощении.
- А за что же ты не взлюбила ея?
Были на обеде у коменданта, и Андроник обменивался с нею тайными намёками.
- Да неужто? Какими?
- Говорил, что она похожа на языческую богиню Кибелу, плодородную и животворящую, и пророчил ей выводок детей.
- Да ведь он шутил, полагаю.
- Да, теперь я тоже так думаю. Но тогда не смогла сдержаться и послала Гликерии мысленные проклятия.
- Нынче перед сном десять раз прочти «Отче наш», и тебе полегчает.
- Непременно, батюшка.
Тем бы это нелепое откровение Настеньки и кончилось, и забылось навсегда, если бы у дочери коменданта не возникла жесточайшая лихорадка. Поп, в очередной раз нарушив тайну исповеди, рассказал Хрисанфу о былом признании иноземки - как она желала девушке зла. И по мере ухудшения состояния заболевшей подозрения в Настенькином сглазе только возрастали.
Как-то раз Андроник, появившись дома в сильном подпитии, сел напротив своей наложницы и сказал:
- Коли ты не снимешь порчи с этой заболевшей и она умрёт, то энейцы схватят тебя и сожгут заживо как ведьму.
У неё от ужаса пробежали мурашки вдоль спины. Губы прошептали чуть слышно:
- Ты меня пугаешь.
- Говорю, что знаю. Комендант вне себя. И священник на его стороне. Стоит им обратиться к пастве, возбудить толпу, и тебя никто уже не сможет спасти.
- Что мне делать, ответь? Я ведь ворожу редко, не умею, не обучалась. Кое-что помню из приёмов Арепы… И клянусь, что не насылала напасть на хворую, просто совпадение!
- Разбираться поздно, время дорого. Чародействуй, как можешь.
- Мне не удалось и родную-то дочь спасти, а с Гликерьей и подавно ничего не получится.
- Начинай, не медли.
Настя запёрлась в комнате без окон и, поставив на столик блюдо с водой, разместила по его окружности шесть Церковных свечек. Запалила их фитильки, положила в воду золотое кольцо с тем расчётом, чтобы отражения всех шести огоньков оказались в его центре (а она смотрела, стоя на табурете). Находясь как бы в фокусе заповедного пламени, начала читать заклинания, заговаривать блюдо-чару, колдовать, волхвовать. И в какой-то момент в отблесках на воде проступили черты седовласого Чарга. Он проговорил:
- Помогу тебе… исцелю недужную… Но не ворожи боле никогда. А не то сгоришь. - И пропал из виду, точно растворился. Свечки ж на столе стали гаснуть поочерёдно.
Бледная как призрак, половчанка вышла к Андронику протянула чашу с заговорённой водой и произнесла:
- На, пойди в дом к Хрисанфу, пусть Гликерья выпьет.
- Ты считаешь, поможет?
- Будем уповать.
В ту же ночь заболевшая сильно пропотела, жар уменьшился и к утру спал совсем. Через день она встала с постели а неделю спустя вышла подышать свежим воздухом в сад.
Радости родителей не было границ. Но зато комендант со священником и другие энейцы, слышавшие о чуде, совершенно поверили, что Настасья - ведьма.
Лето и сентябрь 1172 года миновали спокойно. Зной превозмогали, прячась в самую жару по домам или по садам под деревьями, часто купались в речке и с большим удовольствием пили свежее холодное молоко. А в конце сентября жизнь дала трещину: в комнате Андроника Настенька нашла женскую заколку, явно не свою. Разумеется, сын Ирины отрицал вину и не признавался в измене, но когда она пригрозила, что нашлёт на него ослабление мужской силы, нехотя открылся: мол, случайно у него была близость с молочницей, приносящей к ним в дом продукты каждое утро. Умолял простить, уверяя, что не получил от связи ни малейшего удовольствия и давно раскаялся. Внучка Чарга простила, но замкнулась в себе, погрустнела и подолгу теперь молилась под образами. Тут явился молочник и сообщил, что его жена умерла; перед смертью она поведала ему о грехе с Комнином и о подозрении, что её сглазила русская колдунья. Если же они не хотят огласки, пусть заплатят приличную сумму. Начался скандал с криками и руганью. На подобный тарарам прибежал Чаргобай и попробовал выставить молочника вон; выхватив из-за пояса нож, тот напал на сына Берладника; защищаясь, последний оттолкнул обманутого мужа ногой; падая, несчастный напоролся на штырь железной оградки, окружавшей клумбу, и скончался на месте.
Доложили Хрисанфу. Комендант был весьма раздосадован происшедшим и впервые высказал Андронику недовольство ссылкой порфирородного именно в Эней. Но потом остыл и заметил, что попробует замять инцидент, если Настя и Ростислав их покинут. А иначе будет вынужден передать убийцу судебным властям, равно как и ведьму - властям церковным. Выхода иного никто не видел: внучка и правнук половецкого мага стали собираться в дорогу.
Уезжали вечером, под покровом тьмы, чтобы не мозолить глаза любопытным энейцам. Настя и Андроник обнялись на прощанье. Он сказал:
- Я тебя никогда не забуду. Женщина вздохнула:
- Я тоже. - А потом добавила: - Пусть твоя мечта сбудется. Царствуй справедливо и не обижай подданных. А иначе они тебя свергнут. От любви толпы до ея ненависти - шаг один.
- Ты мне это пророчишь? - улыбнулся он.
- Понимай как знаешь. - Ростислав подсадил её в седло, и уже с коня чародейка бросила: - Будешь в Царе-граде - не забудь про Янку; я люблю подругу и ея детей, в том числе и Зою. Позаботься о них.
- Слово рождённого в Вуколеоне.
Сын Берладника тоже дружески стиснул руку аристократа:
- Янка моя сестра, и надеюсь, что ей не придётся туго под твоей властью.
- Ты об этом говоришь как о деле решённом, словно завтра мне въезжать в Константинополь императором! Может, ничего не получится и умру в Понтийских горах?
- Я на всякий случай. - Вспрыгнув на коня, молодой человек воскликнул: - Счастлив будь, Андроник!
- Да и вы не держите зла, - отвечал вельможа с грустью в голосе.
Цоканье копыт смолкло в темноте.
Будущий монарх чувствовал: с этими двумя он уже не встретится.
Болеслава доносила второго ребёнка и благополучно разрешилась от бремени в сентябре 1172 года. Мальчика назвали по-славянски Ярославом, а по святцам Василием.
Но его родители вскоре разошлись окончательно. Мать и новорождённый продолжали находиться в княжеском дворце в Галиче, а Владимир-Яков, поругавшись с отцом переехал в Болшев. Вскоре к нему от мужа-священника убежала попадья Поликсения с сыном Георгием. Ничего подобного общество не знало давно, со времён любви Осмомысла и Настеньки.
Ольга Юрьевна попыталась было всех примирить. Первым делом посетила супруга, вставшего недавно после простуды и поэтому слабого ещё, бледного и хмурого. Князю исполнилось сорок два, стригся он теперь коротко, а зато отпустил довольно длинную бороду. Видел хуже прежнего, даже изумруд плохо помогал, а другой, посильнее, заказали в Царь-граде недавно и ещё не доставили. Посмотрел на вошедшую княгиню тусклыми глазами и не поздоровался. Женщина спросила:
- Как себя чувствуешь, батюшка, мой свет? Галицкий правитель неопределённо взмахнул рукой.
- Выглядишь получше. Третьего дня вовсе походил на покойника.
- Вот спасибо, утешила!
- Говорю без обиняков. Коль уж ты пошёл на поправку, можно потолковать о делах. Как нам Яшенькину совесть пронять, прямо не приложу ума - тошно, неприятно. Чем его прижучить?
Ярослав огорчился ещё больше. Тяжело вздохнул:
- Он давно отбился от рук. В том вина моя. Проглядел, не понял. Не увлёк примером. Не наставил на путь истинный. Не сумел воспитать, занимался собою и заботами княжества, а родному сыну не привил уважения ни к делам, ни к наукам.
Долгорукая не стала отрицать очевидного, потому что была с ним согласна. И ещё со своей стороны с лихостью добавила бы целый ряд обвинений. Но в раздоре не ощущала надобности и поэтому произнесла философски:
- Что ж теперь себя упрекать! Прошлого не вернёшь. Надо думать о настоящем. Может, по церковной линии действовать? Нового епископа Кирилла упросить отправиться в Болшев и поговорить с охламоном? Заодно пристыдить дуру Поликсению?
- Можно, да не думаю, что поможет. Коль у них любовь…
- Ах, «любовь, любовь»! - наконец не выдержала она.
Что папаша, что сын - только про любовь и толкуют! Не любовь, а похоть - коли говорить своими словами! - Ты опять за своё… Потому как не ведаешь настоящей любви, к сожалению.
- А моя к тебе - нешто ложная?
Он молчал, не желая ввязываться в ничего не стоящий спор. Женщина решила тоже не развивать скользкой темы и опять свернула на сына:
- Значит, ты оправдываешь Якова?
Осмомысл обхватил туловище руками и сидел согбенный. Произнёс негромко:
- По-житейски я его понимаю. Но по-княжески и по-христиански извинить не могу. Примирюсь, если бросит пить и блудить, возвратится к Ваське и Болеславе. А иначе власть ему завещать не вправе.
Ольга Юрьевна сразу ощетинилась:
- Всё-таки Настасьич?
Муж взглянул на неё близоруко, холодно:
- Почему бы нет? С новым епископом Кириллом я провёл уже разговор. В случае чего, Церковь узаконит Олегово положение, я издам указ…
- Коли ты пойдёшь на такое, - жёстко отрубила княгиня, - мы с тобой снова разойдёмся. И уже навсегда.
- В монастырь уйдёшь? - кашлянул правитель.
- Может, в монастырь.
- Ладно, не горячись раньше времени. - В голосе его прозвучали добрые нотки. - Лучше поезжай в Болшев, потолкуй с Яшкой, попытайся усовестить, пронять. Вдруг получится?
- Хорошо, подумаю.
Но сначала она пошла к Болеславе. Та сидела на лавке и внимательно наблюдала, как малыш сосёт тучную белёсую грудь кормилицы, с жадностью хватая тёмно-красный сосок. Подняла на свекровь серые в зелёную крапинку глаза:
- Здравствуй, маменька.
- Здравствуй, здравствуй, доченька. - Подошла, коротко коснулась щекой щеки, села рядом. - Васька-то прожорлив, как я погляжу.
- Шалопай да буян. Что ни час, просит титьку. Скоро нам одной кормилицы станет мало.
Бабушка рассыпчато рассмеялась:
- Да хоть десять! Лишь бы вырос настоящим орлом. Не в пример отцу… - Выждала мгновенье и заговорила опять: - Князь меня направляет в Болшев. Буду увещевать сына. Может быть, вдвоём?
У черниговки на лице появилось брезгливое выражение словно бы княгиня предложила ей что-то неприличное:
- Не подумаю даже! И тебе, матушка, мой свет, не советую. Не послушает да ещё унизит; будучи в подпитии - даже обхамит. Или ты не знаешь? Мне, по правде сказать, без него даже лучше: меньше огорчений, больше времени для родного дитятки.
- Так-то так, - согласилась старшая, - да не так-то вовсе. Муж с женой должен проживать вместе. А тем более - княжич и княжна. Осмомысл без конца грозит завещать престол своему Настасьичу. Надо что-то делать.
Как желаешь. Я и пальцем пошевелить не хочу. Выдали меня по расчёту, словно вещь продали на торжище; стало быть, какая тут сердечная склонность? Только равнодушие. Ну, уехал, живёт с другой, мне от этого ни жарко ни холодно.
- Но у вас Васятка. Как он без отца?
- Как-нибудь осилим. Я ему передам свои знания, чем живу и о чём мечтаю. Может быть, и дедушка Ярослав мудростью поделится.
- Он поделится, как же! - зло ответила Долгорукая. - Думает о себе одном. Или книги читает из Царя-града, или туров гоняет в Тысменице. А семья для него - нуль без палочки.
Болеслава ей возразила - мягко, но уверенно:
- Ты несправедлива, матушка, мой свет. Галич Ярославом может гордиться. Да, в отличие от других князей, он не ходит в походы, не воюет со степняками, не пирует с дружиной по многу ден. Но хозяйство его в порядке. Правосудие вершится исправно. На границах спокойно. Урожаи отменные, и торговля идёт привольно. Люди богатеют! Ну, а то, что Бог не создал его образцовым родителем и мужем, - ничего не поделаешь. Совершенных людей не бывает.
Ольга Юрьевна только фыркнула:
- Расписала - ух! Настоящее житие святого! Иль сама к свёкру прикипела? - посмотрела едко.
- Ой, о чём ты! - вспыхнула невестка. - Он в отцы мне годится. Я его уважаю как родителя и великомудрого князя. Боле ничего.
- Знаю, знаю, просто так съязвила. Складно говоришь - хоть сегодня его причисляй к лику праведников, а со стороны глядючи, он и впрямь выглядит солидно. Но попробуй, поживи бок о бок с таким блаженным!.. Ну, молчу, молчу. Значит, не поедешь со мною в Болшев? Что да, тогда не сетуй, коли у меня ничего не выйдет!
В тот же день заглянула княгиня в дом батюшки Георгия, чтобы посоветоваться с Матрёной: как им быть с Поликсенией? Попадья сидела при разговоре вся пунцовая, только причитала:
- Вот позор-то, позор, лучше провалиться сквозь землю! Ведь такая дочечка была славная, все молитвы знала назубок и по дому всё делала. Ну, конечно, по молодости захохочет прегромко, или побежит за околицу с девками водить хороводы, или заупрямится, коли не по ней. Так и мы были не спокойней в юные года! Но сынишку прижить от княжича? Да сбежать от родного мужа? Это ж страх Господень! Мы с отцом от этих вестей поседели аж!
- А поехали вместе в Болшев? - предложила гостья. - Каждая со своим чадом будет толковать. Может, так надёжней получится?
- И отца Дмитрия привлечь! Он ея супруг, пусть употребит власть. Коли надо - отхлестает вожжами! Чтобы знала, паршивка, как сбегать к полюбовничкам, Господи, прости!
- Нет, давай сначала по-бабьи, по-простому да по-хорошему. Вожжи припасём напоследок. Пусть сперва княжич от нея отвернётся.
- Неужели же отвернётся, матушка, мой свет? - с беспокойством спросила та, неизвестно чего желая больше на самом деле.
Ольга крякнула:
- Ах, понятия не имею, душенька, - может, с лестницы меня спустит.
- С лестницы? Тебя? Долгорукая отмахнулась:
- А с него станет, с губошлёпа! Ну, так едем, да?
- Я готова хоть сей момент.
- Значит, поутру завтра.
Был уже ноябрь, а погоды стояли нехолодные, снега не предвиделось вовсе, и колеса повозки грязь разбрызгивали в разные стороны, иногда увязая в липкой глине по самую ось. Голые деревья вроде бы стеснялись своей наготы. Рыже-бурый ковёр из опавших листьев набухал от сырой земли. Лишь вороны, не желавшие улетать на юг, бесконечно кружили в небе, каркали, как лаяли.
Болшев показался тоже каким-то набухшим, серым и простуженным. Княжич вышел на удивление трезвый, вымытый, с подстриженной бородёнкой. От души облобызался с княгиней, ласково сказал «здравствуй» попадье. Но предупредил - вроде балагуря, но веско:
- Коли просто проведать - милости прошу. Коли уговаривать разбежаться с любушкой моей - и не затевайте. Только поругаемся.
- О делах потом, - увильнула Ольга. - Дай с дороги-то отдышаться: все кишки растрясло по этим дорогам.
Он ответил:
- Сделайте любезность, отдыхайте, выходите к столу. Я велю накрыть.
Во дворце беспорядка не наблюдалось: чисто, ладно и проветрено - ни тебе паутины, ни сора. Челядь бегала резво. Кто наладил жизнь? Сам Владимир? Или молодая наложница? Оставалось загадкой.
Долгорукая выслала попадью для разгляда. Та пошла искать дочку и нашла в зале для пиров, называемой гридницей: Поликсения отдавала распоряжения слугам, как чего ставить на столе. Увидав Матрёну, сразу застыдилась, краской залилась, начала бормотать нечленораздельно:
- Маменька… ну вот… здравствуй… извини…
Мать, ни слова не говоря, подошла к наследнице и с размаху вмазала ей такую пощёчину, что холопы рты раскрыли от изумления, а потом засуетились, опустили глаза, вроде ничего и не видели, стали убираться из залы торопливо.
- Сучка! Потаскуха! Блудница! - продолжала неистовствовать родительница. - Зенки-то забегали, стыдно стало! Не меня бойся, дура, но суда Божьего. Рано или поздно за всё ответишь.
Горько всхлипнув, слёзы утерев рукавом, дочка прошептала:
- Люб он мне, мамусенька, шибко, шибко люб… Жить я без него не могу… И дитя у нас… Гошенька, Георгий… в честь папусеньки нашего…
- «В честь папусеньки»!.. У тебя супруг! Надо ж понимать!
- Он хороший человек, отец Дмитрий… добрый, славный… но чужой. Не смогла, не переборола себя… опостылел он…
Сев на лавку, попадья распустила узел платка. И произнесла мягче:
- Аж вспотела, тут с тобой споря… «Опостылел»! А зачем замуж шла, коли не хотела?
- Так уж вышло, само собою.
- Дура - прости, Господи! Дура и есть. Поликсения тяжело вздохнула:
- Тятенька-то что? Сильно переживает?
- Нет, плясал на радостях! - съерничала Матрёна. - Знамо, убивается. Выпороть велел.
- Что ж, пори, я согласна. Только от Ярославича не уйду по моей доброй воле. Если сам вдруг захочет - ну, тогда придётся. А иначе буду с ним до могилы.
- «До могилы»! - снова передразнила мать. - Вот ведь полоумная… Ну, иди сюда, дай хоть поцелую. Щёчка-то горит? Ничего, остынет. Я же от души и за дело. Не смогла сдержаться.
Между тем и княгиня, поскучав у себя в палатах, разыскала сына. Он смотрел, как дворовый парень чистит его сафьяновые сапожки, обернулся к Ольге и пошёл ей навстречу:
- Отдохнула? И слава Богу. Что там в Галиче? Все меня бранят?
- Кто бранит, а кому дела нет. Возвернуться бы тебе, Яшенька. Попросить прощения у отца, он уже остыл, больше не ругается. С Болеславкой тоже договоримся. Восстановим мир.
Тот слегка поморщился:
- Умоляю, не начинай. Я решил окончательно. Лучше быть простым галичанином, но с моей любушкой-голубушкой, чем правителем-бобылём или с нелюбимой женою. Тут вопросов нет.
Женщина взглянула на отпрыска кротко, с некоторой грустью, провела пальцами по его скуле и виску, наклонилась, поцеловала в плечико:
- Мальчик мой хороший… Как же всё теперь сложится? Княжич улыбнулся:
- Разве ж угадаешь! Как написано на роду, так оно и выйдет. Хочешь поглядеть на внучка? Он такой резвун!
- Младший, от Болеславки, тоже ведь игрив. Ест за четверых - словно ты в детстве. Без него не скучаешь?
- Матушка, пожалуйста, не трави душу.
- Хорошо, хорошо, не буду.
Посмотрела на двухлетнего Гошку: белобрысого, с оттопыренными ушами. Что-то лопотал и периодически сосал пальчик. А потом напустил в штаны. Молодой папаша беззаботно смеялся, тискал отпрыска, помогал прислужницам переодевать ребёнка в сухое. А княгиня подумала: «Он и вправду счастлив. Надо ли ломать ему жизнь? Может быть, оставить в покое? - Но потом сама себе возражала: - Как, отдать Настасьичу княжество? Ни за что на свете. Я, наследница Юрия Долгорукого и великих императоров из Царя-града, никогда с этим не смирюсь. И костьми лягу, но любезного Яшеньку посажу на стол. Видимо, чуть позже. Он теперь ещё не готов…»
Словом, их поездка кончилась одним семейным обедом - к удовольствию обеих сторон. Ольга и Матрёна уезжали весёлые, без обид на детей, с лёгким сердцем. Но по возвращении в Галич всё переменилось.
Кснятин Серославич бросился к владычице, хлопая глазами и тряся бородой; выпалил растерянно:
- Ой, беда, беда, матушка, мой свет!
- Что случилось? - похолодела она.
- Ярослав… князь наш дорогой… нас покинул…
- Умер? - У неё ком поднялся к горлу.
- Да Господь с тобою! Слава Богу, живёхонек. Он поехал в Тысменицу…
- Тьфу ты, лиходей, Кснятинка! Напугал меня! Что же в том дурного - в Тысменице? Нешто он не ездил туда и раньше?
- Ездил-то он ездил, да не за тем.
- А зачем теперь?
- Тимофей прислал весточку: из Царя-града прикатили Настасья и Ростислав, сын Берладников…
- Господи, Твоя воля!..
- Понимаешь, нет? Ярослав как прочёл, так и побелел. Глазыньки - что блюдцы, губки затряслись. Заметался по клетям, точно раненый ирбис[510]. А потом Гаврилку Василича кликнул: мол, седлай коней, едем, едем! И умчались как ветер.
Ольга Юрьевна, осенив себя крестным знамением, тихо оизнесла:
- Вот и кончилась моя жизнь. Потеряла мужа. Во второй, и в последний, раз.
Путешествие внучки и правнука Чарга длилось больше месяца. Доскакав из Энея до черноморского порта Амастриды, около недели провели в ожидании попутного корабля. Плыть на запад, к Константинополю, побоялись и отправились на восток, в сторону Синопа, от которого при хорошей погоде - около трёх дней и ночей на север до Таврического (Крымского) города Херсонеса. На другом корабле добрались к Белгородской крепости и на третьем - вверх по Днестру, до тысменицких лесов… Планов на будущее не строили. Настенька желала встретиться с сыном и молить Осмомысла разрешить ей остаться с Олегом, на любых правах, даже горничной. Ростислав же хотел (ну, во всяком случае, на словах) возвратиться под крыло Давыда Смоленского и служить в его войске; но сначала собирался увидеть, как решится судьба двоюродной тётки: если Насте не удастся осесть рядом с сыном, взять с собою в Смоленск.
Не найдя коней, шли пешком через лес около пятнадцати вёрст. На одной из тропок чуть ли не в упор, нос к носу, налетели на мишку - средней величины и паршивости; испугавшись друг друга, разбежались в разные стороны, а потом долго хохотали, сидя на пеньке. Отдыхали в охотничьем домике, жарили подстреленных Чаргобаем зайцев, запивали простой ключевой водой из лесного ручья. К городку вышли вечером. Заплатив караульным на воротах за вход, устремились к бывшему дому Настеньки - княжеским хоромам. Озадачив привратников, стали ждать разрешения войти. Появился Тимофей - всё такой же, не от мира сего, с волосами, как раньше, «под горшок» и с лицом состарившегося отрока. Удивлённо воскликнул:
- Батюшки светы! Вы откель такие?
- Из Царя-града, вестимо. Переночевать пустишь?
- Заходите, не жалко.
Настя с трепетом поднималась по лестнице. Ей казалось, что сейчас не выдержит, упадёт без чувств. Вздрагивала от звука любых шагов: может быть, Олежка? И увидела его, появившегося на другой стороне сеней, - худощавого и высокого для одиннадцатилетнего мальчика, смугловатого, кареглазого. Он смотрел настороженно, спрашивал безмолвно: ты ли это? У неё потоком хлынули слёзы горло задрожало, и произнесённая фраза вышла клочковатая, куцая:
- Здравствуй, сыночка… Не узнал меня?
Паренёк моргал и не двигался, глядя на красивую чернобровую тётеньку, плачущую навзрыд; наконец до него дошло, и слетевший с его уст вопрос получился тоже коротким:
- Маменька? Неужто? - И не выдержал, бросился к ней в объятия. Повторял всё время: - Отчего ты долго не ехала? Я соскучился за тобою - страсть!
- Не могла, ну никак не могла, любимый, - отвечала женщина. - Ведь была я за тридевять земель. Хорошо, что теперь примчалась.
- Хорошо вельми.
Он не отходил от неё и, заглядывая в лицо, умилительно улыбался:
- Ты такая дивная. Никого нет тебя прекрасней.
- Да и ты у меня уродился славный. Тятенька-то ездит, навещает тебя?
- Реже, чем хотелось бы. Чаще присылает подарки. Отчего вы не вместе и живете порознь?
- Так нельзя же, Олеженька, коли у него супруга-княгиня, Ольга Юрьевна. Быть женатым сразу на двух не позволил Господь.
- Но ведь я - Осмомыслов сын всамделишный?
- Ну, само собою.
- Разве ж можно быть сыном не от жены?
- Получается, можно.
- И от этого я не княжич, как брат Володимерко?
- Да, поэтому.
Лоб гармошкой собрав, что-то вспоминал. А потом спросил:
- Что такое «бастардус»?
Настя покраснела и попробовала уйти от ответа:
- Это нехорошее слово, заморское. Лучше его не произносить.
- Нет, а как истолковать?
- Да на что тебе? Где ты слышал?
- Про меня так вельможи бают. Стало быть, не любят?
- Болтуны, охальники. Плюнь на них.
- Отчего ты боишься изъяснить?
- Не боюсь нимало. Изъясню, изволь. Так латинцы называют отпрысков короля или императора, появившихся не в его семье, а на стороне.
- А-а, ублюдков?
Рассердившись, внучка Чарга проговорила:
- Как тебе не стыдно ругаться? Вот не ожидала! Мальчик не смутился, а печально определил:
- Значит, я бастардус. Потому-то меня и держат в лесах, а не в Галиче.
- Ну и что? - Мать ладонью распушила его волосы. - Чем в Тысменице плохо?
Он сказал задумчиво:
- Да не знаю. Вроде бы ни в чём не нуждаюсь. С Тимофейкой мы живём душа в душу. Но внутри червячок сосёт: для чего я не княжич, а какой-то бастардус?
- Значит, так Господь захотел. Испытание, ниспосланное с Небес. Чтобы ты, пострадав, сделался духовней и чище. Сын кивнул:
- Понимаю, маменька. Надо не роптать, а терпеть. Ибо ничего случайного нет и на всё воля Божья.
Так они прожили два чудесных дня - в разговорах, прогулках, трапезах, и Олегов Трезорка следовал за ними по пятам неизменно, тявкал радостно, хоть и был уже в собачьих летах, приближаясь к восьми годам. А на третьи сутки прискакала кавалькада из Галича: князь, его подручные и охранники. Осмомысл взбежал на крыльцо, почерневший от пыли, нервный, увидав Настеньку, выкрикнул со злостью:
- Как ты смела воротиться назад? Убирайся прочь к своему Андронику! Лучше уходи добровольно, или я спущу на тебя борзых.
У неё подогнулись колени, и, упав к ногам Ярослава, Женщина взмолилась:
- Пощади, батюшка, мой свет… не казни, прости! За вое легкомыслие я уже наказана - смертью малой дочери и скитаниями по свету… Разреши остаться в Тысменице при Олежке, родной моей кровиночке!..
Но её бывший покровитель рассердился ещё сильнее:
- Слушать не желаю! Об одном прошу: не вводи в искус и не вынуждай вышвыривать тебя силою. Собирайся живо!
Тут вперёд вышел Чаргобай. Он за время отсутствия в Галиче очень возмужал, превратившись в зрелого, кряжистого витязя, перенявшего от Берладника бычью шею и крепкие ноги. Твёрдо и весомо проговорил:
- Не замай, Ярославе, или дело будешь иметь со мною. Осмомысл рассмеялся едко:
- Я? С тобою? Не было печали мараться! Не встревай, племяш. А не то свистну верным гридям, и они тебя затопчут копытами лошадей.
- Пусть попробуют. Прежде чем затопчут, уложу их с десяток, как пить дать! - И со звоном выхватил из ножен короткий меч.
Князь немедленно кликнул молодцов из отряда Гаврилки Василича: те, стуча сапогами, побежали по ступеням крыльца и, держа сабли наголо, окружили хозяина, только ожидая сигнала к схватке.
- Стойте! - вдруг раздался тонкий мальчишеский голос. - Я не дам тронуть маменьку и троюродного братца! - И Олег встал посередине, между двух враждебных сторон. - Прежде чем изрубите их, вам придётся изрубить и меня!
Галицкий правитель вроде бы проснулся и тряхнул головой. Произнёс на тон ниже, чем раньше:
- Сынка, отойди. Дети не мешаются в распри взрослых. Но парнишка ответил дерзко:
- Мне плевать на других детей! Я - бастардус, и закон мне не писан. Отступить меня никто не заставит. Лучше сам решай: коли маменьку выставишь за двери, я поеду с нею. Потому что она меня не стесняется. Потому что жить один в Тысменице доле не желаю!
Подивившись на эти речи, повелитель взмахнул рукой, и дружинники опустили сабли, хоть и продолжали толпиться за его спиной полукругом. Меч упрятал в ножны и Чаргобай.
- Будь, Олеже, по-твоему, - примирительно сообщил родитель. - Разрешаю Микитичне оставаться. Но не во дворце: у кого-нибудь из простых горожан. А тебе, Ростиславе, места тут не сыщется. Отправляйся подобру-поздорову, покуда цел.
Тот пробормотал:
- Уж не задержусь. Наши главные встречи впереди.
Осмомысл провёл в Тысменице до утра, лично проследил, как уехал наследник Берладника, и дождался доклада Тимофея, что Настасья временно разместилась в доме у попа. Пожелав отобедать, пригласил за стол сына. Тот явился мрачный, глаз не смел поднять. Попросил прощения за вчерашнюю выходку, но оправдываться не стал, лишь сопел угрюмо. Князь ему сказал:
- Ничего, не трусь, я уж не сержусь. Более того: я тобой доволен. Ты себя повёл, как и подобает настоящему княжичу.
Мальчик покраснел и ответил:
- Благодарен, отче, за сии лестные слова. Но, увы, я напомню, что не княжич есмь, но презренный бастардус.
- Был бастардусом, да теперь не будешь. Новый епископ Галича, что приехал из Царя-града вместо отошедшего в мир иной преподобного Кузьмы, обещал узаконить твоё рождение. Станешь ровней Володимерке.
Личико парнишки просияло от счастья. Он, упав на колени, с жаром поцеловал отцу руку. И, подняв глаза, восхищённо спросил:
- Коли так, я смогу, как и он, унаследовать престол в Галиче?
Улыбнувшись, Ярослав усадил его по правую руку от себя, начал потчевать, а потом заметил:
- Можешь унаследовать ранее, чем он. Тот опешил, даже бросил есть:
- Не уразумею… Володимерко ведь старший из нас?
- Старший, да нелепый. Ты мне больше по сердцу.
- Ой, да это ж страх - взять и управлять целым княжеством! Вон меня Трезорка и тот слушаться не любит.
Осмомысл с улыбкой проговорил:
- Не беда, научишься. И потом, я пока помирать не решил. Лет ещё пятнадцать протяну как-нибудь. Ты и повзрослеешь.
- Ну, тогда я спокоен, тятенька.
Глядя на него, Ярослав подумал: «Как похож на Настю! Та же смуглая кожа и коричневые глаза. Нос точь-в-точь ея. Маленькие ноздри… А она стала только краше. Нет уже того юного создания, нежного и хрупкого, что любил я всем сердцем; но она, как хорошее вино, сделалась с годами более изысканной, впечатляющей… Этот удивительный взгляд, мягкий голос… Слёзы - будто скатный жемчуг… - Он вздохнул. - Но она предала меня. Наши чувства, нашего сына… Убежала с Андроником, как гулящая девка. А теперь приползла, точно пёс побитый. Поделом же ей! Справедливость есть. - Пригубив вина, сам себя спросил: - Неужели прощу? - Сам себе ответил: - По-христиански обязан. Ну, а если не по уму, а по сердцу? - Сам собой возмутился: - Стыдно различать! Сердце и должно жить по-христиански. Коли я зовусь православным! - Окончательно сделал вывод: - Стало быть, прощу. Но любови меж нами быть уже не может. Рушить снова семью, озлоблять бояр? Упаси Господь! Никогда не стану. Буду восхищаться ею издалека. Да падёт на меня проклятие Вседержителя, коли отступлюсь!» И смотрел на сына, как он ест и пьёт, с теплотой и радостью.
Ах, напрасно зарекался отец Олега! Ибо сказано: не клянись, чтоб не нарушать клятвы, а нарушив, жди неотвратимой небесной кары. Бедный Ярослав!..
Ольга Юрьевна посетила Осмомысла в расстроенных чувствах, с покрасневшей шеей и покрытой бисеринками пота верхней губой. «Боже, вот уродина! - промелькнуло в голове князя. - Этот нос, как репа, в точечках-угрях… эти щёки дряблые… Господи, а пузо! Словно на сносях… Лучше не глядеть». - И уткнулся в книгу. Долгорукая сразу поняла его мысли, прошипела гневно:
- Уж смотреть не хочешь! Ну, понятное дело, где нам до прельстительной потаскушки! Всё забыл: прошлые обиды, вероломство, подлость - полетел к зазнобе голову сломя. Честь, супругу побоку! Полюбовница - свет в окошке!
Он ответил, не повернув головы:
- Что ты мелешь, глупая? У меня там сын. Должен был узнать, разобраться. Оградить его, коли нужно…
- Ну и разобрался? Оградил дитятю?
- Ростиславку выслал к свиньям собачьим. Вот ведь негодяй! Руку поднял на меня, на князя!
- А ея тоже выслал? Галицкий владыка сухо произнёс:
- Выслал. Из дворца…
- «Из дворца до крыльца»! Где ж она теперь?
- В доме у тысменицкого попа.
У княгини болью исказилось лицо:
- Всё с тобой мне яснее ясного. Снова здорово… Муж заволновался:
- Прекрати! Молчи! «Ясно ей» - видали! Что ты разумеешь - куцым своим умишком, не способным заглянуть в душу? Как тебе вдолбить? Только время тратить!
Женщина присела на лавку - грузная, нескладная. Маленькие слёзки, выкатясь из глаз, задрожали на её коротких ресницах. И она их утёрла пальцем, толстым и кургузым. Жалобно сказала:
- Грех так говорить, Ярославе. Я ли не любила тебя? Я ли не люблю до сих пор? Да, конечно, ссорились, разъезжались, говорили гадости. Зубы точили друг на друга. Но потом одумались, помирились, съехались. Дочек выдали за хороших людей… И опять сначала? - Вынула платок, вытерла под носом. - Если я ревную, стало быть, люблю. - Повздыхав, добавила: - Хоть грызёмся часто, но давно срослись. Порознь не можем. Не руби по живому-то.
Отшвырнув книгу, Осмомысл поднялся, подошёл к окну. Коротко ответил:
- Я не собираюсь рубить. Всё идёт по-старому.
- Мне-то видно, что нет.
- Всё идёт по-старому! - повторил он с нажимом. - Никаких Настасий больше не будет.
- Утешаешь? Обманываешь?
- Я сказал - не будет! Это решено.
- Уж хотелось бы верить. А не то слух пошёл - ты Настасьича пожелал узаконить… - Мягко так ввернула. Да испуганно осеклась, не договорив: обернувшись, князь прожёг её недовольным взглядом. Прорычал, как тигр:
- Пожелал, и что? Станешь возражать? Женщина промямлила:
- Так ведь больно нехорошо, право слово. Для чего тебе? Мало ли единственного наследника?
- Пьяницу, гуляку? Шалопая и олуха? Не прочетшего и десятка книг? Знающего только псарню с крольчатником?
Ольга защитила Владимира:
- Он ещё исправится и возьмётся за ум.
- Вот тогда и получит княжество. А пока что замена не помешает.
Тут в княгине тоже взыграла гордость. Встала и сказала упрямо, словно и не плакала, не скулила униженно:
- Этому не быть.
- То есть как - не быть? - поразился он. - Кто мне помешает? Уж не ты ли?
- Я. - И уставилась на него - жёстко, хищно.
- Да каким же образом?
- Хоть каким. Упрошу владыку Кирилла не потворствовать сему. Челобитную отпишу в Киев к митрополиту. А понадобится - к самому патриарху в Царь-град! Я костьми лягу, но Настасьича в княжичи не пущу!
Осмомысл скрестил руки на груди. Отозвался холодно:
- Ты считаешь, что я допущу твои козни? Долгорукая усмехнулась:
- Если только бросишь меня в острог. Но не думаю, чтобы ты решился.
Князь проговорил:
- Нет, в острог не брошу. Но прогнать - и тебя, и Владимирку с его попадьёй - с Галицкой земли запросто могу.
- Не посмеешь. Побоишься позорища.
- Вот увидишь, курица. Только пальцем пошевели, только рот раскрой супротив намерений моих - полетишь как пробка из бутылки. Вместе со своим недоноском!
Тяжело дыша, Юрьевна пошла к двери. Проворчала через плечо:
- Ты ещё припомнишь это мгновение. И особенно - слово «недоносок». Ох, не в добрый час ты его сказал!
- Не стращай же ты, кикимора болотная!
- Сам лешак и упырь!
В общем, разругались. Князь в Тысменицу больше не совал носа, но указ о признании Олега собственным сыном издал, получил благословение от епископа Кирилла и отправил грамоту с нарочным в Киев к митрополиту. И как раз накатило Рождество, Святки и Крещение. Ольга и Матрёна отправились помолиться в женский Благовещенский монастырь, что вёрстах в тридцати от Галета (ныне украинский город Монастыриска), а оставшийся в одиночестве Ярослав всё не мог решить - ехать на охоту или пропустить. В принципе хотел, Всей душой стремился, но, с другой стороны, очень опасался молвы: дескать, под предлогом охоты поскакал навестить Настасью. Да и если до конца откровенно, сам боялся её увидеть - и не устоять, вновь польститься. А ещё зашёл Кснятин Серославич и подлил в огонь масла:
- Лучше отложи, батюшка, мой свет, лесованье, не серди боляр. Многие и так не довольны распоряжением твоим по Настасьичу. Говорят: виданное ли дело - узаконивать побочных детей! Сроду такого не было. И размолвка ваша с княгиней тоже всем известна. Поостерегись.
- Ишь чего! - возмутился тот. - Будут мне указывать, как себя вести! Вновь зашевелились? Я их приструню. Мой отец жаловал вельмож-то не больно, да и от меня пусть не ждут милостей. Завтра уезжаю в Тысменицу.
- Говорят, объявился Вонифатьич… - неожиданно признался печатник.
- Где? Когда? - ахнул Осмомысл.
- Вроде в Болшеве. Володимер же вроде его не принял. Может быть, и врут.
- Врут, что объявился или что не принял?
- Не имею понятия, - взор отвёл подручный. Князь прошёлся по клети, потерев пальцами виски. Начал рассуждать:
- Уж не сын ли Берладника свистнул ему? Феодор сидел у Давыдки Смоленского, ничего не предпринимая. А теперь - пожалуйста, запах жареного учуял. Мерзость. Тать. Баламутить боляр не дам! - Замер посреди горницы. - А княгиня? Точно ли поехала на восток? Или же на север, тоже в Болшев?
- Исключать нельзя.
- Вот что, милый Кснятинушка: разошли дозорных. Пусть разведают всё до мелочей. А потом доложишь.
- Будет сделано, батюшка, мой свет.
Посидев один, Ярослав послал за Олексой Прокудьичем, занимавшим в последние годы место дворского - управляющего княжескими делами, ведавшего казной и судебными приговорами; после Серославича - первое лицо. Тот пришёл взволнованный, и седой хохолок на его лысой голове то и дело подпрыгивал, поднимаясь вопросительным знаком.
- Слышал, Феодор объявился в Болшеве? - обратился к нему владыка.
- Как не слышать! Володимер-княжич его не принял, но потом имел тайное свидание в роще за рекой.
- Ух, паскуда!
- И княгиню-матушку примечали в городе, но встречалась ли она с Вонифатьичем - бог весть.
- Да наверняка.
- Делать-то что будем?
Осмомысл подошёл к старому приятелю, взял его за плечи:
- Ты-то сам не ропщешь, что хочу Настасьича сделать княжичем? Кснятин одобряет через силу: на словах не против, но в душе, вижу, недоволен.
У вельможи покраснели надбровные дуги, часто заморгали глаза:
- Батюшка, мой свет, я ж как верный пёс… ты же знаешь… что бы ты ни сделал, за тебя жизнь отдам. И Миколка тож. И другие детки. Мы тебе преданы всем сердцем.
- Знаю, дорогой. И благодарю. Коли Серославич слабину даст, сделаю тебя ещё и печатником.
Охнув, собеседник замотал головой:
- Лучше бы не надо. Он гордец известный. Прикипел к печати. Сросся с нею. Добровольно ея не выдаст.
- И не на таких находил управу. Есть, кому отнять.
- Смута выйдет. Ежели Кснятин столкуется с Феодорой, быть большой беде.
- Ты уверен, что они уже не сносились? Не теперь, но раньше? Кое-кто мне на ушко молвил: в том походе на Киев, вместе с княжичем, был подкуплен Давыдкой и Вонифатьичем; по подложной грамоте развернул войска. Я сего не забыл…
Лысина Олексы заблестела от пота. Он достал платок и, кряхтя, утёрся. Нерешительно произнёс:
- Но не пойман - не вор.
- Надо, чтоб они себя проявили. И тогда накрыть!
- Как? Наставь, вразуми.
- Очень просто. Вроде бы ничтоже сумняшеся я поеду в Тысменицу на охоту. Это даст им повод развернуться открыто. Ты за мной пришлёшь своего Миколку. Я вернусь внезапно и бестрепетной дланью вырву скверну с корнем.
- Ну, а как не успеешь и они верх возьмут?
- От Избыгнева Ивачича и тебя зависит. Коль не подкачаете - сдюжим.
- Страшно, княже!
- Да давно ль ты сделался трепетным таким? Помнится, что был витязем отважным.
- Я с годами остепенился.
- Так тряхни стариной. Не в бирюльки играем, чай. В нашей обчей игре ставка - Галич. Одолеют они - никому спуску не дадут, и тебе - заодно со мною.
- Знамо дело. У меня противников среди галипких боляр - пруд пруди.
- И друзей немало, в том числе и половцы - Вобугревичи, Улашевичи, Чаргова да Бостеева чадь. Новый епископ Кирилл. Нет, покуда нас больше.
- Дай-то Бог, дай-то Бог.
Покидая город, князь подумал: «Вдруг затея не выйдет и не я, а враги победят меня? Может быть, вернуться, не обострять, ведь ещё не поздно?» Но под ложечкой всё сосало: «Настя, Настя, Настя…» - и махнул рукой, положившись всецело на волю случая.
Осмомысл и ведать не ведал, сколь серьёзно накаляется обстановка. Кснятин, разумеется, вёл двойную игру, до поры до времени угождая «и нашим и вашим»: рассказал о возникновении Феодора, дабы, в случае чего, козырнуть своей преданностью князю, но одновременно помогал и той стороне, сообщая о продвижениях и намерениях Ярослава. Вонифатьич шастал по окрестным усадьбам, подговаривая бояр, подбивая их поддерживать Владимира-Якова и княгиню, оскорблённых отцом и мужем-распутником, нехристем, спутавшимся с ведьмой и желающим посадить на трон незаконного сына, половца, ублюдка. Многие внимали сочувственно.
В то же самое время Чаргобай объезжал северных соседей - Луцк и Владимир-Волынский. Там у Осмомысла тоже накопилось недругов достаточно. После смерти Мстислава Изяславича во Владимире правил его наследник - Святослав Мстиславич. Он поссорился с галицким владыкой из-за четырёх спорных городов, в том числе и довольно крупного Бужска. А Берладников сын обещал: если Яков заступит место отца, он вернёт Бужск с окрестностями Волыни.
В Луцке проживал дядя Святослава - Ярослав Изяславич. Сам он к тёзке из Галича относился нейтрально, но его подручный - Святополк Юрьевич - люто ненавидел и желал Осмомыслу смерти. А причиной была давняя история приключившаяся девять лет назад.
Святополк тоже был одним из потомков Ярослава Мудрого, а точнее - правнуком князя Святополка II, правившего в Киеве в 1093-1113 годах. Но затем их клан уступил место более удачливым братьям и дядьям - Мономаху и Долгорукому. Правнук Святополк, князь-изгой, переменно служил разным повелителям на Руси, и в начале 60-х появился в Галиче. Неказистый, маленький, с глубоко посаженными крохотными глазками, он производил отвратное впечатление; но за ним закрепилась слава ловкого наездника и рубаки, а такие воины на дороге не валяются. Взяв его на службу, Ярослав произвёл князя в воеводы и поставил под начало Избыгнева Ивачича. Вместе они ходили на половцев, и благодаря стремительному прорыву конницы Святополка степняки под Мунаревом бросились в рассыпную, что в итоге и решило исход кампании, полный разгром кочевников и пленение их вождей.
И в других, не таких заметных, но немаловажных походах молодой вояка проявлял доблесть и сноровку. Вскоре он женился на княжне из Луцка, и она родила ему четверых детей (мальчика и тройняшек-девочек). Фаворит Осмомысла, князь имел один из лучших домов, где любил пировать и поил гостей с тем же пылом, что и воевал, приводя их в состояние совершенного изумления, отчего они падали под стол и пускали лужи. А ещё неизменно ездил с покровителем на охоту и участвовал в травле зверя ревностнее всех.
Но потом приключилась ссора.
По весне 1164 года Днестр вышел из берегов настолько, что селения до великих Быковых болот были напрочь смыты или затоплены. Ярослав отправил дружину Святополка выручать людей. Тот сопротивлялся, ехать не хотел, говорил, не его это дело: саблей махать - пожалуйста, на врага ходить - за милую душу, но младенцев вылавливать из воды да тащить поклажи купеческих караванов - не обучен, не умеет, не снизойдёт. Галицкий правитель вспылил и едва не побил строптивца: мол, и слушать ничего не желаю, есть приказ, и его надо исполнять. Воевода обиделся (он в душе считал, что ничем не ниже по происхождению своего владыки или даже выше, ведь у Осмомысла - мать-половчанка, а в его крови иноземных примесей нет), но поехал. Разумеется, действовал без особого рвения и не спас многих тех, у кого ещё имелся шанс. Например, с опозданием выслал суда, чтобы вывезти купцов, двигавшихся с солью из Удеча, и не менее трёхсот человек утонуло. А купец Нажир Воиборич, уцелев, кое-как добрался до Галича и пожаловался князю. Тот велел Святополка высечь.
Это было страшное оскорбление. Представителей не то что княжеского, но боярского рода сечь не полагалось. Их за преступления дозволялось казнить, заточать в темницу, принуждать к уплате крупной дани, изгонять в чуждые пределы; но прилюдная порка - только для простого сословия, уж не говоря о холопах. Тем не менее экзекуция состоялась, да не где-нибудь - на торговой площади, перед храмом, при стечении люда! Святополка вывели в холщовой рубахе ниже колен, босиком, со связанными руками. Княжий кат[511] Шваран Одноглазый дёрнул его за ворот и содрал одежду, предоставив толпе возможность увидать все достоинства князя. Кое-кто даже захихикал. А преступник стоял на ветру зажмурившись, вытянувшись в струнку, и лишь крестик поблескивал на его не слишком широкой волосатой груди. Наконец казнимого прикрутили к лавке, по рукам и ногам, вниз лицом, и Шваран принялся стегать его адской плетью, в кожу которой были вделаны металлические колючки, сразу кровенившие спину, поясницу и ягодицы. Сто ударов ею считались смертельными, семьдесят переносились с трудом, после сорока выживали все. Осмомысл назначил восемьдесят один.
Святополк не умер, но лежал пластом больше двух недель, у себя в одрине, и домашние прикладывали к его зияющим ранам тряпочки с настоем целебных трав. До сих пор ужасные шрамы и бугры покрывали спину князя-изгоя, и смотреть на них без смятения было невозможно. Мог ли он простить позор Ярославу? Разумеется, нет.
И когда Чаргобай появился в Луцке, не пришлось обиженного долго уговаривать. Сразу загоревшись идеей мести, выдвинул условие: «Только обещай - если мы захватим Слепца, то назначим ему сто ударов плетью!» (Меж собой заговорщики называли Осмомысла Слепцом, подразумевая его близорукость.) Ростислав же ответил: «Да хоть двести. Он и двадцать пять вряд ли вытерпит, неженка, червяк».
Вместе поскакали во Владимир-Волынский предлагать союз Святославу Мстиславичу. Тот сказал, что к большой войне сейчас не готов, но дружину в полторы тысячи выделить сумеет. С гридями Святополка и Ростислава это получался мощный ударный отряд. Галич не возьмёшь, а Тысменицу - можно.
Было решено, что мятежники стянут силы к Козове в первых числах марта. И сюда же убежали из Болшева Кснятин Серославич, окончательно сделавшись предателем, Ольга Юрьевна и Владимир-Яков с попадьёй и трёхлетним Гошкой. К сожалению, княжич вновь сорвался и ушёл в жестокий запой. Но откладывать из-за этого боевые действия было некогда. На военном совете все подстёгивали друг друга. Кснятин говорил:
- Как сие терпеть, Господи Иисусе! Ярослав безумен. Бросил Галич и сидит в Тысменице. Ждёт, когда привезут грамоту из Киева от митрополита, чтоб провозгласить Настасьича собственным преемником. Надобно спасать отчий край и избавить родину от владыки, у которого туман в голове.
- Колдовство, - уверяла Ольга. - Половецкая ведьма его охмурила. А иначе объяснить не могу. Сжечь ея, проклятую, на костре! А несносному бастардусу выколоть глаза!
Ростислав задавал вопрос:
- Надо ли устраивать бучу в столице или, обогнув город, двинуться к Тысменице и расправиться с князем там?
Святополк настаивал:
- Лучше разделиться: я захватываю Слепца и его наложницу, а одновременно Ольга и Феодор принуждают епископа Кирилла объявить Володимерку галицким правителем.
Вонифатьич кивал:
- Так вернее всего. Большинство боляр нас поддержат или, по крайней мере, тихо отсидятся. Пробил час! Дело всей моей жизни близко к завершению. Прах загубленного отца вопиет из могилки. Отомщу за него!
В целом постановили: выступить немедля, поутру 4 марта.
Что греха таить - Ярослав действительно потерял голову в Тысменице. Чувствовал себя молодым и счастливым, позабыл об угрозе переворота и витал в облаках. Сердце, как говорится, не камень, а тем более - его, любящее и доброе.
Вроде бы сначала он приехал охотиться. Но нежданно-негаданно поднялась метель, ветер дул ужасный, на аршин впереди ничего не видно, - о каком лесованье речь могла идти? Князь сидел в истобке своего дворца, грелся и играл в кости с сыном. Тот выигрывал, радовался, визжал. Вместе с ним радовался Трезорка, разгонял пыль хвостом и лизал хозяина в ухо. Где-то через час Осмомысл спросил:
- Мамка-то захаживает?
- Да, намедни была, провела со мною время от обеда до ужина.
- Ничего, здорова?
- Ой, такая красивая, как Царевна Лебедь!
У родителя пересохло во рту. Он налил себе пива из жбанчика, сделал несколько коротких глотков. Мальчик произнёс:
- А давай ея на завтра на обед позовём? Галицкий правитель насупился:
- Ни к чему. Не нужно.
- Ты не хочешь ея увидеть?
- Не хочу. Не знаю. - И опять отпил.
- Может, опасаешься?
Брови у отца удивлённо вспрыгнули:
- Я? Чего?
- Что опять полюбишь ея. Как раньше. Помолчав, Ярослав ответил:
- Может, и боюсь.
- Что же в том дурного? Мы тогда будем вместе трое.
- Я не волен в сём. Галичане не поймут и осудят.
- Эка жалость! Что тебе до всех галичан?
- Я им князь. Я им как отец.
- Но допрежде отец ты мне. Кто тебе дороже?
- Так нельзя рассуждать. Долг превыше любви.
- Кто это сказал? Ничего на свете нет превыше любви. Осмомысл отрицательно покачал головой:
- Но моя любовь не освящена Богом.
- Бог благословляет любую любовь.
Искренне растрогавшись, он привлёк Олега к себе, обнял и прижал к сердцу. Нежно прошептал:
- Мальчик, мальчик мой! Ты, конечно, прав. Я и сам так всегда считал. Но обычаи и поверья сильнее нас. Мы не вольны действовать по свободному произволу. И тем более правящее семейство, на виду у всех. А ребёнок воскликнул с горечью:
- Что ж, давай, делай нас несчастными!.. - Посидел, насупившись, но потом его осенило: - Хочешь, бросим кости? Коли выйдет у меня больше, позовём маменьку обедать. Коли у тебя - то не позовём. Пусть решает жребий!
Рассмеявшись, родитель дал согласие:
- Хорошо, будь по-твоему. - Кинул кубики с точками в бронзовый стаканчик, поболтал, потряс и выкатил на серебряное блюдце. Получилось вот что: два по шесть, третий - пять.
- Ох, семнадцать! - приуныл парнишка. - Мне не обыграть.
- Нет, попробуй.
Было видно, что сын волнуется: и мешал нетвёрдой рукой, и шептал над стаканчиком что-то заговорщицки, даже поплевал в него, - наконец накрыл блюдцем и перевернул. Поднял медленно.
Кубики лежали все тремя шестёрками.
Ярослав смутился, а Олег начал танцевать и хлопать в ладоши:
- Вышло, вышло! Бог помог! Ты не можешь теперь не выполнить!
И Трезорка прыгал вокруг него, ласково потявкивал. Князь проговорил:
- Ну, деваться некуда, надо приглашать. - А в сердцах подумал: «Боже, что я делаю?» - Завтра же с утра пошлём человека.
Мальчик возликовал:
- Любо, любо! Тятенька, родной, дай мне руку твою облобызать.
- Будет, не дури. Коли хочешь - поцелуй в щёку.
- С удовольствием!
Накануне обеда Осмомысл одевался сам, сидя перед зеркалом (вычищенным до блеска серебром в ободке), подстригал усы и расчёсывал бороду, даже маленький прыщик выдавил на ноздре. Золотистой пилочкой правил ногти. За обшлаг рукава сунул изумруд. И, надев шапку с оторочкой, вышел.
В те далёкие времена все обедали рано - около полудня. Но метель пока что не прекращалась, света белого не хватало, и в большой пиршественной гриднице по углам горели светильники. У стола стояли Олег и Настасья. Мальчик улыбался широко и открыто, радуясь случившейся встрече, а зато внучка Чарга выглядела бледной, озабоченной, не решаясь глаз поднять. Сев на тронное место, галицкий владыка сказал:
- Здравия желаю. Можете садиться.
Слуги засуетились, начали накладывать блюда в тарелки, наливать питье. Тягостная пауза затянулась. Первым нарушил её Олег:
- Тимофей считает, что метель на убыль пошла.
- Да, похоже на то, - согласился князь, разрывая руками крылышко фазана. - Коли так и будет, завтра же поедем охотиться.
- А меня возьмёшь?
- Нет, тебе ещё пока рано. Лет с тринадцати, может быть… Коли доживём.
- Отчего не доживём? - удивился мальчик.
- В жизни бывает всяко… В Галиче боляре бунтуют: недовольны указом о молодшем наследнике и моей поездкой в Тысменицу.
Тонким голосом Настенька спросила:
- Не уехать ли мне отсюда? Для всеобщей пользы? Ярослав, помедлив, ответил:
- Для меня пользы в том не станет. А во имя сына останься. - Пригубив из кубка вина, с невесёлой полуулыбкой отметил: - Да и ехать тебе разве есть куда?
Женщина заплакала, наклонившись к блюду. Вытерла платочком покрасневшие веки, пересилив себя, тяжело вздохнула:
- Путь на Небо никому не заказан.
Галицкий правитель, видимо решив, что она говорит нарочно, вознегодовал:
- Шутки, что ли, шутишь? Хочешь меня пронять? Ничего не выйдет, сразу заявляю.
Та произнесла:
- Я не покривила душою. И уже пыталась однажды. После смерти Дунюшки, девочки моей бедной. Только Чаргобай помешал, вынул из петли.
У Олега вырвалось:
- Как же ты могла, маменька?! Про меня забыла?! Но родительница молчала, смахивая слёзы платком.
- Не по-христиански это, - наставительно сказал князь. - Церковь осуждает самоубивства. - А потом смягчился: - Ну, да что вспоминать плохое. Ты в кругу друзей. Не дадим пропасть.
Настя подняла глаза робко:
- Да храни тебя Боже, Ярославе Володимерич… - И опять уткнулась в тарелку. - Что бы я без вас двоих делала!
Сын поведал отцу:
- Маменька боялась спросить - можно ль ей чаще приходить ко мне во дворец, раза два или три в неделю? Мы могли бы с ней заниматься разговорным греческим языком…
Улыбнувшись в усы, Осмомысл ответил:
- Дозволяю, сыне… а тем более за уроки следует жалованье платить. Ты ведь издержалась небось, Настасья?
Женщина смутилась и кивнула неловко:
- Есть слегка… Здешняя попадья смотрит на меня косо - мол, живу задаром, объедаю их…
- Стало быть, решим: переедешь к нам во дворец. Но, понятно, не в княжеские палаты - хватит пары горниц в левом крыле. Будешь на правах наставницы княжича. А за сё получать кров и стол. Больше для тебя сделать не могу.
- И на том спасибо, милостивый княже…
К вечеру метель улеглась, и властитель Галича на другое утро вместе с ловчими отправился на охоту. Им благоволила судьба: завалили тура и двух секачей[512], ехали назад, распевая песни. И затем пировали в гриднице, заедая вино мясом свежеприготовленной животины.
Князь уже не помнил, кто довёл его до одрины, кто помог раздеться, уложил и укрыл. Помнил только сон: солнечное утро, жёлтый песчаный берег Днестра, он сидит отчего-то в камышах и украдкой смотрит, как Настасья раздевается для купания; обнажённые её прелести, матовые, смуглые, непередаваемо сладкие; тонкий гибкий стан и глубокая ложбинка спины; на затылке собранные тёмные волосы, а из них торчит коричневая костяная заколка в виде оленя, но отдельные завитки и пушок на шее свободны, придавая женщине особое обаяние; а глаза, глаза! - что за чудо эти глаза, карие, лукавые, - смотрят на него и смеются, - да, она, обвернувшись, видит в камышах Ярослава, и скрывать больше нечего, он встаёт, идёт, хочет её обнять, но она бежит и ныряет в воду; уплывает и удаляется, а ему отчего-то нельзя догнать, он стоит, плачет и кричит: «Настя, дорогая, вернись! Я люблю тебя!»
Осмомысл проснулся, резко сел на ложе. Понял: это сон, и вздохнул с облегчением; Настенька жива, никуда не делась, Тимофей накануне ему доложил, что перевезли её вещи в левое крыло; стало быть, ночует под одной крышей с ним… Галицкий правитель прилёг, смежил веки и опять увидел внучку Чарга в красоте её наготы; попытался отогнать навязчивое видение, повернулся на другой бок, но оно не исчезло, продолжало будоражить плоть, заставляя сердце биться учащённо. «Ну уж нет, не поддамся этому искушению», - проворчал мужчина, встал с одра и, набросив шубу на плечи, запалил свечу. Взял какую-то византийскую книжку, наугад раскрыл. Это был сборник стихотворений светского поэта Христофора Митиленского, жившего за столетие до описываемых событий; на глаза Ярославу попались следующие строки, писанные по-гречески: «Что наша жизнь? Игра, не более. Так покорись судьбе и поступай, как выпадут из стаканчика на блюдо игральные кости…» Вспомнив вечер с Олегом и его предложение бросить кубики - звать Настасью или не звать, - даже содрогнулся от внезапного совпадения. Отшвырнул книжку прочь, сел и вытер выступивший на лбу пот. «Может быть, она действительно ведьма? - неожиданно родился вопрос. - Насылает чары, ворожит, колдует, и моя любовь - только колдовство? - Он перекрестился. - Нет, невероятно. Я ея знаю с детства, выросла на моих глазах. И Арепка не была ведьмой, лишь умела кое-что предсказывать из грядущего. Так чего ж бояться настоящей любви? И зачем противиться зову сердца? - Князь поёжился в шубе и уставился на пламя свечи. - Как узнать - хорошо или плохо? Кто подскажет? Намекнёт хоть немного? - Посмотрел на книжку, лежащую на полу. - «Покорись судьбе, поступай, как выпадут из стаканчика кости…» А? Попробовать? Если только в шутку…» Руку протянул к резному ларцу, вытащил стаканчик и кубики. Загадал: если вдруг окажется больше девяти, посещу Настю; если меньше - кликну челядь, пусть затопят баньку, чтобы вместе с паром вышло из меня это наваждение.
Постучал в стакане костями, выбросил на столик: вышло - три, четыре и два - ровно девять! Ну, не издевательство?
Он махнул рукой: коли так - никаких Настасий, стану мыться в бане! Растолкал охранника, задремавшего на посту возле входа в спальню, сделал распоряжение. Но когда доложили, что парная готова, можно начинать, сухо бросил: «Поднимите в левом крыле Настасью. Пусть приходит тоже».
Это было продолжением сна… Жаркая душистая баня, клубы пара, пахнущие полынью, он сидит в просторной рубахе, ждёт нетерпеливо, слышит хруст шагов по ночному снегу, скрип дверной петли, и в тумане появляется Настя, раскрасневшаяся, взволнованная, недоверчиво спрашивает его: «Звал ли, княже?» - «Звал, конечно звал!» они бросаются навстречу друг другу, И целуются бессчётное количество раз, плачут и смеются, и одежды падают на дощатый пол, и тела соединяются радостно, живо, молодо, победившая женщина раскрывается перед ним всецело, позволяя делать с собой любое…
«Господи, свершилось, - думал Осмомысл на вершине неги. - Как же хорошо! И теперь - будь что будет!»
Так прошёл февраль, а 6 марта прискакал из Галича Миколка Олексич:
- Худо, худо, батюшка, мой свет! Полчища врагов движутся на нас. Во главе их - Святополк Юрьевич с Ростиславкой Ивачичем. А княгиня и княжич в городе шуруют, заодно с Кснятинкой и Феодоркой…
Ярослав улыбнулся:
- Это ничего, всё идёт, как надо. У меня Избыгнев Ивачич и Гаврилко Василии наготове. Мы устроим изменщикам неплохую баньку!
План удался. На пути к Тысменице войско волынян и дружина Берладникова наследника были атакованы ратью Осмомысла. У мятежников сдали нервы, и они побежали прочь. Лишь одни гриди Святополка продолжали рубиться рьяно, но и их тоже быстро смяли. Чаргобай увлёк своего соратника в рощицу, и они скрылись за сугробами, опасаясь погони, но никто за ними не поскакал. А Гаврилко Василич действовал в самом Галиче: окружив кремль, взял под стражу четверых заговорщиков - Серославича, Вонифатьича, Ольгу и Владимира. И пошёл докладывать Олексе Прокудьичу: дело сделано, можно отдохнуть, ожидая князя.
- Молодцом, Гаврилко! - похвалил его старый дворский. - Выше всех похвал. А надёжны ли засовы да твои караульные?
- Хо, а то! - засмеялся тот. - Таракан не пролезет.
- А в какой палате разместил негодников?
- В дальней, Перемётной.
У вельможи от ужаса хохолок на лысине стал, будто восклицательный знак. Замахав на Василича руками, быстро-быстро проговорил:
- Ты с ума сошёл! Быстро переведи, коль ещё не поздно!
- Что такое? - подивился дружинник. - Ведь палата глухая, там и окон нет!
- Дурень! Есть подземный ход! По нему я бежал когда-то вместе с Ванькой Берладником, уходя от гнева князя Володимерки!
- Свят, свят, свят! - побелел Гаврилко; кинулся спасать положение, бросил на ходу: - Ничего, догоним!..
Не догнали. Перемётная палата оказалась пуста, а преследование под землёй и снаружи ничего не дало - баламутов и след простыл. Видимо, смогли перейти по льду через Днестр. А куда поскакали - отгадаешь разве?
Ярослав, конечно, рассердился вначале, поругал Прокудьича и Василича, но потом быстро отошёл и сказал:
- Бросить небольшие дружины по всем сторонам. Если не догнать, то хотя бы не дать укрыться в Галиции. Пусть бегут куда захотят - на Волынь или к ляхам. На моей земле быть их не должно.
Тут как раз привезли грамоту с Днепра: митрополит Киевский и всея Руси благословлял указ Осмомысла о признании Олега законным княжичем. Радость была великая. Князь велел привезти сына из Тысменицы, чтобы жил он отныне в Галиче, пользуясь правами наследника. Заодно разрешил и Насте переехать с отпрыском… С ней, Понятно, он не появлялся на людях как с женою-княгиней, в храм ходил отдельно, но во всём остальном поступал, будто бы с супругой, даже разрешал спать в одной одрине. Все об этом знали. И нельзя сказать, чтобы одобряли. Недовольство продолжало бродить в умах, сплетнях разговорах. Многие церковники и бояре кривились. С новой силой сочувствовали изгнанным Владимиру и его матери. Говорили тайно: «Даже после благословения патриарха не признаем бастардуса. Ведьму эту поганую, падо устранять Ярославку. Больно намозолил глаза». Самые бесстрашные пробовали снестись с Волынью, посылали гонцов: там, по слухам, обретались убежавшие Святополк с Чаргобайкой.
Возвратились гонцы во второй половине мая, сообщили вот что: Юрьич и Берладников сын собирают силы для второго нашествия на Галич; с ними Феодор Вонифатьич; а княгиня, княжич с поповной и Кснятин Серославич ускакали в Польшу и живут в замке у принцессы Ирины (младшей дочери Осмомысла), взявшей католическое имя Агнесса (Агнешка), и по первому зову могут вернуться. Взбудораженное боярство вновь зашевелилось, обретя надежду.
Страшные события развернулись осенью.
Замок, где нашли прибежище Ольга и Владимир с семьёй, находился в городе Калише. Младшая дочка Ярослава, выйдя замуж за польского принца, проживала с ним не так далеко отсюда, в Познани. Увидав приехавших мать и брата, вовсе не удивилась, словно бы рассталась с ними вчера, а не семь лет назад; полусонно проговорила: «Это вы? Что-нибудь случилось? Ну, ступайте в Калиш, в замке его высочества вас никто не тронет». Даже не догадалась показать бабке внуков, а когда Долгорукая попросила её о том, дёрнула плечами: «Да смотри, не жалко. Ничего особенного, дети как дети». И сама на племянника Гошку никак не отреагировала.
В Калише действительно было тихо: мирная река Просна в зелени окрестных лесов, домики крестьян, кони на зелёном лугу. Вежливые слуги. Несколько недель прожили спокойно, отходя от недавних приключений, а потом снарядили Кснятина в дорогу - ехать во Владимир-Волынский на разведку. Он отправился в середине мая и как будто бы в воду канул.
Княжич успокоился, вышел из запоя и с немалой охотой занялся обустройством псарни и крольчатника. В сотый раз объяснял Поликсении: «Понимаешь, у меня душа отдыхает, если я гляжу на домашних зверей. От людей ждёшь подвоха, а от них ничего, кроме радости». - «А тогда не знаю, - отвечала поповна, - как ты отнесёшься к появлению в мире нового не кролика или пса, но ребёночка». «Что? Откуда?» - не догадывался Владимир. «Я опять чреватая». - «Господи, неужто? - радовался он. - Ну, конечно, счастлив! Надо известить матушку. Племя Долгоруких растёт, нету нас могучее!» Не произносил «племя Осмомысла», будучи, как прежде, маменькиным сынком.
На макушке лета неожиданно прискакал Серославич и привёз хорошие новости. Князь волынский Святослав Мстиславич продолжает оказывать им поддержку. Вновь за обещание возвратить ему бужские земли, отнятые Галичем, разрешает Якову взять в кормление пограничный город Червень, переехать туда и копить силы для разгрома отца. Вместе с Яковом там поселятся Святополк с Чаргобаем, станут помогать. Феодор Вонифатьич в облике монаха окопался в монастыре возле Болшева и ведёт работу среди церковников. Осенью, Бог даст, можно будет выступить.
Это сообщение так взвинтило княжича, что не мог он ни пить, ни есть двое суток, по прошествии которых впал в безумное состояние, близкое к тому, что случалось иногда с его дедом. Внука тоже вязали по рукам и ногам, окунали в укроп, натирали виски разными маслами и читали над ним молитвы. Дня четыре спустя приступ миновал. Молодой человек приходил в себя, постепенно набирал силы. А к исходу июля мог уже садиться в седло.
В августе они с Серославичем поспешили в Червень (нынешнее село Чермно в Польше), так как время действительно поджимало. Женщины пока оставались в Калише - до Победы над Ярославом и особой весточки от мужчин, позволяющей вернуться на Русь безбоязненно.
Объявление княжича в Червене окончательно воодушевило его сторонников. Во главе собранного войска снова встал Святополк. Кснятина послали в Болшев - помогать.
Феодору разлагать изнутри боярство и духовенство. Чаргобай собирал средства для кампании.
Выступление намечалось на 20 сентября. Но внезапно разведка донесла: Осмомысл бросил против них галицкую рать во главе с Избыгневом Ивачичем. На военном совете было решено: основным полкам под покровом ночи выйти из Червеня и кружным путём устремиться к Галичу; а Избышку с дружиной пропустить, чтобы осаждал пустой город; и пока расчухает правду, дело будет сделано.
Под дождём, в темноте уходили заговорщики на решающий бой. Двигались лесами на юг, дабы, миновав Перемышль, погрузиться в ладьи возле Городка и уже по Днестру понестись в стольный град своего вожделенного княжества.
Это лето стало самым счастливым в жизни Ярослава. Вроде бы опять обрёл молодость - несмотря на сорок три года, ухудшающееся зрение и косые взгляды бояр. Выходил к людям с ясными очами, весело кивал на приветствия и судебные споры разрешал с лёгкостью. Заложил новый монастырь. А калекам и нищим на паперти подавал щедрее обычного.
Много времени уделял Олегу. Вместе с ним катался на лодке по Днестру, обучал верховой езде и рассказывал о героях древней истории. Например, утверждал, что троянцы - старое славянское племя, жившее в Малой Азии, названное в честь былинного князя Трояна, предка русичей, а Троянская война разразилась между греками и русколанами. И ещё восхищался князем Бусом-Белояром, жившим в Киеве-Кияре, но не нынешнем, на Днепре, а в другом, у Алатырь-горы (Эльбруса), и разрушенном гуннами. Этот Бус-Белояр, полубог-получеловек, был женат на прекрасной деве Эвлисии, от которой имел сына, прозванного Бонном (или Баюном) за умение петь великие гимны под гусли. Бус-Белояр вместе с князем Словеном победил на Дунае готского (германского) короля Германариха, мстя за гибель своей сестры, Царевны Лебеди, и убил его мечом, и про то Боян сложил прекрасную песнь. Но потом готы победили славян и распяли на кресте Буса, словно бы Иисуса Христа… И о старых богах рассказывал сыну - например, о боге Велесе[513] (или Волосе, Волохе, Волхе), в честь которого названы реки Волхв и Волха (Волга), а его жрецы называли себя волхвами.
- Но Белее - языческий бог, поганый, - говорил Олег, - почитать его - грех. Или нет?
- Почитать не надо, - соглашался родитель, - но не помнить тоже нельзя. Наши предки его любили, ставили кумиры-идолы, называли себя велесовыми детьми. Как ни относись, мы с тобой - велесовы внуки. Забывать о предках нельзя.
Часто днём заходил в клети к Настеньке и смотрел, как она склоняется над шитьём, оттопыривая нижнюю губку, любовался молча; или же она заходила к нему и, пристроившись в уголке, наблюдала, как её повелитель пишет, близоруко щурясь, самый кончик пера обмакивает в чернила, чтоб не сделать кляксы, и, лизнув указательный палец, шумно переворачивает пергаментную страницу.
Вчетвером вечеряли - князь, Настасья, приглашённая ими Болеслава и Олег. Иногда звали скоморохов, чтобы те их потешили (церковь не любила бродячих артистов и гоняла с ярмарок, видя в них отголоски язычества, но для Осмомысла делалось исключение). А потом, помолясь, расходились по спальням. И о том, что происходило между Ярославом и его возлюбленной, промолчим деликатно, но заметим, однако, что она расцвела в то лето необыкновенно, рассыпая искры счастья из глаз, прямо-таки светилась от переполнявшего её ликования, отчего недоброжелатели продолжали цедить сквозь зубы: «Чисто ведьма. Нешто красота такая от Бога? Нет, от диавола!»
К сведениям, доходившим до галицкого владыки о приготовлениях в Червене, относился пренебрежительно: что они вообще могут, червяки, букашки? Этот Святополчишка-замухрышка? Неудачливый отпрыск Берладника? Выживший из ума Феодор? Никакой опасности. Сунутся - побью. Наконец разрешил дворскому Олексе Прокудьичу, беспокоившемуся больше остальных, снарядить дружину Ивачича и отправить к Червеню. А потом опять пребывал в полной эйфории.
Лишь Кирилл, новый епископ галицкий, относившийся к Ярославу сочувственно, продолжал свои отрезвляющие речи:
- Действуешь неправедно, княже. Паства недовольна. Зреет смута. Коли полыхнёт - обожжёт любого.
Но правитель не верил:
- Ничего не будет. Всё в моих руках. А твои речи нудные, как покойного отца Александра, моего бывшего духовника.
- Он, глаголя о преступной твоей любви к половчанке, изрекал истину. Мы Олега признали княжичем, но на большее не отважимся и развод с Ольгой Юрьевной не благословим никогда.
- Ну, так я отпишу челобитную патриарху в Царь-град.
- Не позорься, одумайся. Виданное ли дело - вознамериться узаконить двоежёнство!
Тот настаивал:
- Своего добьюсь! Силой постригу Долгорукую в монахини и тогда женюсь на Настасье.
Иерарх крестился:
- Замолчи, несчастный! Как тебе не совестно? Обезумел в своём греховном вожделении. Ты учти, Ярославе: коль толпа не выдержит и захочет увидеть ведьму на костре, Церковь помешать не сумеет.
Князь внимал с улыбкой:
- Где уж Церкви! Как-нибудь и сами управимся. Значит, не предчувствовал до последнего дня.
Но зато Настенька не могла найти себе места: беспрерывно молилась у образов, заклиная Пресвятую Деву Марию защитить своих любимых мужчин - Ярослава с Олегом. Плакала, крестилась. А потом запиралась в горнице и пыталась колдовать, как Арепа, - возжигая свечи и шепча заклинания над священной чарой.
В полусне и полубреду ей явился Чарг. Он смотрел на внучку печально, говорил устало:
- Будь тверда, дорогая. Ты нарушила мой запрет и опять ворожила. Я тебя спасти не сумею.
- Смерть моя близка? - спрашивала та, холодея.
- Ближе не бывает.
- А Олег? А князь? Им какая уготована участь?
- Час их ещё не пробил.
- Слава Богу! От одной этой мысли делаюсь спокойнее.
- Пусть она, эта мысль, утешает тебя и дальше.
- Деде, ответь одно: мне гореть в адском пламени? Он молчал, опустив очи долу.
- Деде, не терзай: ты считаешь, что я потратила жизнь напрасно?
Прорицатель покачал головой:
- Я не знаю. Ты любила - и это главное. Тот, кто любит, существует не зря.
Половчанка заплакала:
- Но любовь принесла столько тягот!
- Что поделаешь! Тот, кто любит, страдает.
- Разве ж не бывает любви без мук?
- На земле ничего не бывает без мук. Ибо жить на земле - уже мука. Но священная, великая мука!
Лишь 8 сентября Настенька решилась заговорить с Осмомыслом о возможном бегстве из города.
- Да с какой стати, душенька? - удивился владыка Галича.
Та ответила неопределённо:
- Было мне видение… очень нехорошее.
- Говори яснее.
- Не могу, нельзя. Ты мне не поверишь. Об одном молю: заберём Олежку и уедем в Тысменицу для начала.
- Никогда.
- Я тогда погибну.
- Ничего не бойся.
- Я не за себя, но за вас боюсь.
Утром 9 сентября зазвонил колокол на площади. Что такое? Прибежал дрожащий от ужаса Миколка Олексич: тятеньку убили! Как, чего? Чернь, подзуживаемая боярами, стала драться с местными половцами - Вобугреевой и Бостеевой чадью; дворский попытался унять обе стороны, и его разорвали в клочья. Требуют им выдать Чаргову Настасью, чтобы сжечь её на костре.
- Где Гаврилко? - крикнул Осмомысл, поднимаясь.
- Держит оборону кремля. Но бунтовщиков больше. Князь схватился за голову:
- Ах, не в добрый час отпустил я Ивачича! Без него не выстоять.
- Говорят, будто Кснятин в городе.
- Негодяй! Удавлю поганца.
- Сила на его стороне.
Город сошёл с ума. Галичане жгли дома половцев, избивали их жён и детей. Дым пожарищ заволакивал небо. Люди Кснятина распахнули ворота и впустили конницу Святополка. Он прорвался к кремлю, начал штурм, смял охрану Гаврилки Василича (самому Гаврилке проломили булавой голову и обезображенный труп сбросили со стены в ров), пробежали в палаты Осмомысла. Но навстречу им вышла Болеслава - бледная, суровая, на руках с маленьким Василием; грозно произнесла:
- Стойте, заклинаю! Я жена Володимера Ярославича это сын его. Коль хотите двинуться дальше, то убейте обоих!
Из толпы нападавших вышел Чаргобай; утирая пот, тяжело сказал:
- Отойди, княжна. Мы тебя не тронем. Пощадим дитя. Нам нужны ведьма и Слепец, вместе с их бастардусом.
- Ни за что! Не смейте!
- Извини. Подвинься. - И её отстранили, сами бросились дальше.
Разумеется, никого не нашли, так как по известному уже подземному ходу четверо беглецов (с ними был ещё Миколка Олексич) устремились к буковой роще за городом. Но поскольку Кснятин Серославич этот вариант просчитал заранее, их уже ожидали при выходе на поверхность воины-мятежники. Несмотря на сопротивление, всех четверых схватили и поволокли в Галич. По дороге обезумевшая толпа, лишь недавно падавшая ниц перед Осмомыслом и превозносившая его доблести, чуть не растерзала свергнутого владыку. Еле-еле дружинникам Святополка удалось оградить захваченных от сиюминутной расправы. Пленников препроводили в острог, бросили в раздельные ямы. Сверху ям задвинули каменные плиты. И, довольные собой, с шутками и руганью победители удалились.
Ярослав упал на колени, стал молиться и плакать. Повторял бессчётно:
- Господи, прости! Сохрани и помилуй Настеньку, Олежку и меня, грешного. Не дозволь сгинуть опозоренным. Не карай сурово!
По плите тарабанил дождь. Взбунтовавшийся город насыщался горячей кровью.
На другое утро, серое, холодное, вымокшего и продрогшего Ярослава извлекли на свет Божий и доставили во дворец. Там сидел синклит[514]: Святополк, Чаргобай, Кснятин и Феодор с преподобным епископом Кириллом. Все, за исключением иерарха, встретили захваченного правителя с неприязнью, нескрываемым отвращением и оставили стоять посреди палаты, словно подсудимого. Начал Кснятин:
- Не взыщи, Володимерич, но в случившемся ты один виновный. Я тебе внушал многократно - отступись, одумайся, призови из Болшева сына и не затевай дела о признании бастардуса. Ты ж нарочно настаивал! И открыто жил с ведьмой! Вот народ и восстал!
Глядя исподлобья, Осмомысл ответил:
- Если б вы народ не мутили, он бы не посмел. Тут вступил Вонифатьич:
- Семя наше взошло на заранее подготовленной почве. Ты не разрешал веча, не давал вольности болярству, правил самочинно. Как сие терпеть?
- Вольность вам? - возмутился князь. - Вы б нагородили с три короба! Об одном жалею: что тебя не отловил, пёс поганый, и не кинул в Днестр с камнем на твоей вые![515]
Феодор забулькал, обращаясь к сообщникам:
- Слышали? Вы слышали? Что ещё с ним нянькаться? I Бесполезно!
- Совершенно согласен, - поддержал Святополк. - Сто ударов плетью на площади. А когда дух испустит, тело бросить собакам!
- Погодите, чада мои, - оборвал его священнослужитель. - Он покуда - законный князь…
- Никакой не законный, - вставил Ростислав. - По закону - мой родитель Иван и я должны были править!
- Он покуда - законный князь, - повторил епископ, глядя своими ясными голубыми глазами на Осмомысла, словно говорил: слушай, что скажу, и запомни, - и до той поры, как мы не получим подписи его под составленной хартией, что он отрекается, призывать Володимера не имеем права.
- Хартия готова, - сообщил Кснятин, - пусть ея подпишет.
Ярослав оскалился:
- Лишь с одним условием: коли Святополк трижды поцелует меня между ног!
Заговорщики зашумели, начали ругаться, лишь один Кирилл укоризненно покачал головой в фиолетовом клобуке.
- Если же серьёзно, - продолжал правитель, - то у вас единственная возможность избежать собственной погибели: отпустить меня и моих родных и убраться из Галича как можно скорее.
- Он ещё будет угрожать! - крикнул Святополк. - Мерзкая мокрица! Или ты подписываешь отречение, или мы сожжём на костре и сучонка, и сучку! Выбирай!
Поиграв желваками, бледный, задыхающийся от гнева, Осмомысл сказал:
- Нет! Не подпишу. Чтоб вы сдохли, христопродавцы!
- Уведите, - приказал Чаргобай. - Бросьте снова в яму. Пусть ещё подумает.
И когда князя удалили из залы, Серославич обратился к епископу:
- Отче, соглашайтесь. Галичане требуют этой жертвы. Мы покажем силу, Ярославка поймёт, что деваться некуда - вслед за Наськой мы погубим Настасьича. И тогда подпишет.
Опустив глаза, иерарх ответил:
- Соглашаться не стану, но и воспрепятствовать не могу. Бо на всё воля Божья. Поступайте как знаете.
На торговой площади возвели дощатый помост, посреди которого высился только что обструганный столб. И со всех сторон его обложили хворостом и соломой. Горожане стекались загодя, занимая лучшие для обзора места; в разговорах и шёпоте слышалось одно: «Ведьма, ведьма, это справедливо, ведьму надо сжечь!» Вскоре же народу набежало такое количество, что какую-то бабку сдавили насмерть, но она, умерев, продолжала вертикально стоять, стиснутая телами. Капал мелкий дождь. Небо было обложено тучами.
Ровно в семь утра появились на паперти заговорщики во главе с Кснятином и Святополком; не было епископа: тот сказался больным. По помосту к столбу вышел Шваран Одноглазый: кто бы ни пришёл к власти, он старательно исполнял свою работу и казнил любого приговорённого.
- Вон - ведут, ведут! - прокатилось среди зевак. - Ведьма, ведьма!
И дружинники Чаргобая вывели Настасью в долгополой рубахе, бледную, простоволосую, босиком, но великолепно прекрасную даже в это трагическое мгновение. Чёрные волосы по плечам в сочетании с белизной кожи были дьявольски хороши. А овальное, похудевшее лицо с тёмными кругами возле глаз чем-то отдалённым напоминало лик Спасителя на Голгофе.
Женщину подтолкнули к столбу, и палач прикрутил её руки верёвками к дереву. В тишине раздался голос бывшего печатника; Серославич проговорил:
- Галичане! Люди добрые! Наконец торжествует справедливость. Мы казним колдунью, диаволопоклонницу, заговорами и чарами помутившую разум князю Ярославу и внёсшую раскол между ним и княгинею. Но теперь будет замирение. Пусть огонь очистит нашу землю от зла. Сам епископ Кирилл не противится этой жертве. Так свершится же воля Небес! Ибо все мы - слепые орудия в битве Света и Тьмы! Будем счастливы!
- Любо! Любо! - согласились люди, и волна одобрения прошла по толпе.
- Дайте мне сказать! - крикнул Чаргобай. - Довожусь ей двоюродным племянником. И моё сердце обливается кровью, глядя на нея у позорного столба. Но помочь ей не в силах. Ибо я православный и отрёкся от поверий и волхвований предков-половцев. А Настасья продолжала колдовать - я тому свидетель: в Пафлагонии напустила порчу на младую деву в городе Энее, а потом сняла хворь своим чародейством. Потому как одержима нечистым. А у княжеского престола не должно быть исчадий ада! Пламя этого костра сделает наш дух крепче и спокойнее!
- Любо! Любо! - поддержали его галичане, кто-то с Удовольствием свистнул.
- Пусть теперь она скажет, - разрешил Святополк Юрьевич. - Может, хоть покается перед гибелью.
- Нет, не надо! Не желаем слушать! - зароптали жители.
- Будьте великодушны, - продолжал настаивать Князь-изгой. - Поступайте по-христиански. Ибо Он учил возлюбить врагов. - И велел Настасье: - Говори, несчастная.
Все взглянули на половчанку. Та смотрела в небо, и обильные слёзы заливали ей щёки. Красные сухие губы произнесли:
- Господи, помилуй мя… Ты же знаешь, что я не ведьма… Если и ворожила, то не со зла…
- Ворожила! - ахнули в толпе. - Слышали? Она ворожила!
- …но пытаясь спасти людей от хвори и боли… не мутила разума Ярославу… только лишь любовью своею…
- А-а, любовью мутила!.. - подхватили люди. - Ведьма, ведьма!
- …родила ему чадо, признанное княжичем…
- Нет! Не княжич! Не верим!
- …и осталась до конца Твоею рабою, ибо нет святее великой Троицы - Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа!
- Подлая! Лукавит! Жечь ея!
- Господи! - воскликнула осуждённая. - Всемогущий Боже! Коли Ты так решил, я и рада, что уйду не по собственному почину, как нередко думала, но по Промыслу Твоему. Мне мучения не страшны. С радостью приму избавление от земных оков, от того, что мешала всем, никому не нужная… Я перед Тобою чиста. И приду к Страшному Суду без малейшего к тому трепета. Господи, прости!..
- Жечь ея! Жечь немедля! - разнеслось над площадью, и толпа стала наседать, приближаясь к помосту.
Кснятин Серославич взмахнул платком. Кату поднесли запалённый факел, и Шваран Одноглазый сунул пламя в солому. Но она оказалась влажной, разгоралась нехотя, с дымом и шипением, вроде бы противясь незаконному делу. Чаргобай что-то приказал своим гридям, те ещё принесли огня, стали поджигать хворост с четырёх углов. Наконец костёр вспыхнул, как положено, охватил помост, быстро подбираясь к столбу.
Вдруг вперёд выскочил пожилой мужчина и, тряся бородой с проседью, начал голосить:
- Дочка! Доченька! Не пущу! Не надо!
Это был Микита Куздеич, Настенькин отец. Бросился к костру, стал расшвыривать горящие ветки. Но сияющий смерч взвился к небу, отчего толпа, ахнув суеверно, схлынула назад, распахнула глаза от благоговейного ужаса, силясь рассмотреть, что творится с ведьмой и её родителем. Но уже не видела ничего, кроме алых обезумевших языков пламени и слепящих искр…
Кое-кто из зевак после утверждал, будто в тот момент разглядел, как из туч возник призрак старого Чарга, протянул костлявую руку и увлёк за собой наверх собственную внучку. Но другие, не узревшие чуда, им не верили, обвиняли болтунов, что они с утра слишком много выпили.
Тем не менее день спустя дворские холопы, убиравшие площадь от ужасного пепелища, обнаружили в золе лишь один мужской обгоревший костяк, женского найти не смогли. Но, с другой стороны, слишком и не искали…
Казнь произошла месяца сентября 11 числа 1173 года от Рождества Христова. Город был по-прежнему под пятой мятежников.
Осмомысл, услышав о сожжении своей ненагляды, только рассмеялся: ишь, чего брешут, негодяи, чтоб меня дожать! Но тогда к нему привели Болеславу, и она подтвердила: сказанное - правда, Насти больше нет и сейчас заговорщики угрожают уничтожить Олега.
Ярослав сидел словно истукан. Неожиданно вздрогнул, тихо застонал и упал без чувств. Болеслава бросилась его поднимать. Он открыл глаза, приподнялся, скорбно обнял невестку и заплакал тихо. Повторял одними губами: «Вот несчастье, Господи… Как мне жить теперь?»
Женщина взмолилась:
- Подпиши отречение, сохрани сына.
- Подпишу, изволь. Всё уже едино…
Быстро принесли грамоту. Ярослав приложил к ней руку, не читая. И опять сидел с Болеславой, плакал и дрожал, будто бы от холода. Спрашивал её:
- Как ты думаешь, больно было Настеньке? Та его утешала:
- Я надеюсь, что нет, при таком-то пламени умирают мгновенно.
Промокал глаза и сморкался. Сам с собой рассуждал:
- Но ея-то за что? Благо бы меня… я во всём виновный… - Поворачивался к жене сына, говорил уверенно: - Не колдунья, но мученица святая. Слышишь, да? Страстотерпица и раба Божья. Солнышко моё, любушка, соловушка… Как мне одиноко и больно! - И, упав ей на грудь, разражался слезами.
На другой день привезли Владимира-Якова. Перед въездом в ворота новому правителю Галича подали белого коня, и наследник возник перед взорами столпившихся горожан, словно триумфатор, с гордо поднятой головой и закрученными кверху усами. Правда, у дворца конь споткнулся и упал на передние колени, чуть не вывалив всадника в грязи. Но Владимир удержался в седле, натянул поводья и поднял скакуна с земли. Все кругом приветствовали молодецкий этот поступок.
Отдохнув и помывшись с дороги, он созвал соратников за накрытый стол, чтобы за едой обсудить положение дел. Те ему доложили обстановку в городе, описали умерщвление Настеньки. Новый князь спросил:
- Что отец? Убивается, плачет?
- Нет, уже получше. Всё благодаря Болеславе: утешала его, чуть ли не за руки держала два дня.
Молодой правитель ответил:
- Да, она женщина душевная. Настоящая христианка.
Рассказал друзьям, что послал гонцов во Владимир-Волынский и Калиш. В первой грамоте сообщал Святославу Мстиславичу о смещении Осмомысла и о передаче города Бужска с его окрестностями в подчинение Волыни. А в другой приглашал Ольгу Юрьевну и поповну с детьми возвратиться в Галич.
- Как же будет с твоей поповной? - обратился к нему Кснятин Серославич. - Ты сидишь на престоле, должен жить с Болеславой и забыть прежних полюбовниц. А не то выйдет срам: от одной избавились, а вторую - здрасьте пожалуйста! - тут же приютили.
У Владимира вспыхнули от злости глаза:
- Вот ещё, придумал! Как хочу, так и поступлю. - Но, отпив вина, быстро помягчел, - Ладно, там посмотрим. Может быть, верну Поликсению отцу Дмитрию. Четверо его деток, двое от меня - вместе веселее им будет.
Тут же он раздал должности: Святополка сделал своим тысяцким - во главе дружины, Чаргобая - дворским, Кснятина вновь назначил печатником, Феодору поручил созывать боярское вече, а епископа Кирилла попросил провести заупокойную службу по погибшим в этой смуте с той и с другой стороны.
Разгорелись споры вокруг Осмомысла. Святополк жаждал мести и настаивал на публичной порке. Многие его поддержали. А глава Галицкой епархии возражал, говорил, что с отрёкшегося князя и сожжения Настеньки достаточно. Яков быстро взял сторону священника:
- Да, согласен. Хватит разных бесчинств. Выделю ему Коломыю - пусть сидит вдалеке отсюда, на реке Пруте, вместе с маменькой мирно доживает свой век, за любимыми книгами древних авторов. Да такой судьбе можно позавидовать! Я и сам был бы рад провести подобную старость.
Святополк, разумеется, надулся, но смолчал. Пир закончился далеко за полночь. Пьяного правителя отнесли в одрину, уложили в постель и оставили отсыпаться до утра.
Но подняли раньше: во дворце были топот, крики, зарево пожарища освещало чёрное небо; полусонный князь, ничего не соображая с похмелья, хлопал перепуганными глазами, спрашивал стоящего напротив Ростислава:
- Ась? Какого лешего? Тот орал и топал ногами:
- Да вставай, придурок! Мы ужо пропали! Полчища Избыгнева в город ворвались! Вонифатьич убит, Святополк ранен. Надобно бежать по подземному ходу!
У Владимира от ужаса приключился приступ медвежьей болезни, и желудок сработал прямо на ложе.
- Господи, засранец! - сплюнул Чаргобай. - Ну, идём скорее! Подмываться некогда! - И они устремились к Перемётной палате.
Прилетевшая из-под Червеня конница Ивачича быстро овладела кремлём. Гриди перебили охрану у дверей Ярославовой клети и освободили пленённого князя. Он их обнял, крепко расцеловал, поблагодарил за служение долгу. Приказал подоспевшему Избыгневу:
- Живо дуйте в острог. Там Олег и Микола Олексич, надо вызволять. А ещё людей - в рощу, где дыра от подземного хода. Захватите смутьянов - всех, кто уцелел!
Вышла Болеслава со слезами радости на глазах:
- Счастье-то какое, свет мой, батюшка! Не гадали, не чаяли… Ты опять полновластный князь!
Взяв сноху за локоть, Осмомысл поцеловал её в щёку:
- Доченька, голубушка. Я всегда им был. Отречение ложное, ибо взято под принуждением. Всё теперь восстановим по-старому. - Горестно добавил: - Нет, по-старому уже не получится. Настенька погибла, нет в живых Олексы Прокудьича и Гаврилки Василича… Кончилась одна полоса жизни, начинается новая.
Женщина ответила:
- Постараемся выдюжить. Помнить о невинно загубленных и любить живых.
Он поцеловал её снова:
- Я тебя люблю, золотая. Ты меня поддержала в трудную годину.
Опустив глаза и зардевшись, та проговорила:
- Я тебя никогда не брошу.
Находясь в горной Пафлагонии в ссылке, он развил кипучую деятельность, собирая сторонников. Но открыто выступить против Мануила всё же не решился, зная, что тот после смерти евнуха Фомы отошёл от дел, увлекается астрологией и готовится постричься в монахи. Ситуация разрешилась 24 сентября 1180 года: император скоропостижно скончался. Во главе государства номинально встал его одиннадцатилетний сын Алексей, опекуншей сделалась вдовствующая императрица Мария Антиохийская, а фактически правил их родственник - протосеваст Алексей, тёзка Молодого монарха. Оппозиция сразу зашевелилась, справедливо считая, что страна огромных размеров, протянувшаяся от Южной Италии до Армении, от Дуная до Кипра, быстро развалится на части, будет поглощена турками и арабами, если не воцарится в Константинополе сильный муж, настоящий политик, а не желторотый юнец. Многие к тому же недолюбливали Марию - ведь она была дочерью иерусалимского короля, крестоносца значит - католичка, «латинянка», «не наша». Ей не доверяли. А в условиях близкого Третьего крестового похода, о котором уже шли разговоры по Европе, греки побаивались, говоря современным языком, «пятой колонны» у себя в столице.
Вспомнили тогда об Андронике. Лидеры оппозиции устремились к нему в Эней для переговоров. Но согласия сразу не достигли, год ушёл на работу в других провинциях, на сплочение сил и средств. Лишь в июне 1182 года мощная, хорошо вооружённая армия, собранная в Понтийских горах, выступила в сторону Босфора. По пути к ней стекались массы народа, а в районах Вукеллария и Оптиматов население встречало сына Ирины-Добродеи как освободителя, музыкой и цветами.
Разумеется, протосеваст Алексей тоже не дремал. По его приказу в Малую Азию перебросили несколько тысяч ратников императорской гвардии. Но, столкнувшись с боевыми частями оппозиции, многие бежали, кое-кто перешёл на сторону восставших, несколько полков было уничтожено. Протосеваст тогда заблокировал пролив сотней военных кораблей, на которых установили специальные катапульты, лихо забрасывавшие противника «греческим огнём». Нападение на столицу удалось задержать на месяц. За неделю до Рождества вспыхнуло восстание в самом Константинополе. Началось, как в Галиче: там народ громил половецкие кварталы, здесь же православные греки разоряли дома итальянских купцов - «латинян», католиков, - находившихся под защитой Марии Антиохийской. От ножей и камней погибли две с половиной тысячи мужчин, а примерно такое же количество взятых в плен женщин и детей были проданы впоследствии в рабство туркам. Вскоре пал и Вуколеон - императорский дворец. Протосеваста схватили и железным раскалённым прутом выжгли ему оба глаза. Алексея II заключили под стражу. С ним арестовали и его тринадцатилетнюю невесту - прибывшую из Франции принцессу Анну. А Марию Антиохийскую бросили в башню Анемы.
На Крещение 1183 года в главный город Византийский империи под фанфары и барабаны въехал Андроник со своими войсками. Он не тронул малолетнего самодержца и его невесту, только перевёл их в загородное поместье и не выпускал из-под караула. А публично называл себя «недостойным советником» юного монарха, распоряжаясь тем не менее от его имени.
Постепенно заменили половину всех чиновников министерств и прочих государственных служб: тех, кто так или иначе возмущался новыми порядками, приговаривали к каторжным работам или ослепляли. Вскоре недовольных не стало.
Осенью Андроник задумал короноваться как «соправитель» Алексея II до его совершеннолетия. Патриарх Феодосии отказался провести противозаконную церемонию, и тогда патриарха сместили, а обряд свершил один из митрополитов. Но и этого показалось мало. В ночь с 9 на 10 ноября в загородном поместье тетивой от лука был задушен молодой император. А спустя неделю казнена Мария Антиохийская, обвинённая в государственной измене (то, что её отец, иерусалимский король Амальрик, привечал Андроника, слыл его другом, не сыграло никакой роли).
В довершение ко всем безобразиям новый самодержец вознамерился сочетаться церковным браком. Он уже давно был вдовцом, и его дожидалась из ссылки верная Феодора с детьми. Но женился Андроник вовсе не на ней, а на… тринадцатилетней Анне Французской! Если же учесть, что ему в то время исполнилось шестьдесят четыре, этот мезальянс выглядел чудовищно. Впрочем, наслаждавшегося властью тирана ничего уже не смущало…
Тут владыке империи доложили, что плоха Добродея и желает проститься с сыном. Он отправился к ней в имение.
Мать действительно умирала. Лёжа на подушках, жёлтая, больная, с изменившимся одутловатым лицом, что-то говорила самой себе в полудрёме-полубреду. У её изголовья стояла Янка, располневшая, сильно подурневшая, и смотрела на Андроника с нескрываемым удивлением. Властелин спросил:
- Что, не нравлюсь?
Женщина потупилась:
- Очень изменился.
- Да, волос убавилось, - с огорчением подтвердил монарх. - Может быть, ходить в парике, как ты думаешь?
- Нет, парик смешон. И, в конце концов, лысина не портит мужчину.
- Но при крошке-жене не совсем красиво…
- Я об этом вообще молчу.
Неожиданно Ирина очнулась и взглянула на отпрыска просветлённым взором. Улыбнувшись, произнесла по-русски:
- Мальчик мой любимый… Слава Богу, что ты пришёл!
- Здравствуй, матушка. - Он поцеловал её кисть, находившуюся поверх одеяла, а она свободной рукой провела по его блестящему темечку. - Господи помилуй! Где ты потерял все свои прелестные кудри?
- В дальних странах, мама. В бесконечных волнениях и борьбе…
«Ив чужих постелях», - чуть не вырвалось из уст Янки.
- Да, борьба… - с огорчением сказала старуха. - Извини, что оторвала тебя от великих дел. Но уж больно хотела увидеться напоследок.
- Что ты, что ты! - лицемерно завозмущался наследник. - Нас переживёшь…
- Не юродствуй. И послушай мать. Будь благоразумен. Не перегибай палку. Настроение черни изменчиво. Если возненавидит, то пощады уже не жди.
Император ответил:
- Государство у меня под пятой.
- Недовольных всегда хватает. Самые опасные - близкие друзья. Потому что думают, что тебя умнее. И в удобный для них момент обязательно предадут.
- У меня нет друзей. Лишь одни подчинённые.
- Эти тоже опасны. Потому что жаждут выйти из подчинения.
- Такова жизнь правителя. Словно бы на бочке с «греческим огнём».
- Разве это жизнь?
- Да! За один миг ея, ощущения своего могущества, трепета всего окружения, целого народа, умереть не страшно!
Добродея вздохнула:
- Понимание сего недоступно моему разуму… Ну, да всё равно. Я довольна, что вижу тебя счастливым. Наклонись ко мне. Дай поцеловать в лоб и благословить…
Полчаса спустя матери не стало. Выйдя на террасу и смахнув слезу, сын заметил Янке, появившейся вслед за ним:
- Ас другой стороны, умереть вот так, у себя в постели, тихо, но достойно, в окружении близких, тоже счастье.
Дочь Берладника всё-таки съязвила:
- Радуйся, что не всё население империи составляют брошенные тобой жены, а не то был бы ими растерзан, словно дикими львицами!
У Андроника дёрнулась нижняя губа:
- Даже в эти печальные мгновения ты не можешь не уколоть. Забываешь, что жизнь твоя, как и всех моих подданных, у меня в руках.
- Ну, давай, зарежь, ослепи, сошли. И меня, и дочь…
- Ладно, не сержусь. Кстати, где она? Как ея дела? Почему не простилась с бабушкой?
- Дома, с моими младшими. Побоялась вида умирающей и не захотела поехать. Ничего, на похороны прибудет.
- Сколько Зое лет?
- Скоро девятнадцать.
- Ох ты боже мой! Надо выдавать замуж. Мы найдём ей достойную партию.
- Да за этим дело не станет. Дочка наша красавица, глаз не оторвать. Греческая и русская кровь. Русской даже больше.
Самодержец кивнул:
- Больше половины. О, святая Русь! У меня с ней связано очень много.
- Слышал ли, что Настя погибла?
- Да, слыхал. А кузен Ярослав вроде бы живой, правит, как и раньше. Задушил недовольство бояр бестрепетно. Вот и молодец. Так и надо. Между прочим, можешь передать своему Кантакузину, что я знаю о его дружбе с братьями Ангелами. Пусть не затевает против меня. Голову снесу.
Янка проворчала:
- Я не понимаю, о чём ты, но конечно же передам Фёдору дословно.
Отпевали Ирину-Добродею в главном константинопольском храме - Святой Софии. И затем упокоили в императорском склепе. А когда Янка рассказала Кантакузину об угрозах Андроника, тот пришёл в ярость:
- Мы ещё посмотрим, кто кого. Эта мразь на троне не засидится. Кроме Алексея Первого, вся династия Комнинов - выродки и мерзавцы. Надо её менять, ставить Ангелов. Лишь они спасут империю от развала.
Первый год правления нового императора ознаменовался строительством нового водопровода и борьбой с коррупцией. Он поставил во всех министерствах и управлениях своих сторонников, положив им жалованье втрое выше прежнего, чтобы те не стремились брать взятки. Если же они всё равно воровали и вымогали, отправлял на скамью подсудимых; целая волна публичных процессов захлестнула страну; головы катились, как созревшие яблоки с веток. Повсеместно вводилась военная дисциплина, даже в гражданских ведомствах. За малейшую провинность карали. Перепуганные чиновники в самом деле притихли, на открытый грабёж населения больше не решались. И какое-то время эта политика приносила положительные плоды. Но террор длиться долго не может. Люди устают. И хотят послаблений.
Вместе с тем Андроник продолжал вести разгульную жизнь, не отказывая себе в изысканных удовольствиях. Выстроил шикарные новые дворцы, стены которых были украшены необыкновенными гобеленами, где изображались сцены его охоты на туров в тысменицких лесах. Несмотря на годы, он по-прежнему любил менять женщин, приглашал на свои загородные оргии высокопоставленных византийцев с супругами и, споив мужей, прямо по соседству развлекался с их благоверными; не гнушался и незамужних дев, заставляя их. вначале забавляться друг с другом по-лесбийски, а затем сам вступал в игру, превращая всё в свальный грех. Слухи об этих вакханалиях медленно ползли по империи. Над сластолюбивым монархом начали смеяться, называя его не иначе как «лысым Приапом» - древнегреческим богом плодородия и чувственных наслаждений, в честь которого в старину проводились ритуальные совокупления на природе. Это подрывало авторитет самодержца. Ведь давно известно: если над политиком начали шутить, то его больше не боятся…
Первыми восстали города на востоке - те, которые приветствовали Андроника на его пути к власти. Император сохранял ещё силы и возглавил сам карательный поход против недовольных. По его личным чертежам сконструировали метательные машины с «греческим огнём». Штурмовые отряды брали крепости. Заговорщиков беспощадно вешали, обезглавливали, заживо сжигали и сажали на кол. Византия содрогнулась от ужаса. Это было затишье перед бурей.
Государство затрещало по швам. Венгрия заняла Далмацию, отнятую у неё Хорватию, оккупировала Белград. Сицилийские католики, взбудораженные рассказами спасшихся купцов о разгроме «латинских кварталов» Константинополя, двинули войска на восток, быстро отвоевали всю Южную Италию и Диррахий вплоть до Фессалоник. Отсоединился Кипр. Мятежи вспыхивали один за другим. Чем безжалостнее вёл себя правитель, тем скорее множились выступления против него.
Летом 1184 года он сражался с бунтовщиками из Пруса, как ему доложили о заговоре в Никее, во главе с Фёдором Кантакузином, жаждавшим привести к власти Алексея Ангела. Деспот рассвирепел и помчался с войсками к Никейскому озеру. Начался штурм крепости. Бастионы её загорелись, подожжённые «греческим огнём». С поднятыми руками из ворот вышли сдавшиеся противники, в том числе Исаак Ангел и Фёдор Кантакузин (старший брат Исаака Алексей очень своевременно убежал до начала осады). Первого, как родственника Комнинов, император простил, но велел держать у себя под стражей во дворце. А второго приговорил к отсечению головы на площади Тавра.
Накануне казни секретарь передал Андронику прошение о помиловании от лица некой дамы, утверждавшей, что она - родственница преступника.
- Кто такая? - недовольно поморщился самодержец.
- Мы её не знаем. Говорит, что была компаньонкой покойной матушки вашего величества. Русская по имени Иоанна.
- Янка, - догадался монарх. - У неё от Кантакузина дети.
- Говорит, что от вашего величества тоже. Византийский правитель цыкнул на него:
- Слишком много будешь болтать - можешь лишиться языка. - И махнул рукой: - Отказать. Фёдора казнить.
- Но она просит аудиенции. Ждёт в приёмной.
- Этого ещё не хватало! Прогони.
- Но она угрожает себя убить прямо тут, перед дверью, если её не впустят.
- Вот несносная! Запросто убьёт, я не сомневаюсь. Хорошо, зови.
Та вошла без тени смущения на лице, с твёрдым, холодным взглядом, сжатыми узкими губами. Поздоровалась и сказала:
- Пощади его. Замени убийство изгнанием, как когда-то сделал Мануил по отношению к тебе. Мы уедем на Русь и не станем тебе мешать.
Он спросил:
- Я предупреждал, чтобы Фёдор не боролся со мною?
- Да, предупреждал.
- Я предупреждал, что сотру его в порошок, если будет крутиться у меня под ногами?
- Да, предупреждал.
- Что ж ты хочешь от меня? Все претензии - к недалёкому Кантакузину.
- Прояви великодушие. Заклинаю тебя именем покойной Добродеи.
- Ах, не поминай ея всуе.
- Именем покойной Настасьи.
- И ея не трожь.
- Именем твоей Зои!
- Дочка ни при чём.
- Вспомни, как я и ты любили друг друга. Как совместно с Чаргобаем убегали из башни Анемы!
- Что ж с того? Молод был и глуп.
- Не казни же Фёдора! У меня на руках - его дети!
- Почему я должен думать о его детях? Почему он сам о них не подумал, становясь на опасный путь заговорщика?
- Умоляю, Андроник! - И она, упав на колени, стала целовать край его одежд.
Император потянул за материю, сделал шаг назад. Глухо произнёс:
- Ни к чему истерики. Мы не отменяем отданных приказов. Завтра утром Фёдор умрёт. - Позвонив в колокольчик, вызвал секретаря: - Проводите даму. Ей пора идти.
Встав с колен, Янка объявила:
- Умертвив Кантакузина, ты себе подпишешь смертный приговор.
Самодержец хмыкнул:
- Уж не ты ли меня казнишь? Женщина ответила:
- Если Бог поможет.
Оказавшись дома, первым делом дочь Берладника отвезла Зою с младшими детьми в загородное имение, где жила семья брата Фёдора - полководца Андроника Кантакузина, воевавшего на Балканах. Там, в имении, и узнала о казни на Тавре своего сожителя (Фёдору отрубили голову, а потом носили её на пике, устрашая константинопольцев). Возвратившись в город, Янка продала дом, драгоценности, лошадей. И, зафрахтовав небольшое судно, поплыла в Фессалоники, где рассчитывала связаться с тем же полководцем Андроником, чтобы отомстить его тёзке - императору.
В то же время драматические события разворачивались у южных границ империи. Воевавший от имени атабека Нуреддина Зенгида, знатный курд Салах-ад-Дин ибн-Эйюб - он же, по-европейски, Саладин (мы для краткости тоже будем называть его так) - занял не только Египет и Йемен, но и большинство крепостей крестоносцев. А когда Зенгид умер, захватил все его владения в Сирии и Месопотамии, став единовластным султаном. Под угрозой оказался Иерусалим - главный оплот христиан на Святой Земле. Бедный король Амальрик хорошо понимал, что один не выстоит, и послал гонцов к монархам Европы - к императору Фридриху Барбароссе в Германии, королям Франции, Англии и Венгрии, к Папе Римскому - отдельно. Но правители были заняты своими делами; согласившись на словах организовать в будущем Третий крестовый поход, в этот раз - против Саладина, не предприняли ровным счётом ничего.
У границ Галиции, в Венгрии, ситуация была тоже непростая. Повзрослевший король Иштван III (тот, что отказался жениться на Ярославне) вышел из подчинения и опеки матери - вдовствующей королевы Евфросиньи Мстиславны - и поссорился с ней смертельно. Именно смертельно, потому что младший из принцев, Гейза, не без наущения мамочки, отравил сидевшего на троне старшего братца.
Тут как раз в Венгрию вернулся из Византии изгнанный средний сын Евфросиньи - Бела. Общество раскололось на три части. Первые хотели видеть королём Белу. Многие выступали за Гейзу и Евфросинью. Третьи предлагали подождать, кто родится у вдовы Иштвана III, оказавшейся беременной: если мальчик, то провозгласить королём его. Но решительный Бела ждать не стал и, сплотив сторонников, захватил престол. А враждебно настроенную к себе мать выслал в крепость Бранчево, на границу с Болгарией.
Евфросинья (ей в ту пору не исполнилось ещё и шестидесяти), будучи женщиной энергичной и деятельной, не могла смириться с пленом. Подкупив охрану и переодевшись в мужское платье, выбралась из крепости и благополучно сбежала на болгарскую территорию.
Там болгары продолжали воевать с византийцами. Города переходили из рук в руки, и никто не мог окончательно победить. Греками командовал Андроник Кантакузин, штаб которого находился в городе Пернике. Здесь и встретились обе женщины - Янка, кое-как добравшаяся с юга, из Фесалоник, и Мстиславна, прискакавшая верхом с севера, из-за Дуная. Эта встреча, ничего не значившая сама по себе, стала поворотным моментом в жизни Европы и Малой Азии, предопределила судьбы многих политиков. Бойтесь же разгневанных женщин, господа, вставших на тропу вооружённой борьбы!
Встретившись и представившись друг другу, целый вечер провели в разговорах. Дочь Берладника рассказала свою историю и открыла карты: цель её - подбить младшего брата казнённого Фёдора на мятеж против императора. Под началом Кантакузина - многотысячная армия, надо повернуть её на столицу, по дороге собирая сторонников, а таких немало, в том числе и в самом Константинополе, среди них - и обманутые, опозоренные мужья, жены которых пали жертвой «лысого Приапа». Шансов на победу немало.
- Ну, а ты, матушка, мой свет, собираешься искать помощи против Белы Третьего? - догадалась Янка.
Евфросинья растянула губы (толстые и широкие, как у жабы, характерные для рода Метиславичей), отрицательно покачала головой:
- Надоела Унгрия. Отдала ей молодость, а взамен получила изгнание. Пусть живут без меня как знают. Я туда больше не вернусь.
- А куда? На Русь?
- Этого ещё не хватало! Там возня ещё мельче. Все потомки Ярослава Мудрого перегрызлись между собою. Слава Богу, Святослав Всеволодович Черниговский, севший, наконец, в Киеве, положил предел недостойным распрям. Галич замирился с Волынью, киевляне - с суздальцами. Но такое положение шатко. И его раскачивают смоляне… Нет, мои планы посерьёзнее.
- Не могу понять.
- Отправляюсь в Рим, чтобы убедить Папу защищать не словесно, но на деле Гроб Господень от бессовестных сарацин. Вот задача, достойная бывшей унгорской королевы! Разрешению ея посвящу остаток дней моих.
- Ох, непросто сплотить столько латинян! И пропустят ли греки новых крестоносцев по своей земле?
- Ничего невозможного не бывает, коль берёшься за дело ретиво.
- Помогай тебе Бог, матушка, мой свет.
- И тебе, голубушка.
День спустя Евфросинья уехала в Фессалоники, чтобы сесть на корабль, отбывающий к берегам Италии. Янка же осталась уговаривать военачальника; став его любовницей, вскоре она добилась успеха.
Император Андроник I знал уже об измене Кантакузина-младшего, о восстании в западных провинциях - Фессалониках, Стримоне и Македонии, о движении в сторону Босфора взбунтовавшейся армии и примкнувших к ней добровольцев. Но беспечно бездействовал, проводя лето 1185 года в загородных имениях со своим постоянно сменяющимся гаремом. Ненадолго появившись в столице, на взволнованные доклады секретаря и министров отвечал равнодушно, с полузевотой: дескать, ничего, ничего, повода для паники я не вижу; распорядился так:
- Их идея - заменить Комнинов на Ангелов. Если мы убьём Алексея, Исаака и членов их семей, выбьем почву у мятежников из-под ног. Действуйте, друзья. Мне ж хотелось ещё понежиться под последними жаркими лучами сентябрьского солнышка. Становлюсь сентиментален. Даже плачу иногда под жалобные мелодии флейты. Жизнь уходит! Как не насладиться ея остатками?
И уехал. Жизнь действительно быстро уходила. Он не представлял, с какой скоростью.
Поутру 10 сентября флот мятежников занял боевые позиции на Босфоре, а восставшие войска окружили город. Толпы простолюдинов хлынули к воротам, смяли караульных гвардейцев, сбросили засовы и приветствовали отряды Кантакузина, заходившие в Константинополь. В это время императорские клевреты попытались придушить Исаака Ангела, всё ещё сидевшего под арестом в Вуколеоне, но толстяк и его охрана защищались стойко, отразили несколько атак нападавших и дождались наконец помощи извне: во дворце появились их сторонники. Те сломили противников, вывели Исаака на балкон, и Андроник Кантакузин объявил его новым самодержцем.
Янка же, в мужском платье, во главе группы всадников поскакала арестовывать «лысого Приапа». Но, увы, опоздала: сын Ирины-Добродеи, взяв с собой юную жену-француженку и любимую наложницу-флейтистку, скрылся из имения. Он переоделся в наряд русского купца, в русские кафтаны облачил своих женщин и на русской ладье беспрепятственно отчалил от пристани Золотого Рога. Впрочем, далеко им уйти не позволили: корабли бунтовщиков, перекрывшие Босфор, их догнали и остановили. Кто-то узнал Андроника Комнина. Беглецов связали и препроводили на берег. Там уже ждала Янка с своими головорезами. Увидав её, бывший император рухнул на колени и, сложив ладони молитвенно, возопил:
- Не казни! Пощади, любимая!
В кожаных штанах, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, та напоминала своего отца - князя-изгоя Ивана Берладника перед схваткой его с Якуном. В голубых глазах русской можно было прочесть крайнюю брезгливость. Женщина задала вопрос:
- Помнишь, как я просила тебя помиловать Фёдора? Свесив лысую голову, свергнутый владыка молчал.
- Помнишь, как заклинала именем твоей матери, именем Настеньки и нашей дочери Зои?
Он стоял на коленях не двигаясь.
- Помнишь, как я сказала, что тем самым подпишешь себе смертный приговор? Этот час настал. У меня к тебе не осталось никаких чувств - лишь одно презрение.
У Комнина потекли из глаз слёзы. Посмотрев на Янку, жалобно сказал:
- Каюсь. Виноват. Прояви великодушие, отпусти меня и мою жену. Мы уедем на Русь, к брату Ярославу. Больше никогда на Босфор не сунусь.
Но она только рассмеялась ему в лицо:
- Посмотри на себя, Андроник. Ты, имевший всё, от рождения награждённый Богом красотой и талантами, силой и здоровьем, воплотивший в себе мудрость древних эллинов и энергию русских! Мог бы стать выдающимся императором и войти в историю как объединитель земель, преобразователь страны. А стоишь в пыли на коленях и скулишь, как обделавшийся кобель, старый, лысый, мерзкий. Нет прощения тем, кто потратил зря свой господний дар! Тем, кто промотал такое сокровище, жаждя удовольствий для себя, ничего не давая людям. Все, обиженные тобою, жаждут мести. И от имени их и себя говорю тебе: будь же проклят и умри в мучениях!
Люди, окружавшие Янку, одобрительно заревели. Обращаясь к черни, дочь Берладника заявила:
- Отдаю его вам. Делайте что хотите. - Повернулась и, вскочив на коня, ускакала прочь.
Действия толпы трудно описать без смущения. Бывшему правителю отрубили правую кисть и проткнули ножом левый глаз. Догола раздев, посадили на хромого верблюда и возили по улицам. Без конца забрасывали палками и камнями. Иногда сволакивали на землю и пинали ногами. Родственники обесчещенных женщин мазали его ноздри калом и мочились прямо в лицо. Кто-то обдал Андроника кипятком. Оказавшись на ипподроме, горожане привязали Комнина за ноги к перекладине, принялись опять избивать и колоть в пах кинжалами. Между тем сын Ирины-Добродеи не терял сознания ни на миг. Лишь стонал и молился. Но в конце четвёртого часа не стерпел издевательств и забился в агонии. Всё кругом радостно захлопали. Неожиданно он опять очнулся и с каким-то детским удивлением стал разглядывать целым правым глазом окровавленную правую руку, поднеся её непосредственно к носу. Голос из толпы крикнул: «Во, глядите, он и перед смертью жаждет напиться крови!» Люди бросились на несчастного и топтали яростно. А потом в ужасе отхлынули, кто куда разбежались, бросив посреди ипподрома кучу растерзанного мяса и внутренностей, некогда называвшихся всемогущим владыкой Византийской империи.
Так в Царь-граде поменялась правящая династия.
Новые заботы сразу навалились на Исаака Ангела. Как предохранить страну от развала? Уберечь от нового нашествия крестоносцев? Усмирить непокорную Болгарию?
Только Янке не было уже до этого дела. Выполнив свою миссию, отомстив сполна, женщина собиралась на Русь, чтобы со своими детьми поселиться у брата Чаргобая. И, возможно, подсобить ему сесть-таки на принадлежавший Ивану Берладнику вожделенный галицкий трон.
Это десятилетие изменило многое и на Руси.
Осенью 1173 года, убежав по подземному ходу из кремля, Чаргобай и Владимир-Яков подались на Волынь. Вновь нашли прибежище в Луцке. Вскоре туда прибыла из Польши Ольга Юрьевна с Поликсенией, Гошкой и родившимся незадолго до этого Гришкой. Луцкий князь Ярослав Изяславич обещал им выделить волость, чтобы жили себе в спокойствии и зализывали нанесённые Осмомыслом раны.
Но правитель Галича справедливо считал, что мятежники нанесли ему раны покрупнее. И весной 1174 года бросил к Луцку несколько полков во главе с Избыгневом Ивачичем (вместе с ним воевали наёмники из Польши). Испугавшись разорения своего города, Ярослав Изяславич вежливо, но настойчиво попросил Долгорукую и её родных удалиться. Те бежали на юго-восток, через Чёртов Лес мимо Киева, и прибились к младшему брату Ольги - Михаилу Юрьевичу, правившему в городке Торческе, рядом с Переяславским княжеством.
Всё бы ничего, и Михалка (так в семье называли князя) принял сестру с подобающим пиететом, а племянника с удовольствием потчевал собственным домашним вином; но Владимир поссорился с Чаргобаем, и нормальная жизнь пошла наперекосяк. Главное, повздорили из-за ерунды - Ростислав обозвал Якова горьким пьяницей, двоеженцем и недоумком, Яков же Ростислава - выродком и дубиной. Завязалась драка, и конечно же сын Берладника страшно отметелил сына Осмомысла: поломал ему челюсть, два ребра и подбил оба глаза. Ольга Юрьевна с братом Михаилом не могли стерпеть: по её наущению Долгорукий-младший приказал Чаргобаю убираться из Торческа.
Янкин брат решил отправиться в город Туров, где сидел Святополк Юрьевич. (Раненный в сражении за кремль в Галиче, тот лишился ноги и едва не умер; Осмомысл пожалел увечного и позволил слугам увезти его восвояси.) Но до Турова Чаргобай не доехал: по дороге был захвачен гридями Избыгнева Ивачича и доставлен пред ясны очи Ярослава. Зная о его роли в мятеже и в сожжении Настеньки, галицкий правитель повелел отрубить ему голову. (Подавляя восстание, князь казнил многих непокорных, в том числе и предателя Кснятина Серославича).
Но за Чаргобая неожиданно вступился давний друг последнего - князь смоленский Давыд…
Тут необходимо сделать отступление.
Если помните, много лет назад старший сын Долгорукого - Андрей Боголюбский, не терпевший мачеху - византийку Елену, выставил её со своей Суздальской земли, и она с младшими детьми подалась на родину в Константинополь. Ну, так вот: в 1173 году самый юный из детей Долгорукого - Всеволод Юрьевич - возвратился на Русь. Он ни у кого не нашёл прибежища - ни в Галиции, полыхавшей распрями, ни у старшего брата в Суздале. Поскакал к Михаилу Юрьевичу в Торческ, но нежданно-негаданно угодил в лапы к Давыду Смоленскому, враждовавшему с Боголюбским.
Но теперь Давыд предложил Осмомыслу обменять Чаргобая на Всеволода, благо тот - брат его супруги. Ярослав вначале повелел отказаться (Ольга Юрьевна находилась в бегах - надо ли вообще помогать её родичу?), но потом решил совершить, словно в шахматах, комбинацию в два хода. Первый - отдать Чаргобая и заполучить себе Всеволода. А затем выменять его на скрывающегося в Торческе сына Якова…
Несколько месяцев длились переговоры. Ольга Юрьевна требовала заочно у мужа клятвы на кресте, что не сгубит их отпрыска, а позволит жить, как и раньше, в Болшеве, под «домашним арестом». Осмомысл обещал, но поставил своё условие: чтобы сын приехал один, без поповой жены и её детей.
В результате обмен состоялся. Чаргобая отпустили в Смоленск. Всеволод Юрьевич оказался в Торческе и припал к груди Ольги Юрьевны. А Владимир-Яков отправился в Галич. Он, конечно, огорчался от разлуки с матерью, Поликсенией и ребятами, но надеялся скоро вырваться на свободу или же забрать их к себе в Болшев.
Зимний Галич встретил Якова мокрым снегом и раскисшей грязью. Кое-где виднелись остатки прежних пожарищ, но за целый 1174 год многое отстроили - начиная с крепостной стены и кончая боярскими дворами. Ярослав уничтожил оппозицию беспощадно. И боярские сынки, чьи отцы были казнены, от одной мысли о возможном бунте приходили в трепет. Но забыть не забывали. Час придёт, и они ещё припомнят правящему семейству смерть своих родных…
А тогда Осмомыслу было сорок четыре. Он сидел у горящей печки, завернувшись в шубу, и глядел на огонь скорбными глазами; перед ним трещали поленья, князь же видел Настеньку…
Доложили о прибытии княжича Владимира.
- Пусть войдёт, - разрешил правитель безразличным голосом.
Перейдя порог, сын остановился, не решаясь посмотреть на родителя. Только поздоровался. Но отец не ответил, продолжая наблюдать за горящим пламенем. Наконец он проговорил:
- Так она горела… По твоей вине! Изменившись в лице, Яков пробормотал:
- Тятенька, я что? Я ведь ехал ещё из Червеня. В городе меня не было. Мне потом только сообщили…
- Не оправдывайся, подлец, - оборвал его князь. - Всё равно виновен. Кто затеял бучу? Кто стоял во главе смутьянов?
- Да, ей-богу, не я! Вонифатьич главный тать. Кснятин Серославич тож. Чаргобайка да Святополчишка…
- Цыц! Молчать! Лишь бы отвертеться. Не умеешь ни выигрывать, ни проигрывать. Извиваешься, будто уж! - Кочергой закрыл дверцу печки. - Убивать я тебя не стану. Слишком много чести. Убирайся в Болшев и живи, как барсук в норе. Под охраной, под караулом! И пределы дворца покидать не смей.
- А охота? Прогулки? - жалобно спросил тот.
- Никаких прогулок. Ты мой узник. И не вздумай порываться бежать: вот тогда милостей не жди.
Сын склонил голову и стоял убитый.
- Всё, ступай, - приказал отец. - Нет, постой, я хочу сказать кое-что ещё. Мной подписан указ, по которому, в случае моей смерти, править будет Олег. В случае его смерти - твой законный сын Ярослав-Василий, опекуншей которого назначается Болеслава. Я тебе отказываю в наследстве при любых обстоятельствах.
Страшно побледнев, отпрыск закричал:
- Лучше б ты убил меня, отче! Осмомысл криво усмехнулся:
- В этом и состоит моё наказание. Вот теперь иди. - Проводив его взглядом, глухо проворчал: - Олух Царя Небесного. Нет, моя надежда - Олег.
Характерно, что раздавленный горем Владимир, уезжая в Болшев, даже не проведал сына и жену. Впрочем, и она не хотела бы встретиться с мужем. Что сказать ему? Что давно любит Осмомысла и уже полгода, как его наложница? И с тех пор ни разу не ходила на исповедь, опасаясь признаваться в грехе? Ведь узнай подобную новость супруг, или духовник, или кто-то ещё, снова князя будут мазать грязью, называть «снохачом», распутником и грозить отлучением - от престола и Церкви. Лучше уж молчать. Сохранить в себе.
Да, она любила его давно, не решаясь признаться даже себе. Уважала, восхищалась взглядами галицкого князя, образованностью, умом. Слушала советы. И завидовала Настасье - но не потому, что хотела оказаться на её месте, а вообще, в принципе, - что у той такая красивая, яркая любовь, поклонение такого неординарного мужа; а в её, Болеславовой судьбе, нет подобного человека. И, наверное, никогда не будет.
Тут случились события осени 1173 года. Ярослав остался один, победивший врагов на деле, но разгромленный внутренне - без любимой женщины, без семьи, без друзей. И тогда Болеслава протянула ему руку помощи, сделалась его любящей дочерью, сестрой и поклонницей. Управляла всем дворцовым хозяйством. Хлопотала о еде и напитках. Иногда, по особо секретным делам, выполняла обязанности писаря. И заботилась об Олеге, о его занятиях. Сделалась незаменимой для Осмомысла. И однажды летом, жарким июльским вечером, стоя на крыльце и любуясь звёздами, услыхала, как он вышел из палат и остановился бок о бок. Ласково спросил:
- Что, красиво, да? Болеслава кивнула:
- Дух захватывает порой. Мироздание! Бездна! Чувствуешь себя мелкой блошкой по сравнению с ними.
Князь ответил:
- Мы и есть блошки, муравьи, таракашки. Строим из себя всемогущих, пыжимся, кричим. А на самом деле - пыль. Никому не нужны на свете, кроме нас таких же, брошенных в этот мир. - Повздыхав, продолжил: - Копошимся, убиваем себе подобных, мучим друг друга. А в финале что? Чёрная могила, мрак и небытие.
- А загробная жизнь? Ты в нея не веришь? Галицкий правитель помотал головой:
- Я не знаю. И никто не знает. Я про эту, земную юдоль. Странно всё, если разобраться. Кто мы суть? Боги или звери? И чего в нас больше - духа или плоти? Отчего боимся мы жизни духа, подавляем его вином и дурманом, чтоб побыть зверьми? Зверем быть проще. Голос плоти примитивнее голоса духа…
- Бог вдохнул в нас душу…
- Для чего? В тленной плоти нетленная душа? Сознающая, что её плоть должна погибнуть? Дух, живущий во плоти, каждодневно питающейся другой плотью - мясом, рыбой, растениями? Как сказали бы греки -
- В чём же смысл нашей жизни, княже? - трепетно спросила она.
- Каждый решает для себя. Я считаю так: надобно понять, кто ты в этом мире, для чего пришёл, осознать своё место и не рваться занять чужое. Смысл - в гармонии данного тебе Богом и твоими поступками. Потому как гордыня у букашки-таракашки смешна. «Бо из праха вышли и во прах уйдём»! Смысл жизни - в простоте и любви. В помощи друг другу. Коли так случилось, что мы родились, что без нашего спроса оказались мы в сём безжалостном земном царстве, наш священный долг помогать таким же, как мы, несчастным не пропасть до срока. Остальное, как сказано в Екклезиасте, «суета суетствий».
Посмотрев на него снизу вверх, та взволнованно прошептала:
- Я тебе помогу. Я твоя.
Он приобнял её за талию и прижал к себе:
- Девочка моя золотая… Это невозможно. Ты моя сноха. Стало быть, как дочь.
Но она продолжила:
- Дочь, сестра, жена. Я желаю быть всем для тебя. Дабы ты не чувствовал себя одиноко в сём безжалостном земном царстве.
Осмомысл поцеловал её в щёку:
- Любушка-голубушка… Нет, нельзя, нельзя.
- Знаю, что нельзя. Но каков мой брак? Лишь одно название. Да и твой не лучше. Отчего же мучить себя глупыми запретами? И бояться подарить себе хоть частицу счастья?
- Ты смущаешь меня.
- Я сама в смятении. Но моя любовь выше всех преград.
Взяв её за плечи, заглянул в глаза:
- Славушка, родимая! Да неужто любишь?
- До беспамятства, княже, до самозабвения.
- Хочешь быть моею?
- Я твоя раба.
Он сомкнул объятия и затрясся, плача. Испугавшись, она спросила:
- Ты не рад? Я тебя задела? Ярослав, рыдая, ответил:
- Ничего, ничего… Пустяки… Просто не ожидал… что ещё найду родственную душу…
- Значит, таково расположение звёзд…
Так они сошлись, несмотря на статус и большую разницу в возрасте - двадцать лет. Привязались друг к другу сильно. И старались скрыть от окружающих эту криминальную связь. Но известно: шила в мешке не утаишь…
В Торческе узнали осенью 1174 года. Ольга Юрьевна, поражённая этой вестью, долго не могла успокоиться, проклинала мужа и всё время спрашивала брата, Всеволода Юрьевича:
- Как сие возможно? Как земля ещё его терпит?
Погруженный в свои заботы, молодой человек отвечал невнятно:
- Да, нехорошо… Не уйти ему от кары Господней…
- В Галич не вернусь боле никогда! - объявляла княгиня. - Можно мне с тобой поселиться, в Суздале? На родной сторонке?
Он не возражал:
- Сделай милость, сестрица. Буду очень рад, коль поедем вместе. И живи сколь захочешь. Я люблю большую семью…
Дело было вот в чём. Святослав Всеволодович Черниговский - Болеславов отец - сделался в то время князем великим киевским. До него стольный град много раз переходил из рук в руки, посидели в нём и смоленские князья, и суздальские, постоянно ведя взаимную войну; наконец 29 июня 1174 года в Боголюбове был убит глава рода Долгоруких - Андрей Юрьевич Боголюбский. И, воспользовавшись сумятицей, при поддержке «чёрных клобуков» Святослав занял главный трон на Руси.
Чтобы примириться с суздальцами, он женил старшего своего сына на дочери Михаила Юрьевича и позволил Всеволоду Юрьевичу возвратиться в родную вотчину. Тот как раз и ехал, глядя в зиму 1175 года.
- Ну, а мне как быть? - хныкала Поликсения. - Мне к кому прибиться с малыми ребятами?
Ольга успокаивала её:
- Ничего, как-нибудь уладим. У меня есть одна задумка. Напишу-ка Яшеньке. Мы найдём управу на Ярославку!
И действительно. Вскоре Осмомыслу привезли из Болшева грамоту. Сын ему сообщал, что извёлся от одиночества, но согласен впредь стойко переносить муки заточения, если Болеслава к нему приедет. Ведь она супруга! Разлучать жену с мужем не по-христиански!.. Впрочем, продолжал княжич (судя по всему, наученный матерью), зная кое-какие детали жизни галицкого кремля, он вполне понимает, что родитель не отпустит сноху от себя; пусть тогда хотя бы позволит возвратиться поповне. И в таком случае обе стороны разойдутся с миром…
- Негодяй, - вышел из себя отец, - он пронюхал о нас с тобою и теперь играет на сём! Я велю бросить его в яму!
- Успокойся, княже, - ласково смотрела на него Болеслава. - И не обостряй. К чему? Он ея любит, и у них детишки. Разреши Поликсении возвернуться. Так для всех будет лучше.
Ярослав смягчился и уступил:
- Да, права, права! Мне, живущему во дворце из стекла, грех бросаться каменьями. Ты мой добрый ангел. Что бы я делал без тебя! - И отдал распоряжение: - Подготовь, голубушка, грамоту Володимеру. С положительным ответом на его просьбу. Ну, да ты сама знаешь. Я ея подпишу.
Так поповна приехала в Болшев, а сестра и брат Долгорукие возвратились в Суздаль. Вроде бы конфликт был исчерпан. Но внезапно вспыхнула ссора на другой стороне: Игорь Святославич Новгород-Северский (Осмомыслов зять) окончательно повздорил с нынешним киевским князем Святославом Всеволодовичем. Эта распря навсегда вошла в русскую историю - породив собой «Слово о полку Игореве».
Фросина семейная жизнь складывалась неплохо. Выйдя замуж в 1165 году, родила за десять лет пятерых детей. Старший, Владимир, был похож на неё (и одновременно - на деда, Осмомысла) - тихий, вдумчивый, аккуратный; хорошо учился и невероятно любил древние сказания, старые гимны; обладая замечательным музыкальным слухом и приличным дискантом, с наслаждением пел под гусли разные былины, удивляя всех. «Будет новым Бонном», - ласково пророчили слышавшие его. Он смущался и убегал. Но в душе лелеял мечту - сочинять красивые песни. Даже делал первые опыты - а потом говорил, что они чужие якобы слышанные от дворни. Игорь в восхищении верил, а зато Ярославна догадывалась: дело тут нечисто, но высказывать сомнения не хотела, не желая вгонять сына в краску.
Следующим ребёнком был Олег, на три года младше Владимира. Названный в честь Олега Гориславича, основателя клана Ольговичей, он и унаследовал семейные черты Игорева рода: вспыльчивость, капризность и властолюбие. В драку лез без сомнений. А когда боролся, портил воздух с такой силой, что противник тут же поднимал лапки кверху, лишь бы побыстрее унести ноги с поля боя.
Третьим родился Святослав, получивший имя деда по отцовской линии. Года в два его напугала здоровенная сторожевая собака, и с тех пор мальчик заикался. Но когда пел, подражая старшему брату, то не дёргался и произносил согласные плавно.
Наконец на свет появилась девочка, и её в честь бабушки нарекли Ольгой. Впрочем, по счастью, ни в характере, ни во внешнем облике Долгорукие в ней не проявились: худенькая, бледненькая и невозмутимая, дочка Ярославны большей частью молчала и вела себя смирно, скромно, подчиняясь взрослым без возражений.
Пятым стал снова мальчик - Ростислав. Игорь не знал о давней влюблённости Фроси в сына Берладника и, когда она предложила это имя, не почувствовав подвоха, согласился. Карапуз чуть не умер от лихорадки в полтора года, но, как говорится, Бог миловал, и малыш рос вполне здоровым, радуя родителей беззаботностью нрава.
Мать едва успевала с ними, пятерыми, справляться, несмотря на многочисленных нянек. Няньки няньками, а она хотела уделить каждому больше ласки, нежности и внимания, квохтала над ними, как заботливая наседка. А тем более что отец, обожая своих детей и гордясь женою, занимался больше политикой, отношениями с соседями, тяжбами, раздорами, войнами. В Новгороде-Северском появлялся от случая к случаю, непрестанно с кем-то сражаясь.
Помогал смолянам и суздальцам в их борьбе против волынян за киевский трон. С Боголюбским братался, а со Святославом Всеволодовичем (собственным двоюродным братом!) постоянно был на ножах. Но порой мирился и с ним, выступая заодно против половцев. А порой вместе с половцами нападал на русских князей-соседей…
Как мы знаем, половецких ханов тоже было много. Часть из них вела более оседлый образ жизни (берендеи, турпеи, ковуи), а другие кочевали и устраивали набеги на Русь. (Что, однако, не мешало им, в промежутках между набегами, выдавать своих дочек за русских князей.) Во второй половине 70-х годов ряд кочевых племён слился под началом хана Кончака. Войско его стало очень сильным, боеспособным; в Византии был закуплен «греческий огонь» вместе с метательными орудиями, а ещё нападавшие половцы применяли огромные луки-самострелы на телегах (тетиву каждого из них приходилось натягивать до пятидесяти воинам вместе). И однажды, в союзе с Кончаком, Игорь ходил на Киев, где тогда правил Рюрик Смоленский. «Чёрные клобуки», поддерживавшие Рюрика, приняли первый удар на себя и, не выдержав натиска, побежали. Но тогда смоляне-киевляне дали главный бой под городом Долбском и разбили половцев в пух и прах. Игорь уцелел чудом, впрыгнув в лодку убегавшего по реке Кончака.
А когда на киевском троне оказался Святослав Всеволодович, он призвал Игоря под свои знамёна против половцев. Общерусский поход намечался в конце марта 1184 года: ратники плыли на челнах-надсадах, конница же шла берегом. Ждали Игоря с новгород-северской дружиной, но она не пришла… Святослав Всеволодович, обозлясь, подумал, что двоюродный брат - предатель и не хочет биться против прежнего своего союзника. Игорь же оправдывался тем, что была весна, гололёд и его конница не смогла вовремя пройти к месту сбора русского ополчения… В общем, обошлись без него. Поражение половцев оказалось грандиозным: пленены 7 тысяч воинов, в том числе 417 князей, среди них - Кобяк и два его сына, Башкорд, Корязь и тесть Кобяка - Турундай. Захватили также осадные луки-самострелы и, как указывает летопись, «бусурманина, сведущего в стрельбе живым огнём».
Ну, а что же Игорь? То ли позавидовав шумному успеху Святослава, то ли в доказательство, что он не предатель, а Кончак ему больше не союзник, год спустя решил выступить один, небольшими силами, с братом Всеволодом и двумя старшими сыновьями… Но об этом - чуточку ниже. Надо предварительно рассказать, как случилось, что в поход провожали Игоря не только Евфросинья-Ярославна, но и её родной брат Владимир-Яков…
Ольга Долгорукая умерла в женском монастыре в Суздале в феврале 1183 года.
Поселившись в доме младшего брата, Всеволода Юрьевича, помогала его молодой жене в воспитании маленьких детей - та была беременна постоянно и рожала практически каждое лето. Многим из племянников тётка стала крестной матерью. Но потом заболела неизлечимой женской болезнью, и однажды ночью ей привиделся ангел, возвестивший: если она пострижётся в монахини, хворь отступит. Ольга так и сделала, несмотря на протесты брата; но недуг не прошёл, и княгиня галицкая отдала Богу душу, не дожив трёх дней до Великого поста.
Погребли её на кладбище той же обители.
А когда скорбное известие докатилось до Болшева, княжич горько плакал, проклиная судьбу, что не смог с матерью проститься. Даже написал грамоту отцу, где просил отпустить его ненадолго в Суздаль - поклониться свежей могиле и поставить свечи за упокой. Осмомысл ответил, что поставить свечи можно и дома, а могилам кланяться нечего, если ты лиходей и сидишь под охраной.
Это шёл уже восьмой год пребывания Якова в качестве арестанта. И теперь он не снёс обиды.
Хорошо разговевшись в ночь на Пасху, угостил караульных с княжеского стола - загодя подсыпав в вино сонный порошок. Тех сморило быстро. Ольгин сын усадил в повозку Поликсению и детей, сел на облучок и погнал из Болшева на север - в сторону Волыни. Православные праздновали Пасху, и никто не заметил их пропажи.
Ярослав узнал о бегстве через сутки. В первое мгновение он вспылил и велел высечь всю охрану. Во второе - вызвал Миколу Олексича, чтобы тот бросил добрых молодцев по пятам преступников. В третье - успокоился, отменил предыдущие указания и махнул рукой: «Да пускай катится на все четыре стороны. Этот пьяница и блудник мне не страшен. Ничего не может, ни на что не способен. Станет жить как знает».
Между тем беглецы пробирались во Владимир-Волынский. В светлое время ехали, ночевать набивались в монастыри по дороге. И на третий день добрались до цели. Но Роман Мстиславич, князь волынский, не желая портить отношения с Осмомыслом, их не приютил. Посоветовал вернуться домой, помириться с тятенькой, а спустя, скажем, три-четыре года, засылать сватов - чтобы поженить княжича Василия с дочерью Романа - Феодорой. Обозлись, Яков ничего не ответил и поехал дальше - в город Дорогобуж, где сидел двоюродный брат Романа - Ингвар Ярославич. Тот, узнав о приезде опального галичанина, да ещё с любовницей и побочными детьми, моментально сказался хворым и не вышел даже навстречу. Отдохнув на постоялом дворе, бедные изгнанники потащились в Туров на Припяти, к давнему приятелю - Святополку Юрьевичу.
Прежний союзник сильно изменился. Похудел, усох и передвигался на деревянной ноге с трудом, постоянно морщась от боли. Появлению княжича и поповны с ребятами не обрадовался ничуть. А наоборот, начал вспоминать старые обиды: как могло случиться, что ворота Галича не замкнули перед войском Избыгнева Ивачича, кто виновен в сём? Скрежетал зубами и кричал, хрипя: «Мы могли бы выстоять, сохранили бы город, я бы не лишился ноги!» Разговаривать с ним было бесполезно. А тем более - жаждать поселиться под одной крышей и обречь себя на бесчисленные попрёки. Беглецы предпочли уехать побыстрее.
Двинулись тогда в сторону Смоленска - там ведь жил Чаргобай, тоже давний товарищ по сражениям за галицкий трон, и Давыд Смоленский, не любивший Владимирова отца. Но и тут ситуация повторилась: князь навстречу не вышел, а Берладников сын появился рассерженный, неприветливый, весь в своих заботах. Говорил со злостью: дескать, сам живу на птичьих правах, предоставить кров не могу без указа повелителя, а ему до вас дела нет.
Что ж, тогда оставалась одна дорога - в Суздаль к Всеволоду Юрьевичу. Слава Богу, солнце припекало по-летнему, грязь подсохла и болота реки Москвы можно было по гатям пересечь безбоязненно. Да и дядя встретил племянника лучше остальных: обнял, расцеловал и посетовал: «Горе-то какое - Ольгушка преставилась. Царствие ей Небесное! Хоть и своенравная была женщина, но сердиться долго не умела и добром отвечала на добро. Бог ея и взял - не иначе как в райских кущах ныне пребывает». - «Мучалась бедняжка перед смертью-то? » - спрашивал Владимир. «О, вельми! Исхудала вся, почитай что кожа да кости. Чёрная лицом. Но молилась истово, и в глазах просветление великое. Всех простила нас. И тебя особо. Кроме Ярослава. Даже на краю разверстой могилы не желала забыть обиду». - «Оттого что любила сильно». - «И любила, и ненавидела, у таких натур, сильных духом, это всё едино».
Княжич посетил монастырь, постоял и поплакал у креста, на котором значилось имя матери с датами её жизни, исчисляемыми не от Рождества Христова, а от Сотворения Мира, как тогда было принято. Заказал заупокойную службу и поставил свечки. А затем напился до такой степени, что, себя не помня, приставал к беременной жене Всеволода, делая ей гнусные предложения; та едва отбилась.
Протрезвев и узнав, что сиятельный дядя в гневе и желает скорейшего отъезда племянника, попытался исправить положение и молил о прощении. Но наследник Юрия Долгорукого изменять волю не хотел. Надо было покидать Суздаль.
Погрузились в возок в середине мая. Миновали город Владимир, отдыхали в монастыре Иоанна Предтечи на реке Москве у села Коломны, а затем перебрались в Тулу. Здесь застряли на две недели, так как заболел Гришка, и, остановившись в доме приходского священника, ждали выздоровления одиннадцатилетнего мальчика. Наконец в середине июня поскакали дальше - мимо Мьченска (ныне - Мценска) и Севска до реки Десны. Там-то и стоял Новгород-Северский, где жила сестра Фрося с мужем - князем Игорем. «Коли уж она мне откажет, ехать дальше некуда, - сокрушался Яков. - В Киеве тесть мой, Святослав Всеволодович, видеть меня не с собственной дочкой, Болеславой, а с другой женой не захочет. А к отцу в Галич не вернусь ни за какие коврижки. Лучше головой в реку!» - «Ох, несчастные мы, разнесчастные, - плакала Поликсения. - Всё кругом христиане, а никто не подаст руку ближнему». Княжич усмехался: «Да какие мы христиане! Многоженцы, язычники… Ничего святого. Вот нас Бог и не жалует».
Впрочем, опасения не сбылись: Ярославна при виде брата с криком радости бросилась его обнимать, тискать, целовать, и детей облобызала, как собственных, и поповну приветствовала по-родственному. Так сказала: «Можешь оставаться, сколько ни захочешь. Мой дом - это твой дом. В честь тебя мы назвали первенца. Вы наверняка с ним подружитесь. Ну, а с Ксюшей мы сойдёмся по-бабьи, и она мне поможет с малыми моими ребятками». (Фрося родила ещё и шестого отпрыска - мальчика Романа, и ему уже шёл пятый год.)
Игорь тоже отнёсся к шурину неплохо. Нет, скорее, просто безразлично: он был озабочен будущим походом на Кончака, а поскольку Яков ничего не смыслил в военных делах, сразу потерял к нему интерес. Если Фросе по сердцу, пусть живёт, не жалко. Лишь бы не мешал.
А Владимир действительно очень хорошо отнёсся к тёзке-племяннику. Несмотря на близкое восемнадцатилетие, тот пока ходил холостым и готовился переехать в Путивль - вотчину, выделяемую ему отцом. Игорь обещал: «Сходишь со мной в поход, ратного духу понюхаешь, переломишь копьё на краю поля половецкого, выпьешь донской воды из шелома - станешь настоящим мужчиной. А тогда женишься и вступишь во владение собственным наделом». Юноша со всем соглашался. Он по стати напоминал Осмомысла - тонкокостный, высокий, с удлинённым лицом. Но славянская северская кровь сделала его ярче, колоритнее - рыжеватые вьющиеся волосы, не усы и не бородёнка, а пока редкая щетина, изумрудно-зелёные радужки глаз. Улыбался, как Фрося, - ясно и немного застенчиво. «Не страшишься похода-то?» - спрашивал его дядя. «Так, слегка, - отвечал он правдиво. - Интерес превышает страх. Стану при отце летописцем. И сложу песнь о его победе над степняками». - «Ну, а как степняки вас побьют?» - дружески подтрунивал Яков. «Быть того не может, - обижался молодой человек. - Мы наследники ратной славы предков. Поражения не допустим. Примем смерть от врага, но не побежим!» - «Ну, дай Бог твоими устами мёд пить», - искренне желал родственник.
Игорь брал с собой и второго, четырнадцатилетнего Олега. Выразили желание также примкнуть к кампании: Всеволод - Игорев родной брат, князь трубчевский и курский; Святослав - Игорев племянник, князь рыльский; а ещё - черниговские ковуи под началом Ольстина Олексича. Сам поход был намечен на конец апреля 1185 года.
Холостым оставался и другой молодой человек, нам не безызвестный, - галицкий бастард Олег Настасьич. К двадцати четырём годам превратился он в хорошо развитого мужчину, рослого, широкоплечего, с пышной каштановой шевелюрой и короткой, но густой бородой. Говорил рокочущим басом, а смеялся, как покойная Настенька, звонко и заливисто.
Не имея склонности ни к чему особенно, занимался всем понемногу - и скакал на лошади мастерски, и умело орудовал саблей, и со ста шагов попадал стрелой в яблоко; вместе с тем владел тремя иностранными языками (половецким, греческим и венгерским), изучал древних авторов, мог вести богословский спор; петь не пел и на гуслях не играл, но в народных танцах был большой мастак и плясал на чужих свадьбах залихватски. Только вот своей свадьбы не спешил справить. И не то чтобы он чурался женского пола (потерял невинность лет в пятнадцать и водил к себе девушек из дворни довольно часто), но венца избегал всячески. А отец не настаивал: знал, что женитьба без сердечной склонности ни к чему хорошему не приводит. Осмомысл вообще очень трепетно относился к младшему сыну, пережившему в детстве страшное потрясение - Настенькину смерть на костре, - и боялся его обидеть хоть словом, хоть делом. Баловал, конечно, но в меру.
И Олег обожал родителя, а ещё - тётку Болеславу, заменившую ему мать, и наставника Тимофея, от которого не имел секретов. И когда Тимофей однажды сказал: «Батюшка тебя к столу просят», - попросту велел:
- Да наври что-нибудь. Словно голова у меня разболелась и лежу, отдыхаю. Не хочу обедать. Переел малины, аж живот трещит.
- Нет, никак нельзя не ходить, - возразил слуга. - Бо у князя гости. Хочет познакомить тебя.
Княжич недовольно поморщился:
- Кто такие?
- Так покуда ты шастал по малинникам, аки мальчуган желторотый, прибыла твоя троюродная сестрица Иоанна с детями.
Он попробовал вспомнить:
- Иоанна, говоришь? Это из каких же?
- Незаконная дочь Ивана Берладника, пусть ему земля будет пухом. Близкая подруга маменьки твоей. Вместе они учились в монастырской обители в Василёве.
- Те-те-те, мне она говорила - точно! Жили под одной крышей в Царе-граде.
- Вот оттеда она и следует. К брату своему Чаргобайке, во Смоленск.
Молодой человек нахмурился:
- К этому паскуднику? Я его участие в гибели моей матушки хорошо знаю. И сестрица небось такая же. Не желаю видеть!
- Да при чём тут одно с другим? - продолжал спорить Тимофей. - Женщина приличная и благообразная…
- …все они, Берладники, одним миром мазаны! Не хочу!
- …а уж дочка у нея раскрасавица - ни словами сказать, ни пером описать, - я таких никогда не видывал.
Юноша взглянул на наставника с любопытством:
- А не брешешь? Хочешь заманить меня на обед под таким предлогом? Поклянись, негодник!
Тот перекрестился:
- Не сойти мне с этого места!
- Да чего ж такого в ней красивого, объясни?
- Всё красиво. Стройная берёзка. Волосы - как смоль. А глаза - точно васильки. Губки - вишенки, кожа побелее лебяжьего пуха. Нос прямой, как у папеньки ея.
- Папенька-то кто?
- Нешто ты не знаешь! Давний твой знакомец - грек Андроник Комнин, бывший императором, а теперь покойный.
- Да ведь он маменьку увёз! - чуть ли не подпрыгнул Олег. - Я его помню смутно: борода курчавая да орлиный взор… Леший его возьми!
- Взял ужо недавно.
- Так ему и надо, распутнику. Нет, представь, Тимофеюшка, кровь какая у этой девки: смесь Берладника и Андроника! Обожжёт «греческим огнём»! Нет, не выйду. Ни за что не выйду. Можешь не просить.
- Ну, как знаешь, княжич. - Тимофей повернулся к выходу из клети. - Токмо неудобно. Кто бы ни были, всё же гости.
- Тоже мне, подумаешь! Гости не мои, а отцовы. - Посмотрел, как слуга удаляется, и в последний момент спросил: - Лет-то этой девушке сколько?
Усмехнувшись, наставник проговорил:
- Чай, не маленькая ужо. Думаю, что двадцать.
- И не замужем? Как такая прелестница может быть не замужем?
- Ты ж, такой прелестник, не женатый пока?
- Я - другое дело. Я вообще - мужчина! Нам жениться не поздно никогда. Женщинам - другое, им рожать пристало.
- Ну, так что - поглядеть пойдёшь? Вроде нехотя, молодой человек поднялся:
- Ох, разбередил ты мой интерес. Так и быть, взгляну. Но учти, голубчик: коли ты солгал насчёт красоты, я тебя побью.
- Поступай как хочешь. Токмо несомненно: ты ещё мне «спасибо» скажешь!
В гриднице сидело княжеское семейство: Осмомысл во главе стола, сильно поседевший за последнее время и с большой белой бородой, с диадемой на голове; справа от него - Болеслава и её единственный отпрыск Василий Яковлевич, худощавый подросток лет тринадцати, маловыразительный, молчаливый; слева - кое-кто из бояр, вновь назначенных Ярославом на важные должности после событий 1173 года. Наконец Олег увидел гостей: невысокую полноватую даму с голубыми ясными очами и действительно необыкновенно яркую, вызывающе красивую девушку; рядом с ними сидели отроки - девочка и мальчик. Княжич поздоровался, приложив руку к сердцу.
- Вот и младшенький, - улыбнулся князь. - Что, похож на Настю?
Янка рассмотрела его придирчиво:
- Да не так, чтобы очень сильно. Губы, цвет волос…
- От меня - лоб высокий да глаза… Тоже не один в один… Ты в кого ж такой уродился, сыне?
Молодой человек с ходу пошутил:
- Ни в кого: самородок я!
Гости засмеялись, а красавица удостоила его продолжительным взглядом.
- Но зато моя Зойка - вылитый Андроник, - сообщила дама. - И с таким же норовом: никого не слушает. Столько женихов было - всех отвергла. При такой-то пригожести засидеться в девках грешно!
- Да, пора, пора, - с некоторой игривостью поддержал галицкий владыка. - Ну, так мы жениха ей сыщем. Вот хотя бы Олежка: чем жених плохой?
Юноша, усевшийся рядом с Болеславой, укоризненно ответил отцу:
- Что ты, тятя, право! Не смущай гостей. Им ведь неудобно тебя обидеть, хоть и в мыслях не держат выдавать Зою за меня.
Неожиданно Янка заявила:
- Ты напрасно так думаешь, милый. Если дочка не станет против, я почту за честь породниться с князем галицким и с любезной моему сердцу Настенькой - Царство ей Небесное!
Ярослав спросил:
- Ну, а что невеста?
Было видно, что девушка взволнованна, но ответ свой произнесла без запинки и обычного в таких случаях прысканья в ладонь; только голос немного дрогнул, да и русская речь ей давалась непросто - мыслила по-гречески, а потом переводила в уме:
- Коль Олег мне сделает предложение, как положено, я, возможно, приму его с благосклонностью.
Все присутствующие одобрительно загудели.
- Слово за наследником, - развивал наступление на сына отец.
Тот сидел с красными ушами и смущённо водил ложкой по тарелке:
- Это всё внезапно… Не готов сказать…
Вдруг его перебил племянник - Болеславов Васька; петушиным ломающимся голосом он воскликнул:
- Да чего жеманишься, точно баба? Счастье в руки лезет! Я б и сам женился на ней, будь слегка постарше!
Гости грохнули дружным смехом. Виновато подняв глаза, княжич произнёс:
- Дайте хоть обмолвиться с нею несколькими словами. Мы ж совсем не знаем друг дружку!
- Что ж, обмолвитесь, это правильно, - согласился князь. - Янка погостит у нас до конца недели. Время есть у вас.
Было бы неплохо молодым отправиться на прогулку - там и поболтать; но осенняя погода не позволяла, зарядил непрерывный дождь, и соваться из дворца не хотелось вовсе. И тогда Олег выбрал библиотеку родителя: пригласил дочку Янки посмотреть на старинные фолианты в кожаных переплётах, многие окованные железом. Полки занимали три стены снизу доверху, и любитель чтения мог бы впасть в экстаз от такого богатства. Девушка действительно изумилась, хлопала ресницами:
- О, да здесь, я смотрю, лучшие греческие авторы… богословы и знатоки римского права… Сочинения Анны Комнины, эпистолография!..[516] А вот это что? - указала пальчиком на другой стеллаж.
- Латиняне и древние иудеи. Чуть повыше - половецкие и варяжские руны. И совсем наверху - руны руссколанские.
- Не слыхала про них.
- И немудрено: Церковь не одобряет чтение по-язычески, до кириллицы. И почти все пергаменты уничтожены. Кое-что сохранилось чудом. Например, «Велесова книга» и «Волховник».
- Магия, наверное? - испугалась та.
- В том числе и магия… Знаешь, что матушку мою на костре сожгли как колдунью?
- Да, мне говорили. - Зоя перекрестилась. - Страх Господень! Нешто это правда и она колдовала?
- Нет, конечно. Недруги ея опорочили. Те, которые желали тятеньку сместить… Но тебе признаюсь: у меня бывают моменты, вроде просветления, и могу точно угадать, что произойдёт в следующий миг. Колдовство ли это? Не ведаю…
Улыбнувшись, византийка спросила:
- А сейчас предскажи, что произойдёт в следующий миг? Улыбнувшись в ответ, он кивнул:
- Предскажу наверное.
- Что же?
- Я тебя поцелую. - Быстро привлёк девушку к себе и как будто бы отпил с жадностью из её уст.
Зоя отстранилась рассерженно:
- Вот ещё, придумал! Сам хотел вначале поговорить…
- Я и говорю: будь моей супругой!
- Ну, ты распалился, дружочек! - засмеялась она. - То не мог глаз поднять, на меня посмотреть в упор, а теперь погнал лошадей галопом! Нет, давай постепенно… Почитаем книжки, поведём умную беседу… Говорите ли вы по-гречески, сударь? Как относитесь к мистической теологии и возможности высшего познания?
Молодой человек вспылил:
- Не дразни меня! Книжки почитаем потом. Выйдешь за меня - сможешь приходить сюда каждый Божий день. Стать хозяйкой во дворце и во всём нашем княжестве. Я - наследник папенькиного престола! Сделаешься княгиней галицкой! Ну, согласна?
Дочка Янки сохраняла молчание и водила рукой по тиснёному корешку одного из томов. Вроде бы раздумчиво задала вопрос:
- Если соглашусь, твой отец выделит для маменьки и сестрицы с братцем городишко в кормление?
- Разве же она к Чаргобайке не едет? - удивился Олег.
- Коли мы поженимся и мои родные обретут вотчину, не поедет.
- Надо потолковать с князем. Думаю, ответит согласием.
- Значит, потолкуй. При таком условии я пойду под венец. Он схватил её за руки:
- Зоинька, голубушка! У меня от счастья всё перед очами плывёт, словно бы напился вина! Подари мне ещё один поцелуй!
Но красавица увернулась:
- Больно ты шустёр! Погоди чуток. Нацелуемся мы ещё. - И, захохотав, быстро вышла вон, предоставив Олегу в одиночестве осознать сказанное и сделанное.
Войско князя Игоря вышло из Путивля во вторник, 23 апреля 1185 года. Город провожал ратников торжественно, с колокольным звоном, выносом из церквей икон и хоругвей. Рядом с князем ехали оба сына и его племянник, чуть поодаль - половец-ковуй Ольстин. Настроение было лёгким, праздничным. Пели песни, отпускали шуточки, балагурили. У Владимира Игоревича накануне болел желудок, он боялся, что в походе часто станет бегать под куст, вызывая улыбки прочих воинов, но живот вроде успокоился, только вялость в членах осталась и какая-то противная сухость во рту. Старший брат немного завидовал младшему, Олегу: несмотря на пятнадцать лет, тот как будто бы родился в седле, вёл себя уверенно и невозмутимо, правил конём умело, подпевал в полный голос, и отстёгнутая тетива лука колыхалась за его спиной легкомысленной ниточкой. А зато у Владимира точно камень лежал на сердце. Он пытался отвлечься, наблюдая природу, степь, зеленеющую после зимней спячки, вспархивающих дроф; а в мозгу всё равно всплывала картина: плачущая маменька, грустный дядя Яков - чуть хмельной, как всегда; братья и сестричка машут ладошкой вслед… Плохо расставаться! Скоро и земля русская закончится - за холмами уже будет половецкая, неприятельская, чужая… Да какие ж, с другой стороны, половцы чужие? Ведь его, Владимирова прабабка - половецкая ханша. И Ольстин - тоже половец, хоть и ковуй, союзник. И давно ль отец братался с ханом Кончаком, прыгал к нему в лодку? Только год назад. Для чего ж тогда это выступление, неминуемо несущее половцам и русским новые мучения, плен или даже смерть? Непонятно, странно. Вон былинные герои знали, для чего бороться. И Боян пел о них пусть и велеречиво, слишком многословно, растекаясь мыслью по древу, но зато справедливо, подобающе их подвигам. А какой может выйти гимн у Владимира об Игоревом походе? Да и место ли гимну здесь? Или даже песни? Может, и не выйдет вообще ничего хорошего, если они погибнут в сражении…
Не успели к 1 мая появиться на берегу Донца, не успело солнышко выйти из верхней точки, как его яркий диск начал вдруг темнеть, гаснуть, затухать, и кругом степь оцепенела, притихла, погружаясь в сумерки. Самая темь пришла в половине четвёртого пополудни. Ужас, недоумение! Ополченцы крестились и читали молитвы. Кое-кто бубнил: знак беды, знак беды! Не к добру помрачается Хоре Красно Солнышко. Лучше бы вернуться… Но потом темнота рассеялась, и опять золотые лучи светила брызнули на землю. От души вроде отлегло. Игорь заявил: сё не знак беды, а всего лишь предупреждение - «будьте начеку!». Вот соединимся с братом Всеволодом, и сам черт будет нам не страшен!
Ждали Всеволода два дня, стоя на берегу Оскола. Эту речку назвали в честь старинного киевского князя, убиенного Вещим Олегом (по-славянски - Оскол, по-варяжски - Аскольд). Та далёкая смерть означала захват Киева Рюриковой родней. Но не Рюриковичи подчинили себе полян и древлян, а древляне с полянами постепенно растворили собой варяжскую кровь, стали только крепче. Так что смерть Оскола и Дира не была напрасной. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!
Дядя Всеволод прибыл со своей ратью вовремя. Был он таких же статей, что и братец Олег, - оба крепыши, чем-то напоминали диких быков, только дядя - заматерелый, ярый, а Олег ещё молодой, неокрепший бычок. Вместе двинулись дальше - к речке Сальнице. Думали застать половцев врасплох, но разведчики, высланные «для разгляда», возвратившись, сказали, что противники готовятся к бою, удалив подальше от становищ вежи[517], и оставили только воинов - лучников и конников. Шепоток пошёл между русскими: может, вернуться, пока не поздно, и не лезть на рожон? Но у Игоря честолюбие победило разум: лучше умереть, он сказал, чем покрыть себя позором! Эта мысль оказалась гибельной.
Впрочем, поначалу нападавшим вроде везло. Ехали всю ночь и к обеду следующего дня у реки Сюурлия встретились с неприятелем. Выстроились напротив половцев - шесть полков. В центре - Игорь, у него по правую руку - Всеволод, а по левую - Ольстин с ковуями и княжичем Владимиром. Первыми с обеих сторон действовали лучники - обменялись тучами стрел. Неожиданно степняки развернулись и побежали. Русские от изумления замерли, лишь ковуи начали преследование, и небезуспешно - взяли много добычи, в том числе и пленных. Вечером и ночью праздновали победу, а зря: войско Кончака применило излюбленный свой приём, усыпило бдительность, заманило врага на свои земли и уже рано утром бросилось в атаку. Что тут началось! Никакого боевого порядка, никаких красных стягов и белых хоругвей, общее невообразимое месиво. Падавшие кони давили пеших. Всадники рубились со звериными рыками. Груды окровавленных тел покрывали траву. И казалось, половцам несть числа: как у сказочного Змея Горыныча вместо одной отрубленной головы появлялись две новых, так и здесь - вслед за уничтоженными бойцами возникали новые, вдвое крепче прежних. Несколько суток пробивался Игорь с полками к Донцу, чтобы напоить лошадей и самим напиться, и не смог. Раненный в правую руку, он уже не сражался, только отдавал указания. Видя, что ко-вуи с Владимиром отступают, бросился за ними, даже шлем стащил с головы, чтоб его узнали, но предотвратить бегства не сумел. Ольстина убили, а несчастного княжича захватили в плен. Выручая его, Игорь пал с коня, выбившись из сил от потери крови; тут и его тоже окружили, потащили в шатёр к хану Кончаку. Всеволод, сражаясь, как былинный герой, был бессилен помочь им. Поражение оказалось чудовищным. Мало кто остался в живых. Вся кампания получилась самоубийственной, вздорной и нелепой…
А в шатре у Кончака спорили о жизни и смерти Игоря и Владимира: умерщвлять обоих, или только князя, или же оставить в плену? Громче всех кричал хан по имени Гзак; маленький и юркий, вылитая крыса, он махал кулачками и свирепо скалил длинные жёлтые зубы:
- Никакой пощады! Год назад в Киеве Святослав не помиловал хана Кобяка, тоже взятого в плен. Мы обязаны отомстить. Кровь за кровь!
Многие ему возражали:
- Поквитаться, разумеется, надо, но тогда казнить только Игоря. Сына мучить нельзя, от него опасности никакой.
Наконец последнее слово взял Кончак. Круглолицый, степенный, хан неторопливо огладил бороду и сказал:
- Добивать раненых - не в моих правилах. Надо побеждать в чистом поле, чтоб сражаться на равных, а лежачих не бьют. Трогать вьюношу тоже мы не станем. Пусть живёт у нас и выхаживает отца. А потом решим. Перед нами задачи посерьёзнее - отомстить Святославу Киевскому. И не только за Кобяка, но и за предков наших - ханов Боняка и Шарукана, погибших от русов. Я иду на Киев. Кто со мной?
Гзак ответил зло:
- Ты не хочешь внять моим доводам, я не хочу твоим. Если оба руса не заплатят нам жизнью, мы с тобой воевать заодно не станем, а пойдём отдельно. Одному мне больше достанется пленных - женщин и детей.
- Ну, как знаешь, хан, - отвечал Кончак неприязненным тоном, - но твоей кровожадности потакать я не стану. Войск у тебя немного, и решающего значения они не имеют. Можешь уезжать за своими пленными. Я отправлюсь к Переяславлю-Южному с собственными силами.
Ссора вышла крупная. Оба расстались молча и не пожелали друг другу удачи, как того требовал обычай. Эта размолвка повлияла на следующие события.
Весть о разгроме русских и пленении Игоря с Владимиром докатилась до Путивля к середине мая. Город находился в южной оконечности Новгород-Северского княжества, на реке Сейме, Фрося с братом Яковом и его семейством провожала отсюда сына и мужа в поход и ждала их возврата. А вернулся только Олег с тысяцким Рагуилом - бледные, измученные, потрёпанные. Услыхав о беде, женщина упала на руки Якова, и её с трудом привели в сознание; после этого она долго плакала и кляла судьбу, многие боялись за рассудок княгини. Но потом дочка Осмомысла постаралась взять себя в руки и сказала брату:
- Надо выручать княжича и князя. Кто поедет помочь им бежать?
Тот слегка растерялся и проговорил:
- Как сие возможно, сестрица? Храбрецов поймает первый же разъезд степняков. Это верная гибель.
Но безумная в своём горе Ярославна слушать не хотела:
- Я пошлю таких, кто не попадётся. Ловких да смекалистых, из ковуев-половцев! - Думала какое-то время, а потом воскликнула: - Есть один такой - Овлур. Он проворный гридь. Матушка его русская, а отец - ковуй. Настоящий витязь, а Десну переплывал в несколько саженок. Сватался недавно к дочке Рагуила, да ему отказали по причине его незнатности. Лучшего найти трудно!
Кликнули Овлура - он пришёл, смуглый, узкоглазый, чересчур серьёзный. Поклонился, спросил, что за надобность приключилась в нём. Фрося объяснила. Молодой человек стал ещё серьёзнее, но отказываться не стал, только пожевал нижнюю губу:
- Сколько дашь подручных?
- Впятером управитесь?
- Больше и не надо. Тут не силой придётся брать, но сноровкой. - И насупил брови, размышляя сосредоточенно.
Ярославна решила его умаслить:
- В случае удачи, Овлуре, я не поскуплюсь на награду! Гридь пробормотал:
- «В случае удачи, в случае удачи…» Я не за награду служу, матушка, мой свет, а за совесть.
- Тем не менее. Князь тебе пожалует болярство и просватает за тебя дочку Рагуила.
У него вспыхнули глаза:
- Да, награда достойная… За нея и жизнью рискнуть не грех!
Фрося покивала:
- Вот и с Богом. Я молиться стану за вашу удачу - днём и ночью.
Опустившись на правое колено, он припал к руке женщины и заверил:
- В чистом поле лягу костьми, но доставлю княжича и князя пред твои очи ясные.
Потрепав плечо витязя, Осмомыслова дочь сказала:
- Поспешай, дружочек. Медлить не должно.
А условия половецкого плена оказались для Игоря и Владимира несуровыми: их не держали взаперти, а напротив, позволяли ездить верхом и участвовать в соколиной охоте, вечерами сидеть у костра, слушать песни девушек и питаться не хуже, чем сам Кончак. Но при узниках постоянно находилась охрана - двадцать сторожей. И сбежать было невозможно.
Рана князя быстро затянулась под воздействием половецких бальзамов из степных трав. Пользоваться правой рукой он пока не мог, но довольно ловко управлялся левой.
У Владимира и вовсе жизнь повернулась удивительным образом. На охоте он заметил симпатичную молодую половчанку: та скакала верхом не хуже мужчин и свистала в два пальца, заложив их колечком под язык; иногда бросала на княжича любопытные взгляды. «Кто такая?» - показал на неё своему охраннику Фросин отпрыск. Тот прижал ладони к груди: «О, сиятельный рус! Разве ты не знаешь молодую ханшу Аюль, дочку нашего великого господина Кончака?» - «Дочка Кончака? - удивился он. - Как, без мамушек и нянюшек, без особой свиты?» - «А зачем бояться? Ведь никто не посмеет ея обидеть. Если вдруг отважится - вмиг получит секир-башка!» Юное дерзкое личико Аюль, стройная фигурка, серебристый голос - взволновали княжича. Он искал с нею встречи - и довольно быстро нашёл, побывав у ночного костра в степи, около которого пели и плясали девушки и парни, жарили барашка, пили кумыс и потешили друг друга страшными историями. Неожиданно Аюль сама к нему обратилась, протянув пиалу с молоком кобылы:
- А теперь пусть рус что-нибудь расскажет или споёт. Молодой человек с благодарностью принял напиток, опрокинул в себя, не поморщившись, вытер губы и произнёс:
- Я спою вам о моём знаменитом деде, галицком князе Ярославе, по прозвищу Осмомысл, что по-половецки значит «Сериз-кырлы».
- О, Сериз-кырлы! - засмеялась ханша. - Очень хорошо.
Юноша откашлялся и запел, как бы мы сегодня сказали, «а капелла»[518]:
- Как во граде во Галиче на высоком златокованом престоле восседает Ярослав, столь же мудрый, как Ярослав Мудрый, столь же всемогущий, как Рюрик! Он своими железными полками горы подпёр Унгорские, заступив дорогу королю Беле, затворив Дунай и Карпаты. Он грозит, если надо, Киеву, он грозит, если хочет, бусурманскому султану Саладину. Трудны были годы его. А особенно однажды, как болярство взбунтовалося, захотело князя известь, бросило его самого в темницу и сожгло на костре Ярославову ненагляду Настасью… Горькими слезами плакал Осмомысл. А потом поднялся, аки сам Сварог[519], и взмахнул перстами, аки сам Стрибог[520], и из одного его рукава заскакала конница - дети Сварожьи, а изо второго - рать побежала, внуки Стрибожьи. И побили смутьянов, и низвергли в Тартар.
И опять блистает князь на престоле, молится за потомков своих. Я молюсь в ответ за его здравие, моего дорогого деда, и горжусь, что течёт в моих жилах кровь его горячая, буйная!
Слушатели засвистели в знак одобрения. А молоденькая ханша сказала:
- Ты поешь, словно жаворонок в небе! Половецкие акыны - очень уважаемые у нас люди. И, должно быть, у себя на родине ты, Володимере, пользуешься всеобщей любовью?
Он смущённо ответил:
- Нет, на родине мало кому известно, что я пою. Только самым близким.
- Отчего же так?
- Для меня это развлечение, не боле. И тягаться с самим Бояном совестно.
- Ну, не скромничай. Можешь вполне считаться его наследником. Приходи к нам в круг завтра. Мы послушаем тебя с удовольствием.
Так у них завязалась дружба, вскоре переросшая в нечто большее. Ну, во всяком случае - у Владимира. Он влюбился в Аюль со всей страстью поэтической натуры и однажды признался в этом выздоравливающему отцу. Игорь поддержал его выбор:
- Вот вернётся из похода Кончак, я к нему пойду свататься. Отчего бы нет? Породниться с Ольговичами почётно. А коль так, мы из пленников превратимся в родичей хана. И тогда беспрепятственно возвратимся на родину - ты, понятное дело, с молодою женою.
Но подобному плану сбыться было не суждено: потерпев поражение под Переяславлем-Южным, хан вернулся рассерженным на всех русских, и ходили слухи, что на этот раз Гзак одержит верх и добьётся казни княжича и князя. Положение их заметно ухудшилось, им не разрешали кататься на лошадях и кормили более простой пищей. А однажды вечером, под покровом сумерек, Фросиному сыну передали записку от Аюль: «Тятенька желает выдать меня за Гзака. Я сего не желаю, я хочу за тебя. Сделай что-нибудь!» У Владимира голова пошла кругом. Побежав к отцу, он застал его тоже чрезвычайно взволнованным. Оказалось, из-за Донца тайно сюда пробрался гридь Овлур - предлагает бежать из плена этой ночью. Главное - пересечь реку: там стоят наготове кони. Князь вначале ответил отказом: мол, позор улепётывать, как трусливый заяц; но теперь, в свете предстоящей женитьбы Гзака и Аюль, пленников действительно могут умертвить, и побег выглядит уже благом. Игорь заключил:
- Собирайся, сыне. В полночь поползём. Неожиданно Владимир промолвил:
- Отче, я останусь. Тот вначале не понял:
- Как - останешься? Что ещё за речи? Сын сказал упрямо:
- Без Аюль я не вижу жизни. Или помешаю свадьбе с Гзаком, или с равнодушием приму смерть от руки безбожников.
Как ни уговаривал его князь, он стоял на своём. Но тогда и муж Фроси объявил наследнику:
- Значит, я останусь с тобою. Вместе победим или вместе погибнем. Как я посмотрю в глаза матери, если возвращусь без тебя? И не возражай!
- Стану возражать, - произнёс Владимир. - Ты вернёшься на Русь, обратишься к соседям, к Святославу Киевскому, - вместе нападёте на степняков и вернёте себе воинскую славу. Коль останусь жив - и меня спасёте. Ты Руси нужнее, чем я.
Ни о чём не договорились. Рассердившись, его родитель крикнул сгоряча:
- Леший тебя возьми! Не желаешь - не надо! Побегу один.
- Вот и слава Богу, - хладнокровно отвечал юноша. - Помолюсь за твоё спасение.
Перепив кумыса, в эту ночь охранники захрапели быстрее, чем обычно, предоставив пленных самим себе. Игорь приподнял полог вежи, слез с телеги и змеёй юркнул в ковыли. Облака то и дело закрывали луну, так что темень была приличная, прямо для побега. Новгород-северский правитель, пробираясь сквозь осоку возле реки, оцарапал скулу и кисть, но не обратил на это никакого внимания. Бултыхнулся в воду и поплыл что есть силы к противоположному берегу. Рана на руке сразу заболела. «Не хватало ещё утонуть посреди Донца, - промелькнуло у него в голове. - То-то же позор выйдет!» Стиснув зубы, продолжал грести, фыркая и сплёвывая. Наконец почувствовал песок под ногами. По-утиному крякнул - подал для Овлура условный знак. Тут же появились посланные Фросей ковуи. Мокрому князю сохнуть было некогда - быстро оказался в седле и сдавил пятками конские бока.
- Где же Володимер? - удивился Овлур.
Ничего не ответив, князь махнул рукой и понёсся в ночь. Вслед за ним поскакали другие гриди.
Справедливости ради надо отметить, что ни за какого Гзака выдавать дочку замуж хан не собирался. Это была маленькая женская хитрость. Ведь Аюль понимала, что Владимир с отцом может убежать - разумеется, без неё, - и тогда их брак точно не свершится. А она очень привязалась к именитому русскому, так красиво поющему собственные песни. И ладонь у него оказалась такая мягкая, явно без мозолей от меча или булавы, значит, никого не убил и не запятнал себя кровью половецкой. Как не захотеть за такого замуж?
И когда разнеслось известие, что владыка Новгорода-Северского скрылся один, без сына, девушка возликовала от счастья: получается, он её действительно любит! И отправилась говорить с Кончаком. Но момент выбрала плохой: тот не отошёл от недавнего поражения под Переяславлем, а ещё, как на грех, сбежал пленник, и пока неизвестно, смогут ли брошенные в погоню половецкие всадники отловить его снова. В общем, к появлению дочери отнёсся равнодушно.
- Знаешь, из-за чего Володимер остался? - обратилась она к нему.
- Потому что дурак, - отозвался хан. - Я теперь за голову княжича выкуп такой потребую, что придётся собирать и свозить богатства с половины Руси.
- Ты не сделаешь этого, - нагло сказала дочка.
- Как - не сделаю? Что ты говоришь?
- Он остался из-за любви. Я ему солгала, будто ты намерен выдать меня за Гзака, и прошу спасти.
Рассмеявшись, Кончак ответил:
- Я ж и говорю, что дурной. Сосунок. Сопляк. Как он мог бы тебе помочь, если б я задумал действительно породниться с Гзаком?
- Да какая разница - мог не мог? Главное, остался! Оттого, что не чает во мне души. Кстати, и я в нём тоже.
- Вот ещё - придумала!
- Да, люблю. И хочу выйти за него. Половец скривился:
- Выбрось из головы. Лучше уж за Гзака. Хоть и старый, да свой.
- Русич не чужой тоже - он праправнук хана Осолука. И со стороны Осмомысла тоже половецкая кровь. Только это второстепенно. Мы с ним заживём ладно, замечательней голубка и горлицы. Или ты не хочешь счастья собственной дочери?
Тот мизинцем поковырял в ухе, вытащил комок рыжей серы и стряхнул его на ковёр, выстилавший юрту. Буркнул озабоченно:
- Гзак меня не поймёт. И другие ханы возропщут с ним.
- Да подумаешь - Гзак! - взорвалась Аюль. - Лысый старикашка. Вредный мухомор. Как-нибудь сама разберусь, от кого мне рожать детей! И советов Гзака слушаться не стану.
Он взглянул на неё теплее:
- Необъезженная ты лошадка… Мастерица взбрыкивать… Володимирке достанется своенравная жёнушка…
Девушка хихикнула:
- Ничего, поладим, я думаю…
Вскоре сыграли свадьбу - по обычаям половцев, обводя жениха и невесту вокруг идолов («половецких баб»). А крещение Аюль и венчание в церкви отложили на более позднее время - ехать за ближайшим священником было далековато.
Евфросинья Мстиславна, бывшая венгерская королева, побывала у Папы Римского Урбана III в декабре 1185 года. Престарелый понтифик был серьёзно болен, не вставал с постели, и аудиенции пришлось дожидаться больше трёх недель. Тем не менее встреча состоялась. Высший иерарх Католической церкви принял её в библиотеке, сидя за столом над раскрытой книгой. Поднял голову в белой шапочке-пилеолусе и дрожащим указательным пальцем правой руки указал на кресло. Русская, поклонившись, села. И произнесла на латыни:
- Ваше высокопреосвященство, я пришла говорить о новом крестовом походе… надо что-то делать… Иерусалим в опасности…
- Да, я помню вашу записку, сударыня. - Он вздохнул, и в его больных полусонных глазах не было ничего, кроме утомления. - Возразить вам нечего, но откуда взять столько сил и средств? С императором Фридрихом мы в раздоре. Он неуправляем, и его пора предавать анафеме. Но без войск Германии и Италии никакого похода не выйдет…
- Может быть, привлечь православных? Почему католики бьются за Гроб Господень в одиночку? Я сама была православной до восшествия на венгерский престол и могу сказать, что ортодоксальные греки на определённых условиях станут заодно с нами. В том числе и русские…
Урбан усомнился:
- Греки - подлецы, не хотят признавать римский доминат. В лучшем случае, только пропустят наши полки по своей территории. А вот русские?.. Может быть, действительно обратиться к ним? И в процессе похода отколоть от православия?
- Я не исключаю такой возможности.
- Кто из соплеменников ваших представляет для нас наибольший интерес?
- Княжества на западе - Галич и Волынь.
- Не желаете съездить туда и поговорить?
- Если ваше высокопреосвященство благословит… Будет ли моя миссия неофициальной?
- Да, огласки не нужно. Ну, а если сладится, я пошлю туда нескольких легатов для скрепления договора по всей форме. - И понтифик кивнул, обозначив окончание встречи.
- Разрешите припасть устами к вашей священной длани?
Папа разрешил. И перекрестил её на прощанье.
В Галиче она появилась лишь в начале марта, задержавшись в Италии из-за зимних морозов и непогод. Ехать через Венгрию ей претило, и она отправилась окружным путём - огибая по морю Грецию и Болгарию, а затем, на судне же, вверх по Днестру.
Город показался Евфросинье Мстиславне хоть и небольшим, но невероятно красивым - в распускающейся зелени, ладных теремах с черепитчатыми крышами и с кремлём на горе, где сиял позолоченными пластинами на стенах княжеский дворец. Это был сытный край. И на площади перед кафедральным собором нищих оказалось немного.
Ярослав принял родовитую гостью с почётом. Вышел, облачённый по этикету в дорогие одежды, в горностаевой мантии, опираясь на резной золочёный посох с набалдашником в изумрудах и бриллиантах. Был седым как лунь и от этого казался старше своих пятидесяти шести лет. А смотрел на княгиню доброжелательно, без какого-либо намёка на спесь.
Евфросинья объяснила причину своего посещения. Осмомысл задумался, а потом ответил:
- От Египта и Иерусалима до Галича далеко. Вроде нет и дела до событий там. Но когда речь идёт о Гробе Господнем, то отсиживаться по своим норам грех. Коли латиняне соберут войска, чтобы двинуться на Восток походом, я не окажусь в стороне. Несколько полков непременно выделю.
Бывшая венгерская королева горячо поблагодарила. И спросила мнение Галицкого князя, будут ли волыняне столь отзывчивы к её предложению. У того на лице отразилось сомнение:
- Ох, не знаю, матушка. Мы в последнее время хоть и не воюем, даже породнились - поженили внука моего, Ваську, с дочерью Романа Волынского, Феодорушкой. Скоро, видимо, стану прадедом. Но дела в их пределах вроде бы идут скверно. Недород третье лето. При таких невзгодах могут отказать.
- Несмотря, что мой прямой родич?
- Коль казна пуста, не до родственных связей. Извини уж за прямоту. - Он достал шлифованный изумруд и взглянул сквозь него на Мстиславну.
- Извиняться нечего. Будь что будет, а поеду к Роману непременно… - Посмотрела с грустью: - Нам-то вот с тобой породниться не удалось. Я о сём до сих пор жалею - больно Фрося мне твоя по душе пришлась. Как ея дела?
- Слава Богу, здорова. Подарила мужу шестерых детишек. Старший-то женился на половецкой ханше.
- Надо же! Отменно.
- Он ея крестил и назвал Агапья. В переводе с греческого - Любовь.
Евфросинья цокнула языком:
- Рада за них вельми. А сыночек твой?
- Княжич Олег в жены взял троюродную племянницу и живёт при мне. Я ему передам престол.
- Нет, а старшенький, с кем ты воевал?
Ярослав померк. Было видно: эта тема ему болезненна. Сухо произнёс:
- Непутёвый. Вертопрах. Не хочу слышать про него. Та вздохнула:
- Дети, дети! Мы растим их, лелеем, думаем, что будут нам опорой под старость. А они нас терпеть не могут, прогоняют и сживают со света. Ты мою
Он ответил:
- Да, сочувствую. Я ж надеюсь только на младшего. И ещё на внуков. - А затем, прощаясь, задал вопрос: - Посетив Романа Волынского, ты куда?
- В Ляхию, Неметчину, Галлию. Стану уговаривать королей.
- Ежели не выйдет и поход не задастся? Бывшая венгерская королева развела руками:
- Брошу всё и подамся в Иерусалим. Постригусь в монахини на Святой Земле. Коли сарацины ея захватят, смерть приму у Гроба Господня.
Князь поцеловал Евфросинью в бородавчатую щёку:
- Ты великая женщина. Я. горжусь знакомством с тобою.
Гостья повздыхала:
- Ты один из немногих, кто сие может оценить.
Выдав дочку за Олега Настасьича, Янка зажила в Болшеве с младшими детьми и полгода провела безмятежно, Галич только по праздникам. Написала весточку брату Чаргобаю в Смоленск, но без приглашения в гости: обострять отношения с Осмомыслом, ставшим её сватом, не хотела. Но нежданно-негаданно Ростислав сам свалился как снег на голову - прискакал тайно, вызвал для секретного разговора. Встреча состоялась в первых числах 1186 года у заброшенной водяной мельницы, поздно вечером.
Сын Берладника выглядел каким-то взъерошенным, похудевшим, злым. От него несло винным перегаром. Неуклюже обнял сестру, ткнулся ледяным носом в её шею. И заговорил торопливо:
- Сделала отлично. Как змея, проползла в дом врага, усыпила бдительность. Галич наш!
- Ты о чём?
- Ярославку отравим. Дочь твоя задавит бастардуса у себя в одрине подушкой.
- Да Господь с тобою! Ты ополоумел, сидючи в Смоленске? Никого травить я не собираюсь. И давить тем боле. А Василий, внук, тоже ведь наследник, - и его зарезать? А прискачет Яков? Всех не перебить.
Он обиделся. Часто задышал:
- Стало быть, отказываешься помочь?
- Чаргобаюшка, дорогой! - ухватила его запястье женщина. - Перестань мечтать о галицком троне. Наше дело проиграно. Ни отец не сумел, ни мы. Видно, не судьба. Надобно смириться, жить, как есть. Я тут в Болшеве горя не знаю, с удовольствием воспитываю детей. И тебе пора завести семью. Глянь-ка - сорок лет! А один, как сыч.
Ростислав ответил:
- Значит, предала. Род Берладника предала. Помять о родителе. Как мы поклялись на его могиле в Се луне - завершить начатое им.
- Обстоятельства против нас. Осмомысл - благодетель мой: дважды приютил - в детстве и теперь.
- «Благодетель»! - фыркнул младший брат. - Нешто не его люди матушку твою погубили?
Женщина вздохнула:
- Да, конечно. Но в ответ на упрямство нашего отца. И считаю, князь передо мной искупил вину.
- Стало быть, простила.
- Получается, так.
- Ну, а я не простил - то, что не позволил мне жениться на Фросе. - Губы плотно сжал. - До сих пор забыть ея не могу. Больше не встречал таких дев… - Головой тряхнул и провёл рукой по плечу сестры: - Янушка, голубушка. Не бросай меня. Никого роднее в жизни не имею. Помоги завоевать Галич.
Та перехватила его ладонь, дружески пожала:
- Я с тобой во всём - только вот не в этом. Родственник отпрянул и сверкнул очами, полными презрения:
- Ну, так прочь, паскуда! Доле не хочу тебя знать.
- Дорогой, не надо…
- Прочь, сказал, с дороги! У меня сестры больше нет! - вспрыгнул на коня и умчался.
Дочь Берладника проводила его грустным взглядом. Прошептала с горечью:
- Бедный, бедный братик. Разве во вражде счастье? В вечной погоне за химерами? Счастье в покое и любви. Я теперь это поняла.
Старый Чарг посетил Олега во сне. Правнук никогда не видел прадеда в жизни, но Настасья рассказывала сыну о нём и описывала внешне. Именно таким чародей и явился пред ним - седовласый, седобородый, в белом балахоне, диадеме и с посохом. Отдалённо напоминал одряхлевшего Осмомысла. Оба образа как-то спутались в голове молодого человека.
Чарг проговорил:
- Здравствуй, внуче.
- Здравствуй, деде, - отозвался спящий. - Как там поживает маменька в небесных чертогах? Вы с ней видитесь?
- Ничего, ничего, отдыхает от земных бурь. Кланяется тебе.
- Передай и от меня мой поклон. Отчего она сама не явилась?
- Время не пришло. Я пока один. Дабы предупредить о грядущей опасности.
У Олега от страха застучало сердце:
- Что-нибудь с отцом?
- Верно угадал. Год ему отмерен. Должен завершить начатые дела, и допрежь всего помириться с сыном Володимером, братом твоим старшим.
Помолчав, Настасьич спросил:
- Но коль скоро они помирятся, Володимер и сядет на престол после тятеньки?
- Это главное, что хочу сказать. Что бы ни случилось, не оспаривай трон. Откажись от Галича добровольно. А иначе - смерть.
Княжич огорчился:
- Я мечтал о сём. Думал, что полажу с болярством.
- Не поладишь. Отпрыски казнённых отцом вельмож расквитаются с тобою, если примешь власть.
Молодой человек от растерянности ничего не произносил. Чарг продолжил:
- И не доверяй Зое. Правнук испугался:
- Что ты говоришь?!
- Ведь она тебе тайно изменяет.
- Не могу поверить…
- С гридями Усолом и Перехватом. Ты в Тысменицу на охоту, а она на прелюбодейство.
- Я ея убью!
- Убивать не надо, но имей в виду. И веди себя с нею осторожно. Тот, кто предал единожды, не надёжен и в остальные разы. - Предок посмотрел на него сочувственно. - Будь разумен, внуче. Ходишь на краю бездны. Не сорвись.
Осмомыслов наследник многое хотел ещё расспросить, но проснулся. Было раннее утро. У открытого настежь оконца прыгала какая-то птаха, радостно чирикая.
- Кыш, мерзавка! - крикнул ей Олег.
Та обиженно пискнула и, вспорхнув, улетела. Вспомнив о словах старика, княжич перекрестился. Боязливо пробормотал:
- Тятеньке один год… Зойка изменяет… Верить ли сему?
Верить не хотелось. Он накинул кафтан и отправился в одрину к жене. Женщина спала, разметав по подушке спутанные чёрные волосы. А под простыней колыхалась от мерного дыхания хорошо прорисованная пышная грудь. Муж бесцеремонно отбросил простынку и с каким-то остервенением, дико, по-животному, овладел супругой. Испугавшись, очнувшись, Зоя затрепетала, начала сердиться, гнать его, скулить. А Олег только распалялся, действовал грубее, озлобленней, вроде бы хотел отомстить, продырявить её насквозь. Наконец, поняв бесполезность сопротивления, дочка Янки отдалась ему безучастно-расслабленно. А когда он, закончив, откатился на бок, судорожно прикрылась и пробормотала с укором:
- Нешто любящие мужья поступают так? Ссильничал меня, словно бабу на сеновале. Грех, Олежка, грех!
Он ответил хмуро:
- Лучше бы молчала. Мне известно всё.
- Что? Не разумею.
- Про твою «преданность» любимому мужу.
- Ты меня в чём-то подозреваешь?
- Не подозреваю, а точно знаю.
- Говори.
- Говорить неохота. Я - в Тысменицу, а ты к малолеткам…
- Ложь! - У неё вспыхнуло лицо, и от этого она стала ещё прекрасней. - Плюнь тому в глаза, кто сказал такое!
- Пересохло во рту, и слюны не хватает.
- Хочешь, поклянусь - чем угодно? Жизнью, здоровьем? Чтоб язык отсох! Чтобы громом меня убило!
- Не смеши.
- Я чиста перед тобою и живу во время твоих охот как Христова невеста! - Зоя перекрестилась.
Княжич посмотрел на неё внимательней:
- Мне сказали точно, что ты злодейка.
- Врут! Нарочно! Дабы нас поссорить. - Молодая женщина прильнула к нему, начала гладить, целовать. - Милый мой, единственный. И всегда желанный. Верь мне, я твоя безраздельно. Обожаю. Боготворю!
Он вначале без удовольствия принимал её ласки, не хотел сдаваться, но потом природа взяла своё, плоть восстала, и супруги уже целовались страстно, растворялись друг в друге совершенно и стонали, изнемогая от вожделения… Так Олег пренебрёг одним из советов Чарга. А ведь зря: Зоя в самом деле иногда позволяла себе маленькие вольности. Зная добрый характер мужа, ничего не боялась; чувствовала власть над ним, презирая в душе за его доверчивость. Повторяла мысленно: «Никуда не денется. Захочу - буду вить верёвки». И вила постоянно.
Но второй совет не давал княжичу покоя - об отце и брате. Говорить родителю напрямую, что тому обещано жизни только год, сын, конечно, не стал: побоялся перепугать, смутить. Лишь однажды, помогая ему разбирать накопившиеся дела - жалобы-челобитные, - вроде между прочим сказал:
- Вот родится у Васькиной Феодоры княжич или княжна… Не позвать ли братца Якова на крестины? Всё ж таки его внук… или внучка…
Ярослав обычно относился к упоминаниям об опальном отпрыске с раздражением, доходящим порой до вспышек ярости. Но на этот раз неожиданно встретил предложение младшего наследника с интересом, даже как-то радостно:
- Знаешь, я и сам давеча подумал… Годы мои преклонные, а уйти в могилу, не простив уродца, было бы прискорбно. Ты не сомневайся: данному мною слову изменять не хочу - и ему престола не завещаю. Галич только твой! Но зачем совсем уж упорствовать и гноить несчастного? Хоть какой-никакой, а сын. Дам в кормление, например, Перемышль. Пусть переберётся со своей попадьёй окаянной, коли так случилось… Я ведь тоже разрывался между Ольгой Юрьевной и Настасьей… Эхе-хе, грехи наши тяжкие!.. И коль скоро ты сам поднял этот вопрос, я, пожалуй, пойду навстречу. Нынче же отправлю гонца в Путивль. Как ты думаешь?
Младший вида не подавал, что ему разговор этот неприятен, шелестел пергаментами по-прежнему, кротко покивал:
- Так и надобно поступить, отче. По-христиански, по-человечески. Я тобой горжусь, ты великий князь!
Осмомысл поёжился:
- Мальчик мой, мальчик мой! Как нам мало отпущено жизни! Не успел оглянуться - весь уже седой и в морщинах. «Всё ещё впереди!» - казалось. Без конца откладывал «на потом». А упущенные мгновения никогда не вернутся. Ты себе представь: ни-ког-да! Недодумал, недолюбил, недостроил, недоузнал… Лишь сыра-земля впереди. И забвение - моментальное, неизбежное забвение - мир уйдёт вперёд, про меня забыв…
Сыну стало жалко отца - встал перед родителем на колени и поцеловал край его кафтана. Произнёс душевно:
- Не забудут, отче. Галич станет помнить всегда. Славное твоё время, возведённые храмы и монастыри, школы и приюты. Силу, мощь, достаток! Бедную мою маменьку… Ты войдёшь в анналы.
Ярослав невесело усмехнулся:
- Если только крохотной строчкой!
- От иных не остаётся ни единой буковки… Растворилась дверь, и вошёл взволнованный Миколка Олексич:
- Батюшка, мой свет! Горюшко у нас. Не вели казнить, а вели слово молвить.
- Так скорее ж молви! - разрешил правитель.
- Болеславушке Святославне дурно сделалось. Где стояла, там и упала, болезная. Отнесли в одрину и хлопочут возле нея, но она покуда без чувств.
Сделавшись бледнее извёстки, Осмомысл поднялся:
- Что ж такое, Господи? Вроде не хворала ничем… Вызвать лучших лекарей, знахарей - всех, кто понимает. Умереть не дадим! - И заторопился к снохе (а фактически - жене) в терем.
Вскоре к Болеславе возвратилось сознание, но с постели встать уже не смогла - что-то жгло её изнутри, подрывая силы. Никакие средства не помогли. За неделю растаяла как свеча и скончалась в муках. Мы теперь бы сказали - скоротечное белокровие; но тогда просто говорили - «трясовица» и «потягота». В общем, «Бог забрал».
Для владыки Галича это было страшным ударом. Он едва стоял на ногах во время заупокойной службы. А когда гроб с покойной опускали в склеп церкви Пресвятой Богородицы, князь упал на колени и в слезах воскликнул:
- Славушка моя дорогая… Не хочу прощаться… Скоро мы увидимся…
Шёпот пошёл в народе. Бормотали: «Смерть себе пророчит!» Нескольким боярыням стало дурно.
За три года жизни в Путивле старший сын Осмомысла успокоился совершенно, даже меньше пил. Всё прошедшее виделось ему каким-то далёким, незначительным, даже смехотворным. Для чего было бороться с отцом, доставлять родителям неприятности, мучить - и себя и других? Счастье не во власти, не в решений чужих судеб; счастье в тихой семейной жизни, воспитании детей и собак, в собственном крольчатнике. Да, Владимир отдался любимому делу с новой силой, целое хозяйство завёл, шкурки отдавал на продажу. Помогал сестре пережить разлуку с супругом и сыном, а потом вместе с нею радостно встречал возвратившегося Игоря. Правда, отругали Овлура, не сумевшего вызволить обоих, и хотели вновь его направить - за Владимиром-младшим. Так бы и случилось, если бы не вестник-половец, прискакавший с грамотой от хана Кончака. Из неё узнали, что в донецких степях поженились княжич и ханша и молодожёны в скором времени собираются приехать на Русь. Радость была великая, Евфросинья больше не плакала, не стенала, стоя на городской стене и часами вглядываясь в даль, а порхала бабочкой и могла говорить только о наследнике.
- Как ты думаешь, - спрашивал её брат, - мне племянник разрешит остаться в Путивле? Я уже прикипел к этому уютному городку. А перевозить кроликов и борзых в Новгород-Северский - значит потерять по дороге половину зверья. Жалко Божьих тварей.
- Да конечно же разрешит, - уверяла Фрося. - Вы с ним ладите. И приглянешь за ним на первых порах, посоветуешь что-нибудь, поддержишь. Мне спокойнее будет, если ты останешься.
Так и получилось. Новобрачные прибыли по весне 1186 года. Княжич выглядел повзрослев прежнего, вёл себя степенно и вдумчиво, а его юная супруга оказалась уже с приличным животиком, пребывая на седьмом месяце. Всем она понравилась очень - обаятельная, живая, птичка пеночка. Вскоре её крестили, нарекли Агафьей, а потом провели бракосочетание по церковным канонам.
Дядя и племянник вновь установили тёплые отношения, вместе проводили свободное время и рассказывали друг другу разные байки: старший - о жизни в Галиче, Польше, Червене, младший - о половецком плене. Только петь под гусли не пел, сколько ни просили, - говорил, что сейчас сочиняет некую песнь о походе отца и не хочет показывать работу незавершённой.
Но в июне у Агафьи-Аюль родилась прелестная девочка, и крестить её приехал Игорь вместе с семейством. Торжества были шумные, весь Путивль гулял, а на третий день пира молодой отец попросил принести ему гусли. Извинился перед родителем - дескать, вещь ещё не совсем закончена, есть неточности и провалы, но по случаю праздника хочет обнародовать.
- Что же это, гимн? - улыбнулся князь. А Владимир-младший потупился:
- О, какое! Не с моими скромными силами гимны слагать. Это простое Слово… о твоём, тятенька, полку… - И, пройдясь пальцами по струнам, затянул проникновенно: - «Не пришло ли время, братие, начать, по обычаю предков, трудную повесть о полку Игореве, Игоря Святославича?..»
Все притихли и внимали сосредоточенно. При повторных строках: «О, Русская земля! Ты уже за холмом!» - на глаза многих наворачивались слёзы. А проникновенный плач Ярославны Фрося не могла выслушать без рыданий; еле сдерживала себя, чтоб не прерывать сына. И Овлур, возведённый в бояре, сидя с новобрачной - дочкой тысяцкого Рагуила, заливался краской, слушая те места, где упоминалось его участие в бегстве Игоря.
Несмотря на печальный сюжет, песнь окончилась здравицей в честь владыки Новгород-Северской земли - на подъёме, на высоком звучании.
Долго в тишине звенела струна. Все молчали. Не было сомнений: «Слово» хорошо, ярко, сочно; но понравится ли оно самому герою? Ведь поход его провалился, столько человек погибло впустую. Надо ли об этом упоминать? Может, лучше смолчать?
Игорь Святославич тяжело дышал, глядя на узор белой скатерти. Наконец посмотрел на отпрыска с болью, мрачно произнёс:
- Ну и песнь… я не ожидал… думал, снова будет что-то цветистое, неуклюже-льстивое, как обычно… Ты ж отважился правду сказать о моей ошибке… Как сие назвать?
Сын ответил сухо:
- Называй как знаешь. Я иначе не мог. Пусть поход твой послужит уроком для других горячих голов.
У отца на устах промелькнула улыбка:
- Чепуха. Люди не учатся на чужих ошибках. Посему вот мой приговор: «Слово» твоё прекрасно, спору нет, но забудь его навсегда, да и всё забудьте, кто слушал. Вроде его и не было. А узнаю, Володимере, что в другой раз кому-то спел, - мы с тобою рассоримся. Коль не хочешь со мной ругаться, вычеркни из памяти навсегда. Обещаешь?
- Обещаю, отче.
Прибежали скоморохи, начали потешить пирующих, и досадное впечатление от творения молодого князя постепенно изгладилось. Лишь потом, после завершения праздничного застолья и ухода Игоря, несколько человек подошли к Владимиру, чтобы выразить ему своё восхищение «Словом». В том числе и Фрося - обняла наследника, крепко поцеловала в щёку:
- Душенька, сыночек! Не грусти, не переживай. Ты же знаешь отца - вспыльчивый не в меру. Он обдумает и поймёт, будет благодарен ещё.
Тот спросил её радостно:
- Значит, тебе понравилось?
- Очень, очень! Я была растрогана и поражена. Ты действительно не хуже Бояна. Диво дивное - кровушка моя, мой родной комочек, - а слагает песни, как никто не сумеет!
Отцепив от пояса давний дар Осмомысла - костяное писало, - протянула отпрыску:
- На, возьми, мой милый, дедовский подарок. Ты его заслужил по праву!
- Матушка, спасибо. Мне твоё одобрение - лучшее из похвал!
Евфросинья подмигнула ему и шепнула на ушко:
- То, что я скажу, может быть и скверно, только скрыть не сумею: не стремись выполнить отцовский наказ - «Слово» не забывай. Петь другим не пой, но из памяти не вычёркивай. Бог даст, и пригодится.
У Владимира от счастья засверкали глаза. Он расцеловал дорогой родительнице руки.
Дядя тоже на другой день похвалил племянника. А потом предложил:
- Коль отец запретил тебе «Слово» петь, ты его запиши.
- Как это? Зачем? - удивился юноша.
- Чтоб не затерялось. И навек не исчезло. Грех выбрасывать такой самоцвет!
- Нет, опасно. Вдруг дойдёт до тятеньки? Огорчать его не желаю. Ссориться - тем паче.
- Даже если дойдёт, как он догадается, что ты сам записывал? Кто-нибудь другой, кто сидел за столом. Слушал - записал.
- Дядечка, страшуся.
- Ничего не бойся. А запишешь - оставь у меня. Схороню в ларце, сохраню как зеницу ока. И никто посторонний про сё знать не будет. Ты обдумай.
- Хорошо, обдумаю.
Две недели спустя молодой человек сунул родичу скрученный в трубочку пергамент. Евфросиньин брат покивал ему с удовольствием, вновь заверил: «У меня - как за каменной стеною!» А затем в течение месяца дважды переписал стихотворный текст - для себя и для Фроси. Между прочим, кое-что подправив, кое-что убрав… И замкнул на ключ оба списка у себя в сундуке.
Плавно бы и дальше текла жизнь Владимира-старшего у Владимира-младшего в Путивле, если бы гонец не привёз из Галича весточку от отца. Ярослав заверял беспутного сына, что его прощает, даже на сожительство с поповой женой смотрит не сердясь, так как нет больше Болеславы, и зовёт вернуться, обещая отдать не бразды правления княжеством, но бразды Перемышля.
Рассмеявшись радостно, Яков проговорил:
- Постарел, однако. Чувствует, что силы его уходят. И решил смириться.
Рассказал о грамоте Поликсении. Та воскликнула:
- Да неужто едем?
- А то! Перемышль пожирнее Путивля будет. Перестану сидеть за хребтом племянника. Да и Галицкая земля всё же мне милее Северской.
- А когда в дорогу?
- Съезжу навещу Фросю напоследок. Может, не увидимся больше, а она столько для меня сделала. Да к началу жовтеня двинемся ужо.
В качестве одного из подарков сестре он повёз список «Слова о полку Игореве».
Вдовствующая венгерская королева-мать Евфросинья Мстиславна выполнила задуманное - побывала в Польше, Германии и Франции, уговаривала тамошних правителей защитить Гроб Господень. К сожалению, дальше разговоров дело не пошло. Обозлившись, русская княгиня села на корабль во французском Тулоне и отправилась на Землю Обетованную. В Иерусалиме женщина постриглась в монахини и вступила в орден иоаннитов (госпитальеров) - он базировался в госпитале (доме для паломников) святого Иоанна. Вместе с братьями и сёстрами во Христе помогала укреплять стены города, чтобы отразить возможное нашествие мусульман.
Но случилось самое печальное: Саладин пошёл в наступление и при Тивериадском озере разгромил основные силы короля крестоносцев Амальрика, захватил Яффу, Бейрут, Аскалон, а 2 октября 1187 года взял Иерусалим. Евфросинья покинула крепость одной из последних, вместе с иоаннитами и остатками армии. Многие монахи погрузились в суда и отплыли в Европу. Цель была одна: всколыхнуть народы на обещанную правителями кампанию.
Евфросинья вновь попала в Рим, к Папе Урбану III. Тот из-за болезни не вставал с постели - принял гостью в своей опочивальне. Выразив ей поддержку, день спустя отправился к праотцам. Ждали выборов нового Папы. Им оказался тоже очень почтенный старец Григорий VIII, протянувший на священном престоле не более месяца. Наконец избрали более молодого - Климента III. Он незамедлительно принял Евфросинью и со всей горячностью взялся за устроение нового похода. Результатом его усилий стало формирование флота крестоносцев.
Постепенно зашевелились и короли Англии и Франции. Император Фридрих Барбаросса был уже в почтенных летах (приближался к шестидесяти пяти) и никак не мог примириться со своим заклятым врагом - архиепископом Филиппом Кёльнским. Но собравшийся 1 декабря 1187 года в Страсбурге рейхстаг обязал пожилого монарха прекратить распри и объединить светские и духовные силы для борьбы с мусульманами.
27 марта 1188 года на собрании представителей Священной Римской империи Фридрих и Филипп торжественно примирились. Там же было решено: выступить крестовым походом в день Святого Георгия - 23 апреля 1189 года. Выбрали путь первых крестоносцев - через Венгрию и Константинополь. Снарядили послов к Беле III и Исааку I Ангелу, чтобы те разрешили войскам проследовать по их странам. Заодно направили полномочных представителей к двум исламским султанам - турку Килыч-Арслану (для возможного союза против Саладина), да и к самому Саладину - с ультиматумом: если не отдаст Иерусалим, вся Европа двинется против него.
В разговорах с устроителями похода Евфросинья Мстиславна много раз говорила об Осмомысле. Но, в отличие от Урбана III, западные владыки связываться с русскими не хотели, выгоды особой не видели. Неожиданно Фридриху Барбароссе доложили: прибыл русский князь, именующий себя Яковом Галицким, просит помощи в войне против венгров, а взамен обещает выделить серебро и золото на борьбу за Гроб Господень. Император согласился его принять…
Как Владимира-Якова занесло в Германию? Почему он сражался с венграми? Чем закончился Третий крестовый поход? Скоро мы узнаем…
Блудный сын Владимир возвратился в Галич накануне зимы 1186 года. Проводить дядю и увидеться с дедом Осмомыслом вызвался Святослав Игоревич - средний Фросин отпрыск, и родители отпустили его с лёгким сердцем. По дороге заехали в Овруч и Белгород: в первом проживала невеста Святослава, и они окончательно назначили свадьбу на весну будущего года. А зато в Белгороде Яков предложил сосватать тамошнему князю дочку Всеволода Юрьевича Долгорукого, и согласие было с радостью получено.
Добрались до Галича поздней осенью. Ярослав на крыльцо не вышел, опасаясь простудиться на холодном ноябрьском ветру (он в последнее время сильно сдал и порой неделями проводил в постели), но приезжих встретил в гриднице, обнял сына и внуков, а особенно тепло поприветствовал Святослава, похвалив его молодецкий вид; а насчёт заикания сказал: «Не беда, люди и слепыми живут, и глухими. Это тебя не портит». Обещал ему зимнюю охоту в Тысменице, на которую поедет княжич Олег.
Сам Олег и Владимир встретились неплохо: без особой душевности, но и без враждебности. Пожелали друг другу здравия.
Накануне отъезда старшего сына в Перемышль Осмомысл снова с ним говорил. У отца заметно дрожала правая рука со шлифованным изумрудом, и вообще он выглядел бледнее прежнего раза. Говорил негромко, словно бы берег уходящие силы. Посмотрел на Якова элегически:
- Побывал на могилке-то Ольги Юрьевны?
- Как же, обязательно, - покивал наследник. - Поклонился от нас двоих.
- Ладно, не свисти - от двоих! - усмехнулся родитель. - Чай, меня в ту пору обзывал низкими словами. Али нет?
Тот не стал лукавить:
- Поначалу было. Но потом быльём поросло.
- И на том спасибо. Фрося как, не тужит?
- Нет, живёт душевно. Волновалась зело, ожидаючи супруга и сына, а теперь цветёт. Детки ея прелестные - все как на подбор. А единственная дочурка, Ольгушка, чем-то напоминает бабушку, да, пожалуй, потоньше и попригожей. - Вытащив из рукава скрученную в трубочку грамоту, он продолжил: - Но особо башковит ея старшенький, тёзка мой, Володимер. Песни сочиняет - прямо как Боян. Вот привёз тебе в дар одно его «Слово», им самим записанное, мною переписанное не единожды. Тут и про тебя, батюшка, мой свет, строки есть.
Ярослав оживился:
- Сделай милость, зачти.
- Целиком или только место?
- Нет, сначала. Любопытно вельми. Раскатав пергамент, сын заметил:
- Я-то петь не мастак. У племянника вышло бы красивей. Ну да делать нечего - как-нибудь осилю… - И, стараясь сохранить интонацию, принялся озвучивать рукопись.
Осмомысл обратился в слух. Иногда просил снова повторить какой-то кусок. А когда дошло до него самого, весело ввернул:
- Ну, горазд выдумывать! Будто я какой великан. «Горы подпираю и султанам грожу»! Но - приятно, не скрою.
А в конце расплылся:
- Да-а, вот это сказание! Золото, смарагд в словесах! Надобно послать к внуку, поблагодарить.
- Ой, не делай этого, отче! - спохватился Владимир. - Можно оказать племяшу медвежью услугу.
- Почему такое?
Сын поведал о решении Игоря - позабыть про «Слово», вытравить из памяти.
- Вот ещё чурбан! - рассердился князь. - Думает, оно очернит его имя. А того не уразумеет, что, вполне вероятно, люди о нём самом будут вспоминать только благодаря «Слову»! Я б ему сказал, если б увидал… Впрочем, хорошо. Внука обижать мне негоже. Передам через Святославку - так, изустно. А тебе велю: дай ещё размножить. Посажу писцов, пусть готовят списки. Разошлю на Волынь, в Новгород Великий, Белгород и Киев.
- В Белгород не надо, - вставил отпрыск. - Там переписали ужо. Всеволоду Юрьевичу в Суздаль тоже послано.
- Молодец, хвалю.
Завершилась встреча более чем дружески. Ярослав обнял на прощание Якова и сказал:
- Скоро перейду в мир иной. На престоле будет Олежка. Обещай не искать Галич под Олегом.
- Обещаю, отче, - твёрдо заявил он. - Но клянусь и в другом: коли он не высидит, коли что случится, - не отдам княжества в чужие, посторонние руки, сам его возглавлю. А потом уж - Васька мой.
Осмомысл кивнул:
- Правильно, сынок. Я уже и завещание уточнил точно так. Вижу, что чужбина воспитала тебя. Сделался разумнее, твёрже. Хорошо! Ты прощён за всё, что меж нами было. А меня прощаешь?
- Быть иначе не может, батюшка, мой свет.
Долго ещё смотрели в глаза друг другу - чтобы сохранить в памяти надолго.
В Перемышль семейство Владимира прибыло к Рождеству. Поселились, обосновались, зажили в своё удовольствие. А когда из Болшева поступило известие о кончине отца Дмитрия, мужа Поликсении, то уже ничто не мешало попадье и княжичу обвенчаться, узаконить своих детей. Что ещё желать? Только устроения новой псарни с крольчатником, чем и занялся Яков по весне.
А затем были радостные его поездки: в Белгород - взять невесту Ярославу Рюриковну и доставить Святославу Игоревичу в Новгород-Северский; а затем в Суздаль - взять другую невесту, Верхуславу Всеволодовну Долгорукую, и прибыть с нею в Овруч к жениху, княжичу Ростиславу Рюриковичу… Все теперь уважали сына Осмомысла, принимали тепло, заботливо. Пил он мало (говорил, что больше душа не приемлет), вёл себя достойно. Вроде просветление на него снизошло. Вроде чувствовал, что дела ему предстоят серьёзные…
И не зря. 23 сентября 1187 года Осмомысл послал за ним в Перемышль - звал к себе, чтоб проститься накануне кончины.
Главных недоброжелателей Ярослава было ныне четверо: сын Кснятина Серославича - Афанасий, младший брат Феодора Вонифатьича - Пахомий, сын Избыгнева Ивачича - Иннокентий и епископ Кирилл. Внешне почитали, низко кланялись, но забыть обиды, нанесённые их семействам, не могли. Например, Иннокентий считал, что на место погибшего тятеньки тысяцким надо было назначить его, а не низкородного Миколку Олексича. А епископ знал, что правитель Галича ненавидит Кирилла за сожжение Настеньки, и платил князю тем же. Бунтовать в открытую не хотели и копили силы для решающей битвы - после смерти владыки. Благо, этот час приближался неумолимо…
В сентябре Ярослав уже терял два раза сознание, но потом поправлялся, выходил на прогулки, даже посещал храм. А в двадцатых числах повелел собрать в церкви Пресвятой Богородицы высшую галицкую знать и своих наследников - для обряда крестоцелования.
Церемония состоялась 25-го. Новый печатник князя - младший сын скончавшегося Олексы Прокудьича - Филимон Олексич огласил последнюю прижизненную волю повелителя: все бояре вместе с княжичем Владимиром присягают на верность Олегу; а семнадцать тысяч серебряных монет поровну раздать всем простым жителям города и его окрестностей; а четыре тысячи золотых монет - лучшим людям. Это завещание было принято с противоречивыми чувствами: денег хотелось всем, а терпеть на троне бастардуса соглашались немногие; но решили не прекословить болезному, выжившему из ума Осмомыслу, - а потом видно будет…
Князь присутствовал на крестоцеловании - для него поставили золочёный трон. Он смотрел на горящие свечи, видел их размыто, в жёлтом ореоле, иногда нетвёрдой рукой подносил к глазу изумруд. Думал о своём: вот они, галичане… добрые и злые, честные и подлые… сгрудились, толпятся, делают вид, что любят… а когда было можно, взбунтовались, восстали и сожгли Настеньку… замечали промахи и судачили, за спиной часто издевались… многие считают князя полоумным… но богатство княжества им по нраву… а не замечают хорошего, вечно недовольны… Ярослав перевёл взгляд на икону Божьей Матери, обратился к ней мысленно: «Пресвятая Дева! Видишь, как я слаб. Помоги мне уйти достойно. Не возненавидеть в последний миг никого, до конца быть примерным христианином, преданным Твоему Сыну. Ты же знаешь, сколько мук претерпел я в жизни. Не хотел быть князем, но пришлось, и взвалил эту ношу на себя. Неподъёмную ношу… Никому не дано выполнить задуманное в полной мере. Как простой человек, я грешил… Но иначе не получалось. Ничего теперь уже не изменишь. Видимо, судьба! Об одном молю: защити Галицкую землю, не позволь ей погибнуть без меня!» Вытащил платок и утёр навернувшиеся слёзы. С острой, щемящей болью вновь подумал: «Господи, как жалко оставлять этот мир! Пусть несправедливый и злобный, но такой прекрасный в лучших своих моментах!.. Больше никогда ничего не знать… никого больше не любить… Не дышать этим воздухом и не ощущать биения сердца!.. Но таков закон. Надо уступать молодым. Осмомыслов век кончен. Что ж, мужайся, княже! Впереди твоё прощальное слово».
И сказал, обращаясь к подданным, дребезжащим немощным голосом:
- Люди! Галичане! Дорогие мои собратья!.. Жили мы непросто. Я порой был излишне суров, обижал, наказывал. Это доля любого князя. И хочу попросить прощения. Потому что хотел, но не смог сделать вас счастливыми. Я не Бог… А всего лишь раб Его… Уходя, оставляю вам нашу землю. Как она щедра, как по-матерински относится к нам! Берегите ж ея, не давайте на разграбление, поругание, сами не губите и не скверните. То богатство, что собрали мы за последние годы, можно промотать в одночасье. А потом? Что достанется внукам? Только нищета и презрение! Если от чего Галич и погибнет, так от распрей и глупости.
Будьте же достойны славы наших предков. Да хранит вас Господь. Аминь!
После этих слов паства опустилась перед ним на колени, низко поклонилась в знак благоговения. Неожиданно одна из боярынь стала голосить, протянув руки к Ярославу:
- Батюшка, мой свет! Не бросай нас, сердечный, не покидай, Христом Богом тебя мы просим!..
И толпа одобрительно зашуршала: «Не бросай, не бросай!»
- Пропадём без тебя, отца и владыки! По миру пойдём!..
«Пропадём, пропадём», - поддержали все. Женщины рыдали.
- Не серчай на нас, диких, неразумных! Виноваты перед тобою, но прости, прости! Поживи ещё!..
«Поживи, поживи», - умоляли люди. Осмомысл неопределённо взмахнул рукой, тихо улыбнулся:
- Я бы с удовольствием… Но увы, увы! Так устроен мир. Мы над ним не властны. - И перекрестил свой народ. Князя увели, с двух сторон поддерживая под локти.
День спустя он слег, двое суток находился в беспамятстве, пребывал между бредом и явью. Иногда звал Настасью, иногда - Ольгу, а порой кричал, что не видит выхода из подземного лабиринта Киево-Печерской обители.
Рано утром 1 октября 1187 года Ярослава не стало.
Умер он в возрасте пятидесяти семи лет, тридцать четыре из которых правил княжеством.
Отпевали покойного в той же церкви Пресвятой Богородицы и затем опустили в тот же самый склеп, где уже была похоронена Болеслава.
Оба брата - Яков и Олег - рядышком стояли у гроба, горько плача. Вскоре жизнь развела их - далеко-далеко…
Ох, напрасно не поверил Олег предсказаниям Чарга! Говорил себе: ну, подумаешь - сон! Может и не такое привидеться! Взять и добровольно отказаться от власти? Уступить право на престол? Лучше отрубить себе руку!
А события развивались по печальному варианту.
Нет, остаток 1187 года пролетел безмятежно. Знали, что Саладин захватил Гроб Господень, но не волновались особенно сильно. Крестоносные страсти трогали их не слишком.
После Рождества умер Тимофей, и Олег похоронил его со многими почестями, отдавая дань своему наставнику. А затем, чтоб избавиться от прискорбных мыслей, молодой повелитель Галича ускакал в январе на обычное зимнее лесование в Тысменицу. Но на третий день охоты конь его споткнулся, князь упал на землю, подвернув себе ногу. Местный лекарь быстро её вправил, но она всё равно болела, и веселью пришёл конец. На повозке, поздней ночью, без предупреждения, возвратился младший сын Осмомысл а в стольный град. И, прихрамывая, отправился в терем к Зое. В женской опочивальне слышались какие-то выкрики, смех, возня. Вырвав из держателя на стене факел, муж ворвался в спальню к жене. И увидел на одре сразу четверых - гридей Перехвата, Усола, Миляту и свою драгоценную благоверную. Бросившись к распутникам, начал жечь их огнём. Те едва спаслись бегством. А княгиню он так ударил древком в лицо, что сломал ей нос. Отшвырнул затухавший факел и, не обращая внимания на рыдающую супругу, удалился прочь.
В то же утро вышел Олегов указ: недостойных дружинников утопить в проруби на Днестре, а неверную Зою выслать в Болшев к матери. Вскоре били челом к владыке несколько заступников: тысяцкий Миколка Олексич, воевода Захарка Гаврилыч (сын Гаврилки Василича) и епископ Кирилл. Не оправдывая виновных, уговаривали правителя заменить утопление поркой; пятьдесят ударов - достаточно.
- Семьдесят, - отрезал Настасьич. - Это моё последнее слово.
Экзекуция состоялась. Перехват и Милята вскоре умерли от полученных ран. Выживший Усол обещал отомстить бастарду.
Снова Болшев сделался местом сбора заговорщиков. То, что князя надо свергать, было ясно всем - проведённое Осмомыслом крестоцелование в пользу младшего сына никого не смущало: клятвы клятвами, а дела делами. Спорили только о преемнике. Янка, Зоя и Пахомий Вонифатьич (младший брат покойного Феодора) выступали за Чаргобая. Остальные - за Владимира Ярославича. Афанасий Кенятинович заикнулся: может, сразу поставим Ваську, сына Владимира? - но его обсмеяли. В общем, остановились на Владимире. Посланный к нему Иннокентий Избыгнич возвратился с ответом: слова, данного покойному тятеньке, не нарушит и стола галицкого под Олегом искать не будет; но коль скоро Олег умрёт или отречётся - вот тогда согласен.
Начали обдумывать, как спихнуть Олега. «Я убью его, я убью его!» - петушился Усол. «Правильно, убей!» - говорила Зоя; нос её сросся благополучно, но слегка неправильно, нарушая гармонию безупречного в целом лица.
- Запрещаю! - возмутилась Янка. - Сына моей подруги, бедной Настеньки, запрещаю трогать! Прогоню вас всех из Болшева, если что такое замыслите! - А затем сказала спокойнее: - Надо вынудить убежать. Пусть живёт где-нибудь в изгнании. Как мой тятенька Иван Ростиславич жил…
Датой переворота назначили 1 июня 1188 года.
25 мая молодой Галицкий правитель вновь отправился на охоту в Тысменицу, за себя оставив Миколку Олексича. Погуляли славно, настреляв много жирной дичи, а затем закатив во дворце шумный пир с местными бесстыдницами-прелестницами… Спьяну Олег не понял, что от него хотят; но потом протрезвел и услышал:
- Княже, княже, вставай! Прискакал Захарка Гаврилыч! Заваруха в Галиче!
- Что такое? Пусть войдёт немедля!
Тот промок под дождём, по лицу текли капли, весь дрожал - то ли от холода, то ли от страха, выбивал зубами барабанную дробь. Еле доложил: в городе убили обоих Олексичей - Филимошку с Миколкой, а епископ Кирилл с Иннокешкой Избыгничем тут же переметнулись к заговорщикам. Во главе мятежа - Афанасий Кснятинич и Пахомий Вонифатьич; объявили народу, что Олег сбежал, и послали в Перемышль за Владимиром.
- Господи Иисусе! - вырвалось у Настасьича. - Как быть, Захарушка?
- Ой, не знаю, батюшка, мой свет, но дела твои плохи. Возвращаться в Галич не след, бо убьют или бросят в яму. Силой одолеть их не сможешь - у тебя слишком мало гридей. Надобно действительно скрыться.
Бледный, потрясённый бастард продолжал сидеть на одре, обхватив голову руками. Говорил вроде сам с собой:
- Но куда скакать? К Янке в Болшев мне путь заказан, там змея Зойка, может отравить. На Волыни тоже меня не любят. Может, к Ярославне, сводной моей сестрице? Говорят, Фрося добрая и на дверь не укажет.
- Да позволено будет мне сказать, - отозвался Захарка. - Лучше уж к другой дочке Осмомысловой - ляхской прынцессе. Там, по крайней мере, можно попросить помощи, чтоб отвоевать Галич.
- Так и сделаю, коли Евфросинья прогонит.
И, собравшись быстро, оба устремились на северо-восток, через Чёртов Лес. По пути остановились в Овруче и от тамошнего князя, Фросиного свата, узнали, что соваться в Новгород-Северский нелепо: князь с княгиней поссорились из-за списков «Слова», якобы рассылаемых ею по Руси, и она уехала жить в Путивль, к старшему своему сыну; Игорь же навряд ли будет обрадован родственнику жены. Что ж, решили тогда ехать в Польшу. Правнук Чарга двинулся на запад. Он ещё не знал, что теперь из охотника превратился в дичь: несмотря на Янкин запрет, Зоя и Усол собирались мстить. Витязь обещал привести возлюбленной голову убитого мужа, и она поклялась в этом случае стать его женой.
Между тем не был равнодушен к происходящему и Роман Мстиславич Волынский. Он хотя и доводился сватом старшему сыну Осмомысл а (дети их, Феодора Мстиславна и Василий Яковлевич, состояли в браке и имели дочь), всё равно зарился на южное княжество и вынашивал планы воедино слить Галицию и Волынь. Только ожидал смерти Ярослава. А когда тот умер, начал готовить войско. И как раз в июне 1188 года, в самый разгар смуты в Галиче, чуть опередив призванного боярами Якова, бросил свои дружины на Днестр. Этого никто ожидать не мог. Паника и растерянность воцарились в городе, Иннокентий Избыгнич с Афанасием Кснятичем попытались организовать оборону, но никто им не подчинялся. А епископ Кирилл, чтобы предотвратить напрасные жертвы, приказал отомкнуть ворота. И Роман Мстилавич беспрепятственно въехал в галицкий кремль.
А Владимира завернул с полдороги поскакавший ему навстречу Пахомий Вонифатьич. Старший сын Ярослава тоже в первый момент не поверил своим ушам: как, Роман, северный сосед и добрый приятель, родич, поступил так подло?! Что ж на нём - креста нет?! Но потом спросил у Пахомия:
- Как теперь поступить и куда податься? Тот ответил:
- Выход вижу токмо один: заручиться помощью от унгорского короля Белы. Он давно с Романом Волынским в ссоре. Не преминет дать ему по рукам!
- Ты со мною поедешь в Унгрию?
- Коли не побрезгуешь.
- А куда Поликсению и молодших детей? Возвернуть в Перемышль?
- Думаю, не стоит. Да и некогда. Пусть там остаётся Василий со своей Феодорой - чай, на зятя-то с дочкой вероломный Ромашка ратью не пойдёт. Мы ж тем временем отправимся к Беле. Надо торопиться.
И они, развернув повозки, понеслись на юго-запад, к перевалу Дукле через Карпаты. Если бы наследник галицкого престола в тот момент узнал, на какие муки обрекает себя и своих земляков, то, наверное, наложил бы на себя руки. Но, не ведая ни о чём, думал, что ему теперь повезёт, и мечтательно улыбался. Лишь поповна, чувствуя недоброе, то и дело плакала.
Королю Беле было в ту пору тридцать девять. Он уже шестнадцатый год находился у власти, чувствовал себя прочно, незыблемо, истребив врагов; даже собственную мать, Евфросинью Мстиславну, он заставил скитаться. Знал о её приключениях - в тщетной попытке сколотить кампанию против Саладина, относился к этому иронически. Но послов от Фридриха Барбароссы принял тепло, подобающим образом, и не возражал, если армия крестоносцев по определённым маршрутам двинется к Константинополю через территорию Венгрии. Но в душе не верил в возможность нового похода.
Поначалу поморщился, выслушав доклад о прибытии беглецов из Галича (русских он считал дураками, несмотря на то, что и сам был наполовину русским). После некоторых раздумий разрешил последним войти.
Яков, поздоровавшись, был изрядно удивлён видом короля: длинные немытые пепельные волосы, широко расставленные глаза, жабий рот и бесчисленное количество бородавок. И скорее Бела не говорил, а квакал. По сравнению с ним отпрыск Осмомысла, далеко не красавец, выглядел былинным богатырём.
Венгр говорил по-русски неважно, а Владимир по-венгерски ещё хуже, так что им помогали толмачи. В целом же беседа выглядела так.
- Значит, волыняне захватили вашу столицу? - вяло переспрашивал самодержец. - Ох, нехорошо… Да Роман Мстиславич подлец известный, хоть и родич мне… Помощь оказать? На каких условиях?
- Коли сяду на трон, обязуюсь тебе выплачивать целый год по две тысячи гривен серебром.
- Это справедливо. Надобно обдумать. Отчего ты не ешь и не пьёшь, голубчик?
- Благодарствую. Что-то нет охоты.
- Так нехорошо. Обижаешь хозяина.
- Я не пью уже больше четырёх лет. Не приемлет тело.
- Ерунда. Понемножку можно. Как не выпить за успех нашего похода?
- Да, не выпить за успех не могу.
- Вот и превосходно. Пусть удача сопутствует нам!.. Надо ли говорить, что, сорвавшись, Яков целую неделю беспробудно пьянствовал, и никто - ни Пахомий, ни Поликсения, ни дети - привести его в чувство не смогли. Он безумствовал, как его родной дед, князь Владимирко Володарьич. А когда проспался, почерневший, осунувшийся, с головной болью и тошнотой, оказалось, что с семьёй и боярином отвезён в замок Эстергом и сидит под охраной в башне.
- Как же так? - недоумевал Осмомыслов отпрыск.
- Ах, вот так, Володимер свет Ярославич! - сокрушался брат Феодора Вонифатьича. - Обманул нас Белка, продувная бестия, как мальчишек, обвёл вокруг пальца!
- Не пойму. В чём же обманул?
- Запер нас вот в этом узилище, зорко стережёт. Сам же с войском кинулся Галич воевать.
- Ну, так хорошо. Выкинет оттуда Романа.
- Выкинуть-то выкинет, да посадит сына своего, Андраша, чтобы сделать провинцией Унгрии.
- Быть того не может.
- Вот те крест, батюшка, мой свет. Не сойти мне с этого места!
У бедняги аж волосы стали шевелиться на голове. В страхе он воскликнул:
- Господи, святый Боже! - зарыдал, завыл от отчаяния. Вдруг замолк, поднял на боярина посерьезневшие глаза: - Где темница сия находится, говоришь?
- В Эстергоме, что вблизи Дуная, чуть на север от Буды да Пешта.
- До Неметчины, значит, рукой подать?
- Уж недалеко.
- Надобно сбежать. Ехать к королю Фридриху. В ножки кинуться, умолить помочь.
- Час от часу не легче! Из огня да в полымя! Фридрих-то не лучше этого Белы. Тоже рот раззявит на наш каравай. Да и как сбежишь-то? Я глядел: башня прочная, караулы кругом.
- Что-нибудь придумаем.
Бела в это время со своей знаменитой конницей совершил стремительный бросок через горный Верецкий перевал и пронёсся по Галицкой земле как опустошающий смерч. А поскольку в военном хозяйстве княжества наблюдался полный разброд (воеводы и дружинники Осмомысла частью разбежались, частью были перебиты Романом Мстиславичем), а пришедшие с севера волыняне тоже не готовились к обороне, никакого сопротивления нападающим оказать никто не пытался. Главный город пал в считанные дни. По подземному ходу князь Роман убежал из кремля и с остатками рати ускакал к себе во Владимир-Волынский. Да не тут-то было! Младший брат его, Всеволод Мстиславич, заменявший старшего на престоле, вдруг не захотел уступить нагретого места и ворот не открыл; даже пригрозил изготовленной к бою дружиной. Старший брат уехал несолоно хлебавши и подался искать прибежища в Овруче, отложив идею слияния Галича и Волыни на далёкое будущее.
А король мадьяр выполнил задуманное: посадил на Днестре своего сына Андраша. Молодой человек (а ему в то время исполнилось девятнадцать) по отъезде венценосного папочки стал вести себя хуже, Чем некрещёный: отнимал у местных жителей скот и добро, умыкал и насиловал женщин, православные церкви превращал в конюшни. Даже отцу Кириллу двинул в челюсть: иерарх пришёл к нему с жалобой на венгерских дружинников, испоганивших погост, поломавших кресты и плескавших нечистоты на могильные камни, а наместник Белы даже слушать не стал - прямо кулаком в зубы. Крикнул: «Прочь пошёл, русский боров! Мы Галицию обратим в католичество, Папе подчиним, а тебя подвесим к берёзе за причинное место!» И епископ убрался, вытирая кровь с бороды.
В Болшеве у Янки собрались бояре: Иннокентий Избигнич с Афанасием Кснятиничем. Возмущались произволом захватчиков, обсуждали возникшее положение. Дочь Берладника высказалась прямо:
- Что судить да рядить бесцельно? Брата надо звать, Чаргобая. Он законный преемник галицкого стола. Должен унгров прогнать и принять бразды. Кто к нему поедет?
- Я отправлюсь, - поддержал её Афанасий. - Мы с ним были прежде знакомы и относимся друг к другу неплохо. А Избыгничу надо заняться воинскими сборами в Болшеве. Обчими ударами сбросим супостатов.
- Половцев неплохо привлечь, - заявил Иннокентий. - За приличные гривны выступят за нас.
- Исполать вам, боляре, - подытожила женщина. - Православие, попранное в Галиции, вопиет. Лишь на вас надежда.
На прощанье Кснятинич пробормотал:
- Видя все бесчинства нехристей-унгров, вспоминаешь о времени Осмомысла как о рае земном. Благодать, покой и достаток!
И другой вельможа, усмехаясь, поддакнул:
- Не ценили, не дорожили. Вечно мы добро ищем от добра! А теперь вот расхлёбываем, как малые дети…
- Прошлого назад не вернуть, - жёстко оборвала их кряхтение Янка. - Надо о грядущем подумать. С Богом, господари. Благо родной земли зависит от вас.
Возвратившись в свои покои, встретила Зою. Дочь была оживлена больше, чем обычно, и глаза прятала от матери. Заподозрив недоброе, та схватила её голову в ладони и насильно заглянула в зрачки:
- Говори! Что проведала?
- Ничего, матушка, мой свет… Видно, показалось тебе.
- Не обманывай! Я тебя знаю хорошо. Что-то про Олежку?
Дочь Андроника всё никак не решалась сказать, но потом ответила:
- Да. Убит. Мой Усолка выполнил зарок. Охнув, Янка села. Прошептала с горечью:
- Господи, зачем? Я же вас просила… Зоя дёрнула плечиком:
- Ой, подумаешь, велика особа! Только всем мешал. Я теперь за Усола выйду.
- Рассуждаешь, как последняя тварь. Хочешь обвенчаться с убивцей собственного мужа!
Молодая дама поморщилась:
- Не тебе, матушка, судить. Нешто ты не отдала сброду на растерзание моего родителя? Мы с тобой обе хороши.
Дочь Берладника сидела поникшая, только повторяла одними губами:
- Настенька, прости… Настенька, прости…
А с Олегом вышла следующая история. Вместе с Захаркой Гаврилычем он поехал в Краков - к польскому королю Казимиру II, доводившемуся ему, через сводную сестру Ирину-Верхуславу-Агнешку, дальним родственником. Но король принять бастарда не захотел, и несчастный князь устремился к самой Ирине, в Познань. Несмотря на свою флегматичность, дочка Осмомысла встретила его с интересом, начала расспрашивать: «Нешто правда, папенька и маменька померли? Вот не ожидала - мне казалось, их ничто не возьмёт!» Начала читать список «Слова о полку Игореве», привезённый братом, но свернула свиток на середине, широко зевнув: «Надо ж - Фроськин заморыш смог сложить такую длинную песнь! Но она мне не по зубам». Разрешила жить в замке в Калише, но протекцию к королю составить не захотела: «Мой супруг с ним не дружит. Мы его не любим. Больно лебезит перед немцем Фридрихом».
В Калише Олег заскучал, думал даже отправиться к крестоносцам - отвоёвывать Гроб Господень, - но узнал, что явился в Краков князь Роман Мстиславич, чтобы бить Казимиру челом о помощи - возвратить себе Владимир-Волынский, незаконно захваченный братом. «Собирайся! Скачем к нему! - загорелся Настасьич. - Мы поможем Роману одолеть Всеволода, он поможет нам разметать моих недругов!» И, вскочив на коней, понеслись в тогдашнюю польскую столицу.
Поначалу затея складывалась удачно. Встреча с Романом произошла, и волынский князь, в свою очередь, нанял у Казимира несколько полков. Ранней осенью 1188 года выступили в поход. Вскоре обложили Владимир-Волынский, стали требовать сдачи города. Но засевший в нём Всеволод уступать не желал, совершал удачные вылазки, и во время боя был смертельно ранен Захарка Гаврилыч. Не успел Олег оплакать потерю друга, как поляки, решившие больше не участвовать в безнадёжной кампании, снялись и ушли восвояси.
У Романа оставался один путь - возвращаться в Овруч, где его дожидались младшие дети и жена. А Олег не знал, что теперь предпринять, и в конце концов решил всё-таки направиться к Фросе в Путивль. И поскольку Овруч был ему по дороге, то поехал вместе с Романом.
На вторые сутки заночевали в Дорогобуже, и, изрядно выпив, Ярославов сын, чуть шатаясь, потащился во двор до ветру. В небе светила яркая луна, но осенний морозец стоял приличный. Не дойдя немного до выгребной ямы, князь услышал за спиной подозрительный шорох. Обернувшись, Олег спросил:
- Кто здесь? Что вам надо?
Тёмная фигура отделилась от стены сруба:
- Аль не узнаешь, батюшка, мой свет?
Тот действительно в интонациях хриплого голоса уловил нечто, слышанное уже, но припомнить сразу не смог.
- Жаль, - сказал загадочный человек, - а вот я забыть не могу, как меня ты унизил. И меня, и Миляту, и Перехвата - Царствие им Небесное!
- Господи, Усол! - догадался Настасьич.
- Да, он самый. За тобой не первый месяц охочусь. То терял след, то брал, наконец-то встретил.
- Что ты хочешь? - содрогаясь, задал вопрос бастард.
- Что хочу! - хмыкнул гридь. - Жизни твоей хочу, больше ничего.
- Да зачем тебе моя жизнь? Нешто, отомстив, сделаешься счастливее?
- Знамо дело, счастливее. Я женюсь на Зое. И мои раны на спине будут не так саднить.
- Но ведь ты был наказан по справедливости, мне наставив рога. Ни один муж не стерпел бы такое. И потом, женившись на Зое, сам окажешься в моём положении. Потому что она и тебе станет изменять.
Враг занервничал, начал кипятиться:
- Ох, Олеже, не зли меня. Лучше помолись напоследок. Князь не отступал:
- Убивать безоружного - разве по-мужски? Дай мне меч, и сразимся в честном поединке.
Но Усол тоже не поддался:
- Вот уж насмешил! Вдруг удача будет на твоей стороне? Нет, я должен бить наверняка. Притащить невесте в подарок голову твою.
- Ты забыл, что я правнук Чарга?
- Что ж с того?
- Коль меня убьёшь, он тебя с небес покарает. Витязь не поверил:
- Руки коротки. Сказки мне рассказывать нечего. Будешь ли молиться?
- Да, конечно. По-свойски. - И ударил его ногой. Тот упал, но поднялся быстро и пошёл в наступление.
Лезвие ножа блеснуло в его руке. Взмах, удар - увернувшись, Олег пропустил противника мимо, сам ударил лиходея по печени. Отлетев, неприятель устоял на ногах. Оба обходили друг друга, приготовившись к новому нападению. Неожиданно распахнулась дверь, на пороге вырос Роман Мстиславич и спросил, крикнув в темноту:
- Эй, Настасьич, где тебя черти носят?
Ярославов сын на мгновенье отвлёкся, и вот этого мига оказалось достаточно: гридь вонзил клинок ему в сердце. И, мелькнув за бревенчатую стену, скрылся.
У бастарда в глазах замелькали языки пламени. Между ними вдруг возникло Настенькино лицо.
- Мама, маменька! - прохрипел Олег. - Помоги мне! Меня убили!..
- Ничего, ничего, родимый, - вроде бы сказала она, тихо улыбаясь. - Всё уже позади. Мы теперь никогда не расстанемся.
Закачавшись, он упал в лужу крови. Набежавшие люди галичанину помочь уже не смогли.
Так бесславно погиб младший сын Осмомысла. Но не зря перед смертью он пророчески предсказал, что Усол жестоко поплатится за содеянное. Вскоре его слова стали явью.
Чаргобай жил по-прежнему при дворе Давыда Смоленского, числился воеводой, но с дружиной занимался нечасто, больше проводя время за кувшином вина. И поэтому когда Иннокентий Избыгнич вырос у него в горнице, князь-изгой, будучи в серьёзном подпитии, долго не мог понять, кто это такой и чего желает. Наконец в голове у сына Берладника стало проясняться, он велел слуге принести ушат ледяной воды, снял кафтан и, оставшись в одной рубахе, вылил на себя. Заорал как резаный, начал вытираться вышитым белым рушником, вновь накинул кафтан, выпил поднесённую чарку с соком кислой капусты, вздрогнул, перекрестился и взглянул на боярина просветлённо:
- Так про что речь вели? Сызнова начни. Выслушав приезжего, начал бегать по клети, хлопать себя по ляжкам и выкрикивать, словно полоумный: «Я дождался, дождался! Господи Иисусе! Батюшка с Небес смотрит на меня в радости!» Замер перед гостем и спросил деловито:
- Сколько войск у нас и сколько у Андраша? Серебро и золото раздобудем? Мой Давыдка - отзывчивый, но задаром много рати не даст. - Сел, задумался. - В зиму глядя, в наступление не пойдёшь. Опозориться не имею права. Мне судьба даёт единственную возможность. Я ея использую до конца. Или сяду на галицкий стол, или жизнь отдам. А в Смоленск больше не вернусь.
Подготовка к походу заняла время с ноября по апрель. Но и силы сколотились немалые: шесть полков галичан и половцев, собранных Афанасием Кснятиничем, да ещё два полка, нанятых у Давыда. Венгры имели меньше. Впрочем, приготовления не прошли для Андраша и его людей незаметно. В марте он послал верхового к отцу - с просьбой о срочной помощи. А пока надеялся отсидеться за высокими городскими стенами.
Чаргобай двинулся на Галич сразу, как подсохли дороги. От Козовы шли без всяких преград, радостно встречаемые жителями попутных селений. Отдохнули в Болшеве и стремительно окружили столицу княжества.
Первую неделю изредка обменивались выстрелами из луков и взаимными перебранками. Небольшой отряд, выехавший из города, чтобы пощипать неприятеля, был разгромлен начисто. Сын Берладника лично снёс его командиру голову. Это вдохновило войска нападавших и заставило венгров слегка притихнуть. Вкус победы ощущался уже на языке Ростислава, как внезапно прискакала из-за Карпат конница Белы III. Тут пошли уже настоящие схватки. Первыми, как обычно, дрогнули половцы и, оставив ряды союзников, возвратились в степи. Вслед за ними брызнули с поля боя смоляне - унесли ноги подобру-поздорову. Венгры наседали, и дружинники Чаргобая стали умолять его отступить. Но упрямый изгой не желал сдаваться. Словно бес какой вселился в него! Встал на стременах, зыркнул грозно очами, крикнул страшным голосом: «На врага! Кто ещё не празднует труса? За отечество умереть не страшно!» - и, хлестнув коня плёткой, бросился вперёд. Большинство его конников устремилось за предводителем.
Свой последний бой он провёл отменно. Красный плащ его и блестящий шлем вспыхивали на солнце, словно молния. Не одна голова покатилась с плеч от ударов наследника Тулчи и Ивана. Не один всадник рухнул с лошади. Но суровым венграм, несмотря на это, удалось окружить отряд Ростислава и практически всех уничтожить. Раненого сына Берладника притащили к Андрашу. Тот, расхохотавшись, плюнул ему в лицо. А потом спросил лекаря, перевязывавшего рану:
- Выживет мерзавец?
- Безусловно выживет. Становые жилы не тронуты.
- Жаль: хотелось бы видеть его убитым, - развернулся и вышел.
Что ж, как говорится, желание князя - закон для его подручных. И один из наиболее рьяных притащил какую-то склянку с тёмной жидкостью, намочил тряпицу и заставил лекаря приложить её к ране русского.
Врачеватель, вздыхая, выполнил приказ. Вскоре у больного началась агония, а спустя несколько часов он скончался.
Развивая успех, Андраш захватил Болшев, город сжёг, а гнездо оппозиции разорил. Защищая терем, пал Усол. Янка тоже пыталась сопротивляться, и её проткнули мечом. Иннокентий Избыгнич был казнён на торговой площади. Только Афанасию Кснятиничу удалось бежать в Перемышль. А ещё уцелели Янкины дети: младших из них венгр не тронул, но зато Зою взял с собой, чтобы сделать наложницей.
Больше полугода просидели Яков-Владимир и его близкие в башне Эстергома. Лишь в конце февраля 1189 года старший сын Осмомысла попытался бежать. Дело было так.
Заключённым не разрешалось выходить на прогулки даже во внутренний дворик замка; но зато они могли беспрепятственно подниматься на последний этаж башни - там и воздуха свежего много, и гарантия полная, что никто не уйдёт из-под стражи. Для защиты от ветра, солнца и дождя на конечной площадке даже установили шатёр. Пленники короля Белы проводили в нём целые часы. И однажды Владимир, убедившись, что никто из охраны его не слышит, обратился к Пахомию Вонифатьичу:
- Как ты думаешь, друже, если нам изрезать шатёр на не слишком широкие, но достаточно прочные полосы, хватит до земли?
Тот обдумал ответ, а потом утвердительно кивнул:
- Думаю, отсюда не хватит, но чуть ниже, из окна лестницы, может и хватить.
Поликсения закудахтала:
- Я боюсь! У меня от высоты голова закружится.
- Мы тебя привяжем к кому-нибудь из мальцов.
(А мальцам, Гошке с Гришкой, слава Богу, шли уже двадцатый и шестнадцатый год соответственно).
- Надо только выбрать ночку потемнее и поненастнее, чтобы караулу было бы противно нос казать на улицу, - посоветовал старший брат, Георгий.
- Главное - добраться до Дуная, - подхватил младший брат, Григорий, - сесть на лодку и доплыть к противуположному берегу. Там уж мы уйдём от погони.
- Хорошо, что не все драгоценности отняли у нас, - заявил отец. - Будет чем расплачиваться в пути.
Подходящую ночь поджидали долго. Наконец обстоятельства сошлись одно к одному: венгры праздновали день рождения короля и достаточно поусердствовали по количеству возлияний в честь его величества; дул холодный ветер с дождём и снегом, так что даже собаку было совестно выпустить во двор; крыша башни от порывов и шквалов громыхала сильно, заглушая прочие звуки. Словом, лучший момент трудно было выбрать.
Ткань шатра, несмотря на дождь, резали втроём - старший княжич, князь и Пахомий. Младший успокаивал мать. Ко второму часу после полуночи самодельная верёвка была изготовлена и сброшена из окна внутренней винтовой лестницы наружу. Ровно в два начали спускаться: первый - Вонифатьич, вслед за ним - Ярославич, Гришка вылез третьим, а Георгий, привязанный к матери, последним. Поликсения, чуть живая от страха, только коснулась пятками земли, как расплакалась в голос от счастья.
- Тихо ты, вопилка! - цыкнул на неё муж. - Это всего лишь треть пути. Впереди - Дунай.
Шли до берега больше часа. В небольшом рыбацком посёлке многие люди оказались тоже пьяными по случаю праздника, а другие отказывались везти беглецов в такую погоду. После уговоров и посулов расплатиться золотыми серёжками попадьи согласилась одна толстая рыбачка - тоже не совсем трезвая, но, по-видимому, именно из-за этого и смелая.
Волны Дуная поднимались почти как на море в шторм, и рыбацкий баркас швыряло из стороны в сторону, словно скорлупку грецкого ореха. Но венгерка искусно орудовала кормилом, ухитряясь проскакивать между катящимися валами. Только единожды их почти накрыла водяная стена, и уже все готовились захлебнуться, как судёнышко, вновь вильнув, не пошло ко дну, а продолжило скользить по поверхности.
Долгожданная твердь показалась избавлением от всех мук. Мокрые, продрогшие, сбившись в кучу, русские расплатились с рыбачкой и пытались её отговорить возвращаться в такую бурю обратно - во второй раз ей может не повезти. Но она слушать не желала; взяв серёжки, прыгнула в баркас и спустя мгновение скрылась среди волн. Что с ней сталось дальше, доплыла ли домой счастливо - Бог весть!
Беглецы шли не разбирая дороги и к исходу следующего часа оказались в ещё одной деревушке, но уже немецкой, где их встретили более приветливо, а за золотое колечко разрешили не только отогреться у очага, но и накормили бобовой похлёбкой. Утром они купили трёх коней, взгромоздились по двое - Гришка с матерью и Георгий с Пахомием, а Владимир ехал один, - и, узнав у местных дорогу, поскакали в сторону Вены. А оттуда до Германии - и всего ничего.
Между тем Фридрих Барбаросса был загружен подготовкой к крестовому походу денно и нощно. В декабре прошлого, 1188 года возвратились послы, направленные в разные страны. Венгрия и Сербия дали добро на проход крестоносцев по их территории. Византийский император Исаак Ангел тоже согласился, но при условии - если не допустят грабежей мирных греков и не будет попыток захвата Константинополя (как случалось в первых двух кампаниях). Даже турецкий султан Кылыч-Арслан обещал выделить войска против Саладина. Только Саладин стоял на своём: никаких ультиматумов от католиков не приемлет, отдавать Иерусалим и другие священные для христиан места не намерен; более того - сделал совершенно наглое предложение: если остатки прежних крестоносцев, продолжающие занимать кое-какие города в Сирии, перед ним капитулируют, он вернёт европейцам Крест Иисусов и освободит все захваченные монастыри; даже разрешит паломникам посещать Гроб Господень. От такого нахальства проходивший в Нюренберге рейхстаг просто ошалел. Кто же стерпит подобные оскорбления? Выходило ясно: Третий крестовый поход неизбежен.
Фридрих встал во главе общих сборов. Численность европейских войск доходила до ста тысяч человек! Эту громадину надо было организовать и дисциплинировать, обеспечить всем необходимым, разработать маршруты следования… И в разгар трудов императору доложили о прибытии князя из Галиции. Тот вначале только отмахнулся: «Некогда, некогда!» - «Он - законный наследник Ярослава Осмомысла, обещавшего Евфросинье Венгерской оказать содействие в крестовом походе; сын сулит много средств». Самодержец почесал в рыжей бороде («Барбаросса» в переводе с латыни - «красная борода») и велел впустить.
Князь ему понравился - полноватый, чуть застенчивый, с добрыми живыми глазами; лет ему было тридцать восемь - тридцать девять, но уже первые морщинки пробегали по лбу, да и зубы могли бы выглядеть не такими жёлтыми, ну да это не имело значения. Коротко поведав свою историю, русский предложил за помощь в отвоевании Галича дорогую нашейную гривну - всю в бриллиантах и изумрудах - и затем, победив, в течение года до двух тысяч гривен серебром. Это были громадные деньги по тем временам. Фридрих выслушал Владимира с пониманием, а затем сказал:
- Сам помочь не смогу, так как вскоре выступаю с войсками на Ближний Восток. Но попробую надавить на союзника нашего - польского короля Казимира. Он в крестовом походе не участвует, пусть хотя бы так послужит делу справедливости.
- Вы мудрейший из всех монархов на свете! - пылко воскликнул Яков. - Чем-то напоминаете моего покойного батюшку. Тоже был великим Правителем - благородным, великодушным и дальновидным.
Император ответил:
- Да, я много слышал о нём. Жаль, что нам не довелось встретиться. Без Руси нет Европы. Хорошо, что вы внесли посильную лепту в наше святое дело. Тонкости вероучений не должны разделять Восток и Запад. Христианская цивилизация, ойкумена[521], у нас общая. Так и надо жить.
Этой встречей оба остались чрезвычайно довольны.
Десять дней спустя Ярославов сын подъезжал уже к Кракову. (По дороге он заехал в Познань, навестил сестрицу Ирину-Верхуславу-Агнешку и оставил в Калише Поликсению и Григория, а Георгия и Пахомия Вонифатьича взял с собой.) Казимир II с уважением отнёсся к просьбе Барбароссы и уже в июне выступил с войсками в сторону Галича. К счастью, до сражений дело не дошло: Бела III, не желая обострять отношений с Фридрихом, срочно отозвал Андраша домой. Венгры убрались с Галицкой земли так же неожиданно, как и появились.
1 июля 1189 года, после всех мытарств отпрыск Осмомысла наконец-то вернулся к родным пенатам. Видя на горе кремль, слёз не мог сдержать. Даже произнёс:
- Святый Боже, да неужто это наяву? Мне не снится? Я опять в тятенькином граде? И могу продолжить дело отца? Слава Тебе, Господи! Нет меня счастливее!
Галич встретил его колокольным звоном, радостными лицами горожан и благословением епископа Кирилла. Иерарх сказал:
- Княже Володимере! К твоему приезду мы тут вычистили всё, что смогли, от презренных иноземных захватчиков. Осмомыслова усыпальница в полном порядке. Можешь убедиться.
- Да, конечно, владыка, немедля.
В церкви Пресвятой Богородицы опустился на колени перед склепом. Поклонился Болеславе, упокоенной рядом, и ладони положил на чёрную мраморную плиту, на которой золотом были выбиты имена Осмомысла - Христофор и Ярослав, отчество Владимирович, годы его правления в Галиче и святые слова из Евангелия от Матфея: «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их».
- Отче, ты нашёл их, - произнёс Владимир одними губами, смежив веки, - ты нашёл врата в жизнь, узкие, но праведные. Многие не понимали тебя, я и сам порой считал дела твои блажью, но теперь вижу ясно: ты был прав, но не остальные! Ты нашёл свой путь. Дал пример благородного служения ближним, сирым, страждущим. Преклоняюсь перед тобою. Обещаю править княжеством справедливо, чтоб не бросить тени на твоё великое имя. Спи спокойно, тятенька. И прости нас, грешных, за всё! - Слёзы потекли у него из глаз и закапали прямо на чёрный камень; так ему одиноко и скорбно стало в этот миг, холодно и страшно! Но потом успокоился, прочитал «Отче наш», встал с колен, низко поклонился и сказал, крестясь, напоследок: - Я горжусь, что во мне - частица твоя… И в твоих внуках… Ты не умер, ты жив. Мы бессмертны. Ты бессмертен!
Выйдя из храма, полной грудью вздохнул - просветлённо, воодушевлённо, - улыбнулся благостно:
- Господи, радость-то какая! Я дома! И никто меня отсюда больше уже не выгонит!
В тот же вечер он послал гонцов: в Калиш - за княгиней и младшим княжичем, да ещё в Перемышль - за Афанасием Кснятиничем, чтоб назначить его печатником (а Пахомия Вонифатьича он назначил дворским). Янкину дочку Зою, не уехавшую с венграми из Галича, он простил и позволил вместе с младшими братом и сестрой, по их просьбе, удалиться в Византию, попытать счастья в Константинополе.
Сразу целый ворох забот навалился на князя. Даже и не знал, с какой стороны приняться. Шутка ли сказать - землю предков поднимать из руин! Но фундамент, заложенный отцом, оказался цел; это помогло понемногу набирать силу.
В Киеве по-прежнему правил Святослав Всеволодович, но его угнетал смертельный недуг, и фактически центр Руси, как и раньше, при Андрее Боголюбском, отодвинулся во Владимир и Суздаль, к младшему брату Боголюбского, Всеволоду Юрьевичу. Он, вернувшись из Византии, где оставил могилы матери Елены и сестры Марии, постепенно стал главой клана Долгоруких. А за плодовитость (сделался отцом двенадцати детей) получил прозвище Большое Гнездо. Княжество его бурно развивалось, обогнав другие, и приобрело нешуточный вес. Например, Яков-Владимир Галицкий обратился к Всеволоду (собственному дяде), чтобы тот помог ему закрепиться на княжеском престоле, и за эту услугу обещал почитать как отца родного; Всеволод откликнулся и привёл к крестоцелованию не только всех юго-западных князей, но и польского короля, - те торжественно обещали больше не «искать под Володимером Ярославичем Галичской земли».
А великий князь киевский Святослав Всеволодович умер в 1194 году. Началась борьба за трон, в ней участвовали и Рюрик Ростиславич из Овруча, и Роман Мстиславич Волынский, и Давыд Ростиславич Смоленский, и другие, помельче. Их мирил Всеволод Большое Гнездо, продолжая управлять Русью со своей Клязьмы. Лишь Владимир Галицкий не совался в дрязги, тихо жил на Днестре близ Карпат, без особого интереса наблюдая за соседями - византийцами, венграми, половцами, поляками… Выплатить обещанные деньги Фридриху Барбароссе Яков не успел - из-за смерти последнего в палестинских землях во время похода…
Да, поход состоялся, но желаемых результатов не принёс. После неудачных сражений, многих лет бесполезной борьбы 1 сентября 1192 года крестоносцы подписали мирный договор с Саладином. Это был жалкий документ. По нему христиане теперь владели лишь одной небольшой прибрежной полосой - от Яффы до Тира. Иерусалим оставался у мусульман, и Святой Крест католикам вновь не принадлежал; им позволено было только молиться у Гроба Господня в качестве мирных паломников… Словом, Третий крестовый поход оказался очередной авантюрой, глупой тратой времени, сил и людских жизней…
Ну, а что же бывшая венгерская королева, Евфросинья Мстиславна? Дни она свои закончила на Святой Земле, оставаясь монахиней и молясь за то, чтобы в следующих крестовых походах европейцам повезло больше…
Князь Владимир-Яков Галицкий умер в 1199 году, просидев на своём престоле около девяти лет. Время его правления было тихим. Он расставил деятельных бояр на ответственные участки, те трудились не покладая рук, а владыка лишь надзирал за ними, иногда поправляя, но по большей части не вмешиваясь. Сам он продолжал интересоваться в основном только кроликами и борзыми собаками. К этому добавилось сочинение «Жития Ярослава Осмомысла» - жизнеописания отца. Сын работал прилежно, проводя в библиотеке с дьяком-писарем долгие часы. Восстанавливал по крупицам главные деяния родителя, не скупился на похвалы и восторги. Разумеется, в рукопись включил и переработанный список «Слова о полку Игореве», не забыв подчеркнуть, что в основе произведения - песня, сочинённая внуком Осмомысла, а затем дополненная близкими ему людьми (подразумевая себя). А в конце разразился горестной тирадой: как Руси не хватает князей, равных по величине Ярославу Галицкому! Нам, конечно, нужны и хорошие полководцы, продолжал Владимир, и умелые управляющие хозяйством, и примерные христиане; но особо недостаёт прозорливых правителей, образованных, выдержанных, видящих дальше собственного удела и не строящих собственную славу на костях простых подданных.
Смерть настигла Якова неожиданно: у него на псарне взбесилась легавая, покусав в том числе и князя. Лекари боролись за его жизнь, но помочь, увы, не смогли.
Быстро обнаружилось, что беспечный и наивный отпрыск Ярослава не подумал о завещании, словно собирался управлять вечно. Из-за этого начались споры о преемнике. А пока судили-рядили, ситуацией воспользовался тот же северный сосед - Роман Мстиславич Волынский. При поддержке своего польского друга - князя Ляшка - снова вторгся в Галицию и стремительно взял её главный город. Сыновей Владимира он насильно постриг в монахи (кстати, вместе с собственной дочерью Феодорой), а бояр, проявлявших недовольство, не задумываясь, казнил. Так исполнилась его давняя мечта - слить Волынь и Галицию в единое княжество. Так Галиция навсегда утратила независимость…
Ну, а как сложилась дальнейшая судьба Ольговичей - новгород-северских князей? Игорь Святославич сделался главой рода в 1198-м, сев на трон в Чернигове. Правил там всего лишь четыре года - и скончался в возрасте пятидесяти трёх лет, так и не простив до конца сына за его обидное, по мнению отца, «Слово». Фрося постриглась в монахини и окончила свои дни в Спасо-Преображенском монастыре. Дочь их Ольга вышла замуж за внука Святослава Всеволодовича Киевского и жила с ним счастливо.
Удивительно сложились жизни сыновей Игоря и Фроси. Младший, Роман, мирно правил в Курске и ушёл к праотцам из своей постели. А Владимир Игоревич в 1205 году, после смерти галицко-волынского князя Романа Мстиславича, заступил на его место по призыву бояр и благополучно провластвовал около шести лет. Интересно и вот что: он всю жизнь казнил себя за обиду, нанесённую родителю сочинением «Слова» о его походе; без конца пенял матери и дяде за распространение списков по Руси; и, упрямясь, больше никогда не брал гуслей в руки, не сложив ни единой песни.
Умирая, старший сын Фроси завещал престол братьям: Галич - Олегу, Перемышль - Святославу, а Волынь - Ростиславу. Но подросший сын Романа Мстиславича Даниил, со своей матерью укрывавшийся в Польше, допустить этого не мог - занял княжье место (кстати, Святослав, Ростислав и Олег перед тем были казнены местными боярами, продолжавшими бороться за свои привилегии). Но и сам Даниил Романович продержался недолго: началась полоса смуты, и его периодически сгоняли с трона - то венгерский принц Коломан, то Мстислав Удалой, то другой венгерский принц - Андраш…
Всех их опрокинула беспощадная конница Чингисхана и Батыя, и в огне пожарищ не спаслись ни библиотека Осмомысла, ни его кремль, ни его могила…
Не смогли устоять и половцы - частью погибнув, частью подчинившись завоевателям, частью превратившись в южных татар…
В битвах с Батыем сгинули потомки рода Ярослава. Лишь наследники Всеволода Большое Гнездо уцелели, и его внук, Александр Невский, навсегда вошёл в русскую историю как великий и святой князь.
Галич так и не смог возродиться в прежней своей славе. После татаро-монгол эти земли подчинялись полякам и литовцам, а столицей сделался Львов. Мы теперь их зовём югом Западной Украины. Здесь своя культура, свой генотип и особенные взгляды на мир. Оказал ли на них какое-то влияние Ярослав Осмомысл? Быть может…
Он вошёл в историю Древней Руси как один из лучших представителей Рюриковичей. Как один из самых просвещённых людей той эпохи. Как отец Ярославны, плакавшей на стене города Путивля.
Собственным прозвищем он принёс новые слова в наш язык - «осмысление», «осмысливать», «осмысленный»…
Разве этого мало для одной человеческой жизни?
Князь Осмысленный, золотыми буквами он вписал своё имя в чёрные скрижали того времени. Золотое на чёрном - так его и запомнят люди.
Ок. 1130 г. Рождение Ярослава (отец - галицкий князь Владимирко Володарьевич).
1150 г. Ярослава женили на Ольге, дочери Юрия Долгорукого.
1151 г. Рождение их первенца, Владимира Ярославича.
1152 г. Смерть отца, восхождение Ярослава на княжеский престол.
1153 г. Участие в княжеских междоусобицах.
1155 г. Помощь тестю, Юрию Долгорукому, в его войнах с соседями и в борьбе за Киев. Попытки Ярослава расправиться с двоюродным братом - Иваном Берладником.
1157 г. Смерть Долгорукого. Союз Галича и Волыни. После многих сражений союзники посадили на княжение в Киеве Ростислава Смоленского.
1161 г. У любовницы Ярослава, галичанки Настасьи, родился от него сын, Олег Настасьич.
1165 г. Ярослав принимал у себя византийского изгнанника - своего двоюродного брата Андроника Комнина, будущего императора. Тогдашний император, Мануил I, путём интриг расстроил свадьбу дочери Ярослава с венгерским королём и добился возвращения Андроника на родину.
1166 г. Женитьба Владимира Ярославича на Болеславе, дочери черниговского князя Святослава Всеволодовича.
1167 г. Смерть Ростислава Смоленского, участие Ярослава Осмомысла в междоусобицах.
1173 г. Смута в Галиче. Бояре организовали побег Ольги Юрьевны и Владимира Ярославича в Польшу. Ярослава Осмомысла и его верных слуг бросили в яму. Олега Настасьича арестовали. Настасью публично сожгли на костре. Князя заставили присягнуть на верность Ольге Юрьевне.
1174 г. Месть Ярослава Осмомысла своим врагам. Ольга и Владимир вновь бежали: остановились у её брата в Торческе.
1179 г. Ольга Юрьевна перебралась к другому брату, Всеволоду Большое Гнездо, в Суздаль.
1182 г. Смерть Ольги Юрьевны, постригшейся в монахини.
1183 г. Новая размолвка Ярослава Осмомысла с сыном, который в открытую жил с чужой женой и имел от неё детей. Владимир с побочной семьёй нашёл прибежище у своей младшей сестры, Ефросиньи Ярославны, в Новгороде-Северском.
1186 г. Примирение отца и сына: Ярослав Осмомысл посадил Владимира княжить в Перемышле, а Галич завещал Олегу Настасьичу.
1187 г. По велению Ярослава Осмомысла Владимир и княжьи бояре поклялись в верности Олегу. Чувствуя близкую кончину, князь раздал много золота и серебра знати и горожанам.
Михаил Казовский родился в 1953 году в Москве. Окончил факультет журналистики Московского университета. Свою творческую биографию начинал как сатирик - работал редактором в журнале «Крокодил», издал семь авторских сборников пародий, фельетонов, рассказов и стихов; его комедии «Новый Пигмалион» и «Каскадёр» ставились в семи театрах СНГ; по произведениям Казовского сняты художественные фильмы «Внимание: ведьмы!» (Одесская киностудия) и «Личная жизнь королевы» («Мосфильм»).
С 90-х годов увлёкся исторической прозой и драматургией: отдельными книгами вышли его роман «Дочка императрицы», посвящённый крещению Руси, и трагикомедия «Поцелуй Джоконды» (сцены из жизни Леонардо да Винчи).
М. Казовский - лауреат нескольких литературных премий, в том числе ФРГ (1991).
«Золотое на чёрном» - новое произведение писателя. Печатается впервые.
Говорят, что день сегодняшний есть вразумление дню завтрашнему. А коли это так, то со всей уверенностью можно заявить: вчерашний день – великий урок времени нынешнему. Поставив своей задачей поведать как в историческом, так и нравственном аспекте жизнь и деяния князя Олега Рязанского, современника и близкого родственника Дмитрия Донского, авторы предлагаемой книги во всей полноте раскрывают дух и нравы той не так уж и далёкой эпохи, показывают очень непростую ментальность наших предков, передающуюся на генном уровне и нам, потомкам, вершащим историю современной России – историю сложную и противоречивую.
Личность Олега Рязанского, как известно, довольно резко охарактеризована «Колумбом» нашей истории Н.М. Карамзиным, но рядом других историков, как-то: Д. Иловайским, Л. Гумилёвым, А. Кузьминым – трактуется совсем по иному. Своеобразно показывают князя и авторы предлагаемой книги. Говоря о личных сложных отношениях Олега с Дмитрием Донским, они как бы подводят читателя к мысли: дела семейные нередко оказываются делами государственными. Отказавшись от сложившихся догм, пристрастной интерпретации фактов, авторы создали глубокую духовно-историческую драму, в которой, что очень важно, обратили внимание на феномен совести – совести как основы человеческого понимания и достойного разрешения проблем государственного строительства в России. Как в прошлые лета, так и теперешние.
Книга, великолепно передающая колорит, язык, дух эпохи, написана как бы на одном дыхании. На одном дыхании она и прочитывается.
Конец октября, дожди, дожди… На отшибе да в одиночку завязнешь по уши в грязи и леший с тобой в догонялки играть будет, его настали денечки. Но то к ночи, а сейчас полдень. Гуси в лужах, козы в кустах, собаки на привязи – мир и покой в городе.
У кремлевской угловой башни осадил всадник коня, хлестанул по воротам плетью:
– Отворяй врата, Дмитр Иваныч, соседу заокскому!
А в ответ тишина…
Как ни рядился всадник под простолюдина, а караульный, глянув в смотровую щель, сразу определил, что несуразица изо всех швов наружу прет. Сапоги мужицкие, а шпоры золоченые. На плечах сермяжий зипун, а в его распахе виден кафтан с пупками собольими вместо пуговиц – при встрече любой встречный поклон отобьет. К чему пускать пыль в глаза, ежели год назад приезжал он в помочь Дмитрию Ивановичу биться супротив Ольгерда, князя литовского? Кремлевским караульщикам доверять можно, они лучше других знают кто друг, а кто враг князя московского.
На некотором отдалении от всадника его конвой. Палицы под полой, правая рука у ножен. Любопытствующих и собак ближе пяти саженей к охраняемому лицу не подпускают. На горке в межречьи Фильки и Сетуни, откуда Москва видна как на ладони, послали в Кремль гонца с уведомлением о прибытии высокого гостя. А гость и впрямь ростом высок. И в плечах широк. И ноги широко ставит. Заломил на голове шапку свою знаменитую, не снимая ее ни зимой, ни летом, а по слухам, будто бы и ночами, и закричал громче прежнего:
– Эй, хозяин, как воздвиг вокруг Кремля стены белокаменны, так и не достучаться!
Оконце дверное приотворилось и оттуда возник голос князя московского:
– А веревочка при дверях на что? Дерни за нее, колоколец голос подаст, сторожевой услышит, свистнет дверовому – ворота и откроются!
– По старинке, Дмитр Иваныч, проще, вдарил кулаком и дверь нараспашку!
– Жизнь-то вперед движется… Кто на реке Лопасне под покровом твоего имени самоходную телегу изладил? Не твой ли пустомеля Емеля? Водрузил на колеса печь кирпичную, на колья нарыльники насадил, сунул в топку поленья березовые и давай поля пахать, перепахивать: чад, гарь, дым, копоть – дышать нечем, а Лопасня-то моя земля!
– Пора бы знать, Дмитр Иваныч, что дровишки березовые не в копоть, а в деготь идут… Что же касается Лопасни…
Князь московский перебил гостя, взял под локоток, ввел в стольную, усадил в красный угол, сказал доверительно:
– С твоим Емелей и моей Лопасней разберемся позже, ежели ты, Олег Иваныч, не возражаешь…. – и поскольку гость не возражал, добавил: – побудь чуток в одиночестве, пока я насчет баньки распоряжусь со всеми вытекающими последствиями. А, может, желаешь на кулачные бои посмотреть в притонном месте за старым каменным мостом либо податься на поле Ходынское с бузой и хороводами?
Но Олег Рязанский категорически отказался, дескать, завтра постный пятничный день и грех предаваться всякого рода увеселениям, Следует отставить в сторону все дурные помыслы, не творить никаких игр с забавами, а там, где объявятся звуки домр, цимбал, волынок с сопелями и ложек плясовых с колокольцами, то все эти бесовские игрища игнорировать!
Хозяин чуть дар речи не потерял:
– Опомнись, Олег Иваныч, пост завтра, в пятницу, а ныне только четверг… – но не договорил до конца, открыл дверь и удалился. Распорядиться насчет баньки, но без последствий…
Олег Рязанский усмехнулся, огляделся. В поле зрения попал стол дубовый, сундук железом окованный, над ним полка с книгами в переплетах кожаных. Взял в руки одну. Крайнюю. Оказалась с письменами князя киевского Владимира Мономаха. Открыл страницу наугад, читать стал:…”на войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод. Сторожей сами наряжайте и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по сторонам, внезапно ведь человек не погибает… Что умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь… Что надлежит делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охоте, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя…”
Еще подивился Олег Иванович мудрым наставлениям Владимира Мономаха, примерил его советы на себя, остался доволен. Перевел взгляд в окно угловое. Там светилась маковка первой каменной церкви в Москве во имя Ивана Лествичника, возведенной по указанию московского князя Ивана Калиты в связи с рождением у него сына Ивана. А другой московский Иван, Иван Грозный, перенесет этот храм Божий на другое место, чтобы на месте перенесенного воздвигнуть колокольню “Иван Великий”.
Из другого окна виден конюшенный двор, куда, крепко ухватив за поводья, увели строптивого коня князя рязанского. Впрочем, и владелец коня строптив был не менее, хотя и старался держать себя в узде, смирять страсти, избегать сомнительных споров, выглядеть невозмутимым в показном спокойствии.
В простенке меж окон висела холстина с изображением кремлевской стены, спуском к реке с лодками, деревьями на берегу, синим небом, белыми облаками и пояснительными надписями: град Москва, град Коломна, река Ока, земля Рязанская…
По возвращении хозяина, гость не замедлил выразить восхищение изображению:
– Совсем как в жизни, даже лучше! Искусный у тебя рисовальщик! Одного не понять, почему моя Коломна изображена на твоей стороне реки?
– Олег Иваныч, предлагаю разговор о Коломне отложить на некоторое время, если ты, конечно, не возражаешь?
Гость, разумеется, не возражал, ради чего тратить время на возражения?
– Что касается рисовальщика, – продолжил хозяин, – то я его выменял в ханской ставке на сына Мамая! Задумал тот по неопытности завладеть суденышком купца муромского, а не учел, что часть Волги ниже слияния с Окой под присмотром новгородских ушкуйников и сынка мамаева в миг повязали. Тут и я подвернулся. В Орду ехал. Взял с собою его. Когда же мамаев отпрыск от радости распластался у ног Мамая, тот поднял его, обнял, облобызал и сказал, что человеческая жизнь есть вечный конфликт между “нельзя” и “можно”, и если кто не способен этого различить, пусть и не пробует! И добавил, что в роду его мамаевом живых плененных сроду не было, а безмозглые и безрукие, оказывается, есть! Выпрямился Мамай во весь свой короткий рост и приказал нукерам умертвить сына! Нукеры поспешили уточнить – как именно? Закатать в ковер или удушить шелковой тетивой? По их диким понятиям запрещается проливать ханскую кровь, иначе вместе с кровью и душа вытечет… На голову приговоренного надели войлочный колпак бродячего дервиша, завязали под подбородком и от недостатка воздуха страдалец умер. Бескровно.
Не по чину вроде бы лишил сына жизни Мамай, он, ведь, не ханской крови, а всего лишь доверенное лицо хана, удачливый выдвиженец.
– В женах у Мамая дочь хана Бердибека, пусть уже почившего, но хана, и это веский довод считать сына ветвью чингизовой. По их понятиям, материнская кровь превыше отцовской, значит, смерть сына выполнена по правилам…
Пока ели-пили говорили о пустяшных вещах: о дегтярне, скоморохах, лодках, погоде…
– …как в прошлом году погасло вдруг солнце и столь велика была тьма, что на расстоянии сажени нельзя было различить лица человеческого…
– …как в позапрошлом году ночами зимними по небу черному, беззвездному, перемещались столпы огненные и снег на земле казался политым кровью…
– …как пять лет назад по страшному горела Москва! Буря метала огонь на десять дворов вперед и начисто погорел Кремль с дубовыми стенами, рублеными при Иване Калите и как он, князь Дмитрий, внук Калиты, поклялся одеть Кремль в камень, чтобы огонь не спалил и враг не достал… – и ну хвастать, как он, князь Дмитрий, всего за один год возвел вокруг Кремля стены с башнями из белого камня!
Не современник того времени может подумать, что Дмитрий Иванович сам додумался до этой идеи. Увы, в год строительной кампании ему едва исполнилось 16 лет. Пусть и успел ожениться в пятнадцать, на что ума много не надобно. Реальным организатором фортификационных сооружений был митрополит московский Алексий, с благословения которого построен и Андронников монастырь, и Чудов монастырь на месте посольства татарского. Будучи радетелем духовных дел, владыко не гнушался заниматься мирскими тяжбами, а для душевной радости на склоне Боровицкого холма, обращенного к реке, саморучно развел сад с фруктовыми деревьями. Активный во всех деяниях он сумел сплотить вокруг себя бояр-единомышленников, заинтересованных в том, чтобы земля московская не попала в чужие руки и он являлся негласным, но главой правительства Москвы при княжиче, оставшемся сиротой в неполных девять лет.
Давно ушел в прошлое древний обычай, когда княжичу, не взирая на малолетство, необходимо было доказывать свое право на трон. Сыну киевского князя Игоря для этой процедуры потребовалось принародно бросить копье. Варяжский княжич был так мал, что копье пролетело не далее передних ног коня, на котором восседал он, поддерживаемый матерью. Но этого оказалось достаточно. Зрители убедились, что княжич жив-здоров и в силе пустить стрелу, если сумел копье бросить…
Со временем обычай отмер, остался в силе лишь возраст. Чем меньше лет претенденту, тем надежнее. Юрия Долгорукого, будущего основателя Москвы, определили на княжение в шестилетием возрасте. Внука Юрия Долгорукого, по просьбе работного люда Великого Новгорода, отправили туда княжить четырех лет от роду. Даже спустя пятьсот лет, будущего первого русского императора Петра Первого усадили на трон в десять лет, претендентов на власть всегда хватало.
После Батыева нашествия на Русь, право на собственное княжение русским князьям приходилось получать из рук правящего хана, приезжая в ханскую ставку лично. Кто смел, тот и успел…
Ситуацией с неоформленным княжением малолетнего княжича Дмитрия решил воспользоваться князь суздальский и спешно отправился водным путем вниз по Волге в столицу Золотой Орды, чтобы в ханской канцелярии перекупить ярлык на Великое владимирское княжение.
Узнав об этом, московские бояре вкупе с митрополитом Алексием ринулись вслед. Другим традиционным путем. Сухопутным. Лесами воронежскими. Донскими степями. Урюпинским коридором с выходом к столице Золотой Орды на Волге, где перевоз держали рязанские предки Степана Разина.
В золотом шатре на приметном кургане без сна и роздыха трудились доверенные лица хана, куда и были доставлены митрополитом Алексием, главным опекуном Дмитрия, нужные бумаги с вложением. После трехмесячной канцелярской волокиты, двенадцатилетний Дмитрий получил ярлык. Если бы ханом сидел Джанибек, решения не пришлось бы ожидать так долго, ибо именно митрополит Алексий по личной просьбе Джанибека вылечил от слепоты его жену, хатун Тайдулу. Но после смерти Джанибек-хана Золотую Орду залихорадило. За три года там сменилось, уму непостижимо, пять ханов и ярлык на княжение каждый раз приходилось получать у следующего, после возведения его на престол. Четыре выборных лица от четырех привилегированных монгольских племен, брали кандидата в ханы за руки, за ноги, усаживали на белый верблюжий войлок. Ухватив войлок за четыре угла, трижды поднимали вверх с содержимым, трижды обносили вокруг юрты и вкладывали в руку новоиспеченного хана золотой меч…
На день визита князя рязанского Дмитрию Ивановичу исполнилось двадцать два года. К этому времени он уже давно завершил полное княжеское образование. Мальчиков, обреченных по рождению наследовать княжение, и воспитывали соответственно. До четырех лет претендент бегал в одной рубашонке. В пять лет ему надевали портки, сажали на коня и относились как к будущему правителю. Учили счету, грамоте. Кроме книг Священного Писания вменялось читать светскую литературу. Свод законов Ярослава Мудрого. Историю древней Руси. Повествование о плавании в Индию Козьмы Индикоплава. Житие Александра Македонского, настолько популярного в те времена, что на фасаде собора во Владимире в резном рельефе изображен полет Александра Македонского на небо.
География, ориентирование, животный и растительный мир познавались вживую, путем объезда лесов и лугов с ночлегами в полевых условиях. И в любую погоду.
Для общего физического развития учили плавать со связанными руками или в кольчатых доспехах, чтобы не утонуть, как утонул вместе с конем сын князя суздальского.
Со сверстниками прошел князь Дмитрий курс молодого воина “лечь-бечь-сечь” с элементами гимнастики египетских фараонов, монгольских батыров, русских витязей. Одно и то же упражнение, к примеру, “вращение бедрами в низком приседе” в Египте называли “рыба двигает хвостом”, в Китае – “дракон плывет в облаках”, в Монголии – “охотник в зарослях камыша натягивает тетиву”, на Руси – “медведь, танцующий вприсядку”. Спортивным ковриком у фараонов была шкура нильского крокодила, у тибетских монахов шкура йети, у монголов – верблюжья, у русичей – медвежья. Упражнение заставляли делать по девять раз трижды, а всего их было тридцать! Плюс греческая борьба, кипчакская, русская. На кулаках, с дубьем, с плетью, с удавкой, сетью, гирей или камнем, укрепленным петлей на ремне или палке. Вслепую, из-за угла, лежа, на коленях… Для выработки чувства локтя. Чтобы в настоящем бою уметь постоять за себя или пожертвовать собой во имя земли отеческой… Когда в 1270 году в ставке хана предложили рязанскому князю Роману Ольговичу в обмен на жизнь пренебречь своей верой и преклонить колени пред чужеземной, он стал плеваться и непотребными словами поносить искусителей. Тогда ему вырвали язык и повторили предложение. Но он твердо стоял на своем, выражая презрение глазами. Тогда ему вынули оба глаза! Он стал руками демонстрировать оскорбительные жесты. Тогда ему отрезали персты у рук и ног, содрали кожу с головы и вздернули на копье…
Шло время. Московский князь возмужал, освоил нелегкую княжью должность… Очнувшись от воспоминаний, вспомнил на чем остановился разговор с Олегом Рязанским, отдал распоряжение:
– Кто там за дверью? Позвать главного зодчего по возведению Кремлевских каменных стен со всей документацией!
Главный зодчий вошел. Молодой. Самоуверенный. С горящим взором, линейкой, циркулем. Развернул чертежи, сметы:
– Три долгих зимних месяца десять тысяч каменщиков ломали белый строительный камень в шахтах возле села Мячково и строгий дух белого мячковского камня не роптал и не воспротивился. Все дни и ночи пять тысяч возчиков возили на санях морозостойкий мячковский камень в Москву и светлый дух белого мячковского камня им сопутствовал! Для возведения стен и башен перевезли четырнадцать тысяч кубов блочными плитами разных размеров: аршинных, полуаршинных, трехчетверных… Для бута, уложенного меж двух рядов стенной кладки, потребовалось вывезти сорок тысяч кубов камня, таскаемого из штолен почти ползком и добрый дух мячковского камня помогал им! А тесание камня, а укладка его, а декор, а фундамент пятиметровой глубины, коему станут удивляться строители спустя пять столетий, и все это благодаря белому мячковскому камню, с которым сравним разве что пудостьский камень, добываемый из чудьской земли на берегу реки Пудость… А за использование взрывных работ по методу Емели с Лопасни, из личных средств пришлось выплатить…
– Достаточно, спасибо, свободен! – прервал зодчего Дмитрий Иванович, но зодчий желал выговориться до конца:
– Для возведения последующих каменных сооружений необходимы добавочные средства по обнаружении) побочных месторождений белого мячковского камня…
Но Дмитрий Иванович вновь перебил:
– А кто станет заниматься навесом над крыльцом, наличниками на окнах, ликвидацией скрипа половиц в хоромах?
– Деревянные наличники хорошо горят, а каменные создания стоят веками! – ответил зодчий и удалился с гордо поднятой головой. Он принял решение. Князь московский пожалеет, что не оценил старания главного строителя кремлевских стен. Дух белого мячковского камня тоже может обидеться, а стены не выдержать напряжения…
Дмитрий Иванович вздохнул и поворотился к гостю:
– Ольгерд, князь литовский, глазам не поверил, когда подошел с ратью к Москве и увидел каменные стены!
– С тех пор прошло достаточно времени, может, расскажешь, что ему потребовалось от тебя?
– На обратном пути из Орды, забрал я с собой сына князя тверского, уплатив за выкуп в казну ханскую тридцать тысяч серебром!
– По моим сведениям, всего десять…
– Смотря по какому исчислению… Если по новгородским деньгам – одна сумма, по московским – другая, а разницу мне выдали бумажными монгольскими знаками – пыль, тлен, а не деньги! По прибытии в Москву определил я выкупленного сынка тверского князя на жительство во двор к митрополиту Алексию, где он и пребывал, пока его папаша не привез выкуп. А на следующий день поехал с жалобой на меня к Ольгерду, князю литовскому, как к близкому родственнику. Да и ты, Олег Иваныч, тоже в родстве с Ольгердом, если женат на Евфросинье Ольгердовне, его дочери.
– Поскольку вторая Ольгердова дочка замужем за братом князя суздальского, а ты женат на его дочери Евдокии, стало быть, и ты с Ольгердом в сродственниках, а?
– Династийные браки должны способствовать укреплению добрососедских отношений, а на самом деле… Эй, кто там за дверью? Позвать главного ответственного за хранение родословного древа князей русских!
Хранитель древа явился. Выпятил брюшко округлое. Пригладил окладистую бороду. Развернул свиток с древом, забубнил заученно:
– Князь наш киевский Владимир Красно Солнышко, крестясь сам и окрестив Русь, женился на византийской царевне. По этому поводу там, в Константинополе, по углам шептались: “Неслыханно, чтобы порфирородная особа, рожденная в пурпуре, вступила в брак с варваром!”…Как бы то ни было, но она родила варвару двенадцать сыновей. Начну перечень с одного из них, со славного князя Ярослава Мудрого, женатого на дочери шведского короля Олафа. Одна дочь Ярослава стала королевой Венгрии, вторая – королевой Франции, третья – королевой Норвегии. Один сын Ярослава женат на дочери маркграфа Саксонского, другой – на дочери графа Штадского. Из пятидесяти четырех брачных договоров сорок шесть заключено с царственными особами иностранного происхождения. Я понятливо излагаю? Продолжать далее, или как?
Поскольку князь московский, ответив “да”, отрицательно покачал головой, а его гость неопределенно пожал плечами, ответственный за хранение родословного древа взял решение в свои руки:
– В таком случае, перейду к изложению одной из ветвей Владимира Мономаха. Его третий и шестой сын оженились на дочерях половецких ханов, двое сыновей Юрия Долгорукого на осетинках-аланках с высоких кавказских гор, а внук Александра Невского взял в жены сестру Узбек-хана…
– Родство по женской лини освежает кровь… – прокомментировал князь московский, слегка постучав пальцами по колену. Правому. Была у него такая привычка. Наследственная. По мужской линии. А гость подергал себя за ус. Левый. Тоже по привычке. Наследственной? Или приобретенной? Произнес насмешливо:
– Московский князь Юрий Данилыч не за красивые глаза женился на старой, пузатой, морщинистой сестре Узбекхана, а с прицелом на родственную поддержку в спорах с Тверью на Владимирское княжение.
– Однако, именно тверской князь Михаил первым посягнул на это княжение? С какой стати племянник стал поперек дороги родному дяде?
Отстаивая свою точку зрения Дмитрий Иванович стал ссылаться на древний обычай, когда престолонаследие переходило от отца к старшему сыну, а не от брата к брату… Но Олег Иванович вернул разговор в прежнее русло:
– Разве не старший сын Ивана Калиты первым стал именовать себя великим князем и, даже, успел вырезать сей титул на своей княжьей печати? И не Иван ли Калита, решив унизить Тверь, велел снять колокол с тверской церкви и перевезти в Москву?
– Олег Иваныч, ну, что к пустякам цепляешься?
– Не лукавь, Дмитр Иваныч, не очерняй зря своего политического соперника, а давай восстановим события. Желая отстоять свое право на Великое владимирское княжение и тверской князь и московский явились в Орду, рассчитывая третейским судом уладить столь щекотливый вопрос. Но московский князь Юрий Данилыч так обрисовал личность соперника, что тверскому князю за незаконное домогательство великокняжеских полномочий надели на ноги оковы, на шею колодку, бросили на колени и убили! А ночью приспешники Юрия Данилыча ножом вырезали убиенному сердце!
– Поклеп! Стечение обстоятельств! Ложные домыслы!
– Но ты и сейчас по уши завяз в спорах с Тверью?
– Я? – вскочил с лавки князь московский. – Клевета! Навет! Понапраслина!
– Сядь и успокойся, – охолодил его пыл Олег Рязанский, – отложим на время этот нервный разговор и вернемся к тому суровому декабрьскому дню, когда Ольгерд, князь литовский, подошел с ратью к Москве и взял город в осаду. Десять долгих ночей и дней ты отсиживался за каменными московскими стенами…
– Не десять дней, а всего восемь!
– Пусть будет по твоему.
– Не “по моему”, а по летописи.
– Ладно, – покладисто согласился Олег Рязанский, – из-за описки какого-то малограмотного писаря не стоит нам ссориться. Просто я желаю удостовериться, не позабыл ли ты, кто на выручку тебе пришел, когда Ольгерд на посады московские стал красного петуха пускать? Не я ли? Ольгерд-то не какой-нибудь случайный налетчик, а серьезный воитель. В седле время проводит больше, чем в постели. Страха не ведает. Если рубится, то двумя мечами. Если ест, то за двоих. Властью обладает, какой не имел ни дед его, ни отец. Не раз хаживал с претензиями на Жмудь, на Пруссь, на Русь смоленскую. На вольный город Новгород с мечом пошел лишь потому, что новгородский посадник обозвал его “псом”! Ныне третий раз на Москву ринулся!
– Тщеславец! Наглец! Гордец! – дал свою оценку Ольгерду князь московский и вскочил снова.
– Сядь, – успокоительно произнес Олег Рязанский, – и ответь, почему в те тяжелые декабрьские дни осады брат твой двоюродный Владимир Андреич, князь серпуховский, не спешил на помощь тебе, а стоял столбом на пограничной меже под Перемышлем со всей своей военной силою? Не потому ли, что ему приспичило жениться на дочке Ольгердовой и он не желал портить отношения с будущим тестем?
– Ольг Иваныч, что ты ходишь вокруг да около, а не объяснишь вразумительно, с чем пожаловал?
– Изволь… За услугу, тебе оказанную, супротив Ольгердовых посяганий, неделю стоявшего с воинством под кремлевскими стенами, требую отдать мне мою Лопасню! Согласно обещания!
– Ольг Иваныч, за что? Ты же всю неделю неподвижно стоял за посадами, даже не бряцая оружием! Чего ждал?
– Того момента, когда Ольгерд бросится приступом на твои кремлевские стены, тогда и я бросился бы на него!
– Значит, не бился с Ольгердом оружием?
– Нет.
– Не хватали друг друга за грудки?
– Нет! Однако, увидел Ольгерд мою подошедшую рать и отошел. С гонором, но отошел. Ткнул копьем в стену кремлевскую, удостоверяющую его присутствие, дескать, не кто-нибудь, а он, князь литовский, бил копьем стену московскую? Бить-то бил, а от Москвы отступил, оценив силу моего присутствия. Отвечай, отступил Ольгерд? Да или нет?
– Да! Но при чем здесь моя Лопасня?
– Не ты ли, Дмитрий Иваныч, обещал за помощь, супротив Ольгерда, отдать Лопасню? Да или нет?
– Да. Обещание было, но услуги не было. Не могу я за одно лишь стояние возле Москвы отдать тебе мою Лопасню?
– Изначально Лопасня чьей была? Рязанской. А прадед твой князь Даниил воспользовался случаем и примкнул Лопасню к себе!
– Я не несу ответственность за то, что произошло 150 лет назад! Лопасня досталась мне в наследство и я могу подтвердить это, если ты, Ольг Иваныч, не возражаешь?
Олег Рязанский не возражал и хозяин распорядился позвать из подполья-хранилища человека с бумагами, касаемыми описаний земель московских.
Князья не успели и раза чихнуть, как подпольный человек предстал перед ними. Нашел, что нужно, откашлялся:
– В год 1263, когда безвременно почил доблестный князь Александр Ярославич, прозванный Невским, его сыну Даниилу в удельное владение отошел окраинный угол владимиро-суздальского княжения…
– Пропусти, – перебил князь московский, – и читай касаемое Лопасни.
– Согласно записи в духовной грамоте Ивана Калиты от 1339 года, Лопасня в числе двадцати других населенных мест отошла его сыну, а по следующей грамоте, все те владения с упоминанием Лопасни переписаны на имя ныне правящего князя московского Дмитрия Ивановича в совокупности с другим ценным имуществом: двумя иконами, двумя цепями золотыми, золотым же поясом, сплошь усыпанным драгоценными каменьями, саблей, обвязью и серьгой золотой с жемчугом, наподобие той, что висела в ухе киевского князя Святослава – сына Игоря, внука Рюрика, вкупе с коробкой сердоликовой, золотом окованной, из которой пил, веселясь, Август Кесарь, император римский. А византийский император Константин Мономах, отправил ту чашу сердоликовую как свадебный дар нашему Володимеру Мономаху вместе с шапкой мономаховой, цепями ошейными, обвязью…
Дверь трапезной скрипнула, приотворилась… Это прискакал на прутике Василек, первый сынок Дмитрия Ивановича, зимородок.
– Шустряк, – умилился отец, – вырастет, великим князем станет!
В левой руке наследника нитяные поводья от лошадки-прутика, в правой – деревянная сабелька. Воспитанник не сердобольных нянек, которые только и делают, что сопли дитю подтирают, а настоящих мужчин. Дядьки веников не вяжут, у них все строго, по часам, по команде, по расписанию: направо – на оправку, налево – вприпрыжку на кормление, ну, и так далее…
Олег Рязанский одарил скакуна на палочке гостевым пряником, а отец погладил по головке, стараясь не замечать укоризненного взгляда дядьки-воспитателя.
– Подрастет сынок и за твою дочку его отдам, если ты, Олег Иваныч, возражать не станешь.
– А Лопасню впридачу отдашь? – усмехнулся гость.
– Олег Иваныч, ты никак позабыл, что приданое с испокон веков с невесты берут?
– Надеюсь, и ты помнишь о дарах со стороны жениха: за смотрины, за сговор, за содержание невесты до дня свадьбы. Не мною подсчитано, но за время пребывания ее в доме родительском она съест две бочки репы с капустой, по бочке грибов соленых и моченых яблок, пяток овечек, сорок кур, яиц без счета, рыбы всяческой… Сколь киселя употребит овсяного и горохового, твердых как студень! А сколько обуви износит и душегреек, и платков с подпоясками…
– Не грех вспомнить и о тратах жениховых родителей: на сватанье, на рукобитье, на пропитие сыночка матерью, за выкуп невесты, за вывоз ее из дома родительского…
– Не позабудь и о свадебном подарке будущему зятю от тестя! Припомни, какой отменный пояс с золотыми цепями ты получил от своего тестя князя суздальского через самого почетного гостя – тысяцкого. Пояс-то не просто опояска, а лицо князя!
И рассмеялись оба, до свадьбы как до Луны, а они…
– Что касается Лопасни, – снова завел свою песню Олег Рязанский, – то посул, как и долг, платежем красен.
– Олег Иваныч, ну, почему мы о какой-то речонке такой длинный разговор ведем?
– Не обижай реку, Дмитрий Иваныч! Лопасня с притоками Никажель, Челвенкой, Люторкой да Елинкой – река величественная, полноводная, судопроходная, многорыбная: лещики-подлещики, щуки-окуни да иже с ними водяной. Крепостица на берегу. Пусть и бревенчатая, но дубы в два обхвата. По округе маслята-опята, опять же ягода разная: полевика, земляника, брусника, водяника, дурника, голубика, черника, красника, княженика… Бобры-зубры, лисицы-куницы… Брод удобный через Оку при устье Лопасни, а с Лопасни дороги торные хоть в твой Серпухов, хоть в мою Тулу.
– Тула, Ольг Иваныч, насколько известно мне, не твоя, а владение хатун Тайдулы, супруги покойного Джанибек-хана.
– Чьей бы Тула ни была, а только при ней мой караул стоит, скачи от Тулы хоть на Дон, хоть на Волгу. Однако, вернемся к разговору о Лопасне…
– Оставь в покое мою Лопасню; что ты к ней прицепился?
– Вот как, – дернул себя за ус Олег Рязанский, – Где твоя честь, Дмитрий Иваныч, где слово княжье?
Разговор зашел в тупик. Одному бы опомниться, другому в чем-то поступиться…
От слов до оружия путь короткий. Разозлился князь рязанский, собрал рать и взял Лопасню! Изгоном, без предупреждения!
Словом не убьешь и комара. Московский князь озлился тоже и с акцией возмездия отправил на Олега Рязанского свое войско. Сражение состоялось на поле бранном, под Скорнищевом неподалеку от стольного града князя рязанского. Кое-как замирились, но Лопасня так и осталась камнем преткновения меж ними… Кто прав? Время рассудит.
Москва. Кремль. Палаты княжьи. В трапезной стол на двадцать трапезников, не менее, а в хмури и одиночестве сидит только один – III Дмитрий Иванович, князь московский. Не то государственными делами озабочен, не то семейными. Бывает, что их друг от друга и отличить трудно. Рождение сына что это? Семейное дело или государственное? А с потолка на стол что-то капает… Размеренно, безостановочно. Если крыша прохудилась и каплет в результате дождя, то понятно. Но дождя не было уже с неделю и для выяснения причины князь кликнул служителя.
Тот вошел в легкой дремоте и телогрее нараспашку. Подставил под капель ладонь, принюхался. Дотерпел, пока в ладони скопилась лужица, опробовал, усы вытер:
– Верь, не верь, Дмитрий Иваныч, а каплет с потолка мед хмельной… – и снова ладонь подставляет, а в нее уже не одиночные капельки устремляются, а струйкой!
Дмитрий Иванович подставил под ручеек жбан, велел позвать дознавателя.
Тем временем в трапезную потянулись должностные лица поглядеть на диво дивное и князь этому не препятствовал, выражая народолюбие. Людское любопытство понять можно. Когда мироточит икона – чудно, но понятно. Но когда с потолка сам по себе льется хмельной мед – чудно, но непонятно!
Первым любопытствующим был посланец от московского тысяцкого Василия Вельяминова, якобы, по делу безотлагательному, а именно: ежели завтра приспичит играть сбор народного ополчения, то с каждого двора вместо одного воина в боевой готовности придет всего по пол-воина! Затем ввалились дядьки – воспитатели малолетнего княжича с жалобой на отсутствие у княжича прилежания в счете на трех палочках! Бухнулся в ноги налоговый крючкотвор, уверяя, что мзды не брал и на него возведен зряшный поклеп, и каждый между делом макал в жбан палец, оценивая на вкус не можжевеловый ли хмельной напиток, не черемховый ли, столь крепкий, что им можно упиться до смерти, сборный, донниковый или паточный, вареный или вешний, гречишный или горчишный, падевый, приварной, молодой, старый, стоячий, крупчатый, боярский, княжий, ангельский…
Наконец появился дознаватель Щур. В кафтане укороченном, в сапогах выше колен, с увеличительным третьим глазом. Перво-наперво удалил всех лишних из трапезной и в сопровождении стольника, виночерпия и князя московского полез на чердак. Где на одной половине сохли трофеи охотничьи, на другой – пух с перьями для перин княжеских, а возле оконца чердачного лежал на пузе бочоночек, из которого текла-вытекала веселая медовуха!
– Батюшки! – завопил стольничий, – вчерась вечером с виночерпием мы собственными руками перетащили на чердак двадцать два полнехоньких бочоночка, а сейчас в наличии лишь один да и тот с дыркой!
– Перестань орать, – наступил ему на ногу дознаватель Щур, – и объясни толком, зачем нужно было перетаскивать бочоночки на чердачный сквозняк, если им место в подвале с одной и той же температурой?
– Потому, – затрепетал голосом стольник, – что подземные грунтовые воды вышли из-под контроля земли, угрожая затоплением погреба, и чердак оказался самым подходящим местом для временного пребывания бочоночков. Сам князь наш, Дмитрий Иваныч, отдал такое распоряжение.
– Я? – удивился князь московский и устремил взгляд на дознавателя. Тот понял и мигом взял расследование в свои руки. Для начала так встал на пороге, чтобы всяк входящий обязательно споткнулся о его ногу, отчего заранее приготовленный ответ в момент вылетал из головы входящего. Во-вторых, смотрел сквозь увеличительный глаз таким образом, что окончательно подавлял волю к лжесвидетельству. Веревочка в руках Щура крутилась, вертелась и, наконец, завязалась узлом на личности отсутствующего племянника виночерпия. Виночерпий без устали головой о стенку бился, пока Щур выяснял облик племянника. По словам виночерпия, племянник худосочен, голенаст, безбров, нос сливой с двумя дырочками и живет не в Москве, а в Переяславль-Залесском, в семидесяти верстах отсюда! А по описанию посторонних незаинтересованных лиц, племянник лопоух, броваст, носаст, с испепеляющим огнем во взоре! Не иначе, как происки нечистой силы, подумали все, кроме дознавателя, а стольничий тоже ударился лбом о стену:
– Где мои двадцать пять бочоночков просмоленных? Чем теперь буду людей опаивать?
– Остынь, – наступил ему Щур на ногу, – лет двести тому назад князь Изяслав в распрях ворвался на конях в Путивль-город, вотчину своего брата Святослава! Пограбил город, пригород, церковь, из княжьих погребов выволок двести бочек медовухи, а ты голову бьешь из-за каких-то двадцати! Твое дело давать правдивые показания, а не вышибать последние мозги!
Убрал Щур свою ногу с чужой ноги, обернулся к Дмитрию Ивановичу:
– Яснее ясного – на чердаке тати ночные орудовали. Числом не менее трех. Один забрасывал аркан с крюком на зубец кремлевской стены, откуда бочоночек самоходом катился вниз. По другую сторону стены – второй соучастник. Примет бочоночек, третьему передаст. Тот грузит бочоночек на телегу. Для самовывоза. Остается проверить версию, а заодно и погреб.
Проверили и обогнув овчарню, бочарню, пекарню, вышли из кремлевских ворот на кремлевскую набережную. С порубленными соснами для нужд отопления, с отходами рыбной и сельскохозяйственной продукции и прочими свалками. От и до. Воняет – дышать нечем! Для уточнения своей версии Щур носом к земле пригнулся, чуть не пластается в предвкушении результата:
– За ночь торная тележная колея не претерпела изменений, как и следы человеческие. Двое из них – лапотники, а третий, чую по запаху, в сапогах дегтем промазанных. Вот этого татя, в сапогах, и будем искать. По оставленным индивидуальным следам. По каблуку левой ноги наружу стоптанному. Из-за плоскостопия. Наследственного. По такой примете я злоумышленника и через десять лет отыщу. Срисую, замерю, предъявлю… Где-то такие следы мне уже встречались…
– Щур, очнись, ты в своем уме? Это же мои следы, я утром сюда по нужде бегал!
– То-то они показались мне знакомыми… Но ничего страшного. По другому следу пойдем. По кровавому. Один из татей неосмотрительно малой кровью плевался, что бывает, ежели зуб выбит. Поскольку обнаруженных драк с кровопролитием не учтено со вчерашнего вечера, то зуб, следовательно, выбит не в драке, а вырван зубодером по причине гнилости. Отыскать того, у кого зуб в свежем отсутствии – дело плевое…
Виночерпий поразился ходом блистательного рассуждения и решил внести добавление:
– По моему разумению, не чужие тати орудовали, а свои в доску. Откуда чужаки могли бы узнать, что погреб подвергся затоплению?
Дознаватель Щур глянул на виночерпия свысока, хотя и стоял на земле коленями:
– Погреб, уважаемый, не затоплен, а подвергся оговору с умыслом. Тебе сказали и ты поверил, разиня винная, а проверить сказанное – ума не хватило. Однако, не будем зря падать духом, выявим особь злонамеренную, повяжем, привлечем… А вот налицо и очередная улика в виде волосьев от хвоста лошади, кои прилипли к колесной смазке и вырваны при движении. Улика окраса бурачного, к охвостью переходящего в черно-фиолетовый…
– Это же волосья от хвоста моего коня с лишними ребрами! – воскликнул Дмитрий Иванович, – эй, конюшенный, ступай и погляди в своем ли стойле мой сивко-бурко?
Через минуту старший конюх прибежал весь в мыле:
– Верь не верь, князь Димитрий, а не углядел за твоим конем батюшка-дворовой! Прозевал коня, не смотря на то, что его борода под цвет твоей бороды и в масть хвоста твоей лошади! И камень с дыркой, лошадиный бог-охранитель, от вида которого должен каменеть ворог, исчез! А все потому, княже, что помощничков дворового – овинника с гуменником, ты сам в отпуск отправил!
– Я? – удивился Дмитрий Иванович, а стольничий вторично ударился лбом о стену:
– Не зря вчера с вечера до полуночи филин-пугач на угловой башне ухал-стонал, беду предвещал, но никто на это не обратил внимания. А похитители украли не что-нибудь, а весь запас качественной медовухи для праздных княжьих пиров с круговой подачей жбанов всем застольникам, когда упиваются бражники до крайности, до отрыжки. Остался в наличии лишь морс ягодный, да брага недоделанная, да яблоки моченые кузьминские, можайские…
– Перестань ныть, – снова наступил ему на ногу Щур, – найдем бочоночки, куда они денутся… В граде Киеве из княжьей усыпальницы выкрали череп князя киевского Святослава Игоревича. Удачлив был князь и в княжении, и в походах ратных. К устью Волги на хазар ходил, по Дунаю на болгар, по Черному морю на Византию, а погиб, угодив в засаду на днепровских порогах. Печенежский князь Куря велел изготовить чашу из его черепа. Челюсть отделать золотом, в глазницы вставить сапфиры для похвальбы на пирах, дескать, смотрите, какого великого воина он завалил!
– Зачем же красть такую примечательную вещь? Ни купить ее, ни продать…
– Разные тому есть причины: на спор, ради озорства… По сей день ищут. Кража века!
Очередной рассвет над Москвой-рекой. За Даниловым монастырем умолкло сторожевое било, а на Таганском холме застучали мастеровые. Это позже на Таганке появится небо в клеточку и одежда в полосочку. А при князе Дмитрии Ивановиче там без устали трудились железных дел мастера, изготовители всяческих котлов: едальных, стиральных, пятиведерных помывочных. Кузнецы-молотобойцы для лучшей ковкости часами били железо из болотной руды для гвоздей, подков, бранных доспехов. Только для одной кольчужной рубахи до пупа, требовалось избить около пяти килограмм железа для тридцати тысяч плоских колец! А мечи, а ножи? А шлемы с бармицей для защиты шеи и плеч? А личины с наносником по западной моде? А наручни и поножни на восточный манер? Даже до Кремля долетал перестук молотобойщиков…
– Голова трещит после вчерашнего дня… – посетовал утреннему прислужнику князь московский, – принеси-ка мне медовухи…
– Не могу, княже, не обессудь…
– Что?
– Дмитрий Иваныч, никак ты и впрямь позабыл, что всю медовуху тати повывезли? Осталось лишь сусло, да буза из проса. Что принести? Рассолу?
– Вон!
Прислужник удалился, а дознаватель Щур появился. Самолично. Без вызова. Имел право. Доложил:
– Проследил я путь ночных татей от Кремлевских стен вплоть до по-рубежья с Тверью. А дальше не сунулся, Тверь не моя епархия…
– Опять происки со стороны тверского князя? – вскочил с нагретого места князь московский. – Да он у меня… Как кость в горле, как карась на сковородке!
– Не волнуйся, княже, в Твери мой свойственник поусердствует. Как получит сведения на лихих татей, зажмурит два своих узких зрака, а третьим, увеличительным, направит их прямиком в сыскную избу. А не получится, применит заговор против лиха, лихоимцев, лиходержателей. Ежели и это не поможет, обратится с молитвенной просьбою к ангелам, архангелам из небесной рати, поголовно перечислив их трижды горячим шепотом… Так что, не печалься насчет бочоночков, будут отысканы и доставлены в целости и сохранности, разве что один-другой могут нечаянно распоясаться и пустить слезу… В случае чего не гневись на производственные издержки… – обрадовал потерпевшего Щур и пустил на волю легкий смешок, на который Дмитрий Иванович, хоть и князь, но правильно отреагировал…
В распахнутую дверь вплыла белой лебедью супружница князя, Евдокия Дмитриевна. Чудо, как хороша. Лебединая шейка в оторочке лебяжьей. В белых ручках поднос с двумя чашами пития ею лично приготовленному на зверобое, девясиле, жгучем стручковом перце. На подносе же связка круто просоленных пластов щучьих, арбуз и Гороховец, особо приятный после трудов праведных. Пусть он и считается тяжелой едой, зато в животе лежит сытно.
Глаза у княгинюшки опущены, губы сердечком… Засмотрелся на княгинюшку Щур, грудь выпятил, распушил хвост. Евдокия Дмитриевна метнула в его сторону искрометный взгляд, дескать, не по чину пялишься, поставила поднос, вышла с поклоном. Безмолвно. Чему Дмитрий Иванович остался доволен. Осушил чашу, якобы, с устатку, хотя с утра с места не сдвинулся. Сидя принимал донесения, сидя отдавал распоряжения. А княгинюшка Евдокиюшка туда-сюда ноженьками, вся в движении, вся в полете. То подскажет молодайкам как цветной подклад использовать к однотонному верху. То проверит – перевернуты ли рогожи перед порогами. Сметена ли гусиным перышком пыль с образов в красном углу. Хорошо ли отскоблена хлебная лопата и срублена ли ель, притягивающая грозу? В промежутках покормит маленького, проследит, чтобы средненький невзначай не поел приторно-сладкую спорынью, после чего зашумит в ушах, закружит в голове, зуд пойдет по всему телу и дай бог ребятенку выжить… Не княжья жизнь, а сущая каторга!
– Одного не могу понять, – спросил у гороховой похлебки Дмитрий Иванович, – почему не слышали сторожа, как вдоль стен громыхала телега с двадцатью бочонками?
Щур ему в ответ будто дитяти малому:
– Только пустая телега гремит! И бочоночки твои не на одной телеге вывезены. Разве в состоянии одна лошадь в одну лошадиную силу потянуть такой груз? На двух спаренных лошадках везли, так что первый кнут старшему конюху за извращенную информацию. Одно из двух – либо конюх с татями в сговоре был, либо спать горазд и гнать его надо с конюшни в три шеи! Кстати, могу тебя и обрадовать, один беглый бочоночек отыскался в доме племянника твоего ключника и не наградить ли ключника плетьми за идею покражи бочоночков, а его племянника со светящимися во тьме глазами, батогами? Полагаю, что вскорости отыщется и твой парадный конь с лишними ребрами. Он хорош лишь под седлом, а не в хомуте. Тати от него, как пить дать, избавятся, хлопот много, а проку чуть. Распрягут и бросят. Побегает твой конь немного на вольных хлебах, проголодается и вернется. Между прочим, а сам ты где был в ту злополучную ночь?
– Ну, Щур… Да за такие слова… Знаешь куда тебя отправить можно?
– Димитрий Иваныч, сядь, успокойся… и поставь на место табурет! Знаю, что той ночью пребывал ты в опочивальне. Но не в своей… Молчу! И не хватай чугунный подсвечник! А неблаговидные случаи, связанные с царственными особами, были. Например, римский император Нерон, чтобы отвести от себя подозрения, сам поджег Рим! Предлагаю подумать над ликвидацией разницы между высотой кремлевской стены и княжьими палатами, дабы у других разбойничков не возник соблазн воспользоваться этим же способом для изъятия княжьей казны или другого казенного имущества. Посему, надобно либо передвинуть княжьи палаты поближе к центру Кремля, либо отодвинуть подальше Кремлевские стены.
Поставив в разговоре жирную точку, Щур сверканул увеличительным глазом и удалился. Не прощаясь и без разрешения. Имел право. С измальства на княжьем дворе жил. С малолетним Дмитрием из одной миски кисели-каши хлебали. Только Дмитрий вырос до княжеского звания; а Щур так и остался неизвестно чьим подброшенником…
Ветер усилился, захлопал ставнями. Дмитрий Иванович высунулся в окно:
– Эй, кто там внизу, закрыть ставни и позвать зодчего!
Ставни закрыли, но вместо зодчего пришел старший каменщик.
Руки – лопаты, плечи – шире дверей. Снял шапку:
– Не придет зодчий, Димитрий Иваныч.
– Заболел или сломал ногу?
– Хуже, княже, ушел он.
– К теще на блины?
– Он не женат, княже. По его объяснениям, человек высокого искусства должен быть свободен от брачных уз, иначе он не создаст ничего выдающегося. У него страсть другая. Не человеческая. Чуть грянет рассвет над Москвой-рекой, как он бежит любоваться восточной угловой башней. Кланяется ей, вздыхает. А на закате припадает коленями к подножью западной. Гладит ладонями белый камень, смыкает во блаженстве очи пред красотой изваянной. Блаженный… но я его понимаю. Вчера отдал мне все чертежи и ушел…
– Но почему?
– Он обиделся.
– Что ему не хватало?
– Свободы творчества. Простора деятельности. Зодчий сказал, что у него руки не подымаются заниматься всякой мелочевкой наподобие оконных наличников или навесом над ступенями заднего крыльца. Его призвание – возводить сооружения типа Кремлевских стен, Оружейных палат, иначе он зачахнет без воплощения в жизнь своих идей за отсутствием поля деятельности.
– Так дать ему поле! Хоть Ходынское, хоть Кучково!
– На Ходыноком поле регулярно проводятся ратные сборища, стрельбища и прочие игрища, а Кучково поле – место карательных экзекуций…
– Отдать его зодчему! Пусть творит! Но сначала пусть закончит наличники и ликвидирует скрип половиц в стольной.
– Поздно. Зодчий взял циркуль, отвес, сажень мерную и. удалился. И светлый дух белого мячковского камня последовал за ним. Так и пошли вместе. В обнимку.
– Куда?
– Вдоль Тверской-ямской, Тверскою заставою…
– В Тверь? Догнать! Вернуть! Впрочем, отставить, поеду за ним сам. Эй, конюшенный, седлать лошадей!
Поехали… Проехали Чистополье, Калинов-мост, Черемушки, а далее запетлял зодчий, заложил дугу на девяносто градусов. Не иначе как следы заметает, раз свернул на юг и пошел через Внуково, Дедово, Батюшкино… На большаке из-за поворота вывернулся десяток людей конных. И в одном из них узнал Дмитрий Иванович князя рязанского. Окликнул:
– Вот так встреча, Олег Иваныч!
Съехались. Князь московский на коне со звездой во лбу. В чужих краях выпестованном, в дар привезённом. Но годный лишь для коротких выездов. А князь рязанский на коне приземистом, рыжем с веснушками и гривой, ветром раздвоенной, а не приглаженной конопляным маслом. Седло князя московского из тисненой кожи, стремена посеребряны и в узорах. А у Олега Рязанского стремена деревянные. Не от скупости, а для удобства. Зимой ноги в деревянных стременах не мерзнут.
Сначала поздоровались лошади. Первым, длинноногий скакун под чепраком ковровым. Ударил о землю правой задней, шварканул левой о правую переднюю и снова топнул. А конь князя рязанского под чепраком дерюжьим и оттого не скользким, лишь слегка приподнял неподкованное копыто, дескать, мы тоже умеем так, но не хотим. Он статью невзрачен и ростом не вышел, зато родом от небесных лошадей с крыльями, не знающих в беге пота и усталости. Одну из них, отбившуюся от табуна, присмотрел несчастный одноногий и одноглазый скиф, выгнанный из племени по ущербности. Подкараулил он коня, заарканил, обрезал крылья, приручил, прискакал на нем к сородичам и стал вождем, так-то…
Поздоровались и всадники. По-человечески. После чего князь московский слегка ослабил поводья:
– Откуда путь? Судя по месту сворота на большак, похоже, к сестре в Брянск ездил? В леса, глухие, дремучие, дебрянские с брынскими разбойниками? Не по поводу ли женитьбы князя смоленского на твоей дочери? – то был элегантный точечный укол копьем в адрес Олега Рязанского насчет преобладания у последнего дочерей.
– А твой путь куда? – ушел от ответа князь рязанский, – судя по взопревшему коню, он под тобой готов наземь брякнуться от усталости. Рабочий конь и на соломе скакун, а длинноногий пустопляс и на овсе еле-еле ногами перебирает… – Это был ответный удар булавой с набалдашником в особо чувствительное место, но Дмитрий Иванович сделал вид, будто у него запершило в горле:
– Отлавливаю одного беглеца, что нацелился на Тверь, а сам кругами пошел…
Солнце тем временем на обед повернуло и комары взъярились – на людей набросились. Дмитрий Иванович в раздражении по щекам комарье стал размазывать, а Олег Иванович неэффективно бить плетью.
Пока сдвоенный конвой тройную уху ладил, разговор крутился вокруг рыбной ловли. Какой рыбице червь нужен, а какой мотыль. Какая рыба взаглот берет или влет, либо на рывок идет, либо на шнур ловится, на глазок, на прищур, на бластер, тестер, бунер и не только окунь зарится на копыто подпаленое. А если рябь по воде пошла продольная – верный шанс поймать жереха на жареху, жор у жереха, проклюнулся! Вообще-то, жерех – рыба с утонченной натурой, хоть и хищная. Подозрительная, но любопытная. На дне отдыхать любит, согласно поговорке: рыба ищет где глубже… И как на этом самом месте над омутом под ветлами Емеля золотую рыбку поймал…
Сбросив сапоги, князья полуприлегли на траву. У одного каблук сношен во внутрь, у другого – наружу. Один седло под правый бок подложил, другой – облокотился левым. Противоположности. Противники? Нет. Но и не друзья. Дружба – это владение общими интересами, взаимовыручка, обязательства… А у них то так, то эдак, с попеременным перемирием, причем уступок делал больше Олег Рязанский, хотя первым же хватался за оружие…
Помолчав, снова разговорились. Олег Рязанский о трофеях охотничьих, о бездонном мещерском озере, где обитает зверь не зверь, рыба не рыба… Дмитрий московский о том, как тяжела шапка мономахова, как неравномерно пополняется казна, насколько увеличились расходы на льготы мастеровитым лицам и ликвидацию последствий разбойных нападений под началом атаманши Маруськи Климовой из Бутырок. Видано ли такое, чтобы бабе подчинялись мужи разбойные? Князь наш светлый Владимир Красно Солнышко еще в те далекие времена поднимал вопрос о мерах борьбы с разбоями, а за ночное хождение без дела по Киеву назначал битье кнутом… На передыхе поинтересовался:
– А у тебя, Ольг Иваныч, как дела?
– На нашей грядке свои порядки.
– Говорят, строиться задумал?
– Уже донесли?
– На то и существуют доносчики.
– Верно! – ухватил быка за рога Олег Рязанский. Он, как всегда, себе на уме был, но и пустословием не обижен. – Замыслил кое-что перестроить. Городской торг переместить за городской вал, а вал перенести на место старого рва, засыпать его и вырыть новый. Перемостить спуск к реке, а реку пере… – на этом месте Олег Рязанский захлебнулся словом, осознал, что переборщил, перестарался, зарвался, заврался? Сделал вид, будто тоже в горле запершило, перестроился: – а на открытом взору пространстве за новым валом воздвигнуть величественный собор с шатровыми башнями, вратами сдвоенными, надвратной церковью, колокольней с колокольными звонами. По будням – будничными, на праздник – праздничными. И под колокольный звон велю зарыть 1374 золотые монеты, по числу года закладки храма!
– А ты не опасаешься, что монетозаройщики эти монеты сами же и выроют?
– Не опасаюсь. Все предусмотрено. Монеты зароют не скопом, а по периметру фундамента всех стен. Чтобы веками стояло! Для быстрейшего претворения в жизнь замыслов, осталось отыскать хорошего зодчего.
– Могу одолжить своего, – неосторожно предложил князь московский, начисто позабыв, что зодчего у него уже нет, Олег же рязанский обрадованно вопросил:
– Так когда пришлешь зодчего, Дмитрий Иваныч, завтра? Послезавтра?
Князь московский осознал свою оплошку и стал выкручиваться:
– Рад бы услужить, да не могу, не обессудь, оговорился…
Получив отказ, Олег Рязанский насупился, набычился, наклонил голову и ну сверлить собеседника взглядом! Была у него такая привычка: закусить удила и свирепеть глазом. Приобретенная или летописная?
– Эх, Димитрий, Димитрий… Сначала обещаешь, потом отказываешь… Не по-княжески это, не по-божески, не по-человечески….
– Ну, хоть убей, не могу! Нет у меня зодчего! Был, но сгинул!
Олег Рязанский свистанул коня, впрыгнул в седло, пришпорил и был таков! Его конвой едва успел собрать уши развешенные…
А Щур, ну, и проныра, тут как тут. Приник к земле блескучим увеличительным глазом:
– Зри в оба, княже! Следы от твоего коня с лишними ребрами в рязанские пределы поскакали. Беглой рысью. На пару со следами твоего беглого зодчего! Однако не горюй, напоследок могу тебя обрадовать – еще один бочоночек отыскался! Целехонький! Но не с бульканьем, а с подозрительным бряканьем в утробе. Похоже, именно из-за этого тати его и бросили. Ни выпить, ни продать, кому нужен товар порченый?
Однако, князь московский не на шутку разозлился, застучал копытами своего коня:
– Немедля доставить мне бочоночек! Со всей осторожностью!
Знай грабители о содержимом бочоночка – ни в жизнь его бы не бросили!
Скованное льдом Плещеево озеро. На берегу город Переяславль-Залесский. Основанный князем Юрием Долгоруким. В 1152 году. Естественно, князь не собственноручно ворочал сосновыми бревнами. Он просто приглядел место и место ему очень понравилось. Князь перекрестился, опустился на колени, выкопал руками ямку, куда и воткнул прутик. Застолбил место. Остальное – дело рук зодчего и мастеровитых людей.
Шло время и в начале января 1375 года московский князь Дмитрий Иванович созвал в Переяславль-Залесском княжеский съезд по случаю рождения у него очередного сына. Юрия. Зимородка.
Запасаться сыновьями князья стремились всегда. Во избежание естественных убытков. От стихийных бедствий: чумы, холеры, пожаров, вражеских набегов. От чисто детских болезней: сыпи, огневицы, судорог. От несчастных случаев, когда одна из нянек уронила мальца в воду и тот захлебнулся. Или загадочной смерти малолетнего московского царевича, который по объяснению угличских мамок, упал на нож и по нечаянности зарезался…
От пустобрюхих бесплодных жен князья избавлялись, отправляя их в монастырь или дом родительский. Но жена Дмитрия Ивановича рожала исправно и он был доволен.
Ко дню съезда, вместе со стужей и сугробами, прибыли все приглашенные. Кто с челядью, кто в одиночку, как обедневший князь из новосильских. Для торжественности момента Дмитрий Иванович надел шапку мономахову. Но не ту, остроконечную, с собольей опушкой, усыпанную драгоценными каменьями и крестом в навершии, которой московский князь Иван Третий венчал на великое княжение своего сына Василия Третьего, а другую, настоящую, присланную из Константинополя Владимиру Мономаху византийским императором.
Самым первым в Переяславль явился игумен Троицкого монастыря преподобный Сергий Радонежский. Не на лошади прибыл, а пешком одолел в преклонном возрасте 70 километров, следуя строгому монастырскому правилу находить сладость в лишениях. По слухам, а народ всё видит, всё знает, отец Сергий будто бы способен по воздуху перемещаться. Не раз примечали: выйдет преподобный из своей келейки позже отъехавшего на коне, а в означенный пункт оба прибудут одновременно. Вот и верь тому, что конный пешему не товарищ…
До глубокого вечера встречал отец Сергий гостей, стоя на морозе возле ворот, дабы осенить каждого крестом и приветливым словом. Велики были его старания по примирению строптивых князей, по реформированию монастырской жизни с общей трапезой, общим трудом – одними молитвами сыт не будешь. Не всем монашествующим пришлись нововведения по душе. Один из непримиримых удалился из Троицкого монастыря в дремучий Комельский лес и стал жить там в липовом дупле наподобие птицы. Физические страдания во искупление грехов принимали порой изуверские формы. Преподобный Никита, основатель монастыря подле Переяславль-Залесекого, будучи в мирской жизни сборником податей, излишне предавался греху лихоимства. В знак раскаяния сел босым и нагим в тростниковое болото. Комары в кровь изъязвили его тело, а он терпел, терпел. Погиб он в 1186 году от рук злыдней, польстившихся на его железные вериги, приняв их за серебряные…
Княжий съезд хоть и состоялся по поводу рождения княжьего наследника, но главным образом по созданию союза для совместного отражения нападателей на земли русские: литовцев с запада, ордынских злыдней с востока. Первым решил высказаться удельный князь городецкий – пусть телом грузен, зато расторопен по молодому. Начал с издалека, стараясь использовать случай для напоминания присутствующим об особом значении его владения:
– Не кто-нибудь, а дальновидный Юрий Долгорукий выстроил Городец Волжский, оценив явное преимущество места. Даже сам Александр Невский, великий князь владимирский, возвращаясь из поездки в Орду, занедужив, предпочел почить именно здесь… – и после затяжного вступления горячо поддержал идею объединения.
Вопрос о совместных действиях решился быстро. Да, объединяться надо. Да, помощь оказывать незамедлительно. Для чего усилить выносные дозоры. Ввести дымовую сигнализацию. Сторожевицы укомплектовать слухачами. В предвидении набега степняков жечь траву, сучья, деревья… Уж, чего-чего, а жечь на Руси умеют. Любит народ красного петуха пускать. Не сосчитать, сколько раз горела Москва. И враг жег, и поджигали собственными руками. Однажды, в отсутствии московского царя Федора в одночасье сгорел Арбат, Петровка, Посольский двор. По народным выкладкам это был хитроумный ход Бориса Годунова, дабы обеспечить себе московский трон. По сей день периодически горят в Московии какие-то торфяники, манежи, горючие сланцы, угли бурые…
Постановление о союзе князья скрепили крестным целованием. Быстро обсудили вопрос о военных расходах, еще быстрее о подъездных путях… а выяснение взаимных обид растянулось на коломенскую версту. Первым выложил претензии удельный князь из Юрьева-Польского, тоже построенного неутомимым Юрием Долгоруким. Дошел он до того места, где в реку Колокшу впадает река Гза, и место это ему тоже очень понравилось…
Следующим был князь угличский. С таким унылым лицом, будто питается только прокисшими продуктами:
– После обмолота зерна без предупреждения и объяснения причин снялись с моей земли два дома с домочадцами, заборами, сараями, коровами, курами, домовым и прочей живностью, прихватив заодно и мои грабли. Подались на жительство ко двору князя ярославского. Тот принял. А по какому праву? Беглецов возвращать надо. Десять лет истощали мою землю, ловили рыбу без меры, в лесу зайцев без счета, лисиц без огляда, а теперь ссылаются на скудость моей земли? Почему от поклёпа я страдать должен? Ко всему прочему мы, угличские, древнее ярославских. Нас основали в 937 году, а ярославских на сто лет позже!
Замолк. Вытер пот. Что делать, если лоб широк да мозгов недостаточно. Но камень брошен и его надо убрать с дороги, чтобы каждый раз не спотыкаться. Пришлось пересмотреть незапланированный вопрос по упорядочиванию въезда и выезда переселенцев ввиду затопления, провяливания земли, разорения, неуживчивости, а въезжающим давать на каждого едока по одной пяди земли бесплатно. Остальную – на льготных условиях: в аренду, в найм, в займ, в залог, в кредит долгосрочный или упрощенный с подушными выплатами за близость водоема, лесной вырубки, удобствами на задворках для одного человека, на двоих, на всю семью… Дескать, народ ублажать надо – когда похвалить, когда пожурить, народ, что дитя малое. Даже сам Владимир Мономах говорил о любви к ближнему, призывая не давать в обиду ни смерда, ни сироту, ни вдовицу и так далее, и тому подобное, будто сами с ангельскими ликами. До тех пор глаголили, пока князь нижегородский вторично не стал объяснять, что только с его города на десятки верст просматривается Волга-река вверх и вниз по течению. Нижний Новгород, хоть и молодой по сравнению с Угличем, но построен внуком прозорливого Юрия Долгорукого при впадении реки Оки в Волгу. Углядел внук подходящее место, опустился на колени, выкопал ямку, воткнул прутик…
Нижегородского князя перебил галичский:
– Если мы, галичские, основаны неизвестно кем и когда, это не значит что мы беспородные! Леса наши гуще, реки обильнее окунями и озеро наше галичское глубже и крупнее ростовского и переяславского вместе взятых!
Плохо голове без плеч, но еще хуже голове без ума. Глупость и тщеславие заразительны. Как замужние женщины кичились своими кичками, а бояре – бородами, так и правители хвастались городами. Ростовские считали свой город наидревнейшим, ярославские – самым престижным, Суздаль за первородство конфликтовал с градом Владимиром, Кострома с Чухломой, Буй с Шуей, а галки галичские со всеми сразу! Каждый стремился к возвеличиванию своего города. Не в надежде ли на привилегии? Даже уравновешенный дмитровский посадник и тот увяз в размочаленной колее:
– Город мой на Яхроме заложен не безымянным основателем, а Юрием Долгоруким, заядлым рыбаком и охотником. Птицу бил влет, а рыбу – вплавь! Во-от таких карасей вылавливал! А лучше карася только налим, а лучше налима – кабан! Или медведь! Меж охотой и военными битвами и поставил крепостицу на столбовом пути к Волге. Не просто так приложил руки Юрий Долгорукий, а с дальним прицелом. Узрел место и прозрел умом. По его следам пронырливые потомки пророют канал из Москвы-реки в Волгу…
Дмитровскому князю похлопали, а галичскому пообещали:
– Проверим. Обсудим. Отреагируем.
По неизвестным причинам отсутствовал звенигородский наместник, иначе бы до звона в ушах твердил, какое замечательное место присмотрел Юрий Долгорукий для охраны подступов к рубежам московским. Сторожевую крепостицу соорудил на том изгибе реки, где свет клином сошёлся и, чтоб враг ворота не открыл, бросил ключи от ворот в омут…
Не на пустых местах городил города Юрий Долгорукий, а на обжитых ранее. Москву – на приусадебной земле боярина Степана Кучки. За что-то отрубил ему голову и место освободилось. И чтобы юридически закрепить место, отдал сыну своему Андрею дочь боярина Кучки в жены. Поначалу так и говорили: “Москва, иначе Кучково”. Город Дмитров на реке Яхроме, названный Долгоруким в честь своего сына, отстроил на обломках глиняной посуды, из которой ели-пили предки дмитровцев за сто лет до этого. Тогда археологи копнули глубже и наткнулись на каменный топор, которым кто-то что-то рубил две тысячи лет назад на этом самом месте…
– Есть ли жалобы на меня? – задал летописный вопрос князь московский, втайне надеясь, что никто не рискнет нарушить гостевой протокол и можно спокойно перейти к обеденному застолью.
Однако нарушитель отыскался. Из Боровска на Протве-реке. Скандальным оказался сынок боровского князя. Опрометчиво решил сунуться в княжьи распри. Ему, недорослю, молчать бы, так нет, выскочил с претензиями. По глупости, по молодости, не иначе. Боровский удел невелик, но со странностями. Если по всей Московии дождь обложной, то у него сушь. И наоборот. Рыба в реке с лишними плавниками, курьи клювы мягкие, у пауков одной ноги не хватает. Врут, не врут, а задумаешься, почему протвинские не любят привечать посторонних. То стращают бродячими разбойниками, то играют в молчанку. Но боровский выскочка оказался разговорчивым:
– По твоей вине, Димитрий Иваныч, я лишился стада пятнистых вологодских коров, особо привлекательных для бычьего племени!
Присутствующие изобразили недоумение. Князь и коровы? Несовместимо. Покачивая бородами, принюхивались к запахам из трапезной…
– Все лето мои коровы паслись не на высокотравных заливных протвинских лугах, а стояли стоймя в коровниках! Без движения они обезножили и дружно пали. Жалобное их мычание терзает моё сердце, сон не берёт, еда в рот не идёт, хоть головою о стену бейся… А почему? По твоему, Димитрий Иваныч, указанию, все пастбищные угодья огородили плетнями с надписями “запретная зона, проход закрыт!”, превратив тем самым мои отменные травяные. луга в полигон по изучению повышения урожайности ква… кварк… и других полей для сбалансированного питания крупного рогатого скота в ближайшем будущем! С полей этих вонью прёт, смрадом, дышать нечем! Мыши стали оттуда бечь, черви из земли повылезали от недостатка кислорода, а овод, самый главный коровий враг, расплодился до такой степени, что коровы, задрав хвосты, укрылись в коровниках! В итоге от недоедания и сопутствующих невзгод пало 89 высокодойных вологодских коров. Требую возмещения материального и морального ущерба!
Вместо разумного переноса вопроса с мотивировкой “не верь речам, а верь очам”, Дмитрий Иванович предложил:
– А что, други, давайте поможем экономически слабому товарищу… – и пустил по кругу шапку мономахову. Каждый клал туда, сколько хотел. Или мог. Дмитрий Константинович, князь суздальский, тесть Дмитрия Ивановича, ввиду отсутствия при себе рубленой наличности, снял с себя пояс с серебряной инкрустацией и не сам положил в шапку, а передал через князя галицкого. И зря. На подобном передавании он уже обжегся, совершенно не подозревая об этом. Десять лет назад, на свадебном пире своей дочери Евдокиюшки с Дмитрием Ивановичем он, по обычаю, передал зятю подарок – золотой пояс с цепями, усеянный драгоценными каменьями через самого почётного гостя тысяцкого Вельяминова. Спустя 70 лет за другим свадебным столом выяснится, что пояс был подменен другим! Похожим, но с фальшивыми камнями! До 1433 года протянется эта афера с поясом. Им будет повязано более десяти лиц и все княжеского достоинства.
Из ныне присутствующих только губастенький, глазастенький новорожденный сынок Дмитрия Ивановича доживет до того времени и закрутит такую интригу по наследованию великого владимирского княжения, что трон московский сотрясется дважды! А все из-за того, что слишком много окажется претендентов из числа дядей и племянников, охочих до лакомого наследства.
Когда шапка мономахова дошла до вконец обедневшего, но родовитого князя новосильского, тот в горести опустил голову. Рязанский князь, Олег Иванович, тоже ничего в шапку не положил. Но не от бедности или скупости. Бездельников и вымогателей он не жаловал.
Тему взаимопомощи закрыл тесть Дмитрия Ивановича. В обычной жизни суздальский князь не очень-то ладил с зятем, но в данном случае поддержал и финансами, и речью:
– Кое-кто из удельных наместников плохо справляется со своими обязанностями и во всех неурядицах виноватят народ, дескать, на работу ленив да охоч на выпивку. Один из них, не стану позорить его, называя по имени, примчался ко мне жалуясь, что народ послал его куда подальше… Его послали, а мне, как родственнику, разбираться. И уволить его нельзя ни по собственному желанию, ни по несоответствии с занимаемой должностью…
Затем официальная часть перешла к долгожданному обеду и, следом, к ужину. По совместительству. Любили на Руси посидеть за столом. Тем более, по поводу. Юрий Долгорукий, едва застолбив в 1147 году “град Москов” сразу же пригласил к себе в гости северского князя Святослава Ольговича с сыном Олегом и двоюродного племянника Владимира Святославича из Рязани откушать стерляди и гуся, запеченного в тесте, косточки от которых в соответствующем временном слое недавно откопали вездесущие археологи…
Расторопный служитель подсуетился, водрузил на стол пузатый бочоночек с медовухой и он, не медля, пошел по рукам, пока не остановился перед хозяином. Дмитрий Иванович огладил его округлые бока, обрадовался:
– Бочоночек-то, оказывается, из моего подвала похищенный! Гулял, бегал где-то, а к хозяину возвратился, даже, печать на донышке не стерлась. Кого благодарить-то?
Но даритель не откликнулся, странно… Служитель клялся-божился, что не запомнил облик дарителя. Лицо обычное: глаза, нос, скулы… И одет как все: кафтан, шапка, борода…
Бочоночек вновь прошёлся по кругу. Вторично опробовали. Уважительно крякали: кто бы ни дарил, а спасибо ему! Ядреная медовуха, аж, с гвоздями! Не они ли гремят в брюхе бочоночка?
Дмитрий Иванович встряхнул бочоночек, прислушался… Действительно перекатывается что-то внутри. Изменился в лице: побледнел, покраснел, шея стала серо-буро-малиновой, вот-вот кондрашка хватит! Вскричал не своим голосом, чтобы немедленно унесли брякающий бочонок, а взамен принесли нормальный! Булькающий!
День к ночи повернул. Гости спать разбрелись, кто на сеновал, кто на перины. В сенях Дмитрия Ивановича окликнул знакомый голос:
– Княже, есть новость свежая, важная…
– Щур? С чем пожаловал?
– Не добровольно прибыл, а по распоряжению вышестоящего. Над тобой, княже, лишь око всевышнего, а надо мной два проницательных глаза начальственного лица по сыскному-разыскному ведомству. По его приказанию действую. Княжий съезд событие чрезвычайной важности. При скоплении в замкнутом пространстве стольких именитых личностей, мало ли что произойти может. Отраву подсыпят, хоромы подожгут, в дыму и панике кого хошь порешат. Тебя же первого, ибо власть имеешь реальную, а завистники готовы проверить эту власть на прочность. Даже мимо мелкой пакости не пройдут, соблазн велик. А кому нужен князь новосильский?
Так, фикция. Ни кола на дворе, ни крыльца приличного, одно звание да детишек куча.
– Князь новосильский беден да умён. Месяц назад три дня уговаривал тверского князя помириться со мной! И уговорил!
– Княже, твое дело заседать, а мое охранять.
– Переяславские сторожа тоже не дремлют!
– Однако, они уже прозевали дарителя бочоночка со странными звуками в утробе! Кто привез, откуда и зачем? Не провокация ли? В связи с этим возникло у меня подозрение: по какой причине тверской князь, гурман и лакомка, покинул застолье, не доев даже жареного кабана, и уехал не попрощавшись?
– Может у него желудок расстроился от овсяного киселя либо от горохового?
– Расстройство желудка не помеха для государственных дел. Что написал Александр Македонский на придорожном камне? “Разбил врага и преследовал его до сих мест, хотя и страдал поносом!” Чётко и доходчиво. Твою версию о желудке тверского князя проверим, доложим по инстанции. Но у меня в наличии есть трудно опровержимые факты, что князь тверской каким-то боком замешан в деле с брякающим бочоночком и спешит замести следы…
– У нас с ним замирение!
– Мир миром, но и он может окончиться. Из-за пустяка. Из-за бочоночка с недопитой медовухой. Уехал тверской князь и одновременно пропал бочоночек! Факты вещь упрямая!
– Что? – вскричал осевшим голосом Дмитрий Иванович и снова изменился в лице: покраснел, побледнел, по щекам желваки пошли…
– Особо не волнуйся, княже. Разберемся. И с желудком тверского князя и с бочоночком. Я уже послал вдогонку юркого помощничка. Почти невидимку. Подающего большие надежды в сыскном-розыскном деле. Его донесения, плюс мои предположения сопоставим. Сделаем выводы. Всё под контролем, на то и голова дадена, чтобы выяснить, почему из двадцати двух бочоночков, похищенных татями, обнаружено чуть более дюжины плюс подкидыш сегодняшний, вновь исчезнувший? И где бродяжничают остальные? Насчет желудка тверского князя также не беспокойся. Разрежем, посмотрим, что находится в требухе, зарезанного на праздник, кабанчика? Ежели желудок забит едой под завязку, значит, звать врачевателя, а ежели в кишках спертый воздух пузыри вспучивает, то князь тверской обойдется укропной водой…
Перебирает Щур варианты, а себе в уме зарубку делает, отчего это Дмитрий Иванович лицом и голосом меняется, когда речь заходит о бочоночке с бряканьем внутри? Надо бы втихомолку собственное дознание провести… и добавил обнадеживающе:
– Особенно не переживай, княже, у меня в запасе есть еще одна версия. Лошадиная… – и, заинтриговав князя московского, повел его в конюшню. Открыл двери, откуда сразу потянуло сладким конским духом. Птицами вспорхнул табунок жеребят игривых и разномастных. Шур подвел Дмитрия Ивановича к отдаленному стойлу с понурой лошадью. Спросил:
– Твой конь?
– Этот? Кожа да кости?
– Неужто и вправду не узнал своего коня, на котором бочоночки вывезли? А конь сразу признал тебя, уши навострил, ноздри подставил…
– Масть странная…
– Коня для отвода глаз слегка подкрасили. Разуй глаза, княже, плюнь да разотри хорошенько его бок… Видишь, натуральный цвет проявляется, серебряно-серый с прочернью! Отмоешь, откормишь… Я обещал отыскать твоего коня и отыскал!
– Через два года! – сбил спесь со Щура Дмитрий Иванович. – И кто его нынешний хозяин?
– Тот, разумеется, кто приехал на нем в Переяславль-Залесский на съезд и кто на нем отправится обратно. Не волнуйся. Возьмем расследование в свои руки. Проследим, понаблюдаем, повяжем. Дело одной ночи!
За ночь снега навалило предостаточно. Кому по колено, как длинноногому князю ярославскому, кому по брюхо, как пузатому костромскому.
Сколько не сиди в гостях, а домой ехать надо. Князь рязанский не стал звать конюха, сам отыскал в стойле своего коня. Сам надел на него, мохнатоногого, седло жесткое, деревянное. На нем и сидеть удобно, и слезать, и садиться. На манер степняков-кочевников. Проверил, не заплела ли чужая нечисть в колтун гриву коня? Почистил ножом кошта широкие, крепкие, подков не знающие. Дал корм в торбе. Заодно сыпанул и соседнему коню с пожухлой серебристо-серой шерстью и печальными глазами.
После быстрого завтрака гости прощались долго, проникновенно. По плечам хлопали. Ножами обменивались. Родне приветы передавали. Обнимались, лобызались, слезу пускали как обычные человеки. Они, в сущности, очень одинокими были, всю жизнь жить в напряге из-за своих правящих обязанностей, держать дистанцию – уметь надо. И напоследок они немного расслабились… Князю новосильскому сунули за пазуху кормовые, проездные, фуражные, обиходные, прогонные, верстовые, столбовые, суточные и прочие нужды. Через седло перебросили суму с гостинцами для детишек – пусть радуются. И снова прощались, слезу смахивая. Лишь князь рязанский заторопился, вскочил в седло и в путь отбыл без слюней прощальных. Оригинал. Но поскакал почему-то не прямиком на тракт, а через Плещеево озеро.
Наконец утро отгремело и всяк поехал в свою сторону. Ростовский князь управится до обеда, если будет гнать коня во весь опор. Кто-то к ночи доедет до своего дома. А костромской либо городецкий доберутся через несколько дней. И в те времена была велика Русь пространствами…
Поразъехались князья. Кто с челядью, кто в одиночку. И в конюшне, где стояли все лошади, коня Дмитрия Ивановича не оказалось! Кто уехал на нем? Следы привели на берег Плещеева озера к месту нахождения местной диковины Синь-камню в рост человеческий. Ночью камень испускал блеклый свет, шорох и передвигался! Увидев такое – человек столбенел! Кто от ужаса, кто в удивлении. Для искоренения камня, как остатка язычества, его и в озере топили, и в землю закапывали. Но шло время и Синь-камень возвращался на свое исконное место, чтобы снова стоять столпом. Указующим? Межевым? Путевым? Сторожевым? Памятным?
Щур пристально вглядывался в следы на снегу, сверкая своим увеличительным третьим глазом:
– Ежели по следам судить, то конь прискакал к озеру не один, а в сопровождении собрата с неподкованными копытами…
– Бросились в озеро и утопли?
– Протри, княже, глаза! Лёд на озере! Перескочили кони подталую полынью вдоль кромки берега и поминай как звали! Но ты, княже, не отчаивайся. Найдем твоего коня. По следам похитителя. Выявим, повяжем. Следы от сапог его чёткие, приметные, каблуки индивидуально стоптаны во внутрь. Сейчас мы срисуем их, измерим, сравним… где-то я такие следы уже видел, очень на твои похожие.
– Разуй глаза, Щур! – в раздражении вскричал Дмитрий Иванович, это и есть мои следы! Вчера вечером кое-кому из гостей я показывал Синь-камень! А ты, кстати, где прохлаждался? Борода всклочена, на шее сено, меж ног солома… Где честь мундира?
– Как где? Всю ночь на службе! В конюшне. В лошадином стойле. Вместе с твоим конём! А с рассветом, для лучшего наблюдения за отъезжающими, перелез на крышу, чтобы видеть все до мельчайших подробностей!
– И не углядел, прозевал коня!
– Сопрел от духа лошадиного и в результате дыра в сознании, так называемое слепое место… Пока лез на крышу площадь обзора уменьшилась, злоумышленник воспользовался сужением видимости и увел коня. Ничего страшного. Стечение обстоятельств. Непредвиденный случай, все логично. Но не будем терять надежды, преступник всегда оставляет следы. След – улика весомая, однако, бывает, след есть, а человека нет. Как отыскать? Проще простого. Взять гвоздь и воткнуть в след искомого. Одно из двух, либо искомый лично явится гвоздь из следа вытаскивать, либо охромеет. Повяжем в любом случае. А ежели не удастся, есть третий вариант – суда Божьего ему не избежать! Кстати, одного подозреваемого я все же углядел. Того, который проявил излишнее внимание к твоей лошади. Корм ей давал, по шее трепал, колючки из гривы выщипывал! Зачем, спрашивается, ему о здоровье чужой лошади заботу проявлять? Не гадай, не ломай себе зря голову, во век не догадаешься!
– Кто?
– Следы от копыт его неподкованного коня на снегу перед твоими ногами!
– Говори, ну!
– Князь рязанский!
– Ты на кого замахнулся? Да чтоб Олег Иваныч позарился на моего коня? Он грубой силою отобрать может, но не таким гнусным способом! Сгинь с глаз, иначе прикажу высечь тебя! За дезинформацию!
– Плетьми или батогами? – Когда были наедине Щур имел право на пререкания. Росли-то на одном дворе при дворе княжеском. С одними и теми же мамками, няньками, дядьками. От одной кормилицы молоко пили. Вместе играли в прятки, в солдатики. Но если княжич, хоть и осиротелый с пеленок, вырос князем московским, то его дружок Щур так и остался дитем коровьей дойницы. По факту рождения. И пусть тянет всего на полушку, но глядит рублем. Так и сейчас. Нос вздернул до самого неба, из глаза искру выпустил и за ответным словом в карман не полез, но для приличия слегка помягчел голосом:
– Возможно, княже, я малость мог и ошибиться – кто быстро бежит, тот и спотыкается…
– Конюшенный мне целый час другое вдалбливал…
– Не верь болтливому, глаза надежней. Особенно сыскарские, увеличительные, что мигом узреют оставленную улику. Так вот, княже, отпечатки человечьих следов перед твоими глазами, как две капли воды похожи на следы обиженного тобой сына недавно почившего тысяцкого Вельяминова! Вопрос: почему он присутствовал на съезде, не будучи званым? Что вынюхивал, чем интересовался, с кем сговаривался?
– Не путаешь?
– У него на голове шапка весьма приметная, не по чину окантованная мехом редкостного золотого соболя. Одна такая на всю Московию!
– И куда поскакала эта шапка?
– Туда же, куда и брякающий бочоночек, в тверские пределы!
“Да не застанет вас солнце в постели!”
Возвращаясь с очередного объезда своих владений, Олег Рязанский сделал крюк к месту стояния первой столицы рязанского княжества на крутом правом берегу реки Оки, куда по древнему столбовому пути из прикаспийских степей, зимой 1237 года, покорив предварительно мордву, булгар и буртасов, явился с войском некий хан Батый на низкорослых выносливых лошадях. Прельщенный новой добычей хан Батый для приличия потоптался чуть возле укрепленных городских стен и отправил послов к местным правителям – рязанскому, пронскому, муромскому с требованием немедленной выплаты ему, хану Батыю, внуку Чингизхана “десятины” со всякого имущества, людей и лошадей всех мастей, иначе… Князья выбрали “иначе”, но не сумели совладать с силой противника и Батый разорил их города до тла, а затем поочередно взял приступом Суздаль, Ростов, Москву…
Олег Рязанский до сумерек ходил по остатним следам насыпного вала, стен каменных, вздыхал горестно… Вспоминал, что после Батыева нашествия рязанская земля то и дело терпела убытки и страдания от прохода по ее территории баскаков с карательными ордынскими отрядами, силой выбивающих от русских князей-данников Орды узаконенную дань-подать.
В 1252 году таковой оказалась Неврюева рать из десяти тысяч человек, отправленной на Русь Сартаком, сыном хана Батыя.
В 1293 году во всю прыть промчалась Дюденева рать, посланная золотоордынским ханом для острастки четырнадцати городов русских.
В 1322 году Ахмылова рать беспредельно хозяйничала на ростовских и ярославских землях.
В 1327 году Шавкалова рать буйствовала в Твери, а Федорчукова наводила ужас в Великом Новгороде.
И каждая рать с гиканьем, ржанием, улюлюканьем шла единственно удобным путем – через землю рязанскую, требуя корма для людей, лошадей и ночлегов со всеми удобствами… Но на этот раз с юга, с приволжских и донских степей древней торной дорогой нагло и разнузданно перла напролом не вражья рать, а весна запоздалая, проливным дождем сохлую землю лаская! И на сердце Олега Рязанского стало радостно. Под раскаты грома отбил низкий поклон месту первого столкновения русичей с силой ордынскою, прихлопнул на затылке шапку свою самонадевающуюся, вскочил на коня и к дому. Но река Ока пустилась в загул разливами и пришлось свернуть с топи на сушь возле сельца Залипяжьего при речке Истье, где жители с издавна из болотной руды железо добывали и куда со слов разведчика-доносителя спустя 400 лет с гаком, заявится царь российский Петр Первый проверить, так ли это, ибо остро нуждался в железе для оснастки судов на верфи воронежской, и где еще через 300 лет встанет во весь свой железный рост на чугунном постаменте у моста через Дон-реку. Но прежде, засучив рукава, наденет фартук и будет бить молотом железо до тех пор, пока вконец не измотает подручника, наковав столько, что заработанных алтынов хватило для приобретения новых башмаков взамен изношенных да заплатанных…
Так или иначе, однако доподлинно известно, что Петр Первый – державный бомбардир, шкипер и плотник с мозолистыми руками шастал по рязанщине в короткой жилетке на голландский манер еще в те времена, когда Санкт-Петербурга и в помине не было.
Прежде, чем прорубить окно в Европу, Петр Алексеевич рубил дверь в Азию. Для выхода в Азовское море дважды брал Азов и рыл канал из Дона в Волгу. Будучи в Астрахани и Дербенте, вынашивал идею соединения рукотворным проливом Каспийского моря с Черным… Попутно, на военном паруснике сушил весла, принимая от насельников Солотчинского монастыря, построенного Олегом Рязанским, гостинцы “на дорожку” в виде яиц, ветчины, гусей, баранов, пивка… В Касимове на реке Оке охотился на медведя не то с рогатиной, не то с пищалью… Бросал чалку в Елатьме, Муроме, Нижнем Новгороде… На Волге близ Саратова имел встречу с престарелым калмыцким ханом, с поднесением ему даров за службу верную…
Не сбился Петр с курса, шел нужным галсом – реформист, реалист, преобразователь! И чего искал в Азии? Не иначе как по зову крови, корни-то у первого императора Российского – рязанские. Крепкие, кондовые, наполовину азиатские. Матушка его, Наталья Кирилловна с поместными землями по Оке из рода Нарышкиных, от отпрыска татарского бека Нарыша, переведшего на службу к русским правителям, а тетка – праправнучка сибирского хана Кучума, с которым бился казачий атаман Ермак в Сибири… Стоп! Бросай якоря! Приплыли, приехали… Так что повязана Рязанщина с Питером узами неразрывными на веки вечные.
Едва приблизился Олег Рязанский к своей столичной околице, как людишки приворотные хвать его коня за хвост и в крик:
– Ольг Иваныч, сынок у тебя народился!
Обрадовался князь, спрыгнул с коня, заплясал! Так в плясе и добрался до главной городской площади, где повелел столы ставить да накрывать, дескать, подходи честной народ, угощайся!
Пособники в момент бочки с бузой и медовухой выкатили: пить – так пить, гулять – так гулять! За здравие новорожденного! А молодцы-удальцы ставили на стол еду закусочную. Дичь. Окорока. Рыбу. Княжескую. Полуторасаженную. Навалился народ, обглодал до последней косточки. А деликатесную еду от ганзейских купцов с Балтии – мальков кильки в сметанном соусе заглатывали целиком, не разжевывая.
До дна выхлебали впрок заготовленную уху свекольную. И овсяный кисель. И гороховый. С музыкальным сопровождением – звонари на колокольцах играли. Под блины ложечники били сдвоенными ложками деревянными. Под капустные пироги медвежатник Сергач прошелся вприсядку и обнимку со своим мохнатым четырехлапым Михайло Потапычем. Под холодец жару дали трубежские посадские: гремели колотушками, ногами топали, трели из сопелей пускали, на дуде свирестели, ходили головастым гоголем, журавлиным шагом, ястребком-пустельгой, петухом, упырем… Под луковую похлебку пел Есеня с лугов заливных про синь реки и просинь глаз, и синих далей беспределье. Плакал иволгой, щеглом щелкал, соловьем заливался… Если у обычного соловья двенадцать колен в пенье, то у Есени больше чем у курского соловья – непревзойденного певуна русских просторов. С надрывом Есеня пел, с придыханием, что пришлось по душе даже грубым возчикам из леса кадомского. А хитроватый игрун на струне-щипке шептал доверительно, что разбойный Уразин с лужков Стенькиных не бросал персидскую княжну в Волгу, а подарил Есене за песни его вольные, гуляцкие, кабацкие, душу царапающие.
По сей день поют босяки поволжские: “Шаганэ, ты моя Шаганэ”, и рыдают…
Любой слух завсегда впереди ног бежит, торопится и на третий день к счастливому родителю съехались поздравители. С Шацка, Пронска, Ельца, Дубова, со всех сторон земли рязанской. С дарами. Во избежание сутолоки установили очередность, порешив вручать их по ходу солнышка, начиная по жребию с князя елецкого, ишь, как он пыжится в шапке пыжиковой! Первым преподнес свое подношение – позлащенный кубок с боками раздутыми и пояснением, что сей предмет безмерный, сделан на вырост, на прирост, про запас, для внуков и правнуков… Перечислял до тех пор, пока ему не заткнули рот внеочередным подношением жбана мерного с медовухой.
Дары были однообразны. Серебряные ложечки на первый зубок, полугодовалые жеребятки на первый скок. Их, разномастных, набрался целый табунок, в конюшне едва места хватило.
Лишь князь пронский внес разнообразие. Из лубяного мешка вывалил на стол полное воинское облачение. Махонькое. Не клепаное, а на петлях, кнопках, застежках; шнуровке. Поножни, наручни, наплечни, нашей-ни, наколенники… Все облегченное. Из особого сплава. Отполированное до солнечного блеска золотым песком с реки Прони. Боевой комплект и тренировочный. Похоже, Емеля-умелец расстарался…
Разогрелись гостюшки, разгорячились брагою, стали байки друг о дружке рассказывать. Начало положил путятинский лесовик, сидящий бок о бок с таким же путятинским:
– Питаю неудовольствие к деяниям соседа по месту жительства. Хоть и приятельствуем не один год, однако, ежегодно, во время пахоты отмахивает он от моего клина по сажени! Мне с пригорка хорошо видно! За пять лет набежало порядочно. А потому, что канул в небытие межевой бог Чур, спор-то у нас из-за исчезнувшей межи. На той меже меня еще мальцом секли для лучшего запоминания и я эту межу на всю жизнь запомнил! А его, видимо, не секли. Ежели существуют такие забывчивые, значит, межи обозначать надо. Заборами деревянными, канавами глубокими для предотвращения посягательств на чужую собственность. Даже сейчас он совершил захватнические деяния. Когда ему приспичило достать из шапки носовой плат, чтоб сморконуться, то положил свою шапку на отворот полы моего кафтана, нарушив этим мое право владения собственным коленом!
Вроде бы жалуется путятинский, но глядит плутовато и левым глазом неизвестно кому подмигивает. Что ж, в юморе ему не отказать и тяжелый дубовый стол закачался от хохота. Отсмеясь вдоволь, выложил свою байку наместник с Ермиша:
– На три дня отправился к своей родне в Шокше на Мокше, а возвернулся на день ранее и узрел, что мой сосед с Мердуша воспользовался случаем и нарубил десять штабелей трехсаженных бревен на моей стороне реки! Якобы, для наведения дружественной переправы посуху! Но для моста через нашу реку рыбную, рачью, утячью, цапельную, но не судоходную, достаточно всего двух штабелей!
– И что предпринял ты?
– Послал рубщику фальшивое приглашение в Рязань на свадьбу племянника. Пока он туда-сюда зря лошадей гонял, я и перевез заготовленные дровишки на свой берег, кроме предназначенных для возведения дружественного моста.
Застольники дружно посмеялись. Посягательства на чужое имущество случались. В 1145 году, за два года до званого обеда в будущей Москве Юрия Долгорукого, один князь из Давыдовичей черниговского рода, угнал с неогороженного пастбища Ольговичей, тоже из черниговских, три тысячи кобылиц и тысячу жеребцов! А в 1294 году дружинники костромского князя – младшего брата Александра Невского, на переправе через брод, захватили обоз с казной князя Дмитрия переяславского…
Закапал дождичек. Весенней влаге рада и земля, и травинка, и человек. Но капли с небес оказались странными, цвета разжиженного навоза в коровьем стойле. Задумался народ: с чего бы это, к чему бы? За что Илья-громовержец рассердился? Ответ последовал из уст приблудного звездочета-халдейщика:
– Чему быть, того не миновать, а во-вторых, дул ветер вчера с Прикаспия, откуда чаще всего беда приходит? Дул. И сильно. Он, злодей, и принес с собой пыль красных песков с Кызылкумской пустыни.
Ответчик был ученым человеком. Но чужеземельным. Его отыскал в блудливой лесной чаще лесовик путятинский. По долгу службы обходил лесные утодья и нашел…
Если верить отогретому найденышу, осуществлял он обход земной тверди по умозрительной прямой, называемой “широтой” для подтверждения догадки о земной округлости. Ради соблюдения прямоты движения, халдейшик в пустыне едва не усох от жажды. В болоте чуть по уши не увяз, не вцепись он в хвост цапли, которая от ужаса и вытащила его. Из Волги чудом выплыл, атакованный рыбьим чудищем. Червей ел от голода. Все тяготы вынес, а в лесах рязанских заблудился, пошел зигзагами, звезд не видя… Так бы и пропал в безлюдных дебрях, если бы не лесовик путятинский. Взял блудника за руку и как великую диковину доставил к Олегу Рязанскому. Тот взял звездочета на службу, следуя расхожему понятию, что один умный пришляк ценнее двух оседлых с придурью. И обрел хлопот выше ворот. Для близости к небесам, звездочет потребовал выкопать в земле ров для инструмента по определению места нахождения небесных светил днем и ночью. Вгрызся в землю для изучения неба. Фанатик, мечтатель, ушибленный! Ночные бдения компенсировал дневными россказнями о влиянии звезд на поступки людей, рожденных под тем или иным небесным телом. Чтобы узнать погоду на все случаи жизни, к нему устраивались людские очереди и в силу этого на столе звездочета было достаточно попить-поесть и для отчисления натурального продукта в княжескую кладовую…
Прошел год и прижился чужеземец на рязанской земле, обладающей по его словам, бесценными сокровищами. А если врет, то зачем выучил русский язык и подружился с Емелей-умельцем? Мимо его глаз ничего не пройдет, все знает что за спиной князя рязанского творится. Вот и сейчас, сидя спиной к реке, говорит ему:
– Гляди, княже, что-то плывет к тебе по реке самоходом без людского сопровождения!
Выловили. Самоходцем оказался бочонок с клеймом князя московского на донышке. Выжженым и потому не смываемым. Удивились:
– К чему бы это? Не иначе, с подвохом…
Потрясли бочонок и вместо бульканья оттуда донеслось бряканье…
Народишко возликовал, неизвестное всегда завораживает:
– Откроем! Полюбопытствуем!
Но Олег Иванович воспротивился:
– Не дозволю! Самолично возверну владельцу товар утраченный! – и для отвлечения внимания пошел показывать вновь прибывшим местную достопримечательность – Синь-камень. Самодвижущийся, водоплавающий камень-хамелеон: то человеком прикинется, то истуканом, то прохожего на него смотрящего, в такую краску вгонит, что во век не отмоется…
Из всех присутствующих только губастенький, глазастенький новорожденный сынок князя рязанского сохранял спокойствие, тихо посапывая на руках мамкиных…
Наутро заспанные гостюющие по домам разъезжались. Дородный, толстопузый князь елецкий на коне, вразвал едущим, задевая на ходу ногу за ногу. Худосочный кадомский отбыл на коне ушлом, что вострит глазом и жует удила. Рыжий мерин вальяжного князя пронского ступью пошел по три версты в час. У ермишского краснобая грива коня на пробор расчесана, как у хозяина, а путятинский лесовик пешочком потопал на своих двоих – зачем торопиться?
Каждого отъезжающего пастырь храма Успенского осенял широким крестом: перстами на лоб – для освящения мыслей, перстами на чрево – для освящения внутренних чувств, на правое плечо и на левое – для сил и действий. И поклон клал поясной, опершись на посох.
У каждого профессионала своя точка опоры, свой символ. У землемера сажень мерная. У лесоруба топор, у рыболова багор, У русских витязей – боевая булава. У воевод – жезл. Деревянный, как у Перуна; полосатый, как у инспектора ГАИ. Символ правителей – скипетр. У калик перехожих, носителей новостей – палка с загнутым концом, у Садко – гусли звончатые…
А у пастырей овец и людей – посох. Деревянный с поперечным навершием, как у преподобного Сергия Радонежского. Яблоневый, неошкуренный, как у инока Пересвета, участника Куликовской битвы. Из миндального дерева, как у пророка Иемерии. Железный, как у старца Афанасия – основателя лавры на горе Афонской в Греции. Янтарный, преподнесенный благодарной паствой святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию Второму…
Источники:
1. А.Каратаев, Е. Романенков, Е. Федчук, “По Петрову указу”, Рязань, 1993 г.
2. С.Зотов, “Неожиданная страна”, журнал “Дружба народов”, 1994 г.,№ 4, стр. 171.
Рассвет. Последний день августа. Из Кремля неспешно выехали конники князя московского. Следом звонарская команда с бубнами и барабанами, созывая народ на Кучково поле. Побросав дела насущные, народ, сломя голову, бежал на сборище, озираясь попутно: горит ли что или враг на подходе и пора седлать лошадей?
Когда людей на Кучковом поле скопилось предостаточно, подручник князя московского оповестил о цели собрания:
– Для пресечения нежелательных толковищ под заборами и стенами кремлевскими касательно неблаговидных поступков Ивана Вельяминова, сына последнего тысяцкого, во вред княжеству московскому, князь наш Дмитрий Иванович решил прибегнуть к публичности… Почему не слышно гласа народа?
И народ завопил:
– Гласность! Гласность!
Другой княжий подручник снял с телеги человека с мешком на голове и связанными за спиной руками. Водрузил на земляной помост, обратился к народу:
– Как в семье главенствует отец, так и в княжестве верховодит князь, неся личную ответственность перед Богом…
Хорошо говорил слуга Князев. Громко. Долго. Выразительно, но не совсем понятливо. Какой ущерб в рублях потерпело московское княжество от кощунственных действий Ивана Вельяминова, если ему определили смертный приговор? Поэтому народ не безмолствовал, а выкрикивал:
– За углом с ножом он не стоял, на перекрестье дорог людей не грабил… так за что смерть-то?
В ответ гробовое молчание. Лишь птички слетели с веточек, отрепетированно щебеча: ти-ти-ти…
Один из конников взметнул копье с навершной ленточкой, подавая сигнал, и барабаны дружно забили “тревогу”… Когда удары достигли выси, удалой голос проникновенно запел:
Копьеносец тронул приговоренного копьем:
– Пятой на колени и проси криком: пощады, снисхождения, княжьей милости!
Приговоренный молчал и, даже, не шевельнулся, а народ летописно выкрикивал:
– Тот не князь, кто без милости!
А глас народа – глас Божий…
Прежде, нежели во всеуслышание объявить о прилюдной казни, вопрос с неделю обсуждался в кругу влиятельных бояр, главных княжьих советников. Как и следовало ожидать, их мнения разделились. На одной скамье уселись тяготеющие к половинчатому решению. На другой – требующие крайней меры. Даже два родных брата расселись на противоположных скамьях из-за несовместимости взглядов. Старший, с бородою в расклешь, ратовал за немедленную расправу: батогами забить, на дыбе вздыбить, худую траву с поля вон! Младший – за осмотрительность: виноватого Бог накажет! А на приставной скамье, в одиночестве, сидел пока не определившийся. Тугодум. Вымахал с коломенскую версту, ноги под столом не помещаются. Как и ум в голове. Выбрал роль прорицателя:
– В любом случае не избежать городских волнений, поджогов, неопознанных утопленников… как было в 1356 году после выборов московского тысяцкого. Тот день я на всю жизнь запомнил, ибо наелся досыта! Накануне оженили меня и сидел я на своем свадебном пиру голодный и жаждущий, не смея по обычаю ни есть, ни пить, а столы от обилия всяческих яств ломились…
– Ближе к делу! – осадил рассказчика старший из братьев, – нынешний день не без завтрашнего.
– В тот лютый февральский день, во время заутрени, на Кучковом поле был найден убиенным претендент на пост тысяцкого Алексей Хвост с проломленной головой! Запомнил потому, что на кануне мой сват отправился на реку с проверкой: происходит ли оживление клева уклейки в лунках, и мы долго обсуждали это событие…
– Не отвлекайся! – еще строже прикрикнул младший брат, тот, что более жалостлив, но и не менее гонорлив.
– Ты, мил-человек, не перебивай меня, не то возьму и забуду… Так вот, в тот удачливый поклевочный день, взамен умершего тысяцкого, выбирали нового и бояре Хвостовы с Вельяминовыми соперничали между собой. Приверженцы Алексея Хвостова кричали: “Хотим Хвоста!”, а прикормленные Вельяминовыми в ответ: “Хотим Вельямина!” Настоящее народное волеизъявление!
– И кого выбрали?
– Перекричали Вельяминовы.
– За что же тогда порешили Хвоста?
– Для острастки либо в назидание. А карателей не нашли. Или плохо искали, или не захотели искать. Народ возмущался, заборы неприличными словесами исписывал. Но, если народу хорошо объяснить – он поймет. Народ не глуп, соображает. Соображают и подстрекатели. Попомните меня, казнь сына тысяцкого не раз аукнется и откликнется…
Для поднятия сил, растраченных на пререкания, думское боярство испило настой из корней девясила и вернулось к обсуждению попрания прав Ивана Вельяминова. Было над чем поразмыслить. Тысяцкий – важное лицо в княжестве. Второе после князя. Военачальник. И заступник народа перед тяжелой княжеской рукой. А Дмитрий Иванович взял и ликвидировал этот чин, мотивируя, что настало время поступиться традицией. Дескать, должность тысяцкого устарела. Что хорошо было в прошлом, вступило в противоречие с настоящим. Это понял еще двести лет назад сын Юрия Долгорукого Андрей Боголюбский и пошел на чрезвычайные меры. Дабы избавиться от самоуправства закостенелого Веча, когда все вопросы решались на главных площадях Ростова и Суздаля, он после захвата Киева сделал столицей княжества град Владимир! Реформист, преобразователь, перестройщик!
– И вскоре был убит недовольщиками за превышение княжеских полномочий и ущемление боярских прав, – доинформировал неопределившийся тугодум.
Помолчали, успокаиваясь, раздражение – плохой советчик. Испили по жбану напитка охлажденного из сортовых зимнестойких яблок. Поели хлебова с пластами рыбы вяленой, на сон кое-кого потянуло… Взбодрясь настоем сливовым продолжили обсуждение:
– Не исключено, что действия Дмитрия Иваныча шли на благо земли московской, но Иван Вельяминов не захотел понять, обиделся и в запале пошел на службу к тверскому князю, извечному недругу князя московского.
– Сын тысяцкого имел право на отъезд.
– Мы обсуждаем вопрос не о перемене места жительства Ивана Вельяминова, а его деяния после поступления на службу к тверскому князю. Зачем он отправился в Орду с поручением от тверского князя? Какие дела обговаривал в ставке Мамая? И зачем возвращался тайно? Спасибо князю серпуховскому, что перехватил его.
– Перебежчик! Нечестивец! Предателец! – хором выкрикнули трое бояр, требующие крайней меры наказания.
– Мы должны выслушать обвиняемого, обдумать его слова, обсудить, принять к сведению.
– Зачем? Он гордо заявил, что стал жертвой княжеских амбиций, отвечать за свои поступки будет только перед Богом, и с тех пор молчит.
– Он – жертва сложившихся обстоятельств и в наших интересах поддержать его требования, дабы в будущем предупредить ущемления и наших прав… – Осторожно заявил радетель за свои права под соусом вселенской жалости ко всему на свете. Он жалел и гуся, вмерзшего по неосторожности в лед, и падающую с неба звезду. Он, даже, комаров не бил, кусающих его шею. Затем внес предложение, что решение Дмитрия Ивановича можно отклонить. По примеру новгородцев. Когда, приглашенный Новгородом, князь Святослав Игоревич потребовал отстранения от управления городского главы, то новгородичи поинтересовались о причине. На что князь Святослав заявил, что лично ему глава города не нравится. Тогда новгородское вече ответило, что городской глава не девица, чтобы нравиться или не нравиться, и если за главой никакой видимой вины нет, то он не подлежит смещению.
– Так то в Новгороде! Они князей меняют как лошадей, а мы за своим, как за стеной каменной!
– Как ни крути, а вина сына тысяцкого, хоть и очевидна, но недоказауема. Один свидетель – не свидетель, один проступок – не доказательство.
– Сила доказательства в весомости проступка, а не в количестве, как говорили в древности. Под действие закона должны попадать все!
– Кто сказал?
– Цицерон. Римлянин.
– Но мы-то московские…
Ради уяснения понятия “изменнические действия” перерыли в подвалах княжьих сундуки с летописями, архивы, старинные судебники. Более всех старался боярин из древнего рода Протасьевых. Один из его предков служил тысяцким еще при Иване Калите, а, уж, он-то в своем окружении держал самых ответственных… Искали долго, терпеливо с привлечением книгочтеев на всяческих иностранных языках: греческом, китайском, цицеронском… Но ничего касательно измены князем не обнаружили. Смертью карали за троекратное воровство, умышленные поджоги, за измену жены мужу и наоборот, но нигде не упоминалось об измене правителю. За исключением одного очень древнего документа, переведенного с клинописного языка протасьевским книжником о договоре египетского фараона Рамзеса с царем хеттов Хаттушилем о вечном мире и дружбе с особо оговоренной статьей о выдаче друг другу перебежчиков…
– Так то в Египте!
Жалостливый радетель за права боярские припомнил, что полгода назад, опять же в Великом Новгороде, судили обличителей Новгородского духовенства за непристойные действия. Крамольные речи подтвердили многоликие слушатели и двух главарей приговорили к смерти. Посвязав им руки, и насыпав песок за пазуху, их сбросили с моста в Волхов.
– То была расправа за противоцерковные деяния, а у нас дело гражданское!
– Сыну тысяцкого покаяться бы, открыто признать свою виноватость… Сделать выбор – трусость или мужественность?
– Лицо высокого звания никогда не признает своих ошибок! Неудачи и просчеты оно свалит на непредвиденные обстоятельства, украденную казну, происки завистников, плохую погоду и не слишком ретивых помощников…
Чтобы проверить так ли это, отправили посыльного в подвал за консультацией у протасьевского книгочея, а пока для прилива сил испили холодного взвару на зверобойной траве.
Посыльный вернулся и зачитал, что жил в Греции, в Афинах правитель Писистрат две тысячи лет назад, заметьте! Конфискатор излишков земли у родовитой знати в пользу несчастных бедных, заметьте! Строитель многих государственных сооружений: водопровода, стадиона, портовых причалов. И в один прекрасный день Писистрат явился в Ареопаг, верховный афинский суд и заявил, что все его деяния подсудны!
– Писистрат нам не указ! У нас на Руси свой пример есть! Владимир Мономах, князь смоленский, переяславский, киевский! Не раз с половцами воевал и с родичами, жестоко карая за междуусобицы. В реке тонул, города сжигал, в тридцати битвах участвовал и в конце жизни не побоялся написать о себе: “На Страшном Суде без обвинителей я сам себя изобличу! “[522]
Помолчали. Испили квасу брусничного, заели холодцом, ватрушкой… После недолгого сна вернулись к обсуждаемой теме. Кто-то вспомнил, что при Ярославе Мудром вошли в силу уставы церковные, где рассматривались преступления против морали. Поскольку, мораль – стезя духовная, проторенная нравственными поступками человеческими, то оценка действий сына тысяцкого попадает под понятие о морали и ущербе, нанесенном обществу. Если существуют такие понятия, значит, можно создать под них и закон. Обосновать необходимость его. Утвердить. Претворить в жизнь. И тут-то выяснилось, что нету них права на создание такого закона! Поразмыслили и пришли к выводу, что сначала надо принять закон о необходимости права для измышления закона об ущербе, а, уж, потом приступить к другому законотворению. За идею решили проголосовать. Простым поднятием руки. После выкрика “раз-два-три” руки дружно устремились вверх. Подсчитали – получилось восемь рук при семи присутствующих. Одна рука оказалась лишней! Чья? Переголосовали и результат снова оказался удручающим – шесть рук вместо семи. Кто-то упорно вставлял палки в колеса… Но кто?
Призадумались. Испили для бодрости мутной бузы из плохо перебродившего просяного сусла. Поели окрошку, рыбу по-монастырски, яйца перепелиные по-княжески, немного поспали… И кому-то пришло в голову пригласить в помощь Сергия Радонежского, бессменного игумена Троицкого монастыря, волею случая гостюющего по делам пасторским в Кремле на митрополичьем подворье. Вся жизнь отца Сергия – беспрерывное постоянство самоограничений: соблюдения поста, сухоядения, беспостелия, нелицемерных молитв, искренней кротости, сочувствия к ближним… Силою тихих проникновенных слов отцу Сергию удавалось отыскать простой выход из тупиков безнадежных споров и примирения непримиримых.
Получив приглашение, отец Сергий не замедлил возъявиться:
– Все жизненные законы изложены в Законе Божьем. Всего в десяти заповедях. Кратко, но емко. На все случаи жизни. Читайте, внимайте, делайте выводы, но… Любое обвинение должно быть доказано. Нельзя очернить ничье лицо из-за отсутствия или недостатка улик. Вспомним, как долго искали первосвященники свидетельства против Иисуса Христа, чтобы предать смерти, и не находили… Не ошибиться бы и сейчас. Человек слаб, подвержен искушениям… Вспомним, что сказал Иисус ученику своему Петру: прежде, нежели петух пропоет дважды, ты трижды от меня отречешься! Виновный должен надеяться на снисхождение, вспомним, как велика сила молитвы! Однажды, некий правитель осудил на смертную казнь трех граждан. Двое смирились, а третий истово молился всю ночь и чудо свершилось – его помиловали! Вспомним разбойника, распятого на кресте рядом с Иисусом. Поверил он увещеваниям Иисусовым, покаялся и получил жизнь вечную в раю Божьем, где тихо и спокойно в тени под оливами. Покаяние – очищение совести. Покаяние – завет с самим Господом Богом об исправлении жизни. Покаяние – не только самоосуждение, но и дщерь надежды на милость княжью. Вспомним, что даже апостол Павел в ожидании смертного приговора не погнушался возопить: взываю к кесарю!.. Так помолимся, братие, понадеясь, что сегодняшний день станет вразумляющим для завтрашнего, дабы недобрые помыслы не возобладали над принятием решения о мерах наказания сына Божьего, несчастного сына последнего тысяцкого…
Осенил преподобный отец Сергий широким крестом притихших мужей боярских, удалился, а ратующие за безоговорочную смертную казнь поумерили свой пыл:
– Ежели мы утвердим смертную казнь, то как будем выглядеть на общем фоне истории? Потомки нам этого не простят…[523] Да, наказать нужно. Но почему непременно смертью? Надо изыскать другую меру.
– Можно обвиняемого сослать в пожизненное заточение на Лаче-озеро…[524]
– Да он в ножки поклонится за такую жизнь! На Лаче-озере рай земной: рыба не ловленная, зверье не тронутое, святой источник с горячей водой, а в озере русалки с двумя ногами и без хвоста.
– А мы его туда погоним с хомутом на шее и погонялом поставим сопроводителя с плетью: шаг вправо, шаг влево считать побегом и по ногам плетью!
– Он привык ездить на коне и окачурится пешком на десятой версте, а наказание жизнью должно быть долговременным… думайте, господа бояре, думайте…
– Можно его унизить принародно, выщипав по одному волоску всю его бороду, до смерти не опомнится![525]
– У него нет бороды.
– Изыскать бы наказание без применения рук человеческих…
Предложения посыпались одно за другим:
– Затравить собаками… как в Индии.
– Привязать руками к хвосту необъезженного коня… как во Франции. Или закопать заживо, как в древнем Египте!
– Замуровать в стену… как в Испании.
– Засунуть ноги в мешок с голодными крысами… как в Китае.
– Или посадить в бочку с крепкой медовухой и закрыть крышку!
Посмеялись. Посерьезнели.
Испили по второму глотку святой воды, принесенной для них в двухведерном кувшине из заповедного водоисточника преподобным Сергием Радонежским, сопроводив возлияние жаркою молитвою: “Господи, Боже мой, да будет дар Твой, святая вода, для укрепления душевных и телесных сил. Аминь.”
А куша ть очень хотелось. Пусть не пирога с капустою, а хотя бы хлебушка, пусть и засохшего… Третий день заседатели благоговейно исполняли наложенную на них отцом Сергием епитимию: ничего не вкушать до тех пор, пока господа бояре не примут здравого решения. Воздержание от пищи, как возвещал красноречивый святитель Иоанн Златоуст, есть обуздание гнева, лжи, вражды, праздного пустословия, способствие здравомыслию.
– А вправе ли мы судьями быть? – высокопарно вопросил Протасьев, ярый защитник законности. В меру гневлив, в гневе – отходчив, с лицом, а не личиной, со всеми слабостями, присущими человечеству. – Лично я остерегусь этим правом воспользоваться. Судья – лицо беспристрастное, а мой род в давнем родстве с родом Вельяминовых. Разве я могу судить объективно, если отец подсудимого мой друг по делам ратным?
– Невыдержанность и сквернословие тоже препятствия к судейству! – постарался перекричать разноголосый гвалт еще один из голодных заседателей, открывая нужную страницу толстого фолианта с поучительным изречением, переведенным на русский язык всезнающим толкователем:
– В древней Персии строжайше следили за соблюдением законности. Если судью уличали в получении взятки или ином неблаговидном поступке, с него прилюдно сдирали кожу и натягивали ее на судейский стул. Лично я не хотел бы сидеть на таком стуле! Так вправе ли мы судить? А ежели осудим, не станем ли палачами? Следует изыскать такое, чтобы и казнь состоялась и жизнь сохранилась у наказуемого! Предлагаю приговорить Ивана Вельяминова к потере личности! Пусть живет где хочет и как хочет, не покидая княжества московского и намертво позабыв кто он есть! Пусть изменит лицо, повадки, голос, походку… Никто не должен знать его истинного имени, родства, прошлого! Пусть погрязнет в неизвестности! Пусть станет живым трупом!
Идея понравилась. Она объединила даже непримиримых братьев Шереметевых, а жалостливый тугодум смахнул с глаз слезу:
– В любом случае князя нашего, Дмитрия Иваныча, выручать надобно. Чистая линия, хорошая наследственность, пра-правнук самого Александра Невского, а угодил в собственную ловушку. Ну, погорячился князь, ну, слово не то вылетело, с кем не бывает…
А найти выход из безвыходного положения никак не догадается. Значит, наш долг – помочь ему таким способом, чтобы никто не мог догадаться! Думайте, господа бояре, думайте…
И придумали! Вспомнили напутственные слова преподобного Сергия Радонежского о том, что совместная молитва обладает особой силой. Совместная – это когда просящих не менее двух, а их – семеро! В три раза больше! И они трижды произнесли трепетные слова:
– Господи, Боже ты наш милостивый Иисусе Христе….Пречистыми твоими устами ты сказал нам: если двое согласятся просить о всяком деле с чистыми сердцами и помыслами, то чего бы ни попросили будет вам от Отца Моего Небесного… Вразуми Раба Божьего Димитрия на благое действо во имя сохранения законности…
Удачная идея требовала утверждения. Опять же, голосованием. Но иным способом. Принесли с кухни семь белых и семь темных бобов. Крупных, ядреных, гладкоокрашенных. Каждый взял по одному разной масти. Дружно побросали голоса в чью-то шапку бобровую. Потрясли зачем-то, подсчитали… Перебор! Кто-то положил лишний голос… На третий раз получилось правильно. Семь! Но седьмой голос почему-то в полосочку! Кто положил? Да разве узнаешь, голосование-то тайное…
Вспотели господа думцы, княжьи выручатели. Распоясались. Шапки скинули. Кто мерлушковую по последней московской моде, кто с лисьей оторочкой, кто с рысьей, кто с песьей, как у будущих опричников Ивана Грозного. Посовещались. Выпили по последнему глоточку святой водицы, прошептали молитву против чревоугодия и, руководствуясь народной мудростью “утро вечера мудренее”, улеглись спать. На скамьях жестких. По епитимии. Укрылись шапками. Дольше всех ворочался заседатель с голосом “в полосочку”, никак не мог уложить свой толстый живот на скамью дубовую. Всю ночь ему снились бараньи ребрышки, икра белужья, севрюжья, щучья, килечная, черная, красная, в полосочку…
Наутро, едва свет брызнул, семеро посвященных отбросив спесивость и гонор с упертостью, единодушно пришли к согласию. К тому же, святая вода кончилась и животы подвело, мочи нет…
Быстренько сочинили грамоту. С первого раза и без всяких поправок о том, как Ивана Вельяминова надо казнить, чтобы в результате помиловать. Самому князю до этого вовек не додуматься! Даже на голодный желудок. Воплощение идеи в жизнь с перечислением порядка действий возложили на плечи князя московского, сам кашу заварил, сам пусть и расхлебает. На обороте наставлений бояре поставили свои подписи, пространные, с завитушками, с указанием родства чуть ли не от колена рюрикова. В конце процедуры ретивый защитник своих прав сослался на нервы, заплел бороду в косицу, вскочил с присутственного места, к дверям ринулся. Его схватили за руки:
– Куда? По какой нужде?
– Поесть бы, кишка за кишку цепляется…
– Как скрепим подписи сургучной печатью на шнуре двухвостом, так и отправимся все вместе. Дружно. На завтрак, обед и ужин. Одновременно…
Князь московский изучил рекомендации и казнь состоялась. Первая на Руси публичная казнь за измену отечеству. На поле Кучковом, до обеда, в последний день августа.
Обнажили и показали народу московскому меч карающий. На солнце блистающий. Обоюдоострый. Поскольку мероприятий такого рода не было, то и палача не было. Меч вручили тому княжьему подручнику, на которого пал жребий.
Время остановилось. Народ замер. Меч взлетел вверх и упал наземь! Наземь, на колени пал и тот, на кого пал палаческий жребий:
– Когда с цепи сорвался разъяренный бык, я первым бросился ему под ноги! Когда вспыхнул огнем хозяйственный двор я топором усмирил пламя! Год назад я лихо рубил вражьи головы в битве вожской с мамаевым Бегичем, а сейчас… нет в руках силы духовной, хоть казни меня, хоть милуй…
Человек человека может понять. Если захочет. Московский князь понял. Ему без верных слуг, как без рук. Обернулся к охране в уставных шапках с медвежьей опушкой. В седлах сидят напряженно в ожидании указаний. Дмитрий Иванович ткнул наугад… Под двадцать пятым номером, из числа половецких наемников, понял, спрыгнул с коня, поднял с земли меч: кому служит – тому и меч держит, ответил заученно:
– Рад стараться! Жилу порву, а тебе угожу!
У служивых так и заведено: богу – молитву, князю – службу, жене – все остальное.
Из толпы к помосту подбежал бойкий увещеватель:
– Умел грешить – умей и каяться! В ноги князю вались да народу винись! Кайся! Ничком падай, челом бей, кайся! Смерть без покаяния – собачья смерть!
Приговоренный, хоть и с мешком на голове, но должен слышать. Однако, не падал на землю, не кричал от страха, не выл от ярости. Почему? Всякий человек смерти боится…
Взошел на помост, исполненный благодатным долгом, священник. Готовый принять исповедь несчастного. Публичная исповедь считается покаянием. С ней и умирать легче. Но нечестивец молчал. Не желал излить свои чувства. Зачерствел сердцем, пожелал испить смертную чашу молча.
Где-то бухнул колокол.
Взлетел меч карающий, блеснул ясным солнышком, а к земле упал, окрашенный красной кровушкой…
Казненного похоронили в колоде. Честь по чести. А назавтра поползли слухи, будто закопали не того, кого казнили, т. е. казнили не того, кого закопали… Слух слушателя всегда найдет. К Ивану-рыбнику новость попала от Никиты-толстопузого из скобяной лавки через Семена голутвинского с рязанского подворья при посредстве шурина с Кукуевой слободы в пересказе шорника, чей дом за низиной у черта на куличиках…
Для выявления первоисточника дознаватель Щур порешил собрать все слухи в одном месте. Вычертил план, отметил крестиком место жительство каждого слухача, определил центр. Точкой пересечения оказалась Ильинка. Неподалеку от Лубянки с Петровкой. На место встречи прибыл загодя. С мерной палкой, улыбкой с прищуром, увеличительным третьим глазом. Сразу окунулся в гущу событий, только успевай запоминать да выслушивать. Была у него такая манера – задать вопрос и молчать, ждать, когда собеседник выговорится, а для поощрения перемежал монолог короткими вставками: э… а… неужели? Особо ценные сведения излагал почти что очевидец:
– Обычно сплю без просыпа хоть с устатку, хоть с угару, а тут проснулся от разговора потустороннего. Один потусторонний другому и говорит: “Давай оставим туточки лицо отчетное. Место тихое, пустынное, приметное, под кустом сиреневым на травке зелененькой и шапку положим под голову. Лицу отчетному это понравится, очнется от ветерка, а шапка под головой…”
– А далее что?
– Проснулся я окончательно. В тишине гробовой. И мыслю теперь, что не зря мне такое приснилось…
Второй очевидец:
– А я проснулся от телег грохочущих. Глянул в окно, вижу, едут в седлах братья Шереметевы. Примиренные, присмиренные или смирившиеся? За ними на телегах жены и детишки в слезах. За телегами челядь с криками: на кого оставляете нас, несчастных сирот… Встрепенулся я, из дома выскочил. Через минуту уже знал – обиделись бояре на князя московского. Обозвал он их мягкотелыми и двоякодышащими… А за что? За службу верную, за то, что казнили, будто бы, не то лицо, какое надо бы… От такой обиды они и покидают Москву… Обрадовался я полученному известию и припустился за ними вслед! До первой заставы бежал!
– А чего бежал?
– Из любопытства. Интересно, все же узнать, в какую сторону братья-бояре двинулись?
– И куда же? В Тверь? – не выдержал затяжной паузы Щур.
– Вот и ошибся, господин хороший! Проводил я их в сторону земли рязанской, явно на службу к рязанскому князю подались, уж, поверь мне…
Щур поверил, но проверил. Ошибся очевидец. Не в Рязань двинулись обиженные братья Шереметевы и, даже, не в Тверь, а в город Владимир-на-Клязьме! Дознаватель Щур самолично проехал по еще не затоптанным следам до сельца Покрова, что на середине пути меж Москвой и Владимиром. Но, как позже выяснится, и Щур ошибся. И ошибку обнаружит не кто-нибудь, а сам князь московский…
Далее, для скорейшей проверки личности казненного, Щур обратился к своему непосредственному начальству. Оно – в смежное ведомство. Смежники – лично к князю. Князь – к церкви. Согласовали, раскопали… И что же? Колода есть, а покойника нет! Сам убег или ему помогли, или его, злыдня, даже мать сыра-земля не захотела принять? Вопросы есть, ответов нет. Лишь предположения да разговорчики, будто казнили не Ивана Вельяминова, а лицо подменное. Откупился, дескать, сын тысяцкого звонкой монетой, нашел себе замену. Потому и мешок на голову надели подмененному, чтоб не узнали, и молчал казнимый потому, что язык ему вырвали! Осуществилось, о чем неделю назад предрекал тугодумный боярин, как в воду глядел! И не только один человек, а трое, нет пятеро, видели на Васильевском спуске живого казненного! Ходячего! Утром ему голову отрубили, а вечером он уже шлялся по московским улицам. Возле каждого столба нужду справлял, с каждым встречным лез обниматься!
– Без головы?
– С головой! И в шапке с собольей оторочкой!
– Быть не может! Я сам видел, как покатилась с плеч его голова!
– А я сегодня столкнулся с ним лоб в лоб за старым мостом под стеной кремлевской! Не всякому выпадет удача встретить столь именитого покойничка! Пока он в Тверь не убежал, мы с ним не один год дружились. Стенкой на стенку вместе ходили, оба за одну красну девицу сватов слали… И захотел я с ним поздороваться, ему в глаза бесстыжие посмотреть – он ту девицу из-под венца у меня увел. Наклонился к нему, заглянул под шапку, а под шапкой у него…
– Пусто?
– Голова-то есть, а лица нет! Глаза красные, губы синие, уши зеленые и нос всмятку! Не лицо, а рожа ублюдочья! Изо рта гнилью несет и клыки торчат вурдалачьи! Подошел-то я к нему из-за шапки его примечательной. С оторочкой из редкостного золотого соболя – одна такая на всю Московию! И возродился у меня вопрос: каким образом эта шапка приметная оказалась на голове ведьмака с глазищами красными? Не иначе, украл выродок шапку у казненного! Пока я сам себе вопросы задавал – исчез оборотень. Испарился, растворился! Вместе с шапкой…
Ища сочувствия, огляделся рассказчик по сторонам, узрел всадника на коне приземистом с рыжим хвостом и заорал ему вслед дурным голосом:
– Эй, проезжий, чего морду воротишь и глаза прячешь? Отвечай по-быстрому, откуда на твоей голове шапка казненного сына тысяцкого? Неужто ограбил покойника? Куда побег-то? Эй, православные, держи вора, на нем шапка горит!
Всадник услыхал, пришпорил коня, врезался в толпу, размахивая плетью направо-налево, взад-вперед и поперек…
Едва ноги унес от разъяренных зевак Олег Иванович, князь рязанский, любитель одиноких поездок. Без охраны и в одежде не княжеской. Ни оружия при нем достойного, ни удостоверения личности… Попробуй доказать толпе, что ты есть князь и шапка на твоей голове твоя собственность. Личная, видимая, не снимаемая и, значит, недвижимая. Отороченная золотым рысьим мехом с серебряной проседью – одна такая на всю рязанщину!
Подумать только, что из-за шапки, на другую похожей, князь рязанский своей головы мог лишиться!
На перепутье лета с осенью приостановил своего коня князь рязанский, посмотреть-проверить как жизнь течет-движется, все ли в порядке на земле приокской…
Вдруг, нечто вылетело из низкой тяжелой тучи и плюхнулось в пограничье воды с сушей! Грязь с брызгами деревьев выше! И вновь тишь, гладь да благодать: лес, река, в засаде стрекоза с большими круглыми глазами, отлетных журавлей прощальный круг и листья с березок летящие, ну, как обойтись без березок?
Прошли ватажники с добычей в плетенках. У кого клюква-ягода, грибы-боровики, у кого раки шевелятся. В отдалении, в тени деревьев княжья охрана, полагающая, что князь рязанский их не видит.
Ворон вскрикнул! Из-за мыса за излучиной вниз по реке самотеком три лодки выплыли. Княжий конь навострил уши, кого усмотрел своим круговым зрением? Пригляделся и всадник… Ого! На передней рулит сам князь московский! Башковитый, сановитый, ухватистый…
Окликнул его Олег Иванович, рукой махнул, дескать, заворачивай, греби к берегу на сходни, к пристани! Тот понял, но сплоховал, попал в стремнину, где две струи водоворотят, противоборствуя друг другу. И ветер сменил направление, полоснул волною в лицо. Лодку качнуло, борт дал опасный крен и князь московский ухнул в воду! По горлышко! Выбрался на берег, отряхнулся – на солнце теплынь, но вода-то мокрая! Пока облачался в сухую одежду конвойного, туча на небе пустила слезу и пришлось бежать, чтобы не вымокнуть снова. По ходу бега Олег Иванович донимал пострадавшего вопросами:
– И куда твой конвой глазами глядел? И сам почему, весло из рук выпустил?
– В подводной коряге застряло весло, ни туда, ни сюда, ни назад, ни обратно…
– Коряга, похоже, живая… С хвостом и плавниками… Кадомский сом здесь балует, водяным притворяется. Щука, хоть и зубастая, но к человеку уваженье имеет, а сом хозяином себя чувствует, чуть что не по нем – на дно или в траву добычу утянет. И сам вроде змеи: без чешуи, голый, гладкий, скользкий и дышит шумно…
Далее выяснилось, что путь князя московского лежит в Суздаль, к тестю. С делом сугубо личным, а не государственным… Что повлияло на князя московского, купание незапланированное или от простуды крепкая медовуха, только потянуло его на откровения:
– Накануне казни сына последнего тысяцкого, два часа я ему вдалбливал свое последнее слово. Он слушал, кивал, соглашался, поддакивал, а сам пристально смотрел на мой золотой пояс, надеваемый в особых случаях, и считал на нем каменья драгоценные… Шесть рубинов величиной с вороний глаз насчитал, восемь изумрудов размером чуть поменее, двенадцать алмазов брильянтовых в жемчужном оперении и заявил, что дома в отцовом сундуке лежит точно такой же золотой пояс чешуйчатый с точно такими же каменьями! Что этим заявлением он хотел выразить? Однако, при описи имущества казненного, пояса с каменьями не оказалось. Куда пояс запропастился? Пояс не перстень, в щель не закатится… Возник вопрос, откуда мог появиться двойник моего пояса или у сына тысяцкого перед казнью в глазах двоилось? Не княжье дело заниматься дознанием, а поручить сыскарю то же самое, что показать пескарю наживку щучью. Пойдет дознаватель кругами, наткнется на след ожившего казненного и таких дров наломает…
Дмитрий Иванович мыслил в правильном направлении, но, как и всякий дилетант, споткнулся, свернул не в ту сторону, не довел расследование до конца. Иначе, поверил бы в существование двух одинаковых поясов, один из которых с фальшивыми каменьями. Тот, что опоясывал его живот в особо торжественных случаях. Подмененный на его собственной свадьбе почетным гостем – последним московским тысяцким! Отцом казненного… Только через шестьдесят лет всплывет эта история. На свадьбе Василия Косого, внука Дмитрия Ивановича, что послужит причиной военного конфликта между дядьями и племянниками с позорным двойным ослеплением. Но сам Дмитрий Иванович до этого не доживет…
Разоткровенничался князь московский о делах семейных, а они государственными оказались. Повздыхал Дмитрии Иванович, переключился на другую тему. Тоже государственного значения:
– Осведомители донесли, будто к тебе, Ольг Иванович, переметнулось от меня два именитых боярина. Имеют право. Да и я не против. Скандалисты, смутьяны, правдоискатели…
– Не отказал им, – подтвердил Олег Рязанский, – принял, честь по чести. Ты же сам не раз говорил: пришел к тебе человек, радуйся! Обмой, накорми, дай ему безвозмездно топор, пилу, лопату, землю дай гулящую – пусть обустраивается. Что я и сделал. А причину переезда не выспрашивал, не те птицы перелетные…
– И правильно. Всяк знает, что на одно и то же событие у двух лиц есть три мнения. – Перевел гость взор на потолок из тесаных уголком сосновых бревен, отчего они светились даже при малом свете, и стал рассказывать с горячностью, как после казни сына тысяцкого всерьез перессорились меж собой думские бояре, главная опора трона московского. Из-за расхождения взглядов, касаемых лишения человека жизни путем казни и права человека на эту самую жизнь. Два союза организовали, думскую стольную на две части перегородили… На взгляд князя московского, союз – это крепко сжатый кулак, а не пальцы растопыренные!
После короткой незапланированной паузы Дмитрий Иванович продолжил свой монолог:
– Один раз пошел у них на поводу, так они изготовились на шею сесть. Дескать, у них работы невпроворот и расширились до девяти человек, четвертую скамью к столу приставили, для выработки устава, по уточнению состава, распределения обязанностей. И снова песня не в лад. Одни за расширение своих полномочий, другие – за укорочение своих обязанностей с возложением последних на главенствующее лицо. Разве серьезны их уверения, будто пятеро мыслят лучше семерых, а трое лучше пятерых? И в результате учредили должность главаря, лучше всех остальных думающего!
– И кого выбрали?
– Вовек не догадаешься! Чтобы не зреть во главе себя никого из противоборствующих сторон, назло друг другу, всучили бразды управления ими, молодому…
– Толковому…
– Бездарному отпрыску старинного рода боярского, в жилах которого течет всего одна капля крови рюриковой и ничего более. Хотим сына Михалыча, дружно прокричали они за самим себе навязанного возглавителя! Доверили коту рыбицу… Пусть сначала наведет порядок на своей усадьбе, чтобы у его коров был коровий удой, а не козий! Мне в хомуте княжеском тоже не легко ходить, но терплю, опереться-то не на кого, каждый в свою сторону одеяло тянет. Второй месяц указ выдумывают, обязующий всяческое лицо в оговоренный срок уведомлять о своих доходах с пахотной земли, с лесных угодий, с поголовья дикого зверья, ремесленных промыслов, торговых махинаций…
Внимал Олег Иванович сетованиям гостя московского, вздыхал, ус щипал левый, чего только в горячке не наплетет лицо, властью облеченное…
Если заглянуть в глубокую трещину прошлых тысячелетий, то обнаружим, что главные княжьи советчики не изобретали ничего нового. Доходы, налоги, взыск – три зубра, на которых зиждется любая власть. Еще при египетских фараонах до тьмы египетской существовал закон с предписанием своим подданным: под страхом смертной казни оповещать администрацию фараона о состоянии своих доходов по всем видам деятельности… Князь московский об этом не слыхивал, иначе вскипел бы, вошел в раж, а не жевал вяло блины, заедая раками.
– Все же ты зря погорячился, изгнав строптивцев, – заметил хозяин.
– Я? – от удивления у гостя из рук даже рак выпал. – Они уехали по собственному желанию! Добровольно! Ишь, страдальцами прикинулись, беженцами!
– Для кого беженцы, а для меня – пришельцы, – возразил Олег Иванович, – пришлые люди упорные, рукастые, головастые, смекалистые!
– Бездельники и лентяи! – раскипятился Дмитрий Иванович, – не счесть, сколько их по дорогам шляется! На жалость бьют, дескать, они не сами уехали-и-и, их, несчастных, выгнали-и-и… Там – выгнали, тут – не приживаются. Не вглядясь попристальней, не разберешь, кто бродяжничает? Беглец ли от суда праведного, воин увечный без семьи оставшийся, попрошайки извечные или переселенцы на целинные подсечные земли? Погорельцы или лица разбойные под ликами богомольцев-странников? Приобвыкли жить подаянием на хлеб, на соль, на косточку, на крещение – прощение, на прирост, на погост, на домовину, на церкву Божию…
– Нужда заставит Богу молиться, а понапраслина – отрыгнется!
– И я о том же! У каждого второго свои отговорчики: то седло последнее свинья сжевала, то плетку куры склевали, то озеро до дна выгорело… Поверишь и последнюю рубаху отдашь.
– И я так думаю! Отдай и не вспоминай о благодеянии.
– Верно! Не оскудеет рука дающего… Однако, надоели байки об одном и том же. Настоящая нужда молчалива.
– Один господь Бог без греха… Не спеши делать скороспешные выводы. Обоснуются на новом месте людишки пришлые и через какое-то время своими станут, как и произошло с выходцами из-под Ростова Великого, пристанище обретшие в сельце Радонеж при московском князе Иване Калите, и кем впоследствии стал один из них? Благочестивым Сергием Радонежским, светильником духа русского! На пришлых людях земля держится!
По-разному складывалась жизнь пришельцев. Взять к примеру реку Мологу в приверховье Волги. Когда-то там рыба была не ловленная, зверь лесной не тронутый и людей на полтысячи верст раз-два и обчелся. Потом со стороны Великого Новгорода пришли на Мологу люди и осели. Но не ранее 859 года, года возникновения самого Новгорода. Может перевыборы посадника расслоили интересы жителей и часть горожан решили переселиться. Или в результате экономических потрясений, когда Садко, глава новгородского купечества, поймал в Ильмень-озере за хвост птицу счастья – рыбку с золотыми перьями, разбогател, а потом разорился… Или не выдержали новгородичи голодухи с едой из древесной коры, мха с лишайником да липовых листьев… А если целью ухода было освоение новых земель, то свое новое место жительства они вряд ли обозвали бы Бежецком.
Местные жители чужаков не очень-то жалуют и привечают. Поэтому пришельцы старались селиться на отшибе. Так и появилось на свет селение Бежичи. Жили, здравствовали, детишек выводили. Поначалу они сами по себе были. Потом пошли по рукам. В 1332 году Бежецкий верх примкнул к себе московский князь Иван Калита, а в 1371 году – тверской князь Михаил.
Время колесом катилось и вдруг в 1935 году им пришлось испытать новое переселение! При сооружении Рыбинской и Угличской ГЭС с водохранилищем; 130 тысяч жителей округи было выселено с земель затопляемых. Ушла под воду и река Молога, что ж, вода не потеет…
А град Китеж ушел в воду по собственной воле. Его построил владимирский князь Юрий Всеволодович на берегу озера Светлояр посреди лесов кондовых меж Ветлугой-рекой и Керженцом, левых притоков Волги.
Увидел хан Батый град Китеж и обомлел! Купола церквей блестят-играют неземным светом, колокола бьют-поют неземным звоном… Ринулся к нему хан Батый, чтобы пожечь-разорить-изничтожить град Китеж, как разорил Пронск, Рязань, Коломну, Москву, Ярославль, Суздаль, Владимир, Торжок, Козельск, Чернигов, Киев…
Но что это? На глазах батыевых воинов скрылся в водах озера Светлояр град Китеж! С домами, с жителями, с колокольным звоном… Ни себе и никому! Чисто по-русски![526]
Так по ком звонили колокола Китежа, если название его на языке марийского народа означает “пришелец”?
Откуда, с каких мест появились китежские пришельцы? Кто были они? Мирные миряне или завоеватели, что расплодись безмерно, растворили в себе аборигенов? Нет ответа. Молчит Волга-река…
Минет триста лет и в лесах Руси Китежской пришлого человека станут называть по-русски понятливо: “чужанин ', “сходец” или “кержак” – прозвище старообрядцев-раскольников, гонимых непреодолимой страстью сохранить в кержацкой глухомани чистоту своей веры.
Но другим местам в пришельцах числились всякого рода скитальники, приблудники, шатуны, мерзляки, переметчики, бежаки, выжиги… В Сибири новеньких пришляков окрестили “свежаками”. А рязанские глухари, сбежавшие в глухие кадомские леса от жизненных неурядиц, на сухом канцелярском языке фигурировали как тати, гультяи, утеклецы…
С тех пор и гуляют приговорочки: кто пришел в Кадом – окадомился, кто в Криушах осел – окриушился, а ушел в Моршу – оморшанился, махорочка-то моршанская так сладка, аж, горло дерет…
Поразмышляв на эту животрепещущую тему, князь московский, как бы между прочим, проронил:
– А ведь мы с тобой, Ольг Иванович, тоже люди пришлые… не я и ты в конкретности, а предки наши.
– Истинно, – поддержал хозяин, – град мой Переяславль-Рязанский основал в 1095 году князь Олег Святославич, внук Ярослава Мудрого, а твой град Переяславль-Залесский поставлен Юрием Долгоруким, другим его внуком. Мало того, что мы выходцы из Руси Киевской, так еще и родственники, пусть очень и очень дальние.
– Все мы дети Адамовы… одни уходят, другие приходят, круговорот… И в связи с этим возник у меня вопрос: каким образом два моих беглых боярина, едучи в Суздаль по дороге владимирской, как сквозь землю провалились возле сельца Покрова и у тебя оказались?
– Эка невидаль! На мою Рязанщину с севера несколько дорог идут и каждая со своим характером. На центральной по весне землю вспучивает и сила некая выдавливает на поверхность черепа людские в шлемах неведомых, бычьи рога золоченые, птичьи крылья с железными перьями…
В доказательство из древнехранилища принесли плоский камень с отпечатком ступни человеческой на четверть длиннее нежели у людей нынешних. Чей след? Первопоселенца этих мест, пришельца или проходимца? Победителя или побежденного?[527]
Принесли и поставили на пороге несколько полусаженных деревянных обрубков, местами обугленных. На отесанной стороне подобие лика с открытым ртом, закрытыми глазами и третьим оком на затылке отверзнутым, назад смотрящим. Что есть они, эти бородатые чурки со сложенными на животе руками? Болваны с могилища? Племенные кумиры? Народные вожди? Межевые охранители? Чуры? Щуры? Пращуры? На их тыльной стороне порезы и вмятины – зримые следы напоминания кумиру об выполнении взятых на себя обязательств. К их ногам бросали людей, их медные лбы мазали жертвенной кровью, от них отрекались, сбрасывали с пьедесталов, жгли, били, казнили… Князь киевский Владимир Красно Солнышко, крестясь сам и окрестив Русь, бросил в Днепр двухсаженное изваяние прежнего божества с серебряной головой и золотыми усами. Идол из дерева не желал тонуть и плыл, плыл, пока не затаился в одном из днепровских порогов. По сей день его безуспешно ищут кладоискатели…
Принесли в бычьем пузыре земляных червей, не замерзающих в мерзлоте, и рыбу мороженую, которая, оттаяв, вдруг начинала плавать.
Для объяснения таких чудес Олег Иванович позвал землемера, пояснив гостю, что ежели есть такая должность, то все связанное с землей, должно быть ему ведомо.
Вскоре появился землемер, приземистый, коротконогий, с ухватистой мерной саженью, складным сиденьем, раскладной картой путей сообщения и Олег Рязанский покинул стольную с намереньем распорядиться насчет баньки с вениками и прочими вытекающими последствиями, а землемер приступил к объяснениям:
– Предметы, извергаемые землей, есть результат деятельности сил запредельного мира другого измерения. Мы-то в четвертом измерении живем. Откуда известно? По сопоставлениям. В природе четыре времени года, четыре стороны света, четыре направления. Все в равновесии. А крест как ложим? И не мои это выводы, а святого апостола Иоанна Богослова: “… и видел я четырех ангелов, стоящих на четырех углах земли, держащих четыре ветра земли”. Четыре добродетели есть на земле – разумность, мужество, целомудрие, справедливость. А страстей человеческих – удвоенная четверка! Перечислить их все сразу или два раза по половине?
– Не надо, – остановил ретивого землемера князь московский, – а лучше расскажи о дорогах с сельца Покрова на землю рязанскую.
– Если начать движение по крайней, то не миновать перешейка меж двух озер, где можно застрять надолго. Не мною замечено, что „время там течет быстрее, чем в жизни. Сомневаешься? Явись туда с рассветом, воткни в перешеек палку и обойди вокруг любого озера. Один час хода размеренными шагами. А дойдешь до воткнутой палки и глазам своим не поверишь! Солнце село, небо стемнело, вот-вот ночь падет… Значит, прошел не один час по мерным шагам, а, страшно подумать, весь день от рассвета до ночи! Куда потерялось время? Перетекло из одного озера в другое! Сомневаешься? Езжай для проверки по Волге вниз, пока не увидишь Столбичи – сонм каменных истуканов, прибежище седобородых старцев Жигулевских гор. Они-то и распоряжаются временем там, где Волга делает свою знаменитую мертвую петлю. Если капитан судна, плывущего вниз по реке, передаст жигулевским старцам низкий поклон от старцев Кирилловых гор, что выше Нижнего Новгорода, то Жигулевские откроют врата протоки взмахом своих посохов и судно, минуя длинную излучину, прямиком поплывет дальше. А если кормчий окажется забывчивым, его корабль будет телепаться два дня не менее по этой излучине…[528]
– Эка радость за тыщу верст киселя хлебать!
– Тогда отправься к Пьяне-реке. Половину своей длины она течет на запад, другую половину – на восток. От истока до устья четыреста верст плыть по воде, а пешком пройти всего двадцать! Куда потерялось время и расстояние?
– Знаю, – буркнул Дмитрий Иванович. Ему неприятно было даже упоминание о Пьяне-реке… Два года назад там потерпела поражение русская рать от царевича Арапши из заволжской Синей Орды. От разгильдяйства. От небрежения правилами войскового устава… Как было? Жара, август в разгаре. Одежды воинов с плеч сгущены. Доспехи на телегах и щиты, и копья, и сулицы на древки не насажены, и мед пьяный, реквизируемый у населения… Полки Арапши зашли в тыл, ударили “бьюще, колюще и секуще”… Побежала рать русская… Позорище на всю Приволжскую Русь! Может, в поражении действительно виновато время? Пьяна-река петлява до одури, на каждой извилине время вразброд идет. Одно утешение, что не он руководил этой операцией, но все же… И в раздражении о стол кулаком грохнул:
– Слышь, землемер, ты о дорогах из сельца Покрова рассказывай, а со временем я сам справлюсь!
– На одной из дорог есть место провальное, где однажды целый народ враз исчез! Со скотом, санями, самострелами. Одно название осталось – чудь белоглазая. Подумать только, чтобы не жить вместе с пришельцами, под землю ушел весь народ! С детьми, с женами, с предками-истуканами. Вожди их владели искусством управлять ветрами. В надежде отвратить пришельцев от своей земли они надели на шеи задом наперед цепи ошейные, ничком пали на землю и пустили ветер-тепляк в их сторону. Одностороннее движение гнилого ветра угнетающе подействовало и на чужаков, и на зверье всякое. У змей пропала чешуя, зубры стали одногорбыми, а у пришельцев отшибло память. Начисто позабыли кто они, откуда пришли, где осталась их малая родина. С тех пор в запустеньи земля та, ни себе, ни другим…
И замолк. Умышленно. Глазами в потолок уставился. Вспоминает? Или время останавливает? Сам тощ как жердь, костляв, как ерш. Зато жилист и в том его сила. Потаскай-ка весь день сажень мерную оврагами-буераками пополам с грязью. А гость поторапливает:
– Продолжай, не тяни время!
Пришлось о путях-дорогах дальше рассказывать: где люди исчезают безвозвратно, где огни болотные с толку сбивают путников… Долго ходил вокруг да около, но не выдал места выхода на Рязань из сельца Покрова.
– А верст сколько от сельца? – продолжал выпытывать любопытный гость.
– Сколь было, столь и есть…
– Ты как будешь отвечать, – вконец рассердился князь московский, – с пристрастием или без?
– Ежели с пристрастием, то я сию минуту превращусь в черного таракана. Сомневаешься? Закрой глаза и открой на скрип половиц!
Половицы скрипнули, Дмитрий Иванович открыл глаза, глянул на пол и глазам не поверил: бежит к порогу черный таракан и шевелит усами! Юркнул в щель промежь дверей и пропал! Похоже, не на простака нарвался князь московский, однако, не ударил в грязь лицом, не опростоволосился, а достойно вышел из дурацкого положения, проронив вещее:
– Черный таракан к прибыли!
Тут-то и появился князь рязанский в сопровождении жбанщика и подносников. Едва приступили к поеданию яств, как аппетит перебил ретивый служивый:
– Ольг Иваныч, новость важная – земля в землю провалилась! – Сам видел! Откуда ни возьмись, появилась туча тяжелая, низкая, мрачная. Из нее что-то вылетело, ухнуло, бухнуло и в земле образовался провал. По окружности я насчитал семдесят пять спаренных шагов бегом. Пока размышлял, на дне ямищи вода прорвалась и появилось озеро. Пока удивлялся, вода хлынула через край, еле-еле успел ноги унести… Что это?
Олег Рязанский крякнул и поглядел на землемера. Тот понял и приступил к объяснению:
– Ежели поразмыслить, то свалилось на землю тело небесное. Гулящее, не твердо держащееся на ногах. Сошло со своей криволинейной дороги и стало неуправляемым. Не впервое такое… Лет эдак пяток назад неподалеку от Сасова на реке Цна, где мордва с мокшей вперемежку живет, как рвануло, как шарахнуло…[529]
Но не договорил, вломился в трапезную очередной прислужник:
– Ольг Иваныч, сообщение есть великое!
– Что? Опять летающие тарелки?
– Нет, княже! На ступенях красного крыльца подметное блюдце обнаружено! С выпуклой попочкой и вогнутой тапочкой. Ежели блюдечко аккуратно держать в перстах и нажать на пипочку – звук появляется… Нажать или повременить?
– Нажми, послушаем, – разрешил Олег Иванович, по-былинному облокотясь одной рукой о колено, а другой о столешницу.
Прислужник нажал и трапезная наполнилась чужеземным пением:
– Я кукарача, я кукарача…
Гость московский заткнул уши, Олег Рязанский и ухом не повел, а охранный человек из шиловских шлемников вломился в дверь и заорал во всю ивановскую:
– Стоять! Лежать! Руки на голову!
А из блюдечка в ответ:
– Я папарацци, я папарацци…
С ума можно сойти! После третьего нажатия звук истаял и прислужник деловито осведомился:
– В какой реестр занести сие? Провести по разряду “совершенно секретно” или по разряду непонятных явлений природы типа сохлой лягушки из числа тех, кои живьем низвергались с небес на землю вместе с весенним ливнем?
Олег Иванович велел отдать блюдечко землемеру, коли обнаружен предмет на земле, значит это по его ведомству. Землемер осмотрел блюдечко со всех сторон, ответил:
– Одно из двух: либо совершен прорыв в будущее, либо будущее прорвалось к нам! – и умолк, задрав голову к потолку. Пусть ростом не вышел, а глядит свысока. Если стоит, то столбом. Если идет, то вразвалочку. На вид – неказист, а лоб, как у Сократа. Впрочем, и Сократ, говорят, был сутул и кривоног. Но зачем мыслителю ноги, если есть голова?
– Почему замолк? – прервал затянувшуюся паузу хозяин.
– Ольг Иваныч, что касается происхождения мелких летающих предметов, то мы с тобой неоднократно обсуждали эту животрепещущую тему.
– А ты объясни еще разок новому человеку, пусть гость наш, Дмитрий Иванович, князь московский, послушает.
Княжье повеление обсуждению не подлежит и землемер проникся ответственностью:
– Залетающее на землю тело, будь оно круглое или овальное, или с дыркой посередине наподобие бублика, с огнями по кругу или огненными драконьими хвостами, летящие в одиночку либо стаями, упав на землю оставляют зримые следы то там, то тут…
С чая лиха не бывает, проговорили за столом до полуночи, а наутро хозяин предложил гостю:
– Не желаешь ли поохотиться, Дмитр Иваныч, на зверя стадного… Оленя, к примеру, от волка отбить либо на кабана дикого? А то мои посадские жалуются, что кабаны с твоей стороны их огороды перекапывают. Или соколиную охоту предпочитаешь?
Порешили отправиться на кабанью. Залягут засветло у кабаньего водопоя и ждать будут… Днем вепрь ломится напролом, на силу надеясь. Мчит на тебя с бешеной скоростью, а ты стой, не паникуй, жди, когда ему до тебя останется всего ничего, сделай шаг в сторону и секач непременно пролетит мимо! Двухметровая неповоротливая туша не может изменить угол атаки, если до цели всего две сажени. Ночью вепрь осторожен. При весе в треть тонны движется бесшумно. Ни одна веточка не хрустнет под копытом, ни один кустик не шелохнется. Прет на тебя глыбою, а ты сидишь тихо-тихо…
Размечтались… Взяли лошадей в конюшне, обогнули псарню, овчарню, бочарню, павлина с хвостом глазастым, а у ворот путь преградил окрик стражника:
– Кто?
– Свои!
– Пароль говори, а то своих я мигом чужими сделаю!
– Ты что ослеп и не видишь кто пред тобой? – потряс кабаньим копьем Олег Рязанский.
– Знамо вижу, что ты есть князь наш, Ольг Иваныч!
– Так открывай!
– Не велено мне лиц княжеского достоинства без сопровождения из ворот выпускать. Мало ли что произойти может без присмотра. Конь споткнется, людишки хмельные созорничают… Толпа она и есть толпа. Неуправляемая. Запрещено выпускать тебя одного!
– Эй, – окликнул Олег Иванович проходящего, – иди сюда, держись за стремя!
– А разрешение на выезд где?
– Да ты, служивый, вконец спятил! – осердился Олег Рязанский и хвать за кабаний нож, – что хочу, то и ворочу!
– Так-то оно и так, Ольг Иваныч, а без писчего распоряжения начальника караула не могу ворота открыть. Действую по твоей же инструкции. Так что, хоть стой, хоть падай, а за пределы двора тебя не выпущу. Сам ввел такое правило!
– А сейчас сам же и отменяю!
– Отойди от ворот, Ольг Иваныч, не смущай меня, а то как вдарю кулаком промеж глаз твоему коню, зубы посыпятся! Ты, князь, свою работу выполняешь, а я свою. И пусть твой компаньон не зыркает на меня своими глазищами, все равно не выпущу, будь у него хоть семь пядей во лбу!
Возле ног стражника пес-волкодав. Хвост в дрожи, уши – настороже, бока вжаты, весь в готовности: либо нападать, либо спасаться. Князь московский отступил подальше, изобразил широкую улыбку:
– Ишь ты, обычно бывает наоборот: жалует псарь, да не жалует царь… А ну, как пройдусь плетью по спине да бокам!
– Руку-то на чужое добро не замахивай! А то дохну на тебя нутряным газом либо выхлопом, враз ляжешь на землю и упакую тебя по всем правилам, не повредя ни одного подвижного члена. По инструкции! Не положено князьям поступать по-людски. Если надел на себя бремя власти – поступай по порядку тобой заведенному. В свою опочивальню когда хошь входи и выходи, а в остальных случаях с оповещением по какому поводу и во время означенное. По уставу.[530]
Гость московский похлопал хозяина по плечу:
– Ну, что, Ольг Иваныч, дали нам от ворот поворот?
Туча тяжелая, провислая разразилась ливнем, дав повод князю рязанскому достойно завершить пререкания. Бросил поводья стремянному и увел разгоряченного гостя в княжьи покои, где князь сам себе хозяин…
Наутро московский гость засобирался в путь. Олег Иванович дал лошадей, проводников, сопроводителей, чтобы короткой дорогой по мещерскому глухоманью без проволочек доехать до цели. Самолично проводил высокого гостя до росстани на порубежье. Вроде бы честь оказывал, а, может, почетно конвоировал?
– Славно пообщались, – сказал прощаясь, – чаще встречаться надо бы. Как бы случайно, запросто…
Развернул коня и враз исчез, то ли в тень от дерева превратился, то ли в само дерево прямо на глазах князя московского.
Поскольку считалось, что посол – лицо неприкосновенное, то в юрту Мамая его доставили, не прикасаясь. Завернутым в кошму с колючим ворсом и с завязанными глазами. Чтобы посол не знал, где находится золотая мамаева юрта. Хотя всем было известно, что мамаева юрта стоит на мамаевом кургане. Но порядок требовалось соблюдать.
Парадная юрта поражала размерами. В ней свободно помещалось четыре быка с повозкой, на которой юрту перевозили с места на место. Внутри войлочные стены сплошь в коврах. Для тепла зимой, а летом для прохлады. На полу мангал с тлеющими углями. Вверху – отверстие для света и дыма.
Епифану Корееву, послу от князя рязанского было жарко, но соблюдая этикет, он не смел ослабить даже перевязь на животе.
После банальных фраз о здоровье хана крымского и князя рязанского, их отпрысков и прочих родственников, короткий церемониал по протоколу: привез-предъявил-принял. Без расписок. По деловому и без эмоций. Хотя бывали случаи, когда Мамай топтал ногами дары посольские. Но если подношение и было принято, это еще не означало, что вопрос решится положительно. Результат будет известен позднее. Действием либо бездействием. А Епифану Корееву результат хотелось узнать сегодня. Поэтому он наклонился к уху Мамая и прошептал:
– К чему эти церемонии, уважаемый беклярибек, ты же осведомлен по какому поводу я прибыл.
Мамай, в ответ, тоже шепотом:
– Я-то знаю, а кое-кому из окружающих знать не обязательно… как это по-русски: меньше знаешь – живее будешь! – и вслух, во весь голос, – Все свободны! Всем удалиться! Ну, что стоите столбами, юрту подпирающими?
– А ты не боишься, уважаемый беклярибек, что в отсутствии твоих телохранителей я могу метнуть в тебя нож?
– Не боюсь. Ты хитрый, но я хитрее. При входе в юрту твой нож изъяли и ты этого, даже, не заметил. Узнаешь? – спросил Мамай и вытащил из-за пазухи нож. Поиграл им. Положил на коротконогий столик.
Еще бы не узнать свой нож Епифану Корееву! Штучное изделие. Рукоять из рога единорога. Жало наполовину обоюдоострое. Подарок князя рязанского за удачно выполненную предыдущую посольскую миссию. Едва взглянув на нож, Епифан уставился куда-то поверх головы Мамая:
– Глянь, беклярибек, что там ползет за твоей спиной?
Мамай обернулся, а Епифан схватил нож. Рукоять удобно легла в ладонь, пальцы сжались…
– Чего медлишь? – усмехнулся Мамай, – или рука не подымается? Так и должно быть. Не зря мой бог бережет меня… Смотри! – и вынул из-за пазухи фигурку деревянную. С разинутым ртом и выпученными глазами. Поцеловал в макушку, погладил… – Кто-нибудь из моих богов-охранителей всегда со мной. Этот, в деревянном обличьи, заступил на смену в ночной караул, чтобы не допустить свершения злого умысла, направленного на меня. Гляди, как он смотрит пристально на твою левую руку! Ведь ты левша, не так ли? А леворуких следует опасаться, как и людей с разноцветными глазами. Сейчас пальцы твои разомкнутся и нож упадет на пол… Убедился? Если я очень захочу, мой дежурный бог сделает так, что левая рука у тебя отсохнет! Взглядом он и убить может, если я дам команду! Он все видит, все слышит и всегда у меня под рукой, не то, что твой урусский бог, который обретается так высоко в небе, что при надобности до него и не докричишься…
Не напрасно учился Мамай у орохонского шамана некоторым методам воздействия на человека. Пусть воздействие было кратковременным, но достаточно, чтобы обезножить противника на миг или поразить слепотой. На этот раз, пощелкав пальцами и вперив взгляд в переносицу Енифа-на, не получил нужного эффекта…
– Бывало, что правители рубили головы послам, но чтобы посол задумал поднять руку на правителя, такого степь еще не слыхала! Однако, ночь близится, а по ночам у нас действует закон: если после появления на небе первой вечерней звезды, караул обнаружит у кого-нибудь недозволенное оружие, то… Поэтому твой нож я конфискую ради твоего и своего спокойствия… Приезжал на той неделе посол от князя московского. С двумя толмачами. Будто мне не известно, что по-татарски московский посол разговаривает не хуже, чем я по-русски. Привез неприятную весть от князя московского, обильно приправив ее златом и серебром, а ты, Епифан, с чем пожаловал? – проявил запоздалый интерес Мамай к дарам посольским, отлично зная, что ни белого сокола ловчего не привез Епифан, ни белого соболя, ни коня туманной масти, ни сабли с травлеными переливами, ни тюков с красивыми тканями. Если с китайскими, то непременно разрисованные огнедышащими драконами. Если из Царьграда-Константинополя, то пурпурного цвета. Тюки с послами перекочевывали туда-сюда-обратно. С годами ткани подмокали, плесневели, теряли привлекательность. Тогда их спешно проветривали для следующей транспортировки. Посольские дары порой бывали весьма экзотичны. Франкскому королю Карлу Великому, принявшему в 800 году императорский титул, багдадский халиф Харун-ар-Рашид послал с послами индийского слона по кличке Абуль-Абаз!
Единственно, что привез Епифан, это берестяной короб, скрепленный по углам железными скобами и навесной крышкой с печатью. Эдакий изящный сундучок размером с человечью голову.
– Открой! – потребовал Мамай.
– А ты не опасаешься, что содержимое увидит любопытный глаз твоего нукера, который прячется за пологом?
– Не опасаюсь. Он ослеплен за излишнее любопытство. Открывай, жду!
По одному из параграфов монгольского свода законов, составленного еще при жизни Чингизхана, лицам ханского достоинства категорически запрещалось прикасаться ко всем неизвестным предметам во избежание нежелательного контакта. Поэтому Мамай и не прикоснулся, хотя, юридически, мог бы. По своему происхождению он был не ханской крови, а всего лишь зятем хана Бердибека. Для первого контакта с неизвестной вещью существовали особые лица. Специально обученные. Ибо сюрпризы имели место. В виде самострела в область сердца или ножа в горло. А монгольским ханам полагалось принимать смерть без пролития крови, ибо вместе с кровью тело покидала и душа. Если они не умирали от старости, болезни или в бою, то во всех остальных случаях их душили, травили, забивали глотку землей, китайским шелком, либо ломали позвоночник.
– Открывай! – еще раз потребовал Мамай.
– Не могу! – противился Епифан, – рязанский князь категорически запретил мне видеть содержимое.
– И ты даже не попытался взглянуть?
– Меньше знаешь – живее будешь… как у нас говорят.
Нашли компромисс. Мамай завязал Епифану глаза поясным платком, сложенным вчетверо, Епифан нащупал и сломал печать, а затем откинул крышку! К счастью, оттуда ничего не выскочило, хотя, бывало, что плевала в глаза кобра. Тогда любой умирал бескровно. И быстро.
Мамай заглянул в сундучок… Побледнел, покраснел, затрясся, глаза на лоб вылезли – того и гляди удар хватит! Захлопнул крышку. Крикнул, чтобы принесли кумыс. Самый крепкий. Из молока белой верблюдицы. Быстроногий служитель принес бурдюк. Зубами вытащил кожаную пробку. Мамай сам нацедил пенящееся питье в две пиалы и одну протянул Епифану:
– Выпьем, чтоб моя голова встала на свое место!
Выпили. Закусили мясом молодого барашка, зажаренного на быстром огне. Выпили еще и хмельной напиток сделал свое гнусное дело – развязал языки.
– У тебя, уважаемый беклярибек, славная родословная! – льстил Мамаю прямо в глаза Епифан Кореев.
– О, да! Я из рода кият, одного из девяносто четырех тюркских племен. Мои предки были именитыми воителями. Они сражались бок о бок с прародителем всех тюркских народов Огузханом, под его белым боевым знаменем с бычьей головой и золотыми рогами!
– Прошлое – прошлому, а свое настоящее ты выковал собственными руками!
– Разве? Ты искусный дипломат, Епифан, третий раз встречаемся и я не перестаю удивляться твоей наблюдательности. Совсем не похож на изворотливого и высокомерного посла князя московского.
– А ты проницательный политик, уважаемый беклярибек, впереди у тебя блестящее будущее!
– О, да! Я пересидел многих ханов… и Бердибек-хана, и Абдуллу, и Амурат-хана, и Мухаммад-хана, и Тулунбека! Я, я – истинный правитель Золотой Орды, улуса Джучи, сына Чингизхана, а не эти жалкие ублюдки из гнезда чингизова! Они способны лишь жрать да тискать женщин, уподобляясь свиньям, валяющимся в собственном дерьме! Им стало лень даже охотиться! Они начисто позабыли, что покровителем рода чингизова был белый охотничий кречет, а не вонючая гиена с поджатым хвостом!
Мамай не преувеличивал, с некоторых пор власть в Орде раздвоилась, ведь, править и управлять не одно и то же. Юридически власть оставалась в руках правящего хана. Его именем подписывались указы, начинались военные действия, фактически же власть была в руках беклярибека в лице Мамая, исполняющего все ханские обязанности. За исключением гаремных.
– Высокая должность беклярибека по плечу только незаурядной личности, – продолжал льстить Епифан и Мамай этому не противился. Даже углублял тему:
– Кто первое лицо по ту и по эту сторону Волги? Беклярибек! При Батые им был одноногий и одноглазый Субудай. Он возвысился до такой степени, что сажал на белый войлок только своих ставленников. Как и я. И, как и я, не проиграл ни одной битвы!
– Однако, уважаемый беклярибек, два года назад удача повернулась к тебе спиной и на реке Воже ты потерпел поражение от рязанских и московских ратников!
– Запомни, урус, не я потерпел поражение, а ханский выползень Бегич! Он валялся у меня в ногах, выпрашивая ударный полк, чтобы разгромить князя московского. Возжаждал славы! Захотел отличиться и в результате неграмотных военных действий позор пал на всю приволжскую степь и на мою голову! У Бегича, как у гнилого зуба, ни хватки, ни твердости, он не умеет раже подоить кобылу! Недоумок, выскочка!
Очень вразумительно говорил Мамай, а Епифан очень проникновенно слушал, не опасаясь перейти ту незримую черту, за которой беседа становилась опасной. Поэтому и уши развесил, кивал, поддакивал, но в меру. Наконец, сказал:
– А не боишься, уважаемый беклярибек, что твои крамольные речи услышит прислужник, спрятаный за бамбуковой ширмой, расскажет другому, тот – третьему?
– Не боюсь. Он промолчит.
– Почему?
– Он не услышит. У него уши отрезаны. За то, что подслушивал.
– Но у меня тоже есть язык и уши!
– Могу же я хоть раз в жизни высказать кому-нибудь то, о чем думаю! Когда я был простым воином, рот до ушей и всему верил, меня просто не замечали, как ту траву, что жует верблюд. Когда назначили сотником, летал соколом, взмывая в небо от радости, что могу сбить с ног волка. Потом стал темником. Десять тысяч воинов подчинялись движению моего пальца, а ближайшие помощники исходили слюной от зависти. Когда стал беклярибеком, самым главным над всеми военными силами, судом и дипломатией впридачу, возвысился до такой степени, что меня стали ненавидеть и бояться! Выпьем?
Выпили. Рыгнули. Заели холодным мясом с застывшим жиром. Ели, бросая еду в глотку, как дрова в топку. Помолчали, выковыривая из зубов застрявшие зернышки зиры, придающие особый аромат мясу.
– Сыграем? – предложил Мамай, бросая на кривоногий столик игральные двенадцатиреберные кости. Из белого рыбьего зуба с изящными вставками из черного забайкальского камня.
Епифан согласился, отлично понимая, что игра в кости опасна, в азарте можно потерять голову и, все же, решил лечь костьми, нежели отказаться. Как новичку, ему везло. Отыграл свой нож. Выиграл кривошеюю хорасанскую саблю и семихвостую плеть из кожи буйвола. В конной атаке такая плеть при правильном замахе под корень срезает человеку голову.
– На что дальше играем? – спросил Мамай.
– На пайцзу! – ответил Епифан.
Мамай в миг отрезвел. Одно дело играть на всякие безделицы, пусть и очень дорогие, но на пайцзу! Пайцза – не просто продолговатая пластина с округленными углами. С отверстием для шнура, чтобы ее носить на шее. Пайцза – это пропуск для беспрепятственного передвижения по территории военного лагеря. Перед носителем пайцзы расступались. На нее смотрели, полузакрыв глаза. Высшего достоинства пайцза была золотой, с изображением тигра. Таковой обладал князь Александр Невский, побратим Сартака, сына хана Батыя.
Коети легли так, что Епифан пайцзу выиграл! Серебряную. Повесил ее на грудь, вытащил из-за голенища фляжку. Посеребряную, с гравировкой по горлышку. Плоскую, чтобы удобно носить в сапоге, в рукаве, в любых походных условиях.
Встряхнул Епифан фляжку, внутри что-то булькнуло…
– От князя рязанского, – торжественно произнес Епифан, – для подслащения горечи утраченного…
– Почему охрана не обнаружила? – взбрыкнул правой ногой Мамай.
– Так уметь надо, уважаемый беклярибек. Нож охрана изъяла? Изъяла. Пришлось пожертвовать одним, чтобы сохранить другое…
Епифан зубами вытащил кожаную пробку, налил по края прозрачную жидкость в две пиалы. Зажег лучинку от тлеющих углей в очаге, коснулся огоньком жидкости и она вспыхнула синим пламенем! Погасил горение и с поклоном передал пиалу опешившему Мамаю.
– Отведай, уважаемый, – и для вразумления сам сделал глоток, похвалив, – хорошо пошла, родимая…
Последовал примеру Мамай, выпил и подумал, что не так-то прост посол от князя рязанского… Дал оценку выпитому:
– Ох, и крепка твоя вода, до самого нутра пробирает!
– Не вода, а водка, уважаемый, из глубоких монастырских подвалов. Изначально придумана для лечебных нужд. От простуды, от зуда в животе, от сердечных колик… Для изведения гнили в ранах, расстройства нервов, поднятия духа. Изобретение века! Прорыв в будущее!
Еще выпили. Занюхали рукавом и Мамая повело в сторону глубокомысленных рассуждений:
– Вы, урусы, глупые, наивные люди. Сначала делаете, потом думаете. А наша башка устроена иначе. Сначала думаем – потом делаем. У вас, Урусов, мозги набекрень и глаза смотрят в разные стороны. Чуть что – деретесь. Друг с другом. Из-за бабы. Из-за старшинства в роде. Из-за межевой земли… И дальше своего носа ничего не желаете видеть. А наши глаза, хоть и узкие, но дальновидные. Мы – как стрелы в колчане, держимся вместе. Веник, как ни крути, хоть гни через колено, – не сломать, а один прутик – двумя пальцами…
Епифан мог бы ответить, что ордынские ханы тоже дерутся за власть между собой, не щадя ни отцов своих, ни братьев родных. За двадцать лет в Орде сменилось двадцать ханов! Но Епифан не пожелал вступать в пререкания и спросил напрямик:
– Когда я получу ответ на послание князя рязанского?
– Завтра, уважаемый хурматали Епифан, не позже ухода за горизонт последней вечерней звезды. Или послезавтра. Днем раньше, днем позже, зачем торопиться? Посол князя московского поспешил с отъездом и застрял в болотине между Ельцом и Дубовым. Почему? Его лошадь хотела ехать в объезд, а посол поехал напрямик. День вытаскивались. Тише едешь – дальше будешь, так у вас говорят?
Еще выпили. Закусили молчанием. Каждый думал о своем…
– Споем? – предложил Мамай, бросая под язык айвовое зернышко, предотвращающее пересыхание горла. Все певцы-хафизы так делают, чтобы не садился голос и звук тянулся необъяснимо долго.
Пели по очереди. Епифан свою песнь, Мамай – свою:
– Мой караул – псы верные, дикие, гончие, с золотыми глазами. Лбы у них медные, стрелы не пробивают их и копья от удара ломаются. Морды их каменны, не пробить ни дубиной, ни молотом. Сердца – железные, языки – кованые, грудь – панцирная, пасть огнем дышит… и… и… – тянул Мамай последний звук по восходящей долго, долго. Потом Епифан пел песню жалостивую, печальную и тянул припев тоже долго и тоже по восходящей…
– Вот умру я, умру, среди белого дня и никто не узнает, где могилка моя…я…
– Душевная песнь, – похвалил Мамай, – душещипательная… И рассуждаешь ты правильно, с тобой интересно вести беседы, не то, что с послом князя московского, который без конца жалуется на несварение желудка. И решил я задержать тебя в ставке подольше. Тебе отведут отдельную юрту, будут прислуживать, как хану, на каждую ночь приводить новую прелестницу, а вечерами мы будем с тобой вести поучительные беседы. На отвлеченные темы. Но… во избежание нежелательных проявлений твоего строптивого характера, тебя прикуют цепью к главному столбу юрты. Что скажешь? Ответишь сразу или подумаешь?
Епифан вскочил с тахты и без раздумий вылил на Мамая ушат непотребных выражений, среди которых самыми приличными были “осквернитель могил”, “пожиратель трупов”, “блудливый шакалий ошметок”…
Мамай тоже вскочил, выдернув из ножен отыгранную им хорасанскую саблю. На одну четверть…
– Что остановился, беклярибек? Замахнулся, так бей! – хохотнул Епифан, зная, что Мамай не сделает этого. По неписаному закону степи, воин не должен обнажать саблю более, чем на одну четверть, иначе обязан применить клинок по назначению. Горе тому, кто пренебрежет правилом! Он будет обречен на презрение всей степи!
Мамай вложил саблю в ножны. Бросил в рот несколько зернышек кориандра. Для успокоения? Или для устранения дурного запаха изо рта? Произнес тихо-тихо:
– Не слышу ответа на мое предложение?
– Я завяжу на своей шее цепь узлом!
– Не сможешь!
– Я подожгу юрту и сгорю с ней!
– Не допустим.
– Считай, что я плюнул тебе в лицо!
– Считай, что я не слышал этого! Язык твой – враг твой. Предлагаю заключить сделку. Ты сейчас споешь мне одну единственную песню, а я верну тебе вторично проигранный нож, кривую хорасанскую саблю и насыплю полный сапог высококачественных серебряных монет, а не жалких фальшивок, надчеканенных в твоей Рязани! И запомни, урус, кто замыслит перехитрить меня, сделает свою жизнь намного короче. Пой!
– Я лучше откушу себе язык!
– Вот этому я поверю…
Мамаевы нукеры были обеспокоены. Уже солнце село. Уже небо вызвездилось. Даже собаки перестали выть на луну, а беклярибек не звал их ни для отчета, ни для последующих распоряжений. Не выдержав неизвестности, начальник караула откинул полог входа в юрту. Вошел. На топчане с высокой резной спинкой храпел урусский посол на двух, нет, на четырех подушках, а на полу, на заплеванном войлоке, лежал, скорчась, беклярибек, положив под голову сундучок, привезенный послом князя рязанского, и плечи его вздрагивали…
Начальник караула поспешно задернул полог, иначе беклярибек прикажет вырвать ему язык, если догадается, что караульный видел, как он плакал…
В любой княжьей дружине всегда отыщется десяток-другой воинов, нацеленных на выполнение особо важных поручений. Молодцы подбирались один к одному, бедовые, с мгновенной реакцией на ситуации, жилкой творческой… К примеру, почему стрела, пущенная всадником на полном скаку, летит быстрее, нежели чем у пешца? Или, почему не может быть таких крепостей, которых нельзя взять?
Во главе рязанских шлемников – спецназа четырнадцатого века, башковитый Федор Шиловец. Тощ, длинноног, грабки лопатой – не ладно скроен да крепко сшит. И пусть в брюхе временами солома, зато шапка с заломом. И сам с закидоном. В расхлябанный хмурый день, не взирая на ветер порывистый, для отработки навыков владения телом и оружием, отдал команду:
– К месту стрельбища по зайцам бегающим… с дистанцией на круп лошади… на рысях, марш!
Стрельбище не гульбище и десять всадников спешились в приовражье у лужков Стенькиных. Огородили сетями ловчими пространство полянное, куда запустили, вытащенных из плена мешка, двух длинноухих. Снаружи привязали пса гончего, и началась потеха! Зайцы мечутся, пес слюною исходит, отборный стрелок пускает стрелы из лука и все мимо! Федор Шиловец в ярости:
– Сверну шею! Оторву руки!
– Тетива порвалась…
– Если одна тетива рвется, натягивай две!
– От уха до уха трудно растянуть две тетивы руками…
– Тогда натягивай тетиву лука с помощью ног! Как китайцы! А почему твои стрелы мокрые?
– В колчане отсырели…
– У плохого стрелка и меж ног сыро! Дальность поражения сто шагов, а из семи стрел всего два попадания! У тебя что глаза разные или не видят дальше своего носа?
– Так ветер сбоку…
– Учись пускать стрелу на звук с завязанными глазами! Мы же рыси, а у рысей отменный слух!
В ответ – дождь проливной. Косыми струями взахлест. Укрылись под навесами косарей лужков Стенькиных, чем незамедлительно воспользовался Федор Шиловец, велев каждому выжать двухпудовый межевой камень, удобный для захвата руками. По девять раз с тремя подходами. Стоя, лежа и вприсядь. Каждому, кроме балабола уразинского весом всего в два с половиной пуда. Однажды его вместо камня выжимали, для разнообразия. Зато уразинский на всем скаку пролезал под брюхом своего коня и рядом бегущей лошади. Всякому свое умение.
Затем, Шиловец перешел на отработку сметливости:
– Сколько будет попаданий, если стрелок выпустит десять стрел на тридцать отсчетов?
– Ни одного! Никто не в состоянии натянуть десять стрел за столь малое время.
– Как определить погоду на завтра?
– Если ночью светит луна, это еще не значит, что днем будет сиять солнце. Погода непредсказуема как баба, даже, если ее ублажить!
Шкловские шлемники загоготали так, что кони шарахнулись, но их предводитель мигом пресек веселье:
– По одному… вокруг лужков Стенькиных… с дистанцией на пол шага… бегом… босиком… марш! – и первым рванул в пробег под обложным дождем, а после, на просыхе, вновь выспрашивал:
– Какие существуют оборонительные сооружения супротив вражьих нашествий?
– Змиевы валы, Траяновы валы, Адрианов вал, Ярославовы засеки, Козельский крепостной ров…
Затяжную паузу прервал дремотный голос легковеса уразинского:
– Китайская стена, Кремлевская стена, Берлинская стена, линия Мажино, линия Маннергейма…
– Чего мелешь, пустозвон уразинский? Солнца нет, а будто перегретый?
– Знать не знаю и ведать не ведаю, что из нутра моего само собой выскакивает.
Не впервой с ним происходит подобное, вздремнет и забормочет непонятно что… В таких случаях Федор Шил овец встряхивал его внеочередным вопросом:
– Перечисли-ка подручные средства защиты и нападения?
– Грязь, пыль, колья, дреколья, палка с одной петлей, палка с двумя петлями….
Наконец Федор Шиловец обратил внимание на скучающего молодца от князя рязанского, присланного взамен одного убыльного:
– Эй, новенький, поведай нам, соратникам твоим, что делать особенного умеешь, какой силой владеешь?
– Свистун я.
– Так свистни!
Новенький свистнул. Вроде негромко, но кони недовольно взбрыкнули. Засвистел иначе, утробно, и зеленая листва с ближних тополей скорежилась и посыпалась вниз. Свистнул резко, направив звук рукой в сторону всадника, скачущего во всю мочь к ним, и всадник, бросив поводья, зажал уши руками!
Оценили шиловцы талант новенького, по плечам похлопали, слегка ребра пересчитали, а недовесок уразинский встрепенулся от свиста, затараторил:
– …убойная сила пистолета Макарова – пятьдесят шагов, стрелы каленой – сто шагов, ежели цель в обеих случаях стоит по стойке “смирно”, а стреломет Калаша с прикладом укороченным для стреляния с плеча, с колена, от бедра веером, врассыпную – на сто двадцать шагов…
– Очнись, – ткнул уразинскому под ребро Федор Шиловец, – если в самом деле существуют Калаши-стрелометы, значит, их где-то делают. Если делают, то и продают, а раз продают, значит, и купить можно… – и вторично дал под дых балаболу уразинскому. – слышь, браток, вздремни на чуток и постарайся выяснить место сбыта Калашей со стрелами.
– Зачем дремать, ежели то место я собственными глазами видел!
– Где?
– В Москве на Лубянке, в лавке купца Калашникова.
– Значит так… Поскольку лишь ты один знаешь как выглядит этот Калаш-стреломет, то тебе и ехать за ним. От Рязани до Москвы 160 верст.
Садись на коня и вперед! Одна нога здесь, другая там и чтобы ты на четвертый день возвернулся с товаром!
– А теперича я стану подсчитывать, – окончательно проснулся урюпинский, – кратчайший путь это полет стрелы, а конная дорога извилистая. С ухабами, рытвинами, поворотами… А еда коню? А отдых коню? Приплюсуем день на стояние в очереди за товаром, на разглядывание товара, на ощупывание… Поторговаться надо? Надо. А обмыть покупку? На все про все пять дней требуется, не менее!
– Ты что, уразинский, на коне скакать разучился? Князь наш светлый Ольг Иваныч путь этот за сутки отмахивает, день – туда, ночью – обратно!
– Так у Ольг Иваныча конь – тулпар, не знающий усталости, а у меня обычный, с тяжелыми подковами, вислым животом, короткошеий…
– У соседской девки всегда коса толще, а у ее папаши кулак тяжелее! Так что, садись в седло и со сменной лошадью на предельной скорости… марш, марш!
Но марш-бросок за Калашами-самострелами не состоялся. Оглушенный свистом всадник, пришел в себя, прочистил уши и превратился в порученца князя рязанского с устным распоряжением о незамедлительном явлении к нему Федора Шиловца.
Отсутствие вестей – плохая весть и князь рязанский, решив поторопить события, поставил перед Федором Шиловцем задачу: отыскать и привезти результат посольской миссии Епифана Кореева. Результат, предположительно, находится в юрте Мамая в берестяном коробе размером с человечью голову и на выполнение поручения отвел четыре дня.
Федор Шиловец почесал затылок:
– До мамаева стойбища верст двести с гаком. Ежели конь на марше проходит в день верст семьдесят, то сколько потребуется времени на путь туда и обратно плюс день на выполнение поставленной задачи в самом центре мамаева логова и запасным днем для непредвиденных обстоятельств?
– Каких?
– Земля вспучится перед носом коня или седок потеряется, искать придется, известно же – свои своего никогда не бросают…
– Теперь я буду подсчитывать, – сверканул глазищами князь рязанский, – если у коня отсутствует прыть, значит, ленив его хозяин. Или ты позабыл о знаменитых скачках Владимира Мономаха? Путь от Своей вотчины в граде Чернигове до отцова стола в Киеве он сто раз преодолевал за одно и то же время – от заутрени до вечерни, а это девяносто неоднократно промеренных верст и конь его не спотыкался!
– Так у него, говорят, под седлом был потомок крылатого коня Александра Македонского!
– А князь полоцкий, Всеслав Брячиславович, выезжая из Киева поздним вечером, прибывал в Тьмутаракань до крика первых петухов!
– Так он, говорят, обладал великими чарами!
– Разве не Илья Муромец, отстояв заутреню в Муроме, сел на коня, хлестанул чубарова и к обедне оказался в Киеве?
– Так он в одиночку! А у нас в команде есть один нестандартный седок, отвратительно переносящий тряску. Укачивает его, бедолагу, медвежьей болезнью мается. А без него нельзя обойтись, он у нас незаменимый!
– Менять ему штаны и лошадей ежечасно и чтоб через пять дней вернулись все живыми и здоровыми! Вопросы есть? Вопросов нет, – и перекрестив Федора Шиловца, гаркнул, – ты еще здесь?
У Дмитрия Ивановича, князя московского, свои заботы… Военный лагерь Мамая, отягощенный обозными повозками, овечьими отарами, почти вплотную придвинулся к рязанскому пограничью и московский князь спешно разослал к удельным правителям гонцов с оповещением об ополчении. Гонцы дружно возвращались с подтверждением о готовности. Но тверской князь, рязанский и суздальский отмолчались. К тверскому князю Дмитрий Иванович направил своего двоюродного брата, с суздальским – своим тестем, строптивым сродственником, решил переговорить лично, а к рязанскому отправил доверенное лицо – дознавателя Щура для деликатного выяснения гражданских позиций князя рязанского.
Заночевать Щур остановился в доме у собрата по сыскному ведомству. Перво-наперво задал корм своему коню. Для налаживания контакта с батюшкой-дворовым, положил на приступок ступени хлебное угощение, дабы дворовой приглядел за его конем, ибо хвост щурова коня в масть хвоста хозяйской лошади и бороды хозяина дома. Иначе приблудная ласка так заласкает его коня, что конь к утру будет весь в мыле!
В заботе о коне и уловил Щур обрывок разговора за досчатым забором. Один голос мужской, густой, басистый:
– Уезжаю поутру на несколько дней, останется времечко, в отчий дом загляну проведать матушку с батюшкой.
В ответ голос бабий, визгливый:
– А заодно и брошенку свою беззаконницу навестишь? Она кто? Ни рыба, ни мясо, одним словом – солома!
– Цыц! Брошенка живет в суздальской стороне, а мой путь на юг, к Дону, по спешному заданию князя нашего Ольг Иваныча!
– Охотиться?
– В эту пору в диком поле только волки рыскают!
– На сенокос?
– Какой сенокос, ежели война на носу, не лясы точить надо, а мечи затачивать! Твое дело к утру начистить до блеска двойную цепь на шею и к поясу Михайлу Потапычу…
Пошевелил Щур мозгами, приник глазом к щели междосчатой, узрел мужика бровастого с глазами щелястыми… Что-то знакомое показалось в его облике… Не он ли мельтешил возле князя рязанского в битве на Воже два года назад супротив золотоордынского хана Бегича? Информация, как чужая баба, сама лезла в руки! Для перепроверки прильнул к щели другим глазом, а оттуда на него в упор уставился звериный зрак и духом зверским дохнуло! Щур отпрянул, перекрестился, свят, свят, свят… Мужик застенный медведем обернулся!
За ужином поинтересовался у хозяина, чем дышит его сосед, чем на хлеб зарабатывает…
– Сергач-то? Мужик справный, ярославского роду-племени. У них, ярославских, как? Носы с двумя дырками, все разнюхают! А ноги – враскорячку, ни одна девка не убежит! Ездит туда-сюда по торгам– ярмаркам, гуляньям-праздникам, то ли что продает, то ли покупает. Неделю в разъезде, а три недели кормится. Скользкий, вроде сома придонного, хвать его рукой, а он меж рук норовит просочиться… Хозяйка его – сущая медведица в юбке, рычит на него, огрызается… И чего Сергач в ней нашел? Ни сено, ни солома, одним словом, найденка брошенная…
Думал, думал Щур и наутро отправился по следам человека застенного…
Шиловские шлемники тоже пустились в путь-дорогу едва засветлело небо. Иван большой с Иваном маленьким. Кондак с рысью. Сергач с медведем. Двое уразинских и седьмым Федор Шиловец. Пролесьями, оврагами, проторенной дорогой. Не прячась ехали, пусть видят селяне, косари, рыбаки, охотники, что спешат скоморохи-увеселители на свадебку не то в Пронск на Проне, не то в Донск в Придонье…
Жизнь, впрочем, поправки вносит. Скакать и скакать бы, да нарвались на настоящую свадебку. Со смехом и перезвонами навстречу женихов поезд. Потеют в кафтанах бархатных, в шапках лисьих-куньих-беличьих… Мать женихова, в плаче, дружки жениховы в плясе, все как полагается. По обычаю, весь встречный люд обязан уступать дорогу, даже стовозые обозы торговые. Витают в воздухе слухи о мамаевом пришествии и народ спешит досрочной свадебкой возместить людскую военную убыль прибылью…
Потом через заболотину перли в объезд не к добру встреченному лысому волку. Только разогнались, опять сворачивать – упокойного несут на погост, а путь покойному перейти, значит, болезнь его на себя взять…
Так и ехали, то вразхлеб, то с ветром в спину и в хвост, и в гриву. На ходу жевали пшено, вяленое мясо, корень девятисильный. Вдруг Федор Шиловец попридержал ход:
– Что-то нас, братцы, поболе стало? С утра – семеро, а к вечеру уже восемь? Явный перебор, один лишний… – и ущемил за ухо восьмого лишнего, уже им заарканенного:
– Кто ты и звать как?
– Щур я, из коломенских Щуровых, из птичьих.
– Ежели ты из птичьих, то мы из кошачьих! – ответил Шиловец, отпустил чужое ухо, собрал аркан кольцами, потянулся, изогнулся, взвился вверх прыжком на всем скаку, зарычал, перевернулся, ну, чисто рысь! Конь фыркнул, рванул рысью, за ним все остальные. От неожиданности Щур отстал, а когда нагнал услыхал вопрос:
– Чего к нам пристал иль дорога узка?
– Не по своей воле, а по княжьему разумению.
– С какой целью?
– Для усиления. Восемь человек, яснее ясного, более семи, верно?
– Красиво поешь!
– Здоровья князю! – Восьмой лишний истово перекрестился, а Шиловец, себе на уме, стал ваньку валять:
– Коли так – целуй крест!
Щур вытянул из-за пазухи нательный крестик, поцеловал.
– Теперича поклянись!
Щур пал на колени, поклялся по древне-русски: оружием, богом человечьим, скотьим и курьим. На словах, ибо клятва на мече, что вошла в моду со времени князя Игоря неосуществима, мечей-то с собой у шлемников не было. Мирные граждане, едущие по мирным делам, оружием не обзаводятся.
Но и на этом не закончилась проверка главаря шлемников:
– Ешь землю из-под копыта моего коня!
Щур съел и не подавился. Он не был клятвопреступником, за что полагалась страшная кара. Он действительно служил князю. Но не рязанскому, а московскому.
Фантазия у неугомонного Федора Шиловца еще не иссякла. В запасе оставалось испытание огнем, щучьим глазом, свиным рылом… Но времени не было и он свернул мысли, как и аркан, кольцами. С радушием распахнул руки:
– Знакомься! Справа от тебя рысью идет Кондак с рысью. Коня на ходу подковать может. Слева – медвежатник Сергач. Молчун, слова из него клещами не вытащить, только с медведем и разговаривает…
Облик молчуна восьмому лишнему был знаком, однако, вчера вечером он за изгородью очень был разговорчивым. Не двум ли хозяевам служит молчун и как вообще понимать приговорку: “не бойся болтливого – бойся молчаливого”?
– Впереди на гнедом коне, уразинский щебетун Шабарша!
– Узкоглазый?
– Если глаз узкий это не значит, что он плохо видит. Не хуже степняка разглядит на расстоянии версты дым от костра или пар от кипящей воды в котле. Впереди смотрящим у нас числится. Вслед скачет еще одна птичка певчая, может, споетесь? А ну, свистни, свистун!
Свист раздался – зажимай уши! В силу привычки, лошади шлемников привычно рванули, а конь Щура обморочно споткнулся, закачался словно мужик в пьяни и пал наземь вместе с хозяином. Шиловцы заржали, только ленивый не прошелся бы плетью по его спине.
Нагнал Щур шиловских лихачей и не заметил как снова вылетел из седла и оказался вновь на хорошо унавоженной земле. Встал, отряхнулся, напоролся на вопрос:
– А поведай-ка нам, восьмой лишний, что делать умеешь, каким талантом владеешь? Я, при надобности, деревом могу прикинуться: ни объехать, ни обойти, везде ветки торчат. Недомерок уразинский любого убол-тать может, у него и прозвище подходящее – Шабарша, болтун, щебетун, пустомеля. Младший братец путятинский запросто бабой оборачивается для отвлечения, а у тебя какие способности?
– Пыль в глаза умею пускать, через стойбище мамаево так пройду – ни один сторож не остановит!
– Шарлатанить всякий из нас горазд, а ты сейчас удиви нас чем-нибудь особенным?
Шур прищурил левый глаз и вперился им в спину впереди идущего… Тот обернулся, вскричал радостно:
– Братцы, это же побратим мой! Неделю назад рубахами нательными в бане обменялись!
Шиловские шлемники вновь заржали – в побратимах оказалась баба грудастая с лицом младшего братца путятинского! Вот и разберись, что к чему и по какой базарной цене: московской или рязанской?
Далее поехали. На обочине лесорубщики в зубах ковыряют: рубить иль не рубить лес! Бабы вослябинские с серпами сидят на поле, гадают: жать иль не жать жито спелое? За ними, на лугу, мужики башками небо подпирают: косить иль не косить траву-мураву, коли войной пахнет? Свои конники пойдут – урожай воинам на прокорм отдашь, чужие пойдут – сами возьмут. А не возьмут – потопчут. С испокон веков любая армия кормится с населения.
Едут шлемники далее… В предотвращении усталости в седлах сидят расслабленно, левая рука плетью висит, глаза дремлющие. Лишь впереди идущий держит ритм хода коней. По примеру гуннов, одолевших путь от забайкальских гор до франкских равнин почти без остановок. Ни котлов, ни шатров, ни обозов. Мясо вялили под седлом лошади. Спали на ходу, по очереди. Они и женщин любили, перебрасывая их через седло друг другу. Вождь гуннов, безбородый Атилла, при встрече с иноземными правителями заносчиво заявлял о готовности вести мирные переговоры, но при условии, что противная сторона тоже будет сидеть в седле…
Едут, едут шиловцы оврагами-буераками, донскими кучугурами, задонскими чукурами с травой степной. В траве пища бегает. Двуногая в перьях, четвероногая в шерсти… Уже видны кострища, повозки, верблюды, кони вьючные и на холме, похожем на перевернутый казан для плова, открылась взору походная юрта Мамая, увенчанная бунчуками из хвостов конских по числу десятитысячных табунов. Знать не зря шиловский десант хлестал коней, ласкал коней, за полтора дня управились! Вот она – ставка Мамая! С тройным охранением. Ночным. Дневным. Дежурным.
Федор Шиловец привстал на стременах:
– Ну, восьмой лишний, пришло твое время… – Пошарил за пазухой, протянул Щуру щепотку измельченных кореньев: – Пожуй, друг, чтобы в самый ответственный момент не чихнуть и не закашляться… (Сам Суворов будет возить этот корень в специальном возке, с приказом повару добавлять девясил в солдатский чай. И его солдаты никогда ничем не болели.)
Озабоченность Федора Шиловца оказалась напрасной. Его шлемники без задержки проехали внешнее ограждение из кольца походных шатров, через внутренний общевойсковой заслон. Без досмотров, без вопросов. Едва взглянув на Щура, охрана поспешно отодвигала заградительное копье, а встречные почтительно уступали дорогу. Неподалеку от юрты Мамая – воткнутые в землю копья – походная коновязь. Шкловские шлемники спешились и Щур первым бросил поводья караульному:
– Эй, ты, чебурек без начинки, привяжи лошадей и не забудь дать им корму!
Далее шиловцы двинулись пешим ходом. Дежурный дозор к урусским скоморохам не имел никаких претензий. Он цепенел при виде пайцзы на груди впереди идущего. Серебряной пайцзы. С изображением орла в полете – знака беспрепятственного передвижения по ханской ставке от часа утренней зари до часа заката солнца. Пайцзу, как охранную грамоту, давали купцам для развития торговых дел, иноземельным послам, лицам духовного звания и даже неодухотворенным предметам… Пайцза на груди Щура была поддельной! Но никому и в голову не могло придти, чтобы засомневаться в ее подлинности, настолько велико было уважение к знаку.
Расстелив ковер, скоморошники начали представление. Белка в колесе вертится, обезьяна визжит, коза блеет, медведь кланяется, Сергач-поводырь потрепал его по загривку, заблажил по-татарски:
– Ну-ка, Михайло Потапыч, подымись на цыпочки да пройдись перед публикой, изобрази, как пень трухлявый к молодой ханше в юрту заглядывает?
Воины из охранной сотни едва не падали от хохота, взирая на медвежьи ухищрения.
Всю ночь Мамай ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился и думал-думал – по какой такой причине мед лит московский князь? Почему, ополчившись, он пошел не на юг, а повернул на восток, на Коломну? Ради чего сделан этот маневр? Или он, Мамай, разучился понимать противника? Годом ранее заметил, что стала пропадать его тень. Не в полдень, когда тень настолько мала, что ее можно и не заметить, а постоянно. Пока Мамай был в силе – тень была, а после поражения на реке Боже тень стала бледнеть, растворяться, появляться там, где ее не должно быть, из-за чего возникала путаница во времени и пространстве. Это раздражало, ибо жизнь с тех пор стала половинчатой: один глаз на восток смотрел, другой – на запад. В целях личной безопасности приказал ставить две одинаковые юрты, чтобы никто не знал в какой юрте находится Мамай, а в какой двойник. Даже сам Мамай иногда путался… Вот и сейчас, для выяснения места своего пребывания распорядился позвать шамана. Тот явился и в момент определил причину:
– Иккиниланиш! Раздвоение личности! Надо бить в бубен, нет, в два бубна!
– Якши, хорошо! И еще раз хорошо! Но это потом! А сейчас заглуши мою сегодняшнюю боль…
– Душевная боль опаснее телесной, – отозвался шаман и закружился в таком бешеном темпе, что сам не выдержал и в умопомрачении упал на ковер:
– Яман, плохо! Очень плохо! Не дает покоя тебе урусский сундучок, привезенный послом рязанским. Можешь хоть десять раз на день перемещать сундучок с места на место, унести его в другую юрту, бросить в реку, сжечь… Но память о содержимом не сожжешь! Память не уничтожаема!
– О-о… если бы ты знал, что там внутри…
– Я знаю.
– Ты посмел заглянуть?
– Мне о том рассказал бубен.
– А теперь расскажи и мне!
Шаман трижды ударил в бубен, сказать правду Мамаю – язык не поворачивался. Как выразить-то, о чем промолчать лучше? Не иносказательно ли:
– Твой любимый пирамидальный тополь – опора и надежда твоего сердца, срублен невежественной рукой… Ствол почернел и растрескался, корень иссох и превратился в прах… Не подымется к солнцу и его отпрыск…
– О-о… – простонал Мамай, – я полагал, что все это мне приснилось. Убери бубен, шаман, и поговори со мной на человеческом языке. Что предпринять мне, чтобы освободить душу от тяжести груза?
– Следует один груз заменить другим. Ударом ответить на удар. Болью нанести боль! Когда Угедейхан, младший сын Чингизхана, покорил северный Китай, сломав китайские рати словно сухие сучья, у него вдруг пропал голос и он онемел! Приближенные созвали самых сильных шаманов. Посредством гадания на бараньих лопатках удалось установить, что исчез голос из-за неистовства духов, осиротевших от безлюдья захваченных городов. После гадания на бараньих внутренностях выяснилось, что духи потребовали возмещения. Жертвы. Человеческой. Откупившись таким способом, Угедейхан получил назад свой голос. И тебе следует поступить соответственно. Голову на голову! Баш на баш!
– Замахнулся, так бей!
– Чингизхан говорил: полевые дела полагается решать в поле, домашние – в доме. Когда у повозки ломается оглобля, быку с места ее не сдвинуть! Когда полководец не знает, что ему делать, ему не одержать победу! Думай, почтеннейший, думай, в твоем распоряжении ночь… – пропел шаман и в очередном исступлении стал кружить вокруг главного столба юрты до тех пор, пока у Мамая душа наизнанку не вывернулась…
Наутро оба очнулись от громкого хохота по ту сторону юрты.
– Что за веселие? – проявил интерес Мамай, падкий на всяческие развлечения. – Если пришли бродячие дервиши – пусть войдут, их любопытные сведения – достойная пища для размышлений. Из прошлогодних россказней стало известно, будто в Самарканде вошел в силу некий эмир Тимур с каплей крови чингизовой через барласский род. Поживем-увидим, что из него получится, не таким выскочкам рога обламывали…
Вернулся шаман и сообщил, что не дервиши бродячие развлекают народ побасенками, а скоморохи урусские. С белкой, мышами и медведем с рысью. Поскольку любая боль ищет своего врачевателя, то для Мамая смех – наилучший лекарь. И если беклярибек прикажет позвать увеселителей…
Мамай приказал, но с оговоркой:
– Медведя не надо, а насчет рыси не возражаю, посмотрим, на что она способна…
Первым в юрту вошел Щур. Осторожно, чтобы не задеть, переступил порог. Поклонился низко. Выпрямился. Но уже без пайцзы на шее. Мамай не простоватый воин из караула, Мамай может полюбопытствовать за что пожалована пайцза, когда и кем дадена… За восьмым лишним вошел, приплясывая, Кондак с рысью на плечах, похожей на воротник с глазами и ушами хвостатыми. Следом Шиловец с двумя клетками. В одной белка в колесе бегает, в другой – мышки белые прыгают через жердочку…
Между Мамаем и скоморохами шаман мысленно, для порядка, провел невидимую черту, которую не в силах преодолеть ни один злой дух: ни зубастая Укия, ни туманная Нукия, ни плохо видящая сущность, коварно ютящаяся в лишней, пятьдесят первой жерди в остове юрты.
Мамай вспомнил детские годы, развеселился, стал тыкать в белку пальцами, спросил по-урусски:
– А что будет, если перед пастью рыси открыть клетку с белкой? Съест рысь белку или не съест?
Федор Шиловец ответил на мамаевом речении:
– Как скажешь, господин беклярибек, так и сделаем. Если пожелаешь, то клетку с белкой можешь открыть сам.
Мамай пожелал. Ковырнул пальцем защелку и белка мигом очутилась в зубах у рыси! Падая на пол, беличья клетка задела клетку с мышками, дверца расщелкнулась и мышки выскочили наружу! Одна из них, дрессированная на такой случай, юркнула под халат Мамая и Мамай, бесстрашный в боевых схватках, взвизгнул по-бабьи, вспрыгнул на топчан и сбрасывая с плеч халат сшитый из беличьих хвостиков, заорал:
– Немедленно изловить этих тварей!
Щур с мышиной юркостью ухватил двух беглянок, повертел свою добычу перед самым носом Мамая, отчего тот снова подпрыгнул, и засунул мышек в мешок. Туда же последовал, отысканный Федором Шиловцем берестяной сундучок, ради которого и была затеяна вся эта комедия. Улучив момент, Щур приоткрыл крышку и обомлел… Не всегда голова твердо держится на плечах…
Изловленных мышей пересчитали и Мамай велел комедиантам исчезнуть. Но главарь шлемников, руководитель аттракциона, нахально протянул Мамаю руку:
– Бахшиш полагается, уважаемый беклярибек. Достойное вознаграждение за полученное удовольствие.
Развязал поясной платок беклярибек, а там пусто! Нет ни одной таньги! Стоит моргнуть глазом и принесут ему все, что хочет… хоть чашу Джамшида, на дне которой видно все происходящее на земле… хоть хурджин микробов, о которых поведал всему миру ученый врачеватель Абу-Али ибн Сино, хоть собольи пеленки, принесенные в день рождения Чингизхану. Удивительно, казна есть, а денег на карманные расходы – нет! И тогда Мамай бросил Федору Шиловцу свой бесценный халат из рыжих беличьих хвостиков плюс чувяки без каблуков, то есть, пожаловал “сарану” – одежду с головы до ног, поистинне ханский подарок…
Возвращались скоморохи-шлемники с высоким чувством выполненного долга. Мелькали в обратном порядке задонские чукуры, донские, кучугуры, бучугары, россоши… На третьем распадке Федор Шиловец попридержал коня, оглядел всех:
– Что-то нас, братцы, поменее стало. На выезде из гнездища мамаева все были на месте, а сейчас одного не хватает! Восьмой лишний есть, так кого же нет?
Пересмотрелись. Пересчитались. Батюшки, Михайло Потапыч в отсутствии! Лошадь его есть, а наездника нет! Не вынес Потапыч бешеной скачки, свалился от медвежьей болезни. Вот оно – непредвиденное обстоятельство, предвиденное Федором Шиловцем!
День ушел на то, чтобы отыскать потерю, известно, ведь, что свои своего не бросают! Михайло Потапыч так обрадовался, что снова пустил струю…
В полном составе миновали лесорубов. Как сидели у просеки, так и сидят. Топоры точат: вжик-вжик… Войну поджидают? Вскоре она по этой дороге во весь рост пойдет!
На отгонном пастбище пастух с подпаском. Похлестывают кнутами: гнать коров в чащобное место или повременить, авось, пронесет, в чащобе-то другой враг водится: волк-пакостник, рысь-паскудница, змея подколодная…
Смолокуры встретились. Сидят, самокрутки крутят, цедят меж зубов махру моршанскую. Или тогда махры еще не было? Но Моршанск был! Или в те времена люди еще не баловались табакокурением? Увы… Однажды московские археологи копнули поглубже котлован возле Большого театра и обнаружили глиняные курительные трубки в людском поселении задолго до возведения Москвы-матушки. Отсюда и вывод соответственный…
К вечеру лубяной сундучок вернулся к хозяину. К рязанскому князю Олегу Ивановичу. Глянул он испытующе на Федора Шиловца, спросил со всей строгостью:
– Открывал? Заглядывал? – содержимое-то международной важности.
– Как можно, Ольг Иваныч, да ни в жизнь!
– Молодцы, за четыре денька управились, – и по чарке каждому шлемнику медовухи поднес, дескать, с устатку, да еще кое-что в тряпочной упаковочке.
Бесконечно долго глядел князь рязанский на доставленный сундучок. Помятый слегка, с блестящими железными уголками. Он знал, что находится внутри и, все же, открыл крышку… “О, господи, – прошептал, крестясь, – прости ты меня, грешного…”
Через день и Щур, восьмой лишний, загнав двух лошадей, предстал перед глазами князя московского. Но привезенная весть стоила спешки. Когда весть достигла ушей Дмитрия Ивановича, он перекрестился и понял, что полностью может рассчитывать на князя рязанского.
Личный шаман Мамая результатом тоже остался доволен. Мамай просил убрать боль душевную – он и убрал. Легче легкого. Особенно в час волка года собаки сорокалетнего цикла огнедышащего дракона, когда полная луна ходит в подпитии и особым образом влияет на человека. Тогда человек становится податливым на обстоятельства, совершая поступки сообразно своей личности. Баш на баш! Голову на голову!
И ночной караул, и сменный видели, как вошел в юрту Мамая посол от князя рязанского. С берестяным сундучком. Но никто не видел, чтобы посол Епифан Кореев вышел…
Отрубленная голова, как вещественное доказательство, не столь редкое явление в среде человеческой.
Персидский царь Кир, одержав блестящие победы в Египте, Вавилоне, Ассирии, в 530 г. до и. э. проиграл сражение. И кому? Женщине. Пленив Кира, царица кочующих скифов Тамарис, отрубила ему голову и возила ее в мешке, демонстрируя всем в качестве мести за сына, погибшего в Лидии.
“Абу-Али был у нас, но давно ушел…”– так дипломатично ответил правитель города Нисы в Хорезме на требование могущественного султана Махмуда Газневи “немедля прислать ему голову Ибн-Сина” (980-1037), известного в Европе как Авиценна – врача, философа, поэта, приговоренного султаном к смертной казни.
В сентябре 1300 года произошла битва между Ногаем – ханом. Мангытской Орды и Тохтой – ханом Золотой Орды, хотя до этого они были союзниками. Во время сражения Ногай был убит русским воином из отряда хана Тохты. Расчитывая на вознаграждение за столь ценный трофей, воин принес доказательство – голову Ногая. Но Тохта заявил, что “у простолюдина нет права убивать хана” и отрубил ему голову.
В доказательство, что голова именно того, кто был не нужен, Амину Хафизулле – главе Афганистана, 27 декабря 1979 года отрезали голову и доставили в Москву.
Сколько сил у противника? Таким вопросом озадачивал себя любой правитель в преддверии военных действий. Сведения добывались разнообразными способами… Олег, князь рязанский, предпочел свой. Собрав от доносителей известия о количестве у Мамая конских табунов, пересчитал их на поголовье, умножил результат на два, отминусовал жеребых, упряжных, ездовых, провиантских, резервных и на прокорм воинов. Получилось предполагаемое число – двадцать тысяч, плюс-минус тысяча. В чем главная сила мамаева? В коннице. И появилась мысль, а не ослабить ли эту силу по мере возможности? Следом – вторая мысль, за ней – третья первую обгоняет. Кружат стрижами стремительными… Одну из них Олег Рязанский за хвост поймал и за добавочной информацией отправился на заливные песенные луга с табунами былинных коней семи мастей: пегой, чалой, гнедой, вороной, сивой, соловой и жарко-рыжей с глазами светлыми.
Отдельно паслись кони с изъянами. Те, которые против солнца бежать не могут – слепнут. Те, что ненадежны на мерзлой земле – скользят и падают, и тупые, и беспричинно лягающиеся, и неопределенной масти: серо-буро-малиновые.
Отдельно – кони подарочные. С природной иноходью, лебединой шеей, гривой до земли, хвостом по ветру. Не бег у них, а полет! Но толку? Прогарцуют два десятка парадных верст и откинут копыта на длинной дистанции.
Отдельно – табун угнанных лошадей. Заарканил угонщик хозяина табуна – короткогривого жеребца с серебряными копытами, погнал с пастбища, а за ним весь табун! Но вскоре понял жеребец, что не туда скачет, скинул наземь угонщика, приволок назад мертвым, задушенным собственным арканом. Опознали угонщика, им оказался Мансур, второй сын Мамая! Захотел тот удаль проявить, а судьба распорядилась иначе. Его голову в берестяном коробе отвез Мамаю посол князя рязанского две недели тому назад…
На отшибе, в приволье гулял табун полудиких коней – тарпанов. Неприглядных на вид: большая голова, короткие ноги, грязно-серые с темной полосой на спине. Но крепкими широкими копытами для доставания корма из-под снежного наста.
Княжий взгляд упал на одного двугодовалого, что ходил кругами вокруг собрата хромоногого. То головой коснется, то боком заденет, жалеет его, подбадривает: чего отстал? Или устал? Хромоногий в ответ: надо бы позвать колдуна егорьевского, главного врачевателя лошадей, мигом вылечит! На что услышал риторическое: куда, спрашивается, смотрел охранитель княжьего табуна, почему допустил, что у строевого коня нога оказалась подвернута?
Тут и табунщик подскочил. Есеня. На коньке-горбунке с хвостом, для красоты, узлом завязанным. Придержал Есеня стремя Олегу Ивановичу, узду принял, колено подставил – честь по чести. Удивился, ради чего князь к нему на выгон пожаловал? Предложил уважительно:
– Ольг Иваныч, может песню желаешь послушать, как синица склевала кольцо у девицы?
– В другой раз, – пообещал Олег Иванович, – а сейчас расскажи, что более всего не любят лошади?
Есеня в миг оседлал своего любимого конька. Солового. Соловьем запел:
– Настоящие боевые кони терпеть не могут долгого стояния на одном месте, от этого у них щиколотки пухнут. Нестроевые кони, которым отроду положено в хомуте ходить, никого не любят, кроме хозяина. Пугливых лошадей не любит ни дворовой, ни гуменник, всякие пакости им устраивает. Сивому коню рыжебородый хозяин не ко двору. Что еще? Любой конь страдает от перегрева, Простужается. Течь из ноздрей изнуряет до смерти. Лошади белой масти слепнут от поедания зверобойной травы, а гнедые более других страдают от стоячей воды, стоячая вода в животе киснет. Живую траву любят все лошади, а стеклянную, подмороженную, не едят даже голодные… Еще что? Бздюшки вонючие в нежные ноздри коней впрыгивают, лишая лошадь чутья, отчего она с ума сходит. С рассветом вонючки прячутся и никто не знает, как они выглядят…
– Дальше! – торопил Есеню Олег Иванович, – время, как и боевой конь, не любит долго стоять на одном месте.
– Где конь – там и куча слепней, стоит лишь одному из них появиться, либо слепню, либо коню. Любой конь отбросит копыта от тихого голоса строкача – волка летающего, самого страшного бича лошадиного!
К вечеру, Олег Иванович полностью прошел ликбез касательно вредных и полезных кормовых трав, ползающих и летающих кровососущих… Провожая князя, Есеня поддержал ему стремя, подтянул у коня подпругу и предложил:
– Ольг Иваныч, хочешь песню новую тебе пропою, только сейчас придумал?
– Пой! – благосклонно дал согласие князь рязанский, облокотись по-былинному о выступ седла.
Есеня вдохновился разрешением и запел проникновенно, как в персидском саду пил березовый сок… Долго пел, в душу слушателя лез, гулял там безпрепятственно… Олег Иванович внимал одухотворенно, даже конь под ним перестал ногами перебирать и навострил уши. Наконец Есеня умолк, пот со лба вытер и князь искренне восхитился:
– И откуда ты песни свои берешь, до самого нутра пробирают?
– Так песни в воздухе табунами носятся, лишь успевай заарканивать!
Князь рязанский улыбнулся, припоминая, как год назад ездил Есеня в Персию за синей птицей. И туда, и обратно, везли его кормчие, завернутым с головой в паруса. Укачивало его, бедолагу, на волне каспийской. Довезли несчастного до железных ворот величественных стен Дербента и, чтобы подопечный больше не мучился, объявили: вот он город твоей мечты – Шираз персидский, земля Саади, Фирдоуси, Омара Хайяма, непревзойденного Хафиза! Твоего ровесника, кстати. Завтра, под сенью древних ширазских стен, ты услышишь его песни… Вечером, кормчие спешно отыскали в придорожной чайхане бродячих певцов-дервишей, объяснили им популярно что к чему. Те поняли. За лишнюю торбу ячменя даже упрямый дербентский осел победно запоет ослом ширазским, а по-царски разукрашенная кляча побежит иноходцем. В конечном счете, получилось почти без обмана. Сам блистательный Саади двадцать лет скитался по белу свету в плаще дервиша, слагая пронзительные газели, пока не обосновался в Ширазе, на родине сладкоголосого Фирдоуси, поражающего слушателей отточенностью словесных сочетаний. Наутро кормчие привели Есеню в крохотную рощицу на окраине Дербента и обозвали ее Кассалой – местом гуляний ширазских жителей, где настоящий народный певец, извлекая рифмы из райских Массальских кущ, спел истомленному дербентской жарой Есене настоящие стихи Хафиза, что
В этот момент на белом коне появился всадник в белом тюрбане, исполнитель роли настоящего правителя Шираза – шаха Шоджи. Услыхал шах крамольную песнь, затопал ногами своего коня и закричал голосом своего прислужника, что не для того он завоевывал Самарканд с Бухарой, чтобы какой-то бродячий певец их раздаривал! И повелел нукерам отхлестать певца плетью и бросить в зиндан на съедение крысам! Народ вздымал к небу руки, моля шаха о снисхождении. Это было блестяще разыгранное представление, и Есеня всему верил! Наивный, малахольный, блаженный! Песни – песнями, но одними ими сыт не будешь. Даже соловьи клюют пищу. Когда дербентское небо усыпали яркие ширазские звезды, ретивые устроители увеселительной программы напоследок подложили Есене на ночь свинью: закутанных с ног до головы двух персидских гурий. Они укатали Есеню так, что наутро он и понять не мог, кто из них Шаганэ, а кто – Энагаш? И в голове не только птицы летали, но и кони били копытами…
Покидая пастбище, Олег Иванович и сам вошел в раж, лихо запев о птичьем трепетанье трав, где бродят песни без призренья и конь без плети седока косил глазами в удивленьи…
Для реализации замыслов князь рязанский призвал конюшенного:
– Собери под свое крыло косарей с лужков стенькиных, канищенских, шиловских, уразинских, вослябинских, у кого коса в руках поет и на замахе по две сажени отмахивает! Поедешь с ними на Мокрую и Сухую Таболу все полезные травы огулом скашивать.
– И тимофеевку – наиполезнейший злак?
– И тимофеевку, и вику с кипреем, и клевер с люцерной – лучшей пищей для лошадей.
– И овсы трогать?
– И овсы.
– Так овсы еще не в зрелости, Ольг Иваныч! – недоумевал главный специалист по заготовке трав.
– Не впрок скашивать, а в ямы, сбрасывать, чтоб трава в гниль пошла, а не в корм лошадям мамаевым. Только ту траву оставлять на корню, от коей у коней животы пучит, из-под хвоста безостановочно хлещет и от бессилия кони падают. На обратном пути перекопать истоки водоемких ключей и отверзить воду на заболоть для наилучшего вида гнилой блевотной болотной воды – изнуренный жаждою конь плохой служитель своему хозяину. Не перепутай – Мокрую Таболу сделать сухой, а Сухую Таболу – мокрой! Чтобы копыта конские пропитались насквозь водой, сделались тяжелыми, пусть кони мамаевы на Сухой Таболе по колено в грязи вязнут…
Спустя час-другой княжье поручение получил Федор Шиловец, предводитель отряда рязанских шлемников:
– За три дня надобно вывести из строя два… нет, три табуна мамаевых лошадей!
– Где? – спросил Шиловец.
– На пастбищах!
– Как?
– Ишь, раскаркался… Я, что ли за тебя думать должен куда правой ногой ступить, куда левой? У тебя что мозги высохли или голова набекрень поставлена?
– Ольг Иваныч, ты не сердись, а поставь мне задачу конкретную. Четко, ясно, доходчиво. В лепешку разобьюсь, наизнанку вывернусь – выполню! А то – пойди туда, не зная куда… – прикинулся дурачком Федор Шиловец. Глаза наивно выпучил. Брови выстроил треугольником, почти равнобедренным. Нос вкривь, ухо вывернуто – доблестные мужские шрамы. А раздеть? Из живота мяса порядочно вырвано, на бедре – след от раны сквозной: с лицевой стороны копье вошло, с обратной – вышло. Но жив! Ибо естество цело.
Князь рязанский кулаки сжал, зубы стиснул – вконец Шиловец распоясался, покажи палец – всю руку откусит, – и хлесть плетью семикрут-ной в тройном оплетье да вдвое сложенной о порог так, что Шиловец, аж, подпрыгнул! Гаркнул:
– Слушай и не переспрашивай! У любой лошади есть три ужаса на земле: гад ползучий, хорь прыгучий, гнусь летающая! Понял?
– Понял! Для меня, Федора Шил овца, любое полевое дело – плевое, если цель конкретно поставлена! Исполню с избытком, в обиде не останешься!
– Ты еще здесь? – скова гаркнул Олег Иванович и полушепотом, доверительно, – прямиком не езжай, осторожничай…
– Напрямик только глупая ворона летает! – оставил за собой последнее слово Федор Шиловец…
– Ну, что за народ, – вздохнул Олег Иванович, – объясни, растолкуй, в рот положи… – и уехал, не ведая, что народу в радость подольше пообщаться со своим князем запросто. Чтобы потом рассказывать, как ручкался с ним хозяин земли рязанской. Так что, держи князь ухо востро и голову гордо…
Вечером, но засветло, подъехал князь рязанский к месту емелиного обитания. Среди мещерского заболотья еле-еле отыскал избушку на курьих ножках, держащуюся на плаву за счет уравновешивания низких и высоких температур земли, воздуха и воды. По объяснению емелиному.
Ко входу-выходу вела лестница в одно бревно неохватное со ступенями-вырубками. Просто до гениальности, на то и голова к телу придаде-на. Олег Иванович кулаками стучал в дверь, ногами бил, а емелино жилье лишь слегка покачивало в зыбуне, как дитя в зыбке, на слое торфяной земли толщиной с шесть домов, поставленных друг на друга. Князь рязанский почти не злился, зная емелины причуды чуть не с пеленок. Чего обижаться на братца люлечного?
Вместе в одной колыбели качались, от одной козы молоко пили и оба выросли закоренелыми упрямцами. Только Ольг Иваныч был княжьего вырода, а Емеля – от приблудного лица, удалого молодца…
Наконец, Олег Рязанский вспомнил слово заветное. Из трех букв с прицепом. Произнес выразительно, дверь сама собой отворилась и появился Емеля. Слегка заспанный. С печи слез. Время, хоть не позднее, но не в бремя хозяину: поспит-поест-поработает, назавтра за то же самое возьмется. Так и течет жизнь размеренно. Не как раньше. Отбегался, отплавался по краям дальним. Волгу-матушку три раза туда-сюда измеривал. С разными результатами. Кормчие посмеивались, дескать, не тем берегом измеритель шел, не той мерной саженью пользовался, не с тем водяным дружбу завел…
Выслушал Емеля мысль княжью о лошадях мамаевых. Одобрил:
– Идею в жизнь воплотить можно, ибо ничего нет в жизни невозможного. А каким способом – надо подумать.
– Сколько времени, час, два? До ночи?
– Ольг Иваныч, три дня, не менее. Один день – думать, второй день – делать, третий – испытывать.
– Так долго? Да я на второй день взопрею и загнусь от безделья!
– Лучше гнуться, чем переломиться… Я тебе черновые заготовки поручу ладить.
– В таком случае, давай думать вместе, полтора дня сэкономим…
Пока думали, Олег Иванович попутно разглядывал внутреннее убранство емелиного убежища. На стене – часы песочные, вертикальные, из двух воловьих пузырей желчных. На полу – часы водяные, вращательные, двухколесные, с двумя железными емкостями. Над дверью – с боем убойным кукушечьим почище медвежьего рычания. На печной заглушке – тепловые. И солнечные с лунным календарем, в круглом проеме крыши, куда свет проникая, ударяется о полированный медный круг, отражается и, концентрируясь, указует лучом на цифры вокруг дыры в крыше. Удивился тому, что все часы разное время показывают. По объяснению емелиному – для сравнения, время-то не стоит на месте, а движется. С разной скоростью… Время шло, слюдяное оконце померкло, ночь настала. Чтобы лучше думалось, Емеля водрузил на стол осветитель. Корчагу глиняную. Грудастую. Бокастую. С носиком, глазками и прочими излишествами. Сколько поймает света глиняная баба за световой день, столько в темноте и отдаст. После перевертывания на спину.
– Тише, тише… – пропели часы говорящие. Это проник в невидимую щель комар. Запел песнь торжествующе. Следом проник еще один. Запели в два голоса. В унисон с третьим… Писк комара раздражающе действует на человека, а когда комаров много… Олег Иванович хлещет по ним плетью и мимо! А Емеля-умелец поймал комарика за крыло, обрадовался, воскликнул восторженно:
– Ежели этого бойкого комарика взять за образец, поместить в емкость совместно с другим образцом-собратом, сообразить звукоотражатель, поставить усилитель, упаковать в оболочку и после полудня, когда начинается комариный жор, бросить в середину конского табуна…
– И что будет?
– Концы в воду и пузыри наверх!
Оказывается, идеи роятся в воздухе, остается лишь изловить их!
– Кого дать в подмогу? – обрадованно потер руки компаньон по думам.
– Не беспокойся, Ольг Иваныч, один управлюсь. Любой лишний – лишний…
Вдоль двух правых притоков Дона сосредоточил Мамай почти все табуны конские. Ежедневно объезжал их, считал, пересчитывал, проверял на боеготовность. Поступая в соответствии с одним из наставлений Чингизхана: каждый начальник либо десятка воинов, либо тысячи, обязан держать их всегда наготове, чтобы выступить в бой или поход в любое время: днем, ночью, в жару, в снег, в ливень…
После очередной проверки в ноги Мамаю бросился самый старший табунщик:
– Изрежь меня на куски и брось шакалам! Не досмотрел я, прозевал я – безмозглый навозный ошметок, два табуна тарпанов! После водопоя кони словно взбесились, проломили загородь и с крутого берега на всем скаку бросились в Дон, ломая ноги и ребра!
– Яман! Плохо! Очень плохо! Отвратно! Омерзительно! Куда смотрел бдительный караул?
– Всемилостивый, разве можно остановить ветер? Караул не успел даже раскрутить арканы!
– Без весомой причины кони в Дон не бросаются. Что могло напугать их? Волки?
– Тарпаны – кони почти дикие, они волков не боятся, они волков затаптывают ногами! По моим размышлениям, это проделки урусского лешего! Или двух леших!
– Урусские лешие хозяйничают в лесу, а ближайший лес далеко, очень далеко, на три лошадиных перехода! Думай, табунщик, думай, прикидывай, вспоминай, что могло до такой степени испугать лошадей, что они предпочли броситься в воду?
– Вспомнил! Любой конь боится укуса слепня в холку! Однако, караул обыскал всю округу и не нашел ни овода, ни слепня, ни шершня, ни паута, ни строкача – тигра среди всех кровососущих!
– Посторонние лица были замечены на пастбище?
– Ни одного! Лишь караул и я.
– Якши! Хорошо! Очень хорошо! Превосходно! Замечательно! Что-нибудь необычное караул заметил?
– Заметил, о всемилостивый! Маленькую железную коробочку. В ладони уместится. В подобных коробочках молодые ханши хранят сурьму для подведения глаз и бровей.
– Покажи!
Коробочка оказалась круглой, плоской, с эмалевым покрытием и затейливым тиснением на крышке. Изящная штучная работа.
– Открой! – приказал беклярибек. Ноздри его расширились, и с шумом втянули воздух. В похожих коробочках бродячие дервиши хранили порошок, дающий сладостные ощущения…
Старший табунщик корявым пальцем ковырнул край крышки, она столкнулась и оттуда, изнутри, неистово жужжа, вылетел рой, нет, два роя паутов, оводов, шершней и среди них строкачи – тигры летающие! И Мамай, и табунщик, махая руками, обернулись на конский топот и неистовое ржание! Что это? Пять десятков оседланных лошадей из дежурного конвоя беклярибека галопом мчались в сторону Дона! Через мгновение они бросились с крутого высокого берега в воду и утонули!
Мамай нагнулся купавшей коробочке… Странно, из нее продолжало неистово жужжать, но ни одна летающая гнусь оттуда не вылетела!
Назавтра, другой табунщик приполз к Мамаю на коленях:
– О, горе мне, горе, рваному вонючему бурдюку, набитому ослиным пометом! Убей, но выслушай! Ослеп твой любимый жеребец Айгыр молочной масти и с жемчужными глазами! Всякий знает, что жеребец есть хан своего табуна. Куда скачет он, туда скачет и табун. Следом, без рассуждений. В слепом заблуждении Айгыр поскакал туда, куда смотрели невидяще его жемчужные глаза, достиг обрыва, сорвался, разбился насмерть и вместе с ним табун быстроногих кобылиц! О, горе мне, горе – блевотной отрыжке зловонной гиены…
– Отчего ослеп жеребец, если я велел его беречь пуще своих глаз? Равных ему не сыскать от вод Байкала до Волги!
– О, почтеннейший, Айгыр наелся зверобойной травы, от которой безвозвратно слепнут лошади белой масти.
– Врешь! Ради него я приказал вырвать с корнями весь зверобой с ближних пастбищ!
– О, почтеннейший, я поискал хорошенько и обнаружил…
– Что?
– Торбу с остатками зверобойной травы! Без корней!..
На третий день в ноги Мамаю пал третий табунщик:
– Я – прах у твоих ног! Если оставишь мне жизнь, до самой смерти буду лизать тебе ноги вместо собаки!
– Говори!
– В двух табунах охромела каждая третья лошадь!
– И никого из посторонних на пастбище, разумеется, не было?
– Почему не было? Было. Проходило мимо лицо урусское с хромоногой лошадью в поводу, ну, мы и разговорились…
– И о чем же ты, потомок великого мангытского племени, вел разговор с потомком хромоногого урус-князя Ярослава?
– Сначала о переломной поре меж лета и осени, потом о переломном часе между днем и ночью. Если в этот межевой час звезды сверкают ярко, значит, к хорошей погоде, если тусклые – к плохой; звезды мигающе – к ветру западному, мерцающе – к восточному, пылающие звезды – к радости, падающие – к беде, если не успеть загадать сокровенное желание. Урусский человек не успел, огорчился и решил: чем с плачем жить – лучше умереть с песней! И запел… Долго пел. Громко. На всю степь!
– И о чем пел?
– О молодецком коне урусского богатыря-удальца Ильи Муромца, в росе купаного, зарей обсушеного, что бежал-летел то ясным соколом, то зверем лютым, то змеем огненнокрылым… А потом спел и я. Проникновенно. Громко. Чтоб вся степь слышала!
– О чем?
– О необыкновенном коне Чингизхана. На нем повелитель вселенной отправил к подводным духам Байкала великого шамана Кокачу узнать о тайнах жизни и о бессмертии… После чего урус спел о коне другого урус-батыра Добрыни. Конь его, якобы, за один скок любые реки перемахивал, хоть Дон, хоть Днепр, хоть Волгу… А я в ответ спел еще громче, еще проникновенней о крылатых конях драконовой породы, у которых вместо пота выступала кровь! За одного из них, обитающих в небесных горах Тяныианя, китайский царь предлагал Чингизхану коня, сделанного из чистого золота. В натуральную величину. Механического. Ушами прядет, глазами смотрит, хвостом вертит… Взамен урус спел о златогривом коне Микулы Селяниновича: из-под его копыт летят стрелы семихвостые, семикрылые. Затрепещет конь гривою – листья с деревьев сыпятся, махнет хвостом – лес валится, а как дохнет пламенем из ноздрей… Тогда я во весь голос спел о Байчубаре, чубаром коне батыра Алпамыша! От скока его скакуна – в горах гром гремит, камни сыпятся из-под копыт, ибо, как сказал Чингизхан – настоящий боевой конь лишь тот, что хорошо идет и откормленным, и в полтеле, и натощак, и хромоногим!
– А урус не спел, отчего охромела его лошадь?
– Спел. Будто бы расплодился сверх меры некий зверек, на мыша очень похожий, но с хвостом необычайно чувствительным. Если конь нечаянно заденет его нежный хвост, зверек свирепеет и кусает коня в лодыжку зубами острее хорасанской сабли!
– Запомни, недоношенный потомок мангытского племени, хорь кусает коня не в ногу, а в ухо! И не на пастбище, а в конюшне!
Настоящий боевой конь никогда не позволит укусить себя ни в ногу, ни в ухо! Где этот всезнающий громкопоющий урус? Немедленно приволоки его ко мне на аркане!
– Убей меня, но я не в силах выполнить твое приказание! Как с постороннего лица, обнаруженного на пастбище, я содрал с него шкуру! По инструкции…
Стемнело. Мамай поднял глаза к небу. Одна звезда упала с неба, за ней – вторая, третья… Догадался, что это знаменитый монгольский стрелок Мерген метко сбивает из лука с небес избыточные светила. А, может, звезды падают к беде, по словам излишне болтливого уруса, и пора загадать желание?..
Яснее ясного, что охромели мамаевы лошади не от покусов мифического зверька, а в результате целенаправленных действий шиловских шлемников. Вспомнил кто-то, как однажды люди божии, калики перехожие, сказ сказывали, будто не весенняя распутица остановила продвижение войска монгольского хана Батыя, всего в двух переходах от стен Пскова и Новгорода, а перекрестье дорог среди леса дремучего без конца и окраины. Куда идти войску, в какую сторону двигаться?
Проблуждав в дебрях два дня, остановил Батый свое войско. Послал разведку. Тут-то и нагрянул на батыев стан селигерский народный мститель дед Игнач. Вывернул тулуп наизнанку, вымазался конским навозом, заржал жеребцом и ночкой темною да безлунною без сна и роздыха крест-накрест резал сухожилия на мохнатых щиколотках монгольских коней. Что утром оставалось делать Батыю? Повернуть войско назад…
Поразмыслив, шиловские шлемники решили повторить прием селигерского мстителя. Отвести глаза мамаевым караульщикам вызвался Шабарша, младший из братьев уразинских, балабол, пустобрех, проныра. И ростом не вышел, коротконог и с головой приплюснутой. Такие недомерки не силой, а горлом берут, коль горло ширше кулака.
Оправдал свое прозвище Шабарша, сумел уболтать-перекричать – перепеть мамаева табунщика, дал возможность тихо-спокойно поработать товарищам. Знал свою судьбу наперед – что суждено по выбору, тому и быть и с радостью пошел ей навстречу ради долга воинского, ради духа братского…
Под нарядной рябиной с резными листьями, отыскали литовские шлемники весельчака и балагура Шабаршу уразинского с глазами навек закрытыми. Подняли с земли, невесомого, словно лист рябиновый, повезли к дому родимому – свои своего не бросают…
“Слыша о приготовлениях неприятельской армии, полководец должен чаще туда посылать разведчиков из числа честных и верных людей, также позволять и купцам ходить в неприятельскую землю.”
Жарко. Безветренно. Медом пахнет. В липкой паутине залетная муха зря крыльями машет. А бежалого к ней паука схватил не лету хохлатый удод. Но не успел полакомиться, став сам легкой добычей змеюки подколодной.
Как предугадать правителю действия нападателя? Понадеяться на шестое чувство, поверить донесению проверенного посыльного, глазам очевидца, словам провидца или прорицателя?
О набегах гуннов, скифов, кипчаков-половцев, печенегов-огузов, алан, булгар, хазар, авар, татар… народ узнавал не только по гаданиям на курьих потрохах и бараньих лопатках. Днепровская Русь – по волчьему вою предводителя. Заволжская Чудь – по вою ветра. Костромская Мерь – по мокрети соли галичской. Егоньская Весь – по ряби от плавников рыбьих. Новгородская Водь, бродная, бродячая, ильменская – по взбаламучиванию окрестных рек: Меты, Вишеры, Шелони… Косопузая Рязань – по стуку копыт конских. Прижмет уши к земле и слушает, слушает… А муромский люд из мещерских лесов, откуда вышел и пошел гулять по русийским украинам Илья Муромец, уличал вражичей по торговым и боевым гирям-разновесам с державной петелькой.
В разведчиках-лазутчиках бывали и царственные особы. Князь галицкий Даниил Романыч из числа воителей, не знавших горечи поражений, накануне штурма польского города Калиш в 1229 году, не погнушался переодеться в одежду простолюдина, проник под покровом ночи в город и до рассвета слушал бесхитростные речи осажденных. Назавтра, сделав соответствующие выводы, отменил штурм и заставил противника подписать выгодный для себя мир.
Распространение заведомо ложных сведений – один из приемов введения противника в заблуждение, что и побудило князя рязанского приступить к осуществлению своего очередного замысла: донести до ушей Ягайло, князя литовского, извращенные факты, касаемые подготовки Мамая к военным действиям.
С Ольгердом, прежним литовским князем, отцом нынешнего, Олег Рязанский не раз сталкивался. Повадки его преотлично знал и характер с привычками. Рассказать – не поверят, что Ольгерд, муж силы изрядной и сверх меры воинственный, ни меду, ни других хмельных напитков не употреблял, даже квасу кислого. Зато был скор на действия, обид и оскорблений никому не прощал, чуть что не так, за меч хватался. На Москву трижды бросался. До самой смерти бился за расширение литовских владений. В чем и преуспел. Где силой, где династийными браками. А Ягайло – пока лошадка темная, в стойле долго стоялая, не научилась еще зубы показывать.
По доносительству, осторожный Ягайло почти две недели стоит без дела на обеих берегах уремной и упыристой Уны-реки в ожидании подхода с юга войск мамаевых для воссоединения с ними на правах временного союзничества. Кого внедрить в ягайловы ряды? Шиловские шлемники еще не возвернулись, а время не ждет. На глаза попался ухаристый Бахарь. Именно он первым привез со стороны Урюпинской заставы весть о подкочевке Мамая к рязанским пределам и в тот же час Олег Рязанский отправил гонца к московскому князю с уведомлением: "… идет Мамай со всей своей силою на меня и на тебя тоже, и пусть это тебе ведомо будет”. Так-то…
Вечером, в яблочно-ягодном саду, гордости старшего садовника, подальше от любопытных глаз и ушей, князь рязанский давал указания Бахарю:
– Едешь ты, едешь и как доскачешь до устья реки Упы…
– До какой реки? – невежливо перебил Бахарь. Вообще-то он понятливым был, хоть и урюпинский, мысль хватал на лету как медведь пчелу, а сейчас недоумком оказался…
– До устья реки Упы, – терпеливо повторил Олег Рязанский, – там, где Упа в Оку впадает.
– Ольг Иваныч, ну, что ты талдычишь “до реки, до реки”, а до какой реки в конкретности?
Князь рязанский слегка занервничал. Разравнял сапогом землю, рукоятью плети провел слегка извилистую линию, куда от чрезмерного полива тотчас просочилась вода, а присев на корточки, подрисовал несколько черточек покороче с короткими пояснениями:
– Длинная линия – это главная река Ока, понятно? Отвечай, да или нет?
– Понятно.
– Вот здесь в Оку впадает правым притоком Лопасня, а за ней – река Протва. По ее берегам голядское племя голяком жило. Да ты не криви рот, ее, голяди, давным-давно уже и в живых нет, а если кто и остался – то в одежде, понял?
– Чего ж не понять, ежели я сам из той голяди. Одетый.
– Ну, и дела! – изумился Олег Рязанский, – да ты, оказывается, больше меня знаешь!
– Верь, не верь, Ольг Иваныч, а племя наше живучее. На нас, голядских, еще в 1058 году князь киевский Изяслав Ярославич, сын Ярослава Мудрого, ходил с побиением, а я взял и выжил! Через сотню лет, в 1147 году, на голядь напал князь северский Святослав Ольгович. Будучи в союзе с Юрием Долгоруким, “по дружбе” с ним и обрушился на люд голядский, пограбил, пожег, а доброхотов взял в свою дружину – лишние глаза и руки не помешают. С некоторыми из них и явился в Москву, в гости к Юрию Долгорукому на уху стерляжью. Так что я, голядский, вторично в живых остался… Прошло еще сто лет и в 1248 году на голядь набросился Михаил Хоробрит, брат Александра Невского. Храбрецом слыл. Но не повезло ему на этот раз – погиб в схватке с голядью. А я, как всегда, выжил!
– Раз ты живучий такой, иди на риск, при напролом, меняй загнанных лошадей, скачи так, чтобы сто верст за пятьдесят показались. Обгонишь время и через три часа увидишь устье реки Упы, понял?
– Понял. За два с половиной часа управлюсь! Но как, все-таки, эта “упа” называется?
У Олега Ивановича от ярости глаза на лоб чуть не вылезли. Но взял себя в руки. Остыл, отряхнулся, лоб вытер. Понизил голос до ангельского шепота:
– Последний раз объясняю: как уткнешься носом в реку, пятой по счету от начала пути, остановись возле разлапистой ветлы и спрячь коня, понял?
– Как не понять, ежели человеческим языком сказано!
– Далее пешим пойдешь мимо брода Свиридова. С перекатами. К другому броду. Татарскому. С перескоками. Спуск туда кувырком идет, я вразумительно объясняю? Да или нет?
– Да.
– Как услышишь крик яростный, похожий на рев коровы, спасающейся от слепней бегством – не пугайся! Это кричит в прибрежных зарослях выпь, водяной бык, букало – голенастое птичье существо с зеленым клювом и зелеными ногами. Либо водяной кричит выпью, перекликаясь с лешим. Твое дело ходить берегом туда-сюда меж двух бродов и ловить рыбу. Много не наловишь, зато не устанешь. Главное – чесать языком с проходящим людом, вставляя невзначай слушок о приостановке продвижения мамаевых войск дней на пять-шесть-семь в связи с замедленным ходом наемной пехоты, которую невозможно посадить на лошадей из-за неумения пехоты ими пользоваться. И для поддержания у войска боевого духа Мамай приказал устроить верблюжьи бега с охотой на многотысячные стада сайгаков. А вокруг своей юрты усадил именитых певцов-хафизов, чтобы они день и ночь пели о подвигах любимых героев, которые после трудных боев и приключений всегда возвращаются в свою родную степь, покрытую росой и красными тюльпанами… Я понятливо излагаю, повтори!
Бахарь повторил слово в слово, память у него отменная, раз помнит даже то, что двести лет тому назад было, и добавил:
– Завтра же поеду!
– Не завтра, а сегодня, – поправил Олег Иванович, – повтори!
Бахарь повторил, но не удержался и спросил:
– А как, все-таки, называется твоя упа?
Князь рязанский позеленел как та выпь, которая притворяется лешим:
– У тебя что, под носом взошло, а в голове еще не посеяно?
Напрасно князь злился. Бахарь, хоть и урюпинский, но по матушке с той стороны, где на языке литовско-протвинской голяди “упа” не имя реки, а просто “река”. Так-то…
Полночь. Темь, мрак без света лунного, мерцания звездного. Деревья недвижимы. Река тихая без ряби и всплеска рыбьего. На берегу, под потной лошадиной попоною, коротает ночь литовский князь Иогайла, предпочитающий называть себя на польский манер – Ягелло, хотя сам был наполовину русским. Его отец, Ольгерд, коренной литвин из земли жемайтской, а мать – дочь тверского князя от корня ярославого дерева.
Родственные переплетения косвенно, но влияют на принятие серьезных решений и мысли Ягелло бежали словно псы гончие… Князь рязанский, с кем он сейчас? С Москвой, Ордой или Литвой, если в женах у него дочь Ольгерда? Кто друг, а кто враг, если под стягом князя московского двое сыновей Ольгердовых?
Ночь на переломе, а Йогайла-Ягелло сон не берет, мысль блудная гадючьим ужом извивается, тревожат сознание, как не прогадать в союзе с кем попало на стезе сложных межкняжеских отношений? Еще немного и полсвета окажется в твердой руке Литвы. Начало положил Миндовг-Миндаугас, объединитель земель литовских. Его дело продолжил Гедимин-Гедиминас, что подмял под себя Черную Русь с городами белорусскими – Минском, Пинском, Друцком, Несвижем… Затем Ольгерд прихватил землю Подольскую, Волынскую, Киевскую… Теперь настала его, Ягелло, очередь; не за горами Польша, Чехия, Венгрия… Размечтался…
Пройдет сколько-то времени и ход истории потечет в обратном направлении, пока Литва не сузится до своих изначальных пределов Жемайтии, Кистувы, Каршувы, Делтувы, Курнавы, Каунаса, Тракайи… Прикидывая, кто с кем и против кого, Ягелло почувствовал, как обостряются в нем все чувства: нюх, слух, щупь, похоть, как появился четырехлапый – страж лесов литовских от всяческой пакости, замер неподвижно в виде пятна туманного, но Ягелло его сразу учуял, пусть и не успел до конца перестроиться, принял посыл:
– Чужак по низовью реки бродит. Подозрительно. Что ищет меж двух бродов? Судя по действиям – ловит рыбу. Поймает – и назад в реку бросает. Судя по объяснениям – ловится одна мелочь, а его расчет изловить рыбу знатную, либо сома усатого, налима да линя, либо щуку прищучить, на крайний случай, золотую рыбку поймать. А в нашей реке ничего крупнее мелкой плотвички не плавает. Вдвойне подозрительно! Ни коня у него, ни мешка заплечного, глаза голодные и икает.
– Откуда чужак?
– Суди сам… Три запаха принес с собой. Один, с полынной степи чернобыльной, в ногах у него запутался, чуешь?
– Чую.
– Так порвем его?
– Без зримой причины? Подумать надо, человек, все же…
– Надо не думать, а делать. Сразу и быстро! Твоя замедленная реакция приемлема лишь с точки зрения человеческого мышления…
Ягелло и сам чувствовал насколько ему далеко до действий полоцкого князя Всеслава Брячиславича, того самого, о котором кое-что сказано в “Слове о полку Игореве”. Осуществив свою заветную мечту “коснуться копьем золотого стола киевского”, тот с радости завыл волком и удивил киевлян необычайно быстрым перемещением себя из стольного града Киева в Тьмутаракань – самую отдаленную точку Руси Киевской, оборачиваясь в пути то конем, то рысью, то волком. Нелюдью! Он, Ягелло, тоже не от мира сего… Люди утомляют обманами, пустословием, похвальбой, мщением, распутством, завистью… А одному везде хорошо – на мызе, на реке, в лесу, где шорохи-запахи понятны без слов и от счастья выть хочется! Уловил сквозь прорезь сознания:
– Слышь, друг, от рук чужака тяжелым рязанским запашком тянет, аж в горле першит, чуешь?
– Чую.
– Рвать будем?
– Пока воздержимся…
– А зря, от него, вдобавок, и рысьим духом несет. Невыносимым, раздражительным! Сил нет терпеть! Сам знаешь, рысий дух, мы – волки, на дух не переносим: шерсть – дыбом, пасть в оскале, от лютой ярости в дрожь бросает, чуешь?
– Чую! – чихнул Ягелло от терпкого запаха, – так порвем его!
– Тс-с… не спеши, от чужака прет и твоей вонью! С чего бы? Или ты с ним одного роду-племени?
Кровь у Ягелло вскипела, глаза застлало! Кто он? Отец, дед, прадед – с балтского приболотья, с дюн, с тракайских озер, с холмов жемайтских, где его пра-пра-прадед принял власть из железных когтей вильнюйского волка. А женская линия вся поголовно с Твери, с Москвы, с Волыни, с Ростова… И для него тоже приготовили невесту русскую. Из захолустного Минска. Пусть ее глаза – озера тракайские и косы дунайские ниже колен, но на княжьем креслице она сидеть толком не умеет, скользит и падает. А падать – так с коня! И если жениться – то на сладкой яблоньке, польской королевне Ядвиге. Для выгоды политической.
Человек – существо удивительное. Чуть выбьется во власть, сразу бросается в поиск родословных корней в ветвях древа великих личностей, пусть древо и выдумано. Родственничков выискивали за тридевять земель. И находили. Через витязя в тигровой шкуре и внука Юрия Долгорукого, женатого на грузинской царице Тамар, потомки князей Долгоруких вышли на родство с персидским царем Киром, вскормленным жалостливой волчицей. Царь всея Руси – Иван Грозный, важничая перед иностранцами, родословную московских государей возводил и от римского императора Октавиана Августа, обвиненного в смерти египетской Клеопатры, и от франкского короля Карла Великого, который покоряя соседей, умерт-влял всех, кто ростом был выше его меча, воткнутого в землю. Однажды, в припадке щедрости, вернул своим славянским союзникам Голштинию и Кильскую бухту с балтийской килькой в приустье Эльбы, по-славянски – Лабы, обязав Померанию называть, как прежде, – Приморьем… Один из последних литовских князей, перелистав страницы истории, отыскал свой фиговый листок в инжирной роще при дворе римского императора Нерона, начисто отрекаясь от жемайтской жмуди, тракайских озер, болотной голяди…
“Сегодняшней ночью, – сам себе приказал Ягелло, – я в упор взгляну на приблудного чужака с моим запахом и если что не так, разорву в клочья! Нынешняя ночь – самое подходящее время, взошла луна полноликая и выть на нее страсть как хочется! “ – щелкнул зубами и бросился в поиск во всю прыть вдоль ухабистых берегов реки Упы, перепрыгивая через малые ее притоки: Упку, Уперту, Упочку. Головная часть названий – слова литовские, конечная – в русском обрамлении. Чисто по-соседски…
Перед воплощением в чужое обличье, Ягелло охватывал дикий страх, вдруг, переворот в другой род не сработает и пытался уловить тот миг, когда в нем просыпался зверь. Или человек. Некоторое время в сумеречности пограничья, внимание еще удерживало одинаковость удовольствия и от волчьего рыка, и человечьего крика. Дважды попадал в железный капкан и в жестокие волчьи облавы. Но удачно выскальзывал из хищных человечьих рук, не потеряв и клока шерсти. Желая лучше развить звериное чутье, часами вдыхал тошнотворную гнилость падали или живого мяса, кровяня свои ноздри в зряшных потугах обрести волчий нюх, но тщетно.
Мир зверя отгорожен от человека не только чутьем. Все, как будто, одинаково: голова, конечности, внутренности… Почему же, в одном случае, он – тварь человеческая, а в другом – тварь звериная? Почему он пьян и от крови отведанной, и от хмеля пенного? То же небо, та же земля, но в иной плоскости…
Бежит Ягелло на запах жемайтской плоти, торопится. Ближе, еще ближе, совсем близко! Но что это? Почему запах стекает с неба? Кто с ним в кошки-мышки играет? Летучий змей или ползучий уж? Задрал морду и узрел источник запаха – человеческий силуэт на развилке дерева! Удостоверился, отпрыгнул, вернулся назад на двух конечностях. Слегка дрожащих. Запах пропал, но объект остался на месте и Ягелло проявил интерес к объекту, вопросив еще не окрепшим, дрожащим голосом:
– Эй, ты, жмудь голядская, чего сидишь птицей на ветке?
– От волков спасаюсь! Глаза волчьи видел, вой слышал – страх напал!
– Волков бояться – в лес не ходить!
– Береженого Бог бережет! Залазь и ты на дерево от греха подальше!
– Со мною не бойся, если захочу – не озверею, – усмехнулся Ягелло и полез на дерево. Для налаживания контакта с человеком пришлым. На бродягу не похож. Не из тех, кто соседского гуся так ощиплет, что гусь и голоса не подаст. Одежда на пришляке справная. Пояс, двойного переплетения. Шапка рысьим мехом оторочена – вот откуда рысью припахивало! Устроился Ягелло на суку раздвоенного дерева, продолжил расспрос:
– Почему ночью по глухим местам шляешься?
– Застрял в пути.
– А почему пешком?
– Коня моего Мамай отобрал.
– Самолично?
– Ну, не саморучно, конечно, а его прихвостни. Некие злоумышленники угнали у Мамая два табуна и мой конь оказался похожим на одного из угнанных.
– Поймали?
– Кого?
– Угонщиков?
– По слухам, это рязанские людишки сводят счеты с Мамаем, в отмщение за угнанный у них табун кобылиц с жеребятами. Болтают, будто сам мамаев сынок на тот рязанский табун польстился. И пошло-поехало, без отдачи, без придачи, баш на баш, как говорится.
– По моим сведениям, Мамай, будто бы, замирился с рязанским князем.
– О каком замирении может идти речь, если мамаевцы в отместку увели у рязанцев стадо высокоудойных коров, на что рязанские, отвечая ударом на удар, угнали из мамаевой кошары отару баранов! Мамайцы озлобились и в свою очередь выкрали из рязанского мещерского городка татарского мурзу Мустафу Касимова, год назад перешедшего на службу к Олегу Рязанскому из левобережной приволжской Орды. Рязанцы разобиделись и, улучив момент, проломили загородь, где на полдня оставались без присмотра верблюдиц верблюжьи детки, пока верблюдицы кормились верблюжьими колючками. Глупые верблюжата разбрелись кто куда и верблюдицы по сей день очумело носятся по всей степи в поисках своего верблюжонка!… – и сиделец на дереве, чтобы окончательно изъязвить событийность, добавил увесилительно, – согласно одной из заповедей Чингизхана, когда монгол не занят войной, он должен предаваться охоте! Такое мировоззрение перенял Мамай и для тренировки своих воинов устроил облавную охоту загоном в рязанском лесу на Вороньей горе, где его воины за один день перестреляли всех кабанов, медведей, лис, зайцев, косуль и лосей!
– И волков?
– Волков воины не тронули. Волк для степняка – зверь особенный. Первопредком мамаева рода был белый волк с огненными глазами… Но при чем здесь я? Князья грызутся между собой, а мне без коня страдать, горевать, мучиться? Третий день пешим к дому иду и никак не дойду: то темь, то брод, то волки рыщут… – и от жалости к самому себе пустил по щеке из глаз, напоказ, слезу горькую, обильную, горючую…
– Откуда путь держишь?
– С Урюпинска… – утер рукавом Бахарь соплю длинную…
Не всякая правда праведна. Не всякая ложь во благо. Порой бывает, что самая лучшая лжа – это чистая правда, чтобы невзначай, по оплошке, не оговориться, не проговориться…
– А дом твой где?
– На Протве-реке, где жмудь с голядью шавками и лошадьми обменивалась… – и доходчиво стал объяснять, что голядь, племя балтское, исконно обиталось при Протве-реке, а жмудь – другое племя прибалтское, издревле славилось своими жмудьскими лошадьми… И лошади, подобно людям, тоже имели свои родословные. Орловские рысаки по крови – от чужака-араба белой масти, длинным хвостом и лишними ребрами. А тот в родстве с туркменскими ахалтекинцами из Нисы – родины парфянских лошадей. Китайские драконовы кони спустились с тяныианьских гор, греческий Пегас – с Олимпа, а жмудьская лошадь выплыла из перламутровых глубин белого Балтийского моря, обогнула дюны и обосновалась на жемайтской земле неподалеку от реки Шиш-Шяшувис…
Не подвело звериное чутье Ягелло, почувствовал голос крови… Похоже, их предки из одного Миндовгова гнезда вылетели, одному и тому же громовержцу Перуну-Перкунасу молились и с Гедиминовой горы, где по ночам воет волк с клыками железными, на деревянных санях съезжали…
Человек – существо жалостливое. Убогому и нищему всегда готово кусок хлеба подать. Проникся состраданием и Ягелло, руководствуясь родительским поучением, что негоже бросать на произвол судьбы соплеменника, пусть и не знатного. И без раздумья, по наитию, решил сидельцу на дереве оказать посильную помощь. Пусть безлошадник завтра-послезавтра явится ко двору его главного конюшенного и получит коня!
– С седлом?
– С седлом, поводьями и прочей амуницией. Безвозмездно. Исключительно по зову родной крови: свои своего в беде не оставляют.
– Далече идти? – осведомился практичный Бахарь.
– От татарского брода бродом литовским, левым берегом Упы через речки Упочку, Уперту, Упку, Солову и Плаву до Одоева городка с крепостью на Соборной горе, понятно?
– Понятно, но длинно, нельзя ли покороче? Ежели слезть с дерева, где сидим, то куда двигаться – по ходу солнышка или наоборот?
– Экий ты непонятливый. На вид – сметлив, а соображение плохо работает. Поясняю: как спустишься с дерева и вперед!
– Вперед это куда? Налево или направо, если стоять лицом к реке, а спиной к дереву?
Ягелло позеленел, как та выпь что кричит в кустах не своим голосом, и закричал тоже. Пронзительно, истошно. На весь лес вековой, угрюмый, завороженный:
– Вперед – это в сторону, куда солнце заходит, понятно?
– Понятно. И по чьей милости я получу коня с седлом, поводьями и уздой?
– По моей.
– А ты кто такой?
– Я? – удивился сострадательный собеседник, – я – великий литовский князь Ягелло!
Урюпинский Бахарь удивился в два раза больше! Это надо же – сидеть на одном дереве вместе с самим Ягайло! Рассказать – никто не поверит, даже сам князь рязанский! И на всякий случай, чтобы не попасть впросак, постарался получше запомнить облик дарителя: рост, вес прикинул, ширь в плечах и животе, лик сбоку, лик спереди, где во рту приоткрытом обнаружил отсутствие одного зуба.
Верхнего. Хватательного. Откладывая в закуток памяти разгульный взгляд глаз ягайловых, увесистость носа, выпертость губ и колени острые, поразился совпадению примет князя литовского со своими собственными. Будто смотрел в свое отражение.
Пока запоминал да сравнивал, левый глаз ягайловый ему, урюпинскому, подмигивал. Почему? А безымянный палец правой руки манерно постукивал по стволу дерева…
Свою миссию Бахарь счел выполненной: собственными устами донес до ушей Ягайло всю суть союзнических отношений между рязанским князем и Мамаем. Результатом проделанной работы князь рязанский должен остаться доволен… И тут у него возникла сумасбродная мысль, может, этот тип, называющий себя князем литовским, вовсе не князь, а сумасшедший? Почему он левым глазом подмигивал? Калики перехожие недавно сказывали, будто видели в мамаевой Орде не одного Мамая, а двух! Абсолютно одинаковых. Один в юрте сидит, другой на коне разъезжает и подмигивает! Нукеры мамаевы с ног сбились, пытаясь определить, кто настоящий… И Бахарь, чтобы убедиться или разувериться в своем диком предположении, поступил чисто по-урюпински:
– С прохожим человеком на дороге всякое может случиться. Водяной встретит русалочку и в результате река выйдет из берегов, что делать?
– Перекреститься и не поворачиваться к реке лицом.
– Или из-за грозы не сумею во время добраться до места, тобой назначенного? Как быть?
– Ты что, в самом деле придурковат либо притворяешься? Твое дело передать конюшенному мое распоряжение и взамен получить жемайтскую лошадь с белой отметиной на лбу, тяжелой гривой и легким шагом, понятно?
– Понятно. А если конюшенный мне не поверит? Не за куском хлеба проситель явился, а за настоящим жемайтским конем с уздой, севром, поводьями и попоной. Мало ли попрошаек по миру шляется! Свое повеление ты выдай мне в письменном виде на предъявителя.
Высказав свое желание, Бахарь стал ждать ответной реакции… Князь рязанский на такой запрос вскипел бы, слюной брызнул, руки-ноги повыдергал, а этот и бровью не повел, ответил вполне здравомысляще:
– Сидя на дереве, где я бумагу возьму, чернила писчие, стол письменный…
– Взамен бумаги знак какой-нибудь дай для подтверждения моих притязаний на лошадь жемайтскую.
Не долго думая, Ягайло свинтил с пальца кольцо и протянул Бахарю. Если покровительствовать, то до конца.
Поистине, княжеское решение, подумал Бахарь. Человек с ума спятивший, до такого поступка вовек не додумается. Принимая кольцо, Бахарь верно определил, что кольцо из чистого золота, хотя до этого часа ничего золотого в руках сроду не держал, лишь у других видел. Казалось бы, радуйся, благодари за доверие тебе оказанное, так нет, опять Бахарь засомневался в истинной личности собеседника. Почему он с такой легкостью отдал золотое кольцо первому встречному? Для сверки с оттиском? Обычно бывает наоборот. На самозванца смахивает. Редко, но встречается людская разновидность такого рода, намекающая на свое непростое происхождение и вынужденные до поры, до времени скрывать это ввиду некоторых обстоятельств… Годом ранее ходил по рязанщине один из таких, называя себя сыном внука Ильи Муромца из села Карачарова. Рыскал для себя коня вороной масти с налобным украсом и чтоб грива непременно на левую сторону свешивалась, как у коня прадедова. Карачаровцы поверили и решили скинуться, да кто-то из них обратил внимание, что потомок Ильи Муромца не той рукой булаву держит, как изображено на знаменитой картине живописного мастера Васнецова. Однако, литовский самозванец сам коня навязывал, настоящего, жемайтского! К чему придраться? Голос у него мягок, а глядит волком. И запах исходит от него зверский. Как вывести его на чистую волу? Решил просто-напросто возвернуть кольцо с пояснением, что цена верительному знаку грош, ибо похожих перстней пруд пруди, не в обиду будь сказано…
Зверь – существо решительное. За дерзость от себе подобного, будь Бахарь волком, получил бы от сородича удар в грудь, будь рысью – укус в шею или по холке копытом – будь Бахарь лошадью. Благодаря здоровым звериным инстинктам. А человек поступает по человечески. Думает, рассуждает… Ягелло порылся в памяти:
– Ты что ослеп и не видишь, что на кольце печать Гедиминова – трезубец от герба Миндовга-Миндаугаса? А. по ободу чеканено столько черточек, сколько рек течет по земле литовской: Нярис, Мяркис, Шяшувис, Дубис, Няжвис, Нямунас… – и потянулся, и зевнул, – страсть, как есть хочется!
– Дело поправимое, – полез за пазуху Бахарь. Вытянул сверток, развернул, предложил…
Оголодалый знакомец с хрустом вгрызся в сухарь. “Истинно, князь, – решил урюпинский, – не погнушался из руки простолюдина еду простую принять…”
– Сухой кусок горло дерет, – вздохнул Ягелло. В ответ Бахарь вытащил из-за пояса фляжку. Плоскую, кожаную, фасона скифского. Свинтил пробку, протянул фляжку страждущему. Прильнул тот к горлышку, глотнул, поперхнулся, кашлянул разочарованно:
– Вода насквозь теплая, а я-то думал…
“Свой в доску, – еще раз обрадовался урюпинский, – хоть и литвин, а мыслит как русский…”
– Кусок мяса бы… – мечтательно произнес Ягелло, – грудинки свежей, кровью истекающей или, на крайний случай, – ребрышка… – вот где проклюнулся зов крови звериной!
– Так пост ныне пятничный! – охолодил Бахарь зряшные мечтания.
– Плавающим и путешествующим скидка разрешительная по уставу церковному…
Луна выперла из-за ветвей. Засияла, осветила каждый листик, каждую веточку. В поле зрения Бахаря попало одеяние князя литовского. Изрядно поношенное и в грязи, будто владелец специально валялся на болотной кочке, избавляясь от сонмища блох. Зато опояска на нем с дорогими блескучими камешками и каждый в своем гнездышке из витой серебряной проволочки. Пояс у человека, как и хвост у петуха, не только украшатель сущности, но и удостоверение личности, вывернутой с нутра наизнанку. По взгляду на пояс любому враз станет ясно-понятно, кто владелец: жнец, купец, разбойный удалец, добрый молодец иль на дуде дудец? Даже самый захудалый мужичишко имел опояску приличествующую его сословию. В пользу княжьего звания сидельца на дереве, свидетельствовала и другая деталь – шпоры. Последнее изобретение человека для управления лошадью. У простого люда шпорами служили пятки.
Человек сущес тво сомневающееся во всем: в искренности друзей, верности супружницы, печали соседа на твоих похоронах. Подлости мерещатся в длине версты, копья, княжеской милости… И Бахарь не исключение, коль засомневался: прилично ли князю литовскому лазание по деревьям, гуляние в одиночку ночью под завывание волчье? Ежели Ягелло князь в действительности и пребывал на охоте, то где его доезжачие, стремянные, оруженосцы, коневодители, телохранители, псы гончие, ястреба ловчие? Где рог охотничий, нож кабаний, без коего не обойтись, если князь по оплошке отбился от стада охотничьего? А, главное, что для княжьего лица он рылом не вышел: шея тонкая, локти торчат, усы невразумительны… Нет в нем солидности, высокоглядения, голоса зычного, как у князя рязанского. И шапки княжьей, опознавательной на нем нет!
– Где шапка-то?
Собеседник хвать за голову, а шапка в отсутствии! Без шапки голова, как зад без штанов – стыдобище!
Йогайла-Ягелло обеспокоился, куда подевалась шапка с прихлопкой на затылке, тесьмой затейливой по окружности, а на лбу с шестилучевым знаком молниеносного громовержца Перуна-Перкунаса? И впервые обратил внимание на проницательность соседа по дереву из голяди протвинской… Человек, в отличие от зверя, не должен доверять первому встречному, пусть и своему, судя по запаху. Свой, хоть один раз да ошибется, а этот, на дереве, без ошибок, подозрителен… Задрал голову вверх и от непонятности завыл по-волчьи. Молча! Как против своего биться?
Комарье озверело и стало всерьез донимать сидельцев на дереве, почище волков жрут. Куда от комарья спрячешься? Разве в реку залечь, но там водяные из двух смежных омутов вторую ночь тризну по прошлогодней свадьбе справляют, да и вода холодная…
– Утро вечера мудренее… – решили оба, уткнулись носами в ствол дерева и задремали…
Бахарь, даже, умудрился всхрапнуть, а червь сомнения, наоборот, проснулся, пролез в подсознание и давай терзать подозрениями в законности приобретения жемайтской лошади. На действия урюпинский оказался скор, тряханул сук, где угнездился литовский сиделец:
– Э, проснись, поговорить надо! Приснилось мне, будто получил я твоего дармового дареного коня, иду, радуюсь, а дорогу преграждает опричный твой, хвать меня за полу, а коня за узду и назад ведет для предъявления мне обвинения в хищении чужого имущества, коня жемайтского. Чем доказать, что конь мне подарен вместе с седлом, уздой, стременами, поводьями и налобным украсом? Что делать, что предпринять?
– Подчиниться.
Глаза Бахаря выперли, как у сома брюхатого, рот – в раззяву и оттуда бессловесное:
– А-о-у-э…
– Все по закону. Раз пойман с поличным, то и ответ тебе держать за конокрадство.
– Но ты-то знаешь, что я не крал коня!
– А доказательство?
– Твое кольцо!
– Таких колец пруд пруди, сам говорил. Доказательством факта выдачи коня – письменное распоряжение. А факт получения коня – расписка лица получаемого. Один – дал, другой – взял, никаких претензий, ясно?
– Ясно, но…
– Но ты не отчаивайся. Устное распоряжение равносильно письменному. Для подтверждения факта дарения можно привлечь свидетелей. За исключением немых, глухих, умалишенных. Лучше всего семерых. Или пятерых. Но хватит и одного для глухих отдаленных местностей. У тебя есть хоть один свидетель?
– Есть.
– Кто?
– Ты!
– Я? Не обольщайся! По закону, одно и то же лицо не может быть одновременно и дарителем коня и свидетелем!
Бахарь ушам своим не верил и чтобы не упасть с дерева, крепче ухватился за ствол. Только в страшном сне такое может присниться! Одно лишь утешало, что он непременно вывернется, на то он и урюпинский!
– Кстати, имей в виду, что тебя могут обвинить в продаже украденного коня, – монотонно вещал литовский законовед, – в этом случае, придется уплатить в казну четвертую часть стоимости коня, согласно 37-й статье “Правды Русской”, опирающейся на законы императора Юстениана, а те, в свою очередь, на более древние законы Хаммурапи – царя вавилонского, вплоть до десяти заповедей Закона Божьего. Штраф можно вносить по частям. Ежемесячно. Но аккуратно в означенные сроки. Иначе, при задолжности, к тебе заявится сборщик налогов и в дополнение к штрафу потребует налог “за утомление его ног” в согласовании с тысячелетним византийским правом. Плюс возмещение ущерба, нанесенного коню… Пока дело находилось в рассмотрении, прекрасный жемайтский конь стоял в стойле без движения, некормленным, оседланным, с уздой во рту, без прогулок и…
– И?
– За частично утраченное здоровье лошади, содержащейся в нечеловеческих условиях, взимается компенсация со стороны последнего владельца, с тебя… в виде овса, ячменя, осеребряной родниковой воды, чистки глаз и ушей, перековки копыт и других мелочей.
– Надеюсь, на этом наступит конец…
– Ну, на первый раз, за впервые совершенное конокрадство, ты будешь “облагоразумлен путем телесного наказания”, то есть, тебя просто-напросто высекут плетьми. А если подобное произойдет вторично, то отсекут руку.
– Какую?
– Любую. На твое усмотрение. Это гуманно. По законам Чингизхана конокраду без суда и следствия отсекали голову.
– Ну, и порядочки… За одного и того же коня мне дважды терпеть страдания? По татарскому закону и по литовскому? С Мамая, с басурмана, змея аспидного, какой спрос, но мы-то не посторонние друг другу люди, одному Богу молимся… Да я… да ты…
– Успокойся и не вздымай к небу руки иначе свалишься с дерева! Есть выход! Можно остаться абсолютно безнаказанным, для чего не обязательно доказывать свою невиновность. Как? В судебном приговоре либо в законе, на который опирается приговор, надо суметь отыскать ошибку. Малюсенькую. Малозаметную. Орфографическую. Например, если вместо слова “конокрадство” написано “конекрадство”. Суть, в общем-то, одна, но закон есть закон. И требует исполнения, не зря люди над ним думали. Из-за одной такой ошибочки тысячу лет назад закон в Византии заново переписывали. Так что, не упусти случай отстоять свое право на ошибку!
– Для начала следует отыскать ошибку, что мне явно не по силам.
– Поэтому, не откладывая свои намерения в дальний ящик, надо найти лицо, заинтересованное… нет, не в оплате своего труда, а исключительно в отыскании истины. Ошибочку, если хорошо поискать, всегда можно найти. Не там поставленная точка или отсутствие запятой, в корне меняет смысл. Например, развернул палач принесенную ему бумагу с государевым приговором из трех слов: “казнить нельзя помиловать” и отложил на время топор. Задумался. Что делать? Как понять написанное? Для разрешения подобной ситуации могу предложить свои услуги.
– Ну, никак я не пойму, какую выгоду тебе сулит мое оправдание? Кто я и кто ты? Или ты действуешь по зову крови?
– Исключительно в силу нестандартного случая. Безвозмездно. Используя свое право на благотворительность.
– Вот как! Сам навязал мне полуслепую, хромоногую, беспородную жемайтскую клячу без удил, седла, стремян, попоны и теперь желаешь быть добреньким? А этого не хочешь? – и вразумительно показал чего именно, едва не рухнув с развилки дерева.
– За оскорбление личности – тебя схватят и посадят в поруб! На хлеб и воду.
– Мне и в обычной жизни много не надобно. Водицы – плошка, да кашицы ложка, и сыт, и спину не ломит.
– Все сказал? – надменно произнес князь литовский, – полагаешь избежать наказания собственными силами? Не выйдет. Тебя привлекут к ответственности за попытку уйти от ответственности. И где бы ты ни спрятался – отыщут. Лишь в одном месте есть убежище от преследования закона – под сводами святой обители, в храме Божьем, откуда даже настоящие разбойные лица не подлежат выдаче ни царю, ни закону! Но священнику ты будешь обязан рассказать о себе все! Готов ты пойти на это? Или тебе есть что скрывать? И ты скорее положишь голову под топор, нежели поведаешь о себе правду? Но рано или поздно тебе опостылеет класть бесчувственные поклоны под благость церковного словопения. Не всякий человек остаток своей жизни готов провести в затворе от мира, в скудости пищи, в молитвенном отрешении, ежедневно возжигать лампадку, ронять слезу над ладанкой со щепотью родной земли, где жмудь с голядью шапками обменивались, и не стать лицемерным святошей, боясь, как черт ладана. Монашество – это призвание, а не бегство от правосудия. Без истинной веры ты сгниешь там заживо! Не стой на пути скачущего во весь опор жемайтского коня! Растопчет!
– Спасайся! – пропела птичка певчая, пролетая над ухом Бахаря и в подтверждение прогремел отдаленный гром…
– Что это? Сон или явь? – очнулся от дреми урюпинский. Вроде бы на чуток смежил глаза, а открыл – день Божий и нет на дереве рядом с ним Ягайло князя литовского! Неужто спозаранку шапку свою пошел искать?
Слез Бахарь с дерева, двинулся по следам оставленным на земле. Свежим, четким, размашистым. За обещанной лошадью. С седлом, уздечкой, попоною. Конь лишним никогда не бывает. Странно… шагов через тридцать следы ног Ягайло пропали! Будто человек взлетел птицей! Бахарь, в удивлении, даже голову задрал вверх: не запрыгнул ли Ягайло на другое дерево, дескать, слез, справил нужду и от радости перепутал деревья. Но соседнее дерево, на две сажени от земли вверх – голое, безкорое, ни сучка, ни зацепа… Только рысь способна туда вспрыгнуть!
– Ты где? – крикнул Бахарь трижды, многократно оглядываясь. Ответом – тишь. Лишь тень по земле пробежала от низко летящей птицы, отчего выявились другие следы. Четкие, свежие, размашистые. И труп окровавленный… Затаись смерть за стволом дерева всего в двух шагах и человек ее не увидит, хоть день будет смотреть, хоть тремя глазами! А по запаху – сразу бы учуял. Но несовершенное существо человек. Нос есть, а чутья нет. Уши есть, а шагов мыши не слышит. И глаза только вперед смотрящие, не как у лошади с круговым зрением…
Олененка-полугодка смерть поразила недавно, кровь на шее еще не запеклась… Кто-то прыгнул сверху, вцепился в горло, вырвал кусок, но что-то помешало продолжить трапезу и вспугнутый налетчик удалился. Четкими размашистыми шагами. Волк отпадает, волки не лазают по деревьям. Лишь рысь караулит добычу, затаясь в ветвях. Но следы-то волчьи! Свежие, четкие, разлапистые!
В тишине возник шорох… Мышиный? Лошадиный? Дерево скрипнуло, вода в реке булькнула, сова ухнула, луна засмеялась… Замер Бахарь. Четырехлапым кустом притворился, ибо любой зверь обращает внимание только на что-то движущееся…
Не стал испытывать судьбу Бахарь. Решил оставить без воплощения в жизнь ягайловый посул о дармовой лошади и унести ноги по-добру, по-здорову. Не было у него коня и не надо. Не очень-то и хотелось. Даром ничего не бывает в жизни. За все приходится платить – за удачу, за сон спокойный, за урожай ржи, за радость любви, даже, за страх. Молодостью, морщинами, седым волосом. И жизнью. Во имя или во благо…
Свинтил с пальца кольцо золотое, надел на подходящий сук, указующий в литовскую сторону и двинулся в рязанском направлении. Миновал в обратном порядке броды с перекатами-перескоками и кустами, где проходящих путников пугает по-страшному выпь-букало. Остались позади пределы литовские, вошел в пределы рязанские. И вовремя. С той стороны вслед за громом небесным раздался вой волчий. И молнии заблистали…
“В срок уложился, – подумал Бахарь, – рязанский князь будет доволен…” Отыскал своего коня, припрятанного в глухом распадке. Стреноженного, встревоженного. Потрепал по холке, вытащил из хвоста колючки, приладил седло и домой, домой…
Уже совсем близко родная речка-побегуша, мостки причальные, соседская груша и дом родной. Сам ставил. С венцом в четыре бревна рубленый, с крыльцом под навесом. На окнах наличники с резными хлябями небесными. Сам резал. На крыше конек в облике петуха в кукареканье. Сам строгал. И столб – подпор крыши, не чурка двухметровая бесчувственная, а дедовик-пращур. С бородой по грудь и ушами отвислыми. Самолично выбирал в лесу животрепещущее дерево. Все как у людей. Дом, двор, семья. Матушка его протвинская, батюшка – тульский, дед – елецкий, сам – урю-пинский, детки – вослябинские. Человек – никто, если ему неведомы места своих прежних рождений…
Но не спешился Бахарь, от соблазна проскакал мимо дома своего задами – служебный долг превыше уз родственных, направил коня к стольному граду Переяславль-Рязанскому с церквами престольными, звонами колокольными, эх-ма, к Ольг Иванычу, князю рязанскому.
Как на духу рассказал ему обо всем происшедшем с мельчайшими подробностями. И о встрече с Ягайло, и как сидели полночи на дереве каждый на своей ветке. Какие разговоры велись… О коне жемайтском обещанном, о кольце подаренном и на ветке оставленном… Умолчал лишь о сновидении, считая, что сон – дело сугубо личное.
Олег Иванович внимал, кивал одобрительно, велел стольнику принести бочоночек, который в течении двух лет трепетно ожидал своей участи, будучи закопан в землю по уши для лучшей выдержки. На стол княжий пузатый бочоночек прибыл ополовиненным. По объяснению лица к этому причастного, бочоночек сначала выдохся от недостатка воздуха, а потом едва не задохся от перенасыщения. Все остальное в целости и сохранности. Печать княжья на месте. Лишние отверстия отсутствуют. Цвет, запах, вкус – в равновесии.
Первый жбан выпили с устатку, второй – с возвращеньицем, а после третьего Ольг Иваныч, в изумлении разинув рот, уставился на живот Бахаря:
– Интересно узнать, что на твоем пузе поблескивает?
У Бахаря от погляда глаза на лоб вылезли! В страшном сне не хотел бы увиденное видеть – на его животе красовался пояс с красивыми блескучими камешками в плетеных серебряных гнездышках! Пробормотал, заикаясь:
– Это пояс Ягайло, князя литовского!
– Вот как! За какие-такие заслуги тебе даденый? На память о деловой встрече или по зову крови оборотня-волка? За просто так не расстаются с семейными реликвиями. Предмет олицетворения княжеской личности на животе мужика неизвестного – нелепость, бессмыслица!
Бахарь растерян, Бахарь не знает ответа, а голос князя рязанского набирал обороты:
– Объясни быстро и вразумительно – откуда на тебе пояс?
– Знать не знаю и ведать не ведаю! Разве что сам Ягайло меня им опоясал… пока я спал… обняв дерево…
– И я должен верить этим жемайтским сказкам?!
– Не верить мне? Урюпинскому? Да что б мне сквозь землю провалиться, перепутать пятницу с понедельником, в упор не видеть дорогу к своему дому! Пусть нечисть подколодная сжует меня вместе с хлябью болотною, скрутит в дугу лихорадка рвотная, а лесная оглоедь лишит силы разогнуть подкову конскую… – и гневь свою на неверие в его правоту князя рязанского, изливал Бахарь для слуха народного в окно приотворенное, а Ольг Иваныч это оконце поширше своей рукой распахнул – пусть народ слушает и делает выводы, кто прав, а кто нет…
В дверь просочился человек некий, конским потом насквозь пропитанный. С тряпицей мерзкою в перстах. Развернул ее перед носом князя рязанского, сам прильнул с донесением к уху княжьему, шепча что-то, отчего багровела шея слушателя.
– Из чьих рук донесение?
– Из первых рук, Ольг Иваныч, из моих, головой отвечаю! – подал голос доноситель и удалился. С гордо поднятой головой.
Ожидая пока уляжется гнев, мерял Олег Иванович широкими шагами расстояние от двери до окон, отшвыривая походя половики, путающиеся под ногами. Вытянул из вонючей тряпицы предмет, сунул его под нос Бахарю:
– Видишь?
– Вижу.
– А что видишь?
– Кольцо.
– Чье?
– Мое, то есть, князя литовского… Тут, на ободке все данные нанесены для опознания… Ольг Иваныч, я тебе после второго жбана разве не говорил, как уходя из литовских пределов, я саморучно повесил кольцо на приметную издалека ветку?
– Объяснение неубедительно. Ну, посуди сам, если кольцо осталось на ветке там, то каким образом оно очутилось здесь?
– Подбросили злыдни, возводители понапраслины!
– Успокойся и не плюй на пол! Клеветник, оговоривший тебя, если найдется таковый, будет подвержен наказанию. Законы нашенские знать надо. Уважать их. Не нарушать их. Законы-то зиждутся на примерах, на обычаях и проверены временем. А самые первые – законы Божии. Всего их десять. Но мы, люди, почему-то всю жизнь нарушаем их. Даже сейчас… Ну, почему тебе о всех несуразицах с поясом и кольцом не рассказать честно, открыто, по правде-матушке? Почему увиливаешь, уклоняешься? Боишься невзначай проговориться? Значит, есть о чем молчать, знать, не зря говорят, что скрытность – злая мачеха правды-истины и сокрытие истины увеличивает вицу вдвое. Или ты хочешь окончить жизнь на плахе? Я полагал, что урюпинские – придорожные беспросветные лопухи, а ты, оказывается, тот еще репей! С обоюдоострыми колючками!
– За правду-матку я не то, что ежом, дикообразом выпучусь!
– Умерь прыть, поступись гонором… Если кольцо тебе действительно дадено, то зачем этот знак доверительный оставлять на какой-то веточке? Для чего? В качестве перста указуемого? А ежели кольцо ты присвоил по недомыслию и спрятал – другой расклад. Лежать бы тому кольцу в схоронке под кустом малиновым долго-долго, да на твою беду подвернулся случай. Непредвиденный, непредсказуемый, сногсшибательный! Кто мог подумать, что на твоего, оставленного без присмотра, коня нападет волк! Средь бела дня. Почти под окнами княжьих покоев! Принародно, два лица видели. Конь отбился копытами, а из-под копыт коня кольцо вывалилось. Вот это. То ли припрятанное от глаз людских, то ли потерянное… Кроме тебя, волка и коня, судя по следам оставленным, на том месте больше никого не было. Возникает вопрос: не ты ли кольцо обронил?
– Поклеп, оговор, найду очернителя, наизнанку выверну, наискось!
– Кроме тебя и князя литовского никто не мог знать о кольце!
Если бы не волк…
– Это не волк, а волкодлав, человек-оборотень!
– Неплохая выдумка для сваливания ответственности со своей головы на потустороннюю. Однако, любое заявление требует доказательств, доводов, выводов, примеров, сопоставлений… А ты чем располагаешь?
– Догадками… Показалось, будто что-то не соответствует чему-то в поведении князя литовского. На словах – одно, а поступки другие, противоречивые! Чары на нем! Следы его то волчьи, то человечьи, чему верить?
– Перестань сжимать кулаки и ломать пальцы! Последнее дело ссылаться на неведомое. Ты человеческим языком объясни свои и его действия. Обвинения тебе предъявлены тяжкие… После выполнения поручений для блага земли рязанской, у тебя появляются личные вещи князя литовского… Если украл, то и дело с концом, с кем не бывает…
– Да я скорее умру, нежели запятнаю свой урюпинский род кражей перстня!
– Не одного перстня, а вкупе с княжеским поясом. Я, лично, может, и готов поверить тебе, но твоим объяснениям должны поверить бояре судные. Они, тоже, люди и, тоже, не хотят ошибиться. Твоя судьба в твоих руках. Если ты не согласен с предъявленным обвинением, то можешь подать жалобу за оскорбление личности плохо обоснованным обвинением. Твоя челобитная попадет в руки лиц, которым по должности определено сострадать и сочувствовать человеку, попавшему в беду, искать возможность облегчения горькой доли подопечного. Надеюсь, ты воспользуешься услугами опытного сберегателя твоих прав?
– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи!
– Да ты не ерзай по скамье, не тревожь мозоль! Не хочешь – не надо! Все свои возражения против предъявленных тебе обвинений ты в состоянии обосновать сам. Четко, внятно, доходчиво, дабы придирчивые судные бояре их назад не отбоярили. Если какое выражение с твоей стороны допускает двоякое толкование, не поленись еще раз объяснить все спорные слова из трех, пяти или семи букв. Для отстаивания своей чести, совести и достоинства можешь привлечь свидетелей. Трех или, даже, пятерых.
– У меня есть только один свидетель!
– Один свидетель – не свидетель. Он может раздумать, скрыться, заболеть и умереть! От переедания яствами или бык его забодает, или убьет громом! Жизнь человечья, что нить паучья, на волоске висит…
– Мой свидетель не убежит, не раздумает, он честный человек, справедливый, совестливый, сочувственный…
– И кто же он?
– Ты, Ольг Иваныч!
– Я? – искренне удивился самому себе Олег Рязанский, даже, лицом смутился, но не проявил возмущения – не то время и место, и посему ответил со всей суровостью, что на его свидетельство Бахарь не может рассчитывать.
– Почему? – также искренне удивился урюпинский.
– Если свидетельское лицо юлит, путается, то для извлечения истины, его можно подвергнуть допросу с пристрастием в виде кнута, палок, железа… а князь – лицо неприкосновенное! Так что поищи других свидетелей, не один живешь в глухом лесу, а в людском окружении.
– Два брата поблизости, дядя по отцу и дядя по матери…
– Свидетельства родственников вплоть до пятой степени родства во внимание не принимаются. Нельзя свидетельствовать против своей крови, ибо родня на что угодно готова пойти, лишь, бы своего выгородить. Поищи свидетелей среди соседей, из числа людей своего сословия. Любых. За исключением глухих, кривоустых, убогих и порченых.
– Ольг Иваныч, что ты вокруг да около ходишь… Ежели я тебе непригож стал на опасном, ответственном поприще – так напрямик и скажи. Честно и откровенно. Я готов перейти на любую другую работу: лес валить, рыбу ловить, из конопли веревки вить… Либо отправь на дальнее Лаче-озеро в келью монастырскую грехи замаливать да поклоны за здоровье твое лбом бить.
– Не провоцируй меня своими жлобными шалостями в ожидании милости, не бей на сострадание и сочувство ближнему… Любое человечье существо обязано делать свое дело. Пахарь – пахать, жена – рожать, воин – убивать, князь – княжить. Твое дело – ему помогать, а мое дело – и судить, и миловать!
– Нет за мной ничего худого! – стукнул по столу кулаком Бахарь, – и опровергать чужие опрометчивые обвинения я не стану!
Повернулся Олег Иванович к окну, распахнул настежь и во весь свой голос гремучий как гаркнет:
– А плетей не желаешь отведать для разговорчивости?
Что угодно мог ожидать Бахарь от своего князя в гневе праведном: битья об пол глиняных сосудов с невыпитой медовухой, грозных обещаний согнуть урюпинского в дугу, вывернуть наизнанку, завязать узлом и голым пустить катиться колесом по улицам… Но чтоб его ТАК позорили на весь двор, на весь мир, на всю вселенную! Сник Бахарь нежным лютиком, отброшенным с дороги на обочину за ненадобностью ногой безжалостной… Однако, сумел взять себя в руки и отразил удар лихим выкриком. В окно раскрытое на обе створки:
– С лиха лихо не бывает! Чему быть – того не миновать! Я не жалкий обсевок на поле княжьем… так, мол, и так, и эдак!
Дворовый прохожий люд заинтересованно внимал словам обиженного, похоже, даже, ему сочувствовал; одна молодуха навзрыд рыдала. Чтобы добавить пищи людским толковищам и шептаниям вокруг личности разухабистого Бахаря – своего лучшего шлемника, одиноким волком рыскающим по чужим окраинам, Олег Иванович решил еще больше усугубить сияние ореола над головой вынужденного страдальца:
– А в поруб не хочешь, где стены мокрые, хоть выжимай, но нет водицы чтобы напиться, а? Добреньким княжескому лицу быть легко, а справедливым… – и, не доведя рассуждение до конца, распорядился немедля посадить Бахаря в яму для вразумления: – посидишь там ночку-другую, поразмыслишь, успокоишься… – а сам краем глаза в прорезь окна поглядывал, стараясь определить по поведению зевак, кому из них выгодна княжья выволочка по-урюпински упертого Бахаря. Но так и не сумел разгадать, что им оказался служака с лопатой, равнодушно плюющий себе под ноги…
Бахарю в яме-порубе спокойствия до первых петухов не было. Пока ноги не отсырели ходил по кругу конем загнанным в бесполезном размышлении: дом у него есть, жена сладкая, детишки милые, а жизнь катится перекати-полем с единственным указателем, чтоб не сбиться с пути – Млечным путем звездным. Для кого он – Батыева дорога, для кого – дорога Моисеева, для кого – тропа Троянова… Всю ночь над его усталой урюпинской головой беспрестанно шаркали сменными ногами княжьи стражи. Телеги гремели. Собаки лаяли. Удалые молодцы прошли с припевочкой: не тужи, голубок, сокол, коршун, ястребок… Некий доброхот молча бросил ему в поруб кусок вкусного копченого мяса, другой жалейщик – горбушку от пшеничного каравая. А напиться, как верно заметил Ольг Иваныч, нет водицы. Пуста его кожаная скифская фляжка. Вся вода из нее вытекла в крохотный прокол. Последним пил из нее Ягайло.
Наутро Бахаря в порубе не оказалось. Пропал, исчез, сгинул! Лишь пояс, поблескивая звездами-камешками, валялся на мокром глинистом днище. Вопрос: каким образом заточенец смог выбраться из ямы глубиной в три человеческих роста без веревки, зацепов, чужой помощи, где отвесные стены сочатся вонючей мокретью, где выход к свету Божьему перекрещен железными прутьями и сидеть можно на единственном сухом месте – деревянном чурбачке, где с трудом умещался тощий зад Бахаря. Кто помог ему выбраться? Или урюпинский превратился в летающее существо величиной с летучую мышь, чтобы протиснуться меж железных прутьев решетки?
В доказательство перевоплощения княжьи стражи предъявляли птичьи перья, застрявшие в решетке. А в подтверждение исчезновения зато-ченца с помощью потусторонних человечьих сил, они же тыкали сомневающихся в следы человечьих рук и ног с лишними пальцами и в отпечатки копыт от двуногой лошади!
Выслушивая эти бредни, князь рязанский слегка поддакивал да ус круче закручивал по ходу движения солнышка. Его способ прикрытия сподручников работал безукоризненно. Оставаясь в тени, нити управления держал крепко. В играх на поддавки он преуспел и сделал не просто ход конем, а с двойным вывертом. Против коня жемайтского выставил на поле в черно-белой пестряди не только своего рысака-русака с уздой, седлом, ремнями, стременами, а вкупе с прытким всадником. Рискованным. Раскованным. И результат – на невмешательство литовского князя в распре Мамая с Московией можно рассчитывать.
Что же касается таинственного исчезновения урюпинского Бахаря, то и дураку ясно-понятно: свой своего на произвол судьбы не бросает…
Благодаря усилиям князя рязанского почти все табуны мамаевы лишились подножного корма…
– Где луга с тучной и сочной травой для вконец оголодалых коней с выпирающими ребрами? – вопрошали своих сотников мамаевы конники. – Где ручьи с чистой неиссякаемой водой? Вместо них наши лошади видят лишь гнилые заболотья да обгрызки трав, на которые не льстятся даже верблюды.
Жалобы конников достигли ушей высокомерного Шанкара из Заволжской Орды. После разногласий с Арапшахом он перешел на службу к Мамаю. Ныне представился удобный случай отличиться и Шанкар явился к беклярибеку с хурджином общевойсковых претензий. Начал издалека, чуть ли не с Заилийских гор, откуда родом его род:
– Кто говорил воинам не брать в поход ничего лишнего? Ни запасной кошмы, ни зерна для лошадей, ссылаясь на быстротечность похода? Однако, уже наступили холодные утренники, а до Московии еще скакать да скакать…
– Потерпеть надо.
– О, благороднейший, я лично потерплю, но воины выражают неудовольствие. Их интересует конкретный вопрос: сколько времени им стоять на одном месте в ожидании военных действий? От долгого стояния боевой дух воинов падает. Кроме того, дурной пример заразителен…
– Что ты имеешь в виду?
– Я говорю о десяти сотнях мишарских воинов из камской округи. Вооруженные до зубов они прибыли к тебе, предложив свои услуги. И что из этого вышло? Через семь дней дружба дала трещину из-за, стыдно произнести, скудости предоплаты… После чего тысяча рассерженных мишарцев два дня разъезжала вокруг твоей ставки, смущая остальных своей вольностью и на третий день ускакала прочь! С предоплатой!
– Невелика потеря! Однако, чтобы неповадно было другим, их, сегодня же, с покаянием приведут на вечернюю поверку.
– И кто приведет?
– Ты.
– Я? – оторопел Шанкар, – мишарцы успели ускакать так далеко, что их уже и не догонишь…
– А догонять и не надо. Возьмешь свою шакалью тысячу, отъедешь от ставки на пять полетов стрелы и вернешься назад в сумерки. Для достоверности вели своим шакалам опоясаться зелеными платками на манер мишарских татар. И каждому сотнику держать в руке бунчук с лисьим хвостом – родовым знаком мишарцев. И чтобы ты все выполнил правильно, а не ускакал прочь наподобие мишарской тысячи, перед отъездом пришли в мою охранную сотню своего сына.
– Старшего или младшего? – неосторожно спросил Шанкар.
– Обоих!
Это распоряжение стало для Шанкара удавкой на шее. В случае неудачи беклярибек беспощадно выкорчует отростки его корней, обрекая на вымирание его род из Заилийских предгорий. За месяц службы в личной охране Мамая мало кто оставался в живых, обязанный защищать своим телом тело беклярибека от случайной стрелы, одичалой своры собак, плевка верблюда, копыта загульного коня, подпиленного столба юрты и тому подобного…
– Усвоил? – переспросил беклярибек.
– Усвоил! – вскинул руку Шанкар в головном приветствии, – есть встречное предложение. Для окончательной веры в мои благие намерения могу оставить в залог сколько-то золота и серебра. По твоему выбору…
На что Мамай презрительно ответил словами Чингизхана:
– Как солнце повсюду распространяет свои лучи, не нуждаясь в искусственной подсветке, так и я не испытываю нужды ни в золоте, ни в серебре.
Шанкар проглотил мамаеву пилюлю в подслащенной чингизовой упаковке и чтобы окончательно не лишиться расположения беклярибека без урона собственного достоинства добавил:
– Осуждение мишарских воинов должно произойти прилюдно, наглядно со всей строгостью. С напоминанием о вознаграждении воинства по окончании военных действий: три дня на разграбление Москвы, индивидуальный промысел и доля от общевойсковых трофеев. Ярким примером соблюдения равновесия между ожидаемой добычей и получением ее является широко известный военный эпизод трехгодичной давности, когда я, совместно с Арапшахом из Заволжской Орды, наголову разбил русичей на Пьяне-реке…
– По моим сведениям, не Арапшах был при тебе, а ты при Арапшахе.
– Но результат от этого не изменился!
– Как мне помнится, оприходование брошенного урусами обоза с оружием, боеприпасами, продовольствием и казной произошло не в результате воинского маневра, а из-за разгильдяйства урусских воевод. Насколько мне известно, один из них, Боброк-Волынский, и ныне воеводит одним из полков московского князя Мити… Кстати, а почему ты с пренебрежением относишься к своду военных правил, установленных еще при Чингизхане?
– В чем усмотрена моя провинность?
– В одежде не по уставу. Пояс повязан выше положенного. На два пальца укорочен бешмет, уши башлыка длиннее на четверть и сабля в ножнах не на той стороне.
– Так я, уважаемый беклярибек, левша!
– Вот оно как! В таком случае советую переместить ножны, чтобы не быть белой вороной!
Шанкар стиснул зубы, беклярибек так и норовил укусить его больнее.
– Несоблюдение уставных норм плохой пример для подчиненных, – нудно вещал прописные истины беклярибек. – Пренебрежение в малом влечет за собой большие ошибки, в результате чего и оказалось в забытии одно из главных наставлений Чингизхана: “Каждый воин обязан иметь при себе полный боекомплект. И если у кого будет в отсутствии хоть одна веревочка для подвязывания штанов – тот поплатится губой. Верхней либо нижней. По его выбору. А у кого в недочете окажется что-нибудь из общевойскового имущества в виде спицы от колеса или гвоздя запасного подковного, тот поплатится половиной носа!” Напряги память, Шанкар, может слышал еще какие разговорчики? Не стесняйся, рассказывай… За проявленную бдительность ты заслуживаешь поощрение. Не возражаешь, если я к твоей шакальей тысяче добавлю еще сотню и назначу тебя застрельщиком?
Шанкар получил удар ниже пояса, в первой же атаке на врага из сотни воинов-застрельщиков гибло восемьдесят! А по закону Чингизхана при потере всего половины воинов, с темника прилюдно снимали голову…
Поддерживая беседу, Мамай с трудом скрывал раздражение. Всего тысячу воинов привел с собой заносчивый Шанкар, а гонору, будто явился с пятью тысячами, что послал Мамаю казанский эмир Азан во главе с военачальником Сабаном. С силой казанского эмира Мамай просто обязан считаться, а излишне самоуверенного Шанкара следует не медля поставить на место:
– Разве мои распоряжения расплывчаты или требуют поправок и пояснений? Кто взял на себя тяжкое бремя ведения военных действий? Ногайский сардар, казанский эмир, булгарский бек или я? Может напомнить, кто и за что несет ответственность? Сотник отвечает за сотню, тысячник за тысячу, темник за десять тысяч, а я – за всех вместе! Я дважды сожалею и сетую, что так скоро позабыт завет великого воителя Чингизхана о девяти качествах, которыми должен обладать настоящий воин: бесстрашием тигра, терпением собаки, предусмотрительностью журавля, хитростью лисицы, боевым духом петуха, чуткостью барса, буйством вепря!
– Еще раз тысячу извинений, дважды уважаемый беклярибек… Говорят, будто твои военные силы несколько преувеличены, будто в каждой тысяче не хватает одной-двух сотен воинов?
– Правильно говорят! Это мой тактический ход. Пусть мой московский улусник князь Митя пользуется ложными сведениями, пусть уверится в слабости противника, ослабит разведку, утратит бдительность. На подобных приемах теряли голову и терпели поражения многое воители.
– О, благороднейший, – не унимался Шанкар, – так-то оно так, но воины ропщут… Вместо двух лошадей, положенных по уставу одному всаднику, осталось в наличии по одной с четвертью. Остальные три четверти воины съели за отсутствием другой пищи. Через три-четыре дня они доедят последнюю четверть, хорошо выученных боевых коней! Как быть? Что делать?
– Устроить облавную охоту. С сетями, засадами, петлями, ямами… На оленей, медведей, лисиц, волков, кабанов… Не счесть, сколько пищи живьем бегает!
– О, трижды уважаемый, должен заметить, что треть твоих воинов закоренелые мусульмане. По закону своей веры они не станут есть мясо чушки, они даже и близко не подойдут к вепрю. А буртасские воины по своим диким представлениям не станут бить “ошкуя” – своего мохнатого четырехлапого предка. Для ногайских воинов в запрете волк! Он для них как родной дядя по матери или двоюродный брат, один из самых близких родственников. Два десятка истинных монголов из Хара-Хото с прирожденной синей отметиной на крестце, бессменные охранители верблюдов, довольствуются лишь верблюжьим кумысом и вяленым верблюжьим мясом. Для полусотни китайцев, в чьем ведении таранное оружие, самой лучшей пищей после риса являются плоские жареные черви, не веришь?
– Верю, ибо слыхал, что твои шакалы едят не только баранов, но и обитающих в реке мышей с короткими хвостами!
– Не мышей, уважаемый беклярибек, а бобров.
– Вонючих водяных собак?
– О вкусах не спорят. Голодный воин – плохой воин. Что предпринять?
– На медведей запрет, на кабанов… Червей и водяных собак тоже не все употребляют… Остаются ежи, воробьи и вороны. Посему, повелеваю – бить всех подряд! Распределение добычи – забота войсковых сотников. А пока, из резервных запасов выдать каждому воину горсть риса, горсть изюма и одного барана на каждую полусотню, ибо баранов едят все, даже князь московский. Жалобщикам разъяснить, что завтра-послезавтра ожидается прибытие нескольких табунов. Без полного конского обеспечения нельзя начинать военных действий. Воинам объяснить, что я, беклярибек, надеюсь на их выдержку, храбрость, бескорыстие, долготерпение, сообразительность и смекалку в добывании пищи…
Дальнейший перечень воинских достоинств голодных воинов прервал посланец дозорной группы с очередным донесением… Знать место пребывания своего противника – золотое правило любого полководца и Мамай неукоснительно этому следовал, ежедневно задавая один и тот же вопрос:
– Где ночевал вчера московский князь Митя?
– На переправе через реку Оку у Лопасни, спорной земли между Московией и Рязанью. А переправой ведал воевода Федор Сабур.
Мамай, аж, затрясся от сообщения:
– Не тот ли Сабур, что переметнулся из Ногайской Орды на службу к московскому князю Мите? Если он, велю изловить переметчика, отрежу ему уши и заставлю сжевать их! Ступай выполнять!
– Но это еще не все!
– Говори,
– Перед серпуховской заставой к московскому войску присоединился отряд, возглавляемый переяславским воеводой Андреем Серкизовым…
Мамай вновь разразился гневными выражениями:
– Серкиз? Куда катится мир? Родовитый татарский царевич с кровью чингизовой на службе у князя московского! Что ему не хватало в жизни? Почета соплеменников? Богатств без счета? Возьми карательную сотню и притащи сюда Серкиза на аркане и я заставлю его проглотить все серебряные монеты, полученные им за службу князю московскому! Что еще?
– После переправы к войску московскому присоединились рати Андрея полоцкого и Дмитрия брянского – родных братьев Ягайловых.
– Поскольку Ягайло со мной в сговоре, то получается, что родные братья будут сражаться друг против друга?
Вопрос повис в воздухе, подчиненный не имеет права отвечать на такие вопросы.
Пока беклярибек выслушивал донесения, Шанкар что-то усердно записывал на полулисте слегка помятой бумаги и после отбытия посыльного подал ее Мамаю:
– Твое устное распоряжение, уважаемый беклярибек, о выдаче воинам пищевого довольствия, изложенное на бумаге, должно увенчаться твоей подписью. Однако, во избежание ошибок с моей стороны, сделай милость, прочти предварительно…
Шанкар по неопытности полагал, что демонстрируя свою грамотность, он унизит не умеющего читать беклярибека. Но беклярибек без раздумий отразил удар:
– Да, я действительно не умею читать, ну и что? Чингизхан, великий объединитель многих десятков племен и покоритель полусотни народов тоже не был обучен грамоте, но свои законы излагал как по писаному. Военные, гражданские и в защиту природы: “если от русла реки на расстоянии пяти полетов монгольский удлиненной стрелы будет срублено хоть одно дерево – рубщику отрубить голову!” Понятно? Да, я не умею читать, – повторил Мамай, – зато отменно считаю и точно знаю, что у тебя на плечах всего одна голова. Не страшно ее потерять? Подумай о ее сохранности, запасная-то отсутствует…
Шанкар ушел, не солоно хлебавши. Униженный. Раздасованный. А Мамай задумался… Главное, о чем он старательно умалчивал, касалось прибытия очень важного посланника из самого сердца Алтайских гор. Обладателя уникального дара – перемещения себя с места на место в виде катящегося огненного колеса или шара, что сбивало с толка строй неприятеля. К тому же, умеющего наносить с дальнего расстояния уничтожительные удары по командному составу противника. На что и рассчитывал беклярибек. Лишить противника управления войском – одно из главных военных правил.
Удачная охота сняла напряжение с продовольствием, но табуны задерживались, а согласно с другим правилом войны – воины не должны долго пребывать в бездействии, иначе у них возникает расслабленность мышц и появляются мысли. А воину размышлять вредно. Воин обязан слепо повиноваться приказам. Только тогда войско способно правильно действовать. Слаженно. Яростно. Безотказно. И Мамай объявил общевойсковые военные игры. Пусть самые сильные, меткие, ловкие бахадуры – батыры – богатыри покажут свое мастерство. В конной рубке – по-монгольски. В бросании арканов – по-кипчакски. В метании ножей – по-урусски.
На всякий случай оставались верблюжьи бега, состязания певцов. При каждой тысяче был свой акын, хафиз, бахши, бахарь по-урусски. Воины гордились певцами и берегли их как знамя. В песенной схватке на главный приз – породистого скакуна огненной масти, мог рассчитывать калмыцкий акын, умеющий петь всю ночь без перерыва, подыгрывая на рогах сайгака. Если сумеет переиграть соперника, каковым считался чистопородный монгол Монгор. Он так дорожил своим кожаным маринхуром с двумя струнами, что спал с ним в обнимку, закутывая инструмент в халат с двойной подкладкой. Булгарский бахши из Биляра тоже умеет рвать песнями сердца внимающих. И приблудный урусский бахарь из Урюпинска на южной окраине рязанской земли вполне может составить конкуренцию. Один глаз у него скрыт под черной повязкой и струны домры он перебирает левой, а не правой рукой, а леворуких следует опасаться. Хотя поет урюпинский бахарь действительно хорошо. Чувственно. Проникновенно. Громко. Пусть и непонятно. Не хуже прославленных степняков тянет по восходящей долго-долго небесно-голубые звуки, а в песнях он, Мамай, разбирается. Пусть поют. Песни отвлекают воинов от дум. За воинов он, Мамай, думает. По должности. И на следующий день задумался над сообщением Шанкара о том, почему после песен урюпинского бахаря из урусской полусотни надежных и злых воинов еженощно стали исчезать по одному – двум воинам? Отойдут от костра вроде бы по нужде и с концами. По объяснению урусского сотника – леший их забирает… Но откуда взяться лешему, если лес далеко?
После пропажи самого сотника Мамай потребовал от Шанкара выяснить о чем говорят на своем варварском языке урусы? Шанкар к заданию отнесся ответственно. Две ночи провел среди продолжающих убывать урусов, после чего доложил:
– Они не разговаривают, беклярибек, они слушают песни и плачут
– О чем песни?
– Об отцах-матерях и других родственниках.
– Ну и что?
Шанкар не ответил. Мало умения владеть языком чужого народа, чужой язык надо чувствовать. Пел бахарь не просто о родичах и сородичах, а о нравственных страданиях отцов и матерей, денно и нощно вспоминающих уведенных в полон сынов, внуков… О том пел, как невесты ихние ревмя ревут и рвут косы-волосы, печалясь о горькой безмужьей долюшке… Очи их синие и голубые – блекнут и слепнут, перси налитые – вянут и морщатся…
Незамысловатые слова. Простой напев. Под перебор струн левой, а не правой руки. Ничего крамольного, но Мамай нутром чувствовал связь пения с исчезновением урусских воинов. Злых, сильных, отчаянных! И не вспомнил, что леворуких следует опасаться.
Источники:
1. Сокровенное сказание монголов.
2. А. Широкорад, Куликовская битва, M. 2006 г. стр. 170, 171.
Войной да огнем не шутят!
…Идут, идут к полю бранному ратники московские, ростовские, ярославские, костромские, владимирские, галичские, переяславские, угличские, тарусские, звенигородские, белозерские, дмитровские… Идут и прикидывают: как встанут во всю ширь поля ратного плечом к плечу шеренгами тесными, как встретят вражью конницу копьями длинными с остриями шиловидными, клиновидными с двумя гранями, с тремя, с четырьмя…
А жизнь своей чередой двигалась. Солнце глаза жмурило, лоси шарахались, коростель дергался. И мошка, и гнусь. Придорожные деревеньки полупустые стоят. Коровы и лошади в чащобу угнаны. Бочонки с соленьями в воду спрятаны. Мед – в яму-схоронку. И жито туда же. Война – войною, а жить надо. С юга Мамай грозится, с запада – Ягайло топчется. Кто страшнее, кого больше бояться?
На околице – бабы с хлебными караваями. Жнитво убрали – обмолотили. Измололи – просеяли. Замесили – испекли. Теперь оделяли хлебушком молодцов осанистых с пиками, копьями, усами кручеными. Кому не досталось и корочки, шептали прощальное:
– На рать хлеба не напасешься…
А им в ответ печальное:
– На смерть-войну деток не нарожаешь…
Вечерами к ратникам присаживались русалки, завлекая воинов власами распущенными, словами сладкими:
– Пойдем-ка, милок, в лесок под дубок, отдохнем чуток…
Иные соблазнялись. С рассветом возвращались. Усталые, осоловелые, еле-еле на ногах стоящие. Но довольные:
– Эх, была не была, один раз живем, на войну идем…
А угличские своих безхвостых русалок прятали в возках крытых. Любопытствующие специально приходили удостовериться, что товар свежий, незалежалый, тиной не пахнувший, ловленный из чистейших угличских водоемов – Улеймы и Воржехотки. Плату за поглядение взимали по-божески. От молодцеватых глядельщиков отбоя не было. Особо настойчивым давали на вынос. Чтобы товар не утек к предприимчивым ростовским неромцам, его везли с завязанными ногами и, все же, одну водоплавающую не углядели. Украли…
На лесной опушке к воинству примкнуло семь лесорубов-сплавщиков. Крепких. Ухватистых. Грудь – колесом, плечи – шире телеги, ну, может, малость поменее. Сразу видать – от колена Ильи Муромца, или, по крайней мере, от его щиколотки. В руках лесорубщиков самодельные колья – копья. А если взял гражданский человек оружие, то враз ощутил себя не горшечником, рогожником, кузнецом или солеваром галичским, а воином ополченцем!
Но ополченец еще не настоящий воин. Его обучить надо. Спешно. В походных условиях. По ходу движения и обучали: построению, перестроению, рубке с мечом, со щитом, без щита… Учили, как увернуться от копья, от коня… Как стать невидимым в чистом поле, в гуще схватки, перед грозным оком своего сотника. Как остановить солдатской травой истечение крови из раны и как отличить живую воду от мертвой. От мертвой, знамо дело, срастаются порубленные части тела, а живая возбуждает жизненную могуть.
– Не страшитесь, воины, поля ратного! – подбадривали воеводники, – не каждая стрела попадает в цель, иная пролетит мимо. Опять же, от смерти не убежишь… Смерть есть естественное продолжение жизни. Ее, смерть, следует принять достойно. Во всех случаях – на одре, в бою ли. Любому: князю, воину, пахарю…
Идет, идет воинство обычным походным шагом. Налегке идет. На телегах едет оружие с доспехами: щиты, шлемы, наголовья, наплешники, оплечья защитные, поручни, поножья, рукавицы с бляхами, дубины с гвоздями, ножи, поясные, зарукавные, заплечные, засапожные…
После полудня чуткие лесорубы услыхали за собой конский топот, обернулись и видят: скачет на них во весь опор тьма всадников в татарском одеянии и у каждого всадника на татарский манер по две сабли в руках! Не растерялись, заорали благим матом:
– Татары! В копье! Ать! – Колья-копья свои вперед повыставили, как сотник учил, и зацепом конника татарского с седла стаскивают! Настоящая боевая схватка в два копья супротив четырех сабель.
– Стой! – заорал на них сотник, сталкивая лбами подопечных схват-чиков. – Расступись! Сторонись! Дать дорогу беклемешевым конникам!
– Кому? Этим, невесть откуда взявшимся в башлыках-бешметах по-татарски с двумя саблями? – заблажили лесорубщики, еще не успев впитать дисциплины беспрекословного повиновения старшему по званию.
– Татарин татарину рознь! – продолжал орать сотник. – Не видать разве, что эти свои в доску!
– На лбу у них не написано! – продолжали препираться подчиненные.
– А разуть глаза да глянуть на стяг с меткой опознавательной ума не хватило? И за какие грехи свалилась на мою шею эта несусветная бестолочь? – схватился за голову раздасованный сотник. – Сколько раз вам повторять: на марше двигаться без суеты, безоглядно, безропотно! Беспрекословно выполнять волю старшего, чтить рядом с тобой стоящего, на рожон не лезть!
– Мы думали…
– Здесь думаю только я!
– Мы хотели…
– Молчать! Пропустить конных! – остервенело заорал сотник и конники, наглые, самоуверенные, махая нагайками, с гиканьем-улюлюканьем промчались мимо, обдав пешцев грязью с головы до ног за торможение движения при исполнении служебного долга.
Лапотные пепщы шарахнулись, увязнув в болоте чуть не по колено. А сотник нахальных конников еще и оправдывает:
– Конники спешат не лясы точить! Задача сменного охранного отряда – обезопасить вас, тупоголовых, от внезапного вражьего нападения. А вы их копьями встретили. Нехорошо получилось, не по-людски. Погибнуть беклемешевы конники в любую минуту могут, известно же, что дозор гибнет первым…[531]
– А, ведь, прав сотник, – закивали головами лесорубы-пильщики, – приступая к работе, что мы в первую очередь делаем? Перво-наперво обрубаем сучья, мешающие валить дерево… Однако, мы действовали согласно твоей инструкции!
– Быть не может!
– Не ты ли вчера вечером толковал нам, что нельзя расслабляться и терять бдительности ни на марше, ни на привале, даже будучи в отхожем месте…
– Я? – удивился сотник, сбиваясь с шага.
– А кто ж рассказал случай, когда из-за беспечности русичей им в тыл зашел со своей ратью хан Арапша из Заволжской Орды и наголову разбил три года назад нижегородское войско на петлявой Пьяне-реке, застав воинов врасплох?
– И откуда такие ушлые свалились на мою голову? – засмеялся сотник.
– Мы сами по себе. Живем артелью плотничьей. Сами лес валим, пилим, разделываем. Сами баньки ставим, дома, церкви из самых лучших пахучих сосновых бревен.
– Кто за старшего?
– В старших у нас Иваньша ходит. Самый рослый, смекалистый, бдительный.
– Значит так, Иваньша, коли волею случая оказался ты в моей сотне, будь и впредь глазастым и осмотрительным. В армии такие прозорливые нужны. Вот я и подумал, а не рекомендовать ли тебя в сотники, ежели десятским ты уже служишь? Воин, как и любое дерево, вверх стремится расти. С течением времени может подняться до воеводы. А сметливому нужно помочь выдвинуться. Так что, подумай над моим предложением…
– Но ты же сам только что запретил нам думать!
– Верно. Но в новой должности ты просто обязан шевелить мозгами. Не в каждой голове есть некое вместилище, куда стекает вся информация, устно, зрительно, чувственно. А у тебя получается. И твое дело – умело распорядиться задарма полученными известиями. Думание – дар божий. Грешно им не воспользоваться. Думается мне, что ты, Иваньша, способен делать правильные выводы, извлекая из них пользу. Во благо своей сотни, воеводы, князя московского Дмитрия Иваныча! Ты же не пень, не чурка, не бревно, не дубина стоеросовая!
Иваньша стоячей верстой вытянулся:
– Рад служить! Тебе, сотник! Воеводе нашему Тимофею Вельяминову! Своему князю рязанскому, Ольг Иванычу!
После очередного изгибистого поворота путь пешцам преградил давешний отряд беклемешевых конников! С двумя саблями наголо! Но прижатыми к груди в приветственном положении, оп-па! Впереди, сам Федор Беклемеш с головой обнаженной. Обратился к пешцам:
– Братья! Нехорошо получилось у нас с вами. Не по-русски, не по-татарски, не по-человечески. Промчались мы, уделали вас грязью, не извинились, слова доброго не обронили… А, вдруг, бой завтра примем и умрем не прощенные с обидою друг на друга…
– Да ладно уж, чего там… – засмущались пешцы, – мы тоже не разглядели да с копьями кинулись, а дело-то одно делаем, общее…
И они побратались.
Поменялись рубахами нательными, а кое-кто и нательными крестиками, половина бехлемешевцев – окрещеные.
Никто из них, за малым исключением, так и не узнает о дальнейшей судьбе друг друга, почти все падут смертью на поле бранном, и пешие, и конные. Судьба – не стрела, от судьбы не отвернешься, а пока пешцы зачихали от пыли, поднятой копытами лошадей конников. Но не озлились, как давеча. Помахали им вслед. Беклемешевы конники, все как один, в сапогах яловых, дегтем промазанных, а они, пешцы, все лапотные. Ну, и пусть. Зато ноги дышат и не преют портянки…
Тем временем, к московскому князю гонец с вестью:
– Радуйся, Дмитр Иваныч! Полк в шестьсот сабель привел к тебе пыросский князь Аликей!
– Почему так поздно?
– Издалека идем, – ответил предводитель зырянских воинов. – Сначала по реке Вымь плыли, потом – по Вычегде, потом по Сухонь-реке да на Чухлому, – да на Галич мерьский, да на Кострому, да на Ярославль… Это сколько верстовых дней набежало? Сам преподобный Стефаний Перьмский наше воинство собирал-благословлял, мы – дети его, им крещеные. До него нами, зырянами, руководил синерукий волхв Пама с бездонным сосудом жизни. Что делал? Изгонял плотскую и душевную болезнь. Облегчал смерть. Командовал рыбами, грибами, оленями, подземным дыханием Сык-Тыв-Кара, горючей жижею Ух-Ты, вычегдами, тоймичами, прилузцами и другими зырянами, пока не появился в наших краях Стефан из Устюга с проповедями о настоящей христианском вере. Тогда наш синерукий Пама забил тревогу в свой бубен размером с тележное колесо и предложил пришельцу померяться силами: кто сумеет босым пройти по огню и не обжечь ступни, а по воде – не замочив ног, того и вера крепче. Пришелец с Устюга согласился и стал разуваться… Наш старый беззубый Пама увидел и отступился… Растоптал свою шапку из трехполосной шкуры снятой с барсучьей головы живьем, изодрал в клочья свою бороду в знак поражения. Сложив таким образом с себя полномочия, прилюдно дал согласие на переход в новую веру всего своего народа, подтвердив согласие страшной клятвой на шкуре медведя с посеребряными когтями…
До прибытия пыросского князя со своим воинством, Дмитрий Иванович и слыхом не слыхивал о каких-то зырянах, обитающих невесть где. А они, зыряне, проведали о его нуждах и пришли в помощь…
Воеводы московские извертелись карасями на сковородке, слушая затяжную песнь князя Аликея о своей удивительной земле, где день зимой превращается в ночь, бурые медведи – в белых, а рыбьи существа вылезают из воды, передвигаются посуху и зубы у них длиной с локоть, и всем этим верховодил главный бог Перм – родной брат русскому Перуну, литовскому Перкунасу, индийскому Пурушу…
Есть люди, устающие от затяжного монолога рассказчика, но московский князь обладал редким даром правителя – умением слушать, не прекословя до времени, подбадривая и поощряя то кивком головы, то улыбкой. Этому искусству обучился у своего крестного отца Алексия – митрополита всея земли русской. Опытного политика по делам мирским. Верного соратника преподобного Сергия Радонежского по делам духовным. И сейчас московского князя не отвлекали нарочитые зевки воевод во всю ширь распахнутых ртов. Даже утробный всплеск донской волны в неурочный час оставил его спокойным, хотя воеводы моментально отреагировали общим вскриком. Еще бы! У всех рек один-единственный стрежень, а у Дона почему-то два! И две убойных волны! Это они ударили о высокий правый берег Дона!
Идут, идут ратники. Ваняты, Вышаты, Сердяты, Путяты… Бочкари, шишкари, перепелятники… Сражение на носу, а они шуткуют:
– С чего бы это, люди добрые, змеюки подколодные из-под земли повылазили, меж ног шныряют, идти мешают?
Сотник и за гадюк в ответе:
– Так Никитин день ныне, люди-голуби, позабыли? С этого дня нечисть лесная: водяные с болотниками, омутятки с чарусниками дружно отправляются до весны на покой. Исчезают с глаз людских уховертки, водоплюйки, ненасытники, заразники, нетопыри и прочие. Поколобродили и хватит.
В ответ затрещало что-то, заверещало, из-под ног ратников птицы прочь прыснули, а два кондовых дерева качнулись и рухнув перегородили путь! Ополченцы замерли, крестясь мелко:
– Свят, свят… пронеси Господи!
Сотник тут как тут с объяснением:
– Не бойсь, люди-голуби, все идет как по-писаному: был бы лес, а леший обязательно будет. Это он напоследок хулиганничает, устраивая свои потешки: деревья ломает, зверье гоняет…
– Ату, их, ату! – азартно завопили ратники, углядев зайцев, неистовой оравой перебегающих дорогу! Из камышей им вслед выпь – птица с носом цапельным и бычьим голосом по-страшному заухала: у-ух-бух!
– Не иначе, длинноухих в три шеи гонит на свою сторону леса леший, что выиграл их ночью в карты у соседнего лешака, – пояснял сотник, добавляя нравоучительно, – с соседом дружись, а за карман держись!
– Восемнадцать косых, девятнадцать косых, двадцать! – подсчитывали зайцев ополченцы.
Спустя некоторое время через дорогу, но в обратном порядке побежала другая толпа зайцев.
– Похоже, те же самые длинноухие возвращаются к прежнему хозяину, – объяснил сотник, – видимо, выяснилось, что его дружка лешака бес попутал… В соблазн впал, играл не по-честному, а в карты крапленые.
– Девятнадцать косых, двадцать… – пересчитывали зайцев ополченцы.
– Двадцать первый! – закричал Иваньша. – Один лишний! – и хвать лишнего за уши!
Знать, не все, что с возу упало – пропало!
Идет, идет войско дорогой протоптанной. Много народов пересекало ее. Вождь гуннов Атилла скакал тут, оп-оп! Хазар гнал через Дон киевский князь Святослав Игоревич, гоп-гоп! Половецкие конники мчались во весь опор, хоп-хоп! Хорошо унавожена донская земля, обильно полита людской кровушкой и сколько ее еще прольется!
Ох, длинна дорога до поля бранного, ох, коротка дорога до сечи лютой! Идут, идут ратники верстами немерянными…
Чужая душа потемки
Б это раннее сентябрьское утро Мамай вторично решил проверить на прочность нервы князя московского. Обычным проверенным способом: растревожить строй урусских воинов, укусить и назад. Молча. Пусть московский князь Митя чихает в раздражении от непонятности. Для этого и используют специально подготовленный отряд конников, обычно двигающийся застрельщиком впереди войска.
Через час-другой бешеной скачки, пять сотен мамаевых всадников остановились в прямой видимости московской пешей рати. Развернулись полусотнями и замерли. Московиты опомнились, перестроились, ощетинились копьями и тоже замерли.
Час прошел в молчаливом противостоянии. Солнце так расщедрилось, что земля взопрела под ногами. От тишины в ушах колокольный звон. Не выдержал затяжного напряжения один из русичей, жила ожидания в нем лопнула, рванул рубаху на груди, закричал истошно и с копьем наперевес рванул к строю вражьих конников.
Определив русича как перебежчика, мамаевы конники расступились, образовав живой коридор, куда и устремился дико вопящий копьеносец.
Поначалу ногайцы вознамерились сразу поднять его на четыре сабли, но воздержались. Вырвали копье, слегка оглушили, бросили поперек седла и ускакали прочь. Молча.
Потом, сменив лошадей, доставили добычу прямо в мамаев шатер, поставленный по походному – на копьях. Изрекли приветствие, доложили:
– Урусский перебежчик. Трясется весь и штаны мокрые…
Мамай глазами своими желтыми, немигающими, оглядел перебежчика с головы до ног, остался доволен. Урус явно был испуган: губы дрожали и запах от него шел нехороший.
– Кто он? – поинтересовался Мамай.
– Говорит, что хрен его знает…
– А кто такой Хрен?
– Овощь. Редькин родственник. Вроде дяди или племянника. Как репа. Но редька знатнее.
– Не брат ли хозяина юрты или сторож при очаге? Первой степени родства или второй? От корня или от семени?
Поскольку никто не знал ответа, послали за толмачем-переводчиком. Тот быстро вошел в курс дела:
– Если дядя по материнской линии на старо-русском речении это “уй”, а сын дяди – “уем”, то племянника “уя” зовут “уец” а жену “уя” зовут “уйкой”! Понятно?
– Непонятно!
Послали за вторым толмачем. Второй не первый, и по росту, и по голосистости. Затолмачил громко, быстро, безостановочно:
– Если у англов, к примеру, одно слово означает и “синий” и “голубой”, то у русичей слово “уй” многозначительнее. Это и сват, и брат, и шу-рьяк, и шурин…
– Как мой тысячник Ашур?
– Ашур – это имя, а шурьяк – родственное лицо.
Мамай не понял опять и послали за третьим. Третий не стал зря толочь воду в ступе, сказал, что хрен редьки не слаще и толково растолковал, что у русичей есть особое пристрастие к иносказательным выражениям, когда некоторые слова имеют несколько толкований, применяемых по обстоятельствам. В данном случае, хрен – это не овощное растение, а… а…
– Ладно, – махнул рукой Мамай, – сам разберусь с этим редькиным родственником, – и глазами желтыми, немигающими посмотрел на перебежчика, – ну, что стоишь столбом, юрту подпирающим? Оробел? Онемел? Кланяйся, да пониже, с тобой не кто-нибудь, а сам беклярибек говорить желает. И не трясись припадочно, смерть твоя стороной прошла… Потеряв голову, по волосам не рыдают, так, кажется, у вас, урусов, говорят? Перебежчик? Ну и что? Не ты первый и не ты последний. Что молчишь? Язык проглотил или боишься?
– Топор пня не боится!
– И кто же из нас двоих пень? – вопросил Мамай риторично. И по-простецки добавил, – да ты сядь, сядь, я разрешаю. Как у вас говорят: в ногах правда отсутствует…
– Не переломлюсь, постою на своих двоих!
– Ты, хренов родственник, спесь свою придержи за узду, – прикрикнул на перебежчика Мамай, – ничего плохого с тобой не случится, уши и нос останутся на своем месте! Поговорим с тобой кое о чем и после, чтобы не ложиться спать тебе на голодный желудок, плотскую утеху примешь. Попросту говоря, жрать получишь. Обычной еды воинской – лапши, лагмана по-нашему. С бараньим жиром для вкусности. А на закусь, на сладкое, на десерт, вместо компота (лишнее – вычеркнуть) – тебе приведут полонянку – кавказскую пленницу. Не возражаешь?
“О, злее зла честь татарская!” – мог бы воскликнуть перебежчик словами князя русского. Но не знал он летописных слов и промолчал, а беклярибек продолжал вести свою линию:
– Успокоился? Безмолвствуешь? Значит, не возражаешь, молчание знак согласия, так у вас урусов говорят? И перестань издавать неприличные звуки… Итак, сколько войска у князя московского?
– Откуда мне знать, ежели я не московский!
– А кто же?
– Рязанский!
Ногайские нукеры обескураженно переглянулись. Их задача была – просто посеять недоумение и растерянность у московских пешцев. А этот урус выскочил и переметнулся. Спросили:
– А чем докажешь?
– У вас что, уши заложены? Не слыхать разве, что разговаривая я “акаю”?
– Ну и что?
– А московские – “окают”!
Рязанский урус явно оплошал, ибо московские тоже “акают”, а “окают” вологодские, володимерские, костромские…
– И новгородские?
– Новгородские “цокают”, вместо “что” – “цто” получается… – смог бы добавить, кто из русичей “хтокает”, а кто “якает”, но разве разбираются в тонкостях русского языка иноязычные?
Мамая языковые изыски не интересовали, он мерно покачивал туфлей без каблука и размышлял… По всем данным, князь рязанский держит нейтралитет, охраняя на порубежье свою землю. Как и Ягайло, что топчется возле своего Одоева-городка на расстоянии двух переходов от Дона. Он, Мамай, тоже не переходит границу своей территории. А московский князь Митя от места форсирования Оки-реки у Лопасни, десять дней идет на юг по чужой земле. По рязанской. И раз так, то рязанский князь с московским в сговоре! Только обоюдным согласием можно объяснить присутствие рязанских воинов в московском войске, для уточнения задал вопрос этому урусскому бегляку:
– Если ты и в самом деле рязанский, то как объяснишь свое нахождение в московском войске?
– А ты спроси у своих нукеров, почему они рязанский разъезд за московский приняли?
– Вот как! В таком случае скажи, сколько воинов у князя рязанского?
– Много.
– Это не ответ. Ты назови количество: три тысячи, пять тысяч?
– Тридцать тысяч!
– У меня больше.
– Тогда я немного ошибся. Добавь еще тысяч десять!
– У меня все равно больше!
Рязанец слегка замялся:
– Врать не стану, лично я воинов не считал, но уверен, ежели поставить их голова к голове между Сухой и Мокрой Таболой, они там не уместятся, даже, если будут стоять с руками по швам и впритирку!
Слегка замялся и беклярибек. Подозвал нукера, шепнул что-то… Нукер приосанился, сделал выпад вперед:
– Эй, ты, урус рязанский! Беклярибек разрешает тебе встать и стоя выслушать его распоряжение. За проявленное тобой мужество в связи с переходом в чужие ряды, беклярибек говорит тебе “рахмат”, спасибо” по-урусски и берет к себе на службу!
– Куда? – заволновался рязанский перебежчик.
– В сотню урусских воинов. Из числа плененных. Злых, жестоких, беспощадных, надежных, преданных! Чего пасть раззявил? Режет ухо? Но не они были первыми и ты не последний. Цени доверие, урус! Беклярибек разрешает тебе сесть и слушать сидя… Когда в Москве восседал на троне урусский князь Иван Калита, в Пекине под китайским шелковым зонтиком сидел китайский император. И главные ворота его императорского дворца охраняла привилегированная сотня урусских воинов. Впечатляет? Сиди и не вскакивай от изумления… Когда Большой Ордой управлял хан Джанибек, из крепких и сговорчивых пленных русичей формировались особые отряды, продаваемые скопом на сторону… Ну и что? Сиди и не дергайся! Один из них сумел так отличиться при дворе египетского султана, что достиг наивысшего воинского звания под именем Бейбуги Руса! Неслыханный успех! Умопомрачительный! Беклярибек надеется, что ты тоже оправдаешь его доверие и с течением времени достигнешь определенных вершин!
– Не дождется! – выкрикнул рязанец и вскочил с места.
Мамай гневно:
– Запрещаю тебе вскакивать! Хочешь ты или нет, а пути назад у тебя тоже нет. Перебежчик – не пленный, он – хуже пленного! Он оборотень, перевертыш, гадючий выползень! Если и вернешься к своим, то они скажут тебе, как и я: изменник, ублюдок, выродок! Вот и выходит, что тебе одна дорога – мне служить! Для начала, каждым утром будешь завязывать двойным узлом хвост моего любимого коня и плести арканы из хвостов яков. Через месяц, другой станешь верным, злым, беспощадным псом, как и твои сородичи.
– Но я не перебежчик!
– А чего бежал?
В ответ перебежчик лишь пожал плечами, он не мог дать ответ. Став жертвой необъяснимого порыва души при виде вражьих конников он так и не понял, что своим поступком нарушил главную заповедь воина – действовать только по приказу сверху стоящего! Без обсуждений, пререканий, самодеятельности! Личная инициатива вредна и наказуема. Что произойдет с войском, если каждый воин начнет поступать по-своему? Еще на заре римской государственности, почти четыре тысячелетия назад, солдата, который покинул свое место в строю или не выполнил распоряжение начальника, наказывали со всей строгостью. Первый удар по спине самовольца наносил командир. Затем, на бывшего товарища по оружию набрасывались солдаты и били, били, пока нарушитель дисциплины не падал замертво…
– А чего кричал, когда бежал? – настаивал на объяснении Мамай.
– С испугу…
– Боялся?
– Да! – вздернул голову перебежчик и в упор уставился в глаза мамаевы, желтые, немигающие, – но теперь не боюсь!
– Осознал, значит, что пути назад у тебя нет?
– Осознал или нет, но по-нашему, по-рязанскому, ежели пропадать, так с треском! – и шарахнул по коротконогому мамаему столу шлемом своим войлочным с деревянной шишкой в оконечности. Еще вчера вечером, со слов многознающего кострового, Мамай ему представлялся неким страшилищем. Пусть не с рогами на голове, откуда летят стрелы огненны, но все же… А вблизи Мамай выглядел совсем иначе. Приземист. И косолап, но не по-медвежьи. Голосом хляб и в плечах подкачал… Короче, не бычара как Олег Рязанский, который порой выдавал такое, что лошади дружно падали с копыт на колени. Но Ольг Ивановичу все дозволено, он – свой в доску, а этот, желтоглазый, чужой до мозга костей, ишь, задумал голыми руками меня взять! Помыслил таким образом и перестал дрожать.
Переступил с ноги на ногу, размягчаясь как жир в котле, как шкура коровья в руках опытного кожемяки, и успокоился окончательно. Мамай тоже помягчел взглядом:
– Якши! Хорошо! Очень хорошо! Разрешаю сесть. Чему быть – того не миновать, так, кажется, у вас говорят…
Однако, Мамай недооценил показавшуюся ему в этот момент покладистость рязанского перебежчика.
Тот не пожелал сесть, а нахально топнул своей липовой обувкой:
– Прикажи своим нукерам вернуть мне мой щит, мое копье и мою опояску!
– Врешь, урус, – закричали ногайские нукеры, – не было на тебе никакого пояса!
Но беглый рязанец упрямо настаивал на своем:
– Был пояс! Удобный, кожаный, а не бабий платок, треугольником повязанный на татарский манер.
Нукеры выдернули из вороха одежд опояску урусского покроя, бросили упрямому перебежчику. Тот оглядел пояс, примерил, забурчал недовольно:
– Моя опояска была лучше. Длиныне, ширше и красивше! С кистями висячими, с защипами петельными для укорота. Но и на том спасибо, “рахмат”, как у вас говорят. А щит мой где? Пусть деревянный, но рысьей кожей непромокаемой обтянутый? И копье пусть возвернут! Привык я к нему. Пока древко строгал, старался изладить под рост и под руку. Ежели выпала мне доля служить ворогу, то со своим личным имуществом – щитом, копьем и опояской! И стяг мой копейный, знак опознавательный, тоже пусть возвернут!
Своими дикими требованиями урусский прыщ с коростой на языке вконец разозлил хозяев. Ему, этому хренову родственнику, беклярибек милость оказывает, в урусскую шакалью сотню берет, а он, как это по-русски, кочеряжится, выкобенивается…
Мамай выслушал требования без раздражения. Кивнул нукерам разрешительно. Лично ему, этот урус как воин не нужен. Малорослый, угластый, дерганый. Он будет использован в качестве показательного перебежчика. Его, неказистого, в обувке расхлябаной, со щитом чуть ли не из тростника, в кольчуге из козлиной кожи и опознавательной ленточкой на коротком копье, ногайские нукеры неспешно проведут по стойбищу. Пусть мамаевы воины узреют собственными глазами чем вооружены хлипкие вояки князя московского…
Один из ногайцев принес отобранное копье, швырнул владельцу. Тот хватко поймал, огладил шершавой ладонью гладкое древко. Ощупал железный наконечник, пробивающий при умелом броске железный доспех противника. Любовно разгладил ленточку в навершии.
– Приказываю убрать с глаз долой эту грязную рваную тряпку! – разъярился беклярибек.
– Нет, – заартачился рязанский урус, – это мой личный, красным цветом трепещущий, опознавательный знак! Символ! Сам отрезал от материнского платка, сам привязывал! С чем явился, с тем и пригодился…
Он уже отрешился от этого гнусного, непонятного мира. Обрел невыразимое спокойствие. Все чувства в нем обострились, услыхал, даже, трепыханье крыльев пролетной моли. Оставалось всего навсего, осуществить замысел. Сейчас. Немедленно. Другого раза может не быть. Еще вчера война ему представлялась противоборством двух армий, а сегодня понял, что война – противодействие всего двух человек. Интересно, как поступил бы на его месте Олег Рязанский? Может, решил, как и он: кто-то же должен первым на рожон лезть?!
Тут-то беклярибек и пренебрег седьмым правилом войны – не упускать из виду противника! Протянул руку, чтобы убрать под местом сидения нечто колющее и глаза его сместились в сторону… Рязанский перебежчик мигом воспользовался шестым правилом войны – действовать тогда, когда противник менее всего этого ожидает. Минутой назад он и не помышлял поступить Так. Это у князя рязанского семь пядей во лбу и с довеском, а у него узколобого, едва на три набежало, зато прилично на затылке выперло. Он действовал по вдохновению. В соответствии с обстановкой. Как бы продолжая игру с копьем, перебросил его с правой руки в левую в порыве возвышенном и безоглядном. Такие, как он, у мамки с папкой в поскребышах числятся. Из-за некоей придури в голове. Хотя с придурью вовсе не дураки. Их действия просто-напросто диктуются чувством. В жизни таким всякие искусы да испытания достаются. То лягушка царевной обернется, либо сам сермяжной правдой укроется. А задумает изладить телегу, то непременно получится ускоритель во много-много лошадиных сил…
Запомните его, люди, безымянного, никому не известного… Не по жребию пошел воевать. Добровольно. А гляди-ко – на самого Мамая руку поднял! Без прицела, без замаха, метнул копье в грудь мамаеву! Левой рукой! Он, рязанский, левшой был, а действия леворуких непредсказуемы.
Один из нукеров предпринял попытку загородить собой беклярибека, но опоздал! Копье успело пронзить сердце Мамая… В этот же миг два других нукера подняли рязанского уруса сразу на четыре сабли!
Наутро, по мамаеву стойбищу шепоток ветерком гулял, будто поднял руку на беклярибека не спятивший с ума урусский перебежчик, а мамаев родственник. Не то дядя от корней редькиных по матери, не то по отцу хренов племянничек… Но ошибку никто не заметил. На то и существуют двойники-заменители. Заранее подготовленные. Одинаково дышащие…
Мамаевы телохранители долго ломали головы, стараясь понять, кого порешил рязанский перебежчик: настоящего беклярибека или поддельного? Их сравнивали, искали различия… Ну и что? У обоих одинаково вывернуты пупки, блуд до колен и как у истинных монголов синее пятно на крестце! До тех пор гадали, пока второго, оставшегося в живых, не убили спустя полгода свои. Крымчаки!
Предугадать событие, подготовиться, осуществить послесобытийные деяния могущие повлиять на будущее, одно из главных военных правил. С чем блестяще справилось узкое мамаево окружение. Затея с двойником себя оправдала. Роль отдельной личности велика. Если личность великая. Или, когда в личности заинтересованы другие. Подобных Мамаю удобно держать на длинном поводке. До поры, до времени, пока время таковое не настанет. Затейщики не жаждали перемен. Произошедшее не повлияло на их планы – заменитель оказался на месте. Без подготовленного прикрытия даже плов по-настоящему не допреет…
Быстрая смерть от четырех сабель не доставила смельчаку страданий – он умер мгновенно. Никто и не заметил, что на земле одним человеком меньше стало. Так пожалейте его, люди добрые, сейчас хоть кто-нибудь – не для себя, ради вас ОН старался!
“Если хочешь, князь, крепкого войска, то сего дня повели перейти за Дон, и тогда не будет ни одного мыслящего бежать назад и всяк будет биться до последнего.”
Ночь обычная. Звезды в реке купаются, рыба плещет. Вокруг чахлого костерка на конских потниках сидят главные военачальники войска русского. За обсуждением одного-единственного вопроса: переходить или не переходить Дон? Вопрос, естественно, поставлен князем московским Дмитрием Ивановичем. По долгу и праву княжьему. Ответствовали воеводники по долгу службы:
– Переходить! И не медля!
– Искусственное убыстрение событий гибельно.
– Чей берег, того и рыба! Пока мы на своей земле, мы – хозяева положения!
– Раз мы идем, а Мамай стоит, значит, и нападать нам!
– Смелый приступ – половина победы!
– В поле две воли – чья сильнее?
– Перед боем надо бы предоставить воинам отдых…
– Отдых? – изогнулся, вопросительным знаком князь московский. – Войско еле плетется! Путь в двести верст едва одолело за 12 дней! По 15 верст в день! Ползем как улитки! Такой темп расхолаживает воинов!
– Войско хана Батыя двигалось еще медленней, – заметил Владимир Андреич, князь серпуховский. – 350 верст его конница шла 43 дня, в день по 8 верст. Червячьим шагом.
– Факт налицо, а где доводы? может, воинство Батыя в лесах наших плутало?
– Как бы не так, – возразил Боброк-Волынский, главный воевода всего войска русского, – идя от Рязани ко граду Владимиру, Батый брал на копье Коломну, Москву, Ярославль, Суздаль, обороняясь попутно от партизанских наскоков рязанского Евпатия Коловрата…
По социальному статусу Боброк-Волынский, сын литовского князя Корната, был ничуть не ниже князя московского. Но после вторжения Польского короля Казимира в Галицко-Волынскую Русь, Боброк покинул родную Волынь и поступил на службу к князю московскому. Как профессионал в делах воинских, Боброк-Волынский не раз возглавлял военные походы Дмитрия Ивановича против Литвы, камских булгар, тверского князя и князя рязанского. И как военспец шагал в ногу с гражданскими позициями князя московского.
Вопрос о медлительности движения завял, не распустившись. А в князя серпуховского, похоже, вселился дух противоречия. Обычно он всегда и во всем поддерживал Дмитрия Ивановича как вышестоящего должностного лица и по-родственному, будучи двоюродным братом князя московского. Никогда не вставал поперек его пути, дело-то одно делают и воз должны везти в одной упряжке. Но последнее время, князю серпуховскому, как строптивому коню, шлея под хвост попадала и он взбрыкивал… Некая напряженность ощущалась меж ними. Сначала Дмитрий Иванович перестал сообщать ему о своих планах. Потом перестал интересоваться его мнением. Уклонялся от встреч, избегал всяческих контактов. Странно и необъяснимо… Он и представить не мог, какое претерпит унижение спустя десять лет при подписании грамоты, где черным по белому будет начертано, что сына князя московского, то есть своего племянника, пусть и двоюродного, он обязан чтить как старшего, согласно юридической формулировке о наследственном праве по родственному признаку… Подумать только – дядя ниже племянника! Не потому ли, в подспудном предчувствии он и перечил своему брату. Единственному. Пусть и двоюродному:
– А Владимир Мономах, князь киевский, у которого есть чему поучиться в делах воинских, передвигался военными маршами ходко и стремительно! Не мною подсчитано, но путь до зимних половецких кочевий в 500 верст при длине версты в 3 тысячи стоп, его войско прошло за 20 дней! По 25 верст в день. Вот это темп пешим ходом! С оружием и кормом на санях. В поход-то отправился в феврале ни года, в мороз лютый, а закончил поход в марте. Полной победой!
Идти быстро и в любую погоду – проверенная тактика Владимира Мономаха!
– К чему такие подробности? – вторично изобразил вопросительный знак князь московский.
– Минутой назад ты сам сетовал на недостаточность информации, дескать, события без пояснений теряют смысл, искажают суть…
– Хватит пустопорожних разговоров о прошлом, пора подумать о настоящем!
– Прошлое – поучительно, пусть, оно и с ошибками…
– Ну, как можно, опираясь на прошлое, вычислить, где сегодня находится войско мамаево?
– Мамай вторую неделю стоит на Медвежьей реке, то вперед чуть продвинется, то назад откочует, – поспешил ответить Боброк-Волынский. – Зная тактику Мамая, нам не выгодно покидать тесные урочища и выходить на степные просторы, где вольготнее воевать Мамаю. В облесенной местности главная его сила – конница, теряет скорость и возможность быстрого маневрирования, что нам на руку. Полагаю, пока воздержаться с переправой…
Стали припоминать случаи, когда переправа через реку, разделяющую противников, одним приносила удачу, а другим поражение. Любая река – не просто река, а некий рубеж… Конец одного состояния и начало другого. Граница между настоящим и будущим…
Вспомнили, что при князе северском Игоре Святославиче, таковой рекой слыла Каяла-река. В запале князь Игорь перешел ее и пали полки Игоревы в битве с половцами и сам он, о, позорище, попал в плен!
Боброк-Волынский вторично взялся за прояснение ситуации:
– Неспроста Каяла-река стала гибельной для князя Игоря. Неправедный затеял он поход. Завоевательный. А наш поход защитительный. Богоугодный!
Ныне Каялу-реку не отыскать ни на топографических картах, ни в атласе автомобильных дорог. Но историки полагают, что река впадающая в Дон ниже Ростова-на-Дону с названием Кагальник и есть та самая Каяла – река поражений, река покаяния…
На сей раз князь серпуховский тоже не упустил возможности высказаться и тему о мистике направил в нужное русло:
– На любой реке существуют места скорби, юдоли и печали. Там рушатся берега, теряются люди, пропадает рыба, исчезает из глаз наведенная переправа… Для предотвращения несчастий такого рода надо умаслить лукавое водяное племя. Отыскать водоворот, где водяницы с трясунцами вприсядку пляшут, заприметить воронку и бросить туда в дар нечто животрепещущее. До захода солнца и натощак, чтобы жертвенное существо не догадалось о своем предназначении…
После такого речения князя серпуховского, даже терпеливый Боброк-Волынский, неодобрительно на него глянул, дескать, третий раз перечит… А князь московский покраснел, побагровел, вот-вот вспыхнет! Хотя, возможно, это плясали отблески от разворошенного им же костра. Но сидящий рядом Тимофей Васильевич Валуй, воевода владимирский, сумел погасить искру раздражения. Опыт жизни помог. Не придется ему въехать с победою Золотыми воротами во Владимир-город, через день погибнет на поле бранном. Мог бы и не идти в ополчение – устарел телом, прихрамывает и живот свисает. Давно пора на заслуженный отдых, но опыту разумного руководства не мешает толстый живот, ибо мудрость, говорят, живет в животе, а побасенки, ой, как нужны для разрядки напряженности:
– По представлениям прежних насельников этих мест, живородящий жизненный мир располагается по верховьям рек. В пределах Дона это Сухая и Мокрая Табола, Правая и Левая Паника, Лесной и Польный Воронеж… А нижний мир – места перехода в другое состояние жизни – в приустьях. Чтобы благополучно перейти Дон, для задабривания водяных достаточно бросить в Дон быка черной масти с позолоченными рогами либо двух черных коней с подзлащенными копытами. Но быка предпочтительней.
Стали думать… Само собой разумелось, что в ближней округе вряд ли можно отыскать черного быка, разве что в мамаевом обозе для перевозки парадной юрты беклярибека. Но сие абсурдно по определению и решили обойтись двумя жертвенными конями. На что князь серпуховский ядовито заметил, что по древним славянским поверьям достаточно одного жертвенного петуха. Черного.
– Так переходить Дон или нет? – в третий раз вопросил князь московский.
Тимофей Васильевич Валуй обратил глаза к небу, выискивая в звездной темноте нечто… Обнаружил искомое:
– Вспомнил! Перед ответственной битвой с галлами (французами по-современному), римский полководец Гай Юлий Цезарь перешел ночью реку Рубикон, сказал воинам “жребий брошен!” и повелел разруши ть мосты, отрезая тем самым путь к отступлению! И победил!
Со всех сторон последовали комментарии:
– Цезарь доверился не зыбкому чувству, а трезвому расчету!
– Расчет – это умение предугадать событие!
– Момент удачи надо чувствовать!
– Природа чутья трудно объяснима. Это – наитие! Дар Божий!
Сколько людей – столько мнений. И советчиков.
– Не всякому совету доверяй… – продолжал шагать путем поучительства Боброк-Волынский, хотя, именно он согласно советованиям спустя день мудро расставит на Поле Куликовом полки русские. Не удержал поводья, рассказал, как иной раз превратно понимаются слова профессиональных советчиков:
– Известный своим сказочным богатством Крез, задумав напасть на соседнюю Персию, отправился за советом в Грецию. В Дельфы. За тысячу верст и все морем. Где дельфийская пифия давала предсказания на все случаи жизни. Ну, Крез и задал вопрос: “переходить ему или не переходить реку Галис?” На что пифия, нанюхавшись подземных испарений, ответила: “если ты перейдешь реку, то погубишь великое царство!” Крез обрадовался, перешел реку и был разбит малочисленной армией противника! Раздасованный Крез предъявил претензии пифии. Однако, прорицательница не ошиблась. Под “великим царством” она подразумевала царство Креза! Вывод – не очень-то доверять советам. Совет сродни гаданию, а гадание чревато последствиями. Выбор-то большой: бросили собаке кость и глаза у пса пошли вразнос, хошь – ешь, хошь – брось, хошь – впрок положь…
– Хватит ворошить прошлое! – сказал кто-то из воевод.
– Истинно так! – подхватил другой.
– Ныне и год не тот. И люди не те. Иное время – иное и бремя…
И телега с добавочным грузом советов, баек, нравоучений покатила по второму кругу, а шея князя московского взбугрилась в напряге, будто ему одному досталось везти эту телегу.
Привлеченные светом костра, ночные бабочки уже приготовились выбросить свой десант, но тут из кромешной тьмы вынырнул предводитель московского сторожевого отряда Семен Мелик. Усталый. От длительного передвижения пешим ходом в потемках. Мокрый. От переправы через Дон вплавь, ухватясь за хвост бродячей без призора лошади. Отряхнулся матерым волчищем и заявил во всеуслышанье, что видел собственными глазами стойбище войска мамаева. Близко. На расстоянии плохо выпущенной стрелы!
– Когда?
– Сегодня! Мои дозорные чуть не носами уткнулись в ограждение мамаева лагеря из двойного кольца повозок. И я решил проверить донесение. Что и сделал. В результате: сосчитал точное число мамаевых воинов!
– Каким образом?
– Просто и быстро! Если с шатрового навершия свисает
По-военному доложил. Кратко, емко, убедительно. Подошел к огню, присел на корточки. Выпил для сугрева что-то ему поднесенное, не торопясь. С достоинством. Справный мужик. Хватка медвежья, поступь мышья…
Сообщение выслушали, обсудили, постановили:
– Перейти Дон!
Даже осторожный Боброк-Волынский поддержал без всяких поправок и мысленно стал расставлять полки на Поле в соответствии с рельефом местности. Остальные взялись обсуждать места конкретных переправ, где, когда, каким образом? Хорошо бы найти брод по колено коню, наподобие Коровьего брода в Москве-матушке, по которому дважды в день гоняют коров на выгон, о чем москвичам по сей день напоминает улица с названием “Коровий вал” к тому самому Коровьему броду. Похожее название “Бычий брод” через реку Темзу гордо носит в Англии город Оксфорд. И Босфор, пролив между Европой и Азией, соединяющий Черное море с Мраморным, переводится как “Коровий брод”! На берегу этого Коровьего брода и находится византийский Царьград-Константинополь, на воротах которого прибил свой щит Олег Вещий в тот год, когда в Англии появился на Бычьем броде Оксфорд…
Задыхаясь, прибежал вестовой с вестью:
– Пополнение прибыло!
– С Нижнего Новгорода?
– Нет!
– С Твери?
– Нет!
– Не тяни кота за хвост… Откуда?
– С Рязани!
– Сколько?
– Столько-то конных, обученных на прорыв, столько-то пеших, способных держать стойкую оборону и особая сотня по наведению мостов!
– Дружественных?
– Через Дон-батюшку.
– Весьма кстати. Им, рязанским, на своей реке броды отыскать – раз плюнуть… А воеводой у них кто? Князь пронский? Князь вослябинский!
– Кипчакский! Юрак-оглы! Пра-пра-внук того князя кипчакского, что обосновался на рязанской земле после Батыева нашествия. Спокойной жизни захотел его пра-пра-предок. Устал от перекочевок, от неустроенности семейной жизни. Улучил момент, отстал от соплеменников и обустроился в стороне от ходких перекрестьев дорог. Пустил корни, освоился, окрестился…
Наутро, едва свет брызнул, особая рязанская сотня (по-будущему инженерная рота), отправилась на поиск подходящих мест для пяти переправ. По количеству пяти боевых полков, сформированных по старинному образцу: сторожевой полк, лицевой полк, полки правой и левой руки на флангах, резервный. Каждый полк на самоуправлении и самообеспечении. Со своей группой разведки, охраны, поддержки, слежения, прикрытия, захвата, ну, и так далее.
Для одного флангового полка, рязанские бродники обнаружили переправу по хлопанью водяных ладонями по воде, сгоняющих рыбу в омуты с мелководья, где перекаты с перескоками очень подходящи для переправы одного конного полка. Правой либо левой руки.
Вторая переправа отыскалась вблизи первой. По месту погрызанных бобрами деревьев, подпирающих главный речной поток. В запрудье, за плотиной вода хоть и глубока, но спокойна и безопасна для переправы конников другого полка. Левого, либо правого.
А за излучиной, где вода и время текут замедленно, мель обозначилась. Пусть узковата и сход к ней с заболотья, зато удобна. Для ограждения оцепили арканами десяток надутых бурдюков. Чтобы не угодить в яму, а оттуда в бездну, в тьму кромешную, в тартарары, в геенну огненну… Вода – враждебная человеку стихия; человек не рыбье существо, в воде жить не умеет, сухим не выйти ему из воды. Пойдет топором на дно и хищные личинки-косоворотки, трупоеды-зубастики за день обглодают до последней косточки.
Для пешего воинства связали бортами лодки, притопив слегка для устойчивости. Умостили досками, телегами. С обеих сторон обозначили бабами – жердями, скрепленными веревками, чтоб держась руками за баб, пешее ополчение тесно и дружно перешло Дон.
Бродники дважды проверили каждый брод дабы не опозориться и в полночь все полки начали переправу. Одновременно. Упорядоченно. Без сутолоки. В полной тишине с душевной молитвой.
Прежде чем ступить в воду, воины по-старинке бросали в Дон “за проход” то, что под рукой было: опояску, колечко медное, яблоко запазушное, гвоздь подковный, отщеп от щита… главное, чтоб с душой была плата хозяину донской воды дадена. И все воины перешли Дон посуху! Разве такое возможно? По рассказываниям свидетелей, хозяин донской воды вошел в сношение с духом-охранителем, тот на помощь призвал помощников, они разинули свои бездонные пасти и пили воду до тех пор, пока воинство не перешло Дон, не замочив ног!
Те, кто не особо поврежден умом, сие явление объясняли прозаичнее. Будто, от излишков воды разверзся один из придонных донских стоков. Такое случается, в паводок или в период сильных дождей, когда Дон не справляясь с обилием воды, выталкивает пробку подземного русла. Однако, время паводка давно позади, а последний дождь прокапал неделю назад.
А те, что с воображением, восторженно изрекали, дескать, чудо дивное сотворили донские водяные. Подношения воинов им понравились и они расстарались!
Так или не так было? У кого узнать? Знающие посоветовали позвонить. Куда? Туда! Наверх! Позвонили, спросили. Оттуда ответили:
– Абонент временно недоступен.
– Отключен или выключен?
А оттуда:
– Пи-пи-пи…
Правильно говорят: не зная броду – не суйся в воду!
Осуществляя сложный общевойсковой маневр, князь московский предусмотрел меры, касающиеся дезинформации противника. Оставил на левом берегу десяток обозных с приказом жечь костры всю ночь напролет и петь песни для имитации действующего полевого стана, чтобы сбить с толку разведку противника. В чем и преуспел. Дозоры мамаевы не углядели ночной переправы и утром Мамай увидел перед собой полки князя московского, построенные в боевом порядке! На правом берегу Дона!
“Не руки, не ноги, не бренное человеческое тело одерживает победу, а бессмертная душа, которая правит и руками и ногами, и оружием, – и если душа воина велика и могуча, не предается страху и не падает на войне, то и победа несомненна, а потому и нужно воспитывать и закаливать сердце воина так, чтобы оно не боялось никакой опасности – и всегда было неустрашимо и бестрепетно.”
На рассвете князь московский Дмитрий Иванович совершил объезд полков, изготовленных к бою. Цель – побудить воинов выполнить поставленную перед ними задачу: с радостью броситься на врага! Безоговорочно, безоглядно, бесповоротно! Заставить повиноваться не пространными речениями, а с помощью нескольких коротких, но выразительных фраз. Что и осуществил блестяще голосом громким, строгим, убедительным. С ударным взлетом в конце каждого слова. После чего, конь его сам остановился на взгорке, где на видном месте, на длинном древке, под охраной караульной сотни, трепетал крыльями на ветру главный стяг войска московского: раздвоенное сбоку полотнище с изображением нерукотворного лика Христа Спасителя. Перекрестясь на стяг, Дмитрий Иванович обратился к одному из сопроводителей:
– Михал Андреич, надеюсь, ты не будешь противиться, если я предложу тебе поменяться со мною, одеждою? Я в твою облачусь, а ты наденешь мой княжий плащ с поясом?
Дородный Брэньк приосанился:
– Дмитр Иваныч, в угоду тебе что хошь одену, да опасаюсь, что пояс твой княжий с рубинами-изумрудами на моем животе вряд ли сойдется!
– Не беспокойся, Михал Андреич, мы пояс через колено затянем, пустил веселый смешок кто-то из воевод, – ты что ради любимого князя потерпеть не можешь?
– А сколько терпеть-то? – обратил вопрос к небесам Брэньк, на что Дмитрий Иваныч выпрямился восклицательным знаком:
– На время сражения. Хочу ныне биться с вражьей силою простым воином в рядах пешцев!
– Что? – чуть не встал на дыбы вместе с конем главный воевода всего войска русского Боброк-Волынский. – Давно канули в прошлое те времена, когда князь был просто обязан рубиться в первых рядах, подавая пример удали и бесстрашия своей дружине! И, вообще, – нечего горячку пороть, может, три дня придется стоять на месте друг против друга, как то было на реке Воже всего два года назад!
– Не отговаривай, Дмитр Михалыч, раз мною задумано, значит, будет сделано.
– И, все же, я повторю известную истину: в бою каждый человек должен знать свое место. И воин, и князь. Если сын опозорит отца – виноват отец. Если воин ослушается приказа – виноват командир. А если сам князь поступает вопреки здравому смыслу, с кого спрос? Кто должен принимать решения и руководить боем?
– А воеводы на что? – изобразил вопросительный знак Дмитрий Иванович.
Что ж, воля княжья необсуждаема… Сдержанный, предусмотрительный Боброк-Волынский осуждающе покачал головой. Ему явно не по душе пришлась задумка князя московского.
– Мое дело предостеречь… Отводят руку от огня только дитяти неразумному… Войско дееспособно, пока управляемо. Пока князь у стяга!
Будь время, Боброк-Волынский привел бы беспрецедентный случай царевых приближенных по отношению к самому Ивану Грозному! В критический момент взятия Казани, войско московское дрогнуло и показало спину! Чтобы остановить позорное бегство царедворцы водрузили главную хоругвь у главных ворот Казани, а самого Ивана Васильевича взяли непочтительно под белы руки и посадили на коня возле хоругви…[532]
В разговор главных военных лиц бесцеремонно влез командир сотни по охране высокопоставленных чинов, казны и главного стяга войска московского:
– Лица княжьего достоинства и к ним приравненные по уставу не имеют права вырываться наперед войска! Не княжье дело рубиться в строю простым воином. Мое дело – осуществлять охрану княжьего лица возле стяга, а не, не… И я обязан предупредить, что из-за пренебрежения своей ответственностью перед людьми и Богом, не раз гибли лица, значимые для, для… исхода военных действий…
Будь у Боброк-Волынского достаточно времени он бы нашел выход из тупикового положения, куда сам себя загнал князь московский, но при большом скоплении именитых военачальников конфузить князя нельзя ни при каких обстоятельствах! Даже запасную дверь из городьбы следует открывать осторожно…
Тем временем, Дмитрий Иванович уже успел снять с себя золоченый шлем с наушами, с наносником, с козырьком для защиты глаз, а на свою голову напялить брэньковский шлем без всяких защитных ухищрений. Даже без подшлемника и заусьников. Саморучно набросил на брэньковы плечи княжий парадный плащ изумительно-багряного цвета. И щит отдал, где затейливо выкован лев с отверзнутой пастью и хвостом, совмещенным с гривою. Оставил себе лишь тяжелый двухлезвийный меч, порешив биться держа меч обеими руками В броне рубашечного покроя до колен. Отдал и коня княжьей масти с клеймом в виде орла трехглавого. Самолично придержал стремя и ждал пока взгромоздится на коня грузный Брэньк. Сунул ему в руку тяжелое древко, понапутствовал:
– Держи знамя за древко крепко! На тебя вся Русь смотрит! – перекрестил его, похлопал по крупу своего коня, отошел…
Благородный поступок? Да. Или блажь княжья? Как бы то ни было, но этим необдуманным действием ОН, князь, нарушил одно из главных военных правил – возможности управления войском! Переодетый в княжьи одежды Брэньк, при всем желании не мог выполнить эту тяжкую миссию, он был не держателем знамени, а всего лишь придатком к стягу.
К знамени воинство относилось трепетно, оно, ведь, не только символ, но и указующий знак для подготовки к бою, для перемещения воинов в сражении, для подползания к нему израненных, как к последнему прибежищу жизни. Если знамя трепещет – значит войско воюет!
Из-за недостатка времени Боброк-Волынский упустил возможность поучительно поведать о давнем случае с княжьим знаменем. В 1169 году, при очередной битве с половцами сына Юрия Долгорукого, мечом был зарублен знаменосец. Торжествующе половцы сорвали с древка “чолку стяговую”… Все, конец, пиши пропало… Положение спас княжий воевода Володислав. Он не растерялся, водрузил на пустое древко свой подшлемник “прилбицу”, войско получило ориентир и бой был выигран!
“… И бысть с утра мгла, и начаши стяги христианские простираться, и трубы многие трубити. Уже бо русских князей и воевод, и всех удалых людей кони укоротеши, глас же трубный каждый под своим знаменем, полки же идоша елико как кому повелено по поучению.”
Неотвратимость нападения страшнее самого нападения и две силы – князя московского и Мамая наконец-то оказались напротив друг друга. Лицом к лицу. Кто первым начнет сечу?
Главные военные заповеди: “Лучше встретить врага на чужой земле, нежели на своей” и “Не упустить момент начала сражения” московский князь реализовал полностью.
На рев труб сигнальных все полки войска русского ответили боеготовностью номер один.
На стук барабанов воины затаили дыхание.
На зов вздернутого вверх стяга – сигнала к началу битвы, из тысячи тысяч глоток одновременно и слаженно вырвался боевой крик! Громоподобный! Одержимый! Устрашающий! Бьющий по нервам психологический удар!
У каждого народа он свой:
– Урм! Уриш! Ерм! Манатау! Карабура! Аманджул! Уйбас! Дюйт! – это “ураны”, боевые возгласы разных тюркоязычных племен.
– Урра-гах! Кху, кху! – кличи монголов.
– Ур-Ур! – выкрики ираноязычных согдийских воинов.
И на всех языках они означали одно: Бей! Режь! Коли! Дави! Стреляй! Вперед! Урррраааа!
И пошли тысячи на тысячи. Сблизились… Вой, крики, лязг оружия… И те, и другие бросались друг на друга зверьми дикими. Кровь. Смерть. Жернова войны мололи всех подряд – свой ли, чужой, без разбору…
Час прошел, бой в разгаре, лишь один Михаил Брэньк у знамени недвижим. В размышлении: почему выбор князя московского с переодеванием пал именно на него? Попался первым на глаза или под руку? В любом случае плохо. Отвратительно. Мерзостно. Пакостно! В силу своей деятельности Брэньк преотлично знал о неблаговидных поступках, так или иначе связанных с переодеваниями, изменением личности, общественного положения, самозванством, ибо считался главным в Москве по сыскному-разыскному ведомству. Подобного рода мистификации свойственны не только мошенникам, завистникам, лицемерам, душегубцам и прочим уголовникам, но и ряду государственных деятелей всех времен и народов. А первое нравственное преступление с переодеванием произошло на заре человечества в древние библейские времена… Задумав получить у отца благословение на первородство, Иаков – младший сын патриарха Исаака, – купил это первородство у своего старшего брата Исава. За миску чечевичной похлебки! Для осуществления коварного замысла Иаков напялил на себя шерстью наружу шкуру ягненка и явился к папаше. Тот, почти слепой, ощупал на плечах Иакова овечью шкуру, принял его за косматого Исава и признал право первородства за переодетым. Первородство-то не абы что, а право на наследство. На власть. Так-то…
Двигаясь вместе с войском, Брэньк хлеб воинский не зря ел, на корню пресекая вздорную болтовню, отрицательно влияющую на воинов. Вечерами то и дело затевались глупые ссоры с переходом на мордобой, чего никак нельзя допускать в походных условиях. Воин перед сраженьем нужен здоровым, сытым, выспанным, а не с разбитым носом в результате безрезультатных споров: чьи бабы толще, лучше и красивше? Костромские, ярославские, московские или тощие на зад да бойкие на взгляд угличские? Иные мужики охочие на разхристанных, а другим по нраву бабы рязанские: на ощупь – гладкие, на язык – хваткие, на глаз – пропащие, зато работящие и дающие много приплоду… Однако, вдвойне опаснее разговорчик, затеянный два дня назад возле костра сверхбдительным воином из числа приблудных лесорубов с рязанщины:
– Знать бы, что за подозрительные лица едут в обозных возках крытых войлоком?
– Знамо дело – либо княжью казну охраняющие, либо русалок…
– Тю, тетеря… русалок в бочках деревянных с водой везут и без охраны, подходи и любуйся! А эти, внутри возков, лики свои скрывают умышленно. От кого прячутся? Если купцы, то где их товар? Ежели княжьи советчики, то почему пищу вкушают отдельно от воевод?
– Может, они воины секретного назначения, застрельщики либо внедряемые?
– А почему оружия при них нет, а на перстах перстни обличья не русского?
– Иноземельные они и перстни их – знаки опознавательные.
– Ежели иноземельные, то почему они по-русски разговоры ведут? Втройне подозрительно! Эй, Мишаня, покочегарь тут за меня, а я переоблачусь в одежу возчика да пойду послушаю их разговорчики…
Такого поворота событий да еще с переодеванием допускать нельзя. Сегодня любопытных интересуют засекреченные обоздники, а завтра им вздумается заглянуть под полог шатра князя московского! Не на ветер слова пущены. Это не болтовня на бытовом уровне: чьи бабы глазастее, бокастее да грудястее, а с политической подоплекой и для отвлечения любознательных от выяснения личностей обозных лиц, надо просто-напросто переключить их внимание на что-нибудь иное: летающую тарелку, прыгающую кикимору… И Брэньк незаметно подмигнул Щуру – своему верному помощнику. Толковому, дельному, в меру наглому, в меру хитрому: то под индюка глупого рядится, то щеглом щегольски заливается. Тот еще фрукт по мере надобности.
Щур намек понял, бросил в костер щепку, чем-то особенным пропитанную, отчего дым густой повалил, удалился тихой сапой в темь кромешную и завыл. Волком! Да так жутко, что воины ближе подвинулись к огню, делая вид будто им стало вдруг зябко. А Щур выл столь натурально, что не сразу заметил среди деревьев волчью стаю. Семь белых подлунных силуэтов подступали к нему охватом. Когда круг почти замкнулся, он спас себя песней в другой тональности. Получилось столь удачно, что стая удалилась, определив его глупым соперником своего вожака. Костер тем временем разгорелся шибче, а угасший разговор возобновился:
– У, волчара… небось белый от ушей до хвоста!
– Почему белый?
– Потому что лысый, что вчерась дорогу нам перебегал!
– Ну, и что?
– А то… Поволкуем? Для разогреву?
– Коросту тебе на язык! Добровольно лезть в пасть волчаре? От его воя, аж, в дрожь бросает…
– А что, братцы, не взяться ли нам за копья, да шеренгою, да на вол-чару всем разом, а?
В ответ в кустах что-то зашебуршало, чихнуло, фыркнуло, рявкнуло. Это Щур обезопасивал себя. На этот раз от людей.
– Ax-ты, ox-ты… Кто это, что это? – заволновались возле костра, – где копья, где оружие?
– На телегах!
– А телеги где?
– В обозе!
Пока выясняли, бдительный Иваньша с товарищами за топоры схватились. У дровосеков-плотников топоры всегда под рукой. Если не в работе, то за поясом заткнуты и при нужде – настоящее боевое оружие. За рязанцами повскакивали и другие. С ножами: куда козлы – туда и бараны… Такого поворота событий тоже допускать никак нельзя и Брэньк заорал:
– Куда? Назад! Разве не понять, что в кустах не волк, а волкодлав! Человек-оборотень! Нет от него спасения, у волкодлава свой счет к людям! Это черт знает что, из рук-ног вон выходящее…
Брэньк в волнении от возможного провала операции, заговорил неправильными оборотами речи. Видимо, гены проснулись либо голос пра-предка Вильгельма прорезался, выехавшего из люксембургской земли по уже забытым причинам на службу к Александру Невскому. С тех пор люксембургские гены верно служат князьям московским. Преданно. Ответственно. Самоотверженно. По долгу, вере, совести. И Брэньк распорядился:
– Ну-ка, костровой, подбрось-ка в огнище дровище, а то, кабы того-чего из леса не выскочило… О трех ногах. Слух про волкодлава не зря ходит…
Брэньк неоднократно прибегал к такого рода ухищрениям – не допускать же раскрытия государевой тайны о купцах, присутствующих в обозе, в качестве средств массовой информации наряду с нищими, дервишами, каликами перехожими и прочими проходимцами, перемещающимися с места на место… Идея появилась на свет из уст князя московского и потребовала воплощения в жизнь. В первую очередь, чтобы едущие в обозе были в целости и сохранности. Именно им, очевидцам-свидетелям предстояло разнести по белу свету весть о победе войска русского над ратью мамаевой. Поразительно, но князь московский в этом был уверен загодя! Мистика? Или трезвый расчет?..
О победе русичей над татарами ближняя Европа узнала от нескольких, независимых друг от друга, ходячих источников. От монаха-хрониста Дитмара из Любека. От гражданина Позильге из Померании. От богослова кранца из Гамбурга.
В азиатский Ургенч и Хорезм весть дошла со скоростью верблюда и закрепилась посредством персидского историка Низамаддин-Шами. А в Каир на реке Нил известие приплыло на купеческом судне, преодолев путь синим Азовским морем, Черным сурожским, Средиземным с заходом во все прибрежные города. В труде арабского истерика Ибн-Халдуна “Книге назидательных примеров по истории арабов, персов, берберов и народов, живших с ними на земле” нашлось место и для записи о разгроме русичами войска мамаева…
Но все это произойдет после боя на Куликовом поле, а сейчас Брэньк во все глаза глядел, как стойко бился полк пешцев под управлением московского воеводы Тимофея Вельяминова, родного брата казненного год назад в Москве на Кучковом поле за службу тверскому князю в пользу Мамаю. Во все времена не жаловали предателей-переметчиков! И, вдруг, Брэньк увидел, как врезалась в строй пешцев свежая сотня мамаевых конников и как от удара кривой и острой татарской сабли упал на землю Куликова поля Тимофей Вельяминов, искупив смертью своей страшную вину брата-изменника… Выпал из жизни Тимофей Вельяминов, но не выпал из памяти времени.
Коннице Мамая удалось пробить брешь в рядах русичей и прорваться к взгорку, где трепетало на ветру алое полотнище стяга войска московского. Один из конников приметил у древка стяга человека в княжьем облачении и сам у себя поинтересовался:
– Не урусский ли князь это? В красном плаще и золотом теме? Однако, почему он сидит на коне недвижимо, даже без признаков моргания, будто он не жив, будто он уже “мурд”, мертвяк, то есть? Конь под ним боевой, беглый, а не из ярма бычьего. Обряжен по княжески. Грудь и шея в кольчуге пупырчатой. Узда с чеканом. Седло в серебре, под седлом – сафьян. Если кольчуга на урус-князе равна стоимости десяти добрых коней, то какова цена этих коней, ибо брони на них в два раза больше, поскольку грудь конская пошире человечьей да и шея длиннее! Знатная добыча…
Изготовился лучник, растянул тетиву от уха до уха, чтоб наверняка, сказал самому себе: “хорошая мишень для попадания…”
С начала битвы, Щур дважды подбегал к Брэньку.
– Стоишь? – спрашивал.
– Стою! – отвечало начальство.
А когда на третий раз подбежал и увидел, как упал Брэньк на землю со стрелой в груди, выполнив до конца приказ князя московского – стоять насмерть, то в отчаянья завыл волком. Жалостливо, сострадательно, пронзительно. На самой высокой ноте! И в тесноте боя, свои и чужие лошади стали топтать Щура копытами! Как волка!..
– На миру и смерть красна! – кричали пешцы на поле боя, отражая врага тесной толпою и бились, бились, не отступая, пока не остались лежать на земле живыми мертвыми… И когда пал последний копейщик, в это, крайне опасное для русского войска время, положение выправил Боброк-Волынский. По его сигналу выскочил из летописной Зеленой дубравы летописный конный засадный полк во главе с Серпуховским князем Владимиром Андреичем и переломил исход сражения!
С этой атаки и пошел отсчет победного дня войска русского! Мамаевы рати дрогнули и, бросая раненых, обозы, отстающих, обратились в беспорядочное бегство!
Закончилась беспощадная битва и каждый воин остался сам с собою наедине. Отрешенный от всего, опустошенный, обессиленный… Восемь дней “стояли на костях” оставшиеся в живых русские воины. Ходили полями, оврагами, облесками и кричали:
– Есть кто живой? Отзовись… Подай знак рукой… ногой… Вздохом…
Потом стали наклоняться к лежащим, шевелить их, переворачивать..
Потом хоронили… Смерть у каждого была своя. У кого в конце полета стрелы, кому-то отсекла голову сабля шустрая, кто-то повис на острие копья, иной лежит, конями истоптанный, и голубыми глазами смотрит в синее небо. А живой воин сидит под деревом и плачет. О павшей лошади:
– Конь был, что ветер! Как молния! Обгонял стрелу, пущенную на всем скаку! Перед битвой поил коня из серебряного шлема воеводы московского… Хвост в тугой узел завязывал…[533]
Хоть и говорят, что в одну и ту же воду нельзя дважды войти, но воины входили. Живыми и мертвыми. Один, даже, успел крикнуть: за что смерть-то, я и мечом не успел взмахнуть?
За него это сделали другие, что выжили на Поле брани! Мои предки, твои предки, наши предки: Коляничи, Вятяничи, Кривиничи, Залесичи, Славиничи, Громыничи, Яриличи, Мишаничи… Под стягом княжеским, под щитом справедливости с верой в свою Победу!
Многих павших воинов приютил Дон. На дне великой реки им хорошо. Тихо. Спокойно. Качаются диковинные растения, плавают золотые рыбки, благодать… Вытесненных смертью из земной жизни, приветливо встречали в раю пресветлом…
На Щура, не до конца затоптанного конями, наткнулся Федор Шиловец с разорванным ухом. Оба обрадовались. И победе, и друг другу.
Победа! Счастье-то какое! Но никто из живых не получил ни ордена, ни медали, ибо в то время таких наград еще не было.
Первый орден на Руси – медный крест с тисненой надписью: “… в лето 1393 года сей крест получил раб Божий…” и далее пустое место для имени – прозвища, найден археологами в древнем городе Звенигороде. Судя по находке, награда не нашла своего героя… По какому же поводу ее отчеканили? Одно известно пока, что чеканен тот крест при Юрии Дмитриевиче, князе звенигородском – вторым сыном Дмитрия Донского.
С испокон веков самой престижной добычей победителей было не злато-серебро, не пленные, а захват знамен. Вспомним, как после победы советских войск над гитлеровской Германией в мае 1945 года, спустя месяц в Москве, на параде солдат-победителей, склонились на брусчатке перед Кремлем двести захваченных в боях вражеских знамен со свастикой вместе с личным штандартом Гитлера!
Войну хорошо слышать,
да тяжело видеть.
О столь важном событии – перемене власти в Золотой Орде, князья русские узнали от ханских посланников. В ответ, соблюдая этикет, отправили поздравления, щедро приправленные подарочными наборами семи видов, что в совокупности означало признание власти Тохтамыш-хана. Но подношения, видимо, не соответствовали запросам новоиспеченного восточного правителя. Возомнив себя властелином половины обозримой земли, он возжаждал признания со вселенским размахом: с балдахинами-паланкинами, павлинами-пингвинами, слонами-крокодилами… Однако, львы с кентаврами отсутствовали и Тохтамыш-хан потребовал от князей личного приезда в Орду в сопровождении дани-подати, как было заведено со времен хана Батыя.
– И как поступили князья?
– Вместо того, чтобы уплатить дань и спать спокойно, они отмолчались. Но Тохтамыш оказался не из забывчивых. Лишиться денег за просто так? Не бывать этому! Годовая дань князя московского Орде исчислялась восемью тысячами рублей, крупной по тем временам сумме, и Тохтамыш-хан для устрашения Москвы пошел на крайние меры. Используя фактор неожиданности, с налету, с наскоку подошел к волжской переправе, куда стекались суда с Оки, Камы, Астрахани для разгрузки-перегрузки товаров, где, бывало, разбойные ушкуйники новгородские грабили суда купеческие. На этот раз суда захватил Тохтамыш-хан для переправы через Волгу своей отборной конницы…
Вопреки мерам предосторожности, весть о переправе в тот же день достигла ушей князя рязанского и он сделал правильный вывод – тайно и быстро Тохтамыш-хан не на охоту едет, а войною идет!
Первым делом отправил весть эту князю московскому согласно договору, заключенному меж ими год назад.
Затем озаботился заворачиванием войска тохтамышева с прямой дороги на обходной путь, дабы не шла вражья сила поперек рязанской земли, наиболее уязвимой в этом направлении. Не теряя зря времени, самолично отправился к Федору Шиловцу – бессменному предводителю рязанских шлемников с наказом проникновения в тохтамышевы ряды в любом обличья, под любым соусом:
– Что хочешь делай – козлом скачи, мелким бесом крутись, вой волком, но замедли путь тохтамышевой конницы!
Федор Шиловец, по обыкновению, вступил в пререкания:
– Ольг Иваныч, одному трудно без дельного помощника, умеющего говорить одно, а делать другое… – и замолк в ожидании привычного разноса княжьего за излишние рассуждения. Но к удивлению Шиловца, князь рязанский возражать не стал. Впервые в жизни! Ответил с благодушием:
– Кого желаешь – того и бери.
– С радостью, да все мои шлемники в разъездах… Есть, однако, под рукой один… Чужой, но верный.
– Так бери!
– К сожалению, он не твой подданный…
– Чей?
– Князя московского. И без его разрешения…
– Я разрешаю! Уверен, князь московский не станет предъявлять претензий.
Федор Шиловец обрадовался, а Олег Рязанский расщедрился:
– Может, тебе и третьего надобно?
– Что ж, третий – не лишний, на подмену, на замену… А кто он? Не тверской ли?
– Самый что ни на есть рязанский, путятинский. Покажи ему бревно и враз определит, где бревно срублено, кем срублено и где живет рубщик. Охранителем леса работает. Жалельщик заболотин, комаров, муравьев, любой живности бегающей, плавающей, летающей, даже гибельных для людей тварей. Каждую сохлую травину, лист павший, пень гнильный в дело пускает для обновления живородящего слоя земли. Отшельником живет, а в остальном мужик как мужик.
Легким на помине оказался лесовик путятинский, явился – не запылился. С бородой до колен, в долгополом одеянии, лысый и уши оттопыренные. Суть поручения уловил сразу:
– Один человек – хорошо, двое – лучше, а трое – вроде как пятеро! Провалиться мне на этом самом месте, ежели втроем не отмахаем 180 верст за полдня: на каждого всего-навсего до 40 верст семечки!
Олег Рязанский не стал спорить, напомнил лишь:
– Осторожность – превыше всего, не ломитесь напрямик.
В ответ Шил овец:
– Пойдем к цели обдуманно. Боком. Загребая ногами, как рак клешнями.
– Время на вес золота, иди, собирайся!
– Мне собраться, что подпоясаться…, – и, чтобы Ольг Иваныч подольше претерпел его общество, пошел к двери зигзагом, а притворив с той стороны, распахнул вновь с пояснением, что забыл попрощаться и рассыпал напоследок каблуками дробчатого трепака…
Весть о нашествии Тохтамыш-хана стремительно бежала к Москве, обрастая слухами и домыслами. Почасовыми, верстовыми в обрамлении рассказываний всякого рода попутчиков: торгашей-коробейников, странствующих проповедников, бродяг-скитальников и прочих ходячих справочников:
– Тохтамыш? Из потомков старшего сына Чингизхана. По наследству получил во владения территорию от Иртыша до степей кипчаков-половцев. Обрадовался. Заважничал. Характер показывать стал, линяет как червь шелковичный. То с одним, то с другим правителем дружится, недавно покровителем заполучил самаркандского Тимур-Аксака, Железного Хромца…
В другом ходячем изложении:
– Тохтамыш? Обычный выдвиженец по родовому признаку. Звезд с неба не хватает, брошенную наживку на лету заглатывает. Стал ханом и обабился, для пятой ханши походную юрту на четырех быках возит.
– Врешь! – вскипел очередной странник, по мусульманскому закону, хану как и простому смертному разрешается иметь только четырех жен!
– Тохтамыш-хан законы чтит, – последовало объяснение, – чтобы жениться на пятой, он развелся с третьей. Проныра! Горазд чужими руками жар загребать. За душой, не свались наследство, всего-навсего отцовый надел Мангышлак на побережье моря каспийского, где нет ничего кроме такыров-батыров, песков-солончаков, верблюдов-тарантулов, саксаулов-аксакалов – тоска зеленая.
– Не возводи на природу понапраслину. Пустыня полна жизненности! Не зря говорил златоустый песнопевец Саади: хочешь получить наслаждение – иди в пустыню! Там тюльпаны по весне, перекати-поле осенью, черепахи, сайгаки, куланы, ящериц – тысяча: агамы, гекконы, гологлазы, желтопузики, вараны…
– Вороны? – переспросил кто-то, дважды делая ударение на “о”.
– Вороны с двумя ногами, как человеки, а вараны – крокодилы сухопутные, с четырьмя лапами. Ворон ворону глаз не выклюет, а метровой длины рассерженный варан ударом хвоста валит с ног себе подобного и плюет ему в глаза при этом.
– А человеку с варана какая выгода?
– Разве не слышал, что очередной правитель всея Руси из роду медвежьего, народу клятву верности давал, положа ладонь правой руки на Конституцию – самую главную книгу страны в переплете из красной кожи варана! Не с Мангышлакского ли варана шкуру содрали?[534]
– Мангышлакский варан серый. Под цвет песков Каракумов.
– Кожу серого варана, можно покрасить. С помощью корня урюкового дерева.
– Вряд ли правителю такого ранга подсунут главную книгу страны в крашеном переплете.
– Значит, изловили варана под цвет красных песков Кызылкумов.
– Вообще-то, вараны вид исчезающий и можно предъявить претензии…
– К кому?
– К изготовителям… поставщикам… браконьерам. Нынешний вымирающий человек сам не ведает, что творит. Вместе с собой хочет выморить и флору с фауной….
Не будем углубляться в непролазные дебри источников, а вернемся к Тохтамыш-хану. Обычно, все важные события предваряются чем-то необычным: видениями, знамениями… Так вот, весной 1382 года по небу летело тело небесное: двухголовое, хвостатое, змееподобное, предвещая нашествие Тохтамыш-хана. По другим сведениям – загорелось Каспийское море![535]
– Отчего? – удивились слушатели, – от спички или пролетной синички?
– По рассказам, Тохтамыш-хан сам и поджег. Для устрашения врагов и соперников…
Обычно, перед бурей, верблюды прячут головы в песок, но на этот раз корабли пустыни сорвались с якорей и помчались, подгоняемые густым, липким и вонючим дымом… Это горела, низвергаемая из недр, черная кровь земли! Испуганные тюлени обреченно выползали из горящей воды на сушь, где их, неуклюжих, алчные пески засасывали живьем. Стада рыб взметались в воздух! От безысходности они, вдруг, вспомнили, что когда-то плавники служили им крыльями и сельдь со стерлядью превратились в птиц с курсом на сухую сушу… Осетра горячего копчения, готового к употреблению, можно и ныне откопать под песками барханными. Если хорошо постараться. Народ, он все знает, все видит, обо всем ведает…
Замышляя карательный поход на князя московского, Тохтамыш-хан делал ставку на неожиданность, но постоянно возникающие помехи сводили на нет все потуги. Сначала солнце взошло слишком поздно. Потом пал туман и переправа через Волгу застопорилась. Когда же рассвело по настоящему, кормчие – людишки вольные, избалованные, поштучно привязанные веревками к рулям лодейного управления, потребовали достойной оплаты за перевозку тохтамышева войска скоростным методом, а им в ответ показали шиш.
Во избежание излишнего шума Тохтамыш потребовал объяснений от ответственного за использование реквизированных плавсредств. Тот и ответил:
– Чтобы кормчие раньше времени не трепали языками, им позатыкали рты листьями ферулы. Они завозмущались, зафыркали, дескать, от листьев во рту горько! Ну и что? Горько, но для здоровья полезно, не зря же в степи бытует туркменская поговорка: “ кто ест чумуч, тот никогда не болеет!” На что предводитель ладейщиков заявил, что если им сиюминутно не развяжут руки-ноги, то на следующий навигационный год новгородские ушкуйники так прошерстят приволжские города от Камы до Астрахани, что кое-кому мало не покажется… Пришлось кормчему объяснять, что мы не изверги рода человеческого и не намерены причинять им нравственные страдания. Но если они не хотят подержать во рту часок-другой затычку из чумуча-ферулы, то взамен придется заткнуть ихние глотки ихними вонючими портянками! Посоветуй, великий хан, как лучше поступить с упрямыми кормчими: отпустить, вздернуть на реях, утопить в Волге? – и после затяжной паузы предлагатель решил уточнить: – так как будем топить – всех сразу или поодиночке?
Тохтамыш-хан показательно возмутился. Не желая, чтобы его имя связывали с жестокостью, буркнул:
– Поступай, как сочтешь нужным, я полностью доверяю подчиненным…
После завершения переправы с частичным утоплением инакомыслящих, к Тохтамыш-хану подъехал юртчжи – ответственный по связям хана с общественностью:
– О, великий хан Белой, Синей и Золотой Орды! Являясь хранителем твоего бесценного времени, вынужден сообщить о рвущихся к тебе двух звездочетах. С уральского Яика и монгольского Орхона, обоюдно заявляющих о некоей связи между стоянием на небе главной путеводной звезды и твоим местонахождением на земле урусов. Из-за отсутствия на своем законном месте небесного коня, намертво привязанного к неподвижному столбу коновязи, нельзя начинать важных мероприятий.
Перепроверить звездочетов трудно. Зная о слабом зрении Тохтамыш-хана, они полагали, что хан не в состоянии разглядеть слабую седьмую звездочку в главном созвездии северного неба.
– И что предлагают звездочеты?
– Они не предлагают, они предупреждают о выборе дороги на твоем пути. Одна – короткая, но с препятствиями. Другая – длинная и…
– Достаточно! Теперь говорить буду я! Тебе, как главному распорядителю моего времени, я запрещаю допускать ко мне всякого рода прорицателей и звездочетов, я устал выслушивать их пространные рассуждения и отдаю приказ двигаться к Москве коротким путем, пусть и с препятствиями!
Препятствия возникли сразу. Как всегда неожиданно нарушился баланс между землей и небом. Во мгновение ока небо заволоклось тучей, откуда хлестанул ливень и тохтамышевы кони в грязи по уши еле плелись по раскисшей дороге.
Кляня все на свете, к Тохтамыш-хану подъехал сменный главарь ертаульщиков:
– О, хан Белой, Синей к Золотой Орды! Ради сохранения конского поголовья, распорядись изменить путь. От мокрети копыта коней размякли, вот-вот отвалятся… И как эти дикие урусы умудряются жить в таких дремучих лесах, где ничего не видно дальше своего носа!
– Потому и живут, что дикие… Окультуренные давно бы повымерли… – поддержал боевого товарища другой ертаульный, – чтобы не блуждать через пни-колоды с волчьими ямами, прикажи отыскать проводника для обхода лесного ада!
Проводник тут же отыскался, точнее, его обнаружил Карамурза, именитый сподвижник Тохтамыш-хана, главный его советчик. Чем приглянулся ему урус-проводник? Неужто руками-грабками ниже колен, ходить мешающими? Он их то за пояс заткнет, то шею ими охомутает. Неладно скроен да крепко сшит. Из тех, у кого в животе солома, но шапка с заломом. Узнали? Догадались? Настала его пора – завлечь купца товаром с лица, пояснил нанимателю:
– Ежели в объезд, через два дня к Москве подъедем, а прямиком и за три не управимся…
Что оставалось делать Тохтамыш-хану?
В природе все в равновесии. Каждодневно ж ежечасно. В результате дождь перестал, солнце выглянуло, ветер дорогу высушил.
Конники тохтамышевы ожили, один поворот проскакали, другой… На пятом Тохтамыш-хан поинтересовался:
– Почему скачем на юг, когда должны двигаться на заход солнца?
– Ты же самолично выбрал сей путь движения, – ответил проводник-путеводитель, забрасывая руки за уши, – но ежели что не так – не поздно поворотить назад, в лес с болотами… Определи, что важнее тебе – цель или дорога?
За последующим поворотом появились величественные развалины некоего города.
– Саркел! – торжественно возвестил всезнающий проводник, – былая неприступная столица правителя хазарского каганата!
– И кто разрушил?
– Князь киевский Святослав! Настоящий воитель! На Каспий ходил, на Кавказ ходил, за Дунай ходил, в Грецию, в Царьград-Константинополь и везде победы одерживал!
– Достаточно, – охолодил усердие урус-проводника Тохтамыш-хан, – меня интересует другое: когда, наконец, будет поворот на Москву?
– Уже близко! За местом наименьшего расстояния между Волгой и Доном, где переволок посуху всего-навсего пятьдесят верст. Многие правители пытались заменить эту сухомятину водной…
– Далее… Мое время на вес золота!
– Мечтали прорыть канал Волго-Дон новгородские ушкуйники, держащие в страхе приволжские города: Булгар, Биляр, Сувар, Сарай-Бату, Сарай-Берке…
– Дальше и побыстрее! – торопил размусольщика Тохтамыш-хан.
– Осуществил идею крымский хан Девлят-Гирей. Решив отвоевать у Ивана Грозного Астрахань, он в 1569 году на 150 гребных судах поднялся вверх по Дону до знаменитой Переволоки, где три тысячи рабов-землекопов прорыли канаву и крымско-турецкое войско за две недели вышло к Волге водным путем.[536] Весной 1697 года эта же мысль пришла в голову первому русскому императору Петру Первому. Он, даже, по сообщению Плейера, австрийского агента разведки при русской армии, лично приезжал понаблюдать за реализацией своего замысла – рытьем канала меж Доном и Волгой силами двадцати тысяч крестьян с ближайшей окрути. Но что-то помешало императору довести задумку до конца, не то казнокрады, не то завистники…[537]
– Так прорыли соединительный канал или нет?
– Прорыли! Четыре года подряд многие десятки тысяч комсомольцев по призыву коммунистической партии трудились на великой стройке двадцатого века и в 1952 году канал Волго-Дон имени Ленина был окончательно завершен русско-грузинским осетином Сталиным!
– Ты ничего не путаешь? Ныне-то какой год на земле?
– Смотря по какому календарю отсчитывать: мусульманскому, григорианскому, юлианскому, от сотворения мира, от рождества Христова, от основания Рима, по лунному календарю, по солнечному, настольному, настенному, отрывному, перекидному, астрологическому! По любому смогу пересчитать быстро и убедительно. У меня очень хорошая память, уважаемый хан, ежели что где услышу – не позабуду.
– С чьих слов?
– Со слов яснослышащих, ясновидящих… К ним донесения без запозданий доходят. Со всего света. Через рупор времени.
Тохтамыш вздохнул. Только-только избавился от услуг своих звездочетов-прорицателей, а урусский заменитель тут как тут… Спросил у него:
– Чего коня стопоришь?
– Так, ведь, яблоки на пути!
– А то мы яблок не видели! И намалганские, и алмаатинские, и райские, и китайские…
– Наши особенные: антоновские, мичуринские, молодильные… Хоть ты и хан Золотой, Синей и Белой Орды, а насобирай яблочек впрок… Пригодятся для мужской могути. За каждое живое молодильное яблочко китайский император отдает яблоко слепленное из настоящего золота, а тебе задарма достается. И не падалицу бери, а с живого дерева. Давай-ка, я тебе подсоблю, ветку с яблочками пригну – с наливными, спелыми, с румяным бочком, с двумя румяными бочками, а с червячками – самый смак!
– Кислятина… – отведав, отреагировал Тохтамыш-хан.
– Зато много пользы. Отчего русский мужик крепок лбом и задним умом? Оттого, что вкушает яблоки молодильные. И ты рви-рви да за пазуху клади. После гостевания в юрте у любимой ханши спасибо-рахмат скажешь… – нахваливал дармовой придорожный товар проводник-путеводитель, в миру – наш старый знакомец Федор Шиловец, радуясь, что охомутал Тохтамыш-хана на три четверти часа по любому времяисчислению. Ольг Иваныч, князь рязанский, рад будет, на войне каждый час на вес золотого яблока молодильного.
Через час конники тохтамышевы далее поскакали, не оставив на деревьях ни единого молодильного яблочка, всем захотелось стать молодыми. Ехали, радуясь, пока вперед смотрящий ертоульщик не углядел на земле следы некие. Похожие на человечьи, но больше размером. Однако, проводник-сопроводитель ничуть не удивился:
– Обычный след медведя-шатуна… – и чувствуя непонятливость на лице ертоульщика, спросил, – в прикаспийских твоих степях какой самый страшный зверь?
– Волк!
– Так вот, твой волк для нашего медведя, что для твоего волка суслик, понял? Наш медведь главнокомандующим у зверья числится, как хан у людей. При взгляде на него у самого храброго человека селезенка екает. Даже опытный охотник остерегается медвежьих объятий. Заломать медведя почетно, знатная добыча, ханская.
– Была бы охота – охотнички отыщутся! – вошли в азарт огланы-царевичи, раскручивая арканы.
На такую реакцию и рассчитывал Федор Шиловец, прихватив по пути Сергача-медвежатника с его другом Михаил о Потапычем. Сергач с двух слов понял что к чему и с какого боку. Как мог разъяснил своему воспитаннику. Тот тоже понял и постарался так наследить, что ввел в охотничий азарт два десятка ордынских охотничков.
Поначалу Тохтамыш-хан противился увещеваниям своих сподвижников, но в конце концов сдался. Сумели высокородные огланы-царевичи уговорить его, намекнув о том, что не зря же они помогли Тохтамыш-хану сесть с почетом на белый ханский войлок.
В пререканиях четверть часа пролетело одним махом. Огланы-царевичи спрыгнули с коней, проверили стрелы, ножи, кинжалы, очки солнцезащитные… Пока они шли по запутанному медвежьему следу, деля шкуру еще не убитого медведя, проводник, как мог, развлекал Тохтамыш-хана охотничьими побасенками:
– Медведь на запах любимой еды две версты пройдет на задних лапах! Не видя – не поверить, что эдакая громадина не брезгует рыться в отбросах, выискивая лакомство – личинки майских жуков величиной с коготь, а у самого морда во – глядеть страшно! Если кого медведь за ухом дыханием пощекотал, тот, как говорится, и куста боится…
Через час вернулись охотнички. Охота провалилась. Следы были, а медведя не было… В итоге, как подсчитал в уме проводник-наводчик, у Тохтамыш-хана два часа с четвертью походного времени пошло коту под хвост! Чему непременно будет рад Ольг Иваныч, князь рязанский, даже император Наполеон Бонапарт радовался, когда маршалы выигрывали ему полчаса времени в период стратегических перемещений.
На всякий случай у Федора Шиловца про запас присмотрены были семьдесят скифских курганов с земляными шапками-шлемами на потуданьском притоке Дона, и сорок курганов – на воронежском; тульский Бож-камень и заговоренный клад лихого донского атамана на правом берегу меченосной реки, впадающей в Дон поблизости…
На очередном повороте к Тохтамыш-хану подъехал предводитель ертаульщиков:
– Тысячу извинений за неприятные твоему слуху известия, но, будучи на твоем месте, я бы поостерегся доверять урус-проводнику. Его поведение настораживает, присосался к тебе пиявкой… Даже конь его подозрителен, перед левым поворотом правым глазом мигает, перед правым поворотом – левым подмигивает и ржет с акцентом!
– Для обвинений нужны более веские доводы.
– Раздобуду непременно, всякий пакостник оставляет следы.
– Тогда и поговорим, я еще не позабыл с почти обезноженной коннице.
– А теперь он обезноживает тебя. Убери его, прогони, убей без всяких расследований! Подозрительный человек всегда лишний!
Тохтамыш-хан не успел ответить – едущие впереди конники остановились будто вкопанные – на противоположном берегу Дона они увидели баб! То в скоплениях, то в гордом одиночестве, а на самом возвышенном месте – Золотую Бабу! Без рук, без ног, одно тулово, а смотреть, глаз не отвести.
Прикидываясь неподвижными, бабы исподтишка наблюдали за действиями остолбенелых людей. Даже Тохтамыш-хан чуть не окаменел от удивления, а его именитый сподвижник Карамурза воскликнул:
– Это же наши степные бал балы!
– Были ваши – стали наши, – поправил проводник-путеводитель, – силком сюда их никто не тащил. Сами пришли. Добровольно.
– А водные преграды Дон с Волгой как они преодолевали?
– Зимой. По замерзшей воде. Бабы, сам знаешь, существа столь вредные, ежели что задумают – непременно выполнят.
– Гляди, хан, бабы приветствуют нас, руками машут, к себе зовут! – восторженно завопили конники, в едином порыве бросая коней в тяжелую воду Дона.
Под гнетом обстоятельств Тохтамыш-хан распорядился раньше времени встать на ночлег. Конники обрадовались, костры развели, шурпу варить поставили, бурдюки развязали, расслабились… А наутро половина воинства жаловалась своим сотникам, что бабы урусские вконец их измотали: то пели, то скрежетали зубами…
– Они же каменные! – недоумевали сотники.
– Это они днем каменные, – возражали воины, – а по ночам оживают и требуют к себе внимания, слов ласковых… ежели бабы чего захотят – непременно того добьются. Ну, мы расстарались и вконец обессилели! Теперь телу отдых полагается для восстановления сил потерянных…
С точки зрения обиходности жизни: не умеешь – не берись. С точки зрения инакомыслящих тоже вполне объяснимо. Ветер дул? Дул. Низовой и с верховий. С разновеликой силой и скоростью проникая во все отверстия окаменелых баб, вызывая ответную реакцию. В согласии с учеными выкладками либо вопреки, но по ночам от баб действительно исходили стоны, плачи, хохот гомерический и прочие звуки. В темноте да под ударами ветра бабы кого хошь с ног свалят, как бы то ни было, но утром половина воинов лежали в лежку.
Подобные объяснения немощи воинов Тохтамыш счел последствием наведения порчи и приказал ответственному за здоровье воинов привести к нему заяицкого шамана.
– Увы, трижды уважаемый хан, его нет.
– Тогда пусть явится орохонский!
– Он тоже в отсутствии… Ты же сам им приказал убраться с глаз долой и не возвращаться!
– В таком случае – найди им замену!
Вскоре разъездной караул разыскал заменителя. Длиннобородого. Косолапого. Лысого, с оттопыренными ушами и железными цепями округ живота. Найденыша Тохтамыш-хану представили урусским монахом отшельником, шаманом, иначе. В ответ тот звякнул цепями-веригами:
– Подъехали, схватили, увезли… а у меня в землянке остался ворон некормленным, коза недоеной, тараканы без присмотра и не заперт охалуй…
Для начала Тохтамыш-хан пожелал узнать о причине внезапной слепоты у половины его воинов, а воин без прицельного глаза вроде есаула без зычного голоса. А у другой половины воинов возникла непреодолимая тяга к расчесыванию ушей до хрящей в ущерб слуху и постыдной беготней в кустики…
– Похоже, это наши бабы-истуканши расстарались в знак возмездия за поруганную честь и достоинство.
– Они же каменные!
– Ну и что? Они все чувствуют, все понимают… Кто-то из твоих воинов их обидел, одной – глаз подбили, другой – в ухо заехали. Непорядочно это. Бабы почти человеки, хоть и каменные. Во избежание дальнейших кощунственных действий со стороны твоих воинов, распорядись повесить на шею каждой бабе защитный знак – кожаную пайцзу на веревочке. Народное достояние надо беречь. Охранять от посягательств и хищений. Как Медведицкую гряду, иди Конь-камень, или Дивьи горы у нас на Дону, как плато Укок с алтайской принцессой у тебя в Монголии.
Т охтамыш-хан:
– Хоп! Будет сделано! А как насчет восстановления зрения и других частей тела у моих воинов?
– Проще пареной репы! Обиженных баб следует слегка ублажить: колечком с бирюзовым камешком, сережками с камским жемчугом, платок набросить на плечи, всем известно, что любая баба от подарков млеет и все на свете прощает.
Тохтамыш-хан презрительно скривил губы, оказалось, что все шаманы на одно лицо: урусские, заяицкие, орохонские, мангышлакские.
– Нашим бабам много не надобно, – продолжал вешать лапшу на уши урус-шаман, – но любой приятно, хоть живой, хоть каменной, когда ее холят, нежат, обихаживают, величают по имени-отчеству: Марья Ивановна, Дарья Коляновна, Варья Узаковна или, на худой конец, прозывают по прозвищам: Скобелиха, Головниха, Аепиха, Басманиха…
– Судя по именованиям, половина баб пришлых, у них даже глаза раскосые!
– Нет! – топнул ногой урус-шаман, – бабы сплошь нашенские! Закоренелые! Взять, к примеру, Басманиху – исконно столбовая! На коломенской версте с испокон веков околачивается с пирогами-ватрушками… Далее, от половецких плясок Аепы – супружницы Гюргия Долгорукого, народился Андрей Боголюбский, первый самодержец земли русской… А из гнезда Скобелихи, аж, три боевых генерала вылупилось! Третий из них, Скобелев, непобедимо воинствовал в твоем Прикаспии, а у турок едва не взял приступом Стамбул – Царьград-Константинополь, где турки, сдаваясь, кричали: “Аман, Ак-гаша, аман!” “Пощады, Белый генерал, сжалься!” А у бабы Головнихи из Гулынок, зри в корень, из числа потомков знатный адмирал выплывет, дважды вокруг света по морям-океанам земле-прохаживал. В 2006 году он, Головнин, бронзовея телом, встал бессменно на капитанском мостике посреди рязанского села Старожилова… Вот они какие бабы нашенские! Пусть глаза и раскосые, зато носы курносые! – и он, загибая пальцы, перечислил всех баб по именам или прозвищам, пояснив, что ежели хоть одну пропустить, то остальные могут обидеться и послать обидчика куда подальше, ежели не предпринять соответствующих мер…
– Путем подношения очередных даров?
– Хоть ты и хан, – последовал быстрый ответ, – но мыслишь в правильном направлении. Пожертвования необходимы, но не бабам, а хозяину донских дорог. Его ты просто обязан посетить ради благополучного достижения цели. Мало ли что может произойти в пути: наводнение, землетрясение… А ты спешишь, желая подойти к Москве неожиданно, внезапно, изгоном.
– Откуда знаешь?
– Мне много чего ведомо. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что в данный момент у тебя бурчит в животе и жмет в подмышках тесная кольчуга. Разве не так?
– Твоя правда, урус.
– Я всегда говорю правду! – топнул правой ногой в левой обувке урус-шаман и сверканул цепями-веригами.
… Вскоре Тохтамыш выразил неудовольствие беспрестанными поворотами и потребовал объяснения от проводника-поводыря по поводу ветра в глаза вместе с песком, верблюжьими колючками, сороконожками.
– Ты, хан, как всегда прав. Но сей ветер дует с твоего Мангышлака и приносит на своих крыльях сороконожек во множестве. Живых и мертвых. Заодно и выползней. Узнаешь их? Такие маленькие, а уже ползают. Их охотно слизывают слизни. Пища жирная, обильная, в животе сразу привес ощущается, попробуй… – и для примера поймал и высыпал себе в глотку горсть выползней.
Тохтамыш-хан поперхнулся, отплюнулся, пустил коня вскачь! Урус-проводник кого хошь заболтать может. До отрыжки. До головокружения. Прокричал Тохтамыш-хану вслед:
– На ветер управы нет! Однажды принес с твоего Мангышлака рыб жареных, готовых к употреблению. Знатная была обжираловка! А что касается неблагоустройства дорог, то вопрос к хозяину донских дорог. Понравишься ему, любое твое желание выполнит.
– В обмен на очередное жертвоприношение?
– Верно! Но как ты сообразил? Догадался?
После очередного поворота к уху Тохтамыш-хана прильнул ответственный за бдительность помощник ертаульщика:
– Новость, хан, необыкновенная! Мой глаз пронзительно-проницательный все видит. Исподволь пригляделся я к урус-проводнику и обнаружил у него защечный плевательный диск! Если он вооружен, значит, опасен!
– Как обнаружил?
– Задремал он на очередном повороте, устал. Слюни во сне пускал. Со слюною это приспособление высунулось и показало жало.
– Почему не изъял улику?
– Он проснулся! Увидел меня и зевнул. Широко, до ушей. И во рту доказательства его неблагонадежности не оказалось. Проглотил он улику! Разве это не подозрительно? Один случай – случайность, два случая – закономерность. Как отреагируем? Позже ликвидируем или сиюминутно?
Спиной почувствовав, что проводник навострил уши, доноситель двумя скачками нагнал урус-отшельника, проявил активность:
– Отвечай быстро и вразумительно, почему Тохтамыш-хан, лицо государственной важности, владетель земель от Дона до Урала и обратно, должен ехать сам к хозяину донских дорог, а не наоборот?
– Он бы с радостью да не в силах. За время пребывания в тесном убежище он настолько вырос, что врос в землю и вынужден сидеть скрестив ноги, согнув спину, подпирая головой потолок, положа руки на колени…
В это время из строя тохтамышевых конников выскочил один. Узкоглазый, широкоскулый, но с инородным большим носом. Заикаясь от нетерпения, спросил урус-шамана:
– Ты, случайно не обратил внимания на затылок пещерного человека?
– Голый, как и у меня.
– А на затылке бугор видел?
– Видел.
После полученного ответа узкоглазый выскочка бухнулся на колени перед конем Тохтамыш-хана, заверещал сверчком:
– Трудно поверить, о хан, но по всем признакам хозяин донских дорог есть не кто иной, а наш родной калмыцкий Будда![538]
– Каким образом твой калмыцкий Будда очутился на урусской земле?
– О, хан, мой Будда неутомимый путешественник. Покинув Индию, он посетил множество стран: Цейлон-он, Непал-ал, Тибет-ет, Лаос-ос, Камбоджу-жу, Гималай-лай, Китай-тай, Алтай-тай и, наконец, здесь зримо объявился. Шестнадцать положительных качеств тянется за ним шлейфом, сейчас я их тебе, хан, с радостью перечислю…
– Позже, – охолодил его пыл Тохтамыш-хан.
– В таком случае, о великий хан, пусть урус-шаман поскорее ведет к нему – многоликому, многоведающему… Если глянет он на кого своим третьим глазом – устоит воин в бою, а если и умрет, то в послесмертной жизни воскреснет и обретет бессмертие!
Такого рода объяснение могущества Будды вполне устраивало Тохтамыш-хана, жить-то всем хочется, даже, на том свете и он приказал урус-шаману вести к обиталищу пещерного человека. Миновали один поворот, второй… После пятого Тохтамыш-хан спросил:
– Эй, урус, почему этот поворот кажется мне знакомым?
– Ты очень наблюдателен, уважаемый хан, мы действительно миновали его час назад.
– Зачем же вернулись?
– Ты же сам распорядился идти к его обиталищу кратчайшей дорогой… – и еще через час величественно ткнул посохом к зовущему зеву пещеры, куда вели рукотворно выдолбленные ступени.
С чадящими факелами любопытствующие вступили в притягательное чрево земли. Шли, шли и где-то там, в мрачной глубине узрели ЕГО, упертого головой в потолок, таинственного пещерного жителя.
– Это он, Будда! Подлинный! Настоящий! – воскликнул узколицый.
– У нас на Руси все настоящее! – с оттенком гордости возвестил урусский шаман.
Опознаватель медленно обошел сидящего на полу, дотронулся до плеча, просиял лицом:
– Он теплый! Он дышит! Это он – четвертый Будда Гаутама, предшественник грядущего пятого – Майтрейи! Мы достигли цели, ибо цель неотделима от осуществления, как говорил Будда! – и в подтверждение сказанному, топнул ногой, отчего земля с потолка стала сыпаться и Тохтамыш в легком испуге поспешил выбраться на поверхность, где выходцев из подземелья поджидал человек странствующего обличья. В халате с нарочитыми заплатами, войлочном колпаке, пустозвонной тыквой для подаяния, глазами стеклянно-опийными. Обычный, бродячий, азиатский дервиш. Приплясывая, подвывал:
– Из всех здесь присутствующих лишь я, единственный, могу определить истинный Будда в этой пещере или нет, ибо их лицезрел я великое множество. В Китае видел нефритового, в Индии – медного, в Тибете – беломраморного, в Согде – глиняного, одиннадцатиметрового, в Таиланде из чистого золота, в Афгане – пятидесятиметрового и только здесь – с бьющимся сердцем. Так это или не так – ответит сам Будда!
– Каким образом?
– Простейшим! Откройте шире сердца свои, глаза и уши! Взгляните вверх и узрите на небе Блестящую звезду, она же Пастушья, Путеводная, Утренняя, Вечерняя, а по-монгольски – “Цолмон”! Как только она возьмет в мужья молодой месяц, так сразу же загремят в пещере барабаны в подтверждение того, что Будда в пещере истинный с тридцатью главными отметинами на теле и восемьюдесятью второстепенными… Слушайте! Слышите?
И чудо произошло! В наступившей оглушительной тишине возник четко-ритмичный стук барабана, нет, множества барабанов! Земля затряслась! Или это просто показалось? Конники переглянулись, а кони заржали и забили копытами… Уважаемые, вы следите за ходом времени?
Узкоглазый большеносый калмык вздел руки над головой и старательно стал выкрикивать слова, изображаемые приверженцами буддизма на камнях, на дереве, на бумаге, на шелке, на бамбуке, на выделанной шкуре яков, буйловов, верблюдов, варанов, сороконожек…
Пока калмыцкий воин молился или делал вид будто молится, Тохтамыш-хан решал задачу с одним неизвестным: в чьей сотне служат калмыцкий выскочка? Карамурза, которому по должности положено все знать, неопределенно пожал плечами: ему известны все подноготные одиннадцати оглан-царевичей и только… На глаза Тохтамышу попался один из одиннадцати:
– Этот воин из твоей тысячи? – спросил, показывая глазами на опознаваемого.
– Не могу знать, – последовал быстрый ответ, – мы, тысяцкие, поддерживаем связь только с сотниками своей тысячи.
Девятый сотник из десятой тысячи ответил по штампу:
– Мое дело знать в лицо только моих десятских и среди них нет ни одного с большим носом!
Опознание зашло в тупик. Переговорить с каждым десятским на предмет идентификации личности проверяемого не могло осуществиться. Комплектование рейдового отряда на Москву происходило скороспешно и непонятно по какому принципу. Вот и оказалось, что безалаберность свойственна не только разгильдяям-урусам…
Тем временем к Тохтамыш-хану обратился сам неопознанный:
– О, великий хан, я должен донести до твоих ушей, что любой человек может стать Буддой, если достигнет совершенства путем познавания известных всем истин. Дозволь, хан, мне их перечислить…
– Нет.
– Пусть скажет, – посоветовал Тохтамыш-хану Карамурза, – иначе он не успокоится.
Неопознанный узкоглазый с большим носом обрадовался:
– Наш светозарный Будда с первоименем Шакья Муни первым в мире провозгласил: “не убей, не укради, не живи во грехе, не лги, не прибегай к питию, затемняющему разум…” Наш Будда стал первым в мире охранителем природы, призывая “не рубить зря деревьев, не мять траву для жертвоприношений, не лишать жизни овец, быков, птиц… Они и без того полезны, принося яйца, молоко, шерсть, помогают в работе, удабривают землю, служат для перевозки…”
– Скоро ли хвост приблизится к голове? – вежливо осведомился Тохтамыш, мысленно скрипя зубами.
– Наш Будда один из самых добрых наставников на земле. Среди его мудрых предписаний есть семь удивительно простых наставлений, как путем преодоления лени можно преуспеть в жизни…
– Опять сплошные запреты? Мне кажется…
– То, что кажется, есть искажение действительности, обман чувств, иллюзия – “хом хаел” со множеством значений, но лишь одно из них ключ к обретению совершенства. Через страдания. Но чтобы избавиться от страданий достаточно ничего не желать сверх меры, удовлетворяясь малым: чашечкой риса или овощей, чем довольствовался сам Будда. Этой пищи вполне достаточно для достижения совершенства и быть вечным как Будда!
– Но ты же говорил, что он умер? В пятом веке до исчисления нашего тысячелетия!
– Да. Умер. Но не до конца. Путем неоднократных перевоплощений он вновь возрождается! Сомневаешься? В таком случае завтра же отправляйся в Бирму и там на горе Мандалай-лай узреешь отпечаток ступни Будды. А на острове Хонсю-сю в токийском храме увидишь следы от двух ступней Будды…
Тут-то к Тохтамыш-хану и подъехал тот ертоульщик, кому по чину полагалось докладывать обо всем необычном:
– Десять тысяч лет жизни, достопочтимый хан! Вынужден сообщить о некоторых странностях урусского шамана… На правой руке у него один палец лишний, на левой наоборот – одного не хватает и ноги разные! На месте правой ступни – левая, на месте левой – правая! Разговаривая, сверлит тебя глазами! Так поступают хищные звери, парализуя страхом свою жертву. Я цепенею от его взгляда!
– На то он и шаман. Что еще?
– Поведение большеносого калмыка вызывает подозрение… Подумай сам, зачем ему пропагандировать загробную бессмертную жизнь по буддийской вере, если у нас, мусульман, есть своя достойная жизнь после смерти, где в тени пальм на том свете прекрасноликие гурии услаждают твой слух сладкоголосым пением под журчание прохладной воды арыка… Ну, скажи, зачем нам, правоверным мусульманам, выслушивать крамольные речи какого-то заумного калмыка? Откуда простому воину знать эти премудрости? Один факт нестандартного поведения – случайность. Два факта – настораживают. Три – уже закономерность! Откуда он взялся? Он явно не наш! Он внедрен для разложения личного состава твоего войска! Он оборотень, вывертыш, бастард – помесь гиены с шакалом, змеи со стервятником, осьминога с акулой! Нос горбат, как у лиц с высоких кавказских гор, а волосья светлые, как у русичей!
– Это не доказательство, даже Чингизхан был светловолос и с голубыми глазами.
– Но самое главное, что у него пупок не на своем законном месте!
– Вот это довод серьезный! – ухватил мысль Тохтамыш-хан и направил коня на продолжавшего верещать калмыка: – Замолчи! Я устал слушать твои бредни! – откашлялся и принял вид соответствующий моменту: левую руку сунул в запах халата, а правую, с саблей, направил к строю притихших конников:
– Слушать и не переспрашивать! По шариату, своду мусульманских правовых установлений, каждый человек имеет право на свое вероисповедание. И я, как истинный мусульманин, терпимо относясь к другим религиям, не возражаю против буддизма. Все слышали? Но во всеуслышание распространять идеи какого-то Будды с целью воздействия на умы и сердца слушателей – недопустимо! По чьему наущению этот человек смущает моих верных воинов восхвалением чужеродного им Будды, что смертельно бьет по ушам, чувствам, нервам, жилам и сухожилиям каждого правоверного мусульманина? Разве наша вера хуже? Тот, кто не следует святым заповедям пророка Мухаммеда, посредника между Аллахом и людьми – тот не наш! И для предотвращения всего, что идет во вред шариату, регламентирующему порядок поведения мусульманина на все случаи жизни, в том числе и на период военных действий, подвергается наказанию. Публично и немедленно! Все слышали? Эй, кто там из дисциплинарной сотни? Приказываю сиюминутно приступить к исполнению!
Под воздействием возвышенных слов Тохтамыш-хана, религиозные чувства воинов воспламенились:
– Во имя Аллаха милостивого и милосердного, смерть смутьяну!
Из строя конников хищными коршунами вылетело двое спешенных.
Красиво раскрутили волосяные арканы…
– Остановитесь! – вскричал приверженец буддизма, – зачем руки-ноги мне вяжете? Без моих рук-ног невозможно разрушить каменные московские стены!
– Заткнись! – пригрозили каратели-исполнители, – иначе засунем кляп в глотку! Воин обязан принять смерть достойно!
Почувствовав дыхание смерти, приговоренный не просил пощады, не падал униженно в ноги Тохтамыш-хану, ибо хорошо помнил завет предков с небесно-голубых Джунгарских гор на стыке Китая-Алтая-Хангая-Гималая-Монголая: “лучше умереть храбрым один раз, чем жалким трусом – тысячу!”
– Ом, мани падме хум! О, сокровище на лотосе! – вскричал приговоренный и поднял глаза к небу…
Каратели-исполнители схватили жертву, привязали к хвостам двух разгоряченных лошадей и несчастный был разорван на две части!
Однако напрасна была казнь лютая. Не чужака-пришляка-внедренца изничтожили по мерзкому доносительству, а своего! О чем узнали по синеватой отметине на крестце – единственно прирожденному признаку истинного монгола…
Вот и Москва вожделенная. С холма отменно видная со всеми подробностями. На переднем плане стены каменные, высокие. По углам башни…
Тохтамыш-хан приник левым глазом к широкому отверстию длинной увеличительной трубы – ценному подарку от покровителя Тимура-Тамерлана из Самарканда.
– Москва? Такая маленькая? – удивился, по ошибке разглядывая город в уменьшительный окуляр увеличительной трубы…
Урус-проводник тем временем повертел головой туда-сюда подобно сове ушастой. Отстал незаметно. Прислонился спиной к молодой березке для снятия напряжения, выплюнул на ладонь самозащитный плевательный диск, сунул за пазуху. Свое дело он сделал как смог, безостановочно трудясь жуком-древоточцем, тормозя продвижение войска тохтамышева. А что? Был бы запевало хорош, а подголоски, знамо дело, завсегда найдутся!
Лесовик путятинский, старый дуб, “монах-отшельник”, поотстал, присел в тенечке на пень-колоду. Снял левую обувку с правой ноги, надел на левую ногу и наоборот! Отер с лица пот, вздохнул облегченно, вспоминая, как пришли в его землянку слуги тохтамышевы, как в темноте да тревоге не сумел правильно надеть обувку на ноги покалеченные. Так и проходил два дня, вводя в заблуждение тохтамышевых наблюдателей… Ноги ему, почти по щиколотку, отгрызли метровые с гаком сомы кадомские. Усатые, хвостатые, с плохим зрением. Он по молодости да лихости, прыгая с лодки на берег, не рассчитал малость и ухнул в воду. Ударился темечком, впал в беспамятство. Очнулся от боли в ногах, глянул, а там сом старается… С той поры и ходит в обувке с деревянными ступнями. И ныне все повороты прошел, нигде не оступился, так-то!
Стороной прошествовал в юродстве и здравии с пустозвонной тыквой-побирушкой Щур, выполнитель роли азиатского дервиша. Углядел в просвете деревьев Москву белостенную, прошел мимо дуба боровицкого, ивы плакучей, тополя дрожащего, яблоньки развесистой, девки сисястой да и был таков, как говорится, лег – свернулся, встал – встряхнулся!
В замыкающих – урюпинский, на версту отсталый. Едва не окачурился в благой неподвижности, поддерживая потолок пещеры головой. Отошел в тупичок, потоптался чуток, для сугрева запел. Пусть голоса нет, зато душа пляшет – знай наших! Чай не лаптями щи хлебаем и кашей закусываем, и всегда будет так! И впредь, и опосля, и напередки веков…
“…и была москвичам погибель четырех видов. Первая – от посечения саблями, вторая – от огня, третья – в воде, четвертая – в полон уведенные.” (из сказания о нашествии Тохтамыша)
Передовой десяток тохтамышевых воинов достиг стен кремлевских, а ворота – заперты! Застучали по ним нагайками.
Через пять “кать-перекать” наверху появились люди настенные. Хмурые, сонные. Встать-то встали, но еще не проснулись. Позевывают:
– В город любого впустим, а обратного ходу из ворот никому нет!
– Почему?
– По решению народному путь в застенки кремлевские всем открыт: и в княжьем одеянии, и простолюдину, всем – кто шапку скинет перед Москвой-матушкой… – хорохорились люди настенные.
Тохтамышевы приспешники слегка обиделись:
– Эй, верхогляды, разве не видите, какое важное лицо перед воротами топчется?
– А нам без разницы!
Двое ертаульщиков сошли с коней:
– Слушай, народ московский! Тохтамыш-хан, правитель Белой, Синей и Золотой Орды, предлагает вам открыть ворота по-хорошему! По существующему чингизову правилу, город оказывающий сопротивление, не подлежит переговорам и будет считаться в состоянии войны со всеми вытекающими последствиями. Тохтамыш-хан дает вам час на размышления!
Горожане на предложение не обратили должного внимания. Узнав о приближении войска тохтамышева, они затворились, надеясь на крепость московских стен, а что делать дальше – не знают. Глухая оборона – наихудший способ защиты, где нет тыла и со всех сторон фронт. Сколько могла продержаться Москва? День? Два? Месяц? Для начала оборонители, вспоминать стыдно, вскрыли княжьи подвалы с веселой медовухой, н-да… Чего скрывать, слаб русский человек на дармовую выпивку, отсюда и кураж! Одни защитники стали пускать со стен стрелы каленые, другие, хмельные, бросать вниз ругательства, кои считаются нецензурными:
– Чтоб могила твоя… туда-растуда… до тла сгорела!
– Чтоб ты… так-растак… остался без имени!
– Чтоб у твоего сына… на том самом месте ничего не выросло!
Час с лишним томился Тохтамыш-хан в ожидании торжественносмирительного открытия кремлевских ворот. Не дождался. Обратился к подручникам:
– Если город не открывает ворот – значит ворота надо вышибить! Где наша многокалиберная пушка?
– Здесь, о хан!
– Где ядра?
– Здесь, о великий!
– Где пушкарь?
– Достопочтеннейший, ты же сам распорядился разорвать пушкаря-иноверца на две части двумя конями!
Тохтамыш затрясся припадочно: разгильдяйство – оно и на Луне разгильдяйство! Остыв, решил сам поговорить с упрямыми москвичами.
Выехал не спеша на статном ахал-текинском скакуне почти с человеческими глазами, оглядел стену кремлевскую, зубчатую, по которой сновали туда-сюда москвичи-затворники. Откашлялся:
– Хочу знать, почему меня не выходит встречать князь ваш Дмитрий Иванович? Разве не заинтересован он в получении ханского ярлыка с подтверждением его права на княжение? С напоминанием речения хана Батыя: “…если мира желаете, то десятая часть вашего достояния должна перейти к нам.” Я же, ваш хан теперешний, претендую не на десятую часть, а всего-навсего, на одну сороковую! И отойду от стен московских только после получения этой самой “сороковой”![539]
Со стены в ответ:
– А князя нашего Дмитрия Ивановича, нет в городе! Он – уехамши…
Тохтамыш-хан этому не поверил, ибо слыхал, что урусы не могут жить без царя в голове. На всякий случай поинтересовался:
– И куда отбыл?
– Не то в Переяславль-Залесский, не то – в Ростов, а, может, и в Кострому.
– Зачем?
– Знамо дело, что полки собирать.
– Вместо него кто в Москве остался?
– Остей, князь литовский.
– Не внук ли того Ольгерда, который трижды о московские стены головой бился и все три раза без толку?
– Тот самый.
– И внуку того закоренелого неудачника доверено оберегать Москву? Даю день на размышление и если не получу положительного ответа, то с ним и с вами я еще и сам не знаю что сделаю! – и дабы невзначай не проговориться о конкретности, заткнул себе рот концом белоснежной чалмы подобно одному управителю с кавказских высоких гор, который после заседания высокого уровня стал жевать свой красноцветный галстук.
Ответом со стен – проливным дождем кипяток и булыжники! Делая вид, будто ничего особенного не произошло, Тохтамыш-хан отъехал, оставив на брусчатке россыпь яблок от испуганного ахал-текинского скакуна.
По ту сторону Кремлевской стены, на ступенях храма Божьего, воздвигнутого по настоянию Дмитрия Ивановича после битвы на Куликовом поле, безумствовал полунагой-полуодетый юродивый. С бессменным оружием ближнего боя – словами, поражающими слушателей на расстоянии слышимости:
– Где ты, Спаситель? Где око Всевышнего? Неужто не зрит растерянности на лицах люда московского, смятения в их несчастных душах? Неужто не протянет руку помощи люду христианскому – обиженному, униженному, лишенному напрочь руководящей руки державной? Направляющей! Указующей!
Вроде бы правильные слова шли из уст блаженного или, может, подстрекателя? Кто он? Мудрец либо безумец, отринувший свое имя, сущность, происхождение дабы иметь право вешать прилюдно:
– По какой-такой причине князь наш светлый Дмитрий Иванович бросил на басурманское поругание народ свой и уехал в Кострому, даже не попрощавшись? Осиротела Москва мужами великими… Куда подевались воеводы опытные? Где конный полк князя серпуховского? Почему остатние города не выставили рати в помощь князю московскому? Где ополченцы моложские, белозерские, ярославские, владимирские, угличские, можайские, дмитровские, суздальские? Разве не осталось справных мужей, способных держать оружие? Неужто все вымерли как динозавры? Почему Москва в одиночку должна принять на свои плечи гнев тохтамышев?
– Ничего страшного, выдюжим! – выкрикнули из толпы слушателей, – мы же не дикари пермские, вразброд идущие, а самоорганизованные, в родных домах и стены помогают, тем более кремлевские!
Юродивый свое талдычит:
– Подмененный князь не иначе! Настоящий не бросил бы Москву-матушку на произвол судьбы, остался с народом! Погибать – так всем вместе, на миру и смерть красна!
– Правитель нужен княжеству живым! Для взращивания семени своего! Для возрождения княжества! Не простолюдину же надевать шапку Мономахову? Не Москва князю указ, а князь – Москве! Жив князь – живо и княжество…
Даже первый русский император, Петр Первый, понимал это. Озаботясь судьбой империи, навязал своему “другу” Карлу Двенадцатому, бой за Нарву, но в самый ответственный момент покинул поле боя. Во избежание случайности. Предусмотрительность – главное качество правителя…[540]
Нет, не просто так выехал из Москвы Дмитрий Иванович. Одно дело сражаться с Мамаем, узурпатором законной власти и совсем другое – биться супротив Тохтамыш-хана, законного воспреемника хана ордынского по чистой чингизовой линии…
К безумным речам юродивого люди прислушивались, недоумевали, ругались, отплевывались, но рукам воли не давали, юродивые – неприкасаемы! Но ближе к вечерним сумеркам, по наущению лица некоего, его осторожненько стали теснить со ступени на следующую ступень, потом оттеснять за угол, где несчастному сунули жбан в руки и как только блаженный впал в дрему, уложили спать на Васильевском спуске, чтоб охолодился малость и не наводил тень на плетень, не мутил воду.
Во избежание утечки времени, тохтамышевы советчики предложили по горячим следам поехать вдогонку за московским князем, но хан отклонил предложение, заменив бесперспективные скачки с препятствиями на свой вариант:
– Что надо сделать для быстрейшего взятия города?
Советы посыпались лавовой атакой:
– Лишить город воды! Без пищи человек сумеет прожить месяц, а без воды через три дня ноги протянет!
– Есть сведения, что у жителей есть потайной ход к реке…
– Можно подкупить привратника, за приличную мзду он отодвинет засов ворот…
– Ворота – особо режимный объект, их охраняют сверхбдительно.
– Значит, надо отыскать самого главного по воротам… Сумел же Наполеон Бонапарт так охмурить коменданта пьемонтской крепости в Италии, что тот без боя сдал ему крепость!
– У московских урусов нет коменданта!
– А не прибегнуть ли к библейской хитрости? Затрубить разом в трубы, карнаи, раковины, ударить по барабанам, котлам, доспехам подручными железяками и через минуту падут стены московские подобно иерихонским!
– Стены иерихонские были слеплены из глины, а каменные московские выдюжат!
– С помощью верхолазов-лазутчиков разбросать по Москве письма подметные для расслоения единодушия граждан.
– Почему бы не взять город голодной блокадой? Будем просто стоять под стенами и ждать, пока горожане не выдержат и сдадутся…
– Субэдэй, лучший военачальник Чингизхана в течение года осаждал столицу Китая. Но он располагал временем, а я не могу ждать так долго.
– Предлагаю организовать мор. Чумной либо холерный. Акробаты-умельцы преодолеют стены и перебросят на ту сторону несколько десятков кур и гусей, начиненных чумными блохами…[541]
– Въехать в чумной город? Да ни за что на свете! Мне нужны живые здоровые рабы, а не трупы!
У каждого правителя от войны своя выгода. Ничем не гнушаются ради достижения цели. И оружие используют самое отвратное, и к применению его подходят творчески…
– Зачем усложнять себе жизнь? – продолжил тему Карамурза, главный советник Тохтамыш-хана. – Если с помощью грубой военной силы затруднительно молниеносно взять город, то можно прибегать к хитрости… – и оглядываясь по сторонам зашептал…
– Поверят ли этому урусы? – засомневался Тохтамыш.
– Поверят! Урусы крепки задним умом…
В это время к Тохтамыш-хану подъехал самый главный ответственный за бдительность, зашептал таинственно:
– О, превеликий хан! Не мне говорить – не тебе слушать…
– Ближе к делу! – перебил Тохтамыш-хан бдительного доносителя.
– О, легче язык проглотить, нежели произнести слова, неприятные твоему слуху, но молчать я не в силах! Он – гнусный оборот тень с двумя личинами! Он готовит тебе ловушку! Он не тот, кем является в действительности!
– Кто "он”?
– Твой именитый сподвижник Карамурза!
– Ты в своем уме? Карамурза мне предан с рождения!
– Карамурза – наполовину урус, а урусам нельзя доверять и на четверть!
– Его мать – почтеннейшая ханум, дочь белоордынского хана, и по нашим древним обычаям, кровь, матери главнее отцовской. Всем степнякам известно божественное имя прародительницы монголов Алан-гоа, а многочисленные ее мужья – безымянны! Кстати, у русичей есть хороший закон: доносчику первый кнут! Именно по твоему мерзостному доносительству я лишился пушкаря, пусть с инородным носом и чужой веры, а останься он жив, я бы в два счета раздолбал московские стены, а теперь ты и на Карамурзу замахнулся?
Огланы-царевичи пораскрывали рты от такой новости. Наутро, тохтамышевы подручники подъехали к стенам кремлевским:
– Внимай радостную весть, народ московский! Тохтамыш-хан явился с претензиями не к вам, а к своему отступнику князю Дмитрию! Тохтамыш-хан любит москвичей, как верных своих подданных, не желает им зла, – и поклонившись, добавили слова летописные, – посему выйдите к нему с дарами и честию…
– А где гарантии за посулы?
– Гарантами являются Симеон и Василий, сыновья князя суздальского Димитрия, тестя вашего князя московского, уяснили? Успокоились? Тохтамыш-хан надеется, что их ручательства достаточно для подтверждения его благих намерений!
Эх, если бы москвичи-затворники вспомнили, что благими намерениями вымощена дорога в ад…
– Истинно так, верьте! – в унисон подтвердили Симеон и Василий – родные братья супруги князя московского. – Тохтамыш-хан полагает, что лучшие представители города выйдут к нему с приветствиями, хан осмотрит московские достопримечательности и удалится, верьте нам, верьте!
И москвичи поверили! Велика сила убеждения… Уболтал доверчивых москвичей Тохтамыш-хан, уласкал слух словесами льстивыми, интонацией ласковой… Заморочил им головы восточной угодливостью, затмил очи взглядами участливыми, наобещал счастья, радости с три короба, используя по всем правилам тонко продуманный пропагандистский ход степной дипломатии…
Поверил улестителю народ московский, похоже, зашел у них ум за разум, открыли ворота!
Первыми торжественно вышли священнослужители с иконами и хоругвями. Следом – горожане именитые с дарами приветственными. За ними, толпою, остальной люд…
И что же? Летучей саранчой налетели на них тохтамышевы конники, порубили саблями торжественную процессию, ворвались в город, учинили резню! В панике москвичи не знали куда бежать спасаться – ворота открыты, а выхода не было…
Что ж, получается? Развели хитрые степняки доверчивых москвичей как последних лохов! Пусть и ведомы были им всякие уловки басурманские, но попасть в очередной раз как карась на ту же самую поклевку – это уметь надо!
Пожегши и пограбив Москву, Тохтамыш на обратном пути разорил Серпухов, Коломну, Переяславль-Рязанский…
– А что же Олег Рязанский?
– По одной летописи – не сопротивляясь силе тохтамышевой, перебежал на другой берег Оки, по другой – уехал к сестре в Брянск…
– А князь московский?
– Возвратясь в Москву, увидел трупы людей иссеченные. Повелев хоронить убиенных, давал “за сорок мертвецов по полтине, а за восемьдесят – по рублю.” Всего было выплачено 300 рублей. Сложим, умножим, разделим… Получим страшную цифру – 24 тысячи похороненных… Не много ли? Жернова войны жертв требуют. Подавай им людей, да не по одному человеку, а во множестве…
– А Тохтамыш?
– Погнал свою добычу впереди своего войска. Стуча копытами, бежала вниз по Дону одушевленная движимость: табуны конские, овечьи отары, люди полоненные… Если животные на стоянках сами пищу отыскивают, то людей надо кормить. Дважды в день. Утром и вечером. Иначе они товарный вид потеряют и купцы-перекупщики за них гроша ломаного не дадут…
Оглядываясь по сторонам, Тохтамыш усердно искал кого-то глазами, наконец обратился к ответственному за бдительность:
– Куда пропал Карамурза? Именно по его наущению я овладел Москвой бескровно. За эту услугу желаю выразить ему признательность и наградить щедро. Где он? Загулял? Второй день не вижу…
– И не увидишь, его душа уже покинула живот…
– Его убили?
– Он убил себя сам! Узнал, что он сын урус-князя из Карач-ермиша на земле эрзянской, а урусы, не в пример нам, ведут счет роду своему от отцовского семени, враз осознал себя урусом и пришел в ужас, увидев Москву в пепле и развалинах, а людей истерзанных и перебитых, утер слезы и устроил целое представление. Для начала озвучил рассказ огланов-царевичей о его происхождении. Поблагодарил за полученные сведения и предложил посмотреть, какой вывод сделает он, сын урус-князя из Карач-ермиша на земле рязанской. Подъехал к обозу, впрыгнул с коня, поклонился в пояс плененным урусам и заявил, что причинив зло своему народу, он – русский, жить не имеет права! Сначала саблей отсек себе язык за то, что по его совету пала Москва. Потом, двумя саблями одновременно, поразил себя в сердце…
– Почему это мы разговоры только о правителях ведем, а о народе ни слова?
– Чего зря языками молоть? Народ всегда и везде сам по себе, и за себя ответ держит. Будут ветры гнуть – выстоит! Будут ливни хлестать – высохнет! В болоте увязнет – вылезет! И на войне выдюжит! Получит по башке, очухается, приложится к первачку и вновь пойдет пахать-косить-воевать во славу своей земли и все будет делать по совести, как в самый последний раз!
“Если же вам придется крест целовать, то проверив сердце свое, целуйте только на том, что можете выполнить, а целовав, соблюдайте свое слово, ибо нарушив клятву, погубите душу свою.”
Натянутые отношения между Олегом Рязанским и Дмитрием московским зашли так далеко, что кому-то из ближнего боярского окружения пришло в голову обратиться за помощью к игумену Троицкого монастыря Сергию Радонежскому с просьбой помирить князей:
– Усмири их, владыко, они снова поссорились, как петухи собачатся! Посодействуй, внуши князю московскому пусть первым пойдет на сближение, ноги, чай, не отвалятся.
– На все есть причина, – последовал тихий ответ, – даже лютая вьюга с легкого ветерка начинается.
– Истинно так, владыко… Не кошка, а тигра злючая промежь их пробежала… Из-за версты коломенской. Один другому пяди уступить не желает! Вопреки договорной грамоте от 1382 года о соблюдении порубежья, Олег Рязанский ни с того, ни с сего 25 марта 1385 года подошел с ратью к Коломне, захватил ее, устранил коломенского наместника, ну, и… В ответ Дмитрий московский послал на Олега свое войско. Сошлись обе рати на поле бранном под Перевицком и побили рязанцы москвичей. Побить-то побили, а Коломна по договору все равно за Москвой осталась числиться – бумага с печатями оказалась весомее булатных мечей, дракой-то прав не всегда будешь…
– Почему князь рязанский порушил договор?
– Что-то подтолкнуло его на этот шаг, чем-то обидел его князь московский, словом ли, делом… Поначалу-то, Коломна рязанской была, пограничным пунктом с землей суздальской, а московские Даниловичи улучили момент и примкнули к себе Коломну, задолго до появления на свет Олега Рязанского… Слезно просим тебя, помири их, владыко!
Так, уж, повелось, кто почует надобность в Сергии Радонежском – спешит к нему за помощью. Хоть зверь с капканом, хоть человек с арканом. Вот и сейчас, проникся старец сочувствием и отправился в путь. В Рязань. К миротворению. Как в 1356 году – в Ростов Великий, как в 1365 – в Нижний Новгород. И всякий раз получалось, что приходилось идти в холодное время года, и только пешим ходом, ибо по установлению Василия Великого, самого главного регламентатора монашеской жизни, лошадь исключалась из средств передвижения.
Уже неделю в дороге Сергий Радонежский, а конца-краю пути не видно. От Троицкого монастыря до Москвы 70 полноценных дорожных верст, а от Москвы до Рязани еще почти двести. Да плюс коломенская верста, из-за которой сыр-бор разгорелся.
Вопрос: если пеший в час проходит 3–4 километра, то за сколько дней преодолел этот путь семидесятилетний старец? Пусть и в сопровождении двух иноков для подстраховки на всякий случай, ибо Сергий Радонежский – личность неординарная. О его благих деяниях, просветительстве, возведении храмов, особом рвении в исполнении монашеского долга было известно далеко за пределами Руси: и в Иерусалиме, и в Константинополе, и в Греции на горе Афонской.
В молодости, по зову сердца, ушел он в лес и поселился там. В одиночестве. Подружился с медведем, делился с ним скудной пищей. Прошел год. Земля слухом переполнилась и потянулись к нему другие пустынники. Келейки поставили. Срубили церковку. Повели жизнь по заведенному распорядку: время сна, время молитв, время труда общежительного… В обители человек добровольно отстраняется от мирской жизни, соблюдая обет нищеты, целомудрия, послушания. Усмиряя искушения постами и молитвами, таская на себе вериги железные, живя во хладе и голоде. Но они же были и просветителями, и летописцами, и искусными изографами…
В размышлениях и кратких беседах неторопливо текло путевое время… Отойдя от Коломны верст на пятнадцать, один из сопроводителей отца Сергия, с излишней ретивостью о попечительстве, предложил:
– Сельцо, отче, с церковкой недавно срубленной слева от дороги прогладывает… Не остановиться ли на ночь загодя, дорога столбовая направо в лес завернула и волки завыли?
В ответ назидательное:
– Волков бояться – в лес не ходить, а во-вторых, если волки воют вблизи жилья, значит погода идет к морозцу… – и пошел дальше безбоязненно, ибо все повадки звериные знал – не один год в лесу прожил.
На следующий день история с попечительством повторилась:
– Отче, пора бы стать на ночлег… Смущает необъяснимое множество мышиных следов на снегу и по неясной причине все следы идут в одном направлении, в нашем… Не к добру, знать…
– Причина лежит на поверхности… Кроты под землей ходы копают, шебуршат, возятся, а мыши вблизи своих нор шума на дух не переносят, бегут наружу, спасаются. Посему, потихонечку, да с Божией помощью, до темноты, одолеем еще одну поприщу, – и засеменил по снежку белому, свежевыпавшему.
Мирской люд измерял расстояния верстами: древними, допотопными, межевыми, мономаховыми, дорожными, немеряными, коломенскими… А лица духовного звания – поприщами. Что есть поприща? Пытаясь объяснить пастве расстояние между Землею и Небом, Кирилл Белозерский (1337 г. – 1427 г.), архимандрит Симонова монастыря на берегу Северского озера на Вологодчине, записал, что человеку для преодоления такого пути, пришлось бы потратить пятьсот лет, делая в день по двадцать поприщ! Вам все понятно?[542]
С измерением расстояний шагами тоже не все в порядке, шаг – понятие растяжимое. В период княжения сына Дмитрия Ивановича, на Руси свирепствовала, унесшая множество человеческих жизней, моровая язва, после чего по свидетельству летописей, как и после Ноева Потопа, век человеческий резко сократился. Народ стал слабее, тщедушнее и длина шага, естественно, уменьшилась, а при хорошей жизни длина шага увеличивается, но что следует считать хорошей жизнью?
В Переяславль-Рязанский, стольный град князя рязанского, московский князь отправился заблаговременно, но как и следовало ожидать, Сергий Радонежский добрался раньше, намного опередив конного. Как так? Или не в коня корм? Или лешак поспособствовал намотать конскую гриву на встреченную оглоблю? Почему княжий конь на ровном месте умудрился потерять подкову, а опосля пришлось подковывать и хозяина – каблук у князя московского оторвался! Либо от трения о стремя золоченое, либо при встрече с тверским князем на версте коломенской.
Князья долго здоровались, кони расшаркивались, а разговор не клеился. Кто они друг другу? Друзьями еще не успели стать после многолетних раздоров по поводу Великого Владимирского Княжения, когда каждый на себя одеяло власти перетаскивал. Но уже и не враги заклятые после заключения договора о мире и дружбе на веки веков, “до тех пор, пока солнце сияет и весь мир стоит!”
Встрече нынешней князь московский рад и не рад, попытался объяснить встреченному, что спешит по делам важным, столь государственным, что задерживаться, ну, никак нельзя. Но тверской князь с тверским упрямством преграждал дорогу конем, подкрепляя новостью о судьбе бочоночков с медовухой, похищенных лет десять назад из погреба князя московского:
– Один из бочоночков, булькающий, я приобрел, чтобы тебя обрадовать! А со вторым, брякающим, не стал связываться, порченый он, в его брюхе посторонние предметы ворочаются…
Однако, князя московского, похоже, заинтересовал именно брякающий бочоночек. Чуть не клещем вцепился в собеседника для выяснения где, когда и у кого тверской князь видел бочонок брякающий?
– Вчера на ярмарке у Олега Рязанского.
– А поконкретнее?
– Купец некий продавал. На бочоночек, мною купленным, многие покупщики зарились, еще бы, на его днище клеймо княжье – лестное приобретение!
– А судьба брякающего?
– Не нашлось на него охочего, звуки внутриутробные смущали. А тебе, Дмитрий Иваныч, зачем бракованный?
– Для учетности. Из двадцати двух похищенных почти двадцать найдены благодаря стараниям моего сыскаря с третьим увеличительным глазом. Так что, благодарствую за булькающий.
На том и расстались.
Тем временем отец Сергий уже пересекал торговую площадь стольного града Олега Ивановича. Со всех сторон доносились изощренные прибаутки рязанских ярмарочных зазывальщиков:
– Тверячи да москвичи, да темнота вологодская, налетай на калачи – духовиты, горячи, а уж мы, на печи, своего не упустим!
На что приезжие ответствовали соответственно:
– Тряхани мошной, рязань косопузая, коль углядела хрюкалку, так бери!
А в ответ:
– У нас в Рязани и коза в сарафане, а ваши хрюшки голяком позорятся!
Кто чем промышляет, тот тем и торгует. Бондари – бочками, кадушками, обручками… Рыбники – рыбой: соленой, копченой, ветряной, вяленой, пластовой, впрок щипаной, в порошок истертой… Из Гусь-Хрустального привезли стекло цветное, небьющееся, хотя кто-то и возразит, что в те времена Гусь-река пусть и была, но Хрустального и в помине не было! А откуда в таком случае появлялись бусы стеклянные для девиц-красавиц и стекла увеличительные у дознавателей и звездочетов?
Напротив стеклодувов со щеками дутыми скопились дегтяры скопинские, насквозь пропитанные дегтем, духовитым до одури. В Москве недавно откопали бочку. Пятитысячной давности! С таким ядреным дегтярным духом, хоть нос зажимай! Умели предки работать!
Торговали, кто чем мог, покупали – по карману. Точнее, по мошне. Но, несмотря на отсутствие карманов, карманники, все же, были, не зря на базаре кричали: “держи мошенника!”
Похитителя изловили, подзатыльники стали отвешивать. Украл недоросль баранку, а крику на пять караваев!
На освирепелых торгашей наткнулся отец Сергий, усмиряя их увещеваниями:
– Не гневитесь пустословием, чады Божии, проникнитесь жалостью к несмышленому отроку… Да, нарушил он Божию заповедь, но вы, простите его… Притихните на чуток и услышьте как поют птички Божии…
Будто по заказу появились снегири красногрудые из белой березовой рощи, а отец Сергий дальше пошел. Мимо купцов-перекупщиков, продавцов и покупщиков. Мимо гуляк-выпивох, что под прикрытием телег и возков бражничают: с устатку, с достатку, на троих и за компанию, с грусти, с горя, с радости, в жажду, в сладость, для веселия, на посошок и с возвращеньицем… Огибая табор комедиантов и плутоватых фокусников, услыхал отец Сергий громкий рык рассерженного медведя…
Поначалу бой медведя с человеком “на кулачках” выглядел комично: с подножками на бревнышке, с падениями понарошку и, вдруг, зверь озверел! Вместо опрокидывания на спину и махания лапами, сдаюсь, дескать, медведь с диким ревом ринулся на поводыря!
Народ оцепенел, закрыл глаза – настала тишина жуткая… Очнулись и видят – остановился у земляной ограды старец в монашьем одеянии, подобрал подрясник, перековыркнулся через заграждение и очутился перед оскаленной пастью зверя раздраженного с клыками желтыми, страшными!
Народ вторично смежил веки, дабы не зреть расправу ужасную. Однако, медведь не осердился, не впал в ярость, захлопнул пасть, замотал башкой, замурчал по-котячьему…
Открыли люди глаза, видят – бухнулся медведь на колени и пополз к старцу, пластаясь по земле брюхом.
– Батюшки! – закричал кто-то, – да это же наш преподобный Сергий Радонежский! Не зря, знать, в своей обители он с медведем дружбу водил, последним куском хлеба делился и медведь это запомнил.
– С той поры пять десятков лет минуло!
– Ну и что? Медведи, как и человеки, передают потомкам доброе к ним отношение…
“Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.” (Мф. 10:16)
Битый час кружил по городу князь московский, путаясь в улочках, тупиках, кривоколенных и скоморошьих переулках, оттягивая визит к Олегу Рязанскому. Устав от гомона коробейников, лотошников, лохотронщиков, решил предварительно переговорить с отцом Сергием. Отыскал его на митрополичьем подворье. В ноги старцу бухнулся:
– Рознь лежит меж мною и князем рязанским как проклятие! Чем не угодил я ему? Почему во всех распрях он виноватит меня? Дескать, и с нижегородским князем я не в ладах, и с тверским, и на грани срыва с суздальским…
– Выходит, каждый перед тобой в обиде, а ты чист как стеклышко? Не ропщи понапрасну, смири норов, проси у Всевышнего сил на искреннее примирение.
– Прошу, прошу, а мира с Ольг Иванычем едва на год-два хватает.
– Просить следует не словами, а сердцем. Искуситель лукавствует, усыпляет бдительность, а ты не внемли ему, верь в силу молитвы.
– Сколь не мирились – все равно ссорились…
– Источник неверия в примирение в тебе самом. Отринь гордыню – в открытое сердце решение придет быстрее.
– В распре из-за Коломны он первым на меня руку поднял!
– Ишь, соринку отыскал в чужом глазу, а у себя бревна не замечаешь. Претерпел бы чуток, поостыл, а ты ответно, с оружием.
– По-хорошему убеждал я его…
– Не убедил сразу – прояви выдержку, каждый должен уметь нести свой крест сознательно. То, что хорошо для тебя, плохо для других… Погляди в окно: видишь сугроб? Вчера намело, а сегодня он стал меньше. Не потому, что стаял от солнца. Он уплотнился. Стал меньше, но крепче, ногой не сразу пробьешь. А в большом, но рыхлом – нога вязла. Не позволяй большим страстям управлять тобой, завязнешь…
В стороне от шума ярмарочного певец песнями изощряется. Косоворотка витым поясом опоясана, сапоги до блеска начищены, волоса кучерявые конопляным маслом приглажены. В ударе был, с утра пел, доставляя людям радостное удовольствие и, вдруг, затрепетал телом, схватился за грудь, осел на землю…
Из толпы голос:
– Вставай и не придуривайся! Ежели выбрал себе ремеслом людей тешить – так служи народу!
– Рад бы, да затих голос…
– Не можешь громко петь о березе, пой шепотом о тополе! Не жнешь, не пашешь, а ваньку валять вздумал?
– Передохнуть бы…
Голос человечий – инструмент небесами даденый для просветления сердец человеческих, но иссяк голос… А толпа требует:
– Не хочешь петь – так пляши! Отрабатывай звание артиста народного! Ишь, моду взяли нынешние: пою, пока хочу, а не хочу – нос ворочу!
Заплясал в отчаянности страдалец. Плясать, как и петь – надо уметь. Два коленца выкинул, на третьем запнулся, дугой выгнулся, согнулся, не выдержал напряжения, пал на землю. Упрятал голову в колени, затрясся…
Кто-то из заводил-подстрекателей пошарил глазами по сторонам, углядел нужного, обрадовался:
– Эй, Клюй, где взаимопомощь и взаимовыручка товарищеская? Поддержи песней друга падшего! Иль не в мочь, иль кишка тонка, иль не по Сеньке шапка? Выходи на помост, Клюй, переплюй соперника!
Клюй, тоже птица певчая, вышел, забегал вокруг соперника, замахал руками-крыльями, а что делать дальше – не сообразит, разве в поддержку друга тоже костьми лечь? И запел о святой Руси с городищами-горками, селами и проселками…
Но людское сборище не жалует и слишком покладистых, согнало Клюя с подмосток, пнуло ногой лежащего:
– Вставай, песнопляс, повалялся и хватит!
Лежачий не реагировал… Обидеть птицу певчую очень легко. Достаточно просто обделить вниманием. Вместо поощрительного выкрика “браво, артист!” – услышать гробовое молчание. Вместо залпа рукоплесканий узреть губы, презрительно сжатые. Понуро уйдет обиженный, утопит в чарке горечь унижения: кто умеет петь, тот умеет и пить, и веревку сможет накинуть, и застрелиться…[543]
Застрельщик из толпы тут как тут:
– Бей его, ишь, зазнался! – и первым дал под дых любимцу всенародному, за ним кто сапогом в селезенку, кто – по почкам, по печени, кто-то уже сдавил шею жертве трепещущей, готовясь к хрусту разрываемых позвонков… Толпа не побрезговала нарушить закон кулака: лежачего не бить, не налетать всем на одного, пустил кровянку и успокойся! В безрассудстве толпа могла насмерть забить человека, не появись лицо проходящее. Раздвинуло лицо толпу зычным голосом:
– На кого замахнулись? На кого руку подняли?
Опустив руки, толпа пала на колени, а лицо хлесть-хлесть плетью двухвостой по ногам, плечам, спинам согбенным. Однако, не столько бил, сколько пугал свистом плети:
– Желаете силушку свою показать? Что ж, я не против. Померяюсь с двумя, даже с тремя сразу! С одним условием: кто устоит супротив меня – жив останется, если кто с ног упадет – умрет! Все слышали или повторить?
Пока говорил – распоясался, кафтан скинул, заголил, руки, рванул на груди рубаху. Это в мороз-то? пусть и поменее, чем сорок градусов на троих, но все же…
– Кто смелый? Жду!
Таковых не оказалось. Один бойкий вознамерился, но его тут же в бок тюкнули:
– Куда прешь супротив своего родного князя, аль не признал?
Поднял с земли Есеню-песнопевца Олег Рязанский, прижал к груди и понес несчастного в палаты княжьи – известное дело: свой своего в беде не оставляет…
А почему народ не сразу опознал своего князя? Яснее ясного, из-за отсутствия в одежде привычных глазу княжьих регалий: плаща багряного, пояса серебряного, меча в ножнах узорчатых, шапки рысьей с ушками-кисточками… По вполне понятным причинам в те времена не лепили на столбах, стенах, заборах тиражированные изображения правящих лиц, и правители шли народу навстречу, напоминая о себе разными способами. Например, кто основал славный град Киев на берегу Днепра? А пресветлый град Владимир на Клязьме? А Ярославль на Волге, Ивангород на Нарве, Петербург на Неве?
Византийский император для лицезрения своей особы устраивал скачки на ипподроме, римский император Нерон – гладиаторские бои. Креститель Руси, Владимир Красно Солнышко, еженедельно, за исключением военных походов, щедро, с русским размахом, закатывал пиры, реализуя в застольях лукавое присловье: “Веселие Руси есть питие!”, тем самым, прибавляя себе популярности. Иван Калита – сребролюбивый князь московский, запомнился подданным не увеличением московского княжества на целую четверть, а тем, что хаживал по улицам Москвы в праздничные дни пешком и нищим милостыньку подавал. Собственноручно. Поручно. Подаст полушку, а разговоров на рубль серебром. Екатерина Вторая, императрица всероссийская, путешествуя по потемкинским деревням с политико-экономическими целями, прежде всего имела в виду не людей посмотреть, а себя показать…
Каждый вождь стремился оставить свой след в людской памяти. Один, из самых первых, обещал царство Божие. Другой, спустя пару тысячелетий, светлое будущее. Царь Борис Годунов, в день вступления на престол, пообещал отдать свою последнюю рубашку на благо народа. А другой Борис грозился положить голову на рельсы, если рай на земле даст сбой… Питерский из путятинских обещал “в сортире мочить” бомбистов-террористов, а его сотоварищ из рода медвежьего предложил им “откручивать голову”. Но всех перещеголял вождист, который пообещал всему миру показать “кузькину мать!”
Одних правителей народ уважал, других – боялся, а Олега Рязанского просто любил за человечность и простоту. Дорогу всем подряд уступал: старикам, детишкам, молодице с коромыслом. Зацепит ее глазом и идет следом будто привязанный, что ж, князья тоже люди и подвержены человеческим слабостям…
…и, как писано в летописи, “князь великий Олег, преложив свирепство свое на кротость, утишился, укротился, умилился душою! Устыдился святого мужа Сергия Радонежского и взял с великим князем Дмитрием Ивановичем вечный мир и любовь род в род.”
За столом трое. Посередине – отец Сергий в обычном монашьем одеянии. По его правую руку – Олег Рязанский в своей знаменитой шапке с рысьей опушкой. По левую руку – князь московский, опоясанный праздничный поясом с блескучими каменьями в лупках. Оба князя с норовом. Вспыльчивые. Нервные. Вместе им тесно, порознь – скучно. Два сапога, но от разных пар.
От печи хорошо тянет теплом, осенние дрова горят жарко и за столом благостное спокойствие от присутствия Сергия Радонежского и его тихих проникновенных слов:
– Готовы ли вы, чады боголюбовы, взять мир с дружбой на веки вечные по примеру князя киевского Владимира Святославича, заключившего в 985 году с камскими булгарами мир с припиской: “только тогда не станет мира меж нами, когда камень будет плакать, а хмель – тонуть.”
– Со всей радостью! – быстро, без запинки и раздумий, ответили мирящиеся.
– Протяните друг другу руки и я скреплю ваше рукопожатие святой молитвой.
– С одним условием… – одновременно произнесли оба.
– Без всяких условий… Ваше слово должно быть одно – “да”, а то, что сверх того – от лукавого. Обнимитесь искренне, от всей души простите друг друга за прошлые прогрешения… А теперь укрепим миротворение записью на бумаге пергаментной из тонкой телячьей кожи. Собственноручно пишите, чады боголюбовы. Предки наши не пренебрегали письменными соглашениями. Когда Олег, князь киевский, подошел с дружиной в 907 году к вратам Царьграда, то византийский император Константин Багрянородный заключил с ним мир по обычаям того времени. Император поклялся Евангелием, а Олег оружием над договорными хартиями, писаными киноварью в двух экземплярах. Такого рода грамоты непременно попадают в летописи и хранятся в монастырях за семью печатями…
– Эй, кто там за дверью! – крикнул Олег Рязанский, – бегом за хронистом-историографом-переписчиком!
Посыльный понял и вскоре возвратился, ведя за собой спотыкающегося историографа, недавно доставленного из Солотчинской обители для переписывания очередного летописного свода.
– Нил я, а по отцу Силыч, – отрекомендовался историограф, – по деду – Данилыч, по прадеду – Гаврилыч, по пра-пра-прадеду – Василии, потомок Ярилыча!
– Все ясно-понятно, Нил Силыч-Гаврилыч-Ярилыч… А теперь ответь, что в левой руке за спиной держишь?
– Оружие.
– Какое? – всполошился Олег Рязанский, – а, ну, покажь!
– Супротив комаров, князь, вконец замучили, проклятые!
– На холоде откуда комарам взяться?
– В подвальном помещении комарья не счесть, в глаза лезут, в нос, в уши – работать мешают. Переписывание – дело кропотливое, каждую буквицу следует изобразить так, чтобы комар носа не подточил, а их, назойливых, тьма тьмущая! Терплю, сколь могу, а потом – хрясь и мимо! От хлопанья свеча горящая то потухнет, то погаснет…
– Почему бы тебе, Нил Силыч, Ярилыч, не трудиться днем, при свете божьем?
– Летописать с издавна принято при свечах. По традиции и переписывать нужно таким же способом. Но теперь, вооруженный, не я боюсь комарья, а они меня!
– И где раздобыл оружие?
– Из летописи.
– Оно, оружие, что, меж листов лежало или в переплете пряталось?
– Нет, про оружие на четвертушке листа писано. Мелким, убористым почерком.
– Хорошо действует?
Ответ очень интересовал Олега Рязанского. Спасаясь от комаров, он не всегда эффективно бил их плетью.
– Превосходно! – обрадовал переписчик, – а как иначе, если изготовлено это оружие из травы блекоты с бузиной в определенной пропорции. Комар это сочетание на дух не переносит, нюхнет – и долой с копыт!
– От бузины с блекотой и тараканы бегут, сломя голову, – поддержал тему князь московский, а отец Сергий добавил:
– Пастуший посох из бузины ни одна гадюка не переползет.
– Значит так, Нил Силыч, Ярилыч, – продолжил Олег Рязанский, – перед отходом ко сну я к тебе загляну за противокомаринным рецептом в трех экземплярах. Один – преподобному отцу Сергию, второй – для князя московского, третий – мне, ясно?
– Мне не надобно, – отказался преподобный отец Сергий, – я с любой Божьей тварью в мире живу. Хоть с комаром, хоть с медведем, они меня не трогают.
– Мое распоряжение остается в силе, третий экземпляр отправлю с оказией тверскому князю, пусть радуется. А сейчас, Нил Силыч, прочти нам записи, касаемые проишествий недавнего времени.
– В сокращении либо пространственно?
– Самое важное.
– По черновому списку читать или который набело?
– Запутал ты меня окончательно, закорючка писчая, читай текст беленый!
– Тогда пойду руки вымою.
– Зачем?
– По уставу, беленые листы следует держать чистыми руками, а я и за дверную ручку хватался и за кое-что еще… – Вышел. Вернулся. С вымытыми руками. Спросил бодро:
– Какой лист открывать будем?
– Пусть князь московский решит…
– Читай сообщение о набеге Тохтамыш-хана!
– Год 1382…” а князь Олег Рязанский, встретив царя Тохтамыша, бил ему челом, чтобы Тохтамыш не шел землею рязанскою на Москву и обвел его краем своей земли и показал ему все броды на реке Оке…”
Олег Рязанский вскочил с лавки, затряс руками:
– Поклеп! Ложь! Навет! Происки интриганов-завистников! Зачем мне Тохтамыш-хану броды показывать, ежели осведомителей у него и без меня предостаточно! Зачернить запись, стереть, изничтожить! Снести голову сочинителю!
– Не гневись, Ольг Иваныч, я всего-навсего переписчик… Так читать далее или как?
– Читай! – разрешительно воскликнул князь московский.
– А князь московский Дмитрий Иванович, вернувшись из Костромы в Москву и узрев, что град его сожжен и трупы иссеченных людей лежат во множестве, слезы пролил… И послал людей своих на князя рязанского и землю рязанскую московские ратники опустошили и пожгли почище орды тохтамышевой…
– Не было такого! – вскочил с места Дмитрий Иванович, – клевета! Оговор! Очернительство! Да, я действительно посылал ратных людей на переговоры, а ежели кто из них и пожег что, то не было на то моего распоряжения! Приказываю немедля выдрать лист с этой гнусностью!
Тяжелое бремя примирения висело на волоске, вот-вот оборвется… Но Сергий Радонежский был мудр. Его понимали даже медведи. Он позволил выговориться каждому и поставил точку:
– Есть суд человеческий и есть суд Божий. Время отсечет вторичное, сохранив главное.
– И я так думаю! – произнес Дмитрий московский.
– И я так мыслю, – добавил Олег Рязанский.
…Летописанием занимались в монастырских кельях, в княжьих палатах. События переписывались, подвергались добавлениям, убавлениям. Иногда записыватели бывали просто невнимательны. К примеру, год примирения московского князя с рязанским в одной летописи значится под 1385 годом, а в другой – в 1386 году. Это полбеды. Хуже, когда в летописях историческим личностям приписывали нелестные характеристики. Если это Олег Рязанский, то он “льстивый, лукавый, кровопивец, христьянский отступник, Святополк новый…,” и словеса эти “из глубины своего сердца” изречены самим князем московским в повести о Куликовской битве…
Почему так писалось? Под влиянием извне? По заказу? Ведь, чтобы обелить одного, следовало очернить другого. Нет на это пока ответа.
В знак примирения князья порешили обменяться оружием. По старорусскому обычаю. Очень древнему, когда клятва на мече сопровождалась “угрозой гибели от меча того, кто клянется не с чистым сердцем.”
– Нарушение клятвы грех страшный, – подтвердил отец Сергий, – обратной силы клятва не имеет, преступишь – проклятым будешь!
– Один господь без греха, – проронил один из князей.
– Благие намерения всему мера, – произнес другой, а отец Сергий добавил назидательное:
– Владимирко, князь галицкий, сгоряча дал клятву верности венгерскому королю в 1153 году, целовав чудотворный крест святого Стефана и нарушил клятву, посмеясь, дескать, какой с него спрос, ибо невелик размерами тот клятвенный крест, за что и был наказан!
Отстоял Владимирко вечерню в церкви и не смог с места сдвинуться, пошатнулся, упал замертво клятвопреступник. Невелик размерами был крест, зато сила креста была велика…
Посуровели князья. Обменялись мечами. Московский князь вложил меч в ножны, а Олег Рязанский туда, куда позже станут прятать другое оружие. Огнестрельное, нарезное, гладкоствольное: пистолеты, наганы, обрезы, маузеры… Кто для обороны, кто для нападения…
В завершение миротворчества порешили скрепить “вечный мир” бракосочетанием сына Олега Рязанского с дочерью Дмитрия московского.
Напоследок, князья стали горячо благодарить отца Сергия, но старец, не дослушав, перекрестил их и удалился. Действуя по сердцеведению: “сверши добро и брось его в забвение.”
Умели чадо своё вспоить, вскормить,
умейте в люди выводить.
Осень. Для одних – листопад с прилетом снегирей, синиц, свиристелей-хохлачей. Для других – листогной с отлетом скворцов, гусей-лебедей. Но для всех пора веселых свадебных гульбищ.
День свадьбы дочери князя московского с сыном князя рязанского сочтен, обговорен, но претворение в жизнь слегка застопорилось из-за некоторых непредвиденных обстоятельств. По этому поводу князья и решили встретиться. В Коломне, в доме коломенского наместника, где Москва-река в реку Оку впадает.
Осень одолела половину пути, а от теплыни земля трескается и вода в реке паром исходит.
– Ну и жара, – посетовал князь рязанский, – пот ручьями…
– Потеют либо с работы тяжелой, либо с камнем за пазухой, – неосторожно произнес князь московский.
– Что за намек? – вскипел собеседник, – не потеют лишь мертвяки, а мы, слава Богу, пока что в живых числимся… Пойдем к реке, охолодимся…
– Меня не пустит…
– Кто?
– Охрана… Без ее пригляда шагу не могу ступить.
– О-хо-хо… – посочувствовал Олег Рязанский, косясь на хилую рощицу из двух с половиной деревьев, где скрытно сумели засесть двое самых зашоренных наблюдателей из его личного конвоя. Посочувствовав коллеге, решил и посодействовать, обменяться, так сказать, жизненным опытом:
– Я от своих спецназовцев здорово прятаться научился, хоть час да мой. Так и играемся: они – ищут, я – прячусь. Сперва для отвода глаз надо их интерес к чему-нибудь проявить: к человеку проходящему, мухе пролетной, усыпить их бдительность. Затем, след ложный оставить. Пока следопыты разберутся что к чему – час пройдет, а за час много чего сотворить можно: в притонное место за новостями сбегать, зайца за уши поймать, зазнобушку навестить… Если желаешь, можно хоть сейчас проверить теорию практикой!
Дмитрий Иванович явно обрадовался:
– Ежели сумеешь оторваться от моих ногайцев хоть на четверть часа – с меня причитается!
Оторваться от караула удалось сразу. Пока караульщики глаза пялили, разглядывая на земле, подброшенные для них фальшивые камешки, выковыренные ножом из оплечья кафтана князя московского, оба князя успели спрыгнуть к реке с обрыва, раздеться и нырнуть в воду.
Когда, ошарашенные потерей объекта, ногайцы проморгались, им и в голову не могло придти, что двое голышей в реке болтающихся, есть князь московский с князем рязанским!
Караул отделался легким испугом за исключением того, кто видел последним голый объект одетым,[544] Дмитрий Иванович был поражен простотой эксперимента:
– Проси, что хочешь, в лепешку разобьюсь, а достану!
– Ничего дельного не приходит в голову.
– Хочешь заиметь зеркало Афлотуна, Платона по-гречески, изобретателя этого зеркала, где увидишь отражение своего двойника?
– Зачем?
– Чтобы знать, как ты выглядишь в действительности.
– Для чего?
С ответом Дмитрий Иванович слегка замялся и предложил взамен перстень царя Соломона, дающий власть за чертой нынешнего бытия.
– В ближайшем будущем я не намерен покидать мир живых, – с улыбкой поиграл бровями Олег Рязанский.
– Надеюсь, ты не откажешься от чаши персидского шаха Джамшида, на дне которой можно узреть все, что происходит в нашем грешном мире?
Не дожидаясь ответа, Дмитрий Иванович снял с полки два жбана с гнутыми ручками, откинул крышки, налил в жбаны дополна медовухи-веселухи. Один подал Олегу Ивановичу, другой преподнес сам себе и предложил:
– Заглянем?
Заглянули. И в результате каждый увидел на дне то, что не желал бы видеть вторично. Беда исходила от их чад любимых: заколобродили жених с невестой, брыкаются. Не вести же их силком под венец на глазах всего честного народу?
Оба насупились. Кулаки сжали. Обретенный мир висел на тонкой ниточке срыва, на волоске, на острие меча, на разомкнутом звене железной цепи. С трудом, но сдержали раздражение, княжья свадьба дело не семейное, а сугубо государственное и нет ей отмены!
Знай свой насест, курица!
Кто живет без забот – не наживет и на живот, вот такие пироги свадебные.
Узнав о предстоящей свадьбе, Софьюшка, дочь князя московского, вышла из родительского повиновения и закатила истерику:
– Не желаю за какого-то рязанца замуж идти, хочу за принца иностранного! Небось, для братца моего Василия, приготовили дочь князя литовского, а я разве хуже? И лицом я краше, коса по земле волочится, не курицей щипаной выгляжу. И приданое у меня богаче, одних подвесок золотых – дюжина, ожерелий константинопольских – полдюжины, кольца – стаканами меряны, в ушах серьги так хитроумно устроены, что можно слышать шепот из самой дальней горницы… – и пальцы в отчаяньи ломает Софьюшка, и волосы рвет-треплет, и щеки почти царапает, о косяк двери даже головой разок приложилась.
Матушка ее, княгиня Евдокия, как может успокаивает доченьку ненаглядную, гладит по плечикам, личику, рученькам:
– В народе не зря сказывают: не родись красивой, а родись счастливой… поплачь, порыдай, родимая, голубка моя сизокрылая, сердце не камень – слезами отогреется, душевная боль тяжелее телесной. Такова наша долюшка женская, слезми горе заплакивать да следовать обычаю до нас заведенному.
– Чем жить-страдать по такому обычаю, закрою глаза и выброшусь из окна светелки! Или в реке утоплюсь и стану русалкой!
– Одумайся, доченька, вода в реке холодная, кожа посинеет и пойдет мурашками, вся красота с лица сойдет.
Довод показался Софьюшке убедительным, но она все равно всхлипнула:
– Чай, не залежалый я товар, потерпеть со сватовством бы…
– Товар, знамо дело, не испортится, только время не терпит, бежит, торопится…
Софьюшка отлепилась от двери, не рискнув вторично головой о косяк стукнуться, перешла к новым запугиваниям:
– С завтрашнего дня в рот ни крошки не возьму и умру от жажды и голода, а силком начнете кормить, убегу в чащу лесную к диким зверям на растерзание…
Обливаясь слезами горючими, перебрала Софьюшка весь набор средств прощания с жизнью, наслушавшись сказок, баек, побасенок от нянек приставленных, теток надоедливых, бабок с бородавками и ей себя стало очень и очень жалко. Передохнув, продолжила:
– Отрежу косы и в монастырь уйду, невестой христовой сделаюсь. В крайнем случае, “самокруткой” стану, замуж пойду украдкой. Обряжусь в бабий убор и тайно обвенчаюсь со смердом, ну, хотя бы, с офеней-коробейником, торгующим вразнос всякой мелочью…
Все Софьюшкины угрозы яйца выеденного не стоили, но последняя страшилка повергла в ужас княгиню Евдокию:
– Опомнись, доченька, не гневи Всевышнего, девичьи думы изменчивы. Смирись, милая, такова доля женская, в края чужие жить уезжать… Взгляни-ка, дочушка, какие подарки присланы от твоего законного суженого: кольца височные, бусинные, поясные привески, браслеты запястные, бусы звончатые, многорядные, чуть головку наклонишь – зазвенят колокольцами… давай-ка, милая, ленту атласную в косу вплетем да свадебный наряд примерим: где подшить следует, а где, наоборот, выпустить. Глазоньки твои вытрем, реснички причешем, на ушки серьги наденем, на ножки остроносые туфельки… Какая ты у меня красавица, дочушка, словно роза алая, небывалая, губки сердечком, бровки ласточкой, умилительно!
– Ой, мамушка, какая ты у меня понятливая…
Мало ли что жениху на ум приходит.
"… милое ты наше чадо, послушай учения родительского, послушай пословицы добрые и хитрые, и мудрые… Не прельщайся, чадо, на красивых жен, не знайся с головами кабацкими, не мысли украсть-ограбить, обмануть-солгать, неправду учинить… Не прельщайся, чадо, на злато-серебро, не сбирай богатства неправого… Не лжесвидетельствуй и зла не держи на отца с матерью…”
После оглашения дня свадебных церемоний, сына князя рязанского будто подменили: с лица спал, угрюм стал, невесть где до темна шляется. “Уж, не заболел ли?” – подумала мать, княгиня Евфросинья, потчуя сынка сладкими снадобьями от простуд, невзгод, дурных мыслей, безотчетных страданий. “Перебесится!” – поставил диагноз отец, полагая, что возраст не всегда уму мера. Хоть и вымахал наследник с коломенскую версту, однако, не дорос до понятия нужности супружества.
Женитьба – шаг ответственный, беречь себя должен жених, а он за три дня до свадьбы безответственно вскочил на коня и к лесу помчался! Отец за ним. На расстоянии невидимости, ибо слышимость в лесу отменная: то хруст, то всхрап, то треск, то стон, кряк, рев, пыхтение… А вот и голос человеческий, нет, два голоса, и оба знакомые. Чем ближе, тем слышнее голос лесника-отшельника:
– Стало быть, вьюнош, не отрицаешь, что с поличным тебя застал? И где? В божелесье, в лесу заповедном, где охота на зверье только для царских особей предназначена. С борзыми, гончими, загонщиками, ловчими, стремянными, доезжачими… А ты в одиночку и без допуска, так что придется тебе держать ответ нарушительный со всей строгостью.
– Ты разве не видишь, кто стоит пред тобой?
– На лбу твоем, отрок, о том не писано.
– Узнаешь, когда пожалуюсь на твое самоуправс тво!
– Кому?
– Князю рязанскому!
Вот тут-то Ольг Иваныч и появился из-за деревьев!
– Будь здоров до ста годов! – радостно поприветствовал выходца из лесной чащи лесник-лесовик, почти что леший с бородой до колен в паучьей паутине с застрявшими мухами, – полюбуйся, Ольг Ваныч, какого именитого браконьера я выловил!
У нарушителя одежда от плеч до ног располосована, губы в крови, ухо разорвано… И это за три дня до свадьбы!
– Кто ж его так разукрасил?
– Сохатый! Хозяин леса! Падая наземь от удара смертельного, сохач задел обидчика рогами и копытами. Не окажись я поблизости, не стоять сейчас зверодобытчику на этом самом месте! Поначалу я хотел изъять у нарушителя его добычу вместе с конем по закону леса и пустить зверодобытчика до дому пешим ходом. Для вразумления. Но поскольку, Ольг Ваныч, ты лично здесь объявился, то добычу с добытчиком могу с рук на руки тебе передать по закону мономахову. Как мыслишь?
– Возьму я, пожалуй, только добытчика, а добычу с конем – тебе, по закону леса.
– Будь по-твоему, Ольг Ваныч, – погладил бороду лесовик-отшельник, – а я на чуток отлучусь….
Вернулся, обремененный кульками-свертками:
– Прими на дорожку осетра копченого, полупудового. Да зайца живого, но со страху обморочного. Вязанку раков да кошель орехов чищенных. Флягу с питьем брусничным, да сверчков с бороды изъятых. Пусть поселятся у тебя за печкой – пострекочат, потюркают… Довезешь ли?
– Лошадь довезет, а мы с добытчиком пешим ходом. Для вразумления.
– Ступай да помни: гусь лапу поджал, к дождю, значит…
Добытчик опомнился, стал оправдываться:
– Да я, да он…
– Не спорь с лесничим при исполнении… – оборвал строптивца Олег Иваныч и повел его, упирающегося, к пенькам березовым на поляне обрусниченной.
– Ну что, сынок, присядем на пенек, поговорим… Утри сопли и ответь, зачем тебе сохатый понадобился? Если мясца захотел, то ты сыт.
– Разве я не имею права завалить в лесу лося?
– Имеешь, только не в заповедном лесу. О своих правах ты осведомлен, а про обязанности позабыл. То, что в одиночку сумел завалить лося, ценю. Но зачем ты на лося пошел? На носу свадьба, как с такой рожей под венец идти? Легко отделался, могло быть намного хуже.
– Я и хотел этого… А как попер на меня рогач, жалко себя стало, ну, и…
– Запомни, сынок, никогда ничего не бойся, береги не тело, а душу. Страх – это морок, наваждение… Расслабь члены, вспружинь нервы и страх уйдет, понял? А с чего смерти искал?
– С отчаянья! Что хошь со мной делай, но не принуждай жениться на дочери князя московского, подневольная женитьба, как кость поперек горла.
– Иль не нагулялся еще, иль от безделья устал: поел, попил, заснул, проснулся? Мужик без жены, что голова без шапки!
– Не люба мне невеста моя…
– Иногда такое бывает поначалу, зато после – не разлей вода! Почему невесте не рад?
– У нее ни сзади, ни спереди ничего нет выдающегося, кожа да кости и ноги в пупырышках…
– И где ты эдакие подробности удосужился углядеть?
– Не я, а дружок мой верный. Притесался к обозу, что свах на погляденье невесты возил, ну, и подглядел в щелочку…
– Вот оно как… Придет время, мясцо на косточки нарастет и получится оладушка с такой вкусной начинкою, что язык проглотишь да пальцы оближешь, эх-ма… Между прочим и ты, сынок, если взглянуть со стороны, тоже не толще огородной жерди.
– Еще глаза у нее на выкате и рябушки на лице птичьи!
– Мне бы, сынок, твои заботы, не зря в народе говорят: с лица воду не пить – красота приглядится, а ум пригодится. Народ пусть простодушен, но мудр, изощрен в наставлениях и никогда не ошибается. Запомни, ты не птица, что мечется из стороны в сторону, потеряв путь к гнезду и не трава, которая гнется туда, куда дует ветер! Жить следует по совести: сколь получил, столь и отдай Богу, кесарю, ближнему! Не маши руками и не вскакивай, не то привяжу ко пню и будешь сидеть на радость комарам, пока не дашь согласия на брак династийный. Князь московский, Дмитрий Иванович, честь нам оказывает, дочь любимую тебе отдает, остолопу непонятливому…
– Ежели и оженюсь на ней с ногами в пупырышках, все равно не смогу полюбить…
– Еще как полюбишь! Стерпится – слюбится, на руках будешь носить по примеру Василия Третьего, князя московского, который “возлюбив новую жену свою, Елену Глинскую, в угоду ей даже сбрил бороду!”
А сын:
– Отец, сосватай мне княжну смоленскую, с радостью пойду под венец, на худой конец пойду за дочь князя елецкого…
– А персидскую княжну не желаешь? Невест перебирать – век женатым не бывать! Для сих дел учреждены специальные лица, в основном бабьи. Смотрины-сговоры в их крепкие руки отданы, ибо мужчинам не вынести столь тяжкого бремени, чтобы обе стороны и невестины, и жениховы, остались довольны. Запомни, сынок, судьба твоя впереди тебя идет и дорогу тебе показывает. От судьбы, небесами даденой, никому не уйти, на то она и судьба – участь, доля, рок и по обычаю, не нами заведенному…
– Не всякий обычай хорош…
– Не трожь обычаи, нажитые народом, на них вся жизнь зиждется! Сухое железо не ржавеет, сухая мука не портится! Кто забывает заветы предков, тот может забыть и свое имя!
– По сердцу жить хочется, отец-батюшка…
– Не по сердцу, сынок родненький, а по уму-разуму. Слушай слово мое последнее: свадьба – дело решенное. По взаимному расчету, московскому и рязанскому. Выгодному для сплочения обеих княжеств.
– Отец, по какому праву ты мной распоряжаешься?
– В данном случае, по отцовскому праву, сынок. По праву дедов и прадедов. По праву личной собственности, да, да! То, что тебе попала шлея под хвост, сочувствую и понимаю. Каково семя, таково и племя. Взращивал я тебя с извечным правом в критический момент использовать, да, да! О чем еще со времен Адамовых задумывались. Как там сказано в главной книге жизни? Чти отца своего. Так-то.
– Выходит, ты приносишь меня в жертву своему тщеславию?
– Не для себя стараюсь, а в пользу земли рязанской. Распоряжаться собой будешь после того дня, как уйду я навечно в края безвозвратные, а пока ты обязан вести себя подобающе сыну княжьему, соблюдая несколько простых правил без ущерба своего достоинства. Для начала – здороваться с каждым встречным: дитем малым, старцем почтенным, нищим, убогим, лицом разбойничьим…
– На лице разбойном, что он разбойничек не написано!
– Ты не читай по лицу, а впрок здоровайся, вдруг разбойный человек прозреет и одумается? Не по званию, а чисто по-человечески должен приносить людям благо по мере сил и возможностей. Добавлю слова из Завета Буса Белояра, нашего пра-пращура: “и князю и роду его, коему поручена от Бога власть, не следует тем гордиться, а следует почитать себя первым слугою народа. И пусть будет князь для каждого родовича и всего народа таким, каким бы он желал их видеть по отношению к себе.”[545]
– И все?
– Не перебивай говорящего! Умей сдерживать нетерпение, досаду, гнев, злобу, раздражение… Еще что? Не обижать слабейшего, не доставлять излишних хлопот ни родне, ни дворне, ни сверстникам, ни мужам зрелым! Не обходить сгоряча чужого коня и впереди стоящее дерево!
– Сплошь запреты, а что разрешено делать?
– Все остальное! И хорошо делать, чтобы не слышать шептаний за спиной: не умеешь – не берись.
– Где же та грань между “нельзя” и “можно”?
– В пределах твоего разумения.
– И сколь пользы с этих хлопот?
– Отвечу тебе, сынок, словами из трактата древних правителей Индии: “Польза для царя не то, что ему лично приятно, но что приятно его подданным.” Понял? И для закрепления твоей памяти добавлю еще кое-что из этого пособия: “…идеал государя является следующим: он должен быть высокого рода, обладающим умом и положительными качествами, обращающим внимание на совет старых и опытных людей, справедливым, правдивым, энергичным… Он должен обладать любознательностью, способностью учиться, познавать, размышлять по поводу познанного, проникать в истину… Принимать меры против бедствий или для охраны подданных, быть искусным при выборе мира, войны, послаблений, крутых мер, верности договорам.” [546]
– Но…
– И не делай вид, будто обо всем сейчас слышанном ты слышишь впервые! Заруби себе на носу: прежде, нежели сказать что-либо, подумай! Наспех произнесенное слово доставит немало бед, слово не воробей, словом можно убить!
– Кипит все во мне, возмущается…
– Так и должно быть, жить надобно так, будто сегодняшний день последний! По правде и совести, вкладывая весь пыл молодости, вею мудрость старости. И помни, пока я жив, несу всю полноту ответственности за твои действия, усвоил?
– Отец, есть способ избавить тебя от ответственности за расстройство моей женитьбы на дочери князя московского – не для того я у тебя народился, чтобы на щепке ощипанной оженился!
– Не умничай! Яйца курицу не учат, хотя и ведутся споры: что изначальнее – яйцо или курица? Так что же хочет предложить мне мое яйцо?
– Я просто исчезну из поля твоего зрения.
– Куда? В дальний монастырь на Лаче-озере?
– Уйду в леса кадомские или муромские…
– Сынок, подумай хорошенько, в лесу нет палат княжеских, а ты на перине спать привык.
– Землянку вырою, сена приволоку.
– Сынок, сено сначала накосить надо, высушить… К тому же и поесть ты привык вкусно. Каждый день. И не один раз за день.
– Тогда на Волгу подамся, в ушкуйники.
– Запомни, сынок, в разбой идти – широка дорога, да узка она оттоле.
– Тогда пойду к слепому заокскому батюшке и обвенчаюсь с дочерью коровьей скотницы!
– Что? – угрожающе понизил голос Ольг Иваныч, – с жиру бесишься? Не для того ты у меня родился, чтобы на худородной женился! Не бывать этому! Слушай слово мое последнее: ежели сию минуту за ум не возьмешься – свяжу, в мешок посажу, через седло переброшу и самолично отвезу в Орду к Тохтамыш-хану взамен твоего брата родного Родослава, который третий год заложником в Орде мается…
До сих слов угрожающих, сынок Федор сидел спокойненько на пеньке березовом, чувствуя себя вольготным комариком. Ершился, хорохорился, норовил куснуть невзначай, ногами взбалтывал, Рембой прикидывался. И враз сник, завял, скукожился. Последний отцов довод перевесил все остальные. Отцепился сынок от пня березового, бухнулся в ноги отцовские. По обычаю, по народному, как принято на Руси с издавна. Родительское слово на ветер не бросается, хоть по-старому живи, хоть по-новому.
“Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.”
Декабрь месяц, а за окном дождь со всеми вытекающими последствиями – теплынь морозу свои указы навязывает. Ледоставом даже не пахнет, река Ока как хочет, так и полощется. На этой волне и вошел с красного крыльца к Олегу Рязанскому именитый хваткий купец в третьем поколении с объемистым ржаным снопом в крепком объятии:
– Явился я к тебе, Ольг Иваныч, с делом важным, неотложным, сногсшибательным, на бумаге изложенном для ознакомления.
– Ишь, настрочил, аж, два листа с огрызком да с цифирью, да с печатью на куцей веревочке. О чем просишь?
– Про то написано…
– А ты, купеческая душа, не поленись князю своему изустно изложить суть. Кратко, доходчиво, убедительно.
– Постараюсь, Ольг Иваныч. У тебя – трон, а у меня торг и на носу зимняя ярмарка. Далековато от нас, аж, за Нижним Новгородом, но по значению превосходящая все остальные ярмарки вместе взятые, и нам, рязанским, есть чем там покрасоваться!
– Скакунами?
– Бери выше, княже!
– Мечами из белого железа с зубцами пильчатыми?
– Еще выше!
– Что может быть лучше хорошего оружия?!
– Хлебное зерно, Ольг Иваныч, нашенское, рязанское, хоть с княжьих полей, хоть с нив подворных…
– Начав разговор, не позабудь о конце.
– Зерно рязанское, не в пример тверскому либо московскому, особенное. Долголежащее, не преющее, быстро всходящее, стойкое к заморозкам, гнили, вредителям. Зернышки одно к одному и на каждом бороздка приметная, ни с каким другим зерном не спутать. На ярмарку его и привезем в трех видах: цельным, дробным, в муку превращенным. Пробуй, вкушай, оценивай – любой продукт подачу любит! В итоге цена на остальное зерно упадет, а на наше, рязанское, возвысится. За счет твердости зерна и клейкости. Но если твердость лежит на поверхности, то клейкость купцам-перекупщикам доказать надобно.
– А я при чем?
– Купеческую хвать развивать следует. Во всех направлениях. И ты, Ольг Иваныч, должен посодействовать изъятию одного куля зерна с каждого двора поименно, а с княжьих амбаров в двойном удвоении.
– Для каких нужд?
– Для испечения пробных караваев со вкушением их за бесплатно! Оценив на вкус сладость рязанского хлеба, ярмарочные перекупщики скупят на корню зерно даже будущего урожая – хороший товар сам себя хвалит!
– Тит Никитич, ты в своем уме? Пока довезешь караваи до ярмарки они зачерствеют!
– Ольг Иваныч, ну, как ты не поймешь, что мы повезем не караваи, а баб нашенских!
– Каких?
– Рязанских! Настоящих, ядреных, с бабьей хваткою! Двух, трех или четырех! Для завлечения.
– Не многовато ли?
– В самый раз, чтобы спрос на торгу постоянный был, а отказа не было! Свежий ходовой товар нарасхват пойдет, от желающих отведать отбоя не будет…
– Чего? – распушил усы Олег Иванович.
– …откушать караваев рязанских, духовитых, румяных, с хрустящей корочкой, испеченных нашенскими бабами! А ты о чем подумал?
– Так и печь надо везти!
– И печь повезем… Наконец-то ты, Ольг Иваныч, стал мыслить в правильном направлении, посему и пиши распоряжение о добровольном привлечении для ярмарочных нужд трех толковых баб с ухватами, прихватами, горшками, корчагами и погрузом их на плавсредства вместе с кулями, дровами и печью не позже сегодняшнего вечера.
– Зачем спешить, сегодняшний день не без завтрашнего.
– Завтрашнему дню сегодня нельзя верить.
– Где спешка там и задержка…
“Поторговались малость и поскольку хлеб всему голова порешили отправить хлебный караван вниз по реке Оке самоходом-самокатом ночкой темною да безлунною на пару с молодым месяцем.
Назавтра дверь в трапезную слегка приотворилась:
– Прибыл князь московский, Дмитрий Иванович!
Без предупреждения, без договоренности, в чем дело? И Олег Рязанский сам вышел встречать гостя. Символично узду его коня принял, самолично хозяину коня платок подал, чтобы тот символично утер пот с дороги. Поприветствовал:
– Рад встрече негаданной…
Приобняли друг друга, по плечам похлопали. Гость шутками отделывается, но без важной причины особы такого ранга не скачут по пустякам 150 верст плюс одна верста коломенская.
Для ослабления напряженности, Олег Иванович предложил:
– Пока то да се, может удочки закинем, вдруг и попадет на крючок что-нибудь стоящее?
– На рыбалку поздновато, а на охоту в самый раз.
– Можно напротив кабаньего водопоя залечь!
– Ха-ха! – рассмеялся гость, – до сих пор в памяти, как тебя из собственного двора собственный дворовой не выпустил!
– Теперь без затруднений… На задах оборудовал два подвижных бревна, якобы, потайной ход для утех сердечных, а караул и поверил! Так что, предлагаю настоящую царскую охоту без стремянных, сокольничих, загонщиков и псов гончих! Вдвоем! На зубра!
– А кто спасать будет, ежели зубр на нас упором пойдет?
– А мы от него – на дерево!
– Иль позабыл, что зубр до тех пор будет ствол бодать, пока не свалит дерево. Вместе с нами!
Пока смеялись, под лавкой что-то шебуршало, а за печкой кто-то недовольно ногами шаркал.
– Не домовой ли? – спросил гость.
– Нет. У всех в доме домовой, а у меня домовиха. Чистюля. Как заметит что разбросанное – уснуть не даст, рассердится, заверещит сверчком. Зато с конюшенным живем в ладу, к утру у лошадей гривы расчесаны, копыта очищены…
По традиции к серьезным разговорам князья приступали после пустяшных. Так и сейчас.
– Говорят, – сделал почин гость, – будто у тебя медведь из сыскной избы ночью сбежал?
– Верно. Повадился по городу приблудный медведь шастать. Лошадей пугал, людей, весь город по ночам терроризировал… А тем временем, у слободского старосты пропала серебряная утварь. В архиерейском подворье с икон исчезли серебряные оклады с каменьями. В доме у воеводы сняли со стен три кольчуги, два копья и колчан с заговоренными стрелами… Наконец, подкараулили мои сыскари косолапого, накинули на него сеть кольчужную, отволокли в сыск, бросили в яму. А наутро не оказалось в яме медведя! Убег! На двух ногах, обутыми в валенки! Лишь шкура медвежья на дне ямы валяется!
– А собаки почему не взлаяли?
– Косолапый их мясом ублажил из котла охранников!
– И кто ж медвежатничал?
– Тверские… – с нарочитым простодушием сообщил хозяин, а гость московский скрипнул зубами.
– А потом объявились в Рязань-городе ходячие покойники, ну, те, кои отправлены на тот свет не должным образом. У такой нежити свое обличье отсутствует, они пользуются чужими личинами, маскируясь под зарытыми заживо. Чаще всего такого рода покойнички навещали молодых вдовушек. Стукнет в лицевое оконце покойничек, воскресшим обзовется… Вдовушка в обморок, а воскресший снимет с ее ушек сережки, с шейки ожерельице, с пальчика колечко и был таков! Очнется вдовушка: ни воскресшего, ни сережек… Повязали и покойничков.
– Тоже тверские?
– Московские, – успокоил гостя московского хозяин, однако, Дмитрий Иванович снова скрипнул зубами.
– У тебя покойнички расплодились, а у меня взяточники. Отстраню одного, поставлю другого, а спустя неделю отстраненный всем нашептывает, будто не совладал с искушением поставленный на его место, не выдержал испытательный срок и взял взятку! А уличить взяткодателя и получателя никак нельзя – взятка во двор взяточника прискакала своим ходом в образе пяти породистых, ухоженных лошадей. Без хомутов, подков, клейм! Попробуй докажи чьи кони, от кого и откуда?
– Дмитр Иваныч, с ума сойдешь, ежели начнешь расследовать внутренние дела… Полгода назад белым днем, при всем честном народе сняли с городской колокольни колокол. Самый большой. Басовитый. Его на глазах всех увезли на берег реки, якобы для придания колоколу блеска полировкой свежим речным песком. Чтобы колокол не только пел, но и сиял! С тех пор ни слуху о нем, ни духу…
– Отыщется, – посочувствовал хозяину гость, – колокол – вещь приметная, где-нибудь и объявится. Звоном, голосом серебряным… – и для смягчения горечи утраты предложил: – Ольг Иваныч, если пожелаешь, байку новую расскажу…
Олег Рязанский пожелал…
– Стоят под березой два подберезовика. Крепенькие. В котелках на босу ногу. Принципиальный вопрос обсуждаю т: кто из них двоих раньше на свет появился… Вдруг, рядом, кто-то еще из-под земли вылез и спрашивает:
– Интересно, в какую продовольственную корзину мы угодим: в московскую столичную или в рязанскую застольную?
– Кстати, – прервал смех рассказчик, – приезжал ко мне по весне некто. Племянником твоим представился. Передал от тебя поклон низкий. Спустя неделю другой племянник объявился. С двумя поклонами. И знаешь что попросил? Во век не догадаешься! Зерна и лошадей!
– Для меня?
– Для твоей дочери, что в Смоленске замужем.
– Зачем?
– Отвезти смоленским погорельцам семенного зерна, которое сгорело вместе с амбаром, а посевная страда на носу!
– Почему за зерном к тебе, а не ко мне обратились?
– Потому, что от Москвы до Смоленска ближе чем от Рязани! Разве мог отказать я? Отсыпал погорельцам посевного зерна, впридачу овса, гороха, медовухи… Ольг Иваныч, может тебе ведомо, какой урожай собрали погорельцы? Зерно-то мое отборное, удлиненное, двояковыпуклое, хладоустойчивое, сухоты не боящееся…
– Дмитр Иваныч, о каком зерне речь, о каких лошадях? Неужто ты сам всему счет ведешь? Год прошел, а ты обо всем досконально помнишь?
– Не я помню, а книга амбарная, точнее, амбарщик. Дотошный, каждый гвоздь подковный на учет ставит. Проведал, что я к тебе еду и предъявил мне претензии за убытки в его хозяйстве, произошедшие по моей вине. Пришлось лошадей с телегами списать за счет изношенности, зерно – как безвозвратное, а насчет жеребят отчет в амбарной книге отсутствует, в виду неясности… Просил выяснить у тебя, сколь получилось приплоду от моих списанных кобыл? По обычаю стародавнему жеребят полагается отдавать хозяину, то есть, в данном случае, мне!
– Ни сном, ни духом… Да, есть у меня дочь Настюха, замужем за смоленским князем Юрием и точно знаю, что ничего в Смоленске не горело, иначе бы дым до Рязани дошел!
Обретенный два года назад мир затрещал по швам… Едва занялись уточнениями, как в дверь просочился посыльный:
– Ольг Иваныч, к тебе с каким-то делом племянник просится… Допустить сразу или повременить?
– Чей племянник-то?
– Князя московского, Дмитрия Ивановича.
Князья переглянулись…
– Впусти и немедленно! – распорядился Ольг Иваныч.
Племянник вскорости появился. Поясной поклон обеими руками изобразил.
– С чем пожаловал? – вопросил вошедшего Олег Рязанский, пиная под столом своей ногой ногу князя московского, молчи, дескать…
– Дело к тебе, Ольг Иваныч, непростое, деликатное, почти секретное, наедине бы переговорить… – понизил, голос посетитель, кося глазом на князя московского.
– Говори! – повысил голос Олег Иванович, – от друга моего старинного секретов у меня нет, так что излагай свою просьбу без стеснения. Кстати, чей ты сынок: князя суздальского или нижегородского?
– Суздальского, Бориса Константиныча.
Московский князь кашлянул глухо, так как Олег Рязанский еще раз пнул его сапогом, молчи, не встревай, раскусили мы мнимого племянничка как орех грецкий. Перепутал племянничек все на свете, суздальского князя не своим именем обозвал, а во-вторых, князь суздальский, царство ему небесное, два года уже как преставился… И громко, во весь голос:
– Ну, племянничек, излагай дело свое, послушаем…
– Заехал я к тебе, Ольг Иваныч, по нужде великой – с грузом дорогим, почти стратегическим… Двух лютых зверей везу в подарок князю московскому от князя суздальского. Пард – зверь редкостный. Если пятна темные – леопардом значится, со светлыми пятнами – барс, без пятен – пантера, с длинными ногами – гепард. Одного, с когтями медвежьими племянник князя черниговского подарил Гюргию Долгорукому, когда тот в 1147 году Москву основывал. Но если тот пард с когтями был в виде шкуры, то суздальские парды живые! Настоящие! Кусающиеся!
– От меня-то что надобно?
– Помощь! Беда нас в пути врасплох застала: пока верхом везли пардов – они мешки когтями разодрали и едва не выпрыгнули! Сопроводитель мой остался стеречь зверей лютых и клетки для них ладить, а я к тебе бежать с просьбою – дать две телеги со смирными лошадками для безопасной доставки груза бесценного князю московскому, моему любимому дядюшке!
Чем нелепее выдумка, тем больше она внушает доверия, если не переборщить… На сей раз Дмитрий Иванович оказался бдителен. Перестав реагировать на тычки подзольные, поднялся с места, уперся в поясницу руками:
– Ну, здрав будь, племянничек… Веди меня, показывай пардов своему любимому дядюшке!
Племянник отступил к порогу, а в дверях возник некто с криками:
– Пожар! Горим! Бежим! Лови поджигателей!!!
В сутолоке, в панике шельмеца-племянника и след простыл… Выяснилось, что никакого пожара и не было. Был мастерски разыгранный отвлекающий маневр напарника вымогателя на случай провала операции “дяди и племянника”.
Князья вволю отсмеялись, до слез, до икоты – спустили пары, успокоились… Ольг Иваныч решил, что приспела пора узнать о цели визита князя московского, задал дежурный вопрос:
– Как доехал, как добрался?
Дмитрий Иванович, похоже, только этого и ждал:
– С ветерком и в хвост, и в гриву, а торговую площадь решил пересечь пешком. Иду и слышу голос зазывальщика: “Подходи, народ, хоть задом наперед к исключительно редкостному событию – на продажу выставлен товар с клеймом князя московского!” Ну, как мимо пройти? Подошел и вижу: за мой бочонок с медовухой заломили такую баснословную цену, что я сам удивился! Оказалось, что бочонок с сюрпризом! Внутри бочонка что-то брякает, стукает, а что – никому неведомо и потому торгаши аукцион устроили – кто дает больше! Попытался я своим именем снять с продажи бочоночек, но торгаши смерили меня нехорошими взглядами, обозвали “самозванцем”, пригрозили позвать базарного старосту для выяснения личности… Потребовали – либо цену назвать, либо не морочить людям головы! Тогда я и решил купить этот брякающий бочоночек!
– Зачем?
– Из самолюбия! Иначе, приобретет кто-нибудь из недругов и начнет имя мое трепать, дескать, медовуха князя московского порченая! Мне это надо? Во век не отмоешься! Хвать за кошель, а кошеля с собой не оказалось! Ну, и порешил отколупнуть с пояса драгоценный камешек для оплаты, либо сам пояс в залог оставить… Хвать за пояс, а пояса тоже нет! Украли изверги!
– Может, пояс ослабился, распоясался, соскользнул с живота и с концами…
– Пояс на животе замкнут золоченой застежкой и без приложения человеческих сил не мог сам расщелкнуться! Как пить дать – снятие пояса дело рук мошенников в базарной сутолоке!
– Разве грабители не зрели, что ты есть князь?
– Так я, инкогнито к тебе ехал, без княжьих одежд и регалий… по твоему примеру… а оно, вишь, во что обернулось – ни пояса, ни бочоночка!
– А у твоего конвоя глаз, что ли, не было?
– Так я и от конвоя избавился, действуя по твоей выучке… неудобно перед конвойными к хмельным бочонкам интерес проявлять.
– Дмитр Иваныч, что ты нервы себе треплешь из-за какого-то бракованного бочонка? Плюнь да разотри!
– Ольг Иваныч, не береди душу… кабы знал ты, что скрывается за нутряным бряканьем…
Князь рязанский вдохнул-выдохнул, позвал Федора Шиловца, главного своего шлемника, объяснил ситуацию:
– Ежели за час не сыщешь пояс княжий, усыпанный брильянтами и золотыми заморочками, то…
– Разыщу непременно, Ольг Иваныч, только надобно мне для успешного розыска на один час более и особое разрешение на досмотр особ женской половины человечества…
– Ступай, – коротко ответил Олег Иванович и для большего вразумления метнул подсвечник о косяк двери.
– Неужто разыщет? – засомневался князь московский…
Спустя час с четвертью Федор Шиловец торжественно внес в трапезную сияющий златом и каменьями пояс княжеский. Олег Иваныч лично опоясал поясом живот пострадавшего, щелкнул застежками, посоветовал:
– Пересчитай камешки, Дмитр Иваныч, все ли на месте?
Но потерпевший так обрадовался, что не заметил наличия излишних камешков, взамен ранее утерянных. С радости отколупнул ножом один, протянул сыскарю в награду за скорость, оперативность, удачливость, везение, находчивость… Сыскарь отнекивался, обрадованный настаивал – обычная игровая чехарда благодетеля с оделяемым.
– Обидчика привел? – со всей строгостью спросил у сыскаря Олег Иванович.
– Обидчика не оказалось. Пояс, по-видимому, сам расстегнулся от тряски на лошади, упал под копыта… Так бы и затоптали его в грязюке, но кто-то разглядел под ногами что-то блестящее, нагнулся, поднял, удивился, отнес базарному старосте. Тут и я подвернулся.
Князь московский повеселел:
– Пояс нашелся, осталось отыскать и бочоночек!
– На дворе хмарь, хмурь, пасмурень вечерняя, – охолодил гостевой пыл хозяин, – дабы не переполошить продавца либо покупателя, лучше перенести поисковые заботы на завтра – утро вечера мудренее.
– Нутром чую, исчезнет бочоночек…
– Ольг Иваныч, – вмешался в разговор Федор Шиловец, – объясни гостю, пусть зря не волнуется, бочоночек непременно отыщется. Не завтра, так послезавтра… Каким способом? Зрительным, описательным, нюхательным. Если не по бряканью, то по запаху найдем обязательно! Медовуха многолетней выдержки издает дух в девять раз сильнее, поэтому с утра до вечера будем ходить и принюхиваться… От кого несет сверх меры, тот и есть утаитель бочоночка с непотребным бряканьем. Просто до обыкновенности!
В трапезную вплыла супружница Олега Рязанского – княгинюшка Евфросиньюшка. Одежда с верха до низа на частые перламутровые пуговки застегнута. На головке – сложное сооружение из чего-то невесомого, полностью скрывающего волосы. Прозрачное ушко занавешано бисерными висюльками, смоляные брови почти скрыты жемчужной сеткой, ошейник из стекляруса шейку прячет… Вся в строгости и оттого в прелести.
Следом – услужники с подносами, солонками, ложками, ножами застольными. Каждая еда на своем блюде, а блюдо на скатерти, чтобы еду князья вкушали красиво и благостно, а не запихивали в рот по-быстрому за обсуждением одного и тог же вопроса вдвоем часами! А ей, Евфросиньюшке, все вопросы приходится решать одной. В курятнике, крольчатнике, свинарнике, гусятнике, в обществе буренок и прочих жвачных парнокопытных плюс сад-огород в 26 соток и чтоб ничего в закормах-погребах не мокло, не гнило и от мышей замкнуто было. Все хозяйство в ее руках, кроме псарни с конюшней. Вокруг снуют детишки, что воробьишки, народишко работной с лопатами-вилами-кадушками туда-сюда, туда-сюда… Не палаты княжьи, а проходной двор.
После застолья гость московский размяк, расслабился:
– Ольг Иваныч, позови своего златопесенника, коего я ныне на базаре слушал, пусть придет и песнь споет… эту… как ее… “хорошо бы, на стог улыбаясь, мордой месяца сено жевать…”
– По заказу он петь не будет.
– Ну, за вознаграждение…
– Он – бессребреник.
– Так прикажи!
– Частным лицам он поет только по вдохновению.
– Это я, князь московский, частное лицо?! Час назад, на торжище он три часа пел для всякого сброда! Не сочти за труд, Ольг Иванович, сопроводи меня к дому твоего привередливого златопесенника-бессребреника, я сам уговорю его спеть.
– У него нет дома, вернее, был, как и у всех нормальных людей, пока, через окно, не ушла от него девка бесшабашная, певунья, плясунья, источательница вдохновения и он – ранимая душа, тонкая натура, с отчаянья взвыл на Луну и в горести покинул дом родной, заявив, что отныне его дом в любом месте: на помостье, на погосте… не при госте на ночь глядя будь сказано… И впредь он не имеет права обзаводиться хозяйством, иначе домовой заест за сор у порога, за паутину в углу, за моль летающую, ибо песни надо держать в узде, как сноровистого коня и обеими руками, как любимую женщину, а ежели заняться мусором певучая плясунья может снова обидеться и сгинуть с глаз безвозвратно…
После затяжного междусобойного пустобреханья гость, наконец-то, удосужился изложить суть приезда:
– Тяжело на душе, сил нет терпеть… Год назад сбежал от Тохтамыш-хана сынок мой Василий. Поддался на чье-то подстрекательство на свою и мою голову. Домой, в Москву, не прямиком побежал, а через пределы литовские и попал в объятия литовского князя Витовта. Тот зря времени не терял. Заполучив задарма именитого московита, воспользовался случаем и обручил свою младшую доченьку с моим беглым сыном! В два счета его охмурил: окружил заботой, вниманием, безделием, обожанием, превратил в трутня изнеженного. Сынок возгордился, завоображал и проглотил наживку не заметив крючка, прельстясь радушием князя литовского, который за просто так ничего не делает. А мне каково? Обручение без сватанья, смотрин, родительского благословения – не по-людски как-то. Из огня да в полымя угодил сынок…
– Князю литовскому с тобой породниться и лестно, и выгодно. Спит и во сне видит невестино приданое по примеру брата своего двоюродного Ягайло, который надел на свою голову корону, женясь на польской королевне Ядвиге.
– Мне братание о Витовтом нужно как козлу портянки либо глисту валенки! Одно успокаивает, что обвенчать их сейчас нельзя по причине малолетства невесты. Пока я жив – не бывать свадьбе! А самовольщика ремнем поучу, пусть только домой заявится!.. У Тохтамыш-хана в амонатах-заложниках который год томится и сын князя тверского, и сын князя нижегородского да и твой сынок Родя. Однако, почитает Родя тебя, блюдет договоренность, не дергается, не подставляет тебя под горячую руку Тохтамыш-хана, не бежит от него сломя голову…
Тяжелая дверь трапезной скрипнула и на пороге возник некто… Голенастый, бровастый, с глазами голодными… Вгляделся Олег Иванович в головоногого, еле узнал:
– Сынок, Родя, ты ли?
– Я, отец.
– Тебя отпустил Тохтамыш-хан?
– Нет, отец. Я – убежал!
“Боль есть величайшее из всех зол”.
“10 мая 1389 года в вечернюю зорю погиб месяц…” – так записано в летописи. Именно в этот день непонятный недуг свалил с ног князя московского. Никому и в голову не могло придти, что всего десять дней жизни ему отпущено Всевышним. Случаи недомогания были и ранее, но беспокойства не вызывали, а тут враз занедужили все члены. Движимые и недвижимые. Особливо нижние. И в коленях боль, и в ступнях, а по ночам – судороги.
Первым почуял болезнь пес верный. Обычной дворняжьей породы. С лисьим окрасом. Волчьими повадками. Хвостом разговорчивым. Улегся в ногах хозяина, позволив гладить себя до умопомрачения, слегка подвывая от восторга щенячьего.
У порога опочивальни притулился страж порядка – дознаватель Щур с неизменным увеличительным третьим глазом, дабы мимо ока его надзирательного никто не смог прошмыгнуть незамеченным, вплоть до микробной палочки в галстуке.
На второй день княгиня Евдокия стала кормить супруга с ложечки. Чтобы не огорчать супружницу, Дмитрий Иванович послушно разевал рот, послушно проглатывал. Есть ему не хотелось. Ни блинца, ни огурца, ни мятой калиновой ягоды. Терзали думы: отчего боль поселилась в теле, почему плоть страдает?
На третий день к нему привели сразу двух врачевателей. Одного, местного, с посада Заяузского, из древнего рода ведунов-волхователей. Другой, тоже из клана потомственных лекарей, но чужой. В Москве оказался проездом, возвращаясь в свои греческие Афины из Самарканда с ученого Симпозиума, то есть с Пиршества, в изначально греческом понимании этого мероприятия.
Врачеватели быстро нашли общий язык. Раньше-то как велось на земле? Ежели занемог – исцели себя сам. Но с течением времени и приумножения болезней произошло естественное разделение людей на тех, кто лечит и кому это надобно. Телесно либо нравственно.
Прежде, чем войти в хоромы княжьи, заяузский знахарь стерильно сморконулся в обе стороны, чтобы не занести с собой сонм неких сущностей, отвратно влияющих на человеческий организм, о чем на входе поведал афинский лекарь со ссылкой на греческого мыслителя Демокрита, жившего во Фракии неподалеку от Черного моря более двух тысячелетий назад.
– Нашему Демокриту, – вдохновенно вещал проезжий лекарь, – еще при жизни воздвигли медный памятник! за прозорливость! Ведь именно он стал первым атомщиком на земле, обнаружив в Космосе, то есть в Пустоте небесной некие блуждающие, неделимые, невидимые, добровольно не гибнущие крохотные частицы, которые и обозвал по-гречески “атомами”!
Таких крохотных величин, не различимых даже в три увеличительных стекла, заяузский знахарь и представить себе не мог. Покачав в сомнении головой, открыл оконце, для впускания в опочивальню толику холодного воздуха для побития, боящихся низких температур, неких тварей, о которых и без греческого Демокрита знал весь народ на Руси, помещая на хранение говяжьи туши в холодные погреба, куда боясь простуды не залетали мухи, разносчики этих самых тварей. Затем оглядел больного в фас, в три четверти, в профиль. Не прикасаясь. Онюхал с ног до головы, в том числе и собаку. Проверил все углы в опочивальне и заявил, что недуг в одночасье поразивший здорового человека, мог случиться от дурного глаза, наведенной порчи, малого вдоха чужого отвратного выдоха. И для дальнейшего осмотра предложил князю встать с ложа, но тот даже не пошевелился.
– Рад бы да невмоготу, – пояснил лежачий, – одну ногу влево ведет, другую – наоборот, что это?
– Обычная болезнь князей, царей, ханов, феодалов, султанов, императоров, диктаторов, монархов, олигархов… – поспешил с ответом чужеземный целитель, – в результате переедания жирной пищи, злоупотребления горячительным питием… И в подтверждение сказанного привел слова ранее упоминаемого им Демокрита фракийского: “подобно тому, как существует болезнь тела, существует и болезнь образа жизни”.
– Я всю жизнь в движении, – возразил князь московский, – на коне проскакал не одну тысячу верст!
– И в результате длительного сидения в седле заработал деформацию суставов. У нас в Греции для этой болезни существует специальное название “подагра”, что в переводе с греческого означает “капкан для ног”.
– Порченый сустав можно бы и заменить, – продолжил тему заяузский знахарь, – но как быть, если недуг поразил все суставы? Никто не в силах заменить старые члены на новые, но облегчить страдания можно…
Выяснив, где поселилась самая первая боль, велел переместить ее в колено. Левое либо правое, по выбору.
– Но у меня и колени болят!
– Тогда загони боль в пятку! Закрути боль так, будто в азарте крутишь плеть, преследуя на коне волка. Ударь болью по волчьей спине, перебей хребет, захлестни петлей волчью шею, взметни боль вверх и брось на землю… Ну, как, княже, полегчало малость? Кстати, тертой редькой натирали тебя? А жабьим камнем? А слизь-травою поили? А дегтем с медвежьей желчью мазали?
– Да, да! И кошачью лапу с козьей ногой привязывали! И в чесночьем отваре выдерживали! И все без толку!
– А ржой ржи пользовали?
– Нет!
– Надо попробовать, авось, поможет…
– Верная мысль… – поддержал коллегу по врачебному промыслу афинский лечитель, – не зря об этом методе говорил две тысячи лет назад земляк мой, моралист, гуманист, материалист и врачеватель Гиппократ: “нет на свете таких болезней, от которых не было бы лекарств!” – И, отерев руки противозаразной жидкостью из пузатой глиняной амфоры, приступил к обследованию венценосного пациента. Для начала закрыл оконце в опочивальне с целью предотвращения простуды у болящего от холодного воздуха. Затем дважды пересчитал пульс в пяти местах, сложил цифирки, разделил и результатом остался доволен. Помял пальцами живот, постучал по груди, прошелся по ребрам, озвучил осмотр:
– Налицо твердый живот, жидкий стул по причине нарушения движения жидкостей внутри тела. Человек, как и любая тварь, существо самоочистительное. Перестает что-то внутри прилежно работать – появляется болезнь. В данном случае, у пациента плохо справляется со своими обязанностями левая почка, называемая по-гречески “нефроз”’. Но не будем отчаиваться, в запасе остается правый “нефроз”, предусмотренный Творителем. Зато отменно действуют потоиспускатели, бессменные очистители организма…
На этом месте речь его ладная, элладная, с эллинскими акцентами прервалась…
Белой лебедышкой вплыла в опочивальню княгиня Евдокия. Глаза печально опущены. Губы скорбно сомкнуты. Принесла супругу любимому саморучно приготовленное питие, дабы никто из прислужников не смог догадаться о княжьих муках при вспучивании живота от внутреннего бурления. Дмитрий Иванович снадобье выпил и пояснил глядящим ему в рот, любопытствующим лечителям:
– Слегка заглушает боль зелье из иноземной травы дервишей и сумасшедших, но ее, увы, осталась всего щепотка.
Заяузский лекарь взял половину последней щепоти заграничной травы, растер, понюхал, на вкус попробовал, вскричал радостно:
– Да это же наш обычный чертополох, шальной колючечник, дурман вонючий! Куда ни глянь, везде растет: на пустырях, вдоль дорог, под заборами! Через час я этой заграничной травы впрок ворох приволоку! – И в благом радении к дверям ринулся!
– Успеется, – остановил торопыгу афинский собрат по лекарскому искусству, – я еще не до конца осмотрел нашего пациента, – и вновь повернул к болящему свой классический греческий профиль:
– Есть ли еще жалобы?
– Бессонница одолела…
– Дело поправимое, – вклинился местный лекарь и быстро вытащил нечто из-за пазухи, – пожуй-ка, княже, стебелек сонной травы с листиком и сон тебя в два счета одолеет. Крепкий. Оздоровительный. Отдыхательный. Сам Господь однажды навел сон на Адама в критическую минуту.
– Горько как и запах отвратный!
– Сладких лекарств не бывает, княже. Горькое – лечит, сладкое калечит.
– У нас в Греции, – возразил афинский врачеватель, – стараются лечить пациента приятными средствами, согласно рекомендациям греческого бога врачевания Акслепиада.
Заяузский знахарь хмыкнул, поворачивая к страдающему пациенту свой чисто русский профиль с носом картошкой:
– Ну, как, княже, послащало? Потерпи чуток, а мы совместными усилиями постараемся ускорить процесс засыпания.
На “раз-два” целители воздели руки и начали ими описывать круги над головой пациента: вверх-вниз-вперед-назад и обратно, побуждая этими движениями поскорее приступить к своим обязанностям своенравного Гипноза – греческого бога сна и сновидений. Полезность руков-ращений афинский врачеватель подкрепил очередным высказыванием земляка Гиппократа о том, что “если сон облегчает страдания, то болезнь излечима.”
Желая выяснить, о чем меж собой будут разговаривать врачеватели, Дмитрий Иванович смежил веки и стал всхрапывать переливчато, выпустив на волю пузырчатую слюну. Спустя минуту храп княжеский перекрыл взволнованный голос афинского врачевателя:
– Меня крайне смущает обильное слюноистечение у пациента. Обычно бесконтрольное слюноиспускание происходит при виде вкусной еды, запаха хорошо прожаренного мяса либо при попадании в желудок слюногонных извлечений, добавленных в пищу исключительно со злым умыслом. От обилия выделяемой во сне слюны, человек захлебнется и скончается! У нас в Греции, разумеется, существует быстро действующее средство от яда, но, как говорил один из врачевателей в Самарканде: “покуда лекарство доставят, отравленный умрет!”
– Не позволим! – тряханул лохмами похожими на шальной колючечник заяузский лекарь. – У нас на Руси любой занесенный яд легко выводится наружу посредством пребывания в бане! Путем обивания отравленного березовым веником до голых прутьев! Эй, кто там у двери? Распорядись немедля топить баню!
Из напольной трещины выполз таракан. С усищами длиннющими. Следом появился дознаватель Щур. Тоже с усами. Пошевелил ими, подошел к знахарю:
– Ишь, раскомандовался… Ты сначала свои рекомендации изложи письменно на бумажной основе. И чтоб без ошибок! Не то отправится к праотцам ваш подопечный и никто не узнает, от чего именно. По непроверенным данным, в каком-то Санкт-Петербурге придворный лейб-медик Брандт всего день лечил занемогшего государя-императора Николая Первого, а он взял да и умер. Без записи. Так быстро умирают только от яда! А нам это надо? И не притворяйся ветвистым колючечником, а отвечай по-быстрому: каким другим способом можно освободить от яда князя нашего Дмитрия Иваныча?
– Потреблением во внутрь трижды в день толченого льняного семени и через две-три недели кишки полностью освободятся от непотребного.
– За столь длительное время ваш пациент может умереть досрочно. Настоятельно требую отыскать более эффективное средство!
– В глубокой древности для выведения яда в течение одного чиха, использовали снадобье из малой щепоти растертых в пыль проржавленных гвоздей из подковы пегого жеребца в смеси с пятью щепотками хмельных усиков с употреблением без запива!
– Правильно! – вторично поддержал заяузского знахаря греческий специалист, – ибо сам Гиппократ не раз говаривал: “то, что не излечивается лекарствами, излечивает железо. Что не излечивает железо – излечивается огнем. А что огонь не берет, то должно считаться неизлечимым.”
– У нас на Руси в иных случаях, яд ядом изводят. Поймают гадюку и предлагают ей укусить отравленного!
– У нас в Греции тоже иногда прибегают к варварским способам лечения. Чтобы вылечить селезенку у олигарха Лаомедонта из Беотии, врачи прописали олигарху бег. На длинные дистанции. Олигарх добегался до того, что стал участвовать в спортивных состязаниях. К лечению великих личностей следует подходить творчески. Но с осторожностью. Когда Александр Македонский стал кашлять в результате необдуманного купания в реке Кадм, никто из придворных врачевателей не решался его лечить, опасаясь в случае неудачи навлечь на себя обвинение в некомпетентности…
В разговор вклинился дознаватель Шур:
– Не кажется ли вам, господа врачеватели, что вы несколько отвлеклись от своих прямых обязанностей: испробовать на язык все емкости, из которых ел-пил ваш пациент вчера, позавчера, сегодня. Александр Македонский, если я не ошибаюсь, умер после того, как испил из кубка Геракла.
– Как говорят у нас в Греции, – завел свою песню афинский лекарь, – надо неукоснительно соблюдать правила Гигиены, богини чистоты, дочери греческого бога врачевания Асклепия, а не пить из чужих кубков!
– Уважаемые граждане врачеватели, прошу не отвлекаться на потусторонние обсуждения, а вернуться к насущной теме – избавления от яда вашего пациента.
Афинский лекарь поправил на затылке круглую македонскую шапочку:
– Чтобы не навредить больному, по словам нашего великого лечителя Гиппократа, самое благоразумное поставить пациенту клизму очистительную. Ударную. Противоядерную.
Дмитрий Иванович, не забывая похрапывать, с интересом внимал разглагольствованиям лечителей. Но последние слова греческого врачевателя его возмутили! Чтобы ему, великому князю московскому, на виду у всех присутствующих клизму ставили? И он выкрикнул:
– Не позволю! Запрещаю! Не бывать этому!
– Больной бредит, – спокойно отреагировал греческий лекарь, вторично поправляя на голове круглую македонскую шапочку, а заодно и свой гордый афинский профиль, – когда пациент проснется, дать ему выпить еще полпорции успокоительного ветвистого колючечника, пусть пациент продолжает спать. Именно во сне римскому императору Марку Аврелию, философу и законотворцу, привиделись средства против его недугов: кровохарканья и головокружений. Жить бы ему и жить, не случись во время его похода на германцев эпидемии чумы, от которой он и скончался… – И с чувством выполненного долга греческий лекарь продемонстрировал песочные часы, где все песчинки сверху перетекли в нижний пузырь, добавив, что время его визита, к сожалению, истекло, но завтра он снова навестит больного…
На пятый день к болящему прибыл с посыльным преподобный отец Сергий Радонежский, “добрый, чудный, тихий, кроткий, смиренный”, как писано о нем в летописи. Прибыл, дабы подбодрить князя московского, облегчить его душевные страдания.
– Отче, что я получил от жизни, – пожаловался старцу Дмитрий Иванович, – одну лишь боль телесную. За что? Неужто за грехи тяжкие?
– Кто из людей не грешен…
– Отче, дни и ночи прошу: Господи, излечи меня, я еще не все в жизни успел сделать!
– Господь спасает, а не лечит. Знай, в молитве твое утешение, терпи, надейся. Как ржа разъедает железо, так и болезнь разрушает тело. Можно его излечить от нарыва, раны полученной, язвы нажитой, но от износа жизненных сил нет лекарств. Не бойся смерти. Умирать не страшно. Страшно жить во грехе. Ты сделал в жизни все, что мог и готовься к переходу в иной мир. Смерть совершенна. Вверь себя Всевышнему. Он поймет. Простит прегрешения, ниспошлет благодать и в царство Божие ты войдешь с радостью…
Сопроводив отца Сергия в келейку молельную, дознаватель Щур возвернулся к Дмитрию Ивановичу:
– Очередь к тебе, княже, с версту коломенскую, ежели всех страждущих распрямить упорядоченно в одну линию. Черед следующему подошел, примешь?
– Зови.
Званый вошел и видом своим приятно удивил князя московского. Пятнадцать лет минуло со дня их последней встречи, воды утекло немеряно, а он так и не расстался с циркулем и саженью мерною.
– Беглый зодчий? – обрадовался знакомцу Дмитрий Иванович.
– Узнал меня, княже?
– Узнал… А ты отыскал свое Поле деятельности?
– Я отыскал другое. Оказалось, что в любой малости есть своя сладость. В печных изразцах, в пропорциях столешницы, в перильных балясинах, в оконных наличниках… От чего ушел, к тому и вернулся – искать квадратуру круга малыми величинами…
– Вот как? Приветствую! Значит, я еще увижу резной навес над задним крыльцом? И ступени одновеликие? И не скрипучие двери?
– Разумеется. И в малых деяниях есть свое величие…
На седьмой день вместо занудного дверного скрипа весело запели половицы и князь московский размежил веки. Но вошла не княгинюшка Евдокиюшка, а Олег Иванович, князь рязанский!
“Померещилось”, – подумал больной и вновь смежил веки… Вошедший же еле-еле сумел скрыть жалость, узрев немощь князя московского. Власы его разметаны, руки вдоль тела бессильно протянуты, в ногах псина верная, готовая из шкуры вылезти в угоду хозяину. Но хозяин уже неделю ничего не приказывает и сейчас шевельнул бровью не ему – псу верному, а в сторону чужака с бычьим голосом:
– Дмитр Иваныч, ты что не узнаешь меня? Это же я! Двуногое! Четырехлапое!
На знакомый голос князь московский враз отреагировал:
– Ольг Иваныч? Рад видеть. Какими путями-дорогами? А мне и встать в тягость. Лекарь греческий вконец замучил лекарствами: один глоток – утром, два – в полдень, три – на ночь и растирки с припарками, назначенные местным знахарем… А твои заботы о чем?
– О будущем думаю.
– А я о прошлом. Всю жизнь свою перебираю по дням, по годам, по событиям. Груз за спиной тяжелый, к земле тянет.
– Не все сеять, пришло время и пожинать плоды рук своих.
– “Жатвы много, а делателей мало”, как говорил ученикам своим Иисус Христос и я в числе той малости. Ранее – по недомыслию, ныне – по ущербности. Мне и ходьба теперь – сплошные страдания, хромаю, заваливаюсь.
– И только-то! Князь наш киевский Ярослав Мудрый с детских лет хромал, а прожил 76 лет. А тебе сколько?
– 38 набежало.
– Если по ярославову веку мерять, то у тебя всего половина жизни прошла. А хром отчего?
– От плоскостопия, как определил иноземный лекарь. Болезнь есть такая. Наследственная.
– И ты поверил? Вспомни своих предков? Александр Невский 63 года прожил и никакого плоскостопия! А Владимир Мономах? Дикий бык рогами его поддевал, вепрь с бедра меч содрал, медведь потник прокусил, сам не раз с коня грохался, а прожил 72 годочка! Так что не горюй, Дмитр Иваныч, конь о четырех ногах и то спотыкается. С палкой будешь ходить, делов-то…
Дмитрий Иванович слушал, слушал, закашлялся…
– Охолодало внутри? – осведомился гость, – не оттого ли, что день пасмурный и вот-вот хлестанет дождь? – и выудил из голенища фляжку плоскую, походную. Потряс ею. Внутри фляги ответно булькнуло. Выдернул зубами тугую кожаную пробку:
– Дмитр Иваныч, прими от простуды глоток и я с тобой за компанию.
– Так, ведь, ныне пятница, Ольг Иваныч, день постный и застолью предаваться кощунственно.
– Больным да убогим разрешается.
– Это ты убогий? – улыбнулся московский князь, – на тебе пахать да пахать!
– Что с рожденья положено, то и заложено, – огладил живот свой Олег Рязанский, – а ты чего в окошко уставился, ворон считаешь?
– Смотрю на птиц пролетающих и думаю, почему в полете они не падают? Только на одном сердце не улететь без крыльев. Так и мне руки-ноги надобны. А в них немощь… Болезнь и жизнь несовместимы! Давеча, встал и упал.
– Ну и что? Падучая – самая царская болезнь. С ней прекрасно уживались все великие правители: Александр Македонский, Юлий Цезарь, Иван Грозный, Петр Первый…
– Они не мои предки.
– Тогда возьмем деда твоего, Ивана Калиту. Строителя. Сколько храмов Божьих возвел он?
– Семь храмов.
– А сколько храмов построил ты?
– Андронников монастырь и Чудов, и в Серпухове, и на Стромыне, и в Коломне, и за Покровской заставою.
– Так о какой плохой наследственности может идти речь? Разве ты не трудился до седьмого пота? Две правды есть на земле: рождение и смерть. А в промежутке – жизнь. Если ты доволен своей жизнью, значит, ты жил правильно, ибо жизнь это вечная борьба с самим собою. Благодари Всевышнего, что он дает возможность прожить еще один день… Что уныл лицом? Глаза запавшие, нос заостренный?
– Гиппократова маска.
– Что-о?
– Так греческий врачеватель определил мое состояние, пока я притворялся спящим, и еще сказал, что человеку лучше умереть, нежели жить с маразмом и склерозом.
– А это что?
– Знать не знаю и ведать не ведаю, ибо врачеватели изъяснялись на своем птичьем языке.
– Плюнь на ихние разговоры и разотри! Думай о выздоровлении и выздоровеешь!
– Чувствую, помру скоро… Ум ясный, а плоть страдает, в груди жар, а спина зябнет и нос сохнет как у собаки.
– Хуже, если душа начнет зябнуть. Не горюй, скрипучее дерево долго скрипит: хвороба – дело серьезное, но не всякая хворь к смерти. А я, Дмитр Иваныч, не в одиночку к тебе прибыл, а в компании с даром знаковым. Отыскался твой брякающий бочоночек, ну, я и озаботился его привезти, дабы тебя обрадовать!
– И впрямь обрадовал! Пятнадцать лет пропадал где-то и все же вернулся к хозяину. Ну-ка, тряхни его! Брянчит, брякает, душу радует. Благодарствую. А теперь, Ольг Иваныч, обрадуй меня второй раз, прими бочоночек в дар обратно. Как помру, вскроешь на сороковины, помянешь и третий раз меня обрадуешь… Бочоночек-то не простой, а золотой, хоть и с бряком внутренним, но не с браком, а с отменной начинкою – вскроешь и обрадуешься!
Олег Иванович склонил голову благодарственно, жалостливо вздохнул мысленно и перевел разговор на охотничьи побасенки:
– Не падай духом, Дмитр Иваныч, недельку-другую поваляешься и оклемаешься! Тогда и сходим на охоту соколиную с ястребами по чернопутку, по свежепадку с гончими, легавыми, доезжачими на рогача, на горбача, на секача, на гребуна, на брехуна, на длинноухого, на голозадого, на горбоноса, чернобура, огневку, рыжего…
Усталое сердце Дмитрия Ивановича остановилось 19 мая в среду, в два часа ночи в присутствии старца-утешителя Сергия Радонежского…
Вдова князя московского княгиня Евдокия восплакалась слезами горькими:
– “Почто, солнце мое, рано заходишь! Месяц мой красный, почему погибаешь? Звезда восточная, зачем идешь к западу! Почему я допрежь тебя не умерла! Старые вдовы, молодые вдовы, утешьте меня, поплачьте со мной…” (Из Львовской летописи)
“Война, словно лютый зверь, выходит на промысел.”
Два дня обдумывал князь рязанский короткое донесение о появлении на южной окраине его владений конных отрядов Тимура из Самарканда. На третий день вызвал к себе Бастыя из караульной сотни и объявил ему, что тот на некоторое время станет его заменителем.
– Заместителем? – переспросил Бастый, полагая либо ослышался, либо не так понял.
– Ты никак охромел на уши? – вскипел князь рязанский, – заместителем я любого могу поставить, хоть боярского роду, хоть полубоярского, а заменителя отыскать, чтоб один к одному труднее. Мы же с тобой похожи друг на друга, как два бублика из одной связки, но никто не замечает этого из-за разности одежд, привычек, манер поведения… Даже бородавка на том самом месте, улавливаешь?
– Ольг Иваныч, давай еще разок уточним, кем я быть должен, князем рязанским?
– Двойником.
– Может, ты, Ольг Иваныч, все же здесь останешься, а я в твоем обличьи поеду…
– Куда?
– Туда…
– Я пока и сам не знаю конечности пункта, одно лишь направление. Слышишь, муха жужжит?
– Слышу.
– А куда она сядет – нам неведомо… Так что, надевай мою княжью шапку и за дело! Здесь ты всех подноготно знаешь, обо всем ведаешь. Главное, не поддаваться на просьбы жлобных племянников.
– Твоих или моих?
– Любых. Племянники – племя столь ушлое, вцепится клещом туда, о чем сразу и не догадаешься…
Бастый слушал и прикидывал, куда на этот раз задумал отправиться неугомонный Ольг Иваныч? Судя по необычному предисловию, в поездку секретную, но куда? Почти каждый выезд он окружал тайной, а зря. От присмотра конвоя разве можно надолго избавиться?
Ольг Иваныч, разумеется, знал о двойном пригляде за ним и Бастый тоже знал, что князь рязанский об этом знает, но оба упорно делали вид, будто сие им неведомо и при случайном столкновении они в упор не замечали друг друга.
– Надо – так надо, – вздохнул Бастый, – сделаюсь заменителем, но справлюсь ли?
– Обязан справиться! Ты же насквозь знаешь мой жизненный распорядок почасно, поденно и понедельно. Ну-ка, для сверки, расскажи о вчерашнем дне?
– С утра выслушивал жалобщиков по поводу рассмотрения в кратчайший срок дел, касающихся перераспределения рыбных угодий… о переносе пристани на полета шагов выше или ниже по течению для удобства устройства сходней… о переходе изготовления кольчатых доспехов с ручного способа на облегченную нарезку колец с помощью вращательного колеса от силы падающей воды. После обеда – доведение до ума позавчерашних дел и прощение накануне обиженных. Однако, для меня главное – не перепутать вечер посещения Марьиного угла с посещением тупика за пристанью, куда ты ходишь играть в шахматы со свекром Пелагеевой дочери…
– Ишь, проныра, тебе и об этом ведомо…
– По должности, Ольг Иваныч, держу в памяти все твои перемещения в разных направлениях, все ходы-выходы на задах знаю и специально их не заделываю… Так ходить мне в те отверстия в твое отсутствие – я, ведь, в шахматы играть не умею?
– Неделю, другую воздержись во избежание несоответствия…
– А как же супруга любимая?
– Твоя?
– Нет, твоя… вдруг, я понадоблюсь ей в качестве исполнителя супружеского долга?
– Скажешься больным, недомогателем… Одно запомни: женщина существо слабое, безвольное, туго соображающее, в потемках может и не разобраться что к чему. Ты же – человек осознанный и предупрежденный! Узнаю о превышении полномочий – с утра до вечера будешь бегать обнаженной натурой берегами Оки и Трубежа! Запомнил или повторить? А сейчас переоденься и приступи к исполнению княжьих обязанностей.
Вскорости Ольг Иваныч уже оглядывал Бастыя в одежде княжеской и осмотром остался доволен: взгляд, осанка и движения двойника соответствовали оригиналу.
– Ольг Иваныч, как объяснить подчиненным мое отсутствие?
– Проще пареной репы! Я укроюсь за печью, а ты в моем обличье призовешь своего сподвижника и заявишь в моем лице соответственно, что час назад отправил Бастыя в длительную отлучку…
– Куда?
– Сам придумай.
– В Ермус-Ермишь!
– Почему именно туда?
– Там живут мои родственники, не то дяди, не то племянники…
– Племянники – народ ненадежный, пронырливый…
– Тогда, в Борки.
– Слишком близко, кому-то из твоих придет в голову тебя навестить, а тебя там не имеется!
– Ну, тогда в Елец.
– Далековато… Надо обмануть любопытствующих, раструбить, к примеру, что едешь на запад, а самому повернуть на восток…
Не мог же Ольг Иваныч сказать, что сам вознамерился в Елец ехать и появление его в двух лицах там нежелательно…
Через минуту Бастый призвал помощника. Разбитного, бойкого, тоже не лыком шитого и голосом Ольг Иваныча отправил себя в Кадм-Кадом, и в заключение выдал незапланированное:
– По возвращению Бастыя к своим обычным обязанностям, выдать ему из казны суточные, проездные, подорожные, за плохие погодные условил и прочие непредвиденные обстоятельства. А для его супружницы Бастанихи на время отсутствия кормильца привезти воз дров осиновых не дающих копоти, стожок сена, куль зерна, корчагу масла, бочоночек медовухи…
За печкой что-то шваркнуло, зашуршало, фыркнуло… Бастый понял, что переборщил, добавив для помощничка успокоительное:
– Домовой хулиганит, тараканов гоняет… Короче, минут через десять зайдешь сюда снова и ежели обнаружишь кого-либо из посторонних, отвлекающих меня от дел, гони в шею метлой вон! Запомнил или повторить?
– Ты в своем уме? – прошипел гусем Олег Рязанский, – за это время я не успею собраться!
– Должен успеть! – вошел в роль Бастый, – даю на сборы тридцать отсчетов: один, два… двенадцать, тринадцать… Ольг Иваныч, шапку свою рысью, самонадевающуюся не позабудь мне отдать… восемнадцать, девятнадцать…’
– Стоп! Считай, что испытание ты выдержал, одно лишь добавлю: не доверяй никому, даже пню зацветшему!
– Но ты доверился мне!
– Ты не сможешь причинить мне зла, иначе от угрызений совести потеряешь сон и повесишься вон на том тополе! – Прощаясь, Ольг Иваныч так долбанул дверью, аж, заверещали сверчки и обидчиво заплакали окна. Уехал на пару с Федором Шиловцем, бессменным главарем рязанских шлемников в сопровождении конвоя на некотором отдалении. Выезжая из города, Ольг Иваныч им, даже, рукой помахал и подмигнул фарою – отблеском конской шоры-наглазника, дескать, я здесь, удальцы-молодцы, не теряйте! Но конвойные в очередной раз упустили из виду подопечного. Пока искали следы, охраняемое лицо как сквозь землю провалилось, а немного спустя вместо него и Федора Шиловца появилось двое шиловских! Одинакового вида и подобия…
В этот же день летописец-историограф записал в свою книжицу: "… и поехал князь рязанский на ночь глядя в сторону Червленого Яра…” К вечеру дня следующего где резвой рысью, а где во всю прыть доскакал Ольг Иванович до Ельца-города. Догорающего. Не обманули доносители-осведомители: враг на земле рязанской!
“Каждый воин должен понимать свой маневр.”
– Эй, есаул, кто это мельтешит на взгорке, застилая мне видимость! – окликнул приближенного Тимур-Тамерлан, разглядывая окрестности в увеличительную трубу.
– Человек конный.
– И что делает?
– Разговаривает.
– С кем?
– Сам с собой.
– Он кто шаман или тронутый дэвами?
– Исключено. Бродячие дервиши и прочие нищенствующие на лошадях не ездят, в крайних случаях трясутся на ишаках. А этот весьма именитый, судя по шапке из редкостного золотого соболя и коню, изукрашенному дорогой сбруей.
– Поезжай и узнай о нем поподробнее…
Через короткое время получил исчерпывающий ответ:
– Какой-то урус-беги, князь русский. Надменный. Сердитый. Желает встречи с твоей милостью. Долго ждет. Со времени исчезновения с небес ночного светила. В знак уважения велел передать тебе двуручный меч из железа жильного и сказать, что ежели через 189 скоков его коня встреча не состоится, то он, урус-беги, улетучится…
– Почему именно 189 скоков, а не 200?
– Из-за особого сочетания цифр, благоприятно влияющих на исход встречи людей высокого достоинства. И местом встречи определил взгорок. Между землей и небом.
– Сколько скоков коня ты насчитал?
– Уже 140.
– Когда останется всего девять – доложишь!
Встретились. Один круг проехали, приглядываясь друг к другу. На исходе второго круга Тимур-Тамерлан коротко вопросил:
– Кто я есть известно тебе?
– На тюркском речении ты Темир-аксак, на персидском Тимур-ланг, что означает “Железный хромец”. А мне как величать тебя?
– Одни называют меня “ильхан” – повелитель народов, другие “шахиншах” – царь царей, третьи “гурхан” – великий хан, кому как нравится… Я не препятствую, но и не поощряю, предпочитая скромный военный титул “эмир” – вождь, предводитель. Коротко и убедительно. А ты кто таков?
– Князь рязанский, соправитель твой!
– Я не ослышался? Так о чем желает говорить со мной мой соправитель?
– Зачем ты сжег город Елец?
– Я жгу все города, которые сопротивляются! Очень хорошо пахнет сожженный город! Победой!
– С победы должна быть польза: трофеи, пленные… А с запаха что взять? Гарь, вонь, копоть…
– Еще есть вопросы?
– Пожегши Елец, ты не задумался об ущербе, который нанес сам себе?
– Не понял.
– Почему изжарил курицу, несущую золотые яйца?
– О вкусах не спорит…
– Разве? Елец – твой город, а ты его сжег с погребами и амбарами… Чем будешь кормить своих воинов? Конской падалью, слегка копченой на пепелище? Ты кто – великий потрясатель вселенной или производитель вонючего воздуха?
– В каком смысле?
– В прямом. Когда-то эту землю вместе с Ельцом завоевал Чингизхан. Шло время и эта территория досталась Тохтамыш-хану, и поскольку Тохтамыш-хана победил ты, значит земля стала твоей и Елец тоже твой! А ты взял и сжег свое законное имущество!
– Я покорил множество стран: Хорезм, Ургенч, Кухистан, Иран… Что мне никому неведомый Елец? Впереди лежат новые земли и города!
– Не торопись, эмир, даже Чингизхану не хватило жизни завоевать весь мир! Зачем тебе нужно так много земель?
– Наш великий пророк Мухаммад говорил: когда много всего – это хорошо.
– А наш Иисус Христос говорил: “какая польза человеку, если он обретет весь мир, а душе своей повредит?” Моя бедная душа стонет и стенает, видя сожженный Елец, а, ведь, тебе с Ельца полагалась прибыль – десятая часть со скота и другого имущества…
– Что ты прицепился к Ельцу? – рассердился эмир Тимур и приказал расстелить на земле кусок шелка с вышитыми на нем лесами, дорогами, реками, степями и городами… – Смотри внимательней: на карте Москва есть, Рязань есть, а Ельца нет!
– Если Ельца нет, то почему ты его сжег?
– Что мне Елец, лучше взгляни на земли, которые я топтал своими конями! Семиречье с озерами Балхаш, Сасыккуль, Алакуль топтал! Мавераннахр с реками Амударьей и Сырдарьей топтал! И Багдад, и Тебриз, и Шираз, и море Каспийское тоже топтал!
Слуги тимуровы бесцеремонно вклинились меж ними, бросили на землю ковер, на ковре расстелили дастархан, на дастархане симметрично поставили чайники с чаем и подносы с горками изюма из винограда сушеного на ветру, на солнце, в тени, на жаровне, на лозе, под всплески арыка… сдобренного толченым в пыль миндалем, положительно влияющим на слабое зрение Тимура, взирающего на приготовления к чаепитию с презрительно оттопыренной как у верблюда нижней губой. Откуда-то с небес слетел ловчий сокол и положил к ногам Тимура добычу – зайца с распоротым животом. Потом, с гордо поднятой головой, покорно сел хозяину на плечо, внимая хозяйской песне:
– … и Дамаск я брал ассиро-вавилонско-навуходоносорский! И армяногрузинские города Арзрум, Шемаху, Тифлис брал! И Москву тоже возьму!
Расхвастался, аж, уши вянут. Слаб на похвальбу человек: хоть князь, хоть мразь… После чая опивочного эмир Тимур решил щедрость показать:
– Разжалобил ты меня сильно, Ольг-Ван, и поскольку в соправителях моих очислился, то для восстановления твоего-моего Ельца даю тебе “суюргалиш” – эмирское пожалование в виде полусотни нагаечников из Ногайской Орды и десятка верблюдов!
Тимур-Тамерлан, возможно, ожидал выражения благодарения на восточный манер: демонстрации символического целования конца чалмы либо носка остроконечно загнутых туфель… Однако, церемония благодарения не состоялась. Олег Рязанский не развесил уши, пожал плечами дипломатично и не упустил случая воспользоваться дармовой подмогой, даже конь его радостно взбрыкнул копытом:
– С такой силой Елец-город за неделю отстроить можно, если ты, эмир, к обещанному распорядишься добавить еще полсотни нагаечников с топорами, пилами, бичевой, арканами, кормовой едой на прокорм людей с живностью и за дело возьмется князь елецкий… Кстати, где он?
– В колодках. За оказанное мне сопротивление.
– Отпусти его, эмир, иначе кто построит Елец и соберет для тебя дань-подать? Или ты, эмир, хан всех ханов, сам станешь ясачным сборщиком?
– Город невозможно восстановить за столь малый срок!
– А ты, эмир, попробуй! Развяжи елецкому князю руки, отдай верблюдам с ногаями соответствующие распоряжения, а мы, чтобы не мешать им своим присутствием, отправимся на это время поразвлечься, поохотиться…
– На кого? – с ходу заглотнул охотничью наживку эмир Тимур.
– Выбирай: на зубра, на лося, вепря, медведя, мамонта…
– О мамонте впервые слышу, каков он?
– Слона видел?
– А как же! Зверь величественный!
– Так вот, мамонт вроде слона, только размером больше и весь поросший густой рыжей шерстью, а клыки – во-о! – и углядев охотничий блеск в глазах собеседника, спросил, – когда отправимся на охоту? Сегодня?
– Завтра. С рассветом.
Для охолождения разгоряченных разговорщиков, дастарханщик принес птичье молоко, не то павлинье, не то пингвинье. В стаканчиках из томленого временем согдийского серебра из рудников в верховьях Зеравшана. Отведав, князь рязанский поморщился. Выудил из седельной сумки походную фляжку. Плоскую. Серебряную. С тиснением затейливым. Обнаруженную в размыве скифского кургана на крутом берегу Дона. Свинтил пробку:
– Отведай, эмир, нашего пития. Настоящего, холодненького… – и, плеснув в Тимуров стаканчик с гравировкой согдийского мастера с горы Муг, подал с поклоном.
– О-хо-хо, горячо как! – отреагировал Тимур, оценив холодное содержимое.
– Наше народное достояние! Накося, закуси огурчиком. Соленым, хрустким, вертикально стоячим с прошлого года в дубовой кадке. Самая лучшая закусь в мире!
Как мог ублажал Тимур-Тамерлана князь рязанский, стараясь заполучить хоть какую-нибудь зацепку для осуществления своего замысла…
Тем временем дастарханщик принес блюдо с горками сушеных абрикосов и пояснениями для урусского гостя:
– Самаркандский урюк! Более тридцати разновидностей: кошефи, джавони, махтоби… с привкусом сливы, хурмы, аниса… цвета заходящего солнца, осеннего неба, звездной пыли… с дынным оттенком, с персиковым…
Промеж еды и питья Тимур-Тамерлан внедрял в разговор свою излюбленную военную тему:
– Перед атакой я повелел выдавать сардарам-войнам узаконенные боевые и в первую очередь передовикам-налетчикам для подхлестывания воинского азарта. Настоящий воин не может долго жить без военных действий, иначе потеряются навыки и от безделья у него испортится характер. Поэтому я должен обеспечивать воина работой, достойно оплачивая их нелегкий труд.
Ну, как не вспомнить Инструкцию Петра Первого учрежденному им Сенату: “Денег как возможно больше собирать, понеже деньги суть артерия войны”.
Напоследок Тимур-Тамерлан продекламировал свое знаменитое Уложение: “…и чтобы у каждого воина наготове было четыре рода вооружения – лук, 30 стрел, колчан с чехлом для лука и щит. Чтобы у каждых двух воинов было по свободной заводной лошади, а у десяти по 1 палатке, по 2 заступа, по 1 мотыге, по 1 серпу, по 1 пиле, по 1 топору, по 1 шилу, по 100 иголок, по полбатмана бичевок амбарного веса, по крепкой шкуре и котлу… Чтобы в походе всякий съедал в месяц один ман муки и никто не пек ни хлеба, ни лепешек, ни лапши, довольствуясь лишь похлебкой.” Очень суровое Уложение…
Назавтра, чуть свет отправились на охоту. На мамонта. Через неделю возвернулись. Без мамонта, но с бивнем. Его, двухметровой длины, долго и тщательно выковыривали ножами и саблями из крутого берега Дона.[547]
Глядя на угрюмое лицо Тимура, Ольг Иваныч предложил:
– Не повторить ли через денек охотничью забаву с псами гончими, с птицами ловчими на отпрыска левиафана?
– Что за зверь?
– Наполовину змей, наполовину крокодил, из глаз искры мечет, из ноздрей дым и язык раздвоенный…
На сей раз Тимур не заглотнул наживку:
– На мамонта ходили, а результат?
– Для настоящего охотника не добыча важна, а намерения, предвкушение и процесс охоты…
Взъехали на взгорок охотнички и видят: стоит во всей красе на реке Сосне город Елец на своем прежнем месте, окантованный частоколом, рвом и земляным валом! У Тимура-Тамерлана от удивления глаза на лоб вылезли…[548]
Умная ложь предпочтительней глупой правды
Походный шатер Тимура дрогнул – на пороге возникли две женские фигуры, с головы до ног укутанные в черные покрывала, лишь для глаз и рта оставлены отверстия. Следом смущенная охрана, с поцарапанными лицами:
– О, повелитель, десять тысяч извинений за причиняемое тебе беспокойство! Год назад за одну минуту мы усмирили вышедшего из повиновения слона, а сейчас оказались не в силах совладать с двумя женщинами!
Князь рязанский спрятал в усы ухмылку: бабы везде одинаковы. Рязанские, бывает, так шандарахнут по ушам, хоть стой, хоть падай, однако не лезут с докукой в серьезный мужской разговор. Показательно успокоятся, подожмут губы, прикусят язык, а эти, эмиро-ханские руки в боки, ногами в стук, ртами в крик!
– Что хотят эти женщины? – не выдержал истеричного визга эмир Тимур, – я владею многими языками: персидским, кипчакским, Хорезмеким, уйгурским, арабским, волчьим, верблюжьим, птичьим, но языка рассерженных женщин понять не в состоянии.
– Пока ты охотился, – ответствовала поцарапанная охрана, – твоя любимая ханум не выдержала долгой разлуки, покинула юрту украшенную балхскими, гератскими, багдадскими, хорасанскимж, бухарскими, самаркандскими коврами и убежала!
– Догнать, связать, завернуть в ковер и утопить в глиняном винном хуме, зарытом в земле по уши!
– Увы, ты опоздал, о достойнейший, она добежала до реки Дон, раскрыла ему свои объятья и тихо-тихо утонула…
– А эти прелестницы чего визжат?
– Они переживают по поводу освободившегося места твоей любимой жены и чтобы это место долго не пустовало ты, хан всех ханов, должен на эту должность учредить прямо сейчас одну из них во избежание битья посуды, швыряния обуви, вырывания волос и царапания тех мест, которые попадут им под руку.
Возникшую проблему Тимур-Тамерлан попытался решить по-своему:
– У тебя, Ольг-Ван, есть дочь? – задал вопрос он князю рязанскому.
– Есть. Даже две.
– Хорошо! Отлично! Превосходно! Замечательно! Желаю немедленно взять в жены твою старшую дочь, говорят, урусские женщины необычайно красивы и послушливы.
– Опоздал со сватаньем, эмир Тимур, старшая дочь давно замужем за князем смоленским.
– Тогда в жены возьму младшую!
– И младшая пристроена за другим князем.
– Жаль, я-то думал породниться с тобой, Ольг-Ван, половину Хорасана отдать выкупом за твою дочь, любимой ханшей ее сделать. – И не понять искренне говорит эмир Тимур или очень искусно скрывает издевку. Но и рязанский князь кафтан не изнанкой носит:
– До твоего калыма скакать да скакать, не пощупать, его, не помять. По рассказываниям, в Хорасане, окромя двух-трех оазисов, лишь пески сыпучие с колючками, а из живых тварей – каракурты с тарантулами.
– Соседские отношения полезно скреплять браками, может, у тебя завалящая племянница-бесприданница отыщется?
– Добрый сосед лучше дальнего родственника. Соседа приручить можно, а на ублажение дядек с племянницами казны не хватит…
“Удивительно, что я правлю миром от Инда на востоке до Андалузии на западе и не могу совладать с тридцатью двумя шахматными фигурками на пространстве два локтя на два.”
До наступления темноты времени с избытком и Тимур-Тамерлан предложил его скоротать:
– Сыграем? В кости, нарды, шары, карты?
– Я не играю в сомнительные игры лавочников-щепетильников.
– Предпочитаешь командные ристалища? Верблюжьи скачки, бег с гепардами, козлодрание или чавган – любимое состязание настоящих мужчин? – Заметив явное недопонимание в глазах собеседника, искренне удивился, – неужто и в самом деле не слышал? Даже в чаше Джамшида не видел? Так вот, “чавган” это игра, когда всадник на коне гоняет палкой кожаный мяч набитый травой, норовя им попасть в ворота противника! Должен заметить, что нашему “чавгану” столько лет, сколько прошло со дня появления на свет “чавгана” – пастушьего посоха. Итак, что тебе, Ольг-Ван, больше по душе?
– Шахматы.
– Отменный выбор. Игра богов и царей. Даже не игра, а искусство мышления, прозорливости, трезвого расчета. Чем тебя пленили эти безмозглые фигуры?
– Они покорны и молчаливы, подчиняясь руке указующей. Какими фигурами предпочитают играть твои руки, белого цвета или черного?
– Согласно жребия, – уклончиво ответствовал Тимур-Тамерлан и брошенные кости упали для него благоприятной стороной, обеспечив право первого хода.
Аккуратно расставленные фигуры выжидательно стояли друг против друга. Белые – из слоновой кости благородно желтоватого оттенка, черные – из черного эбенового дерева. Отполированные до солнечного блеска, они были готовы к сражению.
– Как будем играть: по обычным правилам или ради разнообразия усложним игру? – предложил Тимур, решив прощупать силы противника.
– Все в наших руках.
– Можно увеличить число коней за счет уменьшения количества пешек? Или, по договоренности, скакать одновременно двумя конями?
– Согласен.
– А после окончания битвы за каждого заарканенного коня получить от противника живого. С попоной, седлом и прочей амуницией.
– Согласен.
– А взамен плененного шамхатного слона – настоящего!
– Не согласен, – пошевелил усами Олег Рязанский, – в моей конюшне слоны отсутствуют.
– Стоимость живого индийского слона ты можешь возместить серебром, рыбьим зубом, драгоценным камешком.
– Согласен.
– А что противопоставим ладье, стреляющей плавающей крепости? Баш на баш с придачей за изношенность, поломку руля, отсутствие компаса?
– Приемлем любой вариант, – покладисто соглашался противник.
– Есть смысл миновать постыло начальную стадию игры и сразу перейти к продолжению готовых арабских позиций: Муджанах – “Крылатость” или Машенхи – “Мудрость” или ты, Ольг-Ван, предпочитаешь стандартные начала игры?
Олег Рязанский и слыхом не слыхивал о каких-то предварительных заготовках, тем более арабского происхождения; он, в общем-то, в шахматы играл на уровне египетских фараонов, когда там в почете были состязания на колесницах, однако, чтобы не ударить в грязь лицом, вежливо отклонил арабские заготовки, небрежно дав согласие на любой из дебютов, в которых тоже не очень-то разбирался.
Тимур-Тамерлан предложение принял и как все великие комбинаторы сделал пешкой классический ход: е2 – е4.. Соперник так долго раздумывал над ответным ходом, что Тимур не выдержал:
– Я готов дать тебе “фору”, поблажку, как соправителю…
– Э, нет, эмир, это по жизни мы с тобой соправители, а за шахматной доской всяк сам по себе.
Жизнь – Отечеству, душу – Богу, честь – себе.”
Ничья? Или победа?
Игра шла неторопливо, размеренно, перемежаясь комментариями с обеих сторон. Эмир Тимур:
– Судя по действиям твоих фигур, Ольг-Ван, ты склонен воспользоваться проверенной веками староиндийской защитой.
– Ошибаешься, эмир, защиту я придумал свою собственную, обман – оружие ближнего боя.
– Полагаешь свести партию на “ничью”?
– Любой игрок рассчитывает на победу.
– В мире благоденствует право сильного. Родителей над детьми. Старших над младшими. Начальника над подчиненными… Надеюсь, ты понимаешь меня?
– Все мы дети адамовы, свидетельство тому ногти на руках и ногах.
Для быстрейшего развития фигур и событий Тимур пошел на жертву правофланговой ладьи. Ольг-Ван жертву принял, действуя по принципу “дают – бери” и радуясь дармовой добыче двинул вперёд встречную ладью с пешкой. Не заметив ловушки, его продвинутая ладья бросила якорь в месте, открытом всем ветрам кроме нужного и ее, не солоно хлебавши, пришлось отвести в исходное положение, оставив на “съедение” несчастную пешку.
Эмир Тимур не упустил возможности съязвить по этому поводу:
– Воинственные действия твоей пиратской ладьи напоминают мне бестолковые наскоки Тохтамыш-хана: куснет блохой и в кусты. Трижды прав самаркандский мудрец Лукман, вдалбливая своему строптивому другу Букроту: не приручай змею, все равно укуси т!
– Добро и зло трудно различимы… Полагаешь, что ты сделал добро, пожаловав в качестве “суюргалиш” сколько-то человеко-верблюдов на восстановление Ельца? Нет, ты просто откупился за то зло, что причинил городу… Что же касается моей ладьи, то она по всем правилам воинского искусства целенаправленно отошла на заранее подготовленные позиции под присмотром ферзя с оруженосцами. Моя тактика – всеми силами защищать свои земли!
– А моя – атаковать чужие и в доказательство я сейчас пробью брешь в твоих рядах, подкрепив свои действия метким высказыванием хитреца и остроумца ходжи Насреддина: “не бывать реке без воды, как и войне без крови! “ Ольг-Ван, предупреждаю, мой слон идет в атаку!
– Что? Да я его через плечо и колено…
После очередных перемещений шахматных фигур, Тимур вновь, попытался сбить спесь с противника:
– Хочу знать, почему твои кони, танки бронированные, любители центровых атак, бездеятельно топчутся в стойлах с гнилой подстилкой и вонючим навозом?
– Ошибаешься, эмир, запах навоза приятен любому коннику. Это не гора дымящегося помета, оставляемая на каждой стоянке твоими неповоротливыми слонами.
– Мои неповоротливые слоны сейчас затопчут твоих оголодалых кляч!
– Угроза? Да я твоих слонов…
Накал игры возрастал. Ловушки, засады, преследования… Всякий раз, когда Тимур касался шахматной фигуры, на его перстне беглым огоньком вспыхивал камешек, высвечивая короткую надпись на широком ободе из золота. Князь рязанский долго всматривался, мялся, маялся, наконец полюбопытствовал:
– Что выгравировано на твоем перстне?
– Расти ва русти! – “Справедливость и сила”![549]
– Слишком расплывчато… Мне более по душе: “Сила в справедливости!”
– Что следует понимать под “справедливостью”? Устои закоренелых обычаев? Беспристрастность? Законность? Но на законных основаниях начинались все войны! Поэтому, для самых верных моих сподвижников, которые не предадут меня, не продадут за похлебку, не нарушат страшную клятву верности подобно прикормленному Тохтамыш-хану, существует другое словосочетание: “Справедливость в силе!” Произноситель этих слов вне подозрений! А для всех остальных в действии первый вариант. Нейтральный, успокоительный. Обычному человеку подобное равновесие слов понятно и приятно ласкает слух, но ты, Ольг-Ван, не из обычных, а очисленный соправителем, потому и должен мыслить соответственно: сила дает победу, победа дает власть, а власть – славу, которая приятно греет не только душу, но и тело, о чем постоянно напоминал ходжа Насреддин на базарных толковищах-сборищах.
– Иная слава хуже поношения, вовек не отмоешься. Слава, силой добытая, недолговечна.
– Сила есть сила. С ней приходится считаться и народам, и правителям.
– Сила не всегда приносит победу. Дважды ты в пух и прах разбивал Тохтамыш-хана, а он возрождался словно птица Феникс. Получается, что и ты не всесилен. Любопытно, кем тебя будут считать в будущем: первым или вторым после Чингизхана?
– “Лучше быть первым среди вторых, нежели вторым после первого” – так говорил мудрец Лукман своему постоянному возражателю Букроту с непременным добавлением, что дехканин, обрабатывающий землю, сильнее любого знаменитого полководца!
– Почему? – удивился Олег Рязанский.
– Если полководец сражается с одним противником, то дехканин воюет со множеством нападателей: клещами, тлями, короедами, долгоносиками, долгоножками, слизняками, кровососами, клопами, саранчой… 60 тысяч наименований и все хищные! Перечислять или воздержаться? Но я лично с этим суждением мудреца Лукмана в корне не согласен! Дехканин, отражая нападки неприятеля, дышит чистым воздухом, вкушает еду с грядки, спит спокойно, а профессия полководца нервная, опасная, с риском для жизни и в ущерб здоровью!
– За вредность молоко советуют употреблять: кобылье, верблюжье, козье, птичье, из одуванчиков…
– Непременно приму к сведению, – слегка склонил голову эмир.
– Благодарю за оказанное доверие, – шагнул пешкой самозваный соправитель, – однако, вынужден тебе возразить: если полководец за свой тяжелый изнурительный труд получает славу, почет, награды, упоминания в хрониках-летописях, то земледелец получает только мозоли.
– Ольг-Ван, я категорически с тобой не согласен! Как оценить раны и увечья, полученные полководцами в кровопролитных сражениях? Отрубленную голову Кира Великого, которого за победы величали “царем четырех сторон света”, царица скифская распорядилась поместить в кожаный мешок наполненный кровью, чтобы Кир опился кровью своих соплеменников… Фридрих Барбаросса после множества победоносных походов утонул на речной переправе… Я, к примеру, половины ноги лишился в схватке, урусский Кутуз глаз потерял, как и Субудай-багатур, лучший полководец хана Батыя… Да и ты, Ольг-Ван, тоже в числе пострадавших. Навел я кое-какие справки о тебе и выяснил, что нет места на твоем теле, где бы шрамов от ран не было… А римского полководца Марка Кассиана убили собственные легионеры!
– За что?
– Взяв атакой город Майнц на Рейне, полководец пожалел город, не отдал его солдатам на традиционное трехдневное разграбление…
– Вот мы и подошли к тому, что сила не знает жалости.
– Отвечу тебе одним из пунктов своего воинского Уложения: “Начальник, власть которого слабее кнута и палки, недостоин своего звания”, что в полном соответствии с высказыванием мудрого, милостивого, всеведущего посланника Аллаха на земле: “Благословен тот, в руках которого власть и который властен над каждой вещью”. (Коран, Сура 67.)
– И что дала тебе твоя власть? Отрастила новую ногу или вставила утраченные зубы?
– Ольг-Ван, ну, что ты к словам цепляешься, я, ведь, могу обидеться или рассердиться. Верблюд долго гордился своей длинной шеей, пока шею не укоротили. Вместе с головой.
– Ты, эмир, вроде бы, признал меня своим соправителем или я ошибаюсь? А соправитель имеет право говорить правду, пусть и горькую.
– Не уподобляйся павлину, забредшему в клетку с тигром. Что молчишь? Разобиделся? Зубами скрежетнул, глазами сверканул глянцево?
– Разве обижаются на соправителя?
– Ну, и дерзок же ты, Ольг-Ван, неужто совсем меня не боишься?
– Чего бояться? Ты же не козел с мозгами бараньими, действия которого непредсказуемы? А, главное, я под защитой своего народа.
– Народ далеко, а я рядом и за твоей спиной вижу лишь одного защитителя. Да и тот непригляден: тощий, будто рос с детства голодным, на каждом слове заикается и, даже, сабли при нем нет! Как же он, безоружный и недокормленный, тебя защитить сможет?
– При настоящей опасности он найдет способ помочь мне… – не зря князь рязанский поддерживал разговор, он искал и нашел уязвимое место у собеседника – сплоховал Тимур, невзначай проговорился, выдал тайну пароля и теперь Олег Иванович просто-напросто тянул время, выжидая подходящего момента для осуществления своего замысла…
Пока главные человеческие фигуры выясняли отношения, черная пешка протиснулась на чужое поле и готова была стать королевой!
– Шах королю! – провозгласил рязанский полководец.
Тимур глянул на зарвавшуюся пешку и поспешил сбить гонор с шахматного противника:
– Если в суматохе сражения твоя пешка, Ольг-Ван, сумела добраться до края шахматной доски и короноваться, то это еще не значит, что птица счастья в твоих руках. Раскрой глаза пошире и убедись, что шаха моему королю от твоей королевы нет и быть не может!
– Не торопись со скороспешными выводами, эмир, тоже раскрой глаза пошире и убедись в противном! Моя пешка решила пренебречь царскими регалиями и для пользы дела преобразилась в коня! Дикого, короткогривого, неукротимого! От ферзя твоему королю шаха действительно нет и быть не может, но от коня, прыгающего через все фигуры, шах весьма убедителен!
– Ха! Мой король от твоей угрозы просто-напросто переступит порог, откинет полог и перейдет в другие покои.
– Посмотри внимательней, эмир Тимур, и убедись, что после следующего скока моего коня твой король снова оказывается под шахом! Нигде не найти убежища твоему королю и от шахов конем ему ничем нельзя защититься!
– Вечный шах не проигрыш, а обыкновенная “ничья”, “ноль-ноль” и для тебя, Ольг-Ван, сей результат является весьма почетным итогом шахматного поединка.
– Разве? Ведь, от моего коня, теряя шлепанцы, бегает твой король, а не наоборот! Оставим бесполезный спор о том, кто выиграл, а кто проиграл – в настоящих сражениях ничьих не бывает. Есть победители и есть побежденные, и не всегда сила на стороне сильнейшего.
– Отвечу словами всемилостивого посланника Аллаха на земле: “Не тот силен, кто может победить, силен лишь тот, кто способен владеть собой в гневе”.
Пока Олег Рязанский раздумывал над достойным ответом, эмир вновь перехватил инициативу:
– Игра в шахматы завершена и предлагаю обмен плененными фигурами произвести сегодня. Сейчас. Или есть другое предложение? Если нет, то приступим… За твою ладью я готов отдать слона. По шахматным меркам они равноценны: стоящий по центру доски слон держит под ударом 13 диагоналей.
– А ладья контролирует 14 вертикалей с горизонталями!
– Живой слон энергичней ладьи, ограниченной берегами и мелями, что вполне компенсирует недостающую одну слоновью силу.
– В шахматной игре, может, оно и так, но в жизни ладья есть-пить не просит хоть в плаваньи, хоть в гавани, а живого слона кормить надо. Кроме травы мешками и овощей корзинами требуется имбирь для вкуса, корица, куркума и прочие заморские пряности плюс 40 ведер водки. Для здоровья, якобы. Зачем мне нужна эта прожорливая гора мяса? Между прочим, пока слоны тяжеловесно топчутся по суше, пронырливые ладьи успешно преодолевают водные пространства. Кто добрался с попутным ветерком до американской Аляски? Слон? А из варяг в греки по морям-рекам кто шастал? Твои слоны? Посему предлагаю вариант: каждый остается со своим имуществом – ты со слоном, а я с ладьей, Согласен или есть возражения?
Тимур не возражал, подтверждая согласие легким постукиванием по доске пальцами правой руки, искалеченной в настоящей боевой схватке с настоящим противником. Спросил:
– По каким меркам будем оценивать ферзя, у которого 27 ударов по всем направлениям? Равноценного заменителя я не вижу, если не считать твоего нелепого обещания повернуть реку вспять в случае проигранного мне ферзя, не так ли?
– Раз сказано – будет сделано! Когда желаешь узреть это чудо?
– Завтра с утра. Договорились?
Опасную игру затеял Олег Рязанский, но отступать поздно. Река – стихия. Своенравная, обманчивая, опасная, непредсказуемая… Именно этим можно поразить воображение Тимура-Тамерлана.
– Согласен, – ответил Олег Иваныч, – а какова цена твоего проигранного ферзя?
– Я подумаю и отвечу завтра.
– Э, нет, эмир, так дело не пойдет, ты же сам предложил произвести расчет сегодня.
– Пусть будет по-твоему… Надеюсь, ты обратил внимание, как блестит-играет в складках моей чалмы лал-рубин-камень? Он получен от правителя Кабула под обещание обойти стороной его город, когда с верблюжьим караваном я шел в военном угаре на Кандагар в Афгане. Сам Александр Македонский двигался этим путем в Индию. Так вот, этот рубин-камень я отдам тебе, как только увижу текущую вспять реку. У рубина знатное происхождение и блестящее будущее. Вес его 252, карата, а один карат, чтобы ты знал, тянет на 0,2 грамма. Перемножь на досуге цифры и получишь умопомрачительный результат! Впечатляет?
– Да.
– В таком случае перейдем к оценке многострадальных пешек. Твоих, плененных, из черного эбенового дерева, у меня пять. Урусские воины – хорошие воины и я с радостью возьму их к себе на службу.
– Я не меняю своих пешцев на шахматных изображенцев! Но готов дать за них достойный выкуп. Что желаешь получить взамен моих деревянных?
– А что есть варианты?
В ответ князь Олег запустил руку за пазуху, покопался там и выложил на шахматную доску пять камешков изумительно зеленого цвета!
Эмир Тимур со знанием дела осмотрел каждый, поцокал языком, пощёлкал пальцами:
– Неужто настоящие изумруды без трещин, вмятин и прочих изъянов, добытые из чрева высоких памирских гор? Или подделка необычайно искусная?
– Успокойся, эмир, у нас на Руси все настоящее!
– Ольг-Ван, должен заметить, что для соправителя ты излишне расточителен. Не многовато ли отсчитал драгоценных камешков взамен деревянных пешек?
– У нас на Руси говорят так: с равными будь так же щедр, как и с нищими, – ответил князь рязанский, подлаживаясь под манеру Тимура вставлять в разговор подходящие басни-побасенки.
– Военная добыча? – поинтересовался Тимур.
– Так, завалящиеся… – пробурчал собеседник. Не объяснять же лицу постороннему, что эти зеленые камешки вкупе с голубыми звездчатыми сапфирами, фиолетовыми аметистами, красными гранатами и иссиня-си-ним лазуритом – подарок! Щедрый. Царский. Предсмертный…
На сороковой день исполнил Олег Иваныч последнюю волю князя московского… Поставил на стол дубовый бочоночек с медовухой. Помянуть за упокой души – святое дело. Выбил пробку, подставил жбан и вместе с медовухой скользнул один камешек, второй камешек, много камешков… Это они бренчали в нутре бочоночка! Олег Иваныч частенько раздумывал о происхождении драгоценных камешков. Может, они переходили по наследству в числе золотых поясов, кубков и шапок мономаховых? Может, камешки родом из неких тайных поступлений в казну Ивана Калиты для прикупления к маленькому московскому княжеству добавочных территорий? Не откупные ли они от грузинской царицы Тамар за удаление в Царьград-Константинополь ее супруга Юрия, сына князя Андрея Боголюбского спустя два года после свадьбы? По каким мотивам сей муж знатный лишился удела и стал лицом без определенного места жительства, “изгоем” по-русски, а по кавказским обычаям – “абреком”, лицом отвергнутым роднею, вынужденным воевать в найм либо скитаться в разбойниках? Не взыграла ли у новоиспеченных кавказских родственников кровная месть или родная кровь? Копнув поглубже, обнаружим, что грузинская царица Тамар – дочь половецкого хана Атхчакха, а ее русский супруг – внук Аепы, другого хана половецкого… Кормилицей царицы Тамар была черкешенка из Алании-Осетии, а ее будущий супруг Юрий, осиротев, не вылезал из просторов дикого половецкого поля… Вторично замуж грузинка Тамар вышла за алана-осетина Сослана, а ее первый незадачливый супруг женился на княжне половецкой… Если добавить, что убийцей отца первого мужа царицы Тамар был ясин-осетин Анбал из ближайшего окружения убитого, а родной брат убитого князь Всеволод Большое Гнездо женат на осетинке Марии, то станут понятными тесные русско-грузинско-осетино-половецкие связи. Круговоротные. По кривой касательной. Не на основе ли общего вероисповедования? Есть над чем поразмыслить не только князю рязанскому. Как бы то ни было, но пять зеленых камешков послужили во благо земле русской.
“Не в силе Бог, а в правде.”
Чуть рассвет брызнул, а два всадника уже стояли на взгорке правого берега реки Сосны, еще вчера мирно впадающей в Дон, а сегодня – вспять текущей!
Глаза Тимура стали величиной с летающие тарелки! А чему, собственно, удивляться? Что в этом особенного? Не впервое… Столица Хазарского каганата всего за час была затоплена водой, когда река Волга потекла вспять при повышении уровня Каспийского моря на 10 метров. Река Волхов, вытекающая из Ильмень-озера и впадая в Ладожь, не раз устраивала подобные представления. И в 1373 году, и в 1376 по пять дней кряду текла наоборот и никого из новгородцев это не удивляло, а Тимур, покоритель половины вселенной, удивился:
– Сам сотворил? – спросил у своего соправителя.
– У нас на Руси не зря говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. Ума-разума, разумеется. Повернуть реку вспять не в моей власти, а во власти мудреца Лукмана или Букрота.
Хороший ответ получился у Ольг Иваныча, чисто по-восточному. Только набитый дурак начнет выяснять, что в компетенции мудреца Лукмана, а что в ведении Букрота.
Тимур отмолчался. Поднял руку с намерением выколупнуть из своей чалмы рубин-камень, но был остановлен выкриком, известным только узкому кругу единомышленников Тимура и произносимым вслух в исключительных случаях:
– Справедливость в силе!
На последнем слоге всадник неуклюже спрыгнул с коня и конь тут же нал замертво! Эмир Тимур не отказал себе в удовольствии заявить во всеуслышанье базарное высказывание ходжи Насреддина по этому случаю: если на коня нагрузить сверх того, что на него нагрузил осел, то конь рухнет!
Однако, в оценке ноши коня эмир Тимур перестарался. Всадник настолько был тощ, что слышно было, как в его животе бултыхалась пища. Тимур вторично окинул взглядом двуногий мешок с костями, поворотился к Ольг Иванычу:
– Кого-то напоминает мне этот изможденец… Очень похож на твоего бессменного сопроводителя…
Тем временем мешок с костями выудил из-за пазухи металлическую пластинку с изображением тигра, помахал этим доверительно-опознавательным знаком перед носом Тимура и закричал еще громче:
– Эмиру Тимуру, покорителю множества стран и народов по ту и по эту сторону рек Амударьи, Сырдарьи, Волги и Дона, спешное донесение от внука его, Хал иль-султана сына Мираншаха!
– А сам он где?
– Несчастный остался возле места наименьшего расстояния между Доном и Волгой! Всего день не доскакал досюда. Чуть жив лежит… Выпил сгоряча ковш стоячей воды и уподобился “Луги”, бродячему бухарскому балагуру, что выплевывал залетевшего в рот чистоплотного комара, а сам проглотил, не глядя, кусок протухлой баранины!
– Что за весть ты принес?
– Боюсь даже выговорить…
– Разинул рот – так говори!
– Шепотом говорить или громогласно, чтобы урус-беги, князь урусский тоже слышал?
– Во весь голос! У меня нет секретов от соправителя.
– О эмир, слушай и не гневись, я только гонец гонца… В твоем Самарканде вспыхнул мятеж! Порядок едва обеспечивает отряд преданных тебе “берсерков”, воинов-смертников, и если ты, эмир, не поторопишься восстановить справедливость…
– Излагай по порядку!
Гонец гонца вобрал в себя побольше воздуха и заверещал зайцем перед оскаленной мордой волка:
– Твой старший внук, младший сын Хан-заде из Ургенча снюхался с Тохтамыш-ханом и в тайном сговоре с предводителем хивинских туркмен при поддержке аламанов – каракумских степных разбойников, задумал взять власть в Самарканде в свои руки! Не силой взять, не узурпировать, а получить ее на законных основаниях. Как? По улицам Самарканда стали ходить глашатаи, заявляя народу, что твоя держава не может долго оставаться сиротой без своего законного правителя…
– Из-за моего длительного отсутствия?
– Нет!
– Почему же?
– Потому… что ты, эмир всех эмиров… Мурдаги! Умер!!
– Но я жив!
– Это ты здесь жив, эмир, а там, в Самарканде уже перестали читать в мечетях с минбара “кутбу” – ежедневную поминальную молитву “за здоровье правителя”, за тебя, то есть… И горожане, не дожидаясь вещественных доказательств – праха почившего для водружения в усыпальницу, поверили! Как не поверить, если уши слышат? И, вдруг, ты, эмир, заявляешься в Самарканд живехоньким! С кого спрос за ложные сообщения? Искать того, кто первым выкрикнул “эмир умер”? Что будешь делать с зачинщиками? Казнишь закапыванием в землю живьем или вливанием в глотки свинца расплавленного? Почему заговорщики лишили тебя права на жизнь? Почему ты, эмир, должен доказывать своим присутствием, что ты жив, а не умер? Где справедливость?
– Ты, бурундук на корточках, случаем не перепутал ишака с лошадью?
– Аллах свидетель, я ничего не добавил, не убавил, не позабыл, не перепутал! Ежели не так, чтоб мне провалиться на этом самом месте!
Топнул и не провалился!
Кто несет ответственность за беспорядки в стране? Естественно, правитель. Если он жив и во здравии. И Тимур-Тамерлан, великий Железный Хромец с железной логикой, сам отменный мастер интриг и провокаций, азартных военных комбинаций, который сам себе не всегда верил, почему-то поверил какому-то гонцу! Сразу и бесповоротно! Неужто ослеп и оглох от потрясения? Вместо того, чтобы проверить и перепроверить донесение, сказал самому себе внутренним шепотом, что не намерен доказывать свое право на власть, ибо это право он возьмет силой! По справедливости!
И приказал раскрыть знамена, подтянуть стремена, трубить поход! Бунт в Самарканде – это серьезно, это не Елец сжечь!
Войско мигом пришло в движение, Тимур тоже развернул коня, натянул повод, а конь ни с места! За стремя ухватился гонец. Тощий, а впился пиявкой.
– Отцепись! – пнул навязчивого гонца повелитель половины вселенной. – За доставку плохой вести с тебя полагается снять голову!
– Это, эмир, всегда успеется… А пока мне с тебя полагается получить “суюргалиш” – эмирское пожалование за весть доставленную с волчьей скоростью!
Кому довелось видеть разъяренного льва в человечьем обличьи? Лев тряханул гривой, отверз пасть, обнажил клыки, издал рык:
– Подать живому смертнику лошадь!
Ревностный служака сбросил хурджины с ближнего коня, подал поводья пожалованному. Тот придирчиво оглядел “суюргалиш”, охлопал по крупу, пощупал щиколотки, показательно возмутился:
– На этой кляче со сбитыми бабками и седлом сползающим я не осилю путь до Самарканда!
– Дармовому коню в рот не смотрят! – окоротил привередливого получателя Тимур. – Кстати, что ты все время чешешься как пес шелудивый?
– Так у меня, эмир, да стану я за тебя жертвой, чесотка! Зудит, свербит, сил нет терпеть… Подхватил на каком-то перегоне при смене лошадей, ну, и чешусь с тех пор. Под коленями да подмышками дочесался в ярости до коросты… Но ты не бойся, эмир, как доберусь до Самарканда, к самому лучшему табибу пойду, мигом вылечит!
– С чесоткой в Самарканд? Запрещаю! Пока доскачешь, перезаразишь половину моих конников! Эй, подручный, отобрать у него коня, чесоточному в Самарканде делать нечего!
– О, эмир, – вновь ухватился за стремя чесоточник, – чтоб тебе прожить десять тысяч лет на том и на этом свете! Не отнимай подаренный четвероногий “суюргалиш”, иначе мне придется бежать в Самарканд на своих двоих…
– Гум шав! Убирайся! Пошел вон! Эй, кто там, связать этому шелудивому псу руки и повесить за ноги на ближайшем дереве!
Махнул плетью Тимур, привстал на стремена, поскакал в Самарканд восстанавливать справедливость силой и донская земля в очередной раз прогнулась под копытами чужих лошадей…
Олег Рязанский отер пот… Свою задумку он выполнил полностью. Теперь душа песни просит! Прокричал вслед “соправителю”:
– Скатертью дорога! Справедливость не в силе, а в справедливости! Когда окончательно улеглась пыль от вражьих копыт, снял с дерева едва дышащего “гонца” тимурова. Растер члены его затекшие, влил в горло пересохшее живительной влаги из походной фляги и узрел с радостью, как улыбнулся ему в ответ Федор Шиловец на слова заветные:
– СВОИ СВОЕГО НЕ БРОСАЮТ!
В этот судьбоносный день народ московский, пав на колени, воздевал руки к спасительной иконе Владимирской Божьей Матери:
– “О всесвятая владычица богородица! Избавь нас и город наш Москву от нашествия поганого Темир-Аксака-царя и каждый город христианский и страну нашу защити, и князя и людей от всякого зла оборони… избавь нас от пленения, от огня, и меча, и внезапной смерти…” (Из повести о Темир-Аксаке.)
И чудо свершилось! Простояв возле Ельца 15 дней, Тимур не пошел на Москву, а 26 августа 1395 года повернул на юг и ушел из рязанских пределов…
Немного дней прошло, а сколько событий!
Спустя 20 лет после настоящей смерти Тимура, историк Шараф-ад-Дин-Йезди, живший при дворе Шахруха, сына Тимура, написал “Зафар-наме” – “Книгу побед” с подробным описанием, как эмир Тимур дошел до города русских Машку (Москвы) и как “в руки воинов попало столько драгоценностей, что им не видно было счета: и рудное золото и чистое серебро, затмевающее лунный свет, и холст, и антиохийские домотканые ткани, наваленные горами, как горы Каф, целыми вьюками блестящие бобры, черных соболей несметное число; горностаев столько связок, что их не перечтешь; рысьи меха, беличьи, лисьи, равно как и жеребцы, не видавшие еще подков…”
Вышеприведенное сообщение именитого историка есть именно тот случай, когда настоящая История встает с ног на голову!
К р е с т о в а я — домовая церковь.
П о г а н ы е — церковное слово, вошедшее в быт и означавшее в старину: неверные, нечестивые, безбожные, некрещеные, а также христиане-иноверцы, еретики.
К р а с н о — красиво.
С т о л е ц — табурет.
Л е т н и к — женская одежда.
Г у л ь б и щ е — балконы и проходы между ними.
Ф р я ж с к а я з е м л я — Италия.
П р и в о л о к а — безрукавка.
1445 год.
Т и в у н, тиун — управитель княжой (дворцовой) волостью, сельский староста и судья.
Н е ч у н а й — неучтивен, грубый.
«Ни тебе, ни себе!»
Б р о д и т ь с я — переходить вброд.
И з г о н о м — стремительно, поспешно, неожиданно для противника.
Т я г и л я й — толстый стеганый кафтан, употреблялся вместо панцыря для защиты от ранений.
Гостями в старину называли богатых именитых купцов, торговавших не только на русских рынках, но и в чужих землях.
К о н ч а р — длинный кинжал.
С т о л — престол.
У л у с — вассальное владение, зависимое от хана.
Б а к ш и ш — подарок.
Р у ш в е т — взятка.
А з а н ч а — духовное лицо, выкрикивающее с минарета мечети «азан» — призыв к молитве.
Нет бога, кроме бога, а Магомет пророк его.
Собачье мясо!
Н а м а з — молитва.
Н у к е р ы — телохранители хана и его конная стража.
С а л я м — привет.
Х а з р е т — почетный титул.
Очень благодарен.
Счастье
Т ы с я ч а — так называлось воинское подразделение у татар, состоявшее из десяти «сотен».
Мир с тобой.
С тобой мир.
Сегодня это — со мной, завтра — с тобой!
Книга гаданий.
Изречение Магомета, смысл которого таков: «Мы дали каждому человеку определенную судьбу».
«Сидеть у ног улемов (учителей)» — получать мусульманское богословское образование.
Планета Юпитер.
1383 год.
Изречение Магомета.
М е р ь с к и й — по имени коренного населения галицкого княжества — мерь.
Игра с пенями, то есть со взысканием, с «фантами».
Я р т а у л — передовой отряд конников, разведка.
С е у н ч — радостное известие, посылаемое с вестником.
Ш е р т ь — присяга на подданство.
«Празднуй раз в месяц — будешь веселым, запразднуешь, каждый день — будешь голым».
К а р а ч и и — самые знатные и влиятельные из татарских князей Казанского царства.
Б и к и — князья, м у р з ы — знатные сановники и богачи-купцы.
Р у к — шахматная фигура, изображала воина на боевой колеснице, теперь называется турой.
С е и д ы считаются потомками пророка, во всех мусульманских странах принадлежат к высшей духовной знати и пользуются большим почетом.
Т а м г а — знак, печать, клеймо.
О д н о р я д к а — мужская верхняя одежда, однобортная; к о р о л ь к и — бусы или пуговицы из кораллов, самоцветов или из золотых и серебряных шариков.
Хорошо! Очень хорошо!
Е п и т р а х и л ь н а я г р а м о т а — письменное дозволенье вдовому священнику служить и совершать требы.
Высшее духовенство круглый год ездило на санях. (Примеч. автора.)
Резьбой вглубь и рельефом.
Е з, или кол — этим названием в старину обозначали сплошную перегородку из кольев и прутьев через реку с одним отверстием посередине для прохода рыбы, через которое она попадала в вершу или кошель.
З а с о в — в данном случае колья и хворост для еза.
У ж и щ е — веревка; у ж и щ а е з о в ы е — рыболовные снасти для еза.
В ы т ь — в древности имело несколько значений: 1) мера земли, 2) тяговый участок для определения размера подати, 3) время работы, «урок», 4) роспись налогов, а в данном случае — рабочее время от еды до еды, почему и день делили на три-четыре выти.
П а с х а л и я — таблица для вычисления месяцев и чисел времени пасхи, вперед на многие годы.
М а л а й — мальчик.
С т о л о в а я и з б а — строилась у князей перед жилыми хоромами, специально для торжественных обедов и приемов.
Л у к н о — деревянная посудина с обручами, мера емкости.
Ф а р ь у г о р с к о й — венгерский конь.
Н а в и с — грива, челка и хвост.
«С е с т ь в с т р е м я» — выйти из младенческого возраста.
М ы т — пошлина.
П о д п а л и н ы — рыжие пятна у черных и серых собак на бровях, на щеках, на груди и на ногах.
Щ и п е ц — морда, п р а в и л о — хвост борзой.
М у р у г и й — рыжевато-желтый или темно-серый мех в темных или черных волнистых полосах и пятнах.
П я д ь — старинная мера длины.
П и в н о й с т а р е ц — помощник келаря, ведает всем, что относится к варению пива.
«Взять на епитрахиль» — значило взять под покровительство церкви.
В е л е с — один из богов древних славян-язычников, олицетворяет производящие силы природы и считается покровителем домашнего скота.
К а п и щ е — языческий храм.
Д е н ь г а, д е н е ж к а — четыре копейки серебром.
Семь вселенских соборов признавала православная церковь, отвергая как еретический восьмой собор во Флоренции, на котором была утверждена уния — объединение римско-католической и греко-православной церквей.
Православные признавали только восьмиконечный крест, в противоположность римско-католической церкви, признававшей только четырехконечный крест («крыж»).
П р о к л я т ы е г р а м о т ы — письменные клятвы с призывом на себя проклятий в случае нарушения их.
Д о к о н ч а н ь е — договор.
Д о м с в я т о г о С п а с а — соборная церковь в тверском кремле, главная святыня всего княжества.
В и т е н ь — факел, свитый из смоляной пеньки.
П а п и с т ы — сторонники папы, католики.
П о р у б — захват, грабеж. В данном случае захваченные земли, имущество и пленные.
Р ы б н а я с л о б о д а — г. Рыбинск.
Ф и л и п п о Б р у н е л л е с к и (1377–1446) — знаменитый итальянский архитектор.
1439 г.
Д ж о в а н н и Ч и м а б у э (1240–1302) — знаменитый итальянский живописец.
1437 г.
Л и п е ц — г. Лейпциг.
А у ш п о р к — г. Аугсбург.
Альпы в Тироле.
С е л о Р о ж д е с т в е н с к о е — г. Ковров.
С о ч и в о — семенной сок, или молоко, из разных орехов, из конопляных, маковых и прочих масленистых зерен.
К о з ю л ь к а — выпеченное из теста изображение козла.
Б е ж е ц к и й в е р х — г. Бежецк.
Х а м о в н и к и — ткачи.
В е л и к и й д е н ь — первый день пасхи.
С п и с о к — копия.
Т е с н о е з а к л ю ч е н и е — тюрьма, где узник сидит в полусогнутом положении, в камере нет ни окон, ни дверей, а лишь отверстие для передачи пищи, обычно кружки воды и куска хлеба. (Примеч. автора.)
К н я г и н я В а с и л и с а — старшая дочь Софьи Витовтовны, родная сестра Василия Васильевича. (Примеч. автора.)
Ч е р н а я с м е р т ь — чума.
Добрый день, государь!
Как твое здоровье, сын мой?
Очень хорошо, благодарю, отче!
Ч е т в е р г о в а я с о л ь — соль, пережженная с квасной гущей; с нею на пасху ели яйца.
П р и с н ы й — всегдашний, вечный, а также близкий человек.
В е к с и ц а — древнее название реки Вексы.
Р у ш н и ц ы — ручные пищали, фитильные ружья с подставками.
Т ю ф я к — особый вид пушки мелкого калибра, похожий на пищаль.
В е ч е в о й к о л о к о л — колокол, в который звонили в Новгороде и Пскове, собирая вече (народное собрание для решения государственных вопросов). Вече в Новгороде и Пскове было органом политического управления как самим городом, так и его колониями. В вече участвовали не только «лучшие» (бояре-вотчинники, гости богатые — купцы), но и «меньшие» (посадские черные люди и сироты). Новгородские богатеи во главе с посадскими управляли городом, колониями, притесняя закабаленных ими черных людей и сирот. Черные люди и сироты вели глухую борьбу с «лучшими», прорывавшуюся иногда в виде восстаний и вооруженных схваток черных людей с притеснителями. Новгородское боярское правительство и купечество видели в Москве соперника и врага, а черные люди и сироты, наоборот, надеялись на Москву, как на освободительницу их от притеснений купечества. (Примеч. автора.)
К и п ч а к и (по-древнерусски — половцы) — кочевой народ, живший преимущественно на территории нынешнего Казахстана.
С е л о Б р о н н и ц ы — г. Бронницы.
В старину Диким Полем, или просто Полем, называли степь от реки Дона до берегов Каспия, где кочевали в те времена татары и откуда они делали набеги на русские княжества.
До 1492 года новый год считался с 1 марта, а с 1492 года — с 1 сентября ст. ст. По указу же Петра Великого — с 1700 года новый год начинается с 1 января ст. ст.
Б о р а в и н с к и е в о р о т а — Боровицкие ворота.
«Ж и в о й м о с т» — мост из связанных бревенчатых плотов
С е л ь ц о К и е в е ц — находилось на берегу Москвы-реки в районе теперешней Остоженки.
Р е ч к а Ч е р т о р ы й — ныне течет по подземной трубе у Кропоткинских ворот, впадая в Москву-реку возле Соймоновского проезда.
С и в к а (правый приток Черторыя) — протекала по дну небольшого овражка там, где ныне улица Сивцев Вражек.
С е л о О з е р е ц к о е — г. Загорск.
З е л ь е — порох.
С е в е р н ы е о л е н и в древности жили не только в северных областях, но и в Ярославской, Нижегородской и Казанской областях, исчезнув в последних лишь к началу XIX века.
Г р а д о к — небольшая крепость.
М а л и ц а — балахон из оленьего меха, шерстью к телу; надевается через голову, как рубаха. С о в и к — такой же балахон, только мехом наружу и с пришитым к его вороту капюшоном из пушистого меха; надевается поверх малицы.
В о л о с т ь с в я т о й С о ф и и — т. е. земли, принадлежащие новгородскому собору.
С в е т е ц — деревянный столбик, вделанный в донце; наверху у него железные ушки и вилка, чтобы держать горящую лучину.
Б а х а р ь — сказочник, краснобай.
Н е в о-о з е р о — Ладожское озеро.
М н и ш е с к о м — монашеском.
С у р о ж — г. Судак, в конце XV века был крупным торговым центром.
С у р о ж с к и е г о с т и — богатые московские купцы, торговавшие в Крымской Орде.
«С в я т ы е д а р ы» — кусочки просфоры, пропитанные красным вином и освященные во время службы за обедней.
П о л у у с т а в — рукопись, буквы которой похожи на печатные и написаны раздельно, как в книге.
З а в о л о ч ь е — новгородские земли с поселениями по рекам Онеге, Северной Двине, Ваге, Куле, Печоре, Мезени и по их притокам.
Новгород в старину делился рекой Волховом на две части: Купецкую (Торговую) и Владычную (Софийскую). На Владычной стороне было три конца: Людин, или Гончарский, Загородский и Неревский, а у Кремля — Околоток. На Купецкой стороне — два конца: Славенский и Плотницкий. Обитатели концов назывались «кончане», а обитатели улиц — «уличане». Концы и улицы имели свои веча — «кончанские» и «уличанские».
Я м — почтовая станция, отсюда «ямщики» (татарск.).
В е л и к и й м о с т — древний деревянный мост через Волхов, с деревянными же башнями на обоих берегах.
В е ч е в а я г р и д н и ц а — строение при княжих хоромах для совещаний перед созывом веча. Созывалось вече звоном в особый вечевой колокол, висевший на башне гридницы.
Я р о с л а в о в о д в о р и щ е — хоромы государя, построенные новгородским князем Ярославом.
Б о л ь ш а я М и х а й л о в к а — слобода.
В ы м о л — речная пристань.
Г е р а л ь д о в в ы м о л — старинное название пристани иноземных купцов.
Н е м е ц к и й д в о р — старинное название Гостиного двора для иноземцев.
П я т и н ы н о в г о р о д с к и е — области, подчиненные Новгороду.
П о с а д н и к — глава новгородского правительства.
Т ы с я ц к и й — ведал делами черных людей и судил их.
В я щ и е л ю д и — знатные и богатые люди.
Л ю д и е ж и т и и — средние землевладельцы.
Ч е р н ы й б о р — поголовная подать с черных людей.
Древнее название городов: Я л и т а — г. Ялта, К е р ч е в — г. Керчь, К а ф а — г. Феодосия.
717 год.
К и з ы л-б а ш и — персы, иранцы.
З а н е г л и м е н ь е — так в старину называлась местность к северу от Кремля, начинавшаяся от реки Неглинной.
В старину, для указания адреса, называли ближайшую приходскую церковь.
1457 год.
К а м а р и н с к и й п у т ь, Камаринская дорога — так в старину назывался путь из Москвы в Орду.
Ч у ш к о в ы в о р о т а — Тайницкие ворота.
1460 год, когда было затмение солнца.
П о ш л ы е к у п ц ы — наиболее богатые, платящие большую пошлину.
В л а д ы ч н я, или Престольная палата, позднее известная под именем «Грановитой».
П и с к у п л я — улица, искаженное «Епископская» — главная улица новгородского кремля.
С у д н а я г р а м о т а — договор о правах великого князя в Новгороде.
С у х о т н а я б о л е з н ь — чахотка.
«Д о б р о п р о х л а д н ы й в е р т о г р а д» — название древней лечебной книги, дословно оно означает: «Хорошо успокаивающий сад».
С т е п е н ь — трибуна со ступенями; «степенный посадник», то есть посадник, выступающий со степени как руководитель веча.
Д о в м о н т о в с т о л — трон, принадлежавший псковскому князю Довмонту (1266–1299).
П е р е я с л а в л ь Р я з а н с к и й — столица Рязанского княжества, г. Рязань.
С а р а й — столица Золотой Орды.
Е п и с к о п с а р а й с к и й (сарайский) — глава русской православной епархии, существовавшей в Сарае до 1460 года.
У к а з а л и п у т ь — выгнали.
С в е и — шведы.
И с а д ы — районы рыбных промыслов.
Ш е с т н и к — посыльный, чиновник для поручений по судебным и государственным делам.
К а р а г а н к а — степная лисица.
Г ю л и с т а н — розовый сад, местность на берегу Ахтубы (Ак-Тюбэ — Белая река), где были летние дворцы хана.
Если будет угодно богу.
Будь что будет — изречение из корана.
Лучше не родиться, чем родиться никчемным!
К и з л а р-а г а з и — старший евнух гарема.
Изречение из корана.
Изречение из корана.
Д ж е х а н г и р — завоеватель мира.
А к с а к-Т е м и р — Тимур (1336–1405), известный средневековый полководец и завоеватель.
Б а к л а в а — слоеное пирожное, залитое медом, варенным с пряностями.
С а б а н ч и — плужники, пахари, крепостные крестьяне у татар из захваченных в рабство пленников. С а б а а н — плуг.
Б о г а д у р ы — рыцари-воеводы.
Изречение из корана.
Изречение из корана.
Мы прибегаем к заступничеству аллаха.
Б а к а у л — министр обороны.
Шейх — старец, духовный руководитель.
В е л и к и й д и в а н — государственная канцелярия хана.
А б д — черный раб.
Где конь валялся, его шерсть останется! (Пословица.)
Если лошадь арбу (телегу) не будет тянуть, арба сама не пойдет.
Нет, нет.
Ч е р е м и с а — черемисская земля, управлявшаяся своими князьями, вассалами царя казанского, занимала области Казанскую и Вятскую.
Нет удачи.
В а с и л и й Е р м о л и н — известный русский зодчий и скульптор XV в. Часть его большой деревянной скульптуры «Георгий Победоносец» находится в Государственной Третьяковской галерее.
В райские сады.
Г а н з а — торговый и политический союз северонемецких городов (XIV–XVII вв.).
В Польше писарь в средние века — придворное должностное лицо, а также секретарь посольства. В данном случае Якуб Андреевич Ивашенцев — известный политический деятель Польши.
Подобный радуется подобному (свой своему рад) (лат.).
Опыт — лучший учитель (лат.).
П а в е л — Павел II, папа с 1464 по 1471 год.
М о р е я — полуостров на юге Греции; д е с п о т — властитель, неограниченный самодержец.
К о н с т а н т и н — Константин XI, последний византийский император.
Потерял масло и труд (не достиг никакой цели) (лат.).
Да будет воля твоя (лат.).
П о л н ы е л ю д и, с т р а д н и к и — наиболее зажиточные из крестьян, имеющие лошадь.
С е р е б р я н и к и — те из зажиточных «добрых крестьян», которые в состоянии были выплачивать рост (проценты) с полученной ссуды.
П е ш е х о д ц ы — бедняки, безлошадные крестьяне.
Ч е т ь — мера земли под пашню, обозначающая земельную площадь примерно в 0,5 гектара.
Н а с а д — речное судно (большая лодка) с наставленными бортами для большей их высоты. От этих наставок (насадов) получило свое название и само судно.
Б е р д ы ш н и к — воин, вооруженный бердышом, то есть широким топором, иногда с гвоздевым обухом и копьем. Надет бердыш на длинное древко и напоминает алебарду. Это оружие, видимо, служило отличием начальника от рядовых воинов.
П р и с ы л а т ь с я — посылать послов с какой-либо особой просьбой, в данном случае — свататься.
Г е р ц о г м е д е л я н с к и й — герцог миланский.
При избрании архиепископа на престол в алтаре церкви клали три жребия с именами кандидатов. Маленький мальчик вынимал два жребия. Кандидат, жребий которого оставался на престоле, избирался в архиепископы.
Взять за приставы— арестовать.
Ипское сукно — ипрское, от фландрского города Ипр, который в XII и XIV веках был центром производства знаменитых тогда сукон и бархата.
Зуб рыбий— моржовые клыки, ценившиеся так же дорого, как и слоновая кость.
Золотые корабленники— английские золотые монеты — «нобили» — с изображением корабля.
Неправит — кривит, в данном случае: «не выполняет договора с Москвой».
1470 год.
Демань или Деман — новгородская крепость (г. Демянск).
В старину невеста, соглашаясь идти замуж, говорила сватам: «Хочу — вскочу» — и впрыгивала в середину пояса, положенного на полу о виде круга.
Подвойский — судебный пристав, а также исполнитель приговоров веча.
Рубленые ратные люди — ополчение, созванное по разверстке среди населения волостей и пригородов.
Сулица — рогатина, род тяжелого копья с большим двусторонним ножом или широким кинжалом на конце древка.
Замятня — замешательство, суматоха.
Суд Божий — поединок с оружием в руках на суде при свидетелях. Правым считался победитель.
15 тысяч новгородских серебряных рублей весили около 1300 килограммов.
Наводки на суды — нападения на суд с целью отбить подсудимых и сорвать судебный процесс.
1385 год.
Торговая площадь — Красная площадь.
Собственность, личная выгода.
Задолженность князя Юрия Васильевича брату Ивану достигала, по сведениям С. В. Бахрушина, 717 тогдашних московских рублей — примерно 71700 золотых рублей XIX века. (Прим. автора.)
Сады Ивана III тянулись от Китайского проезда и южнее Маросейки до нынешнего Курского вокзала. Память о них — Старосадский переулок.
Десять московских рублей — примерно тысяча рублей XIX века.
Сикст IV.
Колывань — г. Таллинн.
Сенат — совет старейшин, осуществлявший в городе верховную власть. Члены сената избирались в Любеке пожизненно, преимущественно из юристов и купцов.
Подеста — глава городской общины.
Какой великолепный удар стилетом!
Псы господни — так народ прозвал создателей инквизиции за герб ордена доминиканцев, изображающий собаку с горящим факелом в пасти.
Сиенский собор — одно из лучших произведений итальянской готики — строился с начала XIII до конца XIV века.
Неф (корабль) — продолговатая часть храма, простирающаяся от главных входных дверей до хоров, покрытая сводами. Эта часть древних церквей имеет сходство с кузовом опрокинутого вверх дном корабля.
Базилика — древняя католическая церковь. В данном случае церковь св. Петра, построенная в IV веке н. э.
Павел II.
Консистория — собрание кардиналов в присутствии папы. Консистории бывают тайные или очередные (по церковным делам) и открытые или чрезвычайные (по государственным мирским делам).
Схизма — раскол внутри церкви, касающийся не основных догматов, то есть учения веры, а только обрядов.
Еретики — люди, отрицающие не только те или иные обряды господствующей церкви, но и догматы веры.
Канонический — относящийся к законам церкви. Каноны — постановления вселенских церковных соборов.
Легат — посол от папы, кардинал или епископ.
Прелаты — представители высшего католического духовенства.
Дукат — старинная золотая монета ценой около трех рублей золотом по курсу XIX века.
Фаблио — мелкие бытовые сцены шутливого и двусмысленного содержания с меткими замечаниями; сочинены большой частью в XIII и XIV веках.
Аттическая соль — откровенная, но изящная острота.
«Священная Римская империя германской нации».
Руббио — мера веса, равняется 10,25 килограмма.
Красота!
Ость — длинные блестящие волосы соболиной и всякой другой пушнины.
Это действительно великолепно!
Как я доволен!
Чернь — финифть, эмаль черного цвета; вплавляется в поверхность серебряных пластинок.
Это поистине образцовое произведение!
Замок святого ангела — бывший мавзолей императора Адриана, в средние века превращен в крепость.
Тиара — папская митра (головной убор), имеющая вид тройной золотой короны с крестом на верхушке.
Барабаны крестоносцы завели в своих войсках уже после первых крестовых походов, заимствовав их у восточных народов.
Портик — открытая с одной стороны галерея с колоннами, поддерживающими ее крышу.
Твердый, хорошо полирующийся камень.
В христианской литературе Вавилон, столица древнего Вавилонского царства, употребляется как символ разврата, как «мать любодеиц и мерзостей земли».
Название книги — «Vita nuova» («Новая жизнь»).
Древняя русская колония у берега Камы, на торговом пути в Пермь.
«Треть» — третья часть. Иван Калита, разделив Москву на три неравные части, завещал каждому из трех сыновей право владеть одной третью, из которых самая крупная часть отдана была старшему («старейший путь»), будущему великому князю. В дальнейшем треть старшего сына не делилась, даже увеличивалась за счет выморочных уделов, а трети младших дробились при большом количестве сыновей на полтрети, на треть трети и т. д., пока все не перешли во владение великого князя.
Узмень — пролив в пятнадцать верст длины и в три версты ширины, соединяющий Псковское озеро с Чудским, или Пейпусом.
«Спеши медленно».
Символ веры — краткое изложение основных положений вероисповедания, обязательных для каждого члена церкви.
Венецианская синьория — правительство Венецианской республики.
«Большой уздой» в те времена называли боевые укрепления против степняков вдоль рек Оки и Угры.
Каменный пояс— Уральский горный хребет.
Присяга у мусульман.
Кафинская Перекопь — часть Крымского полуострова, занятая тогда греческими, венецианскими и генуэзскими колониями.
Город Мангуп — в VI–XV веках в Крыму столица княжества того же наименования.
Муроль — стенной мастер.
Под именем Аристотеля в древней Руси был известен знаменитый итальянский механик и архитектор XV века Альберта Ридольфо Фиораванти, родом из Болоньи.
Сеймики — местные сословно-представительные учреждения феодальной Польши, пользовавшиеся законодательной властью. Они представляли интересы шляхты (мелкопоместного дворянства). При Казимире и после, в XVI веке, сеймики имели право объявлять войну.
Вечевой дьяк — лицо, ведшее все дела веча; — видимо, секретарь и правитель канцелярии, составлявший приказы от имени веча.
Волостель — начальник области у князя, боярина и у духовных лиц, владеющих землей.
Шведы.
Черный бор — единовременный экстраординарный налог с населения. (Прим. автора.)
Двинские грамоты — касающиеся княжеских промысловых угодий, писанные в конце XIII века.
Батыев улус — Сарай, столица Золотой (Большой) Орды.
Какая досада!
Не понимаю.
Моя дочь очень красива!
Браво, мой государь, браво!
Окольничий — старинный придворный чин, второй после боярина, находился около особы государя в походах, устраивал путь и станы для государя. Окольничии нередко назначались воеводами, наместниками, дьяками и послами.
Винные ягоды— инжир.
Восточная шелковая ткань с крупными цветами.
Гривенка — мера веса, равная 200 граммам.
Невежественные люди.
Ах, какое счастье!
Спасибо, мой государь! Я вне себя от радости!
Я в вашем распоряжении, мой государь!
Обжа, обжи — мера земельной площади. Новгородская обжа равна 5 десятинам, а старинная обжа равна 15 десятинам.
Марко Руффо — итальянец греческого происхождения; приехал, вероятно, с царевной Софьей. Был на службе у Ивана III. (Прим. автора.)
Переветник — перебежчик, предатель, шпион.
Складная грамота — грамота с объявлением войны.
Спасибо, маэстро, спасибо!
Очень благодарен вам, государь!
Панагия — круглая икона Божьей Матери, носимая на груди как знак архиерейского достоинства.
Болярцы — провинциальные чиновники, ведающие снабжением войск во время войны (интенданты).
Добрый день, государь!
«Гороховая» руда, или «болотное железо», добывалась в древней Руси очень легко — ее собирали со дна озер черпаками, стоя на плотах. На болотах руду добывали сверху лопатами, предварительно снимая покрывающий ее слой дернины.
Крица — глыба губчатого железа, вываренного из руды.
Джаицкие степи — Уральские степи. В древней Руси река Урал называлась Джаиком, потом Яиком. После восстания яицких казаков во главе с Пугачевым Яик по указу Екатерины II переименовали в 1775 году в Урал.
Цистрахан— г. Астрахань.
Гречновик — служилый человек греческого происхождения. В данном случае подразумевается подьячий Иван Гречневик, ведавший у Товаркова допросом и пытками арестованных.
Заможный — зажиточный.
1476 год.
Размыслы — инженеры.
Именек — представитель рода князей Ширинских, доброжелательных московским князьям. (Прим. автора.)
Варяжское море — Балтийское.
Ферзь— шахматная фигура, в старину могла делать ходы всех фигур.
Ладья.
Тапкана — зимняя повозка. Закрытая колымага, хорошо утепленная и поставленная на полозья.
Кашмирские шали в тогдашнее время, цветные, из козьего пуха, были редкостью и ценились от 300 до 2 тысяч московских рублей.
Яхонт красный — рубин, яхонт синий — сапфир.
Когда гремит оружие, законы молчат.
Держи язык за зубами!
Деисус (греч.) — три иконы: Христос, Божья Матерь, Иван-креститель — ставились в церкви рядом.
Ени-чери (более известное, искаженное название «яны-чары») по-турецки — новые войска, особые полки из христиан, введенные у турок с 1328 года. В них христиане с детства воспитывались для войны в духе мусульманского фанатизма. Войска эти упразднены в XIX веке.
Рая (турецк.) — покоренные рабы.
Сурожское море — Азовское.
Когги — ганзейские корабли, вооруженные пушками.
Муравская сакма или Муравский шлях — древняя наезженная дорога; шла из Крыма, от Перекопа, через Поле на Ливны и к Туле.
Зельный, огненный наряд — артиллерия.
Калмиусская сакма — самый восточный шлях, шедший из Москвы в Крым через город Оскол до реки Калки, далее — вдоль берегов Азовского моря к Перекопу.
Сорочины — сорок дней после смерти.
Сестрич — племянник по сестре.
Рядки — поселки кустарей ремесленников и мелких купцов в сельских местностях, являющиеся уже в XV веке районными центрами внутренней торговли.
Оброк — обложение крестьян в пользу помещика или государя.
Боры — подати.
Килим — ковер, тканный из разноцветной шерсти.
«Вече из заповеди закликало» — означало: «Вече объявило вне закона», то есть лишило всех прав и даже права жизни.
Судная грамота — псковские уставы о производстве суда и расправы по делам уголовным и гражданским.
Саженье — парадное женское убранство, усаженное драгоценными камнями, унизанное жемчугом, шитое золотом: платья головные уборы, пояса, воротники стоячие, нарукавники, обувь и пр.
1474 год.
Село Подол, на реке Пахре, принадлежало в XV веке Данилову монастырю; теперь — город Подольск.
Жеребий — часть доходов.
Из старины потягло — земли, издавна относящиеся по подсудности к Ярославцу.
Крестовые дьяки— дьяки, принявшие присягу.
Истома, Андрей Пушкин, человек великого князя Ивана Ивановича. (Прим. автора.)
Сверчок — Константин Федорович Сабуров, боярин, брат Пешка Сабурова, воеводы великой княгини Марии Ярославны. (Прим. автора.)
«Без пролития крови» — формула инквизиции при обращении к светским властям с предложением свершить смертную казнь над еретиками, т. е. сжечь их живыми на костре.
Дебрянск — г. Брянск.
Да здравствует царь московский!
Брат мой — форма обращения друг к другу равных по положению государей.
Камчуга — подагра.
Юрий Делатор — по русским летописям; по иностранным же источникам имя его — Георг фон Турн (австрийский министр и посол короля Максимилиана к Ивану III в Москву).
Город Орешек — г. Шлиссельбург.
Обежная дань — поземельная рента.
Житный приказ ведал государственными хлебными и фуражными запасами на случай войны, а также и для торговли; казенный — сбором податей, налогов, хранением государственной казны и драгоценностей.
Карл VIII — король Франции (1483–1498).
Ганс I — граф Ольденбургский, король Дании.
Фредерик — по русским летописям, по иностранным источникам — Фридрих III, император германский.
Ивар Аксельсэн — датчанин, получил от короля Христиана I в «лен» остров Готланд, владел также островом Эландом с замком Борггольмом и многими землями в Финляндии и Дании» Занимался с ведома короля Ганса каперством (пиратством). (Прим. автора.)
Аманаты — заложники.
Зосима — митрополит московский с 1490 по 1494 г.
Писать по-московски в сохи — т. е. произвести учет земли по «сохам», взамен новгородского учета в «обжах». С о х а — три обжи.
Два морских пролива в Балтийском море.
Шемаха — автономное мусульманское княжество в XV веке.
Ширван — Ширванское ханство в средние века было вассалом Персии.
Ургендж — позднее — Хива.
Семен Иванович Гордый (1317–1353) — сын Ивана I Калиты, великий князь московский.
Иван II Иванович Кроткий (1326–1359) — был великим князем московским после смерти родного брата, Семена Ивановича.
Приправа — пищальники (пешие войска), копейщики (конные войска) и лучники (конные войска).
Посвятцам — по календарю.
«Новые уставные и судебные грамоты, единые для всех русских земель», впоследствии названные «Судебником Ивана III».
Хруль-Палецкий — двоюродный брат Семена Ивановича Ряполовского и Василия Васильевича Рамадановского. (Прим. автора.)
Пелена эта хранится в Историческом музее в Москве.
Противно — вопреки.
«Задушье», то есть земли или деньги, пожертвованные на помин души церквям и монастырям.
Разъехать землю — размежевать.
Правые грамоты — решение суда в пользу того или иного лица.
«Поручные записи» — письменные ручательства, взятые помещиком с крестьян-односельчан в том, что вновь принимаемые крестьяне будут крепко жить на своих местах. Иногда ручательство составляло большую сумму денег. (Прим. автора.)
Пелена до сего времени хранится в дарохранилище Троице-Сергиевой лавры.
Софья Палеолог скончалась 7 апреля 1503 года. (Прим. автора.)
Даты и события указаны в соответствии с современными историческими исследованиями
Имеется в виду царь Эпира Пирр (319-273 гг. до н.э.), одержавший победу при Аускулуме ценой огромных потерь.
Имеется в виду Одиссей (по-латински Улисс) - в греческой мифологии царь Итаки, участник осады Трои, славящийся умом, хитростью, изворотливостью и отвагой.
1. Вот как унизительно говорил сам о себе в 1573 году Иван Грозный в Послании в Кирилло-Белозерский монастырь: “А я, пес смердящий, как могу учить и чему наставлять… Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, хищениях и ненависти…” (С. Перевезенцев, “Тайна Ивана Грозного”, Роман-газета, 1999 г., № 12, стр. 79.)
В 21 веке из 195 стран на земле 106 отменили смертную казнь.
От Москвы до озера Лаче в Архангельской области, места ссылки неугодных лиц, насчитывается около тысячи путевых верст.
В “Правде Ярослава” – письменном законодательном судебнике, составленном в Киевской Руси приблизительно в 1016 году, в статье под номером восемь говорилось о том, что за нанесения лицу оскорбления в виде повреждения усов или бороды, на оскорбителя налагался штраф – по 12 гривен за усы или бороду… Прошло 584 года, когда однажды московский воевода Бельский неуважительно отозвался о московском царе Борисе Годунове, что, естественно, дошло до ушей государевых. Состоялся суд. Воевода был признан виновным и, привязав его к позорному столбу, по волосинке выщипали у него всю бороду.
В 1903 г. возле деревни Шары в районе Светлояр-озера, где утонул град Китеж, жители были напуганы треском и шумом. По сообщениям газет, обыватели-черемисы бросились в лес, откуда исходили непонятные звуки, и увидели, что посреди леса образовался провал земли в 200 квадратных саженей, настолько глубокий, что там бесследно скрылись большие деревья. Впоследствии ученые выяснили, что район озера лежит в узле пересечения двух глубинных разломов. (В. Мезенцев, Энциклопедия чудес, М., 1988 г.)
По сей день почитаемы следы, якобы, оставленные великими личностями. Отпечаток ступни Геракла в скале возле р. Тирас, древнегреческого названия р. Днестр. В Бирме, на Мандалайской горе – стопа Будды. В Мекке, неподалеку от Каабы след, который мусульмане приписывают пророку Ибрагиму (Аврааму). В Иерусалиме – следы ступней Иисуса Христа. В Тибете – стопа Цзонкабы, основателя ламанизма. На горе острова Цейлон – след, оставленный Адамом.
При исследовании специалистами хроно-аномалий, выяснилось, что в некоторых местах земли, в том числе и в излучинах крупных рек, как в знаменитой петле Волги района Тольятти-Самара, время временами заторможено. В эпицентре падения Тунгусского метеорита в 1908 г. замедление течения времени составило 0,18 секунд в час. В 1960 г. по наблюдениям Парижской обсерватории, Земля внезапно замедлила свое вращение на 0,85 миллисекунды в сутки. Затем ускорила свое движение, сокращая каждые 24 часа длительность суток на 3,7 микросекунды. (Источники: А.Войцеховский, Тунгусский метеорит, М. 2005 г., А.Горбовский, Загадки древнейшей истории, М., 1971 г.)
В 1991 году в ночь с и на 12 апреля, в 8оо метрах от города Сасово Рязанской области прогремел взрыв, образовав в земле яму – воронку глубиной 3,5 метра. Шириной 20 метров, длиной 28 метров. Почти идентичная травма земли произошла в апреле 1961 года в Ленинградской области, где на берегу Корб-озера образовалась воронка глубиной 3 метра, шириной 15 метров, длиной 27 метров.
Однажды князь киевский Изяслав Ярославин (1024–1078), сын Ярослава Мудрого, подъехал к воротам Киево-Печерского монастыря для духовной беседы с игуменом. Но привратник монастыря не открыл ворота, ответив, что по распоряжению игумена запрещено отворять монастырские врата до часа вечерни. “Но я же князь, – возразил Изяслав Ярославин, – неужели и мне не откроешь?” Привратник, конечно же, узнал князя, но ворот все равно не открыл. (Из Жития Феодосия Печерского.)
История беклемешевцев такова… В 1298 году ушел из Большой Орлы в Мещеру некий Бахмет. Сын его Беклемеш (по крещении Михаил) поставил в мещерском Андрееве-городке храм. А внук его пришел со своим полком в помощь к Дмитрию московскому биться супротив Мамая и пал смертью храбрых на Куликовом поле. (Н.И. Шишкин. История г. Касимова с древнейших времен. Рязань. 1999 г. стр. 201, 204)
В.Перхавко, Ю.Сухарев, Воители Руси 9-13 в. M. 2006 г. стр. 175–176.
Отсутствие знамени в нужную минуту решали остроумно подручными средствами. В эпической поэме “Шахнаме” (“Книга царей”) персидского поэта Фирдоуси (934-1024Г.Г.) описан военный стяг “Звезда Кавы”, названный по имени кузнеца, который восстал против тирана Заххака и в качестве знамени поднял на весте свой рабочий фартук.
В 71 году до нашей эры после разгрома восставших гладиаторов под руководством Спартака, в его обозе, кроме 5 знамен римских легионов и 26 полевых штандартов, обнаружили 5 фасций – связанных прутьев с воткнутыми во внутрь топориками – символами побед Спартака над профессиональными военными. (Г.Хефлинг, Римляне, рабы, гладиаторы, M. 1992, стр. 240.)
При Наполеоне Бонапарте в период военных действий на море между французами и англичанами, мятежные экипажи матросов английского королевского флота, спускали на кораблях государственные королевские флаги, а вместо них поднимали на реях синие матросские фуфайки. (И.Фирсов, Дважды плененный, М. 2004 г. стр. 119.)
Знаменитым лошадям, как и людям, оказывали почести прижизненно и посмертно. Римский император Гай Калигула для своего любимого коня по кличке “Быстроногий” построил конюшню из мрамора и ясли из слоновой кости.
Три с половиной тысячи лет назад царь Кипра послал египетскому фараону письмо с традиционным пожеланием: “Желаю здоровья Вам, Вашей семье и Вашим коням!” (В.И. Гершун, Беседы о домашних животных, М. 1992 г.)
В 1150 году владимиро-суздальский князь Андрей Боголюбский, сын Юрия Долгорукого, своего израненного коня, который вынес его из схватки и пал мертвым, похоронил в кургане на реке Стырь, правом притоке Припяти, и воздвиг коню памятник “комоньства ради” за конское мужество. (Н.М.Карамзин, История государства Российского, М, 1991 г.)
В 2004 году? вторично избранный президентом России В.В. Путин, при церемонии инаугурации – вступления в должность, стоя на подиуме в Андреевском зале Кремлевского дворца в Москве, произнес присягу, “держа руку на специальном экземпляре Конституции с обложкой красного цвета из кожи варана”.
В 1928 году во время Крымского землетрясения разразилась гроза и загорелось Черное море. Столбы пламени поднимались из волн на высоту 500 метров и горение продолжалось 12 часов. (Из статьи В.Рогожкина “Лисички? Море Черное зажгли?”, журнал “Свет”, № 2, 2010 г. стр. 75)
А. Богданов, Опальные воеводы, М. 2008 г. стр.282, 283.
В.В. Богословский, Петр Великий, М. 2005 г. стр.216, 374, 375.
На теле Будды присутствует 32 главных знака великого человека и 80 – второстепенных. Самый главный признак – священная “габала”, особое строение черепа без шва на затылке.
Не скоро пришло то время, чтобы окончательно освободиться Руси от “дани-подати” в любом виде, под любым названием. Даже в 1713 году во время переговоров России с Турцией об очередном “вечном мире”, Петр Первый получил от крымского хана требование о возобновлении выплаты дани. (Н.Н. Молчанов, Дипломатия Петра Первого, М. 1986 г. стр. 298.)
В 1167 г. германский король Фридрих Барбаросса, император Римской империи, не имея в достаточности войск для закрепления своих побед, был вынужден переодеться в чужую одежду, дабы избежать плена. (А.В. Шишов, Все войны мира, М. 2004 г. стр. 83.)
В 1346 году хан Золотой Орды долго осаждал крымский город Кафу (ныне – Феодосия), и лишь подбросив в город труп человека, умершего от чумы, взял Кафу.
Поприще – путевая мера неопределенной длины. По В.И. Далю: суточный переход около 20 верст. По Феодосию Печерскому: древнерусская мера длины близкая к версте. А что есть верста? Древняя – около двух километров. Верста мономахова – полтора километра. Коломенская – “от старых семисотных верст” (В.И.Даль). Во время Куликовской битвы верста состояла из тысячи саженей. А что такое сажень? Их тоже много: маховая сажень, косая сажень, тьмутара-канская, которой князь Глеб мерял море по льду от Тьмутаракани до Керчи в II веке. Казенная сажень – трехаршинная, аршин же – погонная мера в четыре четверти пяди. Пядь же – расстояние меж большим и указательным пальцем, а пядь с кувырком это прибавка двух суставов указательного пальца и равняется пяти вершкам. А один вершок сколько это?
Песнопевцы терпели страдания во все времена. Древнегреческий поэт Гесиод, живший в 7 веке до н. э., оказался прикованым в царстве мертвых к раскаленному медному столбу за провозглашение трезвой правды против красивой лжи. Баснописец Эзоп, мудрец и сатирик, живший в 6 веке до н. э. был сброшен со скалы за свой “эзопов язык”. Римский император Август выслал поэта Овидия за строптивость в самый отдаленный римский город при впадении реки Дунай в Черное море. Фракийского певца Орфея кикокские женщины-вакханки из ревности забили до смерти камнями. В средневековой Бухаре ослепили Руд аки за неугодные правителю вирши. Даниил, князь галицкий, расправляясь в 1240 году с инакомыслящими, не пощадил и “знаменитого певца Митуса, не желавшего из гордости служить князю”. Циркачи-скоморохи, известные на Руси с 1068 года, в 1648, 1657 г. подверглись жестоким гонениям со стороны церковной и гражданской власти за “глумы” – сатиру в своих музыкальных игрищах. От Церкви отлучили Л.Толстого. Пушкина и Лермонтова вынудили встать под пулю. Сколько погибло песнопевцев не своей смертью: Маяковский, Рубцов, Есенин, Клычков, Клюев…
“В поездках Сталина часто сопровождал охранник Туков. Он сидел на переднем сидении рядом с шофером и имел обыкновение в пути засыпать. Кто-то из членов Политбюро, ехавший со Сталиным на заднем сидении, заметил:
– Товарищ Сталин, я не пойму – кто из вас кого охраняет?
– Это что, – ответил Иосиф Виссарионович, – он еще мне свой пистолет в плащ сунул – возьмите, мол, на всякий случай!” (Феликс Чуев, “Ветер истории”, Роман-газета, М. 1999 г. № 14, стр. 8.).
А.И. Асов, “Тайны русских волхвов”, М. 2008 г. стр. 390.
Извлечение из “Артхашастры” – древнеиндийского трактата по управлению государством. Составлена в третьем веке до нашей эры. (Всеобщая история государства и права, М. 1999 г.)
В 1769 г. в описании природных ресурсов Рязанской губернии кроме торфа и железной руды фигурировала и “Мамонтова кость”. В 1985 г. был найден осколок бивня длиной около метра, который хранится под стеклом в музее г. Ряжска.
Петр Первый во время посещения Соловецкой обители привез из Москвы на Большой Заяцкий остров заранее срубленную церковь во имя Первозванного апостола, собрал церковь и освятил. (В.Ларионов, Скифская Русь, М. 2009 г. стр.441–444) В 1551 г. по повелению Ивана Грозного, в Устюге была срублена деревянная церковь и перевезена в разобранном виде в только что построенный г. Свияжск возле Казани. В 1782 г. Вознесенскую церковь, что находилась в рязанском селе Селезнево, решено было перенести в г. Спасск и перевозка была осуществлена “в целиковом виде на катках”. (Из публикации Н. Бочковой “Спасительный свет земли Спасской” в журнале “Панорама города”, № 19, 2010 г.)
Девиз на перстне Тимура – исторический факт. О порог справедливости правители спотыкались всегда. В письменном виде этот термин впервые упомянут в Законах вавилонского царя Хаммурапи, жившего в восемнадцатом веке до нашей эры: “Дать сиять справедливости в стране, чтобы погубить беззаконных и злых, чтобы сильному не притеснять слабого…” (О.Омельченко, Всеобщая история государства и права, ч. 1. М. 1999 г. стр.70.) К месту и высказывание Платона (427–347 г. до и. э.), греческого мыслителя, раба, ученика Сократа: “Лишь тогда избавятся государства от зла, когда волею благого случая сойдутся воедино сильная власть, мудрость и справедливость.” (Плутарх, Избранные жизнеописания, т.2. М. 1987 г. стр. 567.)