Апрельское утро. В прозрачной дымке отчетливо вырисовывались знакомые силуэты боевых кораблей, еще скованных льдом в гаванях. В дальний перезвон палубных склянок, в пение корабельных горнов настойчиво и ритмично вплеталась первая весенняя капель.

Всегда строгий и подтянутый Кронштадт жил обычной размеренной жизнью. По улицам, площадям и стенкам набережных шагали военные моряки; люди в штатском встречались реже.

Застывшие узкие каналы в обомшелом граните хранили память о давних петровских временах, а зачехленные орудия на стальных громадах линкоров и крейсеров, казалось, смотрели в завтрашний грозный день. На всем облике города-крепости лежала печать деловитости и мощи, славного прошлого и величия настоящего.

В это ясное золотое утро в начале апреля 1940 года я, как обычно, пришел с папкой и картами для очередного доклада к командующему Краснознаменным Балтийским флотом вице-адмиралу Владимиру Филипповичу Трибуцу.

В старинном кабинете все напоминало о флоте: и темно-синего, цвета волны, стены, и висевшие на них карты Балтийского театра, и потускневшие от времени картины морских баталий. Все здесь было знакомым и привычным. Знал я давно и хозяина кабинета — еще по учебе в военно-морской академии. Живой, энергичный, порывистый, он в это утро был как-то рассеян и задумчив.

Взглянув на меня, командующий скороговоркой, почти сухо проронил:

— Есть важные новости. Германия захватила Данию. Немцы высадили в Норвегии десант и оккупировали ее…

В наступившей тишине слышно было, как с крыши сорвались и упали на землю оттаявшие льдинки. Мерно и четко тикал маятник старинных часов.

Доклад мой был краток. Я сжато сообщил о том, как ремонтируются корабли, дал на подпись письма, указания флагманам по текущим делам. Комфлот подписал и, перебирая какие-то телеграммы, думал, видимо, о чем-то другом, пока еще далеком, но очень важном и тревожном.

О многом думалось и мне.

В сентябре 1938 года позорное Мюнхенское соглашение западных держав с Гитлером развязало ему руки для дальнейших агрессий. Оккупировав вскоре Чехословакию он в марте 1939 года захватил у Литвы Клайпедскую область и немедленно приступил к созданию там военно-морской базы. Это было прямой угрозой нашему стратегическому положению на Балтике и не могло не беспокоить Советское правительство, твердо решившее защищать национальную независимость Прибалтийских государств и свои северо-западные границы от фашистской агрессии. Однако буржуазные правители Эстонии, Латвии, Литвы при поддержке западных держав грубо отвергли все предложения о помощи и гарантии со стороны СССР. Мало того, в июне того же года, вопреки нашим предупреждениям и закону о нейтралитете, ими были подписаны дружественные договоры с гитлеровской Германией. В Таллин, Ригу, Каунас зачастили гости из Берлина, в частности начальник штаба сухопутных сил Германии Гальдер и начальник фашистской разведки Канарис.

Западные руководители науськивали Гитлера на Советский Союз. Но фюрер в первую очередь замышлял тогда захват Польши и удары по Франции и Англии. Преждевременное вторжение в Прибалтику могло сорвать эти планы. Советско-германский договор о ненападении, заключенный в августе 1939 года, спутал карты местных фашистских заправил, рассчитывавших на военную помощь Германии. Правительства Прибалтийских государств вынуждены были в сентябре — октябре того же года подписать с Советским Союзом предложенные им договоры о взаимной помощи. Мы получили возможность базировать соединения флота в портах Таллин, Палдиски, Рига, Виндава (Вентспилс) и Либава (Лиепая). Нашей авиации был предоставлен ряд аэродромов. Договоры давали нам право для защиты баз и островов создавать систему береговой обороны. Советской Армии разрешалось иметь свои гарнизоны в ряде районов Прибалтики.

Финское же правительство под нажимом Германии всячески затягивало аналогичные переговоры, спровоцировало войну с СССР и, только понеся в ней полное поражение, приняло в марте 1940 года все наши требования. К нам отошли острова средней и восточной части Финского залива. Полуостров Ханко передавался СССР в аренду. Сухопутная граница с Финляндией отодвигалась к западу от Выборга.

Отныне вход в Финский залив надежно перекрывался многослойным огнем наших береговых батарей, создававшихся на Даго (Хиуме), Оденсхольме (Осьмуссаре) и ряде других островов Финского залива и на полуострове Ханко. Открытый «коридор» через Балтийское море и Финский залив на Ленинград, таким образом, брался под надежную охрану.

Длительная и упорная борьба за мирное решение вопроса о безопасности наших северо-западных границ, казалось, закончилась полной победой советской политики.

Трудящиеся Прибалтики приветствовали заключение договоров с СССР и требовали дальнейшего сближения со своим великим восточным соседом. Это пугало профашистские элементы в правительствах Эстонии, Латвии, Литвы. Они усиливали экономические связи с Германией, закупали у нее оружие, принимали все меры к тому, чтобы умалить значение договоров с СССР. На секретных совещаниях начальников генеральных штабов Прибалтийских стран с представителями высшего германского командования обсуждались мероприятия, направленные против нашей страны; в прессе появлялись разнузданные антисоветские статьи. Стали «пропадать» отдельные наши военнослужащие, проводились многочисленные репрессии против лиц, принимавших участие в обслуживании частей Красной Армии и Флота. Местные власти чинили нам затруднения в расквартировании команд на берегу и в базировании кораблей.

И в Таллине, и в Либаве мне неоднократно доводилось быть свидетелем подобных «дипломатических» осложнений.

Однажды с рейда в свежий ветер возвращался в Таллин наш буксир с баржей. Опасаясь навалиться на боевые корабли в отведенной нам по договору тесной гавани, капитан буксира правильно решил отстояться в торговом порту. Тотчас же в кабинете нашего старшего морского начальника контр-адмирала В. А. Алафузова раздался телефонный звонок.

— Господин адмирал, — говорил помощник военного министра Эстонии, — ваш буксир встал у не отведенного вам причала…

Положив телефонную трубку, адмирал вздохнул:

— По каждому пустяку готовы скандалить. Вчера кто-то из матросов на дворе казармы взял якобы не то полено — немедленно звонок из военного министерства. И так по любому поводу…

Между тем наши Вооруженные Силы пунктуально соблюдали все условия договоров, и Советское правительство справедливо требовало того же от правительств Прибалтийских государств. Но его неоднократные обращения к ним по этому поводу ни к чему не приводили. Мало того, нам стало известно, что генштаб Эстонии передавал финнам разведывательные сведения о нашем флоте и армии и даже организовал отправку «добровольцев» в Финляндию, начавшую в 1939 году военные действия против СССР.

Профашистские клики Эстонии и Латвии требовали еще большего: открытого участия в войне на стороне Финляндии. Так понимался правящими кругами Прибалтийских стран закон о нейтралитете и договор о взаимной помощи с СССР.

Захват немецкими войсками Дании и Норвегии, о чем сообщил мне апрельским утром вице-адмирал Трибуц, еще более осложнял положение на Балтике и у наших северо-западных границ. Было над чем задуматься…

Все действия правительства гитлеровской Германии никак не говорили о миролюбии, о желании честно соблюдать обязательства, взятые на себя по договору с СССР.

Фашистская разведка, особенно воздушная, стала явно наглеть, вылазки ее все более учащались. И мы страшно жалели, что не имеем права вести зенитный огонь по немецким самолетам-разведчикам, появлявшимся над территорией Латвии и Эстонии. Стрелять по ним разрешалось лишь в пределах старой границы СССР, то есть только к востоку от Нарвского залива.

Профашистская политика буржуазии встречала все более резкое сопротивление трудящихся Прибалтийских стран. Они настойчиво требовали создания правительств Народного фронта. Под этим лозунгом проходили массовые политические демонстрации и стачки. Движение народных масс возглавляли коммунисты, вышедшие из подполья; в защиту кровных национальных интересов выступали левые социалисты и прогрессивные общественные организации.

Но наглели местные фашисты. Окрыленные двуличной, вероломной по отношению к СССР тактикой Гитлера, они ждали ввода германских солдат в Прибалтику, рвались к власти. Правящие круги Эстонии, Латвии, Литвы потворствовали им. Становилось очевидным, что наша северо-западная граница все еще ненадежно прикрыта. Это переполнило чашу терпения Советского правительства. 14 июня 1940 года Литве, а через два дня Эстонии и Латвии были предъявлены требования сформировать такие правительства, которые могли бы обеспечить выполнение всех пунктов договора о взаимной помощи. Кроме того, мы потребовали пропустить на территорию Прибалтийских государств достаточное количество наших войск, чтобы пресечь все фашистские происки против национальной независимости прибалтийских народов и боеспособности советских гарнизонов.

Профашистские главари бежали в Германию. В республиках Прибалтики, в том числе и в Эстонии, созданы были правительства Народного фронта.

А данные нашей разведки были все более тревожными. В финские порты прибывали германские подводные лодки, торпедные катера, тральщики, минные заградители, сторожевые корабли, миноносцы. Ударная немецкая авиация заняла ряд южных и восточных аэродромов Финляндии.

Однажды фашистский гидросамолет кружил над Либавой. У него Закапризничал мотор, и летчик посадил машину на воду, почти у самого порта. Попытки немцев завести мотор не удались. К самолету подошел советский катер. Летчики были арестованы, все документы и карты у них отобраны, а самолет прибуксирован к берегу. О случившемся немедленно сообщили в Москву. Каково же было наше общее удивление, когда примерно через час комфлот получил по телефону приказание — оказать летчикам полное содействие в ремонте мотора, снабдить их горючим и продовольствием, ничего у них не отбирать, накормить, из-под стражи немедленно освободить и отпустить на все четыре стороны!

Приказание, конечно, пришлось выполнить. Немцы плотно пообедали, поблагодарили нас за ремонт и помощь и к вечеру, «взмахнув крылом», уже были дома.

Нелегко было нашим политработникам объяснять людям такое благодушие стремлением не осложнять отношений с Германией. Ведь в районе той же Либавы наши пограничники в середине июня наблюдали простым глазом большие танковые учения по ту сторону границы. Стало известно, что в Мемеле сконцентрировано до четырехсот немецких танков…

И в штабе флота, и в кают-компаниях кораблей командиры живо обсуждали события последних дней. Из Ленинграда без причины срочно уехала большая группа немецких морских инженеров, наблюдавших за достройкой корпуса корабля, купленного нами в Германии. Затем без каких-либо вразумительных объяснений прекращены были технические поставки для этого корабля. Наконец, стало известно, что все германские пароходы срочно покидают ленинградский порт и после 14 июня прихода к нам транспортов из Германии больше не ожидается.

Тем более странным казалось появление на улицах Таллина нескольких фашистских офицеров в полной форме. «В чем дело?» — без конца спрашивали нас по телефону.

Приходилось спокойно разъяснять, что с разрешения наших властей на остров Эзель прибыла немецкая шхуна для перевозки в Германию праха немецких солдат, захороненных там когда-то в далеком прошлом.

Конечно, при этом соблюдались правила пограничного режима, но само присутствие фашистов в те дни на Эзеле (Сареме) было совсем нежелательным. Во многих местах острова шло усиленное строительство батарей береговой обороны, подвозились для этого в большом количестве необходимые материалы и детали, прокладывались дороги. Скрыть все это от опытного глаза разведчика, открыто следовавшего через весь остров в Таллин, конечно, было невозможно.

И Военный совет и штаб флота видели и понимали, что Германия теперь уже открыто готовится к войне с Советским Союзом. Надо было глядеть в оба. С 16 июня мы установили корабельный дозор на входе в Финский залив и на линии мыс Тахкуна — Ханко. По настоянию начальника минно-торпедного отдела тыла капитана 2 ранга Попика прибуксировали из Кронштадта блокшив — старый корабль, переоборудованный под плавучий склад, — с запасом мин заграждения. Боевую готовность наших двух минных заградителей мы проверяли с особой тщательностью. На складах шли неутомимые тренировки. Моряки учились быстро грузить мины на корабли.

Заблаговременно была разработана и утверждена вся система конвойной службы. Это было крайне важно, ибо Моонзундские острова и военно-морская база Ханко снабжались только морским путем. Не меньшую роль играли морские пути, связывавшие наши новые базы в Прибалтике с тылом флота на востоке, с Кронштадтом.

Решено было соединения подводных лодок комплектовать однотипными кораблями. Строящиеся и капитально ремонтирующиеся лодки свели в отдельную бригаду. Все это значительно облегчало управление подводным флотом.

Тихий Таллин рано погружался в ночную дремоту, нигде в окнах уже давно не видно света, только до поздней ночи ярко блестел огнями большой дом штаба флота.

Подолгу засиживались у меня в кабинете мои ближайшие помощники — оператор Григорий Ефимович Пилиповский, начальник боевой подготовки флота Сергей Валентинович Кудрявцев и мой заместитель Николай Алексеевич Питерский. Часто захаживал к нам по вечерам и заместитель начальника управления политпропаганды бригадный комиссар Василий Васильевич Карякин, всегда спокойный и сосредоточенный. Мы все ценили его большую эрудицию, искренне его уважали. В наших поздних беседах подытоживалось сделанное и вновь и вновь вставал вопрос: готов ли флот к надвигающимся грозным событиям?

Как я уже говорил, с вхождением в августе 1940 года республик Прибалтики в состав СССР стратегическая обстановка на Балтийском море для нас улучшилась. Однако, чтобы реализовать все наши стратегические преимущества, требовалось прежде всего время. В Либаве, Виндаве, Риге, Палдиски и Таллине, а также на островах Моонзундского архипелага, острове Гогланде, на Ханко и в Выборгском заливе надо было построить базы флота и создать им надежную артиллерийскую оборону с моря и с воздуха. Все это грандиозное строительство намечалось по плану завершить в 1943–1946 годах, и совершенно очевидно, что к июню 1941 года могла быть осуществлена лишь его небольшая часть. Широкого размаха требовало строительство аэродромов для флотской авиации. До полной реализации всех этих планов было еще далеко, и флот, развернутый соответственно новой обстановке, опирался пока на совершенно не оборудованные базы, не имевшие к тому же никакой сухопутной обороны.

В предвоенные годы, после XVII съезда партии, советский Военно-Морской Флот был на подъеме. За один только 1940 год было построено сто боевых кораблей, а в 1941 году на различных заводах страны находились в постройке 269 боевых кораблей различных классов; часть их успела войти в строй перед самой войной. Крейсера строились главным образом для Черного моря и Тихого океана. Балтика же получала большую часть эскадренных миноносцев и торпедных катеров.

К сожалению, меньше всего строилось тральщиков и сторожевых кораблей. Отставали мы в части трального дела, акустики и радиолокации, а ведь в прошлом минное дело в русском флоте находилось на высоком уровне, у русских минеров учились иностранные моряки. Не хватало флоту вспомогательных судов, водолеев, танкеров, транспортов, буксиров и даже барж. На весь флот мы имели только четыре танкера и два водолея.

Береговая оборона новых западных районов получала от промышленности отличные орудия всех калибров, а также приборы управления огнем. Батареи наши строились, как правило, вне населенных пунктов — на островах и побережье, где не имелось дорог, что всегда было связано с очень трудоемкими подготовительными работами. Новые флотские базы не имели необходимого количества зенитной артиллерии. Не были они обеспечены ремонтными средствами и топливными складами.

Много времени требовалось на освоение новых кораблей и береговых батарей, на обучение их личного состава. И конечно, к началу войны далеко не все из них были доведены до боевого совершенства. Но к лету 1941 года все же основные соединения Балтийского флота были хорошо подготовлены и оснащены вполне современной техникой и оружием. Так обстояло дело на эскадре, которой командовал контр-адмирал Д. Д. Вдовиченко, в отряде легких сил под командой контр-адмирала В. П. Дрозда, в бригадах подводных лодок капитана 1 ранга Н. П. Египко и капитана 2 ранга А. Е. Орла, также в бригадах торпедных катеров, которые возглавлялись капитанами 2 ранга В. С. Чероковым и В. А. Соломатиным, и в ряде других соединений. Несмотря на слабость зенитной артиллерии, наши корабли были, лучше немецких. В этом все убедились после первых же боевых столкновений.

Отличными, хорошо обученными кадрами располагала и авиация Балтийского флота, которой командовал генерал-майор В. В. Ермаченков. Но с ее материально-техническим оснащением обстояло намного хуже. Хотя в 1940 году она значительно пополнилась, но главным образом самолетами устаревших типов. Новые бомбардировщики и истребители, созданные к тому времени советской промышленностью, стали понемногу поступать в части только в 1941 году. К началу войны летный парк Балтики все еще состоял в большинстве своем из устаревших машин, причем ударных самолетов было в нем менее четверти. Недостаток истребителей во флотской авиации значительно ограничивал действия кораблей в море в отдалении от берегов. К тому же восемьдесят процентов воздушных сил Балтики еще оставалось на, старых восточных аэродромах, удаленных и от новых баз флота и от вероятных районов морских операций. 10 апреля 1941 года я доносил начальнику Главного Морского штаба после очередного нарушения наших воздушных границ: «Зенитная артиллерия не достает до немецких самолетов, а истребители отстают по скорости». Это был крик души.

У нас были замечательные люди. Многие из них прошли суровую проверку в войне с белофиннами. Ряды моряков надежно цементировались мощной партийной организацией флота. Единству тактического мышления командного состава во многом способствовали новый Боевой устав флота и Наставление по ведению морских операций, изданные в предвоенные годы. В этих основных оперативно-тактических документах концентрировались многолетний опыт наших кадров и проверенные жизнью теоретические положения советского военно-морского искусства.

О силах нашего вероятного противника на Балтийском театре мы располагали довольно точными сведениями и легко могли сопоставить его возможности с нашими.

В июне 1941 года в немецких базах Балтийского моря и в Норвегии находились один линкор, четыре крейсера, тридцать четыре миноносца, около восьмидесяти подводных лодок и большое количество торпедных и сторожевых катеров. К этому надо добавить 71 боевой корабль флота Финляндии, имевшего два броненосца береговой обороны, пять подводных лодок, минные заградители и торпедные катера.

Как видите, силы немалые, хотя бывшие фашистские адмиралы в своих мемуарах и пишут сейчас, что Гитлер якобы не предполагал держать на Балтике мощный флот.

Фашистский флот располагал разветвленной сетью баз, вполне оборудованных и хорошо прикрытых системой морских и зенитных батарей.

А наши новые базы в Прибалтике совершенно не были готовы к приему и обслуживанию флота. Беспокоились мы и за важнейшую морскую коммуникацию Кронштадт — Таллин. Проходила она по сравнительно узкому, вытянутому с запада на восток Финскому заливу. Весь северный его берег от Выборга принадлежал Финляндии. Побережье это изрезано густейшей сетью шхер с большим числом закрытых бухт, оборудованных портов и баз. Внутренние шхерные фарватеры, невидимые с моря, обеспечивали скрытый маневр финскому флоту и возможность внезапного появления его на наших коммуникациях.

Мы же не располагали укрытыми от наблюдения с моря фарватерами. Навигационные опасности (банки, мели, острова) ограничивали плавание в заливе лишь строго определенными курсами. На нашем южном берегу мы не имели ни портов, ни бухт для хотя бы временного, но надежного укрытия кораблей на переходе.

Нам было ясно, что мы должны быть начеку. Вот почему далеко за полночь светились окна штаба.

Вплотную к нашему зданию примыкал Дом управления политпропаганды КБФ. Начальником его был тогда старый балтийский моряк, опытный политработник Петр Иванович Бельский. Всегда спокойный, жизнерадостный, остроумный, он умело наладил совместную работу этих двух ведущих органов управления флота. Все вопросы решались совместно, дело спорилось.

Командующий приказал мне детально проверить подготовленность флагманского берегового командного пункта, заранее оборудованного за городом в укрытом месте. Почти целый день пробыли мы там с начальником связи флота полковником Зерновым и офицером штаба капитаном 2 ранга Богдановым. Командный пункт, все его линии связи: радио, телеграф и телефон — были в полной готовности. Туда завезено было все необходимое, вплоть до топлива для кухни. Штабы военно-воздушных сил и береговой обороны получили приказание провести без шуму подобную же проверку своих командных пунктов.

Спустя несколько дней я вылетел в Ленинград, чтобы согласовать некоторые вопросы со штабом Ленинградского военного округа. Начальника штаба генерал-майора Д. Н. Никишева я застал в возбужденном состоянии.

— Вы посмотрите, что делается! — Держа в руках несколько только что полученных телеграмм, он подвел меня к карте: — Вот здесь по всей границе финнами убраны пограничные столбы, наши повалены и поломаны. Финские пограничники и все местное население ушло в глубь страны… Граница открыта… Это же война!

В кабинет беспрерывно входили офицеры, звонили телефоны. Люди были заняты. Я постарался побыстрее закончить дела.

Наш гидросамолет МБР-2 не спеша летел над гладью залива. В небе ни облачка. Слева и справа видны берега, но берег правый — финский — уже не казался уютным и приветливым.

Благополучно сев на морском аэродроме и быстро добравшись до штаба, я доложил Военному совету флота, что в штабе Ленинградского военного округа нет сомнений в реальности войны. Во время моего доклада поступило донесение, что с утра над Либавой и ее окрестностями опять беспрерывно летают на небольшой высоте нацистские самолеты. Пограничники сообщали, что концентрация немецких войск на границе продолжается.

В приемной меня ожидал моложавый подполковник— начальник штаба отряда пограничных войск. Лицо его озабочено. Войдя в кабинет, он доложил, что в последние дни задержано небывалое количество нарушителей границы.

— И с неба сыплются, и пешим ходом проникают, и из-под воды вылазят! Ловим и организованные банды, иногда переодетые в нашу форму. Имеют задачу нарушать средства связи, взрывать мосты и дороги, убивать наших офицеров. А сегодня, — продолжал подполковник, — привели перебежчика-эстонца, твердит одно: «фашисты через два дня нападут на Советы». Если, говорит, я наврал, расстреляйте меня на третий день!

О том же предупреждали нас в последние дни разными путями и из различных мест. Мы получали письма от людей, видимо искренне желавших Советской стране добра. Наши самоотверженные друзья с опасностью для жизни переходили границу, чтобы предупредить о надвигающейся беде. Мой старый сослуживец, капитан 1 ранга М. Воронцов — наш военно-морской атташе в Германии, сообщил о том же в Москву по дипломатической линии.

Мы по своей инициативе предприняли некоторые меры. Запомнился мне день 19 июня 1941 года, когда Военный совет Балтийского флота решил привести флот в повышенную оперативную готовность. Записав в рабочую тетрадь указания командующего, я хотел уже уходить, но адмирал меня задержал. Он позвонил в Москву и вызвал Народного комиссара Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецова.

— Товарищ Нарком, — говорит Трибуц, — у меня сложилось мнение, что нападение Германии возможно в любой час. Надо начинать ставить заграждения, иначе будет поздно! Считаю необходимым повысить оперативную готовность флота… — Положив трубку, адмирал облегченно вздохнул. — С повышением оперативной готовности флота согласился, но… приказал быть осторожными, не лезть на провокации. А с постановкой мин велел подождать. Давайте действовать!

Я пулей полетел к себе. Меня уже ждал начальник оперативного отдела Г. Е. Пилиповский.

— Ну как?

— Все в порядке, объявляйте готовность номер два.

Через несколько минут наш штабной дом был объят деловой суетой. Готовность номер два — это еще не боевая тревога, но делать надо было многое. Во дворе гудели автомашины. Командиры так называемого первого эшелона штаба торопливо выносили чемоданы и портфели с оперативными документами. Матросы грузили имущество. Все делалось быстро, бегом, ибо для перехода на береговой командный пункт существовал определенный норматив времени. Люди понимали, что это уже не учебная тревога.

На командные пункты переходили все штабы и учреждения флота. Тылы готовились к снабжению кораблей всем необходимым.

У нас состоялось короткое партийное собрание. Коммунисты штаба обсудили свои задачи. Обстановка была сложной, явно пахло порохом. Объяснять это товарищам не требовалось. Секретарь парторганизации напомнил о бдительности. Фашистская агентура уже распускала по городу самые нелепые слухи, пытаясь прежде всего воздействовать на семьи военнослужащих и посеять в их рядах панику. Получил и я анонимные подлые письма, по стилю и слогу написанные явно нерусской рукой. «Пятая колонна» поднимала голову.

На собрании выступили почти все коммунисты штаба — и командиры, и матросы. Гнев и ненависть к врагу, готовность отдать жизнь за любимую Родину, за нашу партию звучали в каждом слове. Глубочайшей верой в правоту нашего дела, в великую мощь страны социализма были наполнены сердца.

— Заверяем партию, что пощады врагу не будет. Если фашизм рискнет на нас напасть, то в наших водах он найдет свою гибель! — так закончил свою краткую речь старшина 1-й статьи Ивакин, скромный, голубоглазый крестьянский паренек. Как он был суров и величав в эти минуты!

Звезды уже гасли в светлом ночном небе над Балтикой, когда мы расходились с собрания. Нагретая июньским солнцем земля дышала теплом. Не верилось: неужели завтра война?

В 16 часов 15 минут Краснознаменный Балтийский флот перешел на оперативную готовность номер два.

20 и 21 июня прошли относительно спокойно, в море обнаружено было даже значительно меньше немецких торговых кораблей, и шли они почему-то без охранения. Настораживало, однако, сообщение, что некоторые советские пароходы задержаны при выходе из германских портов под разными «деликатными» предлогами: то затянулось оформление документации, то портовое начальство попросило взять дополнительный незначительный груз.

Наши планы всегда предусматривали, что оборонительные минные заграждения надо ставить немедленно при возникновении угрозы войны, чтобы упредить противника и преградить его подводным лодкам и минным заградителям доступ в Финский залив. Это касалось и подходов к Моонзундским островам, базам и входу в Рижский залив. Однако нам категорически запрещали постановку мин без особого разрешения. Не раз пришлось и мне по этому поводу вести телефонные разговоры с заместителем Наркома ВМФ адмиралом Л. М. Галлером.

— Товарищ Пантелеев, будьте во всем осторожны, — неизменно напоминал он. — Какие вы там задумали мины ставить? Не поддавайтесь провокациям и, пожалуйста, не шумите раньше времени.

Раньше времени… А может, уже поздно?.. В течение всего дня 21 июня из Ханко и Риги командующий флотом получал доклады и донесения, проникнутые желанием дать провокаторам крепко по рукам. Командир Либавской военно-морской базы капитан 1 ранга М. С. Клевенский настойчиво просил разрешения открыть хотя бы предупредительный огонь по немецким самолетам, появляющимся над базой. Командующий дал телеграмму всем командирам соединений. В ней указывалось, что провокации фашистов в районах наших военно-морских баз и в территориальных водах не прекращаются, что необходимо повысить бдительность и усилить боевую подготовку. «Меньше говорить о военной опасности, а больше делать, чтобы поднять боеспособность кораблей» — такими словами заканчивалась телеграмма. Эти указания комфлота пришли на корабли, стоявшие в Либаве, на рассвете 22 июня — в момент, когда их уже бомбила немецкая авиация.

Тревожные донесения следовали одно за другим. Мы уже знали, что Финляндия объявила мобилизацию. С минуты на минуту ждали по телефону или телеграфу грозного слова — война!

Около полуночи меня срочно вызвал командующий. «Свершилось!» — мелькнула мысль. В его кабинете уже находился член Военного совета флота дивизионный комиссар М. Г. Яковенко. Вице-адмирал Трибуц сидел, откинувшись в кресле, и нервно постукивал по колену длинным карандашом. Только это и выдавало его волнение.

— Сейчас говорил по телефону с Наркомом, — сказал он мне без всяких предисловий. — Сегодня ночью надо ожидать нападения на нас Германии.

Я бегом вернулся к себе, и через несколько минут необходимые указания уже передавались на соединения флота, в штаб авиации и начальнику тыла.

В 23 часа 37 минут 21 июня 1941 года на Краснознаменном Балтийском флоте была объявлена оперативная готовность номер один. И это еще не означало войну, но уже обязывало огнем отражать любое нападение. На подходах к главной базе флота дополнительно установили ближний корабельный дозор. Первым вышел на линию базовый тральщик «Крамбол». А на море и в воздухе казалось все спокойно: тревожных донесений было меньше, чем в прошлые дни. «Затишье перед бурей», — невесело шутили дежурные офицеры штабных постов. В ту ночь никто не ложился, никто не спал. Береговой флагманский командный пункт (БФКП), куда в полночь перебрались в полном составе Военный совет и штаб флота, находился у взморья. Здесь, вдали от города, было совсем тихо. С моря веяло сыростью и прохладой, с близких полей доносился аромат некошеных трав. Белая июньская ночь незаметно переходила в утренние сумерки.

В 1 час 40 минут 22 июня я донес начальнику Главного Морского штаба:

— Флот и базы переведены на оперативную готовность номер один.

По ходу событий уже чувствовалось, что в ближайшие дни флот будет сконцентрирован в Риге и Таллине. Туда необходимо было срочно завезти дополнительное количество топлива. Начальник тыла флота генерал-майор Митрофан Иванович Москаленко доложил командующему свои расчеты. Тут же в полночь запросили у Наркома разрешение танкеру «Железнодорожник» с полным запасом мазута, принятым в Либаве, немедленно следовать в Усть-Двинск (Даугавгрива), а танкеру № 11 — из Кронштадта в Таллин. Уже к двум часам пришло из Москвы согласие; одновременно нам позволено было расходовать мобилизационные запасы.

Командиру Либавской базы я передал приказание командующего: все оставшиеся подводные лодки типа «М», кроме дозорных, перевести немедленно в Усть-Двинск, а остальные — в Виндаву. Командиру же военно-морской базы Ханко приказано было все подводные лодки и торпедные катера перевести в Палдиски. Это предусматривалось нашими планами.

В Таллине стояло несколько новых кораблей, почти закончивших свои государственные испытания. Их решено было принять в состав флота и утром поднять на них Военно-морской флаг. Менее готовые корабли срочна направлялись в Ленинград на заводы. Судостроители, конечно, возмутились. Они привыкли к тому, что командование флота принимает все зависящие от него меры для обеспечения заводских, а тем более государственных испытаний новых кораблей. А сегодня вдруг, да еще ночью, лаконичное приказание: «Все испытания прекращаются — немедленно следуйте в Ленинград». Пришлось мне отправиться на корабли и разъяснить главному сдатчику инженеру А. В. Сидоренко обстановку. Все корабли благополучно дошли до своих заводов и уже в ходе войны были приняты флотом.

Наши дозоры что-то молчат. Значит ли это, что в море все спокойно?

Около часу ночи поступила телеграмма от Наркома ВМФ. Она предупреждала, что в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немцев, которое может начаться с провокационных действий. Поэтому Нарком требовал бдительности, осторожности и снова предупреждал: не поддаваться провокациям. Телеграмма запрещала разведку в чужих водах и любые активные действия без разрешения Москвы, в том числе и постановку оборонительных минных заграждений.

В воскресенье, 22 июня, в 4 часа утра упали первые бомбы на наши города и военно-морские базы. Полчища врага вторглись на советскую землю…

В 4 часа 50 минут нам сообщил из Либавы капитан 1 ранга Клевенский:

— Бомбы упали на военный городок и в районе аэродрома. Особых повреждений нет…

Донесение капитана 2 ранга Ф. В. Зозули из Кронштадтской базы: «Сброшено шестнадцать мин на входе на Кронштадтский рейд. Фарватер остался чистым…»

Телефоны продолжают звонить, сообщают о замеченных силуэтах неизвестных кораблей, об обнаруженных перископах подводных лодок, о сброшенных парашютистах, о воздушных десантах — о чем только не доносили в ту первую ночь войны, в ее первые часы! Это был не поток, а водопад донесений! Все их надо было проанализировать, отобрать достоверное от вымысла — и как можно скорее, ибо на войне время — это все!

Как Известно, Гитлер решил напасть на Советский Союз в 4 часа 22 июня, но некоторые его генералы отошли от немецкой пунктуальности, нарушили приказ своего фюрера и начали боевые действия раньше установленного срока.

Начальник штаба Кронштадтской базы капитан 2 ранга Ф. В. Зозуля доносил, что наш транспорт «Луга», шедший из Ханко, был на подходе к Кронштадту неожиданно обстрелян фашистскими самолетами в 3 часа 30 минут. Корабль получил двадцать пробоин, среди экипажа есть раненые.

Трагичнее сложилась судьба латвийского парохода «Гайсма», шедшего в Германию с лесом. Еще в 3 часа 20 минут, находясь у шведского острова Готланд, он был без всякого предупреждения обстрелян с четырех фашистских катеров, а затем дважды торпедирован. Взрывной волной большая часть экипажа была выброшена за борт. Фашистские катера расстреливали моряков, плававших в воде, смертельно ранили капитана и многих членов экипажа. Но команда вела себя героически. Радист Степан Савицкий в последний момент успел передать в эфир радиограмму: «Торпедирован. „Гайсма“ тонет. Прощайте». Двадцать четыре человека, среди них были раненые, на спасательном вельботе через четырнадцать часов достигли нашего берега у маяка Ужава. Там похоронили капитана судна коммуниста Николая Георгиевича Дувэ, тело которого моряки доставили на родную землю.

Позвонил командир Либавской военно-морской базы капитан 1 ранга М. С. Клевенский. Доложил:

— Наши войска отходят на север. Сильный напор танков. Беспрерывные удары по пехоте с воздуха. До самой Либавы по пути отхода нет оборудованных позиций… В восемь часов противник занял город Паланген. Сейчас враг в тридцати километрах от Либавы. Мы готовы к обороне…

По тону доклада чувствовалось, что Клевенский ошеломлен таким развитием событий. Мы тоже были обескуражены. Оборона базы с суши планами возлагалась на сухопутные части, и мы считали, что если и дойдет дело до этого, то армейцы отразят удар…

Командующий флотом вызвал меня и начальника оперативного отдела, потребовал еще раз доложить, что в данный момент находится в Либаве. Мы перечислили: кроме двух 130-миллиметровых батарей, оборонявших с юга и с севера подходы к порту, там имеется 180-миллиметровая железнодорожная. батарея. С воздуха базу прикрывают шесть батарей ПВО и 148-й истребительный авиаполк Прибалтийского военного округа. С сухопутного направления Либаву обороняет 67-я стрелковая дивизия 8-й армии под командованием генерал-майора Н. А. Дедаева. Эта дивизия сильно растянута по побережью.

— Ну а чем Клевенский может помочь дивизии?

— В его распоряжении полуэкипаж, пулеметная рота и курсанты военно-морского училища ПВО, — доложил Пилиповский.

Комфлот задумался.

— Не густо. А какие корабли там остались?

— После ухода первой бригады подводных лодок в базе еще осталось пятнадцать лодок, из них шесть в ремонте, пять должны уйти в Усть-Двинск, а три «малютки» и «Л-3» несут дозорную службу.

Я добавил, что в либавском порту ремонтируется эсминец «Ленин» и стоит не менее восемнадцати транспортов. Кроме того, в строю находятся шесть торпедных катеров, двенадцать малых катеров-охотников, тральщик «Фугас». На озере Дурбе базируется 43-я морская авиаразведывательная эскадрилья самолетов МБР-2.

— Ясно, — сказал командующий, — проверьте, чтобы все лишние корабли ушли в Виндаву и Усть-Двинск.

Связь с Либавой то и дело прерывалась. У нас было много забот — бои шли в море и над морем. Но мысли все время возвращались к Либаве.

Михаил Сергеевич Клевенский, я не сомневался, сделает все от него зависящее. Совсем недавно мы с ним проверяли морскую оборону базы на учении, в динамике. Тогда все было хорошо. Но хватит ли сейчас сил и средств, чтобы противостоять врагу?

Вечером М. С. Клевенский снова к нам прорвался по ВЧ:

— Слышу близкую артстрельбу. Наша южная батарея уже давно ведет огонь по противнику. Весь день нас бомбят… Сейчас начался двадцатый налет… Четыре наши подводные лодки заняли позиции в море по плану морской обороны. Тральщик «Фугас» ставит мины. Ушли в Усть-Двинск шесть подлодок и в Вентспилс — восемь транспортов. Десять кораблей пока оставил в базе.

На этом телефонная связь с Либавой надолго прекратилась.

Комфлот звонил в Ригу и Москву, пытаясь выяснить, положение 8-й армии, но сколько-нибудь ясной картины так и не удалось составить.

Как мы узнали позже, уже к вечеру 22 июня гитлеровские войска подошли к южным окраинам Либавы. Огнем батарей базы и героическим сопротивлением нашей пехоты фашисты были остановлены на рубеже реки Барта в пятнадцати километрах от города. Сообщила нам об этом Москва. Командующий флотом сначала обрадовался, а потом помрачнел.

— Фашисты разбомбили армейский аэродром. Истребительный авиаполк успел с него куда-то перелететь. Командир полка и донес об обстановке в Либаве. Ясно?

— Ясно-то ясно, но, значит, база осталась без истребительного прикрытия…

Телефонный звонок прервал наш разговор. Я вышел из кабинета, но скоро комфлот вновь вызвал меня и молча протянул телеграмму из Москвы: «Выслать все подлодки типа „М“ в район Мемеля для обороны фланга нашего приморского фронта».

Я удивился:

— Но ведь фронт уже у Либавы?!

Адмирал только махнул рукой в ответ:

— Подготовьте указания.

Через несколько минут он подписал радиограмму командиру подводной лодки «Л-3». Выполняя приказ, 27 июня лодка поставила у Мемеля минное заграждение. Вскоре на этих минах погибли три транспорта с фашистскими войсками. Командовал лодкой капитан 2 ранга П. Д. Грищенко, который после прославился на всю страну своими боевыми делами.

Другие лодки было бесцельно посылать в тот район, по существу уже в тыл фронта. Комфлот доложил свое мнение в Москву. Там согласились.

У нас создавалось впечатление, что Генеральный штаб плохо представлял себе обстановку на фронтах. В его оперативной сводке говорилось: «Германские регулярные войска в течение 22 июня вели бои с погранчастями СССР, имея незначительный успех на отдельных направлениях. Во второй половине дня с подходом передовых частей полевых войск Красной Армии атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы отбиты с потерями для противника». Что противник понес большие потери — в этом мы ни на минуту не сомневались. Мы знали наших советских людей, их преданность Родине, их бесстрашие в бою. Но все остальное в телеграмме было далеко от истины и вызывало лишь чувство досады…

Мы получили донесения о бомбежке Риги и Виндавы. С финских аэродромов нанесен удар по нашей базе Ханко. К счастью, серьезных повреждений нет.

А что в Либаве? Стало известно, что, не сумев прорваться в город с юга, фашисты обошли его и теперь атакуют с востока, из района Гробини.

Ночью позвонил контр-адмирал П. А. Трайнин:

— Вчера вечером к нам в Ригу на озеро Киш перелетела сорок третья морская авиаразведывательная эскадрилья.

— В чем дело? — спросил командующий.

Оказывается, враг подошел к озеру Дурбе восточнее Либавы, где раньше базировалась эскадрилья, и нашим гидросамолетам пришлось улететь в Ригу.

Стало очевидно, что Либава окружена. Вскоре это подтвердил М. С. Клевенский, кратко сообщив по радио, что база уже находится под вражеским обстрелом. Части 67-й стрелковой дивизии обороняются на окраине города.

Через Москву удалось узнать, что войска 8-й армии, ведя беспрерывные тяжелые бои, уже отходят на Ригу. Либава остается в окружении.

Командиры подводных лодок и транспортов, прибывших в Усть-Двинск из Либавы, подтвердили, что гарнизон окруженной базы героически обороняется, но силы его тают с каждым часом.

Кстати, позднее в захваченных у противника документах была обнаружена запись, помеченная 25 июня: «Из-за упорного сопротивления и сильного артиллерийского огня наступление 291-й пехотной дивизии приостановлено». Да, так и было. 24 июня защитники Либавы: солдаты, матросы, курсанты, рабочие отряды — не только остановили, но даже контратаковали и несколько потеснили фашистов, начавших было просачиваться в город.

Военный совет и все мы, офицеры штаба, думали над тем, как помочь Либавскому гарнизону. Сухопутными силами флот не располагал. Послать корабли в Либаву? Но все боевые силы флота были заняты минными постановками в Финском и Рижском заливах. Помочь авиацией? Но вся наша ударная авиация по заявкам фронта действовала под Ригой и на лужском направлении.

Либава продолжала сражаться. Не раз базу пытался обстреливать бронепоезд фашистов из района железнодорожной станции Гробиня. Однако он был уничтожен метким огнем наших морских батарей.

Из района завода Тосмари противник был изгнан. Но, хотя и кратковременное, появление вражеских солдат вблизи военной гавани сыграло роковую роль. Командир ремонтировавшегося эсминца «Ленин» капитан-лейтенант Афанасьев, резонно опасаясь, как бы фашисты не захватили корабль, взорвал его. Как старший по группе ремонтировавшихся кораблей, он по той же причине приказал взорвать и пять подводных лодок, находившихся в доке. Вслед за тем прогремели новые взрывы — уничтожался минный склад базы. Командир отряда пограничных кораблей и командир охраны рейдов, видя разрушение базы, ушли со своими катерами в Виндаву. В результате в Либаве остались лишь транспорты и пять торпедных катеров.

В тяжелом положении оказалась 180-миллиметровая четырехорудийная батарея № 18 — гордость нашей железнодорожной артиллерии. Враг окружил ее со всех сторон. Командир батареи капитан Лисецкий действовал решительно и дерзко. Под самым носом у противника тяжелые транспортеры устремились вперед. Пока враг опомнился, батарея вырвалась из кольца. По пути батарейцы еще не раз попадали в окружение, вели рукопашные бои, сами ремонтировали железнодорожный путь. То и дело попадая под огонь, они продвигались по району, занятому врагом. Батарея была спасена: она прорвалась в Ригу, а затем вместе с частями нашей армии отошла на восток.

Сражавшийся гарнизон пережил большую утрату: погиб командир дивизии генерал-майор Н. А. Дедаев. Оборону города возглавил капитан 1 ранга М. С. Клевенский.

Всю ночь мы пытались уточнить обстановку под Либавой. Начальник связи флота полковник Зернов, обычно спокойный, невозмутимый, сейчас нервничает, поминутно вытирает платком вспотевший лоб. Ему достается больше всех. Вдруг вижу, он бежит с листком в руке. Впопыхах чуть не сбил меня с ног. Мы вместе влетели в кабинет командующего. Трибун пробежал глазами, телеграмму:

— Час от часу не легче!.. — Тут же взялся за телефонную трубку прямой связи с командующим авиацией флота и коротко сказал: — Сейчас же приезжайте на КП!..

Телеграмма была из Риги. Трайнин сообщал, что от Клевенского получено донесение: в четырнадцати километрах севернее Павилосте противник высаживает десант. Крайне необходима помощь нашей авиации… На выяснения и уточнения не оставалось времени, надо было действовать.

Двадцать восемь наших самолетов СБ поднялись в воздух. Но никакого десанта в гавани Павилосте не оказалось. Видно, Клевенского кто-то ввел в заблуждение.

Получили приказание Наркома ВМФ — Либаву ни в коем случае не сдавать…

Гарнизон города дрался ожесточенно. Солдаты и матросы, рабочие, партийные и советские работники, комсомольский актив — все, кому была дорога Советская власть, вышли на огневые рубежи и отбивали бешеные атаки фашистов.

На дорогах, ведущих в Либаву, поднимались клубы пыли. Немецкие мотоциклисты мчались вперед, рассчитывая на близкую победу. Они видели пригороды Либавы и предвкушали приятный отдых, а нарывались на дружный огонь советских патриотов и втягивались в тяжелые, кровопролитные бои.

У местечка Руцавы гитлеровцев встретил боевой комсомольский отряд, которым командовал секретарь уездного комитета ЛКСМ Латвии Имант Судмалис. Вместе с армейскими частями и моряками комсомольцы отбивали бесчисленные вражеские атаки. Бессмертные подвиги совершили в эти дни молодые латыши. Комсомолец Модрис Трейманис подполз со связкой гранат к фашистскому танку и уничтожил его… Когда фашисты высадили в тыл нашим войскам парашютный десант, комсомольцы во главе со своим боевым вожаком Имантом Судмалисом бросились на поиски парашютистов. Все вражеские лазутчики были выловлены или уничтожены.

Много времени спустя, после того как гитлеровцы ворвались в город, им удалось захватить отважного вожака комсомольского отряда. Судмалис погиб от пыток, но не выдал своих боевых друзей, оставшихся в либавском подполье. После войны ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

На одном из участков обороны отрядом моряков — курсантов военно-морских училищ командовал капитан 3 ранга Орлов. Горстка моряков огнем автоматов и винтовок, гранатами и бутылками с горючей смесью несколько дней отбивала атаки немецкой пехоты и танков. Моряки подпускали танки как можно ближе, а потом выскакивали из окопчиков и траншей, бросали под гусеницы связки гранат, поджигали вражеские машины горючей смесью.

Много безвестных героев сражалось у стен Либавы. Разные пути привели их в ряды защитников города. Старшина А. Просторов служил на гидроаэродроме авиационным механиком. Он снаряжал самолеты МБР-2 на разведку и бомбардировку противника. Но вот гитлеровцы подошли к озеру Дурбе, где базировалась гидроавиация. Самолеты, в последний раз обрушив свой бомбовый груз на вражеские колонны, были вынуждены улететь в Ригу. На морском аэродроме остался старшина и с ним одиннадцать матросов. Просторов повел свой маленький отряд в Либаву. Моряки особенно отличились в боях 26 июня, когда гитлеровцы с наибольшим ожесточением рвались вперед. Просторов сбросил китель. Его могучая фигура в тельняшке, с автоматом, высоко поднятым над головой, запомнилась всем.

— Матросы, за мной! — гремел голос командира. И моряки устремлялись в контратаку. Старшина 1-й статьи Худяков, краснофлотцы Маров, Пальченко ни на шаг не отставали от Просторова, увлекая своим порывом остальных бойцов.

В боях за Либаву принимали участие и женщины, и даже дети. Одни подносили боеприпасы, другие оказывали помощь раненым, работали в госпиталях.

27 июня, выполняя приказ Ставки, наши войска оставили Либаву (ныне Лиепая). Но бои в городе продолжались и в первых числах июля. Очевидцы рассказывали, что в одном из домов дрались пять матросов. Они долго отбивали атаки гитлеровцев, пытавшихся взять их живыми. Сражаясь до последней возможности, моряки погибли под обломками здания, взорванного фашистами. Уже в наши дни в этих развалинах найдены останки героев и клочья старой флотской одежды.

Дежурный по связи сообщил, что меня вызывает Клевенский. Стремглав бросаюсь к телефону. В трубке послышался далекий неясный голос:

— Докладываю, прибыл на Эзель в штаб к генералу Елисееву…

Я его перебил в радостном волнении:

— Миша, ты жив?!

— Кажется, жив.

Я велел ему немедленно послать донесение по телеграфу, так как по телефону была очень плохая слышимость.

Через час донесение о последних часах Либавы лежало у меня на столе. В нем сообщалось, что части гарнизона отходили на север двумя колоннами с целью прорваться к Виндаве и на рубеже реки Вента организовать новый рубеж обороны. Раненых, женщин и детей грузили на транспорты. Батареи и другие стационарные военные сооружения пришлось взорвать. Не обошлось без вражеских вылазок. Чья-то злодейская рука раньше времени подожгла нефтесклады, и горящая нефть разлилась по поверхности гавани. Пришлось суда выводить в море, не дождавшись конца погрузки.

Командир базы, штаб и политотдел оставляли Либаву последними. Они уходили на двух торпедных катерах № 17 и № 47 — под командой командира отряда капитан-лейтенанта Осипова.

У мыса Ужава на них напали шесть немецких торпедных катеров. Несколько часов продолжался неравный бой… Катер № 17 погиб. Подобрав с воды уцелевших людей, второй катер дошел до своих. Бои шли под Виндавой. Под натиском превосходящего противника наши части были вынуждены отходить. Враг шел по пятам. На берегу Западной Двины разгорелись жестокие схватки. Мало кому из защитников Либавы удалось прорваться в Ригу. Большинство моряков и пехотинцев остались во вражеском тылу, примкнули к партизанам и самоотверженно боролись с захватчиками до освобождения Прибалтики нашими войсками.

Мы никогда не готовились к эвакуации наших баз, и потому отступление из Либавы было трагическим. Осуждать за это кого-либо я не берусь. Мы пожинали плоды того, что посеяли: ведь мы собирались «воевать только на чужой территории».

Флот потерял Либаву, крупную военно-морскую базу, имеющую важное стратегическое значение. С этой мыслью трудно было примириться. Но факт оставался фактом…

Не успели мы прийти в себя от этого удара, как надвинулась новая беда. 8-я армия, как выяснилось, отходила не на Ригу, а значительно восточнее, — это подтверждали сводки из Москвы, хотя и сильно запоздалые.

Меня вызвал командующий флотом. Не успел я закрыть дверь, как адмирал мрачно произнес:

— Звонил Нарком. Есть указание эвакуировать Рижскую базу.

В столице Латвии уже бушевали пожары, на улицах слышалась беспорядочная стрельба, когда дивизион эсминцев под флагом контр-адмирала В. П. Дрозда вернулся в базу после первой минной постановки. Отдых был позабыт. Моряки кораблей спешили принять мины. Работали все: и машинисты, и артиллеристы, и связисты. Валентин Петрович Дрозд рассказывал мне после:

— Представляете себе, пожары и стрельба все ближе к порту. Кто и почему стреляет — не знаем. Почему в порту вспыхивают пожары — тоже не ведаю… Наших военных в городе уже нет… Нет и милиции… Какие-то личности распускают слухи, что вот-вот в город войдут немцы. Двух провокаторов мои матросы поймали у ворот, но кому их передать?.. Нет, в море спокойнее… Как только последняя мина вкатилась на палубу, мы немедленно отдали швартовы. На душе сразу легче стало.

А в море ждали новые испытания: корабли подвергались атакам вражеской авиации и торпедных катеров. Эсминцу «Сторожевой» торпедой оторвало нос. Моряки с огромным трудом удержали корабль на плаву. На буксире он был приведен в базу.

За два выхода эсминцы поставили 500 мин заграждения. По данным нашей разведки, на них вскоре подорвались три фашистских минных заградителя, на которых следовали сотни солдат, направлявшихся в Вентспилс.

В июле минные постановки в Ирбене были возобновлены кораблями, базировавшимися на Моонзунд.

В связи с эвакуацией Риги перед нами встали трудные задачи. Враг минировал огромные районы моря. Тралить нам было нечем — не хватало тральщиков. А в Риге стояли крейсер «Киров» и большие груженые транспорты. Свободным от мин пока оставался лишь пролив Муху-Вяйн, но он был мелководным для таких глубокосидящих судов. К тому же еще во время первой мировой войны русские моряки затопили здесь транспорт с цементом, преградив таким способом проход врагу в Финский залив.

После тяжких размышлений командующий флотом принял решение срочно углубить фарватер и тем самым обеспечить кораблям выход из Рижского залива.

В штаб вызвали гидрографов, а также специалистов по дноуглубительным работам из торгового порта. Командующий разъяснил им всю важность и срочность предстоящей работы. Специалисты сначала назвали совершенно неприемлемые сроки, хотя исходили из вполне обоснованных расчетов. Но обстановка требовала отказаться от мирных нормативов.

По приказу комфлота создали отряд из землечерпательных снарядов и специальных вспомогательных судов. Отряд двинулся в путь под охраной боевых кораблей.

Работы в проливе не прерывались ни днем, ни ночью. Моряки земснарядов сутками не отходили от своих мест. Ни на обед, ни на ужин, ни на сон перерывов не полагалось. Еду приносили на боевые посты.

Погода была в союзе с нами: видимость ухудшилась, а по ночам наползал густой туман. Люди радовались хмурому небу — меньше было опасности воздушных налетов.

Фашистская разведка, конечно, обнаружила корабли, скопившиеся в проливе, но, видимо, так и не разгадала истинной их цели.

Титанический труд принес свои результаты. Узкий мелководный пролив превратился в судоходную магистраль. Сперва по нему прошли корабли с небольшой осадкой: катера, эсминцы, мелкие транспорты. Попытка фашистской авиации разбомбить их на переходе успеха не имела.

Хуже обстояло дело с глубокосидящими транспортами. Не дожидаясь окончания дноуглубительных работ, моряки начали переброску грузов на другие суда. Трое суток разгружался транспорт «Вторая пятилетка», пока получил возможность пройти мелкие места фарватера. Один за другим транспорты выходили из ловушки и направлялись в Таллин.

На рейде оставались крейсер «Киров», мощный ледокол «К. Вольдемарс» и несколько транспортов с большой осадкой. Надо было спешить. С часу на час мы ожидали массированных налетов фашистской авиации. Проводку главных кораблей назначили на вечер 29 июня, когда в северной части фарватера работы еще не закончились. В наиболее опасных местах гидрографы поставили малые буи с ограниченным по дальности синим светом.

В. П. Дрозд, руководивший проводкой крейсера, рассказывал мне, что любой боевой поход, любая схватка с врагом для него были легче, чем та тревожная ночь.

— Вначале мы подрабатывали своими машинами, — рассказывал Валентин Петрович. — Потом вдруг под кормой вздыбился рыжий песок и показалась всякая муть… Машины остановили. Корпус крейсера коснулся грунта, и скрежет отдавал прямо в сердце. Мы на мостике даже съежились. Но надо было торопиться, пока темно. Снова даем самый малый ход вперед. Крейсер медленно двигался, ориентируясь по слабым огонькам буев. Мы стремились идти точно по фарватеру. И все же в полночь вновь ощутили толчок, и крейсер плотно сел на каменную банку… Застопорили ход, а потом сколько буксирных концов было оборвано! Что мы только не предпринимали! Нос крейсера упорно сидел на мели. Только через три часа снялись с банки и пошли дальше…

На следующий день дноуглубительные работы в северной части пролива были закончены и крейсер прошел самое опасное место. За ним благополучно проследовали все транспорты и ледоколы. Благополучно перешла в Таллин и 1-я бригада подводных лодок.

Когда «Киров» проходил последние вешки фарватера, на всех кораблях, катерах, буксирах и земснарядах моряки кричали «ура», радостно махали фуражками, кепками и бескозырками. Воля, выдержка и трудолюбие советских людей победили! Спасены были и ценнейшие корабли. Они ушли в Финский залив и встали на защиту Таллина.

На следующий день мы получили приказание Наркома ВМФ организовать отряд кораблей в составе четырех миноносцев, двух сторожевиков и нескольких тральщиков с базированием в Моонзунде для обороны островов и Рижского залива, а также для минных постановок и действий на вражеских коммуникациях в южной части залива.

Выполняя это приказание, мы встретились с новыми трудностями, ибо Моонзундский архипелаг не имел зенитного и противоминного прикрытия, а главное, там не было топлива и пресной воды для кораблей. Пришлось немало подумать над решением этой проблемы.

Много было у нас забот, но из головы не выходила тяжелая мысль: что же случилось на фронте, почему мы отступаем? Всего десять дней идет война, а мы потеряли Либаву, Ригу и уже впору было думать об обороне нашей Главной базы…

Утром 6 июля начальник оперативного отдела сказал мне, подавая последнюю сводку:

— Противник занял Айнажи. Его мотопехота и танки подходят к Пярну. Эстонские власти срочно эвакуируют пярнуский порт…

Я ознакомился с телеграммой и спросил:

— Между Пярну и Таллином есть наши части?

Пилиповский недоуменно взглянул на меня:

— Вы же знаете, никаких частей там нет и в помине…

— Берите карту, пойдем к командующему.

Докладываем телеграмму комфлоту. Он молча смотрит на карту, потом снимает телефонную трубку. Звонит в Ленинград, в Москву. Настойчиво спрашивает:

— Кто же будет оборонять Таллин с суши? У флота сухопутных сил нет… И из Ленинграда, и из Москвы ответ один:

— Вас прикрывает Восьмая армия…

Комфлот вздыхает:

— Я это слышал, когда противник подходил к Западной Двине. Сейчас он в Эстонии, движется к Таллину, а мы по-прежнему не знаем, что делает Восьмая армия.

Военный совет флота обратился к правительству Эстонской ССР за помощью в организации обороны столицы республики. Центральный Комитет партии и Совет Народных Комиссаров Эстонии предоставили в наше распоряжение все необходимые средства для создания инженерных сооружений. На строительство укреплений поднялись воины гарнизона. За ломы и лопаты взялись 25 тысяч горожан. Были мобилизованы все строительные организации города с их техникой и запасом материалов. Руководил всеми этими работами начальник инженерного отдела флота военинженер 1 ранга Коновалов, первоклассный знаток фортификации.

Таллин превратился во фронтовой город, строгий, притихший, с патрулями на улицах и проверкой пропусков по вечерам.

Строились три рубежа: главная оборонительная линия — в девяти — двенадцати километрах от города; вторая линия — на окраинах, третья — в самом городе, на подходах к гаваням и причалам.

Люди трудились самоотверженно, нередко под вражескими бомбежками. В городе спешно формировались стрелковые части из моряков, сошедших с кораблей, и рабочих-добровольцев. Чтобы помочь нашим сухопутным войскам, штаб флота подготовил морской десант. Он должен был высадиться с кораблей в тыл противнику в районе Пярну. Для установления связи с 8-й армией мы с начальником разведки майором Фрумкиным и представителем ЦК партии Эстонии Бочкаревым выехали в штаб армии, находившийся, по нашим сведениям, в пятидесяти — шестидесяти километрах к юго-востоку от Таллина.

Выехали на легковой машине. Через час прибыли в предполагаемый район расположения штаба, но никого там не нашли. Ни одной живой души не оказалось и в окрестных хуторах. Словно вымерло все. Хотя это и встревожило нас, мы все же решили еще немного проехать на юго-восток. Высокий лес обступил шоссе.

Было темно и прохладно, как в горном ущелье. Наша машина выскочила за поворот и чуть-чуть не врезалась в зеленый барьер. Дорога оказалась заваленной огромными соснами. Шофер резко затормозил. Мы выскочили с автоматами и залегли в придорожной канаве. Лес был густой, темный, непроглядный. И тут я подумал, как легкомысленно было ехать с оперативными документами без солидной охраны. В те дни линия фронта менялась быстро, и всего можно было ожидать. Вокруг нас зловещая тишина, а где-то поодаль слышны выстрелы, Лежим, молчим, прислушиваемся.

Первым нарушил молчание молодой энергичный Бочкарев;

— Дурацкое положение. Что будем делать, адмирал?

Полежали еще немного, потом выбрались из канавы, подошли к завалу. Спиленные сосны лежат грудой. Чтобы растащить их, надо десятки людей.

Шофер с трудом развернул на узеньком шоссе наш длинный «ЗИС», и мы покатили обратно.

Оказалось, что спасло нас от беды всего лишь стечение обстоятельств. Из Нарвы в Таллин в это время шла пожарная машина с вооруженными бойцами. Она отвлекла внимание бандитов, занявших засаду у лесного завала. Пожарные смело вступили в бой и, хотя понесли потери, выиграли схватку. Многих бандитов они перестреляли, остальные разбежались.

С бандитскими шайками нам приходилось сталкиваться все чаще. Это были местные националисты, при Советской власти скрывавшиеся в подполье. Были здесь и «гости» из-за границы.

Как позднее выяснилось, к началу войны гитлеровцы создали в Финляндии отряды «добровольцев» из эстонских эмигрантов-фашистов. Пройдя специальную подготовку, первый отряд — «Эрна-I» высадился на севере Эстонии 9 июля 1941 года с финских рыболовных судов. Другой отряд — «Эрна-II», во главе с немецким офицером-разведчиком, был доставлен самолетами и сброшен на парашютах на болото в районе Каутла.

Эти шайки быстро разрослись за счет кайцелитов — эстонских фашистов, и вскоре в них уже входило около двух тысяч негодяев. Хорошо зная местность, кайцелиты всячески помогали гитлеровцам: разрушали наши линии связи, взрывали мосты, создавали завалы на дорогах, нападали на наши подразделения. К сожалению, мы не сразу разглядели эту опасность. Только тем и можно оправдать нашу беспечную лесную поездку. Вернувшись в Таллин, мы получили телеграмму из штаба 8-й армии. Оказывается, он находился уже значительно восточнее того места, где мы его искали…

Спешно сформированные стрелковые части получали боевые задачи. 30 июля выступил на фронт морской отряд под командованием полковника И. Г. Костикова. Он весь состоял из старослужащих моряков. Это были рослые, смелые и жизнерадостные парни, подлинно русские богатыри. Отряд прочно оседлал шоссе Пярну — Таллин и задержал здесь продвижение противника, чем дал нам возможность закончить новые формирования для обороны города и построить необходимые инженерные препятствия.

Обстановка с каждым днем становилась сложнее, но неизменным оставался высокий боевой дух матросов и офицеров на берегу и на кораблях, укреплялась вера в победу нашего дела…

Флотские партийные организации вели неутомимую воспитательную работу. В эти тяжелые дни еще более возросло желание людей связать свою жизнь с партией и комсомолом. В июле в партийные организации поступило заявлений с просьбой принять в партию в четыре раза больше, чем в июне. Все эти заявления были проникнуты глубочайшим чувством патриотизма. Моряки писали от всего сердца идущие слова: «Хочу умереть за Родину коммунистом», «Верю, что только с партией мы победим», «Дело Ленина бессмертно! Смерть фашистским гадам!» Сотни и тысячи этих волнующих человеческих документов рассматривались на партийных собраниях.

Для прикрытия Таллина с юга, на пярнуском и палдисском направлениях командующий флотом приказал полковнику Т. М. Парафило выставить к югу от Марьяма заслон в составе одного батальона отдельной бригады морской пехоты, а севернее заняли позиции остальные три батальона той же бригады. Так создавалась некоторая глубина сухопутной обороны на этом участке. Район Палдиски прикрывался пока лишь бойцами строительного батальона. Невелики были наши силы на этом направлении, но все-таки дорога на Таллин и Палдиски была прикрыта.

Вокруг Таллина постепенно развертывались флотские части, подразделения НКВД. Правительство Эстонии начало создавать и национальные формирования. Кто объединит воедино все эти силы и возглавит сухопутную оборону базы? Должности командира Главной базы тогда не существовало. Потому штаб флота вынужден был все больше внимания уделять боевым действиям на суше.

Во второй половине июля противник подошел к Нарве. Командующий 8-й армией обратился к нам с просьбой поддержать пехоту огнем с моря. Советские части, отходившие на восток вдоль побережья, почти не имели танков, артиллерия их тоже была слаба. Мы это понимали и старались помочь армейцам чем могли. Чтобы послать корабли на обстрел побережья, нужно было найти минимум две пары тральщиков для контрольного траления района огневой позиции и подходов к ней. Нашли мы эти тральщики. За их тралами на следующий день эсминец «Суровый» под командой капитана 2 ранга В. Ф. Андреева вышел на намеченную позицию. С рассвета он вел огонь по наступавшему противнику. Потом эсминец сменила канонерская лодка «Красное знамя». Меткий огонь шестидюймовых орудий артиллерийского корабля — ветерана нашего флота — нанес фашистам большой урон и задержал их наступление на приморском участке фронта под Нарвой.

Мы понимали, как важно хоть ненадолго остановить противника, чтобы наши сухопутные войска могли закрепиться на новом рубеже. Моряки всегда с радостью и рвением выполняли заявки армейцев. Десятки благодарных радиограмм получали корабли от пехоты. Нередко сокрушительный огонь с моря обрушивался на врага в самые критические для наших войск минуты.

Почти перед каждой ответственной стрельбой по берегу флагманский артиллерист флота капитан 1 ранга Н. Э. Фельдман лично проверял выучку корабельных артиллеристов, организацию корректировки огня, не забывал осмотреть и сами пушки.

— Берегите каждый снаряд. Боеприпасы, брошенные в божий свет как в копеечку, только поднимают настроение у противника, — поучал Николай Эдуардович молодых лейтенантов, впрочем уже командовавших боевыми частями. Говорил он всегда спокойно, медленно и уверенно. — Помните, что главное не скорострельность, а хорошая корректировка огня.

Не менее требовательным были помощник флагарта по зенитной артиллерии капитан 3 ранга Баринов. Он тоже много времени проводил на кораблях, обучая, проверяя, помогая советом и показом.

Сотни стрельб провел флот по берегу. Их высокая эффективность свидетельствовала о том, что наш флагарт и его помощники не напрасно уделяли своим подопечным столько времени и сил.

Для усиления обороны наших коммуникаций и подходов к Кронштадту флот приступил в июле к созданию и восточной минной позиции в районе островов Гогланд — Сескар. Выполнение этой задачи было возложено на специально сформированный в Кронштадте отряд кораблей под командованием контр-адмирала Ю. Ф. Ралля.

Ю. Ф. Ралль был большой специалист по минному оружию. Занимал он должность начальника управления боевой подготовки в Наркомате ВМФ, но в первые же дни войны попросил послать его на родной Балтийский флот, где прошла добрая половина его жизни. Всегда серьезный, сосредоточенный, Юрий Федорович был глубоко образованным моряком и волевым, авторитетным начальником.

Он со всей энергией взялся за дело. Почти каждую ночь корабли выходили из Кронштадта на постановку минных заграждений. Самыми трудными и опасными из них руководил в море сам Ю. Ф. Ралль. Продолжали мы усиливать и наши минные заграждения в устье Финского залива.

Мне не раз приходилось бывать на кораблях во время погрузки мин. Матросы работали с особым задором, ловко, сноровисто. Минные заградители «Ока» (под командованием капитана 1 ранга Н. И. Мещерского) и «Урал» (под командой капитана 1 ранга И. Г. Карпова) по праву считались у нас лучшими кораблями по выучке и сплоченности экипажей. Минзаги участвовали во всех минных постановках первых дней войны. Часто попадали под вражеские бомбежки, а однажды их обстреляла 12-дюймовая батарея финского форта Маккилуото, но все обошлось благополучно благодаря выдержке и искусству командира. На Оке служили способные молодые штурманы К. М. Кононов и В. К. Тарасов, артиллеристы Л. X. Линдерман, М. И. Захаров, Ф. Н. Резниченко. В том, что корабль стал гвардейским, большая заслуга этих офицеров.

Но не везде наши минные постановки проходили гладко.

Однажды с грузом мин вышел в Рижский залив отряд из трех эскадренных миноносцев и двух сторожевых кораблей. Командовал им капитан 1 ранга Хорошхин, державший свой флаг на сторожевом корабле «Туча». В отряде прикрытия находились два эсминца «Сильный» и «Сердитый», тоже загруженные минами.

Наша воздушная разведка перед этим доложила, что противника в заливе нет. И вдруг мы перехватили радио, переданное с эсминцев командиру отряда Хорошхину, о том, что в Ирбене обнаружен немецкий вспомогательный крейсер и два эсминца типа «ягуар». Это нас в штабе ошеломило. Откуда мог появиться в проливе крейсер с эсминцами, если их не было ни в море, ни в Виндаве, ни в Либаве? Однако донесение лежало на Столе. Доложили командующему флотом. Он приказал нашей авиации нанести бомбовый удар по фашистским кораблям.

Бомбардировщики Героя Советского Союза полковника Крохалева немедленно вылетели в заданный район. А там уже шел бой. Правда, ни крейсера, ни эсминцев у противника не оказалось. Были всего лишь плавучая база и два тральщика. Но они первые открыли огонь, а все наши корабли были начинены минами, вести бой в таком положении более чем рискованно. И вое же эсминцы отряда прикрытия открыли огонь с предельной дистанции. Под прикрытием дымовой завесы противник стал отходить. Но один вражеский снаряд попал все же в корму эсминца «Сильный». От взрыва загорелась дымовая шашка, а затем и одна из мин. Огонь мог переброситься на другие мины, и тогда корабль погиб бы. Раненый старший краснофлотец И. П. Уложенко, старшина 2-й статьи В. В. Карпов, старший краснофлотец В. С. Александров и лейтенант М. Я. Горовой бросились к месту пожара. Они выбросили за борт горящую шашку, сумели также сбросить за борт пылающий раскаленный шар мины. Взрыв был предотвращен, корабль спасен.

Капитан 1 ранга Хорошхин, получив донесение об обнаружении вражеского крейсера, приказал своим кораблям отходить и сбрасывать мины, чтобы, освободившись от опасного груза, вступить в бой всеми силами. Но противник сразу же лег на обратный курс. От огня двух эсминцев нашего передового отряда и от удара бомбардировочной авиации фашистские корабли получили значительные повреждения, на них возникли пожары, но все же они ушли в Ригу. А наша минная постановка сорвалась, мины были сброшены к югу от полуострова Сворбе.

Мы вернулись в Моонзунд. Что ж, на ошибках учатся. Но мы еще не раз убедились, какие золотые люди на наших кораблях. За смелость и решительность при ликвидации пожара четыре моряка «Сильного» были награждены орденом Красного Знамени.

У нас в штабе разгорелся спор: мог ли капитан 2 ранга Г. С. Абашвили, командир отряда прикрытия, броситься в атаку на противника, имея на палубах обоих эсминцев полный запас мин? Конечно, это безумие: ведь малейший осколок, попавший в мину, мог весь корабль поднять на воздух. Ведь так чуть-чуть и не получилось с «Сильным». Другое дело, если бы отряд прикрытия был свободен от мин. В этом случае он обязан был уничтожить корабли фашистов — у него было явное преимущество в артиллерии.

Да, стремясь быстрее покончить с минными постановками, мы перестарались, превратив все эсминцы в минные заградители и, по существу, оставив отряд без кораблей прикрытия. Мы извлекли урок из этого случая.

Оперативный дежурный капитан 3 ранга В. И. Андреев принес мне срочное донесение нашей сухопутной разведки: противник прорвался в район Марьяма.

Я привык видеть Андреева сдержанным, рассудительным. Сейчас он заметно волнуется:

— Фашисты находятся от Таллина всего в шестидесяти километрах!

У командующего я застаю нового члена Военного совета флота Н. К. Смирнова, начальника тыла М. И. Москаленко и начальника разведки Н. С. Фрумкина. Дивизионный комиссар Николай Константинович Смирнов — опытный политработник. Мы были знакомы с ним еще по совместной службе на Балтике в юные годы.

Комфлот озабоченно мерит циркулем сухопутную карту. Да, медлить нельзя. Принимается решение поднять по тревоге все строительные части и бригаду морской пехоты полковника Парафило и направить их в район Марьяма. На рейде развернуть флот так, чтобы корабли могли свободно маневрировать и вести огонь по берегу. Всем кораблям приказано выделить десантные партии.

Годами флот готовился к бою в открытом море, к отражению десантов противника и поддержке морских флангов своей армии. Но где же сейчас этот пресловутый фланг, если 8-я армия непрерывно отступает и мы даже не знаем, как разыскать ее штаб?!

Таллин готовится к отпору. Корабли заняли свои позиции на рейде. Ждут сигнала береговые батареи. ЦК партии и правительство Эстонии призвали коммунистов и всех рабочих взяться за оружие.

Город замер. Ни огонька — население строго соблюдает правила светомаскировки. Но кое-где на улицах слышна непонятная, пока еще редкая стрельба. Фашистские лазутчики из местных националистов действуют. В городе распускаются панические слухи. Фашиствующие молодчики звонят нам по телефону, угрожают, злорадствуют. Иногда им удается сеять страх, нервозность.

Местные власти города Хаапсалу, расположенного в полсотне километров от Марьяма, поспешили сжечь железнодорожную станцию, склады, запасы топлива, разрушили все пути. Намерение ничего не оставлять врагу похвально, но беда, когда оно осуществляется преждевременно. С уничтожением железнодорожной станции мы потеряли телефонно-телеграфную связь с Рохукюла и подъездные пути к этому важному для нас порту. Корабли, базировавшиеся здесь, мы вынуждены были перевести на остров Эзель.

Вскоре 249-й стрелковый полк и бригада морской пехоты сконцентрировались в районе Марьяма. И это немедленно принесло результаты — фашистские войска остановились. Они спешно подтягивали сюда свою мотопехоту и самоходную артиллерию. Но эти части уже на марше оказались под ударами нашей авиации и понесли большие потери. Несколько дней шли упорные бои. Флот формировал все новые стрелковые подразделения; они тут же отправлялись в район Марьяма.

Как-то рано утром меня разбудил полковник Зернов. Он сиял:

— Есть связь со штабом Восьмой армии! Вот телеграмма!

Из нее стало ясно, что командование армии все наши сообщения получило, опасность, нависшую под Главной базой, понимает и примет все меры, чтобы остановить противника.

Эта телеграмма нас очень ободрила. Хотя мы хорошо знали о тяжелом положении 8-й армии, о больших потерях, которые она понесла, все-таки это был могучий сосед, одно присутствие которого вливало в нас новые силы. Вскоре мы почувствовали, что армия живет и действует. Она смогла преградить путь противнику. Ее части, оставшиеся под Таллином, сражаются стойко. Под ударами пехотинцев и моряков фашисты начали отходить от Марьяма.

Наши корабли продолжали действовать в Рижском заливе. Со всех точек зрения Моонзундский архипелаг был ключевой позицией на нашем театре. Легкие силы, миноносцы и сторожевые корабли ставили мины в Ирбенском проливе, базируясь на Моонзунд. Мы прекрасно понимали, что с занятием Либавы, Виндавы и Риги фашисты постараются использовать морские пути для снабжения своих войск в Прибалтике. Наша задача — сорвать эти перевозки.

Противник ежедневно вел воздушную разведку Моонзундских проливов, следил там за нашими кораблями. Контр-адмирал Дрозд все время ожидал ударов с воздуха. Чтобы обезопасить от них корабли, он разработал специальную диспозицию, поддерживал постоянную связь с истребительной авиацией, базировавшейся на аэродроме острова Эзель. Корабли всегда были готовы сняться с якоря, чтобы атаки вражеских самолетов отражать на ходу, имея свободу маневра. Это хорошее решение требовало большого расхода топлива, которое морем доставлялось из Таллина. Приемка топлива производилась кораблями на рейде, что было связано с серьезными трудностями и большой затратой времени.

Поэтому далеко не все корабли могли участвовать в выполнении боевых заданий. Но с этими трудностями приходилось мириться.

Мы радовались, что под Марьяма противник остановлен. Но нас ожидала новая неприятность. Поступило донесение с Эзеля от начальника островного гарнизона генерала Елисеева: противник обстрелял наши катера артиллерийским огнем с полуострова Виртсу. Высланная туда разведка обнаружила вражескую пехоту и 120-миллиметровую батарею.

Откуда там могли появиться гитлеровцы?

Попросили генерала Елисеева уточнить обстановку. На следующий день он донес, что противник из того же района обстрелял пристань Куйвасту, причем снарядами более крупного калибра. Два наших самолета МБР-2 бомбили эту батарею, а истребительная авиация штурмовала мотоциклистов и пехоту. Вела огонь и наша батарея. Противник замолчал.

Смотрим на карту и поражаемся (тогда мы еще не утратили этой способности!): как сюда мог проникнуть противник?! Наша разведка продолжала выяснять обстановку. Командующий теребил начальника разведки:

— Фрумкин, доложите, что делается в районе Виртсу!

А майор сам терялся в догадках. Не его вина, что операторы не придали значения сообщению о том, что еще 9 июля вражеских солдат обнаружили к северо-западу от Пярну по дороге на Виртсу. Тогда никто не придал значения этому донесению. А теперь оказалось, что на полуострове развернулся батальон мотопехоты, танки и самоходная артиллерия. Сейчас они уже обстреливают наши эсминцы на рейде Муху-Вяйн.

Позднее выяснилось, что несколько фашистских самоходок в сопровождении танков и отряда моторизованной пехоты по отличному шоссе за одну ночь прикатили из Пярну на восточный берег пролива к пристани Виртсу. Конечно, через своих агентов-кайцелитов фашисты прекрасно знали, что во всем этом районе нет ни одного советского солдата, поэтому двигались совершенно свободно.

Полуостров Виртсу находится в самой узкой части пролива, против пристани Куйвасту на острове Эзель. Поэтому немецкие пушки могли простреливать весь пролив, а главное, фарватер, по которому ходили наши корабли. С этим мы никак не могли примириться. Командующий флотом приказал генерал-майору Елисееву: «Срочно десантом моряков при поддержке кораблей уничтожить фашистскую батарею в районе Виртсу».

Задача предстояла не из легких. Очевидно, надо было сначала произвести разведку места высадки. Ведь мы же толком не знали, какие силы у гитлеровцев на полуострове. Наконец, требовалось сформировать специальный десантный отряд, подготовить его бойцов, организовать взаимодействие с выделенными кораблями и авиацией. На все это нужно было время. А пока каждый корабль, проходивший проливом, подвергался обстрелу фашистской батареи.

В. П. Дрозд организовал специальное задымление фарватера в момент прохода кораблей. Помогло: ни один вражеский снаряд не попал в цель. Но идти в облаке дыма, прислушиваясь к свисту снарядов и грохоту их близких разрывов, — занятие не из приятных, тем более если учесть, что корабли, обычно до отказа нагруженные минами, проходили всего в четырех километрах от вражеской батареи. Береговая артиллерия Эзеля много раз вела огонь по полуострову, стремясь уничтожить вражеские орудия, но те, видно, все время меняли позиции, и накрыть их не удалось.

Контр-адмирал Дрозд рассказывал мне:

— Возвращаемся с минной постановки. При подходе к Виртсу командую: «Полный ход! Орудия на правый борт!» А матросы шутят: «Сейчас фашисты начнут салют в нашу честь». И дальше все как по нотам: начинается «салют» фашистов, наш им ответ и дымовая завеса с катеров. Через двадцать минут мы на якоре, «дома». И так было каждый раз при входе и выходе из пролива.

Генерал-майор Елисеев трудное задание выполнил. В ночь на 18 июля три наши береговые батареи с островов Эдель и Муху открыли огонь по противнику и к трем часам закончили артподготовку района высадки. Затем сводный батальон матросов высадился на полуостров Виртсу. Три наших эсминца поддерживали высадку. К 10 часам утра весь район был снова в наших руках.

С 18 июля нам вообще стало легче дышать. Бешеный наскок гитлеровцев на Таллин явно начинал терять свою первоначальную силу. Части 10-го стрелкового корпуса 8-й армии совместно с частями флота окончательно очистили от фашистов район Марьяма и даже начали теснить противника на юг к Пярну. Мы надолго закрепили более или менее четкую линию фронта от Пярну до Тарту. Дверь с тыла в Главную базу нашего флота захлопнулась перед самым носом противника. Мы выиграли время для создания сухопутной обороны базы и формирования большого числа новых стрелковых подразделений из личного состава флота в поддержку регулярным частям армии.

В эти тяжелые дни боев на сухопутье десятки наших подводных лодок заняли позиции по всей Балтике. Мы с большой надеждой ждали результатов их боевой деятельности. Однако первые донесения с моря нас огорчили: подводная война протекала тоже совсем не так, как намечалось в наших планах.

Командиры подводных лодок искали противника, неоднократно встречали его конвой, но те состояли из небольших судов и шли под самым берегом на предельно малых глубинах, где наши лодки не могли приблизиться на дистанцию торпедного залпа. Были и другие сложности. Они выявились во время беседы с командирами лодок, которые только что вернулись с позиций.

Помню, как командир «Щ-311» с досадой и негодованием докладывал:

— Товарищ контр-адмирал! Обидно до боли… Я отчетливо видел фашистские транспорты, но они шли в шведских территориальных водах и под усиленным охранением сторожевых кораблей…

Всегда живой и остроумный, командир 2-й бригады подлодок А. Е. Орел с серьезным видом спросил:

— А может быть, они шли по самой кромочке территориальных вод?

Командир лодки не уловил иронии и продолжал:

— Нам же категорически запретили нарушать нейтралитет Швеции. А фашисты прикрываются шведским флагом, и мы ничего с ними сделать не можем…

Какие могли быть претензии к подводникам? Видимо, обо всем надо было думать больше нам, руководителям, планировавшим боевые действия подводных лодок. Да, мы и впредь не станем соваться в территориальные воды Швеции, будем уважать ее нейтралитет.

Но в открытом море мы должны топить врага без промаха.

Подводники понесли первые потери. 21 июля поздно вечером мне доложили о выходе на позиции в Финский залив подводных лодок «М-94» и «М-98». Обе лодки перед выходом стояли в бухте Тринги на северном берегу Эзеля. До выхода в море они эскортировались сторожевыми катерами и тральщиками. Поначалу все шло хорошо, обе лодки благополучно миновали пролив Соэла-Вяйн и повернули на север в Финский залив. Но в девятом часу утра 22 июля пост наблюдения на маяке Ристна донес, что над одной из подводных лодок взметнулся высокий столб воды, наблюдатели услышали глухой продолжительный взрыв. Оказывается, «малютка» была атакована фашистской субмариной «У-149», находившейся на позиции в этом районе. Взрывом торпеды лодке «М-94» разрушило корму, она села на грунт. Из воды торчал только нос лодки. На наше счастье, море было спокойным. Командир другой «малютки» капитан-лейтенант Н. Н. Беззубиков сейчас же послал к месту катастрофы резиновую надувную шлюпку.

Командир «М-94» старший лейтенант Н. В. Дьяков, командир отделения рулевых Компанеец и старшина группы мотористов Лаптев, бывшие во время взрыва на мостике, оказались сброшенными за борт. С большим трудом они доплыли до высунувшейся из воды носовой части лодки, где их нашли моряки, пришедшие на помощь. Спасая товарищей, подводники «М-98» сами чуть не погибли — их лодку тоже атаковал враг. К счастью, торпеда прошла мимо.

В 10 часов погрузилась в воду и носовая часть поврежденной лодки. Но в полузатопленных отсеках находились восемь матросов и инженер-капитан-лейтенант В. С. Шиляев. Офицер объявил морякам, что вступает в командование кораблем, и заверил, что все будут спасены, нужны лишь спокойствие и исполнительность. Матросам были розданы индивидуально-спасательные аппараты. Шиляев проверил, каждый ли знает, как ими пользоваться. По его приказанию все моряки собрались в боевой рубке. Закрыли нижний рубочный люк. Теперь надо было отвернуть клапан затопления, но его, как назло, заело. Наконец открыли. Рубка заполнилась водой, откинули крышку люка, и все вышли на поверхность.

Последним покинул корабль инженер-капитан-лейтенант Шиляев. Подошедший с берега баркас подобрал подводников.

Как ни печален был случай гибели подводного корабля, восхищало спокойствие и мужество наших подводников, благодаря чему они и спаслись.

Девять дней спустя мы встретили возвратившийся из похода подводный минный заградитель «Л-3» под командованием капитана 3 ранга П. Д. Грищенко. Эта лодка в предыдущем плавании очень удачно выставила минную банку в районе Мемеля — на ней подорвались и погибли три фашистских корабля. И вот новый поход. П. Д. Грищенко подробно рассказал нам о действиях своего корабля.

15 июля «Л-3» совместно с «С-8» вышла из Таллина. До выхода в Балтийское море обе лодки эскортировались тральщиками и двумя самолетами — морскими разведчиками МБР-2. Благополучно прибыв в район мыса Блюстерорт в южной части Балтийского моря, П. Д. Грищенко два дня производил настойчивую и скрупулезную разведку «на себя». Командир подводного заградителя хотел поставить мины там, где на них обязательно натолкнутся вражеские корабли.

Лодка долго ходила, меняя курсы. Настойчивость командира увенчалась успехом. На третьи сутки поиска акустик доложил, что слышит шум винтов. Командир пошел на сближение и вскоре увидел в перископ два тральщика. Они двигались с тралом. Определив курс фашистских кораблей, П. Д. Грищенко развернулся и пошел в двух кабельтовых впереди тральщиков. Это было дерзкое решение.

— Через час, — рассказывал Грищенко, — тральщики повернули на обратный курс… Мы — тоже. А еще через час, когда тральщики снова развернулись, мы поднырнули под них, пошли за их тралом и начали ставить мины в протраленной ими полосе. Мы, конечно, догадались, что они протралили путь каким-то своим кораблям… К пятнадцати часам постановка была закончена, и, убедившись, что ни одна мина не всплыла, мы отошли в сторону от фарватера и застопорили машины. Акустики непрерывно прослушивали море. И вот перед самым ужином, в восемнадцать ноль-ноль, все в лодке услышали сильный взрыв. «Ура!» — пронеслось по лодке. Радости не было конца. «Это первый! — шутили подводники, — А там еще и для других остались „гостинцы“».

Лодке надо было уходить отсюда как можно быстрее. Поэтому второго взрыва моряки не слышали, они узнали о нем позднее. На минах, поставленных советской лодкой, подорвался и погиб еще один фашистский транспорт.

При возвращении с позиции у мыса Стейнорт фашисты обнаружили лодку и почти целые сутки преследовали и бомбили ее. «Л-3» получила повреждения, но боеспособность свою не потеряла и благополучно пришла в базу. Многие повреждения устранялись на ходу. Работами руководил инженер-капитан-лейтенант М. А. Крастелев, талантливый и опытный специалист. Советские подводники с честью выдержали испытания. Душой экипажа были коммунисты во главе с комиссаром корабля старшим политруком А. И. Бакановым.

Наши подводные лодки, авиация и надводные корабли держали противника в постоянном страхе. Помню, зашел ко мне начальник разведки Н. С. Фрумкин, радостный, сияющий.

— Имею сведения, что у противника паника, закрыты все основные шхерные фарватеры. Одна немецкая подводная лодка уже погибла.

Подписав очередное донесение в Главный штаб в Москву, я смотрю на улыбающегося майора:

— Товарищ Фрумкин! Даже если ваши сведения, как говорят разведчики, требуют «уточнения и проверки», все равно благодарю за сообщение. Все к тому и идет, что не сегодня, так завтра мы начнем бить противника как следует.

Тяжелые вести приходили к нам с разных участков сухопутного фронта. 11 июля финны глубоко вклинились в нашу оборону на петрозаводском направлении. На ленинградском направлении оставлен Псков, и бои шли уже на территории Ленинградской области. 8-я армия в итоге длительных многодневных и кровопролитных боев была оттеснена противником к северу и оказалась отрезанной от главных сил Советской Армии.

Фронтовые сводки мы получали в штабе ночью, к утру их обрабатывали, наносили на карту для доклада командующему флотом. Бывало, слушаем мы доклад оперативного дежурного по штабу, очень живого и деятельного капитан-лейтенанта Лукьянчикова и молча следим за кончиком его карандаша. Линия фронта все ближе подвигалась к Ленинграду. Каждый понимал, что над нашим любимым городом, колыбелью революции, нависает смертельная угроза…

— А как дела под Выборгом? — спрашиваю я.

Тон дежурного становится бодрее:

— Особых изменений здесь нет. Пятидесятый стрелковый корпус Двадцать третьей армии крепко держит позиции. Огневое содействие ему оказывает с Выборгского залива наш отряд шхерных кораблей.

Нас успокаивало знаменитое рассуждение великого флотоводца адмирала С. О. Макарова: «Как бы ни было нам тяжело в бою, мы никогда точно не знаем, как тяжело в это же время и противнику». После мы узнали, что гитлеровцам действительно было здесь несладко. Несмотря на тяжелое положение наших войск, они наносили противнику огромный урон.

Обстановка на суше была для нас тревожной. Но мы делали свое дело. Корабли и морская авиация почти каждую ночь минировали фарватеры противника в финских шхерах, в Ирбенском проливе и в восточной части Рижского залива. Эти смелые действия проходили успешно, скрытно и без потерь. Много внимания у нас отнимало обеспечение проводки наших конвоев по трассам Таллин — Кронштадт и Таллин — Моонзунд. Нас обескураживали случаи подрыва наших кораблей даже тогда, когда они следовали точно в кильватере за тральщиками.

— Почему тральщики не уничтожают мин? — возмущенно спрашивал командующий флотом у флагманского минера капитана 2 ранга Тулинова.

Тот пожимал плечами:

— Все делаем, но почему-то не получается. Срочно вызвали из Ленинграда самых квалифицированных специалистов по борьбе с минами. Приехал с ними и капитан 1 ранга Иван Алексеевич Киреев — старый моряк, большой знаток трального дела, много плававший на тральщиках еще в первую мировую войну. Ознакомившись со всеми случаями подрывов кораблей, шедших за тралами, «минные боги» сразу же уверенно заявили: гитлеровцы применяют особые мины — электромагнитные и акустические. Нужны специальные тралы.

— Но позвольте, — спросил командующий, — где же нам взять эти тралы?

Выяснилось, что Морским научно-техническим комитетом давно разработаны отечественные электромагнитный и акустический тралы. Они уже прошли все испытания и получили самые высокие оценки.

— Сейчас оба трала еще более совершенствуются, — спокойно пояснил Киреев.

Эта справка поразила нас всех. Мы, оказывается, имеем хорошие тралы, но хотим сделать их еще лучше, а тем временем подрываются и тонут наши корабли, гибнут люди!

Командующий флотом затребовал через Москву хотя бы два экземпляра электромагнитных и акустических тралов. Через несколько дней в Таллин из научно-технического комитета пришел деревянный (антимагнитный) тральщик с электромагнитным тралом. Мы пустили его в самую минную гущу. Работал он отлично. Новейшие магнитные мины взрывались далеко за его кормой. Вскоре пришел второй такой же корабль. Больше электромагнитных тральщиков пока не было.

Эх, если бы такие деревянные суденышки мы получили до войны! Они сохранили бы десятки кораблей и сотни человеческих жизней!

Мы в штабе прекрасно понимали, что противник постарается широко использовать Ирбенский пролив для своих морских перевозок. Вот почему мы минировали пролив, высылали сюда дозоры подводных лодок, держали в Моонзунде эсминцы, на пристани Мынту — торпедные катера, а на аэродроме Кагул острова Эзель — эскадрилью бомбардировочной авиации. Береговая 180-миллиметровая батарея на полуострове Сворбе тоже была нацелена на пролив. Самолеты 73-го авиаполка вели непрерывную разведку района.

Я не раз присутствовал при разговорах по телефону командующего флотом с комендантом островного района Елисеевым.

— Алексей Борисович, — спрашивал комфлот, — как дела в Ирбене?

Генерал неизменно отвечал:

— Все в порядке, разведка летала, противника не обнаружила. Наблюдатели нашей батареи тоже в оба следят за проливом.

— Еще раз проверьте готовность торпедных катеров и авиации. Не прозевайте конвой!

Через несколько минут подобный разговор происходил по телефону с новым командующим авиацией флота генералом М. И. Самохиным. Тот обычно отвечал:

— Не прозеваем. Ударим!

И надо же было такому случиться! 11 и 12 июля оперативная воздушная разведка в море не велась, так как весь 73-й авиаполк выполнял боевые задания на сухопутном фронте. Недаром говорит пословица: «Где тонко, там и рвется».

12 июля командир нашей тяжелой батареи на полуострове Сворбе капитан Стебель вдруг донес, что его обстреляли три фашистских эсминца.

— Стреляли фашисты плохо, было много недолетов.

Конечно, артиллерия среднего калибра эсминцев никакого урона башенной батарее принести не могла. Это все равно что слону комариные укусы. Но сам факт наглой вражеской вылазки заставлял призадуматься.

Позвонили генералу Елисееву. Нового он ничего не добавил. Появились эсминцы, постреляли и скрылись из виду.

Во второй половине дня с аэродрома Кагул вылетел на разведку пролива наш истребитель. Как уже говорилось, другими самолетами мы в тот день не располагали. Каждые десять минут звоню дежурному по связи и спрашиваю: нет ли донесений от разведчика? Нет, пока ничего не слышно… Смотрим на карту Рижского залива, будто она может что-то рассказать…

Перед самым ужином прибежал дежурный офицер по связи.

— В Ирбене большой конвой!

Вместе с командующим читаем донесение. В 15 часов 35 минут истребитель обнаружил сорок два судна под охраной восьми эсминцев, трех сторожевых кораблей и большого числа торпедных и сторожевых катеров. Дежурное подразделение бомбардировщиков вылетело на бомбежку. Батарея полуострова Сворбе ведет огонь…

Выясняем, какими силами можно нанести решительный удар по вражескому конвою. Торпедные катера на острове Эзель к выходу оказались не готовы. Пять эсминцев в Моонзунде после похода в Ирбенский пролив принимают топливо с барж и танкера и смогут выйти в море лишь в полночь. Командир отряда легких сил контр-адмирал Дрозд, находившийся в Таллине, настоятельно просит командующего флотом разрешить немедленно выйти в Моонзунд с двумя эсминцами — «Стерегущий» и «Сердитый».

Комфлот дает «добро», и оба эсминца на всех парах уходят в море. В. П. Дрозд связывается по радио со всеми своими кораблями и приказывает им в 3 часа 30 минут быть у Кюрессаре. Мы в штабе следим за развертыванием событий. Кое над чем приходится задуматься. Противник обнаружен в 15.35, мы в штабе узнали об этом через два часа, а эсминцы из Моонзунда выйдут лишь в 4 часа утра, другими словами, через десять часов после обнаружения конвоя… Вот что значит не иметь систематической разведки, обеспеченной стоянки флота, хорошо организованного снабжения. Да и связь сегодня работала не очень четко.

Командующий флотом приказывает немедленно нанести по конвою удар с воздуха всеми возможными силами. Двадцать четыре бомбардировщика взлетели с аэродрома и взяли курс в море.

В 20.00 получили донесение от подводной лодки «С-102»: у мыса Колкасрагс обнаружен большой конвой. Вражеские корабли идут под самым берегом по мелким местам.

Следя за тем, как оператор капитан-лейтенант Овечкин наносит место конвоя на карту, начальник оперативного отдела Пилиповский медленно произнес с досадой:

— Мыс Колкасрагс — это конец пролива…

И я сразу понял мысль Григория Ефимовича: противник уже прошел пролив, до Риги ему осталось всего шестьдесят миль (миля — 1,852 километра), шесть-семь часов ходу…

Почему так быстро движутся часовые стрелки? Никогда так быстро не бежало время.

Комфлот то и дело звонит командующему ВВС:

— Самохин, что слышно?

— Пока ничего. Ищут.

— Куда же девался конвой?

Наконец оно пришло — долгожданное донесение от летчиков. Но такое, какого мы меньше всего ожидали. Наши самолеты не нашли противника, бомбы сбросили по запасным целям…

Ахать и охать нет времени. Командующий приказывает немедленно искать конвой и организовать повторный удар, теперь не только силами авиации, но и эсминцев и торпедных катеров. Полетели указания в море контр-адмиралу Дрозду, генералу Елисееву на Эзель и генералу Самохину на его КП.

Во втором часу ночи вылетел на разведку еще один истребитель. Командующий и все мы не отходили от карты. Ждали вестей от Елисеева. Почему молчит разведчик? Ведь дорога каждая минута!

В дверях появился начальник разведки Фрумкин. Подхожу и тихо спрашиваю его:

— Как дела под Марьяма?

Вижу, майор устал, весь в пыли.

— Пока плохо. Фашисты опять жмут…

Нас перебивает дежурный по связи. В руках у него телеграфная лента. Комфлот берет ее и громко читает донесение генерала Елисеева: «Обнаружен конвой у мыса Мерсрагс. Четыре катера вышли в атаку».

— Сколько миль от этого мыса до Риги? — спрашивает командующий дежурного оператора.

— Тридцать.

Все мысленно прикидывают: успеет ли конвой укрыться в Риге раньше, чем будет атакован нашими силами?

А тут время будто споткнулось и потянулось медленно-медленно. Торпедные катера в море. В воздухе — бомбардировочная авиация. Ждем результатов, а их все нет. Наконец звонок с острова Эзель. Отряд торпедных катеров под командованием старшего лейтенанта Владимира Гуманенко (впоследствии капитан 1 ранга, Герой Советского Союза) два часа искал противника. Все же нашел его и в 4 часа утра, несмотря на сильное охранение конвоя; предпринял дерзкую атаку с малых дистанций. Катера получили прямые попадания снарядов, но благополучно вернулись в базу. Гуманенко доложил о потоплении в районе мыса Мерсрагс двух немецких транспортов. После ухода катеров начались атаки конвоя нашей бомбардировочной авиацией. Летчики наблюдали прямые попадания бомб и гибель транспорта и тральщиков. Удары наносились группами по пять — девять самолетов. Всего было сделано более семидесяти самолето-вылетов. Атаки не прекращались, пока конвой не втянулся в Западную Двину…

А еще было бы лучше для торпедных катеров, если бы авиация ударила непосредственно перед их атакой и тем самым снизила ход конвоя. Это значительно облегчило бы атаку катерников, но, увы, этого сделать не удалось…

Это было в 11 часов 30 минут. А наши эсминцы подошли лишь в 13 часов. Один миноносец проскочил за входной буй, обстрелял хвост конвоя. После этого контр-адмиралу Дрозду ничего другого не оставалось, как вернуться в Моонзунд…

В этот день гитлеровцы впервые понесли на море солидные потери: было пущено ко дну три крупных транспорта, двадцать пять разных мелких судов. Наши летчики сбили восемь самолетов противника.

И все же операцией мы не были довольны. Атака торпедников была бы куда удачнее, если бы бомбардировщики ударили по конвою не позже, а раньше нападения катеров. И вообще у нас не получилось взаимодействия авиации с кораблями. А как плохо работала наша разведка! В результате часть вражеских кораблей дошла до места назначения. А была полная возможность отправить их на дно все до одного.

Много мы тогда об этом думали. Наши летчики и торпедники сражались геройски, и не их вина в том, что дело не было доведено до конца.

После тщательного изучения всех событий дня мы приняли ряд важных решений. И прежде всего постарались улучшить воздушную разведку Либавы, Виндавы и Ирбенского пролива. Пересмотрели мы и схему связи, упростили ее. Было очевидно, что донесения о противнике должны передаваться сразу же тому командиру, который, не дожидаясь особых указаний, может немедленно нанести удар по противнику. По нашей прежней схеме донесения шли через множество инстанций, и в результате мы, например, узнавали о противнике последними, хотя организация ударов по конвоям различными силами во многом зависела от штаба флота.

15 июля наша минно-торпедная авиация поставила мины непосредственно на подходах к реке Даугава. На этих минах через несколько дней подорвался крупный фашистский танкер.

Отдельные удачи не могли успокоить нас. Снова и снова у себя в штабе флота мы обсуждали вопросы боевого взаимодействия. Стало очевидным, что без дружной работы с генералом Елисеевым и его штабом нам положения не выправить. Мне надо было встретиться с Елисеевым и обо всем поговорить.

С этой целью 19 июля я отправился на остров Эзель. На машине доехали до порта Рохукюла. Здесь попали под сильную бомбежку и около часа просидели в какой-то яме — другого укрытия не было. Мы не могли понять, что именно бомбили фашисты. Уже разрушенный порт? Сгоревшие причальные линии? Разбитые жилые дома и взорванные нефтехранилища? Везде торчало обгорелое скрюченное железо, в воздухе носился запах гари…

А бомбы продолжали падать и вспахивать черную, жирную от мазута землю. Вновь и вновь летели обломки камня. Разбило стекла нашей машины. Нас засыпало мусором и грязью. На территории порта воинских частей и вообще каких-либо боевых объектов уже давно не существовало, самолеты летали низко и безнаказанно, никто в них не стрелял. Потом я понял: видимо, в плане гитлеровского командования сегодня значилась бомбежка Рохукюлы, и вот план слепо выполнялся.

Самолеты улетели. Затих шум моторов. К концу обгорелого пирса осторожно подошел сторожевой катер «МО». С не меньшей осторожностью и мы пробирались, прыгая с одного обгорелого бревна на другое. Все же как-то добрались до катера. Он рванул, мы мигом вылетели в пролив, подальше от этого зловещего места.

Несемся по тихой глади пролива двадцатиузловой скоростью (тридцать семь километров в час). Подходим к пристани Куйвасту. Швартуемся отлично. Искренне любуюсь сноровистой, четкой работой матросов. Как бывший старпом эсминца, я вполне удовлетворен ею.

— Спасибо, боцман, хорошая у вас швартовая команда, — говорю я, прощаясь с рослым старшиной 1-й статьи. Он довольно улыбается…

На берегу меня встречает начальник штаба подполковник А. И. Охтинский, крепко сбитый, подтянутый человек средних лет. Садимся в машину. Прошу ехать как можно тише и внимательно осматриваю местность. По обе стороны шоссе кипит работа: моряки, красноармейцы и местные жители строят доты, дзоты, роют рвы, устанавливают надолбы. Ближе к береговой черте возводятся противодесантные препятствия и срочно достраивается батарея.

Надо прямо сказать, штаб генерала Елисеева правильно расположил свои силы. Именно в эти бухты гитлеровцы после пытались высадить свои десанты и были с позором отбиты.

За весь день я не видел ни одного человека, который не занимался бы делами, связанными с обороной острова. Местные жители объединились в строительные отряды. Матросы и солдаты подносили и подвозили материалы и инженерные детали. Не утихал лязг железа, фырчание грузовиков, удары лопат и топоров, а иногда глухие взрывы — толом разрушали скальные породы.

Командир береговой обороны Балтийского района, он же комендант всех островов, или, как мы его величали в телеграммах, «К-p БОБР», генерал-майор А. Б. Елисеев — старый балтийский матрос-большевик, вместе с бригадным комиссаром Г. Ф. Зайцевым вложили много энергии, чтобы подготовить достойный отпор врагу. Их труды не пропали даром — каждый остров превратился в могучую крепость.

Штаб построил себе хороший командный пункт полевого типа, с надежной защитой от авиационных бомб. Генерал Елисеев встретил меня возле своей землянки, где стоял небольшой столик и две скамейки.

Многие строевые начальники не очень ясно представляли себе штабную работу и ее специфику. Все неудачи и трудности они объясняли нераспорядительностью своего или вышестоящего штаба. Я уже к этому привык.

Не успели мы усесться поудобнее за столик, как генерал начал выкладывать свои претензии. Я едва успевал записывать, понимая, что, пока он не выскажет все накопившееся у него на душе, никакие наши разговоры о взаимодействии, управлении боем и о разведке успеха иметь не будут.

— Передайте Военному совету, что у меня очень мало полевых войск. Совершенно недостаточно зенитных орудий. Мало мелкокалиберной артиллерии для отражения десанта… Записали? — спрашивал он.

— Записал, записал, — отвечал я.

Но вот все претензии предъявлены, я закрыл блокнот и сказал:

— У меня к вам, товарищ генерал, тоже есть несколько вопросов.

И сразу перешел в наступление:

— Скажите, Александр Борисович, а почему самолет, будучи в готовности, вылетел на доразведку с большим опозданием, только после нашего вторичного звонка из штаба? Почему торпедные катера не смогли выйти сразу же по сигналу?

«Почему, почему?..» — теперь посыпались мои вопросы.

Мы подошли к цели моего приезда. Начался бурный разговор по поводу организации боя и управления им в Ирбенском проливе, о взаимодействии сил, о связи. Военком бригадный комиссар Гавриил Федорович Зайцев старался смягчить дебаты, сблизить наши точки зрения, пока мы не нашли наконец общий язык. В итоге было решено: боем, нанесением ударов по конвою противника будет отныне командовать один человек — комендант островов. Все силы, выделенные для удара по противнику, оперативно будут подчиняться только ему — генералу Елисееву.

Мы тут же разработали основные схемы воздушной разведки, прямой связи с кораблями, стоящими в Моонзунде, с подводными лодками, которые несли дозорную службу в Ирбене.

Гавриил Федорович Зайцев был доволен и, угощая меня чаем, отметил:

— Вижу, конференция на высшем уровне пришла к своему благополучному завершению!..

Да, он был прав.

Часть претензий А. Б. Елисеева удалось в тот же день разрешить, связавшись по телефону с Таллином. Начальник тыла Москаленко на все нужды островов уже через чае прислал по телеграфу ответ. Большинство просьб будет удовлетворено.

Штаб флота очень беспокоили недочеты в противодесантной обороне некоторых глубоких бухт. Генерал согласился с нашими замечаниями и тут же отдал своему штабу все необходимые распоряжения. Мы вместе объехали важнейшие бухты острова, побывали на батареях и строительных площадках. На ходу решали целый ряд вопросов.

Вечером я вернулся в Таллин. Сразу к оперативной карте.

Вижу, что линия фронта несколько отодвинулась от города. Г. Е. Пилиповский поясняет:

— Части Восьмой армии укрепились и удерживают позиции на линии Пярну — Тарту. За день отогнали фашистов километров на двадцать к югу.

— Совсем хорошо. А как дела на море?

Начальник оперативного отдела берет журнал.

— Да будто тоже не плохо… Торпедные катера капитанов второго ранга Черокова и Соломатина совершили удачный набег и вновь поставили мины на фарватерах у финской базы Порво…

Смотрю на карту.

— А это что за крестики? — спрашиваю оперативного дежурного капитан-лейтенанта Овечкина.

Обычно розовощекий, свежий как огурчик, Овечкин сегодня что-то посерел, видно, устал сильно. Но по-прежнему улыбается.

— Это наши катера на возвращении у острова Кэри встретили четыре вражеских сторожевых катера, два из них утопили. Крестиками отмечены их могилы…

— Комфлот приказал пройти это место контрольным тралением, — добавляет Пилиповский. — Возможно, противник поставил там мины. Я отдал необходимые распоряжения…

Во время нашего разговора началась бешеная трескотня зениток. Стреляли корабли и батареи на берегу. Голубое небо усеяли белые тюльпанчики. С визгом носились истребители. Минут через десять все стихло, чтобы вскоре начаться вновь. В точно определенное время, утром и вечером, над Таллином появлялся воздушный разведчик. Как раз в этот вечер его и сбили не то летчики, не то зенитчики. Это не так и важно. Важно, что сбили. Летчика, опустившегося на парашюте, схватили и привезли к нам в штаб. Матросам из охраны стоило немалых трудов в целости доставить этого вояку — по пути было много желающих угостить его тумаком. На допросе гитлеровец вел себя жалко и трусливо. Ничего путного рассказать он не смог.

— Начальник штаба! Ставка решила бомбить Берлин!..

Таким неожиданным сообщением прервал мой утренний доклад командующий флотом.

— Наши бомбардировщики могут долететь до Берлина только с аэродрома Эзеля, — продолжал комфлот. — О сосредоточении самолетов на острове позаботится командующий ВВС флота. Вам поручаю срочно организовать доставку из Кронштадта на остров нужного запаса бензина и авиабомб, так чтобы хватило на десять — двенадцать ударов по Берлину… Все ясно? Действуйте!.. — радостно закончил командующий.

Решение Ставки ударить по гитлеровскому логову — Берлину мы восприняли с воодушевлением. Так хотелось отомстить фашистам за все наши горести.

В штаб явился генерал М. И. Москаленко. Мы сразу принялись рассчитывать, сколько потребуется плавучих средств.

Операция должна была готовиться в абсолютной тайне.

После обсуждения всех возможных вариантов мы пришли к выводу, что самое надежное — доставлять груз на базовых тральщиках. При этом пустим их без особого охранения, чтобы не привлекать внимания противника. Тральщики будут идти, как ходили обычно, проверяя фарватеры. Вся ответственность за скрытную погрузку бочек с бензином и авиабомб возлагалась на начальника штаба Кронштадтской военно-морской базы капитана 2 ранга Ф. В. Зозулю.

Незаметно для противника наши бомбардировщики перелетели на островной аэродром и начали готовиться к выполнению задания. Тем временем тральщики под командованием молодых, но уже «обстрелянных» офицеров, в том числе старшего лейтенанта Н. С. Дебелова, пришли в Кронштадт, приняли груз и немедленно вышли в обратный рейс. О том, что находится на их борту, знало считанное число людей. Даже дежурная служба штабов в Кронштадте и Таллине в эту тайну не посвящалась. Операторы следили за переходом тральщиков, даже не подозревая, какое ответственное задание выполняют эти маленькие корабли…

Время тянется медленно. Не спим. Ночью зашел ко мне с очередными донесениями оперативный дежурный капитан 3 ранга В. И. Андреев.

Я посмотрел на карту, циркулем проверил расстояние, какое еще предстоит пройти тральщикам. Андреев сказал:

— Ничего не пойму. Командующий флотом уже два раза вызывал меня с картой. Тоже интересовался этими двумя тральщиками. Вы все время о них спрашиваете… Ведь у нас в море есть корабли и поважнее. Почему этим суденышкам столько внимания?

Я улыбнулся:

— Вы же знаете, как мало у нас тральщиков. Вот мы все и беспокоимся об их судьбе. Прошу и впредь сразу же докладывать все поступающие донесения.

Не знаю, удовлетворил ли Андреева мой ответ, но вопросов он больше не задавал.

На рассвете звонит мне начальник тыла:

— Ну как?

— Как будто все в порядке, — отвечаю ему.

— Тогда пойду прилягу.

Мы прекрасно поняли друг друга.

И когда я прочитал донесение: «В 8.00 отдали якорь», мне показалось, что я даже услышал торжественный грохот якорной цепи в бухте Эзеля. Лечу через ступеньки к комфлоту, он сидит за рабочей картой и широко улыбается. Ему уже все известно…

Теперь дело было за нашими славными балтийскими летчиками. Для помощи в организации ударов к нам прибыл из Москвы генерал-лейтенант авиации Жаворонков. Между 8 августа и 4 сентября наши бомбардировщики ДБ-3 под командой полковника Е. Н. Преображенского в ночное время, в тяжелых метеоусловиях девять раз нанесли удары по Берлину. Десятки тяжелых бомб упали на фашистскую столицу. Для гитлеровцев — полная неожиданность. Они вначале посчитали, что это дело рук англичан. Так и говорилось в оперативных сводках гитлеровского рейха. Но англичане тут же опровергли это сообщение: их авиация на Берлин не летала. Гитлеровцы поняли, что бомбардировщики советские.

Взлетая с Эзеля, бомбардировщики шли над морем на большой высоте, прорывались через несколько поясов зенитной обороны и сбрасывали бомбы, вызывая взрывы и огромные пожары. Ни один наш самолет над Берлином противнику сбить не удалось.

Эти удары имели огромное значение. В дни, когда фашистские войска приближались к Ленинграду и Москве, морские летчики Балтики бомбили само логово фашистского зверя. Это придавало новые силы нашим людям, укрепляло надежду. Сейчас наши летчики добираются до Берлина по воздуху, но будет время, когда мы придем туда и по суше!..

А положение под Таллином ухудшалось. 8 августа противник вышел к морю и окружил город с суши. Перерезаны все пути на восток. Не слышно больше паровозных гудков, опустела привокзальная площадь. Опустели улицы. Не увидишь больше на них пригородных автобусов… Будто захлопнулись входные ворота в город.

И без того узенькие улицы стали совсем мрачными. Вечером ни огонька. По мостовым, чеканя шаг, проходят патрули.

Таллин превращался в военный лагерь. На окраинах спешно строились баррикады и укрытия.

Над притихшим городом часто прокатывается гул залпов тяжелых орудий. Стреляют батареи острова Аэгна и крейсер «Киров», поддерживая своим огнем части, сражающиеся под Таллином.

10-й стрелковый корпус 8-й армии ведет тяжелые бои. Он понес большие потери, лишился техники. Сейчас в корпусе осталось всего шестнадцать тысяч бойцов, усталых, утомленных непрерывными боями.

Командир корпуса генерал-майор Н. Ф. Николаев приехал к нам. Долгим пристальным взглядом рассматривал нашу карту обстановки под Таллином, молча производил циркулем какие-то измерения.

Оставив карту, генерал столь же обстоятельно изучал справку о составе наших сил и их расположении. Больше всего его интересовала артиллерия флота. Наконец он поднялся, бросив на стол карандаш.

— Ну что же. Будем воевать… Надо только усиливать позиции нашей обороны…

Таллин окружен. Стало очевидно, что все силы сухопутной обороны надо объединить в одних руках. На Военном совете решили создать штаб сухопутной обороны города на базе штаба ПВО флота. В командование обороной Главной базы вступил генерал-майор Зашихин. Для организации взаимодействия артиллерии кораблей с береговой обороной назначается заместитель командира обороны Главной базы. Этот пост поручен флагманскому артиллеристу флота капитану 1 ранга Н. Э. Фельдману.

Прежде всего требовалось создать четкую и очень мобильную организацию управления огнем более чем восьмидесяти орудий самого различного калибра — от 100 до 300 миллиметров. И надо отдать должное Н. Э. Фельдману, под его руководством артиллеристы и связисты флота в очень короткий срок создали специальные линии артиллерийской связи с частями обороны. На все намеченные по карте позиции составлялись паспорта, а цели пронумеровывались. На переднем крае были развернуты 12 корректировочных постов, из них пять подвижных. Во всем этом была большая заслуга флагарта эскадры капитана 1 ранга Сагояна.

Получив запросы от армейских частей, корабли и береговые батареи немедленно открывали огонь.

Четкая централизованная система управления огнем флота оправдала себя во всех отношениях, оказавшись живучей, надежной и, главное, весьма мобильной.

Штабом флота была введена и новая диспозиция кораблей на рейде, которая облегчала ведение огня по берегу и делала более надежной противовоздушную оборону кораблей.

Для поддержки приморского участка фронта к востоку от Таллина в районе бухт Хара-Лахт и Колга-Лахт действовал дивизион канонерских лодок. Здесь шли наиболее упорные бои. Противник пытался прорваться к городу с востока вдоль берега, чтобы отрезать нас от гаваней, от кораблей. Огонь 130-миллиметровых орудий канонерских лодок под командованием капитана 2 ранга Н. В. Антонова быстро охлаждал пыл фашистов. Особенно метко стреляли канлодки «Москва» и «Амгунь». Гитлеровцы сразу поняли, какая это сила — наши артиллерийские корабли. Фашистская авиация бешено бомбила канлодки. Но моряки успешно отбивали атаки «юнкерсов», а 14 августа канлодка «Москва» даже сбила один из вражеских бомбардировщиков.

Жизнь показала, что точно так же, как в артиллерии, требовалось централизованное управление всеми средствами борьбы с минной опасностью. Контр-адмирал Ю. Ф. Ралль доложил Военному совету свои предложения. Они были приняты. 10 августа сформировался штаб минной обороны флота. Начальником минной обороны флота назначен был Ю. Ф. Ралль. Ему подчинялись не только тральщики, но и та часть легких быстроходных сил (торпедные катера, катера-охотники, сторожевые корабли), которые ставили мины на шхерных фарватерах под самым носом у противника. Штаб минной обороны внес порядок и четкость в действия всех тральных сил, в движение конвоев и даже эскортирование подводных лодок.

Обеспечение выхода подводных лодок в море и возвращения их в базу становилось все более сложным делом. Раньше лодки следовали проливом Соэла-Вяйн между островами Даго и Эзель. Но противник разведал этот путь и всякий раз пытался выследить здесь наши лодки. Поэтому в августе мы протралили новый глубоководный фарватер в южной части Финского залива. 6 августа эскорт в составе пяти базовых тральщиков и пяти малых охотников благополучно встретил в море и провел в базу подводную лодку «С-8», хотя по пути тральщики выловили четырнадцать вражеских мин. Эта минная банка у входа в фарватер была совсем «свежей». К счастью, ее быстро ликвидировали.

Эскортированием и встречей подводных лодок занимались в штабе начальник отдела подводного плавания капитан 1 ранга Стеценко и начальник минной обороны контр-адмирал Ралль. С их участием были проведены десятки лодок.

К сожалению, не обходилось без потерь. Так, уже у своих берегов на подходе к проливу Соэла-Вяйн погибла подводная лодка «С-11». Она возвращалась из далекой Данцигской бухты. Командовал ею капитан-лейтенант А. М. Середа. В походе участвовал командир 2-го дивизиона подлодок капитан 3 ранга И. Н. Тузов. Оба опытные подводники. В районе Либавы они потопили фашистский транспорт «Кайя» водоизмещением пять тысяч тонн.

Лодка была уже в точке рандеву, к ее борту подошел катер. И в этот момент раздался невероятной силы взрыв и лодка затонула.

Сброшенных с мостика тяжелораненого командира, нескольких офицеров и матросов подобрали из воды и доставили в базу.

Как позже выяснилось, «С-11» погибла от взрыва магнитной мины.

Несколько дней спустя Стеценко сказал мне, что только что прибыли в Таллин еще три матроса с погибшей лодки. Я уже перестал удивляться таким фантастическим случаям, убедившись в находчивости и отваге наших людей. Поэтому только спросил:

— Откуда они выбрались? Со дна морского?

— Вот именно.

Оказалось, в кормовом отсеке затонувшей лодки остались четверо моряков-комсомольцев: торпедист старший краснофлотец Н. А. Никишин, электрики-краснофлотцы А. В. Мазнин, В. Е. Мареев и комендор краснофлотец В. В. Зиновьев. Они находились в полной темноте. Вода прибывала. Она доходила морякам уже по грудь. Подводники решили выходить через торпедный аппарат, но в нем была торпеда. Моряков и на этот раз выручили находчивость и отличное знание техники. Никишин в темноте разыскал гибкий шланг и воздух из запасной торпеды перепустил в боевой баллон торпедного аппарата.

После долгих трудов торпеду выстрелили. Выход из отсека был открыт. Но это был выход в темную морскую пучину. Моряки выбросили на поверхность буй. Никишин первым нырнул в узкую трубу торпедного аппарата. Когда он всплыл с двадцатиметровой глубины, была уже ночь, дул свежий ветерок, море волновалось. Берег еле просматривался — до него более мили… Вторым выбрался Мазнин. Осмотревшись, он вновь нырнул, вернулся через торпедный аппарат в отсек, чтобы подготовить к выходу своих товарищей.

А вода уже затопила почти все помещение. Только у самого потолка — подволока — оставалась воздушная подушка. Разговор с Мареевым не получался: электрик лишился рассудка. Разъяснив Зиновьеву, как вести себя на подъеме, Мазнин всплыл на поверхность. Но трудное путешествие отняло у него все силы. Он потерял сознание и пошел ко дну. Никишин дважды нырял, пока не подхватил его и не вытащил на воздух. Приведя товарища в чувство, Никишин привязал его к спасательному бую, а сам поплыл к берегу за помощью. Плыл очень долго. Уже начал впадать в беспамятство от усталости, когда ткнулся в колючую проволоку, которой был опоясан остров в ожидании вражеских десантов. Здесь на рассвете его подобрали бойцы островного гарнизона. Немедленно была снаряжена шлюпка. Товарищи сняли с буя почти безжизненное тело Мазнина. Спасен был также и Зиновьев, пробывший шестнадцать часов в затопленном отсеке. Он все пытался спасти Мареева, но тот ничего не понимал. Кончилось тем, что он захлебнулся.

А трое богатырей, иначе их не назовешь, несколько дней отдыхали в госпитале, а затем вновь вернулись в строй.

Забегая далеко вперед, скажу, что Никишин оставался героем до конца своей жизни. Он отлично воевал, в мирное время окончил институт, работал инженером в Ленинграде. Однажды поздним вечером он увидел, как несколько неизвестных напали на девушку. Не раздумывая, Никишин кинулся ей на помощь. Бандиты пустили в ход ножи, но не могли справиться с балтийским богатырем и бежали. Никишин отвел девушку к автобусу и только после этого направился в больницу. Здесь он потерял сознание. Врачи насчитали на его теле более десятка тяжелых ран. Он погиб от потери крови.

Балтийцы вскоре достойно отомстили фашистам за гибель «С-11». Возвращавшаяся с моря подводная лодка «Щ-307» почти на том же месте, где погибла «С-11», обнаружила вражескую субмарину. Командир советской лодки капитан-лейтенант Н. И. Петров немедленно атаковал врага. Две торпеды были выпущены с дистанции всего трех кабельтовых. Фашистская подводная лодка (это оказалась «У-144») разломилась пополам и затонула. Никто из ее экипажа не всплыл на поверхность.

По решению Ставки руководство обороной Таллина с 17 августа возлагалось на командующего флотом вице-адмирала В. Ф. Трибуца с подчинением ему всех войск, отошедших на ближние рубежи. Генерал Николаев назначен заместителем командующего флотом по сухопутной обороне Таллина. Ему подчинена вся сухопутная оборона базы. 10-й корпус занимает рубеж обороны в двадцати восьми — тридцати километрах от города, фланги его упираются в бухты: на востоке — Хара-Лахт, на западе — Палдиски-Лахт. В обеих бухтах стоят корабли флота и своим артогнем днем и ночью поддерживают войска, сражающиеся на суше.

Генерал-майор Николаев, объехав фронт обороны базы, сделал Военному совету флота подробный доклад со всеми расчетами.

— Войск совершенно недостаточно, — сказал он. — Нужна дополнительная мобилизация сил.

Он, безусловно, был прав. И потому в срочном порядке началось новое формирование подразделений из моряков.

Большую помощь оказал нам Центральный Комитет компартии Эстонии. Он развернул энергичную политическую работу среди эстонского населения. Появилось обращение на эстонском языке к рабочим, крестьянам и эстонской молодежи. Все предприятия Таллина переключились на работу для нужд обороны. Из рабочих города образовался эстонский полк. Рабочие судоремонтных мастерских и арсенала в считанные дни построили железнодорожную батарею из морских орудий, а эстонское морское пароходство в своих мастерских построило два бронепоезда. На заводе «Копли» началось производство 55-миллиметровых минометов и мин для них. Все это значительно усиливало мощь нашего огня.

Политуправление флота, флотские политорганы и партийные организации вели неутомимую воспитательную работу среди моряков. Военный совет обратился к личному составу кораблей, зенитчикам, береговым артиллеристам и бойцам морской пехоты с горячим призывом отстаивать каждую пядь родной земли. «Ни шагу назад!» — такими словами заканчивалась каждая листовка. Во вновь сформированные флотские подразделения, части морской пехоты и в 10-й стрелковый корпус Военный совет послал десятки коммунистов-агитаторов. На самых угрожаемых участках фронта находились уполномоченные Военного совета из числа работников политуправления флота.

Моряков, желающих сражаться на сухопутном фронте, было более чем достаточно, и штабу флота во многих случаях приходилось ограничивать призыв добровольцев, чтобы уход многих специалистов не отразился на боеспособности кораблей.

Какими же силами мы располагали для обороны Таллина?

На рейде стояли крейсер, два лидера, девять эсминцев, три канлодки. Сухопутные войска составляли примерно двадцать тысяч бойцов армии, флота и эстонских рабочих. У нас почти не было танков (всего тринадцать «Т-26») и совсем мало войсковой артиллерии: один-три ствола на километр фронта.

18 августа мы узнали, что после упорной обороны пал Кингисепп, а 21 августа оставлен Красногвардейск. Положение на ленинградском направлении становилось все более и более угрожающим. Мы видели, что враг подбирается к Ленинграду, и остро переживали это. Когда по радио передавались сводки Совинформбюро о положении на фронтах, разом смолкали голоса и все в штабе замирало. И не только в штабе. Как только из репродукторов слышалось: «Говорит Москва», шоферы прекращали работу у машин, матрасы замирали на палубах кораблей и пирсах гаваней. Слушали внимательно, стараясь ничего не пропустить и все запомнить.

Утром, докладывая об обстановке на суше, оперативный дежурный волновался, показывая на карте синюю линию — вражеский фронт все ближе подползал к Ленинграду.

В середине августа под Таллином темп фашистского наступления несколько снизился. А наши вновь сформированные матросские отряды на самом угрожаемом, пярнуском направлении даже отбили у фашистов крупный населенный пункт.

В непрерывных атаках и контратаках обе стороны несли большие потери. Все наши армейские госпитали еще от Либавы и Риги отходили вместе с армией и оказались в Таллине. Здесь собралось большое количество раненых. Эвакуировать их в тыл теперь можно было только морем.

Часть транспортов Балтийского государственного морского пароходства еще по плану мобилизации была переоборудована под госпитальные суда. Среди этих кораблей оказались и такие океанские красавцы, как турбоэлектроход «ВТ-509» (ныне «Балтика») и пассажирский теплоход «Сибирь». Сейчас на них был прекрасный штат медицинских работников всех рангов, от санитаров до профессоров. Конечно, такие корабли без нужды мы в Таллине не держали, по мере необходимости вызывали из Ленинграда. И на этот раз по нашему вызову оба госпитальных судна под охраной боевых кораблей благополучно пришли в Таллин. По пути охранение отбило несколько воздушных атак фашистов и уничтожило не одну мину.

Казалось бы, совсем несложное дело — погрузить раненых на пароход и отправить в тыл. Но так кажется на первый взгляд, в нашей обстановке это была трудная задача. Она решалась коллективом работников штаба флота, управления тыла, политического управления, не говоря уже о медицинском персонале. Работать нужно было дружно, согласованно, ибо задержка кораблей на рейде в осажденной базе могла привести к печальным последствиям.

Более ста санитарных машин и городских автобусов подвозили раненых на причалы. Здесь их дожидались десятки специально оборудованных барж с широкими сходнями. Штабу предстояло наметить наиболее безопасные курсы перехода санитарных судов и выделить корабли охранения.

Первым должен был выйти «ВТ-509». Намечалось эвакуировать на нем около шести тысяч раненых, а судно рассчитано только на пятьсот коек. Как быть? Экипаж корабля вышел из положения, сумел разместить все шесть тысяч человек. Но тут еще одно непредвиденное обстоятельство. Узнав, что предстоит «морское путешествие», многие раненые, не видавшие раньше моря, стали волноваться, их состояние ухудшилось. Тут уже одни медики не могли справиться, и политическое управление послало в плавучий госпиталь большую группу политработников. Они все время находились среди раненых, своим спокойствием и бодростью влияли на людей во время перехода.

Я вызвал в штаб командира эсминца «Стерегущий» капитана 2 ранга Е. П. Збрицкого, назначенного командиром конвоя.

Смотрим на карту, где лучше идти, где меньше мин. Но мин везде много. Выбираем наилучший вариант движения.

— Товарищ Збрицкий! Вы понимаете всю ответственность вашей задачи? От вас зависит жизнь тысяч людей. Это наша первая крупная эвакуация раненых. Мы должны все сделать, чтобы она прошла успешно.

Е. П. Збрицкий заверил, что он все отлично понимает. Он высказал ряд соображений на случай различных неожиданностей. Видно было, что это превосходный моряк. Единственное, о чем он настойчиво просил: дать ему побольше тральщиков и катеров-охотников, но мы могли тогда выделить только три базовых тральщика и четыре охотника.

О, эти скромные, незаметные «МО» — «морские охотники»! Они быстро стали всеобщими любимцами, и они везде требовались. Катера имели деревянный корпус, мелко сидели в воде и потому на минах подрывались редко. Фашистские подводные лодки жалели на них расходовать торпеды; самолеты их не бомбили — слишком мелкая цель. А они, быстроходные, маневренные, могли глубинными бомбами потопить любую подводную лодку, и вражеские подводники боялись их как огня. Катера надежно охраняли от подлодок наши конвои и даже боевые корабли. Успешно воевали моряки катеров и с самолетами, ловко маневрируя и умело используя свои небольшие пушки и пулеметы. Это были корабли — мастера на все руки. Они и дозоры несли, и конвоировали транспорты, и вели разведку, и ставили мины в водах противника.

Чудеса творили эти маленькие кораблики в руках дружных и смелых моряков. Командовали катерами совсем юные лейтенанты, реже — старшие лейтенанты, у которых усы отросли лишь ко Дню Победы.

И этих крайне нужных кораблей флоту не хватало…

Ночью я побывал на госпитальном судне — океанском великане, носившем по законам военного временя скромное наименование «ВТ-509».

— Что еще надо вам на переход? — спросил я старшего помощника капитана В. И. Факторовича.

— Нам ничего не надо. Постараемся доплыть как следует, — улыбаясь ответил он. Это был настоящий мореход и уже опытный воин. Еще помощником капитана на транспорте «Выборг» он получил боевое крещение. Судно погибло тогда. Факторович был подобран с воды нашим катером.

Экипаж турбоэлектрохода с исключительной теплотой, вниманием и изобретательностью отнесся к размещению раненых на корабле. Использованы были все салоны, бары, рестораны, холлы. Койки устанавливались и в коридорах, и на палубах. Члены экипажа отдавали раненым свои каюты, а в свободное от вахты время помогали сестрам и сиделкам, которых всегда и везде, как правило, на войне не хватает.

Матросы ласково и заботливо угощали бойцов чаем, папиросами, поправляли повязки, старались шутками отогнать страх перед морем.

Погрузка раненых прошла организованно, без шума и задержек. Конечно, все, начиная от комфлота, проявляли беспокойство. Ведь аэродромы противника находились совсем рядом. Вот почему в темноте слышался бас генерала Москаленко, который требовал от моряков быстроты и сноровки. Особенно доставалось капитанам буксиров. Многих Москаленко знал по имени-отчеству, кричал в мегафон:

— Иван Николаевич! Долго ты еще будешь здесь танцевать? Ведь не в цирке! Забирай баржу и отчаливай!..

Старый капитан хрипло командовал, что-то пытался объяснить, хотя и так все было понятно: опытный моряк просто боялся резко подойти к барже, невзначай ударить ее в борт и тем самым причинить беспокойство беспомощным людям, лежавшим на носилках.

На рассвете конвой вышел из бухты. Внимание всей службы наблюдения и связи, штабов в Таллине и Кронштадте было сосредоточено на этих кораблях. Над морем не раз появлялись фашистские разведчики, но бомбардировщики не показывались, они действовали под Ленинградом.

Но вот посты стали доносить, что в районе, где движется конвой, слышны взрывы. Комфлот сразу звонит мне по телефону:

— Что там за взрывы? Что сообщает Збрицкий?..

— Збрицкий молчит. Надо полагать, что это тральщики подрывают мины, а с транспортом пока все в порядке…

Так я ответил, а у самого на душе кошки скребли…

Действительно, у мыса Юминда тральщики затралили целых двенадцать мин. На одной из них погиб тральщик «Крамбол».

А конвой продолжал движение…

Но вот в кабинет вбегает оперативный дежурный и уже с порога докладывает:

— Телеграмма от Збрицкого: «У Гогланда подорвался на мине. В помощи не нуждаюсь…»

Страшная и в то же время ободряющая телеграмма! Мигом полетели по эфиру указания в Кронштадт и на остров Гогланд об оказании помощи госпитальному судну.

Оказывается, оно получило большущую подводную пробоину в носовой части. Две кочегарки залило водой, погас свет, идти своим ходом было уже невозможно. Судно осталось на плаву только благодаря быстрым и уверенным действиям всего личного состава. Медицинский персонал, политработники и моряки корабля смогли успокоить раненых, не допустили губительной паники. Механики включили аварийное освещение.

Мне рассказывали о героическом поведении многих медицинских сестер, и прежде всего Ани Хоренко и Нины Беловой. Они не отходили от раненых в самые тяжелые минуты, спасли жизнь десяткам бойцов, которые, встревоженные взрывом, пытались броситься за борт…

Эсминец «Стерегущий» немедленно взял на буксир поврежденное судно и повел его далее по маршруту.

У острова Лавенсари корабли застиг густой туман, идти узким фарватером становилось опасно. Стали на якорь. В это время двенадцать «юнкерсов» настойчиво искали конвой. Хорошо, что туман скрыл его.

«ВТ-509» со всеми ранеными благополучно прибыл в Ленинград.

Все более трудным становилось сообщение Таллина с Кронштадтом. Наши конвои несли потери.

Авиация фашистов досаждала нам преимущественно днем. Мина стала для нас главной опасностью ночью.

Вскоре мы потеряли санитарный транспорт «Сибирь». Большинство раненых были спасены. А «Сибирь» погибла от фашистских бомб, хотя и шла в сильном охранении. На судне четко выделялись большие знаки Красного Креста. Фашистские летчики прекрасно их видели. Но они привыкли попирать все международные правила.

Позвонил Председатель Совета Народных Комиссаров Эстонии тов. Лауристин. Командующего флотом не было на месте — он проверял строительство укреплений. Товарищ Лауристин попросил меня приехать к нему. Главу правительства республики интересовало, что сделано для обороны города, в какой помощи мы нуждаемся. Я подробно доложил обстановку, показал на карте, где строятся укрепления, сказал, что главное, чего нам не хватает, — это рабочих рук. Лауристин заверил, что люди будут выделены.

С Иоганнесом Лауристином мы встречались часто с первых дней установления Советской власти в Эстонии. Невысокого роста, худощавый, с вьющимися золотыми волосами, с доброй, располагающей улыбкой, он быстро завоевал симпатии моряков. Нас трогало его внимательное, заботливое отношение к флоту. Когда разговор заходил о наших нуждах, он неизменно говорил своим помощникам: «Знайте, морякам надо помочь. Уж сделайте, пожалуйста, как просит флот…»

Пятнадцатилетнее пребывание в тюрьмах буржуазной Эстонии не прошло даром, подорвало его здоровье. Это был героический вожак эстонского рабочего класса, соратник Виктора Кингисеппа. Лауристин начал революционную деятельность в Таллине еще в 1917 году восемнадцатилетним пареньком. Ни аресты, ни тюрьмы не могли сломить его воли.

Лауристин бывал частым гостем на кораблях, любил беседовать с матросами, интересовался, как живут дома их родные, как понимают матросы политику нашей партии, много рассказывал об Эстонии и ее народе.

На одном из заседаний Совнаркома, еще до войны, решались наши флотские дела. Вице-адмирал Трибуц был в Москве, и мне вместе с членом Военного совета Г. М. Яковенко приказано было представлять Балтийский флот на этом заседании. Речь шла о территории для строительства узла связи и аэродрома. Поначалу я боялся, что у нас ничего не выйдет: вопросы отчуждения земли решались не так-то просто…

Но скоро мои опасения стали таять, как весенние льдинки. Какой-то большой начальник из аппарата Совнаркома объективно, но холодно и безразлично докладывал, что и почему просит флот, что и почему нельзя ему давать. Я в душе озлился и готовился задать докладчику каверзные вопросы, но меня опередил товарищ Лауристин. Он спросил докладчика:

— Если мы не отведем флоту эту территорию, что же вы можете предложить? Ведь нельзя ему жить без связи?!

Докладчик замялся и ничего путного сказать не мог. Тогда Лауристин сказал, что без связи флот жить не может. Надо пойти навстречу морякам. С ним согласились и другие члены правительства. Вопрос решился быстро, как и всегда, когда за дело брался Председатель Совнаркома. Мы с Яковенко крепко пожали руку товарищу Лауристину и с этого дня уже встречались с ним как старые знакомые, больше того, как друзья!

Сейчас я с тревогой вглядывался в лицо Лауристина. После многих бессонных ночей он выглядел усталым, осунувшимся, только приветливая улыбка осталась неизменной.

Вечером 19 августа мы с В. Ф. Трибуцем выбрались из штаба на воздух, в чудесный цветущий парк. Сейчас здесь пустынно, не галдит детвора. По аллеям разгуливают голодные голуби. Примята зелень, растрепаны цветочные клумбы. Видимо, давно уже к ним не прикасалась рука садовника.

Мы прислушиваемся к отдаленным орудийным разрывам. Смеркается, вечер теплый, ароматный, не хочется уходить в жаркое душное помещение.

Но вдруг Мы заметили, что гул канонады стал нарастать. К нам подбежал адъютант командующего. Фашисты начали наступление! Грохот все усиливался. Комфлот уехал на КП сухопутной обороны.

Вновь звонили телефоны, сыпались донесения, запросы…

От выстрелов нашей тяжелой артиллерии береговой обороны и крейсера «Киров» все сотрясалось вокруг.

По прямому проводу звонит товарищ Лауристин:

— Товарищ Пантелеев, что случилось?

Докладываю подробно о делах на фронте.

— Сообщите комфлоту, что все наши товарищи на месте, если что потребуется — звоните…

К рассвету наша канонада чуть затихла; надо все же приберегать снаряды. На БФКП прибыли контр-адмирал Дрозд и генерал Москаленко, договорились, что, если будет нужен боезапас на корабли, лучше подавать его ночью. Баржи уже готовы.

Капитан 2 ранга В. С. Чероков доложил, что два торпедных катера только что вернулись из боевого похода, в котором они потопили сторожевой корабль противника в районе Порккалан-Каллбода.

Усталый, озабоченный вернулся в штаб командующий флотом, принял мой краткий доклад о ночных событиях. В раздумье сказал:

— Сегодня нам будет жарко.

Стало совсем светло. На берегу и на кораблях резко били зенитки по воздушным разведчикам противника.

Ровно в шесть часов утра отовсюду стали поступать донесения, что фашисты двинулись вперед. Противник наступает по всему фронту, но главный удар наносит с востока, где в наступлении участвуют две стрелковые дивизии.

Так начался третий штурм Таллина.

Как и следовало ожидать, вслед за разведчиками над рейдом появились фашистские бомбардировщики. Они начали яростные атаки по крейсеру и эсминцам. Корабли маневрировали, уклоняясь от прямого попадания бомб. Гул залпов тяжелых орудий перекликался с резкими частыми хлопками береговых и корабельных зениток.

На всех участках обороны разгорелись кровопролитные бои. Сказывалось превосходство противника в артиллерии и особенно в авиации. К исходу дня ему удалось вклиниться в нашу оборону на восточном и юго-восточном участках. Несколько лучше положение сложилось на пярнуском направлении. Здесь оборону держал отряд моряков полковника Костикова. Рослые здоровые матросы с кораблей и батарей береговой обороны, прослужившие на флоте по пять-шесть лет, дрались умело и самоотверженно. Их оставалось немного, но они сдерживали натиск целого полка фашистов.

О героических делах людей этого отряда когда-нибудь напишут волнующую книгу. И тогда перед нами вновь возникнет образ матроса комсомольца Ломако. Он лежал у пулемета и вел огонь по наступающей вражеской пехоте. Несколько раз фашисты поднимались в атаку и каждый раз откатывались. Тогда они пошли на хитрость. Несколько гитлеровцев поползли в обход, чтобы незаметно подкрасться к окопу. Ломако делал вид, будто их не замечает, подпустил совсем близко и в решительный момент бросил связку гранат. Ни один из гитлеровцев не поднялся.

Орудийный расчет 45-миллиметровой пушки во главе с младшим сержантом Красильниковым отбил десятки вражеских атак, в упор расстрелял пять пулеметов противника вместе с прислугой…

Единственное, о чем просили моряки Костикова, — дать побольше боеприпасов.

Увы, со снарядами, гранатами, патронами было туго. И отряду Костикова пришлось отойти.

Комфлот посовещался с генералом Николаевым. Решено предпринять контратаки. В штабе разработали план, дали необходимые указания командирам частей и кораблей. 21 августа наши части попытались контратаковать противника, но потерпели неудачу и снова были потеснены.

Фланг 22-й мотострелковой дивизии к вечеру этого дня упирался уже в бухту Колга-Лахт. Здесь он закрепился, поддержанный усиленным огнем 12-дюймовой батареи острова Аэгна и канонерскими лодками «Москва» и «Амгунь», беспрерывно находившимися на фланге дивизии. Это уже всего в 32 километрах от города…

Чтобы выправить положение, командование Северо-Западного направления приказало флоту высадить морской десант в тыл фашистам в районе Виртсу. Комфлот утвердил план. Генерал-лейтенант А. Б. Елисеев получил указание срочно сформировать десантный отряд и организовать его высадку.

23 августа отряд в составе пяти тысяч моряков при поддержке огня эсминца успешно высадился в заданном районе и поднял большой переполох во вражеском тылу. Но моряки, располагавшие только ручным оружием, не могли долго продержаться: враг бросил против них артиллерию и танки. 26 числа остатки десанта были сняты с побережья.

Последующие дни особых изменений в обстановке не принесли. По всему фронту велись ожесточенные бои, противник нес большие потери, но медленно продвигался вперед. Все батареи нашей Главной базы, корабли с рейда, канлодки из бухты Колга-Лахт, эсминцы из района Рохукюла вели беспрерывный огонь. Гул канонады не стихал ни на минуту, и мы уже привыкли к нему.

В моей случайно уцелевшей рабочей тетради есть запись, датированная 24 августа: «Под Ленинградом дела плохи. И мы тоже переживаем критические дни. Начали постановку тылового минного заграждения к северу и югу от острова Сескар. Думал ли я, что когда-нибудь здесь будем ставить мины?! Ведь это всего в пятидесяти милях от Кронштадта и шестидесяти милях от Ленинграда! Выставили около четырехсот мин. В Таллине отошли на рубеж реки Пирита, с палубы „Виронии“, куда перешел штаб флота, в бинокль отчетливо видим противника. Отряд Костикова в шестнадцати километрах южнее Палдиски. Корабли и береговые батареи весь день грохочут всеми своими калибрами…»

Остались в памяти донесения о дерзких набегах наших бронепоездов, построенных рабочими Таллина. Один из них проскочил в тыл к фашистам и у станции Кийза высадил своеобразный десант моряков. Они уничтожили подразделение фашистов и захватили много пулеметов. Бронепоезда наводили панику в рядах противника, разрушали огневые точки и уничтожали танки. Это была хорошая поддержка нашей измученной беспрерывными боями пехоте.

Крейсер «Киров», лидер «Минск», все эсминцы и канлодки под аккомпанемент тяжелых орудий береговой обороны ведут огонь и днем и ночью. Наши корректировщики в войсках работают отлично. С фронта получаем десятки телефонограмм с самыми горячими словами благодарности за огневую поддержку пехоты. Помню, как какой-то пехотный командир громко кричал в телефонную трубку:

— Я — «Факел». Я — «Факел». Спасибо, братишки! Здорово лупите! Дайте еще матросского огонька!..

От залпов все содрогается вокруг.

Снимается с якоря конвой, идущий в Кронштадт. В его составе транспорты с ранеными, танкер № 11 и старый эсминец «Энгельс». За судьбу этого конвоя мы очень беспокоимся.

На причале встречаю возбужденного бригадного комиссара К. П. Добролюбова. Он хватает меня за руку и восторженно восклицает:

— Какой у нас народ! Богатыри!

Он рассказывает о зенитчиках, которые ведут огонь по пехоте на Нарвском шоссе. Мы годами были приучены к тому, что зенитные пушки устремлены в небо и ведут огонь только по воздушному противнику. А теперь зенитчики дрались в боевых порядках нашей пехоты и прямым огнем останавливали фашистские атаки. Наш зенитный дивизион огнем своих пушек уничтожил за день сотни фашистов, четыре минометные батареи и восемь пулеметов. А командир зенитно-пулеметной роты младший лейтенант Казбан, замаскировав свои установки, подпустил вражеские цепи на близкое расстояние, а потом хлестнул по ним из двух десятков стволов. Вся поляна была усеяна трупами гитлеровцев.

Пленные утверждали, что фашистское командование отдало приказ 24 августа любой ценой взять Таллин. Не знаю, врали пленные или нет, но этот день действительно выдался тяжелым. Противник развивал наступление по всему фронту, плотность его огня увеличилась за счет подхода резервов. У нас же в резерве не оказалось ни одной сухопутной пушки, ни одного танка. Спасибо летчикам 10-й авиабригады. Они нанесли сильный удар по фашистским войскам. На несколько часов наступление врага задержалось.

Мы тем временем пытаемся сделать перегруппировку сил, хотя совершенно очевидно, что от перестановки слагаемых сумма не меняется.

Во второй половине дня 24 августа я с трудом добрался до КП генерала Николаева. Генерал, усталый, похудевший, не терял бодрости. С веселой улыбкой он сказал мне:

— Знаете, сегодня комфлот, член Военного совета Смирнов, генерал Москаленко и я чуть-чуть своими собственными ножками не пришли к фашистам!..

Оказывается, начальство направлялось на КП морской пехоты к полковнику Парафило. А КП в это время. переместился ближе к городу. Впереди залегла немецкая пехота, а наши товарищи даже не знали об этом.

— Хорошо, что противник начал минометный обстрел и тем открыл нам глаза, — закончил генерал.

Я молчал, думая о том, как мы порой легкомысленно ведем себя. Так на войне нельзя. Бравада не имеет ничего общего с геройством. Наши почтенные адмиралы могли за нее поплатиться своей головой…

В ту пору, игнорируя суровые законы войны, мы все ходили в нашей, чуть ли не парадной форме, в фуражках с позолотой, разъезжали в легковых машинах. Не признавали защитного цвета — цвета войны. А итоги? Немецкий самолет прострочил на шоссе машину начальника штаба флота, другой самолет превращает в решето машину начальника политуправления Муравьева. А мы все-таки выводов не сделали. И вот сегодня на переднем крае под огонь попал Военный совет флота в полном составе…

Генерал Николаев показывает мне карту сухопутной обстановки. Рассматриваем ее. По всему обводу обороны синяя линия, точно гремучая змея, подкрадывается к городу…

— Комфлот обещал нам батальон курсантов, — говорит с надеждой генерал.

— Ну, раз обещал, значит, будут курсанты…

Части 10-го стрелкового корпуса с темнотой отошли на новую линию обороны — Кейла — Лагеди — Ям. Отряд моряков потеснился еще к Палдиски. По всему чувствовалось— ярости у наших людей много, но нет техники и резервов. Флот с полным напряжением сил поддерживает пехоту. В отражении врага принимает участие пятнадцать боевых артиллерийских кораблей и вся береговая и зенитная оборона базы. Это более сотни орудий от 76- до 305-миллиметрового калибра. Корабельным огнем сокрушены переправы через реки, разбиты десятки танков, взлетели на воздух склады с боезапасом, фашистская пехота прижимается к земле.

День 24 августа — пасмурный, солнце редко прорывается из-за тяжелых свинцовых туч, нависших над землей. К вечеру рукопашные бои завязались в предместье города — поселке Пирита.

На стенке Минной гавани выстроился отряд курсантов Краснознаменного Военно-морского училища имени Фрунзе — это последний наш резерв. Мрачный серый вечер расцветили золото морских блях и синие воротники, подобно василькам на поле… Парни рослые, стройные, в обмундировании первого срока.

Откровенно сознаюсь, у меня сжалось сердце. Ведь это будущее нашего флота, его сыны!

Вице-адмирал Трибуц выступил перед курсантами с напутственной речью. То, что они не расслышали, им досказали десятки грохочущих орудий. Четко печатая шаг, отряд скрывается за воротами гавани. Его с нетерпением ждет генерал Николаев.

С первых дней войны мы не раз слышали стрельбу из-за угла. Эстонские кайцелиты и другие гады не упускали случая, чтобы ужалить нас. Эти отщепенцы и предатели выдавали себя за народ. Трудно придумать более черную ложь. Народы Прибалтики навсегда связали свою судьбу со своей великой Родиной — Советским Союзом. Тысячи и тысячи латышей и эстонцев плечом к плечу с воинами Красной Армии и Флота героически дрались под Либавой и Ригой, а теперь вместе с нами защищают Таллин.

В газете «Коммунист» за 9 августа 1941 года мы читаем: «Коммунисты и комсомольцы Латвии сейчас сражаются на боевой линии за свою социалистическую Родину — у Таллина. Рабочие из Риги проявляют примеры мужества и геройства».

И действительно, 1-й Отдельный латышский стрелковый рабочий полк, состоявший из коммунистов, с приданной ему Особой комсомольской ротой вел бои с фашистами, начиная от самой Риги. Сегодня полк оборонял подходы к Таллину у селения Кейла. Командир полка товарищ Либерт доносил, что за день отбито двенадцать атак… Шесть дней полк оборонял станцию Нымме, но, не имея танков и артиллерии, нес потери и к вечеру вынужден был отступить. Не менее упорно сражался и эстонский рабочий полк, в формировании которого самое деятельное участие принял товарищ Лауристин.

Бой не прекращался всю ночь. В городе пожары. Стелется густой дым. Слышна пулеметная стрельба: фашисты уже на окраинах.

Рано утром 26 августа получаем приказ Ставки: эвакуировать Главную базу флота, войска доставить в Ленинград для усиления его обороны. Все, что нельзя вывезти, уничтожить…

Задача ясна, но в нашем распоряжении так мало времени. За одни сутки надо подготовить к переходу весь флот. А это более ста девяноста вымпелов! За это время войска должны отойти с фронта, — значит, потребуется какое-то прикрытие. Надо погрузить на корабли десятки тысяч людей и наиболее ценное имущество, разработать маршрут и план перехода.

Нам придется идти узким Финским заливом, южный и северный берега которого уже в руках противника, расположившего на них свои аэродромы и батареи.

Мы не можем рассчитывать на прикрытие флота истребителями: все наши аэродромы уже заняты противником и два десятка флотских «ястребков» улетели на восток…

Военный совет собрал командиров соединений. Решено об эвакуации базы объявить людям днем 27 августа перед самым началом погрузки: это необходимо для скрытности операции.

Отделу военных сообщений (ВОСО) и управлению тыла надо было провести огромную работу: расставить океанские транспорты у причалов, организовать погрузку и вывод судов из гаваней.

На береговом флагманском командном пункте, разместившемся в недавно вырытых землянках на территории Минной гавани, на голову сыпался песок из перекрытий, а пол под ногами вздрагивал от близких взрывов. Но никто не замечал этого. Люди работали над планом перехода.

Посадка войск на большие транспорты намечалась в бухте Копли-Лахт (Бекеровская гавань и гавань Русско-Балтийского завода), на островах Нейсар и Аэгна, у полуострова Вимси, в Купеческой и частично в Минной гавани, а также в Палдиски. В штормовых условиях, под огнем противника предстояло поставить там большие неуклюжие транспорты.

К тому же противнику удалось потопить один наш буксир, а их и без того было мало. Это тоже задерживало расстановку кораблей.

В план перехода надо было включить и корабли, вызванные в Таллин из Моонзунда и Рижского залива.

Серьезной опасностью на переходе в Кронштадт мы считали мины заграждения и авиационные бомбы. Днем можно маневрировать, уклоняясь от бомб самолетов и обходя плавающие мины. А как быть ночью, когда мины не разглядеть? Мнение единодушно: основное минное поле противника на меридиане мыса Юминда форсировать в светлое время суток. Комфлот с этим предложением согласился, утвердив наши расчеты.

В оперативном отделе штаба спорили о том, каким генеральным курсом идти флоту. Больше всех горячились минеры и штурманы соединений.

Минеры предлагали немедленно протралить фарватер хотя бы до острова Гогланд, используя все мореходные тральщики, и затем протраленный фарватер обставить вешками. Это, конечно, было бы лучше всего. Но такая операция потребовала бы несколько суток. Куда же на это время укрыть десятки транспортов с людьми и имуществом? Наконец противник, обнаружив без всякого труда наш обвехованный фарватер, в первую же ночь мог вновь забросать его минами или переставить десяток наших тральных вешек, чтобы направить корабли прямо на мины. Охранять протраленный фарватер? Но где взять столько сторожевых кораблей?

Штурманы предлагали идти флоту значительно более южными курсами, вплотную к берегу. Считалось, что там меньше мин. Но южный берег в руках противника, он сможет подтянуть сюда всю свою артиллерию. Любой корабль, хотя бы временно потерявший ход, будет здесь безусловно расстрелян и потоплен.

Кроме того, южная часть залива в навигационном отношении более сложна для плавания глубокосидящих транспортов, здесь они будут лишены возможности свободно маневрировать при уклонении от авиационных бомб противника. К тому же этот путь значительно длиннее. Большие наши транспортные суда никогда по нему не ходили, и для их капитанов это совершенно новый, незнакомый маршрут.

Военный совет утвердил план перехода флота по генеральному фарватеру Финского залива, по тому пути, которым мы с начала войны провели между Таллином и Кронштадтом уже 223 конвоя.

Было много предложений логичных, теоретически правильных, но авторы их, к сожалению, витали в облаках. Так, рекомендовалось перед самым выходом флота нанести мощные удары с воздуха по всем вражеским аэродромам в Прибалтике и Финляндии, а также по базам фашистского флота в финских шхерах. Что же, дельная мысль. Но возникал вопрос: чем наносить флоту эти мощные удары, где взять ударную авиацию? Ведь в те дни комфлот авиацией не распоряжался. Более того, даже главком Северо-Западного направления не смог выделить десяток истребителей, чтобы прикрыть флот на переходе в светлое время суток. Ведь решалась судьба Ленинграда, и мы сами спешили к нему на помощь. Как бы нам ни было тяжело, но ни один самолет, ни одну пушку нельзя было отвлекать от обороны Ленинграда. Флоту оставалось, опираясь на свои силы, быстрее прорываться на восток. Такое решение и принял Военный совет.

Все транспортные и вспомогательные суда мы распределили на четыре конвоя. Каждый конвой имел свое непосредственное охранение и должен был идти строго за выделенными ему тральщиками. Боевые корабли находились в отряде главных сил, в отряде прикрытия и в арьергарде. Эти три отряда боевых кораблей тоже нуждались в тральщиках. Сколько же тральщиков требовалось для обеспечения перехода ста девяноста различных кораблей, в том числе семидесяти крупных транспортов (более шести тысяч тонн водоизмещением), по фарватеру шириной в три кабельтовых?

Все наши флотские наставления и несложные расчеты очень быстро ответили на этот вопрос: нужно не менее ста тральщиков! Мы же имели всего десять базовых и семнадцать тихоходных, немореходных тральщиков, то есть фактически одну четверть потребности! Количество же мин, поставленных фашистами, нам никто не мог сообщить, но по нашим расчетам оно достигало четырех тысяч. (К сожалению, наши расчеты в дальнейшем полностью подтвердились.)

Какова же была вероятность подрыва кораблей на минах при таком обеспечении? Этот вопрос, безусловно, вставал перед нами, но при виде пожаров и облаков дыма, застилавших небо, под грохот рвущихся в гавани снарядов мы не особенно старались заострять внимание на столь неприятных цифрах.

По мере готовности документов мы с начальником оперативного отдела внимательно их проверяли. Надо было как можно скорее доложить их на утверждение Военному совету, с тем чтобы после этого вручить выписки каждому командиру корабля и соединения. А время летело так быстро!..

Бои шли в дачном селении Козе, — это уже в районе командного пункта сухопутной обороны города, а в ночь на 27 августа фашисты прорвались в парк Кадриорг и к озеру Юлемистэ. Было очевидно, что противник пытается отрезать наши части от гаваней, сорвать погрузку на корабли.

Орудия наших кораблей били прямой наводкой, уничтожая наступающую вражескую пехоту и танки. Противник начал пристреливаться к крейсеру «Киров», и ему пришлось отойти еще мористее. Миноносцы стреляли только с ходу и тоже часто меняли район своего маневрирования.

При поддержке корабельной артиллерии наши бойцы героически дрались на всех участках обороны, переходя местами в контратаки и добиваясь успеха в рукопашных схватках. Так, у местечка Нымме матросы потеснили противника. Помню, с каким воодушевлением делился своими впечатлениями только что вернувшийся с фронта бригадный комиссар Кирилл Петрович Добролюбов:

— Я побывал на батарее Скачкова в первой бригаде морской пехоты. В это время приблизились вражеские танки. Артиллеристы подпустили их и в упор открыли огонь. Уничтожили все четыре танка… Тогда фашисты бросили на батарею пехоту. Она захватила огневую позицию. Матросы схватились врукопашную. Лейтенант Милюков, старшина Веригин, бойцы Голубятников и Дашевский бились особенно отважно. Моряки перебили почти всех фашистов, прорвавшихся на батарею. Наши орудия остались целы. Сейчас батарея вновь ведет огонь!

Мы работали всю ночь. 27 августа в 11 часов план прорыва флота из Таллина был окончательно утвержден и доведен до всего личного состава. Морякам и солдатам разъяснили: мы уходим из Таллина с тем, чтобы бить фашистов под стенами Ленинграда.

В 16 часов началась погрузка на транспорты.

Противник усилил огонь по причалам. Скоро погрузка в Купеческой гавани стала невозможной, тогда транспорты перевели в Бекеровскую гавань.

История русского флота знает примеры, когда флот погибал вместе со своей базой. Так было в Севастополе в 1855 году и в Порт-Артуре в 1905 году. В Таллине ни армия, ни флот погибать не собирались. Они не были разбиты. По приказу Верховного командования, сохранив свои силы, они должны перейти для борьбы на новом направлении, для обороны колыбели нашей революции, нашего родного Ленинграда.

Вспомнилось и другое, совсем недавнее. 9 декабря 1940 года англичане в Северной Африке перешли в наступление на укрепленный пункт и порт Сиди-Баррани, оборонявшийся итальянской армией. Через сутки, к вечеру 10 декабря, сорокатысячный итальянский гарнизон сдался в плен, считая сопротивление бесперспективным.

Позже узнали мы и о том, что 15 февраля 1942 года англичане сдали японцам военно-морскую базу Сингапур. В крепости был огромный гарнизон, стационарные батареи крупного калибра, аэродромы. И тем не менее семьдесят три тысячи солдат и офицеров, двадцать восемь генералов во главе с главнокомандующим войск Британской Малайи безоговорочно капитулировали.

А еще через три месяца, в том же 1942 году, узнали мы, что англичане сдали фашистам в Северной Африке свою военно-морскую базу Тобрук. База оборонялась двумя армейскими корпусами, имевшими семьсот танков. В плен сдались тридцать тысяч английских солдат и офицеров.

Уже все было иначе.

Ни одного взвода солдат и ни одной исправной пушки мы не оставляли врагу в Таллине.

Все знали, нас ждет трудный и опасный путь. С десятками бойцов я говорил в гавани в часы посадки, сотням смотрел в глаза. Люди устали. Но и тени растерянности я не заметил. Спокойные лица. Лица людей, сознающих, что они исполнили свой долг. Люди понимали, что мы идем защищать Ленинград, что мы уже помогли защитникам великого города, задержали врага под Таллином почти на два месяца, оттянули на себя пять дивизий, из них три, прибывшие из-под Ленинграда.

Фашисты бросались в яростные атаки. К вечеру Купеческая гавань находилась под минометным огнем, начались сильные пожары в порту.

Уже не было телефонной связи, и я решил отправиться в гавань на поиски одного из больших транспортов, который почему-то до сих пор не встал под погрузку. Вместе с ординарцем мы помчались на газике. Город был окутан дымом, местами мы проскакивали буквально сквозь стену пламени. Некогда изумительно чистые мостовые были засыпаны щебнем и битым стеклом, то и дело встречались обгорелые машины, оборванные трамвайные провода свисали с накренившихся столбов.

Мимо горящих строений влетаем в порт. Противник ведет по причалам минометный огонь со стороны памятника «Русалке». Неизвестно откуда свистят пули. Впечатление — будто весь порт в огне. К нашей радости, в гавани судов не оказалось, капитаны проявили разумную инициативу и вывели их из-под обстрела. Резервуары с нефтью были разбиты, кругом разливалось огненное море… Из воды торчал хобот затонувшего плавучего крана. В воздухе было горячо и душно.

Чтобы дать войскам возможность отойти с передовых позиций, наша артиллерия вечером открыла ураганный огонь, а специально назначенные части перешли в контратаку по всему фронту. Тут уж не жалели снарядов! Фашисты дрогнули и даже попятились назад.

В 21 час начался отход наших войск уже с последних позиций. Войска длинной вереницей тянулись к гаваням. Дымзавесы, поставленные катерами, надежно прикрывали посадку, происходившую неторопливо, без шума и суматохи.

Люди устали, они не спали несколько суток и, попав на транспорт, сразу же растягивались где попало на палубе и засыпали богатырским сном.

Началось разрушение военных объектов базы. Стою на мостике «Виронии» и вижу взрывы в арсенале, на многих военных складах. Дым пожаров, жуткий гул беснующегося пламени.

Сигнальщик докладывает: «Накрытие на „Минск“». Смотрим: действительно, «Минск» прекратил огонь и резко отвернул. Прекратил огонь и эсминец «Скорый», вокруг него сплошной забор из всплесков. Сердце сжалось — неужели перед самым выходом что-то серьезное случилось? Через десять минут радостный семафор от контр-адмирала Дрозда: «На „Минске“ незначительно повреждено два орудия, на „Скором“ два попадания снарядов мелкого калибра. Оба корабля в строю». У нас вырвался вздох облегчения.

Комендантами посадки в гаванях и на причалах мы назначили офицеров штаба и политуправления. Самое опасное сейчас допустить «пробки» на горящих улицах, на причалах. Это не шуточное дело — погрузить на суда многие тысячи бойцов.

Посадка везде проходила организованно. В этом немалая заслуга наших комендантов: в Купеческой гавани — военного инженера 3 ранга Гулиева, в Минной — воентехника 2 ранга Шаляпина, в Бекеровской и Русско-Балтийского завода — батальонного комиссара Поспешина и старшего лейтенанта Безрукова.

Весь день я находился на стенках Минной гавани, встречал и направлял к причалам мелкие группы раненых, представителей флотских и эстонских учреждений, на месте разрешал мелкие недоразумения, отдавал через бывших при мне связных офицеров необходимые распоряжения. На телефоны надеяться было поздно, оборванные провода валялись у нас под ногами.

Вот идет молодой лейтенант морской пехоты, голова забинтована, повязка пропитана кровью; с ним группа раненых бойцов. На руках у офицера записка «Копли-Лахт», но это совсем не здесь! Лейтенант объяснил, что ехали они на грузовиках, на площади в колонну противник «влепил» несколько снарядов, передние машины загорелись. Его группа решила следовать пешком. И вот дошли…

Приказываю коменданту посадки заблудившихся не возвращать, а направить на штабной корабль «Виронию». Этот морской красавец, некогда пароход туристской пассажирской линии Рига — Стокгольм — Хельсинки, стоит тут же у причала, слегка покачивается; зенитчики в касках сидят у орудий и периодически открывают огонь по появляющимся самолетам (тогда на причалах ничего не слышно, и приходится громко кричать, несколько раз повторяя приказание). На «Виронию» грузятся штаб флота и политическое управление. Офицеры уже разместились в каютах. Вот идет по трапу Н. Г. Михайловский, наш флотский писатель. Машет мне издали рукой и приветливо улыбается, будто он в Черноморском порту поднимается на палубу курортного теплохода, курсирующего на линии Одесса — Батуми.

К 24 часам «Вирония» занимает свое место на рейде.

Капитан 1 ранга С. В. Кудрявцев докладывает, что все химсклады опустошены и охвачены пожаром, а на катерах-дымзавесчиках мало дымсмеси. «Всю потратили на вашу любимую „Виронию“», — ворчит Сергей Валентинович.

Да, тут мы недосмотрели. Дымовой смеси теперь, действительно, уже не достать.

К нам подходит группа товарищей. С ними командующий флотом. Здороваюсь с Председателем Совнаркома ЭССР Лауристином. Здесь наркомы и члены ЦК компартии республики. Обмениваемся впечатлениями дня. Командующий флотом сообщает Лауристину, что войска оторвались от противника и посадка на транспорты идет нормально.

Разрывы мин приближаются к причалу. Ускорив прощание, разводим наших пассажиров по катерам, которые доставят их на корабли, стоящие на рейде. Чуть позднее, в сумерках, проводили на рейд Председателя Президиума Верховного Совета республики, известного эстонского поэта И. Вареса.

Как только заканчивалась погрузка, мы «выталкивали» транспорты на рейд в назначенные им места стоянки у островов Нейсар и Аэгна.

Погода не улучшалась. Шторм ревел, ветер крепко прижимал корабли к стенкам. Крупные транспорты приходилось оттаскивать от причалов буксирами. Сейчас очень много зависело от этих маленьких юрких суденышек, неутомимых тружеников моря.

На причале появился начальник тыла флота генерал-майор Москаленко. Могучим басом, кажется способным заглушить выстрелы зенитного орудия, он кого-то разносил, требуя немедленно вывести буксиры из-под огня минометов и артиллерии противника.

Сыро, временами налетает мелкий противный дождь. Пустеют причалы, все меньше и меньше людей в гавани, стихает шум разноголосой толпы, а взрывы мин и снарядов кажутся особенно гулкими. В сумерках у морских ворот гавани, дергаясь на швартовых, мрачной громадой высится старый русский боевой корабль, бывший минный заградитель «Амур». Ни огонька на нем. На палубе не видно команды, на мачтах не развеваются флаги, а из двух высоких труб не вьется дымок. Ветеран Балтийского флота, на чьих минах в первую мировую войну погиб не один вражеский корабль, уже больше не покинет старую гавань. Он должен выполнить последний свой долг перед Родиной — после нашего ухода затонуть в воротах гавани с тем, чтобы надолго запереть их для врага…

Пришли эскадренные миноносцы и сторожевые корабли из Моонзунда, а два транспорта с героическим гарнизоном Палдиски, следующие под охраной боевых кораблей, явно задерживаются. Телефонной связи с Палдиски давно нет, там с утра шли бои.

Боевые корабли не могли больше находиться в Моонзунде: после нашего ухода из Таллина их некому было бы питать ни топливом, ни водой, ни боеприпасами.

Эти корабли сделали свое дело. Они многое успели за два с половиной месяца войны.

Пока флот был в Моонзунде, противник не рискнул что-либо предпринять против островов. Наши корабли произвели семь крупных набегов на коммуникации противника, потопив и повредив пять эсминцев, четыре торпедных катера и десять транспортов. Наконец, в Моонзунде и в Рижском заливе проведено под охраной боевых кораблей тридцать конвоев, причем был потерян всего лишь один транспорт.

Большое значение имела постановка в Ирбенском проливе и в Рижском заливе активных минных заграждений. Более тысячи двухсот мин и минных защитников выставили наши моряки на коммуникациях противника.

Совсем темно… Гавань опустела, остались только два катера и посыльное судно «Пиккер» — оно должно доставить Военный совет флота с походным штабом на крейсер «Киров».

Бои идут уже вблизи гавани. В грохот пулеметной и артиллерийской стрельбы врываются оглушительные раскаты взрывов. За домами полыхает зарево, то ярко-красное, то оранжевое, то почти белое, и повсюду к небу поднимается густой черный дым. На фоне раскаленных облаков четко вырисовываются контуры кирок, столь характерные для таллинского пейзажа.

На западе послышался гром, и вдруг там возникает феерическая картина. Тысячи разноцветных звезд летят к небу, рассыпаются яркими искрами. Это горят флотские склады сигнальных ракет…

В землянках штаба собираем имущество, документы. Обхожу еще раз все помещения, в них воцаряется неприятная мертвая тишина. Машинки больше не стучат, офицеры не диктуют срочных документов.

Ворота в Минную гавань со стороны города закрыты. Их охраняет небольшая команда матросов с пулеметами. За решеткой ворот все реже мелькают фигуры бойцов.

Прибыл с рейда контр-адмирал Юрий Федорович Ралль. На переходе он будет командовать арьергардом, то есть силами, прикрывающими всю армаду кораблей с тыла.

Юрий Федорович пришел на своем катере, отряхнулся от воды, спокойно, как всегда, доложил, что в море свежо, не меньше семи-восьми баллов, а рейд интенсивно обстреливается артогнем противника. Гитлеровцы стреляют не целясь по площади. Снаряды гуще всего ложатся у ворот гавани. По-видимому, гитлеровцы ждут, когда начнут выходить наши корабли. Не заметили, что почти все они уже покинули гавань.

Ралль уточнил в штабе все, что связано с минированием гаваней и рейдов после нашего ухода.

Военный совет решил переходить на крейсер в 4 часа утра 28 августа. Я со вторым эшелоном походного штаба должен прибыть на лидер «Минск» в 7.00. Последним в 8.00 покинет таллинскую землю начальник тыла генерал Москаленко после разрушения и заблокирования гавани.

Время тянулось медленно, да к тому же ночь была темной, сырой. Из Копли вернулся капитан 1 ранга Г. Е. Пилиповский, посланный на розыск очередной «пропажи» — самого большого транспорта в десять тысяч тонн, без которого тысячи бойцов рисковали остаться на берегу. Все обошлось благополучно. Транспорт стоял в бухте на якоре без огней и из-за шторма не решался своим ходом подойти к стенке. Ожидал буксиры, а те в темноте долго не могли его найти. Вот и все «происшествие».

Обратно Пилиповский возвращался через весь город под свист пуль, сквозь дым и гарь. Враг был почти у ворот Минной гавани… Закопченный, весь в саже, Григорий Ефимович спокойно доложил:

— Все в порядке, погрузка заканчивается. А вот вернуться в гавань я уж совсем было потерял надежду: улицы перегорожены баррикадами. Не поймешь, откуда стреляют…

Ночью огонь по Минной гавани прекратился, фашистам так и не удалось сбить наши части прикрытия. Теперь мы их оттягиваем к причалам и грузим на суда.

Посадка везде прошла хорошо, корабли приняли с берега более двадцати трех тысяч человек, а также около шестидесяти шести тысяч тонн разных грузов. К рассвету весь флот был на рейде. Ни одного взвода солдат или матросов не оставили мы на произвол судьбы.

В 4.00 получены последние указания комфлота на переход. Мы проводили Военный совет флота на крейсер «Киров». В гавани осталось два катера: малый охотник — для моего походного штаба и торпедный катер для начальника тыла генерала Москаленко и офицеров его группы.

В гавани пусто и тихо, у пирса сиротливо покачиваются наши катера, команда стоит по своим местам в готовности к выходу. Из города больше никто не возвращается.

Медленно светает. В 7.00 дружески прощаемся с генералом Москаленко. Катер доставляет нас на лидер «Минск». По плану похода я — первый заместитель комфлота и командир отряда прикрытия. Походный штаб возглавляет мой заместитель капитан 1 ранга Н. А. Питерский. С нами комиссар штаба флота бригадный комиссар Л. В. Серебренников.

На рейде свежо. Прежде чем добраться до теплых уютных кают «Минска», мы все изрядно промокли, так как катер сильно зарывался и его часто накрывало волной. То тут, то там вставали водяные «свечки» — падали снаряды фашистской артиллерии. Но корабли стояли мористее, вне обстрела.

Через несколько минут после прихода на корабль походного штаба был развернут флагманский командный пункт, и Н. А. Питерский доложил обстановку. Прежде всего о погоде: шторм как будто начал стихать, редеют низкие серые облака, мягче стала волна, но все же свежо, и малым кораблям выходить рискованно. Из-за вынужденной задержки нам предстоит форсировать основное минное поле у Юминды уже в темное время. Это плохо, но ничего не поделать.

С мостика осматриваю рейд. Все корабли стоят по плану диспозиции. На подходе и транспорты «Балхаш» и «Кумари» с героическим гарнизоном Палдиски. Матросы так и не отдали противнику своих позиций. Они отбили четырнадцать яростных атак фашистов и держались, пока не было получено приказание об отходе и посадке на транспорты.

Как приятно после нескольких бессонных ночей хорошо вымыться и войти в блистающую чистотой кают-компанию «Минска», посидеть здесь в кругу офицеров штаба и корабля. За столом все согрелись, на несколько минут забылись тяготы. Обед прошел весело, с шутками, смехом. Но не успели мы доесть традиционный флотский компот, как меня срочно вызвали на мостик.

— Товарищ адмирал, смотрите! — дрожащим голосом произносит сигнальщик и показывает в сторону города.

В бинокль вижу, что над Вышгородом нет больше алого советского флага. На его месте полощется трехцветный флаг буржуазной Эстонии. Сжалось сердце; Таллин, его древние башни, соборы и кирки стали сразу чужими. На мостике воцарилось молчание. Ударить бы из всех орудий по этому флагу. Бессмысленно… А пока что два всплеска от снарядов взметнулись у борта нашего «Минска».

Сигнальщики засекли место батареи: она в перелеске на полуострове Вимси. Черти, уже и сюда добрались…

Командир лидера капитан 2 ранга П. Н. Петунин приказал открыть огонь по батарее, а затем лидер переменил свое якорное место. Только мы разделались с батареей, как увидели плывущие по рейду самые различные шлюпки и рыбачьи лодки. С берега фашисты обстреливали их из пулемета. Это плыли к нам горожане, в последний момент решившие не оставаться у фашистов Лучше поздно, чем никогда…

Корабли спустили катера, чтобы быстрее подобрать уходивших от врага людей. Ни одна шлюпка не осталась на воде. Пассажиров на кораблях прибывало. Измученные люди встретили у матросов и офицеров самое внимательное и дружеское отношение. На нашем лидере «приемом гостей» занимался комиссар корабля Воспитанный: он, как добрый хозяин, находил для каждого ласковое слово, успокаивал, шутил, подбадривал… Конечно, не время было спрашивать всех этих людей, почему они не эвакуировались раньше — у каждого были на то свои причины… С трогательной заботой моряки помогали женщинам и детям разместиться поудобнее, угощали мужчин папиросами, принесли с камбуза еду.

В 11 часов 30 минут получен сигнал: «Флоту в 12.00 начать движение».

Мы расставались с Таллином, покидали старинную базу русского флота Ревель, созданную нашими дедами более двух веков тому назад.

Наверняка разные мысли и думы владели людьми, но одна мысль была у нас общей: скорее вернуться на этот рейд!

А не рано ли мы уходим? Нет, больше держать Таллин было невозможно. Мало одного геройства и преданности своему делу. Всему есть предел, в том числе и человеческой стойкости. Гарнизон Таллина уже не насчитывал в своем составе даже одной полнокровной дивизии. Не было ни танков, ни полевых орудий. Через сутки фашисты ворвались бы в город, его защитники подверглись бы беспощадной расправе. Это было бы предательством по отношению к нашим героическим бойцам и к местным жителям. Решение Ставки об эвакуации было правильным. Организованный отход войск на новый фронт борьбы никогда в истории войне не считался поражением.

Флоту предстояло пройти узким Финским заливом 321 километр. На протяжении 250 километров оба берега были заняты противником, а 120 километров пути густо заминированы. На обоих берегах расположены вражеские аэродромы, батареи от среднего до тяжелого калибра, а в шхерах за сотней островов притаились подводные лодки и торпедные катера. Военно-морская наука требует обеспечения каждой операции различными формами предварительного воздействия на противника. Но жизнь внесла свои беспощадные коррективы. Хочешь не хочешь, а надо идти на прорыв — и как можно скорее, хотя бы и без воздушного прикрытия, без нужного количества тральщиков, без предварительных ударов по флоту и авиации противника.

Первый конвой начал движение в 12 часов с минутами. Девять транспортов с войсками, вспомогательные суда и три подводные лодки прикрывались пятью тихоходными «ижорцами», пятью катерными тральщиками и пятью охотниками. Ядром эскорта являлся современный по тому времени миноносец «Свирепый», достаточно сильный для морского боя и очень слабый для борьбы с самолетами. Командовал конвоем отличный моряк капитан 2 ранга Николай Георгиевич Богданов.

С высокого мостика лидера мы наблюдали, как большие неуклюжие океанские транспорты разворачивались и медленно строились в кильватер за несколькими парами тральщиков, казавшимися перед ними игрушками.

На палубах транспортов нет свободного места — все заполнено людьми, они машут руками и фуражками, проходя мимо строя боевых кораблей.

Сигнальщик поминутно докладывает:

— Товарищ командир, «Вирония» снялась с якоря… «Казахстан» снялся с якоря…

Доклад о предпоследних кораблях конвоя, еще не успевших лечь на выходные таллинские створы, был заглушен сильным взрывом. На мостике все смолкло, бинокли устремились к месту большого всплеска в голове конвоя. Взорвалась мина в тралах первой пары тральщиков. Она перебила тралы и задержала движение всех конвоев… На мостике кто-то мрачно произнес: «Началось!..»

Водяной столб осел, и мы увидели, что корабли целы. Мина взорвалась на входных створах, где сутки назад прошел не один корабль, много раз прошли тральщики с тралами. Видимо, имеем дело с магнитными минами. Взрыватели их установлены на определенную кратность: реагируют не на первый и не на второй проход над ними кораблей или трала, а на десятый, может, двадцатый…

В 14 часов с минутами начал сниматься с якорей небольшой конвой № 4, состоявший из девяти различных малых вспомогательных судов, самоходных специальных барж и буксиров. Все эти небольшие суда также были полны людей. Конвой охраняли два охотника и девять катерных тральщиков. Командовал им капитан 3 ранга Глуховцев.

В 15 часов два фашистских самолета-разведчика прошли над нами в разных направлениях на очень большой высоте. Корабли начали было стрелять из зенитных орудий, но самолеты скрылись в облаках.

Теперь с минуты на минуту жди пикирующих бомбардировщиков. Я приказал кораблям нашего отряда играть боевую тревогу. Ветер к этому времени почта спал, волна успокаивалась. Звуки горна разносились по всему рейду.

Снялся с якоря конвой номер два — десять больших транспортов и вспомогательных судов, восемь тихоходных и восемь катерных тральщиков и еще четыре боевых корабля. Конвоем командует командир дивизиона канонерских лодок капитан 2 ранга Антонов.

А еще через двадцать минут тронулся и последний, самый большой конвой под номером три. В него входят десять транспортов и танкер. Сопровождают их четыре охотника, спасательное судно, четыре катерных и четыре тихоходных тральщика. Позже в этот конвой включились два транспорта с гарнизоном Палдиски. Командовал конвоем старый моряк, капитан 2 ранга Янсон.

Рейд опустел, корабли уходили на север и вдали, на самом горизонте, поворачивали на восток. Флот двигался по узкому фарватеру. С обеих сторон островки, отмели, песчаные банки, которыми так богат Финский залив. Может, противник уже успел засеять минами весь наш длинный путь?

Транспорты уже далеко. А подчиненные генерала Москаленко еще орудуют в Минной гавани. Взорваны причалы и последние склады. В воротах гавани затоплены старый «Амур» и три шхуны.

Корабли арьергарда под руководством контр-адмирала Ю. Ф. Ралля под вражеским огнем приступили к минным постановкам. Сторожевой корабль «Буря» поставил отдельными банками мины в бухте Копли-Лахт и в Суропском проливе; «Снег» и «Циклон» выставили минные банки при входе на рейд, а минный заградитель «Вайндло» минировал Купеческую гавань и внутренний Таллинский рейд. Всего было выставлено более сотни различных мин. Несмотря на огонь фашистов, наши корабли повреждений не имели. Поставленные ими мины, по свидетельству самих немецких адмиралов, причинили врагу большие неприятности. При занятии Таллина несколько фашистских кораблей подорвались и погибли на рейдах и в гаванях.

В 16.00 снялись с якоря главные силы флота. За пятью базовыми тральщиками шел крейсер «Киров» под флагом комфлота, за ним лидер «Ленинград» и эскадренные миноносцы, подводные лодки и другие боевые корабли. Всего отряд главных сил насчитывал 25 вымпелов, кроме спасательных и ледокольных судов. Быстро построившись в походный ордер, корабли догнали конвои и прикрыли их от самолетов своим зенитным огнем.

В 17 часов настала наша очередь — отряда прикрытия.

Командиры кораблей давно ждали сигнала о съемке с якоря, все были уже на мостиках, а баковая команда с боцманами — у шпилей. Не успел сигнал «Буки» на флагмане дойти до места, как на всех кораблях заработали шпили, загромыхали якорные цепи.

Лидер «Минск», эскадренные миноносцы, подводные лодки построились в кильватерную колонну и пошли за пятью базовыми тральщиками. Всего в отряде прикрытия было 20 боевых кораблей.

Редкие всплески от падения вражеских снарядов остались позади и потерялись на фоне дыма и огня на берегу. Очертания города бледнели, различались еще только башни, кирки и русский собор.

Матросы с грустью смотрели на город и каждый думал: «Когда мы вернемся к тебе, Таллин?» Безусловно, вернемся, и скоро! Именно так хотелось крикнуть, чтобы на берегу было слышно…

Мы шли 12-узловым ходом за тральщиками. Я стоял на мостике и смотрел на кильватерную колонну миноносцев. До чего же красивы были эти корабли! Они шли вздымая белоснежные буруны.

Едва отряд кораблей поравнялся с островом Аэгна, с его старыми башенными двенадцатидюймовыми батареями, как там раздались взрывы. С уходом флота батареи больше нам не нужны.

На наших глазах над лесом вдруг взлетела башня с орудиями, секунду продержалась в воздухе и с грохотом рухнула вниз, в огненную чашу. Затем все смолкло, только над лесом медленно поднимался к небу густой черный дым…

Взрывы на островах следовали один за другим, их мощные раскаты гневно возвещали о том, что мы ничего не оставляем врагу, кроме камней и пепла пожарищ. Дым на островах закрыл от нас город. Мы видели в бинокль, как какой-то кораблик подходил к острову, видимо, за подрывными партиями.

Со спокойной совестью уходили моряки из Таллина, Они провели 549 стрельб, выпустив на голову противника 13 тысяч снарядов. Флот послал на сухопутный фронт более 16 тысяч матросов и командиров. Эти ударные отряды вместе с частями армии более чем на месяц задержали фашистов под Таллином.

Немцы хвастались на весь мир, что 21 июля будут в Ленинграде, но едва-едва 28 августа заняли Таллин, сняв для этого с ленинградского направления три пехотные дивизии.

Несколько соединений фашистской авиации также были переброшены сюда из-под Ленинграда. Многие гитлеровские самолеты навеки заглушили свои моторы под Таллином… Более сотни тысяч солдат стоила фашистам столица Эстонии, десятки танков усеяли поля на подходах к Главной базе флота…

Едва мы прошли остров Аэгна, начались воздушные налеты. Либо летчики были неопытные, либо хотели лишь произвести разведку, но, наткнувшись на огонь лидера и миноносцев, они отвернули в сторону, так и не сбросив бомб. На мостике оживление, зенитчики у пушек тоже смеются, острят:

— Кишка тонка!

Как всегда, в 18 часов горнист лихо проиграл сигнал на ужин. Мигом у камбуза собрались бачковые, и скоро матросы, сидя у орудий и торпедных аппаратов, с аппетитом ели борщ. В кают-компании тоже, как всегда, накрыт был стол, и старший вестовой, во всем белом, пригласил нас к столу. Но мы с командиром корабля Петуниным решили что-нибудь перехватить на мостике: уж очень необычной и неспокойной была вся окружающая обстановка.

Вечерело, на юго-западе над берегом еще колыхалось зарево пожаров и к небу высоко поднимался дым. Море успокоилось, небо в редких тучах. На горизонте позади нас хорошо видны корабли арьергарда, видно, как они короткими очередями ведут по самолетам-разведчикам зенитный огонь. Впереди по курсу десятки транспортов вытянулись длинной цепочкой, уходящей на востоке за горизонт. Чуть левее транспортов видны мачты и трубы крейсера «Киров», а также охраняющих его миноносцев… Словом, все море утыкано лесом мачт…

На подходе к острову Кэри обгоняем корабли третьего, концевого конвоя, на палубах слышна гармонь и песня. Солдаты приветливо нам машут…

Не кончился походный ужин, как несколько групп «юнкерсов» начали атаки на транспорты головного и концевого конвоев. Самолеты появились из-за леса на южном берегу залива.

Крейсер «Киров», а за ним весь флот открыли мощный зенитный огонь, не было ни одного нестреляющего корабля. Били зенитные орудия, автоматы и пулеметы всех калибров. Воздушная атака была отбита, десятки бомб гитлеровцы сбросили далеко от кораблей. Многим из нас показалось, что несколько вражеских самолетов загорелись и нашли свой конец в море. Об этом докладывали и звонкоголосые сигнальщики. Все может быть. Под зенитную «симфонию» и закончился наш первый ужин на переходе, хотелось верить, что хорошо закончится и весь первый день перехода.

Темнеет. Море совсем затихло, стих и ветер, гулко жужжат турбовентиляторы кораблей. В штилевую погоду их гул далеко разносится по морю и, конечно, сильно нас демаскирует, ибо по его характерному звуку сразу можно определить, какие идут корабли.

Стоим мы с комиссаром штаба Серебренниковым на крыле мостика и не можем оторвать глаз от горизонта, от грандиозного зарева, на фоне которого колышется частокол мачт. Корабли идут молча упорно вперед.

В 19.00 в небе снова показались «юнкерсы». Они шли на этот раз в направлении первого, головного, конвоя. Корабли главных сил открыли огонь из всех орудий. Фашисты и на этот раз шарахнулись от крейсера в сторону и, обойдя его, обрушились на транспорты. В сумерках ясно слышались разрывы, даже наш корабль вздрагивал…

Видим две яркие желтые вспышки, превратившиеся разом в костры. На мостике воцарилось молчание. Бомбы попали в цель. Бинокли устремлены на пострадавшие суда. Но до них далеко, ничего не разглядеть. Всегда прекрасно владеющий собой, капитан 2 ранга П. Н Петунин громко командует:

— Сигнальщики! Внимательно следить за самолетами.

— Есть! Смотрим! — ответил старшина.

Замолчали зенитки. Фашистские бомбардировщики улетели на свои аэродромы.

— Тральщики ворочают влево! Прямо по курсу катер без хода, — докладывает сигнальщик.

Выждав нужное время, командир корабля негромко говорит рулевому:

— Лево десять градусов!

Корабль уваливается чуть влево, затем вновь ложится за тральщиками на прежний курс. По правому борту оставляем катер-охотник, с него принят семафор, сигнальщик громко читает: «Начальнику штаба флота. Подбираю команду ледокола „Вольдемаре“…»

Идем дальше, впиваемся глазами в густеющие сумерки. Впереди и справа по курсу блеснули вспышки, а затем донесся раскатистый гул залпов тяжелых орудий.

— Батарея с берега открыла огонь, — докладывает сигнальщик.

Это с мыса Юминда! Курсы кораблей проходят в пределах дальности огня вражеской 152-миллиметровой батареи. До нее примерно 110 кабельтовых (20 километров). Далеко, но все же попадание возможно. Крейсер «Киров» открывает огонь главным калибром. Вражеская батарея на время замолкает. Этим воспользовались корабли охранения и прикрыли конвои и крейсер дымовыми завесами. Ни один снаряд батареи не попал в корабли. Батарея еще и еще раз пыталась открывать огонь, но ее грозный рык уже ни на кого не действовал, а с наступлением темноты она вовсе замолчала.

Наблюдаем, как искусно прикрывает транспорты миноносец «Свирепый» под командой капитан-лейтенанта П. Ф. Мазепина, его завесы стоят долго и непроницаемы.

Уже совсем в сумерках наш отряд подошел к стоящему на месте штабному кораблю.

— «Вирония»! «Вирония»! — с сожалением пронеслось на мостике.

Красивый пассажирский пароход тоскливо стоял без хода, накренившись на правый борт и кормой осев в воду. Над ним струился жидкий дымок, видимо, пожар недавно потушен, на баке еще работала с пожарными шлангами в руках боцманская команда. Приказываю спасательному судну «Сатурн», шедшему у нас за кормой, срочно взять «Виронию» на буксир и оказать ей помощь.

Эскадренным миноносцем «Суровый», который тоже подошел к «Виронии», командовал капитан 2 ранга В. Ф. Андреев — спокойный и рассудительный офицер, он умело распорядился спасением «Виронии», и она пошла на буксире «Сатурна»…

Наползавшая темнота скрывала флот от глаз фашистских летчиков, но появился новый враг — мина! Он пришел тихо и незаметно, вернее, мы сами шли ему навстречу.

В сумерках подсеченные тралами и всплывшие мины оставались почти незаметными, расстреливать их было трудно, да и опасно, потому что вокруг мин часто проходило много различных мелких кораблей, особенно катеров.

Все внимание сигнальщиков и впередсмотрящих привлечено было к морю, ибо небо как бы ушло, закрылось от нас темнотой, там пока не таилось опасности. Зато любой предмет на воде: бочка, ящик — все-все казалось минами, и корабль маневрировал, стараясь ничего и никого не задевать своим корпусом, а всяких предметов проплывало немало — то разбитая шлюпка, то ломаная мебель. А вот проплыл спасательный круг с надписью: «Тральщик „Краб“»…

— Слева двадцать градусов торпедные катера, — доложил сигнальщик. — Идут на нас!

Шесть фашистских катеров строем уступа полным ходом летели на нас по почти зеркальной, темнеющей поверхности моря.

Командир просит у меня разрешения открыть огонь. Старший артиллерист дает установки на орудия. Все готово! Тишина на мостике, тихо и у орудий, слушаем доклады дальномерщиков: 90, 85, 80 кабельтовых…

Расстояние быстро сокращается. Открывать огонь с большой дистанции по таким маленьким целям — значит уменьшать шансы прямого попадания; а промахи сразу же вызовут нервозность наводчиков. Нет, надо стрелять наверняка…

— Шестьдесят пять кабельтовых! — почти кричит дальномерщик.

Приказываю:

— Открыть огонь!

И разом грянули 130-миллиметровые орудия лидера. Им вторят пушки идущего нам в кильватер миноносца «Скорый». В мирные дни, когда на учебных стрельбах орудия открывали огонь, мы обычно затыкали уши ватой. Признаться, как штурман, я не особенно любил артиллерийские стрельбы. Какими же приятными, даже ласкающими звуками казалась сейчас наша канонада! Я стоял почти рядом с орудием, ударной волной больно стегало по глазам, но мы этого даже не замечали: не отрываясь от биноклей, следили за катерами. Эх, недолет! Опять недолет!.. Пушки стреляют будто бы медленно… Артиллерист подает команды спокойно. Молодец! А фашистские катера все же летят на нас. Они все ближе.

И тут же море озаряется оранжевым пламенем. Мы слышим три взрыва. Один особенно сильный, — видимо, вместе с катером взорвались торпеды. А вон падают обломки второго катера, третьего… Все окуталось светлым дымом. Сквозь него блеснула еще вспышка. Потом мы увидели, как два уцелевших катера удирают на север в окружении всплесков наших снарядов.

Четыре катера уничтожены, два спаслись бегством.

По кораблю проносится «ура»! Кричат не только наши матросы, но и моряки «Скорого». Видим, как на баке эсминца люди восторженно машут нам бескозырками.

Везде только и разговору об отражении катеров. Ведь они несли двенадцать торпед. Этого хватило бы не только нашему «Минску», но еще на пару таких же кораблей, не говоря о транспортах, шедших справа от нас параллельными курсами.

— Вот мы и прикрыли друзей, — с гордостью говорили комендоры у пушек.

Настроение было чудесное. Но длилось оно недолго. Впереди взвился язык огня. Глухой удар встряхнул море. А вот еще взрыв, теперь уже позади нас…

Сигнальщики не успевали делать записи в журнале, радисты перехватывали тревожные сообщения. Мы узнали, что спасательный корабль «Сатурн», оказывавший помощь «Виронии», сам погиб на мине, а чуть позднее погибла и наша «Вирония»…

Тяжелые вести следуют одна за другой. В тралах тральщиков первого конвоя то и дело рвутся мины. Приходится менять тралы, что задерживает общее движение. Кораблям, идущим без огней, трудно удерживать свое место в строю. В тралах третьего конвоя взорвалось девять мин, почти все тралы перебиты, и к ночи в этом конвое исправной оказалась лишь одна пара тральщиков. Понес потери и четвертый конвой; подорвалась канонерская лодка «И-8», нет связи с подводной лодкой «Щ-301».

Еще сложнее обстановка в отряде главных сил, которые в это время выходили в голову всех конвоев. Здесь тральщики подцепили сразу четыре мины. Тралы перебило, тральщик «Гафель» получил повреждения. Замена тралов создала задержку в движении, равнение неизбежно нарушилось, к тому же мешали наседавшие сзади корабли первого конвоя. Подводная лодка «С-5», шедшая за крейсером, чтобы не столкнуться с ним, вышла из протраленной полосы. Здесь она задела мину. Взрыв был чрезвычайной силы, — наверно, сдетонировали торпеды лодки. Над морем взвилось медно-красное пламя, быстро исчезнувшее без всякого дыма. На мостике погибшей лодки находился командир бригады Герой Советского Союза капитан 1 ранга Н. П. Египко, Взрывом его выбросило в море. Он проплавал несколько часов, пока не был подобран случайно проходившим катером.

Через четверть часа с мостика крейсера заметили, что правый параван подходит к борту и всплывает. В нем была отчетливо видна мина… Немедленно за борт спустились два матроса с автогенной горелкой. Они отсекли тралящую часть паравана; вместе с ней пошла ко дну и мина. Все это делалось на ходу корабля. Мина в любое мгновение могла коснуться обшивки борта и взорваться…

Сколько героизма проявили наши матросы в ту страшную ночь!..

Идущие впереди тральщики продолжали подсекать мины. Тралы рвались, надо было заводить новые, запасные…

В 21.00, уже в темноте, мы обошли три мины, проплывшие слева, как вдруг матрос-впередсмотрящий, стоявший на носу возле самого форштевня, подал свистком сигнал и громко доложил:

— По носу вижу мины. Две, три, пять!..

Командир рванул машинные телеграфы на «Полный назад». Вдоль борта действительно проплыло пять черных шаров. И в это время над морем прокатился оглушительный взрыв. Миноносец «Яков Свердлов» (бывший «Новик»), старейший из всех наших миноносцев, исчез с поверхности моря.

Крейсер «Киров» открыл огонь из своего главного калибра. В чем дело? Оказывается, показались четыре фашистских торпедных катера. При первых же выстрелах «Кирова» гитлеровцы поставили завесу и скрылись.

Решительно боролись с минами и моряки лидера «Ленинград». В его параванах сразу застряли две мины. Один параван был взрывом оторван. Другая мина всплыла у борта, матросы шестами оттолкнули ее и, передавая друг другу, проводили за корму.

Об обнаруженных минах корабли передавали «по линии» всем сзади идущим.

Мы то наблюдали и слушали отдаленные взрывы, то содрогались от близких взрывов в тралах наших тральщиков, за которыми шли. Мины рвались поодиночке и сразу несколько. К 22 часам тральщики нашего отряда вытралили и подорвали двадцать одну мину. Сколько страшных рогатых шаров поплыло дальше, никто не знает… Досадна, что все тралы оказались перебитыми. Тральщики шли только с параванами в строе уступа вправо, ширина протраленной полосы при этом непрерывно сужалась и в конце концов составляла всего полтора кабельтова (кабельтов — одна десятая мили — 185,2 метра).

Из радиограммы мы узнали, что у миноносца «Славный» за вечер взорвалось у борта уже две мины. Корабль лишился хода, через пробоину он принял 420 тонн воды и вынужден был временно встать на якорь. С корабля спустили на воду шестерку, и матросы на ней, держась в отдалении от форштевня корабля, шестами отталкивали плывущие мины, предупреждая о них командира. Наши люди ко всему могут привыкнуть, даже к такому опасному занятию! Моряки «Славного» исправили повреждения, и на рассвете миноносец вновь шел вместе с нами. Командовал этим кораблем капитан 3 ранга Осадчий, смелый и находчивый офицер.

В густой темноте вокруг — то тут, то там — загораются на воде костры. Но доклады сигнальщиков уже спокойнее:

— Взрыв слева пятнадцать градусов.

— Взрыв прямо по носу.

А уже с кем и что случилось, — этого мы не могли разобрать, едва успевали отвечать на семафоры, поступавшие с кораблей. Свернуть с тяжелого пути никто не мог. Мы все еще форсировали минное поле и должны были идти строго по фарватеру. Тихий ход раздражал, всем хотелось идти привычным для лидера большим ходом, не менее 20 узлов, но нас связывали тихоходные транспорты. Да и тральщики не могли дать больше 12 узлов.

Совсем близко возник силуэт миноносца. Обходим его. Это без хода стоит «Гордый» из отряда главных сил. Семафором сообщает: «Подорвался, не имею хода». Посылаю к нему тральщик «Гак». Туда же направляется миноносец «Свирепый».

А потом наступила и наша очередь…

В 21 час 40 минут под ногами дернулась палуба. У меня больно подогнулись колени, и затем разом посыпались на голову осколки фарфоровых изоляторов с мачты, какие-то стекла…

Звука взрыва никто не слышал, хотя, безусловно, он был… Чуть позади правого крыла мостика поднялся огромный черный столб. Нас обдало грязной жирной водой, пахнущей мазутом. На палубе кто-то застонал. Послышалась команда: «Санитары, носилки!» Слово «мина» никто не успел произнести, но и так всем было ясно, что именно она взорвалась у правого борта, подтянутая параваном, теоретически предназначенным для отвода мин от борта корабля…

«Минск» начал медленно крениться на правый борт и одновременно садиться носом в воду. И по тому, как лидер неумолимо, хотя и не быстро, валился на бок, можно было ожидать, что он неминуемо перевернется. Мелькнула мысль, что в таких случаях корабль засасывает с собою людей, даже хорошо умеющих плавать. Надо спасать корабль. Капитан 2 ранга Петунин спокойно отдал команду в пост энергетики и живучести:

— Выровнять крен! Доложить обстановку!

«Молодец! Ну совсем как на учении», — мелькнула у меня мысль.

Быстро пришла в движение вся система борьбы за живучесть корабля. Человеческих голосов почти не было слышно. В темноте что-то тащили, что-то роняли, что-то лопалось, лязгало. Глухо ударяли кувалды… Замелькали ручные фонарики, ибо свет на корабле погас.

Рулевой доложил:

— Руль не работает… Встали машины…

Да, действительно, стрелки тахометров — указателей оборотов машин — медленно поползли влево и замерли на нулях. Заглохли вентиляторы котельных отделений.

Корабль замер. Без стона валился на бок тяжелораненый исполин. А сигнальщик снова докладывает:

— Слева десять градусов мина.

Кто-то из штабных тихо острит: «С нас довольно и одной», а вахтенный офицер приказывает боцману на баке шестами провести мину за корму и чуть тише добавляет:

— Только смотрите там, осторожнее…

Накрапывал мелкий дождь, вода за бортом черная, холодная, и от нее противно пахнет мазутом. Нет, плавать в ней не доставит удовольствия…

Мину провели за корму и сообщили об этом сзади идущему миноносцу «Скорый», который при нашем неожиданном подрыве выкатился влево, чуть-чуть не помяв нам корму. С миноносца запрашивают: не нужна ли нам помощь? Отвечаю: «Пока нет, держитесь ближе и не выходите из протраленной полосы…»

Сколько времени прошло, сказать трудно, но на мостик вбежал один из инженер-механиков корабля и, тяжело дыша, доложил:

— Пробоина около двух квадратных метров между сорок пятым и пятидесятым шпангоутами правого борта. Приняли шестьсот тонн воды. Вода пока больше не поступает. Переборки держат. Но есть течь по швам. Свет скоро будет.

Что ж, положение не такое страшное. Корабль ранен, но не убит. Он будет жить! И как все показалось кругом совсем иным и не таким мрачным! Радисты, налаживая временную антенну, обещали, что радиосвязь с командующим флотом скоро будет восстановлена. Составили донесение на «Киров» комфлоту: «Подорвался на мине, принял шестьсот тонн воды, в помощи пока не нуждаюсь».

Прошли еще многие томительные десятки минут, прежде чем стало очевидно, что корабль больше не кренится, не садится носом в воду и даже начинает выпрямляться. Но машины еще мертвы, не работает руль, с трудом его установили в нулевое положение.

Нас дрейфовало по минному полю, надо скорее выбираться на протраленный фарватер. Но где же кильватерные огоньки наших тральщиков? Их, к сожалению, уже не видно. Тральщики ушли вперед, не заметив нашей беды.

Я подозвал к левому борту посыльное судно «Пиккер», стоявшее рядом на якоре. Переправил на него всех раненых и пассажиров. На «Минске» остался лишь штатный его экипаж. Командиру «Пиккера» приказываю держаться в кильватер концевому миноносцу нашего отряда.

Оставаться без хода, тем более на минном поле, рискованно. Чуть рассветет, нас расстреляют с берега, а наша артиллерия взрывом выведена из строя.

Приказываю следующему за нами миноносцу «Скорый» подойти и взять нас на буксир. Он хорошо и быстро подошел к борту. Командир миноносца капитан 3 ранга А. И. Баландин предлагает нашему походному штабу перейти к нему, уверяя нас, что управлять отрядом надо с исправного корабля. Возможно, это было теоретически и так, но не хотелось покидать «Минск», на котором уже были пережиты тяжелые минуты. И походный штаб остался на лидере.

Получив все указания о порядке буксировки, пожелав нам счастливого плавания, «Скорый» дал ход… Его корма медленно прошла мимо нашего форштевня, буксир начал натягиваться. Блестел, как маленькая звездочка, кильватерный огонь эсминца. Нас мягко дернуло вперед. «Минск» хотел уже забирать ход… Но буксир вдруг разом осел, не успев как следует натянуться.

Взрыв всем нам показался очень далеким и глухим. Помню только в темноте вскрик сигнальщика:

— «Скорый»!..

Дальше голос матроса оборвался. Я увидел, как миноносец рыскнул вправо, его форштевень стал быстро подниматься из воды и вместе с ним поднялась корма с винтами и рулем… Корпус корабля складывался, как перочинный нож, и стремительно уходил в воду. Вот тут до слуха донесся особым звук, будто падали десятки буфетов с массой посуды, и скрежет, и шипение пара, славно раскаленное железо опустили в воду… Все это казалось страшным сном. Море усеялось десятками голов и огласилось невнятными криками. Оцепенение у нас на мостике разом прошло, командир приказал: «Шлюпки на воду, концы и круги за борт!» Это же я приказал капитану 1 ранга Питерскому передать на сзади идущие корабли. Шлюпки мигом оказались на воде и устремились в гущу тонущих людей. Над водой не смолкали крики… Запомнился хриплый голос:

— Эй, на шлюпке! Берите раненого! Я продержусь еще…

Мы подняли с воды около ста человек. Капитана 3 ранга А. Баландина и батальонного комиссара С. Корпикова среди них не было. Командир и комиссар оставались на мостике до конца и погибли вместе с родным кораблем.

Видимо, мы все еще находились на минном поле, идти дальше без тральщиков было слишком опасно, и в 22 часа 45 минут я приказал отряду прикрытия стать на якорь. Загрохотали якорные цепи.

Отряд находился в 12 милях к западу от острова Вайндло. Осмотревшись, мы увидели вокруг множество транспортов, они тоже стояли на якоре. Недалеко обнаружили силуэты лидера «Ленинград» и миноносцев из состава отряда главных сил. Подошел тральщик «Гак», который я посылал к «Гордому» оказать помощь. Командир его доложил, что «Свирепый» взял «Гордого» на буксир, но сейчас оба эскадренных миноносца стали на якорь. К рассвету повреждения на «Гордом» будут устранены, и командир предполагает идти дальше самостоятельно.

Получая донесения о гибели кораблей и о большом количестве плавающих мин, командующий флотом, оказывается, еще раньше приказал всему флоту стать на якорь до рассвета. Приказание это поступило не на все корабли, так как на многих были повреждены средства связи, поэтому одни останавливались, другие еще продолжали движение. Только к полуночи все корабли стали на якорь.

Взрывы к ночи прекратились, корабли строго соблюдали светомаскировку, только она могла прикрыть их от катеров и от подводных лодок противника.

Внутри корабля не прекращалась напряженная работа. Матросы приводили в порядок машины и рулевое устройство. Все понимали, что с рассветом налетит авиация противника. Без хода от нее не спастись. И работа кипела. Крен корабля почти устранили, но еще упорно держался дифферент на нос. Вскоре заработало радио. Видимость совсем ухудшилась, опять заморосил дождь. В темноте слышался шум моторов. Это командиры конвоев обходили на катерах свои транспорты, давали капитанам указания о порядке дальнейшего движения.

На море стояла зловещая тишина, доносились голоса и отдельные команды на стоящих где-то рядом кораблях, но чаще всего было слышно:

— Слева мина!..

— Осторожней!

— У вас под носом мина!

Да, мины плыли и плыли… На всех кораблях по бортам были расставлены матросы с шестами в руках. До боли в глазах они вглядывались во мрак. На многих кораблях спустили шлюпки — с них легче было разглядеть мину.

Спускаюсь на палубу и слышу легкий плеск воды за бортом, кто-то, не торопясь, плывет. С воды послышался голос:

— На миноносце, дайте шлюпку!

Человек проплывал совсем близко от борта, ему хотели бросить конец, но он еще громче крикнул:

— Осторожнее, я держусь за мину!

Матрос плыл и медленно отводил мину за корму. Об этом немедля сообщили «по линии» на все корабли. Моряка подняли на борт. Оказалось, он с потопленного тральщика, пробыл в воде, держась за мину, более трех часов. Все боялся, что какой-нибудь корабль наткнется на нее. Поднявшись на палубу, он бросил взгляд в сторону мины и сказал:

— Ну, прощай, голубушка. Если бы не ты, была бы мне крышка. Только смотри, наши корабли не трогай!.. — и, обращаясь к матросам, попросил: — Ребята, дайте закурить.

В этом мужественном спокойствии был весь характер нашего матроса.

Совсем близко от нас появился какой-то катер. Приказываю ему немедленно стать на якорь. И тут выяснилось что он в сумерках в паре с другим катером-охотником подобрал с воды около семидесяти человек, часть их передали на миноносцы. Спрашиваю в мегафон:

— С каких кораблей люди?

Совсем тихо нам отвечают:

— С эсминцев арьергарда.

— Где адмирал Ралль?

— Ранен, снят с «Калинина» на катер.

— Все ясно, с рассветом можете идти на Гогланд.

Чувствую, что страшно устал. Захотелось поесть.

Командир лидера остался на мостике, а мы с комиссаром штаба Серебренниковым и начштаба Питерским спустились в боевую рубку, что тут же под мостиком.

Комиссар корабля полковой комиссар Воспитанный принес в рубку сушки с тмином и плитку шоколада. Рассказал, как подвигается ремонт машин. За разговором время пошло быстрее. Затем мы с Л. В. Серебренниковым обошли корабль. Поражало меня деловое спокойствие команды. Как будто ничего особенного не случилось.

К утру одна машина вошла в строй. Починили рулевое управление. Командующий флотом сообщил, что дано приказание командующему авиацией и командиру Кронштадтской военно-морской базы на рассвете прикрыть корабли с воздуха и выслать к острову Вайндло все имеющиеся сторожевые корабли, торпедные катера, тральщики и буксиры, перебазированные для этого на Гогланд в бухту Сууркюла и сведенные в спасательный отряд под общей командой капитана 2 ранга И. Г. Святова. Ободряющая весть! Но пока еще ночь, темная и тихая. Опять слышим всплески. Явно прыгали люди: один, два, три… В чем дело? Что за ночное купание?

Спрашиваю об этом в мегафон соседний транспорт. Ответ совсем неожиданный:

— Матросы прыгнули за борт, чтобы оттолкнуть две мины от борта. Все в порядке.

Взрывов больше не раздавалось.

Комфлот приказал с рассветом всем кораблям начать движение по плану. В 4 часа командир лидера Петунин доложил мне о том, что машины проверены, и мы можем идти своим ходом, но все же с дифферентом на нос. Сейчас же было передано приказание на корабли нашего отряда о съемке с якоря в 6.00, а командиру лидера «Ленинград» — идти головным за тральщиком «Гак».

На «Минске» после взрыва не работали компасы, нам нужно было навигационное лидирование, поэтому мы и решили идти за «Ленинградом». За нами пойдут эскадренные миноносцы «Суровый» и «Славный», посыльное судно «Пиккер» и две подводные лодки типа «Щ», отставшие от отряда главных сил. На одной из них шел комбриг подлодок капитан 2 ранга Орел. Команде выдали «ночной ужин», хотя и брезжил уже рассвет. Эх, с каким аппетитом «заправлялись» матросы! Коки были довольны. Перспектива двигаться вперед всех весьма ободряла!

Я спустился в кают-компанию. Вошел и ахнул! Она походила на свалку мусора, битого стекла и ломаной мебели. Все предметы сорвало с мест, поломало и отбросило в угол. Буфет разбит, посуда из него вылетела и превратилась в груду черепков. В слабом свете ручного фонарика кают-компания казалась мрачной пещерой. Диван у борта остался на месте, хотя и был завален осколками разбитых плафонов. В лучик фонарика попал патефон с расколотой пластинкой. К удивлению, сам патефон не пострадал, я завел его и поставил мембрану на уцелевшую часть пластинки. Странно было услышать веселую песенку «Кукарача» в исполнении талантливой опереточной артистки Новиковой. Думала ли она когда-нибудь о том, что в такой обстановке будет звучать ее голос?! Вестовые матросы услышали музыку, обрадовались, что их патефон жив, и бодро стали подпевать.

После того как я ушел на мостик, матросы долго еще крутили эту пластинку, видно, музыка и для них была целебным бальзамом.

Хожу по мостику. Машинные вентиляторы уже жужжат. Крепкий чай развеял сон. В ушах все еще звучит голос певицы, полный жизнерадостности и силы.

Кончалась ночь, сквозь туман все яснее вырисовывались силуэты кораблей. Чуть рассвело, крейсер «Киров», а за ним и все корабли отряда главных сил снялись с якоря и пошли за пятью тральщиками; четыре других — исправных тралов не имели, а потому несли лишь охранение крейсера от подводных лодок. И сразу же начались налеты фашистской авиации, пытавшейся прежде всего прорваться к «Кирову». Мощный зенитный огонь флота заставил фашистов сбросить бомбы в 100–200 метрах от крейсера. Тогда, убедившись в безрезультатности своих попыток, вся фашистская авиация устремилась на транспорты.

Единственному оставшемуся при нашем отряде тральщику «Гак» приказано было обойти с параваном вокруг кораблей, после чего встать в голову колонны. Не сильное было у нас противоминное обеспечение! Но надо было и его использовать в полной мере. Не успели мы дать ход, как к правому борту лихо подлетел катер «МО-208», и командир первого конвоя капитан 2 ранга Н. Г. Богданов доложил, что его корабли готовы к походу и что из состава конвоя погибли два транспорта и два тральщика… Богданов просил дать ему воздушное прикрытие. Что ж, просьба была вполне законной. Только где взять это прикрытие?!

Мы вновь начали движение на восток. Вне строя, правее нас, шел миноносец «Свирепый», буксируя поврежденного «Гордого». Для усиления зенитного огня с ними шел также сторожевой корабль «Аметист».

Налеты фашистов на наш отряд начались спозаранку, одновременно с налетами на крейсер «Киров», и продолжались до 11 часов. Мины больше не попадались на пути, — видимо, отряд вышел из минного поля, и мы все внимание переключили на бомбардировщики. Зенитный огонь у нас был довольно слабый, спасение было только в маневре. Фашисты налетали группами по четыре-пять самолетов, делая последовательные заходы с кормы. Все бинокли были устремлены на «юнкерсы». Как только мы замечали, что бомбы отделялись от самолета, Петунин командовал: «Лево руля» или «Право руля». Бомбы падали в воду, иногда, правда, гораздо ближе, чем нам хотелось, иногда дальше, но ни разу не попали в корабль. Только и слышалось:

— Две справа, мимо!

— Слева одна, мимо!

Три часа прошли в непрестанном лавировании.

А день занимался чудесный. Солнце заливало тихое, слегка рябившееся море. Было прохладно, но мы стояли на мостике без шинелей, с расстегнутыми воротами кителей. Нам-то было жарко!..

Петунин умело управлял кораблем, и немецким летчикам так и не удалось попасть в него. Налеты совершались и на другие корабли. Наши зенитчики стойко отбивали атаки воздушного противника. Они сбили один бомбардировщик, который на наших глазах врезался в воду.

Отбомбив нас в последний раз на подходе к острову Гогланд, фашисты наконец отстали.

А от острова навстречу конвоям уже мчались торпедные катера, за ними пыхтели тихоходные тральщики, буксиры и спасательные суда.

Трудно передать, сколько испытаний вынесли наши люди в этом походе.

На закате 28 августа подорвалась на мине подводная лодка «Щ-301». Ее командир капитан-лейтенант Грачев, контуженный, долго плавал в море, но, к счастью, был замечен и подобран катером-охотником, а затем передан на штабной корабль «Вирония». Однако через несколько часов погибла и «Вирония». Грачев снова плавал, пока его не подняли из воды и не доставили в Кронштадт. И это не единственный случай. Некоторых моряков по два, по три раза подбирали из воды, и они все же добрались до Кронштадта.

Трагически сложилась судьба экипажа и пассажиров транспорта «Иван Папанин». Я давно знал его капитана, старого балтийского моряка Александра Петровича Смирнова. В свое время он командовал судами советского торгового флота, в том числе четырехмачтовым океанским парусником «Товарищ», на котором я плавал еще в юности. Весь свет обошел капитан Смирнов. А за несколько недель до войны в преклонном возрасте вышел в отставку.

И вдруг я встретил его в Таллине на причале.

— Какими судьбами? — спросил я.

Александр Петрович, невысокий, плотный, внешне сумрачный и ворчливый человек, а на самом деле редкий добряк, усмехнулся:

— А где же мне быть, если идет война? — Он торопливым взглядом окинул бухту. — Приказал моим разгильдяям подать шлюпку к восемнадцати часам, а ее нет как нет…

Я отправил его на рейд с попутным катером.

Оказывается, в первые дни войны Александр Петрович Смирнов пришел в управление пароходства и предложил свои услуги. Его назначили капитаном на океанский транспорт «Иван Папанин». При отходе из Таллина он принял на борт 3 тысячи бойцов, 200 машин и прочее армейское хозяйство и в составе второго конвоя вышел в море. Вечером транспорт был атакован подводной лодкой и самолетами. Искусно маневрируя огромным кораблем, Александр Петрович уклонился от двух торпед и нескольких десятков бомб. На следующий день с утра фашисты продолжали преследовать транспорт. Старый капитан умело уводил свое судно от прямого попадания бомбы. Охранявшие конвой миноносцы и сторожевые корабли вели беспрерывный зенитный огонь. И все же днем при очередном налете две бомбы угодили в транспорт. Капитан Смирнов был ранен, но остался на мостике. Ранило его помощника и многих членов экипажа. На судне начался пожар, горели автомашины на палубе. Пожарная магистраль была перебита, заклинило руль…

Тральщик из охранения конвоя взял транспорт на буксир и повел его к Гогланду. Моряки упорно боролись с разбушевавшимся в трюме пожаром. Паники не было. Пассажиры тоже были привлечены к борьбе за живучесть корабля. Старший матрос Р. А. Хильков, будучи серьезно ранен, остался на руле, следуя примеру своего капитана. Так поступали и другие раненые члены экипажа.

Вступивший в командование кораблем помощник капитана В. В. Новиков, видя неизбежность гибели корабля, выбросился на южную оконечность острова Гогланд. А. П. Смирнова перенесли на берег в бессознательном состоянии, через несколько дней он здесь скончался.

Спасти транспорт не удалось, он затонул у Гогланда, но люди были сняты и доставлены в Кронштадт.

В тот день некоторые транспорты, получив смертельные повреждения, выбрасывались на угрюмые берега южного Гогланда, спасая тем самым тысячи своих пассажиров. К вечеру на острове собралось более пяти тысяч человек. В дальнейшем их всех вывезли в Кронштадт.

Не могу не вспомнить героической эпопеи транспорта «Казахстан». Этот корабль грузился в Таллине последним, приняв на борт армейцев и моряков, прикрывавших отход наших частей с фронта. Вокруг причала бушевало пламя, вблизи падали снаряды, но «Казахстан» успел принять 3600 бойцов, в том числе 500 раненых, а также много женщин и детей и, выйдя на рейд, занял свое место в составе первого конвоя.

«Казахстан» лучше других транспортов был вооружен зенитными орудиями и довольно успешно отгонял фашистские самолеты. Но на следующий день похода судну не повезло: бомба все-таки настигла его. А затем еще одно попадание… Вся средняя часть судна пылала. Пожар разъединил людей: часть оказалась в носу, часть на корме.

Старший из армейских офицеров полковник Потемин поднял своих бойцов на тушение огня. Пожарная магистраль оказалась перебитой. Воду подавали по цепочке в ведрах и даже в касках. Весь день люди боролись с пожаром. А фашистская авиация все не оставляла горящее судно. Бомбы падали поблизости, осколки ранили людей, взрывной волной многих сбросило за борт.

Из экипажа судна в строю осталось всего семь человек, и в том числе второй помощник капитана Л. И. Загорулько и старший механик В. А. Фурса. Полковник Потемин вместе с помощником капитана зажгли дымовые шашки, имитируя тем самым усиление пожара. Фашисты поверили этому и оставили судно в покое. Тогда моряки энергично принялись за ремонт машин.

В результате самоотверженного труда ночью удалось поднять пары. Утром самым малым ходом судно добралось до Вайндло. На этот маленький каменистый островок высадились пассажиры транспорта. Вместе с ранеными их оказалось около трех тысяч человек. Полковник Потемин распределил бойцов по секторам и организовал оборону острова: каждую минуту можно было ожидать появления фашистов.

Несколько дней люди провели в невероятных лишениях на этом необитаемом клочке суши. Фашисты бомбили остров, но безрезультатно.

Через несколько суток все люди были вывезены отсюда нашими кораблями. Транспорт «Казахстан» своим ходом пришел в Кронштадт.

За героическое сопротивление противнику, спасение судна и людей полковник Потемин, второй помощник Загорулько, стармех Фурса и многие другие участники этого похода были удостоены высоких правительственных наград.

Подобных эпизодов было много. Какие все-таки у нас изумительные люди!

А каш поход продолжался. У острова Лавенсари из-за облаков вынырнули несколько истребителей. Я стоял на палубе и беседовал с матросами, когда до слуха донесся звонкий, как песня, гул наших самолетов. Радость охватила нас. Теперь уж «юнкерсы» не страшны. Эх, если бы краснозвездные «ястребки» могли прилететь к нам вчера или сегодня с рассветом — многие и многие корабли дошли бы до своей гавани!

29 августа в 17.00 боевые корабли Балтийского флота отдали якоря на Большом Кронштадтском рейде. А уже на следующий день они включились в оборону Ленинграда: их мощная артиллерия громила фашистов, рвавшихся к городу. Доставленные кораблями армейские и флотские части были направлены на сухопутный фронт, влились в ряды защитников города.

Вечером прощаемся с моряками «Минска». Наше плавание на лидере продолжалось всего сутки, а пережитого никогда не забыть! Сходим на катер. Долго смотрим на удаляющийся корабль, на его строгие очертания, полные стремительности и мощи. Низкая палуба, чуть назад наклоненные большие трубы, длинные жерла орудий и высокий мостик… Корабль покрыт шрамами. Зияют дыры в дымовых трубах, в обшивке бортов.

На рейде и в гаванях Кронштадта много кораблей. Везде идет приборка. Вокруг снуют катера и буксиры. Будто и нет войны…

Балтийский флот вновь пришел в свою старую базу. Хмуро смотрят серые старинные форты — современники Петра. Они видали виды, и на их веку дела ратные кончались всегда победой русского оружия. Не один вражеский флот с позором бежал из-под их стен. Спасался бегством и флот интервентов в годы гражданской войны.

— Побегут и фашисты! — хотелось крикнуть об этом и форту Меньшиков, и полуразрушенному Павлу, с упреком смотревшим на нас…

— О чем задумался, адмирал? — спросил военком штаба Л. В. Серебренников.

Я ответил не сразу, да и что можно было сказать? Наверно, многие наши офицеры думали о том же: не кошмарный ли сон все это? Ведь так недавно мы уходили с этого рейда в Таллин. Гремела музыка… Воевать, если потребуется, мы собирались на чужой земле и в чужих водах… Мы любили песню «Любимый город может спать спокойно…». А вот отступили. И наш любимый город враг в упор расстреливает из пушек…

— Хочется дожить до того дня, когда флот наш снова пойдет на запад…

— Доживем! — заверил Леонид Васильевич.

А вот и знакомая лестница штаба флота. Те же старинные, с маятником, большие часы на площадке. Захожу в один, другой кабинет, они пусты: все ужинают. Идем и мы в столовую. По традиции мое место за столом, справа от комфлота. Занимаю его.

Трибуц оживился, развел руками:

— Начальник штаба! Вы же погибли с «Минском»?! Мы вас уже помянули!

— Никак нет, — отвечаю. — «Минск» ранен, стоит здесь на рейде, а я всего лишь проголодался…

Раздался всеобщий смех.

Но комфлот не сдавался:

— Начальник штаба, у вас неточные сведения: вы погибли. Да ну ладно, ужинайте. После установим, вы это или ваша тень…

Разговор за столом шел весело. Но чувствовалось, что это лишь разрядка нервного возбуждения. На самом деле все озабочены. Здесь люди, которые несут ответственность за судьбы флота, за судьбы многих тысяч людей. И конечно, всех волновала мысль: почему все же так получается идет только третий месяц войны, а мы вон куда откатились?!

Смотрю на начальника тыла Митрофана Ивановича Москаленко. Его бас по-прежнему заглушает все остальные голоса. А волосы на голове сильно побелели…

В дружеской беседе как будто сползала с плеч тяжелая ноша. Что бы ни было, а флот и армия в Кронштадте! Боевой приказ выполнен, а для всякого военного человека это дело чести и жизни.

Вопрос о «гибели» «Минска» все же меня беспокоил. Откуда такие сведения?

Недалеко от меня сидел Г. Е. Пилиповский. Он стал тихо объяснять:

— В самый разгар боя с фашистскими самолетами на крейсере перехватили чью-то искаженную радиограмму… Ясно было только одно: «Минск» подорвался на мине… Ну, а ведь это обычно плохо кончается. Вот и записали вас в покойники!

— Да. Чуть-чуть так не случилось.

Я подписал документы на минные постановки, еще раз поговорил с Н. И. Мещерским и вышел в штабной садик глотнуть свежего воздуха. Но тотчас услышал возглас:

— Товарищ начальник штаба, вас срочно требует командующий флотом!

Вбегаю в ярко освещенный кабинет. Комфлот стоял, склонившись над сухопутной картой, разложенной на специальном столе в углу кабинета. Увидев меня, он сказал:

— Звонили из Смольного. В штабе фронта получены сведения, что отступавшие из-под Выборга 115-я и 123-я стрелковые дивизии понесли большие потери, попали в окружение и почти без техники и оружия отдельными группами выходят на берег бухты Койвисто… Фашисты прижимают их к воде. Неизвестно точное положение частей, связь отсутствует. Где-то вот здесь они должны быть.

Вице-адмирал очертил карандашом большой круг между Койвисто и Макслахти.

— Ясно? — спросил меня комфлот.

Признаться, не было никакой ясности, и я не торопился с ответом. Комфлот продолжал:

— Командующий фронтом приказал собрать обе дивизии в Койвисто и срочно морем доставить их в Ленинград. Эта операция поручается вам. Теперь ясно? — улыбнулся Трибуц.

— Так точно. Задача ясна. Позавчера капитан второго ранга Зозуля докладывал мне обстановку в районе Карельского перешейка.

«Задача-то действительно ясна, а вот где дивизии? — подумал я. — Ведь весь берег занят фашистами. Какие там силы у противника, один аллах знает. Так можно живьем попасть в лапы гитлеровцев».

С чего же начать?

— Да, кстати, — сказал вице-адмирал, — вы дома после Таллина, кажется, еще не были?

— Не успел.

— Пока придется ограничиться телефонным разговором.

Я позвонил в Ленинград, сообщил, что жив, здоров. Тогда это было для домашних, пожалуй, самым главным…

Тут же с комфлотом наметили план действий. В Койвисто надо было подать не менее шести-семи больших транспортов. Для непосредственного их охранения на переходе можно было использовать бронекатера и сторожевые катера шхерного отряда, отошедшего от Транзунда в пролив Бьёркезунд. Наконец, весь переход был в зоне огня наших батарей Красной Горки и Бьёркского архипелага, к тому же фарватеры проходили восточнее наших минных заграждений и прикрывались дозорами кораблей. Оставалось лишь прикрыть корабли с воздуха истребительной авиацией. Таким образом, обеспечение перехода было надежным и сомнений не вызывало. Необходимо было поторопиться с переходом транспортов к месту погрузки дивизий. Было решено, что я с оперативной группой немедленно выхожу в Койвисто для уточнения обстановки. Транспорты же по готовности будут выходить из Ленинграда. Руководство подготовкой и отправкой транспортов возложено было на моего заместителя, теперь уже капитана 1 ранга Федора Владимировича Зозулю.

Трудность заключалась в том, что почти все транспорты, пришедшие из Таллина, требовали различного ремонта. В штаб вызвали начальника технического отдела тыла флота инженер-капитана 2 ранга Н. Н. Кудинова и начальника кронштадтского морского завода инженер-капитана 1 ранга Б. М. Волосатова.

Спрашиваю их:

— Можете шесть-семь транспортов через сутки прислать в Койвисто?

Молчат, переглядываются. Объясняю, что надо выручать две наши дивизии, попавшие в окружение.

Поняв задачу, наши инженеры сделали все, что было в их возможностях. Ремонт транспортов, намеченных к походу, был организован в короткий срок. На некоторых судах специалисты заканчивали работу уже на ходу, в море.

— На чем вы сами пойдете? — спросил меня ком-флот.

— На охотнике, — ответил я. — Фашистские самолеты за катерами не гоняются. Магнитные мины для деревянного корпуса охотника не страшны, а за плавающими минами будем смотреть. Надводного противника мы увидим раньше, чем он нас заметит…

Комфлот согласился. Рано утром 1 сентября мы вышли в море. Как говорят моряки, погода нам улыбалась. Где-то вдали утихал зюйд-вест, и с запада шла ленивая, но еще крупная зыбь. Видимость была отличная, небо с небольшими облачками.

Иногда катер, шедший 18-узловой скоростью, зарывался носом, и впередсмотрящего матроса с ног до головы окатывало водой. Наблюдать за минами командир охотника назначил самых «глазастых» и расторопных моряков, расставив их по бортам и на носу. Их сменяли каждый час.

Пройдя боновые ворота, командир корабля сыграл боевую тревогу, все оружие было изготовлено к бою. Минеры на корме готовились по сигналу сбросить глубинные бомбы по подводной лодке фашистов, зенитчики и артиллеристы замерли у орудий и автоматов. Старшим офицером на положении начальника походного штаба шел со мной капитан 2 ранга Николай Георгиевич Богданов, бывший командир эсминца, коренастый, плотно сбитый, знающий дело человек. На флоте говорят о таких: «Настоящий морячила». Это понятие подразумевает и знания, и опыт, и любовь к морю, и спокойствие, и заслуженный в команде авторитет. Таким Николая Георгиевича знали на миноносце, таким он оставался везде, куда бы ни забрасывала его судьба.

Помню, раздался тревожный крик впередсмотрящего:

— По курсу мина!

Катер, сильно накренившись, отвернул в сторону. Богданов вскинул к глазам свой боевой, еще «миноносный» бинокль. Проворчал сердито:

— Тоже мне мина. Это бочонок!..

Но я сказал матросам:

— Молодцы! В море все надо замечать. Лучше обойти сто бочонков, чем прозевать одну мину.

Со мной шел начальник связи флота полковник М. А. Зернов. Небольшого роста, полноватый, он был невозмутим, что очень помогало ему в его беспокойной работе. Знающий специалист, старый балтиец, он пользовался на флоте заслуженным уважением. Не реагируя ни на какие доклады о минах, полковник сразу же засел в радиорубке, еще и еще раз проверяя материальную часть и документацию радиосвязи.

— Все в порядке, — доложил он мне, не без труда вылезая из маленькой радиорубки. — Знающие здесь ребята, по пятому году служат, должны были осенью демобилизоваться…

Начальник связи любил своих подчиненных. Я не помню случая, когда бы он говорил о них плохо. Это замечательный воспитатель. Не случайно после войны М. А. Зернов долгое время был начальником Высшего военно-морского училища связи.

Третьим офицером моего «походного штаба» шел капитан 2 ранга Иван Николаевич Ганцов, начальник отдела военных сообщений флота. Ему в военных вопросах подчинялись все «хозяева» торгового и промыслового флотов, и прежде всего Балтийское государственное пароходство с многочисленными судами. Ганцов — фигура колоритная. Небольшого роста, худощавый, очень подвижный и экспансивный, с живым умом, он был прекрасным товарищем, большим патриотом и знатоком своего дела.

— Ну как, Иван Николаевич, придут ваши корабли вовремя? — спросил я.

Ганцов разом оживился, будто только и ждал моего вопроса, и начал подробно докладывать о том, в каком пароходе он не сомневается и какой может нас подвести.

— Ведь они после такого тяжелого перехода должны ремонтироваться. А злая необходимость требует… — тяжело вздохнул он.

Прошли траверз маяка Стирсудден. Пост наблюдения ответил на наши позывные. Нас это порадовало: значит, противник сюда еще не добрался. Решили идти ближе к берегу, он был совершенно пуст. Около редких домиков не видно ни людей, ни домашних животных. К северу от маяка все необычно мертво. Пролив Бьёркезунд сам по себе необычайно красив. Его высокие берега покрыты стройным ярко-зеленым хвойным лесом, а у самой воды тянутся желтые песочные пляжи. Деревня Койвисто (ныне это поселок Приморск) расположилась на низменном берегу подковообразной зеленой бухты. Все строения маленькие и чистенькие, над ними возвышается кирка с тонким готическим шпилем. Она была высокой, виднелась с моря за десятки миль и служила нам всегда хорошим ориентиром.

Бухта Койвисто дорога мне была по далеким воспоминаниям. В юности я плавал матросом на парусниках по финским шхерам. В бухте Койвисто летом собиралось несколько десятков петербургских яхт — от самых маленьких до больших сорокатонных. Отсюда начиналось их плавание по живописным шхерам вплоть до Ботнического залива. Но вспоминалось и другое, уже суровое время, когда в проливе Бьёркезунд базировалась английская эскадра, пришедшая на помощь генералу Юденичу. Отсюда совершили свой бесславный налет на Кронштадт английские торпедные катера… Интервентам пришлось с позором убираться восвояси. Что ж, придет время, и фашистов погоним отсюда.

На рейде Койвисто стояли две наши канонерские лодки, бронекатера и десантные баржи бригады шхерных кораблей. Это была довольно внушительная артиллерийская сила: канлодки имели 130-миллиметровые орудия.

От командира бригады капитана 3 ранга Лазо мы узнали, что личный состав Выборгского укрепленного сектора береговой обороны флота и специальный полк моряков, прикрывавший отход двух дивизий от Выборга, уже доставлены на остров Бьёркё и там организована круговая оборона. Если фашисты появятся на берегу бухты и попытаются форсировать пролив, корабли бригады готовы своим огнем поддержать оборону острова.

Н. Г. Богданов связался с командиром артиллерийского дивизиона Бьёркё. Там тоже все находились в полной боевой готовности. Но вот где фашисты и где наши части — никто не знал. Из Кронштадта мне донесли, что наши дозорные корабли за весь день противника в море ни разу не обнаружили и что два транспорта уже вышли из Ленинградского порта. Ганцов обрадовался:

— Значит, ночью придут.

Мы ошвартовались у пирса.

Берег лежал перед нами пустынный и таинственный. Мы решили, что пехотинцы укрываются в лесу. Послали туда в двух направлениях матросов. Вскоре на пирсе объявились несколько армейцев. Они оказались командирами рот разных полков и разных дивизий. Вид у них мрачный, лица измученные, голоса хриплые. Многие плохо слышали. Видно, крепко досталось товарищам. Спрашиваю:

— Раненых много?

— Много.

Я рассказал о цели нашего прихода сюда и приказал срочно разыскать кого-либо из командиров дивизий, подчеркнув, что дорога каждая минута.

Стало темнеть, за лесом вырисовывалось зарево пожарищ и слышалась стрельба.

На берег прибыл командир одной из дивизий с остатками штаба и политотдела. Устал он не меньше других, но держался бодро. Подтянутый, строгий, он быстро вошел в курс дела. Мы с ним составили план действий. Надо было прежде всего организовать прикрытие отхода, собрать наиболее боеспособные роты.

— У меня нет ни орудий, ни танков, — предупредил он.

— Ничего, у нас на кораблях стотридцатимиллиметровые пушки, поддержим.

Командир дивизии сразу же отдал нужные распоряжения. Вначале мы решили погрузить на суда около двух тысяч раненых. Затем подразделениями погрузятся бойцы. Комдив заявил, что он со своим штабом покинет пирс последним.

Энергичный Богданов организовал из матросов комендантскую службу, которая поддерживала строгий порядок на берегу. В темноте пришел первый транспорт и ошвартовался у пирса. Начали грузить раненых. Богданов своим громовым голосом объявил, что после раненых на суда будут приняты здоровые бойцы, но только те, кто сохранил свое оружие. Это предупреждение имело свое основание: мы заметили, что кое-кто из красноармейцев ходит безоружным.

Послышались крики:

— Да! А где мне взять винтовку?

И тут же очень кстати прозвучал насмешливый ответ:

— А где ты оставил ее, там и возьми!

Командиры быстро строили роты, по сигналу с пирса вели их к трапам. Погрузка шла организованно и быстро. Люди приободрились, послышались шутки.

А в стороне сгрудились те, кто не сберег свое оружие. Вид у них был подавленный и растерянный. Я подошел к ним.

— Товарищ адмирал, мы же не по добру потеряли оружие.

— Мы не виноваты, мы из боя…

Стало жалко ребят, и я уже собирался разрешить им посадку, как вдруг заметил, что они по одному, по два стали убегать в лес. Через некоторое время бойцы возвращались оттуда преображенными. У каждого в руках автомат, у многих и заряженные диски! Молоденький солдат кинулся догонять свою роту, потрясая автоматом:

— Братцы, достал билет на пароход!

Транспорт уже полон. А где же второй?

Ганцов нервничает. На берегу тысячи людей. И вдруг получаем донесение: второй транспорт при входе в пролив Бьёркезунд взорвался и затонул. Неизвестно, наскочил он на мину или не заметил торпеду, выпущенную с подводной лодки, но факт тот, что он погиб.

Выручил капитан 1 ранга Зозуля. Он сообщил, что уже выслал еще один транспорт взамен погибшего.

Из-за минной опасности решили в темноте транспорты не отправлять. До рассвета оставим их на рейде в полной готовности к съемке с якоря.

Командир дивизии доложил, что фашисты ослабили нажим и будто бы обходят бухту.

— Надо за ночь снять с берега всех людей, — говорю комдиву.

Очевидным было, что эвакуацию следует закончить, пока не летает вражеская воздушная разведка. Но тут новая беда: самый большой наш транспорт, разворачиваясь на рейде, сел на мель. Капитан требовал буксиров. Иван Николаевич Ганцов бушевал на мостике злосчастного парохода, но капитан был невозмутим. Подавай ему буксиры — и баста! Пришлось в помощь Ганцову послать Богданова. У того разговор был короток:

— Не сможете сняться с мели, транспорт придется взорвать, так как через три-четыре часа здесь будут фашисты. Я сейчас пришлю матросов, чтобы они заложили взрывчатку.

Такого оборота капитан не ожидал. Теперь он обещал обойтись без буксиров.

— Дайте хоть катерок какой-нибудь завезти якоря…

Катер нашелся.

Задолго до рассвета транспорт уже стоял у пирса и принимал очередной полк пехотинцев. Капитан сам руководил погрузкой, поторапливал солдат и следил за их размещением.

Ночью пришли и другие транспорты. Без задержек приняли людей и встали на рейде. В лесу усилилась пулеметная и ружейная стрельба.

С нетерпением мы ждали рассвета, но его первые блики ничего хорошего нам не принесли. Захлопали зенитки кораблей: в воздухе кружил фашистский разведчик. Но вдруг он поспешно улетел. Над рейдом зазвучали звонкие голоса наших истребителей. Они долго патрулировали над судами. Всем стало ясно, что это наше плановое прикрытие перехода. Как все сразу оживились! Большое это дело — поддержка с воздуха!

Транспорты снимались с якорей и уходили в Кронштадт. Я приказал встать к пирсу канонерским лодкам, они должны были принимать группы прикрытия. А тут причалы заполнили крестьяне из близлежащих деревень, уже занятых противником. Наш таллинский опыт подсказывал, что в самые последние минуты откуда ни возьмись появляются люди, их надо подобрать.

Потускнели звездочки на чистом небе, поблекли зарева пожарищ, которые ночью так раздражающе действовали на всех.

Последний транспорт скрылся за мысом, за ним устремились бронекатера охранения. А из леса все еще выходили люди — мужчины, женщины с детьми… Переполненная пассажирами канлодка тоже отвалила от пирса. Рейд опустел.

— Ну что же, адмирал, будто все в порядке?.. — радостно проговорил командир дивизии.

Оставив для страховки несколько катеров из бригады шхерных кораблей, мы вечером тоже отдали швартовы. Только развернулись, как матросы заметили большого пса, мчавшегося с высунутым языком. Добежав до головы пирса, он отчаянно завыл. Все на него смотрели с сожалением. Молодой курносый матрос-сигнальщик вскинул бинокль и очень громко, на весь рейд, доложил командиру катера:

— Товарищ старший лейтенант! На молу пес просит взять его на борт!

Это было сказано с дрожью в голосе, будто сигнальщик сам услышал просьбу четвероногого друга. На палубе раздались голоса:

— Надо взять, это наш пес, с канлодки…

И мы опять приблизились к пирсу. С расстояния нескольких метров пес мигом прыгнул на бак катера. Он визжал от радости, ластился к каждому из нас.

— Должно быть, стервец, в самоволке гулял, — сострил кто-то из красноармейцев.

Идем проливом, на море тишина. Незаметно подошли к маяку Стирсудден, подняли наши позывные, несем их уже пять минут, но никто не отвечает, Зернов волнуется:

— Спят что ли, разгильдяи?! Не может быть, там опытный старшина-сверхсрочник…

Подходим ближе. И вместо ответа на наш сигнал далеко от катера появляется всплеск от снаряда мелкого калибра — либо полевой пушки, либо танка. Тут же затрещал пулемет. Все ясно! Пост связи и маяк в руках фашистов…

Катер рванулся в сторону, и мы помчались в Кронштадт.

Раздалась бодрая команда: «Команде ужинать!» Старпом пригласил нас в кают-компанию. Небольшая уютная каютка на корме. Гостей пропустили вперед, они с трудом освоили узенький вертикальный трап.

— Товарищ адмирал! — воскликнул командир дивизии. — Да у вас тут как в мирное время… Мы не помним, когда нормально обедали, да и вообще горячей пищи давно не видели…

А стол был сервирован как обычно в корабельной кают-компании: белая скатерть, приборы, рюмки и графин, наполненный пайковой водкой. Моряки всегда отличались гостеприимством. Вестовой матрос с особой, я бы сказал, сыновней лаской угощал поседевшего комдива и его спутников.

Как говорят, ужин прошел в дружеской и непринужденной обстановке и, замечу, с неоднократной добавкой и первого и второго.

Мы обогнали транспорты, на палубах которых негде было яблоку упасть. Бойцы понемногу отходили от всего пережитого, над морем разносились звуки гармони… Вот он, несгибаемый, неунывающий, наш советский солдат!

Кронштадт с моря казался идущим на нас гигантским кораблем. Видны были яркие вспышки. То стреляли тяжелые орудия северных фортов по району Зелено-горек, Сестрорецк, а линкор и крейсер — по району южнее Ораниенбаума. Справа от нас тяжело ухали 12-дюймовые орудия Красной Горки. На обоих берегах полыхали пожары. Черный дым поднимался стеной вверх. В воздухе стоял невообразимый гул. Флот громил фашистов, помогая своей армии.

Мы с комдивом молча стояли на корме катера.

— Здорово палит Кронштадт… — сказал он с восхищением.

В такие минуты особенно укреплялась вера в то, что все наши неудачи носят временный характер. Настанет час — и враг будет разгромлен. Еще раз из-под самого носа фашистов флот перебросил под Ленинград более 12 тысяч бойцов. Немалая помощь фронту! А вместе с ранеными и гражданским населением мы эвакуировали около 14 тысяч человек. Всех сняли с берега и доставили в Кронштадт. Последние катера, оставленные там, в бухте, вернулись без пассажиров. На глазах у наших моряков фашисты заняли опустевшее Койвисто…

На следующий день после возвращения из Койвисто мы с капитаном 1 ранга Ганцовым были командированы в Смольный на совещание по поводу эвакуации населения из Ленинграда. Нам вменялось в обязанность доложить, сколько нужно вагонов для семей военнослужащих флота. Признаться, таких сведений ни в штабе, ни в политуправлении флота не оказалось. Это обстоятельство меня смутило. Но ехать надо, ибо помимо всего мне необходимо установить личный контакт со штабом Ленфронта, уточнить ряд организационных вопросов.

По давно установившейся привычке, мы сначала добрались катером до Ораниенбаума, а далее на легковой машине направились в Ленинград. Штабной гараж размещался на окраине Ораниенбаума. Всего лишь два с половиной месяца не был я на южном берегу Финского залива, а сколько здесь перемен! Ораниенбаум, Петергоф, Мартышкино и другие дачные предместья Ленинграда приобрели ярко выраженный фронтовой облик. По улицам несутся камуфлированные машины с солдатами и воинскими грузами, санитарные фургоны с большими красными крестами. Шоссе уже сильно побито, — должно быть, прошли танки и артиллерийские тягачи. На обочинах дороги валяются поломанные и опрокинутые машины, прицепы. В придорожных домиках не видно людей. Окна либо выбиты, либо заколочены. Видимо, это характерно для войны — вся жизнь, биение ее пульса, сосредоточено на дорогах… Здесь не только беспрерывный гул машин, но и гомон то молодых и звонких, то хриплых, надорванных голосов.

Едем медленно, наш блестящий «ЗИС» что белая ворона в бесконечном потоке запыленных фронтовых машин. Кто-то кого-то толкнул, кому-то мешают проехать, все это не может обойтись без крепких словечек, вот и стоит над дорогой звон голосов:

— Куда лезешь!..

— Осади чуток!

— Давай живее, спать потом будешь!

А то на грузовичке слышна гармонь и залихватская русская песня.

И все на фоне беспрерывной канонады тяжелых орудий флота…

— Вот если бы записать на пластинку всю эту музыку дороги, — пошутил Иван Николаевич.

Движемся вперед все равно что плывем по реке на плоту по течению — ни остановиться, ни свернуть. Старшина 1-й статьи Карнаух, лучший водитель нашего гаража, нервничает. На блестящем кузове машины никогда не было пятнышка, а тут нас уже царапнули основательно. И не один раз…

А вот и Ленинград, мой родной город. Всматриваюсь в него, в знакомые с детства улицы и дома. Хочется спросить: «Ну, старина, как себя чувствуешь?» Впрочем, что спрашивать, если и так все ясно: город прикрыл глаза и сурово нахмурился. Дома на перекрестках улиц превратились в артиллерийские и пулеметные точки. В амбразурах дотов видны стальные дула. Улицы и проспекты перегорожены противотанковыми надолбами. Для проезда оставлены узкие проходы. Зеркальные витрины магазинов заколочены досками и обложены мешками с песком. Не блестят огнями огромные окна знаменитого Елисеевского магазина. Нет коней на Аничковом мосту. Вместо Медного всадника высится гора из досок и мешков с песком…

Народу на улицах стало меньше, все куда-то суетливо, озабоченно спешат.

Подъезжаем к Смольному. Он отлично замаскирован, камуфлирован грандиозной маскировочной сетью. Даже на близком расстоянии трудно различить контуры здания, утопающего в осенней потускневшей зелени.

Поднимаемся по историческим ступеням. Много военных, но везде привычная чистота. В коридоре приглушенная тишина, лишь редко поскрипывают сапоги. Голоса и стук машинок едва-едва слышны за дверями кабинетов.

В морском отделе штаба Ленфлота я встретил друга детства, капитана 1 ранга В. И. Рутковского. Владимир Иванович — прекрасный офицер-оператор. Образованный, с большим опытом работы в Генеральном штабе, он был к тому же очень жизнерадостным, полным юмора и оптимизма. Эти качества выручали его в самые тяжелые дни в Ленинграде, а затем в Крыму, куда он был послан для выполнения ответственных заданий.

Естественно, чтобы разобраться в обстановке, мы прежде всего явились к В. И. Рутковскому. Я поделился с ним своими опасениями о неточности моих сведений насчет количества семей, подлежащих эвакуации. Владимир Иванович поспешил меня успокоить:

— Юрий Александрович, не унывай. Никто ничего толком не знает. С этим делом явно кто-то протабанил… Заходи после совещания, есть разговор.

В большом кабинете командующего Ленинградским фронтом, у стены, стоял длинный стол, покрытый темным сукном. За столом сидел К. Е. Ворошилов. Вид у него был утомленный. Мне показалось, что он чувствовал себя плохо, был простужен и разговаривал не свойственным ему, тихим и вялым голосом. В кабинете собрались много военных и штатских, среди них было несколько женщин. Все вызванные разместились вокруг стола. Окна кабинета были зашторены черным материалом, поэтому в комнате было душно и мрачно.

Кроме маршала, мы никого в лицо не знали. Здесь собрались командиры частей, начальники военных учреждений и предприятий, представители советских и партийных организаций. Из выступлений мы поняли, что план эвакуации населения не выполнен, допущено много досадной путаницы и просто безалаберщины. Многие ленинградцы со своими семьями отказывались покидать родные гнезда и не решались отпустить детей одних. Многих пугала далекая поездка в незнакомые края. Ведь все имущество, годами накопленное, приходилось бросать на произвол судьбы…

К тому же люди помнили ошибки, допущенные в первые недели войны.

Еще в конце июля из Ленинграда отправили 10 эшелонов, в которых было более 15 тысяч детей. Поезда почему-то направили на запад Ленинградской области. А там уже подходил враг. Чуть ли не под дулами фашистских автоматов эшелоны удалось повернуть обратно в Ленинград. Но когда они прибыли в город, большинство родителей детей уехали в эвакуацию. Детей отправили на восток, но долгое время родители даже не знали их адресов.

Выступавшие на совещании рассказывали, что эшелоны с эвакуированными по многу дней простаивали на запасных путях, бесконечно менялось их направление. В общем, было много неразберихи… Это потому, что в свое время мало думали о войне. На совещании кто-то сказал в свое оправдание: «Помилуйте, кто мог предполагать, что враг окажется под Ленинградом?!» Да, об этом трудно было думать. Но тот факт, что финские аэродромы расположены в десяти минутах полета от Ленинграда, известен был давно, это ко многому нас обязывало…

29 августа из Ленинграда ушли последние поезда. Вскоре после этого станции Мгу и Чудово захватили фашисты. Связь города со страной по железной дороге была прервана.

Маршал Ворошилов сурово требовал ответа: почему не выполняется решение правительства об эвакуации? И нам, флотским, досталось за то, что в Ленинграде застряли много семей военнослужащих.

В итоге всех принятых властями мер удалось эвакуировать всего лишь около 500 тысяч ленинградцев, а надо было вывезти в три раза больше. Таким образом, в блокированном городе осталось почти два с половиной миллиона жителей, да в пригородах 343 тысячи. Но что хуже всего, среди оставшегося населения было 400 тысяч детей…

Совещание закончилось довольно быстро и оставило у нас смутное и тягостное впечатление.

На следующий день Военный совет Ленфронта принял решение продолжать эвакуацию в обязательном порядке и в ближайшее время вывезти не менее миллиона жителей через Шлиссельбург. Но осуществить это решение не удалось: через четыре дня Шлиссельбург занял противник.

Лишние люди в городе — лишние жертвы. Очень скоро это стало очевидным для всех.

После совещания мы вернулись к В. И. Рутковскому. Он встретил дружески:

— Чем расстроен, адмирал?

Я поделился своими впечатлениями о совещании. Владимир Иванович перебил меня:

— Это еще ничего, вывезем людей через Ладогу. А вот я тебе другое расскажу…

Мы присели за стол. Порывшись в бумагах, В. И. Рутковский протянул мне несколько листков:

— Наши захватили любопытные документы. Гитлер приказал до наступления морозов взять Ленинград во что бы то ни стало. Лишь после этого он намерен наступать на Москву… Как видишь, здесь мы будем защищать Москву. Ясно?

Рутковский показал нам фашистские листовки, в которых говорилось: «Мы сровняем Ленинград с землей, а Кронштадт с водой».

Многого захотели господа! Поражали нахальство и примитивность фашистской пропаганды. На дураков рассчитывают, не иначе!

Нас интересовало все, связанное с обороной Ленинграда. В. И. Рутковский представил меня своим товарищам — работникам оперативного управления фронта. Они рассказали, как город готовится к обороне. Можно было лишь изумляться тому, как много успели сделать ленинградцы. По зову партийных и советских организаций более 80 тысяч человек трудились на строительстве оборонительных сооружений. За короткий срок было возведено около 400 бронированных точек для орудий и около 700 пулеметных гнезд. Создано несколько тысяч бомбоубежищ, дотов и дзотов. На окраинах выросли баррикады: город готовился к уличным боям.

— Надеемся, что флот поддержит нас артиллерией, — сказал полковник из оперативного управления. — Много у вас ее?

В распоряжении флота было 338 орудий кораблей, фортов и железнодорожных батарей калибром от 100 миллиметров и выше, в том числе 78 орудий калибром от 180 до 406 миллиметров. Цифры солидные.

Стекла в окнах звенели от гула тяжелых орудий, стрелявших на Ржевке с Морского полигона. Могучая музыка.

4 сентября чуть свет в штаб флота прибыл контр-адмирал И. И. Грен — начальник артиллерии морской обороны Ленинграда.

Как многие старые артиллеристы, Иван Иванович был слегка глуховат, однако его друзья посмеивались, уверяя, что вещи ему приятные он слышит лучше, а все неприятное доходит до его слуха с большим трудом… Вспоминали случай в Кремле на приеме военных моряков. Сталин высказал критические замечания по поводу выбора калибра орудий для новых кораблей. Иван Иванович сидел безучастно, по всей видимости, ничего не слышал. Он был тогда в звании капитана 1 ранга. Заметив молчаливого командира, Сталин настороженно спросил, кто это такой. Нарком ВМФ объяснил, что это очень знающий артиллерист, до самозабвения влюбленный в свою профессию и сделавший большой вклад в развитие морской артиллерии. На это Сталин негромко сказал, обращаясь к Наркому: «В таком случае ему надо дать более высокое звание». Иван Иванович при этих словах вскочил и громко отчеканил: «Служу Советскому Союзу!»

На редкость вежливый и предупредительный, И. И. Грен был небольшого роста, худой, почти всегда с приятной, располагающей улыбкой, не любил многословия, говорил тихо, приглушенно, иногда останавливал собеседника: «Говорите, пожалуйста, тише… Я вас хорошо слышу».

На сей раз контр-адмирал Грен прибыл в Кронштадт по весьма важному делу. Требовалось организовать управление огнем нескольких сот орудий флота, а это значит — обеспечить надежную связь, быстро назначать цели, выбирать калибр для их поражения, регулировать расход боезапаса. Еще в августе в Ленинграде было создано управление артиллерией морской обороны Ленинграда. Теперь, учитывая, что весь флот базировался на Ленинград и Кронштадт, это управление укрупнялось до флотского масштаба. Контр-адмирал Грен был назначен начальником артиллерии флота и оперативно подчинялся командующему артиллерией фронта. Все заявки штабов фронта и армий на артиллерийскую поддержку сосредоточивались в этом новом управлении. Командный пункт И. И. Грена располагался в подвальном помещении Военно-морской академии на Васильевском острове.

Сейчас нам предстояло наметить артиллерийские позиции для кораблей и железнодорожных батарей, а также определить районы, по которым будут вести огонь береговые батареи. Нужно было наладить четкую и надежную связь между сухопутными частями и штабами корабельных соединений и фортами, договориться о единых сигналах. Нам очень помог опыт, накопленный при обороне Таллина, и скоро все вопросы были решены. В этой работе кроме артиллеристов участвовал большой коллектив офицеров — операторов штаба, связисты флота, специалисты шифровально-штабной службы офицера Кашина. Чтобы улучшить взаимодействие нашей артиллерии с сухопутными частями, в штаб каждой из приморских армий был назначен в качестве офицера связи морской артиллерист.

И. И. Грен придавал особое значение организации корректировки огня, что опять-таки требовало опытных артиллеристов и связистов. А людей не хватало. Много моряков потеряли в Таллине, еще больше отдали в морские бригады… Пришлось предельно сокращать «аппетит» Ивана Ивановича, он сердился и увещевал:

— Поймите, я хочу стрелять по фашистам, а не по площадям… Давайте мне людей для наблюдательных пунктов!

Мы вздыхали, опять подсчитывали свои возможности и, увы, вынуждены были огорчать И. И. Грена.

Все же почти все корабли и батареи создали по два НП: один, главный, — на переднем крае обороны и второй, запасной, — в ее глубине.

Корабли мы разбили на три группы. Первая группа— Отряд кораблей реки Невы состоял из новых эсминцев, канонерских лодок, сторожевых кораблей, тральщиков и катеров, занимавших позиции между Смольным и Усть-Ижорой. Командовал отрядом некоторое время капитан 1 ранга Чероков, а затем всю осень и зиму капитан 1 ранга Солоухин. В состав второй, Ленинградской группы кораблей входили крейсер «Петропавловск» (недостроенный), стоявший в районе Угольной гавани Торгового порта, крейсер «Максим Горький» (у Хлебного мола) и несколько эсминцев, занявших позиции в районе Торгового порта. Третью группу образовали корабли района Кронштадт — Ораниенбаум: линкор «Октябрьская революция» (на позиции против Стрельны), крейсер «Киров» в Кронштадте, несколько эсминцев и канлодок — в Ораниенбауме и на Кронштадтских рейдах, линкор «Марат» — в ковше Морского канала.

Северные форты Кронштадта представляли собой отдельную мощную артиллерийскую группу с орудиями до 10-дюймового калибра включительно.

И наконец, совсем особую группу составляла железнодорожная артиллерия и артиллерия военно-морского научно-испытательного полигона. Это были десятки батарей с орудиями калибром от 100 до 406 миллиметров.

Такова была схема организации артиллерии флота, находившейся в оперативном подчинении контр-адмирала И. И. Грена. В совокупности это была крупная сила, существенная поддержка сухопутному фронту под Ленинградом.

Весь день в штабе кипела работа по составлению и согласованию документов, необходимых для надежного управления большой массой флотского огня.

— Иван Иванович! Получается, что теперь у тебя огня больше, чем было у нас в Таллине?! — шутя заметил я.

— Могло быть еще больше! — ответил ненасытный Грен. — Весь наш резерв на складах и пушки с «Авроры» мы отдали на фронт. Около двадцати орудий в Пулково, Дудергофе и столько же отправили вместе с отрядом матросов под Москву…

Флот, чем мог, помогал армии, Ленинграду, Москве.

В течение дня наша работа дважды прерывалась срочными донесениями. В двенадцатом часу из штаба морской обороны Ленинграда сообщили, что тяжелая артиллерия противника обстреляла станцию Витебская-сортировочная, заводы «Салолин» и «Красный Нефтяник». Затем пришло донесение об обстреле завода «Большевик» и Пятой ГЭС. Это были первые снаряды, упавшие в Ленинграде. Неожиданный варварский артналет принес большие жертвы. Огонь вели 240-миллиметровые орудия из района Тосно.

Я позвонил по телефону своим родным. Из разговора с ними понял, что первый обстрел произвел на ленинградцев удручающее впечатление. Мой престарелый отец, Герой Труда, потомственный ленинградец, с укоризной сказал мне:

— Что ж, сынок, теперь, значит, и выйти на улицу нельзя? Неужели вы не можете их обуздать, проклятых?..

— Надо было вовремя эвакуироваться…

Старик перебил:

— Я тебе уже говорил: Ленинград — моя родина. Никуда я отсюда не поеду!

И сердито положил трубку.

Так закончился уже не первый наш разговор с отцом насчет эвакуации. И точно так отвечали властям многие тысячи ленинградцев.

В эту ночь никто не отдыхал. Едва я прилег на диван, в кабинет вбежал капитан 1 ранга Пилиповский. Из штаба морской обороны Ленинграда сообщали, что в ночь на 9 сентября фашисты пытались вслед за нашими частями переправиться на плотах через Неву на участке Пороги — Шереметьевка с тем расчетом, чтобы по северному берегу Невы двинуться к городу. Видимо, разведали, что наш северный берег Невы слабо еще укреплен. Но они отстали от жизни. «Слабина» была лишь в самом начале битвы за Ленинград. Пять дней назад на станции Манушкино высадилась 115-я стрелковая дивизия, доставленная нами в Ленинград из окружения в районе Койвисто. Наконец, на северном берегу уже развернулась 4-я бригада морской пехоты, прибывшая с северных островов Ладожского озера. Сюда же прибыли отряды, сформированные из рабочих-добровольцев.

Фашисты были разгромлены наголову. Сотни их трупов поплыли вниз по течению Невы, только им и удалось увидеть наш славный город! Ни один фашистский сапог так и не ступил на северный берег Невы!

Между тем противник перешел в решительное наступление по всему Ленинградскому фронту. Отмечалось передвижение войск и танков в районе Сестрорецк — Белоостров. Этот район, как шутили артиллеристы на фортах, был их «подшефный»: они обеспечивали здесь фланг 23-й армии. Флот старался, как мог. На рассвете крейсер «Киров» и северные форты Кронштадтской крепости повели интенсивный огонь по финским войскам. Их наступление на Ленинград быстро захлебнулось.

Главный удар фашисты наносили через Гатчинский укрепленный район на Красное Село — Лигово. Не менее рьяно лезли они и на ораниенбаумский «пятачок» на южном берегу Финского залива с целью захватить наши сильнейшие форты Красная Горка и Серая Лошадь. Эти форты не раз отбивали атаки белогвардейцев и интервентов в годы гражданской войны. И в наши дни мощные батареи «Красной Горки» оставались грозой для противника; в разное время суток они открывали убийственный огонь из своих 12-дюймовых орудий.

Подступы к фортам с сухопутного фронта прикрыли батальоны 2-й и 5-й бригад морской пехоты. 5-я бригада была сформирована всего две недели назад, но ее бойцы дрались мужественно и стойко, как и люди 2-й бригады, созданной еще в самом начале войны.

Положение на «пятачке» нас очень беспокоило. Тут находился Ораниенбаумский военный порт — хранилище большого количества флотского имущества и база легких сил флота.

Захват фашистами Красной Горки был бы для нас смертельным ударом, ибо тогда Кронштадт и весь флот попали бы под прямой огонь противника.

Мы немедленно информировали об обстановке всех командиров соединений и частей, с тем чтобы события, развертывающиеся на южном берегу залива, не оказались бы для них неожиданными. Для принятия на месте необходимых мер в Ораниенбаум вышел на катере начальник тыла флота генерал-майор Москаленко.

Ораниенбаумский район обороняли части 8-й армии, окруженные с суши полукольцом фашистских войск. Вместе с бригадами морской пехоты и батальонами курсантов высших морских училищ они удержали «пятачок», а тем самым Ораниенбаумский порт и все морские батареи южного берега.

Установив связь со штабом ораниенбаумской группы войск, мы в течение дня неоднократно интересовались обстановкой, готовые открыть по врагу мощный артиллерийский огонь флота.

На наших сухопутных флангах дела складывались не так уж плохо. Значительно хуже было на главном направлении наступления фашистов на Ленинград — под Красным Селом и Лиговом. Только в этом направлении флот вел интенсивный огонь из ста девяноста трех орудий калибром до 406 миллиметров; это была, конечно, сильнейшая помощь фронту. Гул артиллерийской канонады не смолкал ни на час, а порой сливался с разрывами крупных снарядов, которыми враг ежедневно обстреливал город.

Радиотехническая разведка и наши дозоры кораблей противника в восточной части Финского залива не обнаруживали. Фашистский флот не делал никаких попыток оказать содействие своей армии и в этом отношении далеко отстал от тактических взглядов, которые существовали тогда на Западе.

Днем над Кронштадтом и Ораниенбаумом появился вражеский воздушный разведчик. Из штабного садика мы невооруженным глазом наблюдали полет фашиста, наш беспорядочный зенитный огонь ему вслед и безуспешные действия звена истребительной авиации. Немецкий самолет кружился над Кронштадтом, за ним по кругу ходили наши истребители, а где-то в стороне эффектно вспыхивали белые облачка разрывов зениток. Мы прекрасно понимали, что за разведчиками пожалуют бомбардировщики и, если мы их так же деликатно встретим, будет много бедствий…

Подобная «карусель» была в тот день и над Ораниенбаумом. Надо было принимать срочные меры. Военный совет немедленно вызвал командиров летчиков и зенитчиков. Состоялся подробный разбор всех ошибок, допущенных при отражении воздушной разведки противника. Командующий флотом дал четкие указания и жестко потребовал активных действий.

Боевой опыт — какая это неоценимая сила на войне! А если его еще нет? Надо срочно приобретать, накапливать. Пока счет 1:0 в пользу фашистских разведчиков. Но это пока…

Большой воздушный бой развернулся над Петергофом. Фашисты впервые бомбили его, но это не прошло им даром. Несколько бомбардировщиков нашли свой конец в холодных водах Финского залива.

Анализ событий за день, особенно в связи с вражеской воздушной разведкой, приводил нас к выводу, что следует ожидать бомбовых налетов на Кронштадт, Ораниенбаум и Петергоф и вслед за тем наступления сухопутных сил врага. Предупреждение об этом мы позднее получили и от штаба фронта. Нужно было срочно менять диспозиции кораблей. Но это было очень трудно сделать. Линкор, крейсер и десятки других кораблей быстро не перевести с места на место, а тем более не укрыть от наблюдения с воздуха.

А вечером со штабной вышки мы вновь видели пламя над Ленинградом. К городу прорвались вражеские бомбардировщики. Но сегодня пожары угасали значительно быстрее, чем вчера. После мы узнали, что тушение пожаров и оказание помощи раненым в эту ночь проводились намного организованнее, в дело включились десятки тысяч ленинградцев, объединенных в команды местной противовоздушной обороны.

Радовало нас также то, что минные постановки на приморском фланге армии, в Копорском заливе и на Сескарском плесе проходят благополучно, а ведь усиление обороны подходов к Ленинграду со стороны моря было возложено на флот, как одна из важнейших задач.

Шел всего десятый день с того момента, как мы вернулись из Таллина, а кажется, будто все пережитое было только вчера, будто на стенном календаре не меняются числа и день не сменяет ночь — так грандиозны были события той горячей поры.

Самолетов для воздушной разведки Финского залива у нас не было по-прежнему. Решили послать с этой целью подводные лодки. 10 сентября командир бригады капитан 1 ранга Н. П. Египко получил от комфлота задание срочно подготовить три «малютки» для разведки района Таллина, Хельсинки и для действий на коммуникациях в Финском заливе.

От комфлота Н. П. Египко зашел ко мне. Мы еще раз уточнили детали предстоящего выхода лодок. Решено было до острова Лавенсари подводные лодки сопровождать специальным эскортом. При возвращении с моря их тоже будут встречать надводные корабли. Таким образом, опыт отправления и встречи подводных лодок, который мы приобрели в Моонзунде, переносился теперь в Финский залив, на остров Лавенсари, сыгравший в дальнейшем очень важную роль в обеспечении действий флота.

Сложное и ответственное дело — определить генеральные курсы развертывания подводных лодок в новой обстановке базирования флота. Часами сидели над картами офицеры-операторы штаба флота, командиры подводных лодок и сам Н. П. Египко, прежде чем удавалось выбрать наиболее удачные варианты. Приходилось детально анализировать все данные об известных нам минных заграждениях и о возможных новых минных постановках противника. В операционной зоне Кронштадтской крепости намеченные курсы движения подлодок тщательно протраливались и охранялись дозорами.

И все же чем бы мы в штабе ни занимались, мысли каждого были у стен Ленинграда. Работая, мы чутко прислушивались к канонаде, стараясь в оттенках ее раскатов найти хотя бы отдаленный ответ на самое главное, что нас волновало: как дела на фронте под городом?

Вот и сейчас после решения всех деловых вопросов Н. П. Египко медлит уходить от меня. Мы разговариваем о положении на сухопутье. Только что сообщили, что фашисты в районе населенного пункта Пелля бросили в наступление большую массу пехоты и чуть ли не две сотни танков, вооруженных огнеметами. На узком участке им удалось прорвать фронт 42-й армии и продвинуться на десять километров. 2-я отдельная бригада морской пехоты спешно направлена в помощь армейцам. В этом районе идут тяжелые кровопролитные бои… Ведь фашисты рвутся к Красному Селу, от которого рукой подать до Ленинграда.

Во время нашей беседы дрожали оконные стекла. Казалось, они вот-вот вылетят из рам. Огонь вели оба линейных корабля и крейсер «Киров». Били по району Красного Села.

Обстановка тревожная. Я прошу Николая Павловича внимательно следить, чтобы подводные лодки подолгу не стояли у плавбазы и после каждого появления вражеского самолета-разведчика немедленно меняли места.

Египко собрал документы, протянул мне руку и мрачно процедил:

— Да, дела, дела…

Я задержал его:

— Скажите, а как настроение у подводников?

— Всяко бывает. На тех лодках, которые готовятся к походу, настроение у матросов и офицеров отличное, все рвутся бить фашистов в море, мстить за Ленинград. А вот у тех, кто на берегу, кто ремонтирует лодки, не всегда ладно на душе… Зарева ленинградских пожаров кого угодно выведут из равновесия. У многих ведь там семьи. Сами понимаете…

Египко ушел, а я задумался над его словами. Наши трудности и поражения в первые месяцы войны на сухопутном фронте, наши потери на море — все это, конечно, действует на людей, кое-кого и выводит «из меридиана», как говорят штурманы. Многие даже внешне осунулись, постарели, стали резче в разговорах с товарищами. Что ж, это понятно. Слишком трагично все происходящее. Мы переживаем за Родину, за Ленинград, за наши семьи. Но надо держать себя в руках.

Мы не сомневались, что наша партия спасет страну, найдет выход из самого тяжелого положения. Это придавало нам силы и упорство в борьбе.

Донесения с фронта поступали одно горше другого. В довершение ко всему фашисты после сильных артиллерийских обстрелов Ленинграда снова совершили массированные воздушные налеты на город. 10 сентября, пожалуй, была самая жестокая бомбардировка Ленинграда, с большими жертвами среди населения и крупными разрушениями. Зарева пожаров многие часы были отчетливо видны в Кронштадте. На город было сброшено шестьдесят девять больших фугасных бомб и около двух тысяч зажигательных. В восьми районах города возникло более восьмидесяти пожаров. Сгорело еще три Бадаевских склада, но на этот раз без продовольствия. Большой пожар полыхал на судостроительной верфи имени Жданова, горел маслозавод «Красная звезда». Убито и ранено более семисот ленинградцев…

11 сентября утром из приемной донесся густой раскатистый бас:

— Начальник штаба один? — С этими словами дверь открылась, и в кабинете появилась знакомая плотная фигура генерала Москаленко.

Митрофан Иванович был сумрачен и неразговорчив, вижу, что и он ночь не спал, заметно осунулся. У него тоже значительно усложнилось управление хозяйством тыла флота, ибо флот находится в Ленинграде и в Кронштадте. И потому определилось как бы два тыла флота, но над ними довлел тыл Ленинградского фронта, все больше и больше прибиравший к своим рукам все флотские запасы продовольствия, топлива и боеприпасов. Этого требовали интересы обороны осажденного города-крепости, но к этому нам трудно было привыкнуть.

Видимо, и у меня был вид далеко не богатырский и менее всего торжественный, ибо Митрофан Иванович, поздоровавшись, глядя в упор, коротко спросил:

— Плохо?

Конечно, можно было бы переспросить, что именно плохо, но понятно, о чем в те дни могла идти речь. Я так же коротко ответил:

— Очень плохо…

Москаленко ни о чем больше не спрашивал, открыл папку и перешел к делам:

— Тыл Ленфронта требует сведения о всех наших запасах продовольствия, топлива, боеприпасов, обмундирования и о минах… Вот ведомости, согласованные с отделами штаба флота.

Передо мной лежали большие квадратные листы, под ними оставалось место для двух подписей — начальника штаба и начальника тыла флота. Теперь, видимо, весь расход этого добра будет строго централизован, а запасы у Москаленко пока ещё большие, они годами накапливались на старинных флотских складах и в арсеналах.

— С углем плохо, — продолжал генерал. — Хотя запасы у нас немалые. Но они хранятся в Угольной гавани Торгового порта, а это сейчас уже всего лишь в трех километрах от переднего края. Фашисты знают, что значит для нас уголь, и все время, мерзавцы, держат склад под артиллерийским огнем. Лишь только появится маленький буксирчик, а они уже открывают стрельбу. Этой ночью усиленно бомбили гавани Торгового порта, и особенно Угольную гавань, сбросили много зажигательных бомб. Хорошо, что начальник участка Мамруков — человек энергичный. Под его руководством быстро справились с огнем, и топливо не погибло.

Доклад начальника тыла прервал оперативный дежурный. Он доложил: командир дозорного охотника сообщил, что его обстреляла батарея на мысу Ино. Раньше ее здесь не было. С Лавенсари доносят, что две канонерские лодки финнов обстреляли наш пост связи и наблюдения на острове Соммерс. Правда, наши торпедные катера заставили врага укрыться в шхерах. Но так или иначе, о появлении батареи на мысе Ино я приказал сообщить капитану 1 ранга Мещерскому, который с отрядом кораблей продолжал почти ежедневно ставить в этом районе минные заграждения. Постановки прошли благополучно и значительно усилили оборону подступов к Кронштадту и Ленинграду в самые страшные сентябрьские дни.

Фашисты истерически кричали по радио, что Балтийского флота больше не существует. И если пока что они не чувствовали особенной боли от атак наших подлодок и от массовых минных постановок, то все больше и больше болела голова у маршала фон Лееба от огня флотских орудий и от яростных атак бойцов морской пехоты.

Все сроки занятия Ленинграда, назначенные Гитлером, оказались липовыми, было от чего бесноваться фон Леебу — такая затяжка ничего хорошего ему не сулила.

Мы передали Ленинградскому фронту 6-ю отдельную бригаду морской пехоты — около пяти тысяч моряков, сошедших с кораблей. На строящихся кораблях и береговых базах осталось теперь всего тридцать процентов личного состава. Бригада с ходу вступила в бой сперва в районе Стрельны и Лигово, а затем была переброшена под Волховстрой.

17 сентября благополучно вернулась из разведки района Таллина подводная лодка «М-97» под командой капитан-лейтенанта А. И. Мыльникова. Ее экипаж отлично выполнил задачу и осветил нам обстановку в Финском заливе. Мы снова могли сделать вывод, что фашистский флот не собирается помогать своей армии под Ленинградом, нигде крупных кораблей не видно, море мертво. Это развязывало нам руки, позволяло бросить все силы флота на поддержку наших армий, сражавшихся под Ленинградом. И наконец, разведанные А. И. Мыльниковым фарватеры сулили возможность развертывания подводных лодок и в Балтийском море. Моряки «малютки» не ограничились разведкой. На Таллинском рейде они атаковали и потопили фашистский транспорт.

Выйдя на южный берег залива, враг стремился прервать нашу морскую коммуникацию Кронштадт — Ленинград. От Стрельны до головы дамбы Морского канала всего две мили. Это, конечно, прибавило нам хлопот. Но бои, которые вел противник на берегу залива, отвлекали его силы от главного. Наша задача состояла в том, чтобы не дать гитлеровцам отвести отсюда хотя бы часть своих войск.

С выходом фашистов на побережье залива окончательно оформился ораниенбаумский «пятачок», ограниченный 60-километровой дугой от реки Воронки и Копорского залива до Петергофа. Глубина этого плацдарма в самом широком месте не превышала двадцати пяти километров. Но держался он крепко. И именно с него впоследствии началось наше стремительное наступление.

Провал фашистского штурма мы различали все отчетливее. Голоса людей стали звонче, веселее… И когда поздно вечером дежурный офицер шифровально-штабной службы принес мне очередное донесение, я с улыбкой спросил ярко-рыжего, веснушчатого лейтенанта: «Ну, что новенького?», хотя особенно «новенького» ничего не сообщалось: фашисты сегодня вновь интенсивно обстреливали Ленинград, но фронт продвинулся к городу уже значительно меньше, чем за прошлые дни. Атаки на Пулковские высоты отбиты. То, что противник окапывается, хотя бы и на небольших участках фронта, говорило о многом…

Но если чуть тише стало на сухопутье, то над флотом нависала гроза. 18 сентября массированный огонь тяжелых орудий фашисты направили на наши крейсера «Максим Горький» и «Петропавловск», стрелявшие с позиции в Морском канале. Пушки этих кораблей доставили много неприятностей противнику, наступавшему на Лигово.

Крейсер «Максим Горький» стоял у стенки Хлебного мола Торгового порта, когда немцы сосредоточили на нем огонь нескольких батарей. Хотя снаряды падали неподалеку, крейсер не прекращал стрельбы. Он даже сбил аэростат наблюдения, поднятый гитлеровцами для корректировки. Но вот в крейсер попал 150-миллиметровый снаряд, нанес большие повреждения, вызвал пожар. Экипаж крейсера, отлично подготовленный к борьбе за живучесть корабля, потушил пожар и устранил повреждения. Корабль продолжал стрелять.

Одна интересная деталь. Когда корабль оказался под огнем вражеской артиллерии, его командир капитан 1 ранга А. Н. Петров на узком, ограниченном пространстве сумел развернуться и вывести крейсер в безопасную зону. А ведь длина корабля двести метров! В условиях мирного времени такой маневр в порту разрешался только с помощью двух сильных буксиров.

Крепче досталось второму крейсеру — «Петропавловск». Это был совсем еще не достроенный корабль, на нем не хватало целого ряда механизмов и устройств. Он не имел самостоятельного хода, не работала и трюмная система. В начале войны срочно была введена в строй лишь артиллерия главного калибра, и, таким образом, крейсер представлял собой сильную плавучую батарею. В него попало за день восемь снарядов большого калибра. Возникли пожары, в пробоины хлынула вода, временные переносные помпы не успевали откачивать воду, и крейсер с креном сел на грунт. Среди сотен стрелявших по фашистам орудий флота это была относительно небольшая потеря, но все же потеря. Утешало одно: крейсер до конца выполнил свой долг и внес посильный вклад в оборону Ленинграда.

В разгар жестокой артиллерийской канонады наши радиостанции приняли депешу, переданную открытым текстом на русском языке: «По приказанию начальника обороны немедленно прекратить огонь». Эта глупая провокация была сразу разгадана и лишь подняла боевой дух артиллеристов. Явно не от хорошей жизни гитлеровцы пускаются на столь дешевую хитрость. Моряки знали, что армия и флот прекратят свой огонь лишь после полного и окончательного разгрома врага.

19 сентября значительно раньше обычного над Кронштадтом и кораблями, стоявшими на рейде, появились немецкие самолеты-разведчики. Они шли на большой высоте, а под ними на фоне голубого неба вспыхивали белые облачка от разрывов зенитных снарядов. Шум стоял невероятный, зенитки били, казалось, крепче самых тяжелых орудий… Они, конечно, мешали разведчикам снижаться, но этого было недостаточно. Сбить бы эти самолеты, но, увы, все просьбы комфлота об усилении Кронштадта истребительной авиацией пока не удовлетворялись, хотя весь ход событий показывал, что противник всерьез занялся флотом и готовится к мощным бомбовым ударам.

За разведчиками вскоре появились бомбардировщики. С большой, высоты они сбросили первые бомбы на Кронштадт. Фашисты метили в линкор «Марат», находившийся в гавани. Четыре бомбы упали далеко от линкора, две бомбы — за стенкой, на Малом рейде, и две бомбы в городе, у Летнего сада. В целом же повреждения оказались незначительными, никто не был убит и даже ранен.

Противник долго обстреливал Ораниенбаумскую гавань из крупнокалиберных пушек. Москаленко сокрушался:

— Болваны, и чего зря тратят снаряды! Кораблей в гавани нет, две дивизии давно в Ленинграде, только сожгут все мои склады и разрушат причалы…

Гитлеровцам действительно не было особого смысла обстреливать порт, но ведь они этого не знали…

Учитывая напряженную обстановку в Невской губе, комфлот еще неделю назад приказал срочно оборудовать пирсы в Лисьем Носу для организации всех необходимых перевозок по линии Ленинград — Лисий Нос — Ораниенбаум. Этим путем мы теперь осуществляли и перевозку войск, и питание всем необходимым ораниенбаумского «пятачка», на котором оставались многие части 8-й армии. Инженерный отдел флота построил хорошие пирсы, которыми пользовались не только во время немецкого наступления на Ленинград, но и потом, при сосредоточении войск на ораниенбаумском плацдарме для прорыва блокады.

Не переставали мы пользоваться и Морским каналом. Для мелкосидящих кораблей штаб флота наметил фарватер вдоль северного берега залива, с тем чтобы они, курсируя между Ленинградом и Кронштадтом, проходили возможно дальше от Стрельны и Петергофа, где противник уже установил орудия и прожекторы.

Поскольку Морской канал находился под обстрелом противника, катера, буксиры и мелкие боевые корабли, направляясь в Ленинград, теперь входили в него Корабельным или Петровским фарватером и реже Елагинским.

Матросы, рабочие заводов и мастерских, да и все население Кронштадта настолько привыкли к сообщениям о крупных налетах и артобстрелах Ленинграда и к ночным заревам над городом, что первые бомбы в Кронштадте никого не удивили. Мальчишки собирали у Летнего сада осколки «на память» и, залезая в воронки, измеряли их глубину. Ритм городской жизни города-крепости не нарушился.

Первый налет на Кронштадт еще больше породнил нас с ленинградцами. Казалось, что какую-то часть бомб мы приняли на себя, а ведь они могли упасть на улицы многострадального города на Неве.

Я позвонил по телефону отцу и в утешение сказал:

— Вот видишь, теперь и нас бомбят, все же вам там будет легче…

Это была шутка, и не больше, ибо 19 сентября в Ленинграде за день было шесть воздушных налетов и длительный артобстрел. По городу было выпущено более ста тяжелых снарядов и сброшено около двух тысяч фугасных и зажигательных бомб. Но налет этот недешево обошелся фашистам. Семнадцать «юнкерсов» рухнули на окраинах города.

Наши лучшие надежды все же оправдывались. Вечером мы получили сведения из Ленинграда, что все немецкие атаки отбиты. Хотя противник яростно бросался вперед, результаты были плачевные. Раненый зверь, истекая кровью, мечется перед ленинградской твердыней. Трехсоттысячная армия гитлеровцев топчется на месте и переходит к обороне. Недаром Гитлер в те дни истерично кричал: «Выживший из ума Лееб не способен понять и осуществить мой замысел быстрого захвата Ленинграда. Он носится со своим планом занять оборону на Северо-Западном направлении и предлагает развивать наступление в центре на Москву. Видимо, он явно устарел, трусит и, как истинный католик, хочет богу молиться, а не воевать».

Дело, конечно, было не в Леебе, а в мужестве и стойкости советских людей.

Войска 42-й армии, оборонявшей юго-западные и южные подступы к городу, во взаимодействии с Балтийским флотом остановили фашистов. Фронт армии днем и ночью поддерживали два линейных корабля, три крейсера, лидер и четыре эсминца, четыре канонерские лодки, двенадцать батарей среднего и крупного калибра. А все это, вместе взятое, составляло сто двадцать семь орудий! За десять дней немецкого наступления артиллеристы флота выпустили более шести тысяч снарядов, а авиация флота, поддерживая наши войска, сделала около тысячи трехсот самолето-вылетов.

У операторов штаба флота в те дни вошло в обиход шутливое выражение: «Пожар». Это означало, что начальство приказывает прекратить любую текущую работу и все силы бросить на решение новой задачи. Выполнять ее надо «срочно», «немедленно», «вне всякой очереди». Начальник оперативного отдела собирает всех своих помощников и полушутя, полусерьезно объявляет: «Товарищи, очередной „пожар“»! Никто при этом не хватается за минимаксы — все понимают, что начатую работу надо запихать в сейфы и ждать новых приказаний… И это понятие отнюдь не местное — балтийское… Слово «пожар» — полушутливое, полускептическое — я слышал в штабах на Севере, на Черном море, на Тихом океане и даже в Москве.

Мы получили сведения, что в районе шведского острова Эланд в Балтийском море обнаружен идущий полным ходом на север фашистский линейный корабль «Тирпиц» с миноносцами и торпедными катерами. Никого из нас в штабе это не удивило и не обеспокоило. Приказано было нашей радиоразведке следить за движением линкора, и это все, что мы считали пока необходимым сделать. Но высшее командование взглянуло на дело совершенно иначе, решив, что линкор идет не просто на север, а в Финский залив с целью разгромить наш фронт и флот под Ленинградом. Поэтому нам приказали немедленно принять меры, составить план отражения вражеского нападения и спешно развернуть все силы флота.

Когда я вызвал к себе начальника оперативного отдела и объявил ему об этом, Григорий Ефимович Пилиповский посмотрел на меня большими глазами:

— Это серьезно? Вы не шутите?

— К сожалению, не шучу, — ответил я. — Вызывайте офицеров, несите срочно карту, произведем предварительные расчеты и доложим комфлоту.

Пилиповский не уходил.

— Что вам неясно? — спросил я.

Григорий Ефимович насупился:

— Товарищ контр-адмирал! Весь Финский залив, и особенно его восточная часть, минированы, что суп с клецками. Мы поставили десять тысяч мин, да фашисты насыпали не одну тысячу… Наши батареи на Ханко, Оденсхольме, на островах и на южном берегу под Ораниенбаумом в полной боевой готовности. Разве полезет в эту гущу линкор «Тирпиц»? Что ему здесь надо?.. Идти сюда будет для него самоубийством.

Я перебил Пилиповского:

— Вы совершенно правы, не будем спорить. В Смольном решение на развертывание флота уже принято, а раз так, наше дело с вами выполнять. Тем лучше, если фашистский линкор влезет к нам в восточную часть залива: это для него верная гибель…

На этом и закончился наш разговор. А дальше в штабе начался оперативный «пожар». К комфлоту срочно были вызваны командующий эскадрой, командиры бригад подводных лодок и торпедных катеров… План отражения нападения линкора надо было составить сегодня же, и вечером комфлот предполагал докладывать его Военному совету фронта.

Работа закипела. На карте делались различные расчеты, составлялись приказания. Мы не обращали внимания на интенсивный огонь противника, на воздушные налеты, трижды повторявшиеся на протяжении дня. Кстати, на сей раз к кораблям и городу прорвались лишь одиночные самолеты… Налет оказался для немцев малоэффективным, большая часть бомб упала в воду, не причинив нам вреда. Наших истребителей теперь было больше, и они прекрасно вели воздушные бои, сбив два вражеских самолета.

Итак, план отражения атак «Тирпица» был составлен. На основе решения командующего флот приступил к развертыванию сил. По радио передавалось приказание привести в боевую готовность батареи острова Осмуссар и Ханко. Для усиления военно-морской базы Ханко к генералу Кабанову направились торпедные катера. Четыре подводные лодки вышли на позиции в Нарвском заливе и на западном Гогландском плесе, две подлодки на острове Гогланд находились в часовой готовности к выходу и три — на острове Лавенсари. Эсминцы и шесть подлодок в Кронштадте составили резерв комфлота, находясь тоже в часовой готовности. Лидер «Ленинград» с отрядом торпедных катеров стоял в готовности к выходу на острове Лавенсари. На острове Большой Тютерс была организована засада из торпедных катеров. К тому же штаб Ленфронта выделил бомбардировочную авиацию. Большой отряд кораблей, состоявший из базовых тральщиков (БТЩ) и катеров-охотников, произвел минную постановку у островов Соммерс и Сескар на пути возможного движения фашистского линкора.

27 сентября развертывание флота завершилось. Мы очень беспокоились за торпедные катера, но они благополучно прошли на Ханко.

Таким образом, все было готово. Ждем сутки, вторые, третьи, а фашистского линкора нет как нет… Противник ежедневно ведет интенсивный артиллерийский огонь по кораблям и Кронштадту и по опустевшей Ораниенбаумской гавани. Мы в свою очередь ставим дымовые завесы, тогда фашисты временно замолкают. Как только завеса поредеет, они вновь открывают огонь. А линкора все нет и нет…

— Какие данные разведки о линкоре? — спросил комфлот, только что вернувшийся на катере из Ленинграда.

— Данных нет, как и самого линкора, — отвечаю я.

Адмирал не сердится, он все хорошо понимает.

Обстановка выяснилась значительно позднее. На войне бывают разные курьезы. Так, мы ждали фашистскую эскадру у себя, на пороге нашего «дома» под Кронштадтом, а фашисты, притаившись, ждали нас и расставили свои сети в Северной Балтике. Они считали, что именно в эти дни наш Балтийский флот покинет Ленинград и Кронштадт и бросится интернироваться в Швецию. Видимо, так значилось в планах гитлеровских адмиралов. А как известно, любой, в том числе и глупый, план был для фашистов догмой. Вот они и решили дать бой нашему флоту в северной части Балтийского моря.

24 сентября в Або-Аландские шхеры пришла эскадра в составе линкора «Тирпиц», тяжелого крейсера «Адмирал Шеер», легких крейсеров «Нюрнберг» и «Кельн» с шестью эсминцами, тральщиками, торпедными и сторожевыми катерами.

Другая эскадра легких сил в составе крейсеров «Эмден» и «Лейпциг» с двумя эсминцами к этому времени пришла в Либаву.

На финских аэродромах сосредоточились пикирующие бомбардировщики. Все рассчитали немцы для того, чтобы перехватить и уничтожить наш флот, но только не знали они самого главного, что никуда мы не собираемся уходить.

До 27 сентября фашистская эскадра простояла в готовности в Або-Аландских шхерах и в Либаве, даже не пытаясь нос сунуть в Финский залив, после чего ушла не солоно хлебавши…

Мы продержали в море наши силы значительно дольше и их свертывание закончили лишь в середине октября…

Мы ждали противника, а противник нас ждал. Так иногда бывает…

27 сентября последний раз немцы отбомбили Кронштадт. Налетели 50 бомбардировщиков, они опять целились на линейные корабли, сбросили около ста бомб. И большинство… в воду. Зато наши истребители и зенитчики действовали куда более успешно и сбили несколько самолетов.

На этом массовые налеты на Кронштадт и флот фашисты закончили, решив, очевидно, что игра не стоит свеч.

Фашистская армия под Ленинградом была остановлена. Она окапывалась, готовясь перейти к обороне, но по-прежнему флотская артиллерия не давала ей покоя.

Прочно укрепился наш ораниенбаумский «пятачок». Противник и здесь выдохся, не делал попыток наступать, а лишь ежедневно вел методический артогонь по гаваням и кораблям на рейде.

И хотя по всему фронту, особенно в районе Урицка, Пулково, Колпино, еще продолжались бои, было ясно, что сражение выиграли мы. Фашистские армии, наступавшие через Прибалтику на Ленинград, к концу сентября потеряли убитыми и ранеными более 190 тысяч солдат и офицеров, 500 орудий и 700 танков. Значительную долю этих потерь, нанесенных врагу, флот по праву мог записать на свой счет.

Радость наша омрачалась донесениями с острова Саарема. Противник теснил наши части, отступившие на полуостров Сырве; немецкий флот обстреливал их позиции с моря; авиация бомбила с воздуха. Балтийцы держались. Их ободряло то, что в наших руках оставался остров Даго со всеми батареями и крепким гарнизоном. Защитники полуострова Сырве отстаивали каждый метр земли и наносили сокрушительные удары по противнику.

Утром 27 сентября для очередного обстрела наших позиций в бухту Лыу вошли вражеский вспомогательный крейсер и шесть миноносцев. Фашисты, видимо, считали, что они не встретят противодействия, поэтому крейсер спокойно стал на якорь, готовясь открыть огонь. Миноносцы, правда, держались на ходу мористее. Наши батареи с Сырве и Рахусте, опередив противника, первыми открыли огонь. Одновременно бросился в атаку отряд в составе четырех торпедных катеров под командой старшего лейтенанта В. П. Гуманенко. Вражеская авиация пыталась потопить советские катера, но к ним на выручку прилетели наши истребители. Их всего было два, но управляли ими бесстрашные и умелые летчики. Фашистские штурмовики с позором бежали. Тем временем под прикрытием дымовых завес катера сблизились с вражескими кораблями. Катер лейтенанта Н. Н. Кременского двумя торпедами потопил миноносец; лейтенант Б. П. Ущев одной торпедой попал в крейсер, другой — в эсминец типа «Ганс Людеман»; без промаха били и главный старшина В. П. Афанасьев и старший лейтенант В. П. Гуманенко. В результате были потоплены два миноносца, крейсер и эскадренный миноносец получили серьезные повреждения. При этом мы потеряли от прямого попадания снаряда один катер лейтенанта Н. Н. Кременского. Экипаж его, за исключением одного матроса, был спасен катером лейтенанта Б. П. Ущева. Прикрываясь дымовыми завесами, торпедники благополучно вернулись в свою базу.

Эта большая победа еще выше подняла боевой дух наших гарнизонов на островах.

В самые тяжелые дни сентябрьских боев под Ленинградом для нас целительным бальзамом были неизменно бодрые донесения генерал-лейтенанта С. И. Кабанова с полуострова Ханко. Славные защитники Красного Гангута (так раньше назывался Ханко) под руководством генерала С. И. Кабанова и военкома дивизионного комиссара А. Л. Раскина сражались отважно, напористо. Донесения с Ханко были кратки, четки. Сергей Иванович Кабанов и его ближайшие помощники прекрасно понимали общую обстановку, сложившуюся в сентябре, и в своих телеграммах сообщали все, что нас могло интересовать, но не просили никакой помощи.

Гарнизон Ханко держал противника в предельном напряжении. Маленький гарнизон сумел не только отстоять позиции, но и значительно расширить свою операционную зону, заняв в июле и августе 19 окрестных островов.

Малочисленная авиация Ханко не раз оказывала поддержку даже частям Моонзундского архипелага.

В обороне базы большую роль сыграл штаб, возглавляемый капитаном 2 ранга Максимовым, знающим и инициативным офицером.

Ханковцы создали вместительные подземные убежища, где укрывались люди во время обстрелов и бомбежек, хранились запасы. Существовали подземный госпиталь и даже подземный ангар для самолетов.

В битве за Ханко выковался дружный боевой коллектив. Я хорошо знал отличного артиллериста, героя многих десантов на острова, капитана Б. М. Гранина, командира соединения катеров-охотников капитана 2 ранга М. Д. Полегаева, который со своими малыми кораблями вступал в бой против вражеских канлодок. Умело маскировал артиллерию базы и отлично организовал ее боевое использование генерал-майор артиллерии И. Н. Дмитриев.

Когда флот ушел из Таллина, положение на Ханко усложнилось. Затруднилось сообщение с Большой землей, нарушилось снабжение. Приходилось всемерно беречь снаряды, продовольствие, горючее. Ко всему прочему С. И. Кабанову пришлось взять под свою опеку укрепленный остров Осмуссар, расположенный у южного берега Финского залива, перебросить сюда на катерах подкрепление, продовольствие и боеприпасы.

Фашисты неоднократно пытались прорвать оборону Ханко. Сначала они предполагали захватить Ханко к 1 августа, затем отодвинули этот срок до 1 сентября, а потом и до 5 ноября. Тридцать шесть раз противник бросался на штурм. И все напрасно. Военно-морская база Ханко превратилась в неприступную крепость. Она отвлекала на себя значительные силы врага, облегчая тем самым положение под Ленинградом. Это хорошо понимали гангутцы и потому дрались яростно и самоотверженно.

Подвиг ханковцев вошел в героическую летопись нашей Родины.

«Пройдут десятилетия, — писали гангутцам защитники Москвы, — а человечество не забудет, как горсточка храбрецов, патриотов земли советской, ни на шаг не отступая перед многочисленным и вооруженным до зубов врагом, под непрерывным шквалом артиллерийского, минометного огня, презирая смерть во имя победы, являла пример невиданной отваги и героизма. Великая честь и бессмертная слава вам, герои Ханко!»

Наша разведка установила, что гитлеровцы отвели свой 41-й танковый корпус из-под Ленинграда на московское направление. Командующий Ленинградским фронтом решил воспользоваться этим, чтобы попытаться прорвать блокаду города.

В районе Невской Дубровки намечалось форсировать Неву, захватить на левом берегу плацдарм с тем, чтобы отсюда наступать на Синявино с последующим выходом к станции Мга. Задача была нелегкой. Войска не имели опыта форсирования водной преграды, а ширина Невы в том месте около 600 метров. Противник занимал крутой, обрывистый берег. А наш берег был пологим, открытым, весь просматривался и простреливался.

Для переправы требовалось большое количество переправочных средств. Мы получили срочное задание доставить их в Невскую Дубровку. Надо отдать должное штабу морской обороны Ленинграда и тылу флота. Они за одни сутки сумели доставить к месту переправы сотни шлюпок и катеров.

В те дни морской обороной Ленинграда командовал контр-адмирал Ф. И. Челпанов, начальником штаба был контр-адмирал В. А. Петровский. Они сумели воодушевить и повести своих подчиненных на подвиг.

К Невской Дубровке потянулись вереницы грузовиков с шлюпками и катерами, раньше принадлежавшими ленинградским гребным клубам и лодочным станциям. Многие из них не дошли до переправы — были накрыты огнем противника еще на берегу. Но большинство все-таки достигло цели.

20 сентября после артподготовки 115-я и 86-я стрелковые дивизии и 4-я отдельная бригада морской пехоты начали форсировать Неву. Фашисты яростно сопротивлялись, их минометы били в упор по переправлявшимся войскам. Но наши войска овладели плацдармом и расширили его до девятисот метров в глубину и до километра по фронту.

Для развития наступления пехоте потребовались артиллерия и танки. На шлюпках их не переправишь. Как же быть? Мы сформировали специальный отряд моряков под руководством капитана 1 ранга Ф. В. Зозули, которым поручили помочь в переправе техники. Через два дня я поехал туда, чтобы посмотреть, как идет дело. Уже за несколько километров до реки пришлось выйти из машины и передвигаться перебежками, чтобы не угодить под немецкую мину.

Поселок был разбит. Ф. В. Зозулю я разыскал на его КП — в полуразрушенном домике. Федор Владимирович обрадовался моему приезду. Он рассказал, что наши части прочно окопались на том берегу. Гитлеровцам не удается сбросить нас в реку. Но и наши двинуться вперед без танков и артиллерии не могут. А переправа тяжелых машин и орудий пока не получается: враг бьет прямой наводкой.

И словно в подтверждение этих слов, где-то совсем близко взорвалось несколько мин.

— Впрочем, давайте пройдем к берегу на наблюдательный пункт, сами все увидите, — предложил Федор Владимирович.

Перебегая от одних развалин к другим, мы приблизились к реке. Я увидел противоположный высокий берег Невы. Под обрывом валялись груды шлюпок — и целых, и разбитых, — за песчаными откосами прятались матросы, ожидая сигнала начать свой очередной опасный рейс.

Зозуля показал рукой:

— А вот и наш флотский пляж.

Я взглянул на береговую черту, вспаханную снарядами. Враг стрелял по каждому, кто показывался здесь. Да, готовить переправу можно было только в темноте.

Штаб Ленфронта командировал сюда не только нас, моряков, но также специалистов подводных работ и даже инженеров Метростроя.

Ф. В. Зозуля привел меня в большую землянку, где висели облака табачного дыма и слышался горячий спор. Речь шла о том же — как переправлять танки (в то время у нас не было плавающих танков). Эпроновцы предлагали протянуть стальные тросы и с их помощью тащить машину по дну. А метростроевцы брались прорыть под Невой тоннель…

При нашем появлении все чуть ли не хором обратились к нам:

— А морячки что скажут?

Мы переглянулись. У нас самих пока ясности не было. Знали одно: ни тросы, перекинутые через Неву, ни тем более тоннель под рекой нам не под силу.

Зозуля проговорил убежденно:

— Танки можно переправить только на понтонах или на больших плотах.

Кто-то в глубине землянки возразил:

— Уже пробовали. Не получается.

Но что можно было предложить, не имея под рукой ничего, кроме шлюпок и катеров? Капитан 1 ранга Зозуля со своим отрядом и так уже сделали очень много. Моряки наладили переброску резервов на плацдарм и вывоз раненых с левого берега. Переправа действовала, несмотря на бешеный вражеский огонь.

Матросы, стоя по пояс в холодной воде, помогали под огнем быстро загружать шлюпки и плашкоуты, переправляли их на левый берег. Спокойная, четкая работа моряков поднимала боевой дух солдат, убеждала их, что «пятачок» постоянно связан с тылом.

На обратном пути, уже в машине, я думал, откуда еще можно добыть плавсредства с надежными моторами и где взять пополнение для нашей переправы?

К сожалению, у нас не хватило сил развить тогда наступление с занятого плацдарма. Однако бои на Невской Дубровке имели большое значение. Они показали, что у нас есть еще порох в пороховницах! Фашисты понесли огромные потери. Они поняли, что ни здесь, ни на других участках фронта под Ленинградом им нет и не будет покоя.

Героические дела наших десантников вечно будут помнить песчаные берега Невской Дубровки.

Поздно вечером на катере мы возвращались в Кронштадт. В мирное время я любил тихие вечера и заснувшую гладь залива. Кругом подмигивали светящиеся буи. Впереди светили белые и красные огни маяков Кронштадта. За кормой отражалось в воде яркое электрическое зарево Ленинграда.

Совсем иначе сейчас. Непроглядная темнота скрыла Ленинград. Над южным берегом, в районах Стрельны и Петергофа, полыхали пожары. Острые, как меч, лучи немецких прожекторов шарили по воде. Где-то впереди притаился Кронштадт. Только по вспышкам тяжелых орудий можно было судить о близости нашей крепости.

Меня вызвали в Смольный. В укрытии на Ленинградской пристани Кронштадта мы долго ждали, когда кончится артиллерийский обстрел. Но немцы упрямо били по Восточному рейду, где стояли несколько боевых кораблей. Наше терпение иссякло, и мы на катере полным ходом выскочили из-за обгоревшего пирса. Белоснежный штабной катер, конечно, сразу привлек внимание противника. Несколько всплесков взметнулось у правого борта. Недолет. Мы свернули к северу и двадцатиузловой скоростью умчались из зоны обстрела.

В Невской губе мне все знакомо. Еще мальчишкой я исходил на шверботе всю «Маркизову лужу». Старшина катера спросил, каким путем мы пойдем: Морской канал и корабельный фарватер находятся под обстрелом.

— Ничего, — успокоил я его и встал рядом с ним у штурвала. — Возьмите еще левее.

Мы неслись вдоль северного берега Невской губы. Справа на петергофском берегу горел Большой дворец. Там, где красовалась Александрия, торчала сейчас лишь полуразвалившаяся башня. Трудно было поверить, что немцы в Петергофе и Стрельне.

Мы вошли в Неву Петровским фарватером. Около месяца я не был в Ленинграде, но как много изменилось за это время! Тяжело было смотреть на родной город, где я родился и рос. На улицах пахло дымом. Люди сосредоточенно разбирали руины домов и извлекали жертвы недавнего налета. Особенно трагическое впечатление оставляли дома, у которых рухнула лишь одна стена и на всех этажах, словно напоказ, стояла в комнатах мебель, пианино, висели покосившиеся картины, на проводе раскачивались остатки люстры. А в одной квартире на ковре, висевшем словно над пропастью, лежала убитая женщина…

Шофер Моисеев, молодой матрос, злобно нахмурившись, беспрестанно бормотал:

— Сволочи! Гады! Бандюги проклятые!

В Смольном меня провели к А. А. Жданову — секретарю ЦК партии, члену Военного совета фронта. Андрей Александрович сказал:

— Мы решили создать Ленинградскую военно-морскую базу, которая должна организовать морскую оборону города, в том числе зимой на льду Финского залива. Как вы смотрите, если мы назначим вас командиром этой базы? Вы же будете и заместителем по морской части командующего войсками внутренней обороны города.

Я ответил, что Ленинград — моя родина и защищать его на любом посту считаю для себя великой честью.

— Ну вот и отлично.

На следующий день я распрощался с боевыми товарищами и отбыл в Ленинград.

Чуть забрезжило утро 1 октября, я уже был на Васильевском острове. С волнением вхожу в хорошо знакомое мне здание Морской академии. Здесь теперь разместился штаб морской обороны Ленинграда.

Почти десять лет минуло, как я окончил это старейшее учебное заведение русского флота. В памяти остался блеск меди на массивных тяжелых дверях, белоснежная мраморная лестница с традиционной красной дорожкой, а у входа — неизменный старик швейцар Юревич, начавший свою матросскую службу еще на парусных кораблях. В вестибюле академии можно было встретить тогда старых балтийских моряков К. И. Душенова, Н. А. Бологова, С. П. Ставицкого, Н. Б. Павловича и других флагманов эпохи гражданской войны, ставших маститыми учеными и флотоводцами.

Сейчас поблекли краски. В вестибюле стало тихо и пусто. Незнакомый матрос с автоматом на груди внимательно проверил в дверях мои документы.

Иду по безлюдным лестницам и коридорам. Классы открыты, не заперты и книжные шкафы — все ценное из них давно вывезено. Большие окна всюду заложены кирпичом, и некогда светлые высокие аудитории теперь кажутся низкими и мрачными.

Матроса Юревича, нашего старого вахтера, я все же встретил в одном из коридоров. В поношенном морском бушлате он подметал класс, что-то благодушно про себя бормоча. Мы встретились, как добрые знакомые, потолковали о делах военных. Вряд ли старик мог меня помнить, но когда я назвал год окончания мною академии, он приветливо улыбнулся и медленно, точно и впрямь вспоминая, тихим тонким голоском ответил:

— А как же, голубчик, помню, помню вас… Вы кончали академию при… — И тут Юревич назвал фамилию бывшего в то время начальника академии.

Старому матросу было уже 93 года, но он еще долго не покидал свой трудовой пост и трагически погиб вскоре после того, как в академии отпраздновали его столетний юбилей.

Штаб морской обороны расположился в подвалах академии. Здесь на КП находились оперативные дежурные и управление артиллерией флота и береговой обороны.

В неуютной узкой комнате, выходившей окном во двор, меня радушно встретил мой предшественник Ф. И. Челпанов, получивший уже новое назначение.

— Жду, жду вас, не будем терять времени…

И, сразу приступив к делу, контр-адмирал шагнул к небольшому сейфу, вынул и положил на стол несколько папок с оперативными документами.

С курсантских лет я знаю Федора Ивановича. Челпанов слыл на флоте одним из лучших артиллеристов. Небольшого роста, грузноватый, с круглой, почти наголо стриженной головой, с лукавыми маленькими глазками, он, словно шарик, перекатывался на своих коротких ногах. Впрочем, делал он все не спеша и не суетился даже под вражеским огнем.

Наша обстоятельная беседа о положении в оперативной зоне только еще формировавшейся новой военно-морской базы продолжалась до вечера. Ее прервал телефонный звонок. Командующего морской обороной срочно вызывали в штаб фронта. Челпанов ответил, что он сдает дела.

Я понимал, что в мыслях он уже далеко за пределами Ленинграда, на другом театре войны, и ему явно не хочется ехать в штаб.

— Поезжайте вы, — сказал он, — захватите с собой начальника штаба контр-адмирала Петровского. Он в курсе всех дел…

Рассуждать было некогда. Хорошо, что с Владимиром Александровичем Петровским мы тоже знакомы с курсантских лет. Это образованный и аккуратный офицер. До войны он на досуге занимался и литературой. Свои произведения о море и моряках подписывал псевдонимом Владимир Кнехт. Начальник штаба из него получился отличный.

Вместе с ним мы поехали в Смольный. Начальник оперативного управления штаба фронта генерал Дмитрий Николаевич Гусев коротко ознакомил нас с обстановкой. После прорыва фашистов к берегу Финского залива в районе Стрельна, Петергоф фронт под Ленинградом временно стабилизовался. Надо было ликвидировать этот прорыв встречным наступлением наших армий во фланги противника. По замыслу командующего фронтом, 42-я армия должна была наступать со стороны Ленинграда на Стрельну, а 8-я армия — на Петергоф со стороны Ораниенбаума.

— Командующий фронтом приказал завтра, второго октября, на рассвете высадить десант для поддержки сорок второй армии. Одну роту шестой отдельной бригады морской пехоты надо высадить вот сюда…

И с этими словами генерал указал карандашом точку на большой карте, лежавшей на столе.

Мы наклонились с Петровским и удивленно переглянулись. Точка намеченной высадки — домик рыбака, что восточнее завода пишущих машинок, — находилась всего в нескольких километрах от линии фронта. В этом месте, безусловно, надо было ожидать расположения фашистских тактических резервов фронта. Ряд вопросов мигом встал перед нами. Но мы не успели задать их. Нас вызвали к командующему фронтом.

Генерал армии Г. К. Жуков встретил нас сдержанно и сурово. Он посмотрел на меня усталыми глазами и сухо спросил:

— Дела и обязанности еще не приняли?

— Нет.

— Ну вот и хорошо, успеете принять, а сейчас займитесь делом.

Подойдя к карте, Жуков указал нам место высадки:

— Вот сюда высадить роту матросов навстречу сорок второй армии. Ясно? Никаких там десантных операций не выдумывать. Действовать быстро и скрытно. Перевезти роту, и все. Вы место знаете?

— Знаю.

— А почему вы так уверенно отвечаете? Вы же там не были! — удивился командующий.

— Это моя родина. По южному берегу залива я знаю каждый камень.

Жуков оторвался от карты, посмотрел на меня в упор, помолчал и затем добавил:

— Задачу десанту поставит вам командующий сорок второй армией. Хотя… Никакого десанта не затевайте. Перевезите мне роту, и все.

Разговор был закончен.

Мы отлично понимали, какая огромная ответственность за судьбу Ленинграда лежит на плечах этого человека. Тем более хотелось уточнить все подробности операции. Но Г. К. Жуков уже занялся другими делами.

Не буду описывать этот десант. Скажу только: мы сделали все, чтобы без потерь доставить и высадить морских пехотинцев в назначенной точке и в назначенное время. Отлично справились со своим делом командир высадки капитан-лейтенант Шавцов и военком старший политрук Киселев. Во главе всех кораблей отряда стоял капитан-лейтенант Крылов. Многие командиры катеров были нашими ленинградскими яхтсменами, отлично знавшими этот район. С десантом четко взаимодействовали корабли прикрытия. Специальный отряд кораблей западнее места высадки осуществлял демонстративные действия, чтобы отвлечь на себя внимание противника.

Десант благополучно высадился на берег, углубился во вражескую территорию. Но на этом и закончился его успех. О дальнейших действиях отряда мы долго ничего не знали, так как не могли связаться с ним.

Столь же поспешно, без всякой подготовки были в эти дни высажены нами по приказу командующего фронтом еще четыре десанта: один — в Петергофе, три — в районе Стрельны. Участвовали в них моряки и бойцы войск НКВД. Солдаты, матросы и офицеры героически выполнили боевой приказ и сделали все, что было в их силах. И не их вина, что они не достигли большой цели.

Конечно, десанты в районе Петергофа и Стрельны имели значение. Генерал армии И. И. Федюнинский, командовавший в то время 42-й армией, в своей книге «Поднятые по тревоге» пишет: «Десанты, хотя и не смогли полностью выполнить свои задачи, потому что нам не удалось соединиться с ними, все же нанесли противнику значительные потери».

Фашисты вынуждены были приступить к созданию противодесантной обороны побережья. В Стрельне они соорудили на берегу доты и дзоты. В еще большем размере строились оборонительные сооружения в Петергофском парке. Аллея Марли превращалась в глубокий противотанковый ров. На площадке против дворца Монплезир устанавливались орудия. На берегу создавались завалы, проволочные заграждения. В нагорной части парка разместились ударные части гитлеровцев, готовые броситься к району возможной высадки. Они взяты были с фронта из-под Ленинграда. Сделать так заставили врага наши балтийские десанты в октябре. Все это сыграло свою роль в обороне города. И все же мы понимали: при хорошей организации дела десанты сумели бы сделать намного больше при гораздо меньших потерях.

А корабли все идут и идут… Прикрывать их дымовыми завесами уже нет возможности. Это сразу сказалось. Все чаще и чаще корабли в Морском канале стали попадать под артиллерийский огонь. Приходилось нажимать на контр-адмирала И. И. Грена:

— Иван Иванович! Пойми, пожалуйста, дымовых завес больше ставить некому, авиация не всегда может в нашей обстановке быстро вылетать. Вся надежда на твои батареи. Нажми крепче…

Грен сердито возражал:

— Я тебе ежедневно докладываю об уничтоженных батареях фашистов. Что еще требуется?

— Но кто-то все же стреляет по нашим транспортам! Вот об этом я и толкую…

Грен, конечно, понимал всю серьезность обстановки, нервничал, но быстро отходил.

— Вот, давай поедем сегодня же на батарею к Меншуткину, — сказал он мне однажды. — Там на месте тебе будет ясно, как мы обеспечиваем переходы кораблей.

Я с удовольствием согласился. Это была наша отличная батарея. Стояла она на северном берегу залива, в уютном дачном поселке, близ станции Лахта, на специально построенной флотом железнодорожной ветке. 120-миллиметровые морские пушки почти ежедневно вели огонь по батареям противника в районе Стрельцы, обстреливавшим наши корабли. У немцев радиолокации тогда еще не было, поэтому ночью они могли обнаруживать наши корабли только прожекторами. Наша батарея немедленно открывала по прожектору огонь и буквально через несколько минут гасила его.

Поразительная точность стрельбы лахтинской батареи не раз нас изумляла. Замаскирована она была прекрасно, и даже с ближнего расстояния мы не сразу могли разглядеть ее орудия.

Батареей командовал старший лейтенант Я. Г. Меншуткин, скромный, призванный из запаса офицер, в прошлом аспирант Ленинградской лесотехнической академии. Общая эрудиция и высшее образование позволили ему быстро освоить правила стрельбы. Но это комбата не удовлетворяло, и при решении любой артиллерийской задачи он проявлял инициативу, оценивая все результаты с научной точки зрения. (Замечу, кстати, что ныне Яков Григорьевич Меншуткин кандидат технических наук, доцент Лесотехнической академии имени С. М. Кирова в Ленинграде.)

— Как стреляете? — спрашиваю его.

— Не особенно хорошо, — неожиданно отвечает он. — Цели-то мы накрываем, но не с первого залпа, а так вот с третьего…

— Так это же отлично! — вставляет контр-адмирал Грен.

— Это верно, но снарядов-то вы нам даете мало, все они на учете, — спокойно продолжает комбат. — Поэтому мы решили попадать с первого же выстрела.

Не ожидая наших дальнейших расспросов, Меншуткин доложил, что уже давно стремится установить, почему не первым залпом поражается цель. Совместно со своими помощниками комбат настойчиво проверял все расчеты, но они были верны. Причина же крылась в некотором падении начальной скорости снаряда из-за износа канала ствола. Меншуткин хорошо владел математикой и сам быстро составил таблицу поправок для своих орудий. Это дало, конечно, хороший эффект. В дальнейшем лахтинская батарея, за малым исключением, накрывала цель действительно с первого залпа.

О контрбатарейной борьбе в те дни говорили по радио и писали в газетах часто. Но у многих складывалось об этой борьбе упрощенное понятие: мы, мол, стреляем по батарее противника, а она стреляет по нашей, вроде как бы артиллерийская дуэль. К сожалению, так о контрбатарейной борьбе часто пишется и сейчас в нашей литературе. И только артиллеристы знают, что на деле это совсем не так. Они помнят, сколько упорства, мастерства и мужества требовалось от командиров дивизионов и батарей, от всех бойцов орудийных расчетов, чтобы заставить замолчать вражеские пушки и тем самым сохранить жизнь многим ленинградцам.

Контрбатарейная борьба началась с 4 сентября, как только фашисты стали обстреливать город. Для борьбы с их батареями создана была специальная артиллерийская группа. В нее входили батареи армии, флота и орудия кораблей. Руководили этой огневой мощью командующий артиллерией фронта генерал-майор В. П. Свиридов (с 1942 года — генерал-майор Одинцов) и начальник артиллерии флота контр-адмирал И. И. Грен.

Прежде всего надо было организовать сеть корректировочных постов. Первые из них появились на большом здании Кировского райсовета, на здании Дворца Советов и на мясокомбинате за Московской заставой, а также на других высоких строениях. Однако в осеннюю ленинградскую погоду и с этих высоких зданий часто не видны были разрывы снарядов. Ведь нам-то надо было попадать в отдельные орудия, а враг стрелял просто по огромной площади Ленинграда — знал, что все равно попадет в город, нанесет ему вред. Батареи фашистов большей частью были подвижными, часто меняли свои позиции. Прежде чем по ним стрелять, надо было точно определить их местонахождение. А первое время наши батареи, открывая ответный огонь, иногда вынуждены были стрелять по площади, то есть по участку, на котором должна была находиться вражеская батарея. Но для уничтожения фашистских пушек этим методом требовалось большое количество снарядов. Бывало и так: фашисты перестанут уже стрелять, а мы только-только начинаем.

Много раз артиллеристы армии и флота собирались, чтобы сообща подумать над тем, как повысить эффективность контрбатарейной борьбы. Во многом помог нам тогда опытнейший артиллерист нашей армии генерал-полковник, ныне Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов, прибывший в Ленинград как представитель Ставки.

Наблюдение за противником, детальный анализ его действий помогли нашим артиллеристам научиться довольно точно определять так называемые «дежурные» батареи врага. Широко стали применяться методы инструментальной разведки батарей и их аэрофотографирование. К концу 1941 года мы уже достигли больших успехов. Едва враг открывал по городу огонь, как несколько наших батарей сразу обрушивали свои удары на заранее засеченные «дежурные» батареи, а затем вели методический огонь в течение 20 минут. Враг замолкал. Если раньше огневые налеты врага продолжались в общей сложности до четырех часов в сутки, то теперь они сократились до 15–20 минут. В ясную погоду немцы уже почти не стреляли. Они выбирали преимущественно периоды плохой видимости и производили при этом шквальные огневые налеты.

Удельный вес морской артиллерии в контрбатарейной борьбе фронта рос с каждым днем. От флота привлекалось до 321 орудия калибром от 120 до 406 миллиметров. В сентябре на долю флота пришлось 50 процентов всех контрбатарейных стрельб фронта, а в ноябре уже 80 процентов.

Необходимость экономить снаряды требовала жесткой централизации управления огнем всей артиллерией фронта и флота. Это часто задерживало открытие огня.

— Поймите, — жаловался мне генерал-майор И. Н. Дмитриев, один из опытнейших артиллеристов береговой обороны, — ведь пока звоним, докладываем да уточняем, противник может и ускользнуть!

Кое-какие коррективы в управление артиллерией в дальнейшем были внесены.

Вскоре Ленинград в контрбатарейной борьбе стал не обороняться, а наступать. Это понятие плохо уживалось с представлением о батареях без колес и о пушках на кораблях, вмерзших в лед. Впрочем, были у нас и батареи на колесах, которые могли передвигаться.

Изучив порядок стрельбы противника, наши артиллеристы довольно часто определяли, какие немецкие батареи должны сегодня стрелять, и заранее готовились к ответу. Приехали мы как-то в декабре с военкомом Матушкиным на батарею Невского сектора. Артиллеристов мы застали на боевых постах у орудий, офицеры находились на командном пункте. Спрашиваю, в чем дело?

Молоденький младший лейтенант с улыбкой отвечает:

— Ждем вызова от фашистов!

Я не понял, но на командном пункте батареи мне объяснили:

— Как только разорвется первый снаряд в городе, мы все открываем огонь по батареям фашистов, которые нам «подопечны», и они замолкают…

И действительно, через несколько минут до нас глухо донесся отдаленный звук разрыва снаряда. Еще через минуту — сигнал по телефону из командного пункта начальника артиллерии флота — и разом заговорили пушки, будто стаю гончих спустили на обнаружившего себя зверя… Грохот стоял невероятный.

Каковы же результаты?

В захваченном нами потом журнале боевых действий 768-го немецкого тяжелого артиллерийского дивизиона было записано: «Уже после второго выстрела 2-й батареи последовал ответный огонь русских. В результате двух прямых попаданий взорвались 71 снаряд и 46 зарядов. Поврежден поворотный механизм трех орудий…» Конечно, эта батарея фашистов уже несколько дней не стреляла по городу. В своих письмах, не дошедших до родины, многие гитлеровские солдаты писали: «Морская артиллерия — это чистейший ад…»

Что касается наших подвижных железнодорожных батарей, разбросанных по всему Ленинградскому фронту, то часть из них подчинялась армейским, а часть морским начальникам. Единого командования этим мощным огневым средством поражения врага вначале не было. И совершенно правильно сделал Военный совет флота, добившись создания объединенного, очень мощного артиллерийского соединения флота.

Объединение всех железнодорожных батарей в одних руках повышало артиллерийскую культуру, обеспечивало быстрый обмен боевым опытом, единство всех методов решения сложных боевых задач.

22 февраля 1942 года была сформирована 101-я морская бригада железнодорожной артиллерии. В ее состав вошли 12 железнодорожных батарей флота и 16 батарей, принятых от армии. Всего, таким образом, бригада имела 28 железнодорожных батарей с орудиями от 120- до 180-миллиметрового калибра, а также бронепоезд «Балтиец». Командиром бригады назначен был генерал-майор И. Н. Дмитриев, бывший комендант береговой обороны Ханко. Спокойный, всегда рассудительный артиллерист, он был влюблен в свою бригаду, проявил много разумной настойчивости при ее формировании и сразу же приступил к активным боевым действиям. Комиссаром бригады был полковой комиссар Г. Яичников, много сделавший для сплочения личного состава.

Это новое соединение вошло в состав Ленинградской военно-морской базы, и вскоре после ее сформирования я прибыл в штаб бригады, разместившийся в вагонах на окраине города, где-то за Александро-Невской лаврой. Вагоны еще не успели обжить, в них было холодно, мало света.

Приятно было встретить многих артиллеристов, уже получивших боевой опыт на Ханко, товарищей Кобец, Гранина, Тудера и других. Теперь одни из них принимали дивизионы, другие сколачивали службу штаба бригады. Прекрасный офицерский состав бригады оправдал себя в самый короткий срок. Командира ее И. Н. Дмитриева я давно не видел, пожалуй, с начала войны. Он мало изменился. Та же деловитость, скромность и скупость в словах. Комбриг сразу же стал докладывать мне о своих оперативных намерениях.

— Надо наступать на фашистов, а не только отстреливаться! — с жаром говорил он, объясняя на карте свой замысел.

Сущность замысла заключалась в том, что тяжелая батарея в темное время быстро выходит на огневую позицию, производит мощный огневой налет и так же быстро уходит. В пересказе все это несложно, но для такой стрельбы надо заранее сделать привязку орудий, то есть точно знать их координаты, создать несколько железнодорожных огневых позиций, чтобы противник не знал заранее, с какой из них будет стрелять батарея. Делать все это приходилось днем под огнем противника с тем, чтобы обеспечить ночной скрытный рейд. Транспортер (одно 180-миллиметровое орудие) со своими вагонами обеспечения и паровозом представляет собой громоздкое и тяжелое сооружение, требующее прежде всего хороших путей. Вокруг города были срочно построены специальные железнодорожные ветки.

Много раз артиллеристы бригады вели огонь по аэродромам, железнодорожным узлам и скоплениям войск противника.

Важнейшим пунктом снабжения 18-й немецкой армии был Гатчинский железнодорожный узел. Здесь же гитлеровцы оборудовали несколько аэродромов. Наша разведка внимательно следила за этим районом. Как-то она обнаружила, что на станции скопилось очень много железнодорожных эшелонов. Цель была заманчивой, но достать до нее наши пушки с обычных позиций не могли: дистанция превышала 40 километров. И все же 180-миллиметровой батарее № 19, которой командовал майор Меснянкин, было приказано совершить огневой налет на железнодорожный узел.

В районе мясокомбината подготовили семь новых огневых позиций, незаметно для противника подогнали сюда транспортеры. Ночью на вражескую станцию посыпались снаряды. Налет был столь неожиданным и мощным, что гитлеровцы не успели угнать ни одного состава. Эшелоны были разбиты, сожжены, превращены в гору железа.

По 19-й батарее гитлеровцы не сумели сделать ни одного выстрела, так как их орудия находились все время под огнем наших двух обеспечивавших батарей. Позднее, применив этот же тактический прием, наши артиллеристы уничтожили почти все самолеты на аэродромах Гатчины.

Быстро отстрелять и скрыться — это было очень важно. Артиллеристы бригады перекрывали все нормативы при смене огневых позиций. Надо было опередить противника, чтобы его снаряды, которые он метил в нашу батарею, падали на пустое место.

Превосходными мастерами своего дела проявили себя машинисты батарейных паровозов. Быстрым и четким маневром они вовремя ставили транспортеры на огневые позиции, а после окончания стрельбы быстро уводили их в укрытие. Помню, особенной лихостью отличался Василий Андреевич Шмакалов. Он и сейчас лучший машинист Октябрьской железной дороги.

Наши батареи отнюдь не всегда ждали, когда противник откроет огонь. Бывало и так, что, установив разведкой местонахождение вражеских батарей, наши артиллеристы согласованно и неожиданно обрушивали снаряды на врага, уничтожая до основания их батареи. Это было особенно важно при проходе конвоев по каналу.

Для всей артиллерии армии и флота был разработан специальный сигнал. По этому сигналу огонь открывали все наши батареи, бронепоезда, корабли и форты флота, а также армейские батареи. Так, в ночь на 1 января мы «поздравили» врага с новым, 1942 годом. По донесениям партизан и авиаразведки, артиллеристы наши били метко: часть немецких батарей была вовсе уничтожена, часть выведена из строя и долго не могла обстреливать город.

Контрбатарейная борьба продолжалась до самого разгрома фашистов под Ленинградом. И трудно сказать, кто здесь «оборонялся» и кто «наступал»…

Фашистская артиллерия особенно неистовствовала с 3 по 7 ноября, немедленно открывая шквальный огонь по любой «посудине», высунувшей свой нос из Ленинграда или Кронштадта. И как мы ни задымляли фарватер, как ни громили фашистские батареи, врагу все же удалось в эти дни потопить три небольших транспорта, буксир и две баржи, затертые льдом. К счастью, команды были спасены. Суда шли без войск. Затонули они вне Морского канала: капитаны успели вывести их из фарватера.

Величественный город мрачнел с каждым днем. В середине ноября в домах погас свет: не хватало электроэнергии. Почти все электростанции стояли без топлива. В декабре стали трамваи и троллейбусы. Если бы они просто рано утром не вышли из парков на линию, было бы легче. Но они посреди дня понуро остановились на линии и больше уже не сдвинулись. А потом осколками снарядов перебило провода, взрывами разрушило пути. Вагоны с выбитыми стеклами замерли на поворотах, на стрелках, на площадях. Метель занесла их сугробами, и эти замерзшие вагоны казались неубранными трупами.

Зима была снежной. На Невском проспекте тротуаров не стало видно. Вдоль домов пролегали тропинки, то поднимавшиеся на снежные холмы, то круто с них спускавшиеся. Город уходил под снег, его раны затягивались белой пеленой. В январе 1942 года в домах перестали действовать водопровод, канализация, отопление. На Неве у прорубей выстраивались за водой очереди, а мороз превышал тридцать градусов.

Таяли последние запасы продовольствия. По всем складам собирали все, что можно было пустить в пищу, вплоть до мучной пыли на мельницах. Подбирали везде и остатки топлива: оно нужно было заводам, изготовлявшим оружие для фронта.

Все железные дороги, ведущие в Ленинград, были перерезаны противником. Доставлять продовольствие в блокированный город можно было лишь через Ладожское озеро.

Морозы ударили рано — в начале ноября. Ладога быстро замерзала, но для прокладки ледовой трассы нужно было собрать точные данные о толщине и крепости льда на озере. Военный совет Ленфронта возложил эту задачу на Балтийский флот.

Вице-адмирал В. Ф. Трибуц, вероятно, припомнил мои рассказы о том, как я зимой 1921 года прокладывал по льду Финского залива дороги на мятежные кронштадтские форты. Он вызвал меня в штаб флота и предложил немедленно выехать на Ладогу, в Осиновец, чтобы на месте проверить, как идет ледовая разведка.

На мысе Осиновец, в пяти километрах южнее маяка, стояла морская батарея 130-миллиметрового калибра. Она надежно прикрывала вход в Неву с озера и все побережье в пределах дальности своего огня. Батарея была отлично оборудована, ее командный пункт и все орудийные дворики имели надежную защиту. Так было и на других батареях, входивших в дивизион майора Туроверова, заботливого командира, любящего свое дело артиллериста. Я часто бывал на его батареях и всегда душой отдыхал там, видя кругом воинский порядок, приветливые и бодрые лица бойцов и офицеров.

Здесь-то, на командном пункте майора Туроверова, 15 ноября и состоялась моя первая встреча с гидрографом Ладожской военной флотилии лейтенантом Е. П. Чуровым. (Ныне он доктор технических наук, начальник кафедры Военно-морской академии.) Ему, тогда еще очень молодому офицеру, поручили сформировать гидрографический отряд и произвести ледовую разведку озера. От результатов этой работы зависело и решение о прокладке дороги через Ладогу.

Беседа с Чуровым убедила меня, что я имею дело с толковым, образованным офицером, который сделает все, чтобы выполнить задачу. Под стать ему были его помощники, прибывшие из Ленинграда: старший лейтенант В. Купрюшин и лейтенанты В. Н. Дмитриев и С. В. Дуев. В распоряжении гидрографов была команда из десяти матросов. Настроены все были бодро, работали дружно, быстро. Приготовили пять финских саней, на них установили компас, уложили вехи, пешни, лыжи.

Лейтенант Чуров уже облетел озеро на самолете У-2 с летчиком Топаловым. Выяснилось, что ледовая кромка еще довольно близка к Шлиссельбургской губе и проходит примерно по параллели мыса Морье.

Чуров докладывал мне у карты:

— По намечаемой трассе лед пока очень тонок. Снега на нем почти нет, поэтому большую часть пути экспедиции предстоит пройти пешком. Но лед, видимо, быстро окрепнет, так как ожидается понижение температуры до двадцати градусов.

Я потребовал от гидрографов быть осторожными.

Путь экспедиции пролегает всего в нескольких километрах от противника. Вражеские дозоры могут выйти на лед и захватить наших разведчиков.

В сумерках гидрографы двинулись в путь. О выходе их сообщено было в Кабону — на противоположный восточный берег озера.

Позже Чуров рассказывал:

— Спустились мы на лед, вокруг — тьма-тьмущая! Небо заволокли тучи, ни зги не видно… Связались попарно сигнальным фалом и идем на расстоянии двадцати метров друг от друга. Впереди с компасом на санках шагаю я, за мной — лейтенант Дмитриев саженным циркулем отмечает пройденное расстояние. Вслушиваемся, чтобы не наткнуться на вражеские дозоры. Лишь изредка осторожно фонариком подсвечиваем компас. Справа видны орудийные вспышки, доносится гул артиллерийской стрельбы, иногда совсем близко слышен треск пулеметов.

В стороне двигалось наше боевое охранение — три матроса. Старший из них, Королев, шел на лыжах с шагомером. Через каждые 500–600 метров пробиваем лунку, измеряем толщину льда, ставим вешку. Ночью мороз усилился. «Стало быть, лед будет крепче», — радовались мы. Но вдруг лед под ногами стал плавно колыхаться. Остановились. Измерили толщину льда и ахнули: всего лишь пять сантиметров! Так можно и на дно загреметь, всю операцию провалить… Еще более осторожно двинулись дальше. Лед как будто устойчив. Пошли быстрее. И вдруг снова под ногами «мертвая зыбь»… Топали мы так часов пять, решили отдохнуть. Сделали небольшой привал, поделили взятую с собой еду. На каждого пришлось 800 граммов соленой трески, 250 граммов хлеба и по три кусочка сахару. Тем временем густые облака рассеялись, и в ночном небе замигала Полярная звезда. Стало веселей. По звезде сразу же определили отклонение компаса. К моему ужасу, достигало оно сорока градусов. С таким компасом и в лапы к врагу можно попасть.

Решили ждать рассвета. Мороз все больше крепчал, пробирал до самых косточек. А когда взошло солнце, невдалеке к северу четко обрисовался в рассветной дымке маяк на мысе Осиновец. Значит, экспедиция наша всю ночь плутала по льду и ушла от берега всего на пять миль…

Гидрографы хотели продолжить путь, но лейтенант Дмитриев во льдах повредил ногу. Положили его на сани и повернули к маяку. Но вскоре пришлось остановиться: дорогу преградили береговые торосы. Чуров передал сани со всем снаряжением матросам, а сам взвалил Дмитриева на спину и километра два нес его через торосы до землянки на берегу у маяка…

Рано утром нам на командный пункт вдруг донесли, что лейтенант Дмитриев доставлен в санчасть. В какую? Что с ним? Пока мы это выясняли, Чурова и след простыл. Снова проверив свои расчеты и пополнив скудные запасы продовольствия, он, вновь отправился в путь. На этот раз все обошлось благополучно. К утру 17 ноября трасса через Ладогу была проложена. Ее обставили вешками, толщину льда нанесли на планшет. На следующий день, несмотря на усталость, наши гидрографы провели по льду первые две подводы с хлебом из Кабоны на западный берег озера. Сразу же приступили к оборудованию трассы ацетиленовыми фонарями и мигалками.

После нашего доклада о результатах разведки Военный совет Ленфронта 19 ноября принял решение оборудовать через озеро автомобильную дорогу. Работы развернулись немедленно.

Одновременно Ленинградская военно-морская база формировала для Ладожского озера буерно-лыжный отряд. В него вошли 75 моряков. Почти все — добровольцы, в прошлом ленинградские спортсмены-парусники. Возглавил отряд известный яхтсмен лейтенант И. И. Сметанин. Штаб его разместился в деревне Кокорево. 19 буеров прибыли на Ладогу, когда на озере стоял еще тонкий, но хороший лед, и сразу включились в боевую работу. Они несли дозорную и разведывательную службу на фланге, охраняли на озере первые гужевые обозы и автоколонны, вели наблюдение за ледовой дорогой, предупреждая идущие машины о больших промоинах, обнаруженных на трассе. Буера спасли жизнь сотням людей, перевозя раненых и больных через озеро всего за 30 минут. Многим застрявшим в сугробах машинам они доставляли горючее. Фашистские самолеты охотились за ними, поливая их пулеметным огнем. Спасала маневренность и большая скорость — ледовые парусники легко развивали 100 километров в час.

В боевых делах отличились тогда командиры буеров Е. И. Лодкин, А. М. Михайлов, В. К. Кочегин, К. И. Александров и многие, многие другие.

Буерно-лыжный отряд подчинили начальнику ледовой военно-автомобильной дороги. Как только озеро покрылось толстым слоем снега, буеристы стали на лыжи, продолжая нести службу разведки, дозора и охраны дороги.

На лед вышли дорожно-эксплуатационные полки, рабочие батальоны и зенитные батареи для прикрытия дороги от налетов с воздуха. У своих ледовых шатров заняли свои посты регулировщицы — скромные героини Ладожской трассы. В ночь на 22 ноября, в мороз, в пургу, из Ленинграда пошли в Кабону за продовольствием первые 60 грузовых машин. Лед трещал под колесами, его толщина не превышала четырнадцати сантиметров, но Дорога жизни вступила в строй. Эта весть мигом облетела весь город. Теперь меня уже не спрашивали, когда мы прорвем блокаду, а чаще задавали вопросы: «Как дела на дороге, как она работает?»

О Ладожской ледовой дороге, сыгравшей такую важную роль в героической обороне Ленинграда, написано много. Но жаль, что ничего не сказано о первых разведчиках озерной трассы, о ее пионерах — балтийских гидрографах и буеристах. Слабо отражены в литературе и славные подвиги морских летчиков, в частности 4-го гвардейского истребительного авиаполка. Прикрывая дорогу с воздуха от фашистской авиации, наши летчики отправили под лед не один бомбардировщик противника. Надежно охраняли Дорогу жизни морские батареи дивизиона майора Туроверова, расположенные в районе мыса Осиновец.

Население города голодало. Надо было мобилизовать все наши внутренние ресурсы. А они, конечно, еще были. В конце декабря меня вызвал к себе на канал Крунштейна начальник тыла флота генерал М. И. Москаленко. В его небольшом кабинете, в здании, бывшем когда-то царской морской тюрьмой, я встретил командующего авиацией флота генерал-лейтенанта М. И. Самохина, вице-адмирала В. П. Дрозда, генерал-лейтенанта А. Б. Елисеева, контр-адмирала И. И. Грена и капитана 2 ранга А. В. Трипольского, нашего нового командира бригады подводных лодок. Они оживленно спорили. Речь шла о том, что Балтийский флот обязан сдать все излишки продовольствия и топлива в «общий котел» Ленинграда. Генерал Москаленко положил конец спорам:

— Мы обязаны помочь ленинградцам. Поговорите со своими людьми, прикиньте, что вы можете дать городу.

Забегая вперед, скажу, что флот выделил в декабре для нужд ленинградского населения 1545 тонн муки, 100 тонн жиров, 105 тонн сахару, 3242 тонны разных других продуктов и 3000 литров водки. Это было серьезным подспорьем в самый критический момент.

Катастрофически обстояло дело и с топливом. Из-за отсутствия его останавливались электростанции, транспорт, предприятия оборонной промышленности. Ссылаясь на решение Военного совета фронта, Москаленко заявил, что многим кораблям он вообще больше топлива не даст, а у некоторых еще и отберет лишнее. Он что-то подсчитывал с карандашом в руках, иногда вопросительно смотрел на стоявшего в стороне начальника топливного отдела тыла фронта полковника Смородкина, снова проверял цифры и объявлял, кому и что даст, у кого и сколько отберет. Все в душе понимали, что спорить по этому поводу бесцельно, но каждому хотелось убедить, что именно его соединению надо обязательно добавить мазута, а не отбирать последки. Когда страсти стали чуть остывать, я произвел последнюю атаку:

— Митрофан Иванович! Мои корабли стоят на линии фронта в верховьях Невы, ледокол к ним уже не подойдет. Если не будет подано топливо, корабли перестанут стрелять и замерзнут…

Генерал своим басом перебил меня:

— Экономьте топливо во всем, утеплите палубы и входные люки, уплотните людей, выключите все лишние грелки… А стрелять вы будете, не говорите ерунды… — сердито закончил он.

И Митрофан Иванович был прав. Мы разъяснили личному составу флота необходимость создания в условиях блокады «общего котла». И матросы это поняли. Действительно, пришлось уплотнить команды в помещениях, построить хорошие тамбуры на входных дверях и люках. Укрывали досками даже палубы. Много полезного придумали наши инженер-механики с флагмехом Гороховым во главе, чтобы сэкономить топливо. Группы кораблей, в частности, получали тепло от специальных отопителей. В результате, флот выделил промышленности города 6298 тонн мазута, 465 тонн соляра и большое количество бензина, керосина и смазочных масел. И все же флот не остался без топлива. Корабли жили и стреляли…

Пока мы спорили, у кого надо взять больше и у кого меньше, настал наш флотский обеденный час. «Кушать подано», — ровно в полдень доложила девушка-матрос, и генерал всех нас пригласил в столовую. Традиционное гостеприимство на флоте сохранялось в течение всей блокады, в ее самые голодные дни. Где бы я ни был — на канонерской ли лодке, на крейсере или на самой маленькой батарее, — нас всегда радушно приглашали к столу в положенный по распорядку дня час. Отказаться было невозможно, хозяева настойчиво делились с гостем последним куском хлеба, последней тарелкой жидкого мутного супа. И что особенно трогало, во всех кают-компаниях кораблей и в береговых частях строго соблюдали традиционный порядок сервировки стола независимо от качества и количества блокадных «блюд». Так, на крейсере «Киров» в установленное время четыре молодых матроса — вестовые в полной белой форме — расставляли на белоснежной скатерти с крахмальными салфеточками приборы красивого флотского сервиза, тарелочки для хлеба и закусок, подставки для ножа и вилки, граненые графины с водой и большие бокалы к ним, изящные судки и вазы для фруктов, сахарницы и масленки. Большая часть этих предметов, как это понятно, вовсе не нужна была для блокадного обеда, но стояла на своем месте, как это делалось десятилетиями. И как всегда, старший помощник командира корабля торжественно произносил: «Товарищи командиры, прошу к столу!» Без его приглашения никто к столу не садился и обед не начинался. В этой условности отражалась сила традиций, подтянутость и организованность флотского быта даже в суровых условиях войны, даже тогда, когда тревога в любой момент могла заставить людей разбежаться по боевым постам.

Мы поднялись на второй этаж в небольшую комнату с одним окном, выходившим на канал. Генерал шепнул что-то официантке. Мы поняли, что хозяйке столовой было предложено из четырех порций сделать восемь. Ведь никаких дополнительных пайков ни генералам, ни адмиралам в блокаду не полагалось. Паек был один для всех. И все же стол блистал хрусталем и фарфором, но, увы, без содержимого.

За столом продолжался оживленный разговор. Каждый пытался еще что-то выторговать у начальника тыла для своего соединения. Разлили суп, но не успели мы с ним справиться, как радио объявило о начале обстрела района и предложило всем укрыться в убежище. Все слышали громкий голос диктора, сигнал тревоги и за стеной топот ног сотен людей, спускавшихся в укрытие. Но за столом никто и бровью не повел. Мы продолжали обед.

— И все-таки, Митрофан Иванович, ты мне прибавь топлива, — горячился В. П. Дрозд.

Ответа мы не расслышали. Дом вздрогнул. Тяжелый снаряд разорвался невдалеке, где-то на Площади Труда. Затем почти сразу раздался сильнейший взрыв во дворе, а другой снаряд влетел в большой жилой дом на набережной канала, прямо против комнаты, где мы обедали. Звон разбитых оконных стекол, грохот кирпичей рушащегося здания… Над ним поднялось облако пыли, окаймленное пламенем. У нас в комнате посыпалась на стол штукатурка. Осколки стекла летели на нас. Сорвалась с потолка лампа. Мы вскочили, отряхиваясь от пыли и осколков. В этот миг в комнату стремительно вбежал в рабочей форме и с противогазом на боку военком тыла М. С. Родионов. Всегда спокойный и приветливый, на этот раз он, казалось, весь пылал огнем пожара и еще в дверях возбужденно, но четко произнес:

— Товарищи адмиралы и генералы! Какое безобразие! Ведь тревога же была объявлена!..

Комиссар, конечно, был прав. На радость врагу запросто могли погибнуть восемь высших командиров флота, если бы снаряд во дворе упал на несколько десятков метров левее.

Шутками пытаясь скрыть свое смущение, мы разошлись…

Горести блокадных будней скрашивала людская дружба. Все кругом стали как-то мягче и внимательнее друг к другу. Каждый старался поделиться чем мог, выполнить просьбу, если представлялась какая-либо возможность. И, что особенно ценно, делалось это искренне, от души, без претензий на какое-либо возмещение или благодарность.

Под Новый год многие детские учреждения и лазареты обращались к ближайшим кораблям, стоявшим на Неве, звонили и к нам, в штаб и политотдел базы, с просьбой достать им елку. Тогда это было проблемой. В садах и парках рубить деревья строго запрещалось, а немногие леса находились в прифронтовой зоне. И все же елки для ребят и госпиталей мы, конечно, доставали. В Театре музыкальной комедии устроен был даже большой детский утренник с Дедом Морозом и концертом для ребят.

Да что говорить о детворе! Елка была у нас в каждой казарме, на каждом боевом корабле. От этой традиции отказаться никто не хотел. Везде происходили новогодние концерты, командиры кораблей поздравляли своих бойцов с Новым годом.

Я встречал 1942 год на елке у бойцов на плавбазе «Банга». Артисты музкомедии дали нам прекрасный концерт. Ровно в 0 часов 1 января все корабли отряда дали мощный залп из всех орудий по фашистским войскам переднего края…

Много грустных, а подчас трагикомических эпизодов, рисующих быт ленинградцев в блокаду, остались в памяти ее свидетелей. Так, однажды ко мне зашла жена моего приятеля, который вместе со своей частью оказался вне Ленинграда. Семья голодала. К великому огорчению, я ничем не мог помочь ей. Женщина устремила взгляд на мой большой старый портфель свиной кожи.

— Вы не можете мне его подарить? — смущенно спросила она.

Я, конечно, отдал портфель, хотя не сразу понял, на что он понадобился жене моего приятеля. А через несколько дней я получил в коробочке небольшой кусочек достаточно съедобного студня. К нему отдельно были приложены никелированные детали портфеля, как бы в доказательство того, что они не стали компонентами блокадного блюда…

Хорошая боевая дружба крепко цементировала всю большую семью балтийских моряков — начальников и подчиненных. Бросалось в глаза внимательное отношение матросов к офицерам. Любое приказание либо просьбу они старались выполнить возможно лучше и быстрее.

Со всех концов Большой земли в осажденный Ленинград шли полные любви и восхищения письма, телеграммы, приветствия. Были приняты все меры, чтобы увеличить завоз продовольствия через Ладожское озеро и по воздуху. Вся страна посылала нам посылки и продовольственные подарки. Жители Приморского края собрали и отправили из Владивостока в Ленинград целый эшелон — 900 тонн продовольственных и других подарков. Члены делегации побывали у наших летчиков, подводников и артиллеристов, посетили и Кронштадтскую крепость. В День Советской Армии и Военно-Морского Флота — 23 февраля 1942 года — я получил в подарок серебряный портсигар с надписью: «От трудящихся Приморского края героическому защитнику Ленинграда».

Спустя десять лет, будучи уже командующим Тихоокеанским флотом, я за ужином среди друзей вынул этот портсигар, который берег, как самую дорогую реликвию, и предложил соседу папиросу. Было это тоже в День Советской Армии и Военно-Морского Флота. И вдруг мой сосед, председатель Приморского крайисполкома Д. Умняшкин, узнав портсигар, воскликнул:

— Э, да ведь эти портсигары мы закупили на средства трудящихся края! Я же их сам отправлял в Ленинград в сорок первом году…

Мой блокадный портсигар стал «героем» вечера, а мне пришлось еще раз вспомнить былое и горячо поблагодарить приморцев за их братскую заботу в те незабываемые дни.

— Лыжня! Обнаружена лыжня!.. — с этими словами почти вбежал в мой кабинет начальник штаба контр-адмирал В. А. Петровский.

— В чем дело? Какая лыжня? Где? — удивился я.

— Вот смотрите, — встревоженно продолжал контр-адмирал, раскрыв передо мной рабочую карту. — Сегодня днем наш первый лыжный дозор, дойдя до Каменной банки, пошел к Морскому каналу и обнаружил вот здесь две свежие лыжни, уходящие прямо на Петергоф. Совершенно очевидно, что разведчики противника подходили к каналу…

Было над чем призадуматься.

Всего неделю назад, 13 ноября, затянуло льдом Невскую губу. Снега на ней почти не было, лишь слегка припорошило, а фашисты уже на лыжах…

С замерзанием залива образовался новый фронт — ледовый. Протяженность его — не менее 50 километров. Его оборона, конечно, требовала специальных сил и средств. Уже на второй день после того, как стали Нева и залив, Военный совет Ленфронта принял решение о создании особой организации — внутренней обороны города (ВОГ). В нее вошли отряды городской милиции, пожарные команды, стрелковые рабочие бригады, а также части Ленинградской военно-морской базы, всего до 37 тысяч бойцов. Город был разбит на шесть секторов обороны. Вся ледовая полоса, примыкавшая непосредственно к городу, входила в седьмой сектор. За его оборону отвечали войска внутренней обороны города, в том числе корабли и части военно-морской базы. Важнейшей задачей базы была оборона фарватера Морского канала от Ленинграда до Петергофа.

Силами, выделенными для внутренней и ледовой обороны города, командовал начальник гарнизона генерал-лейтенант Г. А. Степанов — опытный пограничник и прекрасный организатор. Я был назначен его заместителем по морской части.

— Здесь уж командуйте вы, адмирал, хоть море и замерзло, но все же это не земля… — шутил генерал, когда мы составляли с ним план зимней внутренней обороны Ленинграда.

И действительно, ледовый фронт имел свои особенности. Зима лютовала с первых же дней. На льду нельзя было держать войска, нельзя было строить для них землянки или окопы. Поэтому особое значение получила своевременная ледовая разведка подходов к городу со стороны моря, через лед. Дозоры на льду мы высылали не более как на три километра от города, а Морской канал обязаны были охранять до Петергофа. Это превышало 9-10 километров.

Объезжая части, выделенные для действий на льду, мы часто поминали недобрым словом и наш Осоавиахим и физкультурные организации страны. Как мало внимания уделяли они до войны массовой лыжной подготовке молодежи! Не чемпионы нам были нужны, а просто лыжники, способные твердо и уверенно ходить по снегу.

Таких было мало среди наших бойцов. Все наспех сформированные нами лыжные батальоны были поначалу просто учебными подразделениями. А противник уже вовсю ходил по льду на лыжах…

Флагманский руководитель физкультуры частей базы майор Фролов днем и ночью тренировал лыжников. Снегу на льду было мало, залив, лишь местами припорошенный снежком, выглядел зеркалом. Сильные шквалы буквально сдували наших лыжников. Мы отбирали бойцов, уже мало-мальски овладевших лыжами, и формировали из них отделения. Выискивали лыжников по всем другим частям флота.

— Небось в футбол играть, так десятки команд нашлось бы, а вот с лыжами плохо, — сокрушался майор Фролов.

Претензия справедливая! Советский юноша, защитник нашей Родины, должен еще до призыва в армию уметь стрелять, плавать и ходить на лыжах.

Весть о том, что на заливе обнаружена вражеская лыжня, немедленно облетела все командные инстанции. Каждый штаб интересовался подробностями со своей точки зрения. Так, штаб 21-й стрелковой дивизии, оборонявшей пространство между дамбой Морского канала и берегом, интересовался, точно ли определено направление лыжни, не было ли еще одного следа в направлении с запада на восток?

Ряд других, тоже очень важных вопросов поставил штаб флота. Наша связь с ним теперь была значительно упрощена. По решению Военного совета фронта он передислоцировался в Ленинград и занял помещения штаба Ленинградской военно-морской базы. Мы же перебрались в правое крыло Адмиралтейства, выходившее и на Неву, и на Дворцовый проезд. За несколько дней мы успели оборудовать себе в подвале небольшой командный пункт и, самое главное, обеспечить связь со всеми частями базы, с Кронштадтом и со штабами флота и фронта. Это была, конечно, большая заслуга связистов Шварцберга, Утробина и всех их подчиненных. Сделать это за четыре-пять дней было не так просто.

— Юрий Александрович! Резко ли была видна сама лыжня? Не был ли кругом помят снег?.. А как близко она подошла к каналу?.. Ведь враг не зря присматривается к замерзшему каналу… — допытывался по телефону начальник штаба флота Ю. Ф. Ралль.

Для подробного опроса наших дозорных вызвали в штаб. Особых деталей от них мы не узнали.

— Стужа лютая, тьма кромешная, ветрище ходу не дает, все тащит в сторону… — хором докладывали они.

— Ну, это понятно, — перебиваю я бойцов, — а все же, что вы видели вокруг лыжни на снегу?

Оба лыжника в таком дозоре и в такой обстановке были впервые в жизни. И нужных нам подробностей, к смущению своему, они не приметили.

Беспрерывное наблюдение за каналом на всем его протяжении было еще нам тогда не под силу. И тут-то, в самый тяжелый для лыжников период, до установления плотного снежного покрова на всем льду, нас крепко выручили спортивные буера.

Вот уж никто не думал, что эти «ледовые яхты» могут сослужить боевую службу!

Один отряд из 18 буеров входил в состав сил охраны водного района базы, другой, из 19 буеров — в состав корпуса ПВО.

Буера могли нести ручные пулеметы, но особенно устраивала нас их большая скорость, превышавшая, как я уже говорил, 100 километров в час. Это делало их малоуязвимыми для противника. По толстому и слежавшемуся снегу буера не ходили — это был их недостаток. Но в начале суровой зимы лед был почти чистым, поэтому буера сразу же начали проводить разведку района Морского канала и всего ледового фронта. Они же поддерживали связь с четырьмя баржами ПВО, вмерзшими в лед Невской губы.

Команды буеров укомплектовали ленинградские яхтсмены; среди них старший лейтенант И. П. Матвеев (ныне капитан 2 ранга, заслуженный мастер спорта), известные наши парусники — старший лейтенант Н. Г. Щепкин, младший лейтенант Б. П. Дмитриев и другие.

Командир отряда И. П. Матвеев, выполняя боевые задания, часто под шрапнельным огнем противника, летал по льду залива, словно на дистанции очередных всесоюзных соревнований. Наш зимний «летучий голландец» доставлял на баржи ПВО продовольствие, производил разведку льда. И наверно, помощь, оказанная И. П. Матвеевым делу обороны залива, была самым большим достижением в его большой спортивной жизни. Смело действовали и другие спортсмены-буеристы — старшины 1-й статьи А. Н. Мацкевич и М. А. Сороченков.

На следующий день после того, как была обнаружена лыжня, с рассветом 22 ноября мы выпустили наших разведчиков-буеристов. За несколько десятков минут они облетели район, который лыжники вряд ли обошли бы за весь день.

С буера старшего лейтенанта Н. Г. Щепкина вблизи трассы Морского канала, против Петергофа, наши разведчики обнаружили наблюдательный пункт противника, устроенный в рубке затонувшего буксира. Около десяти гитлеровцев копошились на льду возле рубки, устанавливая антенну. Летящие, как вихрь, стреляющие буера ошеломили их. Фашисты разбежались и попрятались в торосах, не сделав даже выстрела. Через несколько минут, как только мы получили донесения буеров, немедленно открыла огонь наша лахтинская батарея. Вся надстройка корабля была полностью уничтожена. Вторично высланный буер донес, что изуродованные трупы вражеских солдат разбросаны далеко от затонувшего буксира. Комбат Меншуткин держал свое слово — накрывать врага с первого залпа!

Полетели донесения в штаб внутренней обороны города и в штаб флота. Только и было разговору тогда, что о буерах и об артиллеристах…

Но этим день не кончился. Видно, немцы собирались более глубоко прощупать всю систему обороны нашей ледовой трассы. Совершенно неожиданно пришло из Кронштадта донесение о том, что противник большим отрядом пехоты с танками вышел на лед из Петергофа в направлении Морского канала. Это же обнаружили и наши дозорные буера. Запахло серьезным делом. Всем частям ВОГ объявили боевую тревогу. Не было уверенности, что фашисты не полезут и в других местах.

Контр-адмирал Грен, хозяин всей артиллерии флота, был доволен.

— Не беспокойся, — говорил он мне, — чем их больше вылезло на лед, тем лучше для нас, всех сметем.

Я выехал с комиссаром базы А. А. Матушкиным на нашу батарею, которая стояла на обращенном к морю откосе тогда еще не достроенного стадиона имени Кирова. Место это было историческое. Здесь, на косе Крестовского острова, стояла еще в 1855 году одна из батарей, оборонявших Петербург с моря в дни Крымской кампании.

Отсюда хорошо был виден весь залив. Сперва по фашистам, вышедшим на лед, открыл огонь наш линкор «Октябрьская революция», а затем и батареи — наши и Кронштадта. Очень скоро пехота противника была рассеяна, наполовину уничтожена, а один танк потоплен. Подоспевшие буера обнаружили на льду только засыпанные снегом трупы…

Это был первый артиллерийский экзамен нашей зимней обороны.

Артиллерия военно-морской базы играла огромную роль в зимней обороне города. Все ледяное поле залива простреливалось из Ленинграда и Кронштадта 200 орудиями самого различного калибра — от малого до 403-миллиметрового. Огонь был строго спланирован в очень сложной системе взаимодействия, ибо орудия флота предназначались не только для ледового участка. Они нужны были и для всех других секторов обороны Ленинграда. Но ледовому фронту оказана была большая помощь. Так, второй корпус ПВО выделил нам двенадцать зенитных батарей для действий на льду. Кроме того, три дивизиона 85-миллиметровых зенитных орудий были с той же целью дислоцированы в западной части города, ближе к береговой черте — на Крестовском острове, на Васильевском и на Петроградской стороне. Это была большая сила, и нам казалось, что врагу нет никакой возможности подойти через лед к городу сквозь такую завесу огня.

Не могу не вспомнить об одной очень оригинальной артиллерийской «рационализации». Мы, конечно, понимали, что подвижная артиллерия в обороне имеет большое значение, но где ее взять? И вот наши матросы-артиллеристы установили 45-миллиметровые пушки на сани и вручную легко волокли их за собой. Получились восемь прекрасных «самоходных» батарей! Эта остроумная выдумка выручила нас в обороне замерзшего залива.

Начавшиеся снегопады угрожали испортить буерную дорогу. Мы ускорили подготовку лыжного отряда. Высланные 23 ноября дозоры лыжников никаких следов противника не обнаружили, но уверенности в том, что фашисты не пробирались к каналу, у нас все же не было. Между тем на следующий день каналом, под проводкой двух ледоколов, должен был прийти в Ленинград отряд боевых кораблей с войсками. Идти на риск или отказаться вовсе от использования канала в первые же дни зимы? Но ведь предстояло провести в Ленинград еще много кораблей, оперативных грузов и закончить переброску войск с Ханко. Протралить же предварительно канал через лед было тогда технически невозможно. Мы понимали, что противник может ставить мины в канале, опуская их в лунки, пробитые во льду. Отверстия эти быстро затягивались, заносились снегом. Надо было научиться отыскивать их. Эту новую премудрость войны на льду наши лыжники постигли, конечно, не сразу.

Решили все же корабли не задерживать. 24 ноября из Кронштадта с наступлением темноты вышел ледокол «Волынец», за ним — ледокол «Октябрь», имея на буксире лидер «Ленинград». Затем шли минный заградитель «Урал» и транспорт «Пятилетка» — оба с войсками гарнизона Ханко. Отряд состоял из весьма ценных боевых кораблей, а главное, имел на борту не одну тысячу бойцов и командиров. Несколько батарей базы готовы были немедленно открыть огонь по вражеским батареям, если бы те попытались обстрелять наши корабли.

…Время тянется томительно и нудно. Враг подозрительно молчит и даже не освещает идущие во льдах караваны. Начальник артиллерии контр-адмирал И. И. Грен звонит мне со своего командного пункта:

— Где же наши корабли? Будем ли открывать огонь по противнику?

— Корабли по расчету времени, видимо, подходят к траверзу Петергофа… Молчат, стало быть, все идет нормально, — отвечаю я, но у самого, да и у всех командиров на командном пункте базы в этот момент худо на душе.

Запрашиваем наш пост наблюдения в голове дамбы Морского канала. Он тоже ничего не видит и не слышит. Атмосфера на командном пункте напряжена, все говорят почти шепотом. В чем же дело? Где корабли?

И вот около 21 часа раздался телефонный звонок. Пост наблюдения доносит, что в море отчетливо слышен взрыв… Проверили, быть может, это фашисты открыли артиллерийский огонь по кораблям? Нет… Через несколько минут доносят еще о двух взрывах в том же направлении, но не таких сильных. А корабли молчат, значит, идут. Опять запрашиваем пост: «Не светит ли противник?» Нет, не светит! Снова тянутся томительные минуты.

Звонит начальник штаба флота контр-адмирал Ю. Ф. Ралль, высказывает предположение: не взорвались ли это мины?

А с поста наблюдения ответы одни и те же: «Ничего не видим…»

Только около 22 часов старшина взволнованно доложил: «Слышен какой-то глухой рокот и словно бы треск льда, но пока ничего еще не видно…»

И наконец, радостное известие: показался головной ледокол «Волынец».

Оказалось, в районе Каменной банки, что против Петергофа, вблизи ледокола взорвалась мина, а через восемь минут еще две. Мины были, видимо, либо речного типа, либо просто армейские фугасы. Они причинили кораблю лишь незначительные осколочные повреждения. Но сам по себе факт тревожный. Стало ясно, что противник решил минировать Морской канал.

Мы немедленно увеличили число дозоров на льду. То же сделали и кронштадтцы. Это была единственно возможная тогда, но далеко не надежная мера противодействия. Ночью в пургу заметить немцев, выходящих на лед в белых халатах, было, конечно, трудно и на самом близком расстоянии.

— В буран даже своего напарника в двух-трех шагах не вижу… — сетовали бойцы.

Выставить же на ночь дозоры по всему каналу мы, конечно, не могли.

В составе Ленинградской военно-морской базы находился и отряд ледоколов. В него входили все линейные ледоколы, бывшие к началу войны на Балтике, в том числе и «дедушка» ледокольного флота «Ермак». Весь личный состав ледоколов по мобилизации остался на своих судах. Мы лишь дополнили экипажи артиллерийскими расчетами (на ледоколах установили морские и зенитные орудия), а также добавили сигнальщиков и радистов. Таким образом, ледоколы стали весьма сильными в артиллерийском отношении кораблями. Экипажи по возрасту были разношерстными. На палубах судов можно было встретить и пожилого машиниста, десяток лет служившего на ледоколе, и безусого матроса по второму году службы. Но первая же схватка с воздушным противником и с его наземными батареями сплотила людей в дружный боевой коллектив.

Ледоколы выполняли важнейшую боевую задачу — обеспечивали все наши оперативные перевозки по Морскому каналу и за его пределами. Отряд возглавлял опытный балтийский моряк, живой, отзывчивый и заботливый командир, капитан 1 ранга Федор Леонтьевич Юрковский. Он сумел чутко подойти к старым ледовым капитанам, быстро завоевал их доверие и уважение. Боевых рубок и вообще защиты от снарядов и осколков ледоколы не имели, укрываться от обстрела личному составу было негде. Юрковский, который лично участвовал во всех наиболее ответственных боевых ледокольных операциях и под огнем противника оставался на мостике, подавал пример отваги и выдержки.

Хотя все повреждения на «Волынце» быстро исправили, Федор Леонтьевич очень сокрушался, что у нас против мин во льду нет никаких средств борьбы. Выход был только один — не давать врагу ставить мины.

Морозы крепчали с каждым днем и в начале декабря достигли двадцати пяти градусов. Холод сопровождался штормовыми метелями. Ледокол «Волынец» из-за тяжелого льда ходить уже не смог и был заменен более мощным «Ермаком». В помощь ему с 4 декабря включили еще один линейный ледокол. Лыжные дозоры мы, конечно, усилили, и не зря. Так, ледокол «Ермак» тогда же прошел из Ленинграда в Кронштадт вполне благополучно. Мин в канале, видимо, не было.

Наступили долгие беспокойные зимние ночи. Мы ожидали, и не без оснований, от врага всяческих каверз.

6 декабря в пяти милях от головы дамбы Морского канала наш дозор обнаружил четыре свежие проруби, едва подернувшиеся льдом. Видимо, наши дозорные спугнули немцев: удирая, они оставили около прорубей две чеки и две пружины от мин. Санные следы вели к Петергофу. К обнаруженным лункам немедленно направлена была минная партия. Минеры произвели в лунках взрывы глубинных бомб. Это был новый и единственный способ борьбы с минами подо льдом. Несколько фашистских мин взорвалось, но сколько их еще осталось — и осталось ли вообще, — судить было трудно.

Когда через день, 8 декабря, около полуночи к этому району подходил «Ермак», ведя из Кронштадта на буксире эсминец «Стойкий», впереди ледокола, чуть в стороне от фарватера, взорвалась мина большой силы. Масса битого льда обрушилась на судно. Осколками убило матроса, трех человек ранило, шестнадцать были контужены. Старый корабль получил незначительную деформацию палубы, но остался в строю. Это был взрыв большой магнитной мины противника, поставленной, видимо, на мелком месте в стороне от фарватера.

По приходе ледокола в Неву мы немедленно отправились на него. Капитан «Ермака» М. Я. Сорокин сжато и спокойно рассказал о случившемся, провел нас по палубе и показал, как прогнулись в носовом помещении металлические пилерсы толщиной более чем в кулак.

— Это все ерунда, — говорил он, — вот матроса жаль… Остальные ребята все скоро вернутся в строй, тяжелораненых нет…

— Сколько времени понадобится на ремонт? — спросил я.

Старый капитан удивленно взглянул на нас:

— Пойдем хоть завтра, если некому будет идти, перевозки не сорвем… Подремонтируемся своими силами!

И действительно, дружная и опытная команда быстро исправила все повреждения, и через несколько дней «Ермак» вновь ушел в Кронштадт за кораблями.

Усиление нашей дозорной службы, видимо, сбило расчеты противника. Лунки стали обнаруживаться далеко от фарватера. Гитлеровцы на льду явно нервничали, торопились и ставили мины где попало.

Последний взрыв мины на канале в ту зиму произошел в ночь на 12 декабря, когда один из линейных ледоколов вел из Кронштадта эсминец «Свирепый», тральщик «БТЩ-210» и подводную лодку «Щ-309». В районе Петергофа впереди ледокола, но значительно в стороне от курса опять раздался взрыв. В воздух взлетела масса битого льда, тем дело и кончилось. Однако попытки заминировать фарватер противник продолжал вплоть до вскрытия льда.

Для усиления дозоров с середины декабря был создан на голове дамбы Морского канала специальный резерв лыжников в составе двух рот. В сторону Стрельны и Петергофа начали выходить ударно-разведывательные лыжные группы. Такие же группы стали высылать и кронштадтцы в своей зоне. Южнее фарватера, против Петергофа, мы выставили на льду пехотное минное поле. Контр-адмирал Грен к этому времени достаточно полно разведал позиции вражеских батарей, стрелявших по нашим кораблям на отрезке Петергоф — Стрельна. Выделенные им батареи немедленно открывали огонь по прожекторам противника, установленным на берегу. Без прожекторов огонь противника был для нас почти совсем не опасен. Движение по Морскому каналу, таким образом, продолжалось почти ежедневно и беспрепятственно.

Как-то в середине декабря начальник штаба флота срочно вызвал меня к себе и сообщил:

— Готовьте лучший ледокол. Он должен вывести в море подводную лодку «К-51».

— А как же она зимой вернется, Юрий Федорович? — удивился я.

Начальник штаба разъяснил, что новая большая крейсерская подводная лодка «К-51» только вступает в состав флота и по плану должна всю зиму действовать на коммуникациях противника в Балтийском море. Вернется же она в базу весной, как только уйдет лед. Лодку надо было вести с ледоколом почти до Готланда. Руководство этой операцией возлагалось на опытного подводника капитана 2 ранга Л. А. Курникова.

С оперативной точки зрения замысел был очень интересным. Фашисты на весь мир орали об уничтожении нашего флота и заблокировании его остатков в Ленинграде. И в это самое время в Балтийском море появляется советская подводная лодка и топит фашистские корабли! Идея похода была заманчива и созвучна активному поведению всех наших сил армии и флота в обороне Ленинграда.

Вернувшись из штаба, я приказал удвоить число дозоров вдоль Морского канала. Для артиллерийского прикрытия перехода подводной лодки база выделила пять батарей, а Кронштадтская крепость — семь.

18 декабря мы провожали ледокол и с ним подводный крейсер. Лед в канале был очень тяжелым, корабли шли медленно и только к шести часам утра подошли к траверзу Петергофа. Противник осветил их лучами шести своих прожекторов и открыл интенсивный артиллерийский огонь. Но наши батареи заставили немцев быстро замолчать. Три малокалиберных снаряда, попавшие все же в ледокол, не причинили ему каких-либо серьезных повреждений. А подводный крейсер даже не тронуло. Не было и подрывов кораблей на минах. Инициатива в борьбе за канал явно перешла в наши руки.

Однако на переходе к острову Лавенсари подводная лодка не раз попадала в очень тяжелое положение и была значительно повреждена сильной подвижкой льда.

27 декабря, не исправив всех своих повреждений, она с ледоколом «Ермак» вернулась в Кронштадт, и ее выход в море, к сожалению, был отставлен.

Об этом небольшом эпизоде с подводной лодкой «К-51» можно было бы и не вспоминать, но замысел, породивший его, хорошо характеризовал направленность нашей тогдашней флотской оперативной мысли. Балтийский флот по формальным географическим факторам был будто бы в блокаде, однако балтийцы все время искали случая нанести противнику урон на море и, подобно войскам Ленинградского фронта, сохраняли в своих руках наступательную инициативу. Так, все осенние месяцы наши подводные лодки вели боевые действия на коммуникациях противника по всей Балтике. Они вы ходили в море и после того, когда весь флот перешел в Кронштадт и под стенами Ленинграда развернулись самые напряженные и решающие бои. Развертывание наших подлодок в море происходило и тогда, когда уже повеяло суровой зимой. Штормы той осенью были особенно свирепы на Балтике, случались аварии на лодках, иногда повреждались горизонтальные рули. В студеной воде в штормовые ночи матросы исправляли повреждения.

И все же, несмотря на все эти трудности, в октябре и ноябре в Балтийском море одновременно находилось до семи подводных лодок. Авиация наша не могла им помочь, ибо вся она в то время действовала на сухопутном фронте в интересах обороны Ленинграда. Исключительную выдержку и героизм проявили подводники в эти осенние месяцы. Наши подводные корабли ходили у немецких берегов — на юге Балтики, в Данцигской бухте, и на коммуникации между Таллином и Хельсинки. Они вынуждены были форсировать минные заграждения фашистов в Финском заливе. За два месяца, по донесениям командиров подлодок, семь немецких транспортов были пущены на дно торпедами лодок, которыми командовали капитаны 3 ранга Ф. И. Иванцов, И. М. Вишневский, С. П. Лисин, А. С. Абросимов и П. Д. Грищенко. Этим не исчерпывается урон, нанесенный противнику в ту осень нашими подводниками. В последних числах октября и в начале ноября лодка «С-7» обстреливала в Нарвском заливе станции Нарва, Вайвара и Асери. Огнем своих пушек она взорвала склады боеприпасов врага, подожгла большие запасы топлива. Подводная лодка «Лембит» закупорила минами пролив Бьёркезунд.

Только лед, сковавший Балтику, заставил вернуться наши подводные лодки в Кронштадт. Последней вернулась 11 декабря подлодка «Щ-309» под командой капитана 3 ранга Кабо.

Так закончили наши подводники первый год войны. Их боевые действия начались в условиях белых ночей, когда каждая зарядка батарей была сложной, не раз прерывавшейся операцией. Ни днем ни ночью подводные лодки в море не имели покоя от авиации и противолодочных кораблей противника. К тому же фашисты, нагло нарушая международное право, почти все свои перевозки производили в территориальных водах Швеции.

Капитан 3 ранга Ф. И. Иванцов, командир лодки «Щ-323», не раз рассказывал нам, как при атаке фашистских транспортов те отворачивали и удирали в шведские воды, а навстречу нашей подлодке летели сторожевые катера. У восточного же берега Балтики и в Рижском заливе немцы перевозили свои войска и грузы по самым малым глубинам на баржах, лихтерах и понтонах. Никакая подводная лодка на этих глубинах (10 и менее метров) маневрировать под водой не могла. Так было с подводными лодками «С-101» и «С-102» в Ирбенском проливе, видевшими, как идут под берегом груженые мелкосидящие суда противника. Очевидно, в этих случаях удары по таким коммуникациям врага надо было наносить другим оружием — авиацией и легкими силами. Мы это хорошо понимали, но оставление нами военно-морских баз и аэродромов в Балтике и в Рижском заливе мешало этой возможности.

Действия наших подводных лодок могли бы быть и более эффективными. Но ведь все кругом развертывалось совсем не так, как планировалось, как предполагалось, а протекало, как говорится, совсем наоборот.

И все же наши подводные лодки в 1941 году потопили, по донесениям командиров, одну подлодку и 10 транспортов с военными грузами и войсками, выставили около 100 мин заграждений, на которых подрывались немецкие корабли. Свобода плавания противника на Балтике была резко нарушена, наши подводные лодки заставили его ходить в конвоях с охранением. Все это усложняло переходы, замедляло оборачиваемость транспортных средств гитлеровского флота…

Наши перевозки по Морскому каналу и всякое движение кораблей во льду закончились к новому году. За ноябрь и декабрь 1941 года из Кронштадта в Ленинград прошли более сорока корабельных отрядов. Они перевезли для фронта больше 22 тысяч бойцов, 128 орудий, 28 танков и много боеприпасов. В то же время из Ленинграда в Ораниенбаум для Приморской оперативной группы войск перевезено было 14 615 бойцов, 44 танка и 22 орудия, а также много тысяч тонн боеприпасов, продовольствия, топлива и других грузов. При этом было только три случая подрывов на минах ледоколов, кстати не вышедших из строя.

Значительное утолщение ледового покрова в Невской губе создавало нам новую угрозу. Противник мог выйти теперь на лед не только с пехотой, но и с танками и артиллерией для обеспечения своих минных постановок, а то и для прорыва в город. Эта возможность не исключалась, хотя подходить незамеченными к каналу немцам стало все более и более сложно. Мы значительно усилили охрану канала дозорами. Наши лыжники более шестнадцати раз за зиму огнем автоматов отгоняли немцев, лезших к каналу. Сплошь и рядом дело доходило до рукопашных схваток в темноте. Убитые и раненые были с обеих сторон. Гитлеровцы стали выходить на лед отрядами по 25–30 человек, прощупывая всю систему нашей ледовой обороны.

В течение зимы мы не имели почти ни одной спокойной ночи Бывало, только приляжешь на командном пункте вздремнуть — телефонный звонок! С поста доносят: «На льду слышна автоматная стрельба…» Сразу не узнаешь, рота или полк лезет, а может, это уже и наступление на город? Сна как не бывало. На ледовом фронте тревога. И так почти каждую ночь.

С ледоставом увеличились, конечно, и возможности проникновения в город фашистских шпионов и диверсантов. Наши дозоры были предупреждены об этом. Однажды морозной ночью в сильнейшую метель возвращался с залива наш дозор во главе со старшиной Пономаревым. Во тьме дозорные наткнулись на нескольких фашистских шпионов, пробиравшихся из Ленинграда. Завязалась короткая перестрелка, один из лазутчиков сразу упал. Наши бойцы оказались невредимыми. Они немедленно обыскали убитого и нашли при нем очень важные документы, которые помогли ускорить раскрытие шпионского гнезда в Ленинграде. К сожалению, темнота и метель не позволили уточнить количество лазутчиков, их следы на льду сразу занесло снегом…

Гитлеровцы всячески выслеживали наши дозоры, устраивая в ледяных торосах засады. Два наших бойца, А. Епихин и Н. Вихров, натолкнулись на такую засаду. Хотя немцев было более десяти, матросы вступили в бой, стреляли до последнего патрона, бросали гранаты, а когда кончились боеприпасы, пустили в ход ножи… Высланная с дамбы поддержка обнаружила на рассвете трупы наших бойцов. Недешево отдали свою жизнь советские моряки. Вокруг них лежало несколько трупов фашистов.

Стоило только противнику обнаружить малейшее движение наших дозоров на льду или на дамбе Морского канала, как его артиллерия немедленно открывала стрельбу шрапнелью преимущественно из района Стрельны и Петергофа. Бывало, наш лыжный отряд уже укрылся за дамбой, а фашисты еще минут десять — пятнадцать ведут огонь по пустому, безмолвному ледяному полю.

В течение почти всей зимы немцы часто и подолгу обстреливали нашу батарею № 3 на южной стенке головы дамбы Морского канала и район расположения землянок лыжников. Беспорядочная стрельба особого ущерба нам не приносила. Но однажды, 13 января, комендант Кронштадтской крепости генерал-лейтенант А. Б. Елисеев по телефону с тревогой сообщил мне, что немцы в составе не менее двух рот с орудиями только что вышли на лед, видимо, из Петергофа.

— Мы их разогнали огнем батарей… Наверно, полезут и к вам, принимайте меры, — предупредил генерал.

На ледовом фронте опять тревога… Развернули вдоль канала дополнительные лыжные резервы. «Сверху» беспрерывные телефонные звонки: «Что нового? Как дела? Что слышно? Смотрите не прозевайте!..» Как нарочно, все эти дни бушевала метель, в двух шагах ничего не было видно.

И вот 15 января наша разведка обнаружила у берега в районе Стрельны значительное скопление фашистской пехоты. Железнодорожная 120 миллиметровая батарея с Лахты немедленно открыла огонь. Гитлеровцы были рассеяны, добрая половина их осталась на льду.

Скопление пехоты противника на берегу в конце января в районе Сестрорецка тоже было рассеяно огнем кронштадтской артиллерии.

Ночи были долгие, светлого времени суток очень мало, да и частая пурга ухудшала видимость. Все это усиливало напряжение. В разных местах берега то здесь, то там выходили на лед усиленные вражеские отряды с пулеметами, но как только мы их обнаруживали, они немедленно скрывались в сторону северного или южного берега Невской губы, оставляя на льду убитых и раненых.

8 марта вновь нервный звонок из Кронштадта: получены сведения о готовящемся якобы большом наступлении через лед на Ленинград. По настоянию коменданта крепости командующий флотом организовал ежедневную воздушную разведку побережья Койвисто — Лисий Нос. Заодно прихватили и нашу зону Петергоф — Стрельна. Летали летчики честно, но никого не обнаружили. Ходили туда и наши разведывательные лыжные отряды, но с теми же результатами. Общая обстановка на театре военных действий в те дни не предвещала возможности большого наступления, но и доказывать обратное было трудно.

Командующий ВВС флота генерал-лейтенант М. И. Самохин звонил мне:

— Чего зря выматываете мою авиацию? Ведь горючее надо беречь. Где противник?..

Не одну бессонную ночь провели мы, но наступления по льду так и не обнаружили. Немцы, видимо, пытались вести разведку или прикрывали постановку мин в канале. Попытки эти продолжались всю зиму, вплоть до начала таяния льда. 7 и 8 апреля наши дозоры вновь обнаружили на фарватере против Петергофа свежие лунки. Опять тревога… Опять тревога… Высылаем минную партию. В обнаруженных нами лунках было тогда взорвано несколько очень больших магнитных мин. Противнику так и не удалось заминировать Морской канал, чтобы прервать весной нашу важнейшую коммуникацию Ленинград — Кронштадт.

Приближалось лето, и флот готовился к новой боевой кампании. Надо было не только отремонтировать корабли, но и хорошо подготовить людей к предстоящим боям. Широко была развернута боевая и политическая учеба личного состава кораблей.

С большим вниманием слушали мы начальника разведки флота Н. С. Фрумкина, который докладывал об обстановке в стане врага. Финская пресса довольно прозрачно намекала на необходимость заключения мира. Больше того, финны даже угрожали Гитлеру сепаратным миром, если им не будет оказана помощь войсками и продовольствием. И это всего лишь через полгода войны!

Позднее Фрумкин рассказал о совещании в ставке Гитлера 13 февраля 1942 года. На нем шла речь об уничтожении Балтийского флота зимой во льду. Немецкое военно-морское командование предлагало с этой целью вести «беспрерывные атаки по русским военно-морским силам в Ленинграде и Кронштадте армейской артиллерией и военно-воздушными силами Германии».

Обстановка, таким образом, вновь осложнялась. Места стоянок наших кораблей противнику были известны. Переставить их в условиях тяжелого ледостава мы уже не могли. Усиление маскировки и даже зенитного прикрытия не спасало корабли от артиллерийского обстрела. Оставалось лишь усилить контрбатарейную борьбу.

Фашисты выпустили по Ленинграду в марте 7380 снарядов. Корабли получили ряд повреждений. Так, 23 марта немцы вели ожесточенный огонь по Балтийскому заводу и по стоявшему около завода линкору «Октябрьская революция». Имея все данные о месте расположения кораблей, пристреляться по таким большим площадям не представляло труда. Два 152-миллиметровых тяжелых снаряда попали в линкор: один — в радиорубку, другой — в палубу. Повреждения были невелики, но при обстреле погиб один радист и двое было ранено. Значительные разрушения имелись в цехах завода.

И. И. Грен, прибывший вместе со мной на линкор, уверял, что все батареи противника, стрелявшие по кораблю, были погашены и частью уничтожены. Но командиру линкора контр-адмиралу М. И. Москаленко от этого легче не стало. Радиорубка была разрушена, погиб отличный радист…

Мы осмотрели место падения снаряда. Палуба над четвертым казематом, в которую он попал, была лишь незначительно покороблена. Линкор справедливо считался гордостью русского кораблестроения, прочность его поражала.

За зиму фашисты пристрелялись к кораблям. Что оставалось нам делать? Только одно — поскорее уничтожать все батареи противника, и лучше всего, конечно, силами авиации. И мы решили с И. И. Греном переговорить об этом с командующим авиацией флота генерал-лейтенантом М. И. Самохиным.

Михаил Иванович Самохин рассказал нам о делах наших летчиков. Особенно отличался тогда 4-й гвардейский истребительный авиационный полк. В нем прославился Герой Советского Союза гвардии капитан Г. Д. Цоколаев, сбивший несколько фашистских машин. Особенно интересны были ночные рейды.

По ночам одиночные самолеты, флотские тихоходы МБР-2, бомбили тылы фашистов, железнодорожные узлы, батареи и скопления войск противника.

Перелистывая журнал боевых действий, генерал рассказывал нам, что МБР-2 не одиноки. Бомбят и другие, совсем для этого не предназначенные самолеты Пе-2, И-153, И-16 и даже У-2! 8 марта У-2 ночью неоднократно бомбили немецкие тылы, а 13 марта — батареи в Знаменке, которые так досаждают нам. Они же, эти У-2, 19 марта бомбили аэродромы и железнодорожный узел в Гатчине!..

Командующий авиацией показал нам ряд аэрофотоснимков аэродромов и железнодорожных узлов, разрушенных нашими ночными «бомбардировщиками». А ведь У-2 — это маленькие учебные самолеты.

В результате беседы с генералом Самохиным мы составили план совместных ударов — бомбой и снарядом — по некоторым опасным батареям противника.

26 марта немцы вновь усиленно обстреливали город и корабли. Наш минный заградитель «Ока» получил много осколочных пробоин, но, к счастью, только в надводной части борта.

В моем дневнике в этот день записано: «Противник пристрелялся к кораблям. Скорей бы таял лед…»

Прежде чем мы увидели весеннюю рябь на Неве, нам еще многое пришлось пережить. В марте, после двухмесячного перерыва, над городом вновь появились вражеские воздушные разведчики. К вылазкам на лед со стороны Петергофа и Стрельны мы уже привыкли и всегда успешно отражали их. Иной, более серьезный характер носили события 27 марта. Примерно в четыре часа ночи меня разбудил на командном пункте оперативный дежурный офицер и доложил, что противник открыл интенсивный артиллерийский и минометный огонь из района села Пороги по правому берегу Невы, занятому нашими войсками. Это — район Ивановских порогов. Раньше здесь никогда обстрелов не было…

В штабе внутренней обороны города знали об этом событии не больше, чем мы. Вскоре по телефону поступило новое донесение из штаба Невского сектора береговой обороны. Генерал Кустов докладывал: «Противник двумя группами по 50–60 человек под прикрытием своего огня форсировал по льду Неву и атакует наш наблюдательный пункт. Меры приняты».

Мы с комиссаром базы немедленно выехали к месту происшествия. Еще в пути я подумал: как хорошо, что по плану зимней обороны вся Нева разделена была на боевые участки, во главе которых стоят командиры дислоцируемых там соединений. Начальником данного района и был генерал-майор Кустов, опытный балтийский артиллерист.

Чем ближе к району села Пороги, тем пулеметная и минометная стрельба становится все более и более явственной и резкой. Ночь темная. Быстро несемся по заснеженному шоссе. Но вот стрельба вдруг стихла. «Не попасть бы с ходу в лапы к фашистам», — мелькнула мысль. Машина свернула с шоссе, и мы уже были в районе штаба сектора. Нас встретил начальник штаба полковник Потемин. Он спокойно доложил, что все атаки отбиты, противник обращен в бегство и скрылся на левом берегу Невы. Наши потери невелики — ранено шесть матросов и выведены из строя два пулемета.

— Чем же вы объясняете столь незначительные потери? — заинтересовался я.

— Фашистов подвела их разведка, я думаю. Они рассчитывали на полную неожиданность и внезапность своих действий. А вышло иначе: по боевой тревоге к району вылазки сразу же на машинах прибыли вооруженные морские команды, батареи открыли огонь по льду Невы. Гитлеровцы не ожидали такого организованного сопротивления, были деморализованы и обратились в бегство.

— Скажите, полковник, а как вы вообще расцениваете эту вылазку? — допытывался я.

Потемин оживился:

— Конечно, это была глубокая разведка боем всей системы зимней обороны Ленинграда с восточной его стороны.

Начальник штаба был прав: в случае удачи разведки за нею, безусловно, последовала бы попытка форсировать Неву более значительными силами. В этом случае противник мог бы отрезать город от Ладоги, полностью замкнуть кольцо блокады. Не исключалась и попытка прорыва в город с этой стороны, в сущности с тыла. Вспомнилось, что наши и кронштадтские разведчики не раз обнаруживали концентрацию пехоты противника на льду в районе Сестрорецка, Стрельны и Петергофа.

Снова сорвалась попытка врага застать нас врасплох.

С чувством глубокого удовлетворения вернулись мы в Ленинград, доложили начальнику штаба флота о ночных событиях. Ю. Ф. Ралль предложил еще раз просмотреть наши планы зимней обороны в наиболее уязвимых местах — в районах Торгового порта, Лисьего Носа и села Пороги на Неве.

В последующие дни события нарастали. С рассветом 29 марта немцы начали бешеный обстрел района станции Ржевка, наших батарей у Ивановских порогов и научно-испытательного Морского полигона. Несколько тяжелых орудий, установленных там, служили сильным артиллерийским прикрытием Ленинграда с восточной стороны. Но главное заключалось не в этом. В мастерских и лабораториях полигона сотни женщин производили заливку и снаряжение взрывчаткой снарядов и мин. Полигон был до отказа начинен взрывчатыми веществами. Мы не раз проверяли там технику безопасности и все довольно сложные противопожарные устройства. Многие мастерские окружены были высокими земляными валами, чтобы погасить взрывную волну в случае несчастья. И все же пожар на полигоне сулил много бед.

Полигон входил в состав Ленинградской военно-морской базы, командовал им старый опытный балтийский артиллерист генерал-лейтенант И. С. Мушнов. Около 6 часов утра он по телефону донес мне, что такого сильного обстрела этого района еще ни разу не было.

— Снаряды пока ложатся с перелетами… Сыграл боевую тревогу, людей всех увел в укрытия, — докладывал генерал. В голосе его звучало беспокойство за свое хозяйство и за сотни людей.

Через несколько минут телефонная связь с полигоном прервалась. Начальник связи базы Шварцберг довольно быстро окружным путем связался с рядом военных и гражданских учреждений, расположенных поблизости от полигона. Оттуда сообщили, что в районе станции Ржевка происходят невероятной силы взрывы. «Это, конечно, взрываются наши склады на полигоне», — решили мы на командном пункте и вновь помчались в восточный сектор обороны. Начальнику штаба было приказано направить туда все пожарные команды и санитарные машины базы.

На перекрестке небольшая задержка, пропускают несколько грузовиков с бойцами. Неужели опять отражение десанта через Неву?

Еще поворот — и перед нами встало громадное зарево, а вскоре стали видны языки пламени и столбы дыма. Грохот наших батарей, открывших огонь, сливается с близкими разрывами снарядов противника. В эту знакомую уже нам артиллерийскую симфонию периодически врываются длительные раскаты каких-то грозных взрывов. Шоссе усыпано обгорелыми досками. Подъехать к станции Ржевка мы не смогли. В жарком накаленном воздухе пахло каким-то удушливым газом, дым застилал все. Пришлось вернуться и подъехать к полигону кружным путем со стороны станции Всеволожская. К счастью, вижу, что на полигоне ничего не горит. Небольшие очаги пожаров были вовремя ликвидированы. Но многие одноэтажные здания полигона разрушены. В санчасть несут и ведут раненых, их много, видимо несколько десятков. Три бойца убито. Снарядами противника выведено из строя одно 356-миллиметровое орудие.

Все зло, оказывается, шло вот откуда! На станцию Ржевка с Ладожского озера накануне прибыл поезд с боеприпасами для фронта. Состав сразу не разгрузили, и когда немцы начали обстрел, то снарядами взорвана была часть вагонов. Начали взлетать на воздух и соседние вагоны. Подойти ближе чем на километр к взрывавшемуся поезду было невозможно из-за жары и летевших во все стороны осколков снарядов, частей вагонов и глыб замерзшей земли. Казалось, горит под ногами земля. На расстоянии двух километров вокруг снесены были крыши всех домов, выбиты окна, сорваны двери. На соснах ближнего леса мы обнаруживали колеса вагонов, куски паровозных деталей. Двадцать очагов пожаров в ближайшем поселке слились в одно общее зловещее море огня. Все станционные постройки пылали. К месту происшествия съехались почти все пожарные команды города, вызваны были и войска. Воды в местном водопроводе не оказалось — это усложняло борьбу с огнем. Прибывшие на пожар бойцы проявили чудеса храбрости. Много вагонов откатили вручную, спасая столь нужные фронту боеприпасы. Весь день шла борьба с огнем, и только к вечеру погасли пожарища. Было много убитых и раненых. Сотни людей остались без крова.

Тяжело было на душе, когда мы с комиссаром А. А. Матушкиным возвращались в штаб. Голову сверлила мысль: разве нельзя было сразу же по прибытии поезда с боеприпасами рассредоточить вагоны? Тем более было необходимо немедленно приступить к разгрузке вагонов.

Тяжкий урок!..

Еще много невеселых событий несла нам первая блокадная весна. Пытаясь все же уничтожить наши корабли, пока они стоят во льду, немцы предприняли новые воздушные налеты.

Серьезное испытание довелось нам пережить 4 апреля. Уже с утра в городе рвались снаряды, кое-где вспыхивали пожары. Наши батареи отвечали, канонада нарастала. На этот раз противник обрушил весь огонь на Неву, в районы стоянки кораблей. Около семи вечера, когда я возвращался из штаба флота по набережной к себе на командный пункт в Адмиралтейство, на кораблях, стоявших в Неве, прозвучали вдруг тревожные сигналы. Все мощные громкоговорители на перекрестках Васильевского острова разом загудели: «Воздушная тревога». Почти в ту же минуту кто-то на панели крикнул: «Бомба!» — и мы отчетливо услыхали ее противный свист. Высокий ледяной султан взметнулся на Неве в месте падения бомбы. На берегу и на кораблях грохотали зенитки. Мы выскочили из машины и увидели, как вдоль реки с востока летят, медленно снижаясь, восемь или десять «Юнкерсов-88». Чуть поодаль и ближе к левому берегу реки шла другая группа вражеских самолетов. Вдали за каждой из этих групп видны были в воздухе еще маленькие движущиеся точки. Такого большого налета на Ленинград давно не было. Зенитки надрывались, небо усеяно было белыми корзиночками разрывов, между которыми, не меняя курса, шли фашистские самолеты. В толпе на набережной кто-то закричал:

— Смотрите, смотрите! Пикируют, мерзавцы, на крейсер «Киров»…

И действительно, фашистские самолеты группами по 6-10 «юнкерсов» пикировали на крейсер, а также на линкор «Октябрьская революция» и эсминцы, стоявшие у Васильевского острова. Сильные взрывы следовали подряд один за другим через ровные промежутки времени. В разрывы бомб вклинивались резкие звуки разрывов тяжелых снарядов противника. Шесть наших батарей уже вели ответный огонь по врагу.

Грохот канонады заглушал слова. Бомбы начали рваться и у левого берега. Это не смущало мальчишек, словно воробьи усеявших набережные. Ко многому привыкли они в тяжелые дни блокады. Без них не обходилось ни одно городское происшествие.

Оглянувшись в сторону Адмиралтейства, я увидел новую группу вражеских самолетов. Друг за другом они пикировали на плавбазу «Полярная звезда» и на подводные лодки, стоявшие вдоль левого берега. Снова сильные взрывы один за другим, под ногами дрожит земля, с крыш полетели ледяные сосульки.

Плохо бомбили фашисты. Большинство бомб падало на берег.

Более часа продолжался налет фашистской авиации. Отбой воздушной тревоги был дан по городу лишь после 20 часов. Но в воздухе еще долго носились наши патрульные истребители.

Я помчался к себе на командный пункт. Через час-другой во всем разобрались. Досталось больше всего городу. На набережной Невы в ряде мест пылали пожары, разрушены были многоэтажные дома. Но корабли — линкор, крейсер «Максим Горький», эсминцы, подводные лодки, вспомогательный флот — имели только незначительные повреждения от осколков близко разорвавшихся бомб и снарядов и полностью сохранили боеспособность.

Крейсер «Киров» — наш общий любимец, флагман эскадры — получил одну бомбу. Пробив верхнюю палубу и наружный борт у ватерлинии, она разорвалась в воде подо льдом, и крейсер остался боеспособным.

Много мелких бомб попало в западное крыло Адмиралтейства.

Противник, по существу, не добился никакого боевого успеха. Наши летчики сбили еще на подходах к Неве и к кораблям 18 самолетов из 40 налетавших. До глубокой ночи шли переговоры по телефону, уточнялись все обстоятельства налета, его последствия.

Провал вражеской операции заставлял нас ожидать ее повторения. Об этом по телефону всех предупреждал командующий флотом вице-адмирал Трибуц. А всегда спокойный, командующий авиацией генерал Самохин, прощаясь со мной, посоветовал:

— Сегодня, адмирал, лучше спи на командном пункте.

И действительно, многие флагманы не спали в ту ночь. Все ждали налета…

Опасения наши оправдались.

В два часа ночи 5 апреля прозвучала воздушная тревога. Темноту прорезали лучи прожекторов, ночное безмолвие прервали береговые зенитки. Долго фашисты держали нас в напряжении. В, течение двух часов ухали бомбы, падавшие главным образом на лед Невы. На этот раз корабли даже не были задеты осколками. Никакие военные объекты не пострадали. Ни раненых, ни убитых не было.

А утром, как только рассеялась мгла, вновь начался усиленный обстрел заводов и Невы. Немецкие разведчики, прилетевшие днем посмотреть на результаты налета, были отогнаны нашими зенитчиками и истребителями.

Обстрелы города продолжались каждый день с неослабевающей интенсивностью. Мы, конечно, энергично отвечали. Немцы замолкали на 15–20 минут, видимо пережидая, чтобы жители вышли из своих убежищ, после чего огонь открывался вновь с прежней силой. И так бывало в течение 18 часов подряд. Снаряды все чаще стали попадать в объекты базы и корабли. Так, 14 апреля при очередном обстреле научно-исследовательского морского артиллерийского полигона в Ржевке разрушен был командный пункт ПВО. Одновременно фашисты обстреливали и Кронштадтскую крепость. Сильные разрушения были причинены Кронштадту 19 апреля. Много домов тогда было разрушено в городе, пострадал Морской судоремонтный завод. Повреждения имели корабли в гаванях и батареи на фортах. Все это, конечно, не обходилось без жертв.

20 апреля при очередном обстреле флота в Ленинграде один 152-миллиметровый снаряд попал в минный заградитель «Ока», пробил три палубы, частично разрушил жилые помещения. За смелую боевую деятельность этому кораблю всего за несколько дней до того было присвоено звание гвардейского. Много осколочных пробоин надводного борта и надстроек получили тогда эсминцы «Страшный» и «Сердитый». Наши истребители днем прикрывали флот от воздушных налетов противника, но, конечно, они не могли ничего сделать против артиллерийских обстрелов. К тому же почти все флотские аэродромы к 10 апреля растаяли, и самолеты не могли подняться для нанесения ударов по вражеским батареям.

Наступил тяжелый весенний период. Прекратилось движение лыжных дозоров. На Неве и на заливе было уже много воды. Генерал Самохин ворчал: «Вот когда перестали летать, так всем сразу потребовалась авиация… И разведку подай, и за каналом смотри, и по батареям ударь, и флот прикрой… Будете теперь знать, что значит без авиации жить…»

И действительно, без авиации было как без рук…

Только 20 апреля началась долгожданная общая подвижка льда. Все ледяные дороги на Кронштадт закрыты. 23 апреля Нева очистилась ото льда, и мы сразу же распределили буксиры по боевым кораблям, чтобы на следующий день начать перестановку кораблей. Делать это было не так просто, ибо береговой припай льда еще был очень силен и цепко держал корабли, словно не желая с ними расстаться. Уплывая в море на запад, льдины устроили нам неожиданный прощальный «салют». Утром 23 апреля телефонный звонок из штаба флота:

— Командующий приказал немедленно доложить, что это за взрывы на заливе. Вы слышите их?

На командном пункте не слышно взрывов. В чем дело? Авиации фашистов в воздухе нет, обстрела города тоже пока нет… И только с батареи Гребного порта доложили, что на льду ничего не видят, но отчетливо слышат беспорядочные взрывы вот уже целый час в направлении Канонерского острова. Будто иногда и лед взлетает…

Начались звонки по всем направлениям… Кто стреляет? Кто взрывает лед?

Оказалось, это салютовал нам ледовый фронт, уплывавший на запад! В течение дня из-за подвижки льда взорвалось более 250 мин армейского полевого образца, установленных саперами на льду еще осенью. Взрывы продолжались весь день…

Переставить корабли мы все же не успели. Сразу после обеда раздался сигнал воздушной тревоги.

День был пасмурный, сырой, над Невою низко нависали облака. Трудно нашим летчикам в такую погоду. Вся надежда на зенитчиков. И действительно, 9-й зенитный полк ПВО Ленинградской военно-морской базы опять показал высокое боевое мастерство своих расчетов. Этот полк, которым командовал майор Мухаметов, прикрывал своим огнем корабли и мосты на Неве. Мы еще в небе ничего не видели, а зенитки уже открыли огонь. Гитлеровцы с присущим им шаблоном почти в точности повторили прежнюю схему налета. Видимо, они торопились, понимая, что вот-вот флот уплывет. По данным ПВО города, на этот раз налетело 159 «юнкерсов» и «мессершмиттов». Но прорвалось к флоту только 18 бомбардировщиков. На подходах к городу сбито было 24 самолета, остальные куда-то отвернули. Налет продолжался на этот раз три часа, конечно, под аккомпанемент артобстрела. Парами и поодиночке пикировали из облаков фашистские бомбардировщики. Десятки осколочных пробоин бортов, как и раньше, получили очень многие корабли, были убитые и раненые. Командир крейсера «Максим Горький» капитан 1 ранга А. Н. Петров рассказывал после налета, что вблизи корабля разорвалось 15 бомб и 100 тяжелых снарядов. После насчитали 300 осколочных пробоин. Убито четыре матроса, ранено восемь.

Опять не повезло нашему гвардейскому минзагу «Ока». В корабль попало на этот раз три 203-миллиметровых снаряда. Разрушена была система подачи мин, разбито одно орудие, возникли большие пожары. Как и в начале месяца, особое внимание немцы уделили крейсеру «Киров». Им удалось попасть в кормовую часть корабля двумя 100-килограммовыми бомбами. Уничтожены были две зенитные батареи крейсера со всеми орудийными расчетами.

Вскоре после начала налета нам донесли: «Горит штаб флота!..» С другого места доложили: «Штаб флота разрушен!..»

При проверке оказалось, что в здание Военно-морской академии, где помещался штаб флота, действительно попали, почти одна за другой, шесть небольших бомб, большинство во двор, где сгорели несколько машин. Конечно, все стекла в здании были выбиты.

Фашисты никак не хотели выпускать нас в море. 25 и 27 апреля они вновь повторили свои воздушные налеты, сопровождая их артиллерийским обстрелом. Но силы у врага таяли. В первом налете участвовало 55 самолетов, из которых мы сбили 6, а во втором налетело лишь 24 «юнкерса». Опять десятки осколочных пробоин, но на этот раз главным образом у вспомогательных кораблей. Видимо, флотские и береговые зенитчики сбивали с боевого курса фашистов, и они бросали бомбы куда попало. Приказ Гитлера об уничтожении Балтийского флота в Неве остался, таким образом, невыполненным, как и многие другие его бредовые замыслы.

На запад уплывали последние серо-грязные тяжелые льдины.

Ленинград вместе со своим детищем — Балтийским флотом пережил первую блокадную зиму. Вдыхая бодрящий весенний ветер с моря, балтийцы готовились к новым схваткам на море и на суше.