Время все дальше отодвигает от нас грозные годы Великой Отечественной войны с фашистскими захватчиками. Но оно не в силах стереть из памяти советского народа беспримерный подвиг защитников Ленинграда. Битва за город Ленина — одна из ярких страниц в истории борьбы с гитлеровским нашествием. Она свидетельствует о беспредельной стойкости советского человека и огромной жизненной силе идеалов Октября.

30 августа 1941 года фашистские войска овладели станцией Мга и перерезали последнюю железнодорожную магистраль, соединявшую Ленинград со страной. 8 сентября гитлеровцы вышли к южному берегу Ладоги и заняли город Шлиссельбург (ныне Петрокрепость) у истока Невы из Шлиссельбургской губы. В то же время финские войска овладели городом Белоостров вблизи побережья Финского залива и форсировали реку Свирь в районе Лодейного Поля. Ленинград с его трехмиллионным населением оказался полностью блокированным.

Гитлер не скрывал, что сокрушение города Ленина имеет для него не только стратегическое, но и огромное политическое значение. Он заявлял, что с падением этого города будет утрачен один из символов революция и для Страны Советов может наступить полная катастрофа.

Фюрер и его генеральный штаб поставили перед командующим группой армий «Север» генерал-фельдмаршалом Леебом задачу штурмом овладеть городом, сровнять его с землей и сделать необитаемым.

Почти весь сентябрь шли кровопролитные сражения. Подступы к Ленинграду были превращены в гигантское кладбище для гитлеровских отборных дивизий и их боевой техники. К 25 сентября 1941 года противник потерял под Ленинградом 190 тысяч солдат и офицеров убитыми и ранеными, 500 орудий, 750 танков и бронемашин, свыше тысячи самолетов. Наши войска решительно пресекли попытки фашистского командования развить наступление после захвата Шлиссельбурга и соединиться в районе Лодейного Поля на реке Свири с белофиннами. Враг, измотанный в упорных боях, стал готовиться к длительной осаде Ленинграда. Гитлер сделал теперь ставку на голод.

Положение блокированного города было крайне тяжелым. Со 2 сентября 1941 года Военному Совету Ленфронта пришлось пять раз снижать нормы выдачи хлеба населению и трижды — войскам. Да и тот хлеб, что выдавался, состоял более чем наполовину из суррогатных примесей. В качестве таких примесей при выпечке хлеба использовались солод, соевая и овсяная мука, жмыхи, отруби, а затем и целлюлоза.

Доставлять продовольствие в Ленинград можно было только через Ладожское озеро. На побережье Шлиссельбургской губы остался небольшой просвет в кольце фашистской блокады. Сжать ее тиски до конца врагу уже не хватило сил.

Сюда, на открытый ладожский простор, с осени 1941 года переместилась битва за Ленинград. Решающую роль в ее исходе сыграло создание ладожской трассы, вновь связавшей осажденный город с остальной страной. Ленинградцы по праву назвали эту трассу «Дорогой жизни».

Все смотрели тогда на Ладогу с затаенной надеждой. Когда в конце декабря 1941 года впервые прибавили норму хлеба, каждый понимал: этим он обязан «Дороге жизни».

Битва за Ладогу была борьбой всех и каждого во имя великого города на Неве, во имя торжества жизни. Никто не знал, выживет ли он сам. Но в изнуренных, работавших на пределах человеческих возможностей людях не угасала вера в успех своей борьбы.

Книга «Ради тебя, Ленинград!» написана в документально-художественном жанре. В основу ее положены реальные факты, собранные автором в результате многочисленных встреч с участниками «Дороги жизни» и изучения документальных материалов, хранящихся в музеях и архивах нашей страны.

Помещенные в книге очерки не претендуют на воссоздание всей ладожской эпопеи. Это только некоторые достоверные страницы из летописи основных событий на «Дороге жизни». Но и они убедительно показывают, какой дорогой ценой прокладывался путь советского народа к победе над фашизмом.

Многим героям этой книги чуть больше двадцати лет. Почти все они комсомольцы. На их плечи легла основная тяжесть борьбы за Ленинград. И потому живые так часто вспоминают погибших. Военный инженер И. И. Смирнов и военфельдшер О. Н. Писаренко никогда не забудут солдата-плотника Михайлова, водитель 390-го автобата С. И. Матека — мальчика в шоферской столовой, таксировщица Кобонского порта А. Н. Палькова — свою любимую подругу Тамару Шабанову, один из лучших водителей трассы, В. И. Сердюк — регулировщицу Таню. Несмотря на горечь утрат, в этих воспоминаниях чувствуется глубокая нравственная сила советского человека, которую не смогли сломить ни голод, ни бомбежки, ни обстрелы и которая привела его к Победе.

М. Дмитриев — бывший военный инженер, командир одной из разведгрупп, прокладывавших ледовую трассу.

Старинные часы в диспетчерской пробили полночь. Они шли исправно, хотя и побывали на дне Ладоги. Их достали водолазы с одной из затонувших барж. Владельца часов, наверное, уже давно не было в живых, а кукушка по-прежнему вылезала из башенки наверху. Только куковала она с шипением — видно, наглоталась воды.

Когда затих последний сигнал, дежурный сержант-телефонист принялся снова кричать в трубку: «„Контрольная“! Что с колонной? Отвечайте, что с колонной? „Контрольная“!..»

Но пункт телефонной связи молчал. Оттуда должен был позвонить начальник штаба батальона старший лейтенант Е. Бирюкович и доложить о прибытии первых десяти машин. Дежурный яростно сжимал телефонную трубку, будто хотел выдавить из нее ответ. Он сорвал голос, задавая весь вечер один и тот же вопрос: «„Контрольная“! Что с колонной?..»

Я находился в диспетчерской вместе с командиром 17-й автотранспортной бригады майором Д. Биберганом.

— Отдохните, товарищ сержант! — негромко сказал он телефонисту, встал и нетерпеливо заходил по комнате взад-вперед.

Мне вспомнилась первая поездка вместе с комбригом на берег Ладоги. Это было всего четыре дня назад, 18 ноября. 389-й батальон тогда еще дислоцировался под Всеволожском. Это как раз на полпути от Ленинграда до озера. Основные же части и командование нашей 17-й автотранспортной бригады находились в Ленинграде.

Комбриг Д. Биберган приехал в расположение батальона рано утром. Пригласил в свою «эмку» меня, начальника штаба Е. Бирюковича и моего заместителя по технической части.

На вопрос, куда едем, ответил: «На западный берег Ладоги».

Проезжая часть дороги была узкой и неровной. Булыжное покрытие перемежалось с разъезженным грунтом. «Эмка» несколько раз буксовала. Грязь только сверху схватил мороз. Приходилось выходить и толкать машину.

Часа через два мы подъехали к железнодорожной линии, идущей от Ленинграда к станции Ладожское озеро. Когда мы пропускали военный эшелон, я заметил на открытых платформах зенитки. В любой момент могли налететь «мессершмитты». Но нас они в тот день не потревожили.

За деревней Ваганово начался затяжной спуск. По этой деревне его и назвали Вагановским. С обеих сторон к дороге подходил лес. Простор открылся внезапно. Только что замерзшая Ладога казалась черной до самого горизонта. Берег уже был припорошен снегом, а на льду — ни одного светлого пятна! Водитель «эмки» невольно притормозил. Издали казалось, что машина скатывалась к озеру, словно в пропасть.

Мы остановились у самой кромки льда. Вышли из машины. Осторожно опробовали лед. Он прогибался под ногой и казался прозрачным. Со дна поднимались белесые пузырьки. Озеро было похоже на каток. Только вместо конькобежцев по нему разгуливал ветер. Со льда на берег бежала мелкая колючая поземка. Она кружилась у наших ног, не зная, за что зацепиться.

Противоположный берег не просматривался даже в бинокль. В морозной дымке угадывались лишь острова Зеленцы. До них было не менее 20 километров.

После рекогносцировки комбриг Д. Биберган повел нас к дорожникам 64-го дорожно-эксплуатационного полка. Землянка командира полка майора А. Мажаева находилась в прибрежном леске, недалеко от деревни Коккорево. Там было полно народу. Майор А. Мажаев пригласил нас к столу, на котором лежала крупномасштабная карта Ладожского озёра:

— Садитесь, товарищи автомобилисты! Мы как раз о вас ведем разговор. Трасса на восточный берег размечена нами по маршруту: деревня Коккорево — острова Зеленцы — деревня Кобона. Вешки вмораживаются в лед через двести-четыреста метров. Взгляните на карту: вот вчерашний путь пешей разведки…

На карте синей линией было обозначено положение ледяных полей, красной — незамерзших участков воды. Черный пунктир показывал намеченную автомобильную трассу. В некоторых местах он проходил всего в 8-10 километрах от вражеских позиций на южном побережье Шлиссельбургской губы.

Оперативную обстановку на озере майор А. Мажаев обрисовал на основании предварительных донесений пеших разведгрупп и данных аэрофотосъемки. Он предупредил, что результаты наблюдений с воздуха несколько устарели.

Вчера аэрофотосъемка не проводилась. С утра на Ладоге был сильный туман. Но он помог разведчикам дойти незамеченными до Большого Зеленца. Сегодня они уже были в Кобоне.

Завтра разведчики должны вернуться обратно в Коккорево. Они доставят более точные сведения. Но уже сейчас, сразу по их следам, проводился пикетаж дороги в прибрежной полосе, на участке Коккорево — банка Железница.

Последние замеры толщины льда были сделаны два часа назад. У берега она не превышала 12 сантиметров, а на середине были участки, где ледовый покров едва держал пешехода. Там пробивать лунки нельзя. Особенно тонок лед на фарватере, где близок исток Невы и течение снизу подлизывает лед. Разведчики вчера преодолели фарватер ползком, подложив под себя лыжи.

В землянке находилось несколько гражданских лиц. Пожилой человек в штатском, в старомодном пенсне, сердито смотрел в нашу сторону. Он, видно, был еще разгорячен недавним спором. Майор Мажаев поглядел на него. А потом сказал:

— Гидрологи категорически против прокладки автомобильной трассы. Нам трудно с ними спорить — они лучше должны знать Ладогу.

— Изучением озера я занимался только летом, — взорвался вдруг человек в пенсне. — Зимой же никто никаких наблюдений за ним практически не вел. Не было необходимости. Но я точно знаю: по ладожскому льду никогда не ездили даже на подводах. Местные старожилы припоминают лишь один случай, когда пьяный возница повез через озеро напрямик сено. Это было в январе, на крещенские морозы. Да так и пропал где-то в пути. А вы хотите пустить автотранспорт? Да еще в ноябре? Только зря погибнут люди и потеряем машины!..

Неловкую паузу прервал комбриг Д. Биберган:

— Прокладка ледовой автомобильной дороги — риск чрезвычайный! Но другого выхода нет. В Ленинграде начался голод… А за разъяснение ледовой обстановки спасибо! И вам, товарищ Мажаев. И вам, товарищ гидролог.

В тот день я вернулся в свою часть поздно вечером. На обратном пути во Всеволожск комбриг сказал мне, что движение автотранспорта по намечаемой трассе откроет 389-й автобатальон. И приказал мне подготовить людей и машины к выезду на Ладожское озеро.

Признаться, я сомневался относительно готовности своего автобатальона выполнить такую задачу. Я принял командование им лишь девять дней назад. Многие машины нуждались в ремонте. Личный состав практически не имел боевого опыта. Среди командиров было всего три кадровых офицера.

На следующий день, 19 ноября, к 15 часам была сформирована автоколонна из 120 исправных машин. Водители ждали в кабинах мою команду на выезд из Всеволожска. Но пришлось задержать машины до вечера. «Мессершмитты» засекли нас и обстреляли с бреющего полета. Нам удалось быстро рассредоточить машины, расставив их поодиночке в лесу.

Сразу после окончания воздушного налета я отправился в Коккорево вместе с начальником штаба старшим лейтенантом Бирюковичем и комиссаром старшим политруком Коливердовым. Нужно было позаботиться о том, как лучше разместить машины на берегу Ладоги.

На исходе дня автоколонна благополучно прибыла в Коккорево. Нас хорошо устроили на ночлег. Разместили в школе и в просторном пожарном сарае, в нем топилась раскаленная докрасна печка, сооруженная из пустой бензиновой бочки. После мерзлой землянки приятно было снова почувствовать тепло жилья. Но спать нам не довелось.

Прибытие машин на берег Ладоги, видно, встревожило вражескую разведку. Всю ночь водители под бомбами отгоняли полуторки подальше от берега — в сторону деревень Ириновка и Борисова Грива. Батальон понес серьезные потери.

20 ноября прошло также неспокойно. Трудно было управлять разбросанными в разных местах подразделениями. В этот день лошади повезли по озеру сани. На лед сошли 350 подвод.

Лошади едва держались на ногах на скользком льду. Им мешал встречный ветер. Возчики приплясывали от мороза рядом с санями. Не все они умели сидеть на облучке. Многим из них никогда до войны не доводилось запрягать лошадей.

Вечером на весь личный состав нашего батальона привезли зимнее обмундирование. Водители получили теплые шапки, рукавицы, валенки, ватные брюки. А главное — полушубки. Это всех приободрило. Кабины машин уже заиндевели от мороза.

Утром 21 ноября ладожский лед опробовал на «эмке» начальник тыла Ленинградского фронта генерал Лагунов. Вместе с начальником строительства ледовой трассы военным инженером 3-го ранга Якубовским они проехали из Коккорева в Кобону.

Во второй половине дня я сформировал разведгруппу из десяти грузовых машин марки ГАЗ-АА. В народе их называли полуторками, грузоподъемность каждой — полторы тонны. В состав разведгруппы вошли только коммунисты и комсомольцы. Добровольцев нашлось немало. Я — отобрал самых опытных и крепких ребят. Первые пять машин должны были повести Андреев, Быков, Воленко, Петров и Ремнев. С ними отправлялись младший политрук Швидченко, командир 1-й роты Баранов, командир взвода Прешиков. Возглавил разведгруппу начальник штаба Е. Бирюкович.

Примерно за час до темноты разведколонна подъехала к озеру. Я провожал ее вместе с комбригом Д. Биберганом и начальником автодорожного отдела Ленинградского фронта, военинженером 1-го ранга Монаховым.

День выдался «нейтральный» — нигде не слышалось стрельбы. Мороз заворачивал такой, что всем провожавшим пришлось приплясывать на берегу и подвязать шапки. Лед на озере окреп, но по-прежнему оставался черным до самого горизонта. Лишь кое-где торосы и рябые щербинки присыпало снежком.

Дверцы кабин были раскрыты настежь. Так у водителей было больше шансов на спасение, если машина уйдет под лед. Поравнявшись с провожавшими, из кабины головной полуторки высунулся начальник штаба Е. Бирюкович:

— До встречи, товарищ комбриг!

— Будьте осторожней на середине! — сказал Д. Биберган: — Там еще есть разводья.

Лед под передними колесами хрустнул и осел. Впереди головной машины змейками побежали трещинки. «Трескучий мороз — трескучий лед! — подумалось мне. — Лишь бы только с треском не провалиться!»

Осторожно съехав с Вагановского спуска, автоколонна рассредоточилась на льду и взяла курс на восточный берег.

Озеро быстро заволокли холодные сумерки. Вешек не стало видно даже у берега. Но зажигать фары в темноте было категорически запрещено. Единственным ориентиром водителям мог служить только телефонный провод. Связисты протянули его по льду три дня назад между Коккоревом и Кобоной. Проводив машины, мы вместе с комбригом Д. Биберганом пошли в избу, где размещалась диспетчерская.

Прошло более семи часов. В половине первого ночи раздался телефонный звонок. Комбриг нетерпеливо подсел к столу. Но по тому, как вытянулось лицо дежурного сержанта, я понял: хороших вестей не будет!

— Товарищ комбриг! Колонна потерялась… — растерянно доложил он майору Д. Бибергану.

— Как по-те-рялась? — запинаясь, повторил комбриг.

В диспетчерской все замерли в напряжении.

— Передайте связистам в Кобоне, — приказал Д. Биберган, — чтобы они держали с нами постоянную связь. Пусть немедленно вышлют людей на поиск машин в прибрежной полосе!

«Где их теперь искать? — обожгла меня мысль. — На Ладоге и днем черным-черно, а в темноте и подавно ничего не увидишь!»

Ровно в час ночи кукушка прокуковала один раз. И в это время зазвонил телефон. Майор Д. Биберган сам снял трубку:

— Кто у аппарата?.. Товарищ Бирюкович?.. Да, да! Слушаю вас!

Д. Биберган подозвал меня к себе. Я подсел к столу на место дежурного. С трудом узнал простуженный голос начальника штаба батальона.

— Потерь нет, — докладывал он. — Все машины дошли до Кобоны.

— Ясно! А почему задержались? — спросил комбриг. Е. Бирюкович не смог сразу ответить — помешал затяжной кашель.

— Извините, товарищ майор! — наконец проговорил он. — Немного продуло на ветру. Когда стемнело, пришлось лечь на крыло и держать в руке телефонный провод. Без него потеряли бы ориентировку. Нас задержали небольшие трещины на четвертом и девятом километрах. Дежурные дорожники положили на разводья мостки. А вот на двадцать первом километре лед разошелся только сегодня ночью. Здесь в основном и стояли.

— А объехать было нельзя? — поинтересовался Д. Биберган.

— Нельзя, товарищ комбриг! К северу лед совсем тонок, а на юге — немцы рядом.

— Как добрались до берега?

— Пришлось снять боковые борта с машин и соорудить настил.

Весь день 22 ноября ушел на подготовку. Я осмотрел все полуторки, разместившиеся в лесу между Коккоревом и Вагановом. Отобрал 60 машин. Как и вчера, подъехали к озеру еще засветло. Я сделал перекличку — все было в порядке. Потом с подножки головной полуторки я дал команду «Вперед!». Автоколонна осторожно спустилась на лед.

Водители были разбиты на десятки. Во главе каждой я поставил командира. Замыкающей ехала ремонтная машина. Вместе с запасными частями она везла в кузове спасательные круги.

Дистанцию между полуторками установили в 20–25 метров. Между десятками было до ста метров. Почти в темноте подъехали к фарватеру, по которому летом шли суда из озера в Неву. Это было самое опасное место. Лед здесь гнулся под колесами, словно живой. Такое ощущение, будто все время едешь в гору. Мотор перегревался, работая на полную мощность, а машина, буксуя, едва ползла по скользкому льду. Ни тормозить, ни останавливаться было нельзя — спасало только движение.

Сразу за фарватером замерцал огонек. За сутки, что прошли после рейса Е. Бирюковича, трассу немного обжили. На льду появились солдаты-регулировщики. Они стояли в маскхалатах, укрывая от ветра фонари «летучая мышь». Узкий луч света не только показывал дорогу. Он был признаком жизни, которая зарождалась на мертвой ледяной глади. Фонари светили через каждые три-четыре километра, вселяя в нас надежду и не давая сбиться с пути.

До острова Большой Зеленец мы доехали без потерь. Каждый почувствовал облегчение, когда колеса коснулись твердой земли. До восточного берега оставалась треть пути. Но как раз на этом отрезке с одной из машин случилась беда. Края трещины на 21-м километре разошлись еще больше. Лед здесь, видно, ослаб от ударов волны. При подходе к трещине одна полуторка провалилась передними колесами. Водитель успел выпрыгнуть из кабины. Взять на буксир застрявшую машину было нельзя. Останавливаться — тоже. Пришлось оставить ее на озере.

Ближе к Кобоне лед был покрепче. Он уже не гнулся, как на фарватере, и кое-где был припорошен снежком. Остаток пути машины прошли с большей скоростью. Но все равно подъехали к деревне лишь поздно ночью.

На берегу нас поджидал начальник штаба Е. Бирюкович. Он заранее позаботился, где и как разместить людей и машины. Домов в Кобоне мало, подъездов ко многим из них нет. Избы разбросаны по берегам каналов — старого, прорытого Петром Первым, и нового, более глубокого. Здесь жили в основном рыбаки и речники-плотогоны. Они строили свои дома так, чтобы удобнее было причалить к ним лодку или баржу, а не полуторку. Машины пришлось оставить на берегу. На ночлег все устроились в избах.

Утром я получил приказ отправиться со всеми машинами на железнодорожную станцию Войбокало, где находились большие продовольственные склады. До них было около 30 километров по бездорожью. Мы ехали по только что проложенным просекам. А когда кончился лес — по «журавлиной тропе». Путь к хлебу преграждали непроходимые летом болота. Колеса часто буксовали, попадая в недавно схваченные морозом трясины и мхи.

Деревень мы почти не встречали. Несколько раз попадались лишь старинные погосты. Покосившиеся кресты как бы предупреждали нас об опасности, которая поджидала на месте назначения. Едва мы подъехали к станции Войбокало, как сразу попали под сильный минометный огонь. За станцию шли упорные бои. Во время нашей погрузки вражеская авиация бомбила складские помещения и вагоны на железнодорожных путях. От взрывов пострадало несколько машин. Были среди нас и раненые. Но груз мы все-таки в Войбокало взяли. В кузов уложили мешки с ржаной мукой. Со склада я выезжал на последней машине. На его территории уже трещали автоматные очереди.

В Кобоне я узнал, что фашистам не удалось захватить Войбокало. Их выбили оттуда наши войска, посланные на подмогу из резерва. Это известие всем нам придало сил перед отправкой в обратный рейс через Ладогу.

Водители сгрузили на берегу значительную часть привезенных мешков. Иначе лед не выдержал бы тяжести машин. В кузове оставили по семь мешков. Бережно уложили их ближе к кабине, чтобы в дороге не растрясло.

Когда я уже хотел снова трогаться в путь, ко мне подбежал комсорг Кошкамбай Оспанов:

— Давайте попробуем, товарищ командир!

— Что попробуем? — не сразу понял я.

— Пойдемте, покажу!

Узбек Кошкамбай Оспанов не очень хорошо говорил по-русски. Но я знал, что этот парень отличный шофер.

Мы подошли к сараю, где стояли брошенные сани. Они остались от лошадей, погибших, вероятно, после перехода через Ладогу.

— Давайте прицепим это! — взволнованно сказал Оспанов. — В кузове у нас семь мешков, на это еще пять — будет уже двенадцать!

Оспанов, видимо, не знал слова «сани», но теперь я уловил его мысль. Молодец, что заглянул в заброшенный сарай! Только за что их зацепить? Ведь оглобли не привяжешь к машине! Мы не взяли с собой ни тросов, ни канатов. Застрявшую полуторку рискованно брать на буксир на льду, а на счету был каждый лишний килограмм груза. В Кобону же до войны машины почти не заезжали. В старинных избах на высоких подклетах хранились рыболовная снасть, сбруя, картофель. Но троса или каната также ни у кого не нашлось.

Рыбаки предложили нам несколько метров веревки. Никто не мог поручиться, выдержит ли она сани. Но все же решили попробовать. Каждый понимал, что значит перевезти в Ленинград эти пять дополнительных мешков.

С саней мы поснимали оглобли. Головки полозьев обмотали веревками и привязали сани к машинам. «Прицепы» повезли в голове колонны. Остальные водители страховали их сзади.

Мороз не ослабевал. Лед за сутки заметно окреп, но все же едва выдерживал увеличившуюся нагрузку наших машин. Двигаться было тяжело. Сани затрудняли управление. Их нельзя было ни повернуть, ни остановить на льду. При торможении они бились о кузов или рвали веревку.

Часа в три дня колонна наконец дошла до западного берега. В Коккореве нас ждали люди. Из кабин мы видели слезы на их глазах. Но встречавшие нам аплодировали, словно мы были знаменитые артисты.

Муку разгрузили в приемном пункте в Осиновце. Там под парами уже стоял паровоз. Все чувствовали себя празднично. Сверкал на вершинах сосен снег. Огромное заиндевелое солнце повисло на их верхушках и, казалось, не хотело уходить за горизонт. Там, за горизонтом, на западе, был Ленинград. «Живи и здравствуй!» — хотелось крикнуть ему. Но вместо этого я спросил у начальника штаба Е. Бирюковича: «Сколько муки мы привезли?»

Он показал накладную с приемного пункта. В ней значилось 70 тонн.

23 ноября 1941 года.

Непривычна тишина, когда перед бомбежкой в цехе отключат ток. Шум месильных машин и дозаторов сырья стихает. В каждый пролет проникают голоса людей. Сквозь забитые фанерой окна слышен гул самолетов и взрывы.

— Стоять у рабочих мест! — кричит начальник цеха.

Собственно, отойти нам некуда. Три-четыре шага в темноте — и упала с верхних мостков или наткнулась на печь-«буржуйку» с кипятком для шрот [1].

В темноте всегда какой-то подвох. Вот и приходится кричать начальнику цеха, чтобы новички, растерявшись, не побежали в убежище.

Вспомнилось, как в первую бомбежку выбило стекла. Они со звоном разлетелись по цеху. Испугалась я, бросилась в бродильную камеру, где тесто подходит.

Вызвал меня директор Павел Сидорович Зозуля и говорит: «Что же ты, бригадир, струсила? Твои рабочие остались на местах, а ты?»

Стою, плачу, а объяснить не могу. Страшно было с непривычки.

Новеньких в бригаде первые дни держу при себе, пока не привыкнут к грохоту за окном. В основном это совсем молодые девчонки. Их присылают на хлебозавод истощенными — в чем душа держится. А паек у нас те же 125 граммов.

Правда, потеплее работать, да иной раз перепадет заскорузлый кусок теста, когда зачищаешь дежу[2] или месильную машину. Конечно, что уж тут съестного! Но вселяется в человека надежда, что у хлеба он не умрет.

Бывает, новеньких сразу кладут в дистрофийный барак. Лишь когда окрепнут, ставят на рабочее место. А сейчас, когда три дня нет муки (с 20 ноября хлебозавод не выпек ни одной буханки), лежать в дистрофийном бараке — почти верная смерть.

Но опасен и конвейер с заготовками теста. При виде его некоторые не выдерживают — падают в обморок. Трудно голодному удержаться, чтобы не броситься к тесту и не набить им рот.

Время от времени спрашиваешь у дежурного по бараку: «Как там они — держатся?» Словно свою вину воспринимаешь вынужденный простой завода. Не только дистрофийный барак — весь Ленинград ждет хлеба! Подумаешь об этом, и становится невыносима бомбежка. Лучше бы артобстрел. Тогда не отключают ток, в цехе светло и хорошо видно каждого. И каждый занят своим делом.

Ждешь, убеждая себя надеждой: еще час-другой, и привезут муку! Поэтому не выключаем печь. Часть людей следит за закваской. Для ее роста необходимо тепло и чистая, без примесей мука. Такой муки сейчас нет в Ленинграде.

Новенькие обмазывают подики[3] «бадаевским кофе». Так мы зовем маслянистую землю, которую собрали вскоре после пожара возле Бадаевских складов. Земля там пропиталась расплавленным жиром и сахаром.

Первое время «бадаевский кофе» возили на саночках домой. Заваривали кипятком, ждали, когда осядет земля, и пили горячую, подслащенную, с жиром жидкость. Сейчас «кофе» поступает только на хлебозавод.

Если наполнить тестом подик, то верных 10 пайков испечешь. Три таких подика — и дистрофийный барак продержится еще сутки. 30 пайков — это 30 жизней, гаснущих во дворе хлебозавода.

С тех пор как началась блокада, к нам поступает только ржаная мука. Она дает больше припеку. Когда же привезут муку?

Перед войной я слышала историю выпечки бородинского хлеба. Рецепт его изготовления придумали в женском монастыре, построенном недалеко от места Бородинской битвы. Строился монастырь княгиней Тучковой в память о муже, погибшем в сражении с французами. Упорная была княгиня. Много сил положила, чтобы добиться у царя разрешения на постройку. Строила монастырь на свои средства. Но не о ней пошла в народе слава, а о хлебе, который стали печь в монастыре. Хлеб ржаной, да такой, что любой пшеничный каравай отдашь за него.

Довелось мне видеть рожь под Бородином — густую, дружную, прокаленную солнцем. Колосья колыхались до самой засиненной кромки леса на горизонте. И шел от них чудесный, добрый, всесильный запах хлеба. Радостно было идти по тропинке, проложенной среди сплошного золотого моря. Лишь кое-где из колосьев озорно выглядывали васильки.

А над рожью, в самой глуби неба, круг за кругом ходил коршун, Распахнул хищные крылья и парил, высматривая добычу. И вдруг стал падать прямо на меня.

На тропинку из ржаного моря выскочил зайчонок — серый комок с солнечными крапинками. Удивленно вздыбил уши у самых моих ног и совсем не замечал опасности сверху.

Не рассчитал коршун, что зайца мог выручить человек. Тяжело было хищнику расстаться с верной добычей. Коршун нырнул вниз передо мной и пошел над самыми колосьями, обсыпая спелое зерно крылом. А заяц, очнувшись, помчался во весь дух по тропинке впереди меня…

Размечталась я о бородинском хлебе, а не упомню его рецепт. В памяти держится лишь тот, что пекли мы в последний раз три дня назад:

1. Целлюлоза — 25 %.

2. Шроты — 20 %.

3. Мука ячневая — 5 %.

4. Солод — 10 %.

5. Жмых (при наличии заменить целлюлозу).

6. Отруби (при наличии заменить шроты).

7. И только 40 % — ржаная мука!..

…Пора проверять закваску. Медлю, не решаясь подмешать в нее последний килограмм чистой ржаной муки.

Начальник смены Александра Наумова направляется ко мне и на полпути поворачивает обратно. Наконец, решившись, подходит.

— Что себя обманываешь? — говорит. — Иди, Шура, ставь тесто!

Поднимаюсь по лестнице и все жду — сейчас закричат: «Мука! Мука!» Но никто не кричит.

Полупустая самотаска ссыпает остатки муки. Механическая рука месильной машины поднимается, скребя о дежу. Замешивает тесто на самом донышке…

Скоро конец смены. Неужели и сегодня выпечки не будет? Наша бригада наверняка уже ее не проведет!

Спускаюсь вниз, чтобы отчитаться за смену, и вижу: цех пуст! С улицы доносятся крики. У выхода плачет Александра Наумова. А во дворе плотное кольцо людей окружило молодого парня-шофера. Чумазое, осунувшееся лицо поворачивается в замешательстве то в одну, то в другую сторону.

— Кончайте реветь! — растерянно просит. — Еще придут машины!

Привезли! Все-таки привезли!

Протискиваюсь к нему и хочу коснуться его руки.

— Да живой я! — отдергивает руку. — Что вы все трогаете? Лучше скажите, где машину разгружать?

Надо спешить с разгрузкой. Когда несла первый мешок, думала, упаду — сил никаких нет. И тут вспомнила я человека, который неделю назад упал перед проходной хлебозавода. В руках зажаты продуктовые карточки. Его отнесли в дистрофийный барак, согрели грелкой. Напоили «бадаевским кофе». Дали ложку мучной баланды. Открыл он глаза и понял — не дома он, а в чужом бараке. Встал на ноги и не может сдержать слез: «Карточки у меня на всех! Дома жена и двое ребят!..»

Как тут помочь? Одна надежда была, что хватит у него сил дойти. Не за себя ведь беспокоился — за других!

Встретила я этого человека через два дня на заготовке дров для хлебозавода. Все-таки отоварил он свои карточки, спас жену и детей…

Поэтому и я не имею права упасть! Ведь в этом мешке не просто мука. В этом мешке чьи-то жизни!

Так, убеждая себя, дошла до склада. Ссыпала муку в самотаску. Стою, не в силах перевести дыхание, и не узнаю заводской склад. Последние три дня он, словно вымерший дом, пугал мерзлой пустотой.

Тяжело ступали женщины с мешками на спине. Присыпанные мукой лица улыбались, а по щекам текли слезы.

После разгрузки все три смены пекарей собрались в цехе. Каждому хотелось своими глазами увидеть выпечку хлеба.

Наконец-то пущена первая месильная машина. Железная рука начала мять липкий слой теста. И вдруг у поставленной для замеса второй дежи смолк дозатор. Из него перестала поступать вода в муку.

Вода, где вода?

Ведра, бочки, банки — все поставили мы под краны. Но набрали лишь капли. Стало ясно: замерз водопровод. Как же печь хлеб?

Кто-то из девчат предложил брать воду из Невы. Тут же снарядили сани и лошадей.

Первую бочку привезли во двор белесой от наледи. Черпали из нее ведрами, стараясь не расплескать. Невольно подумалось: вода-то у нас тоже ладожская, как и мука. Нева ведь течет из Ладоги…

Теплая закваска слегка парит от приливаемой ледяной воды. При брожении важно, чтобы температура теста не падала ниже плюс 26 градусов. Иначе хлеб будет не объемный и плохо пропечется. Сейчас не только температура не выдерживалась — не хватало времени, чтобы выбродило тесто. Прямо с замеса поступало оно в делитель, а затем раскладывалось в подики.

К разгрузочному окну печи подошел начальник цеха Сергей Васильевич Уткин. Бережно провел по тесту рукой. Все-таки будет хлеб Ленинграду!

Через полчаса печь уже дышала влажным живородящим жаром. Мне уже чудился запах ржаного хлеба. К разгрузочному окну подошли, покачиваясь, первые подики в люльках. И тут завыла сирена. Ночная бомбежка!..

В цехе на выпечке осталось лишь несколько человек. Остальные заняли посты на крышах и чердаке.

От сброшенных осветительных бомб Ленинград высвечивался до рези в глазах зелено-белыми кругами. Вижу, как самолеты разворачиваются нас бомбить. Бомбы рвутся за воротами хлебозавода. Выйдя из пике, самолеты низко проносятся над городом. Их трассирующие пули раскаленными гвоздями входят в крышу главного корпуса, где выпекался хлеб.

Первые минуты стояла на крыше, как приговоренная к расстрелу. Голову невольно вбирала в плечи. Но стоило зажигалке упасть рядом, тут же побежала к ней, не замечая воя и обледенелой покатости крыши. Бежала с единственной мыслью — спасти выпеченный хлеб.

От зажигалки катились по крыше огненные брызги. Они плавили лед и железо, вгорали в деревянное перекрытие. Одно спасение — сбросить ее на землю. Там зажигалку засыплют песком или утопят в бочке с водой.

В эту ночь у меня даже оплавились щипцы. Если бы я сама не была на крыше, то вряд ли бы поверила, что столько зажигалок можно сбросить сразу.

После бомбежки на крыше хлебозавода остались дежурить две или три девушки. Они должны были следить, не появится ли где-нибудь тлеющий уголь. Остальные вернулись в цех к печи.

Первое, что бросилось в глаза, — шеренги подиков. Они аккуратно вышагивали друг за другом из разгрузочного окна. Пекари, выхватывая подики рукавицами, ловко вынимали буханки и укладывали их на лотки.

С трепетом беру горячую буханку. Не чувствую, что она обжигает ладони. Вот они, десять блокадных пайков! Десять человеческих жизней!..

21 декабря, еще до рассвета, подул сильный южный ветер. Он отогнал воду и обломившиеся ледяные поля на север от Шлиссельбургской губы. Горизонт воды и льда на дороге резко понизился. У берегов и отмелей лед опустился на дно, на озере взъерошился. Появились новые трещины и торосы.

Вдобавок южный ветер пригнал снеговые тучи. На трассе с каждым часом росли заносы. К полудню разбушевалась пурга, и транспорт остановился на ряде участков.

С утра со своим взводом я работал на расчистке дороги. Этим занимались в тот день 750 человек. Лед расчищался лопатами, он еще не выдерживал тяжелые тракторные снегоочистители. Солдаты молча, шаг за шагом отвоевывали трассу у непогоды. Машины шли по узкой полосе льда, среди высоких снежных валов.

На 9-м километре пургой занесло воронки от снарядов и бомб. В них провалилось несколько машин. Были аварии и на других участках трассы. Люди работали на пределе, но не давали стихии прервать движение грузов в Ленинград. Схватка с ней не прекращалась даже тогда, когда с берега доставили обед. Солдаты по очереди наспех глотали чуть теплую похлебку и кашу и снова брались за лопаты и фанерные щиты. Это был, пожалуй, самый трудный день с начала эксплуатации ледовой дороги.

Впрочем, в последних числах ноября 1941 года нам также пришлось выдержать тяжелое испытание. Температура воздуха вдруг поднялась выше нуля. Теплый западный ветер взломал лед. На Ладоге образовались разводья, в некоторых местах они были до двух километров. На значительном протяжении дорога покрылась водой. Северный обходной участок был полностью разрушен. Почти на двое суток приостановилось движение машин. Хлеб из Кобоны возили только на лошадях.

Но вскоре работа на трассе пошла увереннее. Движение больше не прерывалось. Когда «уставал» лед, транспорт пускали на другую, заранее подготовленную нитку. За первый месяц Дорогу перемещали 4 раза, а в районе 9-го километра — 6 раз. Жизнь замирала ненадолго, лишь во время воздушных налетов и артиллерийских обстрелов из Шлиссельбурга.

Вскоре ветер ослаб. Стало ясно, что стихия отступила. На смену нашему взводу пришли солдаты других дорожных частей, а мы отправились отдыхать на берег. Но отдыхать в этот вечер мне не пришлось.

Едва я расположился в землянке, вырытой в леске, недалеко от Осиновецкого маяка, меня вызвал к себе командир батальона Алексей Петрович Бриков.

Наш комбат до войны возглавлял ленинградскую контору Союздорпроект. Этот высокий худощавый человек с крупными чертами лица был малоразговорчив и строг с подчиненными. Его вызов означал какое-нибудь новое важное поручение.

Я не ошибся. Алексей Петрович, справившись о самочувствии, тут же изложил суть дела:

— Есть сведения, что гитлеровцы намерены вывести из строя ледовую дорогу между Коккоревом и Кобоной. Перед тобой ставится задача определить возможность прокладки новой трассы, значительно севернее существующей. Подготовь двух солдат и завтра утром отправляйся на разведку. Прежде чем строить здесь запасную дорогу, нужно знать состояние льда. Вот направление на карте: Осиновец — маяк Кареджи — село Черное. 23 декабря в двенадцать ноль-ноль твое донесение должно быть готово!

В землянке комбата, как и у меня, горела коптилка из сплющенной артиллерийской гильзы. Вместо фитиля в керосин была опущена солдатская портянка. Я с грустью подумал, что снова не успею написать письмо в Саратов. Там у меня жили отец и мать. Туда же должна была эвакуироваться из Смоленска и жена с двумя детьми. 26 июля она родила мне второго сына — Владимира. А через два дня села с ним и полуторагодовалым Юрой в эшелон, уходивший на восток…

Подавив тревогу за их судьбу, я пошел к командиру роты Б. Г. Кастюрину, подбирать себе спутников. Мы вместе перебрали весь рядовой состав, включая недавнее пополнение. Но так и не нашли никого, кто мог бы за сутки пройти на лыжах от Осиновца до села Черное и обратно. Путь в оба конца составлял около 70 километров.

Почти все солдаты-дорожники имели ограничения по службе или попали на Ладогу прямо из госпиталя. Среди «старичков» было немало отличных плотников, настоящих мастеров своего дела. Но не оказалось ни одного охотника или спортсмена, умевшего хорошо ходить на лыжах. К тому же все мы были очень истощены. Наш суточный паек состоял из 150 граммов хлеба и 75 граммов сухарей.

Мне вспомнилось, как трудно было сформировать состав разведки, которая 17 ноября отправлялась в первый поход на восточный берег. Фельдшер 2-й роты Александра Сергеевна Жукова — маленькая, застенчиво улыбающаяся женщина — вначале вообще заявила, что все солдаты, отобранные из ее роты для разведки, только ограниченно годны. Кроме того, некоторые из них еще не оправились после ранений, а другие страдают от разных болезней. Словом, по мнению фельдшера, в роте нет ни одного человека, которого можно было бы послать на такое дело…

— Милая Александра Сергеевна! — с улыбкой обратился к ней тогда командир роты Б. Г. Кастюрин. — Я знаю, у вас доброе сердце! Но знаю и другое: если бы я всегда следовал вашим советам, я не выполнил бы ни одного приказа и был бы отдан под суд военного трибунала…

Но на сей раз сам Борис Григорьевич Кастюрин вынужден был мне сказать:

— Здоровых людей у меня нет! А дать вам с собой в разведку таких, которые будут вам только помехой, считаю нецелесообразным. Просите у комбата разрешения идти одному!

Я был моложе многих своих солдат. На лыжах ходил довольно прилично, до войны участвовал в соревнованиях. Поэтому я рассчитывал, что сумею за сутки пройти расстояние в 70 километров. Эти соображения я высказал комбату А. П. Брикову. Он встревожился:

— На разведку в одиночку не ходят! Мало ли что с тобой может случиться? Без спутника не пойдешь!

Алексей Петрович вызвал к себе Б. Г. Кастюрина, а потом и комиссара батальона И. И. Юревича. Посовещавшись, они наконец решили, что лучше мне идти одному. Я взял дополнительный паек и около десяти часов утра отправился в путь. Было тихо. Небольшой морозец слегка пощипывал лицо. Лыжи неплохо скользили по мягкому снегу. Я быстро дошел по берегу до маяка Осиновец. Видимость была хорошая. Красно-белые кольца маяка ясно различались на всей его 76-метровой высоте.

В начале ноября я вел наблюдения с вышки маяка за ледоставом. Отсюда просматривалась в бинокль почти половина Шлиссельбургской губы. В ясную погоду можно было даже разглядеть невооруженным глазом иглу маяка Кареджи на восточном берегу. До маяка было 18 километров. Он одиноко торчал, как перст божий, на краю безлюдной песчаной косы, уходившей в глубь озера километров на десять. В этом направлении и намечалась первоначально автомобильная трасса. Здесь она была бы самой короткой и находилась бы дальше всего от противника.

Но в створе маяков Осиновец — Кареджи долго не было льда. Отсюда было близко до горловины Шлиссельбургской губы. Вода здесь все время находилась в движении. Ветры перегоняли ее то на открытый простор Ладоги, то обратно в губу. Лед нарастал по берегам южнее Осиновецкого маяка. Забереги долго не стягивались на середине.

На вышке маяка я познакомился с его смотрителем Иваном Кузнецовым. По ночам он наводил ленту света на Новую Ладогу, откуда в ноябре баржи еще везли муку. В последние дни навигации Иван не спускался с маяка на землю. Собственно, и слезать-то ему было некуда. В дом его попала бомба, убив жену и двоих детей. Похоронил он их и позавидовал: «А кто меня похоронит? Взлетишь в воздух — и знать никто не будет!..»

Бомбы вокруг Осиновецкого маяка вспахали землю. Сосны разбросаны, как сломанные спички. Кусты перевернуты корнями вверх. Я вынужден был снять лыжи и идти возле маяка пешком.

Стены его толстые, у земли три метра. Кладку закончили в 1910 году. Осколки бомб лишь слегка пощипали кирпич. Внутри к вышке вела винтовая лестница. Иван Кузнецов пересчитал все ступеньки на ней — их триста шестьдесят.

Он рассказывал мне, что, когда начались бомбежки, люди вначале бежали прятаться к маяку. Думали: хоть осколки внутри не заденут. На каждой ступеньке умещалось два-три человека. А на полу у входа — восемьдесят пять. Но потом стали разбегаться подальше от маяка.

«Юнкерсы» бомбили его конвейером. Одни бомбят — другие уже заход делают. Да непросто им с воздуха попасть. С воздуха маяк что игла! Попробуй попади в иглу, да еще когда в тебя из зениток стреляют. Вот и мазали фашисты.

Прыгал маяк от взрывов, а стоял. Только стекла вылетели. Кузнецов то и дело вставлял их. Как подпрыгнет маяк, так и нет стекла! А без них ветер гасит пламя. Маяк работал на керосине. Иван затаскивал его на вышку в 20-литровом бидоне.

Жутко наверху во время бомбежки — будто едешь в кузове по ухабам. Иван привязывал себя веревкой и мне рекомендовал. Несколько раз он просился на фронт — не отпустили. Сменщика не могли подыскать. Никто не хотел находиться под бомбами наверху.

В минуты затишья, чтобы забыть свое горе, смотритель маяка рассказывал мне о Ладоге:

— Озеро наше под стать морю! С полуночи на полдень двести верст будет. С восхода на закат — более ста. Самая глубь на севере, возле Валаама. А в Шлиссельбургской губе — 35 сажен и поменьше. Мелкие места есть, где камни почти выходят из воды.

Волна на озере норовистая. Ветер идет сам по себе — волна зачастую вразрез. Упаси бог попасть в шторм! Вал вздымается гребнистый, высоченный. С домину дыбится! Подымет — весь мир виден. Опустит — как в бездну. Вода кипит и пенится кругом. Думаешь: вот гибель! Глядишь — вынесло! Да не всякий раз…

Когда озеро в гнев приходит, кидается на берег. Вода горой идет, все смывает. На моих глазах волна на Коккорево поднялась и от берега кряж сажен в пятьдесят отмахнула.

Говорят, возле этого кряжа застал раз Петра Первого шторм. Три дня царь не мог причалить свой челн к берегу. А когда наконец пристал, отстегал Ладогу плетью. Поостыв же немного, приказал рыть обводной канал. До сих пор ходят по этому каналу суда, прячась от штормовой ладожской волны.

Для меня, конечно, особенно важны были наблюдения смотрителя маяка в зимнее время. И тут я узнал от него много интересного. «Зимой, — утверждал Иван Кузнецов, — лед редко когда простоит с неделю на одном месте. Ледовый покров часто ломается, льдины уносятся ветром. Без числа раз озеро зимой замерзает и снова вскрывается. За десять лет, что работаю здесь, я еще не видел, чтобы Ладога была покрыта сплошным льдом.

Слыхал от стариков, что на середине озера есть место, где всегда гуляет волна. Это место имеет продолговатый вид — вытянуто с запада на восток. Оно как бы отделяет северную часть Ладоги от южной. В длину незамерзающая полынья верст 50 будет, а в ширину 10–15. При сильных северных ветрах она сужается. Бывает, иногда края ее сойдутся вместе. Но стоит перемениться погоде, они снова расходятся».

Самой большой неожиданностью для меня было то, что зимой между маяками Осиновец и Кареджи также могло не оказаться прочного льда. Здесь горловина Шлиссельбургской губы, и ветры гонят через нее воду то в озеро, то обратно. А как раз в этом направлении намечалось тогда строить автомобильную трассу. Командование фронта уже утвердило проект.

Правильность наблюдений Ивана Кузнецова подтвердили рыбаки-старожилы и аэрофотосъемка. В первоначальный проект пришлось вносить срочные коррективы. Ледовую дорогу проложили южнее Осиновецкого маяка. Вагановский спуск находился от него в пяти километрах.

Теперь, месяц с лишним спустя, мне предстояло опробовать отвергнутый вариант. Он предусматривал самый короткий, самый удаленный от противника путь на восточный берег. Но я уже знал из рассказов смотрителя маяка, что лед в горловине Шлиссельбургской губы самый ненадежный…

Вблизи Осиновецкого маяка почти не встречались торосы. Лыжи хорошо катились по ровному снежному насту. До села Черное на восточном берегу тридцать с небольшим километров. Значит, весь путь в одну сторону, думал я, займет четыре-пять часов. Стало быть, завтра к 12.00 я без труда вернусь в расположение батальона. Но этим расчетам не суждено было сбыться.

Через пять километров стали попадаться ледяные горбы. Вскоре они со всех сторон окружили меня, как дюны в пустыне. Вчерашний ветер вызвал здесь сильную подвижку льда. Торосы достигали четырех метров в высоту. Обойти их было невозможно. Я вынужден был снимать лыжи и перелезать через отвесные ледяные стенки.

Такой способ передвижения быстро утомлял. Силы у меня оказалось не так уж много, давало знать длительное недоедание. А тут еще в середине дня резко потеплело. Снег начал прилипать к обуткам тяжелыми комьями.

Набежали облака. Осиновецкий маяк скрылся, а маяк Кареджи еще не показался. До восточного берега было слишком далеко. Ориентироваться можно было только по компасу. Я упрямо шел и шел на восток. И вдруг услышал над головой звенящий гул мотора. Низко, почти на бреющем полете путь мне пересек «мессершмитт». Он летел точно на север.

Я упал в снег, надеясь на свой белый маскхалат. Но летчик, видно, заметил меня раньше. Он развернулся и, спустившись еще ниже, сделал новый заход. Я вжался в снег, не успев сбросить лыжи. Они теперь выдавали меня.

Приглушенно ударил пулемет. Но бил он редко — одиночными выстрелами. У летчика, видно, был на исходе боезапас. Одна из пуль подняла снежный фонтан перед моим лицом. Снег попал за ворот и неприятно холодил кожу. Краем глаза я увидел совсем близко над собой накренившееся крыло с черным крестом. «Мессершмитт» задрал кверху нос и начал набирать высоту.

Фашистские пули хоть и не задели меня, но настроение испортили. От слабости кружилась голова. Я напряг всю свою волю, чтобы приподняться и встать. И тут только заметил, что рядом со мной трещина, через которую уже выступила вода. Снег пропитался ею на большом участке.

Пришлось долго идти в обход. Снег отсырел не только из-за воды. Он таял от внезапно пришедшего на Ладогу тепла. С каждым шагом все труднее было передвигать лыжи. Я часто останавливался и очищал их от снежных комьев. Но они снова быстро налипали на лыжи. Ноги были словно в колодках.

Наконец на исходе дня проглянула игла маяка. Я добрался до него уже в сумерках.

Здесь располагались моряки. Они охраняли маяк и жили рядом в небольшой деревянной постройке. После проверки документов меня провели к печке обогреться. Место возле нее мне уступил моряк, который оказался моим старым знакомым. Я виделся с ним на острове Большой Зеленец в ночь с 17 на 18 ноября…

…Я был тогда в составе разведотряда, который прокладывал ледовую трассу между Коккоревом и Кобоной. Мы уже прошли самую опасную часть пути и рассчитывали заночевать на Зеленце. Местный проводник утверждал, что там должна быть рыбачья землянка.

В кромешной темноте нельзя было отличить, где кончается лед и начинается небо. Лишь время от времени справа, в районе Синявинских болот, вспыхивали разрывы снарядов. Там, в двенадцати километрах от нас, шли тяжелые бои. А впереди была чернота. Каждый из нас до боли в глазах вглядывался в нее, надеясь увидеть камни или кустарник.

Первым очертания острова заметил Юра Кушелев — 19-летний связной командира отряда Л. Н. Соколова. Этот паренек провалился одной ногой под лед на фарватере, где вода едва замерзла, и больше всех стремился поскорее выбраться на сушу. Убедившись, что связной не ошибся, Л. Н. Соколов приказал передать шепотом по цепи команду остановиться. Но мы не знали, кто на Большом Зеленце — свои или противник.

Посовещавшись с офицерами, командир отряда решил двигаться к острову развернутым фронтом, оставив в резерве пять человек. Но едва мы сделали несколько шагов, как в напряженной тишине прозвучал грозный окрик:

— Стой! Иначе уложу всех!

Из-за камня на берегу показалась черная фигура в бушлате, с поднятой над головой гранатой.

— Сдурел ты, парень, что ли? — крикнул Юра Кушелев. — Замахиваешься на своих!

— Свои! Свои! Русские! — сразу послышалось из нашей цепи.

Затем снова наступила тишина. Черная фигура спряталась за камень. Мы залегли, плотно прижавшись ко льду.

— Ну вот что! — сурово проговорил голос из-за камня. — Кто там у вас главный? Бросай оружие и топай сюда! Но не вздумай только шутки шутить!..

— Шутить не будем оба! — ответил, поднявшись со льда, командир нашего разведотряда Л. Н. Соколов. — Условия принимаю! Поднимайся, однако, и ты!

Человек в бушлате встал во весь рост и первым двинулся навстречу Соколову. Вскоре они пожали друг другу руки.

На Большом Зеленце оказались три матроса из части, дислоцированной на южном берегу Ладоги, возле Бугровского маяка. Они выполняли задание своего командования. Нас моряки увидели давно и сначала приняли за немцев. Силенок у них было, конечно, маловато, но позиция надежная. На острове кругом камни, а мы на голом льду. Они решили подпустить нас поближе и закидать гранатами. Смутило их то, что идем мы не со стороны вражеского берега, да вроде бы услышали крепкое русское словцо…

Человека в бушлате, который угрожал нам гранатой, звали Пашей. Теперь его часть охраняла Кареджинский маяк. Мы оба от души посмеялись, вспомнив про этот случай.

Моряки — народ гостеприимный, тем более если принимают старых друзей. Паша поделился со мной своим пайком. Устроил у печки мою телогрейку и брюки для просушки. Но задерживаться надолго на маяке я не мог. Комбат А. П. Бриков приказал пройти по льду до села Черное, а до него было еще 12 километров. Я надел на себя недосушенную одежду и, поблагодарив моряков, снова двинулся в путь.

На озере было темно и сыро, лишь немного белел под ногами снег. Я то и дело поглядывал на светящийся компас. От маяка Кареджи нужно было по-прежнему идти на восток. Чуть собьешься на север — и потеряешь берег. Тогда кто тебя отыщет на завьюженном ладожском просторе?

Я ожидал, что ночью ударит мороз, но оттепель не проходила. На лыжи налипала такая масса снега, что тяжело было приподнять ногу. Вконец измучившись с ними, я понес их на плече. Идти пришлось по сугробам, проваливаясь по колено. Через 15–20 шагов делал передышку и вынимал компас.

Несколько раз отчаяние охватывало меня. Выбившись из сил, я падал на снег. Но каждый раз удавалось подняться. Я снова шел вперед, понимая, что завтра, в 12.00 мое донесение ждут в батальоне. Запасной вариант должен быть проверен до конца.

Так прошло четыре с лишним часа. Наконец впереди показались какие-то кусты. Я обрадовался, что близко берег. Но радость оказалась преждевременной. Вокруг чернели камышовые заросли. Снегу в них намело еще больше, чем на открытом озере. Вскоре я провалился в сугроб по грудь.

Стояла глухая ночь. На небе — ни звездочки, на снегу — ни звука. Даже не шелестел замерзшими метелками камыш. Я понимал, что берег где-то рядом. Но как добраться до него по таким сугробам? Да еще сквозь частокол одеревеневших стеблей. Утешала только мысль, что основную задачу по разведке запасной трассы я все же выполнил. Да что толку — кто об этом узнает?

Вдруг мне почудилось, что потянуло дымком. Запах был очень слабый и быстро пропал. Но я все же уловил, с какой он шел стороны.

Невольно вспомнился Емельян Пугачев из пушкинской «Капитанской дочки». В степи, занесенной снегом, Пугачев определил дорогу по запаху дымка, доносившегося из постоялого двора. Только не было у меня ямщика, чтобы крикнуть ему: «Ну, слава богу, жилье недалеко! Сворачивай вправо да поезжай!..»

Собрав остатки сил, я пополз среди камыша. Вернее, поплыл по снегу, разгребая его одной рукой. Другой я тянул за собой лыжи с продетыми в крепления палками. Мерзлые стебли цеплялись за них, метелки колотили по лицу. Снег обсыпался подо мной. Казалось, что я барахтаюсь на одном месте.

Не знаю, сколько я так передвигался. Может быть, всего 200 или 300 метров. Но заросли камыша вдруг кончились: впереди белел только чистый снег. Я понял, что это берег, и поднялся во весь рост.

Никаких признаков жилья не было видно, хотя запах дымка стал более ощутим. Я чувствовал его теперь при каждом порыве ветра. Но брести по берегу пришлось еще более километра, пока передо мной не возник из темноты забор. Сквозь щели в нем я разглядел избу с дымком из печной трубы.

Я все-таки немного сбился с пути, взяв от маяка Кареджи чуть севернее, чем нужно. Поэтому и забрел в камыши. Они покрывали большую заводь у Песчаного мыса, левее села Черное. Но теперь я твердо знал, что вышел к крайней избе.

В окнах света не было. В избе, видно, давно спали. Впрочем, ночью свет не зажигался — маскировка! Я поднялся на крыльцо и осторожно постучал лыжами в дверь.

Никто не отозвался. Пришлось постучать посильней. Наконец отворилась дверь и на крыльце показался заспанный солдат. Он принял меня за гражданского, увидев телогрейку под расстегнутым маскхалатом.

Я попросил позвать командира.

Тот сперва отнесся ко мне с недоверием, засыпал вопросами: кто такой? кем послан? почему так поздно?

Я объяснил, что у меня срочное задание, и протянул документы. Командир долго их изучал, подсвечивая себе зажигалкой. Потом осветил мое лицо. Вид у меня, конечно, был измученный, и это избавило от дальнейших расспросов.

В избе расположилось подразделение связистов. Солдаты спали вповалку на полу. Несколько человек устроилось на печи. Свободного места для ночлега не было, но я объяснил командиру, что ночевать не собираюсь. Попросил лишь разрешения немного отдохнуть и просушить одежду. Он провел меня через спящих к печи на кухне и, извинившись, лег спать.

Печь была русская, старинной кладки. В ней еще тлели малиновые угольки —: видно, протопили недавно. В избе было жарко. Во второй раз за день я разделся почти догола. Одежда промокла насквозь. Мне пришлось даже выжимать гимнастерку. В темноте я наткнулся на ухват, он пригодился мне для сушки одежды. На нем я протянул в печной проем гимнастерку — поближе к тлеющим углям. Телогрейку и ватные брюки положил на горячие кирпичи.

Затем достал из вещмешка черные сухари и фляжку с водкой. В качестве дополнительного пайка мне выдали сто граммов. Сделал несколько глотков — и сразу потянуло в сон. А спать было нельзя. Чтобы не заснуть, я присел на корточки и прижался спиной к нагретому боку печи.

Не случайно русский человек так любит печь. Без нее зимой он бы пропал. Печь в избе — основа всего. Это очаг семьи, признак устроенной жизни. Печь и кормит, и греет, и лечит. Вот и меня она дважды выручила в пути.

Я очнулся, услышав далекий шум. Сначала мне показалось, что это гудит ветер в печной трубе. Но, прислушавшись, понял: с улицы доносился гул автомобильных моторов.

Еще у моряков на Кареджинском маяке я для себя решил, что возвращаться буду другим путем.

На карте село Черное находилось рядом с Новоладожским каналом. Он протянулся почти параллельно озерному берегу. И вот теперь я услышал, что по замерзшему руслу канала шли машины. Они везли грузы из Новой Ладоги до Кобоны и дальше через озеро на Вагановский спуск.

Я быстро оделся и вышел из избы, надеясь поймать попутку.

Новоладожский канал проходил метрах в 200 от избы. Я пошел к нему напрямик по снежной целине, двигаясь в темноте на шум моторов. Он то усиливался, то затихал. Видно, машины следовали колоннами.

С берега я увидел на середине канала автомобильную колею. Машины шли по ней с затемненными фарами. На льду Ладоги водителям разрешалось включать их в полную силу. А здесь на фары был надет щиток. Для света оставляли узкую щелку. Тонкий лучик осторожно прощупывал дорогу.

Я спустился на середину канала и начал голосовать. Но машины проезжали мимо, не останавливаясь и не давая сигнала. Кузова были доверху загружены какими-то мешками и ящиками. Мимо меня пронеслось, натужно ревя моторами, полтора десятка полуторок. А потом на трассе наступило затишье.

Ждать пришлось долго. Ноги подкашивались от усталости. Я решил, что больше не сойду с колеи, и воткнул перед собой в снег лыжи и палки. «Пусть давят, — подумал про себя. — Другого выхода успеть к сроку у меня нет!»

Водитель полуторки сбавил скорость и засигналил. Я помахал ему поднятой рукой. Узкая полоса света била в лицо. Но я не уступал дороги.

Машина ткнула радиатором лыжи, и тут же заскрежетали тормоза. Водитель выпрыгнул из кабины с винтовкой. Крикнул, заряжая ее на ходу:

— Уходи с дороги — убью!

Телогрейка скрывала мой лейтенантский кубик на гимнастерке. Впрочем, в темноте его все равно не различить. Я поднял лыжи, забросил их в кузов, а сам сел в кабину. Водитель тут же открыл дверцу и щелкнул затвором:

— Выходи!

— У меня срочное задание! — сказал я как можно спокойнее.

— А у меня приказ никаких пассажиров в пути не брать!

Я знал об этом приказе. Он вышел за подписью начальника Дороги генерала А. М. Шилова, после того как произошло несколько случаев ограбления машин, направлявшихся в Ленинград. Приказ был строжайший: он давал право водителю застрелить любого, кто попытается остановить ночью его машину.

— У меня тоже есть оружие, — не сразу ответил я и показал кобуру. — Но в своих не хочу стрелять! Едем! Все равно из кабины не выйду!

Сзади уже сигналили другие машины. Водитель вскинул винтовку. Несколько секунд мы молча смотрели в глаза друг другу. Выстрели он сейчас — ничего ему за это не будет…

Водитель выругался, снова щелкнул затвором, делая вид, что собирается стрелять. Затем прислонил винтовку к подножке и схватил меня за рукав телогрейки. Я изо всех сил уперся в кабине.

— Да что ты с ним возишься! — предложил кто-то из подбежавших водителей. — Сдай его в комендатуру! Там разберутся!

— Точно! — обрадовался неожиданному выходу из положения мой соперник. — Довезу до Кобоны и сдам!

У меня отлегло на сердце. От Кобоны до Вагановского спуска 30 километров по знакомому ладожскому льду. Сам размечал и прокладывал эту трассу!

Водитель сел за руль, пристроив винтовку у своей дверцы, и сразу нажал на полный газ.

Понемногу я освоился в кабине. Развязал вещмешок, достал из него фляжку с остатками водки.

— Выпей за знакомство! — миролюбиво предложил я водителю.

Он наотрез мотнул головой, не глядя в мою сторону:

— За рулем не пью!

Я в одиночку сделал последний глоток, расстегнул телогрейку — так, чтобы шоферу был виден кубик на гимнастерке. Пусть убедится, что я не грабитель и не лазутчик, а младший лейтенант. И с этой мыслью внезапно заснул.

Светало, когда я проснулся. Кончилась самая длинная в году ночь. Сегодня, 23 декабря, день прибавится на минуту… Машина стояла перед выездом на Ладожское озеро. Водителя в кабине не было. «Неужели и вправду пошел в комендатуру? — тревожно мелькнуло в голове. — Уйдет много времени на проверку…»

Это опасение, к счастью, не сбылось. Водитель вскоре вернулся с путевым листом в руке. Пока я спал, вся его колонна успела позавтракать в Кобоне и заправиться горючим.

От проверки в комендатуре меня избавил офицерский кубик на гимнастерке. Посовещавшись со своими товарищами, водитель не стал меня будить. Начальник колонны разрешил оставить в кабине:

— Раз так спокойно спит человек, значит, не враг! Водитель дружески улыбнулся мне, садясь в машину.

— Где вас высаживать? — спросил перед тем, как нажать на стартер.

— На Вагановском спуске, — ответил я и взглянул на часы. До полудня оставалось еще три часа. Вот удивится комбат, если я явлюсь раньше срока!

Потепление на Ладоге продолжалось. Снег, который два дня назад завалил Дорогу, потемнел и осел. В автомобильных колеях проступала вода.

Мы ехали по трассе в беспрерывном потоке транспорта. За девять километров до западного берега возник затор. Здесь по фарватеру проходила широкая трещина, машины переезжали через нее по деревянным мосткам. К тому же по озеру началась очередная подвижка льда. Бревна и доски на мостках пораскидало. Солдаты-дорожники сколачивали временные настилы.

С обеих сторон трещины быстро скапливался транспорт. Заметив это, гитлеровцы обстреляли девятый километр из дальнобойных орудий. Снаряды кромсали лед вокруг машин. Прямых попаданий не было, но, судя по тому, как забегали санитары с носилками, кое-кого задело осколками.

Обстрел вскоре прекратился, а движение по льду не возобновлялось. Я понял, что лучше мне перебраться через трещину пешком, и стал прощаться с водителем. Он сам очень переживал, что впустую терял время. Но развернуться и выехать из колонны было уже нельзя.

С лыжами на плече я обходил стоявшие машины, когда со стороны Шлиссельбурга донесся звенящий гул. «Мессершмитты»! Они прошли трассу поперек. Потом, зайдя сзади, густо побросали бомбы. Лед от взрывов колыхался, словно живой. Из воронок выхлестывала желтая вода.

Спрятаться на льду негде — разве что под ближайшую машину. Но и это опасно. Разорвись бомба поблизости — уйдешь вместе с машиной на дно. Мешки с мукой в кузове могли все же спасти от пуль. Сколько раз водители привозили в Ленинград вместе с мукой эти свинцовые довески!..

«Мессершмитты» расстреливали скопление машин с бреющего полета. В перерывах между заходами я делал перебежки. Пули поднимали ледяные фонтаны. Рядом со мной убило офицера и ранило несколько солдат.

С берега стреляли наши зенитки, но до девятого километра им не достать. На льду же здесь их нельзя было еще поставить — орудия проваливались в воду после выстрела.

Добравшись до трещины, я увидел на другой ее стороне знакомых дорожников. Новый мосток возводили солдаты нашего 88-го батальона. Узнал среди них и своих старичков плотников, которых по слабости здоровья нельзя было брать с собой в лыжный поход. Они не прекращали работы под огнем. Несколько неподвижных тел лежало рядом с досками. Тут же валялись топоры…

Ближе всех ко мне из работавших находился Михайлов. Он был чуть ли не вдвое старше меня. Во взводе его почтительно называли дядей Васей. Родом Михайлов был из-под Архангельска, где ставил избы, рубил баржи, чинил деревянные церкви. Он и в армию пришел со своим топором, берег его пуще винтовки — даже спать ложился с ним.

Рядом с дядей Васей махал топором Алексей Кирдяпкин. Он один во всем взводе ходил в ботинках. Сапоги не мог носить из-за вывернутой ступни правой ноги. Алексей сильно хромал и был негоден для строевой. До войны он работал маляром в Парголове.

Я окликнул солдат, попросил перекинуть через трещину доску. Узнав меня, они тут же выполнили мою просьбу.

Лед разошелся на фарватере метров на пять. В расколине было видно, как течение уносило ладожскую воду в Неву. Через сутки эту воду будут вычерпывать из прорубей в Ленинграде, хотя почти половину пути река будет течь одним берегом в плену. Фашисты вышли к Неве от истока у Шлиссельбурга до Ивановских порогов.

Я быстро перебросил лыжи и палки на другую сторону трещины и сам перебрался туда по доске. Но едва ступил с нее на лед, тут же залег. Воду вокруг вспороли пулеметные очереди «мессершмиттов».

Это была последняя вражеская атака. Нельзя было поднять головы. Когда я смог наконец встать, на льду увидел еще несколько убитых солдат. Среди них был и плотник Михайлов…

До Вагановского спуска я добрался на полуторке из своего батальона. Со сроком все-таки немного опоздал. Комбат А. П. Бриков выслушал мое донесение около часу дня. Он ни разу меня не перебивал. Лишь когда я кончил свой рассказ, устало сказал:

— Отдыхай, Иван, до утра! А потом пойдешь к солдатам на 9-й километр.

— Как вы узнаете друг друга? — хрипло спросил майор с землистым от бессонницы лицом. — Все чумазые как черти!

— Да по шапке, товарищ майор! — невозмутимо ответил Миша Ляпкало, комсорг роты. — У меня она на лоб надвинута, у Васи Сердюка — на затылок, у Саши Бойкина — набекрень. Максим Твердохлеб шапку завязывает, а Семен Матека нет. Он у нас командир. Что хочет, то и делает!

— Отчистить друг друга снегом! — приказал майор. — Иначе не выпущу с базы. Через три часа Новый год!

Мы делали второй рейс за смену, последний в 1941 году.

В Кобоне в мою полуторку аккуратно уложили большие продолговатые ящики. Значит, не мука, не консервы, не боеприпасы. Муку возили в мешках, а консервы и боеприпасы — в тяжелых упаковках.

— Что в ящиках? — не утерпел Саша Бойкин. Майор осветил фонариком каждого из нас. Убедившись, что мы «отчистили» лица, строго сказал:

— Вы повезете спецгруз особого назначения! — И высветил надпись, сделанную углем на одном из ящиков: «Подарок ленинградским детям из Грузии!» Потом снова сурово добавил: — В Ленинград. Прямым рейсом. И чтоб не трясти!

Мы козырнули и разошлись по машинам.

Как командир звена я поехал последним — страховал ребят на случай поломки. В свете фар было видно, как перебегала дорогу поземка. Ветер гнал ее на юг, к Шлиссельбургу, откуда фашисты обстреливали трассу. Обстрел велся с немецкой аккуратностью — в 9.00, 12.00 и 16.00. По ночам обстреливали редко.

Ночью ехать безопасней. Лишь бы только не замела пурга. Тогда придется опять по очереди пробивать переметы. Они чередовались со скользким чистым льдом. Разгону на таком льду не дашь, а как только передок уткнется в снег, тут же начинают буксовать задние колеса. По нескольку раз даешь назад, потом вперед, назад — вперед. Так и пробивали дорогу.

В пургу не езда, а мучение: нельзя съехать с колеи даже на метр. Но сегодня дорога хорошо раскатана, и поземка не задерживается на льду. Ребята впереди далеко растянулись по трассе.

Навстречу один за другим бежали огни. Машины шли с зажженными фарами, как на Невском в мирные дни. На Ладоге шоферам отменили светомаскировку. Полуторки неслись на предельной скорости. Каждый рейс спасал от голодной смерти тысячи жизней в Ленинграде.

С обочины мне посветила снежная баба. Она здесь за регулировщицу — трудно девчонкам выдержать ночь на ледяном ветру. Фонарь, вмороженный в бабу, светил пучком красного света, будто чья-то погубленная душа предупреждала об опасности: воронка! Встречная машина попала в нее передними колесами. Из-подо льда торчал лишь закинутый к небу кузов. Бомба сброшена на трассу недавно, вода в воронке не успела еще замерзнуть.

Я притормозил объезжая. На заднем борту разглядел номер 13–13. Точно такой же был на моей самой первой полуторке…

Курсы шоферов я окончил в Одессе. Сдал экзамен с отличием, а права не получил. Не разрешалось по возрасту. Почти года не хватало до восемнадцати. Пришлось возвращаться в свою Дубровку. В дубровском колхозе тогда не было машин. Устроился шофером в соседнем селе, в семи километрах. Но полуторку дали такую, что не было в ней ни единого болтика живого. Без передка, без стекол, задний мост и мотор негодные, баллоны проколоты.

— Семен! — сочувствовала мне бабка Дуня. — Неужто эта железяка будет двигаться и зароблять деньги в колхозе?

Машину я собрал за два месяца. Стал специалистом, пока делал ремонт. Кое-какие детали снял с другой, негодной техники в колхозе, а резину завулканизировал в районном центре.

Но опорный подшипник и втулку для заднего моста пришлось отливать самому — из бронзы. Выручил разбитый колокол, лежавший у церкви. Я отколол от него кусок и расплавил в кузне. А формочки для подшипника и втулки смастерил по чертежам из учебника по автоделу.

В первый же выезд по селу подшипники и втулка у меня сгорели. Бронза легко плавилась, нагреваясь от трения. Машина встала как раз напротив хаты бабки Дуни.

— Антихрист! — крестила она меня. — Это тебе наказание за колокол!

Потом догадался полудить бронзу оловом, и полуторка пошла.

Номер мне выдали 13–13. Бабка Дуня крестилась каждый раз, когда я проезжал мимо ее двора:

— Смотри, Семен! Провалишься в преисподнюю!

Втулка больше не подвела до самого призыва в армию. А вот на Ладоге довелось провалиться. В первый же день работы на «Дороге жизни».

Отобрали нас десять водителей и зачитали приказ о поездке на другой берег. К нам подошли дорожники-рейсовики, которые уже ходили по трассе с подводами. Объяснили маршрут, рассказали, где опасные места. Предупредили о трещине на 9-м километре. Она была заделана досками, вмороженными в лед. Но и на других участках лед был еще ненадежный.

На ту сторону Ладоги доехали только четыре машины. Обратно вернулось две — Кравченко и моя. В кузов грузили по шесть мешков муки, больше не выдерживал лед.

На обратном пути мы с Кравченко потеряли след. Заехали на какой-то островок. Как потом выяснилось — Малый Зеленец. Сделали факел из бензина и вскипятили на нем в ведре воду. Бросили в ведро немного муки. Соли не было, но мы рады были и этой пресной баланде. Попробовали еще мерзлых ягод с низкорослой рябинки, росшей среди камней. Как только она здесь уживалась с ветрами и морозом!

Ведро с остатками баланды Кравченко прицепил под кузов своей машины, и мы поехали с Зеленца наугад к западному берегу. Но в пути слишком уклонились к северу. А там совсем не было льда.

Нас предупредил об опасности летчик «кукурузника». Он низко пролетел над машинами и, высунувшись почти по пояс, скрестил руки на груди. Мы поняли, что впереди дороги нет.

Затормозить на гладком льду трудно. Машины долго несло вперед даже с вывороченными колесами. Остановились вовремя, перед нами уже была видна темная вода. Она не замерзала вплоть до Осиновецкого маяка. Сориентировались по маяку и повернули назад, стараясь ехать по-над берегом. Лед под колесами гнулся, мотор работал на предельных оборотах. Проехав так километров пять, увидели свой собственный след и по нему выехали на берег. Груз сдали в Осиновце, а заночевали в лесу возле деревни Ваганово.

В полночь нас разбудил старшина, приказал срочно переправить лыжников на другой берег. В каждый кузов село по шесть человек с автоматами и двумя минометами. Машина Кравченко утонула на 9-м километре. Люди спаслись, но ушла на дно наша недоеденная баланда. Другой еды у нас не было за весь день.

Я проехал еще километра четыре и наскочил на трещину. Скорость была небольшая. Передние колеса проскочили, а задние оборвались. Машина, сев кузовом на лед, стала медленно спускаться в воду.

Солдаты в кузове спали. Я разбудил их. Они спросонья ничего не понимали. Успели все же сбросить автоматы и лыжи на лед и выскочить за борт. А минометы так и остались в кузове.

Мне не очень повезло. Когда собрался прыгнуть с подножки, машина вдруг накренилась на другой бок, оборвала кусок льда и ушла в образовавшуюся полынью. Я соскользнул в воду, но оторванный кусок льда вытолкнул меня на поверхность. Оказался на льдине посередине полыньи. Солдаты бросили мне связанные лыжи, подтянули льдину к твердой кромке. Я ползком перебрался к ним. Промокшие ватные брюки и валенки сразу заледенели. Ноги едва гнулись, но я все же пошел обратно на берег. Куда мне было деваться без машины?

Под утро добрался до батальонной землянки. Командир части едва меня узнал: с головы до ног я был весь закован в ледяную кору. Молча смотрел он на меня, пока я не доложил о потере машины.

— Черт бы тебя побрал! — выругался по-доброму. — Я уж подумал, что свихнулся от недосыпа! Принял тебя за Деда Мороза. Ты что, с ладожского дна выплыл?

…А теперь из Ладоги выплыл целый город — с ремонтными мастерскими, стоянками для машин, диспетчерской службой, медицинскими и обогревательными пунктами. В свете фар казалось, будто поднялся из-подо льда сказочный град Китеж. И вправду вдоль трассы раскинулся город-призрак, город-невидимка. Люди жили здесь в брезентовых палатках и снежных домиках, облитых для прочности водой.

Для шоферов же жильем служила машина. Мы приспособили нашу полуторку и под кухню и под печку. Портянки и валенки хорошо просыхали под капотом, на растяжках, которыми крепится радиатор.

В перерывах между рейсами, если не было ремонта, старались усовершенствовать машины. Я придумал, как утеплить кабину. Проделал в ней люк напротив коллектора, и вентилятор от радиатора погнал в кабину нагретый воздух. От тепла даже стекла перестали мерзнуть, но труднее стало бороться со сном.

Спали мы урывками, положив голову на руль. Спишь — и все время начеку. Стоит только услышать команду — тут же нажимаешь на стартер. А потом урвешь еще десяток-другой минут где-нибудь на погрузке или разгрузке.

Каждый боролся со сном как мог. Миша Ляпкало подвешивал за головой котелок, который стучал в дороге по стенке, как погремушка. Саша Бойкин распевал во всю мочь песни. Вася Сердюк выдергивал из ноздрей волоски. А я старался вспоминать свою Дубровку. Сегодня, под Новый год, особенно не хотелось думать о войне.

Живо представилась бревенчатая школа и учитель истории по прозвищу Гайдамак.

— Как же так, Семен! — распекает он меня. — Не знаешь путь из варяг в греки?

А я смотрю, как стучится в закрытое окно цветущая яблоневая ветка. Пчела, нагруженная нектаром, никак не может с нее взлететь.

— Смотри сюда! — тычет указкой в карту Гайдамак. — Путь из варяг в греки проходил через Ладогу. В древности ее называли Нево-озером, потому что из нее вытекает река Нева. Здесь, у истока реки, есть островок Ореховый. Славяне еще в XIV веке построили на острове крепость Орешек…

Теперь я знал дорогу потрудней, чем путь из варяг в греки. Не расписные ладьи с заморскими товарами, а крапленые свинцом полуторки с продовольствием и боеприпасами бороздили ладожский простор. Десятки машин вмерзли в лед, закинув к небу кузов или радиатор. Застряли в воронках и трещинах. А сколько навсегда ушло под шаткий ладожский лед!

Знал я и крепость Орешек. Ее удерживали моряки, не давая фашистам ступить на Ладогу.

Сладко накатывался сон. Почувствовав, что уже не выдержу его натиска, остановил машину. Вылез из кабины, приложил горсть снега к глазам. Острыми льдинками кольнуло, разбудило мозг. Проверил переднюю рессору. Она ослабла на ухабах, я подкладывал под нее старую покрышку. Покрышка чуть сползла, покрепче подтянул ее к буферу. Левую ногу свело от холода — память об ожоге, который я получил в начале декабря. Тогда наше звено работало на дальних перевозках по маршруту Вагановский спуск — Кобона — Новая Ладога — станция Заборье. Расстояние в один конец 308 километров. Ехать приходилось по глухим, необжитым местам почти без остановок. Останавливались лишь, чтобы заправиться горючим. Его брали из бензовоза.

Не было ни шлангов, ни воронок. Заправлялись в спешке. Бензин заливался прямо из ведра, а ведро ставилось на колено. Не все горючее попадало в горловину бензобака. Я не заметил однажды, как бензин выплеснулся мне на ногу.

Одет я был тепло. Бензин пропитал брезентовые брюки, а затем ватные и нижнее белье. Попав на кожу, Он уже не мог испариться.

На станции Заборье нас загрузили мукой, и мы тут Же отправились в обратный путь. Вскоре я почувствовал резкую боль от бедра до ступни. А когда подъезжал к Вагановскому спуску, левую ногу совсем свело. Ее нельзя было ни согнуть, ни разогнуть. Пришлось нажимать на педаль сцепления правой ногой.

Сразу после разгрузки приехал в санчасть своего батальона. С ноги уже нельзя было снять одежду. Врач разрезал ее до самого верха. Нога оказалась в волдырях. Они уже прорвались. Бензин глубоко проник под кожу. Врач отругал меня за неосторожность и поставил диагноз — ожог первой степени.

Ногу промыли, смазали мазью, перевязали бинтами. А потом меня уложили в постель. Врач запретил ходить две недели.

Но утром я сбежал из санчасти, увидев из окна свою машину. На ней как раз вернулся из рейса Миша Ляпкало. Комсорг роты часто работал вместо заболевших или обессилевших от бессонницы водителей.

Мы с ним большие друзья. Умеет Миша и развеселить, и поддержать человека, если с ним случится беда. Но тут, увидев, как я, хромая, бегу к своей полуторке, закричал:

— Ты что, сдурел, Сеня! Отрежут тебе ногу!

Я молча вытянул его из кабины. А когда прочно уселся за рулем, сказал:

— Вот видишь, Миша, у меня больше силы, чем у тебя!

Он обиделся:

— Не могу же я драться с инвалидом! К тому же проведать тебя заехал!

…Три дня я не показывался в своем подразделении — все время был в разъездах. Старался попасть в рейс подальше, чтобы не скоро возвращаться. Однажды на озере встретился со своим комсоргом. Узнал от Миши, что врач грозился посадить меня на гауптвахту. Командир роты Соболь оправдывался в санчасти: «Я его не уловлю! Знаю, что работает, а где — не разыскать!»

На четвертый день я зашел на эвакопункт в Кобоне. Там мне сделали перевязку. Боль поутихла, но кожу сильно стянуло. Тормозил и включал сцепление правой ногой.

Через неделю я все же попался врачу на глаза.

— А ну заходи! — сказал грозно.

— Теперь я вас не боюсь! — попробовал я отшутиться. Но он взял меня за рукав и затащил в санчасть.

Осмотрел ногу.

— Тебе повезло, хлопец! Могла быть гангрена! Но держать в санчасти меня не стал.

Теперь левая нога поджила. Я уже жму ею вовсю на педаль сцепления. Но стоит побыть немного на морозе — и боль возвращается…

Эта минутная остановка отвлекла от сна. Я снова сел за руль и, чтобы не уснуть, вернулся к Гайдамаку. Вспомнил, как наш учитель провалился в колодец. Случилось это поздно вечером после его перепалки на колхозном собрании с Пантелеймоном Чмыхом. Гайдамак поспорил с ним из-за ремонта нефтяного двигателя НД-30. Пантелеймон завел двигатель в отсутствие механика, уехавшего в районный центр. Чмых не знал, как остановить двигатель, и боялся к нему подойти. НД-30 чихал и плевался нефтью. На его рев сбежались все дубровские мальчишки. Пантелеймон лежал в канаве, покрикивая на нас: «Тикайте отсюда! Сейчас взорвется!»

Было мне тогда лет четырнадцать, но я уже немного разбирался в моторе. Почитывал тайком от своего дядьки-шофера его учебник по автоделу. Знающих, как остановить НД-30, не было, и я предложил сломать насос, который подавал горючее. Чмых так и сделал. А на колхозном собрании Гайдамак потребовал взыскать с него за ремонт.

Чмыху уже попадало от жены за увлечение техникой. Он построил ветряк на крыше, когда в Дубровке сгорела мельница. Несколько дней ветряк обмолачивал зерно. Жена Пантелеймона даже стала брать мзду с соседей. Но как-то ночью ветряк сорвался с тормоза и так размахался крыльями, что чуть не унес хату в небо. И тогда Чмых поклялся жене, что перестанет изобретать и будет изготовлять только прялки, которыми был знаменит на всю округу. Запуск НД-30 жена сочла бы за нарушение клятвы. Так что на собрании Пантелеймон стоял насмерть, понимая, что плата за ремонт насоса выдала бы его. Гайдамак тоже не хотел отступать и требовал обязательно наказать виновного за халатное отношение к колхозной собственности. Собрание закончилось поздно, а вопрос о ремонте так и не был решен. Гайдамак был этим очень огорчен. Он продолжал спорить на улице и впотьмах не заметил, как ступил ногой… в колодец.

К счастью, там было полтора метра воды.

Исчезновение главного обвинителя первым заметил Пантелеймон. Пострадавший был вытащен журавлем. Это примирило спорщиков. Гайдамак угостил спасителя горилкой у себя дома, а на следующий день сам пришел к нему в гости. Но против ответной чарки выступила жена. Она напомнила Пантелеймону об ульях. Пчелы роились и вот-вот могли улететь. Гайдамак вызвался помочь перенести ульи в другой конец сада.

Пчелы грозно гудели, просясь наружу. Летки ульев были закрыты дощечками. Чмых, растроганный участием гостя, предложил ему завести пчел. Пообещал подобрать улей и пересадить туда молодой рой. Гайдамак благодарил, но колебался: стоит ли браться за такое хлопотное и опасное дело. Его сомнения еще больше раззадорили Пантелеймона. Он перечислил все болезни, которые знал, уверяя, что от любой из них излечивает пчелиный укус.

Чмых взялся за улей с одной стороны, Гайдамак — с другой. Тут над ними низко пролетел скворец и склевал на лету огромного паука, притаившегося на узорчатой паутине между цветущими яблоневыми ветками. Пантелеймон засмотрелся и незаметно для себя сдвинул дощечку, прикрывавшую леток. Пчелы, выбравшись из улья, нашли удобную лазейку в его брюках. И вскоре на Чмыха стал переползать весь молодой рой.

Гайдамак не сразу понял, почему его радушный друг вдруг бросился к кустам и с криком стал стаскивать с себя штаны. Вжиг! вжиг! — ошалело вылетали из них пчелы…

…Вжиг! вжиг! — послышалось сквозь вой мотора наяву. Впереди брызнули льдинки, появились трещины на боковом стекле кабины. Я открыл дверцу. Два «мессершмитта» прошли в сторону Шлиссельбурга. Обстреляли, должно быть, просто так, на всякий случай. Нет! Возвращаются! Опять заходят сзади!

Где укрыться от самолетов на Ладоге? Здесь не зароешься в землю, не бросишься в кювет, не спрячешься за дерево или камень. Некоторые водители залезали во время налетов под кузов. Мешки с мукой спасали от пуль. Но если рядом взрывалась бомба, шофер проваливался вместе с машиной под лед.

В моем звене была выработана иная тактика. Ни один из водителей не останавливался на трассе во время налета. В движущуюся цель труднее попасть.

Я прибавил газ. «Выручай, голубушка!» — мысленно сказал своей полуторке.

Почувствовав, что «мессершмитты» меня догоняют, резко крутанул руль в сторону. Машина выскочила за снежный бруствер. Самолеты пронеслись на бреющем вдоль трассы. Я спрыгнул на лед, осмотрел кузов. Пули расщепили задний борт. Один ящик упал, из него выпали мандарины, раскатились по льду, как золотые новогодние шарики…

Я собрал их, забросил ящик в кузов. Снова выехал на дорогу. Злость меня взяла на фашистов! Нет, думаю, будут мандарины у ленинградских ребят!

Вспомнился мне исхудалый мальчишка лет десяти. Месяц назад видел его в полуподвале на Невском и не забуду никогда. Там для шоферов устроили столовую, где можно было наспех перекусить, пока разгружались машины. Каждому выдавали по черпаку похлебки и по тоненькой дольке хлеба.

Сев за стол, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Смотрел на меня мальчишка в не по-зимнему легкой, обтрепанной курточке. Сидел, привалившись к стене, недалеко от входа.

Мерзло скрипела дверь, люди входили и выходили, а мальчишка, не отрываясь, смотрел на меня. Я позвал его, он не двинулся с места. «Стесняется!» — решил я и перевернул на столе свою шапку. Каждый из сидевших рядом шоферов отщипнул от своего мизерного пайка кусочек хлеба и молча положил в нее.

Я взял шапку и подошел к мальчишке. Но он сидел в той же позе, прислонившись спиной к стене. Я взял его за руку, чтобы высыпать в ладошку хлеб, и тогда только понял, что он мертв. Запах еды притянул его в шоферский полуподвал, но голод не оставил больше сил…

Я гнал машину на предельной скорости — лишь бы проскочить 9-й километр! Вдруг в глаза ударил яркий сноп света. Снова «мессершмитты»! Фашистские летчики включили на полную мощность свою подсветку и спустились почти до самого льда. Шли навстречу, как бы на таран, чтобы расстрелять машину наверняка. А мне уже некуда свернуть. Услышал, как загрохотало по кабине, и от напряжения на какой-то миг потерял сознание.

Когда очнулся, машина моя стояла. Мотор заглох, на ветровом стекле две пробоины. Расстояние между ними такое, что голова не уместится. А сам я цел — лишь поранило осколками стекла руки. Они оставались на руле.

Вылез из кабины. Капот и радиатор — как решето. Пробиты передние шины. Задний борт раскрыт. Из кузова выпало несколько ящиков с мандаринами.

А метрах в ста от моей полуторки — «мессершмитт» на льду. Фашистские летчики слишком увлеклись охотой за мной, не заметили зенитную установку, замаскированную в торосах у 9-го километра.

К сбитому «мессеру» бежали люди. Но у меня не было сил сдвинуться с места. Сел на подножку и стал дожидаться ребят из своего звена. Никто из них не думал, что я жив. Когда поняли, что пострадала только машина, Саша Бойкин вдруг рассмеялся:

— Семен! Ты же вылитый Дед Мороз!

Я машинально потрогал подбородок. Щетина моя на ветру заиндевела. Вспомнился командир части, которому я докладывал о потере своей первой машины. Значит, не случайно остался жив. Нельзя же в самом деле убить Деда Мороза!

Раньше больше всего на свете я боялась воды. Когда нас отправляли на Ладогу, я подумала: «Пусть лучше меня на суше убьет, разорвет бомбой на куски! Но только не смерть под водой». Смешно теперь вспоминать: боялась, что там меня съедят рыбы.

По дороге к озеру нашу полуторку «сопровождал» вражеский самолет. Ехала я в кузове вместе с подругами-медиками.

— Ну, стреляй, фашист! — грозила летчику Наташа Герасимова, совсем еще девчонка, маленькая, смешливая. — Видишь: я еду на льду работать! Не боимся мы тебя! Чего не стреляешь? Стреляй!

И храбро тыкала себя варежкой в грудь.

Когда мы проехали деревню Ваганово и стали спускаться к Ладоге, фашистский летчик отстал. Видно, решил, что дальше нам ехать некуда. Земля на берегу была вся усыпана снегом, а впереди — черный, как пропасть, лед.

Но у самого берега были вморожены колышки. Летчику они, конечно, не видны, а шоферу показывали, где спуск на озеро. Знаменитый теперь Вагановский спуск. С него трасса отсчитывала свои студеные километры. Как съехала я в ноябре на лед, так с тех пор до весны больше не вступала на берег. Высадили меня у 9-го километра от Вагановского спуска, а подруг повезли дальше. Им предстояло обосноваться на других участках.

Ступила я на лед. Он как полированный. Что ни шаг — дзинь, дзинь! Тренькает под ногами. А вокруг — ничего. Чистое поле! Как же я жить тут буду?

Пришлось начинать с укрощения палатки. Она никак не хотела стоять на льду. Заваливалась то на один, то на другой бок, накрывая меня грудой брезента. И бойцы-санитары ничего не могли сделать. Попробовала печку затопить, чтобы хоть чуточку согреться, — лед начал таять! Я даже всплакнула. Накричала в сердцах на санитаров и пошла за помощью к дорожникам. Они вмораживали балки в лед, готовили мостик через трещину.

Пожилой солдат увидел, что я в слезах, подошел.

— Кто тебя обидел, сестричка?

— Да никто, — говорю. — Палатку не можем никак поставить, ветром сдувает!

— А ты, дочка, вели своим молодцам посередке палатки дыру пробить.

— Во льду?

— Лед сейчас молодой, не крошится. В дыру поставь мачту и залей ее горячей водой. А полы палатки вморозь, тогда ветром не сорвет.

— А печка? Лед от нее тает!

— Под печку подложи пока что хвою. А потом достань кирпичи.

Тут лед закачался, и я почувствовала себя как на палубе. Когда волнение улеглось, недалеко от нас появилась еще одна трещина. Из нее выперло льдину.

— Это Нева балует! — пояснил пожилой солдат. — Воду из Ладоги берет! Да ты не бойся, дочка! Будет у тебя все ладненько!

Жаль, ничем не успела я отблагодарить этого человека. Вскоре во время налета «мессершмиттов» он погиб. От его товарищей по строительной роте узнала, что фамилия его Михайлов. На всю жизнь мне осталось от него ласковое словечко «ладненько». Раненые улыбались, когда слышали его от меня.

Так на 9-м километре ледовой трассы возник медицинский обогревательный пункт.

Палатка была большая, человек сто могло уместиться, а печка маленькая. Сколько ее ни топи, в палатке все равно холодина. А ведь мне надо было раздевать раненых, растирать обмороженных, приводить в чувство вытащенных из воды. Упросила шоферов привезти пустую бочку из-под бензина. Один из санитаров, старшина Петр Кононов, обложил бочку снаружи и изнутри кирпичом и дверцу сделал. Сверху мы поставили бак. В нем всегда кипятилась вода.

Какой-то шофер привез нам с берега дверь — настоящую, дубовую. Когда мы ее примастерили, совсем по-другому зажили! Я могла уже работать в одной гимнастерке.

Всякое довелось мне повидать на Ладоге. Знаю, как страшно на льду во время бомбежки или артобстрела. Бомбы вонзаются в лед — и высоко в небо вместе с осколками взлетают ледяные брызги. Лед встряхивает. Он колышется под тобой, и ты видишь, как трещины змеями разбегаются от воронки. А потом на льду выступает желтая ладожская вода. В этот момент кажется, что все здесь против человека: и открытый воздух, и ненадежный предательский лед. Но нет ничего страшнее ладожской стужи.

Вскоре после того, как мы установили палатку, подъехал санный обоз. Я обрадовалась: наконец-то люди с Большой земли! Выскочила наружу. Лошади тихо шли друг за другом, а в санях на мешках с мукой неподвижно сидели возчики. Я окликнула их. Лошади сразу остановились. Но люди не шелохнулись. Никто из них больше не слез с облучка. Обоз заблудился на Ладоге, и возчики заледенели насмерть на морозе. Но хлеб в голодающий Ленинград они довезли. Это тоже были солдаты, хотя и в гражданской одежде…

К смерти не привыкаешь даже тогда, когда она каждый день на твоих глазах. С тем большим жаром заботились мы о тех, кому нужна была помощь. А таких порой бывало по двести-триста человек в сутки. Тут уж некогда думать, что тебя могут съесть рыбы. Надо спасать попавших в беду людей, возвращать их к жизни.

Обстрелы и бомбежки стали для нас обычным делом. Под огнем приходилось особенно много работать. Мы осматривали поврежденные машины, делали перевязки раненым прямо на месте. В серьезных случаях пострадавших доставляли в нашу палатку. Носить раненых нам помогали водители, регулировщики, связисты, зенитчики. И старожилы, и новички трассы хорошо знали путь к ледовому лазарету.

Круглые сутки у нас в палатке топилась печурка, на которой стоял чайник с кипятком. И всегда к нам заходили продрогшие, изнуренные люди. Им часто приходилось отдавать последний сухарь.

Но у нас не любили подолгу задерживаться. Палатка стояла на бойком месте, имевшем худую репутацию из-за постоянных трещин на льду и частых налетов врага.

Однажды привезли в палатку красноармейца Яковлева. Его ранило в левую руку во время налета «мессершмиттов» на 9-м километре. Это был уже пожилой человек, но он ни минуты не мог побыть без дела.

После перевязки Яковлев отказался лежать на койке — стал помогать мне ухаживать за ранеными. Наливал здоровой рукой кипяченую воду в кружки и разносил их вместе с лекарством. Ночью вызвался подежурить у печки. Разбудил меня лишь однажды, когда один из раненых в бреду принял его за фашиста и переполошил всех в палатке.

Утром Яковлев, весело козырнув, отрапортовал:

— Шестьдесят суден по три раза вынесены и вымыты! Никаких происшествий не было, если не считать, что меня приняли за лешего. Но к этому мне не привыкать. До войны, признаюсь, я все время жил в лесу!

По профессии Яковлев был лесником. Подкидывая дрова в печку, он рассказывал о деревьях, словно о живых существах:

— Каждое дерево распускается по-своему, сестричка! Осинка скоро, но робко. Высунет из коричневых почек свернутые в кулачок листки и задрожит с перепугу: а вдруг еще рано? А вдруг ночью схватит мороз? Так и будет дрожать до поздней осени, пока ветер не оборвет всю листву.

Я сказала ему, что в детстве слышала, будто осина дрожит потому, что на ней повесился Иуда. С тех пор на могилу предателя ставят осиновый кол.

— Зря дерево обижают! — заступился за осину Яковлев. — Страдает за чужой грех. Оттого осинка и горькая. Ее даже червяк не ест в постройке.

А по мне, все ж лучше, чтобы на могилах фашистов стояли осиновые колья, а не березовые кресты. Предали они людей.

Несколько раз мы вынуждены были менять свою позицию у 9-го километра. Лед вокруг был основательно перемолот, к палатке трудно было подойти. Хлопотное это дело — перетаскивать имущество, разбирать и собирать фундамент «буржуйки», заново вмораживать в лед края палатки. Переездом занимались по ночам, чтобы враг не мог нас обнаружить из Шлиссельбурга.

Однажды на рассвете, когда мы уже устроились на новом месте, фашистские летчики обрушили бомбы в районе нашего прежнего расположения. Три бомбы угодили как раз в темный квадрат на льду, оставленный нашей палаткой. Кое-кто из девчат, издали наблюдавших за бомбежкой и не знавших о нашем переезде, даже всплакнул о нас…

В пургу приходилось подолгу разыскивать людей, сбившихся с трассы. Особенно памятен поиск моряков, которые возвращались с боевого задания. Так мело, что средь бела дня наступала кромешная тьма. Ветер сбивал с ног, швырял на ледяные торосы. Я с тремя бойцами-санитарами совсем выбилась из сил. Хотелось упасть на лед и заснуть. Но только подумала об этом, вдруг вижу: на снегу человек в бушлате! Они! 28 потерявших надежду вернуться моряков! Все они обморожены, несколько человек тяжело ранены. Теперь мне и самой не понять, как нам удалось тогда добраться с ними до палатки!

Утром за моряками приехал грузовик. Прощаясь, каждый из них подошел ко мне и благодарно пожал руку. Тут я почувствовала, какая маленькая у меня ладонь и что она вся в ссадинах и мозолях от носилок.

Как-то вечером в нашу палатку занесли ребенка, завернутого в заледенелое одеяло. Его выловили регулировщицы в полынье у 9-го километра. Машина, в которой он ехал вместе с бабушкой, потерпела аварию. Малыш выскользнул в темноте из ослабевших старческих рук.

Я бережно распеленала ребенка, отогрела у печки. Он был спокоен и улыбался каждому, кто брал его в руки. Словно чувствовал родство со всеми в палатке после ледяной купели в Ладоге.

Мы долго гадали, какое дать малышу имя. Наконец решили назвать его Юрой, а фамилию дали Ладожский. Велика же была наша радость, когда наш «крестник» действительно оказался Юрием. В Кобоне нашлись его родители, которые вместе с бабушкой эвакуировались из Ленинграда.

Не одну пару валенок сносила я за ту блокадную зиму. Снабженцы ругали: на тебя не напасешься! Как промокнешь — пропали валенки. Сушить их было негде и некогда. И варежки быстро снашивались — от носилок. Выручали шоферы. Увидят, что я с голыми руками на морозе, бросали из кабины свои:

— Держи, сестренка! А я найду себе на берегу! И ехали дальше по трассе.

А сколько радости услышать благодарность от спасенного человека! Нет большей награды, чем из глубины души идущие слова:

— Спасибо, сестричка! Век не забуду!

Помогали эти слова, поддерживали. Забывала усталость, горе. В Харькове во время бомбежки погиб муж. Убили фашисты пятилетнюю дочку, свекровь.

А меня здесь, на Ладоге, только ранило в руку да раз контузило. Отлеживалась тут же, в своем ледовом лазарете. Это были, пожалуй, самые мучительные дни. Боялась быть наедине с собой, боялась своих мыслей.

Хорошие у меня помощники-санитары. Петр Кононов, построивший печку, так и остался при ней кашеварить. Родом он с Урала. Ругала его: деля наши скудные пайки, он пытался оставить побольше для меня. Иван Чекушкин — шутник и балагур. С ним легко переносить беду…

…Санитарная сумка тяжелая — более 5 килограммов. В ней фляга со спиртом, вата, бинты, йод, шина, камфара, шприцы, салфетки, индивидуальные пакеты — словом, все, что нужно для оказания первой помощи. А снаружи — красный крест в белом круге. Красный крест — символ милосердия. Но как трудно порой оставаться милосердной!

В ясный морозный день километрах в двух от моей палатки ушел под лед самолет. Летчик спасся на парашюте. Бегу я к нему, сумка по боку хлопает, шуба на мне до пят. Выдохлась, пока добежала. А летчик лежит на льду и в меня из пистолета целит. Фашист! Из последних сил швырнула в него санитарную сумку, выбила из рук пистолет.

— Ты что! — говорю. — Я же тебе помочь хочу!

Летчик шарит по льду (встать не может), ищет пистолет. Но я схватила его первой. «Подлец!» — подумала я. Как мне хотелось его застрелить! Но сдержалась, положила пистолет в карман.

Тут подбегают моряки-зенитчики.

— Это наш! — кричат.

— Нет, мой! — возражаю.

— Он что, к тебе с неба упал? Мы ведь его сбили!

— Не трогайте его! У него перелом ноги! Фашист вглядывается испуганно, недоуменно. Когда я откинула полу своей шубы, чтобы удобнее накладывать шину на его сломанную ногу, летчик увидел юбку, понял, что перед ним женщина, и о чем-то залопотал. Моряк, знавший немецкий, перевел:

— Он никогда не думал, что его, офицера рейха, возьмет в плен русская женщина.

8 Марта моряки-зенитчики, пригласили меня в свой снежный домик среди торосов. Посадили у печки, поздравили с праздником, угостили чаем, капустой и шоколадом. Поблагодарила я их за угощение — и обратно в свою палатку.

Хоть и надежные у меня санитары, а все сердце неспокойно: как там раненые?..

В палатке меня ждал сюрприз — командир 64-го дорожно-эксплуатационного полка, которому мы были приданы, майор Мажаев привез нам всем подарки. Они пришли на фронт от жителей Якутии.

В коробке с подарками лежала записка. «Бей фашистов за моего папу!» — аккуратно написал якутский школьник на тетрадном листке.

И вспомнилось, как недавно шофер, у которого в сильную пургу заглох мотор, привел в мою палатку продрогших детей, эвакуировавшихся из Ленинграда. Я усадила ребят у печки, напоила горячим чаем. Жутко было смотреть на их голодные лица, серьезные, как у старичков.

Шофер замесил из муки лепешку, помял ее в почерневших руках и положил на раскаленную вытяжную трубу. Лепешка тут же вспыхнула, оставив после себя клок сизого дыма.

— Вот так фокус! — удивился шофер. — Упорхнула лепешка, как бабочка! — И в растерянности посмотрел на свои руки. Они были пропитаны машинным маслом и бензином. И хоть жаль было детям пропавшей лепешки, они вдруг оживились, заулыбались. И я, глядя на них, как будто снова встретила свою погибшую дочурку.

Когда шофер починил мотор и пришел за детьми, они кинулись ко мне, упрашивая оставить их в палатке. Видно, давно не видели ни тепла, ни ласки.

Мне и самой хотелось оставить их у себя — хотя бы на полдня! Но разве могла я это сделать? На койках метались раненые, в любую минуту мог начаться вражеский обстрел или налет. А дети держатся за меня, не отпускают. И никакие уговоры не помогли. Пришлось вместе с ними залезть в кузов: укрыть их, как цыплят, своим полушубком. Так и ехала в кузове до Кобоны. В дороге запомнилось, как ветер сорвал со снежной бабы зажженный фонарь и погнал его к Шлиссельбургу — огоньком моей ненависти к фашистам.

С Днем 8 Марта меня поздравил также Коля Мамочкин — юнга, которого я выхаживала накануне Нового года. Его принесли в палатку моряки-зенитчики. Колю ранило на льду во время бомбежки, да вдобавок еще и утянуло в воронку. Он был в тяжелом состоянии. У него одновременно началось воспаление среднего уха и воспаление легких. А потом наступило общее заражение крови.

Коля бредил, звал к себе мать, когда к палатке подъехала санитарная машина. Она должна была забрать раненых на берег.

— Безнадежен! — сказал про него врач. Я упросила оставить Мамочкина у себя.

— Только не уходите от меня! — просил юнга в минуты просветления. Санитары мои плакали, глядя на его страдания, но ничем помочь не могли. Все мы так хотели, чтобы он выжил!

Я делала инъекции спирта, лечила его красным стрептоцидом. Ни один врач не поверит, что этим можно остановить заражение крови.

И вдруг свершилось чудо: Коля Мамочкин стал поправляться. Мы это поняли, когда он вдруг спросил: «Какое сегодня число?» — «31 декабря», — ответила я. Наш пациент заулыбался: «Завтра мой день рождения!» Он родился как раз на Новый год. В палатке у 9-го километра ему исполнилось 18 лет.

Я подарила Коле две игрушки с новогодней елки — повара и собачку. Он радовался им, как ребенок. А Иван Чекушкин подсмеивался над ним: «Теперь, юнга, вас стало трое на одной койке: ты, повар и собака! Но обед ты все равно будешь получать на одного!»

Юнга в ответ дразнил его: «Караул! Щеки нос задавили!» Он подшучивал над Иваном, показывая, какое у него скуластое лицо.

Мамочкин плакал, расставаясь с нами. Обещал мне писать отовсюду. И вот я получила от него письмо:

«…Помните, какое было первое утро нового, 1942 года! За окном тихо-тихо. Не слышно ни одного выстрела — ни с нашей, ни с их стороны! Словно никогда и не было войны».

А я что-то и не припомню, чтобы такой день когда-то был. И даже не верилось, что когда-нибудь такой день настанет.

Однажды в палатку зашел посыльный от руководства ледовой дороги: «Комиссар вызывает!» У меня все похолодело внутри. Накануне у нас с комиссаром Иосифом Васильевичем Шикиным инцидент вышел. Распекал он раненого шофера, которого только что доставили в палатку санитары, а я при всех сказала: «Не приставайте к раненым! Им спокойствие нужно».

Шофер, как потом выяснилось, во время вражеского налета оказался виновником затора у моста через трещину. Но я тогда этого не знала.

Вошла я к комиссару ни жива ни мертва.

— Ольга Николаевна! — обратился ко мне И. В. Шикин. — Я пригласил вас, чтобы спросить: почему вы не вступаете в партию?

Я растерялась. По имени-отчеству меня здесь, на трассе, никто и не звал. Слишком маленькой считали и по возрасту и по росту. А насчет вступления в партию и подумать боялась.

— Я мало что сделала. Не заслужила еще, — ответила комиссару.

Шикин нахмурился.

— Вы знаете, сколько человек получили от вас помощь?

— Нет, не считала. Некогда считать, Иосиф Васильевич.

Тут он показал мне лист, вырванный из школьной тетради.

Я вспомнила, что Петр Кононов делал на нем какие-то записи.

Комиссар протянул мне этот листок. Я сразу узнала аккуратный почерк своего помощника-санитара. Пробежалась по листку глазами и не поверила тому, что прочитала. Выходило, что за пять месяцев в нашей палатке была оказана помощь 1893 больным, 564 обмороженным, 61 раненому, 57 провалившимся под лед. 33675 человек отогрелись у печурки от ладожской стужи.

— Пишите заявление о приеме в партию, — сказал комиссар.

Голос у меня осекся, я едва выговорила:

— А кто мне даст рекомендацию?

— Я! — улыбнулся Шикин.

— А еще кто?

— И те, кого вы спасли!

«Нет! — подумалось мне. — Это раненые меня спасли!..»

Солнце начало припекать в конце марта. В полдень у берега стала проступать вода. Ночью ее ненадолго придерживали заморозки, но с утра она снова бежала вслед за машинами по наезженной колее. Весна, возрождая все живое, несла гибель ледовой трассе.

Движение машин все чаще приходилось переводить с одной нитки на другую. Лед быстро уставал от нагрузок, его все больше заливало водой. Но растопить «Дорогу жизни» было не так-то просто. К концу зимы 1941/42 года толщина ладожского льда превысила один метр.

За сутки по озеру проходило до шести тысяч машин. Все они шли примерно по одной колее и своими колесами также нагревали лед. Дорога размягчалась, на ней появились рытвины и ухабы.

8 апреля сильно потеплело. В Ладогу с берегов хлынула талая вода. На заснеженном просторе озера нитки трассы совсем почернели и стали похожи на реки. Вода, покрыв автомобильные колеи, замаскировала на льду трещины, промоины и воронки. Ограждение вокруг опасных мест всплыло, а кое-где его отнесло далеко в сторону. Ездить стало тяжело. Машины шли по трассе, поднимая перед собой завесу из радужных брызг.

Водителям трудно было выезжать с озера. Все дальше от берега уходили скользкие деревянные настилы, заменяя растаявший лед. А на берегу, на грунтовых дорогах, машины буксовали в грязи. Круглые сутки здесь слышалось привычное: «Раз, два — взяли!» Дорожники едва успевали ремонтировать въезды на трассу, подсыпать в разъезженную колею песок, укладывать гати.

Но темпы перевозок грузов в Ленинград не спадали. Осажденному городу необходимо было создать как можно больший запас продовольствия и боеприпасов.

Днем и ночью в политотделе Дороги, разместившемся в лесу за деревней Кобона, раздавались телефонные звонки. Командиры и комиссары дорожных частей, начальники штабов автомобильных батальонов, заведующие складами — все, словно сговорившись, докладывали об одном: о потерях. О потерях грузов, машин, людей.

Фашисты по-прежнему обстреливали ледовую трассу с берега и с воздуха. Но главная опасность теперь исходила от воды. Она хлюпала под ногами даже в землянках политотдела. Ее вычерпывали по утрам, но к вечеру она снова набиралась.

В эти апрельские дни мне, как и моим подчиненным, приходилось особенно часто бывать на озере. С машин сняли глушители — их заливало водой. Она с каждым часом прибывала, затопляя на льду все новые участки. Водители снова стали ездить с раскрытыми дверцами, чтобы в любой момент выпрыгнуть из кабины. Так было в ноябре, когда Ладога только замерзла. И так же, как тогда, кузов теперь загружался вполовину.

Днем температура воздуха подымалась порой до плюс 10 градусов. Положение на ледовой трассе стало угрожающим. Лед колебался, выпираемый снизу тугой волной. Он стал таким рыхлым, что груженая машина, простояв пять минут на месте, проваливалась или оказывалась в набежавшей воде.

С трассы сняли сначала тяжелые ЗИСы, ЯГи, автобусы. Затем и ремонтные летучки техпомощи. Остались одни ГАЗ-АА. Но и водители полуторок боялись останавливаться. От опасности застрять на льду их спасала только скорость. И то далеко не всегда.

Водолазы при помощи треног пытались поднять и эвакуировать провалившиеся машины. Но часто треноги тоже проваливались вместе с поднимаемыми грузовиками. Дорога гибла на глазах у всех. И все же генерал-майор А. М. Шилов не решался отдать приказ о прекращении движения автотранспорта по Ладоге. Ведь снабжение Ленинграда прерывалось на целый месяц. Ладожский лед полностью растает лишь в конце мая, и только тогда перевозки грузов смогут возобновить суда.

Утром 12 апреля меня вызвал к себе бригадный комиссар И. В. Шикин. По дороге к его землянке, находившейся тут же, в лесу за Кобоной, я заметил скворцов. Они громко распевали на ветках и охорашивались. Войны для них словно и не существовало. А для людей весна была не легче зимы.

Бригадный комиссар пригласил меня в свою «эмку». Иосиф Васильевич получил ее в подарок от рабочих Горьковского автозавода, где он долгое время работал секретарем партийной организации. «Эмку» для него собрали перед самым отправлением в армию. Мы сели с ним на заднее сиденье и подождали немного начальника Дороги генерал-майора А. М. Шилова. Он задержался, отыскивая для себя пешню…

Было ясно, что эта поездка должна решить вопрос о закрытии ледовой трассы.

На льду вода доходила до самого верха голенища. Но Афанасий Митрофанович Шилов чувствовал себя уверенно. Он был повыше нас ростом и носил сапоги большого размера. Опробовав лед пешней вокруг машины, он остался доволен. Иосифу Васильевичу Шикину и мне лед также показался еще прочным.

— Вода пугает! — подытожил свои наблюдения начальник Дороги. — Ее действительно много. Но ездить еще можно. Вон посмотрите: две трехтонки идут рядом — и хоть бы что!

Когда водители полуторок поравнялись с нашей «эмкой», А. М. Шилов погрозил им кулаком. «Лихачи», узнав генерал-майора, тут же разъехались. Все на трассе знали его требовательность. Он бывал порой суров и грубоват, но отдавал всего себя без остатка порученному делу. У него был твердый характер и поразительная работоспособность. Начальник Дороги мог сутками не спать и не уходить со льда, выправляя положение в самом уязвимом месте.

Мы подъехали к посту регулировщицы. Она стояла на торосе посреди сплошной воды. Судя по косичкам, выбившимся из-под шапки, это была еще почти школьница. Но водители беспрекословно подчинялись ей. Сворачивать с пути, который указывала им регулировщица, было опасно. На озере всюду появились промоины.

— Как ты сюда добралась? — поинтересовался Иосиф Васильевич Шикин.

— В корзине! — смутилась девушка.

К торосу и в самом деле была «причалена» большая плетенка, в которой местные рыбаки хранили свой улов. На самом дне лежала надутая автомобильная камера — вместо спасательного круга. В такой корзине можно было плыть по воде, отталкиваясь лыжными палками ото льда.

«Эмку» у поста регулировщицы заливало по ступицы колес. Мы повернули назад, к берегу.

— Ну что скажете? — обратился к нам за советом генерал-майор А. М. Шилов.

Бригадный комиссар И. В. Шикин считал, что еще рано закрывать ледовую трассу. Нужно возить по ней грузы до последней возможности. Но меня тревожила мысль, что лед у берегов совсем сопрел. Я прикинул про себя: одновременно на озере сейчас находилось около 1500 машин. В любой момент они могли оказаться отрезанными от берега. Тогда как их снимать со льда? Если мы утопим столько машин, никакие доводы нас не оправдают. Это значит потерять одну треть всего автотранспорта Ленфронта!

Эту мысль я и высказал Шилову.

Начальник Дороги выслушал молча, прикрыв рукой лицо. Нелегко ему было принимать решение. Наконец он сказал:

— Пожалуй, надо закрывать. Если мы недодадим часть грузов, то, конечно, нанесем ущерб Ленинграду. Но хуже будет, если он лишится значительной части своего транспорта!

Иосиф Васильевич Шикин согласился с этим доводом, и вечером 12 апреля 1942 года в Смольный была отправлена телеграмма о закрытии ледовой трассы. Я ушел в свою землянку, обдумывая, как лучше использовать предстоящую передышку в работе политотдела. Нужно было подвести итоги соревнования среди водителей и бойцов рабочих батальонов, занятых на погрузке и разгрузке грузов, посвятить этим итогам специальный номер газеты «Фронтовой дорожник», а главное — представить к наградам лучших.

Спать я лег поздно, а рано утром меня разбудил телефонный звонок. Дежурный по политотделу, волнуясь, сообщил, что, несмотря на запрет, на лед выехал из Коккорева член Военного Совета Ленфронта Н. В. Соловьев. Он занимался всеми вопросами по тылу. Я поскорее выбрался из своей землянки и направился к руководству Дороги. Приезд на восточный берег, в Кобону, Н. В. Соловьева в такой момент мог быть вызван только чрезвычайными обстоятельствами.

Генерал-майор А. М. Шилов и И. В. Шикин были уже оповещены о приезде члена Военного Совета. Его «эмка» вскоре подъехала к управлению Дороги.

Я знал Николая Васильевича Соловьева еще по работе в 42-й армии, защищавшей Пулковские высоты. Он в то время был членом Военного Совета этой армии, а я заместителем начальника политотдела. Затем не раз встречался с ним на Ладоге. В феврале 1942 года Николай Васильевич как член Военного Совета фронта вручал награды воинам, отличившимся на «Дороге жизни». Он всегда был обходителен с людьми. Мне вспомнились теплые поздравления, когда я получал от него орден Красной Звезды.

А тут, едва выйдя из машины, Н. В. Соловьев с ходу стал попрекать:

— Как вы могли закрыть Дорогу! Прекратить подвоз Ленинграду сейчас — это предательство! Немедленно снимите запрет!

Афанасий Михайлович Шилов — бывалый солдат, участвовал еще в первой мировой войне, всю гражданскую прошел. Но и он растерялся. А у Иосифа Васильевича Шикина даже навернулись на глаза слезы. Ну и мне, конечно, было горько от таких слов.

— Как вам удалось проехать по озеру? — осторожно спросил я. — Там же вода по радиатор!

— Вода? — снова взорвался Николай Васильевич. — И вы с ними заодно? А ну пойдите посмотрите, какая там вода!

Мы все четверо вышли из леса и направились к берегу озера. Нас поразило, что до самого горизонта был гладкий, чистый лед. На нем не было ни капли воды. Ледовая трасса, всю зиму кормившая. Ленинград, сияла на солнце необычной, выстраданной голубизной.

Дорожники, которые дежурили у съезда на озеро, объяснили нам, что ночью поднялся сильный северный ветер. Он согнал всю воду со льда в трещины и промоины и пригнал в Шлиссельбургскую губу ледовые поля из центральной части Ладоги. Ни Н. В. Соловьев, ни руководство Дороги не знали об этом. Этот «сюрприз», обескураживший нас вначале, доставил все же огромную радость. «Дорога жизни» продолжала существовать. Тотчас же было возобновлено движение машин. И хотя потепление продолжалось, грузы снова стали поступать в Ленинград. Но вскоре возникла новая беда — разразилась буря со снегопадом. Когда она кончилась, автомобильную колею на льду стала быстро затоплять талая вода.

А на берегу свирепствовала распутица. Тепло разжижало грунт. Подъезды к Ладоге с каждым часом все больше выходили из строя. Железнодорожная станция Жихарево из работы Дороги была выключена полностью. Перевалка грузов производилась только вблизи берега, на станциях Кобона и Коса. Но и здесь нужно было постоянно осушать и выравнивать колею. Эти тяжелые ремонтные работы велись при непрекращавшемся движении грузов. Под колеса буксовавших машин подкладывались ветки, доски, песок. Дорожное полотно росло кверху, как на дрожжах.

Солдаты-дорожники спали по три-четыре часа в сутки. Они без отдыха валили лес по пояс в таявшем снегу, заготовляли бревна и доски, транспортировали их к месту строительных работ. А там без умолку стучали топоры и молотки.

Первым сдал лед на речке Кобонке и на обоих обводных каналах. Он не выдерживал больше ездивших здесь машин. Лед вначале пробовали усилить деревянными щитами, но вскоре через речку и каналы пришлось спешно строить временные мосты.

На озере кромка льда все дальше отходила от берега. Дорожники беспрерывно наращивали мосты для сопряжения ледовой трассы с Большой землей.

Работа водителей стала еще более опасной. От них требовалась исключительная отвага и осторожность. Все политработники в эти дни были на льду или в кабинах полуторок.

Но 23 апреля движение машин по ладожскому льду было вторично закрыто. В тот же день генерал-майору А. М. Шилову позвонил из Смольного А. А. Жданов. Поблагодарив тружеников Дороги за самоотверженное выполнение поставленных задач, он выразил сожаление, что в Ленинград не успели доставить репчатый лук. Несколько вагонов с луком запоздало с прибытием по железной дороге на восточный берег Ладоги. Это был бесценный дар для ленинградцев, страдавших от цинги.

Андрей Александрович по-товарищески попросил: «Постарайтесь принять все меры, чтобы невозможное сделать возможным. Вы понимаете, какой это будет подарок к первомайскому празднику!..»

И снова открытую воду в прибрежной полосе у Кобоны перекрыли деревянные настилы. По ним переправили на лед несколько полуторок и лошадей с санями. С большими предосторожностями они прошли половину пути. Но на 14-м километре мешки с луком пришлось выгружать из машин. Здесь на льду были разводья, которые могли перейти по дощатым щитам только лошади. На санях груз был доставлен до самой кромки льда, проходившей в километре от Вагановского спуска.

Дальше пути не было. Лед у мелководного берега растаял или осел на самое дно. Тут солдаты рабочих батальонов совершили еще один подвиг — понесли мешки на плечах по колено, а то и по пояс в ледяной воде. Они шли без отдыха, сбросить мешки с плеч можно было только на берегу. И ни один мешок не упал в воду. А на берегу, у Вагановского спуска, усталых солдат встречал большой фанерный щит с надписью: «Ледовая дорога закрыта».

Для солдат она была открыта еще четыре дня. В эти последние апрельские дни, когда проезд по льду стал уже невозможен, «Дорогу жизни» прошло в пешем строю пополнение, прибывшее с востока в Ленинград. Это было боевым крещением для новобранцев. Приняв в Ладоге ледяную купель, они уходили сражаться с врагом под Пулковом, на Невском пятачке, у стен Ижорского и Кировского заводов.

Хронометраж одного дня Кобонского порта

8.45. 9 бомбардировщиков и 12 истребителей атакуют пирсы.

8.50 Вторая волна бомбардировщиков. Бомбят складские площадки и эстакады. Над Кобоной воздушный бой.

9.09. Четверка Ю-88 пикирует на пароход «Форель». Один подбит. На судне убитые и раненые.

9.32. Истребители с бреющего полета обстреливают пирсы. Трое убитых.

10.20 Три бомбардировщика атакуют буксир «Морской лев» на рейде.

11.30. Бомбежка парохода номер 82. Прямое попадание. В команде убитые и раненые.

12.02. Налет на караван судов, подходящих к пирсам, 14 бомбардировщиков и 9 истребителей. Сбито два. Потоплена баржа с зерном.

13.51. Бомбардировщики пикируют на пароход «Орел». Зенитным огнем с берега сбит один самолет.

16.05. Сброшено 12 бомб на «Гидротехник».

19.40. Массированный налет. 40 самолетов. Повреждение на пирсе. Много убитых и раненых.

21.11. Последний налет. Участвуют 22 бомбардировщика. Поврежден пароход «Узбекистан», потоплена баржа с мукой. Из архива диспетчерской службы Северо-Западного речного пароходства.

Как хороша была весна 1941 года! У нас, в Новой Ладоге, она наступает поздно. Но в конце мая и здесь распускается сирень. В июне леса полны черемухи, а по ночам слышен тихий звон комаров. Ночи становятся белыми, прозрачными. В такие ночи хорошо мечтать.

21 июня в школе был выпускной вечер. Вместе с Тамарой Шабановой я закончила 9-й класс, но нас пригласили на проводы выпускников. Потом все ходили гулять по берегу Волхова и в Марьину рощу. Запомнилось множество барок и плотов в приладожских каналах. Они дожидались очереди, чтобы следовать в Ленинград. Туда были устремлены и наши мечты.

Я собиралась поступать в речной техникум, а Тамара Шабанова — в институт. Она хотела стать инженером. Мы с ней мечтали поселиться вместе в одном общежитии и все свободное от учебы время ходить по Ленинграду.

В школе я сидела с Тамарой за одной партой. На уроках мы заслушивались рассказами учителей о домах-дворцах на Невском проспекте. В Новой Ладоге было довольно много каменных зданий. Но все они были двух- или трехэтажные.

Наш город строили в прошлом купцы, разбогатевшие на речных перевозках. Архитекторы мало заботились о красоте. Главной достопримечательностью они сделали торговую площадь, где продавали рыбу, дрова и сапоги. Центром Новой Ладоги считался Гостиный двор.

Другим большим зданием были казармы Суздальского пехотного полка. В 1763–1768 годах этим полком командовал молодой А. В. Суворов. Он устраивал учебные штурмы Старо-Ладожской крепости и монастырей, за что монахи не раз жаловались на него. Но эти штурмы на берегу Волхова помогли потом великому полководцу добиться побед в Крыму, Бессарабии и Альпах.

Мы с Тамарой мечтали побывать в Ленинградском Эрмитаже, походить по Невскому проспекту, осмотреть Петропавловскую крепость. Нам хотелось также повидать фонтаны Петергофа и Лицей в Царском Селе, где слагал свои первые стихи Пушкин.

Домой с выпускного вечера я вернулась лишь утром 22 июня. С порога услышала возбужденные голоса.

«Неужели этот переполох из-за меня? — подумала я с обидой. — В школе говорят, что мы уже взрослые, а дома и шагу нельзя ступить без спросу!»

Оказалось, переполох в доме подняла война. Передали сообщение о вероломном нападении Германии…

Военные перевозки через наш город начались уже в конце июня. В порту я видела, как на деревянные баржи грузили призывников. Их отправляли на военную подготовку в Череповец. Среди призывников были знакомые ребята, только что окончившие школу.

Вскоре по Волхову потянулись баржи из Ленинграда и Новгорода. Особенно много их стало с середины августа. Они эвакуировали заводское оборудование и семьи рабочих. С каждым днем чувствовалось, что к Новой Ладоге приближалась война.

В устье Волхова появились землечерпалки. Они углубляли дно, чтобы с озера можно было подвести большие суда. На рейде порта все чаще бросали якоря корабли Ладожской военной флотилии. Вскоре в нашем городе разместился ее штаб.

В сентябре, когда фашисты блокировали Ленинград, усилились бомбардировки. Фашистские летчики метили в судоремонтный завод и причалы. В порту баржи загружались в основном мукой. Я помогала их грузить вместе с Тамарой Шабановой и другими своими одноклассницами. Впрочем, занятия в школе прекратились.

Баржи отправлялись из Новой Ладоги в два-три часа дня. Основную часть пути до Осиновца они проходили в ночное время и прибывали туда под утро. Вражеская авиация пыталась сорвать эти рейсы в самом начале. На наших глазах плавание по Волхову и озеру становилось все более опасным.

Люди кругом шли на риск. Мы видели, что грузы для осажденного Ленинграда часто везли речные суда, которым в мирное время не разрешалось выходить в озеро. На них не было даже компасов. Раньше эти суда совершали рейсы только по каналам и руслам рек.

Но речники отчаливали от берега даже в шторм. Некоторым кочегарам и матросам было 14–15 лет. В машинном отделении они старательно крепили котлы. При сильной качке в озере котлы могли сорваться и взорвать пароход.

Перевозки продолжались и после того, как замерзла вода. Суда ходили по Ладоге почти до конца ноября, когда по льду уже пустили машины. Несколько пароходов, не одолев тяжелого льда, зазимовали в озере и в устье Волхова. К ним не смог пробиться ледокол.

Экипажи замерзших кораблей жили на берегу. Утром моряки часто ходили пешком к своим судам. На месте вынужденных стоянок они обкалывали лед вдоль корпуса, предохраняя его от сильного сжатия. Велись там и ремонтные работы.

Крупные неисправности устранялись на Новоладожском судоремонтном заводе. Рабочие мерзли в холодных мастерских, но не отходили от станков по 12–14 часов. Когда прекратилась подача электроэнергии, они вручную растачивали валы гребных винтов.

Плохо стало с продовольствием. В декабре в столовой порта выдавали по две ложки перловой каши да тонкий кусок черного хлеба в день. Изредка добавляли еще кисель из горелой муки. Мы доставали ее марлевыми сачками на длинных палках из трюма затонувшей у берега баржи. Мука была пополам с углем и песком.

Но мы не жаловались. Каждый из нас понимал, что ленинградцам еще трудней. В Новую Ладогу привозили много эвакуированных из Ленинграда. Их затем отправляли дальше в глубь страны. Они рассказывали нам, как стойко держится осажденный город.

На Новоладожском канале зимовали гонки леса. Нам приходилось выкалывать их изо льда. Бревна затем пилили, а чурками отапливали корабли.

Часть дров мы складывали на берегу в поленницы. Когда их накапливалось много, приезжали машины. Они отвозили наши дрова по льду в Ленинград.

Днем мы работали, а вечером учились. Но не в школе — в порту. Вместе с Тамарой Шабановой я поступила на курсы таксировщиков. Нас обучали оформлять документы на грузы, которые перевозят суда. Занятия проходили при свете керосиновой лампы со стеклом, заклеенным бумагой, и часто прерывались из-за воздушных тревог.

На этих курсах нам преподавал Петр Васильевич Войк, бывший начальник Шлиссельбургской пристани. Пристань захватили фашисты, но ее работники успели эвакуироваться в наш город. Петр Васильевич относился к недавним школьникам как к взрослым людям. Мы ценили его выдержку и смелость. Однажды он плыл по озеру, что называется, на пороховой бочке.

Это было 7 ноября 1941 года. П. В. Войка срочно вызвали в Осиновец. Навигация заканчивалась. Озеро уже затягивалось льдом. Суда из Новой Ладоги отправлялись редко и загружались по ватерлинию. Ни один капитан не хотел брать лишнего пассажира — на счету был каждый килограмм груза.

Петру Васильевичу все же повезло. На пирсе он встретил капитана парохода «Совет», который согласился взять его в рейс. Но когда обрадованный пассажир ступил на палубу, он узнал, что судно повезет взрывчатку.

В трюм осторожно загрузили матерчатые мешки с аммоналом. 250 тонн! Этого хватило бы с избытком, чтобы взлететь в воздух десяти таким пароходам, как «Совет». П. В. Войк не сошел все же на берег.

При переходе в открытом озере разыгрался жестокий шторм. Корабль прыгал на волнах, как на ухабах. Сильная бортовая качка угрожала ему взрывом. Но «Совет» благополучно вышел из штормовой полосы. И тут, на спокойной воде, его заметили «юнкерсы».

Вражеские самолеты устроили над Ладогой карусель, пикируя друг за другом. Бомбы падали то слева, то справа по борту. Аммонал в любой момент мог взорваться от детонации. Так продолжалось почти до самого берега, где судно взяли под защиту наши зенитки.

Вскоре мы с Тамарой сами узнали, что такое аммонал. Нам пришлось оформлять на него документы в Кобоно-Кареджском порту. Начальником порта по линии Северо-Западного речного пароходства весной 1942 года назначили нашего преподавателя Петра Васильевича Войка. Мы снова встретились с ним после окончания курсов таксировщиков.

В новый порт нас привезли в конце апреля, когда на Ладоге еще держался лед. Вода была только у берега, но в озеро уже уходили сваи строящихся причалов. Каждый из них должен был принимать какие-нибудь одни грузы — пассажиров, продовольствие, уголь, цистерны, боеприпасы. К причалам подводили железнодорожные пути.

В оттаявшей земле по всему берегу устанавливали зенитки. Особенно много их было на Кареджской косе, уходящей почти к середине Шлиссельбургской губы. Здесь трудно было окапываться. Даже неглубокие щели быстро заливало водой.

На косе орудия были укрыты мешками с песком и обнесены песчаным валом с крутыми откосами. Стенки откосов укреплялись плетенками из прутьев. Из этих укрытий в минуты затишья доносилась музыка — зенитчики заводили патефон.

До открытия навигации нас временно поселили на грузопассажирский пароход «Курск», стоявший на якоре возле Кобонского пролива. В этот пролив до войны проходили только рыбацкие боты, но теперь его углубили земснаряды.

Пароход «Курск» большой, двухэтажный. Его верхняя надстройка также использовалась под жилье. Я и Тамара устроились на самой верхотуре, откуда были видны все пирсы: девять большого каботажа и пять — малого. По утрам мы смотрели, как продвигались строительные работы, и гадали, с какого пирса нам придется отправлять суда. А потом, спустившись на берег, шли пешком к деревне Леднево.

Здесь, за деревней, между Новоладожским и Староладожским каналами был заброшенный песчаный карьер. Сверху он порос травой и кустарником. Это была хорошая маскировка для построенных здесь под землей судоремонтных мастерских. Во всяком случае, фашистские летчики их ни разу не бомбили.

В откосах песчаного карьера Петр Васильевич Войк разместил генератор — целую электростанцию! Электричество использовалось для освещения землянок и ремонтных работ. Днем и ночью в подземных цехах рабочие резали, сверлили, сваривали металл. Здесь ставились заплаты на пробоины в корпусе, выправлялись сорванные взрывом фальшборты, чинились разбитые мачты, изготовлялись шестеренки для поврежденных лебедок. Люди работали так, словно от каждой исправляемой или изготовляемой ими детали зависела судьба всего Ленинграда.

Кроме цехов, под землей были устроены также хлебопекарня, столовая на триста мест, баня, телефоны, медпункт и госпиталь. Словом, настоящий подземный город! Мне с Тамарой Шабановой довелось рыть в нем общежитие и землянки. Они предназначались для пополнения, которое прибыло в Кобонский порт в мае — к самому началу навигации 1942 года.

Почти все новенькие были комсомольцы. Они приехали с комсомольской путевкой, откликнувшись на призыв Александры Чубаровой, Татьяны Шубиной и Александры Смирновой — дочерей потомственных речников.

Я слышала их выступление по радио 24 апреля 1942 года. Они объявили о наборе добровольцев среди молодежи на суда и баржи, пирсы и причалы Ладоги.

Среди прибывших были девушки из Ленинградского речного техникума, куда я мечтала поступить после школы. От их землянок сразу повеяло теплом и уютом. Они украсили свои жилища цветами, фотокарточками, занавесочками и даже ковриками. А работать им пришлось на погрузке угля.

В Кобону поступал в основном печорский уголь. Он был очень пыльный. Немного забавно было вначале видеть худых ленинградок в ватных куртках и брюках, в негнущихся сапогах и рукавицах. Их красивые лица на пирсе густо запудривала черная пыль. Выделялись лишь белые зубы да глаза. Никто из девчат не думал, что придется им заниматься таким делом. Но дневную норму они нередко выполняли на 130–140 процентов. Немало их погибло при бомбежке с лопатой в руках.

Налеты начались, как только пошли суда. Сначала прилетал «фокке-вульф», самолет-разведчик. Его называли «рамой» — у него был раздвоенный хвост. Этот самолет тогда зенитки еще не доставали. Он мог забираться на высоту 8-10 километров. Мы уже знали: если «рама» кружится над пирсами, скоро будет налет. Она разведывала, куда лучше обрушить бомбы.

О налете предупреждал дежурный диспетчер. Он звонил по телефону в операторскую будку на пирсе. Сразу следовал приказ кончать погрузку и рассредоточивать флот.

Баржи, буксиры и пароходы уходили подальше от пирса. Пирс — самое уязвимое место. А нас налет часто заставал на нем. Мы не всегда успевали добежать до берега.

Впрочем, неизвестно, где лучше в бомбежку. Моряки говорили, что лучше в озере, на буксире. Он на волне прыгает, как блошка. Бомбе в него трудно попасть.

Грузчики уверяли, что лучше быть на берегу. Там хоть можно укрыться в земле. Однажды и вправду бомба взорвалась прямо в землянке. Но двое девчат спаслись, спрятавшись под топчаном.

А другая бомба, весом в одну тонну, упала у самого порога диспетчерской. К счастью, не взорвалась в рыхлом песке. Саперы, вытащив взрыватель, долго выгребали из нее желтый тол.

Словом, кто где привык, там и лучше. А я привыкла оставаться в бомбежку на причале. Пряталась под вагонетку или прижималась к рельсу узкоколейки, когда с бреющего полета строчил «мессершмитт».

Насмотрелась я на фашистских летчиков. Больше всего они любили выпускать сверху серии из шести бомб. Взрывы следовали с промежутками 15–20 метров.

После отбоя суда сразу возвращались к пирсам. Санитары уносили убитых и раненых, а мы начинали снова грузить.

Погрузка велась круглые сутки. Когда темнело, работали при свете на причалах. Ночью нас хорошо защищали прожекторы и зенитки. Самолеты не могли нас прицельно бомбить.

Мы с Тамарой Шабановой работали на одном пирсе, но в разные смены. Виделись порой, лишь когда меняли друг друга. Нам приходилось вести учет перевозимых грузов, определять стоимость перевозок, выписывать накладные на суда. Чаще всего мы заполняли форму № 2. Без этих документов не отправлялось ни одно судно.

Грузы к нам на пирсы шли со всех концов страны. Сибирь посылала муку, зерно, масло. Из Средней Азии поступали рис, сахар, сушеные фрукты. С Кавказа в цистернах везли нефть. С Урала направлялось вооружение.

Вскоре стала мала пропускная способность наших причалов. Не хватало судов, в особенности буксирных пароходов. Их чаще всего атаковала вражеская авиация. А грузы нельзя было задерживать на берегу.

Мука, крупа и сахар могли намокнуть от дождя. Масло — растопиться на солнце. Но опаснее всего было задерживать боеприпасы. Их мы старались в первую очередь перегрузить на суда.

Когда бомбы не рвались у причалов и барж, нас «атаковали» представители заводов, которые везли в Ленинград свои срочные грузы. Каждый торопил с отправкой. За смену так измотаешься, что нет уже сил идти на отдых. Смена продолжалась по 12 часов. Если работа заканчивалась очень поздно, я оставалась ночевать на пирсе.

«Курск» в конце мая сняли с якоря. Он также работал на малой трассе между Кобоной и Осиновцом. Меня и Тамару переселили в деревню Леднево. Мы жили в избе с заколоченными окнами — хозяев эвакуировали подальше от ладожского берега, в более безопасное место. Нам предлагали землянку на лужайке, украшенной ромашками. Но мы не захотели прятаться под землю — не верили, что нас убьет.

В Леднево я возвращалась часто лишь утром, чтобы выспаться перед ночной сменой. Если не было бомбежки, переправа через канал напоминала мне детство. С озерной стороны на другой берег канала, где стояла наша заколоченная изба, можно было перебраться на крохотном плотике из 3–4 бревен. На таком плотике я любила кататься во время летних каникул.

Плотик был на веревочке, продетой с двух сторон. Потянешь за веревку — и сама себя повезешь от берега до берега. Дома меня ругали, опасаясь, что я сорвусь в воду. А мне нравилась эта игра. На плотике через канал-улицу в Новой Ладоге разрешалось переправляться только взрослым. Нам с Тамарой хотелось тогда поскорее подрасти!..

Мы работали в Кобонском порту без выходных. Но в середине сентября Тамаре Шабановой удалось съездить на сутки к матери в Новую Ладогу. Я помогла подруге, согласившись выйти и в свою и в ее смену.

Тамара вернулась на причал поздно ночью — как раз к 23 часам, когда ей нужно было заступить на дежурство.

— Натка! — сказала она с грустью. — Знаю, что это нехорошо, но не хочется тебя менять! Дома так сладко спалось у мамы. Она уговорила меня надеть теплое пальто. А ведь совсем еще не холодно, правда?..

Я ее понимала, хотя валилась с ног от усталости, отработав две смены подряд.

Тамара осталась в будке на пирсе, а я пошла на угольный причал, где пришвартовалась до утра порожняя баржа. В этой барже я и заночевала.

Проснулась, когда уже рассвело. Было тихое теплое утро. Небо чистое, без единого пятнышка. Я лежала на спине и смотрела в ясную синь. Она казалась бесконечной, как моя жизнь.

И вдруг небо словно усыпали горохом. Горошины стали разбухать, превращаясь в темные пятна. Эти пятна слились, и вот уже по небу поплыли сплошные бурые облака. Я поняла, что стреляли зенитки на Кареджской косе.

Быстро поднялась с палубы и выглянула за борт. В озере блестели на солнце корабли, уходившие от причалов. А по берегу бежали в укрытия люди. Тревога! Заработали зенитки и за каналом, в лесу, со стороны Кобоны.

Вражеские самолеты подходили с разных направлений. Звездный налет! Фашисты готовились нанести бомбовый удар в одну точку. Но куда?

Вначале казалось, что бомбить будут пирсы Кареджи. Но туда упали только первые бомбы. Главной целью налета оказались наши причалы.

Еще до того, как бомбы выбросили высокие фонтаны, я успела заметить танкер у соседнего причала. В него грузили матерчатые мешки с аммоналом. А потом меня сбросила с палубы взрывная волна.

Я очнулась на дне пустой баржи. Она рвалась, словно собака на привязи. Бомбы ложились то с правого, то с левого борта. Я боялась поднять голову.

Каждый раз, когда сверху слышался пронзительный свист, сжималось сердце. Попади бомба в танкер с аммоналом — и разнесет весь берег.

«Как там Тамара?» — с болью думала я. Она должна была отправить этот танкер.

Рубку шкипера изрешетило осколками. Я забралась туда, надеясь разглядеть соседний причал. Но кругом были только дым и фонтаны воды.

Вдруг раздался оглушительный грохот.

«Все! — пронеслось в голове. — Взорвался аммонал!»

Взрыв оглушил меня, но я вскоре поняла, что он случился на берегу. Взлетели в воздух пять вагонов с боеприпасами, стоявшие при въезде на Кареджскую косу. Там были мины и снаряды. Во все стороны летели горящие «сундуки».

А танкер с аммоналом остался невредим. Я видела между разрывами бомб, как его уводил за корму буксир. Успела моя подруга отвести опасность от причалов! Но от себя не отвела…

После окончания налета я сразу прибежала к будке, где оформляла документы Тамара Шабанова. С первого взгляда мне стало ясно, что случилась беда.

Рельсы возле будки свернуло жгутом. Ступенек не было. Одна стена выпала. Со стола повисла на проводе телефонная трубка. А в углу лежало теплое пальто, иссеченное осколками.

В госпитале их насчитали тридцать два. Смертельным оказался тот, что попал Тамаре в висок.

Со стороны строящегося моста хорошо был виден Шлиссельбург. Пять закопченных домов с выбитыми окнами да гранитная гребенка Петровского шлюза — вот и все, что здесь уцелело после фашистов.

Слева, на островке посредине замерзшей Невы, лежала в развалинах крепость Орешек. Островок отделен от Шлиссельбурга лишь узкой протокой, но фашисты так и не смогли перебраться через нее. 500 дней стойко сражались здесь наши моряки, прикрывая подступы к «Дороге жизни».

Вскоре после прорыва блокады линия фронта отошла от Шлиссельбурга километров на пять. Крепость и город находились еще в прифронтовой полосе, но через Неву быстро навели временный свайный мост. Железнодорожники пустили по нему поезда.

Военные эшелоны шли по ночам — меньше было риска попасть под обстрел. В вагонах везли с Большой земли боеприпасы, технику, продовольствие. Грузы в Ленинград доставлялись теперь по южному берегу Ладоги. На некоторых участках составы прорывались к Шлиссельбургу сквозь стену сплошного огня.

Свайный железнодорожный мост через Неву держался за счет льда и рельсов. Но начавшаяся в конце февраля оттепель ослабила невский лед. Он стал рыхлым и не выдерживал даже веса груженых машин. Им запрещено было спускаться с берега на реку.

Для поездов нужен был более надежный, долговременный мост. Его и поручили строить нашему 136-му батальону. Мы заполняли камнем деревянные опоры — ряжи. Каждый такой ряж — махина величиной с дом. Нелегко собрать его из тяжелых бревен и установить в намеченном месте.

Ряжи не тонули без груза. Лишь когда камни заполняли их доверху, они медленно уходили на дно Невы. Пять таких опор уже шагнуло к середине реки. Пролеты между ними составляли из бревен. А потом их покрывали досками.

По высокому настилу мы закатывали на ряжи тачки, наполненные камнем. Трудно удержаться с грузом на обледенелом срубе. За день не раз увидишь, как вытаскивали упавших в ледяную воду. Час, другой на обсушку — и снова за работу!

В тот день я сорвалась с ряжа вместе с Шурой Кондауровой. После купания в Неве нас отстранили от доставки камней. Когда мы немного обсохли, работу нам дали полегче — подносить доски для строителей моста.

От штабелей лесоматериалов по берегу Невы была проложена узкая заснеженная тропка. В паре с Шурой Кондауровой я ходила по этой тропке взад-вперед, поднося доски. Чтоб веселее работалось, мы вспоминали то, что еще совсем недавно учили в школе на уроках истории…

Шлиссельбург в переводе на русский язык означает ключ-город. Это название дал ему Петр I. Долгое время город и крепость действительно являлись ключом к прибалтийским землям. Кто владел Шлиссельбургом, тот был хозяином близлежащих земель.

С давних времен здесь проходил торговый путь из Новгорода к Балтийскому морю — по Волхову, Ладожскому озеру и Неве.

Теперь в этих местах стояли наши дальнобойные батареи. По многу раз в день они вели артиллерийскую дуэль с орудиями врага, стрелявшими с Синявинских высот. Гитлеровцам больше не проходил безнаказанно ни один артиллерийский налет. Но их обстрелы также причиняли нам большой ущерб.

Особенно опасны были обстрелы из «Берты». Эти дальнобойные орудия выпускали самые тяжелые снаряды. От их разрывов гулко ухала земля. Один из таких снарядов упал на левом берегу Невы, недалеко от Шлиссельбургской пристани. Взрывной волной раскидало из штабелей доски даже на другом берегу реки.

Фашисты понимали, как велика угроза для них от нового железнодорожного моста. С вводом его в строй слабая жилка, связывающая Ленфронт с Большой землей, превращалась в полнокровную, постоянно действующую дорогу.

Во время обстрела работы на строительстве моста не прекращались. Лишь когда снаряды рвались совсем близко, приходилось ложиться на снег или на доски. Как только затихала взрывная волна, каждый, если не был ранен, продолжал заниматься своим делом.

Однажды один из снарядов разорвался за моей спиной. Сразу же обожгло правую лопатку и ногу. Падая, я выронила доску и потеряла сознание. Когда пришла в себя, попробовала подняться. Но боль в лопатке заставила снова упасть на снег.

Ко мне на помощь подбежали подруги — Оля Рюхина и Полина Бакунькина. От них я узнала, что ранена также Шура Кондаурова. Пострадало еще несколько девчат из моего взвода. Но самое горестное — погибла наш комсорг Катя Куприянова.

Я хорошо знала ее по Ладоге. Осенью 1942 года она вручала нашей комсомольской бригаде первую награду — патефон с единственной пластинкой «Память цветов». Не раз Катя перед отбоем забегала ко мне в палатку послушать сводку Информбюро. Радостные сообщения мы вместе отмечали танцами под патефон… После перевязки всех раненых отвезли в госпиталь. Когда меня оперировали, Шура Кондаурова, увидев, как извлекали осколок из легкого, закричала: «Доктор! Не трогайте Валю! Ей же больно!»

Врач сердито покосился на нее и задернул штору-простыню. Но еще долго я слышала, как плакала, жалея меня, моя подруга. Я ни разу не вскрикнула, стараясь не выдать при ней свою боль.

Никогда раньше я не думала, что так тяжка больничная жизнь. Днем — бесконечные процедуры, лекарства, перевязки. А по ночам — стоны раненых. Бодрость духа поддерживала в себе воспоминаниями…

…Я ушла в армию добровольцем в конце мая 1942 года по призыву комсомола. С Финляндского вокзала поезд доставил меня вместе с 167 другими комсомолками Ленинграда на станцию Ладожское озеро. Нас привезли на строительство военных объектов — пирсов, складов, подъездных путей. Никто из девчат этим не занимался в мирное время. Среди нас были работницы фабрик, парикмахеры, ткачи, студенты, но только не строители.

На первом построении наш взводный старшина Смолин безнадежно махнул рукой, так и не дождавшись от нас ровной шеренги:

— Какие из вас вояки? Слезы одни!

Он не скрывал своей досады — не такого ждали в батальоне пополнения. Личный состав стройбата не был укомплектован, всех здоровых солдат взяли на передовую.

Комбат М. З. Гусинский — молодой, невысокого роста военный инженер, с аккуратными черными усиками — не без смущения принял от старшины рапорт. Потом постоял, покачиваясь на высоких каблуках, холодно представился нам и пошел вдоль строя.

Поравнявшись с белокурой Зоей Кировой, командир батальона неожиданно остановился и скомандовал: «Кругом!» Зоя порозовела, плавно повернулась, с трудом приставляя ногу. У нее спадали сапоги, обрезанные под «боты». Пилотка с вырезом для косы сбилась набок. Зое пришлось придержать ее рукой.

— На первый раз простим ее, старшина! — насупился наш командир. — Но если еще кто будет портить казенное имущество, сажайте на гауптвахту!

Так началась наша армейская жизнь.

В августе нас впервые поставили в караул. Инструктаж перед этим проводил старшина Смолин. Он так убедительно рассказывал о диверсантах, что каждая из нас, стоя на посту, напряженно ловила малейший звук.

Представляю, как жутко было Зое Кировой, когда прямо на нее ночью вышел человек! Шел он уверенно, словно знал, что перед ним девчонка-новобранец.

От неожиданности Зоя подала сразу все команды часового, которым научил ее старшина. Нарушитель остановился, не зная, какую из них выполнять.

«Ложись!» — наконец опомнилась Зоя и выстрелила в воздух.

Нарушитель упал. Приказав не шевелиться, Зоя подошла поближе. Но как ни вглядывалась она в темноту — не могла рассмотреть лицо задержанного. Лишь когда на выстрел прибежал разводящий и посветил фонариком, Зоя увидела у своих ног комбата М. З. Гусинского. Часовой чуть не выронил винтовку.

Гусинского срочно вызвали в штаб. Он решил пройти туда напрямик, через пост, который старшина Смолин выставил в расположении батальона только этой ночью. Пост был «изобретен» им специально для того, чтобы натренировать нас нести караульную службу.

Комбат, видно, второпях не спросил у старшины или просто забыл пароль. Но он был в полной уверенности, что в темноте его не увидят и не задержат. Ведь на посту, оправдывался потом «нарушитель», стояла робкая девчонка, которая совсем недавно краснела, когда он отчитывал ее за «боты» в строю и самовольный вырез на пилотке для косы.

Зоя Кирова оказалась зорким часовым. За то, что она уложила на землю своего командира, ей была вынесена первая воинская благодарность. Так мы начали завоевывать в батальоне авторитет.

А мне впервые вынесли благодарность вместе с Верой Чувагиной в бухте Морье. Накануне пирсы здесь разбомбила фашистская авиация. Во время налета прекратилась выгрузка барж. Тяжело было видеть, что задерживалась доставка продовольствия и боеприпасов для Ленинграда.

Наш взвод занимался восстановлением разрушенных пирсов. Но меня с Верой Чувагиной прикрепили к водолазу. Он осматривал ряжи и сваи под водой. Мы должны были по очереди качать для него помпой воздух.

В то утро Ладогу не штормило. Пирсы все же слегка покачивало волной. Озеро запеленал туман, укрывая работающих от бомбежки. Я держала конец сигнальной веревки. Водолаз передал по ней условленный сигнал: «Я на грунте!» У меня оказалось свободными несколько минут.

У берега в Морье неглубоко. Иной раз в воде даже был виден водолазный шлем. Вера Чувагина работала на помпе, равномерно, как учили, подавая воздух. Мне было немного неловко сидеть с веревкой, как будто ничего не делая. Ведь другие в это время носили на пирсы доски и бревна, возили с берега груженные камнем тачки. Я несколько раз спрашивала Веру, не пора ли меняться. Но она не уступала своего места у помпы. Я уже решила, что буду проситься обратно к своим.

Туман рассеялся, проглянуло солнце. Но его лучи вместо радости принесли всем нам воздушную тревогу. С озера послышался тяжелый гул. Я быстро подала водолазу сигнал опасности и вместе с Верой Чувагиной стала качать помпу.

Но водолаз не торопился заканчивать свою работу на грунте.

— Что он там мешкает? — в сердцах подгоняли мы его. — Сейчас начнется бомбежка!

«Юнкерсы» вынырнули совсем низко в просвет облаков. От воя авиационных моторов задрожали даже деревянные настилы на пирсах. Вскоре послышался свист бомб.

В этот момент из воды показался водолазный шлем. Мне почудилось: бомбы летели прямо на него! Я бросилась к водолазу, чтобы помочь ему снять шлем, но грохот взрыва заставил упасть на пирс. Стена холодной воды обрушилась на меня.

Когда волна схлынула, я вспомнила, что в руке у меня конец сигнальной веревки:

— В озере водолаз! Он погибнет без воздуха! — закричала я и, пригнувшись, побежала по пирсу к помпе. Возле нее лежала растерянная Вера Чувагина.

— Валя, милая! — всхлипывала она. — Давай качать вместе!

Мы вдвоем навалились на помпу. Водолаз снова показался на поверхности. Прячась за пирс от самолетов, он медленно продвигался к нам. Без посторонней помощи ему нельзя было высвободить голову из шлема.

«Юнкерсы» делали один заход за другим. Нам казалось, что они постоянно висели над пирсами. Но мы не сбежали — лишь притворялись мертвыми, когда летчики пролетали над нами. Руки все равно не снимали с помпы. Как только затихала взрывная волна, мы продолжали качать воздух.

Не знаю, сколько времени длился этот налет. Когда он кончился, я никак не могла успокоиться, хотя видела, что водолаз цел и невредим. Мы осторожно сняли с него шлем.

— Спасибо, братишки! — первое, что он сказал нам. Это было сказано так тепло, что у нас обеих сами собой потекли слезы. Ведь мы и вправду человека спасли — своего, ладожского, родного!..

Осенью 1942 года в батальон пришло пополнение — девушки-комсомолки из Ленинградской области. «Старожилы» срочно взяли шефство над новенькими. Впрочем, работу нам дали такую, которую никто из нас не знал, — даже «старушка», 26-летняя Полина Бакунькина. До войны она жила в деревне и была привычна к любому труду. Но валкой леса, как и все мы, Полина никогда не занималась.

Трудно с непривычки спилить сосну. Сначала нужно засечь топором смолистый ствол — низко, под самый комель. Иначе дерево может зажать пилу или, падая, развернуться на лесорубов. Здесь важно учесть даже малейший порыв ветра. Он может по-своему уложить подпиленный ствол или заставить его повиснуть на высоком сколе, словно дуло откатившейся пушки.

Прыгала пила у девчонок — хоть плачь. Не было сил удержать ее ровно. А нормы для нас рассчитывались как для мужчин. Однажды новенькие разревелись, когда зажало пилу. Бригадир Полина Бакунькина не выдержала, крепко отругала их. Слезы от такого разговора сразу просохли. Девчата дружно отжали руками ствол и освободили пилу. Потом научились не теряться, даже когда дерево падало на них.

— Эх, сейчас бы багор! — любила приговаривать наш бригадир, если ствол не поддавался. — Мы бы это дерево вмиг уложили, как фрица!

Все девчата радовались, когда наша бригада впервые выполнила норму! А потом нас стали отмечать и по батальону.

Лес по берегу Ладоги мы заготавливали на сваи. С приходом зимы они пошли на строительство ледово-эстакадной дороги. Но это была не настоящая дорога, хотя по ней прокладывались даже рельсы для поездов. Дорога на сваях через Ладогу должна была убедить фашистов, что командование Ленфронта помышляет только об обороне. Эта уловка удалась. Враг не ожидал наступательных боев наших войск в январе 1943 года.

Во время разметки ледово-эстакадной дороги машина, в которой я ехала, провалилась в полынью. Я сидела в кузове вместе со своими подругами. Мы успели выпрыгнуть, прежде чем полуторка скрылась под водой. Она затонула так быстро, что некоторое время со дна озера был виден даже свет фар.

Нам помогли выбраться из полыньи солдаты шедших сзади машин. Когда на лед извлекли всех, кто держался на поверхности, мы увидели, что среди спасенных нет офицера Гавриленко и водителя Марова. Они сидели в кабине машины.

В эти секунды под водой шла отчаянная борьба за жизнь. Командир и шофер были в валенках и полушубках. Трудно им было выбраться из тесной кабины. Они пытались открыть дверцы, но безуспешно. Маров, собрав последние силы, выдавил стекло. Потом знаком показал, чтобы Гавриленко первым покинул машину. Но у того зацепился за ручной тормоз ремень, на котором висела кобура. Солдат не оставил в беде своего командира, помог ему освободить ремень.

Они всплыли у нас на глазах, поддерживая друг друга. И тут же силы оставили обоих. Но мы успели их вытащить из полыньи. Для Гавриленко «путешествие» на дно закончилось в общем благополучно. Но Маров с тех пор стал опасаться воды — тормозил перед каждой лужей, даже на асфальте. Девчата в шутку называли его Садко и сватали за русалку…

Из батальона в госпиталь приходили коротенькие письма, почти записки. Писать было некогда, нужно было мостить дорогу к Победе. В одной из записок девчата сообщили, что 18 марта 1943 года досрочно закончено строительство нового моста через Неву. Теперь поезда могли ходить в Ленинград даже весной. Я плакала, когда читала об этом.

Здоровье мое пошло на поправку, но выписали меня из госпиталя только в мае. Прошел ровно год, как я записалась добровольцем в армию. А теперь из-за ранения меня признали ограниченно годной и предложили подсобную работу в авиации. Там вроде бы и паек был получше, и нагрузка поменьше. Да сдружилась я на Ладоге с девчатами, не хотелось с ними расставаться. И снова напросилась в свой строительный батальон.

— Никак опять к нам! — удивился старшина Смолин, увидев меня после госпиталя. — Значит, снова хочешь «воевать со слезами»?

Но по тону этих слов я почувствовала, что он обрадовался мне как своему старому фронтовому товарищу. Заставили мы все-таки старшину признать, что из женщины может получиться солдат.

До чего же спать хочется — просто беда! Вот дождусь, когда меня вытащат отсюда, — и сразу на боковую! Выпрошу у командира роты часов восемь, чтобы отоспаться за эти два дня. А пока что спать нельзя! Опасно даже на минуту закрыть глаза. Заснуть — значит наверняка замерзнуть!

Снег уже засыпал машину по радиатор. Вторые сутки метет не переставая. Надо же как не повезло! Застрял как раз посреди озера. Дорогу здесь вряд ли будут расчищать. После такой метели легче проложить новую полосу.

Зима нынче задержалась. Машины пошли по льду лишь 23 декабря. Но и сейчас, в январе, Ладога не везде замерзла. В ясную погоду севернее ледовой трассы видны баржи и пароходы. Они тянутся почти параллельно машинам по открытой воде. Забавно их обгонять или двигаться навстречу.

12 января нашу трассу перенесли за свайную железнодорожную эстакаду. Теперь мы стали ездить ближе к северной кромке льда. Если собьется с пути к югу, не страшно. Обязательно уткнешься в рельсы или сваи. А вот на север сворачивать с трассы никак нельзя. Через несколько километров можно нырнуть в воду.

Но сейчас моей полуторке двигаться некуда. Хода ей нет ни назад, ни вперед, ни в стороны. Метель кругом намела сугробы. Все, что мне остается, так это прыгать самому у машины. Да и то гляди в оба, чтобы не провалиться. Снег замаскировал трещины и воронки от бомб.

Прыгать приходится, чтобы не заснуть. Но прежде разгребаешь сугроб у кабины. Сегодня утром я так увлекся, что чуть не угодил в прорубь. У самого ее края лопата вместо снега черпанула воду.

Вспомнил, что раньше здесь был водозаправочный пункт. Несколько дней назад сам останавливался у этой проруби — заливал воду в радиатор. А теперь здесь приходится куковать!

Просто смешно: каждую минуту бережешь, где только можешь. Собираешь лишние минуты по секундам на складах, на заправке, в пути. Отрываешь от сна и еды. А тут впустую пропадают целых два дня. Как теперь наверстать упущенное? Ведь ребята нашей девятки обещали в письме товарищу Жданову делать за смену не меньше трех рейсов!

Максим Твердохлеб и Семен Матека, наверно, уже вышли вперед. Перед последним рейсом я опережал их всего на одну тонну. А на кабинах у нас троих по четыре звездочки.

Звездочки нам рисуют за каждые лишние 12,5 тонны сверх плана за декаду. Каждая такая звездочка — это шоферский удар по врагу. Это то же самое, что для артиллериста подбитый танк или для летчика уничтоженный самолет.

Как откроют движение по трассе, поднажму! Нормой должно стать четыре рейса в день. А сейчас можно спокойно подумать, как это лучше сделать. Только вот сильно режет глаза. Попробую разговаривать с собой вслух. Может, удастся отогнать сон.

Что тебе нужно для бесперебойной работы? Прежде всего держи в исправности машину. Себя не жалей, а полуторку береги. Тормоза должны быть всегда в порядке, мотором не тормози. На стоянках сразу выключай зажигание. В пути старайся чаще использовать инерцию. Это дает экономию горючего. Меньше будешь терять времени и на заправку.

Затем сведи к минимуму задержки на складах. Нет там прошлогодних очередей, но простои на погрузке и разгрузке все же бывают. Особенно ночью, когда складское начальство оставляет грузчиков одних. Ведь грузчики — солдаты-инвалиды да вчерашние школьницы. Нелегко им ночью на морозе. Если долго нет машин, они расходятся по теплушкам.

Поэтому будь порасторопней. Сразу, как приехал, смекай, куда лучше подогнать машину. Открой заранее борт и сам участвуй в погрузке. Тогда работа пойдет веселей.

На днях довелось возить сухие фрукты. Груз этот легкий. Многие ребята не стали вылезать из кабины. Машины загрузили доверху, но забрали они меньше полутора тонн. Мешки были уложены неплотно. Ты же сам укладывал каждый мешок в кузове и на санях. В результате смог увезти 3,2 тонны. Значит, не давай себе послабления и учитывай работу в других звеньях.

Машина у тебя всегда на ходу. Но мотор сильно изношен. На правом заднем колесе перепревшая резина. Подсел аккумулятор. Порой так устанешь после смены, что нет сил осмотреть слабые места. Перебори себя! Не иди без осмотра отдыхать! Если обнаружил небольшие повреждения — тут же устрани! Тогда не будет простоев на трассе.

Перед выездом из батальона еще раз проверь, все ли в порядке. Обрати особое внимание, нет ли течи бензина или воды. Не ленись подкачать шины, если давление в них меньше, чем 2,5 атмосферы. От этого зависит скорость езды и управление машиной. Хорошо накачанная резина дает максимальную инерцию при разгоне. Да и мотор работает с меньшей нагрузкой.

Но самое главное — отрегулируй карбюратор. Хорошенько проверь перед отправкой в рейс, до отказа ли завернута игла мощности. Плохо завернутая игла ведет к большому пережогу бензина.

Не гоняй мотор вхолостую. Ледовой дорогой надо уметь пользоваться. Хорошо накатанная колея на льду — почти как асфальт. Если, конечно, на ней нет трещин или воронок и машину не обстреливают «мессершмитты». Тогда самая экономичная скорость для полуторки — 35–45 километров в час. Вот и старайся подольше выдерживать эту скорость. Правильное вождение машины дает основную экономию горючего.

Во всем должна быть выдержка и точный расчет. На каждом спуске и при подъезде к месту стоянки выключай мотор. Перед остановкой можно спокойно проехать по инерции метров сто. За день так набежит несколько километров.

В пути никогда не пользуйся подсосом. Иначе неэкономно будет тратиться бензин. Если мотор «закашлял», вместо подсоса отрегулируй его на большой скорости акселератором. А на стоянке не прогревай мотор по нескольку раз. Достаточно укрыть его от мороза и ветра теплым капотом…

Вот и прочитал лекцию сам себе. Кажется, все рассказал, а веки снова сжимаются. Вспомнил про теплый капот — и самого потянуло на перину. Вот беда-то какая! А ведь ни разу в жизни на перине не спал!..

Спал на топчане, на полу, на печи. А в последнее время все больше на нарах и на сиденье. Спал еще на соломе, в стоге сена, на опилках, на чердаке, на дереве, даже на дровах! Кажется, больше ни на чем не спал! Нет, еще в сенях, на сундуке бабки Вероники. Там она хранила свои богатства.

Сундук был покатый, с тяжелой крышкой, окованной по краям железом. Спать на нем было неудобно, но в хату на ночь бабка меня не пускала. Специально укладывала на сундук, чтобы я его сторожил. Сама же спала в хате на перине. Злющая была бабка, а спать любила на мягком…

Рукой потрогаешь перину — прямо лебяжий пух! Где она только его насобирала? Разрешала ложиться на перину лишь своим внукам. Я же для нее был чужой…

…Моего отца в 1919 году расстреляли белобандиты. Я тогда еще учился ходить. Мать рассказывала мне потом, что отец воевал на стороне красных. Про него говорили, что он большевик.

Мать жила бедно, обстирывала богатых. Она снова вышла замуж. От второго брака родилось еще двое детей. Ко мне отчим относился хорошо. А вот его мать — бабка Вероника — попрекала меня каждым куском хлеба. Считала «лишним ртом».

Своих внуков угощала конфетами, а меня драла за уши, если я осмеливался попросить.

В детстве не было для меня никого хуже бабки Вероники. Я называл ее по имени самого страшного порога на Днепре — Волчье горло. Этот порог обходили по каналу и суда и рыба. Он перегораживал Днепр выше нашей деревни Вовниг — как раз у села Никольского, откуда родом бабка Вероника.

Много я натерпелся от нее обид. Особенно задевали ее слова, что из меня ничего путного не выйдет. Но зато как она переживала, когда впервые увидела меня на полуторке! Ведь шофер в деревне самый уважаемый человек.

Эх, бабка Вероника! Жаль, что к этому времени тебя разбил паралич и у тебя отнялся язык! Так я и не услышал от тебя ни одного доброго слова!

А на полуторке я все же ее покатал. Провез в кабине по всей деревне. У магазина остановился и купил ей самый большой пакет леденцов, которыми она меня обносила в детстве…

Теперь Днепр у фашистов. А бабка Вероника, должно быть, умерла. Кому досталась ее перина? Хорошо бы сейчас прилечь и закрыть глаза…

Почему кабина так закачалась? Словно кто-то хочет убаюкать меня в колыбели! Но откуда такой треск? Очнись, Вася! Это ветер ломает лед. Подо льдом прошла штормовая волна. Сиверко гонит на юг незамерзшую воду, по которой еще ходят корабли.

Лед на волне раскачивается, пока где-нибудь не расколется. А на расколине — трещина или торос. Это называется «подвижка льда».

Лед колется, словно пушка стреляет. Только не поймешь, с какой стороны. Лучше выйти из кабины. Но без лопаты не сделаешь ни шагу. А ее прижало к борту мешками с мукой. Волна сильно качнула их в кузове.

Мукой я загрузился в Кобоне, когда метель еще только подбиралась к Ладоге. Снег закружил внезапно и так густо, что стемнело средь бела дня. Пришлось зажечь фары. Но вскоре они стали не нужны. Колею замели сугробы. Колеса забуксовали, и машина остановилась совсем.

Но 1,5 тонны муки не бросишь посреди озера. Это дневной паек для нескольких тысяч ленинградцев…

Рядом с машиной вырос торос, словно крыша. Лед под снегом, должно быть, разломало. Надо пойти посмотреть.

Торос высотой с хату. Хорошо укрывает от метели. И машину можно наблюдать. Пережду здесь, пока не окончится подвижка льда.

В батальоне, наверно, поняли, что я кукую в сугробах. Там у них в лесу не так метет. А в батальонной землянке совсем хорошо. Как ловко Гриша Каменев устроил печь! Приспособил под нее двухсотлитровую железную бочку из-под бензина. А трубу специально сделал зигзагом. Дым, прежде чем выйти наружу, оставляет в землянке все тепло.

Гриша Каменев отличился и как плотник. Доски для нар обстругал ровно и гладко. На них положил еловые ветки. А сверху застелил мешковиной и одеялом. Только приляжешь на нары — и сразу заснешь… Но нельзя! Нельзя сейчас ложиться! Если уснешь, кто тебя отсюда разгребет?..

Каждый день в батальоне говорят о твоей работе. В «молниях» и боевых листках пишут, насколько больше нормы привез ты груза. На доске Почета вывешен твой портрет. А на Вагановском спуске Вася Сердюк нарисован во весь рост на фанерном щите. Плакат призывает других водителей равняться на него. Видела бы это бабка Вероника…

Бог с ней, с бабкой. Лучше вспоминать о своих товарищах. В каких только переделках они не бывали! Дорогой ценой дается каждый рейс.

Каюм Садахумов провалился задними колесами в трещину. Машина стала медленно оседать. Он скинул с себя полушубок, взобрался в кузов и стал сбрасывать мешки с мукой на лед. Каюм задыхался от непосильной работы. Но разогнулся, лишь когда выбросил последний мешок. А затем начал спасать машину.

Ему пришлось лечь в ледяную воду, выступившую из трещины. Каюм подложил под задний моет две доски и домкратами поднял полуторку из воды. Он совершил чудо: сам выехал из трещины на крепкий лед. В таких случаях обычно не обходятся без водолазных треног…

Николай Рогозин попал под обстрел. А вез он боеприпасы. Несколько снарядов разорвались рядом с кабиной. Рогозина тяжело ранило. Истекая кровью, он привел все же машину к берегу. А когда заглушил мотор, умер в кабине…

Павлуша Беляев погиб на трассе под новый, 1943 год. За его полуторкой долго гонялись «мессершмитты». Он несколько раз удачно уходил от пулеметных очередей. Чуть-чуть не дотянул до берега…

Павлуша был одним из лучших водителей-комсомольцев во всей бригаде. Мы с ним соревновались. Он, как и я, начал делать по три рейса. Пуля оборвала наш спор.

Я был на комсомольском собрании в его роте. Оно было недолгим. Ребята, которые выбирали Беляева членом комсомольского бюро, поклялись отрабатывать сообща его дневную норму…

Но хуже всего, конечно, тем, кто совсем не уходит со льда. Регулировщики на трассе — как на передовой. Нет им передышки ни днем, ни ночью. Нельзя допустить малейшей заминки в движении машин. Как только где-нибудь пробка — сразу обстрел или налет.

У трещины на 12-м километре — пост регулировщицы Тани. Я не доехал до нее, наверное, километров пять или шесть. Но в такую пургу от трассы не осталось и следа. Не разберешь, в какую сторону к ней путь.

До войны Таня закончила 9 классов в Ленинграде. И вот уже вторую зиму на Ладоге.

Незавидная служба у этих девчонок-регулировщиц. Хоть умирай, а с поста не уходи! Ежедневно мимо них проезжают тысячи машин, и за каждую они в ответе. Надо вовремя обнести козелками воронки от бомб. Расставить указатели объездов у трещин. Следить за усталостью льда. По нескольку раз в сутки переводить движение с нитки на нитку. Приказывать водителям брать на буксир застрявшие машины. Заправить и зажечь фонари. Расчищать трассу вместе с дорожниками от торосов и снежных заносов. А в погожий день некуда им спрятаться от вражеских пуль и бомб…

Однажды у поста Тани остановились две машины — перелить горючее. Неожиданно начался обстрел. А тут еще появились «мессершмитты».

Шофер одной из машин впервые попал на Ладогу. С непривычки он потерял голову и помчался, не обращая внимания на дорожные знаки и на сигналы, которые подавала ему Таня. А кругом полыньи и воронки, прикрытые тонким слоем льда.

Я ехал следом за этим шофером. Таня остановила меня и прыгнула на подножку.

— За рулем новичок! — крикнула она. — Останови его! Иначе он погибнет!

Надолго мне запомнится этот слалом среди воронок. Вдобавок еще нужно было уходить от взрывов. Я опасался не только за себя, но и за Таню. Она не захотела слезать с подножки.

Мы догнали перепуганного шофера у большой полыньи. Увидев нас, он затормозил. Передние колеса остановились в двух метрах от незамерзшей воды. Она дымила морозным паром.

После этой погони я стал притормаживать, когда видел Таню на посту. Она приветливо помахивала мне красным флажком. Перекинешься с ней парой слов — и дальше по маршруту. Задерживать регулировщицу долго нельзя.

На посту Таня стоит в валенках, ватных брюках и полушубке. Сверху надет белый маскировочный халат. Через плечо — карабин, через другое — противогаз. Талия опоясана патронташем. Днем в руке у нее красный флажок, ночью — фонарь «летучая мышь».

Сама она маленькая, но боевая. Не так-то просто свернуть уставшего шофера с наезженного пути. А ей все повинуются беспрекословно. Каждому хочется, чтобы Таня встречала его на трассе с улыбкой.

Всем она кажется необыкновенно красивой. Никто не замечает, что у нее почернели обмороженные щеки. Таня нередко остается на посту за своих подруг. А порой ее просто некем заменить. Часто после налета с трассы увозят раненых и убитых ее подруг. В маскхалате она похожа на большую мохнатую снежинку. Особенно если снег опушит ее брови и ресницы. Горячим ключом на лице бьют лишь глаза.

Как-то раз во время ее дежурства произошла подвижка льда. Таня спокойно забралась на торос и оттуда стала регулировать движение. Ее хладнокровие успокаивало водителей.

Трудно было поверить, что по ночам эта отважная девчонка боялась оставаться одна. Ночевала она в домике на полозьях, где регулировщицы жили дружной стайкой. Если там не было ее подруг, Таня устраивала на пустом топчане чучело, похожее на человека. А под подушку клала топор. Она боялась, что ночью в ее домик может «ворваться какой-нибудь фриц-разведчик». И спала чутко, просыпаясь от малейшего шороха.

Я узнал об этих ночных страхах случайно. Как-то утром проезжал мимо Таниного домика и заметил, что он накренился на одну сторону. Я остановил машину. Подойдя поближе, увидел рядом с домиком широкую трещину. Она появилась часа два назад. Домик вот-вот мог соскользнуть в воду.

Я рванул дверь. Но ее низ за ночь примерз ко льду — хоть топором руби! А на стук никто не отозвался.

— Утонете, черти! — закричал я изо всех сил.

Кто-то за дверью зашевелился, но знать о себе не дал.

Нельзя было медлить ни секунды. Я прицепил домик тросом к машине и рывком вытащил его на крепкий лед. Вот тогда, открыв дверь, я увидел за ней смущенную Таню.

Она крепко спала после дежурства. А когда я ее разбудил, первым делом бросилась разбирать свое чучело на соседнем топчане…

Пурга как будто стала стихать. Во всяком случае, теперь можно разглядеть в небе облака. Они по-прежнему засыпали озеро снегом, но далеко на горизонте уже проглядывала голубизна. Значит, трассу будут скоро расчищать или рядом с ней начнут прокладывать новую нитку. Еще немного терпения — и придет помощь!..

Тяжело будет регулировщицам после такой пурги. Снег замел трещины и воронки. Ветер сбил все вешки. Тане придется все свои знаки расставлять заново. Ее маскхалат станет совсем незаметен на свежем снегу. Не дай бог какой-нибудь смертельно уставший шофер не разглядит Таню и наедет на нее…

Полуторку мою крепко тряхнуло. Удар пришелся в задний борт. Тут же кто-то выругался: «Куда прешь, халява!»

Я выскочил из кабины. На кузов наехала лошадь с санями. Объезжая машину сзади, она задела оглоблей за борт.

Оглоблю выбило. Ее поправлял, увязая в сугробе, старик солдат. Лошадь стояла смирно, но он бранил ее беспощадно. Увидев меня, старик вдруг замолк.

— Никак живой! — проговорил он с удивлением. — Один в кабине?

— Один!

— А ну-ка помоги затянуть ремень!

Я притянул оглоблю к дуге, все еще не понимая, зачем выехал вслед за уходившей пургой этот старый солдат. Закончив ремонт, он сказал:

— Тебе повезло, парень! Ты первый, кого я встречаю на озере живым.

И кивнул через лошадиный круп в сторону саней. Гам под рогожей лежало несколько окоченевших тел.

Я подарил своему спасителю пять пачек «Казбека», которые собирался обменять в батальоне на леденцы. Прощаясь, старик сообщил, где будут прокладывать новую трассу. Она должна пройти метрах в 200 севернее прежней колеи, занесенной снегом. Значит, машины пойдут еще ближе к открытой воде.

Старик поехал дальше, а я вскоре услышал шум трактора. Вернее, это был грейдер, пробивавший путь сквозь снежные заносы. Я бросился к нему по сугробам.

Водитель встретил меня без особой радости. Ему нужно было скорее прокладывать трассу на другой берег, а я просил вытащить мою машину.

Мне все-таки удалось его уговорить. Грейдер помог полуторке выбраться на новую трассу. Поблагодарив водителя, я поехал по расчищенному следу.

Ветер совсем утих. Выглянуло солнце. В его лучах глыбы льда сверкали, как драгоценные камни. Но радостней всего было снова увидеть Таню на своем посту.

Она сама прыгнула ко мне на подножку. Сказала, что волновалась за меня. Показала газету «Фронтовой дорожник», где писали о моих последних рейсах.

Пургу Таня переждала вместе со своими подругами в домике на полозьях. Наконец-то все они оказались вместе и провели комсомольское собрание. Ее избрали ответственной за политинформацию.

У нас обоих не было времени, и все ж не хотелось расставаться. Я опустил боковое стекло, чтобы Таня могла просунуть голову в кабину.

— Я тебя немного провожу! — сказала она, не слезая с подножки.

Я медленно повел машину по расчищенной грейдером полосе. Так мы проехали вместе метров 150. И вдруг низко перед машиной прошел в крутом повороте «мессершмитт». Положив самолет на крыло, летчик строчил из пулемета поперек трассы. Пули подняли ледяные фонтаны перед самым радиатором. Я тут же затормозил.

«Недолет!» — с облегчением подумалось мне. Я повернулся к Тане и наткнулся на ее обмороженную щеку. Танина голова упала ко мне на плечо.

С «мессершмитта» сбросили прыгающие мины. Их называли у нас на трассе «лягушками». Осколок мины пробил полушубок со спины и вошел Тане в сердце. Он предназначался мне.

Таня! Снежинка моя! Растаяла у меня на руках…

25 июля 1943 года был День Военно-Морского Флота, а мы третьи сутки болтались на рейде в бухте Морье. Нам приказали вывести на буксире Две баржи и держать их подальше от берега, пока не утихнет шторм. «Никулясы» стояли на двух якорях. Работали обе машины, а все равно нас понемногу сносило. Вблизи берега камни, в такой шторм разбило бы в щепки.

Волна на Ладоге крутая. Качало так, что некоторые матросы не могли сидеть в каютах. Во время ночной вахты я постоянно видела на мостике кого-нибудь из ребят.

Из Новой Ладоги пришли три озерных буксира. У «Морского льва» в озере оборвало одну баржу. «Гидротехник» ходил на розыски, вернулся пустой.

Баржи, которые привела «Беларусь», поставили на якорь. Но они не удержались. За какой-то миг их выкинуло штормовой волной на берег. Горько было видеть, как на твоих глазах погибал груз для Ленинграда — тем более такой ценный, как нефть.

На рейде оставили только два буксира — наши «Никулясы» да «Орел». Оба парохода — ветераны «Дороги жизни». Они ходят по Ладоге уже третью фронтовую навигацию.

«Орел» первым из всех судов начал водные перевозки в осажденный Ленинград. 12 сентября 1941 года наш сосед по рейду доставил из Новой Ладоги в Осиновец две баржи с зерном.

Но причалить их к пирсу не удалось. Пирс был старый, полуразрушенный, а дно — мелкое, каменистое. Разыгрался шторм, и обе баржи разбило о валуны, слегка затопленные водой. После шторма размокшая мука была все же выгружена и отправлена в Ленинград.

Теперь «Орел», как и наши «Никулясы», держал на буксире баржи с мукой. За три дня болтанки на рейде хлеб на обоих пароходах кончился. А к баржам не подойти, да и брать с них муку нельзя. Обидно было одним оказаться на отшибе, когда все остальные корабли собрались вместе у пирсов.

К обеду ветер немного утих. Из диспетчерской порта мы получили наконец разрешение подвести баржи к пирсу. Сделать это было нелегко. Волны по-прежнему с ревом накатывались на корму. Когда матросы начали выбирать якоря, перепутались цепи. Из-за этого «Никулясы» отстали и пропустили «Орла» вперед.

При подходе к пирсу сразу почувствовался праздник. На всех кораблях были вывешены флаги. На палубах танцевали под патефон или гармошку. А нам сойти на берег в Морье так и не довелось.

Когда мы стали швартоваться рядом с «Орлом», на пирс прибежал оператор из диспетчерской и передал приказ отправляться в бухту Гольсмана. Оттуда наши «Никулясы» должны были увести две баржи в Кобону.

Конечно, нам так хотелось отметить День Военно-Морского Флота. Мы, хотя и речники, тоже считаем себя за военных моряков. Во всяком случае, опасности у нас одни и те же.

Мне вспомнился рейс из прошлогодней навигации, когда «Никулясы» шли в караване из Новой Ладоги в Осиновец. Это было также в июле, накануне Дня Военно-Морского Флота. Каждый буксирный пароход тянул по две баржи. Охраняла караван одна канонерская лодка.

Погода стояла тихая, солнечная — самая летная для врага. «Юнкерсы» и «мессершмитты» подловили нас милях в десяти от Осиновца. Как раз в том месте, где их не доставали наши береговые батареи. А вооружение на пароходах было тогда еще слабоватое.

Бомбили караван так, что вода вокруг кипела от взрывов. Вражеские самолеты пикировали один за другим, несмотря на огонь, который вели по ним со всех судов.

В самом начале налета у нас, на «Никулясах», убило пулеметчика Толю Плахоткина. Вскоре у зенитного орудия остался один командир расчета Жуковский. Я стала помогать ему заряжать — больше было некому. Вдвоем мы отстреливались до тех пор, пока пушка, раскалившись, не вышла из строя. Нас успели все же прикрыть истребители, завязав с «мессершмиттами» воздушный бой.

В тот день «Никулясам» крепко досталось. Осколки бомб повредили левую машину, корпус, паропроводы и надстройки. Разворотило камбуз и кастрюли с готовым обедом. Железные двери санитарных помещений сорвало с петель. Бункерные крышки выбросило за борт. Мачта была сломана, буксирный трос перебит.

Но капитан Иван Агафонович Мишенькин. проявил твердость и выдержку. Не было в его поведении ни минуты растерянности. Еще во время бомбежки он сумел подобрать перебитый буксирный трос и снова зачалил обе баржи. Мы едва дотянули их до места назначения. К пирсу подошли в клубах белого пара, с убитыми и ранеными на развороченном борту. Но груз для Ленинграда мы доставили.

Я вспоминала об этом во время нашего рейса в Кобону. Мы пришли туда с баржами уже вечером. Капитан стал выбирать буксир, а меня попросил посмотреть сигнальный буй при подходе к Кобонскому каналу. Начало смеркаться, и я никак не могла увидеть этот буй. Иван Агафонович Мишенькин заметил его уже за кормой. Мне он ничего не сказал, только с упреком покачал головой.

Я не знала, куда спрятаться от стыда. Зачем капитану слепой помощник? А у меня и вправду, что-то плохо стало с глазами. Особенно в темноте! Как только кончились белые ночи, перестала различать даже, где вода, а где берег. Каждый раз боюсь загубить пароход, когда остаюсь в капитанской рубке одна. Я, конечно, не призналась в этом И. А. Мишенькину, но долго так продолжаться не может.

Неужели моя слепота не пройдет? Я чувствую себя виноватой, а сделать ничего не могу. Сегодня у всех моряков праздник, у меня же тяжелый день.

В Кобоне весь экипаж сошел на берег. На «Никулясах» осталась одна я.

— Зазналась! — кто-то уже бросил по моему адресу. О, если бы он знал, что творится у меня в душе!

Никогда раньше я не жаловалась на свое здоровье. Многие завидовали, что пережитое за войну на мне не сказывается — ни бомбежки, ни штормовые вахты, ни голодный паек. Я только смеялась, когда мне об этом говорили: «Да разве что со мной будет?..»

Теперь, когда на палубе никого нет, можно спокойно поразмыслить. Нельзя допустить, чтобы обо мне сказали: «Что вы хотите? Ведь она же девчонка! Какой из нее моряк?..»

Мне бы хоть маленькую поддержку со стороны! А где ее взять? Сказать про свою беду капитану? Да, он, конечно, очень хороший человек! Но я почему-то не могу поговорить с ним открыто. Возможно, потому, что он вообще малоразговорчив. Если спросит что — так только по делу.

Ивана Агафоновича я очень уважаю, хотя он старше меня всего на два года. Каждое слово, сказанное им по моему адресу, здорово действует. Если он недоволен мною, я не нахожу себе места. И наоборот: если что одобрит, сразу становится как-то легче. Но с плохим зрением капитан не оставит меня на борту.

Вечер после шторма выдался теплый и звездный. Наш буксир встал у пирса рядом с тральщиками и малыми охотниками. На одном из них лихо играла гармошка. Ее веселый наигрыш, затемненные домики на берегу, притихшая волна у борта, яркая россыпь звезд над головой — все это сливалось как будто в одно целое. Как всё же я привыкла к этой беспокойной жизни! Совсем не думаю о береге. Кажется, что иной жизни для меня нет.

Но нет! Просто не хочу выпускать тревогу из закоулков своей души! Прежде всего тревожно за родных. Как там они в Антропшине? Да живы ли вообще? Вот уже два года нет от них никаких вестей.

Нашу деревню захватили фашисты. Она всего в 30 километрах от Ленинграда, недалеко от Павловска. У нас очень дружная семья. Жизнь до войны была почти беззаботная…

В детстве старшая сестра жаловалась маме: «Скажи Тоньке, чтобы она не ныряла по-сумасшедшему!» А мне всегда хотелось нырнуть, как никто не нырял. Дружила я больше с мальчишками. Зимой на лыжах и санках каталась только там, где могли съехать одни ребята.

В школе я мечтала стать летчицей или моряком. Выбор сделала в пользу моря. Почему? Возможно, потому, что много приходилось заниматься физическим трудом. Я любила работать в саду, огороде. Но, пожалуй, главное, что привлекло меня в профессии моряка, — так это постоянная изготовка к любым испытаниям, к борьбе с могучей стихией.

В тихую погоду плавать неинтересно! В шторм же, когда стоишь у штурвала, чувствуешь свою силу. Как бы ни билась о борт волна, судно все равно идет по намеченному тобой курсу.

С тех пор как в 1938 году я поступила в Ленинградский техникум речного транспорта, мне приходилось бывать в разных переделках во время практики на Средней Волге и в Финском заливе. Но Ладога не идет ни в какое сравнение. Я попала сюда на практику после третьего курса, незадолго перед началом войны.

Первым моим наставником здесь был Иван Агафонович Мишенькин. Он работал тогда капитаном буксирного парохода «Москва». Я была у него рулевым-практикантом. До конца мая наше судно ходило взад-вперед по реке Свирь, так как на Ладоге был еще лед.

30 мая 1941 года я в первый раз вышла в озеро. Оно показалось мне тихим и ласковым. Ветра не было, солнце почти не заходило. В сумерках оно оставляло на чистой голубой глади золотистую дорожку. Жалко было вспенивать ее винтами.

Но первый же шторм разбил эту обманчивую красоту. Внезапно с севера налетел ветер, поднял крутую волну. Она с ревом обрушилась на наш буксир и крепко его потрепала, прежде чем мы добрались до берега.

Когда началась война, «Москву» вооружили и отправили в Кронштадт. А меня вместе со всей командой и капитаном временно списали на берег. В те дни можно было при желании уехать домой, в Антропшино. Но мне хотелось доплавать свою учебную практику на Ладоге до конца. Практика же оказалась совсем иной…

Свое первое боевое крещение я получила 10 августа 1941 года, будучи рулевым старого буксира «Войма». В тот день мы повели из Шлиссельбурга небольшую баржонку с боеприпасами для сторожевого корабля «Пурга». Встреча с ним произошла в районе острова Валаам.

Здесь тогда находилась почти вся Ладожская военная флотилия и многие озерные пароходы. Они эвакуировали наши войска, отступившие к Ладоге на Карельском перешейке. Пехоте пришлось укрываться от вражеского артиллерийского огня на прибрежных островах. Их возле Валаама целый архипелаг.

Пока стояли белые ночи, подойти к этим островам было невозможно. Фашисты не только обстреливали их, но и сильно бомбили с воздуха. Лишь с наступлением темных ночей и штормов появилась надежда на спасение наших солдат.

Перед экипажем «Воймы» была поставлена задача подвести две баржи к острову Путсари. Здесь, на скалистом берегу в бухте Кильполансари, саперы за несколько ночей построили причал. Эту бухту моряки не зря назвали бухтой Смерти. Стоило только «Войме» зайти туда, как тут же начался сумасшедший артиллерийский обстрел.

Снаряды, казалось, рвались со всех сторон. Раскаленные осколки градом обсыпали палубу. За штурвалом я опасалась распрямиться во весь рост. А на берегу наша пехота не могла выйти из укрытий, когда баржи встали у причала.

Ждать погрузки пришлось несколько часов. Сторожевой корабль «Пурга», отстреливаясь из всех своих орудий, поставил дымовую завесу. Он израсходовал в бухте Кильполансари почти весь боеприпас, который мы ему привезли. Благодаря поддержке «Пурги» вражеский огонь стал все же менее прицельным, и на баржи удалось наконец посадить людей вместе с пушками, спасенными во время отступления.

Но при выходе из бухты Смерти нас подстерегала новая беда. Пока мы стояли у берега, на Ладоге разразился шторм. Ветхие, перегруженные баржи с трудом удерживали удары тяжелых волн.

Одну из барж в конце концов разломало. Ее стало заливать водой с носовой части. Пришлось подводить другую, менее загруженную баржу и делать перешвартовку в открытом озере. Сторожевик «Пурга» помогал и здесь. Он все время выпускал масло, чтобы смягчить удары волны о борт.

Я выстояла свою вахту у штурвала, несмотря на высокую температуру. Впрочем, другой рулевой все равно не мог бы меня заменить. Он был тяжело ранен и лежал в каюте.

«Войма» получила пробоину во время шторма в середине сентября 1941 года. Нас выбросило на камни в бухте Гольсмана. Хрупкий корпус буксира проломился сразу в нескольких местах как скорлупа. В трюм тут же хлынула вода.

К счастью, мы находились недалеко от берега. За бортом было неглубоко, и наш пароход затонул только до капитанского мостика. Мы опасались перевернуться. Тогда нас могло разбить о камни. Их острые края выступали из воды в ложбинах грохочущих волн.

На помощь к нам подошел военный тральщик. Он вовремя снял нашу команду. Вскоре «Войму» крепко качнуло, и от нее на поверхности осталась одна труба. Буксир потом подняли со дна, но меня уже перевели на «Никулясы». Здесь я снова встретилась с капитаном И. А. Мишенькиным.

Незаметно для себя я заснула. Проснулась под утро от тревожного сна. Он повторял почти точь-в-точь недавно пережитое. Снова вспомнился вечер 4 ноября 1941 года на рейде Осиновца. Стояла тихая погода после затяжных штормов, которые обычно предшествуют ледоставу. В разводьях облаков ярко светила луна. С борта «Никуляс» я наблюдала, как на сторожевик «Конструктор» садились с пирса пассажиры.

Это были в основном эвакуируемые женщины и дети. Не всем нашлось место на корабле. Там всё было забито до отказа — даже проходы между каютами и верхняя палуба. Часть людей все же осталась на берегу. Перегруженный «Конструктор» тяжело отвалил от пирса и стал медленно уходить в озеро с погашенными огнями. При свете луны был хорошо виден на воде вспененный след. Он-то и навел вражеские самолеты на корабль.

Не успели оставшиеся на берегу пассажиры еще уйти с пирса, как за их спиной раздался сильный взрыв. В суматохе трудно было разобрать, что произошло. «Конструктор» заволокло дымом. На «Никулясах» тут же объявили тревогу, и мы полным ходом пошли на помощь к терпящему бедствие кораблю.

Вблизи перед нами открылась жуткая картина. «Конструктор» словно сделал стойку на своем носу. Корма поднялась так, что оголились винты. Отовсюду слышались крики. Но с палубы продолжали вести пулеметный огонь по самолетам врага. Смертельно раненный корабль не сдавался.

Авиабомба попала в носовую часть и оторвала ее, словно обрубила топором. Спаслись только те, кто оказался на корме. Она еще держалась на плаву. Мы отбуксировали ее совместно со спасательным кораблем «Сталинец» в бухту Морье.

Проснувшись, я еще слышала крики раненых на корме «Конструктора» вперемешку с пулеметными очередями… Точно так же теперь кричала и огрызалась на болезнь моя душа. Сторожевик потом отремонтировали — приварили ему заново носовую часть. Но кто мне восстановит зрение?…

Утром мы получили приказ подойти к пирсу в Кареджах. Капитан лег спать, попросив меня встать на вахту. Переход был небольшой, я не стала говорить, что беспокоюсь за свои глаза. Но неожиданно поднялся ветер и погнал с озера пену. Мы попали в толчею волн, прокладывать курс стало тяжело.

В Кареджах нужно было встать с подветренной стороны и наблюдать за баржей, стоявшей на рейде. Ее могло выкинуть на берег. Когда мы подошли к угольному пирсу, матрос не успел выскочить, чтобы зашвартовать буксир. Нас понесло ветром на лоток, выступавший с пирса.

Раздался треск. Лопнули стеньга и антенна. Капитан, выйдя, только сказал: «Что ты делаешь?» И стал выправлять положение.

Я ушла пристыженной к радистке Ане Жуковой в кубрик. В этот момент мне показалось, что нет никого на свете несчастнее меня. Разве не говорили мне, что водить суда не женское дело!

Но если разобраться поспокойнее, то за прошлую навигацию первый помощник капитана ломал мачту раза четыре. А он плавал уже больше десяти лет. Без шишек не научишься! Но все равно нечем мне оправдаться перед экипажем. Слепого помощника капитана держать на судне опасно.

Мачту все же исправила вместе с Аней. Натянули вдвоем антенну. Потом на помощь пришел краснофлотец Сашка. Он учился до войны в Ленинградской консерватории на дирижера. Мачту «настроил», словно скрипку.

Вечером нас отправили в Новую Ладогу. Перед уходом в рейс долго разделывали буксир. Он намотался на винт. Надо было лезть в воду, а. никто из ребят не хотел. Рассердилась на них: «А еще мальчишки! Хуже баб!» Надела купальник, почти полтора часа пробыла в воде. Буксир все-таки разделала. От этого поднялось настроение.

Капитан снова оставил меня в рубке одну. Видно, хотел, чтобы я почувствовала уверенность после неудачи в Кареджах. Как я добивалась самостоятельности раньше! А теперь боюсь — зрение может подвести!

Когда стала менять курс у острова Сухо, услышала гул мотора. Смотрю: слева по борту самолет! Высота метров 150. Думала, что наш, предупредила вахтенного.

«Никулясы» сопровождал катер МО-206. Тревоги на нем не было. Самолет долетел до катера и дал очередь из пулемета. А потом, развернувшись, полетел в сторону.

Вот тебе и раз! Прохлопали наши военные морячки! Самолет чуть на трубу им не сел, а они и в ус не дуют! Вот где беспечность! Успокоились, что в последние дни не было бомбежек. Позабыли, что еще война!

Вспомнился мне бой возле острова Сухо 22 октября 1942 года. Вот когда отличились военные моряки. Они не дали врагу захватить остров и уничтожили несколько десантных барж и катеров. Два подбитых судна в качестве трофеев были доставлены в Новую Ладогу. После ремонта они вошли в состав Ладожской военной флотилии.

Бой за остров Сухо навсегда отбил у фашистов охоту покушаться на наши корабли и караваны с грузами для Ленинграда. Ладожский флот остался хозяином на «Дороге жизни», но терять бдительность было нельзя.

При подходе к Новой Ладоге меня сменил И. А. Мишенькин. Я с трудом выстояла свою вахту. Кроме глаз, стал еще беспокоить зуб. Он так воспалился, что я не смогла ничего есть.

Отпросившись на берег, я решила тайком от капитана сбегать к врачу. Но одна в зубной кабинет не пошла. Заглянула к своей подруге Лиде, которая работала медсестрой в военном госпитале, и уговорила ее проводить туда меня.

Врач выдергивал зуб дважды. Боль была такая, будто у меня вырывали всю десну. Я боялась, что закричу. Но все же выдержала, лишь в самом конце из глаз невольно выкатились слезы.

Вернувшись с Лидой на «Никулясы», я прилегла на койку и неожиданно для себя заснула. Когда проснулась, случайно подслушала разговор наших девчат. Они все собрались в моей каюте и тихо говорили обо мне.

Девочки! Милые! Никогда я не думала, что вы можете так обо мне отзываться! Лида рассказала, как я терпела адскую боль у зубного врача. Аня назвала меня отчаянной. Но Лида ее поправила словом «бесстрашная». Она сказала, что я делаю много хорошего, но у меня получается все это как-то незаметно. Как я была им благодарна!

Испорченный зуб вытащили, но зубная боль не утихла. И в глазах вечером было по-прежнему темно. И все же утром я выстояла еще одну вахту на пути из Новой Ладоги в бухту Морье.

У штурвала продувало насквозь. Шли тихо — мало пару. Кочегарам нелегко поддерживать огонь в топке. Жаль ребят. Как они все похудели! Работа у них тяжелая, а питание плохое. Но все переносят трудности молча. Вот и мне стыдно жаловаться на свое здоровье. Каждый сейчас преодолевает в себе слабость. На то и война!

Ближе к берегу управлять «Никулясами» стал сам капитан. С каким состраданием он посмотрел на меня, заступая на свое дежурство! Нет, больше скрывать свою болезнь я не могу. Боюсь подвести экипаж. В Морье надо снова сходить к врачу.

Когда мы встали у пирса, я отпросилась у И. А. Мишенькина в больницу. Он не стал возражать, отпустил меня вместе с матросом Аней Герасимовой.

По дороге в Осиновец, где была больница, мы с Аней собирали малину. Как хорошо было бегать вдвоем по кустам! Обе чувствовали себя счастливыми, как маленькие дети. А в Осиновце врач сказала, что у меня цинга.

В старину цингой болели моряки, долго не сходившие на берег. Она унесла в могилу Витуса Беринга, Георгия Седова и других знаменитых капитанов. Надо срочно улучшить питание, есть больше масла, молока, яиц. Тогда организм окрепнет и зрение улучшится. Какая глупость! А где их взять — масло, молоко, яйца? Врач пообещала взамен рыбьего жиру.

Этого рейса мы ждали почти четыре года. Наша колонна должна была доставить снаряды к рейхстагу. Каждый из нас понимал: это конец войны.

Мы выехали из небольшого городка Бунцлау под Дрезденом, где чудом сохранился памятник Михаилу Илларионовичу Кутузову. На одной из сторон памятника была надпись: «До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска Российские, но здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас Отечество свое и открыл пути освобождения Европы. Да будет благословенна память героя!»

Невольно хотелось продолжить:…и тех, кто защищал Ленинград!

По пути на Берлин я вспомнил о Ладоге. Наш батальон понес там ощутимые потери. Особенно во время строительства свайного моста через Неву под Шлиссельбургом.

Мост должен был восстановить железнодорожное сообщение между Ленинградом и Большой землей. Строительные работы начались сразу после 18 января 1943 года, когда была прорвана блокада.

Фронт был совсем рядом. Каждый день нас обстреливали и бомбили. Приходилось больше работать по ночам — без света и без костров.

Нева у истока из Ладоги широкая, больше километра. Глубина до 8 метров. Быстрое течение часто подмывало снизу слабый в ту зиму лед.

Работа была организована так, чтобы ни секунды не задерживать ни машины, ни людей. Мы подвозили строителям бревна, сваи, шпалы. Грузили в кузов также рельсы и песок.

Труднее всего было с рельсами. Их возили на прицепах. От водителей требовалась особая аккуратность. На берегу не было дорог, с наезженной колеи машинам не сойти. На крутых поворотах рельсы порой пробивали кабину шофера.

Но особенно опасно было при разгрузке. Рельсы не перенесешь в одиночку. У машины неизбежно скапливались десятки людей. Гитлеровцы это засекали и старались накрыть нас плотным огнем.

Во время сильных обстрелов укрывались в большом карьере на правом берегу Невы. Здесь пережидали вражеский налет около сотни женщин, готовивших насыпь на подходе к мосту.

Однажды в середине карьера разорвался снаряд. Было много раненых и убитых. Когда прошли первые минуты оцепенения и испуга, одна из женщин поднялась и сказала:

— Пошли, бабоньки, на работу!

И те, кто остался жив, молча снова взялись за лопаты. Как измерить глубину ваших страданий, ленинградки? С чем сравнить силу вашего духа?..

Мост на сваях был построен всего за 11 дней. А еще через неделю по нему прошел в Ленинград первый маневровый поезд с танками. Как они были нужны Ленинграду!

А теперь для таких же танков мы везли снаряды. Место их выгрузки — самое логово врага.

Мы выехали из Бунцлау утром 2 мая 1945 года. Вся автострада, ведущая на Берлин, насколько мог окинуть глаз, была запружена войсками и техникой. Лавина танков, самоходной артиллерии, машин, повозок, пехоты двигалась в три ряда. Навстречу этому неудержимому потоку брели лишь разрозненные группы военнопленных.

А по краям автострады цвели сады. Яблони и вишни благоухали неистово. Ветер обрывал с цветущих ветвей бело-розовые лепестки и устилал ими серые железобетонные плиты.

В нашей колонне было свыше 100 грузовиков. Мы ехали без остановок, пока не встретили указатель «До Берлина 35 км». Надпись была по-русски. Здесь я остановился, поджидая начальника штаба автобата майора Андреева. Он ехал в хвосте колонны на трофейном легковом автомобиле марки «ганза». По договоренности перед выездом Андреев должен был пересесть ко мне в кабину у 35-го километра.

Я посигналил майору, гудки передались дальше по колонне. Пока шла эта перекличка, я вышел на обочину, чтобы умыться утренней росой. На заре всегда спать, больше хочется.

Между цветущими яблонями был просвет, в котором виднелось вспаханное поле. Хотелось спрыгнуть с автострады, лечь под яблони и заснуть. Но под ветками на колышке стоял щит: «Осторожно! Заминировано!» А дальше, в просвете, еще один — покрупнее: «Минное поле!»

Я повернулся было назад к своей машине, как вдруг в яблоневом просвете увидел легковой автомобиль. Трофейная «ганза»! Она юзом шла по вспаханному полю, выбрасывая из-под колес комья мокрой земли.

— Стой! — закричал я. — Мины!

Но «ганза» майора Андреева была метрах в 200 от автострады. На ней так все грохотало, что мой крик, конечно, не был слышен. К счастью, «ганза» вскоре забуксовала в канаве. Увидев, что майор открыл дверцу, я кинулся назад к кабине и дал очередь в воздух из автомата. Андреев так и замер с одной ногой, спущенной на землю.

Ко мне подбежали шоферы с других машин. Стали думать, как помочь начальнику штаба. Откос высокий, никакой буксир не вытащит машину кверху на автостраду. Да и троса такого длинного ни у кого не нашлось.

Попробовали разыскать саперов — какое там! Их перебросили ближе к Берлину. Узнали только, что гитлеровцы здесь ставили мины против танков. Значит, под человеком они могли бы и не взорваться. Нагнувшись под ветку яблони, я скатился с откоса и пошел по вспаханной земле к машине.

Шофер Ваня Годоваликов чуть не плакал от досады.

— Как же так получилось? — в сердцах отчитывал его майор Андреев. — Ты же уверял, что не уснешь? Зачем тогда меня уговаривал вздремнуть на заднем сиденье!

Годоваликов, ища у меня поддержки, клялся, что всю дорогу хлопал глазами, чтобы не заснуть. На секунду лишь зажмурился, когда «ганза» уперлась в хвост остановившейся колонны. Открыв же глаза, увидел, что машина валилась на бок с откоса. Едва успел повернуть руль, чтобы не дать ей опрокинуться. Спустился вниз на тормозах.

Ругать шофера было бесполезно. Трое суток без сна и отдыха мы подвозили боеприпасы под Берлин. Отправляясь в этот, последний рейс, многие из нас едва держались на ногах. Андреев и сам это понимал. Ругался только сгоряча, чтобы облегчить душу.

Иван Годоваликов спас ему на Ладоге жизнь, вытащив его из воды на 9-м километре. Мокнуть в трещине или воронке приходилось многим, и такое не забывается.

И вот теперь в 35 километрах Берлин! Только не хватало застрять и погибнуть здесь, на минном поле…

Вдвоем с Иваном Годоваликовым мы пошли на разведку пути. Нам повезло — вблизи оказалась проселочная дорога. Но едва наша «ганза» выбралась на нее, Иван чуть не наехал передним колесом на мину. Она была присыпана свежей землей. Пришлось мне с майором Андреевым пойти впереди, предупреждая Ивана, где объезжать подозрительные места. Так проселком «ганза» добралась наконец до моста, где был выезд на автостраду. Здесь начальник штаба пересел в мою машину.

Мы с ним вспомнили мирную жизнь. До войны Андреев работал главным механиком на фабрике «Ленсукно». Он постарше меня лет на десять, но мы с ним почти как друзья. Всю войну ведь провели вместе! Мы оба предчувствовали скорое расставание. Я сказал, что после демобилизации вернусь на Урал, в Челябинскую область. Там жили мои родители. Там я работал в Магнитогорске.

Андреев же заговорил про Ленинград, про Невский проспект и фонтаны в Петергофе.

Наш разговор прервала огромная воронка от бомбы. Не воронка, а целый котлован посреди автострады. На обочине стоял сожженный немецкий грузовик. В его кузове громоздились две легковые автомашины. Они были заброшены туда взрывной волной.

— Вот так попадание! — присвистнул майор. — Стоят друг на дружке, как игрушки.

Я прибавил газу, направляя машину в объезд.

— Скоро Берлин! — сказал Андреев и вытащил портсигар. — Помнишь, Гриша, «Песню шоферов Ладоги»:

Мы взыщем по-русски — сурово и строго За Родину-мать и за отчий наш дом. Ногами в сугробах протопчем дорогу, Но смерть до врага довезем, довезем!

…Мы ехали теперь среди аккуратных двух- и трехэтажных домиков. На горизонте висела сплошная дымная мгла. На часах было около четырех дня, а впереди, казалось, уже наступили сумерки. Гарь и пепел проникали в кабину, щипало глаза.

На одной из остановок наша машина оказалась рядом с Т-34.

— Какие снаряды везешь: голенькие или с пояском? — крикнул из открытого люка чумазый танкист. На боковой броне надпись: «За кровь земляков!»

— Есть обоих сортов.

— Хорошо, браток! А то я горевал: вдруг в Берлине придется экономить!..

На языке танкистов «голенький» — это осколочный снаряд, а «с пояском» — бронебойный. Сколько я их перевез за четыре года войны! Вот и теперь весь кузов уставлен ящиками.

Ехать стало тряско. Впереди перекресток, где недавно был танковый бой. Здесь, у завала, стояло несколько обгоревших «тигров» и наших Т-34.

И вот наконец Берлин! Его пепелища еще дышали жаром. Над крышами домов висела дымная мгла.

Заморосил дождь, но пламя на улицах не гасло. Дым стлался по мостовым. Трудно было маневрировать в дыму, среди завалов из кирпича и металла.

На стенах домов кое-где сохранились фашистские лозунги. Некоторые я разобрал. Один в переводе звучал так: «Устроим русским под Берлином Сталинград!» Не вышло!..

Наша колонна выехала на Линденштрассе, неподалеку от Монетного двора. Мы сделали небольшую остановку у одного из немногих сохранившихся зданий. Здесь разместился штаб стрелкового полка, участвовавшего в боях за Берлин.

В подвалах этого дома расположилась детская больница. В ней было много больных детей. Их родные находились там, где гитлеровские войска еще продолжали свое бессмысленное сопротивление. Уже несколько дней дети не получали никакого продовольствия.

Когда об этом узнал командир полка, он распорядился обеспечить больницу продуктами. Медицинский персонал был растерян. Особенно обрадовали сестер-немок четыре дойные коровы, которых выделили им из полкового хозяйства. Дети давно не видели молока.

Чем ближе к рейхстагу, тем сильнее слышалась стрельба. Сопротивление в городе в основном было сломлено. Но отдельные группы гитлеровцев, засевшие в подвалах и на чердаках, продолжали вести огонь. Улицы загромождали сожженные машины и танки.

Наконец мы выбрались на магистраль, ведущую к рейхстагу. Подъехать к нему оказалось все же невозможно. Пришлось остановить машины метрах в трехстах.

Майор Андреев доложил о прибытии колонны полковнику Дорофееву, командиру танковой части. Узнав, что мы ленинградцы и что многие из нас работали на «Дороге жизни», полковник обнял чуть не каждого шофера. В Ленинграде оставалась в блокаду его семья, а сам он в феврале 1942 года переезжал Ладогу по льду со своей танковой частью.

— Очень рад, что боеприпасы к рейхстагу привезли ленинградцы. А теперь выгружайтесь и спите до утра!

Какое там спать, когда рейхстаг рядом! Но пробраться к нему нелегко. От нашего автобата туда отправилось трое — майор Андреев, сержант Михайлин и я.

К рейхстагу мы продвигались небольшими перебежками. В воздухе пыль и гарь. Над головой — россыпи трассирующих пуль. Приходилось карабкаться по грудам кирпича, по сплетениям вздыбленных балок.

И вот после очередной перебежки мы увидели горящую площадь. Ее пересекали траншеи, рвы с водой. Она была завалена деревьями, мешками с песком, опрокинутыми пушками и машинами.

А над площадью возвышалось большое темное здание, подсвеченное со всех сторон заревом огней. В это зарево, казалось, вот-вот готова была скатиться с крыши упряжка коней. Багровые языки пламени вырывались из проломов в стенах, танцевали на ступеньках обнаженных лестничных клеток, вокруг высоких колонн…

— Глядите! — показал я на развороченный купол рейхстага. — Наше знамя!

Освещенное заревом пожара, оно билось на ветру, как наши сердца. Мы обнялись, расцеловались. А потом направились к главному входу.

На ступеньках перед входом я упал, заглядевшись на кирасира с мечом, и ушиб ногу. В сердцах выругался: «Ну, враги рода человеческого, мы вас отучим от меча!» И, прихрамывая, взбежал по ступенькам в рейхстаг.

Михайлин с Андреевым уже поджидали меня у высокой колонны, украшенной батальными сценами. «Видал, сколько своих знамен и вояк налепили? — сказал Михайлин. — Самое место запечатлеть нашу победу!»

— Не стоит портить работу скульптора! — остановил его Андреев и повел нас в глубь большого зала.

Там уже была уйма наших солдат. Кто штыком, кто ножом писал на стенах автографы. На штукатурке ни одного живого места не осталось. Всюду надписи: «Мы из Казани», «Мы из Рязани», «Мы из Сибири» — словом, со всех концов нашей земли. Решили и мы оставить на память надпись от ленинградцев.

— Но здесь нам делать нечего! — сказал майор Андреев. — Подпишемся выше.

Зашагали по лестнице на второй этаж. Взрывом бомбы, попавшей в самый центр рейхстага, на ней снесло перила и несколько пролетов. Неосторожный шаг — и сорвешься вниз. Нелегко нам было решиться прыгать через пустоты на лестнице. Но ведь еще труднее пришлось тем, кто с боем прорывался здесь наверх.

Мы зашли в какой-то кабинет — четырехугольный, с окнами на полыхающую огнем площадь. Здесь тоже было полно народу. На полу еще дымились поваленные шкафы с бумагами. Горели планы «третьего рейха» на мировое господство. Это был кабинет Гитлера.

Я отыскал на полу разбитую статую фюрера. У нее черный скрюченный палец. «Есть чем писать, но где?»

Только на галереях остались неисписанные стены.

— Давайте, ребята, — торопил Андреев, — пока есть место, напишем!

Вдоль галереи стояли железные рыцари-крестоносцы. Гитлер их обожал. Огнем и мечом хотели они, как и сам фюрер, обратить другие народы в свою веру, отнять у них земли и поработить. Вспомнились мне слова Александра Невского: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет!» Перефразируя их, я написал на стене: «Мы пришли в Берлин с мечом для того, чтобы отучить немцев от меча!»

Нам не хотелось уходить из рейхстага, не осмотрев всех его этажей. Здание было построено 50 лет назад на средства от контрибуций с Франции, но казалось более древним. За последние 12 лет рейхстаг дважды побывал в огне. В 1933 году фашисты перед приходом к власти устроили в нем пожар. В поджоге они обвиняли коммунистов. И вот теперь, в 1945 году, фашисты вновь подожгли рейхстаг. Они надеялись дымом выкурить наших солдат. Не вышло! Наши солдаты взяли рейхстаг и спасли его от огня.

Осматривая третий этаж, мы с Михайлиным наткнулись на неразорвавшуюся головку снаряда. Точно такие же «гостинцы» изготавливались на Урале, и Михайлин не упустил случая подтрунить надо мной:

— Ты, Охрименко, напиши своим землякам, что конфуз у них вышел с тяжелой артиллерией. И эту болванку, не поленись, вышли бандеролью!.

— Нет, Петушок, ошибаешься! — отбивался я. — Уральская сталь что надо! Смотри, какой пролом сделала в стене. А снаряд не разорвался потому, что капсюль не сработал!

Заспорили мы с Петром, чья вина в браке — ленинградцев, поставивших негодный капсюль к взрывателю, или уральцев, плохо сделавших головку снаряда. Михайлин и в мыслях не мог допустить, что ленинградцы способны на такую оплошность. Но и я не сомневался в земляках.

Наш спор разрешил майор Андреев: — Остыньте, ребята! Я тут не разберу, что написано. У тебя, Гриша, бухгалтерский глаз, любую приписку видит. А ну-ка взгляни!

Андреев осветил фонарем головку снаряда. Она деформировалась при ударе, но я прочел на снаряде: «Гостинцы Гитлеру». А чуть ниже — «За Ленинград!».

Теперь стало ясно, что снаряд не взорвался потому, что артиллеристы выкрутили взрыватель. Это был первый ленинградский автограф в рейхстаге.

Мы посмотрели на улицу через пролом в стене. Из подвала одного из жилых домов выходили жители Берлина. Женщины с детьми с тревогой посматривали на советских солдат. Не будем ли мы мстить за наши разрушенные города?

Нет, не будем! Не должны! Во имя тех немцев, которых фашисты убили в своих концлагерях.

И я предложил сделать еще одну надпись на стене рейхстага. Михайлин поднял меня на свои крепкие плечи. Высоко и крупно, чтобы сразу бросалось в глаза, я вывел на штукатурке:

«Здесь были из Ленинграда майор Андреев, Охрименко, Михайлин. Мы пришли сюда за тем, чтобы Германия к нам не ходила!»

— С войной чтобы не ходила! — добавил Михайлин.

Но я уже спрыгнул с его плеч на засыпанный штукатуркой пол рейхстага.

Шроты — соевый жмых

Дежа — емкость для замеса теста

Подик — форма для выпечки хлеба