Дорога в ад вымощена благими намерениями, и жаль, что миссис Брэдли, рекомендовавшая своему пациенту, знаменитому писателю Ганнибалу Джонсу, отдохнуть в уютной и мирной деревушке Саксон-Уолл, совершенно позабыла это мудрое изречение.
Очень скоро в деревушке происходит жестокое убийство. Провинциальная полиция растеряна, суеверные местные обитатели винят во всем происки нечистого, однако не верящая в дьявола миссис Брэдли отправляется в Саксон-Уолл, чтобы лично вывести убийцу на чистую воду…
Прославленный археолог сэр Рудри Хопкинсон всегда был эксцентричным человеком, но отправиться со всем своим многочисленным семейством в Грецию, чтобы попытаться раскрыть тайну загадочных Элевсинских мистерий, — это, пожалуй, было слишком даже для него.
Миссис Брэдли, снизойдя к мольбам жены сэра Рудри, присоединяется к экспедиции — и скучать ей не придется, ведь именно она обнаруживает человеческую голову, спрятанную в камере, где когда-то держали священных храмовых змей. Случайность? Или намек на мотив убийства?…
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Gladys Mitchell
The Devil at Saxon Wall
Come away, death
© Gladys Mitchell, 1935, 1937
© Перевод. В. Соколов, 2018
© Перевод. М. Левин, 2018
© Издание на русском языке AST Publishers, 2018
Посвящается Хелен Симпсон
«Крысиный яд у меня уже приготовлен. Я ничем не рискую: ее смерть всегда можно приписать джину — от него столько людей умирает естественной смертью, что меня никто не заподозрит. Но допустим, меня даже повесят. Ради того, чтобы отравить эту мерзавку, не обидно и в петлю угодить».
«Вот, например, молодая женщина с истерическим параличом ног».
До 1920 года с Хэнли все было порядке. Констанция хорошо это помнила, потому что перемены начались в тот апрельский день, когда муж вернулся с так называемой лондонской конференции. Сам Хэнли говорил об этом мероприятии довольно туманно, но Констанцию это не смущало: она относилась к тем людям, которые додумывают то, что им неизвестно. Констанция решила, что во время войны Хэнли был врачом (потому что никаких других конференций, кроме медицинских, не могла представить), но потом по каким-то причинам оставил свою профессию. По крайней мере, когда они поженились, он уже не практиковал.
В браке Констанция, несомненно, была счастлива: пусть не бурным и головокружительным счастьем, зато спокойным и уверенным, хотя не без легкого смущения, — как и подобало скромной девушке, скоропалительно ставшей замужней дамой.
Была ли она счастливой раньше?… Констанция вспоминала прежнюю жизнь как одну сплошную катастрофу. Даже в младшем классе руководство частной школы, где она училась, не могло придумать для нее никакой награды (а в день окончания учебного года каждому ученику полагалось поощрение), кроме томика стихов Лонгфелло за «хорошие манеры». Но и тут, поднимаясь на сцену за подарком, бедняжка так заспешила, что споткнулась, уронила на пол пакетик с леденцами и, пытаясь удержаться на ногах, порвала колготки. Возвращаясь на свое место, Констанция бросила на растерянную мать испуганный взгляд, чувствуя себя абсолютно неспособной быть образцом хороших манер.
Она никогда не думала, что выйдет замуж. Даже ее мать, весьма оптимистичная и деятельная женщина, на это не рассчитывала. Глядя на Констанцию, она лишь покачивала головой, говоря себе (без особой горечи, но и без каких-либо иллюзий), что дочь далеко не из тех, кто сумеет устроить свою жизнь.
Мать Констанции любила «пробивных» людей. Она и сама была такая. Неизвестно, что двигало Констанцией: желание противоречить матери или природная пассивность, смешанная с упрямством, — но результат всегда был один. Все, за что бы она ни бралась, заканчивалось провалом, начиная с попытки поступить в частную школу для девочек (в тринадцать лет) и до неудавшегося самоубийства (в двадцать три года).
Во время войны отец Констанции сколотил небольшое состояние, так что с финансовой точки зрения ей не было необходимости зарабатывать себе на жизнь. В двадцать четыре года она отправилась вместе с родителями в Неаполь, поскольку мать услышала, будто в Италии жить гораздо дешевле, чем в Британии. Но вскоре выяснилось, что, попав в Неаполь, невозможно не отправиться в Помпеи, и именно в Помпеях Констанция познакомилась с Хэнли Миддлтоном. Ее мать уныло уселась на обломок древней стены; отец, подцепив какого-то бестолкового, но неотвязного гида, отправился осматривать бордель первого века, а Констанция бесцельно бродила в руинах дома, густо заросшего бурьяном, как вдруг заметила молодого мужчину, стоявшего неподалеку и смотревшего в колодец. Он оглянулся и бросил на нее мрачный взгляд.
— Вы медиум? — спросил мужчина.
Констанция испуганно ответила, что нет.
— Тогда подойдите сюда, — предложил он, — и посмотрите, нет ли кого-нибудь внизу.
Констанция осторожно приблизилась и заглянула внутрь.
— Никого, — произнесла она с облегчением.
Молодой человек начал снимать пиджак и ботинки. Констанция решила, что он хочет покончить с собой, в ужасе вскрикнула и бросилась к матери. Довольная тем, что для нее нашлось что-то интересное в этом неимоверно жарком и унылом месте (хотя за вход, как она не преминула сообщить мужу и дочери, требовали непомерно много, учитывая обменный курс), мать поспешила на помощь молодому «камикадзе» и, крепко ухватив его за руку, не отпускала до тех пор, пока он не согласился вернуться с ними в отель.
После обеда молодой человек, которого звали Хэнли Миддлтон, сделал предложение Констанции, и она приняла его, не сказав об этом матери.
В Гэмпшире у Миддлтонов имелся особняк Неот-Хаус. Уехав с Констанцией в Англию, Хэнли зарегистрировал их брак в маленьком бюро в Кенсингтоне и отвез супругу в ее новый дом.
Матери Констанции, в общем, понравилось все, что она там увидела. Зато отец, скрытный и недоверчивый, как все бизнесмены, — и притом не одобрявший этот брак, о чем он прямо говорил, — составил новое завещание с одним важным пунктом, который постарался сделать широко известным публике. В нем говорилось, что в случае его смерти ни один пенни из его весьма внушительного состояния не должен перейти к дочери. Лишь одному человеку (и отнюдь не члену своей семьи) он объяснил причину этого неожиданного решения. По его словам, он хотел щедро обеспечить благосостояние своей дочери, пока он жив. Все распоряжения на сей счет были уже даны. Но поскольку отец подозревал, что муж Констанции склонен больше к убийству, чем к самоубийству, новое завещание было призвано по возможности обеспечить ее безопасность. Жене он этого не сообщил, и мать Констанции не знала, что у него на уме. На зятя ей было наплевать, но она испытывала удовлетворение при мысли, что Констанция, имевшая, как она считала, минимальные шансы выйти замуж, все-таки благополучно вступила в святилище Гименея. Странная манера Хэнли таращиться в каждый темный угол, словно ожидая увидеть там какую-то призрачную фигуру, и то, как он вежливо отступал в сторону всякий раз, когда открывалась дверь, как бы давая пройти невидимому гостю, казались ей допустимыми причудами, которые она предпочитала не замечать. Также мать старалась не обращать внимания на привычку зятя делать в саду длинную и узкую насыпь из просеянной земли, а потом втыкать в нее палку. Единственное, что действовало ей на нервы, — его затяжное, угрюмое молчание. Она всегда любила активную, шумную деятельность.
Констанция, впрочем, выглядела вполне довольной. Если после отъезда родителей, оставивших ее вдвоем с мужем в огромном, окруженном парком старом доме, в душе и шевельнулось нечто похожее на опасение или тревогу, она ничем этого не выдала. Говоря по совести, не считая факта, что ее муж был нелюдимым и целиком погруженным в свои мысли человеком, любившим долгие одинокие прогулки и выдержанное виски (которое, как Констанция вскоре заметила, не оказывало на него никакого действия), она вовсю наслаждалась своим браком, насколько это позволяли ее скудная душа и ум.
Мать писала ей часто, отец — раз в четыре или пять недель. Письма матери были полны рекомендаций вроде «скажи Хэнли то или скажи это», а отец ограничивался сухими и, по мнению дочери, загадочными просьбами обязательно напомнить Хэнли, что его завещание не изменилось.
Самому Хэнли, похоже, было одинаково безразлично и то и другое. Он проявлял неизменную вежливость к жене и никогда не жаловался на ее кулинарные способности. Раз в месяц ездил на конференцию в Лондон, и когда однажды, после его пятидневного отсутствия, Констанция заметила, что прочитала шесть лондонских газет и ни в одной из них не нашла упоминаний о конференции, муж бросил на нее такой мрачный взгляд, что душа у нее ушла в пятки. Но выражение его лица сразу изменилось. Он улыбнулся и объяснил, что разговоры ученых, собирающихся в узком кругу, не интересуют прессу.
Деревенька Саксон-Уолл, где они поселились, находилась в удаленной части графства Гэмпшир. Это было некрасивое и неряшливое место, и его жители вызывали у Констанции отвращение и страх. Никогда прежде она не видела таких людей. У нее была плохая память на стихи, но каждый раз, когда Констанция сталкивалась с одним из обитателей Саксон-Уолл, ей приходила в голову строчка: «гадкий, низкий, полный лжи». Все как на подбор белобрысые, с грязными всклокоченными волосами, похожими на измочаленные метлы, с узкими хитрыми глазками под нависшими бровями, с низким лбом, с огромными растопыренными ступнями, словно расплющенными в тяжелых башмаках, и с длинными ручищами, на которых болтались тяжелые грубые пятерни. Мужчины и женщины были одинаково злобны и тупы, поэтому к ее страху примешивалась брезгливость. Даже дети у них казались маленькими уродцами, а большинство из них, стоило Констанции появиться на улице, бросали в нее камни.
Хэнли только смеялся, когда она жаловалась, насколько ей неприятны эти люди. Сам он не выходил из дома днем, хотя прислуга шепталась о ночных прогулках, после которых хозяин возвращался совершенно без сил и даже не мог стянуть с себя ботинки. Целыми неделями Констанция спала и завтракала в одиночестве, но по каким-то невнятным причинам, в которые она старалась не вдаваться (возможно, поскольку не хотела признаваться себе в том, что все больше боится нелюдимого мужа), никогда не задавала ему вопросов и не пыталась выяснить, почему он оставляет ее одну.
Однажды к ней заглянул местный викарий, пожилой мужчина по фамилии Пуллборо, и попросил открыть осенний благотворительный базар. Но когда Хэнли узнал, что в их доме был священник, он впал в такую ярость, что Констанция, до смерти перепуганная, пообещала больше не принимать викария и не посещать церковных служб. В тот момент она могла пообещать что угодно, потому что Хэнли внезапно бросился на пол и начал колотиться головой о край камина. Констанция долго сидела рядом и прижимала его к себе, умоляя успокоиться.
Так прошло восемнадцать месяцев, и наконец наступило время, когда Констанция стала замечать, что муж изменился. В тот день Хэнли вернулся после очередной «конференции», причем не один, а с женщиной по имени Вильмина Бэрроу. Констанция, понятия не имевшая, что нужно делать в подобных случаях, заказала самые изысканные блюда: мисс Бэрроу объявила себя большой поклонницей испанской кухни и не преминула заметить, что она превосходит английскую.
Когда позднее Констанция вспоминала об этом визите, ей казалось, будто он состоял только из бесконечных отлучек мужа, проводившего долгие часы со своей гостьей (в эти дни он был необычайно дружелюбным, мягким и общительным), и разных странных и зловещих звуков — глухих ударов, вскриков, скрипа половиц, — раздававшихся после наступления темноты. За все это время Хэнли ни разу не ночевал в комнате Констанции.
Мисс Бэрроу уехала через две недели. Она посадила жуткий синяк под глазом, якобы наткнувшись в темноте на старые часы, а потом едва не охромела, налетев бедром на тяжелое ведро с углем. В обоих случаях Констанция не видела, как это произошло. Хэнли никогда не был особо разговорчивым, а после отъезда мисс Бэрроу окончательно ушел в себя. Его и раньше раздражали всякие мелочи, но теперь любая помеха желаниям повергала его в черную меланхолию, которая могла длиться неделями. Хэнли жестоко избивал своих собак и однажды выбросил кошку из окна. Если Констанция попадалась ему на пути, он грубо отталкивал ее, а один раз даже отшвырнул ногой. На робкие попытки жены протестовать отвечал площадной бранью.
Хэнли перестал делать земляные горки в саду и, кажется, начал меньше пить. Но жить с ним было все равно что делить кров с диким и опасным хищником, который может дни напролет проводить в мрачном молчании, а потом вдруг взорваться приступом бешеной ярости, приводившим Констанцию в такой ужас, что она пряталась в своей комнате, ожидая, пока муж успокоится. Странно, что при этом он всегда умел находить слуг. Стоило ему выставить за порог кухарку или горничную, как сразу находились новые. И каждый раз это был кто-то из местных женщин, неизменно преданных Хэнли, зато враждебных к Констанции.
Наконец, измученная и напуганная, она осмелилась пренебречь запретом Хэнли и отправилась за советом к викарию. Тот предложил ей вернуться к родителям. Констанции и самой приходило в голову, что это самый лучший выход. Теперь она не сомневалась, что ее муж безумен.
— Порой мне кажется, будто он сам дьявол, — пожаловалась она со слезами на глазах.
— В смысле, одержим бесом? — уточнил викарий. — Местные жители уже давно пытаются убедить меня в том, что среди них живет дьявол. Даже утверждают, что иногда он являет себя публично. Но, к счастью, я целиком занят своими минойцами, и у меня нет времени на подобную чепуху.
Констанции решила, что для нее у викария тоже нет времени. Вспомнила, что отказала ему в просьбе о базаре, и хотя это не особенно расстроило его, сейчас он явно не собирался вешать на себя ее проблемы. Викарий продемонстрировал это вежливо, однако недвусмысленно, и Констанция, будучи особой более чувствительной, чем можно было ожидать от ребенка с такой матерью, вернулась в Неот-Хаус. К счастью, Хэнли находился в состоянии безмолвия. Он бросил на нее угрюмый взгляд, но промолчал. В ту же ночь она последовала за ним в поселок, чтобы выяснить, куда он ходит и — если получится — чем занимается во время своих полуночных прогулок, которые повторялись теперь чаще. В ее голове мелькала мысль, что если она сумеет предоставить лондонскому доктору конкретные доказательства странностей супруга, то его поместят в клинику и вылечат. Несмотря на грубое обращение, Констанция была полна благожелательности к мужу и объясняла его поведение тем, что его контузило на фронте.
Хэнли прошел мимо темного особняка и углубился в парк. Здесь он принялся ходить зигзагами, следуя какому-то странному и, как ей вначале представлялось, необъяснимому маршруту. Но через несколько минут Констанция поняла, что он просто переходил от вяза к вязу, пропуская остальные деревья и нежно гладя каждый ствол. Когда ее уже стало утомлять это бессмысленное блуждание, Хэнли свернул на юг и покинул парк, перебравшись через стену. Констанция подождала, когда он отойдет подальше, и последовала его примеру. Перелезть через ограду оказалось просто: несколько плит из нее были вынуты и сложены в виде лесенки.
К удивлению Констанции, Хэнли привел ее к церкви, находившейся на другом конце поселка. Пуллборо никогда не запирал ее. Вне себя от волнения и страха, Констанция вошла через южную дверь и остановилась, не решаясь шагнуть в темноту, хотя слышала, как Хэнли спотыкался, поднимаясь по ступеням алтаря. У нее возникло неясное чувство, что следует как-то помешать этому кощунственному вторжению в святое место, но она слишком боялась мужа, чтобы обнаружить свое присутствие. Вскоре в глубокой тишине послышалось невнятное бормотание, словно Хэнли молился, а минуту спустя его неуверенные шаги направились обратно к выходу.
Констанция отступила в сторону и спряталась в складках дверного полога, пока муж не вышел наружу. Тогда она снова последовала за ним. На сей раз он обогнул церковный дворик, словно что-то выискивая среди могил. Наконец наклонился, и Констанция увидела, как на землю упал яркий луч его фонарика. Она подкралась ближе. Свет погас. Хэнли выпрямился и, развернувшись, направился прямо к ней. Констанция, скорчившись под ветками тиса, пропустила его мимо и снова двинулась за ним.
Его путь лежал к единственному домику в поселке, где еще горел свет. Констанция мало знала о местных обитателях и понятия не имела, кто здесь жил. Хэнли толчком открыл маленькие воротца, прошел по дорожке через сад и постучал в дверь. Она сразу открылась и захлопнулась за ним.
Констанция вдруг поняла, что очень устала. Она понимала, что бесполезно пытаться заглянуть в окно, поскольку снаружи его закрывали густые заросли герани.
Констанция села у ворот на мокрую от росы траву и стала ждать Хэнли. Она не сомневалась, что он пришел сюда, чтобы провести ночь с какой-то женщиной, живущей в этом доме, и решила, что, немного отдохнув, вернется в Неот-Хаус и ляжет в постель. Никаких планов на будущее у нее не было. В голове мелькали туманные мысли о разводе, но она не представляла, какие доказательства нужно предъявить для расторжения брака. К тому же полученное воспитание заставляло ее восставать против любого нарушения супружеских обетов, принесенных в те времена, когда она с оптимизмом смотрела в будущее и надеялась на счастливое замужество.
Но Хэнли не дал ей отдохнуть. Вскоре дверь снова отворилась, и он вышел на крыльцо, а вслед ему, словно какой-то грешный дух, завыл женский голос:
— Закопай это во имя Старца, мастер! И ничего не забудь, не то твои труды пропадут даром!
Констанция узнала этот голос. Три дня назад Хэнли поручил ей принять новую горничную, девушку по имени Флюк. Это была ее мать. Она явилась в Неот-Хаус вместе с дочерью и говорила без умолку — гораздо больше, чем сама хозяйка дома. Констанция слышала, что у нее была репутация ведьмы. Ведовство, являвшееся в Лондоне предметом чисто интеллектуального интереса, как в историческом, так и в философском плане, в Саксон-Уолл считалось реальной силой, которую боялись и ненавидели. Констанция решила, что старуха вполне могла быть ведьмой. Иначе откуда брались бы истории про кровавую луну, адских гончих и крылатых змеев?
Женщина рассмеялась, а потом дверь закрылась. Хэнли, неся какой-то груз, прошел совсем рядом с Констанцией, вжавшейся в живую изгородь, и в этот момент ее плеча коснулось что-то легкое, словно на нее упал древесный лист. Она подняла руку и нащупала нечто похожее на колос. Это был сухой початок кукурузы. Осторожно ощупав его, Констанция выковыряла несколько зернышек и машинально отправила их в рот.
Потом она встала и отправилась за мужем в Неот-Хаус.
Когда они только приехали в Саксон-Уолл, Констанция решила, что комната, расположенная прямо под ее спальней, может стать уютным гнездышком, где она будет читать или вязать, заниматься вышивкой или лепить из глины, чтобы не мозолить глаза мужу, когда тот захочет побыть один. Хэнли понравилась эта идея, и через несколько месяцев две смежные комнатки стали для нее привычным убежищем, где она пряталась от его мрачного молчания или приступов его ярости.
Хэнли стал огибать дом, пока не дошел до ее комнат. Здесь он положил кукурузный сноп на край лужайки и, сопровождаемый Констанцией (которая теперь окончательно убедилась, что муж спятил), сходил в конюшню за фонарем, зажег его и вернулся обратно. Рядом из цветочной клумбы торчала лопата. Вооружившись этим инструментом, он выкопал яму под окном ее спальни, положил в нее сноп и забросал его землей, после чего спокойно отправился в дом, очевидно, чтобы лечь в постель.
Констанция подождала еще четверть часа.
Потом в лихорадочной спешке она откопала сноп, перекрученный и скрепленный булавками так, что из него получилось нечто вроде человеческой фигуры, напоминавшей, как ей показалось, ее собственную. Оставив яму открытой, Констанция распахнула свое окно, бросила в него кукурузу и забралась в комнату через подоконник.
У нее было немного денег. Спалив сноп в камине, она пересчитала свои средства и, несмотря на усталость, пешком отправилась на станцию, решив ни в коем случае не оставаться в этом проклятом месте, а вернуться к родителям и попросить у отца совета насчет докторов для Хэнли. На рассвете доковыляла до станции, два часа прождала поезд и наконец добралась до отцовского дома в Кенсингтоне, где выяснилось, что у нее сильнейшая лихорадка и ей срочно нужна врачебная помощь.
Отец и мать пришли в ужас. Они тщательно ухаживали за дочерью и по фразам, вырывавшимся у нее в бреду, догадались о причинах ее тяжелого состояния и твердо решили, что она не вернется к мужу.
Однако после выздоровления Констанция проявила неожиданное упрямство, заявив, что непременно должна вернуться к мужу. Она провела много времени, размышляя о своем странном поведении: выкапывание кукурузы, сожжение снопа, — и убедила себя в том, что все это ей померещилось. Вот только следы от булавок, впившихся ей в руки, сильно воспалились и никак не заживали.
За это время мать Констанции сделала несколько эпизодических, однако настойчивых попыток выяснить, в какой именно момент с медицинской точки зрения обычные странности пациента начинают считаться психической болезнью.
Лондонский врач, ничего не зная о Хэнли и решив, будто нервная мамаша беспокоится об умственном здоровье своей дочери, поднял планку психопатического расстройства так высоко, что у бедной женщины сложилось убеждение, что только массовое убийство способно убедить доктора в чьем-либо безумии. Облегчение, смешанное с отчаянием, заставило ее уступить Констанции, которая вознамерилась вернуться в Саксон-Уолл.
Родители сделали все возможное, чтобы переубедить дочь, но их попытки разбились о ее упрямство. Констанция упорно твердила, что нужна своему мужу. Растерянная мать позволила ей уехать.
— Похоже, он ее заколдовал, — пробормотала она.
Муж буркнул что-то неразборчивое, но в его глазах мелькал страх.
В конце месяца, протянув столько времени, сколько позволяла совесть, Констанция вернулась в Неот-Хаус. Она прибыла туда в шесть часов вечера. Поездка на поезде через всю страну и длинный путь от станции до Саксон-Уолл заняли пять с половиной часов, и она чувствовала себя очень уставшей. Констанция понятия не имела, что ждет ее дома. По настоянию матери она трижды писала Хэнли, но тот ни разу не ответил.
— Лучше останься с нами, — твердила мать. — Пусть в Неот-Хаус съездит отец и поговорит с твоим ненормальным мужем. Если бы ты вела себя более осторожно, милая, и не стала бы выходить замуж за первого встречного, о котором мы не знаем ничего, кроме того, что он собирался прыгнуть в колодец, — скольких тревог и печалей мы могли бы избежать! Но теперь поздно об этом жалеть. Я знаю только одно — ты не должна к нему возвращаться. Если совершишь такую глупость, я отказываюсь за что-либо отвечать!
— Я собираюсь уехать к концу месяца, — сухо произнесла Констанция. — Он мой муж, и я должна быть с ним.
— Ты спятила, — покачала головой мать, но в ее голосе было больше страха, чем злости.
Отец предложил поехать вместе с ней, однако Констанция категорически отказалась от его помощи, пообещав вернуться домой, если дела пойдут совсем плохо.
Приблизившись к гостиной, она услышала голоса и смех Хэнли. Он редко смеялся, и этот звук поразил ее. Констанция быстро поднялась по лестнице в свою спальню. Постель была не убрана, словно в ней недавно кто-то спал. Вид смятых простыней и скомканной пижамы не подготовил ее к тому, что она увидела через несколько минут, когда, торопливо прибравшись в комнате, спустилась вниз.
Хэнли сидел, развалившись в кресле, и держа в объятиях полуодетую девушку, черноглазую и белокожую, с мрачновато-красивым лицом, — горничную Флюк. На ее молочной шее поблескивало жемчужное ожерелье, которое Констанции подарил отец на восемнадцатилетие.
Констанция застыла в дверях, почувствовав легкое головокружение, но взяла в себя в руки и пробормотала:
— Хэнли, я… я вернулась, дорогой. Что ты хочешь к чаю?
С лица мужа мгновенно исчезло выражение игривости, и оно сразу стало настороженным и хитрым. Он обнажил зубы, хотя и без намека на улыбку, и обратился к сидевшей на его коленях девушке:
— Дилайла, кто-то услышал наш зов. Сходи, принеси чаю, дорогая. Да поживее. — И он столкнул ее на пол, словно она была назойливой собакой.
Констанция подошла ближе и сказала:
— Хэнли, я не хочу чаю. Я лучше подожду. Я думала, это ты пьешь чай. Уже шесть часов вечера или больше.
— Ужина не будет, — усмехнулся он. — В доме нет слуг. Все ушли. Разбежались, как только умерла Констанция. Вряд ли ты помнишь Констанцию. Она была полной дурой. Ни за что не согласился бы жить с ней. Она меня раздражала. Хорошо, что я от нее избавился.
Как он и сказал, в доме не было ни одного слуги. В кухне громоздились горы грязных тарелок, чашек и стаканов, а из кладовой разило сгнившим луком. Подставка для сушки, на которой, судя по всему, разделывали курицу, была заляпана кровью; из кастрюли на плите торчали перья. На полу, усыпанном теми же перьями, валялись пивные бутылки, а на оконной раме висели в ряд куриные гребешки и ножки, крепко приколоченные к дереву.
Констанция машинально принялась за работу. Приведя кухню в относительный порядок, она заварила себе чай, обнаруженный в одном из шкафчиков, выпила чашку и отправилась к старому доктору Кревистеру, который жил в дальнем конце поселка рядом с приходским священником. Тот усадил Констанцию в темно-бордовое кожаное кресло с грубо торчавшим наружу конским волосом и выслушал ее опасения по поводу душевного здоровья мужа. Потом покачал головой.
— Вероятно, это следствие продолжительного стресса, — заметил доктор. — Что вполне может привести к полному безумию, миссис Миддлтон. Вы знаете, что после вашего отъезда в этом доме умер ребенок? Я подозреваю, что его убили.
— Убили? — Констанция попыталась выдавить улыбку. — Вы шутите?
— Ребенок умер, это факт. Совершенно здоровый малыш. Я знаю, потому что сам принимал роды. Хотя мамаша возражала! А уж эта жуткая старуха, его бабка, и подавно! Но я настоял. Даже угрожал полицией. Ни за что не доверил бы ребенка старшей Флюк, тем более если младенца не хочет мать и эта мать — ее собственная дочь. Кстати, ваш муж вне подозрений. Он недавно вернулся домой.
— Но ребенок умер, — тихо произнесла Констанция.
Потом неожиданно она рухнула без чувств.
Доктор, человек добрый и распорядительный, устроил ее на ночь у своих друзей, супружеской пары из соседнего городка Стаухолла, и через два дня Констанция вернулась к родителям. А еще через пару недель к ней, к всеобщему изумлению, явился Хэнли, притащив с собой Марту Флюк.
Констанция никогда не видела его таким мягким и покладистым. Ее родители, ошарашенные и возмущенные свалившимся на них «ménage à trois»[1], не знали, что делать и как справиться с данной ситуацией. Они призывали дочь отстоять свои права, а когда это не помогло, разыграли мелодраматическую сцену и потребовали подать на развод. Констанция молчала. Она заметила, что, если не считать Марты Флюк, с которой муж не расставался ни на минуту, Хэнли выглядел не менее здоровым, чем она сама. Скорее даже более: пока Констанция чахла и бледнела от тревоги, Хэнли, казалось, наоборот, набирался сил и чувствовал себя лучше, чем в первые дни ее замужества.
Эта странная ситуация тянулась до ноября 1923 года, когда Хэнли неожиданно избавился от Марты Флюк, снова оказавшейся на сносях, и потребовал от жены немедленно вернуться в Неот-Хаус.
Констанция, оскорбленная и испуганная, отказалась. Родители ее поддерживали. Мать чередовала слезные мольбы с суровыми приказами, переходившими в истерические призывы. Вскоре, на вечере в масонском обществе, внезапно умер отец, и после похорон измученная Констанция сдалась, согласившись вернуться с мужем в Неот-Хаус.
Мать умоляла дочь и угрожала Хэнли, но они все равно уехали.
Следующие три с половиной месяца ее жизнь напоминала первые недели после замужества. Хэнли был молчалив, но спокоен, а прислуга под его строгим контролем демонстрировала полное уважение к Констанции.
Сама она жила как во сне. Вставала, ела, делала вид, будто распоряжается по дому или в кухне, и никогда не уходила дальше границы парка или яблоневого сада.
В конце третьего месяца Констанция проконсультировалась с доктором Кревистером, и тот подтвердил ее подозрения, что она ждет ребенка.
После их возвращения Хэнли ни разу не покидал дом после наступления темноты. Про Марту Флюк он, похоже, совсем забыл и даже близко не подходил к дому старой ведьмы. Новость о ребенке оставил без комментариев, хотя, по мнению Констанции, это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Иногда Хэнли с глумливой ноткой в голосе, которая выводила ее из себя, придумывал ей новые имена. Сначала Констанция пыталась делать вид, что ее это устраивает, но, заметив, что ее довольный вид портит ему удовольствие и повергает в мрачность, которая так плохо закончилась в прошлый раз, стала выражать подлинные чувства — горечь и обиду, — и это доставляло Хэнли такую радость, что она продолжала практиковать то же самое уже после того, как привыкла к новым прозвищам.
— Гризельда! — звал и довольно усмехался Хэнли, увидев выражение ее лица. — Терпеливая Гризельда! — продолжал он и только потом, полностью насладившись болью и унижением Констанции, говорил, что ему нужно.
Кроме этой единственной формы жестокости, которую Хэнли позволял себе в это время, было еще нечто такое, что сильно беспокоило Констанцию и что она старалась всеми силами выбросить из головы. Да, она научилась бороться с трудностями, но толку от этого было немного. В Хэнли поселилось какое-то тайное злорадство. Иногда Констанция ловила на его лице выражение странного, почти безумного дьявольского ликования, и оно проступало тем ярче — в этом она не сомневалась, — чем меньше времени оставалось до рождения ребенка. Еще один зловещий факт заключался в цензуре, которую он ввел на всю ее переписку. Хэнли запретил ей писать матери о своей беременности или приглашать ее к ним в дом. Лишившись единственной радости и утешения, Констанция окончательно впала в уныние и с ужасом ждала, что будет дальше. Она сама не понимала, чего боится. Страх вселился в нее и преследовал повсюду. Порой во сне Констанция видела сатанинскую ухмылку Хэнли и вскакивала с диким криком.
«Что касается застывших капель воска, замеченных на платье обнаруженного в канаве трупа…»
В среду в Неот-Хаусе появилась миссис Пайк, а в следующую пятницу у Констанции родился сын. Роды проходили сложно, и доктор Кревистер скромно говорил, что проявил все свое врачебное искусство. В это время он ни разу не видел Хэнли, но уведомил миссис Пайк, что она может позволить ему навестить жену и ребенка, если он захочет.
Получив такое разрешение, Хэнли отправился в спальню, а миссис Пайк решила, что ничто не мешает ей отправиться в кухню и выпить бокал портера, ждавший ее на столе.
Во вторник рано утром Констанция умерла от сепсиса, последовавшего за послеродовой горячкой, и Хэнли безутешно рыдал на плече Марты Флюк, появившейся в его гостиной сразу после того, как доктор Кревистер покинул дом. Доктор был чрезвычайно недоволен Констанцией, которая умудрилась умереть после всех приложенных им усилий, однако недолго сетовал на ее пренебрежение к его профессиональной чести, потому что очень скоро муж миссис Пайк, моряк в отставке, начал жаловаться на сильные боли в брюшной полости (после того, как съел какое-то блюдо, принесенное ему женой из Неот-Хауса), и Кревистеру пришлось его лечить. На второй день больной почти поправился, но в следующую ночь с ним случился еще более сильный приступ, поэтому миссис Пайк ни свет ни заря отправилась за врачом. Дома она отсутствовала более сорока минут, поскольку доктор Кревистер спал и ему пришлось одеться, да и расстояние между домами было немаленькое. Когда они с доктором вернулись, Пайк бесследно исчез, и единственным свидетельством его нового приступа были только грязные пятна на полу и зловоние, стоявшее в душной спальне.
Попытки найти его, предпринятые местными жителями и доктором Кревистером, были тщетны. Казалось, он исчез с лица земли. Впрочем, эта новость занимала поселок всего три дня, потому что у Хэнли Миддлтона вдруг появились тревожные симптомы наподобие тех, что наблюдались у моряка Пайка, и он скрепя сердце обратился за помощью к доктору Кревистеру. Операция оказалась неудачной, и пациент умер. В протокольных записях засвидетельствовали, что гроб заколотили сразу после того, как Марта Флюк, мертвенно-бледная, с темными кругами вокруг глаз, отдала последний долг покойному. Даже мать Констанции, убитая смертью дочери, отказалась с ним прощаться.
Миссис Пайк, принявшая роды у Констанции, стала кормилицей ее ребенка. На этом перед смертью настояла мать, для которой была невыносима мысль, что кормить ее дитя будет Марта Флюк.
Сыну самой Марты уже исполнилось четыре месяца, но его так и не крестили, несмотря на неоднократные напоминания викария. Марте ставили в пример миссис Пайк, но она лишь смеялась, говоря, что если бы у нее был такой же чахлый и убогий мальчик, как у миссис Пайк, она бы тут же понесла его крестить. Потом она передумала, пообещала принести его в церковь, и вскоре ребенок был крещен.
Через неделю после того, как миссис Пайк начала ухаживать за маленьким Миддлтоном, к викарию явилась старая ведьма миссис Флюк и объявила, что «малыш нашей Марты» умер от коклюша и «так измучился, бедняга», что совсем усох и стал похож на трехнедельного младенца, буквально «словно только что родился».
Возникли слухи, что детей перепутали и отдали не тем матерям, но они вскоре затихли. Зато появились другие, более настойчивые: будто бы Хэнли был младшим из двух братьев-близнецов и еще есть старший, Карсуэлл Миддл-тон, который вот-вот заявит свои права на наследство.
Откуда взялась эта новость про близнецов, никто не знал. Похоже, ее пустила в оборот старуха Флюк, но скоро она укоренилась и обросла множеством сторонников. Это было тем более удивительно, что весь поселок знал Хэнли с того самого дня, когда умер его эксцентричный дядя, полагавший, что он император Адриан и что двенадцать шиллингов составляют пенни. Последняя причуда снискала ему особую симпатию у жителей. Именно странности в поведении Хэнли убедили местных, что он самый настоящий Миддлтон, и после его смерти весь Саксон-Уолл притих, ожидая, когда в городок прибудет новый наследник, чтобы объявить незаконнорожденным сына Констанции и зажить привычной для Миддлтонов широкой и разгульной жизнью. Жителям Саксон-Уолл было невдомек, что только законное рождение дает право на наследство — поскольку жизнь в городке шла по закону «выживет сильнейший», — но старая миссис Флюк, знавшая толк в Библии, привела им в пример Авраама и Агарь и просветила их на сей счет.
Марта Флюк вышла замуж за слабоумного пастуха по фамилии Пэшен, и местные сплетники пришли к выводу, что отцом ребенка Констанции является садовник, а сына Марты Пэшен — Хэнли Миддлтон. Если первое утверждение никем не оспаривалось и вскоре угасло само собой, то против второго горячо протестовали Марта Пэшен, старая миссис Флюк и даже сам Пэшен, — деревенский дурачок, работавший у фермера по прозвищу Бердси, — поэтому разговоры на эту тему продолжались еще долго, питаясь шумными спорами, догадками и непристойными остротами.
Тем временем миссис Пайк, и прежде не отличавшаяся здравомыслием, окончательно предалась причудам и заперлась в доме вместе со своим ребенком, наотрез отказываясь выходить на улицу. Она объясняла это тем, что боится, как бы старая миссис Флюк не сглазила ее малыша.
В конце концов сына Миддлтонов передали под попечение адвокатов Хэнли — мать Констанции не хотела иметь с ним дела, — и Неот-Хаус закрыли. Теперь некому было проверять, бродит ли призрак Констанции по пустынным залам и пыльным галереям, если не считать праздничных дней, когда дом открывали для посетителей. Еще пару лет группы туристов с любопытством заглядывали в комнаты, где, как считалось, Хэнли и Констанция провели свои последние часы.
Викарий умер, доктор Кревистер ушел на покой, а «Долговязый парень», местный трактир, перешел в руки семьи из Эссекса. Еще один Долговязый парень, покровитель и, как говаривали, близкий друг старой ведьмы миссис Флюк, мирно спал в могиле на холме Гутрум-Даун. Так прошло еще восемь или девять лет. Обитатели поселка продолжали прозябать в своих пороках, лжи, бесчинствах и уродствах, а также неизменно выпивать пинту пива по субботам. Правда, ее уже не оплачивала щедрость Хэнли Миддлтона, но она по-прежнему доставляла им большое удовольствие, не в последнюю очередь потому, что пиво было отменного качества, а жители Саксон-Уолл, хоть и бесчувственные ко всему прочему, знали в этом толк.
«Все мне казалось обращенным в другой вид губительными нашептываниями. Так что и камни, по каким я ступал, представлялись мне окаменевшими людьми; и птицы, которым внимал, — тоже людьми, но оперенными; деревья вокруг городских стен — подобными же людьми, но покрытыми листьями; и ключевая вода текла, казалось, из человеческих тел. Я уже ждал, что статуи и картины начнут ходить, стены говорить, быки и прочий скот прорицать, и с самого неба, со светила дневного, внезапно раздастся предсказание».
«Ну полно, мой Телефрон, останься немного и, будь любезен, расскажи нам, как ты лишился носа и ушей».
Восемнадцать лет Ганнибал Джонс зарабатывал себе на жизнь довольно сомнительным занятием — писал сентиментальные романы. Это было тем более предосудительно, что до начала своей творческой карьеры Джонс преподавал психопатологию в американском университете и прекрасно знал, что подобные опусы вызывают у читательниц приступы болезненной мечтательности. Под тлетворным воздействием его работ всевозможные старые девы, кухарки, портнихи и домохозяйки, включая собственных родственниц, приобретали сильнейший «комплекс Золушки», который отнимал у них свободное время и лишал их воли к жизни.
Увы, солидный доход, который приносили ему книги, заставлял Джонса забыть про стыд. Однако, к счастью для спасения его души, сентиментальная литература являлась не только прибыльным, но и довольно утомительным занятием.
Однажды ранней весной издатель пригласил Джонса на ланч и предложил ему новую идею. Тот слушал очень внимательно. Он и сам уже подумывал о чем-то подобном, но после стольких лет необременительных трудов и «легких денег» пугался серьезной работы. Издатель сказал ему следующее:
— Почему бы вам не взяться за драму? Ведь главная сцена в вашей последней книге — сплошная мелодрама, и читателям это нравится. Опишите трущобы в каком-нибудь промышленном районе или портовом городке. Много живых деталей, пара слезливых сцен: все как в кино, только солиднее и с размахом.
Джонс отнесся к этому предложению серьезно и начал работать изо всех сил. Но чем больше старался, тем труднее ему казалась книга. Результаты приводили его в ужас. У него сдавали нервы, мучила бессонница, но он упорно двигался вперед. Джонс читал книги и статьи по теме, собирал статистику, факты, вырезки из газет и наконец после шести недель напряженной работы в клочья изорвал роман, который, как ему представлялось, должен был поразить публику своей суровой и бескомпромиссной новизной и в то же время стать образцом английской элегантной прозы.
Джонс продолжал вкалывать в поте лица и посылал жене крупные суммы денег на случай, если она захочет продлить отдых на Ривьере, пока он не закончит свой роман. Но у него не было привычки к серьезному труду. Джонс стал раздражительным и мрачным, непохожим на себя, начал худеть, потерял аппетит, его охватила апатия. Издатель пытался «нажать» на него, сначала по телефону, а потом, когда Джонс перестал брать трубку, с помощью телеграмм. Как человек с деловой хваткой — что является частым, хотя и не обязательным свойством авторов, пишущих ради денег, — Джонс настоял на выплате крупного аванса, и теперь издатель хотел убедиться, что тот действительно работает над книгой. Вполне естественная предосторожность, но издерганного и подавленного писателя это едва не свело с ума.
Кое-как успокоив издателя несколькими путаными фразами, которые, попади они в книгу, любой редактор вычеркнул бы из текста, Джонс, отчаявшийся, но не сломленный, удвоил усилия. Он уволил двух своих секретарей, в то время как третий, впечатлительный молодой человек, сам заразившийся его возбужденным состоянием, пять ночей подряд появлялся у кровати Джонса в виде сомнамбулы, бормоча стихи Уильяма Блейка, чем довел его до нервного срыва.
Джонс дал ему блестящие рекомендации и отправил в отставку. Следующие восемь недель он провел в частном пансионе, а затем обратился к знаменитому врачу-психоаналитику, чья репутация позволяла ему по старинке называть себя просто психиатром, и получил аудиенцию. Врач оказался маленькой, но зловещей на вид женщиной с улыбкой голодного крокодила и острым как нож взглядом. Ее внешность составляла разительный контраст с на редкость худым, истощенным и похожим на труп Джонсом. Погоняв его по обычным тестам, как ментальным, так и физическим, она ухмыльнулась, ткнула Джонса кулаком под ребра и посоветовала заняться садоводством.
— И не забудьте вернуть аванс издателю, — добавила врач.
Джонс, ни словом не обмолвившийся об авансе, был поражен ее проницательностью, однако наотрез отказался иметь хоть что-то общее с карьерой садовода.
— Когда я был мальчиком, — объяснил он, — у моего отца был приусадебный участок. Вы знаете, что это такое?
Маленькая женщина кивнула.
— Так вот, каждую Страстную пятницу, — продолжил Джонс, — отец с раннего утра тащил меня в огород и заставлял бросать картофелины в ямки, которые он проделывал с помощью лункокопателя. После моего пятнадцатилетия эта обязанность автоматически перешла к младшему брату, но с тех пор я поклялся никогда не брать в руки садовый инструмент.
— В таком случае, — произнесла доктор, — возьмите подержанную машину, отправляйтесь в путь и не останавливайтесь до тех пор, пока не найдете какую-нибудь приятную и уединенную деревню. Станьте частью местного общества. Изучайте ее жителей, но ничего не пишите. Любите их. Враждуйте с ними. Заведите тяжбу. Играйте в лапту.
— Но как же моя книга?! — воскликнул Джонс. — По договору я должен закончить ее через два месяца. Я не могу подвести издателя. Мне позарез нужно написать книгу к сентябрю.
— Хорошо, — кивнула психоаналитик и вернула ему чек. — Сочиняйте дальше. Но не просите меня помочь, когда вас отправят в сумасшедший дом.
Джонс написал издателю, вернул ему аванс, выписал еще один чек жуткой рептилии-врачихе, запер свою квартиру, выкатил из гаража обшарпанный автомобиль и отправился на поиски деревни. Три месяца спустя он осел в Саксон-Уолл. Это был тихий, неопрятный и захолустный поселок. Он располагался вдалеке от больших дорог и, кажется, мало заботился о том, что люди, предпочитающие удобства благочестию, называют цивилизацией и прогрессом. От неказистых ферм разило силосом и хлевом, мрачные жители смотрели исподлобья, уродливые домики валились набок, а у местного трактира было странное название. Всего этого оказалось достаточно, чтобы Джонс выделил Саксон-Уолл среди прочих деревушек и решил остаться здесь на долгий срок.
— Не хуже всякой другой, чтобы подлечить расстроенные нервы, — пробормотал он себе под нос, выходя из машины перед «Долговязым парнем».
За большой кружкой пива — лучшего, что все, что он пил за эти годы, — Джонс прощупал почву насчет того, можно ли снять домик на лето.
— Легко, — ответил хозяин. — Я скажу Бердси, чтобы он попросил съехать матушку Флюк. Она не платила за аренду уже три или четыре месяца.
— Ну а если заплатит? — спросил добросердечный Джонс.
— Кто, матушка Флюк? Можете не беспокоиться. Я скажу Бердси, чтобы он переселил ее в тот маленький домик, который построили для бармена, когда он женился, перед тем как отправиться на фронт. У меня-то самого бармена нет, да он мне и не нужен. По правде говоря, это не дом, а просто развалюха — никто им сто лет не занимался, — но матушка Флюк в любом случае не протянет долго, так что ей без разницы. Я скажу Бердси, чтобы он накинул вам за аренду пару шиллингов, а со старухи не возьму ни цента. Потом я договорюсь с Бердси, и все будут довольны.
Джонс, оценив моральные и финансовые тонкости этой сделки, допил пиво и кивнул. Пресловутого Бердси он так и не увидел, но к концу дня они утрясли все детали, в том числе — что именно из обстановки дома миссис Флюк оставит Джонсу, а что перевезет в новое жилище, расположенное чуть дальше по улице. Джонс даже помог выселенной им старушке погрузить пожитки на две ручные тележки, предоставленные, соответственно, ее дочерью, миссис Пэшен, и ее соседкой, миссис Пайк. Правда, с самой миссис Флюк он не увиделся, поскольку она заранее отбыла в свой новый дом, чтобы на месте распределить перевезенное добро. Миссис Пэшен слегка успокоила взыгравшую совесть Джонса, заметив, что ее мать «будет только рада держаться подальше от Бердси, который каждый понедельник является к ней за арендной платой, и как раз в тот момент, когда у нее в ведре кипит белье, а печь требует растопки!»
Семья Пэшен оказалась его ближайшими соседями. Они знали про аэропланы, но никогда не видели автобусов и считали, что беспроводной телеграф и пылесосы противоречат воле Божьей. Вообще, о том, чего хочет или не хочет Создатель, местные жители, как обнаружил Джонс, имели самые подробные и безошибочные сведения.
На второй день он телеграфировал в Лондон с просьбой выслать ему новую кровать и кое-какие хозяйственные мелочи, после чего начал осваивать свой дом. Джонс снова попытался писать книгу, но это было бесполезно. Он был полностью истощен. Кроме того, его охватила тревога. В конце концов Джонс отложил материалы в сторону, спрятал пишущую машинку под кроватью и стал ежедневно совершать прогулки и изучать местность, стараясь не думать о работе и надеясь, что новые идеи возникнут сами, если он не будет на них зацикливаться.
Окрестности деревни не представляли собой ничего примечательного, хотя и выглядели приятно. Его любимый маршрут проходил по болотистым лугам у подножия холма Гутрум-Даун и дальше по зеленым склонам, сплошь поросшим вереском и бурлившим мелкими ручьями.
В траве часто попадались гадюки и медяницы. Эти твари, как скоро выяснил Джонс, наводили ужас на местных жителей, кроме матушки Флюк, которая, если верить слухам, заставляла их плясать на кончиках хвостов при лунном свете и даже составлять своими телами имена темных духов, корчась на земле во время ночных шабашей.
Поговаривали также, будто миссис Флюк посещал сам дьявол и заключил с ней договор в том самом доме, где жил теперь Джонс. Писатель нашел это довольно любопытным, хотя в самом домике, чистом и хорошо ухоженном, с видом на сельские поля, не было ничего мрачного и зловещего. Что касается миссис Флюк, то, судя по рассказам ее дочери, это была бедная, честная и достойная старушка, которую почем зря оклеветали злые языки.
— А вы подождите, пока они поссорятся, — посоветовала ему соседка, бесхитростная миссис Пайк.
Тихая и опрятная миссис Пайк страдала косоглазием, но, если не считать этого недостатка и ее очаровательного сына, белокурого паренька лет девяти или десяти, худосочного и более умного, чем оба его родителя, Джонс не видел в ней ничего примечательного. В знак своего расположения миссис Пайк присылала ему мальчика с овощами из собственного огорода. Джонс, обожавший зелень и бобы, отвечал ей шоколадом и бананами из местной лавки. Но когда попытался заплатить за зелень, миссис Пайк расплакалась.
Вскоре ее постоянное внимание стало напоминать льстивое угодничество, хотя и не столь навязчивое, чтобы раздражать. Видимо, самое большее, на что она надеялась, это увидеть, как Джонс приподнимет шляпу, встретившись с ней на деревенской улице. А такое случалось часто, если он выбирал маршрут через деревню в сторону большого поместья с парком. Джонс пытался выяснить историю этого особняка — похоже, в нем уже давно никто не жил, кроме сторожа, — но жители Саксон-Уолл отличались редкой и по мнению Джонса, любившего собирать разные истории, возмутительной скрытностью. Ему сказали, что это Неот-Хаус, и больше ничего.
Постепенно его желание писать книгу стало угасать. Джонс больше не вытаскивал ее по два раза за день, чтобы, тяжело вздохнув, убрать обратно. Он рано ложился и хорошо спал. Никогда еще у него не было такой мирной и спокойной жизни. Джонс жил очень экономно и почти не тратил денег. Письма к нему не приходили: никто не знал его нового адреса, кроме жены, уже скучавшей в Ницце, и сотрудников магазина, которые отправили ему кровать и другие вещи. Издатель тщетно звонил ему в лондонскую квартиру. Наконец он перестал быть Ганнибалом Джонсом, автором бестселлеров, не выносившим собственные книги, и стал просто мистером Джонсом из Саксон-Уолл, абсолютно безвестным, но счастливым.
«Должен признаться, что изучение англосаксонских законов повергает меня в состояние умственного хаоса. Я понимаю значение отдельных слов; могу разгадать, хоть и не без труда, смысл некоторых фраз. Но все в целом остается для меня полной загадкой».
Прожив в деревне более шести недель, Джонс приобрел обширные, хотя и неглубокие познания в местной жизни. Например, он был в курсе, что в полумиле от домика викария находятся руины замка, но кто в нем жил и почему он оказался заброшенным, оставалось тайной. Слышал и про поместье на другом конце деревни, Неот-Хаус, стоявшем на дороге к побережью, и о том, что на его земле имеется некий «вдовий дом», где живут две сестры, незамужние дамы, которых в деревне знали как мисс Харпер и мисс Фиби. Мнение местных жителей об этой паре зависело главным образом от того, как они относились к их ручному козлу. Животное по кличке Джеральд («плод неразумной страсти бессловесных тварей», как говаривали мисс Соммервилл и мисс Роуз) свободно перемещалось по дому и сопровождало хозяек во время уличных прогулок и походов в магазин. Среди завсегдатаев «Долговязого парня», куда Джонс регулярно заглядывал утром и вечером, чтобы пропустить стаканчик превосходного эля, Джеральда считали чуть ли не новым воплощением «козла отпущения» из Библии и взирали на него почти с благоговением. Другие, более многочисленные, лишь неодобрительно покачивали головами и что-то бормотали себе под нос, а третьи, самые смелые, во всеуслышание заявляли о «раздвоенном копыте» и интересовались, что происходит за стенами «вдовьего дома» в ночи полнолуний.
Однажды днем, заглянув на почту, Джонс познакомился с обеими дамами и их козлом. Он зашел купить свежий табак, а они — почтовые марки и моток бечевки. Местная дворняжка, болтавшаяся у дверей, залаяла на животное, и коза — а это существо было женского пола, — ничуть не испугавшись, метнулась в ее сторону с такой силой, что вырвала поводок из рук мисс Фиби. Прежде чем разгневанная мисс Харпер успела вмешаться, Джонс отогнал собаку метко пущенным камнем и снова вручил поводок мисс Фиби.
В награду за этот поступок его пригласили зайти на чашку чая во «вдовий дом». Приглашению предшествовал короткий обмен репликами между двумя сестрами и миссис Гэнт, почтмейстершей и хозяйкой лавки в одном лице.
— Как ты думаешь, нам нужны чизкейки, сестрица?
— Нет, сестрица. Я приготовила их утром, пока ты занималась фасолью.
— Тогда мы возьмем у вас баночку клубничного варенья, миссис Гэнт.
— Спасибо, мэм. Восемнадцать пенсов, мэм. Спасибо, мэм.
— Что-нибудь еще, сестрица? Кекс с тмином?
— Джентльмены не любят кексы с пряностями, сестрица! А у нас в доме найдется десяток яиц?
— Конечно, сестрица. Бердси прислал их сегодня утром.
— Тогда все в порядке. Не хотите зайти на чашечку чая, мистер Джонс?
После чая он задержался в гостях дольше, чем рассчитывал, поскольку сестры начали сплетничать о деревне и о Неот-Хаусе. Джонс узнал, что владельцем дома являлся девятилетний мальчик, — по словам сестер, молчаливый и угрюмый, с грубым лицом, — который учился в Сассексе, а на каникулы уезжал в Лондон с одним из своих опекунов.
— Бедное дитя, ужасная история! Неудивительно, что он вырос таким замкнутым, — тараторила мисс Харпер. — Его мать, миссис Миддлтон, умерла сразу после родов, а отец — три недели спустя, якобы от горя. Хотя, полагаю, дело было совсем в другом: он сам лишил себя жизни. Ужасный конец.
— Все это чепуха, сестрица, — возразила мисс Фиби. — Не забывай, что у нас есть заключение доктора.
— Вот как? И что сказал доктор? — поинтересовался Джонс, плохо понимавший, каким образом врач мог определить, что мистер Миддлтон «умер от горя».
— Доктор Кревистер сначала думал, что это сердечный приступ, вызванный несварением желудка, — ответила мисс Фиби, — но потом они прооперировали его на аппендикс, и неудачно.
— Глупости, сестра.
— Но он был болен, сестрица, очень болен! Ты ведь помнишь, что говорила миссис Пэшен?
— Да, однако это еще не означает, что он не мог себя отравить.
— А доктор так не думает. К тому же мистер Миддлтон не так уж любил свою жену.
— Почему вы так решили? — с любопытством спросил Джонс.
— Потому… — с готовностью начала мисс Харпер, но сестра сразу призвала ее к порядку:
— Перестань, Софи! Мистеру Джонсу неинтересно знать про все эти скандалы.
— Еще как интересно! — воскликнула мисс Харпер. — Все любят слушать про скандалы. Мне продолжать, мистер Джонс? Конечно, если вы хотите.
Мисс Харпер вздернула очки в золотой оправе и бросила раздраженный взгляд на сестру. Но в следующий момент ее лицо просияло от удовольствия, поскольку Джонс неуверенно пробормотал, что действительно любит скандалы, когда в них нет злого умысла.
— Ну, вот видишь! — воскликнула она. — Что бы делал Шеридан, если бы все были такими щепетильными, как ты?
— А это имеет какое-то значение, сестрица?
— Разумеется! Что, по-твоему, я должна ставить в школе для девочек на Рождество? Даже викарий одобряет Шеридана.
— Пусть так, но позволь тебе напомнить, что наша дорогая мамочка всегда была против Шеридана. Не припомню, Софи, чтобы у нас дома хранилась хоть одна его книга.
— Ты путаешь его с Шелли, сестрица. Или с Шекспиром.
— Еще один безнравственный писатель, — сердито буркнула мисс Фиби.
Джонс вмешался и мягко напомнил о теме беседы.
— Так что это за скандал, связанный с мистером Миддл-тоном? — спросил он.
Мисс Харпер с доверительным видом подалась вперед и быстро ответила, не обращая внимания на неодобрительные гримасы мисс Фиби:
— Я слышала, он изменял своей жене!
— Но только до свадьбы, Софи!
— Это то же самое.
— Глупости, сестра! Нельзя изменить жене до свадьбы. Спросите мистера Джонса.
Тот хотел возразить, что не слишком разбирается в подобных вопросах, но тут мисс Харпер не нашла ничего лучшего, как громко крикнуть: «Гав, гав!» — прямо в покрасневшее ухо сестры. Писатель замолчал, а мисс Харпер, испепелив взглядом оглохшую на время мисс Фиби, продолжила рассказ:
— А еще говорят, будто живущий в деревне мальчик — сынишка вдовы Пайк — как две капли воды похож на Хэнли Миддлтона!
— Неужели? — отозвался Джонс. — В деревне ходят слухи, что его подбросили. Это мой сосед.
Мисс Харпер кивнула, а мисс Фиби, внезапно обретя голос — и заодно свойственное ей добродушие, — резко выпалила:
— Никогда бы не подумала такое про миссис Пайк! Почтенная женщина, тихая и работящая.
— Но не очень умная, — заметила мисс Харпер, поджав губы. — Она не слишком умна, не правда ли?
— Психически неполноценна, — вставил Джонс, разбиравшийся в психопатологии и поэтому интересовавшийся болезнью миссис Пайк.
— О, тут я ничего не могу сказать, — произнесла мисс Харпер, — но после нашего приезда мы ничего такого за ней замечали, верно, Фиби?
— Значит, вас не было в деревне, когда здесь жил мистер Миддлтон? — спросил Джонс, неважно разбиравшийся в местной хронологии.
— Нет-нет. Мы приехали вскоре после того, как его похоронили. В конце месяца будет восемь лет, как мы живем здесь. Вообще-то мы из Танбридж-Уэллс. Вы знаете Танбридж-Уэллс, мистер Джонс?
У Джонса там жила тетя, но ему не хотелось, чтобы интересный разговор о Миддлтонах превратился в обсуждение английских курортов, поэтому он спросил:
— Так вы говорите, маленький Пайк похож на мистера Миддлтона?
— Он его копия.
Беседа явно подходила к концу, и Джонс хотел уже откланяться, как вдруг мисс Фиби спросила:
— А как вам миссис Пэшен?
— Она меня не беспокоит, к тому же хорошо убирает дом, и у нее всегда есть что поесть.
— Хм! На вашем месте я все-таки держалась бы подальше от Пэшен, — заметила мисс Харпер. — Может, вам лучше было бы обратиться к Пайк.
— Но она пьет, — сообщила мисс Фиби. — Говорят, что незадолго до родов миссис Миддлтон — а вы должны знать, что миссис Пайк была акушеркой, правда, без лицензии…
— С лицензией, сестрица.
— Неважно. Я вам уже говорила, мистер Джонс, не следует ждать многого от Саксон-Уолл, но многие удивлялись, почему они не вызывали медсестру из Лондона или Манчестера…
— Вы знаете Манчестер, мистер Джонс?
— Сестрица, довольно! Вы же понимаете, что взять в акушерки миссис Пайк, которая и рук толком мыть не умеет, сомнительная затея. Кончилось тем, что молодая леди умерла от заражения крови.
— Ты забыла упомянуть про болезнь Пэшена, сестрица.
— Да, он сильно заболел, мистер Джонс, и…
— Говорили, что это отравление.
— Но на самом деле причина была в пьянстве. Его жена всегда жаловалась, что стоит ей его покинуть, как он впадает в меланхолию.
— В тот раз все зашло очень далеко. Нам рассказывала миссис Гэнт на почте. Его постоянно тошнило. Она тогда как раз следила за одним судебным процессом, где жертву отравили мышьяком: говорит, симптомы были те же самые.
— Его буквально выворачивало, — подхватила миссис Фиби. — А потом он лежал пластом и несколько дней был сам не свой.
— Наверное, много выпил, — заметил Джонс.
— Семнадцать пинт эля, если верить хозяину «Долговязого парня», — подтвердила миссис Харпер. — К тому же в саду нашли еще несколько пустых бутылок.
— А Пэшен нахально заявил, что не выпил из них ни капли, — усмехнулась мисс Фиби. — Хотя бутылок насчитали семнадцать штук.
— И представьте, перед смертью миссис Миддлтон он устроил то же самое! — воскликнула мисс Харпер.
— Ну надо же! — отозвался Джонс. — Подумать только!
— Говорят, он не хотел, чтобы жена оставила его и ушла ухаживать за мистером Миддлтоном, когда тот заболел. Вот почему это случилось.
— Он думал, что жена не пойдет в Неот-Хаус, а останется дома и будет ухаживать за ним.
— А Пайк поступила по-другому. Правда, она спасла его от желудочного зонда, но и только.
— Безусловно, мальчик на нее похож, — заметила мисс Харпер.
— Какой мальчик? Вы про молодого Пайка? — уточнил Джонс.
— О, нет. Про малыша Миддлтона, разумеется, — ответила мисс Харпер.
— Но миссис Миддлтон действительно родила мальчика, сестрица.
— И миссис Пэшен тоже, только четырьмя месяцами раньше. Правда, ее ребенок умер.
— Только после похорон мистера Миддлтона, сестрица. Кажется, это было в следующую субботу?
— Его сглазила миссис Флюк. Она терпеть не могла миссис Пэшен, — мрачно заметила мисс Харпер.
— Но ведь она ее дочь! — удивился Джонс.
— Вы не знаете местных жителей, — вздохнула мисс Фиби.
— Послушали бы вы, о чем они говорят…
— И о чем они думают…
— Это просто ужасно!
— А что стало с ребенком? — спросил Джонс.
— Он отправился на небеса, — ответила мисс Фиби и покачала головой. — К счастью…
— Да, к счастью…
— …его крестили в трехмесячном возрасте.
— Я имел в виду маленького Миддлтона, — пояснил Джонс.
— Если это действительно Миддлтон, — буркнула мисс Харпер, отведя взгляд от сестры. — Знаете, когда муж не верен жене, измена часто бывает обоюдной. И если младший Миддлтон — не Миддлтон, а молодой Пайк… Хотя говорить можно всякое, но согласитесь, не бывает дыма без огня.
Джонс кивнул и, сбитый с толку всей этой путаницей между Пайками, Миддлтонами и Пэшенами, собрался уходить.
— Надеюсь, вы навестите нас еще раз, мистер Джонс? — обратилась к нему мисс Харпер.
— Мы откроем для вас баночку сливового варенья, и вы сравните его с клубничным от миссис Гэнт, — добавила мисс Фиби.
— Прошу прощения, — пробормотал Джонс, — но, мне кажется, я не совсем понял. Чей ребенок умер?
— Миссис Пэшен, — быстро ответила мисс Харпер.
— Неудивительно, если вспомнить, как пил его отец, — вставила мисс Фиби.
— И снова эль, сестрица.
— Бедное дитя, он был совсем слаб!
— Миссис Пэшен говорила, что раньше и сама была не прочь пропустить стаканчик эля, но с тех пор, как насмотрелась на мужа, даже думать не хочет о спиртном.
— Это и понятно, сестрица.
— Он добавлял в него джин.
— Ужасный человек! Подумать только, что мы давали ему работать в нашем саду, пока обо всем этом не узнали!
«Нет никакой возможности примирить эти интересы; все, что мы можем, — соблюдать такт и не упускать из виду собственные цели».
Джонс вернулся домой и часа два просидел над книгой в своей гостиной, пока, случайно подняв голову, не заметил в окне старую женщину в красной юбке из плотной ткани. Подоткнув подол, она согнулась на грядкой и занималась какой-то сельскохозяйственной работой, в которой Джонс, будучи убежденным горожанином, ничего не смыслил.
Он смотрел на нее битый час. Старуха медленно перемещалась по полю и частыми короткими толчками втыкала в землю железный инструмент. Выглядело это жутковато и в то же время зачаровывающе — методичное, изуверское кромсание ни в чем не повинной почвы. Джонс долго следил за ней с какой-то болезненной тревогой, и ему казалось, будто он слышит, как металл лязгает о камни.
Когда она закончила работать, наступили сумерки, и Джонс отправился в трактир «Долговязый парень» за вечерним элем, с неприятным чувством вспоминая этот эпизод.
На следующий день, часа в четыре, старуха снова вышла в поле и продолжила свою работу. Джонс стал за ней следить и так погрузился в наблюдения, что, когда в комнату вошла миссис Пэшен и со звоном поставила на стол поднос, от неожиданности вскрикнул.
Миссис Пэшен привычным жестом бросила в чашку два куска сахара — хотя он раз пять объяснял ей, что не любит слишком сладкий чай, — и выглянула в окно.
Это была грузная и медлительная женщина с черными волосами и тяжелым, похожим на маску, бледным лицом с грязноватой кожей. Впрочем, Джонс допускал, что в молодости мужчины находили ее привлекательной.
«Молчаливый и угрюмый, с грубым лицом», — вспомнил он слова сестер.
— Как там молодой Миддлтон? — неожиданно спросил Джонс.
Миссис Пэшен не ответила. Он решил, что вопрос показался ей бестактным. Она лишь пробормотала, глядя в окно:
— Значит, наша матушка Флюк опять пошла греметь костями?
Она отвернулась от старухи, которая, как вспомнил озадаченный Джонс, была ее матерью, и, обильно залив молоком болтавшиеся в чашке куски сахара, небрежно произнесла:
— Вы слышали, что на нашего священника навели порчу? Не удивлюсь, если матушка Флюк сведет его в могилу.
— Глупости, — покачал головой Джонс, пытаясь сохранить шутливый тон. — Не хватало, чтобы вы лепили восковые фигурки и втыкали в них булавки.
— Вы думаете, нужно? Хорошо, я ей передам, — равнодушно проговорила миссис Пэшен.
Джонс уставился на нее в изумлении, но белое как мука лицо женщины осталось абсолютно неподвижным. Запустив пятерню в волосы, она почесала ногтем голову и рассеянно бухнула в чашку еще два куска сахара. Уставший от споров Джонс ограничился тем, что взглянул на нее с упреком и, выудив сахар чайной ложкой, положил его на блюдце, чтобы она могла его заметить. Миссис Пэшен лишь нервно хихикнула, взяла потемневший от чая кусок и шумно втянула губами мокрый сахар.
— Неплохо попить чаек с сахаром, верно? — сказала она. — У нас парни так целуются.
Джонс не стал развивать эту тему и полушутливо промолвил:
— Наверное, мне следует уведомить викария, что ваша мать точит на него зуб?
— Угу. Скажите ему, чтобы спустил на нее всех гончих ада, — с суровой серьезностью возразила миссис Пэшен.
Писатель попытался улыбнуться, но выражение ее лица не изменилось.
Джонс познакомился с викарием в первые дни пребывания в Саксон-Уолл. Он приколачивал к стене консоль, собираясь водрузить на нее миниатюрную копию Венеры Милосской — единственной скульптуры, в названии которой никогда не ошибался, — как вдруг заметил маячившую в дверях фигуру.
— Простите, я вижу, что вы заняты, и не хочу вас беспокоить, — скромно произнес священник. — Просто я подумал, не нужна ли вам какая-нибудь помощь. Забить гвоздь, повесить занавеску…
С того раза они больше не виделись, и если что-то подтолкнуло Джонса отправиться тем же вечером в дом викария, то не столько желание посвятить его в неприязненные чувства миссис Флюк, сколько предвкушение дружеской беседы.
Его рассказ о наведенной порче ничуть не удивил священника.
— Старая миссис Флюк? Ну да, конечно. Не так давно она болела, и я приносил ей кое-какие гостинцы и немного вина. А теперь все это закончилось. Я знал, что могут возникнуть проблемы, но не предполагал, что дело дойдет до порчи. Она ведь мне отомстила.
— Неужели? Каким образом?
— Пригрозила, что станет ходить к баптистам. Они тут уже обратили несколько человек, и теперь дело только за дождем. По правде говоря, у них очень энергичный пастор, я восхищаюсь им. Его не назовешь ученым малым, однако он прекрасный проповедник и любит рассуждать о заблудшей овце и девяносто девяти праведниках. К сожалению, дождь не на его стороне, поэтому вряд ли ему удастся наставить на истинный путь многих грешников.
— Дождь? — удивился Джонс.
— Да. Видите ли, баптисты целиком погружают крещаемых в воду. Но в это лето такая засуха, что, если не собирать росу с травы, у них не хватит влаги даже на одно крещение. Вся надежда на дождь.
— И баптисты примут миссис Флюк? — спросил Джонс.
— Ну, если она выразит такое желание, сомневаюсь, что он сможет отказать. Между прочим, она сказала, что не пойдет к методистам, потому что методисткой была ее мать.
— Не понимаю, в чем тут смысл.
— Я тоже. И меня это устраивает. — Викарий понизил голос и провел пальцем между воротничком и шеей: — Когда в словах местных жителей есть какой-то смысл, чаще всего это такие непристойности, что лучше их вообще не понимать. Что касается их развлечений, они еще почище разговоров. Как вы думаете, что я запретил сразу, приехав сюда четыре года назад?
— Пьянство? — предположил Джонс.
— Петушиные бои. Ни больше, ни меньше. На юге Англии их тоже практикуют. Это обычай еще с четырнадцатого века, а может, и раньше.
— Неужели?
— Да. Я начал с того, что осудил его в своей проповеди и сравнил с ужасными боями быков в Испании. Но толку от этого не было, если не считать одного нелепого замечания от прихожанина по фамилии Пэшен — по сути дела, деревенского дурачка, у которого, как считается, есть «дар» обхаживать коров.
— Вот как?
— Пэшен работает скотником у Бердси. После проповеди он пришел ко мне и сказал: «Сдается мне, сильная это вещь — те бои, о которых вы рассказывали, святой отец. Хотел бы я взглянуть на них одним глазком. Вот только у них там, в Испании, похоже, не ценят скотину так, как у нас, верно? Мы-то держим быков не для того, чтобы развлекаться или чтобы развлекать их».
Джонс рассмеялся, а викарий продолжил:
— Короче говоря, это не сработало, и тогда я отправился в трактир «Долговязый парень» и бросил вызов всем владельцам петухов. Понятно, что каждую из схваток я проиграл. Мне отбили почки и сломали нос. Но в конце концов хозяин трактира — вы его знаете, он хороший христианин и к тому же не из местных, я о нем высокого мнения, — вмешался в дело, задушил двух собственных петухов и встал на мою сторону. Следующее, что я сделал, это запретил мальчишкам убивать гадюк.
— Однако это неприятные существа, не так ли?
— Ну и что с того? Мальчишки — тоже неприятные существа. Однако никто не предлагает колошматить их дубинами. Они охотились на этих несчастных созданий и убивали их зверским образом. Это было жестоко. Отвратительно. Мне это категорически не нравилось. И все они пели в церковном хоре. Я выгнал их. Они остались без денег. Некоторых даже поколотил. С тех пор меня прозвали Старым сатаной.
— Скорее всего, идеал религиозного общества для миссис Флюк — Армия спасения, — заметил Джонс, чтобы прервать затянувшуюся паузу.
Викарий покачал головой:
— Они — богобоязненные люди. Глава их местной ячейки сообщила мне, что они не переманивают прихожан английской церкви. Уж не знаю, почему. Может, дело в деликатности этой молодой женщины. К тому же миссис Флюк недавно сказала моему дворецкому — наверное, когда объявила ему о своем намерении погрузиться в крещальную купель, если Господь пошлет нам дождь, — что, по ее мнению, нет ничего ужасней армии, шествующий с флагами и оркестром, если только это не Давид, пляшущий с тамбурином в Силоме перед Ковчегом завета.
— Старая богохульница! — со смешком воскликнул Джонс.
— О, нет-нет, — серьезно возразил священник. — Дело тут не в богохульстве, и она не шутила. Эта сцена потрясла ее не меньше, чем Мелхолу, и, скорее всего, по тем же причинам. Вы не замечали, как упорно держатся одни и те же предрассудки в умах женщин на протяжении многих поколений? Кстати, если вам будет не хватать воды, приходите ко мне. Мой колодец никогда не иссякает — так, по крайней мере, гласит местное предание. Я полагаю, это не что иное, как колодец саксонского монастыря, который был построен на этом месте. Деревня получила название в честь колодца, славившегося своей целебной водой, и прежде она называлась Саксон-Уэлл, а не Саксон-Уолл.
— Любопытно.
— Полгода назад Эймс, мой коллега из соседнего прихода, свалился в свой колодец и с тех пор берет воду только из моего. Объясняет, что в тот день чистил коровник и теперь его вода заражена. Однако его прихожане, которые в своих воззрениях ушли не слишком далеко от своих языческих предков, ютов и саксонцев, считают, будто колодец стал источником святой воды.
— Потому что в него упал священник?
— Да. Но не следует обращать внимание на подобные нелепости. Лучше их просто игнорировать. «В тот год язычники разорили Шеппи». Вы изучали англосаксонские хроники, мистер Джонс?
Писатель рассмеялся:
— Я изучал психопатологию. Это довольно интересно.
— Хотел бы я, чтобы вы применили свои познания на ком-нибудь из моих прихожан, — заметил викарий. — Вам было бы чем поживиться. И раз уж мы об этом заговорили, вы тот человек, который поможет нам развлечь детишек на ежегодном празднике в воскресной школе. В этом году мы собираемся проводить его на открытом воздухе возле замка, потому что у нас очень мало денег. Я буду безмерно счастлив, если вы к нам присоединитесь. Мы угостим их чаем прямо в поле, если будет хорошая погода, или в этом доме, если начнется дождь, а потом устроим всевозможные соревнования и викторины, выступления скаутов, деревенские танцы и костюмированные игры. В половине девятого или в девять все разойдутся по домам, так что день будет не слишком длинным.
Джонс покачал головой:
— Все это не для меня.
Викарий улыбнулся:
— Да бросьте! Я понимаю, вам не по душе эта идея, да и на празднике будет неимоверно скучно, но вы не представляете, как для меня важно притащить туда еще одного мужчину. Разумеется, у нас самые восхитительные дамы — не знаю, что бы я делал без них, — но я буду чрезвычайно признателен, если вы поддадитесь уговорам и окажете нам помощь.
Джонс, мысленно проклиная себя за глупость, ответил, что придет.
— Вот и замечательно! — радостно воскликнул священник. — Я сделаю вас судьей на состязаниях по бегу. Обычно я сам даю сигнал к началу, а одна или две дамы держат ленточку и объявляют результаты, однако тут одна проблема: почти у каждой в школе учатся собственные дети, и это приводит к предвзятости суждений. Распределение наград редко устраивает всех присутствующих.
— Господи, — простонал Джонс.
— Ваши решения никто оспаривать не будет.
— Даже если меня не поколотят мамаши тех учеников, которые останутся без призов, удар по репутации мне обеспечен, — вздохнул Джонс. — Когда праздник?
Священник хотел ответить, но тут в комнату вошел его дворецкий — японец, которого он привез с собой из миссии. Родители в деревне пугали им детей, говоря, что японец придет и съест их, если они не будут слушаться. Дети постарше в этом сомневались, ссылаясь на мнение школьной учительницы, миссис Бэнкс. Та уверяла, что японцы питаются только рисом и религия запрещает им есть людей. По-английски он говорил коротко, но без акцента.
— К вам миссис Флюк.
— Пригласи ее, Нао.
— Хорошо. Она расстроена.
— Чем?
— Не говорит.
Миссис Флюк, с которой Джонс впервые столкнулся лицом к лицу, действительно выглядела расстроенной. Она сделала нечто вроде реверанса, демонстрируя викарию, что пришла по серьезному делу, и начала без предисловий:
— Ваше преподобие, все дело в моей дочери!
— Вы про миссис Пэшен?
— Марту Пэшен, как она себя называет!
— Миссис Флюк, к чему опять бессмысленные обвинения? Это нехорошо, и это неправда. Кстати, почему бы вам не обратиться за советом к баптистскому пастору?
— Ни в коем случае! — воскликнула миссис Флюк, процитировав Твидлдама[2], и ее взор слезящихся глаз пригвоздил Джонса к месту, предостерегая от улыбки. — Я-то знаю, что делаю, и не собираюсь быть баптисткой, нет! Они нехристи.
— Нехристи? — повторил викарий. — На вашем месте я не стал бы озвучивать столь… опрометчивые заявления.
— Я знаю, какие заявления мне делать, ваше преподобие, хотя, может, вы так и не думаете, — возразила миссис Флюк. По-прежнему не сводя взгляда с Джонса, она добавила: — Осенью мне стукнет восемьдесят годков, и я еще могу взять черта за рога.
— О да, — примирительно поддакнул Джонс, хотя не понял, имела ли она в виду свое крепкое здоровье или какой-то дьявольский обряд.
— Так вот, она вместе со своим полоумным мужем прямо у меня под носом выдоила мою корову и украла яйца из курятника!
— Глупости! — замахал на нее руками священник. — Глупости, миссис Флюк!
— Не глупости, ваше преподобие, а сущая правда! — хрипло вскричала она. — Они сделали это дважды, хотя и один раз — это уже слишком! И если вы завтра не заявите об этом с кафедры, ноги моей больше не будет в вашем доме! Стыд и позор, что уважаемая женщина не может найти справедливости у единственного джентльмена во всем приходе!
— Вы не видели, как миссис Пэшен и ее супруг доили корову и воровали яйца? — спросил викарий, не клюнув на льстивое замечание о «джентльмене». — Вы этого не видели!
Миссис Флюк нехотя признала данный факт.
— Глазами не видела, если вы об этом! — ответила она. — Но глаза-то лгут. Зато я видела их духовным зрением, да-да, вот намедни, когда смотрела в свое стеклышко.
— Вот что, миссис Флюк, — сердито произнес викарий, — я вам уже говорил, что если вы будете гадать на кристаллах или чем-то подобном, то Господь проклянет вас на веки вечные и отправит в ад! Понимаете?
— М-м, — промычала миссис Флюк и задумалась, оттянув пальцами нижнюю губу. Внезапно ее лицо просияло. — Вы умеете красиво говорить, ваше преподобие, когда хотите!
— А вы, похоже, вовсе этого не хотите, — пробормотал себе под нос Джонс.
Старуха быстро отвела от него взгляд и перекрестилась.
— Господи, что вам еще взбрело в голову?
— А что он там про меня шепчет? — буркнула миссис Флюк, ткнув пальцем в Джонса.
— Просто процитировал одну строчку, — с виноватым видом ответил Джонс.
— Надеюсь, из Святого Писания, молодой человек?
— Э… нет.
— Я так и думала. — Она торжествующе взглянула на викария. — А насчет баптистов я вам скажу. Помните историю про Илию?
— Помню.
— Как он заливал алтарь водой?
— Да, да.
— И как все равно пришел огонь и все сгорело?
— Разумеется.
— Так почему же баптисты не могут послать на землю дождь? Они же так любят воду! Вода для них бог, но ему на них плевать! Значит, и мне на них плевать!
— Вот что, миссис Флюк, — сурово возразил священник, — я не позволю в своем присутствии говорить такие вещи. Не мое дело защищать представителей других конфессий, однако неприятно слышать столь грубые и непочтительные замечания. Вы что, язычница? Разве вы не понимаете, что дождь начнется в свое время, как предназначено Господом?
Миссис Флюк печально покачала головой.
— Конечно, вы больше в этом понимаете, ваше преподобие, — признала она. — Я только хочу сказать, что мистер Турфи не может крестить своих баптистов. А что до меня, то я ни воды не могу добыть, ни Марту Пэшен за руку поймать. И если так пойдет и дальше, я запутаю ее в ветвях дерев, как того Авессалома, и пусть воин пронзит Марту своим мечом.
— Я поговорю с миссис Пэшен, хотя и убежден, что все это чепуха, — поспешно произнес викарий.
Миссис Флюк ответила ему реверансом и хотела продолжить разговор, однако священник уже нажал кнопку звонка, и на прощание она успела только сказать:
— Ладно-ладно, спасибо и на этом, но хочу напомнить, что помогать мне нести свое бремя — ваш священный долг. И раз уж вы были так добры, то вот вам четыре пенса на детишек, хотя я слышала, что в последний год они вели себя хуже всякого скота, и очень жаль, что на них нет пророка Елисея с его медведями.
Викарий молча взял четыре пенса, раскрыл бухгалтерскую книгу и вписал туда имя миссис Флюк и размер ее взноса.
— Странная женщина, — прокомментировал Джонс, когда она ушла.
Священник набил трубку табаком, закурил и хотел что-то ответить, но тут дверь снова отворилась, и в комнате появился японец.
— Миссис Пэшен, хозяин.
— Пусть войдет, Нао.
— Хорошо. Дочка Флюк и все-такое.
К миссис Пэшен вряд ли подходили слова и «все такое», подумал Джонс, с интересом разглядывая ее мертвенно-бледное лицо и раздутые ноздри. Как и мать, новая посетительница сразу перешла к делу.
— Во-первых, вот вам семь пенсов на мальчишек, — заявила она.
Викарий достал книгу и записал ее взнос. К удивлению Джонса, он и на сей раз не сказал ни слова благодарности.
— А во-вторых, — яростно продолжила миссис Пэшен, — эта старая чертовка постоянно врет, чтоб она сдохла! Но прийти сюда, к вам! Правду говорят — не только с плотью и кровью борется душа, но и со всяким наваждением от злого духа!
— Давайте к делу, миссис Пэшен. Вы жалуетесь на свою мать?
— Она мне не мать! Избави Бог от такой матери! Лучше бы я родилась от…
— Хватит! Объясните, зачем пришли.
— Она навела на меня заклятье, вот зачем.
Ее зеленоватые глаза, цвета болотной воды, вдруг злобно блеснули в сторону Джонса.
— Глупости, и вы сами это знаете! Будьте благоразумны!
— Но это не глупость, сэр. Она меня заколдовала! И беднягу Пэшена тоже.
— Что же она сделала?
— Как только мы выходим из дома, сразу слышим плач маленьких ягнят. Такой жалобный. А вы сами знаете, у нас ягнят нет.
— Вы все это выдумали. Лучше скажите, зачем вы выдоили корову матери и украли у нее яйца?
Женщина покосилась на Джонса и хихикнула:
— Она вам с три короба наврет, а вы слушайте. Матушка мастер в этом деле. Говорит как по писаному. На самом деле у нее вообще нет кур. Это она украла у меня яйца, а я их вернула. Разве это воровство?
— Довольно! — крикнул викарий, внезапно потеряв терпение. — Говорите дальше, и побыстрее!
— Ага, — буркнула миссис Пэшен. Ее возмущение куда-то пропало, и, немного помолчав, она снова хихикнула: — К вам тут собирается Лили Саудолл, насчет Долговязого парня.
— Что за Долговязый парень? — спросил Джонс, но она не ответила и снова обратилась к священнику:
— Почему этот холм называют Громбум-Даун, сэр? Наверное, есть какое-то объяснение.
— Гутрум-Даун, милая, Гутрум-Даун.
— Ладно, — с сомнением протянула миссис Пэшен. — Но, поверьте моему слову, в этой деревне полно странных вещей — недаром парни из Армии спасения судачат о них «аки медь звенящая и кимвал звучащий».
Когда она ушла, Джонс выразил удивление тем, как часто деревенские жители употребляют библейские цитаты в повседневной речи. Викарий усмехнулся:
— Может, это было бы и неплохо, если бы они их так не перевирали. Увы, в жизни все они жуткие богохульники, полные мерзости и греха, и у меня порой волосы встают дыбом, когда я слышу, как они употребляют священные слова в любом смысле, но только не в том, в каком их нужно употреблять. Я не намерен вмешиваться в эту ссору между миссис Пэшен и миссис Флюк. Они обе хороши. Ходят ко мне чуть ли не каждую неделю и поливают друг друга грязью. За их жалобами всегда стоит что-то реальное, но они громоздят вокруг этого столько лжи, что докопаться до правды невозможно. Однажды они объединили свои силы, и деревню затопило потоком анонимных писем. Мы так и не узнали, кто был их автором, но я готов поклясться, что это дело рук нашей сладкой парочки. Миссис Флюк выливала ушат помоев, а миссис Пэшен переводила их на бумагу. Давайте выпьем виски и забудем об этом. Кстати, интересно, какое отношение Долговязый парень имеет к Лили Саудолл?
— Кто это?
— Служанка доктора. Я всегда считал ее здравомыслящей девушкой, которая не станет забивать себе голову местными легендами, но кто знает.
— Она не местная?
— Нет. Доктор не берет местных. Говорит, что все они распутные женщины и грязнули, уж не знаю, почему. Он поселился тут после меня. В деревне его не любят и боятся. А это кое-что значит.
— Они действительно распутные женщины и грязнули? — спросил Джонс.
— Вероятно. Лили приехала сюда из Суррея. Боюсь, она окажется обычной суеверной дурочкой.
— А при чем тут Долговязый парень?
— Это нечто вроде нашего местного духа стихий. Вы интересуетесь паранормальными явлениями?
— Не особенно. Разумеется, я часто слышал всякие истории про привидений, но никогда им не верил. Правда, я неохотно ночую в местах, которые славятся тем, что их посещают призраки. Видимо, бессознательно придерживаюсь мнения, что «есть многое на свете, друг Горацио…» и тому подобное.
Оба рассмеялись, и викарий взял в руки сифон с содовой, когда в комнату снова заглянул японец.
— Мисс Саудолл. По неизвестному делу. Вся в слезах.
Лили Саудолл оказалась симпатичной девушкой в чистеньком и аккуратном платье. Она плакала и вообще была сама не своя. Присутствие в комнате Джонса явно ее смутило.
— Можно поговорить с вами наедине? — обратилась она к викарию. — Пожалуйста, сэр.
Джонс направился к двери.
— Подождите в соседней комнате! — крикнул ему вдогонку викарий. — Почитайте что-нибудь. Это не займет много времени.
Минут через пять он позвал его обратно.
— Дело касается вас, Джонс. Ох, уж эти сплетницы! Что мне с ними делать? Объясните ему, Лили.
— Не могу, сэр.
— Ладно, тогда я скажу. Снова эта ужасная миссис Пэшен. Говорит, что вы спите с этой девушкой.
— Почел бы за честь, — возразил Джонс, отвесив поклон и улыбнувшись.
Лили икнула и хихикнула.
— Вот и прекрасно, — кивнул викарий. — Вытрите глаза, садитесь сюда, и давайте подумаем, что можно сделать. Миссис Пэшен на вас за что-то зла, Джонс?
— Не вижу для этого никаких причин.
— Значит, она зла на девушку. Чем вы ее рассердили, Лили?
— Ничем, сэр. Я ей ничего не сделала!
— Вспомните.
— Нет, сэр, я уверена, что ничего, если только…
— Вот это уже ближе к делу. Выкладывайте.
— Но вряд ли кто-нибудь мог увидеть в этом злой умысел или что-нибудь такое. К тому же это было очень давно.
— Говорите, говорите!
— Помните, сэр, как в прошлый праздник урожая к нам в воскресную школу пришел маленький джентльмен из Миддлтонов и сел вместе с моими мальчиками?
— Лили — одна из лучших учительниц в воскресной школе, Джонс, — объяснил викарий.
— В следующий понедельник я сказала миссис Пэшен, что хорошо рассмотрела лицо маленького джентльмена, и мне показалось — я хотела сделать ей комплимент, сэр, только и всего, — будто он очень похож на нее. Не понимаю, чем это могло ее задеть, сэр, ведь мальчик почти не бывает в деревне, к тому же он очень богат и не имеет никакого отношения к нашему кругу…
— Миссис Пэшен — странная женщина, Лили. Похоже, ваше замечание ее обидело. Вот что я вам скажу: мы сделаем вид, что мы выше этого, и все само собой успокоится, согласны?
— Да, сэр, но…
— Продолжайте, — вмешался Джонс. — Эти слухи насчет меня и вас плохо действуют на вашего молодого человека, не так ли?
— Как вы догадались, сэр?
— Обычная история. Послушайте моего совета и дайте ему хорошего пинка. Это его кое-чему научит.
— Я не хочу с ним ссориться, сэр.
— Кто он?
— Джаспер Корбетт из…
— Из «Долговязого парня». Это сын хозяина трактира, — объяснил викарий, — хороший парень, и с большими перспективами.
— Да, мы знакомы, — кивнул Джонс. — Я с ним поговорю. Надеюсь, мне удастся вразумить его и объяснить, что волноваться не о чем.
Лили взглянула на него с сомнением, словно желая что-то возразить, но, поскольку люди ее положения привыкли думать, будто решения должны принимать исключительно мужчины, она лишь кивнула и молча удалилась.
— Странно, что она запнулась на названии трактира, — заметил Джон.
— Ничего странного, — возразил викарий, уловивший то, что ускользнуло от внимания писателя. — Вы когда-нибудь видели себя в зеркале в полный рост?
«Снежинки жадно садились на его волоса, бороду, плечи… Скоро след от полозьев исчез, и сам он, покрытый снегом, стал походить на белый утес, но глаза его все еще искали чего-то в облаках снега».
Когда Джонс вернулся домой, на столе стоял ужин и миссис Пэшен уже сняла фартук, собираясь уходить. Она была в шляпке, которую никогда не снимала, кроме тех случаев, если приносила ему чай.
Джонс задержал ее:
— Послушайте, миссис Пэшен, что это за глупости насчет меня и Лили или как там ее зовут? Вы хотите испортить репутацию бедной девушке? Я прошу вас взять свои слова обратно. Это недопустимо!
Крупное лицо женщины не дрогнуло.
— Не понимаю, о чем вы, сэр? С вашего позволения, сэр, что бы я ни говорила о Лили Саудолл, к вам это не имеет никакого отношения.
— Но вы всем рассказываете, будто она спит со мной!
— Ничего подобного, сэр.
— Лили сама так сказала. А девушка в ее возрасте не могла выдумать подобную историю!
— Если я что и сказала, мистер Джонс, так только то, что она спит с Долговязым парнем. Это всего лишь маленькая шутка насчет того, что она обручена с Джаспером Корбеттом, у которого отец держит трактир. Честное слово, сэр, клянусь вам чем хотите, назовите меня Дилайлой, если я вру!
Миссис Пэшен говорила бесстрастным тоном, но было заметно, что она взволнована. Что касается Джонса, то для человека, гордившегося тем, что все подлинные чувства приберегаются им для книг, он разошелся не на шутку.
— Девушка очень расстроена, а я возмущен! Прошу вас опровергнуть нелепые и смехотворные слухи. Вы меня поняли?
— Очень хорошо, сэр.
Женщина пододвинула к нему капустный суп, яичницу с беконом и с достоинством направилась к двери. Джонс не удержался от улыбки:
— Спокойной ночи, миссис Пэшен.
— Спокойной ночи, сэр.
Она вышла, не повернув головы, и тихо закрыла за собой дверь.
Джонс взглянул на часы: половина десятого. Времени достаточно, чтобы поужинать, а потом успеть в трактир. В Саксон-Уолл, похоже, никто не слышал о запрете продажи спиртного после одиннадцати.
«Долговязый парень» не мог похвастаться роскошной обстановкой. Джонс миновал двор с низкими воротцами, наклонился, чтобы погладить собаку, и вошел в зал. На глаза ему попался дюжий парень с красным, как кирпич, лицом и синими глазами, судя по всему, заведовавший баром.
— Есть минутка, Корбетт?
— Да, если я вам нужен, мистер Джонс.
— Я хочу вас побранить.
— Хорошо, мистер Джонс. Только подождите, пока меня сменит отец, он уже почти закончил ужин.
— Проблема вот в чем, — произнес Джонс, когда они вышли из зала. Он сразу перешел к делу с неожиданной для себя решительностью, пылая праведным гневом — чувством, которого не испытывал уже лет двадцать. — Зачем вы обидели Лили… запамятовал ее фамилию?
— Лили Саудолл, сэр?
— Да, Лили Саудолл.
Молодой Корбетт начал стегать крапиву прихваченным с собой прутом.
— Я совершил глупость, сэр, и наговорил много чего такого, чего не следовало.
— И настолько упрямы, что не хотите взять свои слова обратно?
— Парень не должен признаваться девушке, что не прав. Лучше просто сделать вид, будто все в порядке.
— А как насчет меня? Моя репутация тоже запятнана, разве нет?
Корбетт усмехнулся:
— Джентльмены получают свое удовольствие, сэр, и это не вредит их репутации.
— Где вы нахватались таких идей?
— Однажды мисс Фиби дала мне почитать книгу вашего однофамильца, Ганнибала Джонса, и там был парень по имени Каспар Дилмотуэй, который соблазнил одну девицу. Насколько я понял, сэр, он просто сделал, что хотел, и ему ничего за это не было, да и не будет, разве что после смерти.
— Господи, мои грехи пали на мою же голову! — воскликнул Джонс. — Ладно. Но вы же не верите во все эти россказни про Лили?
— Нет, сэр, теперь нет.
У Корбетта был смущенный вид.
— Почему?
— Просто я все обдумал и сообразил, что зря слетел с катушек, и потом, у меня у самого была совесть нечиста насчет той ночи с Вайлерт Тизи, вот я и сорвался на Лили.
— Меня не волнует, что у вас было с другими девушками, но послушайте моего совета — не делайте глупостей и держитесь за Лили. Сходите к ней и извинитесь. Вы виноваты, и вам это только пойдет на пользу.
— Вы правы, сэр. Мне очень жаль. Хорошо, я к ней схожу. Но миссис Пэшен нельзя спустить это с рук. Она скверная женщина, мистер Джонс.
— Что вы имеете в виду, дружище?
Лицо молодого Корбетта стало серьезным.
— Что вы думаете об их детишках, сэр?
— О каких детишках?
— Разве мисс Харпер и мисс Фиби вам не говорили? Они уверяли отца, что вы в курсе. Мисс Харпер заявила, что вы из Лондона и сразу поймете, что к чему, лучше всякого другого. А мисс Фиби сказала, что это стыд и позор — ее собственные слова — и если что-то можно сделать, то вы обязательно сделаете.
— Не пойму, о чем вы?
— Об их детишках. О ребенке Миддлтона, ребенке Пайка и ребенке Пэшен, сэр. Мисс Харпер и мисс Фиби говорили, что объяснили вам, что к чему.
Джонс пожал плечами:
— Мисс Харпер и ее сестрица много чего мне рассказывали, но я особенно не слушал. Честно говоря, мне показалось, будто все это какие-то сплетни.
— Моя мать очень сердита на миссис Пэшен за те слова, что она говорила про вас и Лили Саудолл, сэр, — хмуро заметил Корбетт. — Она думает, что это неспроста. Вы не хотите побеседовать с моей матушкой, мистер Джонс? Она думает, что за такие дела ее следует привлечь к суду.
— Кого? Миссис Пэшен?
— Да.
Джаспер снова начал бить прутом крапиву. Они приблизились к просвету в изгороди, за которой начиналась лестница на Гутрум-Даун. Джонс поставил ногу на деревянную ступеньку, рассмеялся и неожиданно хлопнул Корбетта по плечу.
— Ну а вы хотите, чтобы ваша матушка поговорила со мной?
Лицо парня вспыхнуло, и его синие глаза блеснули.
— Мне бы очень хотелось, чтобы эта дрянная женщина получила по заслугам.
— Ладно, тогда поговорите с Лили, а я — с вашей матушкой. Но учтите, я не стану наказывать миссис Пэшен только за то, что она разносит обо мне глупые сплетни.
— А если матушка и отец сообщат вам все, что знают о ней, вы подскажете им, можно ли подать на нее в суд, сэр?
— Скорее всего вряд ли я сумею определить, есть ли смысл доводить дело до суда. Могу лишь посоветовать, следует ли обращаться с этим к адвокату, а там уж он сам решит. На это вы можете рассчитывать.
Молодой Корбетт кивнул:
— Хорошо, сэр. Я отправлюсь прямиком к доктору. Вечером Лили не работает, но я сомневаюсь, что она пойдет домой. Лили честная девушка, и ей не захочется рассказывать матери, что болтают про нее люди. Мать у нее строгая, мистер Джонс. Миссис Саудолл — методистка, а методисты очень суровы во всем, что относится к морали.
Джонс рассмеялся:
— Значит, у вас будет много времени, чтобы помириться!
Корбетт ушел, а Джонс еще постоял на лестнице и посмотрел на ячменные поля Гутрум-Даун. Округлый холм, коротко «остриженный» овечьими стадами, однако изумрудно-зеленый, громоздился над равниной подобно спящему гиганту, резко выделяясь на фоне небесной глади. По крутому склону змейкой вилась меловая дорожка, а на самой вершине покоился в каменной могиле древний вождь — неприкаянный дух, угрюмо паривший над деревней, или тот самый «долговязый парень» из местного фольклора.
В нависшей громаде холма, в раскаленном и неподвижном воздухе ощущалась какая-то угроза. Джонс вздохнул, думая о дожде. От этой мысли ему захотелось пить. Он медленно поплелся в сторону трактира, размышляя о распре между Корбеттом и миссис Пэшен.
Миссис Корбетт уже ждала его у входа. Она стояла под кустами вьющихся роз, перекинутых аркой над дверью дома, и поздоровалась, едва он приблизился к воротцам. Ничего не оставалось, как сделать любезное лицо и выслушать то, что она собралась ему сказать.
Женщина отвела его в полутемную комнату с узкими окнами и закрыла за собой дверь. Потом, высунувшись в окно и посмотрев направо и налево, затворила створки, заговорщицки улыбнулась Джонсу, поставила на стол вишневый пирог и, похвалив цветущий вид гостя, заговорила о мисс Харпер и мисс Фиби:
— Я часто бываю у них дома, мистер Джонс. Мы близкие подруги. Они так добры к Джасперу. Дают ему книги, приглашают нас на чаепитие. Очень милые и приятные особы. В Саксон-Уолл мы не слишком избалованы хорошим обществом, к тому же у викария нет супруги, поэтому мы сами развлекаем себя как можем. В нашем кружке мисс Харпер, мисс Фиби, я, Корбетт, когда мне удается его заманить — хотя владелец трактира должен быть куда более общительным, — и еще мисс Бэнкс, местная учительница, просто очаровательная дама, честное слово, вы будете удивлены, да и ученикам с ней полегче, ведь бедная мисс Вудс совсем стара — ей уже за семьдесят, — и никакой пенсии, наверное, про нее совсем забыли. Правда, она немного странная, но, конечно, это пустяки, зато рассказывает нам всякие интересные истории, про Хамельнского крысолова, например, очень интересно, когда слышишь в первый раз. Жаль только, что нет дождя, тогда у нас в трактире было бы больше посетителей. Впрочем, деньги не главное, я всегда говорю это Корбетту, ведь, в конце концов, мы христиане.
Джонс перебил ее, выразив надежду, что ждать дождя осталось недолго, и, не слушая возражений, попросил вернуться к сути дела. Насколько он понял, бурный поток ее речи был не столько уклонением от главной темы, сколько затянувшимся вступлением. Миссис Корбетт легко подхватила утерянную нить беседы и продолжила с удвоенной энергией, очевидно, вызванной тем, что ей удалось найти нового слушателя для уже не раз рассказанной истории.
— Ну вот, значит, нас четверо плюс пятый Корбетт и шестая миссис Бердси — хотя жены фермеров, между нами говоря, не самая лучшая компания, — и еще была жена баптистского пастора, пока она не умерла, бедняжка, впрочем, если уж говорить начистоту, мистер Джонс, люди из церковного сословия весьма достойные особы, но пожимание рук всем и каждому у входа в церковь перед вечерней службой, — в этом, знаете ли, есть нечто американское, хотя не мне судить, но, если хотите, им просто не достает хороших манер.
— Миддлтоны, полагаю, не часто покидали свое поместье? — спросил Джонс.
— Все случилось за неделю до того, как мы сюда приехали, — продолжила миссис Корбетт, расправив на коленях черный фартук и, видимо, входя во вкус. — Поначалу все были слишком потрясены, чтобы говорить на эту тему, но когда завершились похороны и появилась новая няня, чтобы увезти ребенка Миддлтонов, а миссис Пайк, как вы знаете, перестала выходить из дома, и было очень странно, не говоря уже про свежий воздух, почему она прятала от людей малыша, а потом еще умер младенец миссис Пэшен, — в общем, как вы понимаете, нас все это немного удивило.
— Понимаю, — терпеливо произнес Джонс. — Вы подумали, что с ребенком миссис Пайк что-то не так? Например, что он обезображен?
Миссис Корбетт покачала головой:
— Нет, мистер Джонс. Но, если уж на то пошло, согласитесь, трудно не заметить, что маленький Пайк — буквально копия всех Миддлтонов в третьем и четвертом поколении, а чтобы убедиться в этом, достаточно сходить в их картинную галерею, которую открывают по праздникам! И если уж это ничего не доказывает, то я не знаю, что еще нужно!
— Не доказывает что? — спросил Джонс, но миссис Корбетт не могла остановиться. Она покачала головой и продолжила:
— Нет, вы только подумайте, какая наглость! Малышу миссис Пэшен было четыре месяца, а маленькому Миддл-тону — всего три недели! А его мать и отец — как они только не восстали из гроба!
— Значит, вы считаете, что миссис Пэшен подменила ребенка Миддлтонов своим четырехмесячным малышом, а миссис Пайк была в деле и теперь воспитывает молодого Миддлтона как Генри Пайка, своего сына, который на самом деле умер? — уточнил Джонс. — Что ж, вероятно. Подобное уже случалось раньше.
— Да, мистер Джонс, именно это я и думаю, все, как вы сказали. Только не верю, что бедняжка миссис Пайк участвовала в этом. Она такая простодушная, просто дитя природы.
— Но должна же она знать, что Генри — не ее ребенок. Тут особого ума не требуется.
— Конечно, она знает, что это не ее ребенок. Хотя она так доверчива! Только я уверена, что молодого Миддлтона передали ей как сына Пэшен.
— Тогда зачем она прятала его в доме? Если миссис Пэшен решила расстаться со своим ребенком… кстати, а что стало с сыном миссис Пайк?
— Наверное, эта скверная женщина сказала ей, что у нее отберут ребенка, если узнают, что он чужой. А маленький Пайк, полагаю, умер. Вы сходите к этой миссис Пайк, мистер Джонс, и поговорите с ней. Она всему верит. Я в жизни не встречала таких доверчивых людей, ни в одной деревне — а у нас был дом в Эппинг-Форест, пока мы не приехали сюда и не купили трактир. И она обожает этого малыша. Отобрать его было бы жестоко. В том-то и проблема, мистер Джонс. Я не знаю, как лучше поступить. Нельзя допустить, чтобы эта женщина сделала своего сына богачом Миддлтоном, а Генри Пайк остался ни с чем. С другой стороны…
— Даже если так, маленький Пэшен ни в чем не виноват.
— Значит, вы считаете, не следует обращаться в суд?
— Возраст детей ничего не доказывает, да и внешнее сходство вряд ли станет аргументом для суда. Кроме того, маленький Пайк — на самом деле Миддлтон — может быть незаконнорожденным сыном Миддлтона и Пэшен. Вы об этом не думали?
— Но у Миддлтонов родился законный сын, мистер Джонс, и это трудно отрицать. Кроме того, семейное сходство работает с обеих сторон.
— С обеих сторон?
— Да. Генри Пайк похож на Миддлтона, а молодой Миддлтон — как его называют — на Пэшен. Можете не сомневаться, мистер Джонс. Я говорила с людьми.
— Ну, не знаю. Дело сложное, — произнес Джонс, заинтересованный этой историей, но не чувствуя себя вправе давать конкретные советы. — Мне кажется, лучше всего было бы дождаться, когда маленький Пайк повзрослеет, и убедить его заявить свои права. А сейчас, даже если ваши подозрения справедливы, денег ему все равно не видать.
— Понимаю, мистер Джонс. Да, вы правы, надо все оставить как есть. В конце концов, это не наше дело, если не считать того, что правда есть правда.
— Разумеется, ваши показания будут очень ценны, если расследование все-таки начнется, — заметил Джонс, поднявшись с места. — Давайте прикинем. Когда умер Миддлтон, малышу Пэшен, по вашим словам, исполнилось четыре месяца. Младшему Миддлтону в момент смерти его отца было три недели, а сыну миссис Пайк… сколько ему было?
— Ровно два месяца, мистер Джонс. О, я знаю, мы ничего не сумеем доказать, но это просто стыд и позор — лишать мальчугана его прав!
— Да, но если миссис Пайк, как вы сказали, пять месяцев держала своего сына — или, точнее, чужого сына — взаперти, трудно будет найти свидетельства, что подмена вообще имела место. Тут все ясно, как божий день. Скорее всего она подменила ребенка сразу после смерти мистера Миддлтона, а может быть, и до. Он долго болел?
— Все произошло внезапно, мистер Джонс. Конечно, он горевал по своей жене, это естественно, если учесть, что они поженились совсем недавно и это было, так сказать, их первое дитя. Но умереть от горя! Никто не думал, что мистер Миддлтон на это способен. Особенно если вспомнить, как скверно он вел себя с ней.
— Значит, после его смерти проводилось расследование?
— Конечно, нет! Врач написал в заключении, что все в порядке. Тогда это был доктор Кревистер. А теперь доктор Мортмэйн. Очень приятный человек, но помешан на операциях. Когда Джаспер был маленьким, он сказал, что ему надо вырезать гланды, а я ответила, что у нас в семье прекрасно обходились без этого и Джаспер тоже обойдется. Я не верю в операции. «Были побиваемы камнями и умирали от меча», как сказано в Писании. «Не люблю, когда человек вмешивается в дела природы, доктор Мортмэйн, — сказала я, — или когда пытаются насильно исправить то, что исправляет только время».
Между таинственным Бердси и преподобным Мерлином Хэллемом существовало полное взаимопонимание относительно того, что на деревенской лужайке необходимо разбить идеально ровное, хорошо подстриженное и тщательно охраняемое поле для крикета.
Крикет совсем недавно приобрел популярность в Саксон-Уолл. По крайней мере, наблюдая за матчем между командами викария и Бердси, Джонс пришел к выводу, что целью принимающей стороны было не столько вывести бэтсменов из игры, сколько полностью их обездвижить. Как деликатно выразился доктор, кулачные бои практиковались в Саксон-Уолл намного раньше, чем игра в крикет.
Ни Бердси, ни викарий не участвовали в соревнованиях лично — как-никак это дело молодых и быстрых, — однако каждую пятницу Бердси освобождал Пэшена от его пастушеских обязанностей и отправлял расчищать площадку для субботних игр. И потом, если после матча Пэшен заглядывал к священнику на кружку пива и просил три пенса за прополку его дорожек, никто не возражал.
Джонс внимательно изучил этого деревенского дурачка и решил, что только он поможет ему разобраться с запутанной историей про детей Миддлтонов, Пэшенов и Пайков. Отнюдь не желание восстановить справедливость в данном деле, а чистое любопытство побуждало его обратиться с расспросами к Пэшену, тем более что он уже начинал скучать в этой деревне, хотя ему не хотелось возвращаться к своему злосчастному роману.
В следующую пятницу Джонс проследил за Пэшеном, когда тот направился на поле для крикета. Он вышел из дома в половине четвертого, проследовал по узкой тропинке, тянувшейся в сторону Гутрум-Даун и, не упуская из виду деревенских крыш, спустился на зеленую лужайку. Там он улегся в тени дуба и стал смотреть, как Пэшен ровняет площадку для игры.
Примерно через полчаса он встал и, отряхнувшись, приблизился к нему. Разрываясь между необходимостью закончить работу и желанием проявить любезность к работодателю своей жены, Пэшен неуверенно застыл на месте, скрестив руки на рукоятке граблей. Наконец он угрюмо качнул головой и поприветствовал Джонса.
— Продолжай работать, — отозвался тот. — Вижу, ты уже почти закончил?
— Да.
Немного постояв, Пэшен снова приступил к делу. Взглянув на его неуклюжие руки, Джонс решил, что при таком темпе работа завершится не скоро, снова улегся на пожухшую траву и накрыл лицо шляпой, чтобы защититься от слепящего солнца. Старые вязы на краю поляны были тяжелы от зноя. Их густые кроны всей массой колыхались на легком ветерке, смешиваясь с синевой безоблачного неба. Сухую землю под деревьями почти полностью вытоптал скот, укрывавшийся в их тени, а окаймлявший лужайку папоротник выгорел и побурел на солнце.
Через четверть часа Пэшен отнес инструмент в сарай и вернулся с косилкой и березовой метлой. Он тщательно вымел площадку для гольфа и, как положено, бросил за обоими воротами по горсти свежескошенной травы.
Джонс прикинул, как лучше иметь дело с такой смутной и загадочной субстанцией, как разум Пэшена, и решил, что внезапная атака обеспечит самый лучший и быстрый результат.
— Пэшен, — произнес он резким тоном, снова подойдя к работнику, — что задумала твоя жена?
Реакция Пэшена оказалась неожиданной: он ошалело уставился на Джонса, вытаращив глаза, потом судорожно скривил рот и выпалил:
— Если б я знал! Я чуть не помер! Ей-богу, чуть не сдох! А мистер Миддлтон как раз должен вернуться! Я ей говорил, что это бесполезно. «Ничего тут не поделаешь, — сказал я. — Карты не врут». А она! Честное слово, еще совсем малость, и она меня уморит! Я так ей и заявил. Ей-богу, я чуть не сдох. Как собака. И в такую жару! Нельзя же так.
— Расскажи мне об этом.
Пэшен бросил на землю пучок травы, сорвал новый и провел им по бровям.
— Да это все старая чертовка, моя теща, — произнес он. — Я не могу здесь говорить, мистер Джонс. Приходите после чая в «Долговязый парень», там я вам расскажу, если хотите. — И он хитро улыбнулся, предвкушая бесплатный эль.
— Нет-нет, — возразил Джонс, — говори здесь и сейчас. Мы одни. Ты ведь быстро со всем справился. Еще и пяти часов нет. Давай сядем вон под теми вязами, покурим и поговорим.
— Только не под вязами, — покачал головой Пэшен. — Они опасны. Лучше вон под тот дуб. На нем еще нет гусениц, верно?
— Нет, — ответил Джонс, понятия не имевший, когда на деревьях появляются гусеницы.
— А вы не выдадите меня матушке, если я вам расскажу?
— Конечно, нет, — заверил Джонс, решив, что пора ускорить разговор. — Слушай, Пэшен. Я хочу спросить вот что. У вас когда-нибудь был сын?
— Понятное дело. Матушка отдала его.
— Что?
Пэшен хихикнул, довольный тем, что удивил писателя.
— Ну да, а как же. Матушка-то соображает, в этом ей не откажешь, хотя от ее готовки у меня все кишки режет. Короче, она отдала его господам, когда те остались без дитяти. «Вот, возьмите моего», — сказала она мистеру Миддлтону. Так все и получилось.
— А что произошло с ребенком Миддлтонов? — спросил Джонс, заинтересованный этой новой версией.
— Бедняга помер. Потом его похоронили и все такое, а матушка отдала им нашего, чтобы их утешить, потому что они были жутко расстроены.
— И ты не возражал?
Пэшен лукаво покосился на него и ухмыльнулся:
— Нет, не возражал. Он такой же мой сын, как и матушки, а когда пареньку стукнет двадцать один год, мы переселимся к нему и научим, как потратить деньги.
— А он знает, что ты и твоя жена — его родители?
— Нет — пока ему не исполнится двадцать один год. Тогда мы расскажем, что сделала матушка. Он будет благодарен, разве нет?
— Но Миддлтоны не в курсе?
Джонса позабавила эта история, совершенно, на его взгляд, невероятная, и он с любопытством ждал, как далеко зайдет Пэшен. Тот лишь покачал головой и ухмыльнулся. Джонс повторил свой вопрос, однако ничего не добился и решил зайти с другой стороны:
— А что случилось с маленьким Генри Пайком? — спросил он.
— О, с ним…
Пэшен помолчал, посмотрел налево и направо, состроил гримасу Джонсу, повернулся, скрестил пальцы и прошептал:
— Генри Пайка подменили. Бабка Флюк, вот кто это провернул.
— Неужели?
— Да. Вдова Пайка держала его взаперти сколько могла, да что толку? Все равно пришлось его выпустить, когда он подрос. Разве шкодливого мальчишку удержишь в доме? Ну, он и начал везде бегать, а в деревне все и ахнули. За кого, по-вашему, они его приняли, мистер Джонс?
— Я знаю, за кого, — спокойно ответил писатель. — И, по правде говоря, я думаю, они правы.
— Нет, это вы зря, мистер Джонс, — возразил он. — Потому что матушка отдала им нашего паренька. Нет, Генри Пайк — не сын мистера Миддлтона, если вы об этом. Он похож на Миддлтонов, правда, потому что он не человек. Его отдали вдове Пайк взамен маленького Миддл-тона, когда тот умер. Но теперь это неважно.
— Почему?
Пэшен бросил на него хитрый взгляд, придвинулся ближе и прошептал едва слышно:
— Матушка сказала, чтобы я вам не говорил.
Джонс достал шесть пенсов, но дурачок покачал головой. Тогда Джонс добавил еще шесть. Пастух взял обе монеты и произнес:
— Тот Миддлтон, что умер, был младший в семье.
— И?
— Говорят, что тот мистер Миддлтон, которого считали пропавшим без вести, возвращается домой.
Он пробормотал эту фразу себе под нос, словно желая убедиться, что все объяснил правильно, и повторил то же самое вслух.
— Да? — сказал Джонс, стараясь сохранить заинтересованный вид.
У Пэшена уныло обвисла нижняя губа.
— Вы правда хотите, чтобы я сказал?
— Конечно. Продолжай.
— В прошлый раз мне было плохо, когда умер мистер Миддлтон. А потом нормально — до сегодняшнего дня. Разве это не странно? По-моему, странно.
После разговора с Пэшеном Джонс вернулся домой и нашел миссис Пэшен возле чайника, который, как она хмуро заметила, вскипел двадцать пять минут назад. Он пристально взглянул на свою экономку, но ее тяжелое бледное лицо, как всегда, не выражало никаких эмоций, а тусклые глаза смотрели куда-то сквозь него. Джонс развернулся и ушел в гостиную. Через пару минут к нему присоединилась миссис Пэшен. Плюхнув на стол поднос с чаем, она поставила рядом молоко и сахар — хотя раньше сама добавляла их в чашку, — и с упертыми в бока руками встала перед створчатым окном, глядя на распаханное поле.
Джонс решил, что она заметила старую миссис Флюк со своей мотыгой, и проследил за ее взглядом, но за окном не было ничего, кроме огромного ворона. Миссис Пэшен мрачно уставилась на птицу и произнесла:
— А, это ты, старый дьявол! Блуждаешь, подобно Люциферу, по лицу земли, вверх и вниз, на запад и восток!
Она еще не закончила беседовать с птицей, когда Джонс услышал сильный шум. Это было похоже на что-то среднее между сельскохозяйственной ярмаркой и испанской фиестой, причем гул нарастал.
— Люди идут жечь пастора, — заявила миссис Пэшен.
Выражение ее лица ничуть не изменилось, однако в голосе прозвучало явное удовлетворение и одобрительные нотки. Джонс резко обернулся и спросил:
— Вы о чем?
— Пусть теперь сам попробует на вкус свою «серу и огонь», — продолжила миссис Пэшен. — Думаю, надо сходить и посмотреть, как его поджарят.
Джонс схватил шляпу и понесся на своих длинных ногах в другой конец улицы, откуда доносился рев толпы. Подбежав к дому священника, он увидел у ворот Нао с дробовиком в руках, а рядом самого викария, который уговаривал японца отложить оружие.
— Что случилось? — крикнул Джонс, перемахнув через низкие воротца с ловкостью и прытью, которых уже давно от себя не ожидал.
— Лучше уходите, мой дорогой друг, — ответил священник. — Кажется, у меня неприятности. Уходите.
— И не подумаю!
Джонс снял шляпу, пристроив ее на куст, пригладил взмокшие волосы, одернул брюки и прислушивался к надвигавшемуся шуму.
— Что они так взбеленились? — спросил он.
— В деревне нет воды. Я сказал, что они могут взять воду из моего колодца, но местных головорезов это не устроило. Они обвинили меня в засухе, а мамаша Флюк разразилась цитатами из пророка Илии, визжа, как Иезавель.
— Разве Иезавель визжала?
Но эту увлекательную беседу прервало появление процессии, показавшейся из-за поворота. В числе самых шумных и горластых ее участников Джонс заметил Пэшена, который, натянув бычью шкуру на пивную бочку, по-дикарски колотил в нее обеими руками. Викарий взялся за голову.
— Господи, кто мог научить этого несчастного дурачка таким сложным ритмам? — вздохнул он. — Я всего мог ожидать, но… Вечно они что-нибудь да выкинут.
— Не беспокойтесь, — успокоил Джонс. — Я поговорю с ними как мировой судья.
— Вы не мировой судья, мой друг.
— Это неважно.
Джонс выступил вперед и, воздев руки над головой, обрушил на головы слушателей потоки гомеровских гекзаметров о Парисе и богине Афродите.
Толпа притихла и молчала до тех пор, пока он не закончил. Неожиданно Нао опустился на колени. В следующий момент сельчан охватила паника — Джонс так и не понял, почему, — и все, вопя и расталкивая друг друга, бросились бежать. Через минуту они очистили улицу и исчезли из виду, оставив посреди дороги неизвестно откуда взявшегося огромного черного кота. Тот спокойно улегся на пыльной обочине и начал вылизывать шерсть. Безмятежный вид животного развеселил Джонса. Некоторое время он разглядывал кота, а потом повернулся к викарию:
— Пожалуй, вам лучше обратиться в полицию, Хэллем.
Священник покачал головой:
— Они просто расстроены. Я молюсь о дожде, а его все нет.
Оба посмотрели на пустое небо. Джонс пожал плечами.
— По-моему, дело серьезное. Даже очень. Или вы не верите, они могут причинить вам вред?
— Меня это не волнует, хотя я знаю, что могут. Наверное, мне следует сходить в Неот-Хаус, где, как я слышал, обосновался другой мистер Миддлтон, и выяснить, как у него обстоят дела с колодцем.
— От кого вы это слышали?
— От старой миссис Флюк. Она еще не предсказала вам вашу судьбу?
Через несколько дней миссис Пэшен принесла Джонсу три новости — на завтрак, обед и ужин. Вместо последнего она подала ему вечерний чай.
— Вам это полезнее, — объяснила экономка, и на ее бледном лице появилось нечто вроде легкого румянца.
Первая новость заключалась в том, что мистер Карсуэлл Миддлтон несколько дней назад прибыл в деревню и уже обосновался в двух комнатах своего особняка, хотя его никто не видел, кроме трех Теббаттсов: мужа, жены и сына, прибиравшихся в доме.
— Значит, дело с малышом не выгорело, — заметил Джонс.
— Сэр? — непонимающе взглянула на него миссис Пэшен.
Джонс рассмеялся и принялся за яйца с беконом.
Второй новостью стала неисправность расположенного во дворе насоса, откуда вместо воды потекла густая жижа. Джонс ожидал чего-то подобного и лишь недовольно покачал головой.
— Боюсь, вам придется отменить утренние ванны, сэр, — сухо добавила миссис Пэшен. — В такое время хоть наспех умыться — и то хорошо.
— Лучше я перестану пить чай, — вежливо заметил Джонс. — Пиво вкуснее, как говорят в рекламе.
Третья новость оказалось жалобой. Миссис Пэшен, громко дыша, молча нависала над Джонсом, пока он нехотя поглощал ее густое варево из говядины и овощей — видимо, того же сорта, что и та дрянь, от которой чуть не «сдох» ее супруг, — и три бутерброда с клубничным джемом, приготовленным накануне «специально для него», как с самодовольной ухмылкой сообщила ему экономка. Наконец он поднял голову и спросил ее, чего она хочет.
— Совет от джентльмена, мистер Джонс, если не возражаете, — ответила миссис Пэшен.
— Вот как? — пробормотал он, немного удивленный подобной скромностью.
Правда, слуги и раньше спрашивали у него совета. Если у этой женщины возникли какие-то сомнения, а ее полоумный муж ничем не мог помочь, то, естественно, она обратилась к нему.
— Да, сэр, если вы не против. Просто эта старая ведьма, теща Пэшена, наслала на меня заклятье.
— Ну да, конечно. Я слышал об этом у викария, — улыбнулся Джонс, которого забавляло, как тщательно миссис Пэшен избегала упоминать о своем кровном родстве с миссис Флюк.
— Нет, я не про то заклятье, мистер Джонс. Про другое, — возразила экономка. — Жуткая вонь.
— Что?
— Жуткая вонь, мистер Джонс.
— Глупости, миссис Пэшен! Это сточные канавы.
— В Саксон-Уолл нет сточных канав, сэр!
— Ну, вы поняли, о чем я. Дело в нехватке воды. Поэтому все и воняет. Ужасный запах. Нам повезет, если не начнется эпидемия. Вы понимаете? Никаких заклятий не существует.
— Да, мистер Джонс, — кивнула миссис Пэшен.
Ее голос и выражение лица напомнили ему негритянских студентов, которым он однажды читал лекции в Америке. Они так же вежливо, почти угодливо соглашались со всеми его утверждениями, но при этом оставались при своем мнении. Он решил, что должен вступиться за здравый смысл.
— На свете не существует магии, миссис Пэшен. Все эти порчи, заклятья и проклятья — полная чепуха.
— Да, мистер Джонс. Как та Аэндорская волшебница, что вызвала дух Самуила.
Ее голос по-прежнему звучал вежливо и дружелюбно. Джонс посмотрел на нее с упреком. Миссис Пэшен снова взяла кусок сахара, обмакнула в воду и засунула в рот. Но на сей раз она не хихикнула, а бросила на Джонса такой похотливый и нахальный взгляд, что тот возмущенно кашлянул и поспешил выйти из-за стола.
Но миссис Пэшен еще не закончила.
— Куда ни пойду, везде эта вонь. Просто воротит! А я тщательно моюсь. В последний раз — даже с ароматным мылом. Когда я принесла вам завтрак, вы чувствовали запах? Или в обед? Или сейчас, когда я подала чай?
— Нет, — буркнул Джонс.
— Вот видите! А я везде его чувствую. Куда я, туда и он. Что мне делать? Говорят… — Она состроила ему глазки. — Говорят, что если найти какого-нибудь высокого джентльмена и пойти с ним на те развалины за домом викария, и чтобы там он прочитал тебе стихи… Только где мне найти такого джентльмена?
— Понятия не имею. — Джонс уставился в свою тарелку и спросил: — Кстати, кто такой мистер Карсуэлл Миддлтон?
— Разве Пэшен вам не говорил?
— Ну, он сказал, что… — Джонс вспомнил, что именно сказал Пэшен, и замолчал, представив ей самой закончить фразу.
— Мистер Карсуэлл Миддлтон — родной брат мистера Хэнли, который скончался через три недели после того, как похоронили его жену.
— Все произошло внезапно, не правда ли? — небрежно произнес Джонс.
Миссис Пэшен с подозрением уставилась на него:
— Бедный джентльмен сильно заболел. Тяжело заболел. Печальная история, да, печальная.
— Наверное, по нему горевала вся деревня, — предположил Джонс.
Экономка мрачно всмотрелась в его лицо, но писатель остался невозмутимым.
— В этом вся проблема с образованными джентльменами, — пробормотала она. — Никогда не поймешь, что они думают на самом деле.
Вид у нее был настороженный и раздраженный. Не будь у нее такое глупое и бесчувственное лицо, Джонс решил бы, что она нервничает.
— Да ладно вам, — улыбнулся он. — В деревнях всегда горюют, когда умирает местный помещик, разве нет?
— Вероятно, — ответила миссис Пэшен. — Но я скажу так. Были те, кто обрадовался его уходу, были те, кто хотел бы, чтобы он вернулся, и были те, кто держал свои мысли при себе и смотрел в оба, а по ночам запирал дверь покрепче.
— Замечательно, — усмехнулся Джонс.
Когда она ушла, он еще час или два сидел, обдумывая их разговор и переваривая ужин. В смертях Миддлтонов, безусловно, есть нечто странное, рассуждал он. И вряд ли можно сомневаться, что миссис Пэшен подменила детей, а миссис Пайк, вольно или невольно, воспитывала чужого ребенка.
Наконец он встал и отправился к викарию. Когда произошли все эти события, Хэллема еще не было в деревне, но до него могли дойти какие-то слухи. Возможно, он сумеет пролить свет на обстоятельства этого темного и загадочного дела.
— Послушайте, Хэллем, — сказал он, едва войдя в дом, — надеюсь, со смертями миссис и мистера Миддл-тона все было в порядке?
— В порядке? — озадаченно переспросил викарий. — В каком смысле?
— Не знаю, в каком, и не хочу об этом говорить, но… разве у доктора не возникло никаких вопросов?
Священник взглянул на него исподлобья:
— Вряд ли. По крайней мере, я не слышал о расследовании. А его всегда назначают, если у доктора появляются сомнения. Разве по поводу Миддлтонов велось какое-то следствие?
— Нет, — ответил Джонс. — Как раз это и странно.
— Честно говоря, я мало что о них знаю, — добавил Хэллем. — Меня не было здесь в то время. Кажется, это очень грустная история. Они были еще совсем молоды, не правда ли?
— Да, вас тут не было. Как и Корбеттов, которые к тому же настолько пристрастны, что их показания никто не примет всерьез. В жизни не видел столь предубежденных людей. И обеих сестер, да поможет им Бог, тоже не было в деревне, поэтому все, что они могут рассказать, — это сплетни и слухи, услышанные от людей вроде тех же Корбеттов.
— Бердси вам тоже не подойдет, — заметил Хэллем. — Его ферма в трех милях от деревни.
— Как насчет сектантов?
Викарий покачал головой:
— Старший методист приехал только в прошлом году. У них ротационная система. Баптистский пастор появился после меня, а парни из Армии спасения вообще долго не сидят на месте. Там вы ничего не узнаете. А почему бы вам не поговорить с нынешним доктором? Правда, его не было тут девять лет назад, когда умер мистер Миддлтон, но, может, его предшественник ему что-нибудь рассказал. Да и что вы вообще задумали? Зачем вам это нужно?
— Предшественник умер или на пенсии? — спросил Джонс, не ответив на его вопрос.
— На пенсии. Но не исключено, уже и умер. Кажется, он уехал в Танбридж-Уэллс.
— Отличное место.
— Так к чему вы все-таки клоните? — спросил Хэллем.
— Я клоню к тому, что Миддлтонов убили, — заявил Джонс и, прежде чем викарий успел возразить, добавил: — Чтобы миссис Пэшен могла подменить их ребенка на своего.
— Но…
Писатель поднял руку:
— Более того, я считаю, что нынешний мистер Миддл-тон находится в смертельной опасности с той самой минуты, как вступил на землю Саксон-Уолл.
Викарий рассмеялся и вздохнул с облегчением.
— Сразу видно, что вы романист, — заметил он.
Джонс усмехнулся:
— Вы думаете, что я несу чушь. Но послушайте, что говорил мне Пэшен не далее как вчера днем. Во-первых, он заявил, что снова заболел, и обвинил в этом свою жену. Во-вторых, связал данный факт с возвращением старшего мистера Миддлтона в свое поместье. В-третьих, признал, что миссис Пэшен отдала их маленького сына. В-четвертых, заверил меня, что ребенок Миддлтонов умер, во что я, впрочем, не верю. В-пятых, заявил, что он и его жена собираются шантажировать мальчика, который носит сейчас фамилию Миддлтон, как только тот достигнет совершеннолетия. И наконец, в-шестых, что особенно важно, он сообщил, что его нынешняя болезнь очень похожа на ту, от которой он страдал перед смертью миссис и мистера Миддлтон. Что вы об этом думаете? Вам это ни о чем не говорит? Разве это не похоже на грязную и отвратительную махинацию?
Священник почесал щеку.
— Звучит неоднозначно, — осторожно ответил он.
— Перестаньте! Неужели вам не кажется странным, что мистер и миссис Миддлтон умерли так вовремя?
— Вовремя для кого?
— Вы признаете, что миссис Пэшен подменила детей и это можно доказать?
— Я признаю, что она могла подменить детей, но что до доказательств…
— Она не сумела бы подменить их, если бы мистер и миссис Миддлтон были живы. Вот что, по-моему, произошло, — продолжил он, не дав викарию закончить. — Миссис Миддлтон умерла во время родов, а миссис Пэшен, которая, вероятно, была у них нянькой, увидела в этом шанс и решила им воспользоваться. Она отравила мистера Миддлтона — скорее всего, мышьяком — и поменяла детей. А чтобы немного усложнить дело, передала украденного младенца Миддлтонов миссис Пайк, у которой умер ребенок, и похоронила мертвого малыша под собственным именем — Пэшен.
— Умершее дитя действительно похоронили под фамилией Пэшен, — произнес Хэллем. — В церковном дворике есть деревянный крест.
— Короче говоря, вот в чем я обвиняю миссис Пэшен. Она убийца и похитительница детей. Вопрос в том, что мы можем с этим сделать?
— Ничего, мой друг, — помолчав, ответил викарий. — Пока вы не эксгумируете тело Миддлтона, все это пустые слова. Да и в любом случае это не вернет его к жизни.
— Да, вы правы, — кивнул Джонс.
Он вышел от викария, все еще размышляя об этом деле, и по пути домой заглянул к доктору Мортмэйну.
— Кревистер? Да, у меня есть его адрес.
— Спасибо, — произнес Джонс, записав его в блокнот.
— Надеюсь, вы не собираетесь сбежать к другому док-тору, — улыбаясь, заметил Мортмэйн.
Джонс усмехнулся. Внезапно он вспомнил, что викарий говорил о враче.
— Я слышал, вас тут боятся, — сказал он, и в его голосе прозвучали язвительные нотки.
Мортмэйн громко рассмеялся:
— Но все-таки не так, как вас! Говорят, вчера у викария вы обрушили на деревенских депутатов демонские проклятия? Правда, что местные жители боятся смотреть вам в лицо?
— Их бегство стало для меня полной неожиданностью, — пожал плечами Джонс. — Разве это не у миссис Флюк репутация человека с дурным глазом?
— Да, если верить слухам.
— Одного дурного глаза на деревню достаточно.
— Вполне, — согласился Мортмэйн. — Кстати, что там за история с Миддлтоном, появившимся вдруг в Неот-Хаусе?
— А, вы уже слышали? Это правда?
— Похоже, что да. Кто-то говорил с Теббаттсом, который следит теперь за домом вместо прежнего сторожа, родственника Бердси. Теббаттс сообщил, что новый хозяин уже въехал. Я так и думал, что рано или поздно он здесь появится и поселится в поместье. В смысле — младший из близнецов.
— А разве не старший? Ладно, в любом случае спасибо за адрес Кревистера. Я хочу спросить его, от чего умер Хэнли Миддлтон.
— От перитонита, — ответил Мортмэйн. — Кревистер мне говорил. Сам он не считал, что операция чем-нибудь поможет, но все-таки ее сделали.
— И пациент умер в результате операции?
— Вряд ли операция могла что-либо изменить. Кревистер сказал, что он был уже не жилец. Да, я помню, мы это обсуждали, когда я приехал сюда. Между прочим, — уж простите за такое замечание, — это самый замшелый и упертый старый хрыч, какого только можно представить. Не слушайте его советов, чем бы вы ни заболели.
Джонс рассмеялся.
«— Карандаш, — попросила она и поднесла его поближе к глазам, чтобы убедиться, что кончик острый.
Потом, шагнув назад, огляделась по сторонам, проверяя, все в ли в порядке, и вдруг хлопнула себя по лбу.
— Черт, а промокательная бумага! — воскликнула она».
После Винчестера дорога сложилась как нельзя более удачно, и уже в третьем часу Ганнибал Джонс благополучно добрался до библиотеки, успев отдохнуть и пообедать у своей тетушки.
Доктор Кревистер, выйдя на пенсию, жил в маленьком, уютном и довольно уединенном доме, который Джонс нашел без труда. Дочь Кревистера, женщина лет сорока пяти, вела хозяйство для него и для его брата, тоже врача. Она сразу узнала Джонса и по имени, и по внешнему виду: по имени, поскольку являлась поклонницей его творчества, и по виду, потому что видела его фото, приложенное к одному из газетных интервью.
После нескольких общих фраз Джонс объяснил цель своего визита. К счастью, память у дочери оказалась лучше, чем у ее отца.
— Ты, конечно, помнишь Миддлтонов из Саксон-Уолл? Я принесу твой журнал за этот год. Когда это было, мистер Джонс, девять лет назад?
— Девять или десять, — ответил он.
Быть знаменитостью порой полезно, подумал Джонс. Вряд ли какой-то другой любитель наводить справки мог рассчитывать на столь радушный прием и надеяться, что люди с вниманием отнесутся к его капризам. Несколько минут он просидел со стариком, обсуждая последний международный матч по крикету, пока дочь не вернулась с книгой.
— Думаю, это он, — сказала дочь, протянув журнал отцу.
У доктора ушло немало времени, чтобы найти нужные Джонсу сведения, потому что он постоянно наталкивался на знакомые фамилии, которые вызывали в его памяти разные интересные случаи: рождения, смерти, необычные болезни и чудесные выздоровления, — и считал своим долгом посвятить в них своего гостя.
Наконец доктор добрался до Констанции Миддлтон.
— Заражение крови. Да, да, я помню. Грустная история. Я бы даже сказал — безобразная. Здоровый младенец, и вдруг — совершенно необъяснимая небрежность со стороны сиделки. Наверное, она была очень расстроена, но и я тоже! Все произошло буквально на ровном месте. Не возникло ни малейших осложнений. А потом из-за чьей-то глупой халатности молодая мать подхватила родильную горячку. Возмутительно. Просто возмутительно.
Он с досадой пощелкал языком, словно безвременная кончина Констанции Миддлтон вызывала у него столько же сочувствия, сколько раздражения и гнева.
— Вы правы, — кивнул Джонс. — А когда… заболел ее муж? Вы можете об этом рассказать? Мы должны установить идентичность, — добавил он, надеясь, что эта туманная формулировка поможет ему объяснить свою настойчивость.
— Ах, да, ее муж. Это было довольно странно. Меня вызвала одна из служанок, кажется, ее звали Пайк, — кстати, именно она ухаживала за миссис Миддлтон, поэтому от нее вполне можно было ожидать еще какой-нибудь чудовищной безалаберности вроде той, что привела к родильной горячке… Нет, теперь, конечно, поздно об этом говорить. В общем, меня вызвали в ее дом к больному, который, скажем так, явно нуждался в операции. Тогда я послал в соседний город… как он там называется?
— Стаухолл, — ответил Джонс.
— Да, верно. Так вот, из города приехал хирург, доктор Литтл. Нечего было и думать о том, чтобы везти мужчину в больницу, поэтому меня поразило, когда… Впрочем, неважно. Короче говоря, я не особенно удивился, что он умер. Тяжелый случай ущемленной грыжи и, как следствие, острый перитонит. Но вот что странно — когда я навестил его в следующий раз, он исчез.
— Как? — воскликнул писатель.
— Бесследно. Мы искали его повсюду и нашли — где бы вы думали?
— Понятия не имею, — ответил сильно взволнованный Джонс.
— В Неот-Хаусе. Это был вовсе не Пайк, а Миддлтон, оказавшийся в доме Пайков. Как вам это нравится?
— Миддлтон… А у него… у него были обычные симптомы? — спросил Джонс, проклиная себя за незнание медицинских терминов.
— Обычные? Черт возьми, да у него были все возможные симптомы! Тошнота, рвота, дрожь в конечностях, сильная боль, быстрое и неровное дыхание, колени, воткнувшиеся чуть ли не в подбородок, высокая температура — все, что можно найти в медицинском справочнике. Доктор Литтл сделал операцию, но пациент умер. Меня это ничуть не удивило.
— Огромное спасибо, — пробормотал Джонс. — Не стану больше вас задерживать.
— Мистер Джонс, неужели вы не останетесь на чай? — почти взмолилась дочь доктора. — Мы подадим его немедленно, если вы торопитесь.
В результате Джонс остался на чай, а затем подписал все свои книги, какие нашлись в библиотеке мисс Кревистер. Когда он собрался уходить, доктор вдруг хлопнул ладонью по столу и воскликнул:
— Вот что я забыл вам сказать! Все время собирался, да так и вылетело из головы.
— Да? — Джонс, которому предстоял долгий путь домой, торопился уйти, однако изобразил заинтересованность. — О чем вы забыли, доктор? Весьма любопытно.
— Любопытно или нет, решайте сами. Буквально на следующий день после смерти больного я получил записку от доктора Литтла: «Сожалею о смерти пациента. Значит, операция уже не требуется».
— Что он имел в виду?
Доктор усмехнулся:
— Не имею ни малейшего понятия. Больше мы с ним не общались.
Джонс, только что спешивший покинуть дом, теперь страстно желал остаться и услышать всю историю. Он спросил нарочито небрежным тоном:
— Можете рассказать немного подробнее, сэр? Когда доктор Литтл оперировал Миддлтона — а это действительно был Миддлтон, не так ли? — вы тоже находились в комнате?
— Разумеется. Я помогал делать анестезию.
— Но… послушайте, доктор, это звучит необычно. Вы раньше были знакомы с доктором Литтлом?
— Нет. Я просто позвонил в больницу и попросил прислать врача.
— Значит, прежде вы его не видели?
— Нет, мы с ним ни разу не встречались. Да и потом, в этой хирургической маске…
— То есть при желании кто-то другой мог выдать себя за доктора Литтла? И вы бы его не узнали?
— Конечно, но с какой стати и кому понадобилось бы это делать? К тому же операция была выполнена профессионально. Отличная работа.
— Вот как?
— Да, просто блестящая. Кстати, именно доктор Литтл поставил диагноз «перитонит».
— И вы постоянно находились рядом с ним?
— Естественно.
— А в каком состоянии был пациент — надеюсь, вы уверены, что это был Миддлтон? — когда вы собирались сделать анестезию? Что он чувствовал?
— Боль. Очень сильную, с постоянной рвотой. Мне казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Я сказал доктору Литтлу, что операция вряд ли уместна. Больной практически обречен. Однако он настоял на своем, и мы сделали анестезию. Но не странно ли, что потом доктор Литтл забыл про эту операцию?
— Очень странно, — согласился Джонс. — Может, он получил сообщение о том, что пациент умер и операция больше не нужна?
— Вы хотите сказать, что это у меня не в порядке с головой? Я же объяснил: доктор приезжал из города и сделал операцию.
— Да, да, я понял. Я не это имел в виду, — пробормотал Джонс. Его охватила беспомощность. Он неловко добавил: — Просто это действительно очень странная история, доктор.
Вскоре ему в голову пришло простое объяснение, которое повергло его в уныние. Вероятно, доктор Литтл страдал от особой формы амнезии, описанной Фрейдом и другими психиатрами, которую можно выразить словами: «Не напоминайте мне о том, что я хочу забыть». Сделанная им операция закончилась неудачно, и он подсознательно выбросил ее из памяти, поскольку воспоминание о ней причиняло ему боль. Отсюда и его записка доктору Кревистеру.
Но исчезновение Пайка в любом случае представляло огромный интерес. Это был явный намек на преступные действия, направленные против Миддлтона. Джонс решил, что должен поговорить с миссис Пайк и выяснить, в каком состоянии находился ее муж, когда она отправилась за помощью к доктору Кревистеру. Если бы только можно было доказать, что Пайк страдал от аппендицита — или от отравления мышьяком!
Он глубоко погрузился в свои мысли, из которых его вывел громкий возглас доктора Кревистера:
— Кстати, вы были правы, мой друг!
— В чем именно? — спросил Джонс.
— В том, что спросили меня, уверен ли я, что пациентом был мистер Миддлтон. Дело в том, что до того, как меня позвали к миссис Пайк, я никого из них не видел.
— Ни Пайка, ни Миддлтона?
— Ни того, ни другого. А поскольку их симптомы оказались абсолютно идентичными…
Джонс уставился на собеседника:
— Вы хотите сказать, что это все-таки был Пайк?
Доктор Кревистер покачал головой:
— Но как это возможно? Операцию-то делали в Неот-Хаусе. Вы меня совсем запутали, молодой человек!
«Все в нем сгнило и разрушилось от носа до кормы».
Все еще размышляя о таинственном исчезновении Пайка и о странном сходстве его симптомов с болезнью Хэнли Миддлтона, Джонс к половине десятого добрался до домика викария, надеясь на его помощь и содействие по поводу нового владельца Неот-Хауса.
Однако время для визита оказалось крайне неудачным, поскольку викарий, замотавшись в толстый шарф и прикладывая к левой стороне лица нагретый камень, простонал глухим от боли голосом, что у него жуткая невралгия и он вряд ли в состоянии принимать гостей. Вид у него был такой мрачный и убитый, что Джонс, всегда готовый посочувствовать страждущим, почти раскаялся в том, что явился в столь неподходящий час. Его немного удивило, что приступ невралгии оказал такое сильное действие на Хэллема — тот был буквально сам не свой, — но рассудил, что никто не застрахован от плохих дней.
— Зачем вы пришли? — помолчав, спросил викарий.
Джонс коротко рассказал о визите к доктору Кревистеру.
— Не понимаю, почему вы вмешиваетесь? Это не имеет к вам никакого отношения, — раздраженно буркнул священник сквозь намотанный шарф.
— А как же мистер Карсуэлл Миддлтон? Я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как его сведут в могилу, — возразил писатель.
— Разумеется, не можете. Но для чего кому-то сводить его в могилу?
Джонс нетерпеливо ответил:
— А разве он не унаследовал поместье? Что станет с молодым Миддлтоном-Пэшеном теперь, когда вернулся его пропавший дядюшка? А если тот к тому же женат и у него собственные дети…
— Он холост! — перебил викарий. — Миссис Гэнт слышала об этом от миссис Теббаттс, экономки, которую он привез с собой.
— Что ж, хоть какие-то новости!
— В общем, вам лучше успокоиться и умерить свое воображение, — заключил священник.
— Воображение тут ни при чем, — возразил Джонс. — Все просто, как дважды два четыре. Дело Миддлтона плохо пахнет, и я намерен выяснить правду, прежде чем уеду из деревни.
— Вся деревня плохо пахнет, — заметил викарий, неожиданно хихикнув. — Но убийство тут ни при чем. Убийство — это слишком просто. Вы и понятия не имеете, что тут творится. О, можете мне поверить!
— Правда? — спросил Джонс, внимательно взглянув на него.
Викарий заморгал, его речь стала хриплой и невнятной. Он начал говорить о местной содомии, и рассказ лишил Джонса дара речи. Как писателя его трудно было чем-либо удивить, но явное удовольствие, с которым священник смаковал детали, вызвало у него отвращение.
— И вот теперь эта старуха Флюк, — заключил викарий. — Отрубила голову петуху и залепила его перьями дверь в моем летнем домике. Я не могу в него войти.
— Не можете войти? — удивился Джонс.
Он машинально ухватился за каминную полку, догадываясь, что ему совсем не понравится ответ Хэллема.
— Нет! — почти взвизгнул викарий, повысив голос. — Не могу войти!
Хэллем вдруг громко рассмеялся и ударил себя кулаком в грудь. Джонс подскочил к нему, прижал к кровати и позвал японца. Тот с почтительным видом появился в комнате и встал, скрестив руки на груди. Викарий лежал тихо.
— Принесите воды! — крикнул Джонс. — Ваш хозяин болен!
— Только не воды, — вежливо произнес дворецкий. — Вода плохая. Нашествие лягушек. Все лягушки мертвые. Вода очень плохая, когда лягушки мертвые. Лягушки отравлены, вода тоже. Хозяина отравили, вот что я думаю.
Замечание о лягушках, кажется, оживило пастора. Он убрал руку Джонса, сел в кровати и прохрипел, приложив ладонь к больной щеке:
— Лягушки, может, и отравлены, а вода — нет.
— Конечно, нет, — подтвердил Джонс успокаивающим тоном.
Викарий снова рассмеялся, на сей раз естественно, однако его голос по-прежнему звучал как чужой.
— Нет-нет, правда. Мой колодец слишком глубокий, чтобы в него могли попасть дохлые лягушки. Если они там появились, значит, кто-то убил их раньше, чем они оказались в колодце, — объяснил он.
— Понятно, — кивнул Джонс. — Что ж, давайте осмотрим колодец.
Даже в наступивших сумерках зрелище было неприглядным. На краю колодца валялось десятка два распухших лягушачьих тел с вздутым брюхом и растопыренными лапами. Сидевший рядом фокстерьер Хэллема таращился на них, повернув голову набок. Увидев священника, он сердито зарычал. Нао подхватил его на руки и унес, оставив Джонса разглядывать лягушек.
— Отвратительно! — воскликнул Джонс.
Викарий сходил в сарайчик и принес садовую лопату. Не говоря ни слова и без малейших признаков брезгливости, он выкопал в ближайшей клумбе яму, собрал в кучу лягушачьи трупы и зарыл их в землю, деловито поправляя мешавший ему шарф.
— Вам нужно отдохнуть, — заметил Джонс, когда они вернулись домой. — Не хотите сходить к врачу или взять отпуск?
Викарий покачал головой:
— Нет, со мной все в порядке. Я знаю, чьи это фокусы. Так миссис Флюк напоминает мне о том, что пора молиться о дожде. Лягушки — ладно, но перья — это уж чересчур. Я жил в Вест-Индии и видел много странных вещей.
— Переночуйте сегодня у меня, — предложил Джонс.
— Нет, спасибо. Все это из-за жары. Постараюсь поменьше напрягаться пару дней. Беспокоиться не о чем.
Странно, но он смотрел на Джонса так, словно ненавидел его всей душой. Писатель ответил терпеливой улыбкой и вышел за ворота, где постоял немного, дожидаясь, пока викарий вернется в дом. Потом он быстро и бесшумно подбежал к летнему домику. В тусклом свете сумерек поперек двери тянулась грязная бечевка, обвешенная перьями. Джонс сорвал бечевку, скомкал ее вместе с мерзко пахнувшей гирляндой и засунул в карман пиджака. После этого развернулся и спокойно отправился домой.
У него не было обыкновения запирать двери на ночь. Не стал он делать этого и теперь, несмотря на неприятный холодок в спине. Раздевшись в почти полной темноте, Джонс распахнул окно — миссис Пэшен всегда закрывала его во время уборки, — взглянул на темные поля у Гутрум-Даун и отправился спать. Уже в полусне он услышал на крыльце чьи-то шаги. Сразу очнувшись, Джонс сел в кровати, сжимая в руке скомканное одеяло. Помолчав минуту, крикнул с нервной дрожью в голосе:
— Эй, кто здесь?
В ответ раздался тихий смешок. Джонс похолодел. Он выскочил из кровати, схватил свечу и чиркнул спичкой. Дверь медленно приоткрылась, и в темном проеме появилось белое как смерть лицо женщины, которая вошла в комнату и остановилась, молча глядя на Джонса. Она была в строгой черной шляпе, мужском плаще и фермерских сапогах.
— Боже милостивый! — воскликнул он.
В следующий миг женщина игриво дунула на свечу и, обвив руками шею Джонса, повисла на нем всей массой своего крупного тела. Под этим мощным грузом ошарашенный Джонс начал отступать к кровати. Он рывком оторвал ее руки от шеи и с трудом вырвался из клинча. После этого вновь зажег свечу и мрачно уставился на гостью. Она тяжело сползла по стене и села на пол, раскинув руки и ноги в непомерно огромных сапогах. Голова ее свесилась на грудь, но глаза продолжали смотреть на него исподлобья с хитрым и блудливым огоньком. Затем веки томно опустились, и она сунула большой палец в рот. Джонс схватил женщину за лодыжки и резко рванул вперед, заставив примерно на полфута отъехать от стены. Зайдя сзади, он подхватил ее под мышки и, кряхтя от напряжения, попытался поставить на ноги. Но женщина всем телом обвисла на его руках и не сдвинулась с места. Истекая потом, Джонс подтащил ее к двери и вытолкнул на крыльцо.
— Домой! Иди домой! — крикнул он и, с силой захлопнув дверь, задвинул засов.
В голове у него мелькнуло, что кто-нибудь мог видеть этот ночной визит, но сейчас ему было безразлично.
Джонс взглянул на часы: почти одиннадцать. Женщина продолжала сидеть на крыльце: за дверью попеременно слышались то плач, то смех. Вскоре раздались удалявшиеся шаги. Задув свечу, он приблизился к окну и увидел, как ее темная фигура, словно тень, скользит по саду. Когда вдалеке скрипнули садовые ворота, Джонс запер все окна и двери на террасе. Перед тем как заснуть, он успел подумать, что его гостья, вероятно, была попросту пьяна. Интересно, как она будет чувствовать себя завтра утром, вернувшись домой?
Он еще спал, когда деликатный стук в дверь объявил о приходе миссис Пэшен. Джонс, как обычно, умылся под насосом и, проходя мимо кухни, заглянул в дверь. Миссис Пэшен приветствовала его неуклюжим реверансом. Ее шляпка была на месте, но вместо повседневной обуви сегодня красовалась пара черных туфелек из дешевой кожи, разукрашенных замшевой тесьмой. Весь остальной костюм смотрелся как нельзя более чинно, сдержанно и скромно. Такой и должен быть у деревенской женщины, соблюдающей приличия. Лицо было невозмутимо, а взгляд блуждал по сторонам. Джонсу невольно пришло в голову, не померещилась ли ему вся эта ночная история. Неужели она действительно явилась к нему в дом посреди кромешной ночи? Он покачал головой. Ему нестерпимо хотелось поговорить о вчерашнем эпизоде.
— Как сегодня ваша голова, миссис Пэшен, не болит? — осведомился он.
Она уставила на него свои коровьи глаза.
— Вы слышали новость, мистер Джонс?
— Новость? — Он сразу подумал о викарии и его вконец издерганных нервах. — Мистер Хэллем? — спросил он.
Миссис Пэшен покачала головой. Черные перья и блестки на ее шляпке тоже качнулись.
— Не викарий, сэр. Мистер Карсуэлл Миддлтон.
— Надеюсь, он…
— Мертв, сэр. Да, мистер Джонс. — Последовала пауза, — писатель успел судорожно вздохнуть, — и она добавила: — Вчера ночью, примерно часов в одиннадцать.
«Murdratus est[3] — возглашает более возвышенный язык готических веков».
В половине седьмого экономка мистера Карсуэлла Миддлтона вызвала полицию, а в девять часов у Джонса появился доктор Мортмэйн.
— Из Стаухолла только что приехал инспектор полиции, — сообщил он. — Миддлтона убили. Скорее всего, кочергой. Экономка, женщина из Лондона, нашла его тело в шесть утра и позвонила в полицию. Смерть наступила между половиной одиннадцатого и четвертью двенадцатого. Это время назвали экономка и ее сын, и оно совпадает с данными полиции. Сам я труп не видел, но Теббаттсы — они до последнего времени работали у родителей покойной миссис Миддлтон — утверждают, что Миддлтон поднялся в свою спальню в половине одиннадцатого. Было еще рано, поэтому они обратили на это внимание и запомнили время. Без четверти одиннадцать экономка и ее муж тоже отправились спать, но их сын, парень лет шестнадцати, остался в комнате для прислуги, чтобы дочитать книгу. Примерно в четверть двенадцатого он закончил чтение и пошел к себе. Парень был уверен, что хозяин мирно спит в своей кровати, и решил тайком пробраться в гостиную — стянуть пару пирожных из буфета. Однако, еще не войдя в комнату, он, к удивлению, обнаружил, что Миддлтон вовсе не наверху. По его словам, хозяин дома лежал на кожаном диванчике лицом вверх, свесив одну руку и подогнув колени, как бывало раньше, когда он отдыхал или читал. Кстати, еще они увидели на полу дохлого кота — в очень скверном виде.
— И парень вернулся к себе, не сказав ни слова Миддлтону? — предположил Джонс.
— Именно так. Но есть одна странность. Лужица крови, образовавшая на полу в том месте, где Миддлтон упал на каминную решетку и раскроил себе голову после мощного удара, находилась в десяти футах от диванчика, где его обнаружили. Конечно, на диванчике тоже осталась кровь, но ясно, где именно он упал после того, как его ударили. Удар пришелся по левой части черепной кости и…
— Боюсь, мне это ни о чем не говорит, — вежливо прервал его Джонс.
— Суть в том, что убийца должен был поднять его и переместить на диван, уложив в такой позе, которая не вызывала бы подозрений у любого, кто заглянул в комнату. Это свидетельствует по меньшей мере о двух фактах.
— Первый: преступник знал привычки жертвы, — произнес Джонс.
— Верно. А второй — он обладал большой физической силой. Полагаю, Миддлтон весил дюжину стоунов [4], не меньше.
— Так много? Значит, убила его не женщина, — заметил Джонс.
— А почему вы подумали о женщине?
Джонс рассказал ему все, что знал о миссис Пэшен.
— Звучит правдоподобно, — промолвил доктор.
Писатель покачал головой.
— Почему нет? — удивился Мортмэйн. — Главное в деле мотив, а у нее он точно был.
— Странно, но если время убийства соответствует тому, что вы назвали, я могу предоставить ей железное алиби, — заявил Джонс. — Сколько, по-вашему, занимает путь от особняка Миддлтонов до этого дома?
— Примерно четверть часа.
Джонс покачал головой.
— Двадцать минут, и то, если идти быстро, — возразил он. — Там расстояние более мили, если вы не знали.
— Наверное. А если бежать?
— Миссис Пэшен не бежала.
— Допустим. Однако…
— Вчера вечером она явилась ко мне без десяти одиннадцать, свежая как огурчик, в шляпе, плаще и сапогах, и мне пришлось выставить ее за дверь. Сначала я подумал, что она спятила, но потом решил, что это просто алкоголь.
— Без десяти одиннадцать? Вы уверены?
— Да.
— Но…
— Это не вписывается в график. Она бы не успела. Миддлтон поднялся наверх в половине одиннадцатого. Значит, ей нужно было спуститься вместе с ним в гостиную, убить его, перетащить тело на диван, избавиться от окровавленной одежды, вымыть руки и явиться ко мне — и все это за двадцать минут.
— А как она была одета, когда пришла к вам в дом?
— В плащ, сапоги и шляпу.
— Миссис Пэшен? Господи, помилуй!
— Ну да. О чем я и говорю.
— Ее нужно отправить к психиатру.
— По-моему, она была просто пьяна.
— Надо здорово напиться, чтобы вломиться к кому-нибудь в дом в одиннадцать часов вечера.
— Впрочем, если убийство — ее рук дело, своим визитом она могла попытаться получить алиби.
— А зачем вообще подчеркивать факт, что она не спала и была на ногах в одиннадцать часов вечера, как раз тогда, когда произошло убийство?
— Вы правы. — Джонс поскреб подбородок. — Ладно, сдаюсь. Если не возражаете, я бы попросил вас проведать Хэллема. Он на грани срыва.
— Неужели?
— Да. Кто-то устроил в его летнем домике фокус в стиле худу, вуду или как там это называется. Взгляните.
Он сходил в спальню и принес бечевку со скомканными перьями.
— Гадость, — поморщился доктор и покачал головой. — Деревенские священники должны быть женаты. От целибата в Англии один лишь вред.
— Вы англичанин?
Доктор улыбнулся:
— Моя мать ирландка.
— А у меня отец — уэльсец.
Оба рассмеялись, и Джонс вернулся к главной теме беседы:
— Насчет Миддлтона, как я понимаю, я вряд ли сумею чем-либо помочь?
— Как раз сможете. Муж его экономки сообщил, что сегодня должен приехать младший Миддлтон, племянник убитого. Их отпустили из школы из-за карантина. Его опекун тут же сплавил своего подопечного старшему Миддлтону, как только тот объявился, так что сейчас, похоже, за ним вообще никто не присматривает. В школе его больше не оставят. Говорят, у него нечто вроде детского паралича. В общем, если вы можете встретить его на вокзале и приютить на денек-другой, пока мы не свяжемся с прежними опекунами…
— Разумеется, — кивнул Джонс.
— Кстати, говорят, викарий вчера был вечером в Неот-Хаусе. Значит, не возражаете?
— Нисколько. Меня это даже взбодрит. Сколько ему лет?
— Девять или десять.
— Когда прибывает поезд?
— Знаете, лучше я встречу его сам и привезу к вам на машине. Покормите его?
— Да, если миссис Пэшен к тому времени не арестуют.
— Спасибо. Значит, я его привезу. Сколько сейчас? Половина десятого? Как раз успею сходить к викарию. До свидания. Я сообщу экономке, что заберу мальчика. Кому не повезло, так это ей и ее мужу. Полиция считает их чуть ли не главными подозреваемыми.
— Неужели?
— Да, хотя ясно, что из-за смерти Миддлтона они ничего не приобрели, а, наоборот, все потеряли.
— Если возникнут сложности, наверно, пришлют кого-нибудь из Скотленд-Ярда?
— Неизвестно.
— Позднее, когда вы будете не так заняты, я хотел бы серьезно поговорить с вами насчет смерти прежнего Миддлтона.
— Сейчас меня гораздо больше интересует смерть нового Миддлтона. И Теббаттсов, уверен, тоже. Бедняга-муж уже слег в постель, он в шоке. Жена ходит бледная как смерть, почти ничего не говорит, а сын, похоже, онемел от страха. Естественно, полиция обыскала весь дом, но полицейский доктор из Стаухолла согласился с моим мнением, что Теббаттсов пока лучше не допрашивать.
— Странно, правда?
— Да, немного подозрительно. По-моему, они ведут себя довольно глупо. Но это не мое дело.
— А что вы скажете об этом? — И Джонс рассказал ему то, что сообщил доктор Кревистер.
— Я слышал эту историю от миссис Корбетт, в «Долговязом парне», — произнес Мортмэйн.
— Вы верите, будто Миддлтон умер от перитонита?
— Похоже на то, судя по тому, что мне рассказала миссис Корбетт.
— А судя по тому, что она рассказала мне, его отравили мышьяком, — возразил писатель. — Сопоставьте это с тем, что случилось с новым мистером Миддлтоном…
— Отравить человека мышьяком и проломить ему голову кочергой — разные вещи, — заметил доктор.
— Формально говоря, да, — согласился Джонс.
— И чисто психологически — тоже, — улыбнулся Мортмэйн. — Между этими убийствами примерно такая же разница, как между женщиной и мужчиной.
— Сходство между двумя полами более фундаментально, чем различия!
Доктор со смехом хлопнул его по плечу:
— Сразу видно романиста!
Джонс усмехнулся. Ему нравился доктор, и он с симпатией проводил его взглядом, пока тот шел от крыльца к своей машине. Позднее, при новой встрече, писатель с простодушным видом поинтересовался, что такого человека, как Мортмэйн, могло привести в Саксон-Уолл.
Они пили пиво в маленькой гостиной Джонса, и доктор, задумчиво посмотрев на свой бокал, ответил:
— Нелегальная операция. Беременность у сифилитички. Меня освободили за недостатком улик.
— Вот, кстати, любопытная тема! — воскликнул Джонс. — Что вы думаете о евгенике и подобных вещах? Меня всегда интересовал данный вопрос. Я затронул его в одном из своих романов, но, кажется, не слишком удачно. Моим читателям нужно что-то более сентиментальное.
Доктор поднял бокал и, прищурив левый глаз, стал разглядывать на свет светлый янтарный напиток с шапкой пены. Потом покачал головой и мрачно процитировал:
«— Неужели оно совсем не слушается руля? — раздраженно спросил я.
— Нет, сэр, оно медленно, но идет.
— Держать на юг.
— Есть, сэр.
Я зашагал по юту. Кроме звука моих шагов, не было слышно ничего, пока рулевой не заговорил снова:
— На румбе, сэр».
Миссис Пэшен занималась уборкой у Джонса только по средам и субботам, поэтому утром, подав ему завтрак, оставила его беседовать с доктором и удалилась. Пробыв там час или два и, очевидно, выполнив какие-то свои домашние дела, к половине двенадцатого она обычно возвращалась к Джонсу и принималась готовить ему обед.
В день, когда убили мистера Миддлтона, между ее утренним и дневным визитом к Джонсу заглянули не менее четырех человек, чтобы сообщить новость. Первыми оказались мисс Харпер и ее сестра, едва разминувшиеся с появившейся позднее миссис Корбетт. За ними последовала Лили Саудолл. Последняя кроме новостей, которые, как она благоразумно предположила, он уже слышал, принесла ему сообщение от доктора.
— Ему не нравится, как выглядит пастор, и он хочет показать его специалисту. Доктор написал вам, что с ним происходит. Вот, смотрите. «Он страдает»… — а дальше непонятное слово. Я пыталась разобрать его, но не получилось. Врачи всегда пишут так неразборчиво, правда?
Это была совсем не та заплаканная девушка, которую Джонс видел у викария после ее ссоры с Корбетт. Он улыбнулся:
— Это чтобы непосвященные не поняли, что они хотят сказать.
Но Лили не оценила его остроту.
— Что там за слово, сэр? Мама обязательно спросит, когда я вернусь. «Он страдает…»
— …«галлюцинациями», — сухо закончил Джонс.
Девушка недоуменно посмотрела на него, но он, криво усмехнувшись, молча дал ей шесть пенсов за услугу и вернулся в дом.
У садовых ворот Лили столкнулась с возвращавшейся миссис Пэшен. Проходя мимо, Лили смачно плюнула на дорожку. В ответ на это оскорбление миссис Пэшен отвесила иронический поклон и распахнула для нее ворота.
— Кажется, вы не пользуетесь популярностью у Лили Саудолл, — позднее заметил Джонс.
Миссис Пэшен подняла на него свои черные глаза и произнесла без малейшей иронии в голосе:
— Лили очень хорошо воспитана. Весьма респектабельная девушка.
— Есть новости о смерти мистера Миддлтона? — спросил Джонс.
Миссис Пэшен покачала головой:
— Я была там час назад. В доме полно полиции из Стаухолла. Теббаттсам и их сыну приходится несладко.
— Откуда вы знаете?
Она пожала плечами:
— Слухами земля полнится, кажется, так говорят, сэр?
— Миссис Пэшен, закройте дверь и присядьте на минутку, я хочу с вами поговорить, — распорядился Джонс, повинуясь внезапному импульсу, о котором тут же пожалел.
Она села на краешек стула и сложила руки под передником.
— Вы помните прошлую ночь, миссис Пэшен?
— Не так, чтобы очень, сэр.
— Господи, конечно, помните! — воскликнул Джонс. — Вы… вы находились в моем доме.
— А, вы об этом! И что с того? Все закончилось к взаимному удовлетворению, не так ли?
Растерявшись, писатель неуверенно кивнул. Миссис Пэшен спокойно смотрела прямо на него. Помолчав, она добавила:
— Я сразу поняла, что вы джентльмен. В общем, что было, то было.
— Да, черт возьми, но это требует объяснений, — возразил Джонс. Она ждала продолжения, но писатель только хмуро пробормотал, стараясь выглядеть возмущенным: — Нет, конечно, я все могу понять, если вы напились. Потому что, согласитесь… так не следовало поступать.
— Я не напилась, — мрачно проговорила миссис Пэшен.
Джонс оставил ее слова без комментариев. Через минуту она встала и вышла из комнаты, но в дверях остановилась и спросила, что он хочет на обед.
— На ваше усмотрение, — ответил Джонс. — Кстати, у меня в гостях будет мальчик. Можете приготовить на двоих?
— Хоть на десятерых, если вам угодно, мистер Джонс. Это маленький племянник?
— Маленький племянник, — эхом отозвался писатель и поднял голову, пытаясь сообразить, как она об этом догадалась.
Но ее лицо осталось неподвижным. Джонс взял шляпу, сунул в карман записку доктора и отправился на почту, чтобы отправить телеграмму. Почтальонша с большим интересом взяла бланк с текстом и прочитала его вслух своей дочери Мириам:
Вторая телеграмма содержала то же самое послание, но адресованное на лондонский адрес миссис Брэдли.
— Каждая будет стоит больше шиллинга, — буркнула разочарованная почтальонша.
Джонс усмехнулся и кивнул.
— Насколько больше? — поинтересовался он.
Почтальонша дважды пересчитала слова в обоих сообщениях, пососала кончик карандаша, набросала какие-то вычисления на промокательной бумаге и взяла с него два шиллинга и семь пенсов. Отсылая телеграммы, она все еще ломала голову над смыслом текста, но тот продолжал оставаться раздражающе темным и непроницаемым как ночь.
Джонс вернулся домой, а через полчаса прибыли доктор с мальчиком. Сходство ребенка с миссис Пэшен было поразительным. Джонс внимательно рассматривал его за обедом. Бледный, с застывшим лицом и темными густыми волосами, крепкий и кряжистый, как молодой бычок, юный гость ел с жадностью, но аккуратно, и его манеры были выше всяких похвал. Он вел себя легко и естественно, обращаясь с Джонсом с той подкупающей непосредственностью, какую мальчишки обычно проявляют к людям, так же, как они, не склонным к лишним сантиментам.
Днем Джонс повел его на прогулку, но миссис Пайк настояла, чтобы сначала они зашли к ней и попробовали ее домашнего пива. Генри Пайк принес им бокалы. Джонс молча переводил взгляд с одного мальчика на другого и вдруг, повинуясь смутному порыву, предложил:
— Генри, бери шляпу, и пойдем с нами.
Они молча направились к Гутрум-Даун, но не успели дойти до рельсовой дорожки, тянувшейся на общинный выгон, как Генри резко остановился и спросил:
— Мама просила меня узнать, видели ли вы тело того джентльмена, мистер Джонс?
— Какого джентльмена, приятель?
— Мертвого джентльмена, сэр, который считается дядей этого маленького мальчика, сэр. Джентльмена…
— Я не маленький мальчик, — перебил Ричард. — И я бы с удовольствием посмотрел на тело, если можно.
— Нельзя, — ответил Джонс.
После паузы Ричард вежливо спросил:
— Его ударили по голове в гостиной, верно?
— Ну вот, — тяжело вздохнул Джонс, — а это еще откуда?
— Ваша служанка сказала, пока вы качали насосом воду.
— А что еще она тебе сказала?
— Что я похож на свою мать.
— Моя мама говорит — она не верит, что это тело мистера Миддлтона, — заявил Генри. — Она говорит — лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
— Верно, — согласился Джонс. — Но верно и то, что полиция знает свою работу, старина.
Ричард окинул взглядом окрестный пейзаж.
— Что это за холм? — спросил он.
— Гутрум-Даун, — ответил Генри. — Заколдованное место, на его вершине живет Долговязый парень.
— Все это сказки, которые бабки рассказывают малышам, — пренебрежительно промолвил Ричард.
Генри озадаченно посмотрел на человека, который бросал вызов одному из основных постулатов местного «символа веры».
— Нет, это правда, — возразил он. — Долговязый парень существует. — Генри посмотрел на Джонса. — Мама сначала думала, что это мистер Джонс, но пастор разубедил ее. А еще она считала, что он — Старый сатана, хотя точно так же называют пастора.
Оба мальчика уставились на Джонса, оценивая его рост и тщедушное телосложение.
— Долговязый парень, — протянул Ричард. — Звучит неплохо. Ваша мама — наблюдательная женщина, — вежливо заметил он Генри.
— Миссис Флюк говорит, что простые люди всегда видят правду, — кивнул Генри. — Потому что другие не пытаются от них ничего скрыть, как скрывают от вас или меня.
— А что, например, они могут скрывать от тебя или меня? — спросил Джонс.
Но Генри только покачал головой. Ему понравилась сама фраза, а с чем она была связана, уже выветрилось у него из головы. В этот момент Ричард заметил голубую бабочку, и оба мальчишки бросились ловить ее.
— Ну, что ты думаешь о Генри? — спросил Джонс своего гостя, когда они вернулись домой, а Генри, ошалев от полученного шиллинга, опрометью бросился к матери.
Ричард, с большим интересом разглядывая чай, который миссис Пэшен ставила на стол, вежливо ответил, что Генри — хороший парень. Решив, что вряд ли услышит от него что-либо более вразумительное до тех пор, пока миссис Пэшен не закончит свои приготовления и не накормит гостя, Джонс сел за стол.
— Помилуй бог, миссис Пэшен! — воскликнул он. — Четыре вида печенья? И три вида джема?
— И большое яйцо, мистер Джонс, — кивнула миссис Пэшен, расставляя рюмки для яиц. — Пусть молодой джентльмен набирается сил, пока он здесь.
— И то правда, — пробормотал молодой джентльмен, намазывая на хлеб масло и следя за тем, как миссис Пэшен наливает ему черный как деготь чай и щедро наполняет его сахаром.
— Добрая женщина, — заметил Ричард, когда она ушла. — Похоже, ей нравится мое присутствие.
— Да, это разнообразит ее жизнь, — согласился Джонс. — Ты бы не возражал, если бы Генри остался у нас на чай?
— Его это могло бы смутить, вам не кажется? — предположил он.
— Почему?
— Ну, он отличный парень, только вряд ли умеет вести себя за столом и, пожалуй, сам это понимает, разве нет?
Джонс был удивлен и заинтересован Ричардом. Он внимательно смотрел на мальчика, сравнивая его с миссис Пэшен и ее мужем. Физическое сходство было, конечно, налицо. А вот умственное — скорее наоборот. К тому же Ричард выглядел намного привлекательнее. Даже неподвижность его лица с лихвой компенсировали интеллигентный вид и серьезные, вдумчивые слова. Разговор прервался до конца обеда. Потом Джонс спросил:
— В какое время ты ложишься спать?
— Часов в восемь, — произнес Ричард. — У меня тренировки. Надо соблюдать режим.
— Тренировки? Отлично. Чем ты занимаешься?
— Боксом. Я привез с собой перчатки. Мне нужно найти партнера для спарринга. — Он обвел гостиную оценивающим взглядом. — Свет тут неважный, но в целом подойдет. Какова площадь комнаты?
Джонс скромно ответил, что не знает, но они могут измерить ее завтра утром. Он спросил Ричарда, в каких соревнованиях тот участвовал.
— Лишь в школьных, — небрежно промолвил парень. — Но я хочу выступить на чемпионате британских колледжей. Кстати, не иметь матери — большое преимущество. Как вы считаете?
Джонс пояснил, что, к сожалению, никогда не уделял рассмотрению данного вопроса того внимания, которого тот, видимо, заслуживал. Ричард покачал головой.
— Многие люди, в том числе выдающиеся, считали матерей скорее минусом, — продолжил он. — Обычно от них слишком много суеты. Им нужно разъяснять важность такого спорта, как бокс. Но я не завидую парням, которым придется это делать. Не говоря уже о том, что из-за матери могут пропасть все тренировки. Дай ей волю, и она потащит тебя на прогулку, начнет пичкать сладостями…
Куря трубку, Джонс сочувственно кивнул и признал, что это похоже на правду.
— Если не возражаете, я займусь своими упражнениями. Кажется, мой чай уже переварился, — заметил Ричард через два часа.
Все это время они провели в дружеском молчании. Ричард с мрачным усердием и большой технической точностью рисовал современные модели мотоциклов.
— Вперед, — кивнул Джонс. — Кстати, боюсь, что на ванну можно не рассчитывать. У нас мало чистой воды.
— Ничего страшного. Я захватил свое спортивное полотенце. После упражнений просто хорошенько вытру тело, вот и все.
Ричард ушел. Джонс услышал, как он топает по полу в спальне. Минуты через три парень спустился вниз в длинной фуфайке и тренировочных штанах. Упражнения, к которым приступил, сложные и изматывающие, были явно его собственного изобретения, и он предавался им с религиозной серьезностью, как человек, исполняющий какой-то священный ритуал.
— Пощупайте, — с гордостью предложил он после тренировки Джонсу, напрягая бицепсы на руках.
Джонс пощупал. В этот момент вошла миссис Пэшен.
— Молодой джентльмен желает принять ванну? — осведомилась она.
— Ванну? — воскликнул Джонс. — Господи, как вы сумели добыть воду в этой иссушенной земле?
Миссис Пэшен посмотрела в окно.
— «Я изолью воды на жаждущее и потоки на иссохшее», — пробормотала она и, повернувшись к писателю, добавила: — На вершине Гутрум-Даун можно собрать росу.
— Вы набрали на холме росу для ванны?
— Молодому джентльмену нужно принять ванну, — объяснила миссис Пэшен. — Я знаю, как принято в хороших домах. Мы с Пэшеном и матерью взяли по паре ведер и набрали сколько нужно. Вы тоже можете помыться, мистер Джонс, если желаете. Где мне сделать ванну для молодого джентльмена?
— А я думал, вы в ссоре с матерью, — заметил Джонс.
Миссис Пэшен уставилась в пространство над его головой.
— У моей матери есть свои причины, чтобы ходить на Гутрум-Даун в разгаре лета, мистер Джонс.
Судя по тону ее голоса, в этих словах заключался какой-то глубокий смысл, но Джонс не уловил его. В наступившей паузе он тщетно пытался поймать смутную мысль, вертевшуюся у него в голове.
— Разумеется, — наконец произнес он. — Кстати, как ваш ужасный запах?
— Исчез, когда умер мистер Миддлтон.
— Неужели? И как это связано?
Миссис Пэшен перевела взгляд с Джонса на Ричарда, терпеливо ждавшего, когда можно будет принять ванну, и ответила:
— «Ночь ночи возвещает знание». Скажу вам больше, мистер Джонс: кто-то снова наслал порчу на нашего викария.
— Что вы имеете в виду?
Она приложила пухлую руку ко лбу и мрачно изрекла:
— Он выбил в церкви окно-розетку и со всей силы разбил лоб о стекло.
— Морбидный символизм, — машинально пробормотал писатель.
— Наверное. Я плохо разбираюсь в современной медицине. Но все равно — на невинного человека навели порчу.
Джонс кивнул. Ричард вежливо спросил:
— Может, мне лучше устроиться в кухне? Вдруг я расплескаю немного воды?
— Так и сделаем, — согласилась миссис Пэшен.
Джонс слышал, как они разговаривали, пока она наливала ему горячую воду. Вскоре миссис Пэшен вернулась в гостиную.
— Если не возражаете, я пойду, мистер Джонс. Можно я выйду через переднюю дверь? Раз уж молодой джентльмен занял кухню.
— Конечно, — ответил Джонс.
Услышав, как закрылась входная дверь, он изогнулся в кресле, чтобы проследить, как миссис Пэшен шествует по саду среди алых маков и пышных роз. Фетида, подумал Джонс, была самой пугливой и мнительной из женщин. Интересно, а что Ричард думает о пяте Ахиллеса?
Позднее к нему снова заглянул Мортмэйн. Когда Джонс спросил его о викарии, тот покачал головой.
— Между нами говоря, — произнес он, — мне кажется, что он сошел с ума. Но нужно мнение другого врача.
— Я послал за миссис Лестрейндж Брэдли, — сообщил Джонс.
— Прекрасно. Нао не пустил меня к нему, но когда я заглянул в окно, Хэллем подошел к стеклу и начал нести полную околесицу. На голове у него была огромная повязка, закрывавшая весь глаз. Он заявил, что является пророком Магометом или еще каким-то библейским персонажем.
— Библейским, о невежественнейший из язычников? — воскликнул Джонс, воспитанный в лоне твердолобой, но хорошо осведомленной уэльской методистской церкви. — Вы хотели сказать «Моисеем», а не «Магометом». Хэллем, может, и сошел с ума, но не до такой же степени! К тому же Моисей был патриархом, а не пророком.
— Я помню, там было что-то на букву «эм», — робко попытался оправдаться доктор.
— Например, мозги набекрень, — отрезал писатель с грубостью, допустимой между друзьями.
«Год назад с беднягой Томом случилась неприятность, и он оказался такого интересного телосложения, что я не смог спасти его от этих жуликов хирургов: он угодил в анатомический зал и стоит теперь среди скелетов».
Примерно через полчаса после ухода миссис Пэшен Джонсом овладело возбужденное состояние, вероятно, вызванное летней жарой и подвигшее его к целому ряду действий, которые, как мы вскоре увидим, привели к самым неожиданным последствиям.
Какое-то время он сидел и слушал, как Ричард плещется в ванне, декламируя стихи, и по мере того, как его ухо привыкало к ритму пятистопного ямба, Джонс все с большим удивлением обнаруживал, что присутствует при одном из самых лучших исполнений речи Марка Антония из «Юлия Цезаря».
Он приблизился к двери, отделявшей гостиную от кухни, и вошел внутрь. Ричард стоял посреди ванны с неподвижным лицом деревянного божка, полузакрыв глаза и вздернув подбородок, и отбивал такт огромной мочалкой, зажатой у него руке. Его голос медленно и внятно произносил строчки из трагедии:
— «А Брут весьма достойный человек».
— Иди спать, — сказал Джонс. — Ты чем тут занимаешься?
— Читаю свою роль.
— Можешь делать это в кровати. Ты уже помылся?
— Да.
— Тогда марш в постель. Воду из ванны я солью сам. Она нужна мне для сада. Давай сюда полотенце. Вот, возьми маленькое. Пижама у тебя готова? Ладно, я за ней схожу. И не забудь высушить волосы.
Подкрепившись печеньем и молоком с содовой, Ричард отправился спать, а Джонс вернулся в гостиную и принялся за чтение. Внезапно он отложил книгу, подошел к столу и достал из ящика бумагу и почтовые конверты. В следующие полчаса он написал два письма — одно своей жене, а другое — адвокату.
В первом было сказано: «Я нашел мальчика десяти лет, которого хочу усыновить. Что ты думаешь?»
Во втором говорилось: «Как можно усыновить мальчика-сироту десяти лет? Считается, что это племянник убитого Миддлтона, но я полагаю, он сын одной местной пары».
Джонс решил не ждать до утра и отправить письма немедленно. Запечатав конверты, он на цыпочках поднялся наверх. Ричард еще не спал.
— Я хочу сходить на почту, — сообщил Джонс.
— Хорошо.
— Не возражаешь, если оставлю тебя одного?
Ричард усмехнулся.
— Ну, извини, — сказал Джонс. — Я так, на всякий случай.
Тем не менее он решил вернуться поскорее. Но идя с почты, Джонс столкнулся со старой миссис Флюк. Она согнулась в три погибели и несла на плечах пустой мешок. Следом, как тень, скользил черный кот.
Джонс остановил ее и поинтересовался:
— Что вы делаете здесь в такое время?
Он говорил нарочито громко и добродушным тоном. Старуха закряхтела и покачала головой. Черный кот приблизился к Джонсу, замурлыкал и потерся о его ноги.
— Все из-за пастора, — проскрежетала миссис Флюк. — У него снова эта лягушачья чума.
— Что за лягушачья чума?
Джонс вспомнил разбухшие тела, которые недавно закапывал викарий, и к горлу подкатила тошнота.
— Читайте Библию, молодой человек, и все узнаете, — едко промолвила миссис Флюк. — Мы с Малки направляемся к пастору, и я тащу свой мешок для лягушек, вот только силенок совсем не осталось.
— Я сам пойду, — предложил Джонс. — Дайте вашу суму.
Посмеиваясь, она протянула ему мешок. Черный кот, не зная, за кем ему идти — мешком или старухой, — начал бродить кругами, выражая сомнения громким мяуканьем, но выбрал все-таки мешок. Джонс почувствовал запах свежей рыбы и понял, почему.
Он подумал об оставшемся дома мальчике, но успокоил себя тем, что перед уходом надежно запер окна в нижнем этаже. Обе двери, во двор и на крыльцо, тоже были на замке. Вряд ли в его отсутствие разразится пожар, а миссис Пэшен, даже если ей вздумается заявиться в гости, не сможет попасть внутрь и напугать ребенка. Тем не менее Джонс заглянул к доктору и сообщил ему о своих намерениях, упомянув о сидящем дома Ричарде.
— Я рад, что вы идете к викарию, — произнес доктор. — Он совсем плох. Его надо скорее вывезти отсюда, но я не могу его ни в чем убедить, пока он не пускает меня в дом.
— Странно, как быстро все это случилось, — заметил Джонс.
— Что именно? Кстати, я могу послать к вам пару моих служанок, если оставите ключ. Переживаете за парня?
— Как старая наседка, — признался Джонс.
— Мои девушки будут не против, — добавил Мортмэйн. — Еще светло. А вы сможете задержаться у викария и поговорить с ним. Миссис Брэдли приедет?
— Надеюсь. Пока я не получил ответа. Спасибо за помощь.
Служанки, получив инструкции, заулыбались и сказали, что с удовольствием посидят с мальчиком. Джонс дал им денег и собрался уходить.
— Вы так и не сообщили, что именно случилось, — напомнил доктор, ухватив его за рукав.
Джонс подумал, что с такой же легкостью Мортмэйн мог бы остановить его силой взгляда.
— Ну, вы знаете. Нервный срыв. Вы слышали, что он разбил окно в церкви и порезался стеклом?
— Господи! Нет, я об этом не слышал! Теперь понятно, почему у него так замотана голова. Мне это совсем не нравится. Бедняга! Скверно, если все это правда.
Однако вопреки его словам, в голосе доктора прозвучало удовольствие.
— Да, плохо, — согласился Джонс. — Морбидный символизм! Ужасно! Я услышал от миссис Пэшен.
— И откуда они только узнают? Сомневаюсь, что в деревне есть телефон, иначе мои девушки мне бы рассказали.
Викария они нашли в постели. У него действительно было замотано полголовы. Когда они появились в комнате, священник спрятал голову под одеяло и отказался показывать рану доктору, запретив ему приближаться к себе. Японский дворецкий, неподвижный, как идол, стоял в дверях. Доктор пробыл в гостях минут десять. Он ни слова не сказал японцу, пока не вышел за дверь.
Викарий молча уставился на Джонса. Его глаза блестели, как у больного лихорадкой.
— Из Нао он ничего не вытянет, — заявил он, смеясь, но тут же поморщился и схватился за голову. — Я не доверяю Мортмэйну. От его лечения мне будет только хуже.
— Почему вы не позволили ему осмотреть рану? — спросил Джонс недовольным тоном.
Викарий скорчил гримасу. Он снова рассмеялся и сразу поморщился.
— Я чувствую себя полным дураком. Вы знаете, что случилось?
— Нет.
— Я думал, деревенским все уже известно.
— Миссис Пэшен рассказала мне одну из своих баек.
— Что именно?
— О выбитом окне и о том, что вы порезались стеклом.
— Краткая версия ее слов, не так ли? Почему бы вам не сказать все, как есть, Джонс?
В его голосе прозвучали капризные, почти истерические нотки.
— Ну, вы знаете этих деревенских. Лучше расскажите, что произошло на самом деле, — попросил Джонс, стараясь говорить приятным и спокойным тоном.
— Мальчишки стали бросаться камнями в окно, и один из них угодил мне в лоб, когда я пытался остановить их.
Джонс хорошо разбирался в психологии и понял, что священник лжет. Но ему не хотелось об этом говорить, и он перевел беседу на другую тему.
— Миссис Флюк сообщила мне о «лягушачьей чуме». Что она имела в виду?
— Наверное, тех мертвых лягушек, которых я закопал в саду.
— Очевидно, — кивнул Джонс, хотя это его ничуть не убедило. — Значит, в колодце их больше нет?
— Нет. Ни одной. Не забывайте — если вам будет не хватать воды, приходите ко мне. А скоро ее будет не хватать. Всем. Абсолютно всем! — Викарий ехидно усмехнулся и снова спрятался под одеяло.
— Спасибо, я учту, — кивнул Джонс.
Он рассказал о том, как миссис Пэшен заставила мужа и миссис Флюк собирать росу для ванны Ричарду. Обоих это развеселило. Викарий так просто разошелся. Он залился визгливым смехом. Джонсу пришлось его успокаивать.
— Я уверен, что это ее сын, — заметил писатель, — и что она убила Миддлтона.
— Но зачем ей убивать Миддлтона? — спросил викарий с таким видом, словно они никогда не обсуждали эту тему.
— Чтобы обеспечить наследство мальчику.
— Нет, я в это не верю, — заявил пастор.
— Почему? Эта женщина способна на все.
— Только не на убийство.
— Я думаю, она убила и первого Миддлтона, чтобы сделать сына наследником семьи.
— Вы это уже говорили, — раздраженно проговорил Хэллем, — но я этому не верю и никогда не поверю. Наша деревня не настолько испорчена. Это моя деревня, мои люди, и я не хочу слышать, что они безнадежные грешники.
Джонс нахмурил брови. Разве не от викария он слышал страстные, мрачные и безусловные подтверждения порочности местных жителей?
— Главное, чтобы не начался дождь, — добавил священник. — Продолжение засухи решит все мои проблемы. А после дождя они возникнут снова.
Джонс ушел от него в половине десятого. Зная, что Ричард больше не один, он направился в кухню, чтобы поговорить с Нао. Японец ел ужин: сардины, бутерброд с маслом и горсть свежесобранной клубники. Свеча, озарявшая его голову, руки и тарелку, — кухня была довольно темной и свет в ней приходилось зажигать раньше, чем в других комнатах, — придавала ему сходство с лакированной статуэткой. Когда Джонс вошел, он вежливо встал и застыл на месте.
— Ну-ка, — резко произнес Джонс, — выкладывайте, что с вашим хозяином.
— Убийство в Неот-Хаусе, вот что, — ответил японец.
— Но проблемы у него начались раньше, чем убили мистера Миддлтона. Не увиливайте. Ваш долг перед мистером Хэллемом требует, чтобы вы сказали правду. Мистер Хэллем очень болен, и я хочу помочь ему.
Японец улыбнулся:
— Мой долг перед мистером Хэллемом требует, чтобы я хранил его секреты. И я не считаю, что он болен.
— Значит, вы ошибаетесь или лжете. Мистер Хэллем сам не свой, неужели вы не видите?
— Вижу. Давайте не будем об этом говорить. Я хочу вам кое-что показать. Идите за мной.
Он взял свечу и направился к задней двери. Заслонив ладонью огонек свечи — хотя ночь была тихой, — дворецкий прошел через двор к небольшой кладовой, где стоял насос, и, войдя внутрь, поставил свечу на полку. Затем приблизился к большому медному котлу и поднял крышку.
— Посветите сюда, пожалуйста, — попросил он.
Джонс взял подсвечник и поднес его к темной щели. Он заглянул под крышку. На дне огромного сосуда блеснуло что-то синее. Нао засунул туда свои желтые руки и начал вытаскивать один за другим крупные куски стекла, полыхавшие, словно радуга, лазурной синевой, изумрудной зеленью, золотом и пурпуром.
— Это и есть окно-розетка? — спросил писатель.
— Да, квадрифолий, мистер Джонс. Мистер Хэллем один забрался наверх и вытащил это прекрасное окно. Вырезал алмазом каждый кусок, сложил в подвешенную на руке корзину, спустил вниз и спрятал на дне котла, взяв с меня клятву, что если что-нибудь случится, я отдам его вам.
Он уложил стекло в корзину и улыбнулся озадаченному Джонсу.
— Но как вы об этом узнали?
— Я следил за ним, — спокойно ответил Нао. — И надеялся, что он не упадет. Викарий забрался на церковную башню, мистер Джонс, и это было поздно ночью.
— Он воспользовался лестницей?
— Нет, вскарабкался прямо по стене. Очень высоко.
— Невероятно.
— Да, мистер Джонс. Очень опасно. Он постоянно бормотал, что осталось мало церквей тринадцатого века, где есть розетки с нетронутыми стеклами. Да, да!
Джонс понес корзину к выходу, а Нао опустил крышку и взял подсвечник. Прежде чем они вернулись в кухню, писатель спросил:
— Мистер Хэллем знает, что вы его видели, Нао?
— Да.
— Вот как? И что он вам сказал?
— Он аккуратно уложил стекло в котел и стал мыть руки, а я качал воду насосом. И он спросил: «Который час»? — а я ответил, что далеко за полночь. Тогда он добавил: «Это заняло у меня более часа».
— А что у вас с этой лягушачьей чумой?
Джонс впервые заметил на лице японца нечто похожее на волнение.
— Проклятая старуха! — воскликнул Нао. — Все произошло, когда викарий карабкался на башню. Она явилась к колодцу и вывалила в него полный мешок лягушек! Да, так оно и было! Я сам видел.
— Боже милостивый! И когда это случилось?
— В пять минут двенадцатого. Я ей много тогда чего наговорил.
— Долго она пробыла здесь?
— Когда старуха меня услышала и заговорила со мной, было двадцать минут двенадцатого. Мы стояли в церковном дворике. Неподходящее место, чтобы беседовать с полоумной ведьмой о мешке с лягушками! Потом я заставил ее собрать все, что она принесла, и выпроводил со двора.
— Во сколько она от вас ушла?
— Перед тем, как викарий спустился с башни.
— Очень странно, — пробормотал Джонс и добавил: — Интересно, что она делала тут сегодня вечером?
Японец покачал головой.
— Попалась бы она мне здесь вечером или когда-нибудь еще, — сказал он тихо, но таким тоном, что у Джонса пробежали мурашки по спине.
У писателя было богатое воображение, и от этих ноток в голосе на него дохнуло целыми веками жестокости. Он так задумался, что пропустил поворот к своему дому, миновал «Долговязого парня» и опомнился лишь на развилке, в пяти минутах ходьбы от дома Миддлтонов. Ему пришло в голову, что тело Миддлтона еще, возможно, не убрали, и внезапный приступ любопытства заставил его проследовать дальше, открыть садовые ворота и подняться по дорожке к дому.
Джонс был готов к тому, что двор забаррикадирован, а дверь заколочена гвоздями. Его не удивило бы и множество зевак, заглядывающих в комнаты через окна в первом этаже. Он даже допускал встречу с полицейским, которому запретили пропускать на территорию посторонних. Единственное, чего он никак не ожидал, — это сильный, резкий и неожиданный удар, обрушившийся на его голову в тот момент, когда он огибал угол здания.
Его пронзила острая боль, сверкнувшая перед глазами, как лезвие меча. Потом — падение и темнота.
Следующее, что запомнил Джонс: он лежит в собственной постели с раскалывающейся головой, на него с добродушным упреком смотрит доктор, а рядом в его лучшем кресле, пестрая, как попугай, и зубастая, как аллигатор, восседает миссис Брэдли.
«Но он, палец ко рту приложив, ужасом пораженный:
— Молчи, молчи! — говорит. И озирается, не слышал ли кто. — Берегись, — говорит, — вещей жены! Как бы невоздержанный язык беды на тебя не накликал!
— Еще что! — говорю. — Что же за женщина эта владычица и кабацкая царица?»
— Деревня кишмя кишит суевериями, мало чем отличающимися от идолопоклонства! — воскликнул Джонс.
Миссис Брэдли снисходительно усмехнулась на его возбужденный вид (вызванный, как она думала, скверным состоянием), но выражению ее лица могла бы позавидовать любая горгулья с собора Нотр-Дам.
— Не сомневаюсь, что они уже приняли вас за апулеевскую Мерою!
— Викарий уж точно — бедное дитя, — отозвалась она.
— Хэллем? Да, да. Что вы о нем думаете?
— У него явная склонность к гомициду.
Ее низкий голос, густой и ровный, приглушил грозное значение этой фразы, но Джонс резко привстал на локте и взволнованно спросил:
— Вы полагаете, он убил Миддлтона?
— Откуда же мне знать, кто его убил? — возразила миссис Брэдли, оскалив зубы. — Следствие считает, что преступление совершило неустановленное лицо. Лучше расскажите о Теббаттсах.
— О них мне ничего не известно. Давайте вернемся к Хэллему. Что с ним такое? Переутомление?
Она сморщила губы, сложив их в маленький клюв, и покачала головой.
— Профессиональные секреты? — вздохнул Джонс. — Все, что скажет мой пациент, — священная тайна, даже если мне не хочется слушать ту ахинею, которую несет этот несчастный?
— Может быть, — небрежно промолвила миссис Брэдли. — Вам надо поспать, дитя мое. А я пока погуляю с Ричардом.
Ричард шел молча, пока они не добрались до «Долговязого парня». Тут он вежливо спросил:
— Мы пойдем ко мне домой, миссис Брэдли?
— Да, — кивнула она. — По крайней мере, я пойду. А тебе туда лучше не ходить.
— Можно мне с вами? Пожалуйста!
— Не надо. Я хочу, чтобы ты поиграл в саду у миссис Корбетт и заодно взял несколько образцов почвы. Они нужны мне для расследования.
— Звучит неплохо, — кивнул Ричард, явно обрадованный новым планом. — Как насчет спичек и отпечатков пальцев?
Миссис Брэдли сунула ему две почтовые открытки.
— Собери сюда все отпечатки пальцев, которые сможешь найти, и пометь их инициалами, — распорядилась она. — Спички не нужны. Окурки тоже. — Она сдвинула брови. — Только отпечатки следов.
Миссис Брэдли достала складной метр. Неподвижное лицо Ричарда осталось спокойным, но черные глаза блеснули.
— Вот блокнот для записи наблюдений, — добавила она, — и…
— Карандаш у меня есть! — воскликнул парень. — Черт, это просто потрясающе!
Миссис Брэдли прижала палец к губам. Ее глаза выразительно стрельнули в обе стороны. Ричард, смеясь от возбуждения, понимающе кивнул. Дойдя до поворота, она обернулась и проследила за тем, как прыткий мальчишка в светло-сером фланелевом костюме срезал путь к стоявшему неподалеку темно-красному дому. Что ж, теперь ее подопечный будет под присмотром и найдет себе занятие по крайней мере на ближайшие два часа.
Теббаттсы формально все еще управляли домом. Мать выглядела усталой и встревоженной, ее сын — всклокоченным и раздраженным. Миссис Брэдли произнесла:
— Доброе утро. Я не собираюсь осматривать дом. Можно мне присесть? Очень жарко.
Женщина взяла кресло и поставила его под тенистым деревом.
— Хотите что-нибудь выпить, мадам? — спросила она.
— Нет, я пришла поговорить с вами, — ответила миссис Брэдли.
— О, только не о мистере Миддлтоне, мадам, прошу вас!
— Разве вы не хотите знать, кто его убил?
— Никто и никогда этого не узнает, — заявил сын.
— Том, перестань! — воскликнула миссис Теббаттс.
— А как они сумеют это выяснить, запугивая нас с тобой?
— Они делают все, что в их силах, сынок. Полиции некогда с нами церемониться, да и у отца характер несладкий, сам знаешь.
Это была скромная, аккуратно одетая женщина средних лет с крепкой фигурой и бледным лицом. Острый взгляд миссис Брэдли какое-то время пристально изучал собеседницу. Потом она вдруг сказала:
— Том, уйди, пожалуйста. Я хочу поговорить с твоей матерью.
Подросток пожал плечами, посмотрел на мать и, получив от нее утвердительный кивок, направился к выходу.
— И, будь добр, держись подальше от двери! — крикнула вдогонку миссис Брэдли.
Когда Том ушел, она устроилась поудобнее и осмотрела сад.
— Похоже, вы сильно заняты, миссис Теббаттс, — произнесла она. — Я не стану задерживать вас дольше, чем необходимо.
Миссис Теббаттс покачала головой. Она глядела не на гостью, а на красивый куст сирени, усыпанный пышными гроздьями цветов.
— По правде говоря, мне сейчас совсем не до работы, мадам, — вздохнула она. — После смерти мистера Миддл-тона у нас серьезные проблемы. Я бы не стала говорить это при Томе или его отце, но для меня возможность поговорить с другой женщиной — простите, что адресуюсь к вам таким образом, — большое облегчение. Инспектор и полицейские… вряд ли они верят, что мой бедный муж действительно замешан в этом деле, но, с другой стороны, что они должны думать при таких уликах? Муж совсем болен, он просто в шоке. Вот его комната, с окнами на запад.
— А что за улики? — спросила миссис Брэдли, глядя не на западное окно, а на огромную фуксию с тысячами красных и пурпурных бутонов.
Миссис Теббаттс уныло покачала головой:
— Улик никаких. В том-то и проблема. Я сама не могу поверить, что мы с мужем спали, когда это случилось, и инспектор тоже этому не верит. Неудивительно. А Том — он постоянно находился внизу. Как мы могли не услышать никакого шума?
— Странно, — рассеянно кивнула миссис Брэдли. — Расскажите о мистере Миддлтоне.
— Он был старшим из братьев. Они оба воевали. Мы с мужем раньше служили у родителей жены младшего мистера Миддлтона, по фамилии Паллинер. Вы, наверное, уже об этом знаете? Так вот, наш мистер Миддлтон — мы так всегда его между собой называем, — вернулся домой без единой царапины. А его старший брат — мистер Карсуэлл Миддлтон, тот самый, которого убили, — как нам сказали, не то погиб, не то пропал месяцев за восемь или девять до окончания войны, примерно в феврале. Вот почему наш мистер Миддлтон унаследовал и лондонский дом, и этот особняк вместе с землей, что стоит огромных денег. Я слышала, что раньше Миддлтоны торговали чаем, и у них даже был свой торговый флот. В общем, наш хозяин стал очень богат, хотя и до этого, конечно, не бедствовал.
Но не так давно, — продолжила миссис Теббаттс, — буквально пару месяцев назад, мистер Карсуэлл Миддлтон обнаружился в лондонской больнице, куда попал после дорожной аварии. Вероятно, полученный шок пробудил его память, и он вспомнил, кто он такой. Подтвердить это было нетрудно. Во-первых, его узнали мистер и миссис Паллинер, да и мы с мужем тоже. Во-вторых, у него были документы. Я не знаю всей истории, однако слышала, что адвокат и опекуны мальчика пытались оспорить заявление мистера Миддлтона, но доказать ничего не смогли. К тому же, говорят, он дал им клятвенное заверение, что никогда не женится, и его племянник, таким образом, не потерпит никакого имущественного ущерба, разве что вступит в свои права немного позднее. Ребенок, заверил он, будет жить вместе с ним, и он воспитает его как собственного сына. Все было устроено как нельзя лучше, мы подготовили для мальчика комнату, как вдруг разразилась эта ужасная трагедия.
— Все действительно поверили, что мистер Карсуэлл Миддлтон останется холостяком? — поинтересовалась миссис Брэдли.
Миссис Теббаттс оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли рядом Тома, и негромко произнесла:
— Почему бы и нет, после того, что случилось с мистером Хэнли Миддлтоном. Не следует говорить плохо о мертвых, мадам, но сердце бедной миссис Паллинер было разбито из-за того, что ее дочь вышла замуж за распутника.
— За распутника? — повторила миссис Брэдли.
— Отъявленного распутника, — подтвердила миссис Теббаттс, еще больше понизив голос. — Они долго не могли найти служанку, пока у них не появилась наша Марта — Марта Флюк. А потом ей пришлось выйти замуж за деревенского дурачка, чтобы скрыть то, что она натворила.
— Вы случайно говорите не о миссис Пэшен?
— Да, о ней. Я называю ее Флюк, потому что так ее звали, когда я впервые услышала о ней.
— В то время вы уже жили в деревне? — уточнила миссис Брэдли.
— В Саксон-Уолл? Избави Бог! Но все, кто знал мистера Хэнли, знали и Марту Флюк. Он постоянно брал ее с собой в Лондон, якобы для того, чтобы она прислуживала несчастной мисс Констанции. О, это был страшный скандал! Не понимаю, почему миссис Паллинер вообще пускала Марту в дом, может, потому, что иначе она не смогла бы видеться с дочерью. Мистер Хэнли всегда приезжал только вместе с девушкой и не позволял жене оставаться у родителей без него. Ситуация была весьма щекотливой, уверяю вас.
— Печальная история, — отозвалась миссис Брэдли.
Миссис Теббаттс понизила голос до шепота:
— Если бы мисс Констанция не умерла раньше мистера Хэнли, я бы ничуть не усомнилась в том, кто ее убил.
— Прошу вас, расскажите, что произошло в день убийства, — попросила миссис Брэдли и достала из кармана юбки маленький блокнотик и позолоченный карандаш.
Она стала быстро записывать все, что говорила миссис Теббаттс. По бумаге побежали крошечные иероглифы, не понятные никому, кроме нее самой.
— Ну, вечер мы провели как обычно, — начала миссис Теббаттс. — В пять часов выпили чай — мистер Миддл-тон сделал это раньше, в половине пятого. Затем муж отправился рыхлить почву на цветочных клумбах — днем было слишком жарко для такой работы, Том стал подстригать лужайку, а я начала готовить ужин для мистера Миддлтона, чтобы подать его в половине восьмого. Поскольку воды для лимонада не хватало, я приготовила молоко с содовой — из-за сухой погоды у него был мучной привкус — и заварила пару чашек чая, тоже довольно странного на вкус. Вернулся муж и накрыл на стол. Том срезал несколько цветов для вазы, а муж пошел спросить у мистера Миддлтона, какое вино тот будет пить.
— Где находился мистер Миддлтон между чаем и ужином? — спросила миссис Брэдли, не отрывая взгляда от записной книжки.
— То здесь, то там. Кажется, заходил в оранжерею, потом провел полчаса в библиотеке, где составлял список каких-то книг, затем поднялся в спальню, чтобы переодеться к ужину — как обычно, в половине седьмого, — и Том отправился к нему, чтобы помочь с запонками и галстуком. После ужина мистер Миддлтон остался в гостиной с бокалом портвейна, а вскоре улегся на диванчик, согнув ноги в коленях и…
Она посмотрела на миссис Брэдли, и та кивнула, подтвердив, что помнит, в какой позе нашли тело.
— Он читал книгу, — продолжила миссис Теббаттс. — Так всегда бывало после ужина. Часов в девять вышел на прогулку и, насколько я знаю, заглянул в дом к викарию, хотя обычно этого не делал. Но оставался он там недолго, судя по тому, что без двадцати десять уже был дома и позвал моего мужа, попросив принести ему бренди с содовой, без которых никогда не ложился спать.
— Скажите, — произнесла миссис Брэдли, подняв голову от блокнота и вертя между пальцами карандаш, — на мистера Миддлтона как-то подействовал его военный опыт?
— Кошмаров у него не было, если вы об этом. И вообще, ничего такого.
— Он когда-нибудь страдал от временных потерь памяти?
— Нет. Память у него была отличная, даже в мелочах. Порой это немного утомляло. Не успокоится, пока не выполнишь в точности все, что он скажет. Как говорится, уж если память вернулась, то навсегда.
— В тот вечер мистер Миддлтон лег спать рано?
— Даже слишком рано, мадам. В половине одиннадцатого ушел наверх, и больше мы его не видели.
— Похоже, здесь ключевой момент этой истории, — быстро проговорила миссис Брэдли. — Насколько я понимаю, полиция не сомневается, что, когда ваш сын в четверть двенадцатого спустился в гостиную и увидел мистера Миддлтона лежащим на диване, тот был уже мертв?
— Они в этом уверены, как и оба врача: доктор из Стаухолла и наш доктор Мортмэйн из Саксон-Уолл.
— А сами вы что об этом думаете? — спросила миссис Брэдли, пристально глядя ей в лицо. — Выкладывайте, миссис Теббаттс. Вы явно о чем-то умалчиваете.
Лицо женщины вдруг сморщилось и побледнело. Она рухнула на колени рядом с креслом миссис Брэдли и, судорожно хватив ее за джемпер, сдавленно простонала:
— О, мадам, это сделал мой мальчик! Мой Том! Боже, что со мной будет, если его повесят! Господи, что со мной будет!
Миссис Брэдли принялась ее успокаивать, а потом заявила:
— Расскажите мне обо всем. Без утайки. А позднее я побеседую с Томом.
— О, мадам, ради бога, поговорите с ним! У меня самой не хватает духу. Он всегда был нервным мальчиком. Глядя на него, не скажешь — большой, крепкий парень, — но до четырнадцати лет мы с ним намучились. Помню, однажды в школе… Господи, я думала, с ума сойду! Он решил, что учитель хочет высечь его, и набросился на него как тигр, укусил за палец, начал вопить на всю школу — уж не знаю, откуда он этого набрался. У нас в семье всегда все было спокойно. Отец никогда его не бил, ни разу в жизни. Учитель послал за мной. Сказал, что не хочет наказывать Тома, поскольку тот, похоже, сам не знает, что делает, но считает, что я должна об этом знать. Нам пришлось дать ему гиосцин. Потом был еще случай, когда он окончил школу и поступил на работу. Том швырнул молоток в мастера и чуть не убил его. И все из-за того, что тот схватил его за ухо в наказание за какую-то провинность. Это не дурной характер, вовсе нет, — я-то знаю, что это такое, — дело в нервах. А почему он такой, понятия не имею. Тома даже валерьянка не успокаивает.
— И вы считаете, что в приступе ярости…
— А как еще можно объяснить? Каждый день я задаю себе этот вопрос! Я-то знаю, чего от него можно ожидать. Том полностью теряет над собой контроль. В боксе — другое дело. Прежде чем мы сюда приехали, Том был скаутом и отлично боксировал. Он умеет держать удар, боли он не боится. Я видела, как мужественно он себя ведет, когда порежется или ушибется. Проблема в нервах. Том и мухи не обидит, пока соображает, что делает.
Миссис Брэдли помолчала, обдумывая ее слова. Что ж, такое вполне возможно. Парень входит в гостиную, думая стянуть пару печенек, — Джонс рассказывал ей об этом, — и вдруг натыкается на хозяина. Попавшаяся под руку кочерга, удар, кровь… Том достаточно силен, чтобы перетащить тело на диван и придать ему позу спящего или читающего человека, чтобы со стороны могло казаться, будто он жив… Миссис Брэдли нахмурилась и покачала головой.
Миссис Теббаттс снова вцепилась ей в рукав:
— Вы не верите, что Том это сделал? Не верите? О, если бы у меня была хоть какая-то надежда!
Миссис Брэдли собрала губы в клювик и ответила:
— Я абсолютно не верю, что он это сделал. Нервные расстройства, о которых вы говорите, мой конек. Их вполне можно излечить. И Тома я тоже вылечу, если он мне позволит. Да, такой парень, как Том, мог нанести удар, но он не стал бы перетаскивать тело. Лучше скажите мне вот что. Тот случай с укушенным учителем — от кого вы о нем узнали?
— От самого Тома. Он вернулся из школы в ужасном состоянии, признался, что укусил учителя, и спросил, не посадят ли его за это в тюрьму.
— А когда Том бросил молотком в мастера?
— Он пришел домой, расплакался и сообщил, что его уволили с работы и для семьи от него не будет никакого толку, если папа умрет. У него всегда возникали подобные мысли, мадам. Он очень боится, что отец умрет.
— Желание порождает мысли, — пробормотала миссис Брэдли.
— Простите, мадам?
— Пожалуй, мне надо поговорить с Томом. Можно побеседовать с ним наедине? Разумеется, я не стану передавать ему то, что вы мне рассказали.
— Вы действительно не верите, что он это совершил?
— Нет.
— Благослови вас Бог!
Миссис Теббаттс снова расплакалась.
— Выбросьте из головы дурные мысли и соберитесь с силами, — посоветовала миссис Брэдли. — Мне нужна ваша помощь. И вот еще что, миссис Теббаттс: нам совсем не поможет, если вы вспомните нечто такое, чего на самом деле не было. Вы меня понимаете?
— Лгать не в моих привычках, мадам.
— Разумеется, иначе ваши хозяева не доверяли бы вам все эти годы. Я хочу задать один вопрос, который, вероятно, покажется вам немного странным. Можете на него не отвечать. Я не собираюсь ничего у вас выпытывать.
— Вы хотите спросить, действительно ли Том сын своего отца?
Миссис Брэдли улыбнулась.
— Вы уже ответили, — заметила она.
Миссис Теббаттс покачала головой:
— Вовсе нет, мадам. Том — родной сын мистера Теббаттса, но не мой. Мы с мистером Теббаттсом поженились тринадцать лет назад, а Тому в прошлом мае исполнилось шестнадцать. — Она помолчала. — Конечно, Том незаконнорожденный, — добавила она, — но я никогда не пыталась использовать этот факт против его отца. В конце концов, у мужчин есть искушения, которым мы сами, к счастью, не подвержены.
Миссис Брэдли кивнула. С Томом все было ясно. И с миссис Теббаттс тоже. Напуганная его возможной причастностью к убийству, она выложила ей все начистоту. Будь Том ее родным сыном, наверное, она вела бы себя осторожнее.
— Его мать была приличной девушкой, — продолжила миссис Теббаттс. — Скромной и тихой. Не знаю, как она могла попасть в такую скверную историю, но рождение Тома стоило ей жизни. Его отец взял ребенка и перед тем, как мы поженились, рассказал мне правду. У нас не было своих детей, кроме маленькой девочки, умершей во младенчестве, так что Том для нас — божье благословение. Его отец им гордится, и я тоже.
— Итак, миссис Теббаттс, — произнесла миссис Брэдли, — вы говорили, что мистер Миддлтон отправился спать в половине одиннадцатого. Как вы узнали?
— Он позвал из гостиной мужа и сообщил, что уходит. Или это сказал мне Том? Не помню.
— Вы его видели?
— Нет, но муж видел. Если не ошибаюсь… Да, теперь я вспомнила. Я видела, как он поднимался по лестнице.
— Это я и хотела выяснить, миссис Теббаттс. А вы уверены, что именно мистер Миддлтон сказал вам, что собирается идти спать?
Лицо миссис Теббаттс выразило полное недоумение.
— Вы намекаете, мадам, что с нами говорил не он, а его убийца?
— Вовсе нет, — возразила миссис Брэдли со своим пугающим смешком. — Но я думаю, что нам бы очень помогло, если бы мы сумели доказать, что мистер Миддлтон был мертв уже в половине одиннадцатого, а не тридцатью минутами позднее.
— Но чем это нам поможет, мадам?
— Просто в этом случае люди, которые сейчас находятся вне подозрений, могут оказаться в числе подозреваемых. Насколько я знаю, многие из местных вполне могут прошагать полмили за десять минут.
— В газетах это называют алиби, мадам?
— Да.
Миссис Брэдли отправилась искать Тома, улыбаясь, как голодный крокодил. Но с полдороги вернулась и опять обратилась к миссис Теббаттс:
— Вы сказали, что тело осматривал не только Мортмэйн, но и доктор из Стаухолла?
— Да, мадам.
— Отлично, — удовлетворенно кивнула миссис Брэдли.
«Ради бога, господа, не поймите меня неправильно: я этого не делал».
— Можно обойтись без церемоний? — кисло улыбнулся Том. — Я знаю: мать считает, будто я убил мистера Миддлтона. Но я этого не делал, и плевать мне на вопросы этого инспектора.
— Главное, чтобы не на мои, — спокойно заметила миссис Брэдли. — Есть один момент, от которого зависит многое. Почему мистер Миддлтон снова спустился вниз?
— Если бы я знал! Его целый день не было дома, и вчера тоже, и всю ночь. Вот он и отправился спать пораньше, а потом передумал, надел халат и пошел в гостиную. Очень просто.
— Да, но как-то слишком удобно для убийцы.
— В смысле?
— Ну, если представить, что убийца не знал, где спит мистер Миддлтон…
— Никто этого не знал, кроме отца, мамы и меня.
— А кто бывал у вас в доме после приезда мистера Миддлтона? Разумеется, до его смерти?
Том, смотревший на нее с вызывающим и угрюмым видом, задумался над вопросом.
— Если учесть, что формально он жил здесь всего два дня…
— Что значит «формально», дитя мое?
Том усмехнулся:
— Вряд ли теперь это имеет значение, но мама, отец и я обещали никому не рассказывать о том, что он приехал сюда уже пару недель назад. Считалось, что мы просто приводим дом в порядок, а если кто-нибудь появлялся, мистер Миддлтон сразу уходил наверх. Но это случалось редко. Чаще всего приходил почтальон, потом Пэшен, качавший для нас воду насосом, — его присылал мистер Бердси, — и еще раза два старуха, кажется, ее зовут Флюк. Но никто из них не видел мистера Миддлтона, а мы никому не говорили, что он здесь.
— А зачем мистер Миддлтон скрывал, что живет в поместье?
— Объяснял, что у него есть знакомый, собиравшийся уезжать из Англии, и он не хочет, чтобы тот узнал, что теперь он стал богат. Но я, если честно, этому не верю.
— А чему ты веришь, дитя мое?
— Я думаю, он просто хотел выяснить, кто прикончил его брата. Вот чему я верю.
— Почему ты так решил?
— Тут все об этом знают. Кроме того полоумного доктора, который свято верил, будто мистер Хэнли Миддл-тон умер от естественных причин. Миссис Корбетт в «Долговязом парне» твердит, что его прикончили, и сестры Харпер и Фиби тоже в это верят.
— Ах да, та парочка во «вдовьем доме». Ну уж они точно знали, что мистер Миддлтон жил в доме две недели, верно?
Том покачал головой:
— Вряд ли. Конечно, они любят совать нос в чужие дела, но я ни разу не слышал, чтобы кто-либо из них говорил о мистере Миддлтоне. Я привез его со станции на нашей старой машине, точно так же, как вожу из города зелень и мясо, потому что маме не нравится, как здесь забивают скотину, хотя я думаю, что везде одно и то же. Никто не мог увидеть его, пока он прятался, а прятался он надежно. Когда мы приехали и я открыл дверь, мистер Миддлтон лежал под задним сиденьем, накрытый старым ковром. Он там чуть не задохнулся, честное слово, затем высунул голову, как пугливый кот, и спросил: «Том, здесь никого нет?» «Только мои мама и папа, сэр», — ответил я. Тогда мистер Миддлтон вылез и пулей метнулся в дверь, а потом взял с нас торжественную клятву, что мы никому не скажем, что он здесь, пока он сам не разрешит. «Где комната, в которой умер мой брат? — спросил он, едва отдышавшись. — Я буду в ней спать. Да, клянусь Богом, я буду спать в ней до тех пор, пока не восторжествует справедливость». Мистер Миддлтон стал заглядывать во все комнаты, пока не нашел ту, где умер его брат, и устроил в ней свою спальню. Это все, что я знаю.
— Нет, Том, далеко не все, — мягко возразила миссис Брэдли.
— Все, что я хотел сказать, — буркнул он.
Миссис Брэдли ткнула его в ребра пальцем, твердым, как железный болт. Парень охнул и отшатнулся в сторону.
— Не надо дурить, малыш, — промолвила снисходительно она. — Ты будешь говорить, если не хочешь, чтобы твоих родителей повесили.
— А что вам нужно? Я рассказал полиции все, что знал. И вообще, какое вам до этого дело?
— Ты всегда таскал печенье из гостиной и уносил к себе?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я этого не делал.
— Не впадай в истерику, Том, — сдержанно попросила миссис Брэдли. Румянец на щеках Тома исчез. Его лицо стало жестким и упрямым. — Если хочешь, я сама скажу тебе, почему. Потому что ты не мог.
— Неужели?
В его голосе прозвучали откровенно оскорбительные нотки, но миссис Брэдли не обратила на них внимания.
— Да, не мог, — повторила она. — Ты ложился спать раньше, чем мистер Миддлтон.
— Вижу, вы много знаете, — усмехнулся он.
— Да. В ночь, когда убили мистера Миддлтона, дверь в гостиную была закрыта.
Вызывающее выражение сразу исчезло с лица Тома. Он побледнел. Миссис Брэдли весело продолжила:
— Поэтому ты решил забраться через окно. К сожалению, в комнате оказался мистер Миддлтон. Ты увидел его через стекло? Было темно — по ночам сейчас жуткая темень, — и ты заметил только его белое лицо на подушке.
Том покрылся потом. Его глаза округлились от страха. Он хрипло выкрикнул:
— Я этого не делал! Я помогал им гнаться за викарием и видел, как он упал с велосипеда, но я никого не убивал!
У него начало подергиваться лицо. Миссис Брэдли вдруг встала и взяла Тома за запястье. Сдвинув манжету, она приложила пальцы к его пульсу и поднесла часы к глазам. Том, сбитый с толку, нервно следил за ее движениями. Она чувствовала, что его тело дрожит, но он контролировал себя. С него градом лился пот. Миссис Брэдли выпустила его руку.
— Послушай, Том, — сказала она, — я не виню тебя в смерти мистера Миддлтона, но ты ведь понимаешь, что если полиция не найдет убийцу, у твоих родителей возникнут серьезные проблемы?
— Да, — пробормотал он.
У миссис Брэдли было много других вопросов, но она решила, что время терпит. Выйдя из дома, она быстро зашагала прочь, несмотря на жару. Почти поравнявшись с «Долговязым парнем», она села на садовые ворота, достала ручку и стала быстро писать что-то в своем блокноте. Через пару минут, убрав блокнот и ручку в карман, миссис Брэдли осторожно слезла с ворот и вошла в двор трактира.
Ричард вручил ей девять измерений человеческих следов, пять образов почвы и семнадцать отпечатков пальцев, тщательно пронумерованных и помеченных инициалами.
— Женщины ругались, когда я мерил их следы, — пожаловался Ричард.
Миссис Брэдли угостила его имбирным пивом.
«Вы когда-нибудь размышляли, насколько хорошо, насколько глубоко вы должны знать человека, которого собираетесь убить?»
«Для убийства более всего пригоден друг, а за отсутствием такового — не всегда он будет в твоем распоряжении — хотя бы просто знакомый. И в том, и в другом случае при первом подступе к объекту подозрение у того не возникнет…»
В числе многих привлекательных качеств Ричарда были два, которые снискали ему особую симпатию Джонса: способность всегда находить себе развлечения и умение вовремя ложиться спать. Каждый вечер часов около восьми мальчик объявлял, что будет заниматься «своими упражнениями», потом принимал в кухне ванну, которой его с поразительной регулярностью обеспечивала миссис Пэшен и ее помощники, съедал ужин и, почистив зубы, уходил в спальню.
Миссис Брэдли еще больше расположила к себе Ричарда, научив его метать ножи. В «Долговязом парне» среди прочих сокровищ нашелся острый и тяжелый инструмент с удобной ручкой, и парень долгие часы проводил в саду, терпеливо тренируясь на мишени, которую изготовил ему Пэшен.
— Он себя убьет, — предостерег Джонс во время первой тренировки.
Он взял в руки острый как бритва нож и взвесил на ладони. Миссис Брэдли усмехнулась и покачала головой.
— Только не Ричард, — возразила она.
Забрав клинок у Джонса, она одним легким движением метнула его в воздух. Тот просвистел над землей и вонзился в щит, затрепетав в самом центре мишени. Миссис Брэдли направилась с Джонсом в дом, а Ричард бросился вытаскивать нож.
— Я не могу его вынуть! — крикнул он.
Миссис Пэшен бросилась ему на помощь.
— Миссис Пэшен очень сильная, — заметила миссис Брэдли, наблюдая за ними.
Джонс кивнул:
— Не слабее мужчины. Вы ведь говорите об убийстве?
— Да, — ответила миссис Брэдли. — Это любопытная деталь.
— А Хэллема, я так понимаю, вы больше не видели?
Она покачала головой и, войдя в гостиную, устроилась на диванчике. С тех пор как миссис Брэдли приехала в Саксон-Уолл, Джонс переселился сюда, предоставив ей спальню. В первое время гостья протестовала и говорила, что должна снять комнату в «Долговязом парне».
— Мистер Хэллем — необычный случай, — заявила она. — В конце концов ему придется признать, что не следует быть таким твердолобым в общении со своей паствой.
— Он всегда был таким, — пожал плечами Джонс. — Запрещал им развлечения и игры.
— Вероятно, он и раньше раздражал людей, но вряд ли настолько сильно, — возразила миссис Брэдли.
— А что их так злит теперь? — спросил Джонс.
— Сходите в церковь и сами все увидите. Викарий, несмотря на уговоры, отказывается молиться о дожде.
— Неужели? Странно для священника, не правда ли?
— Боюсь, дальше будет хуже. Местные явно обвиняют его в союзе с дьяволом или что-то в этом роде, — произнесла его собеседница, уклонившись от прямого ответа на вопрос.
— Да, его называют Старым сатаной, он сам мне говорил, — подтвердил Джонс и рассмеялся, вспомнив охотников на гадюк. — Но при чем тут дождь?
— Долгая засуха заставляет их думать, будто в деревне торжествует зло. Помните строчки: «Бог приносит с дождем благодать на поля»?
Джонс кивнул.
— Он отказывается молиться о дожде, значит, не хочет дождя. А раз не хочет дождя, следовательно, на стороне зла. Примитивно, но с их точки зрения вполне логично. Хотя все равно странно. Честно говоря, я был уверен, что он молится о дожде. Все священники так поступают. К тому же…
Миссис Брэдли не дала ему договорить. Глядя на яркую картинку с девушкой в жокейской шапочке — обложку к последнему роману Джонса, — она вздохнула:
— Ему нелегко. Он желает, чтобы засуха стала невыносимой и заставила их брать у него воду.
— Вот как? Чтобы истинно верующие — те, кто покаялся, — могли ее получить, а маловерам и отступникам пришлось мучиться от жажды, пока на них не снизойдет благодать? В этом его замысел? Черт возьми, я уважаю Хэллема. У него есть характер. Неплохая идея, если бы он умел себя защищать, но у меня сложилось впечатление… Неважно. — Джонс помолчал и вдруг воскликнул: — Проклятие! Так вот зачем она это делала! Я хочу сказать — миссис Флюк! Вот почему набивала колодец дохлыми лягушками!
— Да. Кстати, он рассказал мне про церковное окно, — вставила миссис Брэдли.
Она так и не подтвердила его версию насчет мотивов Хэллема и желания привлечь жителей к своему колодцу, но Джонс не придал этому значения. «Окно-розетка», — пробормотал он себе под нос. Миссис Брэдли подняла голову.
— Почему вы так его называете? — спросила она. — Это не розетка, а «четырехлистник» — квадрифолий конца тринадцатого века. Викарий вынул из него стекла, поскольку они представляют большую ценность. В Англии осталось не так много окон тринадцатого века, и он не хотел рисковать, боясь, что кто-нибудь из мальчишек швырнет в него камнем.
— Чего я не понимаю, — задумчиво протянул Джонс, — это как он ухитрился забраться на башню без лестницы.
— Кто вам сказал, что он забирался без лестницы? Разумеется, у него была лестница, и фонарь тоже. А ваша миссис Флюк даже уверяет, будто у него были рога и хвост, — так она заявила миссис Пэшен.
— Тогда почему его слуга Нао соврал мне насчет лестницы? Он сказал, что викарий карабкался прямо по стене. Мне это показалось странным, но я не стал с ним спорить. С какой стати ему лгать? Или вы считаете, что его вообще там не было?
— Возможно, Нао, — ученик Зигмунда Фрейда, — ответила миссис Брэдли, оскалив зубы.
— Как и вы, — возразил Джонс. — Или как я — в былые времена.
Миссис Брэдли хохотнула и помахала похожей на клешню рукой.
— Знаю, знаю, мой дорогой. Однако подъемы и лестницы, во фрейдистском смысле, ничего для нас не значат, пока о них не грезят наши пациенты.
— Вы имеете в виду… впрочем, неважно. Но — японец? — поднял брови Джонс.
— Сын прогрессивной и, в определенном смысле, просвещенной нации, — проворковала она.
Джонс, окончательно сбитый с толку, вернулся к теме миссис Флюк.
— Она действительно говорила миссис Пэшен, что у викария были рога и хвост?
— У нее не настолько дурной вкус! Вместо этого она употребила изящную, хлесткую и, насколько мне известно, оригинальную метафору. По словам миссис Пэшен, которая при желании умеет подбирать точные цитаты, она сказала: «Пастора усмирит и пастора вознесет тень Долговязого парня».
Джонс обдумал эти слова и пожал плечами. Он снова сменил тему:
— Вы считаете это убийство довольно интересным. А мне оно кажется не более интересным, чем сон, в котором заблудился в глухом лесу и не знаешь, как из него выбраться.
— Мне не снятся такие сны, — возразила миссис Брэдли со своей дьявольской ухмылкой. — К тому же сон и убийство — плохая аналогия.
— Время покажет. Кстати, вот еще что — вы слышали про местного констебля? Он только об этом и говорит, хотя, будучи профессионалом, мог бы вести себя осторожнее!
— Вы о кочерге?
— Да, о ней.
— Легкая?
— Очень легкая, если верить их расчетам.
— И никаких отпечатков пальцев?
— Отпечатков как раз полно. И все принадлежат миссис Теббаттс. Это одна из тех улик, которые могут работать как «за», так и «против». В доме не топили с конца апреля, и отпечатки остались в том месте, где она брала кочергу, чтобы очистить ее от копоти. Поэтому отпечатки пальцев могут ничего не значить. Или наоборот. С другой стороны, почему она их не стерла, если использовала кочергу как орудие убийства?
— Кочерга никак не может свидетельствовать против миссис Теббаттс, — спокойно возразила миссис Брэдли. — Чтобы убить человека такой штуковиной, нужен более крепкий человек. Это был удар безумной силы.
— К тому же никто бы не смог воспользоваться кочергой, стереть с нее свои отпечатки пальцев и поместить вместо них отпечатки миссис Теббаттс, — произнес Джонс. — А полиция говорит, что на кочерге нет никаких других следов.
— Глупости какие, — покачала головой миссис Брэдли. — Если так рассуждать, то по меньшей мере два человека имели время и возможность убедить миссис Теббаттс взять кочергу после того, как стерли с нее свои следы.
— Вы имеете в виду ее мужа и сына?
— Естественно.
— Да, вы правы. Наверное, следует сказать об этом инспектору?
— Полагаю, он и сам это знает. Полицейские не такие идиоты, какими их изображают в детективах.
Джонс рассмеялся.
— Правда, есть еще одна возможность, — добавила миссис Брэдли.
— Какая?
— Подумайте сами. Представьте, что вы вошли в гостиную и намереваетесь убить взрослого мужчину.
— Но Миддлтона не было в гостиной. Он ушел наверх.
— Так говорит только миссис Теббаттс — та самая, что, по ее собственным словам, не слышала никаких звуков из его спальни.
— Значит, Теббаттсы в этом замешаны! — воскликнул Джонс.
— А если нет, то они абсолютно слепы и глухи, что на редкость удобно для нашего преступника. Если Теббаттсы говорят правду и мистер Миддлтон действительно ушел спать, то позднее он должен был снова спуститься в комнату — либо по наущению преступника, либо чисто случайно и притом в самое удобное время для убийцы.
— Почему самое удобное?
— Если Теббаттсы невиновны, преступник должен был выйти из дома раньше, чем они запрут двери на ночь. Получается, что в тот вечер он должен был оказаться внутри между половиной одиннадцатого и без четверти одиннадцать.
— А это лишь четверть часа. Да, я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнул Джонс. — Преступник должен был обдумать все заранее и точно знать, когда Миддлтон отправится наверх.
— И как заставить его спуститься вниз. Нет сомнений, что жертва находилась в гостиной, когда произошло убийство. Вопрос в том, был ли это мистер Миддлтон?
— Подождите! Его тело опознали, это всем известно. Вероятно, убийцей был человек, которого Миддлтон не мог принять в спальне, поэтому и спустился к нему вниз.
— Но это означает, что преступник явился как посетитель, а Теббаттсы уверяют, что никаких посетителей не было. В дом вообще никто не приходил. Миддлтон не принимал гостей. Он кого-то боялся. Судя по тому, что я слышала от Тома Теббаттса, в этом нет сомнений. Миддлтон прожил в деревне две недели, и никто этого не знал. Он прятался в своем доме.
— От кого?
— Теббаттсы считают, что он хотел выяснить, кто убил его брата.
— Но то, что Хэнли Миддлтона убили, — лишь мои предположения.
— В деревне многие думают так же, друг мой.
— Тогда почему никто не пошевелил и пальцем, когда это случилось?
— Не хотели соваться в чужие дела, а доктор выдал обычное свидетельство о смерти.
— Вот еще одна деталь, которой я не понимаю. Не мог же он настолько выжить из ума, чтобы принять за перитонит действие мышьяка или чего-то подобного?
— Почему вы говорите о мышьяке?
— Потому что я думаю, что Хэнли отравили.
Миссис Брэдли хмыкнула.
— У меня такое чувство, что проблема тут не в самом диагнозе, а в том, к кому он относился, — заметила она. — Что вы скажете о симптомах моряка Пайка?
— Да, — кивнул Джонс, нахмурившись, — я помню. Но все-таки эта кочерга…
— Что с ней не так, дитя мое?
— Инспектор, сержант, полицейский врач, Мортмэйн и главный констебль — пришли к единому мнению, что нанести такой мощный удар этой кочергой мог только исключительно сильный человек.
Миссис Брэдли кивнула:
— Разумеется. Все сходится.
— Что сходится?
— Что на самом деле было две кочерги: одну использовали как оружие, а другую подбросили полиции как улику — с кровью, мозгами и всем прочим.
— Да, но…
— Что-то не так, дружище?
— На кочерге были отпечатки пальцев миссис Теббаттс.
— Ну да.
— Тогда понятно.
— Что понятно? — Взгляд миссис Брэдли стал острым, как у птицы.
— Она убила его тяжелой кочергой и… ах, нет. Я забыл. Снова ее муж и сын.
Миссис Брэдли вздохнула:
— Писательство явно не пошло вам на пользу. Когда-то у вас было богатое воображение. Но эти ужасные романы сделали вас более узким и приземленным. Они причинили большой вред вам и не принесли пользы литературе.
— Но теперь я встал на путь исправления, — возразил Джонс. — В следующий раз сочиню отменную историю об убийстве. Старое доброе убийство — что может быть лучше?
— Вы читали «Базар гоблинов»? — спросила миссис Брэдли.
— Кажется, да. Автор — Кристина Россетти, а ее героиня — девушка Лиззи?
— Верно. И это все, что вы запомнили из книги?
— Это поэма, и речь идет фруктах.
— Прочитайте еще раз, — серьезно посоветовала миссис Брэдли. — Фрукты тут ни при чем.
— Как? У меня от нее всегда слюнки текут.
Вошла миссис Пэшен с чаем. За ней появился Ричард с тарелкой бисквитов.
— Тут никакого хереса, — заявил он. — Только чистый фруктовый сок. И потом, мистер Бердси дал миссис Пэшен сливки, а я их взбил. Полдня взбивал!
— Выглядит аппетитно, — одобрил Джонс. — Что скажете, миссис Пэшен?
Ее лицо слегка порозовело.
— Я бы и сама не сделала лучше. Пэшен собрал вам немного кресс-салата. Он еще не остыл от солнца.
— Пока он собирал, я копал лопатой, — вставил Ричард. — Чуть-чуть порезал ногу. Миссис Пэшен перевязала ее. Пэшену было плохо, но сейчас он поправился.
— Я разберусь с этим Пэшеном, — пообещала миссис Пэшен. — Он всегда хочет как лучше, но это такой простофиля!
Миссис Брэдли вызвалась разливать чай. Миссис Пэшен, как обычно, приблизилась к окну и стала смотреть на улицу. Обернувшись, она взяла кусок сахара и потянулась к чашке Джонса, но, увидев, что та пуста, вышла из комнаты с зажатым в руке куском.
— Она уже штук пять съела, — сообщил Ричард. — Возьмет их в руки, смотрит и бормочет: «Парню долговязому — семеро детей». Я сам слышал. А потом вдруг обернулась ко мне и говорит: «Но только не ты, мой маленький король, только не ты!» Она очень интересная, правда, дядя Джонс?
Тот кивнул. Когда чай был готов и Ричард ушел, миссис Брэдли повернулась к Джонсу:
— У вас есть еще какие-нибудь мысли об убийстве? Например, почему полиция так уверена, что его совершил кто-то из Теббаттсов?
— Вы имеете в виду, что никто из них не слышал ни звука? Но в таком случае Миддлтон должен был хорошо знать преступника, раз тот не вызвал у него подозрений. Очевидно, никакой борьбы не было. Правда, есть этот кот… Кстати, как по-вашему: миссис Теббаттс лжет, утверждая, что Миддлтон ушел спать в половине одиннадцатого?
— Наверняка, — холодно промолвила миссис Брэдли. — Вообще я заметила, что она заправская лгунья и к тому же хорошая актриса. — Она с усмешкой взглянула на Джонса. — Это она закрыла дверь в комнату с убитым.
— Да, вы заставили признаться в этом Тома. Но дверь мог закрыть сам убийца, а не миссис Теббаттс.
— Миссис Теббаттс не могла не знать, что она заперта, поскольку именно она «обнаружила» тело в шесть часов утра. А если дверь закрыла не она, то почему она не сообщила об этом полиции? Ведь это важная деталь.
— Может, ее заперли по какой-нибудь невинной причине.
— Например?
— Ну, я знаю людей, которые на всякий случай запирают двери изнутри.
— Если бы у миссис Теббаттс была такая привычка, Том не пошел бы в гостиную за печеньем, зная, что это бесполезно.
— Ключ могли оставить с внешней стороны двери.
— Конечно, если ее закрыли, как вы говорите, по «невинной причине». Но тогда ничто не мешало Тому повернуть ключ, войти в гостиную, взять печенье, выйти обратно и снова запереть дверь.
— Чего он, судя по его словам, не делал.
— Да, — с улыбкой подтвердила миссис Брэдли.
— Что мне особенно интересно, — произнес Джонс, — почему вы уверены, что Тома не было в гостиной?
— Это было в четверть двенадцатого, — напомнила она. — В это время на улице уже темно. Луны не было. Чтобы достать печенье из шкафчика, Тому пришлось бы зажечь свет. А если бы он это сделал, то заметил бы кровь на полу. Но он ее не заметил, значит, не включал свет и не входил в комнату.
— Стоит только объяснить, и все выглядит так просто, — заметил Джонс. — Спасибо.
— Однако, — продолжила миссис Брэдли, поглаживая рукав джемпера, — на следующее утро миссис Теббаттс смогла войти в гостиную, значит, у нее был ключ и, значит, она была в курсе, что между половиной одиннадцатого и четвертью двенадцатого произошло убийство и что в комнате лежал труп.
— Боже милостивый! — воскликнул Джонс. — Выходит, она виновна?
— Боюсь, именно так и думает полиция, — уклончиво ответила миссис Брэдли. — Если бы полицейские нашли в деревне человека, который достаточно хорошо знал жертву, чтобы совершить убийство, они меньше подозревали бы Теббаттсов. Будь на его месте Хэнли…
— Господи! Думаете, они их арестуют? — воскликнул Джонс.
— Кого-то из них — да. Вопрос в том, кого именно?
— Вы считаете, что это миссис Теббаттс.
— Не обязательно. Между прочим, я выяснила, что в деревне ничего не слышали о Карсуэлле Миддлтоне до тех пор, пока не похоронили его брата. Об этом, независимо друг от друга, сообщили миссис Пайк и мистер Томас Парт, водовоз. Вам это не кажется странным? Раньше были только эксцентричный дядя и его угрюмый племянник — Хэнли. А Карсуэлл, старший из близнецов, словно не существовал. По-моему, это любопытно. А что еще интереснее — его никогда никто не видел. Слухи о Карсуэлле возникли лишь после смерти Хэнли, и с тех пор о нем постоянно судачили в трактире.
— Не понимаю, к чему вы клоните, — пробормотал Джонс, — но вы правы, это действительно странно. — Он помолчал и вдруг выпалил: — Даже более чем странно! Совершенно невероятно, чтобы у него мог быть старший брат!
— И даже более чем невероятно. Это абсолютная чепуха, — заявила миссис Брэдли. — Я вообще не понимаю, как могла существовать такая личность, как Карсуэлл Миддлтон. Это миф, придуманный Флюк и Пэшен для какой-то темной, однако интригующей цели: вероятно, на случай такого убийства.
— Вы хотите сказать, что убитый — самозванец?
— Вовсе нет.
— Но он называл себя Карсуэллом Миддлтоном.
— Да, хотя он не мог быть Карсуэллом Миддлтоном, поскольку никакого Карсуэлла Миддлтона не существовало.
— Значит…
Миссис Брэдли подалась вперед:
— Вам никогда не приходило в голову, что Хэнли Миддл-тону было неуютно в Саксон-Уолл?
— Вы о той истории, которую поведала вам миссис Теббаттс?
— Нет, я о той истории, какую рассказали мне вы. Добродетельная и нежеланная жена Констанция. Нерадивая сиделка. Внезапная смерть от родильной горячки. Судя по тому, что говорят о Хэнли Миддлтоне в деревне, это был меланхолик и распутник с явной склонностью к маниакальному синдрому. Не сомневаюсь, что смерть жены встревожила его. Он знал, какая у него репутация в Саксон-Уолл.
— А почему тогда никто не поднял шум и не настоял на расследовании обстоятельств ее смерти?
— Опять же потому, что напрямую это никого не касалось. Если бы Хэнли тем и ограничился — о, это было бы идеальное убийство! Честно говоря, мне жаль моряка Пайка. Вот грубая ошибка, которую не следовало совершать. Бедняга Пайк! Но Хэнли пустил его в ход и…
— Пустил его в ход! — воскликнул потрясенный Джонс. Губы миссис Брэдли сложились в адскую ухмылку. — Но тогда этот человек — настоящий дьявол! Я так и знал, что тут замешан мышьяк. Не понимаю только, как Кревистер мог проглядеть его? Ведь симптомы отравления довольно очевидны.
— Помните, мой друг, что говорил доктор Кревистер о диагнозе, поставленном доктором Литтлом — иначе говоря, все тем же Хэнли Миддлтоном, который телеграфировал хирургу в Стаухолле, чтобы тот не приезжал? Он сказал, что пациент страдал от «тяжелого случая ущемленной грыжи».
— Боже милостивый! — Джонс покачал головой. — А на самом деле?
— Нет сомнений, Хэнли Миддлтон выдал труп Пайка за свой собственный. Потом он, похоже, сбежал и вернулся две недели назад под видом своего несуществующего брата…
— Чтобы убить того, кого все считали Карсуэллом Миддлтоном! Я знаю, вы так думаете, но это никак нельзя вывести из фактов, что у нас есть. Убитого опознали и…
— Его опознала миссис Теббаттс, которая постоянно лжет или скрывает правду.
— Да, вы правы.
Повисла пауза. Наконец миссис Брэдли произнесла:
— Есть явные указания на то, что убитый не мог быть Миддлтоном.
— Какие указания?
— Спросите Мортмэйна. Он бывает там каждый день. К тому же для всех, кроме вас, совершенно очевидно, что Миддлтон по-прежнему живет в деревне.
— Но убитый должен быть Миддлтоном! — возразил Джонс. — Давайте вспомним о мотивах. Судя по тому, что рассказала вам миссис Теббаттс, миссис Пэшен была любовницей Хэнли Миддлтона.
Миссис Брэдли кивнула:
— И судя по тому, что мне говорили многие другие люди.
— Она наверняка является матерью Ричарда, не так ли? — спросил Джонс.
— Жаль, что мы не сумеем это доказать, — покачала головой миссис Брэдли. — Я думаю, это возможно, но мне бы хотелось знать наверняка.
— Если все это верно, то у нее есть самый веский мотив для убийства. Она не хотела, чтобы Миддлтон занял место маленького Ричарда.
— Допустим. Но что отсюда следует, друг мой? Не забывайте, что все это справедливо лишь до тех пор, пока мы считаем, что жертва — Миддлтон.
— Странно, что она и ее мать, а также викарий и его японец, чуть ли не единственные жители деревни, у кого имеется железное алиби. Как будто они заранее знали время убийства и устроили все так, чтобы оказаться от него подальше. Согласитесь, трудно назвать случайностью факт, что миссис Пэшен явилась ко мне пьяной ровно через двадцать минут после преступления, совершенного в миле от моего дома. Я уже говорил: она не могла убить Миддлтона и добраться до моего дома за это время. Но чем дольше я об этом размышляю, тем больше меня это настораживает.
— Что, вы говорили, было на ней надето?
— Шляпа, сапоги и плащ ее мужа. Больше ничего.
— Хм. И вы подумали, что она пьяна? Она села на пол?
— Да, и мне стоило больших усилий поднять ее и вытолкать за дверь.
— Она сидела, опустив голову на грудь?
— Но смотрела прямо на меня — с этакой, знаете ли, игривостью.
— Вас это смутило?
— Разумеется. Я терпеть не могу, когда женщины — любые женщины — вытворяют подобное. Это вызывает у меня неприязнь.
— Понимаю. Значит, вы почти не смотрели в ее сторону, да и свет там, вероятно, был плохой.
— И что?
— Время покажет, — пробормотала миссис Брэдли, и в ее голосе прозвучали усталые нотки.
— Да, а как вы объясните поведение викария?
Миссис Брэдли пожала плечами:
— Я не думаю, что той ночью он вынимал церковное окно.
— Но это его алиби.
— Нет. Это алиби совсем другого человека, друг мой.
Джонс не собирался отступать:
— В таком случае чье это алиби?
— Миссис Флюк знала, что окно вынули, и заявила, будто это было сделано в ночь убийства, — чтобы обеспечить себе алиби на случай, если оно ей понадобится.
— Теперь ясно, — усмехнулся он. — Значит, ее алиби зависит от алиби викария, и наоборот.
Миссис Брэдли улыбнулась:
— Ох, уж этот викарий!
«Ладно, я поговорю с ней наедине, и пойду домой, и выпью еще кружечку, а вы за все это дайте мне водички из колодца».
— Следующее, что мы должны сделать, — бодро произнесла миссис Брэдли, — пригласить на ужин главного констебля. Кто этим займется — я или вы?
— А кто он?
— Майор Одиссей Фитли.
— Не слышал о таком.
— Значит, его приглашу я. Мы дружили с матерью майора в одной частной школе лет так… — она помахала клешней, — шестьдесят назад.
Джонс рассмеялся. Миссис Брэдли с упреком взглянула на него.
— Что вы собираетесь ему сказать? — спросил он.
— Объясню, что он должен выкопать тела Миддлтона, Миддлтона и Пэшена и опознать их.
— Миддлтона, Миддлтона и Пэшена?
— Да, друг мой. Карсуэлла Миддлтона, Хэнли Миддл-тона и малыша Пэшенов.
— Он этого не сделает.
— Посмотрим. Вероятно, Фитли согласится что-то предпринять, когда у миссис Пэшен прояснится в голове. Будет полезно, если она вспомнит, кого же они все-таки похоронили: малыша Пэшена или малыша Пайка.
— Но она признала, что Ричард ее сын!
— На бумаге, при свидетелях и с подписью?
— Хотите сказать, что она вернется к прежней версии?
— Для полиции — да.
— Проклятие!
— Вовсе нет.
— Хэнли Миддлтон окажется Пайком, это точно.
— Надеюсь.
— А Карсуэлл, по-вашему, это Хэнли.
— Так что остается лишь загадочный труп, — весело подытожила миссис Брэдли.
Джонс, уже пытавшийся прощупать Мортмэйна, но без особого успеха, сразу подхватил:
— Да, да, давайте разберемся! Этот неизвестный — кто он? Мы должны его вычислить, хотя не представляю, как. Наверное, это кто-то из знакомых Миддлтонов. Если, конечно, не какой-нибудь случайный бродяга. В любом случае это человек, которого не станут искать. Насколько я знаю, убитого никто не хватился.
— Вы правы, друг мой. — Повисла пауза, а потом миссис Брэдли вдруг добавила: — Вам когда-нибудь приходилось иметь дело с собакой, привыкшей к жестокому обращению?
— Вы имеете в виду того дохлого кота?
— Нет. — Она покачала головой. — Вы собираетесь увезти Ричарда в Лондон?
— Да. Я получил весточку от Фрэнсис. Телеграмму.
Он протянул ей листок. Миссис Брэдли прочитала: «Вернулась домой привози мальчика Фрэнсис».
— Меня это немного удивило, — заметил Джонс. — Но я его заберу. И плевать, каких он кровей.
— Бог в помощь, — рассеянно отозвалась она. — Пока вас не будет, я загляну к мисс Харпер. Точнее, к обеим.
— Хотите расспросить их об убийстве?
— Да, друг мой. Надеюсь, они уже пришли в себя?
— Думаю, да. Не знаете, сегодня Мортмэйн собирается в город?
— Нет, но если вам не очень нужна его компания, я бы предпочла, чтобы вы оставили его здесь. Мне нужно увезти викария, а присутствие второго доктора необходимо для правильного оформления процедуры.
— О господи! Да, конечно: Хэллем. А может, вы отложите это на день-другой, пока я не вернусь? Если он начнет вести себя агрессивно…
— Я прекрасно справлюсь с помощью доктора Мортмэйна. Вы вернетесь вечером?
— Скорее всего. Часов в одиннадцать. Мне надо по-ужинать с Фрэнсис, сделать кое-какие распоряжения насчет мальчика и… Да, я обязательно вернусь.
— Можете не торопиться, — успокоила миссис Брэдли.
Джонс рассмеялся:
— Не хочу даже на минуту расставаться с Саксон-Уолл, пока это дело не прояснится! Что вы надеетесь вытянуть из мисс Харпер?
— Вопрос в том, что они надеются вытянуть из меня?
Позднее миссис Брэдли отправилась к сестрам Харпер и Фиби и была принята лишь одной мисс Фиби. Хозяйка дома объяснила, что мисс Харпер отправилась к викарию, чтобы закончить последние приготовления к пикнику.
— Мы очень надеемся, что мистер Джонс останется в деревне! Нам так нужна его помощь в работе с мальчиками! — Последнее слово мисс Фиби произнесла с таким выражением, словно «мальчики» имели в Саксон-Уолл примерно такую же репутацию, как солдаты Альбы в Нидерландах. — В таких случаях просто необходим мужчина. Одного его слова будет достаточно. Мальчики, конечно, чудесные создания для тех, кто умеет их понимать, но что до меня, то я не справляюсь. Согласитесь, маловероятно, что незамужняя женщина умеет справляться с мальчиками!
— Мисс Бэнкс это удается, — заметила миссис Брэдли.
— О, мисс Бэнкс! Они были натренированы в колледже, дорогая миссис Брэдли, а это большая разница. Практика — это все, я всегда так говорю.
Миссис Брэдли, довольная тем, что может поговорить с мисс Фиби без ее сестры, сразу перешла к делу.
— Да, практика, вы правы, — кивнула она. — Даже работа экономки…
— Вы имеете в виду Теббаттсов! — воскликнула мисс Фиби. — Достойнейшие люди, и мы часто видимся с ними, правда, уже не так, как раньше, поскольку…
— Как раз об этом я хотела спросить.
— Полиция — она такая официальная и так раздражает. «Не могу даже представить, — сказала я инспектору, — что, по-вашему, мы можем знать об этом деле. Мы живем уединенно. Следить за убийцами — не наше дело. А если убийство и происходит где-то поблизости, то мы сидим тихо, инспектор, и не пытаемся ничего вынюхивать. Меня вовсе не интересуют лужи крови, по крайней мере не настолько сильно, чтобы идти и смотреть на них в одиннадцать часов вечера». Считаете, я была не права?
— Вовсе нет, — ответила миссис Брэдли. — Было бы странно, если бы вы что-нибудь знали о столь возмутительном и прискорбном деле.
— Простите, — возразила мисс Фиби, понизив голос, — но я не говорила, что ничего не знаю. Есть такое понятие, как свобода личности, и я отношусь к нему с уважением. Если угодно, у меня есть собственное мнение насчет этого убийства.
— Правда?
— Да. В тот вечер я поздно легла спать. Две наших спальни, да будет вам известно, выходят на Неот-Хаус, чтобы ловить первые лучи утреннего солнца. Так вот, я ушла к себе в обычное время, но не сразу легла в постель.
— Не сразу? — переспросила миссис Брэдли.
— Нет. Я… не хочу, чтобы об этом знала моя дорогая сестра, но… в общем, я читала пьесы Ибсена, и как раз закончила «Гедду Габлер».
Миссис Брэдли кивнула.
— Притом что Ибсен есть Ибсен, и свет в моей комнате абсолютно невидим из комнаты сестры, и мы уже с самого начала решили, что свечи у каждой будут свои, чтобы никого из нас не мучила совесть из-за того, что мы берем их из общего бюджета, — при всем при этом я закончила читать только после десяти часов.
— Насколько позднее десяти?
— В десять часов я зажгла вторую свечу и поставила ее на камин. Вот откуда я знаю, что было десять: я всегда ставлю часы на двенадцать минут вперед, в честь двенадцати апостолов, а стрелки показывали двенадцать минут одиннадцатого. Но в какой именно момент меня привлекло то, что происходило в Неот-Хаусе, я сказать не могу. Я видела дом из своего окна и уже хотела опустить шторы, чтобы лечь спать, когда заметила: происходит что-то неладное. Едва эта мысль пришла мне в голову, как мимо моего окна пролетел викарий на своем велосипеде, да так быстро, что чуть не сломал себе шею. То, что неслось за ним, я могу описать как жуткую погоню: старший Теббаттс с вилами наперевес, и миссис Пэшен, державшая в руках нечто похожее на ту кочергу, которой убили мистера Миддлтона, и молодой Теббаттс, размахивавший куском дерева, и парень по имени Парт, о ком я была лучшего мнения, — выскочили из особняка и помчались за викарием как безумные. Это было ужасно. Я быстро задула обе свечи, чтобы лучше видеть, и прижалась лицом к стеклу. К счастью, викарию, кажется, удалось унести ноги, но я не удивляюсь, что у бедняги случился нервный срыв. Сомневаюсь, что в следующее воскресенье он появится на кафедре.
— Как вы думаете, почему они устроили эту погоню? — спросила миссис Брэдли.
— Из-за воды.
— Значит, вы не видите никакой связи между данным эпизодом и убийством в Неот-Хаусе?
— На сей счет я не могу сказать ничего определенного. Кстати, на следующее утро на лужайке возле Неот-Хауса нашли много следов вроде тех, что оставляет наш Джеральд, хотя я знаю, что он всю ночь сидел на привязи.
— К чему вы клоните?
Мисс Фиби понизила голос:
— На том месте, где бежали все эти люди и где викарий на своем велосипеде проехал прямо по лужайке, чтобы срезать путь к дороге, рассыпаны отпечатки козлиных копыт. Что, по-вашему, это может означать, кроме вмешательства чего-то ужасного и сверхъестественного?
Миссис Брэдли покачала головой:
— Надеюсь, вы не суеверны, мисс Фиби.
— Суеверна? Пожалуй, нет. Но я верю в сверхъестественные силы, миссис Брэдли, а наш Джеральд определенно сидел в сарайчике, пока нечто исполняло сатанинский танец перед Неот-Хаусом.
— Вы не рассказали полиции о погоне за викарием?
— Нет. Кто бы ни совершил убийство в эту ночь, наш дорогой викарий тут ни при чем, и никакие силы ада не заставят меня сообщить полиции, что он находился поблизости в это время.
— Понимаю. Но если полиция обо всем узнает, вы сами можете попасть в тюрьму.
— И не в первый раз, — с гордостью заявила мисс Фиби. — Я не люблю ссориться с соседями, но мой забор — это мой забор, и никто не имеет права приколачивать к нему свои шпалеры.
— Значит, вы пожаловались в полицию? — уточнила миссис Брэдли.
— Нет. На самом деле воду вылила Софи, но я была с ней душой и телом, так же, как и с викарием. Да и как может быть иначе, если в женской бригаде нас учили всегда быть во всеоружии и готовой к бою? Нельзя быть во всеоружии и при этом собирать на поле маргаритки, миссис Брэдли. Я верю, что мелкие проблемы существуют лишь для того, чтобы вдохновлять нас на новые дела.
— Даже убийство? — поинтересовалась миссис Брэдли.
— Чему быть, того не миновать. Могу лишь повторить вам то, что утверждала Софи: миссис Пэшен больше знает об убийстве, чем говорит.
— Пожалуй, вы правы, — согласилась миссис Брэдли, и они принялись подробно обсуждать эту тему, когда в комнату вошла мисс Харпер.
— Проклятого Теббаттса вечно нет, когда он нужен, — проворчала она. — Зачем уверять, что поможешь с садовыми работами, если сам не собираешься появляться? Он, видите ли, заболел от горя, потому что умер его хозяин! Так я и поверила!
— Но бедняга не виноват в том, что заболел, сестрица, — отозвалась мисс Фиби. — Все эти подозрения и допросы в полиции его вконец расстроили. Так, по крайней мере, считает его жена.
— А с чего ему быть расстроенным? Его же не арестовали. К тому же он заболел раньше, чем его стала допрашивать полиция!
— Ты совсем бессердечна, сестрица.
— Почему?
— Посмотрим, что ты скажешь, когда сама окажешься в одном шаге от ареста.
— О, я-то уже находилась в подобной ситуации, сестрица.
— Да, сестрица, однако убийство — совсем другое дело.
Миссис Брэдли, разочарованная тем, что рассказ мисс Фиби мало добавил к тому, что уже было ей известно, решила остаться еще на полчаса, но скоро убедилась, что от обеих сестриц нет толку. Тогда она отправилась в Неот-Хаус и спросила у миссис Теббаттс, которая открыла ей дверь, не хочет ли Том заработать немного денег, поработав в саду у Джонса.
— Том? — переспросила миссис Теббаттс, недружелюбно глядя на гостью. — Он уехал сегодня утром. Нашел работу в Саутгемптоне и очень рад, что смог отсюда убраться.
— Тогда к кому мне обратиться? — спокойно спросила миссис Брэдли.
— Да хоть к черту лысому, откуда мне знать. Теббаттс окончательно слег в постель, и никого не волнует, как я теперь должна справляться одна. Короче, я занята.
Она захлопнула дверь перед носом миссис Брэдли, и та услышала ее удалявшиеся шаги.
— Хм, — протянула она, отходя от двери. — Похоже, эта женщина сильно напугана. Совсем не тот прием она оказала мне в прошлый раз. Что могло случиться?
Внезапно что-то быстро просвистело в воздухе. Миссис Брэдли резко нагнулась влево. В паре дюймов от нее пролетел тяжелый молоток и вонзился в землю, вырвав кусок дерна. Миссис Брэдли быстро схватила его за рукоять, дважды покрутила над головой, словно король Артур, добывший свой Эскалибур, и запустила в заросли рододендронов, обрамлявшие дорожку. Потом, низко пригнувшись к земле, она кинулась к трактиру. Только возле самых ворот миссис Брэдли быстро обернулась, бросила взгляд на пустую дорогу и скрылась в «Долговязом парне».
Когда через несколько минут она вышла из трактира, чтобы отправиться в дом Джонса, ее сопровождали Джаспер Корбетт и двое дюжих парней с фермы вездесущего, но невидимого Бердси.
В десять, когда вернулся Джонс, эскорт удалился.
— Что случилось? — спросил писатель.
Миссис Брэдли объяснила. Джонс присвистнул.
— И до вас добрались, — заметил он. — Кто, по-вашему, это может быть?
— Кто-то из Теббаттсов, друг мой.
— Вы сообщили в полицию?
— А вы?
— Вообще-то нет. Но я рыскал по округе посреди ночи, и они всегда могут оправдаться тем, что приняли меня за какое-то подозрительное лицо.
— А я, — возразила миссис Брэдли, — рыскала по округе среди бела дня, и они всегда могут оправдаться тем, что не бросали в меня молоток, тем более что никто этого не видел.
— Наверняка сестры Харпер и Фиби видели.
— Вероятно.
Она рассказала ему про визит к мисс Фиби.
— Значит, в ночь убийства Хэллем был в Неот-Хаусе, — пробормотал Джонс.
— Да, но слишком рано. К тому же мы и так уже об этом знали.
— Вы сказали, что мисс Фиби не заметила точного времени?
— Да, но я знаю, что это случилось еще до убийства, друг мой.
— Почему вы так решили?
— Теббаттс был среди преследователей.
— Какая тут связь?
— Прямая.
— Ну, бросьте! Объясните! — попросил Джонс.
Но миссис Брэдли лишь усмехнулась.
— Ладно, а что насчет Хэллема? — спросил писатель, убедившись, что на ответ рассчитывать не следует. — Вы проконсультировались с Мортмэйном?
— Да. — И миссис Брэдли принялась разглаживать свой рукав.
— Что Мортмэйн думает о викарии?
— Он пришел к выводу, что викария надо на время поместить под наблюдение врачей.
— Куда именно?
— Я предложила свою лондонскую клинику. Доктор Мортмэйн согласился, что это подходящее место.
— Значит, он не заинтересован в Хэллеме как в пациенте?
— Я бы так не сказала, друг мой. Но доктор считает, что временный отъезд из Саксон-Уолл пойдет викарию на пользу. Мистер Хэллем страдает от психологического шока.
— Еще бы, — буркнул Джонс. — Все формальности соблюдены?
— Да, друг мой.
— И Хэллем не возражает?
— Против отъезда?
— Мне казалось, он вовсе не жаждет покинуть Саксон-Уолл.
— Мы не станем спрашивать его согласия. Я предложила доктору Мортмэйну пойти на небольшой обман — вполне невинный — и не сообщать викарию о нашем решении поместить его в клинику. Потом я предложу мистеру Хэллему прокатиться на вашей машине и…
— Мне это не нравится, — пробормотал Джонс, нахмурив брови. — Ему надо сказать. В конце концов, он же не сумасшедший. По крайней мере, не всегда.
— Пожалуй, — кивнула миссис Брэдли. — Хотя кто, кроме сумасшедшего, стал бы говорить, что Долговязый парень живет в Лондоне?
— Вы это к чему?
Она рассмеялась:
— Доктор Мортмэйн еще не знает, но у меня есть свои причины желать, чтобы мистер Хэллем еще ненадолго задержался в Саксон-Уолл.
— Для чего?
— За ним охотится наш безумец. За мной и за вами тоже. Но за ним — особенно.
— Миддлтон?
— Миддлтон.
— Так вы абсолютно уверены, что убитый — не Миддл-тон?
— Да, друг мой.
— Знаете, — вздохнул Джонс, — если это не Миддлтон, то я вообще ничего не понимаю в этом убийстве.
— Очень жаль.
— Получается, что миссис Пэшен — вне подозрений?
— Вот именно.
— Миссис Флюк тоже?
— Да.
— И даже Хэллем? Впрочем, нет. Он в числе подозреваемых.
— Ничего подобного, — возразила миссис Брэдли. — Мистер Хэллем слишком рано покинул особняк, чтобы быть замешанным в убийстве.
— Вы это уже говорили, хотя признали, что не знаете, в какое время он ушел.
— Вот о чем я хочу вас спросить, друг мой, из чистого интереса: от кого из жителей деревни вас, как говорится, бросает в дрожь?
— От Пэшен и миссис Флюк. Обе ненормальные. А вы как думаете?
— Меня от них не бросает в дрожь.
— Есть еще один момент, — добавил Джонс. — Я уже спрашивал: если убитый не Миддлтон, тогда кто он?
Но миссис Брэдли даже не попыталась ответить на его вопрос.
— Кстати, мне нужно добраться до Тома Теббаттса, — сообщила она. — Мать его устранила, как сказала бы мисс Фиби.
— Устранила?
— Отправила в Саутгемптон. Тома убрали из деревни, чтобы мы не могли поговорить с ним.
— Это подозрительно, не так ли?
— Но на наши дела это никак не повлияет. Ах, да, вот еще что! Что вы думаете о Нао?
— Восток есть Восток…
— Порой убийца не недооценивает, а переоценивает ваш интеллект, друг мой, — заметила миссис Брэдли.
«Кривая обучения показывает медленный и нерегулярный рост, без резких переходов от незнания к знанию ответа».
— Ну, что теперь? — спросил Джонс, допив вторую чашку.
Вернувшись к своему обычному чаепитию, без сахара и без миссис Пэшен, он воспрянул духом. Миссис Брэдли вздохнула и откинулась в кресле:
— Вряд ли в последние годы вы когда-нибудь выглядели столь же здоровым и счастливым.
— А почему нет? — вмешался сидевший рядом Ричард.
Миссис Брэдли отвлекла его внимание, отрезав ему большой кусок пирога. Этот удачный ответ занял его на пять минут, и она продолжила, обратившись к Джонсу:
— Мы должны найти неопровержимые доказательства родства. Интересно узнать правду насчет матери, но гораздо любопытнее — насчет отца.
— Что значит «неопровержимые»? — спросил он.
Глаза миссис Брэдли блеснули.
— Например, серия тестов с достоверным результатом, — ответила она.
— Вы имеете в виду анализ крови?
— Да.
— Для этого вам понадобится согласие участников теста, не так ли?
— Разумеется. Кроме того, анализы крови показывают только негативный результат.
— Понимаю. Вы можете доказать, что кто-то не является матерью или отцом ребенка, но не наоборот. Скверно, правда?
— А я знаю человека, который сдает свою кровь в больницы для умирающих людей, — снова вставил Ричард, с сожалением глядя на крошки от съеденного пирога.
— Весьма похвально, — рассеянно отозвалась миссис Брэдли. — Хочешь еще пирога?
— Нет, спасибо. Можно крыжовник?
— Бери всю чашку и беги на улицу — поболтай с миссис Пэшен.
— Спасибо! Я научу Генри Пайка боксировать.
— Только не поубивайте друг друга, — попросил Джонс.
— Еще чего! — возмутился уязвленный Ричард. — Это же не спарринг. Когда кого-нибудь обучаешь, не дерешься в полную силу.
— Ладно, извини.
— Так о чем мы говорили? — спросил писатель, когда Ричард ушел.
— О том, что Хэнли Миддлтон должен быть хирургом, — ответила миссис Брэдли.
— Да, если он смог сделать такую операцию. А если в целом — что вы думаете обо всей этой истории?
— То же, что говорила раньше. Пайк стал жертвой. Миддлтон его прооперировал и убил, а доктор Кревистер, который никогда его не видел, решил, что он хирург из Стаухолла, и подписал заключение о смерти.
— Значит, это Миддлтон позвонил доктору Литтлу и попросил его не приезжать? — предположил Джонс. — Я предлагаю поговорить с миссис Пайк и миссис Пэшен. Кто-то из них наверняка знает о том, что произошло. Давайте начнем с миссис Пайк. Я хочу выяснить, насколько болен был ее муж перед своим исчезновением.
— Хороший план, — одобрила миссис Брэдли. — Приступим немедленно. Когда Генри ложится спать?
— Насчет Генри не волнуйтесь. Он может прийти сюда и целый час куролесить с Ричардом. Кстати, странная ситуация с этим Ричардом. Не могу поверить, что он сын Пэшена.
— Слабоумие — рецессивный признак, друг мой.
— Вы все-таки считаете, что он может быть сыном Пэшена?
— Нет.
— Ура!
— Берите шляпу, друг мой. Оставьте Ричарду шесть пенсов на расходы. И пойдемте.
— У Ричарда есть свои карманные деньги. Ни к чему его баловать.
— Но если уж мы говорим о морали, хорошо ли заставлять Ричарда развлекать Генри за свои деньги, когда тот явится сюда для нашего удобства?
— Справедливо, — кивнул Джонс и вышел, положив на стол монету.
Миссис Пайк сидела дома и читала Библию. Она старательно изучала строчку за строчкой, однако продвигалась медленно. Каждое слово проговаривала вслух, но при этом, похоже, забывала начало предложения раньше, чем доходила до его конца. Увидев Джонса и миссис Брэдли, миссис Пайк вскочила и принялась неистово протирать тряпкой два пыльных стула. Миссис Брэдли протянула к книге свою тощую клешню, и миссис Пайк уставилась на нее с глуповатой улыбкой.
— Это глава про Иону и кита, — сообщила она. — Пастор прочитал нам о ней проповедь, а я попросила показать мне нужное место в книге и заложила его фиалкой с могилы Пайка. Милая история, правда?
Миссис Брэдли пролистала назад пару страниц и начала читать вслух.
— Большое спасибо, — промолвила миссис Пайк, когда миссис Брэдли закончила главу и отложила книгу. — И он снова выбрался наружу невредимым? Это просто чудо, разве нет? Выбрался невредимым! Настоящее чудо. Как вы думаете, все это правда, мэм?
— Да, — охотно подтвердила миссис Брэдли. — Иона был добрым человеком. И очень храбрым. Сначала попытался уклониться от своих обязанностей, но потом решил пожертвовать жизнью ради несчастных моряков.
— Да-да, конечно, — закивала миссис Пайк, и ее глаза затуманились от слез. — Я не хочу попасть в пасть киту и потом не выбраться обратно, — пробормотала она. У нее задрожали губы.
— Нет-нет. С вами этого не случится, — заверила миссис Брэдли. — Теперь все киты рождаются с маленьким горлом, чтобы они не могли никого проглотить.
— Так же, как было с радугой? — воскликнула миссис Пайк, мгновенно повеселев.
— Да. Жаль, что до сих пор нет дождя. Не припомню столь засушливого лета.
— Когда я была девушкой, — воскликнула миссис Пайк, — у нас были сплошные засухи. И позднее, когда я вышла замуж.
— Это было во времена мистера Миддлтона, не так ли?
— Да. Тогда родился наш малыш Генри. Это пастор привел Пайка к алтарю. Пайк не хотел жениться на мне, говорил, что я дурочка, хотя это неправда. Я женщина честная, и пастор показал это всей деревне, когда Пайк объявил меня своей женой, а я стояла в белоснежном платье и венке из апельсиновых цветов, какого у Марты Пэшен в жизни не было, уж поверьте. А потом, когда я уже думала, что все так хорошо, наш Генри умер.
— Умер? — воскликнул Джонс, взглянув на миссис Брэдли.
— Умер, — повторила миссис Пайк, уныло качая головой.
Но вскоре ее лицо просветлело, и, улыбнувшись, она торжествующе объявила:
— Однако в тот же день я пошла к мистеру Миддлтону, и он сказал мне, чтобы я взяла мертвого ребенка и отправилась к миссис Флюк. Я положила его на кухонный стол, где она разделывала кур, и упросила ее снова вернуть его к жизни, так же, как библейская ведьма воскресила Самуила. Она мне обещала это сделать. Сначала не хотела, но мистер Миддлтон приказал ей. «У малыша будет немного другой вид, — и твой муж не будет его так любить, потом он уедет далеко за моря и не вернется, но зато ты снова вернешь свое дитя. Приходи сюда через три дня, и твое дитя опять будет плакать на твоих руках». Так оно и вышло! Но я его берегла и прятала от всех, боясь, что кто-нибудь его сглазит и он снова умрет. Я постоянно держала его в доме, подальше от нее, потому что она тоже могла сглазить его, как любая ведьма.
— Так ваш муж был моряком, миссис Пайк? — спросил Джонс.
— Да.
— Он ушел в море, и больше вы его не видели?
Миссис Брэдли подалась вперед:
— А как ему удалось вернуться на корабль, когда он был так болен?
Миссис Пайк с испугом посмотрела на нее.
— Он умер, умер, — заверила она. — Я честная вдова, и мне неважно, кто что говорит.
— Но он действительно был очень болен? — уточнил Джонс.
— Да, он так стонал, — подтвердила миссис Пайк. Ее лицо снова прояснилось. — Никогда не слышала, чтобы кто-то так стонал. И еще он кричал, до самого конца. Кричал, да еще как! Словно резали свинью.
— Ясно, — кивнула миссис Брэдли. — И вы решили позвать врача?
— Матушка Флюк пыталась помочь ему, но старый дьявол был силен, слишком силен для нее.
— Что за старый дьявол? — взволнованно воскликнул Джонс, решив, что она говорит об убийце.
— Тот, что терзал его изнутри и заставлял кричать и стонать. Я позвала миссис Флюк, но она ничего не могла сделать. Сказала, что я должна вызвать доктора, иначе будет плохо. А доктор заявил, что надо было вызывать его раньше.
— Ваш муж действительно был очень плох? — сочувственно промолвил писатель.
Миссис Пайк покачала головой:
— Хуже не бывает. Но когда доктор пришел во второй раз, от него уже не было ни слуху ни духу.
— Черт возьми, но как такое могло произойти?
— Вы правы, сэр, его взял черт, — подтвердила миссис Пайк, и на ее губах появилась жутковатая улыбка. — Пайк был великий грешник, и старый дьявол в конце концов его забрал. Он точно испарился, а доктор все бурчал и возмущался, будто я могла удержать его, если бы хотела. Ну да, как же! А он взял и исчез, и потом, когда мистер Хэнли внезапно умер после операции, Пайк уже мало кого интересовал. Ему сделали операцию, но его нельзя было спасти, и в тот же вечер он и Пайк вместе плясали вокруг сатанинского дерева, потому что старуха Флюк видела их в свое темное стекло, да-да! А другие не видели ничего, разве что двух крестьян, грузивших репу в старую тележку, — потому что сатана принимает любой облик, какой пожелает.
Вернувшись в дом, Джонс и миссис Брэдли обменялись взглядами.
— Ну, что вы думаете? — спросила она.
— Все ясно. Когда миссис Миддлтон умерла, Миддл-тон совсем спятил и убил беднягу Пайка, а Флюк и Пэшен обо всем разнюхали. Они стали шантажировать Миддлтона, и тот уехал, а поскольку все были уверены, что он умер в результате операции, никто его не хватился. Миссис Пэшен сделала своего мальчишку Миддлтоном, а малыша Миддлтона подсунула миссис Пайк, и вот теперь Хэнли снова дома.
— Хм, — протянула его собеседница.
Она хотела что-то добавить, но в комнату вошла миссис Пэшен, и миссис Брэдли ограничилась тем, что продекламировала:
— «Вот этот лик, что тысячи судов гнал в дальний путь, что башни Илиона безверхие сжег некогда дотла!»
— Вопрос в том, — продолжил Джонс, когда миссис Пэшен убрала со стола, — как ему удалось заманить его в свой дом, чтобы совершить убийство?
— Это мы выясним. Миссис Флюк наверняка знает, но вряд ли нам что-либо объяснит. А миссис Пайк уже сказала, но в такой туманной форме, что ей позавидовал бы дельфийский оракул.
— Надо ее разговорить. Если мы выясним все об убийствах миссис Миддлтон и Пайка, это даст нам ключ к тому, кто погиб в Неот-Хаусе, — произнес Джонс. — Мне следовало догадаться, что никакого второго Миддлтона не существует. — Он вспомнил свой разговор с Пэшеном в тот день, когда сестры Харпер и миссис Корбетт рассказали о подмененных детях. — Пэшен выдал историю про Карсуэлла Миддлтона таким тоном, словно его заставили заучить ее под пытками. Я сразу почувствовал что-то неладное. Теперь ясно, почему.
— «Неладного» будет еще предостаточно, — заметила миссис Брэдли, разразившись своим ухающим смехом. — Кстати, завтра я уезжаю в Кенсингтон, чтобы побеседовать с матерью миссис Миддлтон. Хочу выяснить, не подозревала ли она, что Хэнли на самом деле остался жив, хотя все думали обратное. А заодно проверю, правда ли, что миссис Теббаттс служила в семье Миддлтонов, как она утверждает.
Миссис Пэшен снова вошла в комнату и заметила, что водосборный пруд на Гутрум-Даун почти иссяк, поэтому Ричарду, похоже, придется отказаться от ежедневных ванн.
— Мы будем собирать росу раз в неделю, если не реже, — буркнула она. — Скажите спасибо Дику Лэндлоу.
— Кто такой Дик Лэндлоу? — спросила миссис Брэдли.
— Он называет себя пастухом, — мрачно ответила миссис Пэшен, злобно глядя на пожилую женщину, присутствие которой ее явно не устраивало, — но если он кого-либо и пасет, то не агнцев, а гадюк. — Обернувшись к Джонсу, она добавила: — И еще эта мачеха Пэшена! Насылает порчу на священную влагу, нисходящую с небес! Клянусь Вуденом и Тодоном, я прокляну ее саму и все, что у нее есть! Пусть ее кости вылезут из кожи, глаза почернеют, как бездна ада, пусть муравьи заживо сожрут тело, когда в день святого Свитуна хлынет дождь!
— Весьма красочное проклятие, — одобрила миссис Брэдли, записав его к себе в блокнот. — Значит, в ваших краях все еще клянутся Одином и Тором?
Но миссис Пэшен, сохранив невозмутимость, лишь презрительно усмехнулась и направилась к двери. Подождав, когда она возьмется за ручку, миссис Брэдли бросила ей в спину:
— Кстати, когда Пайка отвезли в Неот-Хаус на тележке с репой, было светло или уже стемнело?
Миссис Пэшен обернулась и подозрительно уставилась на нее.
— Это было рано утром, — наконец ответила она. — Ночью ему стало хуже некуда, он стонал и перепугал свою полоумную женушку, и она спозаранку бросилась за доктором — так она говорила этой старой хрычовке, мачехе Пэшена, — а когда тот пришел, его уже не было.
— Значит, он действительно был болен?
— О! Эта старая ведьма, она изгнала из него дьявола и вселила в мистера Хэнли, вот тот и умер.
— Любопытно. — Миссис Брэдли кивнула, продолжая делать записи. — Вы верите в эту историю, миссис Пэшен?
— Как и во все, что творит эта гнусная ведьма! — Она взглянула на Джонса, и тот кивком разрешил ей идти.
— Еще одну минутку, миссис Пэшен, — попросила миссис Брэдли. — Скажите, кто травит мышьяком вашего мужа? Буквально на днях он опять был очень болен.
Миссис Пэшен уперлась взглядом в стену и тихо произнесла:
— Мадам, Пэшен ест все, что попадает ему в рот. Он как ребенок. Никогда не знаешь, чем набит его живот и от чего он травится.
— Ясно. Кстати, вы не знаете, миссис Теббаттс когда-нибудь работала в приюте для душевнобольных?
— Элиза? Нет, конечно. Наверное, вы имеете в виду ее мужа.
— «Даже валерьянка, — процитировала миссис Брэдли ошеломленному Джонсу, — даже валерьянка его не успокаивает». Вот как Теббаттсы познакомились с Хэнли Миддлтоном, дитя мое, — добавила она, когда миссис Пэшен ушла.
— В психиатрической лечебнице?
Она кивнула:
— Они шантажировали его с тех пор, как помогли ему бежать. Поразмыслите над этим, и вы поймете, каковы были мотивы убийства и кто стал его жертвой.
«Только я и доктор Причард знали, что сынишка Лоры — смуглый, как кофейное зерно».
— Итак, что у нас есть? — обратился Джонс к миссис Брэдли, как только она вернулась из Кенсингтона. — С чего начнем?
— С того, что Хэнли, по словам матери миссис Миддл-тон, был ненормальным.
— Вот как!
— Да. Жаль, что вас там не было, мы бы сравнили впечатления. Она сама не понимает смысла того, что рассказала. Это очевидно. Но она описала мне довольно характерный случай мании с ярко выраженной гомицидной — а может, и суицидной — склонностью и заодно рассказала о совершенно невозможном ménage à trois, с которым пришлось иметь дело ей и ее мужу, когда Миддлтон выгнал миссис Пэшен — тогда она была еще Мартой Флюк — и увез миссис Миддлтон обратно в Неот-Хаус.
— Можно вопрос? Почему никто не опознал тело как Пайка, а не Хэнли?
— Родственников на похоронах не было, и, по словам матери миссис Миддлтон, — ей пришлось много пережить, бедняжке, — к тому времени, когда она приехала, гроб был уже заколочен и она не могла взглянуть на труп.
— Ловкая работа, хотя немного подозрительно для всякого, кто дал бы себе труд об этом поразмыслить.
— Вы правы, друг мой. Разумеется, миссис Пайк пришлось держать подальше от тела.
— Потому что это был ее муж?
— Да.
— Но мы ведь не знаем, что это был ее муж, верно? Мы ничего не знаем наверняка. Только строим версии.
— Справедливо. Но когда полиция эксгумирует тело, у нас появятся доказательства.
— Вы рассказали об этом полиции?
— Да, друг мой. — После короткой паузы она добавила: — Так вы думаете, что через двадцать минут после убийства миссис Пэшен находилась у вас, в этом доме?
— Господи, да я несколько недель подряд видел ее каждый день. Я не мог ошибиться, даже если бы хотел, — покачал головой Джонс. — Хотя вы уже намекали на это раньше.
— Вы узнали ее одежду и походку. Насчет одежды должна напомнить, что мы говорим о большом плаще, весьма сомнительной шляпе и паре мужских сапог, не так ли?
— Послушайте, это была миссис Пэшен! Если угодно, могу поклясться в суде.
— На это она и рассчитывала, друг мой.
— Вы хотите сказать, что в ночь убийства ко мне приходил кто-то другой?
— Не исключено, хотя я не могу ничего доказать. Но это похоже на правду, несмотря на ваши заверения, будто вы ее узнали.
— От нее можно ждать чего угодно, — пожал плечами Джонс. — А как насчет миссис Пайк? Она под подозрением?
— Да, если убитым был Миддлтон. Но это не так. К тому же, полагаю, что у нее есть алиби. Пэшен был болен, и я не удивлюсь, если миссис Пэшен пригласила ее приглядеть за ним. Да, есть и еще кое-что интересное. По-моему, мы сумеем доказать, кто является наследником Миддлтонов — Ричард или Генри.
— Каким образом?
— Когда я была у матери миссис Миддлтон, то случайно узнала, что ее отец — дальтоник.
— Старый добрый Мендель, — пробормотал Джонс. — Дальтонизм — доминантный признак, не так ли?
— И весьма важный в нашей ситуации.
— У дальтоника-деда должен быть дальтоник-внук, — продолжил писатель. — Так это проявляется?
— Да, в общих чертах. Дальтонизм — признак, связанный с полом, и обычно он переходит от деда к внуку через здоровую дочь.
— Однако у дальтоника-отца и нормальной матери могут быть нормальные дети, не так ли? А вот если оба родителя дальтоники, то по закону Менделя такими же будут и дети.
— Верно, — кивнула миссис Брэдли. Она ткнула Джонса кулаком под ребра и добавила: — Если здоровая дочь дальтоника-отца выйдет замуж за дальтоника, то данный признак передастся детям обоего пола. А если женщина-дальтоник выйдет за нормального мужчину, то все их сыновья будут дальтониками, а дочери — нет.
— Следовательно, — усмехнулся Джонс, — если мы обнаружим, что Ричард дальтоник, значит, он законный наследник рода и мне придется забыть о его усыновлении. А если Ричард окажется нормальным, в чем я абсолютно уверен, то он не может быть сыном покойной миссис Миддлтон и является либо незаконным сыном Миддлтона, либо законным отпрыском Пэшена и миссис Пэшен.
— Если Ричард не различает цветов, мы должны проверить Пэшена и миссис Флюк, а также навести справки насчет отца миссис Пэшен и обоих родителей Пэшена, — сообщила миссис Брэдли и вдруг разразилась громким хохотом.
Джонс поморщился. Она мило улыбнулась и заметила:
— С вашей нервной системой все в порядке, друг мой. Вы даже не вздрогнули, когда я издала свое дикое ржание! Ладно, займемся делом. Нужно найти что-нибудь красное и зеленое.
— Не только, — возразил он. — Возможно, он не из тех дальтоников, которые путают эти цвета. Есть и другие виды дальтонизма!
Результаты оказались однозначными. Генри Пайк не различал зеленое и красное. Ричард правильно воспринимал цвета.
— Что и требовалось доказать! — торжествующе воскликнул Джонс. — Осталось узнать «правду, только правду, и ничего, кроме правды» у миссис Пэшен и миссис Флюк, и все станет ясно.
— Да, друг мой, — отозвалась миссис Брэдли. — Но это отрицательный результат. Он доказывает, что Ричард не является наследником Миддлтонов, но не свидетельствует о том, является ли им Генри.
— Мне безразлично, кто настоящий наследник, лишь бы не Ричард, — с улыбкой произнес Джонс.
— Еще один момент. Вам не приходило в голову, что между нервным срывом викария и убийством в Неот-Хаусе есть какая-то связь?
— Вот вы куда клоните! Но вы сами сказали, что он ушел оттуда раньше, чем произошло убийство. Да и какие у него мотивы? В любом случае я не верю, что он на это способен. К тому же убийца — Миддлтон.
Миссис Брэдли усмехнулась:
— Умный мальчик. — Она ткнула Джонса под ребра с такой силой, что у него захватило дух.
Отодвинувшись подальше, он спросил:
— Объясните мне, почему убитым не мог быть Миддлтон? Не считая вашей версии про шантаж.
— Пожалуйста! — с готовностью откликнулась миссис Брэдли. — Миддлтон очень умен, настолько умен, что это порой ему вредит. Я уже говорила, что если бы он сохранил невозмутимый вид, наплевал на деревенские слухи и остался в Неот-Хаусе, никто бы его ни в чем не заподозрил, а если и заподозрил, то не смог бы ничего доказать. Но Хэнли не решился оставить все как есть. Он начал просчитывать ходы и придумал эту смелую, однако идиотскую затею со своим исчезновением. Вот, мне кажется, явное доказательство того, что он убил свою жену.
— Ясно.
— Впрочем, доказательство косвенное, — добавила миссис Брэдли.
— И?
— Я не верю, что можно так легко убить человека вроде Миддлтона. Он не только психопат, но еще и очень подозрительный. И уж точно он никогда бы не позволил заманить себя в гостиную и огреть кочергой по голове.
— Вероятно.
— И еще одно, — продолжила миссис Брэдли. — Во время расследования тело опознала только миссис Теббаттс, и больше никто. Что само по себе довольно подозрительно, хотя и не обязательно указывает на подлог.
— К тому же, как мы уже знаем, Теббаттсам нельзя доверять, — вставил Джонс. — Я понимаю, на что вы намекаете. Если убитый был не Миддлтоном, а миссис Теббаттс поклялась в обратном…
— Не только это, — возразила она. — Вам известно, что я говорила с миссис Теббаттс. Она своеобразно подходит к фактам. Из того, что она рассказала, часть была откровенной ложью, а часть — недоговоренной правдой.
— Вот как? Любопытно.
— Да, друг мой. — Миссис Брэдли полистала блокнот и нашла нужную страницу. — Не говоря уже о том, что она была чересчур общительна.
— То есть?
— Мы с ней никогда не виделись, она ничего обо мне не знает, так зачем ей вообще отвечать на мои вопросы? Вместо этого миссис Теббаттс буквально забросала меня информаций, и не только о том, что я пыталась у нее выяснить. Например, великодушно поделилась со мной своими опасениями, что убийство совершил ее пасынок.
— Неужели?
— Да, да. И потом долго и подробно объясняла, почему она так считает.
— Ничего себе!
— Затем она поведала мне самую полную и правдивую историю о жизни мистера Карсуэлла Миддлтона.
— О, нет!
— Причем в таких деталях, о которых не знает никто, кроме нее, включая мать покойной миссис Миддлтон и опекунов Ричарда, с которыми я долго обсуждала эту тему.
— Хо-хо!
— Да, друг мой. Наконец она фактически проговорилась, что она и миссис Пэшен — сестры, хотя уверяла меня, что прежде никогда не жила в Саксон-Уолл.
— Глупо, поскольку мисс Гэнт из почтовой лавки запросто может ее узнать.
— И не только она. Когда я спросила, видела ли миссис Теббаттс, как Миддлтон поднимался наверх в половине одиннадцатого, она уклонилась от ответа, а потом твердо заявила, что да, видела.
— Может, в тот момент она просто забыла, видела его или нет? — предположил Джонс.
— Не исключено, — согласилась миссис Брэдли. — Но миссис Теббаттс утаила от меня еще одну важную деталь.
— Какую?
— Убийство было совершено, ей было хорошо о нем известно, — ответила миссис Брэдли. — Поэтому она и закрыла дверь в гостиную, чтобы Том не смог туда попасть.
— Боялась, что мальчик поднимет шум, увидев хозяина мертвым?
— Пока Том думал, что это его хозяин, в этом не было никакой проблемы, — возразила миссис Брэдли. — Будь в гостиной настоящий Миддлтон, запирать дверь не имело смысла. Ее закрыли для того, чтобы Том не мог увидеть тело и не стал бы возражать, когда его опознали как мистера Миддлтона.
После недели, проведенной в лондонской клинике миссис Брэдли, викарий заявил, что хочет вернуться в Саксон-Уолл.
— Что случилось, друг мой? — спросила она.
После возвращения священника она сидела у него в кабинете и внимательно изучала его изможденное лицо.
— Эта ужасная женщина, миссис Пэшен, была у меня на исповеди. Я не мог остановить ее, да и Миддлтон, насколько могу судить, абсолютно порочный человек, который не заслуживает того, чтобы жить на свете, и уж тем более — воспитывать ребенка.
— Понимаю. То есть вы знали, где, когда и как произойдет убийство, и решили, что вам нужно обеспечить себе хорошее алиби?
— Боже милостивый! У меня и мысли такой не возникло.
— Неужели? Тогда кто рассказал миссис Пэшен, что вы раскроили себе лоб, вытаскивая стекла из церковного окна?
— Но это было очень ценное окно! А негодные мальчишки чуть не разбили его вдребезги!
— Я знаю. Это и кое-что еще, — заметила миссис Брэдли.
— Вы о чем?
У священника был затравленный вид. Она расхохоталась и стала еще больше похожа на змею, решил он, зачарованно и в то же время почти с ужасом глядя на свою гостью.
— Вот о чем, — ответила миссис Брэдли, медленно и ритмично качая головой. — Люди в деревне понятия не имеют о религиозном символизме церковной «розетки», верно?
Викарий нервно облизал губы, но промолчал. Она выдержала паузу, давая ему время на возражения, но, убедившись, что ответа не последует, продолжила:
— Точно так же они не понимают принципа табу.
— Вы думаете? — пробормотал священник. В его глазах мелькал страх.
— А вы — нет? Конечно, не понимают. В отличие от вас, — с насмешкой добавила миссис Брэдли.
Викарий неловко поерзал в своем кресле.
— Впрочем, и тут не обходится без символизма, — заметила она, снова не услышав никаких комментариев. — Нитка с перьями — это, кажется, что-то африканское?
— Наверное. — Викарий сунул два пальца за воротник, словно тот стал его душить.
— Если хочешь женщину, ты ее берешь, — добавила миссис Брэдли небрежным тоном.
Ее слова заставили священника вскочить с места и крикнуть:
— Господи, как вы узнали?
— Нитка с перьями открыла правду Ганнибалу Джонсу. До того, как стать романистом, он был психологом. А потом и тем и другим сразу! — Она усмехнулась. — По крайней мере, он хороший психолог и продает двадцать пять тысяч экземпляров каждой своей книги. Бедная, заблудшая душа!
— Заблудшая душа! Заблудшая душа! — Викарий вдруг заговорил быстро и невнятно, словно произносил заранее заученный текст и боялся, что может забыть его. — У нас в доме жили двенадцать человек, отец и мать тоже были из больших семей. Это накладывает свой отпечаток!
Миссис Брэдли кивнула.
— Я выдержал искушение и прогнал ее прочь, — добавил он.
Викарий невидящим взглядом уставился в дальний угол комнаты, где после полудня стояла густая тень. Потом произнес с каким-то извращенным удовольствием, не ускользнувшим от внимания миссис Брэдли, которая следила за каждым его словом:
— Жаль, что она носит грубую и некрасивую одежду. Говорят, когда-то она была любовницей Миддлтона. — Он хихикнул. — Не представляю, правда, причем тут перья.
— Нао — японец, и к тому же проницательный. Кроме того, вы выбрали летний домик, — заметила миссис Брэдли, будто это могло служить каким-то объяснением.
Викарий в замешательстве посмотрел на нее.
— Я их туда не вешал, — буркнул он. — Я на них наткнулся, и меня это испугало.
— О, разумеется, это вы повесили их на дверь, — мягко возразила она. — Сразу после того, как отбили атаку миссис Пэшен и выгнали ее из дома. Мистер Джонс догадался о том, что произошло. И я тоже. Это можно назвать, — со смешком добавила она, — почти идеальным выражением ваших эмоций. Визуальный символизм.
— Куриные перья! Куриные перья! — выкрикнул викарий. Его лицо дико исказилось. — Куриные гребешки и лапы, приколоченные к окну в кухне! Чтобы она не могла войти! Не могла войти! Не могла войти!
— Вы спятили, — сказала миссис Брэдли.
— Спятил!
Викарий выскочил из кресла, судорожно сжав руки и стиснув зубы. Он навис над миссис Брэдли, словно разъяренный зверь, но она оттолкнула его легким движением руки.
— Сядьте и возьмите себя в руки, — отчеканила она.
Священник что-то прорычал, однако, повинуясь властным интонациям ее голоса, послушно вернулся в кресло, будто дикое животное перед дрессировщиком с кнутом. Как только он сел, миссис Брэдли посмотрела на его левый рукав, мокрый от кисти до плеча.
— Вы промокли, — произнесла она, ткнув в него пальцем.
Викарий безразлично перевел взгляд на свою руку:
— Ах, это!
Он дотронулся до рукава и пробормотал что-то неразборчивое. Потом пожал плечами и погрузился в мрачное молчание. Повязки на голове у него уже не было, и миссис Брэдли не заметила на лбу ничего похожего на шрам. Невралгия его тоже уже не мучила, по крайней мере теперь викарий обходился без шарфа. Но на его худом лице застыло выражение страдания и скорби. Неожиданно викарий хвастливо промолвил:
— Если засуха продлится, я заполучу их всех. Им придется ходить сюда за водой. Как они смогут выстоять, если я буду контролировать воду? У меня есть дробовик, а у Нао — револьвер. Мы защитим колодец, даже если нагрянет целая толпа. Бердси мне поможет! На Бердси можно положиться! Надеюсь, и Джонс придет! Еще есть Теббаттсы из Неот-Хауса и Корбетты из «Долговязого парня». Они все придут! Должны прийти!
— Теббаттса могут арестовать за убийство Хэнли Миддл-тона, — холодно возразила миссис Брэдли. — На вашем месте я бы на него не рассчитывала.
— Вот как? Но он его не убивал. Это сделала миссис Пэшен. Она сказала, что убьет его, и убила! — крикнул викарий.
— Тогда как она могла оказаться в доме мистера Джонса через двадцать минут после совершения убийства?
— Значит, это была не она, а кто-то другой.
Священник покачал головой, словно довольный тем, что ему пришла в голову эта мысль. Он бросил хитрый взгляд на собеседницу, но на его лице застыл страх. Миссис Брэдли не спускала с него глаз.
— Когда я беседовала с миссис Теббаттс, она начала говорить про «нашу» Марту, а потом сразу спохватилась, — сообщила она. — Но я уже все поняла. Думаю, она обеспечила миссис Пэшен алиби, появившись у мистера Джонса в плаще и широкополой шляпе, которая затеняла ее лицо, а также в мужских сапогах, изменивших звук ее шагов, чтобы Джонс, хорошо знавший ее походку, ничего не заподозрил. Они не сомневались, что этот визит отпечатается у него в памяти. Ловко придумано, и весьма умно.
— Чья, по-вашему, это была идея? — хрипло спросил викарий.
— Миссис Пэшен. Ричард, кстати, тоже умный мальчик.
— Это из-за ребенка она решила убить Миддлтона, — решительно заявил священник. — Слышите? Из-за ребенка.
— Несомненно.
— Полагаю, вы должны рассказать о ней полиции?
— У меня нет выбора, — пожала плечами миссис Брэдли.
Священник немного успокоился, а потом воскликнул:
— Вы должны рассказать полиции!
Миссис Брэдли в ответ лишь кивнула и скривила губы. Лицо викария сияло облегчением и радостью.
— Вы не думаете, что миссис Флюк как-то связана с этим делом? — произнес он.
— Почему вы спрашиваете? — поинтересовалась миссис Брэдли.
— Она тоже обеспечила себя алиби, верно?
— С помощью дохлых лягушек? — Его гостья усмехнулась. — Может, она случайно выбрала ту же ночь.
— И то же время?
Миссис Брэдли сменила тему:
— Пэшен был болен, не так ли?
— Я не слышал.
— Это правда. Настолько болен, что миссис Пайк пришлось за ним присматривать, пока отсутствовала миссис Пэшен.
— Пока миссис Пэшен убивала Миддлтона?
— Пока миссис Пэшен находилась у мистера Джонса.
Викарий передернул плечами, словно ему вдруг стало холодно — или как будто из открытого окна вдруг потянуло сквозняком.
— Но ее не было у Джонса, — пробормотал он.
— Нет, — ответила миссис Брэдли и встала. — До свидания, мистер Хэллем.
Викарий вздрогнул, услышав свое имя, и почему-то смутился.
— Кстати, если вы действительно хотите укротить эту деревню, вам придется придумать способ, как отрезать от водоснабжения Неот-Хаус. Воды там полно. Все, что им нужно, это наладить насос, — добавила она.
— Я знаю, — ответил священник, — но вряд ли местные отправятся к ним за водой. Вы не знаете этих людей. Они очень консервативны.
— Послушайте моего совета, — добавила миссис Брэдли, направившись к двери, — и съездите куда-нибудь отдохнуть. Вам необходимо сменить обстановку. Иначе вы можете об этом пожалеть.
— А сколько возьмете за консультацию?
— Немного. Всего лишь за возможность безопасно добраться до ворот, — ответила она, бросив на него странный взгляд, в котором смешивались любопытство и угроза.
Викарий удивленно уставился на нее, а потом подскочил к двери и распахнул ее настежь. Нао, собиравшийся войти в комнату, споткнулся, но удержался на ногах.
— Миссис Пэшен, злая как фурия, к мистеру Хэллему, — сообщил он.
— Я не хочу… не могу ее видеть! Избавься от нее! — заорал викарий.
— Давайте я уведу ее с собой, — предложила миссис Брэдли и протянула ему руку. — Проводите меня до ворот, — попросила она. Затем повысила голос и крикнула: — Миссис Пэшен? Где вы?
— Уже ушла, — доложил Нао, вернувшись с корзинкой для покупок. — Товары для дома, — пояснил он викарию, похлопав по корзине маленькой ладонью, такой же смуглой, как у миссис Брэдли. — Я вам больше не нужен?
— Пока нет, — ответил викарий и смотрел Нао вслед, пока тот не исчез за дверью с корзинкой в руке.
— Что ж, не буду ему мешать, — вздохнула миссис Брэдли и вновь удобно устроилась в кресле.
Викарий подошел к окну и выглянул на улицу. Через несколько минут миссис Брэдли встала. Викарий, стоявший спиной к маленькому столику, шагнул к ней и протянул левую руку, словно желая попрощаться с гостьей.
— Не той рукой, — заметила она, быстро зашла справа и схватила его за другую руку, которую он держал за спиной.
Лицо викария побелело. Он вскрикнул от боли и высвободил руку. Миссис Брэдли хищно улыбнулась. Викарий опустился на ковер, ухватившись за вывихнутое запястье. Она отбросила ногой упавший нож, приблизилась к нему и подняла с пола.
— Пусть доктор посмотрит вашу руку. И постарайтесь хорошо вести себя в Саксон-Уолл. Вы же не хотите вернуться обратно в клинику?
Викарий скорчился в дверях, как дикий зверь. Когда она прошла мимо, он что-то прорычал, но с места не сдвинулся.
— Вот, значит, как все было, — покачал головой Джонс. — Теперь ясно. А мне она в ту ночь показалась искренней. Но правильно говорят: «Красота в глазах смотрящего».
— Вероятно, — протянула миссис Брэдли. — Я говорила с этим парнем Пэшеном. Конечно, брахицефальный череп далеко не всегда является симптомом слабоумия, — добавила она.
— Миссис Пэшен позвала миссис Пайк, чтобы та ухаживала за ним в день убийства? — спросил Джонс.
— Нет. Странно, правда? Миссис Пэшен вышла из дома в одиннадцать часов, когда ему стало лучше, а вернулась…
— Подождите! — перебил писатель. — Не так уж важно, когда она вернулась. Если миссис Пэшен выходила из дома до одиннадцати, то никак не могла совершить убийство. К четверти двенадцатого тот человек уже наверняка был трупом. Она бы не успела. Или вы думаете, что Пэшен лжет?
— Нет, его рассказ весьма правдоподобен. Я проверила несколько деталей. Но вам не кажется, что тут есть еще одна странность?
— Какая?
— Во всех алиби время находится буквально на грани допустимого. Посудите сами, друг мой. Алиби миссис Пэшен — с без десяти одиннадцать до двадцати двенадцатого. У миссис Флюк это приблизительно одиннадцать часов. Примерно в это время ее видели викарий и Нао, а возможно — и она их. Миссис Теббаттс, обеспечившая алиби миссис Пэшен, находилась дома до без двадцати одиннадцать.
— Тогда как она могла оказаться у меня до без десяти? Ах, да, машина Миддлтона!
— Верно. И нельзя сказать, чтобы она особо торопилась, правда? Наоборот, хотела остаться у вас подольше.
— Вы правы, — вздохнул Джонс. — А что с закрытой дверью? Если миссис Пэшен отправилась в Неот-Хаус, чтобы убить Миддлтона, как получилось, что убит был кто-то другой?
— Этого мы не знаем, друг мой. Похоже, сначала хотели убить Миддлтона, поскольку все алиби немного «запаздывают», будто они были рассчитаны на какое-то другое убийство, а не на то, что произошло в действительности. Но Миддлтон сумел перетасовать карты.
— Кто бы ни совершил убийство, он знал, в какой позе Миддлтон лежал на диване. В этом можно не сомневаться: тело положили так, чтобы любой, заглянув в комнату, ничего бы не заподозрил.
— Или все-таки убили Миддлтона. Кстати, помните мертвого кота? Кто запретил в деревне петушиные бои и охоту на гадюк?
— Хэллем. Но он не стал бы убивать кота.
— Стал бы, если бы тот очень страдал.
— А почему он должен был страдать?
— На этот вопрос мог бы ответить Хэнли Миддлтон. Человек, устроивший смерть своей жены от родовой горячки и убивший больного на операционном столе, не побоится причинить вред коту. Люди часто ведут себя странно, особенно когда речь идет о жестокости. Я могла бы привести множество примеров, но вы и сами их знаете.
— А что Хэллем делал в Неот-Хаусе? — спросил Джонс. — Ах, да! Я помню, зачем он туда пошел. Хотел обсудить вопрос о снабжении жителей водой. Попросить мистера Миддлтона дать им воды, если самые упрямые откажутся ходить к викарию. — Помолчав немного, он добавил: — Значит, убийство было непреднамеренным?
— В защиту викария могу сказать, что миссис Пэшен объявила ему о своем намерении убить мистера Миддлтона. Мысль об этом засела в голове Хэллема, хотя сам он, вероятно, не собирался убивать. Но вид дохлого кота замкнул цепь.
— Боже милостивый! Что вы собираетесь делать?
— Один из Теббаттсов может быть арестован и осужден.
— И что тогда?
— Я предложу викарию явиться с повинной. Любой адвокат сообразит, что ситуацию можно расценить как самозащиту. Помните, как сильно Хэллем поранил голову?
Джонс с восхищением посмотрел на нее. Миссис Брэдли ткнула его кулаком под ребра. Он поморщился, отступил назад и пробормотал:
— Однако я вижу тут кое-какую неувязку.
— Говорите, друг мой.
— Когда миссис Флюк около одиннадцати часов вечера видела Хэллема и Нао, те были заняты извлечением церковного окна, не так ли?
— Да.
— Тогда как быть со временем убийства? У Хэллема нет машины! А его дом — почти в двух милях от Неот-Хауса.
— Но он ехал на велосипеде, друг мой.
— Конечно! Ладно, что мы теперь будем делать?
— Прежде всего — как можно скорее удерем из Саксон-Уолл. Здесь становится слишком жарко. — И она хрипло рассмеялась.
— Возьмем с собой Ричарда?
— Посмотрим. Мне кажется, Генри должен вступить в свои права.
— А я хочу Ричарда.
— Как и миссис Пэшен.
— Но она его не заслуживает! Один раз она уже принесла его в жертву мамоне и может сделать это снова. Предлагаю исчезнуть завтра утром. Мы всегда можем сослаться на то, что за Ричардом прислали его лондонские опекуны. А сами займемся нерешенными вопросами — Пайком, наследством и прочим.
— Не уверена, что это мудрое решение, — возразила миссис Брэдли, с сочувствием глядя на Джонса. — Лучше не будить спящих собак. Ричард — хороший парень, очень умный. Но у него плохая наследственность. Вы не должны усыновлять его. Пусть он идет своим путем. Вы же не желаете неприятностей для своей жены? Согласитесь, это было бы нечестно.
— Нечестно отвергать Ричарда только потому, что у него плохие отец и мать! Разве это по-христиански? — воскликнул Джонс, сам удивляясь своим словам. — А если позднее в нем взыграют дурные гены и он попадет в тюрьму, я вытащу его оттуда и, если надо, сяду сам вместо него. К черту наследственность! Он с радостью отречется от отца и матери, от всего, что они говорили или делали! Я готов пойти на риск, а что касается Фрэнсис, мне безразлично, чем это закончится. Я хочу усыновить парня.
— Вы не сможете это сделать, пока не лишите его денег и владений Миддлтонов и не передадите их Генри.
— Который, я уверен, и является законным наследником. Давайте пригласим миссис Пэшен и докажем это.
— Отлично.
Миссис Брэдли позвонила в колокольчик, и миссис Пэшен вошла к комнату.
— Сэр?
— Садитесь, миссис Пэшен, — предложил Джонс. — Мы знаем об убийстве мистера Миддлтона и…
— Но я этого не совершала, мистер Джонс. Клянусь, что не причинила ему вреда — ни луком Ионафана, ни пращой Давида, ни мечом Саула, ни могуществом иных людей!
— Вы знаете, кто это сделал?
— Да. Его поразила небесная кара. «Мне отмщение, и Азм воздам!» — говорит Господь. Так и получилось. Я хотела поднять руку на нечестивца, если на то будет воля Всевышнего, но Господь меня отвел. А тело его мирно покоилось на ложе, словно он спал глубоким сном. Сказано: «Посреди жизни мы окружены смертью», — и он выглядел как живой. Но когда я с ним заговорила, он, имея уши, не слышал, и имея глаза, не видел, и, имея губы, ничего не говорил.
— Чей сын Ричард? — спросил Джонс, не решившись прямо задать вопрос, кто именно был убит.
— Мой и Хэнли Миддлтона, ныне покойного.
— А кто Генри Пайк?
— Он тоже сын Хэнли Миддлтона, но от его законной жены, ныне покойной.
Джонс громко и внятно заявил:
— Я хочу усыновить Ричарда, миссис Пэшен!
Она кивнула и вдруг хихикнула:
— Почему бы и нет? Он такой милый мальчик.
— Вы не возражаете?
Миссис Пэшен покачала головой, лицо оставалось бледным и бесстрастным. Она спрятала руки под передник.
— Только, ради бога, увезите его отсюда, — попросила она. — В этой деревне живет дьявол. Я хочу, чтобы вы его увезли.
— Она что, спятила? — спросил Джонс, когда миссис Пэшен ушла. Миссис Брэдли пожала плечами. — В любом случае я намерен воспользоваться ее советом, — добавил он. — Завтра мы уезжаем. Вы с нами?
— Да. Дьявол в деревне! Нельзя сказать лучше. Интересно, она собиралась на что-то намекнуть нам или эти слова вырвались у нее случайно?
— Я хочу узнать насчет ее алиби, — пробормотал Джонс. — Как вы думаете, она скажет, если спросить ее напрямик?
— Попробуйте.
Джонс подошел к двери и крикнул:
— Миссис Пэшен, можно вас еще на минутку?
Она вошла и остановилась перед ним.
— В ту ночь, когда убили Миддлтона…
— Да, сэр?
— Ко мне приходили вы или миссис Теббаттс?
— Ни та, ни другая, мистер Джонс.
— Тогда кто же?
— Тот, кого послали.
— Послали?
— Да, сэр. Старая ведьма Флюк, чтобы погубить меня.
— О чем вы говорите?
— Это была миссис Теббаттс, моя сестра. Но она ничего не знала. Ее отправила ведьма Флюк.
— Вы хотите сказать — загипнотизировала?
Миссис Пэшен покачала головой. Это слово ей ни о чем не говорило.
— Она предупредила, что вы не должны помогать пастору в этом деле.
— Вот как? Почему?
— Она нашлет заклятье, и у вас будет плохой день.
— Это что, угроза, миссис Пэшен? — спросил Джонс, с любопытством ожидая, что она ответит.
— Мой Пэшен повредил руку, — сообщила безо всякой связи миссис Пэшен.
Джонс переглянулся с миссис Брэдли. Женщина-психолог вдруг подалась вперед и уставилась на миссис Пэшен жестким, немигающим взглядом.
— Да, мэм, — произнесла экономка тусклым голосом, словно ответив на какой-то вопрос.
Миссис Брэдли спросила четко и раздельно:
— Кто убил Хэнли Миддлтона?
— Пастор.
— Зачем?
— Я не помню.
— А почему вы хотели убить его?
— Мне приказала мать. Она сказала, что мистер Миддл-тон обидел меня.
— Когда это было?
— Очень давно. Я не помню. Я не хочу. Я не буду.
— Можете, — заявила миссис Брэдли. — Когда это случилось?
— Нет, я не хочу.
— Скажите, и на этом все закончится, никто вас больше не побеспокоит.
— Нет, вы расскажете мистеру Джонсу, а я этого не хочу. Не говорите об этом мистеру Джонсу, ладно?
— Тогда скажите ему сами. Он не против.
— Хорошо. Это было, когда мне исполнилось восемнадцать лет, мистер Джонс. Сейчас мне только тридцать. Я знаю, вы думаете, что больше, но это правда.
Экономка замолчала. Она беззвучно шевелила губами, тяжело дыша и глядя перед собой невидящими, широко открытыми глазами. Миссис Пэшен была загипнотизирована, и когда ей снова задали те же вопросы, больше не стала возражать и подробно рассказала свою печальную историю. После того как гипноз закончился, она вышла из транса с немного сонливым видом и ничего не помнила. Миссис Брэдли поговорила с ней о домашних делах и отпустила ее.
— Значит, за этим стоит старая миссис Флюк. Она отлично знала репутацию Миддлтона, когда отправила девушку в услужение в Неот-Хаус, — произнес Джонс. — Вопрос в том, что нам делать, если арестуют кого-либо из Теббаттсов?
— Все зависит от того, кого именно арестуют, — ответила миссис Брэдли.
— То есть как?
— У миссис Теббаттс нет алиби, друг мой.
— Есть! Разве она не приходила ко мне, чтобы прикрыть миссис Пэшен?
— Безусловно, — кивнула миссис Брэдли.
— Но это ее алиби!
— Разве? — Ее острый взгляд впился в Джонса. — А что она делала между половиной одиннадцатого и без десяти одиннадцать?
— Я ничего не понимаю! Вы же сказали, что убийство совершил викарий!
— Да, у него была такая возможность, и мотив, пожалуй, тоже.
— А теперь вы говорите, что это сделала миссис Теббаттс!
— Вероятно.
— А еще раньше вы уверенно заявляли, что это Миддл-тон. Вы не знаете, кто из них совершил убийство?
Миссис Брэдли усмехнулась.
— Викарий страдает от сильного нервного расстройства, — напомнила она. — Попросту говоря, на данный момент он сошел с ума. Нельзя верить тому, что он говорит. Завтра я увезу его из дома.
— То есть вы не думаете, что он это сделал?
— Мне кажется, если бы сейчас вы увидели викария, то заметили бы, что он сильно изменился. Повязки порой меняют внешность.
— Бедный Хэллем, — вздохнул Джонс. — Вообще-то он хороший человек. — Он помолчал. — Это возвращает нас к проблеме миссис Теббаттс.
Миссис Брэдли кивнула, но он уже по опыту знал, что ее кивок вовсе не означает согласия.
— Если полиция арестует ее, вы вмешаетесь? — спросил Джонс. — А если, наоборот, не арестует — вы укажете на нее полиции? — продолжил он засыпать ее вопросами, не давая ей времени ответить.
На второй вопрос миссис Брэдли все-таки успела среагировать.
— Я не стану указывать на нее полиции, — заявила она.
— А если они арестуют совершенно невинного человека…
— Не арестуют, — спокойно возразила миссис Брэдли.
— А почему вы так уверены, что это сделала миссис Теббаттс?
— Я в этом вовсе не уверена, друг мой. Вполне вероятно, что убийство совершила миссис Пэшен.
— Но под гипнозом она указала на викария!
— Да, и возможно, так оно и есть. Но вы, наверно, обратили внимание, что я задала вопрос об убийце до того, как погрузила ее в гипноз, так что она могла солгать.
— Почему же вы не спросили ее об этом позднее, когда она полностью была в вашей власти? — удивился Джонс.
— Из этических соображений, — холодно промолвила миссис Брэдли.
— Значит, официально Хэллем вновь в отъезде, а его дом пустует? — спросил Джонс на следующий день.
— Да, — подтвердила миссис Брэдли. — На самом деле он прячется в задней комнате трактира «Долговязый парень» и присоединится к нам вечером, как только я сообщу, что все чисто.
Она разразилась ухающим смехом, и Джонс покосился на нее с опаской.
— Но главный констебль явится к обеду, — заметил он.
— Он уже выехал, — ответила миссис Брэдли, кивнув на окно. — И поскольку миссис Пэшен занята печеньем для школьного пикника, мы с Томом Теббаттсом, который вернулся из Саутгемптона, попробуем что-нибудь приготовить. Правда, это будет не столько обед, сколько легкая закуска. У нас есть птица, песочный торт, немного сливок и отличный сыр.
— После тушенки у миссис Пэшен я совсем не прочь перекусить, — улыбнулся Джонс. — Так что пусть констебль поторопится. Подавать на стол будет Том? Кстати, как он себя ведет, прилично?
— Подавать будет Лили Саудолл. А Том — да, слегка растерян, но услужлив.
— Вы специально пригласили Лили?
— Нет, просто вчера столкнулась с ней у доктора.
— Зачем она приходила?
— Понятия не имею.
Когда обед закончился, все сели у открытой двери, созерцая клумбы с флоксами, лавандой и ранними сортами георгинов. Беседа началась под звон перемываемой посуды и обрывки разговоров, долетавших с кухни.
— Я бы хотела взглянуть на дело под другим углом зрения, — произнесла миссис Брэдли. — Допустим, был убит не Миддлтон…
— А вы уверены, что это не он? — спросил главный констебль.
Это был мужчина лет сорока, неповоротливый, но с острым умом и богатым воображением. У него была полушутливая манера выражать особую почтительность к миссис Брэдли как к подруге своей матери.
— Конечно, друг мой, — отозвалась она. — Но было бы неплохо выкопать тела и установить это как факт.
— Я не имею права выкапывать трупы только потому, что это взбрело мне в голову. Намекните, что у вас на уме?
— Я не верю, что Хэнли Миддлтон мертв.
— Хэнли Миддлтон? Но он умер во время операции, давно.
— Хэнли Миддлтон жив. Это или доктор Мортмэйн, или викарий, или Теббаттс, — спокойно возразила миссис Брэдли.
— Господи, с чего вы взяли? — воскликнул Джонс. — Я знал викария и Мортмэйна задолго до убийства. А Теббаттс…
Миссис Брэдли покачала головой.
— Подумайте, как трудно Миддлтону было вернуться в деревню.
— Вы правы, сомнительная затея, особенно если учесть, что, как мы теперь знаем, никакого Карсуэлла Миддлтона не существовало.
— Однако убитый официально опознан как Карсуэлл Миддлтон его служанкой, миссис Теббаттс, — напомнил главный констебль.
— Тело опознали оба Теббаттса? — спросила миссис Брэдли, хотя знала, что это не так.
— Нет. Сам Теббаттс был в шоке и наблюдался у врача, поэтому не мог присутствовать на опознании. Но это неважно, поскольку его жена определенно и без колебаний указала на убитого как на мистера Карсуэлла Миддлтона.
— А их сын, Том Теббаттс, тоже не участвовал в опознании? — задал вопрос Джонс.
Том, услышав свое имя, вышел из соседней комнаты и приблизился к ним.
— Вы меня звали, сэр?
— Нет, Том. Ты ведь не ходил на опознание и не свидетельствовал, что убитый — мистер Миддлтон?
— Нет, сэр. Меня никто не спрашивал. Мама говорит, что папа тоже хотел идти, но ему было слишком плохо, и вместо него пошла миссис Пэшен. А потом ей показали труп, и она его опознала.
— Миссис Пэшен — твоя тетя, не так ли, Том? — обратилась к нему миссис Брэдли.
— Нет, мэм, насколько мне известно.
У Тома был удивленный вид.
— Да, конечно! — воскликнула миссис Брэдли, словно только теперь вспомнив это обстоятельство. — Ведь миссис Теббаттс — твоя мачеха?
— Да, мэм.
— Том, а когда в ту ночь ты заглянул через окно в гостиную, человек на диване действительно выглядел как мистер Миддлтон?
— Он лежал так же, как мистер Миддтон, мэм, это все, что мне известно. Как только я заметил, что в комнате кто-то есть, то сразу отправился спать.
— В какое время ты, твой отец, мачеха и миссис Пэшен бросились в погоню за викарием у Неот-Хауса?
Том смутился, сдвинул брови и начал с возмущенным видом уверять, будто ничего такого не было.
— У нас есть свидетели, — с усмешкой возразила миссис Брэдли. — Говори правду. У нас мало времени. Не понимаю, почему ты вообще не рассказал мне об этом с самого начала.
— Я не знаю, в какое время это было, — хмуро буркнул Том.
— До одиннадцати часов вечера?
— Я же сказал — не знаю.
— Что вам сделал викарий, Том?
— Он бросал мусор в наш колодец.
— Господи! Зачем?
— Чтобы все приходили к нему за водой, молились в церкви и посылали своих детей в воскресную школу. Вот зачем.
— А вы заметили его и выгнали из поместья?
— Ну а если и так? Вам-то что? Это не ваше поместье.
— Не надо грубить, Том, тем более дамам, — вмешался Джонс, которого уже стало раздражать его нахальство.
— Я не грублю. А если вы хотите совать свой нос в то, что вас не касается, лучше объясните, почему они не пускают меня к папе, хотя он очень болен?
— Наверное, мачеха сообщила тебе, что его болезнь заразна?
— Да, но раз она пускает к нему миссис Пэшен, почему мне нельзя? Вот что меня бесит. Что они вообще там делают?
— Они поставили козла охранять дверь, — улыбнулась миссис Брэдли. — Кстати, совсем не того, которого держат сестры Харпер и Фиби.
— Господи, — в ужасе пробормотал Том. Он скрестил пальцы и отвел глаза от ее пронзительного взгляда.
— Ну, ну! — воскликнула она, смеясь. — Совсем не обязательно быть ведьмой, дитя мое, чтобы заметить на лужайке следы копыт. Они выпускают его после наступления темноты.
— Вечером?
— Да. Как только стемнеет. Примерно в половине двенадцатого.
— Значит, если правильно выбрать время, — протянул Том, — я смогу войти, когда там не будет козла, и увидеть папу.
— Естественно. Только оставь оружие в спальне. Оно тебе не понадобится, — посоветовала миссис Брэдли.
— Оружие? У меня нет оружия. Я не… вы же не думаете, что я хочу кого-нибудь убить?
— Надеюсь, что нет, — произнес главный констебль, впервые подав голос.
Поймав его взгляд, Том судорожно сглотнул и выскочил из комнаты, как только миссис Брэдли сказала, что он больше не нужен.
— Итак, Том Теббаттс, — проговорил главный констебль. — Парень, благодаря которому мне теперь не нужно получать разрешение на эксгумацию тел.
Миссис Брэдли похлопала его по плечу.
— Первый приз за сообразительность, друг мой.
— Я не понимаю, о чем вы, — покачал головой Джонс.
Она громко позвала Генри Пайка, и его лицо тут же появилось над изгородью, окаймлявшей сад.
— Генри, сбегай, пожалуйста, в трактир «Долговязый парень», — попросила она.
Генри улыбнулся и кивнул. В вечерней тишине были отчетливо слышны его шаги.
— Колеса внутри колес, — загадочно обронила миссис Брэдли.
Она посмотрела на главного констебля. Тот вытянулся в длинном кресле, поставив ноги на мягкую подушку, прилагавшуюся ко всем креслам в доме, и, судя по всему, дремал с полуоткрытым ртом. Миссис Брэдли понизила голос.
— В поисках убийцы главная проблема в том, что выбор подозреваемых слишком велик, — заметила она.
— Сколько человек, по-вашему, имели мотив для этого убийства? — спросил Джонс.
Миссис Брэдли достала из своего объемистого кармана карандаш и записную книжку, но Джонс добавил:
— Хотя, говоря по совести, я не понимаю, зачем идти дальше, если у нас есть миссис Пэшен. Тут вам и возможность, и мотив, и фальшивое алиби, и, если угодно, подходящий темперамент.
— Темперамент, — повторила миссис Брэдли. — Вы правы, друг мой. Как хорошие психологи, мы обязаны учитывать данный фактор. Темперамент преступника — неисчерпаемая тема. Он есть у вас, у меня, у викария. Он есть у миссис Теббаттс и у доктора Мортмэйна. Как вы считаете, сколько людей в Саксон-Уолл способны на убийство?
Джонс рассмеялся и пожал плечами.
— А зачем включать нас и доктора? — поинтересовался он. — Мы-то ведь не входим в число подозреваемых?
— Нет, — ответила миссис Брэдли, состроив зверскую гримасу.
— Тогда кто остается? Мне больше никто не приходит в голову.
— Например, мы можем рассмотреть кандидатуры сестер Харпер и Фиби, — предложила она, подалась вперед и постучала по колену Джонса серебряным карандашом. — Было бы неплохо побеседовать с ними.
— Их уже допрашивали.
— Полиция — да. Но не я. Я лишь позволила мисс Фиби болтать все, что ей придет в голову.
— А допрос полицейских, по-вашему, ничего не значит? Они умеют выколачивать информацию, уж поверьте. Попадись вы хоть раз к ним в лапы, вы бы сразу это поняли.
— Я уже была под арестом, — сообщила миссис Брэдли, мило улыбнувшись.
— За что? — удивился писатель. — За неуважение к суду?
Миссис Брэдли погладила рукав кофты, которую собственноручно связала из пряжи пяти фиолетовых оттенков (причем два заметно отличались от других), и ностальгически вздохнула.
— За убийство, — скромно ответила она.
— Господи, ну конечно! Я помню. Но вы ведь этого не совершали?
— Совершала.
Джонса застонал.
— Но хоть не вы убили того человека в Неот-Хаусе, правда?
— Нет, друг мой. Вы еще не забыли про Теббаттсов, мать и сына?
— Только мать и сына? А отец?
— Отец — да, возможно. Но маловероятно. Он не в моем списке. Что вы скажете о старой миссис Флюк?
— Она способна на что угодно. Но у нее есть алиби.
— Если вы так думаете… Ладно, пока оставим. А как насчет мотивов Пэшена? Его алиби весьма сомнительно.
— Что? Да он же был чуть ли не при смерти. По крайней мере, не настолько здоров, чтобы совершить убийство. Скорее уж самоубийство.
— Вы мыслите прямолинейно, друг мой. Вам не показалось странным, что Пэшен охотно рассказывал всем о своей болезни?
— По-моему, для таких людей, как он, естественно жаловаться на болячки. Лучше поговорим о викарии, которого мы уже обсуждали. Вы не собираетесь снова включить его в свой список?
Миссис Брэдли покачала головой:
— Я никогда не исключала его из списка. Так же, как и Кревистера.
— Кревистера? — удивился Джонс. — Вы, наверное, шутите?
— Доктор Кревистер мог иметь мотивы для убийства, о которых мы пока не знаем. Он один из немногих, кто жил в Саксон-Уолл в то время, когда Миддлтон совершал свои преступления.
— Кроме того, — добавил Джонс, — в каком-то смысле у них профессиональное родство, в духе «два сапога пара».
— Родство? — подняла брови миссис Брэдли.
Он рассмеялся:
— Ну, вы понимаете, о чем я. Например, если я поговорю с человеком четверть часа, мне очень скоро станет ясно, писатель он или нет. Я писак за милю чую. Полагаю, с докторами и адвокатами примерно то же самое.
— Ясно. — Она собрала губы в маленький клюв.
Джонс молча смотрел на нее, а потом спросил:
— К чему вы клоните? Готов поспорить, у вас есть что-то в рукаве. Выкладывайте.
— Меня смущают многие детали, — призналась миссис Брэдли. — И есть много вопросов, на которые я хотела бы получить ответ.
— Например?
— Например, кто первый запустил «утку» про Карсуэлла Миддлтона? Интересно, правда? Кто нам про нее только не рассказывал!
— Включая Пэшена, — пробормотал Джонс. — Хотите сказать, что перед нашим разговором на лужайке его как следует натаскали?
— Вот именно. И насчет своей болезни он лгал. Есть еще один любопытный момент. Мы решили, что никакого Карсуэлла Миддлтона не существовало, и что же оказалось? Его действительно не существует.
— И?
Миссис Брэдли, подперев рукой подбородок, выдержала паузу.
— И что, друг мой?
Джонс рассмеялся и покачал головой.
— Боюсь, ни малейшей догадки у меня нет, — вздохнул он. — Говорите сами.
— Как по-вашему, сколько человек из тех, кто живет сейчас в деревне, знают Хэнли Миддлтона в лицо? — спросила миссис Брэдли.
Джонс нахмурил брови:
— Думаю, немало.
— Да, — согласилась миссис Брэдли. — Вам не приходило в голову, — добавила она, неожиданно сменив тему, — что миссис Пэшен могла сфабриковать алиби вовсе не из-за убийства, а по другой причине?
— Ради бога, не томите, — попросил Джонс, приложив руку к сердцу.
— Вы все-таки подумайте!
— Но в ту ночь ко мне приходила миссис Теббаттс?
— Да, друг мой. В этом я абсолютно уверена.
— Она явилась, чтобы обеспечить алиби миссис Пэшен?
— Несомненно.
— Это алиби касалось не убийства в Неот-Хаус?
Миссис Брэдли лишь усмехнулась. Джонс вздохнул и покачал головой.
— Нет, не понимаю, — признался он.
— Я думаю, у нее было свидание в Неот-Хаусе с Хэнли Миддлтоном.
— Но она его не убивала? Да, вот еще что! Кто в тот вечер ударил меня по голове? Убийца?
— Скорее всего, это был один из Теббаттсов, но я не уверена.
— Например, Том, который занервничал, увидев, что я шныряю вокруг, и на всякий случай огрел меня чем-то по голове?
— Вероятно. Вы могли увидеть нечто такое, что Теббаттсы хотели скрыть.
— Ага! Значит, мне не повезло. Жаль, что не увидел. Но вы-то, конечно, знаете, что это такое?
— Нет, друг мой. Могу только догадываться.
— И чего бы я добился, увидев то, чего не должен был увидеть?
— Ничего. Это не произвело бы на вас ни малейшего впечатления. Вы бы даже не удивились.
— Что же это?
— Всего лишь пустая комната в Неот-Хаусе. Просто пустая комната. Но давайте не будем говорить об убийстве, потому что я уже вижу мистера Хэллема и не хочу нервировать его. А! Вот и миссис Пэшен!
Миссис Пэшен подошла к столу и, обратившись к писателю, спросила бесстрастным тоном:
— Я вам еще нужна, мистер Джонс?
— Нет, спасибо. Утром будет полно грязной посуды, но она может подождать.
— Значит, Лили Саудолл не хочет пачкать свои нежные ручки мытьем посуды, — заметила миссис Пэшен.
— Боже, я совсем забыл про Лили! Сходите в кухню и скажите, что она может идти. И молодой Теббаттс тоже.
— Том Теббаттс? — Блестящие глаза женщины на секунду померкли. Но она сразу пришла в себя. — А я думала, Том работает в Саутгемптоне.
— Работал. Его уволили, и теперь он боится рассказать родителям, — солгал Джонс.
— Кстати, миссис Пэшен, — произнесла миссис Брэдли, — вы можете присесть в это плетеное кресло и рассказать нам наконец, кто убил Хэнли Миддлтона.
— Хэнли Миддлтона? — тупо повторила миссис Пэшен. На ее бледном лице застыла бессмысленная гримаса, в которой, однако, выражалось больше удивления, чем в мимике самого искусного актера. — Разве убили Хэнли Миддлтона? Конечно, нет! Карсуэлл! Это был Карсуэлл, мистер Джонс!
Повисло молчание, которое нарушил Джонс:
— Я больше не буду говорить. Глупо изобличать самого себя, если в этом нет необходимости.
Миссис Пэшен хихикнула.
— Если я убила Хэнли Миддлтона, можете меня повесить, потому что я убила самого дьявола, — заявила она. — Я-то думала, это его брат, который хотел отнять у моего Ричарда все, что у него было. Я подменила малышей и отдала миссис Пайк законного наследника, а моего малыша Ричарда, сына Миддлтона, подкинула вместо него. А потом появился этот Карсуэлл Миддлтон, достаточно молодой, чтобы жениться и иметь собственных сыновей. И вот его убили, как паршивую собаку, а моя сестра закрыла дверь, чтобы никто не мог увидеть его тело до утра. — Она спокойно сложила руки на коленях и добавила: — Я похоронила свою честь у двери Хэнли Миддл-тона, а потом дурно поступила с его женой, этим невинным ангелочком. Я должна рассказать правду, пока жива, даже если мне придется кричать во весь голос.
— Нет-нет! — воскликнул Джонс.
Он порывисто повернулся к миссис Брэдли, словно призывая ее остановить этот рассказ, несомненно лживый и поэтому обличающий его автора. Но миссис Брэдли, сложив губы клювиком и не отрывая взгляда от миссис Пэшен, видимо, была целиком поглощена историей и не собиралась ее прерывать.
Джонс со стоном откинулся в кресле и скрестил длинные ноги. Голова Хэллема пряталась в тени. Яркий свет падал на мертвенно-бледное лицо миссис Пэшен. На шее висела нитка жемчуга. Она коснулась ее загрубевшими пальцами и хихикнула:
— Забавно насчет этих камешков. Хэнли отдал их мне, когда она уехала в первый раз. Но потом опять вернулась. Я знала, что она жива, хотя он клялся мне, что нет. Клялся так, будто сам убил ее, как убил первого ребенка, которого я ему родила. Это было в то время, когда Хэнли перебил всю птицу. Я знаю, он был одержимый. Я и тогда так думала, и сейчас уверена.
— Одержимый? — вдруг переспросил Хэллем.
Он замолчал и больше не прерывал ее на протяжении всего рассказа.
— Раньше тут жил его дядя, — продолжила миссис Пэшен, — и никто о Хэнли ничего не слышал, пока он не приехал и не поселился у нас со своей бедной женой. Мать старалась околдовать его, потому что он поначалу был нормальный, только какой-то пришибленный и тихий. Но время шло, она насылала на него новые заклятия, и он был все хуже, стал жестоким, начал охотиться на женщин и обесчестил двух или трех девушек. Вскоре мы поселились в его доме, и это было плохо, потому что он выгнал бедняжку жену и она уехала в Лондон к матери и отцу. На самом деле Хэнли хотел убить ее, но ему не хватало духу, поэтому он пошел к моей матери и спросил, что нужно делать. У матери была «ирландская кровь», и она показала ему, как ее использовать, чтобы жена сгнила, словно кукурузный стебель, закопанный в землю. Он так и поступил, но, похоже, ошибся, потому что ничего не случилось, и когда они раскопали землю, чтобы посмотреть, как там кукуруза, оказалось, что она исчезла. Мать была страшно расстроена и испугана. Она только и думала о том, как могла исчезнуть кукуруза.
Миссис Брэдли кивнула и усмехнулась. Миссис Пэшен тяжело вздохнула.
— Мне было совсем не весело, поскольку я жила с матерью, — сказала она. — Когда мой доблестный лорд решил отправиться в Лондон, я поехала вместе с ним. Но когда я носила его второго ребенка, он прогнал меня и заставил выйти замуж за Пэшена, заявив, что зря потратил на меня время. Мол, я ни на что не годна, и он должен избавиться от меня.
Она замолчала, уставившись на Джонса, и тот отвел взгляд.
— Потом я родила ребенка, а Хэнли окончательно спятил, когда жена умерла через три недели.
Миссис Брэдли подалась вперед.
— Так-так, милая, — начала она мягким и чарующим тоном и вдруг разразилась таким резким хохотом, что Джонс и Хэлллем чуть не подскочили. Миссис Брэдли весело добавила: — А теперь скажите правду — потому что я ненавижу ложь, — как он убил свою жену и почему?
Лицо миссис Пэшен стало белым. Она подняла свою натруженную руку, словно собираясь нанести удар, но вместо этого начертила в воздухе знак, который легко узнали бы в любой стране от Китая до Перу. Миссис Брэдли снова рассмеялась.
— Я не дьявол, — заметила она, — и у меня нет дурного глаза.
Тем не менее она уставилась на нее во все глаза, медленно и ритмично качая головой.
— Мы знаем, что Хэнли убил миссис Миддлтон так, чтобы никто не мог определить, что это было сделано преднамеренно, — заявила она, — но все равно это было убийство. А что случилось с Пайком?
Миссис Пэшен в отчаянии накинула передник на голову:
— Ко мне это не имеет никакого отношения! Я тут ни при чем. Он был дьявол во плоти. Сказал мне, чтобы я посмотрела в гроб и поклялась, что там лежит он, хотя это был Пайк.
Джонс наклонился к ней.
— Но какой был смысл убивать Пайка? — спросил он. — Мы считаем, что Миддлтон хотел обеспечить себе безопасность на случай, если кто-нибудь начнет выяснять обстоятельства смерти миссис Миддлтон и решит, что произошло убийство. Это так?
Миссис Пэшен опустила передник и посмотрела на него.
— Пайк все равно бы умер, — возразила она. — В этом нет сомнений. Как только мы услышали, что ему стало плохо — боли, тошнота и прочее, — Хэнли послал меня с матерью к их дому, и мы вытащили Пайка через заднюю дверь, положили на тележку с репой и повезли в особняк, заткнув рот ватой, чтобы он не орал. Мать всегда служила дьяволу, а я злилась на Пайка за то, что он обзывал меня разными скверными словами.
— Да, но это, однако, было убийство, — заметил Джонс, — поскольку операцию проводил неквалифицированный врач. Кроме того, Миддлтон отравил Пайка после того, как вы испытали яд на своем несчастном муже.
— Операцию делали доктор Кревистер и молодой врач из городской больницы, — хмуро возразила миссис Пэшен.
— Глупости, — вмешалась миссис Брэдли. — Вы прекрасно знаете, что это неправда. Разве вы не помните, что Хэнли Миддлтон отправил в больницу телеграмму от имени доктора Кревистера, сообщив, что пациент умер и хирург уже не нужен?
Миссис Пэшен покачала головой:
— Ничего подобного. Хэнли находился со мной в маленькой гостиной и постоянно вопил: «Да погибнут все враги твои!» Я тогда подумала, что он спятил, и наверняка так оно и было.
— А кто отец Ричарда, миссис Пэшен? — вдруг спросил Джонс, надеясь застать ее врасплох. — Скажите мне правду.
Она помяла в руках передник и улыбнулась:
— Я скажу, кто не является его отцом, потому что знаю, к чему вы клоните.
«Еще бы тебе не знать!» — подумал Джонс.
— Он не сын Хэнли Миддлтона. В Ричарде нет крови дьявола.
— Вот как? Для меня это очень важно! — взволнованно воскликнул Джонс. — Говорите!
— Когда я блудила с Хэнли Миддлтоном, у меня в Лондоне был один знакомый мужчина. Он ничего не знал про малыша. А Хэнли сделал вид, будто думает, что это не его сын, и прогнал меня. Хотя это действительно был не его сын! А он не знал! Только притворялся! Представляете, как я над ним смеялась! И теперь вы тоже будете смеяться!
Прежде Джонс не видел ее такой оживленной. Но вдруг она помрачнела.
— Вы ему не скажете, мистер Джонс?
— Как я могу сказать, если он мертв? — возразил тот.
— Мертв? — повторила миссис Пэшен, и в ее темных глазах промелькнула насмешка. — Вы и сами в это не верите. Не говоря уже о старой ведьме, которая вьется вокруг вас. — Она указала на миссис Брэдли, которая делала записи в блокноте. — Вот кого я боюсь — ее, а не вас. Она видит все насквозь. А теперь, когда старый пруд на Гутрум-Даун высох, мы посмотрим, что будет дальше.
— А что, по-вашему, будет дальше? — спросила миссис Брэдли, ничуть не задетая ее словами.
Миссис Пэшен сунула руку в карман передника и достала пять кусков сахара.
— Парню долговязому — семеро детей, — пробормотала она. — Вы можете забрать Ричарда, если хотите. А Генри Пайк пусть получит все, что ему причитается.
— Отправляйтесь домой, друг мой, — обратилась миссис Брэдли к главному констеблю, когда Лили, Том и миссис Пэшен разошлись по домам.
Главный констебль кивнул и встал с места, выколачивая трубку.
— Хорошо, но вы тут не особо буйствуйте, — попросил он.
Миссис Брэдли попыталась ткнуть его под ребра, но он, уже зная ее манеру, быстро шагнул в сторону и, усмехнувшись, направился в прихожую за шляпой. Миссис Брэдли последовала за ним.
— Значит, вы считаете, что сможете опознать убийцу? — спросил главный констебль, убедившись, что Джонс их не слышит. — Мои люди только ждут отмашки доктора, чтобы арестовать Теббаттса. Впрочем, вам это известно.
— Какой у Теббаттса мотив для убийства? — поинтересовалась миссис Брэдли.
— Миддлтон спал с его женой. Вы не знали? Одна старуха рассказала об этом всей деревне, а когда мы спросили у миссис Теббаттс, она подтвердила.
— Еще бы! — воскликнул Джонс, появившись у них за спиной.
— Я думаю, мы сумеем обставить это как непреднамеренное убийство, — произнес главный констебль. — Теббаттс просто слетел с катушек и ударил Миддлтона по голове. Любой мужчина на его месте сделал бы то же самое.
— Верно, — кивнула миссис Брэдли, — в том случае, если это действительно был Миддлтон. Но я говорю вам, что убили не его!
— Его опознали как Миддлтона. С этим не поспоришь.
Она вздохнула, усмехнулась и покачала головой. Главный констебль вышел на улицу и завел свою машину. За окном из глубокой тени появился силуэт преподобного Мерлина Хэллема. Он прильнул к стеклу и проследил за отъезжавшим автомобилем.
— А теперь, — сказала миссис Брэдли, быстро вернувшись в дом, — «шпоры, седло, на коня — и вперед!»
— «Чтоб убивать червей в бутонах роз!» — подхватил Джонс, затеплив масляную лампу и подкрутив фитиль. — «К чему для странствий покидать, — добавил он, задув спичку и опустив шторы, — страну своих отцов?» И еще: «Сторож! Сколько ночи?» Не говоря уже о: «Сестра Анна, ты видишь, кто-нибудь идет?» — и «Нас семеро», в смысле — трое. Но число все равно счастливое, правда?
— Сегодня вечером, — произнесла миссис Брэдли, — мы будем красться по болотам и пустошам, чтобы защитить дом священника от тех, кто посмеет посягнуть на него. Вы уже дали Нао мои инструкции?
— Все до единой, — ответил Хэллем. — К тому же формально его нет дома с половины девятого, и уже с четверть часа он должен находиться на руинах замка.
— Отлично. Вы ему доверяете?
— Абсолютно. Он ненавидит местных. Как насчет колодца в Неот-Хаусе?
— Наша задача — вывести его из строя. Все уже готово. Мы завалим его двумя тоннами каменных глыб. Чтобы очистить колодец, им понадобится подъемный кран, — весело промолвила миссис Брэдли.
— Двумя тоннами каменных глыб? — недоуменно воскликнул Джонс. — О чем вы?
— Мы можем рассчитывать на Корбеттов? — продолжила миссис Брэдли, игнорируя его и обращаясь только к Хэллему.
— Целиком и полностью, — подтвердил тот.
— Что ж, в таком случае спокойной ночи. Я пока пойду и посплю. «Когда настанет моя очередь, позовите меня».
Мужчины молча сели и вытянулись в креслах. Размышляя о том, как скоро викарий отправится домой, Джонс незаметно задремал. Его разбудил легкий стук в окно. Он вскочил, поднял шторы и приоткрыл раму.
— Кто там? — спросил он. — Что случилось?
— Вся деревня на ногах. Они несут дрова. Хотят спалить дом викария. Идемте скорее. — Это был Нао, слуга Хэллема. — Там человек двадцать или тридцать. Они в ярости, а утро близко.
Джонс приблизился к двери, чтобы впустить Нао. В этот момент на лестнице появилась миссис Брэдли, устрашающая и неотразимая в ослепительном ночном халате с алыми, золотыми и бронзовыми китайскими драконами, которые во всем своем уродливом великолепии змеились по ярко-голубому шелку. Она произнесла мягким и медоточивым тоном:
— Джонс, есть только одна вещь, которую мы можем сделать. Долговязому парню с Гутрум-Даун пора восстать из мертвых. Возьмите леопардовую шкуру у камина. Вооружитесь жердью — нет, лучше длинной тростью. Щеки, руки и ноги разукрасим акварелью. Быстро раздевайтесь, а я принесу все, что нужно!
Она устремилась в кухню. Через три минуты Джонс предстал перед ними в своем новом причудливом наряде. В таком одеянии он казался еще более тощим и длинным, чем всегда. Миссис Брэдли аккуратно нанесла на его лицо боевую раскраску.
— Отлично, а теперь живо на холм! — распорядилась она. — Все должно выглядеть так, словно вы спускаетесь к дому викария с Гутрум-Даун. А мы тем временем рванем к толпе и будем всюду сеять страх и хаос. Скорее! Обувь пока можете оставить, но постарайтесь снять ее раньше, чем вас кто-нибудь увидит.
Нао побежал заводить машину. Близился рассвет. В сером предутреннем свете все лица выглядели бледными и неестественными, как у мертвецов, придавая этой экспедиции зловещую серьезность. Когда машина отъехала, Джонс крикнул миссис Брэдли прямо в ухо:
— «Погибель всем! Мы спустим псов войны!»
Она в ответ залилась смехом и воскликнула:
— «Коль музыка есть пища для любви — играй!»
Нао нажал на газ, и автомобиль понесся по дороге. Недалеко от дома викария они резко свернули направо и помчались в конец улочки, упиравшейся в овечью тропу на Гутрум-Даун. Нао заглушил мотор, вылез и помог выйти Джонсу. Писатель, чувствуя себя в кошмаре наяву, послушно сел на мокрую траву и стянул ботинки, пока машина разворачивалась обратно.
Только когда автомобиль исчез за поворотом и затих шум мотора, Джонс по-настоящему осознал, что ему придется делать. Но английская кровь, струившаяся в его тощем и нелепо разукрашенном теле, сразу вскипела при мысли об опасности, а уэльская, которую он унаследовал от отца, забурлила в предвкушении драки. Его только забавляло, что придется спуститься в деревню в костюме разгневанного призрака и перепугать всех до полусмерти. Думая об этом, Джонс едва удерживался от смеха. Он снова обулся и побежал навстречу свежему утреннему ветерку, который приятно холодил его тело, как и густая роса, обметавшая высокую траву и обещавшая еще один безоблачный и жаркий день. Размахивая тростью и распевая валлийские песни, Джонс стремительно спускался на толпившихся впереди сельчан, как опытный матерый волк на пасущееся стадо.
Первым, кто заметил его появление, оказался некий Элиас Пибб. Это был неотесанный детина лет двадцати двух, в левой руке он держал ярко пылавшую ветку яблони, а в правой — тяжелый камень. Прежде чем Пибб успел понять, что происходит, Джонс выхватил у него из рук самодельный факел и с размаху пнул его ногой. Вопль, который издал Пибб, обернувшись и увидев Джонса, полетел в толпу как разорвавшаяся бомба, и все головы разом повернулись в их сторону.
— Долговязый парень! Долговязый парень! — заорал крестьянин.
Джонс, еще раз как следует заехав молодцу коленом (в нем уже бурлила настоящая ярость), на всякий случай ткнул ему под ребра тростью и прокричал в ухо: «Ласст унс ерфрейрен!» Когда тот, взвыв от страха, понесся прочь, он во все горло проревел ему вдогонку: «Шуле, шуле агра! Шан фон вохт!»
Толпу мгновенно охватила паника. Жители Саксон-Уолл так долго верили в Долговязого парня, что теперь его внезапное появление не вызвало удивления — только ужас. Ни одна душа не усомнилась в его реальности. Бросив на него ошалелый взгляд, все бросились гурьбой бежать по улице.
— Это дьявол! — кричал кто-то.
— Настал Судный день! — стонал другой.
Хриплые вопли и визги женщин превратили отступление в беспорядочное бегство. Люди неслись сломя голову, сами не зная, куда и почему. Джонс, подвернув ногу, с трудом ковылял за ними, размахивая полыхающим суком и рассекая воздух тростью. Его голос, всегда зычный и мощный, от боли и азарта набрал такую силу, что долетал до конца деревни.
— Леро, леро, лиллибулеро, лиллибулеро булер а ла! — громыхал Джонс. Чтобы усилить впечатление, он оглушительно расхохотался и весело прогремел: — Куот естис ин конвиво! На хоро эйле! На хоро эйле! Ра! Ра! Ра!
Толпа мчалась по улице. Когда крики последнего беглеца затихли за углом, Джонс, запыхавшийся и взмокший, начал помогать Хэллему, Нао и, к его удивлению, миссис Пэшен гасить языки пламени, уже лизавшие крыши хозяйственных построек. Лицо Хэллема распухло от ударов камней, руки почернели, одежда была мокрой и разорванной. Но при виде Джонса он откинул со лба волосы и улыбнулся.
«Хэллем пришел в себя, — подумал Джонс. — Теперь, когда дело наконец дошло до драки, он успокоился». Посмотрев на свои голые ноги, торчавшие из коротких брючек викария, писатель поймал на себе его взгляд и усмехнулся.
Огонь не причинил строениям серьезного вреда. Когда пожар был потушен, они потратили еще час, убирая сухие сучья и охапки хвороста, которыми селяне обложили дом. Колодец был засыпан всевозможным хламом, но, к счастью, одним из первых попавших в него предметов оказалось старое решето, оно застряло между стенок и держало на себе большую часть брошенного в воду груза.
— Повезло, — пробормотал Джонс.
Миссис Брэдли издала смешок:
— Это не везение, а предусмотрительность.
— Но ведь вы не знали, что они забросают мусором колодец?
— Знала. У них есть вода в Неот-Хаусе. Я попросила Нао заранее завалить колодец, чтобы туда не попала какая-нибудь дрянь. И теперь любая пакость, которую им захочется в него швырнуть, ляжет поверх нашего тщательно отобранного мусора, что вы, собственно, и видите.
Джонс, стерший с себя последние следы краски, вдруг спросил:
— Хэллем, а что в действительности произошло в ночь убийства?
— Я отправился в Неот-Хаус, чтобы попросить нового владельца снабжать местных жителей водой, если дело станет совсем плохо. Сел на велосипед и приехал в усадьбу примерно без четверти десять. Миссис Теббаттс сказала, что Миддлтон редко ложится спать раньше полуночи и не любит, когда его беспокоят днем. Велосипед я оставил у дома и позвонил в дверь. Ее открыл Теббаттс. Он провел в меня в какую-то уютную комнатку и попросил подождать, а еще через четверть часа пришла миссис Теббаттс и сообщила, что хозяин дома не намерен принять меня, однако готов выполнить мою просьбу насчет воды. Не успела она уйти, как в дверь просунул голову Том Теббаттс и сказал, что я должен как можно скорее уходить, поскольку мне грозит смертельная опасность.
— Господи Иисусе! — воскликнула миссис Брэдли.
— Я решил, что Том спятил, но делать мне в поместье было нечего, поэтому я покатил на велосипеде к дому. Неожиданно за спиной у меня раздался дикий шум. Честно говоря, я испугался и запаниковал. Моя нервная система… Впрочем, к чему эти объяснения. В общем, вместо того чтобы оценить ситуацию и принять правильное решение, я закрутил педалями и помчался прямо по лужайке с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. Что это был за шум и почему меня преследовали, я не понял. Никто, кроме миссис Теббаттс, не знал, что я собираюсь вечером в Неот-Хаус, а в компании, которая за мной гналась, было человек пять-шесть, не меньше, включая женщин. Вы не представляете, что я тогда почувствовал, а когда вдогонку полетели камни…
— Вот как вы повредили голову! — воскликнул Джонс.
— Если бы я не сбежал как заяц, то, вероятно, спас бы того несчастного в особняке. Да помилует его Господь!
Миссис Брэдли повернулась к Джонсу:
— Вам не приходило в голову, друг мой, что в данном деле есть еще одна странная и загадочная деталь?
— Вы о чем?
— Где сейчас Теббаттс?
— В Неот-Хаусе. Лежит в постели.
— Вы уверены? — спросила миссис Брэдли и, состроив зверскую гримасу, добавила: — Не люблю азартные игры, но готова поставить пятьдесят тысяч фунтов на то, что в Неот-Хаусе его нет.
— Вчера его навещал доктор.
— Он навещал не Теббаттса.
— Вы не сумеете доказать это!
— А вы заметили, как все заросло в саду викария? — небрежно произнесла она. — Может, нужно обратиться к Бердси? В любом случае, когда Том Теббаттс прорвется в комнату, где якобы лежит его больной отец, и сообщит мне, что отца там нет, я обращусь в полицию с требованием обыскать дом. И если Теббаттс так и не найдется, буду настаивать на эксгумации и вторичном опознании тела Миддлтона.
— Вы же не хотите сказать…
— Именно это я и хочу сказать!
— Я совсем запутался, — признался Хэллем. — Но все-таки хочу задать вопрос. Вы намекаете, что на самом деле убили Теббаттса, а не Миддлтона? Как такое могло случиться?
— Из-за шантажа, конечно, — проговорил Джонс. — Подождите, Хэллем! Тут что-то не сходится. В тот вечер я приходил к вам в половине десятого, чтобы обсудить свой визит к доктору Кревистеру. Помните, у вас тогда была жуткая невралгия?
Внезапно он замолчал и замер, прислушиваясь. Со стороны руин доносился какой-то шум.
— Давайте сходим и посмотрим, что там происходит, — предложил Джонс.
— Наверняка какое-нибудь непотребство, — буркнул Хэллем.
Оба встали, словно по команде, и направились к двери.
— Стоп! — воскликнула миссис Брэдли. — Сейчас вы ничем не можете помочь, лишь навредите.
— Но они явно что-то затеяли, а люди это бессердечные, — возразил Хэллем.
— Сидите тихо, — распорядилась она. — Если пойдете туда, сломаете себе шею. Там и так опасное место, а уж теперь — особенно.
— О чем вы говорите? — спросил Хэллем, побледнев.
Джонс почувствовал, что его начинает трясти нервная дрожь.
— Нет, я должен идти, — упрямо сказал викарий. — Там кого-то убивают. А куда пропал Нао?
(Ремарка автора).
«Входит дьявол».
— Скоро мы узнаем, действительно ли они похоронили Теббаттса, — пообещала миссис Брэдли. — На главного констебля сильно надавили, чтобы он занялся эксгумацией.
Джонс был доволен, а Хэллем встревожился.
— Надеюсь, они не испортят церковный двор?
— Странно, с чего они так там расшумелись? — спросил Джонс, чтобы сменить тему.
Это вызвало оживленный спор, который затянулся до восхода солнца. Наконец Джонс, стоявший у окна, призвал к молчанию.
— Вижу, сюда движется делегация, наверное, за водой, — сообщил он.
Нехватка воды в деревне становилась все острее. Даже водоем для сбора росы на Гутрум-Даун превратился просто в лужу с жидкой глиной, а деревенские насосы давно сломались. Большинство местных ходили за водой в трактир «Долговязый парень» или Неот-Хаус. Раз в неделю приезжал грузовик из Стаухолла, и сельчане покупали воду. Но она быстро заканчивалась, а ждать целую неделю было долго.
Кроме того, в воде нуждались не только люди, но и животные. Луговая зелень, спелые хлеба, листва деревьев, уже сыпавшаяся с веток, несмотря на середину лета, — все это сохло и умирало под ярким, неистощимым и беспощадным солнцем.
Когда процессия приблизилась к воротам дома, Джонс высунулся из окна. В правой руке он сжимал маленький автоматический пистолет, в левой — белый носовой платок. Под его насмешливым взглядом люди постепенно замедлили шаги и остановились. Для делегации их, пожалуй, было многовато. Все смотрели на пистолет писателя. Слышались тихая возня и шушукание: никому не хотелось выходить вперед.
Вид у толпы был не слишком грозный. Преобладали женщины, поскольку мужчины не хотели оставлять свою работу. Верховодила в этой группе, безусловно, миссис Флюк, стоявшая на почетном месте в самом центре, куда, как обратил внимание Джонс, ее настойчиво подталкивали сзади. Рядом разместились миссис Пайк и местный водовоз, Томас Парт. Однако не было видно ни миссис Пэшен, ни миссис Теббаттс.
Джон повысил голос и произнес весело, но решительно:
— У меня заряженное оружие, и я буду стрелять в каждого, кто войдет в эти ворота без моего разрешения. Если намерены что-нибудь сказать викарию, можете выставить несколько парламентариев, и я впущу их, дав знак платком.
— Мы просто хотим воды, пастор знает! — раздался чей-то голос.
— Почему он не желает помочь нам? — спросил другой.
— Вода нужна всем!
— Он мог бы помолиться о дожде!
— Мы не станем никого посылать. В доме полно полиции.
Последние слова принадлежали Томасу Парту. Он слыл в деревне водоискателем и держал в руке ивовый прут. Джонс не ответил. С улицы никто не видел его спутников в глубине комнаты. Неожиданно в стену возле окна ударился брошенный камень, и Джонс сразу выстрелил, но поверх толпы. Кто-то из женщин закричал, люди начали отступать. Самые отважные потрясали кулаками, и один из них крикнул:
— Ты такой смелый, потому что здесь нет наших ребят!
— Кто привел Старого сатану с Гутрум-Даун? — воскликнул его сосед.
— Он крадет наших детей!
— А кто убил Миддлтона?
— Сын ведьмы и шлюхи!
— Кто обесчестил девчонку доктора?
— Сейчас они кинутся на штурм! — бросил Джонс через плечо.
Но он ошибся. Пошумев, покричав и швырнув еще несколько камней, толпа вскоре разошлась.
— Они вернутся вечером, когда мужчины придут с работы, — заметил Хэллем.
Однако он не выглядел встревоженным. Наоборот, казалось, чем более накаленной становилась ситуация, тем спокойнее и разумнее он становился. Вероятно, викарий не был человеком действия, но умел сосредоточиться в трудную минуту и обрести странное умиротворение в победе над собственными страхами.
Время близилось к полудню. Еще утром к их компании присоединилась Лили Саудолл, однако Том Теббаттс так и не появился. Джонс размышлял, удалось ли пареньку пробраться в комнату к своему отцу и если да, то что он там обнаружил. Вдруг он почувствовал рядом локоть Лили.
— Ах, сэр, — воскликнула она, — этот японец!
— Нао? Что с ним? — спросил Джонс.
— Он хоронит миссис Флюк! Но если она умрет, то будет являться мне в кошмарах!
— Стойте здесь и смотрите в оба. Если увидите, что кто-то идет, даже почтальон, кричите во всю глотку, ясно?
— А если меня захочет проведать мама?
— Тоже кричите. Не подведите нас. Где Нао?
— В саду.
— Какого черта вы задумали? — спросил Джонс через минуту, разыскав японца.
— Гнилое дерево и магия, сэр! Чтобы демон взял старуху Флюк и унес отсюда.
— Что за чепуха! Я считал, вы забыли про эти бредни. Разве мистер Хэллем не обратил вас в христианство?
— Мистер Хэллем — да. Но старуха Флюк! Я заключил ее в это гнилое дерево, чтобы она пропала вместе с ним.
— Не понимаю, — в отчаянии развел руками Джонс, — здесь что, воздух такой, что все начинают верить в колдовство? Смотрите не попадитесь на глаза мистеру Хэллему, особенно рядом с церковным двориком.
Нао молча направился к стене, отделявшей сад викария от церковного двора. На ходу он оглянулся, проверив, следует ли за ним Джонс.
— Вы считаете, что убитый Миддлтон — на самом деле не Миддлтон? — спокойно спросил он, когда они приблизились к воротцам, через которые викарий ходил в церковь.
— Кто вам сказал? — удивился Джонс, полагавший, что миссис Брэдли ни с кем не станет делиться своей версией, пока не получит результаты эксгумации.
Нао указал в сторону дома:
— Та мудрая женщина. Она говорит, скоро должны появиться похитители трупов.
— Похитители трупов?
— Да. Потому что труп — не Миддлтон, — терпеливо объяснил японец, — но есть люди, которые хотят оставить это в тайне.
— Господи! Ну конечно! — воскликнул Джонс. — Что же нам делать?
— Эта почтенная женщина говорит, что не нужно пока звонить в полицию. Столь гнусные и беззаконные поступки совершаются под покровом ночи.
— Верно, — согласился Джонс. Неожиданно ему в голову пришла другая мысль. — Скажите, Нао, а что в действительности произошло здесь в ночь убийства?
— Не могу ответить. Священник приехал на велосипеде. Голова разбита. Мокрый, испуганный. Стал вытаскивать стекло из окна.
— Значит, эта часть истории — правда?
— Да. Он очень боялся за драгоценное стекло.
— У него была лестница?
— Лестницы не было, — хмуро произнес Нао.
— Ладно, ладно, — усмехнулся Джонс. — Лестница ведь была. И разве он не радовался тому, что это квадрифолий, а не трефолий? Но в вашем случае знание — вещь опасная, не так ли? — И он, насвистывая, пошел прочь.
Нао бесстрастно посмотрел ему вслед, закрыл воротца и, обойдя вокруг дома, вернулся в кухню. У стены стоял старый кухонный шкаф футов восемь в высоту, с большим нижним отделением, куда обычно ставили грязную обувь. Сейчас обуви не было, и на ее месте лежал длинный ящик, аккуратно накрытый старой плюшевой занавеской. Сверху громоздились горшки с причудливо изогнутыми кактусами. Японец убрал горшки и занавеску и провел тряпкой по полированной крышке ящика. Блестевшая на нем медная пластина извещала, что Карсуэллу Миддлтону было сорок три года.
Отложив тряпку, Нао водрузил на место кактусы и занавеску и отправился готовить ланч.
— Знание, — сурово ответил он Лили Саудолл, когда она спросила, почему он, как все добрые христиане, не ставит кактусы на окно, — опасная вещь. Вот почему, дорогая мисс, я скажу лишь, что в моей стране… — Нао сунул руку в ящик с картофелем и стал молча чистить клубни.
— А, Япония! — махнула рукой Лили. — Это совсем другое дело. Правда, что у вас поклоняются горе? Хотя в нашей деревне, мистер Нао, люди ведут себя хуже всяких язычников. Послушайте только, что они говорят про земляной бугор на Гутрум-Даун!
— Это могила, а не бугор, — возразил Нао. — Очень-очень древняя. Там живет беспокойный дух. Бродит по ночам. Неприкаянная душа.
— Господи! — воскликнула Лили. — Не надо об этом! Я потом спать не смогу! Вы же знаете, как мистер Джонс и миссис Брэдли любят пошутить.
Нао улыбнулся:
— Мы с вами тоже, мисс Лилиан.
— Что?
— Любим пошутить.
— Еще чего, — возмутилась она. — Только не с японцем.
— Я о другом.
— Надеюсь, а то Джаспер Корбетт может заехать вам в нос — он парень ревнивый и горячий.
— Вряд ли он знает джиу-джитсу. — Нао усмехнулся. — Хотя он мне нравится. Но я о кактусах. Наша маленькая шутка.
— О кактусах?
— Да. Говорят, они растут из глаз мертвецов.
— Все, хватит! Я не желаю это слушать.
Лили ушла, а Нао, улыбаясь, продолжил чистить картофель.
После ланча Джонс решил сходить к себе домой, чтобы забрать пару книг и перенести кровать. Он заглянул в трактир «Долговязый парень», надеясь найти себе помощников, и сразу наткнулся на миссис Флюк, которая немедленно предложила ему две ручные тележки, на которых в свое время перевезла пожитки на квартиру, предоставленную Бердси.
— Как вы узнали, что я собираюсь перевозить мебель? — удивился Джонс.
Старая миссис Флюк вытерла руки об изношенный передник и поскребла кончик носа красным, как глина, ногтем. На ее лице было ясно написано, что она чувствует себя хозяйкой положения, потому что все видит и знает наперед. Джонсу стало не по себе. Обычно так ведет себя игрок, у которого на руках козыри, в то время как его противник даже не знает козырную масть. На всякий случай он спросил:
— Вам на это кто-то намекнул, миссис Флюк?
Неожиданно она сняла мятый и замызганный чепец, и Джонс увидел, что на ее голове не осталось ни единого волоска — все были сбриты. Миссис Флюк стала лысой, как бюст Цезаря, и белизна ее голого черепа составляла тошнотворный контраст с бурым морщинистым лицом. Джонсу это напомнило нечто среднее между картинкой гаргульи, какую он видел в детстве, и большим кондором в зоологическом саду в Риджентс-парке. Он смотрел на нее с удивлением. Миссис Флюк разразилась хриплым смехом.
— Не желаю рисковать, мистер Джонс, — произнесла она, — чтобы кто-нибудь принял меня за ведьму. У нас тут люди ни в чем не разбираются.
— Если вы чем и рискуете, то простудиться до смерти, — возразил Джонс, которого слегка мутило от ее лысой головы. — Вы не хотите схватить пневмонию, правда?
— Заострили язык свой, как у змеи, яд аспидов во устах их, — продолжила миссис Флюк, не обращая на него внимания. — Ну что, вы возьмете мои тележки или нет?
— А вы поможете мне толкать одну?
— Разумеется. Шесть пенсов, сэр, и я отвезу ее в сад пастора.
— Только без фокусов.
— О чем вы? Я почтенная женщина и знаю, как себя вести.
— Отлично, — кивнул Джонс, — но я буду присматривать за вами, так что не пытайтесь что-нибудь выкинуть, когда окажетесь рядом с викарием.
Миссис Флюк усмехнулась и натянула свой чепец.
— Так где ваши тележки? — сказал он.
Пока они тащились к дому викария с книгами и свернутыми в рулон матрасами, солнце затянуло облаками. Миссис Флюк бросила свою ношу и, издав ястребиный клекот, ткнула пальцем в небо.
— Дождь! Дождь! — закричала она.
Джонс равнодушно поднял голову.
— Не в этой жизни, — промолвил он. — Это марево от зноя.
Тележки быстро разгрузили, и миссис Флюк, получив от Джонса флорин, удалилась, рассыпаясь в благодарностях.
— Настоящая фурия, — вздохнул он, обращаясь к миссис Брэдли, — но, черт знает почему, она мне нравится. Когда приедут полицейские?
— Только не сегодня. Пока не стемнеет, с могилой ничего не будет. Поэтому я не хочу пока звать полицию.
— Однако вас что-то беспокоит, — заметил Джонс.
Миссис Брэдли не стала комментировать его слова, но призналась, что ее удивляет отсутствие Тома Теббаттса.
— Паренек уже должен был прийти сюда и сообщить, что комната больного в Неот-Хаусе пуста, — пробормотала она.
— Если только она действительно пуста. Вероятно, вы ошиблись и Теббаттс действительно лежит в постели.
— Это невозможно!
— Но вы уверены, что кто-то попытается выкрасть гроб с телом убитого? — спросил Джонс, давно хотевший выяснить, почему она так решила.
— Да. Хотя не обязательно сегодня, — ответила миссис Брэдли. — Я не сомневаюсь, что Хэнли Миддлтон по-прежнему в деревне. Надо послать кого-нибудь в Неот-Хаус и выяснить, что с Томом Теббаттсом.
— Давайте я схожу, — предложил он.
В девять часов вечера Джонс вышел из дома и направился к Неот-Хаусу, на сей раз внутренне подготовившись к тому, что может в любой момент получить камнем по голове. Впрочем, он надеялся, что если бы миссис Брэдли всерьез предполагала такое развитие событий, то непременно отправила бы кого-нибудь вместе с ним.
Джонс приблизился к парадной двери, постучал и позвонил. Однако еще раньше, чем затих звонок, он понял, что в доме никого нет.
На улице не совсем стемнело, но в воздухе уже описывали пируэты летучие мыши, сновавшие над карнизом дома, а молодые совы окликали приближавшуюся ночь. По спине Джонса побежал холодок, и ему стало мерещиться, будто где-то в глубине комнат скрипят вкрадчивые шаги. В памяти вдруг всплыла фраза: «Ни одной живой души» — и принялась навязчиво крутиться у него в голове.
— Ни одной живой души, ни одной живой души, — тихо повторял Джонс.
Говоря это, он чувствовал, как у него начинают шевелиться волосы, а тело покрывается мурашками. Неожиданно в доме послышалась какая-то возня, шум опрокидываемой мебели и оглушительный грохот, от которого Джонса прошиб пот и сердце подскочило к горлу. Вскоре что-то громко шлепнулось с внутренней стороны двери.
— Полтергейст, — пробормотал писатель, стараясь подавить страх и отнестись к происходящему как к научному феномену.
Но его ноги сами попятились назад. За дверями снова что-то грохнуло. Больше он слушать не стал и через пару минут уже стремительно шагал по дороге в сторону деревни.
Джонс вбежал в «Долговязый парень» и заказал себе бренди с содовой.
— Что случилось, мистер Джонс? — спросил Джаспер, подавая ему бокал.
— В Неот-Хаусе поселился дьявол. Я пытался найти там Тома Теббаттса.
— Тома Теббаттса? Так вы не слышали новости?
— Нет.
— Тома нашли на вершине Гутрум-Даун. Его пришлось везти прямо к доктору. Бедный парень ничего не соображает и молчит.
— Он сейчас у врача?
— Вроде. Говорят, его пока нельзя никуда перевозить. Доктор хочет отправить Тома в больницу Стаухолла и сделать рентген, на случай, если он что-нибудь себе сломал.
Джонс ушел, допив бренди, и направился к дому врача. Мортмэйн сам открыл ему дверь.
— А, это вы! Рад вас видеть. Меня как раз вызвали к больному. Посидите пока с парнем? Полиция, наверное, захочет знать, что он говорил, придя в себя, — если только он придет в себя.
— Что, совсем плох? — спросил Джонс.
Доктор провел гостя наверх, где на постели в маленькой комнатке лежал Том с перевязанной головой.
— Больше я ничего не могу сделать. Совсем ничего, — пробормотал Мортмэйн.
Не дожидаясь ответа, он поспешил вниз. Через минуту Джонс услышал шум отъехавшей машины. Он позвонил в колокольчик горничной. Тишина. Джонс позвонил снова. Он остался в доме один, с больным мальчиком. Джонс взял с тумбочки серебристую щетку для волос и шагнул к кровати. К его облегчению, полированная поверхность немного затуманилась — парень дышал. Он тихо спустился вниз, оставив дверь открытой. Внизу находилась еще одна спальня — судя по обстановке, в ней ночевали двое. Джонс задумчиво поскреб подбородок.
Однако он пришел сюда не затем, чтобы изучать личную жизнь доктора Мортмэйна (говорили, что служившая у него Лили Саудолл неожиданно ушла с работы): Джонс решил поймать у дома какого-нибудь прохожего и передать сообщение викарию. Но деревенская улица была пуста. Джонс постоял на крыльце, затем поднялся в спальню, чтобы проведать Тома, и опять на цыпочках спустился вниз. На протяжении следующего часа он проделывал это множество раз, ощущая тоскливую и обреченную беспомощность, которая часто охватывает чувствительных людей, когда им приходится в одиночку иметь дело с непонятной ситуацией. Порой ловил себя на том, что предпочел бы оставить Тома без сознания, пока не вернется Мортмэйн.
Внезапно на улице послышался шум. Джонс отошел от кровати и прильнул к окну спальни. Мимо двигалась огромная процессия. Очевидно, в ней участвовала вся деревня. Мужчины, женщины и дети шли вместе. Единственными, кого не заметил Джонс, были супруги Пэшен и миссис Гэнт из почтовой лавки. Явилась даже миссис Пайк, растрепанная и с вытаращенными глазами. Те, кто двигался сзади или по краям шествия, представляли собой скорее зрителей, чем участников, но основная масса была en fête [5], если можно так сказать о сборище людей, семь восьмых из которых были абсолютно пьяными, а оставшаяся часть — слегка пьяными.
Они пели нечто вроде гимна, и Джонс, уловив слова, ужаснулся: это были самые грязные и непотребные богохульства, какие ему приходилось слышать. Жалобы викария на бесстыдство и порочность местных жителей, которые раньше он считал преувеличенными, теперь показались ему абсолютной истиной. Саксон-Уолл, проявившая себя во всей красе, была невероятно жутким и похабным местом.
Самым буйным и активным участником процессии, одинаково ловко владевшим декламацией и танцами, был местный «охотник за водой» Томас Парт. Размахивая ивовым прутом, словно дирижер военного оркестра, он подпрыгивал, как сатир, и выкрикивал непристойные частушки с таким смаком, какой Джонсу приходилось слышать только однажды — у толпы пьяных студентов на вечеринке после состязаний в гребле.
Большинство мужчин были вооружены дубинками, многие тащили заплечные мешки с острыми камнями. Даже женщины несли ручки от метел, вилы и булыжники, а в хвосте какая-то угрюмая компания катила огромную тележку, груженную мотками веревки.
«Какого черта?» — подумал Джонс.
Он осторожно вернулся к кровати и посмотрел на Тома. Вряд ли он мог оказать ему какую-либо помощь. А вот тем, кто остался в доме викария, угрожала серьезная опасность. На них двигалась толпа человек в сорок, и Джонс не сомневался, что если начнется заварушка, большинство зевак присоединятся к остальным.
Он недоумевал, откуда в деревне взялось столько алкоголя, но потом сообразил, что взбудораженным крестьянам могло хватить и кружки пива, чтобы войти в раж и потерять голову.
Джонс выскочил из дома через заднюю дверь, перемахнул через забор, пролез сквозь зеленую изгородь, одним прыжком преодолел высохшую канаву и бросился бежать. Вскоре он поравнялся с головной частью процессии. Пригнувшись за оградой, отделявшей его от улицы, Джонс прибавил ходу и вырвался вперед. Взмокший от пота, взъерошенный, едва переводя дух, он подлетел к дому викария и заколотил руками в дверь.
— Они идут! — прохрипел он, ввалившись в прихожую мимо открывшего ему Нао. — Забаррикадируйте все входы! Защищайте колодец!
Через пару минут они услышали шум приближавшийся толпы, но вместо того, чтобы двинуться к дому викария, она повернула к церкви. Прежде чем кто-нибудь успел понять, что происходит, Хэллем выбежал из дома и бросился через сад к воротам, ведущим к церковному двору. Джонс последовал за ним.
— Скорее! Они убьют его! — крикнул он.
Вслед ему за викарием кинулись Нао, Лили Саудолл и миссис Брэдли.
Но толпа не собиралась входить в церковь. В храме святого Фомы, в маленькой нише над порталом, возвышалась статуя. Сразу нашлись услужливые спины для «живой лестницы» наверх и услужливые руки, чтобы стянуть статую святого с пьедестала. Женщины внизу приняли ее на расстеленный холст и уложили на тележку.
Джонс и Нао с трудом держали вырывавшегося Хэллема.
— Все в порядке, — успокаивала его миссис Брэдли. — Это лишь статуя начала девятнадцатого века, и потом они все равно вернут ее.
Викарий пробормотал:
— Господи, что за мерзость они задумали?
— Прочитайте «Золотую ветвь», друг мой.
— Это про магию?
— Как вам сказать — и да, и нет.
— Интересно, надолго это? — произнес Джонс.
— А где у нас ближайшая вода? — спросила миссис Брэдли.
— На вершине Гутрум-Даун, — ответила Лили. — Но сейчас там грязь.
— Проблема в том, что я оставил Тома Теббаттса одного в доме доктора, — сообщил Джонс. — У него сотрясение мозга или нечто подобное. Он так и не пришел в себя.
— А где Мортмэйн? — поинтересовался Хэллем.
— Бог его знает! — пожал плечами Джонс. — В этом человеке есть что-то зловещее, правда.
— Доктор Мортмэйн на нашей стороне. Он помогает мне спрятать тело, — заявила миссис Брэдли.
Увидев их удивленные лица, она не удержалась от ухающего смешка.
«Я часто думаю, что если бы человек обрел способность различать ложь — так же, как, например, шотландцы видят духов, — это стало бы для него источником бесконечных развлечений».
Том Теббаттс пришел в себя. Первое, с чем он обратился к миссис Брэдли, которая вошла в дом доктора через кухню и сразу принялась снимать его окровавленную повязку с профессиональной ловкостью и столь же профессиональным бессердечием, был вопрос:
— Это миссис Пэшен меня отравила?
— Неизвестно, — ответила она.
— А папы в комнате не было, — продолжил Том.
— Я так и думала, — кивнула миссис Брэдли.
Она осмотрела пятна крови на повязке, с сомнением поджала губы, затем свирепо ухмыльнулась и, свернув бинт, положила его на камин. Ее внимание сосредоточилось на легком шраме, темневшем над левой бровью Тома.
— «Кто это сделал? Мышка», — с улыбкой процитировал он, глядя на нее.
— Что с тобой стряслось, Том? — спросила миссис Брэдли.
— Как вы и сказали, я пробрался в комнату, но папы там не оказалось. Вообще было не похоже, что там кто-то лежал: кровать заправлена, шторы опущены, и еще этот запах, знаете, когда пахнет не людьми, а старой мебелью и пылью. Тогда я пошел к ней и спросил: «Где папа?» Она долго не отвечала, а потом заявила: «Твой папа умер, но мы не хотели тебе говорить, боялись, что станешь реветь». Реветь! Я — из-за отца!
Рассмотрев шрам, миссис Брэдли произнесла:
— Сможешь добраться до дома викария, Том?
— Да, только боюсь, что меня стошнит.
— Тогда иди к себе. А я отправлюсь на Гутрум-Даун — буду собирать фольклор.
Том усмехнулся:
— Деревенские пошли к церкви, чтобы искупать идола.
— Это не идол, а святой Фома.
— Ну, да. Пастор ей молится.
— Не ей, а ему, мой невежественный друг.
Лицо у Тома было бледным, однако теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Миссис Брэдли наблюдала за ним, медленно и ритмично качая головой. Значит, она правильно оценила характер Теббаттса-младшего.
— Короче, я ухожу, — сказала она, — но не раньше, чем ты расскажешь мне, как оказался на Гутрум-Даун.
— Когда?
— Когда тебя там нашли и отнесли к доктору Мортмэйну.
— Но я не поднимался на Гутрум-Даун.
— Вот как? Любопытно, — произнесла миссис Брэдли таким тоном, словно ее не интересовал его ответ.
— Меня потащила туда мать, когда я сообщил, что отравился грибами, которыми меня накормила миссис Пэшен.
— А Пэшен тоже их ел?
— Да. Он был страшно болен.
— Ясно, — рассеянно отозвалась миссис Брэдли. — Всегда страшно больной Пэшен — просто фирменный знак вашей деревни.
— Он едва не помер, по крайней мере она так говорит.
— Она — это…
— Моя мать.
— И она повела тебя на холм?
— Да. Но по дороге я начал отключаться, а очнулся уже в этой комнате.
Миссис Брэдли покачала головой.
— Я уверен, что меня отравили!
— Несомненно, друг мой.
— Причем отравили намеренно.
— Да.
— Потому что я узнал, что папы нет в комнате.
— И?
— Думаю, они убили его.
— Почему ты так решил?
— Или он убил себя сам, из-за того, что сделал с мистером Миддлтоном.
— Том, опиши мне мистера Миддлтона.
— Большой, черноволосый, с красным лицом. Глаза блестят, а зубы очень белые, когда смеется. Он постоянно шутит и всех подкалывает, хотя шуточки у него не для дам. И еще рассказывает, как спасает женщин из разных передряг.
— Передряг?
— Ну, когда к ним привязываются и все такое.
Миссис Брэдли плотоядно улыбнулась, и веселое выражение лица Тома сразу сменилось настороженным. Ее улыбку тоже можно было назвать веселой — как у тигра, который, оскалив зубы, вонзает когти в свою жертву. Том осторожно встал с кровати и начал обуваться. Оглянувшись на нее с опаской и в то же время с вызовом, он взял с камина окровавленный бинт и снова обвязал им голову.
— Ну, я пошел, — сказал Том.
Миссис Брэдли кивнула, проводила его до двери и проследила за ним взглядом, пока он не исчез за поворотом. Потом вышла на улицу и направилась к дому викария. Желание «собирать фольклор» у нее, видимо, пропало. Зайдя в дом, она ткнула кулаком под ребра подпрыгнувшего от неожиданности Джонса и, посмеиваясь, спросила, у кого в деревне есть сборник его избранных трудов.
Джонс умел краснеть — свойство, о котором не подозревало большинство его знакомых.
— По-моему, у мисс Харпер есть одна из моих ранних книг. Она иногда одалживает ее знакомым, — пробормотал он.
— Кажется, ее позаимствовал Том Теббаттс, — сообщила миссис Брэдли, и посмотрела на него с добродушным видом удава, который только что проглотил крупного ослика и теперь предвкушает долгие часы сытой дремоты. — Похоже, они идут назад, — вдруг добавила она, подняв указательный палец.
Возвращаясь с Гутрум-Даун, толпа вела себя гораздо тише, чем когда карабкалась наверх.
— Надеюсь, они вернут Хэллему статую святого, — произнес Джонс. — Что они от него хотели? Вы намекнули про «Золотую ветвь», но я плохо помню книгу и, честно говоря, сгораю от любопытства.
— Они таскали статую к пруду на Гутрум-Даун, чтобы окунуть в воду, только и всего. Это способ подсказать святому, что деревня нуждается в дожде. Обычай вообще-то возник во Франции, но и здесь он в ходу.
— Боже милосердный! — с отвращением воскликнул викарий.
На улице почти стемнело. Гутрум-Даун за южными окнами чернел подобно темной туче. Справа от него проступило две звезды, а зеленая полоска света на самом горизонте свидетельствовала о том, что еще один летний день завершается. Участники шествия, опасаясь столкнуться с Долговязым парнем после захода солнца, торопливо шагали по деревенской улице. Пение и крики сельчан далеко разносились в вечерней тишине. В них слышалось что-то угрожающее и в то же время безнадежное. Казалось, они бросали вызов богам, хотя знали, что это бесполезно, потому что никто им не ответит. Как будто они кричали кому-то, кто не мог их слышать, поскольку у него не было ушей.
Они вкатили статую святого Фомы обратно в церковный дворик. Облака, в начале дня давшие ложную надежду на дождь, по-прежнему ползли с юго-восточной стороны. Люди остановились, посматривая на небо, потом спустили изваяние с тележки и поставили у западной стены.
— Они слишком насытились, чтобы задать нам трепку, — заметил Джонс, вглядываясь сквозь сумерки в группу людей, сгрудившихся вокруг повозки, на которой они с таким трудом волокли статую на гору. — Да и устали. По-моему, многие уже разошлись по домам.
Действительно, у дверей церкви осталось не более пятнадцати человек. Джонс вышел к ним, приблизился к статуе и потрогал камень. Тот был мокрым и липким от грязи.
— Ничего себе! Это все, что осталось от пруда? — спросил он дружелюбным тоном.
В ответ послышались глухой ропот, вздохи и чей-то всхлип. Джонс вернулся к Хэллему и миссис Брэдли.
— Надо дать им воды, Хэллем, — пробормотал он. — Как бы дурны они ни были, надо дать им воды.
— Это я и собираюсь сделать, — произнес Хэллем.
Лицо его было бледным. Он направился к двери, глядя прямо перед собой. Джонс хотел пойти вместе с ним, но викарий отодвинул его в сторону.
— Это мои люди, — сказал он. — Я пойду один.
— Они недружелюбно настроены, — предупредил Джонс.
Хэллем улыбнулся:
— Я тоже.
Миссис Брэдли решительно встала между ним и дверью, помахав костлявой «клешней»:
— Слишком рано, друг мой, слишком рано. — Понизив голос, она добавила таким железным тоном, что Хэллему оставалось только лишь склонить голову, а Джонсу — удивленно вытаращить на нее глаза: — «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет».
Люди начали расходиться. В окно полетел камень, угодивший в раму. Еще один удар сотряс дверь. Но демонстранты, похоже, были до предела измотаны и потеряли свой запал: после нескольких вялых угроз вернуться завтра и закончить дело, они разбрелись по улице.
— Так, а теперь — похитители трупов, — удовлетворенно сказал Джонс.
Миссис Брэдли покачала головой. Хэллем пробормотал какие-то извинения и ушел в свой кабинет.
— Сегодня они могут не прийти, — заметила она. — Кстати, мне надо отправить сообщение доктору Мортмэйну. Кого мы можем послать?
— Лили, — ответил Джонс. — Или Нао?
— Нао? Отлично.
Миссис Брэдли позвала дворецкого в комнату.
— Уже иду, — с подозрительной готовностью ответил Нао.
— Похоже, он ждал повода, чтобы удрать, — заметил Джонс, когда японец ушел. — Но что с Хэллемом? Вам не показалось… хотя вряд ли вы могли заметить разницу. Вы же не видели его до убийства. Однако это чертовски странно.
— А где Лили? — спросила миссис Брэдли.
Ее мысли, видимо, текли в разных направлениях.
— Наверное, в кухне, — пожал плечами Джонс. — Она вам нужна?
— Нет, Лили ушла к своей матери, — произнесла миссис Брэдли, не ответив на вопрос.
— С какой стати? Потому что испугалась сельчан и их милой демонстрации? Бедная девушка! Боюсь, после Суррея ей тут приходится несладко.
— Зато она нашла Джаспера Корбетта, друг мой. Скоро они поженятся. Кстати, вам не приходило в голову, что для такого жуткого места, как Саксон-Уолл, здесь живет много порядочных людей?
— И из этого вы заключаете…
Миссис Брэдли хохотнула и ответила стишком Гилберта, пропев его на мотив Салливана неплохим контральто:
Потом, взяв писателя под руку, отвела его в кухню.
— Смотрите, — сказала она.
Джонс не увидел ничего, кроме старого кухонного шкафа с открытой внизу просторной нишей, в которую раньше ставили обувь. Он задумался, откуда у него могла возникнуть странная мысль, и вспомнил, что уже был в этой кухне, когда беседовал с Нао о его хозяине. Наверное, зрительная память подсказала ему то, о чем забыл разум: картинку с обувью, расставленной под шкафом. Теперь ниша пустовала. Джонс повернулся к миссис Брэдли.
— Днем тут стоял гроб, — объяснила она.
— Гроб?
— Да, гроб Теббаттса, друг мой.
— С телом Теббаттса?
— Разумеется. Но с фамилией «Миддлтон» на табличке.
— Откуда вы знаете?
— Догадалась.
— Неужели?
— Да. А теперь, — добавила миссис Брэдли, повернувшись к выходу, — мы прогуляемся на Гутрум-Даун и найдем место, где его положили.
Эти слова заставили Джонс рассмеяться.
— «О сэр, примите мой привет, И ты, безоблачный рассвет, И ты, волос моих копна, Что влагой утренней полна», — продекламировал он, направившись следом за ней в кабинет.
— Не забудьте зарядить и проверить револьвер, который я вам дала. Вы умеете стрелять из револьвера?
— Да.
— Хорошо. Значит, вы будете защищать нас обоих. А по пути, — она зловеще усмехнулась, — я расскажу вам всю историю. С самого начала у нас было четверо подозреваемых…
— Четверо?
— Да, друг мой. Вы, Теббаттс, доктор Мортмэйн и викарий.
— Но ведь Теббаттс мертв?
— Верно, и этот факт может означать, что он не является убийцей.
— «Вы должны назвать его имя, — процитировал Джонс, издав смешок, — и надо, чтобы из львиного загривка наполовину торчало его лицо; и надо, чтобы он сам говорил сквозь загривок и сказал так, или примерно в таком стиле…»
— Итак, у нас было четверо подозреваемых, — жестко повторила миссис Брэдли. — Джонс, Теббаттс, Мортмэйн и… скажем так, викарий.
— Но только одного из них зовут Миддлтон, — добавил Джонс.
— Вы правы, друг мой. Как нам быстрее подняться на Гутрум-Даун?
— Вряд ли я найду дорогу в такой темноте.
— Так, так, так, — поцокола языком миссис Брэдли. И осторожно ступила на лужайку. — Старайтесь вести себя потише, друг мой.
— О, не призывайте меня к осторожности! — воскликнул Джонс, сжимая в руке револьвер. — Они посадили мне здоровенную шишку, и я жажду мести!
Миссис Брэдли ткнула его под ребра, и оба замолчали до тех пор, пока не выбрались из спящей деревни. На крыльце доктора горела красная лампа, но в самом доме было темно. «Он вернулся», — подумал Джонс. Под ногами у них шуршала трава.
«То, что в делах об убийстве вопрос о безумии преступника оставляется на усмотрение присяжных, — поистине вопиющий факт».
— Дело обстоит так, — произнесла миссис Брэдли. — Мы ищем убийцу. Но, если я правильно все рассчитала, мы должны искать и психопата. Можно ли считать любое убийство безумием — вопрос спорный, но в данном случае убийца, то есть Миддлтон, самый настоящий сумасшедший, по которому плачет психиатрическая лечебница. Заметьте — он убил женщину и двух мужчин. Спрашивается, зачем?
— Вы хотите услышать мой ответ или это риторический вопрос, чтобы я в полной мере оценил блеск вашего интеллекта? — поинтересовался Джонс.
— Говорите прямо, друг мой, — сухо промолвила она.
— Ну, если вы спрашиваете серьезно, то я не знаю. А, подождите! Ему нужно было какое-то мертвое тело, чтобы подсунуть его вместо своего?
— Так мы считаем. Логичная версия, и она согласуется с известными нам фактами. Хотя…
— Верно, — поддакнул Джонс, споткнувшись о нору крота.
Луговое пастбище осталось позади, и теперь они шли по вересковой пустоши, устилавшей нижние склоны Гутрум-Даун. За кромкой холма появилась полная луна и залила ярким светом густые заросли папоротника, по которым Джонс и миссис Брэдли прокладывали путь. Сразу стала заметна узкая каменистая тропа, тянувшаяся среди зелени в сторону пруда.
— При такой луне нас видно за милю, — сказал Джонс, оглядевшись по сторонам.
— Это уже неважно, — возразила миссис Брэдли. — Я пришла к выводу, — добавила она с таким невозмутимым видом, словно ее слова не были самым потрясающим заявлением, от которого у Джонса сразу отвисла челюсть, — что убийца — викарий.
— Хэллем — это Миддлтон?
— Миддлтон — сумасшедший. После того, что я услышала о нем от матери покойной миссис Миддлтон, мне это совершенно ясно. Следовательно, если мы не ошибаемся в своих умозаключениях, раз в деревне живет Миддлтон, значит, в ней должен жить и сумасшедший.
— Звучит разумно, — кивнул Джонс, подхватив ее за талию, чтобы помочь забраться на крутой склон.
— Единственный помешанный в деревне — викарий. Поэтому, рассуждая логически, викарий и Миддлтон — одно лицо.
— Да, однако…
— Минутку, друг мой. Даже если забыть про больную голову викария, его поведение в ночь убийства требует серьезных объяснений, которых мы от него не получили.
— Викарий — хороший человек, он не убийца!
— Апостол Павел тоже был хороший человек, — усмехнулась миссис Брэдли, — но кто швырял камнями в святого Стефана? И потом, даже если следовать вашим весьма сомнительным стандартам поведения, он далеко не такой хороший человек, как вы, а вы…
— Я далек от идеала, — со смехом заключил Джонс. — Хорошо. Идем дальше. Мне нравится этот человек. Он мой друг. Я знаю, что он не убийца. Мне не может нравиться убийца. Никому не может.
— А тюремщикам нравилась Белль.
— Белль! Это другое дело. Она была жуткой женщиной.
— Перестаньте, терпеть не могу, когда люди начинают изображать наивных дурачков. Теперь я понимаю, почему вы сочиняли свои ужасные романы!
— Я больше не буду, — смиренно произнес Джонс. — Мой следующий роман…
— После детектива?
— Да, мой следующий роман после детектива будет называться «Беатриче. Как бишь ее там» — в честь возлюбленной Данте — и повествовать о некой даме по имени Беатрис Лестрейндж Брэдли, которая лишила меня пьянящей, но губительной отравы под названием «бестселлер» и наставила на путь доблестной охоты на убийц. Аминь! Как там говорится: «В такую ночь печальная Дидона стояла на пустынном берегу…»
— Ладно, теперь о Хэллеме! В ночь убийства он находился в Неот-Хаусе.
— Да, его видела мисс Фиби.
— За ним гнались от особняка, а вскоре, как нам известно, он вынимал стекло тринадцатого века из маленького квадрифолия в храме. Хотя я не думаю, что это происходило именно в ту ночь.
— Но…
— Я считаю, — продолжила миссис Брэдли, — что викарий вынул стекло за пару дней до этого.
— Почему вы так решили? Разве он не порезался тогда куском стекла?
— Разумеется, сначала надо разобраться, о каком викарии мы говорим, — заметила миссис Брэдли.
— Я говорю о Хэллеме, — пожал плечами Джонс, немного удивленный этим бесполезным уточнением.
Но он почувствовал, что у миссис Брэдли есть какие-то факты, о которых он не слышал.
— Я тоже, — вежливо подтвердила миссис Брэдли, — и поэтому считаю очевидным, что мистер Хэллем никогда не мог бы совершить такую элементарную ошибку, как перепутать маленький квадрифолий с окном-розеткой.
— Действительно, в этой церкви нет окна-розетки.
— Разве вам не приходило в голову, что ни один мальчишка не станет швырять камни в маленький квадрифолий, когда в храме есть большое и красивое окно с восточной стороны?
— Вы правы, — пробормотал Джонс. — Но в таком случае… Нет, я ничего не понимаю! Мне показалось, будто я ухватил какую-то мысль, но она сразу исчезла.
— Недавно вы заметили, что я никогда не виделась с мистером Хэллемом до убийства.
— Да. А вы разве виделись?
— Нет, друг мой. В отличие от вас.
— К чему вы клоните?
— Человек, живший у викария со дня убийства до поджога его дома местными сельчанами, — не мистер Хэллем.
— Господи, помилуй! Вы правы! В смысле — вы должны быть правы! Как я не заметил?
— Вы не настолько хорошо знали викария, чтобы вас не мог обмануть человек, изучивший его повадки.
— Нет, просто невероятно! Где были мои глаза? Наверное, я ослеп!
— Ничего подобного. Помните плотную повязку, закрывавшую половину головы? А огромный шарф, которым он якобы лечил невралгию? А то, что он почти не вылезал из постели, прятал голову под простыню и постоянно требовал, чтобы на окнах плотно закрыли шторы? И как он не подпустил к кровати доктора, а позднее и вовсе отказался принять его? Как хрипел, изображая мучительную боль? И как сильно изменилась его внешность?
— Да, — признал Джонс, — помню. Конечно, сразу было видно, что он изменился. Но я решил, что он сходит с ума.
— Не сходит, а давно сошел. Вам эта перемена не показалась слишком быстрой?
— У меня нет опыта в лечении психических болезней, как у вас. Но теперь, когда вы все это сказали, я вспомнил, с каким удовольствием он смаковал непотребные истории про местных жителей. Да, и еще сказал доктору, что он Моисей. Хотя, если подумать, нет ничего удивительного, что меня обвели вокруг пальца. Остальные тоже клюнули на эту удочку.
— Вы считаете? — покачала головой миссис Брэдли. — Я могу перечислить тех, кто не клюнул.
— Например, миссис Флюк?
— Почему вы назвали именно ее?
— Вспомнил мешок с лягушками. Она явно чуяла подвох.
— А еще?
— Может, миссис Пэшен?
— Почему?
— Из-за той истории с летним домиком. Она поняла, чего он хочет, но Миддлтон не решился выдать себя.
— Кстати, вот еще что. Мистер Хэллем был с миссией в Японии.
— Верно. Он привез с собой Нао.
— Тогда почему он говорил про полинезийскую и яванскую магию? Мне это сразу показалось странным и не согласующимся с фактами. Вообще он допустил много ляпов. И этот был одним из худших.
— Господи! Какой же я дурак!
Миссис Брэдли продолжила мягким тоном:
— Вспомните, как он внезапно изменил мнение насчет воды. Настоящий Хэллем был совсем не против давать воду из своего колодца. А поддельный Хэллем — наоборот.
— Как же он сумел убедить Хэллема оставить дом?
— Он и не пытался. В ночь убийства на Хэллема напали возле Неот-Хауса — это было в начале одиннадцатого — и отвезли на машине Миддлтона в развалины замка. Мы с Нао освободили его и поселили в трактире «Долговязый парень», ничего не сказав миссис Корбетт — у нее длинный язык, — но посвятив в свои планы самого Корбетта и молодого Джаспера. — Она усмехнулась. — Это происходило в то время, когда вы лечили голову после удара, полученного в Неот-Хаусе.
— Кстати, кто меня ударил?
— Полагаю, миссис Теббаттс. Бедная женщина, после убийства ее мужа она умирала от страха.
— Почему? Ведь это не она убила его?
— Нет. Но миссис Теббаттс боялась, что станет следующей жертвой, если не выполнит распоряжения Миддлтона.
— Какие?
— Устранить всякие сомнения, что убит был Миддл-тон, а не Теббаттс. Теббаттс лежит больной в постели и никого не может видеть — таковы были инструкции.
— И она решила, что я хочу что-то разнюхать…
— Чем вы и занимались!
— …и огрела меня кирпичом? А Теббаттс был убит…
— Потому что шантажировал Миддлтона.
— Откуда вы знаете?
— Я не знаю. Но это правда. Нет никаких сомнений, что после смерти жены Миддлтон провел некоторое время в психиатрической лечебнице. Его безумие накатывало приступами, через определенные интервалы.
— Вы нашли лечебницу, где он сидел?
Миссис Брэдли покачала головой. В лунном сиянии ее лицо выглядело совсем тонким и худым.
— Я и не собираюсь ее искать, — ответила она.
— Но ведь это важное доказательство…
— Мне не нужны доказательства.
— Почему?
— Узнаете, когда вернемся в дом викария. Надеюсь, мистер Хэллем хорошо проводит время у доктора Мортмэйна.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что сказала, друг мой.
— Тогда это действительно что-то новенькое! — воскликнул Джонс, смеясь.
Они уже добрались до вершины холма. Перед тем как остановиться, Джонс задал еще один вопрос:
— Вы уверены в подмене Хэллема? Я к тому, что Нао он не мог провести. В конце концов, японец много лет жил вместе с викарием. Но Нао и бровью не повел.
— Он помог мне найти мистера Хэллема. Благослови бог японское бесстрастие! Любой европейский слуга на его месте сразу выдал бы себя с головой. А Нао и глазом не моргнул. Потом я объяснила ему, что хочу сделать, и он выполнил все мои указания.
Они остановились на вершине холма. Могила Долговязого парня мрачно возвышалась в лунном свете. Миссис Брэдли присела отдохнуть на глыбу известняка. Постояв немного, Джонс расположился рядом.
— Гроба здесь нет, — произнес он.
— Нет, — подтвердила миссис Брэдли и взглянула на часы.
Минут через десять она поднялась и сообщила, что они должны вернуться в деревню.
— А я был уверен, что это доктор Мортмэйн, — заметил по дороге Джонс, когда пауза слишком затянулась.
— Мортмэйн? Потому что он врач? Да, но он в здравом уме, друг мой. А мы должны искать сумасшедшего — человека, который полностью безумен.
— Если это все, что нужно, тогда чем вам не подходит, например, мисс Харпер?
Миссис Брэдли хохотнула.
— Давайте сходим к доктору Мортмэйну и спросим у него, где тело, — предложила она.
— Да, он же для вас его спрятал. Хотя вы говорили, что оно должно находиться в могиле Долговязого парня на холме.
— Оно там и будет, только позднее. Идемте. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, будто это мы его туда притащили.
Но когда они поравнялись с крыльцом доктора Мортмэйна, миссис Брэдли прошла мимо дома и повела Джонса дальше — к лачуге старой миссис Флюк, которую ей выделил так и не материализовавшийся Бердси.
В кухне горела свеча, и миссис Флюк в своем ночном чепце, аккуратно надетом на лысую голову, сидела за столом с колодой карт. Раскладывая карты, она что-то бормотала себе под нос, и огонек свечи то поднимался, то опадал на фитиле, с пугающей точностью отзываясь на ее голос.
Джонс и миссис Брэдли отодвинули щеколду и вошли внутрь — без приглашения и, кажется, без звука, поскольку старуха не подала никаких признаков того, что заметила их присутствие. Но в конце концов она собрала карты в неровную колоду и с усмешкой обратилась к Джонсу:
— Я чувствую запах дождя.
— И слава богу, — искренне произнес он.
Миссис Флюк покосилась на миссис Брэдли и тронула свой чепец.
— Мне надоела эта болтовня про ведьм, вот я и сбрила волосы, — сообщила она ей доверительным тоном, словно они понимали друг друга с полуслова.
Та кивнула.
— О чем она? — спросил Джонс.
— В некоторых деревнях принято считать, что духи, которыми управляет ведьма, скрываются в ее волосах, — объяснила миссис Брэдли.
— Напрасно Хэнли Миддлтон упрятал пастора в старые развалины, — раздраженно продолжила миссис Флюк. — Почему он так жестоко поступил с беднягой? Пастор нам нравится, хоть мы с ним и ссоримся. Вот я и принесла Хэнли Миддлтону своих лягушек, чтобы намекнуть, что он жестокосердный фараон, а пастора надо отпустить. Да все без толку. — Она посмотрела на миссис Брэдли и хрипло рассмеялась.
— Подождите, миссис Флюк, — вмешался Джонс. — А когда вы поняли, что мистера Хэллема нет дома, а его место занял Миддлтон?
— Что там понимать? Сразу, как только убили Теббаттса, за которого вышла замуж наша Элиза. Мыслимое ли это дело — попытаться обвести вокруг пальца его старую тещу!
— А кто убил кота? — спросил он.
— Том. Хэнли Миддлтон творил с ним свои черные дела. Животина мучилась, вот Томми ее и убил.
— Культ плодородия, связанный с почитанием Исиды, был занесен в эти края во втором веке римскими легионерами, — сообщила миссис Брэдли. — Видимо, Миддлтон с ним как-то экспериментировал. Я думаю, кот был одним из первых симптомов, что период просветления у Хэнли Миддлтона закончился. Миссис Флюк, расскажите о том вечере, когда произошло убийство Теббаттса.
— Нечего тут рассказывать. Вы и так все лучше меня знаете, хотя как это у вас получается, ума не приложу, — ответила старуха. — Вот и верь после этого пастору, что нет ведьм. Теббаттс и Элиза привезли Хэнли Миддлтона обратно в Саксон-Уолл и спрятали в доме, но мы быстро все выяснили. Тогда мы с Мартой и решили, что тут что-то неладно. Этот Теббаттс — ушлый, он все крутил да хитрил. А вот мальчонка их — мне его жаль.
— Теббаттс шантажировал Хэнли Миддлтона, зная, что тот убил свою жену? — уточнил Джонс.
— Кто же это знает? — ответила старая миссис Флюк, кокетливо поправив чепец. — Теббаттс всю жизнь работал в «желтом доме», еще раньше, чем женился. Считал, что обращаться с сумасшедшими — дело плевое: веди себя с ними пожестче, вот они и будут делать все, что надо. Наша Марта была с ними заодно: знала про Пайка и могла припугнуть Хэнли. А я знала, да не сказала, что он еще раньше пытался убить бедную миссис Констанцию с помощью черной магии, когда они только поженились. Но они не взяли меня в долю, даже Марта, — да сгниет ее жадная утроба, так обращаться со старой матерью, которая родила ее! Короче, однажды, после того как сюда приехал мистер Джонс, Хэнли накинулся на Теббаттса и заявил, что он Моисей и будет жить в доме у викария. Я, говорит, буду сорок лет водить свой народ по пустыне, а потом исчезну. Ну и этот Пэшен, за которого вышла наша Марта, пришел и помог Хэнли и Теббаттсу спрятать пастора в том подземелье, что под развалинами. А сделал он это потому, что слышал, как пастор назвал его дурачком, — хотя дурачок он и есть. И вот эта нехристь, что служит у пастора, его чуть не убила. Япошка набросился на него как дьявол — Пэшен нам рассказывал, — и заставил показать, где они его спрятали. А Пэшен помог ему вызволить пастора.
— Из подземелья под руинами? — спросил Джонс.
— Да. А что до пастора, то он ездил в Неот-Хаус выяснить насчет воды и попросить Теббаттса, с глазу на глаз, чтобы тот уговорил хозяина. Но Хэнли решил занять место пастора — может, его сам Теббаттс надоумил. Знаю только, что Теббаттс хотел убить его, потому что они уже не могли удержать Хэнли и боялись, что он выдаст их полиции.
— За то, что они его шантажировали?
— Да. И еще вели себя с ним жестоко.
— Так вот почему у всех были алиби! — воскликнул Джонс.
— Да, друг мой, — вставила миссис Брэдли. — Помните, что для убийства Теббаттса все алиби немного запаздывают? А для убийства Миддлтона — в самый раз.
— Понимаю.
— Так вот, — продолжила миссис Флюк, не собираясь уступать свое место другой рассказчице, — а вскоре наша Элиза стала нашей Мартой, — она хихикнула, видимо, вспомнив миссис Теббаттс в сапогах и шляпе, — да и вообще, она всегда была смелой и знала, как устраивать свои дела! Ну а Марта слегка опоздала на веселье, поскольку поила своего дурачка зельем…
— Да-да, — кивнула миссис Брэдли. — Мне это кое-что напомнило. Тот больной человек в постели, которого не могла арестовать полиция…
— Пэшен, — подтвердила миссис Флюк. — Мы поили его настоем наперстянки.
— Разве его не осматривал доктор Мортмэйн?
— Нет. Он приходил к нам, но мы не пускали его в комнату. Только показывали вены у нашей Элизы.
— Помните, я вам говорила, что сад у викария давно не полот? — обернулась к Джонсу миссис Брэдли.
— Пэшен — крепкий человек, — заявила миссис Флюк. — Он так и не помер. Мы его потом отпустим. У него есть свои достоинства, хотя по нему этого не скажешь.
— А как же алиби Хэллема, который не Миддлтон? Насчет того, что он вытаскивал стекло? — спросил Джонс.
Миссис Флюк покачала головой:
— Хэнли не вытаскивал окно. Это был пастор. Он боялся, что, когда начнется сильная гроза и дождь, стекло может пострадать. Хэнли только карабкался наверх!
— Карабкался?
— Да.
— На церковь?
— Да.
— Чему вы удивляетесь? — обратилась миссис Брэдли к Джонсу. — Хэнли только что убил Теббаттса. Что он еще мог делать, как не карабкаться наверх?
— А, Зигмунд Фрейд! — облегченно вздохнул он.
— В тот вечер они просто погнались за пастором, поймали его и заткнули ему рот, — продолжила миссис Флюк, снова пресекая попытки вытеснить ее из разговора. — Теббаттсы понимали, что он может испортить им игру, если догадается, что к чему. Они могли убить его, но не посмели, потому что вы стали его другом!
— А это тут при чем? — спросил Джонс.
Старая миссис Флюк покачала головой. Тень ее чепца исполнила на стене дьявольский канкан.
— Мы, как только вас увидели, мистер Джонс, сразу догадались. Мы вас давно тут ждали, тысячу лет и даже больше. И когда вы появились — такой приветливый, дружелюбный, — мы стали просто смотреть и ждать. Мы уже все знали. Теббаттс не знал, но мы ему сказали.
— Не понимаю, о чем вы.
— Я, наша Марта и другие тоже просто смотрели на вас во все глаза и видели то, что мы видели.
— Что именно?
— Долговязый парень и его тень! Долговязый парень и его тень, вот что, мистер Джонс.
— Но я не Долговязый парень! Долговязый парень — миф. Деревенская сказка. Его не существует!
Миссис Флюк подняла взгляд к потолочным балкам.
— Я чувствую запах дождя. Вы сами не знаете, кто вы такой, мистер Джонс. Завтра люди пойдут в церковь. Да, пойдут! И дождь очистит их от грехов! Он их очистит, вот увидите.
После полуночи Джонс и миссис Брэдли вернулись в дом викария.
— Нао, наверное, уже лег спать, — произнесла миссис Брэдли.
— Пока нет, — ответил японец откуда-то из-под ног.
От неожиданности Джонс вздрогнул, но она сохранила невозмутимость.
— Ну что, для главного констебля все готово? — поинтересовалась миссис Брэдли.
— Полный порядок, достопочтенная леди, — вежливо промолвил японец.
Лицо Нао было, как всегда, непроницаемо, но, вглядевшись в него внимательнее, Джонс понял, что под этой неподвижной маской бурлит смех.
— Что тут смешного? — спросил он.
— То, что ожидаемое оказалось правдой, а существовавшее — исчезло. И кто знает, что нам принесет эксгумация покойника? — ответила миссис Брэдли веселым тоном, который, как недовольно заметил Джонс, звучал легкомысленно.
— Что случилось с деревенскими? — добавил он. — Они утрясли свои разногласия с мистером Хэллемом?
Нао улыбнулся.
— После прискорбной кончины Миддлтона… — начал он.
— Что, что? — перебил Джонс.
— Хэнли Миддлтон недавно умер, — сообщила миссис Брэдли.
— После смерти этого законченного негодяя, — вежливо продолжил японец, — я вытащил Теббаттса из гроба и заменил его телом человека, указанного на табличке. Гроб снова на месте, и завтра утром главный констебль найдет в нем труп самоубийцы. Собаке собачья смерть, — с удовлетворением заключил Нао.
— Это был самый лучший вариант, — пояснила миссис Брэдли, когда японец ушел. — Полиция откопает тело Миддлтона и вызовет мать покойной миссис Миддлтон, которая опознает его. Она не заметит, что труп выглядит более «свежим», чем положено.
— А как же Теббаттс?
— Главному констеблю кое-что известно. Он не станет никого арестовывать и обвинять в убийстве, поскольку будет неопровержимо доказано, что Миддлтон убил Теббаттса, а затем покончил жизнь самоубийством.
— Кстати, — заметил Джонс, — я до сих пор не знаю, что случилось с Миддлтоном.
— Он сбежал в ту ночь, когда подожгли дом викария.
— Куда он отправился?
— На развалины замка, друг мой. А жители деревни бросились за ним.
— Вот оно что. — Возникла долгая пауза, а потом Джонс с тревогой спросил: — Но вы об этом тогда не знали, правда?
— Разумеется, знала, — ответила миссис Брэдли.
— Но… но мы могли бы остановить их! Помните тот момент, как мы услышали на холме какой-то громкий шум?
— Я прекрасно понимала, что это за шум. Они гнались за Миддлтоном до развалин, чтобы наброситься на него и забить дубинками.
— Охота на гадюк! — вырвалось у Джонса.
— Старый сатана, — напомнила миссис Брэдли.
— Но вы же не могли позволить забить человека до смерти? Он был беззащитен!
Писатель с ужасом посмотрел на нее. Миссис Брэдли кивнула.
— Он был беззащитен, — подтвердила она. — Первый же человек, который до него добрался, нашел его мертвым.
— Откуда вы знаете?
— Нао сбросил Миддлтона со стены замка, он ударился головой и погиб. Когда остальные подбежали к нему, он был уже мертв. Не забывайте, Миддлтон был жестоким. Уверена, он очень скверно обходился с Нао, изображая его хозяина. Нао попросил у меня разрешения убить его, и это был самый простой способ решить все проблемы. Местные жители в любом случае расправились бы с ним после того, как лишились воды и у викария, и в Неот-Хаусе.
— Но если он был мертв, как они могли гнаться за ним?
— Они гнались за Нао. Я объяснила ему ситуацию, и он сразу понял, что людям надо как-то разрядиться. Его брат служил камердинером у одного маркиза, увлекавшегося охотой на лисиц. Нао известно, что англичане любят охотиться.
— Значит, он вел их за собой, пока они не наткнулись на тело Миддлтона?
— Да, друг мой, и все выглядело так, словно тот покончил с собой, бросившись со стены.
— У вас очень своеобразные представления о морали, миссис Брэдли, особенно для особы вашего пола, — пробормотал Джонс.
Дождь собирался с самого утра. В потемневшем небе мрачно громоздились грозовые облака, и ближе к вечеру, когда на землю не упало еще ни капли, в маленькой церкви собралась огромная толпа. Позднее в тот же день миссис Брэдли попросила Джонса проводить ее в деревню. Она подвела его к дому, где он жил, и попросила постучать в дверь. Джонсу показалось, будто в доме никого нет. Однако он постучал снова, но с тем же результатом.
— Что дальше? — спросил он, обернувшись к миссис Брэдли.
— Давайте еще разок.
В доме царила темнота. Джонс опять громыхнул кулаком по двери. На сей раз она открылась.
— Входите, — хмуро буркнула миссис Пэшен. — Я уже целый час вас жду.
Подталкиваемый сзади, Джонс переступил через порог. Миссис Брэдли вошла за ним. Миссис Пэшен со свечой в руке проводила их в гостиную. Джонс огляделся в поисках сахара, но в комнате не было ни одного кусочка.
— Гроза близка, — обронила миссис Пэшен.
Действительно, яркая луна уже пропала в наползавших тучах. В наэлектризованном воздухе потрескивали искры. Внезапно над холмом одна за другой полыхнули две молнии, острым зигзагом воткнувшись в вершину Гутрум-Даун и ярко озарив комнату. На мгновение Джонс замер, вытаращив глаза на миссис Пэшен.
— Где Миддлтон? — крикнул он.
Женщина хихикнула:
— Хэнли Миддлтон уже в аду. Ваш японец сломал ему шею. Как там мой маленький Ричард? Как у него дела?
— С ним все в порядке, — ответил Джонс. — Вы сможете приезжать к нему на день рождения.
— Нет, — возразила миссис Пэшен, покачивая головой. — Я больше не буду стоять на его пути.
Ее слова потонули в оглушительном грохоте и треске. Ослепительная вспышка света превратила их лица в гипсовые маски, возвестив о новом, еще более сокрушительном ударе грома.
— Небо рушится на дом! — воскликнул Джонс.
— Да, да! — с неожиданной силой подхватила миссис Пэшен. — Это дьявол вырвался на волю! Он несется на семи ветрах! Но архангел Михаил низверг его на землю! Михаил — предводитель небесных воинств! Слава Всевышнему! Слава Господу небес!
Скоро воздух наполнился мощным гулом и свистом. Это был дождь — плотный, секущий, почти отвесный ливень. Закипев мутными потоками на запекшейся земле, насыщая долгожданной влагой травы и деревья, срывая плоды с согнувшихся ветвей и колотя тяжелыми каплями по лепесткам цветов, он с неистощимой силой обрушился на деревню, словно где-то наверху опрокинулось целое море и Ноев потоп снова хлынул на беззащитную долину, грозя поглотить в ней все живое.
Никто из них в жизни не видел такого дождя. Он напоминал ревущий водопад, низвергавшийся с неба с гневным торжеством; и они стояли, молча глядя на него, в благоговении перед этой разбушевавшейся стихией, явившей им чудо щедрой и неистовой милости Божьей.
1. КОНСТАНЦИЯ МИДДЛТОН. Состояние ее ума, вероятно, порадовало бы приверженцев гештальт-психологии. Фрейдисты усмотрели бы в нем симптомы комплекса неполноценности и, возможно, заторможенность в развитии, связанную с Эдиповым «извращением» (как это теперь предпочитает называть миссис Брэдли), но в общем и целом психологический тип, образчиком которого она является и по поводу которого современные школы проявляют столько утомительной многоречивости и неутомимой изобретательности, практически исчерпывающе описывается в терминах гештальта.
2. ХЭНЛИ МИДДЛТОН. Хэнли Миддлтон приезжал в Помпеи
Вязы
Кукурузные початки, согласно ирландской магии, подобны телам людей. Вырыть их из земли Констанцию заставил атавистический инстинкт. Вряд ли она подозревала, что Хэнли собирается убить ее с помощью магического действа, заставив сгнить вместе с погребенной кукурузой.
Безумие Хэнли было возвратного типа, который представлен, в частности, в цикле Клоустона. Иначе говоря, Хэнли страдал от периодической меланхолии, за ней следовало острое помешательство, переходившее в периоды просветления, а потом снова в меланхолию. Ритмическое повторение трех этих периодов всегда нерегулярно и в случае Хэнли соответствовало третьему циклу Клоустона, как установила миссис Брэдли на основе имевшихся у нее скудных данных.
Два года меланхолии.
Три года обострения.
Один год просветления.
Есть явные свидетельства, что Хэнли вступил в период просветления сразу после убийства жены. Ловкая подмена своего трупа Пайком и то обстоятельство, что доктор Кревистер легко принял его за практикующего хирурга, хотя и не являются твердыми доказательствами временного здравомыслия Хэнли, но по крайней мере указывают на тогдашнее состояние его ума.
3. ПИВО. Не только жители Саксон-Уолл, но и Джонс, неплохо разбиравшийся в таких вопросах, засвидетельствовали факт, что пиво в трактире «Долговязый парень» при Корбеттах было отменного качества.
4. КОЗЛЫ. Второй козел
5. ХЭЛЛЕМ. Настоящий викарий Саксон-Уолл, хотя и интересовался крикетом, был страстным игроком в гольф. Заметим, кстати, что позднее, уже вернувшись в Лондон, Джонс сообщил миссис Джонс, что Хэллем оказался «мастером выбивать застрявшие мячи и вообще пламенным поборником этой игры, изобретенной и усовершенствованной в тех местах, где в силу разных исторических и топографических причин было практически невозможно играть в команде и соблюдать спортивный дух».
6. РАЗГОВОРЫ В САКСОН-УОЛЛ. Афоризм, что язык призван скорее скрывать наши мысли, чем разглашать их, нашел бы полное понимание в Саксон-Уолл. Тем не менее
Позднее миссис Брэдли выразила мнение, что жители Саксон-Уолл вообще разучились говорить прямо. Даже ложь, на ее непредубежденный взгляд, звучала в их устах уклончиво.
Она высказала версию, что это странное свойство ведет свое начало еще со времен норманнского завоевания, когда местные саксонцы, опасаясь откровенно лгать своим врагам, стали прибегать к уклончивым и неопределенным фразам.
Джонс считал, что это были лишь суеверные и запуганные люди, которые страшились того, что злые силы могут поймать их в сеть, сплетенную из неосторожно высказанных слов, и утащить к дьяволу. Впрочем, в Джонсе текла ирландская кровь, и даже весь его научный опыт не смог до конца вытравить в нем романтика. Видимо, именно поэтому он сочинял бестселлеры, пока ему не удалось справиться с этой пагубной привычкой.
7. ХРОНИКА СОБЫТИЙ.
8. РОГА И ХВОСТ. Одним из самых любопытных и примечательных свойств менталитета (если здесь уместно использовать подобный термин) жителей Саксон-Уолл была их явная неспособность различать силы добра и зла. Например, они верили, что на Гутрум-Даун обитает спящий дьявол, и в то же время называли его покровителем деревни. Джонса они считали воплощением этого дьявола, но это не мешало им предполагать, что он на стороне викария. Кстати, местные жители толковали сумасшествие в библейском смысле — как одержимость демонами. Кроме того, они питали свойственное Востоку уважение к психически больным. (Мы не будем вдаваться в тонкости старых диспутов, посвященных данной теме.)
9. ЛЕКАРСТВА И БЕЗУМИЕ. Валерьянку
Таково, по крайней мере, было мнение Джонса, но миссис Брэдли придерживалась более научной версии. Согласно ей, каждое из убийств являлось кульминацией, или своего рода пиком безумия, после которого оно, достигнув высшей точки, естественным образом спускалось вниз — к здравомыслию или чему-то подобному.
10. СТРАХИ МИССИС ТЕББАТТС
11. УДИВИТЕЛЬНО УДОБНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ГЛАВНОГО КОНСТЕБЛЯ. Данное обстоятельство, как и загадочное положение, которое занимал в деревне фермер Бердси, — самые интересные и поразительные явления во всей этой истории, столь же странные, сколь и необъяснимые. Справедливо, что сэр Одиссей боялся миссис Брэдли и она хорошо знала его мать, но это еще не объясняет невероятной любезности, с которой он держался в стороне от расследования и позволял миссис Брэдли делать все, что ей заблагорассудится.
Что касается Бердси, только специалист, изучивший средневековые мистерии и религиозные чудеса, смог бы оценить сыгранную им роль. Поскольку то, что происходит за кулисами, иногда означает: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам!»
Все эпиграфы к главам этой книги взяты из комедии Аристофана «Лягушки».[6]
Миссис Брэдли сидела в баркасе и ждала, когда он перевезет ее на берег с борта парохода «Медуза». На протяжении всего пути из Англии на корабле стоял запах сточных вод. Он шел со всех сторон, подобно песням сирен, переливался из оттенка в оттенок, как краски неба над бухтой, и проникал всюду, словно морской туман. И основное, что ощущала в данный момент миссис Брэдли, был этот запах.
Баркас, собиравший возле своего носа пену и мусор, казался почти таким же неподвижным, как любое из зданий на краю бухты. На юге миссис Брэдли могла видеть остров Саламин, на севере — отвесную скалу Акрополя, обрамленную холмом Ликабета. Склоны его были голые, а вот вершину украшали колонны храмовых развалин.
Темнолицый рябой киприот, назойливо пытавшийся заинтересовать пассажиров листами гашеных марок, куколками в костюмах греческих крестьян и открытками с видами Афин, наклонился к миссис Брэдли и доверительно произнес, указав на сооружение за ограждением:
— Акрополь!
Потом с видом фокусника, достающего из шляпы кролика, выхватил лист марок. Миссис Брэдли улыбнулась. Торговец, опустив лист, озабоченно пробормотал молитву и перекрестился. Потом подхватил марки и энергично ими встряхнул, демонстрируя следующему пассажиру.
Миссис Брэдли, продолжая вдыхать навязчивый запах сточных вод, смотрела, как двое матросов грузят на баркас ее багаж. Она встала и дала им денег. Двое мальчишек, без отдыха мотавшиеся по суденышку, поглядели на этот багаж и отошли к своим старшим.
— Еще кто-то сходит на берег, — сказал один.
— Подшипники раскаляются почти докрасна, — объявил другой.
Возможно, капитан баркаса тоже заметил эту идиосинкразию у подшипников, и судно вдруг издало вызывающий гудок, отдавшийся эхом по гавани. Оно пошло к берегу в суматохе и спешке. Без них, как миссис Брэдли давно заметила, в иностранном порту обычно невозможно убедить никакое плавсредство двинуться в путь. Пароход начал уменьшаться, дома на берегу стали более различимы, запах сточной канавы более сильным, воздух (удивительно, но это оказалось возможным) жарче, а киприот еще более вкрадчивым, разговорчивым и вдохновенным.
Греция приближалась в образе длинного железного пирса. Баркас причалил к нему. Пассажиры поднялись на берег по металлическому трапу. В вонявшей канализацией воде купались мальчишки. В отличие от них, миссис Брэдли было сложно игнорировать отвратительный запах. Труднее даже, чем кишевших на набережной и пристававших ко всем путешественникам продавцов белых статуэток Венеры Милосской, деревянных змей, открыток и кукол. Так что она быстро зашагала к стоянке такси по широкому, посыпанному желтым песком тротуару. Дежурившие в порту таксисты просто обезумели при виде драхм, которыми миссис Брэдли расплатилась, и набросились на нее. Указав на одного из водителей, путешественница распорядилась:
— Дом сэра Рудри Хопкинсона.
— Да, да! — закричал таксист и распахнул дверь своего экипажа. Остальные, лишившись главного желаемого дохода, налетели на багаж. С пыхтением, шарканьем и быстрыми тирадами на новогреческом уложили его в машину. Раз или два дернувшись, такси рвануло вперед, вставая на дыбы и припадая на передние колеса на полудесятке ухабов и выпирающих камней. Видимо, дорога была вымощена какими-то безответственными рабочими. Мчась по такой трассе из Фалерона в Афины, миссис Брэдли рисковала жизнью своей и полудюжины беспечных прохожих. Последние демократично не признавали ничьей точки зрения, кроме собственной, и потому переходили дорогу почти перед самым капотом автомобиля, не отрываясь, как правило, от чтения газет.
За неимоверно короткое время такси подкатило к отелю «Гранд-Бретань». Водитель снова открыл дверцу машины и подал руку миссис Брэдли, швейцар распахнул перед ней дверь гостиницы, чистильщик обуви быстро отполировал ее туфли, а портье вышел ей навстречу.
— Я не в отель хочу, а к дому сэра Рудри Хопкинсона, — твердо сказала дама.
И ее снова усадили в такси, положив обратно уже выброшенные было на землю два места багажа. Швейцар, проконсультировавшись с портье, что-то сказал водителю, и автомобиль снова ожил. Не прошло и пяти минут, как хозяйка дома, довольно крупная женщина, уже приветствовала миссис Брэдли. Мэри Хопкинсон была слегка неряшлива, но светилась дружелюбием и выглядела милой.
— А Миган и Айвор поехали встречать пароход. Не могу понять, почему они не привезли тебя. Я описала им твою внешность детально.
Миссис Брэдли сняла бледно-лиловую автомобильную вуаль с желтыми пятнышками, а вслед за ней маленькую темно-алую шляпку. Пригладив черные волосы рукой, похожей на птичью лапку, улыбнулась:
— Боюсь, дитя мое, твое описание отклонялось от реальности, в силу твоей тактичности. Сколько сейчас лет Айвору?
— Двенадцать. Миган — девятнадцать, а бедной милой Олвен — двадцать четыре.
— Тогда Гелерту, я полагаю, двадцать семь.
— Это ужасно, правда?
— Но сколько удовольствия от такой семьи, милая Мэри!
— Не знаю, не знаю. Ты устала? Проводить тебя в твою комнату? Правда, вряд ли ты там долго пробудешь, бедняжка моя. А я думаю, — продолжала она, не давая себе труда получить ответ на свои вопросы, — что это очень удачно вышло, Беатрис, что ты приехала раньше всей прочей экспедиции. Понимаешь, я ужасно тревожусь.
— Дорогая моя Мэри!
— Нет, я действительно тревожусь. Олвен ждет ребенка, своего первенца. Ты знаешь, что она вышла замуж за директора той смешной школы? И я чувствую, что должна быть с ней. Она должна рожать в конце месяца. Это абсурд в такую жару.
— Нет нужды тревожиться даже о первом ребенке, когда дело касается Олвен, милая. Она замечательная.
— Не в Олвен дело, она в прекрасной форме. Просто меня не покидает чувство, что я должна там быть, вот и все. Дело в Рудри.
— Солнечный удар?
— Боже мой, нет! Англичане получают солнечный удар только в Англии. За границей они принимают меры предосторожности. Но мой бедный Рудри! Беатрис, когда Рудри будет тебе рассказывать, ты должна будешь притвориться, что ничего не знаешь. Я опасаюсь, чтобы он не подумал, будто я действую за его спиной. Я очень хотела бы, чтобы ты согласилась поехать с ним. У меня свалится камень с души. Мне неудобно тебя просить, но если бы ты только могла поехать!..
— Но куда, дитя мое?
— Куда? Тут непросто будет ответить. Это его очередная сумасшедшая идея.
Мэри подошла к двери и плотно закрыла ее.
— Не такая, как когда он пришел в Британский музей и попытался поднять призраков египетских царей с намерением проверить информацию из Книги Мертвых? — спросила миссис Брэдли с интересом и заметным удовольствием. — Я часто думаю, что со стороны попечителей недальновидно было не дать ему разрешения. Я считала, что это блестящая мысль, а для Рудри — почти практичная.
— В точности такая, только куда хуже.
— Боюсь, ты меня озадачиваешь, Мэри. Что ты имеешь в виду, говоря «хуже»?
— Девственницы, — трагическим голосом произнесла Мэри Хопкинсон.
— Девственницы? — Миссис Брэдли посмотрела на хозяйку с благожелательным любопытством. Мэри Хопкинсон кивнула:
— Ты очень скоро все об этом узнаешь. Конечно, когда я тебя приглашала, я понятия не имела. В смысле, я бы ни за что тебя не стала впутывать.
— Расскажи все сначала. Я вся внимание и интерес.
— Ну, все это началось с элефсинских мистерий. Понимаешь, Элефсин отсюда всего в тридцати милях, и дорога идет вдоль старого Священного Пути. Рудри прошел по ней в некоем паломничестве. Конечно, мы оба несколько раз ездили туда на машине, но именно пешая прогулка, мне кажется, подействовала на него. В общем, он пришел очень уставший, весь вечер спал в своем кресле, а потом вдруг прямо посреди ночи говорит: «Интересно, что это были за мистерии на самом деле?»
Я что-то проворчала в ответ, потому что все-таки если он весь вечер проспал, то я нет, и на время мы эту тему оставили. Но наутро он к ней вернулся, причем достаточно энергично.
— И что это были за мистерии?
— Никто на самом деле не знает. Но Рудри думает — или говорит, что думает, — если соблюсти все условия, то можно будет выяснить.
— Тебе это не кажется сомнительным, дитя мое?
— Да просто безумным! Весьма маловероятным! Но ты же знаешь, каков он. Так что теперь его ничего не удовлетворит, кроме этого смехотворного путешествия. И все дети должны ехать, и он послал за Александром Карри и его двумя детьми. А ведь Кэтлин Карри всего двадцать лет. Еще два года назад она училась в одной школе с Миган. И она слишком, слишком красивая, чтобы слоняться по Греции с кучей молодых людей, не считая греков, которым, моя милая, можно верить, только если они уже настолько стары, что не интересуются девушками!
— Это очень тревожно и притом любопытно, дитя мое.
— Абсолютная наглость, аморальность и совершенно кошачья натура, Беатрис!
— Чудесно, — ответила миссис Брэдли с сухим смешком. — Это мы говорим о Кэтлин Карри или о греках?
— Так что я хочу, чтобы ты поехала, потому что он не ограничится Элефсином, если я хоть что-то в нем понимаю, — продолжала Мэри Хопкинсон, не обратив внимания на бестактный вопрос.
— Я должна буду опекать Кэтлин и Миган? — спросила миссис Брэдли, потратив еще секунду на размышления о неоднозначности последней фразы хозяйки.
— Боже избави, нет, конечно. У них для этого есть отцы и братья. Нет, меня волнуют больше всего мальчики. После бедного Рудри, конечно.
— Мальчики?
— Айвор, Кеннет Карри и этот малыш, которого везет с собой семья Карри. Ты же знала его мать, Беатрис, ну наверняка ведь? Паттерсон его фамилия. Она вышла замуж снова после этого страшного несчастья. Помнишь ее? Очень умная девочка и с самообладанием.
— Я помню. Только не знала, что у нее был ребенок.
— О да. Рожденный после смерти отца. Никто ни минуту не думал, что он выживет. Ему месяц назад исполнилось одиннадцать. Веснушчатый и очень серьезный. Очень милый. Очень умный мальчик. Кажется, я слышу Рудри. Беатрис, прошу тебя, ты ничего не знаешь. Он захочет тебе все рассказать, а потом может предложить тебе ехать — сделай вид, как будто ты заинтересована.
— Но зачем мальчикам ехать с ним?
— Я не очень понимаю, как их можно будет не взять. Разумеется, они совершенно одичают, но не вижу, как этому можно помочь. Нет, я не против, чтобы одичал Айвор, но чувствую свою ответственность за Кеннета и маленького Стюарта — ты знаешь, как трудно с чужими детьми. Как бы то ни было, Рудри… ой, тише! Вот он идет. Ты подведи его к разговору на эту тему. Или нет, не нужно, он и так только об этом и думает.
Сэр Рудри Хопкинсон был высоким светловолосым седеющим мужчиной с глазами визионера, руками и плечами кузнеца и роскошными усами викинга. Поздоровавшись с миссис Брэдли, он тут же бросился обсуждать нечто относящееся, очевидно, к предполагаемой экспедиции.
— Я уговорил молодого Армстронга поехать с нами и фотографировать, — объявил он жене, — и Дмитрий Микалос тоже едет.
— Мне оба этих молодых человека не нравятся, — сказала Мэри Хопкинсон, но эта ремарка ее мужем никак замечена не была. Обернувшись к миссис Брэдли, он продолжал:
— Мы едем в Элефсин, Беатрис, оттуда в Эпидавр, посмотреть, что можно сделать с культом Асклепия, бога врачевания. Потом в Микены ради Гомеровых жертвоприношений, оттуда опять сюда, потом переезжаем в Эфес, если не покажется лучше вернуться в Нафплион и оттуда морем. В Эфесе, конечно, мы воскресим почитание Артемиды.
— Я думаю, куда лучше было бы оттуда поездом в Коринф и к Микенам подойти с севера, — сказала Мэри Хопкинсон. Она подошла к окну и выглянула между пластинами жалюзи. — Кажется, эти дети не торопятся в Фалер.
— Болтаются в ожидании Беатрис. А где Гелерт? — спросил сэр Рудри.
— Насколько я понимаю, он в музее.
— Как, опять? Я был бы рад его участию в этой экспедиции. Он совсем закис. Ему надо на солнце и свежий воздух, — ответил его отец.
При этих словах Гелерт вошел в комнату. Это был высокий молодой человек, не слишком напоминающий внешностью своих родителей, потому что если сэр Рудри походил чем-то на льва, а Мэри была просто приятной крупной женщиной с темными волосами и широкой дружелюбной улыбкой, Гелерт смахивал на гончего пса. Волосы длинные, но тщательно убраны со лба. На носу — пенсне. В основном, как решила миссис Брэдли, для имиджа, потому что, когда отец вышел, он уселся возле стены читать книгу с мелким плотным шрифтом, а пенсне повисло на конце муаровой ленты.
— И как вам мысль об этой экскурсии, дитя мое? — спросила миссис Брэдли, когда он отложил книгу: мать вышла из комнаты, и ему пришлось минуту или две занимать гостью.
— Даже не знаю. Вы едете, тетя Беатрис?
— Меня не приглашали.
— Пригласят. Нас всех в это втянут. Идея смехотворная, но прогуляться будет весело. Греция — решительно самая некомфортабельная из всех европейских стран. Гостиниц нет, тучи насекомых, высокие горы, бездорожье, трудный язык, несъедобная пища — я это обожаю.
— Я тоже, дитя мое. Однажды я прошла пешком от Темпейской долины до Спарты.
— Ужас какой! То есть я хотел сказать, здорово. Расскажите, как это было? Как вам Дельфы? И как вы поладили с собаками?
— Как Шлиман. Села и помолилась Зевсу Олимпийцу.
— Восхитительно! Вы серьезно? — Молодой человек водрузил пенсне на нос. — Да, вижу, что вы серьезно.
Разговор продолжался, и миссис Брэдли отметила про себя, что вид у Гелерта усталый и напряженный. Беседу прервало появление Мэри Хопкинсон.
— Милый, если ты хочешь умыться, то иди, — сказала она сыну. — Ланч будет через пять минут. Беатрис… кстати, Гелерт, — добавила она, — ты мог бы посмотреть, не приехали ли… а, нет, не надо. Вот они.
Ворвавшаяся группа состояла из двух мальчишек, которых миссис Брэдли видела на баркасе, и еще одного, в котором она узнала младшего сына хозяйки. За ними вошли две девушки и лысый мужчина лет пятидесяти. Последовали представления — хотя миссис Брэдли еще на пароходе познакомилась с семейством Карри — отец, дочь, сын и маленький Стюарт Паттерсон. Начались объяснения, восклицания наперебой и разговоры, продолжившиеся в течение ланча. О проекте сэра Рудри не упоминалось.
После ланча сэр Рудри увел Александра Карри, Гелерт ушел с сестрой и Кэтлин Карри, мальчики — в крепко надетых рукой Мэри Хопкинсон шляпах — пошли под палящее солнце исследовать город под руководством Айвора, и женщины остались вдвоем.
— Гелерт меня тревожит, — сказала мать молодого человека. — Суток не пройдет, как он влюбится в Кэтлин Карри. Так всегда бывает, и когда его знакомят с новой девушкой, я пребываю в ужасе. За год и девять месяцев, что мы здесь, его сердце было разбито раз шесть или семь. Это как-то слишком уж беспокойно. Придется мне ему сказать, что больше у меня в доме их не будет.
— Девушек?
— Нет, разбитых сердец. Он с ними становится невыносим. Хандрит, ходит как лунатик, придирается к еде. К музею даже близко не подходит и ссорится с греками. Я считаю, это поведение очень ограниченного человека. А единственный возможный способ, Беатрис, вести этот дом так, чтобы нормальный христианин мог сюда заехать погостить, — это держать его и Рудри постоянно занятыми и подальше друг от друга. Они друг друга видеть не могут! Сплошной Фрейд и Эдип. Ты это все еще увидишь. Я не знаю, зачем Рудри хочет взять с собой Гелерта, и я не уверена, что понимаю, зачем Гелерт согласился. Считалось, что он очень занят.
— Но, дитя мое, он интересуется археологией…
— Да, но это не археология. Это чистый идиотизм. Если бы они собирались честно покопать, я бы так не волновалась. А это — околоклассическое словоблудие, которое утомляет и раздражает меня. Да, Беатрис, и осторожно с Рудри и Александром Карри, дорогая. Они всегда так яростно ссорятся — худшая сторона их сорокалетней дружбы. И этот юноша Армстронг. Он мне не нравится. Он наполовину грек и выглядит как Аполлон или кто-то в этом роде. Совершенно не интересен. Кроме того, я видела, как он мучил кота. Думаю, он тебя заинтересует. По-моему, он садист. Вряд ли он вообще что-то знает о нравственности. И таких ужасных застольных манер я в жизни ни у кого не видела.
В следующие несколько дней миссис Брэдли имела широкие возможности познакомиться со всеми членами экспедиции и получить информацию о ее целях от самого организатора и вдохновителя.
— Почитание богов Греции, — говорил сэр Рудри неопределенно, но величественно поводя рукой по воздуху.
— Чушь! — отвечал Александр Карри.
Его вспотевшая лысина сверкала на солнце, синие глаза смотрели ярко и яростно.
— Ужасающе ненаучно, — говорил Гелерт.
— Зато жутко прикольно, — говорила Миган.
Она была по-своему похожа на мать — крупная, но куда более мускулистая и начисто лишенная ее приятной и дружелюбной манеры.
Кэтлин Карри, отчужденная, таинственная и красивая, не говорила ничего, а мальчики — Айвор, темноволосый и худой, Кеннет Карри, с отцовскими синими глазами и бычьей краснотой лица, и Стюарт Паттерсон, с серьезным лицом, рыжий и густо веснушчатый, — пинали друг друга ногами, радостно-бессловесные, но полные тайных планов использовать время как можно лучше.
— Мальчики для порки, — сказала Мэри Хопкинсон миссис Брэдли под прикрытием спора о шестом городе Трои, который разразился между ее мужем, ее сыном Гелертом и Александром Карри. — Вот зачем они ему нужны. Вот что он мне сказал сегодня в час ночи. Хотя зачем — я не могу понять. В розги я не верю — от них мальчики становятся безответственными. Розги просто отпускают им грехи, и мальчишкам становится наплевать, что они делают и сколько причиняют беспокойства!
Миссис Брэдли, глядя черными, яркими, как у птицы, глазами, выслушала этот изумительный вклад в повестку дня, перевела взгляд с мальчиков для порки на девушек, с них — на своего хозяина, его друга и его старшего сына. Спор стал желчным со стороны всех участников, кроме Гелерта, который, бросив пенсне, изобразил на лице выражение скучающего интереса, которое разъярило его отца.
— Но что мы будем делать в Элефсине? — спросила Кэтлин Карри.
Гелерт вдруг оставил общество старших мужчин, посмотрел на девушку с видом защищающей наседки, чего его мать ожидала с момента появления Кэтлин в доме, и, оставив отца и Александра Карри на развалинах шестого города, подошел к юной красотке и сел с ней рядом.
— О небо, — сказала Мэри Хопкинсон, с отчаянием глядя на миссис Брэдли. — Так и случилось. Я знала. Он снова влюбился.
Услышавший эти слова Гелерт бросил на нее взгляд, в котором смешались мольба и гнев, но она, игнорируя это обращение к своим более тонким чувствам, продолжала:
— А еще есть этот бедный мальчик, Рональд Дик! Господь один знает, почему, но он безумно влюблен в Миган. Я узнала об этом только вчера, но должна сказать, Беатрис, это настолько неуместно, что оба они должны поехать! Он такой темпераментный мальчик — как почти все, кто в очках! А моя дорогая Миган, как мне ни больно это говорить, совершенно груба и бессердечна. Маленький Стюарт Паттерсон… — миссис Брэдли посмотрела в его сторону, — ясно, что он и всех остальных будет подстрекать проказничать. У него характер вдвое хуже, чем у Айвора, а маленький Кеннет, конечно, в точности как его отец — очень переменчив и очень смешон.
Миссис Брэдли кивнула и вздохнула. Ей будет жаль, поняла она, покинуть комфорт этого современного афинского дома и расстаться с оригинальными эпитетами его хозяйки ради опасностей и лишений путешествия.
— Приятно, что эти мальчики будут с нами, — заметила она.
— Я рада, что ты так думаешь, — ответила мать Айвора задумчиво и без иронии. — А этот Дмитрий! Я бы ему ни на дюйм не верила. Все греки — карманники и крайне похотливы. Но он неоценим из-за знания языка. Рудри и Гелерт умеют заставить себя понять здесь, в Афинах, где люди, в общем, вежливы и разумны, но я никогда не забуду тот день в Тиринфе, когда Рудри обратился к сборщице табака. Милая моя, она просто сбежала, да еще с пронзительным воплем! Можно подумать, что Рудри — старейшина-мормон (хотя я уверена, что рассказы о них сильно преувеличены). Но чего можно ожидать в такой стране, как эта? Я не удивлена, что она так плохо подействовала на Гелерта — он очень впечатлительный мальчик. Кстати, наш дорогой Диш тоже едет — на всякий случай.
На случай чего — миссис Брэдли так и не узнала. Сэр Рудри, вырвавшись из испытаний троянского спора, который складывался отнюдь не в его пользу, заговорил с мальчиками, и в этот момент Кеннет подошел и сказал:
— Извините, вы с нами не пойдете купаться? Мы все сегодня идем. Вроде бы нам всем так положено.
— Да-да, — заметила миссис Брэдли, вспомнив мысленно инструкции сэра Рудри. — Мы все должны пойти к морю, чтобы очиститься.
— Только в воде нельзя баловаться. Это вроде как крещение, — сказал Айвор, подходя к Кеннету и нежно наклоняясь к его шее.
К облегчению Мэри Хопкинсон, все трое мальчиков приняли тот факт, что присутствие в паломничестве миссис Брэдли разумеется само собой.
— Она будет вместо меня, — сообщила Мэри своему сыну Айвору, который ответил:
— О’кей, детка.
Как только купальный, точнее самоочищающийся, отряд, усиленный Кэтлин, Миган и Геллертом, отбыл, между Александром Карри и хозяином дома вспыхнул очередной едкий спор.
— Очищение должно происходить в Элефсине, а не здесь, — сказал Александр.
— Что навело вас на столь смехотворную мысль? — спросил сэр Рудри.
Мэри Хопкинсон, безмятежно продолжая шить, спросила, как только смогла вставить слово:
— А какая разница? Куда бы вы хотели, чтобы подали чай? Я не думаю, что в портике будет слишком жарко.
Этот хорошо продуманный отвлекающий маневр не смог прервать поток аргументов, цитат, контрцитат, примеров и призывов к здравому смыслу, которыми обменивались джентльмены. У Александра Карри даже лицо покраснело. А его синие глаза блестели так свирепо, что Мэри увеличила частоту оборотов направленного на него вентилятора. Даже когда молодые люди и миссис Брэдли вернулись в дом, дискуссия все еще шла на полную мощь и с трудом стихла, когда спорщикам подали чай.
— Ну так можем искупаться еще раз в Элефсине, если там купание хорошее, — заметила Миган в манере своей матери.
Сэр Рудри фыркал, Александр Карри с необузданной страстью ел сэндвичи, мальчишки болтали ногами и жадно ели, Гелерт приглушенным голосом беседовал с Кэтлин, Миган и ее мать разговаривали с миссис Брэдли, краска портика пузырилась на солнце.
— Не за мальчиками надо будет присматривать и держать их в узде, — сказала только что миссис Брэдли своей хозяйке. — Я думаю, что перед выездом экспедиции надо будет обыскать Рудри и Александра на предмет ножей.
— Они привыкли писать друг другу едкие письма в научных журналах, — ответила Мэри Хопкинсон. — Но даже этой отдушины здесь, в Афинах, нет. Зачем Рудри пригласил Александра участвовать. Они достают друг друга с детства. Понять не могу, почему они все еще друзья.
— Ты считаешь, они друзья? — спросила миссис Брэдли. — Ты не думаешь, что сэр Рудри вызвал сюда Александра, чтобы как-то свести с ним счеты?
— Вполне возможно. Не знаю. Одно утешение — кажется, эта вендетта не перешла по наследству к Айвору и Кеннету Карри. Иногда мне кажется, что Айвор слишком легко заводит дружбу. Гелерт — более разборчив, но совсем не в том, что нужно.
Через день-другой, рано утром, сэр Рудри собрал всю компанию в тени дома и обратился к ней с речью. Партия была полностью сформирована и включала в себя, помимо семей Хопкинсон и Карри, миссис Брэдли, маленького Стюарта Паттерсона и пару молодых людей, которых миссис Брэдли идентифицировала как мистера Дика и мистера Армстронга. Рональд Дик был невысокий, умный, нервный и в очках. Армстронг — высокий, красивый, с прямым носом и золотыми волосами. Однако в лице его читались надменность и грубость. Дика он просто не заметил, а Гелерту небрежно кивнул, когда их знакомили. Зато у него был фотоаппарат. На левом фланге экспедиции стоял Диш, английский слуга, бывший моряк, и Дмитрий — грек-переводчик. Волосы его блестели, уголки рта были слегка приподняты в полуулыбке.
Миссис Брэдли с иронией и интересом рассматривала своих товарищей по экспедиции. Молодые люди, за исключением Рональда Дика, явным образом считали паломнический поход внеочередными каникулами. Кэтлин и Миган, прислонившись к колоннам портика, вполголоса вели разговор о том, как ухаживать за кожей лица в Греции. Кэтлин, как заметила миссис Брэдли, переменилась. Из унылой летаргической личности, чьим единственным достоинством была только красота, она вдруг стала живой, застенчивой, смешливой, оригинальной, общительной и даже нервной. Миссис Брэдли сперва заподозрила, что причиной этого живого, как ртуть, поведения стал Гелерт, но вскоре убедилась в своей ошибке.
Кажется, из троих молодых людей только Дик, маленький и бледный археолог, слушал руководителя экспедиции. Армстронг пристегивал лямку к футляру малого фотоаппарата, Гелерт сидел по-турецки на земле, подстелив чесучовый пиджак, и был поглощен какой-то книгой. Диш стоял смирно (он служил на флоте и привык к ненужным рассуждениям начальства). Дмитрий, все так же неуловимо улыбаясь (обычное, казалось, выражение его лица), сворачивал сигареты и аккуратно укладывал их в жестяную коробочку. Александра Карри нигде не было видно.
— Вчера, — заключил сэр Рудри, — мы готовились, постясь до вечера. За день до этого мы прошли очищение в море. Сейчас мы двинемся в Элефсин по Священному Пути, чтобы познать значение Мистерий… Мы только ждем фургона, — добавил он, неуместно впадая в практичность, и миссис Брэдли с изумлением увидела выходящую из-за поворота дороги четверку величественных быков. Молодые люди приветствовали их криками энтузиазма, мальчишки последовали их примеру, девушки отодвинулись назад. Диш вышел вперед и отдал честь, а сэр Рудри, стоявший спиной к дороге, приближения быков не видел.
— Тягловые животные, сэр! — доложил Диш.
Сэр Рудри обернулся.
— А, вот и они, — сказал он. — Фургон, значит, у ворот Дипилон. Идемте. Женщины, берите свои шкатулки.
Все ощущали себя немного странно. За исключением миссис Брэдли, которой действо доставляло удовольствие, и Дика, который, видимо, воспринимал экспедицию всерьез. Но тем не менее процессия двинулась в путь. Впереди быки, за ними Диш, следом сэр Рудри и вежливо улыбающийся Дмитрий, за ними трое мальчиков, почти сразу следом девушки и миссис Брэдли. Молодые люди замыкали шествие. Мэри Хопкинсон помахала им с порога рукой. Переулок вывел на улицу, с нее компания вышла на площадь Конституции и свернула на улицу Гермеса. Там к ней пристроились полицейский и двое солдат, а также несколько афинских граждан, рано проснувшихся и, видимо, имевших достаточно свободного времени, хотя в городе уже начинала кипеть жизнь. Они сопроводили экспедицию до ворот Дипилон.
— Хорошо бы, — сказал сэр Рудри через плечо своему сыну, — если бы мы могли раньше убедить некоторых из них пройти обряд очищения и идти за фургоном в Элефсин.
Гелерт фыркнул. Армстронг вскинул камеру, Дик надел солнечные очки поверх обычных. Шумела улица, все время гудели автомобили. У Айвора нашлась рогатка, и мальчики по очереди стали стрелять по солдатам и полицейскому. Заметивший это Гелерт быстро надрал младшему брату ухо. Армстронг засмеялся. Солдаты оглядывались, полицейский хмурился. Миссис Брэдли глядела глазами василиска, замечая все. Ей совершенно не мешали жара, мухи или пыль, потому что у нее была конституция ящерицы. Предвидя все же, что рогатка может быть источником неприятностей, она отобрала ее у Айвора и положила к себе в шкатулку. От северо-западной стены Акрополя процессия пришла к улице Гробниц и остановилась.
В фургон, везущий по правой стороне улицы плетеный ящик с гранатами и маковыми семенами, запрягли быков, и их повел вперед сэр Рудри, решивший возглавить процессию.
— Женщины сзади со своими шкатулками, мужчины и мальчики — вокруг фургона, — сказал он тоном исполненного достоинства предводителя. — Завтра мы привезем статую Иакха.
— Послезавтра, наверное, — сказал Александр Карри, ждавший рядом с фургоном у ворот Дипилон.
— Я и имел в виду послезавтра! — огрызнулся сэр Рудри, и кончики его усов, как у викинга, замерли.
— Это хорошо, — примирительно сказал Александр Карри. — Было бы прискорбно провалить все дело из-за ошибки в самом его начале. Вы никогда не отличались внимательностью к деталям, дорогой мой собрат.
Поход был долог и утомителен. Преодолев первые несколько миль по скучной пыльной дороге, уводившей на запад от ворот Дипилон с их трущобами, большинство участников экспедиции несколько приуныли из-за пыли и мух и стали разбредаться и отставать, что сэру Рудри пришлось жестко пресекать. Он, как и миссис Брэдли, казалось, был нечувствителен к пыли и жаре.
Через три с половиной мили от Афин дорога повела вверх к перевалу через гору Скараманга, и подъем этот был длинным и крутым. Жара усилилась, началось общее ворчание от едких инвектив Александра Карри до «ух ты, ну и жара!» от мальчишек, пока наконец на пятой миле дорога не спустилась к Дафни и монастырю.
Здесь была остановка, отдых и осмотр мозаики одиннадцатого века на стенах небольшой церкви. Здесь Армстронг воспользовался возможностью отпустить замечание о характере последних жителей монастыря, но Гелерт, со свирепостью, неожиданной для человека его поведения в подобной ситуации, заставил его замолчать. Девушки жалели, что пошли, и подбивали Армстронга продолжать, но он, встретив взгляд Гелерта, несколько неловко рассмеялся, встал и побрел прочь.
Следующий этап путешествия представлял собой спуск к морю по узкой тропе. Перевал закончился, дорога шла по берегу бухты, к морю спускались высокие склоны. Путь лежал на уровне моря. При повороте на север, примерно на девятой миле, дорога пересекла пастбище. Холмы отступали от моря и снова подходили к нему. Примерно еще через милю пастбище сменилось оливковыми рощами и виноградниками. Отряд вышел к плодородной равнине Элефсина и его артезианским колодцам.
Ланч был устроен на берегу на самом солнцепеке. Паломники, наконец-то увидевшие цементные и мыловаренные заводы Элефсина, были измотаны жарой и усталостью. У всех болели ноги, и всем хотелось помыться.
— Я умерла, — сообщила Миган.
Кэтлин тоже казалась усталой, и даже мальчишки сели и сидели молча почти десять минут. Солнце палило Саламинскую бухту и горы на острове. Камни, на которых сидели путешественники, нагрелись на солнце.
Миссис Брэдли благосклонно посмотрела на своих подопечных и спросила, поглаживая терпеливого быка высохшей желтой рукой:
— Я надеюсь, мы не предполагаем приносить тягловых животных в жертву Деметре?
— Нет-нет, — ответил сэр Рудри, остановивший фургон на некотором отдалении от развалин. — Мы сейчас пойдем за едой в гостиницу. Там, кстати, женщинам лучше бы поспать.
— И мальчикам, — твердо сказала миссис Брэдли.
— И мне, — добавил Александр Карри, обтираясь платком, который очень быстро стал желто-коричневым от пыли и пота со щек, ушей и шеи своего хозяина.
— После этого, — продолжал сэр Рудри, не обращая на него внимания, — мой сын, я, Дик и Армстронг… да, и, наверное, Дмитрий, вернемся в Афины автобусом и завтра к ночи приедем с факелами. Мы будем представлять Мистов. Статую Иакха мы принесем сюда на следующий день. Потом герольды — мальчики, я с ними репетировал их речи — велят непосвященным удалиться. Потом…
Глаза у него будто расширились, наполнились мистическим светом. Несмотря на долгий путь по жаре и пыли, энергия и энтузиазм у него не убыли, и он театрально протянул руки к Залу Мистерий. Миссис Брэдли смотрела на него с интересом.
— Потом? — переспросила она своим глубоким сладкозвучным голосом.
Сэр Рудри бросил на нее острый подозрительный взгляд. Свет из его глаз вдруг исчез.
— Потом начнется эксперимент. Если все пойдет хорошо, мы сможем открыть Мистерии и узнать тайны, которые, как мы считаем, умерли с Посвященными.
— Чушь! — грубо сказал Александр Карри. Мнение миссис Брэдли совпадало с этим высказыванием, но у нее хватило осторожности об этом промолчать. Она немного отдохнула и пошла прочь с двумя девушками и молодыми людьми посмотреть на гостиницу, которую выбрал сэр Рудри.
— Я думаю, — сказала она тихо Миган, когда гостиницу осмотрели, — что, несмотря на душевную манеру хозяина и его жены, лучше было бы нам устроиться в Афинах.
— Я знаю, — ответила Миган. — Я уже убила двух клопов, и кому-то из нас придется спать вдвоем в одной кровати. А на что похожа ваша комната?
— Слишком густо населена, милое мое дитя.
— И все-таки, — сказала Миган, просияв, — все это очень похоже на розыгрыш, и я страшно рада, что отец его придумал. У него бывали идеи куда как хуже. О господи, как ноги ноют! Если бы еще можно было ванну принять!
— Вы не думаете, дитя мое, — сказала миссис Брэдли, проявив некоторую заботу, — что мы могли бы вернуться на автобусе в Афины и приехать сюда рано утром?
— Отец взбесится. Это бы нарушило последовательность действий. Вы же знаете, каков он, когда ему попадает вожжа под хвост! Им придется поехать обратно, чтобы потом появиться с факелами. И еще им надо привезти Иакха, а наше дело — сидеть тихо, пока не скажут выступать.
Мальчишки нашли ящериц и гоняли их сухими палками.
— Не вылезают, заразы, — пожаловался Кеннет. — Неспортивно себя ведут.
— Как и вы, — возразила миссис Брэдли. — Сезон охоты на ящериц еще не открыт. Вы уже свои комнаты видели?
— А у нас комнат нет, — сказал Айвор. — Мы все будем спать на фураже.
— На чем?
— На фураже. Я не знаю, что это. Это не сено — во всяком случае, я так не думаю, — но это здорово весело, и мне сдается, что там они кишмя кишат.
— Наверняка заразу подцепим, — лучезарно улыбнулся Кеннет. — А тогда, — он повернулся к Айвору, — мой старик на твоего в суд подаст на компенсацию, и его старик тоже.
Он показал на зеленоглазого Стюарта, стоящего с невинным видом.
— Да ерунда. Не могут с тебя содрать компенсацию, если ты не заключил с другой стороной контракт. Я про это читал, про кинозвезд.
— Так это же у кинозвезд! Но все равно, если твоя семья устроит нашей семье какую-то чуму, или чесотку, или что-то подобное, то мы сможем требовать компенсации. Я про это читал в газете: одна женщина пришла к парикмахеру, и ее причесали щеткой, на которой была чья-то кожная болезнь. Так что тебе еще как не выкрутиться!
— Еще как выкрутиться. Спорю на что хочешь…
— Стюарт! — сказала миссис Брэдли, отворачиваясь от спорщиков к их аудитории. — Пойдем, покажешь мне этот фураж.
— Тогда сюда.
Он встал, безмолвный и наблюдательный, а она поднялась на шесть деревянных ступеней и пристально всмотрелась в спальные места, назначенные мальчикам.
— Это невозможно, — твердо сказала она сэру Рудри, которого нашла возле развалин. Он измерял их площадь и бормотал про себя.
— Да? Почему? Прибавь тридцать один и семь вычти, — сказал он Дику, который записывал замечания и цифры. — Еще пару футов влево, — указал он Армстронгу, который ставил камеру на треножник.
Миссис Брэдли, не сводя благожелательного взгляда с острова Саламин, видневшегося в море, ответила еще более твердо:
— Потому что невозможно.
Она описала ему, не приглушая красок, состояние спальных мест в гостинице. Сэр Рудри скорчил презрительно-скучающую гримасу.
— Боже мой, Беатрис! Ну, укусит блоха мальчишку. Что за важность?
— Только та, что он от этого умереть может, — безмятежно сказала миссис Брэдли, все еще глядя в море. И решительно развернулась к экспериментатору, как внезапно спикировавшая птица. — Дитя мое, я не разрешения твоего прошу! Я тебя информирую, что дети в гостинице оставаться
— Ну, возвращаетесь так возвращаетесь, — ответил сэр Рудри, про себя испытывая облегчение от решения, принятого столь бескомпромиссно. — Только лучше сперва что-нибудь поесть. Мы тут, когда немножко померяем, поедим козлятины, сыра и фруктов. Вот чего мне хотелось бы, — добавил он сварливо, — это сделать фотографию так, чтобы эти мерзкие сарайчики в кадр не лезли.
— Я могу потом убрать их, сэр Рудри, — сказал Армстронг.
— Нет-нет! Нельзя ничего подделывать! Должно быть в точности так, как это здесь есть.
— Давайте до утра подождем, сэр. Освещение несколько странновато, — сказал Дик.
— Чушь! — произнес Александр Карри и закурил сигару в тщетной надежде отогнать мух от своей лысины. — Рудри, здесь просто инкубатор комаров!
— Так распорядилась природа, — ответил сэр Рудри. — Беатрис, сделайте мне одолжение, пройдите вон туда на запад до дальней колонны, держа конец вот этой мерной ленты. Александр, вы направо, пожалуйста, вот с этим концом. Ориентация этого места — дело первостепенной важности. Погодите, дайте я компас возьму с цепочки.
Развалины в дневном свете были малопривлекательны. От великого Зала Мистерий под древним акрополем осталось лишь несколько каменных сидений, вырезанных из цельной скалы, и кое-где основания тонких колонн, когда-то поддерживавших крышу. Неровная тропа вела от дороги в руины, а за ними сияла морская гладь на фоне темных гор северного берега острова.
— Чокнутое место, — сказал Армстронг. — И чокнутый старик, что сюда пришел.
Миссис Брэдли не ответила. Ей не нравился Армстронг — и ей хотелось бы понять, чем именно.
— И все-таки, — продолжал Армстронг, нимало не смутившись ее молчанием, — все-таки нам жаловаться не на что. Он мне хорошо платит — остальное уже неинтересно. Но фотографировать вот это — ну что тут фотографировать, хотелось бы знать!
Миссис Брэдли, не имея возможности его просветить, снова промолчала. Армстронг, подождав ответа, собрал свое хозяйство и пошел в гостиницу вслед за сэром Рудри. Миссис Брэдли не испытывала ни малейшей тяги к сыру или козлятине и намеревалась пообедать в Афинах, поэтому направилась по тропе к Залу Мистерий и там залезла на скамьи, чтобы полюбоваться видом. Вдруг она заметила Кеннета и Стюарта. Они явно крались к морю. Разгадав их намерение искупаться, она крикнула им вслед. Мальчики неохотно повернулись и помахали ей.
— Вернитесь! — крикнула миссис Брэдли.
Она решила, что для купания они слишком устали, и не знала, насколько здесь безопасно купаться.
— Мы грязные, — сказал Стюарт.
— Совершенно перемазанные и потные, — добавил Кеннет.
— Мы возвращаемся в Афины, — сказала миссис Брэдли. — Пожалуйста, найдите девушек и скажите им это.
— И Айвору?
— Да, деточка. Кстати, где он?
— Он разболелся от жары, вон там ему стало плохо. Пошел пить воду.
— Воду здесь можно пить только из бутылок, — заметил Стюарт. — Наверняка в местной воде полно микробов.
— В любой воде полно микробов, а ты осел, — сказал Кеннет. — Помнишь, в прошлом семестре Старый Псих Перси нам показывал под микроскопом?
— Сам ты осел! Я не про тех микробов.
— А там всякие есть.
— Ладно, высохни.
По дороге к гостинице они встретили Айвора, явно полностью выздоровевшего.
— Меня стошнило, а теперь я есть хочу, — сказал он. — Отдал все, что за ланчем съел. В брюхе пустота, спорить могу…
Чтобы прекратить дальнейшие откровения и воспоминания, миссис Брэдли дала ему пару печений из жестяной коробочки, лежащей в просторном кармане юбки, и маленький отряд двинулся к дороге.
Завершив обратное путешествие к концу дня, они поужинали, как обычно в Афинах, в десять вечера, и мальчики пошли спать. Миссис Брэдли, которая не устала, пошла пройтись и посмотреть на Акрополь при луне. Народу было много, придорожные кафе заполнены, из громкоговорителей доносился доверительный голос какого-то американского эстрадного певца, а греки страстно говорили о политике.
Примерно через час миссис Брэдли вернулась в отель. Миган уже ушла спать.
— Я тоже, наверное, пойду, — сказала Кэтлин, равнодушно оглядывая зал.
Миссис Брэдли читала греческую газету, английские и американские постояльцы в основном играли в бридж. Присутствующие греки опять-таки говорили о политике, кроме одного — изящного черноволосого молодого человека, который подошел, неуверенно посмотрел на миссис Брэдли, а потом самым откровенным, обезоруживающим и галантным образом пригласил Кэтлин провести с ним ночь.
— Я предлагаю вам такую любовь, красивее которой в мире нет, — сказал он тихо, с неподдельной серьезностью. Английская речь с пришепетыванием была в его исполнении чудесна.
Кэтлин улыбнулась, не глядя на него, и он с вежливым поклоном и жестом сожаления отошел. Миссис Брэдли посмотрела ему вслед и вдруг выдала неожиданный и тревожащий веселый смешок. Кэтлин глянула на нее несколько удивленно, потом заметила:
— Я бы тоже, наверное, пошла спать, если вы не против.
У дверей Миган она остановилась, секунду подумала и постучала.
— Интересно, как там остальные? — спросила Миган, подскакивая в кровати и маня Кэтлин к себе. — Бедный папа! Он всегда страшно переживает из-за своих идей, а от этой с ума сойдет еще до конца путешествия.
— Да, я знаю, — сказала Кэтлин рассудительно и села в ногах кровати.
— Не можешь знать. Ты моего отца не знаешь. Но он совсем как ребенок: секунду от чего-то без ума, и тут же ему надоело до смерти, и он все бросает. Так что он вполне может как раз сейчас все бросить, хотя и твоего отца позвал сюда приехать и идти с ним, и всех остальных.
— Я знаю, — снова сказала Кэтлин. И после некоторого колебания добавила: — Я должна тебе кое-что сказать.
В окно смотрела луна, освещая узкую кровать. Она озаряла голову Миган, но Кэтлин отвернулась, и ее красивое лицо было в тени.
— Говори, — сказала Миган. — Полагаю, Гелерт тебе сделал предложение. Прости, он такой. Конечно, это надоедает…
— Не то, — перебила Кэтлин, глядя в самый темный угол комнаты. — В смысле, он, конечно, сделал предложение, но я не обратила внимания. — Она снова замолчала. — У нас в роду по женской линии есть Дар.
— Пророческий?
— Нет. То есть мы о нем так не думаем. Просто мы иногда можем заглядывать в будущее. Иногда что-то предсказывать. — Она опять запнулась и закончила: — Мы можем предсказать смерть.
Валлийская кровь в жилах Миган беспокойно зашевелилась. Девушка отвернулась от Кэтлин, глядя на покрывало.
— Ты уверена, Кэтлин?
— Да.
— Кто?
— Этого я не знаю. Если бы знала, я бы его предупредила, хотя не знаю, была ли бы от этого польза. Но во мне это недостаточно сильно, нет ясности. Наверное, дело в том, что я не слишком хорошо знаю этого человека.
— То есть это не кто-то из твоих родных?
— Нет. И не Стюарт, я думаю, которого мы знаем с младенчества. И не ты, Миган. Если бы так, я бы, наверное, знала.
— Ну, это уже что-то! — Миган ощутила неожиданное облегчение и тут же воскликнула: — Но знаешь, Кэтлин, я не стала бы сейчас об этом думать. Может быть, просто ты устала, и все от жары?
— Но я знала сегодня утром, до прихода в Дафни. И жара на меня никогда не действует. Как ты думаешь, есть ли смысл говорить об этом твоему отцу?
— Послушай! — сказала Миган. Ее осенило. — Расскажи миссис Брэдли. Она разумна и поймет, что тебе делать.
— Тогда я утром расскажу. Спокойной ночи, Миган.
Она встала с кровати и пошла к двери.
— Подержи-ка минуту открытой, — внезапно попросила Миган. — Доброй ночи и спокойного сна.
Она подождала, пока Кэтлин закроет свою дверь, потом встала и заперла свою. Спать ей расхотелось, она подошла к окну и стала смотреть на дома под луной.
Этажом ниже, ангелоподобные в своей наготе (забота об их комфорте со стороны миссис Брэдли закончилась предоставлением детям приличной постели и не включала мысль о пижамах, оставленных, насколько было известно, в фургоне вместе с ящиками гранатов и макового семени), Кеннет, Стюарт и чудесно выздоровевший Айвор собрались на кровати Кеннета, строя коварные планы.
— Штука в том, — сказал Айвор, — что на самом деле Миган нам нужна.
— А чтобы она была с нами, нужно, чтобы знала Кэт, — сказал Кеннет. — А Кэт дура.
— Точнее, выглядит так, — ответил Айвор. — Но Миган умеет хитрить куда лучше нас, это точно.
— Греки, — сказал Стюарт, который говорил редко, — насчет девчонок такими не были.
— А Клитемнестру забыл?
— Она не девчонка была. Троянская война десять лет тянулась.
— Ладно, а амазонки?
— Их мало было. Только поэтому Тесей их смог завоевать.
— Это сколько?
— Да замолчи же ты, кому надо в этом старье копаться? Мы вот что должны решить: брать с собой Миган или нет? Лично я, зная ее, хоть и согласен, что почти все женщины существа несносные, все же за.
— Она проболтается.
— Не думаю.
— А я говорю — рискованно. Мы должны сделать это сами или не делать вообще.
— Ага, и как ты себе представляешь, как эти греки нам позволят это взять?
— Да мы им просто заплатим.
— У нас же денег нет, болван!
— А тогда надо будет занять у Миган. А если мы у нее займем, мы должны будем ее принять.
— А она может не захотеть.
— Ладно, это была идея Стюарта.
— Я думаю, — сказал примирительно Стюарт, — мы должны попросить миссис Брэдли.
— Чтобы денег дала?
— Да нет. Но мы можем сообщить ей нашу идею, и она, наверное, нас поддержит. Я так думаю.
Миссис Брэдли долго не ложилась спать. Когда она оторвалась от книги, на фоне луны пролетела сова. Впечатленная этим знаком благосклонности богини — покровительницы города, миссис Брэдли легла в кровать и заснула почти немедленно.
Утром она проснулась в пять и пошла на прогулку. На вершине Ликабета она встретила троих мальчиков.
— Доброе утро, тетя Адела, — сказал Айвор. — Мы решили, что неплохо будет до завтрака подышать свежим воздухом. Свежий воздух перед завтраком улучшает аппетит.
— Это верно, — согласилась миссис Брэдли, посмотрев на него с благосклонным интересом. — А как поживает мрачный заговор?
— Заговор? — спросил Айвор, изо всех сил изображая недоумение.
— Давайте лучше ее привлечем, — сказал Кеннет.
— Да, выхода всего два — привлечь или убить, — согласилась миссис Брэдли, оборачиваясь к Стюарту. — Твой голос — решающий.
Он кивнул:
— Мы хотим довести сэра Рудри до припадка, — лаконично сообщил он.
— Цель достойная, — согласилась миссис Бэрдли, медленно и плавно кивая. — И в какой момент ваших намерений…
— Немного запутанно вышло, — сказал Кеннет. Миссис Брэдли села, приглашая его продолжить. — Понимаете, Айвор хочет еще и Миган позвать, а мы не хотим — в общем-то. А как вы думаете? Понимаете, тут надо лодку нанять…
— Лодку, дитя мое?
— Мы думали, прокрадемся вокруг побережья на лодке, высадимся в Элефсине, так чтобы никто не знал, а потом как напрыгнем на них на всех, вот тогда отец точно припадок устроит, — добавил он с невинным и мечтательным выражением на худощавом лице. — Тут главная трудность сделать так, чтобы Миган заплатила за лодку и чтобы при этом мы ей ничего не рассказали, — сказал он, подчеркнув главную трудность с достаточно, как он надеялся, простодушным видом.
Наступила неловкая, но проясняющая пауза.
— Быть может, два фунта выкупят мою жизнь и избавят меня от осложнений? — спросила миссис Брэдли.
— О’кей! — улыбнулся Айвор.
— О’кей! — воскликнул, приплясывая, Кеннет.
— О’кей, — кивнул Стюарт.
— Вы собираетесь действовать инкогнито или пойдете на это приключение под собственными именами? — осведомилась миссис Брэдли, глянув на часы.
— Вы Иакха знаете? Ну, та статуя, с которой отец сделал деревянную копию, чтобы ее нести можно было?
— Ага!
Миссис Брэдли смотрела на них с восхищением.
— Мы подумали, что украдем ее и доставим по морю — Стюарт говорит, так делали до тех пор, пока старый Как-его-там не приказал им, что они снова стали возить по дороге…
— Отличный получится розыгрыш! — сказал Айвор. — У отца точно случится приступ, когда они придут за ней — а ее нету.
— Отличный розыгрыш, — согласился Кеннет. — Стюарт придумал. Он такие штуки соображает, иногда бывает полезно.
— Это сэра Рудри поставит на место, — задумчиво сказал Стюарт. — Мы не хотим сами себе напортить. Но есть одна вещь: я не знал, когда это предлагал, что он так легко выходит из себя.
— Сейчас уже поздно назад сдавать, — сказал Айвор. — Все-таки это мой отец. И если он взбесится, худшее достанется мне.
— Я не сдаю назад. Он нас не бросит, что бы мы ни делали, потому что некого в Афинах оставить с нами. Я только сказал, что он от этого ощетинится, и так оно и будет.
— Значит, мы на это идем, — ответил героический сын сэра Рудри.
— Вот деньги, — сказала миссис Брэдли. — А где Иакх, дорогие мои?
— Мы не знаем, но мы из Диша вытянем.
— Хотели сейчас это сделать, до завтрака. Они все вернутся в дом, готовые сегодня идти в Элефсин. Сегодня будет Факельное Шествие.
— Пошли, — сказал Кеннет.
Он стал спускаться по склону, прыгая по-козьи, Айвор за ним. Стюарт спокойно пошел рядом с миссис Брэдли.
— А вы знаете, где Иакх? — спросил он.
— Нет, дитя мое.
— Но вы же все равно не могли бы мне сказать? Понимаете, чтобы сделать все как следует, у нас должен быть свой собственный Иакх, и пусть у сэра Рудри будет свой.
— Мистер Армстронг мог бы выглядеть как Иакх, если бы захотел.
— Но он бы не стал. Он такой, по башке щелкает. Очень злой. Я не меньше привык к кинокамере, чем он. — Стюарт минуту подумал, потом добавил: — Я лично склоняюсь к тому, чтобы ограбить афинский музей и утащить что-то подлинное — настоящую статую. Это легко было бы, там их десятки. Но остальные меня не поддерживают.
— Я думаю, дитя мое, это вызвало бы непредвиденные осложнения. Кроме того, каменные статуи очень тяжело носить. Вот почему сэр Рудри заказал деревянную копию.
— Вы знаете, что мне пришло в голову сегодня? — спросил Стюарт. — В нашем отряде будет тринадцать человек. Вы не считаете, что это неосторожно?
— Тринадцать? — Миссис Брэдли произвела подсчет, вспоминая внешний вид всех членов экспедиции. — Хопкинсоны — четверо, Карри — трое, ты, я, мистер Армстронг, мистер Дик, Дмитрий и наш добрый Диш. Действительно тринадцать. — Она кивнула. — Я не суеверна, — добавила она.
— А Кэтлин и Кеннет — да. Айвор, я думаю, тоже. Я — нет. Мы, знаете ли, Макларены. Мы просто говорим: «Камень вепря!» — и уничтожаем всяких Бьюкененов и Ленаев.
Со взаимным интересом они до самой гостиницы продолжали обсуждать историю Макларенов, Макферсонов и Макдональдов из клана Ранальда.
— У нас есть целый день, — сказал Айвор, который вместе с Кеннетом уже сидел за столом, когда они пришли. — Сегодня отец и остальные трое возвращаются в Элефсин с факелами, а потом, завтра, они должны взять Иакха.
— Но если они не найдут Иакха — в смысле, если мы его утащим, — они просто не поедут. Этого мы допустить не можем, — рассудительно заметил Стюарт.
В этот момент пришли девушки.
— Значит, должны быть две статуи, — продолжал он. — Наша и их.
— Зачем? — спросила Миган. — Ой, Кеннет, как ты обгорел!
Подошел официант.
— У него амулет на шее, — сказал Кеннет, желая сменить тему.
— Еще бы, — заметил Айвор.
Стюарт обернулся к миссис Брэдли:
— У меня есть теория, что когда греческая церковь окончательно впадет в запустение, греки вернутся к культу Диониса.
Официант смахнул со стола воображаемые крошки, чтобы привлечь к себе внимание, почесался раздраженно и вдруг сказал, адресуя свои слова миссис Брэдли таким тоном, будто произносил древнее проклятие:
— Яичница с ветчиной.
— Нет-нет, — ответила миссис Брэдли и сделала заказ отчетливым голосом по-гречески. Официант, выслушав ее, поклонился и выразил сильное неодобрение. Всем остальным он принес жареную свинину с пережаренными яйцами, ушел и вскоре вернулся с газетой, которую энергично развернул перед миссис Брэдли, тыча пальцем в одну из колонок и что-то говоря быстро и с жаром.
— О небо, — сказала миссис Брэдли с сожалением. — Кажется, меня неверно поняли.
Она попыталась снова. На этот раз официант испустил удовлетворенный возглас, убрал газету и, подав вместо нее хлеб, мед и фрукты, стал сам рассматривать газету со всеми признаками серьезного и сдержанного интереса.
— Два чего? — спросила вдруг Миган. Мальчики переглянулись.
— Каноэ, — ответил быстро соображающий Кеннет. — Пойдем купаться и кататься на каноэ.
— Я надеюсь, вы вдвоем пойдете показывать тете Аделе магазины, — ответил Айвор, принимая выражение лица, которое он сам считал чарующей и сочувственной улыбкой.
— Послушайте, дети, что это вы задумали? — спросила сестра, немедленно и оправданно что-то заподозрившая в этой братской заботе. К ней повернулись три лица, глядя невинными коровьими глазами. — Не вздумайте сегодня затевать глупости! Вы сломаете все планы отца, если не окажетесь на местах, чтобы выполнять работу герольдов.
— Работу герольдов? Ох ты, господи! — сердито сказал Кеннет. — Я же забыл про эту дрянь! Да ну ее к черту! Вот что! К черту!
— Но нам не нужно быть герольдами до шестого дня, — ответил Айвор. — До завтра нет нужды об этом думать. И даже тогда нам придется что-то делать, только когда сумерки наступят.
— Тогда как хотите, но вы знаете отца. Не сомневаюсь, что он ждет нас сегодня, — сказала Миган, сдаваясь. — Он обязательно будет ждать нас сегодня.
Сэр Рудри на самом деле приехал в отель в половине десятого — убедиться, что все готовы к Мистериям. Но, к скрытому восторгу мальчиков, он объявил, кисло посмотрев на миссис Брэдли, что не ожидает их в Элефсине до завтра, поскольку им, очевидно, невозможно спать в гостинице. После чего отвел миссис Брэдли в сторону, когда мальчики и две девушки ушли, и прошептал:
— Беатрис, я не в восторге от молодого Армстронга. Боюсь, он может доставить серьезные неприятности.
— Стюарт тоже от него не в восторге, — сдержанно ответила миссис Брэдли.
— Он просто обуза, — продолжал сэр Рудри. — Вчера вечером напился и должен был вернуться из Элефсина на грузовике. Мы вряд ли смогли бы посадить его в общественный омнибус. Гелерт его сопровождал. Дмитрий, Диш и я остались в гостинце. Конечно, сегодня утром у Армстронга очень покаянный вид, но я, честно говоря, не знаю. Поговорил с ним достаточно резко. Если бы он не был таким умелым фотографом, я бы, наверное, попробовал кого-нибудь найти, пусть даже сейчас, в одиннадцатом часу. Он хоть не пытался вольничать с девушками?
— Вряд ли. Девушки вполне разумны. Стюарт говорит, что он любит раздавать щелчки по лбу. Это нежелательное свойство. Я не люблю, когда людей бьют по голове.
— Пусть лучше держит руки при себе, — нахмурился сэр Рудри. — Я не одобряю, когда молодые люди бьют мальчишек. Это не то состояние духа, которое мне могло бы понравиться. Совсем не то. Кроме того, — добавил он твердо, — если надо будет кого-то или что-то побить, я это сделаю сам. Мои дети не привыкли, чтобы их били по голове. Как и Стюарт. Прекрасный парнишка. По-настоящему разумный. Нет-нет, этого не будет. Что-то придется сделать, а ему нужно будет изменить свой образ мыслей.
Кончики усов сэра Рудри, наиболее явного выразителя его эмоций, приподнялись.
— Совершенно верно, — сказала миссис Брэдли. — Как путешествует Иакх?
— Статуя на попечении людей, которые взяли деньги за ее доставку в Акрополь. У них строгий приказ доставить ее только мне в собственные руки, — сэр Рудри улыбнулся. — Мне случалось бывать объектом розыгрышей.
— Штука в том, — сказал Кеннет, — что идея с самого начала была слабая. Давайте это признаем и бросим ее. У нас полно веселых розыгрышей и вполовину не настолько трудных. Отдадим миссис Брэдли деньги и пойдем доставать того старика на воротах стадиона. Ну, тот, который в национальном костюме. Его достаточно просто назвать Корой!
Миссис Брэдли, проинформированная (не о благочестивой цели утреннего выхода, но о том, что они собираются отказаться от попытки завладеть Иакхом), пошла провести пару часов в музее одна. Было даже жарче, чем накануне, и мысль, что долгий переход в Элефсин не надо совершать до самого вечера, радовала. На этот раз будут факелы и таинственные песнопения… Она остановилась перед Стелой Аристиона, видя перед собой воина в килте и поножах, опирающегося на прямые длинные ступни, но представляя себе при этом сэра Рудри, идущего с факелами в греческих сумерках и распевающего странные гимны и печальные молитвы элефсинским богам Иакху и Дионису, богиням Персефоне и Деметре и полубогу Триптолему. Она видела его перед собой, неуклонного идеалиста и романтика, упрямо шествующего туда, куда ведет Священный Путь, пыльный и пропахший бензином, в век прогресса, когда мир уже не молод, — от одной греческой трущобы к другой. Все еще рассеянно разглядывая надгробье, она процитировала Аристофана и сочувственно прищелкнула языком.
За ланчем мальчики не появились. Официант объяснил, что они в десять утра попросили поесть и ушли купаться. За столом с миссис Брэдли сидели сэр Рудри, Александр Карри и нервничающий Дик в очках. Две девушки пришли позже, но от заблудшего Армстронга и Гелерта Хопкинсона не было ни слуху ни духу.
— А чего, — спросил Александр Карри, вглядываясь в бокал с вином так, будто подозревал, что в нем яд, — рассчитываете вы добиться этой шутовской возней с Иакхом?
— Не знаю, — ответил сэр Рудри. — Мне бы хотелось, чтобы вы были чуть менее зашоренным, Александр. Столь решительное ваше предубеждение ничему не способствует.
— Я абсолютно не предубежден — просто говорю, что думаю. Так как я думаю, что вся эта затея — сплошное шутовство, то полагаю, что от моего прямого высказывания ничего не будет, — возразил Александр, уже и без того сильно страдающий от жары, пыли и мух и начинающий сожалеть, что вообще согласился ехать.
— Нужно иметь более широкие взгляды, — возразил сэр Рудри и повернулся к дочери: — Где Айвор?
— На пикнике, отец.
— И другие маленькие негодяи с ним?
— Мой сын не негодяй, — возразил Александр Карри. — Как и Стюарт Паттерсон.
— А где Гелерт и мистер Армстронг, отец? — спросила Миган, ловко бросая пояс между сражающимися.
— Гелерт, предполагаю, приводит Армстронга в форму для завтрашней ночной работы. Этот молодой человек пренебрег очищением. Я не позволю ему принимать участие в факельном шествии сегодня ночью, и даже завтра ему лучше будет не прикасаться к Иакху.
— Пьян в доску, — сказал Александр Карри, разглядывая свое мороженое с преувеличенным отвращением и отодвигая его на край тарелки. Потом поднял и осушил свой бокал, будто цикуту выпил. — Не представляю себе, как он справляется со своим хозяйством. — Он затеял борьбу с плоской фляжкой виски, засунутой в длинный и узкий карман чесучового пиджака. В конце концов мужчина победил, вытащил сосуд на свет божий и наполнил свой бокал. — Выпейте, Рудри, — предложил он.
Рудри отмахнулся, потом вдруг передумал.
— Да, спасибо, да. Только полстакана, если можно. Спасибо, хватит, хватит.
Отряд предстояло снабдить спальными мешками на ночь, которую неминуемо приходилось провести в Элефсине.
Миссис Брэдли наняла машину, и она сама, трое мальчиков, две девушки и багаж были в нее погружены.
Процессию сэра Рудри машина догнала примерно за семь миль от Афин. Статуя Иакха, как с облегчением заметила миссис Брэдли, имела нормальный вид, ведь она опасалась, что чувство юмора у мальчиков может их сподвигнуть приделать статуе красный нос или иные юмористические дополнения. Потому что, вопреки предосторожностям сэра Рудри, у них было достаточно времени на такой трюк, когда статуя была оставлена своими стражами. Но вроде бы все было хорошо. В восемь с минутами вечера машина подъехала к развалинам, и ее пассажиры вышли, ожидая пешую процессию.
Миссис Брэдли посмотрела на часы, потом на руины Зала Мистерий. Сумерки сгущались. Ряды скамей стоящего без крыши Зала были почти неразличимы. Бежала тропинка между развалинами каменной кладки, торчали пни от тонких колонн, неустойчивые плиты пола вели вверх и уходили за гребнем в сторону моря. Еле заметный блеск воды обозначал Саламинскую бухту, а нависающие вершины гор, черно-лиловые на фоне неба, указывали на наличие острова за полосой воды.
— А и правда жутковатый пейзаж, — сказала Миган. — Смотрите, какое странное судно!
У этой лодки не было весел, а был квадратный парус, и она медленно и довольно неуклюже шла, опережая вечерний бриз, забирая ближе к берегу, чем к острову, но все же на значительном расстоянии от наблюдателей.
Миссис Брэдли огляделась вокруг: сэр Рудри и его маленький отряд еще не прибыли. Трое мальчишек издали внезапный и почти синхронный визг и бросились бежать к морю. Кэтлин вцепилась в руку миссис Брэдли, а Миган возбужденно и, как показалось миссис Брэдли, с облегчением сказала:
— Корабль — как на той вазе!
Миссис Брэдли, у которой был с собой бинокль, направила его на корабль. Он шел под парусом. В чем-то он походил на все корабли, которые обычно встречаются в Средиземных водах, но квадратный парус вместо обычного латинского, ограждение на высоких столбиках на части палубы, заниженный шкафут и тройной нос придавали ему захватывающе романтический, поражающе архаичный вид, который не придать современному кораблю без тщательной переделки.
— Ну? — сказал Айвор, возвращаясь к миссис Брэдли, когда корабль проплыл мимо руин и стал поворачивать на Мегару. — Что вы об этом думаете?
— А ты, деточка?
— Не знаю. — Он нервно обернулся через плечо, будто чувствуя себя не в своей тарелке. — Странно как-то. Будто оно именно то, что мы бы о нем подумали, только не подделка, а на самом деле. Это кто-то шутит, как вы думаете?
— А вы, дитя мое, что думаете? — спросила миссис Брэдли, повернувшись к Кэтлин.
— Полагаю, мы все видели одно и то же? — спокойно ответила Кэтлин.
Айвор уставился на нее, миссис Брэдли издала кудахчущий смешок — такой странный, что Кэтлин вздрогнула, а из-за какой-то лачуги возле развалин вылетела птица, шумно захлопав крыльями. Вернулась бегом Миган, спотыкаясь на неровной тропинке, — она ходила с мальчиками в сторону корабля.
— Мне это не нравится, — сказала она. — Вам не кажется, что действия отца пробудили какие-то сверхъестественные силы?
— А что? — спросил Айвор.
— Команда корабля. Эти люди были одеты как греки.
— Ну, так мы же в Греции.
— Да, но ты меня понял.
— Да. — Он замялся. — Мы их тоже видели, — выпалил он. — Но я думаю, это чей-то розыгрыш.
— Значит, все мы видели одно и то же? — спросила Кэтлин так же спокойно.
— Вся эта идея явно предназначена для розыгрыша. Но выстрел пропал зря, потому что сэра Рудри здесь не было. Я предположила бы, что они неверно определили скорость своего судна, — сказала миссис Брэдли, с интересом заметившая явную тревогу Кэтлин и фальшивую неловкость Миган, изображавшей тревогу, ею не испытываемую.
Подошли Кеннет и Стюарт, и отряд сквозь сумерки пошел обратно к воротам, уводившим от дороги. Уже совсем стемнело. Появились большие звезды. А вот луны, чтобы проливать водянистый свет на тихую бухту, в эту ночь не предвиделось.
Когда группа, доставлявшая Иакха, усталая, со стертыми ногами и явно не в лучших отношениях друг с другом, неся тяжелую деревянную статую (чуть больше натуральной величины) наконец прибыла к развалинам, Айвор описал корабль своему отцу. И поскольку сэр Рудри никогда не был скептиком или особенно недоверчивым, новостями о корабле взволновался немедленно.
— Кто знает, кто знает! Какая жалость, что меня здесь не было! Кто знает, что это может значить? Может быть, мы вызвали уже какое-то движение! Это чудесно. Эх, почему же меня здесь не было?
— Потому что вы несли статую Иакха по дороге, — ответила миссис Брэдли. — Если этот корабль был знаком, значит, должны последовать другие знаки. Но если это была шутка, или просто рыбачья лодка, или какой-то элемент карнавала, проводимого греческим флотом, то, дорогой мой Рудри, тебе совершенно не о чем горевать. В любом случае не о чем, — добавила она, окончательно разъясняя смысл.
Сэр Рудри хмыкнул, но с этим мнением согласился.
Сцена была живописной. Факелы Мистов, как начал называть себя и своих помощников сэр Рудри, осветили довольно скудный, но внушительный ландшафт красноватым сиянием. Оно создавало впечатление, что лица и голые руки паломников покрыты темным загаром, а орбиты их глаз — лужицы крови. По голой земле метались тени — странные, необычные тени, при виде которых Кэтлин, обладавшая живым воображением, испуганно огляделась. Она будто хотела посмотреть, что за странная и злая сила на них действует. Даже мальчики подтянулись ближе к старшим, а Миган сказала радостным, хотя и слишком высоким голосом:
— Ну и ну! А ведь убедительно получается?
Сэр Рудри с этой точкой зрения был согласен.
— Я считаю, мы пока что действовали очень хорошо, — сказал он. С его факела летели поверх голов струйки искр, потому что ветер, унесший на своих крыльях таинственный корабль, еще не стих. — А теперь, — добавил сэр Рудри, — все, кто желает с нами праздновать Мистерии, идут к Залу.
Это для мальчиков был намек. Сперва Айвор, потом Кеннет возвысили дисканты, слегка дрожавщие то ли от нервов, то ли от подавляемой радости, и на языке, который в Англии считается древнегреческим, призвали непосвященных удалиться. Армстронг, получивший предварительно приказы от сэра Рудри, пошел к дороге. Там, на ровной площадке за воротами, открывавшими доступ к руинам, были расстелены спальные мешки для тех, кому предстояло их занять.
Статую Иакха, изображавшую юношу в гирляндах и с факелом в руке, поставили лицом к молящимся, занявшим расположенные рядами сиденья Зала. Сэр Рудри в присутствии Рональда Дика, своего сына и Александра Карри торжественно зажег факел в руке бога, распевая при этом какую-то молитву.
Кэтлин, Миган и миссис Брэдли с мальчиками пошли к спальным мешкам. Кеннет и Айвор, возбужденные атмосферой бивака, вскоре залезли в мешки, но Стюарт сперва подождал, пока миссис Брэдли расстелет свой мешок возле стены, сядет и прислонится спиной к камням, а потом подошел и тихо сел рядом. Миган и Кэтлин, в недоверии к этим спальным приспособлениям, поместили свои мешки рядом и легли не в них, но на них, обняв друг друга в поисках тепла и уверенности.
Стюарт, обхватив руками колени, вдруг сказал:
— Ветер переменился. Вы заметили?
— Нет, деточка.
— Мы бы увидели возвращение того корабля, если бы не было так чертовски темно.
— Он мог и не вернуться, детка.
— Я думаю, он вернется.
— Интересно, почему ты так думаешь.
— Ну, вот вы помните, какую мы шутку задумали. Не может быть, что нас какой-нибудь болван подслушал и перехватил идею? Постарше нас и с деньгами.
— Что ты хочешь сказать, деточка?
— В общем, ничего. Я просто подумал, что этот корабль как-то странно появился — после того, что мы задумали.
— Расскажи мне все, — твердо потребовала миссис Брэдли.
— Да я не знаю. Но Кэтлин нервничает. Это же видно, правда?
— Да, я заметила. И знаю причину.
— Ага, — сказал Стюарт, понизив голос. — Я понимаю, что вы имеете в виду, и это все каникулы нам порушит. Она действительно глупая. Когда мы были в Эдинбурге, там был один тип, но старый Карри не смог его приструнить.
— Понимаю. Ты хочешь мне сказать, что молодой человек Кэтлин последовал за ней в Грецию?
— На том же пароходе. Я его один раз заметил. Почти все время я был в машинном отделении и увидел его на третий день. Но никому не сказал. Он из университета, и у его семьи небольшая ферма. Они из Барры, но больше там не живут. На каникулах он в основном работает, чтобы оплатить свое образование и прокормиться — они жуть до чего бедны, но он чертовски хороший парень, и у него есть дядя в Канаде, который ему когда-нибудь оставит немного денег.
— К чему ты меня подводишь, Стюарт?
— Ну, я думаю, что этот парень где-то за нами следует, и знаю, что они с Кэтлин однажды виделись в Афинах на трущобном таком рынке, где фрукты продают.
— Миган знает?
— Наверняка. Девчонки всегда друг другу все рассказывают.
— Уверена, что ты прав. Но сомневаюсь, что Кэтлин в тревоге из-за этого молодого человека. Я думаю, тут дело в другом.
— Вы не про то, что нас тринадцать, или около того?
— Трудно сказать. Иди спать, деточка.
Стюарт встал.
— Доброй ночи, — сказал он, но не успел отойти от миссис Брэдли, как подошла Миган со словами:
— Знаете, тут что-то интересное происходит. Вот посмотрите. Видите? Там, наверху, на фоне скалы! Какого черта они туда сунулись? Они папин эксперимент испортят, если будут во все лезть!
Стюарт подал руку миссис Брэдли, помогая ей встать, она поднялась и двинулась к Залу. Мисты, повинуясь указаниям сэра Рудри, бродили с факелами по руинам, а в Зале единственным оставшимся источником света был факел в руке Иакха. Держась правой стороны и уходя от Мистов каждый раз, когда они приближались, Стюарт вел миссис Брэдли по руинам за сиденьями, которые позже будут заняты Мистами. В те дни, когда городок еще не был покорен Афинами, над Залом Мистерий стоял акрополь Элефсина, и природная скала осталась целой, хотя храм Деметры под ней разрушился почти полностью.
— Смотрите! — прошептал Стюарт.
Но их проникновение не осталось незамеченным. За спиной у них раздался голос сэра Рудри:
— Какого дьявола вы тут делаете? Беатрис, ты губишь мой эксперимент.
— Я так не думаю, — ответила миссис Брэдли. Она увидела то, что Миган послала ее увидеть. — Посмотри, что было на том корабле, Рудри.
— Что? Где?
На темном фоне можно было угадать тусклую белизну какого-то объекта. Миссис Брэдли, захватившая электрический фонарик (который обычно с собой не носила), достала его, включила и желтой высохшей рукой направила на этот объект.
— Я думала, ты поместил статую Иакха в Зале Мистерий, — сказала она.
Сэр Рудри что-то неразборчиво воскликнул и поднял свой факел выше. Белый неясный контур на фоне акрополя, закрытый с трех сторон естественной расщелиной, в которой он стоял, оказался второй статуей. Она была мертвенно-белой, как оштукатуренное дерево, и изображала юношу в венце и в гирлянде. В руке его был незажженный факел. Факел другого Иакха горел внизу в лишенном крыши Зале Мистерий. Все могли это видеть.
Сэр Рудри простер руки, послал богу Иакху воздушный поцелуй и своим факелом зажег факел в его руке. Потом запрыгал, рискуя сломать шею, по ступеням амфитеатра, и крикнул остальным, чтобы подошли.
Мисты в составе Александра Карри, Гелерта, Дика и Дмитрия, усталые от бесцельного блуждания с факелами, поспешили на его зов вверх по амфитеатру, радуясь перемене. При виде второго Иакха они возбужденно заговорили.
— Что-то случилось у ворот, — сказала Миган, обращаясь к Кэтлин. — Ты не думаешь, что они могли случайно заметить Иэна?
— Как будто кто-то с цепи сорвался, — сказал Кеннет Айвору. — Я подумал, что случилось что-то, когда миссис Брэдли и Стюарт даже подпрыгнули.
Мальчишки и девушки встали и побежали к развалинам. Они прибыли как раз вовремя, чтобы услышать, как сэр Рудри яростно призывает к молчанию. Потом вдруг громко ахнул Александр Карри, и звякнули камешки. Миссис Брэдли быстро нагнулась — она стояла рядом — и подала ему то, что он обронил.
— Но что он делает? — спросил Стюарт громким горячим шепотом своего соседа Айвора.
— Тычет перочинным ножиком в зад статуи, — точно ответил Айвор.
— Что-то тут нечисто, — сказал Кеннет шепотом погромче.
— Нельзя вырезать имена на статуях, — ясно и сурово сказал Стюарт.
— Все это вообще очень странно, — сказал Рональд Дик, у которого были свои причины подозревать розыгрыш, но высказывать это вслух ему не хотелось.
— Убирайтесь, убирайтесь, убирайтесь все, кроме тех, у кого здесь дело! Вы все испортите! — сказал сэр Рудри, обретя наконец голос. — Утром мы все об этом узнаем.
Миссис Брэдли, сопровождаемая Миган и Кэтлин, повела мальчиков вниз, но разговоры продолжались всю дорогу. Когда все залезли в спальные мешки, не прекращая воодушевленный спор, миссис Брэдли подошла пожелать девушкам спокойной ночи. Но Миган была одна, а Кэтлин нигде не было видно, и где она, Миган не знала.
— Она испугалась, когда мистер Карри уронил ножик, — сказала Миган. — Я не удивлюсь, если она прокралась обратно в Зал, чтобы остаться с ним.
Это казалось возможным объяснением, но не самым вероятным. Мистов оставили перед второй статуей Иакха в горячей дискуссии с убедительными аргументами. Даже отсюда, стоя рядом с дочерью сэра Рудри, миссис Брэдли слышала возбужденные голоса, в которых пулеметный треск «Ерунда, ерунда!» в исполнении Александра Карри заполнял все паузы между длинными тирадами сэра Рудри.
— Тем не менее, Александр, вам не опровергнуть, что чем больше об этом думаешь, тем более странной кажется ситуация, — наконец стало возможным разобрать его слова.
— Ерунда! — ответил Александр Карри, и громкий его голос эхом прокатился вниз по склону от развалин до ворот.
— Я думаю, это какой-нибудь юнец, влюбившийся в одну из девушек, — вставил нервный очкарик Дик, выпалив свою мысль, которая поразила миссис Брэдли, только что слышавшую откровения Стюарта.
Мысль о Стюарте заставила ее посмотреть на троих мальчиков, комично высунувших головы из спальников, чем-то похожих на людей, вдруг упавших во время бега в мешках. Они все еще вели возбужденную беседу. Она снова включила фонарь, чтобы поискать Кэтлин.
— Но так в «Уиздене»[8] написано, — говорил Айвор.
— Спорим, дубина, австралийцы не читают «Уизден»?
— Спорим, что австралийцы не умеют читать?
— Еще как умеют! Спорим, Брэдмен умеет?
— Так ведь читать — это не в крикет играть?
— А кто сказал, что одно и то же?
— Ты только что!
— Врешь, я не говорил!
— Сам врешь!
В этот момент Кэтлин вошла в круг света от фонаря миссис Брэдли. Не говоря ни слова, она прошла к своему спальному мешку — миссис Брэдли посветила ей под ноги, — легла на него и вдруг заплакала.
— Кэт! — сказала Миган. — Прекрати!
И легла на свой мешок рядом с ней. Миссис Брэдли благосклонно посмотрела на их сгорбленные под спальниками фигуры, прошла к своему месту, села на спальник и прислонилась спиной к стене. Вдруг перед ней возникла коренастая фигура Диша, самоназначенного часового в лагере.
— Все в порядке, мэм?
— Все в порядке, Диш.
Часовой пошел дальше. Сгустилась темнота, разгоняемая только дымом и всполохами факелов Мистов и богов.
Айвор повернул спальник так, чтобы видеть Зал Мистерий. Еще долго после того, как все затихли, он не находил себе места, наблюдая сияние факелов у двух статуй Иакха и думая, происходит ли что-нибудь вообще. Он был мальчик с воображением и хотя на публике подчеркивал презрение к отцовским теориям, следуя примеру старшего брата и сестры, но про себя наполовину надеялся, а наполовину боялся, что из всех этих приготовлений что-то может получиться.
Появление второй статуи Иакха казалось многообещающим, но самым главным, по его мнению, было любопытное поведение Александра Карри и еще более любопытное поведение миссис Брэдли. Почему, — думал Айвор, — она так сразу взяла на себя обязанность выдернуть ножик из руки мистера Карри, чтобы не позволить ему повредить статую?
Сейчас, вертясь без сна в своем мешке, окруженный ночной темнотой и шепотом ветра в ближайших темных деревьях, слыша неумолчное море чуть дальше на юге, он боялся второго Иакха, каким-то загадочным образом попавшего в акрополь Элефсина. Он чувствовал, что эта статуя требует своей доли почитания от Мистов.
Потом ему пришло в голову очевидное решение: он понял, зачем Александр Карри хотел проверить статую ножиком. Второй Иакх не был статуей — он был человеком! Айвор, зачарованный этой мыслью, глядел в небо, потом презрительно глянул туда, где его спящие спутники сгрудились на земле. Он сел, стараясь не шуметь, и сосчитал спальники.
Пока он считал, один из них зашевелился, и из него вылезла Кэтлин Карри и бесшумно стала отползать на четвереньках в сторону, к священному Залу Мистерий.
Заинтригованный Айвор по-прежнему нервничал. Ему хотелось следовать за ней в предположении, что она направляется к какому-то наблюдательному пункту, откуда ей будут видны Мисты и будет понятно, что происходит — если вообще что-то происходит. Судя по тишине, пока вряд ли что-нибудь произошло, но, — напомнил он себе, — даже второй Иакх появился без шума.
Вдруг ухнула сова.
Он полежал еще, раздумывая. Но наконец уже больше не мог сдержать любопытства, вылез из мешка, надел сандалии и двинулся туда, куда ушла Кэтлин.
Он не видел, куда шел, так как было темно, как в погребе, хотя до рассвета оставалось меньше двух часов. Где-то неподалеку — из кипарисов, так странно перемежавшихся с заводскими трубами города, — снова послышалось уханье совы, и ему ответили. Айвор с замирающим сердцем понял, что это кричат не совы, а люди.
Наконец он вышел на такое место, с которого были видны едва освещенные Мисты. На этот раз между ними на земле стоял небольшой фонарь, потому что и их факелы и факел Иакха догорели до основания, и их пришлось загасить. Они сидели широким полукругом напротив первой статуи. Некоторые были спокойны, а некоторые нервничали — в зависимости от темперамента и заинтересованности в деле. Чувствуя, как шевелятся волосы на затылке, Айвор ждал и слушал, но люди-совы больше не кричали, и ничего вроде бы не происходило в Зале. Так что он пополз вперед и вверх к нише, где нашли вторую статую. Ее там не оказалось. И мальчик совершенно этому не удивился. Осторожно и смело он тщательно ощупал все вокруг четырехфутовой ниши и ничего не обнаружил, кроме голого камня. На земле пальцы нащупали остаток выгоревшего факела.
И вдруг со стороны моря донесся замирающий крик тревоги.
А под ним, в Зале, Мисты вдруг запели. Густой бас сэра Рудри и баритон Александра Карри создали вполне согласованный фон для красивого тенора Рональда Дика и отчетливо произносимых им слов. Мальчик слышал звуки, похожие на заупокойную службу, и ощущал едва уловимый мистический запах ладана, который вскоре вдруг усилился: сэр Рудри разыгрывал свою последнюю карту.
Айвор прислушался, понюхал воздух, а потом, вдруг почувствовав свою защищенность из-за близости молящихся, медленно пополз мимо них к морю. И вдруг оступился. Из-под сандалии покатился камешек. Какой-то мужчина спросил:
— Что это?
Какая-то женщина тихо вскрикнула от страха.
Будто решив удивить их уже как следует, Айвор поскользнулся окончательно и покатился по склону.
От этого шума круг Мистов распался, как по сигналу. Сэр Рудри закричал:
— Проявление! Проявление! Осторожнее! Не толпитесь, не толпитесь!
Более скептичный Александр Карри ответил:
— Чертова ребятня! Не надо было их с собой брать.
Тут же каждому из них вышло подтверждение его слов. Подбирая Айвора и ругая его, они услышали еще ниже по склону звук убегающих ног.
— Кто там? Кто-то из этой мелкоты? — заревел Александр Карри.
Вдруг наверху зажегся факел, и при его свете стал виден силуэт в белом, стоящий посреди лишенного крыши Зала.
— Всем стоять! — велел сэр Рудри своему отряду. — Мы все здесь? Дик? Александр, Гелерт, Дмитрий?
Все были здесь.
Сэр Рудри раскинул руки. Бегущая фигура остановилась и, кажется, стала смотреть в сторону людей. Потом подняла голую руку, красную в свете факелов, и поманила компанию за собой.
Карабкаясь, оскользаясь, рискуя сломать ногу или шею, Мисты спустились к тому, кто их манил, но как только Гелерт, шедший впереди, приблизился на десять ярдов, второй Иакх — сомнений не было ни у кого, что это именно он, — резко повернул назад и, прыгая и подскакивая на бегу, так что казалось, будто он танцует эротический танец под какие-то языческие мотивы, — исчез в направлении моря.
Айвор, который держался как можно ближе к своим непривычно спортивным старшим, остановился возле брата. Ночь без блуждающего огня факела Иакха стала вдруг непроницаемо темной. Айвор подвинулся ближе к Гелерту и нащупал его рукав. Но главную цель своего путешествия не забыл.
— Гелерт, — сказал он, — ты знаешь, что Кэтлин где-то здесь?
Внимание Гелерта сразу переключилось на него:
— Что? Кэтлин? Где?
— Она выползла из лагеря, а я хотел пойти за ней. Но не догнал. Она где-то рядом. Я думаю, это она совой ухала.
В этот момент сэр Рудри, чье минутное бездействие было связано с необходимостью решить, каким курсом двинуться, приказал Мистам вернуться на свои места в Зале.
— Если произойдут иные проявления, — начал он, но не успел закончить, как на воде вдали показался отсвет факела. Иакх, привезенный из Афин морем, видимо, возвращался в обратно в город.
От тайного ухода Кэтлин и Айвора Кеннет и Стюарт проснулись, хотя не поняли, отчего.
— Слушай, — сказал Кеннет, кутаясь в спальник, — здесь таки здорово противно.
— Ага, — согласился Стюарт. Он задрожал от холода и ввинтился глубже в спальник. — А где Айвор? Айвор! — негромко позвал он. Ответа не было. Стюарт вылез из спальника и пошел посмотреть. — Слушай! — сказал он. — Его тут нет, и Кэтлин тоже нет. Ты не думаешь… Слушай, а куда они девались?
В этот момент проснулась Миган и грубо посоветовала им снова заснуть, сама тут же последовав своему совету.
— Надо кому-нибудь сказать! — сказал Стюарт.
— А кому, балда? Да все равно, я думаю, все в порядке. То есть должно быть, я так думаю.
— Да, но куда его понесло?
— Пополз посмотреть на эту развлекаловку! — вдруг осенило Кеннета. — Послушай, я за то, чтобы мы тоже! Если там вообще есть что видеть, так я хочу видеть.
— Ну да, а когда говорили, чтобы непосвященные удалились? Нам это видеть не положено!
— Балда, разве мы непосвященные? Мы вестники, забыл? Если мы здесь уже один раз были, то вполне можем еще раз туда пойти. В общем, я надеваю сандалии.
— Ладно, тогда я тоже.
Вскоре они тихо крались по тропе в сторону Зала, не зная, что Айвор рядом.
— Ты первый. Ты лучше меня крадешься, — сказал Кеннет.
— Нет, давай вдвоем. Смотри под ноги и не спотыкайся, и тогда все будет нормально. Только слишком близко не подходи, и все.
— Тогда пошли.
Они кружным путем подползли к большому Залу Мистерий и залегли почти у ног сэра Рудри. Но хотя лежали они неподвижно, как индейцы, ничего не происходило. Поэтому примерно через четыре минуты Кеннет коснулся ноги Стюарта, и они отползли прочь. Даже Айвор, ждавший и слушавший над ними, не видел и не слышал их движения. Таким образом двое мальчиков вернулись в лагерь до того, как началось что-то интересное. Там они обнаружили, что миссис Брэдли не спит и вооружилась своим электрическим фонариком. При их приближении она его включила.
— Что там происходит, деточки? — спросила она.
— В Зале — ничего, — ответил Стюарт.
— Кэтлин и Айвор куда-то подевались, — выпалил Кеннет.
При этих новостях миссис Брэдли проявила некоторый интерес. Она была полностью одета и вытащила из кармана рогатку, которую конфисковала перед отправлением из Афин. Вложив ее в руку Стюарта, поинтересовалась:
— Есть чем стрелять?
— Круглые камешки, — ответил мальчик, пересчитывая их на ощупь в кармане штанов. — Семь.
— Более чем достаточно, — сказала миссис Брэдли. — Если я в какой-то момент скажу: «Давай!», ты должен будешь разрядить это оружие в человека, на которого я посвечу фонариком.
— О’кей, — сказал довольный Стюарт.
— Ты, Кеннет, должен быть готов бежать в любую сторону, куда я скажу. Тебе знакома здешняя местность? Восток от запада отличишь?
Кеннет, шотландец, презрительно хмыкнул.
— Тогда идемте.
Она быстро и храбро зашагала к Залу Мистерий. Не останавливаясь, она забирала левее и тщательно выбирала дорогу между развалинами, держа генеральный курс к морю.
Неподалеку от ступеней, на которых сидели Мисты, тропа начинала петлять между заброшенными хижинами и разрушенными стенами.
Мальчики шли за миссис Брэдли по пятам. Вдруг она зажгла фонарь.
— Давай! — сказала она резко и отчетливо.
Перед ними вспыхнуло что-то белое, кольцо света от фонарика высветило развевающуюся материю. С похвальной быстротой и точностью Стюарт выстрелил круглым камешком из рогатки. Почти в тот же миг раздался тихий звук на склоне справа, полетел, подпрыгивая, камешек, мужской голос спросил: «Что это?», а женский приглушенно вскрикнул от страха. Для завершения картины послышалось, как кто-то спускается по склону таким образом, будто споткнулся и падает. Конечно, это был Айвор.
Когда круг Мистов разорвался, чтобы найти источник шума и выручить Айвора, миссис Брэдли прошипела Кеннету:
— На юг!
Он рванул к морю, она побежала на восток. Но преследуемый быстро свернул назад и побежал через центр пустого теперь Зала к воротам, ведущим к дороге. На этот раз он, одетый в белое и увенчанный цветами бога Иакха, был виден отчетливо, потому что освещался своим же триумфально пылающим факелом. Над ними скользили, оступались и топали Мисты, будто выводок сатиров, потревоженных на ночном свидании. Иакх остановился и поманил всех к себе, потом свернул резко на юг, разминувшись с Кеннетом менее чем на четыре ярда. Кеннет отважно устремился к нему, но пылающий факел вдруг потух. Темнота стала черной и будто густой на ощупь. Оказавшись один среди руин, мальчик вдруг испугался. Послышался голос Стюарта:
— Кеннет! Ты там?
— Да, — ответил Кеннет, снова обретая храбрость. — Я его упустил! Куда он побежал?
— Мы не знаем. Миссис Брэдли говорит, что лучше нам вернуться в лагерь.
— Но…
— Толку не будет. Вот он там!
Снова зажегся большой факел, но он уже был далеко над водой.
— Наверное, он опять на корабле, — сказал Кеннет.
— Туда он мог только перелететь, — ответил Стюарт.
Миссис Брэдли тоже видела факел. Она снова шла на юг, к морю, светя фонариком, и тихо звала:
— Кэтлин!
Но никто не ответил, хотя она осмотрела местность и заглянула в хижины. Наконец идущая за ней Миган сказала:
— Я думаю, она вернулась к воротам, тетя Адела.
Они вернулись в лагерь. Там бегали с фонарем сэр Рудри, Александр Карри, Айвор, Гелерт и Дик.
— Перекличка! — сказал сэр Рудри. — Так, все мы здесь? А, Беатрис, это ты была только что в Зале? Ты там что-нибудь видела или слышала? Что там было?
Мальчики, миссис Брэдли, Миган и Мисты быстро дали описание того, что видели и слышали. Накануне Диш, исполнив долг часового, пошел спать в гостиницу. Сейчас Гелерт был послан сторожить гостиницу до рассвета и убедиться, что Диш не покидал ее ночью. Кэтлин нашли, как и предсказывала Миган, в ее собственном спальнике, Армстронг совершенно невинно спал в своем, отнесенном чуть выше по склону, чтобы, как он уже объяснил несколько угрюмо, быть под рукой на случай, если понадобится снимать ночные кадры со вспышкой магния. Моргая на всех в луче фонаря сэра Рудри, он сказал, что слышал шум.
Сэр Рудри едва сдержал свое возбуждение при обнаружении нового свидетеля, которому можно было излить свои теории и надежды.
— Это было чудесно! Чудесно, друг мой, — заверил он. — Я хотел бы получить фотографии всего этого, но вы не расстраивайтесь. Времени на это действительно не было.
Миссис Брэдли заметила, что он больше не сердится на Армстронга.
— Было время, пока вторая статуя торчала над лестницей, — сказал Кеннет.
Александр Карри потрепал сына по голове, а сэр Рудри нахмурился.
— Кощунство, Кеннет, — сказал он. — Было бы кощунством снимать эту статую. — Он повернулся к полулежащему Армстронгу. — Я более чем удовлетворен, — сказал он. — В конце концов, мы все были свидетелями. И можем дать показания о том, что видели.
— Про корабль и вообще, — не смогла сдержать смех миссис Брэдли. Самопоздравительное выражение на лице сэра Рудри исчезло, сменившись укоряющей хмуростью.
— Ничего смешного, — сказал он мрачно. — Совсем ничего смешного. Мисты, возвращаемся в Зал. Остался еще один обряд.
— Да, еще один. Это был свадебный обряд, — сказала миссис Брэдли вполголоса. Услышал ее только сэр Рудри.
— Что ты говоришь, дорогая Беатрис? Конечно же, нет! Ты же не хочешь сказать, что видела… конечно, всегда предполагалось, что кульминация откровения Мистов…
Миссис Брэдли торжественно кивнула.
— Всегда предполагалось, — повторила она. — Я лично отныне не сомневаюсь.
Разрываясь между необходимостью быть джентльменом и уважать нежелание женщины развивать тему и почти безумной жаждой узнать, что именно она видела, сэр Рудри сказал:
— Тебе повезло. Жалко, мне не удалось это увидеть. Но послушай, наверное, у тебя есть сверхъестественные способности!
— Я никогда так не думала.
Сэр Рудри, сопровождаемый Мистами, вернулся к собственной статуе Иакха и облил ее водой с востока и запада. Он помолился небу о дожде, о земле и о росте.
Миссис Брэдли вернулась к Кэтлин Карри, которая устало всхлипывала, положив голову на грудь Миган.
— Так кто же был этот человек? Я видел, как он за нами шел. Он был в той церкви в Дафни, рассматривал мозаику — в первый день, как мы приехали в Афины, — произнес наутро Рональд Дик.
— Мне странно, что мистер Карри его не узнал, — отозвалась миссис Брэдли.
— Мистер Карри не ходил в ту церковь. Он сидел в тени и переобувался, если вы помните.
Миссис Брэдли помнила. Она помнила все до последнего богохульные комментарии Александра о состоянии его ног, помнила, как по злому покрасневшему лицу стекал пот цвета хаки. Помнила все его комментарии о монастырях вообще и об этом конкретном в Дафни.
Она сочла, что Дика вполне можно оставить идти рядом с Миган, как он того хотел, вздохнула и немного прибавила шагу, выполняя просьбу Мэри Хопкинсон следить, чтобы сэр Рудри и Александр Карри не ссорились. Они уже вступили в жаркий спор, хотя день только начинался.
— Но я не вижу никакого, совсем никакого смысла, — с раздражением повторял Александр, — идти из Афин морем до Нафплиона и подходить к Микенам с юга. Куда лучше было бы поездом из Афин в Коринф и на юг к Микенам оттуда.
— Единственный возможный путь к Микенам, — сказала миссис Брэдли, — это через Аргос и Тиринф.
— Не только, — возразил сэр Рудри, все утро веселивший или (в зависимости от темперамента) раздражавший членов отряда. — Не только это, дорогой мой Рональд и дорогой мой Александр: вспомните, что мы до посещения Микен еще проходим Эпидавр. Вот почему мы едем морем в Нафплион, — сэр Рудри демонстративно проявил беспечность и благожелательную терпимость. Он считал, что таким поведением привлечет благоприятные события.
— Вы ни разу не говорили, что нам сперва надо посетить Эпидавр, — буркнул Александр Карри.
Паломники возвращались из Элефсина в Афины по пыли и жаре, кроме мальчиков — их оставили на попечение Диша с указанием вернуться на первом же автобусе, на который они смогут сесть. Дмитрий был оставлен, вопреки его желанию, вести и обхаживать быков. Последние, увешанные, как и вся компания, гирляндами в честь Деметры, Персефоны и Иакха, тащились обратно вдоль Священного Пути под ликование сэра Рудри и остальных паломников, которым представилась возможность почти весь оставшийся путь проехать на автомобиле.
— Ох, мои ноги! — сказала Миган миссис Брэдли, идя рядом с нею возле пустого фургона.
Кэтлин, бледная и задумчивая, шла рядом с обожающим ее Гелертом, а малыш Дик топал по другую сторону от Миган и однажды схватил ее за руку, но она вскрикнула от боли и руку выдернула. Дик покраснел и пробормотал, заикаясь, какое-то извинение.
— Можете не извиняться, — сказала Миган. — Я не против была бы дать вам руку, милый Рональд, если вы хотите, но я ее отбила этой ночью о нашего общего друга, в разгар веселья, и она сейчас очень чувствительна.
Она кивком показала на Армстронга. Он, прихрамывая, шел сейчас отдельно, хотя и был членом экспедиции. Рядом с ним шел Дмитрий. У обоих вид был суровый и мрачный. У Дмитрия — потому, что он терпеть не мог ходить пешком, а еще потому, что договорился со своей девушкой о свидании, на которое теперь не попадет. А у Армстронга — из-за болезненного синяка на правой ягодице и еще одного на левой голени. Мухи кусали всех, кроме сэра Рудри и миссис Брэдли. Особенно они доставали и мучили Александра Карри, и от их нападений его тирады становились еще более злыми и раздраженными.
И все же он был рад увидеть, как уходят назад голые обрывы Саламина, кипарисы, фабричные трубы Элефсина и разрушенный Зал Мистерий. Когда спор затих, Александр Карри не попытался его оживить, а нарочно отстал, чтобы поравняться со своей дочерью. Он заговорил о семейных делах, и Гелерт, который не любил подобные домашние беседы и понимал, что Александр не хочет его включать в разговор, прибавил шагу. Он догнал отца и затеял с ним спор о мозаиках шестого и одиннадцатого веков. Гелерт демонстрировал невежество, сэр Рудри — презрение.
Когда Александр Карри удостоверился, что молодой человек окончательно избавил их от своего общества, тон его изменился. Вдруг он оставил тему писем из дому, болезней, свадеб и прочих обыденностей и спросил внезапно и зло:
— Что ты делала ночью?
— Любопытствовала, что тут вокруг, — ответила Кэтлин, не отводя глаз от дороги.
— Любопытствовала, значит? И каков результат твоего любопытства?
— Выяснила, что второй Иакх — это была шутка.
— Вот как? — переспросил Александр, блеснув глазами. — Расскажи подробнее.
— Подробнее я сама не знаю, отец. Когда я подошла посмотреть на статую, ее там не было. Зажженный факел был прилеплен к камню — глиной или чем-то вроде, наверное, чтобы казалось, будто статуя все еще на месте, но ее самой не было.
— Ты в этом уверена?
— Уверена, конечно.
— А где она была?
— Этого я не могу тебе сказать.
Александр посмотрел на ее серьезный красивый профиль.
— То есть не хочешь сказать? Ты меня считаешь дураком?
— Не всегда, — ответила Кэтлин, и очевидная ее искренность лишила это наблюдение оскорбительности.
Александр Карри фыркнул:
— Этот Мак-Нейл за тобой сюда не приехал?
— Как бы он мог себе это позволить, отец? Ему приходится все, что он может заработать, платить за обучение в колледже.
— Ты ни пенни не увидишь из моих денег, Кэтлин, если за него выйдешь. Имей в виду!
Наконец утомительный путь пришел к концу, и потом, когда девушки причесывались в комнате Кэтлин, Миган спросила:
— Там, в Элефсине, это был Мак-Нейл?
— Кто ж еще? — рассудительно ответила Кэтлин. — Я ему сказала, что он глупец — так далеко ехать.
— Это он был Иакхом?
— Нет, конечно. Миган, по шотландским законам мы с Иэном муж и жена.
— Муж и жена! — Миган села на кровати, ошеломленная известием. Но тут же вернулась к своей обычной манере вести беседу. — Ну и дура ты все-таки!
— Всегда рада выслушать твое мнение, — ответила Кэтлин с чувством.
— Но зачем ты это сделала, глупенькая?
— Я так хотела, а его уговорила. Но я не знала, что он поедет сюда, болван эдакий!
Миган захихикала.
— Хотела бы я посмотреть на лицо твоего отца, когда он узнает!
— Он не узнает. Мы не будем жить вместе, пока Иэн не кончит курс и не найдет работу.
— Я на твоем месте сказала бы ему и вытерпела ответ. Кстати, Кэт, почему ты вчера не заорала? Я бы тебя куда быстрее нашла.
— Не могла. Все бы знали. Он ничего такого не думал, Миган.
— Он подлец, вот он кто!
— Я ошиблась, идя на голос Иэна. Темнота очень обманчива.
— Но как…
— Я думаю, он пошел за мной. Я дважды выходила увидеться с Иэном, и он, видимо, каждый раз шел за мной.
— Но, Кэтлин, это же ужасно! Ты должна сказать моему отцу. Он положит этому конец.
— Я теперь буду с Иэном. Он поведет одну из наших машин. И все будет в порядке.
— Ну, я наверняка на нем оставила отметину, пусть знает, подлец!
В Афинах миссис Брэдли получила письмо от Мэри Хопкинсон. После новостей о своей дочери Олвен жена сэра Рудри перешла к разговору о муже.
«Я надеюсь, — гласило письмо, — что Рудри и Александр как-то ладят. Я забыла тебе рассказать о древних Аполлонах. Ты знаешь, что их несколько. Я не знала, пока не началась эта жуткая свара, но есть Аполлон Стрэнгфорда и мраморная статуя юноши, а еще, кажется, Аполлон из Суниона. В общем, Александр сыграл с Рудри очень злую шутку: поручил знакомому скульптору сделать еще одну статую и подделать ее под старинную. Потом он сделал вид, что какой-то его друг нашел эту статую где-то на Сицилии. Мой бедный Рудри поддался на этот безбожный обман и написал статью в „Археолог“. Александр тут же написал редактору письмо, где ставил под сомнение подлинность статуи. Конечно, над Рудри все смеялись, и это было очень плохо. Рудри думает, что никогда не загладит впечатления об этой статье, бедняжка. Ученые сложно переживают такие вещи. Он на все готов, чтобы расквитаться с Александром. Я все еще не могу понять, зачем он пригласил Александра в экспедицию. Наверное, он думает, что сможет ему показать…»
Миссис Брэдли дочитала письмо до конца, которое заканчивалось обычными общими сплетнями, вздохнула, зажгла спичку и сожгла письмо в камине.
Весь следующий день у экспедиции прошел спокойно. Сэр Рудри писал дневник и посвящал окружающих в подготовку визитов в Эпидавр и Микены, но в основном он отдыхал. Миссис Брэдли сочла это тревожным признаком, зная его темперамент и характер. Александр Карри, вспыльчивый, с кирпично-красным лицом, зафрахтовал судно, на котором паломникам предстояло прибыть в Нафплион. Каковы бы ни были его недостатки, он умел искусно торговаться, и как ни критиковал сэр Рудри условия, на которых Александр получил судно, цена была необычайно низкой.
Корабль под названием «Аргос» стоял в Фалерской бухте, и вся компания добиралась до него на весельных лодках. Это было каботажное судно огромной ширины, малой осадки, с шумной машиной и своеобразными кивающими движениями, придающими ему заметную, хотя и не слишком приятную индивидуальность. Паломники толпились у его мощного неуклюжего ограждения, отремонтированного за счет сэра Рудри перед отплытием из Фалера. Плавсредство смело устремилось через море к Эгине, потом к Гидре, потом к Специи и вверх по заливу к маленькому дружелюбному Нафплиону с его пыльной гаванью, гоняемым ветром мусором, ухабами на дорогах, обрывом, окрестными горами и торчащим скалистым перешейком под стенами Паламиди.
Под шумный восторг моряков, которые, очевидно, думали, что их тепло поздравят с прибытием в порт, указанный сэром Рудри, судно встало на якорь. Весельные лодки доставили пассажиров на берег. Порт Аргоса не производил особого впечатления, если не считать хмурой цитадели на высоком обрыве. Мальчишки немедленно стали просить разрешения на него взобраться. Однако поскольку путешествие на корабле заняло почти двое суток, а солнце уже садилось, сэр Рудри объявил, что экспедиция останется на ночь в Нафплионе и в Эпидавр выступит утром. Поэтому все участники решили взобраться на Паламиди. Они поднялись по ступеням напротив пухлого улыбающегося венецианского льва, встроенного в стену, и вскоре оказались среди пустых камер без дверей, где когда-то содержались приговоренные. Путешественники обошли крепость, дворы с амбразурами для мушкетов, осыпающиеся разбитые крепостные валы.
Отсюда открывался красивый вид на всю ширь моря, гор, мысов и треугольных бухт. Старшие члены экспедиции показывали друг другу, как равнина «конями обильного Аргоса» сужается и охватывает проход к Коринфу, младшие издавали восклицания, восхищенные красотой вида, или бросали камешки вниз к цитадели, метя в кактусы на каменистых стенах.
— Вон там, — сказала миссис Брэдли камнеметателям, указывая на островок к югу, — находится остров Бурдзи, на котором живет греческий палач.
С интересом, который в них не смогли пробудить ни гора Эбея с Герайоном, ни вал Тиринфа, ни снежные вершины, возвышающиеся над морским горизонтом, мальчишки уставились на местожительство бывшего заключенного, спасающего собственную жизнь ценой жизни других преступников. Они стали расспрашивать миссис Брэдли о задачах и намерениях палача, его образе жизни, возможности удрать и скрыться. Она отвечала живописными, но в основном правдивыми подробностями, и эта беседа все продолжалась, когда отряд вернулся и проследовал в гостиницу.
Нафплион, почти единственный среди малых греческих городов, в котором есть пригодная для жилья гостиница, принял их вполне достойно. Миссис Брэдли уже собиралась отложить сборник современной поэзии и лечь спать, как в ее дверь постучали. Она закрыла книгу и произнесла самым приятным голосом:
— Войдите!
Перед Кэтлин, принявшей это приглашение, предстала желтолицая миниатюрная старая леди в сиреневом халате — маленький корабль все же позволил перевезти такие принадлежности цивилизации, как халаты и купальные костюмы. Дама дружелюбно улыбалась, и Кэтлин сразу почувствовала к ней нежность и доверие.
— Это только я, — сказала она. — Я хотела… можно с вами поговорить? Вы не устали?
— Ни в малейшей степени, дитя мое.
— Ну вот, тогда я хотела сказать: есть одна вещь, которую я должна вам сообщить. То есть я хочу рассказать кому-нибудь, а Миган думает, что вы самый подходящий для этого человек. В смысле, который будет знать, что делать.
— Слушаю, дитя мое.
— Мне все это не нравится. Кого-то смерть настигнет раньше, чем мы вернемся домой.
— Вот как вы думаете? — спросила заинтересованная миссис Брэдли. — Кого?
— Вот и Миган меня это спросила. Я не знаю. У нас в роду у некоторых есть дар ясновидения. У меня он не очень сильный, но все же есть. Что можно сделать?
— Ну, как что? Ничего.
— Вы мне не верите?
— Нет, — ответила миссис Брэдли, кивая медленно и ритмично, — нет, я вам верю. Скажите, что вы делали в Элефсине?
Кэтлин болезненно покраснела, не собираясь ничего рассказывать. Но все же сделала над собой усилие и с улыбкой ответила:
— Целовалась с Иэном.
Миссис Брэдли, приняв этот ответ, отметила про себя факт, что это меньше половины правды.
— Да, конечно, — сказала она.
— Мы женаты, — пояснила Кэтлин.
— Вы предали этот факт огласке?
— Сейчас все знают, кроме отца и сэра Рудри. И, конечно, тех, кто не принадлежит ни к одной из семей.
— Тогда и Гелерт?
— Да. Это… — Кэтлин утратила озабоченное выражение и не смогла сдержать смех. — Это разбило ему сердце.
— Его мать опасалась, что так будет, — сказала миссис Брэдли. — Тем не менее я рада, что вы прояснили ему ситуацию. А где Иэн сейчас?
— Все еще в Афинах, бедняжка.
— Бедняжка, — согласилась миссис Брэдли.
— Вы не рассеяли мою тревогу. Миган говорила, что вы скажете мне, что делать.
— Я вам сказала, что делать, дитя мое.
— То есть ничего?
— Не думаю, что еще что-то можно сделать.
Но когда девушка вышла, миссис Брэдли посидела еще немного в задумчивости.
Однако на следующее утро, несмотря на поздний отход ко сну, миссис Брэдли поднялась одновременно с мальчиками и смотрела со скал, как они купаются. Чуть позже к ним присоединились девушки и молодые люди, и около девяти утра, когда уже было жарко, отряд в трех автомобилях направился к Эпидавру.
План пребывания в Эпидавре у сэра Рудри был прост. Он предложил принести жертвы Асклепию, остаться ночевать в развалинах и посмотреть, что будет. Он также, стараясь быть спокойным, объяснил, что Асклепий, бог врачевания, иногда являлся своим почитателям в виде змея и что змеи, если таковые будут обнаружены в Эпидавре, подлежат почитанию.
— Змеи! — Александр Карри нервно оглянулся. — Змеи! Чертовы твари, всю жизнь их терпеть не могу. Я буду спать в гостинице, Рудри.
— Здесь ее нет, — ответил торжествующий сэр Рудри. — Тут ничего нет, только музей. Если хотите, можете спать там. Я думаю, сторожа нам позволят.
— Змей не будет, отец, — сказала Кэтлин.
Они с Миган ехали в одной машине с Александром Карри, сэром Рудри и Кеннетом. Проворность и хитрость позволили Александру Карри занять место рядом с водителем, девушки к тому времени уже обосновались на заднем сиденье, и для сэра Рудри и мальчика остались откидные места. Дик, ехавший во второй машине с миссис Брэдли, Гелертом, Стюартом и Айвором, предложил поменяться местами, но сэр Рудри отказался покинуть неудобное место даже по предложению собственной дочери. Поэтому он все больше и больше раздражался из-за постоянной тряски, вызванной ухабами на узкой дороге между бедными оливковыми садами и безликими пастбищами, по которой шла машина. Но Александр Карри, подозревая, что возможна и иная причина раздражительности, был внимателен и бдителен.
К счастью, поездка была недолгой. Машина резко свернула вправо, подпрыгнула сильнее прежнего и остановилась у каких-то деревьев. Пассажиры вышли, поднялись на склон справа, чтобы оглядеться.
Величественный театр с его пятьюдесятью пятью рядами сидений сохранился почти идеально. Мальчики немедленно предложили бежать наперегонки наверх, Гелерт сел в средних рядах, погрузился в греческую трагедию и добросовестно читал ее минут двадцать. Даже сэр Рудри, для которого театр интереса не представлял, велел Миган, Кэтлин и Дику спуститься в аудиториум, а сам встал в круге внизу и трубным голосом продекламировал оду Пиндара — проверить, правду ли ему рассказывали об акустике этого места.
— Дик, теперь ты! — позвал он, закончив чтение.
Дик, в солнечных очках поверх обычных, тревожно обернулся к Миган:
— В смысле, вы не будете возражать, если я попробую? Говорят, что акустика здесь неподражаемая. В любом греческом театре она хороша, конечно, но тут…
— Давайте, вы уже большой мальчик, — ответила Миган, прислоняясь спиной к камню скамей и вытягивая ноги.
Вокруг театра на небольших холмах росли деревья. Серели на коричневатом дерне гладко обтесанные каменные блоки. Ясное небо, перерезаемое ветвями, было глубоким и синим, солнце освещало пористый камень и блестело на шляпе Дика, пока он спускался по пологим разбитым ступеням к каменному кругу.
— Бедный мальчик, — сказала Кэтлин, затеняя глаза рукой и глядя ему вслед. — Почему ты его не избавишь от мучений?
— Одна причина — в том, что он еще не сказал ничего определенного. Вторая — потому что я не знаю еще, что ему отвечу, когда он дойдет до сути.
— Вот как? — сказала Кэтлин. Это откровенное признание, видимо, было для нее слегка неожиданным, и вежливость, унаследованная от предков, заявила о себе, заставив принять смущенный вид. — Я думала… извини. Понимаю.
— Вряд ли, — возразила Миган жизнерадостно. — Не уверена, что сама понимаю. Полагаю, это материнский инстинкт меня к нему тянет, к бедняжечке. Но он сообразителен. Это даже Гелерт признает.
— Что признает? — спросил ее брат с расстояния не меньше двадцати ярдов. — Какого бы черта вам не прекратить болтать в подобном месте? Думаете, кто-нибудь хочет подслушивать ваши идиотские замечания?
— Кто подслушивает, ничего хорошего про себя не услышит, — ответила Миган. Ничего, кроме этого школьного ответа, ей в голову не пришло. — И вообще можешь отложить свою старую книгу. Ронни сейчас будет оглашать «Ганга Дина».
Дик дошел до низа, откуда казался гораздо меньше ростом. Он дождался, пока сэр Рудри, который, видимо, считал свои обязанности по отношению к театру и двум молодым леди выполненными, вышел и быстро проследовал к извилистой тропе, по которой они пришли к театру, пересек ее и скрылся с глаз — спустился в долину осматривать храм Асклепия.
Рональд Дик дождался его ухода, затем, расставив ноги, опустил руки вдоль тела, задрал подбородок и стал произносить песнь двадцать вторую «Илиады» о смерти Гектора в блестящем шлеме, осквернении его тела, о плаче и горе Андромахи.
Гелерт, внимательно слушавший, положил книгу в карман и вздохнул, потом встал и двинулся к проходу.
— Забавно, что Ронни умеет так читать, — сказала Миган, когда они с Кэтлин двинулись к тому же ряду ступеней.
Гелерт презрительно фыркнул и пропустил их вперед. Разбитое сердце растворялось в потоке здоровой раздражительности.
— Понимаешь, Кэтлин, бедняжка Гелерт очень плохо воспринял Иэна, — сказала Миган, когда они спустились и шли к небольшой группе сосен, надеясь оказаться в тени, пусть хоть на миг.
Миссис Брэдли, которая внимательно прослушала обоих чтецов, теперь тоже спустилась и встретилась с ними у деревьев.
— Если кто-нибудь хочет пить, в машине я видела бутылки с водой, — сказала она, высматривая на стене театра мальчиков, которых она, видимо, приняла под свое руководство и попечение. Но их нигде не было видно — они скрылись наверху аудиториума за опушкой темных кустов, чтобы исследовать, что там за ними. Предположив, что они спустятся, когда будут готовы, и положившись на удивительную способность молодых оберегать собственную жизнь и конечности в самых опасных обстоятельствах (в которые она театр в Эпидавре не включала), миссис Брэдли двинулась обратно к машинам и достала для своих жаждущих спутниц две бутылки минеральной воды и жестяную кружку.
К молодым людям подошел Дик, и все четверо, утолив жажду, направились к стоявшему возле музея сэру Рудри.
— А теперь, — сказал он, — с вашей стороны будет весьма разумно войти в это здание и тщательно изучить, что там внутри. После чего мне может понадобиться некоторая помощь в работе со змеями.
— Змеями! — воскликнул Александр Карри, будто выскочивший из-под земли. — Я к ним близко не подойду!
— Я не просил вашей помощи, дорогой мой друг, — умиротворяюще ответил сэр Рудри. — Вы, вероятно, имеете полное право спать в музее, и я уже договорился с добрым человеком, который за ним присматривает, чтобы вам выдали кровать.
Александр фыркнул — этот способ выражения благодарности сэр Рудри, явно необычайно собой довольный, встретил ласковой улыбкой. Миссис Брэдли заметила, что его викинговские усы уже не казались такими седыми, как в Афинах: в ярком солнечном свете горной долины в них замелькала золотая искорка, будто их коснулся бог Аполлон, явившись из Дельф.
— Змеи? — спросила миссис Брэдли вежливо, но с некоторым едва заметным удивлением и еще менее заметным укором. — Не думаете же вы, что здесь находится Сад Эдема?
— В любом случае это не место для забав, — ответил сэр Рудри все так же добродушно. — Позвольте мне сообщить вам, что змея есть символ бога Асклепия, сына Аполлона. Змеями он лечил больных, избавлял семьи от бездетности. В виде змея же являлся во снах своим почитателям и таким образом их исцелял.
— Змеи? — сказала Кэтлин. — Я думаю, отец, что предпочту провести ночь здесь, в каком-либо незоологическом здании, как и ты.
— Я не уверена насчет незоологичности, — возразила Миган. — Судя по тем домам в Греции, где мы ночевали, я бы сказала, что змеи могут оказаться меньшим из двух зол. А где они, отец?
— Да, отец, где они? — спросил Гелерт, в то время как Дик, который змей недолюбливал и упал бы в обморок, если бы ему пришлось дотронуться до одной из них (последствия посещения Риджент-парка, где кто-то, наверное из лучших побуждений, обмотал ему змею вокруг шеи), быстро отодвинулся и проворно направился в сторону театра.
Так что с отцом уехали только Гелерт и Миган. Они воспользовались третьей машиной, которая, будучи наименее загруженной, была выбрана хранилищем для змей. Рептилии находились в длинном жестяном ящике с отдушинами. Он был поставлен поперек двух откидных сидений и нагружен сухим песком, чтобы змеи привыкли к засушливой природе того места, где понадобится их активность. Ящик крепко пристегнули ремнями и заперли на висячий замок. Ключ был у сэра Рудри, а дубликата, насколько ему было известно, не существовало.
Гелерт и Миган отстегнули ремни, сэр Рудри с сыном вынули ящик из машины и осторожно поставили на землю.
— Эй, Диш! Дмитрий! — заорал сэр Рудри.
Слуги, англичанин и грек, подошли к нему. Они стояли и курили вместе с тремя шоферами недалеко от машин.
— Выгружайте воду и провизию, — велел сэр Рудри. — А вы им помогите.
Понаблюдав пару минут, чтобы убедиться в правильной организации работы, он решил, что под руководством Диша она будет выполнена удовлетворительно. Указав на музей, куда следовало складировать припасы, он с помощью Гелерта поднял ящик со змеями и бережно понес его в направлении храма Асклепия.
— Вон туда! Они, как весьма адаптивные создания, совсем не пострадают, — заметил он, когда ящик был установлен в том, что служило своего рода гостиницей для посетителей во времена, когда Эпидавр привлекал пациентов со всей страны и размещал их как можно ближе к святилищу бога исцеления. — Потом мы придем и их ненадолго выпустим. Тот человек меня заверил, что они совершенно безобидны.
— Остается лишь изо всех сил надеяться, что это так, — заметил Гелерт. — Полагаю, отдушины слишком узкие, чтобы им пролезть? Я слыхал о совершенно замечательных способностях довольно больших рептилий пролезать в щели.
— После того, как их кормили, какое-то время прошло, — признал сэр Рудри. — Я обратил внимание продавца на то, что мне не нужны летаргические раздутые змеи. Чуть позже я дам им молока. Но я не думаю, что они смогут пролезть в отдушины, которые, как ты сам видишь, крайне малы. Хотя, быть может…
Он повысил голос:
— Эй, Айвор! Кеннет! Стюарт!
Мальчики, по всей видимости, его не слышали. Они вернулись из своей разведки, исцарапанные, грязные, вымотанные и весьма голодные, выпили воды из запасов миссис Брэдли и сейчас искали себе занятие. На ходу они быстро переговаривались.
— Пойдем или не пойдем?
— Может, есть зовут?
— Рано. Еще двенадцати нет.
— Или еще воды дадут? Я бы выпил.
— Он об этом вряд ли думает, — сказал Айвор, хорошо знавший своего отца. — Нет, наверняка привлекут к чему-нибудь. Делаем вид, что не слышали.
— А он на самом деле змей привез, как вы думаете? — спросил Кеннет.
— Мы, горцы, со змеями дела не имеем, — сказал Стюарт.
— Змеи? — спросил Айвор. — Кто сказал, что у него вообще змеи есть?
— Вы, чертенята! — позвал Армстронг, появляясь перед ними со стороны дороги. — Не слышите, что ли, как сэр Рудри вас зовет?
Мальчишки посмотрели на него сердито, но он так театрально повел рукой поверх их голов в сторону сэра Рудри и так решительно перекрыл им путь своим большим и мощным телом, что они сочли за лучшее не упираться.
— Болван, — сказал Кеннет, когда они повернулись и Армстронг пошел своей дорогой. — Какого черта он вмешивается?
— Отец ему задал за то, что нализался на Мистериях, болван.
— Сам болван, без тебя знаю.
— Думалку тогда включи.
— Отстань.
— Это был Армстронг? — спросил сэр Рудри. — Если да, то мне он здесь нужен с камерой.
— Я его приведу, сэр, — сказал Стюарт и бросился прочь, несмотря на безжалостное полуденное солнце, палившее над каменной долиной. Он чудесным образом обошел валуны, развалины и скальные выходы и вскоре поравнялся со своим врагом.
— Послушайте, вас зовет сэр Рудри!
Армстронг повернулся и что-то рявкнул.
— Нет, он правда зовет. Вас вместе с камерой.
Армстронг выругался, резко повернул и зашагал к машинам за своими принадлежностями. Стюарт, радуясь, что они отомщены, пошел рядом с ним, ведя полезный разговор о штативах, проявителях, темных комнатах, экспозиции, киноаппаратах и возможности подделать фотографию убийства.
— Вот хотелось бы мне на такую посмотреть, — закончил он серьезно.
— И мне бы хотелось… но не на поддельную! — мрачно сказал Армстронг.
«Для столь молодого человека он необычайно неприятный тип», — подумала миссис Брэдли.
Она сидела в самой первой машине, и до нее доносились все его богохульства, пока он вытаскивал из третьей машины нужные ему вещи. Она подумала о том, какое влияние окажет эта речь на серьезнейшим образом внимающего ей Стюарта, но решила, что сейчас привлечение к этому внимания принесет парню больше вреда, чем пользы.
— Ну, правда же подлец? — сказала Кэтлин, садясь в машину рядом с ней. — Слушайте, до чего же нагрелись сиденья!
— Мне он совершенно не нравится, — ответила миссис Брэдли, глядя вслед Армстронгу.
— Портит всю компанию, — продолжила Кэтлин, невольно передернувшись. — Я его не выношу. — После некоторого промедления она добавила: — Иэн здесь. Нанялся водителем. Мы с ним поругались из-за этого.
— Я его узнала, — ответила миссис Брэдли. — Он вел третью машину, со змеями. Что сэр Рудри предполагает с ними делать? Я думала, это будут символы бога врачевания в самой безобидной их форме. Не знала, что это настоящие змеи.
— Я думаю, у него есть какой-то план. Как же я рада, что не буду спать в лагере!
— Вы не собираетесь спать в лагере, дитя мое? Но да, конечно же, вы не будете. Вы в первые часы темноты будете мириться с Иэном.
— Не знаю. Он страшно вспыльчив, а я сказала… ну, в общем, достаточно сказала о том, каким надо быть идиотом, чтобы поехать с нами.
Миссис Брэдли выглянула в окно, напоминая старую и хитрую черепаху, высовывающую голову из панциря. Она осмотрелась, но никого не увидела, кроме троих шоферов в единственном клочке тени. Двое из них играли в какую-то азартную игру, а третий стоял и смотрел на них, надвинув кепку на глаза и держа руки в карманах бриджей. Эти бриджи, грязная тенниска и шоферская кепка составляли весь его гардероб.
— Иэн! — сказала она отчетливо и резко.
Зритель так же резко повернулся, огляделся, потом подошел к машине.
— Мадам?
— Брось, Иэн, — сказала Кэтлин. Иэн посмотрел на нее хмуро.
— Здесь неподалеку есть деревня, — заговорщицким тоном произнесла миссис Брэдли. — Где вы оставляете машины?
— Мы должны только отогнать их с дороги.
— Внизу, в конце долины, есть деревня. И хотя она наверняка плохонькая, там, насколько мне известно, есть два магазина. Если не в одном, так в другом иногда можно купить рахат-лукум. Я об этом читала в какой-то книжке [9]. Исчезните, дети, быстренько. Мистер Карри объявил о своем намерении спать в музее, так что отсутствия в лагере своей дочери он не заметит. Но утром не опаздывайте.
— А другие водители? — спросила Кэтлин.
— Не говорите, что у нас есть друг при дворе, — сказал Иэн.
Он был загорелый и черноволосый, с длинными руками, короткими ногами и очень крепкого телосложения.
«Выглядит задиристо», — подумала миссис Брэдли.
— Конечно, есть, — сказала его жена практичным тоном истинной английской леди. — Пойдем?
— Лишний вопрос, — ответил Иэн. — Эти ребята, — он указал на своих коллег, — по-английски не говорят. А если что не так, я их кулаком успокою.
Миссис Брэдли плавно вышла из машины, оставила молодых людей вдвоем и быстро, несмотря на жару, ставшую невыносимой, направилась туда, где стояли фотограф и его собеседники.
— В конце концов, — услышала она, подходя, слова сэра Рудри, — я не знаю, каким образом было бы более разумно поступить. Возможно, следует отдаться воле Господа.
— В точности моя мысль, — поддержал его Гелерт. — Не вижу возражений к тому, чтобы достать рептилий, и пусть бог, если захочет, распорядится ими.
— Тон у тебя излишне легкомысленный, — ответил ему отец, — но смысл твоих слов тот же, что моих. Так что вы с Армстронгом можете отнести их к машине.
— Я думаю, — сказала миссис Брэдли, глядя в ту часть развалин, где поместили ящик со змеями, — что эти бедные создания должны быть задействованы во всех ритуалах.
— Даже если мы примем решение их не использовать, их все равно надо покормить, — заметил сэр Рудри. — Ты боишься змей, Беатрис?
— Я — практически одна из них, — ответила миссис Брэдли. — Меня почти всегда определенно считают змеей, если не ящерицей. Не знаю, нарочно у меня это получается или нет, но я всегда оказывалась либо тем, либо другим.
Она думала, как бы предупредить Иэна и Кэтлин, что змей принесут обратно и положат в машину. Миссис Брэдли предполагала, что к тому времени у них будет в самом разгаре либо ссора любящих, либо процесс примирения. И ей не хотелось, чтобы экспедиция застала пару в одном из этих состояний.
— Я должна попросить разрешения взглянуть на моих сородичей, — твердо сказала она.
Сэру Рудри змеи обошлись дорого. Кроме того, он все-таки опасался, что они могут всколыхнуть воспоминания о той странной силе, что властвовала когда-то над этой долиной. Поэтому он рад был показать их кому-нибудь, кто отнесется к ним с разумным интересом, свободным от страха, отвращения или несдержанного возбуждения. И он охотно повел миссис Брэдли к тяжелому ящику.
— Больше всего это похоже на гроб, — сказал Армстронг.
Он собрал предметы своего фотографического ремесла, и Миган с Гелертом пошли следом за отцом. Сэр Рудри присел и вставил ключ. Миган отодвинулась на пару шагов. Миссис Брэдли встала рядом с сэром Рудри, который, тихо и ласково приговаривая, как человек, собравшийся кормить цыплят, поднял крышку. Публика, вытягивая вперед шеи, — в основном с безопасного расстояния в пару ярдов — могла хорошо рассмотреть содержимое длинного ящика. Перед ошеломленными взглядами тех двоих, кто умел различать змей, предстали полдюжины коротких толстых английских гадюк с широкими плоскими головами. Сэр Рудри поспешно захлопнул крышку.
— Неловко вышло, — сказала миссис Брэдли. — Ты разве не посмотрел, расплачиваясь, что покупаешь?
— Я купил четырех змей, — ответил сэр Рудри, стараясь говорить спокойно, — того вида, который был у этих заклинателей. Я купил их у заклинателя змей! Для этого я ездил в Танжер! Я просто не могу себе представить…
— Может быть, — сказал Гелерт из-за его плеча, — такая неожиданность — первое проявление вмешательства Асклепия.
— Это второе или третье проявление этого проклятого вмешательства и дурацких розыгрышей, вот это что! — заявил Александр Карри. Он подошел медленно, презрительно фыркая, но сейчас вид у него был сердитый и испуганный. — И я найду, кто это сделал. От этих змей никакого толку! Они совсем не того рода! И к тому же они очень, что неприятно, опасны!
— Значит, хорошо, что тетя Беатрис захотела на них посмотреть, — заметила Миган. — Но, отец, разве гадюки действительно опасны?
— Разумеется! Мне бы и в голову не пришло ни трогать их, ни разрешать это кому бы то ни было другому, — бойко ответил сэр Рудри, но Александр был разъярен.
— Теперь я понимаю, — сказал он, вдруг оборачиваясь к сэру Рудри, — почему вы одобрили мое решение спать где угодно, только не в лагере с прочими вашими олухами!
— Мой очень дорогой коллега, — ответил сэр Рудри в огромном, хотя и любезном изумлении. — На что, во имя неба, вы намекаете?
— О, ни на что, ни на что, — сказал Александр Карри, состроив мрачную гримасу.
Кончики внушительных усов сэра Рудри заострились, но потом вновь опустились.
— Тем не менее вопрос о том, чтобы использовать сегодня змей, не стоит, — заметил он.
— Разумеется, нет. Нам придется положиться только на способности этого бога, — сказала миссис Брэдли, бросив острый взгляд на закрытый ящик и уводя с собой Александра Карри, чтобы он не направился к автомобилям, если таково было его намерение. Меньше всего нужно, чтобы именно он узнал о возвращении к отряду общительного Иэна.
— Чего я не могу понять, — сказал Дик Гелерту, когда они вдвоем уходили прочь, — это как гадюки оказались в ящике. Все это очень таинственно, вам не кажется? В смысле, это не может быть ошибкой. Разве кто-нибудь спутает гадюку с чем бы то ни было? Это же такие мерзкие и опасные гады.
— Я знаю, — ответил Гелерт. — Я готов поклясться, что Армстронг что-то обо всем этом знает, но не думаю, что он согласится поделиться своим знанием с нами. Он ни с кем не ладит, кроме вас.
— Он ладит со мной? Я не замечал.
— Ну, во всяком случае, никто не заметил обратного.
— Нет, это правда, — сказала подошедшая Миган. — Но и мистер Карри ладит с Армстронгом. Вероятно, они едины в презрении к моему отцу.
— Отец совсем рехнулся, Миган. Но, в конце концов, у нас каникулы, и я, если сказать по правде, совсем не против на время оказаться подальше от Афин.
— С чего бы это? Что ты задумал? Ронни, подите прочь.
Дик послушно отошел.
— Да ничего. То есть… — Гелерт огляделся, но здесь, среди развалин, широко распространенных по сухой каменистой местности, они с сестрой были ярдах в пятидесяти, а то и дальше, от всех прочих. — В Афинах я прилично влип. Я так понимаю, у тебя нет двадцати квидов, которые ты могла бы дать мне взаймы?
— Ну, допустим, что они у меня есть. Из своих денег, полученных на день рождения, я почти все сохранила — удачно, что из Англии только наличные посылали. Но зачем тебе?
— Ну… — начал Гелерт, снова оглядываясь, — я думаю, что за двадцать квидов откуплюсь от ее отца. Он требует тридцать, но наверняка, увидев наличные, возьмет двадцать и еще будет доволен. В конце концов, я не сделал того, чего мог бы стыдиться. Это только этот невежа Армстронг рвется ко всему, что можно присвоить.
— Боже мой! — сказала Миган. — Очередная девица!
Похожее на морду гончей лицо Гелерта стало еще худее и острее обычного. И намного мрачнее.
— Да вообще ерунда какая-то выходит, — сказал он. — Мы опоздали на пароход и заночевали в Андресе, так этот старый идиот папаша делает вид, что предполагает худшее.
— А этого не было? — спросила Миган прямо.
Гелерт уже слегка раскраснелся на жаре, так что нельзя было понять, покраснел он или нет. На сестру он посмотрел строго и благородно.
— Естественно, нет, — ответил он.
— Понимаю. Я тебе дам эти деньги, отдашь, когда сможешь.
— Отлично. Ты очень добра. — Он сменил тему: — Слушай, что за отвратительный тип этот Дмитрий!
— В чем это выражается?
— Подлизывается к Армстронгу. Миган, Армстронг что-нибудь знает?
— Что-нибудь о чем?
— О Кэтлин и этом, как его зовут?
— Иэн?
— Да.
— Я бы сказала, что нет, но может быть. Он вообще позор всей этой экспедиции. Ведь фотографиями мог бы заниматься ты?
— Отец довел бы меня до бешенства.
— Меня тоже. Я думаю, он и Армстронга доведет. Эй, нас зовут.
Меланхолический сигнал машин, покинутых Кэтлин и преданным настойчивым Иэном, объявил, что ланч подан. Повинуясь здоровому молодому инстинкту, Гелерт и Миган повернулись и быстро зашагали на звук.
Ланч проходил в тени больших зонтиков, воткнутых там, где удалось найти мягкую землю. Главной темой разговора среди молодежи был ящик, содержащий, как выяснилось, гадюк. Общее мнение, что укус этих змей смертелен, было отвергнуто сэром Рудри с добродушным презрением.
— Ерунда, — сказал он, предвосхитив слово «чушь» из уст Александра Карри. — Укус болезненный и опасный, но на самом деле не смертельный.
— А чем он опасен тогда, отец? — вдруг заинтересовался Айвор.
— Ешь и не спрашивай, — сказал ему отец. — Я всем нам организовал сегодня сиесту в музее.
— Я бы не сказала, что там есть место для нас всех, — сказала Кэтлин, разглядывая издали одинокий сарайчик. — И если придут другие посетители, то сможем ли мы продолжить сиесту или вынуждены будем освободить помещение?
— Вряд ли сегодня здесь будут посетители, — прозвучал необоснованный ответ сэра Рудри.
Но все понадеялись, что он окажется прав.
Когда ланч закончился и все следы пикника были уничтожены рабочей командой в составе Дика и мальчиков, компания разделилась на подгруппы по возрастному критерию и под водительством сэра Рудри отправилась в музей ради обещанной сиесты.
Музей, как заметила Кэтлин, был очень мал. Однако внутри него было хотя и не особенно свежо, но намного прохладнее, чем на открытом воздухе долины. Сэр Рудри настоял на беглом осмотре экспозиции и детальном изучении плана реконструкции храма, чьи руины сейчас они видели снаружи. Он провел целую лекцию, и только после нее все получили возможность прилечь. Кэтлин положила голову на тощий живот Гелерта, а Миган — на грудь бедного маленького Рональда Дика, чем его страшно взволновала. Мальчишки лежали на спинах, согнув колени и держа ладони на прохладном полу. Миссис Брэдли, не сторонница дневного сна, села, прислонившись к стене, и стала делать записи в дневнике. Александр Карри и сэр Рудри сидели спиной к спине, а три водителя, двое слуг и сторож музея разместились в углу между мраморными фрагментами разрушенного храма и играли в какую-то сложную азартную игру камешками разного размера. Армстронг, принесший свою аппаратуру, быстро проинспектировал камеру и сел играть в карты с Дмитрием и двумя греческими шоферами, которых для этого соблазнил бросить их прежнее занятие.
Потом все, с затекшими руками-ногами от неуютных поз, поднялись, отряхнулись от пыли и вышли снова наружу. День все еще был жарок, долина казалась выжженной и сухой. Будто по общему согласию, почти все паломники двинулись обратно через полоску земли к высокому берегу возле театра, поднялись на него и сели на каменные скамьи поговорить и посмотреть на гору Титтий на севере или на возвышающуюся сзади стену Кинартия. Именно на ее нижних склонах и был построен театр, где они сейчас сидели.
Чай, то есть пирожки и воду, принес Дмитрий, который при всех своих недостатках (пока еще никаким неудобным образом не проявившихся) умел незаметно вызывать у людей положительные эмоции. Он выдал всем по очереди еду и питье, одарив улыбкой, и паломники, в шляпах от солнца, темных очках, с волдырями на носу, приняли его подношение с небрежной благодарностью. Легкое, но безошибочно определяемое ощущение подавленности овладело экспедицией. Им предстояло не ложиться всю ночь, и мысль об этом ни у кого не вызывада восторга. Поэтому за едой все разговоры велись слегка плаксивым тоном.
— У меня все кости ноют от этого ужасного пола, — сказала Миган.
— А нам-то каково? — парировал Гелерт. — Нам еще и подушками служить пришлось.
Мальчики, у которых были свои планы на вечер, лазили по театру, что-то жуя на ходу. На них не подействовали ни жара, ни жесткость полов музея. Время от времени они подбегали к Дмитрию попить воды, которую он, все так же улыбаясь, им наливал.
— Дмитрий! — сказал Айвор. — Вы гадюк видели?
Дмитрий продолжал улыбаться.
— Это такие змеи, — пояснил Стюарт.
— Серпенты, — добавил Кеннет.
— Серпенты. Да, понимаю. — Дмитрий улыбнулся шире. — Нет, не видел.
Мальчики стали подталкивать друг друга локтями и вдруг, будто у них у всех одновременно возникла какая-то одна идея, встали и пошли к развалинам. Остатки турецких печей для обжига извести были слишком заметной вехой ландшафта, чтобы не бросаться в глаза. Но нельзя было также не заметить и каменные фундаменты — результаты раскопок в священной долине, — показывающие, где были храм, стадион и колоннады. Видны были, как на плане, контуры комнат для пациентов Асклепия — напоминание о многолюдном святилище исцеления.
Спустились сумерки. Компанию современных паломников призвали в лагерь тремя свистками, и они, сопровождаемые Дишем и Дмитрием — соответственно тому, предпочитают они спать в машинах или в музее, — разошлись по местам, которые им предстояло покинуть за полчаса до полуночи. У мальчишек выбора не было. В сопровождении самого сэра Рудри, Александра Карри, Рональда Дика и Армстронга они были отведены в музей и уложены на пальто, коврики и мешки.
Миссис Брэдли, Миган, Кэтлин, Гелерт, Диш и три шофера заняли сиденья в машине — миссис Брэдли, Миган и Геллер в первой, Кэтлин и Иэн во второй, остальные шоферы и Диш в третьей. Примерно в одиннадцать часов Иэн включил мотор и вместе с женой уехал. Его поведение не вызвало — миссис Брэдли отметила эту интересную особенность греческого характера — ни удивления, ни веселья.
Миган и миссис Брэдли посмотрели в окно вслед влюбленным. Гелерт спал на водительском месте, и уехавшая машина его не разбудила. Миссис Брэдли снова легла в свой угол, закрыла глаза и немедленно заснула. Миган попыталась уснуть, но не получилось, и она стала смотреть в темноту за окном. Она была рада, что брат с ней, хотя он и спит. Пустая одинокая дорога, одинокая долина, большой, голый и пустой театр, храм Асклепия, место таинства и веры давно ушедших поколений, внушали ей страх. Миган со все усиливающимся страхом ждала сигнала, который должен разбудить отряд и направить в приделы храма для второго эксперимента сэра Рудри. И ей хотелось, чтобы он прозвучал быстрее.
Миган невольно вспомнился первый эксперимент отца, и мысли переключились со страха на самопоздравление. Девушка потихоньку пощупала синяки на костяшках пальцев и на голени, оставшиеся как память об элефсинском эксперименте. Но настроение у нее опять сменилось. Она была суеверна и сильно впечатлилась откровением (так она это называла) Кэтлин по поводу смерти члена отряда, и мысли об этом ее тревожили. Очень хотелось оказаться дома в Афинах, вдали от опасности. И еще ее беспокоил случай со змеями.
Через некоторое время Миган перестала смотреть в темноту за окном, прислонилась к спинке кресла в своем углу машины, подложила надувную подушку под голову и попыталась себя убедить, что в таком положении тоже можно спать. Закрыв глаза, она, как ни странно, заснула — не прошло и пяти минут. Но в ее снах вились змеи, и от свистка сэра Рудри, прервавшего запутанные видения подобно резкому удару клинка, она проснулась в ужасе, с покрытым испариной лицом, сжатыми кулаками и пересохшим от страха горлом.
— Что это? — прошептала она хрипло.
Голос миссис Брэдли ее успокоил. Они разбудили Гелерта и втроем вышли из машины. Миссис Брэдли включила фонарик, и все осторожно двинулись к месту встречи.
Сэр Рудри компанию не пересчитывал. Он полагал гарантированным, что все, чье присутствие он счел желательным, будут на месте. Поскольку на самом деле так оно и было, то не было оснований для вопросов или возражений. Его указания были ясны и легко исполнимы. Компании предстояло направиться такими маленькими, как это только возможно, группами — в одиночку, парами, для особо робких по трое — к развалинам колоннады, там лечь, сосредоточиться, задуматься о мелких болячках, которые у них есть (как сообщил сэр Рудри, у него самого имеется пара очень противных комариных укусов), и ждать того, что может случиться.
— Но разве мы не должны принести жертву этому богу? — осведомился Гелерт. — Он же, разумеется, не будет лечить пациентов даром?
— Вот это, — вдохновенно ответил сэр Рудри, — один из вопросов, на которые мы, быть может, получим ответ.
— Ипполит, сын Тесея, принес Асклепию двадцать лошадей, — заметил про себя Гелерт, отходя от отца.
Сэр Рудри его окликнул.
— Не забывай думать о своих симптомах, — призвал он тоном проповедника.
Гелерт фыркнул, резко повернулся и пошел прочь. Его раздражало, что отец так сам собой доволен.
— Тетя Адела, останьтесь со мной, мне страшно, — сказала Миган, держа миссис Брэдли за руку.
— Хорошо, будем вдвоем ждать бога, — охотно согласилась миссис Брэдли. — Какие у вас болезни? У меня, например, тяжело на душе. Бог это вылечит?
— Разнополые группы не допускаются, — вдруг громыхнул сэр Рудри в сгустившуюся тьму.
— Это отменяет мое желание, чтобы мистер Дик составил нам компанию, — с сожалением сказала миссис Брэдли. — Доброй ночи, мистер Дик. У вас, кстати, есть болезни, которые нужно вылечить?
— Одна, — ответил Дик.
Судя по всему, он говорил серьезно. Гелерт в темноте засмеялся. Армстронг, несший камеру, споткнулся о камень, слышно было, как он ругнулся.
— Меня интересует, есть ли болезни у мистера Армстронга, — тихо заметила миссис Брэдли на ухо Миган.
Миган подавила смех. Невозможно было вообразить, чтобы этот здоровый и красивый, как бог, молодой человек по своей свободной воле пришел в святилище Асклепия из одной только терпеливой безусловной веры.
Компания разошлась по долине. Когда-то колоннада представляла собой длинный портик, где проводили ночь пациенты бога и его жрецы. Сейчас от нее остался только план первого этажа. Земля была жесткой и каменистой, что провоцировало участников экспедиции на богохульства и просто ругань, правда, тихие из-за суеверного страха. Слышны были также шутки и смех. Но никто из присутствующих, за возможным исключением сэра Рудри и миссис Брэдли, не чувствовал себя полностью свободным от страха. Наконец послышались шорохи от попыток устроиться поудобнее, а также почесывания и хмыканья. Потом все стихло. К полуночи, похоже, все были готовы для любого грядущего посещения. Ожидалось оно в виде сновидения или в более осязаемой форме, уточнено не было.
Миган осталась рядом с миссис Брэдли. Примерно через полчаса она прошептала:
— Если бы мы только не знали о змеях!
— Они надежно заперты, — ответила миссис Брэдли. — Не думайте о них. Думайте о домашнем уюте, как я.
— Я слышу странные звуки, — возразила Миган. — Наверное, это они наводят меня на мысль о змеях. К тому же мне положено сосредоточиться на своих болячках. Я мучаюсь плоскостопием. Хорошо было бы… Ой, слушайте! Что это?
— Я думаю, мальчики могли что-нибудь затеять, — прозвучал разумный и успокаивающий ответ миссис Брэдли. — На самом деле я не сомневаюсь, что так оно и есть.
— Уверена, отцу это не понравится. Вы серьезно думаете, что это мальчики? Ну, тогда ладно. Все звуки отнесу на их счет.
Успокоенная этой мыслью, она снова замолчала и, посмотрев на звезды в широком небе, убрала несколько мешавших камешков из-под себя.
Было холодно. Она поежилась, завидуя расслабленной неподвижности худощавой и жилистой миссис Брэдли.
Примерно через полчаса после полуночи сэр Рудри, возвещая о своем присутствии светом фонаря, проинспектировал паломников, переходя от одного к другому, будто что-то ища. Казалось, он хотел удостовериться, что они все там, где им положено быть. К каждому он обращался с одним и тем же вопросом:
— Самочувствие осталось точно таким, как было?
Получив в ответ жалобы или дерзости, он заключал каждый разговор заявлением:
— Я больше сюда не подойду. Мы должны дать Силе возможность работать без помех. Обязательно запомните, что увидите во сне.
Как только он отошел от Миган и миссис Брэдли, раздался звук шарканья, кто-то споткнулся и выругался. Миссис Брэдли включила фонарь, и свет обнаружил Дмитрия в лапах Диша.
— Нет, сердце мое, этого не будет, — говорил Диш. — Ящик с рептилиями не трогать, понятно? Он к вам отношения не имеет. Мое дело — смотреть, чтобы никто, кроме сэра Рудри, к нему не приближался.
Миссис Брэдли выключила фонарик, а подошедший к спорящим сэр Рудри стал высказываться очень сердито. В его голос вернулся годами отсутствовавший валлийский выговор. Чуть позже стало понятно, что Дмитрий угомонился, а Диш возвращается в машину, на свое спальное место.
— Надежный человек, — сказал ему вслед сэр Рудри.
Миган заснула, вопреки своим прежним страхам и ночной прохладе. Миссис Брэдли сначала, хотя и выглядела спокойно отдыхающей, настороженно прислушивалась к любому звуку, в том числе шуршанию мифических змей, а потом тоже заснула и спала до тех пор, пока над далекими горами не занялся бледный рассвет.
Иэн и Кэтлин не поехали спать в деревню, а отправились по узкой пыльной дороге в Нафплион в уверенности, что отыщут приличную гостиницу. Ну, и какая-то действительно попалась на их пути. В ней находились хозяин и другие постояльцы. Все восхищенно уставились на Кэтлин. Для нее с мужем сразу же нашлась комната с видом на море, который, как информировал хозяин, утром им понравится. Мебель состояла из кровати, ночного горшка и полутора пинт воды в каком-то глиняном кувшине.
— Вот, — произнес хозяин, подчеркивая предоставленные удобства.
Они его поблагодарили и вскоре легли спать. Кровать была достаточно удобна и по счастливой случайности чиста.
— Не нравится мне эта история со змеями, — сказала Кэтлин.
— Нет у нас времени на разговор о змеях, — ответил Иэн.
Когда взрослые ушли из музея, трое мальчиков проснулись, но продолжали лежать неподвижно. Загадочной силой телепатии, которая дается разумным мальчишкам, каждый из них знал, что остальные двое проснулись, и еще знал, что ни одного движения нельзя делать для проведения своих полуночных планов в жизнь до тех пор, пока не будет ясно: Александр Карри и сторож музея снова спят. Что сторож заснул, определить было легко, так как его дыхание стало куда слышнее, чем в бодрствующем состоянии, но с Александром Карри все было не столь просто.
Они отвели ему достаточно времени. Закрылась дверь за сэром Рудри, Рональдом Диком и Армстронгом, и мальчики остались лежать в темноте в окружении кусков храма Асклепия. Айвор, у которого были часы со светящимся циферблатом, приподнялся на локте и смотрел на движение стрелок. Четверть часа, самую долгую за всю свою жизнь, остальные двое ждали его сигнала. Наконец он был подан, и мальчики по-кошачьи поползли к двери. Она была приоткрыта — факт, о котором Александр Карри не подозревал, потому что он испытывал страх от сквозняков, переходящий в манию.
Мальчики по одному выскользнули наружу. Их движения, гибкие и плавные, сделали бы честь краснокожим индейцам или крадущимся хищникам. Выбравшись из музея, они продолжали двигаться так же крадучись, пока не перевалили углубление между клочком земли, где стояло здание, и каменистой долиной, куда, как им было известно, побрели сонные взрослые.
Планы их были туманны, если не считать четкого намерения завладеть гадюками. Что именно они собираются со змеями делать, когда доберутся, было пока неясно. На краю священной земли они остановились и сдвинули головы.
— Непонятно, — прошептал Айвор, — они там, где были сегодня днем, или нет?
— Беда в том, что кто-то может там спать, — сказал Стюарт.
Мальчики знали планы взрослых, хотя взрослые редко знают планы мальчиков.
— Напугать бы старину Армстронга до судорог, — мечтательно сказал Кеннет. — Он меня ногой двинул сегодня утром. У меня даже синяк остался.
— Вонючка он. Хорошо бы его гадюка укусила, — согласился Айвор. — Но если это случится, то честно скажу, каникулы наши накроются. Бывали каникулы и похуже этих.
— Ну, ладно, так что? — спросил Кеннет.
— Ну, что? — ответил Стюарт. — Я лично голосую пойти и утащить этих змей. Конечно, может, там кто-то есть или их перенесли. Но придется рискнуть.
— Болван, делать-то что с ними будем?
— Сам болван. Давай сперва их добудем, там посмотрим.
Найти дорогу ночью было не так легко, как днем. Развалины, включавшие не только места для ночлега, храм и Толос, но еще и стадион с до сих пор видной разметкой и с отлично сохранившейся парой сидений, были широко рассыпаны по местности. Каменная равнина и днем казалась мальчикам обширной, ночью же, лишенной света хотя бы электрического фонаря или керосиновой лампы, она казалась дикой пустыней, тянущейся на мили во все стороны.
— Я не знаю, где мы, — буркнул наконец Айвор. — Мне казалось, мы уже должны были дойти до этого смешного лабиринта.
— Вот там и надо будет отпустить змей, когда мы их возьмем, — заметил Стюарт.
Для остальных это казалось очевидным. Основание Толоса было змеевидным, и мальчики решили, что при ушедших в землю стенах и прямых сторонах оно будет идеальным змеедромом. По поводу гадюк у них было удивительное невысказанное единодушное мнение — все они понимали, что возможность использования змей не должна быть упущена.
— Надо будет искать, пока не найдем, — сказал Кеннет, чуть подтолкнув Айвора вперед.
— Жаль, разделиться не можем, — буркнул Стюарт. — У нас было бы больше шансов, но мы не можем сигналить друг другу, чтобы шум не поднять.
— Нет, придется держаться вместе, — согласился Айвор. — Интересно, может кто-нибудь нас заметить на фоне неба?
— Света мало, — возразил Кеннет. — Я предлагаю закрыть глаза, сосчитать до ста и открыть их снова. Тогда покажется светло, как днем.
Оказалось, что это не совсем так. Тем не менее глаза к темноте привыкли, и мальчики, то и дело спотыкаясь, но героически не издавая ни звука, даже когда падали и обдирали кожу о камни, несколько неожиданно вдруг вышли к своей цели.
Это было единственное место, откуда была видна внутренняя сторона лабиринтоподобного основания Толоса. Айвор первым шагнул через ров, окружающий это загадочное место, и стал всматриваться в черноту. Поспешно попятился, таща двух спутников за руки.
— Там кто-то есть, — сказал он уже на некотором расстоянии от развалин.
— Это кто-то из них, — ответил Стюарт, обладавший научным складом ума и не собиравшийся поддаваться страху. — Они сегодня повсюду. По одному и по два, эксперимент ставят. Ты же знаешь, что сэр Рудри говорил.
— Но тебе не надо никаких экспериментов делать. Этот, кого я видел, не из наших!
Что-то жутко-зловещее, призрачное было в этих последних словах, и остальные двое ускорили шаг, догоняя его. Даже Стюарт спасовал. Хромая, спотыкаясь, исцарапанные и побитые, они вернулись в музей, не поняв, что их привел сюда только инстинкт. Они влезли в его дружественные стены и сбились в кучу, как перепуганные зверьки. Прислушались, не гонятся ли за ними сверхъестественные силы долины, но не было слышно ни звуков, ни каких-либо иных признаков возмездия.
— Ну и ну! — сказал наконец Айвор и вытер с лица кровь и пот рукавом рубашки. — Не хочется мне туда снова!
— Что это было? — спросил Стюарт.
— Не знаю. Что-то в белом. Лица не разглядеть, слишком темно.
— Небось твой отец это был, в греческой тоге или в чем-то подобном.
— Ну нет, болван ты! Тога или не тога, а отца я бы узнал.
— Сам болван. Но все равно жаль, что я на него не глянул.
— Я пойду гляну, — сказал Кеннет.
— Да можешь идти, — сказал Айвор, который теперь (так быстро восстанавливаются молодые!) начинал чувствовать себя трусом и слегка дураком, и ему не хотелось, чтобы это стало известно другим. — Я вас разыграл, лопухи. Никого там не было.
— Все можем пойти, — ответил Стюарт, на которого эта декларация не произвела впечатления. — Что-то там все-таки было, и оно ни за кем не погналось. На этот раз я знаю дорогу.
Если бы змеи не были надежно заперты в ящике или должны были использоваться в ночном эксперименте, Рональд Дик не согласился бы в нем участвовать. Даже сейчас, когда встреча со змеей исключалась полностью, он все-таки очень нервничал и никак не мог найти удобное для сна положение на цоколе развалин. Все его попытки уснуть были тщетны, хотя его никто не беспокоил, кроме сэра Рудри, совершавшего обход, и потом Дмитрия, которого поймал Диш.
Лежать приходилось скорчившись, земля казалась жесткой и все-таки сырой. Дика пугали ночные звуки того необъяснимого типа, которые слышны только встревоженным людям, и в результате он ожидал каких-то еще более зловещих звуков и без конца прислушивался. Кроме того, спать ему мешали орды насекомых. Дик решил, что это муравьи.
Через какое-то время он уже готов был встать и идти к ближайшему соседу, Гелерту, от которого, кстати, доносились довольно громкие звуки. Но вдруг ему померещилась белая фигура, возникшая из вроде бы безлюдной тьмы в центре долины и идущая к театру.
Дик был человеком нервным и обладал воображением, но даже он не был готов приписать явлению сверхъестественный смысл. Первая его мысль после непроизвольного вздоха изумления была, что это, наверное, Армстронг. Почему его мысль остановилась на Армстронге, он потом сам не мог понять. Может, потому, что фигура казалась выше среднего роста? Но это мог быть и сэр Рудри и даже Гелерт, хотя он был более худощав. Решив не идти немедленно к Гелерту, Дик остался на месте, ощущая неуютную настороженность и учащенное сердцебиение. Поэтому не прошло и четырех минут, как он услышал слабый шум, производимый, как он понял, тремя мальчиками, прошедшими, не заметив его, почти рядом. Дик хотел было приказать ребятам вернуться в музей. Ведь если бы сэр Рудри узнал, что они разгуливают на месте проведения эксперимента, он был бы очень недоволен. Но из-за застенчивости и неуверенности в себе юноша тут же подумал, что мальчишки могут не послушаться, и ему будет неприятно, потому что нет ничего унизительнее, чем отдать приказ, будто имеешь право, а в ответ получить презрение или невнимание, а главное — неповиновение.
Больше ни о чем он не успел подумать, потому что ребята пошли дальше, и их скрыла ночь. Дик сказал себе, что гоняться за ними по развалинам — не его работа и что если они подвергают опасности успех эксперимента, то это дело сэра Рудри.
Через пару минут парень стал претворять в жизнь свой первый план и направился преодолевать пространство между собой и Гелертом. Как он и ожидал, Гелерта не было.
Но верить в это Дику не хотелось, и он позвал шепотом:
— Гелерт! Гелерт!
Ответа не последовало. Он пошарил перед собой руками, с ужасом ожидая, что они сейчас наткнутся на что-то, но не на Гелерта. Ночная тьма сгустилась, и Дик пожалел, что не остался там, где был.
Александр Карри, неудобно устроившись у основания фрагмента храма в музее, не спал, мрачно думал о змеях и не мог решить, к лучшему или к худшему все это вышло. У него не было сомнений, что подмена рептилий была совершена по наущению сэра Рудри. Убедило его в этом то, что ключ от ящика был только у сэра Рудри. Сам же он, Александр Карри, сглупил, что вообще поехал, но подробное описание предполагаемой экспедиции и ее цели его соблазнило. Он не мог, тем не менее, понять, почему сэр Рудри его пригласил — разве что за этим приглашением стояло еще что-то, кроме желания его общества. Что у сэра Рудри такое желание было, ему не верилось, а мысль о змеях тревожила.
Рудри, говорил он себе, не такой человек, чтобы забыть и простить историю с Аполлоном. Сам он теперь сожалел, что подделал статую. Он полагал, что сэр Рудри видел в змеях средство вернуть гению этой местности часть его исходной силы — нечто вроде тычка в ребра Асклепию. Змеи были орудием плодородия и исцеления. Он вспомнил собственное грубое и ненужное настояние по поводу свидетельства Павсания, где говорилось о случаях исцеления священными собаками и священными гусями, и тихо засмеялся. Этого хватило, чтобы потревожить сон смотрителя музея, который тяжело повернулся и застонал.
И все-таки инцидент с заменой змей озадачил Александра. У него был большой опыт разногласий с Рудри. В течение их знакомства длиной почти в жизнь он слишком часто демонстрировал едкую неприязнь. Но за ней скрывались уважение и привязанность. Теперь мистер Карри готов был проклясть собственную необдуманную шутку, поскольку она привела к тому, что их дружба закончилась. Трудно было придумать, кто кроме Рудри мог подменить ручных животных заклинателя змей неприятными английскими гадюками, которых нельзя было выпустить в экспериментальных целях. Но что-то Александру подсказывало: более чем вероятно, что сэр Рудри об этом понятия не имел.
Тогда все это — дурацкий розыгрыш, уже второй после выхода паломников из Афин.
Он подумал о мальчишках, но отогнал эту мысль. Айвор никак не смог бы раздобыть шесть английских гадюк, как бы ему этого ни хотелось, и трудно было поверить, чтобы Кеннет и Стюарт могли привезти их в своем багаже и уж тем более — протащить через таможню. Да, багаж осматривался очень поверхностно, потому что сэр Рудри на короткой ноге с правительственными чиновниками, но шесть гадюк уж точно привлекли бы к себе внимание. С другой стороны, он знал, что греки — народ небрежный и толерантный…
Он встряхнул головой. Мысли его обратились к миссис Брэдли и к собственной дочери Кэтлин. Он надеялся, что Кэтлин и Гелерт смогут составить партию. Если так, то сэр Рудри, наверное, зароет топор войны. Что до миссис Брэдли, Александр Карри полностью ее одобрял: главным образом потому, что она гениально укрощала мальчишек, чьего общества он сам страшился.
В этот момент своей медитации он услышал, как вернулись с поиска змей мальчики.
— Маленькие бесенята Сатаны, — сказал Александр сам себе.
Он знал, что они задумали. Потому что, хотя дети его и пугали, в нем самом еще было много мальчишеских черт, и на месте этих мальчишек он хотел бы, несмотря на страх и отвращение к змеям, завладеть этими чешуйчатыми созданиями или погибнуть.
От тихого шороха из угла смотрителя музея мистер Карри покрылся потом. На миг он подумал, что змеи в своей ленивой неподвижности все-таки разузнали место его ночлега. Потом до него дошло, что это всего лишь сторож перевернулся на другой бок. Он успокоился, взбил рукой жесткую подушку, потом прислушался к мальчикам, которые залегли за стенами музея снаружи. Было очевидно, что они прибежали в страхе, и Александр заинтересовался, что могло их так напугать или гнаться за ними. Минут десять он внимательно слушал, но ничего из их разговора не понял.
— Призраков боятся, — сказал он себе. — Рыскали вокруг в поисках гадюк и напугались.
Потом он снова поднялся и прислушался тщательнее. Невдалеке, кажется, залаяла собака. Ощущая сильное сердцебиение, он поспешно лег и высунул из-под одеяла большие ноги, стертые на пути между Афинами и Элефсином. Собака могла принадлежать пастуху или крестьянину. Вся эта чушь с исцелениями — чушь и есть, но все же у языков священных псов есть репутация целебных.
Лай стих. Чувствуя себя дураком, он снова накрыл ноги и вскоре заснул.
У Гелерта было полно собственных хлопот. Меньше, чем до того, как сестра согласилась дать в долг денег, но достаточно, чтобы чувствовать беспокойство, презрение, раздражение и ощущать, что им воспользовались. Он узнал в одном из шоферов Иэна и удивлялся, что этого не сделал Александр Карри. Стюарт и Кеннет, как он полагал, не были введены в заблуждение, но они ребята стойкие и молодоженов не выдадут. Должны быть стойкими, чтобы выносить пинки, тычки и мелкие придирки Армстронга. Да, они его достают, где только могут, но его методы возмездия нуждаются в коррекции. Еще ему пришла мысль, что это навязанное им смехотворное бдение предлагает неплохую возможность изложить этой неприятной личности, Армстронгу, свою точку зрения. К тому же у них есть еще один неурегулированный спор…
Гелерт знал, где Армстронг, и слышал, как тот возится. Все в той же стороне. Может, заснул.
Он встал и пошел посмотреть.
Армстронг не спал. При подходе Гелерта он сказал:
— О господи, что еще? Ради всего святого, не надо больше менять инструкций!
— Замолчите, — прошептал Гелерт, — и примите добрый совет.
— Не нуждаюсь, — ответил Армстронг. — А что вы, собственно, здесь делаете? Я думал, это сэр Рудри.
— Заткнитесь и слушайте. Свои чертовы сапоги держите при себе, понятно? Чтобы мальчиков этих больше не били. Если хотите кого-то ударить, бейте меня. Я смогу на это ответить.
— Правда? — злобно спросил Армстронг. — Ну, по личной просьбе!
Он включил фонарь и с размаху двинул ногой в голень Гелерта. Тот, охнув от удивления и боли, бросился на Армстронга. В полном молчании, прерываемом лишь тяжелым пыхтением, они схватились в борьбе. Армстронг был тяжелее и при свете дня, наверное, взял бы верх, но развалины оказались коварны. Он оступился и тяжело рухнул, ударившись головой. Лежал он так неподвижно, что Гелерт его обыскал, ища фонарик, который тот успел сунуть в карман, нашел его, включил и обеспокоился, увидев, что противник лежит как мертвый, и струйка крови, тонкая и черная, стекает со светлых волос на камни Эллады.
Когда наступил рассвет, сэр Рудри собрал всю компанию, заходя в каждую «спальню» и поднимая тех, кто не успел проснуться.
Завтракали в машинах, поскольку при этом с провизией меньше хлопот. Чай на керосинках сделали Миган и Кэтлин (с припухшими глазами после почти бессонной ночи в Нафплионе). Открыли виноградный и апельсиновый сок для тех, кто предпочел их разливаемому девушками из чайников настою.
Мальчики уже восстановили бодрость духа и, держа в руках еду, гонялись друг за другом по театру и выкрикивали со сцены примитивные рифмы, время от времени возвращаясь попить или ухватить еще кусок.
Гелерт был мрачен и не ел ничего, а только лишь выпил две чашки чаю, угрюмо отказавшись от третьей. Окружающие подозревали, что это от угрызений совести. Ведь он не сделал никаких попыток добыть медицинскую помощь для раненого Армстронга, а просто сидел всю ночь рядом с ним, понятия не имея, жив он или мертв. Когда трапеза была окончена, Гелерт пошел за миссис Брэдли, чьему профессиональному попечению сэр Рудри вверил пострадавшего, и спросил ее по дороге к музею:
— Полагаю, ничего серьезного?
— Ничего серьезного, — подтвердила миссис Брэдли.
— Вы, наверное, интересуетесь, почему я не пошел за вами, когда это случилось?
— Абсолютно не интересуюсь, дитя мое. Я это знаю.
— Как?
— Вы думали, что убили его.
— Я не знал, что делать, — сказал с несчастным видом Гелерт. — Я и без того в беде. И понятия не имел, что же мне делать, если я его убил.
— Что произошло?
Гелерт рассказал.
— Понимаю. А какова была настоящая причина, дитя мое, что вы затеяли с ним ссору?
— Я вам сказал. Я был не согласен, чтобы он так вел себя по отношению к моему младшему брату и другим детям.
Миссис Брэдли несколько раз кивнула — не так, будто приняла это благое утверждение на веру, а так, будто пришла по этому поводу к определенным выводам. Или по поводу самого Гелерта. Тот взглянул на нее, но ничего к сказанному добавлять не стал.
Они вошли в музей, куда перенесли Армстронга. Он был в сознании, но смотрел мутным взглядом и был бледен. Голова его была забинтована.
— Меня нельзя передвигать, — сказал он резко, когда увидел ее. — И бинт нельзя снимать. Он присох.
Миссис Брэдли широко улыбнулась.
— Все будет хорошо, дитя мое, — сказала она.
Осмотрела бинт, дала больному воды, спросила, не клонит ли его в сон. Получив отрицательный ответ, удалилась, оставив с Армстронгом Гелерта.
— Извините, что так вышло, — сказал Гелерт.
— К чертям ваше «извините».
— Ну, тогда ладно. — Гелерт вышел и догнал миссис Брэдли еще до машин. — Джентльменские извинения не приняты, — заметил он, приноравливаясь к ее шагу.
— Гелерт, — начала миссис Брэдли, сбавив шаг, — ваш отец когда-нибудь был под наблюдением, вы не знаете?
— Вы же не имеете в виду, что он псих?
— В строгом смысле слова — нет, дитя мое. Но у меня такое чувство, что наблюдение ему бы не повредило.
— У меня тоже. И я думаю, что этой ночью за ним наблюдали.
— Мальчики?
— Мальчики? Нет, я имею в виду Дмитрия. Мне этот парень не нравится.
— Сегодня утром мальчики мне сообщили по секрету, что видели ночью привидение.
— Где?
— Среди развалин. Сегодня они собираются на него поохотиться.
— Вы полагаете, что мы проведем здесь еще одну ночь? Я думал, отец намеревается двинуться в Микены.
— Он собирался, но…
— Да, конечно. Армстронг. Его нельзя трогать.
— Можно. У него здоровенная шишка и рана волосистой части головы, но двигаться он может. Вы напрасно себя терзаете.
Она улыбнулась. Гелерт шел, пиная ногами камешки.
— Ну-ну, — добродушно сказал сэр Рудри, когда они вернулись в общий круг, — как там наш фотограф с пробитым черепом?
— Тетя Адела думает, что он может ехать, если хочет, — ответил Гелерт прежде, чем ответ успела дать миссис Брэдли.
— Чушь! — тут же возразил сэр Рудри. — Я не могу рисковать здоровьем этого парня. Чушь, Беатрис! Чушь!
— Хорошо, дитя мое, — с широкой улыбкой ответила миссис Брэдли. — Мне очень нравится это место. Как насчет поехать в Нафплион искупаться?
Началась суматоха, и меньше чем за две минуты машина была набита. Поехали трое мальчишек, Миган, Гелерт и Дик. Миссис Брэдли, жестом велев шоферу выйти, села за руль. Гелерт разместился рядом с ней, остальные сумели втиснуться на сиденья, рассчитанные на четверых.
Сэр Рудри, который, казалось бы, должен был инстинктивно протестовать против этого внезапного исхода большей части экспедиции, смотрел вслед машине, идущей по дефиле к большой дороге на Нафплион. Вскоре пыль осела, и оказалось, что его оставили одного, если не считать висящего высоко над долиной орла, Кэтлин Карри и ее отца, которые сидели в театре, отдыхая до наступления дневной жары.
Он огляделся, будто ища, чем заняться, и потом решил пойти в музей. Осмотрев планы и изображения реконструкции Толоса, пошел навестить Армстронга.
Снаружи, на пятнадцатом ярусе театра, Кэтлин сказала отцу:
— Кеннет говорит, Айвор не признает, будто это был сэр Рудри.
— Однако Кеннет, ты говоришь, видел эту фигуру?
— Нет. Они испугались и убежали. Но Кеннет потом вернулся посмотреть. Хотя ничего видно не было. Утром, на рассвете, он снова пошел и взял с собой лупу. И говорит, что это были следы сэра Рудри.
— Они не могли быть оставлены в эту ночь.
— Я знаю, об этом и говорю. Тебе не кажется, что происходит что-то интересное?
— Не знаю, что и думать. Кеннет — отличный парень. Я ему дам… сколько сейчас стоит драхма?
— Не знаю, чуть меньше полпенни, наверное. Отец, я не хочу оставаться здесь еще на одну ночь. Я боюсь этих змей. Он наверняка будет их использовать. Так или иначе.
— Ну нет. Он не мог бы. Они же ядовитые, понимаешь?
— Да, но… ты знаешь, отец, что-то ужасное случится до нашего возвращения в Афины. Я боюсь. Я ужасно боюсь. Куда сильнее, чем ты думаешь.
— Я вижу, что ты напугана, — ответил Александр. — Взбодрись, девушка! Никто пока не умер, и уж не змеи бедного Рудри нас убьют.
Купальщики вернулись к вечеру. Они пообедали в Нафплионе и отлично провели время. Музей снова превратился в место сиесты, и после чая, когда солнце стало убавлять свирепую жару, экспедиция разбилась на двойки и тройки и пошла исследовать долину и ее окрестности.
Кэтлин шла одна и, согласно предварительной договоренности, в деревне Лигурии, до которой от Асклепиона Эпидавра не больше четырех миль, встретилась со своим мужем Иэном. Они сели там в сельской лавчонке, где им подали пахнущее смолой вино. Потом пара вышла посмотреть на колодец и пошла обратно к театру.
Вокруг деревни расположились поля и виноградники, но вскоре проселочная дорога ушла в сторону. Вокруг долины святилища сомкнулись голые печальные горы. Вечерело, солнце зашло. Там, где дорога уходила направо, Иэн и Кэтлин остановились. Он сказал:
— Хороший вечер, верно?
— Хороший вечер, Иэн.
— Может быть, я плохо поступил, женившись на тебе — такой юной и такой невероятно красивой.
— А за кого бы я еще вышла? Ты невероятный дурак, дорогой мой муж.
— Может быть.
Он посмотрел на нее задумчиво, потом они порознь вернулись в долину. Когда Иэн неспешно вернулся к машине, Кэтлин увела миссис Брэдли к верхним ярусам театра полюбоваться видом и спросить, разрешит ли она провести ей эту ночь в своем и Миган обществе. Рональд Дик, густо покраснев, прямо предложил себя в компанию четвертым. Он почти лишился дара речи от радости, так как Миган была его единственной спутницей на прогулке.
— Разнополые группы не допускаются, — сказала ему миссис Брэдли сурово. — Таковы инструкции сэра Рудри, дитя мое. Кто я такая, чтобы им перечить?
— Не понимаю, почему это важно. Этой ночью ничего не случилось, а отец — упрямый тупица, — решительно возразила Миган. — Вы остаетесь. Если тетя Адела вас не любит, может расположиться где угодно одна, потому что втроем мы будем чувствовать себя в полной безопасности, и я в этом уверена.
— Очень невежливое замечание, и я думаю, что поймаю вас на слове, — ответила миссис Брэдли.
— Пожалуйста, оставайтесь с нами, — попросила Кэтлин. — Рональд знает про Иэна, я ему сказала. Когда отец завершит свой обход, Рональд тоже может прийти. Другие водители не будут знать, а если и будут, то по-английски они не говорят, так что это все равно не важно.
— Но сэр Рудри говорит по-гречески, — напомнила миссис Брэдли.
— А отец нет, — возразила Кэтлин и улыбнулась Рональду Дику. — Лучше бы нам еще и Гелерта позвать и быть всем вместе.
— А Армстронг? — спросил Дик.
— И еще Дмитрий, — напомнила миссис Брэдли.
— Этих мы позвать не можем, — сказала Миган. — К тому же Дмитрий спит в машине. Этой ночью спал. А Армстронг, наверное, сегодня будет спать в музее. Кстати, насколько он серьезно ранен?
— Почему вас это интересует, дитя мое?
— Мне кажется, он задумал какую-то пакость.
Черные глаза миссис Брэдли внимательно всмотрелись в глаза говорящей. Миган отвела взгляд, не выдержав немого вопроса. Миссис Брэдли приподняла брови и сложила тонкие губы трубочкой.
— Вы меня заинтриговали, дитя мое, — сказала она, но Миган не приняла это замечание за приглашение высказать, что она думает или подозревает.
Спустились сумерки, и участники экспедиции разошлись. Но постепенно они собрались снова, и перед полночью все, кроме сэра Рудри, Александра Карри, Армстронга, Дмитрия, Диша и шоферов, собрались возле миссис Брэдли и шепотом переговорили друг с другом, после чего один за другим легли спать. Кэтлин и Иэн спали бок о бок, Рональд Дик, напряженный и в то же время радостный, лежал между Миган и миссис Брэдли. Лицо его было повернуто к предмету его любви. Дерзнув превыше своих самых диких надежд, он положил на нее руку. Миган прижала его тощую руку своей, более сильной, и придвинула свою крупную фигуру на шесть дюймов ближе к нему. Гелерт лежал один, мрачно размышляя о своей зря потраченной жизни и упущенных возможностях. В два часа ночи или около того между спящими скользнула большая змея, привлеченная теплом и тишиной, и незаметно для всех свернулась между миссис Брэдли и Диком. Миссис Брэдли, проснувшись на рассвете, положила на нее руку и удивилась, но, так как змея не сделала попытки шевельнуться, руку убирать не стала и едва-едва приподняла голову, чтобы на нее взглянуть. Это не была гадюка — ясно было с первого взгляда. Змея была намного длиннее и совсем другой расцветки.
— Радуйся, Асклепий! — вежливо сказала миссис Брэдли, сочтя за лучшее приветствовать божество, которое, насколько ей было известно, по-прежнему правило каменистой долиной.
Она потянулась за своим кожаным баулом (который всегда держала при себе ночью, поскольку в нем, кроме одежды, были еще блокнот для записей, чековая книжка и литература для чтения), аккуратно вынула все содержимое и осторожно положила пустой баул поверх рептилии. Потом опустила голову на баул, подложив под шею свернутую запасную одежду, и устроилась поудобнее в ожидании призыва на завтрак.
Александр Карри ожидал беспокойной и бессонной ночи. Он был из тех людей, для которых чужое присутствие в комнате есть прямой источник раздражения, а нахождение в музее в эту ночь не только мальчиков, но и Армстронга вызывало в нем отчаянное беспокойство. Будь он ребенком, он начал бы сучить ножками и орать. Будь он девушкой-подростком, впал бы в приступ истерии. Будучи самим собой, он всего лишь метался, дергался, вертелся, бормотал, ругался, садился, ложился снова и наконец встал и вышел, таща с собой постель. Он предпочел иметь дело со змеями Асклепия тому, чтобы остаться в музее с невидимой, но действующей на нервы компанией.
Александр не стал уходить далеко, а лег под какими-то деревьями между музеем и театром, где вскоре и заснул. Мальчишки, снова строя планы, подталкивали друг друга в бок и жестами выражали заметную радость, избавившись от его присутствия. Как только они решили, что уже можно, тут же вышли вслед за ним в двери и, ведомые Кеннетом (поскольку Айвор в качестве предводителя накануне полностью себя скомпрометировал), направились прямо в лабиринтное основание Толоса, где сын сэра Рудри, как считалось, увидел таинственную фигуру, которую они сейчас и искали.
Айвор же, надо сказать, решительно держался своей версии, будто его очевидный страх был деланым с целью обмануть остальных, но это его отступничество от прошлых своих слов не приняли ни Кеннет, ни Стюарт.
По мере приближения к цели Айвор стал отставать, но энергичный пинок Стюарта выдвинул его вперед. Кеннет подобрался к краю развалин и заглянул через стенку. И тут же попятился обратно.
— Он там! — шепнул он. — Во всяком случае, что-то белое я там видел.
— Давайте глянем, — предложил Стюарт.
Белая фигура с достоинством и осанкой, создающая впечатление мужественной силы, двинулась к нему.
Одно дело — научное любопытство, совсем иное — привидение. Мальчики снова побежали, и на этот раз, в панической спешке, прочь от лагеря, и потому не были услышаны паломниками.
Вскоре они споткнулись и полетели на землю — первым Кеннет, потом Айвор и последним Стюарт. Поднявшись, они обнаружили болезненные синяки, но паники уже не было, и они медленно захромали к музею. В безлунную ночь здания на фоне неба видно не было, однако оно вдруг перед ними выросло. Снова они присели в его тени, посмотрели на себя и разозлились.
— Ну, вы совсем ку-ку, — сказал Айвор. — Позволили бы мне снова вести, уж я бы точно так не драпанул. Мы едва не увидели, кто это, и тут вы вдвоем пускаетесь бежать. Уж я-то точно не стал бы. Я бы…
— Ты бы, ты бы! — Кеннет стукнул его в грудь. — Уж если ты такой разэтакий, можешь пойти обратно один. Давай! Слабо?
— Это нечестное «слабо», — сказал Стюарт. — Но если ты пойдешь, Айвор, я с тобой.
— Тогда все идем, — заключил Кеннет. — Не может быть, чтобы это было что-то совсем ужасное. Чем бы оно ни было, за нами не погналось.
— Это мог быть Асклепий, — сказал Айвор.
— Он нам плохого не сделает, — сказал Стюарт. — Давай, Айвор. Идешь?
— Все идем, — сказал Кеннет, не услышав ни от кого возражений.
Они пошли за ним к развалинам, но на этот раз ничего там не увидели.
— Значит, нас дважды разыграли, — сказал Айвор неискренне и с тайным облегчением. — Утром скажу отцу.
— Я все равно могу поспорить, что это был твой отец, — заметил Стюарт.
— Зачем бы он стал шнырять по норам?
— Именно так, — с надеждой сказал Кеннет. — Наверное, он что-то там искал. Ну, клад или что-то такое, и не хочет, чтобы про это кто-нибудь знал. Завтра утром посмотрим еще раз. А сейчас я спать.
Они прокрались обратно в музей. Сторож тяжело дышал во сне. На постели Кеннета спала большая змея, но он ее не увидел до утра, когда Стюарт, заметив ее голову рядом с головой Кеннета, сказал тихо:
— Слушайте, люди, это же Асклепий.
Потом, как разумный ребенок, подполз к Кеннету, разбудил и оттащил от змеи прочь. Кеннет, тоже придя в ужас, внешне остался спокойным, только лицом покраснел, как кирпич.
— Надо ее убить, — сказал он.
Ребята стали шепотом держать совет. Стюарт защищал змею, остальные требовали ее уничтожения. Змея, ощутив отсутствие тепла от Кеннета, проснулась, приподняла на шесть дюймов голову на толстоватой пятнистой шее и посмотрела на них недвижным взором. Они уставились на нее.
— Бежать не стоит, — сказал Стюарт со свойственной ему серьезностью. Зеленые глаза на веснушчатом лице изучали змею с интересом, взявшим верх над вульгарным страхом. — Знаете, я думаю, она к людям привыкла. Предлагаю дать ей молока и посмотреть, что она будет делать.
— Она вопьется тебе клыками в руку, — ответил Кеннет. — Но если хочешь, пойду поищу молока.
Айвор, твердо заверив, что змеи не боится, пошел с ним. Стюарт тоже собрался идти, но, заметив, что змея опустила голову и всем своим видом показывает желание вернуться к прерванной дремоте, решил остаться на месте. Он пять минут неподвижно ждал после ухода друзей, не желая двигаться, чтобы не беспокоить рептилию. Потом все же осмелел и подошел к ней с намерением осмотреть внимательнее. Змея, как будто желая пообщаться с человеком, следила за ним. Потом она будто потянулась, совершила прицельный бросок к его ноге и преданно обвилась вокруг нее. Стюарт испугался до ужаса и все же остался стоять как каменный. Змея же уронила голову на его ногу в сандалии и устроилась на подъеме стопы. Тут до него стало доходить, что это может быть не просто змея, но одна из тех ручных змей заклинателя, что исчезли из ящика сэра Рудри, замененные гадюками.
Вскоре пришли остальные с козьим молоком и с сэром Рудри.
— Ага, — сказал сэр Рудри. — Вот это очень приятно.
— И что это? — спросил голос миссис Брэдли с порога. Вокруг ее руки, положив голову на ладонь и будто бы слегка улыбаясь (невероятно похоже на улыбку самой миссис Брэдли), обвилась другая змея. — Третья с Гелертом, который кичится прежним с ней знакомством, а четвертая… — Она исчезла в дверях и пошла туда, где спал Александр Карри. Голова его, как и голова Иакова, лежала на каменном изголовье. Четвертая змея с нежностью, достойной аспида Клеопатры, покоилась у него на груди. Его левая рука была небрежно брошена поперек чешуйчатых колец. Его дыхание, как и дыхание утра, с разной температурой, но с одинаковой нежностью овевало шею змеи.
Раненого Армстронга, как заметила миссис Брэдли, нигде не было видно, ни в музее, ни снаружи. Люди осторожно разбудили всех змей и покормили их, в неведении, что змеи заклинателя все как одна были куда опаснее гадюк, обладая смертельным ядом. Но незнание есть благословение, и следует отметить к чести змей, что во все время завтрака они себя вели как ручные зверюшки.
Кажется, все молча согласились не информировать Александра Карри, что выбранное им самим ложе он разделял со змеей, пусть даже самой дружественной и безобидной. За отсутствием жестяного ящика четырех змей поместили в багажник машины, которую вел Иэн, и инцидент, хотя и не был забыт, вскоре был вытеснен из памяти вторжением в долину зевак с круизного лайнера, пришедшего утром в Нафплион.
Хорошо одетые, громогласные, невежественные и восторженные туристы высыпали из нескольких десятков автомобилей и наводнили музей. За ними шли не менее громогласные, но плохо обученные экскурсоводы, распинавшиеся по поводу этих развалин. Туристы надевали солнечные очки, мазались лосьонами от мух, потели, визжали, курили, хохотали и наконец убрались к себе на корабль.
Сэр Рудри, в буквальном смысле пританцовывая от ярости, сообщил после их отбытия, что они любое существующее в долине проявление божества уничтожили навсегда и что ситуация должна «устаканиться». Возможно, только через несколько недель можно будет продолжать исследования результативно.
Армстронга обнаружили под деревьями недалеко от театра. Он несколько туманно объяснил, что, наверное, ходил во сне. Мальчишки, осмотрев друг друга в поисках синяков, таковых не обнаружили.
— А я же пришел совершенно избитый, — сказал изумленный Кеннет.
Ни у кого ни следа не осталось после всех серьезных падений, полученных на бегу прочь от Толоса.
— Если эти туристы помешали нам провести здесь еще одну ночь, я выпью за их здоровье, — сказал Гелерт миссис Брэдли, когда на дороге осела пыль.
Сэр Рудри, все еще пылающий огнем и экипированный теперь солнечными очками и тропическим шлемом, писал свои записки. Он решил просто зарегистрировать факт появления змей, а выводы сделать потом. Так как ни к какому заключению пока не пришел, о чем и сообщил окружающим. Миссис Брэдли созналась в желании попасть в Микены. Трое шоферов оставались при автомобилях, а Кэтлин, когда об этом узнала, разрывалась между тревогой и радостью.
— Я все еще не могу понять, почему отец тебя не узнаёт, — повторяла она Иэну.
— Он не ожидает меня здесь увидеть. Он думает, что я в Шотландии, — ответил Иэн. — Было бы очень странно, если бы он меня и вправду узнал.
Так что полдень опять застал паломников в Нафплионе, и пока старшие оставались в гостинице, в тени и относительной прохладе, мальчики, побратавшиеся с туристами, были приглашены на лайнер на ланч и получили разрешение осмотреть корабль от носа до кормы и от верхней палубы до машинного отделения. Корабль снова отошел в шесть, а в половине седьмого паломники сели в машины для поездки в Микены по дороге Аргос — Коринф.
Поездка была непродолжительной. Аргоса достигли, проехав семь миль по северо-западному склону, где с запада вдоль всего шоссе идет железная дорога, пересекаясь с ним за три четверти мили от Аргоса. Мальчики приветствовали поезда громкими возгласами.
Шоферы не повели машины через город, а объехали его по окраине. Ехали по безводной равнине, через поля кукурузы, плантации табака и орошаемые из скважин фруктовые сады. Через шесть миль путешественники достигли деревни Фихтия, ближайшей к разрушенной крепости. Дорога дошла до низшей точки равнины Арголиды, вела между плантациями хлопка и табака, потом колонна свернула на дорогу поменьше, и через милю и три четверти показалась цель поездки.
Акрополь города Агамемнона гордо высился в изголовье своей дикой долины. Равнина Арголиды уходила к югу, дорога была дикой и пустынной. Голые вершины, мертвые, как лунные горы, вздымались одна к северу, другая к югу от Микен, и в конце восходящей тропы расположились Львиные Врата цитадели. Сама тропа была заключена между стенами из больших серых камней.
— Златые Микены, — сказал сэр Рудри.
Он манерно поцеловал циклопическую каменную кладку и отсалютовал львам, вставшим на дыбы по обе стороны надвратной колонны. Вложив пальцы в дверной проем, он погладил края арки.
— Златые Микены, — повторил он.
Остальные пошли за ним в арку, где когда-то висели огромные деревянные створки ворот, а сейчас их охраняла невысокая железная изгородь с калиткой, и направились вверх по крутой неровной тропе рядом с разбитой стеной. Каменистая, увитая дикими растениями тропинка круто уходила от дороги вверх. Стена становилась выше, тропа еще круче, и вскоре показался могильный круг, опоясанный узкой дорожкой, обложенной вертикально размещенными и плотно пригнанными друг к другу широкими глыбами камня. Трудно было себе представить, что эти камни установлены три тысячи лет назад, если не раньше.
— Здесь найдено семнадцать тел — одиннадцать мужчин и шесть женщин, — сообщил сэр Рудри мальчикам, которые рвались исследовать столь заманчивое место собственными силами, но волей предводителя экспедиции должны были идти рядом с ним.
— Их хоронили вот здесь? — спросил Стюарт, показывая на глубокие, сложенные из камня ямы круга.
— Шахтные гробницы. Агамемнон. Про Троянскую войну слышал? — спросил Александр Карри.
— Но он ведь вернулся живой? — спросил Кеннет, знавший, как достать собственного отца.
— Где он был убит, сэр? — спросил Айвор, тоже знавший эту игру.
Александр глянул сердито на обоих и догнал Гелерта, который шел впереди отца и сейчас остановился, глядя на раскопки, будто что-то высматривая.
— А почему их называют Златые Микены, сэр? — спросил Стюарт, невинно обращаясь к сэру Рудри.
— Потому что они играли колоссальную роль во времена упадка Кносса на Крите, мальчик мой, и из-за золота, которое здесь использовалось и было впоследствии найдено.
— Найдено? — Мальчики сгрудились около него. — Вы хотите сказать, что если бы мы пришли сюда искать, то нашли бы золото, сэр?
— Ну, — ответил сэр Рудри, — могли бы. Я бы не сказал, что здесь что-то осталось, но, конечно, никогда нельзя сказать наверняка.
— Я знаю, какие вещи здесь надо искать, — вдруг заявил Айвор. — Я такое видел в музее в Афинах. Клинья, клинья, клинья, и все под стеклом!
— Нет-нет, ты будешь при мне! А то еще упадешь в раскоп, — сказал сэр Рудри, взволновавшись и озаботившись. — Беатрис, я не думаю, что мальчикам следует бродить здесь самостоятельно.
— Они будут бродить со мной, дитя мое, — покладисто ответила миссис Брэдли. Она, без всякого желания, была всей компанией назначена небом посланным ментором, наставником и надзирателем над мальчишками, и никто другой не пытался справиться с их воодушевлением, страстью к приключениям, странностями характера или открытым неповиновением.
— Класс! — сказал Кеннет. — Чур лезем в Аверно!
Он подошел к обломку стены и заглянул прямо в глубину.
— Спорим, могу туда прыгнуть?
И прыгнул. Покачнулся и пошел по дну раскопа. Ничего там интересного не было, но мальчику доставило удовольствие то, что он претворил свое желание в действие, причем вызывающе непреемлемое, судя по сердитым укорам сэра Рудри. Кеннет ответил на них ангельским выражением лица.
— Чур я, — сказал Айвор и прыгнул вслед за Кеннетом, но упал и оцарапал оба колена. Стюарт подошел к яме на другой стороне тропы, возле стены крепости, и заглянул в нее с серьезным видом.
— Интересное место, — сказал он. — А когда мы увидим ульевые гробницы?
— Мне кажется, сейчас, — ответила миссис Брэдли.
Но сэр Рудри, собравший вокруг себя свое племя и направивший стопы к воротам, в нерешительности замедлил шаг и остановился.
Кеннет и Айвор, которым надоели шахтовые гробницы, вылезли из них на крутой каменистый склон и подошли к Стюарту и миссис Брэдли.
— А что бы вы сделали, — вдруг спросил Айвор, — если бы мы ноги сломали?
— Лечила бы. Это было бы больно, — ответила миссис Брэдли.
Мальчики радостно засмеялись, радуясь, что не поломали ноги. Сэр Рудри спросил:
— Свечи есть?
— Чушь, — ответил Александр Карри, забравшийся наверх, чтобы увидеть равнину Аргоса, и теперь ею разочарованный. — К сумеркам мы только-только подойдем к ульевым гробницам. Солнце уже клонится к закату.
Армстронг, снявший с головы бинт, но надевший под шляпу большой цветной платок, достал из кармана полотняного пиджака с полдюжины свечек и отдал своему нанимателю.
— Ага, хорошо, — сказал сэр Рудри, не обращая внимания на Александра Карри, который так и остался стоять посреди тропы, взывая к здравому смыслу. — Мальчики, потом ваша очередь. Сейчас стойте, где стоите.
Он повернулся и повел остальных к почти невидимым развалинам дворца на холме. Мальчики посмотрели на миссис Брэдли, она покачала головой.
— Есть потайная лестница. Можем потом спуститься. Давайте перехватим сэра Рудри у сокровищницы Атрея, — сказала она.
Идея быть в авангарде и выйти первыми мальчикам понравилась. Они прошли за миссис Брэдли под Львиными Вратами, вниз в широкий вход, обратно к дороге и через нее вверх по барьеру на дальней стороне сводчатой гробницы, прибежища бесчисленных пчел.
Ко входу в гробницу или сокровищницу вела широкая тропа, обрамленная огромными стенами, и над этим входом был прилажен запорный камень весом сто тринадцать тонн. Внутри было темно, как в погребе, пока миссис Брэдли не включила электрический фонарь. Его свет позволил рассмотреть стены. Потом мальчики и миссис Брэдли проникли в меньшую внутреннюю камеру, где чернота была такой густой, что, казалось, имела вес и плотность. Айвор вдруг вцепился в руку миссис Брэдли.
Вернувшись в сводчатую камеру, они затопали по твердой земле, и звук стал распространяться по полу и вокруг всего основания гробницы, как круги по воде от брошенного в нее камешка.
— Мне тут нравится, — сказал Стюарт, когда они вышли обратно на тропу. — Надеюсь, мы здесь останемся на недельку.
— Я бы не стал думать, что мы здесь проведем более одной ночи, — возразил Кеннет. — Тут все пока что полный швах.
— Что ты имеешь в виду? — повинуясь импульсу, спросил Айвор на обратном пути к гробнице, когда они остановились у входа в ожидании остальных.
— Понимаешь, — сочувственно сказал Кеннет, — может быть, все будет хорошо, если твоему отцу простят эту проделку со змеями, но все знают, что это был подлог.
— Да? А что тогда этого гада Армстронга вылечило? Он ведь чуть не помер?
— Нет. Это твой брат струсил.
— Мой брат не струсил!
— Все-таки струсил, — сказала миссис Брэдли ласково. — Как струсил бы каждый из нас, случайно убив своего собрата ночью, в непонятном месте, без свидетелей и оправдания.
Это суждение, показавшееся разумным, мальчики приняли в молчании и вскоре занялись игрой в догонялки вдоль входной тропы и на окружавшей ее неровной местности.
Сэр Рудри и остальной отряд, измазанный каплями стеарина, явился со смотрителем, который до этого открыл сокровищницу для миссис Брэдли и мальчиков. Они ему понравились, и он взял их обратно в гробницу — показать при свете своего фонаря стены, когда-то утыканные бронзовыми розетками, и чтобы снова осветить им внутреннюю камеру.
Армстронг в сокровищницу не входил. Он остался в дверях, и когда Кэтлин, которой тяжело было переносить темноту, снова вышла, неспешно направившись к машинам, пошел за ней и сказал:
— Значит, с шоферами по ночам разгуливаем?
Кэтлин резко обернулась и посмотрела на него. Увиденное ей не понравилось, она повернулась и пошла прочь. Армстронг ускорил шаги и догнал ее.
— Подите вон! — воскликнула Кэтлин, прочитав его намерение поцеловать ее.
Услышав, что она повысила голос, Иэн взметнулся вверх с дороги, где стояли машины.
— Не распускайте руки, — сказал он и двинул Армстронга в зубы, но не слишком сильно, помня, что у того травма головы. — Не следует докучать дамам, сэр.
Армстронг, у которого на лице показалась кровь, схватился за рот и повернул обратно к гробнице.
— Если позволите, я провожу вас, мадам, — добавил Иэн так, чтобы ему было слышно.
— Вас всех, — крикнул Армстронг, — наняли, потому что вы по-английски не говорите! Я добьюсь, что тебя уволят, ты слышишь, ты, помесь, полукровка? Ты понял?
Иэн не обратил внимания, почтительно шагая рядом с женой.
— Нехорошо было бы, если бы он узнал, кто я, — сказал он безмятежно.
— Я тебя люблю, — ответила Кэтлин. Слова эти потребовали усилия, потому что никогда раньше она их не говорила, и они для нее звучали странно и нескромно. — Он недавно пытался поцеловать Миган, — быстро добавила она, — но она дала ему пощечину и отдавила ногу.
— Хорошая большая девочка, — одобрительно сказал Иэн. — Я хочу видеть гробницу Клитемнестры и гробницу Эгисфа. Они прямо наверху. Как ты на это смотришь?
— Подождите меня, — сказала миссис Брэдли. — Я тоже хочу посетить гробницу Клитемнестры. Иэн, возвращайтесь к машине. Сэр Рудри и Александр Карри идут прямо за мной.
Иэн улыбнулся, отсалютовал и пошел прочь.
— Армстронг становится докучливым, — сказала Кэтлин, когда они остановились перед меньшей, развалившейся ульевой гробницей за Львиными Вратами.
— Я это предполагала. Мы должны его отослать домой, он здесь совершенно не в своей стихии, мне кажется. Интересно, из-за чего Гелерт с ним поссорился?
— Вы не думаете, что это правда из-за мальчишек?
— О нет, — ответила миссис Брэдли. — Мальчишки эти несносны для любого нормального молодого человека. И Гелерт должен был бы помочь Армстронгу их воспитывать, а не останавливать его.
— Понимаю. И вас они тоже раздражают?
— Нет. Я вижу их как через стекло, в тумане — это все издержки возраста. А молодые люди видят их лицом к лицу, причем исключительно ясно. Гелерт не хочет видеть в Айворе своих недостатков, а Кеннет, конечно, должен быть очень трудным мальчиком. Он просто образец мальчишества. Остальные двое куда более индивидуальны.
— А мистер Армстронг очень хороший фотограф?
— Я думаю, в этом нет сомнений.
— Мы его возьмем с собой в Эфес? Если да, то вряд ли я поеду. Иэн не поедет. Его работа на сэра Рудри кончается в Афинах. Я думаю, что вернусь с ним в Шотландию, а отцу напишу с парохода.
— Блестящая идея, — сказала миссис Брэдли, понявшая, что в данный момент ни одна сторона ничего не выиграет, если Кэтлин прямо скажет отцу, что она замужем за Иэном и намеревается вернуться с ним на родину.
— Я полагаю, вы ничего для нас не могли бы сделать?
— Конечно, могла бы. Для начала я могу дать Иэну работу, когда он закончит колледж. Я полагаю, он оканчивает с отличием?
— Никак иначе. Он очень умен и очень усердно работает. Но я же ничего такого не имела в виду, — сказала она огорченно.
— Меня в нем восхищают оба эти качества, дитя мое, — сказала твердо миссис Брэдли. — Вы желаете зайти в эту гробницу?
— Нет, я и без того достаточно знаю о Клитемнестре. Вот не могу понять, почему вы мне сперва не понравились?
— Эти взаимные антипатии — очень интересная вещь, — тихо засмеялась миссис Брэдли.
Кэтлин посмотрела на нее удивленно.
— Я… я надеюсь, что мы обе переменили свое мнение, — сказала она нерешительно и с подкупающей простотой.
— Не сомневаюсь, дитя мое.
Они вернулись к остальным, которые под руководством, как всегда, сэра Рудри и в сопровождении трех прыгающих мальчишек уже искали их, чтобы разместиться на ночь.
— Мы принесем гомеровские жертвы как у дворца, так и у сокровищницы Атрея, — говорил сэр Рудри. — Трудность представляют быки. Однако этот добрый человек, — он показал на хранителя ключей, — думает, что мы сумеем повлиять на кого-нибудь из крестьян и получить двух коз. Несомненно, того результата, что с быками, ждать не стоит, но, при наличии в нашем распоряжении крови и внутренностей, что-то может получиться.
— Ага, едкая вонь, — сказал Кеннет тихо за спиной своего отца. Александр Карри обернулся к нему и улыбнулся.
— Мне не кажется, что козы — это удачное решение, отец, — сказал Гелерт. — Они определенно связаны с черным искусством. Мне кажется, что следует хорошо подумать, прежде чем решиться.
Он прервался и провел оживленный разговор со смотрителем на современном греческом.
— Он говорит, что козы черные, — сообщил он, когда они с греком приспособились к произношению друг друга. — По мне, приносить в таком месте в жертву черных коз — значит накликать беду.
Перед тем как на небе погас закат, сэр Рудри принял решение, что для жертвоприношения следует найти крупный рогатый скот.
Из машин принесли спальные мешки, и начались приготовления к стоянке у обочины. На одной машине, которую вел не Иэн, уехали Гелерт и Дик. С ними поехал Дмитрий, владеющий искусством гонять быков.
Перед тем как сэр Рудри отошел ко сну, к нему пришел его слуга Диш, встал перед ним и доложил:
— Сэр, я пришел с жалобой.
— Какой, Диш?
Зрелище работодателя, поднявшегося в мешке, как гусеница, никакого впечатления на Диша не произвело. Он твердо ответил:
— Мистер Армстронг взял на себя смелость назвать меня медлительной свиньей, сэр, когда я помогал ему убирать его фотографию. Хотя у него травмирована голова, сэр, я взял на себя смелость не согласиться с его словами.
— Вот как? И как он… что вы сделали?
— Я ударил его, сэр.
— Но это, — мягко заметил сэр Рудри, — было совершенно неправильно с вашей стороны, Диш. Как вы думаете, вы нанесли ему вред?
— Да, сэр.
— Ага… ну, попросите тогда миссис Брэдли его по-смотреть.
Сказав это, он вернулся в горизонтальное положение, раздраженно дернул головой, обнаружив, что греческая почва неудобна, поставил ей этот факт в вину, после чего оставался совершенно неподвижен. Примерно через три минуты он спросил:
— Как вы думаете, Диш, они вернутся к рассвету с быками?
Но Диш ему не ответил. Он примерно за пятьдесят ярдов от сэра Рудри вел серьезный разговор с миссис Брэдли.
— Уйдите, Диш, — был ее первый ответ на приглашение посетить Армстронга.
— Но, мэм, сэр Рудри отдал мне приказ вас привести.
— Да что там случилось с мистером Армстронгом?
— Я его ударил, мэм.
— Правильный поступок, Диш. Куда?
— По ро… в лицо, мэм.
— Да, понимаю. За что?
— Он меня назвал свиньей, мэм.
— Вот как? Это было невежливо. — Она вылезла из мешка, надела юбку и туфли. — Ведите, Диш.
Армстронг был в крови. Не прикасаясь к нему, миссис Брэдли посмотрела на его расквашенный нос.
— Что вы за докучливый тип, мистер Армстронг! — сказала она доброжелательно. — Не понимаю, почему бы вам не вести себя нормально. Ваши раны меня не интересуют. Судя по тому, что я уже знаю о вашей крови, она отлично сворачивается. Так что вы сейчас лучше ложитесь спать, а все это смоете утром.
— Незачем мне вести себя лучше. В гробу я все это видал! — ответил Армстронг, отплевываясь и ругаясь.
Миссис Брэдли задумчиво вернулась к своему мешку, заползла в него и вскоре уже спала.
Пришло утро, но не быки. Чем жарче становилось, тем сильнее краснел сэр Рудри, и не только от жары. Два или три раза он забирался на цитадель осмотреть долину Арголиды, высматривая жертвы, терпеливо топающие к алтарю, построенному им на рассвете возле могильного круга, и примерно каждые пятнадцать минут он посылал мальчиков посмотреть и даже одолжил им свой полевой бинокль, чтобы их заинтересовать. Хоть какое-то занятие для них. Мальчишки были ему рады, так как находились в пустынной местности, где не было никаких развлечений, кроме потайной лестницы, которая им уже порядком приелась. С тех пор как смотритель, по доброте душевной, осветил ее для ребят свечами, они пробежались по ней уже раз девятнадцать.
Миган и Кэтлин это время проводили за болтовней и за шитьем, читали вслух по очереди и иногда сочиняли письмо какой-нибудь общей подруге в Англии.
Время от времени сэр Рудри отрывался от своих размышлений и планов жертвоприношения и вызывал Армстронга сделать снимок. Львиные Врата, вход в гробницу, могильный круг, руины цитадели — точнее, что от них осталось, — и многие другие предметы были тщательно сфотографированы, а Александр Карри, измученный скукой, жарой и мухами, время от времени подавал голос, желая знать, какой смысл фотографировать то, что уже много раз снято.
— Все это можно увидеть на открытках, — едко и ошибочно подвел он итог своих рассуждений.
— Эти не купить, — сказал Армстронг достаточно громко, чтобы его голос донесся до ушей Александра Карри, который повернулся и сказал:
— Я был бы рад знать, юноша, что вы имеете в виду.
— Были бы, это точно, — ответил Армстронг. — Но сэр Рудри предпочел бы, чтобы вы не знали.
Александр Карри посмотрел сердито и пошел на поиски миссис Брэдли. Ее он нашел на солнцепеке, в темных очках. Она писала что-то в дневнике.
— Послушайте, вы знаете, что вообще происходит? — спросил он.
— Да, дитя мое, думаю, что знаю. — Она похлопала рукой по каменному парапету, где сидела. — Присаживайтесь.
— Здесь? Я и без того едва не зажарился до смерти! Ради всего святого, давайте пойдем в тень и поговорим.
— Я предпочитаю здесь, — ответила она и все свое внимание обратила на блокнот.
Александр неохотно сел.
— Ну, так что это все значит?
Миссис Брэдли посмотрела на него.
— Возьмите мой зонтик от солнца, — сказала она.
Он взял его и с благодарностью закрылся от солнца.
— Если говорить коротко, — начала она с большим удовольствием, — вам не следовало разыгрывать бедняжку Рудри.
— Я об этом сожалею.
Он промокнул лысину — жест столько же раскаяния, сколько необходимости.
— Я думаю, это слегка повернуло его сознание, — продолжала миссис Брэдли с рассудительной интонацией. — Он долго думал и планировал, как ему с вами поквитаться. Пока что он еще не преуспел.
— Змеи точно были злой шуткой.
— Совершенно верно. Он знает, что это вам известно.
— Но для чего это все?
— Это все, что я знаю.
С привлекающим внимание видом человека, полностью поглощенного своим занятием, она вернулась к своему дневнику.
— А зачем нужен Армстронг?
— Я думаю, он должен подделать несколько фотографий, дитя мое.
— Рудри так не поступит! Он с ума сошел! У него куча пунктиков по этому поводу, но он честен. Уж я-то знаю.
— Вы-то знаете, — сказала миссис Брэдли с упреком. — Вы ведь и воспользовались его честностью, дитя мое?
— Но это была шутка! — возразил Александр Карри.
— Вот и хорошо. Теперь я вам расскажу еще одну шутку, и не забудьте воспринять ее так же благожелательно, как вы ожидали от бедного Рудри, когда шутили сами.
— О чем это вы сейчас?
— О вашей дочери Кэтлин.
— Кэтлин?
— Она замужем за Иэном Мак-Нейлом.
При этих словах она вытащила из кармана нюхательные соли, откупорила и поднесла к носу Александра Карри. Тот вдохнул — слишком глубоко, глаза у него заслезились. Он закашлялся, оттолкнул флакон:
— Хватит, хватит!
— Более того, — продолжала миссис Брэдли, — это, вероятно, к лучшему. Это ее избавило от двух очень неприятных моментов, обоих — в этой поездке.
— Но…
Миссис Брэдли отмахнулась от его слов и продолжала спокойно, но уверенно:
— Эти моменты были связаны с этим испорченным молодым человеком, Армстронгом. О первом Иэн не знает, это случилось в Элефсине. О втором он знает, это было здесь.
— Но…
— Иэн, как хороший человек и хороший муж, ударил Армстронга. Я думаю, он очень скоро обнародует тот факт, что они с Кэтлин муж и жена, — она произнесла последние слова с нажимом, — и это одна из причин, почему я сообщаю вам эту новость до того, как такую возможность получит Армстронг.
— Но…
— Иэн прекрасный молодой человек, — твердо продолжала миссис Брэдли, — и я предложу ему работу с начальным жалованьем триста пятьдесят фунтов в год. Это даст ему возможность стать партнером еще до тридцати пяти лет. Прекрасный молодой человек, — повторила она, снимая очки и направляя в лицо Александра гипнотический взгляд. — Вы так не думаете, дитя мое?
— Один из Мак-Нейлов однажды нагрел меня на сделке, — ребячески буркнул Александр.
— Видимо, очень хитрый был человек, — сердечно отозвалась миссис Брэдли. — Я бы не сказала, что в мире есть много людей, способных это сделать.
— Вы правы, — сказал, смягчившись, Александр.
Она кивнула. Взгляд у нее стал яркий и острый по-птичьи.
— Так что теперь, когда мы знаем, что вы предубеждены против фамилии бедняжки Иэна, а не против него самого, лучше, мне кажется, было бы позвать сюда этих молодых людей, чтобы вы дали им отцовское благословение… Будьте мудрее, дитя мое, — добавила она строго, когда он начал ерзать и что-то бормотать. — Что сделано, то сделано. Они муж и жена, и этим все сказано. Вам нет нужды выражать свое согласие: оно подразумевается. И еще, — добавила она мягче, держа худую, повелевающую руку на его рукаве. — Я думаю, бедняжке Кэтлин не помешало бы небольшое проявление вашей доброты. Понимаете, она последние месяцы живет в очень сильном нервном напряжении: тайные встречи и секретная переписка с Иэном Мак-Нейлом, тайный брак — вы сами знаете, что такие вещи ей не нравятся, они разрушают искренность в общении с вами. Это для нее худшее из всего возможного. Да что там, даже я, при всем, что знаю я о таких вещах, — она улыбнулась обезоруживающе, как могла бы улыбнуться кобра перед броском, — с большой неприязнью отнеслась к бедной девочке, когда нас познакомили. Это справедливо? Это, по-вашему, хорошо? Это достойное отца поведение? Вы хотите, чтобы бедная девочка преждевременно обрюзгла и состарилась? Вы хотите убить ее красоту?
— О боже! — ответил Александр, полностью раздавленный. — Ну, хорошо. Приводите их. Придется мне как-то с этим смириться.
— И не забывайте, что вы хотите им счастья. Вы должны быть рады, что у вас такой хороший и разумный зять, — сурово сказала миссис Брэдли.
Александр на нее посмотрел, решил, что она говорит всерьез, улыбнулся и вытер лысину.
Гелерт и Дик вернулись к вечеру, не добыв никакой скотины. Они сказали, что Дмитрий остался в Коринфе и делает, что может.
Сэр Рудри ответил, что в таком случае будет человеческое жертвоприношение, и остро поглядел на троих мальчиков. Кеннет и Стюарт засмеялись, и Кеннет со словами: «Тогда это буду я» двинулся к нему. Сэр Рудри махнул ему рукой, чтобы тот шел прочь.
— Рано, еще рано, — сказал он.
И достал из своей разнообразной коллекции блестящий нож с широким лезвием. Лучи солнца превратили его в пылающий лист. Айвор опустил глаза, глядя себе на руки, попятился к миссис Брэдли и потянул ее за руку. Она отошла в сторону от круга слушателей и спросила:
— В чем дело, дитя мое?
— Отец, — сказал Айвор. — Я думаю, он… то есть… то есть не совсем все хорошо.
— Я знаю. Я отношу это на счет солнца, дитя мое.
— Но он же о человеческой жертве всерьез, вы же понимаете.
— Да-да. Но я думаю, очень скоро прибудет Дмитрий с быками. Не волнуйся.
Но Дмитрий не появился, и к закату все было готово для жертвоприношения. Дик и Гелерт порознь разыскали миссис Брэдли и сообщили ей о необычном поведении сэра Рудри, но больше, кажется, никто не заметил ничего неправильного, и когда все собрались на церемонию возле Львиных Врат и все мужчины вымыли руки в драгоценной бутилированной питьевой воде и получили по горсти ячменя, сэр Рудри, подняв руки ладонями вверх, произнес молитву Аполлону.
— Одну минутку, — сказала миссис Брэдли, когда он кончил молиться. — А как же плашки из оливы, дитя мое? Мы еще не готовы к жертвоприношению.
Сэр Рудри широко открыл глаза, потом заморгал, будто только что проснувшись.
— Что ты сказала? — спросил он.
— Деревянные плашки, — сказала миссис Брэдли ясным, деловитым, приятным голосом. — Ты оливковые плашки забыл, дитя мое. Ты помнишь, в первой песне «Илиады», когда Одиссей отдает Хрисеиду ее отцу, мясо для жертвоприношения горит на дереве, и жрец проливает на него вино, а тем временем молодые люди рядом с ним протягивают пятизубые вилы? Так где же, — продолжала она, не сводя с него взгляда ярких черных глаз и говоря суровее, — где у тебя плашки из дерева для алтаря? Вино, пятизубые вилы? Это так хочешь ты принести жертву Аполлону-Стреловержцу, негодный невежда?
Усы сэра Рудри увяли от дневной жары, и вид у него был озадаченный, неуверенный и печальный.
— Это верно, — сказал он наконец. — Но ведь я же думал о жертвоприношении детей? Для детей длинные вилы не нужны.
— Детей? — переспросила миссис Брэдли. В свете заката, в дикой долине Атридов она стояла перед ним, как древняя пророчица, помахивая сухой рукой и хлеща его злыми словами, вырывавшимися из оскаленного тонкогубого рта. Черные глаза, будто покрасневшие от последних лучей солнца, смотрели в упор на него, и он чувствовал, что не может отвести взгляда. — Детей? — Слово раскатилось по холму, отразилось от толстых стен и криком прозвучало над молчащей долиной. — Ты помнишь юных сынов Фиеста, соблазнивших жену Атрея? Ты помнишь их пролитую кровь, громко вопиющую о мести? Ты помнишь проклятие, павшее на Агамемнона и Ореста? Прислушайся! Слышишь ли ты?
Она показала на скульптуру Львиных Врат. Даже молодые люди не без страха смотрели, куда устремился ее тощий и желтый указательный палец, будто ожидали там увидеть какое-то проявление древней ненависти. Но лишь огромная птица, кажущаяся напротив света черной, уселась там на долю мгновения, издала горестный хриплый горловой крик и полетела к другой стороне дороги.
— Она к гробницам полетела! К гробницам! — воскликнула Кэтлин.
Сэр Рудри посмотрел птице вслед, потом потер глаза, обернулся с виноватой улыбкой и сказал своим обычным голосом:
— Дорогая моя Беатрис, дорогой мой Александр, прошу вашего прощения. Я совершенно потерял чувство меры.
— Чего никому из нас делать не следует, — ответил Александр Карри. — Кэтлин, девочка моя, пойди и приведи мне своего негодника мужа. Рудри, эти двое поженились без моего разрешения или согласия!
Проведя этот отвлекающий маневр, миссис Брэдли отвела Гелерта в сторонку.
— Мне бы хотелось, чтобы ваш отец был под наблюдением, дитя мое, но сейчас это невозможно в том смысле, в котором я это имею в виду. Ему нужен отдых.
— Ему нужно поквитаться со стариной Карри, — ответил Гелерт. — Это бы немедленно разрешило все его проблемы. Жаль, что со змеями вышла промашка. В Элефсине было хорошо, и мы все едва не повелись.
— Вы про второго Иакха?
— Да. Армстронг, конечно. Этот болван — настоящая обуза, но из-за своего внешнего вида он должен был во всем участвовать. Сегодня утром я уже почти было убедил старика, так тут Армстронг начал вещать что-то про фотографии. Мы только упомянули его имя, и все. Я думаю, он нас услышал и потому пришел и встрял.
Миссис Брэдли кивнула.
— Может быть, все наши трудности решит Эфес, — сказала она.
— Вы же не дадите отцу ехать в Эфес?
— Я не вижу возможности, как ему помешать, дитя мое.
— Но он же полный псих, вы сами знаете. В смысле, если бы вы сейчас не вступили в дело и не напугали его, он бы схватил кого-нибудь из мальчишек для жертвоприношения. Я уже рукава закатывал дать ему в лицо, как вы вступили со своим монологом. Кстати, мои поздравления. Вы будто были настоящей пифией в Дельфах.
— Все могло быть, — скромно сказала миссис Брэдли. — А что вы думаете про Кэтлин и Иэна?
— Мое мнение не изменилось, к несчастью. Скажите, вы можете что-нибудь придумать, что я мог бы сделать, чтобы не прямо сейчас вернуться в Афины? Миган мне одолжила денег, но мне как-то не хочется встречаться с людьми, которых я знаю, пока вся эта ситуация не уладится.
— Я думаю, вы могли бы вернуться. Бояться вам нечего. Кстати, там ребенок?
— Боже мой, нет! — задохнулся Гелерт. — Мне было бы все равно, но об этом знает этот ненавистный Армстронг. Вроде это его сводная сестра, и это полностью меняет дело. Он заставил меня делать именно то, что ему хочется, черт побери! Пока что он еще не закрутил винт, но закрутит. И тогда это будет не двадцать-тридцать квидов!
— Понимаю, — сказала миссис Брэдли.
Она вернулась к мальчикам, посмотрела, как они залезают в спальные мешки. Свой она положила рядом и села на него. Отряд ночевал при входе между большими стенами, огораживающими путь к Львиным Вратам. Над дорогой, по которой проехала когда-то колесница вернувшегося из-под Трои Агамемнона, сгущалась ночь. Ворота с широкой обветрившейся перекладиной стояли открытыми, лишенными деревянных створок, и ничто, кроме отверстий в камне, не напоминало, что эти мощные двери когда-то существовали. Ночь скрыла железные ворота. Смотрителю сказали оставить их открытыми. Но каменные львы, более светлые, чем окружавшие их широкие стены, а потому казавшиеся привидениями, глядели поверх голов паломников.
Вдруг на стенах, выходящих на Арголиду, появилась фигура женщины. Она была закутана во что-то вроде большого плаща, выглядела скульптурно и мрачно. Силуэт ее, больше натуральной величины, выделялся на фоне неба.
«Клитемнестра!» — подумала миссис Брэдли, сама не заметив, как задержала дыхание.
Женщина постояла неподвижно минуты четыре или пять. Потом она спустилась, прошла через ворота, и миссис Брэдли вдруг осенило, что это Миган.
Заснула миссис Брэдли далеко не сразу, а через час после этого в Микены вернулся Дмитрий. Он гнал перед собой корову с торчащими ребрами, и первое известие, полученное лагерем о его прибытии, было протестующее мычание его подопечной, споткнувшейся о сэра Рудри, который решил разместиться со своим спальным мешком посередине дороги. Вскрикнув от страха и недовольства, он разбудил всех остальных. Дмитрий, не говоря ни слова, обмотал конец веревки вокруг торчащего железного кола изгороди и улегся рядом, издав тихий стон. Здесь же он и заснул. Миссис Брэдли включила фонарь, подошла к Дмитрию, посмотрела на него, потом подошла к корове, которая не могла бы лечь, даже если бы захотела, потому что веревка была слишком коротка. Подошедшую миссис Брэдли корова встретила укоризненным мычанием. Миссис Брэдли ее отвязала, успокоила, как могла, цитатой из Гомера о волоокой Гере, жене Зевса, потом сняла чулки и удлинила ими веревку. Потом снова привязала животное к изгороди.
Корова неспешно улеглась на каменистую землю, подняла голову, посмотрела в густую мягкую черноту осыпающегося холмистого берега справа от ворот, уперлась всем телом в циклопическую стену и, видимо, последовала примеру своего прежнего пленителя и вожака. Отметив, что и человек, и животное спят, миссис Брэдли вернулась на свое место, но едва успела устроиться, как, откуда ни возьмись, появилась крупная фигура, говорящая голосом предводителя отряда, и спросила шепотом:
— Беатрис, кто вот прямо сейчас пошел в раскопки?
— Прямо сейчас, дитя мое?
— Да. Кто-то прошел крадучись в ворота, как раз перед тем, как эта проклятая скотина у меня волосы с головы сдула. Я смотрел, как он идет, и потому корову не заметил.
— Но ведь вы не могли ее не
— Да-да, но я не думал о коровах! — раздраженно ответил сэр Рудри. — Тут важно знать, что они задумали. Что они, черт бы их побрал, задумали? — дополнил он свою мысль. — Ночью там очень опасно. Можно упасть в глубокую часть раскопа и убиться. Пойду-ка я посмотрю, что там происходит.
Но он не успел этого сделать, потому что услышал внезапный душераздирающий мужской крик, пораженный и полный ужаса.
— Он свалился, — сказал сэр Рудри.
«Нет», — подумала миссис Брэдли без удовлетворения.
Она вмиг встала, завязала шнурки, и они вдвоем пошли к воротам. Когда они проходили мимо коровы, она неожиданно фыркнула, но не попыталась встать. Фонарь у миссис Брэдли был мощный. Она взяла с собой запасные батарейки и накануне вставила новую. Яркий луч показывал путь. Они побежали, спотыкаясь на неровной каменистой почве, окликая на бегу, но ответа от шахтных гробниц не было. Если не считать яростного порыва ветра, тут же стихшего, все кругом было неподвижно.
Миссис Брэдли и сэр Рудри наклонились над стеной из огромных камней и посветили фонарем в черноту внизу.
— Я его вижу, — сказала миссис Брэдли и отдала фонарь сэру Рудри. — Держите фонарь так, как есть.
Она оставила его и стала спускаться по самому пологому склону в лишенные сокровищ могилы. С собой у нее была коробка спичек. Сэр Рудри, направляющий фонарь на серый ком внизу, видел, как она спускается, и считал спички.
— Не подожгите растений, если попадутся на пути, — крикнул он.
К этому времени явление коровы, деятельность миссис Брэдли и голос предводителя пробудили лагерь. Под руководством Гелерта, у которого тоже был фонарь, все двинулись через ворота по дороге. Гелерт спустился к миссис Брэдли и посветил ей фонарем, пока она склонилась над пострадавшим. Это был Рональд Дик.
— Ничего не сломано, он пришел в себя, — сказала миссис Брэдли. — Синяки, нервное потрясение — легко отделался. Вставайте, вставайте, дитя мое. В другой раз смотрите, куда идете.
— Я бы сказал, что он во сне ходил, — сказал Стюарт Айвору. — Весь день шнырял возле могильного круга.
Мальчики были готовы спуститься в яму, но их сгребли за шиворот сэр Рудри и Миган и велели стоять на месте. Армстронг внес свою лепту, схватив за руку Стюарта, который ответил ударом ноги в живот с разворота. Подошедший в это время Иэн подставил мощную руку под удар, предназначавшийся Стюарту, и вернул его с процентами, так что Армстронг, издав звук, средний между аханьем и бульканьем, отлетел к каменному бордюру на дороге. Удержав равновесие, он быстро избавился от опасного соседства мальчиков и Иэна.
Тем временем Гелерт и миссис Брэдли поставили Рональда Дика на ноги и убедили его, что он вполне в состоянии выбраться из гробницы. Сэр Рудри, до глубины души возмущенный всеми этими событиями, коротко сказал, что будет рад утром получить объяснения. После чего предупредил всех, чтобы не наступили на корову, и сам об нее споткнулся, поскольку она решила к тому времени передвинуться в темноту арки и легла на самой середине дороги. С вопросительным возмущенным ревом корова встала на ноги, сэр Рудри тоже встал. Тут из темноты вышел Диш и увел животное из узких ворот.
Остаток ночи прошел мирно. Миссис Брэдли проснулась, как собиралась, на рассвете и, осторожно ступая, миновала спящих и корову, вышла из железных ворот под аркой, обследовала могильный круг, его окрестности и находящийся сверху акрополь. Она посмотрела за пределы его, на туманный и неопределенный ландшафт, который вскоре предстанет под солнцем Аргосской долиной. Посмотрела на затененные, темно-лиловые, нависшие, как облако, горы, потом на более близкий объект — крепость Ларисса и подумала о горящих маяках, вестниках падения Трои. К ночи местность выглядела куда менее уединенной, чем большинство сельских районов Англии, где миссис Брэдли приходилось бывать. Огромные стены не внушали страха, корова была смешной, как персонаж фарса, небольшое приключение свалившегося в яму Дика куда как далеко было от ужасов из трагедий Эсхила. Но она знала, что у Микен — пьеса своя. Трагедия и величие этого города нависло над ландшафтом, как грядущая битва. Стены заключали в себе мертвых, а великий раскоп, где Шлиман целовал золотую смертную маску Агамемнона, зиял как могила, которой он и был.
Она долго стояла, глядя, как разгорается день.
Вдруг рядом послышался тихий шорох, и к ней, хромая, подошел Дик. Минут десять они стояли молча, потом он сказал:
— Я добыл ключ от сокровищницы. Пойдемте со мной и отопрем ее.
— С удовольствием, дитя мое, — ответила миссис Брэдли.
Деловито, не переговариваясь, они направились к железным воротам, прошли под Львиными Вратами, вышли к дороге и пошли по ней к гробнице.
— Спасибо, что пришли меня выручать ночью, — сказал Дик.
— Кто вас толкнул? — спросила миссис Брэдли естественным и небрежным тоном. Она видела следы на каменистой почве. Он покраснел.
— Я думаю, Армстронг. Не знаю, откуда он мог взяться. Точно знаю, что через ворота за мной никто не выходил.
— И что вы там делали, дитя мое, темной ночью?
— Я думал, что у меня может быть сверхчувственное восприятие. Хотел посмотреть, что произойдет.
— И что-то произошло?
— Нет. Я испугался.
— Подниматься на акрополь?
— Да. И стоял в нерешительности, там как раз, где стена осыпалась, и кто-то подошел сзади и толкнул меня. Я вскрикнул от неожиданности.
— Да, понимаю. Что вас заставляет думать, что это был Армстронг?
— Только он мог такое сделать.
— Но ведь мы этого не знаем, дитя мое?
— Нет. Вы не откроете входные ворота?
Они пришли к раскопу и по неровному крутому склону спустились к входу в ульевую гробницу. Миссис Брэдли жестом отказалась взять ключ, поэтому Дик сам отпер калитку, и они вдвоем двинулись к зияющей пасти сокровищницы.
— Вы не против подождать всего секунду, я свистну? — высказал странную просьбу молодой человек.
Он скрылся в темноте массивного конического строения. Шахта уходила внутрь холма и была облицована плитами, на внутренней поверхности которых были выточены купола. Миссис Брэдли повернулась спиной к сокровищнице Атрея и ждала, пока выйдет Дик. Он появился почти сразу, и ей показалось, что в сложенных ладонях у него что-то есть.
— Посмотрите, — сказал он. — Хочу это кому-нибудь показать. Вот что я нашел. — Это было золото с вкраплениями земли; немаленький светлый кусок металла, семь на четыре дюйма, с вычеканенными изображениями рыб. — Что вы об этом думаете?
Миссис Брэдли уставилась на это чудо и, восхищенно поздравляя Дика, покачала головой.
— Не могу поверить, — сказала она. — Критского происхождения, если это подлинное. Не могу поверить.
— Вот и у меня такое же чувство. Как то золотое блюдо, которое нашли, когда раскапывали могильный круг. Как могли это пропустить? И где мне его спрятать, пока мы не вернемся в Афины? Я не хочу, чтобы кто-то это видел до того, как его получит музей. Хотя я предпочту, чтобы знали, что его нашел я. И это было только вчера.
— Дар мистера Рональда Дика. Понимаю, — сказала миссис Брэдли.
Они с Диком снова посмотрели на золотую чеканку.
— Я знаю коллекционеров, которые дали бы за это целое состояние, — сказал Дик. — Хотелось бы понять, где мне это сохранить. Не хочется, чтобы кто-то из этих людей его увидел. Сэр Рудри до ужаса аморален — я помню, как мы раскапывали курган в Девоншире, и никто меня не переубедит, что та статуэтка, римская которая…
— Была из Помпей, — закончила миссис Брэдли. И посмотрела на него задумчиво, склонив голову набок. — И Александр Карри тогда сыграл с Рудри эту нехорошую шутку, и Гелерту нужны деньги, и у Иэна денег не хватает платить за колледж, и Армстронг на все способен, даже изобразить из себя бога и толкнуть смертного в могилу, да-да!
Она сухо, но искренне засмеялась.
— Все это очень хорошо… — начал Дик, но миссис Брэдли махнула сухой лапкой:
— Не унывайте, дитя мое. У меня есть ботаническая сумка, которая отлично подойдет для ваших целей. Я вам ее одолжу. Но скажите мне, зачем бы Армстронгу подкрадываться к вам сзади и вот так вот толкать вас в раскоп?
Дик снял очки и протер их.
— Мне кажется, я его раздражаю, — сказал он. — Думаю, он чувствует себя слегка ущемленным.
Он был так очевидно серьезен, что миссис Брэдли, придав своему лицу подобающее выражение, поджала губы и мрачно кивнула.
— Понимаю, дитя мое, — сказала она.
Вернувшись в лагерь, она нашла ботаническую сумку и отдала ему.
— Я хотел бы, чтобы вы взяли это на свое попечение, — сказал он. — Беспокоит меня Армстронг. Он мог уже что-то узнать, я ему не верю. Он наверняка намеревался меня обыскать перед тем, как сбросить в эти могилы.
— Я теперь запомню, что нельзя исследовать могильный круг ночью, — сказала миссис Брэдли, получая обратно сумку с ее бесценным содержимым.
Она положила сумку на дно спального мешка. Армстронг и Дмитрий, положившие свои мешки на повороте тропы, ведущей к дороге, невидимой от Львиных Врат, пришли примерно через четверть часа и нашли миссис Брэдли за чтением томика современной поэзии.
— Завтрак? — спросил Армстронг.
Дмитрий поклонился и улыбнулся. Миссис Брэдли похлопала по пальто, на котором сидела.
— Присядьте, мистер Армстронг, и расскажите мне сплетни о ночи.
— Какой ночи?
— Сегодняшней.
— А были сплетни?
— Мистер Дик свалился в раскоп и чуть не сломал себе шею.
— А, это! — Армстронг засмеялся, подняв безупречной формы голову, чтобы посмотреть на львов на перекладине. — Ничего про это не знаю. А что он там делал вообще?
— Практиковался в качестве медиума, — ответила миссис Брэдли серьезно.
— А? Призраков вызывал? Вы только послушайте, Дмитрий! — прошепелявил он.
Дмитрий улыбнулся и кивнул.
— Я тоже, — сказал он, обращаясь к миссис Брэдли, — я тоже аморально веду себя с женщинами.
— Нисколько в этом не сомневаюсь, — ответила миссис Брэдли, словно поздравляя его.
— Англичане, — сказал Дмитрий, садясь и обнимая колени худыми руками, — как греки во всем, и я ими восхищаюсь. Англичане и немцы и, до некоторой степени, мобильные французы сделали греков такими, какие мы есть. Я не помню турок, — он презрительно сплюнул. Мы тоже жестоки. Жестокость в природе человека. И политики еще. В Англии вы все себя считаете политиками и ни на что не влияете. И мы в Греции тоже всегда читаем газеты. Всегда и все время.
— Я это заметила, — вставила миссис Брэдли.
— Так именно. Мы тоже рады спорту, но относимся к нему более серьезно. Стадион, да, хорошо. Мы патриоты. Мы с уважением подражаем древним грекам. Вам нравится моя страна?
— Да, она мне нравится. Но надо как-то улучшать водоснабжение, как вы думаете?
— Но мы улучшаем, — ответил уязвленный Дмитрий. — В Афинах теперь вода хорошая. Мы демонстрируем улучшения.
— Ну и хорошо, — ответила миссис Брэдли.
Ее голос, намеренно повышенный, заставил пошевелиться спящих рядом людей. Сперва шевельнулся один темный кокон, потом другой повернулся, вытянулся и поднялся. Вскоре вся компания вылезла из мешков, взывая к Дишу о еде.
После завтрака Дик нашел миссис Брэдли и попросил вернуть его микенское золото.
— Едва ли честно было возлагать на вас ответственность, — сказал он со смехом.
— Я бы отдала его Миган на попечение, — ответила миссис Брэдли.
Общественное мнение высказалось против жертвоприношения коровы, которая оказалась обезоруживающе дружелюбна и по общительности не уступала пьяному. В силу этого сэр Рудри вновь обратился к своей первоначальной мысли о козах.
— В этом нет необходимости, — разумно посоветовала миссис Брэдли. — Следует сделать несколько глиняных коров и статуэток Геры, дитя мое. Это будет куда лучше и куда менее грязно, чем жертвоприношение животных, — вкрадчиво добавила она.
Сэр Рудри задумался.
— У нас нет глины, — указал он.
— Ну, дитя мое, откуда же вообще изначально взялась глина? Конечно же, не на Крите ее добыли.
— А мы разведаем тут и найдем глину, — с надеждой сказал Айвор.
Мальчики, радуясь, что нашли себе занятие, умчались прочь. Солнце еще не поднялось настолько высоко, чтобы жара лишала воли к действию.
— Терракота, — сказал Гелерт, вернувшийся к апатичной манере, проявлявшейся в нем с самого начала. — А источники наверняка в это время года пересохли.
— Неважно, неважно! — возразил Александр Карри. — Пусть ребятишки чем-то займутся, пусть их… — Он прервался, увидев Рональда Дика. — Ну, как ваши синяки? Надо было нас предупредить, что вы ходите во сне.
Дик покраснел, попытался объяснить свои причины ходить по раскопкам. Их сочувственно восприняла Кэтлин, несколько насмешливо — все остальные, в том числе Миган. Дик чувствовал себя очень несчастным, как и сэр Рудри. Последний оценивающе смотрел на корову (которую теперь все называли не иначе как Ио в честь превращенной в корову жрицы Геры с тем же именем), а потом озабоченно — на высоты, где стояла цитадель. Он будто искал совета и наставления от тех, кто уже не мог их дать.
Миссис Брэдли внимательно за ним наблюдала. Не было сомнений, что Рудри опасно балансирует между псевдонаучным энтузиазмом и какой-то более очевидной формой безумия. Иногда, казалось, он отклоняется в одну сторону, иногда в другую, но все время ей, как непредвзятому наблюдателю, представлялось, что каждый раз он склоняется больше в сторону безумия и что сосуд его разума остается неразбитым с большим трудом, чем было до выезда из Афин. Ей не понравилась история с Иакхом в Элефсине, еще меньше понравилось дело со змеями в Эпидавре, а менее всего ей нравилась эта сосредоточенность на кровавой жертве в Микенах.
Легенды об Атридах мрачно висели над тяжелыми полуразрушенными стенами, вокруг Львиных Врат, вокруг неохраняемых могил. Темная страсть Клитемнестры, мука юного Ореста создавали тяжелую гнетущую атмосферу, уже и без того пропитанную жарой недвижного воздуха перед бурей.
Сэр Рудри был не единственным источником ее беспокойства. Мальчики, заскучав и устав в это утро впервые за все время после выезда из Афин, становились то апатичными, то назойливыми. Александр Карри подвергся суровой атаке мух, и один укус стал проявлять признаки нагноения. Александр заявил, что качество еды оказывает пагубное воздействие на его кровь. Заявление было сделано капризным тоном. Армстронг тоже служил постоянным испытанием для общего расположения духа и терпимости, а Гелерт оставил все попытки быть жизнерадостным и все утро будто нарочно раздражал отца и Александра Карри, расстраивал Миган и искал новой ссоры с Армстронгом. Еще он спрашивал, за каким ангелом они все еще здесь околачиваются. Такие речи от человека, который всеми силами стремится как можно дольше не возвращаться в Афины, казались миссис Брэдли неразумными.
Пока она была погружена в эти размышления об экспедиции, слуга Диш пришел к ней с разговором.
— Мэм, — начал он без предисловий. — Я хотел бы объяснить еще раз, почему не могу больше иметь дело с этим мистером Армстронгом. Я совершенно не могу больше терпеть его наглость, и пытаться это делать было бы с моей стороны неправильно.
— Хорошо, Диш, — ответила миссис Брэдли, желая хоть кого-то успокоить и снять тем самым общее напряжение. — В чем дело на этот раз?
— Найти — значит сохранить, — загадочно сообщил Диш. — И то, что я нахожу, есть собственное мое дело, если оно не принадлежит члену отряда. И никому нет дела до этого, если я сам не решу сказать, что нашел, или выставить это на всеобщее обозрение. Но мистер Армстронг — он все время ко мне пристает. Ему надо знать, что я нашел. Он хочет, чтобы я ему это показал, а он это сфотографирует, и предложит мне что-нибудь взамен, и покажет мистеру Карри, который, как он говорит, собирает всякие древности. А я не хочу этого делать. Не хочу, и если он будет и дальше совать свой нос в мои дела, так я буду вынужден осведомиться о своих правах. Вот так обстоит дело, мэм, при всем уважении и всех извинениях.
— Что вы нашли? — спросила миссис Брэдли, сделав вывод, что он хочет дать ей ту информацию, которую отказался предоставить Армстронгу. — Только не говорите мне, что вы открыли музейный образчик, Диш.
Диш оглянулся, миссис Брэдли встала. Армстронг, который будто не ощущал напряжения и гнетущего жара полуденного солнца, играл в круговой гольф камешками и крючковатой тростью, и играл очень хорошо. С ним была Миган. Через минуту они скрылись из виду в поисках «мяча», который Армстронг аккуратно запустил поперек сухого ручейка. Дик, который плелся за ними, все еще прихрамывая после своего падения, посмотрел им вслед, потом, повернувшись и увидев Диша и миссис Брэдли, пожал плечами и побрел прочь, волоча раненую ногу, пока тоже не скрылся из виду.
— Мистер Дик тоже кое-что нашел, — сказала миссис Брэдли.
— Золото?
— Да, Диш, я думаю, это золото.
— Двое из нас нашли что-то золотое? Как-то это странно, мэм, если подумать, как тут хорошо осмотрены могилы.
— Я сказала, что не верю этому, — добавила миссис Брэдли спокойным тоном.
— Это не золото, мэм?
— Это, несомненно, золото, Диш, но я думаю, что это современное золото. Я бы не дала себе труд преподносить его музею. Продайте это за ту цену, что вам дадут, когда вернетесь в Англию.
— Я не понимаю вас, мэм. Кто оставит золото в таком месте? Как вы думаете?
— Это, Диш, вопрос, на который я не предполагаю отвечать. Вы хорошо относитесь к сэру Рудри, Диш?
— Он очень щедрый работодатель, мэм. И леди Хопкинсон — я чувствую, как ей нравится моя работа. Я для нее готов на многое.
— Это хорошо. Ну, мой совет будет таков: оставьте себе золото, если хотите, и держите язык за зубами. Именно так собирается поступить мистер Дик.
Она быстро пошла прочь, нечувствительная к солнцу, как ящерица, и догнала Дика, который шел в сторону Харвати.
— Дитя мое, — сказала она, — вы меня разочаровали. Я узнаю, что вы не единственный человек в этом собрании, который нашел в раскопе золото.
— Еще золото? Это невозможно! — сказал Дик.
— Рада, что вы так думаете, — сухо ответила миссис Брэдли. — Я не знаю, что нашел Диш, — продолжала она, пересказав свой разговор с ним, — но, как вы сказали, это… — Она не стала повторять слово «невозможно», для ее вокабуляра непривычное, а заменила его на «весьма маловероятно».
— Сэр Рудри! — сказал Дик, бросившись на это имя как орел, пикирующий на кролика. Миссис Брэдли кивнула.
— Я буду очень рада вернуть его в Афины, — заметила она. — Кстати, дитя мое, я украла его жертвенный нож. Мне это показалось разумным.
— Он так и не забыл ту шуточку, что сыграл с ним мистер Карри, — сказал Дик. — Я действительно думаю, что это нехорошо. Люди не должны других людей выставлять дураками. — Он указал в сторону, откуда они пришли. — Вы видели эту белокурую бестию с Миган… с мисс Хопкинсон? — спросил он, с уверенностью серны перед прыжком.
— Видела, — ответила миссис Брэдли, отметив связь между этим вопросом и общим утверждением, что люди не должны выставлять других людей дураками. — Не волнуйтесь, дитя мое. Мы все сегодня несколько утомлены жарой и нервничаем, и Миган, я думаю, тоже. Армстронг ей совсем не нравится. Вероятно, она готовится устроить вам сцену. Это должно пойти вам на пользу. Упражняйте свои способности в таких делах и постарайтесь закончить дело восхитительным примирением, дополненным предложением руки и сердца.
— Но у меня нет ни одного шанса, если мой конкурент — Армстронг! — взвыл робкий бедняжка Дик. — Он так чертовски красив, и он… я видел его с девушками, и еще их с сэром Рудри водой не разольешь. — Он понизил голос, забыв на миг о своих бедах. — Вы же понимаете, поскольку мы все знаем про чепуху насчет второго Иакха и фиаско со змеями в Эпидавре, этот Армстронг должен только представить доказательства всей этой чепухи мистеру Карри, чтобы сэр Рудри выглядел еще большим дураком, чем когда бы то ни было. Беда в том, что он на это способен. Он снимает все, что происходит. Конечно, он волшебник с камерой. Сэр Рудри думает, что он снимает только официальные фотографии, если их можно так назвать, чтобы доказать, что эта история с Иакхом и змеи Асклепия — «феномены» (по выражению сэра Рудри) подлинные. Но Армстронг делает и другие снимки. Он мне сам так сказал. И если только он их покажет, то выдаст сэра Рудри с головой. Я думать не могу, что Миган ему достанется. И пусть она не достанется мне — а я знаю, что так и будет, я никогда не получаю, чего хочу, — я сделаю все, чтобы ему она тоже не досталась.
— Нет ни малейшего шанса, что он женится на Миган. Вы подождите, пока мы вернемся в Афины или хотя бы в Коринф, и я телеграфирую Мэри Хопкинсон, — оптимистично заявила миссис Брэдли. — Пойдемте, дитя мое, надо возвращаться. Ланч уже должен быть на столе.
— Ланч! Стол! — сказал Дик, слегка застонав.
Как и остальные молодые люди, он к этому времени страдал от нехватки еды. Миссис Брэдли вздохнула и покачала головой. Она сама, если бывало необходимо, могла прокормиться таким количеством пищи, что воробышек стал бы оглядываться в поисках добавки, но сердце у нее болело за молодых.
— Можем взять одну из машин и съездить в Нафплион поесть, — предложила она. Но Дик покачал головой, решительно настроенный пренебречь желудком, раз Миган разбила его сердце.
Вдруг он сказал:
— А знаете про тот кусок золота? Он пропал. И я уверен, что он его взял. Я не могу поднимать здесь шум, но я это сделаю, как только мы вернемся.
— Вы уверены, что он пропал? Жаль, что вы не оставили его у меня.
— Я его вытащил и закопал. А кто-то снова откопал, но никто ничего не сказал.
— Армстронг?
— Наверное. Хотя и сэр Рудри мог. Раз уж речь идет о такой находке — ему я тоже не верю.
— Не понимаю, зачем вообще мы должны здесь еще раз ночевать, — сказала Миган. — Это просто смешно, отец.
— Но пока что ничего не произошло. Этот проклятый дурак Дик спутал все предвестия, упав в яму и напугав корову, — возразил сэр Рудри.
Дик побелел и встал.
— Вы лучше возьмите свои слова обратно, сэр, прошу вас. Я не упал — меня столкнули.
Трое мальчишек тут же разразились смехом. Дик посмотрел на них зло, будто готов был их задушить, и ушел наверх, к цитадели. Там он сел и вдруг расплакался. Жара, ужасное ощущение приближающейся бури, разочарование от потери найденного золота, огорчение из-за Миган и Армстронга — все вместе это полностью лишило его мужества.
Вдруг раздался скрип шагов. Кэтлин села рядом и взяла его за руку.
— Ох, Рональд! — сказала она. — Я очень прошу прощения. Сэр Рудри ведет себя как сумасшедший, а Миган — как дура! Не обращайте внимания, у нее пройдет. Не может же ей нравиться Армстронг, на самом-то деле.
— Сэр Рудри и есть сумасшедший, — говорила в это время миссис Брэдли Александру Карри, сидя рядом с ним в тени циклопической стены после ланча. — Он пытался вас убедить еще покопаться?
— Теперь, когда вы это сказали, — ответил Александр, — я вспомнил, как он высказывался, будто он держится мнения, что там еще можно найти какие-то сокровища. Я сказал, что это невозможно и что в любом случае сейчас слишком жарко, чтобы копать.
— Вам надо относиться ко всему этому с пониманием и снисходительностью, — сказала миссис Брэдли и ободрительно потрепала его по плечу. Александр это вынес терпеливо.
— Он не может ехать в Эфес, — сказал он. — Он не в той форме.
— Эфес! — воскликнула миссис Брэдли. — Я надеюсь, мои обязанности кончатся в Афинах, дитя мое.
— Он решительно настроен ехать в Эфес. Я думаю, нам придется согласиться. Препятствовать ему — толку не будет. Кстати, вы не слышали вообще, что с этими гадюками сталось?
— Они все еще заперты в металлическом ящике, дети их кормят под моим надзором. Сэр Рудри, я думаю, о них забыл начисто.
— А те змеи, что так нас полюбили?
— Они все в том же святилище, дитя мое. Смотритель не возражал. Последний раз, когда я их видела, он их кормил козьим молоком из глиняного блюдца. Умилительная была сцена, — продолжала она, вспомнив зрелище, — и вполне, будем надеяться, в духе истории этой долины.
— Ну, хорошо, так что мы будем с ним делать? — спросил Александр.
— Я ему рассудок верну. Вряд ли тут что-то более серьезное, чем…
— Не нужно технических подробностей, я этого жаргона не знаю. Но удачи вам в этом предприятии. Бедняга Рудри! Если б я знал, что это так сильно на него подействует и что он так надолго заимеет на меня зуб, никогда бы не сыграл с ним такой шутки. Чудные люди — эти валлийцы.
— И шотландцы тоже, — парировала миссис Брэдли. Александр посмотрел на нее и улыбнулся. — Как ваш укус? — спросила она, резко меняя тему.
Открыв аптечку, она обработала воспаленную распухшую ногу.
— Я бы не рекомендовала сейчас расхаживать, дитя мое. Если станет хуже, пусть кто-нибудь из шоферов вас отвезет в Коринф.
— Чего я хочу, так это виски, — просто сказал Александр Карри.
— Идея хорошая, — ответила она, аккуратно складывая бинты и флаконы. — Мы эту работу поручим Гелерту, ему не мешало бы отвлечься.
Она окликнула Гелерта, сидящего в тени другого участка стены, и он подошел к ней.
— Не могу понять, почему эти экскурсанты-туристы до сих пор не появились, — заметил он, подойдя ближе.
— Они тут были до нас, — ответила миссис Брэдли. — Приехали прямо сюда в тот день, когда застали нас утром в Эпидавре.
— Слава богу. Тогда нам не придется снова их видеть. — Он уселся на примерно три дюйма ее пальто, распростертого по земле, и с интересом глянул в сторону могильного круга. — Правда ли, что кто-то из нашего отряда там что-то нашел? — спросил он.
Миссис Брэдли усмехнулась.
— Это совсем как кладоискательство, — заметила она.
Умный Гелерт приподнял брови.
— Снова отец? — спросил он. — Боже мой! Этого человека нужно поместить в соответствующее заведение. Он сошел с ума.
— До такой степени, — безмятежно подтвердила миссис Брэдли, — что пока вы возьмете одну из машин и поедете искать виски и желательно — какую-нибудь еду от «Фортнума и Мейсона», я сопровожу вашего отца в Эпидавр, и там Асклепий его чудотворно исцелит.
Вопреки ожиданию Гелерта (который вообще любил держать сам с собой пари обо всем на свете), что она засмеется, миссис Брэдли даже не улыбнулась.
— Хотел бы я, чтобы он вылечил мне ногу, — сказал Александр Карри.
— Давайте дадим ему шанс, — тут же отозвалась миссис Брэдли. — Мне может понадобиться ваша помощь — уговаривать сэра Рудри.
Однако помощь не понадобилась. В три часа дня сэр Рудри, которому показали воспаленную опухшую ногу Александра, заметил, что тут решать самому Александру, что сам он слышал об ампутации ноги в подобных ситуациях и что у некоторых людей кровь всегда не в порядке из-за привычки к излишествам в еде и питье. Придя в результате собственных речей в хорошее настроение, он предложил, чтобы отряд вернулся в Эпидавр для лечения.
— Не весь отряд, — предложила миссис Брэдли. — Только Александр Карри, вы и я.
— А кто будет управляться с Армстронгом? — возмутился сэр Рудри, глядя на обоих из-под нахмуренных бровей. — Гелерт ускакал на одной из машин по каким-то собственным дурацким делам, а молодой Дик хуже чем просто бесполезен.
— Он вроде бы не совсем псих, судя по речам? — спросил Александр Карри, когда сэр Рудри ушел, чтобы отдать приказ Армстронгу сопровождать их в Эпидавр.
— Нет, но я не хотела, чтобы Армстронг ехал с нами, дитя мое. Однако не обращайте внимания — быть может, мы сможем запереть его там в музее.
Но эта идея не была воплощена в жизнь. Нога у Александра Карри воспалилась так серьезно, что в шесть вечера Иэн, Кэтлин, миссис Брэдли и сам Александр ехали в Коринф со всей скоростью, которую позволяла незнакомая Иэну дорога. К счастью, она оказалась не очень долгой.
Поездка была интересной. В верхней точке Аргивской долины дорога шла через ущелье, сужавшееся местами до восемнадцати футов. По обе стороны ее стояли высокие стены гор Агиос-Элиас и Зара, возвышаясь на две тысячи футов.
В Коринфе доктор Эмиль Сент-Пьер, которого миссис Брэдли знала уже тридцать лет, взял Александра и его ногу на свое экспертное попечение, а остальные трое поехали в гостиницу. Утром они осведомились о ноге, и миссис Брэдли ее осмотрела. Воспаление отступало, опухоль исчезла.
— Необходимо на некоторое время дать ноге покой, — заявил доктор. — Через пару дней он догонит вас в Афинах.
Трое оставшихся запаслись хлебом, сыром, медом, виноградом и вином в бутылках и вернулись в Микены — снабдить весь отряд более приятной едой, чем та, которой они довольствовались последние дни.
Сэр Рудри казался совершенно нормальным. Мальчики же, напротив, были недовольны, хотя налетели на хлеб, мед, сыр и виноград именно с тем энтузиазмом, которого ожидала миссис Брэдли.
— Кто-то спер корову, — сообщил потом Кеннет.
— Достойно сожаления, — сказал Армстронг, закидывая голову в беззвучном хохоте — неприятная привычка, сформировавшаяся у него на второй день экспедиции, как сообщил миссис Брэдли ее блокнот.
— Мистер Армстронг! — спросила она. — Где корова?
— Откуда мне знать? — ответил он.
Он сидел рядом с Миган, их пальцы случайно переплетались.
Гроза не разразилась, так как ее унес ветер. Воздух, хотя и жаркий, не был угнетающим. Настроение компании постепенно улучшалось.
— Спорим, мы ее найдем по следам, — предложил Айвор, остальные мальчики с ним согласились.
Найдя следы копыт на клочке песка, они проследили за коровой, пока та не дошла до склона, потом до дороги и до дальней стены. Через четверть часа они вернулись в лагерь. У Кевина был вид загадочный и взволнованный. Айвор был бледен, будто его сейчас стошнит. Стюарт мрачно заявил:
— Мы нашли корову. Точнее, то, что от нее осталось.
Миссис Брэдли подумала о жертвенном ноже, но он был среди ее вещей, заперт в двадцатидюймовой шкатулке.
Она пошла с мальчиками к корове. Горло Ио было перерезано согласно гомеровской традиции, и на все еще липкую лужу свернувшейся крови слетелись сотни мух. Стервятник, усевшийся на ее голове, обожрался так, что даже не сделал попытки взлететь. Внутренности, откровенно разложенные греческой буквой «А», воняли на солнцепеке со страшной силой и были покрыты всеми плотоядными насекомыми, известными греческой энтомологии.
Миссис Брэдли обследовала останки Ио с научной отстраненностью и медленно покачала головой.
— «А» — Акризий, «А» — Атрей, «А» — Агамемнон, «А» — Александр, «А» — Эгисф[10], «А» — Армстронг, — заметила она, когда все быстро ушли от неприятного соседства Ио. — Интересно, что именно имелось в виду. И кем.
Кажется, ответа на этот вопрос ожидать не стоило. Сэр Рудри и Дик, порознь приведенные к останкам животного, объявили, что испытывают недоумение, возмущение, отвращение и нежелание верить, что один из участников экспедиции убил корову просто для забавы. Армстронг настаивал, что надо сфотографировать останки перед тем, как их захоронить, а Миган просто взяла из машины зонтик миссис Брэдли и лопату и приступила к закапыванию внутренностей. Кэтлин отказалась их осматривать, и никто — Диш не счел это своей обязанностью, а Дмитрий позеленел от запаха — не предложил помочь решительной девушке в ее трудах.
Армстронг принес камеру на плече и хлопнул в ладоши, потирая руки и довольный собой. Миссис Брэдли дала Миган вина, за что та была ей благодарна. Но потом, подняв чашку в воздух, решительным жестом выплеснула его на пыльную землю. Миссис Брэдли приподняла брови, но налила еще. На этот раз Миган выпила.
Чуть позже она отошла в сторону и увидела, что Армстронг спит в тени, подложив руку под щеку богоподобного лица. Миган села рядом и зонтиком, который по невнимательности оставила себе, стала что-то чертить на земле. Придя чуть позже, миссис Брэдли застала Миган и Армстронга обоих спящими, а мрачно задумавшийся Дик ревниво смотрел на них из тени под стеной. В рисунке, начерченном в пыли по дуге между головой Армстронга и его ногами, безошибочно угадывался павлин — эмблема Геры.
В яростном полуденном зное миссис Брэдли поднялась к цитадели и оглядела Аргивскую долину до возвышавшихся на горизонте холмов Лариссы. Они служили отметкой местоположения древнего форта Аргоса. За ним ничего не было видно. И современный деловой город тоже не был виден.
Она подумала о микенском акрополе, на котором стояла. Даже руины этого храма шестого столетия, построенные на руинах на тысячу лет старше, почти стерты временем и людьми. Она произнесла вполголоса строки Алфея Митиленского:
Потом она спустилась вниз, чтобы выступить судьей игры в крестики-нолики, за которой до визга ссорились Айвор и Кеннет, чертя в пыли, подобно древнему Евклиду, черточки и круги, только черточки и круги.
Стюарт присел рядом с ней, помолчал и спросил:
— Это же Армстронг?
— Я думаю, что он, дитя мое, — ответила миссис Брэдли.
— А зачем он, как вы думаете?
— Полагаю, сочетание жадности и садизма, дитя мое. Они иногда ходят рука об руку.
Стюарт выделил то, что ему было понятно:
— Он и правда жадный. Всегда набивает рот едой под завязку и потом на пол роняет.
— Всегда?
— Ага, — вмешался Айвор, подняв глаза от пыли. — Дома несколько раз так делал, и мать его уже не приглашает обедать — такой он грязнуля.
— И очень грязно поступил с бедняжкой Ио, — отметил Стюарт. Айвор выжидательно посмотрел на миссис Брэдли.
— Но ведь это сам сэр Рудри хотел убить корову, — напомнил Кеннет, воспользовавшись моментом, когда Айвор отвлекся, чтобы быстренько заполнить пару квадратов наспех начерченными ноликами.
— Эй, сотри! — завопил Айвор, возвращаясь к действительно важному. — Ты не мухлюй, не твоя была очередь ставить!
— Ты что, дурак? Моя была!
— Не твоя, говорю! — Он вскочил на ноги и обутыми в сандалии ногами затер все крестики и нолики. — Не буду я с тобой больше играть! Ты просто подлый мошенник и наглый болван!
— Правда? — спросил Кеннет и ударил его в лицо. — Ну так получи, маменькин сынок!
Всю следующую минуту они увлеченно дрались, а Стюарт и миссис Брэдли чуть отодвинулись от поднявшейся пыли.
— Айвор может победить, если будет голову прикрывать, — сказал Стюарт. — Он лучше боксирует, чем Кеннет. — Ногами, ногами работай! — крикнул он, как тренер, посылающий команду. — Жалкое зрелище. Они оба могут и получше, — добавил он доверительно.
— А ты? — вежливо поинтересовалась миссис Брэдли.
— Я тренируюсь на профессионала, — ответил Стюарт. — По крайней мере, мысль такая у меня есть. — Ближе работай и кончай его! — крикнул он в возбуждении, когда Айвор промахнулся по Кеннету на несколько дюймов, потерял равновесие и растерялся.
В этот момент миссис Брэдли решительно вступила в дело и, не говоря ни слова, чтобы не вдохнуть пыль, пороховым дымом повисшую над полем боя, разделила мальчиков, крепко взяв каждого за шиворот с такой силой, которую никто не мог бы в ней предположить.
— Теперь сядем и доедим виноград, — сказала она, когда пыль наконец улеглась и пыхтение бойцов сменилось нормальным дыханием.
Они нашли клочок тени — непростая задача в это время дня — и дружелюбно сели все вместе, причем недавние враги увлеченно соревновались, кто дальше плюнет косточками. Однако Стюарт, умевший припирать косточки языком к поджатым губам, плевал куда дальше каждого из них. Армстронг и Миган, закончив полдневную сиесту, пришли и застали уже конец соревнований, потому что почти весь виноград уже исчез.
— Маленькие балбесы, — сказал Армстронг укоризненно.
Миссис Брэдли посмотрела на него и засмеялась.
История с коровой потрясла сэра Рудри. За чаем он объявил о своем намерении сразу следовать в Коринф.
— Разве мы не будем ночевать здесь еще раз, отец? — спросил Айвор.
— Нет. Я хочу до заката уехать подальше отсюда, — ответил сэр Рудри.
Его снедала нервозность — черта, которая в его семье ни у кого (кроме его жены) в характере не наблюдалась. Он все время оглядывался и однажды поднял руку и велел всем замолчать.
Все думали, что будут рады оставить эту землю Атрида, но когда все начали рассаживаться по машинам, общее настроение было оглашено Гелертом, который вернулся без виски за полтора часа до этого. Он сказал, оглядываясь на Львиные Врата:
— Полминуты. Я хотел бы еще раз глянуть на сокровищницу Атрея до того, как мы действительно уедем.
И он пошел туда, остальные за ним. У входа в гробницу они остановились, глядя в черноту. Внутрь не пошли.
Потом повернулись по одному и двинулись обратно к машинам. Последними пошли Гелерт и Армстронг. Когда стало ясно, что все уже ушли вперед, Армстронг открыл футляр меньшего фотоаппарата и достал плоский кованый кусок золота с отпечатками в виде рыб.
— Хопкинсон, — спросил он, — вы не могли бы мне сказать ваше мнение об этой вещи?
Гелерт взял в руки неровный золотой прямоугольник, из кармана вынул лупу. Тщательно рассмотрев кусок металла, он отдал его и сказал:
— Мне представляется, вещь подлинная.
Армстронг с величайшей осторожностью убрал золото. У него слегка дрожали руки.
— Раз она подлинная, тогда то дельце в Афинах — о’кей, — сказал он.
— Вполне подлинная, — заверил Гелерт.
— Я, наверное, дам ее проверить кому-нибудь в музее, — сообщил Армстронг небрежным тоном.
Гелерт кивнул:
— Да, имеет смысл. Где вы ее нашли?
— В акрополе. Я… мне приснилось, где она, и там она и оказалась.
— Вам приснилось?
— Да, — ответил Армстронг голосом, который Гелерту показался вызывающим.
Но настаивать он не стал. Ему случалось слышать о людях, обладающих подобным даром, и он гордился своей способностью верить в подобное.
Они вместе вернулись вслед за остальными и заняли последние два места в машинах. В автомобиле сэра Рудри теперь был Иэн в роли водителя, Кэтлин, Миган и Айвор. Миган поманила Армстронга на пустое сиденье. Во второй машине ехали Дик и Дмитрий, а в третьей миссис Брэдли, Кеннет, Стюарт и Диш, сидящий рядом с водителем. Гелерт сел рядом со Стюартом.
Экспедиция пообедала в Коринфе и поехала в Афины. После Коринфа машина, где сидела миссис Брэдли, поехала впереди остальных, потому что ее водитель знал дорогу, а Иэн нет. Машина сэра Рудри двигалась последней.
Через восемнадцать миль машины преодолели Большой перевал на высоте двух тысяч четырехсот футов и еще через тридцать миль доехали до Мегары. Оттуда дорога шла между горами и морем, потом по плодородным землям через оливковые рощи, поля и виноградники. Холмы стали ниже, покрылись лесом — в основном сосной. Виднелись темные ветви и стволы, сливающиеся на заднем плане в общий темный фон.
Местность становилась открытой. Машины подъезжали к Элефсину с его фабричными трубами, а оттуда дорога уже была совсем знакомой — не заметили, как приехали в Афины. Сэр Рудри, очень веселый, помог девушкам выйти из машины. Гелерт подал руку миссис Брэдли. Водители уехали с машинами, Армстронг и Дмитрий с ними, но Дик, который успел, покраснев и с замиранием сердца, попрощаться с Миган, попался сэру Рудри и был почти силой затащен в дом.
Мэри Хопкинсон была дома. Ее дочь Олвен родила чудесного мальчика, и мать с ребенком чувствовали себя отлично. Мэри уже два дня как вернулась в Афины. Она отвела сэра Рудри прямо в их комнату и толкнула в кресло.
— Немедленно спать, а завтра утром — к доктору. У тебя совершенно больной вид, — сказала она.
Сэр Рудри покачал головой. У него действительно был вид измученный и усталый, весь его энтузиазм испарился, усы печально повисли.
— Все со мной хорошо, Молли, — сказал он. — Я хочу спуститься к обеду.
— Ну, пойдем тогда, бедняжка ты мой. Я все время о тебе думала. Они все плохо вели себя?
Она с нежностью взяла его под руку, и он встал с кресла.
— Нет, — ответил он. — Нет. Все они были очень хорошие. — Он попытался улыбнуться. — На самом деле, как я понимаю, экспедиция была обречена с самого начала. Не надо было мне брать с собой Армстронга.
— Я знала, что это добром не кончится! Никогда мне этот юноша не нравился. Что он задумал? Ты его возьмешь в Эфес, или ты в Эфес не едешь?
— Еду, конечно. Но дело в том, Молли, что я не знаю, что мне делать с Армстронгом. Боюсь, что мне придется его взять, хочу я того или нет. Понимаешь, он… он намерен ехать. Я никогда не думал, что придет день, когда я поддамся такому… не знаю даже, как его назвать. Не знаю, кто он на самом деле такой.
— Я думаю, — сказала Мэри Хопкинсон, предчувствуя неладное, и ей захотелось оттянуть неприятную минуту, — что лучше ты мне обо всем расскажешь после обеда. Пойдем вниз, если хочешь спуститься. Сколько времени ты проведешь в Афинах?
— Зависит от обстоятельств. Быть может, неделю. На самом деле зависит от Беатрис: мне необходимо, чтобы она была со мной. У тебя есть какие-нибудь мысли о том, когда она собирается возвращаться?
— У нее сразу после Рождества конференция в Бухаресте. До этого она домой возвращаться не будет.
— Это хорошо, она мне очень нужна.
Он обнял Мэри Хопкинсон, и хотя он был человек высокий, дюйма на три-четыре выше своей жены, для постороннего наблюдателя это бы выглядело так, будто он прислонился к ней всем весом, вместе с бременем своего тела передавая ей и бремя своих мыслей.
— Ну, Рудри, дорогой мой, я думаю, все на самом деле не так плохо, как ты думаешь. Как вел себя Александр?
— Я думал поначалу, что он будет создавать трудности. Но он вел себя очень хорошо, Молли. Но я тебе говорил, а нет, не говорил, что у него нога воспалилась. Он думает, от укуса москита. Пришлось его оставить в Коринфе. А Кэтлин Карри нам показала своего мужа. Ты его видела?
Мэри Хопкинсон поняла, кто этот спокойный, темноволосый, кривоногий и длиннорукий молодой человек.
Обед удался на славу. Обсуждали разные интересные моменты путешествия. В разгар обеда Кеннет вспомнил гадюк. Миссис Брэдли пошла вместе с ним их кормить. После чего ключ от ящика вернулся к сэру Рудри, и все пошли прогуляться по улицам города, кроме мальчиков, которых уложили спать, и сэра Рудри, который остался в доме за ними присматривать.
В хорошем расположении духа — потому что страх перед будущим начал придавать ему странную жалкую терпимость к настоящему, каким бы оно ни было, — он прочел им первые три главы детективного романа, одолженного ему миссис Брэдли. Сама владелица книги, двигаясь рядом с его женой к храму Зевса Олимпийца, описывала путешествие с несколько иной точки зрения, отличной от той, что звучала за столом.
— Моя дорогая, он, видимо, с ума сошел! — воскликнула Мэри Хопкинсон. — Что же нам делать? Ты действительно считаешь, что Армстронг сделал эти идиотские снимки? Понимаешь, это все было бы не важно, если бы бедняжка Рудри не был так жестоко подставлен в той истории с Александром Карри и Аполлоном. Но после нее эти смехотворные фотографии его прикончат! Почему он вообще так сыграл на руку Армстронгу? Беатрис, придумай что-нибудь! Может быть, мы можем завладеть этими пластинками, или негативами, или как они там называются? Боже мой, если бы Диш был бывший взломщик, а не бывший моряк! Насколько сейчас это было бы полезнее!
— Главное, — сказала миссис Брэдли, — убедить Рудри не поддаваться на шантаж. Убедить его бросить вызов — пусть этот молодой человек публикует фотографии. А потом убедить его выдать всю эту историю за шутку. Это единственный выход, который я вижу из этого хаоса.
— За шутку? — в глубокой задумчивости переспросила Мэри Хопкинсон. — Ты думаешь, это можно было бы сделать? Жаль, что мы не знаем точно, что это за фотографии. Кроме того, сфотографировать Иакха он бы не мог. Он же и был Иакхом, ты говорила? Рудри его выбрал за то, что он похож на греческого бога! И так оно и есть, во многих смыслах.
— «Мы для богов — что для мальчишек мухи: нас мучить — им забава»[12], — кивнула миссис Брэдли. — А что до его безумия, я всерьез думаю, что оно излечилось страхом. И Александр Карри, когда я объяснила ему состояние Рудри, повел себя изумительно хорошо.
— Он когда-то был хорошим человеком. Рудри одно время был от него без ума. Ты правда думаешь, будто все поверят, что это была шутка, Беатрис? Не будут ли люди думать худшее?
— Что ты называешь худшим, дитя мое? Сообщи мне.
— Что фотографии были сделаны не для розыгрыша Александра Карри, а для обмана всего научного мира?
Миссис Брэдли про себя отметила, что Мэри Хопкинсон никогда не была глупой.
На следующее утро Гелерт встал с рассветом и на завтраке за семейным столом отсутствовал. Он пошел на улицу Гермеса, свернул оттуда в переулок и дошел до табачной лавки. В такую рань она еще не была открыта и не оглашала окрестность своим собранием граммофонных пластинок, как весь день после открытия. Гелерт готов был проклясть этот граммофон (и так и поступил) — потому что как-то утром, когда он проходил мимо, тут крутился отрывок из «Дон Жуана», и он остановился послушать. Поглядывая при этом на дочь хозяина, он сам влез в донжуанское приключение, из которого, как оказалось, не было иного выхода, кроме как заплатить выкуп.
Толкнув незапертую дверь, он вошел в лавку. Если не считать запаха чеснока, сообщавшего, что семья завтракает, иных признаков присутствия людей не было. Но чеснок был хорошим индикатором, и Гелерт, возвысив голос, позвал владельца.
— Аристид, вот я, — сказал он. — Так на чем мы договорились?
Грек развел руками и пожал плечами:
— Мы говорили — тридцать фунтов?
— Двадцать. Больше я не заплачу.
— Но моя дочь скомпрометирована! Ни один настоящий грек на ней женится. Она ваша.
— Черта с два, — ответил Гелерт с заметной досадой. — Ладно, я на ней женюсь и брошу ее. После Рождества я возвращаюсь в Англию.
— Очень, очень плохо, — грустно и вежливо сказал Аристид. — Сколько вы предлагаете? Минуту, дайте перевести в драхмы. Да, я на это соглашаюсь. Двадцать фунтов. Отдайте мне деньги, если можно, и я их пересчитаю.
— Не могу я их дать вам сейчас, тупица вы этакий. Я должен обналичить чек моей сестры.
— Так у вас денег нет?
— С собой нет. И в любом случае вы должны подписать опровержение, что мы будто бы провели ту ночь… были вынуждены провести вместе. Вот оно, я рисковать не буду. Вы подписываете вот здесь — видите? И я прямо сегодня вечером принесу вам деньги, как только чек обналичу.
— Я не собираюсь ждать и ничего не буду подписывать, — просто и прямо сказал Аристид, — пока не увижу ваши двадцать фунтов у меня на столе перед моими восхищенными глазами.
— Вы только не думайте, прохвост этакий, что я вас обманываю! — сказал Гелерт.
Лицо его вспыхнуло, побелели костяшки на тонких и твердых дрожащих руках.
— О нет, нет. Вы меня не обманываете, я этого не допускаю, — сказал Аристид, приятно улыбаясь. — Дайте мне деньги сейчас, я знаю, что они у вас. Разговоры о чеке — чушь. Зачем бы вы приходили, если у вас нет денег? Я не верю, что вы пришли бы.
Гелерт сунул левую руку в карман.
— А мистер Армстронг, мой родственник по жене, будет поддерживать мое дело, — спокойно предупредил Аристид. — Лучше вы дадите мне деньги и закроете мой рот.
— Но у меня нет гарантий, что это вам закроет рот! В этом смысл. Кажется, он до вас не доходит?
— Это да, — сочувственно согласился Аристид, — но я не должен ждать свои деньги до вечера. Я не буду подписывать никакие бумаги. Вы должны верить мне, понимаете?
Разговор велся на современном греческом. Медленно и трудно со стороны Гелерта и бегло и доброжелательно со стороны Аристида. Его дочь, услышав разговор мужчин, вошла в лавку. При виде Гелерта она пронзительно взвизгнула, метнулась к нему и очень сильно ударила его по лицу. Вслед за ней в лавку вошел человек, которого Гелерт не знал, но который оказался ее мужем. Гелерт осторожно потрогал горящую щеку.
— Вы поплатитесь, Аристид, за поведение вашей дочери по отношению ко мне, — сказал он возмущенно. — Я не стану мириться с подобным. Пойду в полицию и подам жалобу.
— В полицию! — завопил вошедший. — Что нам за дело до полиции? Они ничего не знают, ничего не видят, а что они знают и видят, того не понимают. В Афинах нет хорошей полиции. Нет хорошего правительства, нет хороших газет, ничего нет в Афинах хорошего.
— Правительство нормальное, — сказал Гелерт, разумно желая сменить тему. — Оно лучше, чем большинство из вас, греков, заслуживает.
— Издеваетесь, — сказал человек. — Вот как.
Он уселся, Аристид тоже сел, дружелюбно поглядел на Гелерта и обратился к дочери с просьбой принести выпить. Они начали спорить. Сперва добродушно, потом, что касается греков, все яростнее и яростнее. Гелерт, которого это забавляло, поддерживал Аристида. Вдруг зятем овладела неудержимая ярость. Сгорбившись, как кошка, он двинулся к Гелерту.
— Остроумничаешь? Я нож против друзей не вынимаю, но ты — дело другое!
Гелерт отступил в сторону и ударил молодого грека в подбородок. Нож вылетел и мелькнул в воздухе, оба бросились к нему. Гелерт, перепуганный теперь до ужаса таким поворотом событий, подобрал нож и ударил им противника в грудь. Аристид вскрикнул от ужаса, дочь его завопила, и они бросились на помощь раненому. Гелерт повернулся и вылетел в дверь, широкими скачками понесся по улице, наклонив голову, вытянувшись в беге всей тощей фигурой, походя на гончую более обычного.
— У вас кровь на рубашке, дитя мое, — сказала миссис Брэдли, когда он галопом влетел в дом.
Он резко остановился, коснулся кровавых потеков и засмеялся дрожащим голосом. Пот стекал по лицу, ладони взмокли.
— Спорили о политике, — сказал он. — С греками спорить о политике нельзя.
Миссис Брэдли задумчиво посмотрела ему вслед. На следующий раз, решила она, будет очень непросто разбить его сердце. И уж точно этого не сделать дочери табачника.
Дик и Миган забрались на Ареопаг и через расщелину Эвменид смотрели на храм Тесея. Слева голубые горы громоздились над бурыми, небо было почти безоблачно, а воздух, хотя и жаркий, был так прозрачен, что наполнял энергией, а не лишал ее. Дик, глубоко вздохнув, вдруг набрался смелости сказать:
— Вы… вы ведь не пойдете за меня замуж, Миган?
— Ну… пока нет, — ответила она.
Он кивнул, снял солнечные очки, проморгался, надел их снова и сказал:
— В любом случае это значит, что такая возможность есть.
— Я думаю, что так и будет, — сказала она. — Но я не хочу выходить замуж еще года три или четыре. У меня было мало времени понять, что я думаю о жизни, и…
— У вас на это было почти двадцать лет.
— Это да. Но я хочу еще кучу всего сделать до замужества, Рональд. Меня к тебе тянет, но мне кажется, эта тяга взывает только к моему материнскому инстинкту. Может быть, я действительно человек непостоянный, и мне было бы очень неловко обнаружить это после нашей свадьбы. Потому что в таком случае моя страсть, я думаю, не будет иметь к тебе никакого отношения. Я, вероятно, окажусь влюблена в другого, а это будет чертовская неразбериха.
— Но в таком случае ты просто меня оставишь, разве нет?
— Конечно, да. Продолжать было бы неправильно. А потом, видишь ли, если у нас к тому моменту будет ребенок или дети, я должна буду их забрать с собой, а другому мужчине это может не слишком понравиться.
— А я останусь один. В таком случае я бы сам захотел их себе оставить. Они бы только и напоминали мне о тебе, Миган.
— Ты милый, — сказала Миган и поцеловала его.
Она была на три дюйма выше, намного крупнее и тяжелее. Ей понравилось, что он сказал, и она поцеловала его снова. Потом оттолкнула его от себя, вытерла рот рукой.
— Ты очень хороший, — сказала она. — Я думаю, что мы будем вместе. Но ты, Рональд, если передумаешь, скажи обязательно.
— Нет, Миган, я не передумаю никогда. Я это точно знаю. Я тебя люблю.
— Ну, тогда хорошо.
Они спустились по склону, и когда снова вышли на улицу Гермеса по пути домой, Миган вопрос об их браке отложила подальше и делилась мнением о людях, которые с ними путешествовали.
— Но на самом деле ты же не была в него влюблена? — спросил Дик несколько робко, когда она разложила по полочкам то, что ей казалось грехами и добродетелями Армстронга.
— Глупенький! Но он отпускает кучу едких и обидных замечаний обо всех прочих, и это иногда забавно. Для большого мальчика — а он ведь взрослый, да? — он слишком злобный.
— Он полукро… он только наполовину англичанин, — заметил Дик.
— А я вообще не англичанка. А нет, как же! Мать англичанка. По крайней мере, я так думаю. Но что я и правда хотела бы знать, так это какую штуку Армстронг решил сыграть с отцом.
— С твоим отцом? Но ведь Армстронг на него работает.
— Да, я знаю. Но как ни грустно это говорить, у отца совсем шарики за ролики заехали. Нет, не то чтобы ему пора отправиться в дурдом или что-то такое, он не опасен и мыла не ест. Но все-таки он сумасшедший. Я думаю, тетя Адела должна его как-то полечить, но это, наверное, будет очень трудно, если он сам не понимает, что спятил. То есть эти психологи могут что-то сделать, только если человек хочет вылечиться, а отец не хочет, так как не понимает, что ему нужно лечение. Я бы намекнула матери, но она тогда сама сойдет с ума от тревоги, когда он поедет в Эфес.
Дик кивнул:
— Ты про Иакха, и про змей, и про золотую табличку, спрятанную так, чтобы Диш ее нашел, — сказал он. — Я бы сказал, что это всего лишь эксцентричность. Не вижу, как это можно понимать иначе. В смысле, если бы он действительно был со странностями, как ты говоришь, это бы как-то проявилось в тебе, или в Гелерте, или в Айворе, так ведь? Я не про то, что…
Миган хихикнула:
— Спасибо за этот великодушный сертификат умственного здоровья, — сказала она. — Но чтобы не обманывать тебя, миленький мой (на случай, если мы действительно когда-нибудь поженимся), я бы не стала так уверенно говорить про Гелерта. Он, когда хочет, может быть совершенно ненормальным. Вот это его… как бы мне назвать? Пристрастие к девушкам. Я знаю, что это его вовлечет в беду еще до того, как мы уедем из Афин. Сейчас у него есть какая-то дочка табачника или что-то в этом роде. Я думала, что с дочками табачников парни заканчивают водится еще в колледже, но, видимо, ошиблась, так как Гелерт не закончил.
— Он оказался таким подонком, что тебе о ней рассказал?
— Ну, не совсем так. Но он думал, что двадцать фунтов моих денег будет достаточно для выкупа его свободы, а я не хотела расставаться с двумя десятками кровных квидов, не зная, на что их потратят.
— Но это же безнравственно — занимать у сестры деньги на такое дело!
— Рональд, милый, не будь дураком! Мальчики всегда на такое дело занимают деньги у сестер, и сестры обычно даже не против. Видит бог, я самое покладистое существо на земле, но такие вещи на дух — верное выражение, да? — на дух не выношу.
— Но почему он не одолжил у меня? Или даже у Армстронга или Мак-Нейла?
— Он не хотел, чтобы ты знал, потому что ты осудишь. Вот настолько он забавен, Гелерт. Все должны его одобрять. Он к тебе несколько снисходителен, верно? А у бедняги Иэна, ягненочка, ни гроша за душой, пока не умрет кто-нибудь из родственников, или он какую-то работу не получит, или что. Армстронг, между нами говоря, миленький мой… Чем меньше этот друг будет знать о наших семейных настроениях, тем лучше. У него и так уже отец по струнке ходит, как я, кажется, упоминала.
— Эти чертовы фотографии?
— Эти чертовы фотографии. Кстати, я намереваюсь на них взглянуть. Просить нам их показать бесполезно, потому что мы, конечно, их увидим — официальные. Над ними он сейчас и работает. А если мы скажем тогда: «Хорошо, но покажите нам остальные? Покажите фальшивого Иакха, покажите моментальный снимок, как кто-то подменяет змей, кадр, где отец заносит мясницкий нож над юным сыном Александра Карри, покажите остальные, на которых вы собираетесь нажить капитал!» Что он нам ответит?
— Что понятия не имеет, о чем речь. То же самое, что сказал мне, когда я его спросил, не у него ли мое микенское золото. Ох, Миган, я этим страшно разочарован.
— Да, это понятно, — сказал Миган безразлично. — Что волнует меня, — сказала она, останавливая его возле какого-то магазина и пристально глядя на дверь, — ладно, не поворачивайся. Мимо нас сейчас проходит ужаснейшая женщина, которую я просто терпеть не могу, и я не хочу, чтобы она знала, что я ее видела, потому что иначе она пошлет меня домой с общим приглашением для всех, а никто к ней идти не хочет, и я думаю, что нам можно получить пять минут покоя и тишины в Афинах перед выездом в Эфес.
— Ты мне собиралась сказать, что тебя волнует.
— А, да. Ну, можешь думать, что это моя сумасшедшая идея, но перед самым нашим выходом в Элефсин — или это было на следующий день? — в общем, где-то в самом начале Кэтлин поделилась со мной предчувствием, что произойдет что-то очень плохое.
— Что именно?
— Ну, она немного видит третьим глазом… Или это она так думает?… И она совершенно ясно видела, что до конца путешествия кого-то из нашего отряда ждет смерть.
— Но никто же…
— Пока нет. Но есть же еще поездка в Эфес. И понимаешь, — она потянула его прочь от магазина, и они двинулись в сторону дома, — все сейчас хорошо. Эта одиозная дама ушла. В ней турецкая кровь, и это самое лучшее, что в ней есть. Да, так я часто думаю, что отец — человек с суицидальными наклонностями, вот и все.
— Я бы так не сказал, — возразил Дик.
— Ну, так ты и не знаешь его так, как мы.
— Я с ним работаю уже три года, ты в курсе. Он мне… и не потому, что он твой отец, или еще какая-нибудь такая ерунда, но он мне очень нравится.
— Но он же не много знает, — сказала Миган. — Он же в смысле археологии просто старый чудак?
— Ну, не настолько, насколько можно подумать. Да, в некоторых вопросах он не силен, но у него есть представление, энтузиазм и — конечно же — воображение.
— Я бы сказала, что с воображением у него все в порядке, — усмехнулась Миган.
Они дошли до дома и сели в небольшом портике. К ним вышел Диш с подносом.
— Очень хорошо с вашей стороны, Диш, — сказала Миган. — Ждете на той неделе поездки в Эфес?
— Я не следую в Эфес, мисс Миган.
— Очень жаль. Почему?
— Мне был задан вопрос о моем мнении по поводу необходимости и целесообразности такой поездки, мисс. Оно состояло в том, что мне лучше остаться здесь, где от меня может быть польза.
— Вы не любите пикников, Диш?
— Не то чтобы я давал это заметить, но вы правы, мисс.
— Послушайте, Диш, а что, если я предложу вам передумать и поехать?
— Я соглашусь, мисс. Но это будет вопреки моем представлениям о наилучшем образе действий.
— Вы невыносимо загадочны. В чем дело, Диш?
— В мистере Армстронге, мисс. Я был воспитан в строгости, а старые привычки упорны, мисс. Пару раз уже я был — как бы это сказать — на грани, чтобы не ударить мистера Армстронга, и он это знает и меня провоцирует.
— Да, он назойлив. И мистер Дик так же думает, правда, милый Рональд? Но, Диш, я уверена, что мой отец вряд ли одобрит вашу идею бросить его с таким креном по борту.
— Я еще вроде как не выкладывал это сэру Рудри, мисс. Вопрос обсуждался с…
— С матерью? И что она?
— Сказала, что он самой ей всегда не нравился, мисс.
— Да, это так. Моя мать разбирается в молодых людях. Вот почему, Рональд, тебе придется пройти этого цензора до того, как мы сможем объявить о своей помолвке. Ты это понимаешь, мой мальчик?
Диш их оставил, и почти сразу пришел Гелерт и сел в ближайшее кресло.
— Отмыл рубашку? — без сочувствия спросила его сестра. — Я слыхала, тетя Адела чертовски трудную работу проделала, уговаривая власти посмотреть сквозь пальцы на твои художества. В Англии ты бы за такой удар человека ножом получил лет пятнадцать, мерзкий ты, грязный, слабоумный хныкалка-подлиза!
— Заткнись, — сказал Гелерт и встал.
— Куда ты собрался? — спросила Миган.
— В музей, конечно.
— Хватает же у тебя наглости. Езжай с ним, Рональд, и глаз с него не своди. Ему нельзя доверять.
Выдав этот сестринский комментарий окончания седьмого романа своего брата, она тоже встала и вышла. Гелерт уставился ей вслед, потом посмотрел через стол на Дика.
— Так вы уже все решили, значит?
— Не совсем еще, — ответил тот. — Могу я на самом деле пойти с вами в музей?
— Думаю, что да, если хотите.
— Вообще-то я хотел. Кстати, Гелерт, вы случайно не видели какие-нибудь фотографии Армстронга?
— Они еще не напечатаны.
— Он вам их покажет?
— Не те, что вы имеете в виду.
— Гелерт, что у него за игра? Шантаж?
— О да, я так полагаю. Во всяком случае, отец на это напрашивается. Кстати, в Эфес я не еду.
— Не едете? Не может быть. Вы должны.
— Нет, мне это не нужно. Я с Армстронгом больше никуда не поеду. Тот идиот, которого я пырнул вчера… вы, наверное, подумали, что я с ума сошел?
— Нет, я отлично вас понимаю. Все эти греки с ножами ходят. Я видел, как они в забегаловках дерутся.
— Не знал, что вы ходок по забегаловкам.
— Ну, надо же видеть жизнь города?
— Я бы не подумал, что вы так считаете. Ну, в общем, когда я ударил этого болвана, на самом деле хотел ударить Армстронга.
— Да, я понимаю. У меня бывало такое чувство к людям. Помню, как срубил однажды деревце где-то лет в восемь. А на самом деле это была моя тетка.
— Боже мой! Джордж Вашингтон собственной персоной!
— И да, и нет. — Он улыбнулся. — Мне много случалось врать, если вы это имеете в виду. — Он встал. — Ну, что ж, поедем? Знаете, — вдруг добавил он, — беда с этими фотографиями Армстронга, как я ее понимаю, не та, что люди подумают, будто все трюки сфальсифицированы. Ну, мы-то это знаем. Беда в том, что люди могут подумать, что они реальны. Что мы действительно заставили явиться к нам в Элефсине настоящего Иакха и что Асклепий действительно посылал змей вылечить больных в Эпидавре.
— А Микены? Там ничего не случилось. Отец перестал заниматься фальсификацией, и там он только и сделал, что спрятал кусок золота — тот, который нашел Диш. Я надеюсь, о вашей вещи узнают. Вы думаете, ее взял Армстронг? И я так думаю. Он даже мне ее показывал — я думаю, это была ваша, и спрашивал меня, подлинная ли она. Почему вы тогда не разоблачили негодяя и не забрали ее?
Дик кивнул, потом сказал:
— Да, но история с мальчишками и этим чертовым ножом? И что было с коровой? В этой истории со старой несчастной коровой я почуял что-то очень зловещее.
— Глупая и грязная жестокость Армстронга, ничего больше.
— Да, но вы же понимаете, Гелерт, что он эту корову убить не мог?
— С чего вы взяли?
— Не знаю, здравый смысл подсказывает. — Он посмотрел беспомощно, потом добавил: — Просто чувствую. Смысла нет. Он ничего не знает про такие вещи. Корова убита правильно — в смысле, ритуально. И это не могли сделать люди, уехавшие в Коринф. А сэр Рудри не поехал.
— Но если ты не едешь в Эфес, то и я вряд ли поеду, — сказала Кэтлин. — Но почему ты не можешь?
— Потому что я там Армстронгу шею сверну, — ответил Иэн.
Миссис Брэдли, сидевшая в длинном тенистом портике, щелкнула языком и заметила:
— Интересно, все прочие знакомые этого молодого человека так же его терпеть не могут, как мы?
— С греками он отлично ладит, — ответил Гелерт, без интереса переворачивая страницы книги. — Мы с Диком и с Миган погуляли днем по городу после чая и видели его в одном кафе. Он нас не видел — по крайней мере, я думаю, что не видел, но не важно, — но он с виду был душой компании, которую, кажется, угощал выпивкой. Кстати, посмотрите, что я купил.
Он показал это — грубо раскрашенную картинку Акрополя при луне, отвратительное искажение правды.
— Красотища! — взволнованно воскликнула Миган.
Они с Гелертом собирали такие уродства. Он перебросил картинку:
— Держи, она твоя. У меня есть это чудесное исследование Тесеона и не менее прелестный набор открыток с видами королевского дворца утром, днем и ночью.
— Гелерт, ты ангел! — воскликнула сестра, радостно схватив мазню и убежав, чтобы добавить ее в свою коллекцию.
— Я ей должен, она мне ссудила двадцать квидов, — сказал Гелерт, словно извиняясь за свою щедрость. Миссис Брэдли подумала, что картинка была еще уродливей и потому более для них ценной, чем большая часть уже ими набранного. — И когда эти кретины дома начнут вопить о Греции, мы им это все достанем и воспоем, — пояснил он. — Мы предметы искусства тоже собираем. Наверное, Дик заразился этой манией. Угадайте с трех раз, что он сегодня купил на базаре?
— Яйцо страуса, оставленное турками.
— Нет, у нас такое есть. Наверное, я ему отдам. Давайте, вторая попытка.
— Резные слоновые бивни?
— Ничего себе! Вы читаете мысли? Ну, конечно же, это ваша профессия. Но, в общем, вы так близко попали, что я вам выдам. Пару рогов горного козла.
— Но до чего же по-гомеровски, — сказала довольная миссис Брэдли.
— Правда, видит бо… Зевс. Я об этом не подумал. Знаете, эта экспедиция должна была иногда причинять Дику страдания. Он по-настоящему чувствителен, и я полагаю, он думает, что вся эта история была бурлеском. Не удивлюсь, если он откажется от поездки в Эфес.
— А я удивлюсь, — сказала вернувшаяся Миган.
— Да? Только не говори мне, что он…
— Да, я тебе скажу. Именно так.
— И… э… если не слишком нагло будет спросить… просто естественная тревога брата за твое будущее…
— Ты не был так жизнерадостен в тот день, когда ткнул ножом в брюхо зятя табачника, откормленный мясом агнец! — В голосе Миган зазвучала некая суровость. — Но чтобы успокоить твои мысли, чтобы ты отвосклицался и оторжался до того, как увидишь Рональда, — и не вздумай шутить на эту тему при нем и его расстраивать, потому он легко расстраивается, а я этого не потерплю, — так вот, я да, и мы оба да!
Вид у нее был вызывающий.
Гелерт встал и смачно поцеловал ее в левую щеку. Миган повернулась и обняла его.
— Я тебе отдам двадцать квидов как свадебный подарок, — сказал он, хватая ее за руки и отрывая их от своей шеи. Потом толкнул ее в кресло. Он был сильнее, чем казался, не без интереса отметила миссис Брэдли. Ей случалось наблюдать подобный феномен у тощих и медлительных молодых людей. — Но я думал, ты пала жертвой языческого обаяния Армстронга, — добавил он, растянув губы в улыбке.
Кэтлин обернулась к Иэну:
— Погуляем по городу вечером?
— Меня не тянет, — ответил Иэн.
Они встали и вышли.
— Наверное, мы тоже можем пойти спать, — сказал Гелерт, правильно поняв намерение женатых влюбленных. — Сейчас уже не жарко.
— Я думаю, надо подождать Рональда, — сказала Миган медленно.
— Чушь, — возразил Александр Карри, счастливо выздоровевший от всех комариных укусов. Он вошел и уселся. — Я буду ждать Рональда Дика. А где мальчишки?
— Давно легли спать, я надеюсь.
— Сомневаюсь, что это так, — сказала Мэри Хопкинсон, входя вместе с сэром Рудри. — Пойдемте все посмотрим.
Таким образом в конце концов, оставив Гелерта ждать Рональда Дика, все пошли говорить «спокойной ночи» мальчикам, помещенным в комнате Айвора, где они разучивали вульгаризмы современного греческого, собираемые ими последние два дня. Ночь спустилась над этой домашней идиллией.
Дик вернулся в двенадцать. Он ходил на спектакль, но вернулся до окончания.
— Что там было? — спросил Гелерт. — Обычные «Ромео и Джульетта»?
— Нет, — ответил Дик, накручивая на руку полосу бычьей кожи примерно пятьдесят дюймов длиной и улыбаясь воспоминанию. — Был «Веер леди Уиндермир». Надо было бы мне остаться до конца, но человеку стало плохо рядом со мной, и это испортило мне настроение, так что я ушел. Кроме того, я на самом деле не хотел, чтобы он знал, что я его заметил.
— Так кто это был?
— Наш превосходный Диш.
— Диш? Его стошнило?
— Как следует…
— Это понятно. Он все делает тщательно.
— Это было весьма неприятно, — сказал Дик. — Он почти успел выйти, устроив суматоху и разговаривая, думаю, на хинди.
— Скорее пиджин-инглиш, — возразил Гелерт. — Его корабль одно время был в китайских водах, кажется. «Китайская станция» называется, или как оно там?
— Жаль, его там не научили удерживать выпитое в себе.
— О господи! Он уже добрался домой? У матери будет нервный срыв. Она считает, что Диш совершенно лишен недостатков.
— Ну, так оно и есть, я думаю, в обычных обстоятельствах. Наверное, он просто отмечал конец поездки. Кстати, он в Эфес едет, не знаете?
— А вы едете?
— Конечно.
— Я думал, утром вы сомневались. Я лично сомневаюсь, очень сомневаюсь. Мне надоели эти приключения сумасшедшего.
— Утром? Ну, это было давно.
— Кстати! — сказал Гелерт, вставая и хлопая Дика по плечу. — Чертовски рад за вас с Миган.
— За нас с Миган? — спросил Дик. — Но еще же ничего не решено, знаете ли. Кстати, я спросил Армстронга про то микенское золото.
— И что было?
— Он попытался меня ударить ногой и выругался. От удара я уклонился, назвал его чертовой вороной и пригрозил полицией. Он только засмеялся. Сказал, что если я пойду в полицию, то никогда не женюсь на Миган. Он об этом позаботится.
Диш ушел из дому в шесть, потому что у него был свободный вечер. Он взял подзорную трубу и пошел, как обычно, к Фалерону посмотреть на корабли в бухте. Ничего интересного там не было. С самого приезда в Афины он все время высматривал военные корабли, но ничего пока что не приковало его взгляда. И все же он сделал порт своей первой целью и проводил примерно час, наводя трубу на корабли в гавани. К запаху сточной канавы он был абсолютно невосприимчив, а если бы его спросили, он мог бы признать, что принимал его за озон.
Следующим его шагом, и тоже привычным, было нанять лодку и велеть доставить его на Саламин и обратно силами двух потных гребцов-греков. После этого программа бывала разной. Иногда он ходил в кино и терпеливо, молча, без критики смотрел английский фильм года эдак двадцатого с немецкими субтитрами. Потом он выходил, выпивал стакан чего-нибудь, покупал греческие сигареты и слушал громкоговоритель с танцевальной музыкой. Потом выпивал кружку пива в каком-нибудь кафе и шел домой.
Но в этот вечер после поездки на лодке он сперва пошел в кафе и там увидел Армстронга в обществе двух молодых женщин. Он заказал себе выпить и сигарет, и тут его увидел Армстронг и бросился к нему со словами:
— Диш, живо домой и обратно и принесите мне маленький фотоаппарат — тот, которым я моментальные снимки делаю. Тут мои подружки хотят сняться.
Диш мрачно смотрел в стакан, не обращая внимания.
— Диш, быстро! — сказал Армстронг. — Не сидите тут как сыч!
— У меня сегодня выходной, — ответил Диш. — Я ни для кого бегать домой не стану. Разве что для моего работодателя, и то это было бы одолжение.
С этими словами он поднял свой стакан. Девушки захихикали, Армстронг, сердито покраснев, вдруг заявил:
— Скоро я буду твоим работодателем, старый дурак, а потом ты вообще без работодателя окажешься!
И он толкнул стакан, который Диш поднес ко рту, и расплескал жидкость во все стороны — в основном на Диша.
Отставной матрос поставил полупустой стакан и вытер лицо. Потом поплевал на руки. Потом двинул Армстронга в живот. Когда Армстронг встал — что потребовало некоторого времени, — он ударил его в нос и в зубы. Потом в ребра. Потом тяжелой мозолистой ладонью дал ему пощечину. В заключение тычком в нос свалил Армстронга на пол. После чего сел и поднес к губам стакан, ожидая, чтобы Армстронг встал.
Девушки, сперва хихикавшие, потом напуганные, поспешно вытащили своего спутника из кафе и повлекли по людной улице. Диш остался сидеть, только глаза его блестели, как не блестели уже много лет.
Он сообразил, что ему хочется пить, и заказал еще пива.
Наконец, когда он выпил больше, чем нужно, пошел в театр, где Дик смотрел «Веер леди Уиндермир». Там его вывернуло, и он пошел в другое кафе — возместить утерянное пиво. В полпервого ночи он информировал группу совершенно незнакомых людей, что она — дивный цветок, а он — пчелка. Вернулся он домой через час, с виду трезвый. Дик его ждал и впустил в дом.
— Вот что мне все-таки хочется знать, — сказал Стюарт, отбивая ритм джаза на досках портика, — это что за белая фигура там была.
— Какая белая фигура, дитя мое? — спросила миссис Брэдли без интереса. Она считала ряды темно-зеленого джемпера, который вязала, и не хотела нарушить математическую точность узора.
— Белая фигура — жутко загадочная. Я все о ней думаю и жалею, что мы забоя… что мы не стали выяснять, кто это.
— О чем это ты?
Она закончила подсчет и вязальной спицей отметила в книжке, откуда брала инструкцию. Поняв, что у мальчика к ней серьезный разговор, она отложила работу, сложила желтые руки, навела черные глаза на его лицо и кивнула.
— Так лучше, спасибо, — сказал Стюарт.
На его лице было полным-полно веснушек, они сливались, создавая эффект одновременно загара и грязи. Он был одет в купальный костюм и пару хлопчатобумажных штанов, из которых торчали ноги, казавшиеся маленькими даже в сандалиях. Его лицо, которое украшали зеленые глаза, было мрачно-серьезно, как обычно. Стюарт был самым привлекательным и серьезным из всех известных миссис Брэдли мальчиков.
— Вы не знаете про белую фигуру? — спросил он настойчиво.
— Что за белая фигура, дитя мое?
— В Эпидавре. Мы ее дважды видели, две ночи подряд.
— Где?
— В том лабиринтике.
— В основании Толоса? В какое время?
— Я не могу сказать точно. Но глубокой ночью. Мы там разведывали… то есть, — поправился он, — мы хотели посмотреть, можно ли утащить змей. Ну, для смеха. И вот так это было.
— Сэр Рудри, — сказала миссис Брэдли.
— Да, я знаю, это должен был быть он.
Но в голосе его было столько сомнения, что миссис Брэдли сказала:
— Хорошо, мы его спросим.
— Он может разозлиться.
— Нет, деточка, этого не будет. Стюарт, сколько фотографий снял мистер Армстронг?
— У нас записано! Мы все записывали. Мы все время смотрели в оба, а Айвор записывал, и мы все подписались инициалами. Просто чтобы чем-то себя занять, — добавил он безыскусно.
— Я бы хотела, чтобы вы эти записи достали. Хотела бы на них взглянуть. Но вы, наверное, не записывали моментальные фотографии при вспышке?
— Ну, одну, Иакха. Сэр Рудри сам ее снимал, про остальные я не знаю. Я пойду принесу блокнот.
Записи, ведшиеся в двухпенсовом блокноте и переписанные в дневник Стюарта, были любопытными. Миссис Брэдли спросила, можно ли ей снять копию, и получила разрешение. Стюарт диктовал, она записывала своим неразборчивым медико-юридическим почерком.
— Перед выходом. Группа на крыльце. Пластинка.
— В монастыре в Дафни. Мистер Карри снимает ботинки. Сэр Рудри ругает Дмитрия. Мы за едой. Моментальные снимки.
— Прибытие в Элефсин. Фургон и быки, все выглядят вареными. Пластинка[13].
— Развалины и прочее. Пластинка.
— Сэр Рудри ползает вокруг, измеряя и ругаясь. Моментальный снимок.
— Статуя Иакха. Которую сэр Рудри привез потом. Пластинка.
— Вторая статуя. Фотовспышка.
— Место, где статуя стояла высоко, вторая статуя, та, что со вспышкой. Пластинка. Он долго там находился, и никого там не было, кроме нас, и нас он не заметил.
— В Нафплионе. Несколько моментальных снимков, в основном сэра Рудри, когда он ругался, или был не в себе, или еще что. Снимок корабля, на котором мы приехали.
— В Эпидавре. Ящик со змеями. Он его вытащил с помощью Дмитрия, когда сэра Рудри рядом не было. Пластинка.
— Гадюки, когда открыли ящик со змеями. Моментальный снимок.
— Ссора сэра Рудри и мистера Карри. Моментальный снимок.
— Развалины, много осколков, согласно тому, какие они должны быть. Пластинки.
— Театр, с разных мест. Пластинки.
— Музей. Пластинка.
— Змеи, когда сэр Рудри всех прогнал, но мы пролезли. Киносъемка. Их выгнали из ящика, и они не особенно хотели уползать.
— Другие змеи. Все ушли на прогулку, а сэр Рудри, Армстронг и Дмитрий смотрели нам вслед, но мы видели, что они перестали, и прокрались обратно. Других змей достали из машины, где приехали Армстронг и Дмитрий, только они были в обыкновенном чемодане. Моментальный снимок.
— Змей заносят в музей в стеклянном ящике, закрытом чем-то темным, пока смотритель спит. Вряд ли снимок получился. Там темно было, в музее.
— Змеи спят с людьми, с которыми их положили. Пластинки.
— В Микенах. Могильный круг. Гробница Агамемнона снаружи. Львиные Врата. Руины сверху. Пластинки.
— Сэр Рудри хочет, чтобы мы стали человеческой жертвой, но никто не думает, что он всерьез, просто дурака валяет. Пластинки.
— Бедная старая корова. Моментальный снимок.
— Р. Дик и Миган. Иэн и Кэтлин. Все как-то расплывчато. Моментальные снимки.
— Мистер Карри разглядывает свои укусы. Моментальные снимки.
— Мы разговариваем с миссис Брэдли. Моментальный снимок.
— Р. Дик со своей вилочкой и лопаткой в могильном круге. Пластинка.
— Р. Дик с теми же инструментами наверху. Пластинка.
— Когда нашли кровавую ванну Агамемнона. Пластинка.
— Там, где был мужской зал, называемый Мегарон. Пластинка.
— Этот болван Гелерт вернулся без виски. Моментальный снимок. Но свет был плохой.
— Мерзкие внутренности коровы. Пластинка.
— Р. Дик снимает шкуру с коровы. Моментальный снимок. Он даже вырезал длинный тонкий лоскут и намотал на руку.
— Миссис Брэдли и Р. Дик уходят от нас в сторону гробницы Агамемнона. Кинокамера. Еще Р. Дик и Гелерт.
— Диш тихо отрезает кусок мяса от коровы, разводит костерок и жарит мясо, потом жадно жрет его почти сырым и дымящимся. Киносъемка.
— Мистер Карри прикладывается к фляжке из кармана и цедит последние капли, лечится от укусов. Моментальный снимок.
— Это то, что мы видели, — скромно сказал Стюарт. — Конечно, он мог снимать и когда мы не видели.
Миссис Брэдли закрыла свой блокнот с радостным вздохом:
— Завидую вам, — сказала она. — Не могу сказать сейчас, что это была за белая фигура, но я поразмыслю на эту тему.
— Я не думал, что вы знаете, — задумчиво сказал Стюарт. — Но ведь здорово интересно?
— Настолько интересно, — ответила миссис Брэдли, — что вместе со списком действий мистера Армстронга, которые вы мне столь любезно предоставили, это стоит… чего бы вы хотели сделать?
— Нанять лодку покататься, — тут же ответил Стюарт.
— Ну вот и наймите лодку, детки.
— Ух ты! Знаете, это очень с вашей стороны достойно!
Он убежал, зажав в кулаке деньги. Миссис Брэдли посмотрела ему вслед с умилением, потом пошла искать сэра Рудри. Найдя, спросила у него адрес Армстронга.
Армстронг жил в доме у подножья Ликабета и, что любопытно (поймала себя на этой мысли миссис Брэдли), с матерью. Представить себе Армстронга в домашней обстановке и в роли сына у нее не получалось.
Женщине было лет шестьдесят, но в молодости она наверняка была красива. Именно от нее, решила миссис Брэдли, Армстронг унаследовал свою внешность. Хотя молодой человек и эта женщина не были похожи.
Армстронг посмотрел на миссис Брэдли с выражением тлеющей неприязни, которое обращал в равной степени на всех членов экспедиции. Вид у него был весьма побитый — по этой причине, предположила миссис Брэдли, он и не выходит из дома.
— Да? — спросил он неприветливо, когда гостья вошла и села по приглашению хозяев. Его мать быстро и тихо заговорила по-гречески. Он мрачно кивнул. — Я полагаю, вы никакого вреда не сделали, — сказал он.
— Нет пока что, — ответила миссис Брэдли и достала свой блокнот. — Насколько я понимаю, у вас есть несколько фотографий на продажу.
— Что вас заставляет так думать?
— У меня есть список фотографий, в том числе моментальных снимков и кинолент, связанных с поездкой сэра Рудри и объясняющих ее.
— Да?
— Да. Сколько вы хотите за весь комплект?
— Если вы от сэра Рудри, так можете ему сказать, чтобы шел к чертям! — сердито сказал он и добавил, чуть ли не шипя от ярости: — И скажите ему, чтобы этого своего Диша с собой прихватил. Я с этой свиньей сквитаюсь еще до того, как он туда пойдет!
— Но вы же хотите получить деньги? — спросила миссис Брэдли. — Я думала, что в этом был смысл. Или ваша цель — не шантаж?
— Я его заполучил с потрохами и эти фотографии из рук не выпущу, не беспокойтесь, — ответил Армстронг, вертясь на стуле и не глядя ей в глаза.
— Я не намереваюсь беспокоиться, — вежливо ответила миссис Брэдли и встала уходить. — Тысяча фунтов вас не соблазнят?
— Из ваших денег — нет. Из его — может быть. Я знаю, что позволить себе тысячу он не может. Вот что мне нравится. Высосать его кровь. Но не сразу.
Он кивнул.
— Это были бы мои деньги, дитя мое.
— Тогда это все, спасибо.
— Понимаю. Я думала, Гелерт… да, понимаю.
— Погодите.
Армстронг заговорил с матерью так быстро, что миссис Брэдли, которая говорила бы на современном греческом лучше, если бы не знала древнего, не могла уловить нить разговора. В конце он резко обернулся.
— Моей матери хотелось бы получить вашу тысячу фунтов, но я еще не решил. Она хочет поехать в Америку. А мне надо закончить с парой негативов. Я подумаю над всем этим, пока буду над ними работать. И дам вам знать, когда вы вернетесь из Эфеса.
— Мы выезжаем в Эфес через три дня. Сколько времени мы там будем — я не знаю.
— Тогда, может быть, я вам дам знать до вашего отъезда. А может быть, и нет. Меня милая крошка Миган пригласила заходить на чай. — Он осклабился. — Может, тогда и дам вам знать. Вы потом возвращаетесь в Афины?
— Да, я вернусь сюда и собираюсь остаться на несколько месяцев.
— Тогда о’кей.
Он встал и проводил ее к двери. Обратно к площади Конституции миссис Брэдли шла очень задумчиво. За сэра Рудри она взялась сразу, как только вернулась.
— У Армстронга на тебя зуб, дитя мое? — спросила она.
У сэра Рудри вид был не возмущенный, а взволнованный. Усы, которые впервые вернулись в нормальное состояние за время пребывания в доме, снова поникли.
— Почему ты так решила?
— Я пытаюсь купить его фотографии, — сказала миссис Брэдли.
— Я их куплю у тебя. — Усы снова поднялись. — Сколько?
— Я не готова их продавать, дитя мое. Я их покупаю, чтобы они у меня были, и еще потому, что я очень сочувствую этому совершенно невыносимому молодому человеку. Его мать имеет желание поехать в Америку.
— Он ее туда повезет?
— Да, будем ради тебя на это надеяться. Но точно он не сказал. Сколько лет Армстронгу, Рудри?
— Я бы сказал, тридцать два или тридцать три. Беатрис, я был проклятым дураком. Этот юный дьявол может меня завтра же раздавить, если захочет опубликовать фотографии. Я желал поквитаться с Александром Карри. Ради своей чести, только и всего. Я не мог больше оставаться в Афинах. Я… Беатрис, я был просто дурак!
— Рудри, дитя мое, не убивайся так. Кстати, мы сегодня не провели сеанс.
— Ты думаешь, он мне нужен — теперь, когда я пришел в чувство?
— Как хочешь, дитя мое. Тебе этой ночью что-нибудь снилось?
— Да. Чистая синяя вода.
— Элементарно, дорогой мой Ватсон, — оживилась миссис Брэдли и села возле него. — Продолжай, изгоним этого дьявола. И ты совсем поправишься, когда мы поедем в Эфес.
— Мне придется взять Армстронга в Эфес, Беатрис. Он хочет снова делать снимки, и я не вижу, как я мог бы избавиться от необходимости его взять, если он вознамерился ехать.
— Мне кажется, неблагоразумно было бы сдаваться ему так безоговорочно. Оставь этого молодого человека и возьми другого фотографа. Рональд Дик умеет снимать? При тех чувствах, что ты питаешь к Армстронгу, чем меньше ты его будешь видеть, тем лучше, так я думаю. Это не может быть тебе приятно. Кроме того, я поняла по разговору с ним, что он не ждет приглашения.
— Полагаю, что Дик сможет снимать, — сказал сэр Рудри, и тревожная морщина между его глазами стала глубже. — Но Армстронг, насколько я понимаю, сперва хочет узнать, едет ли Миган. Она сказала что-то насчет того, чтобы остаться дома с Молли. Тут все очень, очень запутанно.
Вид у него был замученный. Миссис Брэдли щелкнула языком. Покорность судьбе, христианская или иная, раздражала ее безмерно. Она терпеть не могла всю теорию мученичества, считая его жертв упрямцами, чаще всего дезинформированными. По ее мнению, им не хватало душевного равновесия и здравого смысла.
Она подумала: действительно ли женщина, которую она видела, была матерью Армстронга? Она определенно старше его, но могла казаться старше своих лет из-за тревожности. Миссис Брэдли подумала, не обращаются ли с ней плохо.
Вертя все это в уме, она оставила сэра Рудри и вышла в сад. Чай был подан в портик, и Миган считала чашки. Когда миссис Брэдли взошла по двум деревянным ступеням, Миган обратилась к служанке:
— Еще два, пожалуйста. Вы будете чай, тетя Адела?
— Нет, деточка. Я обещала пить чай с женами ученых из Чехословакии в саду Академии. Твоей матери я сказала за ланчем, что не собираюсь возвращаться до ужина.
— Ох ты ж! А как я без вас буду занимать общество? У нас тут последний прием перед отъездом в Эфес. Ужин в десять, не опаздывайте!
Она улыбнулась — крупная светлокожая девушка, высокая, как амазонка, крепко сбитая, целеустремленная и гордая. Не в первый раз миссис Брэдли поразилась, как она одновременно и похожа и непохожа на свою мать.
Миссис Брэдли пошла в дом, Миган помахала ей рукой. Миссис Брэдли помахала в ответ и ушла в свою комнату.
Небольшой полуофициальный прием в саду Академии был приятен, но не слишком увлекателен. Разговор шел легко, потому что ученые и их жены говорили и по-немецки, и по-английски, но в такси миссис Брэдли села с приятным ощущением окончания работы и пустилась по неровной мостовой к дому сэра Рудри Хопкинсона.
Мэри Хопкинсон встретила ее у дверей. Хозяйка дома была в растрепанных чувствах. Одета она была в вечернее платье, но волосы в беспорядке, и на ногах все еще шлепанцы.
— Дорогая моя Беатрис! — сказала она, смыкая пальцы на руке миссис Брэдли. — Я так рада, что ты приехала! Дорогая, ты только подумай! Канализация! Боже мой, у нас забилась канализация! Нам придется покинуть дом не менее чем на два дня! Я сейчас же везу тебя ужинать в «Великобританию». Остальные уже уехали.
— Ты не переобулась, и тебе нужно уложить волосы, — невозмутимо ответила миссис Брэдли.
Она осторожно, пока хозяйка заканчивала прерванный туалет, понюхала воздух. Потом понюхала еще раз, менее деликатно.
— Во-первых, здесь не пахнет, — сказала она, когда Мэри Хопкинсон появилась снова.
— Хоть в этом повезло, — рассеянно ответила хозяйка. — Пройдем лучше вот здесь. Портик весь загружен.
— Загружен?
— Канализация проходит под ним.
Ужин в отеле «Великобритания» удался на славу. Миган и Гелерт были в почти до истерики хорошем настроении. Мальчики, проведя день на лодке, снова оплаченной миссис Брэдли, и не вернувшись к чаю, хотели услышать про канализацию.
— Диш просто выпихнул нас через другую дверь, — сказал Айвор. — Но там был только обычный запах. Я как следует нюхал.
— Конечно, милый. Это из-за сухости, — заметила его мать.
Она отказалась от трех блюд за ужином, жалуясь, что запах проник ей внутрь.
— Но ты только что говорила… — начал Айвор.
Старший брат толкнул его ногой под столом.
— Я выставила всех слуг, кроме Диша, — продолжала Мэри Хопкинсон. — Слуги боятся тифа. Они все сразу ушли, как только я поговорила с тем человеком. Все они живут в Афинах, и это удобно, потому что я могу их всех позвать обратно, когда надо будет. Починка может занять всего день, но вы же знаете греческих рабочих!
Миссис Брэдли сказала, что не знает.
К полудню следующего дня пришло сообщение от Диша, что все в корабельном порядке и что «санитары приняли работу».
Если не считать факта, что все дерево в портике было как следует вычищено — миссис Брэдли увидела в этом руку Диша, — ничего не указывало на крупный домашний кризис.
— Таким образом, — сказала Мэри Хопкинсон, тщательно исследовав отремонтированный портик, — вы все можете спокойно ехать в Эфес.
Корабль шел между южной оконечностью Эвбеи и северной оконечностью Андроса, прокладывая курс к северу от Хиоса с глубоким заходом в Смирнский залив.
Морское путешествие, как бы ни было кратко, снова послужило желанной переменой, и пока мальчики исследовали корабль и знакомились с внешним видом, именами, свойствами и настроениями всех членов экипажа. Ближайшие к ним по старшинству Гелерт, Кэтлин, Иэн и Рональд Дик играли в палубные игры, бездельничали, читали, курили, держали пари и (иногда вслух, иногда про себя) благодарили провидение, что Армстронг наконец-то не пришел на посадку и не едет в Эфес. Весть, что Миган решила остаться в Афинах и составить компанию матери, была воспринята не с таким энтузиазмом.
Сэр Рудри, разрываясь между облегчением и тревогой из-за непоявления Армстронга, обсудил ситуацию во всех ее аспектах с миссис Брэдли, стоя у перил и глядя на далекие горы. Она его успокаивала, потому что опасение, как бы Армстронг не устроил гадость в его отсутствие, было сильнее облегчения от непоявления этого молодого человека.
— Наверное, я должен был пойти к нему домой, — говорил сэр Рудри, — и известить его о дате отплытия. Но этот переполох из-за канализации — надеюсь, кстати, ее починили? Мне бы не хотелось, чтобы Молли и Миган были подвержены какому бы то ни было риску. И мое естественное нежелание поднимать тему фотографий заставило меня помедлить, пока не стало слишком поздно.
— Я считаю, что это все к лучшему, — сказала Кэтлин, услышавшая этот разговор. — И я надеюсь, что он не будет доставать Миган, пока нас нет.
— С ней ее мать, — напомнил Иэн.
— Надеюсь, она не будет чувствовать себя одинокой без всех нас, — задумчиво сказал Дик.
— Не унывать, Ромео! — отозвался Гелерт, неприятности которого, видимо, кончились.
Он хлопнул Дика по спине, взял под руку и повел в салон.
Старшие члены экспедиции читали, вязали (Александр Карри — носок, миссис Брэдли — свой, похоже, вечный джемпер), играли в карты, сплетничали, метали дротики, обсуждали святого Павла — к явному неудовольствию сэра Рудри (его желание и намерение состояло в том, чтобы рассматривать исключительно вопрос о почитании Артемиды в эфесских храмах шестого и четвертого веков) и гадали.
Небольшое путешествие оказалось приятным. Море было спокойным. Корабль приближался к зеленым островам, имевшим форму волн: возвышавшимся над морем и спадавшим где-то вдали, в тонкой красивой дымке. Горы их были стары, как сны, вызывая у Кэтлин с Иэном одинаковую романтическую ностальгию. Они то и дело перегибались через перила и смотрели на острова, поднимающиеся в зелени, спадающие пурпурным и серым, сливающиеся с далекой синей дымкой, красивые, как прошлая жизнь, вспоминаемая в этой, или как образы из старой сказки, когда-то кем-то рассказанной и с тех пор хранящейся в сознании.
Гавань Смирны была окружена горами, и корабль не мог подойти к береговой полосе, а высадил экспедицию в лодку. Главная дорога, которая вела к станции, шла вдоль моря. По ней ходили вполне современные транспортные средства. И после того, как Гелерт и Дик выгрузили багаж, а сэр Рудри разузнал у турок дорогу на железнодорожную станцию, отряд нанял машины. А когда через короткое время путешественники доехали до станции, на них произвело впечатление, что увиденные ими поезда вполне сравнимы с английскими.
После небрежной, нетребовательной к себе западноирландской рабочей манеры греков приятно было для разнообразия встретиться с эффективностью и деловитостью турок. Двое носильщиков и начальник станции вышли и объяснили по-английски, по-французски и по-немецки, где будет поезд на Сельчук, сколько поездов пройдет до того, куда они будут направляться и каковы преимущества железнодорожных путешествий в Малой Азии. Повсюду в странной орфографии, изобретенной, узаконенной и внедренной Кемалем Ататюрком, были написаны слова, которые путешественники могли прочесть и понять, и примером таковых, с большим энтузиазмом воспринятых экспедицией, были «Vagonli Kook». На них первым показал Дик, вызвав радостные возгласы. Свод станции торжествующе загудел голосами путешественников, резонируя магическим словам, воспринимавшимся ими как привет с родины, оазис родного языка в пустыне непонятного иностранного. Это было как если бы овцы нашли своего пастуха на незнакомом пастбище.
Поезд прибыл в назначенное время. Когда стало известно, что пассажиры — британцы, на борт погрузили еще пива. Тем не менее Александр Карри, считающий, что комбинация хмеля и солода разрушает зубы, твердо держался своей карманной фляжки, которую успел заправить в гостинице в Афинах.
Состав тронулся после того, как турецкий чиновник проинспектировал отряд, увидел, что все усажены и окна закрыты. Поезд прошел через город, в окна стали видны горы — низкая гряда между железной дорогой и морем и высокая с материковой стороны. Путь шел почти прямо на юг. Миля за милей за окнами поезда тянулись живописные болота, покрытые акрами водяных лилий и стаями птиц.
Примерно через сорок миль безмятежного путешествия поезд остановился на маленькой станции Сельчук, и экспедиция выгрузилась на платформу. Далее путь лежал через сад какой-то гостиницы, и вскоре сэр Рудри, жестами разгонявший местных селян с узкой дороги, запихивал свой отряд в нанятый для этой цели местный автобус, показывая на римский акведук и гнезда аистов на крышах сельских домов. Группа мрачных детей стояла и смотрела, готовая тут же сорваться в бегство. Какая-то девочка хмурилась и сплевывала. Женщины отворачивались. Молодая мать с крошечным ребенком сделала знак от дурного глаза и поспешила прочь. Турецкий водитель в европейском костюме залез в кабину, железнодорожный носильщик с помощью Гелерта и Дика затолкал в автобус весь багаж, и, когда все было готово, автобус верблюжьим галопом со скоростью курьерского поезда тронулся в путь.
У автобуса была крыша, но не было стен. Езда в нем была восхитительна и крайне опасна. Сиденьями служили четырехдюймовые доски от края до края, и пассажиры сидели по три в ряд лицом к движению. Время от времени только деревянные столбы, поддерживающие крышу, позволяли сохранить весьма желательную возможность продолжать путешествие вместе с автобусом.
Водитель, быстро разговаривавший сам с собой по-турецки, переключил передачу, и скорость автобуса с пятидесяти пяти миль в час увеличилась до шестидесяти пяти, а дорога сузилась в одну пыльную полосу. Экспедиция ехала в Эфес.
Примерно через три минуты автобус остановился, люди выбрались, помогая друг другу. Сэр Рудри всех предупредил не разбредаться, потому что в округе бродят дикие кабаны. Потом по зарослям, обдирающим ноги тысячами безобразно кровоточащих царапин, повел свой отряд к большому неприятного вида пруду.
— Комары! — вскричал Александр Карри, развернулся на месте и устремился со всех ног к автобусу.
— Здесь стоял храм Артемиды, — сказал сэр Рудри, глядя на трясину, из которой торчала пара обломанных колонн, поддерживавших его более ничем не подкрепленное заявление. — Много камня ушло, чтобы его построить.
На возвышении на другом берегу озера виднелись развалины строения — то ли форта, то ли мечети, трудно было сказать. Все послушно на них уставились, кроме мальчишек, скрывавших честолюбивое стремление побултыхаться в луже.
— Пиявки, — сказала миссис Брэдли, не имевшая даже малейшего представления, действительно ли обитают пиявки там, где был храм, но знающая, что ребята обычно этих тварей боятся.
Мальчики снова надели носки и сандалии и решили потолкаться, делая вид, что хотят столкнуть друг друга в воду.
— Теперь в Эфес, — велел сэр Рудри.
Кэтлин, оглядывавшаяся вокруг в страхе перед дикими кабанами, первой направилась к автобусу. Люди помогли друг другу залезть на борт, и автобус двинулся к морю, но вдруг вильнул влево через расщелину и остановился.
— Ну вот, — сказал сэр Рудри, лучась энтузиазмом и блестя вспотевшим носом. Усы оптимистично топорщились. — Тут у нас…
Он склонился к небольшой карте.
— Послушайте, Дик, — сказал Гелерт, когда отряд выбрался из автобуса через оба борта и Дик расплатился с водителем, — за каким дьяволом отец привез гадюк?
— Гадюк? — переспросил Дик. — А, гадюк! — Он выгрузил ящик на землю, потом снова запихнул в автобус. — Не понимаю, зачем надрываться и тащить этот багаж дальше, чем нам нужно. Эти спальники тонну весят. Оставьте их здесь и все остальное барахло, и посмотрим, насколько близко автобус может подъехать к развалинам. Как я понимаю, спать мы будем в театре.
Водитель без возражений снова завел мотор, и молодые люди потащились, как собаки за сельской телегой. Машина осторожно миновала гимнасий Ведия и резко остановилась перед разрушенным стадионом.
Дик дал водителю на чай и вытер лицо.
— Позовите Иэна, пусть поможет, — сказал он.
Гелерт ушел, а Дик с помощью водителя, оказавшегося умелым и ответственным помощником, выгрузил спальные мешки, и когда Иэн, кривоногий и могучий, подошел, мешки уже лежали на земле, каждый был скромно, но отчетливо помечен именем владельца. Большая часть мешков бугрилась от торчащего во все стороны переносного лагерного снаряжения, более громоздкого и разнообразного, чем Гелерт признал бы необходимым.
— Вот этот — мой, кажется. Да, он. Там все для фотографий в одном узле, — сказал Дик. — Как я понимаю, все горшки, котлы и прочее кухонное — в вашем с Иэном мешках, Гелерт. У ребятишек там запасные носки и свитера. Наверное, можно пока все оставить так — оно дорогу не загораживает. Вообще-то холмистый участок над греческим рынком подошел бы для лагеря больше, но сэр Рудри предложил театр, потому что там можно укрыться в проходах сцены.
— Правда, оставим все это барахло здесь в куче, — согласился Гелерт. — Почему каждый не может взять свой мешок и расположиться где хочет? Чур, я наверху театра. Не собираюсь я корчиться в проходе.
Последний пункт назначения необычного путешествия сэра Рудри был определенно самым крупным, самым интересным и самым романтичным. Даже Эпидавр при всей его горной красе и великолепии почти идеального театра не мог сравниться — во всяком случае, с точки зрения мальчишек, — с этой местностью, так напоминающей английский ландшафт, что исчезало всякое ощущение, что ты не на родине. Ничего не было в Эфесе отдаленного или пугающего, ничего подавляющего или тревожащего. Перед людьми, собравшимися вокруг багажа возле стадиона, вилась манящая тропинка, вскоре ветвящаяся и открывающая широкий вид на руины. И сами по себе руины не были брошенными. Скорее они походили на какое-то недостроенное экспериментальное здание. И печального ничего в Эфесе не было. Открытая, раскопанная часть Священного Пути, будоражащая и приглашающая тропинка, ведущая к закулисным проходам театра, сам театр, разрушенный, поросший бурьяном, ласково-солнечный и дружелюбный, царская дорога — римская Аркадиана, ведущая из гавани в город, — двухъярусная библиотека Цельса и его полностью сохранившаяся, нетронутая гробница, — все это вместе восхищало всех, особенно Кэтлин и Иэна, и более чем устраивало мальчиков.
— Вот это правильное место для каникул, — заявил Кеннет. — А знаете что? — Он огляделся, но старшие, ушедшие в ученый разговор, совершенно не «знали что» и не интересовались. — Я так скажу, ребята: давайте выгуляем тут наших гадючек?
— Мы их потом не поймаем, — возразил Айвор, представив себе гнев отца, если гадюки потеряются или кого-нибудь укусят. — Они же мелькнут, как молния, — и нету их.
— Да ерунда! — ответил Кеннет. — Спорим, это самые медленные гадюки в мире? Да если бы мы с ними гнались наперегонки… Слушайте! — сказал он, и лицо его озарилось радостью новой идеи. — Давайте выпустим трех и устроим гонку! Ну? Давайте сделаем, как я сказал! Увидите, здорово получится, словами не передать!
— Иди к черту, — огрызнулся Айвор. — Мы их никогда друг от друга не отличим, и каждый будет божиться, что его змея пришла первой, а так или нет — не проверить. Как мячи для гольфа в тот раз, потому что твой прокололся и мой прокололся, а я точно знаю, что свой кинул куда дальше, чем ты, а когда мы их нашли, так все они были проколоты…
— Замолчи, — перебил его Стюарт. — Я вам скажу, как мы сделаем. Мы просто себе пойдем и глянем на тех гадюк, и увидим, хотят они размяться или нет. Если они с виду сонные и им надоело сидеть в ящике, можем их выпустить ненадолго, но если у них вид такой, что они хотят метаться и кусаться, так не будем.
Эта блестящая по своей разумности программа была всеми принята без возражений, и мальчики рысью понеслись туда, где оставили багаж. Но тут Кеннет обернулся к Стюарту:
— Ты, осел! У нас же ключа нет. И нам ящик не открыть.
— Еще как открыть, сам ты осел! Я давно заметил, что замок сломан. Сломался, когда дурацкий ящик из поезда выпал. Я видел, как его турок-носильщик поднимал. Ох, хотел бы я видеть его лицо, если бы он его уронил и эти чертовы змеи на него выпали.
Остальные согласились, что зрелище было бы приятное.
Кеннет нагнулся и осторожно поднял крышку. Гадюки с лишенными век глазами никак не заметили вторжения света и золотистого воздуха. Но мальчики заколебались, и по общему, хотя не высказанному согласию Кеннет осторожно закрыл крышку и встал, отряхивая ладони, будто действительно касался чешуйчатых тварей.
Потом мальчики еще раз приходили посмотреть на сонных животных. Но широкие плоские головы едва шевелились, и короткие толстые змеи оставались неподвижны. У них на коричневатых спинах был темный ромбический узор. Две были посветлее других, а одна была кремовой и черной, а не двух оттенков коричневого. Но без внешних побуждений они, к разочарованию зрителей, были абсолютно пассивны. Мальчики смотрели на них внимательно и чрезвычайно заинтересованно, присев у ящика и дыша рептилиям в спину. Кевин даже потыкал их пальцем, потом крышку закрыли, и мальчики еще раз попрощались со своими, теперь уже, любимцами.
Инструкции сэра Рудри об организации сна должны были соблюдаться на вторую, но не на первую ночь пребывания в Эфесе. В эту первую ночь члены отряда могли спать в любой приглянувшейся им части развалин.
— Моя главная мысль та, что в следующие двадцать четыре часа мы все должны хорошо ознакомиться с местным расположением, — пояснил сэр Рудри.
Он достал нумерованные планы раскопанных частей города — планы, понятные даже мальчикам, — и компания провела интересную пару часов предвечернего времени, исследуя каждый ярд местности и комментируя свои находки.
Миссис Брэдли, ознакомившись с планом, поставила походный стульчик на Аркадиане, села и занялась вязанием и чтением. Тем временем сэр Рудри, Дик, Александр и Гелерт обсудили австрийские раскопки и согласились, что жаль, австрийцы не исследовали эллинистические и ионические города.
— Разумеется, место, где стоял храм, для моих исследований и экспериментов имеет первостепенную важность, — заключил сэр Рудри, с надеждой глядя на Александра.
Но тот, шарахнувшись, как перепуганная лошадь, произнес проклятие пруду, где торчали жалкие остатки разрушенных колонн — обломки прежнего великолепия и свидетельство того, что храм восстановлен не будет.
— Комары! — заявил он, пританцовывая в пояснение своей мысли. — Там комариный инкубатор. Если пойдете туда, то без меня!
— Ладно, ладно, сейчас об этом речи нет, — примирительно сказал сэр Рудри.
Поразительно, подумала миссис Брэдли, насколько лучше он выглядит после краткого пребывания дома в Афинах.
Отряд сошелся для второй за день трапезы, и из опасения диких кабанов — о которых с ужасом упоминала Кэтлин, — было организовано дежурство молодых людей по очереди. Кэтлин сказала, что хочет спать в деревне, что там есть гостиница, что они проходили через ее двор по пути от железной дороги. С некоторым трудом ее удалось уговорить остаться с отрядом.
— Но послушайте, — говорил Иэн, — вряд ли мы захотим все спать в общей куче. Кабанов, я думаю, бояться нечего. Идите каждый кто куда хочет, Кэтлин рядом со мной ничего не грозит. Можем спать в проходе в театре. Это почти то же самое, что в доме.
Было решено, что мальчики и миссис Брэдли тоже будут спать в укрытии. Остальные распределились как хотели — в проходах театра или поблизости к ним. Все на расстоянии человеческого голоса друг от друга.
Последний факт, обнаруженный путем драматическим и пугающим, открылся в час ночи. Внутри прохода было черно и царила угнетающая атмосфера, как в склепе. Каменная кладка, очень тяжелая, сходилась наверху сводом, и весь проход представлял собой сводчатый туннель, открытый с двух концов. Имелись дверные проемы, ведущие в зону театра, для которого они образовывали пространство за сценой. Миссис Брэдли чувствовала, как другим неуютно, и хотя мальчики вскоре заснули, ее не удивило, когда Иэн начал метаться и стонать, а Кэтлин — бормотать во сне. Когда эти двое успокоились, проснулся Айвор, вылез из мешка и подполз к ней.
— Не нравится мне здесь, — сказал он. — Тут ничего нет плохого?
— Абсолютно ничего, дитя мое, — утешительно проворковала миссис Брэдли.
— А здесь не убивали людей? Римляне?
— Нет, не здесь, дитя мое. Это была арена для зверей.
— А я думал…
Но он так и не сказал, что он думал, потому что вдруг с противоположного конца прохода донеслись бормотание и вопли. Айвор, от этих звуков тут же вернувшись в младенчество, бросился в объятия миссис Брэдли, вцепился в нее в приступе мучительного страха, дрожа и в испарине, как перепуганный зверек.
— Иэн! — завопила Кэтлин.
— Что там такое? — крикнул сэр Рудри.
Александр Карри громко и яростно выругался, попытался вылезти из мешка, но это получилось не сразу, и он пополз, запутавшись в мешке ногами, наткнулся головой на стену в темноте, еще раз выругался, протянул руку и вцепился в Стюарта и Кеннета, которые, прижавшись к стене, готовились дорого продать свою жизнь.
— Тихо ты, дьявол, сейчас я до тебя доберусь! — крикнул Гелерт истерически.
— По-моему, мы себя ведем не слишком хорошо, — вдруг сказала миссис Брэдли громко и жизнерадостно. — Рональд Дик, где вы?
— Я здесь! Прошу прощения, виноват! Кажется, я кричал во сне и сам от этого проснулся, — ответил голос Дика из темноты. — Наверное, мне кошмар приснился.
— Ну, так постарайтесь не видеть кошмаров! — рявкнул Александр Карри. — Никогда в жизни не слышал такого дьявольского визга. Можно подумать, вас там убивали.
Он сел и с трудом расстелил спальный мешок. Потом завернулся в него и через две минуты уже спал.
— Я… наверное, я встану и выйду, — сказал Дик очень извиняющимся тоном.
— Вот-вот, самое лучшее, — сказал сэр Рудри не совсем сердечно. — Стряхните остатки сна. И постарайтесь не шуметь, когда будете возвращаться.
— Наверное, — виновато ответил Дик, — лучше не возвращаться, а то опять могу всех переполошить. Я лучше возьму спальник и лягу снаружи.
— Ну, хорошо, мальчик мой. Спокойной ночи.
Сэр Рудри тоже взял себя в руки и лег спать.
— А пошли со стариной Рональдом? Ночью полазаем, посмотрим, — предложил Кеннет, вскоре преодолевший свой страх.
— К черту, — ответил Айвор, все еще нервничая.
Стюарт в ответ нащупал свой спальник и влез внутрь, после чего неустрашимый автор предложения мог или идти один, или остаться, где был. Он нашел мешок и залез в него.
Миссис Брэдли лежала без сна еще полчаса, но ничего больше не нарушило тишину ночи. Наутро за завтраком (забавная трапеза, когда нечего было пить, кроме пива и козьего молока — жидкости, соединенные в одной кружке Кеннетом, который объявил смесь вполне вкусной и утверждал, что она полезна для здоровья — «пиво еще и очень питательно»), Дика стали уговаривать рассказать сон, который так переполошил отряд.
— Ну, не знаю, — сказал он нервозно. — Кажется, мне снилась бедняжка Ио в Микенах. По крайней мере, мне снилось, что это мои внутренности разбросаны по всей Пикадилли, только я был Ио, а Пикадилли — в Афинах почему-то. Ну, знаете, как во сне бывает.
Все согласно кивнули.
— Я не стал бы от этого орать на весь театр, — неодобрительно сказал Айвор.
Все время завтрака он украдкой поглядывал на миссис Брэдли. Сейчас она поймала его взгляд и дружески ему подмигнула, как бы показывая, она понимает: его атавистический ночной эпизод упоминать не следует. Айвор, успокоенный, улыбнулся и сделал большой глоток необычайной жидкости, которую налил ему Кеннет, после чего приступил к сухарям, сыру и консервированному языку — главным блюдам меню.
После завтрака миссис Брэдли пошла побродить одна, без какой-либо сознательной цели и оказалась у входа в раскопки. Она двинулась по дороге в Сельчук, намереваясь провести утро за посещением собора Святого Иоанна и разрушенной мечети Иса-Бей. Однако, оказавшись напротив храма, она не смогла удержаться и не отойти ярдов на двадцать от дороги через поле колючей растительности посмотреть на затопленный фундамент. Две женщины, похожие на цыганок, одна из них с младенцем на руках, стояли там и смотрели на нее. Любопытство в них боролось с опасением. Та, что была с ребенком, отвернулась.
Миссис Брэдли пошла к воде. Пруд был довольно широк, потому что основание храма занимало, судя по расчетам, восемьдесят тысяч квадратных футов, и там миссис Брэдли простояла некоторое время, разглядывая воду и мысленно накладывая на пейзаж внушительную реконструкцию храма шестого века, который она когда-то видела. Вдруг ее внимание привлекло зрелище одновременно и понятное, и необычное: это было плавающее раздутое, в темных пятнах, обезглавленное тело змеи. Заинтригованная, она увидела еще одно, потом еще одно и наконец четвертое, застрявшее чуть дальше, в заросшем камышом заливчике. Изначально было шесть гадюк — потому что миссис Брэдли не сомневалась, что это не эндемические змеи Малой Азии, а образцы все еще загадочной коллекции английских аспидов сэра Рудри. Она провела двадцать интересных минут под раскаленным солнцем, слушая возникающее жужжание мух, в поисках остальных двух змей. Их тела она нашла одно в низкорастущем кустике, другое в камышах у западного края пруда. Достала их с помощью зонтика и осмотрела. Куда девались головы, она не знала, но чувствовала, что особой важности это не имеет.
Миссис Брэдли огляделась. Женщина с ребенком исчезла. Ни одной живой души не было рядом, кроме мух.
Она разложила мертвых змей на земле и стала спокойно и внимательно их рассматривать. Потом забросила их в кусты, быстро вернулась в лагерь и, никому ни слова не говоря и не привлекая внимания, стала искать жестяной ящик, в котором их возили.
Тот факт, что на месте его не оказалось, показался ей интересным.
— Кому-то так был нужен ящик, что человек был готов убить ради него всех гадюк, — сказала она себе. — А зачем ему это надо было?
Миссис Брэдли вспомнила, что жестяной ящик всегда напоминал ей гроб. Она предположила, что это из-за страхов Кэтлин по поводу возможной гибели кого-то до конца экспедиции. Трудно было представить, что кому-нибудь из отряда понадобится гроб, и все-таки…
Размышления были прерваны появлением мальчиков, которые искусно и молча следовали за ней, пока она искала пропавший ящик. Сейчас они показались, вдруг возникнув на ступенях библиотеки Цельса и позвав ее, когда она вышла из подземной камеры, где все еще лежал мраморный саркофаг.
— Слушайте, чего это вы ищете? — спросил Кеннет. — Вы же не развалины изучаете, нет? Мы за вами следим от источника Священного Пути и обошли с вами весь театр.
— Нет, дитя мое, — ответила миссис Брэдли. Она посмотрела на них серьезно и приняла решение: — Вы только никому ни слова, но меня очень тревожит ящик со змеями сэра Рудри. Он зачем-то был сюда привезен — не знаю, зачем… — ей подумалось, что ответ на этот вопрос может помочь разгадать более важную загадку — об исчезновении ящика, — но он пропал. Никто мне не говорил, что он исчез, но его нет. Если кто-нибудь вам про него что-нибудь скажет, не говорите, что я его ищу.
— Вы хотите, чтобы мы вам помогли искать? — спросил Кеннет. — Отлично. Вполне достойное занятие. Мы все тут обыщем. И спасибо за намек.
— И мы молчок, — добавил Стюарт.
— Это уж не сомневайтесь, — сказал Айвор.
Пригнувшись, они исчезли.
Миссис Брэдли продолжала искать спокойно и методично. Она также искала любые признаки, показывающие, что ящик могли закопать. Утро у нее и у мальчиков оказалось интересным и насыщенным, но к ланчу ящик еще не был найден. После полудня, во время сиесты, проходившей в тени арок театра, где все еще лежали мешки, Стюарт подполз к миссис Брэдли, приложил губы к ее уху и прошептал:
— А вы знаете, что один мешок в крови?
— Чей, дитя мое?
— Не знаю. Кто-то шутки ради отпорол метки от всех мешков. Это тот, что лежит на моем месте, но я не думаю, что это мой. Наверное, это была шутка.
«Вряд ли», — подумала заинтригованная миссис Брэдли. А вслух сказала:
— Покажи мне, пока никого нет.
Насчет крови не было сомнений. Она отдала Стюарту свой мешок и оставила себе измазанный кровью. Определить, человеческая это кровь или нет, не было возможности, но в свете того, что случилось с гадюками, открытие ребенка ее заинтересовало.
Днем она перестала искать ящик, но это занятие продолжали трое мальчиков — они восприняли это приключение как компенсацию за испытание жарой. Но к ночи даже следа ящика не нашлось. Миссис Брэдли, подстерегши предводителя экспедиции, пригласила его посидеть на ступенях библиотеки Цельса и допросила по поводу гадюк.
— Что заставило тебя привезти их сюда, дитя мое?
— Я их не привозил. Тут какая-то ошибка.
— Кто мог посчитать, что они нужны?
— Просто не представляю. Не Дик и не Гелерт. Они должны были знать, что в Эфесе мне змеи не нужны.
— А что нужно?
— Ничего. Я просто экспериментирую. Подумал, что можем попробовать кровавую баню Аттиса.
— В рамках культа Артемиды?
— Да, потом ее по временам почитали примерно тем же способом — под влиянием азиатских религий на колонистов.
— Понимаю. И где нам взять кровь, дитя мое?
— Ну, конечно, жертва должна быть — или как жрецы… Можем порезать себя ножами. Тебе нравится эта мысль?
— Восхитительно.
Миссис Брэдли бросила на него острый взгляд.
— А можем просто поднести дары природы и так далее, — продолжал сэр Рудри, указывая на очень маленькую смоковницу, растущую рядом с тем местом, где они сидели.
— Кажется, я понимаю.
Она скрипуче засмеялась — жутковатый звук в залитых солнцем безмолвных развалинах. Сэр Рудри вздрогнул.
— Какого ты мнения об истории с Ифигенией? — спросил он.
— У меня нет мнения по этому поводу.
— Ты, наверное, не помнишь этой истории?
— Я ее помню, дитя мое.
— Ну, так как же?
— Послушай, Рудри, нет нужды приносить в жертву Миган. Наверняка фотографии можно выкупить. Кроме того, я думаю, что Армстронг женат. Он просил у тебя руки Миган?
— Ты хочешь сказать — Ифигении, Беатрис. Нет, не просил. Но я думаю, что попросит.
— Тогда ты сможешь отказать.
— Я не могу допустить, чтобы эти фотографии были опубликованы.
— Никто от тебя этого не просит. Мужайся, мы их выкупим.
— Ты имеешь в виду, что ссудишь меня деньгами. Очень великодушно с твоей стороны, Беатрис. — Он расчувствовался, глаза наполнились слезами. — Если все это выплывет наружу, мне придется убить себя, ты это знаешь. И тогда утешением будет знать, что у Молли была хорошая подруга.
Миссис Брэдли захихикала и больно ткнула его в ребра.
— Хотела бы я знать, зачем ты привез гадюк, — сказала она.
— Но я этих чертей не привозил, говорю тебе! — грубо и громко заорал сэр Рудри.
Из его голоса и с его лица, с облегчением заметила она, исчезли тени любых эмоций, кроме раздражения.
— Ящик, в котором ты их держишь, все время напоминает мне гроб, — продолжала она любезно. — И он и есть как гроб, правда, дитя мое? Ты раньше об этом думал? Да, вижу, что думал.
Она с интересом в него всмотрелась.
— Да плюнь ты на этот дурацкий ящик, — небрежно бросил сэр Рудри. — Я сюда приехал не для того, чтобы говорить о трупах и гробах.
Миссис Брэдли вспомнила пророчество Кэтлин. Слова о гробах и трупах наводили на мысль, что пророчество могло сбыться.
Не говоря больше ни слова, она встала. Ей больше не нужно было, чтобы мальчики нашли ящик, когда-то содержавший гадюк. Если в нем теперь то, что она думает, то лучше детям этого не видеть.
— Хотелось бы мне, — задумчиво сказал сэр Рудри, пока она еще не отошла, — чтобы появился тот человек с собаками.
В ту же ночь, намного позже, будто исполнение желания было задержано действием невидимой враждебной силы, послышался лай гончих.
Миссис Брэдли села и прислушалась. Звук приближался к театру, судя по всему, вдоль Священного Пути. Слышно было, как поднялся сэр Рудри, потом раздался голос Александра Карри.
Потом Гелерт сказал:
— Отец, тот парень с собаками здесь. Что нам делать?
Весь отряд ощупью собрался посмотреть на собак. В лунном свете они были черны, как гончие ада, и их держал на поводке низкорослый коренастый человек, щелкая плетью, сверкающей тонкой нитью на фоне луны. Очевидно, о появлении собак были извещены все, кроме миссис Брэдли и мальчиков. Слышен был разговор на повышенных тонах, звяканье монет, бормотания, восклицания, потом человек двинулся к гавани, а отряд собрался возле собак, которых он привязал к дереву.
— Зачем они? — спросил Кеннет, держась за рукав миссис Брэдли.
— Их надо будет короновать, дитя мое.
— А зачем?
— Не знаю. Это обряд почитания одной из Артемид.
— Я думал, была только одна.
— Правда? — рассеянно спросила миссис Брэдли.
Она смотрела, как сэр Рудри зажег факел вроде того, с каким ходил в Элефсине, и поднял его над головой, разглядывая собак.
Это были мохнатые ворчащие твари, дикие и разъяренные. Миссис Брэдли, знающая пастушьих собак Греции, держалась поодаль и не отпускала Кеннета, который выказывал признаки желания погладить зверей. Сэр Рудри с факелом над головой, казалось, не мог решить, что делать дальше. Псы натягивали привязь и подпрыгивали. Вой тоски и ярости — тоски, потому что их единственный (как они знали) друг их бросил, и ярости, потому что им не нравился запах новых владельцев, — заполнял ночь и эхом отдавался в древнем городе. Было очевидно, что попытаться освободить собак означает рисковать жизнью, и круг постепенно отодвигался от бесящихся животных, вполголоса обсуждая нежелательность попыток провести религиозный обряд с их участием.
— Но кормить их все-таки надо, — сказал Дик. — Гуманными надо быть.
Он исчез в темноте и принес мясо.
— Ходил днем за этим в Сельчук, — пояснил он. — Похоже, что это мул. Вроде бы срок годности кончился, но не думаю, что псам оно повредит. Похоже, они выращены и рождены падальщиками.
Он накормил этим мясом собак, и некоторое время все прочие звуки отступили перед неаппетитным подтверждением, что верные создания пожирают куски мула и чуть ли не давятся в попытке все сожрать, пока не отобрали.
Пока они ели, Дик подался вперед и, рискованно полагаясь на то, что собаки заняты поглощением тошнотворного корма, осторожно потрепал их по плечам. Псы зарычали, давясь и глотая, дробя зубами добычу. Интересная, но не слишком приятная сцена.
— Я думаю, — сказал Дик, когда животные съели все, что могли, — что теперь можем попробовать их короновать.
И снова он подался вперед. На этот раз успокоенные животные показали, что его приближение им приятно, — припадали к земле, лизали его руку. Остальные члены отряда тоже установили с ними дружеские отношения.
— Нет-нет! — яростно возразил сэр Рудри. — Я не считаю, что их надо короновать. Я не убежден, что греки Эфеса вообще короновали собак на празднике Артемиды. И время года не то. Лучше оставить их на привязи. Утром этот человек их заберет. Идея была моя, но теперь я о ней сожалею. Пусть остаются так, это будет лучше. А мы идем спать.
Псы, поскуливая и постанывая, легли и приготовились дремать.
— К тому же, — добавил сэр Рудри, — у нас вообще корон нет.
— Можем короновать их змеями, — предложила миссис Брэдли. — Разве они не будут принадлежать Гекате, если будут коронованы змеями?
— Без этой чуши о повешенной! — обидчиво буркнул сэр Рудри. — Нечего ее сюда притягивать.
— О повешенной? — спросил Айвор.
В его голосе слышался страх. Сейчас, когда вернулась ночь, принеся свои ужасы, он снова нервничал и боялся темноты. Миссис Брэдли посмотрела на него с пониманием. Она очень сочувствовала детям, которые боятся темноты, зная о годах пыток, которые таким детям приходится проживать.
— Очень интересная история, ты ее не слышал? — спросила она. — Женщина повесилась, потом богиня одела ее в свою одежду и назвала Гекатой. С тех пор Артемиду часто отождествляют с Гекатой.
Такая обыденная версия Айвора успокоила. Вскоре после этого все вернулись под своды театрального прохода, и он заснул. А вот Стюарт лежал и ерзал — и вдруг сказал шепотом:
— Я придумал. Я знаю, где он.
— Где, дитя мое?
— На склоне над театром. Мы дотуда искали в развалинах.
— Его не могли поднять слишком высоко. Где-нибудь внизу должен лежать.
— А он не очень тяжелый.
— Утром посмотрим, дитя мое.
Утром мальчики повели всех наверх театра. Оттуда раскопанный город и болота старой гавани стали видны почти как с самолета.
— А теперь, — сказал Стюарт, затеняя глаза ладонью и оглядываясь, — приложим ум. — И тут его лицо вдруг озарилось: — И собак!
— Один момент, — сказала миссис Брэдли. — Ящик настолько тяжелый, что его не могли бы далеко унести. Давайте спустимся туда, где впервые выгрузили багаж. Я не думаю, что стоит отвязывать собак. Боюсь, дитя мое, что они могут нас съесть.
Они вернулись к стадиону.
— Должны быть какие-то следы и улики, — предположил Кеннет. Он оглядел возделанную землю. — Следы ног, следы шин, всякое такое. Но ничего нет. Только там, где бродит вон тот сборщик фасоли.
Указанный турецкий крестьянин увидел их и помахал рукой.
— Нужны собаки. Ну, одна собака в любом случае, — сказал Стюарт, взывающе глядя на миссис Брэдли.
Она пошла с ним туда, где привязали собак. Животные прыгали на натянутой привязи и откатывались назад, задыхаясь.
— Бедные собачки, им побегать надо. Стойте тут, я их отвяжу, — сказал Айвор, стремясь доказать, что хотя он и боится темноты, но больше ничего не боится, даже турецких собак.
Псы стояли спокойно, пока их отвязывали. Потом устремились к гавани.
— Вот черт! — сказал Айвор, глядя им вслед. — Могли бы нас подождать.
— Вам помочь? — осведомился Гелерт, вдруг возникнув рядом.
— Да, дитя мое, если не трудно, — ответила миссис Брэдли, будто не слыша злой иронии в его голосе. — Пойдите с мальчиками за собаками, сделайте одолжение. И возьмите с собой трость, она вам может понадобиться.
Гелерт пустился по Аркадиане, тщательно выбирая путь. Как только он и мальчики скрылись из виду, миссис Брэдли снова направилась к стадиону и уговорила турецкого крестьянина поскрести землю. Он так и поступил, а потом показал на поросль своих растений, заговорил красноречиво, но неразборчиво и вдруг потянул их вверх.
Миссис Брэдли вышла на его землю, нагнулась и помогла ему копать. Она теперь поняла, что он имел в виду, и увядшие растения были тому доказательством. Их выдернули и посадили снова поверх ящика.
Она щедро расплатилась с крестьянином, унесла свою драгоценную находку и, отойдя от возможных наблюдателей, открыла крышку. Поскольку замок был сломан, она легко поднялась. В ящике лежала полуразложившаяся голова Армстронга.
Миссис Брэдли засунула ящик в кусты, завернула голову в большой цветной платок, который носила как повязку, и пошла к дороге, ведущей в Сельчук. Она заметила нору какого-то зверя — вероятно, лисы, подумалось ей, — и двинулась к ней, удаляясь от места, где когда-то стоял храм. Развернув голову, миссис Брэдли ее тщательно осмотрела через мощную лупу, потом засунула в отверстие норы и протолкнула зонтиком как можно дальше. Потом подошла к затопленному храму и прополоскала платок в воде. Пока он сушился на солнце, она вытащила блокнот и стала нечитаемыми иероглифами что-то писать после фамилии Армстронг. В голове роились мысли. Что смерть Армстронга лучше пока хранить в тайне, она решила сразу. Интересно, знают ли о ней в Афинах. И что сделала его мать, когда он не вернулся домой. И знают ли о его исчезновении Мэри Хопкинсон или Миган.
Еще она стала думать о том, что сталось с телом. Сперва у нее возникла мысль, что оно в змеином ящике, но потом она пришла к выводу, что тело осталось в Греции. С точки зрения убийцы было бы надежнее его привезти в Сельчук и избавиться от него в окрестностях Эфеса, но перевозка мертвого тела — это проблема. Голову, конечно, привезли в измазанном кровью спальнике, а когда спальники понадобились, для нее нашлось другое место.
Еще она подумала о том, в какой момент убили гадюк. Убийство — это труд и риск. Гораздо проще и безопаснее было бы выпустить их в болотистой солнечной местности около древней гавани. И замести следы куда проще. Это убийство, и даже подозреваемый есть…
Отсюда вытекает следующий вопрос: есть ли связь между убийством коровы Ио и обезглавливанием змей?
От общих размышлений миссис Брэдли перешла к рассмотрению личности Александра Карри. Человек, который был готов (в терминологии мальчиков) пырнуть Иакха ножом в пятую точку, стал бы убивать корову и змей? Маловероятно. В первом случае Александр, вспылив, высказал мнение, будто статуя — вовсе не статуя, а человек, и ему предложили проверить это простым экспериментом. Умерщвление коровы Ио — действие совсем иной категории. Прежде всего, в нем не было ничего спонтанного: оно было тщательно спланировано и искусно выполнено. Может быть, оно тоже было проверкой. Это могло быть религиозное убеждение, научное убеждение, садистский импульс, вырастающий из бог знает чего, даже (подумала она с дрожью) того мнения, что убийство и потрошение коровы — это шутка.
Убийство змей не могло быть совершено человеком, по складу ума хоть в малейшей степени напоминающим Александра Карри. Еще того меньше человек с таким складом ума мог задумать убийство коровы. Убийца змей не мог не сознавать своих социальных обязательств перед отрядом. Это был человек, который не хотел, чтобы кого-нибудь из членов экспедиции укусила змея. Поэтому он их уничтожил, а не просто выпустил. Значит, его эти змеи очень тревожили.
Она кивнула в подтверждение своих мыслей, сняла платок с кустов, убрала блокнот и медленно, очень задумчиво пошла в лагерь. Она знала, кто убил змей.
Мальчики и Гелерт окружили собак, которых оказалось не так трудно поймать, как опасались участники экспедиции. Но они оказались настолько блохасты, что их внимание никак не было подарком, а их дружелюбие ощущалось неуместным.
— Не приходится сомневаться, — сказал сэр Рудри, глядя на собак с определенной благосклонностью, — что у британского народа замечательное умение обращаться с животными и приручать их.
Миссис Брэдли, с одинаково отстраненным дружелюбием глядевшая на людей и псов, ответила, что никогда в этом не сомневалась.
— Кроме змей, — добавила она.
— Фу, змеи! — скривился Александр Карри.
— Да вот, змеи, — задумчиво сказал сэр Рудри. — Все-таки мне интересно знать, кто подменил моих змей в Эпидавре.
Все участники экспедиции, кроме Гелерта, давно составившие мнение, что это сделал он сам, при его словах явно удивились, но развития тема не получила.
— Вы нашли ящик? — спросил Стюарт. — Если нет, я голосую за то, чтобы поискать сегодня снова. Вполне достойное занятие, у меня есть еще одна мысль. Я думаю, он где-то в совершенно очевидном месте.
Эту мысль он доказал с потрясающим успехом после ланча, и мальчики триумфально принесли пустой ящик миссис Брэдли, которая сидела в тени и отдыхала.
Ящик она приняла с благодарностью и похвалила мальчиков за находку.
— Ну и штучка, — сказал Кеннет, — решительно понюхав внутренность ящика. — Воняет, будто в нем начисто сгнила какая-то мерзость.
Миссис Брэдли сочла это столь точным и остроумным изложением фактической стороны дела, что выдала мальчикам деньги, чтобы они наутро поехали с Иэном и Кэтлин на поезде в Смирну и купили там инжир, турецкие сладости и вообще все, что захотят.
— Нас сперва должны выпороть во имя Артемиды Ортийской, — жизнерадостно сообщил Кеннет.
Заметив, что эта перспектива, по-видимому, не внушает им опасений, миссис Брэдли поинтересовалась природой этого действа.
— Точно не знаю, но думаю, это будет только понарошку, — пояснил Кеннет. — В общем, если мы не будем поднимать шум, то получим каждый по десять шиллингов от сэра Рудри, а отец, наверное, мне еще пять шиллингов добавит.
— Стюарт считает, что надо требовать фунт, — сказал Айвор. — А вы как думаете, тетя Адела?
— А вообще-то, кто будет пороть? — предусмотрительно спросил Кеннет. — Вдруг мы его достали так, что он на нас зуб имеет?
— Но зачем поклоняться Артемиде Ортийской в Эфесе?
Этот уместный вопрос миссис Брэдли задала сэру Рудри чуть позже.
— Понимаю, понимаю. — Вид у него был озабоченный. — Это была идея Армстронга. Мне она показалась вполне удачной. Его теория была такова, что эту богиню мы должны всячески почитать. В спартанской, в чисто аттической, в эфесской как таковой и так далее.
— А что ты имеешь в виду под чисто аттической и под эфесской как таковой? — невинно спросила миссис Брэдли.
Сэр Рудри поморщился, Александр Карри засмеялся.
— Как бы там ни было, — спокойно сказала миссис Брэдли, — мальчиков не будут пороть ни для Артемиды Ортийской, ни для кого бы то ни было.
— Но почему?
— Потому что порка всегда осуществлялась жрицей богини и в Спарте. Спарта — не Эфес, а жрицы у тебя нет.
— Тут мы, конечно, полностью зависим от тебя.
— Чушь! — возгласил Александр Карри. Миссис Брэдли искренне ему улыбнулась. — Она же не…
— Она точно не, — согласилась она чистосердечно.
— Не кто? А, понимаю. Не девственница. — Кажется, мысль, что тщательно выстроенный план экспедиции оказывается совсем ненужным, его подкосила. — Жаль, что Миган не с нами. Она бы подошла без сомнения.
— Что ж, это целиком твоя вина, что ее здесь нет, — решительно ответила миссис Брэдли.
— Нет-нет, Беатрис. Я тут ни при чем. Миган сама решила остаться с матерью.
— Понимаю, — сказала миссис Брэдли.
— Можем привлечь какую-нибудь турчанку, — вдруг предложил сэр Рудри. — Ей совсем не обязательно их бить. А еще ведь были же у Артемиды жрецы-евнухи в Эфесе?
— Я думал, их полагалось убивать, — возразил Александр Карри, у которого были вполне понятные отцовские возражения против порки своего сына кем бы то ни было, мужчиной или женщиной, пусть даже евнухом или девственницей.
— Чушь! — возразил сэр Рудри, легкомысленно похищая молнию Юпитера.
Александр Карри посмотрел на него злобно, и в лучах послеполуденного солнца лысина его заблестела. Миссис Брэдли раскрыла зонтик и заслонила его от солнца.
— Моего сына бить не будут, — сказал он строго, с нажимом отсекая возражения.
— Отлично, отлично! Двух, я полагаю, хватит, — решительно согласился сэр Рудри.
— И без Стюарта Паттерсона. Я за него отвечаю перед его матерью, — торжествующе ответил Александр. — А что до вашего парнишки — хотел бы я видеть, как вы ему в глаза посмотрите, выпоров ни за что. Если ребята ведут себя плохо, — завелся Александр, — это одно дело. Но лупить ни в чем не повинного парнишку ради почитания богини, да еще не там, где ее надо почитать, да еще десять против одного, что это не та богиня, которой вы ее считаете, — это просто глупость сумасшедшего старого тупицы.
— Я вам не сумасшедший старый тупица! — рявкнул сэр Рудри, и кончики его усов лихо поднялись вверх. — Это вы, вы испугались нескольких безвредных змеек, статуи на камне и прочих мелких ребяческих штук, которые все время преследовали эту экспедицию. Разве бы я не короновал этих бедных псов, если бы не вы и ваши дурацкие жалобы? Для чего на самом-то деле мы здесь, если не ставить эксперименты с собаками и мальчишками, и зачем я потратил все свои деньги? Вот о чем я спрашиваю на самом-то деле.
— А ну тихо, валлийская мелочь! — с угрозой сказал Александр Карри, воинственно глядя на встревоженные усы.
Миссис Брэдли встала между ними.
— Мой милый Рудри, мой милый Александр! — сказала она с интонацией потрясения и изумления, хотя глаза ее блестели весельем. — Пожалуйста, не надо. Хотя бы подождите, когда будет прохладнее.
Она взяла Александра под руку и повела в тень. Александр вытер лоб, вздохнул и тихо засмеялся.
— Дитя мое, — сказала миссис Брэдли, — настало время Рудри вернуться в Афины, и всем остальным тоже. Оставаться здесь нет никакой возможности.
— Он хочет провести два-три эксперимента на месте храма, — ответил Александр Карри. — Бедняга Рудри. Наверное, не надо было мне обзывать его валлийцем.
— Во всяком случае, валлийской мелочью, — согласилась миссис Брэдли.
Она на миг подумала, не довериться ли Александру, но решила какое-то время продолжать свое расследование и посмотреть, куда оно приведет. Что о голове узнают и это, несомненно, усложнит дело, она не боялась. Здесь водились шакалы, и голова, даже если ее найдут, будет неузнаваемой.
Остаток дня она провела в тщательном исследовании развалин и составлении для себя их плана, решив, что план сэра Рудри неточен. Работа не была сложной. Дорога от Сельчука подходила с северо-восточного угла, а гимнасий Ведия лежал почти прямо к югу от нее. Гимнасий она выбрала отправным пунктом, измерила шагами расстояния на юг к театру, мимо стадиона, и на запад по Аркадиане к шлюзу гавани. Потом нанесла на план все остальные развалины.
Но изображение развалин ее меньше интересовало, чем проблема смерти Армстронга. При всеобщей к нему неприязни трудно было найти кого-то, пламенно желающего его устранения. Даже сэру Рудри, насколько она знала, нечего было бояться, кроме публикации фотографий, да и этот вопрос не стоял так остро после предложения тысячи фунтов миссис Брэдли, которое не было с негодованием отвергнуто.
Конечно, он ссорился с Гелертом. Он не дружил ни с кем в отряде. Иэну хватило бы решительности его убить, и точно так же, правда по-своему, странно, был решителен Дик. Миган достаточно жестокосердна и жестка, Кэтлин достаточно суеверна, а у Диша достаточно сильно развито чувство собственного достоинства. И Диш терпеть не мог Армстронга.
Щурясь на ярком солнце, она подумала о Дише.
Подойдя к норе, куда она затолкала голову, миссис Брэдли пошарила там. Вылетела туча мух.
Миссис Брэдли разложила походный стульчик, поставила голову перед собой на сухую землю и стала тщательно рассматривать под разными углами. Она испускала омерзительную вонь, но самое тщательное исследование не дало никаких намеков на то, как встретил свою смерть ее владелец. После долгого внимательного изучения этого разлагающегося непрекрасного предмета миссис Брэдли заключила, что первое ее впечатление верно. Рана, яд — что бы ни было причиной смерти Армстронга, — остались тайной его тела. Голова, когда-то красивая, сейчас была невероятно отвратительна и ни о чем не могла сказать, кроме того факта, что Армстронг мертв. Отрезана она была неумело, но решительно, парой ударов. Это было очевидно — и ничего больше.
Миссис Брэдли подобрала голову, заткнула ее обратно в нору, вымыла руки в мутной стоячей воде затопленного храма, вытерла их платком и пошла обратно в развалины пить чай.
Судя по всему, Александр Карри и сэр Рудри уладили ссору. Мальчики же выглядели недовольными, хотя ели они, как всегда, с охотой. Миссис Брэдли, глядя на них, заключила, что перспектива быть выпоротыми и получить десять шиллингов продолжала сильно их манить, и ее с Александром гуманное вмешательство им не понравилось совершенно. Даже Айвор, нервный и с воображением, бурчал, уходя и пиная камешки:
— Толку нам теперь ехать в Смирну.
Александр Карри услышал это замечание и, невероятно довольный тем, что победил сэра Рудри, отозвал ребят в сторонку и отдал им деньги. Миссис Брэдли слышала радостное:
— Большое спасибо, сэр! — от Стюарта и благодарное бормотание от Айвора. Но прибежал к ней обратно Кеннет.
— Послушайте, — сказал он, — а вы любите турецкие сладости?
Миссис Брэдли о нем хорошо подумала и ответила, что да.
— Ну, вот, — сказал Кеннет, краснея от смущения, как кирпич. — В конце концов, если бы не вы, ведь мы бы вообще в эту Смирну не поехали?
Спать легли рано, потому что в половине десятого надо было идти к затопленным развалинам храма Артемиды, чтобы сэр Рудри провел свою последнюю серию экспериментов.
Но никто не заснул. Шептались камыши на краю соленых болот, ветерок стонал вокруг молчаливых древних камней покинутого города. Кэтлин, которая, как Иэн и Рональд Дик, более интересовалась деревней Сельчук с ее людьми, пристанционной гостиницей, маленьким кафе и гнездами аистов на крыше, была беспокойна. Полежав полчаса рядом с Иэном, она встала и ощупью добралась до миссис Брэдли.
— Вы помните, я говорила, что еще до конца наших разъездов кого-нибудь убьют? — спросила она.
— Да, дитя мое, помню.
— Так вот, я чувствую, что это случилось.
Миссис Брэдли была знакома с разными свойствами человеческого ума, и ничто уже не смогло ее удивить. Она сказала:
— Это очень странно, конечно, но на вашем месте я бы об этом перестала думать. Иэн живет и здравствует, ваш отец тоже, как и ваш младший брат.
— Да-да, я знаю. Но что-то случилось, я это чувствую. Скажите мне, что и с кем. Я же знаю, что что-то случилось!
— Тише, дитя мое. Вы мальчиков разбудите. Им нужно поспать. Сегодня было это глупое дело, завтра они уедут на целый день, а это будет очень утомительно. Возвращайтесь к Иэну, ложитесь спать и не нервничайте. Волноваться не о чем. Не надо воображать себе всякие ужасы.
— Но я ничего не воображаю! — взорвалась Кэтлин. — А вдруг это Миган? Я ее очень люблю, мне невыносимо думать, что она могла погибнуть!
— Зачем бы ей погибать? — резонно возразила миссис Брэдли. — Здесь жарко, и на ваши нервы могло подействовать соседство развалин. Ну, будьте умницей, идите к Иэну.
Она проводила девушку, светя фонариком на дорогу. За пределами театра, вдоль Священного Пути, в своих спальных мешках лежали паломники, как трупы, ожидающие погребения, или бесформенные груды товаров, ждущие погрузки. Блестел под звездами белый камень. Потом взошла луна, новая луна, которой ждал сэр Рудри, чтобы провести свои последние эксперименты.
Иэн сидел, ожидая возвращения Кэтлин. Когда миссис Брэдли уложила девушку в спальный мешок, он сказал:
— Мне хочется прогуляться в город, пока не взошла луна и не настала пора идти к храму.
— Отлично, дитя мое. Я сяду рядом с ней на свой мешок, и мы с Кэтлин будем разговаривать. До остальных далеко, и мы их не разбудим.
Он кивнул, хмыкнул, и вскоре его приземистая кривоногая фигура скрылась из виду, направляясь к театру по ведущей к древнему порту дороге призраков — Аркадиане. Шел он медленно, выбирая путь, пока не дошел до ворот гавани. Здесь он взял направо, к руинам ванн в гавани и гимнасия. Эфес, никогда совсем не умолкающий, всегда волнующий и прекрасный, был для обладающего воображением Иэна захватывающим, таинственным и полным ночных призраков. Он давно хотел увидеть этот город.
Молодой человек остановился, прислушиваясь к шагам давно умерших римлян — этих самых настойчивых призраков, населяющих равно и Тимгад, и Помпеи, шагающих по улицам там, где не видно улиц, сменяющихся стражей на стенах, которых больше нет. Но в Эфесе, кажется, призраков не было, а если и были, то Иэн о них ничего не знал.
Его так увлек осмотр города, что он не вернулся в лагерь, даже когда взошла луна. Пройдя на северо-восток к двойной церкви Девы, он медленно обошел укрепления и только тогда вернулся в лагерь. Священный Путь был пуст. Паломники ушли туда, где был когда-то храм Артемиды.
Иэн сообразил, что бродил очень долго. Он побежал, но дорога была коварна, и пришлось перейти на шаг. Вернувшись за кулисы театра, он вскоре оказался на неровной, но не такой предательской тропинке, вьющейся рядом с театром и римским рынком. Она огибала холмы и вела к дороге на Сельчук мимо стадиона и гимнасия Ведия.
На узкой пыльной дороге между пахотными полями Иэн снова перешел на бег. Бежал он хорошо, широким упругим шагом, казавшимся легким и неутомимым. Бег доставлял ему удовольствие, а расстояние меньше мили было ерундой для человека, привыкшего бегать кроссы. Через пять минут пришлось перейти на шаг, чтобы не пропустить прохода к дороге, ведущей к пруду.
.
Минут через сорок пять после ухода Иэна сэр Рудри подал сигнал выступать к затопленным развалинам. Молодой месяц, тоненький и желтый, как золотой серп, давал мало света, но заполнял ночь девственной красотой своего присутствия. Кеннет суеверно повертел свои деньги, поклонившись луне три раза.
— Ты что делаешь, балбес? — спросил Айвор.
Однако, получив ответ, последовал его примеру.
Стюарт был поглощен мыслями и ничего не сказал. Он смотрел на луну, потом перевел взгляд на темные низкие кусты, потом на камень дороги, белый, как мрамор — вероятно, это мрамор и был, — и на сломанные колонны рядом с дорогой, сине-белые в мерцающем свете. Наконец он сказал сонно, не глядя на других, которые шли, спотыкаясь, за сэром Рудри и Гелертом:
— Хорошо бы сейчас какой-нибудь классный розыгрыш придумать, да?
Но предложений никто не выдвинул.
Возле открытого римского рынка, от которого едва виднелись остатки фундамента, раскопки почти наглухо заросли темными кустами. Кучка паломников прошла мимо разбитых зданий, мимо былого великолепия большого и когда-то знаменитого города тем путем, которым брел святой Павел, где до него греки, а еще раньше — средиземноморские народы, не оставившие письменных следов, выходили на дорогу из северо-западных ворот города. Впереди быстро шагали Гелерт и Дик с фонарями в руках. Сэр Рудри нес свой жертвенный нож — инструмент, на который все поглядывали подозрительно, еще когда он впервые достал его в Микенах, и на который сейчас косились все серьезно настроенные члены отряда, в том числе и миссис Брэдли.
— Он должен порезать себя, если он думает, что он жрец, — с важным видом сказал Айвор Кеннету.
— Я рад, что мой отец не шевельнулся, — с нажимом сказал Кеннет.
Айвор хихикнул, не обратив внимания на брошенную на репутацию отца тень. Кеннет тоже хихикнул и толкнул его в бок.
Пыльная дорога вела в Сельчук — нагромождение спящих крыш и спящих птиц. Путь казался долгим. Мальчишки притомились и замолчали. Они весь день носились, сейчас устали и хотели спать.
— Я просто рад, что нас не будут приносить в жертву Артемиде Ортийской, — осторожно заметил Стюарт.
— Вот именно! — поддержал его Кеннет и зевнул.
— А я вот не знаю, — сказал Айвор, запоздало вспомнив о лояльности отцу. — В конце концов, если положено, значит, положено. На попятный идти не стану.
— А кто пошел на попятный? — возразил Кеннет.
И снова наступило молчание.
— А помните тот вшивый сеновал, где нас хотели положить в первый вечер? Как это место называлось? — спросил Кеннет, пройдя в молчании ярдов двести.
— А, то! Элефсин, — ответил Стюарт, чувствующий, как его клонит в сон и как отяжелели ноги.
— Смешная была ночь такая, когда эти ослы поставили ту статую на камень в той нише. Интересно, что за идея была? — спросил Кеннет.
— Пошутить, — сказал Айвор, которому хотелось сменить тему. Он все время нервно оглядывался по сторонам на поля по обе стороны дороги. — Давайте тетю Аделу догоним.
Они пустились тяжелой рысью и поравнялись с миссис Брэдли, выстроившись по обе стороны от нее. К группе присоединилась Кэтлин и пошла рядом с Айвором.
Наконец отряд дошел до ответвления, ведущего к затопленным развалинам — короткой и узкой дорожке между полями. В свете факелов кусты сменились темными колдовскими силуэтами нескольких деревьев. Снова паутина лоз оставила у ребят на ногах многочисленные царапины и порвала чулки женщинам. Гелерт, поскольку тоже был в шортах, вслух ругал колючки, но отец призвал его к молчанию — надо было начинать мистерии.
Факелы погасили, отряд расположился полукругом лицом на восток, обойдя пруд и оказавшись у длинной стены храма. Наступило глубокое, неестественное молчание. Потом сэр Рудри налил вина для возлияния, рассыпал зерно, бобы, оливки, виноград, гранаты и цветы и стал очень эффектно молиться по-гречески, призывая Артемиду сперва как богиню плодородия, «прослеживая обратный путь», как сказал вполголоса Александр, ухмыльнувшись и обращаясь к миссис Брэдли.
Высоко в небе плыл серп луны, слегка неприятно пахла — или это так казалось — стоячая вода, покрывшая и окрасившая основания храма. Вдруг из кустов вылетела ночная птица, так неожиданно, что каждый вздрогнул и коснулся своего соседа, ища поддержки. Но свидетельством присутствия богини был лишь отчетливый всплеск, необъяснимый в данных обстоятельствах, поскольку вряд ли какие-то рыбы могли плавать среди руин храма, где когда-то приносил жертву Крез.
Через десять минут сэр Рудри сдался.
— Не явится негрекам, — сказал он мрачно, отчего Александр фыркнул в саркастическом веселье. — Несколько рассредоточимся, если вы не против. Мужчины и мальчики, прошу вас отойти на дорогу или к дороге. Выйти за бывшую территорию храма. Женщины, вас я прошу остаться. Мы теперь почтим богиню как охотницу и деву.
Мужской элемент, как назвала бы его Миган, удалился, а сэр Рудри возвел руки и стал молиться.
Когда он закончил, наступила тишина. Кэтлин мертвой хваткой вцепилась в руку миссис Брэдли. Это было больно, но миссис Брэдли не пыталась вырываться из стальных длинных тонких пальцев.
Сэр Рудри удалился на цыпочках, и они обе остались вдвоем возле воды. Сухо прошелестел ветерок в перепутанных стеблях низких растений у пруда, потом стих и он, и наступило затишье.
— Невыносимо! — прошептала вдруг Кэтлин со страданием, но не успела этого произнести, как с дороги донеслись звуки бегущих шагов.
— Все в порядке, все в порядке, это Иэн, — сказала миссис Брэдли, обняв девушку рукой, которую сумела для этого высвободить.
Они стояли, прислушиваясь, потом шаги стихли, и послышался разочарованный голос сэра Рудри:
— Это вы, Иэн? Боюсь, что вы тут атмосферу разрушили, мальчик мой.
Мужчины и мальчики по предложению сэра Рудри вернулись на прихрамовую территорию, чуть там походили, и Гелерт спросил у Кэтлин, испугалась ли она. Она признала, что когда с дороги послышались шаги, ее охватила паника.
— А я думал, — сказал вдруг из темноты справа Дик, — что мы действительно что-то увидим. Не считаю себя экстрасенсом, но атмосфера заметно изменилась. Как будто бы на нас что-то снизошло. Почти.
— Что снизошло? — спросил Кеннет.
Мальчики, как заметила миссис Брэдли, держались потеснее.
— Что-то такое из четвертого измерения, — сказал Гелерт, отвечая за Дика. — Это и правда было странновато. Я и сам заметил. Так я вам скажу. Это шедевр отца. Он действительно верит в это вот. Он был очень серьезен насчет Элефсина, несерьезен совсем про Эпидавр, слегка, но не больше, суеверен насчет Микен — гнетущее место, вам не показалось? — но здесь у него совсем иные ощущения. Артемиду почитали в этих краях в разных обличьях, и еще долго это продолжалось в христианские времена. Ее почитали сперва греки, потом римляне и потом ранние христиане. Помните легенды, что Эфес был родиной Девы Марии?
Эти банальные рассуждения вскоре были прерваны руководителем экспедиции.
— Мы готовы снова попробовать, — сказал он. — Прошу всех вернуться на прежние места. На этот раз попытаемся почтить Артемиду Аттическую, богиню луны, богиню рожениц, богиню охоты и дев, богиню коринфян и афинян…
Его голос замолк. Молящиеся, несколько неловко себя чувствуя после облома с появлением Иэна, неохотно двинулись к краю пруда по двое и по трое и снова встали полукругом.
Сам сэр Рудри выждал еще пару секунд. Появился он с большим горящим факелом — того типа, который был в Элефсине, — отдал факел Дику, не ожидавшему такого подарка, и скрылся снова в темноте. Появился он с дарами, которые стал распределять среди молящихся, оставив себе голову ягненка.
— Откуда он это вытащил? — шепотом спросил Гелерт у Иэна, чтобы никто больше не слышал.
Иэн пожал плечами и беззвучно засмеялся. Сэр Рудри вышел вперед к самому краю пруда. Театрально бросив в воду голову ягненка — она с шумным всплеском тут же пошла ко дну, — он сказал по-гречески:
— Да будет это на алтаре Артемиды, богини луны и дев, и да примешь ты наши дары, правдивая, красивая и свободная, защитник юности, подруга рожениц, чей лук мы видим натянутым в небе, и да обратишь ты к нам свой благосклонный взор.
Он сделал паузу, будто для вдоха, потом, подняв руки ладонями вверх, выкрикнул:
— О ты, носящая лук охотницы, грозная и светлейшая сестра Феба-Аполлона, о ты, чей божественный свет льется сейчас на нас — приди! Яви себя твоим почитателям, чтобы мы, принесшие тебе наши разнообразные дары, знали, что ты склонилась к нам и приведешь нас без ненужной тягости ночных трудов к заключению наших странствий.
Молитва еще не кончилась, но миссис Брэдли перестала за ней следить, потому что издали снова послышался звук бегущих ног, а на этот раз Иэн был с отрядом, так что непонятно было, кто идет.
Молитва смолкла. В наступившей тишине приблизившийся звук шагов услышали все. Отряд сдвинулся теснее.
— Дайте дорогу! — вдруг крикнул сэр Рудри.
Он взмахнул факелом, так что во все стороны полетели искры. Молящиеся с испуганными лицами невольно отшатнулись от пылающего дымного факела, столпившись еще теснее. Через секунду в круг рыжего дрожащего света, грубо затмившего нежный свет лунного серпа, вбежала девушка, высокая и светловолосая. Голова ее была украшена фригийской повязкой, как у Артемиды на афинских скульптурах, одета она была в широкий плащ, короткую тунику и сандалии богини. Богиня вошла в свет факела, вышла из него, взметнула руки — одну к небу, а другой закрыла глаза, будто в горе. Все это люди видели ясно. И через миг она исчезла. Сэр Рудри бросил в воду зашипевший факел.
Кэтлин, припав к плечу Иэна, всхлипывала от страха. Трое мальчиков жались к длинным ногам Гелерта, а он, сам того не зная, крепко вцепился в рыжие волосы Кеннета. Дик, оправившись от первого приступа ужаса, держал за руку миссис Брэдли и бормотал:
— Это не Артемида! Ифигения! Ифигения! Ифигения!
Александр Карри тихо и испуганно ругался. Потом глянул на луну и резкими быстрыми движениями, как человек, который под влиянием неодолимого импульса делает то, что самому ему кажется смешным, три раза поклонился и скрестил пальцы.
— Реакция впечатленного агностика, — сказала миссис Брэдли с ободряющим смешком.
— Ну? — спросил сэр Рудри дрожащим голосом великого торжества после великого напряжения. — Теперь вы верите?
Он зажег другой факел, поднял его высоко и левую руку протянул открытой ладонью к небу.
Все застыли, кроме миссис Брэдли. Освободив руку от хватки Дика, она минуту подождала, потом тихо, как тень, стала отступать от света факела. Он яростно дымил и вспыхивал, рождая коричневый с красноватым оттенком яркий столб, желтое пламя, плотное и темное, облачный пар, летящие и падающие искры. Миссис Брэдли потихонечку, бочком, отошла к дороге. Там, решив, что отряд сейчас целиком занят почитанием Артемиды и еще долго будет с энтузиазмом предаваться этому занятию, она повернулась и быстрым шагом направилась к развалинам города и своей постели.
Глядя на сэра Рудри, застывшего в восторженной и молитвенной позе, никто не рисковал пошевелиться, и все стояли неподвижно, постепенно приходя в себя и восстанавливая утраченный дар критики и скепсиса, которого лишило их явление Артемиды.
— Ловкая девка, — тихо сказал Гелерт Иэну.
Иэн, который сумел успокоить Кэтлин и теперь обнимал ее за плечи — скорее жест собственничества, чем защиты, — усмехнулся и ответил:
— Странные вещи видели мы в этой поездке. Бог в Элефсине, богиня в Эфесе — так сразу не переваришь. Надо бы дозы поменьше, мне думается.
— Но как он это сделал? — спросил Гелерт. — Конечно, никакая турчанка такую работу не вытянет. Эта красотка была очень убедительна. Если не считать, что девица слишком фигуристая, то она один в один скульптура. Знаете? Из Британского музея.
— Не могу судить, но выходит, если бы Артемида явилась, она не выглядела бы как Артемида? Вы это сейчас хотите сказать?
— Именно. Что тут за игра, хотел бы я знать? — Он отошел туда, где стоял одинокий Дик, маленький, жалкий, всеми брошенный. — Что вы об этом думаете? — спросил Гелерт.
Дик покачал головой:
— То есть вы не думаете, что это было истинное проявление?
— Истинное жульничество наверняка. Слишком плотненькая девица для призрака. Честно вам сказать, не знай я, что она осталась в Афинах с нашей матерью, я бы решил, что это моя сестра Миган. Как раз ее рост и сложение.
— Кэтлин говорила, что это она, но решила, что видит дух Миган. Кэтлин все время твердила, что кто-то в этой поездке умрет, и она решила, что это знак смерти Миган.
— Дурацкая мысль! — сказал Гелерт, криво улыбнувшись. — Я думаю, что мы найдем ее в Афинах живой и здоровой.
Сыр Рудри не расслышал слов из этого диалога, но уловил воинственный тон и резко прервал его:
— Мы должны сесть и ждать захода луны. Однако земля здесь совершенно не годится для сидения, поэтому я предлагаю, чтобы все мы тихо перешли обратно в театр, заняв себя мыслями о богине и чудесном ее явлении, которое сейчас видели.
При этих словах дьявол вселился в Кеннета, убежденного, что видели они сейчас Миган Хопкинсон.
— А что мы видели? — громко шепнул он Стюарту.
— Я лично не знаю, — ответил Стюарт, понявший игру. — Айвор, что мы видели?
И все мальчики, испуганные неожиданным появлением ременнообутой богини, уже решили, что видели они сестру Айвора Миган.
— Ну, луну на ущербе, — сказал Айвор, подыгрывая. Будучи суеверным, он испуганно оглянулся через плечо.
— Что там у вас? — спросил сэр Рудри.
— Кеннет спрашивал, что мы увидели, сэр, и я сказал, что не могу утверждать, — ответил Стюарт.
— Ты же не имеешь в виду… — Сэр Рудри был потрясен, судя по голосу. — Александр! Александр! Что вы об этом думаете?
— О чем? — спросил Александр Карри, чье благоговение сейчас сменилось решительным стремлением минимизировать воздействие внезапного появления богини на отряд. — Тут есть о чем думать? Массовая галлюцинация, только и всего.
Ни он, ни сэр Рудри не видели друг друга в темноте.
— Но эти мальчики, эти дети говорят, что не видели образа богини!
— Что ж, тоже хорошо.
— Какой богини? — спросил Кеннет, чей пластичный ум, оправившись от явления богини, был сейчас готов им же и поразвлечься. Он придвинулся поближе и включил электрический фонарик, чтобы лучше видеть удивление и интерес сэра Рудри.
— Ну ты же видел, — сказал сэр Рудри, ведя отряд обратно к дороге, — ты же видел, кто прибежал в круг света факела?
— А, олень! — сказал Кеннет.
— Кажется, там мелькнули его рога, вспоминаю теперь, — медленно произнес Стюарт. — Я подумал сперва, это дикая свинья — из тех, на которых тут охотятся.
— Знаете, — сказал сэр Рудри, вынырнув из глубины своих мыслей, — для меня это одно из наиболее интересных и экстраординарных событий из всего случившегося.
Тон у него был не заинтересованный, но озадаченный.
— Я думаю, они просто невнимательны, — сказал Александр Карри.
— Невнимательны! — повторил за ним Стюарт, будто призывая небо в свидетели, что это клевета.
Сэр Рудри положил руку на худое плечо своего младшего сына, который молча шел рядом.
— Что-то очень похожее на Миган. Я подумал, что это Миган в маскарадном костюме.
— А вот это то, что я называю интересным, — сказал Александр Карри особенно злобным тоном. Но сэр Рудри не стал развивать тему.
— Она определенно была слишком плотного сложения для богини, — сладким голосом сказал Кеннет. — Я не знал, что ты говоришь про Миган, когда нас спрашивал.
— И от нее слегка пахло потом, — сказал Стюарт.
Сэр Рудри вдруг напустился на них в ярости.
— А ну-ка в лагерь, — сказал он, — и быстро! Со всех ног! Живо! Вам давно спать пора. Уже несколько часов как пора. Часов!
— Чушь, — сказал Александр Карри.
Гелерт, Кэтлин и Иэн шли впереди в большей группе, но их голоса были слышны на дороге. Мальчики поспешили вперед, сочтя, что теперь, когда они восстановили душевное равновесие и развлеклись, лучше сэру Рудри на глаза не попадаться — тем более что он вполне мог не до конца отказаться от поклонения Артемиде Ортийской.
— И не надо, чтобы нам всерьез выдубили шкуру, — тихо сказал Кеннет Стюарту.
Айвор не сказал ничего. Он думал, что делает теперь его сестра, и пришлось ли ей бежать всю дорогу до станции, и успела ли она заметить гнезда аистов на домиках. Он жутко перепугался, когда богиня только вбежала в сияние отцовского факела, но это чувство ушло почти полностью. Театральность появления сестры ему понравилась, и он всю обратную дорогу вспоминал эту сцену.
На повороте к разрушенному городу отряд остановился. Никто из его членов не подходил раньше ночью к древнему городу по пыльной узкой дороге, и мысль войти в темные коридоры театра в этот час наполняла суеверным беспокойством даже Гелерта с Иэном. Очень медленно, держась тесной группой, спотыкаясь и сбиваясь с дороги, люди снова нашли неровную извилистую тропу и двинулись по ней. Шум ветра в камышах соленой болотистой гавани и вид нависших кустов заставили их вздрогнуть и шарахнуться назад. Наконец нашли театр и преодолели ведущую к нему крутую и очень узкую тропинку.
— Кстати, я вспомнил, — сказал Александр Карри, ища дорогу с помощью фонарика одного из мальчиков. — Где миссис Брэдли?
— Здесь, дитя мое, и почти сплю. Долго же вы добирались, — сказал красивый, глубокий, мягкий голос из глубин сцены.
— Ух ты! — воскликнул Кеннет. — Она одна дошла!
Это был самый искренний комплимент, когда-либо адресованный храбрости миссис Брэдли. Она тихо засмеялась, принимая дань поклонения.
— А где Дик? — вдруг спросил Иэн.
— На дороге он был с нами. Наверное, сошел с тропы, когда мы выстроились цепочкой, и никто не заметил, — ответил Гелерт, надеясь, что никто не решит, будто его долг — идти спасать пропавшего странника.
— Мне что-то не хочется спать. Я даже рад буду возможности все обдумать, — с большой готовностью заметил сэр Рудри. — Пойду поищу его.
Слышно было, как он выходит из театра. Он долго не возвращался, и люди стали засыпать по одному. Последней заснула Кэтлин — все еще неспокойно было у нее на душе. На рассвете ни сэр Рудри, ни Дик так и не вернулись. Гелерт, проснувшись очень рано и не зная, что отца и Дика здесь нет, вылез из спальника и тихо вышел пройтись в утренней прохладе.
Развалины, ночью жутковатые и наполненные странной мощью, которая ощущается в темноте в подобных местах, на рассвете казались еще холоднее и пустыннее. Стояли вдоль Священного Пути разбитые колонны, тянулась дорога, вымощенная камнями, между которыми венчиками волос пробивалась трава, поднимались по обе стороны земляные насыпи, поросшие кустами, среди которых кое-где серели выпавшие камни. Пустынная природа этого места, покинутого человеком, в сочетании с картиной города, побежденного временем, но не силой оружия, подавляла. Гелерт пошел по дороге, ведущей к шлюзу гавани, свернул с нее, залез на насыпь, оглянулся на театр, побрел обратно, прочь от соленых болот, дошел до библиотеки Цельса, где залез на ступени и сунул руку в нишу, в которой когда-то стояла статуя Минервы. Потом он бесцельно обошел библиотеку, касаясь выступов стен, где жили раньше книжные свитки консула Акилы. Между двойными — для защиты от сырости — стенами был проход, ведущий к саркофагу Цельса, отца Акилы. У входа в него Гелерт остановился. На земле темнели пятна свежей крови. Предположив, что здесь охотились и нашли добычу шакал или лиса, он пошел по узкому проходу к саркофагу. В конце проход поворачивал, и за поворотом стояло тяжелое внушительное надгробье, смотревшееся так, будто его только что здесь поставили. А в самом конце прохода лежало лицом вниз тело человека. До пояса сверху оно было обнажено, а нижняя его часть была одета в респектабельные брюки двадцатого века, принадлежавшие сэру Рудри Хопкинсону.
Гелерт наклонился к отцу и попытался его перевернуть. Проход был для этого слишком узок, но Гелерт почувствовал, что тело еще теплое. Он подумал, что в одиночку его из прохода не вытащить, и потому, рискуя споткнуться и сломать шею на неровных камнях и полузасыпанных обломках колонн, побежал обратно в театр и наткнулся на миссис Брэдли, идущую от эллинистической агоры.
— Приятная встреча, дитя мое, — сказала она.
— Ничего себе приятная! — ответил Гелерт. — У вас фляжка есть? Что-то с отцом случилось.
— У мистера Карри есть.
— Я его приведу. А вы пойдите посмотрите, что можно сделать. Библиотека Цельса, вон там.
— Я знаю.
Она поспешила прочь. Кровь на земле она увидела раньше, чем Гелерт. Пятна тянулись от Священного Пути и вели по проходу к саркофагу.
Проход был так узок, что она мало что могла сделать. Вскоре появились Гелерт, Иэн и Александр Карри. Сэра Рудри с большим трудом и огромной осторожностью вынесли на ступени библиотеки и положили в бывшем главном зале здания. Миссис Брэдли его осмотрела.
Грудь покрывали глубокие, влажные, чернеющие разрезы; некоторые из них еще кровоточили. Волосы на груди слиплись. Самая верхняя рана была на левом плече, самая нижняя — на левой стороне ребер чуть выше уровня пупка.
— Ну и грязь, — сказал дрожащий Гелерт.
Миссис Брэдли склонилась к лежащему без сознания человеку и взялась за дело.
— Бинты, Иэн, — сказала она, не поднимая головы. — Вы знаете, где они у меня. И скажите Кэтлин, чтобы детей пока сюда не пускала.
— Он не… он будет жить? — спросил Гелерт.
— Боже мой, конечно же, дитя мое. Это всего лишь порезы. Я бы сказала, он слишком увлекся экспериментом этой ночи и порезал себя, как иногда делали жрецы Дианы. Люди часто наносят себе подобные раны в религиозном экстазе.
Под ее руководством сэра Рудри отнесли обратно в театр и положили на спальный мешок. Когда он пришел в сознание, она, не обращая внимания на обеспокоенность прочих, оставила его и быстро зашагала обратно к Священному Пути. На камнях у фонтана виднелось большое пятно крови, за ним еще и еще, миссис Брэдли пошла по ним, потеряла след на траве, потом снова его нашла, но на самом деле след не был ей нужен: он шел вдоль Священного Пути туда, где был храм.
Она вышла на дорогу. Темные и зловещие, сгустками лежащие в пыли пятна крови, увеличивающиеся в размере и числе, вели ее путем, которым она прошла ночью. На земле у пруда была еще кровь. Похоже, ясно было, что произошло.
Ее взгляд зацепился за какой-то предмет. За кустами, на тонком деревце, почти согнувшемся пополам, что-то висело.
Миссис Брэдли стремительно рванулась сквозь кусты, не думая о диких свиньях или иной притаившейся там возможной опасности и вынимая на ходу из кармана нож.
На дереве, охваченная за шею веревкой, едва касаясь ногами земли, висела человеческая фигура, одетая как являвшаяся ночью Артемида. Фригийский колпак, просторный плащ, короткая туника, сандалии — весь наряд богини болтался на висящей фигуре, будто вдвое уменьшившейся.
Не обращая ни на что внимания, миссис Брэдли отрезала человека от петли. Дерево выпрямилось так резко, что если бы веревка не была перерезана, висящая фигура улетела бы в пруд. Отовсюду с криками поднялись в небо птицы, в чаще послышался хруст — убегающие животные. Черная коза, отбившаяся от своего дома, издала долгий вопль ужаса и бросилась бежать, спасая свою жизнь.
Миссис Брэдли нагнулась к снятой с дерева фигуре. Фригийский колпак полетел в сторону, плащ распахнулся. Из-под короткой туники вместо юной ноги девственной Артемиды высовывалась тощая, твердая и волосатая конечность. Жалкой пародией на богиню охоты и дев лежал на земле Рональд Дик.
— Боже мой! — сказала миссис Брэдли, приступая к работе над ним. — Геката собственной персоной!
— Повешенная! — слабым голосом произнес сэр Рудри, услышав трагическую новость.
Он и Дик, перенесенные в тень ревностными санитарами и порученные внимательному уходу мальчиков, стали героями экспедиции. Кеннет был поражен мыслью, что оба они стали жертвами членов тайного общества, охраняющего Малую Азию от археологов, и изо всех сил рвался им услужить, да и остальные двое едва ли менее назойливо старались быть полезными и проявить заботу.
— Бога ради, идите куда-нибудь и поиграйте во что-нибудь, или съешьте что-нибудь, или вообще чем-нибудь займитесь! — сказал наконец Гелерт, совершенно выведенный из себя их внимательной тревогой о здоровье пациентов. — Можно подумать, что вы — стая молодых стервятников, ждущих, пока эти отбросят коньки.
Поскольку мальчики благочестиво надеялись, что хотя бы Дик испустит дух от частичного удушения, выстрел Гелерта пришелся очень близко к цели, и его просьба удалиться из ближайшей окрестности театра была выполнена.
— Я думаю, мы теперь домой поедем, — уныло сказал Стюарт миссис Брэдли, когда она его встретила на Аркадиане, где он практиковался в стрельбе.
— Где ты достал этот лук и стрелы, дитя мое? — спросила она, не сразу ответив на его вопрос.
— Я? — Он виновато посмотрел на легкий маленький лук и оперенные стрелы. — Я их вроде как нашел.
Миссис Брэдли взяла у него лук и одну стрелу. Попробовала тетиву, остро глянула на стрелу блестящими черными глазами, потом, наложив стрелу на тетиву, выстрелила в небольшое фиговое деревце. Стрела попала в цель, но отскочила и упала.
Миссис Брэдли подошла и подобрала ее, осмотрела кончик стрелы, потом дерево.
— Вряд ли смертельное оружие, — сказала она. — Где остальные, Стюарт?
— Пошли посмотреть, что еще обронила богиня в темноте, когда скакала прочь от храма.
— А, да, конечно. И она что-то еще обронила?
— Не думаю, что у нее еще что-то было с собой. Но где, по-вашему, Дик взял ее одежду?
— Я полагаю, она ему ее отдала, но, быть может, эту одежду он у нее украл.
— Где?
— В Сельчуке, дитя мое. Вероятно, сегодня утром перед уходом поезда в Измир.
— Ух ты! Значит, это действительно была Миган!
— Да, я так думаю.
— И кто ее на это подговорил? Сэр Рудри?
— Не знаю, дитя мое. Думаю, что он.
— Чтобы наколоть мистера Карри, значит. Он ненавидит мистера Карри.
— Чушь, дитя мое.
— Вовсе нет, — твердо возразил Стюарт. — Можно мне взять лук и стрелы?
— Да, конечно.
Она отдала оружие и пошла своей дорогой. Дик пока что поправился настолько, что уже садился и раскладывал пасьянс двумя колодами, о существовании которых никто в компании не подозревал. Когда миссис Брэдли села рядом с ним, он их смел.
— Ну, дитя мое, — сказала она, — как вы теперь себя чувствуете?
— Лучше, спасибо, — неуверенно ответил Дик.
Он смущенно снял очки и стал протирать их шелковым платком.
— Вы сегодня ночью или на рассвете нанесли раны сэру Рудри?
— Нет-нет, я не… Я… если вы действительно хотите знать, я…
— Вы ездили повидаться с Миган в Сельчуке перед ее возвращением в Смирну. Да, я это знаю.
Она кивнула. Дик сделал удивленное лицо:
— Вы знали, что это Миган?
— Да, дитя мое. Вам известен был этот план: всех обмануть и заставить думать, что богиня благословила нас своим посещением?
— Я ему потом сказал, что считал этот план совершенно идиотским.
— И что он ответил?
— Естественно, набросился на меня и послал в нокаут. Пришел я в себя привязанным к этому проклятому дереву так, что ноги скребли по земле.
— Очень удачно для вас вышло. Видимо, сэр Рудри по-своему милосерден.
— Он маньяк, вот оно что.
— И коварный, — сказала миссис Брэдли, будто думая вслух — как это, наверное, и было. Она посмотрела на Дика: — Лук и стрелу она вам тоже отдала вместе с одеждой?
— Я не знал, что вообще были лук и стрела.
— У Артемиды ведь лук и стрела должны быть?
— Правда? А, она же богиня охоты. Понимаю. Но что она тогда с ними сделала?
— Бросила их, а Стюарт нашел. Я сама недавно нашла очень любопытную вещь.
— Правда? Что именно? Случайно не череп?
— Череп. Откуда вы знаете?
— А я не знал. Просто подумал, что странно было бы найти череп в развалинах. Хотя если подумать, то ничего странного и нет.
— Да, если подумать, то нет, — рассеянно согласилась миссис Брэдли. — Скажите, дитя мое, у вас голова не болит?
— Нет, уже нет. Мне просто гораздо лучше.
— Как вы думаете, сэр Рудри помнит, что он сделал?
— Я бы сказал, что это весьма маловероятно. Я с ним долго работал в Афинах, как вы знаете, и он на самом деле совершенно непредсказуем.
— Вам не кажется, дитя мое, что вся эта экспедиция была несколько странной?
— Зная сэра Рудри, я так не считаю. Конечно, неожиданно было со стороны Кэтлин и Иэна пожениться, но тут не экспедиция виновата, потому что, как выясняется, они поженились до ее начала.
— Да. А что вы думаете о событиях в Элефсине, дитя мое?
— Что они не более странны, чем события в Эпидавре и Микенах. Сэр Рудри совершенно непредсказуем.
— Да, вы это уже говорили, и я не сомневаюсь в вашей правоте. Вы думаете, сэр Рудри действительно намеревался вас убить?
— Я не думаю, что в его планы это входило. Он хотел завершить свой обман в том же стиле, что и начал: представил нам Артемиду собственной персоной, потом хотел так же представить Гекату в виде повешенной, одетой в наряд богини.
— Но, по легенде, ведь женщина сперва повесилась и лишь потом была одета Артемидой.
— Я думаю, что так. Возможно, он все перепутал.
— Маловероятно, дитя мое, поверьте мне.
— Как бы там ни было, но это же не важно? Вы меня сняли с дерева, и я за это вам очень благодарен.
Он посмотрел на рассыпанные карты, и миссис Брэдли поняла намек. Она встала, оправила юбку и пошла к своему второму пациенту. Он лежал вытянувшись и совершенно неподвижно.
— Не переживай так, дитя мое, — сказала миссис Брэдли, садясь рядом с ним по-жабьи. — Расскажи, что ты задумывал.
— Беатрис, ты мне велела лежать тихо и не напрягаться.
— Да, но это было несколько часов назад. Как твои раны?
— Слегка затянулись и очень саднят. Две из них очень неприятно пульсируют.
— Сам виноват. Не надо было так всерьез принимать свои глупые игры. Интересно, когда Миган отплывает обратно в Афины?
— Сегодня вечером. В смысле, есть корабль, который сегодня уходит из Измира. Какое отношение может к нему иметь Миган?
— Не ребячься, дитя мое. Все знают, что богиней Артемидой была Миган, как все знают, что в Элефсине Иакхом был Армстронг, а в Эпидавре… кто это был в Эпидавре, Рудри? Та белая фигура в Толосе две ночи подряд?
— Белая фигура в Толосе?
На минуту ей показалось, что сейчас его хватит удар. Он с трудом сел, стал хватать руками воздух, лицо его побагровело, мешки под глазами налились, глаза эти открылись и застыли, как у мороженой трески. Сэр Рудри издал несколько фыркающих звуков, в которых смешались горе и страх.
— А я не видел! Я не видел!
Миссис Брэдли взялась за его пульс. Ей показалось, что и горе, и страх неподдельны.
— Расскажешь мне об этом потом, — сказала она низким и успокаивающим голосом. — Рудри, ты знаешь, что Армстронг мертв?
— Армстронг мертв? — Эта новость не усилила его потрясения, а будто дала ему заметное облегчение. — Я подозревал, что такое может с ним случиться. Могу сознаться, что ждал такой новости, Беатрис. То, что этот человек мертв, для меня сильно меняет дело.
— Рудри, он убит!
— Ну да, убит. Именно это я имею в виду.
Миссис Брэдли посмотрела на него минуту-другую с безмятежным интересом, потом дала проглотить два маленьких шарика и налила стакан воды из бутылки — запить.
— Сейчас, — сказала она отчетливо, — я тебя здесь оставлю и пойду в Сельчук купить бутылочного пива. Прогулка будет мне полезна, а пиво к ланчу будет очень уместно.
Сэр Рудри хмыкнул в знак согласия — или она так интерпретировала.
Она встала, отряхнула юбку от пыли и пошла искать Иэна и Кэтлин.
— Вы оба должны вернуться с Миган в Афины, — сказала она. — Как только сэр Рудри и Рональд Дик достаточно оправятся, мы поедем все, но кто-то должен сказать Мэри Хопкинсон, что ее мужа нужно какое-то время держать под наблюдением.
— Я вскоре после начала поездки решил, что у него не все дома. Не надо было вообще сюда ехать. Я думаю, это он сам себе раны нанес.
— Вы правильно думаете, дитя мое. Уезжайте оба сейчас же. Вам нужно успеть на поезд в Измир, чтобы поймать сегодняшний пароход на Афины. Давайте, не мешкайте. До свидания и счастливого пути.
Иэн покачал головой ей вслед.
— Интересная мадам, — сказал он. — Как ты думаешь, что у нее на уме?
— Она хочет, чтобы мы не путались на дороге. Леди Хопкинсон сама знает, что сэр Рудри почти сумасшедший. Она мне это давно говорила. Иэн, а где Армстронг? Почему он со всеми не поехал в Эфес? Ведь от него же требовалось делать фотографии?
Иэн неловко поежился, посмотрел несчастным взглядом на пустую холмистую местность и ответил:
— Девочка моя, ты разве не знаешь, что Армстронг мертв?
Миссис Брэдли нашла, что Афины выглядят как обычно. Раненые поправились настолько, что утром на третий день их уже можно было перевозить, и Мэри Хопкинсон, предупрежденная Иэном и Кэтлин, была готова принять всю экспедицию. Дик сказался крайне уставшим и сразу после ужина пошел спать. Они с Александром Карри, Иэном, Кэтлин, Стюартом и Кеннетом должны были разместиться под кровом Хопкинсонов. Когда Дик, все еще страдающий от последствий повешения (о котором его не расспрашивали), ушел к себе в комнату, сэр Рудри, все еще несколько скованный, но с нормально заживающими порезами, увел Александра к себе в кабинет на остаток вечера. Гелерт, Миган, Иэн и Кэтлин пошли в кино, взяв с собой троих мальчиков.
Миссис Брэдли, оставшись наедине с хозяйкой, сидела и вязала оранжевый джемпер. Мэри Хопкинсон делала вид, что пишет письма, стараясь успеть к утренней почте. На самом деле она сидела и смотрела на свою гостью, не находя себе места. Минут через десять она сказала:
— Беатрис, расскажи мне, что случилось. Конечно, я знаю про бедняжку Дика и его попытку самоубийства, и, конечно, я все знаю про Рудри. Но почему Дик задумал самоубийство? Ему совершенно не в чем себя обвинять! И каким образом он мог вот так повеситься?
— Вот в чем вопрос. А откуда ты знаешь, что он пытался покончить с собой?
— Ты хочешь сказать… но это же не могла быть случайность?
Вместо ответа миссис Брэдли задала вопрос:
— Слышно ли что-нибудь про Армстронга? Он не говорил, отчего не появился?
— Да, конечно, ты же не знаешь. Милая моя, сюда приходила его бедная мать. Она выглядела ужасно. Она чувствует, сказала она, что с ним что-то случилось. Она спросила меня, советую ли я идти в полицию. Конечно, полиция здесь, Беатрис, очень хороша. Я думаю, для тебя это неожиданность. Вполне в английских правилах, и никакого смертельного оружия — очень не похоже на расфуфыренных полицейских в большинстве иностранных столиц. Я ей сказала, чтобы делала так, как ей хочется. Еще я предложила узнать в тех местах, где он обычно бывает. Она мне сказала, что не знает их. Похоже, он был очень плохим юношей. В конце концов все выяснилось: она хотела, чтобы его признали мертвым. Он был застрахован. Она сама застраховала его жизнь в какой-то американской компании, и эта компания рвется выдать ей ее деньги. Компания хочет рекламы: все эти греки якобы собираются жить вечно, так что в очередь, видимо, не выстраиваются, и компания считает, что если выплатить деньги за Армстронга, то эту женщину можно будет… ну, я не знаю. Сфотографировать, наверное, или даже в кино снять для местных газет — что-то в этом роде. Ты же знаешь, каковы американцы. Очень хваткие и беспринципные.
— Беспринципные?
— Ну да. Им бы не хотелось узнать, что Армстронг жив. Они хотят признать его мертвым, точно как и она. Я понимаю, что звучит ужасно, но она хочет от него избавиться и уехать на эти деньги в Америку.
— Но он действительно мертв, — сказала спокойно миссис Брэдли. — Я только хотела спросить, что ты, Мэри, об этом знаешь.
— Я ничего не знаю. Откуда бы? А почему ты думаешь, что он мертв?
— Я видела в Эфесе его голову, — кратко ответила миссис Брэдли.
— Видела его… что ты сказала?
Миссис Брэдли повторила свои слова, и Мэри Хопкинсон уставилась на нее, побледнев от ужаса.
— Беатрис, этого не может быть! Бедный мой Рудри! Мы… я не могу понять. Он уехал, уже почти не беспокоясь по поводу этих ужасных фотографий. Мы согласились продать мои бриллианты. Это дало бы нам достаточно, даже более чем достаточно, чтобы выкупить снимки у этого испорченного мальчишки-шантажиста.
— Понимаю, — сказала миссис Брэдли и замолчала. — Почему ты думаешь, что убийство совершил Рудри?
— Беатрис, не говори этого слова!
— Даже если это не Рудри?
— Но Рудри… ну, ты же знаешь, он не может сдержаться, когда переходит к действию. Очень увлекается, и это беда.
Хотя дело было серьезное, миссис Брэдли засмеялась трескучим смешком.
— Убийство совершил не Рудри, милая Мэри, так что не предполагай такого, — сказала она.
— Я не столь в этом уверена, — ответила Мэри Хопкинсон. — И люблю смотреть фактам в глаза. Но все-таки мы не в Англии.
— Что ты имеешь в виду, дитя мое?
— Публичность. Там был бы просто ужас. А здесь наверняка ничего такого не будет. Английская школа не захочет терять службу Рудри, несмотря на его безумные идеи. А греческие чиновники, даже правительство — с ними он отлично ладит.
Наивность этого подхода заинтриговала миссис Брэдли. Не настолько, как заинтриговала бы постороннего человека, не знавшего, в отличие от нее, Мэри Хопкинсон со школьных лет, однако в достаточной степени, чтобы развеселить. Но ответила она очень сурово:
— А теперь, Мэри, слушай, что я скажу. Не пытайся заставить меня поверить, что этого молодого человека убил Рудри. Мне это кажется маловероятным. И ради бога, не пытайся распространять такое мнение, даже если ты его придерживаешься. Я совершенно уверена, что Рудри невиновен. Более того, я считаю, что могу это доказать.
— Бедный Рудри! — неосмотрительно воскликнула его жена. — Все равно мне хотелось бы, чтобы ты с ним поговорила, когда он спустится.
— Я собираюсь это сделать, — ответила миссис Брэдли.
Она поговорила с ним при первой возможности. Сэр Рудри, загорелый как индеец и выглядящий теперь отлично, подвинул кресло и предложил ей сигару. От сигары она отказалась жестом, но в кресло села.
— Жаль, что отсюда нет вида на Акрополь, — заметила она. — Ну, дитя мое, к какому выводу ты пришел? Экспедиция оказалась именно такой, как ты хотел?
Сэр Рудри взял перо, попробовал ногтем его остроту, отложил перо и повернулся к ней.
— Я в самом деле сумасшедший, Беатрис? — спросил он.
— Нет, дитя мое. Ни в малейшей степени.
— Но ты хочешь предложить лечение?
— Как пожелаешь, дитя мое, — сказала она. — Как пожелаешь.
— Есть один вопрос, который я хочу тебе задать, и ради бога, скажи мне правду. Мэри намекала на страшные вещи, связанные с этим молодым Армстронгом. Правдоподобно ли, Беатрис, чтобы я убил человека и ничего об этом не помнил?
— Не только неправдоподобно, а просто невозможно, — твердо ответила она.
— Да? Хорошо, но что тогда с Армстронгом? Ты же помнишь, что он не пришел к отплытию?
— Что с Армстронгом? В каком смысле — что с ним?
— Армстронг мертв. Это я его убил?
— Его кто-нибудь убивал?
— Ну…
— И откуда ты знаешь, что он мертв?
— Мэри была очень расстроена, она о чем-то таком лепетала. И слухи ходят — какая-то страховая компания, и еще он безвестно отсутствует — так это называется?
— Рудри, послушай. — Черные блестящие глаза миссис Брэдли смотрели в его сонные глаза. — Что ты пытаешься мне сказать?
— Ничего. Я просто думал, что этот юноша может быть мертв. Зачем бы он исчезал, если он не мертв, скажи мне? Продолжая свой шантаж, он мог получить все. Моя бедная Молли уже договорилась продать свои бриллианты!
— Выкупить набор фотографий?
— Да, выкупить набор фотографий, и чтобы он держал язык за зубами насчет Иакха.
— Понимаю, — сказала миссис Брэдли, опуская глаза с задумчивым видом. — Рудри, что там в этих фотографиях, из-за чего они такие обличительные?
— Ничего. Но я не могу себе позволить выглядеть дураком.
— Да. Но ты мне не сказал в Эфесе, что Мэри собирается продать бриллианты.
— Я не согласился, чтобы она их продавала.
— Есть фотографии, про которые я не знаю?
— Я… я не знаю, про какие ты знаешь.
— Где они сейчас?
— Они были у Армстронга дома. Полагаю, они все еще там.
— Что? Ты не потребовал отдать их тебе? Ты не предлагал денег за них его матери с тех пор, как приехал?
— Ну нет, конечно. Мы думали о бриллиантах Молли, как я уже сказал. Но это было до того, как я понял, что Армстронг мертв. С тех пор у меня не было возможности. Я думал завтра туда поехать.
— Понимаю. Кто должен был делать фотографии в Эфесе?
— Дик. Но он ничего не снял.
— Почему?
— Забыл аппарат со вспышкой.
— А дневные съемки?
— Нам они не были нужны. Я лишь хотел сделать фотографии необычных явлений.
— А их не было? А Артемида?
— Не было в дневное время.
— И все же ты фотографировал зал в Элефсине, святилище и другие детали в Эпидавре, и все что можно — в Микенах. Почему ты не фотографировал Эфес?
— Я думал, что в Эфесе мы можем получить больше, чем рассчитывали.
— Да, дитя мое, фактически так и вышло.
— Я не понимаю, о чем ты.
— Голова Армстронга оказалась в Эфесе в нашем багаже. Я думаю, ее завернули в один из спальников.
— Что? Но за каким чертом… Почему я не был поставлен в известность?
Удивление и ужас его были подлинными, решила миссис Брэдли, а последний вопрос определенно был для него характерен.
— Потому что ее переложили в ящик со змеями, чтобы в мешке можно было спать. Но человек, сделавший это, допустил ошибку, взяв себе другой мешок, не окровавленный. Это небрежность. Явно по неопытности. Голова эта сейчас в какой-то норе за кустами недалеко от затопленного храма.
— Но, Беатрис, это же кощунство!
— Что именно? — спросила она, пристально глядя на него.
— Ну… ну… — Он встал, прошелся туда-сюда. — Ты не понимаешь? Эта голова, голова этого… нет, я не буду его называть. Беатрис, мы должны вернуться в Эфес и увезти ее оттуда. Страшно подумать, что она там, в этом священном месте!
— Шакалы ее наверняка оттуда достали. Успокойся, дитя мое. Тебе не на пользу эти волнения. Вот так лучше. Сядь и успокойся.
— Сядь и успокойся, — сказал сэр Рудри.
Как большинство нервных людей, он повиновался словно попав под гипноз. Повторил последнее слово, медленно и печально, на глазах у него показались слезы. Не прошло и пяти минут, как он погрузился в сон. Миссис Брэдли посмотрела на него, борясь с искушением: в таком состоянии Рудри честно ответил бы на любой вопрос. Но интересующие ее вопросы не имели никакого отношения к его лечению. Поэтому, верная своим принципам, миссис Брэдли осторожно вышла из комнаты и закрыла дверь так тихо, что человек в трансе не пошевелился.
Первым очевидным шагом должен был стать разговор с матерью Армстронга. Вторым, решила миссис Брэдли, будет новый разговор с сэром Рудри и еще один с Рональдом Диком. Она хотела услышать, как каждый из них объяснит раны, полученные в Эфесе. Ее собственная теория, как и теория Мэри Хопкинсон, состояла в том, что в обоих случаях раны были нанесены пострадавшим самому себе. Загадочное приключение Дика она связывала с появлением Миган в виде Артемиды. Сэр Рудри, видимо, экспериментировал с каким-то видом почитания Аттис. Культ Аттис в некоторых его проявлениях не так уж отличался от оргий, связанных с почитанием азиатской Артемиды, — так она считала.
Миссис Армстронг оказалась дома. Она готовила еду и угостила миссис Брэдли. Хотя блюдо состояло из баранины, виноградных листьев и дольки чеснока, а приготовлено было на оливковом масле, миссис Брэдли оно понравилось. После еды женщина спросила:
— Вы пришли говорить о моем сыне?
— Да. Где он?
— Я думаю, он мертв.
— Это для страховой компании, а я не от нее.
— Все равно я думаю, что он мертв.
— Это ваше истинное мнение?
— Да… наверное, да.
— У него были враги?
Женщина пожала плечами и улыбнулась половиной рта.
— Врагов у него было достаточно. Он был очень плохим человеком, и даже я, его мать, была его врагом.
— Вы действительно его мать?
— Нет. Но он сказал, чтобы я так говорила.
— Вы его жена?
— Мы поженились десять лет назад. Я тогда была красива. А теперь…
— Я думала, что вы действительно его мать.
— Я достаточно стара, чтобы ею быть. Мне пятьдесят два года. Он на мне женился, возвращая долг. В смысле, он был должен моему брату. В двадцать девять лет я стала вдовой, и моему брату надоело меня содержать. Он отдал меня Армстронгу и за это списал то, что Армстронг был ему должен. Получается, что это я уплатила долг.
— А теперь вы убили своего мужа? Это вы хотите сказать?
— Нет-нет, — возразила женщина, еще раз жалко улыбнувшись. — Это было бы против моей религии, а она — единственное мое утешение с тех пор, как я второй раз стала женой. Есть масса серьезных причин, по которым Армстронга убили.
— Кто убил?
— Не спрашивайте. Вы хорошая женщина, но я вам совру — ради тех, кому я обязана.
Она встала и начала убирать посуду.
— Одно мне скажите. Вы видели, как он умер?
Когда прозвучал вопрос, стол уже был убран и женщина выходила из комнаты, но она полуобернулась, подняла тонкие брови, постояла в нерешительности — и кивнула:
— Я видела, как он умирал. Я рада.
— Какой это был день?
Женщина на нее посмотрела и снова слегка улыбнулась, потом развела большими руками в мягком жесте отказа.
— Я не стану вам этого говорить.
— Почему?
— Вы умная. Вы слишком много поймете, если будете это знать. Можете узнать и кто его убил. А я буду хранить эту тайну. Я вам сейчас соврала, я не видела.
— Хорошо, спасибо вам за гостеприимство, — сказала миссис Брэдли, не пытаясь с ней спорить.
Вернувшись в дом Мэри Хопкинсон, она пошла к Дику. Он полусидел в кровати, но был одет в рубашку и шорты. Под глазами залегли темные круги, на шее все еще был след веревки, но когда она в ответ на его приглашение открыла дверь и вошла, он отложил книгу и вежливо улыбнулся.
— Доктор? — спросил он.
Она засмеялась кудахчущим смехом:
— Мать-исповедница, дитя мое.
— Я был очень расстроен из-за Миган. Все это, — заговорил он нервно, — вот это явление Артемиды, очень было похоже на кощунство. Я не мог этого вынести. И она еще сказала, что не пойдет за меня — когда я догнал ее в Сельчуке. Конечно, я знал, что это Миган. Я беспрестанно о ней думал и потому, конечно, сразу узнал. Это отец ее попросил так сделать. Она тронулась умом. Я с ним больше никогда работать не буду. Сплошная ложь, обман, актерская игра. Миган все знала с самого начала. Это она предложила Армстронга в качестве Иакха.
— Так что вы вернулись в Эфес и повесились? Так было?
— Так и было. Но не вышло. Деревце было слишком молодое, оно согнулось, и я все время стоял на земле. Неудавшееся повешение без конечного результата. Я всю жизнь выставлял себя дураком.
Он скривился. Миссис Брэдли качнула головой и снова залилась кудахчущим смехом.
— А сейчас Миган снова передумала и все-таки за вас пойдет.
— Откуда вы знаете? Она вам сказала?
— Нет, я поняла это по вашему виду. А кстати, что случилось с золотом, которое вы нашли в Микенах?
Дик покраснел:
— Армстронг забрал его у меня. Это и было его целью тогда, в ту ночь, когда мы боролись, и он меня столкнул в раскоп, где я сильно расшибся. Но он тогда не мог у меня его забрать, потому что, вы помните, я его спрятал в ульевой гробнице. Он знал, что вещь ценная, а не очередная подделка.
— Боже мой, — сказала миссис Брэдли. — А рога козерога, которые вы купили? Они фальшивые или настоящие?
Дик удивился и смутился, потом ответил поспешно:
— Вполне настоящие. С чего бы им быть поддельными? Они к сэру Рудри отношения не имеют.
— Совсем не имеют, дитя мое?
— Совсем. Как-нибудь, — сказал Дик, — я бы хотел, с вашего разрешения, с вами поговорить обо всех событиях этой поездки. Есть масса моментов, которые хотелось бы прокомментировать.
— Я знаю. Дитя мое, кто был той белой фигурой, которую видели в Толосе?
— В Толосе? Это в Эпидавре?
— Где же еще?
— Как вы сами сказали, я глуп. И не знаю. Я вот хотел бы знать про змей.
— А я про Ио.
— Ио?
— Про корову.
— А, да. Армстронг, я думаю. Грязный тип.
— Армстронг?
— Да.
— Вы знаете, дитя мое, что он мертв?
— Армстронг? Господи боже! Тогда, наверное, сэр Рудри получит обратно эти фотографии?
«Удивление деланое, и он знает, что я не обманута, — подумала миссис Брэдли. — И Мэри Хопкинсон тоже не удивилась. О боже!»
Вслух она сказала:
— Он получил их, дитя мое. Я их для него взяла сегодня. Он не знает пока, что получил их, я ему их еще не отдала.
— А где вы их взяли? У него дома?
— Да. У миссис Армстронг.
— Как? У его бедной матери?
— Нет. У его бедной жены.
— Вот оно что, — сказал Дик. — Приятно знать. Я догадывался, что она ему не мать. Всегда казалось… в общем, судя по их отношениям.
— Рональд, — сказала миссис Брэдли. — Что вас заставило отправиться в экспедицию сэра Рудри? Вас, археолога?
Дик покраснел:
— Я знаю, — сказал он. — Но очень уж силен был соблазн. Я… в общем, из-за Миган, конечно. Как только я узнал, что она поедет, сразу сказал сэру Рудри, что тоже еду с ним. Он этого хотел. Чтобы добавить красок происходящему.
— Я полагаю, что Миган все-таки не собиралась ехать?
— После того, как я обещал, вы хотите сказать? Ну, наверное, я бы все равно поехал. Я сказал, что согласен, и вообще хотел еще раз побывать в Микенах.
— Почему в Микенах?
— Ну, Гомер. И Шлиман. Я восхищаюсь Шлиманом больше всех на свете.
— Вдохновенным Шлиманом.
— Вдохновенным Шлиманом, — кивнул он, выглядывая сквозь жалюзи вниз на улицу. Потом сказал после паузы: — Послушайте, вы не знаете, как мне получить обратно свой кусок микенского золота? Хотел бы подарить его музею.
— Знаю, дитя мое. Знаю, как получить его обратно. Вы его получите в качестве свадебного подарка.
Она испытующе посмотрела на него, но Дик облизал губы и спросил:
— Вот интересно, что вы еще знаете?
— Я знаю, что Армстронг мертв.
— Вы это уже говорили. Но отчего он умер? И как? Вряд ли человек, возбуждающий к себе такую вражду, умрет сам по себе так быстро и так вовремя.
Он попытался улыбнуться, но не смог.
— Не сам по себе, — ответила миссис Брэдли. — Мне кажется, что его убили. Мы отвезли его голову в Эфес в багаже.
— Правда? Как вы это узнали? А вы меня часом не разыгрываете?
Лицо его было искажено ужасом.
— Нет, дитя мое. Вы знаете, что нет. На одном спальном мешке были следы крови, а голова лежала в змеином ящике. Вы не знали?
— В змеином ящике? О небеса! А змеи где тогда были?
— В пруду, дитя мое. Обезглавлены, в точности как Армстронг.
— В точности как… извините!
Он сорвался с постели и бросился прочь. Миссис Брэдли села и внимательно всмотрелась в пятидюймовую статуэтку, копию Крылатой Победы.
— Лучше? — спросила она, когда он вернулся, смертельно бледный.
— Да, спасибо. — Он опустился на постель, пристроил голову на подушки. — Боюсь, я еще очень слаб.
— Очень неприятно болеть, — сказала миссис Брэдли. — Да, — продолжала она почти без паузы, — у всех змей головы были отрезаны. Я их не нашла. И не искала. К такому заключению можно прийти посредством воспоминания и дедукции.
Она бессердечно засмеялась.
— Ну, вы действительно меня разыгрываете, — сказал Дик тоном человека, выработавшего мнение по важному вопросу. — Идите кому-нибудь другому поморочьте голову для разнообразия. Я спать хочу.
— Очень хорошо, дитя мое, — миссис Брэдли встала. — И вы серьезно думаете, что женитесь на Миган?
Дик взглянул на нее. Его лицо передернулась от негодования. Миссис Брэдли смотрела на него не жестоко, но с интересом.
— Не плачьте. Я не собираюсь препятствовать вашему браку, — сказала она с улыбкой.
— Как я понимаю, ты твердо намерена выяснить, что сталось с Армстронгом? — спросила Мэри Хопкинсон.
Она смотрела на всю коллекцию фотографий и только что выслушала подробный рассказ миссис Брэдли о поездке.
Миссис Брэдли кивнула.
— Вот почему я тебе этим докучаю последние два с половиной часа. Постепенно появляются очертания, — сказала она со зловещей улыбкой.
Мэри Хопкинсон передернулась:
— Очертания? Что ты имеешь в виду?
— Что я начинаю видеть свет. Даже нет, я не могу сказать, что я начинаю видеть свет. Это он все больше и больше на меня проливается, как освещается гора на восходе солнца… Кстати о горах, дорогая моя Мэри. Это изумительно, что греческий пейзаж на самом деле так романтичен, так невероятен, так убедителен, так притягателен и так знаком, как это людям кажется.
— Невероятен? Убедителен? — переспросила Мэри Хопкинсон. — Беатрис, ты уверена, что это не Рудри?
— Абсолютно уверена, дорогое мое дитя. Я хочу видеть рога козерога, которые купил Дик.
— Но мы же их видели, — ответила хозяйка, широко раскрыв глаза. — Он нам их показывал. Мы все их видели — или тебя при этом не было?
— Нет, я была. Я хочу снова на них посмотреть.
— Но зачем? Ты же осталась и хочешь сказать, что на них не кровь или что-то такое?
Снова кудахчущий смех миссис Брэдли.
— Нет, я не думаю, что на них кровь. На самом деле я уверена, что ее там нет. Я просто хочу их видеть, вот и все.
— Ну, попроси его. Они должны быть где-то у него.
— Я просила. Он не хочет их показывать. Я хотела бы, чтобы его попросила ты.
— Сделав вид, будто я не знаю, что тебе он отказал?
— Именно так, дитя мое. Кстати, ты знаешь, что Дик и Миган помолвлены?
— Да, знаю, они мне сказали. Он, кажется, в восторге. Но, Беатрис, они же не могут быть помолвлены, если бедняжка Рональд убил Армстронга?
— Не вижу связи, — возразила миссис Брэдли. — Да и вообще ты, кажется, была уверена, что это Рудри. Но мы же не можем точно сказать, что Армстронга убил бедняжка Рональд? Точно так же, как не можем сказать этого о Рудри.
— Однако именно это мы должны узнать. В смысле, это же должен быть один из них. Рональда предложила ты, вспомнив об этих рогах. Но в любом случае мы должны знать.
— Да, знать — это лучше. Тогда все это кончится и останется в прошлом, так ведь?
— Но нет же! А правосудие и прочее? Хотя имей в виду, Беатрис: правосудие здесь совсем не то, что на родине, и лучше с ним вообще не связываться.
Миссис Брэдли засмеялась:
— Что есть правосудие?
— Ой, давай не будем начинать политического спора. Я хочу чаю, — сказала Мэри Хопкинсон.
Миссис Брэдли уже знала, что для хозяйки дома это любимый способ сменить тему.
— А я, — сказала она, не давая себя перебить, — хочу видеть эти рога козерога и хочу съездить в Элефсин.
— В Элефсин? Это зачем?
— За знанием. За утешением. За всем тем, за чем туда ездили Мисты.
— Но ты же не можешь ехать одна, Беатрис?
— Могла бы, но я думаю взять с собой Иэна и маленького Стюарта. Иэн будет вести машину, а Стюарт будет мне помогать.
— Ты и правда будешь вести расследование? Так это называется?
— Именно так, я думаю.
— Вот чего я не могу понять, — сказала Мэри Хопкинсон, — это почему не нашли тело! Понимаешь, в таком месте, как Афины…
— Я думаю, что тело Армстронга лежит в Эфесе. Ты не замечала, что змеиный ящик похож на гроб, Мэри?
— Но вес?
— Ящик в основном таскали носильщики, грузчики и стюарды — люди, которые не знают, сколько ему положено весить.
— Но я всегда думала… когда читаешь все эти жуткие истории о трупах в багаже, там всегда кто-нибудь начинает что-то подозревать.
— Так это же на Чаринг-Кросс, — сказала миссис Брэдли. — Эфес нисколько не похож на Чаринг-Кросс, как бы ни пытались нам это внушить поэты. Я не нашла там тела, хотя искала его. Я нашла голову, как тебе и рассказывала. Но этого на самом деле достаточно.
Мэри Хопкинсон посмотрела на миссис Брэдли. Они знали друг друга уже тридцать лет.
С лицом мрачным и укоризненным она сказала:
— И ведь ты была такой хорошей девочкой, Беатрис.
Миссис Брэдли с радостным смехом воскликнула:
— Пойду к Рональду Дику и получу от него эти рога. Скажу ему, — добавила она, — что его отказ будет выглядеть подозрительно. Бедный мальчик, он всегда так почтительно слушает все, что я ему говорю. Надеюсь, ты позволишь мне, Мэри, информировать его, что я расследую смерть Армстронга на случай, если вдруг подозрение падет на Рудри?
Мэри Хопкинсон не ответила. Она излишне громко велела подать чай.
— В портик, мадам? — спросила горничная со своим деликатным пришепетыванием.
— Нет, конечно! — отрезала Мэри Хопкинсон. — Вы же знаете, что мы не пьем чай в портике в это время года!
— Прошу прощения, мадам.
Черноволосая горничная вышла. Мэри, к которой вернулась ее обычная манера, сказала безнадежно:
— Второе из разбитых сердец Гелерта!
Она едва успела это договорить, как вошел сам Гелерт. Миссис Брэдли этим воспользовалась, чтобы тихо выскользнуть для разговора с Рональдом Диком. Дик, еще сильнее осунувшийся после прошлого ее посещения, в ответ на требование предъявить рога посмотрел на нее виноватыми глазами и что-то забормотал насчет своей квартиры и музея. Миссис Брэдли глянула на него укоризненно и вернулась к Мэри и Гелерту.
— Но зачем они музею? — спросила возмущенно Мэри Хопкинсон, бросив на Гелерта взгляд, который миссис Брэдли истолковала как предупреждение. Ответ миссис Брэдли застал их обоих врасплох.
— Вы слышали, дети мои, о рогах козерога, из которых был сделан принадлежавший Одиссею лук с обратным изгибом? — спросила она.
Мэри первой пришла в себя.
— А, мифология, — сказала она. — Бедняжка Рональд, он такой энтузиаст!
На следующее утро Иэн отвез миссис Брэдли на равнину Элефсина. Рядом с ней сидела Миган. Сиденье рядом с Иэном было занято вежливо улыбающимся Дмитрием.
Иэн ехал быстро. Из Афин выехали на рассвете, а когда солнце поднялось, уже мчались вдоль бухты по дороге, ограниченной справа горами, слева — искрящимся морем. Воздух все еще был прохладен, никого вокруг не было. У входа в развалины Иэн остановил машину. Дмитрий остался, остальные вышли и направились к Залу Мистерий.
— Но я не знаю, зачем мы приехали, — сказала Миган. — Армстронга убили не здесь. Не понимаю, при чем тут Элефсин.
Из цели этой второй экспедиции секрета не делали. Даже Дмитрию сообщили и попросили его сотрудничества. Он высказал по дороге два утверждения.
— Этот Армстронг, — сказал он по-английски, — он плохой человек. Я не знаю, почему его смерть — беда.
Миссис Брэдли объяснила: они не хотят, чтобы в этой смерти обвинили не того человека. Дмитрий хмыкнул, сопроводив этот звук вежливой недоверчивой улыбкой.
— Вам весело, — сказал он, глядя прямо перед собой через лобовое стекло.
— Я думаю, мы должны начать сначала, — сказала миссис Брэдли Миган, стоя рядом с ней в разрушенном Зале и глядя сперва на юг, на Саламин и его горы, потом на северо-запад, на остаток раскопок. — Теперь, дитя мое, вернемся к той ночи, когда происходили интересные события. Прежде всего, появление Иэна.
— Он был с нами в Дафнии.
— Да, так было. Мы это уже установили. Потом он приехал сюда и впервые встретился с Кэтлин — где?
— Я точно не знаю, тетя Адела.
— Он не был на том загадочном корабле, это определенно.
— Это подстроил отец, чтобы все подумали, что второй Иакх, которого изображал, как вы знаете, Армстронг, был на борту того корабля. А на самом деле, конечно, там никого не было, кроме экипажа.
— Одетого по-древнегречески.
— Да. Конечно, он малость тронулся. Они должны были помахать фонарем, указывая на одного из них, одетого Иакхом, как только получат сигнал от отца.
— Вы это знали с самого начала?
— Я ему помогала разрабатывать весь план. Я готова была на все, чтобы сравнять счет с мистером Карри. Он поступил с отцом отвратительно.
— Да, я понимаю.
— Моя работа была убедить всех прочих, что они действительно видели нечто сверхъестественное. Должна сказать, это меня здорово напугало.
— Каким образом?
— Не люблю я такие шутки. Допустим, появилось бы что-то по-настоящему сверхъестественное, как в Эпидавре.
— Оставим пока Эпидавр в стороне, дитя мое. Вы послали Стюарта и меня в акрополь.
Она указала желтым пальцем.
— Чтобы наверняка второго Иакха увидел непредубежденный наблюдатель.
— Но я не была непредубежденной, дитя мое. Я твердо знала, что вы с сэром Рудри затеяли какую-то проказу. — Она засмеялась. — У меня есть опыт общения с отцами и дочерьми.
— Но вам пришлось сказать, что вы видели, — уверенно возразила Миган.
— Да, понимаю. Чуть позже исчезла Кэтлин. Она, я полагаю, пошла встретиться с Иэном.
— Это да, но этот болван потерялся. В темноте все действительно выглядит по-другому. И Армстронг, этот второй Иакх, ее схватил, проклятый кретин, и она так перепугалась, что застыла. Я его ударила и велела вернуться на свое место, под страхом потерять работу.
— Это отсюда у вас синяки на костяшках.
— Да, а у него на голенях. Но это не был единственный раз в ту ночь. У него, видимо, совсем помутился рассудок. Иэн ухал совой, Кэт побежала его искать, ухая в ответ, — я удивилась, что она пошла, это было очень смело с ее стороны, а Айвор часть пути за ней следил, и тут началось веселье.
— Все эти погони, — сказала миссис Брэдли. — Сперва Иэн, потом Армстронг гончими бежали перед Мистами…
Миган хихикнула:
— Это и правда было глупо. Но вы и Стюарт — Армстронг не мог не психовать. Я рада, что Стюарт ему влепил из рогатки. Но не думаю, чтобы Армстронг смог справиться с собой, завидев женщину. Он даже ко мне подбивал клинья, а я точно не его типаж. Просто он такой.
Миссис Брэдли согласилась с этой милосердной точкой зрения, печально покачав головой.
— А потом Иэн. Бедный мальчик, суровая ему ночь выпала, — сказала Миган, вспоминая. — Конечно, Кэтлин налетела на Армстронга вместо Иэна, который ждал, где они договорились, недалеко от того места, где храм Артемиды. Интересно, как во всем замешана Артемида. Конечно, я тогда не знала, что Кэт с Иэном женаты.
— А теперь — что случилось в Эфесе?
Они сели на каменные сиденья амфитеатра. Миган посмотрела вдаль на воду.
— Я на самом деле осталась в Афинах. То есть меня не проносили контрабандой на борт вашего корабля. Я просто приехала позже, с одеждой Артемиды, и сделала так, как мы задумали.
— Опять вы с сэром Рудри?
— Да. И все прошло отлично — то есть прошло бы, если бы бедняжка Ронни меня не узнал. Я думаю, вы меня тоже засекли?
— Да, дитя мое. И Дик потом следовал за вами до Сельчука?
— Я думаю, что да, болван он этакий. Мне несладко пришлось. Он явился в гостиницу, где я остановилась, — знаете, из тех, что выглядят как опустевшая усадьба с огромным садом и изгородью, куда приходят все турецкие детишки? — и устроил жуткий переполох. Он плакал, висел у меня на шее, говорил, что никогда меня не оставит, много еще всякой подобной чуши. Будто я его отпустила бы! А в конце я сказала, что если бы он и правда хотел доказать, что любит меня хоть немножко, так отвез бы эту одежду, которую я носила, обратно в Эфес и выбросил где-нибудь на холме, или как угодно с ней поступил, но не пытался бы спрятать, потому что прятать он не умеет. И этот бедный идиот уехал. У меня чуть приступ не случился, когда я узнала, что он пытался повеситься.
— Как вы думаете, почему он это сделал? Вы поссорились перед расставанием?
— Ну, не знаю. Он очень чувствительный. Придется его от этого отучить до свадьбы.
— Вы действительно намерены за него выйти, дитя мое?
— Конечно! — удивилась Миган.
— Понимаю, — кивнула миссис Брэдли. — Кто подменил змей в Эпидавре?
— Армстронг! Решил, что это будет хорошая шутка. Я это от него узнала в Микенах.
— Но как он заполучил в свое распоряжение гадюк?
— Это целая история. Их привез в багаже мистер Карри.
— Шесть гадюк?
— Шесть гадюк. Он же ребячлив.
— Но я думала, он боится змей.
— И еще как. Но, видимо, он думал, что получится хороший розыгрыш…
— Вы мне не говорите правду, — сказала миссис Брэдли. — Вы уверены, что это не Иэн привез гадюк?
— Откуда вы знаете, что это Иэн их привез?
— Я не знаю, дитя мое. Зачем Иэну нужно было привозить гадюк в Грецию?
— Он думал, они у него в саду будут поедать лягушек и прочих тварей. Понимаете, он не возвращается в университет, он здесь работу нашел.
— У кого?
— В компании, которая делает французские вина.
— Я должна его спросить про гадюк, — сказала миссис Брэдли. — Кто им отрезал головы в Эфесе?
— Совершенно не имею понятия. Он всегда считал, что они опасны, — это я знаю.
— Почему Гелерт поссорился с Армстронгом?
— Из-за девушки. Гелерт всегда говорил, что это сводная сестра Армстронга, и от этого были неприятности, но я не знаю, правда ли это. Я думаю, просто девушка, за которой они оба приударяли. Или Гелерт узнал про Армстронга и Кэтлин и что он себе позволил тогда. Как вы знаете, Гелерт был к Кэтлин неравнодушен, пока не появился Иэн.
Миссис Брэдли вздохнула. Не говоря ни слова больше, она встала и пошла к машине. Дмитрий вежливо ее приветствовал. Она спросила его про гадюк.
— Сейчас, когда мистер Армстронг, к счастью, мертв, я вам расскажу, что я знаю, — послушно ответил Дмитрий.
Он вышел из машины, обошел ее и встал рядом с миссис Брэдли, разглядывая собственные пальцы.
— Змеи, их шесть. Сэр Рудри, у него ваши змеи. Шесть, они английские, очень медлительные. Четыре, они принадлежат разводчику змей из Марокко. Я готов поверить, что шесть змей привез мистер Карри. У него было намерение. Он говорит, что замененные змеи так же хороши, как выращенные.
— Но я знаю, что мистер Карри не мог привезти гадюк! — твердо возразила миссис Брэдли. — Зачем вы мне говорите неправду?
— Потом человек в этой машине, — сказал Дмитрий, вежливо переменяя свое утверждение, чтобы ей угодить. — Змей привозили из Англии, да?
— О боже, о боже! — сказала миссис Брэдли.
Миган, слушавшая разговор, снова засмеялась.
— В чем же загадка этих змей? — спросила миссис Брэдли. — Почему и вы, и Дмитрий готовы чем угодно объяснить их появление в ящике сэра Рудри?
Миган усмехнулась:
— Лучше принять, что мы действительно не знаем, но на самом деле это не так, — добавила она, встретив василисковый взгляд миссис Брэдли. — Мы с Гелертом увидели их на рынке, и я решила использовать их для розыгрыша и купила. Отец держит связку ключей у себя в пальто, а пальто оставляет где попало. Поэтому мне легко было взять у него ключ от змеиного ящика. И мы пересадили змей заклинателя в эту круглую штуку — в Толос, — и я ходила вечером их кормить. Вот это уже правда. Мне пришлось рассказать Дмитрию и взять с него клятву хранить тайну. Вот и все.
— Так это вы были белой фигурой?
— Я была в белом халате, наверное… да, так и было, и из-за этих проклятых мошек на закате голову замотала чесучовым пиджаком, который прихватила с собой. Наверное, вы его на мне видели.
— Вы заметили мальчиков, которые за вами подглядывали?
— Нет, точно нет. Но ничего бы не имела против. Это свои ребята, они бы не выдали. Потом я рассказала отцу, и мы поместили змей в ящик в музее. Это была его идея — разложить их среди паломников.
— Так что вы не ходили туда ночью, а только на закате?
— Да, только на закате. А это важно?
— Только в первую ночь в Эпидавре вы спали в машине рядом со мной. Помните?
— Да, помню. Пока не пришлось идти в святилище с отцом.
— Да, дитя мое, но вы могли бы тогда накормить змей, только если бы двигались очень быстро.
— Я могла бы, но факт в том, что я этого не делала.
— Я знаю, что не делали. Вы не могли быть белой фигурой, о которой говорили дети.
— Голову нам морочили, или луна так светила…
Миган явно хотела сменить тему, и миссис Брэдли не стала ей мешать. Они вернулись в машину и поехали обратно в Афины, успев ко второму завтраку в девять.
В десять миссис Брэдли посадила в машину Стюарта и Кэтлин, за руль снова сел Иэн, и машина двинулась в Микены через Мегару и Коринф.
На этот раз Иэн, уже немного знавший дорогу, гнал как только мог — за рекордно короткое время доехал до Коринфа, где пообедали, потом уже медленнее повез компанию в Микены через горный перевал.
Дикая долина, величественно безлюдная, произвела на путешественников впечатление не меньшее, чем в первый раз. Машина остановилась неподалеку от Львиных Врат, и миссис Брэдли вышла, попросив остальных ее не сопровождать и не отходить далеко от машины.
Она прошла через ворота к могильному кругу и снова изучила место происшествия с Рональдом Диком. Изучила внимательно, потом поднялась на стену и осмотрела равнину. Ей были видны холм Лариссы, к югу от которого лежит Аргос, и чаша гор, окружающих одинокие Микены. Она спустилась с наблюдательного пункта на циклопической кладке стены и пошла туда, где когда-то в виде буквы «А» лежали внутренности коровы Ио.
Миссис Брэдли оглядела окружающие ее высокие стены. Тщательно сложенные массивные каменные блоки успешно противостояли всем врагам, в том числе и времени. Место было диким и пустынным, и казалось, что именно здесь, а не в Афинах или Эфесе, должен был быть сражен молодой Армстронг.
— Сражен. — Она еще раз повторила это слово: — Сражен.
С удивлением она заметила, что ей не хочется называть его смерть убийством.
Она села в машину, но сигнала ехать Иэну не дала. Он собрался запустить двигатель, но она покачала головой, все еще размышляя. Каков бы ни был секрет насильственной смерти Армстронга, ключ к нему лежал в этой одинокой долине.
— Правосудие, — сказала она Иэну. — Что есть правосудие, дитя мое?
— Не знаю, — ответил он. — Нет у меня опыта правосудия. Я думаю, ни у кого нет.
Он улыбнулся. Взгляд его темно-голубых глаз был веселым, дружелюбным и искренним. Они глядели в блестящие черные глаза миссис Брэдли, будто читая ее мысли. Улыбка его погасла, он сдвинул черные брови.
— В чем дело? — спросил он. — Вы не удовлетворены? Зачем вам все это ворошить? — Он помолчал и добавил негромко: — Да я бы и сам его убил, если бы посчитал, что оно того стоит.
— Я знаю, что убили бы. Именно это я хотела знать. Мне это было понятно, но хотелось получить доказательства. Отнесите это за счет экстраординарного любопытства, дитя мое.
— Лучше бы не копаться в этом деле, — упрямо сказал Иэн.
— Почему вы и Кэтлин не остались в Афинах, а поехали с нами в Эфес? — вдруг спросила миссис Брэдли.
— Я очень хотел увидеть Эфес.
— Но в какой-то момент вы сказали, что не поедете в Эфес, потому что вообще никуда с Армстронгом не поедете. Значит, вы знали, что он мертв, раз передумали.
— Может быть, да, может быть, нет. — Он безмятежно глядел перед собой на дорогу. — Желаете ли вы, чтобы я повез вас в Нафплион?
— Нет. Лучше поедем домой той же дорогой. Конечно, Армстронг столкнул Рональда Дика с кручи? Так мне сказал Дик, и я склонна ему верить. Вы что-нибудь об этом знаете?
— Они подрались, — ответил Иэн. — Так мне потом Дик сказал.
— Армстронг пытался забрать золото, найденное Диком?
— Золото всегда ведет к беде, — уклончиво ответил Иэн.
— Миссис Брэдли, скажите, пожалуйста, зачем мы сегодня сюда приехали? — спросил Стюарт.
— Не знаю, дитя мое. Кажется, напрасно. И все-таки…
Она глянула на мощные массивные стены.
— Армстронг действительно мертв? — спросил Стюарт.
— Боюсь, что да.
— Уррраааа! — воскликнул Стюарт.
Миссис Брэдли посмотрела на него благосклонно и велела Иэну ехать.
Диш считал столовое серебро. Когда вошла миссис Брэдли, он поднял голову, потом встал. Казалось, что он слегка смущен.
— Проверяете, не прихватили ли гости сувениры, Диш? — спросила она с кудахчущим смехом, глядя на него с пониманием.
— Мэм, — с достоинством ответил Диш, — в наши дни невозможно знать не только что почем, но и кто есть кто. Поэтому после большого обеда, вроде того, который был вчера для всех археологов и причастных, я обычно провожу переучет. Не чтобы попросить что-либо вернуть, но чтобы добавить несколько слов в текущую главу.
— Вот как? — спросила миссис Брэдли и села. — Вы говорите в переносном смысле, Диш?
— Не совсем понимаю, о каком смысле вы говорите. Но я пишу книгу, и иногда это помогает иметь вот такие дополнительные огни на бортах. Книгу я называю «Красный огонь с левого борта», мэм. Такое заглавие не каждый может понять. И все-таки здесь имеет место быть сложная взаимосвязь.
— Я считаю название превосходным. Надеюсь, Диш, вы в этой книге не даете повода понять себя неверно.
— Мистер Гелерт ее отредактирует, когда она будет готова, и гарантирует сохранить правильный посыл, мэм.
— Понимаю. Диш, это вы убили мистера Армстронга?
— Забавно, что вы решили меня спросить, — ответил Диш. — Если бы меня обучали в армии, а не на флоте, мэм, позволю себе сказать, я бы часто совершал подобные поступки.
— Но вы этого не совершали.
— Этого — нет. Если не считать меня… как это называется…
— Сообщником в подготовке преступления? В смысле, что вы сделали лук? Но вы же не знали в то время, как я понимаю, что лук — смертельное оружие?
Дик покраснел:
— Небольшая работа по зову сердца, мэм. Конечно, я не знал, в чем тут загвоздка. Но благослови вас господь, мэм, — смертельное оружие? Лук, когда я его сделал, вполне мог убить слона. Только тянуть надо было как надо! Даже если делать так, как показал мне мистер Дик. Но все же он ни на что не способен, простите мне это выражение.
— Диш, — вдруг спросила миссис Брэдли, — это вы были той белой фигурой в Толосе, в Эпидавре?
— То есть, мэм?
— В лабиринте. Где был круглый фундамент.
— О нет, мэм, это никак не я. Сперва сэр Рудри приказал, мэм, чтобы мы явились, когда он скажет, и там нас снимет со вспышкой Армстронг, мэм, но так не вышло, потому что там мисс Миган держала змей. А раскладывал змей я. Но что сейчас говорить про мистера Армстронга, мэм. Он мертв, а жизнь идет дальше.
— А его бедная старушка-мама, Диш?
— Получит страховую выплату, как только компания ей заплатит, мэм, и на следующее утро — в Филадельфию.
— Да, я думаю, это правда. — Она секунду поразмышляла и спросила: — Диш, вы не поехали в Эфес, потому что не хотели состоять в экспедиции, где есть мистер Армстронг. Это так?
— Примерно так, мэм.
— Как тело Армстронга попало в Эфес?
— Не знаю, мэм. Не могу сказать.
— Не можете?
— Не могу, мэм. И это не значит, что не хочу. Я не знал, что оно уехало в Эфес. Простите, мэм, — чисто из любопытства: оно было перевезено?
— Перевезено, Диш.
— Это значит, мистер Армстронг закончил жизнь здесь, в Афинах?
— Я пытаюсь установить место. В установлении примерной даты трудностей не было.
— Потому что вы доктор? Прошу прощения, мэм, но зачем это вообще ворошить?
— Потому что — и это только для ваших ушей, Диш, — не будет хорошо, если факты станут известны полиции. Чем больше я знаю, тем больше могу скрыть. Вы, Диш, видите перед собой коллегу-заговорщика: сообщника в сокрытии преступления.
— Хорошо, мэм. Что я должен делать?
«Честный человек, — подумала миссис Брэдли. — Ему случалось бывать в споре с законом, в этом я не сомневаюсь». Вслух она сказала:
— Диш, мне нужен этот лук.
— Мое мнение — он его разломал.
— Соберите его снова. Я принесу вам обломки. Мне нужна точная реконструкция.
— С гарантией, что он не будет фигурировать как улика, мэм?
— Именно так, Диш. Вы это сделаете?
— Так точно, мэм.
Он улыбнулся и пропустил ее к выходу.
Лук был чудом ручной работы. Держа его в руках, миссис Брэдли восхищалась остроумием его создателя. Рога козерога были соединены, по Гомеру, связкой из дерева, рога и сухожилий. Силы, нужной для его сгибания, мисис Брэдли не хватило, но Диш, тяжелый и мускулистый, сумел это сделать, показав правильный подход к делу. Он отдал лук, покачивая головой.
— Сказал, что хочет передать его в музей, и я так и подумал, — сказал он.
— Рискну предположить, что поначалу так оно и было, — ответила миссис Брэдли. Взяв в руки лук, она снова пошла к Дику. Он уже работал за письменным столом. Услышав ее шаги, обернулся через плечо, потом встал и подошел к ней.
— Что это? — спросил он, беря лук в руки.
— Лук с обратным изгибом, как у Одиссея, — ответила миссис Брэдли. — Зачем вы его разобрали, а не подарили музею, дитя мое? Чудесная работа. Сделал его для вас Диш, это я знаю, но думаю, что по вашим инструкциям.
— Диш не читает Гомера, — сказал Дик, очень быстро моргая глазами.
— Как далеко он бьет? Вы знаете?
— Я не пробовал. Наверное, за… но нет, я не пробовал. Прилично, я бы сказал. Я не рискну… ну, в общем, прилично. Правда же, Диш сделал хорошую работу?
— Очень хорошую. И сумел для меня сделать ее еще раз. На каком расстоянии был Армстронг, когда вы его застрелили?
— На каком… — Он сглотнул слюну, потом расправил плечи. — Прошу прощения. — Он достал расческу из кармана и расчесал волосы. — Ярдов двадцать, я бы сказал. Стрела попала в горло. Вот почему я ему отрезал голову.
— Вы намерены были его убить или это был несчастный случай, дитя мое?
— Нет, это не был несчастный случай. Видите ли, он допекал сэра Рудри, а это огорчало Гелерта и Миган, и я знал, что потом это огорчит и леди Хопкинсон, а она всегда хорошо ко мне относилась. Еще было впечатление, что Миган к нему привязалась, и выяснилось, что для меня это невыносимо. И еще был он сам — такой испорченный, такой порочный, такой жестокий — так мне казалось, а у меня был лук… соперники, вы же знаете. Классическое оправдание.
— Спокойно, спокойно, — сказала миссис Брэдли. — Где вы его убили?
— На стадионе.
— На стадионе, дитя мое?
— Да, очень подходящее место для подобного дела. Лук стреляет почти беззвучно, а стадион почти всегда безлюден, разве что туристы или народ забредет. Надо только выбрать время.
— А как же сторож при входе?
— Он, кажется, не заметил. Наверное, в этот момент его какие-то американские девушки фотографировали. Армстронг там выступал, вылез на арену, а я был сверху, сидел на одном из мраморных сидений — вы же знаете, какое уродливое это сооружение, хотя и построенное из самых лучших и очень патриотичных намерений и так далее. Так что я натянул тетиву — и он свалился, стрела торчала у него из горла. На этой сухой пыльной земле кровь вообще почти не была видна. Я спустился вниз и сказал каким-то людям снаружи (уже вытащив стрелу и положив ее на сиденье), что с моим другом случилось несчастье. Они мне искренне посочувствовали и подняли его — у меня был темный шарф, темно-синий, кажется, шелковый такой, чтобы солнце шею не напекло, и я его успел снять и замотал ему горло. Мы его посадили в такси и отвезли в Пирей. Дальше было просто. Переправили на лодке на корабль, на котором ехали в Эфес, закинули на мою койку — остальные вернулись обратно с лодкой, я дал на чай вахтенному и сказал ему, что Армстронг пьян, — эти греки поверят во что угодно, лишь бы никаких неприятностей не было у них и никакой работы не требовалось бы. И тогда я его завернул в чей-то спальник и держал в трюме.
Потом выбросил тело за борт на полпути между Афинами и Хиосом, предварительно отрезав голову. Спальник оказался вымазан, а голова начала… я подумал, что надо будет ее похоронить при первой возможности. И тогда…
— Про змеиный ящик я знаю, — сказала миссис Брэдли. — Гадюк тоже вы обезглавили?
Дик позеленел, будто ему стало нехорошо.
— Мне это было очень не по душе, но мне нужен был ящик для головы, а выпустить этих ядовитых тварей там, где босиком бегают дети, я никак не мог.
— Понимаю, — сказала миссис Брэдли. — Вы готовы дать мне эти показания письменно?
— Я думал, вы записывали.
Она показала ему блокнот. Ее стенографию никто не мог бы прочесть, кроме нее самой.
Он поправил очки, взял в руки блокнот и стал изучать миниатюрные знаки. Отдал блокнот обратно и покачал головой.
— Я бы этого не понял, разве что потратив год.
Миссис Брэдли засмеялась своим кудахчущим смехом.
— Если я расшифрую ваши показания, вы их подпишете?
— Я думал, что только полиция имеет право требовать от человека подписи под показаниями подобного рода.
— Вы готовы повторить ваш рассказ в полиции?
— Нет, не думаю, что готов.
— Это, возможно, и к лучшему, — сказала миссис Брэдли.
— То есть вы не собираетесь использовать мои показания… конечно, если никого другого не привлекут. Это я вполне понимаю.
— Сколько вы весите? — спросила миссис Брэдли.
Прежде чем он готов был ответить, она вышла.
— Надеюсь, ты не волновала бедного мальчика, — сказала Мэри Хопкинсон, когда миссис Брэдли к ней вернулась. — Ему очень одиноко без Миган. Она поехала на недельку погостить у Олвен и ее мужа, посмотреть на младенца и помочь чем сможет. Беатрис, я благодарна тебе за Рудри. Кажется, ему действительно лучше. Уверена ли ты… да нет, я сама уверена теперь. Я знаю, что он этого не делал.
— Как бы там ни было, Рональд Дик сознался, — сказала миссис Брэдли спокойным голосом.
— Дик?
— Вполне понимаю твой изумленный вид, — сказала миссис Брэдли с живой и неуместной веселостью.
— Вполне может быть, что он говорит правду, — сказал Гелерт, нахмурившись.
— Прочтите вот это, — сказала миссис Брэдли. — Молчите, пока не дочитаете, а потом дайте мне ваше заключение.
Он взял листы бумаги, которые она перед ним положила. Они были напечатаны на машинке, и Гелерт обрадовался, зная о плохом почерке миссис Брэдли. Отложив листы, надел пенсне, закинул ногу на ногу и снова взял их в руки. Миссис Брэдли смотрела, как он устраивается, потом взяла свою книжку и на время о нем забыла.
Первый лист представлял собой список членов экспедиции, заметки о времени начала и о маршруте, по которому предложено было следовать. Второй был картой, очень точной и ясной, с проставленным временем и отмеченными местами остановок и посещений. На третьем листе и всех остальных содержалось следующее.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
Гелерт отложил последний лист и снял пенсне.
— Значит, на меня это вешаете? — спросил он довольно едко.
— Характерная первая фраза, — сказала миссис Брэдли, откладывая блокнот. Гелерт покраснел и усмехнулся.
— Я не совсем понимаю, как они расположены…
— В алфавитном порядке имен, — ответила миссис Брэдли. — Кроме Диша, чьего имени я не знаю.
— Да, понимаю. Значит, вы подозреваете отца, меня, Дика и Миган?
— Перед тем, как я отвечу на этот вопрос, дитя мое, следует выполнить очень большую работу. Я полагаю, что смерть Армстронгу причинена стрелой. Если же она причинена иными средствами, мне придется слегка пересмотреть свои умозаключения.
— Ручаюсь, — сказал Гелерт, глядя на нее проницательно. — Наверное, нет смысла говорить вам, что это не я?
— Абсолютно никакого, дитя мое. Как нет смысла и в заявлении мистера Дика, что это сделал он.
— Я помню, вы написали, что он не мог бы выстрелить из лука.
Миссис Брэдли пожала плечами.
— Я не могу этого доказать, — сказала она, — но мы с Дишем тщательно сопоставили свои мнения, и они совпали по всем пунктам, кроме одного.
— И что это за пункт?
Миссис Брэдли расправила рукав золотистого джемпера.
— Диш не думает, что вы могли бы согнуть лук, — сказала она ровным голосом.
— Добрый старый Диш, — сказал Гелерт без излишнего энтузиазма.
Когда она ушла, он снял чесучовый пиджак, напряг бицепсы и посмотрел на них критически, но благосклонно.
— Мэри, — спросила миссис Брэдли, — как Миган проводила время до того, как приехать в Эфес и так прекрасно сыграть Артемиду?
— Она очень недолго была здесь, — сказала Мэри Хопкинсон. — Дай-ка припомню…
— Я хочу знать, сколько времени провела она в этом доме — именно в четырех стенах.
— Абсолютно все, кроме ежедневных прогулок.
— И все это время, значит, она была с тобой?
— Да, все время. Ты меня пугаешь, Беатрис. Почему ты все это спрашиваешь? Ты ведь не думаешь, что Армстронга убила Миган?
— Правда, не думаю?
— Ну а если даже и убила, — горячо ответила мать Миган, — так этот ужасный мальчишка вполне такое заслужил. Я его всегда терпеть не могла. Он был настоящий Дионис!
— Что было вечером? Кто первый ушел спать — ты или Миган?
— Мы спали в соседних комнатах. Ты поднимись и посмотри сама. Мы поднялись в спальни вместе и разговаривали, готовясь ко сну.
— А после того, как ты легла спать?
— Знаешь, Беатрис, эти вопросы совершенно бессмысленны. Если бы я думала, что ты подозреваешь Миган, а я вижу, что это так, я бы продолжала врать. Ты бы ни слову не могла поверить из того, что я сказала.
— Я бы отличила ложь от правды, — ответила миссис Брэдли подчеркнуто вежливо. — Видишь ли, Армстронга убили до того, как экспедиция отбыла в Эфес.
— А, когда он пропал. Да, конечно, все мы это знаем. Но как бы там ни было, на твои вопросы я отвечать не буду. Скажу все же одну вещь — и это правда, насколько я знаю. Миган не могла бы выйти из комнаты, не разбудив меня. Я с самого рождения Айвора очень чутко сплю и просыпаюсь от малейшего звука.
— Зачем ты послала Миган к сестре? Чтобы не мешала?
— Беатрис, ты ужасна! Я тебе говорила, зачем я это сделала. Она в любом случае вернется на следующей неделе.
— Очень хорошо, дитя мое. Как ты понимаешь, доставить тело на корабль было бы трудно. И я не думаю, чтобы его туда доставили.
— Кто сказал, что его туда доставили?
— Рональд Дик. Ты думаешь, мне следует пойти на стадион поискать пятна крови?
— Пятна крови?
— Дик сказал, что именно там застрелил этого молодого человека. Застрелил его из Одиссеева лука с обратным изгибом.
— Это просто смешно!
— Да, я знаю. Но если не на стадионе, то где?
— Я думаю, есть масса разных мест. Афины не Лондон.
— Ни в малейшей степени не Лондон, — согласилась миссис Брэдли.
— И более того, — продолжала Мэри Хопкинсон, — здесь совсем иначе воспринимаются все эти вещи — убийство, подозрение в убийстве, отношение ко всему этому как к материалу для воскресных газет и так далее. Здесь вспоминаются древние события, здесь смотришь на вещи, как смотрел на них Гомер, как смотрел Эсхил, или Еврипид, или милый Аристофан. И смерть кажется обыденностью по сравнению с… не знаю, как сказать… С по-настоящему великими вещами. И думаешь о том, что жизнь рабов ничего не стоит, и чувствуешь, как парит рок на огромных крыльях среди величественных гор и на фоне ясных небес.
Миссис Брэдли невольно и неуместно засмеялась, но хозяйка дома, подняв руку, продолжала более определенно:
— Ты помнишь вид с Паламиди в Нафплионе, Беатрис?
— Помню. Но есть вещи, которые я помню более ясно, — ответила миссис Брэдли. — Ты пытаешься сказать, что это ты убила Армстронга, Мэри?
— Нет. Но если бы и так, я бы чувствовала себя совершенно безопасно. Видишь ли, Беатрис, ты не пошла бы в полицию и ничего такого мерзкого бы не сделала, и я это знаю. Мы слишком давно и слишком близко друг друга знаем. Я могу тебе довериться во всем, что касается меня. Про остальных я не так уверена. Брось ты все это, Беатрис. Ни один человек не пожалеет, что убили этого испорченного мальчишку. Он был жесток и отвратительно аморален…
Миссис Брэдли снова засмеялась.
— Покажи мне его тело, Мэри, и на этом покончим, — сказала она.
— Но я думала, что оно в море! Разве Диш не сказал, что бросил его в море?
— Диш? — спросила миссис Брэдли, встав так внезапно, что Мэри Хопкинсон, поняв свою оплошность, закрыла рот рукой и застонала.
— Я знала, что их имена слишком похожи! Я же даже решила звать его Рональдом! — сказала она.
— Диш, Дик! Диш, Дик! О боже мой! Наконец-то я поняла!
Диш был невозмутим.
— У меня был приказ, мэм.
Он вывел ее в портик. Миссис Брэдли внимательно смотрела на деревянные детали, пока не нашла, что искала — дыру, заполненную замазкой.
— Что это было, Диш? Мясницкий нож?
— Нет, мэм. Скорее это было похоже на хороший толстый кусок очень твердого дерева, заостренный в виде семидюймового клинка и обожженный на огне для твердости. В общем, здесь он был, получил прямо в горло насквозь и был приколот к деревянной обшивке. Все это было сделано с расстояния длины этого балкончика — ни на ярд больше пятнадцати, как вы можете измерить. Когда я его обнаружил, он, конечно, был мертв, но умер ли он сразу, я не могу сказать. Как бы там ни было, я взял его за плечи, потянул изо всех сил, и он отошел от стены, а стрела осталась торчать в шее. Я его взял под спину, положил на пол, потом уперся ногой ему в грудь, выдернул стрелу и отрубил голову согласно инструкции — прямо там, где стрела вошла, чтобы не было следов. Потом завернул голову в виноградные листья и положил в корзину, чтобы отдать мистеру Дику при отъезде в Эфес.
— А вы не поехали в Эфес, потому что должны были избавиться от тела.
— Так точно, мэм. У меня был приказ. Оно лежало в сарае, пока вы не уехали.
— А потом вы отвезли тело к морю и выбросили его туда?
— Так точно, мэм.
— Я не понимаю, как вы его отвезли отсюда в Фалерон.
— Проще, чем ручку поцеловать, мэм. Помните упряжной фургон, мэм? Который ездил с нами в Элефсин?
— В нем? Но как же вы доставили труп на лодку?
— Вот это было самое хитрое предприятие. Закинул я его на плечо, как мясник барана несет, и иду к своей лодке, которую на каждые выходные беру, а тут как раз был у меня выходной, как установлено. А грекам вообще все равно. Они садятся на весла и гребут к Саламину, а когда я решил, что отплыли достаточно, переворачиваю лодку, и мы все в воде — и я, и труп, и все. Греки плавать-то не умеют, у них одна мысль — как бы только не утонуть, и мы все цепляемся за лодку, потом какие-то ребята подходят и нас подбирают.
— Но разве вы не умеете плавать? — спросила миссис Брэдли.
— Ну, я-то умею, мэм, но решил, что лучше на время разучиться. И когда нас вытащили, греки все так набрались воды и так боялись, что никогда уже родной дом не увидят, что про мой узел за бортом никто и не вспомнил. А потом, чтобы не было подозрений, если кто вспомнит, я и говорю, будто удивился: «Ох ты ж, белье для прачечной утопил!», все только так чуть посмеялись, можно сказать, и так оно и осталось, и так и будет, наверное. Этих греков ничего не волнует, что их напрямую не касается. Дети природы, мэм.
— Понимаю, — сказала миссис Брэдли. — А мистер Дик отвез голову в Эфес. Это он убил мистера Армстронга, Диш?
— Не зная, мэм, сказать не могу. Мне приказывала, как всегда, леди Хопкинсон. «Диш, — говорит она, будто чуть в горячке, — Диш, произошла очень неприятная вещь. Мы играли с луком мистера Дика, и мистера Армстронга застрелили. Получается, что убили. На месте, — говорит она. — Сделайте, что можете, — говорит она. — Нельзя допустить, чтобы это стало известно каждому английскому идиоту в Афинах».
Ну, я пошел глянуть, и вот он. Быстрая работа, мэм. Отличный выстрел, уж не знаю, чей. Но, естественно, хозяйка подумала не так, ведь она же леди. «Ужасно, — говорит она. — Не знаю, что делать, — говорит. — Мне не хотелось бы сообщать полиции».
И не надо, мэм, — говорю я. — А почему его не сплавить, мэм? Никто по нем не заплачет и грустить не будет тоже. Я схожу в его дом, — говорю, — и передам новость.
«Ужасно, — говорит она опять. — Просто не знаю, что делать». Ну, мы поговорили, я получил приказ, как описал. И еще я посоветовал ее милости, мэм, вам довериться. «Она нам поможет», — говорю я (не сочтите за неуважение, мэм), но хозяйка решила, что лучше не стоит.
— А кровь из раны? — спросила миссис Брэдли, еще раз осматривая дерево.
— Немного было, мэм. Я ее смыл шлангом и песчаником стер. Хорошее дерево тут, мэм. Когда голову рубил, извел штук двадцать листов промокательной бумаги сэра Рудри, мэм.
— Но ведь все это, Диш, решительно противозаконно!
— В Англии, мэм, — тут я не спорю. Я бы такое не стал проделывать, где Скотленд-Ярд. Но здесь все иначе.
— Я действительно не понимаю, почему?
— Да, мэм. Это нелегко объяснить.
Он почтительно стоял в стойке «вольно», скромно глядя вдаль, на север, к Дельфам, с их горными пещерами и лиловыми и пурпурными вершинами. Далее простирались снеговые склоны божественного Парнаса и Федриада, сияющие пики, глядящие на древнее святилище Аполлона.
Подозреваемые (если Диш говорил правду) принадлежали к семье Хопкинсон. Потому что ни для кого другого Диш не пошел бы на тот риск, которому подвергся, вынося тело из дома, и миссис Брэдли это отлично понимала. Может быть, все в этом участвовали. Она решила, что нужно чуть более пристально разобраться с днем и часом убийства и выяснить, кто в этот момент был дома. Она постаралась припомнить, что делала в тот момент — если это действительно случилось в портике.
Перелистав дневник, она нашла дни, проведенные в Афинах перед отъездом в Эфес, и при этом открыла запись, от которой моргнула. Перечитала ее еще раз.
Она снова тщательно это перечитала. Сомнений не было. Канализацию никто даже и не трогал. Это было в четверг, после чая, когда она веселилась с чехословацкими профессорами и их женами. Армстронга заманили в дом и хладнокровно убили. Значит, смерть его была спланирована, а не случайна.
Это она все время знала.
Она снова пошла к Мэри Хопкинсон.
— Кто из гостей был на чае во вторник, перед нашим отъездом в Эфес?
— На чае? А разве тебя не было?
Крупная растрепанная хозяйка дома нахмурилась, вспоминая.
— Я уходила тогда. Ты помнишь день, когда чистили канализацию?
— Помню, да. Конечно, помню. Это не в канализации было дело, Беатрис. В трупе.
— До этого я додумалась. Диш мне почти все рассказал.
— Я не буду ничего добавлять к его рассказу. Не считаю, что честно обременять тебя этим знанием. Я серьезно, Беатрис, обычно я рада с тобой всем делиться.
— Да, понимаю. Это был член семьи, конечно же?
— Да, это был член семьи. Лучше прими как данность, что это сделала я. Я способна убить.
— Но не спланировать убийство. А оно было запланировано. Трудно было бы ожидать от Провидения, что человек, столь яростно ненавидимый, будет убит случайно. И я знаю, что это не Рудри.
— Да, ты это говорила. Но откуда ты знаешь?
— Он проходил у меня психоанализ. Если бы он совершил убийство намеренно или даже случайно, я бы об этом узнала. Он не мог бы этого скрыть. Это не доказательство с точки зрения закона, но ты можешь считать, что это правда.
— Понимаю, — сказала Мэри Хопкинсон.
— Остаются двое: Гелерт и Миган, — оживленно продолжала миссис Брэдли.
— Да, Гелерт и Миган. Беатрис, оставь это, пожалуйста, и попытайся забыть. Гелерт через год в это время будет уже в Америке. И это он не сейчас решил, а планировал с весны. А Миган — что ж, она вернется в Англию, если выйдет за Рональда Дика. Он получил назначение в Манчестер. И для всех будет лучше, поверь мне, если мы все это сохраним в секрете. И дети любят своего отца — по крайней мере…
— По крайней мере, Гелерт его не любит, — спокойно сказала миссис Брэдли. — Ты не видела, Мэри, кишки бедной Ио, разложенные буквой «А»?
— К счастью, нет. А кто это — Ио?
— Это была корова. Обаятельная и симпатичная корова. — Она помолчала. — Думаю, ты знаешь, Мэри, что Ио послужила спичкой, поднесенной к железнодорожному составу с порохом.
— Эту корову убил Армстронг?
— Нет, он ее мучил. А убил ее человек, знающий гомеровские ритуалы, и внутренности ее (их всегда, даже в римские времена, изучали авгуры, чтобы узнать волю богов) разложил инициалом человека, которому предстояло быть убитым. Нескольких из нас не было в лагере, когда убили корову, так что это всего лишь рассуждение.
— Я не хочу слышать об этой корове, — сказала Мэри Хопкинсон. — Это отвратительно.
— И убийство отвратительно, — рассудительно ответила миссис Брэдли.
Отдав дань этому популярному мнению, она быстро заговорила дальше:
— Конечно же, Армстронга убила Миган. Она его пригласила к чаю, правда ведь? Они после чая играли с луком, и она воспользовалась возможностью. Наверное, она хороший стрелок, Мэри. Диш знает, что это сделала Миган?
— Мог догадаться. Я ему не говорила. Какое счастье, что я тебя знаю достаточно, чтобы быть уверенной, что дальше ты не пойдешь! Конечно, Миган поступила недопустимо, но от скольких забот это нас избавило! А почему ты спрашиваешь про Диша? Это важно, знает он или нет?
— Я думаю, ему приятно было бы поздравить Миган. Он сказал, что выстрел прекрасен. А в Эфес голову отвез Рональд Дик. Именно потому, что это сделал он, я смогла понять, какое было оружие. По своему психологическому складу он единственный, кто счел бы своим долгом убить гадюк, а не просто их выбросить. Потом Миган его выдала, сама того не желая. Она велела ему не пытаться спрятать одежду Артемиды, потому что он ничего не умеет прятать! Это «ничего» явно указывало на голову. Поняв, что Дик — сообщник преступника после совершения преступления, я припомнила рога козерога, которые он купил в Афинах. Рога навели меня на мысли о пуле. Дик как сообщник, лук как смертельное оружие, гомеровский ритуал, связанный со смертью Ио, — это указало на Миган.
— Но почему убийцей не может быть Дик? Он тоже знает гомеровские ритуалы.
— Дик не мог бы согнуть лук, — сказала миссис Брэдли.
Миссис Брэдли дописывала свой дневник, быстро и уверенно. Мотив был ясен, характер преступника согласован с его деянием, все улики сходились.
— И все же, — сказала она себе, — в глубине души я чувствую, что есть еще один момент, который я упустила. Что же это может быть?
Но она не перестала писать, ручка летала над бумагой, оставляя аккуратные не поддающиеся расшифровке иероглифы, доказывающие вину Миган Хопкинсон.
— Страстно преданная своему отцу, она не могла вынести мысль, что он попадется на зуб Армстронгу.
— Решительный и беспощадный характер. Родная мать ее назвала «крайне жестокой и бессердечной».
— Обладает необходимой силой, чтобы согнуть лук из рогов козерога. Кстати, если бы я не поняла насчет лука, как только услышала о рогах, сколько бы у меня заняло времени решить проблему оружия, не оставляющего видимых следов?
— Миган суеверна. Несколько раз доверительно говорила, что ей не нравится «возня», которой занят ее отец, что из этого может выйти что-то непредвиденное и вредное. Она принесла в жертву корову, посвященное Гере животное, и, чтобы подчеркнуть свою решимость, начертила павлина Геры в пыли рядом с Армстронгом, когда он спал в Микенах.
— Она считала, что действует в порядке самозащиты. Она слышала (вероятно, от самого Армстронга), что между ними будет заключен брак — как выкуп за избавление сэра Рудри от его трудной ситуации. Ни она, ни сэр Рудри не знали, что Армстронг уже женат.
— Гелерт также был в определенной степени вовлечен в историю с Армстронгом. Девушка ее возраста могла, вероятно, видеть себя спасительницей семьи. Жаль, что не нашлось храбрецов среди мужчин.
— Дик, разумеется, сознался в преступлении, зная, что его совершила Миган. Интересно было заметить, что, хотя он не обезглавил Армстронга, страх за безопасность экспедиции заставил его обезглавить змей. Воспоминание об этом вызывало у него тошноту, хотя все мои упоминания об отрезании головы у трупа (что сделал Диш, а не он) почти никакого впечатления на него не производили.
— Интересно, как она планировала совершить убийство? Она не могла знать о луке до возвращения в Афины, а обет Гере принесла до того, в Микенах.
Микены!
Ключ появился внезапно. Темная долина с жуткой традицией кровопролития — вот фактор, который все время от нее ускользал. Если бы отряд не побывал в Микенах, неизвестно, осуществилось ли бы убийство вообще.
Миссис Брэдли отложила перо, закрыла глаза и зашевелила губами, будто в молитве.
Она вспомнила наступление ночи в предгорьях, каменную цитадель на высшей точке равнины. Увидела высокую девушку, окутанную тьмой, стоящую на массивной стене над воротами, глядящую на извилистую дорогу, на море, на равнину — все это древнее, как сама история. Это Миган Хопкинсон бросала последний взгляд в ночь, сгущавшуюся над Львиными Вратами и Аргивской долиной.
Но разве не была она и Клитемнестрой, глядящей на дорогу в Микены в ожидании огня маяка, возвещающего о падении Трои, прислушивающейся к стуку колесницы, хрустящей по песчаной дороге, замышляющей смерть царя людей, возвращающегося с десятилетней войны?
За окном на фоне луны мелькнула сова. Впечатлившись этим свидетельством, что богиня Афина по-прежнему беспокоится о городе и охраняет его, миссис Брэдли перед тем, как лечь спать, прочитала молитву из греческой антологии, потом погасила свет, сопроводив молитву единственным реквиемом, который, видимо, суждено было получить Армстронгу:
— Не плачьте о нем, уходящем из жизни, ибо нет после смерти иных несчастий.
Потом она приготовилась спать, но ее мысли никак не покидали Миган Хопкинсон, и ее не удивило, когда утром она убирала свою кровать, что под подушкой сверкнул кусочек микенского золота.
Она повертела его в руках, понимая, что держит мотив для убийства. Помолчав и подумав, сказала:
— Миган, где ты? Иди сюда!
С балкончика вошла высокая девушка.
— Не усложняй дела, дитя мое, — продолжала миссис Брэдли будничным голосом. — Никому лучше не станет, если ты себя убьешь. Когда ты вернулась домой?
— Я не уходила, — сказала Миган. Миссис Брэдли кивнула. — Я не убегала. Никто так думать не должен. — Она подошла к миссис Брэдли и получила кусок золота из худой желтой руки. — Рональд хотел подарить его музею, а тот негодяй его взял. Я забрала обратно.
Миссис Брэдли кивнула на это спокойное перечисление фактов.
— И что теперь, дитя мое?
Миган не стала отвечать. Она спросила:
— Помните, вы меня спросили про белую фигуру, которую мальчики видели в Эпидавре?
— Асклепий, бог врачевания, дитя мое. Единственный положительный результат экспериментов Рудри.
— И отец его не видел! После всех его трудов… Это же конец всему!
Миссис Брэдли очень медленно кивнула.
— Не конец, дитя мое, а лишь подведение итогов.
Любовный треугольник (
Твидлдам (в др. переводах Траляля, Тилибом) — персонаж книги «Алиса в Зазеркалье» Л. Кэрролла.
Одно из слов в латыни, обозначающее «убийство».
Примерно 6,35 кг.
В праздничном настроении, навеселе (
Русский перевод — А. Пиотровский. — Здесь и далее примеч. пер.
Здесь и далее перевод Н. И. Гнедича
Ежегодный справочник по крикету.
По-английски пишется Aegisthus.
Перевод Л. Блуменау.
У. Шекспир. «Король Лир», акт II, сцена I (перевод М. Кузмина).
Имеется в виду фотопластина с негативным изображением.