7 января (вечер). Колин покидает Дорн.

5 февраля. «Скандермания» причаливает к Мадейре.

11 февраля (суббота). От Колина приходит письмо.

12 февраля (воскресенье). Дональд Ривер при смерти.

13 февраля (понедельник, раннее утро). Макуильям сообщает, что видел труп.

15 февраля (среда, раннее утро). У дороги находят труп.

20 февраля (понедельник). Бридон приезжает в Дорн.

По мере того как движется прогресс, и в нашем обществе растет уверенность, что «все к лучшему в этом лучшем из миров», мы все больше тянемся друг к другу в поисках тепла. Сегодня нам нравятся маленькие и уютные дома с кухнями, а не холодные громады гулких холлов, мы словно плотнее натягиваем на себя свое жилье, поеживаясь от сквозняка. Мелкие клерки, некогда грезившие уединением, теперь селятся в хорошо развитых районах с транспортной доступностью. Загородные резиденции в самых фешенебельных местах вывешивают объявления о продаже, взывая к несуществующему покупателю, а их прежние обитатели живут в крошечных коттеджах, компенсируя свои потери обязательным гаражом и двориком из шлифованной брусчатки. Даже крупные домовладельцы, хозяева тенистых парков и классических особняков – мечты любого англичанина – бросили свои дорогостоящие поместья и перебрались в лондонские квартиры с видом на зеленый сквер и более или менее респектабельным почтовым адресом (если не считать всяких там «95в»). Впрочем, тем приятнее сознавать, что и в наше время еще находятся почтенные семейства, которым удается поддерживать былое великолепие своих владений: подпирать ветхие ограды, пропалывать заросшие дорожки, менять обвалившуюся черепицу, что позволяет местным гидам с гордостью говорить об «исторических поместьях». Вероятно, пройдет десяток лет, и эти последние бастионы прошлого также падут, побежденные налогами на землю и наследство. Цветущие луга окончательно придут в упадок, мощные трактора перепашут бывшие угодья, а их новые владельцы, взяв за образец советские колхозы, выведут на поля наемных работников. И только два или три «родовых гнезда» сохранят на пожертвования граждан, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь американского туриста: в качестве, так сказать, достойного ответа на индейские резервации, где они держат своих краснокожих.

Больше всего подобных реликтов старины вы найдете в Шотландии. Может, шотландцы более чем англичане склонны к пережиткам феодальной гордости, наверняка в Эдинбурге не так рьяно гоняются за модными веяниями, как в Лондоне. Или же все дело в том, что в тех краях даже в наше время можно рассчитывать на хорошую охоту. В любом случае все сказанное относится к Риверам из Дорна – семейству, о котором пойдет наше повествование. Риверы жили на своей земле с незапамятных времен, еще до битвы при Бэннокберне, и не видели в этом повода для гордости. По местной легенде над семьей тяготело фамильное проклятие (вероятно, сильно преувеличенное местными сплетниками), по которому наследство Риверов никогда не переходило по прямой линии. Говорили также, что смерти наследника предшествовали некие предзнаменования. Действительно, большинство Риверов умерли бездетными или пережили своих наследников. И это лишь усиливало привязанность Риверов к земле: по давней традиции родовое поместье целиком и полностью переходило к главе семьи, а тот, понятно, не имел желания делиться им со своими многочисленными кузенами, тем более что часто был с ними не в лучших отношениях. Вот и Дональд Ривер, руководивший хозяйством в трудные годы войны и послевоенных неурядиц, в пух и прах разругался со своим кузеном Генри, причем случилось это настолько давно, что никто уже не помнил о причинах ссоры. Размолвку подпитывало близкое соседство: Генри Ривер поселился в том же графстве недалеко от Дорна, и их постоянные встречи в обществе еще больше обостряли взаимную неприязнь.

Надо заметить, что поместье Дорн отнюдь не являлось «теплым местечком» для его владельца. К нему примыкали фермы, и в итоге приходилось заниматься сельским хозяйством. Часть пространства покрывали густые леса, что требовало знаний и умений лесника. К этому можно добавить и проблемы с правами на охоту, и плохо проведенные границы, и дополнительную головную боль в виде залежей угля. Кроме всего прочего, каждый хозяин считал нужным применять последние достижения научного прогресса, так что Дорн настолько хорошо обеспечивал сам себя, что мог бы выдержать долгую осаду. Молоко с ферм доставлялось в соседние города; куры несли яйца для дальних рынков; мясо и сыр производили для себя сами, в поместье работал не только плотник, но и кузнец. Повсюду торчали крыши хозяйственных сооружений: водонапорной башни, мини-электростанции, оросительной установки, большого ледника, который зимой наполнялся кусками льда, а потом все лето он истекал влагой. Распоряжаться такой недвижимостью, на самом деле, означало находиться в ее власти: она не оставляла времени ни для общества, ни для досуга. Рано или поздно вы превращались в одного их тех высокооплачиваемых служащих, которые бесконечно вращают колесо индустрии, попадая в порочный круг потребления и производства.

Дональд Ривер, пока была жива его жена, как нельзя лучше подходил для подобной деятельности и даже находил в ней удовольствие. Но люди, знавшие его, замечали, что он работает с механическим упорством честного наемного рабочего и находит утешение лишь в удовлетворении, которое приносит хорошо выполненное дело, душа его в этом не участвовала. Чтобы всерьез играть роль землевладельца, нужно верить, что твое наследие перейдет в руки сына, и он будет ценить и пестовать его не меньше, чем ты сам. Но в Дорне ни для кого не являлось секретом, что молодой хозяин не намерен идти по стопам отца. Колин Ривер считался среди соседей чуть ли ни инвалидом. Слабые легкие доставляли ему много неприятностей, и кузен Генри, помимо всяких слухов про семейное проклятие, не без оснований надеялся, что когда-нибудь будет стоять у его могилы. Правда заключалась и в том, что Колин, будучи наследником, не питал интереса к своему наследству. Вся энергия отца, казалось, перешла в его дочь Мэри. Она уже вышла замуж за состоятельного бизнесмена и не могла претендовать на поместье. Что касается ее брата, тот выглядел бледным и вялым существом, о котором с уверенностью можно было сказать одно: ему не хватает жизненных сил. Школьный учитель, однажды заметивший: «Ривер, в этом мальчугане нет никаких страстей», – фактически написал его эпитафию. Колин был спокойным, но не добрым; молчаливым, но не задумчивым; сдержанным, но не внушающим доверия. Его взгляд, обращаясь в вашу сторону, не выражал даже обычного человеческого интереса, равнодушно предоставляя вам право думать о нем что угодно. Колин почти не улыбался, а если это все-таки случалось, казалось, он улыбается собственным мыслям. При этом в его внешности не было ничего уродливого или отталкивающего; к тому же, закончив частную школу, он приобрел тот светский лоск, который легко усваивают выпускники подобных заведений. Но испытывать к нему симпатию было невозможно. Приехав в Дорн, один из самых мирных уголков Шотландии, через два-три дня вы начинали замечать, что молодой наследник постоянно раздражает собственного отца. Отцовская любовь может закрыть глаза на самый дикий и тяжелый нрав, на любые погрешности в морали, но ей не под силу расти на каменистой почве полного бездушия.

Ситуация еще больше усугублялась тем, что Колин даже не пытался делать вид, что его волнует отцовское наследство. Он неплохо умел стрелять и порой ходил на охоту, но ему было наплевать, где находятся охотничьи угодья и кто в них водится. Иногда Колин удил рыбу, но не представлял, где проходит водная граница между их поместьем и землями соседей. Что касается самого хозяйства – земельных наделов, поголовья скота, леса и так далее, – то они интересовали его не больше, чем грамматические тонкости в «Германии» Тацита, которые он изучал в Оксфорде. Все попытки воззвать к фамильной гордости или хотя бы личной выгоде оказывались тщетными. Колин парировал их какой-нибудь дешевой сентенцией, почерпнутой в университетском кружке социалистов, или демагогическими рассуждениями о том, что уже лет через десять землевладение станет полным анахронизмом. Если вы продолжали на него наседать, он отвечал вам страдальческим взглядом кота, которого сгоняют с нагретого местечка. Вид его словно говорил: «Вы, конечно, можете сколько угодно мучить меня, но, хоть убейте, я не понимаю, зачем вам это нужно».

Дональд Ривер, человек добродушный, но сугубо практичный, в конце концов, пришел к выводу, что его сын безнадежен. Ему было очень трудно примириться с этой мыслью. Дело не только в том, что владелец Дорна боялся за судьбу наследства: он знал, что, если Колин не сможет вступить в права наследования, поместье так или иначе уцелеет, но вдова Дональда при этом лишится средств к существованию. Правила строго определяли передачу собственности, и у него не имелось ни одной лазейки, чтобы сохранить хотя бы часть в пользу своей жены. Хозяин Дорна с ужасом представлял, как она будет жить в жалкой роли приживалы при кузене Генри. Твердил, что должен обезопасить себя на случай ранней смерти Колина; и ему не пришлось обращаться за советом к своему адвокату, мистеру Гилкристу, чтобы найти верное решение. Надо застраховать жизнь Колина, и их будущее будет обеспечено. Пусть сбудется фамильное проклятие: Дональд обратит его на пользу своей семье.

Вероятно, кому-то покажется, что я слишком настойчиво подвожу читателя к появлению страховой компании «Бесподобная», но деятельность этой организации настолько обширна, а присутствие так всеобъемлюще, что игнорировать ее роль в современном мире нельзя. Я не пытаюсь сделать ей рекламу: с таким же успехом можно рекламировать Банк Англии. Говоря по правде, страхование в каком-то смысле похоже на азартную игру. Можно сказать, что «Бесподобная», подобно букмекеру, принимает ставки и получает прибыль. Каждое, даже самое непредсказуемое событие – переживет ли мода на шляпы это лето, запретит ли цензура новый фильм, будет ли удачным следующий курортный сезон, – можно подвергнуть статистической обработке и подогнать под страховую формулу. Нет такого рискованного предприятия – будь то прыжок с непроверенным парашютом или внедрение крота в чикагскую мафию – которое нельзя было бы застраховать за соответствующую сумму. Если «Бесподобная» чем-то и грешит, то излишним буквоедством в исполнении пунктов договора: претензии должны предъявляться в строго установленные сроки, выплаты производиться с соблюдением всех формальностей, а страховые случаи происходить в четко прописанных условиях, иначе вам не заплатят ничего. Но дух канцелярщины не отделим от большого бизнеса. Не станете же вы жаловаться в современном супермаркете, что никто не позволит вам рассчитаться за покупки «в следующий раз»?

Услышав о страховке, кузен Гарри задрал бровь: «Что-что, застраховать его в “Бесподобной”? У бедняги совсем мозги набекрень». Действительно, в «Бесподобную» обычно обращались те, кому отказывали остальные. Положение Колина, хотя и довольно скверное, было не столь отчаянным, но Ривер уже имел дело с Компанией и не хотел разрывать налаженные связи. Досконально изучив биографию Колина, его склонности, привычки и все сопутствующие обстоятельства, включая здоровье его двоюродной тетушки, Компания застраховала жизнь наследника на кругленькую сумму. К ежегодным расходам на поместье прибавилась еще пара сотен фунтов, и на Колина наконец стали смотреть как на удачное вложение средств.

Но не прошло и года после заключения сделки, как повод для нее перестал существовать. Миссис Ривер умерла, и с ее смертью ситуация изменилась к худшему. Одно из лучших материнских свойств – умение создавать буфер между отцом и детьми, и мать Колина прекрасно справлялась с этой ролью. А теперь, если не считать коротких визитов Мэри Хемертон, замужней дочери хозяина, отец и сын жили постоянно вместе, в неприятной для обоих близости. Колин порой «выезжал в город», но при его темпераменте это случалось не слишком часто. Все остальное время он сидел дома, уныло дожидаясь нежеланного наследства. Колин не имел ничего общего с соседями, которые могли простить ему любую эксцентричность, кроме равнодушия к охоте. Сын Дональда, с их точки зрения, понемногу стал превращаться в деклассированный элемент, связавшийся с сомнительными личностями. Выражаясь языком кузена Генри, Колин «одичал». Если в английской таверне у камина всегда найдется место для богатого землевладельца (всех уравнивает пинта эля), то в Шотландии люди держатся начеку даже в деревенском пабе. Хотя по натуре шотландцы скорее демократы, однако от сына помещика они ждут гораздо большего, чем англичане от эсквайра. Пропуская стаканчик-другой виски среди прислуги и работников отцовского поместья, Колин не снискал большой симпатии за свою доступность; а поскольку он постоянно делал вид, будто ему все нипочем, его бокал наполнялся чаще, чем положено. Через год он обзавелся повадками хронического алкоголика. Все шло к тому, что семейное проклятие получит вскоре легкую добычу, а «Бесподобная» лишится своих денег.

Пьянство Колина не очень волновало кузена Генри, зато новость о том, что сам хозяин Дорна увлекся религией, задела его за живое. «Ударяться в религию в таком возрасте – гиблое дело, – заявил он. – Помещик должен вкалывать с утра до ночи. Помяните мое слово, скоро все в поместье пойдет наперекосяк. Бедняга, чего доброго, решит, будто грядет конец света: и зачем тогда заботиться о хозяйстве?» Действительно, вскоре Дональд Ривер стал проявлять нездоровый интерес к измерению египетских пирамид. И хотя это увлечение быстро прошло, он не вернулся на прежнюю «безопасную» стезю. Современное пресвитерианство, возможно, хорошо подходит для уравновешенных умов, но людям увлекающимся нужно нечто большее. Старый помещик, в общем, ничего не имел против англиканской церкви, но чтобы излить свою энергию на поприще благочестия, ему требовалось нечто более динамичное. Все произошло само собой, когда Дональд поправлял здоровье на курорте. Случайный разговор, пара знакомств – и вот он уже из самых рьяных «обращенных». Домой Дональд вернулся преисполненным энтузиазма неофитом с новыми идеями и новым лексиконом.

Существует история про одного старого католика, который, вникнув в обрядовые тонкости монашеской общины, удовлетворенно заметил: «Это подойдет для моего малыша Тома». Вероятно, старший Ривер надеялся, что религиозные взгляды, зародившиеся в университетской среде и рассчитанные прежде всего на молодежь, найдут отклик в душе Колина и хоть немного оживят его вялую натуру. Но обратился он в веру не только для этого, и когда дома его идеи приняли с обычным равнодушием, это ничуть не умерило его пыл. Дональд Ривер окружил себя друзьями и единомышленниками, и на время университетских каникул поместье превратилось в признанный центр нового движения.

После смерти жены Дональда Ривера многие сомневались, что он будет и дальше выплачивать страховые взносы (я уделяю много внимания этому моменту, потому что это необходимо для дальнейшего повествования). Его дочь Мэри была неплохо обеспечена, и в случае смерти Колина ему уже не приходилось заботиться о близких. Но, учитывая общественное мнение, мистер Ривер решил продолжить выплаты: в будущем он видел себя в роли щедрого благотворителя, а данная роль всегда почетна в обществе, что бы мы ни говорили про чудесное умножение хлебов и рыб. Тем временем, как и предсказывал кузен Генри, прежний интерес Дональда Ривера к хозяйству пошел на спад, хотя плоды этого небрежения пока были не особенно заметны, поскольку управляющие на местах продолжали добросовестно выполнять свою работу. Дичь по-прежнему исправно доставлялась к столу, в доме все так же устраивались праздничные обеды, и соседи снисходительно смотрели на причуды мистера Ривера: в конце концов, не взбрело же ему в голову сделаться католиком, как молодому Огилви из Мэллока.

А в общем и целом это был приятный старый джентльмен, еще не ощущавший груза своих лет и казавшийся старомодным из-за пышных бакенбард, которые придавали его благообразному лицу немного глуповатый вид. Легче всего его было представить сидящим за столом и читающим своей семье главу из Библии, как полагалось в прежние времена; или с торжественной серьезностью отца семейства обходящим перед сном весь дом, чтобы запереть щеколды и замки. Очевидно, мистер Ривер не был рожден для великих дел, зато отличался добродушием и незлобивостью. И, уж конечно, он не заслуживал того, чтобы столкнуться со странной и трагической историей, поджидавшей его на пороге старости.

Первое действие этой истории я изложу словами самого мистера Ривера: он описал его в письме к дочери, которая собиралась приехать вместе с мужем на Рождество.

Хьюго Вишоу был старшим садовником в Дорне: мрачный нелюдимый вдовец, безупречный работник и староста местной церкви. Типично для «везунчика» Колина: из всех возможных жертв выбрать сына одного из местных управляющих, да еще какого. Улики были против него: ни одной машины на дороге, легкий поворот и совершенно исправный автомобиль, если не считать глубокой вмятины на капоте, появившейся уже после того, как он резко крутанул руль и влетел в фонарный столб. Склонность к выпивке, всем хорошо известная, вызывала подозрение, что Колин ехал пьяным. К тому же, как следовало из письма, общество надеялось, что власти для примера приструнят кого-нибудь из распоясавшихся водителей.

Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. Колин действительно много пил в тот вечер, но все происходило в номере отеля, и свидетелей не нашлось. Что до Денниса Стратта, то учеба в университете научила его, во-первых, ненавидеть лживых иностранцев, а во-вторых, преспокойно лжесвидетельствовать в пользу своего товарища. Он заверил суд, что Роберт Вишоу просто потерял голову и заметался по дороге, словно заяц, пока не оказался под колесами автомобиля. Сама нелепость происшествия придала правдоподобие его словам. Возможно, присяжные учли и древность рода, существовавшего еще до Бэннокберна. Колина полностью оправдали и даже оставили ему водительские права. Тем, кто рассчитывал на строгое наказание правонарушителя, пришлось ждать следующего случая.

Наши предки, будучи, как нам теперь известно, суеверными глупцами, практиковали нелепый обычай – деоданды, словцо, которое более просвещенные современники знают только по кроссвордам. Так назывались денежные взыскания (обычно их использовали на благотворительные цели), какие суд взимал с владельцев любой бессловесной твари, оказавшейся, помимо его ведома, виновной в смерти человека. Например, ваш бык забодал крестьянина: никто не станет вас в этом обвинять, если животина находилась под присмотром и не славилась свирепостью. Тем не менее человек все-таки погиб, и убил его отнюдь не дикий зверь. Следовательно – раз уж мы живем в цивилизованном обществе, где порой возникают такие ситуации, – власть должна на это как-то реагировать. Хотите верьте, хотите нет, но в первые годы существования железных дорог компании выплачивали деоданды за отцепившийся вагон, случайно сбивший пассажира. Государство видело в этом глубокий смысл: возмещение ущерба и в то же время акт возмездия, который, пусть чисто формально, восстанавливал мировой порядок, нарушенный трагической случайностью. Сожаления невиновного владельца находили вещественное выражение. Сегодня ничего подобного не предусмотрено, если не считать пошлейших «компенсаций». Хьюго Вишоу был не их тех людей, кто принимает компенсации. Он почтительно поднял шляпу и продолжал молчать, пока однажды, буквально на следующий день после отъезда Колина (о чем мы расскажем позднее), вдруг не «слетел с катушек» и не устроил дебош в деревенском кабаке, наломав таких дров, что остаток года ему пришлось провести в одной из тюрем Его Величества.

Если пострадавший в этой трагедии не смог найти достойного выражения для своих чувств, то то же самое можно сказать и о ее виновнике. Колин остался чист перед законом, общество простило его прегрешения, в том числе, с формальной точки зрения, от имени несчастного отца. Однако совесть, более строгий судья, продолжала грызть его изнутри: он хотел заплатить свои деоданды. В детстве ему не привили вкуса ни к одной из религиозных доктрин, которые позволяют устанавливать душевный мир, отсылая к вечной справедливости. Что касается новообретенной веры отца, то она неплохо залечивала внутренние язвы, но не годилась для открытых ран. В нашей природе заложен древний языческий императив, что причиненное кому-либо зло требует искупления. Обычно мы заглушаем его с помощью разных уловок и компромиссов, хотя они только загоняют проблему вглубь. Но эта чудовищная история, какую большинство сочло просто несчастным случаем, повергла Колина в настоящий ужас, поскольку легла на уже подготовленную почву: одинокую жизнь, где так не хватало человеческого тепла, дурные привычки, опасность которых он сознавал все больше. Стереть свое прошлое, начать жизнь с чистого листа – вот чего ему хотелось в глубине души, вот что он считал своим искуплением. Не прошло и недели после окончания суда, как Колин объявил, что собирается вступить во французский Иностранный легион.

В юности наши амбиции более грандиозны, чем бескорыстны. Проведя несколько дней в самобичеваниях, Колин вдруг ощутил нечто вроде вдохновения, когда решение возникло перед ним словно ниоткуда. Возможно, тут сказалось влияние работ мистера Рена[1], которые так сильно действуют на неокрепшие умы. Ему не пришло в голову, что у него есть другие обязанности, о которых, ослепленный своими героическими планами, он начисто про них забыл. Потому его очень удивило, когда на семейном совете эта блестящая идея была объявлена «совершенно идиотской».

Отец заявил, что сама мысль неплоха, но в первую очередь надо думать об имуществе. Он уже немолод, неизвестно, сколько ему еще осталось. Со стороны наследника не слишком мудро выбирать себе карьеру, которую легко начать, но от какой сложно отказаться. Сестра добавила, что для кого-то это, вероятно, походящее решение, но подумал ли Колин о своем здоровье? Наверняка потребуется какая-то физическая подготовка, даже для Иностранного легиона. Почему бы сначала не сходить к доктору Парвису и не узнать, сможет ли он пройти комиссию? Двоюродный брат заметил, что всегда считал армию лучшим выбором для молодых людей, но зачем служить за границей? С таким же успехом он может вступить в британские войска. У него есть друг, полковник из Ратлендшира, он поспособствует его устройству. Отец, одобрительно кивнув, спросил, почему бы в таком случае не выбрать северный округ. Шотландские военные всегда жалуются, что у них слишком много офицеров с Юга. Колин вздохнул и начал объяснять все заново.

Когда наконец ему кое-как удалось донести до них свои мотивы, разговор снова вернулся на практические рельсы и к плохому здоровью. Колин стал понемногу поддаваться и допустил в качестве альтернативы поступление на военный флот. Он мало что понимал в морской службе, но где-то читал, что если человек хочет круто поменять свою жизнь, он устраивается на корабль матросом. Это вызвало новую волну идей и предложений. Отец заметил, что морской воздух несомненно благотворно подействует на организм, и спросил, не хочет ли Колин отправиться в Южную Африку. Среди его новых знакомых есть люди, побывавшие там с миссионерами, и они в один голос уверяют, будто в Африке просто потрясающие пейзажи, каких не увидишь в доброй старой Англии. Сестра добавила, что одна ее близкая подруга ездила в средиземноморский круиз и, по ее словам, прекрасно отдохнула. Правда, она не уверена, что их организуют зимой, но это легко выяснить. Двоюродный брат заявил, что если Колин всерьез хочет хлебнуть матросской службы и стать заправским моряком – а это, конечно, бесценный опыт, – гораздо лучше устроиться на торговое судно интендантом и столоваться вместе с офицерами. Кстати, он знает одного парня в Сити, который без труда пристроит его на нефтяной танкер, идущий в Мексику. Отец добавил, что в любом случае надо быть осторожнее с консервами.

В конце концов, дело решилось не на семейном совете, а в частной беседе с сестрой. Женская интуиция подсказала Мэри, что в отсутствии отца разговор пойдет легче, тогда можно смело указывать на все беды и трудности, преклонные годы и вероятность скорой смерти. Она поговорила с Колином как старшая сестра: откровенно, но резко. Объяснила, что в последние годы он постоянно огорчал отца, особенно после смерти матери; и если он хочет сделать что-нибудь доброе – а случай для этого самый подходящий, – ему следует подумать прежде всего о своих близких. Конечно, воевать с бедуинами или бросать уголь в топку очень романтично, но истинный героизм заключается в том, чтобы смотреть правде в глаза. Если Колин постарается скрасить последние годы старика-отца и проявить хоть немного интереса к своему семейному гнезду, а заодно исправить плохую репутацию, сложившуюся у него в глазах местных арендаторов, это будет наилучшим выходом. Если бы женщины так же хорошо замечали недостатки своих детей, как видят изъяны братьев, проблем с воспитанием у нас было бы намного меньше.

Все закончилось тем, что от грандиозных планов Ривера-младшего осталось только морское путешествие. Слабое здоровье служило удобным предлогом, а настоящая цель заключалась в том, чтобы Колина на время уехал из родного поместья и местная публика забыла про его недавний «подвиг». И, уж само собой, никто не собирался сажать Колина на нефтяной танкер. С робким смирением человека, который позволил себя уговорить, Колин согласился отправиться первым классом на одном из круизных лайнеров. Судно «Скандермания», изначально построенное для трансатлантических маршрутов, но потерявшее свою коммерческую привлекательность после сокращения пассажирских потоков из Англии в Америку, теперь скромно курсировало в тех краях, где жители Британии обычно мечтают согреться в холодные зимы: у Балеарских островов, Танжера, Мадейры или, в крайнем случае, в Вест-Индии. Контингент таких лайнеров обычно составляют люди слабого здоровья, и компании стараются как можно дольше держать их в море. Им выгоднее, чтобы пассажиры тратили свои деньги не в портах, а на борту.

Шла уже первая декада января, и Колин собирался вернуться в Англию не раньше, чем через пару месяцев, когда корабль окажется на середине своего маршрута, на острове Мадейра, если, конечно, поездка не наскучит ему раньше. Оксфордский друг собирался поехать вместе с Колином, но в последний момент отказался из-за болезни. Искать нового спутника было уже поздно. Колина это не беспокоило: он не сомневался, что сумеет завести приятные знакомства.

– Жаль, молодой Хоукинс не составит тебе компанию, – заметил отец, когда накануне перед отъездом они вчетвером сидели за обеденным столом.

Разговор складывался трудно. Члены семейного совета с трудом сдерживали триумф, а глава семейства порывался давать отъезжающему назидательные советы в духе Полония, которые его дочь, в свою очередь, старалась всячески пресечь.

– Ну, не знаю, – пробормотал Колин. – Он сказал, что плохо чувствует себя на море. По-моему, нет смысла отправляться в круиз с компаньоном, который будет большую часть времени торчать своей каюте.

– Когда путешествуешь по морю, глупо замыкаться внутри своей компании, – вставил Винсент Хемертон, у которого по любым вопросам имелось собственное мнение. – Так ты не сможешь познакомиться с другими пассажирами, а в морских круизах самое интересное – новые люди, каких ты не встретил бы в обычной жизни. Я всегда радуюсь новым попутчикам.

– В следующий раз я отправлюсь вместе с тобой, – хмуро заметила его жена. – Не хочу, чтобы бедный Колин стал жертвой какой-нибудь корабельной вертихвостки, хотя ты, похоже, считаешь это лучшим способом проводить время на борту. Папа, тебе понравится, если Колин вернется женатым на какой-нибудь авантюристке? Такое часто случается после длительных круизов.

Хозяин дома возмущенно воскликнул:

– Не вбивай в голову парню подобные мысли! Скажи еще, что после кораблекрушения его выбросит на пустынный остров, и он подцепит себе туземную красотку вроде тех, что показывают в кино. Постарайся лучше выбирать себе попутчиков, Колин. Рекомендую тебе спасти из волн какую-нибудь приличную девушку из состоятельной семьи – я буду рад принять ее у себя в доме, когда вы вернетесь.

– По курсу «Скандермании» мало пустынных островов, – усмехнулся Хемертон. – Если Колина выбросит на берег, то его подберет южноамериканское судно, и он вернется к нам вместе с грузом мороженого мяса.

– Главное, чтобы вернулся, – заметил отец. – Хочешь еще немного портвейна, Колин?

– Дай мне волю, и я выпью всю бутылку. Нет, спасибо, мне пора отчаливать. Кстати, вино отличное, я бы не отказался от такого в корабельном баре. Чувствуешь себя так, словно готов встретить своего злейшего врага и свернуть ему шею. Что ж, надо идти, машина уже у подъезда.

– На чем ты поедешь?

– Я взял автомобиль, оставлю его в гараже на станции, а завтра кто-нибудь из наших отгонит его обратно.

– Отправь открытку, когда приедешь в Саутгемптон! У тебя есть карандаш? Нет? Возьми мой. Если потеряешь, нестрашно, на нем есть мое имя. Я тебя провожу.

– Не нужно, папа, ты простудишься. На улице холодно. Твое дело сидеть дома и хранить для меня пламя очага.

Колин редко давал отцу хорошие советы, однако последнее замечание попало в точку. Дональд Ривер был здоровым человеком, но имел слабые легкие. После отъезда он действительно подхватил простуду и проболел до самого февраля, который оказался еще холоднее, чем январь. Мэри была так обеспокоена его болезнью, что намекнула на нее в своем послании Колину, отправленном на Мадейру – в один из тех портов, куда заходила «Скандермания» и где он мог получить ее письмо. Сестра не предлагала ему вернуться, поскольку не хотела прерывать его путешествие из-за ложной тревоги, но письмо было составлено так, чтобы потом Колин, в случае чего, не смог бы жаловаться, что его не предупредили. Желание соблюсти приличия часто является тайной подоплекой наших поступков, хотя мы и не склонны это признавать.

Почти две недели Дональд Ривер был прикован к постели. Потом он немного оправился, но вскоре свалился с еще более опасной лихорадкой. В субботу, двенадцатого февраля, доктор Парвис диагностировал пневмонию и намекнул родным, что больному было бы неплохо привести свои дела в порядок. Иногда Дональд впадал в горячечный бред, и никто не мог сказать, чем все это закончится. Его адвоката, мистера Гилкриста, известили по телефону, и тот согласился приехать из Эдинбурга и переночевать в Дорне. Доктор Парвис лично доставил его с вокзала. По просьбе больного в тот же вечер пригласили и Генри Ривера, то ли в связи с деловыми распоряжениями, то ли из желания примириться со своим давним врагом, как того требовала серьезность момента. Кузен Генри согласился, однако от ночевки отказался, сообщил, что приедет на машине после ужина, а затем вернется домой.

В доме царила суматоха. Мистер Гилкрист непрерывно сновал между постелью своего клиента и кабинетом на первом этаже. Доктор Парвис отдавал распоряжения ночной сиделке и обустраивал комнату больного. Мэри и ее муж ходили по гостиной, брали книги и снова ставили их на полку, начинали разговор, но тут же обрывали его. Они беспомощно смотрели на камин, сознавая свою бесполезность на фоне возникшей суеты. В половине девятого во дворе послышался шум машины, и они поспешили в холл, чтобы встретить гостя. Кузен Генри, худой и невысокий, обладал военной выправкой и грубоватыми манерами. Большинство своих фраз он заканчивал вопросительным хмыканьем, что обезоруживающе действовало на собеседников. Несколько лет назад Генри женился на даме, чья респектабельность не соответствовала строгим требованиями кузена Дональда, и принял от него критические замечания, которые так и не смог ему простить. В отместку он стал вести себя как будущий наследник Дорна, что возмущало Дональда и задевало его отцовскую гордость, хотя для нее и не было особых оснований.

– Конечно, как же я мог не приехать, – буркнул Генри с видом человека, боровшегося с приступом сентиментальности. – Надеюсь, это ложная тревога. Дональд всегда себя очень берег, спорить не приходится. Да, я знаю Гилкриста. Он в кабинете? Надо к нему зайти. А вы дайте мне знать, если Дональд захочет меня видеть, ладно? Разумеется, если это его не утомит. Незачем зря его беспокоить. Так вы мне сообщите?

Мэри, с детства привыкшая высмеивать деревенские манеры кузена Генри, растрогалась, увидев, как он расчувствовался. Гилкриста они застали за письменным столом, заваленным нераспечатанной корреспонденцией.

– А, миссис Хемертон, добрый вечер. Здравствуйте, майор Ривер. Я пытаюсь найти письмо из страховой компании насчет Колина. Ваш отец говорил, что взносы нужно вносить в начале года, но в последнее время он забросил дела, и я не получил никаких распоряжений. Может, вы поможете мне найти… Ага, вот оно! Конверт с их логотипом. Я немедленно выпишу чек и отдам ему на подпись, чтобы он не волновался. Удивительно, как люди все оставляют на последнюю минуту! Потом я вернусь к вам, майор, или пошлю за вами, если он захочет вас увидеть. Ну, вот! Скоро мы сможем умаслить парней из «Бесподобной».

Дональд Ривер увиделся со своим кузеном, и, надо полагать, у них состоялось нечто вроде примирения, хотя позднее об этом не было сказано ни слова. Генри побеседовал с адвокатом и отправился к себе домой, несмотря на проявленное к нему гостеприимство. Он прихватил с собой драгоценный конверт, который должен был «умаслить парней из “Бесподобной”», и пообещал завезти его на почту в Пенстивене. Дональд очень беспокоился о взносах за страховку и постоянно говорил на эту тему, поэтому дочери пришлось его успокоить, заверив, что письмо уже отправлено на почту. Осталось только подписать завещание и поставить подписи свидетелей, в роли которых выступили доктор и дворецкий. Как и ожидалось, бо́льшая часть его личного состояния – примерно равнявшаяся сумме страховой премии, полагавшейся в случае смерти Колина, – отошла к религиозной организации, принявшей его в свои ряды. Доктор Парвис, придерживавшийся своих взглядов на сей счет, нахмурил брови, поерзал на стуле, но вздохнул, пожал плечами и поставил подпись. Его главной задачей было выходить больного, а если бы он начал препираться с Дональдом по поводу завещания, ссора могла бы попросту убить пациента.

Но когда он попытался последовать примеру Генри Ривера и отправиться к себе домой, все бросились отговаривать его. Ему уже приготовили постель; если будет какой-то срочный вызов, ночная сиделка примет его по телефону; к тому же ехать к пациентам из Дорна ничуть не дальше, чем из его дома в Блэруинни.

– Вы правы, миссис Хемертон, – произнес доктор, – но я должен вернуться. Вашему отцу нужен лед, чтобы снимать температуру. По дороге я заеду на рыбный склад и попрошу привезти вам его.

– Но в этом нет никакой необходимости! У нас есть свой ледник, я дам вам ключ, и вы возьмете столько, сколько нужно. Домик очень легко найти: он находится слева за деревьями, на полпути к Блэруинни-драйв.

– Вы правы, об этом я не подумал, так будет быстрее. Но если Дональд узнает, что я остался, боюсь, его это будет беспокоить. Лучше сказать ему, что я уехал.

– Естественно, мы скажем, что вы уехали, – немедленно подхватила Мэри, – но это не означает, что вы должны уезжать на самом деле.

– Если бы я захватил свои личные вещи…

– Пустяки, Винсент обеспечит вас всем необходимым. Какой бритвой вы пользуетесь? У Винсента простая модель, надо только вставить новое лезвие. По правде говоря, доктор, я забочусь не столько о вас, сколько о своем отце: с вами нам будет гораздо спокойнее. А если уедете, всех это очень расстроит.

В общем, доктор Парвис сдался и принял предложение настойчивой хозяйки. Мы должны сказать пару слов об этом человеке, считавшимся не только большим чудаком, но и чем-то вроде местной достопримечательности. Люди говорили: «Да, Блэруинни маленький городок, зато у нас есть культура. К тому же нас лечит не кто-нибудь, а доктор Парвис». Нет, он не был какой-то крупной знаменитостью или участником научных конференций, о которых сообщают вечерние газеты, когда больше нечего писать, но его печатали медицинские журналы, и многие люди считали, что, не будь его взгляды настолько еретическими, он бы добился большей известности. В чем именно заключались эти взгляды, в Блэруинни никто не знал, однако это не мешало жителям придерживаться мнения, что они имеют большую ценность и их автора немилосердно зажимают. В любом случае злые ветры, мешавшие нашему герою получить должное признание, дули в благоприятную для Блэруинни сторону, поскольку давали ему такого замечательного врача, как доктор Парвис. А в том, что он опытный врач, никто не сомневался: это мог засвидетельствовать любой ребенок, родившийся за последние несколько лет в округе, и множество бодрых стариков, благополучно переживших свое восьмидесятилетие.

Что касается его взглядов на жизнь, то они действительно вызывали легкую оторопь. Сам Парвис называл себя безнадежным пессимистом. Доктор ратовал за эвтаназию и принудительную стерилизацию. По его мнению, не только слабоумных, но и всех пьяниц, лентяев и калек следовало немедленно умерщвлять в газовых камерах. Странный парадокс: те же люди, которые тратят свои силы и способности на то, чтобы выходить какого-нибудь хронического алкоголика, страдающего от собственных излишеств, потом заявляют, что лучше бы ему и вовсе не рождаться. Они возмущаются перенаселенностью Земли, но отчаянно борются с эпидемиями, которые могли бы значительно уменьшить ее. Упрекают стариков за то, что те цепляются за жизнь, а сами делают все, чтобы продлить ее. В характере Парвиса сквозила странная бесчувственность, от нее людей порой бросало в дрожь. Он обрушивал молнии на противников вивисекции и, по слухам, хладнокровно пристрелил свою любимую собаку, когда ему сообщили, что она задрала овцу. Одни считали, что у доктора нет сердца, другие говорили, что когда-то оно было уязвлено, и с тех пор ведет себя так, словно его не существует. Парвис был вдовцом и имел незамужнюю дочь, которая вела его хозяйство.

Доктор хорошо знал поместье Дорн, часто приезжал сюда, особенно в те дни, когда здесь бывал Винсент Хемертон, большой любитель шахмат. Но в этот вечер Хемертон слишком устал и не мог играть. Они с Мэри рано ушли спать, извинившись перед гостями и представив их самим себе. Впрочем, извинения были излишни: два шотландца и бутылка виски из чужого бара – что еще нужно, чтобы скоротать зимний вечер? С виду это были противоположности: тощий и сухой доктор с кустистыми бровями, вопросительно вздернутыми кверху, и краснолицый коротышка в весело блестевших маленьких очках, придававших ему фривольный вид. Когда они сели в гостиной, часы показывали одиннадцать. Вся ночь была еще впереди.

– Просто диву даешься, – задумчиво заговорил мистер Гилкрист, – какие огромные средства перемещаются в этом мире из рук в руки благодаря простому росчерку пера! Неправильно заполненная форма, чек, на котором забыли поставить подпись, – и вот уже деньги текут совсем в другую сторону. Возьмите хоть беднягу Ривера: он так носится с этой страховкой, а много ли людей в Шотландии получают страховые премии? Если бы мистер Колин не сбил того мальчика, а погиб бы сам, то можно забыть про компенсации.

– Это случилось два месяца назад, – заметил доктор. – Но, разумеется, вы правы: люди ведут себя беспечно. Впрочем, я могу лишь сожалеть, что беспечность моего пациента не продлилась немного дольше. Я знаю вас, адвокатов: вам безразлично, на что уйдут деньги, лишь бы все было по закону. Но я, будучи другом мистера Ривера, собственноручно подписал бумагу, из-за которой страховка его сына будет вычеркнута из семейного бюджета и перейдет в руки какой-то секты. Как по-вашему, не следует ли мне отозвать свою подпись?

– Черт возьми, этот совсем не тот вопрос, который доктор должен задавать адвокату! Наоборот, это вопрос, какой адвокат должен задавать доктору. Вы знаете, что нельзя больного беспокоить подобными проблемами. Ваш долг – вернуть его к жизни.

– Знаю, но зачем? Мое ремесло требует, чтобы я постоянно вмешивался в планы провидения или как там еще это называет ваша теология, прибавляя пару-тройку лишних недель людям, жизнь которых для мира имеет такое же значение, как существование какой-нибудь букашки. Да, родные его любят. Но скажите, есть ли на этом свете хоть один человек, который заинтересован в том, чтобы Дональд Ривер прожил немного дольше?

– Да, – неожиданно ответил Гилкрист. – Майор Генри.

– Генри Ривер? С какой стати?

– Ему выгодно, чтобы Дональд прожил немного дольше. Или, если угодно, чтобы Колин прожил немного меньше. Речь идет о двойном налоге на наследство. Если Генри Ривер унаследует имение от Дональда, это сильно потреплет ему перышки; а если от Колина – при условии, что тот успеет стать владельцем Дорна, что вполне возможно, – буквально опустошит его карманы. Можете мне поверить, майор Генри явился сюда отнюдь не из сострадания: он хотел проверить, как идут дела у его кузена, и прощупать почву насчет того, можно ли компенсировать хотя бы часть налога на наследство с помощью страховки Колина. Когда он узнает правду, его это мало обрадует.

– Пожалуй. Сам я не сторонник таких земельных владений: по-моему, это просто пережиток паразитирующего класса. Но если вам нужен свидетель, который заявит в суде, что Дональд подписал свое завещание в твердом уме и трезвой памяти, то я вам не помощник. Все знают, что потеря жены стала для него большим ударом, а сегодня он буквально вышел из комы, чтобы поставить свою подпись, и, того гляди, впадет в нее раньше, чем на бумаге успеют высохнуть чернила. По-моему, это глупо.

– Для закона – нет. Вы прекрасно знаете, что завещание никогда не будет оспорено, если только Дональд Ривер не выздоровеет и не захочет его переписать. Мистер Генри сам решил свою судьбу. «Scienti et volenti non fit injuria»[2] – вот наше правило. Он знал, на что шел, когда ссорился с кузеном. Честно говоря, я не особо религиозен, но мне нравится, когда человек перед смертью вспоминает мир иной: «ибо будущность такого человека есть мир». Вы предпочитаете трезво смотреть на вещи и во всем опираться на здравый смысл, однако наши чувства невозможно игнорировать.

– Я намерен привести Дональда Ривера в сознание и попытаться образумить его. И если бы я мог сделать Колина Ривера бессмертным… Впрочем, не стоит об этом говорить. Отличный виски, мистер Гилкрист. Слава богу, что, обретя веру, хозяин Дорна не уничтожил свои погреба. Спасибо и на этом.

– Вам придется сильно потрудиться, чтобы сделать мистера Колина бессмертным, если верно то, что о нем говорят, – заметил адвокат, поднеся бокал к губам и, после секундного раздумья, выпив его содержимое.

– Вы правы: все может произойти в любой момент в ближайшие три-четыре года. Проблема в том, что бедняге было бы лучше вовсе не рождаться. Впрочем, не будем о нем говорить, ведь здесь его отец, который сильно болен и, вероятно, умирает. Хотите еще стаканчик, мистер Гилкрист?

– Нет, спасибо, доктор Парвис. Jus suum cuique – каждому свое: прекрасный принцип как в медицине, так и в юриспруденции. Посмотрим, у кого завтра будет больше болеть голова. Кстати, миссис Хемертон сообщила, что к завтраку может приехать Колин, если успеет на ночной поезд.

– Колин Ривер возвращается? Но… разве он им об этом написал?

– И да, и нет. Вчера от него пришло письмо, и миссис Хемертон прочитала его отцу. Но, похоже, оно было написано еще до того, как Колин узнал о его болезни: там об этом ничего не сказано. В любом случае, получив эту новость, он вряд ли продолжил путешествие. При желании мог бы успеть на то же судно, что доставило письмо. В общем, они надеются, что Колин приедет утром.

– Что ж, буду рад, если он вернется. Спокойной ночи, мистер Гилкрист, и постарайтесь не шуметь на лестнице: мистер Ривер нуждается в отдыхе.

Англичане думают, будто вся Шотландия делится на две части горизонтальной линией, рассекающей ее посредине: южная половина абсолютно плоская и населяют ее в основном большевики-шахтеры и ткачихи, спорящие о богословии над своими веретенами; а северная половина – сплошные пропасти и горы, где обитают одни охотники, которые после каждой фразы добавляют: «Чо?» Познакомившись со страной поближе, они с удивлением узнают, что ее равнинный район – Лоуленд – может быть весьма гористым, а горный – Хайленд – наоборот, включать множество долин, что разделительная линия между ними идет не параллельно экватору, а круто спускается с северо-востока на юго-запад; и что, вообще, в Шотландии трудно найти какие-нибудь определенные места, которые можно было бы обозначить как точную границу между севером и югом. Например, имение Дорн географически относилось к равнине, но когда вы впервые приезжали туда, вам могло показаться, будто оно расположено на южном склоне горной гряды, возвышаясь над раскинувшейся внизу долиной. Однако это впечатление, несмотря на свою убедительность, было ложным.

На самом деле, главную часть Дорна составляла широкая и цветущая пойма реки – шотландцы называют их «карсами», – над которой гордо высился Пенстивенский замок. Холм, на каком он стоял, был не слишком велик, но на фоне речной впадины казался огромным. Его зубчатый силуэт удачно сочетался с неровной формой скалы, из которой вырастала его серая громада. Он выглядел более внушительным, чем Виндзор, более уединенным, чем Дархем, и более суровым, чем замки на границе с Уэльсом. Он буквально заполнял собой пространство. В летний день, глядя вниз с террасы Дорна, можно было увидеть гигантские тени, гонявшиеся друг за другом по зеленой равнине и будто игравшие в прятки с темным замком, который то вспыхивал на солнце, то скрывался в сумрак. Еще лучше все это смотрелось вечером, когда одна половина замка была позолочена закатом, а другая пряталась в тени. Поздней осенью густой туман с реки заволакивал берега, словно упаковывая их в войлочный чехол, и колеблющимся ковром выстилал всю долину, наползая на подножия холмов и оставляя замок выситься над ними в гордом одиночестве, точно маленький островок посреди морской бухты. Но, пожалуй, эффектнее всего он выглядел в бледных лучах зимнего солнца, когда склоны гор были припорошены свежим инеем и морозный воздух еще больше заострял очертания вершин, придавая ослепительно-звонкую ясность краскам и звукам наступающего дня.

В Дорне имелись две дороги: одна плавно спускалась к городку Пенстивен, а другая петляла среди холмов и вела к почтовому пункту и железнодорожной станции в Блэруинни. Между собой Пенстивен и Блэруинни соединяло скоростное шоссе, на котором примерно в четверти мили друг от друга стояли два маленьких коттеджа. В том, что находился ближе к Пенстивену, жил старший егерь Макуильям, второй, соседствовавший с Блэруинни, принадлежал Хьюго Вишоу и пустовал со дня трагедии. Здесь, пожалуй, будет уместно сказать несколько слов о Макуильяме, которому предстоит сыграть важную роль в нашей истории. По манерам и разговору это был типичный горец, выросший в Шотландии, но имевший смешанные корни. От своей матери, смуглой уроженки Сейшельских остров, он унаследовал древнюю религию, никогда не знавшую о Реформации, и особый дар, якобы часто встречающийся в тех краях: то, что мы обычно называем ясновидением. Поговаривали, будто на том острове, где родился Макуильям, никогда не посылали за священником, если кто-то находился при смерти: тот уже все знал заранее и являлся сам.

Макуильям вставал рано, как принято у людей, чья работа зависит от продолжительности дня. Утро едва брезжило над кромкой холмов – все происходило на следующий день после того, как Дональд Ривер объявил свою последнюю волю, – когда этот добросовестный слуга оставил жену и детей (слишком многочисленных, чтобы их мог принять один доктор Парвис) и двинулся по дороге в сторону Блэруинни. Он собирался проверить пару-тройку нор возле второго коттеджа, но до цели так и не добрался. Буквально в ста ярдах от места назначения увидел на шоссе нечто такое, что заставило его сразу перемахнуть через ограду и помчатся в сторону усадьбы Дорн. Ночная сиделка увидела Макуильяма из окна и побежала вниз, чтобы не дать ему войти в дверь и переполошить весь дом. Именно она первой услышала страшную новость: молодой помещик, Колин Ривер, лежит бездыханным у скоростного шоссе, его лицо бледно как смерть, а сердце в груди не бьется.

Ночная сиделка сделала то, что повелевал ей долг: кинулась наверх и доложила обо всем доктору. Вся прислуга в доме испытывала священный ужас перед доктором Парвисом. Тот спросил: «Где это случилось?» – и, не сказав более ни слова, отправился сообщить новость Винсенту Хемертону и адвокату. Мэри Хемертон, первая, к кому следовало бы обратиться, спала в комнате, рядом с отцом, и они решили не тревожить ее, пока не выяснят, что произошло.

– Мы поедем на моей машине, – предложил доктор.

– А как насчет полиции? – спросил Хемертон.

– Разумеется, надо им сообщить. Думаю, мы сэкономим время, если я заберу их из Пенстивена, а вы с мистером Гилкристом осмотрите молодого человека. Возможно, Макуильям ошибся, и он еще жив. – Немного помолчав, доктор добавил: – Впрочем, если хотите, сами езжайте в Пенстивен. Но есть один момент: по дороге посматривайте по сторонам и, если заметите у шоссе какого-нибудь работника, спросите, не видел ли он в последние час или два проезжавшие мимо автомобили. Перед въездом в город ремонтируют участок, наверняка там есть дежурный. А мы, осмотрев Колина, наведем справки по ту сторону дороги.

Через несколько минут Хемертон сорвал брезентовый чехол со своего мощного «таркуина» и бросил его в салон. Оставив доктора возиться с двигателем, не запускавшимся после холодной ночи, он на полной скорости понесся в Пенстивен.

Доктор задержался всего на пару минут.

– Садитесь! – крикнул он остолбеневшему Макуильяму. – Вы можете нам пригодиться.

Они резко свернули на прямой участок, выходивший на Блэруинни-драйв, и увидели впереди закрытые ворота. Макуильяму пришлось выскочить и распахнуть створки. Через секунду автомобиль вылетел на главную дорогу, и они помчались дальше, с тревогой всматриваясь в царивший вокруг полумрак.

– С какой стороны шоссе вы его видели? – спросил адвокат.

– С правой, сэр, вон там, рядом с парком. Сразу за грудой камней, что у телеграфного столба.

Доктор Парвис остановил машину. Мистер Гилкрист выбрался первым и бросился к груде камней. Там было пусто.

– В чем дело? – воскликнул доктор, развернувшись и схватив Макуильяма за руку. – Что вы с ним сделали?

Тот перегнулся через ограду и заглянул в кювет. Потом выпрямился, перекрестился и пробормотал:

– Клянусь Богом, я его не трогал. Двадцать минут назад был здесь, а теперь его нет. Просто глазам не верю!

– Глаза иногда обманывают, – сухо заметил адвокат. – Господи, как же вы нас перепугали! На улице темно, и вы могли обмануться, приняв тень от столба за чье-то тело. Нужно было все как следует проверить, прежде чем мчаться в дом и поднимать нас с постели посреди ночи. Пойдемте, доктор: вы же видите, это ложная тревога.

Но доктор Парвис, несмотря на свой обычный скептицизм, не спешил с ним согласиться.

– Вы ведете себя как настоящий адвокат, мистер Гилкрист. Считаете, что все свидетели лгут. Однако не забывайте, что Макуильям по профессии охотник и мастер своего дела: ему достаточно взглянуть на клочок травы, чтобы понять, что на ней лежало и лежало ли вообще. Вероятно, кто-то проходил мимо и передвинул тело.

– Или это был мешок с картофелем, – предположил Гилкрист.

– Картофель тут ни при чем, – хмуро возразил доктор. Было видно, что его нервы на пределе. – Лучше сходите на противоположную сторону шоссе и посмотрите, что там, а я проверю с этой стороны. Макуильям, оставайтесь около машины: по ночам тут бродят браконьеры, а в Блэруинни полно мерзавцев всех мастей.

Бесплодные поиски продолжались минут десять, когда со стороны Пенстивена вдруг послышался гудок и появилась машина Хемертона.

– Ну, что? – спросил он, выбравшись из салона вместе с меланхоличного вида полицейским. – Не можете найти?

Они коротко рассказали, что произошло. Винсент Хемертон нахмурился.

– Я, конечно, не знаю, – неуверенно произнес он, – но вы, наверное, слышали, что тут говорят про Макуильяма? Люди считают, будто у него дар ясновидения. Как, по-вашему, Парвис, может, он действительно видел… Знаю, звучит абсурдно… Видел то, чего здесь не было?

Инспектор, раскрывший блокнот, громко его захлопнул: сверхъестественные явления не входили в список служебных интересов полиции. Адвокат скептично поджал губы, но промолчал, боясь прослыть нетолерантным. Зато доктор Парвис сдерживаться не стал.

– Что за глупости, Хемертон! – воскликнул он. – Макуильям сказал, что видел тело. К тому же он ощупал его, чтобы проверить пульс. Спросите его сами, если хотите, он здесь, около машины.

Макуильям, хоть и ошарашенный исчезновением Колина, уверенно подтвердил, что тело действительно было и, дотронувшись до него, он почувствовал мертвецкий холод. Инспектор задал ему несколько рутинных вопросов о том, каковы были его действия и в каком положении находился предполагаемый труп. Нет, он был не похож на спящего: спящий человек кладет руку под голову, если ему приходится лежать на чем-то твердом. Может, он был просто пьян? Нет, вряд ли, пьяные лежат в удобной позе, а этот растянулся так, словно его уже мертвым выбросили на дорогу. Гилкрист поневоле признал правоту доктора: Макуильям был отличным свидетелем. Вскоре его отправили домой, дав ему строгое указание никому не говорить о происшедшем, пока это не станет достоянием гласности. (На самом деле, тайна сразу вышла наружу. Скорее всего, проболтался кто-то из слуг, слышавший их разговор. Ночную сиделку доктор Парвис на всякий случай отправил в Эдинбург. В общем, к завтраку все в Дорне уже знали о случившемся.)

Некоторое время все четверо стояли на дороге, не зная, что предпринять дальше. Гилкрист продолжал настаивать на том, что Макуильям мог ошибиться. Парвис слонялся к тому, что кто-то унес или передвинул тело. Инспектор робко заметил, что пока не имеется никаких свидетельств, которые могли бы подтвердить слова Макуильяма. Хемертон оптимистично предположил, что даже если Макуильям действительно видел здесь Колина, это еще не значит, что тот был мертв. В конце концов, он же старший егерь, а не доктор. Например, Колин просто упился до смерти и упал возле дороги. Пока Макуильям ходил за помощью, он вполне мог прийти себя и отправиться куда-нибудь в другое место – в отель «Блэруинни». Предложение инспектора объявить его в розыск было встречено холодно: никто из родных и друзей семьи не желал огласки.

– Кстати, доктор, – добавил Хемертон, – я нашел сторожа на том участке, где ремонтируют дорогу. Мы расспросили его, и он сказал, что за последние полчаса не видел ни одной машины. Но это нам мало чем поможет, поскольку за ночь тут могли проехать десятки грузовиков и легковушек, о которых он ничего не знает. Вероятно, следует поспрашивать в Блэруинни. Дальше дорога тянется прямо до города.

– Мы непременно сделаем это, – заверил инспектор. – Сейчас подъедут двое моих людей, и мы начнем расспросы и поиски автомобилей. Хотя надежды мало, тем более сейчас, когда дорога сухая.

– Что ж, мне лучше вернуться в дом. – Хемертон сел за руль и подал машину назад. – По пути загляну в коттедж и еще раз поговорю с Макуильямом, надо убедиться, что он будет помалкивать об этом деле. А вам в другую сторону, не так ли? Завтрак скоро будет готов, увидимся дома.

Он съехал на траву, сделал крутой разворот и помчался в сторону Пенстивена.

– Сэр, – произнес инспектор, – я не хотел говорить об этом при мистере Хемертоне, учитывая недавние события в Дорне. Скажите, мистер Колин сейчас живет в поместье? В газете писали, что месяц или два назад он уехал за границу, чтобы поправить здоровье.

– Вчера мы весь день провели в поместье, – ответил Гилкрист, – и не слышали ни слова о том, что он должен вернуться. Правда, в семье ждали его приезда, потому что сестра написала ему, что отец плох, и у него была возможность приплыть в Англию накануне вечером. Но если вы спросите меня, что он мог делать на дороге один, да еще в такое время, я вам вряд ли отвечу, да и остальные тоже.

Вскоре к инспектору присоединились двое подчиненных, а доктор с адвокатом отправились завтракать в Дорн. Прибыв на место, они застали у дверей Хемертона и его жену: оба садились в машину и собирались уезжать. Миссис Хэмертон рассыпалась в извинениях.

– Просите, ради бога, я вам так благодарна за все, что вы сделали, – затараторила она, – и мне очень жаль, что вам пришлось с этим столкнуться. Входите, прошу вас, и как следует поешьте: завтрак уже на столе. Мы с Винсентом хотим съездить в Блэруинни: у нас душа будет не на месте, пока мы не наведем справки на вокзале и в отеле и не попытаемся выяснить, не слышал ли кто-нибудь о Колине. Это не займет много времени, мы вернемся раньше, чем доктор Парвис успеет осмотреть отца. Надеюсь, вы дождетесь одиннадцатичасового поезда, мистер Гилкрист, но если хотите уехать раньше, просто скажите Сэндерсу: он подаст автомобиль. Боюсь, вы сочтете нас жуткими невежами, но, честное слово, я не смогу успокоиться, пока не докопаюсь до истины! Разумеется, я считаю все это полным бредом: после той злосчастной аварии Макуильяму могло почудиться что угодно. Они так впечатлительны, эти горцы! Садись за руль, Винсент, я слишком взволнована, чтобы вести машину.

Хемертоны все еще продолжали извиняться, пока их автомобиль не исчез за поворотом.

В конце концов, вчерашние посиделки повторились в том же составе, хотя и в менее приятной атмосфере. За завтраком оба гостя едва обменялись парой слов, и только когда они раскурили трубки, мистер Гилкрист стал более разговорчив.

– Я удивлен, – промолвил он, – что вы до сих пор ничего не сказали об этом деле. Между тем вас считают человеком, у которого на все есть свое мнение. Что вы думаете об этом происшествии?

Доктор Парвис улыбнулся:

– У меня только интуиция. И она мне подсказывает, что случилась трагедия и эта трагедия, как ни странно, в греческом духе. Но я не стану объяснять вам, о чем идет речь, догадайтесь сами.

Следующая сцена вновь происходила за завтраком, но на сей раз время, место и действующие лица изменились. Прошло три дня, завтрак подали в частном доме в Баррингтоне. Новые действующие лица: Майлз Бридон, частный сыщик, работающий для «Бесподобной» страховой компании, его жена Анджела и их сын Фрэнсис, которому в данном случае была отведена роль «немого персонажа».

– Прочитай это и скажи свое мнение, – попросил Майлз, – а я пока поменяю подгузник Фрэнсису.

Под «этим» Бридон подразумевал невзрачного вида журнальчик вроде тех, что издают всевозможные прогрессивные фонды и филантропические общества. С первого взгляда было ясно, что он отпечатан за свой счет в какой-нибудь захудалой типографии в Дройтвиче. На обложке красовался крупный заголовок «Спасение», а внутри помещалось несколько работ по проблемам парапсихологии. Над заголовком красным карандашом было написано: «Прочитайте помеченную статью на странице 6 и оставьте у себя».

– Как же здорово быть знаменитым! – весело заметила Анджела. – Представляю, как издатель морщит лоб, думая, что не так с его прекрасным обществом, и вдруг понимает, что спасти его от краха может только великий Бридон. И сразу посылает тебе этот номер. Заметка напечатана из рук вон плохо, но я попытаюсь разобраться. Вот только доем бутерброд.

Мы приведем полный текст помеченной статьи, поскольку она невелика.

Дальше в статье была уже откровенная пропаганда, которой я не хочу утомлять своих читателей.

– Ты не находишь здесь ничего странного? – спросил Бридон, когда жена положила журнал на стол.

– Господи, мне тут все кажется очень странным!

– Да, но издатель «Спасения», видимо, так не считает. Когда веришь в такие вещи, они кажутся тебе вполне естественными. А если не веришь, то слово «странный» звучит для них слишком мягко. Нет, я имел в виду не эти дурацкие истории про призраков или как они еще там называются. Ты не заметила ничего необычного в изложении данных событий, независимо от того, сверхъестественные они или нет?

– Давай, выкладывай. Я не в настроении решать шарады за завтраком.

– Ладно, не стану тебя томить. Ты не думаешь, что совпадение времени и места, о котором говорится в статье, слишком уж идеально, чтобы быть правдой? Представь, какой-то человек проходит по той же самой дороге – заметь, рано утром – в тот же самый час и в ту же самую минуту, а не получасом раньше или позднее. Бывает, конечно, всякое, но тут невольно задумаешься: совпадение ли это? Спиритуализм спиритуализмом, но Макуильям действительно находился на этом месте в шесть тридцать утра в понедельник, а некий Икс – в те же шесть тридцать утра в среду, хотя это не самое подходящее время для прогулок. Если бы мне поручили заниматься данным делом, – слава богу, что нет! – я бы очень заинтересовался человеком, убедившим Икса так точно следовать графику мистера Макуильяма. Но поскольку меня это не касается, я задам другой вопрос: что за ненормальный отправил мне эту статью?

– Если он ненормальный, то мы не узнаем правды. Сумасшедшие действуют вне логики, поэтому их трудно поймать. Уж кому это знать, как не тебе.

– Да, ты права, вряд ли мы что-либо выясним. Дай мне номер «Дейли экспресс», хочу просмотреть колонку бутлегера перед тем, как начать этот утомительно праздный день.

Но Майлз ошибся, они снова услышали про статью в «Спасении», и притом очень скоро. Буквально через несколько минут Бридону позвонил его друг и коллега по «Бесподобной» Шолто и спросил, нельзя ли заскочить к нему на ланч. Была суббота, и Шолто часто заглядывал к ним по пути на гольф, так что вопрос решился быстро. Но перед тем как повесить трубку, он добавил:

– Кстати, я хотел поговорить с тобой насчет той штуки, которую отправил тебе вчера вечером. Надеюсь, ты получил ее?

– Боюсь, что нет. В утренней почте ничего не было.

– А как насчет призрака из Блэруинни?

– Черт, так это ты мне ее отправил? Вот уж не думал, что ты читаешь такие статьи. Ты не вертел, случайно, кофейный столик?

– Хватит дурачиться. Речь идет о деле. Объясню, когда приеду. Не выбрасывай статью!

Во время ланча разговор вертелся вокруг событий, уже хорошо известных читателю. Майлз Бридон получил полный отчет о происшедшем, после чего ему прямо заявили, что Компания хочет отправить его в качестве своего представителя для расследования обстоятельств смерти молодого помещика.

– Компания завязана в этом деле по уши, – объяснил Шолто. – Старик застраховал жизнь сына еще при жизни своей жены и регулярно платил взносы. Но в начале года соглашение продлено не было: хозяин заболел. Разумеется, в таких случаях мы даем месяц на размышления, хотя в буклете говорится всего про две недели. По истечении этого срока клиент считается незастрахованным, пока не возобновит контракт. Так вот, если мистер Колин Ривер действительно умер в среду, тогда все в порядке – если это звучит уместно, – потому что новый платеж поступил в наш офис в понедельник утром. Но если он умер в понедельник, тогда его жизнь на момент смерти была не застрахована, и Риверы не получат от нас ничего. Сам знаешь, какие у нас на сей счет инструкции, особенно если имеется хоть малейшее подозрение в жульничестве.

– Подозрение! Все ясно как божий день. Нужно только установить, кто является получателем и…

– Да, но все не так просто. Получателем денег является старый помещик, но он лежит в кровати с температурой, которая выскакивает за градусник. Даже если мы можем доказать мотив, необходимо раздобыть факты. У Компании хорошая репутация, но если мы начнем отказывать в страховых выплатах лишь на основании сомнительных показаний какого-то егеря, ее можно здорово подмочить.

– Проклятие, значит, надо выезжать на место. Но кое-что можно прояснить прямо сейчас. Я хотел что-то уточнить сегодня утром. Анджела, ты не помнишь, что это было?

– Ты спрашивал, какой ненормальный отправил тебе статью.

– Ах, да! Теперь мы это знаем. Без обид, Шолто, ты знаешь, что я имел в виду. Кстати, данный вопрос влечет за собой следующий: а как вообще журнал попал в Компанию? Вряд ли наше руководство почитывало его пути из Брайтона. Может, это не так уж важно, но если кто-то специально отправил журнал в Компанию…

– Нет, тут как раз все ясно. Ты не поверишь, но я тоже об этом подумал. Журнал появился вместе с другими бумагами из нашего бюро вырезок. Они решили прислать весь номер, потому что трудно представить, чтобы он мог понадобиться кому-либо еще.

– Но в статье нет никаких упоминаний о «Бесподобной», – заметила Анджела.

– О «Бесподобной» нет, зато есть о Колине Ривере. А мы заказываем вырезки обо всех наших клиентах со страховкой от десяти тысяч и выше. Порой это бывает полезно. Помнишь дело Рацци, Бридон?

– Еще бы! Что ж, штука полезная, поскольку иначе мы никогда бы не узнали о странной привычке Колина Ривера умирать дважды в одном и том же месте. Уверен, всем, кому нужно, заткнули рот деньгами, а Макуильяма каждый день спаивают, чтобы не сболтнуть лишнего. В общем, ситуация любопытная. Кстати, я вспомнил, о чем еще хотел спросить. Кто нашел труп во второй раз, в среду утром?

– Это тоже странная история. Ранним утром в среду в поместье сработала пожарная тревога: загорелся стог сена на участке, расположенном ближе к Блэруинни. Все бросились в ту сторону тушить пожар. И тут наш старый друг Макуильям…

– …в очередной раз наткнулся на молодого помещика, лежавшего возле камней. Любопытно, что он сделал? Поклялся больше не пить?

– Не смешно. Он пошел в дом и все рассказал.

– А они ответили, что это уже слышали?

– Нет. На сей раз Хемертон, зять Колина, находился на ферме и тушил пожар. Его встретили дворецкий и слуга, потом миссис Хемертон вызвала из Пенстивена доктора. Их собственный врач был на выезде у больного.

– Сколько времени труп пролежал на месте?

– Я тебе уже говорил: тело сразу забрали в дом, вскрыли и похоронили. Если желаешь осмотреть его на предмет незамеченных пулевых отверстий, то тебе понадобится ордер на эксгумацию. Полиция, кажется, этим вообще не занимается. Там есть прокурор, который расследует все дела в округе, и его вполне удовлетворил отчет доктора, где заявлено, что Колин Ривер умер от переохлаждения.

– А сколько времени он был мертв перед тем, как его нашли?

– Четыре или пять часов. У тебя возникнут проблемы, если ты захочешь доказать, что он умер в понедельник.

– Ты же вроде говорил, что полиция занималась этим делом?

– Да, но в понедельник, а не в среду. Тогда Хемертон отправился в город и вызвал полицейских. Не знаю, зачем.

– Действительно, зачем? Ведь у них не было оснований считать, будто тут что-то нечисто, зато имелись причины, чтобы замять дело. Кажется, молодой человек любил закладывать за воротник? Значит, первым делом они должны были решить, что он напился и упал в канаву. Наверняка такие случаи уже бывали раньше. Ну, так с какой стати им тогда понадобилось мчаться в город и вызывать полицию? Тут что-то не сходится, Шолто, боюсь, мы многого не знаем. Однако полиция должна что-нибудь выяснить. У меня есть знакомый в Скотленд-Ярде – Лиланд. Как ты думаешь, он поможет мне с ними связаться? Например, потянуть за какие-нибудь ниточки в местной полиции, как там у них это называется – Ингленд-Ярд? По крайней мере, можно попробовать.

– На твоем месте я бы так и поступил. Позвони ему сегодня. Сможешь отправиться туда в понедельник? Кстати, они хотят, чтобы ты пожил у них в поместье. Я бы даже сказал, они на этом настаивают.

– Господи! Впрочем, я, пожалуй, так и сделаю, не следует упускать шанс. Проблема в том, что если я поеду на машине, это займет много времени, а если поездом, то останусь без автомобиля.

– Ты прав, милый, – заметила Анджела. – Тебе надо ехать поездом в понедельник, а я приеду на машине во вторник вечером. Остановлюсь в каком-нибудь отеле. Где наш справочник? Так, у них отель-водолечебница «Блэруинни», умеренные цены, превосходные виды на живописные окрестности и все такое. Когда тебя выгонят из Дорна за подглядывание в замочные скважины, присоединишься ко мне. А я пока соберу для тебя местные слухи. Водолечебница! Представляешь, сколько там можно услышать сплетен!

– Ладно, – кивнул муж, – не такая уж плохая идея. Шолто, передай руководству, что я приеду в понедельник. Кстати, успею написать письмо миссис Хемертон. А пока уточним, все ли я правильно понял. Итак, седьмого января Колин уезжает за границу. В воскресенье, двенадцатого февраля, старый Ривер составляет завещание и в тот же вечер выписывает чек на страховой взнос, который приходит в наш офис в понедельник утром. В это уже утро, тринадцатого февраля, в половине седьмого утра Макуильям находит Колина у дороги, а затем то же самое повторяется в среду, пятнадцатого февраля. В понедельник врач не осматривал тело, поскольку оно исчезло. В среду доктор произвел осмотр и сообщил, что смерть наступила четыре-пять часов назад, то есть вскоре после полуночи. Все верно?

– Да. Кстати, говорят, старый помещик пошел на поправку, так что ты сможешь с ним увидеться.

– Он знает о том, что случилось?

– Не больше, чем мы. А это, как ты правильно заметил, не так уж много. Огромное спасибо за обед. Привези мне оттуда вереск, если у них сейчас сезон.

Дорн-хаус был из тех особняков, которые не торопятся открывать свои тайны. Его строили в разное время и без какого-либо плана, зато он имел свой характер, и причудливое очарование могли оценить только завсегдатаи. Но если вы приезжали сюда поздно вечером, когда все чувства обострены, древние стены и запутанные помещения могли впечатлить даже детектива. Открывая дверь в спальню, вы обнаруживали, что это шкаф; в ванной вас окружало множество загадочных дверей, куда вам не хватало духу заглянуть; лестницы вели то вверх, то вниз; коридоры пересекались под самыми невероятным углами, а переходы заводили в тупик. И хорошо еще, если вы были обычным постояльцем. Ваше замешательство усиливалось во много раз, если вы оказывались там в роли соглядатая, собиравшегося шпионить за хозяевами, притом, что те вполне могли догадываться о вашей миссии. Первый вечер, как признался себе Бридон, получился довольно натянутым. Миссис Хемертон почти не отходила от своего отца, который уже выздоровел настолько, чтобы обходиться без ночной сиделки, а ее муж, услышав, что гость не играет в шахматы, был разочарован тем, что уважаемая фирма прислала столь тупоголового эмиссара. Бридон попытался компенсировать его недовольство игрой в бильярд, но вскоре, сославшись на усталость после поездки, удалился в свою комнату – сначала в шкаф, а потом в спальню.

Оставшись один, он долго сидел перед угасающим камином, стараясь понять, что все это значит. Самым удивительным ему казалось то, что он вообще попал в Дорн. И дело не только в желании Компании, безжалостно направившей его в дом скорби. Накануне Бридон получил теплое письмо от самой Мэри, которая, заранее извинившись за печальный прием, ожидавший его в поместье, настаивала, чтобы он поселился у них, поскольку это самое удобное место для его работы. Риверы явно хотели, чтобы Бридон жил в их особняке, хотя не прошло еще и двух дней с тех пор, как молодого наследника положили в гроб. Вообще, все выглядело так, словно его смерть, внешне обставленная необходимыми условностями, принятыми в обществе, не оказала никакого влияния на повседневную жизнь в Дорне. Бридон не заметил ни свободного места, оставленного за столом или у камина, ни драматичных пауз, возникавших в разговоре. Никто из близких не произносил с горькой улыбкой: «Ему бы это понравилось», и не замечал тихо: «Как жаль, что вы не знали Колина». Наоборот, чувствовалось какое-то облегчение, словно атмосфера расчистилась, и положение изменилось к лучшему. Словно судьба развязала наконец какой-то мучительный семейный узел. Позднее из разговоров с доктором Парвисом и другими Бридон понял, что эта видимая бесчувственность объяснялась в какой-то степени личными особенностями покойного, но в тот вечер он был обескуражен.

Ни в Винсенте Хемертоне, ни в его жене Бридон не нашел ничего необычного или тем более зловещего. Типичный представитель правящего класса, выпускник элитной школы и завсегдатай лондонских клубов, Винсент достойно нес бремя своего богатства, не страдая ни избытком высокомерия, ни отсутствием скромности. Единственным недостатком Хемертона, о котором мы уже упоминали раньше, была его склонность навязывать всем свое мнение по любым вопросам. То он настойчиво рассуждал о правильной тактике игры в бильярд, то наставительно описывал запутанный маршрут, благодаря которому Бридон якобы мог сэкономить лишних двадцать минут, то излишне напористо излагал преимущества производства домашней соды. Его супруга, обаятельная и радушная, была приятной женщиной, и с ней вы чувствовали себя вполне свободно. Мэри могла легко говорить и об искусстве, и о классической литературе, не производя впечатления «синего чулка». Безусловно, они оба были прекрасными людьми, однако в их отношении к семье чувствовалось нечто настораживающее. Порой складывалось впечатление, будто эта пара до сих пор не могла простить Колину, что тот родился не девочкой, а мальчиком, единственным сыном и наследником поместья.

На следующее утро Бридон встал пораньше, чтобы насладиться лучезарным небом и легким морозцем, посеребрившем окрестные луга. При свете дня особняк уже не выглядел тем мрачным лабиринтом, каким казался ночью. Наоборот, он привлекал своей странной и очаровательной бесформенностью, в которой чувствовалась рука многих поколений, некогда владевших Дорном и наложивших на него свой отпечаток. Надо заметить, что все большие здания в Шотландии делятся на два типа: замки, похожие на жилые дома, и жилые дома, похожие на замки. Первые поражают своим величием, порождают множество исторических аллюзий и даже могут похвастаться привидениями, но жить в них неуютно, и вам сильно повезет, если вы сможете хотя бы принять ванну. Вторые, напротив, обеспечат вас всеми удобствами, зато невольно внушат чувство, что архитектор пожертвовал своим замыслом в пользу комфорта, соорудив какой-то «новодел» в духе условного средневековья. Тем удивительнее, что в старом Дорне, возводившемся на протяжении трех или четырех столетий, вас не преследовали призраки прошлого и никто не пытался представить его чем-то иным, чем он был на самом деле, мирным и уютным гнездышком местного помещика. Прямоугольные окна честно выполняли свою простую функцию, фасад пребывал в гармонии с крепкой штукатуркой, острые крыши круто тянулись вверх, как положено домам на севере, но не старались притворяться лживой «готикой». Если что-то и выделяло этот дом среди других, то разве что языки темных кипарисов, карабкавшихся вверх по стенами и лепившихся к грубой кладке, точно тайные лазутчики, пытавшиеся проникнуть в окна верхних этажей – изысканная деталь, которая радовала глаз как любителя, так и знатока.

В соответствии с общей атмосферой особняка сад имел типичные черты «регулярного стиля». Стройные ряды тисов тянулись параллельными аллеями, словно гигантские воланы, опиравшиеся на свои растопыренные перья; кое-где садовник выстригал их в форме конусов или правильных шаров. Пятнистые падубы чинно обрамляли мощеные дорожки, подчиняясь царившему везде порядку. На склонах холма были разбиты широкие террасы, соединенные каменными лестницами; гранитные бордюры, балюстрады и декоративные гроты подчеркивали их закругленную форму, а арка старого моста придавала всему вид цельного ансамбля. Разумеется, здесь имелись и удаленные уголки, где формальный стиль уступал место свободной планировке и природа вступала в свои права. Но первое впечатление посетителя, входившего в этот сад, можно было описать как триумф искусства.

Я не случайно употребил слово «триумф», поскольку подлинная слава человека заключается в его борьбе с природой, и эти регулярные сады – ничто иное, как трофей, добытый в извечном противоборстве с окружающим нас хаосом. Помимо всего прочего, они свидетельствуют и об устоявшейся культуре, ведь все эти искусные деревья и лужайки требуют, по крайней мере, столетнего ухода. Впрочем, демонстрируя величие человека, они в то же время обнажают и его ничтожество: кипарисы или тисы, послушные его воле, – символы кратковременной победы. Выстраивая для себя прекрасные дома, мы лишь украшаем свои могилы. Возможно, именно поэтому, несмотря на все великолепие зимнего дня, Бридон чувствовал нечто зловещее в воздухе, обволакивавшем этот скорбящий дом, где он не нашел ни капли скорби.

Говоря о регулярном саде, я, разумеется, не имел в виду, что он был вычерчен по линейке или напоминал чертеж из «Геометрии» Евклида. Подобно самому дому, сад привлекал и озадачивал Бридона запутанным узором своих дорожек, расположенных настолько прихотливо, словно их единственной целью было сбить вас с пути. Секрет планировки заключался в том, что вы не могли попасть в сад иначе, чем из дома, если только не обладали недюжинными навыками альпиниста. Вход на его территорию был доступен только из главной и задней двери. Остальные выходы и французские окна фасада выводили на замкнутый участок, имевший причудливую форму и надежно изолированный от мира с помощью рвов и стен. Бридон поздравил себя с тем, что тело Колина нашли вдалеке от дома, если бы оно оказалось рядом, ему бы пришлось целый день зарисовывать план сада. На самом деле, один из садовых уголков выдавался далеко в поле и заставлял шоссе описывать вокруг него резкий поворот, поэтому дорогу не было видно из сада. Бридон подумал, что эта утренняя прогулка поможет ему почувствовать атмосферу Дорна. Его следующий шаг – посетить место трагедии, которую он должен был расследовать.

За завтраком Бридон получил вести от Анджелы. Она заночевала в Дареме по пути на север, машина вела себя отлично, а в отеле «Блэруинни» уже зарезервировали номер с панорамным видом. Хемертону в числе прочей корреспонденции доставили записку от Генри Ривера, который сообщал, что намерен приехать к ним на вечерний чай.

– Господи, что ему тут нужно?! – воскликнула Мэри. – Вы должны познакомиться с нашим кузеном Генри, мистер Бридон. Теперь он наследник Дорна, но, говоря по правде, мы с ним почти не видимся. Он неудачно женился, и папе это не понравилось. К тому же Генри довольно желчный, не правда ли, Винсент?

– Глупец, который даже не удосужился обзавестись телефоном, – подхватил Хемертон таким тоном, словно данный факт являлся достаточно веской причиной, чтобы порвать с ним всякие отношения. – Знаете, что я сделал сразу, как мы поженились? Мой тесть – человек старомодный, и в его доме не было телефона. Так вот, я поставил здесь телефон – в качестве подарка невесте. Тесть не смог от него отказаться. Не хотите прогуляться, мистер Бридон? А прислуга пока разберет завалы наверху – верно, Мэри? – чтобы мистер Бридон мог повидаться с папой.

Как вскоре выяснилось, комната мистера Ривера находилась на первом этаже, рядом с дверью стояло инвалидное кресло. Старый помещик был на пути к выздоровлению и выглядел довольно бодро.

– Компания проявила чрезвычайную любезность, быстро откликнувшись на наше дело, – заявил он. – У нас никогда не было причин жаловаться друг на друга, и я надеюсь, что вы не станете журить меня слишком сильно, если я нарушил какие-то мелкие формальности. Полагаю, просроченный платеж не составляет большой проблемы, раз он все-таки был сделан.

Бридон пришел в замешательство, сообразив, что решение Компании прислать своего «представителя» хозяин Дорна воспринял как готовность заключить сделку, в худшем случае, вычесть штраф за просроченный платеж, но затем полностью выплатить всю сумму. Похоже, он ждал, что Бридон сейчас достанет чековую книжку и добродушно буркнет: «Да ладно, что там, не будем говорить о пустяках!» В результате получалось, что он не только был шпионом во вражеском лагере, но и рисковал прослыть за самозванца. Бридон с запинкой объяснил, что не имеет полномочий говорить о бизнесе и его визит – формальность, которая призвана устранить противоречия в сообщениях о дате смерти мистера Ривера. Что касается Компании, то она готова выплатить всю сумму страховой премии, если смерть клиента наступила после получения платежа. Если нет – не в его компетенции обсуждать, что будет или не будет сделано в этом случае. По крайней мере, его визит не следует рассматривать как знак того, что они намерены оспорить их права на премию. Он не хотел злонамеренно воспользоваться гостеприимством, прибыв со столь неприятной миссией, однако…

– Дорогой мистер Бридон, – прервал Винсент, – в этом доме вы всегда можете рассчитывать на благожелательный прием, независимо от цели вашего визита. Компания абсолютно права, что хочет во всем разобраться: это ее прямая обязанность. Но в таком случае вы должны поговорить с людьми, которые могут рассказать вам больше меня. Полагаю, вы слышали о моей болезни: я узнал о смерти своего бедного сына только в четверг, на следующий день после того, как все случилось. Не говоря уже про странную историю Гектора Макуильяма. Родные не хотели меня беспокоить. Колин был моим единственным сыном, и мы все ждали, что он вернется, – да, да, вернется. Но если я чем-то смогу помочь пролить свет на данное дело, буду рад. Вы верите тому, что говорит Макуильям?

– Я с ним пока не виделся, хочу встретиться сегодня днем. Похоже, он действительно что-то заметил, хотя… Не могли бы вы рассказать о планах вашего сына и его возможных передвижениях? Простите, что затрагиваю эту тему, но…

– Не извиняйтесь, мистер Бридон. Все выглядит совсем иначе, когда понимаешь истинный смысл происходящего. Еще год назад подобная трагедия могла бы меня уничтожить. Но с тех пор я сильно изменился. Вы когда-нибудь общались с людьми из «Большого круга», мистер Бридон?

– Нет. Вот что я хотел бы уточнить: ваш сын уехал путешествовать месяц назад, но есть ли какие-то свидетельства, что он действительно отправился в круиз? Может, по каким-то причинам он предпочел остаться здесь и у него возникли, скажем так, некие проблемы, какие могут объяснить то, что с ним произошло?

– Вы задали прямой вопрос, мистер Бридон, и у меня есть на него прямой ответ. Я получил от своего сына письмо, отправленное из Мадейры и должным образом проштемпелеванное. Это было десятого или одиннадцатого января – позднее я бы не смог его прочитать. В то время мне уже перестали давать деловую переписку, но на конверте был почерк Колина, и мои родные решили, что письмо сына не причинит мне вреда, а, наоборот, взбодрит. А само письмо помечено пятым января. Мы заметили это, когда задумались о том, почему Колин вообще оказался в Шотландии.

– В письме он не упоминал о возвращении домой?

– Нет, но это неудивительно, потому что он ничего не писал и о моей болезни. Видимо, написал письмо, когда находился в море, и отправил сразу после того, как прибыл в порт, то есть раньше, чем получил почту и узнал новости из дома.

– А с тех пор ничего? Сын не отправил телеграмму о приезде?

– Писать письмо не имело смысла, поскольку Колин отправился домой на том же судне, что везло почту, и приехал бы в Дорн одновременно с письмом или чуть позднее. Что касается телеграммы – да, многие бы так и сделали, но не Колин: он вообще был непрактичным и часто менял свои планы, сам не зная, что сделает в следующий момент. Так, по крайней мере, мы подумали.

– А он не упоминал в своем письме какого-нибудь человека, вместе с которым путешествовал и кто мог бы знать о его планах? Конечно, можно спросить у капитана, но разыскивать людей, которые вечно носятся по морям, – задача не из легких. Если бы у Колина на корабле был друг, и мы могли бы расспросить его после возвращения домой, нам бы это сильно помогло.

– Вот что я вам скажу, мистер Бридон: вы человек не болтливый, это заметно. Колин тоже был не из тех людей, которые любят изливать душу в письмах. Я назвал бы его скорее замкнутым. Вы можете взять письмо и забрать с собой, чтобы почитать на досуге, потом, надеюсь, вы его вернете. Оно лежит вон там, на туалетном столике, среди другой почты, на конверте иностранный штемпель. Смотрите сами, что вы сможете из него извлечь насчет планов Колина.

– Огромное спасибо, мистер Ривер. Вероятно, шансы невелики, но попробовать следует. Обещаю, что буду обращаться с ним очень бережно. И еще один вопрос, если позволите: у вас есть какие-то предположения по поводу того, что делал ваш сын после приезда в Англию и почему он оказался там, где его нашли?

– Разумеется, мы пытались навести справки. На вокзале Колина никто не видел, в других местах тоже. Если он приехал тем же поездом, что и вы, пассажиров там совсем мало. Наверняка человек, проверявший билет Колина на станции, не разглядел его лица: вы сами видели, как там темно. Но вот вопрос: что стало с его багажом? Мы обратились в администрацию железной дороги – на тот случай, если Колин торопился и отправил багаж следом, – и они пообещали найти его. Но если он не будет найден… – Мистер Ривер замолчал.

– Что тогда?

– Мистер Бридон, я ничуть не сомневаюсь, что прокурор – честный человек и знает свое дело. Но если багаж не обнаружится, мне придется себя спросить: а не стал ли мой бедный сын жертвой преступления?

Помещик не успел продолжить свою мысль, потому что в этот момент в комнату вошла Мэри и объявила, что приехал доктор. Не может ли мистер Бридон отложить их разговор? По негласному правилу, если врач намерен сообщить больному, что тот уже достаточно окреп и может немного погулять или выйти к чаю, это ни в коем случае не должно дойти до ушей непосвященных.

Бридон послушно вышел. Он рассчитывал встретить доктора на лестнице, и ему это удалось. Доктор Парвис, несмотря на свои почтенные года, сохранил хорошую фигуру, но лицо его было очерчено резко и хара́ктерно, как положено человеку в солидном возрасте. По словам Джонсона, встретив его на тропинке, вы бы сразу поняли, что «перед вами личность». Бридона очень интересовал Парвис. Он знал, что врач не вскрывал тело, зато осматривал Колина в то время, когда тот был жив, и с ним следовало поговорить. Ему стало досадно, когда хозяйка дома не сделала никакой попытки познакомить их. Да, они были здесь не гостями, а вынужденными посетителями, к тому же доктор, вероятно, был очень занят и не собирался заводить новые знакомства. И все-таки детектив был задет, это сразу пробудило в нем упрямство, всегда присущее нашей натуре, и он дал себе слово непременно встретиться с доктором. В холле Бридон уселся в кресле с номером «Охоты», чтобы иметь респектабельный вид. За четверть часа он выяснил о повадках белой куропатки больше, чем, как выражаются в подобных случаях, мог бы узнать за всю жизнь. Когда доктор спустился вниз, снова в компании Мэри, знакомство все-таки состоялось. Парвис, похоже, не возражал. Он приветствовал Бридона с сердечностью, показавшейся ему даже чрезмерной, и они несколько минут поболтали на общие темы. Мэри не отходила от них ни на шаг, а в ее присутствии говорить о найденном трупе было не совсем удобно. Вскоре она сказала:

– Кстати, мистер Бридон, мы пригласили Макуильяма, егеря. Он ждет вас в приемной. Хотите с ним побеседовать?

Словно почувствовав, что слишком откровенно выпроваживает детектива, Мэри обратилась к доктору и спросила, не останется ли он на ужин: Хемертон жаждет реванша за проигранную партию. Парвис принял приглашение, к большому удовольствию Бридона. Ему все больше нравилось его общество. Вот только не стал ли он слишком много фантазировать? Может, ему показалось, будто хозяйка дома не желала его встречи с доктором, а потом, когда они все же познакомились, не хотела оставлять их наедине? И что, чувствуя себя некомфортно и желая сохранить лицо, она попыталась компенсировать это новой встречей за ужином, где им вряд ли удастся побеседовать с глазу на глаз? Ну, конечно, он отдался игре воображения. Наверное, во всем виноват этот мрачный дом, где за каждым углом чудятся тайны и загадки. Недовольный собой, детектив развернулся и решительно направился в сторону кладовой, а потом, осознав свою ошибку, в приемную.

Макуильям действительно ждал его там, почтительный и скромный, как положено егерю и горцу. Он стоял посреди комнаты и робко мял в руках кепку, всем своим видом выражая верноподданническую преданность. Но Бридон, плохо знакомый с феодальным этикетом, предложил ему сесть и этим поразил его до глубины души. Бедняга Макуильям много пострадал за последнюю неделю. В понедельник и во вторник в Дорне не было ни одной домохозяйки, которая не тыкала бы в него пальцем и не называла его лунатиком. Если он заходил к кому-нибудь в Блэруинни, хозяева сразу осведомлялись, не видел ли он еще какого-нибудь призрака или трупа. Зато после того, как труп действительно нашли, к Макуильяму стали относиться с преувеличенным почтением, как к человеку, которому открыты тайны будущего. Когда он проходил мимо, на лицах людей появлялось благоговение, а один священник даже прочитал против него проповедь. По натуре это был чистый северянин, подозрительный и скрытный. Он приготовился к защите, притворившись дурачком.

Но Бридон подкупил Макуильяма тем, что повел себя просто и естественно и не стал изображать джентльмена, рассуждая о гончих или дичи. Он прямо обратился к нему за помощью, как делает путешественник, сбившийся с дороги, подобные призывы редко остаются без ответа.

– Полагаю, вам надоело рассказывать свою историю, мистер Макуильям, – начал Бридон, – растолковывая всем и каждому, что вы видели. Я здесь для того, чтобы составить отчет для страховой компании, и если вы вкратце опишите обстоятельства данного дела, я буду полностью удовлетворен. Меня не интересуют истории о призраках. – Он позволил себе улыбнуться, и Макуильям расслабился. – Я хочу спросить у вас одну вещь, если она, конечно, сохранилась в памяти, не было ли какой-то разницы между телом, которое вы видели в понедельник, и тем, что предстало перед вами в среду? Например, различия в одежде, в растительности на лице или – хотя это менее важно, но все же, – в положении самого тела? Понимаю, что было темно, но попробуйте вспомнить.

– С вашего позволения, сэр, это первый разумный вопрос, который я услышал за последнюю неделю. Теперь, когда вы спросили, я действительно припоминаю, что была разница. В среду молодой хозяин опирался на камни почти всем туловищем и плечами, а не только головой, как в понедельник. К тому же в первый раз он лежал ближе к дороге. Хотя одежда и все остальное выглядело так же.

– Прекрасно. Не возражаете, если я буду делать заметки? В понедельник никаких других людей рядом не было, иначе вы бы обратились к ним за помощью. Как по-вашему, не мог ли кто-нибудь проходить в такое время по дороге, например, после того, как вы бросились бежать в поместье?

– Говоря по правде, это маловероятно. Хотя по воскресеньям у нас частенько бывают браконьеры, и не думаю, чтобы они бы обрадовались, если бы я их заметил. Но зачем им могло понадобиться мертвое тело?

– Вы правы. Хорошо, пойдем дальше. Вы удостоверились в том, что человек действительно мертв, иначе остались бы рядом с ним. Вы прослушали его сердце или приложили что-нибудь к губам?

– Я послушал сердце, оно не билось.

– А когда вы к нему наклонились – простите, что задаю такой вопрос, – от него не пахло виски?

– Нет. Хотя доктор что-то говорил про алкоголь, когда его осматривал, но это вы у него спросите.

– Разумеется. Еще один момент. Пожалуй, с него и надо было начать: кто-нибудь мог знать, что в то утро вы встанете так рано и пойдете именно по данному маршруту? Или это произошло случайно?

– По понедельникам я всегда выхожу в это время, но редко иду по главной дороге. В среду я немного припозднился и еще не успел одеться, когда зазвонил телефон.

– А, так вам позвонили? Из поместья? Или с фермы?

– Из поместья.

– И вам сказали, что на ферме начался пожар и вы должны спешить на помощь? Наверное, это был мистер Хемертон?

– Нет, мне звонил дворецкий, по поручению мистера Хемертона. В тот раз я взял велосипед, чтобы поскорее добраться туда.

Бридон задал еще несколько вопросов – не для того, что получить ответы, а чтобы лучше рассмотреть и оценить самого Макуильяма. Он пришел к выводу, что это честный человек, который ничего не скрывает и которому нечего скрывать. Впрочем, страховой агент не забывал, что его реакции могут отличаться от обычных.

– Полагаю, я легко смогу вас найти, если мне понадобится ваша помощь? – спросил Бридон и услышал в ответ, что его рады будут видеть в любой день, когда ему заблагорассудится посетить домик егеря.

До завтрака оставалось немного времени, и Бридон не мог найти ему лучшего применения, чем ознакомиться с письмом с Мадейры. Он отнес его к себе в комнату и аккуратно разложил на столе конверт и вложенное в него послание. Почтовый штемпель был проставлен пятого февраля в Фуншале. Время отправления, как часто бывает в таких случаях, оказалось смазанным. Оставалось неясным, получил ли его Колин до или после письма сестры, где сообщалось про болезнь отца. Конверт и бумага не имели ничего общего с теми хлипкими писчебумажными принадлежностями, какие обычно можно видеть у путешествующих за границей. Не было на них и маленьких картинок с изображением «Скандермании». Очевидно, Колин захватил с собой блокнот и несколько простых конвертов, которые полностью удовлетворяли его скромные потребности в отправке корреспонденции. Конверт выглядел сильно потрепанным, словно проделал долгий путь и не раз переходил из рук в руки, не всегда чистые. Однако он был надежно запечатан, и его явно не вскрывал никто, кроме получателя. Письмо было адресовано «Д. Риверу, эсквайру», отправлено в Дорн и проштемпелевано в Блэруинни утром одиннадцатого числа. Это все, что успел заметить Бридон в поисках какого-нибудь мошенничества или подлога.

Ничего подозрительного он не обнаружил.

Письмо оказалось длинным – даже на удивление, если вспомнить, как невразумительно обычно пишут молодые люди; тем более, что мы говорим о не совсем обычном молодом человеке, всегда считавшемся замкнутым и не ладившим со своей семьей. Бридон был почти тронут усилиями этого домашнего изгоя, не привыкшего излагать свои мысли на бумаге (в письме было несколько орфографических ошибок, которые мы здесь опустим), и скорее всего не отличавшегося особой наблюдательностью, но честно старавшегося передать те впечатления, которые накопились у него за время путешествия.

Все выглядело так, словно Колин хотел возместить отцу свое долгое пренебрежение и считал, что лучше это сделать письменно, а не лицом к лицу. Он действительно походил на любящего сына, который мог прервать свой морской круиз и броситься домой при первых признаках того, что здоровье отца пошатнулось.

– Что ж, тут все ясно, – пробормотал себе под нос Бридон. – А поскольку до завтрака есть немного времени, будет нелишним покопаться в местной библиотеке.

Он все еще рылся в книгах, когда хозяйка дома пришла к нему с сообщением, что завтрак готов.

– Мистер Ривер любезно разрешил мне ознакомиться с письмом с Мадейры, – произнес Бридон. – Не знаю, может, имеет смысл послать телеграмму на «Скандерманию» и выяснить, действительно ли ваш брат сошел с корабля в Мадейре? А заодно опросить таможенников в Саутгемптоне на случай, если они запомнили вашего брата, хотя это маловероятно. Впрочем, письмо само по себе достаточно проясняет дело, не так ли? Отослав его, Колин сразу получил ваше послание и немедленно отправился домой. Письмо прибыло в Англию – а значит, и ваш брат тоже, – десятого числа, то есть в прошлую пятницу. Если он успел на почтовый поезд, то приехал одновременно с письмом в субботу утром. Думаю, нужно проследить за его перемещениями – через неофициальные источники, конечно, – во время уикенда. Вероятно, в Саутгемптоне Колин остановился в каком-нибудь отеле. Или, наоборот, сразу поехал в Лондон и провел там выходные. Вы знаете каких-нибудь его приятелей или знакомых, у которых он мог бы переночевать в Лондоне? Или, по крайней мере, к кому мог бы обратиться?

– В Лондоне Колин почти всегда заезжал к нам. Верно, Винсент? Если он действительно заходил к нам в дом, миссис Криппс должна быть в курсе. Я напишу ей. И потом, у него есть друг, Стратт, вместе с ним он попал в аварию. Стратт живет в Лондоне, и его фамилию можно найти в телефонном справочнике. Попробуйте обратиться к нему. Больше я ничего не могу придумать, хотя, разумеется, у Колина полно оксфордских друзей, о которых мы ничего не знаем.

– Из чего следует, – вставил ее муж, – что многих проблем можно было бы избежать, просто потратившись на открытку с почтовой маркой. Я всегда отправляю открытку, когда куда-то приезжаю.

Библиотека занимала самый большой зал в Дорне. При строительстве дома два помещения соединили в одно, а потолок подняли до уровня второго этажа. Винтовая лестница вела снизу вверх на обходную галерею, плотно заставленную книгами. Всюду на лепных карнизах, в рифленых сводах и на изразцах камина красовалось изображение подковы – герб семьи Риверов. Несмотря на размеры, комната выглядела достаточно уютной, и зимой здесь часто устраивали послеобеденное чаепитие. В половине пятого, когда Бридон продолжал «копаться» на библиотечных полках, в зал неожиданно вошел майор Генри Ривер и с удивлением воззрился на него как на человека, чье присутствие было так же нежелательно, как и необъяснимо. Очевидно, кузен хотел поговорить со своим родственниками тет-а-тет и, хотя он попытался скрыть разочарование, обнаружив в доме незнакомца, ему это плохо удалось. К счастью, одна случайная деталь помогла им сломать лед. На столе лежал воскресный номер «Очевидца». Оказалось, что они оба решали один и тот же сложный кроссворд, еженедельно печатавшийся в газете. Но несмотря на это, собеседники обрадовались, когда в зале появилась хозяйка дома.

– Кузен Генри, добро пожаловать! Винсент сейчас придет. Мистер Бридон, это мой кузен, майор Ривер. Приятно, что день стал немного длиннее, правда? Жаль, что вы не смогли остаться у нас после похорон, но в доме царила такая суета, что мы все равно не могли бы толком поговорить. Другое дело сейчас, когда вы приехали один… А, вот и Винсент!

И Мэри Хемертон принялась хлопотать над чайным столиком, предоставив мужу развлекать гостей. Однако было очевидно, что Генри Ривер приехал отнюдь не для того, чтобы поболтать о погоде. Он ерзал на стуле и косился на Бридона, словно спрашивая себя, есть ли какие-то шансы на то, что тот покинет комнату.

– Я приехал, чтобы кое о чем поговорить. Простите, мистер Бридон – тот самый джентльмен из страховой компании? Если нет, я не стану его утомлять. Кому интересно слушать про чужие семейные проблемы? А если да, я не возражаю, чтобы он остался. Вопрос в том, хотите ли вы, чтобы мы говорили в присутствии мистера Бридона? Мне кажется, незачем вмешивать сюда других людей.

Бридон сделал глоток обжигающего чая и уже стал подниматься, когда его остановил Винсент Хемертон.

– Все в порядке, – сказал он. – Поскольку дело касается страховки, мистер Бридон заинтересован в истине так же, как и мы. Уверен, ему можно доверять, и он не станет публично полоскать грязное белье нашей семьи, раз этого не требуют его обязательства перед Компанией. Выпейте еще чашечку чаю, мистер Бридон, и устраивайтесь поудобнее. Кстати, как вам чай? Вы не найдете этот сорт в обычных магазинах. Я специально заказал его за границей. Итак, майор, что вас беспокоит?

– Убийство, поджог, вредительство, – громко отчеканил Генри Ривер.

– Ну, что вы, дружище, – успокаивающим тоном пробормотал Винсент Хемертон.

– Так оно и есть. Я хочу вас спросить, что вы намерены с этим делать? Не стану делать вид, будто меня не волнует состояние вашего поместья. Еще одна подобная атака, и ваш отец может отправиться в мир иной. А что мне тогда достанется? Убийство, поджог, вредительство – вот что.

– Но, кузен Генри, вы же не хотите сказать, что Колин…

– Именно это я хочу сказать. Как умер бедный мальчик? Вы не знаете и не желаете знать. Но я будущий наследник и не собираюсь молчать. Взгляните на это! – Генри достал из кармана смятую бумагу и расправил ее. – Вы занимаетесь страхованием, сэр. Прочитайте это и скажите, сколько стоит жизнь человека, который получает подобные послания с утренней почтой?

Бридон взял листок и прочитал небольшой текст, написанный пляшущим раскосым почерком, который так любят авторы анонимных писем.

– Это написал какой-то сумасшедший, – предположила Мэри.

– На свободе бродит гораздо больше психопатов, чем находятся в больницах, – согласился ее муж. – Они часто хватаются за какую-нибудь новую сенсацию, о которой трубят газеты, а потом рассылают письма фигурантам дела. В печати вас упоминали как наследника поместья, майор.

– Психопат, говорите? Значит, это психопат убил беднягу Колина?

– Но, кузен Генри, никто не говорит, что Колина убили! Как это возможно? Не выявили никаких следов насилия или остатков яда, доктор ясно все сказал. Бедный Колин умер от переохлаждения.

– Возможно, он умер от переохлаждения, только что это меняет? Есть много способов убить кошку… Как там звучит эта пословица, сэр? – Майор раздраженно повернулся к детективу.

– Не утопив ее в сметане? – предположил Бридон. – Я совершенно с вами согласен, сэр. Когда мертвые тела появляются в самое неожиданное время и в самых неожиданных местах, вряд ли можно говорить о несчастном случае или даже о самоубийстве. Но, как верно заметил мистер Хемертон, проблема в причине смерти. Человека действительно можно убить с помощью переохлаждения, если его предварительно оглушить, связать или усыпить так, чтобы он не мог сдвинуться с места. Но все перечисленные способы оставляют следы, и опытный врач сразу обратит на них внимание. А вы, если не ошибаюсь, имели дело с опытным врачом.

– Ну, а если затащить его на какую-нибудь высокую скалу, с которой он не сможет спрыгнуть? Или запереть в холодной комнате, откуда нет выхода? Какие тогда останутся следы?

– Насколько я понимаю, – вставил Хемертон, – вопрос в том, как принудить к этому жертву, не применив насилия. Ведь он станет сопротивляться, не так ли?

– Я как раз и пытаюсь вам объяснить, что Колина убил не один человек, а целая компания, его похитили, а затем оставили умирать. Вы сами знаете, как эта история с аварией переполошила всю округу. Люди уже давно высказывали недовольство, кузина Мэри, еще с тех пор как ваш отец перестал думать о хозяйстве. Кто нашел тело в понедельник? Макуильям. Кто обнаружил его в среду? Макуильям. Я никогда не доверял этому егерю – он горец, а они все дикари. Не известно, сколько у него было помощников, тем более теперь, когда все помешаны на большевизме. Это заговор, понимаете? Сначала они убили Колина, потом стали поджигать сено. То же самое происходило в Индии, в Ирландии, везде.

– Кузен Генри, – холодно промолвила Мэри, – давайте придерживаться фактов. Мы ни к чему не придем, если станем полагаться на подобные фантазии.

– С вашего позволения, сэр, – произнес Бридон, – самый важный момент во всей этой истории – исчезновение и новое появление молодого мистера Ривера. И я не совсем понимаю, как с этим можно совместить вашу версию о похищении его бандой мятежников. Я не говорю, что это невероятно, но хотел бы уточнить детали.

– Могу точно описать вам все, что произошло, – заявил майор и, к облегчению своих собеседников, слегка понизил голос. – Прежде всего, болтовня слуг. Никто бы не узнал, что Колин может вернуться, если бы не пошли слухи. Нет, вряд ли в деле замешана домашняя прислуга: они только сплетничали. Но кто-то из них проболтался. Дальше, если вы хотите кого-нибудь похитить, вам нужен транспорт. Скорее всего в сговоре участвовал кто-либо из таксистов: к ним надо присмотреться. Итак, вы сажаете Колина в такси – вместе с багажом, конечно, – и везете в какое-нибудь тайное место, так, чтобы он этого не заметил. Или в машину с двух сторон садятся двое верзил и следят за тем, чтобы он не выпрыгнул и не издал ни звука. Вы увозите его – куда? Я об этом размышлял. Чтобы я сделал, если бы хотел похитить человека? Отвез бы его на Чертову впадину. Вы не знаете этих мест, мистер Бридон. Чертова впадина находится в паре миль отсюда, в сторону гор, но это очень уединенное местечко, просто выступ на крутом склоне, внизу обрыв, а вверху почти отвесная стена. Говорят, люди прятались там в сорок пятом году. Достаточно оставить одного-двух громил, чтобы он не мог выбраться. Разумеется, вы его немного кормите: никто не хочет, чтобы он умер от голода. Дальше просто оставляете пленника на месте, и несколько холодных ночей делают свое дело. У вас на руках труп, и никто не о чем не догадается.

Мэри поежилась, для человека, знавшего Чертову впадину, картинка получилась пугающе реальной.

– То есть они захватили Колина в субботу, а к понедельнику он умер?

– Нет, тут они немного просчитались. Колин впал в голодный обморок, а они решили, будто ему конец. Поэтому они отвезли его на открытое пространство, где тело мог найти какой-нибудь прохожий. Обочина шоссе, да еще ранним утром – лучше не придумать. Макуильям – они выбрали его, потому что он жил рядом, – побежал с новостями в Дорн, а остальные стали разъезжаться. Но тут, когда егерь находился уже слишком далеко, чтобы вернуть его обратно, покойник взял и открыл глаза! Нет, так не пойдет: его должны найти мертвым. Они быстро уволокли Колина обратно в Чертову впадину, ничего другого им не оставалось. Макуильям, конечно, выглядел полным дураком, но тут уж ничего не поделаешь. Они продержали Колина еще пару ночей, чтобы удостовериться в его смерти. Затем отвезли на то же место и положили у дороги. Макуильям снова побежал в поместье. А другие уехали и подожгли сено.

– Зачем? – спросил Хемертон.

– Просто из вредительства, чтобы нанести ущерб поместью. А отчасти для создания общей суматохи. Люди не заметили, как подбросили труп, поскольку мчались тушить пожар, и не обратили внимания на поджог, потому что кинулись обратно к мертвецу. Классическая диверсия, это вам любой военный скажет. Может, кто-либо из них раньше был солдатом. Вот как все произошло.

Первым на рассказ майора откликнулся Бридон.

– Стог был большой? – спросил он.

– Большой? – удивился Хемертон. – А причем тут это?

– Кажется, довольно крупный, – ответила его жена.

– Чепуха! – отрезал майор. – Я отлично знаю ферму в отличие от вас. Это был маленький стог. Почему вы спрашиваете?

– Если они действительно хотели нанести ущерб поместью, то выбрали бы нечто более ценное, – скромно предположил Бридон.

– Но они выбрали его, – упрямо возразил майор.

– При условии, что это действительно был поджог. Если пожар возник случайно, то размер не имел значения.

– Я всегда считал, что сено никто не поджигал, – заявил Хемертон. – Пожары тут – частое явление. Вот если бы вы скирдовали сено, как у нас в Англии…

– Ладно, ладно! – перебил майор. – Если это единственное возражение, которое вы можете придумать…

– Вовсе нет, – дружелюбно сказал Бридон. – Возражений сколько угодно. Похитителям требовалось точно знать, что Колин умер, а не просто «отключился». Значит, они должны были продержать у себя его тело пару дней, чтобы удостовериться в смерти. Между тем, по словам доктора, Колин умер пять или шесть часов назад. И потом, кто мог знать, к какому поезду подать такси? Миссис Хемертон говорила, что понятия не имела, когда он приедет, если приедет вообще. Дальше, если уж вы дали себе труд затащить человека на вершину обрыва, зачем спускать его обратно? Не лучше ли столкнуть вниз, сделав вид, будто тот просто сорвался со скалы? Есть множество других мелких нюансов, на каждый в отдельности можно что-то возразить, но в сумме они полностью исключают вашу версию… Прошу прощения, сэр, все это звучит так, словно я пытаюсь читать вам лекцию. По правде говоря, детективные истории – моя слабость, и порой я слишком увлекаюсь.

Люди, хорошо знакомые с Майлзом Бридоном, знали, что последняя фраза была грубейшим искажением фактов. По крайней мере, она противоречила его мнению о самом себе: он всегда считал, что терпеть не может загадочных историй, и занимается ими только для того, чтобы заработать себе на хлеб. В любом случае Бридон был недоволен тем, что слишком рано раскрыл свои карты, выставив себя перед местной публикой экспертом по криминалистике.

Генри Ривер немного сник.

– Короче, это мое мнение, – буркнул он, – и я не изменю его до тех пор, пока кто-нибудь не найдет объяснения получше. Мне вот что интересно, – добавил он, повернувшись к Хемертону, – вы так и не намерены ничего предпринимать по этому поводу? Будете и дальше сидеть и говорить, что все это очень странно?

Вместо мужа ответила Мэри Хемертон:

– Простите, кузен Генри, но мы с Винсентом не считаем, что произошло нечто экстраординарное. Ясно, что Колин потерял память и просто бродил по округе. Может, он даже искал Дорн. Согласитесь, мистер Бридон, мой брат не мог быть в здравом уме, иначе как бы его занесло на дорогу между двух коттеджей? Оттуда нельзя попасть в Дорн. Я говорю про среду, конечно. Что касается понедельника… Тут можно обратиться к британскому здравомыслию и предположить, что в понедельник произошло примерно то же самое, и брат бродил по полю, пока не упал в обморок, а Макиульям, наткнувшись на него, решил, что он мертв. В таком случае позднее Колин мог встать и уйти туда же, откуда пришел. Жаль, что мы его не нашли! Но если хотите знать мое мнение, я верю, что Макуильям получил некое предупреждение, увидев Колина благодаря своим телепатическим способностям. Иначе как объяснить такое совпадение времени и места? Порой мне кажется, будто Макуильям и сам в это верит, хотя и не признается. Горцы очень гордые. Вот что, по-моему, происходило в действительности. В конце концов, потеря памяти случается не так уж редко, правда, мистер Бридон? Наверное, вам уже приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. У вас есть какие-нибудь предположения?

– У меня? Нет. Судя по тому, что мы знаем, ваша версия кажется самой вероятной. Меня только беспокоит, куда пропал багаж вашего брата. Если он его где-то оставил, вещи должны найтись. Надеюсь, скоро мы услышим новости от железнодорожников. И потом, его верхняя одежда… Колин не мог долго обходиться без пальто, ночи холодные. Где-то его должны найти. А пока, майор, я не представляю, что можно предпринять, даже если ваши опасения оправданы. Полиция не станет охранять вашу собственность – да и вас самих – без дополнительных улик. Единственное, что мы можем сделать, – продолжать выяснять правду, стараясь действовать как можно тише. Если кто-либо из обитателей поместья замешан в этом преступлении, то чем меньше мы будем об этом говорить, тем лучше. Иначе мы их спугнем, как вам кажется?

– Вы правы, полиция нам не поможет. По крайней мере, до сих пор они ни черта не сделали. Ни в Ирландии, ни в Индии. Я вам скажу, что намерен делать. Я пойду на дорогу и буду ходить по обе стороны от охотничьего домика, пока что-нибудь не найду. Если они притащили туда тело, то наверняка остались какие-нибудь следы. Вот что я буду делать. Только не говорите о моих подозрениях Дональду: пусть сначала поправится. Он будет нервничать, а нам это совсем ни к чему.

Трудно найти более разных гостей, чем те, кого вы приглашаете на чай, и те, кто приходит к вам на ужин. Беседа за вечерней трапезой протекала в другом тоне. Если майор раздраженно выкладывал все, что было у него на уме, и любое возражение только укрепляло его в собственном мнении, то доктор Парвис тщательно продумывал каждый свой ответ, даже если речь шла о самых обыденных вещах. К тому же он обладал редким свойством воспитанных людей с интересом слушать то, что говорят ему другие. Беседа неизбежно затронула тему, которая так волновала кузена Генри: о тайном возмущении, якобы растущем среди обитателей поместья.

– Скажите, Парвис, – обратился к доктору Винсент Хемертон, – по-вашему, для подозрений Генри Ривера есть какие-то основания? Вы всю жизнь работаете с этими людьми и лучше, чем кто-либо другой, знаете их настроения. Мы считаем, что майор хватил через край. Вопрос лишь в том, являются ли его предположения преувеличением или чистой выдумкой?

– Я всегда говорил, что бесполезно спорить с человеком, который пытается наспех обобщить сложные проблемы, – ответил доктор. – Конечно, недовольные всегда найдутся. Младший плотник хочет быть старшим, старший – главным, и так далее. Они часто ворчат за кружкой пива, и тем, кто их слушает, может показаться, будто за этим скрывается что-то серьезное. Но то, что утверждает майор – полная чепуха. Взять хоть этого Макуильяма, которого он выставляет чуть ли не главарем заговора. Макуильям, прошу заметить, получает неплохое жалованье и к тому же пытается одурачить вас, растягивая на год ту работу, какую можно сделать за полгода. У него прекрасное положение – лучшее, на какое могут рассчитывать люди вроде него. К тому же он горец, а горцы, хоть и гордый народ, свято чтут феодальный кодекс. В общем, как ни крути, Макуильям не станет вредить исподтишка. Он человек совсем другого склада.

– Значит, вы не придаете никакого значения анонимному письму? – спросил Бридон.

– Никакого, мистер Бридон. Полагаю, и вы тоже. Не спорю, где-нибудь в Бэнтри найдется немало безработных шахтеров, которые терпеть не могут всех богачей и особенно помещиков. И среди них, наверняка, есть люди, скажем так, не вполне адекватные, от кого лучше держаться подальше. А наша система образования, которой мы все так гордимся, обучает каждого из них письму, не научив при этом думать. Между тем, мистер Бридон, у сумасшедших часто наблюдается невероятная страсть к писанию: они не могут спокойно видеть клочка бумаги без того, чтобы что-нибудь на нем не накарябать. А поскольку друзей у них мало, они обычно пишут тем, чье имя встретили в газетах; и, разумеется, поливают их грязью, потому что это первая и самая естественная вещь, которая приходит им в голову. Для того чтобы работать врачом в Блэруинни, нужно в первую очередь быть психиатром.

– Но и среди горцев тоже есть немало сумасшедших, верно? – произнесла Мэри.

– Разумеется, это прямой результат близкородственных браков. Подобное часто случается в изолированной местности, миссис Хемертон. Но Макуильям, если вы имеете в виду его, человек столь же здравомыслящий, как вы и я. Все эти рассказы про его паранормальные способности исходят от соседей. Сам он никогда не говорил ничего подобного и не проявлял таких наклонностей, насколько мне известно. По правде говоря, теперь, когда Макуильяма окружила толпа столичных репортеров и глупых женушек, которые кудахчут вокруг него как наседки, было бы вполне извинительно, если бы он и сам начал в это верить. Но ничуть не бывало, Макуильям так же благоразумен и практичен, как и прежде.

– Да, он мне тоже понравился, когда мы виделись сегодня утром, – заметил Бридон. – Но признайте, доктор, все-таки трудно объективно судить о деле на основании неподтвержденных показаний одного-единственного свидетеля, особенно в Лондоне, где его никто не знает.

– А что, у вас в Лондоне верят в ясновидение? – усмехнулся доктор Парвис.

– Какое это теперь имеет значение? – заметила Мэри Хемертон, и в ее голосе прозвучали раздраженные нотки. – По-моему, мы все страдаем чрезмерным любопытством. В конце концов, в жизни полно вещей, о которых мы никогда не узнаем. Лучше оставить все как есть.

– Как же можно обойтись без любопытства? – возразил доктор. – Это характерная черта человеческой натуры. Отнимите у нас любопытство, и мир окажется во власти белых муравьев.

– Люди всегда проявляют любознательность, если речь заходит о деньгах, – добавил ее муж. – Но я бы не хотел продолжать данную тему, чтобы не нервировать мистера Бридона. Что касается вас, доктор, я никогда не понимал, почему вам так трудно поверить в ясновидение. Ведь это лишь вопрос времени, разве нет? Вы читали книгу «Эксперимент со временем»?

– Я не силен в физике, – вставил Бридон, – но даже если вы не верите в ясновидение, доктор, то, по крайней мере, должны допускать галлюцинации. Если бы я проводил эксперимент со временем, то в первую очередь хотел бы убедиться, что во вторник брат миссис Хемертон был все еще жив. Мне кажется невероятным, что Колин мог бродить так долго и не оставить никаких следов. Должен же найтись хоть кто-то, кто его видел и может удостоверить его личность. Надо только отыскать эти следы.

– Вы приехали с Юга, мистер Бридон, – заметила Мэри, – и вряд ли представляете, насколько безлюдны наши места, особенно если отойти на пару миль в сторону холмов. Колин всегда любил уединение и часто бродил по холмам в одиночестве. Вероятно, после возвращения из круиза у него началось умственное расстройство – переживания из-за той аварии, – и он машинально отправился в знакомые ему места, стараясь держаться подальше от людей.

– А в итоге оказался на большом шоссе? Это требует объяснения.

– Может, на время его разум прояснился, и он вспомнил путь домой. Или двинулся туда по наитию, как поступают животные. Доктор Парвис, вы говорили, что интересуетесь подобным. Как по-вашему, могло такое быть?

– Я бы не сказал, что это самое правдоподобное объяснение того, почему Колин так неожиданно исчез, а потом вернулся, чтобы умереть от переохлаждения. Сомневаюсь, миссис Хемертон, чтобы он смог протянуть целых четыре дня, с субботы по среду, без еды и без посторонней помощи. У вашего брата, знаете ли, было неважное здоровье. Меня бы не удивило, если бы его нашли мертвым в понедельник, но в среду… Тут я, скорее, согласен с мистером Бридоном: не представляю, как он мог прожить столько времени, не имея пищи и места для ночлега.

– О, вы безнадежны! – рассмеялась Мэри. – Всем известно, что если уж доктор Парвис составил какое-то мнение, то не изменит его. А он верит в Макуильяма, только Макуильяма и ни в кого, кроме Макуильяма! Ладно, джентльмены, позвольте вас временно покинуть: хочу сходить наверх и посмотреть, как там папа. Но потом я вернусь, не то вы никогда не закончите свою шахматную партию.

Пожалуй, на свете есть мало занятий, которые так же увлекательны в первые минуты и так же скучны в оставшееся время, чем наблюдение за игрой в шахматы. Игроки на ваших глазах превращаются в застывшие фигуры. Они почти не меняют позы, лишь изредка выпрямляя спину или наклоняя голову. Кажется, будто душа покинула их тело. Даже взгляд застыл, прикованный к игрушечным фигуркам на доске. Все их действия, подчиненные умственной работе, перестают быть похожими на действия людей и больше напоминают механические жесты автомата или поведение двух марсиан, состоящих только из щупалец и мозга и лишенных эмоций. В этой схватке интеллектов их волнует только чистое искусство – потому что где вы видели шахматистов, играющих за деньги? – и они излучают мыслительные волны, заставляя вас буквально слышать, как работает их разум, пощелкивая, словно счетчик у таксиста. И хотя внешне соперники выглядят одинаково, их подлинная суть проявляется в манере игры, поскольку даже в шахматах люди ведут себя по-разному. Винсент Хемертон предпочитал открытый и раскрепощенный стиль. Он хмурился, бормоча себе под нос: «Нет, так не пойдет», – и его рука подолгу застывала над фигурой, после чего он снова погружался в размышления. Когда ход переходил к оппоненту, Хемертон постоянно переводил взгляд с доски на его лицо и опять с лица на доску, точно пытаясь прочитать мысли своего противника. Доктор, наоборот, сидел с бесстрастным видом, однако ходил всегда быстро и решительно, передвигая фигуры так стремительно и легко, будто их перемещение не являлось следствием долгих и тщательно взвешенных решений. Ожидая хода партнера, он спокойно смотрел перед собой в пространство, словно ему было проще иметь дело с воображаемой доской, а не с реальной, стоявшей перед ним на столике.

Бридон и хозяйка дома следили за партией, пока им не наскучило. Затем они пересели поближе к камину и стали негромко беседовать, как гости на свадебной церемонии. Когда она заговорила о планах на завтрашний день, он собрался с духом и заявил, что, к его большому сожалению, завтра ему придется покинуть их гостеприимный дом, как он и предупреждал ее в письме. «Разве вы больше не будете проводить расследование?» – удивилась Мэри. Бридон напрягся еще больше и объяснил, что отправится не дальше, чем в Блэруинни. Про Анджелу детектив упоминать не стал: если бы он использовал жену в качестве предлога, это выглядело бы так, словно он напрашивается на второе приглашение. В порыве гостеприимства миссис Хемертон, чего доброго, предложила бы ему перебраться к ним со всей семьей, включая няню и прислугу. Бридон привел аргумент, который был чистой правдой, что ему будет удобнее вести дела из отеля «Блэруинни». Он хочет иметь возможность выходить и возвращаться в любое время. Очевидно, ему придется допрашивать множество людей – носильщиков, парикмахеров, портье, – а некоторых и приглашать к себе. Ему постоянно будут звонить и, вероятно, он устроит пару-тройку ночных экспедиций. Иначе говоря, он должен быть полностью свободен. Бридону стоило большого труда убедить Мэри Хемертон, что эта свобода подразумевает, в том числе, и отсутствие опеки со стороны такой радушной хозяйки, как она. Компромисс был достигнут после того, как Бридон поклялся, что станет считать Дорн-хаус своим родным домом, не постесняется без приглашения являться на любую трапезу и готов требовать любой помощи и допрашивать сколь угодно долго всю домашнюю прислугу и прочих жителей поместья. Может, он как-нибудь пригласит к ним на обед миссис Бридон? Они будут счастливы с ней познакомиться.

– Мистер Бридон, – произнесла Мэри, – раз вы решили уехать, предлагаю вам кое-что сделать, пока вы еще здесь, разумеется, если захотите. Вам не кажется, что следует осмотреть комнату Колина? Мы оставили там все как было: бумаги и прочее. Может, вам удастся найти какие-нибудь письма или документы, которые помогут выяснить, что с ним произошло.

Бридон охотно принял предложение. Они потихоньку вышли из комнаты, не тревожа увлеченных игроков.

– Подождите минутку, – сказала Мэри, когда они уже находились в коридоре, – я должна взять ключ.

Они с Бридоном поднялись наверх, где Мэри открыла одну из ничем не примечательных дверей. Бридон заметил, что прежде чем отпереть дверь, миссис Хемертон подула на ключ, словно сдувая с него пыль. Где его хранили? И как на нем могло скопиться столько пыли, если после отъезда Колина прошло не более месяца?

В комнате было холодно, и Мэри поспешила удалиться, сославшись на легкость своего наряда. Бридон заверил ее, что без труда найдет обратный путь. Рачительные хозяева застелили мебель газетами и натянули чехлы, поэтому детективу пришлось потрудиться, чтобы обнаружить книжный шкаф и письменный стол – единственные предметы интерьера, которые могли представлять какой-то интерес. Сначала он посмотрел на шкаф, попытавшись составить мысленный портрет человека по тем книгам, какими тот себя окружал. Но такие умозаключения не особенно надежны, особенно если речь идет о молодых людях. Они читают то, что попадет им под руку, под влиянием момента или по воле случая. В их выборе нет системы, а значит, отсутствует полезная информация. Университетские учебники Колина чередовались с детективами, оксфордскими словарями, подарочными альбомами на Рождество, современными романами и даже поэтическими сборниками, словно временами хозяина комнаты охватывала страсть к самообразованию. Не было недостатка и в тех скучных и ничем непривлекательных изданиях, которые заставляют гостя недоуменно хмурить брови: «А это-то ему зачем понадобилось?» Трудно составить представление о молодом человеке по такой, например, библиотечке: «Алгебра» Холла и Найта, «Statuta et decreta, Universitatis Oxoniensis»[3], «Письма Плиния» (избранное), «Месть косолапого», «Арабские ночи» Дюлака, «Улица ангела», «Колеса», «Трое в лодке, не считая собаки», «Как выращивать кроликов», проповеди Уолшэма Хау на тему конфирмации, «Тайны Вселенной». Только одна книга привлекла внимание Бридона, поскольку лежала на столе, и Колин, очевидно, читал ее перед отъездом. Это были стихи Стивенсона. На полях он увидел пометки, сделанные карандашом: строки, которые понравились больше всего или вызвали желание закрепить их в памяти. Сам карандаш лежал между двух страниц, раскрытых на небольшой поэме, написанной в духе «Скитальца Уилли». Она вполне подходила человеку, уезжавшему из родных мест:

Эти строки словно намекали на упадок, который грозил Дорну при нынешних владельцах. Само поместье вполне могло послужить образцом для другой строки: «Над болотом светит в доме теплый огонек». А в последнем четверостишии звучали воистину трагические нотки:

Были, впрочем, и другие строчки, не отмеченные карандашом, но не менее знаменательные:

Может, что-то в душе Колина откликалось на эти чувства?

Конечно, все это были довольно банальные заметки, однако они давали представление о впечатлениях молодого шотландца, который втайне от всех хранил любовь к болотным пустошам и вересковым чащам.

восклицает напоследок странник. И потом:

Бридон неторопливо полистал книгу, насвистывая себе под нос, потом посмотрел письма, но не обнаружил ничего примечательного. Одно из них, совершенно пустое и незначительное, он прихватил с собой: на нем был адрес оксфордского друга, который ехал с Колином в машине в день аварии. Вероятно, позднее ему придется связаться с ним. После этого Бридону осталось только вернуть на место чехлы, выключить свет и пуститься в обратный путь в поисках библиотеки.

На следующее утро у Бридона опять состоялся разговор с Дональдом Ривером, на сей раз короткий. Старый помещик сообщил, что ему стало лучше. Действительно, он выглядел неплохо, но вид у него был немного обескураженный, словно он боялся, что быстрый отъезд Бридона – свидетельство его неблагоприятного решения по поводу страховки. Однако о деньгах не было сказано ни слова. Землевладелец расспросил, какие действия детектив намерен предпринять в Блэруинни. Когда Бридон стал расхваливать Парвиса как «замечательного доктора», мистер Ривер, как прежде его дочь, начал жаловаться на его редкое упрямство:

– Не обращайте особого внимания на то, что говорит Парвис. Он большой ученый, но претендует на безгрешность. Не помню, чтобы он когда-нибудь признался, что хоть в чем-то был не прав.

На этом беседа закончилась, и мистер Ривер, хотя и несколько ворчливым тоном, повторил все предложения Мэри насчет их дальнейшего гостеприимства.

Позднее в разговоре с миссис Хемертон Бридон высказал мысль, которая пришла ему в голову при виде пометок в книге Стивенсона:

– Наверное, вы были правы насчет брата: я имею в вашу идею, что после приезда он мог отправиться на холмы, пораженный некой умственной болезнью. Понятно, что мы не можем тщательно прочесать все окрестности. Однако, помнится, вчера майор говорил о каком-то уединенном месте…

– Чертовой впадине?

– Вот-вот. Он заявил, что именно в такое место увез бы человека, если бы хотел похитить его и изолировать от всех. Не могла ли такая же мысль прийти в голову вашему брату, если он… решил умереть среди родных холмов?

– Хорошая мысль, – помолчав, ответила Мэри. – Пожалуй, он мог отправиться туда. В детстве мы с ним часто устраивали там пикники, хотя дома нас за это ругали, ведь это опасное место для детей. Послушайте, мистер Бридон, почему бы вам не остаться на второй завтрак? Тогда мы могли бы сегодня же съездить туда на машине. Чертова впадина милях в пяти отсюда, и потом еще пару миль пешком, если вы не против прогуляться по крутым тропинкам.

Но Бридон не стал отклоняться от намеченного плана.

– Вы очень любезны, миссис Хемертон, однако сейчас не самое подходящее время. Сначала мне нужно проделать рутинную работу, разослать запросы и так далее, а завтра я съезжу на Чертову впадину. Не могли бы вы показать мне ее на карте? Не хочу привлекать к себе лишнего внимания, спрашивая про дорогу у местных жителей.

В Блэруинни детектива подбросил Винсент Хемертон, который в тот же день уезжал в Лондон. Жена Бридона, Анджела, не относилась к тем супругам, которые любят, когда мужья участливо расспрашивают их, как они себя чувствуют и как дела в семье. Ей не хотелось, чтобы Майлз уверял ее, будто она прекрасно выглядит, или жаловался, как сильно он скучал в ее отсутствие. Все это было кстати, потому что Бридон, со своей стороны, не делал ничего подобного. Не успев побыть вместе и пяти минут, они уже углубились в обсуждение проблемы, с которой требовалось разобраться. Анджела, как всегда, была увлечена ее сложностью, а Майлз радовался, что нашел наконец собеседника, от которого нечего скрывать. Правда, в этом случае он решил не сообщать жене о своих подозрениях.

– Мне бы хотелось, чтобы ты составила собственную картину, – объяснил он. – Если я начну посвящать тебя в свои версии, это может сбить тебя с толку. Буду рассказывать обо всем, что мне известно, что хочу делать и о чем хочу узнать, но ни слова о том, к каким выводам я пришел. Хотя бы потому, что пока у меня почти нет версий и они все такие слабые, что ты поднимешь меня на смех. И потом, как я уже сказал, это позволит тебе составить собственное мнение. Итак, слушай.

Бридон подробно рассказал жене о своей поездке в Дорн и том, какое впечатление на него произвели поместье и его обитатели.

– Знаешь, Майлз, – задумчиво протянула Анджела, – если твой майор не прав насчет местных якобинцев – а здесь, в отеле, я не вижу ничего похожего, – вряд ли речь идет об убийстве. По правде говоря, я часто за тебя беспокоюсь, представляя, что может случиться, если ты встретишься с каким-нибудь опасным преступником, и тот вдруг на тебя накинется. Но в данном случае я не вижу признаков убийства. Я бы с удовольствием сказала тебе, что какие-то бандиты с большой дороги убивают несчастных путников. Но, если не ошибаюсь, речь идет скорее о манипуляциях с мертвыми людьми, а не об убийстве живых.

– Ты считаешь, что если доктор констатировал смерть от переохлаждения, какое бы то ни было насилие исключено. Честно говоря, я сам не верю в версию Генри Ривера, который думает, будто самый удобный способ убить человека – наставить на него дуло револьвера и держать подальше от теплого пальто, пока он не замерзнет. И все-таки я был бы не прочь встретиться с доктором Парвисом и спросить – мне не хотелось делать это при всех за ужином, – действительно ли тот так уверен в своем вердикте. Может, это не столько попытка установить истинную причину смерти, сколько декларация того, что ты не можешь допустить никакой другой? Я читал, что существуют способы убить человека, не оставляя на нем видимых следов, например, нанести ему сильный удар в живот или в сердце. Надо обсудить это с доктором Парвисом.

– Раз уж ты заговорил о своих подозрениях, можно узнать, почему ты так зациклен на мысли об убийстве? Просто любишь сенсации или существуют другие причины?

– Колин Ривер выехал из Дорна, имея в чемоданах одежду, бритву и множество других вещей. На нем было пальто, в бумажнике лежали деньги, а в кармане – паспорт. Не забывай, что потеря паспорта – жуткий кошмар, потому что нужно сто лет, чтобы его восстановить. Когда Колина Ривера нашли у дороги, ничего из этого с ним не было. Конечно, можно придумать много разных объяснений, почему он их потерял: например, сошел с ума – по версии его сестры – решил вести жизнь на природе и прочее. Но если человек теряет багаж, то теряет его в определенном месте. Как правило, это происходит на железной дороге, где предусмотрены особые меры для страховки рассеянных пассажиров. Разумеется, порой вещи исчезают самым странным образом и на весьма продолжительное время, их отсылают в самые невероятные места, скажем, в Киндсбридж или Форт-Уильям. Но история о Колине была в газетах, и я не могу представить, что какой-нибудь носильщик, увидев на бирке фамилию «Ривер», не заявил бы куда следует.

– Багаж иногда крадут.

– Верно, но не весь же сразу? Ради кошелька можно украсть дамскую сумочку или мужское пальто, хотя это довольно глупо. Однако, обыскав одежду, вор сразу избавится от нее. Да и стянуть пальто вместе с двумя чемоданами, тростью и дорожным пледом – это надо ухитриться. Нет, вряд ли вещи были потеряны, и я не верю в то, что их украли. Наверное, Колин сам их где-то оставил, в таком случае, я намерен разыскать вещи. Похоже, их исчезновение – часть общей загадки. А если так, возникает вопрос – зачем кому-то понадобилось избавиться от них?

– Если кто-то не стал церемониться с мертвым телом, почему не предположить, что он проделал такой же фокус с его клюшками для гольфа?

– А какой мотив? Действительно ли Колин был найден у дороги мертвым в понедельник? Макуильям утверждает, что да, но он не видел его вещей, и другие тоже, хотя прочесали все вокруг. Предположим, у кого-то была причина обнаружить тело Колина именно в этот день и оставить его в определенном месте, так сказать, на всеобщее обозрение. Разве он не позаботился бы о том, чтобы положить рядом хотя бы трость, намекая на раннюю прогулку? Или сунуть в карман зубную щетку, будто Колин отправился в поход? А деньги? Никто не путешествует без денег, даже если у него отшибло память. Если бы этот человек решил предъявить тело не в понедельник, а в среду, соображения были бы те же самые. Но инстинкт убийцы – о, это совсем другое дело!

– Знаешь, если бы я решила убить тебя, то не стала бы особенно беспокоиться об инсценировке. Если бы я убила тебя в машине, то оставила бы в салоне зонтик, чтобы все подумали, будто ты его забыл, это как раз в твоем духе. А если бы я убила тебя в поезде, то сдала бы багаж в камеру хранения и взяла бы квитанцию. А если…

– Уверен, что ты совершила бы много всяких милых ошибок, но в данный момент меня интересует иное. Я говорю о нормальном преступнике и абсолютно уверен, что ключом к пониманию его поступков должен быть страх. «Что, черт возьми, мне делать с вещами мертвеца?» – спрашивает он себя. «Улики, улики!» – подсказывает его внутренний голос, и в приступе паники он бросается их уничтожать: швыряет с моста в реку, сжигает на заднем дворе или совершает еще какую-нибудь глупость, которая в конце концов приводит его за решетку. В общем, моя задача – не только выяснить, как у дороги появился труп, но и почему он вообще стал трупом.

– А других аргументов нет? Не думаю, что полиция клюнет на такой крючок. То, о чем ты говоришь, больше смахивает на совпадение. Я знаю, ты их обожаешь.

– Ничего подобного. Если в данном деле и есть нечто похожее на совпадение, то лишь на первый взгляд. В феврале нетрудно умереть от переохлаждения, если спишь на улице. Кроме того, в этом месяце люди часто болеют пневмонией. Уверен, именно поэтому «Бесподобная» любит, чтобы взносы платили до первого января, они получают недурной доход за счет клиентов, которые умирают от пневмонии раньше, чем успевают оплатить страховку. Единственное совпадение, как я уже говорил, заключается в том, что труп был найден дважды в одно и то же время. Только вряд ли это привлечет внимание полиции. Больше всего меня настораживает в официальной версии странное предположение, будто Колин Ривер потерял память. По-моему, это чепуха.

– Да, но подобное случается сплошь и рядом. В стране часто находят людей, которые бродят по улицам и не знают, как туда попали. А у этого молодого человека, если верить доктору, всегда было плохо со здоровьем. От пьянства оно явно не улучшилось, да и дома все смотрели на него как на «хромую утку». После той аварии Колин сам стал считать себя изгоем, которого ненавидят даже в Дорне. В конце концов, все это вполне могло подействовать ему на голову.

– В первое время – да, но не «в конце концов». Меня бы не удивило, если бы он тронулся умом сразу после инцидента или вскоре после этого: начал бы чудить на круизном лайнере, выкладывая из акульих плавников силуэт автомобиля. Все это можно было бы объяснить. Однако нам подсовывают нечто иное. Хотят внушить, что после катастрофы Колин Ривер на время впал в истерическое состояние и вбил себе в голову, что должен вступить в Иностранный легион и тому подобные глупости. Вскоре его отговорили, успокоили и убедили отправиться в морской круиз, как переутомившегося школьника. Что происходит дальше? Судя по его письму, ему все это понравилось, он вошел во вкус и стал получать удовольствие от жизни. Потом приходят новости о болезни отца. Заметь, не о том, что он при смерти, а всего лишь сообщение о затянувшейся простуде, которая может быть опасной. Тут нет ничего такого, от чего Колин мог потерять голову, но даже если бы это случилось, почему он не проявил свое безумие сразу? Почему в буквальном смысле не сиганул за борт, когда они находились в море? Такое порой случается. Вместо этого Колин Ривер решил вернуться домой – поступок разумного человека, а не психопата. По дороге он, очевидно, вел себя нормально, иначе его поведение обратило бы на себя внимание и кто-нибудь связался бы с родственниками. Итак, Колин благоразумно отправляется домой – и тут вдруг, ни с того и ни с сего, прямо в поезде теряет разум и память. Выбрасывает в реку два чемодана, пальто, трость, деньги и паспорт, прибывает на какую-то из соседних станций абсолютно незамеченным, несмотря на свое странное поведение и на то, что он не кто-нибудь, а Колин Ривер, и начинает бродяжничать по округе. Как по-твоему, это звучит правдоподобно?

– Ну… если все подать в таком виде, то, наверное, нет. Слишком натянуто. А может, он просто ударился в запой? Это вполне вероятно, хотя семье вряд ли понравится такая версия.

– Дорогая, тебе когда-нибудь приходилось пьянствовать в Шотландии без денег в кармане? А если приходилось, то удалось ли тебе при этом остаться незамеченной? Когда я говорю «без денег», то не имею в виду, что у Колина не нашлось бы пары шиллингов, чтобы заплатить за выпивку. Вопрос в том, что у него не было денег на взятку полицейскому. Первое, что должны были подумать полицейские, когда к ним явились родственники, – то, что он напился и его ограбили. Они должны были прочесать все городские пабы и притоны, а заодно и несколько ломбардов. Между тем, когда нашли Колина Ривера, на руке у него были отличные часы, наверняка очень дорогие. Допустим, в каком-нибудь темном переулке на него набросилась кучка забулдыг, но как он потом оказался на дороге недалеко от дома? Если бандиты знали, кто он, то какая наглость с их стороны! А если не знали, то какое совпадение! Нет, в этом явно есть какой-то умысел, хотя, должен признать, чертовски сложный. То, что произошло, результат действия чьей-то сильной воли, а не поступков пьяницы или лунатика.

– Хорошо, пусть это убийство. Раз уж ты не хочешь говорить о подозрениях, я сделаю это сама. Предположим, кто-то должен был получить большую выгоду от страховки Колина, благодаря завещанию Дональда Ривера. Он убивает Колина, но обнаруживает, что сделал это преждевременно: смерть не покрывается страховкой из-за невыплаченных взносов. Поэтому сначала он должен убедиться, что страхование оплачено, и лишь потом положить тело. Ах, я забыла про понедельник. Ну, хорошо, значит, сначала он подложил труп в понедельник утром, думая, что с премией все в порядке, а потом вдруг оказалось, что взноса не было, и он спрятал тело на пару дней, пока Дональд Ривер не выслал чек. По-моему…

– Ключевое слово тут – «вдруг», кстати, спасибо, что его озвучила. Согласись, преступник вряд ли мог узнать про проблемы со страховкой в тот короткий промежуток, когда Макуильям бегал к дому. На все ушло не более двадцати минут. Получается, что он услышал про неоплаченный взнос в течение той ночи, то есть в ночь на двенадцатое февраля. В таком случае, каким же ему надо быть идиотом, чтобы дождаться, пока тело найдет Макуильям, вместо того, чтобы увезти его под покровом темноты? Нет, тут что-то не клеится.

– Согласна. Так или иначе, тебе предстоит провести долгий день в поисках преступника, а это, насколько я знаю твои методы, означает ходьбу по барам. Так почему бы нам пока не подкрепиться хорошим ланчем? Ты не представляешь, Майлз, как мне хочется показать тебе местных дам! Честное слово, ты не пожалеешь! Я мечтала обсудить их с тобой вчера вечером, а тебя рядом не было. Сногсшибательные старушки!

Отель «Блэруинни» – так же, как многие церкви у шотландцев именуются не в честь святых, а по районам и кварталам, где они построены, так и в названиях их гостиниц часто фигурируют не львы, драконы и прочие геральдические звери, а сам город, – был задуман как водолечебный курорт, но со временем стал обычным местом отдыха для гостей из Глазго, которые любили проводить здесь выходные, сидя на веранде в шезлонгах и рассматривая окрестности. Не стану описывать его подробное устройство, поскольку он вполне соответствовал своему типу, и этот тип всем хорошо известен. Достаточно сказать, что он нес на себе отпечаток тяжеловесного комфорта и апеллировал не столько к воображению, сколько к солидности и порядку. Ни его архитектура, овеянная духом шотландской старины, ни интерьеры, выполненные в том же стиле, не располагали к богемной жизни. Неизвестный остроумец, который, перефразируя Аристотеля, однажды сказал, что мораль – это золотая середина между двумя крайностями: аморальностью и балморальностью[4], мог бы указать на отель «Блэруинни» как на квинтэссенцию последней. Конечно, в наше развращенное время и тут находились юнцы, которые в файф-о-клок подкатывали к подъезду на спортивных машинах и заказывали крепкие коктейли, но они никогда не останавливались в номерах. Сама местная атмосфера исключала подобное. Однако нельзя сказать, чтобы здесь царило полное уныние, как в большинстве водолечебниц. Отель не только имел лицензию на продажу алкоголя, но и мог похвастаться сомнительной пристройкой, выходившей в соседний переулок, где усталый прохожий всегда мог промочить горло и утолить жажду в знойный день. Излишне говорить, что два этих заведения, бар и гостиница, работали в строгой изоляции друг от друга.

Несмотря на то, что часть клиентуры приезжала в «Блэруинни» скорее за отдыхом, чем за лечением, слово «водолечебница» гордо красовалось на его фасаде, и когда доктор Парвис появлялся здесь со своим черным саквояжем, это воспринималось не как недостаток, а как реклама. Здоровье постояльцев буквально начинало бить ключом от одной мысли, что, если что-то пойдет не так, ими будет заниматься не кто-нибудь, а сам доктор Парвис. Впрочем, сам доктор относился к своим визитом настолько серьезно, насколько этого хотелось управляющим. Он был твердо убежден, что любой человек, приехавший лечиться в «Блэруинни», является malade imaginaire[5], и старался посещать отельных пациентов в самом конце своего утреннего обхода. Вот почему Майлз Бридон, который провел предыдущий день в бесполезных телефонных разговорах, а ночь – в столь же бесплодных размышлениях, столкнулся с ним у дверей только в половине двенадцатого, когда уже собирался отправиться вместе с женой на Чертову впадину.

– Здравствуйте, доктор, – сказал он. – Никогда не догадаетесь, куда мы едем.

Когда доктор Парвис узнал про его план, на его лице появилась смесь удивления и насмешки. Бридон поспешил объяснить, что не верит в версию майора про большевистский заговор, однако допускает, что Колин по каким-то своим соображением уединился в этом месте, где могли остаться следы его пребывания. Лицо доктора стало вдруг серьезным.

– Знаете, мистер Бридон, прогулка на Чертову впадину в такое время года может быть опасна, особенно для людей, незнакомых с местностью. Из-за морозов склоны становятся скользкими, надо хорошо знать дорогу. К сожалению, в ближайшие полчаса я должен осмотреть одну старушку, которая живет наверху. Она здорова как мул, но воображает, будто у нее что-то серьезное. Если вы согласны немного подождать и не боитесь опоздать на ланч, то я готов составить вам компанию.

Бридон принял его предложение с энтузиазмом, не потому, что сомневался в своем альпинистском мастерстве, а просто хотел продолжить знакомство с доктором. Был уже полдень, когда Анджела села за руль, и они тронулись в путь, сначала по центральной магистрали, а затем по узким проселочным дорогам, где две встречные машины не могли разъехаться, не свернув на обочину. Низкие ограды из камней тянулись в разные стороны по унылым холмам, чередовавшимся с болотной пустошью; кое-где торчали одинокие дома, черневшие печными трубами; над горными ручьями висели хрупкие мосты, которые, казалось, может унести следующее же половодье. Но даже здесь попадалось множество пересекающихся дорог, и на каждом перекрестке приходилось сверяться с картой. Дело осложнялось тем, что шотландцы не любят признавать малонаселенность своих земель и указывают на дорожных знаках название любой фермы, расположенной в радиусе нескольких миль. В конце концов, свернув в какие-то ржавые ворота, болтавшиеся на одной петле, они съехали с последней дороги и медленно поползли по земляной колее, плавно поднимавшейся в гору. Ветки сухого дрока скребли о бока автомобиля, колеса с хлюпающим звуком выдавливали жижу из заболоченного торфа. Лохматые овцы, давно отвыкшие от вторжений автомобилистов, испуганно разбегались во все стороны.

Но даже в Шотландии существуют места, где нельзя проехать на машине. Когда они двинулись вперед пешком, им показалось, будто дальше тянется бесконечная равнина, но не прошло и десяти минут, как эта иллюзия рассеялась. Постепенный подъем в гору вдруг закончился крутым обрывом, и они остановились в двух шагах от широкой впадины, в глубине которой неожиданно открылся лилипутский мир – с крошечными машинами, узкими ленточками дорог, карликовыми церквушками и миниатюрными фермами.

Путешественникам пришлось вытянуть шеи, чтобы заглянуть через край и увидеть чуть ниже ровную площадку примерно пять футов шириной, а перед ней – темный вход в пещеру. Спуск казался не таким уж трудным, но голова невольно кружилась при мысли, что может произойти, если сделать один неверный шаг.

– Я пойду первым, – предложил доктор Парвис. – Так мне будет удобнее указывать вам путь, да и руку протяну в случае чего. Ничего не делайте, пока я вам не скажу.

По тому, как ловко доктор начал спускаться вниз, было видно, что он опытный скалолаз. Уже через две минуты Парвис стоял перед пещерой, нахмурив брови и удивленно глядя в ее проем.

– Кажется, вы попали в точку! – крикнул он снизу. – По крайней мере, здесь точно кто-то был. Спускайтесь по моим следам и держитесь не за камни, а за стебли дрока, камни скользкие, а ветки вас удержат.

Бридон вызвался идти вперед и взял с Анджелы обещание, что она не ступит на тропу, пока не убедится, что он благополучно добрался вниз. Несколько минут она следила, как муж спускается к площадке, где возвышалась темная фигура доктора. Сама она проделала спуск легко и быстро, думая не столько об опасности, сколько об ожидавших их открытиях.

– Вот видите! – Доктор Парвис указал на пару белых спичек, лежавших на песке площадки, чистых и свежих, словно их уронили только вчера. – Кстати, нам самим понадобятся спички, – добавил он. – Жаль, я не захватил фонарик, он бы пригодился.

Доктор чиркнул спичкой и поднес ее к проему, прикрыв рукой от ветра.

– Смотрите! – воскликнул он. – Нам даже не нужно заходить внутрь. Что вы скажете об этом?

На ровной поверхности скалы в том месте, где ее поверхность была отполирована каплями струившегося сверху родника, виднелась вырезанная кем-то надпись. Разумеется, надписей вообще было много: летом на Чертовой впадине частенько устраивались пикники, и посетители любили оставлять тут свои автографы. На одном куске стены красовались два переплетенных сердечка, на другом – «Дж. Элфинстон из Глазго». Но эта надпись сразу бросалась в глаза, потому что была свежей, кроме того, она выделялась своей длиной – писавший даже очистил от мха кусок скалы, чтобы хватило места. Они прочитали:

«К.Р. XIII.II (дальше следовал текущий год). ЗДЕСЬ ОН ОБРЕЛ ПОКОЙ». Было похоже, что в конце оставили свободное пространство, чтобы закончить цитату. Все слова состояли из заглавных букв, а цифры были римскими, кроме года, написанного в арабском стиле. Самое интересное – по крайней мере, для тех, кто сейчас рассматривал скалу, – заключалось в том что в числе «XIII» последняя «I» была перечеркнута бледной, но хорошо видимой чертой.

– Ух ты, – прошептала Анджела.

Ее муж наклонился ближе, внимательно разглядывая надпись и царапину на скале. Несомненно, это была не просто трещина или какой-то изъян камня, существовавший здесь всегда. Бридон мог даже различить – или ему просто мерещилось? – что поперечная черта на «I» появилась позднее, чем сама цифра: кажется, она слегка поцарапала ее края.

– Доктор, – произнес он, – взгляните на это. Как по-вашему, черта, перечеркивающая цифру «I», сделана той же рукой, что и сама цифра?

Доктор Парвис, сохранявший невозмутимость, ответил с присущей ему рассудительностью.

– Про руку не скажу, а вот проведена она другим инструментом. Видите, здесь линия гораздо толще? Судя по всему, сама надпись была сделана острым краем камня: вокруг полно подходящих обломков.

– А почему не ножом?

– Нож режет гораздо тоньше, конечно, если им не выдалбливать дерево. Нет, скорее можно предположить тупой металл, например, браслет от ручных часов или нечто подобное. Но камень – самый правдоподобный вариант. Правда, если писавший обнаружил, что ошибся с датой и захотел исправить число тринадцать, старого инструмента уже могло не оказаться под рукой или ему не хотелось использовать тот же самый. Он взял другой, с более широким и мягким наконечником. А может, его рука просто ослабела, и он не сумел вывести черту так же четко, как цифру.

– Вы думаете, это сделал один и тот же человек?

– Простите, мистер Бридон, но детектив здесь вы, а не я. Я лишь врач, привыкший иметь дело с плотью и кровью, а не с наскальными рисунками вроде этих. Могу только заметить, что зимой тут пустынно, и люди отнюдь не спешат выстраиваться в очередь, чтобы полюбоваться Чертовой впадиной при плохой погоде. Давайте посчитаем: сегодня четверг, значит, надпись вырезали всего десять дней назад. Или одиннадцать, если считать, что число тринадцать написали по ошибке.

– Мы так и не войдем в пещеру? – поинтересовалась Анджела тоном обиженной девочки, которой отказали в лакомстве.

Доктор вежливо отступил в сторону:

– Только после вас, миссис Бридон. Если не вы, мы бы так и спорили до вечера.

Но Анджела не рвалась вперед.

– Можете считать меня трусихой, но я бы предпочла, чтобы ты пошел первым, мой милый Майлз. Честно говоря, это выглядит жутковато.

Действительно, любая пещера представляется нам чем-то заманчивым и в то же время устрашающим. Антропологи, вероятно, не преминут заметить, что в этих чувствах сказывается память наших предков, сформировавшаяся в те древние времена, когда вопрос о том, кто обитает в подобном месте, являлся вопросом жизни или смерти. Пещеры циклопов, Какоса и Али-Бабы, пещеры разбойников, пиратов и контрабандистов, пещеры, где скрывались ковенантеры или якобиты, спасавшиеся от своих преследователей, – все эти старые истории довлеют над нашим прошлым и несут в себе угрозу. А пещера, где еще совсем недавно обитал какой-то человек, наполняет нас особым чувством. Даже если мы твердо знаем, что он уже умер и поэтому не может находиться внутри, это не слишком успокаивает наши нервы… тем более, если его тело имеет странную привычку исчезать и появляться в самых неожиданных местах.

Майлз, впрочем, был далек от подобных предрассудков. Наклонив голову, чтобы не стукнуться о низкий свод, он шагнул вперед, чиркнул спичкой и огляделся по сторонам. Первое, что привлекло его внимание, – огарок свечи, стоявший на каменной полке на высоте его поднятой руки. Он поднес к нему спичку, и над воском, издав легкий треск, замигал язычок пламени. Рядом со свечой обнаружилась другая, более длинная и лежавшая на боку. Тут же валялась почти полная коробка спичек, выпущенная в Шотландии и имевшая патриотичную этикетку (хотя производителя давно уже купила английская компания). Сама полка была скорее выступом в скале, не особенно ровным, но достаточно широким и выполнявшим функции шкафчика или буфета. Бридон обнаружил на ней консервы с копченым языком: банка была открыта, и ее содержимое выглядело вполне аппетитно, что не должно никого удивлять, если вспомнить, что в полной темноте и на холодном воздухе пища хранится долго. Рядом стояла жестяная коробка с печеньем, абсолютно пустая, чуть дальше валялась бумажная обертка от шоколадного батончика. Больше еды не было, зато имелись туалетные принадлежности: зубная щетка, которую детектив предполагал найти на трупе, и баночка с зубным порошком, почти использованная. Бридон хорошо знал эту марку порошка, не без волнения он вспомнил, что такая же стояла на туалетном столике Колина Ривера. В углу пещеры лежал сухой хворост, хотя поблизости он не заметил ни чайника, ни какой-либо посуды для приготовления пищи. Не имелось здесь также ни одежды, ни книг, ни каких-либо удобств: обитатель пещеры ограничил себя самым необходимым.

– Как насчет еды, доктор? – спросил Бридон. – Сколько на ней можно протянуть?

– Ну, если правильно распределить ее, то, пожалуй, три или четыре дня, хотя для холодной погоды это будет маловато. Как видите, он съел почти весь язык… Правда, совсем другое дело, если не беречь припасы, а питаться в любое время, когда голоден или просто хочется перекусить. Если предоставить человека самому себе, он использует все это за один день, максимум за полтора. Кстати, когда нашли труп, мы не заметили никаких признаков голодания. Конечно, можно предположить, что он ел гораздо больше, чем то, что здесь осталось.

– Наверное, вокруг пещеры можно найти консервные банки.

– Да, но не забывайте, что, находясь на высоте, человек любит бросать что-то вниз, просто чтобы посмотреть, как это летит.

– Вы правы. Честно говоря, я предполагал, что еды будет гораздо больше. Хотя… Анджела, – Бридон повернулся к жене, – что, по-твоему, не хватает в этой пещере? Так сказать, по хозяйственной части?

Анджела хорошо знала, когда от нее требуется быть собранной и серьезной. Она наморщила лоб и огляделась по сторонам, словно стараясь представить обитателя пещеры.

– Мыла, – ответила она.

– Верно, – кивнул Бридон. – Доктор Парвис, мне нужен ваш совет не как врача, а как местного жителя и друга семьи. Что мы должны сделать с этими вещами? Вынести их и уничтожить? Отдать семье? Оставить здесь?

– На вашем месте я бы оставил все здесь, учитывая то, что вы можете захотеть показать их кому-нибудь другому. Вынести вещи можно позднее, когда вы закончите свое расследование. Не волнуйтесь, что сюда явится кто-то еще: до апреля тут не будет ни одного туриста или любителя пикников, это я вам гарантирую.

Совет был принят, и они вышли из пещеры, задержавшись у ее входа для того, чтобы снова прочитать печальную надпись.

– «Здесь он обрел покой», – произнес доктор Парвис подобающим случаю торжественным тоном.

– Да, конечно. – В голосе Бридона прозвучала нотка горечи. – Вопрос только – кто?

В отеле «Блэруинни», как и во всяком другом, имелся дворик с небольшим садом, достаточно унылым, чтобы никто, включая самых благожелательных постояльцев, не захотел бы иметь его в собственном доме. Никто не знает, почему гостиничные сады должны быть непременно безобразными, это просто факт, не требующий объяснений. Сад, о котором идет речь, включал в себя узкие дорожки с хрустящей галькой, квадратные лужайки, на которых никто не играл в крокет, мрачные туи, заключенные в гигантские горшки, тощие аллеи пыльных лавров и летние домики, настолько убогие, что даже местные работники не делали вид, будто они годятся для гостей, и хранили в них садовый инвентарь. Росли здесь и деревья, но в основном чилийские араукарии, столь же банальные, как герань или фикус. Высаживались и цветы, но такие скучные, словно их выкопали в городском парке. Садовник, похоже, занимался только тем, что стриг лужайки и ровнял дорожки с помощью граблей. Клумбы были выложены крупными камнями, выкрашенными в белый цвет. И, неизвестно почему, в каждом уголке пахло бензином.

В такой неприглядной обстановке, впрочем, не обращая на нее никакого внимания, Бридон и доктор Парвис прогуливались после обеда. Следует заметить, что доктор остался на обед и даже согласился выкурить сигару-другую. Бридона восхищала неторопливость доктора: качество, которое в отношении других позволяло заподозрить скрытность или педантизм, но в случае Парвиса свидетельствовало только об эпикурейском вкусе к истине. Доктор отнюдь не сторонился вопросов детектива и проявил себя как полезный источник информации.

– Утром вы сказали, что у Колина Ривера не было признаков голодания, – произнес Бридон. – Вы сами это видели?

– Да, хотя и не собственными глазами. Когда нашли тело, мне позвонили, но я был занят с одним пациентом, попавшим в аварию. Естественно, они торопились и пригласили моего коллегу, доктора Маклохлина из Пенстивена. Это он осмотрел труп и делал вскрытие.

– Как вы думаете, доктор не мог ошибиться насчет времени смерти?

– По его словам, когда он увидел тело, на нем уже были явные признаки окоченения. А их вряд ли с чем-либо спутаешь. Но если вы хотите спросить, ошибаются ли врачи в своих диагнозах, мистер Бридон, то я могу вам рассказать много историй на эту тему. В общем, в Дорн я попал только после утреннего обхода, а это было уже в полдень. Я приехал туда скорее не как врач, а как друг семьи.

– В таком случае, надеюсь, вы поможете мне разрешить несколько вопросов, которые меня интересуют, но я не решился задать вам их, когда находился в Дорне. Прежде всего, был ли Колин Ривер от природы настолько бледен, что цвет его лица – скажем, в состоянии сна, – мало чем отличался от цвета лица после смерти?

– Особой живостью он не блистал, мистер Бридон. Кожа всегда имела мертвенный оттенок. Но все-таки лицо живого человека и лицо мертвеца – не одно и то же.

– Спасибо. Другой вопрос: вы не видели, что было найдено в его карманах? Или, может, вам кто-нибудь говорил?

– Я сам попросил показать мне вещи. Вы, наверное, помните, что я был среди тех людей, кто последовал за Макуильямом в понедельник. Естественно, меня заинтересовала вся эта история. В карманах обнаружили мало, можно сказать, ничего: несколько шиллингов серебром, носовой платок и пару ершиков для чистки трубки.

– Ершики для чистки трубки? Притом, что при нем не было ни трубки, ни табака. Колин Ривер курил?

– Больше, чем позволяло здоровье. Да, я удивился, что трубку не нашли, потому что, если бы какой-нибудь бродяга обчистил его карманы, он бы забрал серебро и оставил трубку.

– А как он был одет? Насколько я понял, не так, как люди, занимающиеся пешим туризмом. На одежде были следы непогоды? Грязь на туфлях? Может, он отрастил бороду? Все это естественные вопросы, учитывая наши утренние находки.

– Насчет туфель трудно сказать определенно: на них остались следы соломы, словно Колин ходил по полю, но земли не было. Воротничок был грязным, а костюм испачкан, что неудивительно, если он действительно жил в той пещере. Но при этом Колин был тщательно выбрит.

– Солома на ботинках? А как насчет мелких частиц на одежде – песок, ворсинки, пух? Часто они дают ценные подсказки.

– На одежде тоже заметили соломинки, налипшие в разных местах. Совсем маленькие.

– Значит, солома… Ладно, идем дальше. На нем были наручные часы, вероятно, они остановились?

– Естественно.

– В какое время?

– В половине четвертого.

– Либо задолго до смерти, либо, наоборот, часом или двумя позднее. Похоже, он совсем не спал. Даже если люди ложатся спать в пещере, поужинав только шоколадом и копченым языком, вряд ли они забудут завести часы, это въедливая привычка. Жаль только, что циферблат показывает двенадцать часов, а не двадцать четыре. Или, в нашем случае, семьдесят два. Впрочем, в них просто мог сломаться механизм.

Доктор Парвис усмехнулся:

– Боюсь, вы подумаете, будто я изображаю детектива, но все-таки скажу: пару раз я покрутил заводную головку, и часы сразу завелись.

– Доктор, вы должны работать сыщиком! У вас есть для этого все необходимые качества. К сожалению, это не поможет нам установить, когда наступила смерть – в ночь на понедельник или на среду. Но меня немного смущает, что часы вообще остановились. Во вторник днем Колин был еще жив и наверняка смотрел на время. Однако любой человек, увидев, что его часы остановились, заведет и пустит их снова, что не так уж разумно, если нет возможности выставить точное время. Значит, они остановились уже после смерти, примерно в три часа ночи. А отсюда следует, что Колин всю ночь провел вне дома. Может, потерял сознание и несколько часов лежал у дороги. Если так, то вам не кажется, что это должен был заметить какой-нибудь добрый самаритянин, проезжавший по шоссе?

– В наше время на дороге чаще попадаются не самаритяне, а фарисеи и левиты. Увы, большинство тех, кто оказывается на шоссе в поздний час, не станут тормозить, завидев незнакомца. Скорее всего они проедут мимо, решив, что это какой-нибудь пьяница или бродяга. Ночь была холодной, но без сильного мороза.

– Все равно, после шумихи в газетах… Обычно фары ярко освещают придорожные камни, и на их фоне трудно не заметить темную фигуру. Честно говоря, доктор, меня сильно удивляет полное молчание местных жителей относительно молодого человека, которого они могли видеть или о котором могли слышать в последние несколько дней.

Разговор продолжался дальше, но приводить его не имеет смысла, поскольку он касался вещей, уже известных читателю. Тем временем Анджела, оставив мужчин одних, – она знала, что разговоры тет-а-тет развязывают им языки, – попала в руки негласной королевы отеля «Блэруинни» миссис Уочоуп. Это была солидная пожилая дама, чью страсть к посещению подобного рода водолечебниц можно было отнести к одной из необъяснимых странностей человеческой природы. Буквально с первого взгляда становилось ясно, что она принадлежит к правящему классу или тому, что теперь принято так называть, настолько она была уверена в себе, резка на язык и равнодушна к бесчисленным правилам и тонкостям хорошего тона, какие в нас усердно вколачивают с помощью книг по этикету. Среди других дам из Глазго миссис Уочоуп сияла подобно бриллианту среди фальшивок и подделок. Увидев ее, вы не могли усомниться, что она на короткой ноге с лучшими представителями графства и легко могла бы получить приглашение в Дорн, если бы этого хотела. Она сидела с вышивкой в большом плетеном кресле посреди сада и, увидев Анджелу, подозвала ее к себе.

– Сюда, сюда, милая! – воскликнула миссис Уочоуп. – Поговорите со мной! Когда доживете до моего возраста, поймете, что для нас, старых перечниц, очень важно общаться с молодыми женщинами вроде вас, тогда все подумают, будто нас еще рано сдавать в утиль. Но сначала возьмите свое вязание, терпеть не могу, когда кто-то глазеет на мою вышивку и думает, до чего она уродлива. Только возвращайтесь сразу и никуда не исчезайте, хорошо?

Анджела охотно исполнила ее просьбу, миссис Уочоуп, несмотря на властные манеры, была приятной женщиной и, кроме всего прочего, могла рассказать о Дорне и об истории жившего там семейства. Излишне упоминать, что она была прекрасно осведомлена обо всех старых домах Шотландии и знала про них каждую мелочь: кто на ком женился, кто у кого купил поместье, за какую цену, когда и по какой причине. Шотландцев никто еще не упрекал в пренебрежении к своим корням.

– Позвольте спросить, что вы делаете в «Блэруинни»? – спросила миссис Уочоуп, когда Анджела присоединилась к ней с вязанием. – Ясно, что не для лечения. Глядя на вас, не скажешь, что вы болели хоть раз в жизни. И уж тем более вы не похожи на человека, которому нравится проводить время в обществе старых грымз, собирающихся в этом отеле. Давайте я озвучу вам свою версию, а вы пока сочините какую-нибудь правдоподобную историю, если не хотите сказать правду. Я думаю, что один из вас – не знаю, кто именно, – решил написать роман о провинциальных нравах и приехал сюда, чтобы изучить здешних чудаков и простофиль. Так и вижу, как вы с мужем смеетесь, обсуждая нас за ужином. «Кто эта старая ведьма?» – спрашиваете вы, глядя на мой столик. Нет, умоляю вас, не говорите мне, что не пишете роман, я буду страшно разочарована.

Анджела решила, что честность – лучшая политика. Миссис Уочоуп чрезвычайно порадовал ее рассказ.

– По-моему, это прекрасный способ зарабатывать деньги, – заметила она. – Я всегда восхищалась теми, кто ухитряется надувать страховые компании, потому что люди, ими заправляющие, настоящие людоеды, и у них зимой снега не выпросишь. Значит, Дональд Ривер обратился в «Бесподобную»? Ну, еще бы, он всегда любил выжимать деньги из чего угодно. Премилое местечко этот Дорн! Вы там не бывали? Непременно попросите мужа свозить вас туда. Этот несчастный молодой человек… Странная история, не правда ли? Впрочем, в нем всегда было что-то неправильное, все считали его не совсем нормальным. Вы, конечно, знаете, что с ним случилось в детстве?

– Нет, я вообще ничего не слышала о Риверах, пока мой муж не занялся данным делом.

– Ну, да, вы ведь с Юга. Так вот, это история, которую я обычно не люблю рассказывать, не потому, что осуждаю сплетни, а просто терпеть не могу использовать длинные слова, если не уверена в их произношении. Короче, когда Колину было лет пять, выяснилось, что он пироманьяк. Надеюсь, я правильно сказала? Только не спрашивайте, как это пишется, я все равно не знаю.

– Жаль, потому что потом я хочу посмотреть в словаре, что это означает.

Миссис Уочоуп рассмеялась.

– Люблю честность! Раньше я сама часто проверяла длинные слова, если встречала их в книгах, но в последнее время все они значат нечто столь ужасное, что я предпочитаю не смотреть. Краснею до ушей и читаю дальше. Впрочем, пиромания – кажется, звучит так, – к ним не относится. Это вполне респектабельная вещь, хотя и не совсем удобная для общества, особенно для страховых компаний. Так называют непреодолимое желание поджигать все на свете, например, дома, и самое удивительное в том, что вы потом ничего не помните. Нечто вроде лунатизма, но в другом роде. Пару раз Колина поймали за этим занятием, когда он был еще мальчишкой, и всех это очень расстроило, потому что Дорн может вспыхнуть от одной спички, как сухой хворост, а там есть много чего ценного, как вы понимаете. Позднее, правда, стали говорить, что он «из этого вырос», и его отправили в школу как обычного ребенка. Ничего ужасного вроде не произошло, хотя вначале все считали, что ему придется ходить с огнетушителем на спине, ну, знаете, как те, кто что-то рекламирует на улице. Согласитесь, трудно понять, вырос человек из чего-то или нет. В любом случае Колин всегда ходил подавленный и нелюдимый, и Дональду Риверу приходилось с ним тяжело. Доктор Парвис говорил, что его надо усыпить. Вы знаете доктора Парвиса? Он просто помешан на правде. По-моему, это какая-то болезнь, правдомания или как там ее еще назвать. Причем часто более опасная, чем пиромания.

– Я слышала, что упоминали про какое-то семейное проклятие, – заметила Анджела. Ей хотелось, чтобы миссис Уочоуп продолжила тему Риверов.

– Насчет того, что старший сын никогда не сможет получить наследство? Да, есть такое, – произнесла миссис Уочоуп. – Хотя, если вспомнить, как много старших сыновей проматывают состояние, я бы назвала это скорее благословением. Если уж на то пошло, наследовать поместье в наши времена – само по себе проклятие. Возьмите хоть Генри Ривера – это тот самый кузен, которому достанется поместье, – на ком он женился? На натурщице, если не ошибаюсь. В любом случае на особе, на которых в прежние времена никто не женился. Я знаю, что Дональд Ривер всегда упрекал его в этом. Потом она умерла. Так вот, ему придется много попотеть, чтобы как следует управлять поместьем, разумеется, после того, как он оплатит наследственную пошлину. Если бы поместье унаследовал Колин, и если бы он при этом не женился, Генри Ривер разорился бы на одних налогах. Кстати, этот кузен – тот еще подарочек, тоже своего рода проклятие. Вряд ли кто-то в поместье мечтает о подобном хозяине. У него жуткий характер, и всегда был такой. Правда, при Колине поместье разорилось бы, это точно, если бы только он не завел бы себе жену, которая позаботилась бы и о хозяйстве, и о нем самом. Раньше ходили слухи, будто Колин влюблен в дочь доктора Парвиса. Он вдовец, и всегда им был, то есть я хочу сказать, что он уже овдовел к тому времени, когда сюда приехал. Девочка у него премиленькая, но я не думаю, что тут было что-то серьезное. Она стала бы для Колина неплохой женой, если бы удержала его от бутылки. Ну, все, дорогуша, очень мило, что вы согласились со мной посидеть и поболтать, но, увы, мне пора идти в своей номер и немного отдохнуть. Я забочусь о цвете лица так же ревностно, как реставратор о памятнике старины. Вы, конечно, думаете, будто я покрываю его какой-нибудь новомодной штукатуркой, как обычно делают с ветхими домами? Уверяю вас, это не так. Увидимся позднее, и, пожалуйста, не обсуждайте меня с мужем за ужином, я от этого так нервничаю, что забываю, какой рукой брать нож. А, вот и ваш муж. Попросите его как-нибудь свозить вас в Дорн непременно.

Бридон и Парвис уже возвращались со своей прогулки.

– Я вас хотел спросить еще кое-что, – сказал Бридон, – хотя и по другому поводу. Возможно, вы не знаете ответа или не захотите отвечать. А вопрос такой – знают ли в обществе о том, что Дональд Ривер написал в своем завещании? Это существенный момент.

– Трудно сказать наверняка, мистер Бридон. По крайней мере, ни для кого ни секрет, что в ту скверную ночь, когда ему стало совсем плохо, – то есть в воскресенье, – старый джентльмен сделал свои распоряжения, а его дворецкий и я были свидетелями. Вряд ли он хотел, чтобы его завещание стало известно, иначе обратился бы к мистеру Хемертону. Впрочем, какой смысл строить догадки?

– Итак, – произнес Бридон, опустившись в плетеное кресло, – ты избавилась от императрицы Евгении.

– О, мой милый, мы ошибались на ее счет – она совсем не унылая старуха. Даже лучшие детективы порой попадают пальцем в небо. Она говорит без умолку, но совсем не глупо и в хорошем стиле, просто ходячий Мэйфер. С ней приятно общаться. К тому же интересуется семьей Риверов, которых знает чуть ли не с пеленок. Не думай, что только ты потратил время с пользой.

– Выкладывай. Как ты хорошо знаешь, мне трудно чем-то удивить. Что она сказала о Риверах?

– Например, что Колин Ривер был… Боже, я забыла, как это называется! Пиломаньяк?

– Может, пироманьяк?

– Вот именно. Терпеть не могу, когда ты изображаешь всезнайку. Я узнала кое-что такое, чего ты не раскопал, проторчав два дня в Дорне и оставив меня чахнуть среди бегоний. Майлз, только не говори, что тебя это не поражает, иначе я расплачусь.

– Меня это поражает. Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что на сей раз могу говорить первой, поскольку это мое открытие. В ночь на среду Колин Ривер был еще жив, потому что это он поджег солому. Вот!

– Ну, раз это твоя версия, могу добавить, что на одежде Колина обнаружили следы соломы. Доктор Парвис только что рассказал мне об этом.

– Все сходится! Майлз, разве ты не доволен?

– Я доволен всем, что делает эту историю хоть немного более понятной. Однако я не сторонник поспешных умозаключений. Факт, что во время смерти Колина произошел пожар, можно естественно связать с его прежними наклонностями. Эта связь не так очевидна, как ты пытаешься представить, но все-таки… Правда, доктор Парвис утверждает, что Колин Ривер много курил и в его карманах нашли ершики для чистки трубок, но никаких следов самой трубки или табака. Не было даже спичек, а они весьма полезны для поджогов. Кроме того, при нем не обнаружили денег, не считая немного мелочи серебром… Впрочем, это нам уже известно.

– Похоже, Колин потерял свое пальто.

– Именно. Только я пошел бы дальше и сказал, что он неожиданно остался без пальто. Обычно путешественник кладет деньги и табак в карманы пальто или плаща – это удобно, потому что в пути верхняя одежда всегда на нем и ему приходится часто пользоваться деньгами и курить трубку. Но, разумеется, легкий плащ не подходит тому, кто бродит по дорогам и даже живет в пещере. Давай вспомним, что еще мы там видели?

– В пещере? Помню, ты меня спросил, чего там не хватает, а я ответила – мыла. Я слишком хорошо воспитана, чтобы сразу задавать вопросы, но теперь ты можешь мне сказать: я была права?

– Не совсем. Как насчет бритвы и бритвенных принадлежностей?

– О, я об этом не подумала.

– Ну, да, потому что ты женщина. А мужчине это сразу пришло бы в голову.

– Майлз, ты темнишь. Что ты вообще скажешь о пещере? Со стороны майора Генри было очень умно вспомнить про Чертову впадину, верно?

– Это местная достопримечательность, и нет ничего удивительного, что у двух человек могла появиться одна и та же мысль: а где у нас самое лучшее место, чтобы спрятаться? Меня больше интересует, почему Колин Ривер вообще решил укрыться там в такое время года. Зачем ему прятаться? И если уж он это сделал, для чего потом спускаться вниз и бродить по родному поместью, чтобы там и умереть? С какой стороны ни посмотри, это выглядит странно.

– Но ты же не станешь отрицать, что «К.Р.» – это Колин Ривер, учитывая дату? А разве цитата не взята из той книги Стивенсона, которую он читал? Майлз, у него просто помутился разум, и я уже сто раз тебе говорила. Бесполезно размышлять, почему они поступают так, а не иначе. Они действуют как во сне.

– Я бы сказал, Колин действовал как в кошмарном сне. Ну, хорошо, если он написал на стене «тринадцатое февраля», то зачем он взял и все испортил, перечеркнув последнюю единицу, словно речь шла о двенадцатом числе?

– Люди часто путают даты. У меня тоже так бывает, я думаю, что сейчас уже завтрашнее число, а потом спохватываюсь и исправляю цифру. Ты же видел мои письма. Может, это была просто случайная трещина на стене.

– Господи, помоги этой женщине! Она говорит так, словно это что-то меняет. Если у Колина Ривера не было таких заскоков с датами, какие, по твоим словам, есть у тебя, тогда он действительно написал это тринадцатого числа и в таком случае его мертвое тело не могли найти у дороги в то же утро. По крайней мере, это маловероятно, ведь он вряд ли сделал надпись раньше, чем рассвело.

– Почему?

– Иначе Колин работал бы со свечой. А человек, пишущий при свече, постарался бы зайти глубже в пещеру, подальше от сквозняка. Если надпись сделана у входа, значит, он писал при свете дня, причем довольно ярком, иначе ему мешала бы тень.

– Ты прав. Но бедняга избавил бы нас от множества проблем, если бы нацарапал дату обычными английскими цифрами, а не римскими. Почему он так не сделал? Они ведь короче.

– Зато в них есть закругления. Похоже, в школе тебя никогда не заставляли вырезать свое имя на доске. Иначе бы ты знала, что резать легко, пока делаешь прямые линии. Проблемы возникают, когда они начинают изгибаться. Римляне, дорогая Анджела, – раз уж ты хочешь услышать лекцию по палеографии, – сначала выбивали свои надписи на надгробиях и тому подобных местах, поэтому цифры у них в основном прямолинейные. Арабы же использовали перо и чернила и могли позволить себе округлости. Колин Ривер и так намучился, вырезая свои инициалы, и ему не хотелось тратить лишние усилия еще и на цифры. Пока он не добрался до года, разумеется, писать год римскими цифрами чересчур длинно, ему бы не хватило места. Но чтобы исправить дату, Колину пришлось бы сильно попотеть, стирая лишнюю единицу, на которую ушло столько трудов. Поэтому он должен был дважды подумать, прежде чем написать число.

– Хорошо, пусть будет тринадцатое. Но на скале была трещина, она перечеркивала последнюю «I», а он этого не заметил, поскольку заканчивал работу вечером. Или его инструмент случайно скользнул вбок, когда надпись была уже готова. Или… хотя все остальные «или» означают, что в пещеру мог заглянуть кто-нибудь еще. По крайней мере, я не представляю, зачем Колину Риверу, потратив столько сил на вычерчивание даты, понадобилось бы исправлять ее на ложную.

– Верно. Вот почему меня так интригует данный факт. Но если в пещере после Колина побывал кто-то другой, то кому могло понадобиться подделывать дату? Что это был за человек?

– Например, Дональд Ривер. Хотя вряд ли он стал бы шататься по болотам, едва оправившись от болезни. Но если это не он, значит, кто-то, кто мог получить выгоду от его завещания.

– Когда я научу тебя правильно выражаться? Не «мог получить выгоду», а думал, что может получить выгоду. И это еще больше усложняет дело. Если бы Дональд Ривер умер, мы бы сразу узнали, кто получил в наследство деньги от страховки. Даже сейчас, когда он так неосторожно выздоровел, мы можем это выяснить, например, спросить его самого. Но нам это ничего не даст, потому что человек в пещере – не тот, кому достанутся деньги, а тот, кто думал, что они ему достанутся; и мы можем предположить, кто это был, только опираясь на догадки. Между тем ты наверняка заметила…

– Что подделка была сделана неправильно? Да, заметила. Если там написано «тринадцать», Компания обязана выполнить свои обязательства по страховому договору. Но если это число «двенадцать», ее обязательства оказываются под вопросом. Вывод: кто-то из директоров «Бесподобной», следуя твоим инструкциям, явился сюда и изменил «тринадцать» на «двенадцать».

– Блестящая версия. Правда, чтобы забраться на эту скалу, каждому из них как минимум полгода пришлось бы просидеть на диете. В то же время, как ты правильно заметила, непонятно, почему кто-то, желая передвинуть дату смерти Колина Ривера, зачеркнул последнюю единицу. Было бы логичнее соединить нижние концы двух последних единиц и получить число XIV.

– Майлз, наверное, меня слишком далеко заносит, но, может, это был двойной обман? Допустим, сначала Колин действительно написал XII. Потом пришел кто-то, кому хотелось заставить Компанию раскошелиться. Почему бы ему просто не дорисовать еще одну «I»? Это легко установить, скажем, он сделал не такой пробел, или работал инструментом не так, как Колин, или просто его цифра чем-то отличается от других, если рассмотреть ее под микроскопом. Как он мог отвести подозрения в подделке? Да очень просто, перечеркнуть ту цифру, которую сам же и написал. Так он снял подозрения с себя, переложив их на другого.

– Анджела, это любопытное предположение.

– Я довольно умна, не правда ли?

– Да, ты довольно умна, именно это и делает тебя такой полезной. Потому что я могу использовать твое мышление как индикатор мышления других людей, например, преступников. Большинство мошенников, пытающихся обмануть страховые компании, как правило, довольно умны. А вот если бы ты была очень умна…

– Эй, хватит! По-твоему, я сморозила чушь? Ты скажешь, что так в жизни не бывает. Это твоя обычная реакция, когда не знаешь, что делать с моими гениальными идеями.

– В данном случае мне безразлично, как бывает в жизни. Вопрос в том, может ли «довольно умный» человек вроде тебя считать, что такие вещи действительно случаются. Если да, что ж, прекрасно, значит, они порой и происходят. Единственное, чего я не понял, почему, на твой взгляд, поперечная черта выглядит такой бледной? Казалось бы, наоборот, она должна быть очень четкой, чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений… Ну, хорошо, теперь давай вспомним еще раз о том, что в пещере не было бритвы.

– Ты имеешь в виду, что если Колин Ривер находился в пещере уже в воскресенье двенадцатого, то в ночь на среду у него бы уже отросла щетина… Но мы не можем быть уверены, что все случилось именно в ночь на среду! Проклятие! Тогда так, если Колин был в пещере в понедельник двенадцатого, то в ночь на среду его щетина должна была заметно отрасти. Верно?

– Да, это я и хотел сказать. Ладно, давай обсудим вот что: доктор Парвис сказал, что когда нашли тело, у него было мертвенно бледное лицо. Что ты об этом думаешь?

– Вообще-то, я плохо разбираюсь в трупах, но, по-моему, этого и следовало ожидать.

– Я не стану говорить тебе про свою версию, потому что для меня важно, как на все это смотрит человек со стороны. Иначе я не смогу трезво оценить факты и начну подгонять их под свою версию. Что тебе еще сказала Императрица? Как, кстати, ее зовут?

– Миссис Уочоуп. Ну, она много болтала про их семью. Заявила, что у Генри Ривера – чудовищный характер и ему очень повезло, что Колин умер раньше своего отца, иначе пришлось бы платить двойной налог на наследство. Еще упоминала, что Колин, по слухам, был влюблен в дочь доктора Парвиса. А у доктора мания говорить правду. И что она отдыхает днем наверху, потому что заботится о цвете своего лица.

– Кто – дочь доктора?

– Нет, миссис Уочоуп. Майлз, я хочу представить тебя этой даме. Она может положить на лопатки любого собеседника. Получишь удовольствие. Так, кажется, посыльный несет тебе телеграмму. По крайней мере, он смотрит на тебя, словно сомневаясь, тот ли ты человек, кто ему нужен. Можешь ее вскрыть, пока я не ушла. Есть новости?

– Нет, скорее их вечное отсутствие, – ответил Бридон, нахмурив брови. – Компания нанимает частные детективные агентства, чтобы разгребать всякую рутинную работу в таких делах, как это. Вопрос в том, хорошо ли они ее делают? В агентстве клянутся, что за последние две недели в Саутгемптоне на берег не сошло ни одного человека по фамилии Ривер.

– Он мог забыть свое имя, если потерял память.

– Да, но таможенники обычно заглядывают в паспорт. А паспортный контроль – вещь серьезная. Только не говори, что Колин мог приехать под вымышленным именем, тогда тебе придется объяснять, откуда он взял фальшивые документы. Боюсь, придется попросить судоходную компанию дать телеграмму капитану «Скандермании». Мне бы этого не хотелось, ведь тогда история станет всем известна. Или лучше телеграфировать консулу в Мадейре? Наверное, я так и сделаю.

– По-твоему, консул что-нибудь знает?

– Да, если произошло то, что я думаю. Разумеется, официально я должен сделать это через детективное агентство, но вряд ли Компания станет возражать. В общем, ситуация та еще. Смотри, кажется, это автомобиль Хемертона.

Действительно, это был тот самый «таркуин», который накануне привез Бридона в отель. За рулем сидел сам Винсент Хемертон. Не успел детектив представить его своей жене, как он выпалил привезенную им новость.

– Просто невероятно! Помните, как майор Генри за чаем излагал свою версию о заговоре и говорил, что намерен сам заняться расследованием смерти Колина? Мы только что получили от него письмо, где он уверяет, что обнаружил нечто чрезвычайно важное. Конечно, трудно предположить, что Генри Ривер может счесть «чрезвычайно важным», но поскольку он попросил меня приехать, отказаться было бы невежливо. Про вас майор ничего не пишет, однако я уверен, что он не будет возражать против вашего приезда, раз уж вы занимаетесь нашими проблемами. Может, и миссис Бридон к нам присоединится? Вы должны познакомиться с майором, миссис Бридон, это любопытный экземпляр.

Но Анджела объяснила, что хочет написать несколько писем до дневной отправки почты, и Бридон собрался ехать один.

– Что такое мог раскопать майор? – пробормотал он. – Чувствую, скоро я останусь на вторых ролях рядом с таким энергичным конкурентом.

Хемертон рассмеялся:

– Скорее всего, это полная чушь!

Добравшись до перекрестка, они свернули на Пенстивен и через несколько минут уже ехали по сонным улочкам старого городка.

– У них тут даже светофоров нет, – вздохнул Хемертон.

Дом Генри Ривера представлял собой нечто среднее между скромным особняком и уютной виллой, словно он так и не смог определиться, где ему хотелось жить – в деревне или в городе. Серое здание, опрятное и чистое, было сложено из местного камня, испорченного многократной обработкой и попытками придать фасаду «натуральный» вид: грубая поверхность стала бугристой под мазками извести. Рамы в окнах и лестничные перила резко выделялись на фоне древесины, которую в любой другой стране покрыли бы краской. К главному подъезду поднимался широкий веер из ступенек, поскольку особняк был «врезан» в склон холма. На маленькой лужайке перед входом торчал флагшток, с помощью которого майор выражал свои патриотические чувства, если какой-нибудь национальный праздник или годовщина давали ему для этого повод. Генри Ривер увлекался садоводством и любил возделывать всякие экзотические растения на скудной почве, где природа предназначила расти только вереску, папоротнику и чертополоху. Он усердно копал землю, подстригал кусты и полол грядки, но не из любви к симметрии и не ради красоты, а чтобы побить чей-нибудь рекорд и сообщить об этом в «Ежемесячник любителей рододендронов». Вполне возможно, что вскоре и террасам Дорна предстояло превратится в некое подобие гималайских гор.

Майор встретил гостей в просторном холле, увешанном барометрами и головами антилоп.

– Заходите и садитесь! – произнес он. – Пока мы не начали разговор, скажу сразу: скоро сюда должен приехать доктор Парвис. Он мне нужен, позднее я объясню, зачем. Признайтесь, Хемертон, вы сочли меня болваном, когда я сказал, что хочу обыскать обочины дороги? Это было написано у вас на лице.

– Не стану отрицать, я не верил, что вы что-нибудь найдете, майор. Особенно, если вы были правы насчет криминальной подоплеки в этом деле, в чем я отнюдь не уверен. Раз уж тут, по-вашему, действовал преступник, то неужели он не позаботился получше замести следы? Если бы я совершил преступление, то льстил бы себя мыслью, что люди начнут искать всякие улики. В том числе, обследовать местность. Но мы с нетерпением ждем ваш рассказ, майор. Надеюсь, вы не возражаете, что я привез мистера Бридона? Он – заинтересованная сторона.

– Несомненно. Я бы и сам попросил вас приехать, если бы знал, что вы еще здесь. Но мне никто не сообщил. А, вот и Парвис, подождите минутку, я выйду встретить его. Осторожнее с ковром, мистер Бридон – он сделан до войны!

Майор быстро вышел и вскоре вернулся с довольным видом. Доктор Парвис, появившийся вслед за ним, скептически щурился, словно заранее уверенный в том, что вся эта суета ни к чему не приведет.

– У меня мало времени, майор, – предупредил он. – Выкладывайте сразу. Нет, спасибо, никаких угощений.

– Ладно, давайте без предисловий, – объявил Генри Ривер. – Итак, одно мы знаем наверняка, тело бедного парня таскали, как мешок с углем. Сделать это можно двумя способами. Быстрее всего на машине, но пешком можно передвигаться более скрытно, поскольку вы не связаны с шоссе и можете идти по бездорожью. Кроме того, если я прав в своих предположениях, то эти джентльмены не из тех людей, кто может легко раздобыть машину или ездить на ней, не вызывая подозрений. В понедельник утром на главном шоссе не было никаких автомобилей, кроме вашего, доктор, и кроме вашего, Хемертон. Как я это узнал? Спросил в полиции. Они специально все проверили: ни одной машины в обе стороны. Прочесали все боковые дороги, опросили жителей в каждой деревне – ничего. Значит, Колина везли не на машине, а тащили по земле. Это ясно?

– Если считать, что его кто-то вез, – заметил Хемертон.

– Итак, его тащили без машины, но не по дороге, потому что там бы их сразу увидели. Они прошли через придорожную ограду. Но где именно? Не со стороны парка – это было бы слишком рискованно. Вы бы первый их заметили, доктор, выбери они этот путь. Значит, они пронесли его через изгородь с противоположной стороны шоссе. Куда ведет ближайшая тропа? Через пустоши в сторону Чертовой впадины. Завтра я намерен сходить туда.

– Мы с доктором Парвисом были там сегодня утром, – сообщил Бридон. – Потом расскажем вам, что увидели.

– Хорошо. В ночь с воскресенья на понедельник была оттепель, земля размякла. Если бы полицейские знали свою работу и осмотрели бы почву вокруг ограды, то наверняка заметили бы на ней следы. Вместо этого они искали отпечатки шин на дороге. Не знаю, что они там нашли, мне никто не говорил. В ночь со вторника на среду было намного теплее, поэтому нет оснований считать, что они оставили следы. В любом случае отпечатки исчезли бы раньше, чем я успел бы найти их. В общем, в поисках не было особого смысла, если вы не рассчитывали найти нечто более важное. Например, если они развели костер или что-нибудь потеряли. Вы были правы, Хемертон, – это маловероятно. Но, сказал я себе, когда тащишь тело, надо быть очень осторожным, иначе можно выронить что-нибудь из карманов. Как известно, в карманах Колина нашли совсем мало вещей: ни спичек, ни трубки. Ладно, подумал я, я должен убедиться, что они ничего не обронили. Так вот, пройдя половину пути между тем местом, где нашли труп, и дорогой на Чертову впадину, я нашел… Как вы думаете, что?

– Наверное, трубку, – предположил Бридон. – Ее легко потерять.

– Плащ! И весь набор вещей: табак, трубка и тому подобное.

– Этого следовало ожидать, – сдержанно пробормотал Бридон.

Реакция доктора Парвиса оказалась более бурной.

– Плащ? По ту сторону дороги? Но почему вы решили, что это плащ Колина?

– Разумеется, его! А чей же еще? По-вашему, люди часто бросают плащи посреди пустоши? Какой табак он курил?

– «Уокер». Я убедил его перейти на этот сорт. Тот, что он курил прежде, был для него слишком крепким.

– Ладно, посмотрим, что лежит в его кисете. Я буду крайне удивлен, если сестра Колина или кто-нибудь из слуг не узнают его трубку. Кисет новый, куплен в «Дертчипе». И фонарик тоже.

– У него был с собой фонарик? – оживился Бридон.

– Конечно. Как можно жить в пещере без фонарика? И портсигар с деньгами.

– Тоже новый?

– Нет, старый, из оружейного металла. Жаль, что он не оставил еще и визитную карточку – для скептиков вроде вас, доктор.

– И больше ничего? – спросил Бридон. – А паспорт?

– Слава богу, в Британии можно путешествовать без паспорта, – ответил майор. – Шотландия ведь пока не другая страна?

– Самое лучшее, что можно сделать с паспортом, – сказал Хемертон, – это сразу после таможни убрать его в ручной багаж. Тогда вы точно не потеряете его. Я всегда так поступаю.

– Очень мудро, – с легкой улыбкой отозвался Бридон. – Но, насколько я знаю, ваш шурин не был предусмотрительным. Пройдя таможню, он скорее положил бы его в карман плаща или пальто. Впрочем, Колин мог потерять паспорт позднее.

– Естественно, – кивнул майор. – А может, его прикарманили преступники, которые похитили Колина? Например, чтобы потом сбежать с его помощью из страны?

– Не так-то легко уехать из страны по чужому паспорту, – возразил Бридон. – Это превосходит возможности местных коммунистов. Кроме того, незаметно, чтобы кто-то шарил по карманам Колина. Деньги-то они пропустили. Сколько там было?

– Фунт и десять пенсов. Немного. Но вы правы, они бы взяли их, если бы нашли.

Доктор продолжал с недовольным видом барабанить пальцами по столу.

– Сомневаюсь, что присяжные согласятся с вашим мнением, майор, – заявил он. – У вас есть старый портсигар, каких полно, пригоршня табака, который курит половина Англии, новенький кисет, новенький фонарик, коробка спичек – и больше ничего. Ах да, трубка. Согласен, хозяева легко узнают свои трубки, но кто может поклясться, что эту трубку курил Колин Ривер и никто другой? И еще плащ, откуда он?

– Плащ? Куплен в Оксфорде. Здесь такие не носят.

– И это все?

– Доктор, сначала ответьте на мой вопрос. Вы лечили Колина Ривера. Скажите, он принимал таблетки?

– Так вот почему вы просили меня захватить пилюли Дрэймана? А я уж надеялся, что вы снова сляжете в постель. Значит, у него были с собой лекарства?

– Да, пузырек, а в нем белые таблетки. Сверху написано: «Дрэйман». Куплены в лондонской аптеке на Пиккадилли. Вопрос в том, действительно ли это пилюли Дрэймана? Я подумал, что неплохо бы их сравнить. А потом вы можете забрать их с собой – проанализировать состав.

– К чему вы клоните, майор? – спросил Хемертон, удивленный не меньше остальных.

– Его накачали, – коротко объяснил майор Генри. – Накачали Колина таблетками, вот что они сделали. Я всегда это подозревал. Вот почему Макуильям был сбит с толку, когда нашел его в первый раз. Колина напичкали таблетками. Понятно, что человек вроде Макуильяма не смог заметить разницу…

– Майор Ривер! – перебил его Бридон. – Вы же говорили, что Макуильям сам был одним из заговорщиков, и все они считали Колина мертвым, когда решили оставить его на обочине дороги?

– Да, – подтвердил майор, пытаясь на ходу переделать свою версию. – Макуильям вполне мог являться заговорщиком. А как вам такой вариант? Они усыпили беднягу Колина и оставили лежать на холоде, пока не решили, что он умер. А он взял и открыл глаза в самый неподходящий момент. Снотворное – вот что это за пилюли. Сейчас все сами увидите. Я их принесу.

Он вышел и вскоре вернулся, держа в руках обычный плащ с оттопыренными карманами.

– Я положил все так, как было, – гордо объявил майор. – Вот трубка, вот фонарик, вот спички. Мистер Бридон, вы курите трубку и разбираетесь в таких вещах. Ваша версия?

Майор спросил это таким тоном, словно рассчитывал, что Бридон немедленно выложит ему имена и адреса преступников.

– Можно позаимствовать ершик с вашего камина? – произнес детектив.

Он сунул щетку в канал трубки и вытащил ее абсолютно чистой. Потом пощупал кисет с табаком и озадаченно сдвинул брови.

– Вы курите трубку, мистер Хемертон? – спросил он.

– Нет, только сигареты. Не хочу много курить, а любители трубок часто этим грешат.

– Значит, вы не поймете, что тут не так. Но майор догадается. Трубка чистая, словно ее давно не курили. А табак совсем свежий. Майор, вы знаете, что стоит табаку полежать несколько дней в кисете, и он превращается в труху? Как можно связать две эти вещи, если плащ действительно принадлежал Колину?

Майор с озабоченным видом пощупал кисет.

– Вы правы. Но такой табак хранится долго, не то, что ваши английские смеси. Могу сказать, что он пролежал тут не более недели. Похоже, Колин насыпал его незадолго до смерти. Да, так оно и было.

– Я тоже слабо разбираюсь в табаке, – заметил доктор. – Можно взглянуть на ваши таблетки? Тут я в своей стихии.

Парвис вынул из кармана пузырек, снял крышку и вытряхнул на ладонь пару белых пилюль. Таблетки, которые майор с гордым видом фокусника извлек из плаща, выглядели так же. Коробка, где они лежали, была наполовину пуста. Доктор достал несколько штук и, положив их вместе со своими на столе, внимательно рассмотрел.

– Не вижу никакой разницы, – сообщил он. – Хотя отштампованный на фабрике ширпотреб обычно можно отличить от лекарств ручной работы, которые делают в аптеках. Будь это какой-нибудь необычный препарат, вряд ли его выпускали бы тысячами… В любом случае таблетки следует изучить, если, конечно, вы не хотите опробовать их на своей собаке. Хотя непохоже, чтобы ваш Виктор нуждался в транквилизаторах, когда он так мирно лежит возле камина.

Все обернулись и взглянули на спаниеля, который развалился у ног майора и, помаргивая, смотрел на них с видом умного пса, понимающего, что говорят о нем.

– Может, сначала попробуете сами? – возразил майор, слышавший, что доктор был сторонником опытов на животных. – А то вдруг это какой-нибудь яд?

– Скоро узнаем, – пообещал доктор Парвис и, смахнув на ладонь свои пилюли, аккуратно убрал их обратно в пузырек. – Я возьму на анализ две или три таблетки, на случай, если они разного состава.

– А сколько осталось в коробке? – спросил Хемертон. – Если с ними что-то не так, мы должны знать, какую дозу принял бедняга Колин.

– Верно, – кивнул Бридон. – К счастью, такие таблетки оставляют белые круги на том месте, где они лежали, так что мы легко сможем посчитать, сколько их было. Одна, две… не хватает трех.

– По-моему, больше, – заметил Хемертон. – Нет, – добавил он, пересчитав белые пятна, – я ошибся.

– Если это настоящие пилюли, в такой дозе они не причинили ему особого вреда, – заявил доктор. – На ярлычке ясно написано «раз в день перед едой», да и вообще, они довольно безопасны. Колин иногда жаловался на проблемы с пищеварением. Хемертон, не знаете, он принимал это лекарство?

– Нет. Мэри должна знать.

– Мистер Бридон, – вмешался майор, – вы говорили, что были на Чертовой впадине и собирались нам об этом поведать. Что вы там нашли? Бандитское логово?

Бридон подробно рассказал о том, что они обнаружили в пещере, и о странной надписи, вырезанной на скале у входа. Трудно сказать, кто был больше взволнован этой новостью: Хемертон или Генри Ривер. Майор торжествующе воскликнул:

– Ну, что я говорил? Самое подходящее место для этих негодяев. Достаточно поставить наверху человека с револьвером или даже палкой, и пленнику ни за что оттуда не выбраться. Они просто подождали, когда его убьет холод. Наверняка это случилось в понедельник, поскольку во вторник мороза не было. Да, вот как все произошло!

– Пожалуй, мне пора ехать, – произнес доктор, взглянув на часы. – Подбросить вас в город, мистер Бридон? Тогда Хемертону не придется заезжать в Блэруинни.

– Не возражаете, если я прихвачу с собой фонарик? – спросил Бридон. – Похоже, его купили в «Дертчипе», но кто знает, может, он продавался в каком-то маленьком магазинчике. Тогда есть надежда, что покупателя кто-нибудь вспомнит. Большое спасибо. Не хочу упускать даже маленького шанса.

Сомнения Бридона в происхождении фонарика не помешали ему заехать в один из филиалов «Дертчип» и купить точно такой же. В конце концов, не только доктор Парвис умел проводить эксперименты.

– Я хочу услышать, что ты об этом думаешь, – обратился Бридон к своей жене.

Они сидели в своем номере после вечерней трапезы. Доктор Парвис отказался от чая и задержался только для того, чтобы осмотреть одного из пациентов. Майлз Бридон, будто ему не хватало обычного освещения, включил два электрических фонарика и пристроил их на подлокотниках кресла.

– Прости, мой ангел, но сначала я должен разобраться с этими фонариками. Не уверен, что из этого что-то получится, но раз уж деньги потрачены… Кстати, в коробке есть две лишних батарейки, могут пригодиться, если ночью заскребет мышь. Эксперимент простой. Я тебе уже рассказывал про экспедицию, которую устроил вчера майор. Вот этого паренька на левом подлокотнике – назовем его Чарли – нашли на левой стороне дороги в Пенстивен, позади ограды. А вот этого – Хораса – я купил сегодня в «Дертчипе». От твоего внимания, естественно, не ускользнуло, что они похожи как сиамские близнецы. Поэтому я решил включить обоих, чтобы посмотреть, кто протянет больше.

– Если Хорас продержится дольше Чарли, например, на четверть часа, то именно столько времени Колин Ривер использовал свой фонарик? Из этого опыта можно извлечь кое-какую пользу.

– Несомненно. Но если Хорас проживет ровно столько же, сколько и Чарли, разве и это не будет полезной информацией? Представь, что молодой человек жил в пещере и бродил по ночам, держа в кармане новенький фонарик, но при этом ни разу им не воспользовался. Согласись, странно. А теперь скажи, кого ты подозреваешь и почему. Только давай будем работать в полную силу, ладно? Безо всякой там «женской интуиции».

– Протестую! Кстати, Майлз, хочу напомнить, что ты так и не познакомил меня с этими людьми, кроме Хемертона и доктора. Как я могу подозревать тех, кого никогда не видела? Нужна хоть какая-то информация, чтобы почувствовать атмосферу… Ладно, начнем с начала. Мистер Лиланд говорил, что прежде всего ты подозреваешь человека, который нашел труп. В нашем случае это Макуильям. Но, по-моему, он тут ни при чем.

– Почему?

– Я не спорю, против него можно много что сказать. Например, всю эту странную историю с исчезновением тела легко объяснить тем, что Макуильям попросту соврал. Нет ни одного свидетельства, подкрепляющего его слова. И опять же версия, какую выдвинул майор Генри… Хотя кажется невероятным, что такая, в общем-то, слабая и бесцветная личность, как Колин Ривер, могла возбудить в поместье столько ненависти из-за нечаянной гибели ребенка. Если мы будем каждую смерть в аварии объявлять убийством, многие из нас останутся без друзей. По-моему, так же нелепо предполагать, будто Макуильям бросился в дом с новостью о трупе, не убедившись, что жертва и правда умерла. Его ведь никто не торопил.

– Можно добавить, что если он действительно участвовал в заговоре, то ему не было смысла «находить» тело самому, вместо того, чтобы просто оставить его на обочине. Зачем связывать себя с убийством, признавая, что ты находился на месте преступления?

– Значит, Макуильям пока выбывает. Думаю, мы вычеркнем и Дональда Ривера, поскольку тут все просто. Он лежал в постели, а постель – при условии, что рядом сиделка, – неплохое алиби. Нет никаких свидетельств, что, вернувшись из поездки, Колин побывал дома или что его отец знал, где он. Разумеется, можно предположить, что у Ривера-старшего был сообщник, он сделал за него всю работу, но тогда нужно найти этого сообщника. Звучит разумно, правда?

– Более или менее. Если Колин действительно умер в ночь на понедельник, это исключает его отца уже по соображениям мотива. Какой дурак станет убивать застрахованного на огромную сумму родственника в ту самую ночь, когда сам же отправляет взнос за просроченную страховку?

– Верно. Но то же соображение относится и к другим обитателям Дорна, я имею в виду Хемертонов. Они знали, что страховка просрочена, поскольку старика это сильно беспокоило. Так зачем убивать той же ночью Колина? Или им просто подвернулась какая-то удобная возможность, которую они не хотели упустить?

– Кому, как не им, было знать, когда Колин вернется из-за границы, хотя они это и отрицают? Хемертоны могли заранее составить план убийства Колина, изобразив все так, словно он умер, возвращаясь из круиза. Что ты думаешь об этой паре?

– Миссис Хемертон я совсем не знаю и могу судить о ней только по твоим словам. А ты, увы, плохо разбираешься в женщинах, Майлз, наверное, я перестаралась с твоим воспитанием. Конечно, у нее имелись основания рассчитывать на завещание отца, хотя нельзя сказать, чтобы она или ее муж нуждались в средствах. Но если по каким-то причинами она убила своего брата в ночь на понедельник, то в ее интересах было скрывать его смерть до среды, когда «Бесподобная» уже получила чек. Насколько я понимаю, Мэри и сейчас настаивает на том, что Колин умер в среду.

– Естественно, но для этого ей не обязательно быть убийцей. Она просто хочет получить свои деньги, как и всякий другой на ее месте. Думаю, миссис Хемертон мы тоже можем исключить, по крайней мере, как человека, действовавшего в одиночку. Я знаю, ты высокого мнения о женском интеллекте, но мне трудно представить, как бы Мэри могла «устроить» смерть своего брата через переохлаждение. Для этого нужно было применить угрозу или силу, а женщины не любят прибегать к подобным средствам.

– Хорошо, тогда обсудим мистера Хемертона. Трудно говорить по первому впечатлению, но он показался мне человеком жестким, из тех, что не упустят своего. Понятно, что оба супруга помалкивают, мечтают похоронить Колина Ривера, сделав вид, будто это просто несчастный случай, поэтому, мол, и расследовать тут нечего. Когда все это произошло, Хемертон находился в Дорне и ему ничего не стоило вести игру, пока старик лежал при смерти и у всех было много забот. Как быстро он примчался к майору Генри, когда тот сказал, что у него есть новости: явно у него совесть не чиста!

– Но перед этим заехал к нам и взял меня с собой, что было любезно с его стороны. Непохоже, чтобы Хемертон чувствовал себя виноватым.

– Не исключено, что он просто водит тебя за нос. Такое уже случалось. Но вряд ли он мог заранее знать, что конкретно обнаружил кузен Генри. И потом, не забывай, именно Хемертон первым предложил сообщить обо всем в полицию. Это меня озадачивает. Если Хемертон действительно убийца, то зачем ему настаивать на визите полицейских?

– Согласен. Если уж он такой профи, что может выдать убийство за смерть по естественным причинам, не представляю, правда, каким образом, – с какой стати ему мучится угрызениями совести и связываться с полицией? Если Хемертон водил кого-то за нос, то именно полицию, судя по тому, что результаты расследования равны нулю.

– Знаешь, Майлз, даже если Хемертон не преступник, все равно странно, что он вызвал полицейских. Как ты уже сказал, он знал, что в ночь на понедельник страховка Колина Ривера была просрочена, и при этом мог рассчитывать на свою долю в завещании. Вспомним, кто тогда находился рядом с ним? Доктор Парвис, друг семьи, и домашний адвокат. У Хемертона был реальный шанс замять дело, посвятив в него только этих двоих, плюс дворецкого и сиделку. А вызывать полицию, чтобы найти тело, значило напрашиваться на неприятности.

– А если Хемертон заранее знал, что труп не найдут? Тогда полиция могла засвидетельствовать его отсутствие.

– Это похоже на правду. Если Макуильям действительно обнаружил тело в понедельник, тогда утащил его точно не доктор, потому что доктор находился в доме, когда Макуильям прибежал туда. И они сразу нашли Хемертона. Если он возился с трупом, ему пришлось бы быстро вернуться в свою спальню. Кстати, как он отнесся к нашей экспедиции на Чертову впадину?

– Я его не спрашивал. Но я говорил с миссис Хемертон, и она охотно поддержала эту идею. Мэри даже предложила меня туда подбросить, хотя и не расстроилась, когда я сказал, что поеду без нее. Хемертон вообще не интересовался этой поездкой. Я упомянул о ней только в разговоре с майором Генри, и именно он напомнил мне, что я обещал рассказать об этом. Непохоже, чтобы Хемертон беспокоился по этому поводу.

– У него был мотив, не так ли? Если он рассчитывал, что старый джентльмен оставит что-нибудь дочери, ничто не мешало ему потихоньку избавиться от тела Колина, пока его никто не видел. Я только не понимаю, почему Хемертон не подождал, когда Ривер-старший оплатит взнос.

– Может, он так и сделал, а Макуильям что-то перепутал.

– Кто еще находился в доме в ночь на понедельник?

– Прислуга, но у нас нет причин подозревать ее. К тому же, будучи в Дорне, я не чувствовал себя достаточно свободно, чтобы с кем-то из них поговорить. В конце концов, я не из полиции. Кроме слуг, было трое: ночная сиделка, адвокат и доктор.

– Можно смело убрать сиделку, вряд ли она вообще слышала о Колине Ривере. И от адвоката тоже можно отказаться. Он по чистой случайности оказался рядом и попал в Дорн в последнюю минуту. Скорее всего, адвокат плохо знает дом и его окрестности, ты говорил, что там легко заблудиться. Кроме того, у него не было машины, а в февральскую ночь пешком много не находишься. Остается доктор. Он мне нравится, Майлз, а тебе?

– Мне тоже. Однако в нем есть что-то жутковатое. Когда я рядом с ним, у меня постоянно такое чувство, что если ему вдруг понадобится свежий труп, я для этого вполне сгожусь.

– С деньгами доктор Парвис никак не связан, верно? Даже если допустить, что миссис Уочоуп права и Колин действительно влюбился в его дочь, причем серьезно, ни доктор, ни его дочь ничего не выиграли от смерти Колина. Он был застрахован, но страховку оформил отец, и платил взносы тоже он. Сомнительно, что дочь Парвиса могла получить что-нибудь по завещанию Дональда Ривера, даже если бы была замужем за Колином. Значит, доктора тоже надо исключить из списка подозреваемых?

– Да, в том, что касается мотива. Я не понимаю, каким образом Парвиса можно связать с убийством. А как насчет возможности?

– Это зависит от того, когда и как наступила смерть. Главное, когда. Почему доктор остался на ночь в поместье? Его попросили хозяева?

– Я спрашивал об этом миссис Хемертон. Она объяснила, что доктор хотел ехать домой, но она отговорила его. По-моему, это важный момент.

– Из него следует, что доктор Парвис не мог совершить никаких злодейств поздно вечером, потому что ему пришлось внезапно поменять свои планы. Но если он сделал свое черное дело до того, как миссис Хемертон попросила его остаться, – например, по дороге из Блэруинни, – желание уехать может объясняться тем, что он старался поскорее покинуть место преступления. Все это, конечно, верно только в том случае, если смерть наступила в ночь на понедельник, чего мы не знаем, как не знаем и того, что явилось ее причиной. А если Колин умер в ночь на среду, где тогда находился доктор Парвис? Ах, да, он ездил к какому-то пациенту, с которым произошел несчастный случай. Нужно проверить его алиби.

– Несомненно, если мы хотим разобраться с доктором. Однако ты упустила главную деталь, которая делает его подозреваемым.

– Какую?

– Сам факт, что он доктор. Если это убийство, то его невероятно ловко замаскировали под смерть от естественных причин. Врачу гораздо легче устроить такой фокус, чем любому, даже самому опытному преступнику.

– Согласна. Но ему это не слишком помогло. В любом случае я не хочу обвинять его, он очень приятный человек. Кто у нас остался? Майор Генри. Ты должен меня познакомить с ним, Майлз. Что касается мотива, то майор нам вполне подходит. Миссис Уочоуп говорила, что двойной налог на наследство – сначала после Дональда Ривера, потом после Колина, – мог его вконец разорить. Поэтому смерть Колина была на руку Генри.

– Но кузен слишком торопился, тебе не кажется? Насколько я помню, наследственная пошлина не платится, если последний владелец продержался менее двух лет. Майор вполне мог бы дать Колину посидеть в Дорне пару-тройку месяцев.

– Согласна. Миссис Уочоуп говорила, что при Колине поместье наверняка бы разорилось, и для Генри имело смысл убрать его поскорее. Никто не знал, переживет ли Дональд эту ночь. Вероятно, майору пришло в голову, что лучше перестраховаться и заранее избавиться от Колина.

– Логично. А возможность?

– Тут все непросто. Поздно вечером он ездил на своей машине и, забросив чек на почту, мог отправиться куда угодно. К тому же если кузен Дональд заявил майору, что тот не получит ни пенни из денег за страховку, Генри мог разозлиться и отправить Колина на тот свет просто из мести, чтобы досадить родственникам и оставить их без премии. Они вроде конфликтовали?

– Да, и в этом вся проблема. Кому было нужно, чтобы Колин умер при неоплаченной страховке? Ты права, у майора Генри есть мотив, хотя он и выставляет его в очень неприглядном свете. Но что ты скажешь о его действиях после того, как нашли тело?

– Генри вел себя хладнокровно. Настаивал на расследовании дела, хотя все предпочли бы замолчать его. Пожалуй, для обычной хитрости это чересчур. Правда, если Генри Ривер связан с убийством Колина, это объясняет, как ему удается делать столь удачные прогнозы. Ведь это он упомянул про Чертову впадину! И плащ нашел тоже он. Непонятно, зачем ему нужно, чтобы мы проследили за последними действиями Колина, если только… Майор хочет убедить тебя в том, что Колин умер до того, как Дональд оплатил его страховку. И тогда он вполне мог быть человеком, зачеркнувшим последнюю цифру в надписи, чтобы показать, Колин находился в пещере в воскресенье, а не в понедельник.

– Пожалуй, но в таком случае кузен Генри должен быть чертовски ловким жуликом. При том, что он кажется мне дураком. Вопрос в том, не является ли это частью его игры? Ты права, Анджела, вас надо познакомить. А пока мы приглашены на завтрашний обед в Дорн. Я знаю, ты любишь хорошо поесть, если за это платит кто-то другой. Так, посмотрим, что с этими фонариками? Все еще горят. Не думал, что они такие мощные!

– Чтобы от этого визита был прок, – заявил Бридон, когда на следующий день они с женой ехали в Дорн, – надо как-то отделить старого джентльмена от четы Хемертонов. Если он захочет поговорить со мной после обеда наедине – прекрасно. Но если мы усядемся в кружок или отправимся на прогулку впятером, компанию придется разделить. Ты сможешь это провернуть с присущим тебе тактом и мастерством? Например, бросить на мистера Ривера проникновенный взор и предложить ему побеседовать с тобой по душам?

– В последнее время я потеряла хватку, но так и быть, попробую. На самом деле, я хотела взяться за миссис Хемертон и попробовать ее слегка расшевелить. Но женщины трудно поддаются обработке. С мужчинами это гораздо проще, особенно если они в возрасте. Майлз, до чего странный дом!

План Бридонов был нарушен неожиданным обстоятельством, в доме находился незнакомец. Когда супруги вошли в библиотеку, Дональд Ривер, который уже достаточно оправился, чтобы самостоятельно спуститься с лестницы, но старался не покидать свой теплый уголок возле камина, представил их новому гостю. Это дало им возможность выяснить, что его звали Кастерс Райт. Но кем был этот человек, что он делал в Дорне, жил он здесь постоянно или просто заехал на минутку, являлся ли другом, родственником или деловым партнером Риверов, – все это осталось неизвестным. Встреча с незнакомцем в чужом доме всегда нас невольно настораживает. Кто знает, не для него ли устроен этот вечер, а мы – лишь средство развлечения или случайный балласт, который пригласили в последнюю минуту? Может, он старый друг семьи, и хозяин предпочел бы поскорее избавиться от нас и пообщаться с ним наедине? И почему в отличие от нас он чувствует себя здесь как дома? Мистер Кастерс Райт был довольно молод и выглядел свежим и цветущим, точно школьник, приехавший на каникулы. Но осанка у него была уверенной, речь обдуманной, а рукопожатие твердым. Он относился к тем людям, которые любят быстро сокращать дистанцию и считают вас за человека, обходящегося, подобно им, без церемоний. Больше всего Бридонов удивило то, что Кастерс Райт без стеснения называл хозяина Дональдом, хотя тот выглядел лет на тридцать старше. Однако и членом семьи он, судя по всему, не являлся. Чета Хемертонов, несмотря на то, что он обращался к ним как к старым друзьям, держалась с ним холодно и отчужденно.

Как только они сели за стол, Анджела принялась ворковать с Ривером-старшим, участливо расспрашивая о болезни и в то же время напряженно ловя обрывки разговора между миссис Хемертон и мистером Райтом. Нет, он не собирался остаться на ночь и не был родственником Риверов. Да, он уже не раз бывал в Дорне и неплохо знал поместье и его окрестности. Мистер Райт тоже остановился в Блэруинни, но в другом отеле; он учится или учился в Оксфорде. Может, это друг покойного Колина? Непохоже, никаких признаков того, что он приехал навестить семью, где соблюдают траур. Более того, из разговора следовало, что Кастерс Райт сам напросился на обед. Мэри Хемертон выразила удовольствие, что он решил им позвонить. Как удачно, что отец сегодня смог спуститься вниз; очень хорошо, что он не против продолжительной прогулки; нет, она никак не думала, что он сегодня без машины. В таком случае они отвезут его обратно на своей. Никаких проблем, им все равно придется ехать, чтобы забрать кое-какие вещи в Блэруинни.

Попытка одновременно вести разговор и прислушиваться к чужой беседе потребовала от Анджелы таких усилий, что она совсем забыла про указания мужа и не успела сообразить, как приспособиться к новой ситуации. Вскоре хозяин дома объявил, что теперь ему можно выезжать на кресле-каталке, по крайней мере, в хорошую погоду. Услышав это, мистер Кастерс Райт сразу подхватил:

– Прекрасно, Дональд, позвольте мне прокатить вас по саду! Знаете, я всегда славился как отличный катальщик. Не поверите, я даже выступал за университетскую команду!

Фальшивость этой фразы сразу резанула слух. В старину подобный маневр назвали бы «ложным шагом». Лица у присутствующих вытянулись и застыли. Дело было не только в неудачной шутке и не в том, что он неуклюже попытался избавиться от общества и остаться наедине с хозяином. В словах молодого человека прозвучало нечто такое, что сразу изменило атмосферу за столом и привело всех в замешательство. Но Анджела могла думать лишь об одном, если сейчас мистер Райт увезет Дональда Ривера, она не поможет Майлзу в расследовании дела. У нее непроизвольно вырвалось:

– Один тянет, другой толкает, хотите, я буду вашим рулевым, мистер Ривер? Мой муж столько говорил мне о вашем саде! Мечтаю взглянуть на него.

Положение было спасено. Прогулку старого Ривера временно отложили, мистера Райта выпроводили из дома, сказав, что машину вот-вот подадут и лучше подождать ее снаружи. Бридонов, наоборот, оставили дома. Мистера Ривера выкатили на площадку в садик, где Анджела могла побеседовать с ним на солнышке и под свежим ветерком, а Хемертоны окружили ее мужа. Судя по всему, это входило в их программу. Они хотели обсудить найденный плащ и открытия, сделанные в пещере. Особенный интерес проявила Мэри Хемертон, желавшая услышать все подробности.

– Как печально думать, – заметила она, – что все это время Колин находился рядом с нами. Стоило только подняться в горы, и мы могли бы встретить его. Вы оказались правы, мистер Бридон, предположив, что он мог прятаться в пещере и мы обнаружим его плащ.

– Значит, вы уверены, что это плащ Колина? Я спрашиваю, потому что доктор Парвис высказал кое-какие сомнения на сей счет. И, по здравом размышлении, я склонен согласиться с ним. Плащ, надо признать, далеко не новый. Конечно, путешественники редко бросают такие вещи где попало, особенно если у них в карманах лежат деньги и прочие полезные мелочи, но существует множество правдоподобных объяснений, почему плащ оказался на земле. Кстати, миссис Хемертон, когда ваш брат уезжал в круиз, он надел именно плащ? Для зимы это легкая одежда. Боюсь, первые пару дней в море ему было очень холодно.

Миссис Хемертон помолчала, пытаясь вспомнить подробности отъезда своего брата.

– Конечно, вы правы, – произнесла она. – Колин надел теплое твидовое пальто, но я советовала ему взять с собой и плащ. Наверное, он потерял пальто во время поездки, а может, в эти последние дни хотел путешествовать налегке и решил прихватить что-нибудь полегче.

– Тогда логично спросить, где теплое пальто и не лежит ли в нем паспорт? А еще меня интересует фонарик вашего брата.

– Почему вы забрали именно его? – спросил Винсент Хемеротон. – Я думал, вам будет интереснее трубка, вы ведь сами курите.

– Трубку я хочу забрать сегодня и табак тоже. Что касается фонарика, я хотел выяснить, как долго он использовался. Оказалось, что не использовался совсем, ну, разве что минуту. Я сравнивал его с другим фонариком, кто дольше просветит.

– Видимо, Колин купил его незадолго до смерти.

– Да, но где? Такие вещи продают не только в «Дертчипе». Я заглянул в их филиал в Пенстивене и спросил, не продавали ли они недавно такой фонарик, и если да, то кому. Мне ответили, что за последние две недели продали пару штук, но при этом не помнят никакого молодого человека в плаще. Разумеется, я не стал упоминать о вашем брате. Колин мог купить фонарик в Лондоне – там же, где и таблетки, – но в таком случае трудно объяснить, почему он мало пользовался им. Провести несколько ночей в пещере без света…

– То есть вы хотите сказать…

– Да, я не уверен, принадлежал ли этот плащ вашему брату. Человек из Оксфорда, недавно побывавший в Лондоне… Согласитесь, это мало говорит о его владельце. Миссис Хемертон, вы пытались сами опознать найденные вещи?

– Конечно, Винсент привез их с собой. Но, понимаете, это не так легко. Я много раз сидела рядом с Колином, когда он курил, но не приглядывалась, и мне трудно отличить его трубку от сотни других. Плащ очень похож на тот, что носил брат, но это распространенная модель. Я спрашивала Сандерса – это наш дворецкий, – не помнил ли он, какой плащ висел у нас в холле, но он тоже не уверен. Тут дело скорее в том, что вряд ли кто-нибудь, кроме Колина, мог оставить его в таком месте.

– То же самое думает майор, – вставил Хемертон.

– Боюсь, все это слишком неопределенно, даже если вещи подлинные, – возразил Бридон. – Хотя ваша идея насчет таблеток хорошая. Если бы не хватало полдюжины пилюль, мы могли бы с вероятностью сказать, что после отъезда из Лондона владелец плаща прожил много дней и при этом носил плащ. Правда, он мог принимать и двойную дозу… Но, на самом деле, не хватает лишь трех таблеток. Если считать по штуке день, то это пятница, суббота и воскресенье. Или суббота, воскресенье и понедельник. Впрочем, Колин мог принимать их только в тех случаях, когда ему было плохо.

– Если это был Колин, сомневаюсь, что он принял пилюлю в пятницу, – заметил Хемертон. – Хотя, конечно, мы заинтересованная сторона, – добавил он с усмешкой. – Но такие таблетки лучше принимать утром до еды.

– Согласен. Но если человек сошел в порту после долго плавания и купил таблетки по дороге в Лондоне, ему могло прийти в голову, что будет лучше принять их прямо сейчас. Кто знает? Все это крайне досадно. Как вы понимаете, мне хотелось бы поскорее сообщить в Компанию точную дату смерти их клиента. А пока я уверен лишь в том, что мистер Колин Ривер сделал эту надпись в воскресенье или понедельник, и что в понедельник он все еще принимал свои пилюли – или не принимал. Но как раз это и хочет знать моя Компания: был ли Колин Ривер еще жив в понедельник утром! Разумеется, можно надеяться, что они истолкуют сомнения в пользу вашего отца, но уж точно не в мою. Наверняка у них появится вопрос, зачем им нужен человек, который не сделал ничего, чтобы все сомнения рассеялись.

– А количество еды, найденное в пещере, ни о чем не свидетельствует? – спросила Мэри.

– Аналогичный вопрос я задал доктору Парвису. Он ответил, что на израсходованной пище человек мог бы продержаться три-четыре дня. Но, как добавил доктор, никто не знает, сколько может съесть голодный человек за один прием.

– Что вы думаете о зачеркнутой цифре? – спросил Хемертон. – По-моему, это самый загадочный момент.

– Увы, тут мы можем только строить предположения. Я думаю, что ваш шурин просто ошибся с датой, а потом, заметив ошибку, решил ее исправить, но без особого усердия, потому что ему было безразлично. Разумеется, это не исключает возможности, что он жил в пещере и на следующий день. Вопрос в том, когда была сделана надпись.

– Мне тут пришло в голову, – пробормотала Мэри Хемертон, – может, объяснение гораздо проще? Если Колин написал это в понедельник, он мог подумать, что тринадцать – несчастливое число, и изменил его на двенадцать. Понимаю, это звучит глупо, но если мой бедный брат предчувствовал свой конец, то ему хотелось избавиться от дурного знака. Мы все немного суеверны, мистер Бридон, не так ли?

– Кстати, неизвестно, почему тринадцать стали считать несчастливым числом, – усмехнулся ее муж. – Никаких свидетельств этому нет, по крайней мере, вплоть до Реформации. И тем не менее все в этом уверены. Даже отели исключают у себя тринадцатые номера, боясь отпугнуть клиентов. Надо бы мне самому взглянуть на это место. Может, цифру зачеркнули случайно, соскользнул инструмент или нечто подобное.

– А я подумываю о том, чтобы походить по магазинам в Пенстивене, – произнес Бридон. – Вдруг кто-нибудь из продавцов вспомнит, кто купил у них банку с копченым языком.

– Я бы на это не рассчитывала, – возразила Мэри. – В пенстивенских магазинах даже бухгалтерию толком вести не могут, что уж говорить о том, чем они торгуют за прилавком! К тому же в последнее время у нас все бросились покупать консервы. Кажется, теперь ни одна хозяйка не может испечь даже простую ячменную лепешку.

– О, это только так, на всякий случай, – ответил Бридон. – На самом деле, я хочу съездить в Глазго – уверен, что это очаровательное место, – и заглянуть в бюро потерянных вещей. Когда пишешь туда письма, они отделываются общими фразами. Но если зайти лично и поднять шум, может, они проснутся. Интересно, что теперь будет делать майор Генри? Он вам что-нибудь говорил? Сомневаюсь, что он бросит свои поиски.

– Майор немного поостыл, – ответил Хемертон. – Утром мы получили сообщение от доктора Парвиса. Он проанализировал состав таблеток – это самые обычные пилюли для желудка. А майор клялся, будто парня накачали наркотиками. Но когда я уходил от него вчера вечером, он заявил, что намерен тщательно обследовать всю территорию между Чертовой впадиной и тем местом, где обнаружили плащ. Похоже, у него в жизни появился новый интерес.

– Простите мое любопытство, – произнес Бридон, поднимаясь, – но кто такой мистер Райт? Судя по всему, он хорошо знает вашего отца, миссис Хемертон, но я не понимаю, что между ними общего.

– Мистер Райт? Это человек из «Большого круга» – религиозного движения, которым интересуется папа. Я пришла в ужас, когда он хотел отвезти отца в сад, потому что тот еще слишком слаб, чтобы заниматься такими вещами. Мы очень благодарны за вмешательство вашей жены. Не сомневаюсь, что у мистера Райта самые добрые намерения, но когда речь заходит о религии, нужно быть в очень хорошей форме, не правда ли? Папа пару раз приглашал его на заседания их общины, которые устраивал в Дорне, поэтому он хорошо знаком с поместьем. Но сами мы видим мистера Райта впервые, и, по-моему, он выбрал неудачное время для визита. А, вот и миссис Бридон! Я очень рада, что вы оба откликнулись на наше приглашение. Надеюсь, теперь, когда дорожка уже проторена, мы будем видеться чаще.

У национальных характеров шотландцев и англичан есть одно важное отличие: если первые находят больше удовольствия в работе, то вторые – в отдыхе. Вот почему в Англии скучно заниматься шопингом. Английский продавец старой закалки знает только две фразы: «Хорошая сегодня погодка» и «Что-нибудь еще?» В отличие от них лавочники новой формации владеют «искусством продавать», то есть коммивояжерским умением вешать вам на уши лапшу, пока они раскладывают на прилавке какие-нибудь убогие поделки, отштампованные на конвейере соседней фабрики. К северу от границы покупки делаются иначе. Продавец изо всех сил старается угодить посетителю, заботясь не столько о своей прибыли, сколько об удовольствии от самого процесса. Не пытается подсунуть клиенту товар «почти такого же качества» и даже откажется продавать вам старую пачку табака, объяснив, что тот долго пролежал на складе и стал слишком сухим. Он восхитится вашим отменным вкусом, если попросите продукт какой-то особой марки, и озвучит мнение других покупателей, предпочитающих тот же бренд. Продавец будет в отчаянии, если товара не окажется на складе, и подробно опишет, как найти магазин, в котором вы сможете приобрести нужную вам вещь. Он? Может, она. Ведь даже самая застенчивая продавщица не откажется обсудить с вами достоинства современного крема для бритья.

Шотландское стремление внести в коммерцию каплю человеческого тепла распространилось даже на железнодорожное ведомство. Нигде носильщик не проявит к вам столько внимания и обходительности, как в Шотландии. Нигде вы не получите столь подробных указаний, пусть и ложных, как в местном справочном бюро. Не удивительно, что и мистер Джеймс Макферсон, имевший честь заведовать службой утерянного багажа на вокзале Сент-Бьюкен в Глазго, восседая за стеклянной дверью с надписью «Запросы», был далек от того, чтобы исполнять свои обязанности с холодной отчужденностью, к какой мы привыкли в Англии. Напротив, он чувствовал себя священником в железнодорожном храме или – если взглянуть на обильную коллекцию сумок и чемоданов за его спиной, – тонким ценителем вещей, которые хранил и пестовал, вооружившись необходимым, и весьма солидным, багажом вежливости и терпения.

Вот почему, когда в его дверь вежливо постучали и на пороге возник приятный молодой человек, заранее предваривший свой визит любезным письмом о «багаже с фамилией Ривер, который, возможно, находится в вашем ведомстве», мистер Макферсон не встретил его с оскорбленным видом несправедливо заподозренного человека и не осадил одним из тех сухих бюрократических приемов, какие приняты на родине бульдогов. Посетитель был хорошо одет, и от его теплого пальто, перекинутого через руку, буквально веяло дороговизной и процветанием. Но даже если бы на его месте оказался уличный попрошайка, заглянувший сюда под вымышленным предлогом, встреча была такой же. Макферсон мягко, но величественно поднялся с места, словно предводитель одного из шотландских горных кланов, и откинул деревянную стойку, служившую опускной решеткой в его твердыне.

– Да, да, мистер Бридон, входите! Я помню ваше письмо. Боюсь, ваши вещи действительно затерялись: у меня нет на них никаких записей. Впрочем, вы можете осмотреть все сами, – добавил он, и его глаза радостно вспыхнули при мысли, что он сможет показать свои сокровища знатоку.

Действительно, это чистилище потерянных вещей настраивало на философский лад. Впрочем, скорее даже не чистилище, а первый круг ада, поскольку было ясно, что большинству осевших здесь предметов придется и дальше праздно покрываться пылью и ветшать, чтобы в итоге обрести бесславный конец на какой-нибудь дешевой распродаже. Разнообразие экспонатов поражало воображение. На полках хранились не только зонтики, перчатки и прогулочные трости – наша обычная дань забывчивости, – но и граммофоны, сумки с инструментами, автомобильные номера, клетки для птиц, карты мира, теннисные ракетки, банки с краской и даже одна керамическая ванна с торчавшей трубой для слива. Мистер Макферсон не преминул похвастаться редким экспонатом. Выдвинув один из ящиков, он спросил:

– А что вы скажете об этом? Вставная челюсть, забытая пассажиром первого класса. Удивительно, правда?

Но, разумеется, самым распространенным реквизитом в его коллекции являлся обычный багаж, в основном чемоданы и саквояжи, которые подвергались тщательной сортировке.

– Вы не поверите, мистер Бридон, как много тут добротных и аккуратно упакованных вещей, владельцев которых вы не отыщите днем с огнем. Вот на этих хотя бы есть инициалы, и они расположены в алфавитном порядке. Вы говорите, нужный вам багаж помечен буквами «К.Р.»? Я вижу «К.Л.» и «К.Х.В.», а «К.Р.» нет. Чемоданы без инициалов мы раскладываем по цветам: это мое собственное изобретение. Но вам ни к чему на них смотреть, потому что здесь нет меток. Что касается пальто, их я тоже сортирую по цветам. Кроме того, на каждом имеется маленькая бирка с номером, под которым он значится в картотеке. И все же, увы, лишь немногие предметы находят своих хозяев. Люди, оставляющие свои вещи в поезде, обыкновенно весьма рассеянны и беспечны, и те же качества мешают им должным образом востребовать утерянный багаж.

Однако его гость обращал больше внимания на пальто, чем на чемоданы.

– А как вы их вообще идентифицируете? – спросил он. – Такую одежду выпускают тысячными партиями, один экземпляр трудно отличить от другого. Возьмите хоть это серое пальто, на нем нет никаких меток, а карманы, судя по всему, пусты. Что мешает мне заявить, будто это я оставил его в поезде, следовавшем в Ардроссан?

– Ничего, но я уже упомянул про бирки с номерами. Где мой журнал? – Мистер Макферсон, посмеиваясь, раскрыл огромный фолиант и после недолгих поисков торжествующе поднял палец. – Очень сожалею, мистер Бридон, но пальто, на какое вы указали, было потеряно в местном поезде и доставлено к нам из Мазеруэлла. Так что ваш фокус не пройдет. Видите? А вот это прислано из Килмарнока. Что касается одежды вашего друга, то, если я правильно понял, речь идет о поезде, следовавшем в Глазго или по соседней ветке в Пенстивен. Вот, например, экспонат под номером 586, его нашли в Перте. Давайте посмотрим, что это.

Он вышел и вскоре вернулся с роскошным пальто, щедро отделанным каракулем.

– Нет, не подходит, тут написано «Х. Клаус», а таких Клаусов у нас в картотеке много.

– Да и дата другая, – подтвердил Бридон. – Мистер Ривер-младший – наверное, вы читали о нем в газетах, – умер не позднее пятнадцатого числа, а эта вещица найдена семнадцатого. Меня больше интересует номер 579. Он зарегистрирован четырнадцатого, во вторник, верно? Хотя, судя по журналу, это легкий плащ, а я ищу теплое пальто. Можно взглянуть?

Долго искать не пришлось, все плащи, попадавшие в гамму цветов между бежевым и серым, висели прямо перед ними. Номер 579 не имел метки с именем владельца, а фирменная этикетка указывала на Лондон. Зато один из его карманов был сильно оттопырен, что обещало интересные находки.

– Разве вы не убираете вещи из карманов?

– Только самые ценные, мистер Бридон, или те, что могут указать нам на хозяина. Тут есть письмо. – Макферсон достал его и развернул. – Но, как видите, адрес наверху оторван. Так обычно делают, когда хотят запомнить адрес, если нечем его записать. Конверт отсутствует, внизу подпись – Деннис. Есть еще сверток, в него я не заглядывал. Он куплен в магазине, через почту не проходил, поэтому нет никаких сведений об адресе или владельце. Но мы можем раскрыть его, мистер Бридон, если вам любопытно.

Сверток был упакован в плотную грязноватую бумагу с оторванным краем и туго перетянут бечевкой. При виде его невольно приходило в голову, что он куплен в скобяной лавке. Эта догадка сразу подтвердилась. Внутри лежала одна вещь – новенькое долото. В другом кармане нашлась лишь курительная трубка. Мистер Макферсон справедливо классифицировал данный предмет как не поддающийся идентификации.

– Насчет письма, – произнес Бридон. – Кому оно адресовано? Раз подписано просто «Деннис», вряд ли писавший обращался к адресату «Уважаемый сэр»?

– Вы правы, но тут удача снова против нас: в обращении есть только первый инициал: «Дорогой К!» Я забыл, как звали мистера Ривера?

– Колин. Все сходится. Самое забавное, что у него действительно был близкий друг по имени Деннис. Можно прочитать?

– Конечно, мистер Бридон, конечно. Письмо совсем короткое, но если это чем-нибудь вам поможет…

Письмо оказалось немногословным. Оно было без даты, а текст гласил:

– Странное дело, – пробормотал детектив. – Совпадает имя отправителя и инициал адресата, да и само послание вполне в духе студента, поздравляющего однокашника с днем рождения. Мистеру Риверу, насколько я знаю, в прошлом году исполнился двадцать один год. Но, конечно, ничего нельзя определить наверняка, пока мы не найдем автора письма или хотя бы образец его почерка. А пока лучшее, что я могу сделать, это пригласить сюда миссис Хемертон – сестру мистера Ривера-младшего – и показать ей плащ, чтобы она могла опознать его. Вы не поверите, но недалеко от дома нашли еще один плащ, и все решили, что именно он принадлежал ее брату.

– Нет необходимости беспокоить родственников покойного, мистер Бридон. Если вы оставите свой адрес и подпишете квитанцию о выданных вещах, можно сразу забрать их. Компания несет лишь ограниченную ответственность за найденный багаж, поэтому строгостей у нас нет, если не считать предметов особой ценности. Если хотите, я могу завернуть их и отправить вам по почте.

– Нет, спасибо. Лучше я возьму их с собой, а потом расскажу вам, что о них сказали в Дорне. Кстати, где вы обнаружили этот плащ? По дороге в Пенстивен?

– Нет, в Аберфойле. Видимо, ваш друг ошибся поездом. Или отправился в Аберфойл, чтобы на половине пути пересесть на Пенстивен. Хотя это странный способ добраться до Блэруинни.

При всех своих многочисленных неудобствах – поезд, в котором Майлз Бридон возвращался из Глазго, служил очередным свидетельством, – железная дорога, по крайней мере, избавляет от плохой погоды. Выйдя из-под навеса Пенстивенского вокзала, детектив тихо выругался: ночь была холодной, а он попросил Анджелу не беспокоиться насчет машины и теперь мог рассчитывать только на автобус. Но буквально в следующий момент он наткнулся на майора Генри. Последовало короткое: «А, это вы», – и предложение подбросить Бридона до города. Оказалось, в Блэруинни у майора были какие-то дела.

– Весьма признателен, майор. Проблема в том, я хотел бы попасть сначала в Дорн. Кажется, там ужинают не раньше восьми часов? Дело в том, что я кое-что нашел.

– Хорошо, едем в Дорн. Что вы нашли? Багаж?

– Не совсем, – ответил Бридон, садясь в машину. – Странно, но это еще один плащ. Вероятно, он принадлежал Колину.

– Еще один плащ? Зачем ему два? А в карманах что-нибудь было?

– Почти ничего. Послушайте, майор, если не возражаете, я расскажу обо всем в Дорне. Тогда не придется мне говорить дважды. Да и вещи эти не мои, если я не ошибся, они принадлежат семье покойного.

– Хорошо. Но это явно какая-то ошибка.

Майор Генри погрузился в молчание и хранил его на протяжении всего пути, не считая тихого мурлыкания, которым он, как многие водители, подбадривал себя за рулем. Вскоре у тяжелых ворот возле домика егеря промелькнула фигурка миссис Макуильям, и они нырнули в длинную темную аллею, где автомобильные фары с трудом разгоняли окрестный мрак, с кинематографической яркостью подсвечивая разбегавшихся от дороги кроликов.

Выяснилось, что Дональд Ривер уже час назад ушел наверх, и хотя он еще не спал, Хемертоны умоляли не беспокоить его и оставить новости до завтра. Кузену Генри великодушно предложили присутствовать при обследовании новой находки. Уговаривать майора не пришлось, он впился взглядом в плащ, словно опасаясь, что ему хотят подсунуть какую-то подделку. Еще более дотошно Генри изучил инвентарный список мистера Макферсона, словно подозревая его в опасном заговоре против поместья Дорн.

Винсент Хемертон был настроен не столь предвзято.

– Вопрос в том, – заметил он, – с какой стати Колин решил сесть в поезд, который даже в лучшие времена ходил по тупиковой ветке? Трудно придумать более нелепый способ попасть в Пенстивен. Похоже, у него действительно случилось что-то с памятью.

– Я в этом не уверен, – возразил Бридон. – Нельзя сказать, что это направление было ему хорошо известно, верно? В детстве он не добирался этим путем в школу? Потому что когда у людей пропадает память, они выбирают самые знакомые маршруты. Оказавшись на вокзале Сент-Бьюкен, он бы прямиком направился на поезд в Пенстивен.

– Значит, вы думаете, что это не его плащ? – спросила Мэри Хемертон с легкой ноткой разочарования.

– Не обязательно. Просто теперь мы можем иначе оценивать его последние передвижения. Поездка в Аберфойл вовсе не похожа на метания больного, лишившегося памяти. Скорее это можно принять за поступок здравомыслящего человека, решившего вернуться домой длинным и окружным путем, чтобы не встречаться со знакомыми людьми – носильщиками и тому подобное, – которые могли его узнать.

– Отличная версия! – воскликнул майор. – Только вы думаете, что Колин был свободным человеком и мог делать, что хотел. А если он был пленником? Именно в этом заключался их план – провезти его самым незаметным путем, по такой вот захолустной ветке.

– Странно, что они не воспользовались машиной, – заметил детектив. – Не самая удачная идея – таскать по вагонам пленника. И если за ним присматривало несколько бандитов, как они умудрились потерять его плащ?

– Ложный след, – попытался вывернуться майор Генри, но в его голосе не было уверенности.

– В любом случае, – нетерпеливо подытожил Хемертон, – мы можем заняться опознанием вещей. Вы сказали, что там было письмо, которое могли отправить Колину. Оно все еще в кармане?

– Нет, я взял его с собой, вот оно. Простите, что я его прочитал, миссис Хемертон, но в данных обстоятельствах я должен был это сделать. К счастью, в нем не содержалось ничего личного. Как по-вашему, это похоже на письмо, которое получил или мог получить ваш брат?

Мэри, сдвинув брови, склонилась над листком:

– У Колина был друг Деннис, однажды он гостил у нас. Но я не знаю его почерка, а имя распространенное. Вы нашли что-нибудь, кроме письма?

– Вот это. – Бридон достал сверток из скобяной лавки и развернул бумагу. – Довольно странная вещь, чтобы носить в кармане, вам не кажется?

– Дружище, это ясно как божий день! – воскликнул Хемертон, просияв. – Колин купил долото, чтобы закончить надпись у пещеры, а может, просто углубить ее. Правда, у него ничего бы не получилось, потому что это инструмент для работы по дереву, но он, видимо, не знал. Теперь все понятно! То, что Колин начертил на стене, являлось черновиком, вот почему он не обратил внимания на случайную царапину, которую мы приняли за перечеркивание. Значит, теперь мы знаем, что он был жив… А когда это происходило?

– Во вторник, четырнадцатого. Да, если бы миссис Хемертон могла идентифицировать почерк, или если бы автор письма поставил дату, или…

– Я знаю! – выпалила Мэри Хемертон. – Книга посетителей! Принеси ее, Винсент! Она на круглом столике в библиотеке.

Книга посетителей не оставила никаких сомнений, что автором письма был Деннис Стратт. Его почерк заметно выделялся среди других, особенно характерны были размашистые «т». Кроме того, из книги следовало, что Стратт останавливался в Дорне незадолго до двадцать первого дня рождения Колина, а значит, наверняка помнил о нем.

– Ну, что, мистер Бридон? – спросила Мэри с натянутой улыбкой. – Теперь вы удовлетворены?

– Но дело совсем не в том, чтобы удовлетворить меня, миссис Хемертон. Моя задача – написать отчет своим работодателям. Разумеется, я сообщу им о данной находке, так же, как и о сделанных мной выводах, которые, полагаю, совпадают с вашими. Надеюсь, что они примут во внимание все представленные мной доказательства, хотя вряд ли их можно было бы использовать в суде.

– Конечно, нет! – усмехнулся майор. – Вам известно только, что письмо Колину лежало у него в плаще. А кто его туда положил? И что вы знаете о самом плаще? Кто-то оставил его в поезде, но кто? Колин? Или нет? Может, к тому времени он уже умер? Кто угодно мог взять его плащ, случайно или специально, чтобы сбить нас с толку. Кто угодно! А вы говорите – в суде!

– Именно это я и хотел сказать, майор. Но судьи всегда должны подозревать обман, а моя Компания – нет. По крайней мере, не в подобных обстоятельствах. Она хочет лишь убедиться, что здесь не было мошенничества со стороны… заинтересованных лиц. И как бы мы не расценивали последнюю находку, ни о чем таком она не говорит.

– Письмо и долото – это все, что вы нашли в карманах? – спросил Хемертон.

– Еще была трубка. Очень похожая на ту, что обнаружили в другом плаще. Вот она. Впрочем, как справедливо заметила миссис Хемертон, такие вещи трудно запомнить, даже если вы видели их много раз.

– Ну, эту-то я как раз помню, – возразила Мэри, взяв у Бридона трубку. – Она похожа на ту, что мы видели раньше. Но я отлично помню эту выбоину на чаше, как раз этой стороной Колин стучал о каминную решетку. Помнишь, Винсент, ты еще говорил ему, что когда-нибудь он разобьет ее? А мундштук – смотрите, он весь изгрызен. У моего бедного брата были очень крепкие зубы. Никаких сомнений – это трубка Колина.

Майор пожал плечами и прошелся взад-вперед по комнате, словно не мог справиться со своими эмоциями. Потом он пробурчал:

– Короче, мое мнение вы знаете. К сожалению, я не могу остаться, а вам пора ужинать. Мистер Бридон, вы едете? Я подброшу вас до Блэруинни. Нет, нет, никакого беспокойства. Помяните мое слово, Хемертон, вы еще услышите об этих бандитах. – И он с разраженным видом вышел в дверь.

Майор вернулся к данной теме, как только они проехали арку, примыкавшую со стороны дороги к саду.

– В жизни не слышал ничего глупее, чтобы Колин разгуливал вот так по окрестностям? Вы в это верите? Верите, что он был еще жив во вторник?

Бридон не успел ответить, как произошло нечто неожиданное. Возле шоссе вдруг возникла ковылявшая по обочине фигура. Затем их окликнул мужской голос, и яркие фары осветили лицо Кастерса Райта.

– Эй, – крикнул он, – можете меня подбросить? Я повредил ногу. Бридон, это вы? Простите, но… джентльмен – ваш друг?

Бридон нахмурился. Люди, не знавшие компанейских манер Райта, могли бы подумать, что они с ним лучшие друзья. Но ему действительно требовалась помощь.

– Это майор Ривер, – произнес детектив. – Мы только что были в Дорне и направляемся в Блэруинни.

Кастерс Райт не торопился сесть в машину.

– Прошу прощения, майор, – сказал он, – надеюсь, вы не заодно с этой компанией, я имею в виду Хемертонов? Я слышал, у вас бывали какие-то разногласия в семье. Подождите, я хочу вам кое-что показать. Заглушите мотор, майор, пойдемте со мной.

Когда людям не оставляют выбора, они обычно делают то, что от них хотят. Смесь искренности и энергии, которую источал мистер Райт, действовала обезоруживающе. Майор выключил мотор, и они вместе с Бридоном направились за ним к окружавший сад стене. Их не смутило даже то, что обоим пришлось перебираться на противоположную сторону, использовав вместо лесенки прислоненный к ограде плетеный щит.

– Вот так, – пробормотал мистер Райт, словно не замечая, какое магическое действие он оказывает на своих спутников. – Они не дали мне поговорить с Дональдом, заявив, будто он болен. Но я не стал с этим мириться, решил забраться внутрь, тем более что стена не такая уж высокая. Кстати, тут самое удобное место, чтобы перелезть. Подождите, стойте на месте, я сам вас поведу. У меня есть фонарик.

Дрожащий круг света озарил мерзлую землю, на которой они стояли, и осыпанные инеем сухие листья. В одном месте листва была грубо сметена в сторону, и под ней обнажилась деревянная рама вроде тех, что используют в теплицах. В стеклянной панели зияла черная зубчатая дыра, обозначающая то место, куда наступила нога мистера Кастерса Райта.

– Представляете, как весело наткнуться на такое в темноте, – прокомментировал он.

– Ловушка! – воскликнул майор. – Это абсолютно незаконно. Говорил я вам, этот Макуильям способен на что угодно. Поставлено на браконьеров, разумеется, но ловушки – это чересчур.

– Все в доме сейчас на ужине, – произнес Бридон. – Как насчет того, чтобы немного расчистить листья? Я хочу взглянуть на эту штуковину. Например, посмотреть, какая там глубина.

Они без труда убрали тонкий слой листьев и сравнительно легко подняли внушительную раму. Под ней обнаружилась яма примерно полтора фута в ширину и около шести футов в длину. Дно было неровным, но глубина нигде не превышала одного фута.

– Боже милостивый! – воскликнул майор. – Могила!

– Похоже на то, – кивнул Бридон, посветив внутрь фонариком Райта. – Я бы даже сказал – семейная могила. Взгляните на это.

Он указал на какой-то предмет, блестевший на земле в одном конце ямы. Это была подкова, фамильный знак Риверов. Бридон прикинул габариты майора Генри. Как и все Риверы, он был невысок, не более шести футов.

Дрожащей рукой майор взял предмет:

– Подкова! Мерзавцы! Мистер Бридон, прежде чем закончить свой отчет, вы должны выяснить, для кого эта могила!

– В данный момент меня больше интересует, кто ее выкопал. Но вы правы, подкова вряд ли оказалась тут случайно. Значит, вы думаете…

– И думать нечего! Они уже убрали беднягу Колина. Кто следующий? Старина Дональд не в счет, он и так долго не протянет. Значит, им нужен я, мистер Бридон. Помните письмо с угрозами? Но я заставлю их за все ответить, сэр, да-да, заставлю. У нас, славу богу, не Ирландия, здесь еще существуют законы!

Карстерс Райт с недоумением слушал его, а потом пробормотал себе под нос:

– Дональд. Они выкопали ее для Дональда!

Бридон с трудом подавил нервный смешок.

– Джентльмены, давайте смотреть на вещи трезво! Мы не знаем, как давно здесь эта яма. Скорее всего, она сделана для Колина. У нас и раньше возникали подозрения, что с его телом как-то манипулировали. Я не говорю, что одно сходится с другим, видит Бог, в этом деле трудно связать все концы. Но я ставлю десять к одному, что эта могила – не новая загадка, а часть старой. Кстати, куда дели землю?

– Сложили вон там, у стены, – объяснил Кастерс Райт. – Я наткнулся на нее, когда искал место, где забраться. Она хорошо спрятана в зарослях сухой крапивы. Все это ужасно – бедный Дональд! Я пойду в дом.

– Не будьте дураком! – воскликнул Бридон. – Прошу прощения за резкость. Но подумайте сами, если вы правы, то могила еще не доделана. Здравый смысл подсказывает, что сначала нужно подготовить могилу, а потом уже убивать жертву. Сегодня ничего не произойдет. К сожалению, мы не сможем починить стекло. Надо получше забросать его листьями и постараться скрыть все следы. Затем вы поедете с нами и покажете свою ногу доктору. А завтра я поговорю с Хемертонами: мне в любом случае необходимо обсудить с ними пару вопросов. Давайте, майор, беритесь за раму!

По дороге в Блэруинни они едва обменялись парой слов. Майор отказался остаться на ужин, но Бридон не настаивал. Нервы кузена Генри были в таком состоянии, что ему не следовало возвращаться домой поздно вечером. Кастерс Райт поступил на попечение доктора Парвиса. Проходя через холл отеля, Бридон удивился, что часы показывали только без пяти восемь, так много всего произошло за этот час.

– Надеюсь, тебя порадует, – сказал он Анджеле, торопливо переодеваясь к ужину, – что сегодня твой муж вел себя как грязная ищейка. Лиланду это наверняка понравится. Кстати, ответь мне как сыщик сыщику: женщина может узнать мужскую трубку? Вот так, сразу, бросив на нее лишь беглый взгляд? Например, если ты найдешь в местном саду трубку, ты поймешь, что она моя?

– Наверное, но только по запаху, у тебя специфический аромат. А кто опознал трубку? Миссис Хемертон? Ты вроде говорил, что она ничего не смогла сказать про трубку в том плаще.

– Да. Поправь, пожалуйста, галстук. Но дело в том, что за это время я успел найти другой плащ, и в нем тоже лежала трубка. И вот эту вторую трубку миссис Хемертон, будучи трезвой и рассудительной женщиной, с первого взгляда опознала как вещь своего брата. Как, по-твоему, это нормально или я должен что-то заподозрить?

– Разве что совсем чуть-чуть. По-моему, когда видишь чужую вещь, то не понимаешь, как к ней относиться. А вот когда попадается что-либо знакомое, сразу узнаешь ее по всяким мелким признакам, о каких раньше никогда не думал, и говоришь себе: «Ну, да, это она!» Так же бывает и с забытым именем, пока тебе его не назовут, ты не вспомнишь.

– Ваши психологические способности, миссис Бридон, весьма впечатляют и в другом случае наверняка могли бы нам помочь. Но, увы, есть один момент, который в корне меняет всю ситуацию.

– Что за момент?

– В обоих случаях это была одна и та же трубка.

Вечером миссис Уочоуп ужинала за их столом, обстоятельство, которое Анджела сочла бы благоприятным, если бы оно не случилось так не вовремя. Бридонам не терпелось обсудить последние события в Дорне. Но даже если бы они решили посвятить в них миссис Уочоуп, сделать это за столом было невозможно, ее голос разносился среди толпы как рев сирены. Поэтому Майлз весь ужин рассеянно играл со своей салфеткой, а Анджела с преувеличенным рвением старалась поддерживать общий разговор. Миссис Уочоуп невозмутимо вела беседу, не обращая внимания ни на какие шероховатости или неловкости, которые могли бы ей помешать. Впрочем, как вскоре выяснилось, ее монолог не был столь уж бесполезным.

Вскользь упомянув о состоянии Риверов, она вдруг обронила фразу о «бедняжке Мэри Хемертон, которая живет на краю финансового вулкана».

– Но мне казалось, – вставил Бридон, мигом навострив уши, – что Хемертоны вполне обеспеченные люди?

– Наоборот. Таких людей трудно назвать обеспеченными. Вот я – человек обеспеченный, поскольку мои средства хранятся в надежных бумагах, и я достаточно предусмотрительна, чтобы вовремя продать их. А Винсент Хемертон – азартный игрок. Не смотрите на его старомодные причуды вроде того, чтобы носить в доме бахилы и укладывать свои бритвенные лезвия строго на север. Он будет до хрипоты торговаться с продавцом на дешевых распродажах, а сам просадит пятьдесят тысяч фунтов из-за неудачных вложений в чехословацкий золотой прииск. Сейчас все деловые люди таковы, уверяю вас. «Щелк – вот и деньги!» – Миссис Уочоуп с улыбкой оглядела стол, обращаясь к тем, кто помнил эту газетную рекламу. – Мы поступаем глупо, доверяя свои средства другим людям, и порой я подумываю, не лучше хранить деньги в чулке, хотя если учесть качество нынешних чулок… Мистер Бридон, кажется, вас это шокирует? Дорогуша, как приятно иметь мужа, который еще морщит лоб при упоминании женских чулок! Но о чем я говорила? Ах, да, о Винсенте Хемертоне. У него нет надежного дохода, он из тех, кого называют финансовыми магами, а я бы назвала финансовыми фокусниками. Есть, знаете ли, такие иллюзионисты, они вертят в руках две пачки мыла и превращают их в одну. А эти финансисты делают наоборот – берут одну пачку денег и превращают в две. Винсент Хемертон вечно жонглирует деньгами, и будьте уверены, он бы с удовольствием пожонглировал той страховкой, какую должно выплатить ваше руководство. Может, просто ради развлечения или для того, чтобы спасти свою шкуру. Трудно сказать наверняка, пока вы не ознакомитесь с его личными счетами, и чем скорее, тем лучше.

– Но это не мешает ему осторожно играть в шахматы, – заметил Бридон.

– Не спорю, однако шахматы – отвлеченная игра, и там всегда есть время подумать. Вы когда-нибудь видели, как Хемертон играет в покер? Нет, и вряд ли кто-нибудь видел. Он не карточный игрок. Шахматы ему нужны, чтобы отдохнуть, он весь день играет в азартные игры, так зачем ему делать это еще и вечером? Посадите Винсента Хемертона у камелька, и он будет хоть до утра размышлять, куда ему поставить свою левую ладью. Но попробуйте объявить финансовый кризис, и он очертя голову бросится в авантюру.

После этого миссис Уочоуп затронула другие темы, и ее последующие рассуждения, хотя сами по себе весьма занимательные, не имеют отношения к нашей истории. Когда ужин закончился, она объявила – поистине королевским тоном, – что должна отбыть на местный благотворительный концерт.

– Впрочем, это неважно, потому что если я буду в своей обычной форме, то засну раньше, чем они дойдут до «Энни Лори», а остальное можно не слушать. Спокойной ночи, друзья мои. И скажите моим знакомым, что пригласили меня за свой стол только потому, что я сама на этом настояла, тогда они не будут ревновать.

Бридоны не стали возражать и немедленно проследовали в свой номер, где им предстояло обсудить последние новости.

– Так ты говоришь – одна и та же трубка? – произнесла Анджела, когда Майлз рассказал ей о беседе в Дорне. – Из этого можно заключить, что плащ номер два стал твоим собственным вкладом в это запутанное дело. Замечательная у меня интуиция, правда?

– Еще замечательнее то, что ее нет у других. Я часто удивляюсь, когда люди глотают мою наживку, собственная ложь кажется неубедительной. Да, ты права, я решил, что настало время и мне что-нибудь найти.

– Обведя вокруг пальца чиновника в Сент-Бьюкене?

– Тут мне повезло. Я собирался проделать довольно неуклюжий фокус. Под пальто у меня был надет плащ, а в его карманах лежали вещи, которые я приготовил заранее. Хотел незаметно подсунуть его на какую-нибудь полку и потом убедить заведующего, будто помощник забыл зарегистрировать его. А может, снять бирку с другой одежды и прилепить ее на плащ, я не знал, как у них там все устроено. Но оказалось, что в нужный мне день кто-то действительно забыл свой плащ. В Глазго часто бывают дожди, пассажиры обычно прихватывают с собой что-нибудь непромокаемое, а затем забывают на полке, когда погода проясняется. Конечно, его потеряли не на той ветке – это было бы уж чересчур. Да и цвет немного отличался от плаща, какой нашел майор. Но в целом все более или менее сходилось. Мне осталось лишь подкинуть в карманы свой реквизит, как только заведующий отвернулся в сторону. Составленный им список с перечнем найденных в плаще вещей довершил дело.

– Наверное, ты не успокоишься, пока я не скажу, что до сих пор не понимаю, зачем ты это сделал. Хотел посмотреть, проглотят ли Хемертоны наживку?

– До сих пор все, что мы обнаружили – следы в пещере, первый плащ, содержимое его карманов, – свидетельствовало о том, что Колин Ривер умер в понедельник, или не говорило ни о чем. Какова была реакция заинтересованных сторон?

– Майора радовали эти находки. Однако дата смерти Колина не имеет для него особого значения. Вспомни, это он подал идею про Чертову впадину и нашел первый плащ. А нам всегда нравится, когда мы в чем-то оказываемся правы. В то же время Хемертоны, как ты заметил, не выражали никакого желания отправиться на Чертову впадину и с большим сомнением отнеслись к первому плащу. А это означает…

– Что же?

– Во-первых, им не нравится версия, что Колин умер в понедельник, тут и так все ясно. А во-вторых, если кто-то и подкинул фальшивые улики – кроме тебя, конечно, – то это не Хемертоны, иначе они бы постарались оставить доказательства того, что в понедельник и вторник Колин был еще жив.

– Это важный момент. Но чтобы проверить версию, как того требует наука, мне пришлось посмотреть, что произойдет в том случае, если у нас появится новая находка, подтверждающая более позднюю дату смерти Колина. Это не могло быть нечто окончательное и стопроцентное, вроде помеченной вторником газеты, скомканной в кармане его плаща. Нет, я хотел показать только приманку, намек на то, что Колин был жив после понедельника, и дать возможность за него ухватиться. Долото, как я и рассчитывал, навело Хемертона на мысль, что Колин решил углубить и доделать свою надпись. Вот почему, оказавшись в понедельник в Глазго, он купил первую подходящую вещь, попавшуюся ему на глаза. Хемертоны клюнули на мою историю. Значит, они намерены доказать, что Колин умер позднее, а не раньше. Следовательно, если кто-то подкинул прежние улики, это были не они. Все сходится, не так ли?

– Да. Кстати, как ты получил это письмо?

– Прихватил в комнате Колина. Письмо написал мистер Деннис Стратт, и я подумал, что будет полезно иметь при себе его адрес на случай, если мне понадобится связаться с ним. Но я оторвал адрес перед поездкой в Глазго, иначе мог возникнуть вопрос, почему бюро потерянных вещей не обратилось к Стратту. Все сработало отлично. Вопрос в том, действительно ли Хемертоны поверили в мою историю, не имея при этом никаких дурных намерений, или только притворились, будто поверили, поскольку она подтвердила нужную им версию? Вот почему меня заинтересовал последний разговор с миссис Уочоуп.

– А что случилось по дороге домой?

– Ах, да, могила Кастерса Райта!

– Господи, надеюсь, он не…

– Прости, я неправильно выразился. Я имел в виду, что Райт нашел ее, а не то, что он в ней лежит. Короче, было так…

И Бридон рассказал жене всю историю, постаравшись скрасить мрачные подробности веселым и беспечным тоном.

– О господи! – воскликнула Анджела, когда он замолчал. – По-твоему, это еще одна подделка? Ложная улика?

– Вряд ли. Ложные улики подбрасывают так, чтобы их могли обнаружить нужные люди и в нужном месте. А Кастерсу Райту для этого пришлось перебраться через садовую стену и наступить ногой в раму для теплицы. Это исключительно его заслуга, мы с тобой никогда не нашли бы ее. Нет, проблема как раз в том, что это самая настоящая могила, и черт меня подери, если я понимаю, что она означает.

– У майора и мистера Райта есть свои версии.

– Да, хотя обе звучат неправдоподобно. Можешь представить, чтобы какой-то незнакомец вдруг явился в сад и стал копать могилу? А если бы и стал, то зачем? Конечно, Винсент Хемертон мог выкопать в Дорне хоть сто могил – это версия Райта. Да и любой житель поместья мог под каким-нибудь предлогом сделать то же самое – это версия майора. Других вариантов нет. Но оба – совершенно немыслимы.

– Ты хотел сказать – маловероятны?

– Немыслимы. Супружеская пара, живущая под одной крышей с уважаемым помещиком, не может просто так взять и отправить его на тот свет, а потом закопать в землю и поставить знак: «Покойся, милый прах». Сразу возникнут вопросы, что случилось со стариком, тем более что он был болен, а они за ним присматривали. Но если они держали зуб на молодого наследника, зачем им рыть могилу в двух шагах от особняка, где всегда полно людей, когда в их распоряжении все поместье? Нет, это странное гробокопательство под кровом ночи имеет смысл, если у вас на руках вдруг оказался труп и вам необходимо срочно от него избавиться, притом, что все уверены, что мертвец находится где-то далеко. Такое вполне могло случиться с Колином, но данная версия так же невозможна, как и две других. Посуди сама, зачем в поте лица копать могилу, а потом выкладывать тело у дороги?

– Вероятно, их планы внезапно изменились. Или труп обнаружили случайно, а они сами этого не хотели. Можно назвать много всяких причин.

– Да, но давай вернемся к тому, с чего все началось. Зачем надо было убивать Колина или, если угодно, зачем нужно было прятать его тело? Только потому, что за него полагалась огромная страховка и возникли проблемы с платежами. А раз так, для чего тайно хоронить труп в таком месте, где его никто не может найти? Надеюсь, ты не думаешь, что мое начальство согласится выплатить страховку, если к нему просто явятся родственники и друзья клиента и заявят, что он исчез? А может, он уехал в Южную Америку и живет там под чужим именем? Нет уж, если имеете дело с «Бесподобной», извольте предъявить труп. И не говори мне, будто они хотели зарыть его на пару дней, а потом снова откопать. Извини за подробности, но в нашем климате, чем меньше мертвец пролежит в земле, тем лучше он будет выглядеть.

– Ты прав, обойдемся без деталей. Что ты намерен делать?

– Я уже телеграфировал нашему консулу на Мадейре. Если и тут ничего не получится, придется связаться с мистером Деннисом Страттом. Но для этого надо ехать на Юг, а я пока не хочу покидать арену действий. Кстати, ты знаешь стихотворение Мюссе, где он рефреном повторяет одну строчку: «О, где ты, мой неутомимый брат?» Я обещал Кастерсу Райту быть в холле полдесятого, чтобы удержать его от необдуманных действий. Как, уже без двадцати десять? Нужно бежать, пока он снова не удрал в Дорн. Этот человек не знает отдыха.

– Табак заканчивается, – заметил на следующее утро Бридон, набивая свою первую трубку. – Будет неплохо, если завтра ты напомнишь мне пополнить запас. Вот только есть ли в здешних краях походящие сорта? Даже шотландский продавец не убедит меня перейти на другой.

– Не говоря уже о том, – добавила Анджела, – что ты сможешь купить его только в одной из тех скверных лавчонок, которые работают по воскресеньям, чтобы продавать газеты. Хотя я не уверена, что в Шотландии такие есть.

– Ты хочешь сказать, что завтра уже воскресенье? И мы почти неделю торчим в этих болотах?

– Дела понемногу двигаются, – произнесла Анджела. – Давай посчитаем, завтра будет ровно две недели, как мы узнали, что мистер Ривер мертв…

– Да, это было в воскресенье. Анджела, будь любезна, напомни мне, когда Компания получила последний чек за страховку?

– В понедельник утром, если верить Шолто. По крайней мере, тогда чек поступил в офис в Перте. Кажется, Шолто не сказал, когда они получили его в Лондоне. А что?

– Ничего, просто пришла в голову одна мысль.

– Майлз, перестань! Я прекрасно вижу, когда ты обдумываешь нечто важное. У тебя сразу вытягивается лицо, рот становится круглым, как у рыбы, и вообще, ты похож на человека, который хочет свистнуть, но не может. Давай, колись, как говорят в школе.

– Не скажу ни слова, пока не проверю кое-что. Да и после вряд ли. У кого бы мне выяснить… У доктора Парвиса, конечно, – это самый лучший вариант. Сейчас он в отеле. Надо его найти и задать пару вопросов.

Но оказалось, что доктор и сам узнал много новостей, которыми ему не терпелось поделиться.

– Простите, мистер Бридон, – выпалил он, едва успев поздороваться, – но вы не знаете, куда уехали Хемертоны? Я не представляю…

– Уехали? Я видел их вчера вечером и не помню, чтобы они куда-то собирались. Наверное, это ошибка.

– Мне сообщил об этом ваш друг, мистер Кастерс Райт. Я заглянул к нему сегодня утром, по поводу ноги, и он как раз звонил в Дорн. Дворецкий сообщил, что все они уехали на вокзал.

– Все? Кроме мистера Ривера?

– И мистер Ривер тоже. Признаюсь, меня это очень беспокоит. Он еще слишком слаб для путешествий. У вашего друга – мистера Райта – возникла странная мысль, что Хемертоны хотят убить его. Я не совсем понял, с какой целью, но если они действительно этого хотят, то это хороший способ. Не знаю, что на них нашло. К счастью, свежий воздух убивает больных не так часто, как считают врачи.

– Удивительно, – пробормотал Бридон. – Не могли же они сорваться просто так, не оставив адреса. Кстати, мистер Райт объяснил вам, почему он подозревает Хемертонов?

– Да, он вообще очень разговорчив. – Очевидно, доктор Парвис уже знал, что мистер Райт представляет «Большой круг», и не проникся к нему симпатией. – Но могилы меня не интересуют, я торопился к другим пациентам и сразу ушел. Как вы думаете, мистер Бридон, может, нам следует отправиться в Дорн и выяснить у слуг, что произошло? Я знаю Сандерса – он добрый малый.

– Конечно, мы так и сделаем. Вы на машине? Хотя нет, лучше я возьму свою, потом мне надо будет еще кое-куда съездить, разумеется, после того, как подброшу вас до дома. Минутку, я поговорю с женой.

Оставшись без хозяев, Дорн сразу лишился своей привычной чопорности. С виду он выглядел так же, как вчера, но атмосфера в нем разительно изменилась. Местный водитель, весело насвистывая, мыл машину у парадного подъезда. Служанки в открытых окнах так усердно драили пол, словно впервые дорвались до веника и швабры. На подоконнике лежала куртка садовника. Даже Сандерс вышел к ним в утреннем неглиже, чего прежде никто не видел. Он хранил невозмутимо-добродушный вид, как человек, который твердо уверен в том, что всему есть какое-то объяснение, хотя и не знает, какое именно. Приличествовавшая случаю озабоченность соседствовала в нем с вежливой улыбкой.

– Нет, сэр, ничего не просили передать. Конечно, они оставили бы какое-нибудь сообщение, если бы считали, что в нем есть необходимость. Насколько я понимаю, сэр, вчера вы закончили свое расследование и больше не нуждаетесь в их помощи. – Дворецкие, как известно, стоят позади хозяйских кресел и отнюдь не глухие. – Не хотите зайти в дом? Мистер Ривер был бы рад, если бы вы у нас погостили.

– Нет, спасибо, – помедлив, ответил Бридон. – Просто я не думал, что они уедут так рано, и у меня осталась пара вопросов, которые я хотел бы обсудить с миссис Хемертон. Она оставила адрес, по которому можно ей написать?

– На багаже была лондонская этикетка, сэр, но вряд ли они отправились по своему лондонскому адресу, дом заколочен. Вы знаете их загородный адрес – Кроссуэй, близ Девайзеса? Почта туда обязательно дойдет. Впрочем, я думаю, что они свозят мистера Ривера на пару дней к морю для поправки здоровья.

– Спасибо. Значит, Кроссуэй, близ Девайзеса? Мистер Ривер, случайно, не сказал, когда он вернется? Хотя нет, конечно, это будет зависеть от его самочувствия.

– Надеюсь, – вставил доктор, – вы проследили за тем, чтобы мистера Ривера как следует укутали? Он еще не выздоровел, и путешествовать в такую погоду для него опасно. Вам не следовало отпускать его, не посоветовавшись со мной.

На лице Сандерса было написано, что он благодарен за столь высокое мнение о его возможностях, но, как истинный профессионал, не может принять подобный комплимент.

– Я позволил себе спросить, не считает ли он, что это будет неблагоразумно, сэр, но вмешиваться в его планы – не в моей компетенции. Мистер Ривер заявил, что чувствует себя хорошо и хочет на время покинуть дом. Но я позаботился о том, чтобы он надел свою меховую шубу и дал ему с собой две бутыли с горячей водой. Кроме того, Уайт сказал, что они поедут первым классом. Я полагаю, сэр, после всех этих событий маленькое путешествие ему не повредит.

– Да, и вот еще что! – воскликнул Бридон, словно его осенила новая мысль. – Вероятно, завтра у меня появятся новости для миссис Хемертон. Когда у вас отправляют последнюю почту, здесь или в Пенстивене?

– По воскресеньям – в пять вечера здесь и в восемь в Пенстивене, сэр. В будни почту забирают около полуночи. Вам записать адрес миссис Хемертон?

– Нет, спасибо, я запомню. Ну, что ж, доктор, пора отвезти вас к вашим пациентам, пока они не начали волноваться. Хорошего дня, Сандерс, и большое спасибо. – Когда они отошли от дома, детектив добавил: – Сдается мне, Сандерс не отпустил бы мистера Ривера, если бы он действительно был совсем плох. Той ночью у него был серьезный кризис, верно?

– Да, я за него сильно беспокоился. Сердце у мистера Ривера слабовато. Я пробыл в Дорне всю ночь и почти не спал.

– Похоже, всем пришлось несладко. Майор тоже остался на ночь?

– Нет, только заглянул к больному, поговорил с мистером Гилкристом – это семейный адвокат Риверов – и вернулся в Лэнгбро.

– То есть совсем рано? Я спрашиваю, потому что, может, он видел… нечто необычное возле шоссе часов в девять вечера. Впрочем, он ехал по другой дороге…

По лицу доктора было неясно, заметил ли он, что у него пытаются выудить информацию.

– Майор уехал в десять часов или в половине одиннадцатого, – ответил он. – И вы правы, он не мог оказаться на дороге между двух коттеджей. Но, я думаю, он ничего бы не увидел, даже если бы свернул на шоссе от Блэруинни к Пенстивену. Тело лежало за большой грудой камней, если Макуильям сказал правду и в понедельник все выглядело так же, как в среду.

– Да, это интересно. Только тот, кто ехал со стороны Пенстивена, мог что-нибудь заметить, а таких вряд ли было много, потому что Пенстивен – самое подходящее место для ночевки. Доктор, надеюсь, вы удержите Кастерса Райта в постели хотя бы до вечера, нам совсем ни к чему, чтобы он рыскал по всей округе. Предположим, я захочу нанести вам визит. Завтрашний день вас устроит?

– Да, устроит, особенно после обеда. Здесь живут добрые люди, они стараются не посылать за врачом по воскресеньем, кроме самых крайних случаев. Буду рад вас встретить.

– Залезай в машину, Анджела, – сказал Бридон, когда доктор ушел. – Кажется, ты хотела познакомиться с майором? Поскольку у него нет телефона, сегодняшние новости – подходящий повод, чтобы заскочить к нему на огонек.

Недавний визит в Дорн настроил Бридона на минорный лад и, наверное, поэтому Лэнгбро показался ему столь же хмурым и унылым. Его звонок эхом разнесся по дому, ответом был только лай собаки. Наконец дверь распахнула всклокоченная горничная.

– Хозяина нет дома, сэр, – объявила она. – Вы тот джентльмен, которому я должна передать записку? Подождите, сейчас принесу.

– Не знаете, он вернется к вечеру? – спросил Бридон, когда записка уже была у него в руках.

– Вряд ли. Он взял вещи и уехал на машине. Сказал, что сообщит, когда вернется.

– Понятно. А он не говорил, куда направляется?

– Нет. Распорядился, чтобы ему оставляли почту, пока он не приедет.

– Что ж, значит, это ненадолго. Он собирался ехать поездом?

– Может, оставит машину в гараже и сядет в поезд. Или проведет всю дорогу за рулем.

– А где у него гараж?

– Не могу сказать.

– Спасибо. Нет, ответ на записку не нужен. Приятного дня.

Когда Анджела взяла у мужа записку и прочитала ее содержание, ей оставалось лишь нахмурить брови. Обычная карточка с адресом Лэнгбро, поперек которой была надпись: «… грянул ликующий…»

– Ну, и что мы должны из этого заключить? – спросил Бидон.

– Не могу сказать, – ответила Анджела, передразнивая горничную. – Конечно, с его стороны очень мило, что он вообще что-то написал, но мог бы выразиться яснее.

– Это тоже странно. Майор мог ожидать, что я к нему заеду, но я ничего ему не говорил. Вероятно, Хемертоны написали ему письмо и предупредили, что упорхнут из гнездышка. Будь я проклят, если понимаю, что все это означает. Отсутствие Риверов – это подозрительно.

– Ты у нас детектив или кто? Может, им просто надоели твои плащи, надо же и меру знать! Или майор решил заняться частным сыском? Мне кажется, в этой фразе ясно слышится слово «улики».

– Когда ты отучишься острить в самое неподходящее время? В любом случае это какой-то код, и мы должны расшифровать его. Я тебе говорил, что каждую неделю майор разгадывает кроссворды? Он в курсе, что я тоже это люблю, вот и подкинул что-то в этом духе. «… грянул ликующий…» – похоже, это какая-то цитата. Ты ничего такого не помнишь?

– Я обязательно найду эту цитату! И не скажу тебе ни слова, пока не услышу, что ты там надумал насчет пенстивенской почты. Бьюсь об заклад, к обеду я все узнаю.

Однако проблему решило неожиданное вмешательство со стороны. Когда они сидели при тусклой лампе в комнате отдыха – единственном месте в «Блэруинни», где можно рассчитывать на уединение, – к ним подошла миссис Уочоуп.

– Что, сочиняете шарады? – произнесла она. – Обожаю шарады. Приятно, что кто-то в них еще играет. Я всегда говорю, что современная молодежь забросила это занятие, потому что у нее просто не хватает на него мозгов. Ну, что у вас там? О, я знаю эту фразу!

– Только не говорите ему, миссис Уочоуп! – воскликнула Анджела. – По крайней мере, пока не заключите с ним сделку, а то он станет совсем невыносим. У Майлза все утро от меня какие-то секреты, а хорошие мужья так себя не ведут, не правда ли?

– Понятно, что у человека есть секреты, – заметила миссис Уочоуп, устроившись рядом с таким видом, словно собиралась просидеть тут целый день. – У меня тоже есть, я люблю секреты. Иначе вы не вытянули бы из меня ни слова, даже под пыткой. Хочу честно предупредить вас, мистер Бридон, вы никогда не догадаетесь, что это такое, если не сообразили до сих пор.

– Я и не собирался ничего скрывать, – возразил Бридон, – но рассказывать особо нечего. Мне в голову пришла одна мысль, вероятно, она поможет прояснить тайну смерти Колина Ривера. Но вам это совсем не интересно, миссис Уочоуп.

– Очень интересно! Риверы – мои старые друзья, и я буду рада услышать, что они кого-нибудь убили. О чем речь?

– Дело в том, что в тот воскресный вечер майор уехал из Дорна после десяти часов. Он пообещал отправить письмо Дональда Ривера с последней почтой. Но в суматохе все забыли, что было воскресенье и майор при всем желании не мог послать его в тот же день, поскольку почта закрылась в восемь. Однако на следующее утро письмо оказалось в Перте.

– И мы должны догадаться, как это произошло? Вот что я думаю, Генри отвез письмо в Перт на своей машине.

– Конечно, это единственное объяснение, как оно могло там оказаться. Однако в таком случае майор должен был проехать как раз мимо того места, где Макуильям на следующее утро нашел тело. Причем проехать дважды, поскольку он не сразу вспомнил про закрытую почту, скорее всего, это случилось уже ближе к Пенстивену. Сначала он отправился из Пенстивена в Перт через Блэруинни, а потом обратно. Разумеется, в свете фар майор мог разглядеть то, что лежало у дороги.

– Но разглядывать было нечего? – разочарованно спросила Анджела.

– Если было, то почему он об этом не сообщил? Майор знал, что в городе ведется следствие, наверняка знал и то, что полиция ищет машины, проезжавшие мимо того места поздно вечером. Но он промолчал, сделав вид, будто ему ничего не известно. Впрочем, я вижу, вас это не слишком впечатляет. Теперь ваша очередь, миссис Уочоуп!

Старая леди села за стоявшее в углу пианино и, аккомпанируя себе, пропела стих из рождественского гимна:

– Как вам это? – спросила она. – Кажется, у вас такое не поют. Вот что имел в виду Генри, хотя, честно говоря, я не понимаю, откуда он это взял. Видимо, прочитал на рождественской открытке.

– Верно, – кивнула Анджела. – «Ангел», «хор» – вот два недостающих слова. Майлз, что ты там ерзаешь? Не понимаешь, что это значит?

– Хочешь сказать, ты не понимаешь, что это значит? Мы имеем дело с анаграммой, неужели неясно? И в ней зашифровано место, куда отправился майор Ривер, только так он мог передать мне информацию, недоступную для других. При желании в восемь букв можно поместить полный адрес: графство, город, улицу и дом.

– Майлз, помолчи, ладно? Как я могу решать загадку, если ты постоянно зудишь над ухом?

– Черт возьми, я хочу заняться делом, а не торчать тут до скончания века! Кстати, я не упоминал, что майор прихватил с собой клюшки для гольфа?

– Ах ты хитрец! Но я почти догадалась, честное слово!

К тому времени, как они добрались до отеля «Гленарох», знаменитого своими полями для гольфа, обед стал для них более насущной проблемой, чем общество майора. Но кузена Генри они нашли как раз в столовой, он сидел за столом с каким-то незнакомцем. В фигуре этого последнего не было ничего мрачного или зловещего, напротив, его розовые щеки, довольный прищур глаз и явное удовольствие от тех земных благ, которые посылал ему Господь, свидетельствовали о том, что перед нами вполне милый и приятный человек. Во время обеда две компании могли только любезно раскланяться друг с другом, но после кофе они сошлись вместе, и незнакомца представили как мистера Гилкриста.

– Майор услышал, что я остановился здесь, – объяснил он. – Последние годы я веду все семейные дела Риверов. Вот он и подумал, что если вам надо пообщаться друг с другом, мое присутствие не помешает. Я прав, майор? Вы не представляете, мистер Бридон, скольких недоразумений и ошибок можно было бы избежать, если бы все деловые разговоры велись в присутствии адвоката.

– Мне непонятно, майор, – произнес Бридон, – почему вы считаете, будто я хочу с вами поговорить? Я действительно хочу, но только потому, что вы так внезапно уехали из Лэнгбро. Если причина в том, что вы не желали встречаться со мной без юридического консультанта…

– Нет, дело не в этом, – перебил майор. У него был вид человека, который слишком долго убегал от своих проблем и теперь решил встретить их лицом к лицу. – Я приехал сюда, потому что поместье стало действовать мне на нервы. Знаю, вы скажете, это трусость. Вероятно, однако когда постоянно ждешь, что вот-вот что-нибудь случится, это кому угодно истреплет нервы. Могила стала последней каплей. К тому же вы все время меня подозревали.

– Подозревал? С чего вы взяли?

– А плащ? Не теряли его ни в каком поезде! Вы его сами подкинули? Не знаю, для чего, но вы нас проверяли: только дурак бы этого не понял.

Анджела кашлянула и поднялась:

– Думаю, вам лучше продолжить без меня. Адвокат еще ладно, но разоблачать человека в присутствии его жены – вещь недопустимая. Плохо для семейной дисциплины.

– Чепуха, – отрезал майор. – Вы останетесь. Мы все должны с этим разобраться, раз и навсегда. Итак, мистер Бридон, что вас беспокоит?

– Множество вещей. Но я задам вам лишь один вопрос, а мистер Гилкрист пусть решит, следует вам отвечать или нет. В тот вечер, две недели назад, по какой дороге вы уехали из Дорна?

– По Пенстивенской, конечно. Кому взбредет в голову двигаться через Блэруинни? Это несколько дополнительных миль.

– Разумеется. Значит, в ту ночь вы не проезжали мимо того места, где потом нашли тело вашего кузена?

– К чему вы клоните? С какой стати мне понадобилось бы ехать из Дорна в Пенстивен через Блэруинни?

– Давайте говорить прямо. В Дорне вам отдали письмо, чтобы вы отправили его по почте, – письмо, в котором лежал чек для оплаты страховки вашего кузена. Пенстивенская почта была закрыта. А на следующее утро чек оказался в офисе «Бесподобной» в Перте. Значит, кто-то доставил его туда лично, вы или кто-нибудь другой. Вот я и спрашиваю: это были вы?

Майор Ривер покосился на мистера Гилкриста. Тот стряхнул пепел с сигары и кивнул.

– Да, – ответил майор, уставившись на дно своей чашки. – В ту ночь я поехал из Пенстивена в Перт через Блэруинни. Что дальше?

– Могу я узнать, в каком часу это было?

– Я обязан отвечать на вопрос, мистер Гилкрист?

– Никто вас не принуждает, майор, но на вашем месте я рассказал бы мистеру Бридону все, что он хочет знать. Если дело дойдет до суда, вам все равно придется отвечать.

– Хорошо, тогда слушайте. Мне действительно передали письмо, и я обещал отвезти его на почту. Все забыли, что было воскресенье и почтамт закрылся раньше времени. Понятно, в доме больной, везде снуют сиделки и врачи, на воскресенье совсем не похоже. В Пенстивене я сообразил, в чем дело, и увез письмо домой, к чему спешить? Но мне не спалось. Не знаю, как вы, мистер Бридон, а я люблю выполнять свои обещания. Дональд хотел, чтобы его чек оказался в Компании в понедельник утром. Единственное, что можно было сделать – отвезти его в Перт. Там находится их филиал. Глупо было отправляться туда ночью. Но я не мог заснуть, ходил взад-вперед по комнате. Короче, в пять часов утра я был уже в машине и мчался в Перт.

– По дороге вы не видели ничего необычного?

– Нет.

– Я так и думал, иначе вы повернули бы обратно. Ну, а на обратном пути вы что-нибудь заметили, майор?

Генри снова замолчал, изучая кофейную гущу в своей чашке, потом буркнул:

– Да, черт возьми, заметил! Или мне померещилось. Смотреть на то, что у тебя прямо перед носом, и на то, что в зеркальце, не одно и то же.

– Вы имеете в виду зеркальце заднего обзора?

– Да. Что мы знаем о таких вещах? Камеры иногда дают сбой. Может, то же бывает и с зеркалами? В общем, там мелькнула картинка: бедняга Колин, приваленный к куче камней. Только на одно мгновение. Затем дорога повернула, и все исчезло. А я… вряд ли вы поймете, что я тогда почувствовал.

– Вы поехали дальше?

– Да, врать не стану. Даже поддал газу. Разумеется, если бы я хоть на секунду поверил, что это действительно Колин, живой или мертвый, то сразу бы нажал на тормоз. Так бы и всякий поступил. Но… не знаю, мистер Бридон, приходилось ли вам слышать, что в нашей семье близкая родня получает знамение о гибели наследника? Вот я и подумал, что картинка в зеркальце – только образ, а не отражение. Господи, если бы они хоть сказали, что он может вернуться домой! Я был уверен, что Колин на Мадейре.

Бридон отметил, насколько скупо майор передает этот драматичный эпизод. Воображение рисовало ему белое от луны шоссе, мчавшийся автомобиль и темную фигуру у камней, на мгновение проплывшую в зеркале, чтобы сразу пропасть за поворотом. Дональд Ривер, полумертвый в своей постели, его неприкаянный наследник, уехавший в южные моря, но оказавшийся вдруг здесь, возле родного дома, и мрачной тенью распростертый у обочины шоссе… Трудно было винить майора за то, что он прибавил скорость. Но тот сам себя винил. Кто знает, если бы не его минутный приступ малодушия, возможно, он мог бы спасти жизнь Колина…

– Да, я понимаю, – после паузы отозвался Бридон. – И вы никому об этом не сказали?

Неожиданно вмешался адвокат:

– Послушайте, мистер Бридон, это весьма щекотливый вопрос. Он предполагает, что майор фактически признает себя виновным в том, что, по меньшей мере, видел мертвое тело Колина Ривера и не сообщил о нем в полицию. Но я прошу обратить ваше внимание, мистер Бридон, на некоторые обстоятельства. Во-первых, мой клиент не был уверен в том, что, собственно, он видел, и не знал, нужно ли расценивать это явление как естественное или сверхъестественное. Во-вторых, последующие события с исчезновением и появлением трупа давали ему все основания думать, что оно было сверхъестественным. И наконец ему совсем не хотелось выставлять себя на посмешище, публично признав себя участником истории, которую все считали вымыслом. Я не утверждаю, что майор был прав, но мы должны правильно оценивать его поступки.

Бридон сидел, глубоко задумавшись и чертя концом трубки по столу. Он признавал, что аргументы адвоката разумны. Вот только можно ли заключить, что все участие майора в деле свелось только к отражению в зеркальце заднего обзора, о котором он никому не рассказал? И что его упоминание о Чертовой впадине, где они нашли столько следов, чистое совпадение? А откуда он знал, где искать плащ? Да и его скоропалительный отъезд, был ли он вызван суеверным страхом или Генри Ривер чувствовал вину? Все эти вопросы оставались без ответов. Пока Бридон мог исходить лишь из того, что майор говорил правду.

– Жаль, что вы не сказали этого раньше, – произнес он, подняв голову. – Разумеется, у вас может быть собственное мнение, но я не верю во все эти видения и знамения, которые здесь, похоже, встречаются на каждом шагу. Надеюсь, вы понимаете, мистер Гилкрист, как важна для меня данная информация. Майор, вы, случайно, не заметили время, когда выехали из Перта? Или, наоборот, когда вернулись домой?

– Нет. Но я точно помню, когда выехал из Лэнгбро. Это было в половине пятого. Вы скажете, только болван может кататься в такое время, но когда мне не спится, я частенько сажусь за руль. А в ту ночь мне не спалось, я буквально глаз не сомкнул. Так вот, я стартовал в половине пятого и не особенно торопился. На дороге было пусто, и я ехал в свое удовольствие. До Перта добрался примерно за сорок пять минут. Прибавьте столько же обратно – сколько получается? Около шести?

– Да, – кивнул Бридон. – Это поможет нам связать кое-какие концы. По пути вам попадались какие-то машины?

– Полдюжины грузовиков. Легковые? Нет, легковушек не помню. Впрочем, зимой ночь длинная, так что у этих мерзавцев было время устроить свои делишки.

– Да, майор, но давайте на минутку предположим, что тело действительно положили у дороги, например, в половине пятого, а затем снова убрали после половины седьмого. Допустим, в обоих случаях злоумышленники приехали и уехали одним и тем же путем. Мы знаем, что, забрав тело, они направились не в Пенстивен, иначе их заметил бы сторож. А если бы они двинулись в Перт, то вы наверняка встретились бы с ними во время их первой поездки. Все указывает на то, что преступники никуда не ездили, а находились недалеко от дома.

– Я говорил с самого начала – это люди из поместья! Видите, теперь вы сами так считаете.

– Мистер Гилкрист, кажется, в ту ночь вы остались в Дорне? И в понедельник утром отправились посмотреть на тело?

– Да. Вечером было уже поздно возвращаться в Эдинбург.

– Вы не помните, мистер Хемертон отпирал гараж на следующее утро, или тот был открыт?

– Безусловно, отпирал. Я видел, как он взял ключ из шкафчика дворецкого.

– Значит, вряд ли кто-нибудь мог незаметно воспользоваться его автомобилем или машиной доктора? Это сильно сужает круг подозреваемых.

– На фермах есть тележки, – торжественно напомнил майор. – И еще автомобиль садовника. Правда, не знаю, где они его держат.

– Мистер Гилкрест, вы крепко спали в эту ночь, пока вас не разбудил Хемертон? Не слышали чего-нибудь необычного?

– Был момент, когда я проснулся ночью и лежал минут десять в темноте. Не знаю, во сколько это было. Да, я слышал какой-то шум, будто кто-то споткнулся о стойку для зонтиков в коридоре. Когда в доме больной, возникает суматоха: люди бегают взад-вперед, греют воду и все такое. Я не придал этому значения.

– Спасибо. Честно говоря, я рассчитывал на большее. Впрочем, сам факт, что вы, майор, подтвердили рассказ Макуильяма, кое-чего стоит. В последнее время мне стало уже казаться, что это пустой номер. С вами можно будет связаться по телефону завтра? А с вами, мистер Гилкрист? Я хочу навести кое-какие справки, если появятся новости, я немедленно вам сообщу.

– Выходные я проведу здесь, – произнес майор. – И мистер Гилкрист тоже. Если вы уезжаете, мы еще успеем сыграть девять лунок. Я вас провожу.

Макуильям двинулся ему навстречу с суровым и неприступным видом, словно берег какую-то страшную тайну, которую у него не могли бы вырвать даже самыми жестокими пытками.

– Я принес вам письмо, – объявил он. – Простите, оно немного запачкалось, но его бросили к моей двери. Как видите, марки на конверте нет, поэтому я решил доставить его лично.

– Очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, вы недолго ждали меня?

– Нет. Я подумал, что лучше сам вручу его вам и подожду, не будет ли ответа.

Позднее Бридон узнал от персонала отеля, что егерь просидел в холле полтора часа, не проявляя ни малейших признаков нетерпения.

– Ладно, не стоит вас больше задерживать. Постойте… ведь это почерк старого помещика, не так ли?

– Я не настолько хорошо знаю его руку, но похоже.

– Вы нашли письмо сегодня утром? Наверное, он обронил его по дороге на вокзал.

– Да, мистер Ривер проезжал мимо моего домика. Видимо, когда он открыл дверь машины, чтобы спросить у Джейми про его ногу, письмо случайно выскользнуло у него из кармана. А потом мой малыш Джейми его нашел и принес мне.

Бридон смотрел ему в лицо, с трудом удерживаясь, чтобы не подмигнуть. Макуильям, разумеется, прекрасно знал, что письмо было только уловкой, с помощью которой старый джентльмен попытался ускользнуть из-под бдительной опеки своей дочери и зятя. Но ни одна черточка его лица не выдавала этой мысли: будучи прекрасно вышколенным слугой, он делал вид, будто пребывает в неведении об отношениях своих хозяев. Таким людям не предлагают чаевые. Бридон поблагодарил его еще раз и отпустил.

– Не притворяйся, что не хочешь открыть его, – усмехнулась Анджела, когда муж пил чай, прислонив письмо к сахарнице. – Уверена, тебе оно так же интересно, как и мне, но ты, как всегда, сначала прочитаешь мне какую-нибудь маленькую лекцию. Давай, выкладывай ее поскорее и покончим с этим.

– У тебя совсем нет спортивного азарта, – заметил он. – Когда получаешь такое важное письмо – а оно, безусловно, важно, иначе старик не стал бы бросать его посреди дороги, – надо сделать паузу и заключить с кем-нибудь пари насчет того, что в нем написано. Может, это ключ к разгадке всего дела. Правда, я не представляю, как это возможно, но… Правда, письмо может решить лишь часть загадки, причем ту, какую я решил уже сам. А это будет крайне досадно. Терпеть не могу разгадывать головоломку по частям, когда одно объяснение не связано с другим, если ты понимаешь, о чем я. Это все равно, что промахнуться штопором по пробке и потом вытаскивать ее по кусочкам.

– Да, подобное испытание тебе не по силам!

– Не ерничай. Сейчас мы просто выясним, как был проделан фокус с исчезновением несчастного Колина. Если так, то это не слишком интересно, потому что я уже об этом догадался. А ты, видимо, нет, так что можешь взять письмо и прочитать его вслух. Этот джем такой жидкий, а хлеб такой сыпучий, что у меня заняты обе руки. Только читай по порядку, не заглядывая вперед.

Анджела с безразличным видом взяла письмо.

– Написано чернилами, – сообщила она, – и довольно многословно. Очевидно, старый джентльмен писал его всю ночь. Почерк слегка неровный. Итак…

– Милые люди эти Хемертоны, – пробормотал Майлз. – Странно, что они оставили старику ручку и чернила. Впрочем, это было еще до того, как они решили сбежать. Вот почему адрес на конверте написан карандашом. Читайте, миссис Бридон, увертюра звучит многообещающе!

– Надеюсь, он скоро перейдет к делу, а то я ужасно волнуюсь.

Ну вот, а мне казалось, мы так мило ворковали вчера в саду.

– Читай дальше, мы подходим к сути дела.

– Он уже заканчивает.

– Что, что? Ну-ка, покажи письмо.

– Ладно, последнюю фразу я придумала. Но он наверняка хотел ее написать, просто ему не дали закончить. Слушай, Майлз, по-моему, это весьма солидный кусок пробки!

– Кажется, мне придется отменить эту метафору. Прежде всего, когда вытаскиваешь пробку по частям, последний фрагмент остается и падает в бутылку. Но я не уверен, что вся эта тайна не выйдет наружу еще раньше, чем мы закончим дело. Кстати, если ты выковыриваешь из горлышка раскрошившуюся пробку, один кусок не тянет за собой другой. А эта информация вполне может потянуть за собой другую. Лучше назовем это луковицей, ты снимаешь один слой за другим, но так и не можешь добраться до сути дела. Итак, значит, они положили его в ледник? Любопытно.

– Самое удобное место. Ты говорил, он находится в лесу рядом с дорогой на Блэруинни?

– Да, но ледник был удобен и по другой причине. Потому что тело…

– Подожди, однажды мы уже затрагивали эту тему. Может, хватит?

– Я только указываю на факты. Если они спрятали труп в ледник, то потом могли снова выставить его практически в том же виде. Впрочем, об этом лучше спросить доктора. Плюс вся эта ночная суматоха в доме: мистер Ривер слышал шум, мистер Гилкрист слышал шум. Причем это было до того, как Макуильям нашел тело. Похоже, тут речь идет о том, как оно попало на дорогу. В остальном откровения мистера Ривера не дают нам ничего нового.

– Майлз, ты чудовище! Хочешь сказать, ты заранее знал, что тело спрятал Хемертон?

– Конечно. Черт возьми, ты же не считаешь, что Макуильям соврал? Сомневаюсь, что он вообще умеет лгать. А теперь подумай, тело лежало у дороги в половине седьмого, а к семи уже исчезло. Вряд ли за эти полчаса случайно прошел мимо какой-то человек, заинтересованный в том, чтобы спрятать труп. Зато весьма вероятно, что тело увез тот, кто уже слышал рассказ Макуильяма. Сам Макуильям, Парвис и Гилкрист постоянно находились вместе, они подтверждают действия друг друга. И я не представляю, зачем Макуильяму понадобилось бы сначала спрятать тело, а потом объявить, что он его обнаружил. Остается один человек – Хемертон. Он был заинтересован в том, чтобы спрятать труп. Хемертон заметил, что мотор у Парвиса остыл и тот не сможет запустить его еще пару минут. Как правильно сказала миссис Уочоуп, Хемертон – игрок, и он сделал свою ставку. Поехал по дороге в Пенстивен, описал петлю на Блэруинни-роуд и погрузил тело Колина в машину, спрятав его под ковром. Отличная, кстати, мысль, позвать полицию на поиски трупа, а самому возить его в багажнике. Хемертон подождал, пока шум немного стихнет, а затем вместе с женушкой вытащили ее брата и затолкали в ледник.

– Ловкая работа. Странно, что полиция не нашла следы его машины. Разворачиваясь, он должен был оставить отметины на обочине дороги.

– Так оно и было. Вот почему, расставшись с полицейскими, он снова развернулся и отправился домой по Пенстивенскому шоссе. Свежие следы стерли старые.

– А через два дня поджег стог, чтобы отвлечь внимание, и вернул труп обратно?

– Да. Поджог был гарантией того, что Макуильям пройдет по дороге в то же время и в том же месте. И вся округа сразу заговорит о ясновидении. К тому же Мэри Хемертон знала, что в детстве ее брат страдал пироманией. Пожар как бы намекал на то, что перед смертью Колин снова принялся за старое. Тронулся умом – вот как это должно было выглядеть. Именно так все и решили, включая нас. Все было продумано до мелочей.

– Вероятно. Майлз, что ты делаешь с этими фонариками? Хочешь опять устроить конкурс на выносливость?

– Так, пришла в голову одна идея, – ответил Бридон, вынув использованные батарейки и заменив их двумя другими, которые он извлек из коробки со своим фонариком.

– Но в чем разница, если они обе новые?

– Может, и новые, но кто знает? С виду не отличишь от старых. Я просто подумал, не могли ли мы их перепутать, проводя первый эксперимент? Будем считать, что это моя причуда. Так, на чем мы остановились? Ах, да, теперь нам ясно, как тело оказалось у дороги в среду утром. Но мы по-прежнему не знаем, как оно попало туда в понедельник.

– То есть можно больше не беспокоиться о том, что Колин делал между понедельником и средой, – произнесла Анджела. – Осталось выяснить, что происходило между пятницей и понедельником.

– Значит, ты не считаешь, что нам нужно значительно расширить этот промежуток?

– В смысле?

– О, прости, я же ничего об этом не сказал. Просто Колин Ривер никогда не был за границей.

– Странно, что ты поверила его «заграничному» письму, – продолжил Бридон. – Конечно, там нет откровенных ляпов, оно составлено довольно ловко. Подозрительно не то, что в нем написано, а то, о чем в нем не сказано. Например, Колин не встретил на корабле ни одного человека, который знал бы его семью, и, вообще, не называет никого, с кем познакомился в круизе. О погоде автор говорит уклончиво, не упоминает ни новостей, ни событий, о которых прочитал в газетах. Там нет ничего такого, чего нельзя извлечь из справочника для туристов. В Дорне я внимательно осмотрел всю библиотеку и убедился, что в ней хватает книг, откуда он мог почерпнуть нужную информацию: путеводители, пара «Бедекеров», старые атласы. Короче, из письма вовсе не следует, что Колин действительно где-то путешествовал. Наоборот, в нем нет ни одного доказательства, что он ездил за границу.

– Зато на нем марка. Кто отправил его с Мадейры?

– Это был отличный ход. Колин послал его в двух конвертах в британское консульство на Мадейре. И сверху наклеил одну из тех международных марок, которые оплачивают пересылку почты. В сопроводительном письме попросил консула переслать вложенный конверт мистеру Дональду Риверу на «Скандерманию». В случае его отсутствия на борту консулу ничего не оставалось, как поставить штамп и вернуть письмо в Шотландию. Если помнишь, полное имя у Колина такое же, как у Дональда, – Дональд Колин. Консулу и в голову не пришло заподозрить что-то неладное, пока он не получил мою телеграмму. Кстати, если бы Колин действительно плавал в южных морях, его лицо наверняка бы загорело. Помнишь, я указывал тебе на его бледный вид?

– Но зачем ему понадобилось всех обманывать?

– Если бы мы это знали, все было бы намного проще. Похоже, тут главный ключ к загадке, хотя я в этом не уверен. Мне не пришло в голову ничего иного, как написать его другу, Деннису Стратту, и попросить его рассказать все, что ему известно об этом деле. У тех, кто обманывает своих родственников, часто есть доверенное лицо. Письмо я отправил вчера и вложил в него телеграфный бланк. Если повезет, ответ мы получим сегодня. А пока я хочу обратить твое внимание на странное поведение батареек.

– Майлз, одна разрядилась! Так быстро! Прошло всего пять минут, а я думала, она новая.

– Да, кто-то хотел, чтобы мы так думали.

– Но что это означает?

– Нам нужно поговорить с доктором Парвисом. Я собирался навестить его завтра, но такую зацепку нельзя откладывать в долгий ящик. Не хочу упустить свой шанс.

– Прекрасно, – сказал Бридон жене, – вот мы и сняли еще один слой луковицы. Странно, но теперь положение стало только хуже. Все ключи к решению дела оказались ложными, не считая могилы в Дорне. Колин никогда не был на Чертовой впадине, на нем не было плаща, по крайней мере, незадолго до смерти, и ни в какой круиз он не ездил. Между отъездом из дома и тем днем, когда его обнаружил Макуильям, он мог находиться где угодно, – а это, ни больше ни меньше, пять недель. Нам остаются только Хемертон и Парвис.

– Интересно, как Мэри Хемертон удалось обвести тебя вокруг пальца?

– Ничего подобного. Когда мы ужинали в Дорне, между нами сидел доктор. Он заметил, что никто ничего не слышал о Колине после его возвращения. Миссис Хемертон стала объяснять, что в Шотландии много пустынных мест, и ее брат всегда любил уединенные прогулки. Потом она, видимо, решила подтвердить свои слова, отведя меня в его комнату и подложив книгу со стихами Стивенсона, которую Колин будто бы читал перед отъездом. Она сделала это после ужина, когда поднялась наверх, зашла в комнату брата и все там подготовила. После чего, как бы невзначай, спросила, не хочу ли я на нее взглянуть. Но поскольку это была импровизация, Мэри немного переиграла, как часто бывает в таких случаях, сдула с ключа пыль, словно им не пользовались уже много лет. На самом деле ключ не мог так запылиться всего за пару месяцев. Я понял, что Мэри все подстроила и я найду в комнате Колина лишь то, что она хотела мне показать.

– А затем ей пришло в голову закрепить успех и устроить еще одну инсценировку в Чертовой впадине?

– Нет, это была моя идея. Я сказал, что не успею отправиться туда в среду и собираюсь сделать это в четверг. Это дало ей достаточно времени, чтобы как следует все подготовить. Вот только она не успела проконсультироваться с мужем, поскольку тот уехал в Лондон в тот самый день, когда я прибыл в Дорн. Иначе он бы объяснил жене, что если в пещере живет чисто выбритый мужчина, у него должна быть бритва и кисточка для бритья. Да и мыло тоже, как ты верно заметила, но про бритвенные принадлежности забыла. Из чего я заключил, что вещи в пещеру подбросила Мэри, а не, например, майор.

– Наверное, она была в шоке, услышав, что кто-то зачеркнул единицу в числе XIII. На кого она подумала – на доктора?

– Вероятно. Но к тому времени они уже выстроили вторую линию обороны. Ее муж вернулся из Лондона. В четверг они взяли старый плащ Колина – думаю, он был настоящий, – его запасную трубку и портсигар с деньгами и подбросили все это майору. Кроме того, добавили фонарик со старой батарейкой и коробку с лекарством, где не хватало пяти пилюль. Вывод: Колин жил в пещере и принимал пилюли в понедельник и вторник, так же, как и три дня до этого. Но доктор обыграл их в обоих случаях. Представляю, как он наслаждался этой новой шахматной партией с Хемертоном!

– А зачем Парвис вообще решил вмешаться?

– Миссис Уочоуп права, он помешан на правде. К тому же доктор знал, что Дональд Ривер оставит деньги друзьям из «Большого круга», а он их терпеть не мог. Нет, Парвис действовал вполне разумно, и я уверен, что его это немало позабавило.

– Да, Майлз, фокус с плащом был проделан неплохо!

– Хемертон хорош в деталях, но ему не хватает воображения. Как я уже говорил доктору, он должен был подложить хорошо прокуренную трубку и пересушенный табак. В результате я убедился, что это подделка, устроенная человеком, не курившим трубку, то есть Хемертоном, а не майором.

– Почему не доктором?

– У него не было мотива. В общем, теперь мы знаем, что это были Хемертоны. В тот момент я решил, будто трюк с плащом можно проделать еще раз, и отправился в бюро потерянных вещей. Мне было интересно, как Хемертоны отреагируют на мою находку. Сначала они явно были сбиты с толку, мялись и не знали, что сказать. Забыли даже про книгу посетителей с почерком Денниса Стратта. Но когда я показал им долото, Хемертон сразу клюнул, ведь это отличный способ доказать, что во вторник Колин был еще жив. Дальше все пошло как по маслу. Мэри вспомнила про книгу посетителей, а когда я показал трубку, немедленно узнала ее, хотя раньше ничего не могла сказать про вторую трубку, найденную в другом плаще. В конце концов, я поздравил их с окончанием дела и удалился, чтобы дать им время на раздумья.

– И, поразмыслив, они жутко перепугались.

– Разумеется. Хемертоны прекрасно знали, что Колин не делал надписи у пещеры, что он никуда не мог ехать во вторник, поскольку был уже мертв. Но, несмотря на это, в поезде нашли плащ, а в плаще – письмо Денниса Стратта! Они сообразили, что я вожу их за нос, и удрали в Уилтшир, чтобы не общаться со мной. По крайней мере, это была одна из причин.

– Одна?

– Да, имелась и другая, более важная: убрать подальше Дональда Ривера, как только тот оправится настолько, чтобы совершить поездку. Отец Мэри и Кастерс Райт – члены «Большого круга». Оставь их наедине, и Дональд выложит все начистоту. Кстати, он уже написал свое признание, но они этого не знали. Поэтому они отправились в Уилтшир. Надеюсь, их хоть немного кольнула совесть, когда они проезжали мимо статуи клятвопреступницы в Девайзесе[7].

– Прекрасно, милый, а пока ты застрял на месте. Если, конечно, доктору не вздумается пойти в полицию и подтвердить рассказ Макуильяма. Вот только он не слишком разговорчив на сей счет, почему, Майлз?

– Наверное, считает, что в смерти Колина замешаны Хемертоны, и не хочет разглашать эту историю ради блага семьи. На самом деле, он скрыл только одну полезную деталь, где было найдено тело.

– Есть версии?

– Мне кажется, доктор нашел его недалеко от того места, где потом оставил, может, по другую сторону дорожной изгороди. Видишь ли, тащить мертвое тело чертовски тяжело. Он не мог воспользоваться машиной, потому что, по словам Гилкриста, автомобиль стоял в гараже, а гараж был заперт. А взять садовую тележку было бы рискованно.

– Майлз, Майлз, я поняла! Инвалидное кресло!

– Анджела, если я когда-нибудь забуду, что у тебя блестящий ум, щелкни меня по носу. Ну, конечно! Вот почему Дональд Ривер слышал шум у двери. Доктор использовал кресло, чтобы перевезти тело. Когда он ставил его на место, из кармана на пол выпал позолоченный карандаш, где его и нашла сиделка! Похоже, мы начинаем немного двигаться вперед. Труп пришлось везти довольно далеко, иначе Парвису не понадобилась бы инвалидная коляска. Но и не слишком далеко, поскольку для больших расстояний она не годится. Анджела, кажется, я вижу свет в конце туннеля. Почему ты не захватила карты для пасьянса? Завтра утром я отправлюсь на прогулку и попытаюсь раз и навсегда разобраться с этим делом. А сегодня мы пойдем в кино. Жалкое развлечение, но мне нужно чем-нибудь отвлечься, чтобы завтра со свежими силами взяться за работу.

– Бумажный цветок, – сообщил Бридон, – стал неожиданной удачей. Подобные вещи обычно выбрасывают на следующий день. Но Колин Ривер не успел это сделать, потому что… ему не дали такой возможности. Мы знаем, что, когда он отправился в путешествие, на нем было твидовое пальто. Так сказала миссис Хемертон, а ей не имело смысла придумывать этот факт. Кажется, он уехал не очень далеко, не так ли?

– Если это вообще входило в его планы, – вставила миссис Уочоуп.

– Да, у него не было такого намерения, – подтвердил Бридон. – Колин по-прежнему носился со своей идеей вступить в Иностранный легион. Вероятно, планировал добраться морем до Сен-Мало, а затем отправиться в Париж. Разумеется, семье он не сказал ни слова, зато признался своему другу Деннису Стратту. Позавчера я написал ему письмо, спросив, знал ли он что-нибудь о намерениях Колина. Неизвестность в данном вопросе, добавил я, может привести к отказе в выплате страховки его родне. Предсказать его реакцию было нетрудно. Деннис Стратт не признает никаких обязательств, кроме дружеских. Не объясни я ему, что честный рассказ пойдет на пользу семье его товарища, он сохранил бы тайну до гробовой доски.

– Мой муж, – пояснила Анджела доктору, – не считает, что надо всегда говорить правду.

– А дальше все пошло не так. Я не знаю всех деталей, есть только один человек, который мог бы их рассказать, но обращаться к нему с такой просьбой не совсем удобно. Поэтому все, что я скажу дальше, – приблизительная реконструкция действий Колина Ривера, восстановленная по известным нам фактам. Мы можем представить, как седьмого января молодой помещик покидает дом, довольный своими планами и геройством. У него самые лучшие намерения: он хочет покончить со злосчастным прошлым, следуя заветам П. К. Рена. В то же время молодой человек скрывает их от своей семьи, как он думает, из благородных чувств. Колин даже посылает двойной конверт британскому консулу на Мадейру, чтобы какое-то время держать своих родственников в убеждении, будто он действительно отправился в средиземноморский круиз. Все это из лучших побуждений. Он садится в автомобиль и выезжает на дорогу. Уже поздно, и ворота у блэруиннского дома закрыты на засов.

Первая мысль Колина – посигналить гудком. Потом ему приходит в голову, что будет гораздо вежливее выйти из машины и самому открыть ворота. Он вспоминает, кто живет в этом доме: Вишоу, садовник, сына которого он недавно сбил машиной. Неужели он испугается встречи с несчастным родителем? Да и что может быть лучше, чем трогательное примирение перед тем как он покинет дом? Бокал портвейна, выпитый за прощальным ужином, настроил Колина на сентиментальный лад. Полный раскаяния и теплых чувств, он уверен, что сможет объяснить скорбящему отцу, как горько и искренно сожалеет о его несчастье. Все еще сомневаясь, Колин обращается за помощью к своему единственному советнику – дорожной фляжке с бренди. Он не из тех, кто отправляется в морской вояж, не наполнив флягу доверху. Вы сами видели, сколько в ней осталось.

В автомобиле не было ковра, поэтому Колин накинул на капот свое зимнее пальто, чтобы сохранить двигатель теплым. Затем постучал в дверь, в проеме, освещенном лампой, появилась хмурая фигура человека, которого он оскорбил. Первым побуждением Вишоу было захлопнуть дверь у него перед носом. Но что-то заставило его передумать: вежливость, добросердечие, злой умысел? Вишоу пригласил молодого помещика войти и предложил виски, как принято в здешних местах. Мы можем лишь догадываться, рассчитывал ли он на тот эффект, который алкоголь окажет на гостя. После недолгого разговора Вишоу указал ему на дверь. И Колин – поскольку свежий воздух усугубил действие спиртных паров – рухнул на ступеньках его крыльца. Он был мертвецки пьян.

Тогда – а может, и раньше – дьявол завладел сердцем Хьюго Вишоу. Перед ним на земле лежал злейший враг, человек, убивший его ребенка. Никто не сомневался, что Колин был пьян, когда управлял машиной. Но местный судья не принял это во внимание, представив дело так, словно его пьянство за рулем было побочным обстоятельством, едва ли не Божьим промыслом. Так не Божий ли промысел привел этого человека на порог его дома? Не Божий ли промысел оставил врага лежать, пьяного и беспомощного, у крыльца? Помните горькие стихи Клафа?

Так не должен ли он, Хьюго Вишоу, просто не мешать тому, что сотворила длань Господня? Несомненно, это был акт Божественного правосудия, если Колин должен умереть, пусть он умрет пьяным на ступеньках его дома. Вишоу помнил и чтил Ветхий Завет. Он тихо закрыл дверь и лег спать.

До этой минуты все его слушатели, включая миссис Уочоуп, зачарованно молчали. Наконец майор глухо пробормотал: «Я так и думал, что это кто-то из прислуги».

– Я не знаю, удалось ли ему заснуть, – продолжил Бридон, – но на рассвете Вишоу был уже на ногах. Первое, что он увидел, открыв дверь, был труп Колина, небесное правосудие свершилось. И тут его охватила паника. Может, ему удалось успокоить собственную совесть, но что скажут люди? Как ему теперь смотреть в глаза соседям? Не стал ли он преступником в глазах закона? Вряд ли он сумеет доказать, что закрыл дверь до, а не после того, как его гость рухнул на ступеньки. Нет, он должен скрыть следы того, что натворил. К тому же – не иначе как тоже по велению небес – все обстоятельства были ему на руку. В конце месяца он уедет к племяннице в Америку, а до того времени Колина никто не хватится. В худшем случае, все подумают, что Колин отправился в путешествие и не вернулся. Главное, избавиться от улик.

С машиной все было понятно: достаточно просто отвезти ее в гараж, и никому не придет в голову спрашивать, действительно ли она вернулась из Блэруинни, как планировали Риверы. Чемоданы и пальто можно утопить в Блэруиннском пруду, пока он не найдет место получше. Что касается трупа, его следует похоронить. С этим тоже не возникло никаких трудностей, поскольку, будучи старшим садовником, Вишоу мог копать где угодно и сколько угодно, не опасаясь, что его в чем-либо заподозрят. Нужно было только найти временное пристанище для тела, и он вспомнил про ледник. Ключ от ледника находился у Вишоу, правда, в доме имелся и другой, но в это помещение редко кто ходил, особенно зимой, когда в хозяйстве не требовалось льда. Вишоу перетащил тело в ледник, потом отвез машину в гараж, а по дороге сбросил пальто и чемоданы в пруд. Днем он начал копать могилу, выбирая время, когда его помощников не было поблизости. Будучи человеком старомодным и чтившим традиции, Вишоу положил в нее подкову – эмблему семьи Риверов. Помнишь, Анджела, я говорил, что в любом деле надо искать профессионала? Новичок не смог бы вырыть могилу так ровно и аккуратно, очертив стенки словно по линейке.

Но пока Вишоу копал землю, аргументы, которыми он оправдывал свой поступок, стали казаться ему неубедительными. Вишоу вдруг осознал, что ведет себя не как свидетель Божьего суда, а как убийца, заметающий следы. Он обманул доверие гостя, воспользовался его слабостью и обрек на смерть, может быть, на вечные муки. Вероятно, Вишоу удалось бы заглушить упреки совести, если бы он мог работать постоянно и при этом не ночевать в том самом доме, где все произошло. Но теперь ему оставалось прибегнуть к тому же средству, что и его недавняя жертва: глушить виски в пабах Блэруинни. Однако даже во хмелю Вишоу не сказал ни слова, люди его склада умеют хранить тайны. И только старая обида, засевшая в сердце, вскоре дала о себе знать, проклиная Ривера и все его семейство, Вишоу в припадке праведного гнева разрушил городскую статую. Наверное, вы помните это дело, майор? Кажется, вас тогда назначили в число судей.

– Пьяный дебош, – пробормотал Генри Ривер, кивнув.

– Ладно, – продолжил Бридон, – теперь нам остается выяснить, как со всем этим поступить. Мы можем просто молчать, рассказать всю правду или сообщить только часть правды, а остальное оставить на усмотрение Хемертонов. Лично я не хотел бы упоминать о Хемертонах, ведь тогда все начнут думать, будто я воспользовался личным письмом мистера Ривера, хотя на самом деле оно было для меня совершенно бесполезно. Вопрос в том, нужно ли вообще предавать гласности это дело. Я хочу услышать ваше мнение, в отличие от меня вы знаете местные нравы.

– Хорошо, что вы подняли данную тему, мистер Бридон, – произнес доктор. – Я как раз думал об этом, пока вы говорили. Я за то, чтобы сохранить все в тайне. Наверное, вы сочтете, что я забочусь о собственной репутации, поскольку сам по уши замешан в этом деле. Но, хотите верьте, хотите нет, я больше беспокоюсь о том человеке, который сейчас сидит в тюрьме и на чьей совести эта история. Если мы выложим полиции правду, его это сломает. Но, как бы мы к нему не относились, я не понимаю, зачем нам это делать.

– Потому что он убийца, – объяснил Генри Ривер.

– Майор, давайте не будем разбрасываться словами и клеить ярлыки. Никто не спорит, Вишоу мог бы спасти молодого человека, если бы хотел. Но – простите, если задеваю ваши родственные чувства, – я сильно сомневаюсь, что бедного Колина вообще следовало спасать. Он был плохо приспособлен к жизни, и вам это хорошо известно. В нем всегда было нечто болезненное, надломленное, какой-то изъян, тяготевший над ним словно проклятие. Он нигде не мог быть счастлив, ни в семье, ни в обществе. Вероятно, психологи могли бы в нем что-то изменить, но этим надо было заниматься много лет назад. В последние пару лет Колин пристрастился к выпивке, а с его характером избавиться от такой привычки практически невозможно. Все шло к тому, что рано или поздно он угробит себя. Жизнь катилась под откос, и я думаю, что такой быстрый и безболезненный конец для него гораздо лучший выход, чем позорная смерть опустившегося пьянчуги.

– Вот только Вишоу было на это наплевать, – заметил майор.

– Я как раз перехожу к Вишоу. Не скажу, что он вел себя нормально, однако для этого имеется веская причина – временный срыв, вызванный смертью сына. Если Вишоу с этим справится, то с ним все будет в порядке. У него есть свое место в этом мире, что ни говори, он замечательный садовник. Мы знаем, что он поступил скверно, нарушил закон, но его никак нельзя назвать «преступным элементом». Дайте Вишоу шанс, и он снова станет тем, кем был. Накажите его по всей строгости закона, и он превратится во врага общества.

Слушая доктора, майор Ривер все больше хмурил брови.

– Этот человек – убийца, – заявил он. – Какая разница, был Колин больным или здоровым? Вишоу его убил, и точка. Я бы еще мог понять, если бы Вишоу набросился на Колина с кулаками, избил в кровь и все такое, это дело обычное. Кто из нас не терял голову от ярости? Сгоряча можно наломать дров. Но он проделал все обдуманно и хладнокровно. Господи, вы только представьте, как Вишоу идет домой и читает свою Библию, пока бедный Колин умирает у него за дверью! Нет, так не пойдет – этот мерзавец не заслуживает снисхождения! Дай им волю, и они начнут устраивать вендетты по всей стране, как на Корсике. Кстати, Вишоу родился и вырос здесь, в поместье. Каждый пенни, который он заработал, выплачен нашей семьей. Даже дом, где он живет, принадлежит нам, без нас у него не было бы крыши над головой. И как после этого можно оправдать человека, который оставил умирать сына Дональда Ривера на своем дверном коврике? Все общество полетит к черту, если мы не сможем доверять своим людям в трудную минуту. Это не просто убийство, а бунт! Необходимо наказать Вишоу в пример другим!

В разговор вступил Гилкрикст, было ясно, что дискуссия затронула его профессиональные чувства:

– Прошу прощения, майор Генри, но если я правильно понял, вы хотите выдвинуть против Вишоу официальные обвинения, а значит, и рассматривать их надо юридически. Ни в Шотладнии, ни в Англии нет закона, который предусматривает наказание за то, что один человек позволил другому умереть. Как справедливо заметил мистер Бридон, Вишоу мог намеренно напоить молодого джентльмена, что привело к его временной недееспособности. Но на сей счет у нас нет никаких улик. Если Вишоу подтвердит свою невиновность под присягой, мы ничего не сможем доказать. А если и сможем, то весьма сомнительно, что суд усмотрит в этом какое-то правонарушение. Никто не утверждает, будто причиной смерти стал именно алкоголь. Напротив, известно, что смерть наступила в результате переохлаждения, и Вишоу мог бы предотвратить ее, например, перенеся мистера Ривера в кухню. Конечно, мы все согласны с тем, что этого требовало естественное человеколюбие. Однако нарушение моральных принципов трудно перевести на язык закона. Если бы Вишоу был проводником поезда или каким-то другим служащим в общественных местах, суд мог бы обвинить его в преступной халатности и потребовать соответствующего наказания. Но в обязанности садовника не входит следить за тем, чтобы сын его работодателя спал в тепле. Поймите, я не защищаю Вишоу. А хочу лишь сказать, что вы не сможете привлечь его к суду, поскольку с точки зрения закона его не в чем обвинить. По крайней мере, я бы не взялся за подобное дело.

– Кажется, у нас нет единого решения, – заметил Бридон. – Есть какие-нибудь идеи?

– Тут и думать нечего, – вмешалась Анджела. – Пусть решит миссис Уочоуп.

Предложение было немедленно одобрено. Даже майор после колебаний согласился предоставить пожилой леди право окончательного вердикта. Миссис Уочоуп, со своей стороны, нисколько не сомневалась в своей способности выполнить эту миссию.

– Вы все неправы, – заявила она. – Доктор, вы говорите ерунду, утверждая, будто для убийцы есть какая-то разница, полезна его жертва для общества или нет. Вы и сами это знаете, поскольку всю жизнь лечите людей, которым, по вашим же словам, было бы лучше умереть. Второе ваше замечание насчет того, что Вишоу не отвечал за свои поступки, более основательно. Да, мы все немного ненормальные. А фаталисты – самые ненормальные люди из всех, поскольку в их безумии существует система. Вишоу – добрый кальвинист и в практических делах придерживается фаталистических взглядов. Типичный подход для тех, кто слишком полагается на Библию. Им везде мерещится Божий промысел, и они почитают за особое благоволение небес, если удается выручить пару лишних пенсов за полфунта масла. Я не сомневаюсь, что Вишоу считал себя орудием Божественного правосудия. Но, если уж на то пошло, почти каждый преступник в момент убийства убежден, что поступает правильно! Девчонка решила отшить парня, и вот он, пылая праведным гневом, хватается за нож. Разве он не верит, что вершит справедливость, перерезая горло своей подружке? Однако Генри прав – общество не может жить по таким законам.

– Разумеется, – кивнул майор.

– Согласна, но вы тоже несете чепуху. Что за глупость – обвинять Вишоу чуть ли не в государственной измене только потому, что он копает грядки у Дональда Ривера? У него было не больше и не меньше оснований помогать появившемуся у двери пьянчуге, чем у любого человека. Насчет убийства та же дурь. Да, чертовски скверно, когда человек пользуется слабостью другого, но это не убийство. Сколько вы видели пьяных, валявшихся в Новый год на улице, и скольких из них вы привели к себе домой? Если это убийство, тогда выгнать постояльца, не заплатившего за комнату, – это ограбление со взломом.

– Отличное сравнение, – заметил Гилкрист.

– Спасибо. Только к чему вы клоните с этой вашей адвокатской болтовней про правонарушения и прочее? Верно, мы не сумеем привлечь виновника к суду, зато можем сделать кое-что похуже: рассказать людям о его поступке и дать им свершить собственное правосудие. Вишоу хочет уехать в Америку, но с такой репутацией про гражданство можно забыть. Ему придется вернуться в Шотландию, в Блэруинни, и провести здесь остаток своих дней, зная, что все матери в округе показывают на него пальцем и рассказывают детям, как он убил Колина Ривера. Проще было бы его повесить! Но закон, как вам известно, довольно грубый инструмент и часто бьет мимо цели. Колин убил сына Вишоу действием, но не намерением, и закон ничего не может сделать. Вишоу убил человека намерением, но не действием, и закон тоже ничего не может сделать. Если уж такое правосудие, предоставьте человека его совести и тому суду, который ждет его за гробом. Не говорите о нем людям, потому что люди с презрением повернутся к нему спиной. Так вы не добьетесь ничего, кроме злобы, ненависти, жестокости и осуждения. За всю жизнь я слышала больше сплетен, чем любой из вас, и хорошо знаю, какой вред они приносят. Нет лучшего способа разбить этот мир на кусочки, чем считать, что мы лучше других. Оставьте садовника в покое, Генри, на нем печать Каина, пусть идет, куда пожелает.

После столь эмоциональной речи обсуждение быстро завершилось. Миссис Уочоуп сама не ожидала от себя подобного красноречия. «Право же, – говорила она позднее Анджеле, – я чувствовала себя пророком, только они всегда выражаются еще запутаннее».

– Остался последний вопрос, мистер Бридон, – произнес доктор Парвис. – Каковы будут действия страховой компании, если мы сохраним все в тайне? Согласятся ли они платить деньги по просроченной страховке?

– Тут, пожалуй, самый любопытный момент во всем деле, – ответил Бридон. – Всякий раз происходит одно и то же: я работаю с таким рвением, что стреляю дальше цели. Меня прислали выяснить, когда умер Колин, в понедельник или среду, потому что в первом случае моему начальству не пришлось бы ничего платить. А в результате я доказал, что Колин умер седьмого января. Это означает, что Компании все-таки придется раскошелиться: страховка оплачена до первого января, но мы всегда прибавляем клиентам лишних две недели. Дональд Ривер получит свои деньги. Скорее всего, мне придется рассказать руководству всю историю, но им нет смысла разглашать ее. Наоборот, они станут помалкивать и устроят себе хорошую рекламу, заявив, что выплатили премию, хотя могли бы этого не делать. Хемертоны будут счастливы, все будут счастливы, кроме Хьюго Вишоу. Но, как верно заметила миссис Уочоуп, мы не сможем сделать его счастливым, отправив в суд по обвинению в убийстве.

– А как насчет вещей в блэруиннском пруду? – спросил Гилкрист.

– По-моему, лучше обратиться за помощью к Макуильяму. Кто, как не он, имеет право узнать всю правду? В том, что Макуильям никому не разболтает, я не сомневаюсь, он умеет молчать. Пусть выловит эти вещи из пруда и утопит их где-нибудь поглубже или уничтожит в мусоросжигателе. Позднее нужно будет закопать могилу, пока на нее не наткнулся Дональд Ривер.

– А пещера на Чертовой впадине? – напомнил Генри Ривер.

– Майор, можете навести там порядок. Но я не думаю, что тайна выйдет наружу, даже если мы оставим все как есть.

Так они пришли к окончательному соглашению. Хьюго Вишоу, освободившись из тюрьмы, в тот же день покончил с собой или, если следовать терминологии мистера Гилкриста, положил голову на рельсы перед проходящим поездом. Предсказание миссис Уочоуп, таким образом, сбылось. Дональд Ривер получил страховую премию, как раз вовремя, чтобы спасти от разорения фирму Хемертона. Судя по всему, «Большому кругу» вряд ли удастся чем-либо поживиться после его смерти. Майор Генри счастлив, поскольку семья сделала его своим доверенным лицом в Дорне. От недавней трагедии не осталось никаких следов. Впрочем, если вы заберетесь к Чертовой впадине и спуститесь на небольшую площадку у пещеры, то среди множества любовных и памятных автографов сможете прочитать эту загадочную надпись:

Пер. Е. Шукшиной

1. На Инвернесс

2. Церковь Глендауни

3. Домик садовника

4. Дом на острове

5. Лодка

6. Пунктирной линией обозначена часть острова выше 100 футов над уровнем моря

7. Лодка

8. К усадьбе Стратдауни

9. К Замку Грёз

10. Остров Эрран

11. Х – место, о котором идет речь в 6-й главе

Z – место, о котором идет речь в 15-й главе

12. Подъездная аллея

13. Вниз по течению

14. Х

15. Z

Фотография карты, выполненная Хендерсоном

– Ну вот и остров.

Казалось, прошла вечность, с тех пор как они свернули с главной дороги.

Все главные дороги, в какой бы части света ни находились, на одно лицо и создают по меньшей мере иллюзию скорости. Глаз выхватывает холмы, реки, селения, дорожные указатели, заправочные станции, занюханные гостиницы – все раскидано на мили вокруг. Ландшафт отпечатывается исключительно в подсознании, а сосредоточены вы на белой ленте дороги и межевых столбах, щелкающих, как костяшки на счетах. Но будьте бдительны, эти мелкие ориентиры чреваты неприятностями, особенно на Шотландском высокогорье, которое при всей своей пустынности не в силах убаюкать вас опиатом монотонности. То вы, подобно курице на насесте, оказываетесь у края крутого обрыва над озером, то, будто в холодную землю, опускаетесь в лиственный мрак, то ныряете под непредвиденные железнодорожные мосты; можно также напороться на отару овец, а то и школьников, из которой, однако, не менее трудно выпутаться и которую в этой уединенной сельской местности еще труднее объяснить. На каждую милю приходится по церкви, на каждые три – по школе, и нет такого имения, что пропустит вас дальше, не представив взору хотя бы три невзрачных строения, возле каждого из которых аккуратная надпись настоятельно рекомендует учитывать привычку хозяина внезапно покидать пределы своих владений. Все дома по обе стороны неизменно обнесены низкой каменной стеной, отчего кажутся то достигшей поздней зрелости нивой, то овцой на крутом вересковом склоне, то застывшим устьем реки, то пихтовыми рощицами, столь беззащитными перед выбравшимися на пикник вандалами.

Последние десять миль оставили ощущение доброй половины всей дороги.

Наконец стало ясно, что низина заканчивается. Природа Высокогорья не расходует свои силы на буйство сродни нашей английской живой изгороди, та не сочетается с традициями более бережливого народа, и природа словно понимает это. Однако вдоль обочины мелькали колокольчики и скабиозы, в полях, виднелись желтые соцветия якобеи, а в лесу возле поваленных деревьев пестрели фонтанчики наперстянки. Но вот и они поредели; в канавы наползли вереск и восковница, ежевичные заросли сменились дроком и ракитником. Они кустились на холме у метки, выше которой не поднималась вода славной речки, снабжающей округу живительной влагой. Лишь редкие фермы с дерзкими пятачками опрометчиво возделанной земли вторгались в природное бесплодие. Леса становились гуще, их мрак – глубже – ведь лес здесь растят не для удовольствия, не для охоты, а как ходкий товар. Через бесчисленные ручьи были переброшены неожиданные мостики с шаткими перилами; справа у дороги журчали источники. По мере того как путники поднимались наверх, воздух, не знавший застойного летнего зноя, становился все свежее.

Вопрос, зачем в этом забытом уголке цивилизации пресвитерианская церковь, ставил разум южан в тупик. Сколько хватало глаз, виднелось четыре-пять разбросанных ферм; если исходить из среднего, обитатели по меньшей мере двух из них по неясным причинам никак не должны были разделять проповедуемую ею специфическую доктрину. И тем не менее вот она, церковь – запертые для посетителей двери из гладкой сосны, застекленные, с готическим уклоном окна, а позади – аккуратный домик пастора и кладбище, по-видимому, старше самой дороги; иначе зачем бы дорога пролегала от церкви к погосту? Погост Глендауни вдали от дороги (именно так называлась забытая Богом деревенька) имел, пожалуй, самое выгодное природное расположение среди всех христианских мест погребения. Он резко обрывался у вершины крутой скалы, нависшей над рекой Дауни, протекавшей на полторы сотни футов ниже. Дорога по касательной проходила мимо крутой излучины реки, так что у путника не было возможности приготовиться к открывавшемуся виду. На повороте, как раз там, где над рекой нависло могильное пристанище, вода вдруг устремлялась вниз. Перепад высоты невелик, однако пороги эти были известны как обитель красоты, созданной приютившими их обглоданными водой скалами. Стоя над обрывом, любуясь рекой, обнажающей земные расселины, прислушиваясь к неумолчному шуму стремнины, вы чувствовали, что могилы позади прекрасно вписываются в общую картину, а древние слова о мертвых, восхищенных на облаках, уже не казались просто туманным образом.

Примерно через четверть мили река разделялась на два рукава, между которыми разместился лесистый остров, на западе почти примыкающий к скалам. Его вознесшуюся почти на двести футов вершину, как и дальнюю часть, отсюда видно не было; обрыв слева был крут, справа – почти головокружителен; в ширину же остров достигал всего нескольких сотен ярдов. Как он тут появился – вопрос к геологам. Основным руслом реки, несомненно, являлось левое, слегка искривленное; правый рукав был почти прям, как будто русло реки – даже не русло, а пропасть, – отгородил огромный оползень или как будто река, раздраженная обходным маневром, нашла природную лазейку, прорубив канал в подходящей для себя скале. Рисунок на воде свидетельствовал, что слева и справа от мыса тянулись отмели, река здесь бурлила над каменной преградой, поднимая тяжелые рыбацкие лодки. С погоста остров казался необитаемым – не было видно ни одного дома, ни одного моста через дальний рукав реки. Остров расположился в чаше, образованной поднимавшимися по обе стороны отвесными скалами высотой в сто футов, а то и больше, и одним концом касавшейся реки, а другим – вересковой пустоши и холмов.

– Ну вот и остров.

Произнесший эти слова молодой человек, лет тридцати, здоровой комплекции, был красив, хоть и несколько женоподобен. Его силуэт на самой вершине холма казался памятником мастерству английских портных, изумительно точно одевших его для увеселительной поездки в Шотландию. Спутнику, который был куда ближе к среднему возрасту, досталось лицо упорное, черты неподатливые, глаза очень узкие, отлично приспособленные для того, чтобы на все смотреть с подозрением. Костюм отличал его от остальных людей лишь тем, что почти каждая деталь его была чуточку с перебором. Брюки-гольфы чуть мешковаты, куртка слишком явно из домотканого полотна, твид капельку грубоват. Путники остановились на краю плато, возле памятника из чудовищного розового гранита, сообщавшего о недавно усопшем Энгесе Макалистере, скончавшемся в возрасте пятидесяти одного года и глубоко почитаемом всеми, кто его знал. (Шотландцы притязают на то, что их по смерти будут почитать, как англичане тешат себя иллюзиями, что будут любимы.)

– Симпатичный островок, – сказал старший. – А я повидал немало. Но вы говорили, к нему ведет мост. И где он?

– За развилкой, слева. Отсюда не видно. Раньше это была шаткая деревянная уродина, теперь – крепкая бетонная постройка, течением больше не сносит. Дом примерно в четверти пути до вершины, сразу за одной из тех крупных лиственниц, его тоже не видно. Да-а, местечко так и осталось необитаемым.

– Это-то не страшно. А вы, кажется, в восторге от всей этой публичности, газетчиков, которые околачиваются в холле гостиницы и посылают вам воздушные поцелуи на вокзале? Если вам это доставляет удовольствие, валяйте, только не ждите от меня, что я буду якшаться с вашими дружками-журналистами. И чем меньше вы будете приглашать их сюда на выходные, тем больше меня порадуете. За работой предпочитаю заниматься делом, а не тратить время, отвечая на всякие вопросы или докладывая газетам, что я думаю о мировой революции. Особенно когда работа тонкая, без гарантии, что все сработает по плану. Нет, мне вполне подходит большой безлюдный лес. И похоже, все к лучшему, слава богу. А что там за дым справа, видите?

– Где? На этом берегу? Не на острове? А-а, да, вижу… Лудильщики, полагаю. Там нет жилых домов. Чуть подальше Замок Грёз, куда мы, собственно, и направляемся. Его пока не видно.

– А на том берегу, где мост, тоже ничего нет?

– Только домик садовника, у самого моста. Подальше, правда, почти в двух милях, усадьба Стратдауни; ее сдают охотникам, ну, может, и рыбакам. За ней, опять-таки в миле, если не больше, сколько помню, деревня Стратдауни. Господи, где мой старый добрый Лондон? Как здесь уныло! Ни одной хибары, которая не разваливалась бы уже пятнадцать лет назад.

– Рыбакам, говорите? Не люблю ловить рыбу. А как здесь это делается? Сетями, полагаю?

– Боже упаси, нет, конечно. Не в это время года. Тут вы разживетесь лишь парой удочек да каким-нибудь умельцем, который конопатит свою лодку. Нет, я ничего не говорю, может, вам доведется увидеть кого-то и на воде, они тут шныряют, но вообразите английскую реку, какой-нибудь знатный, напыщенный клуб рыболовов, который по субботам после обеда проводит соревнования, запрудив весь берег.

– Значит, все-таки не удастся поработать в саду, чтобы мимо не проплыла компания, например рыбаков, и не проявила к вам доброжелательный интерес. Впрочем, это меня не касается. Скажу напрямик, Летеби, больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы дело сделалось тихо и вы не пристроили нас во все газеты. А то, сдается мне, мы и обернуться не успеем, как здесь уже будут гудеть прогулочные катера.

– Беда в том, Хендерсон, что у вас, в отличие от меня, не безукоризненная совесть. Что же до плавсредств, гляньте вон туда, на цепочку порогов у той оконечности острова, и скажите мне: у кого хватит ума подгрести к ним на какой-нибудь рыбацкой рухляди, не говоря уже о том, чтобы пойти дальше? Нет, есть небольшой участок до острова и еще один, подальше, но в остальном тут слишком бурно, чтобы рыбачить. Придется держать ухо востро, лишь когда у нас будут дела у воды. А потом, нам ведь и надо, чтобы нас видели.

– Это вы так считаете. А я вам вот что доложу: я не собираюсь провести остаток своих дней, выкапывая каштаны на Богом забытом острове вроде этого, если не будет четкого плана. Я немного разбираюсь в видах грунта и скажу вам откровенно: с таким покрытием совсем чуть-чуть – и вы упретесь в скалу. Так что дело не такое безнадежное, как кажется на первый взгляд. И тем не менее мало на свете занятий хуже, чем искать то, чего нет, если вы в точности не знаете, где оно. Нам нужна ваша карта, Летеби, и, если мы намерены осуществить эту затею, нужно потихоньку сделать пару снимков. То есть если мы намерены осуществить ее как следует. Расскажите мне про карту. Где она находится? Какой там свет?

– Откуда я знаю? Повторяю вам, я не был в Замке Грёз тысячу лет, с тех пор он не раз переходил из рук в руки. Не исключено, что проклятую карту продали с остальной ветошью, а значит, чтобы напасть на след, придется обшарить все лавки древностей в Инвернессе. Но даже если нет, где уверенность, что старик Эрдри сохранил все в прежнем виде? Чем дольше я об этом думаю, тем меньше у меня надежды, что удастся хоть краешком глаза на нее взглянуть. Я помню только, что, когда там жил, в старших классах, она вроде висела в вестибюле или где-то неподалеку, потому что ассоциируется у меня с грудой пальто, шляп и всякого такого. Понимаете, когда я пытаюсь вспомнить, всплывает запах прорезиненной ткани. Загвоздка в том, что это, может, какая-нибудь каморка далеко от входа, где вообще нет света. А тогда ваша идея с фотографированием летит ко всем чертям, и я не представляю, как нам попросить карту, не возбудив у старика подозрений.

– Она была в раме?

– Не помню. А вы что, решили приделать ей ноги? Должен признаться, меня не очень увлекает перспектива сесть за кражу. Нет, старина Хендерсон, нам остается только верить в удачу. В этом вся прелесть затеи. Терпеть не могу определенности.

– В вашем случае это прекрасно. Вы получаете содержание, у вас в городе квартира, вам нечего больше делать, кроме как жить себе да миловаться с хористками. А мне приходится зарабатывать на жизнь. И я отказался от рижского предложения не для того, чтобы сопровождать вас в романтическом путешествии по местам вашей юности и воскрешать запах прорезиненной ткани. Нет, сэр, наш план должен по крайней мере окупить мне дорогу, если уж не больше. Я не испытываю нестерпимого желания превращать вашего Эрдри в миллионера, и если от меня хоть что-то зависит, этого не случится. Пусть пороется в своем старье, больше ничего. Я собираюсь хорошенько рассмотреть карту, если она там. Смотрите, не ошибитесь.

– Знаете, вы возлагаете на нее слишком большие надежды, Хендерсон. Это ведь может быть просто-напросто карта, а цифры на ней могут означать совершеннейшую ерунду.

– Ну что ж, коли мы поставили не на ту лошадь, значит, пойдем другим путем. Но в любом случае, если мы хотим в половине пятого оказаться в этом Замке Грёз, пора в путь.

– Любуетесь природными красотами? – раздался позади вежливый голос.

Обернувшись, путники увидели веселого румяного человека с седыми усами, который смотрел на них с интересом. Пасторский воротник в неубедительном сочетании с костюмом выдавал в нем хранителя местной обители.

– Простите, что помешал вам, джентльмены, но обычно в это время я запираю ворота, чтобы на кладбище не забредали дурные люди. Отсюда прекрасный вид на остров, не правда ли?

Летеби в знак приветствия снял шляпу.

– Мне это известно уже много лет, – сказал он. – И я приехал именно для того, чтобы еще разок им полюбоваться. Да-а, превзойти это зрелище не так-то просто.

– Скажу вам больше, – продолжил незваный собеседник, – мы тут как-то утром проснулись знаменитыми – вся эта писанина в газетах… Это ведь тот самый остров, куда, как пишут, едут раскапывать сокровища некие английские джентльмены. – Тут в его глазах промелькнула догадка. – Простите меня, сэр, но мне кажется, я имел счастье видеть ваши фотопортреты. Не имею ли чести беседовать с достопочтенным Верноном Летеби?

– Поздравляю вас, сэр, – ответил молодой человек, – до сих пор я не догадывался, что существует возможность проследить сходство между этими фотографиями и оригиналом. Вам следовало бы стать сыщиком. Однако, поскольку я разоблачен, позвольте представить моего, так сказать, сообщника, мистера Хендерсона.

Мистер Хендерсон засвидетельствовал свое удовольствие от встречи с незнакомцем, которое, правда, входило в противоречие с выражением его лица.

– Странно, что мы столкнулись именно сейчас, – сказал пастор. – Знаете, я думал о вас всего минуту назад, когда переходил через дорогу и заметил вашу машину. Так вы верите в историю с сокровищами принца Чарли[8], мистер Летеби?

Однако досточтимый джентльмен, прекрасно зная, что в беседе важна инициатива, не предоставил паузы для ответа. Он имел нечто вроде образования и, несомненно, писал историю края. Преимущественно пастор был специалистом по 1745 году[9] и не собирался за понюшку табаку отказываться от слушателей, которые, надо полагать, в Глендауни были довольно-таки большой редкостью.

– Видите ли, – продолжил он, – в том, что принц Чарли действительно здесь проходил, не может быть ни тени сомнения. Ни тени сомнения. Но вопрос в том, оставил ли он тут что. Вот в чем вопрос-то. Вы, конечно, можете сказать мне, что, вполне вероятно, ему из Франции посылали деньги и, возможно, драгоценности. Но ведь я этого и не отрицаю. А вы мне скажете, что он очень торопился убраться отсюда подобру-поздорову и у него было совсем немного времени, чтобы как следует упаковать багаж, – это в самом деле так. Но тут мне придется вам возразить. Во-первых, необходимо учитывать, что красные мундиры[10] так ничего и не нашли. А уж они, будь хоть малейшая возможность, не оставили бы сокровища на произвол судьбы, доложу я вам. А еще семейство Стратспил, владевшее Замком Грёз все те годы. Да вы же им родня, мистер Летеби, и я не скажу о них ни одного дурного слова, но… – Тут пастор доверительно взял молодого человека за отворот куртки. – Стратспилы понимали ценность денег ничуть не хуже всех остальных и не оставили бы клад на острове Эрран, если бы его можно было раскопать. Так вот, ради бога, отдыхайте на острове, но я не очень верю, что ваша находка окупит расходы. Хотя, возможно, все к лучшему, ведь вы не навлечете на себя проклятие.

– Проклятие? – переспросил Летеби.

– Боже правый, так вам ничего об этом не известно? Да, в этих краях бытует предание, что здесь в самом деле зарыты сокровища, но того, кто их найдет, постигнет несчастье, и он трижды пожалеет, что связался с ними. Да, мистер Летеби, великие богатства могут стать проклятием для любого из нас, но вижу, вижу, вы нервничаете, вам пора ехать. Не стану задерживать вас своей болтовней.

– Может, вас куда-нибудь подбросить? – предложил Летеби, усаживаясь в машину. – Мы направляемся в Замок Грёз.

– Благодарю вас, я пройдусь. Если чуть опоздаете к чаю, просто скажите сэру Чарлзу, что заговорились с пастором из Глендауни. Он-то знает, что это такое. Всего доброго, сэр, всего доброго вам обоим.

Путешественники отъехали, помахав рукой, но стремительность, с какой Хендерсон набрал скорость, можно было приравнять к смачному ругательству.

Мне бы хотелось официально представить читателю двух главных персонажей, тем более что об одном из них, Верноне Летеби, промолчать просто невозможно. С таким же успехом вы можете попытаться укутать завесой молчания отборочные соревнования по крикету или памятник принцу Альберту. Всем, кто читает дешевые газеты – а большинство их читает, – было знакомо имя Летеби. Если спросить, почему оно, собственно, им известно, людям, возможно, будет непросто указать веские причины. Летеби не был спортсменом, вообще никогда не занимался спортом, не перелетал через Атлантику, не участвовал в Бруклендских скачках. Он не заседал в парламенте, не издал ни одной книги, не писал маслом, пусть даже плохо. Он играл в гольф (у него даже имелся какой-то там гандикап), сносно танцевал и поигрывал в бридж; политические убеждения позволяли причислить его к самым обыкновенным коммунистам, из тех, что модны в Челси. Он ни разу не спас никого из воды, не выиграл на ирландском тотализаторе, не видел привидений, вообще не совершил никаких подвигов, которые на законном основании выделили бы его из собратьев. Множество современников имели экстерьер получше, однако жизнь вели похуже. Едва ли «Таймс» посвятила бы ему и полколонки некролога.

И при всем том он был в новостях. Странное кривое зеркало, дешевая пресса, ради нашего увеселения извращающая мир, обнаружила, что он обладает, или может обладать, публичной ценностью. С сожалением должен признать, это некоторым образом было связано с тем обстоятельством, что он являлся сыном некоего пэра, хотя и младшим. Мы уже давно перестали быть аристократической нацией и угомонились, установив режим всеми признаваемой плутократии. Если отпрыск благородной фамилии изберет одну из тех почтенных профессий, что были открыты для его предков, мы не обратим на него ни малейшего внимания. В палате общин ему сильно повезет, если он пробьется на должность младшего секретаря; в армии он низведен до статуса славного парня, которому, разумеется, и в голову не придет делать тут карьеру; в церкви его игнорируют, поскольку никто уже не помнит, в каком он сане – преподобия или высокопреподобия. Что до досуга, история повторяется: он обязан охотиться, стрелять, посещать скачки – это мы считаем чем-то само собой разумеющимся; однако выделись он где-либо здесь, престижа ему не прибавится. Но коли уж вы угодили в новости, самую заурядную кучу-малу новостей, ваш титул усилит блеск зрелища. «Ограблена графиня» – заголовок посильнее, чем «Украдены бриллианты на 5000 фунтов». Если вам доведется задеть чей-то чепчик, вы угодите в заметку «Пэр попал в аварию». «Сын графа на скамье подсудимых» и «Титулованный лифтер» освежат ощущения у самых пресыщенных читателей; и даже «Приговор баронету» еще не вполне утратил свою привлекательность, хоть и потерял обаяние уникальности. Появиться на свет сыном герцога само по себе еще ничего не значит; куда лучше уродиться четвероногим. Но, будучи сыном герцога, вы тут же попадете в поле зрения публики, если угодите в какую-нибудь неприятность или проявите неслыханную эксцентричность.

Что же такого сделал Вернон Летеби, что публика удостоила его не почтением, нет, однако своего рода добродушным презрением? Он жил среди людей богаче его, больше развлекался сам, нежели развлекал других, общался с людьми умнее его, заимствуя у них эпиграммы и обирая на анекдотах. Его портреты появлялись в иллюстрированных изданиях: он смахивал то на белого медведя в Санкт-Морице, то на ощипанную курицу в Антибах, то танцевал в паре с «бедствующей монархиней», то обедал в пользу «жертв землетрясения»; впрочем, иногда он даже ходил на приемы ради удовольствия. Правда, иллюстрированные издания – еще не в полном смысле публичность, они лишь шаг к ней. Летеби, конечно, танцевал и обедал, но что же такого сделал?

Если разобраться, вина лежит на светских хроникерах. Вернон Летеби, как уже убедился читатель, не принадлежал к той породе людей, которые совершают нечто безумно сенсационное. Тем не менее он всегда был готов совершить что-нибудь слегка сенсационное, пусть речь шла всего-навсего об одолжении приятелю-газетчику, рыскавшему в поисках материала. Он мог держать дома детеныша леопарда, или в сером цилиндре пройти на веслах озеро Серпентайн, или распустить слух о своей помолвке с известной киноактрисой, или пригласить на коктейль пару десятков бродячих актеров – подобные штуки, которые заставят говорить о вас всю Флит-стрит, он умел устраивать в Лондоне лучше всех. Иногда он расширял сферу деятельности, и ему почти удавалось быть забавным. Он мог, к примеру, на спор прискакать в клуб на верблюде, или от имени хозяйки известного салона разослать приглашения на прием первого апреля двумстам самым ужасным членам лондонского общества, или проехать сотню миль по оживленному шоссе в инвалидном кресле, устраивая заторы или пропуская автомобили – по настроению.

По утверждению его друзей, авантюра, в которой он оказался замешан на сей раз, в виде исключения не была его прихотью. Летеби действительно очутился на мели, поскольку упомянутое выше содержание по сути лишь позволяло выплачивать долги по скачкам, а он не мог отказаться от квартиры в Лондоне и похоронить себя в далеком пертширском поместье, которое уступала ему тетка при строжайшем условии, что Вернон не будет туда никого пускать и не будет его никому сдавать. Как выяснил обладавший генеалогическим чутьем на земляков пастор, тетка эта по материнской линии принадлежала к семейству Стратспил; и ныне запертая усадьба была немногим лучше склепа, приютившего останки якобитов, полученные по наследству вместе с домом. Они тоже были неотчуждаемы и, по совести сказать, особой ценности не имели, а потому, вероятно, мало кого удивит тот факт, что мысли Вернона Летеби обратились на более товарные реликвии, кои, как утверждало предание, покоились во глубине земли на острове Эрран. Его нынешний владелец, сэр Чарлз Эрдри, уроженец Глазго, сколотил состояние на пароходном деле; и, если он сохранил договороспособность, то представлялось разумным, что клад принца Чарли достанется наследнику по линии Стратспилов (хотя и согласно лишь Салическому закону[11]). Однако подход Летеби к делу, надо сказать, не отличался таинственностью или коварством. Напротив, он поделился своими планами с воскресными газетами; остров Эрран был у всех на устах; и, если бы не лишние расходы, молодой человек прихватил бы с собой кинооператора, дабы тот запечатлевал развитие событий.

Такая открытость, как мы убедились, была отнюдь не по вкусу его партнеру по предприятию, выходцу из колоний по имени Хендерсон, которого Летеби подобрал на каком-то боксерском матче и с которым возился вот уже больше месяца с преувеличенной фамильярностью декадентствующих аристократов по отношению к нежелательным друзьям. Джо Хендерсон, получивший прозвище Копатель, не делал тайны из некой авантюрности своего жизненного пути. В самую респектабельную свою пору – если судить по готовности, с какой он рассказывал об этом, – Копатель организовывал оптовые продажи виски в Соединенные Штаты Америки, когда данный продукт проходил там по разряду контрабанды. Пребывание Хендерсона в Канаде инфицировало его речь мелодикой и рядом выражений, ответственность за которые нужно возлагать на северных американцев; однако в целом его манера говорить позволяла предположить и более ранние контакты с антиподами; не пускаясь в излишние подробности, он обычно именовал себя уроженцем всей Британской империи. Хендерсон появился в Лондоне в качестве представителя мексиканского нефтяного концерна. Фирма не поощряла расспросов ни о своем местонахождении, ни о своей истории, и Копатель едва ли мог надеяться почти с ходу, как привелось, быть принятым в лучшее общество Челси. В нашей решительной патриотичности мы пригреваем на груди доминионы, не требуя рекомендательных писем. Заметив иные речевые особенности, забываем спросить, а говорит ли человек так, как должен говорить образованный член общества в тех краях, откуда прибыл приезжий. Мы не требуем диплома какого-либо особого учебного заведения или горячего интереса к вкусам и развлечениям наших праздных классов. Если пришелец хвастается, что застрелил лисицу, мы говорим друг другу, что там так принято. Иными словами, мы открываем любопытному образчику варварства все двери, и нам не приходит в голову спросить, а не был ли он замечен в стенах тюрьмы.

Собственно говоря, мистер Хендерсон не имел опыта подобного, хотя жизненного опыта он накопил немало. Однако его воспоминания, особенно когда он пребывал в состоянии определенного подпития, позволяли предположить, что его друзьям повезло меньше. Нет нужды говорить, что явный облик авантюриста придавал Хендерсону дополнительный вес в глазах Вернона Летеби, который страсть как любил играть с огнем. Канадец, которого вполголоса можно представить как «понимаете, слегка жулик», ничем не хуже детеныша леопарда. Газетчики нашли мистера Хендерсона довольно сдержанным в отношении его прошлого, да и вообще несклонным проводить с ними время. Они единодушно прибегли к предписанному в подобных случаях приему и наложили на него тавро «человек-тайна» – совершенно безвредное.

Весьма характерно для Вернона Летеби, что он позволил друзьям из журналистских кругов написать о грядущих поисках сокровищ, еще прежде чем получил возможность убедиться, что они в самом деле состоятся. Визит в Замок Грёз подавался – в числе прочего – как деловая беседа, в ходе которой участники обсудят условия аренды. Было нелегко понять, из чего предполагалось оплачивать первоначальные расходы, если только сэр Чарлз Эрдри не проявил бы исключительной уступчивости, что в денежных делах было ему не свойственно. Обоих компаньонов можно было лишь со скрипом назвать платежеспособными; кроме того, Хендерсона не приводила в восторг мысль о создании своего рода синдиката. «Если вам досталась стоящая вещь, – говаривал он, – было бы расточительством подпустить к ней собственного брата». Кто-то, говорил он, должен застраховать затею, оградив их от неудачи. Любому, кто, как Копатель, привык к обширным пространствам Нового Света, было совершенно ясно, что найти игроков, которые застраховали бы чистой воды авантюру, не составит ни малейшего труда. Вернон Летеби, достаточно равнодушный к деловому аспекту предприятия, в этом сомневался, однако Хендерсону не возражал.

Как и множество усадебных построек Высокогорья, Замок Грёз представлял собой эклектичное сооружение. Оно появилось на свет около шестисот лет назад, если судить по тому, что сохранилось, – эдакий средневековый небоскреб, огромная башня чуть более сорока футов в основании, ярус за ярусом ползущая вверх – следом за бесчисленными изгибами походившей на штопор лестницы – к традиционному набору фронтонов, усеянных шипами зубчатых наверший. Составителей путеводителя, обмолвившихся об «исторической громаде», вопреки обыкновению посетило вдохновение: это была именно громада, и можно только догадываться, как горцы были привычны к горным прогулкам, если не придавали значения такому пустяку, как семьдесят-восемьдесят ступеней по возвращении домой с изнурительной дневной охоты. Еще мучительнее попытка представить себе, как они после ужина забирались в постель. Так и хочется спросить, а не служил ли замок в ту пору не столько пристанищем, где жили и которое защищали от врагов, сколько ловушкой, куда заманивали этих самых врагов, чтобы избавиться от необходимости от них защищаться. Но так или иначе вот он, приятный глазу замок: плавные очертания, узкие окна; толстая каменная стена с вырезанными амбразурами покрыта устойчивой к времени штукатуркой – эдакий заслон от малярии, которая, судя по всему, была самым страшным врагом.

В краткий период процветания, посетивший Север во времена наших пра- и прапрадедов, эта основа, конечно, нуждалась в расширении. Излишне говорить, что она и была расширена – в духе барониальной готики – архитектором, который, похоже, простодушно полагал, что достраивает замок в изначальном стиле. К несчастью, то ли по прирожденной неспособности зодчего, то ли поскольку заказчики в погоне за материальными удобствами изменили проект, степень сходства пристроек с первоначальным массивом служила исключительно для привлечения внимания к их недостаткам. Огромные квадратные окна с деревянными средниками разрушали иллюзию Средневековья; это ощущение усиливали бесполезные башенки в самых неожиданных местах и горгульи на концах водостоков. Стены были отделаны скверно обработанным камнем, дабы не привлекать внимания к тому обстоятельству, что за ним скрывается кирпич. И даже штукатурка, словно от неловкости за собственное вторжение, сменила цвет с мертвенно-белого на пригородно-розовый.

Однако владения, по которым ехали путники, имели скорее сельский вид, без претензий. Трудно было с уверенностью сказать, где кончалась дорога и начиналась частная территория. Вдоль дороги, усыпанной ковром из иголок нависающих арками сосен, рос вереск. Конечно, назвать это парком можно было с большой натяжкой, но примет феодализма здесь в самом деле не наблюдалось. Только сад за серыми каменными стенами, казалось, отстаивал свое право на уединение. Отсутствие помпезности взбодрило авантюрный дух. Если сэр Чарлз Эрдри не выражает явного желания закрываться от мира, значит, он либо довольно беден и примет почти любые условия аренды невыгодного острова, либо достаточно консервативен и сохранил дом в прежнем виде – со старинной картой острова где-то неподалеку от главного входа.

Сэр Чарлз был здравомыслящим человеком; он не пытался понизить свой статус короля торговли Глазго до ненатурального положения вождя местного племени: не носил килт, не поднимал себе обед на лифте, не изучал гэльский язык. Он плохо стрелял и знал это; рыбу удил намного лучше и любил это занятие; обращался со своими арендаторами самую капельку менее вежливо, чем было здесь принято, и со скромным достоинством заседал в совете графства. Маленький высохший человек, сгорбленный чуть больше, чем позволяли годы (ему было слегка за шестьдесят), смотрел на своих гостей из-под кустистых бровей полухитрым-полуироничным взглядом, что Летеби заметил и на что обиделся, приняв за подозрительность. При всем том хозяин выказал приличествующее случаю гостеприимство и сделал вид, что почтен визитом, который отнюдь не отличался церемониальной торжественностью.

– Проходите, выпьем чаю, – предложил он. – Вы долго были в пути. День хоть и славный, но здесь не те дороги, к которым вы привыкли на Юге. Осторожнее, не ударьтесь головой о притолоку. Ужасно старый дом – частично. Потом я проведу вас. Хотя вам, конечно, здесь все знакомо, мистер Летеби.

В чудовищных пропорций гостиной, от пола до потолка обшитой сосновыми панелями, они были представлены овдовевшей невестке, которая смотрела за домом сэра Чарлза. Она была англичанкой, притом довольно робкой; в своей решимости не говорить за едой о делах леди категорически не заводила речи ни об острове, ни об истории края, ни о соседях, подняв вопросы вымирания сельского населения, Северных встреч[12]; наконец гости были готовы кричать от нетерпения. Летеби, мотнув головой, дал понять компаньону, что в вестибюле карты не видно.

Однако муки чистилища на том не закончились. Не допили чай, как состоялось вторжение внуков – маленького мальчика, который прыгал на одной ноге и, страшно страдая от смущения, все пытался улизнуть от разговора, и совсем маленькой девочки, которая выжидательно смотрела на вас, как будто была убеждена, что сейчас вы непременно скажете что-нибудь смешное. Летеби тут же попытался втереться к детям в доверие, взяв непринужденный приятельский тон пустого человека; Хендерсону же их присутствие было явно неприятно. После довольно продолжительного шепота выяснилось, что «оба малыша идут в ногу со временем. Ален всегда в курсе последних газетных новостей. Вы не поверите, мистер Летеби, они закопали в парке клад и требуют, чтобы мы отправились на поиски. Ты выбрала не тот день, Джанни, у нас в гостях два крупных знатока, у них не займет много времени найти клад, уверяю тебя». Тем не менее процессия отправилась на поиски, но, несмотря на прозрачные подсказки детей, прошло целых полчаса, пока в самом центре поместья из недр не вырыли «клад» – старую коробку. Сэр Чарлз находился в самом шутливом расположении духа, без устали подтрунивая над посетителями, когда они брали ложный след, и утверждая, что нынешние затруднения ничто по сравнению с тем, что ожидает кладоискателей на острове. Было уже сильно после пяти, когда гости остались наедине с хозяином; время их истекало, а свет тускнел – не лучший момент для использования фотоаппарата.

– А знаете, – начал сэр Чарлз, – я нахожусь в непривычном положении. Как правило, сдавая недвижимость, я пою ей дифирамбы, кричу на всех углах, сколько куропаток здесь полегло в прошлом году или сколько выловили лосося. А ежели прошлый год выдался не очень удачным, беру среднее. Макиннону – так зовут моего управляющего, Макиннон, – цены нет. Будь он сейчас здесь, полагаю, рассказал бы вам, что остров просто набит сокровищами, что они там в каждом уголке, в каждой щелочке, вы бы наверняка его взяли. Может быть, это странно, но сегодня я вам ничего такого говорить не буду. Если честно, джентльмены, вы пытаетесь поймать журавля в небе.

Хендерсон бросил на него быстрый взгляд, выражающий явное облегчение.

– Приятно иметь дело с практичными людьми, – заметил он. – Ведь вы хотите сказать, мы выкупаем у вас один шанс на тысячу, что найдем сокровища. Остров, может, и красив, прекрасно, но мы приехали сюда не рисовать; и если продолжать в том же духе, я бы сказал, это не сулит вам золотые горы, тем более что наступает арендный сезон. Но тут в игру вступает холодный здравый смысл. Если мы что-нибудь находим, вы предъявляете на находку свои требования. Если не находим ничего, вы уступаете нам в арендной плате. Мы надеялись, что вы изберете именно такой подход.

– Я вас понимаю, – бесстрастно отозвался хозяин. – Но боюсь, вы не вполне уловили мою мысль. Видите ли, не то чтобы я любой ценой хотел сдать остров в аренду. Вопрос мотивов. Если же допустить, что вы что-нибудь там найдете – а, как я уже сказал, по-моему, это маловероятно, – то находка, за вычетом доли государства, принадлежит мне; и ваша забота заручиться надежным договором, чтобы иметь на нее какие-то права. Если же вы найдете то, что, по моим предположениям, должны найти, то есть ничего, не мое дело утешать вас, отказываясь от части аренды. Я вовсе не хочу вас подзуживать. Понимаете, если бы вы ехали туда писать на пленэре, остров достался бы вам по дешевке; к художникам я питаю слабость. Если бы учились на богословов и искали уединенное место, даже не передать, насколько вы бы остались мной довольны. Но с моей точки зрения, это чистое безрассудство, господа, с которым я по возможности не хочу иметь ничего общего.

Повисла короткая пауза, а затем Летеби, который никогда не умел держать язык за зубами, добавил:

– Пока дело не дойдет до дележа, судя по всему.

– Замечание не кажется мне справедливым, мистер Летеби. Все, что находится на острове, принадлежит мне, и у вас не больше прав забрать оттуда четырехпенсовик, ежели вы таковой откопаете, чем рубить там дрова. И кстати, возникает еще один вопрос: как вы собираетесь искать клад, если не больше моего знаете, где он находится? Или вы намерены по ходу дела распахать всю землю и выкорчевать все деревья? Это, вероятно, надо понимать как «улучшение арендатором нанимаемой недвижимости»?

Компаньоны перебросились короткими репликами, затем Летеби сказал:

– Разумеется, мы будем руководствоваться вероятностью. И конечно же, не рассчитываем, что барахло в аккуратной упаковке ждет нас на пороге. Мы бы хотели просить вас позволить нам копать, и, если нанесем какой-либо ущерб, будет только справедливо, что вы выставите любые условия. Что до дров, мы вряд ли станем этим заниматься. Я бы предложил следующее: если и когда нам покажется, что неплохо бы получить ваше разрешение, мы к вам за ним обратимся. Но это вопросы не первостепенной важности, их мы сможем решить при случае. Вот что бы нам действительно хотелось знать – боюсь, время наше на исходе… Не видите ли вы возможности пойти нам навстречу, предложив не столь суровые условия, поскольку, если мы наткнемся на нефтяную жилу, в выигрыше будете вы, впрочем, и все остальные тоже.

– Что ж, мистер Летеби, буду с вами предельно откровенен. Арендная плата именно такова, как ее обозначил Макиннон, когда вы ему написали, ни больше ни меньше. Я вынужден требовать ее от вас, понимая, что вы превратите остров Эрран в лакомый кусок для дешевых газет и натащите сюда толпы путешественников, а скорее всего, еще и журналистов, которые повредят репутации места и поставят крест на рыбалке. Но я абсолютно честен с вами. Вы вдвоем берете остров для проведения досуга, и я надеюсь, получите удовольствие. До поступления от вас какой-либо информации я исхожу из того, что строго в пределах указанной суммы я от сдачи острова в аренду ничего не теряю и ничего не приобретаю. Поразмыслите об этом, мистер Летеби, и если я услышу, что вы отказались от затеи, ну тогда я изменю свое мнение о вашей проницательности в лучшую сторону.

Какое-то время казалось, что молодой человек сейчас заговорит, воззовет под занавес то ли к разуму, то ли к чувству. Но если он и собирался это сделать, то, по всей видимости, передумал. Встав со стула, Летеби лишь сказал:

– Вы спрашивали, сэр Чарлз, не угодно ли нам будет перед уходом осмотреть дом. Хендерсон прежде здесь не бывал; да и я, признаюсь, хотел бы освежить воспоминания. Боюсь, мы отняли у вас уже порядком времени, но…

– Глупости, молодой человек. Милости просим, обойдемте дом, пока вы не уехали. Поймите, – добавил хозяин, пожав гостю руку с видом искренней доброжелательности, – вы здесь отнюдь не нежеланные гости. Ваша семья по-прежнему у нас в большом почете. Но вот если бы вы приехали сюда по другому поводу…

И хозяин достаточно вежливо показал гостям наиболее старые фрагменты здания, обращая их внимание на то, как узкое окно – случайно или преднамеренно – служит идеальным обрамлением панорамы горной лощины, или объясняя Летеби, с какой целью он произвел те или иные изменения.

– Вы ведь помните времена, когда в башенках еще были комнаты. Поверьте, сегодня прислуга этого бы не потерпела.

Маленькая комнатка с самым, пожалуй, красивым видом располагалась примерно посередине башни. Из-за нескладной формы и размера ее и впрямь сложно было приспособить под жилье, и, похоже, помещение использовали для хранения разного рода архивных документов, хартий, грамот и прочая. У стен стояли сундуки с бумагами, на блестящих черных крышках была указана тематика, к которой относилось содержимое. Один стеклянный ящик был заполнен инкунабулами, представляющими умеренный интерес, а на стене, помимо нескольких цветных карт, где были нанесены границы поместья, висела парочка генеалогических древ. Сердце у Летеби забилось быстрее, когда он заметил среди карт одну, несомненно, древнее остальных. На ней грубыми линиями был изображен остров посреди реки. Пометки, как он теперь видел, были выполнены не цифрами, а заглавными буквами, слабенько выведенными поблекшими чернилами. Это и была та самая карта, которую они искали. К несчастью, ее поместили рядом с единственным окном и свет на нее практически не падал. Но карта висела на крючке, и, останься Хендерсон на пару минут один, он мог бы снять ее со стены и, прежде чем ему помешают, сфотографировать своим миниатюрным фотоаппаратом.

Хорошим предлогом заставить сэра Чарлза высунуться из окна показался вопрос, а что это там за холм загораживает вид слева. Хендерсону же молодой человек быстрым жестом дал понять, где именно находится объект их поисков. Затем он подошел к генеалогическому древу и, будто бы вспомнив что-то при виде одного имени, с предельно небрежным видом спросил:

– А кстати, сэр Чарлз, могу ли я еще разок взглянуть на ту гравюру, портрет Флоры Макдональд, что висит наверху в коридоре? У меня дома есть очень похожий, я хотел бы получше его запомнить, чтобы сравнить по возвращении. Вам не составит труда подняться и еще раз посмотреть?

Хозяину было сложно отказать, а Летеби, выказав достаточную чуткость, предупредил подозрения, на которые могла навести внезапная просьба, и, выйдя из комнаты, сделал вид, будто это повод, чтобы переброситься с Эрдри парой слов о специфическом компаньоне.

– Знаете, если честно, – начал он, – та гравюра не очень-то мне и нужна. Но если не возражаете, я хотел бы увести вас на минуточку, просто чтобы рассказать про старину Копателя. Насколько я понял, он вам не понравился, он мало у кого вызывает симпатию. Меня Хендерсон крайне забавляет, но в отношении друзей я, как мне, впрочем, давно уже говорили, всеяден. Однако должен вам сказать, он не так уж и дурен. В первом приближении, конечно, таких при Эдуарде называли невежей. Уверяю вас, не у всех есть деньги; но на самом деле он порядочный человек, я настаиваю. Точнее, не то что настаиваю, поскольку едва ли могу ожидать, что вы со мной согласитесь, не правда ли?.. Я настаиваю вот на чем: мне бы не хотелось, чтобы вы начисто отбросили эту мысль просто потому, что вам не нравится Копатель. Когда мы обсуждали условия сделки, мне пришло в голову, что вы, возможно, несколько недовольны, так как не уверены, что мы вам заплатим, и потому не хотите. А знаете, давайте договор подпишу я один, а Копателя мы просто-напросто отстраним? Поскольку если кому-то из нас двоих и придется искать деньги, то это буду я. Я к чему, ради бога, не заставляйте меня думать, будто вы решили, что связались с жуликом. Совсем не так, далеко не так.

Брови сэра Чарлза, которые в начале тирады демонстрировали признаки зарождающегося удивления, снова встали обычным углом ироничной проницательности.

– Ну, это не повод для ссоры, – ответил он. – Не сомневайтесь, Макиннон неусыпно бдит на страже моих интересов, и если у вашего друга Хендерсона нет постоянного местожительства, что ж, тогда Макиннон проследит за тем, чтобы арендную плату внесли вы. Вот что я вам скажу, мистер Летеби: смотрите внимательно, куда ввязываетесь. Я долгие годы вел дела с множеством самых разных людей, да еще в Глазго, и, полагаю, могу при случае распознать сомнительного типа. Он обведет вас вокруг пальца, этот Хендерсон, потому что слонялся по миру и делал дело, пока вы шатались по Лондону, приискивая себе дело. У него неприятный лоб, и он слишком близко наклоняется к вам, когда говорит. Если вы соблаговолите воспользоваться моим советом, мистер Летеби, доверяйте ему, только пока он у вас на глазах. А если считаете, что я жестко торговался по поводу арендной платы, так это частично потому, что не испытываю большого желания видеть, как вы вдвоем с вашим другом Хендерсоном поселитесь в таком уединенном месте, как мой остров. А теперь, если не возражаете, вернемся, иначе он начнет беспокоиться.

Последнее соображение сильно грешило против правды. Мистер Хендерсон был полностью погружен в свои занятия в нижней комнате и нельзя сказать, чтобы с нетерпением ожидал, пока его прервут. Дверь не успела закрыться за хозяином и молодым гостем, как он снял со стены искомый экспонат и принялся пристально его рассматривать. Буквы, которые, похоже, вписали другими чернилами позже, чем составили карту, можно было трактовать только как последовательность зашифрованных указаний, чтобы отыскать на острове какой-то определенный объект. Что за объект, как читать шифр – об этом предстояло поразмыслить на досуге. А в первую очередь, разумеется, надо было поместить карту в раме на крышку сундука прямо напротив окна и в угасающем свете летнего вечера установить экспонометр. Не зная точно, как надолго сообщнику удастся задержать сэра Чарлза разговором, Хендерсон не стал дальше изучать карту, и в момент, когда дверь опять открылась, он, казалось, был полностью погружен в созерцание фамильного древа, прослеживавшего генеалогию Стратспилов – по младшей ветви иудейских царей, никак не меньше, – от Адама.

Но даже поглощенный этими штудиями, Копатель испытал некое смущение от внимательного взгляда, которым одарил его сэр Чарлз по возвращении. Сразу чувствовалось, хозяин натренирован в подозрительности. Хендерсон решил, это удачный момент для шутки в колониальном стиле.

– Там, откуда я прибыл, не придают особого значения таким вещам, – сказал он. – Само собой, мы бы не стояли здесь, если бы маленький божок Купидон не резвился посреди древнего люда, на том и порешим.

Мысль, с которой сэр Чарлз, слегка вздрогнув, принужден был согласиться. Он проводил гостей до дверей, посоветовал, как срезать часть пути, чтобы немного сократить дорогу до дома, и помахал рукой с порога – все такой же учтивый, такой же неумолимый, такой же непроницаемый.

– Что это за номера? Какого черта он задирает цену? – принялся ворчать Хендерсон, когда компаньоны отъехали на приличное расстояние и их уже не было слышно. – Квохчет, будто забытый богом остров – это какой-нибудь погибающий птичий заказник. Что с него взять-то? И не надо говорить мне, что тут богатые места. Конечно, вы можете наковырять мелких несъедобных пичуг, если удастся настрелять. Разрешение на рыбалку продается, разрешение на охоту продается, да этот остров просто себя не окупает. А ведь Эрдри вам не чертов смотритель, посаженный сюда Лигой Наций, чтобы охранять природу, он деловой человек и знает цену деньгам. Каждый дюйм в нем просто кричит об этом. Он и не думает уступать. Поди ж ты, сотню фунтов на бочку за месяц вперед. Да запроси он пятьдесят на обычном рынке, ему придется бегать за арендаторами! С нас он дерет только потому, что знает, что мы ищем большие деньги, и при этом тут же сообщает нам, что никакого клада там нет. Как это понимать? Почему он хочет нас отговорить? Мне было бы крайне любопытно это узнать.

Вернону Летеби, который вел автомобиль, казалось, ничуть не передалось возбуждение компаньона.

– Самое скверное, Копатель, в вас то, что вы начисто лишены воображения. Вы думаете, коли кто шотландец, так только и стремится делать деньги. Человеческая природа – довольно сложная штука, иначе устраивать дела было бы намного проще. Когда Чарлз Эрдри говорит нам, что не хочет, дабы мы арендовали остров, поскольку полагает, что искать там клад – это сорить деньгами, он вовсе не блефует, а говорит чистую правду. Настоящий шотландец просто не может видеть, как деньги бросают на ветер, чужие даже больше, чем свои. Вам разве не известна история о человеке, который благополучно доехал поездом до Эдинбурга, а потом решил взять такси до отеля «Каледония»? Проводник говорит ему: «Да на черта вам такси? Вон же ваша “Каледония”!» Не обманывайтесь, такие люди сделали Англию, да и Шотландию тоже; к делу у них всегда примешивалось чувство. Конечно, сегодня все изменилось. Но вы, жители доминионов, похоже, никогда не поймете, что чувство все-таки сохранилось. Что для сэра Чарлза пятьдесят фунтов? Решительно ничего, по сравнению с его стремлением педанта помешать парочке чужеземцев выставить себя на посмешище. Черт бы его драл!

– Такой треп годится для ваших лондонских приемов с коктейлями, со мной эти штучки не пройдут. Вы хотите сказать, я не вижу, когда блефуют? Послушайте, старик Эрдри прожил тут кучу лет, остров Эрран все время торчал у него под носом, а ему и в голову не пришло поинтересоваться историями про сокровища. Тут появляетесь вы, со всей вашей газетной шумихой, кинооператорами, бог знает чем еще, старый дурак чешет репу и начинает присматриваться. «Наверно, в этом что-то есть», – говорит он себе. Вы же знаете, по-настоящему история будоражит, только когда про нее написали. Он намерен заграбастать все себе; и если не помешает нам, задрав арендную плату, то сделает это как-нибудь иначе – так я его понял.

– Не встречал еще человека, который бы так много знал о мире и так мало о живущих в нем людях. Да черт возьми, он просто хочет содрать с нас сотню вместо пятидесяти или тридцати, что содрал бы с любого другого, – больше оно не стоит. Если он хочет нас остановить, что мешает ему просто отказать нам в аренде? И я уже устал вам повторять: единственный способ убедить людей не принимать вас всерьез – это блеснуть в прессе. Если бы мы, явившись к сэру Чарлзу, попытались заговорить ему зубы насчет того, что хотим исследовать геологию острова, или накопать окаменелостей, или еще с какой-нибудь ахинеей, он бы с пеной у рта потребовал от нас справки о прививках и натравил бы на нас соглядатаев в штатском. А он просто трясется от смеха при мысли о том, что кто-то надеется нарыть там клад, а может быть, думает, что я всего-навсего хочу произвести шум и мы вообще ничего не собираемся искать. Однако когда на весь Лондон растрезвонили, что мы отправляемся на поиски, он ведь сам не дернул на остров. Что свидетельствует о его смехотворной неоригинальности, не говоря уже о скупердяйстве. Да и что бы у него получилось, без карты-то, а?

– Я не собираюсь водить вокруг этой карты ритуальные хороводы, пока не буду уверен, что можно прочесть шифр. Притом я ничуть не сомневаюсь, это указания на что-то. От всей души надеюсь, старый зануда ничего не заметил. У него зрение, как у кошки.

– Спорим на что угодно, ничего не видел. Я обвел его дважды, понимаете. Сделал вид, будто хочу с ним уединиться, дабы поведать, что вы не такой бандит, каким кажетесь. Вам точно удался снимок? Будет чертовски обидно, если выйдет портрет дверной ручки в тумане.

– Нет, я не промахнулся. Я ее как следует рассмотрел, и, скажу вам, лучше сделать набросок по памяти во избежание случайностей. Хотя фотоснимок полезней; там иногда вылезают вещи, которые не заметить невооруженным глазом. Если вас попросить ее воспроизвести, вы сможете?

– Старина, дорогой мой, я пас. Я ведь только мельком взглянул на нее, если, конечно, не считать счастливое детство и все такое. Понимаете, я даже забыл, что там буквы, думал – цифры. Ну то есть я ее узнаю, конечно, если мне показать; пойму, что это она, когда наткнусь на нее на рекламе мыла для бритья. Но если хорошенько не рассмотреть, подробности у меня в голове не сохранятся, а это, несомненно, навело бы сэра Чарлза на всякие нехорошие мысли. Надеюсь, толк будет – от того, что мы ее таки заполучили, я имею в виду.

– Десять к одному, это просто-напросто пометки, которые нанес какой-нибудь идиот для посадки деревьев. Скорее всего, когда-то давным-давно нужны были дрова, а потом деревья жутко разрослись.

Произнося эти слова, Хендерсон смотрел вокруг: они как раз поднимались на прибрежный холм, ровно напротив острова Эрран, который временами виднелся сквозь деревья. Вечером, на закате, он казался мрачным и жутким; лучи солнца, еще освещавшие противоположный склон, уже не проникали в котловину, где протекала река, и пристанище их клада, – если он там был, – окутали таинственные тени. Компаньоны одолевали подъем под приглушенный шум водопада; наконец открылся вид на Глендауни.

– Это как понимать? Ты больше не собираешься полоть? – спросила Анджела.

– Ни за что, – ответил муж. – Когда у нас такой дорогой гость, как Шолто, я просто обязан бросить всякую ерунду и полностью посвятить себя ему. Кстати, тебе не приходило в голову тоже оставить это занятие? Даже смотреть на тебя жарко.

– Странное дело, – задумчиво произнесла Анджела, продолжая выдирать крестовник, – когда ты раскладываешь свои дурацкие пасьянсы, то убеждаешь, будто тебе не мешают мои разговоры, хотя карты, по идее, должны почти полностью занимать то, что за неимением более точного слова мы называем твоей головой. Но когда температура поднимается выше 15 градусов, ты жалуешься, что не можешь думать и одновременно драть сорняки.

– Я могу помочь? – вероломно предложил посетитель, сделав неубедительный жест человека, готового вскочить с шезлонга, если и без того скверная ситуация станет еще хуже.

– Сидите уж, пейте свой джин с тоником. Птичка просто не в духе, ничего страшного. Кроме того, мы не позволяем чужим выдирать сорняки, потому что никогда точно не знаем, что сажали в прошлом году. Приходится решать на ходу, где сорняк, а где цветок. Анджела, сделай милость, не усугубляй, ты ставишь Шолто в затруднительное положение. Не забудь, он закончил частную школу и все такое.

Анджела раздраженно встала и бросила оценивающий взгляд на неухоженный, заросший сад, в каковом виде они приобрели его у предыдущего владельца, да так и не привели в порядок.

– Делайте что хотите, – сказала она. – По взгляду мистера Шолто сразу видно, у него для тебя работка. Если это означает, что ты оставишь меня в покое недельки на две, может, я и найду время как следует прополоть клумбы. Ну, выкладывайте, мистер Шолто, – добавила Анджела, усевшись на краешек гамака и оттолкнувшись ногой.

Шолто посмотрел в свой стакан и поболтал приятно постукивающие кусочки льда – все молча, как человек, который не уверен, хорошие или плохие новости он принес.

– Боюсь, двумя недельками не обойтись, – произнес он наконец. – Скорее всего, придется ждать. Никакой горы трупов, кражи драгоценностей, поджога какой-нибудь усадьбы – пока. Просто Компания не вполне уверена в намерениях одного своего клиента и… ну, короче, хочет, чтобы кто-нибудь на месте убедился, что все чисто. Романтический ландшафт, бодрящий климат, – с надеждой прибавил он.

Опять я чувствую необходимость объясниться. Не то чтобы «Бесподобная страховая» компания больше нуждалась в представлении, чем его преподобие Вернон Летеби. Она разделяла пристрастия молодого человека к газетным заголовкам и тоже высоко оценивала информативность колонок светской хроники. Компания применила к делу страхования принципы новейшего массового производства и гордилась тем, что может застраховать все на свете – от пары очков до жизни южноамериканского диктатора. Кинозвезды страховали все свои передние зубы по отдельности; отцы (за вопиюще незначительную сумму) оберегали себя от возможности рождения пятерых близнецов; мужья (по несколько более высоким расценкам) – от ослабления привязанности жен. Шолто являлся сотрудником этой уникальной организации, хотя у меня не было случая понять, какое именно место он занимал в ее сложной иерархии. Положение Бридона, его сегодняшнего хозяина, было куда более любопытным: он был единственным сыщиком, которого регулярно нанимала единственная страховая компания, которая регулярно пользовалась услугами сыщиков.

Бридон – то ли искренне, то ли нет – ненавидел свою работу, особенно когда она заключалась в том, чтобы, нарушая заветы тактичности, добывать информацию об указанном человеке, торчать там, где он торчать не хотел, да и вообще шпионить за людьми – а так обычно и бывало. Беда в том, что он делал все это поразительно хорошо, время от времени с выдающей гения изюминкой неожиданности. К примеру, когда ему приходилось следить за посетителями ночных клубов, он мог переодеться соглядатаем в штатском. На свете существовал единственный человек, который знал, как его окоротить, и – безмерная удача – этим человеком была его жена. Благодаря Провидение за столь удачное решение вопроса, на будущее Бридон просил у Него лишь возможности жить в своем доме, раскладывать пасьянсы и иногда разгадывать какой-нибудь кроссворд. Его жена следила, чтобы, когда Компания в этом нуждалась, его тем не менее можно было согнать с насиженного места. Что не мешало ему заявить сегодня решительный протест, как, впрочем, и всегда.

– Я понимаю, что это значит, – проворчал Бридон. – Компания, черт бы ее драл, хочет засунуть меня в дыру вроде приморского Богнора, уверить, что это не столько работа, сколько отдых, и я еще должен радоваться, что расходы окупятся. Морской воздух ударит по печени – всегда бьет, – а оркестр будет наяривать песню «Ах, малыш, какой тяжелый день». О, почему я не выбрал более благородную профессию!

– Боюсь, кое-куда подальше Богнора, – откликнулся Шолто, не прерывая своих музыкальных занятий. – Если быть точным, на Шотландское высокогорье. С другой стороны, какое изысканное общество. Если вы когда-нибудь читали газеты, вам, вероятно, попадалось имя Вернона Летеби.

– Ах вот оно что! Нестерпимый пуп земли, который намерен откопать какие-то сказочные сокровища? Хуже не придумаешь. Знаете, я отказываюсь за ним следить. Это лишь потешит его тщеславие; он же только и мечтает о том, чтобы за ним следили. Я так понимаю, ваша безумная дирекция согласилась застраховать его дурацкий клад, даже не дожидаясь, пока он его найдет?

– Странно, что вы так говорите. Не то чтобы дирекции захотелось выдать ему полис, именно Летеби попросил об этом. Заявился со своим дружком по имени Хендерсон – сомнительный тип, выглядит так, будто сидел, – и простодушно эдак спрашивает, дери его за ногу, на каких условиях мы готовы выписать полис, чтобы застраховать их на случай, если выяснится, что никакого клада нет. Или же, как вариант, что он куда скромнее, чем гласит местное предание. Каково?

– И что, дирекция не клюнула? Это как раз в ее духе.

– Дорогой мой, в страховом деле существует такая штука, как закон. А этот ваш клад проходит по разряду азартных игр.

– Неужели дирекция задумалась о том, что ее ждет? Впервые слышу, чтобы она так привередничала. Значит, Летеби отказали?

– Да еще как, уверяю вас. Сказали, самое большее, что можно сделать, это в случае чего покрыть его расходы на арендную плату – он-то совсем не того хотел. Если, конечно, он не готов предоставить хоть малейшее доказательство того, что клад в самом деле существует, и указать его приблизительную стоимость. О, мы были очень любезны. Обратили внимание клиентов на то, что им нужно всего-то создать синдикат, который понесет все риски и явится выгодоприобретателем, но только это не вполне наша сфера деятельности. Они ушли, и мы думать не думали, что еще столкнемся с ними.

– Однако столкнулись?

– Этого жулика Хендерсона мы больше не видели, но Летеби явился на следующее утро – его преподобию все божья роса – с новым предложением, показавшимся нам более разумным. Сказал, что подцепил своего компаньона бог знает где и, в сущности, ничегошеньки о нем не знает. Он, мол, полезен по забавной причине, а именно: здорово умеет копать – в самом буквальном смысле слова. Если желаете перекопать грядки, миссис Бридон, бросьте на них Хендерсона; если верить слухам, он разделается с ними в два счета. Ну такой у него талант, похоже. Он выявил его во время войны и с тех пор шатался по свету, как натасканная на трюфели собака, выкорчевывая то золото, то минойские черепки, да все что угодно, его просили – он копал. Так что, по словам Летеби, гнать его пока не стоит; нелишне иметь в компаньонах землеройку. Плохо только, что в рекомендациях Хендерсона говорится, что он умеет пользоваться лопатой, но нет ни слова о том, что ему неловко клянчить деньги или воровать, если на то возникнет настоятельная необходимость. Вот Летеби и подумал: а почему бы не застраховаться от мошенничества со стороны Хендерсона? Такая история.

– А это вообще законно?

– Абсолютно. Нет никаких оснований человеку не застраховаться от бесчестности или нерадивости нанятого работника. Единственная загвоздка в данной ситуации, что Хендерсон не станет воровать, пока не будет что, собственно, воровать. Летеби, по его словам, в трудном положении, он-де не собирается торчать там недели, а то и месяцы, и оформлять страховку на тот случай, если Копатель даст деру с грошовой лопатой. А вот нельзя ли получить полис, который вступит в силу только в том случае, если обнаружится клад? В этом и состояло его предложение; и тут, знаете ли, даже можно усмотреть некий смысл.

– Мм, ну да… А все-таки какого объема улов? Если Хендерсон найдет барахлишко и с ним улепетнет, как «Бесподобная» намерена оценить утраченное? Вам придется зафиксировать некую сумму, а тем самым вы оказываетесь просто в шаге от мошенничества. Что мешает Хендерсону слинять на побережье с пустой шляпной коробкой, Летеби тем временем предъявит требования Компании, а потом они поделят добычу? Мне это не нравится. Какие цифры он называет?

– Хочет десять тысяч. История, которой Летеби обосновывает ценность клада, заключается в том, что Карл Эдуард якобы возил с собой деньги, драгоценности и всякое такое, переданные ему важными французскими леди. На первый взгляд история малоубедительная, но другой нет. Однако, если все так, немало шансов, что ценность клада значительно превысит десять тысяч, поскольку он, собственно, не только чего-то стоит, но и обладает музейной редкостью. Но если это просто остатки казны после сражения при Каллодене[13], мы, может статься, будем сильно разочарованы. Компания пока не дала окончательного ответа, но, думаю, пойдет на сделку. А значит, ваш выход, сэр.

– Вы хотите сказать, я должен поехать и посмотреть, не творятся ли там темные делишки?

– Ну что-то в этом духе. Килт старого шотландца Бридона, шотландский берет – и в засаде где-нибудь в подлеске вы практически невидимы. Правда ведь, миссис Бридон?

– Пока не выдаст себя храпом. Знаешь, Майлз, а это довольно любопытно. Я слегка подзабыла шотландский диалект за время, что прошло после дела Блэруинни[14].

– Боже милостивый, и не вспоминай. Честное слово, когда ты пытаешься говорить по-шотландски, я краснею до корней волос. Но скажите-ка, Шолто, я-то в каком положении? Этот Хендерсон будет знать, что я за ним слежу? Полагаю, нет. А Летеби? Мне что, стать другом семьи или побыть приехавшим в город N незнакомцем, которого Летеби не замечает? Я не увлекаюсь ни рыбалкой, ни охотой; волынка всегда оставляла меня равнодушным. Как, черт подери, мне оправдать присутствие на шотландской лососевой речке? Охота на чудовище вроде лох-несского или что? Если же поездка не из тех, когда надо напяливать клоунский нос, не возникнет ли некоторая неловкость? Особенно поскольку Летеби как раз из тех, от кого я далеко не всегда в восторге. Анджеле он, вероятно, понравится, но у нее отъявленно дурной вкус в отношении мужских особей. Вот убейте меня, если я собираюсь стать ему старшим братом. Как вы себе это представляете?

– Мы думали об этом. В общем, было решено, что лучше с ним близко не сходиться – поначалу, во всяком случае. Видите ли, если бы мы были уверены, что просто защищаем Летеби от Хендерсона, это было бы естественно. Но в том-то и дело, мы не можем в этом быть уверены, и вы тоже это подтверждаете. А вдруг вся история – продуманный мошеннический план, и потом они поделят добычу пополам? Тогда вам намного лучше внезапно вылезти из-за гобелена со словами: «Неосторожные, безрассудные люди, ваши махинации не остались незамеченными теми, кого вы пытаетесь обмануть». Ну или еще что-нибудь, на ваш вкус. Проклятие, почему же вы не рыбачите?! Вот это никому не пришло в голову. Пасьянс на плоском камне выглядит довольно нелепо.

– Давайте-ка лучше поговорим об этом занятном деле, а не о моих пасьянсах. Итак, вы хотите сказать, руководство готово отправить меня на месячишко на рыбалку? Какая досада. Ненавижу попусту транжирить деньги.

– Деньги, кажется, не понадобятся. Там есть старикан, владелец почти всей округи, по имени сэр Чарлз Эрдри, он хорошо знаком с одним из наших директоров и готов позволить нашему мистеру Бридону месяц поудить рыбу задаром, если тот в свою очередь готов не упускать из виду охотников за сокровищами. Понимаете, это его земля, соответственно, его интерес.

– А который из охотников не понравился сэру Чарлзу?

– Главным образом Хендерсон. Во всяком случае, по его словам, если Летеби в самом деле такой дурак, каким кажется, а Хендерсон в самом деле такой жулик, каким кажется, то быть беде, и ему было бы спокойнее, если бы за ними кто-нибудь присмотрел.

– М-да, он, судя по всему, не пользуется большим успехом, этот мистер Хендерсон. Вы пытались что-то о нем разузнать? Полиция?

– Да, мы навели справки по нашим каналам, и, должен сказать, полиция оказалась более разговорчива, чем обычно. Хендерсон из тех, о ком лишь им кое-что известно, поскольку о таких никогда не соберешь полную информацию. Родом откуда-то из Австралии, имеет какое-то университетское образование, кажется, естественно-научное. Жизнь его потрепала, хотя не очень понятно, как именно. Был хорошо известен на ярмарках, где за шесть пенсов дергал зубы и торговал часами и авторучками. Приехал в Европу во время войны и обнаружил талант копать землю, работал на каких-то землекопов на Востоке, потом новости, шумиха вокруг Клондайка потянули его в Канаду, но из этого ничего не вышло. Когда ввели сухой закон, был более или менее на мели; затем влился в ряды бутлегеров и неплохо зарабатывал, но вроде бы опять остался ни с чем – полиция полагает, тому виной азартные игры. Еще он какое-то время назад проходил подозреваемым по делу об ограблении поезда, но доказать ничего не смогли. Заокеанская компания, которую «представляет» Хендерсон, – чистой воды фальшивка, и живет он, по-видимому, своей ловкостью. Так что, как видите, наш вождь горцев не столь уж и далек от истины в своей оценке; а Летеби, желая оформить страховой полис, насколько я понимаю, демонстрирует больше здравомыслия, чем дирекция Компании, которая ему этот полис выпишет. Не знаю, получите ли вы там удовольствие, но сдается, ваш клиент действительно хочет, чтобы за ним присмотрели.

– Беда только в том, что он, похоже, уже привык к тому, что за ним смотрят, а еще лучше – смотрят ему в рот. Однако в малонаселенных краях, как тот, о котором вы говорите, где все наперечет, необходимо иметь какой-нибудь повод для присутствия, иначе о вас будет судачить вся округа. Можно было бы поставить палатку, но сомневаюсь, что туристы забираются так далеко на север; кроме того, в палатке омерзительно неудобно. Нет, если рыбалке за выходные можно выучиться настолько, чтобы местное население не отнеслось к тебе с откровенным презрением, я бы попробовал именно ее.

Анджела, которая все еще тихонько покачивалась на гамаке, вдруг подскочила, воскликнув:

– Майлз, я знаю! Эдвард!

– Эдвард? – переспросил Бридон, нахмурив брови. – Мне доводилось встречать это имя, но, взятое само по себе, оно мне ни о чем не говорит.

– Ну неужели ты не помнишь? Эдвард Палтни!

– Сударыня, если это некая темная личность из вашей прошлой жизни, до того как вы повстречались на моем жизненном пути, то поговорим о нем чуть позже. Пощади чувства нашего гостя.

– Но, Майлз, ты должен помнить этого чудного старикашку в Пулфорде, когда ты потратил столько времени, выясняя, что случилось с бедным Моттрамом[15]. Школьный учитель, который обычно удит рыбу на местной речке. Поедем втроем на рыбалку в Шотландию, он будет делать все, что нужно, а ты станешь вторым, тем, кто сидит на носу лодки и вот-вот начнет удить рыбу, но что-то никак не начинает.

– Действительно припоминаю, в Чилторпе – не в Пулфорде – был такой пожилой джентльмен, с которым ты пыталась флиртовать. Следует ли мне заключить, что ты состоишь с ним в тайной переписке?

– Если помнишь, он прислал мне открытку на Рождество, и это трудно назвать тайной перепиской, поскольку она лежала у нас на камине, и ты все время отрывал от нее кусочки и совал в трубку, чтобы не шатался мундштук. Не самая располагающая привычка, дорогой мой Майлз.

– Ну конечно, для курильщика открытка что надо. Восхитительной плотности. Но он, разумеется, слишком джентльмен, чтобы оставить на открытке свой адрес, не правда ли? Это было бы хамством.

– Нет, но там изображена школа, где он преподает, и название внизу. Думаю, рассылается родителям как реклама, хотя и сомнительного качества, потому что, кроме изолятора, на ней ничего не видно. Поразительно, школы вечно вбухивают все свои деньги в строительство изоляторов, как будто мальчики только и делают, что болеют. Ну, как бы то ни было, открытка есть и адрес будет. И не надо говорить мне, что Эдвард уже построил планы на каникулы, потому что он почти всегда ездит к своей овдовевшей сестре, предположительно в Богнор. Симпатичное письмецо от меня, и он приедет, я уверена; особенно ради прекрасной возможности бесплатной рыбалки на отличной шотландской реке. Давайте его попросим.

– Ненавижу мирить супругов, – сказал Шолто, – но, знаете, мне думается, миссис Бридон права. По-моему, должно сработать.

– Единственное препятствие я вижу в том, что если меня – пинками – еще можно уговорить поселиться в палатке, а Анджела, так та уверяет, что даже любит это дело, то лицо Палтни под брезентом не видится мне сияющим от счастья, насколько я его помню. А этот местный магнат, наверно, не готов пойти так далеко, чтобы предоставить в наше распоряжение малюсенький замок.

– Мы все продумали, – отозвался Шолто («Бесподобная» всегда все продумывает). – Мы предполагали, что вы не захотите поселиться абы где. Смешно, но рыбаки, приезжающие туда (не местные), обычно останавливаются в домике садовника, как раз напротив острова, где будут шуровать Летеби и компания. Правда, на самом острове тоже есть дом, но относящийся к нему сад расположен на берегу, прямо у моста; шотландцы по неведомой причине любят разбивать сад на некотором отдалении от жилища. В согласии с хорошо известным принципом ubi hortus ibi hortator[16], садовник тоже живет на берегу – и сдает пару комнатенок, – с женой, которая, как утверждают, лучше всех на много миль кругом готовит здоровые местные блюда. Идея сэра Чарлза состоит в том, что вы будете жить в этом домике, где обычно останавливаются рыбаки; и хотя ваш друг мистер Палтни в смете не предусмотрен, могу себе представить, что для него тоже найдется комната. А это значит, вы будете жить вплотную к острову. Да вообще-то в радиусе мили это единственное пристанище.

– Звучит неплохо, – ворчливо отозвался Бридон. – А где там, кстати, ближайшее поле для гольфа?

– Господи, да откуда мне знать? В Нэрне, наверно. Но трудно ожидать от несчастного Карла Эдуарда, чтобы он депонировал свою скудную наличность под восемнадцатой лункой в Сент-Эндрюсе. Это работа, дорогой мой, работа.

Когда сидели за ужином – Шолто остался на выходные, – возникла новая проблема. Анджела, которая демонстрировала в отношении поездки печальное легкомыслие (например, предположив, что ее муж, если только поставит себя на место Карла Эдуарда, пожалуй, сможет умыкнуть клад, прежде чем это сделает кто-нибудь другой), вдруг стала серьезнее.

– Я вот не вполне понимаю и даже не уверена, что это имеет к нам отношение. Вы говорите, Компания готова уплатить десять тысяч, если Хендерсон найдет сокровища и усвистит с ними, а Летеби не удастся его остановить. Понятно, должна быть круглая сумма, поскольку в таковом случае невозможно будет оценить клад задним числом. Но предположим, ситуация будет развиваться несколько иначе. Предположим, они нашли клад сегодня, а Хендерсон драпанул завтра. Предполагается ли, что кто-то бросит мимолетный взгляд на сокровища в промежутке между двумя этими событиями и попытается понять, сколько они действительно стоят? А если красная цена им шестьдесят шесть фунтов шесть шиллингов и восемь пенсов, Компания, когда они исчезнут, тоже выплатит десять тысяч?

– Вы абсолютно правы, миссис Бридон, я забыл сказать: Компания проинструктирует хозяина одной лавки древностей в Инвернессе, который собаку съел на этой эпохе. А вашему мужу придется подловить момент, когда хоть что-то будет найдено, и вызвать антиквара, его зовут Добби. Тот прикидывает приблизительную стоимость, вы тем временем ставите нас в известность, и на следующий день мы высылаем официального оценщика. Все обговорено с Летеби как условие сделки. Он обещал сам вызвать Добби – в случае находки, разумеется, – но, конечно, может… ну, словом, может забыть, вы понимаете.

– Бедолага, нелегко ему будет объяснить этот визит компаньону. «Послушайте, дружище, тут к нам после обеда заедет один старьевщик оценить эту штуку, на случай если вы с ней удерете», – как-то так, да?

– Он говорит, все будет в порядке, и, знаете, я ему верю. Если бы вы были знакомы с Летеби, то поняли бы, что он способен сымпровизировать любую ложь.

– Похоже, он мне понравится. Делегат Имперских конференций[17], кажется, более тяжелый случай, но, полагаю, мы притремся к его манерам.

И Анджела ушла пожелать детям спокойной ночи. Ее муж, выкладывавший на тарелке узор из вишневых косточек, обнаружив, что остался наедине с гостем, взял более серьезный тон.

– Все это прекрасно, Шолто, – заявил он, – но возникает вопрос: имею ли я право брать с собой Анджелу? Легко говорить – следите за поисками сокровищ и сообщайте, если что-то пойдет не так. Но вероятно, если дело нечисто, Компания не ждет, что я продолжу сидеть с биноклем и заказывать междугородние звонки. Они ведь исходят из того, что я вмешаюсь и что-нибудь предприму – предотвращу бегство нашего скорохода, к примеру. Вы утверждаете, будто крайне маловероятно, что до такого дойдет, но, черт подери, гладко это на бумаге. А судя по тому, что вы рассказали о послужном списке мистера Хендерсона, я не удивлюсь, если он неплохо умеет обращаться с ружьем. И если кто-то – Хендерсон или Летеби – вдруг устроит что-нибудь в этом роде, вы можете себе представить, как Анджела стремглав, но сохраняя изящество, мчится к бомбоубежищу? Лично я не могу.

– Знаю. Было глупо с моей стороны рассказывать все в ее присутствии. В общем-то, по дороге к вам я и не собирался этого делать, но вы помните, она начала задавать вопросы, а Анджела не из тех, кому можно заговорить зубы, не правда ли? Нет, я не спорю, дело может оказаться опасным. Конечно, Компания предоставит вам людей, но…

– Исключено. Запорет все дело. Нет, если не удастся убедить кого-нибудь из детей заболеть, похоже, придется ее брать. Хотя, знаете, все-таки по мере возможности я буду изворачиваться. Постараюсь, чтобы она как можно дольше думала, что это такой пикник. Например, если представится разумное основание, я могу не захотеть сообщать ей, что клад найден. Но мне придется сообщить об этом вам, и по всей вероятности, по телефону. Вы не возражаете, если мы условимся о простом шифре, означающем, что клад найден? Тогда вы сможете позвонить оценщику из Инвернесса, Добби, – много времени не потребуется, – а я, оставив Анджелу на попечении рыбака Палтни, улизну и стану в караул.

– Да, звучит разумно. Шифр полезен в любом случае. Что-нибудь из мира скачек? Вроде самое правдоподобное, во всяком случае, если вы будете мне писать.

– Хорошо. Только пусть это будет выдуманная лошадь. Мы ведь не хотим, чтобы сотрудники почты из-за нас разорились. Как сегодня кличут лошадей?

– Да какая разница? Погодите-ка… А если Иноходец? Правдоподобно, и, насколько мне известно, на лошадь с такой кличкой еще никто не ставил. «Ставьте на Иноходца» – как вам?

– Вполне. Получив такое сообщение, вы поймете, что клад найден, но кто-то рядом – предположительно, Анджела – либо не знает об этом, либо не знает, что я знаю. Я напишу на открытке по пятьдесят шесть шиллингов за дюжину, – добавил Бридон, и тут в комнату вошла его жена.

Бридоны отправились на север во второй половине июля. К этому времени в интересующем их месте оставались уже одни жители округи, так что гостевые комнаты в домике садовника были свободны. Отсутствие рыбалки не мешало им получать удовольствие от пребывания на природе. Дело в том, что мистер Палтни к ним пока не присоединился, он еще мерял шагами классную комнату, зорко наблюдая за желающими получить аттестат. Всякий раз, как почтенный учитель краем глаза видел, что воспитанники в который раз повторяют грубые ошибки, которые он пытался истреблять весь истекающий учебный год, его охватывала бешеная ярость, однако, к его чести, надо сказать, дойдя до другого конца классной комнаты, мистер Палтни успешно подавлял вспышки гнева. Он страдал, как страдают все школьные учителя в июле, но сейчас наставника молодежи подбадривало редко посещающее его видение: он грезил о том, как, стоя по пояс в быстрой высокогорной речке, он так ловко забрасывает удочку, как рыбакам удается только в мечтах. По мнению Бридонов, которые уже наслаждались дарами этого воображаемого парадиза, по берегу бурлящей реки, где глубокие омуты перемежались коварными стремнинами, можно было гулять, но уж никак не забираться в нее по пояс. Внимание супружеской четы было нацелено не на безмолвную рыбью жизнь, выражавшуюся в неожиданных всплесках на водной глади, а на таинственный остров посреди реки, который все еще пустовал.

Летеби и Хендерсона ждали только в начале августа, и Майлз настоял на том, что приехать раньше значит получить преимущество.

– Начнем с того, – принялся объяснять он, – что у человека, который опасается слежки, всегда бо́льшие подозрения вызывает тот, кто приезжает, чем тот, кто уже находится на месте. Кроме того, в округе судачат о приезжих день-два, потом разговоры стихают. И в довершение всего, чем раньше мы освоимся на новом месте, тем лучше.

И они проехали долгие мили по пустынному холмистому краю, мимо хмурых зарослей вереска и папоротника на обочине, выступающих скал, бурных ручьев, которые в это сухое время года, казалось, смеялись над перекинутыми бетонными мостиками, мимо узких лощин, где дорога змеится посреди растущих уступами лиственниц, мимо тихих длинных озер, отражающих в своих торфянистых водах дважды умирающий закат, мимо низеньких беленых домов, заброшенных коровников и полуразрушенных перегонных заводиков, пока их не принял и не перебросил к дальнейшим приключениям каскад улиц Инвернесса. Когда супруги добрались до поломанного указателя на остров Эрран, было уже довольно темно. По головокружительно крутому склону они спустились к аккуратной хижине на берегу реки, где в мягком свете фонаря гостей приветствовала немолодая румяная женщина, окружившая их заботой точно ангел.

Впрочем, слово «хижина» тут, пожалуй, неуместно. Когда Бридоны очнулись от глубокого сна, в который их погрузил приветливый шум ниспадающей воды, то увидели вокруг себя скромный комфорт (точнее, то, что считается комфортом, когда вы живете главным образом под открытым небом). По всей видимости, два дома были в свое время объединены в один, так что в распоряжение посетителей предоставили две низенькие спальни и просторную гостиную. Одно ее окно выходило в царство хозяина – сад, дары которого, разумеется, были предназначены для дома на острове, но как пиршество для глаз он был полностью предоставлен здешним жильцам. Сад, вопреки местным традициям и вполне в современном духе, не был обнесен стенами и в этом укромном уголке долины действительно не нуждался в ограждении. Пестрый по краям, он был как бы врезан в холм, оплетенные розами беседки чередовались с буйно растущими альпийскими горками. Из другого окна открывался вид на берег, чуть ниже того места, где на высоких опорах стоял бетонный мост.

Здесь Дауни, протестуя против такого бесчинства, подобно Аракс у Вергилия[18], прерывает медленное течение и бурлит над позеленевшими бархатными валунами, чтобы затем сердито броситься в кипящую заводь. На фоне грохота кажется, что берега, обрамленные бахромой рябин и свисающих березовых ветвей, погружены в смущенное молчание, как люди, ставшие свидетелями бурной истерики. В эту пору вода стояла предельно низко, но метки на одной из опор моста свидетельствовали о том, как вероломно она может подниматься и почему дорогу тут проложили на двадцать футов выше.

В этом-то и состоит загадка вечно бегущей воды, заставляющая нас останавливаться и тратить драгоценное время. Почему – пусть решают психологи. Казалось бы, река, чей неостановимый поток напоминает о безжалостном течении времени, должна подстегивать к действию, вдохновлять на сражения, прежде чем нас унесет, как героев известной песни. Но где бы человек ни построил через реку мост, если только не вовсе в безлюдном месте, вы непременно увидите, как кто-то облокотился на перила, предавшись созерцанию бегущей воды. Оказавшись на реке, мальчишки забывают обо всех открытых перед ними жизненных возможностях; по велению какого-то ритуала они останавливаются, пускают бумажный кораблик, бросают камешек или плещутся в воде. Купание – компенсация взрослым запрета на бултыхание – потеряло бы половину своего очарования, если бы не являлось столь очевидной тратой времени. А есть еще такие, кто, бесстрашно погружаясь в суть вещей, утверждает, будто рыбацкие радости – такие надежные, такие некоммуникативные – в действительности проистекают от самого бесполезного времяпрепровождения, какое только может придумать человек… Но оставим этот вопрос.

В любом случае можно утверждать наверняка, что Майлз Бридон, после завтрака отправившийся на разведку местности, которой суждено было стать фоном одного из его наиболее обескураживающих профессиональных подвигов, едва дойдя до моста, принялся бросать в реку палочки и смотреть, как они ведут себя в стремительной воде; а его жена (Анджела, как и большинство женщин, просто ненавидела попусту тратить время) до такой степени пошла у него на поводу, что подкидывала ему валявшиеся поодаль веточки. Затем в свои права вступил дух соревнования – тот всегда бдит во время нашего досуга и портит его, – и бросание палочек в стремнину Дауни превратилось в игру, со своими правилами, системой подсчета очков и приемчиками. В этих легкомысленных забавах легко могло пройти целое утро, если бы вдруг, с соблюдением всех церемониальных тонкостей, сопутствующих здесь вторжению внешнего мира, к гостям не вышла с телеграммой хозяйка, миссис Макбрейн. Оказалось, телеграмма от мистера Палтни, в ней сообщалось, каким поездом он прибывает (к слову сказать, единственным поездом в тот день). Игра, однако, закончилась: Бридоны, смутившись, прекратили бросать палочки, как застываем все мы, застигнутые за занятием, превращающим нас в дураков. Когда послание было прочитано, чары спали.

– Миссис Макбрейн, – сказала Анджела, – мы как раз подумали, можно ли попросить разрешения обойти остров, пока пустует дом. Зрелище потрясающее.

Ответ прозвучал на том музыкальном, довольно старательном английском, характерном для людей гэльского происхождения и так отличающемся от того, что южане именуют шотландским акцентом. Миссис Макбрейн с безупречной вежливостью горцев, горячо, но без излишней услужливости предложила гостям чувствовать себя как дома.

– О, конечно же, мадам, никаких возражений. Если дом свободен, господам, приезжающим сюда на рыбалку, разрешается ходить где угодно. Единственная просьба – не позволять туристам устраивать здесь пикники, поскольку сэр Чарлз опасается, как бы они не подпалили лес. Только на прошлой неделе, хотя, может, и раньше, кто-то развел на берегу костер; вероятно, отдыхающие, поскольку огонь погас, прежде чем туда подоспел мистер Макбрейн. Но гости, проживающие на территории поместья, ходят где угодно, мадам, если дом не сдан. А те джентльмены приедут только в субботу; так что, разумеется, все в порядке, мадам.

И было понятно, что она готова так и стоять у моста и держать ворота открытыми, если бы в этих гостеприимных краях они имели обыкновение быть заперты, дабы отпугнуть случайных прохожих.

Бридоны, однако, не пошли по подъездной аллее к главному входу, как поступили бы обычные гости. Отходившая налево в заросли рододендрона тропинка явно служила началом прогулочного маршрута вокруг острова; а нельзя познакомиться с островом, не обойдя его кругом – тут супруги были единодушны. Над тропинкой нависали тяжелые ветви кустарника с длинными, витиеватыми отростками, укрывшимися от внимания садовника. Через несколько минут они вышли на обрамленную орляком лужайку, оттуда налево вниз шел крутой спуск, а между дубовыми ветвями открывался вид на обмелевшую утекающую реку. Справа начинался подъем футов на двести к верхнему плато, где в беспорядке росли дубы, лиственницы и сосны. Его прорезали глубокие канавы, поросшие орляком и мхом, в них валялись гнилые стволы, свидетельствовавшие о том, что зимой здесь сходят мощные потоки воды.

То был тучный в своем гниении остров. Он чрезмерно, больше, чем Высокогорье в среднем, порос лесом, его заливали дожди, воздух здесь всегда был влажным, земля чавкала под ногами. У поваленных деревьев, которые, будто вопия против человеческого небрежения, повсюду вывернули к небу фантасмагорических очертаний корни, повыскакивали поганки яркой окраски, мимикрируя под искусственные существа. Весной среди странных грибных порождений здесь можно было обнаружить известный деликатес – аморфную массу съедобной гнили, именуемую сморчком. Большинство папоротников, забивших скальные трещины, имели простейший геометрический узор, словно являлись пережитком первобытного периода, когда формы еще не расчленились, – древности, когда природа еще находилась на стадии ученичества. Так было в лесистой части, на редких же полянах вереск, орляк, восковница – все имели свою нишу, куда вторгались мощные заросли рододендрона и азалии – человеческого импорта. И они нагромождались друг на друга с такой скоростью, что растительность вдоль дорожек, кроме подъездной аллеи, приходилось подрезать почти каждый год, чтобы остров не превратился в джунгли.

На фоне буйной флоры острова бросалось в глаза неприятное отсутствие движущихся объектов. Правда, во множестве летали мухи и пчелы, да еще паучки выстелили землю сетями паутины, блестевшей капельками ранней росы, но птицы избегали этих мест, будто на озере Аверно[19]; их пение так редко доносилось из кустов, что, заслышав его, вы вздрагивали. Кролики, тучами носившиеся на берегу, лишь изредка выскакивали на тропинку, белки не играли в прятки на деревьях. Тем более неожиданными были редкие встречи с другими представителями животного мира – то тетерев вдруг с шумом взлетал из кустов, то цапля возвращалась к своему жилищу, то одинокая косуля – коричневое пятнышко в подлеске – испуганно отпрыгивала, заслышав шаги. Звериное царство не было здесь мирным соседом, хорошо знакомой компанией, сопровождающей вас на прогулках, а приводило в трепет тишиной или страшило внезапной активностью.

Даже ветер, постоянный и зачастую шумный спутник на окрестных болотах, только шевелил верхушки деревьев, лишь изредка их наклоняя, – так надежно схоронился остров в горной, высеченной водами чаше. Что до человеческого общества, не приходилось ожидать, что за бетонным мостом вам встретится собрат по биологическому виду. Тишина полной изоляции создавала ощущение, будто вы попали в сказочную страну, весьма приятную для глаза, но несколько жутковатую и несущую легкую угрозу; человек чувствовал себя здесь захватчиком. Справа и слева прямо над рекой шли оживленные дороги, доносился хруст гравия под колесами машин, одолевающих неожиданный подъем перед погостом Глендауни; но вы на бесполезных акрах этого призрачного пятачка были отрезаны, отделены ото всех.

Тропинка вокруг острова, в южной части почти вплотную приближавшаяся к реке, на севере подошла к обрыву отвесной скалы, и супругам открылся исключительно красивый вид, не утоливший, однако, их любопытства относительно человеческого вмешательства. Несколько деревянных скамеек в местах, где панорама давала повод замедлить шаг, основательно подгнили; низенькие мостики над протоками замшели и отсырели почти до состояния трухи; проволока, некогда помечавшая границы сада, провисла и зияла пустотами забвения. Тем удивительнее было примерно через четверть мили к югу вверх по течению наткнуться на рыбацкую лодку, пришвартованную у внезапно появившегося невысокого песчаного склона, на верху которого росли кусты и орляк. Лодка, судя по всему находилась в пользовании: дерево прочное, краска относительно свежая; весла тут же – с полным доверием к порядочности прохожего, культивируемым в Шотландском высокогорье. Четыре несоразмерно большие для маленькой лодки лапы якоря накрепко придавили ее к песку – совершенно напрасно, так как место было высокое, сухое, почти в двух футах от бурлящей реки и по меньшей мере на фут выше.

– Странно, – сказал Бридон. – Очень странно.

Он произнес эти слова тихо, как мы обычно говорим в церкви; похоже, на такую тональность его настроила неуютная пустынность острова.

– Ты имеешь в виду, зачем здесь лодка? Для рыбалки, полагаю. Ты не вправе требовать от Эдварда, чтобы он целый день торчал в воде в непромокаемом комбинезоне. Кроме того, здесь страшно глубоко.

– Я понимаю. Но дело в том, что лодка не там, где ей полагается быть, а именно не на нашем берегу. Приезжие рыбаки, по крайней мере большинство, живут не на острове; и я думаю, тебе доведется увидеть, как Палтни пришвартует свою лодку выше по течению и на берегу. Нет, я бы сказал, это пережиток тех дней, когда бетонного моста еще не было, а деревянный рухнул, прежде чем его снесло потоком. Понимаешь, противно, когда не добраться до бакалейной лавки. Хотя, если честно, я не очень долго ломал голову над тем, как здесь очутилась лодка.

– Хорошо, только не надо нервничать. Что случилось-то? Знаешь, Майлз, я понимаю одно: лодка тут несколько некстати. Она означает, что Летеби и компания могут улизнуть по реке, обернув весла, причем сделать это, пока мы с тобой будем наблюдать за мостом.

– Именно, и это чертовски неприятно. Выходит, можно перебраться на берег так, чтобы тебя не увидели на мосту. Что ж, придется Палтни удить рыбу по возможности у южной части острова. Северная часть и другой берег крутоваты; похоже, остается только здесь. Можно, конечно, попробовать, правда, боюсь, если он будет торчать на одном и том же месте, то будет выглядеть скорее полным идиотом, чем рыбаком. И все-таки что-то с этой лодкой не так. Хотя ты, кажется, со мной не согласна?

– Я просто прекрасно знаю, что стоит мне выказать малейший интерес, ты тут же закроешь рот на замок. Тем не менее продолжай; невооруженным глазом видно, что ты сгораешь от нетерпения все рассказать. Надеюсь, здесь ты будешь общительнее обычного. Ненавижу гадать.

– Странно, что ты так говоришь, поскольку в действительности как раз вполне вероятно, что здесь рот у меня будет именно что на замке. Я вовсе не шучу, Анджела. Тебе придется попытаться смириться. Но эта маленькая задачка нам не повредит. В данном случае важно, когда в реке поднималась вода. Ведь миссис Макбрейн говорила, что в прошлом месяце погода держалась необычно сухая для этого времени года.

– Еще она сказала, что вода в реке уже давно стоит низко. И что тебе не нравится?

– Если коротко, местоположение лодки – всего в паре футов от воды. Только не говори, что кто-то вытащил ее из воды. Учитывая крутизну берега, это было бы чертовски забавное зрелище, ну, еще там, где ее тащили, остались бы следы от киля, а их нет. Значит, лодка оказалась на высоком сухом месте, поскольку уровень воды в реке постепенно понизился. А когда она причалила к берегу, то была на плаву, или почти на плаву, в ту пору вода стояла намного выше. Возражения?

– В твоих словах что-то есть, но я не понимаю, почему от этого должно захватывать дух.

– Потому, маленькая моя глупышка, что если лодку пришвартовали, когда уровень воды уже понизился, а потом понизился еще, то ее почти наверняка оставили примерно неделю назад. Конечно, она может стоять здесь с прошлого лета, но тогда бы ее зимой затопило и в ней была бы вода. Напрашивается вывод: ее оставили недавно, в нынешнюю засуху. Интересно кто?

– Макбрейн, вероятно. Он ведь имеет все основания таскаться по острову с утра до вечера. Почему бы ему не воспользоваться лодкой?

– Ну да, надел свой галстук клуба «Леандр»[20] и отправился немножечко погрести. Сдается, ты не вполне отдаешь себе отчет, каков местный склад мышления. Если Макбрейну понадобится на остров, он пройдет по мосту и вернется тоже по мосту. Ему просто не придет в голову поступить как-то иначе. Нет, лодкой обычно пользуются те, кто живет на острове. Если, например, им вздумается прошвырнуться до Стратдауни, что аккурат выше по течению, то лучше срезать путь на лодке, чем делать крюк пешком по мосту. Но если лодку берет тот, кто приехал сюда на пару дней, мне думается, он что-то задумал. Вот это-то и странно.

Хотя рассуждения мужа так и не разогрели интереса Анджелы, ей, как обычно, пришлось «раскачать» миссис Макбрейн. Оказалось, будущие охотники за сокровищами действительно посетили остров всего неделю назад, или около того, «просто осмотреться и убедиться, все ли так, как они того желают». Приехали на машине, вскоре после обеда, и мистер Макбрейн, разумеется, пошел вместе с ними к дому; но они, заявив, что хотят осмотреть участок, его отослали и несколько часов провели на острове, вернув ключи лишь около семи. На вопрос – в другом контексте, разумеется – о назначении лодки миссис Макбрейн подтвердила правоту Майлза Бридона. Была еще одна лодка, пришвартованная выше по течению, та использовалась для рыбалки; а той, что на острове (назовем ее лодкой № 1), пользовались редко, однако предоставляли в пользование жильцам. Она очень кстати, если вам вдруг вздумается устроить пикник, особенно когда дети. А может, она сгодится джентльменам, которые будут искать клад; ведь на острове есть такие отвесные скалы, что не заберешься.

От беседы Анджелу отвлекла необходимость ехать за мистером Палтни в Инвернесс. На длинной унылой платформе учитель показался ей каким-то потерянным, однако ничуть не утомленным дорогой. О пяти часах пути из Перта он мог доложить лишь, что, «видимо, на этой ветке аварий бывает немного». Нежданная перспектива оставить на время школу и отправиться на рыбалку взбудоражила его как мальчишку.

– Хотя меня ужасает мысль о том, что рыбу придется ловить в присутствии другого человеческого существа, – добавил учитель. – В ходе одиноких бдений на реках в ожидании форели у меня развилась привычка разговаривать с самим собой, что легко можно подвергнуть неверному толкованию. И потом, это новая для меня технология. Я перелопатил множество книг и собрал значительный объем теоретических знаний о рыбьих повадках. Или, скорее, незнаний, поскольку, судя по всему, никто не знает, почему живая тварь ведет себя так, как ведет; почему, к примеру, поднимается по реке, когда, казалось бы, ей куда лучше в море; почему вырастает до огромных размеров; или почему время от времени ловит мух, хотя не имеет ни малейшего желания ими питаться. Как будто не рыба, а школьник, ей-богу. Скажите, а охотники за сокровищами уже здесь? Неплохо бы иметь соседей, которые, по их словам, заняты еще более бесполезным делом, чем ты.

– Их ожидают назавтра. По крайней мере, мистера Летеби. Наверно, его следует называть мистером, даже если вы подозреваете, что он жулик. Он приедет из Шотландии, у него тут где-то дом. Второй прибудет из Лондона. Диву даешься, сколько между делом можно собрать слухов в сельской местности, правда? Вероятно, мы все будем подсматривать из-за жалюзи, чтобы понять, что же он собой представляет. Ужасно люблю подсматривать, а вы?

– Профессия мешает. Знаете, существует такой неписаный закон: учитель должен соблюдать кодекс чести, который у учеников не в чести. Между нами идет непрекращающаяся война, и одна сторона соблюдает правила Куинсберри[21], а другая дерется вообще без правил. Тем более славно хоть разок плюнуть на приличия. Если это какое-то особенно бесчестное задание, надеюсь, могу оказаться для него даже более пригодным, чем вы или мистер Бридон. Полагаю, кстати, у него все в порядке? Господи, помилуй! Это что такое было? Постоялый двор? Я-то думал, в Шотландии можно отдышаться только в отелях и пабах.

– Там, куда мы направляемся, лицензии не сыщешь в радиусе пяти миль; так что придется довольствоваться тем, где нас разместили. Не так уж и плохо, между прочим. Когда расходы несет Компания, Майлз всегда недурно устраивается. Скажите, а вы с тех пор бывали в Чилторпе?

– Прошлым летом. В «Бремени зол» провели электричество, но на кулинарных достижениях миссис Дэвис это не сказалось. Она очень тепло вспоминает о вас, в выражениях легкого сожаления, словно тоскует по тем золотым денькам, когда миллионеры еще удушались при помощи газогенераторных установок[22]. Чудесный уголок! Трудно дать меньше, чем восемьдесят пять из ста возможных.

И так пожилой джентльмен молол языком, пока не потускнел солнечный свет и путники не погрузились в темную тень холмов у острова Эрран, способную охладить даже самый жаркий летний вечер.

Майлз Бридон бродил по саду и окружающему его лесу в тщетной надежде обнаружить место, откуда бы с берега просматривался дом на острове, и пока Анджела ставила машину, перехватил мистера Палтни.

– Я хотел бы кое-что вам объяснить, – сразу начал сыщик. – Боюсь, в том, что касается дела, вы сочтете меня не шибко разговорчивым. Так вот, я не просто собираюсь напускать на себя таинственность, хотя, вероятно, питаю к этому дурацкую склонность, как, впрочем, и большинство людей. Но на сей раз я действительно волнуюсь. По меньшей мере один из тех двоих, что гоняются за кладом, не самый законопослушный гражданин, а значит, просто-напросто может возникнуть опасность. Так что чем меньше я рассказываю Анджеле, тем меньше вероятность того, что она начнет беспокоиться или тем паче окажется в опасности, слишком настырно сунув нос в неположенное место. И пока мы не покончим с этой историей, я бы хотел по возможности хранить о ней молчание. Я буду бесконечно благодарен, если вам удастся хоть чуть-чуть присмотреть за джентльменами на острове. Но еще больше, если вам удастся занять Анджелу и отвлечь ее от расследования, поскольку, повторюсь, я немного волнуюсь, что она вмешается. Надеюсь, вы не сделали вывода, что я слишком груб.

– Положитесь на мою скромность, мистер Бридон, – ответил пожилой джентльмен. – Вы предоставили в мое распоряжение пару миль лучшей рыбалки в Шотландии, и начни я выуживать информацию, это будет позорной благодарностью за вашу щедрость. Обязуюсь наступить на горло своему любопытству – отвратительный порок. Что касается опасности, надеюсь, вы ее преувеличиваете. Я вполне искренне желаю, подобно Нестору[23], быть молодым и быстрым, чтобы иметь возможность вам помочь. Хотя, насколько мне известно, воспоминания Нестора о подвигах его юности до сих пор не подтверждены независимыми свидетельствами. Что до меня, я абсолютно точно знаю, что в решающий момент потеряюсь. Думаю, я больше сгожусь на то, чтобы быть полезным дамам. А-а, вон нам машет рукой миссис Бридон. Если это не беззастенчивый обман, нас ждет ужин. Ужинать никогда не рано.

Трудно понять, почему в субботу утром всех троих охватило небывалое волнение. Бридон уже имел возможность полюбоваться и на Летеби, и даже на Хендерсона. В начале июля он без труда раздобыл приглашение на один прием в Лондоне, где Летеби был, как обычно, вульгарен и говорлив, и имел возможность присмотреться к повадкам сей публичной персоны, по крайней мере, к тем повадкам, которым тот позволял стать достоянием публики. Добраться до Хендерсона оказалось сложнее; но на свете мало проблем, которые нельзя решить, если вас подпирает «Бесподобная»; и Бридон, переодетый дополнительным официантом, разжился привилегией постоять в дверях закусочной, где столовался Копатель, так что получил представление хотя бы о его внешности. И все же искушение «подсмотреть из-за жалюзи» было непреодолимым. Как именно подсматривать, обсуждали все утро, поскольку никто не сомневался, что Летеби, которому предстояло преодолеть восемь миль из Пертшира, раньше полудня не появится.

В конце концов решили, что Бридон, у которого имелись все основания держаться в тени, будет смотреть из дома – ну, если в последний момент сможет оторваться от пасьянса. Анджеле предстояло усесться в шезлонг на небольшой лужайке сбоку от домика; она и расположилась там с книжкой. Палтни перешел через дорогу, где был загон, и с неподдельным задором принялся упражняться в искусстве уловления мух. Так прошла, может быть, четверть часа, наконец тишину долины прорезали далекие вопли волынки. Само по себе это едва ли могло вызвать интерес; напрашивалось предположение, что бродячий музыкант клянчит полкроны. Но поразительно низкая степень мастерства мешала принять гипотезу; кроме того, обращало на себя внимание, что по мере приближения волынку временами отнюдь не музыкально прерывал рев клаксона. Около двух часов показалась машина, в которой скрюченный Летеби дудел что было сил в честь своего возвращения в родные места. С головы до пят он был облачен в костюм горца; процессия, несомненно, задумывалась так, чтобы произвести максимальное впечатление на репортеров, которые могли ожидать его на улицах Инвернесса, и, уверяю вас, таковых собралось немало. Ненасытный балагур Летеби давал представление до тех пор, пока у него оставался хоть один зритель. Изящество, с каким он поклонился и помахал головным убором сначала Анджеле, а затем мистеру Палтни, было тщательно отрепетировано, хотя очумевшее сельское население могло найти и иное объяснение его жестам, а именно что «джентльмен явно перебрал горячительного».

Если бы можно было вести автомобиль, одновременно играя на волынке, позволительно предположить, что Вернон Летеби именно так и поступил бы. Однако он расположился на довольно вместительном заднем сиденье, а вот возница призван был привлекать к себе значительно меньше внимания. На нем была простая шоферская ливрея, но он определенно составлял часть спектакля – очень красное лицо и очень пышная борода наводили на мысль, что это типичный горец, как их изображали поздневикторианские карикатуры. Наплевав на погоду, они закрыли давно не мытые окна с обеих сторон, так что поверхностный взгляд не мог определить, какая часть внешности шофера являлась подлинной. Казалось, водитель всецело погружен в исполнение шоферского долга и не вникает в суть происходящего, хотя, судя по жестам, несколько пристыжен.

Багаж, перевозимый странным транспортным средством – об этом доложила Анджела, – не поражал воображение: всего пара чемоданов. Было трудно поверить, что Летеби прибыл по делу, пока примерно полчаса спустя не подъехал грузовик, набитый веревками, лопатами, мотыгами и другим инструментом, пользующимся спросом у кладоискателей; в числе прочих приспособлений выгрузили веревочную лестницу, ее ни с чем не спутать. Спереди в грузовике сидели двое мужчин, которые тут же укатили на пустой машине; установить их личность не составило труда, так как на обратном пути они остановились и около получаса болтали с миссис Макбрейн, которая сообщила, что это жители соседнего городка и весь доставленный ими инструмент был взят там в аренду. По указанию Летеби поставщики разгрузили снаряжение возле дома и накрыли его брезентом.

За чаем главной темой обсуждения троих наблюдателей стала, разумеется, наружность шофера. То, что это слишком уж маскарад, Бридон утверждал с несвойственной ему убежденностью:

– Конечно, обычный подход тут неприменим. В ординарных случаях загримированный персонаж непременно себя выдаст, если только не полноценный актер. Он понимает, что выглядит странно, и потому все его жесты, мимика (насколько их можно видеть) неестественны. Но шофер чуть ли не единственный человек на свете, у кого отличный предлог сохранять почти полную неподвижность и иметь непроницаемый вид; это племенной признак. Так что у меня нет ничего конкретного против нашего друга с рыжими усами, кроме, пожалуй, того, что лицо у него чуть-чуть слишком блестело. Но если исходить из вероятности, много шансов, что у подлинного шофера совсем другое лицо. Такого просто не бывает.

– Странно, – задумчиво пробормотал мистер Палтни, – но профессия, которую избирает человек, непосредственно влияет на его волосяной покров. Попробуйте-ка найти бородатого носильщика! Во времена моей молодости извозчики любили усы еще долго после того, как они вышли из моды; но уход за автомобилями и управление ими почти везде вывело гладко выбритый человеческий тип. Да, мистер Летеби эксцентричен, однако даже ему вряд ли удалось бы найти шофера – постоянного, по крайней мере, – с такой ярко выраженной внешностью нигилиста.

– Но у нас нет доказательств, что он регулярно прибегает к его услугам, – заметила Анджела. – Летеби мог прихватить его на пару часов просто ради внешности. Я бы очень огорчилась, если бы борода оказалась фальшивой. Она придает шоферу такой трогательный вид.

– Он, однако, умеет держать руль, – задумчиво проговорил Майлз. – Значит, его не просто подобрали абы где. И ему известна дорога к острову Эрран, значит, он либо из местных, а тогда миссис Макбрейн узнала бы его, либо умеет читать карту. Его манера вождения, несомненно, намного подлиннее лица. Нет, шансов на грим настолько больше, что нам придется принять эту версию. А коли мы ее принимаем, встает очевидный вопрос: на черта ему грим?

– Да иди ты со своим гримом! – воскликнула Анджела. – Черт подери, Майлз, ты не имеешь права думать, что всякий, кто попадается тебе на гадаза, закоренелый преступник, с дьявольской ловкостью заметающий следы и всякое такое. У Вернона Летеби очень скверное чувство юмора, вот и все. Он думает, что если обставит абсурдную экспедицию штучками в духе мюзик-холла – килты, хаггисы[24], – то повеселит авторов фельетонов и позлит славных жителей округи. Он просто ни на кого не похож – из тех, кого ты встречал по долгу службы, я хочу сказать. И, пытаясь найти рациональное объяснение его действиям, ты забредешь бог знает куда. Он не умеет шутить. Попытайся с самого начала не совершить главной ошибки, не принимай его всерьез.

– О, это все мне прекрасно известно, – кивнул Бридон. – Единственная серьезная проблема Летеби в том, что его не утопили сразу же, как он родился. Но он не сумасшедший. Кошка отлично знает, чье мясо ест, он не станет страховаться у «Бесподобной» просто ради забавы. Поэтому всегда остается возможность, что самые безумные штучки он выкидывает с умыслом; разгадать их тем сложнее, что на вид они совершенно сумасшедшие. Он мог вырядить своего компаньона Гаем Фоксом[25] смеха ради. Но возможно, и потому, что его могли узнать, а Летеби этого не хотел.

– Ты ведь не думаешь, что он хотел упрятать под грим этого своего Хендерсона? Пару недель назад его портрет был во всех газетах. А если он потихоньку притащил Хендерсона на остров, сделав вид, будто тот еще в Лондоне?

– Да, черт возьми, воображение заводит тебя слишком далеко. Ты исходишь из того, что Летеби знает, что мы за ним наблюдаем, а он, ей-богу, этого не знает. А если знает, то, скорее всего, сочтет целесообразным как раз обратное: сделать вид, что Хендерсон здесь, в то время как на самом деле он бог знает где. Летеби вполне может рассчитывать, что мы решим так, как ты: краснощекое чучело за рулем – переодетый Хендерсон. А Хендерсон тем временем делает свое черное дело совсем в другом месте.

– Для меня это слишком сложно. Но как бы то ни было, чего целый день ломать голову, когда вечером мы узнаем, приедет Хендерсон поездом или нет. Может, мне удастся осторожно выведать у миссис Макбрейн, ждали ли они шофера. Его же надо устраивать на ночлег.

– Думаю, неплохая идея. Однако мне надо закончить пасьянс, так что я отправляюсь в наблюдательный пункт, заодно прослежу, поедет ли кто-нибудь встречать вечерний поезд. Полагаю, вам с Палтни лучше пока не высовывать носа.

Впечатление создавалось, что прибытие Хендерсона ожидалось в полном соответствии с программой. В назначенный час негромкий звук клаксона на подъездной аллее, ведущей от дома к мосту, заставил Бридона подойти к окну. На сей раз представление давал только шофер-клоун, не прилагавший никаких усилий к тому, чтобы превратить поездку на вокзал в торжественную церемонию. Окна машины были так же закрыты, и так же не имелось возможности как следует его рассмотреть. Бридон, задумчиво хмуря лоб и провожая взглядом автомобиль, был вознагражден случаем еще кое-что увидеть. У моста появился Летеби собственной персоной; он был без шляпы и, казалось, просто вышел прогуляться вечерком. Пару минут он постоял, облокотившись на перила, затем двинулся по тропинке и исчез за деревьями. Знал ли он, что за ним наблюдают из домика садовника, или привык к тому, что за ним наблюдают? Если так, то его движения были восхитительно продуманы и скрывали намерения; он не оборачивался, не слишком часто осматривался, не спешил, не медлил. Спектакль, отлично поставленный спектакль.

Анджела утащила Палтни на прогулку; ждать машину из Инвернесса, куда она предположительно направилась, раньше, чем через час с лишним, не приходилось. Бридон, словно отмахнувшись от незначительной помехи, прервавшей то, что составляло смысл его жизни, вернулся к пасьянсу. Какая удача, думал он, ведь на дорогах далекого Высокогорья вечно слоняются овцы или дети, что приводит к необходимости время от времени жать на клаксон; так что, если появится что-то новенькое, его наверняка опять прервут. Семерка? Нет, восьмерка, восьмерка ему ни к селу ни к городу. Ладно, могло быть и хуже… Очередной звук, вторгшийся в его полную сосредоточенность на раскладе, свидетельствовал о том, что переключили скорость и с моста съезжала машина. Бридон, подскочив к окну, едва успел увидеть заднюю часть исчезающего автомобиля, а сидящих в нем вообще не рассмотрел. О господи! Не самый ответственный подход к выполнению служебного долга. Ему бы признать, что Анджела бывает права, когда говорит, что он частенько забывает о деле, но он терпеть не мог признавать, что Анджела хоть в чем-то может быть права. Как и большинство счастливых семейных пар, мистер и миссис Бридон денно и нощно крыли друг друга почем зря. Жена, однако, бросилась к мужу со словами, которые немедленно укрепили его пошатнувшуюся веру в себя:

– О, ты их видел? Мы видели, знаешь, Майлз, просто не могли не увидеть, потому что вышли на дорогу и еле успели отскочить от автомобиля, прижавшись к стене; он внезапно налетел на нас из-за угла.

– Понимаешь, я был несколько занят пасьянсом и пустил дело на самотек, прекрасно зная, что, так как твоим заданием было не столкнуться с обитателями острова Эрран, ты, конечно же, примешься подсматривать за ними из-за живой изгороди. Итак, это Хендерсон?

– Какой же ты мерзкий лгунишка. Даже не знаю, говорить ли тебе. Вы как думаете, мистер Палтни?

– Я умудрился шестьдесят лет прожить в относительном спокойствии, неукоснительно соблюдая правило никогда не вмешиваться в перепалки между мужем и женой. Но, коли меня призывают высказать мое мнение, осмелюсь заметить, не вижу большой беды в том, чтобы удовлетворить любопытство мистера Бридона. В конце концов, скоро он и так все узнает.

– Ладно. Но ты признаешь, не правда ли, признаешь, что просто забыл обо всем на свете за твоим мерзким пасьянсом?

– В миротворческих целях признаю. Теперь, когда я уверен, что это все-таки был Хендерсон, может быть, вы соблаговолите поставить меня в известность относительно того, какие еще подробности привлекли ваше внимание? Он сидел рядом с шофером или сзади?

– Рядом. Но автомобиль был забит всякой всячиной – лопатами и прочим, – сидеть сзади было не очень удобно. На твоем месте я бы не стала мусолить эту деталь. Одет Хендерсон был довольно просто, вовсе не по-шотландски, а как обычный равнинный житель, чтобы не сказать англичанин. Может, у него и есть губная гармошка, но в автомобиле он на ней не играл. Курил сигарету, марка неизвестна. Что-нибудь еще?

– Да шофер же, не валяй дурака. Тебе удалось получше его рассмотреть?

– Знаешь, это довольно странно. Мы шли по правой стороне дороги, поскольку, по моему убеждению, намного приятнее полюбоваться на машину, прежде чем она тебя задавит. Так что, по идее, должны были увидеть все крупным планом. Но, провалиться мне на этом месте, если он, проезжая мимо нас, не поднял руку почесать себе башку. Я часто думала, как, должно быть, неудобно чесать голову и той же рукой снимать головной убор, а шоферы только так и чешутся. Таким образом, лицо было закрыто, что, конечно, могло быть преднамеренным. Удалось разглядеть только волосы, довольно нечесаные и неопрятные, как будто в дополнение к бороде. Шоферы вообще обычно неаккуратные, правда ведь?

– Проницательное замечание. Ну почему же я не могу ни на секунду выпустить этих людей из виду, чтобы тут же чего-нибудь не случилось? Он снимает кепку, как будто извиняясь за то, что прикрывает лицо рукой, и тем самым позволяет вам рассмотреть его волосы – нечесаные и неопрятные. Что вы из этого заключаете, Палтни? Вы думаете, на шофера напал подлинный зуд, или у вас тоже создалось впечатление, что он хотел спрятать свое запоминающееся лицо?

– Прошу прощения, но мне показалось, что дело еще сложнее. Как только они показались из-за угла, пассажир, этот Хендерсон, повернулся и сказал что-то шоферу; и мне пришло в голову, что тот поднял руку, выполняя его указание. Но, разумеется, мы можем пасть жертвой ошибочного вывода. Post hoc ergo propter hoc[26], – когда за неслышной тебе фразой следует неожиданное движение.

– Тогда все хуже некуда. Насколько мне известно, ни вас, Палтни, ни тебя, Анджела, Хендерсон прежде не видел; а вы, полагаю, не подходили так близко к дому, что вызвали подозрения. Нет, черт меня подери, это невозможно. Если только, конечно… Но это слишком невероятно. Полагаю, вы не в курсе, как Хендерсон выглядел раньше?

– Почему же, я в курсе, – пожала плечами Анджела. – Ты ведь показывал мне его фотографию в какой-то газете и заставил запомнить. Поэтому никаких сомнений быть не может. Выпяченные губы выдают его за милю. Кстати, я только что перемолвилась с миссис Макбрейн, так вот она сказала, что да, джентльмены вскользь говорили, что, вероятно, захватят с собой шофера. На острове есть гараж, деревянный, но довольно удобный, там можно устроить конуру вроде жилой комнаты. Она поставила туда кровать и все остальное.

– М-да, это все нужно как следует обдумать. Я, наверно, немного прогуляюсь, четверть часика, не больше. Нет, к ужину не опоздаю. Если вам приспичит меня позвать, я пойду берегом вверх по течению.

И Бридон пошел вверх по течению не столько для того, чтобы побыть наедине со своими мыслями, сколько чтобы проверить одно безумное подозрение. В мягком ковре мха и сосновых иголок ноги не проваливались, собирающийся под деревьями мрак окутывал уютной тишиной. Из дома на острове поднимался дым, свидетельствующий о том, что там для таинственных постояльцев тоже готовят ужин. Кто готовит? Наверно, шофер, а может, и Хендерсон. Человек, который пошатался по миру, несомненно, поднабрался кое-чему и из домашних искусств. Тропинка приблизилась к реке и, как и предполагал Бридон, вышла к берегу как раз напротив того места, где на острове была пришвартована лодка.

Несколько мгновений он до боли в глазах всматривался в землю под ногами, затем решительно перевел взгляд на песок, где должна была находиться лодка. Ошибки не было. Только нос касался песка. Бурление у кормы говорило о том, что лодка лежит на воде. Бридон присвистнул и пробормотал:

– А вот об этом мы не будем говорить за ужином.

Им и в самом деле было что обсудить.

– Мистер Палтни, – сказала Анджела, прихлебывая суп, – а у нас для вас на завтра приятный сюрприз.

– А ведь завтра воскресенье! Я и представить не мог, что Шотландия способна на приятные сюрпризы в день отдохновения от трудов, кроме того что мнение ее представителей насчет обязательности посещения церкви может не совпадать с вашим. Но, возможно, вы об этом и говорите?

– Нет, у вас еще одна попытка. Видите ли, позавчера – по-моему, позавчера – явился сэр Чарлз Эрдри, это наш землевладелец. Я было подумала, он приехал убедиться, что мы не ведем незаконную охоту на кроликов, не вырезаем на подоконниках свои имена или как там еще хулиганят нежелательные жильцы. Но это оказался вполне визит вежливости, мы приглашены завтра в Замок Грёз на обед. Местные законы категорически запрещают охоту и рыбалку в воскресные дни, но в них ничего не говорится о том, что в воскресенье нельзя жевать или прогуливаться после обеда до фермы и любоваться на стадо. Вы как следует научились втыкать копья в быков, мистер Палтни?

– Я бы прежде крепко подумал. Мало ли что может прийти быкам в голову. Правильно ли я понимаю, что приглашение распространяется и на меня?

– Разумеется. Черт возьми, ведь это вы рыбак, а стало быть, наше единственное оправдание пребывания здесь. В качестве повода посетить эти края принимается только желание убивать живую тварь. На вашем месте я бы быстренько освежила в памяти парочку ваших рыбьих книг, это поможет вам сдать экзамен, там, в Замке Грёз.

Леди Гермия сдержала слово лишь в среду. Весь понедельник и весь вторник на острове кипела работа; судя по всему, Летеби и Хендерсон все делали сами, таинственный шофер словно исчез. Можно было бы недоумевать, почему своим посещением остров не удостоил ни один журналист, если бы достоянием гласности не стало то обстоятельство, что Летеби заключил пакт о предоставлении всех новостей об экспедиции лишь с одной очень низкопробной воскресной газетенкой, а потому остальные печатные органы посчитали делом чести отнестись к этой истории с некоторой прохладцей. Мистер Палтни рыбачил у южной оконечности острова, ему даже удалось пару раз дернуть удочку, и даже одна рыбина попалась на крючок, однако со своего поста он не наблюдал никакой активности. Поиски велись почти исключительно в северной части на восточном склоне, недалеко от дома. Сначала копали у выступа скалы; затем спустили веревочную лестницу, потом, сверяясь по каким-то записям, шастали по узкому скалистому берегу. Для соглядатаев это была детская игра; противоположный берег порос густым лесом, где можно было беспрепятственно устроить наблюдательные пункты, не вызывая подозрений, если только соблюдать достаточную осторожность и не семенить домой к обеду на глазах у жертв. Бридон даже дерзнул сделать несколько фотоснимков искателей – вдруг окажутся полезными – и заказным письмом переправил их в «Бесподобную», дабы показать, что он оправдывает расходы на свое здесь пребывание.

Леди Гермия явилась в среду после чая, как и было условлено, договорившись прежде по телефону. Она демонстрировала восхитительно изящные манеры.

– Из всего этого, – заявила впоследствии Анджела, – ты, мой дорогой Майлз, должен сделать вывод, что женился на особе ниже себя, однако не окончательно опустился.

Сама Анджела отклонила не самое сердечное приглашение принять участие в прогулке на остров. Она, по ее словам, ожидала телефонного звонка, весьма важного, в противном случае с удовольствием пошла бы. Это было обговорено: как сказал Майлз Бридон, не исключено, произойдет нечто, что хорошо бы наблюдать из лесу.

Дом на острове Эрран производил приятное впечатление – это была подделка под старину, но того периода романтизма, когда влияние Вальтера Скотта было в зените, так что приобрела уже собственную ценность старины. Нежного красноватого оттенка камень, крутая, как того требует климат, двухскатная крыша, треугольные фронтоны в виде птичьих лапок, затейливые маленькие, будто башенные окошки и непролазный вьюн, внушающий не столько рассудку, сколько глазу, что вы видите перед собой нечто весьма почтенное. Дом не был окружен ни садом, ни газоном, хотя повсюду были заметны следы того, что некогда их пытались здесь разбить – лишь для того чтобы потом махнуть на них рукой ввиду неудержимого плодородия острова, порождающего непредвиденную флору. Бывший газон пузырился глубоким мхом, тропинки практически изничтожил кустарник, призванный их обрамлять, а заброшенные солнечные часы напротив входа вызывали в воображении сцены вовсе не бездеятельного досуга наших предков в предзакатную пору, а тяжкой борьбы с природными условиями. Когда посетители приблизились, входная дверь оказалась открыта, но в передних комнатах не было признаков жизни, ответом колокольчику в пещерном безмолвии дома послужило лишь его же эхо.

– Значит, придется осмотреться, – решила леди Гермия. – Зайдемте-ка на секунду в дом. Знаете, а тут довольно забавно.

И она взяла на себя роль проводника, будто знала дорогу. Из нескольких гостиных первого этажа лишь об одной можно было сказать, что ею пользуются; в остальных мебель была обтянута чехлами, стулья на диванах взметнули вверх странной формы ножки, картины стояли на полу спиной к стене. Где-то комнаты были аккуратно обшиты розоватыми сосновыми панелями, даже не покрытыми лаком, где-то стены были обтянуты темными обоями старомодного рисунка. Обжитая гостиная пала жертвой дичайшего беспорядка; наличие двух холостяков немедленно порождает полнейший хаос: грязные кофейные чашки, одежда из непромокаемой ткани, разбросанная по столу колода карт, пивные бутылки, старинный фонарь со сгоревшей до основания свечкой и прочее барахло. Также бросалось в глаза изобилие книг, бумаг, карт острова и округи, каких-то расчетов, видимо, высоты и расстояний, и аккуратно сложенная пачка счетов.

Бридон почему-то поднял и пролистнул одну книгу. Под ней оказалась фотография, на которой была изображена карта, – незаслуженная удача, как он выразился впоследствии. Нам-то история снимка известна – его сделал Хендерсон в Замке Грёз, оставшись один в комнате с архивами, – но Бридон в тот момент блуждал в потемках. Изображение карты читатель найдет на страницах этой книги, поэтому краткого описания будет достаточно. Линии были довольно размыты; возможно, когда делали снимок, плохо был настроен фокус или фотобумага дернулась в рамке, а может, виной стало увеличение, к тому же выполненное неудачно. То, что фотография от начала до конца – дело рук дилетанта, не могло вызвать никаких сомнений. В одном месте виднелось пятно – вероятно, во время проявки на бумагу попал какой-то химикат. Да и саму карту чертили в домашних условиях; остров представлял собой грубой формы овал, хотя в действительности на севере он слегка выступал к востоку, а на юге – к западу. Ни дома, ни моста не было, возможно, поскольку их еще не существовало, когда составляли карту; не были также отмечены возвышенности и лесистые участки. Задача картографа, по всей видимости, состояла в том, чтобы нанести несколько точек, обозначенных заглавными буквами: В и С попали на остров, а D и E – на берег, неподалеку от домика садовника.

Все это Бридон запомнил, постаравшись не затягивать с разглядыванием карты. К счастью, он обладал способностью фотографировать предметы глазами, которой могут похвастаться лишь люди с художественными задатками. Леди Гермия, тоже не питая особого пиетета к частной сфере хозяев, изучала счета; так что у Бридона была возможность пару минут внимания посвятить исключительно карте, и он приказал мозгам сохранить изображение в полном объеме. Затем несколько неловко, почему-то слегка дрожавшей рукой снова взял дешевый роман и, еще раз пролистнув его, положил на карту. Увидеть эту карту было важно, но почти так же важно было не позволить никому заметить, что он ее видел.

– Хватит, мистер Бридон, – сказала леди Гермия, по-женски переложив вину за задержку на спутника, – вы же не собираетесь весь вечер посвятить этому бульварному чтиву. Они, конечно, где-то рядом; остров, как вы убедитесь, не такой уж большой. Если чуть пройдемся, наверняка услышим звуки мотыги и лопаты.

И она опять пошла впереди, на сей раз по узкой, ведущей к северной части острова тропинке, порой едва заметной в зарослях орляка, восковницы и буйной травы. Бридон вовсе не горел желанием рассказывать ей, что местность ему уже знакома, а также объяснять, что он совершенно точно знает, где трудятся кладоискатели. Сыщик покорно шел следом, лишь отметив краем глаза место, где большой пролом справа в кустах рододендрона свидетельствовал о том, что Летеби с компаньоном прорубили дорогу к выступу скалы.

Тропинка привела их к небольшому, поросшему пихтами плато, где деревянная скамейка, которая даже находилась в приличном состоянии, намекала, что путник поступит правильно, если немного здесь передохнет и насладится видом. И действительно стоило: к северу и западу остров обрывался головокружительным спуском, к которому под невероятным углом лепились рябины и березы. На не менее крутом берегу напротив под нависающими скалами нахохлились выступы, поросшие травой или вереском; с первого взгляда было видно, что они неприступны. Пихтовая роща на вершине загораживала дорогу, ведущую к Замку Грёз. Справа ясно виднелся погост Глендауни, его могилы, вторгшиеся в полнейшую необитаемость, напоминали о том, что человек приходит в эту пустынную местность только для того, чтобы уйти. Река, скалы, лес куда долговечнее.

А внизу стремительно протекала бурлящая река, ненавистница навигации. Она вырывалась из мрачного ущелья, охраняемого отвесными утесами, и сверкающими воронками почти неслышно кипела над уступами скал в воде. По прихоти геологии пенящейся воде сопротивлялся еще один остров, поменьше, попросту каменный нарост двадцати-тридцати футов высотой, предоставивший грунт корням трех одиноких пихтовых деревьев. Островок производил впечатление декорации, изрезанный берег казался картинкой, деревья на фоне скалы выглядели совсем плоскими. Крошечный клочок земной поверхности по обе стороны был отделен от суши всего несколькими ярдами мелкой воды, и все же сюда вряд ли ступала нога человека, так далек он был ото всех людских нужд и дел. Островок услаждал взор как произведение искусства; природа, представляя нам неотрепетированные чудеса, является подлинной волшебницей.

– Отсюда по скале вниз ведет тропинка, – сказала леди Гермия. – Там вырезаны ступени и все такое. Но спускаться все равно довольно трудно, так что, думаю, лучше как следует прислушаться сверху. Только вот где? Вернуться назад к мосту или пройти подальше?

Бридон немного подумал и сказал:

– Вернемся к мосту. Понимаете, если бы они были с другой стороны, мы бы, по всей вероятности, их услышали. Там больше пространства, и оно огорожено. А отсюда и до моста скала идет таким изгибом, что уловить какие-либо звуки практически невозможно.

И они двинулись параллельно берегу на юго-восток. Бридон время от времени аккуратно посматривал наверх, хотя прекрасно знал, что они еще не дошли до места, откуда можно увидеть раскопки. У пролома в рододендроновых зарослях он позволил себе поддаться вдохновению.

– Такое ощущение, что кто-то оставил здесь зарубку, – сказал он, и они приблизились к просеке, откуда открывался вид на поросший травой склон, заканчивающийся крутым спуском.

Наверху, держась одной рукой за ствол и глядя вниз с видом человека, приготовившегося давать указания, стоял Летеби. Гости не сразу его окликнули, он сам обернулся и заметил их.

– Гермия, как чудесно, что вы пришли! – воскликнул юноша. – Хотя я бы не удивился, если бы вы подоспели к развязке. Как поживаете, сэр?

– О, вы знакомы с мистером Бридоном? Вы ведь знаете, он живет за мостом. Что значит к развязке? Вы же пока ничего не нашли? Или я ошибаюсь?

– Пока ничего. Даже оловянной пуговицы. Однако я убежден, мы на верном пути. Понимаете, наши сведения надежнее некуда. Я не могу вам сказать, как мы узнали, что клад где-то здесь, прямо в скале. Всем понятно, что компания джентльменов, у которых не очень много времени, не будет тратить это самое время, взрывая скалу, чтобы в образовавшейся дыре припрятать сокровища. Так вот, мы прикинули, что надо смотреть в расселинах, где на камне нарос дерн, и пониже, в трещинах, если они вдруг решили закопать вещички с другой стороны. Если мы правы, у этих ребят, судя по всему, были недурные скалолазы. Хендерсон просто кудесник. Какого черта его прозвали Копателем? Ему надо было дать прозвище Бешеная Газель. Не моргнув глазом перепрыгивает через такие расселины, куда я и заглянуть-то не могу.

– Да, но откуда вам известно, что вы копаете именно там, где надо?

– Хендерсон так решил. Если бы они запихали клад в расселину, видную с другого берега, десять к одному, что кто-нибудь, не имеющий никакого права на это барахло, ее бы заметил и вычистил гнездышко. Оставалось только раздобыть трещинку, скрытую от взоров за деревцем, кустиком или чем-нибудь еще. Если, предположим, это скромных размеров дерево, умелец, прятавший добычу, мог за него держаться. И мы как раз нашли роскошное дерево. Ствола, конечно, уже давно нет, но корни сохранились, и Хендерсон там корпит, вооружившись ручной пилой. Он говорит, что, прежде чем копать, надо немного расчистить место; конечно, когда прятали клад, дерево, вероятно, было еще молодым, корни не разрослись. Простите, я хотел бы посмотреть, как движется работа. А у вас, сэр, нет такого желания? Можете ухватиться за этот ствол, отсюда довольно неплохо видно.

Приглашение было довольно прохладным, но у Бридона не хватило духу отказаться. И вот, вывернув шею, он уже всматривался в крутую, поросшую вереском ложбину, куда была спущена веревочная лестница, наверху закрепленная вбитыми в землю мощными кольями. На ней, видный лишь по пояс, стоял Копатель Хендерсон, выпиливая выступающие корни поваленного непогодами дерева. Одного взгляда Бридону было достаточно, и он уступил место Летеби, который громко спросил партнера, не нужно ли ему чего-нибудь.

– Коли уж вы наверху, можете передать мне кирку. Тут под корнями тьма камней, их нужно выкорчевать. Слой земли довольно тонкий, работы немного.

Минуть двадцать длилось нетерпеливое ожидание, ставшее для Бридона и леди Гермии тем непереносимее, что они пребывали в вынужденном бездействии. Летеби, который то следил за работой со своего поста, то спускал веревку, то выполнял иные поступавшие снизу указания, время от времени докладывал об успехах Хендерсона: «Вот убраны камни, вот он уже взялся за лопату, господи, как же он здорово копает! А вот наткнулся на что-то твердое, квадратное, похоже на угол ящика – черт подери, да это же детские игры, только и нужно, что разгрести землю руками – да это клад и есть, нужна веревка – проклятие! Только бы выдержали узлы! Мы будем порядочными идиотами, если все это уползет под гору – надо тянуть. Сэр, подайте, пожалуйста, руку. Какой же он тяжелый, слава тебе, господи. Тяните вверх по неровностям, осторожно, очень осторожно… Ну вот, Гермия, как вам вечерняя рыбалка?»

То, что они с такими предосторожностями вытащили наверх, оказалось сундуком из старой толстой кожи. Он был по меньшей мере шести футов в длину, но не очень широким и не очень высоким. Кожа натурального цвета потемнела и запачкалась, только в некоторых местах ее поцарапали выкорчеванные камни. Судя по всему, прежде сундук украшало золотое тиснение, но позолота, разумеется, сошла, оставив лишь бороздки. Замок, конечно, был заперт, но Хендерсон обладал целым рядом практических талантов – возможно, благодаря частому обращению с запирающимися устройствами. Пока он неторопливо поднимался по веревочной лестнице, компания не скучала – она внимательно рассматривала диковинный сундук, хранивший так много надежд, поклажу умершего полтора столетия назад принца, жизненный путь которого, то романтичный, то скорбный, казалось, служил мостом между старым миром, нашедшим свое последнее пристанище на страницах исторических трудов, и новым, к коему принадлежим мы.

Что теперь? Любопытство так и подмывало взломать замок; но предусмотрительность увещевала, что закрытый сундук нести проще, а в доме, какой бы там ни царил беспорядок, все-таки удобнее будет разложить обретенные сокровища, чем на краю скалы. И на носилках с ручками по обе стороны, какими пользуются рабочие, находку перенесли в дом. Пока компания снова не очутилась в гостиной с кофейными чашками и картой, откуда ушла, казалось, целую вечность назад, никто даже не пытался разузнать секреты сундука. Бридону почудилось – правда, возможно, в нем говорила нечистая совесть, – что Летеби украдкой посмотрел туда, где лежала карта, уголок которой предательски торчал из-под книги; однако если так, то взгляд кладоискателя выразил удовлетворение.

Замок, хоть и довольно прочный, не отнял много времени. Содержимое сундука было завернуто в ткань, от которой остались одни лохмотья; в прорехах сверкало золото, блестело серебро, темнели цветные пятна. Компания молча вынимала из сундука предмет за предметом и выкладывала на боковой столик, с которого спешно все смели. К явному разочарованию искателей, среди сокровищ не оказалось ни одной монеты. Все-таки это не были остатки казны после сражения при Каллодене; похоже, легенда, имевшая хождение в округе, несла в себе больше правды. Некоторые предметы явно имели практическое назначение: пистолеты, украшенные серебряной чеканкой, золотой бокал, печать, несколько табакерок. Но в основном клад состоял из дамского баловства: кольца, медальоны, браслеты, шкатулочки, парфюмерные флакончики. На ум приходили вздохи, сопровождавшие расставание с той или иной безделушкой, нежные воспоминания, несомненно, навеянные ею у жертвовательницы, романтические, авантюрные истории, которым она послужила декорацией.

Все эти пожертвования памяти и гордости давным-давно вручили принцу, которому похитить женское сердце было что сорвать цветок; а в минуту крайнего отчаяния бросили в какую-то расселину необитаемого острова, чтобы в конечном итоге они попали в руки двух невысокого пошиба авантюристов, сосредоточивших свои помыслы исключительно на том, сколько денег можно получить за них у ювелира.

– Похоже, Карл Эдуард был немного клептоманом, – проговорила наконец леди Гермия, сбрасывая чары.

– Во всяком случае, понимал, что плывет ему в руки, – отозвался Хендерсон. – Лучше бы, конечно, он хранил все это в более продажном виде. У меня имеется опыт с торговцами, я всякий раз бывал счастлив, если удавалось договориться с ними на половину цены.

– Кстати, о торговцах, старина Копатель, – сказал Летеби. – Вот что я сейчас сделаю. Позвоню этому человеку в Инвернесс, который разбирается в таких вещах, и первым делом приглашу его оценить барахло, завтра же утром. Нелишне иметь приблизительную оценку того, что у нас есть. Так, куда я подевал чертову визитную карточку? Даже не помню, как его зовут.

И он принялся шарить в завалах на каминной полке. Бридон прекрасно помнил, как его зовут, но не горел желанием демонстрировать знания о мистере Добби, поскольку тоже действовал в интересах «Бесподобной». Он даже не стал дожидаться, пока Летеби осуществит свое благородное намерение и наберет номер оценщика. В этом будет легко убедиться, позвонив туда самому. Вместо этого он проводил до моста леди Гермию, которая, к своему ужасу, вдруг обнаружила, что опаздывает на встречу в Глендауни, и с чем-то похожим на искреннее тепло поблагодарил ее за остроту испытанных им сегодня ощущений.

Вернувшись к себе, он прежде всего отбил телеграмму мистеру Добби, поскольку тот не подходил к телефону. Затем доложил обстоятельства дела жене, которая наблюдала за происходящим с противоположного берега и видела, как сундук вытаскивали из тайника на белый свет.

– Было довольно забавно следить за всем этим без звука, – прокомментировала она. – Когда не слышно, что они говорят, люди всегда принимают такие дурацкие позы. К примеру, ты и эта Дженнингс – хотя я, разумеется, смотрела только на тебя – все время приплясывали от нетерпения; а вот Хендерсон, который в общем-то и проделал всю работу, действовал так спокойно, как будто ему приходится выкапывать сокровища каждый второй день. Он правда умеет копать – просто хотелось аплодировать.

– Что ж, я испытываю огромное облегчение, – заметил мистер Палтни, – и скоро смогу посвятить свое безраздельное внимание рыбалке, которого она, если честно, требует. Признаюсь, меня посещали опасения, что наши островитяне, найдя клад, поспешат его припрятать, прежде чем сэр Чарлз Эндрю и другие заинтересованные лица узнают об этом. Я уже рисовал себе, как они пытаются уйти по реке, а я, оживив далекие воспоминания юности, гребу следом, вооруженный исключительно багром. По счастью, в чем бы ни состояли их намерения, поразительная публичность, сопровождавшая находку, сделала какую-либо утайку невозможной. Если им и впрямь нужны были зрители, лучшего момента для открытия они выбрать не могли.

– Да, пока все нормально, – кивнула Анджела. – Но, видите ли, мы не так уж и заинтересованы в том, чтобы они заявили о находке. Не считая, разумеется, того, что в раскрытии темных делишек заинтересован всякий честный гражданин, которому случилось оказаться неподалеку. Но если бы они умудрились раскопать свой клад под покровом ночи и растворились в бескрайних пространствах, «Бесподобная» не была бы должна никому ни единого пенни.

– А вот тут ты ошибаешься, – поправил ее муж, – поскольку не располагаешь последней информацией. После того как Компания заключила контракт с Летеби, там появился сэр Чарлз и сделал свою ставку. Он, в общем-то, не верил, что на острове закопаны какие-то сокровища, но мизерный шанс все-таки имелся; и, конечно, если бы два этих плута его нашли, имелся шанс чуть больше мизерного, что они попытаются сыграть свою игру. И сэр Чарлз застраховался от мошенничества со стороны синдиката, действующего именно в качестве синдиката – точно так же, как Летеби застраховался от мошенничества со стороны Хендерсона, действующего как частное лицо. Конечно, ему было бы крайне сложно вывести их на чистую воду, поскольку Хендерсон и Летеби, несомненно, сделали бы все, чтобы скрыть следы находки. Однако оформить полис было нелишне. Я позвоню ему после ужина, так что он сможет принять меры и подстраховать свою собственность. Но пока нам еще нужно быть настороже, и, что самое неприятное, мы обязаны учитывать возможность ночного бегства. Боюсь, мне придется дежурить всю ночь. По счастью, луна уже растет. Палтни, а вы не будете возражать, если я попрошу вас прогуляться потом по берегу и спрятаться в лесу напротив того места, где на острове пришвартована лодка? Понимаете, они не могут пройти по мосту, не будучи замеченными, и, не исключено, попытаются улизнуть на лодке. Если вы не против, я сменю вас часов в одиннадцать и проторчу там, пока не посветлеет для подозрительных делишек. Для вас это не слишком? Я бы взял все на себя, только меня ждет работка, требующая пера, чернил и бумаги.

– Мой дорогой мистер Бридон, буду только рад. Полагаю, вам не понять то завораживающее чувство, которое мы, несчастные рыбаки, испытываем, наблюдая, как поздно вечером всплывает рыба, хоть и не можем закинуть удочку. Если кто-то начнет возиться с лодкой, думаю, вы захотите, чтобы я вернулся и сообщил вам? Или мне пуститься по реке вплавь с кинжалом в зубах? Я, правда, не обучен, но так описывают в книгах.

– О, мистер Палтни, не надо! – воскликнула Анджела. – Никогда не прощу себе, если вы его проглотите. Кроме того, вы не представляете, какая холодная вода в этой речке; вы ведь заходили в нее только в комбинезоне.

Майлз Бридон, разумеется, поддержал ее:

– Если они пойдут по воде, мы за ними проследим, а попытаются оторваться – всегда догоним на машине. Опасность может возникнуть лишь в том случае, если наши друзья решат уходить тем берегом; но у сэра Чарлза, несомненно, есть сторожа, привычные дежурить по ночам, и я думаю, надо попросить его поставить их там и держать наготове машину, если они двинутся по дороге на Глендауни и к Замку Грёз. Так что выбери они второй вариант, ответственность не наша. А тем самым, кажется, все возможности перекрыты.

– Стало быть, – заключил мистер Палтни, – я ограничусь тем, что буду следить и при необходимости сообщу вам. Какая жалость, что я так и не научился подражать, скажем, трели козодоя, чтобы нам с вами договориться об условном сигнале. Ох, нам, учителям, еще учиться и учиться.

– Можно будет попрактиковаться завтра, – предложила Анджела. – Неизвестно, когда что понадобится.

– Конечно же, я думаю, что это страшно важно. – Анджела нахмурила брови, склонившись над листом бумаги, переданным ей Майлзом. – Я не орнитолог, но мне кажется, это как-то связано с камышницей, хотя, может быть, и с кайрой.

– Перестань дурачиться. Это грубый рисунок плохой фотографии, сделанной с грубого рисунка. Вовсе не удивительно, если ничего не разобрать. Вообще-то, я исполнил его куда четче, чем в оригинале. Это, как ты прекрасно понимаешь, план острова с пометками в виде заглавных букв, до чего, должно быть, додумались даже твои мозги. Точнее, две буквы на острове, а две на берегу.

– А оригинала у тебя, случайно, нет?

– Представь себе, нет. Оригинал, с которого я это перерисовал, находится во владении его преподобия Вернона Летеби, проживающего на острове Эрран, который не дал мне любезного разрешения снять копию, потому что – что? Потому что я его об этом не просил. Где искать оригинал этого оригинала (который представляет собой фотографию), я понятия не имею. Правда, хотел бы иметь, потому что это избавило бы меня от множества хлопот. А так у меня была возможность только бросить на нее мимолетный взгляд, она лежала на столе, у них в доме. Я постарался сохранить ее в памяти и точнее воспроизвести не в состоянии. Ну, теперь скажи мне, что ты там видишь, и попытайся не слишком остроумничать.

– Я рада, что ты тщательно подбираешь слова. «Остроумничать» – совершенно шотландская лексема, тебе об этом известно? Ладно, первое, что приходит в голову, достаточно очевидно – весьма странное желание картографа использовать буквы B, C, D и E, когда он совершенно спокойно мог взять A, B, C и D.

– Неплохо. Конечно, это может быть случайностью, но создается ощущение, что тут что-то кроется. Дальше: почему именно четыре буквы, не больше и не меньше?

– Представления не имею. Если, конечно, клад не распределили на четыре тайника, в каковом случае, умоляю, давай навестим остальные. Я придумаю, как распорядиться украшениями.

– Тут мозги тебе отказали. Ведь очевидно, если ты хочешь пометить одно-единственное место так, чтобы любой идиот, которому попадется на глаза твоя карта, не понял, что это место важное, лучше всего поместить его на пересечении двух воображаемых линий, назвав одну из них AB, а другую CD. А значит, тебе нужны четыре точки, по одной на каждом конце каждой прямой; значит, каждую нужно пометить буквой. Если будет больше четырех букв, возникнет путаница; если меньше, ты ничего не найдешь.

– Да. Проклятие, я должна была догадаться. Выходит, тот, кто чертил карту, проигнорировав первую букву алфавита, провел прямые BE и CD. Они пересекаются недалеко от моста, почти напротив нас. Точкой пересечения, несомненно, отмечено место, где был спрятан клад. Майлз, ты уверен, что точно запомнил расположение букв?

– Более или менее; я старался соотнести их с местом, где клад был найден в действительности. Конечно, одна подробность у меня на рисунке не вышла, а именно та, что фотограф несколько сплоховал, наведя фокус слишком вправо. Это о чем-то говорит?

– Слишком вправо… То есть не захватил чего-то слева? А-а, понимаю, ты хочешь сказать, что буква Е вообще не является частью шифра? Это просто обозначение востока, и если бы был взят левый край, мы бы увидели W. Майлз, я немного туповата, правда? И мы можем найти отсутствующую букву А, ориентируясь по месту, где в действительности был найден клад. Вот это пятно, да, Майлз?

– Пятно – дефект фотографии. Невозможно сказать, негатива или отпечатка. Но оно, конечно же – случайно или намеренно, – закрывает букву А, которая непременно должна находиться именно в этом месте оригинала, с которого фотограф сделал снимок.

– Но когда ты проявляешь собственные снимки, вопроса о случайности или преднамеренности не возникает, правда ведь? Знаешь, я не вполне понимаю, почему это не может быть случайностью. Если проявитель, я хочу сказать, тот, кто проявлял снимки, брызнул каким-то химикатом, капелька вполне могла попасть на одну из четырех букв, разве нет? Иными словами, это не противоречит закону вероятности. Но ты намекаешь, что кто-то проделал все это намеренно, чтобы случайный зритель, если он из тех, кто имеет обыкновение тырить чужие снимки, совершил ошибку, придя к выводу, что Е – четвертая буква, и таким образом неправильно вычислил бы местонахождение клада.

– Вполне возможно. Но чуточку слишком элементарно. Если Летеби и Хендерсон действительно пошли таким путем, им не удалось меня провести. А если кто-то еще, то ему не удалось провести Летеби и Хендерсона. Они с самого начала были на правильном месте. И вот еще о чем стоит поразмыслить: если ты собираешься убрать одну из букв, почему именно А? Почему не D? Тогда можно надеяться, что настырный незнакомец попытается разобраться с треугольником АВС, не догадавшись, что тут была и четвертая буква. Эта история с буквой Е никому не доставит длительных хлопот. Мне даже кажется, что в оригинале она крупнее остальных. Я с самого начала был убежден, что Е означает именно восток.

– Какая жалость, что ты не рассмотрел карту более подробно. Понимаешь, то, что заляпана буква А и одновременно объектив съехал вбок, так что стала видна Е и выпала W, все-таки немножко похоже на совпадение, случайность.

– Да, именно вот этот элемент совпадения… Смотри, вряд ли Летеби с Хендерсоном получили снимок от человека, который намеревался обвести их вокруг пальца. Такой человек либо должен был понимать значение карты, но тогда он явно попытался бы сам прикарманить клад, а не информировать о нем соперников, либо ничего не знал, но тогда какого черта морочить им голову?

– Да-а… Не самое естественное поведение. Так если это не случайность, а умысел, значит, Летеби и Хендерсон пытались заморочить голову кому-то другому, кто сунет в карту свой нос. Тебе, как оказалось. Они так и думали, что это будешь ты?

– Если думали, из этого следует сразу несколько выводов, по большей части неприятных. Во-первых, им известно, для чего мы здесь. Во-вторых, они ждали, что леди Гермия меня к ним приведет; можно сказать и иначе: они с ней договорились, что она меня приведет. Затем они оставляют снимок на столе, чтобы меня облапошить. Какой, черт подери, во всем этом смысл? Если они знали, что найдут клад именно там, где они его и нашли, какой – хоть минимальный – смысл морочить мне голову относительно места, где его нужно искать? Анджела, это все-таки случайность, не умысел. Вся схема с умыслом рушится, стоит только попытаться понять мотив.

– Все, что ты хочешь сказать, можно выразить словами: тебе не нравится, что тебя надули. Или даже, что кто-то попытался это сделать. Спорим, я приведу тебе целый ряд веских мотивов. Попробуем? Они вовсе не имели в виду тебя, а хотели убедить сэра Чарлза Эрдри в том, что не собираются искать вслепую, шарить наугад и действовать на авось, что в ходе поисков не придется выворачивать наизнанку весь остров. Но они плохо знают сэра Чарлза и, испугавшись, что он их обойдет, довольно сообразительно показывают ему настоящую карту, только в несколько исправленном виде, так что если он начнет раскопки раньше их, то окажется в дураках.

– Конечно, можно напридумывать такие объяснения. Но если у них была карта и они показывали ее сэру Чарлзу, почему он нам не сказал об этом ни слова? Он явно старался передать нам все имеющиеся у него сведения. Кроме того, как эта карта оказалась на столе именно в тот момент, когда я появился в гостиной? Такие важные бумаги не бросают на столе, если у тебя входная дверь настежь, а при въезде нет ворот.

– О, но это-то как раз может быть совпадением. Они чувствовали, что близки к цели, и забыли об обычной предосторожности. Любой бы забыл на их месте.

– Как бы я хотел в это поверить. Но не могу избавиться от ощущения, что Летеби, когда мы вместе вернулись в дом, взглянул на карту и остался доволен, что та под дешевым романом. Потому что решил, что я ее все-таки не видел? Или потому что понял, что я ее все-таки увидел и так вот неуклюже прикрыл?

– Ты вечно фантазируешь. Кроме того, очень может быть, Летеби не хотел, чтобы ты знал, как именно они нашли клад, хотя ты и знаешь, что они его нашли. Или, например, он просто получал удовольствие при мысли о том, что ты, даже и бросив беглый взгляд на карту, не смог в ней разобраться, поскольку она откорректирована. А что Хендерсон? Он все это заметил?

– Тот, похоже, вообще не обращал на меня никакого внимания. Но у него, надо сказать, совершенно непроницаемое лицо; он не выдает себя так стремительно, как Летеби. Единственное, я обратил внимание, что он страшно плохо выглядит, то ли болен, то ли устал – в любом случае, как будто что-то его гнетет и он катастрофически не выспался. Глаза красные, под ними круги – странно, потому что он явно крепкий. Конечно, может быть, пьет, хотя он не произвел на меня впечатления человека, опухшего от пьянства, просто был разбит.

– Все интереснее и интереснее. Знаешь, Майлз, мне кажется, я пойду спать. Потому что ты наверняка меня разбудишь, когда завалишься в постель, вернувшись с твоих одиноких бдений, а я, возможно, буду слишком взволнованна, чтобы опять заснуть. Когда ты отпустишь нашего бедного Эдварда?

– Не раньше одиннадцати. У меня еще около часа. Но оставьте меня, сударыня, ради бога, оставьте меня. Сейчас я замотаю голову мокрым полотенцем и прокручу эту историю с картой еще раз, и два, и три.

Планы Бридона по прокручиванию истории с картой на самом деле не имели ничего общего с мокрыми полотенцами. Он всегда утверждал, что, если вы столкнулись с проблемой, которая на первый взгляд представляется нелепицей, бесполезно силой заставлять ваше воображение взять барьер; чем больше вы будете подхлестывать его, тем упрямее оно будет пятиться. Единственная возможность увидеть всю картину в новом свете – это заняться чем-то совершенно другим и надеяться, что в ходе занятий непонятно откуда забрезжит свет. Заняться чем-то другим для Бридона в подобных ситуациях означало только одно: он вернулся к пасьянсу.

До того, как ему нужно было заступать на пост, оставалось всего около четверти часа, когда он вдруг выпрямился на стуле с замершей в руке семеркой.

– А может быть, так? – спросил он сам себя. – В – да, С – да, D – да, Е – да, но не А. Куда подевалась эта карта? Вот она, все получается. Какая досада, что нельзя в спальню, но ничего, и здесь справлюсь.

И в который раз рассматривая карту, он принялся издавать странные мычащие звуки, имеющие некое отношение к мелодии песни «Жду тебя у храма»[28]. Полузабытые обрывки музыкальных фраз в его случае означали победный клич.

Бридон обнаружил мистера Палтни на пеньке. Тот сидел в указанном ему наблюдательном пункте с видом полнейшего довольства.

– Вы тоже можете заметить, Бридон, – сказал он, – что лодку кто-то двигал. Если бы она вовсе исчезла, я бы вольно истолковал данные мне указания и сообщил вам. Но наблюдение показало, что она переместилась на незначительное расстояние, всего на двести – триста ярдов к югу. Конечно, с тех пор как я заступил на пост, видимость значительно ухудшилась, но если вы посмотрите вот сюда, куда указывает моя трость, то сразу увидите в лунном свете ее нос; остальное закрыто вон тем деревом.

Месяц в небе мерцал жалким охвостьем, но ночь стояла безоблачная, а река тускло серебрилась, таинственно контрастируя с темной тенью нависающих над ней ветвей. Отрезок противоположного берега, покрытый бледным песком, явно пустовал, но чуть южнее, дальше от моста, у воды виднелся силуэт – слишком правильный, чтобы принадлежать дереву или папоротнику. Если бы не наблюдательность старика, подумал Бридон, трудно было бы понять, что это очертания лодки.

– Создается ощущение, что театр военных действий переносится на воду, – согласился он. – Может быть, стоит иметь наготове другую лодку, ту, на которой вы рыбачите. Где она?

– Чуть ниже, чем обычно. Строго говоря, практически напротив оконечности острова. Если вы пройдетесь, то, полагаю, обнаружите, что там не менее удобный наблюдательный пункт. Или мне подгрести сюда?

– Да пожалуй, нет, спасибо. На сегодня вы свое отработали. Возвращайтесь лучше в дом, на случай если что-нибудь стрясется там. Анджела уже спит, так что он без присмотра. Но вы тоже ложитесь. Ночь тихая, если они заведут машину, я услышу отсюда и при необходимости вернусь той же дорогой. Не то чтобы было легко остановить автомобиль, когда вы не полисмен. Ну, спокойной ночи, Палтни, и огромное спасибо, что все это долгое время позволяете себя мучить.

– Уверяю вас, от наблюдательного пиршества я получаю подлинное наслаждение. Спокойной ночи.

И старик отступил в тень, отгоняя тростью воображаемых врагов в подлеске, как будто ему не о чем было тревожиться на свете.

Бридон быстро прошел вверх по реке, откуда смог лучше рассмотреть лодку на острове прямо напротив; затем, пройдя примерно еще такое же расстояние, на своем берегу он различил рыбацкую лодку № 2 и бесшумно в нее забрался. Нависавшие над рекой деревья давали столь щедрую тень, что, держась у берега, он без труда избегал освещенной месяцем водной поверхности. Но сыщик не удовольствовался тактикой соблюдения безопасности. На несколько мгновений он замер с веслами в руках, напряженно прислушиваясь к звукам на острове, и аккуратными, но сильными гребками отважно пересек реку, подплыв прямо к месту нового причала лодки № 1.

– Да, так нормально, – сказал он себе.

Место оказалось довольно удобным; его покрывала тень дуба, умудрившегося под сумасшедшим углом вырасти у самой кромки воды, однако не было кустов, которые бы мешали причалить или издавали бы при этом ненужный шорох. Убедившись еще раз, что на острове полнейшая тишина, Бридон включил фонарь и направил луч в глубь сплетенных ветвей и теней. Затем он перевел его на лодку № 1 и внимательно осмотрел то, что в ней находилось. Ему потребовалось на это совсем немного времени, после чего он вскарабкался на берег и опять выключил фонарь. Месяц тускло освещал уже знакомую ему тропинку, огибавшую остров. За ней наверх вел крутой, но посильный подъем, поросший густым, высотой почти в человеческий рост орляком. В нескольких местах он заметил, что стебли примяты, как будто шел человек. Или косуля? Или одна из тех овец, что время от времени забредали на мост и терялись на острове? Однако даже если тропинка проложена человеком, нет смысла наугад пускаться по ней в неверном лунном свете; ничто не исчезает так стремительно, как тропа в папоротниковых зарослях. Более того, реши он к ней присмотреться, не дай бог его застигнут, и тогда положение может стать щекотливым, а то и опасным. Конечно, вернее отложить изучение тропинки на дневное время. Все факты говорили Бридону о том, что лодка играет важную роль в следующем пункте плана кладоискателей (или заговорщиков, как он теперь был склонен их называть); и практически несомненно, что они намерены перейти к нему под покровом темноты. Полночь уже пробило, они могли появиться в любой момент. Бридон вернулся к реке, умышленно взял не свою лодку – все они на одно лицо – и бесшумно переправился на берег.

Примерно полчаса спустя он подошел к домику садовника, с избыточной предосторожностью открыл дверь и прокрался вверх по лестнице так, как будто был одним из прогульщиков мистера Палтни. Одна ступень «крякнула», как мы говорили в пору ранней юности – всегда найдется такая ступень, – и щелкнувший выключатель дал Бридону понять, что Анджела так и не уснула.

– Майлз, что-нибудь случилось? – тихо спросила она, выйдя к дверям в накинутом кимоно. – Ты ведь не собирался так рано возвращаться.

– Ничего не случилось, более того, у меня такое ощущение, что ничего и не случится. Просто устал торчать на берегу и вернулся домой. Однако ты собиралась спать, как я понял.

– Я и заснула ненадолго, но потом проснулась и не могла снова уснуть, честное слово, не могла. Понимаешь, я знала, что ты, возвращаясь, поднимешь страшный шум, и все ждала, когда послышится тяжелая поступь моей судьбы, твоя поступь, Майлз. У тебя совсем мокрые волосы. Ты что, свалился в реку?

– О, просто искупался. Обожаю купание при луне. Одежда не намокла, если тебя тревожит именно это.

– Безмозглый ты человек, ведь страшно холодно.

– Прохладно. Но коли уж ты не спишь, почему бы нам не выпить виски, чтобы избежать неприятных случайностей. Отличное было купание, вполне осмотрительное, уверяю тебя. И ради бога не ворчи, не то разбудишь Палтни, а он заслужил свой сон.

– У Эдварда чистая совесть, так что, полагаю, он спит как младенец. Секунду, я включу примус… Интересно, почему ты все-таки решил искупаться? – не унималась Анджела, когда они устроились в гостиной. – Ты плавал на остров?

– Признаюсь. Если честно, хотел немного осмотреться. Но переплыл я на лодке. И вернулся на лодке. Ты забыла, у Палтни ведь тоже есть лодка. А идея искупаться осенила меня уже потом, и, поверь, в этом не было никакой необходимости.

– Ладно, знаю я, когда ты принимаешься играть в молчанку. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Почему ты решил, что ничего не случится?

– Я только сказал, что у меня такое ощущение. Но в любом случае если кто-то и воспользуется лодкой, то не для того, чтобы переправиться на берег, уверен. Понимаешь, если кто-то с острова – в единственном или множественном числе – захочет потихоньку улизнуть, то двинется не по этому берегу, где тебе, мне, Макбрейнам и всем остальным прекрасно известно это единственное лицо или эти множественные лица. Они пойдут другим берегом, огибающим южную оконечность острова, по дороге, ведущей от Глендауни к Замку Грёз, где в любом путнике предполагают незнакомца. Но, должен тебе сказать, я горжусь сэром Чарлзом, он поставил там двух сторожей, один из них на мотоцикле на случай погони.

– Как удачно сошлись звезды, – сказала Анджела, поджав ноги и уютно устроившись в кресле. – Надеюсь, Майлз, ты все это не навоображал себе? Ты ведь у меня питаешь некоторую слабость к сенсациям. В конце концов, Летеби и Хендерсон преспокойно нашли свой клад. Почему бы им, как воспитанным мальчикам, не показать его славному мистеру Добби, не взять свою долю и жить себе поживать? Зачем затевать какие-то плутни, скажи на милость?

– Я бы полнее ответил тебе на этот вопрос, если бы посвятил свою жизнь изучению рынка подержанных драгоценностей. Но мое совершенно дилетантское мнение заключается в том, что выкопанный ими сундук не то чтобы немереное богатство, и, если больше принц Чарли ничего им не оставил, то вряд ли они испытывают по отношению к нему сердечную благодарность. Но вот если Хендерсон удерет с добычей, они могут получить от «Бесподобной» десять тысяч чистого дохода, а это уже что-то. А ведь государству тоже причитается то, что они вчера вытащили на божий свет, по крайней мере, я полагаю, что причитается, а это минус. То, что останется, будет поделено пополам между ними и сэром Чарлзом. Разве это сравнится с десятью тысячами, с которыми можно развернуться вовсю? По моим прикидкам, в случае предъявления находки они должны быть счастливы, если урвут пять. Поставь себя на их место, заодно представь, что у тебя более эластичная совесть, чем она самом деле, – неужто ты не поддашься искушению подоить Компанию? Все считают, что страхование – это честный бизнес. Я бы потерял работу, если бы было иначе.

– Хорошо, не будем об этом. Только я не собираюсь ставить себя на их место, слишком хочу спать. Но ты, Майлз, поставь себя на их место и, будь так любезен, скажи мне, что бы сделал ты. Вот Хендерсон улепетывает, прихватив сундук, – и как он поступит? Это ведь не так просто.

– Ну, я бы исходил из довольно очевидного мошеннического трюка. Беда только в том, что такие трюки не работают по схеме. Мошенник может быть глупее, чем ты думаешь, или умнее, или его план где-то дал сбой, или происходит нечто совершенно иное, нежели он предполагал. В общем, я могу себе представить, что Летеби примет какой-нибудь дурман и отключится на ночь, развязав Хендерсону руки. Он, конечно, может сделать вид, что его якобы заперли или связали – вот, дескать, почему Хендерсон смог уйти. Но сильное снадобье проще всего – никто не докажет, что он принял его добровольно. Летеби тем самым самоустраняется. После чего Хендерсон уходит, возможно, переодевшись шофером. Должен признаться, про шофера я пока ничего не понимаю. Осмелюсь предположить, он дунет на машине в сторону Глазго по западному берегу. Хотя я бы на его месте поехал поездом от Инвернесса; его здесь не знают, а в эту пору там столько народу, что затеряться в толпе совсем несложно.

– Но ведь у него такой запоминающийся багаж, или нет?

– Неужели ты думаешь, что Летеби даст ему уйти с находкой? Он, может, и идиот, но если бы я имел дело с мистером Хендерсоном, то доверял бы ему ровно до тех пор, пока он у меня на глазах. Нет, я бы настаивал на том, чтобы перепрятать клад – не на острове, конечно, – а затем я бы с места не сдвинулся и следил, как бы Хендерсон за ним не вернулся.

– Но ведь Летеби получит деньги от Компании.

– Если все пойдет хорошо, получит. Но если «Бесподобная» возьмется за дело всерьез и докажет проявленную им халатность или еще что-нибудь, он вполне может оказаться в дураках. Хотя если Хендерсон все-таки прихватит с собой добычу, то, ручаюсь, он сядет за руль. Носильщики запоминают тяжелую поклажу лучше, чем пассажиров. И тем не менее, Анджела, все это сплошное гадание на кофейной гуще, к тому же при условии, что ситуация крайне проста. А я отнюдь не уверен, что она так уж проста.

– А знаешь, все-таки интересно – ну это твое ощущение, что сегодня ничего не случится.

– Да? И почему же?

– Потому что мне сильно сдается, что дом на острове Эрран в эту самую минуту как раз уничтожает огонь.

Огонь красив всегда, даже когда выходит из-под нашего контроля и лишний раз демонстрирует свою природу – врага рода человеческого. Бридон бежал по аллее, в голове у него стучали тревожные, нехорошие мысли, и тем не менее он был поражен силой пламени, отблесками наверху, впереди, странно контрастирующими с мраком и бледным лунным светом позади и внизу. Клочки дурацкой песни, которую память вынесла на поверхность несколько часов назад, не имели никакой связи с происходящим, давая понять, что необходимость внезапной мускульной активности полностью парализовала мыслительный процесс.

Не то что Бридон потерял голову: миссис Макбрейн уже звонила пожарным, вот-вот придут на помощь ее муж и мистер Палтни; Анджела метнулась набросить какую-то одежду.

Подъездная аллея была пуста, дом погружен в безмолвие. Бридон понял, что первое впечатление оказалось ошибочным; огонь пылал не в доме, а в задней постройке, хотя на опасном, очень опасном расстоянии от ветвей стоявшей неподалеку лиственницы, так что мог легко перекинуться и превратить весь густо поросший лесом остров в гремучий костер. Бридон, недолго думая, обежал дом и увидел, что пламя вырывается из гаража, того самого гаража, где должен был поселиться загадочный шофер. Сыщику оставалось только надеяться, что до этого не дошло; одного взгляда на гараж было достаточно, чтобы понять: деревянную постройку не отстоять; дверь заперта, не оставалось ни малейшей надежды спасти кого-либо – если там кто-то был и не успел спастись сам. Дому угрожала очевидная опасность, и Бридон, не узнавая собственного голоса, ринулся к нему с криками «Пожар!».

Он распахивал все двери по очереди, сначала на первом этаже, затем на втором – как же петляют эти коридорчики! – но дом казался таким же пустым, как и аллея. Включив свет в довольно просторной спальне, Бридон увидел Летеби. Тот, полностью одетый, в полузабытьи лежал на кровати. Сыщик попытался разбудить его, но отупевший взгляд, каким хозяин комнаты смотрел по сторонам, в сочетании с его манерой отвечать на вопросы, убедили Бридона в том, что он не очень-то преуспел. Летеби явно находился под воздействием какого-то наркотического средства.

Гараж? Нет, в гараже никого нет. Шофер? О, он уехал. Хендерсон, должно быть, спит за стенкой. Они засиделись, и Летеби первым пошел спать; надо срочно найти Хендерсона; будет ужасно, если с ним что-нибудь случится. Ему бы глоток воды; в горле пересохло. Господи, целую вечность не было такого похмелья. Хендерсон – надо найти Хендерсона. Вот как, он не дошел до кровати? Может, работал в гараже? Ах, вы там никого не видели?

Бридон с Летеби обошли дом, причем Летеби все время кричал «Хендерсон!», правда, довольно слабым голосом.

К этому времени подоспела вся компания, причем не только из домика садовника. Спасатели начали прибывать отовсюду. Трудно было поверить, что столь пустынная местность посреди ночи может собрать такую армию посетителей. Усадьба Стратдауни явилась на двух автомобилях, и мускулистые мужчины в свитерах давали друг другу толковые указания. Среди тех, кто прибыл позже, были сэр Чарлз Эрдри и пастор из Глендауни. Как впоследствии выразилась Анджела, такое количество влиятельных персон можно встретить только на благотворительной ярмарке. Общее дело, как обычно бывает, способствовало тому, что совершенно незнакомые люди обращались друг к другу, как давние друзья. Однако представительное и слаженное сообщество не произвело ни малейшего впечатления на огонь, пожиравший гараж. Запертую дверь взломали, но пламя и дым не оставляли никакой возможности хоть что-нибудь спасти. В гараже не оказалось канистр с бензином, они обнаружились в сарайчике неподалеку. Когда распространилась новость, что в момент возгорания гараж был пуст, или вроде бы пуст, даже самые энергичные члены спасательной команды отказались от попыток проникнуть внутрь и довольствовались тем, что принялись распылять химические средства по дощатому покрытию крыши дома, которую частично уже охватило пламя, и забрались на лестницу, чтобы обрубить ветви лиственницы, находившейся в непосредственной близости от огня.

Наконец, как ей и положено, прибыла пожарная бригада; шланг оказался недостаточной длины, чтобы дотянуться до реки – ближайшего источника воды, но пожарные вырубили довольно большой участок крыши дома, а гаражу предоставили рухнуть самостоятельно. При первой же возможности, даже чуть раньше, чем было безопасно, несколько пожарных принялись обследовать пожарище. Один из них подошел к сэру Чарлзу, который помогал руководить операцией, и тихо, но так, что Бридон услышал, сказал:

– Простите меня, сэр Чарлз, но там тело.

– Что?! Там все-таки кто-то был? Эх, бедняга, бедняга. Сержант здесь? Ему надо посмотреть. Накройте, пока женщины не увидели. Можно опознать?

– Едва ли, сэр Чарлз. Тело находилось в самом эпицентре пламени, остались одни кости. Мне сказать этому джентльмену?

– Попросите его подойти сюда, я сообщу. Мистер Бридон, – добавил Эрдри, когда пожарный отошел выполнить указание, – какое несчастье. Понимаете, на острове находились только эти двое. Ведь существует вероятность, что тут не все чисто? Учитывая шумиху, которую газеты подняли вокруг этого дела, власти едва ли могут позволить себе обойтись без расследования. Как вы думаете, посоветовать юному Летеби держать язык за зубами и покамест никуда не уезжать? Лично я не испытываю огромной симпатии к таким, как он, но мне жаль, что член этого семейства попал в беду, если ее можно было избежать.

– Это самое лучшее, что можно сделать, сэр Чарлз. А вот и он. С вашего позволения, я предложу людям разойтись. А сам бы предпочел вернуться к себе и выпить пару глотков. После такой работки ужасно хочется пить.

Гости разъехались, бочонок эля, припасенный Бридоном, в ответ на постукивание гудел гулкой пустотой. Анджела – скорее неохотно – отправилась спать, а мистер Палтни с непостижимым хладнокровием, продемонстрированным им уже в Чилторпе, вернулся к раннему колдовству речной рыбалки. И тут на пороге появился сэр Чарлз, заявив, что ему необходимо перемолвиться с Бридоном, поскольку, как он выразился, «есть вещи, которые знаем мы с вами и не знает публика, а потому надо попытаться сложить два и два».

– Начать придется с одной странности. Вы, наверно, думаете, что юный Летеби хочет как можно скорее убраться подобру-поздорову, а не торчать здесь в одиночестве? Должен вам признаться, я настойчиво приглашал его перебраться в Замок Грёз, но он тепло поблагодарил меня и сказал, что в настоящий момент, пока дело не прояснится, предпочитает оставаться на острове, он-де сможет за себя постоять. Я не удивлюсь, если он окажется довольно бессердечным малым, и не стану утверждать, что с Хендерсоном – даже в лучшие времена – его связывали узы преданной любви. Правда, я полагал, в любом из нас сохраняется определенная доля суеверия, заставляющая после прискорбных событий оставлять печальное место.

– Но вы же знаете – клад, – возразил Бридон. – Опыт у меня небогатый, однако могу себе представить, что инстинкт человека, только что нашедшего клад, уподобляет его собаке над костью: необходимо охранять ее самолично и рычать на всех, кто вздумает приблизиться; пусть держатся на расстоянии. Вы, случайно, не просили его показать вам обретенные сокровища?

– Нет. Конечно, мне несколько любопытно, но вряд ли прилично выказывать интерес к сокровищам в такую минуту. Однако, коли уж мы коснулись этого предмета, могу я задать вам вопрос, мистер Бридон? Как вам показалось, клад обладает значительной ценностью?

– Тут я особых надежд не питаю. Тридцать-сорок безделушек, может, чуть больше, камни и металл не производят серьезного впечатления. Да, кое-что может являться редкостью, но я понятия не имею, какую цену можно выручить за подобный товар на рынке. Если переплавить, не думаю, что наскребется много. Правда, скорее всего с учетом древности выйдет больше.

– Ладно, сегодня утром подъедет Добби, так что вопрос скоро прояснится. Добби очень аккуратный человек и очень знающий. А теперь, мистер Бридон, я хотел бы услышать ваше мнение. Как вы думаете, существует связь между вчерашней находкой и тем, что произошло сегодня ночью? У меня был Маклин – священник из Глендауни. Возможно, вы его знаете. Весьма образованный человек, но ужасно говорливый. Он пришел сказать, что на любого, кто коснется клада, падет проклятие, и поведал также, что, повстречав несколько дней назад Летеби и Хендерсона, предупредил их об этом. Удивительно, подобные суеверия не выводятся из наших мест. Я его, разумеется, выпроводил, но мне хотелось бы знать: может быть, находка сокровищ и исчезновение Хендерсона все-таки как-то связаны, самым обычным образом, в виде физической причины и следствия?

– Видите ли, сэр Чарлз, если бы Хендерсон просто исчез, я бы ответил вам, не медля ни секунды – ну то есть если бы вместе с ним исчез клад. Тогда я бы сказал, что связь довольно очевидна и почти несомненна.

– Вы хотите сказать, что они сговорились против Компании и Летеби позволил Хендерсону уйти, чтобы потребовать страховую выплату?

– Возможно, и так, но не забывайте, нам очень мало известно о подвигах Хендерсона, и я бы не сильно удивился, если бы он провалился сквозь землю вместе с сокровищами, вполне по-честному предоставив Летеби по мере сил решать вопросы с вами и с Компанией. Правда, против этого говорит трудность, с которой он столкнулся бы, пытаясь распродать находку. Обычные скупщики краденого не имеют ни малейшего представления о ценах, которыми оперируют коллекционеры.

– И все-таки подозрительно. Но Хендерсон погиб, а Летеби, если говорить о чаемой им прибыли, ровно на том же месте.

– Да, тут загадка. Видите ли, предполагая, что Хендерсон мертв… А кстати, существует вероятность это доказать?

– Ни малейшей. Как вы понимаете, трудно вообразить, что у Хендерсона в этих краях родня, но даже если бы удалось найти его добрых знакомцев в доминионах, чрезвычайно дорогое удовольствие везти их сюда, чтобы идентифицировать останки. Тело сгорело полностью, от одежды осталось лишь несколько пуговиц, которые мало что доказывают. Врач утверждает, что это тело мужчины, сложением несколько похожего на Хендерсона, однако это все.

– Хорошо, допустим, погиб Хендерсон. Это автоматически лишает Летеби надежды хоть на какие-то выплаты со стороны «Бесподобной». Мертвые не воруют, а он застрахован от мошенничества именно Хендерсона, не просто от мошенничества как такового. Следовательно, если клад исчезнет, или уже исчез, Летеби ничего не может требовать, не воскресив компаньона. Так что вряд ли его убил Летеби. Кроме того, было бы страшно неосторожно совершать убийство сразу после находки клада – два события с неизбежностью связали бы. Далее, если принять эту версию, посмотрите, с какой небрежностью совершено преступление: два человека на острове, один сгорает в гараже, дверь которого заперта, а ключ потом так и не находят.

– Верно, ключа нет и в помине. По словам Летеби, он даже не знал, что гараж запирается. В том, что дверь была заперта, сомнений нет? Может, ее просто заклинило от высокой температуры?

– Нет, могу поклясться, она была заперта. Я сам, как только смог подобраться, при свете фонаря осмотрел то, что осталось от двери; щеколда замка была полностью выдвинута. Я не говорил со следователем, но уверен, у него не возникнет сомнений, что тут дело нечисто – хотя бы из-за ключа. Принадлежат ли обгорелые останки Хендерсону или кому-то еще, погибший не мог сам повернуть ключ в замке; его заперли снаружи, а это уже многовато; трудно поверить, что кто-то проделал это случайно. Кстати, вы знаете, в каком положении было найдено тело? Можно прийти к выводу, что несчастный пытался выбраться из гаража?

– Тело было обнаружено недалеко от входа, человек лежал ничком. По мнению врача, помещение было сильно задымлено, и бедняга, видимо, решил на животе подползти к двери, к источнику воздуха.

– И, полагаю, врач не обнаружил следов повреждений, как если бы несчастный был сначала убит, а уж потом сожжен? Обычно это самый надежный способ избавиться от человека.

– Ничего такого. Правда, отравление или удушение не оставили бы следов на сожженном дотла теле. Но врач – надо сказать, этот Моффет довольно бесчувственный тип, – так вот, по его словам, его бы не удивило, если бы оказалось, что тело и доски гаража полили бензином. А это, несомненно, указывало бы на то, что дело нечисто; в гараже вообще не было бензина, а автомобиль, как вы знаете, стоял на улице.

– А шофера, похоже, корова языком слизала. Вы им не интересовались? Знаете, если единственный потенциальный свидетель отсутствует, то все, что произошло сегодня ночью, совсем нехорошо.

– Конечно, я спрашивал, поскольку остается возможность, что найденное тело принадлежит как раз шоферу. Но Летеби сказал, что они отправили его восвояси, как только устроились на острове; не хотели, дескать, чтобы на острове ошивался еще кто-то, а вдруг окажется ворюгой.

– Значит, он уехал домой. Тогда понадобится его адрес. Вы, конечно, об этом не спрашивали, а вот я спрошу. Чуть ли не первым делом, добудившись Летеби, я задал ему вопрос о шофере – разумеется, поскольку исходил из того, что в гараже именно он. И мне показалось, Летеби несколько смутился, хотя, конечно, нельзя исключать воздействие наркотиков; он был совершенно не в себе. Но если он солгал, вполне возможно, в гараже погиб шофер, а Хендерсон ушел – с сокровищами или без оных.

– Господи боже мой, вы хотите сказать, зря мы не проверили, на острове ли еще клад?

– Боюсь, что уже нет. Меня на это не хватило. Наверно, я не гожусь для того, чтобы сторожить чужое имущество. Мне нужно было первым делом подумать о сокровищах, когда я бежал к дому. Но верх взяли дурацкие условности, согласно которым важнее выяснить, не горит ли кто-то заживо у тебя под носом. Ну или уже не сгорел. Потом-то я вспомнил, но Летеби к тому времени маячил у всех на виду и ничего не мог сделать с кладом. Если сокровища умыкнули раньше, гнаться за ними было, разумеется, уже поздно. Знаете, думаю, полиции стоит распространить описание Хендерсона, вдруг он где-нибудь всплывет.

– Ловок он, однако, если сумел улизнуть. Вы ведь помните, я поставил на дороге, ведущей к Глендауни, двух человек, и оба, когда возник пожар, были на посту. Один остался наблюдать, а второй на мотоцикле поспешил на помощь. Я говорил с ними, оба утверждают, что на тот берег никто не переправлялся, они вообще никого не видели на острове. А если бы что-то произошло на этом берегу, думаю, в такую беспокойную ночь вы, или ваша супруга, или мистер Памфри – Палтни, простите ради бога, конечно, Палтни – заметили бы. Что ж, скоро мы узнаем, на месте ли клад. А там подъедет Добби, прежде пытаться что-либо выяснять бесполезно.

В гостиную вошла Анджела, вид у нее был такой, как будто она мирно проспала восемь часов, а не провела почти всю ночь на ногах.

– Доброе утро, сэр Чарлз, – сказала она. – Мы с миссис Макбрейн приготовили вам завтрак. Хотя, боюсь, готовила я, и ради бога, не спрашивайте, яичницу или омлет; яйца так и не смогли определиться в этом вопросе. Миссис Макбрейн пошла на остров, исполненная решимости как-то обустроить жизнь мистера Летеби. По ее словам, ей непереносима мысль о том, что несчастный джентльмен совсем один и никто-то за ним не поухаживает. Ангел, а не женщина.

За завтраком – Палтни еще не показывался – разговор, разумеется, зашел о ночных событиях.

– За активность ставлю усадьбе Стратдауни пятерку, – объявила Анджела. – Они лазили по деревьям и валили друг другу на головы ветки десяти футов длиной, приговаривая: «Простите, старина дровосек» – как будто это им пришло в голову устроить восхитительный вечер. А леди Гермия была? Я ее не заметила.

– Еще как была, – ответил Майлз. – Я видел, как она выходила из первой же машины, но не знаю, чем занималась потом. Мы перекинулись с ней лишь парой слов, леди Гермия сказала, что такие катаклизмы раскрывают человека с самой лучшей стороны, затем, к счастью, мой взгляд упал на огнетушитель, и я отошел.

Анджела скроила мужу едва заметную мину, она сомневалась, что сэр Чарлз оценит такую непочтительность по отношению к своим постояльцам, и сменила тему:

– Жалею, что не заключила с вами давеча пари. Уверена, клад вообще не найдут. Полагаю, вы, как вступили во владение собственностью, не занимались поисками сокровищ?

– Нет, должен признаться, никогда не придавал этим разговорам особого значения. То, как описал мне клад мистер Бридон, должно составлять лишь малую его часть – если верить местному преданию. Но слава богу – как будто выдрали больной зуб. Больше у нас не будет из-за него неприятностей. О, в воскресенье с удовольствием послушаю Маклина. Он великолепен, грозя проклятиями богачам. Потом его взгляд падает на меня, и он начинает говорить о великих богачах. В это воскресенье у нашего Маклина будет праздник.

– Идите, я вас догоню, – сказал Бридон, когда они после завтрака вышли на улицу. – Мне нужно послать телеграмму. Все в порядке, – ответил он на немой вопрос Анджелы, – это про скачки.

Они медленно шли по берегу, разыскивая мистера Палтни, чтобы напомнить ему о чувстве голода. Едва завидев его, Анджела воскликнула:

– Что там делает Эдвард? Он ведь зовет нас, правда?

Сэр Чарлз интерпретировал мизансцену как более опытный наблюдатель:

– Он поймал рыбу. От всей души желаю, чтобы ему что-то попалось. Река в этом году плохая, так трудно было зазывать людей на рыбалку. Не торопитесь, миссис Бридон; похоже, мистеру Палтни требуется еще некоторое время, прежде чем он сможет предъявить нам добычу.

Нет нужды описывать крайнее напряжение последующих двадцати минут. Сначала все пристально всматривались, стремясь разглядеть вытянутую леску и призывая всю силу веры, пытаясь убедить себя, что она вошла в контакт с некой подводной сущностью; время от времени отдаленный всплеск на воде предоставлял наглядное доказательство разворачивающегося конфликта. Мистер Палтни замер, не замечая устремленных на него взглядов, не отдавая себе отчета в том, какие гримасы корчит. Нет нужды также говорить, что, когда рыбак подтянул жертву поближе, трое наблюдателей на берегу невольно встрепенулись, как афинские войска у Сиракуз[30]. Наконец наступила решающая минута. Палтни сперва выдернул пустые сети, затем еще раз опустил их в воду, и все стали свидетелями торжественного момента – в сетях извивалась блестящая чешуя.

– Крупная! – крикнул сэр Чарлз. – Я сразу понял, что крупная. Фунтов тридцать, а, Энгес?

– О, никак не меньше, сэр Чарлз.

Пастор подошел, когда рыбина уже беспомощно трепыхалась на жесткой прибрежной траве. Под градом сыплющихся на него поздравлений мистер Палтни смущенно сиял от удовольствия.

– Сколько живу на свете, – сказал он, вылезая из лодки, – никогда не думал, что можно держать рыбу на леске столько времени, ни разу не ругнувшись. Но это чувство слишком глубоко для ругани, как, впрочем, и для молитвы. Дополнительное удовольствие, миссис Бридон, бросить боевой трофей к вашим ногам.

– Мистер Палтни, – отозвалась Анджела, – я вовсе не хочу… Боже, это что, машина?

С острова послышались звуки, которые ни с чем нельзя было спутать: переключили сцепление. Бридон метнулся стрелой – увы, он понял, что бит, прежде чем добежал до моста. Когда к нему подошел сэр Чарлз, лицо сыщика пылало от бега и стыда.

– Боюсь, это не кто иной, как Летеби, – пробормотал он. – Не возражаете, сэр Чарлз, если мы заглянем в дом? Миссис Макбрейн, пожалуй, еще там, может, она что-нибудь нам расскажет. Я круглый идиот, что не следил за ним.

– Успокойтесь и не казните себя, мистер Бридон. Что вы могли поделать, если были здесь и видели, как он уезжает? Давайте зайдем в дом, обсудим, что он мог задумать, и посмотрим, сколько сокровищ он нам оставил.

Миссис Макбрейн встретила их у порога. Широко улыбаясь, она вытирала руки о фартук.

– Я пожарила ему яйцо с ломтиком бекона, – начала хозяйка, – и заставила съесть. Бедняжка, у него во рту маковой росинки не было со всех этих событий. О, вы к нему, сэр Чарлз? Экая незадача, только что уехал. Нет, понятия не имею, как надолго. Только сказал, что едет в Мортон, сэр Чарлз. – Это была усадьба Летеби в Пертшире. – Нет, ничего не взял, так что вряд ли надолго. Может, хотите пройти посмотреть, не оставил ли он записки или еще чего? Я иду к себе, сэр, – обернулась она к Бридону, – просто помыла тут посуду и немного прибралась.

– Очень мило с вашей стороны, миссис Макбрейн, – ответил Бридон. – Но, пожалуй, лучше оставить все, как есть. Вы согласны, сэр Чарлз? Полиция может захотеть тут осмотреться, выясняя, как произошло несчастье.

Не представлялось возможным даже намекнуть такой доброй душе, как миссис Макбрейн, что в доме, возможно, творятся грязные дела.

– Вы правы, мистер Бридон, наверно, не стоит пока ничего здесь трогать. Тихо, по аллее едет машина. Ведь не мог Летеби так быстро вернуться.

Это и в самом деле был не Летеби, не его роскошный автомобиль, а лишь малюсенькая таратайка, из которой вылез опрятный торговец с седыми усами. Он подошел к компании с видом человека, которого ждут.

– Ба-а, да это мистер Добби, – воскликнул сэр Чарлз. – Мы не ждали вас так рано. Заходите, мистер Добби, посмотрим, что вчера нашли, если оно еще тут. Видите ли, господа как раз отлучились. Осмелюсь предположить, вы слышали о страшном несчастье, что приключилось сегодня ночью. Сгорел гараж, и, похоже, в нем находился один из джентльменов. Но если сундук не заперт, мы продемонстрируем то, что имеет к вам непосредственное отношение.

И сэр Чарлз провел посетителя в гостиную. Кожаный сундук стоял там же, куда его поставили накануне вечером; со стола, на котором раскладывали сокровища, вполне естественно, все было убрано. Мистер Добби, не самый впечатлительный человек, склонив голову набок, восхитился самому сундуку, сказав: «Прекрасная работа, если бы только за ним получше ухаживали». Сундук и впрямь нелишне было немного почистить. Затем оценщик быстро сделал шаг вперед и открыл крышку. Под ней не оказалось решительно ничего.

Бридон был один в доме и предположительно один на всем острове. Мистер Добби, которого выдернули из Инвернесса попусту, проявил удивительную терпимость.

– О, ничего страшного; мне только жаль, что я не смог оказаться полезным. Ну, такого добра бродит немало, но я бы не сказал, что оно вообще не обладает ценностью, – было его невразумительное, вполне в местном духе, суждение относительно возможной стоимости сокровищ, едва ли достоверно описанных ему по памяти. – Да, в лучшие времена за подобное можно было выручить приличные деньги, однако уже давно такой товар очень редко меняет владельцев… – И так далее.

Затем, поскольку даже житель Высокогорья в конце концов припоминает, что у него дома дела, мистер Добби откланялся; и сэр Чарлз, пожаловавшись, что почти всю ночь не спал и слишком стар для подобных игрищ, заявил о своем намерении вернуться в Замок Грёз. Он, однако, обещал дать указание своим людям звать его немедленно, как только он понадобится мистеру Бридону, «если, к примеру, вернется юный Летеби и вам захочется, чтобы я присутствовал при возможном с ним разговоре».

– О да, мне наверняка захочется с ним поговорить, – сухо заметил Бридон. – А знаете, мне вот что подумалось, я ведь могу пока осмотреть дом, вдруг какая-нибудь подробность поможет понять, что случилось прошлой ночью или сегодня утром. Надеюсь, вы не возражаете, сэр Чарлз? Хотя возражать, собственно, должен не владелец, а жильцы, но, думаю, коли мы имеем дело с мистером Летеби, особая учтивость не требуется. Я, разумеется, оставлю все в прежнем виде, поскольку полиция тоже может захотеть тут нюхнуть.

– Со своей стороны могу сказать: делайте все, что вам заблагорассудится, – ответил сэр Чарлз. – Что бы тут ни произошло, с нами поступили не самым порядочным образом, и мы едва ли обязаны моему жильцу чрезмерной щепетильностью.

Так Бридон остался один. Он было хотел позвать Анджелу – осмотреть комнату женским взглядом, может, что-то отсутствует в гардеробе (любой, сказал он себе, увидит, что находится в гардеробе, однако иногда нужна женщина, чтобы увидеть, чего там нет, а должно быть). Но в атмосфере острова чувствовалась некая угроза, особенно после ночных событий, и потому, отказавшись от мысли обратиться за помощью к жене, сыщик принялся за дело один, решительно отгоняя неприятное чувство, что он вовсе не один в этом призрачном безмолвии, более того, что за ним чуть ли не наблюдают.

Среди наваленного на столе гостиной хлама обнаружилось лишь одно сравнительно недавнее письмо. Оно было написано аккуратным, хоть и несколько вытянутым в ниточку почерком, как обычно пишут престарелые дамы – несомненно, престарелые, потому что вместо петелек почти везде наблюдались крючочки, как будто отправитель с трудом держал перо.

Это казалось довольно правдоподобным; подлинность письма не вызывала подозрений, и вроде бы оно не представляло особой ценности, например, не объясняло внезапного отъезда Летеби. Было несложно догадаться, что этой самой преклонных лет леди, собственно, и принадлежал Мортон; несколько строк каракулей очерчивали ее образ, и у Бридона появилось необъяснимое чувство, что он где-то видел эту даму. Сыщик как раз возвращал письмо точно туда, откуда взял, когда заметил на столе блокнот с тонюсенькими страничками в бледную линеечку, из тех, что вы покупаете в канцелярской лавке, когда очень спешите и не привередничаете. Уже неплохо, но имеется ли у Летеби перьевая ручка? Да, правда, автоматическая и, как в большинстве автоматических ручек, в ней кончились чернила, а Летеби не из тех, кто помнит, что время от времени нужно запасаться чернилами. Недалеко от блокнота лежал карандаш; значит, если повезет, на верхнем листочке должен сохраниться довольно хороший оттиск того, что могло быть написано на предыдущем, оторванном.

Мы все невольно содрогаемся, когда неожиданно видим собственное имя. И какие бы оставленные острием карандаша сведения – наполовину сохраненные лишь в оригинале, наполовину явленные в оттиске – сыщик ни ожидал извлечь, он был совершенно не готов к тому, что написанное начнется со слов: «Мой дорогой мистер Бридон». У дорогого мистера Бридона возникло ощущение, будто его застали за подслушиванием. Неужели Летеби предвидел, что Бридон будет осматривать пустой дом, или даже хотел этого и оставил блокнот в качестве обвинительного акта? Вряд ли, по крайней мере, на первый взгляд. Послание уместилось на одном листочке; некоторые пробелы можно было легко восстановить по контексту.

Торопливо, скорописью переписывая любопытное послание, Бридон насвистывал. Точнее, посланием это назвать нельзя, ибо разве оно было послано? Да, лучше переписать. Если кто-нибудь выдерет листочек, запросто может пропасть. Когда Летеби его написал? Судя по всему, вчера, после того как их представили друг другу, – в противном случае он не стал бы так прямо обращаться к адресату. Но до пожара, несомненно. Отправитель явно собирался не нести письмо на почту, а оставить его прямо в домике садовника по пути на вокзал, но затем в ряде пунктов – например, по вопросу о местонахождении шофера – изменил первоначальный замысел. И, передумав, решил придерживаться прежней версии, уничтожив записку? В комнате стояла корзина для бумаг, и миссис Макбрейн еще не приложила к ней свои чистоплотные руки… Но там не было ничего, писанного рукой Летеби, не было даже похожего листочка. Значит, он уничтожил оригинал. Или сунул в карман. Да, крайне интересно. По-видимому, поездка на юг прошла как по маслу. Непонятно только, каковы на данный момент планы сбежавшего кладоискателя относительно возвращения.

Счета, заинтересовавшие леди Гермию, по-прежнему валялись на столе, но они могли вызвать лишь женское любопытство и едва ли возбуждали подозрения. Очевидно, на время операции Летеби взял на себя роль казначея, но в случае победного исхода расходы предполагалось разделить поровну. Веревка, лопаты и т. п. – полный порядок; ежедневные расходы; он не забыл даже билет Хендерсона на поезд. О, а вот это уже интереснее – автомобиль. Судя по сумме, машину арендовали всего на пару дней. Зачем им понадобилась вторая машина? А вот еще одна несколько загадочная запись, выполненная неудобочитаемым почерком Хендерсона. «Шерстяной», что ли? Тут сумма слишком большая, чтобы объяснить ее расходами на гардероб Копателя. Может, «жестяной»? Или еще что-нибудь в этом роде? Больше из счетов ничего было не выжать. Кто-то, предположительно, Летеби, прошелся по счетам, пометив галочкой каждый, словно одобряя его.

Фотографический снимок карты, который Бридон, разумеется, искал в первую очередь, исчез. Если раньше кто-то хотел, чтобы он попался на глаза случайному посетителю, то теперь этот кто-то переменил свое мнение, по меньшей мере решил, что необходимости в более пристальном его рассмотрении нет. Однако имелись другие карты острова, на некоторых чернилами были нанесены точки и линии. Одна из них создавала впечатление, будто ее в самом деле использовали для определения местоположения клада с учетом сведений, добытых с той, первой, карты. Еще один вещдок, требовавший объяснения, представлял собой карту железной дороги от Инвернесса до Перта; по ней шла тонкая карандашная линия от Инвернесса до Авимора, еще одна – от Авимора до Блэр-Атолла и третья от Блэр-Атолла до Питлохри. Еле заметные линии были дугами перекинуты сбоку от типографской линии, обозначающей железнодорожную ветку, причем концы дуг упирались в указанные населенные пункты. Все это вызывало в воображении обычную сцену. Вот один кладоискатель излагает другому свои соображения по поводу маршрута и для наглядности водит карандашом, останавливаясь в определенных точках. «От Инвернесса до Авимора, – говорит он, – на мелких станциях поезд не останавливается», – или что-то в этом роде. «А между Авимором и Питлохри делает остановку». К сожалению, карта никак не высказывалась по вопросу о том, какой пункт предполагался конечным.

Однако пора было более внимательно присмотреться к комнате в целом – месту, где произошли события минувшей ночи. Общий ее вид не оставлял никаких сомнений: лейтмотив – выпивка. На краю стола, возле удобного стула, стояла кофейная чашка; судя по тому, где и как она стояла, не из тех, что Бридон видел накануне. Ему показалось, осадок имеет очень слабый запах какой-то чужеродной субстанции – еще один аргумент в пользу того, что Летеби был одурманен. А вторая чашка? Не видно. Кофе варил, несомненно, Хендерсон, и сыпануть что-то Летеби – с согласия последнего или без оного – ему было несложно, особенно поскольку сам он кофе не пил. На этом месте почти наверняка сидел Летеби: рядом на полу лежала книга, причем так, словно упала, когда читателя свалил тяжелый сон. Это была писанина для высоколобых, Бридон вспомнил рецензию на нее. Маловероятно, чтобы Хендерсона заинтересовала подобная продукция. Ладно, с кофе все ясно, а это что за стакан? Что за белый осадок на донышке? Нет, похоже, ничего подозрительного: в углу сыщик увидел бутылку известного освежающего безалкогольного напитка, который широко рекламируется для других целей, но главным образом используется юными джентльменами, просыпающимися утром после некоторого «злоупотребления». Похоже, весь виски – а его было немало – выпили за ночь. Но необязательно все вылакал Летеби. От снадобья, если он действительно его принял, у него наверняка пересохло во рту и потянуло на привычную опохмелку. На другом конце стола стоял еще один стакан, из которого пили виски, очевидно, неразбавленный. Ну да, Хендерсон вполне похож на человека, пьющего неразбавленный виски. Сифона Бридон не увидел, а уровень воды, в которой размешивали освежающее безалкогольное, опустился не больше, чем на стакан. Похоже, весь виски уничтожил Хендерсон. А это не так уж и мало, между прочим; кроме предпоследней бутылки сыщик увидел еще бутылку, которую открыли только минувшей ночью: пробку не сняли со штопора, как будто пили без перерыва, и эта последняя бутылка была пуста. Даже если предположить, что в предпоследней бутылке оставалась всего пара капель, напрашивался вывод: либо Хендерсона ничем не повалить, либо он надрался до бесчувствия. Тут есть о чем подумать. По какому поводу, размышлял Бридон, они так назюзюкались? И каковы были последствия?

С комнатой он вроде покончил, но оставался вопрос, чего в ней нет, а должно быть? Позже Бридон поставил себе плюсик за то, что обратил внимание на важное обстоятельство – отсутствие электричества. Мы так привыкли включать свет и видеть, как загораются лампочки, что даже в самой отдаленной местности не задумываемся, а есть ли тут электричество. Бридон находился в комнате посреди бела дня и лишь по какому-то наитию заметил отсутствие проводов, выключателей и т. п. В доме, вне всяких сомнений, просто не было проведено электричество, здесь пользовались керосиновой лампой, довольно опасной на вид. Десять к одному, что точно такая же лампа имелась и в домике садовника. Однако если так, где же она? Вряд ли ее унесла миссис Макбрейн, которая едва успела приступить к уборке; в любом случае это легко проверить. Вполне возможно, Летеби отправился спать до наступления темноты, на севере вечера длинные. Но едва ли Хендерсон выдоил весь виски при дневном свете, а также в полной темноте, это можно утверждать на все сто. Он не ложился в постель, а значит, не уносил лампу наверх. И в самом деле, в спальне Бридон нашел всего пару свечей. Так где же лампа, которая предположительно стояла на столе молчаливой свидетельницей одинокой оргии?

Беглый осмотр спален не дал ничего интересного; только у Хендерсона Бридон нашел ярко-оранжевую наклейку, ее как будто случайно обнаружили, смяли и бросили в камин, даже не попытавшись припрятать. На ней неестественно крупными буками было написано: «Дж. Хендерсон, пассажир, Авимор – Кингс-Кросс». Напрашивался вопрос: почему Хендерсон готовился в любую секунду сорваться и уехать? А также почему он намеревался сесть на поезд в Авиморе, до которого не мог добраться мимо Инвернесса, откуда, собственно, и идет поезд? Правда, странный пункт отправления еще не означал какого-либо злодейства. Иначе почему же наклейку выбросили с такой нарочитой небрежностью? Если только это не часть мошеннического плана. Но, ради всего святого, какой же вывод из всего этого следует? Правда, Бридону не очень понравились огромные, с большим тщанием выведенные чернилами буквы на наклейке. Трудно считать Хендерсона нервозным пассажиром, который трясется, что затеряется багаж.

Настало время перебираться в гараж. Свернув за угол дома, у бокового фасада Бридон натолкнулся еще на кое-что, подлежащее запоминанию: возле самой стены, примерно там, куда откатили машину, пока бушевал огонь (он прекрасно помнил место), лежали гаечный ключ, домкрат и другие инструменты из автомобиля Летеби. Если он их оставил, значит, явно не собирался в дальний путь… Правда, есть еще другая возможность. Черт, если бы знать, что он задумал! Ладно, вот гараж. Вряд ли его можно было разрушить основательнее: чердак обвалился и сокрушил все, что могло уцелеть внизу. Существовал, конечно, шанс, что в кармане погибшего обнаружится ключ или еще какая-нибудь металлическая штука, которая поможет его опознать. Например, Хендерсон курил; при нем мог быть металлический портсигар. Рассматривая мелочи, Бридон вдруг сбоку выхватил взглядом странной формы латунный предмет, почти полностью засыпанный пеплом и мусором с чердака. Чтобы расчистить его, потребовалось немного терпения. Да, никаких сомнений, это нижняя часть лампы, точно такой же, какая имелась и в домике садовника.

Бридон испытал огромное облегчение. По роду профессии он часто сталкивался с неприглядными делами, нет-нет да и случающимися на свете, а также с людьми, для которых приобретение пяти тысяч фунтов важнее обыкновенной порядочности, а порой и человечности вообще. Но несмотря на тесное соприкосновение с мошенничеством, сыщик так и не очерствел; всякий раз, наблюдая гнусность, пусть и восхитительную, он испытывал отвратительный привкус во рту. Примерно восемь последних часов он пребывал в уверенности, что минувшей ночью остров стал местом убийства, возможно, совершенного с патологической жестокостью. Теперь забрезжила надежда, что все-таки можно подыскать более милосердное объяснение. Хендерсон, какие бы преступные намерения ни питал, каковы бы ни были его прегрешения, пал жертвой несчастного случая. Он уже находился в крайне взвинченном состоянии; перспектива головокружительного «подвига» привела его в состояние непривычного возбуждения, и, по свойственной таким людям роковой привычке, он решил поискать ответа на дне бутылки. Шатаясь, но ошибочно полагая, что еще твердо держится на ногах, Копатель направился в гараж сделать последние приготовления и, чтобы не споткнуться, прихватил с собой вот эту довольно опасную керосиновую лампу. Деревянный пол гаража, возможно, уже пропитался разбрызгавшимся бензином и готов был вспыхнуть. Глотнув свежего воздуха, Хендерсон, внезапно отключился и упал; выпавшая из его рук лампа разбилась, и огонь выплеснулся наружу. Хендерсон лежал без сознания и не почувствовал, как начал задыхаться от дыма. Он даже не пошевелился, и адский огонь без труда спалил дотла его безжизненное тело. Несчастный случай, рассуждал Бридон. Посреди всего этого клубка сомнительных намерений – почему бы не простой несчастный случай?

А затем он вспомнил про ключ. Всю ночь, как и пожарные, сыщик изо всех сил искал ключ, которым заперли дверь гаража, однако ни возле тела, ни вообще в гараже так ничего и не нашли. Маловероятно, чтобы погибший заперся в гараже, а ключ положил в карман или в сторонку. Зачем? На острове находилось всего два человека, и второй в отключке валялся наверху. Зачем прилагать столько усилий, чтобы тебя никто не увидел? Кто-то – и это не был погибший – вынул ключ из замочной скважины, после того как Хендерсон зашел в гараж и прежде чем он, Бридон, подоспел на помощь.

Может быть, ключ где-нибудь в доме? Вряд ли его обитатели до такой степени беспечны, но все-таки стоит еще раз пройтись по комнатам, сосредоточив внимание исключительно на поисках ключа. Бридон повторно обшарил весь дом – безрезультатно. Правда, во время второго осмотра, опять обыскивая комнату Хендерсона, он столкнулся еще с одной загадкой. В одном из двух небольших ящиков шкафа, в куче носков, воротничков, галстуков и носовых платков он обратил внимание на предмет гардероба, который смотрелся здесь вопиющим диссонансом – бабочку из бело-розового атласа на резинке сзади, которую убирают под воротничок. Бридон отложил ее с отвращением, которое подобные изделия вызывают в человеке, чересчур обремененном условностями цивилизации. Какая гадость! Ладно, но подходит ли она к остальному гардеробу Хендерсона? Конечно, в доминионах его величества все возможно, однако, отправляясь в Высокогорье, Хендерсон оделся подобающе; даже, как мы видели, слишком подобающе. Его наряды имели отчетливый болотный привкус, так что птицы, пожалуй, снимались с насиженных мест уже на дальних подступах. Из какой груды поздневикторианского хлама, отказавшись от всех претензий на человеческий облик, даже если они у него когда-то и были, Копатель выкопал этот кошмар?

Пустота необитаемого дома начинала сказываться на нервах Бридона; еще не выветрившийся резкий запах гари погнал его на поиски более чистого воздуха. В конце концов, в свете последних событий нужно оглядеться на острове. Не то что день выдался удачным – на сырую землю наплыл тонкий белый туман, что бывает после жаркого дня и предвещает очередную жару. Однако дело близилось к полудню, и солнце уже должно было бы его разогнать, заменив прозрачностью, хоть и чуть подернутой дымкой. Но на острове Эрран не действуют метеорологические законы. Вы могли сколько угодно говорить себе, что солнце высоко в небе, но свет его рассеивался в батистовом одеяле хмари, цепляющемся за деревья и оседающем в прогалинах. Видимость простиралась не больше чем на двадцать ярдов. Кусты, трава были еще затянуты путаными узорами паутины, как будто над ними всю ночь напролет трудились мириады паучков. Воздух напитался сыростью, поднимавшейся с чавкающей под ногами земли. Бридон пошел по тропинке, недалеко от дома начинавшейся и углублявшейся в лес, и сразу почувствовал, что таинственность сгустилась ровно вдвое. Лес будто предвещал мистические встречи.

Более чем когда-либо он нуждался в спутнике и решительнее, чем когда-либо, отбросил мысль пригласить обычную свою спутницу. Ни к селу ни к городу в памяти вдруг всплыли неприятно саданувшие слова, ненароком оброненные сэром Чарлзом. Пастор Маклин – так, кажется, его зовут – все твердил о предании, согласно которому на того, кто найдет клад, падет проклятие. Если вы подвержены суевериям, то беда, приключившаяся сразу после обнаружения клада в скале, была, несомненно, рассчитана на то, чтобы их подкрепить. Интересно, думал Бридон, а это проклятие – что-то вроде приговора отдельному человеку? Если совершено надругательство, оно вызывает последствия автоматически, повинуясь какому-то абстрактному закону наподобие законов природы? Или имеется в виду, что высвобождается некая таинственная сила, до тех пор как бы запертая, но которая отныне может беспрепятственно разгуливать по подчиненной ей территории? В таком случае вы – если вы, конечно, суеверны – без труда вообразите, что за этой завесой тумана, в этом густом кусте рододендрона, в буйных зарослях папоротника, в тени чахлого дуба и разросшихся сосен таится некая злобная стихия. Услышите треск сучьев, будто кто-то на них наступил. Вот вздохнула болотистая почва – это вы оступились или кто-то еще?

А если вы не суеверны? Беда в том, что странные звуки все равно будут сопровождать вас и требовать естественного объяснения, которое едва ли вас успокоит. Почему же на этом прокля́том, если не про́клятом, острове все время кажется, будто за вами кто-то наблюдает? Словно любопытство пришельца оскорбляет того, кто пытается утаить от вас некий секрет. А всего хуже, что если за нежелательным гостем действительно следят, то соглядатай, скорее всего, знает, что делать, а вы нет.

Тропинка, по которой двинулся Бридон, шла до вершины холма и выходила на открытую поляну, где и пропадала. Бревна, переброшенные через мелкий ручей, пролом в стене орляка говорили о том, что она имеет продолжение, но найти ее было бы трудно даже при ясной погоде, в тумане же просто невозможно. Опасность всерьез заблудиться на небольшом острове вам не грозила. Идя вниз, вы довольно скоро оказывались на берегу. Но поскольку путника не покидало чувство, что его здесь не ждут, отсутствие каких бы то ни было примет и указателей порождало беспокойство. Вот в двух шагах выпорхнула птичка, и сердце застучало молотом.

Бридон никогда не считал себя человеком с богатым воображением и уж тем более с психическими отклонениями. Он был привычен к умеренно опасным ситуациям и гордился тем, что умеет выходить из них, не поддаваясь воображаемым страхам. Но сочетание тишины и таинственности, спайка одиночества с пугающей мыслью, что он тут не один, подтачивали решимость. Попытавшись сначала убедить себя, что ему просто надоело, но затем с возмущавшей душу честностью признав, что он напуган, сыщик вернулся тем же путем, радуясь собственным следам в слякоти, как будто это живые существа. Он счел ниже своего достоинства торопиться, но поразился, увидев, как мало прошел – минут через десять Бридон ощутил под ногами жесткий гравий подъездной аллеи. Вернуться к себе? Нет, уязвленное самолюбие не позволяло ему бояться по крайней мере дома на острове, хотя он был деморализован собственным испугом и ему начало казаться, что даже в доме кто-то есть. Подавив тревогу, он решительно распахнул дверь и прошел в гостиную. В большом удобном кресле, как у себя дома, сидел пастор из Глендауни.

Если Бридон наелся одиночества, то мистер Маклин, по всей вероятности, постоянно пребывал в означенном состоянии, ибо не упускал возможности завязать разговор, когда ему подворачивалась хоть какая-то аудитория.

– Входите же, сэр, – тотчас начал он, – хотя не знаю, имеем ли мы с вами право друг друга сюда приглашать. Но открытая входная дверь и отсутствие слуг означает, что зайти может кто угодно, так что мистеру Летеби, когда он вернется, придется смириться с нашим обществом. Считаю своим долгом сообщить вам, я пришел лишь для того, чтобы по мере скромных сил утешить его в потере друга. Видите ли, мне неизвестно, каких взглядов придерживается мистер Летеби, но у него горе, и существует такая вещь, как уместное слово, не правда ли? Я решил, мой визит не причинит никакого вреда. Вы, насколько могу заключить, мистер Бридон из домика садовника? Да, в этих пустынных краях мы знаем о соседях все и не дожидаемся официальных представлений, вам подтвердит кто угодно. Ужасная история, мистер Бридон, бедного Хендерсона постигла страшная судьба, да еще в тот момент, когда они нашли клад. Я слыхал, вы присутствовали при этом, верно?

– Да, так случилось, я как раз зашел к ним после обеда и видел, как выкопали клад.

– Тогда, скажите, пожалуйста, как вам показалось, клад мог находиться там со времен самого принца Чарли? Позвольте доложить, я всегда утверждал, что верить легендам не грех, но если начистоту, не очень надеялся, что после стольких лет можно хоть что-то найти. А вы как полагаете, они могли наткнуться на какой-то другой тайник? По ошибке? Здесь в округе многие – больше, чем вы можете себе представить, – не доверяют сбережения банкам. Я хочу сказать, может, кто-то припрятал свои ценности?

Бридон начал смутно догадываться, что пастор, как бы искренни ни были его намерения утешить ближнего в скорби, пришел на остров не только с этой целью.

– Я бы с удовольствием показал вам клад, – ответил он пастору на невысказанную просьбу, – но Летеби уехал и, вероятно, куда-то его спрятал. Нельзя же оставлять сокровища на виду, правда? Ни в коей мере не могу считать себя знатоком, но, понимаете, там нет наличных денег, без которых вряд ли обошелся бы чей-то тайник. А некоторым предметам, несомненно, больше сотни лет. В том числе, и сундуку, в котором хранился клад; вот он, в углу. Его точно можно датировать временем Карла Эдуарда.

Мистер Маклин осмотрел сундук и остался доволен.

– Что ж, – сказал он, – это послужит наукой человеку, который слишком торопится со своими категоричными суждениями. Простите, но я был убежден, что если они что-нибудь и найдут, то не то, что ищут. И, судя по всему, ошибся. Но в одном я оказался прав. Я предупреждал джентльменов, что каждого, кто попытается найти клад принца Чарли, постигнет проклятие, и, как оказалось, это святая правда.

– А проклятие наложил сам принц или кто-то другой?

– Нет, оно несколько моложе. Жил тут один старик, вскоре после тех событий, по имени Дэвид Хэбингтон, почитавшийся пророком. И одно из его пророчеств заключалось в том, что всякому, кто потревожит сокровища принца Чарли, они встанут поперек горла. Смерть не упокоится на погосте Глендауни – так он говорил. И вот несчастный Хендерсон, судя по всему, погиб, а Летеби, отдав предпочтение осмотрительности, покинул наши места. Могу только сказать, мудрое решение, мистер Бридон.

– Да, пожалуй, у него больше здравого смысла, чем можно было предположить по некоторым поступкам, – сухо согласился Бридон и добавил: – Мне только несколько странно, что проклятие падает лишь на того, кого в поисках клада ждет успех. Казалось бы, в данном случае волю следует приравнять к поступку, и несчастья должны начать сыпаться, не дожидаясь находки, как только кто-то приступит к поискам.

Мистер Маклин заметно растерялся.

– Вы молоды, мистер Бридон, – пробормотал он, – и, полагаю, не очень хорошо знаете эти края. Неудивительно, коли вам многое кажется здесь странным. Но позвольте заметить, в местных долинах немало людей, которые, с тех пор как пошли разговоры о поисках клада, старались не ходить по дороге мимо моего дома. Другие поздно ночью видели на острове и на берегу напротив свет, когда там никого не могло быть, и все это за последние две-три недели. Однако мне пора. Вы не проводите меня до моста? Или у вас тут дела?

На сей раз Бридон обрадовался, что можно уйти с острова. Без мистера Маклина он бы мучился одиночеством, с ним же компании было чуть больше необходимого. Пастор, как, наплевав на все приличия, выразился впоследствии сыщик, принадлежал к тем, чье слово способно довести до белого каления вне зависимости от того, уместно оно или нет. По дороге к мосту о сверхъестественном больше не говорили. Обитатель Глендауни, видимо, заметил в умонастроении спутника скептическую жилку южан, которым, дай волю, они вмиг повыгоняют из всех северных озер таких реальных чудищ, и решил, что спорить с ним – попусту тратить время.

Было здорово снова оказаться в домике садовника и даже приступить к церемонии бритья, которая по необъяснимым причинам так долго откладывалась. Анджела, сидя у окна в спальне, бросала теннисный мячик хозяйской собаке, находившей непреходящее удовольствие в том, чтобы ловить его на крутой лестнице. Бридон рассказал жене о загадках, которые задал ему дом, поскольку порой ее прозрения оказывались полезными; о малодушии во время прогулки по острову, поскольку, стоило Бридону ввязаться в очередную авантюру, его жена возвращалась к утомительной привычке переоценивать его неосторожность; о беседе с мистером Маклином, поскольку она принадлежала к числу тех удовольствий, которыми приятнее наслаждаться задним числом. Анджела заявила, что на месте сэра Чарлза Эрдри она позвонила бы в Общество физических исследований и предложила им остров Эрран в качестве пристанища призраков.

– Кстати, о звонках, – добавила она. – Только что звонил Шолто. Я решила тебя не звать. Он просто хотел узнать, как идут дела. И немного поворчал, что ты не телеграфировал ему, когда нашли клад. Сказал, что прочел об этом в утренних газетах и не на шутку разозлился.

– Потому что я не телеграфировал ему, когда нашли клад? Но я же телеграфировал… Хотя да, в каком-то смысле, наверно, все-таки нет. И что ты ответила? Надеюсь, дала какое-нибудь особенно изворотливое объяснение.

– Сказала, что в ситуации, когда события в этой части света с такой частотой выходят из-под контроля, мелочь вроде находки клада стоимостью в пару тысяч фунтов может вылететь из головы. Он спросил, какие события; я рассказала про пожар. Надеюсь, я не совершила роковой ошибки. Ах да, еще. Кажется, они получили в полиции дополнительную информацию про Хендерсона, и, похоже, его жизненный путь несколько более извилист, чем предполагалось вначале. Знаешь, его мечтает видеть нью-йоркская полиция, и Шолто считает, Компания мужественно перенесет известие о его смерти. Наверно, все это появится в вечерних газетах, так что, судя по всему, молчать смысла не было.

– Да, пожалуй. А теперь расскажи мне подробно, что ты думаешь о минувшей ночи и сегодняшнем утре, а я пока побреюсь. Все-таки в этом деле важнее всего расслабить челюсти.

– Такого же результата можно достигнуть, взяв новое лезвие. Хотя я люблю с тобой беседовать, когда ты не можешь слишком часто перебивать. Дай подумать… Ты хочешь услышать от меня, что если Д. Хэбингтон и имеет некое право считаться пророком, то усилия М. Бридона в этом направлении менее успешны. Ведь ты только ночью пришел к выводу, что либо Летеби и Хендерсон сговорились натянуть нос Компании (то есть Хендерсон улепетывает с сокровищами, а после они раскурочивают их пополам), либо Хендерсон обводит вокруг пальца Летеби, удрав с кладом и не оставив адреса. Хотя Хендерсон усоп, по меньшей мере усоп настолько, что Летеби не обломится выплата по страховому полису. А если Летеби, спешно смотав манатки сегодня утром, прихватил сокровища, это ему что мертвому припарки, так как всем известно, что они нарыли клад, и сэр Чарлз, если захочет довести дело до конца, может прижать его за горло и потребовать свою долю.

– Невзирая на непочтительность некоторых использованных выражений, довольно точное описание ситуации.

– Между прочим, шофер тоже исчез при подозрительных обстоятельствах. Летеби, очевидно, когда писал тебе вчера вечером, рассчитывал, что тот будет разгуливать на виду у всех, но увы, этому не суждено было случиться. А когда его преподобие грубо растолкали посреди ночи, сказал, что означенного работника несколько дней назад отправили домой. И слепой увидит, что здесь что-то не так. Скажи, Майлз, ты не думаешь, что шофер – просто переодетый Хендерсон? Ведь это объясняет, почему Летеби так хотел избавиться от него, как только Хендерсон погиб.

– В любом случае шофером не всегда был Хендерсон. Ты сама видела их вдвоем в машине. А Летеби, когда я его добудился, в самом деле знал, что Хендерсон погиб? Если да, дело плохо.

– Да чтоб тебе пусто было! Ведь если ты ни свет ни заря приходишь и кричишь ему в самое ухо: «Пожар!» – он наверняка понимает, что план где-то дал трещину. Однако, как ты верно заметил, шофера и Хендерсона видели вместе надежные свидетели. Значит, должен быть кто-то еще, кто либо жить не может без грима, либо имеет привычку пользоваться им время от времени. Кстати, о гриме: у тебя возле левого уха большое мыльное пятно, не знаю, что ты собираешься с ним делать. Да, так лучше… О чем я говорила? Майлз, ты ведь не думаешь, что они убили шофера, а?

– Это не невозможно. В таком случае утверждение Летеби, что шофера отправили в Мортон с машиной, было призвано объяснить его исчезновение. Но тогда, ради всего святого, что они затеяли? Убили такого замечательного шофера, спалили такой замечательный гараж; Хендерсон провалился сквозь землю, клад провалился сквозь землю, а доказательства, что его умыкнул Хендерсон, у них как не было, так и нет. И словно чтобы еще больше навести тень на плетень, Летеби после завтрака первым делом незаметно сматывается. И кто докажет, что он не прихватил клад? Я неплохо знаю «Бесподобную». Поверь, Компания ни за что не оплатит такой сомнительный полис.

– Особенно поскольку присяжные, точнее прокурор, или кто там, почти наверняка решат, что это труп Хендерсона. Если наши друзья хотели, чтобы Хендерсон удрал, ну или сделал вид, что удрал, было довольно неосторожно оставлять труп, который распрекрасно может оказаться его собственным.

– Ты, конечно, исходишь из того, что все было продумано, а Летеби посвящен в план. Если Хендерсон собирался раствориться с сокровищами по собственному почину, ему было удобней оставить тело, чтобы мы не особенно усердствовали в поисках. Но если ты права, почему Летеби не начал кричать о пропаже сокровищ? Почему тихонько испарился, вместо того чтобы помогать тут полиции и раздавать интервью? Кстати, почему остров до сих пор не наводнили газетчики?

– Полиция выставила на дороге заслон и не пускает никого, кому тут нечего делать – так мне сказали Макбрейны. После обеда на месте преступления ждут высокого полицейского чина.

– Слава богу, что я успел осмотреться там утром. Кстати, хотелось бы послушать о моих находках в гостиной. Ну хоть в спальнях.

– Не понимаю, как можно обвинять человека в том, что к нему приезжает тетушка. Это воля Божья.

– Я не утверждал, что усматриваю в этом какой-то злой умысел. Хотя признаю, сегодняшний визит тетушки меня заинтересовал. Если она его тетушка, как говаривал наш директор школы. Иными словами, может быть просто удачным совпадением, что Летеби поехал в Пертшир. Или он хочет встретить тетушку? Или спрятаться от нее? Все-все, молчу. Отлично знаю, ты не испытываешь к тетушкам теплых непотических[32] чувств, но из этого вовсе не следует, что Летеби их тоже не испытывает. Ладно, проехали тетушку. Зачем Хендерсону понадобилась такая невероятная наклейка для багажа, с такими огромными буквами? Зачем он накорябал ее ночью и почему потом выбросил?

– Тебя действительно интересуют ответы на эти вопросы? Или тебе все известно и ты спрашиваешь просто забавы ради?

– Честно, я хочу знать, какое впечатление производят на тебя эти подробности и что ты из них заключаешь. Если я не говорю тебе той крупицы, которая мне известна, так это в самом деле крупица. Даю тебе честное слово, я по-прежнему блуждаю в безнадежных потемках и у меня нет ответов на вопросы, которые я сейчас тебе задал. Из того, что мне известно, не выводится никакого ответа. Я, конечно, могу догадываться. Но ты ведь тоже можешь. А людские догадки куда полезнее, когда их высказывают независимо друг от друга.

– Это я все прекрасно знаю. Ладно, если буквы действительно такие большие, как ты говоришь, вряд ли стоит считать наклейку уловкой, подброшенной сознательно, чтобы сбить нас с толку. Ведь тогда человек постарался бы сделать ее как можно обычнее на вид, правда? Никакого смысла в гипертрофированности нет. Поэтому я за то, что за наклейкой ничего не кроется. Просто Хендерсон по какой-то причине перерешил и выбросил ее. Единственное предположение, почему он сделал такую крупную надпись, – чтобы пассажиры его вагона легко могли ее прочесть. Лично я всегда читаю наклейки. Давным-давно, до нашего с тобой знакомства, моим попутчиком как-то оказался человек по фамилии Венчан. «Вот это имя», – подумала я и чуть было не попыталась устроить так, чтобы он сделал мне предложение. Но это так, в скобках. Хендерсон, полагаю, исходил из следующего: если в вагоне, в котором он будет улепетывать с сокровищами – или делать вид, что улепетывает, – окажется несколько таких любителей читать багажные наклейки, то когда полиция по радио попросит поделиться информацией о человеке по имени Дж. Хендерсон в поездах железной дороги Высокогорья, от свидетелей не будет отбоя. А сам он тем временем спокойно сойдет на Кингс-Кросс и вернется обратно. Или подастся еще куда-нибудь. Ну что, полезно?

– Да, мысль стоит принять в расчет – за исключением случайностей. Я бы предположил, что он собирался прицепить наклейку не на свой багаж, который, насколько могу судить, представлял бы собой довольно маленький и невзрачный вещмешок, а на какое-нибудь вместилище более зловещего вида, такое большое и тяжелое, что любители читать чужие наклейки потом показали бы на другого человека. Ну конечно, только там и мог быть клад! Это, разумеется, пальцем в небо, но если окажется правдой, то Хендерсон почти наверняка не собирался прикарманивать клад. Вероятно, они хотели где-нибудь его припрятать, как я тебе уже и говорил.

– Да-а, надеюсь мы не слишком увлекаемся. А что насчет железнодорожной карты? Она как-то вписывается в твою гадательную схему?

– А в твою?

– Черт бы тебя драл, я-то думала, что на сей раз тебя опередила. Верно, наклейка наводит на мысль, что он собирался сесть на поезд в Авиморе. Потому что довольно глупо садиться в Инвернессе, не так ли? Наклейка явно новая, а значит, ее собирались в скором времени использовать. Авимор как раз один из городков, помеченных на карте, правда ведь? Короче, я думаю, вполне возможно, что они с Летеби собирались сыграть в эту игру, ну ты знаешь – один выходит, другой заходит… Нет, Майлз, это не так глупо, как кажется, ведь тут проходит одна из очень немногих железнодорожных веток на свете, где можно без проблем мчаться за поездом на автомобиле. Помнишь, когда мы добирались сюда, то все время ехали параллельно поезду? Значит, Хендерсон мог доехать до Авимора да машине, Летеби на поезде, а потом они поменялись местами: Летеби поехал дальше на машине, а Хендерсон сел на поезд. Впрочем, понятия не имею. Мне надо подумать. Но звучит любопытно, правда?

– Я и не считаю, что это такой уж маразм, как кажется на первый взгляд. Все-таки мы имеем дело с Летеби и вроде бы условились – у этого человека извращенное чувство юмора. Могу допустить, что он придумал какую-нибудь бредовую схему вроде той, которую ты набросала. Двойной, как бы он сказал, блеф – довольно надежный способ в подобных ситуациях, а результаты дает просто фантастические. Ей-богу, если бы все прошло гладко и мы мусолили бы только планы Летеби, они, по-видимому, оказались бы до такой степени отчаянно гениальными, что их разгадал бы даже ребенок. Но совершенно ясно: кто-то вставляет палки в колеса. То ли Хендерсон, то ли кто-то третий, то ли вмешалось само Провидение. Милая миссис Бридон, попытайтесь еще потянуть за ниточку вашей сообразительности, скажите мне, что там случилось.

– Кто же теперь может точно это сказать? Почему Хендерсон не мог вставить палку, или веник, или еще какой-нибудь неизвестный предмет в колеса Летеби, а уж потом Провидение тоже решило вмешаться? Я хочу сказать, вероятно, Провидению значительно способствовало то обстоятельство, что Хендерсон, по всей видимости, крепко нализался еще до полуночи, а чтобы зажечь такую керосиновую лампу, как те, которыми мы пользуемся в этих отсталых краях, нужны асбестовые перчатки, иначе спалишь дом.

– Понятно. Ты, разумеется, в курсе, что пытаешься доказать, будто Хендерсон был пьян до невероятия. В доме имелся по меньшей мере один электрический фонарик, а также, пес знает почему, допотопный фонарь со свечой. Ну зачем, скажи мне на милость, ему понадобилось брать в гараж эту лампу и тем самым выдавать всем, кто, как мы, мог наблюдать за островом хотя бы с дороги, что в доме что-то неладно? Хорошо, проехали. Однако ты до сих пор не решила вопрос, который все время встает у нас на пути, – ключ. Хендерсон опоил Летеби, а потому вроде бы не имел никакой нужды запираться в гараже. Если бы ключ был у него, тот уцелел бы при пожаре и его нашли бы в завалах. Значит, по твоей логике, там слонялся кто-то третий в ожидании, когда можно будет прикарманить ключ, после того как гараж и уединившегося в нем Хендерсона осветит уютное зарево. Кто-то, кто не носит имя Летеби, если, конечно, последний не прикидывался одурманенным. Видишь, твою версию хорошо бы закруглить.

– Проклятие, как-то не складывается. Майлз, мне просто не хочется верить, что кто-то может дойти до такой степени мерзости, чтобы запереть дверь снаружи и сжечь человека заживо внутри. Ты ведь об этом?

– Сам толком не знаю. Если ты ночью будешь из-за этого ворочаться с боку на бок, утешайся мыслью, что у меня имеется другое объяснение того, как дверь оказалась заперта. Только оно означает, что все еще сложнее, чем кажется на первый взгляд. Запереть дверь мог, во-первых, Летеби, что маловероятно, поскольку, когда я его нашел, налицо были все признаки полной невменяемости; во-вторых, Хендерсон, а в этом случае мы обязаны переменить свое мнение о том, чей труп нашли в гараже; или же кто-то третий, но с третьим, который хоть как-то вписывался бы в общую картину, у нас не очень получается. Однако тот, кто запер дверь, не обязательно убийца. Человек в гараже мог быть уже мертв, когда начался пожар; или дверь могли запереть, чтобы все выглядело, как убийство, хотя это было не убийство, во всяком случае, не похоже на убийство. Или, что вполне правдоподобно, тот, кто запер дверь, не знал, что в гараже кто-то есть, хотя в этом случае придется найти объяснение, почему дверь понадобилось запирать именно в этот момент.

– Майлз, не хочу изображать из себя упрямую ослицу, но ведь остается вероятность – правда, ведь возможно же, – что это просто-напросто несчастный случай? Ну, например, представь: Хендерсон подсыпает Летеби что-то в кофе, что-то, оказывающее медленное действие, и Летеби вовсе не в такой отключке, как полагает Хендерсон. Хендерсон берет лампу и идет в гараж; Летеби подозревает, что там творится бог знает что, и хочет вывести Хендерсона из игры, не поднимая шума. Он крадется к гаражу и поворачивает ключ в замке, намереваясь просто продержать там подельника до утра. Потом начинается пожар, бедняга Хендерсон что есть мочи колотит в дверь, но пойло наконец подействовало, и Летеби уже вырубился. Именно поэтому, когда ты растолкал его, он ходил и кричал: «Хендерсон!» – как будто действительно не знал, что с тем случилось.

– Если так, то он совсем обезумел. Почему он сказал мне, что шофер уехал? Если бы он заявил, что тот в гараже, мы бы пришли к выводу, что труп принадлежит шоферу, а Хендерсон исчез по причинам, лучше известным ему самому… Хотя если в истории с шофером что-то нечисто, то да, дело могло кончиться для Летеби очень скверно. Нет, я не спорю, твое объяснение одно из возможных. Только я не считаю Хендерсона человеком, который начинает действовать, не убедившись, что на все сто обездвижил соперника. И не думаю, что он попотчевал компаньона зельем, которому требуется столько времени. Предположительно Летеби пил кофе сразу после обеда, а Хендерсон, по моим прикидкам, начал реализовывать свой план, в чем бы он там ни состоял, значительно позже.

– Почему ты так считаешь? И вечно ты что-то считаешь.

– Ну… в общем, похоже, прежде чем отправиться в гараж, он принял на улице вызывающее уважение количество алкоголя. И все-таки – что ему нужно было в гараже, столько-то времени, я хочу сказать? Если бы Копатель хотел просто вывести машину, было бы чертовски трудно запереть его там, чтобы он вообще ничегошеньки не заметил. И на кой ляд он взял с собой лампу?

– Конечно, странностей немало, я не спорю. Только хочу сказать, что эти странности можно объяснить какой-нибудь другой версией, а можно моей. Тебе, кажется, до смерти хочется подключить к делу третьего. Это не… – как ты все время меня попрекаешь? – неэкономно, вот.

– Твоя проблема в том, что ты изо всех сил игнорируешь лампу. Ты, конечно, понимаешь, что она говорит больше в пользу сфальсифицированного несчастного случая, не настоящего. Я знаю – и не трудись напоминать мне, – что пустое дело устраивать якобы несчастный случай, а потом запирать дверь гаража, так что даже самый простодушный коронер сразу увидит инсценировку. Вот над этим нам в самом деле предстоит поломать голову. И над вопросом, почему Летеби сегодня утром решил скрыться. А также, где клад. Ну и еще парочка мелочей.

– Майлз, посмотри мне в глаза и ответь: ты знаешь, где клад?

– Как тебе известно, вчера после обеда я присутствовал при том, как на острове, вон там, из земли извлекли кожаный сундук, или ящик. Открыв его, мы увидели ювелирное барахло, которого хватило бы до конца жизни даже тебе. Сегодня утром, вскоре после завтрака, мы с сэром Чарлзом обнаружили этот сундук, или ящик, в гостиной, но когда открыли его, там ничего не было. Конечно, можно предположить – а если имеются хоть какие-то основания считать его честным человеком, это будет вполне естественное предположение, – что Летеби, по некой причине торопясь куда-то сегодня утром, припрятал содержимое сундука, чтобы оно не оказалось в распоряжении первого встречного, намереваясь его оценить и все такое, как только вернется. Мне грустно говорить, но я в это не верю. Думаю, в таком случае он наверняка оставил бы сэру Чарлзу – который все-таки является законным владельцем – записку или сообщение, что клад в надежном месте. Я склонен полагать, что сегодня утром он взял клад, или то, что от него осталось, с собой, а инструмент выложил из машины и оставил на острове, поскольку ему нужно было закрытое место для громоздкого барахла, которое не засунешь в карман или под сиденья. Возможно, питая такие подозрения, я клевещу, возможно, он не брал никаких сокровищ, просто потому что больше нечего было брать. Тогда, по всей видимости, их увезли ночью, и сделал это либо Хендерсон, либо третий человек, на которого, если он когда-либо материализуется, падет серьезное подозрение в убийстве Хендерсона. По большому счету я склоняюсь ко второй версии, так как, хоть убей, не понимаю, зачем Летеби нужно было увозить свой клад, точнее, клад сэра Чарлза. Почему он не спрятал его где-нибудь на острове, сделав вид, что тот исчез ночью? Хотя я вообще не понимаю, какого черта он уехал. Ну, ответил я на твой вопрос?

– Вроде того. Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь. Никогда бы не подумала, что тебе потребуется такое количество слов, чтобы поделиться этой незамысловатой информацией.

– Бывают времена, – заметил Бридон, – когда важно очень точно подбирать слова.

Это был день дотошнейших расспросов. Возвращаясь с места трагедии, «высокий полицейский чин» заглянул в домик садовника, где провел беседу со всеми тремя гостями, а также с Макбрейнами. К большому облегчению приезжих, выяснилось, что необременительные манеры Высокогорья сказались даже на местной полиции. Выуживая информацию из опрашиваемых, следователь демонстрировал мучительную деликатность, отчего, как выразился впоследствии мистер Палтни, смахивал не столько на ищейку в человеческом обличье, сколько на королевского офицера, расследующего скандал в кабинете министров. Каждый ответ сопровождался ревностным: «Разумеется, мистер Бридон; иначе и быть не может, мистер Бридон; прекрасно вас понимаю. А теперь, надеюсь, вы не станете возражать, если я затрону еще один момент» – и так далее. Он не выказал ни малейшего любопытства по вопросу о причинах, побудивших Бридонов снять комнату в домике садовника, хотя – впрочем, об этом читатель может догадаться и сам – имел длительную беседу с мистером Палтни относительно рыбалки вообще и пойманного тем лосося в частности – данный факт был «известен полиции». Его, судя по всему, ничуть не удивило, что далеко за полночь Анджела не спала, а Бридон, помимо того, что тоже не спал, был еще и полностью одет. Следственно, не было никакой нужды обременять его сведениями о том, что лодка переменила место причала, или подозрениями, возникшими в голове у Бридона. Последний, конечно, упомянул, что присутствовал при находке клада, однако умолчал, что имеет к ней особый интерес. Он сообщил также, что вскоре после завтрака видел отъезжающий автомобиль Летеби, но забыл сказать, что зрелище немало его смутило. В общем, как заметила Анджела, все неплохо провели время.

Учтивый представитель власти не только максимально деликатно пытался добыть информацию, но и достаточно любезно ею поделился. Порыв северного чистосердечия подбодрил и оказал ощутимую помощь Бридону, привыкшему к беспощадной замкнутости английской полиции. («Они никогда не скажут тебе ничего, кроме того, что нашли ключик, и это будет вранье».) Он выяснил, что тело, скорее всего, принадлежало человеку, который в момент возгорания был полностью одет; полиция обнаружила пуговицы и металлические фрагменты подтяжек, правда, не было наручных часов. (Летеби в письменных показаниях утверждал, что Хендерсон потерял свои наручные часы, когда копал.) Сильно обгоревшие ботинки стояли рядом, а это наводило на мысль о том, что покойный держал их в левой руке.

– Как вы понимаете, мистер Бридон, если это был кто-то, кому на тот момент нечего было делать в гараже, он спокойно мог дойти босиком, так как это совсем недалеко от окон спальни.

Ни одна из находок не давала шансов идентифицировать тело для целей закона: ширпотреб – извечный враг справедливости.

Возвращение Летеби часов в шесть вечера стало поводом для более серьезных следственных действий. Не со стороны уже откланявшейся полиции, а со стороны сэра Чарлза Эрдри, который наведался в домик садовника в надежде на возможность проведения этих самых действий. Майлзу, конечно, очень хотелось присутствовать при разговоре, однако сыщик не горел желанием объяснять Летеби, кто он такой, что могло бы вспугнуть юного кладоискателя. Условились, что сэр Чарлз выдаст Бридона за «своего свидетеля». Идея представлялась вполне правдоподобной, Летеби мог счесть присутствие лишнего человека нормальным требованием, поскольку каждый англичанин твердо знает, что в Шотландии собственные законы, не имея ни малейшего представления о том, какие именно. Роль дознавателя, естественно, брал на себя сэр Чарлз, но Бридон заготовил ему ряд вопросов, которые, по его словам, необходимо было задать. К тому же всегда имелась возможность встрять в разговор под предлогом уточнения неясностей.

Вернон Летеби вылил на слушателей потоки благовоспитанных извинений, без конца вставляя в них непереносимое «на самом деле» – привычка нынешней молодежи, особенно когда она врет.

– Мой дорогой сэр Чарлз, – сказал он, – я до смерти сожалею, что так получилось. Я собирался все объяснить вам сегодня утром, но получил известие от тетушки. Она едет на север, и ее ждали в Мортоне с ночевкой, я просто обязан был лично убедиться, что для нее все приготовлено. На самом деле в доме постоянно живут только два человека, супружеская пара, им приходится делать все. Но я боюсь, случилось самое страшное: то, что мы вчера выкопали, исчезло. Я совсем забыл об этом, пока бушевал пожар. Потом эта ужасная история с телом Хендерсона, если это Хендерсон. Понимаете, у меня просто вылетело из головы. Не представляю, как теперь узнать, куда оно подевалось, потому что на самом деле это мог быть любой из тех, кто примчался вчера ночью, ведь правда же? А сейчас очень трудно кого-то обвинять, вы со-гласны?

– Так, по-вашему, выходит, клад прихватил кто-то из моих арендаторов, прибывших сюда вчера ночью, чтобы помочь тушить пожар? Должен сказать вам, мистер Летеби, в этих краях живут очень порядочные люди.

– О, только не подумайте, сэр Чарлз, что я собираюсь кого-то обвинять. Я практически уверен, что это не они. Ведь клад пропал до пожара, а тогда это скорее всего Хендерсон, правда ведь? Знаете, я никогда особенно не доверял ему; вы были абсолютно правы. На самом деле я выписал страховой полис на случай именно такого мошенничества и, полагаю, получу по нему выплату, если клад на самом деле украл Хендерсон. Живой или мертвый, не важно. Если это он его умыкнул, то дело страховых ребят выяснить, куда подевались сокровища. Или заплатить мне, не так ли?

– Я за вами не поспеваю, мистер Летеби. Если не возражаете, давайте по порядку. Когда вы в последний раз видели Хендерсона и были ли у вас основания подозревать его? Я хочу сказать, основания – помимо недоверия. Например, он еще долго колобродил, после того как вы пошли спать? Или что-то другое?

– На самом деле вчера я завалился спать очень рано. Начал клевать носом еще в кресле, что со мной бывает крайне редко. Если честно, я думаю, Хендерсон что-то подлил мне в кофе. Он все время варил кофе, а вчера вечером кофе не пил. По-моему, я лег не то в девять, не то в десять. Хендерсон никогда так рано не ложился; он сказал, что плохо спал, поэтому и не хочет кофе – по крайней мере, с его слов.

– А что вы сделали с содержимым сундука, если позволите спросить? Просто оставили в углу или решили перепрятать в более надежное место? Мы будем избавлены от кучи проблем, если так.

– Знаете, мне ужасно жаль, но все оставалось в сундуке. Понимаете, мы не ждали взломщиков, потому что вести о кладе еще не могли разнестись по округе. И… ну да, конечно, было бы неплохо переложить барахло туда, где Хендерсон не мог бы до него дотянуться без моего ведома. Но как, помилуйте, я мог это сделать, когда засыпал на ходу после этой гадости? Знаете, несколько неудобно говорить человеку, что ты не можешь доверить ему клад, после того как завалился на боковую. На самом деле мы думали перенести сундук в спальню. Но там едва ли безопаснее, а весу в нем, знаете, до черта. Хотя если бы я мог представить, что такое может случиться, я бы сделал все, что в моих силах, поверьте.

– Значит, вы пошли спать и оставили Хендерсона в гостиной. Он пил вечером?

– Он допил бутылку и, кажется, собирался открывать следующую. На самом деле я говорил ему, чтобы он не налегал на виски, потому что запасы заканчиваются. Между нами, их уничтожил скорее Хендерсон. Наверно, он все-таки открыл еще одну бутылку, потому что, когда я на следующее утро заглянул в кладовку, там было пусто. Но опять-таки… Я, право, полагаю, вы придерживаетесь хорошего мнения о тех, кто у вас рыбачит и охотится, и скажете, что это не они.

– Я был там все время, мистер Летеби, никто из них не входил в дом. Я видел только, как гости из Стратдауни искали в доме огнетушители. Или вы хотите сказать, они по пути поживились?

– Нет, ей-богу, я не имел этого в виду; я думал, может, кто-то из местных. Но если никто не заходил в дом, то вряд ли. Знаете, что я вам скажу, наверно, старина Копатель на самом деле напился до чертиков, если это он взял лампу в гараж. Я хочу сказать, какая страшная глупость, правда? Ничего не имеют против ваших ламп, сэр Чарлз, но все-таки это не в полном смысле лампы Дэви[33], так ведь?

– И тем не менее нам предстоит выяснить, зачем он вообще отправился в гараж. Это довольно сложно объяснить прихотью выпившего человека. У вас есть какие-либо предположения, зачем Хендерсону понадобилось идти в гараж в столь поздний час, пока вы спали?

– Ну, это, в общем-то, главный вопрос, да? Нет, я не против, разумеется. На самом деле, боюсь, когда вы сказали, что в гараже найден труп, первым делом мне в голову пришло, что бедный старина Копатель выдумал какой-нибудь трюк, чтобы надуть меня с этим кладом. Знаете, он долго жил в Канаде, у него нет этих наших восточных представлений о порядочности и все такое прочее. Если начистоту, я не стал бы утверждать, что это вовсе невероятная история: Копатель подливает мне что-то в кофе – не чтобы я помер, понимаете, а просто чтобы меня вырубить, – и пытается уйти с кладом, пока путь свободен. И берет машину, потому что в сельской местности не очень удобно путешествовать с сундуком под мышкой, набитым разного рода ювелирными изделиями, правда ведь? После того как мы последний раз пользовались машиной, она стояла в гараже. Вы ведь помните, сэр, после обеда ее там не было, – прибавил он, обращаясь к Бридону. Тот кивнул. – Отлично, значит, он выводит машину и, как полный идиот, забывает, что у нас есть прекрасный электрический фонарь. А может быть, он попытался, подергал выключатель и решил, что кончилось питание, не знаю. Как бы то ни было, он взял лампу и принялся возиться в гараже, поставив лампу абы как на полку или куда там еще. Вот она и упала, и несчастный Хендерсон понес заслуженное наказание.

– Да, проблема только с ключом. Кажется, вы говорили вчера, что не знаете, где лежал ключ от гаража.

– Я даже не догадывался о нем. На самом деле мы и не думали запирать гараж. Представить, что на острове будут околачиваться угонщики? Знаете, что я вам скажу, сэр Чарлз, мне думается, щеколда замка просто была все это время наполовину выдвинута. Хендерсон, зайдя в гараж, наверно, хлопнул за собой дверью, замок соскочил, и дверь, если можно так выразиться, самозаперлась. Не могу поверить, что кроме нас на острове был еще кто-то, до пожара, разумеется. Так вот, дверь, должно быть, заклинило. Мне кажется, это самое правдоподобное объяснение.

– Значит, вы полагаете, Хендерсон посреди ночи решился бежать, прихватив клад и оставив вас, меня, страховую компанию на произвол судьбы?

– Именно. Понимаете, я не устану повторять, у старины Копателя не шибко много моральных принципов. Не думаю, что он оставил бы товарища с носом, если бы при этом ничего не терял, понимаете? Но он, наверно, решил, что я не пострадаю, поскольку Компания неизбежно придет к выводу, что он свинтил, и раскошелится. На самом деле я, конечно, до сих пор надеюсь, что она так и сделает, хотя нельзя отрицать, эти воды были бы намного безопаснее, если бы старина Копатель не начал расшвыривать лампы в гаражах.

– Вы меня простите, – сказал сэр Чарлз, которому с большим трудом удавалось сдерживать свои чувства, – но мне кажется, я не совсем улавливаю ход вашей мысли. По-вашему, выходит, Хендерсон вывел машину из гаража, чтобы уехать на ней вместе с кладом. Значит, он выводит машину, потом за чем-то там возвращается в гараж, дверь за ним захлопывается. А где все это время был клад? И почему мистер Бридон не обнаружил его под дверью гаража? Или почему вы не обнаружили его в автомобиле, когда заводили сегодня утром? Я усматриваю в этом определенную сложность.

– Можете меня обыскать, – заявил Летеби с обезоруживающим чистосердечием. – На самом деле я бы на его месте уложил сокровища в саквояж, оставил бы законным владельцам пистолеты и парочку громоздких штуковин, не представлявших особой ценности и в лучшие времена, как своего рода утешительный приз, и рванул бы что есть мочи, а не рылся в гараже, коли уж вывел машину. Но у Копателя довольно изворотливые мозги, и вполне возможно, он подошел к делу более основательно. «Там в домике эти Макбрейны, – мог сказать он себе, – к тому же их жильцы, которые сейчас сидят и играют в бридж, хотя, может, и нет; будет очень некстати, если кто-нибудь остановит меня на мосту и спросит, куда я, собственно, направляюсь, с ценностями на несколько тысяч». Думаю, дело было именно так. Наверно, он сел в лодку – он потрясающий гребец, этот Копатель – и перевез сокровища на берег, чтобы затем вернуться на машине и подобрать их по пути в светлую жизнь. Штука в том, что, коли так, клад, тепленький, нас ждет, правда, неизвестно, на каком берегу и как далеко. И еще, этот парень орудовал лопатой как бог, потому и получил свое прозвище. Не удивлюсь, если сокровища где-нибудь засыпаны несколькими футами земли, а сверху все так гладенько, что ничего и не заметишь. Разумеется, если позволите, сэр Чарлз, я попытаюсь их найти. Как я уже сказал, мне кажется, они не на острове; но, думаю, мне будет не очень сложно пройтись по берегу. Вдруг нападу на какой-то след.

– Ну что ж, сначала попросим полюбопытствовать рыбаков. Если вы будете искать на берегу, оставите кучу следов, которые в следующий свой приход увидит Энгес. И вот что я вам еще скажу, мистер Летеби. Если вы поймете, что после неудачного опыта на острове вам трудно там находиться, почему бы на худой конец не перебраться сюда. Когда вы приехали договариваться об аренде, я сразу понял, что вы приняли меня за неуступчивого торгаша. Может, так оно и есть, но, надеюсь, я не напрочь лишен обычной человечности. Хочу поделиться с вами своими намерениями. Если вы потрудитесь внести остаток условленной арендной платы – по-моему, это только за месяц, – я больше не потребую от вас ни одного пенни ни за время, которое вы провели на острове, ни за то, чем вы там занимались. Мы сделаем вид, что ровным счетом ничего не случилось, если, конечно, не всплывет клад. А если он всплывет, мы с вами поделим его пополам, согласно договоренности. Подумайте и не благодарите меня за щедрость. Видите ли, я люблю, когда вокруг все спокойно; и всего того шума, который на нас свалился, когда вы приехали сюда на поиски клада, мне вполне достаточно, больше не хочу. Вот вам мотив моего предложения, мистер Летеби; и вы должны простить мне мою откровенность в выражениях.

Летеби немного помедлил – то ли растерялся от великодушия хозяина, то ли не знал, стоит ли им воспользоваться, – и после паузы ответил:

– Прошу вас, не обвиняйте меня в неблагодарности, сэр Чарлз. Это потрясающее предложение с вашей стороны, просто жутко здорово. Но я чувствую, что обязан какое-то время оставаться там, просто из соображений порядочности по отношению к Компании, где я застрахован. Насколько я понимаю, им придется хотя бы рассмотреть возможность оплаты моего полиса, а я, со своей стороны, должен для них убедиться, что клад на самом деле пропал. Не думаю, что разумно уезжать, пока идет расследование, а коли уж я обосновался на острове, то проще всего там и остаться. Но я не собираюсь, если вы это имели в виду, раздавать интервью журналистам и… вообще валять дурака на потеху публике, вы понимаете, о чем я. Вся эта история, конечно, стала для меня сильным ударом, я намерен какое-то время пожить тихо. Но я на самом деле ужасно вам благодарен за предложение; и мне так жаль, что я причинил вам столько неприятностей. Это все, что я могу сказать. Вот только еще, – добавил он, обернувшись к Бридону, – я, кажется, толком не поблагодарил вас за минувшую ночь. Если бы не вы, полагаю, я бы тоже мог там угореть, по крайней мере сильно пострадать.

Несмотря на элегантный финал, ни Бридона, ни сэра Чарлза разговор не удовлетворил. Летеби так и не дал убедительного объяснения своего отъезда утром; понятно, что он распрекрасно мог передать все распоряжения в Мортон по телефону. Он также не представил никаких доказательств того, что клад исчез в промежуток времени между тем, как ему пойти спать, и тем, как он отправился на поиски рано утром. Версия, связанная с замком, который запирается сам, если хлопнуть дверью, была малоправдоподобна; а действия Хендерсона в его изложении в высшей степени невероятны. В то же время вид невозмутимой искренности мешал прорвать оборону Летеби, если, конечно, вы не собирались загонять его в угол безжалостной следовательской логикой. Летеби был настолько искусственным существом, что не позволял себе показать вам, когда говорит правду – если такое вообще случалось.

Дополнительные нюансы беседе придало совершенно неожиданное обстоятельство. За ужином, когда Бридон подводил итоги, не преминув инкриминировать Летеби дефицит правдивости, мистер Палтни, оторвав взгляд от щедрой порции лосося, прервал выкладки сыщика.

– Если я правильно вас понял, – сказал он, – Летеби питает определенные сомнения по вопросу о том, не умыкнул ли его оплакиваемый компаньон сокровища еще до того, как в гараже вспыхнул пожар?

– Он полагает – по крайней мере, делает вид, что полагает, – будто Хендерсон свистнул и припрятал где-то клад, чтобы забрать его позже. С моей точки зрения, это малоубедительно.

– Какая удача, что я могу подтвердить правоту юноши. Честное слово, когда эта божественная трапеза подойдет к своему завершению…

– Не надо ничего завершать, – заерзала Анджела, – просто объясните нам с Майлзом, вы о чем, собственно. Мне следовало догадаться, что, коли уж мы взяли вас с собой, без бесконечных открытий не обойдется. Майлз, помнишь Чилторп? Его нельзя было оставить ни на минуту. А что у нас сейчас?

– Боюсь, природа наделила меня необычайно щедрой долей того, что зовется человеческой любознательностью. Вы не станете отрицать, миссис Бридон, что сегодня ночью, когда вы разбудили меня, я, не теряя времени, привел себя в надлежащий вид и отправился на место действия. Не могу похвастаться, что

но смею утверждать, что принял некое участие в спасательных работах. Ярдов тридцать, если не сорок, я нес не менее трех огнетушителей и только сейчас понимаю, что вес их был весьма значителен. Затем, осознав, что я в некоторой степени лишний, я удовольствовался тем, что вдохновлял крайне энергичных джентльменов из Стратдауни словом и жестом, преимущественно жестом. И почти как Гораций, лишь чудом избежал смерти, когда с дерева упала ветка[35], которую кто-то спилил прямо у меня над головой, не предпослав тому внятного предупреждения. Примерно тогда до моего сознания дошло, что становится горячо.

– Да уж, я заметил, – пробурчал Бридон.

– Знаете, одно из моих жизненных наблюдений состоит в том, что когда человека будят после полуночи, у него бывает странная сухость во рту. То же самое я испытывал во время воздушных налетов. Так вот, представьте: жар, во рту пересохло, но, по счастью, проходя мимо окон гостиной, я вспомнил, что видел на столе бутылку.

– Мистер Палтни! – воскликнула потрясенная Анджела.

– И мне подумалось, что я заслужил несколько глотков, своего рода чаевых. А также, что опасно оставлять столь легко воспламеняющийся напиток в комнате, которая в любую секунду может осветиться огнем. Руководствуясь этими соображениями, я подтянулся к входной двери и, убедившись, что меня никто не видит, прошел в гостиную. Представьте бездну моей горечи, когда я обнаружил, что бутылка пуста.

– Вы уверены? – спросил Бридон. – Я хочу сказать, вы не просто щадите чувства Анджелы? Потому что это действительно важно, была ли бутылка пуста, до того как… ну, словом, до того как она оказалась в поле вашего зрения.

– Поверьте, это не те вещи, где я могу допустить ошибку. Я перевернул обе бутылки – там было две, – я держал их абсолютно вертикально – безрезультатно. Вот вы, миссис Бридон, вздохнули с облегчением, а у меня в тот момент возникли совсем иные чувства. Однако стоя у стола…

– Надо сказать, у вас действительно такой вид, как будто вы провели ночь бог знает где, – заметила Анджела. – В следующий раз, когда мне вздумается пригласить вас на пожар, я не оставлю вас ни на секунду. И куда вы отправились потом? В кладовку?

– Нет, есть мне не хотелось. Но, как я сказал, любознательность взяла верх; и, увидев в углу комнаты явно древний кожаный сундук, я оказался во власти любопытства, а не есть ли это пресловутое вместилище сокровищ. Я открыл крышку, и взор мой усладился зрелищем чрезвычайно интересного комплекта ценностей.

– Каких? – уточнил Бридон.

– Там были в основном броши, медальоны, другие старинные украшения; но я также заметил несколько пистолетов и некий инструментарий, которым вполне мог пользоваться монарх в изгнании, – флягу, к примеру.

– Она тоже оказалась пустой? – невежливо поинтересовалась Анджела.

– Я предавался зрительной усладе всего пару минут, а затем счел разумным удалиться, опасаясь, что появится хозяин дома и превратно истолкует мое присутствие. Думаю, все заняло не больше пяти минут. Но клад был там, могу поклясться жизнью.

– И когда вы уходили, то, полагаю, ни с кем не столкнулись, – задумчиво произнес Бридон. – Понимаете, это очень важно – кто заходил в гостиную после вас.

– Двери были нараспашку, так что, видимо, под подозрение попадает вся компания, включая, разумеется, и меня. Если вы обвините меня в том, что я набил себе карманы, мне нечего будет предъявить в свою защиту, кроме парочки блестящих рекомендаций от директоров школ, томимых желанием подыскать мне другое место, чтобы взять менее дорогостоящего сотрудника. Был ли кто-то у дверей, когда я выходил? Да, один из добровольных помощников, причем он стоял так, будто собирался последовать моему примеру, так что я чуть было не предупредил его о плачевном состоянии бутылок. Однако задним числом я порадовался, что не сделал этого, так как костюм, похоже, выдавал в нем человека, облеченного священническим саном.

– Маклин, – кивнул Бридон. – Хотя, по его словам, он в сундук не заглядывал. Как же нам повезло, что вас осенило туда посмотреть, Палтни. Вы единственный наш свидетель, благодаря вам мы в силах доказать, что к началу пожара клад был на месте. И если расследование придет к выводу, что в огне погиб Хендерсон, а я практически уверен, что так и будет, то Компания платить не обязана. Ну и история! Знаете, Палтни, нам лучше пока помалкивать. Если вдруг окажется, что Летеби врет – а я считаю это в высокой степени вероятным, – хорошо бы он не знал, что мы знаем, что он врет.

– О какой вероятности ты говоришь? – возразила Анджела. – Вы, мистер Палтни, полагаю, не пробовали поднять сундук? Его легко унести?

– Нет, я и так намучился с этими огнетушителями. Если бы я решился на полновесную кражу – огнетушителей, к примеру, – то непременно позаботился бы о сообщнике, чтобы он таскал за меня тяжести.

– Именно. Кому же придет в голову вдруг, без подготовки выгрести все это барахло и унести его под мышкой, да еще без сундука?

– Хотя бы пожарному, – пожал плечами Бридон. – Трудно придумать профессию, которая предоставляла бы больше возможностей для шальной поживы. Однако важна не вероятность того, что кто-то другой прикарманил клад. Мы должны убедиться, что никто другой его не прикарманил. В противном случае я не вижу шансов доказать, что это сделал Летеби. И еще, так как мы не можем доказать, что в гараже погиб именно Хендерсон, то не можем доказать и то, что Хендерсон не болтался там все это время, готовый в любую минуту, пока никто не видит, схватить клад и раствориться во всеобщей сумятице. Все-таки надо как-то с этим разобраться. Теперь можно двигаться дальше и предложить Летеби парочку испытаний. Посмотрим, какова будет его реакция.

– Каких испытаний? – спросила Анджела.

– В данный момент у меня нет никаких идей. Если бы были, я бы, наверно, тебе не сказал. Но по всей видимости, можно придумать ситуацию, в которой человек, присвоивший клад, поведет себя иначе, чем человек, клад потерявший. Слава богу, он решил остаться на острове.

– Да, меня это удивило.

– Лично у меня на этот счет имеется одна очень хитрая мысль, но она не для публикации. Нет, пойду-ка я сегодня пораньше спать. У меня такое чувство, что могу проспать сутки.

– Это что еще такое! – воскликнул Бридон, выйдя на следующее утро на прогулку.

«Это» относилось к устрашающим воротам на мосту со стороны берега. Впервые с момента приезда супругов они были заперты. Ворота будто выросли за ночь, так мало мы обращаем внимания на постоянно открытые пропилеи.

– Их закрыли, пока ты спал, – объяснила ему Анджела. – А чего ты удивляешься каким-то переменам, если тебя не добудиться чуть не до одиннадцати? Судя по всему, сэр Чарлз поймал мистера Летеби на слове. Ну ты помнишь, тот сказал, что не собирается давать никаких интервью. А поскольку полиция сняла заслон с дороги, распорядился, чтобы никто не пересекал мост, пока не докажет, что его ждут на острове. Утром тут шныряло немало недовольных джентльменов, доложу я тебе.

– Пикантность в том, – заметил Бридон, – что мост теперь единственная возможность перебраться на остров. По крайней мере я не вижу никого на лодке. Еще бы, на такой-то воде. Боже, как поднялась. Пожалуй, если бы я вовремя не проснулся, меня бы затопило во сне. Смотри, как близко она подобралась к отметке на мосту! Я бы сказал, за ночь уровень воды повысился на добрых восемь футов, причем без единой капли дождя – пока. Но, похоже, после обеда начнется нескончаемый ливень.

Реки Высокогорья вообще имеют обыкновение таинственным образом подниматься. Местные жители, если вы поинтересуетесь у них этим явлением, скажут вам, что «на западе был дождь», такое случается нередко. На протяжении многих миль все пересохшие реки, еще недавно имевшие вид уродливых канав у подножия холмов, вдруг превращаются в кипящий бульон, который, пенясь, впадает в основной поток, чьего глубокого русла редко хватает настоящей реке, так что всей клубящейся массе воды приходится нестись вниз с бешеной скоростью, превращая вчерашнюю мирную речушку в стремнину, более пригодную для мельниц, а вчерашние бурлящие пороги – в подлинную пучину. Вода подхватывает и уносит ветви деревьев, попадавшие в воду в этой обители лесистых берегов; они то всплывают, то снова исчезают в водной пене. Высокие брызги, казалось, висят в дымчатом воздухе; и, стоя на мосту, оглохнув от шума воды, пригвожденный зрелищем безостановочного движения, вы словно участвуете в головокружительной авантюре, вам будто предстоит ринуться в кровавое сражение. Старческая апатия повсюду сменяется юношеской порывистостью.

Как и сказал Бридон, картина напоминала начало наводнения. Хотя ни на берегу, ни на острове дождя не было, над далекими холмами клубился белый облачный покров, по краям распластывающийся туманом. Казалось, в ничейном пространстве между водой, грозившей накрыть вас сверху, и водой, силившейся затопить вас снизу, сухим остаться невозможно. Скалы со своими цепкими спутниками – березой и рябиной, – казалось, лишились основания и вот-вот сползут вниз, упадут в реку. Ветер стих, и на фоне кипящего меж берегов неистовства тишина в верхушках деревьев несла зловещие признаки грядущих катаклизмов.

Слух и зрение Бридонов были настолько поглощены зрелищем внизу, что лишь сигнал клаксона в двух шагах привел их в чувство, возвестив, что сзади подъехала машина. Автомобиль остановился прямо у моста; водитель, очевидно, ждал, пока кто-нибудь подойдет и ответит на его вопрос; немолодая дама – единственный пассажир, сидевший рядом с шофером, – даже не выглянула в окно. Сразу было видно, она из тех, кто привык вот так сидеть.

– Провалиться мне на этом месте, если это не миссис Уочоуп, – сказала Анджела.

Гостиничные знакомства редко бывают теплыми, но те несколько дней, что Бридоны провели в отеле «Блэруинни», когда «Бесподобная» страховая компания пыталась установить точную дату смерти Колина Ривера, были столь наполнены событиями, а миссис Уочоуп, случайно оказавшаяся постоялицей той же гостиницы, проявила такой материнский интерес к происходящему, что, повстречав ее, вы будто увидели старого друга. Они с Анджелой изредка переписывались, но с тех пор не сталкивались. Тем не менее миссис Уочоуп не относилась к людям, которые забывают знакомых или устраивают пышные церемонии из простого приветствия.

– Господи, помилуй меня грешную, – тут же начала она, – вы-то что здесь делаете? А-а, ну конечно, мне следовало догадаться… Все эти тайны острова… Полагаю, ваш любознательный супруг уже сунул туда свой нос. Дорогая, какой же тяжкий крест быть связанной брачными узами с любопытной Варварой. Вы, вероятно, остановились в какой-нибудь ужасной гостинице…

– Вовсе нет. Мы как раз живем в этом домике. Точнее, его снимаем. Однако не хотите ли проехать в ворота?

– Да я бы проехала, только у них не очень гостеприимный вид. Но теперь, когда я встретила вас, пожалуй, можно заехать и поболтать. А что, нельзя попасть на остров, если имеется такое желание?

– Боюсь, если вы пишете колонки светской хроники, то нет. Строжайший запрет, никто не может проехать без письменного разрешения его преподобия В. Летеби. Возможно, он вам знаком?

– Дорогая моя, если я его родная тетка…

– Что вы говорите! Мне это и в голову не приходило. Чрезвычайно интересно. Мы бы не стали читать ваше письмо, если бы знали, что оно ваше, правда, Майлз? Как хорошо, что вы не приехали вчера, мы тут такого наговорили про тетушек…

– Ты наговорила, – поправил жену Бридон. – Сколько помню, я не произнес ни единого неуважительного слова. Но вы же знаете Анджелу, миссис Уочоуп, она терпеть не может собственных теток, а мне так и не удалось убедить ее полюбить моих.

– Такова молодежь, – вздохнула миссис Уочоуп. – Я многократная тетка и не стыжусь этого, но отнюдь не требую от своих племянников и племянниц, чтобы они меня любили, особенно от Вернона Летеби, поскольку, не одобряя его поведения, я держу его на сухом пайке. Я отдала ему ключи от дома в Пертшире – кстати, я как раз оттуда, – но денег не даю, стало быть, ему от этого мало проку. И вообще, знаете, мои дорогие, я приехала вовсе не к нему; он страшно действует мне на нервы. Мне только хотелось узнать новости, а вы, судя по всему, куда больше в курсе. Вы всегда лучше информированы о происходящем, чем сами преступники, не правда ли, мистер Бридон?

– Ну на данный момент я не так в этом уверен. Хотя, может быть, в каком-то смысле. Но почему вы называете вашего племянника преступником, миссис Уочоуп?

– Как почему? За вторым завтраком до меня донеслись обрывки разговоров, так вот, похоже, ни у кого не вызывает сомнений, что он убил своего компаньона и присвоил клад. Но я неплохо его знаю и не могу представить, чтобы он решился на подвиг, хоть вполовину такой толковый. Ну а теперь в самом деле, впустите меня и дайте же осмотреть ваш дом.

Было непростой задачей ввести миссис Уочоуп в курс дела. Бридон невольно старался щадить ее родственные чувства, предлагая наиболее милосердное толкование поведения Летеби и его предполагаемых мотивов. Миссис же Уочоуп неизменно видела картину именно в том мрачном свете, который он старательно пытался разогнать, и исходила исключительно из того, что ее племянник неисправимый мот. Однако в то, что он убийца, леди верить отказывалась.

– Не то что его обуревают соображения нравственности, – объяснила она. – Он аморальный тип, как говорят сегодня эти идиоты, что, мне думается, куда хуже, чем быть просто безнравственным, такими, какими были резвые молодые люди в пору моей юности. В общем-то это то же самое, только означает, что вы безрассудно гордитесь своими слабостями, вместо того чтобы их стыдиться. Но я абсолютна уверена, Вернон, если бы взялся убить, безнадежно напортачил бы. Стреляя в Хендерсона, он бы попал вместо него в какую-нибудь дорогую собаку; такой уж человек. И конечно, тут он влип в историю, которая прямо просится на страницы газет. Вряд ли он получил бы хоть какое-то удовольствие от нарушения заповеди, если бы не имел возможности рассказать об этом на Флит-стрит. А что за человек был Хендерсон? Я его ни разу не видела, но, насколько понимаю, что-то вроде бутлегера. Если бы Вернон познакомился с ним пораньше, ему бы нашлось вполне приличное занятие. Да, а что там с моим письмом? Не стану утверждать, что одобряю чтение чужих писем; я не особо стесняю себя в эпистолярном жанре, вы ведь знаете, миссис Бридон.

– Но я же понятия не имел, что оно ваше! Просто вчера утром ваш племянник уехал, а поскольку я его упустил, то решил, что неплохо осмотреться в доме, может, удастся найти объяснение пожару и… ну, всякому такому. Увидев письмо от сокрушающейся тетушки, не указавшей свою фамилию, я подумал, не будет чрезмерной нескромностью бросить на него взгляд. И конечно, оно объяснило, почему ваш племянник уехал именно в указанное время.

– Ей-богу, снимите вашу маску непроницаемости, мистер Бридон. Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните. Вы хотите сказать, Вернон сообщил вам, что отправился в Мортон приготовить дом, поскольку я должна была приехать с ночевкой. И зная, какой он врун, вы хотели убедиться, что он таки туда доехал. Ну что ж, могу вам доложить, доехал; разумеется, если вы поверите на слово почтенной супружеской паре, живущей в доме и при необходимости ухаживающей за всеми, кто в нем останавливается. Они рассказали мне, что Вернон примчался, запыхавшись, и даже отказался от обеда, сказав, что поест на обратном пути. Он, конечно, велел все для меня приготовить, что было совершенно излишне. Но в то, что Вернон проделал без малого двести миль из желания позаботиться, чтобы мне – именно мне – было удобно, – поверить невозможно. Я понятия не имею, что ему было нужно, но дом он торопливо обежал. Нет, он не подровнял мне простыни на кровати, это я бы заметила. Судя по тому, что вы рассказали, могу заключить: вы подозреваете, будто он приезжал в Мортон припрятать клад с острова Эрран. Ладно, может быть, но если так, то действовал он в спешке и не мог найти по-настоящему надежное место. А ведь он знал, что я приеду, и ему прекрасно известно, что я любопытная старуха, которая повсюду шарит, поскольку ей хочется, чтобы все было в порядке.

– Скажите, а вам известно что-нибудь о его шофере, миссис Уочоуп?

– Не могу себе представить, чтобы у него была такая игрушка, как шофер. Чем бы он платил? Ну а теперь мне в самом деле пора. Я же еду к Летти Кокрейн…

– Но обедаете вы здесь, – уточнила Анджела. – Миссис Макбрейн так старалась. Вас там все равно ждут не раньше чем после обеда.

– Дорогая, вы просто великолепны. Не хотела вам говорить, но я просто умираю с голода; знаете, ведь мы выехали в семь утра. Если бы вы и впрямь кинули мне маковое зернышко, да еще попросили бы хозяев накормить на кухне шофера, я могла бы потом заехать на благотворительную ярмарку в Бирнивуд. Там как раз правит бал Летти Кокрейн, так что все чудесно устраивается. Вы, наверно, как англичанка не посещаете такие места? Здесь это главное развлечение, думаю, вам известно.

– Мы, правда, не собирались, – признала Анджела, – но почему бы и не поехать, если, конечно, Майлзу не захочется непременно убедиться, что мистер Летеби не отправится еще куда-нибудь по делам. О, а вот и мистер Палтни. Мистер Палтни, миссис Уочоуп. А вы примете участие в благотворительной ярмарке, мистер Палтни? Он приехал сюда на рыбалку, миссис Уочоуп, и вчера поймал лосося, так что, думаю, обязательно должен появиться на ярмарке, чтобы принять поздравления всех важных персон, не так ли?

– Если будут разыгрывать призы, можете на меня рассчитывать, – откликнулся мистер Палтни. – Странным образом обожаю это занятие, хотя, сколько помню, ни разу не выиграл ничего существеннее флакончика духов.

– О, такого вы там не найдете, – покачала головой миссис Уочоуп. – Здесь все серьезнее. Туда едут заключать сделки, а не просто для того, чтобы вас ободрали как липку. Какая у вас замечательная кухарка и какой чудесный вид из окна, если бы мне хоть что-нибудь было видно.

Ливень, предреченный пророками от метеорологии, привыкшими к погодным схемам Юга, скроенным на Би-би-си, так и не обрушился на Высокогорье, но всю вторую половину дня моросило, от чего мокроты было не меньше, чем от дождя; и всепроникающая сырость грозила малярией и ревматизмом – подверженным к нему страдальцам. Так что Анджела без особой благосклонности отреагировала на намерение мужа выйти в безжалостную ночь, провозглашенное им после ужина.

– Да черт бы тебя побрал, – возмутилась она. – Кроме Летеби уже не за кем следить, клад исчез, а ночка не из тех, чтобы кому-то пришло в голову искать сокровища, которых нет. Вот вчера, когда ты говорил, что ничего не случится, случился пожар, убийство и бог знает что еще. А теперь, когда убивать больше некого и дождь такой, что погасит и пылающую цистерну с бензином, ты собираешься на улицу, чтобы промокнуть до нитки. Прошу тебя, сделай попытку быть благоразумным.

– Дорогая Анджела, в тебе говорит твоя славная, такая доверчивая природа. Я иногда думаю, что потому на тебе и женился, и уж точно поэтому ты вышла за меня замуж. Неужели ты не понимаешь, что именно в такую ужасную ночь – проще просветить рентгеном гиппопотама, проглотившего гайку, – я и жду подвоха? Допустим, Летеби больше некого убивать, но может, у него остался клад, который неплохо бы спрятать. Или найти. Может, он сунул его под кухонный шкаф и ждет именно такой ночи, чтобы убрать подальше. А может, как он говорил, клад где-нибудь закопал оплакиваемый Хендерсон, и Летеби не терпится, чтобы наступила именно такая ночь и никто не увидел, как он его опять найдет и уж на сей раз присвоит. А может, нужно разметать или уничтожить какие-то следы, и как раз такую ночь Летеби вымаливал, чтобы не делать этого на виду у любопытных Бридонов. Нет, я не говорю, что все так и есть, но это чертовски вероятно.

– Майлз, мне не нравится, что ты отправишься туда один. Лодка исключается, в такой пучине ты просто утонешь. А я не в восторге от мысли, что ты воспользуешься мостом и, скорее всего, угодишь в ловушку. Как ты собрался идти?

– Ну вообще-то сначала я хотел пройти вниз по течению, в лес, напротив того места, где они нашли клад, ну, откуда мы подсматривали.

– Вообще-то? Сначала? Какие загадки. Майлз, обещай, что прежде чем твоя нога ступит на мост, ты вернешься и попросишь у меня разрешения, или… Или я иду с тобой. Провалиться мне на этом месте.

– Не ходить по мосту без твоего разрешения? Хорошо, обещаю. Впрочем, думаю, я ненадолго. Спорю, вы с Палтни не успеете разгадать кроссворд из «Юпитера», как я уже вернусь. Если тебя это утешит, надену непромокаемый плащ.

– В самом деле, нелегкое испытание иметь такого мужа, – сказала Анджела, когда они с Палтни пересели к камину – миссис Макбрейн, привычная к летним месяцам в Высокогорье, зажигала его, даже не спрашивая. – Шпионит за жуликами как заправский полицейский, и хотя, конечно, у него бывают толковые мысли, но как защититься, если одна из этих мыслей окажется пагубной, он знает не лучше нас с вами. Миссис Уочоуп утверждает, что Летеби не в состоянии совершить убийство, и это, конечно, прекрасно, но, если честно, я вовсе не уверена, что он не убил Хендерсона. Он, разумеется, был в стельку пьян – Хендерсон, я имею в виду, – во всяком случае, мы из этого исходим, так что не составляло особого труда его укокошить. Но я убеждена, Летеби о совести даже не слыхал и вполне может оказаться намного умнее, чем, пуская пыль в глаза, представляется своим родственникам. Ну скажите же что-нибудь, мистер Палтни. Хотя убейте, не знаю, чего бы мне хотелось: чтобы вы согласились со мной или принялись возражать?

– Ваше восхитительное умонастроение позволяет мне высказать искреннее мнение, не раздумывая о том, хочется ли вам слышать именно его. Мое впечатление от Летеби – однако не забывайте, что я знаю его только по разговорам, а также тому немногому, что видел во время пожара, – состоит в том, что он неизлечимый позер. Чем больше я живу на свете, тем больше убеждаюсь, что существует два типа людей – я хочу сказать, людей, о которых вообще имеет смысл говорить: те, кто делает дело, и те, кто фонтанирует идеями. Знаете, в этой фразе из «Гамлета» немалый смысл:

Я бы ничуть не удивился, если бы мне довелось услышать, что этот Хендерсон кого-то убил. Мне думается, он был человеком поступка, отклонявшим любые соображения, которые шли наперекор его выгоде. Он действовал, а не стоял в сторонке, наблюдая за своими действиями, если вы понимаете, что я хочу этим сказать. А вот Летеби из породы рефлексирующих, вечно стремится произвести эффект, будто смотрит в зеркало – как я выгляжу? Впрочем, не забывает и о том, какое впечатление производит на окружающих. Этот человек – однако я могу глубоко заблуждаться, мое незнание жизни пугающе, даже в школьных делах – не из тех, кто будет действовать в сложную минуту или в момент опасности продемонстрирует быструю реакцию. Не исключено, если он решит, что жертва слаба, то может замыслить убийство, хотя я сомневаюсь даже в этом: он будет так долго думать, как бы похудожественнее убить, что жертва опомнится, прежде чем ее принесут в жертву. Но я никак не могу себе представить, чтобы он нанес удар – не говоря уже об убийстве, – в горячке. Я вообще сомневаюсь, что мистеру Летеби знакомо это состояние. Если прохожий вдруг толкнет его на улице и он упадет, его главной заботой будет поприличнее подняться; пройдет время, прежде чем он задумается о том, что хорошо бы отплатить. Но я бы долго колебался, прежде чем проверить реакцию на такой демарш, скажем, простого грузчика. Тот, скорее всего, толкнет меня в ответ, даже не задавшись вопросом, а может, у меня имелась веская причина, извиняющая нестандартное поведение. Боюсь, я говорю путано, но вы понимаете, что я хочу сказать о Летеби, не правда ли?

– Понимать-то я понимаю, но не уверена, что меня это убеждает. Вы говорите, Летеби вряд ли может кого-то убить, даже хладнокровно. Тогда как же он умудрился убить Хендерсона? А если не он, то кто? Разве есть другое объяснение трупу в гараже? Оставим вопрос о мотивах, но кто имел возможность убить?

– Вы меня ради бога простите, однако я испытываю большое искушение ответить вам – почти кто угодно. Предположим на секунду – на одну воображаемую секундочку, понимаете? – что это ваш муж. Мистер Бридон сменил меня вечером около одиннадцати. Вернулся домой после полуночи, сказав вам, что был на острове, но не желая говорить, чем именно там занимался. Не успели вы приготовить ему горячий напиток, как загорелся гараж. Чисто теоретически, исходя из возможного, у кого той ночью были все шансы сделать это, как не у мистера Бридона? Пожалуйста, не думайте…

– Не извиняйтесь, мистер Палтни. У Майлза еще какой мотив. Он состоит на службе у Компании и, возможно, решил, что так лучше всего перекрыть Хендерсону возможность удрать с сокровищами, вследствие чего Компании придется раскошелиться. А кто еще?

– Ну, сэр Чарлз Эрдри.

– О, такой милашка! И потом, его-то что могло сподвигнуть?

– Возможно, у него финансовые затруднения, о которых нам ничего не известно. И допустим, нашему хозяину нужен весь клад, и он совершенно не хочется делиться с теми, кто его нашел. Он убивает Хендерсона, уверенный, что в убийстве обвинят и повесят за него Летеби, или тому придется бежать из страны. Вы ведь заметили, он не производил впечатления человека, который жаждет, чтобы юноша остался на острове. Может быть, именно по этой причине.

– Но мы могли увидеть его на мосту. Он ведь знал, что мы следим, не так ли?

– Несомненно. Но когда вода стоит низко – а в среду она стояла низко, – до острова можно добраться не только по мосту. В процессе изучения рыбьего мира я кое-что узнал о реке, и, уверяю вас, с того берега, то есть откуда сэру Чарлзу удобнее идти, на южную часть острова можно перебраться почти что вброд; проплыть придется всего пару ярдов. Однако оставим сэра Чарлза, все-таки он ваш друг. Обратимся к компании, проживающей в Стратдауни. Ее составляют люди действия, в чем не усомнится ни один человек, ставший свидетелем того, как неосторожно они отпиливают ветки деревьев, под которыми стоят беззащитные люди. Откуда они могли узнать, что начался пожар, если только кто-то – один человек или несколько – не бодрствовал поздно ночью и просто-таки ждал, что подобное должно произойти? Мотив? Они явно недолюбливают Летеби и могли по ошибке вместо него убить Хендерсона. Или леди Гермия сочла необходимым устранить Хендерсона, поскольку тот оказывал тлетворное влияние на Летеби. Что-то в этом роде.

– Боже милосердный, мистер Палтни, ну у вас и фантазия! Я понимаю, к чему вы клоните, хотя… Обычно, если убийца хоть чуть-чуть непростой, очень трудно разобраться, как кто-то вообще мог оказаться на месте преступления в момент его совершения. В нашем же случае сложно понять, почему один мог там быть с большей вероятностью, чем другой. Остров, где стоит один-единственный дом, в пяти минутах от каждого берега на рыбацкой лодке, до которого почти с любого места доплывет даже посредственный пловец; живут там, похоже, всего два человека: один таинственный незнакомец, на которого всем наплевать, другой эдакий публичный человек, у любого зачешутся руки его пристрелить, едва завидит, – да, все это дает немалый простор воображению. Странно, но Майлза, кажется, не шибко интересует убийца. Его беспокоит только этот заплесневелый клад, который кто угодно мог закопать где угодно. Просто не понимаю, как он собирается во всем разобраться.

– Резонно предположить, что появление трупа и исчезновение клада взаимосвязаны.

– Ну да, наверно. Подозрительно только, если они не взаимосвязаны. Или все-таки связаны? Слушайте, если произошло убийство, то убийца либо Летеби, который на виду, либо Хендерсон, местонахождение которого неизвестно, либо третий, мистер Икс, который есть чистая догадка. Вы говорите, это не Летеби. Но напрягите чуточку свое богатое воображение. Если все-таки он – для чего?

– Исхожу из того, что вы сейчас отождествляете несчастную жертву эксперимента с Хендерсоном. Зачем Летеби убивать Хендерсона? Ну, когда речь идет о дележе, один лучше, чем два. Хотя тут возникает вопрос, как они договорились с сэром Чарлзом. Если последний поставил условием пятьдесят на пятьдесят, то вторые пятьдесят доставались компаньонам или выжившему компаньону. Но если он сказал: Летеби, вам я даю двадцать пять процентов, а вам, Хендерсон, еще двадцать пять – тогда вторые двадцать пять процентов отходят наследникам и душеприказчикам Хендерсона, и мотив для убийства исчезает напрочь.

– Черт подери, а это в самом деле неплохо бы выяснить. Я скажу Майлзу. Но предположим, Летеби все-таки получает вторую четверть, если убивает компаньона. Вы полагаете, это убедительный мотив?

– Если честно, нет. По оценке мистера Бридона, общая сумма от продажи клада не достигнет большого количества того, что на языке, имеющем довольно узкое распространение, называется, если не ошибаюсь, тити-мити. Представления не имею, откуда взялся этот поэтичный образ. Немногие, полагаю, станут подвергать себя риску очутиться на виселице и уж точно подставляться под косые взгляды окружающих, если им не гарантировано миленькое вознаграждение.

– Но ведь это такой же аргумент против того, что Хендерсон убил совершеннейшего незнакомца.

– Мне думается, не такой уж веский. Хендерсон из тех, кто, будучи однажды оправдан присяжными, может легко укрыться от взоров общества и посмеиваться над его суждениями. Но трудно понять, какая была необходимость исторгать из рядов человеческого сообщества совершеннейшего незнакомца. Предположим, он стоял между Хендерсоном и сокровищами, но ведь можно было найти куда более гуманный способ от него избавиться. Если, конечно, – впрочем, вам уже наверняка приходило это в голову, – если Хендерсон не собирался просто раствориться и убил незнакомца так, чтобы тело приняли за его собственное. Но тогда почему он не сразу умыкнул клад, пока его компаньон без чувств валялся в постели? В свидетели того, что он так не поступил, можете взять мои собственные глаза. Или он вернулся за сокровищами, когда на острове было полно пожарных, землевладельцев и на диво мускулистых охотников? Верится с трудом.

– Да, загвоздка. Потому что то же самое можно сказать, если незнакомец, Икс, убил Хендерсона. Он бы сразу усвистел вместе с кладом, пока можно было спокойно уйти, а не оставлял бы его там, чтобы предоставить вам возможность порыться в сундуке.

– Именно. И еще одно возражение против того, что Летеби убил Хендерсона. Естественно было бы сначала убить или хоть оглушить жертву, а уж затем оставить в гараже без сознания, чтобы она сгорела. Но в таком случае, зачем запирать дверь, подчеркивая, что это дело рук убийцы? Почему не оставить ее открытой, как при несчастном случае?

– А может, он хотел помешать Майлзу, ну, или первому, кто придет, раньше времени проникнуть в гараж?

– Но там есть окно. Ведь существовала возможность бросить или просунуть в гараж ключ, и мы пришли бы к выводу, что Хендерсон заперся сам и был слишком пьян, чтобы выбраться.

– Значит, вы думаете, что это просто совпадение – пожар и исчезновение сокровищ в одну ночь? – подытожила Анджела, с крайне недовольным видом подперев подбородок кулаками.

– Ничуть, – отозвался мистер Палтни. – Я просто предположил, что убийство, если это было убийство, едва ли совершили только из-за клада. Но разбушевавшийся пожар предоставил спонтанную возможность прикарманить сокровища. Кто-нибудь из учтивых спасателей, как, насколько я понимаю, полагает и сам Летеби, мог поддаться искушению и прихватить его с собой. Или Летеби решил укрепить свое финансовое положение, спрятав где-нибудь сокровища и заявив, что Хендерсон, который уже ничего не может сказать в свою защиту, с ними удрал – ну, чтобы получить страховку.

– Что ж, кажется, мы так ни в чем и не разобрались. Интересно, а что там поделывает Майлз? Обычно он не врет, хотя иногда опасно близок ко лжи.

Слова «ни свет ни заря» нежданно-негаданно были с треском опровергнуты. Облака ночью ушли, и хотя с влажной земли поднимался пар, солнце раскочегарилось рано и предвещало день бездыханной жары. Дауни, правда, еще мутилась водоворотами – ей требовалось время, чтобы смыть воды, скопившиеся на вершинах холмов.

– Интересно, а когда Летеби завтракает? – спросила верная своему слову Анджела. – Большинство холостяков по-свински долго валяются в постели. Кроме учителей, конечно, – заметила она из уважения к мистеру Палтни. Но затем, вспомнив, как он вчера ее подставил, сказала: – Но им, разумеется, приходится рано вставать, так что это не считается.

– Возможно, нам прояснит ситуацию миссис Макбрейн, – предположил учитель. – Она, насколько понимаю, отвечает у Летеби за снедь, с тех пор как Летеби схарчил Хендерсона… если позволите использовать подобное выражение, – добавил он, заметив мученическое выражение на лице миссис Бридон. – Могущее служить иностранцам прекрасной иллюстрацией богатства нашего английского сленга.

– Я возьму фотоаппарат, – решила Анджела. – Слава богу, захватила его с собой. Желание сфотографировать стремнину куда убедительнее, чем желание просто посмотреть на нее. Майлз, хочешь я сниму физиономию Летеби крупным планом, когда он увидит, что остров вымощен золотом? Или подошвы его ботинок, когда он будет карабкаться по скале? А что, вполне оригинальный способ определения следов. Люблю шутить за завтраком, просто чтобы посмотреть на Майлза, – объяснила она. – Бедняга, всегда завтракает с такой важностью. Как вы помните, за завтраком после свадьбы жених с невестой должны жевать хлеб с мармеладом, чтобы все вокруг почувствовали, что такое брак[37].

– Полагаю, – рискнул Бридон, – ты доводишь себя до кондиции, чтобы блеснуть беседой с несчастным Летеби. Признаю, мне он никогда не нравился, но сейчас просто сердце кровью за него обливается. А-а, вот и миссис Макбрейн. Миссис Макбрейн, вы не могли бы сказать нам, когда обычно завтракает мистер Летеби? Поскольку миссис Бридон мечтает сходить на остров и уговорить его прогуляться с ней, чтобы сделать несколько фотографий.

– О, я уверена, сэр, джентльмен не будет возражать, чтобы она поснимала, если ей так хочется. Думаю, он встал, сэр, потому что всегда, когда я прихожу убираться в половине одиннадцатого, он уже при параде. Джентльмен пьет чай, по-моему, это все; видите ли, он не из тех, кто питается строго по часам – иногда, когда прихожу, я вижу, что он отрезал себе ломоть хлеба и шмат ветчины и съел прямо в кладовке. Может, ночью, а может, днем – трудно сказать. Но я уверена, он будет рад, если миссис Бридон его навестит. Ему, должно быть, не хватает общества, он же там один-одинешенек.

– Великолепно, – сказал Бридон, когда миссис Макбрейн, поклонившись, вышла. – Час икс настал. Не теряйте времени, сударыня, надевайте поскорее вашу непромокаемую обувь и вперед, труба зовет. Мы с Палтни приложим максимум усилий, чтобы пережить ваше отсутствие. Когда ты попросишь Летеби показать тебе место, где они нашли клад, то увидишь нас на берегу. Мы будем упражняться в забрасывании удочки. А к обеду я, возможно, созрею для утомительного с тобой собеседования.

Они поехали по долине мимо усадьбы Стратдауни, намереваясь сделать круг и вернуться по мосту, что стоял ниже по течению. На обратном пути дорога вела мимо пасторского дома Глендауни, и Майлз вдруг выразил желание нанести визит его хозяину.

– Чтобы выведать что-то у Маклина, потребуется немало времени, – сказал он, – но я начинаю думать, что оно того стоит. Говорить придется тебе. Меня он записал в наглецы.

Холм слева резко забирал вверх и падал в котловину; лес сменился каменистыми откосами и склонами, кое-где поросшими вереском. С вершин холмов били в глаза блестящие каскады еще по-зимнему полноводных ручьев; мирная тишина и покой, не несущие угрозы, как на острове, заполняли все ваше существо, погружая его в безмолвное благоговение. Когда всякое человеческое жилье, казалось, отступило далеко назад, справа неожиданно выросли каменный мост и несколько домов; в пустынном уголке, где, по сути, нет селений, этого было достаточно, чтобы зваться деревней, и к Бридонам вернулось ощущение жизни. Они пересекли мост и двинулись по дороге, которая, петляя, время от времени заводила их на территорию Замка Грёз, где они несколько опасались встретить владельца, чье несвоевременное гостеприимство могло бы отвлечь их от цели. За замком дорога опять углубилась в лес, их окутала прохлада, а вид загородили наползающие папоротники и валуны. Но там, где дорога ныряла вниз и исчезала стена из деревьев, был слышен рев мятущейся Дауни, несущей к морю непривычный для нее груз воды.

За последней, самой низкой котловиной справа показались полуоткрытые в нерешительном жесте приглашения ворота. Покрытие под колесами тщетно претендовало на звание дороги, хотя если на вашу машину можно было напялить гусеницы, у вас имелся шанс поближе познакомиться с рекой даже без риска вторгнуться в чужие владения. Майлз пришел к резонному выводу, что это и есть то место, которое они ищут: удобный подъезд к берегу, где рыбаки могут подойти к машине, которая отвезла бы их домой или, наоборот, подвезла бы подкрепление в виде бутылок и пакетов с сэндвичами. Одинокий крестьянин, корпевший над картошкой, вместо того чтобы оказать хоть какое-то сопротивление непрошеным гостям, поднес руку к кепке. Колея вихрилась следами множества колес, однако не столь четкими, чтобы можно было надеяться реконструировать полуночные события трехнедельной давности, если таковые и имели место. Ярдов через пятьдесят перед Бридонами вдруг выросла каменная стена, и они вынуждены были остановиться. Забравшись на нее, супруги увидели Дауни и выступ острова. Почти напротив дымчатое солнце отражалось от черепицы на крыше дома.

Никаких сомнений, берег, на который они вышли, был хорошо знаком лодкам. Естественная бухта имела около двенадцати футов в ширину, пологий откос очень светлого песка прямо просился под место для причала, однако высокая вода не оставила следов и не позволяла понять, как давно он использовался, хотя на гнилом деревянном шесте сохранились следы цепей. Любой, кому нужно переправиться через реку, неминуемо выбрал бы для причала именно это место. Слева, чуть повыше, рос высокий дрок, над которым нависали березы. Несколько дюймов влажного песка у кромки воды свидетельствовали о том, что шел, хотя и медленный, отлив. Единственные следы принадлежали кроликам, стягивавшимся сюда по вечерам на водопой.

– Убей меня, не понимаю, как ты, собственно, собираешься откопать что-нибудь на этом месте преступления, если, конечно, преступление имело место, – сказала Анджела. – В доме – совсем другое дело. Даже самая нерадивая горничная время от времени протирает пыль, так что если где-то что-то лежит, примерно понятно, с каких пор. Но под открытым небом, там, где побывало неизвестно сколько народу, все просто занесет илом. Посмотри хоть на эти спички. Как понять, сколько времени они тут валяются: несколько недель или много месяцев? А вот этот лист приходской газеты – если это в самом деле приходская многотиражка (в любом случае для Летеби слишком благочестиво), – так залило дождем, что даже приблизительно нельзя сказать, когда его здесь бросили. А вон в дроке застряла какая-то тряпка, похоже на лоскут зонта. Просто невероятно, сколько везде клочков зонтов, хотя никогда не увидишь каркас. Тебе это не кажется подозрительным, Майлз?

– О, трещи себе на здоровье, но заодно пройдись по берегу, может, окажешься полезной и что-нибудь высмотришь. Конечно, такие уголки – на свежем воздухе, у реки – излюбленные пристанища бродяг, влюбленных, не знаю, кого еще. Хотя, смотри-ка, это уже интереснее.

– Что ты нашел? Неужели автобусный билет?

– Ты будешь смеяться, но это в самом деле автобусный билет. И не местный. Глазго, Каукэдденс – это ведь район Глазго. Но я имел в виду кое-что поинтереснее. Вот. – И Бридон протянул Анджеле грязные подтяжки для носков.

– Восхитительно! – воскликнула та. – Наверно, ты повезешь их в Глазго и покажешь по очереди всем старьевщикам в надежде, что кто-нибудь из них вспомнит джентльмена, которому их продал, да как тот выглядит. Проблема только в том, что находящихся в пользовании подтяжек для носков будет несколько миллионов, а если ты их разрекламируешь…

– Не валяй дурака. Ты полагаешь, подтяжки для носков – это просто подтяжки для носков. Какое заблуждение. Ты полагаешь, для сыщика – это пустой номер. Сильно ошибаешься. Сейчас я тебе докажу, насколько сильно. Прежде всего, я уверен, что данное изделие высокого качества. Может быть, конечно, их носил какой-нибудь приказчик из Инвернесса, но едва ли. Как понимаю, местная молодежь ими не пользуется. Довольно здравомыслящая, надо сказать, молодежь. Терпеть не могу подтяжки для носков. Дальше, лежат они тут недолго, поскольку, несмотря на дождь, не сильно полиняли. Следующее, как они могли спасть с ноги? Ведь они ее обхватывают, да еще прикреплены к носку вот этой маленькой резиновой прищепкой. Вряд ли они спали во время ходьбы. Даже если расстегнулись наверху, все равно ведь прицеплены к носку. Вывод: их сняли. Причем снял человек, который предположительно собирался либо купаться, либо грести на веслах.

– Звучит, конечно, убедительно. Но я не понимаю, что это тебе дает. Здесь могут купаться сотни людей.

– И много сотен ты видела после нашего приезда? А ведь почти все время стояло пекло. Знаешь, эти реки Высокогорья ужасно холодные; в них особенно не покупаешься, исключая детей, разумеется. Но дети не носят подтяжек для носков. А взрослые не очень плещутся в воде. Мне представляется, здесь, чтобы искупаться, раздевался взрослый человек, не очень давно и почти наверняка ночью.

– Почему ночью? Кто, кроме тебя, настолько безумен, что пойдет здесь купаться в полночь?

– Конечно, я предполагаю, но эту догадку подпирают два веских довода. Во-первых, высока вероятность того, что джентльмен оставит свою одежду именно там, где ее снял. А когда у него тут под носом остров и противоположный берег, где внезапно могут появиться дамы, он, как воспитанный купальщик, не станет раздеваться на открытом месте, ведь у него под рукой чудесная раздевалка в виде зарослей дрока. И во-вторых, тот, кто привык носить эти дурацкие подтяжки, стоит ему только снова одеться, тут же заметит, что одной не хватает. И он бы наверняка ее нашел, если бы было чем посветить. Поэтому я исхожу из того, что раздевался и одевался он в темноте.

– Ладно, а зачем ему вообще заниматься такими глупостями? Кстати, это ведь не ты? Или ты?

– Я уже сказал тебе – а по-настоящему заботливой жене это должно быть известно, – я не ношу эти ужасные подтяжки для носков. Только ради бога не заводи волынку, что одежду нужно содержать в порядке, как раз становится интересно. Итак, никто не будет купаться здесь в полночь ради удовольствия, значит, были дела. А поскольку мы пытаемся объяснить, почему лодка, стоявшая на причале у необитаемого острова, была отшвартована, думаю, позволительно высказать предположение, что нашему господину пришлось плыть на остров, иначе добраться до лодки он не мог. А так как лодку нужно было вернуть на место, то, после того как он закончил свои дела, ему с необходимостью пришлось плыть обратно. Как, с точки зрения логики?

– Еще какие-то подробности?

– Только то, что он, вероятно, спешил. В любом случае достаточно для демонстрации того, что не следует пренебрегать подтяжками для носков. Знаешь, если ты считаешь себя такой умной, можешь прочесать подлесок, вдруг найдешь что-нибудь более впечатляющее. А я тем временем займу свои титанические мозги этими подтяжками. Что же они, черт подери, затеяли? Что прятали тут в кромешной тьме, за много дней до того, как вообще по праву могли попасть на остров? Это, без дураков, не дает мне покоя.

Десять минут спустя Майлз Бридон слегка вздрогнул и, открыв глаза, увидел перед собой жену.

– Надеюсь, ты как раз ломал голову над тем, с какой ноги эта штука, с левой или с правой, – сказала она. – Потому что…

– Потому что ты ничего не нашла? Ладно, не переживай, с этим тоже можно работать.

– О, но кое-что я как раз нашла. Конечно, скорее всего, ты ее сам туда и подбросил, поскольку основное свое время тратишь на то, что расшвыриваешь по округе экспонаты восемнадцатого века. И тем не менее, если поднимешься и потычешь во-он там в песок… Разве я не умница, что оставила все, как было?.. Посмотреть стоит.

До находки нужно было чуть пройти по берегу, в тень уже упоминавшейся березовой рощи. Из песка возле нависающего берега выглядывал краешек небольшой коробочки. Майлз осторожно вытащил ее носовым платком, на случай если его отпечатки пальцев окажутся лишними. Коробочка напоминала табакерку из далеко не благородного металла. На внутренней стороне крышки обнаружился раскрашенный портрет. По парику и ордену Подвязки вы невольно идентифицировали бы изображенного на нем человека как принца Карла Эдуарда. Больше в коробочке ничего не было. В ходе дальнейших раскопок более сувениров также обнаружено не было.

– Кое-что понятно, – пробормотал Бридон, когда они опять уселись в машину. – Я хочу сказать, понятно, почему она здесь, но не как сюда попала. Или предоставить больше прав разного рода случайностям? Хотя я почему-то терпеть не могу этого делать.

– Противоречит моим догадкам, да? – спросила Анджела. – Помнишь, я говорила, что они могли снять, так сказать, сливки, а потом уже рассказать о кладе сэру Чарлзу. Блестящая мысль, однако эта табакерка, конечно, не обладает такой ценностью, чтобы ее немедленно хотелось прикарманить. Скорее любопытный экспонат, который лучше оставить для официального предъявления. Такая симпатичная, настоящая. Хотя, может, и редкая.

– Видишь ли, не исключено, что как раз поэтому ее и оставили. Не великая ценность, но по ошибке с ними перемешалась. Табакерку собирались переложить в другую кучку, но почему-то этого не сделали. Такая небрежность меня тревожит. Вне зависимости от ценности табакерку не могли сознательно бросить в кустах, ведь это навело бы на дьявольски мутные подозрения. А если она просто выпала? Но тогда очень странно, что поклажа была так скверно упакована. Или она выпала из кармана? Тоже невероятная беспечность. И как узнать?

Хоть Бридоны и не были уверены, стоит ли по пути домой наведаться с визитом к мистеру Маклину, вопрос решился сам собой. Пастор стоял у ворот, как обычно, нетерпеливо поджидая слушателей. Восхищение, выказанное Анджелой при виде солдатского строя флоксов и табака на аккуратной грядке, оказалось вовсе не обязательным. Маклин, напрочь забыв о своем недовольстве скептичностью Майлза, был настроен на общение, тут же вызвавшись провести их по погосту и показать открывающуюся панораму. Вид приютившегося в брызгах стремнины острова без труда подвел разговор к пожару, трагедии и сокровищам. Пастор сам поднял тему.

– Мистер Летеби еще не уехал? – спросил он. – Я даже подумывал навестить его. Но мне сказали, против него не выдвинули обвинений.

– Не думаю, что он сейчас уедет, – ответил Бридон. – Тогда велика опасность, что обвинение таки выдвинут. Но он, знаете ли, бодр. Моя жена видела его сегодня утром.

– Да, мистер Летеби не производит впечатление человека, которого мучают угрызения совести, – кивнула Анджела. – Или проклятия. Мистер Маклин, прошу вас, расскажите поподробней об этом проклятии. Понимаете, мне так интересно. Мой муж настолько упрям, что не верит во всякие такие штуки, впрочем, у него никогда не было воображения. А ведь то и дело слышишь странные истории про дом, где нельзя жить и он годами пустует, про богатства, которые нельзя передать по прямой от отца старшему сыну. Вы правда полагаете, тут что-то есть? Я почти готова поверить, что это все ерунда, но очень трудно переступить через факты. Что вы об этом думаете?

– Господи, миссис Бридон, ради бога, не задавайте мне вопросы, ответы на которые доступны только богословам. Не стану утверждать, что я изучал эту дисциплину. А здесь, понимаете, скорее предсказание, нежели проклятие, как я и говорил уже мистеру Бридону. Жил тут давным-давно человек по имени Хэбингтон, он считался немножко пророком. Так вот он говорил, понимаете, что если кто-нибудь коснется клада принца Чарли, не будет мертвым покоя на погосте Глендауни. А с тех пор как начались разговоры о том, что приедут эти джентльмены копать сокровища, по долине пошли гулять темные истории, верьте моему слову. Странно только, что у людей начались видения не до, а после того, как раскопали клад.

– Какие видения, мистер Маклин? Умоляю, расскажите. Майлз ничего толком не сумел объяснить.

– Вот как? Но, насколько помню, я ему не так уж много и сказал. Видите ли, я долго живу на свете, миссис Бридон, и если чему научился, так это тому, что пока еще никому не повредило, ну или совсем чуть-чуть, – держать язык за зубами. Правда, если вам интересно почему, это другая история. Тут неподалеку живет один человек, его ферму отсюда не видно, но она всего в нескольких сотнях ярдов за островом, его зовут Пэттерсон. Он вовсе не дурак, этот Пэттерсон, довольно рассудительный для этих мест малый. Так вот, с ним случилась такая история. Как-то ночью он плохо спал, это было в июле, двадцать первого, он запомнил число, понимаете, потому что это день смерти Робби Бёрнса. Так вот, значит, как я уже сказал, он плохо спал и около двух часов пополуночи услышал, как у черного хода мяукает кошка, просится домой. Он вышел, впустил кошку – знаете, у него доброе сердце – и пару минут постоял на улице. Той ночью небо покрывали облака, а для нас здесь это имеет значение, могу вам доложить, потому что уже недели две как дождей почти совсем не было. По удачному совпадению, из-за облака всего на пару минут как раз выглянула луна и осветила реку – сами увидите, красота, да и только. Нет, не буду отрицать, в иную минуту, да еще ночью, можно легко ошибиться, в самом деле ты чего-то там видел или тебе привиделось. Но Пэттерсон упорно твердит, что видел, как к острову плыла лодка, не очень далеко от его жилища. И, понимаете, она шла не по течению, а строго поперек, как будто ею управляли. Но странность в том, что в лодке никого не было, точнее, не было гребца.

– Простите, – вставил Бридон, забыв, что передал бразды правления Анджеле. – Вы хотите сказать, что в лодке никого не было? Или пассажир был, только он, насколько мог разобрать Пэттерсон, не греб?

– Понимаете, мистер Бридон, и да и нет. Насколько разглядел Пэттерсон, тот, кто был в лодке, грести не мог. По очень простой причине. Он был в гробу.

– В гробу! – воскликнула Анджела. – Но… вы ведь не хотите сказать, что он сидел в гробу? То есть Пэттерсон просто видел гроб в лодке?

– И ваш знакомый уверен в том, что это был именно гроб? – уточнил ее супруг.

– Видите ли, мистер Бридон, он не утверждал, что рассмотрел все гвоздики, с такого-то расстояния. Но предмет имел форму гроба, и, знаете, Пэттерсон еще сказал, что совсем забыл о предсказании старого Хэбингтона, ну, насчет того, что мертвецы не обретут покоя в могилах, хотя, конечно, и слышал о нем в детстве. Как вы понимаете, миссис Бридон, в долине немало людей, которые твердят, что пророчество сбылось. Но если вы спросите меня, верю ли я в него, я бы скорее воздержался от суждения. Я ничего такого не видел. Но я не одобряю подход саддукеев, которые все толковали по-своему.

– Мне показалось, вы говорили, – перебил Бридон, – что ходили слухи о каких-то огоньках, которые примерно тогда же видели в месте, где их в общем-то не должно было быть.

– Еще как ходили, мистер Бридон, но если честно, я не придаю им большого значения. Во-первых, вам это подтвердит и ваш друг мистер Палтни, тут водится лосось. И хотя мы живем далеко от города и браконьерство здесь не очень широко распространено, я бы не рискнул отрицать, что сему явлению может найтись вполне естественное объяснение. А во-вторых, приблизительно тогда же на склоне, вон там, случился пожар. Отсюда прекрасно видны последствия. Я сам поспешил на помощь, но огонь угас, прежде чем мы с Макбрейном добрались до места. Так вот если с другого берега смотреть на отражение, легко решить, что это огоньки на погосте Глендауни, хотя в действительности они на расстоянии целой мили, на склоне.

– Вы, наверно, не помните… запамятовали, какого точно числа это было?

– Прекрасно помню, в ночь на двадцатое, как раз перед тем, как Пэттерсон видел… ну, то, что он видел. Мне нужно было держать небольшую речь на скромном ужине, который мы устраивали в память Робби Бёрнса, и я помню, что накануне как раз прокручивал в голове основные тезисы, когда заметил на склоне огонь.

– А у вас здесь часто случаются пожары? Миссис Макбрейн, кажется, возлагает всю вину на отдыхающих.

– В сухое лето, как в этом году, всегда бывает несколько лесных пожаров, всегда ходят слухи о поджогах, но доказательств никаких. Чтобы в лесу начался пожар, много не надо, мистер Бридон. Но этот случился вовсе не в лесу, а на самом что ни на есть открытом холме, и сгорело-то всего несколько кустов утесника и пара бревен. Они были недалеко от дороги, пропитаны бензином, и мы подумали, что какие-то автомобилисты наладили на обочине небольшой пикник, разожгли для собственного удовольствия костер, а потом как следует не потушили, вот он ночью и разгорелся снова. Эти люди способны на все… я имею в виду народец, который ездит на дешевых автомобилях, – запнувшись, добавил пастор.

– Это плата за то, что вы живете в таких красивых местах, – вставила Анджела. – Подумать только, какой вид открывается из окна! Конечно, у вас будут злодеи на колесах вроде нас, шастают взад-вперед, только раздражают.

– А кстати, о похоронах. – Маклин снова взял тон, подобающий священнику. – Следователь сказал, что можно забрать останки несчастного Хендерсона, так что погребение состоится завтра после обеда. Может быть, вы увидите мистера Летеби, так передайте ему день и час – в три часа, если ему удобно. С ним нужно бы посоветоваться, поскольку, полагаю, он является самым близким несчастному Хендерсону. Странно, как мало нам известно о семье и происхождении усопшего. Но, в конце концов, мы все здесь странники.

– Как чутко с вашей стороны, что вы принимаете участие в несчастье, – подольстился Бридон. – Видимо, никому не известно, к какой конфессии принадлежал наш бедный погибший. Судя по тому, что о нем рассказывают, он вряд ли часто посещал церковь.

– Мистер Бридон, – торжественно ответил пастор, – вы наверняка обратили внимание, что Хендерсон – имя шотландское. А если есть основания считать, что покойный был земляком Нокса[39], Церковь Шотландии сделает для него все, что в ее силах.

Сообщить, что им пора ехать, выпало Анджеле, и предложение пастора выпить чаю – весьма робкое, поскольку, как оказалось, миссис Маклин отлучилась, – было решительно отклонено на том основании, что к Бридонам собиралась заглянуть миссис Уочоуп.

– Если мне не изменяет память, я впервые благодарен поэту Бёрнсу за факт его существования, – заметил Бридон по дороге домой. – По счастливому стечению обстоятельств, Маклин запомнил связанные с ним даты. Значит, пожар на холме в ночь на двадцатое. Затем предположительно, хотя, пожалуй, даже наверняка, двадцать первого – прибытие Летеби и Хендерсона для знакомства с островом. В ночь на двадцать второе – это, несомненно, странные передвижения лодок между островом и тем берегом. Все связано, не так ли? И все происходило больше чем за неделю до начала срока официальной аренды. Очень интересно.

– Да, только какой же противный этот Пэттерсон, или как там его. Видел, как лодка-призрак плыла от берега к острову. Вот, наоборот, чудесно бы совпало с моим предположением насчет клада. Потому что, конечно же, длинный ящик в лодке точь-в-точь похож на гроб, правда? Нет, они не взяли его с собой – теперь я это понимаю, – ведь им надо было потом найти в нем клад, так? Правда, они могли перетаскивать в нем сокровища, и Пэттерсон видел их, как раз когда они везли его обратно. Кстати, похоже, ты пришел к мысли, что в гараже все-таки был Хендерсон?

– Ну, судя по всему, под этим именем он будет похоронен, а поскольку Хендерсон вряд ли когда-нибудь объявится в этих краях, не страшно, если это кто-то другой. Видишь ли, уже прошло время, а вроде бы больше никто не лишил общество своей компании, так что экономичнее предположить, что тело объясняет исчезновение. Единственное, как ты говоришь, что в таковом случае с Летеби?

Всем известны мгновения, когда становится трудно дышать и сознание парализуют несовместимые реакции. Первым делом хочется рассмеяться; потом вы вспоминаете, что перед вами человек, который, по вашей версии, вроде бы боролся за жизнь в гараже; затем до вас доходит, что, возможно, это переодетый преступник и его бесцеремонный визит может нести угрозу мирному дому. Однако вновь прибывший имел скорее смущенный, нежели угрожающий вид. Беспомощность, с какой он ощупывал голову за ушами, настойчиво внушала мысль, что на нем парик, причем из тех, что проще надеть, чем снять. И вот уже послышались неразборчивые извинения, прерываемые приступами безудержного смеха.

Бридон первым справился с растерянностью, воскликнув:

– Бог мой, да это же Палтни!

Анджеле пришлось помочь пришельцу, поскольку тот никак не мог развязать узелки на ремешках маски. Она же высвободила учителя из мешковатого пальто, скрывавшего тщедушную фигуру.

– Господи, мистер Палтни, – горячо заговорила миссис Бридон, – вам надо было медсестру с собой привести. Мне стоило таких трудов не закричать. А миссис Уочоуп выглядит так, что ей просто необходимо плеснуть виски. Боже милостивый, да зачем же все это было нужно?

– Миссис Уочоуп, – пробормотал пожилой джентльмен, – мне так неудобно. За миссис Бридон я не волнуюсь, прекрасно знаю, ее ничем не напугать. Странная штука, разгуливая в гриме, вы с ним не сливаетесь; такое ощущение, что все должны догадаться обо всем с первого взгляда. Впрочем – и это едва ли нужно специально оговаривать, – если бы я только мог предположить, что у нас к чаю будут гости…

– Прощаю вас, мистер Палтни. Давайте не будем разводить речей. Умираю, как хочу чаю, с бренди или без. И пожалуйста, не называйте меня гостем, а то я чувствую себя, как в детской, знаете, когда ребенку только что вымыли уши. А все-таки, – добавила миссис Уочоуп, когда сели за стол, – коли уж мы вас простили, придется объясниться. Что бы вы сделали, если бы мое присутствие не напомнило вам о такой штуке, как разум?

– Признаюсь, я не продумал план операции. Конечно, попытайся я сыграть роль, не подвластную моей природе, нервы бы сдали. Самому богатому воображению не под силу представить, будто я могу сесть за руль.

– Да перестаньте же говорить загадками, – рассердилась Анджела. – Где вы вообще раздобыли этот грим? Купили в Инвернессе? Знаешь, Майлз, а маска отменная.

Пожилой джентльмен принял вид оскорбленной невинности.

– Это подлинник, миссис Бридон. Дело случая, что я наткнулся на него в несколько необычной обстановке, которая и подсказала мне идею, возможно, не самым удачным образом воплощенную в жизнь.

– Отнюдь, мистер Палтни, это было блистательно. Сразу видно, что вы уже целую вечность подрабатываете Санта-Клаусом. Но скажите же наконец, где вы все это нашли? Вы ничуть не лучше Майлза умеете отматывать историю назад. Мы оставили вас следить, не придет ли что-нибудь в голову мистеру Летеби.

– Видит бог, оставили, – кивнул мистер Палтни, – и я готов был забрасывать удочки со всей верностью помпейского стража. Но действия мистера Летеби крайне осложнили мою задачу. Не простояв на посту и четверти часа, я увидел его на оконечности острова. По всей видимости, он намеревался пройти тропой, по которой вы спускались сегодня утром. Похоже, у него были кое-какие дела. Во всяком случае, под мышкой молодой человек нес короткую лестницу.

– Лестницу! – воскликнул Бридон. – Интересно.

– Мне подумалось: дело ясное – боюсь, у меня дурная привычка сразу перескакивать к выводам, – он идет по следу золотых монет, которые увидел на острове утром. Вероятно, они навели его на мысль – а они ведь и были задуманы, для того чтобы навести его на эту мысль, – что клад перепрятан, предположительно Хендерсоном, на островке посреди стремнины. С этой стороны расстояние до островка ничтожное, и лестница под мышкой вроде бы была нужной длины и могла послужить мостиком.

– Верный ход мыслей. Мне бы ваши мозги, Палтни. И что же вы сделали?

– Видите ли, особенно делать было нечего. Летеби не мог меня увидеть, или увидел бы, если бы ему вздумалось всматриваться, но место там, как вам известно, определенно тенистое. Так вот, когда он начал спускаться, я потерял его из виду и продолжить наблюдение мог только, если бы двинулся по берегу на север, пока не заглянул бы, так сказать, за угол острова, что было не очень просто, поскольку мне пришлось бы пройти приличное расстояние по открытой местности и Летеби почти наверняка меня бы заметил. А если бы он меня заметил, то скорее всего оставил бы свои истинные намерения и принялся делать вид, что собирает ракушки или что-нибудь в этом роде. Поэтому я решил: пусть он себе занимается, чем хочет, а я тем временем, пока уверен, что он занят, осмотрюсь на острове. Мистер и миссис Бридон, вероятно, уже сообщили вам, миссис Уочоуп, я страдаю неисцелимым пороком любознательности.

– В самом деле, – подтвердила Анджела. – Дайте ему нюхнуть запаха преступления, так он наверняка возьмет ложный след и пройдет много миль по пересеченной местности. Ну и как, с толком осмотрелись, мистер Палтни? Или вы всерьез думали, что Майлз что-то пропустил?

– Разумеется, нет, миссис Бридон, я понимал, что соревноваться с мистером Бридоном, с моей стороны, заносчиво. Но кое-что он просто не мог увидеть, поскольку на тот момент этого кое-чего еще не было. Я имею в виду машину – автомобиль Летеби. Не знаю, памятно ли вам, но мы познакомились, когда несчастный Моттрам умер при столь избыточно запутанных обстоятельствах. Я тогда как следует пошарил под сиденьями автомобиля и нашел довольно интересный набор сэндвичей и десятифунтовых банкнот. Конечно, пытаться повторить успех, и особенно повторить его точно в том же виде, всегда ошибка. Но человеческий разум, видимо, обладает природной склонностью к рутине. Словом, когда я дошел до конца подъездной аллеи, так и не разработав точного плана действий, то вдруг понял, что уже роюсь под подушками в машине Летеби. Я был вознагражден почти сразу же. Сиденья, как я понимаю, специально сделаны так, чтобы под ними можно было что-то разместить, не создавая кавардак. И я нашел там то, что вы видели несколько минут назад – костюм шофера полностью, а также вот эту маску, которую, пожалуй, можно считать еще страшнее того облика, коим одарила меня природа.

– Так вы их стащили? – поинтересовалась Анджела. – Должна сказать, вы довольно смело обращаетесь с чужим имуществом. Миссис Уочоуп, напомните, я потом расскажу вам про виски.

– Видите ли, я понимал, что сейчас этот реквизит мистеру Летеби ни к чему. Трудно найти предлог вырядиться шофером, после того как вы старательно всем объяснили, что никакого шофера на острове нет. По той же причине его преподобие вряд ли станет проверять, на месте ли маскарадный костюм. А даже если обнаружит пропажу, едва ли станет о ней заявлять, поскольку это повлечет за собой определенно неудобные для него объяснения. Ну, считайте, что я пал жертвой своего недозрелого чувства юмора. Но вы просто обязаны проявить снисходительность к школьному учителю в отпуске. Однако я подумал, что вас, Бридон, это заинтересует, ну, как своего рода вещдок под буквой А, который может поспособствовать решению вашей маленькой задачки.

– Скорее все-таки под буквой Я. И тем не менее признаю – это любопытно. И готов добавить, что, по моему мнению, ваш вещдок очень даже может пригодиться… Скажи, Анджела, увидев сейчас в дверях Палтни, ты на кого подумала? Я имею в виду не логические выводы, по здравом размышлении, а первую, инстинктивную реакцию? Ты решила, что это все-таки шофер? Или переодетый Летеби? Или что?

– О-о, дай подумать… Вроде бы крошечный участок мозга послал сигнал, что это может быть переодетый Летеби. Но самое первое ощущение, так как я жуткая трусиха, было, что это переодетый Хендерсон, который явился действовать всем на нервы. Ты такого ответа ждал?

– Именно. А теперь поставь себя на место Вернона Летеби и представь, что ты вдруг столкнулась лицом к лицу с несуществующим шофером. Ты знаешь, что его не существует, и у тебя не может появиться искушения перепутать его с Верноном Летеби. Неужели первым делом ты не скажешь себе: «Эге, а вот и Хендерсон вернулся!»?

– Однако какие же вы, сыщики, циничные люди! – воскликнула миссис Уочоуп. – Это то, что у вас называется третьей степенью устрашения, да? Подсовываете моему несчастному племяннику человека с внешностью погибшего компаньона и, если он грохнется на колени, кричите: «Хватайте убийцу!»

– Все не так страшно, миссис Уочоуп. Но видите ли, проблема в том, что нам неизвестно, что думает ваш племянник о Хендерсоне. Он считает, что тот жив или мертв? Это оставляя в стороне вопрос о том, кто его убил, если вообще кто-то убивал. Так вот, если мне удастся показать ему нечто, что может оказаться то ли Хендерсоном во плоти, то ли призраком Хендерсона, я увижу его реакцию, вовсе не выдвигая против него обвинение в убийстве. Летеби может, например, сказать: «Привет, старина, вы откуда?» Тогда он полагает, что Хендерсон жив. А может среагировать как-нибудь поинтереснее, скажем, в духе Клавдия[40]. Тогда для нас забрезжит свет.

– Не думаю, что прилично сводить его с переодетым Палтни, – заявила Анджела. – Не знаю, что думает сам мистер Палтни, но в этих бакенбардах у него малосимпатичный вид.

– Я не собираюсь больше привлекать господина учителя к участию в любительских спектаклях, – ответил Бридон. – Он неважный актер. На сей раз я собираюсь переодеться сам. Вот только как нам поставить сцену явления призрака?

– Можно просто нагрянуть во время чая, – предложила миссис Уочоуп, бросив строгий взгляд на мистера Палтни.

– Майлз, – подала голос Анджела, – мне бы не хотелось, чтобы ты заходил в чужие дома в таком маскараде, даже не зная, имеется ли там огнестрельное оружие. Простите меня, миссис Уочоуп, я понимаю, с моей стороны некрасиво предполагать, что ваши родственники при виде незваных гостей имеют обыкновение сразу же стрелять, но, поверьте, если бы у меня было хоть какое-нибудь оружие, я бы пальнула в мистера Палтни не задумываясь. Он так меня напугал. Тебе лучше предупредить его, не объясняя, кто именно придет. Ну, якобы имеется важная для него информация… не знаю, что-нибудь такое.

– Боюсь, эта фраза навязла в зубах. Но в сложившейся ситуации предупредить, пожалуй, нелишне. А степень устрашения тут все-таки не такая высокая, как в случае с Клавдием. Если я пошлю ему записку, которая заставит его думать, что автором ее, несомненно, является Хендерсон, по тому, придет Летеби на встречу или нет, мы поймем, кого он ожидал увидеть – человека или призрака.

– Судя по всему, мы уверены в том, что шофером переодевался именно Хендерсон? – уточнила миссис Уочоуп. – А не мой невообразимый племянник?

– В первый раз, когда мы его видели, это не мог быть Летеби. Ваш племянник и шофер сидели рядышком.

– Если следовать этой логике, – заметила Анджела, – то следует вспомнить, что позже мы видели, как рядышком сидели шофер и Хендерсон.

– Похоже, они напяливали бакенбарды по очереди, – пробормотала миссис Уочоуп.

– Да вообще ничего не получается! – всплеснула руками Анджела. – Когда шофер поехал встречать Хендерсона, Летеби был на острове. Ты сам его видел, Майлз, а ведь машина уже уехала. Значит, был третий человек, пожелавший остаться инкогнито.

– Волосы. – Бридон поднял указательный палец. – Ты забыла всклокоченные волосы. Все говорит о тщательно разработанном плане, и трудно поверить, что они продумали сложнейший маневр, да так его и не провели. Судя по всему, наши друзья с самого начала знали, что мы за ними наблюдаем, и организовали свой приезд так, чтобы внушить нам мысль о призрачном шофере. Они приезжают вдвоем, причем Летеби наяривает на волынке, а страдалец Хендерсон, которому на весь этот спектакль наплевать, сидит скрюченный за рулем. Затем Хендерсон, вдругорядь переодевшись шофером, отправляется встречать самого себя на вокзал. Летеби тем временем торчит на мосту. Удостоверившись, что я его увидел, он, крадучись, идет по берегу и переплывает реку. Хендерсон, съехав с дороги, подбирает его на берегу и передает костюм шофера, сбагрив таким образом прискорбно непрезентабельный гардероб. Они немного катаются, чтобы протянуть необходимое время, и возвращаются с вокзала. На дороге случайно встречают вас с Палтни. Вы стоите так, что возникает угроза узнавания – ведь ты видела Летеби раньше. Сняв шляпу, Вернон Летеби прикрывает лицо рукой, не сообразив, что тем самым дает тебе возможность рассмотреть его волосы. И ты как замужняя женщина, имеющая привычку делать нелицеприятные замечания по поводу внешнего облика своего супруга, в самом деле замечаешь, что прическа у него не в порядке. Так мы, к нашему удовольствию, понимаем, что он заходил в воду.

– Значит, вы думаете, – сказал мистер Палтни, – что, увидев усатого шофера, Летеби – просто в силу привычки – решит, что это Хендерсон? И наоборот? Хендерсон решил бы, что это переодетый Летеби? Но знаете, Летеби, несомненно, удивится, что его друг разгуливает в маскарадном костюме без веских на то причин. В жаркий день подобная маскировка весьма обременительна, experto crede[41].

– Но разве у Хендерсона нет веских причин? – не уступал Бридон. – Если, конечно, допустить, что он еще жив. Ведь неудобный факт наличия в гараже трупа никто не отменял; и если это труп не самого Хендерсона, то, похоже, он все-таки имеет к нему какое-то отношение. Нам также известно, что лондонской полиции неймется определить его местонахождение. Для встречи в общественном месте – а ты правильно говоришь, Анджела, для встречи с Летеби лучше выбрать приличное общественное место – маскарад естествен. Вот только как нам заставить Летеби поверить, что Хендерсон все еще обретается в этих краях? Ведь его интерес к данной местности был продиктован исключительно тем, что здесь предположительно обретался клад. Который, из чего бы он там ни состоял, исчез. Почему вместе с ним не исчез и Хендерсон? А нам нужно послать Летеби сигнал, который должен создать впечатление, что он именно от Хендерсона, а не от кого другого.

– Можно подключить подтяжки для носков, – предложила Анджела.

– У тебя странная привычка попадать в девятку, но не в десятку, – задумчиво произнес Бридон. – Не думаю, что подтяжки имеют для него какое-либо особенное значение. А вот табакерка – да. Хотя мы обнаружили ее на берегу, она относится к делу, с которым связаны только Летеби и Хендерсон, больше никто. Если он найдет рядом с запиской табакерку…

– Тогда поторопись со своими коварными замыслами, – сказала Анджела.

– Кто тебе сказал, что я затеваю какое-то коварство? Просто подброшу Летеби записку. И если ему угодно будет думать, что она от Хендерсона…

– Да с тобой никакого сладу нет! Как ужасно, миссис Уочоуп, быть женой человека, начисто лишенного представлений о морали. Я очень надеюсь, вы предупредите племянника, что его ожидает знаменитый фарс в исполнении Палтни и Бридона. Просто чудовищно, сидим здесь и в вашем присутствии обсуждаем его, как будто это преступник, а ведь у нас против него нет решительно ничего конкретного.

– О, если это все, чего вам не хватает, дорогая, я могу рассказать много интересного. Нет, право, я вовсе не жду извинений за пропесочивание моих родственников. Думаю, мои религиозные убеждения пошатнула именно та проповедь, когда мне сообщили, что на небесах я повстречаюсь со всеми своими дядюшками и тетушками. Только, что бы вы там ни задумали, не говорите Гермии Дженнингс, что нож наставлен на моего племянника. Она к нему неравнодушна и буквально вчера пела мне, какой Вернон замечательный представитель нового поколения, безупречно порядочный и все в таком роде. Мне кажется, по сути, она имела дерзость сказать мне, что сегодня бал правит молодежь.

– Статистика этого не подтверждает, – заметил мистер Палтни, садясь на своего конька. – Среди возрастных групп в последнее время преобладает срединная. А сегодня, полагаю, справедливо даже говорить о том, что трем седьмым населения перевалило за тридцать пять. И наблюдается тенденция к росту этого показателя. Если я проживу еще десять лет, думаю, трудно будет говорить о перевесе молодежи – в плане численности, я хочу сказать.

– Давайте вы прочтете мне лекцию о народонаселении в другой раз, – нетерпеливо бросила миссис Уочоуп. – А в настоящий момент мне просто необходимо уединиться и прийти в себя после потрясения, виной которому явились вы. Ладно, миссис Бридон, берегите мужа. Хотя, если честно, я не думаю, что ему грозит какая-то опасность в потасовке с моим племянником, который, как я вам уже говорила, полный идиот и уж точно не станет пулять сразу, даже если теоретически и способен наскрести духа в кого-то выстрелить. Если позволите, я загляну завтра или послезавтра узнать, как дела.

Когда миссис Уочоуп ушла, Бридон заперся в спальне с большим листом бумаги, в который была завернута одна из покупок, сделанных Анджелой на благотворительной ярмарке, и попытался сочинить письмо Летеби, отбрасывая один вариант за другим – текст казался ему то слишком угрожающим, то слишком мелодраматичным. В конце концов он удовольствовался следующей редакцией, исполненной печатными буквами химическим карандашом:

Вечером Бридон, заявив, что слишком занят мыслями, дабы сосредоточиться на разговорах, раскладывал пасьянс. Карты вопреки ожиданиям не принесли ему привычного озарения и, если судить по складкам на лбу, даже не успокоили. Правильно ли он поступил, назначив встречу Летеби? Ведь велика опасность, что тот насторожится, поймет, что против него существует контрзаговор. Прочно ли он насадил наживку или следовало дать более ясный намек?.. Нет, ясность преждевременна. Не слишком ли рискованно исходить из того, что Летеби явится на встречу с мирными намерениями? Может, лучше положить в карман пистолет? Так, на всякий случай? Летеби явно не из тех, кто способен изумлять окружающих ловкостью рук, так что вряд ли успеет выстрелить первым. Фонарь точно нужно взять. И как лучше поступить? Сразу, в момент его появления, навести луч света на Летеби, чтобы привести в замешательство? Или подождать, пока он включит свет, неожиданно представ перед ним в образе Хендерсона?.. Что сделает Летеби, если знает (или предполагает), что Хендерсон мертв? Развернется и убежит? Замрет как вкопанный? Грохнется в обморок? А если наоборот, то есть если он предполагает (или знает), что Хендерсон жив? Что тогда? Тогда он заведет разговор. Можно ли чего-то добиться, подольше изображая из себя Хендерсона? Да, если только получится. Перед ужином Бридон попробовал свой канадский выговор и решил, что он в неплохой форме. Да, наверно, стоит какое-то время побыть в шкуре Хендерсона. Вдруг Летеби проговорится и выдаст какую-нибудь роковую для себя тайну. А маску можно будет сбросить в любой момент.

Признается ли он, увидев то, что было найдено на берегу реки? Или придется давить на него дальше? Например, достать ключ от гаража и задать пару вопросов? Если он продемонстрирует хоть какие-то признаки искренности, может, лучше будет пойти с ним в дом и дать выпить? Только вот Летеби лживый насквозь, у него вечно такой взгляд, такая манера говорить… Ежесекундно надо иметь в виду, что он, недолго думая, порадует тебя какой-нибудь правдоподобной ложью. Не слишком ли рискованно поступаться преимуществом внезапности?.. Постепенно Бридон засомневался в разумности всего плана. Так бывает, когда мы надолго предаемся бездействию. А что, если Летеби, получив таинственное приглашение, запаникует и решит бежать? Он запросто может уехать на машине; на дороге никаких признаков полицейских кордонов. Сегодня после обеда полисменов вообще не было видно. Хотя какие-то меры предосторожности они наверняка приняли. Звонок Лейланда говорит о том, что версия несчастного случая им не очень по душе. А все-таки, если Летеби решит, что это ловушка, розыгрыш, и просто не придет? Сколько его ждать, если он манкирует приглашением?.. Тревожные огоньки вспыхивали в глубине сознания, пока на поверхности пытался возобладать тот минимум мыслительной сосредоточенности, которой требовал знакомый пасьянс.

Анджела и мистер Палтни были отправлены спать до одиннадцати; важно, чтобы, когда Летеби пойдет мимо, в доме не было света. В последний момент Анджела, навообразив всяческие опасности, связанные с ночной экспедицией, еще попыталась взбрыкнуть, спросив, нельзя ли спрятаться где-нибудь поблизости, чтобы насладиться спектаклем. Но ей было строго отвечено, что так проще всего выбить человека из колеи. Однако прежде чем подняться наверх, она все-таки помогла Майлзу надеть маску и выказала удовлетворение достигнутым результатом.

– На тебе она смотрится поприличнее, чем на Эдварде. Хотя не могу сказать, что значительно улучшает твою внешность. Только не лезь в воду. И если приведешь Летеби для объяснений, говори тихо, не буди Эдварда.

Странное ощущение нереальности происходящего возникало оттого, что Бридон, отправляясь на очень серьезное дело, все время забывал и лишь изредка вспоминал о том, что имеет вид фарсового персонажа – прямо шотландский пьяница с карикатуры. В маске было трудно дышать, и это вызывало в памяти рождественские вечера, когда нужно потихоньку прокрасться в детскую; все удовольствие в том и состояло, чтобы идти крадучись. Бридон усилием воли напоминал себе, что сегодня ночью ему предстоят недетские игры.

На улице, как обычно, было очень тихо; точнее, неумолчный шум воды и бурление прилива у опор моста стали уже так привычны, что заместили в голове представление о тишине. Пару раз мимо пронеслась сова. Небо обложили облака, и только слабые проблески во мраке позволяли не потерять узкую тропинку, петляющую вдоль кустов рододендрона, но Бридон, привычный к темноте, не нуждался в помощи фонаря. И все-таки он чувствовал, что мрак и тишина давят на него не так сильно, как если бы он был на острове. Жуткая, угнетающая атмосфера разрядилась, когда он оставил позади бетонный мост. Здесь, на берегу, от нее не осталось и следа. Там все время казалось, будто за вами кто-то идет, вы вздрагивали от любой попавшей на щеку брызги. На берегу ощущалась лишь тайна, о которой говорил разум, а разум в силах с ней справиться. Да, хватит шататься по острову в кромешной темноте; предстоящую встречу он организовал намного лучше. Тут можно встретить только существа из плоти и крови.

Бридон вернулся мыслями к сегодняшним открытиям. Что все-таки означал полуночный десант будущих арендаторов? Что они перевозили в лодке? Если клад – поддельный или настоящий, – почему он был упакован абы как, о чем свидетельствует выпавшая табакерка? Интересно, что Летеби пристрастился к речным купаниям… А потоки воды, низвергшиеся за последние пару дней, стали настоящим подарком для верного своему долгу сыщика. Пока вода стояла низко, уследить за живущими на острове не представлялось возможным, или надо было нанимать целую армию дневных и ночных соглядатаев. Но всего три дня дождей на западе – и река стала нешуточной преградой, не хуже тюремных стен. Никто в здравом рассудке не возьмется за весла, когда вода с бешеной скоростью устремляется в узкие протоки, а попытка пуститься вплавь означает немедленную смерть. И вот уже ваше тело снесло на пару миль вниз по течению – а там и до места погребения недалеко… Мысленному взору Бридона предстал погост Глендауни, и сыщик попытался вспомнить мягкие речи пастора, его рассказ о видениях, как при обсуждении вопроса о предании земле праха Хендерсона он напустил на себя вид неподдельной скорби. «Земляк Нокса» – слова стучали в голове, как будто были ключом к загадке, которая, казалось, еще чуть-чуть, и дастся в руки. Как это в припеве к песенке про Бокса и Кокса? Там же упоминается его имя. Ну да, конечно:

Для Маклина это прозвучало бы кощунством. Земляк Нокса – какая странная аллегория возможностей добра и зла.

Тем временем Бридон добрался до места встречи – хорошо известной ему поляны в лесу недалеко от берега, откуда днем было видно пришвартованную прямо напротив лодку № 1. Проложив себе довольно глубокое русло в глине, к реке тянулся небольшой ручеек; с краю стояла шаткая, перекошенная изгородь, разделявшая два участка. Бридон на секунду включил фонарь и быстро достал то, что принес. До встречи оставалось около четверти часа, а ему предстояло кое-что сделать. Некоторое время сыщик прислушивался, словно пытаясь убедиться, что Летеби еще не пришел. Затем, склонившись над водой в нескольких ярдах от изгороди, он начал водить рукояткой трости в бурлящей Дауни. Пару раз он вынимал трость и разочарованно смотрел на нее. Сильное течение мешало держать ее вертикально. А, вот так-то лучше! Бридону удалось подцепить прочную веревку, которая либо была к чему-то привязана, либо ее оттягивал груз. Хотя скорее всего, один конец был привязан к ветке или корню дерева в нескольких футах под водой у самого берега, а другой прикреплен к грузу – канат тянулся к середине реки. Бридон дернул, и дальний конец подался; сыщик вытягивал его из воды ярд за ярдом, и наконец по песку зашуршал небольшой парусиновый мешочек, крепко привязанный к веревке; с него капала вода. Да, так хорошо. Может, и необязательно, но придает дополнительный налет правдоподобия встрече, слишком уж отдающей пафосом. Бридон еще стоял, нагнувшись над парусиновым мешочком, когда его вместе с этим мешочком вдруг залил свет. Он поднял глаза и прищурился на луч мощного электрического фонаря, бивший на него сверху, примерно от изгороди, от которой он недавно отошел. Фонарь, конечно, находился в руках человека, скорее всего, на уровне груди, но даже очертания фигуры было не разобрать. Из-за внезапности, молчания, которое хранил вновь прибывший, Бридон на секунду растерялся. Затем включил собственный фонарь, который еще держал в руке, и смутно, но все-таки разглядел над снопом направленного на него света лицо Хендерсона.

– Все бросай и руки вверх, живо, – были единственные слова Копателя, пристально смотревшего на странного согбенного человека.

Бридону показалось, Хендерсон несколько озадачен, хотя трудно было сказать – из-за маскарада или парусинового мешка. Сыщик засунул фонарь в карман – он заметил в правой руке собеседника револьвер, а на лице крайне неприятное выражение. Того словно загнали в угол, при малейшей неожиданности он готов был стрелять. Однако по каким-то затейливым психологическим законам страх еще не овладел рассудком сыщика; руки машинально отпустили фонарь и поднялись вверх; сознание затопила смесь ошеломления и стыда. Как-то так получилось, что он позорно все запорол. Но еще непереносимее провала были приведшие к нему неверные умозаключения. Почему Хендерсон жив? Кто погиб в гараже? Неужели послание, адресованное Летеби, которое тот должен был найти пару часов назад, попало в руки Хендерсона? Если так, то каким образом? Они заодно? Или Хендерсон перехватывает всю корреспонденцию Летеби? Где он пропадал все это время? Как ему удалось так глубоко залечь на дно? И так некстати выскочить? Прямо как черт из табакерки.

Как только Хендерсон вспомнил, что у него имеется голос, и принялся излагать положение дел, мысль о том, что они с Летеби заодно, немедленно была отброшена за ненадобностью. Речь получилась длинная, довольно беглая, хотя ее трудно было назвать вершиной ораторского искусства, если последнее заключается в том, чтобы избегать постоянного повторения одного и того же слова. Выражением, произносимым в монологе с особенной эмфазой, было «облапошить»; все остальные вы едва ли решились бы передать в руки впечатлительного наборщика. Смачная филиппика позволяла сделать следующие выводы: первое, Хендерсон исходил из того, что в костюм шофера нарядился Летеби; второе, он полагал, что послание, назначившее встречу, писал тот же Летеби; третье, он считал – довольно логично, – что Летеби удрал с кладом; четвертое, он истолковал слово «пополам» как предложение ему, Хендерсону, получить долю, взамен сняв с Летеби висевшие на том подозрения; пятое, он не расположен это предложение принимать; шестое, он, в свою очередь – в порядке усовершенствования плана – склоняется к мысли привязать псевдо-Летеби к дереву и заткнуть ему рот кляпом, пока сам он уберется восвояси с пожитками, какие только унесет. Однако, как у многих неопытных авторов, синтаксические конструкции Хендерсона страдали тем, что прилагательные никак не дружили с существительными и формулировки достаточно простых тезисов требовали нестерпимого количества лексем.

Бридон слушал, все еще находясь в каком-то тумане, до него доходил лишь общий смысл сказанного, и даже тот немедленно отправлялся в арьергард сознания. А на передовой неистовствовал простой инстинкт самосохранения в сочетании с решимостью, почти такой же инстинктивной, не дать Хендерсону уйти. Рассудок затопила волна негодования, но сыщик понимал, что позволить ему прорваться нельзя, что, если у него есть хоть малейший шанс выпутаться из петли, в которую он угодил в результате своих неудачных маневров, действовать надо спокойно. Первым делом предстояло решить, разыгрывать ли из себя Летеби и дальше или устранить недоразумение. Если он раскроет себя, от неожиданности противник может размякнуть. Но все-таки даже в собственном обличье сыщику трудно было надеяться на то, что удастся умилостивить обманутого кладоискателя. Если же он продолжит играть Летеби, Хендерсон может испугаться, что на шум из дома выползет Бридон, и попытается получить свою долю. Сотни сопутствующих вопросов, имеющих практическое значение, проносились у него в голове. Есть ли у Хендерсона машина? Если нет, как он собирается уходить от преследования в этой пустынной местности? Существует ли опасность, что он решит угнать из незапертого гаража его, Бридона, машину? Есть ли надежда, что Палтни (или опасность, что Анджела) попытается ему помешать? Можно ли привязать человека к дереву, который этого не хочет, когда твоим единственным аргументом является револьвер, но ты вряд ли умудришься держать пленника на мушке, поскольку руки будут заняты узлами веревки? До каких пор блефовать? До каких пор пытаться не убивать? До каких пор пытаться не шуметь? Если он побежит и ему удастся вырваться из неумолимого круга света, начнет ли Хендерсон стрелять или заколеблется и пустится в погоню, которая еще неизвестно чем закончится? А если позвать на помощь, услышит ли его кто-нибудь или вслед за этим немедленно последует выстрел? Как же смешно и неудобно несколько минут подряд держать руки поднятыми, даже на высоте плеч.

К сожалению, Хендерсон столкнулся со всеми сложностями, связанными с выполнением двух задач. Привязать человека к дереву и одновременно держать его под прицелом было не так-то просто, и Копатель разразился громкими комментариями, делая особое ударение на том, что можно было бы достигнуть более удовлетворительных результатов, если бы фигуру незваного наблюдателя освещал дневной свет. Какое-то время под влиянием всех этих угроз Бридон размышлял, не пора ли себя разоблачить, но затем решительно стиснул губы, рассудив, что Летеби не обладает быстрой реакцией в крайних обстоятельствах и Хендерсону это известно. А недооценивая находчивость жертвы, он, возможно, рано или поздно ошибется. Какого нелестного мнения Копатель придерживался о своем недавнем компаньоне, можно было судить по его презрительным приказам:

– На слове «вперед» ты медленно, очень медленно идешь к этой изгороди и просовываешь свою жирную голову между двумя верхними перекладинами. Руки кладешь на верхнюю и держишь, пока я их не привяжу. Если я только увижу, что рука тянется к карману, стреляю, не требуя объяснений. Это понятно? А теперь – вперед!

Яркий свет фонаря, неудобная поза, вообще бедственность положения вынудили сыщика подчиниться. Он уже не мог сосредоточиться на том, какие способы спасения имеются в его распоряжении. Покориться или – что сопряжено с опасностью – попытаться бежать? Бридон ощутил какую-то легкость в голове, где все стучали бессмысленные слова «земляк Нокса». Как человек, который не до конца проснулся, он, выполняя приказ, выставил вперед левую ногу. Нога ступила на глинистую землю, осклизлую после дождей. Тяжелый ботинок, подходящий для игры в гольф, залип, и его начало стаскивать с ноги. Ботинок сидел неплотно, и Бридону пришлось поджать пальцы, чтобы его удержать. Возможности, предоставленные этой случайностью, подействовали на сыщика волшебным образом. Обычно мозги у Майлза работали медленно, однако имели обыкновение под влиянием ситуации внезапно ускорять протекающие в них процессы. Он увидел свой шанс и начал действовать по наитию, почти машинально.

Если бы ему было предоставлено время привести в порядок мысли и развернуть всю цепочку рассуждений, он сказал бы (вероятно, Анджеле), что человеческая нога – лучшее орудие для достижения удаленных целей. Руке, чтобы набрать силу удара, нужно замахнуться от торса, а значит, придется изменить позу. Противник может это заметить и увернуться. Но нога обладает энергией собственных мускулов, и высвобождение этой энергии практически не скажется на положении тела; по крайней мере, не настолько, что это увидит человек, пристально наблюдающий за вашими руками и опасающийся, как бы вы не достали пистолет. На конце же каждого из двух мощных таранов, в любой момент готовых к броску, цивилизованный человек имеет оружие, а человек, запасшийся снаряжением для известных занятий в сельской местности, очень даже мощное оружие, подбитое железными гвоздями. Майлз Бридон чуть качнулся, поелозил ногами, а затем движением человека, который, пройдя по распаханному полю, отряхивает с обуви грязь, вынес вперед правую ногу. Но стряхнул он не грязь, он стряхнул ботинок.

Лягаясь, вы не ошибетесь в направлении удара, сложно только точно рассчитать высоту. Бридон целился в лицо, но удар пришелся чуть ниже; однако сыщик понимал, что удар из ниоткуда в грудь тоже приведет противника в замешательство. Ему выпала удача, которой он не заслужил: ботинок угодил Хендерсону в левую руку и аккуратно выбил из нее фонарь. Левая нога, пальнувшая наугад в темноту, сразу, как только ее обладатель перенес вес на другую конечность, попала в цель – это впоследствии подтвердила ссадина на лбу у Хендерсона. Метнув второй ботинок и оставшись в носках, Бридон без труда отбежал на несколько ярдов влево, подальше от реки, где было светлее, и драка могла представлять нешуточную угрозу. Хендерсон не стал стрелять – то ли его выбила из колеи боль, то ли он сообразил, что шанс попасть в цель упущен. Из одного кармана шоферского пальто Бридон вынул фонарь, а из другого револьвер. Фонарь он держал в вытянутой руке, но не мог решить, включить его или дать возможность сделать первый ход противнику. В темноте ничего не было видно кроме луча от фонаря Хендерсона там, где он целехонький упал в траву.

Минута или две прошли в полной тишине, каждому участнику сцены казалось, что он слышит дыхание противника. Затем луч света дернулся, как будто фонарь выскользнул из руки Хендерсона, когда тот попытался его поднять. Свет отполз в сторону берега; на траве появилось фантастически яркое пятно, легкий полумрак за ним позволял различить окаймлявший этот участок берега орляк. Перед зарослями лежал парусиновый мешочек с привязанной к нему веревкой – точно там, где положил его Бридон. Сыщик все ждал, что Хендерсон поднимет фонарь, но в круге света вдруг появилась темная фигура. Человек наклонился, подобрал мешочек и побежал по тропе, ведущей к дому. Бридон понял, что произошло, но поздно; рванул за вором, но поздно; попытался дотянуться до украденного клада, но поздно. Единственное, что он успел, это вовремя затормозить и не перевалиться через стену орляка в бурлящую воду. Странно, в темноте так легко ступить на роковой откос, когда думаешь, что внизу ровная земля.

Хендерсон, взяв хороший разбег, держался тропинки, которая ярдов сто шла строго по прямой; к этому маневру его вынудили плотная стена рододендронов справа и река слева. В горячке погони забыв о собственных страхах, Бридон осветил тропу и увидел Хендерсона, как раз выбегающего из пятна света. Не выключая фонаря, он бросился за ним; опасность, что беглец пустит свою парфянскую стрелу[42], казалась меньше, чем риск оступиться в темноте и упасть в реку. Погоня заставила его забыть о тревоге за Анджелу, и он разбудил ночное эхо криками о помощи. Хендерсон, несомненно, рассчитывал выскочить на дорогу позади домика садовника, прежде чем его обитатели успеют поинтересоваться причиной такой спешки. Но не успел он пробежать и половины пути, как внезапно вспыхнул еще один луч фонаря, на сей раз впереди, и послышался тягучий, такой узнаваемый голос:

– Стойте, Хендерсон, я вас вижу. – Это был голос Вернона Летеби.

Незадачливый кладоискатель притормозил скорее от изумления, чем от испуга. В его представлении маску и кепку шофера мог надеть только тот, кто делил с ним тайну их существования; свои проклятия и угрозы он вроде бы адресовал Летеби, и вроде бы Летеби подчинился, а потом взбрыкнул. Откуда же он тут взялся? Обежал заросли рододендронов и бросился ему наперерез? Чтобы подтвердить эту обнадеживающую мысль, беглец обернулся, но увидел луч первого фонаря, все еще следующего за ним по пятам. Хендерсон остановился, в свете блеснула рукоятка револьвера. Он опять обернулся на Летеби, и тем, кто видел, как он беспомощно озирается по сторонам, было сложно сказать, ошибся ли беглец направлением или судорожно обдумывает еще одну попытку бегства. Что бы там ни было, Хендерсон бросился в заросли орляка, и плеск воды дал понять, что он бухнулся в реку, там, где она подходила близко к тропинке. Бридон быстро подбежал, но ничего не мог разглядеть. Летеби, прислонившись к стволу низкорослого дуба и направив луч фонаря между ветвями, мгновение видел, как что-то темное барахтается на гребнях волн, но пятно стремительно удалялось. В голову не приходила даже мысль о том, чтобы пуститься вплавь по такой воде. Только овца была бы в ней беспомощнее, чем человек.

Бешеная белая стремнина швыряла искромсанное, безжизненное тело, его перебрасывало с волны на волну лицом вниз, оно пронеслось мимо расселины в скале, где три дня назад был явлен на свет клад с якобитскими драгоценностями, мимо северного выступа, островка посередине потока, мимо большого скалистого массива, на вершине которого над рекой навис погост Глендауни. Вместе с сучьями, которые горные ручьи нашли-таки в себе силы сплавить в реку, сломанными бревнами с причалов лесопилок, грудами листьев и травы, смытыми со спешно покинутых овечьих пастбищ, темное тело, такое же безжизненное, такое же неприглядное, как бревна и кучи мусора, отнесло к морю. Человек, гибель которого оплакивали в ночь пожара, возродился лишь на несколько минут, прошедших в суматохе и оглашаемых бранью, и вода истребила то, что пощадил огонь. Труп тщетно искали всю ночь и в конце концов нашли в трех милях ниже по течению – его прибило водой к покрытой галькой отмели, где сквозь камни пробивались заросли каких-то колючек. На сей раз одежда позволила идентифицировать Хендерсона, а в кармане плаща был найден парусиновый мешочек, содержимое которого он нашел, потерял, опять нашел и погиб при попытке удержать.

Летеби помог Бридону добраться до дома, поскольку после напряжения решающей сцены, которой предшествовала нервотрепка последних дней, тот был в состоянии, близком к обмороку. Анджела, не принимая никаких возражений, велела мужу отправляться в постель и запретила до утра вести утомительные разговоры, хотя возбуждение Летеби, подкрепленное горячительными напитками, придавшими ему силы для возможной беседы, настроило его на доверительную волну. Молодой человек пообещал рассказать свою историю назавтра, чем Бридону и пришлось удовольствоваться. Он быстро погрузился в сон, но прежде истощенные мозги дали ответ на один вопрос. Поставив горячий виски на стул возле кровати, он вдруг расхохотался и крикнул жене:

– Земляк Нокса… Боже милосердный, земляк Нокса! Почему же мы не подумали об этом раньше?

Анджела, решив, что он бредит, просто выключила свет.

– Я было хотел объяснить вам все какое-то время назад, – сказал Летеби.

Они сидели на острове возле дома, где с поросшего разбухшим от воды мхом и вереском пятачка, некогда предположительно бывшего лужайкой, открывался вид на беспорядочно растущие березы и азалии, а на горизонте – на неминуемые рододендроны и орляк. Летеби закинул ноги на круглый каменный стол, испещренный затейливыми надписями – наследием прежних жильцов. Разваливающийся стул, на котором он сидел, накренился до последнего предела. Панаму юноша надвинул на самые глаза, она защищала от опять нещадно палившего солнца, а может, прикрывала стыдливый румянец, заливавший его лицо по ходу рассказа, если, конечно, этот человек еще способен был краснеть. Майлз и Анджела, как и обещали, зашли после завтрака обсудить его положение неофициально, прежде чем на них предсказуемо нахлынет толпа визитеров. Майлз уселся на траву якобы ловить паучков. Анджела – не очень убедительно – взялась за вышивание. Все понимали: Летеби так много нужно рассказать, что смотреть в сторону было актом простого милосердия.

– На самом деле, – продолжил Летеби, – я решился, когда приехала Уочоуп, это все изменило. Мне известно, вы друзья, и я не собираюсь никого обсуждать. Но вы должны понять, я далеко не всегда совпадаю с леди во мнениях, о чем весьма сожалею, поскольку бо́льшая часть того, при помощи чего я могу смело смотреть в лицо миру, зависит от нее. Ну еще какие-то странные обрывочные детские воспоминания. И вдобавок она трещит без умолку.

– Вы уверены, что необходимо говорить о миссис Уочоуп? – спросила Анджела. Питая симпатию к пожилой даме, она не одобряла Летеби и все еще немного злилась на него за то, что прошлой ночью он не оказался Хендерсоном. Точнее, Хендерсон оказался не им.

– Так ведь она, можно сказать, все и напортила, хотя к этому мы еще вернемся. История началась с того, что как-то вечером в приличном подпитии я рассказал Копателю о кладе принца Чарли и о карте на стене, которую, по смутным воспоминаниям, вроде бы ребенком видел в Замке Грёз и связал с кладом – я тогда читал «Остров сокровищ» или что-то в подобном детском роде и примерил историю на себя, знаете, как бывает в таком возрасте. Мне показалось, на бедного Копателя моя ахинея произвела впечатление, хотя потом я пришел к выводу, что на самом деле он решил, что это все-таки ахинея, но захотел выудить деньжищ, разработав дельный план, который я сейчас изложу. Короче, мы наведались в Замок Грёз, и Хендерсон своим карманным фотоаппаратом сделал снимок карты. Полагаю, вы его видели, мистер Бридон, когда заходили к нам.

– Видел. Ведь вы этого и добивались, не правда ли? А кстати, для чего вам было нужно, чтобы я увидел карту?

– Мы опасались, что слишком скорая находка наведет вас на подозрения, и решили, будет чуточку правдоподобнее, если вы увидите, что нам помогло. Разумеется, мы не сомневались, что меньше чем через минуту вы соедините буквы линиями и найдете точку пересечения. Но если бы мы показали эту штуку, попахивало бы каким-то умыслом. Вот мы и оставили ее на столе, дав вам возможность посмотреть самому.

– Знаете, я вовсе не хочу с ходу вас пытать и все такое, но вы не откажетесь поведать мне – это единственная причина, по которой вы оставили карту на столе?

– Вроде бы больше ничего… Не совсем понимаю, к чему вы клоните.

– Хорошо, сформулируем иначе. Существуют ли копии снимка?

– Нет, насколько мне известно, нет. Фотография, конечно, по краям мутновата и наводит на мысль, что ее делали с похмелья, но буквы вышли четко, кроме А, на пленке в этом месте было пятно – вы, разумеется, заметили.

– О, будьте уверены, заметил. Но я избавился бы от множества хлопот, если бы точно знал, что по округе не разгуливает пара копий. Однако продолжайте.

– Знаете, я считал это скорее забавным времяпрепровождением. Не очень-то я верю в то, что Карл Эдуард стал бы разбрасываться драгоценностями, а местные жители оставили бы их валяться, лишь бы не искать. Но мы договорились, что попытаемся, и если клад действительно окажется там, где якобы должен быть, мы его просто выкопаем и поделим с владельцами, все по-честному, без возни под столом. По крайней мере, я намеревался так поступить, и старый бедный Копатель говорил то же самое, но тому, что он говорил, трудно придавать большое значение. Понимаете, сэр Чарлз не самый гнусный представитель рода человеческого, хотя с арендой он крепко нас прижал. Но я бы не хотел оказаться в бегах со шляпой, наполненной сокровищами, на которые у него все права. Не знаю почему, но даже полагая, что вся мораль, а в особенности мораль коммерческая, обветшала, все-таки, надувая светского, как говорится, знакомого, вы испытываете отвратительное чувство.

– Однако чужих это, очевидно, не касается, – сухо вставил Бридон. – А тем более учреждений, страховой компании, например.

– В самую точку. Идея Копателя состояла в том, чтобы, если в указанном месте ничего не обнаружится, привезти какой-нибудь псевдоклад и выкопать его – как полагается и где полагается. Он сказал, проще простого найти компанию, которая застрахует нас от утраты клада, буде мы таковой обрящем. (Он просто блефовал, он не верил, что найдутся простофили, которые на самом деле застрахуют нас на случай, если мы ничего не найдем.) Это означало, что один из нас должен бежать. Очевидно – Копатель, потому как нужно ведь было просто-напросто испариться, по крайней мере на какое-то время, а ему это было проще, особых корней у него тут нет. Кроме того, почему-то представлялось более правдоподобным, что именно я оформлю полис на случай его мошенничества. По его словам, имея шесть часов форы, он гарантированно ушел бы от полиции. А Хендерсон, надо сказать, в этом разбирался.

– Не сомневаюсь, – кивнул Бридон. – Чего я не совсем понимаю, так это в какой мере, до какой степени вы ему доверяли. Вы утверждаете, полис, оформленный вами в Компании, был частью… э-э… ну, скажем, обговоренного вами с Хендерсоном плана. Вы действительно не опасались, что он оставит вас с носом?

– Еще как опасался. Понимаете, Хендерсону вообще нельзя было доверять. На самом деле я как раз собирался рассказать, мы же чуть не поссорились с ним из-за того, как именно ему уходить. Он все твердил, что будет более правдоподобно, если он сбежит с барахлом. А я говорил, что это все прекрасно, но страхование дело ненадежное. И, если честно, не хотел позволить ему – по возможности – прихватить ценности. В конце концов мы договорились, что он улепетывает налегке, а сокровища мы опять закапываем в месте, где оба или кто-то один без труда их найдет.

– Говоря о сокровищах, вы имеете в виду псевдосокровища?

– Так я других и не видел. Вы, конечно, скажете, что псевдоклад, особенно поскольку он должен датироваться, если быть точным, серединой восемнадцатого века, не так-то просто раздобыть, когда у вас в карманах пусто, как у нас с Хендерсоном. Но тут у меня имелся козырь. У тетушки моей неподалеку, чуть севернее Перта, дом, который она предоставила в мое распоряжение, потому что сама им практически не пользуется. И дом этот до потолка набит якобитскими реликвиями; довольно бестолковая коллекция, доложу я вам, а некоторые экспонаты просто приводят в содрогание, но как раз то, что нам было нужно для театрализованного представления. Абсолютно подлинная местная легенда утверждает, что клад Карла Эдуарда состоял из безделушек, подаренных ему французскими дамами. Мне ничто не мешало надергать из этого кошмарного ассорти наиболее ценную на вид ерунду, побросать в саратогский сундук и дать Хендерсону, чтобы он его закопал, а потом опять выкопал. Никто ничего не терял, зато чистый доход за счет страховой компании.

– Я как раз представляю эту компанию, – задумчиво проговорил Бридон. – Не знаю, отдавали ли вы себе в этом отчет.

– Еще как отдавал, с самого начала. На приеме, по-моему, это было у Обри Вентворта, ко мне подошла Гермия Дженнингс и сказала, что вон тот человек очень просил ему меня показать. По счастью, я в тот вечер был более или менее трезв и хорошенько вас рассмотрел, пока вы были заняты другими делами, а потом у кого-то, не помню, про вас разузнал. Конечно, я вас понимаю, вы отстаиваете права Компании. Но видите ли, моя мораль до таких вершин не дотягивается. Страховое дело, на мой взгляд, честная игра. Я рассказываю вам все это, поскольку на самом деле из нашей затеи ничего не вышло, так что вам не удастся спустить на меня цепных псов закона.

– А продолжите-ка вашу историю, – предложила Анджела.

– Да, разумеется. На чем я остановился? Так вот, единственное, чего я не нашел в Мортоне, был якобитский баул. А вещички просто в сырой земле как-то не очень смотрятся. Кроме того, довольно сложно было добиться того, чтобы экспонаты приняли грязный, лежалый вид. Знаете, мы немало потрудились над тем, чтобы серебро потускнело и все такое прочее. В общем, Хендерсон сказал, что купит саквояж в известном ему старом магазинчике в Лондоне, в каком-то медвежьем углу; там не задают никаких вопросов. Признаюсь, я не на шутку разозлился, когда он заявился в Мортон с огромным сундуком, который смастерили будто специально для того, чтобы таскать в нем майские деревья.

– О, так это был его выбор? – уточнил Бридон. – Интересно. Когда вы говорите, что Хендерсон «заявился», вы хотите сказать, у него имелся автомобиль?

– Нет, мне пришлось одолжить ему денег, чтобы он взял машину напрокат; то, что он нашел, было скорее для коммивояжеров, смахивало на небольшой грузовик. Видите ли, он сказал, очень важно, чтобы его заранее хорошо узнали в округе под другим именем и внешностью. А когда он потом пустится в бега и поднимется шум, он вернется к этой своей измененной внешности и никому не придет в голову его подозревать. Мне подумалось, звучит на самом деле разумно. И он решил представиться человеком, который ходит из дома в дом и продает пледы. Чтобы он смотрелся понатуральнее, мы накупили в Глазго несметное количество пледов. Он наклеил усы и еще придумал себе совершенно невозможную бабочку. Звался он Хьюисон – ведь Копатель довольно прилично говорил по-шотландски, не только на этом своем ужасном канадском наречии. Ну вот он и приторговывал пледами, всучивал всем, у кого хватило ума их купить, недели две, до того как мы приступили к осуществлению своей затеи на острове. На самом деле он сказал мне, что вполне тут примелькался.

– Мистер Летеби, почему, ради всего святого, вы позволили ему купить плед из шотландки? – не удержалась Анджела.

Впервые за время беседы Летеби, казалось, слегка смутился.

– Да-а, – расстроенно протянул он, – похоже, вы все тут разведали. Знаете, я велел ему купить эту жуть, поскольку думал, что так его запомнят. Он хотел, чтобы его запомнили, понимаете.

– Действительно запоминается, – признала Анджела, но почувствовав, что это прозвучало не совсем вежливо, попыталась вернуться собственно к теме беседы: – Наверно, эта машина с пледами пригодилась, чтобы привезти сюда сокровища?

– Да, попозже. Мы перевезли «сокровища» из Мортона примерно за неделю до того, как начинался срок аренды. Какой смысл был снимать их с места раньше необходимого, правда? На самом деле, кроме меня, в Мортоне никто не живет, стало быть, можно было не бояться, что кто-то хватится коллекции. А вот переправить ее на остров оказалось действительно непросто, особенно в сундучище, который купил Хендерсон. У меня довольно много знакомых на Флит-стрит, и кое-какие газеты раззвонили об этой истории, так что было нелегко передвигаться, не привлекая к себе внимания фоторепортеров. А сундук бросался в глаза за милю.

– И все-таки брать лодку было ошибкой, – заметил Бридон. – Вернее, вам следовало вернуть ее точно на то же место, откуда вы ее взяли. Надо было захватить побольше веревки. Это была первая насторожившая меня деталь, заставившая задуматься о том, что вы затеяли какую-то игру.

– Как я люблю это выражение – «затеяли игру»! Нравственная пилюля в облатке метафоры из мира развлечений, так что англичанин проглотит и не поперхнется. С этой лодкой, уверяю вас, было совсем не смешно. Понимаете, в последний момент выяснилось, что Хендерсон не умеет плавать, во всяком случае, он так сказал. И лезть в воду пришлось мне, а ночью, доложу я вам, здесь ужасно холодно.

– Моему мужу не нужно… – начала было Анджела.

– … А мистеру Летеби не нужны вводные замечания, – торопливо перебил ее Майлз. – В половине одиннадцатого мы встречаемся с Лейландом, сэром Чарлзом и всеми остальными желающими. Так что, если не возражаете, давайте пробежимся до конца. В день, когда вы приезжали осмотреть остров, вы навестили это место и перевезли груз оттуда, где была пришвартована лодка, где к реке подходит дорога, ведущая на Глендауни, так?

– Да… А откуда вам это известно? Впрочем, неважно. Да, именно так. Мне пришлось переплыть реку с длинной веревкой; перебросив таким образом канат, я привязал его к лодке. А до того мы перетащили лодку на другую сторону острова; это было довольно рискованно, но вроде бы нас никто не видел. Я привязал канат к обоим концам лодки, соорудив нечто вроде парома; Копатель перетянул ее на берег, загрузил, и я вернул ее обратно на остров уже с грузом. Копатель в зарослях орляка там же, поблизости вырыл небольшую яму – сходите посмотрите, сделано на славу, – и мы закопали в ней готовый к употреблению реквизит. Правда, потом мне еще нужно было вернуть эту проклятую лодку обратно к месту причала – и все в мокрющем купальном костюме. На курорте, конечно, ходить в нем приятнее.

– А зачем, собственно, нужен был трюк с веревкой? – спросил Бридон. – Разве на веслах не проще?

– Я ему так и говорил. Но, знаете, в некоторых вопросах Копатель был страшным занудой. Принялся ворчать, что плеск весел будет слышен на много миль, а сундук такой огромный, что либо помешает грести, либо просто навернется в воду и все прочее.

– Так это тоже была его идея? Значит, пока вы там плавали и гребли, Хендерсон просто полоскал ноги. А он проявлял признаки нетерпения?

– Ни капельки. Когда я привязал наконец канат, он даже оказался чем-то там занят, мне пришлось кричать, только тогда он пошел за сундуком. Нет, Копатель вообще никуда не торопился. Правда, время нас не поджимало, и, если бы не жутко холодная вода, было бы довольно занятно.

– Значит, все ваши сокровища вы упаковали в сундук? Как следует? Ничего не могло выпасть?

– Боже мой, так это вы нашли табакерку? Но тогда… Значит, я вчера получил ваше послание? Я-то думал, оно от Копателя. Но вы этого и добивались, разумеется. А знаете, мне нравятся ваши представления об игре. Если вы нашли табакерку на берегу, тогда она выпала, когда мы грузили сундук. Понятия не имею как, мы все отлично законопатили. Я был уверен, там даже мышь не проскочит.

– Еще мы нашли ваши подтяжки для носков, – сказала Анджела. – Они у нас, в домике.

– Благодарю вас, миссис Бридон, рад, что они попали в хорошие руки… Ну что вам еще интересно? Вы, конечно, видели, как я приехал. С Копателем, который переоделся шофером. Потом, если вы следили за мной, я в который раз переплыл реку, а Копатель подобрал меня на дороге, ведущей в Глендауни. Я загримировался, и мы вернулись обратно – вы об этом догадались. Следующие несколько дней, точнее, ночей, было ужасно много дел: перенести в дом этот гигантский чертов сундук, потом утрамбовать его так, чтобы выглядело естественно.

– Вы несли на руках? – спросил Бридон. – Или опять пригодилась лодка?

– Нет, мы боялись вас, лодку не брали.

– Но, кажется, не было никакой необходимости все время хранить сокровища в сундуке? Разве вы не могли облегчить себе жизнь, нося их по частям?

– Да, знаю, Хендерсон так и говорил. Но, понимаете, на самом деле эта идея не приводила меня в восторг. Я как-то меньше беспокоился за коллекцию, если она была заперта в сундуке, а ключ у меня. Хендерсон, надо сказать, не самый надежный компаньон для уединенного пребывания на острове. Он, казалось, вообще не спит, а на меня это место действует так, что около десяти глаза начинают слипаться. Мне даже думается, он что-то подсыпал мне в виски, да я просто уверен в этом, особенно в последнюю ночь. Ну да ладно, значит, мы отволокли сундук в такой, знаете, дровяной сарай, около гаража, и забросали дровами. Пока вроде все шло хорошо, торопиться было некуда. Остров мы сняли на месяц и думали, что чем больше времени уйдет на поиски, тем будет правдоподобнее. Но именно в этот момент появилась тетушка Корнелия и, как я уже сказал, все испортила. Я получил от нее письмо. Погодите, когда это было? Во вторник. В письме она спрашивала, не буду ли я возражать, если она остановится в Мортоне по дороге на север. Придумать предлог для отказа было невозможно, поскольку она хотела только переночевать и знала, что в Мортоне есть люди, которые о ней позаботятся. Но понимаете, это ставило крест на всей затее, точнее, заставило нас ужасно торопиться. Потому что свои якобитские штучки Корнелия бережет как зеницу ока и, конечно же, пошла бы проверять, все ли они на месте и все ли с ними в порядке. Так что оставалось только найти клад раньше, чем мы планировали, то есть в среду, и организовать исчезновение в четверг, разумеется, объединив бегство Хендерсона с возвращением побрякушек в Мортон. По счастью, получилось, ничто не предвещало, что все пойдет наперекосяк, хотя времени у нас было совсем немного. На самом деле я предлагал найти клад во вторник, но Хендерсон и слышать об этом не хотел.

– О, и почему же? – поинтересовался Бридон.

– Сказал, не успеет найти подходящую расселину в скале, закопать, да потом еще и выкопать. Так что в конце концов договорились на среду.

– И позвонили леди Гермии с просьбой привести меня?

– Такая мысль просто напрашивается, правда? Во всяком случае, вы пришли, так что эта часть истории вам известна.

– Значит, вы закопали клад накануне, во вторник ночью.

– На самом деле в среду утром, безбожно рано. Копатель сказал, если мы отправимся туда слишком рано, нас могут увидеть, и я пошел спать, а он разбудил меня на рассвете. Как я уже сказал, не исключено, он что-то подсыпал мне той ночью. Помню, я проснулся с прегадким ощущением во рту. А работка еще та, доложу я вам, надо было перетащить сундук через вершину холма, а нас всего-то двое, а он как будто бы стал еще тяжелее. Но мы справились, и Копатель аккуратно его закопал. Так что все было готово, и я, повторюсь, оставил карту на столе, уверенный, что вы во всем разберетесь.

– М-да… А кстати, почему карта была под книгой?

– Под книгой? Случайно, скорее всего. Я оставил ее сверху. Странно. Но какая разница, ведь сработало… Затем надо было избавиться от барахла до приезда треклятого оценщика. Он бы тут же увидел, что особой ценности оно не представляет, и, кто знает, может, даже узнал бы кое-какие экспонаты из Мортона. Я устроил так, чтобы он приехал с утра, а Хендерсон должен был усвистеть с кладом еще раньше. Боюсь, сейчас будет сложно. Скажите мне, когда начнете путаться, ладно? Мы, конечно же, разыграли карту уморительного шофера. Хендерсон должен был надеть маску и костюм и отвезти меня на вокзал; а вы должны были решить, что он остался на острове. Я даже написал вам письмо с просьбой присмотреть за Хендерсоном, пока меня не будет, и собирался оставить его по дороге на вокзал в домике садовника. Правда, до этого не дошло, и письмо я сжег. Я там просил вас пригласить Хендерсона на гольф или что-нибудь в этом роде. Разумеется, предполагалось, что вы придете к нам и не обнаружите ни Хендерсона, ни сокровищ.

– Да, понимаю. Клад вы, конечно, увезли на машине. Вам не кажется, что все это довольно прозрачно?

– О, все было продумано тщательнейшим образом. Мы должны были доехать до вокзала, у каждого был обратный билет. Я должен был сесть на поезд в Инвернессе, а Копатель – разумеется, в гриме – ехать на машине до Авимора. Преимущество этой железнодорожной ветки в том, что можно ехать наперегонки с поездом. В Авиморе Хендерсон должен был снять костюм, засунуть его под сиденье автомобиля и сесть на поезд с багажом в виде большого чемодана с наклейкой, на которой большими буквами было написано «Дж. Хендерсон», что, как мы полагали, привлекло бы к нему внимание. А я тем временем должен был сойти с поезда, оставив багаж, нацепить усы и на машине доехать до Блэр-Атолла. Там мы опять должны были поменяться местами: я должен был приехать на вокзал одновременно с поездом, без шляпы и всяких этих глупостей, и опять войти в свой вагон, как будто просто гулял по платформе. Копатель же должен был проехать небольшое расстояние до Питлохри (от этой станции мы добираемся до Мортона), там подкатить к вокзалу и встретить меня, как полагается, почтительно поздоровавшись и все такое. Псевдошофер должен был обратить на себя внимание в разных местах, улавливаете мысль? В общем-то это нетрудно.

– Неужели нельзя было организовать исчезновение Хендерсона как-нибудь попроще?

– В такой спешке нет. На наклейке было указано, что багаж следует до Лондона, правда, полиция могла спохватиться, что интересующий ее пассажир сошел в Блэр-Атолле. Но только его в любом случае невозможно было связать с мнимым шофером. Ведь легко доказать, что шофер ехал от Инвернесса до Питлохри на машине, а Хендерсон, и на это нашлись бы свидетели, по меньшей мере один перегон сидел в поезде.

– Понятно. И несомненно, остроумно. А это была его идея или ваша?

– Моя, от начала до конца. На самом деле Копателя не очень волновало, как он сойдет со сцены; просто сказал, что справится. Понимаете, если вы привычны к путешествиям и трансатлантическим лайнерам, исчезнуть-то не сложно. Главное, выехав из Мортона, он собирался двинуть на Глазго по западной прибрежной ветке, это недалеко. Что касается его доли страховки, она оставалась бы у меня, до тех пор пока он, ничем не рискуя, со мной свяжется.

– Пожалуй, ему это могло показаться несколько ненадежным. Ладно, в среду вечером, вы оба, готовясь привести в исполнение свой план, конечно, нервничали. Потом вы, поскольку почувствовали вялость и, возможно, были одурманены, отправились в постель, уснули и спали до тех пор, пока я не вломился к вам с криками «Пожар!». Так?

– Видите ли, я не до конца уверен. Вы ведь знаете, как бывает, когда вам на самом деле до смерти хочется спать. Трудно сказать, просыпались вы на мгновение или вам просто приснилось. Вряд ли я стал бы давать показания под присягой, но у меня такое ощущение, что ночью я проснулся и видел, как старина Копатель подглядывает в щелочку моей двери. Так родители смотрят, заснул ли ребенок. Только я, наверно, тут же опять провалился, так что ручаться не могу. Но вероятно, именно поэтому, когда вы меня разбудили, я первым делом подумал про Хендерсона и был готов поверить, что с ним случилось что-то ужасное.

– Полагаю, вы решили, что это Хендерсон сгорел в гараже – сначала. Мы все так решили. Может быть, вам вопрос покажется дерзким, но я все время ломал себе голову: вы так думали вплоть до минувшей ночи, пока не увидели его на берегу?

– А что мне еще было думать? Но мы несколько забегаем вперед. А в тот момент у меня даже сомнений не возникло в том, что произошло. Хендерсон меня опоил и собирался ночью дать деру с кладом, но сам несколько перебрал и, как полный идиот, когда пошел вывозить машину, взял керосиновую лампу. Потом он ее уронил, ну и загорелось. Я решительно не мог понять, как дверь оказалась заперта. И до сих пор не понимаю, хотя, конечно, похоже, ее запер Хендерсон. А это, видимо, должно привести к выводу, что у Хендерсона на кого-то был зуб – бог знает, на кого и за что. И он с этим кем-то довольно затейливым способом разделался. Но тогда, повторюсь, я решил, что дверь просто захлопнулась, от чего сдвинулась щеколда замка. Полагаю, если она чуть выдвинута, в принципе это возможно. Но если вы спросите меня, чем хоть одна живая душа могла заниматься той ночью в гараже, кроме, разумеется, Хендерсона, я пас, просто не представляю. А вы?

– Согласен, трудно понять… А накануне вечером машина стояла в гараже? Потому что если да, то, конечно…

– На самом деле, перед тем как завалиться на боковую, я пошел в гараж проверить, все ли готово. Машина была там. Так что вывел ее, полагаю, Хендерсон. И правильно сделал, потому что на следующий день она мне нужна была позарез. Времени на обдумывание хитроумного плана не оставалось; я просто запихнул проклятое якобитское старье в отделение для инструментов, а в общем-то, куда пришлось, и рванул в Мортон. Еще я очень переживал из-за табакерки, ее отсутствие могла заметить Корнелия. Поездочка была еще та, скажу я вам; я буквально засыпал за рулем и в ужасе просыпался. Но я все успел; если бы тетка чего-то хватилась, я бы, конечно, уже знал. Последние дни мне было совсем невесело, но, понимаете, приходилось торчать тут. Ведь если бы я уехал, возникла бы куча подозрений. Все же думали, что это я укокошил старину Копателя.

– А других причин нет? – спросил Бридон. – Я поигрывал мыслью, что вы, может быть, надеетесь найти настоящий клад. Что вы подумали, прочитав мое вчерашнее послание? Там говорилось про пятьдесят на пятьдесят.

– Допустим, послание настоящее, от Хендерсона (в чем я вовсе не был уверен). Тогда из него можно заключить, что Хендерсон попытался провернуть какой-то другой, свой план, но у него не получилось и он вернулся к нашей изначальной идее, а именно разуть «Бесподобную» и барыш поделить пополам. Мысль о том, что Хендерсон решился на доброе дело и предлагает со мной поделиться, я, разумеется, даже не рассматривал. Вы его не знали, в противном случае поняли бы меня. А кстати, по-вашему, он болтался тут все это время? Мне бы хотелось с ним переговорить, прежде чем он грохнулся в воду. Он, конечно, гадко со мной поступил, но все-таки я хотел бы уладить с ним кое-какие вопросы. Прошу вас, мистер Бридон, скажите, что вы на самом деле обо всем этом думаете. Вы наверняка понимаете много такого, чего я не вижу.

Бридон взглянул на наручные часы.

– Пора домой, – сказал он. – Я договорился, что минут через десять к нам заглянет несколько человек, которых интересует эта история, и я с удовольствием поведаю им все, что вы мне только что рассказали, если позволите, а потом, полагаю, мне придется попытаться реконструировать действия Хендерсона. Если вы желаете узнать все поскорее, милости просим, присоединяйтесь к компании. Если нет, можете проведать нас вечером.

– А что, собственно, за компания?

– Ну, один мой друг, из полиции, мы вместе были на фронте. Он приехал, поскольку проделки Хендерсона вызывают его должностное любопытство. И конечно, сэр Чарлз.

– Я-то как раз всегда считал, что, учитывая обстоятельства, в которых обычно сталкиваешься с полицейскими, с ними легко поладить. Но сэр Чарлз невыносимый зануда… Кто-нибудь еще?

– Миссис Уочоуп грозилась заглянуть.

– Вопрос решен. Я готов выслушивать замечания, касающиеся моего поведения, от кого угодно, только не от тетушки Корнелии. Она чересчур эмоциональна, особенно когда речь заходит о движимом имуществе. Но если не возражаете, буду счастлив побеседовать с вами вечером. Вы точно не хотите ничего больше узнать? Я уже много месяцев не испытывал такого порыва искренности. А кстати, миссис Бридон, готов ответить на ваш вопрос. Помните те колючки? Это все-таки не морской укроп. Я тут нашел справочник дикорастущих растений, спустился к берегу и сверил.

– Как мило с вашей стороны. Мистер Палтни говорил, что видел вас с лестницей. Простите, что взвалила на вас свои проблемы.

– Да, здесь трудно уединиться. Верно, я брал лестницу. Если честно, робею карабкаться по скалам. Вы ведь помните, каких усилий мне стоило тогда спуститься. А тут столько переносных лестниц, вот я и решил избавить себя от нервного потрясения. Я захвачу вечером книгу и покажу вам растение, которое имею в виду.

Яркое солнце, выглянувшее с утра, оказалось недолговечным; его загородила величественная гряда облаков, и Майлз с Анджелой возвращались к домику садовника в атмосфере таинственности и полумрака. Возникало ощущение, что проклятие все еще висит над островом, хотя Хендерсон и поплатился за осквернение святыни. Трудно было избавиться от мысли, что каждая заросшая тропинка хранит следы враждебных сил, что коренастый дуб и взметнувшаяся к небу лиственница ломают голову над так и не раскрытой тайной. Дауни, где вода с прошлой ночи понизилась на несколько футов, тихонько посмеиваясь и журча, бежала мимо валунов у моста, словно осознавая, что выполнила свой долг стража. И мятущемуся воображению Анджелы почудилось, будто дым из каминной трубы расплывается в воздухе вопросительным знаком.

– Майлз, а на этот раз он говорил правду? – спросила она.

– Почти наверняка. Я задавал вопросы крайне беспорядочно, и он ни разу не сбился. Понимаешь, во время этих ужасных очных ставок всякий может грамотно врать, отвечая на последовательные вопросы. Но если запутать следы, вдруг пропустить пять вопросов и сразу перескочить к шестому, это сбивает с толку, человек начинает путаться, по крайней мере сомневаться. С Летеби этого не произошло, из чего я делаю вывод, что он говорил правду. И вообще я сегодня не заметил, чтобы он со свойственной ему тщательностью подбирал слова. Он даже сказал то, чего никогда не сказал бы, если бы больше знал, чем делает вид, что знает.

– А именно?

– Забыл. Но вспомню. Все, что он говорил, совпадает, насколько мне удалось разузнать, с действительно произошедшими событиями. Это окончательно убеждает меня в том, что он не лжет. И догадаться не мог, потому что просто не знает всего, что тут случилось. Так что, думаю, Летеби можно оставить в покое.

– Но почему ты не спросил у него про ключ от гаража?

– Ты не поверишь, но мне сдается, ему ничего не известно. А я старался по мере сил избежать прокурорского тона. Анджела, ты не против, если я попрошу тебя помолчать две минуты, пока мы дойдем до дома? Теперь у меня, пожалуй, сложилась вся картинка. Хочу еще раз пробежаться по главным пунктам, убедиться… А миссис Уочоуп все время сбивает с мысли.

Лейланд, первый из прибывших гостей, встретил их у входа, и Бридон спросил у него, удалось ли идентифицировать труп.

– Еще бы, – ответил посланец Скотленд-Ярда. – Без всяких яких. Не то чтобы у бедолаги хорошо сохранилось то, что было лицом, но на теле много татуировок, а у нас имелся с них рисунок. Он ведь из тех кочевников, кто делает себе татуировки на случай всяких непредвиденных обстоятельств вроде этих. Могу сказать, у меня гора с плеч, потому что против этого Хендерсона накопился солидный список обвинений, и доказывать их все пришлось бы до второго пришествия. Мне с самого начала не хотелось думать, что это он погиб в гараже. Слишком похоже на несчастный случай, чтобы объяснить полное отсутствие следов. Вам так не показалось?

– Еще как показалось. Вы правы, тут все с первой минуты пошло не так. Скажите, Лейланд, а у вас есть что-то на молодого Летеби? Я только что его выслушал, и, чтобы объяснить все тем, кто вовлечен в эту историю, мне придется повторить его рассказ. Так вот, из признаний Летеби можно заключить, что да, он имел преступные намерения (хотя и не собирался никого убивать), но цепь случайностей уберегла его от нарушения закона, и черты он не преступил. Однако если мой рассказ навлечет на него непредвиденные неприятности…

– Не думаю, что тут имеется повод для беспокойства. Конечно, мы за ним приглядывали, поскольку история с гаражом наводила на мысль о том, что Хендерсона, возможно, убил именно он. Но если все-таки имело место убийство, теперь его надо записать на счет Хендерсона. Скотленд-Ярд всегда готов предоставить мертвым погребать своих мертвецов.

Миссис Уочоуп явилась, страстно желая узнать события минувшей ночи, слухи о которых, предположительно имеющие своим источником чету Макбрейнов, уже взбудоражили округу.

– Дорогая, – сообщила она Анджеле, – в жизни не слышала ничего более поразительного! И как мило со стороны вашей и Майлза было подумать о том, чтобы в будущем гангстеры и им подобные, дабы почувствовать себя в безопасности, всегда кричали: «Ноги вверх!» – и ставили людей на голову. Просто невероятно! Никогда больше не буду с вами спорить, мистер Бридон, если только вы не в домашних тапочках. А теперь, ради всего святого, просветите мою несчастную голову относительно того, что же все-таки случилось. Мне, конечно, известно, и я вам уже говорила, Вернон слишком глуп, чтобы совершить приличное убийство, но я все-таки решительно не понимаю, кто же той ночью обратился в пепел, и вообще, почему это был не Вернон, коли уж на то пошло. Невозможно себе представить, чтобы человек жил с моим племянником под одной крышей и захотел убить кого-то другого. О, мы еще ждем гостей? Ну конечно, сэра Чарлза. Эти деловые люди всегда умудряются опаздывать. О, а вот и вы, сэр Чарлз! Да, мы ждали вас целую вечность. Ну, мистер Бридон, для начала расскажите нам, что мой родственник имеет сказать в свою защиту. А потом сложите все вместе. Я буду очень огорчена, если вы не сумеете этого сделать.

Как и следовало ожидать, откровения, приведенные в предыдущей главе, произвели заметное впечатление на слушателей. Почти каждый новый поворот событий сопровождался взволнованным «Боже милосердный!» со стороны миссис Уочоуп и сдержанным «Что же дальше?» со стороны сэра Чарлза. Лейланду потребовалось некоторое время, дабы убедить обоих, что полиция не может считать правонарушением преступление, которое было запланировано, но так и не совершено. Когда гости наконец успокоились – Анджела к этому времени уже почти приплясывала от нетерпения, – Бридон не стал отклонять просьбу изложить всю историю в том виде, в каком он ее видит.

– Прежде всего зарубите себе на носу, – начал он, – что Хендерсон искренне верил в существование клада, спрятанного на острове Эрран. Да, для Летеби это была скорее игра, да, они с Летеби продумали план, имеющий целью найти в скале псевдоклад, но Хендерсон вполне серьезно искал настоящие сокровища. Далее, он был убежден в том, что подсказка, где их искать, содержится в старой карте, точнее, грубом плане, который висит у вас в Замке Грёз, сэр Чарлз, в комнате, где хранятся хартии, грамоты и документы. Вы, вероятно, узнаете ее по очень грубому, сделанному мной по памяти наброску. Понятия не имею, каким временем она датируется или якобы датируется, но Хендерсон явно думал, что ее составил тот, кто знал, где находится тайник, и что пометок на ней достаточно для того, чтобы его обнаружить. Они с Летеби приехали в замок под предлогом того, чтобы договориться об аренде, и тайком сфотографировали карту, которой Хендерсон придавал первостепенное значение.

Он хотел украсть клад; его вовсе не приводила в восторг мысль делиться с вами, сэр Чарлз, с короной и даже с Летеби. Но Летеби ему был нужен, хотя бы как болван. Лучшее прикрытие для находки и последующего присвоения всамделишного клада, – так, вероятно, сказал он себе, – это спрятать поблизости мнимый и найти его. Будет ли раскрыт мошеннический трюк или нет, не важно, поскольку к тому времени он с настоящим кладом будет уже очень далеко, и расхлебывать кашу придется сообщнику.

– Это выражение восходит к… – начал мистер Палтни.

– Дорогая, – строго обернулась миссис Уочоуп к Анджеле, – вы достаточно хорошо знаете этого человека, чтобы велеть ему заткнуться?

– Ну, тогда скажем «платить по счетам», – улыбнулся Бридон. – Одним словом, вы должны понять, это в истории главное. Летеби собирался искать сокровища, которых, скорее всего, не существует. В случае подтверждения факта их блистательного отсутствия он планировал заработать нечестным трудом, инсценировав находку клада и убедив страховую компанию, что Хендерсон его украл. Он полагал, у Хендерсона такой же план. Но план Хендерсона был совершенно другой. Он хотел, использовав псевдоклад, завладеть настоящим и оставить с носом не столько даже белый свет, сколько самого Летеби. И то, что я, пытаясь раскрутить это дело, был, как вы увидите в дальнейшем, полным идиотом, объясняется глупейшим просчетом: я долго считал, что Хендерсон и Летеби заодно, и только под конец начал понимать, что Хендерсон ведет двойную игру. Если вам будет угодно, Палтни, мы обсудим происхождение этого выражения позже, а пока вам придется, не перебивая, позволить мне рассказать вам о тех, кто натаскан в ведении двойных игр.

Я должен был догадаться обо всем, когда мой взгляд упал на карту, точнее ее снимок. В тот день, когда мы с леди Гермией ходили на остров и миру был явлен псевдоклад, фотография лежала на столе. Леди Гермия, несомненно, действовала по договоренности, согласно которой она должна была привести меня на остров именно в это время. И наличие на столе столь важного документа именно в этот момент наводит на мысль, что его обладатели меня к нему подталкивали. Однако карта была прикрыта, строго говоря, сверху лежала книга. Как я теперь понимаю, книгу положил Хендерсон, чтобы спрятать от меня карту. Летеби хотел, чтобы я ее увидел, Хендерсон – нет, в планы последнего не входило, чтобы я с ней ознакомился. Но я, как последний маразматик, решил, что карту мне подсунули они, и, следовательно, они пытаются обвести меня вокруг пальца. Обвести вокруг пальца, Палтни.

Чтобы создать впечатление, что клад самый что ни на есть настоящий, мошенникам надо было заставить меня думать, будто он был обнаружен именно в месте, указанном на карте. Летеби так и рассуждал. Он уверял меня в этом, и я убежден, он говорит правду. Но я обладаю утомительной привычкой пытаться быть самым умным, и, как тебе известно, Анджела, с меня семь потов сошло, пока я разобрался, где в карте ловушка. Я разобрался, ура, но сделал из этого неправильные выводы.

Вот перед вами карта, точнее, ее копия. Оригинал, как, вероятно, заметил сэр Чарлз, почти такой же грубый. Остров представляет собой почти овал с несколько уплощенными оконечностями. Кроме того, проигнорированы выступ на севере в восточном направлении и на юге в западном направлении. Вот буква Е, которая обозначает просто-напросто восток. Карта была сфотографирована (или снимок был отпечатан) так, чтобы W с другой стороны было не видно, так же как букв N и S, которые, вероятно, тоже есть на карте. Имеются еще буквы В, С и D, которые явно служат указанием. И обратите внимание на пятно, которое на фотографии выглядит так, будто его посадили при проявке. Даже моя жена сразу поняла, что пятно посажено для того, чтобы заляпать букву А.

Предположив, как сделал я, что карта должна ввести в заблуждение, я немедленно пришел к выводу, что пятно на букве А появилось не случайно. Даже безнадежный тупица поймет: сторонний человек, наткнувшись на карту, догадается, что под пятном скрывается буква А. На какое-то время его может сбить с толку буква Е, но рано или поздно до него дойдет, что здесь была А, и место, где предположительно находится клад, находится на пересечении линий АС и BD. (И вы увидите, что псевдоклад был найден именно в точке пересечения двух линий, так, как они помечены на этой карте.) Нет, человек, который хотел заморочить мне голову, не мог пытаться скрыть тот факт, что здесь была А, или причину, по которой она здесь была. Значит, он пытался скрыть от меня ее вид. Почему?

Я не собираюсь дожидаться, пока вы догадаетесь, потому что, по правде сказать, мне самому понадобилась для этого куча времени, хотя к тому моменту я уже достаточно продвинулся. Но если бы я дал вам время, вы бы все поняли, что разные буквы алфавита в разной степени подходят человеку, который хочет сфальсифицировать документ, перевернув его вверх ногами. Например, слово «ОНО» читается что так, что так. Но довольно много букв, если перевернуть надпись, себя изобличат, если одновременно не подставить зеркало или не поместить лист на просвет. На самом деле – как сказал бы Летеби – это буквы В, С, D, Е, и К; по-моему, все. Если написать «ВЕС», перевернуть лист вверх ногами и наставить на него зеркало, то вы прочтете в зеркале «ВЕС». Но если проделать то же самое со словом «ВАС», то вы расстроитесь. Буква А окажется перевернутой.

Вывод: тот, кто пытался ввести меня в заблуждение, хотел, чтобы я прочитал карту вверх ногами и лицом вниз, то есть в зеркальном отражении. Он замазал букву А, которая испортила бы всю игру, и оставил В, С, D – с ними все было в порядке. Он оставил Е, с которой тоже все было в порядке, но сознательно убрал все остальные направления, с ними номер не прошел бы. Поскольку передо мной был фотоснимок, я без труда понял, как это было сделано. Стоит только перевернуть снимок в рамке вверх ногами и лицом вниз, и выйдет то, что нужно, только немного мутно. Но фотография, я забыл сказать, и была мутновата.

К сожалению, у меня не оказалось под рукой зеркала – ты, Анджела, уже улеглась, – но особой сложности задача не представляла. Видимо, на оригинале, до всех этих фотографических фокусов, искомая точка тоже находится в восточной части острова, только ближе к югу, не к северу, чуть южнее того места, где стояла на приколе лодка № 1 – кстати, именно там, где вы, Палтни, в ту ночь ее видели. Итак, я разгадал загадку и принял необходимые меры предосторожности. Но я упорно полагал, что это уловка, при помощи которой Хендерсон и Летеби хотят заморочить мне голову; я не додумался, что это Хендерсон морочит голову Летеби. Я не понял – хотя особой роли это и не играло, – что клад, который на моих глазах вытащили из-под земли, был лишь коллекцией музейных редкостей. Боюсь, это не моя епархия, миссис Уочоуп. Я пришел к следующим выводам: настоящий клад нашли там, где было указано на неискаженной карте. Хендерсон с Летеби отобрали наименее ценные предметы, к тому же неудобные в транспортировке, и перепрятали их в ложный тайник, чтобы выкопать и предъявить городу и миру, а ценные и удобные экспонаты схоронили во мраке ночи, не собираясь никому показывать.

У меня было совсем немного времени все это обдумать, потому что события начали развиваться с бешеной скоростью: пожар, труп, который нашли в запертом гараже… Теперь я, пожалуй, могу переключиться на Хендерсона и объяснить, каковы были его намерения в ту ночь. При помощи карты – настоящей карты – он нашел сокровища. Он копал по ночам и ничего не говорил Летеби. (Обычно он брал с собой фонарь со свечой, отчасти, конечно, потому что он не такой яркий, как электрические, но отчасти, думаю, для того чтобы Летеби не заметил, как здорово они подсели, а это непременно произошло бы, если бы Копатель пользовался электрическим фонарем.) Под конец ему пришлось поторопиться, так как ваш приезд в Мортон, миссис Уочоуп, смешал его планы даже больше, чем планы Летеби. Но клад он нашел и к бегству по воде подготовился. Бежать он, разумеется, собирался, когда все на мили вокруг будут заняты тушением пожара в гараже. Копатель собирался переправить груз на берег и там, как только минует опасность, переложить его в арендованную машину, на которой он развозил свои пледы. Машина должна стоять где-то неподалеку; полагаю, полиция скоро ее найдет. Хендерсон опоил компаньона и, чуть позже украдкой заглянув в комнату, убедился, что пойло возымело действие. Все было готово, оставался только гараж. Хендерсон взял керосиновую лампу и вышел из дома. Он специально вылил остатки виски, который уже не мог вместить сам, чтобы все потом подумали, будто, отправляясь по своим освещенным лампой делам, он был в дрезину пьян. Возможно – так мог думать Копатель, – любопытные сыщики придут к выводу, что он хотел бежать с псевдокладом, пока компаньон спит. Но к каким выводам они там придут, не имело значения, поскольку к тому времени все должны были решить, что он погиб – пал жертвой рокового несчастного случая, опрокинув керосиновую лампу. Никто не узнал бы, что настоящий клад вообще существовал. Что же до псевдоклада, пусть Летеби выкарабкивается, как может. Конечно, никаких выплат со стороны Компании не будет – ведь застрахована была честность Хендерсона, а не его жизнь.

Бридон умолк, и сэр Чарлз, уже некоторое время беспокойно ерзавший на стуле, увидел возможность задать не дававший ему покоя вопрос:

– Вы меня простите, мистер Бридон, ваше повествование восхитительно, если можно так выразиться, проясняет дело, но не считаете ли вы, что нам будет проще следить за ходом вашей мысли, если вы прямо сейчас скажете нам, чей же труп был найден в гараже?

– Ах, вы об этом! Ну разумеется. Правда, я, конечно, не знаю доподлинно, что это был именно он, могу лишь догадываться, но, боюсь, его звали Энгес Макалистер.

Было занятно наблюдать, какой эффект произвело сообщение Бридона. Миссис Уочоуп, мистер Палтни, Лейланд, казалось, пришли в полное замешательство. Анджела нахмурила брови; по ее лицу можно было прочитать, что ей недавно попадалось это имя, но она никак не могла вспомнить, где именно. У сэра Чарлза отвисла нижняя челюсть, и он беспомощно водил губами, пытаясь дать хоть какой-то ответ.

– Но… боже мой… ведь… мистер Бридон… Что вы такое говорите?

– Боюсь, это не шутка, но Хендерсон в общем-то и не собирался шутить. Если помнишь, Анджела, Летеби сказал нам, что не может себе представить, чем хоть одна живая душа могла заниматься в гараже поздней ночью. Он бы ни за что не использовал это выражение, если бы участвовал в том, что произошло; оно слишком близко к правде. В гараже и в самом деле не было ни одной живой души – кроме Хендерсона. Он приволок туда скинутую оболочку души, которая некогда была живой. Мертвое тело, позаимствованное им для этой цели. Нам давно следовало об этом догадаться, несмотря на пуговицы и ботинки, которые легко подбросить. Тело слишком уж сгорело для живого человека, если вы понимаете, что я имею в виду. Конечно, несчастный случай, а уж такой пожар тем более едва ли сохранил бы что-нибудь кроме костей, но ведь там просто ничего не осталось. Должен признаться, я был далек от этой мысли, пока меня не навел на нее пастор, заявив, что готов похоронить Хендерсона на своем кладбище, поскольку если покойный носил шотландское имя, то скорее всего был пресвитерианцем и, как выразился мистер Маклин, земляком Нокса. Слова звенели в глубине сознания, но на первых порах не поддавались толкованию. И только вчера, перед тем как заснуть, я догадался. Как там в стишке?

Хендерсон был земляком того эдинбургского хирурга, который стяжал столь дурную славу во времена, когда похитители трупов выкапывали из могил тела для анатомических театров.

Копатель, хотя теперь его с полным правом можно назвать Гробокопателем, сразу обратил внимание на удобную близость погоста к месту действия и, когда разъезжал с пледами, провел там одну долгую ночь, при помощи своей жутковатой сноровки выкопав прах человека, который, согласно свидетельству на могильном камне, умер не так давно. Надо сказать, Хендерсон попал бы в дурацкое положение, если бы тот оказался одноногим. Потом, как следует полив все бензином, на пустынном, огороженном склоне он развел огонь, сжег останки и, набросав поверх пледы, увез их, прежде чем пастор и Макбрейн подоспели к месту предполагаемого пожара. Обугленный скелет он закопал в прибрежный песок у дороги, ведущей в Замок Грёз, прямо напротив южной оконечности острова. Сюда-то Копатель вернулся на следующую ночь вместе с Летеби и псевдокладом, упакованным в длинный, жутко неудобный сундук, который сам же и купил.

Ведь это Хендерсон, ты помнишь, Анджела, купил сундук; ему приглянулась форма, поскольку перед Гробокопателем стояла особая цель. Это Хендерсон сказал, что не умеет плавать, и спровадил Летеби на остров; это Хендерсон уговорил компаньона перетягивать лодку веревкой, а не грести на веслах. В результате он получил предлог целую вечность проторчать на берегу, в то время как Летеби, находившийся на острове, не мог его видеть. Летеби перед заплывом разделся, а ключ от сундука, как он сам сказал, лежал у него в кармане. Хендерсон достал ключ, вытряхнул все из сундука, выкопал из песка скелет – тот был недалеко – и засунул его в сундук вместо клада. Времени у него было в обрез, он даже заставил Летеби ждать; вот закапывать псевдоклад в то же место, где какое-то время лежал скелет, он мог уже не торопясь. Но все-таки в спешке упустил из виду табакерку, которую вчера нашла моя жена.

Так что Пэттерсон говорил чистую правду – он действительно видел, как при лунном свете по реке перевозили гроб. Да и Хэбингтон оказался прав: когда нашли клад, мертвые лишились покоя на погосте Глендауни. Не знаю, как именно Копатель по частям переправлял псевдоклад на остров. Полагаю, на лодке, в одну из бессонных ночей, после того как они поселились на острове. Оставалось лишь снова упаковать их в сундук и вынуть скелет. Скорее всего, он управился с этим в ночь перед находкой псевдоклада. Конечно, у Летеби в ту ночь тоже было ощущение, будто его опоили. А скелет под кучей дров в дровяном сарае дожидался, пока его перенесут в гараж в качестве несомненного доказательства для всех и каждого, что Хендерсон стал жертвой рокового несчастного случая вследствие небрежного обращения с керосиновой лампой.

Он все продумал, например, не запер дверь, чтобы отвести подозрение в каких-то махинациях – все должны были понять дело так, что Хендерсон надрался до бесчувствия и не смог спастись. Облив все бензином в непосредственной близости от скелета, он пустил красного петуха, бросил лампу на пол, спешно покинул обреченный гараж и рванул к лодке № 1, где находился настоящий клад. Только когда Хендерсон добежал до лодки, клада там, конечно, уже не было.

– Как не было? – воскликнул сэр Чарлз. – А кто же его взял?

– Так я и взял. Когда я разгадал тайну карты, как раз настало время сменить Палтни, который следил за лодкой № 1. И он привлек мое внимание к тому обстоятельству, что она переместилась. Я сразу же понял, что лодка стоит именно там, где был настоящий клад. Так что когда Палтни ушел, я переплыл реку на нашей лодке и увидел в лодке № 1 льняные мешки. В один небольшой мешочек были ссыпаны драгоценные камни, в остальных явно преобладало золото. На вид они были довольно тяжелые, а я не хотел поднимать шум. Я переплыл обратно на лодке № 1, оставив взамен нашу – на вид она точно такая же, – сошел на берег, привязал к кладу прочную веревку, которую захватил с собой на случай надобности, затопил его, а другой конец веревки закрепил у берега. Затем мне пришло в голову, что мешочек с камнями неплохо бы привязать к другой веревке, вдруг кто-то захочет его выловить. А значит, пришлось нырять, потому, Анджела, у меня и были мокрые волосы.

– Ты все-таки невообразимый нахал, я же прямо спросила тебя на следующий день, знаешь ли ты, где клад. И ты сказал, что, скорее всего, его стащил либо Летеби, либо Хендерсон!

– Прости, но я специально подчеркнул, что мои сомнения относятся к ценностям, выкопанным в тот день после обеда и находившимся в кожаном сундуке. Я ни слова не сказал о другом кладе. Я все время был чрезвычайно корректен. Например, не стал телеграфировать Шолто, когда был обретен псевдоклад. Он потом жаловался, но ведь я отправил ему телеграмму, как только был найден настоящий клад – мною найден.

– Вы меня простите, – вставил сэр Чарлз, – но один вопрос, по моему мнению, не терпит отлагательств. Может быть, мистер Бридон, вы не откажетесь сообщить нам, где сейчас находится клад? Поскольку, если не ошибаюсь, я частично являюсь его владельцем.

– Золото, вероятно, там, где я его оставил, на дне реки. Веревка укажет, где именно, хотя, чтобы выудить его, вам понадобится багор или что-нибудь в этом роде. А камни прошлой ночью прихватил Хендерсон, незадолго перед тем как упасть в реку. Может, у Лейланда есть какие-то сведения?

– Да, при нем был найден мешочек, – откликнулся Лейланд, – он сейчас в участке. Поздравляю вас, сэр Чарлз.

Прошло некоторое время, прежде чем Бридон смог продолжить свой рассказ:

– Увидев, что клад исчез, Хендерсон, разумеется, пришел в бешенство, но не слишком удивился. Он сделал вывод, что Летеби, выведав его секрет, притворился спящим и умыкнул клад, пока сам он возился в гараже. Что ему было делать? Вернуться означало утратить все преимущества мнимой гибели, кроме того, маячила перспектива весьма неприятных объяснений. Оставалось одно-единственное – прежде чем ты, Анджела, заметила огонь, он бегом вернулся в гараж и все-таки запер дверь. Он не просто затянул петлю на шее Летеби, чем удовлетворил свое мстительное чувство, Копатель позаботился о том, чтобы за Летеби установили слежку, лишив его, таким образом, возможности распорядиться кладом. А там, глядишь, тот вообще покинул бы эти места, может быть, переселившись в тюрьму. И тогда наступил бы его черед еще раз обрести клад.

Но все пошло не так. В шотландском законодательстве имеется формулировка «не доказано», и потому шотландский «фискальный прокуратор», то есть следователь, еще меньше доверяет косвенным уликам, чем английский коронер. Летеби, таким образом, был обездвижен, но не устранен. Последние три дня Хендерсон провел на острове, полагаю, то в лесу, то в дровяном сарае, подворовывая абы какие съестные припасы из кладовой Летеби, наблюдая за каждым его шагом и прочесывая каждый дюйм в поисках следов пропавшего клада. На острове полно мест, где можно спрятаться, а Хендерсон, конечно же, давно привык к довольно разносторонней жизни под открытым небом.

– Да, – кивнул Лейланд, – трудно сказать, чем он не занимался.

– И вот, – продолжил Бридон, – началась совершенно невероятная, уже тройная игра, где вершинами треугольника были Хендерсон, Летеби и я. Гробокопатель считал, что настоящий клад присвоил Летеби, и ждал, что тот совершит ошибку, выдав тем самым его местонахождение. Он единственный знал тайну трупа и запертого гаража. Летеби не мог ее разгадать и понятия не имел о настоящем кладе. Он искренне полагал, что Хендерсона нет в живых. Следовательно, с моей стороны расставлять ловушки Летеби было совершенно бессмысленно, так как в этой интриге он был чист как младенец. А я, дурак, продолжал считать, что Летеби вовсю участвует в игре, и склонялся к тому, что он в самом деле убил Копателя. Но еще хуже, что Хендерсон все это время бродил по острову, о чем я и не догадывался, и аккуратно снимал ловушки, которые я расставлял Летеби.

– Какие ловушки? – спросил Лейланд.

– Например, как-то ночью, а именно в пятницу, я прошелся по острову, протянув цепочку из золотых монет, ну как будто клад несли в прохудившейся таре. Летеби должен был решить, что Хендерсон перед смертью перепрятал клад в новый тайник, возможно, на маленьком островке посреди стремнины. Летеби – таков был мой план – заметит монеты и опять примется искать клад, чем себя и выдаст. А чтобы наверняка, я велел Анджеле выманить его на прогулку, где он просто не мог их не заметить. Он бы, конечно, зачесался, если бы в самом деле увидел монеты. Но этого не произошло, поскольку рано утром их подобрали. Нет, Анджела, не Летеби, как мы думали, это сделал Хендерсон.

Пикантность вот в чем: я хотел, чтобы Летеби решил, что клад украл Хендерсон, но вместо этого добился того, что Хендерсон решил, что клад украл Летеби. Он уже питал такие подозрения, но я своими действиями заставил его поверить, что сокровища в самом деле закопаны на островке. Должно быть, для Копателя стало крайне неприятным сюрпризом на следующее утро увидеть тебя с Летеби, идущими именно этим путем. В действительности ты вела Летеби на поводке, но Хендерсон, конечно же, решил, что это Летеби ведет тебя на поводке, что он собирается инсценировать еще одно обнаружение клада, только на сей раз настоящего. Копатель прятался в высоких зарослях орляка, откуда начинается спуск, там вы по ступенькам прошли к воде. И с отчаяния он выкинул гениальную штуку. Когда вы спускались – сначала ты, потом Летеби, – Хендерсон перебросил через холм ключ от гаража, который все это время лежал у него в кармане. Тот упал недалеко от тебя. Ты решила, как того и хотел Хендерсон, что ключ выпал из кармана Летеби. И мы оба решили, как того и хотел Хендерсон, что это Летеби запер дверь гаража и, значит, он убийца. Что бы там ни сталось с сокровищами, Хендерсон был решительно настроен накинуть на шею Летеби петлю, прежде чем тот коснется хоть одного пенни.

А прошлой ночью в тройной игре был сделан новый ход. Чтобы понять наконец, убийца ли Летеби, я написал послание, якобы от Хендерсона, который якобы предлагал Летеби встретиться и поделить улов пополам – под уловом я подразумевал настоящий клад. Встреча была назначена в том месте, где и находился настоящий клад. Послание при помощи миссис Макбрейн было оставлено в доме на острове, так чтобы Летеби его нашел. Но как я уже говорил, Хендерсон время от времени совершал туда набеги; потому-то миссис Макбрейн так удивлялась нерегулярному питанию жильца. И послание нашел Хендерсон, не Летеби, и разумеется, решил, что оно от Летеби, не от меня. Он не стал его брать – какой смысл, если, как он считал, его оставил Летеби? Так что Летеби тоже его обнаружил, и на встречу пришли оба. Я думал, Летеби решит, что ему явился призрак Хендерсона, но вышло так, что Хендерсон решил, что ему явился призрак Летеби. Или же он пришел к выводу, что Летеби окружили его со всех сторон, и прыгнул в реку – или упал, бедолага. Не знаю, действительно ли он не умел плавать, но прошлой ночью это не имело никакого значения.

Вот и все. А теперь мистеру Маклину придется хоронить двоих, хорошо хоть один надгробный памятник уже имеется. А вам, сэр Чарлз, предстоит решить довольно щекотливый вопрос, имеет ли юный Летеби какие-то права на долю подлинного клада. С одной стороны, он его не находил; по крайней мере, на острове не находил, а потому как арендатор не имеет на него права. С другой – клад нашел его компаньон, что дает Летеби некоторые права. С третьей стороны, Летеби не принимал никакого участия в поисках, а Хендерсон, когда нашел сокровища, действовал вовсе не в интересах синдиката. Мне думается, если вы обратитесь в суд, перед британскими присяжными встанет весьма непростая задача.

– Ну, если вы об этом… – протянул сэр Чарлз, – я намерен предоставить ему его долю. Видите ли, я не сильно стеснен в средствах. Не считаю себя суеверным человеком, но начинаю думать, что за всеми этими россказнями о про́клятых сокровищах кроется своего рода богословская мораль, и, что бы там ни досталось мне от сокровищ принца Чарли, мой карман для них не место. Я передам их на благоустройство округи и первым делом, после того что мы услышали, построю хорошую, крепкую стену в десять футов высотой вокруг погоста Глендауни. А Летеби, наверно, понадобятся деньги, дело молодое.

– Ну для начала ему захочется иметь какую-нибудь конуру, – пожала плечами миссис Уочоуп. – Потому что в Мортоне он точно больше жить не будет.