«Лесные качели» — повесть о судьбе бывшего летчика, вышедшего на пенсию. Летное дело — главное и единственное в его жизни. Судьба свела его с подростками. Эта встреча оказывается очень важной как для него, так и для ребят, многое меняет в их жизни. «Большие песочные часы» — повесть о молодых сотрудниках одного НИИ. В основе повести — проблемы личности и коллектива, в ней говорится о внутренней ответственности каждого за судьбу своего товарища.
В последний раз Егоров ездил на поезде лет двадцать тому назад. Он и думать забыл о столь допотопном средстве передвижения. И когда порой ему случалось наблюдать с самолета далеко внизу эту неуклюжую зеленую гусеницу, она интересовала его только как часть пейзажа. Поезда возили лес, полезные ископаемые, скот, возможно даже людей, но людей какой-то иной категории или породы: дачников, например, или курортников, — словом, каких-то странных людей, которые не умели летать…
— Груз был отправлен малой скоростью, — сказал Егоров, с комическим недоумением и даже опаской разглядывая вполне современный вагон.
— Смотри не прыгай на ходу! Не высовывайся из окна! — добросовестно подыгрывали друзья.
Все дружно хохотали, но всем было невесело. И бодрость их, подогретая коньяком в привокзальном ресторане, была наигранной. Почти все они отлетали свое. Отлучение от полетов давалось нелегко. И как ни готовили они себя к неизбежности этого отлучения, оно всегда было неожиданно и болезненно, будто их внезапно столкнули с неба на землю, ходить по которой они давно разучились.
Егоров чудил. Поездка по рельсам и зарок никогда больше не подниматься в воздух были последними фокусами в его программе. Он чисто и красиво выполнил ее всю до конца по всем законам высшего пилотажа, и пусть теперь глядят ему вслед — он даже не обернется. Перед ним новая жизнь, где нет места прошлому, нет места воспоминаниям у костра, нет места этим дурацким рыбалкам под рев знакомого двигателя. С него хватит! Нет больше летчика Егорова, отставника Егорова. Есть еще не старый человек, и ему найдется место в жизни. Настроение у него было приподнятое, почти радостное возбуждение не покидало его. Он чувствовал себя тем же лихим пацаном, который много лет назад бежал из деревни в город, бежал, чтобы научиться летать. И он летал, летал, летал, все не мог налетаться. Все ему было мало. Так заигравшийся, зарвавшийся ребенок, забывший всякое благоразумие, уже не в силах взять себя в руки, остановиться и трезво оглядеться вокруг.
Он летал из последних сил, и он налетался всласть. Его ждут другие дела!
Все эти доводы адресовались капитану Глазкову. Но тот не принимал вызова.
…И только когда толпа пассажиров устремилась в подземный переход по направлению к платформе и Егоров вместе со всеми оказался в сумрачном бетонном коридоре, на повороте его занесло, он оглянулся и увидал, как темный знакомый силуэт отделился от серой стены. Зябко поеживаясь и все глубже пряча кулаки в карманы кожаной куртки, нехотя, почти лениво, будто с трудом преодолевая отчуждение, он исподлобья глянул на Егорова. Этот холодный взгляд издалека…
«Может, хватит чудить-то? — казалось, говорил этот взгляд. — Зарвался ты, папаша…» И столько сожаления, столько горечи и боли было в этом взгляде, что Егоров споткнулся, и Глазков тут же исчез. Вместо него возник знакомый механик Скворцов. Он стоял возле серой стены, рылся в своем бумажнике и ворчал что-то себе под нос. Он не был похож на Глазкова. Просто Егоров обознался в сумраке коридора. Он догнал друзей, и они все вместе выбрались на поверхность.
— Просьба всех пассажиров занять свои места, — строго говорила молоденькая проводница.
Было половина двенадцатого. Поезд отходил через семь минут.
— Ничего, это еще не трагедия, — неожиданно для себя сказал Егоров.
Друзья проникновенно закивали.
— Пора забираться на эту карусель, — усмехнулся он, и выражение его лица стало таким, какое бывает у взрослых, когда они садятся на детскую карусель.
Друзья засмеялись. Егоров взялся за поручни и одним махом перенес свое тело в тамбур. Когда же он оглянулся, чтобы послать друзьям прощальный привет, то не поверил своим глазам. Платформу осаждали цыгане. Они вылезали снизу, из-под платформы, вытаскивали детей, старух, собак, мешки, узлы, сундуки и все вместе устремлялись на штурм вагона. Бедная проводница с красным флажком в высоко поднятой руке отважно загородила своим телом подступы к дверям, но тут же была подхвачена, как соринка, занесена в вагон, заброшена в дальний закрытый тамбур и забаррикадирована там намертво.
Егоров, отчаянно борясь с течением, хватаясь за что попало, греб назад на воздух к друзьям. Он видел в окне их растерянные лица, они махали ему и кричали что-то, он стремился им навстречу… Но тут земля вдруг покачнулась у него под ногами, лица друзей поплыли влево. Серый асфальт платформы поехал и оборвался. За окном образовалась пустота. Егоров тяжело опустился на цыганский узел и закрыл лицо руками.
Так сидел он, постепенно приходя в себя. А в вагоне между тем бушевал скандал. Было тесно, душно и бестолково. Что-то отчаянно кричала проводница. Постепенно до него дошло, что кричит она ему. Он поднял голову и огляделся. Весь проход был завален всяческим скарбом, на котором в живописных позах расположился целый табор.
Проводница, размахивая флажком, кричала ему, чтобы он покараулил ее купе, пока она сходит за бригадиром. Цыгане с интересом вертели головами, разглядывая поочередно Егорова и проводницу, и деловито обменивались впечатлениями. Все двери в купе были наглухо задраены, как видно, остальные пассажиры затаились и ждали, что будет.
Явился бригадир со своей свитой. Он решительно взялся за дело, то есть начальственным тоном приказал цыганам немедленно освободить проход и занять свои места. Они выслушали его с интересом и вопросительно уставились на черного заросшего старика в мичманке, с золотой серьгой в правом ухе. Он издал некий гортанный звук, отчего весь табор пришел в смятение и учинил какую-то бестолковую возню, отдаленно напоминающую чехарду. Бригадир бешено засвистел в свисток, цыган в мичманке взял слово и очень вежливо объяснил бригадиру, что занять свои места никто из них не может, потому что все билеты они отдали проводнице и теперь никто не знает своих мест. Тогда бригадир потребовал хотя бы освободить проход от вещей. Цыган в мичманке повторил свой гортанный клич, табор снова пришел в движение, и проход был очищен. Потом начался очень долгий и сложный процесс расселения. Цыган, не считая детей, оказалось намного больше, чем мест, но выделить лишних было практически невозможно, потому что цыгане просто не могли сидеть на одном месте. Они все время вскакивали и устремлялись в соседнее купе узнать, или разведать, или помочь ближнему, и в какое бы купе ни заходил бригадир, туда сразу же устремлялся весь табор, и поднимались гвалт и бестолочь. Все это длилось, пока измученный бригадир вдруг с удивлением не обнаружил ребенка, который мирно играет его бригадирской планшеткой, другой ребенок гордо марширует по проходу в бригадирской фуражке на затылке, а в купе проводницы цыгане пьют холодный чай и крутят всевозможные гайки и ручки. Проводница заплакала и закричала на бригадира, тот закричал на свою свиту, те закричали на детей. Табор с интересом наблюдал за этой пантомимой. Егорову стало смешно.
Потом все устали и притихли. Егоров, лежа на своей верхней полке, вспомнил, как много лет назад пацаном бежал из деревни в город, и в поезде были такие же точно цыгане, и бестолочь была точно такая же, и он проехал под шумок без билета. Он еще подумал, что цыгане, в таком случае, некий знак, предзнаменование что ли, вот только неизвестно, дурное или хорошее. Как многие летчики, он был малость суеверен.
Проснулся он среди ночи от сердечного приступа. Все кости ломило, сердце ухало где-то в горле, а голова, казалось, вот-вот разорвется на кусочки и с дребезгом рассыплется по всему вагону.
Он вышел в коридор, жадно глотнул свежий ночной воздух и понял, что в купе нет вентиляции. Разбудил проводницу, но та объяснила ему, что вентиляцию цыгане уже сломали, а окна задраены намертво, потому что вагон кондиционированный.
Потом начались кошмары. С безнадежной трезвой очевидностью он увидал себя со стороны, ужаснулся и чуть было не завыл от тоски. Пожилой отставник, а еще гоношится, а еще что-то о себе воображает. Бросил зачем-то друзей и чешет невесть куда и зачем. И все его позы, фокусы и зароки, потеряв адресата, сразу стали жалкими и никчемными, потому что все это имело смысл только среди своих, где его помнят и любят. А там, в большой жизни, которую он так дерзко ринулся покорять, там никому до него нет дела. Тоже мне, выкинул финт! Зачеркнул прошлое. А что дальше? Ради чего он все это нагородил? Ведь тогда, когда он бежал из деревни, он имел ясную цель, мечту, впереди была жизнь. А теперь все позади и несет его неизвестно куда…
Если бы Егорову сказали, что он странный человек, он бы очень удивился. Когда бы ему сказали, что он интересный человек, он бы пожал плечами и не поверил точно так, как не поверил однажды, прочитав в газете про полковника Егорова, что «его жизнь — песня». Но если отвлечься от скудости штампа, то журналист был недалек от правды. Жизнь Егорова и впрямь имела одну сквозную мелодию, настолько с ним общую, что услышать, что она была, он мог лишь когда она оборвалась, по резкой решительной тишине. По той самой тишине, о которой он так часто мечтал, но в которой никогда не нуждался и с которой понятия не имел, что делать. Он мог затыкать и открывать свое ухо сколько угодно — никакой разницы: та же пустота тишины. Он больше не летал.
Когда он прикрывал глаза, то снова летел, но как-то устрашающе, тошнотно тихо, будто кончилось горючее, то есть падал. Он ухмылялся криво.
Он всегда летал. Он летал хорошо. Он это про себя знал. Знал даже тогда, когда «летать хорошо» в корне поменяло свой смысл и, казалось, романтика высшего пилотажа воздушных парадов и испытаний стала почти таким же прошлым, как дирижабль. Тем не менее Егоров знал, что продолжает летать хорошо, но другие почему-то еще лучше его знали, насколько хорошо он летает. Он привык к этому хвосту репутации, всегда следовавшему за ним, и не замечал его.
Он себе не казался интересным, потому что не мог ничего причислить в своей жизни к событиям: их было, на его взгляд, всего три: первый бой, смерть жены и решение выйти в отставку. В том плане, в котором, он полагал, мыслят умные люди, он никогда не мыслил. Ему казалось, у него не бывает мыслей. Конечно, он соображал, это — да. Когда кто-то находил у него особый почерк, стиль, мастерство, секрет, он полагал это за романтику и, не таясь, ничем не мог поделиться: он был бездарнейший педагог. Все, пытавшиеся перенять у него что-то, быстро отступали, так ничему и не научась. Кроме одного…
Вот именно, кроме одного. И этого одного он ничему не научил — тот сам от него научился. Но не очень, выходит. Нет больше Глазкова. И что его больше нет — одна из немногих мыслей Егорова.
Бывают в жизни такие проклятые встречи. Войдет человек в тебя как заноза или клещ какой, и не вытащить его и не избавиться. И чем больше с ним борешься, тем глубже он в тебя впивается, и саднит, и раздражает. Несовместимость тут какая-то или, наоборот, совместимость, симбиоз какой или взаимное паразитирование, но только никуда от него не деться. Можно, конечно, прибегнуть к хирургическому вмешательству, вырвать с корнем, удалить, отрезать, но ссадина все равно останется, зарубка на память, и неизвестно еще, не будет ли эта ссадина хуже самой занозы. Такой занозой был для Егорова Глазков.
Глазков был много моложе Егорова. Он не мог помнить войну и потому принадлежал к другому поколению. Теперь уже трудно было бы различить в них ту разницу возрастов, что и составляла разницу поколений, но для Егорова она была вполне заметна и ощутима. Глазков не нюхал пороха, не ведал объединяющего горя народной трагедии, не знал радости победы. Он родился и вырос после войны.
Было же такое счастливое время, когда Егоров и не подозревал о существовании Глазкова. Летал себе, свободный и счастливый, как птица. Конечно, не так уж легок был его полет, но это было его личное дело и никого больше не касалось.
Он посвятил свою жизнь полету, это была его единственная страсть, мечта, единственная форма его жизни, которая диктовала все остальное: форму одежды, форму поведения, форму отношений с людьми. Вся же остальная жизнь, которая не помещалась в эту форму, его не касалась. Да и то немногое, что прорвалось в его жизнь, было тщательно подогнано под узкую и жесткую норму походного рациона. Но лично он, Егоров, был своей жизнью вполне доволен.
Проходило время — Егоров не менялся. Он упорствовал с опасной бритвой и помазком: три дареных электробритвы составили род коллекции; стригся он по-прежнему под полубокс… Молоденькая парикмахерша как-то раз спросила: что это такое? — она не слышала такого слова и смеялась. Получалось, что для Егорова время не шло, оно для него обозначалось лишь сменой летной и нелетной погоды да еще приближением очередного медосвидетельствования, с неумолимостью означавшего для него время, которое он якобы отменил. Там были звоночки, а потом и звонки. Егорова это бесило: люди, понимающие в авиации много меньше, чем он в медицине, решали, однако, летать ему или не летать, и все чаще почесывали затылок, решая.
Предсердия, клапана… Тут было не разобрать, не продуть, не смазать… Не было в медицине такого же класса механиков, которым достаточно было приказать, чтобы о двигателе не беспокоиться. Медицина уступала авиации во всем.
А то, что жизнь не прошла для него даром, что у него, оказывается, есть сердце, явилось для Егорова неприятным открытием. Он недоумевал.
Пораженный, он оглядывался другим, непривычно растерянным взором вокруг — и многого не узнавал: другие молодые люди бродили по поселку и обнимались у сменивших заборы штакетников… Да и дома вдруг, словно в одну ночь, заменили другими: кинотеатр стал походить на ангар, баня почему-то стала прозрачной, из одного стекла… Все, все другое! Мороженое другое, и пиво (которого стало нельзя) другое, пуговицы какие-то другие, трусы, носки, галстуки… Он иногда и впрямь с удивлением, натягивая носок, вдруг обнаруживал, что уже лет десять совсем не те носки носит! «Ничего, — утешал он себя, — это еще не трагедия».
Это, впрочем, проходило, как и накатывало. Миновала очередная комиссия, со вздохом добавив ему еще один год жизни, и Егоров, слегка пожмурившись на новый, подмененный внезапно мир, отводил взор (это был безотказный прием), смотрел в небо и вздыхал: на месте… Небо все еще было на месте, и Егорову в том небе имелось местечко. Он скреб щеку опасной бритвой, болел за «Крылья Советов», за которые ни один летчик давным-давно не болел, проводил по верному бобрику полубокса рукой: эта хорошая стрижка состригала как раз седину… он не чувствовал себя ни больным, ни старым. Только очень уж незнакомые люди окружали его — но и это кстати: если почти не осталось людей, с которыми можно вспоминать прошлое, то и прошлого у него вроде как не было, как не было его и у свеженьких однополчан.
Проснулся он неожиданно бодрым и веселым. За окном мелькали деревья, над ними висели кудрявые облака. Цыганка на нижней полке кормила грудью младенца. Взгляд ее рассеянно прошел по лицу Егорова и безмятежно улетел в окно. Егоров встрепенулся и заворочался в поисках полотенца и принадлежностей для мытья. Взгляд цыганки вернулся в купе, скользнул по Егорову и заземлился на младенце.
В коридоре курили несколько мужчин. Взгляды их остановились на фигуре Егорова оценивающе, и, доставая сигареты, он с удовольствием подумал, что никто вокруг не знает, кто он такой. Ну еще можно, наверное, догадаться, что он бывший военный, но что он летчик — этого уже не узнает никто.
За окном бежали деревья. Они возникали из будущего и быстро исчезали в прошлом.
Поезд еле тащился, а может быть, это Егорову только казалось. Он ведь привык к другим скоростям. Но спешить ему было некуда, и он смотрел в окно.
Впервые он преодолевал такое громадное расстояние на поезде. Его почти умиляла эта неторопливая и неповоротливая гусеница, и пейзаж за окном был ей под стать, такой же простой, надежный и убедительный, будто картинка из путеводителя. Земля была прочной, вела себя прилично, не опрокидывалась вдруг и не летела тебе прямо в лоб. Земля была уютной, простой и надежной, как манеж, по которому ему предстояло учиться ходить. Новая жизнь манила его, и по мере ее приближения с бешеной скоростью уносился в прошлое его военный городок.
Кто-то попросил прикурить. Ему не хотелось разговаривать, но парень так доверительно заглянул в лицо, так красноречиво дохнул перегаром, так горестно вздохнул и потоптался в нерешительности, что Егорову невольно пришлось обратить на него внимание.
— Эх-ма, — вздохнул тот. — Семь лет дома не был! На родине, в Рязани… — добавил он, подумав.
— Бывает, — пробормотал Егоров и хотел прибавить что-нибудь сочувственное или ободряющее, но вместо этого почему-то вдруг тоже вздохнул и сказал такое, чему и сам очень удивился. — Нелетная погода, — сказал он.
— Вы летчик, да? — восторженно подхватил парень.
Егоров смерил его горестным взглядом.
— А ресторан в поезде работает? — спросил он.
— А как же! — ликовал парень. — Даже пиво есть! Семь лет пива не пробовал!
Они начали с пива, потом было вино под откровенно дешевым названием «Розовое». Парень рассказывал свою нехитрую жизнь, состоящую из детства и колонии, рассказывал горячо и вдохновенно, щедро окрашивая все блатной романтикой, терпкой и дешевой, как вино, которым они вместе запивали каждый свое горе.
…Очнулся он на своей верхней полке. Солнце уже садилось, монотонно стучали колеса, и в тон им глухо стучала кровь в висках.
Цыгане пили чай вприкуску, оглушительно хрустели колотым сахаром и переговаривались о чем-то по-своему. Их позы поражали своей непринужденностью. Они были дома. Весь поезд да и весь мир был для них домом. Молодуха качала своего ребенка, взгляд ее прошел сквозь Егорова и будто пригвоздил его к стене.
Вдруг все встрепенулись и бросились к окошку. Ребенок почему-то оказался на руках у Егорова. Цыгане галдели что-то на своем гортанном наречии, размахивали руками, стучали кулаками в стекло, а один вдруг засвистел так пронзительно, что ребенок на руках у Егорова завопил диким голосом.
В просвет между телами, залепившими окно, Егорову удалось разглядеть на лесной опушке целый цыганский табор: костерок, палатки, стреноженную лошадь, скучающую собаку. Ему очень захотелось оказаться там, возле костра, в тихих сгущающихся сумерках, лежать и слушать крик ночной птицы и шорох туманного леса, и он решил обязательно купить палатку и пожить так одному где-нибудь на берегу залива.
Все это пронеслось у него в голове, и в то же время всем телом, каждым его нервом, он ощущал в своих руках теплое и живое тельце ребенка. Он впервые в жизни держал такое в руках. Ощущение было пронзительным, приторно-сладким, щекочущим каждый нерв. Впервые Егоров подумал о своем мертворожденном ребенке, который убил Катю, которого он никогда не видел, не держал на руках и всегда воспринимал только как причину смерти своей жены.
Разглядывая золотушное личико, Егоров с удивлением обнаружил в нем черты сходства с цыганом, который свистел в окно. Мысль, что его мертвый ребенок был тоже похож на него, ошеломила Егорова. Выходит, он дал жизнь смертнику, который к тому же прихватил с собой на тот свет его жену. То есть от него отпочковалось живое существо, не только само не способное к жизни, но к тому же несущее смерть другому живому существу. Выходит, Егоров наделил своего сына не жизненными силами, а смертью, которая всегда в таком изобилии кружила вокруг него, что уже давно была как бы составным элементом его жизни, ее органической деталью.
Он вспомнил то напряженное, тревожное беспокойство, которое владело им все время, пока Катя ходила беременная. Теперь он понял природу этой тревоги. Егоров поделился жизнью, которая на самом деле не только ему не принадлежала, но была уже в сильной мере исчерпана и потрачена. И дело было вовсе не в том, что теперь он отвечал за них обоих перед своей совестью и перед судьбой и не мог свободно распоряжаться своей жизнью и хладнокровно заигрывать со смертью, как он привык это делать один на один, испытывая свою судьбу на высоких скоростях. Он не боялся за себя и не трусил, но он явственно ощущал, что поделился с этими дорогими ему людьми не только своей жизнью, но и смертью, которая уже давно вошла в состав его жизни.
Егоров никогда не рассказывал Кате о своих летных подвигах и неудачах, но он всегда замечал, что стоило ему попасть в какую-нибудь переделку, как это тут же сказывалось на Катином самочувствии и, следовательно, влияло на будущее их ребенка. Словно нарушался какой-то жизненный баланс или равновесие, словно они балансировали на разных концах одной доски. Стоило Егорову вознестись или зарваться, как тут же другой конец доски ухал вниз, стремительно падал вместе с Катей и ребенком. И Катя была права, когда заклинала его отказаться от полетов хотя бы до ее родов. Все ее доводы и страхи были глупы, абсурдны и нелепы, но она была права. Хотя бы те полгода Егоров должен был пожертвовать в их пользу и отдать им все свои жизненные силы. Он чувствовал это уже тогда и нервничал. Но он не был фаталистом и быстро справился и отогнал от себя все эти сомнения, но все кончилось весьма плачевно. Его жизни не хватило на них троих. И сам он чуть не разбился, и Катя погибла вместе с ребенком.
Все это Егоров скорей почувствовал, чем подумал, разглядывая крохотное существо и каждой клеткой ощущая живой трепет и ток жизни, исходящий от него. Но тут ему потекло в рукав, он отстранил от себя ребенка, и мать тут же проворно подхватила его, не поблагодарив Егорова даже взглядом.
А Егоров с удивлением обнаружил, что в купе давно полный покой. Цыгане опять пьют чай, а тот, который свистел, уже умудрился заснуть и даже храпит во сне.
Теперь он разглядывал цыган с особым вниманием. Они жили так откровенно, уверенно, спокойно и свободно, что оставалось им только позавидовать. Ничего подобного в его жизни никогда не было и уже, наверное, не будет. Было одно только небо, звук и скорость, то есть факторы, совершенно непригодные для нормальной человеческой жизни. Егоров никогда не жил на земле, он летал над ней со скоростью звука. Эти кочевники и не подозревали о таких скоростях. Они с аппетитом ели, спокойно спали и рожали своих живучих детей. Они жили на земле, земля им принадлежала. А что принадлежало Егорову в этом мире? Где его семья, друзья? Как могло получиться, что он остался совсем один и катит теперь невесть куда и невесть зачем? И он невольно подумал, что цыгане уютно и основательно живут на земле, а кочевником давно стал он сам, Егоров. Жизнь пронеслась сквозь него со скоростью звука, потому что был такой век, он принял его на себя.
Вот и Глазков тоже говорил однажды как раз об этом, и, может быть, именно он натолкнул Егорова на его нынешние соображения.
Был летний вечер. Они ловили хариусов. Клев был неважный, и, побродив вдоль ручья со спиннингом, они смотали катушки и засели с удочками на берегу тихой заводи, чтобы наловить чего придется хотя бы на уху. Разговор пошел о женщинах, то есть об одной из них, официантке летной столовой, которая в последнее время ударилась в сильный загул, что было предметом сплетен и пересудов для всего авиагородка.
— Стервы они все! — мрачно изрек Глазков.
Егоров сочувственно закивал.
Для него не было секретом, что от Глазкова ушла жена. Эта романтическая история с похищением актрисы, которая приезжала к ним в часть с концертной бригадой, в свое время наделала много шума и кончилась весьма плачевно. Через два года она сбежала от Глазкова вместе с ребенком.
— Но почему же все? — проворчал Егоров. — Разве могут все быть одинаковыми? (К мертвой Кате в таких беседах он не прикасался даже краем сознания.)
Они следили за поплавками, и разговор шел вялый, небрежный.
— Тебе хорошо говорить, а для меня уж лучше бы их не было совсем, — раздраженно откликнулся Глазков.
Егоров подумал о жене Глазкова и не стал возражать.
Глазков смотал удочку и стал возиться с костром. Но не прошло и часа, как он снова подсел к Егорову.
— Экзюпери принадлежал совсем к другому поколению, — начал он. Экзюпери был любимым писателем Глазкова, и если он собирался сказать что-либо основательное, то всегда начинал речь именно с Экзюпери. — Экзюпери летал над планетой людей, как птица. Он видел планету с высоты птичьего полета. Планета была уютной, и он мечтал навести на ней порядок. Он был романтик и боец. Он — герой воздухоплаванья. Он плавал в воздухе, парил над землей, как орел и хозяин ее. Мы же давно потеряли планету из вида, мы несемся в пустоте со скоростью звука. Разве это можно назвать полетом? Это уже не полет живого существа, это полет аппарата, снаряда, машины. Мы уже не видим землю, не ощущаем ее и даже не имеем в виду. Под нами облака, над нами голубая бездна, уже вполне безвоздушная. Да, да, не спорь! — запальчиво продолжал Глазков. — Что видит, что чувствует пассажир на борту современного лайнера? Разве он ощущает полет? Он даже скорости не ощущает, потому что она уже за гранью его органов чувств, ее для него практически нет. Он ощущает только напряженную вибрацию машины. Ты, Егоров, счастливчик, ты принадлежишь еще к поколению романтиков, ты поднимался в воздух постепенно и не сразу отделился от земли, ты летал еще на планерах. Поэтому, наверное, ты такой живучий. И после меня тоже будут другие люди, генетически другие. Я же принадлежу к промежуточному поколению, которое первым приняло на себя эти сверхзвуковые нагрузки. На нашем опыте взойдут другие, новые люди. Они уже родились. Не смейся, это совсем другие люди. Недавно один девятилетний человек, сын моей знакомой, так гениально объяснил мне теорию относительности, как в нашем поколении не умел еще делать ни один профессор. Для пацана эта хитрая теория так же проста и доступна, как таблица умножения. Даже легче, потому что теорию можно понять, а таблицу надо зубрить. Откуда в малыше такое понимание? Оно в крови. Он впитал его с молоком матери, хоть мать у него просто танцорка и ничего в этом не понимает. Этот малыш уже человек будущего поколения, и главное, он вовсе не какой-то вундеркинд, супермен. Это милый, нежный и веселый ребенок. Просто новый век вошел в него с рождения. Он будет жить в двадцать первом веке и должен принять на себя его новые неведомые нагрузки.
— Это был твой сын? — спросил Егоров.
— Нет, — поморщился Глазков. — Мой сын тоже не простой человек, но он будет художником. Так решила его мамаша, и с ней лучше не спорить, она не позволит ему летать и выбьет из него эту дурь. Он будет художником.
— Значит, он тоже хотел летать? — спросил Егоров.
— Он еще писал в штаны, когда его увезли, — сказал Глазков. — Он меня, наверное, совсем не помнит, но самолеты он обожал с самого рождения. Я в детстве обожал автомобили, а он уже только самолеты.
Помолчали. Егоров смотал удочку, достал нож и стал чистить рыбу. Глазков задумчиво наблюдал за ним.
— Если со мной что случится, — неожиданно сказал он, — найди этого пацана и передай ему от меня привет. Я обещал его матери при жизни их не беспокоить, но после смерти я, наверное, имею на это право. Как ты думаешь?
— Ничего с тобой не случится, — отозвался Егоров, — но сын не должен забывать своего отца.
— Эта стерва утверждала, что он не мой сын, но я ей не поверил. Он похож на меня.
Опять помолчали. Внезапно Глазков вскочил на ноги и стал махать руками, разгоняя комаров, которые скопились вокруг них.
— И все-таки мы живем в фантастический век, век чудес и превращений! — заявил он. — Вот только почему-то они нас не радуют, не удивляют и даже не пугают. Подсели сюда человека прошлого века, он бы, наверное, удивлялся и радовался, как ребенок. А потом бы сразу загремел в психушку от нервного истощения. Мы же не удивляемся и не сходим с ума, потому что все эти чудеса входили в нашу жизнь постепенно. Но для одной человеческой жизни их было все-таки многовато. Мы, промежуточное поколение, по праву гордимся своими достижениями, но воспользоваться ими с полным удовольствием нам уже не придется. Они даже угнетают и раздражают нас, мы устали от их изобилия. Психика человеческая не безразмерна, нельзя ее слишком перегружать даже самыми прекрасными эмоциями.
Пожалуй, это был последний серьезный разговор с Глазковым, то есть его последний серьезный монолог, или исповедь. Потому что самый последний их разговор в проходной в счет брать не приходится, там уже была чистая истерика. Но и этот разговор на рыбалке насторожил Егорова, и он исподтишка разглядывал Глазкова и все думал, что бы такое ему ответить. Надо было сказать что-то веское, толковое и уверенное, но Егоров не знал, что именно, слова не шли, и он мучился. На душе было тревожно. Рыбалка была испорчена…
Может быть, именно эти сомнительные размышления о жизни и скоростях погубили Глазкова? Он, Егоров, всегда инстинктивно избегал подобных размышлений, ему всегда казалось, что стоит ему задуматься, как и почему он летает и живет, он тут же разучится это делать.
В ушах у него все еще звучал голос Глазкова:
— Экзюпери был воздухоплавателем. Ты, Егоров, еще когда-то назывался пилотом. Я уже всегда был только летчиком. Чуешь разницу?
За окном был лес. Его темный и ровный массив, опаленный на горизонте пунцовым закатом, время от времени прошивали прямые, как взлетная полоса, просеки. И тогда огненное море, что бушевало там на горизонте, выходило из берегов и горячей волной устремлялось к поезду и лизало его своим жгучим языком. И каждый раз взгляд Егорова с непонятным волнением рвался вдаль, стремительно разгонялся по горящей просеке и там, на берегу огненного моря, отрывался от земли, уходил в густое прохладное небо, парил над темным лесом и возвращался обратно в купе, чтобы на следующей просеке опять рвануться прочь, разогнаться по огненной дорожке и в момент отрыва от земли прикоснуться к чему-то далекому и запретному. Что-то было там на конце или в начале этой взлетной полосы, что-то вспыхивало там и сгорало, прежде чем он успевал рассмотреть что. Будто там проходила линия высоковольтной передачи. Но какое отношение она имела к нему и почему так сладко и тревожно сжималось сердце?
Он закрывал глаза, но тут же открывал их. Его личная взлетная полоса ждала его. И вот он уже стремительно несется по ней туда, в пылающее море, чтобы там в момент отрыва от земли увидать вдруг качели…
Большие лесные качели стояли на опушке леса, над рекой, над обрывом, в конце длинной-предлинной просеки, в начале всего, в начале его личной взлетной полосы, полосы длиной в жизнь, с которой он никогда не сворачивал. Эта просека во времени, прямая и ровная, начиналась там, на опушке леса, на больших лесных качелях, скрипучих и тяжелых, которые так трудно раскачать, но которые, однако, умели летать, как во сне, и летали иногда выше неба и леса, выше реки и деревни на другом берегу.
Заходящее солнце слепило глаза, и черный девичий силуэт на другом конце доски каждый раз врезался в огненный шар и вспыхивал в нем, и сгорал дотла, а на конце доски оставалась только черная тень, легкая и прозрачная, но она сладко ухала, и звала на помощь, и аукалась робко и призывно, и боялась потеряться, и еще смеялась при этом. Ее звали Настя-Потеря, она теряла все на свете и не раз терялась сама. Ее находили и водворяли на свое место за первой партой, и следили за ней, и приручали, но она снова терялась. Она любила теряться и мечтала потеряться совсем.
Однажды их укачало до полного одурения, и земля выскользнула из-под ног, и лес опрокинулся, и, вцепившись в ствол березы, чтобы не улететь, она с тихим стоном прижалась к ней и сползла на землю. Он захохотал и, распластав руки-крылья, закружил вокруг березы.
— Берегись! — заорал он и врезался в землю.
— Ты разбился? — спросила она.
Он открыл глаза и удивился. Они лежали на дне громадного зеленого водоворота, лежали, вцепившись в березовый ствол, а все остальное кружило, летело и разлеталось во все стороны, как из воронки.
— Держись! — крикнул он, нашел ее руку на березовом стволе и крепко сжал в своей.
— Держи меня, не то улечу! — сказала она и, отпустив березовый ствол, прижалась к нему всем телом так судорожно и цепко, будто и впрямь могла улететь.
…Очнулся он от холода и долго ничего не понимал вокруг. Ему показалось, что он пропадал очень долго и что-то случилось необратимое и страшное, что-то сместилось во времени или пространстве, и теперь все потеряно, и ему уже никогда не найти дорогу назад. Странная и дикая тишина окружала его. И когда что-то живое и большое заворочалось в темноте, сердце его остановилось. Что-то надвигалось на него, четвероногое и косматое. Сердце не билось, он притворился мертвым и даже закрыл глаза. Что-то склонилось над ним, обдав горячим дыханием.
— Теперь-то мы точно потерялись, — прошептал знакомый голос.
— Угу, — он с трудом перевел дыхание, потянулся и, зарывшись лицом в спутанную косматую гриву, задохнулся от ее горького запаха.
Он забыл Настю сразу же, как только научился летать. Забыл раз и навсегда, полностью и окончательно. Им уже владела более сильная страсть, он уже принадлежал другой стихии. Он был влюблен, счастлив взаимностью, и женщинам там не было места. И ни разу в жизни он не оглянулся назад и не пожалел об утраченном.
Только теперь… только теперь… теперь он отлучен, забыт, заброшен в этом чужом и пустом мире!.. И никогда, никогда уже больше не взлетит…
Взгляд Егорова поспешно возвращался обратно в купе и встречался со взглядом молодухи, что качала своего ребенка. Нет, она не ловила его взгляд, она просто глядела на Егорова, как тот глядел в окно, глядела рассеянно и диковато, не стремясь к контакту, но и не боясь его. Этот почти звериный взгляд, пристальный и безучастный одновременно, принадлежал чужой реальности, такой же таинственной и непостижимой, как чужая цивилизация. В этом диком взгляде явно присутствовал элемент гипноза, потому что всякий раз Егоров ощущал во всем теле приятное оцепенение, и его невольно клонило в сон.
Только однажды взгляд цыганки будто ожил. Казалось, она впервые обнаружила присутствие Егорова. Факт этот ее несколько озадачил, взгляд сделался упорным и настойчивым, будто у ребенка, который подолгу может разглядывать любой предмет, забывая, что человек — предмет одушевленный и подобное пристальное изучение ему может быть неприятно. Или как раз наоборот, ребенок настолько увлечен созерцанием предмета, что начисто забывает о собственном существовании, и если ему об этом напомнить, он внезапно краснеет, в панике бежит прятаться, зарывается лицом в юбку матери. Словом, цыганка впервые обнаружила Егорова в поле своего зрения, и впервые факт этот дошел до ее сознания.
— Давай погадаю, герой, — спокойно предложила она.
Егоров насторожился. Он почти физически ощутил, как она запускает свою опытную руку в его прошлое и роется там бесцеремонно. О своем будущем он почему-то и вовсе не подумал.
— Не надо, — отрезал он, — все давно известно.
Цыганка внимательно заглянула ему в глаза.
— Зря не хочешь, — сказала она. — Тебе еще долго жить.
Егоров удивился точности попадания. Почему она узнала, что он думал о своем прошлом и начисто забыл о будущем?
— Нет, не надо, — твердо отказался он. — Ничего не хочу знать. Пусть лучше будущее ждет меня, чем я его.
— Ты мне не веришь, — сказала цыганка.
Она с трудом оторвала свой тяжелый взгляд от Егорова, и взгляд этот упал вниз, на спичечный коробок, что лежал на столике, рядом с бутылкой молока. Цыганка осторожно взяла коробок двумя пальцами, высоко приподняла его в воздух и разжала пальцы. Коробок повис над столиком. Егорову показалось, что прошла вечность, прежде чем коробок брякнулся на стол.
— Гипноз, да? — спросил Егоров.
— Нет, — протяжно молвила цыганка, — не гипноз.
— Фокус?
— Не знаю, — зевнула она.
— А еще раз можешь?
— Не хочу, — усмехнулась она, — ты ведь все равно не поверишь.
Она была права, поверить в этот фокус было все равно что поверить в черную магию, в летающие тарелки и бермудские треугольники. Он не мог на это пойти, даже если бы они существовали. Он спрыгнул с полки, положил на коробок пять рублей и вышел в коридор.
Цыганка протяжно зевнула ему вослед.
«Кто они такие и куда стремятся? — думал Егоров. — Кочевники, совсем другие люди. Мы, оседлые, видим мир только перед собой, впереди себя. Наш мир — картинка, интерьерчик в рамочке нашего «я». Он всегда подсмотрен из окна вагона или самолета. У нас за спиной всегда есть тыл — дом, нора, самолет, — где мы можем спрятаться от мира. У кочевников все наоборот: их мир существует вокруг них, они принадлежат всему миру и не насилуют его осмыслением».
Поймав себя на этих странных размышлениях, Егоров очень удивился им. Никогда раньше он так не думал.
Он отказался гадать у цыганки не только потому, что не верил предсказаниям судьбы, но, главным образом, потому, что будущее его еще ни капли не интересовало. Он ехал за новой жизнью, но душой весь оставался в прошлом. Он решительно порвал с прошлым, зачеркнул его, поставил точку, но душа его оставалась там, в единственной реальности, которую он в этом мире освоил, — в реальности неба и полета. Земная жизнь казалась ему призрачно-тусклой, серой и почти нереальной. Ничего интересного на земле он для себя представить не мог.
Если бы цыганка могла ему нагадать, что в недалеком будущем его ждет крутой поворот судьбы, что из заоблачных высот он попадет в самое пекло молодой и горячей жизни, что массу забавных встреч и превращений запланировала для него судьба на ближайшее время, — если бы он услышал такие пророчества, он бы им не поверил.
Старая деревянная платформа «105 км» тихо дремала в зарослях рябины, бузины и орешника. Она скромно затаилась в этих зарослях от сурового и надменного пейзажа, что окружал ее со всех сторон.
Громоздились вокруг горы, покрытые хвойными лесами, причудливо изрезанные озерами. Их песчаные отвесные берега поросли вереском, и огромные серые валуны ледникового происхождения дополняли картину.
Небо тут было светлым и прозрачным. Холодно и строго глядело оно в серебряные зеркала озер.
И лось, хозяин здешних лесов, недаром зовется сохатым. Громоздкий, замшелый монумент, как необтесанное порождение каменного века, откуда ни возьмись возникает вдруг перед глазами, и не зверь вовсе, а часть пейзажа. Оброс весь мхом и лишайником, даже сосенка на голове прижилась — дремучий хвойный зверь ледникового происхождения…
Но лето приходит и сюда. Тает снег, бегут ручьи, прилетают птицы, и появляется масса комаров, чуть светлеет оттенок хвои да сохатый меняет рога.
И все-таки лето тут бывает волшебным, много чудесных превращений происходит вокруг. Время, например, ведет себя как придется. Как норовистая необъезженная лошадка, то скачет во всю прыть, то плетется задумчивым шагом, а то вдруг остановится совсем и стоит долго, неподвижно, настороженно. Пространство расширяется, расправляется в эти неподвижные дни, движение цепенеет, перспективы проясняются. И вдруг — хвать — где время? Пропало время, провалилось куда-то. Куда делась неделя, куда делся месяц, куда подевалось лето? Как не бывало.
Но не будем спешить. Жаркое лето 1972 года было еще в полном разгаре.
В пионерлагере «Рабис», что находился там, наверху, за этими соснами, которые так гордо и холодно поглядывали сверху вниз на платформу, только что начиналась третья смена.
Буйные заросли рябины и орешника окружали платформу «105 км», ей было уютно и красиво, ей шел этот лиственный плен. Сюда еще не добрались шустрые электрички, и только старый паровик, будто по привычке, изредка навещал платформу. Пассажирами он ее не баловал, разве что грибники, да рыбаки, да еще дети из пионерлагеря.
Лагерь давал о себе знать. Дети частенько навещали платформу, прятались тут от дождя или ветра, отдыхали по пути на залив и обратно или просто так сидели и болтали в ее уютном зеленом полумраке — платформой большей частью пользовались как беседкой. Дети сбегали из лагеря, чтобы походить тут по рельсам. Больше бежать им было некуда, до моря было далековато…
По ночам сосны шумело вершинами и кто-то тихонько плакал во сне.
Плакала маленькая девочка Катя. Ей опять снилась змейка. Эта желтая змейка снилась Кате постоянно. Иногда она вела себя прилично, и с ней даже можно было поиграть. Например, она умела танцевать: змейка прикидывалась узенькой ленточкой, и будто невидимый кто-то размахивал ею в воздухе, выводя красивые узоры… Но порой эта змейка была просто несносной, она шипела, нападала на Катю из-за угла, вылезала на уроке из портфеля, не понимая, что ее сейчас просто убьют. И все это куда ни шло, если бы эта вредная змейка иногда не делалась настоящим чудовищем: у нее вдруг появлялась на хвосте еще одна головка, как у Тяни-Толкая. Эти обе головки ссорились между собой и кусались. А так как находились они на разных концах одного туловища, то змейка начинала вертеться волчком с металлическим противным звуком. Она вертелась все быстрее и быстрее, а потом выстреливала в Катю или Катину маму… Это было очень страшно.
Таисия Семеновна ласково потрепала Катю за плечо, чтобы та проснулась и справилась наконец со своей вздорной змейкой.
Катя уставилась на Таисию Семеновну бессмысленными после сна глазами.
— Я выкинула твою змейку за дверь, — сказала Таисия Семеновна.
— Она там не простудится? — пробормотала Катя, засыпая.
«Как быстро они проваливаются в сон», — подумала Таисия Семеновна.
Она совершала свой вечерний обход. Лагерь спал, все вокруг было спокойно, и Таисия Семеновна тоже успокаивалась. События минувшего дня понемногу утрясались в ее голове, волнения и постоянная тревога за детей затихали. Чувство удовлетворения от еще одного удачно прожитого дня было ее единственной наградой, смыслом и счастьем ее жизни.
В войну у Таисии Семеновны погибла вся семья, и свою остальную жизнь она отдала детям. Нельзя сказать, чтобы она их как-то особенно любила, даже наоборот — она постоянно волновалась, тревожилась и страдала за них. С тайной грустью она отмечала, что не пользуется у детей авторитетом, что она слишком добра и бесхарактерна для них. Но она так искренне старалась помочь детям, так хорошо их знала…
Стараясь компенсировать собственную бесхарактерность чужими теориями и системами, по ночам она читала педагогические книги, старательно конспектировала их, составляла планы и расписания будущего дня. Каждое ее утро было полно героических намерений все отрегулировать, организовать… Но продуманный до мелочей день почти всегда разваливался на глазах.
Вот сегодня, например, купаться было нельзя, ожидалась гроза. Таисия Семеновна была расстроена и чуть ли не обижена: даже явления природы она порой принимала на свой счет.
Дети занялись вышиванием. Вышивали все, даже футболисты, — прямо какая-то эпидемия вышивания. Эти детские эпидемии всегда раздражали Таисию Семеновну, тут было много чего-то стихийно-массового и неуправляемого. И Таисия Семеновна лихорадочно искала решения. Затеяла конкурс чтецов, но он не встретил особого энтузиазма. Слушая чтецов, дети продолжали вышивать. Конечно же, это не мешало им слушать, но все равно раздражало Таисию Семеновну, и опять она не справилась со своим раздражением. И тут уж, будто назло ей, дети начали дурачиться, читать комические стихи с драматическими интонациями и наоборот, а пионервожатая Светланка с ними заодно. Таисия Семеновна вышла из себя и удалилась вся в слезах. Потом она, правда, взяла себя в руки и решила почитать детям вслух, пусть себе вышивают. Но то ли день был такой пасмурный и сонный, то ли книгу она выбрала скучноватую, только дети начали засыпать. Трудно представить, что уснуть можно назло, но Таисии Семеновне так казалось.
И весь день нарушали дети ее планы, выходили из-под контроля и обижали ее. Изо дня в день к концу каждого дня она находилась в полной подавленности и снова набрасывалась на книги, чтобы за ночь выстроить новую систему, которой на завтра суждено было развалиться. Она обижалась, принимала жизнь на свой счет и опять пыталась запихнуть ее, живую и непостижимую, в какую-нибудь очередную систему. Жизнь не лезла, рамки трещали, и Таисия Семеновна страдала от этого.
Таисия Семеновна понимала все свои ошибки, но она слишком тревожилась за детей, и оставить всю эту стихию на произвол судьбы она просто не имела права. Слишком многие случаи из педагогической практики служили тому доказательством, а Таисия Семеновна была привержена педагогике.
«Ну ничего, ничего, — успокаивала она себя, — день прошел неплохо. Надо как следует подготовиться к завтрашнему дню». В конце концов, ее доброта и любовь к детям незаменимы, пусть другие пользуются авторитетом, но навряд ли они будут так полезны детям.
Лунный свет неровными ромбами лежал на полу и на кроватях детей. В тумбочке у Орловой скреблась белая мышь. Таисия Семеновна ненавидела мышей, и вообще не положено держать мышь в тумбочке, но она закрывала глаза, полагая, что у детей должен быть свой мир и свои маленькие секреты, особенно если секреты эти ей, Таисии Семеновне, известны.
Она окинула последним взглядом палату младших девочек, вздохнула и решительно направилась дальше. Ей еще предстояло проверить палату старших мальчиков, что само по себе не сулило ничего приятного. К тому же находилась злополучная палата на втором этаже этой нелепой постройки. Взбираться туда надо было по крутой полутемной лестнице.
«И кого только угораздило наворотить в глухом лесу эти абсурдные терема с башенками и крылечками, с лестницами, на которых каждый раз рискуешь сломать шею, — ворчала про себя Таисия Семеновна. — Нет, финны так не строили. Это, должно быть, наш… купец какой-нибудь… сумасброд… денег девать некуда…»
Осуждая прежний порядок, она уже было добралась до второго этажа, но вдруг оступилась и, затаив дыхание, отпрянула к стене…
В неверном лунном свете прямо на нее двигалась призрачная фигура. Она не шла и не скакала, как это положено мальчишкам, а плыла будто во сне, тихой, неверной поступью… Свет от тусклой лампочки едва освещал фигуру, но Таисия Семеновна успела заметить, что глаза мальчика были закрыты, лицо до неузнаваемости бледное и неподвижное. Кто это был, Таисия Семеновна от волнения не поняла.
«Лунатик, — пронеслось в голове, — в пятом отряде лунатик».
Что лунатиков нельзя окликать — это она знала точно. Но вот больше она, кажется, не знала ничего. Мелькнула нечеткая мысль о мокрых простынях, но, опять же, неизвестно, кого в них заворачивать, может быть эпилептиков. С другой стороны, нельзя же оставлять этого лунатика на произвол судьбы, бог знает куда его понесет. Может быть, разбудить врачиху? Но та спит в другом корпусе, а лунатик тем временем…
А лунатик тем временем прошел мимо и теперь тихо брел вниз по лестнице в сторону туалета.
«Провалиться в туалете он, конечно, не может, — отметила про себя Таисия Семеновна. — А что, если пока его там и запереть?»
Эта идея Таисии Семеновне не столько понравилась, сколько она не успела еще в ней усомниться. Она заспешила вниз вслед за лунатиком, мобилизуя все свое мужество.
Она уже приближалась к туалету, когда оттуда вышел Зуев. Глаза его были открыты и смотрели прямо на Таисию Семеновну сонно и невинно. Он хотел было проскочить мимо.
— Это был ты? — озадаченно воскликнула Таисия Семеновна.
— А что такого? — спросил Зуев.
— А больше там никого нет?
— Нет, больше никого, я один, а что?
Таисия Семеновна пытливо вглядывалась в его ясное лицо, но и тени усмешки не было на нем. Он казался удивленным не меньше ее.
— А ты помнишь, как прошел мимо меня? — спросила она.
— Нет, — сказал Зуев, — не припоминаю, спать очень хотелось.
— Значит, ты шел во сне?
— Что я, лунатик, что ли, чтобы ходить во сне? — обиделся тот.
— Ладно, иди, — досадливо поморщилась Таисия Семеновна. — Вечно с тобой все не слава богу.
— Вечно вы ко мне придираетесь, — обиделся Зуев, проскакивая мимо и стремительно взлетая на второй этаж.
Таисия Семеновна проводила его недоверчивым взглядом. Нет, с этим Зуевым лучше не связываться. Все равно толку не добьешься. Мало вероятно, чтобы он был лунатиком. Кто-кто, только не Зуев. Но, в таком случае, какая выдержка, какое нахальство!
Таисия Семеновна заспешила наверх, вслед за Зуевым.
Нельзя сказать, чтобы она не любила Зуева. При всех своих выходках и проказах он привлекал ее внимание явной незаурядностью, правда от незаурядности этой пока ничего, кроме пакостей, не проистекало… Но дело и не в этом. Озадачивал он ее и настораживал страшно. При нем особенно остро ощущала она свой возраст и беспомощность. У Зуева было так много сил, что она не могла не подумать, что они ему нужны не сейчас, а даны для будущего. У Таисии Семеновны захватывало дух, когда она думала об этом его будущем, о том загадочном будущем, которое она уже, конечно, не увидит. Она помнила еще первые самолеты, эти детские игрушки по сравнению с современной техникой. Что суждено увидеть им, нынешним детям? Ни одна самая смелая фантазия не может сейчас ответить на этот вопрос. И все это мучило Таисию Семеновну, особенно когда она видела Зуева. Нет, этот Зуев определенно отличался от детей ее поколения, даже от современных детей он чем-то отличался. Какой-то особой трезвостью, резкостью, силой, и будто какая-то дистанция была между ним и остальными, будто он уже знал об этом своем будущем… Нет, он не был ни слишком высокомерным, ни самонадеянным мальчиком, — будто дистанция эта дана была ему от природы…
Так думала Таисия Семеновна. Она малость побаивалась Зуева.
Пока она добиралась вслед за вспорхнувшим Зуевым до второго этажа, ей явно слышался шум возни, смех и голоса. Когда же она открыла дверь в палату, там все было тихо. Все спали мертвым сном. И только в воздухе летела подушка. Таисии Семеновне даже почудилось, что летает она давно, настолько тихо было в палате. Но подушка уже шлепнулась к ее ногам.
Таисия Семеновна молча подобрала подушку и молча унесла ее с собой. Завтра у одного из мальчиков не будет подушки, и тогда она сможет наказать виновника.
Все-таки скорей бы прислали нового начальника. Конечно же, она достойна этой должности, но отвечать за все одной — нет, это выше ее сил. Вот кого только еще пришлют? С прошлой начальницей, которая заболела аппендицитом, Таисия Семеновна не ладила. Впрочем, она ладила мало с кем из воспитателей. Все они недостаточно требовательны и принципиальны к себе и детям. Все думают о чем угодно, только не о детях…
Тут над головой прошуршала летучая мышь, и это окончательно вывело из себя бедную Таисию Семеновну. В этом злополучном лагере она впервые в жизни столкнулась с этими тварями. Они возмущали Таисию Семеновну самим фактом своего существования.
Утро было солнечным, день опять обещал быть знойным. Вчера целый день ждали грозу. Вдали грохотало, но гроза так и не состоялась. После обеда порыв грозового ветра, горячего и душного, как из пасти громадного чудовища, налетел и слегка окропил раскаленный песок рассеянной и тонкой водяной пылью, но гроза опять прошла стороной и не принесла долгожданной разрядки, опять обманула их ожидания. Утренняя прохлада быстро растаяла, жара прибывала горячими, знойными волнами, будто и правда совсем рядом, за этими невозмутимыми и прохладными на вид соснами, горячо дышал громадный разъяренный зверь. В беловатом мареве будто плавилось небольшое, побелевшее от гнева солнце.
Лагерь только что позавтракал и теперь ждал воспитателей, чтобы идти на море купаться.
На большой крытой веранде мальчик Слава рисовал свою очередную стенгазету. Он добровольно взял на себя эту общественную нагрузку, потому что умел рисовать и к тому же любил побыть один, в стороне от шумных лагерных игр и затей. Он сидел за столом, задумчиво разглядывая чистый лист бумаги, и с тайным раздражением ощущал на себе пытливый и настойчивый взгляд своего друга Зуева, который в свободной позе, разместившись на подоконнике открытого окна, делал вид, что следит за уборкой территории лагеря, а на самом деле исподтишка наблюдал за ним, Славой. Славу давно угнетало это постоянное пытливое внимание нового друга. Нельзя сказать, чтобы этот друг его чем-то не устраивал, наоборот, о таких друзьях можно только мечтать: сильный, смелый, справедливый. Еще совсем недавно Слава и сам мечтал о таком друге. Совсем недавно, но только не теперь. Наверное, эта детская мечта осуществилась слишком поздно, и Слава устал ждать и надеяться, только теперь он уже не нуждался в друзьях. Он любил свое одиночество и дорожил покоем и тишиной, потому что того и другого в его жизни было явно недостаточно. Их городская квартира всегда была набита людьми, праздными, шумными и суетливыми, и даже в собственной своей комнате Славе редко приходилось быть одному. Постоянно ему подселяли то сестренку, то какого-нибудь бездомного актера, то домработницу, то еще кого. Он и в лагерь-то поехал, чтобы наконец побыть одному, подумать и сосредоточиться. Он понимал, что лагерь не вполне подходящее для этого место, но на даче было еще хуже. Там постоянно толкался праздный, настырный народ, да и обязанностей по дому набегало достаточно, но главное — это непрерывная болтовня… Нет, в большом чужом коллективе легче остаться незаметным, чем в семье. Можно на худой конец прикинуться идиотиком. В прошлую смену ему это почти удавалось, никто к нему не приставал, никто его не трогал, и если бы не эта неожиданная дружба… Нет, он, Слава, ничего не имеет против этого мальчишки, но больно разные они люди. Втайне Слава надеялся, что, когда прибудет новая смена, Зуев найдет и выберет себе более подходящего друга, но этого не случилось. Зуев остался верен ему.
Для таких людей, как Зуев, понятие дружбы состоит прежде всего из верности. А общие вкусы, интересы и взаимопонимание — все это для них не обязательно, в раздражении думал Слава, чувствуя на своем лице пытливый взгляд друга. Ну что он теперь торчит тут как привязанный? Что ему, делать нечего?
Зуев, сидя на подоконнике, тоже в свою очередь ощущал какое-то напряжение и неловкость, но совершенно не понимал их причину и природу.
Зуев выглядел старше, значительнее и мужественнее своих однолеток из лагеря. Мальчик отличался от сверстников гордой и независимой осанкой, ловкостью и стремительностью всех движений и поступков, и в то же время сдержанностью и достоинством. Явная примесь восточной крови сообщала какую-то особую артистичность и пластичность всему его облику. Иногда, прислонившись спиной к дереву или дому, он застывал в свободной позе, и взор его, как бы со стороны или с высоты, лениво скользил по предметам и лицам, едва касаясь их. Он явно забавлялся, наблюдая, как нелегко бывает детям находиться под его взглядом, как ни с того ни с сего они начинают нервничать, поправлять одежду, и даже походка у них как-то разом вдруг меняется. Обычно с Зуева этого хватало, и он никого не задевал и смотрел довольно рассеянно…
А какой это был превосходный игрок, точный, ловкий, хладнокровный! Он именно играл, а не заигрывался до исступления. Он играл с таким видом, будто были у него в жизни и другие, куда более важные проблемы и задачи…
Разумеется, Зуев сам выбирал себе друзей. Еще в начале прошлой смены выбор его пал на Славу. Тут, как видно, сработал принцип от противного. Слава был скромный и рассеянный мальчик, одного возраста с Зуевым. Деликатный, любезный, ровно приветливый со всеми, Слава не искал этой дружбы, но и не особенно сопротивлялся ей. Он принял эту дружбу без особого восторга, приветливо и добродушно.
Здоровьем Слава не отличался. Будто что-то постоянно мучило его, не давало покоя, какое-то постоянное томление, маета, будто однажды он потерял что-то дорогое и теперь пытается вспомнить, где он это потерял, мучительно сопоставляя факты и признаки.
Он мог выйти из игры в самом ее разгаре и стоять где-нибудь в сторонке, бледный, рассеянный, далекий. Взрослые наделяли его такими исключительными качествами, как глубокомыслие, созерцательность и мечтательность. Дети считали, что на Славку просто находит, что он воображает, задается и позирует.
Один Зуев знал правду. Дело в том, что в последнее время Славу мучило одно странное недомогание. От напряжения, от волнения в азарте игры ему вдруг ни с того ни с сего делалось дурно. Кровь отливала от лица, по рукам и ногам пробегали холодные газированные иголочки, а несколько раз, к своему стыду, он, как барышня, падал в обморок. Врачи говорили, что это возрастное, «сосудистое», скоро пройдет, но это мало утешало Славу. Приходилось все время быть настороже и прислушиваться к себе. Падать в обморок было просто унизительно.
Зуев знал о Славином недомогании, но, несмотря на знание этой Славиной слабости, тот не стал подвластен, понятен и близок Зуеву. Существовал какой-то предел, какая-то дистанция в их дружбе, и предел этот обозначил Слава. Зуев, в свою очередь, не любил панибратства и фамильярности… И если Зуев порой помыкал Славой, дразнил или обижал его, то делал это не из желания унизить, а лишь «расколоть», то есть вызвать того на откровенность. Но Слава не «раскалывался». Он принимал капризы и выходки Зуева так же ровно, мягко и терпимо, как и дружбу. И ни разу не удалось Зуеву вывести Славу из себя, разозлить или обидеть. Больше того, Зуев уже рассказал о себе все; Слава же вроде бы ничего не скрывал, был честен, простодушен, мил, но — и ничего не рассказывал.
Зуев знал, например, что Слава кончает художественную школу и может дальше поступить в Академию художеств, но вместо этого почему-то собирается пойти в армию. И тут Зуев категорически отказывался понимать Славу. А Слава — объяснять.
Особенно сблизились они во время пересменки. Пять долгих, пустых и тихих дней между сменами Зуев и Слава не разлучались. Это были чудесные дни, медленные, сонные и счастливые. В лагере остались всего лишь Зуев, Слава, трое мальчишек из младшей группы, Настя да пионервожатая Светланка, — всего семь человек. Погода была неожиданно жаркой. Почти целыми днями они торчали на море, загорали и купались, сколько кому угодно. Ловили рыбу, жгли костры и пекли в золе картошку. Потом догадались приносить на море еду и готовить ее тут же на костре. Потом стали брать с собой и одеяла и тут же отдыхали после еды. Они одичали, обветрились, загорели дочерна и воображали себя Робинзонами. В лагерь возвращались только на ночь.
Вот тогда вдруг Зуева понесло… Все пять дней он рассказывал Славе свою жизнь. Слава умел слушать, он точно и глубоко понимал рассказы Зуева, вовремя кивал, вовремя смеялся, разве порой был чуть рассеян. Но Зуев был увлечен, и эта рассеянность не настораживала его. У него явно обнаружился дар рассказчика, и он сам удивлялся, как хорошо и складно у него все получается. Впервые в жизни он рассказал кому-то свою жизнь. Какая, оказывается, она у него сложная и странная.
…Он рассказывал Славе о своем детстве, которое промелькнуло и кончилось внезапно, точно сон. Точно сон, вспоминал Зуев душный и тесный курортный городок на берегу Черного моря, который летом превращался в настоящий ад. Груды разморенных тел, теснота, духота и курортная праздность, безнадежная праздность до одурения. Праздность, обеспеченная каторжным трудом матери (они сдавали комнаты отдыхающим), ее надрывом, ее отчаяньем, ее ненавистью к чужому небу, чужому морю, чужой пище, чужому солнцу, ее исступленной тоской по другому небу, по дождю, по траве, реке, соленым грибам… Мать, которая была когда-то мастером спорта по прыжкам в высоту, буквально на глазах превратилась в загнанную, исступленную истеричку.
Он рассказывал Славе про горы, куда брал его отец. Они навсегда остались в памяти Зуева, точно громадные декорации. И каждая корова, и лошадь, и пастухи, и туристы — все играли на громадной сцене свои давно отрепетированные роли, и ему, Зуеву, тоже полагалось играть свою маленькую роль. В разреженном прозрачном воздухе, в окружения скал, нарзанных источников, шумных рек и водопадов, на краю пропасти веками шел этот торжественный, ритуальный спектакль. И тени прежних исполнителей подсказывали своим преемникам единственно точный жест, скупую реплику… Не ошибись, не поскользнись, осторожнее. Ты уже не имеешь права быть неточным, ты уже на сцене у всех на виду… И будто тысячи биноклей вдруг устремились на тебя из прошлого, из вечного: вот ты, оказывается, какой?.. Имей мужество и твердость заявить о себе, и горы благосклонно расступятся перед тобой, и зрители с молчаливым одобрением посмотрят тебе вслед. Только не оступись, не зарвись, малейший неточный жест — и посыплются декорации, и погребут тебя под собой. Тут надо уметь, тут поздно учиться…
Он сам увлекался своими рассказами, но не раз ловил на себе странный Славкин взгляд, сумрачный, с тенью любопытства, исподтишка… Ловил, но не придавал особого значения.
Особенно странен был этот взгляд, когда Зуев рассказывал о киностудии, где он снимался в одной кинокартине из жизни беспризорников времен гражданской войны. Режиссер этой кинокартины («Кстати, твой однофамилец. Не родственник?»), словом, этот гениальный человек (для всех он был просто полубогом) сразу выделил Зуева из толпы, дал ему хороший эпизод и пророчил большое будущее…
— Большое будущее, — угрюмо повторил Слава. — У них будущее всегда большое и радужное. Оно раздувается, как воздушный шар, а потом вдруг лопается, и не остается ничего: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — одна грязная, изношенная оболочка.
Зуева насторожил холодный тон, которым Слава проворчал эти слова, но он приписал его законной зависти к собственному успеху. Смысл этой речи до Зуева вообще не дошел, он не обратил на него внимания. Он был слишком увлечен собой, своей жизнью, своим светлым будущим и большими надеждами.
Но тут какое-то событие за окном, на территории лагеря, поглотило внимание Зуева настолько, что он повернулся к Славе спиной и даже свесил ноги наружу, за окошко.
Зрелище того стоило. На площадке возле клумбы Анина учила девчонок крутить обруч хула-хуп, который вращался вокруг девочки будто сам по себе, будто Анина была таким центром, вокруг которого и положено вращаться всему на свете.
— Во дает! Во дает! — восклицал Зуев. Он начисто забыл о Славе и чуть не вывалился из окна от азарта и восторга.
Слава нехотя вылез из-за стола, приблизился к Зуеву и выглянул из-за его плеча.
— А, — вяло процедил он, — ну да, конечно, крутить сна умеет.
Зуев удивленно оглянулся на друга и вопросительно заглянул ему в глаза. Слава смущенно потупился. Фраза действительно получилась двусмысленной, да и интонация была ей под стать. Но оправдываться ему не хотелось. Любое оправдание влекло за собой определенную откровенность, а как раз этого Слава органически не выносил. Он видел, что Зуева мучит любопытство, и понимал, что в качестве друга тот имеет право на элементарное доверие. Сам Зуев так много ему о себе рассказал, поведал, можно сказать, самое сокровенное и потаенное, и теперь он, Слава, должен ответить ему тем же, то есть пролить хоть какой-то свет на взаимоотношения его с Аниной, которые со вчерашнего дня интригуют весь лагерь. Но слова не шли. Не было таких точных слов, чтобы так вот, запросто, определить и обозначить для Зуева те сложные и теперь уже мучительные для Славы отношения, которые связывали его с этой девочкой вот уже без малого семь лет. А Зуев упорно глядел прямо ему в лицо, и Слава окончательно растерялся под его взглядом и обозлился на собственную беспомощность. Досадливая, косая гримаса исказила его черты, и он невольно нетерпеливо потряс головой, будто отгоняя от своего лица надоедливую муху или комара. И от этого непроизвольного жеста Зуев обиженно вспыхнул, потом грозно нахмурился, хотел что-то сказать, но сдержался и только резко оттолкнулся от подоконника, вылетел наружу не оглядываясь, пересек территорию лагеря и скрылся из вида.
Слава знал, что теперь Зуев долго будет сидеть на своем заветном камне в полном одиночестве и лучше к нему туда не соваться.
Анина продолжала крутить свой обруч. Вокруг нее собрался уже почти весь лагерь, но это ее ни капли не смущало — она привыкла к вниманию.
Анина опоздала на три дня к началу смены и приехала, когда все лица уже примелькались, все роли распределились между собой с той скоростью, что бывает только в детстве…
Анина возникла вчера утром на волейбольной площадке посреди лагеря, упала, как звезда. Она не приехала на поезде и не проходила через калитку, потому что калитка эта была отовсюду видна, а поездов в это время не было. Она точно свалилась с неба, как и положено существу столь прекрасному и обворожительному. Позднее стало известно, что приехала она с матерью на белой «Волге».
Мать и дочь выглядели однолетками, обе такие изящные, легкие, холеные. Была особая грациозность, изысканность в их движениях, жестах, улыбках. Нарочито простенькие ситцевые платьица сидели на них, однако, так ловко и элегантно, точно они сошли с глянцевой рекламной картинки. В руках у них были ракетки.
Нет, в лагере никто не встречал более красивых, милых и приветливых созданий. Позднее стало известно, что они балерины, не очень знаменитые, но все-таки…
Дети как раз убирали территорию лагеря. Было много пыли, суеты и бестолочи. Но тут возня прекратилась, старшие для приличия еще делали вид, что работают, младшие же глазели откровенно и самозабвенно.
Таисии Семеновне впопыхах донесли, что приехали две девочки. Она ждала одну, к тому же была близорука, суматошна и всегда теряла свои очки. От встречи с прекрасными незнакомками она смутилась и растерялась, точно девочка.
— Добро пожаловать, — лепетала она. — Милости просим.
Мать Анины была обходительна, она умела и любила очаровывать людей. Она тут же взяла инициативу в свои руки, очень непринужденно и мило представилась. И столько искренности, задушевности, теплоты было в ее рукопожатии, что Таисия Семеновна совсем растаяла, и скоро нельзя было понять, кто здесь гость, а кто хозяин, кто за кем ухаживает. Обмен любезностями нарастал.
Только вчера утром Слава наблюдал за этой пантомимой из окна дежурки, где он рисовал стенгазету.
Анина уведомляла его в письме, что собирается на третью смену к нему в лагерь. Он не одобрял этого решения. В последнее время отношения с Аниной были довольно натянутыми. Анина стала капризная, вспыльчивая и мнительная. Она все время чего-то требовала от него и обижалась по мелочам. Он знал, что у нее нелады в школе и она хочет уйти из балета, но ничем не мог ей помочь. Он и сам был в кризисе, он не хотел больше рисовать и собирался по окончании школы идти в армию. Они так давно дружили, что вся родня привыкла считать их женихом и невестой. Когда-то они и сами мечтали пожениться, как только окончат школу. Но теперь что-то разладилось. Им было тяжело друг с другом, неловко и скучно. Общность проблем не объединяла их. Каждый должен был решить свои проблемы самостоятельно. Он любил Анину как младшую сестру, ценил, жалел и уважал ее. Со временем он, наверное, женится на ней, но после, потом когда-нибудь… Теперь же ему надо было побыть одному, сосредоточиться, подумать, а тут опять придется общаться с Аниной, опекать ее, дружить. Он с тоской ждал приезда Алины в лагерь.
Но его приятно поразила красота Анины, ее изящество. Анина стала совсем девушкой. И куда только подевалась та кривляка и плакса? От нее не осталось и следа. Но Славе вдруг вспомнилась именно та негодяйка и плакса. Как она умела реветь! Никогда он не слышал такого искреннего воя и всхлипывания, никогда не видел таких крупных слез — они брызгали вдруг фонтаном, лились рекой. Девчонка даже не вытирала их, даже не скрывала, она забывала все вокруг, целиком отдаваясь плачу и упиваясь им. Слава никогда не утешал ее, даже не пытался утешать — было просто бессмысленно и безнадежно соваться в этот бурный поток, он мог иссякнуть только сам по себе.
Он познакомился с Аниной в Павловске семь лет тому назад. Он ездил туда на этюды, как ездили перед ним многие поколения таких же прилежных мальчиков-художников. Тогда его удручали эти пышные осенние декорации, он чувствовал себя частью, деталью этого торжественного и вставленного в богатую раму пейзажа.
Осенний день был ясный, просторный и неподвижный. Слава расположился со своим мольбертом на берегу пруда и оцепенело разглядывал лягушку, что прыгала возле воды. Ему хотелось спать, и больше из хулиганства нарисовал он эту лягушку — под этим бездонным небом, на краю бездонного омута. Лягушка вышла потрясающая — настоящая хозяйка земли и воды — на грани двух сред, соединяющая обе среды в единое целое. Картинка сначала не всем понравилась, но, отъехав от Павловска, вырвавшись из его пышного плена, к ней вернулись и признали гениальной.
Он сидел тогда на берегу пруда со своей лягушкой, а мимо проходила экскурсия — стайка тихих, чинных, послушных девочек. Он почувствовал на себе их любопытные взгляды и сурово потупился. Они уже исчезали за поворотом, когда из кустов вылезла эта зареванная кикимора. Шмыгая носом и всхлипывая, она огляделась, заметила своих и, нарочно шаркая подошвами, потащилась следом. Но, проходя мимо Славы и поймав на себе его взгляд, она успела скорчить отвратительную рожу и ненароком своротить его мольберт. Слава от растерянности не успел его подхватить, а только обрадовался, что картинка упала «лицом вверх»… И тут перед ним опять возникла эта зареванная, вредная рожа — теперь она светилась счастьем, — он вскочил и погнался за ней.
Девчонка бегала от него вокруг какой-то статуи и визжала. А когда он все-таки догнал ее и хотел было вцепиться в ее растрепанные волосы — тут-то она и заревела. Так умели реветь только клоуны в цирке да еще какие-нибудь куклы в мультипликации. Она больше не убегала от него и не дразнилась, она вообще больше не видела ничего вокруг — просто стояла посреди газона, задрав вверх зареванное лицо, и выла прямо в небо. А Слава и еще несколько одиноких прохожих стояли на дорожке и, открыв рты, смотрели, как она ревет. Никто и не подумал утешать — это были уже не слезы, это было — зрелище.
Потом, внезапно перестав реветь, она окинула зрителей дерзким взглядом и уставилась на Славу.
— Из-за тебя я теперь совсем потерялась, — заявила она.
Взгляды прохожих устремились на него, он почувствовал, что краснеет под этими взглядами, повернулся и пошел прочь. Девчонка побежала следом.
— Раз мы все равно потерялись, то давай пойдем во дворец корчить рожи в зеркалах, — говорила она.
— Я не потерялся, — огрызнулся он.
— Ах так, — сказала она. — А хочешь, я сейчас так зареву, так зареву, что тебе несдобровать.
Слава испуганно покосился на нее — она не шутила…
…Дежурная в дверях Павловского дворца было остановила их.
— Дети, вы с кем?
Он отступил, но девчонка крепко держала его за руку.
— Наша мама тут где-то, можно, мы ее поищем? — ее правдиво расширенные глаза глядели на дежурную с явно преувеличенной честностью, но та поверила и пропустила их во дворец.
Вот где он перепугался не на шутку!
Девчонка трогала все подряд, корчила рожи во всех зеркалах. Дожидаясь боя каждых часов, она садилась во все кресла и даже ухитрилась залезть под царскую кровать. В это время в комнате находилась экскурсия. Экскурсовод рассказывала о большом туалетном приборе, который Мария-Антуанетта подарила царице. Слава сделал вид, что слушает вместе со всеми, а у самого даже ноги тряслись от страха. Наконец экскурсия переместилась в соседний зал. Девчонка было высунула голову из-под кровати, но в спальню вошла дежурная и подозрительно уставилась на Славу. Тот готов был под землю провалиться от страха и отчаянья. Он пошел вслед за экскурсией, внутренне отрекаясь от девчонки. Он даже пытался улизнуть из дворца, но девчонка снова возникла рядом.
— Смотри, что я там нашла, — она показывала ему бронзовую ручку в виде львиной морды, которую она где-то открутила. Слава похолодел. Он понял, что ему уже никогда не выпутаться из этой истории. Он даже и не мечтал выпутаться, от бессилия и усталости он уже на все махнул рукой…
И вот нет больше той кривляки, лгуньи, плаксы и двоечницы, исчезла навсегда.
Только теперь Слава понял, как он ее тогда любил. Раньше он не мог это себе отчетливо обозначить, потому что не было у него меры измерения своего чувства, не было точки отсчета, не с чем было сравнивать и не от чего отсчитывать. Он просто балдел всякий раз, как видел ее, настолько, что у него язык делался деревянным и прилипал к нёбу. Он даже боялся увидеть ее лишний раз, это было ему не по силам.
И никто ничего не подозревал. Взрослые забывают потом, как они любили в десять лет, поэтому и не предполагают таких страстей у маленьких. Да что там взрослые, когда и он, Слава, уже почти об этом забыл…
«Что они там ищут? Что опять потеряли? Вечно у них что-то теряется! — раздраженно думал он, разглядывая пантомиму на волейбольной площадке. — Ну да, — спохватился он. — Это же меня ищут, разумеется…»
— Как возмужал, окреп, загорел, совсем взрослым делаешься, — говорила мать Анины, и ее цепкий взгляд точно приценивался к его персоне, одновременно прикидывая, что из него можно скроить. Анина с кокетливой застенчивостью скромно опускала глаза…
— Ну что же вы, дети, как неродные? Обнимитесь, поцелуйтесь. Ну, Анина.
Анина сделала шаг навстречу Славе, обняла его за шею и чмокнула в щеку. В толпе детей прошел шепоток.
— Что она тебе, сестра, что ли? — спросил потом Зуев.
— Да, почти что… — неопределенно отвечал Слава.
Но и без его пояснений в лагере очень быстро стало известно, что Анина ему вовсе не сестра, а так, что-то вроде долгой дружбы или, может, даже любви… Кто-то сказал старинное словцо: «помолвлены».
— Разве теперь помолвки существуют? — пожали плечами девчонки.
Мальчишки и вообще не очень-то представляли себе, что это такое. Но недаром возникло вдруг это старое слово, им были узаконены те странные для лагеря отношения, что связывали Славу и Анину.
— Это пример дружбы, образец ее, эталон дружбы мальчика и девочки! Кому-кому, а им я доверяю целиком и полностью, — громогласно вещала Таисия Семеновна. — Тут все так чисто, открыто, и тени сомнения они во мне не вызывают!
С ней никто не спорил. Все придерживались такого же мнения, одна лишь Светланка почему-то фыркнула:
— Дрессированные они какие-то, инкубаторские… Тоска да и только…
Но с ней никто не согласился. Привилегия этой дружбы-любви мальчика и девочки, этой образцово-показательной пары была узаконена большинством голосов.
Ими любовались и гордились, за ними подглядывали и шушукались, им завидовали всем лагерем. Они же держались просто и приветливо, вполне открыто и в то же время сдержанно. Были милы, воспитанны, любезны, и толки, сплетни постепенно осели, точно пыль. Они бы совсем исчезли, если бы Зуев не дал им новую пищу, не подлил масла в огонь.
Несколько дней они держались втроем. Зуев был к ним вполне благосклонен и даже цыкнул несколько раз на сплетников, давая понять, что берет эту пару под свое начало.
Но потом что-то пошло не так. Зуев помрачнел, затаился и отдалился от прелестной парочки, сначала будто игнорировал их, а потом ни с того ни с сего перешел к откровенной вражде.
Он стал дерзким, вспыльчивым, злым. Всем хамил или просто пропадал где-то один. Многие обижались на него и жаловались, многих он успел обидеть. Но некоторые глубокомысленно замечали, что Слава тоже себе на уме, такому тоже пальца в рот не клади… Большинство же откровенно и громогласно приписывали все Анине, ее чарам… Но все они были далеки от правды. Правду знал один лишь Зуев, но он не выдавал ее.
Порой на Зуева находило. Эти бешеные приступы злобы, ярости и ожесточения накатывали ни с того ни с сего, без всякой видимой причины и даже без повода. Какая-то неведомая, темная сила бурлила и клокотала в нем, точно в паровом котле. Эта грозная, темная энергия жила по каким-то своим стихийным законам, опасным и даже гибельным не только для одного Зуева. Напряжение нарастало, энергия накапливалась, и он чувствовал себя бомбой замедленного действия, обращаться с которой надо крайне осторожно, потому что малейшая оплошность может привести к взрыву, который ослепит, оглушит, разорвет его на куски, на осколки, опасные для всех окружающих без разбора, для всех, кому случилось оказаться в радиусе взрыва.
…Все началось с того злополучного котенка, который, наверное, будет преследовать его всю жизнь. В этом воспоминании была горечь лекарства, спасительный яд вовремя принятой пилюли. И каждый раз, когда Зуева заносило и уже, срываясь с тормозов, вполне неуправляемый, он готов был крушить все вокруг и сам захлебнуться в бушующем море собственного остервенения, он цеплялся за этого призрачного котенка как за соломинку. Соломинка выносила его на берег трезвости и рассудка. И он бежал прочь, бежал всегда в одно заранее облюбованное им место, и там как раненый зверь зализывал свои раны, постепенно наводя порядок в своей взбаламученной душе.
В лагере таким местом стал для Зуева громадный камень ледникового происхождения. Камень лежал на самом краю обрыва, над платформой, и широкая панорама, что открывалась отсюда взору, сама по себе действовала на Зуева умиротворяюще.
Зуев сидел на камне, обхватив колени руками, нахохленный и взъерошенный, как большая тревожная птица, сидел и мрачно думал о котенке. Нет, такого он больше не выкинет никогда. Этот ужас больше не повторится, только никогда не надо забывать о котенке, о маленьком беззащитном котенке, несчастной жертве его слепого гнева и ярости.
…Вот что сказал однажды вечером на платформе Слава Анине. Зуев как раз находился в будке и слышал все от слова до слова, и слова эти отпечатались в его сердце точно раскаленным металлом, они жгли его, не давали покоя. От ненависти и гнева он весь покрывался испариной…
А н и н а: Чудак какой-то этот твой Зуев. Что это он меня так вдруг невзлюбил?
С л а в а: От ненависти до любви один шаг.
А н и н а: А говорят, в прошлую смену ты с ним дружил.
С л а в а: Это он со мной дружил. Выбрал, видишь ли, меня в друзья, в душеприказчики. (Зуев не знал этого слова.) Меня всегда кто-нибудь выбирает себе в друзья. Странные люди, они дарят тебе свою дружбу, даже не спрашивая, нужна ли она тебе.
А н и н а (тихо, будто про себя): Да, ты ни в ком никогда особенно не нуждался.
С л а в а: Вообще-то он забавный. Что-то в нем есть… Одна биография его чего стоит.
Зуев в будке весь похолодел. Неужели этот тип будет пересказывать сейчас все то, что рассказал ему Зуев, рассказал ему одному, в знак особого доверия… Но этого не случилось.
С л а в а: Вообще-то элементарный сюжет. К нам в дом частенько такие врываются, выскочки-провинциалы, приезжают завоевывать столицу.
А н и н а: Помнишь Васю-гитариста, который принес стиральный порошок «Дарья»?
С л а в а (смеясь): Ну, тот еще оригинал. Обычно врываются с коньяком. Дураки, да если бы отец стал со всеми пить, его бы давно инфаркт хватил.
А н и н а: Слушай, а что было с тем типом, который приемник разобрал?
С л а в а: Да выгнали в шею, больше не появляется. Они же только поначалу такие робкие, застенчивые, а только пусти за порог, сразу же начинают хамить, выпендриваться, мол, мы тоже не лыком шиты, тоже знаем себе цену.
А н и н а: Очень закомплексованные люди…
С л а в а: Знаешь, что ответил отец одному корреспонденту на вопрос, как он относится к славе? Он сказал, что славы боится, потому что с ней растет количество психов, которые занимают его время и треплют ему нервы.
А н и н а: Зачем ты скрыл от Зуева, что он твой отец?
С л а в а: Смотри не проболтайся. Если он узнает, он меня со света сживет. Он уже спрашивал, не родственники ли мы…
А н и н а: Ты что, боишься, что он влезет к тебе в дом?
С л а в а: Да нет, чего там бояться, там и так постоялый двор. Просто ни к чему.
Но, что особенно потрясло Зуева, эта пара свободно говорила по-английски. Может, он выдал себя каким-то неосторожным движением, потому что они некоторое время молчали, а потом заговорили снова, только слов уже было не понять. Они говорили по-английски. И то, что они не особенно афишируют эти свои способности и даже скрывают из этой своей проклятой высокомерной скромности, задевало Зуева больше всего. Конечно, он мог прочитать те же книги, мог даже изучить английский, но он сделает это позже Славки, а тот тем временем уйдет еще дальше, и опять придется догонять и зависеть от него… Нет, никогда, никогда не будут они общаться на равных, никогда не будет у них общих интересов, никогда не прочитают они вместе ни одной книги, не говоря уж о живописи, о музыке — тут Зуев уж совсем ничего не понимает… Пропасть разделяет их, всегда разделяла, только глупый Зуев о ней не подозревал.
Зуев вспомнил свои восторженные и многозначительные рассказы о киностудии, о своей дружбе с великим и всесильным режиссером. Он представил себе, как потешался над этим наивным враньем Славка, ведь он был оттуда, из этого мира, и легендарный режиссер — его отец. Зуев вспомнил все свои глупые откровенности, свой покровительственный,-снисходительный тон… Он весь горел от мучительного, невыносимого стыда, до остервенения, до рвоты, до слез. Ему казалось, что он уже никогда не осмелится вылезти из этой будки.
Он все-таки вылез из будки, но только потому, что твердо решил устроить «кучу малу» и втихаря рассчитаться с этим негодяем. Ночью Зуев крепко заснул, проснулся только утром и решил пока отложить сведение счетов до более подходящего момента. Что такой момент ему подвернется, Зуев не сомневался. Счет пока оставался открытым.
А между тем весь этот разговор мало относился к Зуеву, а скорей к собственной Славиной жизни. У Славы были основания так говорить, были основания не любить всю эту праздную, суетную и бестолковую публику, что постоянно наполняла их дом. Дом жил безалаберной жизнью. Вечно кто-то приезжал, уезжал, приходили знакомые, приводили своих знакомых, ели, пили, галдели. Домработницы не уживались в этом вечном беспорядке, и все заботы ложились на плечи матери. Она и готовила, и таскалась по магазинам, и мыла посуду. Выбиваясь из сил, чтобы поддержать в доме хоть какую-то видимость порядка, она кричала на мужа и сына, упрекала их в эгоизме и даже плакала иногда. Отец придумывал режимы и графики приемов, закрывал телефон подушкой, ссорился с друзьями. Но вместо друзей врывались уже какие-то совсем посторонние люди вроде гитариста Васи или истерички Ирмы. И от них было уже не избавиться. Эти ненужные, сумасбродные люди отнимали время и нервы, а у Славы отнимали мать и отца.
В детстве у него была одна мечта — пожить втроем где-нибудь тихо и спокойно, без людей, без этой вечной болтовни и суеты. Но этой мечте так и не суждено было осуществиться, и теперь Слава уже забыл про нее. Жизнь по-прежнему бурлила и шумела вокруг него, он не привык к ее ритму, а научился прятаться, уходить в себя, в свой тщательно защищенный от окружающих мирок. С детства избалованный или скорее измученный обилием и разнообразием окружающих его людей, он разлюбил общение совсем, а полюбил тишину, покой и одиночество. Все больше уходил он в себя, в свои книги, в свои мечты, в свой мир. Он не гордился этим своим миром и не противопоставлял его окружающим, но поделиться им с друзьями ему тоже не приходило в голову. Он не ждал от них ничего, кроме беспорядка. Он так глубоко запрятал, тщательно изолировал свой мирок, что сам не заметил, как там стало пусто, безжизненно и душно. Свежий воздух давно не проникал туда.
В Ленинграде за Егоровым была забронирована комната. Это была комната его жены Кати, умершей от родов много лет тому назад. Почему-то ей очень хотелось, чтобы он оставил эту комнату за собой и отставником вернулся сюда. В свое время он уехал из Ленинграда с облегчением и сразу же забыл и комнату, и весь этот чужой ему город. Несколько раз он был здесь в командировке и тогда заодно хлопотал о продлении брони. Жил он, разумеется, в гостиницах, а в комнату эту со дня смерти жены ни разу не заходил.
Не раз ему хотелось избавиться от комнаты совсем, но для этого нужно было забрать вещи, а на это как раз у него не хватало решимости. Проще было продлить броню и отсрочить это тягостное для него посещение.
Зачем он возвращался теперь сюда? Он не задавал себе такого вопроса. Он твердо решил не оглядываться назад и надеялся только на будущее…
Но уже в суете перрона, когда шустрый носильщик выхватил у него вещи и стремительно помчался прочь, а он едва поспевал следом, с первых шагов на этой земле он почувствовал неладное и насторожился. Впопыхах он еще не мог отличить, была ли эта тревога следствием стенокардии или, наоборот, стенокардия разгулялась благодаря тревоге. Когда же носильщик сгрузил его вещи возле очереди на такси и умчался прочь, Егоров вдруг отчетливо понял, что попался. Наступало отрезвление, и всем его романтическим бредням, и позам, и побегам от реальности тут не было места. Пришло время мужественно взглянуть правде в глаза и расплатиться по счетам.
Белые ночи были в самом разгаре, и Егоров остался один на один с этим белесым, как высвеченная фотография, ночным городом, отчетливым и ясным, насквозь пропитанным и пронизанным холодным призрачным мерцанием. Реальность, от которой он так ловко сбежал, подступила вплотную в лице этого надменного и строгого города, и все его романтические помыслы и надежды — все было несостоятельно, жалко и смешно.
Ему не хватало воздуха, лоб покрывала испарина.
— Кончен бал, приехали, — сказал он, тяжело опускаясь на сиденье такси.
Мальчишка-таксист стрельнул в него быстрым и острым взглядом, порылся в кармане, достал что-то и протянул ему.
— Валидол, — сказал он деловито. — Эта жара уже многих доконала. Особенно приезжих… Особенно в возрасте… У нас жара особенная… тяжелая… Я теперь валидолом запасся…
— Жара? — переспросил Егоров.
— Тридцать даже по ночам, сами едва дышим. Особенно днем. Особенно в этой железяке. Спечься можно живьем…
— Да, жара у вас особенная, — усмехнулся Егоров. — У вас тут все особенное.
Но такси выскочило на набережную, и у Егорова замер дух от безмятежного величия этого светлого простора. Катя знала, что делала, когда завещала ему этот город. Он мечтал о будущем, он рвался к новой неведомой жизни, а был опрокинут далеко вспять. Здесь жили призраки, такие же вечные, холодные, иллюзорные, как эта белая ночь, которая вызвала их к жизни.
Соседи остались прежние. Муж, ярко-красный мужик, с невинными голубыми глазенками и алкогольной предупредительностью в каждом движении, и жена, крашеная блондинка, вкрадчивая, цепкая и хитрая, встретили его с профессиональной любезностью потомственных торгашей. Из кухни в клубах чада томно выплыла их дочь, красавица-булка, с лицом белым, как блин, и с презрительной, брезгливой неприступностью во взоре. Она гордо проплыла мимо и даже не поздоровалась.
— Милости просим, милости просим, — ласково пропела жена. — На побывочку или как? А, насовсем? — и она приторно улыбнулась.
— Это дело, того… Неплохо отметить, — подхватил муж, прищелкнул языком и подмигнул заговорщически.
Егоров с трудом выдавил подходящую улыбочку и тут же содрогнулся от ее гнусности, застыдился и смешался. Любой быт всегда удручал его, а эта плотоядная живучесть вызывала отвращение. Ему сразу же стало душно и тошно, будто он запутался в паутине.
В комнате стоял характерный спертый дух давно нежилого помещения. Светящийся воздух белой ночи проникал сюда через два окна, и в этом неверном свете комната выглядела просто зловеще. Все предметы были закрыты газетами и напоминали своими силуэтами каких-то мертвых животных. Посреди комнаты на столе лежало что-то большое, покрытое простыней. Егоров щелкнул выключателем, лампочка взорвалась ослепительно яркой вспышкой и потухла. Он не сразу понял, что в доме за это время сменилось напряжение. Он думал, что надо сходить за лампочкой к соседям, но не шел…
Слева возле дверей поблескивал тусклым зеркалом старинный умывальник. Катя называла его «мойдодыром» и ни за что не хотела с ним расстаться, несмотря на его явную нелепость и нецелесообразность. Катя собиралась рожать, и Егоров первый и последний раз в жизни проявлял некоторое рвение в организации очага, но рвение это только раздражало Катю и мешало ее собственному рвению, которое было, по мнению Егорова, начисто лишено всякого здравого смысла.
Уже тогда он проявлял явные наклонности старого холостяка и ненавидел быт. Семейные обеды, чаепития, домино, тряпки и пеленки нагоняли на него смертельную тоску. Пищу он привык «принимать» в столовой и органически не выносил процесса ее приготовления, болтовни вокруг нее, переживания пищеварения. Он находил все это просто неприличным.
Катю же он любил. Верная и преданная, как многие фронтовые подруги, она мужественно и храбро переносила тяготы и ужасы войны. Но, видно, в ней всегда жила тоска по дому и быту. И с какой же страстью она накинулась на все это после окончания войны! Точно стараясь возместить потерянное, она целиком погрузилась в хозяйство, шила, штопала, пекла, одержимо тащила все в дом, самозабвенно вила свое гнездо. А Егоров сидел в этом гнезде, как гипсовый божок. В недоумении натягивал на ноги веревочные тапочки, в недоумении пробовал печенье из крахмала, в недоумении брился перед зеркалом «мойдодыра», терпеливо сносил домашние бури и страсти и с облегчением удирал в свою часть, где они тогда осваивали реактивные самолеты. Там шла его жизнь, полная риска, опасности и романтики, там был неразрушенный парк, и играл по вечерам духовой оркестр, и кружились пары, и девочки с восторженным ужасом глядели вслед героям, которые (да такого и не может быть!) летали со скоростью звука.
А Катя упивалась бытом, вязала кружевные вазочки, делала ночники из американских консервных банок и сажала на подоконнике цветы. Эта деятельность претила героической и жесткой натуре Егорова, и они часто ссорились.
Теперь он вдруг понял, что его верная фронтовая подруга была, по сути дела, еще совсем девчонкой, которая недоиграла в куклы. Быт ее не был обывательской страстью, не был собственничеством, потребительством, как у той четы за стеной, которая знала всему цену и жила этими ценностями. У Кати все было приблизительно и условно, ее мир был всего лишь детская с ее заветными уголками и тайничками, где все должно быть как у взрослых, но почему-то таким никогда не становится.
— Смотри, как красиво получилось! — приставала она к Егорову с какой-нибудь очередной кружевной вазочкой или подушечкой.
Ему делалось тошно и скучно. Он увлекался своими летными проблемами, летал, летал, а тут эта мелкая возня, это подобие жизни, этот жалкий уют. Он негодовал, что Катя не поступает в институт, а занимается черт знает чем, погрязла в пошлости и быте.
И только теперь, глядя в тусклое зеркало «мойдодыра», он понял вдруг, как трогательно беспомощна и простодушна была его Катя в своем детски условном мирочке, который она пронесла в своем сердце сквозь кровь и ужас войны, как не хватало ей, наверное, тепла, уюта и ласки. Она часто вспоминала свою мать и плакала при этом. Тогда он не понимал почему. Сентиментальность считалась стыдным и порочным качеством, героическая романтика исключала все трогательное и нежное в повседневной жизни. Он был суров, требователен и строг и к себе, и к окружающим. Он не жил, а боролся с жизнью.
…А девочка Катя играла в куклы и не имела права заводить детей. Так и умерла в больнице вместе с ребенком… Роды были преждевременные. Наверное, от волнения… Он тогда тоже лежал в госпитале. И даже не знал тогда о ее смерти. Ему не говорили, да и некому было сказать. Они имели общих друзей, но все они были тогда при нем, при Егорове, и он остался жить. И продолжал летать. И только теперь впервые Катина слабая жизнь с ее куклами и тряпками приблизилась к нему вплотную и показалась куда более подлинной, существенной и ценной, чем виделась ему прежде.
Ребенок был мальчиком.
Егоров исправно заботился о себе: мыл, кормил, одевал, снаряжал на прогулку, но он не знал этого человека с гипертонией, не знал его насущных целей и задач, его потребностей и желаний настолько, будто это был дальний родственник, неожиданно нагрянувший в его непутевое холостяцкое жилище. Он не знал этого отставника, не знал, что ему вредно и что полезно, как и зачем ему жить дальше. Даже тепло или холодно — он не всегда понимал.
И еще его преследовали запахи. Может, лето было такое жаркое, или он попросту не привык проводить его в городе, но ему казалось, что повсюду воняет. Он заходил в ресторан, старательно читал меню, а вонь тем временем обволакивала его густым тяжелым облаком. Он бросал меню и бежал прочь на свежий воздух, поближе к воде. Вода, правда, тоже пропахла бензином, но этот запах его не удручал.
По ночам его мучила бессонница. Почти каждую ночь Егоров просыпался от одного и того же кошмара: в его комнату с чудовищным ревом и свистом влетал тяжелый грузовой самолет. Он пересекал комнату по диагонали, все вокруг дрожало и тряслось от напряжения…
Егоров просыпался и потом до самого утра мучился бессонницей. Он лежал, напряженно слушая тишину, в ожидании если не рева самолета, то хотя бы какого-то громкого звука, который во сне можно принять за рев мотора. Но вокруг все было тихо. Тишина была полная, невозмутимая, и невинные ночные шорохи и скрипы лишь подчеркивали ее и усугубляли. Он лежал и ненавидел эту тишину. Именно в ней, в этой тишине могла затаиться опасность, угроза и даже преступление. Шум всегда выдает себя, его всегда можно классифицировать, определить и обозначить. Но что делать с этим отсутствием шума? Тишина — это смерть звука, это завеса, стена, за которой бог знает что происходит. Егоров боялся тишины, как дети боятся темноты. Он ловил себя на этом напряженном ожидании звука, и ему казалось, он сходит с ума. На самом деле он все еще не остановился. Он привык жить на предельных скоростях, ему не хватало движения.
Комната, наполненная всю ночь напролет мерцающим светом, сводила его с ума. Вешать занавески было бессмысленно, он все равно не собирался тут жить. А где он собирался жить? На что надеялся? Он думал об этом, порой лихорадочно и сумбурно, порой вяло и безвольно. И ждал, ждал, что решение придет, что все само собой как-то разрешится, потому что не может так продолжаться вечно. Что-то обязательно должно было произойти. И он выходил на улицу и бродил по этому пустому и волшебному городу. Одинокие пешеходы шарахались друг от друга, быстрые и порывистые, как тени. Одинокие машины разрывали пространство. Деревья, лишенные теней, и дома без огней, и свет без источника света — все это было как в дурмане, как под наркозом, как в невесомости.
Однажды ему повстречалась странная процессия. Эти люди были в черном, на голове у них были черные тюрбаны, из которых торчали вверх большие белые перья. Он пошел следом и шел довольно долго, но люди не растворялись и не исчезали. Потом один из этих пернатых отделился, приблизился к Егорову и на ломаном русском языке предложил ему купить колготки. Что такое колготки, Егоров не знал, но слово было явно неприличным, и он поспешил удалиться.
С тех пор он стал принимать снотворное.
В эти мрачные дни ему однажды повезло. Этот скромный подарок судьбы для Егорова был весьма неожиданным и очень ценным. Дело в том, что главной проблемой его жизни стала его комната, в которой жить было нельзя. Грязь и мрак запустения, а главное — прошлое, которое затаилось тут под слоем пыли, делали комнату совершенно непригодной для жизни. Проблема долго оставалась неразрешимой, потому что сам он не в силах был с ней справиться, и больше всего боялся проникновения в комнату чужих и посторонних людей, боялся их праздного любопытства и удивленной брезгливости. Но рано или поздно это должно было произойти. Он и сам понимал это, и соседи уже не раз напоминали. Намекали исподволь, невзначай, что неплохо бы ему вымыть полы в своей комнате и окна тоже не мешает. Косвенно они даже наседали на него с этим вопросом, жаловались одной болтливой старухе, соседке по лестничной площадке, что из его комнаты несет смрадом, как из могилы. Старуха тут же донесла это Егорову. Он сдался и однажды вечером, заваривая на кухне кофе, обратился к своим любезным соседям за помощью или советом насчет какой-нибудь женщины-поломойки. Соседи оживленно захлопотали.
И вот он стоял у окна и ждал людей, которых вызвали его дотошные соседи. За окном был просторный красивый двор с фонтаном посредине. За противоположным корпусом строили новую гостиницу для иностранцев, и оттуда доносился приглушенный рев и скрежет строительной техники.
За спиной у Егорова была его нежилая комната, где он расчистил для себя только диван и обеденный стол. Все вещи и предметы, которые лежали на столе, покрытые серой простыней, он, не разглядывая, связал в узел, свалил в темный угол за шкафом и с тех пор постоянно ощущал там эту непонятную серую массу и косился на нее с такой опаской, будто там был зарыт покойник, что в некотором роде соответствовало истинному положению вещей. Там, за шкафом, было свалено в кучу все его мертвое прошлое, и он боялся его тревожить ненужными воспоминаниями.
Он смотрел в окно, но спиной ощущал эту мертвую, пыльную комнату, старался о ней не думать и в то же время думал о необходимом ремонте. Тревожной тенью мелькала мысль о внутреннем содержании всех этих шкафов и тумбочек.
Сначала он хотел пригласить своих бойких соседей, чтобы они разобрались в этих вещах без него. Но сама мысль, что в Катиных вещах будут рыться эти нечистые, алчные до чужого, циничные лапы, ужаснула его, и он решил ничего не трогать и ни к чему не прикасаться.
Он и сам удивлялся собственной беспомощности и даже трусоватости, но освоить эту комнату ему было намного труднее, чем новый тип самолета. Там он имел дело с будущим, в этой комнате — с прошлым. Да, он никогда не жил прошлым, а всегда лишь будущим. Неведомое будущее, в котором могло содержаться что угодно, даже сама смерть, пугало его куда меньше, чем уже мертвое и поэтому слишком конкретное прошлое. Выходит, он был еще слишком живым человеком и собирался жить дальше, не оглядываясь. Это соображение поразило его, потому что он не знал, где и как он будет жить дальше. В этой комнате он жить не мог и втайне полагал, что проблема эта абсолютно неразрешима, что придется менять комнату, а может быть, даже город.
Он все еще стоял возле окна, стоял, опустив глаза на черный сугроб между рам, и вдруг одно жгучее воспоминание проявилось в его памяти.
Между рамами, на черном сугробе, причудливо изогнувшись, покоилась черная от копоти роза. И в памяти четко проявился тот сумрачный осенний день, когда, вымыв окна, Катя закрывала их на зиму.
Люди за долгую суровую войну научились беречь тепло. Катя тщательно законопатила ватой щели в первой раме и заклеила их сверху полоской белой бумаги. Потом она положила между рам толстый слой серой ваты, прикрыла ее сверху ватой побелее и теперь разгуливала по комнате в поисках какого-нибудь украшения для этих ватных сугробов. Она собиралась уже положить туда яркие искусственные цветы, недавно купленные на базаре, но тут Егоров взбунтовался.
Было воскресенье, он лежал на кушетке в тапочках на босу ногу и в американской пижаме. Он валялся на кушетке, маялся бездельем и рассеянно наблюдал за Катей. Эти базарные цветы уже давно раздражали его своей явной безвкусицей, и тут, чисто машинально, он посоветовал Кате выбросить их на помойку. Катя вздрогнула, точно от удара, покраснела и надулась. Егоров знал, что теперь она надолго уйдет в себя и затаится пестовать свою обиду. В свою очередь он тоже рассердился на нее за все эти капризы и фокусы, без которых не обходилось ни одного выходного дня.
Они все больше отдалялись друг от друга. Катя жила бытом, вила свое гнездо и подчас тащила в него всякий хлам, вроде этих злополучных восковых цветов. Егорову было душно и тесно в этом гнездышке, он давно умел летать и всегда рвался прочь, на волю, подальше от этих кукол и тряпок. Вот и тогда он вскочил с дивана, чуть не раздавив котенка, что играл тут же под ногами (кошек он тоже никогда не жаловал), и бросился прочь на свежий воздух.
Побродив по улицам и посидев в местной пивной под названием «Фонарики», он поутих, и ему стало жалко Катю. Он пошел на базар, за большие деньги купил там одну чайную розу, принес ее домой и торжественно вручил оробевшей, зардевшейся от радости Кате. Она сначала поставила розу в большой довоенный хрустальный фужер, но передумала, бережно положила цветок на вату меж рамами и закрыла окно.
С тех пор прошли многие годы, прошла вся жизнь, а черная, будто опаленная временем роза покоилась на черном сугробе, ждала возвращения Егорова на родное пепелище…
В прихожей раздался звонок.
Женщина из бюро бытовых услуг «Невские зори» оказалась симпатичной домашней теткой. При виде мрачного запустения, которое царило в комнате, она вначале разахалась, потрясенно озираясь по сторонам, но тут же засучила рукава и отважно ринулась в бой. Пока он подогревал на кухне воду, она уже открыла окна, убрала черный сугроб и намазала мелом стекла.
Работала она быстро и так ловко, что за ней приятно было следить. Работая, она рассказала, что дома у нее заперт маленький ребенок, из-за которого она бросила производство и теперь бегает по домам, потому что это дает ей возможность несколько раз на дню навещать своего ребенка. Рассказывала она тоже очень легко и ненавязчиво, будто стараясь его развеселить и развеять мрачную атмосферу этой запущенной комнаты.
Он рассеянно слушал нехитрую болтовню и сам не заметил, как отошел и расслабился, и даже зачем-то рассказал этой посторонней женщине о трагедии, которая тут когда-то разыгралась. Женщина, продолжая работать, сострадательно охала и кивала, и только когда до нее дошло, что все события произошли много лет тому назад, она от удивления перестала работать, села на подоконник и внимательно, даже подозрительно уставилась на Егорова.
— Большой срок!.. — невольно вырвалось у нее, но она тут же испуганно замолчала и схватилась за свою спасительную тряпку.
Егоров поспешил заверить ее, что он вовсе не сидел все это время, а летал. Что он по профессии летчик. Но она, кажется, не очень ему поверила. Как видно, сидевших людей она видела в жизни больше, чем летчиков, а он, Егоров, за этот тяжелый месяц вынужденного одиночества и вправду малость одичал. Он поглядел на себя в серое зеркало «мойдодыра» и остался весьма недоволен своей внешностью.
— Вы бы в баню сходили, что ли, — вздохнула женщина, — а я тут пока сама управлюсь.
Он согласился, быстро, по-военному собрал свое белье. Женщина дала ему подписать какие-то наряды, он расплатился с ней. На чай она не взяла, вздохнула и, застенчиво улыбаясь, предложила записать свой телефон и, если что понадобится, звонить прямо к ней на дом, и она всегда придет и поможет.
— Зовут меня просто Катя, — сказала она.
— Катя? — переспросил он. — Просто Катя?
— Да, Екатерина Антоновна, — женщина смутилась под его пристальным взглядом и даже испуганно отступила от него.
— Катя, — повторил он. — Мою жену тоже звали Катя.
— Тезка, значит, — она смущенно потупилась и заспешила обратно к недомытому окошку.
— У меня к вам еще одна просьба будет, — сказал он ей вдогонку.
Она тревожно поглядела на него. Она явно его побаивалась, и он замялся.
— Вопрос весьма деликатный, — начал он. — Сам я никак не могу решиться, но вы мне сразу… да нет, не подумайте ничего лишнего. У меня тут никого нет, и совершенно не к кому обратиться, но если вы не захотите, то не надо… — Он окончательно запутался и смущенно замолчал, его замешательство передалось женщине, и некоторое время неловкое тревожное молчание висело в воздухе.
Женщина водила тряпкой по стеклу. Он и сам был не рад, что коснулся вдруг этого больного вопроса, но теперь отступать было поздно, она еще бог знает что подумает.
— Понимаете, — снова начал он, — там за шкафом целая куча всяких вещей. Так вот, если вам не трудно, разберите их без меня. Что нужно, возьмите себе, а остальное выбросьте на помойку. Я вас очень прошу.
Женщина на окошке облегченно перевела дыхание и улыбнулась ему тихой застенчивой улыбкой.
— Конечно, конечно, — с готовностью согласилась она. — Вы не волнуйтесь, я все поняла. Все будет сделано, вы только не волнуйтесь.
Егоров и не заметил, что так разволновался, и только после ее слов обнаружил вдруг, что руки у него дрожат и сам он мечется по комнате.
Четверть века испытывал он пространство и скорость, а жизнь тем временем испытывала его самого. Какие еще испытания уготовила она ему под занавес? Что ждет его впереди? Жизнь… Ему показалось, он только что вернулся к нормальной человеческой жизни с ее обыденными потрясениями и радостями. Они ему были явно не по силам.
Вернувшись из бани, Егоров буквально не узнал свою комнату, такой порядок и даже уют сумела навести здесь за каких-то два-три часа эта милая женщина. На столе была постелена чуть пожелтевшая от времени белая скатерть, в центре ее лежали начищенные до блеска серебряные ложки, стояла знакомая серебряная сахарница и несколько чистых чашек, на блюдечке лежал свежий лимон и несколько дешевых конфет. Милая женщина, она не могла знать, что после бани он привык баловаться пивом, а к чаю вообще относился равнодушно. И все-таки, отдав должное ее заботе, он поставил на кухне чайник. Заварив новый чай, с удовольствием выпил его. Потом он лег спать и впервые спал на этом месте спокойно и без сновидений. Впервые тяжелый самолет не потрясал ночью его комнату.
Только под утро привиделась ему эта уютная женщина в качестве жены и хозяйки дома. Она понравилась Егорову во сне, и поутру он долго обдумывал этот сюжет. Похоже на то, что в новой жизни ему без женщины не обойтись. И может быть, сама судьба позаботилась о нем, подослав к нему эту домовитую, симпатичную тетку. С такой не пропадешь: накормит, обогреет, приласкает. Старость не за горами, пора обзаводиться семьей.
Старость. Егоров никогда не думал о ней. Он надеялся, что не доживет. Казалось бы, он делал в своей жизни все, чтобы избежать старости. Но судьба распорядилась иначе, и теперь он должен устраиваться в этой чуждой ему гражданской жизни, обзаводиться семьей и бытом. Должен стать благоразумным, трезвым обывателем, чтобы доживать свои дни в тишине и покое. Должен? А почему, собственно, должен? Неужели только для этого он остался жив? Нет, дудки, он не хочет готовиться к старости. Пусть себе приходит, пусть застает его врасплох. И он решительно выбросил эти досужие мысли из своей головы.
Неподалеку от дома он обнаружил одно питейное заведение, оборудованное блестящими автоматами, которые снабжают посетителей всеми видами портвейна. Опускаешь жетон в автомат, и тот отливает тебе стакан «портвейного вина», который ты уносишь в сторонку и выпиваешь в одиночестве, стоя возле высокого мраморного столика: стульев тут нет и курить запрещается. Сюда забегают после службы или по пути куда-либо. Есть здесь что-то унизительное по отношению и к вину, и к посетителям, какое-то казенное посягательство на основные, почти интимные человеческие удовольствия. Конечно, автоматы и гигиеничнее и надежнее, но пусть уж они торгуют кофе или газированной водой. Вино как-то несовместимо с ними. Вино все-таки предназначено для общения с друзьями, или с подругами, или с самим собой. Ну а пить вино на бегу — это уже алкоголизм, когда вино превращается в самоцель, и неважно где и неважно с кем, лишь бы выпить.
Егоров помнил это заведение и его историю. Посетители зовут его «Фонарики». Название сохранилось с тех далеких времен, когда тут функционировала большая пивная. Клубы дыма и чада из хлопающих дверей, свистки милиционера, и туманное большое стекло, за которым, как на дне аквариума, копошились неуклюжие ракообразные фигуры. С тех пор заведение претерпело множество реконструкций и преобразований, и однажды сгоряча тут даже открыли кафе-мороженое, отделанное под этакую восточную шкатулку.
Егоров с удивлением обнаружил это, приехав в очередную командировку. И хоть торговали здесь исключительно мороженым, он все-таки зашел по старой памяти. На стене висел большой плакат, уведомляющий робких пенсионерок и школьниц, что приносить и распивать спиртные напитки строго воспрещается. Егоров насторожился и заказал себе бокал шампанского. Скоро он обнаружил явно сомнительных граждан, которые будто невзначай просачивались сюда, застенчиво озирались, бродили между столиками и приводили в трепет любительниц мороженого своими витиеватыми извинениями. Особо сомнительных сразу же выпроваживали, но это производило так много шума, что заодно сбегали и некоторые из любителей мороженого. Словом, атмосфера в этом кафе была довольно-таки напряженной, и Егоров еще подумал, что открой на этом месте хоть молочную кухню — результат будет тот же.
На этот раз он застал здесь распивочные автоматы. Давние посетители снова обрели свое пристанище, быстро освоились с нехитрой техникой, и прежний дух восторжествовал.
Но если пересечь заведение по диагонали, протиснуться между столами и толкующими группировками в самый дальний угол, там, четыре ступеньки вверх, за бархатной шторкой, будет небольшая дверца. За этой дверцей — небольшая уютная комната, без окон, но с вентилятором. Здесь приятный полумрак, запрещается пить и находиться в нетрезвом виде. Здесь подают только мороженое.
Трудно представить себе, что какой-нибудь любитель мороженого вдруг заберется сюда, — однако такое заведение существует.
Здесь царит красавица Клавдия. Гордая и возвышенная. Рассеянный взгляд, ленивый полет рук и карт, что ложатся причудливыми узорами на белую крышку холодильника, — «Мария-Антуанетта», «Гробница Наполеона», «Три туза» — все это тревожит воображение.
Нежно урчит вентилятор, устроившись уютно, как кот. Клавдия, полузамороженная красавица Клавдия! Ревностная противница алкоголя… Сколько раз уже прикрывали ее заведение за нерентабельность, и сколько раз пытались переманить — в салон новобрачных, ресторан «Астория», магазин «Жемчужина»! Сколько раз ей предлагали руку и сердце!..
Нравы в заведении Клавдии строгие, отношения почти чопорные. Посетители не приводят сюда друзей и знакомых: каждый, открыв это место для себя, неизбежно возвращается с робкой надеждой, что это не сон, что есть такое место, где можно побыть одному, в тишине и покое, рядом с красавицей Клавдией, ни на что не надеясь и все-таки надеясь, как в кино.
Это заведение можно назвать забытым словом — салон. И так это справедливо кажется: раз есть красавица — у нее должен быть салон…
Но тогда Егоров еще не знал ничего этого. Просто он забежал выпить стакан вина, а потом, в самой прозаической потребности, поднялся на четыре ступеньки, толкнул дверь и застыл на пороге. Картина, открывшаяся ему, была просто неправдоподобной. И за первым удивлением он вдруг страшно смутился, растерялся и приготовился бежать, когда женщина обернулась и смерила его рассеянным взглядом, но он почувствовал, что видит она его всего до дна.
— Проходите, пожалуйста. Садитесь… Меня зовут Клавдия… — бесстрастно произнесла она.
Егоров сделал шаг в сторону и сел на стул, который стоял около дверей. Он сидел, сложив руки на коленях. Почему-то ему показалось, что он в приемной ждет очереди к врачу. И люди — их было всего трое: двое пожилых что-то читали, третий, длинноволосый юнец, что-то писал в записной книжке, — они тоже, казалось, ждут очереди. Егорова они не замечали, точнее не хотели замечать, потому что не заметить его в этой полупустой комнате было невозможно. Даже ни разу не взглянули. И кто они такие, и зачем сидят тут, и зачем представилась ему эта женщина?
Между тем время шло, и никто не вызывал следующего, и молчание перестало вдруг быть ему в тягость. Гудел вентилятор, шумел внизу кабак, мелькали карты… И тогда женщина опять обратилась к нему: «Хотите мороженого?» — спросила она. Вопрос этот уже не показался ему таким странным, и он не стал ломать голову, зачем она предлагает мороженое, и уже довольно свободно и вежливо поблагодарил и отказался.
Ему вдруг стало хорошо здесь и спокойно, и он сидел и думал, что и правда, должна быть где-то такая комната, куда приходят помолчать. А если тебе хочется кого-то увидеть, он будет сидеть там и ждать тебя… И он почувствовал, что сейчас вот может даже заговорить с кем-нибудь, и, действительно, долговязый юнец вдруг уставился на него.
— Ну, чего тебе? — спросил Егоров, стараясь скрыть смущение.
— Ничего, — растерялся тот.
— Сошлось, — сказала Клавдия, опустив руки и чуть потянулась.
Этот чисто домашний жест был так уютен, что Егоров улыбнулся.
— Который? — спросил юнец.
— «Мария-Антуанетта», — отвечала Клавдия.
— Надо же, — удивился долговязый. — Этот пасьянс Мария-Антуанетта придумала перед казнью, — объяснил он, обращаясь к Егорову. — Он получается очень редко. Не чаще раза в месяц.
— Реже, — сказала Клавдия.
Долговязый кивнул и снисходительно улыбнулся.
— Ты что, баптист? — спросил он.
— Здесь собираются баптисты? — удивился Егоров.
— Есть в тебе что-то баптистское.
— Нет, — сказал Егоров. — Я не баптист.
Помолчали.
— Хочешь мороженого? — спросил долговязый. «Пароль у них такой, что ли?» — подумал Егоров и согласился.
— Клавдия, — сказал юнец, — дай нам, пожалуйста, по двести граммов.
Женщина лениво сгребла карты, открыла крышку и заглянула внутрь ящика. К удивлению Егорова, она действительно достала вазочки и круглой ложечкой стала черпать из ящика и раскладывать по вазочкам розовые шарики. Потом она принесла и поставила вазочки на столик.
— Пожалуйста, — обратилась она к Егорову. — Вы, кажется, любите клубничное?
Он тупо кивнул.
Ели молча. Это действительно было мороженое. Клубничное.
— Глупо тогда вышло? — вдруг спросил юнец.
Егоров не понял, что тот имеет в виду.
— Нет, — сказал он.
— Очень смеялись? — спросил долговязый.
— Ни капли, — сказал Егоров. Он уже понял, что его принимают за кого-то другого, и решил продолжать игру.
— Ну да, — усомнился тот. — Не смеялись?
— Ни капли, — повторил Егоров.
Юнец повеселел и вскоре ушел. А Егоров еще долго сидел, слушал гул вентилятора, смотрел на Клавдию и был почти счастлив. Это было то самое место, которое ему теперь требовалось, и он стал здесь постоянным посетителем.
Сидел здесь в глухом оцепенении, рассеянный, заторможенный и сам почти нереальный. Ел мороженое, слушал шум прибоя там внизу. Какие-то обрывки мыслей, воспоминаний, такие же необязательные и случайные, как и посетители, что ненароком забредали сюда, едва касались его сознания. И если сидеть так долго, не шевелясь, то такая тишина, такое забвение заполняли душу, что уже невозможно было вспомнить, в каком ты времени и пространстве. Гудел вентилятор, шумел внизу странный прибой. Даже когда Клавдия на мгновение оживала, и звенела металлическими вазочками, и наполняла их странными разноцветными шариками, и поливала их ядовитым сиропом, — это воспринималось не как реальность, а как некая загадочная пантомима, в которой почему-то надо было принимать участие. Он глотал сладкие шарики, будто лекарство, будто это была плата за покой и забвение.
Ему казалось, что он в салоне межпланетного корабля, который несется в космическом пространстве. Уют и тишина — все это относительно и условно. А там, снаружи, мрак, бездонная пустота, и корабль дрожит от напряжения, и расступается оглушенное его яростным ревом первобытное пространство…
Летит снаряд, запущенный в неведомое, а в уютном салоне хрупкие, однодневные по сравнению с вечностью мотыльки играют в беспечность и кушают мороженое.
Егоров ловил себя на этих глупых мечтах и думал тогда, что все равно планета Земля несется в космическом пространстве; что все в мире находится в постоянном движении относительно друг друга; и только он всегда чувствует это вечное движение как данность, как единственную форму жизни, один он ощущает относительность любого покоя и тишины, потому что он привык к другим скоростям и точка отсчета у него совсем другая.
Еще он звонил по телефону, то есть всегда по одному и тому же номеру. Вначале он только слушал голоса и вешал трубку. Он не любил телефон и не доверял ему. В жизни Егорову редко приходилось им пользоваться. По долгу службы ему полагался квартирный телефон, и, разумеется, ему часто звонили, особенно Глазков, который буквально все свои жизненные вопросы регулировал по телефону. Глазков звонил в часть, и в магазин, и в ателье, и в прачечную, и в баню, и в жилконтору, даже свои романы он подчас регулировал по телефону. Нет, Егоров так и не научился полностью использовать это нехитрое приспособление. Ему всегда казалось легче сходить куда надо и все как следует разузнать и разведать. Поселок был невелик. Но теперь, в Ленинграде, он не мог пойти в этот дом. Он звонил почти каждый день. Подходила чаще женщина с усталым, но энергичным голосом. Иногда подходил мужчина — голос у него был помягче. Мальчик не подходил ни разу, и Егоров догадался, что тот находится где-нибудь на даче или в санатории.
Однажды, когда в его квартире никого не было, он осмелился начать разговор.
— Здрасте! — выпалил он, поспешно представился и обозначил цель своего звонка.
Последовало долгое прерывистое молчание, он слышал, как она дышала на другом конце провода. Он ждал.
— Нет, — энергично ответил недовольный женский голос. — Вы не туда попали.
Он не успел ничего сказать, гудки отбоя опередили его.
На другой день он снова набрал тот же номер и сразу же заявил, что он звонит по тому же вопросу и точно знает, что номером он не ошибся.
Опять последовало долгое напряженное молчание.
— Это не его сын, я ему об этом много раз говорила, — голос был глухой, но по-прежнему безнадежно твердый и холодный.
Через несколько дней он снова позвонил. На этот раз она тут же узнала его и сразу же раздраженно и грозно закричала в трубку, что не хочет знать никакого Глазкова, что он и так ей дорого обошелся и она не позволит, чтобы он калечил жизнь ее сыну.
— Он погиб, — сказал Егоров. В трубке что-то дрогнуло, она поперхнулась и закашлялась.
— Я всегда знала, что он плохо кончит. Но сын не его, и вам его видеть не следует, — медленно и раздельно произнесла она.
Егоров сказал, что позвонит в следующий раз и будет звонить до тех пор, пока не увидит мальчика.
— Оставьте меня в покое! — закричала она. — Когда мы поженились, я была в положении. Я его предупреждала, но он сказал, что это не имеет значения. Для него ничто не имело значения. Он вообразил, что ребенок его, и ничего не хотел знать.
— Благодарю вас, — перебил ее Егоров. — Я лучше позвоню в другой раз.
В следующий раз он сказал этой женщине, что, если она не хочет, он не станет говорить мальчику ничего лишнего, но поглядеть на него он должен, он это обещал Глазкову, и выполнит обещание во что бы то ни стало.
Женщина сдалась. Она согласилась на встречу, дала адрес, и Егоров записал его.
— Приходите в четверг, — нетерпеливым тоном назначила она. — В семь часов… Нет, лучше в три… Словом, приходите, когда хотите. Только если не застанете меня дома, не обижайтесь, я не располагаю своим временем. Если не застанете, можете подождать. Там всегда кто-нибудь толчется.
Ему открыла женщина средних лет.
— Егоров, — он поклонился и протянул руку.
Она внимательно на него взглянула, чуть заметно кивнула и крепко пожала протянутую руку.
Квартира была солидная, в старом доме. Большая кухня, куда хозяйка пригласила Егорова, была оборудована по последнему слову техники и вся сверкала кафелем и никелем. Полки и стены украшали изящные модные безделушки. Было много кухонных приборов и техники непонятного Егорову назначения. Даже хлеб она резала на этакой маленькой гильотине.
Он пришел утром, и это было ошибкой. Встреча поначалу производила удручающее впечатление. Эта красивая женщина спросонья была вялая, апатичная и долго не могла сосредоточиться. Все время что-то рассеянно искала и не находила, брала предмет и тут же забывала, куда его положила, постоянно хмурила лоб, точно стараясь припомнить что-то важное и значительное, но ничего не вспоминала; досадливо шуровала кухонными принадлежностями и все никак не могла заварить чай, потому что ее постоянно вызывали к телефону… Она была так мучительно рассеянна, что поначалу Егорову казалось, что в доме произошло какое-то горе или большой скандал. Но потом он понял, что это ее обычное утреннее состояние, состояние предельного нервного истощения. Так выглядят люди с глубокого похмелья. Егоров от смущения взял грубоватый тон, и, следуя этому тону, он напрямик предложил в случае нужды сбегать за пивом. Но тут же смутился и забормотал что-то невнятное.
— Нет, нет, я не пью, — вяло отмахнулась она. — Вот разве заварите, если можно, кофе, а то у меня он все равно убежит.
Она вручила ему турку, поставила дежурить возле газовой горелки, а сама опять бросилась к телефону. По телефону она разговаривала твердым, энергичным тоном, но, положив трубку, долго стояла неподвижно, глядя в окно, не в силах сосредоточиться, и когда взгляд ее останавливался на Егорове, он выражал такое недоумение, словно тот был приблудным псом, который неизвестно как проник в ее квартиру и с которым неизвестно что теперь делать. Егоров виновато опускал глаза.
Потом в квартиру ворвалась целая ватага колоритных восточных людей с ящиком коньяка, и она в паническом смятении бросилась их обихаживать. Проводив гостей в столовую, откуда тотчас же донеслись звуки музыки, она вернулась к Егорову на кухню, бухнулась в кресло и умоляюще уставилась на него. Он налил ей кофе и предложил прийти в другой раз, когда не будет гостей.
— Нет, нет, — вяло усмехнулась она. — Так будет всегда.
Потом пришла соседка за мясорубкой, ворвалась растрепанная девчонка с такой же нечесаной собакой. Они опрокинули кофе и набросились на хозяйку с бурными ласками, а та отбивалась от них кухонным полотенцем; потом пришел водопроводчик; восточные гости приглашали разделить с ними компанию и заодно поглядеть на люстру, которую они только что приобрели. Собака исступленно лаяла на них, и беспрерывно звонил телефон…
Хозяйка, согнав лужу кофе с клеенки в свою чашку, рассеянно прихлебывала из нее. Поймав затравленный взгляд Егорова, она улыбнулась ему беспомощной улыбкой.
— Вот и свет постоянно гаснет, — сказала она. — Вы понимаете, что это значит?
— Нет, — сказал он. — Я не электрик и ничего в этом не понимаю.
— Дело не в этом, — сказала она. — Мы недавно уезжали в Прагу и попросили одного молодого актера пожить тут с собакой. Когда мы вернулись, и он и собака — оба были невменяемы.
— Как вы все это выдерживаете?
— К вечеру еще не то будет. Даже электричество гаснет. Наутро встаешь — хуже, чем с любого похмелья.
— Но при чем тут электричество? — спросил он.
— Все в мире взаимосвязано, — вяло и неопределенно отвечала она. — Давайте еще по кофейку?
Пока он стоял с туркой возле плиты, явилась молодая возбужденная девица и умоляла дать ей сто рублей, потому что в ближайшем магазине выбросили сапоги. Хозяйка, которая постепенно оживала, очень ловко и любезно выпроводила ее за дверь. Но тут же снова раздался звонок, та же девица смиренно попросила три рубля на обед. Получив деньги, она удалилась обиженная.
— Я вижу ее первый раз в жизни, — вздохнула хозяйка.
Егоров очень удивился.
— Это еще что, — засмеялась она. — Тут один подонок, которого я на порог не хотела пускать, изловчился и брал каждую неделю по трешке. Брал и отдавал, брал и отдавал. А потом на студии хвастался близким знакомством с мужем. Я его дальше порога никогда не пускала, потому что он к тому же крал книги.
— Красть книги! — возмутился Егоров, он никогда не слышал про такое.
— Ничего странного, — откликнулась хозяйка. — Многие теперь крадут книги, это даже престижно — утащить у знакомых любимую книгу.
— Да гоните вы их всех в шею! — воскликнул Егоров.
— Одних выгонишь — явятся другие.
Они выпили вторую и третью порцию кофе. После второй вялость и апатия женщины сменились некоторым оживлением, которое после третьей переросло в лихорадочное возбуждение, в результате чего хозяйка вспомнила о цели его визита и озабоченно повела его по квартире в поисках какого-нибудь уединенного помещения. Таким помещением явилась маленькая сильно захламленная комнатка, очевидно детская. Хозяйка возбужденно разгуливала по комнате из угла в угол, вытирала пыль, рассовывала по шкафам тряпки и книги, переставляла мебель, поливала цветы. При этом она все время говорила, говорила резким безапелляционным тоном.
— А вам не кажется, что Глазков был не вполне нормален? — для начала спросила она.
Егоров возмутился. Она выслушала его сбивчивые доводы и продолжала гнуть свою версию.
— Мы знали его с противоположных сторон, к вам он был обращен лицом, парадным фасадом и навряд ли позволил вам заглянуть в себя поглубже. Я же более закомплексованного человека не встречала никогда в жизни. Он постоянно боролся с собой. Он мечтал стать кем угодно, только не собой. Он завидовал всем на свете, начиная от Экзюпери, кончая Егоровым. (Я часто слышала ваше имя.) Порой ему казалось, что все на свете сильнее, красивее и талантливее его, но тут же все переворачивалось с ног на голову, и сам он становился лучше и талантливее всех на свете. Эти перепады в настроениях и состояниях мучили и его самого и окружающих.
Егоров спросил про ребенка.
— Нет, нет, ребенок не его, мне это известно наверняка. Я ему говорила, я предупреждала, но он не умел отличать желаемое от действительного. Вбил себе в голову, что сын — его. Хорошо еще, что я не позволила ему усыновить мальчика. И слава богу, что мы были не расписаны.
— Вы его не любили, — вздохнул Егоров.
— Ах, оставьте, пожалуйста! — гневно воскликнула она. — Что вы знаете о любви! Да любая женщина за любовь жизни не пожалеет! А там было что угодно, только не любовь.
— Он вас любил. Я убежден в этом! Он всю жизнь любил только вас, — твердо произнес Егоров.
— Нет, это не любовь, — вздохнула она. — Это все те же комплексы: завладеть, завоевать то, что тебе не принадлежит. Задавить, подчинить все, что сопротивляется. Я не была к нему равнодушна, и кто знает, чья страсть была сильнее…
Она хотела что-то еще сказать, но тут ее позвали к телефону.
Да, впечатление от разговора было удручающее, и все-таки Егорову нравилась эта женщина, нравился ее необузданный нрав. Она жила на пределе, на износ, не щадя ни себя, ни других. Жить с такой под одной крышей тоже, наверное, было невозможно. Но очень интересная женщина. Глазкову было отчего потерять голову.
Она вернулась в комнату явно чем-то удрученная. Опустилась в кресло и глубоко вздохнула. Нерешительно поглядела на Егорова.
— Самое скверное в этой истории то… — она с трудом подыскивала слова. — Отцом ребенка является Ларин. Он усыновил мальчика, но сомневается в своем отцовстве. Я-то убеждена, что именно он — отец ребенка, только он не верит мне. Мальчик почувствовал неладное, недолюбливает нас обоих и обожает свою младшую сестру.
— То есть как? — воскликнул Егоров. — Что же вы наделали!
— Грехи молодости порой дорого обходятся, — печально согласилась она. — Все мы в молодости такие лихие, гордые и отважные, а потом уже поздно исправлять ошибки, все необратимо…
— А мальчик?
— Мальчик никогда не узнает про все это. Если вы, конечно, не донесете. Но вы человек порядочный, я знаю.
— А Ларин порядочный?
— Мальчик похож на Ларина, Ларин привязан к мальчику по-своему и никогда не выдаст своих сомнений…
Но тут раздался оглушительный звонок, распахнулись какие-то двери, завопили какие-то магнитофонные шлягеры, залаяла собака и даже что-то со звоном разбилось. Хозяйка бросилась прочь из комнаты, и Егоров опять остался один.
Вернулась она с новой неожиданной идеей и начала прямо с порога:
— Я знаю, что вы мне доверяете не вполне. Мало ли чего может наплести сумасбродная баба. (Я нынче не в лучшей форме.) Поэтому, я знаю, вы не успокоитесь, пока не повидаете мальчика. Он сейчас в пионерском лагере. Вот я и подумала: а почему бы вам не поработать в этом лагере? Время летнее, отпускное, кадров не хватает. Я могу рекомендовать вас туда от лица месткома. Да, я член месткома и занимаюсь как раз этим лагерем. Это наш лагерь. Он у нас небольшой, там всего две группы: старшая и младшая. Старшие опекают младших, гуляют с ними, играют и прочее, словом выполняют роль помощников воспитателей или пионервожатых. Мы этот эксперимент сами придумали, а роно поддержало. Лето — текучка кадров, вот и придумали. Старших детей освободили от КМЛ, и теперь они там хозяйничают, моют, стирают, готовят, возятся с малышами — лагерь почти полностью на самообслуживании. А вам как раз нечего делать, вы на перепутье, старая жизнь кончилась, новая еще не началась. Вот и поезжайте. Вы человек основательный и серьезный, а там у нас одни бабы. Все мальчишки от рук отбились…
Егоров даже оробел от ее натиска.
— Да я ничего не смыслю в педагогике, я и детей-то никогда в глаза не видел.
— Не имеет никакого значения, — горячо перебила она. — Вы не видели, зато им будет полезно на вас поглядеть и с вами познакомиться. Они настоящих мужиков, может быть, тоже в глаза не видели. Один вид настоящего мужчины для них сейчас полезнее всех методов и систем педагогики. Акселератики продолговатые, — засмеялась она, — они похожи на растения, которые росли при плохом освещении, им, бедным, все время приходилось тянуться к свету — вот и вымахали в длину.
Егоров вспомнил своего приятеля по кафе, этого настырного и вялого переростка, тот действительно напоминал очень длинное растение.
— Соглашайтесь, вам терять нечего. Я сама схожу с вами в роно и поговорю. У нас пустует место начальника. Да не пугайтесь вы так, начальник — это фигура почти полностью административно-хозяйственная и представительная. Вопросами воспитания там есть кому заниматься, а вот приструнить при случае, поддержать дисциплину и порядок — некому. И за хозяйством не мешает присмотреть. Словом, нам нужен как раз такой человек, основательный, внушительный и так далее…
— Откуда вы меня знаете? — воскликнул Егоров. — Вы мне и рта не дали открыть!
— Да видно. Заметно по лицу, — засмеялась она. — Каждый заслужил свое лицо, оно ведь тоже — паспорт. Вовсе не обязательно то и дело предъявлять документы и характеристики. Мне уже за сорок, а наша трудящаяся женщина к сорока годам знает не меньше министра иной малой державы.
Егоров приосанился от ее комплиментов и решил, что он и впрямь еще хоть куда, и мальчишки таких всегда любили и уважали, и он, в свою очередь, не ударит в грязь лицом, ему есть что порассказать детям, он найдет с ними общий язык.
Но она тут же осадила его:
— Конечно, в своих кирзовых сапогах вы к ним в душу так запросто не ворветесь, даже не мечтайте. Соблюдайте дистанцию. Дети умные, внимательные, без лишних слов многое поймут и оценят.
Егоров смутился от точности попадания.
— Да как вам такое могло прийти в голову? — пробормотал он, и она поняла его правильно.
— Я люблю устраивать чужие судьбы, — заявила она. — Сватать, женить, разводить — хобби такое.
Тут их позвали к столу, и Егорова накормили шикарным обедом. Гости, пока они беседовали, успели сообразить настоящий шашлык, накрыли в столовой большой стол и разложили всякие восточные яства. Егорова все приняли с распростертыми объятиями, он выпил коньяку, впервые за последнее время развеселился.
«Фантастическая баба, невероятная!» — твердил он про себя, восхищенно наблюдая, как легко и непринужденно управляет она этим восточным застольем, какой приятный домашний тон она всему сообщает.
И только прощаясь, на пороге, он вернулся к прерванному разговору.
— А вы это… насчет лагеря, серьезно, да? — смущенно пробормотал он. Не то чтобы он успел поверить в эту идею, но жаль было так вот запросто расставаться с нею.
— Заело? — улыбнулась хозяйка. — Позвоните через пару дней, я поговорю с кем следует, постараюсь уговорить.
Да, идея запала глубоко. Ночью Егоров опять не спал, волновался, мечтал, как перед полетом, и уже видел себя этаким закадычным другом детей, их наставником и покровителем.
Светлый, просторный и прозрачный летний день окружал платформу «105 км».
Остановилось солнце над головой, остановился ветер, остановился лось над озером, остановились сосенки на песчаном откосе, что бежали только что веселой, резвой стайкой по направлению к платформе, сосновый бор там, наверху, перестал шуршать вершинами, и неяркие большие стрекозы были словно пришпилены для красоты к его позолоченным стволам. И, словно объединяя весь этот зачарованный мир в единое целое, в светлом пустом небе выписывались сами собой обширные белые круги… (Самолета видно не было.)
…Но дрогнули хвойные вершины, встрепенулись и зашуршали стрекозы, лось склонил голову к воде, и ветерок будто перевел дыхание… Из леса выполз старый паровичок. Добродушно ворча и чертыхаясь (тащись, мол, в такую даль), он добрался наконец до платформы, охнул, крякнул в знак приветствия, тяжело вздохнул и сразу же по-старчески засуетился, заспешил дальше, обронив на платформе всего одного пассажира.
Это был Егоров, подтянутый и надраенный, как для парада. Он деловито огляделся, но вокруг не было ни души.
Прекрасный летний день не произвел на него никакого впечатления. Он проводил поезд скучным взглядом. Хлопнул себя по щеке — комары. Задумчиво потрогал свои большой чемодан носком сапога, удрученно вздохнул… И вдруг забыл все на свете, запрокинул голову в небо, любуясь белыми вензелями, которые выводил в пустой высоте невидимый самолет.
Из-за угла платформы, почти из-под крыши навеса, выглянула мальчишеская голова и, обстоятельно осмотрев Егорова, скрылась.
Егоров решительно поднял свой большой чемодан, посмотрел направо, посмотрел налево, но вокруг по-прежнему не было ни души. Скучной походкой он пересек платформу и тут увидел подростка лет четырнадцати, который, взгромоздившись на стремянку, обновлял белой краской полустертые надписи на обшарпанной боковой стене платформы.
«По шпалам и рельсам не ходить!!!» — прочел Егоров и невольно оглянулся на пути.
По рельсу шла ворона.
— Ходит, — сказал он, — ворона.
Подросток покосился на ворону, потом взгляд его поднялся вверх и описал полукруг в светлом воздушном пространстве над просекой.
— Тарелка пролетела, — будто про себя сказал он и прислушался.
— Блюдце, — сказал Егоров.
— С макаронами, — уточнил подросток и, обмакнув кисть в ведерко, привязанное к поясу, вывел на стене большую букву «Б». «Зона отдыха трудящихся Выборгского района» — было написано там. Надпись была полустертая, и теперь парень выводил на стене слово «Выборгского».
— Надпись стерлась, район, наверное, Выборгский, — сказал Егоров.
— Разумеется, вы правы, — серьезно согласился подросток, любуясь надписью. — Только вы рано слезли, зверосовхоз через две остановки.
— Мне нужен пионерлагерь, — сказал Егоров.
— «Рабис», что ли?
— Ну…
— Так, так, так, перехожу на прием, — проговорил подросток. — «Летела гагара, кричала гагара над тихой водой», — громко пропел он, слезая со стремянки. — Приказано вас встретить и доставить, — объявил он. — Я сопровождающий. Сейчас запру штаб и буду в вашем распоряжении.
Он быстро и ловко собрал свой нехитрый инструмент, запихал все в небольшое отделение-кладовку в правом крыле платформы. Достал замок, подозрительно покосился на Егорова, потребовал у него карандаш, написал им бумажку-контрольку, вложил ее в замок и только после этого запер его. Все это он проделал с комической важностью, многозначительно хмуря брови и подозрительно поглядывая по сторонам. Егоров с интересом наблюдал за его манипуляциями. Ему было смешно, но он сдерживался.
— Что там у тебя? — спросил он.
Подросток сурово нахмурился, вперил в Егорова твердый взгляд своих карих глаз и вдруг неожиданно улыбнулся ему открыто, во весь рот.
— Следуйте за мной, — приказал он. Быстро пересек пути и, не сбавляя темпа и не оглядываясь, полез по крутому склону наверх. Егоров с чемоданом еле поспевал за ним.
— Ледникового происхождения, — гордо заявил подросток, когда Егоров достиг вершины.
Мальчишка лежал на огромном сером валуне. «Анина + Слава» — было выбито на его гранитном боку, и надпись эта находилась как раз на уровне глаз Егорова, голова которого только что появилась из-под откоса.
«Сердце», — поморщился Егоров и сел на землю, прислонившись спиной к разогретому камню.
Отсюда видна была платформа, и шлагбаум у переезда, и маленький домик возле него. Вся картина выглядела точно игрушечная, и белые барашки облаков повисли над ней, точно стайка домашних животных, что держится поближе к жилью. А вокруг, куда ни кинешь взгляд, бесконечные глухие леса.
— Жара, — сказал Егоров.
— Жаркое лето межледникового периода, — важно изрек подросток и вдруг захохотал громко и заразительно. — Это у нас один тип так всегда выражается, — пояснил он свой смех. — Не оскорбляй слух — невиннейший из наших органов чувств, — явно пародируя кого-то, произнес он.
Егоров пристально разглядывал подростка — он был очень похож на Глазкова. То же восточное, дерзкое лицо, раскосые шальные глаза какого-то болотного оттенка, какая-то неприкаянность и окаянность в движениях и порывах.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Зуев, — последовал ответ.
— А имя?
— Имя не обязательно.
Ответ огорчил Егорова. Почему-то ему хотелось, чтобы именно этот мальчик был сыном Глазкова.
— А вы — летчик, да?
Вопрос озадачил Егорова. Как уже говорилось, он предпочитал не вспоминать больше о своих подвигах. Конечно, он предполагал, что от детей этого все равно не скроешь, пронюхают, но думал, что все произойдет постепенно, а не так вот сразу.
— А ты встречаешь летчика? — задал он встречный вопрос.
На этот раз смутился Зуев. Он вообще никого не встречал, никто его на это не уполномочивал. Просто он слышал, что ожидается прибытие нового начальника лагеря, а кто это будет на сей раз, не знали даже воспитатели. В лагере не было телефона. Телеграммы шли по трое суток, через почту зверосовхоза, который был далеко. Да и вообще Зуев уже раскаивался, что взялся сопровождать этого человека, — еще неизвестно, как все обернется. Эта Тася из чего угодно может сделать историю, всегда найдет, к чему придраться. Лучше бы не привлекать лишний раз ее бдительное внимание. Но и отступать было поздно…
— Летчик вы, — вместо ответа повторил Зуев.
— А ты летчиком хочешь быть? — спросил Егоров.
— Не исключено, — просто так ответил Зуев.
Егоров окинул его внимательным взглядом. Когда он сюда собирался, он выработал себе некоторую программу или тактику поведения среди детей. Он полагал, что вообще не следует агитировать молодежь в пользу авиации, и даже, наоборот, следует, пока не поздно, предостеречь ее от необдуманных и поспешных решений, а его личная задача — со всей откровенностью и ответственностью объяснять молодежи сложность, опасность и трудность этой профессии. Пусть задумаются серьезно. Кому суждено быть летчиком, того все равно не переубедишь, а случайных людей авиация не выносит, они ей противопоказаны и даже вредны. Рассуждая так, Егоров исходил из убеждения, что все или почти все дети только и делают, что рвутся в авиацию. Он исходил из своего опыта или даже из опыта своего поколения, когда почти все бредили авиацией и мечтали о полетах, а в каждом парке стояла парашютная вышка, и наивные, детские планеры, как мотыльки-однодневки, возносились в чистое небо, выше домов и даже выше деревьев. Безумный восторг этих отчаянных полетов Егоров запомнил на всю жизнь, но его школьный друг разбился на таком планере. Егоров, конечно, не мог не заметить, что давно канули в прошлое и вышки и планеры, но он не представлял себе детства без этой мечты. Поэтому Егоров ни капли не усомнился в искренности зуевского ответа и счел своим долгом предостеречь мальчика. Он знал, что бессмысленно говорить ребенку о риске и опасности. Дети еще живут как бессмертные, любая опасность лишь привлекает их. Поэтому он начал издалека.
— Я летал тридцать лет с гаком, — начал он. — Конечно, летать интересно, но любой полет, запомни это навсегда, любой полет — это прежде всего труд, постоянная будничная работа. — Егоров многозначительно вздохнул, он не знал, что бы еще сказать.
— Вы, кажется, хотите прочитать мне мораль? — ехидно усмехнулся Зуев. — Тогда я лучше пойду.
Егоров вспыхнул от негодования. Он уже завелся не на шутку и не мог допустить, чтобы этот сопляк так подсаживал его. Он разозлился, и его понесло.
— Раз нет у человека крыльев, то и летать ему не обязательно. На земле дел предостаточно, нечего от нее напрасно отрываться, все равно рано или поздно придется приземлиться и снова учиться ходить по земле. Взлетать легко, садиться трудно. Был я когда-то летчиком, но инвалидом и пенсионером быть не желаю. Выходит, повстречались мы с тобой на полпути, тебе — туда, а мне — обратно. Никаких напутствий и благословений я раздавать не собираюсь. Я вышел из игры, я уже не летчик и прошу об этом забыть.
Зуев удивленно разглядывал его краем глаза. Этот наивный человек, как видно, считает, что на его авиации мир клином сошелся, что все только и мечтают, как бы взлететь.
— Хорошо, уговорили, я буду летчиком, — с комической важностью заявил он.
Егоров смущенно потупился. Он понял всю неуместность своих разговоров. Понял, что мальчишке глубоко безразлична вся его авиация с ее проблемами, что его мучают совсем другие вопросы.
— А кем бы ты хотел быть? — спросил он.
— Кинорежиссером, — последовал короткий ответ.
— А, — протянул он, — вот кто нынче конкурирует с коими самолетами. Понятно.
— А вы как думали? — буркнул Зуев неожиданно зло и резко.
Егоров проследил его взгляд.
Внизу под откосом появились две фигурки: мальчик и девочка. Легко и плавно двигались они по рельсам, параллельно друг другу, о чем-то болтали и смеялись. Девочка при этом слегка пританцовывала, легко и грациозно.
— Какая прелестная пара, — явно пародируя кого-то, бросил Зуев.
— Ваши, лагерные? По рельсам ходят.
— Им все позволено. Любимчики. Анина и Слава, — он ткнул пальцем в надпись на камне.
— Кто это их увековечил?
— Не я.
— А ты не любимчик?
— Нет, я «трудный случай». Оппозиция.
— Ну да, а что ты такого делаешь?
— Ничего особенного, просто не люблю, когда придумают какой-нибудь особый подход и давай перевоспитывать!
— А если тебя не перевоспитывать — ты как, ничего?
— Да так, всяко бывает…
Девочка сделала ласточку и застыла, такая хрупкая и воздушная, что Егоров невольно залюбовался.
— Как зовут этого мальчика? — спросил Егоров.
— Святослав, — раздельно произнес Зуев. — Тоже мне святой, — косо усмехнулся он.
Имя совпадало.
— А фамилия? — спросил Егоров.
— Ларин.
Наконец-то он нашел этого мальчика.
— Ты его не любишь? — спросил Егоров.
— Он предатель, — последовал ответ.
— Серьезное обвинение, — сказал Егоров.
— Знаю, что говорю.
— Ты с ним дружил?
— Мне с этим делом не везет, — мрачно изрек Зуев. — Все какое-нибудь дерьмо попадается.
Сказал и обозлился на себя за такую откровенность. Не успел познакомиться с человеком, так сразу же ему все про себя выложил. Правда, человек этот ему чем-то понравился, такой не предаст и не выдаст. Но все равно, это вовсе не значит, что тут же надо раскалываться. Вечно-то его заносит, первому встречному готов все про себя выболтать. И чтобы пресечь дальнейшие вопросы и разговоры, Зуев спрыгнул с камня, подхватил с земли егоровский чемодан.
— Следуйте за мной, — приказал он.
Они пересекали сосновый бор, чистый, торжественный и просторный. По тропинке тихо шла белая лошадь, и они обогнали ее. Зуев поотстал. Он достал из кармана хлеб, заложил руку с хлебом за спину и продолжал путь как ни в чем не бывало. Лошадь, почуяв запах хлеба, шла следом.
Егоров оглянулся и увидел лошадь.
— Это ваша лошадь, лагерная? — спросил он.
— Лошадь? И вправду, лошадь. Откуда тут эта лошадь? Наверное, из зверосовхоза ушла.
Они приближались к лагерю. Территория лагеря была, собственно, тем же сосновым лесом и отделялась от окружающих лесов только легким зеленым заборчиком. Дома в виде теремов, с балкончиками, крылечками, с резными ставнями и петухами, среди сосен выглядели весьма сказочно.
— А лошадь все идет, — сказал Егоров.
— Идет, — согласился Зуев.
— Зря она за нами идет. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— А что такого?
— Ты думаешь — ничего?
— Ничего.
Они обогнули длинную постройку с окнами, затянутыми сеткой, очевидно кухню.
— Ну, смотри, пусть это будет на твоей совести, — сказал Егоров и прошел в калитку.
Зуев и лошадь молча проследовали за ним.
Тут был задний двор. Стояли бочки, лежали дрова. Рослая белокурая девочка лениво пересекала двор с помойным ведром в руке.
— Настя! — крикнул Зуев. — Чего там у тебя, очистки, что ли? Давай сюда!
Настя подняла тяжелые ресницы и уставилась на Зуева безмятежными светлыми глазами. Так смотрят из окна проносящегося мимо поезда.
— Ну, чего уставилась! — взорвался тот. — Видишь, лошадь, ее кормить надо.
И правда, кого угодно мог взбесить этот Настин взгляд. Смысл сказанного доходил до нее так безнадежно медленно, что это было просто невыносимо. Так и подмывало оттолкнуть ее неуклюжее тело и сделать все самому.
— Недоразвитая! — Зуев выхватил у Насти ведро и поставил его перед лошадью. — У нее не все дома, ее в детстве энцефалитный клещ укусил, — объяснил он Егорову.
— Лошадь! Лошадь! — пронеслось по лагерю. Дети бежали к ним со всех сторон.
— Отойди, не трожь!
— Это не лошадь, это конь!
— У нее в хвосте колючки.
— А если тебя за хвост дергать!
— У меня нет хвоста.
— Ура, у нас будут уроки верховой езды!
— А где седло и уздечка?
— Дядь, а дядь, вы конюх, да? Как ее зовут?
И пока малыши галдели, толпясь вокруг лошади, к Зуеву подошли рослые ребята в джинсах и мятых шляпах. Держались они подчеркнуто обособленно и независимо.
«Продолговатые», — подумал Егоров.
При виде их Зуев тоже как-то изменился, перешел в их лагерь. Теперь они наблюдали за событиями со стороны, ровно, испытующе, без вызова, но и без поддержки.
— Ничего конягу нам подбросили!
Подошли взрослые, но и от них было не больше толку.
— Ой, какая прелесть! Мы будем кормить ее своими полдниками! — воскликнула девушка, красивая и нарядная. — Вы кавалерист? — спросила она. — У нас будет своя кавалерия?
Егоров с трудом выдержал ее дерзкий веселый взгляд.
— На роду написано бежать с гусаром, — изрек молодой человек, похожий на пингвина, в черном спортивном костюме. Он посмотрел зачем-то на секундомер, пошевелил ручками-ластами и сделал мужественное лицо.
— Мотоцикл лучше бы прислали, — сказал он.
Егоров озирался, голова у него шла кругом.
Таисия Семеновна как раз совершала санитарный рейд по палатам. Хозяина вчерашней подушки обнаружить не удалось — в старшем отряде все подушки были на месте. Зато исчезла подушка у одной из девочек младшего отряда. Девочка плакала из-за этого целое утро. Таисия Семеновна утешала ее, что подушка к ней вернется, что она, Таисия Семеновна, лично об этом позаботится. Она давно поняла, что мальчишки утащили ночью эту злополучную подушку, и теперь ей уже не найти виновного…
Но тут шум и крики привлекли ее внимание. Она выглянула в окно и не поверила своим глазам. Возле кухни стояла большая белая лошадь, и дети облепили ее со всех сторон.
— О, господи, этого только не хватало! — всплеснула руками воспитательница и заспешила к месту происшествия.
— Позвольте, позвольте, что тут происходит?! — говорила Таисия Семеновна, пробираясь сквозь толпу. — Что это за лошадь?! Гражданин, зачем вы притащили сюда эту лошадь? Лошадей надо привязывать вне территории лагеря! Глушь! Скоро сюда медведь войдет! Позвольте, а кто вы такой?
На груди у воспитательницы красовалась огромная камея с профилем прекрасной юной девушки. И растерянный взгляд Егорова то упирался в камею, то бессмысленно и поспешно прыгал вверх на лицо говорившей, потом опять невольно сползал на камею… То и другое лицо совершенно не соответствовали друг другу.
— Я вас спрашиваю, кто вы такой?
Егоров лихорадочно искал документы. Нашел. Протянул воспитательнице.
— Вот, пожалуйста, паспорт, направление… Прибыл, как говорится, в ваше подразделение… — От смущения он готов был провалиться сквозь землю и разглядывал камею с таким вниманием, что воспитательница даже отшатнулась, прикрыв камею рукой. В большом недоумении, даже с опаской она взяла документы, открыла их.
— Летчик? — удивленно прочитала она.
— Летчик, — как эхо пронеслось в толпе.
— Не летчик я! — воскликнул Егоров.
— Тут написано.
— Мало что написано…
— Разумеется, — сказала Таисия Семеновна. — Самолетов у нас нет. Но куда же девать лошадь? Вы приехали на лошади?
— Нет, на поезде.
— А лошадь привезли багажом?
— Это не моя лошадь.
— Она пришла с вами?
— Нет, я просто шел по дороге, она шла следом, вот и пришли… — Он окончательно запутался и замолчал, разглядывая камею.
— Но позвольте, чья же это лошадь? — требовательно воскликнула Таисия Семеновна.
— Не моя, — он огляделся по сторонам, но Зуева не было.
— Во всяком случае, ей тут не место, она должна немедленно покинуть территорию лагеря!
— Разумеется…
В замешательстве они не знали, что сказать. Просто глядели на лошадь и молчали.
— Кыш, кыш! Но! — Таисия Семеновна замахала на лошадь руками.
Та медленно двинулась с места.
— Разойдитесь! Она всех передавит! Остановите ее!
— Тпр-р-р-у! — сказал Егоров.
Одна маленькая девочка вдруг громко заревела.
— Ну, что такое? Что случилось? — Егоров присел на корточки. Девочка, взглянув на него, заревела пуще прежнего. И, совершенно теряя голову от ее крика, Егоров вдруг подхватил девочку и стал ее подкидывать:
— Оп-ля! Оп-ля!
Девочка зашлась в крике, летая в воздухе…
— Отдайте ребенка! — решительно оттерла его Таисия Семеновна.
Девочка тут же замолчала, уткнувшись носом ей в плечо. Таисия Семеновна гордо взглянула на Егорова.
— Надеюсь, вы умеете обращаться с лошадью?!
— Умею, — сказал Егоров.
— Тогда что же… что же вы стоите?!
Егоров вскочил на лошадь и поскакал по территории лагеря. Дети с криком бежали за ним.
— Ко мне! Все ко мне! Он тут всех передавит! Стоять, где кто стоит! — кричала Таисия Семеновна.
Медсестра Капа чуть не вывалилась из окна от удивления, когда мимо нее верхом на лошади проскакал человек.
— Что это? Да постойте же вы! — кричала она вслед проносящимся мимо детям.
— У нас будут уроки верховой езды! — прокричала на бегу Светланка.
— Натан, останови детей!
Но Егоров благополучно миновал территорию лагеря и скрылся в лесу. Дети повисли на заборе, глядя ему вслед.
— Как не бывало, — изрек Натан, разглядывая секундомер. — Исчез вместе с лошадью. Колоритная фигура.
— Вам бы только острить! — сказала Таисия Семеновна. — Как глупо получилось! И все при детях!
— А что такого получилось? Ничего такого не получилось! — сказала Светланка.
Таисия Семеновна смерила ее горестным взглядом.
— Это был наш новый начальник лагеря! — объявила она.
Зуев сидел на своем любимом камне. Он был мрачен. Мало ему других забот, а тут еще отставник с этой чертовой лошадью. И откуда только они взялись на его голову! Впрочем, Егоров тут ни при чем. Зуев ничего не имел против этого человека. Больше того, тот сразу понравился Зуеву своей замкнутостью и тяжеловатостью, его мрачноватый юмор был близок и понятен Зуеву, и если бы не эта кляча!.. Нет, лошадь тоже ни при чем, просто пошла такая полоса. Некоторое время он сидел тихо, потом вдруг вскочил с камня, изо всей силы пнул его ногой. Ноге стало больно. Он дико закричал и, решив, что он — большая подстреленная птица, покатился, полетел вниз с откоса.
Внизу он некоторое время лежал неподвижно, распластав руки-крылья.
«Птица не может зализывать свои раны, птица не собака», — подумал он и поднялся с земли…
Тропинка некоторое время шла вдоль насыпи, потом круто сворачивала в густые заросли орешника. День был жаркий, заросли сулили прохладу, и Зуев нырнул туда. Земля была сырая, прохладная, мягкая, и было приятно ступать по ней босыми ногами. Но потом началось совсем жидкое, черное месиво, заваленное поверху сучьями и жердями. Приятного тут было мало, но отступать Зуев не любил. Он хотел проследить, куда же ведет эта тропинка. Заросли делались все гуще. Стало сумрачно и душно, как в бане. Сзади послышались шаги. Встречаться с кем-либо в таком узком и мрачном месте просто не хотелось, и Зуев спрятался в кустах.
Это был Егоров, но без лошади. Куда он девал ее?
Егоров шел по тропинке, но вид у него был такой, будто он чешет через заросли напролом. Он шел, чавкая ботинками по грязи, не разбирая дороги и не замечая ничего вокруг. Шел, как большая заводная игрушка, которая умеет ходить только прямо. Бинокль зачем-то болтался у него через плечо.
Зуев проводил его взглядом, потом вылез из кустов и пошел следом.
Заросли внезапно кончились, и впереди открылось море. Оно было сизое и дышало живым теплом, будто притаившийся в тумане зверь.
Егоров не огляделся, не замедлил шаг, не вдохнул полной грудью, похоже, он не заметил моря. Зуеву показалось, что даже вода не остановит его, и он уйдет сейчас в морскую глубину… Но у самой воды завод будто кончился. Егоров весь сник, обмяк, тяжелой бесформенной массой опустился на песок. Рывком, словно из последних сил, раскинул руки-ноги и уже больше не шевелился.
Море чуть дышало, облизывая гладкий песчаный берег. Было приятно ходить по этой живой кромке босиком. Зуев несколько раз прошел мимо неподвижной фигуры Егорова. Вода уже облизала его грязные ботинки и подбиралась к биноклю, что валялся тут же на песке. Зуев хотел было переложить его подальше от воды, но, заглянув в лицо Егорову, поспешно прошел мимо. Этот человек не спал. Глаза его были закрыты, но закрыты так плотно, точно он играл в какую-то игру, когда обязуешься не подсматривать, пока не досчитаешь до ста. Только Егоров считал, наверное, до тысячи.
Зуев хотел было уйти совсем, но бинокль не давал ему покоя. Чего доброго, Егоров заснет или вообще забудет про бинокль. Потоптавшись в отдалении, Зуев вернулся. Так и есть, вода уже добралась до бинокля и лизала его кожаный футляр.
— «Летела гагара, кричала гагара над тихой водой…» — громко пропел Зуев.
Так и есть, заснул.
Он нагнулся, чтобы переложить бинокль на сухое место.
Егоров открыл глаза, и взгляды их встретились. Лицо Егорова выразило тоску.
— У вас бинокль в воде, — выпалил Зуев.
Тот проследил взгляд Зуева, увидел бинокль и некоторое время без всякого выражения разглядывал его.
— Возьми его себе, — глухо сказал он.
Зуев даже попятился, он не верил своим ушам.
— Ну, что же ты? Бери бинокль и уходи.
Он смотрел на. Зуева равнодушно, он не узнавал его. И Зуев подумал, что если даже взять бинокль, то вряд ли потом Егоров вспомнит, кому его отдал.
— Вот что, — сказал Егоров. — Давай считать, что ты его тут нашел. Я потерял, а ты нашел. Он мне совсем не нужен, и я вполне мог его потерять.
Зуев понял, что так оно и есть, бинокль, никому не нужный, валяется тут на песке… Как зачарованный, не спуская глаз с Егорова, Зуев нагнулся и поднял бинокль.
— А теперь кру-у-гом! Шагом марш! — последовал отрывистый приказ.
Зуев повернулся и бросился бежать. Он бежал и все не мог убежать, драгоценная тяжесть бинокля почему-то совсем не радовала его. Не добежав до леса, он остановился. Он вдруг понял, что если человек так вот запросто отдает свой бинокль, то есть почти оружие, ему уже ничего в жизни не нужно.
И он залег в кустах, достал из футляра бинокль и настроил его на неподвижную фигуру Егорова.
…Сизая вода по-прежнему лизала берег. Горизонт прояснился, дрожь прошла по воде. Метнулась тень чайки, донесся резкий крик. Форт «Белая лошадь» силуэтом проявился в тумане, как проявляется в ванночке отпечатанная фотография.
…Когда Зуев проснулся, на берегу никого не было. Он бросился к воде. Тяжелые следы уходили в море…
Зуев бежал всю дорогу. Дежурный у калитки встал у него на пути: «Тебя Таисия Семеновна ищет!» Зуев даже не услышал, он отшвырнул дежурного с дороги, ворвался на территорию лагеря и заметался по ней, точно ищейка, потерявшая след.
— Зуев, откуда это у тебя бинокль? — спросил Игорек.
Зуев не отвечал, он тревожно озирался вокруг, хотел было что-то спросить… Но не спросил, раздраженно махнул рукой и помчался к воспитательскому флигелю.
На крыльце он сбил с ног медсестру, даже не извинился, даже не оглянулся на ее крик, промчался прямо в воспитательскую и влетел туда, не постучавшись.
— А вот и он, легок на помине! — воскликнула Таисия Семеновна. — Но что это с ним опять? — обратилась она к Светланке, которая, сидя перед окном, пришивала пуговицы на халате.
Зуев не отвечал, он обвел комнату диким взглядом и хотел было бежать прочь, но в дверях опять столкнулся с медсестрой, которая на этот раз решительно вцепилась ему в плечо…
— Ты зачем это написал на платформе Выборгский район? Ты же прекрасно знаешь, что таких районов нет, что надпись просто стерлась, а район на самом деле Выборгский… — говорила Таисия Семеновна.
Зуев нетерпеливо топтался на месте, беспокойно поглядывая по сторонам, и не отвечал.
— Совсем невменяемый стал, — сказала Светланка.
— А этот… с лошадью… полковник… он приходил в лагерь?
— Что-нибудь случилось? — встревожилась Таисия Семеновна.
— Да вон он сидит, твой полковник, — сказала Светланка, поглядев в окно.
Зуев рванулся к окошку. Он не поверил своим глазам: Егоров сидел на скамейке рядом с Настей и следил, как та чистит картошку.
— Покажи бинокль, — попросила Светланка.
Зуев не отвечал.
— Дай в бинокль поглядеть, — повторила Светланка.
— Отвяжись, — буркнул Зуев.
— Ужас! — вспыхнула Светланка.
Но Зуева в комнате уже не было, он перемахнул через подоконник и выпрыгнул во двор.
— Сокровище, а не ребенок! — сказала Таисия Семеновна. — С приездом Анины он совсем взбесился.
— Переходный возраст, — глубокомысленно сказала медсестра Капа. — Влюбился наш герой.
— Вы так считаете? — насторожилась Таисия Семеновна.
— Все так считают, — сказала медсестра.
— Только не я, — возразила Светланка.
— Вы не считаете? — переспросила Таисия Семеновна.
— Нет, не считаю. — Светланка решительно перекусила нитку.
— А что же тогда происходит? — спросила медсестра. — Как объяснить тогда это чудовищное поведение?
— Не знаю, не знаю, — сказала Светланка (нитка опять запуталась). — Только в Анину он не влюбился, это я знаю точно.
— А полковник? — вслух подумала Таисия Семеновна.
— Что полковник?
— Что делать с полковником?
— А что с ним делать, пусть сидит, привыкает… Зловещее занятие, — проворчала Светланка, уколовшись иголкой.
— Жаль, что Зуев поссорился со Славой, они очень дополняли друг друга, — задумчиво продолжала Таисия Семеновна.
— Дополняли? До чего дополняли?
— Я хотела сказать, очень положительный был союз. Очень жаль, что он нарушен. Надо их помирить.
— Как вы намерены это сделать? — холодно поинтересовалась Светлана.
— Поговорить по душам…
— По душам, — насмешливо перебила Светланка. — Вы идеалистка, Таисия Семеновна. Их души запрятаны от нас почище, чем у Кощея Бессмертного.
— Почему вы так говорите, Светлана? — с упреком начала Таисия Семеновна, но Светланка опять перебила ее:
— А вы знаете, где у Зуева душа, где она у него помещается, знаете, да?!
При этом Светланка всадила себе под ноготь иголку и завизжала так, что Таисия Семеновна схватилась за сердце.
— Инквизиция! Пытка! Издевательство над людьми! — Светланка вилась волчком. Она опрокинула горшок с бегонией, разлила чай и сбила с ног медсестру Капу, которая всегда находилась у всех на пути…
Таисия Семеновна машинально достала таблетку валидола и привычным жестом отправила ее под язык.
— Денек… — привычно вздохнула она.
Егоров сидел на скамейке рядом с Настей и следил, как та чистит картошку.
«Сидит себе как ни в чем не бывало, а ты носись тем временем по лесу, волнуйся… Как бы не так, не на такого нарвался! Тоже мне шуточки!» — Зуева трясло от бешенства. Он медленно приближался к полковнику, намерения его были не ясны.
— Возьмите свой бинокль! — резко сказал он.
Полковник поднял голову, в его прозрачных глазах отразилось сначала бледное небо, потом верхушки сосен, потом Зуев с биноклем в протянутой руке. Отразилось, как в зеркале, как в тихой стоячей воде, отразилось и только.
— Ваш бинокль, возьмите его, — повторил Зуев.
— А, — сказал полковник, — значит, тебе я его отдал?
Зуев даже поперхнулся от удивления. Второй раз его не узнавали, такого с ним еще не случалось. Обычно он получал внимание даром, ничего для этого не делая. Зуев вспыхнул от обиды, но не отступил.
— Нет, — сказал он, выдерживая взгляд полковника. — Вы его там потеряли, а я нашел и теперь возвращаю вам.
— Спасибо, — сказал полковник, — положи вот сюда, на скамейку.
И он снова опустил глаза. Ножик в Настиных руках, как видно, интересовал его куда сильнее.
Но Зуев не уходил, он был сбит с толку, озадачен, он не мог так вдруг уйти, он должен был отыграться, заявить о себе, чтобы этот странный человек наконец-то запомнил его.
— А где лошадь? — спросил он.
Взгляд полковника опять с трудом оторвался от Настиных рук, тяжело поднялся на Зуева и задержался на нем без особого интереса, но уже с долей узнавания, что ли.
— Куда вы дели лошадь? — повторил Зуев.
— Лошадь, — сказал полковник с какой-то непонятной интонацией, — лошадь улетела на тарелке.
Он сказал это без тени юмора, обычным будничным тоном, с оттенком раздражения, мол, вопрос исчерпан, отвяжись.
И Зуев смешался под его непонятным взглядом и растерялся в толковании его слов. Он не нашелся, что ответить, и отступил в растерянности и досаде.
На вечерней линейке Егорова официально представили детям. Подтянутый и гладковыбритый, мужественно справляясь с безусловным волнением, объявился он на трибуне и застыл там, как монумент, торжественный и суровый.
— Дорогие друзья, — говорила Таисия Семеновна. — Я хочу познакомить вас с новым начальником лагеря. Зовут его Матвей Петрович Егоров. Он демобилизованный воин Советской Армии. Я думаю, что всем нам будет очень интересно и полезно познакомиться с ним поближе. Я надеюсь, что мы станем друзьями. Прошу вас, — обратилась она к Егорову.
Ребята разглядывали его ровно и спокойно, с определенной дозой любопытства, но ему казалось, что многие с трудом сдерживают улыбки. Растерявшись под их взглядами, он смело и решительно, как в атаку, шагнул им навстречу.
— Здравствуйте, товар-рищи пионер-ры! — бодро и зычно гаркнул он. Так приветствовал он в свое время новобранцев…
И, действительно, один шустрый и мелкий мальчик выскочил вперед, вытянулся и, приложив руку к панамке, звонко отчеканил:
— Здра жла, товарищ полковник!
— Вольно! — еще нашелся скомандовать Егоров. Он подготовил хорошее обращение к ребятам, но смех в рядах озадачил его, и он сбился.
Дело в том, что, пока он говорил, из темного леса, просвечивая, как луна, тихо вышла белая лошадь и остановилась у него за спиной, пожевывая и дыша.
Он оглянулся, увидал лошадь, хотел еще что-то сказать, но вместо этого махнул рукой, сошел с трибуны, вскочил на лошадь и поскакал по территории лагеря.
— Куда же вы? — кричала ему вдогонку Светланка.
— В ночное, — отозвался он.
Реплика была встречена взрывом хохота.
Потекли дни. По лагерю бродил приблудный мерин по прозвищу Полковник. Хозяин не объявлялся…
После того как девочка сразу же перестала плакать на руках Таисии Семеновны, Егоров слепо поверил в ее педагогический талант и оставил за ней все вопросы воспитания. Таисия Семеновна приняла это как должное, и пышно распустились цветы ее педагогики. К Егорову она была снисходительна, как к доброму и недалекому человеку, который хорош на своем месте. Своим местом стало для него лагерное хозяйство. И действительно, что касается щей и каши, тут наблюдались положительные сдвиги.
Они чинно двигались по палатам. Шествие возглавляла Таисия Семеновна. В руках она держала белоснежный платочек и проводила им по всем предметам в поисках пыли. Егоров, Светланка и девочка добросовестной наружности двигались следом за Таисией Семеновной.
Неожиданно чистой оказалась палата мальчиков второго отряда.
— Невероятно чисто, — подозрительно ворчала Таисия Семеновна (она была не в духе), — слишком чисто.
— Слишком? — удивился Егоров.
— Для второго отряда слишком. Чего это они вдруг все надраили?
— Борются за вымпел, — сказала Светланка.
— За вымпел? — Таисия Семеновна в сомнении покачала головой. — Нет… Не иначе как очередную пакость замыслили, вот и стараются усыпить нашу бдительность.
Светланка фыркнула.
На тумбочке лежал коробок. «Хранить в темном и страшном месте!» — было написано на нем. Егоров с интересом поглядывал на него. Он, конечно, предчувствовал какой-то подвох, но любопытство взяло верх над осторожностью, он быстро взял коробок в руки и открыл его. И вдруг оттуда прямо ему в нос, яростно жужжа и трепыхаясь, вырвалось что-то большое и черное. Егоров отпрянул в сторону и налетел на Таисию Семеновну.
— А, колорадский жук, — небрежно бросила она. — Это кровать Зуева. Его проделка. Для вас специально подложил, остальным это давно надоело.
Егоров удивленно разглядывал чудовищное изобретение. Это была черная пуговица на резинке. Но в руки он ее брал все же с некоторой опаской.
Таисия Семеновна взяла из рук девочки журнал.
— За жука вся палата получит три, — сказала она и вписала что-то в журнал.
— Но это же игрушка, — вмешался Егоров. — Невинная игрушка.
Таисия Семеновна задумчиво поглядела на Егорова.
— Должна вам сказать, — она помолчала, собираясь с мыслями. — Не так уж они невинны. То есть не так безопасна порой их невинность. А многое они делают и вообще неизвестно зачем.
— В прошлую смену, например, — горячо подключилась Светланка, — перегорела у нас в уборной лампочка. Так один Фарадей влез на стульчак и вставил в пустой патрон свой пальчик. Напряжение двести двадцать, мальчик слабенький… еле выходили.
— Зачем он это сделал? — спросила Таисия Семеновна.
— Но этого мало, — продолжала Светланка. — Убегает этот Фарадей из лазарета прямиком в уборную и опять вставляет в тот же патрон свой палец. И опять еле выходили.
Таисия Семеновна сокрушенно вздохнула, как бы приглашая Егорова последовать ее примеру.
— А почему за неделю лампочку не вкрутили? — резонно заметил тот.
— Да, и правда, почему? — удивилась Светланка.
Но Таисия Семеновна уже проследовала дальше.
В палате девочек было чисто и уютно. Таисия Семеновна спрятала свой платочек и, с удовлетворением поглядывая по сторонам, подошла к дежурной девочке, которая, сидя на подоконнике, читала книжку.
— Ты что читаешь? — ласково спросила она.
— «Большие надежды» Диккенса, — отвечала девочка.
— Хорошая книга, — одобрила воспитательница и нежно потрепала девочку по голове. — Ну, тут все, конечно, в порядке, — она прошлась по рядам и просто так, из любопытства, взяла с тумбочки книгу и полистала ее. Из книги выпала записка. Егоров поднял ее. Там был набор печатных букв, но, как ни крути, смысла в них не было никакого.
— Шифровка, — сказал Егоров.
— Что? — Таисия Семеновна насторожилась.
— Обычная шифровка, — Егоров протянул ей записку.
Таисия Семеновна повертела записку в руках.
— Хрым… блюм… 1985… — читала она. — Чья эта книга? — обратилась она к дежурной.
— Анины, — отвечала та.
— Позвать сюда Анину, — приказала воспитательница.
Егоров тоскливо глядел в окно. Ребята слонялись перед домом и нетерпеливо поглядывали на окна. Они ждали воспитателей, чтобы идти купаться.
— Заварили кашу, — зловещим шепотом прошипела Светланка, и Егорову показалось, что она может его ущипнуть. Он беспомощно развел руками, но Светланка только смерила его уничтожающим взглядом.
Появилась Анина. Егоров узнал ее. Это была та самая девочка, которая так красиво ходила по рельсам. Егоров знал уже, что она приехала совсем недавно, что учится она в балетной школе, что она подруга Славы Ларина, поэтому разглядывал ее особо внимательно.
Анина была изящна, красива какой-то искусственной, отработанной красотой. В ней ничего не было лишнего, все обдумано и отточено, разве что малость не хватало жизни. Идеальная была девочка, изящная и прохладная, как фарфоровая пастушка. Но совершенство это достигалось будто отсечением и удалением из ее образа всего непосредственного и живого. И что за человек скрывался за этой холеной внешностью, было не угадать.
— Садись, садись, — приговаривала Таисия Семеновна. (Девочка была ее любимицей.) — Скажи, это твоя книга? — ласково пропела она.
— Нет.
— А чья же?
— Я взяла ее у Петровой.
— А записка?
— Какая записка?
— Вот эта, — Таисия Семеновна протянула Анине шифровку.
— Это уже там лежало, — спокойно отвечала Анина.
Позвали Петрову. Та, в свою очередь, взяла книгу у Тихомировой, а Тихомирова у Ежова… Этому не предвиделось конца… Но Ежов, на счастье, взял злополучную книгу в библиотеке, где она вместе с запиской лежала с прошлой смены.
Таисия Семеновна уже склонна была им поверить. Но в другой книге, которую она взяла в руки, тоже оказалась записка, и в третьей, и в четвертой, — все книги были набиты зашифрованными записками.
— Книги служат им почтовым ящиком, они передают их вместе с письмами, — осенило Егорова.
— Чему вы радуетесь? В нашем коллективе обнаружилась засекреченная переписка, а вы радуетесь. Может, вам известно, что они там пишут?
— Ерунду какую-нибудь пишут, — все еще широко улыбаясь, сказал Егоров.
— Как это ерунду?! — (Халатность начальника была безусловно возмутительна.) — В таком случае зачем зашифровывать? Какая необходимость?
— Так просто, для интересу…
— Нездоровый какой-то интерес. Если нечего скрывать — зачем зашифровывать?
— А затем, наверное, чтобы мы с вами прочесть не могли. — Он все-таки сорвался.
— Я полагаю, — вспыхнув, отчеканила Таисия Семеновна, — что если нечего скрывать, то не надо и прятаться. А если они прячутся, то это тревожный сигнал и нам пора вмешаться. Вот, возьмите и разберитесь. Вы военный, это по вашей части.
Очень не хотелось Егорову вмешиваться, но спорить с воспитательницей он не посмел.
Он пошел к выходу, но в дверях остановился.
— А почему у вас нет качелей? — спросил он, обращаясь преимущественно к Таисии Семеновне.
— Качелей? — опешила та. — Были где-то, я сама видела. Наверное, на чердак снесли.
— А, эти, с лошадкой?.. Они еще от детского сада нам остались, — сказала Светланка.
— Я говорю про большие лесные качели, — объяснил Егоров.
— Что значит лесные? — перебила Таисия Семеновна.
— Берутся два столба, укрепляется между ними перекладина…
— И получается виселица, — сказал подоспевший Натан.
— Что ты имеешь против качелей? — уставилась на него Светланка.
— Но что значит лесные, вы мне не ответили, — сказала Таисия Семеновна.
— У нас в детстве всегда были качели, — сказал Егоров. — Я не представляю себе детства без качелей.
— Зато у нас теперь есть лошадь, — сказал Натан.
Но Егорова уже не было, он ушел. Все в замешательстве переглянулись.
— Качели он нам устроит, это уж точно, — сказал Натан.
— Я ничего не имею против качелей, — холодно разглядывая его, сказала Светланка.
— Но объясните мне, что значит лесные? — умоляюще повторила Таисия Семеновна.
Приближалось время обеда. Выкупаться так и не успели.
Зуев лежал на своем излюбленном камне и разглядывал зеленую ящерку, что грелась на солнце рядом с камнем. Он разглядывал ящерку и думал о том, что, может быть, кто-то очень большой разглядывает сейчас его, а ящерка ему незаметна совсем, как для ящерки незаметен сам Зуев.
— Зуев…
Он даже не вздрогнул, и только проклятая кровь, которая ударила в голову и волной залила лицо, только она выдала его.
— Зуев, ты слышишь? Я хочу с тобой говорить.
— А я не хочу, — лениво отозвался он.
— Что происходит? — спросил Слава. — Может быть, тебе что-нибудь показалось? Может, кто-то что-то сказал? Может, Анина…
— Я — или Анина! — нетерпеливо и грубо перебил Зуев.
— В таком тоне разговаривать бессмысленно, — сказал Слава.
— Тема исчерпана, пишите письма, — огрызнулся Зуев.
Слава даже не обиделся.
— Но за что? — спросил он. — Что я тебе сделал?
— Я — или Анина, — повторил Зуев.
— При чем тут Анина! Она тебе нравится, что ли?
— Это тебя не касается.
Слава вздохнул и пошел прочь. А Зуев еле сдержался, чтобы не запустить ему вдогонку булыжник. Теперь-то он знал цену этой мягкости. Славка был неуязвим для него, он не ответил на его дружбу, не откликнется и на вражду.
— Три-ноль в вашу пользу, — пробормотал Зуев. — Ну ничего, ничего, отыграюсь.
Воспоминание о том, как он рассказывал Славке свою жизнь, как он доверился, как «раскололся», обожгло Зуева с новой силой. Странно даже, что этот стыд не ослабевал от времени, а лишь разгорался. Зуев снова вспоминал, как рассказывал Славке об отце. Ведь даже об отце, об их последнем разговоре. Последнем…
Отец был очень молчаливым человеком, к тому же плохо говорил по-русски. И когда он заговорил, Зуев совершенно опешил от неожиданных, высокопарных и косноязычных оборотов его речи.
— Мой русский сын!.. — начал тогда отец, приподняв пустую руку, точно в ней был рог, и надолго замолчал.
Лишь много позже до Зуева дошло, откуда взялось у отца такое обращение. Тогда же он чуть не фыркнул, ему показалось, что отец шутит…
Зуев плохо знал отца, он был сын своей матери, которая привила ему оттенок если не вражды, то, во всяком случае, некоторой иронии по отношению к отцу, с его горами, лошадьми и прочими атрибутами отцовской жизни. Однажды Зуеву даже показалось, что отец ненавидит его, такую он с ним выкинул шутку, когда впервые в жизни посадил на лошадь… Это была старая, смирная лошадь, и Зуеву неплохо сиделось на ней. Но каково же было его потрясение, когда отец что-то шепнул лошади и, слегка шлепнув, послал ее вслед за несколькими всадниками, выезжавшими в горы. На ровном месте Зуев бы еще несколько раз упал с лошади, прежде чем научился бы на ней ездить. Но лошадь ступала по тропинке, висящей над пропастью, и тропинка была такая, что никакая сила не заставила бы Зуева пройти по ней даже пешком. Да он вцепился бы в скалу и стоял так, пока бы его не сняли! Но тут, верхом на лошади, Зуев не только прошел, он проехал по ней. Он даже не испугался особенно, пугаться тут было поздно, как поздно было учиться, тут надо было уметь, уметь скрыть от лошади свой ужас перед пропастью и свое неумение ездить верхом. Выхода не было, в пропасть лететь не хотелось, пришлось побороть страх и притвориться спокойным. Самое удивительное, что притворяться не пришлось, он на самом деле стал вдруг спокойным.
Отец потом сказал, что он тогда стал мужчиной, но Зуев не понял отца и долго еще обижался и не доверял ему. Только потом он понял, что отец просто хотел воспитать из него мужчину и делал это точно так же, как в свое время поступали с ним — сурово, почти жестоко.
…И вот, перед самым их отъездом, вдруг является этот странный тип — его отец. Там, в горах, он еще выглядел довольно живописно, но стоило ему спуститься в долину, как он делался почему-то нелепым, неказистым и даже смешным. И вот является этот тип, в своей громадной кепке, берет Зуева под руку и торжественно ведет на берег моря.
«Топить повел», — неприязненно усмехнулся Зуев.
На пляже отец усадил его на скамейку и начал говорить. И от первых же его слов у Зуева отвалилась челюсть…
— Мой русский сын! — сказал отец. — Мы прощаемся с тобой не навсегда, не навечно. Ты еще вернешься ко мне. Я знаю, ты вернешься. Но помни, ты должен вернуться настоящим мужчиной, ты должен вернуться с победой, ты должен вернуться знаменитым…
И он надолго замолчал.
«Тронулся он, что ли? — про себя подумал Зуев. — Что он меня, на войну отправляет, что ли?» Между тем отец опустил свою отставленную в локте руку, словно обнаружив в ней отсутствие рога, и продолжал:
— Твоя мать — слабая женщина. Она северная, слабая женщина. Наши горы, наше море, наши нравы не по силам ей. Они вредны ей. Она к нам больше не вернется. Но при ней будешь ты, мой сын. Ты мужчина и будешь помогать ей и заботиться о ней, как мужчина.
Опять последовала долгая пауза.
— Значит, так, — продолжал отец. — Ты едешь в большой мир. Ты едешь туда учиться, но родина твоя остается тут. И ты должен будешь привезти сюда и возвратить ей все свои знания. Понял?
— Понял, — равнодушно отвечал Зуев.
Для него было большой новостью, что родина его остается «там». Он привык считать себя русским и вовсе не собирался «туда» возвращаться. Он думал, что разговор окончен, и все порывался бежать к своим друзьям.
Но отец снова заговорил.
— Если тебе будет трудно, — сказал он, — то вспомни, как ты подходил однажды, помнишь, к тому дикому жеребцу. Ты очень правильно к нему подошел. Подходи так ко всему и ко всем, и все тогда будет в порядке… И еще запомни, как ты ехал над пропастью. Ты думаешь, я не знал, что ты тогда переживал? Нет, я знал. Но ты должен был сам проехать над пропастью, и никто за тебя этого не мог сделать. Ты понял меня, мой русский сын? Не срамись и не срами свою родину.
Отец удалился торжественно и важно, оставив Зуева в глубоком недоумении…
И только в поезде до Зуева дошло, откуда взялось это странное обращение: «Мой русский сын». Отец брал у него однажды книжку Майн Рида, и та ему очень понравилась. Отец полюбил индейцев, они были ему близки и понятны. «Мой русский сын, — засмеялся Зуев. — Надо же такое придумать!»
Но смысл сказанного дошел до Зуева только через несколько лет. Однажды на него нашла такая тоска по горам, что он даже заболел от нее. Нет, сначала он все-таки, наверное, заболел, и во время болезни родилась эта чудовищная тоска. И только тогда наивность и мудрость отцовской речи потрясли Зуева, и он понял, что все оно так и будет, что он обязательно вернется в горы и постарается вернуться знаменитым.
Да что говорить! Всем, даже своими честолюбивыми помыслами, поделился Зуев со Славой. Он мечтал стать кинорежиссером, как его старший друг, тот легендарный режиссер, с которым он познакомился на съемках. Режиссер выделил его из всей толпы, и они с ним крепко подружились. Почему Славка скрывал от него, что режиссер этот — его отец?
Когда он рассказывал о режиссере, Слава несколько раз переспросил его о деталях и подробностях. Тогда же Слава чуть-чуть приоткрылся Зуеву.
— Нельзя стать знаменитым, не решив для себя некоторых вопросов, — сказал Слава.
— Каких, например? — поинтересовался Зуев.
— Мучает ли тебя когда-нибудь совесть, ну, если ты соврал или кого-нибудь обидел? — спросил Слава.
— Нет, — сказал Зуев, — я стараюсь не врать и не обижать никого понапрасну.
— Этого не может быть, — сказал Слава.
— Ты мне не веришь?!
— Ну ладно, не кипятись, дело не в тебе, — мягко сказал Слава. — А не кажется ли тебе иногда, что все вокруг врут и морочат друг другу голову?
— Ну вот еще, что я, лучше всех, что ли? — поморщился Зуев.
— А я, бывает, глаз не могу поднять от стыда за себя и за других. Так вдруг все противно делается…
— Выдумываешь ты все, — сказал Зуев. — Оригинальничаешь.
Слава смущенно опустил глаза. Зуев не понимал его. Он не обижался и не сердился на Зуева — тот действительно не понимал его.
— Все знают, как им жить, я один не знаю, — тихо, будто про себя, сказал Слава. — Но когда я представляю себе жизнь такой, какой мне ее предлагают окружающие, мне делается очень скучно, — впервые он говорил искренне, задумчиво и грустно, но Зуев не понял его.
— С жиру бесишься, — небрежно бросил он. — Избаловали тебя няньки да мамки, а мне не на кого надеяться, надо пробиваться самому.
— Куда пробиваться? — спросил Слава.
— В люди, — без колебания отвечал Зуев.
— А я пойду в армию, — сказал Слава.
— Зачем? — спросил Зуев. — Зачем тебе идти в армию?
— Понимаешь, меня неплохо научили рисовать, а что рисовать, я не знаю. И никто меня этому не научит, как никто не проедет вместо тебя над пропастью. Ты, Зуев, ищешь победу, я ищу смысл.
Впервые он говорил с Зуевым серьезно, и впервые Зуеву приоткрылась та бездна, что разделяла их.
Славе не надо ничего добиваться, потому что все он уже имел от рождения, от воспитания. Ему не надо ничем казаться, он привык быть. Будущее его уже предрешено, он уже теперь неплохой художник. Славку мучили совсем другие вопросы. Зуев подозревал о такого рода мучениях, но они были для него недозволенной роскошью. Сначала он должен добиться успеха, он должен стать знаменитым, а потом, потом…
Круг замыкался. Слава считал, что нельзя стать знаменитостью, не решив для себя некоторых вопросов…
— Но я слишком мало знаю, — сказал Зуев. — Чтобы сомневаться, надо знать больше.
— Да, — согласился Слава. — Знать побольше никогда не плохо.
И все-таки что-то осталось недосказанным между ними, что-то ускользнуло от Зуева, мучило и тревожило его уже тогда. Слава оставался для него загадкой.
— Вадим? — Перед ним стоял Егоров.
Зуев нехотя поднялся с камня и вопросительно уставился на начальника. Тот почему-то смешался под его взглядом, и Зуев насторожился, предчувствуя неладное. Он думал, что его сейчас будут прорабатывать за частые исчезновения с территории лагеря, но разговор пошел о другом.
— Слушай, Зуев, — с деланным равнодушием начал Егоров, — ты участвуешь в этой секретной переписке?
— Кошачьей почте, что ли?
— Ну да, в этой зашифрованной…
— Ну и что?
— Да ничего особенного, — с нарочитой небрежностью сказал Егоров, — только Таисия Семеновна, понимаешь, нервничает. Уж бог знает, что ей мерещится.
— Ну и что?
— Ничего, — Егоров осторожно покосился на Зуева, — только я, понимаешь… мне поручили… Понимаешь…
— Понимаю, — сухо сказал Зуев. — Вы хотите, чтобы я выдал код и вы могли читать наши письма.
— Гм… — Егоров поморщился.
Помолчали.
— Знаешь, мне и самому противно совать нос в эти дела… Тебе я доверяю. Ничего такого они там не пишут?
— Какого? — Зуев усмехнулся.
— Ну, не знаю, запрещенного, что ли… Про любовь, что ли?..
— Бывает, — просто сказал Зуев.
— Гм… А что, если ты возьмешь эту переписку в свои руки? Ну, вроде боевого задания. Ты меня понимаешь?
— Нет, не понимаю, — резко сказал Зуев. — Я не сыщик и подглядывать ни за кем не стану. Вы меня понимаете?
— Гм… — Егоров даже поперхнулся от стыда. — Извини меня, — тихо сказал он. — Я напрасно полез в это дело. Извини.
— Ничего, бывает…
И это снисходительное «бывает»… Нет, большего позора Егоров за собой не помнил. Он бросил зашифрованное письмо рядом с камнем и удалился четким строевым шагом.
Зуев поднял письмо, достал из кармана перфорированную карточку, наложил ее на шифрованные письмена.
«Зуев, — читал он, время от времени поворачивая перфорированную карточку по часовой стрелке, так что прочитанные буквы прикрывались карточкой, а на подложенном листе бумаги открывались все новые буквы. — 5 мая 1985 года я буду ждать тебя в Летнем саду в 15 часов».
Он осторожно огляделся по сторонам и задумался. Достал чистый листок.
«Светлана, — написал он, по-прежнему пользуясь перфорированной карточкой. — Мы никогда с тобой не встретимся и не поговорим, нас разделяет время. Но никогда никто не будет любить тебя больше, чем я, и я уже никого так любить не буду».
Он задумался. «Никогда не сократится участок пути, который нас разделяет. Я буду взрослым и другим, но расстояние всегда будет постоянным, — думал он. — Вот и останется от этого лета только эта глупая записка. Пусть хоть она останется».
Егоров шагал по лесу. Этот Зуев чем-то напоминал ему Глазкова. И не то чтобы они были похожи, скорей, похожими были чувства, которые они вызывали у Егорова. К тому же у обоих явно присутствовала восточная кровь. Егоров вспоминал Глазкова будто издалека, осторожно, избегая опасных моментов. Он старался вспомнить, откуда и почему взялся этот человек, похожий скорей на лихого монгольского наездника, чем на пилота. Вернее, не на монгольского, те были порывистее и грубее, а скорее, наверное, на персидского, изящного и капризного… На этом знания Егорова о восточных наездниках исчерпывались, и он подумал, что с таким же успехом может сравнить Глазкова с заморской птицей, не попугаем, конечно, и не с павлином, но с такой яркой и шустрой… О птицах он тоже знал не много… И о цветах тоже… Вот Глазков о цветах знал порядочно, его отец увлекался цветами и даже имел оранжерею…
Отец Глазкова был кадровым военным, прошел всю войну и окончил свой боевой путь, кажется, в Маньчжурии, где был тяжело ранен. Он привез оттуда тихую и робкую жену неопределенной национальности и возраста, которая стала буквально его правой рукой, потому что рука у него бездействовала. Еще он привез много семян каких-то цветов и растений. В Подмосковье он получил участок земли с полуразвалившейся дачей и в короткий срок превратил эту дачу в благоустроенную усадьбу с садом, огородом, теплицами и небольшой оранжереей, где выращивал орхидеи и еще что-то весьма таинственное и куда доступ был строго запрещен. Отец был безнадежно болен, но проявлял такую жизнестойкость, такую упорную волю к жизни, что за отпущенный ему короткий срок успел осуществить почти все, о чем мечтал в окопах и даже о чем уже и мечтать не смел, то есть произвел на свет здорового сына, в котором души не чаял, холил и нежил его, подобно своим экзотическим растениям.
Дни отца были сочтены, когда он призвал сына к себе и торжественно передал мальчику ключи от оранжереи и тайну растения, которому якобы обязан жизнью и которое он шепотом назвал «женьшень». Младшего Глазкова насмешил этот таинственный шепот, но через много лет, когда отца давно уже не было в живых, растение действительно оказалось женьшенем.
Женьшень, думал Егоров, как странно. Женьшень в Подмосковье. Отец завещал сыну корень жизни, но сын хотел летать. И нет уже ни отца, ни сына, а где-то в Подмосковье одинокая чужеродная старушка выращивает орхидеи.
Странные это были отношения. Глазков никогда не писал матери писем. Он говорил, что она не умеет читать по-русски и никогда не попросит, чтобы ей прочитали. На каком языке она умеет читать, Глазков не говорил, но подразумевалось, что на каком-то все-таки умеет. На каждый праздник Глазков посылал матери собственные фотографии, на обороте он ставил вместо подписи таинственную закорючку.
«Моя матушка — лисица», — любил говорить он и при этом улыбался нежно и загадочно. Что он имел в виду, Егоров так и не узнал и теперь уже не узнает никогда.
Глазков любил вспоминать отца, но говорил о нем всегда с оттенком иронии и даже порой снисходительно, о матери своей он вообще не мог сказать ничего членораздельного или не хотел говорить. Наверное, с детства он привык считать свою семью чудаковатой, стеснялся этих странностей, скрывал их от своих школьных друзей, а позднее решил окружить некой романтической тайной.
Глазков считал себя ультрасовременным молодым человеком, четким, точным и рациональным. Он с детства любил машины и гордился своей органической связью с тем бурным техническим прогрессом, который начался после войны. Таким дерзким и четким он хотел казаться, но было что-то неуправляемое в его природе, какое-то диковатое азиатское начало, надменное, чуткое и необузданное, что одновременно и привлекало и настораживало его друзей.
Размышляя над его странностями, Егоров подумал, что загадочный русский характер формируется, наверное, из тех причудливых компонентов, которые со всех сторон проникают в исконно русскую кровь и растворяются в ней, сообщая ей неожиданные оттенки.
Егоров думал, что, может быть, русская кровь — это бесконечно мощное женское начало, которое все инородное переварит и ассимилирует, чтобы возродился с неожиданно новой силой самобытный русский характер.
Однако качели в лагере все-таки появились. Большие лесные качели. Они стояли над обрывом и раскачивались без остановки. Их захватил Зуев со своей компанией.
— Ну, эти и без качелей могли себе шею сломать, — успокаивала себя Таисия Семеновна.
Егоров сидел на скамейке возле Насти и следил, как та чистит картошку. Ему было спокойно и удобно тут сидеть. Ножик двигался в Настиных руках как-то по-бабьи уверенно и ловко. Движения девочки были точные, небрежные, будто она чуть дремала и видела чудесные сны, может быть, птичьи, может быть, подводные, но уж точно не человеческие. Было что-то несовременное, бабье и в то же время почти сказочное во всем ее облике.
«Царевна-лягушка в переходном возрасте, — усмехнулся про себя Егоров, — уже не лягушка, но еще не царевна».
Ее безучастный, ленивый покой передавался Егорову. Так спокойно и удобно можно было сидеть разве что подле матери или сестры.
Он был удручен и озадачен своим новым назначением. С недоумением и опаской, почти тоскливо приглядывался он к своим новым подопечным. Ему совсем не ясны были его новые обязанности и задачи. Привыкший к дисциплине и порядку, он растерялся перед этой вольной жизнью. Как заставить их? А собственно, что заставлять? Что мне от них, а им от меня да и от себя надо?
Дебют его в новой роли, вся эта глупая история с лошадью, потом с перепиской… Егорову казалось, репутация его погибла навсегда.
Он сидел на кухонной скамейке, а вокруг кипела лагерная жизнь. Натан гонял мальчишек по беговой дорожке. Из-под обрыва доносился визг и смех. Там девчонки стирали белье. Кто-то запустил воздушного змея, и он повис над озером, как письмо инопланетянина.
Развалясь под золотыми, высоченными мачтовыми стволами сосен, разглядывали паруса облаков «продолговатые». Над ними, как маятник больших часов, ходили качели.
Это были те самые «продолговатые», о которых упоминала бывшая жена Глазкова. С первого взгляда Егорову стало очевидно, что контакт с ними наладить невозможно. Дистанция была настолько велика, будто они принадлежали к иной цивилизации, как пришельцы из космоса. Поражала не только удивительная длина этих растений и неизбежное при ней высокомерие, но еще какая-то вялость, беспомощность и неуклюжесть всех их движений и реакций. Будто эти громадные куклы были собраны только вчера, сами еще не вполне освоили собственные члены и конечности и не научились ими пользоваться. Даже смысл человеческой речи доходил до них не вдруг, почти всегда они переспрашивали, озадаченно разглядывая собеседника, и если удостаивали его ответом, то говорили нехотя, невпопад, явно уходя от утомительного для них контакта. Между собой они как-то общались, разговаривали и даже смеялись, неожиданно вдруг оживали на баскетбольной площадке, но большей частью сидели или лежали на земле над обрывом и перекидывались ленивыми шуточками. Странный это был народ. Было в них что-то пассивное, грустное и даже унылое. Егорова они повергали в какую-то оторопь. Было очень неудобно снизу вверх разглядывать их отчужденные лица. Может быть, поэтому эти лица путались в его сознании.
— Все они депрессанты, — сказала однажды Светланка. — У них редко бывает хорошее настроение. Может быть, они в обиде на природу, которая сыграла с ними дурную шутку. Акселератики.
— А что такое акселерация? — спросил Егоров. — Почему вдруг?
— Существует масса гипотез, — отвечала Светланка, — но я лично считаю, что это реакция человечества на ухудшение условий жизни, загрязнение среды, перенаселение и связанные с этими факторами стрессовые состояния. Человечество должно выжить.
— Не рвать, не щипать, вашу зелень показать, — приставала ко всем девчонка по кличке «Змейка».
Некоторые доставали из карманов, из-за уха, из петлицы травинку или листочек и предъявляли девчонке, другие отмахивались и проходили мимо.
Когда смысл игры дошел до Егорова, он тихонько хохотнул про себя. Он подумал, что неплохо бы ввести игру везде и повсюду. В напряженности и сутолоке городской жизни, когда все устали, нервные и озабоченные, вдруг кто-то спрашивает: «Не рвать, не щипать, вашу зелень показать». Все начинают искать свою зелень, и напряжение разряжается.
Из кустов вылез Зуев.
Егоров удивленно покосился на него и чуть улыбнулся.
— А качели эти вы дельно придумали, — сказал Зуев.
— Надо же что-то делать, — вздохнул Егоров.
— А что, если выкупать лошадь? — предложил Зуев.
— Дело, — согласился Егоров.
— Сейчас? — и он сделал движение встать.
— Подождите, — остановил его Зуев.
К ним приближалось странное шествие. Впереди шла чем-то разгневанная Светланка, а за ней вереница хнычущих малышей.
— Светлана Владимировна… ну Светлана Владимировна!.. — канючили они. — Ну что вам стоит, вы же знаете…
— Не знаю и знать не хочу, — сердито огрызалась Светланка. — Думайте сами. Придумаете, мне расскажете. Мы послушаем и решим, у кого лучше.
— Нет, нам так не интересно… У вас лучше получится…
— Ишь какие хитренькие! Все я да я, а кто мне расскажет? Я ведь тоже люблю послушать.
И Светланка решительно отвернулась от них и направилась было к Егорову.
— Вредюга! — бросил ей вдогонку кто-то из малышей.
— Вредюга?! Кто сказал «вредюга»? Ну кто?
Никто не признавался.
— О чем они толкуют? — спросил Егоров у Зуева.
— А, — усмехнулся тот. — Светланка у нас сказочница, она умеет сказки рассказывать. Но только дойдет до самого интересного — и бросает. Ребята прямо в бешенство приходят, а ей хоть бы что: «Не знаю и все тут, думайте сами».
— Вредюга и есть, — сказал Егоров.
— Да, — согласился Зуев, — с ней лучше не связываться.
Тут к ним подлетела Светланка.
— А ну марш отсюда! — приказала она Зуеву.
Она села на место, которое с подчеркнутой любезностью уступил ей Зуев.
— Прошу вас, присаживайтесь….
Светланка зыркнула на него сердитым взглядом.
— Никуда не уходи, с тобой Таисия Семеновна хотела потолковать, — сказала она.
— Нет, увольте, только не теперь. Я нынче не в форме, — отвечал Зуев, — прошу прощения. — И, раскланявшись, он удалился.
— Шут гороховый, — проворчала Светланка ему вслед. — Совсем от рук отбился.
Зуев обернулся и послал ей воздушный поцелуй.
Светланка вскочила, села, потом снова вскочила и снова села. От возмущения она лишилась дара речи.
А Егорову стало смешно и радостно, он понимал Зуева: дразнить ее было одно удовольствие, — и, наверное, поэтому он сказал:
— А вы сами тоже хороши, зачем вы мучаете малышей?
— Уже наябедничал? — проворчала она.
— Лучше бы не рассказывали совсем, чем так. Раздразните их воображение и бросаете. Это же нечестно.
— Воображение для того и создано, чтобы его раздражать, — отчеканила Светланка. — Иначе оно заснет и больше не проснется.
— А вам не жалко их?
— Я их воспитываю. Это мой метод воспитания, — заявила она. — Пусть не думают, что вообще бывают какие-то концы, жизнь бесконечна.
— Но не произведение искусства… оно должно иметь завязку, развязку там… А так, по-моему, вы им просто треплете нервы.
— А по-моему, я им развиваю воображение. У меня такие методы воспитания, — Светланка вскочила и уставилась на Егорова вредным взглядом. — А у вас и таких нет.
Она была очень разгневана.
И все-таки, глядя ей вслед, Егоров улыбался.
Глядя на Светланку, все всегда и повсюду начинали улыбаться. Уже одним своим видом Светланка радовала людей. Многие в лагере были тайно и явно влюблены в нее. И, надо сказать, она того стоила. Ласковая, щедрая, порывистая — хохот ее был так заразителен, что подхватывал любого, как песчинку. Но она была фантазерка и сумасбродка, и не было предела ее своеволию. Ей нравилось поражать, приручать и оживлять людей.
Была она похожа на резвого жеребенка или, скорей всего, на мальчишку-подростка. Густая гривка каштановых волос, ровная челка на лбу, из-под которой поблескивали озорные глаза и лучезарная улыбка. Крепкие мальчишеские ноги, загорелые, покрытые легким золотистым пушком, были почти всегда обнажены. А если порой Светланка надевала юбку, то юбка была настолько короткая, что в ней можно было заниматься гимнастикой, теннисом, ходить колесом, бегать и прыгать. Это была спортивная формальная юбочка, под которую никому не придет в голову заглядывать, потому что ее практически нет. То есть длина этой юбки находилась настолько за пределами общепринятых норм, что не шокировала уже даже Таисию Семеновну. Очевидно, она полагала, что это вовсе не женская юбка, а так, спортивная спецодежда.
У Светланки, конечно, был нос, но какой именно, никто не замечал, как никто не замечал ее профиль. Она всегда была обращена к вам всем своим открытым лицом и ослепительной лучезарной улыбкой.
Хохотала Светланка обычно без всякого повода, просто проснется однажды в смешливом настроении и хохочет потом весь день. Бежит с горы — хохочет, бежит купаться — хохочет, фыркает даже за обедом, даже в «мертвый час».
— Что с вами? — спросит ее за столом Таисия Семеновна.
— А ничего такого, — давится от смеха Светланка, — щекотка завелась. — Да как фыркнет, прыснет молоком на весь стол и бежит прочь хохотать в одиночку. А ребята за соседним столом тоже вдруг начинают давиться от смеха и фыркать друг в друга молоком. Глядишь, уже вся столовая хохочет, просто эпидемия какая-то всеобщего повального хохота.
Таисия Семеновна очень не любила этих заразных детских эпидемий. Но что делать, приходилось терпеть. Пока все не нахохочутся, все равно не уймешь. Терпела, уходила пережидать в свою комнату. И правильно делала, потому что ее постная физиономия среди этого повального веселья и действительно выглядела комично, кого угодно рассмешит.
Была ли Светланка добра, умна, сказать трудно. Она была очаровательна, сильна и своевольна.
Ближе всех по возрасту ей был физрук Натан. И может быть, именно на правах сверстников между ними с самого начала установился тот род взаимопонимания, который возможен только среди однолеток. Это были почти фамильярные отношения, с постоянными выпадами, колкостями и дерзостями в адрес друг друга. Со стороны была совершенно непонятна мера их близости, кокетничают они друг с другом, любезничают или просто так треплются на своем языке.
Натан был исключительно важный, многозначительный и глубокомысленный молодой человек. Его волевое, мужественное лицо постоянно носило то напряженное выражение, ту неподвижную маску, которую надевает человек, когда смотрится в зеркало, и которую потом очень тяжело удержать на лице в течение дня. Именно это чудовищное усилие не растерять в мелочах жизни надлежащего выражения лица, не уронить своего достоинства весьма затрудняло его взаимоотношения с людьми, превращая их порой в настоящую пытку и для него самого и для окружающих. Ни с кем, никогда Натан не мог найти верный тон и очень мучился собственной бесконтактностью.
Разумеется, ему нравилась Светланка, и он мечтал ей понравиться, но получалась какая-то чепуха. Начисто лишенный чувства юмора, он боялся Светланкиного смеха и, наверное, поэтому в отношении с ней напускал на себя этакую грубоватую фамильярность и даже цинизм.
— Смотри-ка, наш служивый на тебя глаз положил, — бросил он однажды с нарочитой небрежностью. — Раскрутила бы его посильнее.
— С большим удовольствием последую твоему совету, — ехидно отвечала Светланка. — Он мне весьма импонирует.
— Импонирует, — неловко усмехнулся Натан. — Какие мы интеллектуальные.
Совсем другие слова он хотел сказать. Хотел угостить ее хорошими конфетами, которые ему прислали из дома…
— Дурак ты, Натан! — огрызнулась Светланка и хотела бежать прочь по своим делам, но он преградил ей дорогу.
— Пошли купаться в «тихий час», — выпалил он и покраснел. — Я тебя плавать научу. Я ведь обещал… — Он окончательно оробел и смутился под ее пристальным взглядом.
— Ты уже меня учил однажды, — сказала Светланка. — Заморочил голову своими дельфинами. Зануда ты, Натан.
— А ты, ты… знаешь, кто ты… ты просто хамка!
— Иди ты знаешь куда? — обозлилась Светланка.
— И куда же это? — высокомерно переспросил он.
— К бабушке в рай.
— Моя бабушка еще жива, она доктор физико-математических наук.
— По тебе заметно, есть в тебе что-то бабушкино.
— Предпочитаешь высший командный состав? — иронически усмехнулся он.
— Сноб ты, Натан, сноб и пошляк!
Когда Светланка сердилась, глаза ее делались круглыми, как у кошки, но улыбка оставалась прежней. Эта улыбка сбивала с толку, мешала сосредоточиться и взять нужный тон.
— Почему ты на меня сердишься? — спросил он.
— Я не сержусь на тебя, — твердо отчеканила Светланка. — Я тебя не люблю. Не люблю, потому что ты как две капли воды похож на моего бывшего мужа. Хватит с меня таких типчиков.
— У тебя улыбка Чеширского кота, — сказал он, — живет сама по себе, отдельно от тебя. Феноменальная улыбка.
— Оставь меня в покое! — огрызнулась она, убегая.
С исчезновением Светланки Натан весь сник и обмяк, будто из него выпустили воздух. Его маска, бравада, поза слетели с него. Теперь это был унылый, озадаченный, злой и несчастный парнишка. Бесформенной кучей сидел он на скамейке возле ворот, тоскливо разглядывал муравьев под ногами и думал свою грустную думу.
Ему нравилась Светланка, но еще больше ему нравился сам полковник. Этот бывалый вояка с самого начала привлек к себе внимание тяжеловатым, основательным юмором, отсутствием суеты, позы, рисовки, то есть той подлинной простотой и свободой, которая присуща только настоящему мужчине, владеющему громадным жизненным опытом. Этот богатый жизненный опыт гарантировал подлинность каждой реакции полковника, как драгоценный золотой фонд. С таким багажом, тылом человек мог быть совершенно свободен и спокоен в этом мире, мог позволить себе любые излишества, мог валять дурака, не боясь показаться смешным, проводить всякие дурацкие эксперименты вроде качелей, откровенно любоваться Светланкой, играть с малышами в детские игры и даже сидеть пассивно на кухонной скамейке. Натан много бы отдал, чтобы хоть часть этого опыта перешла к нему, чтобы он мог общаться с людьми на равных, мог бы избавиться наконец от своей мучительной бесконтактности. Если Натану нравился человек, он невольно перенимал у него какие-то жесты, манеры, словечки. Он уже перенял у полковника его цепкий взгляд исподлобья и всегда неожиданную улыбку.
— Это еще не трагедия, — утешал он себя в трудных ситуациях.
Эти чужие жесты, слова, улыбки накапливались в Натане, как в копилке. Но когда он наугад выхватывал их оттуда, как разменную монету, это всегда получалось глупо, нелепо и даже смешно.
Натан вырос в женской среде. Его воспитывали сразу три взбалмошные, властные и безалаберные женщины: мать, тетка и бабка. Все трое были интеллектуалками и постоянно ссорились между собой и дергали его всякими новомодными способами воспитания. Чему только его с детства не учили: музыке, языкам, танцам, пению, фехтованию. Его изводили всевозможными диетами и гимнастиками. А он всю жизнь мечтал только о настоящем мужике, отце, наставнике, который навел бы в этом безалаберном доме порядок, тишину и покой, указал каждому свое место, пресек наконец эту суету и нервотрепку, крики и скандалы по мельчайшему поводу и вовсе без повода. Со временем эта мечта превратилась у Натана в настоящую манию. Все детство, как он себя помнит, он везде, всегда и повсюду выбирал себе отца. В городском транспорте, в кино, на улице, облюбовав себе какого-нибудь мужчину, он не спускал с него глаз. Он зачитывался Джек Лондоном, Вальтер Скоттом, Майн Ридом, он мечтал вырасти настоящим мужчиной, сильным, смелым, ловким и независимым. Он работал над собой, закалял тело и душу, занимался спортом, культуризмом, йогой, карате, но что-то основное и главное от него постоянно ускользало. Чем больше он работал над собой, тем дальше удалялся от людей и тем мучительнее давалось ему элементарное человеческое общение. Он стал подозрительным, замкнутым, нервным, ни с кем не мог найти верный тон и винил во всем своих злополучных баб, которые искалечили его психику. В поисках своего диагноза он стал читать книги по психиатрии и к собственному ужасу обнаружил у себя почти все психические заболевания. Он настолько ушел в себя, в свои ощущения, переживания, свои физико-биологические отправления, что уже ничего вокруг не видел, не слышал и не понимал. Речь его стала косноязычной, самая простая фраза давалась ему с большим трудом, и, в довершение всего, он вдруг начал заикаться.
И ни разу не пришло ему в голову, что проблема решалась довольно элементарно: надо было хоть на время забыть о себе и подумать о ближнем, перестать копаться в собственных переживаниях и позаботиться хотя бы о своих женщинах, пожалеть их, помочь в быту, а главное, найти себе настоящее дело, с его проблемами, заботами, интересами.
К двадцати двум годам он еще не заработал, не принес в дом ни копейки и не сделал своим женщинам ни одного подарка. Он принимал их заботу и внимание как должное и не думал о благодарности.
Нет, он не был бездельником, он всегда был при деле, у него не было ни минуты свободного времени: тренировки, учеба, культуризм и так далее. Да, он был при деле, но занимался он опять же только самим собой. Всегда, везде и повсюду он ни на мгновение не забывал о собственной персоне, бдительно следил за каждым своим жестом, тщательно анализировал каждое свое слово и каждый поступок. Но главный парадокс заключался в том, что себя-то самого он не знал нисколько. То есть он не познал себя ни в малейшей мере. Всю свою жизнь он только боролся с собой, мечтал переделать, изменить, но лишь калечил. Даже о собственной внешности он имел весьма приблизительное представление: иной раз казался себе стройным шатеном, другой — русоватым увальнем, то вдруг вообразит себя корректным англичанином, то галантным французом. И каждый раз — одни накладки, недоразумения. Окружающим людям, зрителям полагается видеть в лице Натана Печорина, а видят они Грушницкого; он имеет в виду Митю Карамазова, но почему-то вдруг начинает потеть, краснеть и заикаться, а зрители видят перед собой надутого пингвина и смеются.
Общая картина осложнялась еще одним важным фактором. Он втайне писал стихи и почитал себя гениальным поэтом. Почему, на каком основании он себе такое вообразил, сказать трудно. Он не знал, не любил и не читал стихов, не мог отличить Твардовского от Асадова, Пушкина от Бунина, но вот, однако же, в собственной одаренности не сомневался.
Нет, он не был сумасшедшим от природы, не был, но мог стать. Уж больно неточно он был ориентирован в жизни. Культ самого себя всегда чреват многими осложнениями.
Один опытный психиатр, которого Натан посетил тайком, посоветовал ему больше заниматься спортом и женщинами. За первым дело не стало, спортом он занимался всю жизнь и превратил это занятие в свою основную профессию. А вот женщины?.. С женщинами было сложнее. Той единственной возлюбленной, о которой каждый мечтает с детства, у Натана не было, а остальные женщины его не очень-то интересовали. Скажем больше, женщин Натан просто-напросто не любил. Но, следуя предписанию врача, стал уделять этому слабому и никчемному полу определенную дозу своего внимания. И тут, к его великому изумлению, дело обернулось в его пользу. То есть, совершенно того не желая, не заботясь и не стараясь им понравиться, он стал пользоваться у женщин большим успехом. Может быть, тут сыграло определенную роль его равнодушие к слабому полу, которое позволяло ему расслабляться в присутствии женщин, скучать и капризничать. Но факт был налицо, иные женщины липли к нему, как мухи. Казалось бы, его больное самолюбие должно было получить некоторую компенсацию, но не тут-то было. Стоило ему всерьез заинтересоваться какой-нибудь особой, как она тут же теряла к нему всякий интерес. И чем больше он старался, тем заметнее она к нему охладевала, обманывала, капризничала или просто издевалась над ним. Ему же ничего другого не оставалось, как в очередной раз анализировать свои ошибки и просчеты и придумывать все новые стратегические маневры для покорения своего объекта. Но чем больше он старался, тем плачевнее были результаты. Он ухаживал за объектом по всем правилам хорошего тона, развлекал анекдотами, водил в кино, но желанного контакта не добивался никогда. Сам того не подозревая, он совершал все ту же свою постоянную стратегическую ошибку: в отношениях с женщинами он не думал о самой женщине, не чувствовал ее, не ощущал. Он заботился только о своем образе и том впечатлении, которое он хотел произвести на объект своего внимания. То есть опять же думал только о себе.
А в последнее время, преодолев свое косноязычие, как видно, в результате общения с определенным типом женщин, которые его любили, он стал чудовищно болтлив. У него была хорошая память, и он мог часами с увлечением рассказывать о пингвинах, Бермудском треугольнике, йогах, носорогах и прочих новомодных увлечениях. Он мог часами изводить свою жертву пространными монологами, совершенно не замечая, что это интересно только ему самому. И если кто-то пытался встревать в его монолог, он нетерпеливо перебивал собеседника и продолжал вещать в полном одиночестве. Слушать он не умел и не любил, и, если кто-то переговаривал его в компании, он называл такого человека занудой, сторонился, избегал. Почему-то он искренне полагал, что говорить, вещать должен только он один. Он мог часами упиваться своим красноречием. Конечно, он уставал, у него потом болела голова, как с похмелья, но он был вполне доволен собой и недоумевал, почему недовольны некоторые из его слушателей. Он так старался для них, так выкладывался весь вечер…
При всей своей эрудиции он был, по верному определению Светланки, просто занудой. Но он не знал этого, он очень любил себя и недоумевал, почему весь мир не восхищается им.
Детей Егоров все еще заметно сторонился. Они повергали его в замешательство. Отдав распоряжения по хозяйству, он спешил на скамейку возле кухни и сидел там рядом с Настей. Они представляли собой довольно колоритную пару. Оба отрешенные, непроницаемые, замкнутые, они выпадали из окружающей их действительности.
Но постепенно стал он из своего укрытия вылезать.
Сначала робко и осторожно подсматривал он за детьми. Потом стал прогуливаться по территории лагеря, исподволь, как бы невзначай, приглядывался да прислушивался. Вдруг, неожиданно для самого себя, остро реагировал на какое-нибудь событие и тут же убегал прочь, будто испугавшись чего-то.
Вот он, в сопровождении Зуева, подошел к беседке, где под руководством Таисии Семеновны дети играли в пословицы.
— Без труда не вынешь и рыбку из пруда! Любишь кататься, люби и саночки возить! — выкрикивали детские голоса. И вдруг: — Что с возу упало, того не вырубишь топором, — сказал кто-то басом.
— Петров, прекрати! — сказала Таисия Семеновна.
— Сапоги надо чистить с вечера, чтобы утром надевать их на свежую голову, — сказал Петров.
Хохот Егорова был такой громкий и неожиданный, что озадачил не только детей, но, в первую очередь, его самого. Смущенный, он поспешил удалиться. Дети глядели ему вслед.
…Группа детей окружила сосну. Трясут ее, швыряют вверх камни. На сосне белочка.
— Зачем вы это делаете? — вмешался Егоров.
— Она же ничья, — выпалил один из малышей.
— Как это ничья?! — воскликнул Егоров.
Дети мгновенно разбежались. А он еще долго не мог успокоиться и все искал подходящий ответ глупому мальчишке.
Дети интересовали его все больше и больше. Особенно раздражали его любопытство «продолговатые», и теперь, прогуливаясь по территории лагеря, он с интересом поглядывал в их сторону.
Как всегда особняком, они разместились на трубе над обрывом и что-то там мастерили. Издали было видно, что в руках у них какие-то тряпки, и можно было подумать, что они шьют или чинят свою одежду. Но и вчера они так же сидели на этой трубе и что-то там сосредоточенно делали. Вот к ним подошел Зуев, они перекинулись репликами, и Зуев тоже присел на трубу.
В последнее время Зуев все больше сближался с этими ребятами и, наверное, поэтому стал такой же замкнутый и отчужденный.
Егорову было неприятно сознавать, что мальчик отдаляется от него. Честно говоря, он не понимал и даже побаивался этих отрешенных парней. Контакта с ним они откровенно избегали, на его реплики и замечания не реагировали и даже на прямые вопросы или просто не отвечали, или переспрашивали с таким идиотски-проникновенным видом, будто Егоров говорил на другом языке. Если он настаивал и повторял вопрос, они озадаченно хмурились и морщились, беспомощно оглядывались по сторонам, будто в ожидании подсказки. Можно было подумать, что он огорошил их какой-то головоломкой.
Уже не раз Егоров с трудом сдерживался, чтобы не гаркнуть на них по-военному, и не раз жалел, что тут не армия и нельзя приказать стоять смирно и отвечать по уставу — коротко и ясно.
Егоров все время забывал, что двоим, самым высоким из них, всего по тринадцать лет, что они и сами озадачены своим внезапным ростом и еще не вполне освоились в своей новой оболочке.
Еще двое верзил были баскетболисты. Эти уже научились ценить свой рост и поэтому взирали на остальных людей свысока.
Был еще там Игорек, шустрый ехидный парнишка, ростом ниже среднего, однако по всем признакам он был среди них главный. Во всяком случае, отвечал за всех обычно он один.
Был еще один толстый, флегматичный бугай, сонный, неуклюжий и мечтательный. Звали его Филипп. Однако эти ребята почему-то относились к нему с особо нежной почтительностью, заботились о нем и оберегали от насмешек.
Теперь еще к ним присоединился Зуев, и Егорову это не нравилось.
Честно говоря, Егоров ничего не имел против этой группировки и опасался, скорей, собственной реакции на них. Он боялся сорваться. Но любопытство взяло верх над осторожностью, и Егоров приблизился к ним с тыла, заглянул через склоненные головы и не поверил своим глазам.
Ребята занимались рукоделием. Один вязал что-то из серой шерсти, один вышивал на пяльцах, кто-то мотал шерсть, остальные тоже что-то ковыряли иглой. Только Зуев строгал деревяшку.
Это мирное зрелище так удивило Егорова, что он невольно смутился, будто поймал их на чем-то непотребном.
Ребята же, едва взглянув на него, продолжали рукодельничать. Из транзистора лилась какая-то красивая музыка, ребята слушали ее и не обращали на Егорова внимания. А он топтался на месте и не знал, что сказать. Он и сам умел пришивать пуговицы и зашивать прорехи, но чтобы парни занимались рукоделием, о таком он даже не слышал.
— Интересное занятие, — пробормотал он и присел на край трубы.
Ребята молча переглянулись и продолжали работать. Один только Зуев, как Егорову показалось, одобряюще подмигнул ему.
Самое время было встать и уйти, но Егорову почему-то казалось позорным такое отступление, будто перед ним была стена или укрепление, взять которое он был не в силах. В душе тихо закипал гнев.
— Вас бы в мой полк! — невольно вырвалось у него.
Он тут же вспомнил упреки Глазкова. Может быть, тот был прав, и Егоров на самом деле непригоден для нормальной, мирной жизни, потому что слишком привык командовать и приказывать. От беспомощного стыда и досады он готов был провалиться сквозь землю.
Ребята молчали, и только Игорек стрельнул в Егорова ехидным взглядом и укоризненно вздохнул. Зуев даже не поднял глаз.
— Неужели вам не интересно поговорить со мной, расспросить о чем-нибудь, — неуверенно произнес Егоров. — Неужели вас ничего не интересует, кроме рукоделия?
— Ну, расскажите что-нибудь, — согласился Игорек. — Вообще-то мы слушали музыку…
Егоров поежился от снисходительного тона, но сдержался, мучительно соображая, что бы такое им рассказать. Его богатая событиями жизнь вдруг представилась ему скучной, неинтересной. Почему-то не хотелось ничего вспоминать, хотелось расслабиться, все забыть, хотелось слушать эту красивую музыку, смотреть вниз с обрыва на этот мирный лесной пейзаж и наслаждаться летним днем, солнцем и покоем.
— Что это за музыка, что играют? — спросил он.
— Это Шопен, — сказал Игорек.
— Я не понимаю музыки, — признался Егоров.
— Очень жаль, — вздохнул Игорек.
— Мне тоже жаль, — согласился Егоров.
— Не надо ничего понимать, — сказал Игорек. — Вы просто расслабьтесь и слушайте. Музыка сама вас поймет.
Расслабляться Егоров умел, и, может быть, поэтому музыка впервые проникала в него. Может быть, впервые в жизни он забыл, что он командир, забыл себя и свою жизнь. Сожаление о прошлом, неопределенность будущего и смятение перед новой жизнью покинули его душу. Мирный застой этого жаркого летнего дня, как наркоз, усыпил его. Он был почти счастлив. Он боялся только, что музыка кончится и придется опять становиться начальником, что-то объяснять, утверждать, настаивать. Но музыка не кончалась, и тогда он понял, что это звучит магнитофонная запись, и совсем забыл о времени.
Так и слушали они до самого обеда. Когда же прозвучал горн и Егоров встал на ноги, он с удивлением обнаружил, что они затекли и что просидел он на трубе больше двух часов.
Ребята аккуратно собирали в сумки свое рукоделье.
— Извините за вторжение, — неловко усмехнулся Егоров. — Очень приятно было с вами познакомиться.
Ребята застенчиво улыбались ему, и он понял, что дистанция между ними сильно сократилась. Он обрадовался и, наверное, поэтому сморозил очередную глупость.
— А почему бы нам всем вместе не послушать ваши записи? — предложил он. — Соберемся всем лагерем вокруг костра и послушаем.
Ребята в недоумении переглянулись.
— Нет, — сухо возразил Игорек, — из этого мероприятия ничего не выйдет. Музыку лучше слушать в одиночестве, коллективно ее понять нельзя.
— Ты музыкант? — спросил Егоров.
— Да, я пианист, — сказал Игорек. — А Филипп у нас скрипач.
Егорову понравилось, как просто он это сказал. Без ложной скромности и кокетливой застенчивости, мол, балуюсь, учусь. Нет, Игорек уже считал себя профессиональным музыкантом и смело заявлял об этом.
— Но вы разрешите мне иногда послушать ваши записи вместе с вами? — попросил Егоров.
Ребята опять молча переглянулись.
— Ну разве что иногда… — вздохнул Игорек. — Понимаете, — подкупающе улыбнулся он. — У нас — своя компания, у нас — своя компания.
Егоров не обиделся. Он понял, что дистанцию пока нарушать не надо. Со временем ребята, может быть, и подпустят его поближе, но штурмовать их глупо.
За обедом он тщательно анализировал свою вылазку с точки зрения педагогики, но никак не мог понять, удалась она ему или провалилась. Так же оставалось неясным, кто кого победил. Скорее всего, всех победила и объединила музыка.
Позднее Егоров не раз подсаживался к этой компании. Исподволь он наблюдал за ребятами, и ему понятнее стала их заторможенность и отрешенность. Они слишком глубоко погружались в музыку, слишком растворялись в этой стихии, да еще самоутверждались за ее счет.
Изредка они слушали свои джазы и поп-ансамбли. Тогда заметно оживали, подпевали и пританцовывали, большей частью не сходя с места. Порой один или двое из них вскакивали, чтобы исполнить весь танец. Плясали они довольно смешно, карикатурно, с неподвижной серьезностью на лицах, но с удивительным комизмом в телодвижениях. Зрители хлопали и ободряли танцоров специфическими выкриками на каком-то полуанглийском сленге.
Вначале Егорова раздражали эта глупая музыка и дурацкие танцы. Но когда он понял, что и сами ребята не проявляют к джазу особо благоговейного почтения, что для них это, скорее, повод размять ноги, подурачиться, покривляться, пошалить, он стал относиться к этим диким танцам куда терпимее. Неожиданно для себя он быстро привык к этим странным звукам и уже не раз увлеченно хлопал танцорам и дергался на своем месте.
Это было вроде разминки для тела и для души, и скоро Егоров уже не мог понять, зачем было сопротивляться этой музыке, бороться с ней, критиковать и запрещать, когда это, в сущности, такая невинная и веселая вещь.
Каждое поколение танцует по-своему, и нынешние спортивные танцы уже не казались Егорову более неприличными, чем интимные танго времен его молодости. Тем более что после такой музыкальной разминки ребята с удовольствием возвращались к музыке серьезной и слушали ее еще внимательнее.
Наблюдая за ребятами, Егоров с удивлением обнаружил, что они еще совсем дети, и не раз поражался их инфантильным выходкам и замечаниям. В своих семьях они с рождения привыкли слушать музыку и неплохо разбирались в ней, но в жизни они еще ориентировались очень слабо, были во многом беспомощны и даже глупы. Порой Егорову казалось, что эти дети так глубоко погружаются в музыку, чтобы спрятаться в ней от жизни, от прямых реакций на мир, жить в котором они еще не только не умеют, но даже не хотят учиться. Здесь было что-то вроде программной инертности, принципиального нежелания приспосабливаться к жизни, а мощное поле музыки служило им защитой. Это было странно, но Егоров подумал, что со временем жизнь все равно возьмет свое, что никуда ребятам от жизни не спрятаться, все равно придется научиться жить с людьми; и никакой трагедии в их запоздалом инфантилизме нет, нечего их дергать понапрасну раньше времени, пусть спокойно доживают свое детство.
Еще удивляла Егорова неприязнь детей к Славе Ларину. Они откровенно недолюбливали Славу, считали его выскочкой и кривлякой. Для Егорова все они были очень похожи, и он недоумевал, откуда вдруг такая враждебность, почему они не взяли Славу в свою компанию. Он полагал, что определенную роль здесь играет Зуев, что именно он настраивает ребят против Славы, и ему было обидно за мальчика, так несправедливо отринутого и теперь обреченного на одиночество. Он жалел Славу, пока однажды вдруг не понял, что вовсе не ребята оттолкнули его, а сам Слава первый не захотел почему-то войти в их компанию, пренебрег ими.
Тогда же, под горячую руку, Егоров, сидя на веранде и наблюдая, как Слава рисует стенгазету, напрямик спросил у мальчика, почему он не примкнет к такой интересной компании, хотя бы для того, чтобы послушать их замечательные магнитофонные записи.
Слава отвечал, что он не любит музыку.
Егоров удивился. Тогда Слава сказал, что разделяет отношение Толстого к музыке. Егоров спросил, что это за отношение. Слава объяснил, что музыка слишком расслабляет его, мешает ему сосредоточиться, уводит от реальности и навязывает ему чужие чувства и настроения, которые сбивают его с толку и мешают разобраться в собственных ощущениях и переживаниях.
Егоров поразился такому взгляду на музыку у столь юного человека и, естественно, захотел узнать, какие чувства и переживания волнуют мальчика. Но Слава уклонился от объяснений. Он был еще более неконтактен, чем все эти «продолговатые». Он рассеянно выслушал Егорова.
— Если бы я мог сформулировать для вас и для себя все мои мысли и сомнения, они бы меня больше не волновали, — сказал Слава.
Он сказал это таким взрослым серьезным тоном, с таким мучительным напряжением нахмурил брови, с таким раздражением и досадой взглянул прямо в глаза Егорову, что тот невольно смутился.
«Оставите вы меня когда-нибудь в покое!» — не говорил, кричал этот сумрачный взгляд.
И Егоров оставил его в покое. Он понял сущность Славиного конфликта с «продолговатыми». Замкнутый, самоуглубленный Слава был взрослее, умнее и серьезнее этих парней. Они ему были не нужны. Слава перерос их духовно, ему не о чем было с ними разговаривать, они не понимали его.
Тщетно Егоров искал в Славе черты сходства с Глазковым. Их не было.
Лагерь лихорадило. Шли последние приготовления к празднику. Все бегали, возбужденно и таинственно шушукались.
— Таисия Семеновна, одолжите нам свое кружевное покрывало и накидку. Ну честное слово, не порвем! Ну пожалуйста, — Светланка даже на месте стоять не могла от возбуждения. — И птичку тоже, клетка у нее красивая!..
— Нет, птичку не дам, и не просите! И, пожалуйста, не увлекайтесь, чтобы без лишних…
Но Светланка уже бросилась дальше.
— Эй, Натан, кто обещал удалить детей? Болтаются тут под ногами, во все нос суют…
Подбежала к Анине и стала шептать ей что-то на ухо. Потом они вместе побежали к Славе и стали шептаться втроем.
— Только, чур, никому, полная тайна!
Егоров стоял над обрывом. Кто-то привязал на хвост лошади большой красный бант. Тут же над обрывом держала длинная труба, на которой любили сидеть «продолговатые». Она была такая длинная, что в нее даже никто никогда не лазил, в нее только заглядывали. Подлетела Светланка, заглянула в трубу. Егоров покосился на нее.
— Матвей Петрович, нам нужен Нептун, — возбужденно заявила Светланка.
— Нептун?
— Ну да, Нептун, царь морей, ну этот, с вилами и бородой…
— А… — сказал Егоров, — царь морей. — Вид у него оставался озадаченным.
— Мы готовим водный праздник, будет факельное шествие, костры. Я оформляю спектакль. Это еще секрет, никто не должен знать, и вот не хватает только Нептуна!!!
— Очень интересно, — проговорил Егоров, беспомощно барахтаясь в этом потоке информации.
— Так и знала, что вам понравится. Бороду сделаем из зелени, корона уже есть, вода в озере совсем теплая… Медсестра выделяет вам сто грамм спирта, так что не простудитесь…
— Я? — удивился Егоров. — При чем тут я?
— Ну а кто еще, кто? Натан, что ли, с его секундомером, или Таисия Семеновна? Нет, кроме вас, некому. Да вы не беспокойтесь, никто даже не узнает, полная тайна! Надо же, надо для дела! Нет, это невыносимо, долго вы еще будете ломаться?..
Нет, Егоров не мог с ней спорить. Если Светланке что-то было нужно, ей подчинялись все — и большие, и маленькие. Все пасовали перед ее натиском. И он засмеялся.
— Согласны, согласны! Уговорила! — запрыгала она. — Царь выйдет что надо! Есть в вас что-то глубоководное… Лошадь… — взгляд ее озадаченно впился в лошадь. — А лошади ныряют?.. Ну да ладно… — И она устремилась прочь.
Из-под обрыва вылез Зуев.
— Вы согласились быть Нептуном? — спросил он.
— Ну и что, если согласился? — растерянно пробормотал Егоров.
— Ну и напрасно. Станете посмешищем для всего лагеря. Вы что, не знаете Светланку? Не связывайтесь с ней. В прошлую смену из-за нее от нас пионервожатый сбежал, он даже плакал из-за нее.
— Ну ладно, ладно, — смущенно проворчал Егоров, — ничего я не связываюсь…
— И не думайте, что я подслушивал. Я вас страхую, — бросил Зуев на прощанье и снова исчез под обрывом.
Егоров проводил его растерянным взглядом и беспомощно огляделся.
Светланка в беседке шила саван, что-то большое и белое.
— Я, конечно, очень извиняюсь, — начал Егоров, — но я не могу быть Нептуно́м.
— Непту́ном, — строго поправила Светланка.
— Ну так вот, — повторил Егоров. — Я не могу быть Нептуном, потому что я вообще не купаюсь, у меня ранения. И вообще, мой авторитет начальника…
— Нету вас никакого авторитета, — выпалила она. — Кто так трясется за свой авторитет, тот никогда его не имеет! Ну и ладно, без вас обойдемся! Только не смейте показываться на празднике. Сидите со своим авторитетом в своей норе. — И она убежала.
Егоров обиделся и расстроился не на шутку. Ему хотелось побывать на празднике, а его наказывают как ребенка. Но тут какое-то соображение заставило его призадуматься. «Будет вам Нептун», — усмехнулся он.
Обширная территория лагеря была частью соснового леса и отделялась от окружающих лесов только легким заборчиком. Лишь с запада, где садилось солнце, граница была естественной, территория лагеря тут обрывалась крутым песчаным обрывом. Внизу под обрывом находилось Глухое озеро, из него вытекала речка. Озеро окружал аккуратным гребешком еловый лес, который простирался до самого горизонта. Там, на горизонте, возвышался темный массивный силуэт. По вечерам, на фоне заката, он был похож своими очертаниями на мрачный замок с башенками.
Смеркалось.
Светланка озабоченно прохаживалась вдоль белых простыней, которыми была загорожена часть озера. Вода в озере была тихой и блестящей, точно полированная пластинка белого металла. Темный гребешок леса служил ей благородной оправой. Небо над гребешком тихо розовело. И причудливые темно-фиолетовые облака дополняли картину. Светланка с удовлетворением осмотрела эти природные декорации, будто они были созданы ею лично или, по крайней мере, по ее эскизам. Она заметно волновалась… Но пора было действовать, и она достала спички и подожгла костер. Он вспыхнул ярким племенем, и сразу же множество движущихся огней появилось на темной поверхности горы — это приближалось факельное шествие. В строгом, торжественном молчании дети подходили к костру. «Нептун ждет вас», — тихо говорила Светланка.
«Во имя завтрашнего дня», — сдержанно отвечали ей и, медленно склонив факел, бросали его в огонь. Потом все чинно рассаживались вокруг костра, протягивая свои «озябшие» руки.
Спектакль никто не объявлял. Просто все сразу заметили белую фигурку, что сидела перед занавесом. На коленях у нее лежала раскрытая книга, и она читала вполголоса. Чтобы услышать, что она там читает, все притихли.
«Все шесть принцесс были прехорошенькими русалочками, но лучше всех была самая младшая, нежная и прозрачная, как лепесток розы, с глубокими, синими, как море, глазами. Но и у нее, как у других русалок, не было ножек, а только рыбий хвост.
День-деньской играли принцессы в огромных дворцовых залах, где по стенам росли живые цветы. В открытые янтарные окна вплывали рыбки, как у нас, бывает, влетают ласточки: рыбки подплывали к маленьким принцессам, ели из их рук и позволяли себя гладить.
В безветрие со дна моря можно было видеть солнце: оно казалось пурпурным цветком, из чашечки которого лился свет…»
…Открылся занавес. На прибрежной полосе лежала русалочка. Ее длинный серебряный хвост тревожно бился по воде, как у большой рыбы. Но лицо, закрытое распущенными волосами, и руки, на которые опиралось чешуйчатое тело, — все, кроме хвоста, было неподвижно устремлено к юноше-принцу, которого она спасла и который теперь лежал перед ней без сознания.
На фоне озера эта живая картинка поразила всех. С особым вниманием разглядывала публика не только хвост русалочки, но и зеркальную гладь озера, и золотую полоску над темным лесом.
Девушка перед занавесом продолжала читать. А на сцене возникла другая картинка. Русалочка, ломая руки, что-то просит у морской ведьмы. Ведьма была ужасная, сна что-то толкла в ступке, и оттуда вспыхивало пламя.
— Натан, Натан, — засмеялись дети.
Но длинный хвост русалочки, который все время трепыхался в воде, был настолько убедителен, что поверили и в Натана.
Следующей была сцена, в которой принц находит русалочку на морском берегу. Она получила от ведьмы человеческие ноги, но лишилась навсегда своего прелестного голоса — стала немой. И теперь никогда не узнает принц, что это именно она спасла ему жизнь, что ради него она покинула родной дом и что от его любви зависит теперь ее жизнь, иначе она обратится в морскую пену…
И вот русалочка танцует на первом балу. Ноги ее ступают «точно по ножам и бритвам», но она счастлива. Несколько придворных дам застыли в красивых позах. А принц сидел на троне, любовался своей русалочкой и наигрывал ей на свирели.
— Славка, что ли, играет на дудке?
— Раз русалочка — Анина… — шептались дети.
Принц полюбил русалочку как родную сестру, а женился на чужестранке-принцессе, русалочка же обратилась в морскую пену.
Кто-то тихонько всхлипнул…
Из озера вылез морской царь. Лохматое и неуклюжее чудище, похожее на охапку водорослей, перехваченных как попало старой сетью. Вместо головы что-то большое и блестящее, и огромное старое весло в руке.
Дети с любопытством гадали, кто бы это мог быть.
Но девушка перед занавесом вдруг вскочила, откинула волосы со лба и лица, и все узнали Светланку. Но что случилось?! Лицо ее, устремленное на морского царя, выражало такой неподдельный ужас, что все, затаив дыхание, приподнялись со своих мест…
— Что это?! Что это?! Что?! — шептала она и вдруг, дико завизжав, бросилась в самую гущу детей.
Тишина взорвалась оглушительным визгом и воем. В страшной панике все бросились прочь, с удивительной быстротой взлетели по откосу, и берег мгновенно опустел. Это была типичная детская паника, которая вспыхивает порой по мельчайшему поводу, а порой совсем без повода, повинуясь каким-то стихийным законам природы, которой дети еще так близки.
И в лагере еще долго не могли успокоиться, клокотали и бурлили.
— Клыки прямо изо рта!..
— Зеленая шерсть!..
— Метра два будет!..
— Может, это вроде Лохнесского чуда? Надо бы сообщить куда-нибудь, пусть ученые приедут…
— Может, это озеро с двойным дном, может, о н о на втором дне живет?!
— Давайте изготовим сеть и поймаем его…
— Я сам читал, — вещал Натан. — В лесах и вправду водятся лешие и домовые, ну, такие заросшие дикие люди, они и послужили прообразами героям народных сказок…
А в кустах на берегу озера был разостлан лист газеты «Вечерний Ленинград». На нем стояла «маленькая» и стакан. Лежал огурец и кусок хлеба. Людей вокруг этого натюрморта не было. Но вот зашевелился прибрежный тростник и появилось нечто… Казалось, движется копна водорослей с большой консервной банкой из-под томатного пюре вместо головы. Яростно чертыхаясь, чудище содрало с головы банку и оказалось Егоровым. Вид у него был несчастный. Прыгая, чтобы согреться, трясущимися от холода руками он налил себе полстакана водки. Выпил не закусывая. Попрыгал. Хлопнул еще полстакана и закусил. Потом стал переодеваться.
Холодная вода отрезвила его, и он теперь сам не мог понять, как его угораздило стать морским царем. Это был какой-то провал в сознании, какое-то затмение. Может, ему показалось, что это будет смешно и забавно и как-то приблизит его к детям. Может, волна детского ажиотажа подхватила его, но готовился он к этому подвигу с большим энтузиазмом. Посмеиваясь про себя, примеряя старую сеть, тащил ночью весло, сооружал из консервной банки голову. Целиком поглощенный этим маскарадом, он мало думал о последствиях и результатах. Он никак не ожидал такой бурной реакции. Он хотел только немного пошутить… И вот мало того, что он не попал на праздник, он еще сорвал его. И самое противное, что он не может даже успокоить их. Он готов был как угодно искупать свою вину, но одного он не мог — признаться, что это был он.
Ночью было тревожно. Дети в палатах не спали, они рассказывали страшные истории про ведьм, колдунов и вампиров, про тарелки, на которых летают инопланетяне, про бермудские ямы, где исчезают самолеты и корабли, про таинственных морских змеев и лохнесское чудовище, которое якобы видели и в озерах Карельского перешейка. Доносились шорохи, восклицания, кто-то громко заплакал. Тревожно заржала лошадь. Таисия Семеновна волновалась всю ночь.
Егоров тихонько пробрался в свою комнату, с удовольствием растянулся на постели. Но сон не шел. За стенкой шептались Светланка и Капа.
— Но зачем было устраивать панику? — говорила Капа.
— А так просто, — засмеялась Светланка. — Надоела мне эта Тасина русалочка до полусмерти. А потом, Лохнесское чудище для современного воображения куда полезнее всяких там русалочек. Молодцы англичане: если бы его не было, его стоило выдумать. Пусть не воображают из себя бог знает что, все-то им позволено, все-то им известно, никакой управы нет. Молодец Егоров! Атомный век на дворе, а тут какие-то русалочки.
— Ты думаешь, это был Егоров? — спросила Капа.
— А ты что, думаешь, Лохнесское чудо, да?
Послышался смех.
— Но нельзя брать на испуг, — назидательным тоном сказала Капа.
— Не только можно, но и нужно! — горячо возразила Светланка. — И не только детей. А то уж больно распоясались. Воду травят — рыба гибнет, воздух травят — растения гибнут, а человек знай себе меняет одну машину на другую. А откуда все это берется? Из земли, из недр, из природных кладовых. Но они же не вечны. Вот и транжирим все подряд, не думая, что нашим детям ничего не останется. Нет, надо пугать, и одергивать, и ставить на свое место.
Выслушав эту информацию, Егоров за стенкой крякнул от досады и уже хотел было заявить о своем присутствии, но Светланка вещала так горячо и красочно, что он невольно заслушался. Кроме того, ему не очень хотелось обнаруживать себя и выяснять с ней отношения. Он уже побаивался Светланки и справедливо опасался, что никакой пользы для себя от подобных объяснений не извлечет, а лишь усугубит и усложнит ситуацию. Словом, если уже его угораздило свалять дурака, а Светланка так ловко воспользовалась его оплошностью, то лучше помалкивать и делать вид, что ничего не случилось, потому что глупость, стоит оступиться, обладает опасным свойством затягивать в свою трясину, и чем больше ты барахтаешься, тем глубже погружаешься в нее. Лучше затаиться и не попадать больше в Светланкины коварные лапки, иначе одурачит и заморочит до полусмерти. Поэтому Егоров не стал заявлять о себе и с чистой совестью продолжал подслушивать Светланкины разглагольствования, как подслушивал бы в военной обстановке стратегические тайны неприятеля.
Между тем разговор за стенкой перекинулся на более интимные темы.
Капа молчала, но, как видно, Светланка не очень-то и рассчитывала на Капину отзывчивость. Просто Светланку несло, и ей уже было все равно, на кого вылить поток своего красноречия. Ее мучил вопрос, что такое прошлое, и что такое настоящее, и стоит ли оглядываться из настоящего в прошлое. Может быть, они взаимоисключают друг друга и прошлое гибнет по мере удаления от нас, и там остаются одни руины. И может быть, нужно оставлять прошлое в том первозданном виде, каким оно было когда-то, и никогда уже больше туда не оглядываться, не переосмыслять и не жалеть о нем, потому что прошлого все равно уже нет, и ничего там уже не изменишь и не поправишь?
Егорову Светланка всегда казалась совсем еще девчонкой. Лагерь был на самообслуживании, и Егоров полагал, что Светланка — школьница, которую назначили пионервожатой, и теперь он с удивлением узнал, что Светланке уже двадцать три года, что она успела прожить богатую событиями жизнь и многое пережить. Она уже окончила университет и успела побывать замужем и даже развестись. Егорову было забавно узнать, что Светланка почитает себя многоопытной женщиной, втайне вздыхает о своей погибшей молодости и даже завидует этим «соплякам», у которых еще все впереди.
Особенно удручал Светланку сюжет ее первой любви, на который она сваливала все свои жизненные неудачи и поражения. На этот счет Светланка имела множество разнообразных точек зрения. Их было так много, что они путались в ее горячей голове и незамысловатый сюжет ее первой любви порой казался ей просто зловещим. Она и с мужем-то разошлась только потому, что не успела осмыслить свою первую любовь, и даже теперь еще этот сюжет терзал ее, и она сражалась с ним в своей душе и, не в силах одолеть его, делала порой много глупостей, которые, естественно, травмировали ее, и тогда в отчаянье она перечеркивала свою жизнь черным крестом и погружалась в меланхолию.
На самом деле горячая жизненная сила била из нее, как из гейзера, но она еще не научилась управлять этой силой и порой обжигалась сама, а иной раз травмировала близких и даже посторонних. Она была еще так молода, что не знала своих сил и возможностей.
Егоров уже начал засыпать. Сквозь сон он слушал взволнованный Светланкин шепот, и ему казалось, что он дремлет перед телевизором.
…Они любили друг друга с детства, но потом их жизненные пути разошлись. И вот только этим летом он нашел ее, но она его почти не узнала. Будто издалека она разглядывала этого красивого, взрослого человека, который, небрежно развалясь, сидел на стуле посреди комнаты и позволял себя разглядывать. Его поведение казалось ей вызывающим и бесило ее. А когда он с простодушным бахвальством понес что-то про своих «кирюх» и про какую-то пьянку, она от гнева и позора чуть не провалилась сквозь землю. Его пустой и убогий рассказ зачеркивал все ее прошлое. Уж лучше бы он опустился, развратился, постарел, чтобы можно было отделить прошлое от настоящего и сохранить в неприкосновенности хотя бы воспоминания! Но нет, это был все тот же добродушный красавец, ленивый и пластичный, с нахальным взглядом и неотразимой усмешкой. Время не прикоснулось к нему, он сохранился в своем инфантилизме, как в коконе, неуязвимый и равнодушный, как дерево, которое никогда ничего не поймет и не почувствует, не озлобится и ни в чем не раскается.
— Ну и бревно! — твердила она себе, когда он ушел. — Ну и дубина! И на это растение потрачено столько жизни! Как в бездонный колодец!
И все-таки она не соглашалась с очевидностью, не могла она зачеркнуть свое прошлое, оно не зачеркивалось. Да и как можно зачеркивать свою жизнь, ведь она же единственная, ее не исправишь. Как можно зачеркнуть свои первые поцелуи?.. Но до чего же трудно их забыть и жить, как ни в чем не бывало, дальше!
Засыпая, Егоров думал, что к детям он полез, конечно, напрасно, но народ это, безусловно, забавный, с ними не соскучишься. Один Зуев чего стоит, и неприступный Слава, и эта Светланка тоже не так проста, как хочет казаться.
Еще у него появилось предчувствие каких-то новых событий. Откуда взялось такое чувство, он не знал, но предчувствиям своим привык доверять, недаром он был неплохим летчиком.
Проснулись поздно. Зарядку проспали совсем, еле успели на завтрак. Проснулись и стали считать потери. После вчерашнего представления простудилась Анина, у нее начисто пропал голос. Одна девочка в панике вывихнула ногу, другая потеряла одну сандалию. Все декорации, раздавленные и помятые, валялись на берегу, и дети бродили среди них, как среди обломков кораблекрушения. Некоторые — рассеянные и вялые, другие, наоборот, лихорадочно-возбужденные, они с тревогой поглядывали на безмятежную гладь озера. Было жарко, но купаться никто не думал. В озере водилось чудовище.
День был сумрачный и вялый.
Анина тихо брела по лесу. Горло побаливало, настроение было подавленное. Она думала о русалочке, о ее неземной чистоте и жертвенности. Эта жертвенность была близка и понятна Анине. В жизни всегда приходится жертвовать чем-то ради чего-то, но не всегда эти жертвы окупаются. Не пожертвовала ли Анина всем своим детством, не принесла ли его в жертву танцу и балету, и не была ли эта жертва бессмысленной и напрасной? Красавица мама отдала балету всю свою жизнь, но так никогда и не выбилась из кордебалета. Теперь ей, Анине, предстоит повторить этот путь.
Этой весной мама пришла домой расстроенная и не стала скрывать своего последнего разговора с Еленой Павловной. Анина не присутствовала при их разговоре, но до чего же отчетливо она себе его представляла.
— У девочки отличная техника, — говорила Елена Павловна.
Техника у всех была не слабая. Только помимо техники много чего еще надо было иметь. И этому уже никто не мог ее, Анину, научить.
А с каким азартом, с каким негодованием обрушивалась Елена Павловна на Ольгу, сколько волнений эта Ольга всем доставляла…
— Дар божий, а все коту под хвост! — в отчаянье восклицала Елена Павловна, когда Ольга опять была не в форме.
На Ольгу возлагалась главная надежда. Ольга обещала стать примой, но была от природы слишком нервной, импульсивной и впечатлительной. Полоса творческого подъема сменялась в Ольге полосой беспросветной тупости и апатии. От ее настроений зависела порой судьба целого коллектива… Конечно, порой Ольга выдавала чудеса. Порой… Анина всегда была ровной, хорошей исполнительницей. Ее техника никогда никого не подводила…
— У девочки отличная техника, — повторяла Елена Павловна и спешила увести взгляд. Она знала, что сейчас решается Анинина судьба, что девочка наотрез отказалась остаться в кордебалете, — она знала все это и ничем уже не могла помочь.
— Трудный возраст, — сказала она. — Ничего нельзя предугадать. Дети позднее отдают накопленное.
— Вы так считаете? — с надеждой переспросила мама.
— Нет, — вздохнула Елена Павловна. — Я уже ничего не считаю. Я дала девочке все, что могла, — она задумалась. — И все-таки не надо было так муштровать ее, такие прилежные и добросовестные дети нуждаются в большей свободе…
— Что?! Что вы говорите, Елена Павловна? Прилежная, послушная! Вы разве не помните, какой она была?! — воскликнула мама.
И тут Елена Павловна всплеснула руками и засмеялась.
— О! — с неподдельным восторгом вспомнила она. — Анина была ужасная! Просто чудовищная! Как она меня изводила! Исчадье ада, а не ребенок!
— Помните, как вы предлагали отдать ее в цирковую школу? — сказала мама. — Вы еще говорили тогда, что такая изощренность на фокусы тоже особого рода талант…
— Помню, помню, как же!.. Это было после истории с ручкой из Павловского дворца. О, меня чуть не хватил удар!
И обе женщины еще долго перебирали, свои воспоминания и расстались весьма довольные друг другом.
На прощанье Елена Павловна посоветовала маме отправить Анину на лето в лагерь, чтобы она на какое-то время и думать забыла о балете.
— Думать забыла, — горько усмехнулась Анина. — Разве это возможно?
Просто таким способом они отделались от нее. Ну что же, у нее хватит мужества самой решить свою судьбу. Она поступит в пединститут и начнет новую жизнь. Слава уйдет в армию. С его уходом оборвутся все ее прежние привязанности, и никто уже никогда не узнает, что она мечтала стать балериной… Когда Анина бывала одна, то в этом месте своих размышлений она обычно начинала реветь. При людях же, даже при Славе, она всегда оставалась ровной, приветливой и спокойной. Она была очень сдержанной, очень воспитанной девочкой и уважала себя за это.
Тут как раз ее догнал Слава, она мило улыбнулась ему, потрогала горло и чуть поморщилась при этом. Слава сочувственно вздохнул, и они пошли рядом. Какое-то тягостное неловкое молчание висело между ними, что-то недосказанное, недопонятое, будто затянулась пауза в разговоре.
— Мы были слишком прилежными учениками, — нарушил молчание Слава.
Анина вяло кивнула, она понимала, о чем шла речь, но не хотела продолжать этот разговор.
— Анина, — через некоторое время снова обратился к ней Слава. — А ты помнишь, как мы встретились?
— Павловск, — слабо улыбнулась Анина. — Как же не помнить.
— А ты помнишь, какими мы тогда были?
— Детьми были, — усмехнулась Анина.
— Нет, — сказал Слава, — ничего ты не помнишь! Мы были не просто детьми, а детьми талантливыми. Где, в какой точке мы изменили себе? Где потеряли талант?
— Нет, — вздохнула Анина. — Мы не изменили себе, мы учились. Нам очень много надо было учиться. Наше время еще придет.
— Ты так думаешь? — Слава внимательно посмотрел на нее. Она показалась ему старше своих лет.
«Девчонки раньше взрослеют, — подумал он. — Может быть, она и права».
Они снова замолчали и молча продолжали свой путь. Они шли по рельсам, параллельно друг другу, оба такие изящные, что и молчание их казалось легким и беззаботным.
Но так казалось только издалека.
Егоров сидел в тени платформы, наблюдал за парочкой на рельсах и думал о Глазкове. Он вспоминал их разговор в проходной, вспоминал тщательно, кропотливо, и все равно у него оставалось впечатление, будто чего-то главного он вспомнить не может. Что-то самое главное ускользало от него.
Он старательно вспоминал и анализировал каждое слово Глазкова, каждый его поступок. Но чем логичнее и беспристрастнее он к ним подходил, тем больше рассыпался образ Глазкова на составные элементы, узор смещался, расплывался, и оставалась только смерть, одна лишь смерть, конкретная и непостижимая.
Он вдруг понял, что Глазков был слишком живой для смерти, слишком подвижный, многообразный и многокрасочный, он не лез в эту траурную рамку, не помещался в нее. Живой Глазков никогда не останавливался, каждое мгновение он был другой и разный, и смерть, оборвав это живое движение, уничтожила Глазкова целиком и полностью, и все попытки Егорова осмыслить и понять теперь этот характер заведомо бессмысленны, глупы и напрасны. От Егорова ускользнула сама жизнь, и ускользнула безвозвратно.
Как же он мог допустить эту гибель?! Ведь он чувствовал неладное, чувствовал каждой клеткой!
Но нет, он, Егоров, умел предчувствовать только опасность, — опасность, но не смерть. Смерть он не предчувствовал никогда. Смерть всегда была для него необратимым, страшным и диким недоразумением, она уносила людей, и на их месте возникала пустота. С опасностью можно было еще бороться, но с фактом смерти уже ничего нельзя было поделать. Егоров никогда не думал о смерти, как не думал о завтрашнем дне. Для него это были досужие мысли, а досуг его был занят делом жизни.
Кроме того, он, Егоров, и сам был тем летом не в лучшей форме. Врачи на время отлучили его от полетов. Правда, только на время, но все равно это было началом конца. Конечно, он задумался. Было над чем подумать. Да, он замкнулся, ушел в себя, был мрачен, ни с кем не разговаривал, но вовсе не с горя и отчаянья, как думал Глазков, — просто он экономил каждый свой шаг, каждое усилие, каждое слово. Все свободное время он или спал, или сидел с удочкой на берегу ручья. Он говорил Глазкову, что отдает рыбешку детям. На самом деле он не поймал тогда ни одной рыбы, просто он считал это одинокое времяпрепровождение самым экономичным, а следовательно, полезным для своего организма. Он выработал тогда некую систему самогипноза, или сосредоточения, и упражнялся в ней. И порой ему казалось, что еще немного, и он научится управлять даже своим сердцем.
А Глазков изо всех сил старался растормошить его и рассеять, но все его фокусы и затеи только удручали Егорова, раздражали его. Глазков в то лето был крайне суетлив и общителен, он постоянно был окружен какими-то непонятными людьми. То это были артисты из столицы, то заезжие художники с женами, а то вдруг манекенщицы или танцовщицы, — они тащились за Глазковым, как дымный хвост за ракетой. Он приводил их всех к Егорову, хозяйничал у него дома и еще полагал, что развлекает его, еще обвинял в гордячестве и высокомерии. Будто не знал он, что Егоров совсем не умел общаться с людьми других профессий, как не умел обращаться с детьми. Он приходил в какое-то тупое замешательство от их бойкой живучести, от многообразия их забот, мнений, страданий и радостей — все это было чуждо Егорову и непонятно. Иногда он снисходительно жалел их как недоразвитых; другой раз сам себе казался косноязычным тупицей — смущался, робел, маялся, скучал, замыкался, а главное, смертельно уставал. Просидев вечер в такой компании, он буквально валился с ног от какого-то душевного истощения, и почти ненавидел Глазкова, и все решительнее отдалял его от себя, и все глубже уходил в свою дурацкую систему.
Нет, система не подвела его. Он до сих пор уверен в ее могуществе.
Врачи вернули его к полетам. Но тем временем погиб Глазков.
Егоров отлично помнил тот день. С утра он сидел на берегу ручья с удочками. Накануне ему достали еще одну любопытную брошюрку. Там обнаружилось новое упражнение по аутотренингу, и ему не терпелось испробовать его на практике. Сидя на берегу ручья, он старательно упражнялся по своей системе и с удовольствием отмечал, что организм послушен ему, и дыхание ровное, и сердце бьется легко и спокойно, и пульс нормальный — система оправдывала себя.
Солнце припекало. Какой-то пряный, дурной аромат висел в воздухе. Одна невидимая птица скрипела жалобно и нежно…
Потом он почему-то вдруг встал. Встал и пошел. Он шел через лес и болото, прыгал по кочкам, пересекал овраг. Он слушал птиц и разглядывал растения. Ноги сами несли его невесть куда. Несли себе да несли и принесли к аэродрому.
Он стоял возле линии заграждения и завороженно следил за серебряной птицей, что ползла по взлетной полосе. Вот она развернулась, разбежалась, стремительно набирая скорость, и плавно оторвалась от земли. Забытая сигарета догорела в руке и обожгла пальцы. Он бросил ее на землю, придавил тяжелым башмаком.
Когда он поднял глаза, перед ним стоял парнишка из охраны.
— Ваши документы! — строго приказал парнишка и покраснел от натуги.
Документы лежали в кармане, но почему-то ему не хотелось их предъявлять. Это было будто игра, она понравилась Егорову, и он решил довести ее до конца. Он молча разглядывал парнишку, его по-детски озабоченное и важное лицо.
— Пройдемте! — отрывисто приказал тот. — Следуйте вдоль линии заграждения до проходной.
Они медленно двигались вдоль линии заграждения. На ярко-зеленом ковре безмятежно покоились прекрасные стальные птицы, и, может быть, впервые в жизни он любовался их неземной красотой.
Проходная была только что окрашена ярко-зеленой краской и благоухала соответственно. Часовой осторожно взялся за ручку двери и распахнул ее настежь, пропуская Егорова вперед.
— Осторожно, окрашено! — оглушительно рявкнул знакомый вредный голос.
Глазков, в длинном клеенчатом фартуке с кистью в одной руке и банкой в другой, красил батареи парового отопления. Над ним по стойке «смирно» возвышался детина-маляр.
— Я вам покажу! Я научу вас, как это делается! — ворчал Глазков. — Кисть в руке держать не умеют!
— А, Егоров, — буркнул он, — осторожно, окрашено!
— Вот, привели, — Егоров кивнул в сторону парнишки, который топтался возле дверей.
— Разрешите доложить! Задержан в районе взлетной полосы, наблюдал за самолетами! — отчеканил тот.
Глазков взглянул на парнишку, потом тупо перевел взгляд на Егорова и обратно на парнишку. Тот был из новичков и не знал Егорова в лицо.
— Ты кого привел?! — Глазков пересек проходную и теперь разглядывал парнишку тяжелым угрюмым взглядом. — Это же герой, ас, кавалер Золотой Звезды полковник Егоров! Стыдно не знать своих героев в лицо! Осторожно, окрашено! — рявкнул он, когда смущенный парнишка задел рукавом за крашеный дверной косяк.
Потом Егоров сидел на стуле посреди проходной и рассеянно следил за Глазковым, который в своем живописном наряде учил маляра красить батареи, то есть донимал того всякими вредными и обидными выпадами и советами. Иногда он стрелял взглядом в Егорова, и взгляд этот не сулил ничего хорошего. А Егоров сидел на стуле и слушал рев прогреваемого двигателя. Перед глазами у него была та волшебная серебряная птица новой марки, на которой ему уже не летать.
— Ну что, Егоров! — перед ним стоял Глазков. — Ты зачем подглядываешь из-за забора, как робкий влюбленный?
Егоров вздрогнул и удивился меткости попадания. Усмешка вышла косая и неловкая, он поспешил убрать ее с лица и твердо взглянул на Глазкова. Тот сел верхом на стул, сложил свои изящные руки на спинке и разглядывал Егорова холодно и вредно.
— А может, твоя жизнь только начинается? — сказал Глазков. — До сих пор ты жил в собственное удовольствие. Тебе везло, ты баловень судьбы, счастливчик. А теперь-то вот и начинается настоящая жизнь с ее трудностями и заботами.
— Я делал свое дело, — сухо отрезал Егоров.
— Не крути, Егоров! Я-то знаю! Ты жил в собственное удовольствие, как птица. Ты летал и был счастлив. Да, да, бесконечно и предельно счастлив. Я-то знаю. — Глазков вздохнул.
«Может быть, так оно и было», — подумал Егоров, но вслух этого не сказал.
И тут Глазков разговорился. Он говорил долго, сбивчиво и горячо, будто с кем-то спорил, или кого-то в чем-то убеждал, или оправдывался, но у Егорова все время было чувство, что о главном и основном, к чему сводятся все эти тревожные речи, то есть в чем, собственно, дело, Глазков не может или не хочет сказать.
Глазков говорил о своей страсти к технике, которая сделала из него человека.
— Я был хилым, нежным, балованным и, не стыжусь признаться, трусливым мальчишкой, — говорил Глазков. — Знаешь, трусливый щенок считается умным, у него богаче воображение, он сложнее по нервной организации. Да, я был трусливым щенком и страдал от этого. Я воспитывал свою волю, потом воспитывал мускулы, потом получал знания, но все равно оставался трусливым мальчиком, и ничего тут было не поделать. Я боялся парней, боялся женщин, боялся воды, и высоты тоже боялся. И тут мне на помощь пришла машина. Я это понял сразу же, как только отец купил «Волгу». Я сел рядом с ним, мы поехали по знакомым улицам, и страхи мои как рукой сняло. Я чувствовал себя могучим, независимым и защищенным от всего на свете. Я буквально влюбился в этот железный организм, влюбился до потери сознания. Скоро я знал его наизусть, знал до последнего винтика, как большую игрушку, но любовь моя ни капли не уменьшилась… Я пошел дальше и пришел в авиацию. Я боялся высоты и боялся летать. И теперь иной раз перед стартом я испытываю страх, но стоит мне остаться один на один с машиной, как страхи мои отступают, а когда раздается рев двигателя, я — уже часть машины, и ни одно постороннее чувство, и страх в том числе, уже не имеет доступа в мою душу — она становится деталью этого организма. В момент отрыва от земли я полностью перестаю существовать. Чувствую ли я сам полет, ощущаю ли его поэзию и романтику? Я не знаю. Победу, по крайней мере, я чувствую бесконечную, победу над стихией, победу над расстоянием и, главное, победу над собой. А в последнее время я думаю, что ты был поэт в авиации, а я всего лишь покоритель, завоеватель, воин. Но мы, Егоров, слишком высоко занеслись, слишком оторвались от земли. Мы не умеем жить на ней и расшибемся об нее в лепешку. Нормальная земная жизнь не для нас.
Ревел двигатель, тонко звенели стекла в рамах. Голос Глазкова звучал глухо и устало. Егоров слушал Глазкова, слушал рев незнакомого двигателя, и, может быть, впервые в этом реве ему почудилась угроза. И он подумал, что горючее, которое бушует сейчас в машине, обладает громадной разрушительной силой, по сути дела оно и есть сплошная разрушительная сила, только люди научились управлять ею, заковали в броню, и теперь она беснуется там и рвется наружу, но сама злоба и мощь ее уже не в силах причинить вред, а даже, наоборот, идет на пользу человеку. Но в конечном счете что же это такое, как не борьба, не поединок со смертью?
Рев оборвался, и наступила полная тишина. Будто у изображения внезапно исчез звук. От неожиданности заложило уши, и Егоров с усмешкой подумал, что привык в авиации ко всему, кроме этой внезапной, оглушающей тишины. Пару раз она настигала его в воздухе, и тогда это была катастрофа, это была смерть. Рев двигателя — это поединок со смертью, но тишина — это конец борьбы. Тишина — это уже владение смерти. Он еще прислушивался к этой глухой тишине, когда неожиданно резко и громко прозвучал голос Глазкова:
— Егоров, а как ты относишься к смерти?
Глазков стоял возле окна и водил пальцем по стеклу. Темный силуэт Глазкова четко вписывался в яркий прямоугольник окна, и рука его на стекле, тонкая, розовая и прозрачная, точно ему не принадлежала, а жила самостоятельной жизнью, будто бабочка или цветок. Руки эти всегда смущали Егорова каким-то своим нервным изяществом, они всегда что-то крутили, дотрагивались до всех предметов, женские какие-то руки, а скорее — детские в своем капризном любопытстве и настырности. Вот и теперь они мешали сосредоточиться, отвлекали внимание. Вопрос Глазкова не удивил его и не застал врасплох. Он и сам только что думал почти о том же. Отношения его со смертью были и простыми и сложными одновременно. Куда сложнее, чем с кем бы то ни было из людей, и куда сложнее его словарного запаса. Он постоянно чувствовал ее рядом с собой, за спиной, что ли, и в то же время не думал о ней никогда. Не раз она заглядывала ему в лицо, отняла у него лучших друзей, но в полете он начисто забывал о ее существовании. Он всегда знал, что однажды может разбиться, но этот фактор входил в условия игры изначально, специфический фактор его работы, и он не считал смертью гибель в полете и не боялся этой гибели. Смерть же гражданскую он боялся и ненавидел — это была болезнь, медленное умирание, кладбище, похороны. Нет, гражданской смерти, смерти в своей постели, он для себя не мыслил. Гибель же в полете никогда не была для него смертью. Это был просто конец, конец борьбы, конец всего, конец, который рано млн поздно ждет все живое. Выразить это словами Егоров не мог, поэтому выдал давно отработанную формулу, которой не раз пользовался, коли вопрос заходил о смерти.
— Бояться смерти — все равно что бояться завтрашнего дня, — сказал он, — ведь неизвестно, что он тебе уготовил. Нельзя бояться неведомого. Смерть познать нельзя, значит, нечего о ней и думать.
Глазков даже не оглянулся.
— Да, знаю, — сказал он, — но нельзя жить, будто ты бессмертный. Нельзя, чтобы смерть заставала тебя врасплох. Нельзя умирать с нечистой совестью… — Он хотел еще что-то добавить, но передумал и замолчал.
Молчание затягивалось. Егоров мучительно соображал, что бы еще такое сказать. От него явно требовался какой-то один точный жест, или слово, или поступок, но вот какой именно, он не знал. Он всегда избегал и стеснялся неточных жестов, пустых слов и неоправданных поступков.
В суровой жизни своего поколения они прекрасно обходились без них. Но тут перед ним был человек иной формации. Егоров уважал чужой внутренний мир. Но в то же время Глазков всегда оставался для него балованным и капризным ребенком, в чем-то основном и главном Егоров был сильнее и мудрее Глазкова. И Глазков знал это, и Егоров знал, что тот это знает и теперь ждет помощи от него и поддержки, ждет, что Егоров поделится с ним своим сокровенным… Егоров и рад был прийти на помощь, только не знал, что же для эхом надо сделать конкретно. Он в очередной раз подумал, что опыт не передается по наследству, что некоторые законы жизни каждый человек открывает для себя всегда впервые, что поделиться, передать их другому так же немыслимо, как пытаться передать свой почерк или походку. Для него, Егорова, его почерк и походка были вполне органичны и удобны, но другому они вовсе не годятся. Но Егоров слишком плохо владел словом, чтобы передать даже это соображение, да и нельзя, наверное, владеть им настолько хорошо, чтобы так вот запросто передавать молодым свои опыт, который на самом деле равняется всей жизни. Он не пожалел бы для друга и самой жизни, но поделиться своим опытом он был не в силах. И уже в каком-то душевном смятении он подумал, что если бы перед ним был сейчас его сын, то неужели и тогда он не мог бы помочь ему? Да, конечно, сына он отстранил бы от полетов. Может быть, навсегда? Нет, навсегда нельзя, почти невозможно. Он плохо представлял себе жизнь без полета, и чем еще можно заниматься в этой жизни — просто не представлял. И, уже приняв решение, он спросил:
— А что это ты вдруг заговорил о смерти?
— Знак был, — хмуро буркнул Глазков.
Егоров очень удивился. Многие летчики были суеверны по мелочам, но вот Глазков никогда суеверием не отличался.
— Тебе надо отдохнуть, — сказал тогда Егоров.
— А я что делаю? — спросил Глазков и в доказательство грозно помахал кистью.
— В полетах у тебя не бывает никаких галлюцинаций… образов там?.. Ну, ты меня понимаешь? — От смущения он готов был провалиться сквозь землю.
— Ты хочешь списать меня в безумцы? — злобно вспыхнул Глазков.
— Да я что? Я ничего такого не сказал, — беспомощно пробормотал Егоров. — Сам знаешь, от перегрузок порой такое померещится…
— Нет, я не сумасшедший, — твердо отчеканил Глазков. — А с иллюзиями, если они возникнут, я как-нибудь справлюсь без твоей помощи.
И, пасуя, Егоров в смятении бежал тогда из проходной.
Наверное, это была первая ошибка, которую он допустил. Надо было остаться, надо было найти нужные слова и вывести Глазкова на чистую воду. И момент был самый подходящий, недаром Глазков так разоткровенничался. Можно было…
Вторую ошибку он совершил, когда добился отстранения Глазкова от полетов. Может быть… нет, наверняка он поступил правильно, если бы не совершил третьей ошибки — самой страшной и роковой.
Третья ошибка заключалась в том, что он спасовал перед натиском Глазкова, растерялся, не выдержал ситуацию и преждевременно вернул Глазкова к полетам.
Если бы он, Егоров, не допустил хотя бы одной из этих трех ошибок, Глазков остался бы жив.
Нет, большего поражения Егоров за собой не знал. До сих пор он не вполне с ним освоился и смирился, до сих пор ярость и бешенство перед необратимостью и непоправимостью этой гибели терзают Егорова. Это было его личное поражение, его ошибка, его непростительная оплошность. Но где, в какой точке он просчитался, где упустил и чего не понял, Егоров точно не знал и порой ненавидел Глазкова за такое предательство, за такое дикое коварство. Ночи напролет он беседовал с ним, доказывал, увещевал, задавал вопросы и даже угрожал, но Глазков не отвечал ему. Его мучили кошмары при участии Глазкова, во сне он замечал Глазкова в густой толпе народа, отчаянно толкаясь, он устремлялся к нему, с большим трудом догонял, хватал за рукав, но тот резко стряхивал его руку, отворачивался и молча проходил мимо. Один только раз Глазков взглянул ему прямо в лицо и усмехнулся горько, холодно и обидно, но опять ничего не сказал. А Егоров вдруг отчетливо понял, как сильно он был привязан к Глазкову, привязан, как к сыну. Это была потеря, с которой он не мог и не хотел смириться. Ему стало казаться, что он заживает чужой век. Слишком много смертей пришлось ему пережить, и если он не мог защитить и уберечь друга, то и вообще грош ему цена и пора уступать дорогу. Пусть летают, как им вздумается, пусть летают без него. И он ушел в отставку, и дал торжественную клятву никогда больше не подниматься в небо, и для пущей важности взял билет на поезд, который шел до Ленинграда почти четверо суток.
Все шло хорошо.
И вдруг сама природа словно взбунтовалась… Стоял страшный зной, какого не отмечали в последние сто три года. То ли эти сто три года, которыми щеголял Натан, сделали мир таким по-древнему горячим, но это была не просто повышенная температура окружающего воздуха… Все высохло, потрескалось, осыпалось. Каждый шаг шуршал всей землей, всем лесом. Безветрие и тишина напоминали катастрофу. Тянуло дымком — вокруг горели леса. Небо исчезло, и в тускловатой мгле торчало маленькое и злое солнце. Сам воздух, которого от абсолютного безветрия будто и не было, был пропитан непонятной тревогой и опасностью. По ночам над лесом колыхалось яркое зарево, воздух шуршал от летучих мышей. Выползло множество змей. Имели место три «человеко-укуса».
Дети жались друг к другу испуганными стайками, шушукались.
Больше всего боялись верхового пожара, который будто бы движется со скоростью курьерского поезда.
— Где-то здесь проходила линия Маннергейма, — говорил Натан.
— Маннергейма… Маннергейма… — тревожно подхватили дети.
— Маннергейма нам только не хватало, — рассердилась Таисия Семеновна.
Кто такой Маннергейм, никто не знал.
Таисия Семеновна нервничала. Она приняла решение ехать в город за разъяснениями и инструкциями насчет пожара. Анина запросилась домой, и Таисия Семеновна решила взять девочку с собой. Слава проводил их до платформы…
В противопожарном управлении Таисию Семеновну успокоили. Ей убедительно доказали, что пожар непосредственной опасности для лагеря не представляет, потому что находится совсем в ином квадрате и отрезан от сектора угрозы целой системой водных массивов, то есть озер. Но в связи с жарой и засухой категорически запрещается жечь костры, курить и бросать в лесу окурки. Ее снабдили целой пачкой новых противопожарных инструкций и командировали в лагерь инспектора, который должен был ознакомиться с противопожарной оснащенностью лагеря и провести беседы с воспитателями и детьми.
Это был тучный, важный человек, обремененный властью и ответственностью. Его суровое и твердое молчание приводило Таисию Семеновну в трепет. Она сомневалась в готовности своего лагеря к пожару и поэтому всю дорогу жаловалась инспектору на изолированность и заброшенность лагеря…
— В вашей зоне расположен большой зверосовхоз, — скупо и значительно изрек пожарник. — А вы говорите, одни лоси…
И по его интонации Таисия Семеновна поняла, что инспектор не пойдет на компромисс, а, наоборот, будет требователен и беспристрастен.
…Уже при входе в калитку Таисию Семеновну удивило отсутствие там дежурного. А тут еще оглушительно завопил репродуктор.
— В двенадцать часов по ночам из гроба встает император… На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук, — надрывался мощный бас.
Инспектор взглянул на Таисию Семеновну, и воспитательнице показалось, что он принял эту песню на свой счет. Она было попыталась объяснить ему, что это любимая песня детей, что они постоянно гоняют эту пластинку, но репродуктор ревел так громко, что она сама едва слышала свой голос. Она нетерпеливо огляделась в поисках кого-нибудь, огляделась и не поверила своим глазам. В лагере творилось нечто ужасное, она буквально не узнала своего лагеря.
Вся территория была завалена обрывками бумаг. Столы из столовой были вынесены на улицу, к тому же не убраны после обеда. Тут же стояла лошадь, поедая прямо из тарелки хлеб и прочие объедки.
Никого из взрослых Таисия Семеновна не обнаружила. А дети, дети выглядели просто зловеще.
Полуголые, чумазые, странно одичалые, они сидели на земле и резали бумагу. Таисия Семеновна обнаружила несколько таких странных групп и заметалась от одной к другой, и везде перед ней была одна и та же непонятная картина.
В центре каждой группы сидел на земле полуголый дикарь, в руках у него было бумажное кольцо и ножницы, он медленно резал вдоль кольца, а остальные, склонившись над ним, затаив дыхание следили за ножницами. Можно было усомниться в состоянии их разума, такой у них был вид.
— Что происходит? Что тут происходит? Я требую объяснения! — Таисия Семеновна вцепилась, в чье-то плечо. Рассеянный, отсутствующий взгляд с досадой скользнул по ее лицу и устремился обратно к ножницам. Ножницы щелкнули, и все руки нетерпеливо потянулись к бумажному кольцу…
Таисии Семеновне стало страшно. Куда бы ни обращался ее растерянный взгляд, всюду перед ней мелькали ножницы, кольца, ленты. Одержимые, самозабвенные лица детей — все было как во сне,, в кошмарном бреду.
— Таисия Семеновна! Таисия Семеновна! — донеслось будто издалека.
Перед ней стояла маленькая чумазая девочка. Она протягивала ей кольцо и требовательно, с надеждой и верой в ее могущество заглядывала в глаза. — Таисия Семеновна, ведь правда, это фокус, простой фокус?
Таисия Семеновна взяла в руки кольцо. Окинула взглядом территорию, заметила Натана и устремилась к нему. Он стоял в центре группы. В руках у него были ножницы.
— Что это значит?! — набросилась на него Таисия Семеновна. — Я требую… я прошу вас объяснить мне…
— Тише, сейчас, следите внимательнее, — сказал Натан.
Ножницы медленно двигались вдоль бумажного кольца. Короткий перешеек отделял два кольца друг от друга… Все затаили дыхание… Ножницы щелкнули — в руках у Натана вместо двух было одно большое кольцо.
— Видали? — Он протягивал кольцо Таисии Семеновне. — Это же просто ум за разум заходит. — Глаза его горели…
— Что это? — слабым голосом спросила Таисия Семеновна.
— Лента Мёбиуса, — эхом отвечал кто-то. — Этого не может быть! Этого не бывает! — То-то и оно! — Кто-то громко вздохнул.
Выдох был большой, как воздушный шар, он поднялся вверх и повис над лагерем, как аэростат… Таисия Семеновна вертела в руках кольцо.
— Мне надо взглянуть на планы эвакуации детей во время пожара, — перед ней стоял инспектор, он глядел на нее твердо и торжественно. Таисия Семеновна смешалась под его взглядом…
— Это у них от жары, — пролепетала она, — не обращайте внимания, это сейчас пройдет… Хвойные испарения, эфиры, масла…
— Бывает, — сказал тот, — осмотрим помещения.
Таисия Семеновна с трудом вспомнила, что эти схемы висят у них в воспитательской комнате, и метнулась туда. Инспектор последовал за ней. Они пересекли территорию, вошли в дом, распахнули двери воспитательской и застыли на пороге…
Вся комната была завалена обрывками бумаги. В руках у Егорова было кольцо и ножницы. Заметно волнуясь, он резал вдоль кольца. Светланка и Зуев следили затаив дыхание. Все они почему-то сидели на полу…
— Матвей Петрович, — твердо сказала Таисия Семеновна, — разрешите представить вам пожарного инспектора…
— Я вот что думаю, — горячо перебил Зуев, — а если на самолете такую штуку выкинуть, не ровен час в другое измерение можно перебраться!
— Вы и так уже в другом измерении, — сказала Таисия Семеновна. Она нагнулась и подняла с пола полоску бумаги.
— Полюбуйтесь, — слабым голосом сказала она, протягивая полоску инспектору. — График эвакуации детей во время пожара.
Инспектор вынул из ее рук бумажку и стал внимательно ее изучать.
— Лента Мебиуса, — ворчал Егоров, — название дали и думают, все в порядке, думают, все понятно… А что понятно, когда ничего не понятно. — Он не спускал глаз с ножниц в руках Зуева…
А инспектор и Таисия Семеновна стояли над ним. Бедная воспитательница не смела поднять глаз, она просто остолбенела…
Первой опомнилась Светланка.
— Матвей Петрович, Матвей Петрович! — тревожно зашептала она. — Это ведь пожарник, пожарник приехал!
— Очень хорошо, — задумчиво отозвался тот.
— Вставайте, вставайте же наконец! Пожарники, знаете, они какие? Они что угодно могут сделать! — шептала Светланка.
— Поджечь, что ли? — отозвался Егоров.
Инспектор значительно откашлялся. Он не привык к такому с собой обращению. Взгляд его стремительно взлетел вверх, пробежал по проводам, зацепился за лампу, и на лице его появилось торжество, едва прикрытое беспристрастностью.
— Проводку надо менять, — внушительно сказал он. — В деревянных постройках положен изолированный провод системы…
Название системы никто не понял.
— Ну да, как интересно, — рассеянно проворчал Егоров. — Кто бы мог подумать?
— Придется обрезать, — сказал пожарник. — Составим акт…
— Ну что вы, он же не виноват! — затараторила Светланка. — Он же новенький, он только дела принимает! Поговорите лучше с Натаном, он все знает!
— Сначала обрежем, потом поговорим, — солидно отозвался пожарник и пошел прочь.
Таисия Семеновна побежала за ним.
Только уехал пожарник, Таисия Семеновна провела мобилизацию своих физических и духовных сил.
«Это эпидемия, и эпидемия опасная, — решила она. — Запретить эпидемию нельзя. Тут надо действовать с умом».
Таисия Семеновна призвала на помощь весь свой педагогический опыт, она лихорадочно искала решения.
«Клин клином вышибается, — думала она. — Клин — клином, вот именно…»
— Есть! — воскликнула она и решительно направилась в радиорубку.
Лагерь был по-прежнему невменяем. Уже в каком-то тупом исступлении дети продолжали крутить эти проклятые бумажки.
— Любовь — кольцо, а у кольца начала нет и нет конца… — монотонно напевал Игорек.
— Всем! Всем! Всем! — раздался из репродуктора бодрый голос Таисии Семеновны. — Немедленно собираемся на море купаться! Быстро, быстро, все собираемся купаться!
— Купаться? — вяло переспросил кто-то.
— Купаться! — подхватил другой.
Дети понемногу приходили в себя, стряхивали наваждение. Выпрямлялись, разминая затекшие руки и ноги, озирались будто спросонья: «Где это мы? И что с нами?..»
— Купаться! — завопил кто-то. — Купаться!
— Купаться! — подхватили остальные.
Тупая заторможенность сменилась лихорадочным возбуждением. Дети прыгали, визжали, кувыркались, стегались крапивой и дрались.
Таисия Семеновна уже и сама была не рада своей выдумке. Один вид безумия сменился другим, еще более агрессивным и опасным.
С горы бежали сломя голову, налетая друг на друга, валя с ног, хохоча и ликуя. На платформе отбивали чечетку.
— Тише вы, оголтелые, доски старые, провалятся! — хохотала Светланка.
Потом, распевая дурацкую песню про Уверлея, маршировали по горячему размягченному асфальту.
Всю дорогу Светланка крутилась вокруг Егорова.
— Нравитесь вы мне, полковник, — заявила она, — есть в вас что-то глубоководное!
— Ну уж будто бы, — пробормотал он, теряясь под ее пристальным взглядом.
Он никак не мог уловить меру ее серьезности. И то громадное расстояние, что разделяло их во времени, и настораживало и привлекало его. Она не внушала ему доверия, даже не пыталась внушать, оно ей было не нужно, она еще была так сильна, что прекрасно обходилась без него. Трудно было понять ее, она все время путала карты. Все время приходилось опасаться, что вот-вот она запрыгает на одной ножке и завопит благим матом: «Обманули дурака на четыре кулака!» Вот и теперь — что это она опять привязалась?
декламировала Светланка.
Егоров засмеялся и резким осторожным движением (так ловят бабочек) поймал ее за плечо… Вздрогнув, она обратила к нему свое ясное лицо. Он сильно оттолкнул ее от себя — лети, мол…
— Ты думаешь, мир большой? — сказал он. — Я видел его сверху, мне казалось, я держу его на ладони… Навряд ли во всей Вселенной найдется такая уютная планета. Она создана для нас, и мы для нее… И вот большие, всесильные люди методично уничтожают кусочек планеты, крохотный Вьетнам. Они уничтожили там растительность, леса. Впереди и сзади, справа и слева огромные пространства мертвого леса, искалеченной земли — чем не панорама? Панорамы всякие бывают.
— А любовь? — спросила Светланка. — Как насчет любви?
— Тоже непросто, — пробормотал он, теряясь под ее взглядом. Она стояла почти вплотную. Ее лицо будто отливало перламутром, так много было в нем оттенков, красок, игры…
— Тебе не жарко?.. — прошептал он.
— Зуев, пойди погуляй! — вдруг мерзким голосом закричала она.
— А вы целуйтесь, я отвернусь, — сказал Зуев.
— Этот недоросль вторую смену влюблен в меня! — воскликнула она.
— Врешь ты все! Врешь! Врешь! — кричал Зуев, убегая.
Егоров тоже бежал. Он свернул с дороги, скатился в море сухого клевера и остался лежать там, раскинув руки и разглядывая небо над головой. Ему было хорошо. Горько, стыдно, и все-таки он был живой… Верещал кузнечик, жужжали пчелы — тишина была поразительной и по-летнему горячей.
…И вдруг, разрушая все вокруг, раздался истошный визг и крик. Егоров вскочил, и одновременно с ним из клевера вынырнуло еще множество перепуганных голов. Все бросились куда-то к лесу, и Егоров заспешил следом.
Там, на опушке обгорелого леса, сидела на земле та самая девочка с «зеленью», которая приставала однажды к Егорову. Она была укушена маленькой змейкой-медянкой, казалось воплотившей в себе зной, образ зноя. Тоненькое жаркое тельце убитой кем-то змейки лежало тут же и поблескивало. Бессмысленно хлопотала Светланка, обучая двух мальчиков сцеплять руки крест-накрест, чтоб сделать кресло для переноски пострадавшей… «До чего ж бестолковые! Эту руку сюда, а эту сюда! О, господи!» Ребята путали руки. Девочка хныкала.
Никто не заметил Настю… Просто внезапно все перестали причитать и хныкать, смолкли и замерли, обернувшись. И уже была Настя, склонившаяся над девочкой, присосавшаяся к ее ноге. Особая, неподвластная заинтересованность остановила в эту секунду позы и лица детей: противоречивая и примитивная смесь эмоций — ужаса, восторга и брезгливости.
Все было кончено. Немая сценка расстроилась, и все облегченно загалдели. Двое сделали носилки и понесли пострадавшую. На Настю как-то не поднимали глаз, ее обходили, как дерево. Она стояла, прислонившись спиной к обгорелой сосенке, и смотрела перед собой, как из вагона… Когда же все удалились, из немой сцены уцелели в неподвижности двое: Настя и рядом — Слава.
— Неудобно как-то, — сказал Егоров испуганной Светланке. — Настю даже никто не поблагодарил, бросили все…
И он пошел обратно и был, кажется, единственным свидетелем этой сцены.
Настя стояла, прислонившись спиной к обгорелой сосенке, и безмятежно глядела вдаль. А Слава, словно загипнотизированный, приближался к ней. Намерения его были неясны. Остановился почти вплотную, тяжело поднял руку, будто хотел притронуться к чему-то опасному, но не решился… И вдруг с отчаяньем самоубийцы обнял обгорелую сосенку вместе с Настей и уткнулся носом в Настино плечо.
Егоров повернулся, чтобы уйти. Хрустнула ветка, и через мгновение мимо него сломя голову промчался Слава.
Он бежал, не разбирая дороги, бежал по клеверу, по лесу, по болоту, прыгал через канавы, продирался через кусты. Он бежал и все не мог убежать и в то же время не мог остановиться. Ему казалось, что какая-то неведомая, гибельная сила несет его в свои владения. Он не чувствовал своего тела, а лишь сладкий ужас свободного падения. Ему хотелось падать вечно.
Но вот предметы, которые только что неслись ему навстречу, остановились и замерли, и Слава понял, что лежит. Он лежал на рельсах. Рельсы были ржавые, шпалы под ними были подгнившие, полузасыпанные, поросшие ромашкой, подорожником, травой. В траве — какой-то непонятный мелкий сор, щепки, стеклышки, болтики.
«Как на линии прибоя», — подумал Слава.
Он лежал, разглядывал мусор и слушал глухой, монотонный и ровный шум морского прибоя. Больше он не слышал ничего — уши у него были заложены. Ему казалось, он лежит под водой и разноцветные блики, круги и радуги пляшут вокруг него…
Кто-то большой дыхнул ему в затылок влажным и сонным теплом, размял затекшие ноги, потянулся, зевнул, лениво приблизился почти вплотную к Славе и остановился над ним в нерешительности.
Слава осторожно приподнял голову и огляделся. Так и есть, он не узнавал ничего вокруг. Ему показалось, что он прорвался в иную среду или будто вырвался из Зазеркалья. Вырвался из его привычно-условной чистоты и легкости в среду более плотную, живую и опасную. Краски тут были ярче и сочнее, воздух ароматнее и гуще, и даже время тут было иное, его тут было много, оно копилось тут веками.
Полуденный зной неподвижно повис над землей. День будто остановился навсегда в своей наивысшей точке. Неподвижное солнце, неподвижные тени, неподвижное время вокруг.
Слава тихо побрел по шпалам. Спешить ему было некуда, он знал уже, что эта железнодорожная ветка никуда не вела и ниоткуда не приводила. Она внезапно начиналась в густых зарослях ольхи и так же внезапно скрывалась в таких же зарослях.
Отрезок пути без начала и конца, он будто затерялся во времени и случайно уцелел в нем. И он, Слава, последний, чудом уцелевший человек, во втором или третьем поколении после катастрофы. И нет в нем памяти о погибших, она погибла вместе с цивилизацией, и он уже ничего не помнит и не знает, кроме запаха полыни, и вкуса малины, и тепла солнца. Он бредет, удивляясь этим странным перекладинам под ногами, потом он станет удивляться плитам ракетодромов и египетским пирамидам. И внуки его еще не будут знать, что между плитами и пирамидами прошло несколько тысячелетий, сменилось несколько цивилизаций, и долго еще будут относить все эти гигантские нагромождения к одной эпохе — к далекому прошлому.
Ноги вдруг стали заплетаться сами собой. Слава споткнулся раз-другой, он на ходу проваливался в сон…
Перед глазами у него оказалась пушистая, развесистая елка. Ее мохнатые лапы касались земли. Слава встал на четвереньки, приподнял одну из лап и заглянул внутрь. Там было сумрачно и прохладно. Слава заполз туда и опустил ветку. Он лежал, разглядывая солнечные блики…
…И вот будто высадились они на одну из планет. Высаживались долго и осторожно, тщательно исследовали приборами атмосферу и почву, но все оказалось просто сказочным. На планете обнаружилось пресное море с питьевой водой, был воздух, пригодный для дыхания, была зелень, солнце, рыба, были даже какие-то пернатые, с которыми пытались вступить в контакт, но потом отнесли просто к дичи, годной для еды.
На планете был рай.
Среди всеобщего ликования кто-то даже с шутливым разочарованием заметил, что не стоило тащиться в такую даль, чтобы получить почти Землю. Но это так — шутили, а в общем-то все были рады и счастливы и очень горды собой и своими достижениями — покорители Вселенной, венцы творения, почти что боги! Что за мы!
И вдруг, среди всеобщего ликования, море стало отступать. Думали — отлив, но не тут-то было. Не прошло и часа, как на планете не осталось ни капли воды. И что самое страшное, было совершенно непонятно, куда она подевалась и откуда вдруг снова возникнет. Это было какое-то вопиющее нарушение всех человеческих законов. В панике все бросились в ракету, на ходу натягивая противогазы. Но воздух почему-то не исчез…
Паника постепенно улеглась, и с новыми предосторожностями стали осваиваться в новых условиях. На обнажившемся морском дне, сухом и белом, как слоновая кость, открылись какие-то коридоры. Их тоже надо было осваивать.
Постепенно наладились жизнь и ритм, но планета больше не внушала доверия, с ней обращались осторожно, вкрадчиво, почтительно, почти подобострастно, люди целиком зависели от планеты и ее капризов. Дышали и то с какой-то деликатностью, будто извиняясь, что потребляют чужой воздух. О дичи и говорить нечего, она почти обожествлялась. Боялись сдвинуть камешек с места, боялись ступать, боялись кашлять.
…Коридоры постепенно осваивались, и небезуспешно. Были там какие-то ниши, похожие на кафельные кухни в типовых домах, их так и называли — кухнями.
Они шли гуськом по белому коридору. И вдруг ужас охватил всех. Они прижались к стенам, очищая дорогу, робко и почтительно вглядываясь в ту сторону, где коридор заворачивал направо и где никого не было…
Издали донеслось слабенькое, легонькое позвякивание, будто играли на ксилофоне. Всем почудилась детская и дом. Из-за поворота возникло шествие.
Это были крохотные зеленые крокодильчики, потешные и забавные, как из мультфильма. Исполненные важности и чинности, торжественно и серьезно маршировали они мимо громадных по сравнению с ними ног пришельцев. И порой, будто щенки, забавно лязгали зубами. Крокодильчики прошли мимо и скрылись за поворотом, смешные и забавные, под свою потешную музыку.
Но пришельцы не смеялись, никому и в голову не пришло смеяться. С превеликим почтением они проводили глазами это чудное шествие. Даже у себя в ракете они не посмели смеяться, впрочем, им было и не смешно.
А на планету вернулась вода, и все зажили тихо, мирно и чинно, стараясь не потревожить своих таинственных хозяев. И те отвечали им взаимностью.
…И вот будто шел Слава по какому-то коридору, и вдруг из дверей кухни выскочил пацан. Он явно что-то спер и теперь прятал за пазухой. Слава похолодел. Он не стал даже преследовать воришку, он сразу же бросился на кухню к хозяевам. Там никого не было. Но ужас и отчаянье перед неведомым, страшным возмездием были так велики, что Слава просил, умолял, обращаясь к стенам. Он заклинал простить мальчишку за этот страшный проступок, клялся, что они сами его накажут, и ручался, что этого больше не повторится.
— Ну что вы! Да стоит ли так убиваться! С кем не бывает! — раздался голос у него над головой. — С каждым может случиться. Экая глупость!
…И он проснулся.
«Начало контакта, — подумал он и засмеялся, вспоминая крокодильчиков и то почтение, которое они внушали во сне. — Надо с уважением относиться к чужой жизни, какой бы смешной и нелепой она тебе ни казалась. Ясное дело».
Но тут же он вспомнил Настю. Убей его, он не мог относиться к ней с почтением. А если в тебе нет почтения, то стоит ли притворяться? Но вот крокодильчики во сне сумели его внушить. Внушить… Вот именно внушить… Почтение надо внушать. Неужели его внушают только силой?
«Надо бы рассказать сон Анине», — подумал он, вскочил на ноги и пребольно стукнулся головой о сук. Что это? Где он? Что с ним?!
Мохнатые, колючие лапы окружали его со всех сторон, они тянулись к нему, цеплялись за волосы. Он забарахтался, забился в этом хвойном плену, закричал и вывалился наружу из одного сна в другой — перед ним была заброшенная ветка. Он даже подумал, что сны теперь будут чередоваться в обратном порядке, и теперь он должен бежать обратно по этой железнодорожной ветке, чтобы очутиться рядом с Настей…
Солнце садилось, и мгла серыми волнами шевелилась вокруг. Слава понял, что проспал обед и теперь еще опаздывает на ужин. Он побежал, но тут же остановился, потому что не знал, в какую сторону надо бежать. Ему стало страшно, мысли путались, его лихорадило. Мрак надвигался на него со всех сторон…
Медсестра Капа отлично знала все виды первой помощи пострадавшим, в том числе и укушенным змеей. Но она не знала, какие змеи ядовитые. Она смертельно боялась всяких змей и поэтому настаивала на консультации опытного специалиста. И хотя никаких последствий укуса у девочки не обнаруживалось, Егоров вскочил на лошадь и поскакал в зверосовхоз за помощью.
Ветеринарный врач прибыл быстро, он прискакал на лагерной лошади. Это был молодой человек. Он, как видно, очень спешил, потому что проскакал по территории лагеря галопом и зачем-то сделал еще два лишних круга.
— Не успел затормозить, — комментировал Натан.
Все заметили, что врачу нравится спешить к больному и нравится делать это на лошади. Таисии Семеновне врач сильно не понравился, она попросила его вымыть руки, почистить сапоги, причесать волосы и только после этого разрешила ему приблизиться к больной.
…Прошло больше получаса, как он исчез за дверью лазарета.
Все притихли в ожидании, с нетерпением поглядывая на зеленую дверь. Но никто не появлялся.
Осторожно косились на Настю и спешили отвести взгляд, как от чего-то стыдного. Та по-прежнему сидела возле кухни, грызла семечки и глядела перед собой замороженным, светлым взглядом.
Грызть семечки в лагере не запрещалось, но мало кто этим занимался. Всем было не до семечек, всем было некогда. Одна лишь Настя находила время. Сидит себе и грызет. Странная она все-таки…
Подсела на скамейку Светланка, подставила ладошку. Настя насыпала в нее семечек. Светланка погрызла немного.
— Где ты их берешь? — спросила она.
— Маруся дает. За то, что я ей картошку чищу, — отвечала Настя.
Помолчали. Светланка хотела еще что-то сказать, но так ничего и не сказала. Грызть семечки она не умела, и терпение ее скоро иссякло.
— Фу, какая зараза! — она отбросила от себя семечки, вскочила и убежала.
Настя без выражения поглядела ей вслед.
Вернулся Егоров, сел на скамейку рядом с Настей и стал ждать вместе со всеми.
Появился Слава. Он вылез откуда-то из-под обрыва и сразу же привлек к себе внимание. Выглядел он как-то подозрительно и даже диковато. Бледный, всклокоченный, он дышал тяжело и шумно, будто только что убежал от какой-то опасности. Все с удивлением разглядывали его, но Слава не замечал никого вокруг. В мрачной задумчивости он пересек территорию лагеря. Ноги, казалось, сами привели его к скамейке возле кухни и остановились в шелухе.
Он долго, откровенно разглядывал Настю. Он не замечал, что другие тем временем разглядывают его.
— Благодарность будет приносить, что ли? — спросил кто-то.
— Слова забыл, — подхватил другой.
Но сказал Слава что-то совсем странное.
— Почему ты босиком? — сказал он.
— Мне так лучше, — отвечала Настя.
— А это что у тебя?
Настя протянула ему ладошку с семечками. Вспыхнув, он сильно поддал по руке. Семечки разлетелись во все стороны. А сам Славка вдруг пошатнулся и рухнул к Настиным ногам.
Потрясенные зрители не знали, что и думать…
Кто-то что-то слышал, кому-то что-то сказали.
Не прошло и получаса, как через всю стену столовой появилась надпись: «Слава + Настя».
— И это после Анины! — бросил кто-то.
— Вот тебе и любовь… — подхватил другой.
— Враки все, — возразил третий.
— Нет дыма без огня…
Все поглядели на Славу. Он сидел на трубе возле лошади и задумчиво разглядывал свои сандалии.
— Да нет, не может быть, — решили все.
— Немедленно сотрите эту мерзость! — громко приказала Таисия Семеновна.
Она только что появилась в дверях лазарета с важным и радостным известием, что опасность миновала, то есть никакой опасности практически не обнаружено. Она любила делать такие важные сообщения и была неприятно задета, обнаружив, что внимание детей опять от нее ускользнуло, опять они заняты бог знает чем. Чем именно, она поняла сразу же, как только увидала надпись на стене столовой. Она гневно вспыхнула и грозно покосилась на Егорова. Почему-то ей показалось, что он в курсе этих новых дел.
— Немедленно сотрите эту мерзость! — повторила воспитательница.
Воспитатели ужинали при свете керосиновой лампы. Она коптила, то и дело приходилось убавлять фитиль.
Ели молча.
— Меня интересует одно, — нарушила молчание Таисия Семеновна, — кто придумал это проклятое кольцо?
— Ленту Мебиуса придумал, разумеется, Мебиус, — вяло отозвался Натан.
— Кто он такой? — холодно поинтересовалась Таисия Семеновна.
— Он ее не придумал, он ее открыл. Это — как закон природы, природа живет по этим законам, а люди только открывают их для себя…
Пока Натан говорил, Таисия Семеновна с раздражением разглядывала его.
— Мебиус тут ни при чем. Я спрашиваю, кто притащил эту ленту в лагерь?
Все удивленно переглянулись.
— Лента тут ни при чем! — выпалила Светланка. — Не надо было ходить купаться.
— От купания никакого вреда быть не может, — отрезала Таисия Семеновна. — А вот из-за вашей ленты мы теперь сидим без света.
— Не волнуйтесь, — миролюбиво сказал Натан. — Лента тут ни при чем. Это все жара. Такой жары в здешних местах не отмечалось сто три года.
— Кто это вам сказал? — Таисия Семеновна повысила голос.
— Что сказал? — опешил Натан.
— Кто оповестил вас про эти сто три года?
— Да нет, — сказала Светланка, — все началось с пожара. Пожар напугал детей…
— Не пожар их напугал, — гневно перебила Таисия Семеновна, — а эта чудовищная лента. Ваша затея, не так ли?
— Ну вот еще! Сами придумали идти купаться, а на меня сваливаете, — вспыхнула Светланка.
— Я ничего не сваливаю. Я тяну эту лямку сто три года, но стоит мне отвернуться, как в лагере начинается какая-то мистика.
— Кто виноват, если это действительно мистика? — огрызнулась Светланка.
— Это таинственная, головокружительная… — сказал Натан, но Таисия Семеновна перебила его.
— Не морочьте мне голову своими глупыми тайнами. Передо мной был откровенный случай массового психоза, ничего более.
— Да вы только посмотрите, — Светланка вытащила из кармана полоску бумаги.
— Хватит! Довольно! — Таисия Семеновна вскочила. — Не пытайтесь меня заморочить! Я еще в добром уме и трезвой памяти, и все эти фокусы меня не волнуют!
— Но это же не фокус! — Светланка тоже вскочила.
— Я требую прекратить это безобразие! — воскликнула Таисия Семеновна. — Если я еще раз увижу эту гадость!..
— Вы! Вы знаете кто? Вы просто инквизиция! — взорвалась Светланка.
— Эта инквизиция за вас тут работает, а вы между тем развлекаетесь.
— Отдаете всю жизнь, жертвуете собой! — кричала Светланка. — Да не нужны детям ваши жертвы. Они ничего не имеют против нашего счастья! Это нам нужна их благодарность, вот мы и навязываем им наши жертвы. За жертву можно расплатиться только жертвой. Нет ничего несчастнее людей, соединенных жертвой! Дети дают нам куда больше, чем мы им.
Это были давно выношенные ею мысли, и она была рада случаю выплеснуть их на окружающих.
— Да вы тут все сами впали в детство! — кричала Таисия Семеновна. — Лошади, русалки, водяные, кольца, змеи! Хватит! С меня довольно! Завтра же пишу докладную!
На следующее утро на доске объявлений появился приказ, запрещающий детям пионерлагеря «Рабис» развлекаться при помощи ленты Мебиуса.
— Мы заработали бессмертие, — комментировал события Натан. — Это самый абсурдный приказ за всю историю человечества.
Надпись на столовой стерли, но на следующее утро она появилась снова. Стирать больше не стали: махнули рукой. Всем было не до этого, лагерь охватила новая волна тайной переписки. Славкина история не получила должного внимания, потому что показалась всем уж больно абсурдной. Что общего может быть у Славы с Настей? Глупости все. Обморок был просто от жары. А надпись — так дураков в лагере хватает, чего порой не напишут.
И только один Зуев встревожился не на шутку. Он неплохо знал своего врага. Славкины обмороки не были для него новостью, и эти глупые надписи на него не действовали. Поразил его сам Славка, Славкино лицо. Лицо, которое открылось Зуеву, было беспомощно и беззащитно. Точно из раковины выглянул моллюск, розовый, обнаженный и уязвимый до неприличия. Это было безумное лицо. Одно из двух: или Славка тронулся от жары, или все это правда. Но и правда эта была так близка к безумию, что Зуев отказался ей верить.
Кто написал первую надпись — неизвестно, но возобновил ее ночью сам Зуев. Он сделал это, чтобы проверить Славкину реакцию, убедиться… Реакция убедила его, что все это правда. Все оно так и есть. Славка попался. Еще как попался! Но попался не в его, не в Зуева сети, от Зуева он ускользнул навсегда. Его враг был слаб, беззащитен, беспомощен. Он был просто раздавлен, но Зуев тут был ни при чем. Бить слабого, лежачего Зуев, конечно, не мог, он вызывал в нем даже брезгливое сострадание. Но то, что он потерял своего врага, не успев рассчитаться с ним, приводило Зуева в исступление. Он не мог удержаться, чтобы не бросить в него еще и свой камень, — не теперь, конечно. Но при первой же возможности, при первой же попытке того поднять голову.
Зуев не мог оторваться от своей, в то же время чужой жертвы… Он продолжал следить за ней еще более чутко и настороженно.
Вот уже несколько дней Слава лежал над обрывом и читал толстую книгу. «Пиквикский клуб», — донес Игорек.
Конечно, он не читал.
Он не понимал, что с ним творится. Весь мир был наполнен Настей, наполнен ею, как зноем. От нее было никуда не деться, как от жары. Причем это только он не мог деться, не она. Ноги сами приводили его к скамеечке, пока не останавливались в шелухе. Не мог Слава понять, что отчего, но само собой стало получаться, что идет куда-то и зачем-то, а приходит к Насте. И не приходит, а все равно она у него перед глазами. Не слышит, не видит — все одно Настя. Это безмятежное, как омут, лицо…
И опять замирал дух, закладывало уши и кружилась голова. И опять свободное падение несло его, и мелькали в тумане лица, обрывки разговоров, надписи на стене, но все не доходило до него. Падающему телу — не до зрителей.
Он пытался найти ту заброшенную железнодорожную ветку, но ее и след простыл, точно и вправду она ему приснилась тогда.
Зато он сразу нашел обгорелую сосенку, возле которой стояла Настя. Тут было тревожно и опасно, тут пахло гарью, пожаром — это был Настин запах, и Слава задохнулся от него.
Он и думать забыл про Анину, она осталась где-то далеко позади, в прошлом, и растаяла в нем. Почему-то Славе казалось, что она больше не вернется.
Зной все нарастал. Лагерь притих перед его неумолимой силой, но тишина эта оставалась тревожной и напряженной. Таисия Семеновна не доверяла затишью, это было затишье перед новой грозой. Под внешним спокойствием Таисия Семеновна явно ощущала какую-то потаенную, напряженную жизнь. Ей чудился какой-то подвох, от нее опять что-то скрывали, что-то готовилось у нее за спиной, какая-то новая диверсия. Дети явно ушли в подполье, но в какое именно — было непонятно. Опять у них в руках появились какие-то бумажки, но вместо ножниц на этот раз были карандаши.
Даже Слава, прилежный и послушный Слава, на кого он стал похож? Мечтательный и воспитанный мальчик превращался на глазах в одержимого, невменяемого. Подал заявление с просьбой отпустить его домой, на все вопросы ничего вразумительного не отвечал, только улыбался идиотской улыбкой. Настя тут, конечно, ни при чем, верней всего это от жары. Скорей бы вернулась Анина.
Ночь была тревожной. Горизонт за озером пылал ярким заревом. Лошадь то и дело тревожно ржала. Несколько черных силуэтов промелькнуло мимо окна. Кто-то шевелился, перешептывался. Егоров как раз приспосабливал перфорированную карточку к россыпи букв, когда в окошко тихо постучали. Он открыл окно. Это была Таисия Семеновна.
— Матвей Петрович, — умоляюще позвала она. — Мальчишки из первого отряда куда-то убежали.
Он наскоро оделся и вылез в окно.
— Панику не хочется поднимать, — лихорадочно шептала Таисия Семеновна, — но сами посудите, куда они вдруг собрались?.. Какая ужасная ночь!
Они метались по территории лагеря от одного подозрительного объекта к другому. Таисию Семеновну била нервная дрожь, она лихорадочно куталась в большой плед или в одеяло, которое все время цеплялось за кусты и прочие предметы, и каждый раз воспитательнице казалось, что кто-то схватил ее костлявой рукой, и она всякий раз вскрикивала, шарахалась и хваталась за Егорова.
— Какая жуткая ночь! — то и дело восклицала она. — Кошмарная ночь!
Ночь была самая обыкновенная, и Егоров раздраженно думал, что бедная женщина давно утратила чувство реальности и живет теперь в каком-то фантастическом мире, не умея отличать желаемое от действительного.
Они подошли к обрыву. Им открылось озеро, над которым, как огромный фонарь, повисла яркая луна. По озеру шла легкая рябь, похожая на чешую, и все озеро сверху напоминало громадную живую рыбу. Луна отражалась в рыбе, и две луны глядели друг на друга. Их холодный отраженный свет будто заморозил пейзаж, превратив его в торжественные декорации академической сцены, когда, после поднятия занавеса, зрителям предоставляется время для восхищения.
— Ах! — театральным шепотом произнесла Таисия Семеновна. — Какое великолепие!
— Декорации недурны, — согласился Матвей Петрович. — А вот и участники спектакля.
Внизу под обрывом в холодном жидком серебре плескалось несколько черных фигурок.
— Господи, — сокрушенно прошептала Таисия Семеновна, — даже чудовища не боятся! Отчаянное поколение.
— Нет там никакого чудовища, — вздохнул Егоров и с горькой иронией отметил для себя, что в существование чудовища верит в лагере, пожалуй, одна Таисия Семеновна. Ну а что касается Зуева с его компанией, этим наверняка известна его подлинная природа.
— Разумеется, нет, — миролюбиво согласилась воспитательница. — Скорей всего, их проделки. Только кто им разрешил купаться по ночам?
— Пусть купаются, — буркнул Егоров. — Оставьте их к покое.
— Не могу, не имею морального права, — строго отрезала воспитательница. — Вы тоже должны понять. Этот возраст самый трудный и ответственный. В наших руках не только будущее, но порой сама жизнь детей. Мы отвечаем за них перед обществом и перед собственной совестью. Педагогика — это сложная и тонкая наука, тут одной любви к детям мало, надо еще знать методы, иметь подход к детям. У меня есть книги по педагогике, почитайте на досуге.
Нет, эта Таисия Семеновна была положительно несносна, одним своим тоном она могла довести человека до исступления.
— Макаренко? — машинально спросил Егоров.
— Хотя бы Макаренко, — согласилась она.
— В его колониях дети пользовались свободой. Там все было построено на самоуправлении.
— А случись что, кто будет отвечать за это самоуправление? — подчеркнуто любезно осведомилась воспитательница.
«Какое нелепое архаическое существо, — в сердцах думал Егоров. — Ну что она может дать детям? Только зря треплет им нервы!»
— Подглядывать, выслеживать, подслушивать! Разве это методы? Влезать в душу и копаться там — это называется особым подходом! — внезапно вырвалось у него.
Таисия Семеновна поперхнулась, закашлялась… Последовало долгое томительное молчание. Егоров давно раскаялся в своей грубости и от души пожалел бедную женщину со всеми ее нелепостями и глупостями, тем более что… И он с удивлением отмстил для себя, что раздражает старая воспитательница в основном только взрослых, а дети, как ни странно, относятся к ней вполне терпимо и снисходительно. И если порой разыгрывают ее и даже издеваются над ней втихомолку, то делают это добродушно. А вот что касается его самого, то ему почти не удалось добиться чего-то существенного. В лучшем случае дети уходят от контакта с ним, в худшем — откровенно игнорируют. Словом, везде, всегда и повсюду выдерживают определенную дистанцию. Даже Зуев, интерес которого ему бесспорно удалось возбудить, и тот относится к нему настороженно, а Слава так и вовсе не замечает его. В чем тут дело? Он ехал сюда с самыми благими намерениями, ему казалось, что он будет полезен детям, ведь он так много может им рассказать, так многому научить. А вот поди ж ты…
«Плачет она там втихомолку, что ли?» — в тревоге подумал он.
Таисия Семеновна неподвижно сидела на пенечке. Она с головой закуталась в свое одеяло и выглядела беспомощной, жалкой и никчемной.
— Не волнуйтесь, — попросил Егоров. — Зачем вы так себя растравляете? Все будет хорошо. Ничего страшного не случилось. Не надо так много волноваться!
Таисия Семеновна встрепенулась, и Егоров с удивлением услышал тихий и странный ее смех.
— Да, да, вы правы, и они правы, и все правы, — сказала она. — Я всего лишь нелепая, старая и слабая женщина. Я сама себе порой бываю противна. Но что делать, что прикажете делать, если я так за них боюсь и так от этого страдаю? Ведь они беспомощны перед жизнью.
— Да, разумеется, — подхватил Егоров, — дети ближе к жизни и не так хорошо защищены от нее, как взрослые, но все-таки не надо за них так уж бояться, ведь сил и здоровья в каждом из них больше, чем в нас обоих, вместе взятых. Не надо беречь их от жизни…
— Я понимаю, я все понимаю! — горячо перебила его воспитательница. — Но я так волнуюсь за них, за всех вместе и за каждого в отдельности. Вы знаете, над чем я только что смеялась? Вы не поймете, но я вам расскажу. На днях во время купания я поняла, что ненавижу море, не доверяю ему и боюсь за детей. Когда эти две стихии встречаются, выделяется так много лишней энергии, что мне делается страшно. Ведь одна из них неодушевленная и вполне может принести вред живой, поглотить ее и уничтожить. Нет, я определенно не люблю море, не доверяю ему, а тут, как назло, стоит такая жара. И ваши самолеты я тоже не люблю, ведь они опасны. Я знаю, что говорю глупости, но ничего не могу с собой поделать, это выше моих сил. Я так волнуюсь за них, я буквально чую их спиной: у этого потек нос, а у того порвались сандалии, тот загрустил, а другой затаился — того и гляди выкинет какую-нибудь пакость… Что ждет их впереди?
— Не нужно им наше волнение, — вздохнул Егоров.
— Нет, не говорите! — воскликнула она. — Не говорите мне ничего о бесполезной и вредной любви, такой не бывает. Любая, даже самая абсурдная и нелепая любовь идет человеку на пользу. Детям полезна только любовь, она одна сильнее всех методов и приемов, — во всяком случае, пользы от любви всегда больше, чем вреда… Вот вы упоминали Макаренко, я сама часто прибегаю к его авторитету. Но вы знаете, что я при этом думаю? Макаренко работал в детских колониях, с беспризорниками, с детьми, психически травмированными, оступившимися, порой даже с преступниками, то есть с детьми, изначально обделенными настоящей любовью. При этом я задаю себе вопрос: что надо делать, чтобы ребенок вырос нормальным и здоровым? Ответ один: ребенку нужна здоровая полноценная семья, где он всегда окружен заботой, вниманием и любовью. Там ребенок невольно вырастет нормальным, а если порой и оступится, его тут же подхватят сильные, любящие руки. Выходит, что все методы, системы и подходы нужны для заведомо испорченных детей, то есть запущенных, обделенных любовью. Самый сильный метод — своевременная, полноценная любовь.
— Конечно, я не вполне с вами согласен, — сказал Егоров. — Бывают такие сильные, незаурядные натуры, которые явно нуждаются в профессиональном подходе, а все мамки да няньки с их любовью только портят их и калечат.
— Разумеется, — согласилась Таисия Семеновна. — Но таких детей не так уж много. Ну, Зуев, Игорек, Настя, Слава… И то в нормальных семьях не пришлось бы за них волноваться. А тут… Вы знаете, что мать Зуева находится в психиатрической больнице? Отец хотел забрать мальчика к себе, но тот наотрез отказался покинуть больную мать и теперь живет в интернате и постоянно бегает в больницу. Слава бежал из дома, чтобы отдохнуть от своей семьи, мне Анина много про него рассказала. У Анины нет отца. А у Насти совсем никого нет. Бабушка, которая ее вырастила, умерла этим летом, у, теперь Настя будет жить одна. Что ждет ее впереди? В нашем лагере много неблагополучных семей. Лагерь работников искусств…
Некоторое время они молча наблюдали, как черные фигурки вылезли наконец из озера и, будто немые чертенята, стали прыгать и скакать по залитой лунным светом прибрежной полосе. Видно, они все-таки перекупались и теперь пытались согреться. Один из них курил, и огонек сигареты светлячком плясал в воздухе. Потом ребята исчезли из вида, и было слышно, как они карабкаются по склону, приглушенно хихикая и чертыхаясь.
Таисию Семеновну это зрелище почему-то растрогало, и, когда мальчишки благополучно добрались до верха и скрылись в корпусе, она опять заговорила о своей любви к детям. Как многие старые люди, она не умела вовремя остановиться.
— А вы замечали, что любящие люди всегда выглядят немного комично и нелепо? — говорила она. — Я знаю, что не пользуюсь у них особым почтением, они передразнивают меня, разыгрывают и даже порой издеваются надо мной. Но в трудную минуту они обращаются именно ко мне. Поверьте, они очень часто потом ко мне прибегают. Иначе я давно бы ушла на пенсию. Но я нужна им. Многие из них однажды вдруг обнаруживают, что любви в их жизни явно недостаточно, и они обижаются на жизнь и прибегают ко мне. Потому что они знают, что я люблю их и всегда буду рада им, потому что у меня кроме них никого нет. Я их жду и всегда свободна для них. Они знают это.
«Интересно, в какой мере ее представление о жизни соответствует реальному положению вещей?» — думал Егоров. Ему почему-то не верилось, что хоть один из этих детей прибежит к Таисии Семеновне в трудную минуту. Но в то же время он не вполне доверял и собственным впечатлениям о них.
Озарение пришло позднее. Когда он наконец распрощался с Таисией Семеновной и вернулся в свою комнату и уже почти засыпал, тут его озарило. Озарение вещь мгновенная, но чреватая многими осложнениями. Будто вспышка молнии осветила вдруг весь его немудреный педагогический сюжет, который предстал перед ним в этом истинном и беспощадном свете таким очевидным, наглядным позором и поражением, что Егоров даже зубами заскрипел от стыда и досады. Он потянулся за сигаретами и, закуривая, пытался успокоить себя, мол, ничего такого непоправимого еще не случилось, можно еще все наладить, еще не поздно… С ним и раньше случалось такое: обернется, бывало, назад и даже плюнет от досады — и угораздило же такое сказать или такое отмочить! Да что и говорить, бывали в его жизни ситуации и почище. Только почему-то всегда это касалось сферы быта, отношений и никогда не проникало в сферу его работы. Там все было ясно и конкретно. У него всегда было чувство, будто, отрываясь от земли и уходя в небо, он оставляет там, внизу, под собой, всю сложную туманную механику человеческих отношений.
«А может быть, жить и всегда стыдно?» Он озадаченно разглядывал освещенную лунным светом поверхность стены, по которой причудливым черным кружевом шевелились проекции деревьев. Особенно стыдно было перед мертвыми: перед женой Катей, перед Глазковым… Да, пожалуй, не найдется в его жизни ни одной смерти, ни одного мертвого человека, перед которым ему в свое время не было бы стыдно. Стыдно хотя бы за собственную живучесть, да и мелочей набегало предостаточно…
Эта тоска преследовала его на земле, и он спасался от нее только в небе. Теперь этот единственный путь спасения был ему отрезан. Хочешь не хочешь, придется взглянуть правде в лицо…
И опять будто полыхнуло это мерзкое озарение, освещая своим жестким светом бравого вояку, что упал однажды с неба в эту тихую заводь на Карельском перешейке. Какие глупые мечты и надежды занесли его сюда? Что он себе навоображал? Поглядите, как лихо он выпрыгивает из вагона и приземляется на гнилые доски платформы, — ну прямо примадонна в ожидании законно заслуженных рукоплесканий. Полюбуйтесь, как надраены его ботинки, каким сдержанным, благородным достоинством исполнено каждое его движение, сколько скрытого огня, силы и мужества в его суровом взоре (вздоре!). Кто это? Егоров? Неужели это Егоров? Пришел, увидел, победил!
Только кого это он тут явился покорять? Неужели этих детишек, которые настолько затерялись в безмятежном и суровом пейзаже, настолько одурели от жаркого лета, от простора и свободы, настолько оглушены пожарами собственных страстей, что если бы на территорию лагеря внезапно вперся танк, то они наверняка восприняли бы его как игрушку, которую от щедрости душевной подбросили им для развлечения.
Разумеется, каждому человеку неприятно разочарование, но откуда вдруг в нем, в трезвом и усталом человеке, взялась эта уверенность в собственной значительности и даже неотразимости? Откуда возник этот образ бравого отставника, могущественного покорителя детских сердец? Где-то краем глаза он видел подобный кинофильм и с ходу поверил, что все оно так и будет, что иначе не бывает и не может быть. Он, никогда не имевший собственных детей, да и к чужим более чем равнодушный, на каком основании он мог претендовать на особое детское внимание, доверие и дружбу? Ведь дети тоже не дураки, они ведь тоже насмотрелись этих бездарных кинолент, они-то знают, что так не бывает, и втайне потешаются над узостью штампа.
Дружбу, доверие и любовь детей он еще ничем не заслужил. Достижения и заслуги его состоялись совсем на другом поприще, и там он уже получил свои награды. Конечно, детей может увлечь и даже восхитить его героическое прошлое, но это еще не повод для ликования. А ведь он претендовал, еще как претендовал! Как его обозлила эта дурацкая история с лошадью, как обидел и разочаровал Зуев. До сих пор он не забыл его предательства. А ведь Зуев был по-своему прав. Это был откровенный намек, ему давали понять, что надо быть осторожнее, осмотреться, приглядеться, не спешить с выводами, не нарываться. Он не понял, не поверил, не сообразил.
В истории с шифровками его второй раз поставили на место, и он опять ничего не понял. Зарвался, заело самолюбие, решил идти ва-банк, придумал эту дурацкую историю с Нептуном, увлекся собственной выдумкой, ходил, вынашивал. Почему-то она казалась ему очень смешной и остроумной, почему-то казалось, что все будут в восторге. И опять все с треском провалилось. Подыгрывать детям тоже нельзя, они-то особенно чутки на фальшь и неискренность… Вот и получается, что Таисия Семеновна с ее бдительностью наседки, квохтаньем и кудахтаньем полезнее тут и нужнее. У нее свое назначение и определенная функция: следить за порядком, карать, поощрять, влезать в душу — всем этим кто-то должен заниматься, и все это знают, и никто не протестует. Таисия Семеновна — на своем месте. А он, Егоров?
Ничего страшного, это еще не трагедия, утешал он себя, разглядывая темные призраки деревьев, которые проникли в комнату при помощи лунного света и теперь шевелились тут перед глазами, немые и таинственные…
На утренней линейке Натан зачитал воззвание Чрезвычайной комиссии по борьбе с лесными пожарами. В обязанности Натана входило знакомить лагерь с прогнозами бюро погоды. Раньше он делал это по радио, но в последнее время, «в связи с резким возрастанием пожароопасности», стал зачитывать сводки бюро погоды с трибуны. Сводки были тревожные. Натан заметно волновался, голос его вибрировал на высоких нотах, срывался, а затем делался суровым и торжественным, как у дикторов военных лет.
— «Вчера состоялось заседание Чрезвычайной комиссии Леноблгорисполкома по борьбе с лесными пожарами, которая констатировала усиление пожароопасности лесов Ленинградской области. За неделю, последовавшую после решения комиссии о закрытии доступа граждан в леса, резко возросло количество очагов загорания лесных массивов. Так, в период с 5 по 14 августа зарегистрировано 53 пожара на площади, превышающей тысячу гектаров. Расследования, проведенные органами внутренних дел и лесного хозяйства, показали, что все пожары возникали из-за преступной халатности граждан. Чрезвычайная комиссия обращает внимание населения на неукоснительное соблюдение правил противопожарной безопасности. Открытие доступа в леса будет зависеть от того, насколько строго эти правила будут соблюдаться. Лица, задержанные в лесах области и лесопарковой зоны, будут привлекаться к строгой ответственности…»
Натан проникновенно декламировал текст, дети внимательно слушали. Таисия Семеновна от волнения вся пошла красными пятнами, и, как только Натан закончил чтение, она тоже взяла слово и зачитала собственное сообщение:
— «За самовольное ночное купание Зуеву, Петрову, Захарову, Еременко и Брауну объявляется строгий выговор с предупреждением. Кроме того, им запрещается участвовать в однодневном краеведческом походе вокруг Большого озера!»
С линейки расходились сумрачные, вялые…
— Пока в лес не пускают — все равно никакого похода не будет.
— Вон туча какая ползет.
— Может, пожар потушит.
— Да нет, вроде проходит стороной…
— Вот это да, даже водяного не боятся!
Это был самый скучный день за всю смену. Время тянулось безнадежно медленно, лениво и тоскливо. Дети бродили по территории лагеря вялые и пассивные. Их было не расшевелить. Особенно вызывающе ленивы были «продолговатые». Они валялись на земле. На турнике головой вниз болтался Игорек.
— А ну на пробежечку! Кто со мной? До платформы и обратно! — бодреньким голосом предложил Натан.
— Чего мы там забыли?
— Гроза будет…
— Опять валяетесь на земле, — сказала Таисия Семеновна.
— А где нам еще валяться, — отвечал Игорек, вися вниз головой. — В палату не пускают.
— А зачем вам вообще валяться?
— А что, нельзя?
Но даже Таисии Семеновне сегодня лень было с ними спорить.
Светланка читала малышам в беседке, и это сонное бормотание висело над оцепенелым лагерем.
Девчонкам хорошо, те хоть могли вышивать.
— Ну дай попробовать… Ты же можешь потом распустить, ну дай, чего тебе стоит, — приставал к одной мальчишка из младшей группы.
— Таисия Семеновна, чего он ко мне привязался, — пожаловалась та.
— Ты бы лучше взял стремянку и стер эту дурацкую надпись, — сказала Таисия Семеновна и поискала глазами Славу.
Он сидел на скамейке и в мрачной задумчивости строгал палочку. Таисия Семеновна вздохнула.
— Маразм крепчал, — изрек Натан, разглядывая Игорька. — Все висишь?
— В знак протеста против сурового обращения. Вадим, пойди набросай плакатик, что я не просто так тут вишу, а в знак протеста, — отвечал Игорек.
— За что боролись, на то и напоролись, — сказал Натан.
Ребята, лежа на земле, мрачно выслушали этот диалог, реагировать им было лень.
— Население! — крикнула тетя Маша, выглядывая из кухни. — Принесли бы хоть воды…
Никто не отозвался.
— Чего это с ними? — обратилась она к Егорову. — Заснули, что ли? Я им говорю воды принести, а они…
— Давайте я принесу, — сказал Егоров и взял ведра. Он нес ведра, и ребята провожали его ленивым взглядом… Он проходил мимо Зуева. Тот выжигал увеличительным стеклом на фанерке. Но тут солнце опять зашло за тучу. Зуев поднял голову.
— Придумайте что-нибудь, полковник, видите, народ томится, — неловко усмехнулся он.
В тоне была ирония и вызов. Егоров нахмурился. Оба чувствовали замешательство и неловкость… Но тут запело радио:
Выглянуло солнце. Его косые лучи позолотили стволы. Длинные тени разлиновали территорию лагеря, как тетрадку… Чирикнула птица, заржала лошадь… Все облегченно вздохнули — проклятый день подходил к концу. Гроза прошла стороной.
Распахнулась калитка, и на ее светлом квадрате, пронизанное косыми лучами, появилось видение: охапка золотых ромашек в обнимку с охапкой белых кружев — это была Анина.
— Луч света в темном царстве, — изрек Натан.
И впрямь — вся такая легкая, воздушная, прозрачная, она пересекла территорию лагеря, переступая через тени белоснежными туфельками на каблучках. И эта игра светотени на ее прозрачной фигурке создавала странный эффект зыбкости и неверности, будто она пробиралась к ним в другой среде, под водой… Все следили за этим чудным движением затаив дыхание. Теперь было видно ее лицо, оно нежно и застенчиво светилось, озаренное радостью от всеобщего внимания и сознания своей красоты и неотразимости. Все глазели открыв рот, и только Слава, к которому она направлялась и которому предназначалась вся эта красота, ничего не замечая, все еще сидел понурившись и чертил палочкой по земле… Но вот вздрогнул, поднял глаза, вскочил и попятился. За ним была труба, и он чуть не перелетел через нее.
— Здравствуй, Слава, — нежно молвила Анина. Она все еще сияла, столь бурная реакция Славы смутила и обрадовала ее. — Здравствуй, Слава, — повторила она.
Он молчал, но вдруг побледнел под ее взглядом, и упрямая, злая, циничная улыбочка появилась на его лице. Эта улыбочка относилась не к Анине, а ко всем, кто следил сейчас за ними, к их нездоровому интересу, к этому подглядыванию. Анину ужаснула эта улыбочка, она судорожно глотнула воздух, попятилась, беспомощно и жалко озираясь. Но все опускали глаза, и лишь Игорек, вися вниз головой, глядел прямо на нее налитыми кровью глазами. А за ним через всю стену столовой красовалась надпись: «Слава + Настя».
Будто какую-то гадость, Анина отбросила от себя цветы и бросилась прочь обратно к калитке. Таисия Семеновна поспешила за ней. Но Слава даже не посмотрел им вслед, он обвел всех холодным, злым, презрительным взглядом, мрачно плюнул, потом нагнулся и зачем-то заглянул в трубу.
Там, очень далеко, будто на самом конце мира или уже совсем в ином мире, стояли чистенькие маленькие сосенки. Там было больше света, и краски были ярче, и воздух прозрачнее, и зелень сочнее. Все было такое чистое и яркое, точно на переводной картинке, которая еще не вполне просохла.
Таисия Семеновна была потрясена и возмущена до глубины души. Поначалу она даже растерялась от волнения и даже всплакнула от обиды и разочарования. Да и было отчего потерять голову. Сегодня у нее на глазах произошло крушение мира. Эта юная, чистая, воспитанная пара. Как она любовалась ими, как радовалась ее сердце от столь безупречного зрелища физической и духовной красоты, чистоты и полноценности. Она так гордилась ими, будто они были созданы ее собственными руками…
И вот что стало со Славой, его буквально не узнать, мрачный, замкнутый, злой. Нет, он не мог обмануть всех, тут что-то не так. Вся эта грубость наносная, напускная. Стоит устранить причину, и все вернется… Да и впрямь, как можно предпочесть Анине эту…
Настя была непонятна Таисии Семеновне, подозрительна и даже антипатична. Что в ней нашел Слава? Нет, она этого так не оставит. Надо принять решительные меры. И Таисия Семеновна взяла себя в руки и провела мобилизацию всех своих внутренних ресурсов.
Для начала она взяла Анину под свое покровительство и оставила ночевать у себя.
До глубины души растроганная судьбой девочки, так несправедливо оскорбленной и униженной, она окружила ее поистине материнской заботой и вниманием. Девочка должна была обрести в ее лице старшего опытного друга. Разговоры по душам были страстью Таисии Семеновны, и она долго беседовала с Аниной перед сном.
Девочка слушала ее молча, на вопросы отвечала сдержанно и односложно и, похоже, думала о своем. Ну и понятно, она была слишком удручена всем случившимся. Таисия Семеновна изо всех сил старалась растормошить и развеселить ее.
Она не подозревала, как раздражала Анину эта бесконечная беседа, это влезание в душу, куда даже сама она еще боялась заглянуть. Она приняла приглашение Таисии Семеновны переночевать у нее только потому, что хотела побыть одна, без девчонок. Но она была слишком воспитанна, чтобы дать понять это Таисии Семеновне, и терпеливо сносила поток откровенностей. Наконец она притворилась спящей. И только убедившись, что воспитательница заснула, дала волю своим переживаниям.
«Что, что я ему сделала?! За что?! Почему?! — твердила она. — Перед всем лагерем, чтобы все злорадствовали!..»
Она привыкла к всеобщему поклонению и влюбленности. Каждый бы с радостью подружился с ней, но она никогда не предавала Славу. Ему одному принадлежало все ее внимание и дружба… И вот расплата! Сегодняшняя встреча опять вставала перед глазами… Такого унижения ей не пережить! Она не простит, она отомстит за себя! Но нет, она выше этого, она не должна участвовать во всей этой гадости! Она просто пройдет мимо и ничего не заметит. Пусть себе сплетничают, пусть злорадствуют, она выше этого… В конце концов он ей ни капли не нужен! Тоже мне нашелся! Трус, лгун, ничтожество! Она должна его немедленно видеть! Она поставит его на место, он еще пожалеет!.. Убедившись, что Таисия Семеновна спит, Анина выскользнула из комнаты.
Слава тоже не мог заснуть. Он тоже притворялся спящим, но чувствовал он себя, пожалуй, еще хуже, чем Анина, потому что кто знает, что тяжелее — обижать или быть обиженным. Он даже не пытался понять, что с ним происходит. Он барахтался где-то на дне глубокой ямы, и все глядели на него сверху вниз с любопытством, презрением и насмешкой. Еще совсем недавно такой мягкий, податливый, красивый мир, мир, сотканный из одних поощрений и восхищений, мир беспрепятственный и условный — мир Анины — вдруг сменился миром трудным, страстным и жестоким, где все напряжено, горячо и больно, где надо бороться за право своего чувства и чему-то всерьез, даже до драки противостоять. Нет, это было ему не по силам. После сегодняшней сцены он никогда больше не посмеет поднять глаза не только на Анину, но и вообще…
Дождавшись, когда все уснули, он оделся, вышел на лестницу и стал спускаться. Внизу, на лестничной площадке, прижавшись носом к стеклу, плакала Анина. Слава прирос к земле. Он хотел было вернуться, но потом пересилил себя.
— Не плачь… — выдавил он.
Девочка задохнулась в рыданиях. От жалости Слава и сам чуть не заплакал.
— Да не реви же ты так! — в беспомощной тоске простонал он.
— Как ты мог! Как ты смел! Сделать из меня посмешище! Ничтожество ты после этого, настоящее ничтожество! — шепотом выкрикивала Анина.
Слава молчал. И она перестала плакать, быстро, пристально взглянула на него. Ее испугало это молчание. Где-то она еще надеялась, что все это бред, сплетня, подстроенная гадость, что недоразумение еще может быть разрешено, Слава ей все объяснит, и они помирятся назло всем… И вдруг это молчание…
— Значит, все правда? — прошептала она.
Слава молчал.
— Что же ты молчишь? Говори! Этого не может быть! Ты не виноват, это они от зависти! Да?..
Но Слава молчал. Не мог он сказать, что сам ничего не понимает, что конечно же Анина лучше, умнее и красивее… А эта… эта… неряха, дура, уродина… Но это выше его понимания. Нет, он не менял тот прекрасный мир на этот ужас и отчаянье. Он не менял, он не виноват, он не знает, как это случилось. Но ничего не вернешь, как не вернуть вчерашний день, и, хочешь не хочешь, надо жить сегодняшним.
И Анина поняла правду. Ей стало страшно — не за себя, не перед всеми, не от обиды, а перед жизнью. Это первое поражение открывало ей глаза. Пропасть была перед ней, и она, маленькая, беспомощная, на ее краю. А внизу барахтается множество таких же беспомощных людей… И Слава теперь между ними. Она в ужасе отпрянула, но жалко стало оставлять там Славу…
— Ты только пойми, я не сержусь на тебя! — она протягивала ему руку. — Если хочешь, все будет по-прежнему.
Но Слава не понял ее и не принял руку помощи. Он весь продрог, ему было скучно, тоскливо и неловко. Хотелось спать. Безукоризненность и безупречность Анины удручала его. А мысль о возвращении и восстановлении утерянного условно-прекрасного мира и потеря свежеприобретенного, страшно-реального неожиданно испугала его.
— Нет, — сказал он, — ты, Анина, ничего не понимаешь. — И он с трудом подавил лихорадочный зевок… — Иди спать… — Голос его был таким тусклым, равнодушным и усталым, что даже Егорову, что лежал в своей комнате и невольно подслушал все это объяснение, даже ему стало не по себе.
— Дела… — озадаченно пробормотал он. — Лесные пожары…
Многие не спали в эту тревожную ночь. Многие, кроме виновницы всего переполоха Насти Грачевой. Она спала крепко и сладко и даже не видела снов. Совесть ее была чиста. Ей никогда не приходилось быть героиней романа, и, если бы кто-нибудь объяснил ей ситуацию, она бы просто не поверила… Она проспала даже грозу, что разразилась наконец над спящим лагерем.
Гремел гром. Вспышки молний освещали белую лошадь, которая понуро и терпеливо принимала на себя потоки воды. Егоров разглядывал шифровку, которую утром подкинула ему Светлана. Он с состраданием глядел на лошадь. Но вдруг полуголая маленькая фигурка метнулась к ней из темноты и запрыгала вокруг, стараясь натянуть на лошадь какое-то большое и блестящее покрывало.
«Клеенка, — догадался Матвей Петрович. — Клеенки подстилают только в младшем отряде. Неужели кто-то из малышей?»
Сильный порыв ветра распахнул окно, затем — дверь.
В комнату ворвалась совершенно мокрая Светланка.
— Вы почему не пришли на платформу? — выпалила она, — Получили мою шифровку?
— Но ведь дождь, гроза, — смущенно оправдывался он.
— А для меня нет дождя, что ли? Просто испугались, так и скажите, а то дождь! Эх, вы…
— Пойди переоденься, ты простудишься, — сказал он.
— Не ваше дело, — огрызнулась она. — Говорите, почему не пришли?
— Я вот что думаю, — сказал он, — чем больше мы упрощаем отношения, тем сложнее становится проблема…
— Чего?! Чего вы тут городите! — она сверлила его яростным взглядом. — Испугались, так и говорите…
— А чего тут бояться? Просто стыдно стало…
— Ну-ну, говорите!
— Зуев видел, и вообще…
— Ну и что? Что мы, маленькие, что ли?
— Да нет, только все равно стыдно… Эти дети — Слава, Анина — у них все так серьезно, по-настоящему… А мы что? Дурака валяем, развлекаемся. Они горят, а мы развлекаемся перед этим костром… Вот что…
— Была бы любовь — не рассуждали бы. Если есть любовь, оправдание всегда найдется!
— Да, — согласился он, — была любовь, да вся вышла. Стыдно играть, когда дети так серьезны…
— Дети! Дети! Дались вам эти дети! У детей одно, у нас другое!
— Хорошие они, вот что, хорошие и серьезные… А мы усталые эгоисты. Нам не положена любовь.
— Да нет, вы просто невыносимы! Болтаете, болтаете! Да что вы в самом деле! Положено, не положено… Пока я хочу, я права. А разум служит человеку только чтобы оправдать желание. Разве не так? Хорошо, сейчас проверим.
И она обняла его за шею и зашептала что-то жарко в ухо.
Но вдруг посыпались стекла и большой булыжник просвистел рядом с ними.
— Это Зуев, — сказала она.
— Уходи, уходи отсюда! Убирайся немедленно! — и Егоров схватил Светланку в охапку и выставил за дверь.
Утро выдалось неожиданно ясным, чистым и веселым. Дети, груженные рюкзаками, толпились вокруг Егорова и Натана, с нетерпением поглядывая на столовую, где Таисия Семеновна задержала Славу.
Тут же вертелась Светланка.
— Счастливые, я тоже хотела пойти, да вот не пускают.
— Любила одна тетя поговорить по душам, — бросил кто-то из участников похода, с раздражением косясь на столовую.
«Продолговатые» с безразличным видом гоняли в футбол.
Слава сидел напротив Таисии Семеновны и прилежно кивал. Перед глазами у него была матовая поверхность. Порой на ней проявлялось лицо Таисии Семеновны, то маленькое, то большое, то деформированное, то раздвоенное — этот фокус со зрением не раз выручал его в часы томительно-назидательных бесед. Порой прорывался ее голос, он досаждал, но не задевал его. В чем-то она даже была права…
— Человек отличается от животного тем, что умеет владеть собой. Нельзя поддаваться низменным страстям. Разве такой ты представлял себе свою любовь? Не такой. Да вообще, что ты знаешь о Насте? Красива она, умна, добра? Ничего ты не знаешь. А в таком случае как ты можешь любить ее по-настоящему? Ты ее не любишь…
Слава удрученно вздохнул. Да, Таисия Семеновна была, пожалуй, права.
«Скорей бы все это кончилось, скорей бы кончилась смена», — думал он.
Наконец тронулись. Экспедицию возглавлял Удод. Удодом в лагере звали пионервожатого младшего отряда, такая у него была фамилия. Это был шустрый парнишка с быстреньким, ехидным и колючим взглядом, — этакий волчонок, резкий, быстрый и целеустремленный. Он все всегда делал бегом, таков был темп и ритм его жизни. Даже на линейке при команде «смирно» он весь бурлил изнутри. «Выкипает, точно молоко», — говорила Светланка. Он навязывал свой ритм окружающим, и к концу дня все буквально валились с ног. Однажды он так загонял младший отряд, что те проспали даже кино, которое привозили в лагерь очень редко. Но он был прекрасным организатором, и ни один поход не мог обойтись без него. Только для страховки к нему обычно приставляли человека более степенного и основательного.
На этот раз таким человеком был Егоров. Но тот в свою очередь любил и умел ходить, и темп, заданный Удодом, его вполне устраивал. Он даже не заметил особенного темпа, он просто вышагивал за Удодом, погруженный в свои мысли. Удод же терпеть не мог, чтобы ему наступали на пятки, и прибавил шагу. Егоров не отставал. Удод поддал еще…
Егоров думал о враче, который прописал ему от нервов восемь — десять километров в день и даже предлагал достать шагомер, машинку, которая подсчитывает шаги. На это он ответил врачу, что если будет целый день вышагивать без дела и без цели, то лишь скорее сойдет с ума.
Он шагал по-военному, основательно и ритмично.
…Светило солнце, пели птицы, шумели деревья, когда они обнаружили, что потеряли свой отряд.
— Ого-го, ребята, мы тут! — кричал Удод, забравшись на большое дерево.
А Егоров сидел под деревом и смеялся. Они обнаружили детей возле разрушенных бетонных укреплений.
— Линия Маннергейма, — определил Егоров.
— Смотрите, крест! — закричал кто-то.
Там, действительно, был старый деревянный крест без надписи. Девчонки положили под него цветы. Помолчали.
— Матвей Петрович, а страшно было воевать? — спросил кто-то.
— Всяко бывало, — отвечал он. — Только я за себя вовсе не боялся, а все боялся за своего приятеля Сему Зайцева. Насчет себя я почему-то был уверен, что меня не убьют, а вот насчет него сомневался. Потом оказалось, что он тоже убежден в собственном бессмертии и боится за меня… Мы были ранены вместе.
— Матвей Петрович, расскажите нам что-нибудь про Сему Зайцева, — попросила одна девочка.
— Сему Зайцева? — Егоров задумался, он плохо помнил Сему, но почему-то слишком отчетливо вспомнил Глазкова, вспомнил его ехидный взгляд исподтишка, улыбочку…
— Он погиб, — глухо сказал он. — Скончался у меня на руках. Но как только он скончался, меня тоже тяжело ранило. Я еще подумал, теряя сознание, успел подумать, что вот как странно получилось: боялись друг за друга, а помираем вместе.
— А может, он тоже не умер, а только потерял сознание? — сказал кто-то.
Матвей Петрович вздохнул.
— Да, правда, мне так и не пришлось узнать, умер Сема или нет. Меня отправили в тыл.
— Ну а потом бы его не разыскивали?
— Потом? — Егоров удивился. — Некогда было. Шли бои, и много еще хороших людей погибло.
— Но Сема, он, может, жив? — настаивали дети.
— Да, — согласился он, — может быть, и жив. Дай бог.
— А почему бы его не разыщете? Подайте во всесоюзный розыск.
— Зачем? — сказал Матвей Петрович. — Если жив — хорошо, а умер — то умер.
И тут он понял, что для детей Сема Зайцев уже превратился в героя, в его закадычного друга, с которым его разлучила война. И никогда не понять им, что таких, как Сема, было очень много. Многих он не помнит даже как зовут, но все они были дружны и со всеми было больно расставаться, потому что связь их — и в этом дети, пожалуй, правы — связь их была куда крепче, вернее и горячее, чем в мирное время.
— Расскажите нам еще про Сему Зайцева, — настаивали дети.
Матвей Петрович растерялся. Он не мог сказать детям, что не помнит, каким был Сема Зайцев, потому что они неправильно истолкуют такую его забывчивость. Он даже пытался придумать какую-нибудь историю, даже хотел было рассказать историю про танк, которую всегда с таким успехом рассказывал его приятель Васька Громов и которая, в свою очередь, произошла вовсе не с ним, а с кем-то другим, и то неизвестно, была ли она на самом деле, потому что уж очень походила на книжную или киношную. А в таком случае ребята могли ее уже знать, и тогда получится совсем некрасиво. Он еще подумал, что давно уже все они рассказывают чужие истории. Да и свои обросли какими-то чужими деталями настолько, что порой даже не знаешь, было ли это на самом деле…
И тут он вспомнил. Впервые за много лет вспомнил.
Грязная, темная, промозглая ночь. Черное картофельное поле. Скользкая картофельная ботва под руками. Они с Семой ползут по ней под дождем. Куда они ползли тогда и зачем, он не помнил… И вдруг — шепот, рядом копошились какие-то фигуры. Затаились и долго лежали неподвижно. Потом слышат — русская речь. Подползли поближе, и оказалось, что это — дети. Голодные дети из эвакуированных собирали мороженую гнилую картошку на минном поле. Всю ночь тогда с ними провозились… Страшные были дети, одичалые совсем. Дистрофики — так их тогда называли. А на руках и ногах бирочки из клеенки, где фиолетовыми чернилами было написано, кто они и откуда. Дети были из Ленинграда, собирали картошку на минном поле… Ну да, Сема был минером…
С этого момента к Матвею Петровичу вернулись воспоминания. Они вернулись сразу толпой, теснясь и подталкивая друг друга под локоть. Создавалось впечатление, будто он общается сразу с несколькими нетерпеливыми собеседниками.
На привале обнаружили отсутствие Насти.
Слава знал, где находится Настя. В последнее время, чем бы он ни занимался, непроизвольно, само собой, Настя всегда находилась в поле его зрения. Он и не смотрел на нее, не замечал, но всегда чувствовал ее присутствие. Эта вечная связь, эта нить порой утомляла и даже бесила его, но он ничего не мог с ней поделать. Вот и теперь он знал, где Настя свернула с дороги, но оставался безучастным. И только когда Егоров отправился на поиски, Слава молча присоединился к нему.
Они шли берегом озера. И тут Егоров разговорился. Ночью он долго думал о Славе, Насте, Анине — давно его ничто так сильно не волновало. Отставка — он думал, что это конец. И вдруг снова жизнь, жизнь молодая, горячая, тревожная, она подхватила его щедрой и сильной волной, подхватила и вынесла на своем гребне. Давно уже он не чувствовал себя таким живым!
— Я вот что думаю, — говорил Егоров. — Мало кто живет свою жизнь, большинство доживает предыдущие. Но это как платье с чужого плеча, — никогда оно не будет сидеть так удобно, как свое.
Слава слушал внимательно.
— Но чтобы иметь свое, нужна смелость, мужество и честность перед собой. И риск. Есть вопросы, на которые человек отвечает себе сам и всегда впервые, и весь опыт человечества ему тут не поможет. Надо смело поставить вопрос и честно на него ответить. Надо уметь принимать решения, тогда и тебе и другим будет легче. Надо становиться мужчиной.
Слава молчал, и было совершенно непонятно, как он ко всему сказанному относится. Егорова и раньше поражала какая-то замкнутость нынешних детей, отчужденность и обособленность, что ли. Нельзя сказать, что ему это не нравилось, скорей наоборот. Но тут, неожиданно для себя, он разгорячился не на шутку. Он и сам удивлялся, откуда у него берутся такие слова.
— Перестать прятаться за спины взрослых и принять огонь на себя… Если тебе тяжело, в жизни всегда появляется очень много виноватых. Очень просто свалить вину на других, только тебе от этого не станет легче. Но обойти вопрос тоже нельзя. Обошел раз, отмахнулся два, не заметил, пропустил — и человек становится безответственным. Инфантилизм — так это теперь называется, задержавшееся детство, запоздалое развитие… Или вот еще странное нововведение — комплексы. Я долго не мог понять, что это такое, а теперь понимаю. Это когда человеку в свое время не хватило мужества честно поставить перед собой вопрос и смело на него себе ответить. Вопрос остался открытым, и он, соответственно, гложет человека, и тому везде мерещится все одна и та же своевременно не разрешенная проблема. У человека исчезает прямая реакция на жизнь, он все время мучается, но мучается не по существу, а где-то рядом, приблизительно, так сказать. Он уже неточно ориентирован в жизни. Нельзя оставлять открытые вопросы. Надо уметь принимать решения. Надо становиться мужчиной…
— Я уже принял решение, — перебил Слава. — Я ее не люблю.
— Кого? — машинально переспросил Егоров. Он еще не завершил свою мысль.
— Никого, — сказал Слава с интонацией точно такой же, как тогда ночью в разговоре с Аниной.
Тема была исчерпана. Слава твердо поставил точку, и Егоров, хоть и раздосадованный таким оборотом, все-таки отдал должное Славиной твердости.
«Матвей Петрович безусловно прав, — думал Слава, пробираясь в высоком прибрежном тростнике. — И Таисия Семеновна права, и Анина тоже». А сколько уже таких равноправных точек зрения он перебрал сам… Точно одно, он не любит Настю, не может он ее любить. Надо подавить в себе все это темное и непонятное, надо становиться мужчиной. Он не любит Настю, потому что не жалеет ее, не беспокоится о ней. Исчезни она — ему только и лучше. Он не намерен считаться с таким подлым чувством, он задавит его в себе. Скоро конец смене, и они больше никогда не встретятся…
Он сам удивился, как быстро он нашел Настю. Будто и впрямь существовала некая прямая связь, от него не зависящая. Иначе и не объяснишь, зачем ему понадобилось лезть в этот тростник. Под ногами был зыбкий травяной наст, он проседал от каждого шага. Чавкала вода, булькал газ, ядовитые болотные испарения пропитали воздух… Но вдруг камыши расступились и перед ним открылась картина. Она была лубочно яркая и такая пронзительно знакомая, точно сошла с детского коврика, что висел когда-то у него над кроватью. Совершенно круглый, ярко-голубой омут, окруженный коричневыми камышами, и белые лилии на его глянцевой поверхности. Синие стрекозы шуршали крыльями. И даже зной и тишина будто имели цвет и будто были нарисованы… И в центре всего этого зачарованного мира — Настя. Она тянулась за лилией, вот-вот перевернется и бултыхнется в омут головой. Это была совсем другая Настя. Будто царевна-лягушка сбросила лягушачью кожу. Полуденный заговор, мираж.
Тысячи образов толпились вокруг Славы: вот она поменялась местами с отражением и красавицей проходит мимо, роняя лилии и не замечая его… Он схватил ее так, что она задохнулась от боли, и бросил в омут. Но она выпрыгнула оттуда лягушкой, сбросила кожу и опять проходит мимо, не замечая его и роняя лилии… Но нет, он молодой и сильный, он схватил лягушачью кожу и бросил в омут, подхватил Настю, и вынес на берег, и держал крепко-крепко. Она превращалась у него в руках то в лебедя, то в змею, то в крысу, а он все не выпускал, пока она не стала прекрасной, кроткой и послушной и поблагодарила его земным поклоном за избавление от злых чар.
Ноги его совсем засосало, а он все стоял, боясь спугнуть образы и видения.
И когда Настя наконец вырвала лилию и оглянулась, то даже ее поразило Славино лицо. Она разглядывала его в упор, точно видела впервые.
Не выдержав ее странного взгляда, Слава опустил глаза, зацепился взглядом за дешевенькие голубенькие бусы у нее на шее и с удивлением обнаружил, что бусы эти не иначе как настоящая бирюза. От удивления он даже потрогал их пальцем.
— Бирюза? — спросил он.
— Да, — кивнула она. — Это мой камень, бабушка мне надела.
— Да, да, — Слава торопливо закивал.
Все оно так… так и есть, он так и думал… То есть думал вовсе не он, а его более мудрая и опытная природа, — это она думала и чувствовала за него, она-то знает, в чем дело, в ней, в природе, заложены знания более глубокие и мудрые, она-то еще не разучилась отличать натуральные вещи от подделок и ширпотреба. Натуральный жемчуг выглядит куда скромнее, чем искусственный. То-то и оно, в этой Насте каким-то чудом уцелело слишком много натурального и естественного, давно забытого, чтобы быть вдруг узнанным и оцененным. По сравнению с модной продукцией ширпотреба, всегда новенькой и соблазнительной, эти непреходящие и вечные ценности человеческие сохраняются, пожалуй, только в одном искусстве — в живописи. Лицо любой мадонны не получится на фотографии, потому что фотография плоская и поверхностная, а те лица не только объемны, но объем их проходит по срезу основных человеческих качеств. Объем проходит по срезу — парадокс, но в нем заключается искусство.
Анина — современная, изящная, фотогеничная, отшлифованная, но рисовать ее неинтересно. Слава пытался. В лучшем случае получается художественная фотография. Потому что отработанная маска ее лица скрывает все живое и подлинное, там не за что зацепиться воображению.
«Нет плохой натуры, а есть плохой художник», — любит поучать мастер. Ну что ж, Слава и не считает себя уже вполне сложившимся художником, и, наверное, поэтому не всякая натура ему по плечу, не с каждой он может справиться. Но есть лица, с которыми и возиться-то неохота, потому что до лица там разве что с консервным ножом надо добираться. Железная маска, а не лицо, и поди знай, что там за ней скрывается. Маска может быть даже прекрасной, но она скрывает подлинную природу живого лица. А ломать голову, и гадать, и срывать маски — это уже дело не художника, а, скорее, писателя. Сам он лично всегда не любил рисовать актерок. Конечно, их маски четки, определенны, они прекрасно владеют своим лицом и могут подолгу фиксировать на лице любое выражение, и все-таки все актеры в масках, и к тому же в чужих. Они утверждают, что без маски вообще нельзя стать актером, что каждый актер обязан создать свой образ и свою маску. Может быть, это относится и ко всем людям, каждый человек должен постичь себя и отработать свои формы поведения и довести эти формы до естественного звучания, но рисовать эти готовые, неподвижные формы так же скучно, как рисовать гипс. Уж лучше, иметь дело с людьми, которые вообще в себя ни разу не заглянули и ничего не знают о собственной природе. Интеллекта в них, конечно, маловато, зато природа говорит сама за себя, а подчас даже кричит и выдает такое, о чем сам человек и не подозревает. Правда, такие лица часто весьма карикатурны и годятся лишь на шаржи и гротески. И до чего же редко встречается лицо подлинно осмысленное, значительное, одухотворенное…
— Осторожно, не провались, тут глубоко, — сказала Настя.
— А если бы ты провалилась? — охрипшим от волнения голосом спросил он.
— Я бы не провалилась, я знаю…
Что она такое знает, Настя не сказала. Просто прошла мимо и уронила лилию. Он поднял ее и пошел следом. Его настойчивый взгляд не давал ей покоя, и она все время ежилась, одергивала юбку, поправляла волосы, вновь превращаясь под его взглядом из царевны в лягушку.
— Ты что, меня боишься? — спросил он.
Она пожала плечами.
— Что за дурацкая привычка пожимать плечами, — сказал он.
— Ну и подумаешь…
— Умнее ответ трудно придумать.
— Отвяжись.
Тут закуковала кукушка, и каждый стал считать, сколько лет жизни ему осталось. Вышло поровну.
— Пошли скорей, тебя ищут, — сказал Слава.
— Иди ты первый, — сказала она.
— Нет, пойдем вместе, — твердо сказал оп. — И пусть только пикнет кто!
И вот они вместе вернулись к ребятам. Вместе ели из одной миски. Вместе шли обратно, и Слава нес Настин рюкзак. На них косились с удивлением, но никто ничего не сказал.
На обратном пути все очень устали и поэтому растянулись на большом расстоянии.
Они миновали платформу, пересекли пути и стали взбираться по откосу. Слава забрался первым и оглянулся. Настя еле ковыляла за ним, он вернулся и подал ей руку…
А на камне сидели «продолговатые» в полном составе.
— Что я вижу, господа?! — трагическим тоном воскликнул Зуев.
— Они опять вместе! — подхватил Игорек. — Позор на мою седую голову!
И они окружили Славу и Настю, которые, сбросив на землю рюкзаки, тяжело дышали и не могли сказать ни слова. Слава от растерянности глупо улыбался…
— О вы, несчастные, горе вам! Благословения, немедленно просите благословения! — кричал Игорек.
— Не годится, отставить, — сказал Зуев. — Статисты не играют. Откуда выкопали таких статистов? Это черт знает что! Где эмоции, где страсти?! Девочка, подойди сюда. Как тебя зовут, девочка? Настя, говоришь? Очень хорошее имя. Ну и что ты стоишь, как дубина, тебе что, неизвестно, что в этой сцене ты должна целоваться? Как, ты не хочешь целоваться? Ты стесняешься? Эй, господа, помогите статистам. Приготовиться! Начали!
И ребята налетели на Славу и Настю, засвистели, заулюлюкали. Вошли в раж, забыли себя и как-то даже уменьшились в летах. Толкнули Славу и Настю друг на друга… Только и Слава забыл себя и, ничего не понимая, стоит у всех на глазах — обнимает Настю. Но вдруг увесистая оплеуха вернула его к реальности.
— Дикая кошка, она мне откусила палец! — вопил Игорек, прыгая на одной ножке.
А Настя, и впрямь как дикая кошка, злая, лохматая, сверлила всех разъяренными глазами.
— И ты с ними заодно, — зашипела она на Славу. — Осрамить меня решили? Как бы не так! Только тронь, только попробуй, — бросила она через плечо, — глаза выцарапаю!
И ребята отступили, и Слава как бы остался вместе с ними, на их стороне.
— Всего перецарапала, — проворчал он, предавая Настю.
Зуев насмешливо на него покосился.
— Размазня, — бросил он. — Целоваться не умеешь. Возись тут с тобой. Поддайте-ка ему еще, господа.
И, разбегаясь, ребята каждый дернул, поддал или щипнул Славу.
И Слава бросился на землю и завыл от беспомощности и тоски, презирая себя и ненавидя всех вокруг.
Егоров как раз вылезал из-под откоса и видел окончание сцены.
— Зуев, — закричал он. — Немедленно вернись, Зуев!
Но Зуев не вернулся.
Они уже приближались к лагерю, когда Слава повернулся и пошел в противоположную сторону.
Егоров опешил, некоторое время глядел ему вслед, потом догнал и пошел рядом. Слава холодно покосился на него и молча продолжал свой путь. Егоров не отставал.
— И долго мы так будем топать? — через некоторое время спросил он.
— Я больше не вернусь в лагерь, — холодно сказал Слава.
— И это ты заявляешь мне? Я в педагогике не силен, подходов особых не знаю. Но я обязан доставить тебя в лагерь. Как видно, мне придется тебя связать и нести на себе.
Славе шутка не понравилась, он не был расположен шутить.
Они приближались к платформе.
— Вы считаете нас детьми, связываете по рукам и ногам, а сами почти таким на фронт ушли, — сказал Слава.
— Ну, положим, чуть постарше…
— Это как посмотреть, — возразил Слава. — Мы позднее родились и дольше жить будем, значит мы старше вас во времени.
Егоров усмехнулся такому доводу.
— Без нас вы бы вовсе не родились, вас просто бы не было.
На этот раз усмехнулся Слава.
— Стоит ли родиться, чтобы потом все равно умереть? — спросил он и с вызовом поглядел на Егорова.
Егоров вздрогнул. Это был пытливый и дерзкий взгляд Глазкова. Егоров нахмурился, соображая. Он чувствовал, что от его ответа зависит сейчас многое. Он должен был выиграть этот словесный поединок. И вдруг в памяти его отчетливо проявился тот последний разговор в проходной. И он почти машинально повторил слова, которые тогда говорил Глазкову:
— Смерть понять нельзя, а значит, и нечего о ней думать, — сказал он. — Бояться смерти — это все равно что бояться завтрашнего дня, ведь неизвестно, что этот день тебе приготовил. Бояться смерти — это значит уже быть мертвым…
— Я смерти не боюсь, — перебил Слава.
— В то же время нельзя жить, будто ты бессмертный. Противно умирать с нечистой совестью. Смерть врасплох застает только подлецов и дураков.
— Парадокс, — сказал Слава.
— Вот именно, — согласился Егоров. — Но в этом парадоксе, в этих ножницах как раз и помещается жизнь.
— Вы это там придумали… на фронте? — спросил Слава.
— Да, — ответил Егоров. — Я думаю, что это соображение спасло мне жизнь… И не только там…
Слава внимательно на него взглянул, и Егоров понял, что одержал на этом незнакомом ему фронте первую победу.
Атмосфера в лагере накалялась. Бедная Таисия Семеновна совсем потеряла голову. Каждую ночь она делала героические усилия, чтоб разобраться, рассортировать впечатления минувшего дня, выработать тактику поведения на будущее. Но каждый день готовил ей все новые и новые сюрпризы. И ночью она снова не могла заснуть и опять сортировала впечатления…
Во-первых, Слава. Его стало не узнать. Это была гибель примера и образца. Это было болезненное нарушение сложившегося и утвердившего себя образа. И это было возмутительно с его стороны: какое он имел право разрушать ее представление о себе?
Во-вторых, Анина. Она вернулась такая вся светлая, прозрачная, легкая… И что же она застала? Грубость, оскорбление, измену…
В-третьих, Анина и Слава. Так прекрасно разрешенный вопрос мальчика и девочки оказался опять неразрешенным. Более того… Одного дуновения было достаточно, чтобы рассыпалась столь изящная постройка, одного прикосновения этой, этой…
Настя, в-четвертых. Девочка была непонятна Таисии Семеновне, подозрительна и даже антипатична ей. Это была какая-то социально чуждая ей структура. Что в ней нашел Слава? Как можно было ее предпочесть Анине, девочке, «приятной во всех отношениях»?
К тому же «продолговатые» совсем взбесились. Именно они стали зачинщиками травли Славы и Насти. И страсть, какую-то неистовость их в этом направлении трудно толково объяснить. В этом, что ли, ревность какая-то была… Странно, что любое, даже косвенное, даже отрицательное, даже враждебное отношение к Насте как бы само собой порождало страсть, пусть негативную. И это при полном ее безразличии и безмятежности…
Таисия Семеновна могла бы использовать отношение «продолговатых» к новообразовавшейся паре, ведь ее оценка была тоже если и не страстной, то пристрастной и резко отрицательной… Но уж больно опасны были эти парни сами по себе. И вот что непонятно ей было: травить-то они Славу и Настю травили, но по отношению к Таисии Семеновне стали вести себя вызывающе до грубости, и особенно как раз в тех случаях, когда дело касалось Славы и Насти. Словно одни они имели некую монополию и право, а вмешательство Таисии Семеновны в эту историю возмущало их как бы даже больше, чем сама история.
И потом, кроме всего прочего, Егоров… Он, кажется, стал много о себе понимать, забыл, что ничего не смыслит в детях и педагогике, стал обретать самостоятельность и чувствовать себя все непосредственнее и свободнее. О чем-то толкуют со Славой. Что у них может быть общего?
Что из этих компонентов во-первых, что в-последних, трудно наверняка утверждать. Таисия Семеновна в очередной раз проводила мобилизацию всех своих физических и духовных сил. Пока что она ограничилась несколькими персональными беседами и внушениями по душам. Но пора было принимать более решительные меры.
Егоров объявил мобилизацию, и соскучившийся лагерь с радостью занялся подготовкой к военной игре. Делали они это довольно странно.
Замаскировавшись до неузнаваемости листьями, травой и плющом, вооружившись копьями и луками, они пришли в возбуждение и целое утро маршировали по всему лагерю, распевая бодрыми, зычными голосами с выкриками и свистом дурацкую песню про Уверлея:
Эти выкрики, свист и весь этот нездоровый ажиотаж действовали на нервы Таисии Семеновне. Того и гляди, выкинут что-нибудь дикое и непотребное. Не в силах справиться с ними сама, она уже не раз обращалась за помощью к Матвею Петровичу. Но тот и в ус не дул, — как видно, его воинственную натуру все это вполне устраивало.
— А шифровку мы поставили на службу разведке, — бодро сообщил он Таисии Семеновне.
— Что вы говорите? Очень любопытное начинание. Педагогическая наука вам этого не забудет, — с иронией отозвалась она.
Физрук Натан озабоченно расхаживал по спортивной площадке с рулеткой в руках. Он измерял какое-то расстояние, вбивая колышки, — готовился к заключительной спартакиаде. Ярко-синий тренировочный костюм плотно облегал его тучноватое тело. Коротковатые руки были напряжены, как у борца или тяжелоатлета, будто бицепсы мешали им спокойно висеть вдоль тела, они напоминали ласты у пингвина. Натан весь напоминал пингвина. Такой же важный, деловой и значительный, он озабоченно и энергично расхаживал по лагерю, то и дело поглядывая на секундомер. Объясняя какое-нибудь упражнение, он решительно подходил к снаряду, брусьям или перекладине, делая энергичный жест, набирал полную грудную клетку воздуха, замирал на несколько секунд с суровым и мужественным лицом, потом шумно выпускал воздух и только потом уже на словах объяснял, как надо делать упражнение. По всему было видно, что он очень гордится собой, любуется и добродушно предлагает каждому разделить с ним это удовольствие.
Каждый раз, встречаясь с физруком, Егоров испытывал какое-то замешательство и неловкость, которые, как видно, были обоюдными. Физрук относился к нему с явным вниманием, предупредительно и галантно, но Егоров не раз ловил на себе его настороженный и недоверчивый взгляд. Как видно, физруку было не вполне ясно его, Егорова, к себе отношение. Вообще он был крайне обидчивый и мнительный.
Вот и теперь они поздоровались. Натан будто силился что-то сказать, Егоров с готовностью приготовился выслушать его… Наступила неловкая пауза…
— Привыкаете, — сказал Натан, — ну-ну…
Больше он ничего не сказал и только озабоченно взглянул на секундомер. Продолжая путь, Егоров чувствовал на своей спине настойчивый взгляд физрука.
Вот Анина читает книгу. Настя вышла из кухни с ведром. К ней подошел Слава, взял ведро и понес. Все удивленно посмотрели им вслед. Но каково же было их удивление, когда Слава сел рядом с Настей на скамейку и стал чистить картошку! Все посмотрели на Анину, но та только ниже склонилась над книгой.
— Слава, ты разве сегодня дежурный по кухне? — принципиальным тоном обратилась к Славе Таисия Семеновна.
— Нет, — отвечал тот. — Настя тоже не дежурная.
Таисия Семеновна нервно прошлась по лагерю. Подошла, к Анине.
— Ты что читаешь? — нежно спросила она.
— «Большие надежды» Диккенса.
— Хорошая книга, — и Таисия Семеновна ласково потрепала девочку по голове.
Озабоченно потирая руки, она еще раз прошлась по территории. Навстречу ей попался Егоров, и они разминулись.
— Пошел купаться Уверлей, Уверлей!.. — выкрикивали детские голоса.
Чистить картошку Слава, конечно, не умел и даже не пытался уметь. Он просто совершил решительный поступок и теперь находился в смятении, ждал результатов. В том, что они последуют, он не сомневался.
Сколько сил подключилось оказывать на него воздействие! Таисия Семеновна с ее манией понимания, с ее влезанием в душу, с поощрениями и укорами. Зуев, который травит его неизвестно за что. Наконец, возвращение Анины, ее молчаливый, воздушный, прозрачный укор: как бы достоинство, сдержанность и широта — смотри, мол, какое сокровище потерял!..
Нельзя сказать, чтобы Слава успешно со всем этим справлялся. Как ни странно, легче всего ему удалось пережить возвращение Анины. Чем-то вдруг отвратила его ее безукоризненность и безупречность, ему было скучно и неловко видеть ее.
От Таисии Семеновны можно было отмахнуться.. Но вот Зуев со своей свитой, безусловно, подавляли Славу. Они-то и были для него общественным мнением, той силой, переступить которую нужна уже смелость, решимость и мужество. Последнего ему явно не хватало. Раньше все давалось ему даром, само собой.
Слава растерялся, и Зуев пользовался его растерянностью. Временами Слава готов был предпочесть Насте его дружбу и одобрение. Но эта готовность и не нужна была Зуеву, а лишь поощряла его преследования, питала их.
Но когда рядом оказывалась Настя — Слава забывал обо всем, и снова ничего, кроме нее, для него не существовало.
Какой-то визг прервал его размышления. Настя вскочила, опрокинула ведерко с водой. У ног ее валялась дохлая змея. Кто-то из мальчишек, пробегая мимо, подбросил эту змею ей в подол. Кто именно, понять было невозможно, мальчишка был весь в зеленых листьях.
Славка было погнался за ним, но не догнал.
Для Анины начались страшные дни. Она не поднимала глаз от книги, но видела все вокруг с беспощадной, жестокой трезвостью. Жалкие, ничтожные люди корчили перед ней свой бездарный спектакль. Играли халтурно, небрежно, самодовольно, лгали, злословили, злорадствовали — и еще предлагали ей принять участие во всей этой жалкой возне, сыграть для них роль Русалочки. Как бы не так! Даже своей болью, отвращением, даже своей брезгливостью Анина не поделится с ними. Она пройдет мимо и ничего не заметит. Лгут, предают, пакостят, мстят, калечат друга друга и еще все это называют любовью. Да если она такая, эта любовь, то она ей не нужна даром. Она, скорее, погибнет от голода, но не станет есть эту мертвечину, эту падаль… Так думала Анина, исподтишка разглядывая толстые белые ноги в стоптанных башмаках.
Настя стала основным кошмаром, наваждением и безумием ее жизни. Что бы ни делала Анина, чем бы ни отвлекала и ни занимала себя, Настя постоянно находилась у нее перед глазами. Эта тупая, почти неодушевленная материя торжествовала над ней, Аниной. Эти телячьи безмятежные глаза, эти кегли в стоптанных башмаках, эта лень, неряшество, тупость. Анину начинало тошнить от какого-то патологического отвращения.
«Биологическая несовместимость», — Анина слышала про такое.
«Как он мог!» От гнева, презрения и отчаянья ей просто делалось дурно. «Ничтожество!» — твердила она. Славка всегда был и останется жалким бездарным ничтожеством. Пусть другим морочит голову, Анина знает ему цену. Под этой мечтательной, рассеянной маской скрывается холодный и пустой эгоист. Все эти мучительные поиски правды и смысла, самокопание и самоуничижение — всего лишь мучения эгоиста, который настолько погряз в себе, что даже не подозревает о существовании других. А какое высокомерие, какое самомнение! Все чужое всегда кажется ему жалким, глупым и пошлым. И если он честен, логичен, справедлив, то все это только маска. А под этой маской ничего нет, там давно пустота, равнодушие и холод. Да, да, холод подземелья. Забился в нору, где ему нечем дышать, да еще кичится этим. А только помани, только засветит какой выход, он через любой труп переступит, чтобы выбраться… Духовный кризис у него, видите ли, духовный кризис! Нора стала тесна, туфли жмут, из пеленок вырос, самовлюбленный сытый эгоист — вот и весь его духовный кризис! Молодец Зуев, он раскусил его раньше всех.
Зуев? Он может быть ей полезен. Неплохо бы проучить этого зарвавшегося эгоиста Славку. Самому Зуеву это, конечно же, не по силам, Славка недосягаем для него. Но с помощью Анины…
Особенно страшно было по ночам. Ее мучили кошмары. Они были очень разнообразные, но кончались всегда одной и той же жуткой сценой. Будто входит она в комнату и застает там Настю и Славу. Они даже не целуются, даже большей частью заняты вполне невинными делами: рисуют, или кормят рыбок, или смотрят телевизор… Но атмосфера при ее появлении сразу делается невыносимо тяжелой и безысходной… Напряжение все растет, ширится. Анина понимает, что ей пора уходить, она тут лишняя, понимает и не может уйти. Они многозначительно переглядываются у нее за спиной, хихикают… И тут она вдруг хватает с письменного стола стаканчик. В нем целый букет вставочек с перьями острием вверх. Она хватает стаканчик и выплескивает его содержимое в потолок… Она еще успевает заметить, как ручки под потолком медленно разворачиваются и обрушиваются на их головы дождем острых стрел… Эти зловещие ручки с острыми перьями преследовали ее почти каждую ночь.
Анина сидела на скамейке под деревянным навесом платформы и вертела в руках зашифрованное письмо. Его написал не Славка. Тогда кто же это мог быть?
Какой-то шум возле задней стенки платформы привлек ее внимание. Она заглянула в щелку.
— Это ты, Зуев?
— Я, — донеслось оттуда.
— Ты что там делаешь? Подглядываешь, да?
— Когда это я подглядывал?
— Тогда уходи.
— Это я письмо написал.
— Врешь.
— Я.
— Ну тогда вылезай.
Голова Зуева появилась из-под платформы. С наигранной развязностью, тщетно борясь со смущением, он взобрался на платформу, пересек ее и сел рядом с Аниной. Та внимательно на него взглянула.
— Зачем ты это написал? — спросила она.
— Так, — сказал Зуев, — захотелось, и написал.
— Но это же неправда? Ты же меня не любишь?
Зуев смутился, покраснел, разозлился на себя и стал грубить.
— Это не имеет никакого значения, — сказал он.
— Что не имеет значения?
— Правда или неправда, это никого не интересует. Сделаем вид, что это так, вот и все.
— А зачем нам делать вид?
— Чтобы рассчитаться со Славкой.
— А… Ну говори, что ты еще придумал.
— Ты подыграешь мне, и дело в шляпе. Остальное я беру на себя.
— Любопытно, — сказала Анина. — Значит, вы примете меня в свою банду, и я буду там чем-то вроде атаманши? И все мы сообща будем травить Славку?
— Идет?
Анина задумчиво молчала.
Только вчера она мечтала о мести. Но вот карты сами идут ей в руки, она же не в силах сделать ход. Ей скучно, грустно и немного смешно. Все-таки девчонки взрослеют раньше. Никто ей тут не поможет.
— Но так же нечестно. Нас много, а он один, — сказала она.
— Влюблена в него, точно кошка, — усмехнулся Зуев.
— Слушай, а без меня вам с ним не рассчитаться, да? — поинтересовалась она. — Не идет рыбка в ваши сети, приманка нужна?
Она попала в самое больное место. Да, Славка попался, еще как попался, но попался не в его, Зуева, сети. Опять он обошел Зуева и опять был неуязвим для него.
Анина раскусила все его замыслы, она видела Зуева насквозь. Его примитивные ходы оскорбляли ее самолюбие.
— Слушай, хватит играть в благородство, — сказал Зуев. — Славка совершенно зарвался, делает, что ему вздумается. Он ведь презирает всех нас. Променять тебя на эту… тетерю! Оригинальничает, корчит из себя бог знает что, а сам размазня, тряпка…
— Ты так считаешь? И я так считаю. Все так считают. Ты бы, конечно, в такую не втрескался? — спросила Анина.
— Ну вот еще, будто бы лучше не найти?
— Конечно, ты умеешь выбирать. Всегда можно выбрать получше, а потом еще получше, а потом еще… — сказала она.
Зуев вспыхнул. Он понял иронию, растерялся и не знал, что сказать.
— Послушай, за что ты так ненавидишь Славку? — спросила Анина. — Что он тебе такого сделал?
— Не твоего ума дело, — огрызнулся Зуев.
Но Анина была беспощадна. Больно раненная сама, она будто получила право ранить других.
— А хочешь, я тебе скажу, почему ты Славку да и меня так ненавидишь? Потому что ты выскочка, Зуев, темный и злой выскочка. Ты не прощаешь нам нашего превосходства, образования и воспитания. Вместо того чтобы учиться у нас, ты завидуешь нам и ненавидишь. Тебе кажется, что тебя обделили, а мы всё получили даром… То-то и оно, что не даром мы всё получили, не само по себе, а громадным, тяжелым трудом. Но ты этого тоже не понимаешь.
В то время когда мы изо дня в день тянули лямку и каждый вечер валились с ног от усталости, ты гонял по дворам с ватагой мальчишек, купался в море, загорал, скакал на лошадях. Ты думаешь, мы тебе не завидовали тогда? Я завидовала каждой сопливой девчонке, у которой есть время глазеть на прохожих, ковырять в носу. Я и в кино-то почти никогда не ходила, я даже есть порой не могла от усталости. Но тебе этого не понять.
Да, Славка высокомерен, но он щадил тебя. Он старался скрыть свои преимущества. Конечно же он выше, честнее, благороднее и умнее тебя, и ты это знаешь сам. А откуда, собственно, ты взял, что он должен боготворить тебя и подчиняться тебе? Какие у тебя на то есть основания? Если бы ты любил его, был добр к нему… Но нет, ты такой же холодный эгоист, как и он, только он выше рангом, и этого как раз ты ему не прощаешь. Ты выбрал его себе в друзья. Скажите, какая честь! Он тебе не ответил взаимностью. А почему, собственно, он должен тебе отвечать?..
И ты еще мечтаешь о славе. Чем ты можешь прославиться? Только разве преступлением, больше нечем!
Зуев слушал, опустив глаза. Ему казалось, он проваливается все глубже и глубже и нет конца этому падению. Нет, большего позора он за собой не помнил! На мгновение он забыл, что перед ним девчонка. Горячая волна ударила в голову, он весь подобрался, будто зверь перед прыжком, он и был таким зверем, жертва была перед ним, и не было ей пощады.
Но тут она заревела. Впервые за много-много лет. Ей казалось, что эти слезы копились в ней годами. И Зуев остолбенел. Отродясь он не видел, чтобы так ревели. Слезы лились ручьем, она даже не пыталась их вытирать и не боролась с ними. Она всхлипывала горячо и одержимо, а потом сразу же раздавался вой и новый поток слез выбрасывался наружу и струился по лицу, отчаянному безнадежно и по-детски безутешному.
Зуев не пытался ее утешать. Нет, это были уже не слезы, это было какое-то стихийное бедствие…
«Тихий час» не был слишком тихим. Было тихо, но тишина эта была настороженной и неверной. Лагерь прикинулся спящим, но какие-то шорохи, звуки, какие-то тени выдавали его. Стукнула где-то рама, скрипнула дверь, прошмыгнула быстрая фигурка, кто-то вскрикнул за погребом, из окна столовой высунулась рука с буханкой хлеба, чьи-то руки подхватили буханку, чьи-то тени перебежками пересекли открытое пространство и притаились за погребом.
— Пора, скоро «мертвый час» кончится, — прошептал голос.
— Еще надо рассчитаться со Славкой, — возразил другой.
— Ты передал ему записку?
— А то как же…
— Чего же он не идет?
— Да вот он…
Осторожно озираясь, Слава приближался к погребу. Возле погреба он огляделся, он явно искал кого-то. Обогнул погреб, вскрикнул, и его не стало.
— Подъем! Подъем! — кричала Таисия Семеновна. После «тихого часа» она была бодрой, деловой, подтянутой. Она объявила войну… матрацам.
— Всем, всем, всем! — кричала она. — Берите свои матрацы и выносите их во двор! Хватит бездельничать, хватит разлагаться! Будете выколачивать свои матрацы! Всем, всем выносить матрацы во двор!
И вот вся территория лагеря покрылась матрацами. Они были развешаны на скамейках, перилах, шведских стенках, поленницах — все было увешано разноцветными полосатыми матрацами, как флагами новых свободных государств. Колотить их было весело.
Некоторые «фехтовальщики» особенно входили в раж, их действия носили уже явно преувеличенный, агрессивный характер.
Мероприятием руководила Таисия Семеновна. Похоже, она чувствовала себя полководцем, который придумал удачный стратегический маневр и теперь зорко следит за его исполнением.
— Снимите немедленно с трибуны! Трибуны не для того предназначены! — кричала она. — Осторожно, вы повалите забор! Попов, ты что делаешь! Разорвешь — будешь спать на полу! Переворачивай! Всем перевернуть свои матрацы! Да что вы, взбесились, что ли?!
Дело принимало опасный оборот, матрацам явно угрожала гибель.
— Попов, немедленно унеси свой матрац в палату!
Тут она обнаружила отсутствие чего-то. Ей словно было слишком просторно и спокойно… Постепенно она сумела выделить это чувство в единицу. Не было Славы и Насти. И правда, куда они подевались? Их не было на полднике. Таисия Семеновна подняла тревогу.
Побежали в палаты. Кровати пропавших стояли нетронутыми.
Таисия Семеновна все больше возбуждалась, ей уже стало казаться, что она их не видела со вчерашнего дня.
Возбуждение ее было на пределе, когда из погреба с визгом выскочила тетя Маша. Некоторое время она не могла сказать ни слова.
— Там кто-то есть! — наконец выпалила она.
На опустевшей площадке остались одни матрацы. Весь лагерь столпился полукольцом у входа в погреб, и кольцо это медленно сжималось.
— А вдруг это шпионы-поджигатели? — прошептал кто-то.
Послали за Егоровым. Тот решительно распахнул дверь погреба.
— А ну, кто в погребе, вылезай! — крикнул он.
Все замерли, прислушиваясь и вглядываясь в темноту погреба.
Как вдруг оттуда, ослепнув на солнечном свету, протянув вперед руки, вышли Слава и Настя…
Лицо Таисии Семеновны окаменело.
Матрацы были отложены. Таисия Семеновна созвала общий слет, род общественного суда. Суд был назначен на утро, а пока она проводила дознание. Вызывались все поодиночке, устраивались очные ставки и перекрестные допросы. Казалось, Таисия Семеновна дожила до своего звездного часа…
Но никто не мог пролить дополнительный свет на то, что ей самой было уже прекрасно известно: эти двое не спали в палате и провели «тихий час» в погребе. Вина самих обвиняемых была ей настолько очевидна, что допрос их она отложила на самый последок, решив заручиться показаниями очевидцев.
Однако теперь куда-то пропал Зуев, как сквозь землю провалился.
Слава на этот раз был решителен и не проронил ни слова.
«Военно-полевой суд», как называл этот процесс Егоров, заседал в воспитательской комнате.
Таисия Семеновна с принципиальным лицом сидела во главе стола. Светланка безучастно глядела в окно. Егоров нервно курил.
— Дорогой Матвей Петрович, — строго и категорично выговаривала Таисия Семеновна. — Я убедительно прошу вас не вмешиваться. Педагогика — это сложное, деликатное и, если хотите, опасное искусство. На карту порой ставится не только будущее, но и сама жизнь детей.
Егоров чувствовал себя в высшей степени неловко.
— А может, они так играли, в прятки, что ли? — с виноватым видом оправдывался он.
— Почему же тогда Слава молчит? Нет, нет! — возразила Таисия Семеновна. — И я выведу их на чистую воду.
Лицо воспитательницы сияло решимостью и вдохновением.
В комнату вошла Настя.
— Садись, Настя, — сказала Таисия Семеновна. — Разговор будет серьезный.
Настя села на стул рядом с клеткой. В клетке порхала птичка, и Настя тупо разглядывала ее.
— Мы не враги тебе, Настя. Мы искренне хотим тебе помочь, но для этого нам надо знать правду. Только твое чистосердечное признание поможет нам во всем разобраться. Мы слушаем тебя, Настя.
Настя молчала.
— Что же ты молчишь? Ты не доверяешь нам?
— Сами пристают, а на меня сваливают, — буркнула Настя.
— Послушай, Настя, а почему к другим не пристают? Тебе не кажется, что ты сама даешь повод к такому с тобой обращению?
— Я? — Настя удивленно пожала плечами. — Ничего я не даю. Пристают и все. Я что, виновата, что они меня туда заманили?
— Но если тебя туда заманили, почему ты не кричала?
— Славка не разрешил. Сказал, пусть думают, что хотят.
— Вот видишь, Славка сказал. Но ты-то сама, как ты позволяешь так с собой обращаться? Где твоя девичья гордость, стыдливость и достоинство? Он же сам будет тебя презирать после этого. Вспомни, какой он был с Аниной, — мягкий, прилежный, честный. А на что он похож теперь? Мрачный, замкнутый, злой. Мы просто не узнаем его в последнее время… И знаешь почему? Потому что он недоволен собой, его мучает совесть, он презирает себя за слабость, ему стыдно людям в глаза посмотреть. И все из-за тебя. А тебе хоть бы что, потакаешь его слабостям.
И тут Настя вдруг сильно побледнела. Со всей внезапностью она вдруг поверила, что она не такая, как все, что она чуть ли не исчадие и что это тем более правда, что она за собой ничего такого не замечала.
— Ничего подобного, — прошептала она. — Мне просто его жалко.
— Жалко? Чего ради жалко? Ты бы лучше себя пожалела.
— Вы все на него набросились, а он хороший.
— Ну, знаешь, я тебя определенно отказываюсь понимать. Иди.
— Бог знает что! — воскликнула воспитательница, когда Настя вышла. — Боюсь, что ей просто не место среди детей. Не хочу сказать ничего дурного, но факты говорят сами за себя. Все точно взбесились. Своим преждевременным развитием Настя смущает детей.
Таисия Семеновна была возбуждена и разгневана.
Лицо Егорова каменело, мертвело, а потом по нему стал пробегать острый разряд боли (а он-то чуть ли уже не забыл о своей болезни…).
— А как вы считаете? — обратилась к нему Таисия Семеновна.
— Я ничего не считаю, — ровным голосом отвечал Егоров. — Я все эти вопросы еще не, решил для себя лично…
— Какие вопросы? — удивленно воскликнула Таисия Семеновна.
— Откуда берется любовь и куда она потом девается. Вы думаете, что любовь дается в заслугу за хорошее поведение, красивую внешность, таланты, что любовь можно заслужить? То-то и оно, любовь не заслуга, не награда, не приобретение, а данность, подарок. Как и за что — не нам судить. Где начинается любовь, и любовь ли это? На эти вопросы Славе предстоит ответить самому, и вы не в силах ему тут помочь. Он должен стать мужчиной.
— Браво! — сказала Светланка.
— Значит, бросить детей на произвол судьбы?! Они же беспомощны, они страдают! — воскликнула Таисия Семеновна.
— Но это и есть жизнь. Учить надо не любви и не что такое любовь, а честности, мужеству и справедливости, и тогда в вопросах любви дети разберутся сами. Не беречь их от жизни, а готовить к жизни!
— Браво! — сказала Светланка.
Но уверенность Таисии Семеновны в правоте и очевидности собственных представлений и заключений была так сильна, что приобретала масштабы трагедии.
— К сожалению, Матвей Петрович, я буду вынуждена этого так не оставить. Мне придется заявить в роно.
И она величественно поднялась к выходу.
— Ай-яй-яй! — Егоров даже хлопнул по столу от досады. — Мы же с этой педагогикой, с этими методами и подходами… О, господи! Погреб-то запирается снаружи, понимаете, снаружи! Их заманили туда и заперли! Зуев!
— Зуев?! — на Таисию Семеновну жалко было смотреть, она вдруг поникла вся и повяла, кровь отлила от лица… Она вскочила и устремилась прочь.
Егоров нашел Славу на платформе. Тот сидел под навесом и курил. Он только что начал курить, поэтому балдел от каждой затяжки, но это успокаивало.
Егоров сел рядом и тоже закурил. Слава угрюмо покосился. При появлении Егорова сигарета почему-то стала противной, и Слава в досаде отшвырнул ее прочь. Сигарета дымилась на гнилых досках платформы. Егоров встал и раздавил ее башмаком. Слава сумрачно разглядывал его, и Егоров чуть смутился под его непонятным взглядом. Он давно наблюдал за мальчиком. Слава не был похож на Глазкова, но интерес Егорова к нему все возрастал. И он настойчиво искал способа сойтись с мальчиком поближе и узнать о нем побольше.
Слава не шел на сближение, он даже не замечал пристального внимания со стороны Егорова. Эта внутренняя отрешенность и сосредоточенность Славы, его рассеянность, замкнутость и серьезность сами по себе говорили о какой-то большой, сдержанной страсти. Но что это была за страсть, было неясно. Егоров даже обрадовался, когда узнал об истинном предмете страсти мальчика. Обрадовался и удивился такому совпадению. У Егорова в юности была точно такая же Настя. Это повторение в чужой судьбе его сюжета показалось Егорову знаменательным, и его интерес к Славе еще больше возрос.
— А как ты относишься к авиации, к самолетам, например? — будто между прочим спросил Егоров.
Слава нетерпеливо пожал плечами, мысли его были далеко, и он совсем было пропустил вопрос мимо ушей, но потом вдруг задумался, чуть усмехнулся, исподтишка глянул на Егорова, будто прикидывая, стоит ли разговаривать с ним на эту тему. Он явно хотел что-то сказать, но не любил говорить наобум, не любил болтать впустую.
Егоров с нетерпением ждал ответа, но ничем не выдавал своей заинтересованности.
— А вы знаете, — наконец произнес Слава, — странно, конечно, но самолеты часто снятся мне во сне. Во сне летают почти все, но мне снятся именно самолеты. В детстве я играл только в самолеты, наверное потому, что мама очень этого не любила и никогда мне их не покупала. Я даже записался в авиамодельный кружок, но меня отдали в художественную школу. Там я тоже долго рисовал одни самолеты. Странно все это, не правда ли? Мне всегда казалось, что в предыдущей жизни я был пилотом. Мама боится летать, и Анина тоже, а я люблю. Как вы считаете, мог бы я стать летчиком?
Егоров даже поперхнулся от такого неожиданного вопроса, он хотел сразу же ответить утвердительно и радостно поддержать такое желание, но вовремя закашлялся, и это спасло его от слишком поспешного и необдуманного ответа.
— А почему бы нет? — небрежно произнес Егоров.
— Да здоровье вроде бы подкачало. Правда, врачи утверждают, что с возрастом это пройдет. Но дело не в этом. Как вы считаете, наверное, не всякий человек может стать летчиком?
Теперь в свою очередь задумался Егоров. Он бы хотел рассказать мальчишке о Глазкове, который считал его своим сыном и которого Слава начисто забыл, но решил не делать этого. И агитировать мальчика в пользу авиации он тоже не имел морального права. Поэтому он начал издалека.
— Конечно, летать можно научить почти каждого, — сказал он, — но это еще не значит, что все будут летать одинаково хорошо. А многим людям вообще не стоит учиться летать, на земле много других хороших профессий. И агитировать в пользу авиации тоже рискованно. Сам понимаешь, профессия опасная. Каждый человек должен сам сделать выбор, и советовать ему тут так же бесполезно, как в любви. Весь опыт человечества ему тут не поможет и не подскажет правильного решения. На мой взгляд, из тебя может получиться отличный летчик, но я не настаиваю на этом и ничего тебе не советую. Я даже не могу объяснить, почему я пришел к такому заключению. У меня нет слов и доводов, просто, наверное, мне подсказывает чутье. Но что чутье в таком деле, как выбор профессии, особенно в нашем деле, рискованном и опасном? Я даже не имею права утверждать, что чутье меня не обманывает. Я привык доверять своим чувствам. Я летал тридцать лет с гаком и, как видишь, остался жив, — значит, я летал неплохо. Но что такое это чутье, я тоже не могу объяснить. Поэтому ты лично можешь с этим ни капли не считаться.
— Ага, — произнес Слава. — Я вас понял, но иногда так хочется полетать…
— Этого еще недостаточно, — перебил его Егоров. — Наверное, всем людям порой хочется полетать. Этого еще недостаточно. Ты не думай об этом, живи как ни в чем не бывало, рисуй, влюбляйся, мечтай и думай. Но если мое чутье меня не обманывает, то рано или поздно ты полетишь, просто не сможешь не взлететь, у тебя не будет другого выбора и другой мечты — страсть к полету окажется сильней всех прочих земных страстей и соблазнов. Если такого не произойдет, то лучше не летать, лучше жить на земле.
По утрам Славе казалось, что вчерашний день приснился ему во сне, в дурном ночном кошмаре. Светило солнце, пели птицы, свежий воздух, пропитанный сосной, был бодрым и ясным. Он жадно вдыхал этот трезвый, острый аромат, и ему казалось, что кризис миновал, все позади, и он опять весел, спокоен и здоров. Он умывался с удовольствием, азартно и радостно поливался холодной водой, точно пытаясь смыть с себя наваждение вчерашнего дня.
Но уже на зарядке… Он еще и не видел Насти, но явственно ощущал ее присутствие. Оно было в прицельных взглядах Зуева, в ехидном подглядывании девчонок, в настороженности воспитателей. Точно тень набегала на все вокруг, воздух густел и накалялся, становилось душно и тревожно, как перед грозой.
С самого раннего детства он всегда болезненно остро ощущал приближение грозовой тучи. Бывало, ее еще нет и в помине, а он уже мается и томится в каком-то особом напряжении и тревоге. Потом он забивался в тихий угол, сидел там в сумрачном оцепенении и тоске, кусал ногти и ждал. Когда же гроза наконец приближалась, и гремел гром, и сверкали молнии, он почти терял сознание. Не от страха, нет, а от полного, внезапного бессилия. Он словно проваливался в небытие, но падал не до конца, а повисал где-то на полпути и болтался там, будто в невесомости, пустой и бесчувственный, как из ваты. Он слышал гром и голоса людей, но не только пошевелиться — даже открыть глаза был не в силах. Одни полагали, что это от страха, другие — что «сосудистое». Но страха он точно не чувствовал ни малейшего. Скорее, блаженство невесомости, почти небытия.
Нечто подобное происходило и тут, с Настей. На зарядке он чувствовал ее приближение, а на линейке она уже надвигалась на него вплотную тяжело и неумолимо, как туча. С той только разницей, что желанной грозовой разрядки не наступало. Туча повисала над ним, угрожающая, сумрачная и душная, и висела так уже целый день, как наваждение и кошмар.
После завтрака наступал зной. Жара стояла невыносимая. Воздуха не хватало, вокруг горели болота, и злое маленькое солнце яростно жарило над головой.
— Существует гипотеза, — вещал Натан, — что вся наша цивилизация — всего лишь краткое мгновение межледникового периода. До нас были льды, и после нас опять будут льды.
— Скорей бы уж, — заметил Зуев, — жарко что-то.
— Мы находимся в центре антициклона, — продолжал Натан. — Циклон — это область пониженного давления. Антициклон — область высокого давления. Чем выше давление, тем жарче массы воздуха. Устойчивое соотношение воздушных масс горячего воздуха — это антициклон. Стык циклона и антициклона — это бури и грозы. Когда дует горячий ветер, значит, идет масса холодного воздуха. Воздух неоднороден, в нем есть свои воздушные ямы, свои горы и свои ущелья. Обширный циклон обычно ходит кругами… — Глаза Натана убегали куда-то вправо. Голос звучал внушительно и важно…
Слава следил за стрелкой своих ручных часов, она не двигалась. Казалось, само время остановилось от жары. Он подносил часы к уху — они тикали. До обеда еще оставалось два часа, два невыносимо долгих часа. В припадке отчаяния захотелось хватить часы о камень. Он не представлял себе, как доживет до завтрашнего дня, но и завтрашний день тоже не сулил ничего хорошего. Его лихорадило, голос Натана, голоса детей, их вид и смех, их прикосновения были болезненны и беспощадны. Он чувствовал себя уязвимым, беспомощным. Отвращение, тоска и отчаянье, казалось, вот-вот доведут его до полного исступления. Он сбрасывал одежду, мчался с откоса и нырял в тепловатую болотистую воду озера вниз головой. Он уходил в нее все глубже и глубже, ему казалось, что, как Мартин Иден, он найдет там однажды свой покой. Но вода в озере была мелкой, и, коснувшись песчаного дна, он как пробка вылетал на поверхность. Он лежал на горячем песке, а время по-прежнему не двигалось, будто остановилось навсегда. Постепенно он погружался в прострацию, забытье. Он мечтал уснуть, забыться, но не тут-то было. Стоило ему закрыть глаза — какой-то дурной, очень знакомый голос громко окликал его по имени. Он вздрагивал, вскакивал с сильным сердцебиением, но вокруг все было пусто и никого не было. Он начинал думать, чей это был голос, но, сколько ни напрягался, понять не мог…
Он лежал на песке, ловил ртом раскаленный воздух и думал, что похож на глубоководную рыбу, выброшенную на поверхность со дна моря и теперь расплющенную и растерзанную на морском берегу.
«Мертвый час» после обеда был, пожалуй, любимым часом на дню. Еще раньше он отстоял это право — рисовать в «мертвый час» стенгазету. Это право осталось за ним, и он очень дорожил этим часом тишины и покоя. В полуденный зной над притихшим лагерем, когда замирало все вокруг, и время уже точно останавливалось, и солнце, одно солнце царило в небе, и будто все уже вымерло в его беспощадных лучах, — этот «мертвый час», в середине безумного дня, был для Славы единственным часом передышки, когда можно было перевести дыхание, расслабиться, навести порядок в своей душе. Поначалу он рисовал стенгазету и наслаждался тишиной, потом мысли его невольно возвращались к своему злополучному сюжету. Странные это были мысли, никогда раньше он так не думал. Иной раз он записывал их на обрывках бумаги. Записывал не впрок, не для того, чтобы они, эти мысли, сохранились, наоборот, он очень боялся, как бы они не попали кому-нибудь в руки, и всегда тут же уничтожал эти бумажки с записями. Просто один тот факт, что какая-то крупица его сюжета понятна ему и зафиксирована на бумаге, приносил заметное неожиданное облегчение. Это были те бревнышки и досочки, за которые хватается утопающий, спасаясь от разгневанной стихии, барахтается, беспомощный и жалкий.
Он давно занимался творчеством и знал один закон: любое явление, которое тебя так или иначе задело и мучает, исчезает, если суметь выразить его на бумаге, уходит из твоей души и сознания навсегда. Он был абсолютно уверен, что если бы ему удалось выразить на бумаге весь свой сюжет, свою боль и затмение, то он бы избавился от них целиком и полностью. И в то же время он знал, что это не по силам не только ему, но и никому на свете, что нет и не было в мире такого гения, чтобы полностью справиться с этим сюжетом. А все гениальные произведения великих мастеров — всего лишь слабые попытки разобраться в природе этих страстей, но полностью ими не овладел никто.
«Случайная встреча… — писал он однажды во время «тихого часа». — Что значит «случайная»? Какую встречу можно назвать случайной? Подходит ли вообще этот эпитет к слову «встреча»? Случайным может быть несчастный случай, но уж коли два человека встретились среди такого количества людей на этой земле, где их разделяли такие большие расстояния во времени и пространстве, то, видимо, эта встреча не случайна… Человек рождается свободным. Он бы оставался свободным до конца дней своих, если бы не ЭТО. Человек живет свободным, пока не заглатывает эту жирную наживку, и потом обречен всю жизнь трепыхаться в аквариуме на длине лески. Все люди рано или поздно попадаются на ЭТО, иначе люди уже давно бы обрели свою желанную свободу и стали почти богами. А кто же держит леску за другой конец? Природа, бог или черт? Это, наверное, смотря по тому, как сам человек воспримет свою несвободу, как поведет себя в этом сюжете: гордец попадет в руки черта, смиренник достанется богу, а счастливый останется в руках природы-матери».
Последнее рассуждение Слава где-то прочитал, и оно застряло в его голове.
Тут «тихий час» кончился, и Зуев ворвался в штаб. Он часто врывался сюда после «тихого часа». Можно было подумать, что он с трудом переживал эту часовую вынужденную разлуку со своим врагом. Слава еще подумал, что очень странно, почему он не мучает его по ночам. Как видно, Зуев, который не чужд был некоторой романтики, считал это почему-либо неэтичным.
После «тихого часа» шли на море купаться. Иногда Слава оставался в лагере. Он не боялся купаться в озере. Озеро, конечно, было хуже моря, но Слава предпочитал побыть в одиночестве и не слышать этот извечный шум, визг и возню, которые даже море превращали для него в ад.
Во второй половине дня, ближе к вечеру, в сумерках, смятение его доходило до предела, до физической боли, до отчаянья. Он не искал выход, он знал, что его не существует, он надеялся на чудо. Но порой ему казалось, что все, что с ним происходит, и есть само чудо, только он не в силах принять его, слабоват.
И лишь сон приносил облегчение.
Однажды безоблачным светлым утром Слава проснулся особенно бодрым и тут же принял решение поговорить сегодня с Настей. О чем он станет говорить с ней, он не знал, да это и не имело значения. Слова в последнее время вообще утратили для него всякий смысл, и уж тем более было бы глупо пытаться выяснять отношения с Настей. Он просто угорел, обалдел от переживаний, и пора было хоть что-то предпринимать.
С утра все казалось легко: он запросто поболтает с Настей о чем попало, убедится, что она полная дуреха, вялая и некрасивая, а там, глядишь, все само собой рассеется и рассосется. К обеду задача уже не казалась ему такой пустяковой. Он не представлял себе, как и о чем они будут разговаривать, и вообще зачем это, и не лучше ли бросить все на произвол судьбы. «Вот именно, произвол судьбы, слова-то какие», — усмехнулся он про себя. Скоро кончится лето, они разъедутся, все пройдет само собой.
И тут вдруг с убийственной очевидностью он понял, что еще долго, а может быть, никогда ничего не кончится, что без Насти он останется один в тесной, захламленной детской, где все предметы из папье-маше, грубо размалеваны, пахнет пылью, лекарством, и вкус во рту, будто жуешь картон. И он обречен еще долго играть один в эти мертвые детские игрушки, и жевать картон, и рисовать этюды, пока не появится другая Настя или слабое ее подобие. Это было как прозрение, ярко, просто и очевидно. И он понял, что вторая Настя будет жалкой подделкой, халтурной копией с этой единственной первозданной Насти, которая останется навсегда в этом знойном лете, на опушке обгорелого леса, с привкусом змеиного яда на детских губах. Потом он женится на Анине или ей подобной и возненавидит ее только за то, что она не та, другая. Пройдут годы, и однажды в магазине он случайно повстречает Настю. Она будет беременна, да, обязательно беременна, и навряд ли это будет она, но пожар, что вдруг вспыхнет у него в крови, будет частью, жалкой частицей жары того волшебного лета на Карельском перешейке. И тогда, может быть, он поймет, что этому нет конца, и, с трудом глотая горький ком в горле, поблагодарит жизнь за этот подарок.
В то же время он отдавал себе полный отчет, что никогда не женится на Насте, и вовсе не потому, что она не подходит ему, а потому, что чувство, вызванное ею, ему не по силам. Он просто сгорит на этом костре дотла. Может быть, со временем можно приспособиться, научиться управлять этим огнем и пользоваться им, и тогда Настя будет уж не столь опасной? Научиться управлять стихией и пользоваться ею? Навряд ли это возможно. Прирученная тигрица уже не тигрица, а кошка, электричество — уже не молния. Возможно, благодаря этому огню он напишет талантливые полотна (сублимация энергии), но погреть руки возле него ему не суждено никогда. Никогда не согреет этот огонь его домашнего очага…
Его знобило, мысли путались, глухое, почти злобное отчаянье душило его. И если бы сейчас материализовался тот костер, который сжигал его изнутри, он не задумываясь бросился бы в него.
И все-таки он решил поговорить с Настей именно сегодня. Какая-то лихорадочная жажда деятельности напала на него, он буквально не мог сидеть на месте. До обеда он маялся и мотался по лагерю как заведенный и с нетерпением ждал «мертвого часа», потому что в «мертвый час» Настя обычно кормила лошадь, которая паслась вдоль забора в районе качелей.
В это время он незаметно выбрался из дома, перелез через забор, весь исписанный глупыми надписями, где его имя складывалось то с именем «Анина», то «Настя». Во многих местах «Анина» было зачеркнуто, а сверху стояло «Настя». Насладившись этим примитивизмом, он стал пробираться вдоль забора, время от времени поглядывая в щелки.
Все было, как он ожидал. Лошадь ела из ведра. Настя стояла возле лошади, и хорошо еще, что не ковыряла в носу, так нелепы были ее косолапые босые ноги и вся детская стойка. Положение фигуры было такое, что если бы ее зарисовать без лошади, то все равно каждому было бы понятно, что эта девочка следит за тем, как кормится лошадь. Некоторое время он разглядывал ее в упор и с удовольствием отмечал, что в ней не только нет ничего рокового, но даже наоборот, она олицетворение будничной, по-домашнему ленивой небрежности, и выражение лица у нее тоже полусонное, заторможенное. Почти идиотично приоткрыты пухлые губы, и взгляд под опущенными ресницами тусклый и бессмысленный. Разве что краски заслуживали внимания, молочная белизна кожи в обрамлении русоватых волос того живого тонкого оттенка, который так тяжело передать на полотне. А когда она подняла глаза и тревожно огляделась, будто ее только что разбудили, он явственно увидал перед собой ее портрет, выполненный в золотисто-зеленоватых тонах, будто молочно-белая лилия на заболоченной глади глубокого омута. Воображение вспыхнуло и заработало с лихорадочной энергией. Он мысленно писал этот портрет, подбирал фон и жадно поедал глазами натуру, стараясь передать на полотне эту волшебную жизнь красок и сочетаний. И тут у него вдруг опустились руки. Перед ним было совершенство, и он бессилен был передать на полотне хотя бы сотую долю этой непостижимой и загадочной живой красоты.
Тут она заметила его присутствие, схватила свое ведро и хотела убежать, но он перепрыгнул забор и преградил ей дорогу.
— Ну чего испугалась? — От смущения он взял какой-то грубоватый тон, нетерпеливый и вызывающий, будто его боль и смятение давали ему право быть с ней бесцеремонным, а ее лишали права на элементарную вежливость. Она же отвечала тихо и смиренно, будто признавала за ним это право. Сначала ее робкий тон смягчил его и даже обескуражил, но потом он подумал, что она разговаривает так со всеми, и разозлился пуще прежнего.
— Чего боишься? — сказал он. — Это мне тебя надо бояться.
— Пустите, — сказала она.
— Ты думаешь, мне легко? — сказал он. — Да меня из-за тебя скоро совсем со света сживут, а ты даже со мной разговаривать не хочешь.
— Ничего я не думаю, — сказала она.
И он понял ее правильно, то есть она вообще о нем никогда не думает. На мгновение какой-то чертик проснулся в нем. А что, если сейчас объясниться ей в любви? То есть по всем правилам хорошего тона просить ее дружбы и благосклонности, может, даже бухнуться на колени для пущей важности. Но тут же он понял, что она не только не поверит ему, но заподозрит какой-то чудовищный новый розыгрыш или подвох и уже никогда не станет с ним разговаривать. И никакими силами не удастся ему убедить ее в том, что она является героиней романа, что он отчаянно и безнадежно влюблен в нее, — нет, этому она не поверит ни за что в жизни.
— Но о чем-то ты все-таки думаешь? — настойчиво спросил он. — Нельзя же не думать совсем никогда.
— Думаю, — тихо согласилась она.
— Но чем? — удивился он.
— О котятах, — сказала она.
— О котятах? — переспросил он.
— У нас в квартире теперь некому топить котят, — сказала она.
— Ну и что? — как идиот спросил он.
— Теперь их будет очень много, — сказала она.
— А кто их раньше топил? — осторожно спросил он и приготовился услышать, что раньше она их топила сама, собственноручно.
— Бабушка, — отвечала она.
Он с облегчением вздохнул.
— А где же теперь твоя бабушка? — поинтересовался он, ожидая услышать, что бабушка уехала на лето в деревню.
— Умерла, — сказала она таким тоном, будто бабушка ее ушла за грибами.
— А, — только и мог сказать он. — А при чем тут котята? — добавил он в недоумении. «Действительно, если бабушка умерла, то котята вроде ни при чем, — теряя нить, размышлял он. — Кто-то из нас явно сумасшедший».
— И что, эта твоя бабушка любила топить котят? — уже с явным раздражением спросил он.
— Нет, — вздохнула она, — очень даже не любила. Только кроме нее никто не хотел это делать ни за какие деньги. Вот ей и приходилось. Она очень жалела кошку Розу, поэтому топила, а потом два дня лежала больная.
— Невероятно, — только и мог сказать он, да и то интонация и слова были позаимствованы у отца, на чем он себя тут же и поймал.
— Может быть, она и умерла из-за этих котят, — прошептала она.
— О господи, — вздохнул он.
— Бабушка верила в бога и говорила, что там будет за меня молиться, — она уставилась в небо, будто надеялась увидеть там свою бабушку.
— А читать твоя бабушка умела? — спросил он, сам не зная почему.
— Конечно умела, — сказала она. — Раньше она была очень знаменитая, ее очень все уважали. Только потом почти все забыли, она очень старая была.
— А кем была раньше твоя бабушка? — спросил он.
— Певицей, — и она назвала имя, до того громкое, что у Славы глаза полезли на лоб.
— Но она давно умерла?! — воскликнул он.
— Нет, недавно, — тихо сказала она. — Этим летом… только.
Она украдкой глянула на него, взгляд был такой, будто она подглядывала за ним из-за угла, точно боясь застать его врасплох.
— Ты чего? — спросил он. — Чего ты?
Настя смотрела вдаль. Она была очень серьезна. Такую серьезность Слава видел впервые. Ни тени иронии или насмешки, одно тайное напряженное волнение, совсем непонятного свойства.
— Вы не поймете… — сказала она и мучительно нахмурила брови, точно обдумывая, стоит ли ему, Славе, объяснять то, чего он заведомо не поймет.
В чем дело? Что она такое знает, чего он не мог понять? Подумать только, она называет его на «вы»…
— Нет, вы не поймете, — с заметным трудом выдавила она, — мы жили совсем не так… не так, как вы все живете. — И лицо ее, будто обращенное в свое прошлое, озарилось каким-то тайным волнением, скорбным и нежным…
Слава недоверчиво вглядывался в это лицо, и вдруг одно соображение поразило его. Соображение было элементарно простым, даже примитивным, но пришло ему в голову, пожалуй, впервые.
Все люди судят друг друга, исходя из собственного, часто примитивного и даже убогого опыта. Никто не может заглянуть выше себя и допустить у другого жизнь более сложную, напряженную и значительную. Но дело не в этом. Дело в том, что кое-кто не считается с чужой жизнью. Иные только и делают, что навязывают друг другу свои вкусы, законы и нормы поведения. Ну кому тут в лагере придет в голову заподозрить в Насте сложную духовную жизнь? Никого это ни капли не волнует. Настю судят по стоптанным босоножкам, осуждают за нелепые замашки, небрежность в одежде, обособленность и равнодушие к их примитивным затеям и соревнованиям. Ее самобытность служит поводом для насмешек и даже для издевательств. А сам он, Слава, втайне глумился над Зуевым, считал его недоразвитым выскочкой, а Зуев в свою очередь высокомерно покровительствовал ему, Славе, считая его белоручкой и маменькиным сынком. Об Анине и говорить не приходится, она вообще погрязла в снобизме по уши и давно ничего вокруг себя не видит. Замуштровала ее мамаша, все живое давно вытравила, кукла какая-то замороженная. О нем, о Славе, она примерно такого же мнения. И главное, они имеют на такое отношение друг к другу все основания.
Что же это такое? — в смятении и тоске чуть было не закричал он. Откуда между ними такая отчужденность? Вот взять бы и крикнуть: «Да перестаньте вы все кичиться и презирать друг друга! Все мы равны, все мы стоим друг друга!» Не поймут, засмеют, и каждый останется сам по себе, при своих убогих интересах, в своем упрямом одиночестве. А взрослые, разве они лучше? Разве они пытаются что-то понять? Лезут со своими готовыми мнениями, убеждениями и пошлостями, мнят себя пророками и поучают всех, кто под руку подвернется. Уже по улице спокойно не пройдешь. Какая-нибудь полоумная старуха или пьяный дурак набрасывается с поучениями и читает нотации за джинсы, за рубаху и за прическу. И после этого еще требуют к себе какого-то особого почтения и уважения! Да кто они такие? Кто им дал право приставать? И главное, пристают вовсе не к хулиганам, тут боятся и тихонько проскакивают мимо, — моя хата с краю. А набрасываются всегда на слабых и безответных. Девица какая платье короткое или длинное сдуру напялит, ей и самой страшно в таком идти, так вокруг просто всеобщее ликование. Ругаются кому не лень. Ну, парень постарше отбрешется или не заметит. А вот за что травят маленьких? Его младшая сестренка уже и гулять давно не ходит, сидит, книги читает. Как наркоманка, читает все, что под руку подвернется. Из булочной приходит чуть ли не в истерике. Там одна несчастная алкоголичка всегда на детях свою злобу вымещает. Уважайте старших, помогайте старшим! А почему прохожие так часто не берут под защиту детей? Не от войны, не в мировых масштабах, а от пустых придирок, нервотрепки и дерготни? А потом удивляются, откуда грубияны берутся. А причина — эти бесконечные претензии, упреки и подозрения. Некоммуникабельность? Откуда она взялась? Что разделяет людей?
— Я люблю тебя, — внезапно вырвалось у него.
Настя вздрогнула, словно проснулась, и помотала головой, точно стряхивая с себя ночной кошмар, и осталась стоять неподвижно, с безвольно опущенными руками и странным зеленым взглядом, что уходил в бесконечность и проходил где-то на уровне его плеча.
Ему стало страшно. Почти теряя голову, он сделал шаг ей навстречу, наткнулся на ведро и упал. Он лежал на земле — и не мог оторваться от нее. Ему казалось, что он вступил в конфликт с земным притяжением, потому что сознание было совершенно ясное, и он знал, что Настя стоит над ним и смотрит на него. Он даже точно представлял себе выражение ее лица. Он лежал и с тайным трепетом ждал ее голоса. Почему-то он был уверен, что она знает его состояние. На какое-то мгновение ему показалось, что она старше его, и мудрее, и многоопытнее, и, если захочет, может помочь ему. Но она молчала. Молчание затягивалось. Ему показалось, что она давно ушла, и он поднял голову. Она стояла над ним и глядела прямо на него жалобно и виновато.
— Давай я тебе лучше спою, — сказала она.
— Валяй, — охрипшим голосом сказал он.
— «Утро туманное, утро седое, нивы печальные, снегом покрытые…» — запела она.
С первых же звуков этого непропорционально сильного и звучного голоса ему стало не по себе, ему померещился какой-то странный пришелец, который точно копирует чужие формы жизни и наделен к тому же таинственными биотоками, чтобы парализовать его волю, чтобы держать его в постоянном и вечном плену.
— Хватит, не надо, молчи! — закричал он, вскакивая на ноги. Он огляделся, и в поле зрения его попали качели.
— Давай лучше кататься на качелях! — с преувеличенной бодростью предложил он.
— Нет, я не умею, — отшатнулась она.
— А чего тут уметь? Ты только держись за канаты, я сам раскачаю тебя.
— Не, не хочу, — упиралась она.
— Нет, хочешь, хочешь, по глазам видно, что хочешь, — и он схватил ее за руку и потащил на качели.
И Настя уступила. Робко, по-бабски неловко залезла на качели и вцепилась руками в канаты.
И полетели качели над озером и лесом, над лошадью и лагерем, полетели высоко к облакам. Все выше и выше… Настя уже справилась с первым испугом и застенчиво улыбалась Славе. И Слава был доволен, что так ловко вышел из положения и не надо больше беседовать с бабушке и котятах, не надо слушать это пение, а вот они развлекаются себе, как все нормальные дети, и все прекрасно. Он даже засмеялся от радости, но тут же лицо его вытянулось и побледнело. К ним приближался Зуев со своей свитой.
Ребята двигались лениво и небрежно, на ходу перебрасывались скупыми репликами. Намерения их были неясны.
Настя еще не могла видеть этого опасного нашествия и еще улыбалась с детским ужасом и восторгом, но Слава уже понял, что предстоит очередное испытание.
— Настя, — сказал он, — Настя, это не я подстроил, я не виноват. Верь мне, я за тебя, я не с ними. — Он делал судорожные усилия остановить качели, но это было невозможно. Прыгать же с такой высоты было безумием.
Ребята окружили качели.
— Какая прелестная пара! — явно пародируя Таисию Семеновну, воскликнул Зуев. — Какое трогательное единство и гармония.
— Какие перышки, какой носок, — идиотским голосом подхватил Игорек.
— Надо им помочь, — многозначительно сказал кто-то и сделал какие-то знаки руками.
— Надобно, — согласился Зуев.
И ребята кинулись к качелям, но, вместо того чтобы остановить их, стали раскачивать.
Слава видел, как побледнела и вцепилась в канаты Настя, ему тоже было страшно. Лошадь, земля, лица ребят стремительно неслись ему навстречу, в лицо, и в последний момент проскакивали мимо, чтобы тут же с той же стремительностью улететь прочь к облакам. Качели набирали высоту, зловеще скрипели… И вот уже земля и небо будто поменялись местами, все сместилось в яростном стремительном движении, ему казалось, что они вот-вот перелетят по кругу через голову.
— Держись! — орал он тогда. — Держись!
Он уже не видел ничего вокруг, одно лишь белое пятно Настиного лица, больше всего он боялся за нее… Ребята перестали раскачивать, скрип прекратился.
Слава облегченно перевел дыхание, но тут в наступившей тишине очень громко и настойчиво стали звучать слова:
— Милая Настя, это письмо написано для тебя. Слушай его, Настя. Слушайте, все, все, все! Работают все радиостанции Советского Союза!
Кто-то хихикнул, его одернули, и голос продолжал звучать торжественно и вдохновенно, с особым проникновенным пафосом.
— «Случайная встреча, — читал Зуев. — Что значит «случайная» и какую встречу можно назвать случайной? Подходит ли вообще этот эпитет к слову «встреча»? Случайным может быть несчастный случай, но уж коли… — Зуев запнулся, — то ли, — поправился он, — ежели! Вот именно, ежели два человека встретились среди такого количества людей на этой грешной земле, то, видимо, эта встреча не случайна!»
Слава делал отчаянные попытки остановить качели, он сел на доску верхом и, рискуя переломать ноги, тормозил ими о землю, но инерция была еще слишком велика.
— Воры! — в бессильной ярости заорал он. — Воры!
— Раскачайте их посильнее, чтобы не мешали людям наслаждаться столь высоким слогом, — бросил Зуев.
Ребята с готовностью подхватили качели и заново стали их раскачивать.
И опять, перекрывая скрип качелей, звучал этот идиотский вычурный текст, от которого Славу бросало то в жар, то в холод, и он готов был провалиться сквозь землю, если бы то и дело не подлетал так высоко над ней.
— «Человек рождается свободным, — вдохновенно декламировал Зуев. — Он бы оставался свободным до конца дней своих, если бы не ЭТО… (Это? — Зуев споткнулся. — Автор хотел сказать: если бы не эта любовь.) Человек живет свободным, пока не заглатывает эту жирную наживку, — (Да, наживка недурна, — комментировал Зуев, взглянув на Настю), — и потом обречен всю жизнь трепыхаться в аквариуме на длине лески…»
Как долго длилась эта пытка, Слава не знал.
Уж лучше бы его голым провели перед всем лагерем, подумал он и больше уже не думал ничего.
Голова кружилась, тошнота волнами подкатывала к горлу, и высокий звон стоял в ушах. Боясь потерять сознание и свалиться с качелей, он покрепче вцепился в канаты и закрыл глаза.
Когда он пришел в себя, качели стояли. Вокруг не было ни души. И только какое-то маленькое существо, похожее на гнома, тихо брело по тропинке. На гноме были ярко-зеленые широкие штаны, и большой зеленый лист заменял ему шляпу. Лица видно не было, потому что в руках у гнома был листок бумаги, и он низко опустил голову, так что зеленая шляпа и листок бумаги соприкасались друг с другом. Он так увлекся чтением, что налетел на сосну. Внимательно оглядел ее снизу до верху. Сосна была очень большая, и медленный взгляд существа полз по ней довольно долго, пока голова не запрокинулась совсем. Шляпа свалилась с нее и упала на землю. Слава узнал девочку из лагеря, кажется, ее прозвали «Дюймовочкой». Она разглядывала сосну долго и серьезно, будто увидала ее впервые, потом отколупнула от коры кусочек смолы, сунула в рот и направилась к Славе. Слава смотрел, как она приближается, видел ее круглое веснушчатое лицо, и еловую шишку в кармане штанов, и сандалии с отрезанными носами. Когда же она обратилась к нему, он вздрогнул так сильно, что даже девочка испугалась и попятилась. Почему-то ему казалось, что только он видит девочку, а та его видеть не может, но пришел в себя он только от звуков ее голоса.
— Не рвать, не щипать, вашу зелень показать, — сказала она и протянула ему в виде доказательства свою зеленую шляпу.
Он взял шляпу из ее рук, надел ей на голову. Потом увидал лошадь возле забора, подошел, влез на забор, схватил лошадь за гриву, подтянул к себе и довольно ловко для первого раза перескочил с забора на спину лошади. Сидеть на ней было тоже не очень тяжело. Некоторое время он тихо ехал вдоль забора, потом обнял лошадь за шею и вдруг пронзительно завопил и вонзил каблуки в лошадиные бока. Лошадь шарахнулась и понесла его по территории лагеря…
В лагере только что кончился «тихий час» и разморенные жарой и сном дети вяло бродили возле столовой в ожидании полдника. Как вдруг все смешалось, все бросились врассыпную и с громким визгом попрятались кто куда. Территория мигом опустела, а Слава верхом на лошади получил отличную арену действий для своих цирковых выступлений. Можно было подумать, что наездник задался целью сломать себе шею на глазах у многочисленных зрителей. Лошадь шарахалась во все стороны, то останавливалась, то брыкалась, то неслась вскачь. Слава мотался на ее спине, и было удивительно, каким чудом он еще на ней держится.
Егоров с хлебом в руке уже сделал несколько попыток поймать лошадь, но Слава, видимо, препятствовал этим попыткам, потому что как только Егоров приближался к лошади, Слава изо всех сил бил ногой в лошадиный бок, и лошадь шарахалась и уносила седока прочь.
Наконец Егоров влез на трибуну и оттуда начал переговоры.
— Слезай с лошади! — кричал он Славе.
— Не слезу, — был ответ.
— Спросите у него, чего он хочет? — кричала Таисия Семеновна из окна спальни.
— Чего ты добиваешься? — кричал Егоров.
— Пусть Зуев и все остальные просят прощения у Насти, — последовал ответ.
— Настя? Настя? Где Настя? — пронеслось по лагерю.
Насти нигде не оказалось.
— Насти нет нигде! — Кричал Егоров.
— Ищите! — последовал ответ.
И тут случилось непредвиденное. В конце аллеи, что вела к главному корпусу, прямо на пути отчаянного наездника появилась маленькая фигурка в большой зеленой шляпе и с бумагой в руке. Углубленная в чтение, ничего не подозревая, она двигалась как раз по аллее, а лошадь неслась ей навстречу.
Никто не успел ничего понять, как Егоров скатился с трибуны и метнулся наперерез лошади. Лошадь шарахнулась от него, а девочка с письмом в руке, так ничего и не заметив, беспрепятственно приблизилась к главному корпусу, где сразу же попала в жаркие объятия Таисии Семеновны. От неожиданности она заорала. И как ни опасна была ситуация, лагерь разразился громким хохотом. Сбитые с толку этим неожиданным смехом, лошадь и Слава стали как вкопанные, и Егоров успел подлететь к ней и стащить Славу на землю. Слава пытался вырваться, но это ему не удалось. Егоров проволок его в свою комнату и заперся там изнутри. О чем они беседовали, никто не знал. Только через полчаса Егоров снова появился на площадке перед столовой, подошел к Зуеву и стал ему что-то внушать. Зуев что-то ответил, за что получил от Егорова здоровенную затрещину. После чего Зуев развернулся, помчался прочь к воротам лагеря и быстро исчез с поля зрения.
— Удрал, — комментировал кто-то.
— Больше не вернется, — согласился другой.
У Таисии Семеновны начался сердечный приступ, и она заперлась в своей комнате.
Светланка с девочками целый вечер искали пропавшую Настю и только после отбоя обнаружили ее в палате. Она спала в собственной постели непробудным сном.
Дождик шел всю ночь. Это был теплый, ленивый дождик, он вкрадчиво и сонно бродил по крыше и навевал хорошие сны. Зуев спал под навесом, где хранился всякий железнодорожный инвентарь. Воздух был густой и ароматный, как в теплице, почти такой же, как в родном городке, только здесь его было больше и пах он сосной. Просыпаться не хотелось.
Так и не проснувшись окончательно (ему казалось, он плывет в теплом сосновом настое), Зуев перебрался поутру на платформу.
Паровик, сонно бормоча во сне, кряхтя и вздыхая, как старик, прошаркал мимо. Никого не привез и никого не увез. Зуев глядел ему вслед, пока он не скрылся в темном лесу. Все вокруг оцепенело в сладком сосновом забытьи.
Давно не крашенные доски платформы пропитались дождем, потемнели и набухли. Окруженная бесконечными лесами, она была такой пустынной, будто находилась на самом конце всех железнодорожных путей или, наоборот, все пути начинались отсюда. Как река в истоке своем — ручеек, так и дорога начинается с одноколеек. Потом в нее впадают другие ручейки, другие одноколейки, все шире и полноводнее ее русло… Зуев любил дорогу, он любил большие железнодорожные узлы с вокзалами, огромными депо, вереницы вагонов на запасных путях, он любил все это сложное дорожное хозяйство. Но эту платформу он любил, пожалуй, больше всего.
Он забрался в будку кассы и погрузился в свое любимое занятие. Разложил на столике атлас железных дорог и стал прокладывать путь из Мурманска в сибирский город Абакан. Он добрался уже до Новосибирска, когда в окошко постучали. Открывать не хотелось. Но стук повторился. Зуев заглянул в щелку и увидал Егорова. На нем была плащ-палатка, зеленая, военного образца, и Зуев не сразу узнал его.
— Зуев, открывай. Я по делу, — сказал Егоров.
«Почему он знает, что я тут?» — удивился Зуев и окошко не открыл.
Он слушал дождь и вспоминал свое детство.
Зуев рос тихим, недоразвитым мальчиком, вялым и сонным. Его сумасбродная и безалаберная мамаша, не выносившая проявления чужой воли и независимости, так его затюкала, что он превратился почти в идиотика. Она запихала его в школу в неполных семь лет. И не мудрено, что в первом классе он был самым маленьким, сопливым и плаксивым заморышем и не научился не только писать и читать, но даже разговаривать. Тот сумрачный, туманный год прошел как сон, Зуев так и не понял, чего от него хотят, и не сказал за год почти ни одного слова. Мама была очень разгневана таким оборотом дела: оказывается, она питала на его счет большие надежды и свято верила в его особые таланты и высокое предназначение. Уже тогда она была не вполне нормальна и жила по своим законам, в собственной реальности, не только не считаясь с нравами и обычаями народа, куда забросила ее судьба, но демонстративно игнорируя эти обычаи и даже порой презрительно и высокомерно пренебрегая ими. Не мудрено, что при подобном отношении она не имела там друзей. Нельзя сказать, чтобы к ней относились враждебно, скорей вражда эта таилась в ней самой. На нее же смотрели как на блаженную или юродивую. Может быть, и посмеивались втихомолку, но в достаточной мере снисходительно и добродушно, а большей частью даже жалели и сочувствовали ей. Это был сильный и здоровый народ, щедрый и гостеприимный. Он жил своей размеренной, полноценной жизнью, и жалкие выпады полубезумной слабой женщины не могли смутить его добродушного, сытого благоденствия. Так и билась она в одиночку, сражаясь с призраками, порожденными собственной фантазией, маленькая героическая женщина, «Дон-Кихот в юбке», — как называл ее отец.
Жизнь ее была не из легких. Почти всю войну она прошла медсестрой — выносила раненых с поля боя. В конце войны была ранена сама и попала в плен. Там в концлагере они встретились с отцом, но после репатриации на долгое время потеряли друг друга из вида. За эти годы мать неожиданно для себя самой стала чуть ли не чемпионкой страны по прыжкам в высоту. Она и сама не могла понять, откуда в ней взялась вдруг такая прыгучесть, и только однажды заявила, что прыгать начала потому, что Земля, пропитанная кровью и потом, ей тогда сильно обрыдла и все время так и подмывало оттолкнуться от нее посильнее и улететь в небо. Но однажды она так яростно оттолкнулась, что порвала ахиллесово сухожилие, оперировать которое в те времена еще не умели.
Мать на всю жизнь осталась калекой. Положим, покалечена была, скорее, ее психика, потому что хромала она совсем незаметно и в обычной жизни это ей ни капли не мешало. Но этот удар судьбы (мать метила в чемпионки) подорвал ее душевное здоровье. Самовластная, гордая и необузданная натура ее не хотела мириться с поражением, и она продолжала сражаться с судьбой, как на поединке или на поле боя.
Судьба сдалась и уступила. Отец разыскал ее в больнице, женился на ней и увез на свою благословенную родину, к теплому морю, к солнцу, фруктам, к жизни и здоровью. Казалось бы, пора смягчиться и перестать сводить счеты с коварной судьбой, но не тут-то было. Мать не поверила в любовь отца и не приняла ее. Она была убеждена, что он просто пожалел ее, калеку, а жалость была оскорбительна для ее героической натуры. Она привыкла сражаться и побеждать. И даже солнце и море, любящий муж и рождение позднего мальчика уже не могли примирить ее с этим миром — она была обречена сражаться с ним до гробовой доски, сражаться и гибнуть в неравной борьбе.
Жить с ней под одной крышей было практически невозможно. Ее тирании не было предела, она придиралась к каждому шагу, жесту, к каждому слову, она учила всех, повсюду и щедро раздавала подзатыльники. Угодить ей было немыслимо, и отец быстренько сбежал от нее в горы, где и проводил большую часть своей жизни.
Все, что касается матери, ее натуры, сложной героической судьбы, поведала и объяснила Зуеву совсем недавно одна старинная подруга матери, тоже бывшая фронтовичка, очень умная женщина. Но вот насчет отца ему никто ничего не разъяснил, и отец так и остался для Зуева загадкой.
Это был тихий, застенчивый человек. В горах он работал проводником — водил туристов, геологов, охотников. Сам он до войны был отличным охотником, но война, по его словам, отбила у него охоту стрелять в живое. Его охотничье ружье всегда висело на стенке, на красивом ковре, и мать запрещала прикасаться к нему.
Отец исчезал и появлялся в доме всегда неожиданно, ни с кем не здороваясь и не прощаясь. Войдешь в комнату, а он сидит на своем стуле, сложив на коленях свои большие, темные руки, как в гостях или в приемной у начальства. Сидит и ждет, рассеянный и сосредоточенный одновременно. Мать обращается к нему с вопросом или скорей с восклицанием: «Скажите на милость, пожаловать изволили!» Отец вздрагивает, точно проснувшись, и вопросительно глядит на мать. Но мать молчит. Борясь с раздражением, она сверлит отца вредным, настырным взглядом. Отец не отводит глаз, и некоторое время они в упор разглядывают друг друга. Первой не выдерживает мать. Схватив какой-нибудь предмет, точно желая запустить им в отца, она выскакивает вместе с предметом прочь, от греха подальше. Отец сокрушенно вздыхает ей вдогонку, хмурится, шевелит бровями, точно пытаясь что-то понять, опять вздыхает и, поймав пытливый взгляд сына, с пафосом изрекает одну из своих обычных, никому непонятных сентенций, вроде: «Все русские — грибники!» или «Мой русский сын должен быть смелым!».
«Женщина-полководец — Жанна д’Арк», — изрек он однажды вслед матери.
Что он имел в виду?
Говорил он всегда без тени улыбки. Он вообще никогда не смеялся, но выдавал порой такие абсурдные и неожиданные вещи, что все, в том числе и мать, всегда подозревали его в скрытой иронии. Никто не знал меру ее относительности или серьезности. Отец ни разу не выдал себя, ни разу не обозначил точно своего отношения к предмету. Может быть, он был великим юмористом, а может быть, просто до абсурда наивным человеком.
Был в нем один общепризнанный недостаток, даже порок — он слыл азартным игроком и проигрывал подчас крупные суммы. Но где, с кем и в какую игру он играл, тоже было покрыто мраком неизвестности. Однажды, сломав в горах ногу и вынужденный поэтому целых три месяца просидеть дома, он ухитрился проиграть целое состояние. Несмотря на отчаянные протесты матери, он забрал с книжки все свои сбережения и выплатил долг. По этой причине, как утверждала мать, их большой двухэтажный дом так и остался навсегда недостроенным. Большая веранда на втором этаже так и стояла обтянутая старым рваным толем, красивая каменная лестница не имела перил, крыша протекала, а на чердаке жила целая колония летучих мышей. «Дом с привидением» — называли его местные жители. Но дачники и курортники любили здесь жить. Мать не обращала на них никакого внимания, будто бы их не было совсем. Однако белье всегда было отменной чистоты.
Казалось, больше всего в жизни мать любила стирать, она стирала всегда, стирала без стиральной машины, по методу, которым особенно гордилась и который ей якобы подарил один профессор, ее бывший поклонник. Но белье ее и правда всегда отличалось неслыханной белизной. Местные жители заискивали перед матерью, чтобы она взяла у них стирку, и, надо сказать, платили ей за это с большой щедростью. Народ был богатый.
Многие хозяйки хитростью и подкупом старались выпытать у Зуева этот таинственный рецепт. Но он поклялся матери не выдавать его и сдержал слово. Рецепт был довольно прост: замоченное с вечера белье на другой день тщательно натиралось мылом, а затем опускалось в раствор марганцовки. Зуев не раз помогал матери в темпом, сыром и прохладном подвале большого дома, где мать сражалась с бельем с яростью и вдохновением истинного полководца. В этой слабой женщине таилась бездна лишней энергии, и казалось, если бы не стирка, она могла бы сокрушить мир.
Семья не бедствовала, и не было никакой необходимости изводить себя этой черной работой. Но мать любила себя изводить. Как видно, она нуждалась в повышенных физических нагрузках для усмирения своей бушующей психики и дурного характера. Кроме того, эта стирка оказалась отличным способом и средством самоутверждения ее над «местными аборигенами», как она любила называть народ, среди которого ей приходилось жить.
Семья почти никогда не жила в большом доме, который стал для матери символом ее неудавшейся жизни. Они жили в маленьком нелепом сооружении в глубине сада, под скалой. Это странное жилище мать построила собственноручно из бутылок, соединенных цементом. Внутри всегда было таинственно и прохладно, как в гроте. Посторонних людей никогда не допускали в это святилище. Оно было окружено тайной, и дети подлизывались к Зуеву, чтобы он разрешил им поближе разглядеть сей бутылочный за́мок. Но Зуев не разрешал. Отчасти потому, что не хотел разрушать тайну, отчасти боялся разочарования, потому что сам лично не находил там ничего особенного, — он привык там жить.
Тогда не находил, но потом, стоило ему вспомнить эти светящиеся темным изумрудом, играющие таинственными переливами стены, как дух захватывало от пронзительной, животной тоски по детству со всеми его бедами, обидами и недоразумениями. Нет, что и говорить, детство ему выпало что надо, странное, таинственное и прекрасное. Никто в этом северном лагере и думать не мечтал о таком детстве. Вот бы снять кинокартину про все это! Да и родители ему достались отличные, никакие другие ему бы не подошли.
Эти рыхлые вялые зануды, что приезжают сюда по родительским дням, — да он бы умер с такими от скуки! А уж кривляются, придуриваются и корчат из себя бог знает что. Всю жизнь говорят чужими голосами, и кто они такие на самом деле, сам черт не разберет. У Славки отец ничего себе, вполне подходящий, вот только с сыном ему не повезло. Ничего путного из этого слабака все равно не получится.
Стоп! Славка тут тоже ни при чем! Он, Зуев, сегодня должен думать о котенке, о маленьком сером котенке, с которого, собственно, все и началось. Что началось? С этой истории началась его, Зуева, сознательная жизнь, началось его пробуждение. И если теперь он умеет постоять за себя и умеет владеть собой, то всем этим он обязан злополучному котенку.
О котенке думать, как всегда, не хотелось. Пора было возвращаться в лагерь.
Дождь не унимался. Земля под ногами была мягкая и теплая. Вода в озере была коричневая, густая и, точно каша, пыхтела ленивыми белыми пузырями. Возле берега плавал красный мячик. Водяная крыса бултыхнулась в роду. Раздеваясь, Зуев задумчиво разглядывал мячик, как вдруг высоко подпрыгнул, взмахнул руками и, прокричав что-то дикое и воинственное, понесся, полетел к воде. Он врезался в нее со всего размаха, и вода закипела, забурлила вокруг него. Нырнул и еще раз нырнул, надолго скрылся под водой, вынырнул в совсем неожиданном месте и уже спокойно, размеренно поплыл вдогонку за мячиком. Догнал его, подогнал к берегу и сильным взмахом руки выбросил на траву. Пошарил под берегом, вытянул рака и тем же движением выбросил вслед за мячиком. Полежал на спине, заложив руки за голову и подставляя лицо дождю…
Из воды вышел спокойный, чуть улыбаясь…
В лагере было тихо и сонно. Лошадь, уныло понурившись, стояла на краю обрыва. Девчонки засели в красном уголке, они мастерили костюмы для маскарада. Перешивали, переклеивали, примеряли тайком, прячась друг от друга, хихикали, шушукались и секретничали. Настя дежурила на кухне. Младшие заняли стеклянную беседку и притаились там. Зуев подкрался под окно, он хотел показать им рака, посадить его, к примеру, на подоконник — вот шуму будет… Но сам заслушался.
— Жила-была на свете принцесса, — таинственно и сонно говорила Светланка. — У нее был простой папа и простая мама, простая бабушка. Дедушки у нее не было, он погиб на войне… И вот в этой простой семье родилась однажды принцесса. Никто вокруг, конечно, не знал, что она принцесса. Но сама принцесса знала про себя это совершенно точно. Нет, она не задавалась и не была неженкой, как та принцесса на горошине, она даже красотой особой не отличалась и ела все, что ей давали. Она была прилежная девочка и послушная. И все-таки она была принцессой… — Светланка замолчала и молчала так долго, что Зуеву показалось, они там все уснули, и он побарабанил по стеклу.
— Ну и вот, — зевая, спохватилась Светланка, — принцесса была послушная девочка и прилежная.
«Надо хорошо учиться», — говорили ей.
Принцесса училась неплохо.
«Надо чистить зубы».
Зубы чистить действительно надо было, иначе будешь некрасивой. Принцессы некрасивыми не бывают, как не бывают некрасивыми цветы, звери, растения, рыбы, грибы… ягоды… пирожки… мороженое… мышки-норушки…
Сказка оборвалась, но никто не просил ее продолжать. В беседке царила мертвая тишина.
Зуев подтянулся на руках и заглянул в окно. Картина, которую он увидел, поразила его. Зуев не был сентиментален. Но тут он ясно понял, что пройдет много времени, и неизвестно еще, что ждет их впереди, может быть, даже война, но всегда он будет вспоминать эту беседку как символ мира, тишины и покоя.
Они спали в самом углу беседки на зеленом байковом одеяле. Спали, как птенцы в гнезде, тесно и уютно прижавшись друг к другу. Светланка, как большая наседка, спала в центре. В руках у нее были концы одеяла, и она простирала эти зеленые руки-крылья, обнимая ими весь этот сонный выводок.
Какая-то особенная, густая и вязкая тишина заполняла беседку.
«Тишина — это осень…» — подумал Зуев и почему-то вдруг вспомнил, как подошел однажды в горах к необъезженному жеребцу. Он и сам не понял, как это его угораздило оказаться вдруг подле него, но отступать было поздно. Он, слабый, хрупкий и ничтожный, стоял перед этой необузданной стихией. Жеребец весь дрожал мелкой дрожью от злобы, гнева и отвращения к человеку. Чистое, гордое, трепетное лицо его было почти безумно. Один неточный жест, и его, Зуева, не станет. Жеребец сотрет его с лица земли и пойдет крушить все вокруг, пока не сломает себе шею.
Бояться тут было поздно, заискивать перед ним, просить пощады или снисхождения было все равно что обращаться с подобной мольбой к скале, на которую забрался и не можешь спуститься вниз. Единственный выход был в том, чтобы жеребец понял и принял это как факт, просто и спокойно, не насилуя себя и не унижаясь…
И конь сдержался, он отвернул от Зуева свое бешеное лицо и задумчиво посмотрел вдаль… Зуев повернулся и пошел прочь. И отец, и другие мужчины, которые сидели и курили возле балагана и делали вид, что мирно беседуют между собой, — все они с молчаливым одобрением посмотрели ему вслед.
«Я буду объезжать диких лошадей», — решил для себя Зуев…
И вдруг одно дерзкое соображение завладело его сознанием. Сейчас, когда Светланка откроет глаза, он встретится с ней взглядом, поймает его и не отпустит до тех пор, пока она не поймет, что он тоже взрослый человек, что с ним пора считаться, пока она не поймет… Что она должна понять, Зуев не договаривал даже для себя. Сердце бухало где-то в горле. Ему было страшно, но он и не думал отступать. «Сейчас или никогда, — уговаривал он себя. — Сейчас это произойдет, сейчас…»
И точно повинуясь его мысленному приказу, Светланка нехотя открыла глаза, и Зуев тут же поймал ее сонный, заторможенный, беспомощный взгляд и завладел им. Только в первое мгновение было страшно, но тут же он забыл обо всем на свете, его не стало, он весь ушел в этот взгляд, растворился в нем целиком и полностью. Были только ее глаза, странные, неподвижно-серьезные, зачарованные, они тихо глядели на Зуева. Он купался в этом взгляде, погружался в него целиком, он почти тонул, но тонул в блаженстве. Он задыхался, воздуху не хватало, и густая, вязкая тишина смыкалась над ним. Темнело в глазах, но он не сдавался и не отпускал этого драгоценного взгляда. Теперь ему уже было страшно его отпустить, он держался только на нем, на этом взгляде, и не хотел лететь в пропасть.
В реальности этого взгляда сгорела для него вся его предыдущая жизнь, он забыл себя и свои счеты с миром, забыл, кто он, зачем и почему. Ему казалось, он заглянул за предельную черту. Эти глаза смотрели на Зуева из неподвижной вечности, и время оцепенело, остановилось, и миг длился бесконечно.
Ему казалось, он висит над пропастью, цепляясь за край обрыва, висит затаив дыхание, мечтая только об одном, чтобы продлился этот сладкий ужас.
Только бы не сорваться, только бы продержаться еще мгновение, а там будь что будет, уговаривал он себя.
Она шевельнулась, но глаз не отвела, даже не моргнула.
— Это ты, Зуев? — пробормотала она, как во сне, одним дыханием, будто прошелестел ветерок. — Чего тебе?
Зуев не отвечал. И опять застывшая, густая, дрожащая тишина сомкнулась над ними. Ее беспомощный сонный взгляд принадлежал ему, Зуеву, он поймал его и не хотел отпускать.
Вот она тихо приподнялась, села, вяло провела рукой по одеялу. Казалось, она не в силах проснуться, не в силах отвести глаз. Беспомощно приоткрылся рот, шевельнулись губы, точно хотели что-то сказать и не могли… Потом будто судорога прошла по лицу, будто она пыталась улыбнуться, но только беспомощно дрогнули губы, и тишина поглотила звук.
Зуев затаив дыхание ловил, копил эти драгоценные движения любимого лица, и какое-то дерзкое, яростное счастье клокотало в нем. Он уже не тонул и не висел над пропастью. При помощи этого взгляда он выбрался на поверхность и крепко зацепился за край пропасти. Бешеная, яростная энергия бурлила в нем, рвалась наружу.
Она в его власти, она не смеет отвести глаз, он победил ее, поймал, обезоружил!
Еще мгновение — и он сам отпустит ее на свободу.
— Терпи, любимая, — сказал он и сам вздрогнул от звука своего голоса. Этот голос ему не принадлежал, он не хотел говорить, слова сами вырвались из него. Он хотел бы поймать их обратно, но они уже сделали свое дело, разорвали тишину, что ограждала их от всего мира. И Светланка вздрогнула, часто, будто от боли заморгала глазами.
— Что это?! — жалобно вскрикнула она и закрыла лицо руками.
Зуев смотрел на нее сверху вниз и улыбался от счастья.
«Все кончено», — думал он.
Он слышал звуки лагеря, голоса, смех. Кто-то стоял у него за спиной. Он знал, кто это стоит, но чувствовал себя в полной безопасности. В его счастливый сон уже никто ворваться не мог, никто не мог разрушить его блаженство. Никто. Он поймал это мгновение, оно ему принадлежало и останется с ним навсегда.
Так ловят бабочку сачком и наслаждаются ее живым трепетом. И пусть мгновение прошло и бабочка уже мертва, но теперь уже ее никто отнять у него не может, она навсегда останется с ним, в сачке его памяти. Навсегда.
Он все еще улыбался блаженной улыбкой победителя, и Светланка все еще была у него перед глазами, но злая его судьба распорядилась иначе. Почему-то она не хотела делать Зуеву свои драгоценные подарки. Может быть, неумолимая эта судьба страховала его от еще более дерзких заносов и необдуманных поступков, а может быть, ей просто вздумалось так жестоко пошутить… но следующее мгновение разрушило все завоевания Зуева, все обратило в прах, а сам он летел в пропасть, чтобы шмякнуться о землю, как подстреленная птица. Та самая, которая не умеет зализывать свои раны.
Бунтарь-одиночка, он всю жизнь был осужден сражаться с коварной своей судьбой. Он уже знал это, и совсем не обязательно лишний раз было ему об этом напоминать. Но судьбе виднее, судьбе — виднее…
Зуев еще улыбался своему счастью, но уже кто-то аккуратно сдернул с него покрывало тишины и подключил звук. Поскрипывала сосна, вдалеке лаяла собака и стучал молоток, за спиной покашливал Егоров. Светланка все еще была у Зуева перед глазами, и он радовался, что это зрелище недоступно для Егорова.
От щедрот душевных Зуев даже пожалел этого старого человека, которому уже не достанется такого взгляда. А если и достанется, он все равно не может быть так безумно счастлив, потому что конечно уже не может так сильно любить.
Но тут в репродукторе у него над головой что-то забулькало, захрипело, и, точно горячий порывистый вихрь, пронесся по всему лагерю дерзкий Светланкин хохот.
— Светлана Валерьяновна, — оглушительно, на весь лагерь загремел в репродукторе голос Натана, — Светлана Валерьяновна, дорогуша, куда вы дели мои тапочки? А ну, скидывай! Скидывай, говорят! — визг, шум возни, и волнами, волнами, жаркий и дерзкий ее смех…
Сколько раз он будил Зуева посреди ночи, сколько раз преследовал в часы одиноких прогулок к морю, сколько раз ему мерещилось ее запрокинутое, будто подставленное солнцу лицо и хохот… хохот.
«Светлана Валерьяновна…» Все в лагере звали ее просто Светой, Светланкой и обращались к ней на «ты». «Светлана Валерьяновна, дорогуша…»
Магнитофон находился в комнате Натана.
Нет, Зуев не понял, что случилось, не хотел понимать, он не мог этого себе позволить. Сознание захлопнулось я помутилось. Вокруг все покачнулось и потемнело… Нет, он ничего не понял. Боль была такой сильной, будто ему дали ногой в живот…
Она все еще была у Зуева перед глазами, только бессильно упали на одеяло ее руки и обнажилось безучастное, вдруг окаменевшее лицо.
— Кош-мар, — раздельно произнесла она.
Он ничего не понял, только силы вдруг кончились. Он тяжело сполз по стене и сел на землю, спрятав лицо в колени.
Над ним стоял Егоров. Он тоже отказывался что-либо понимать, он угрюмо и тупо разглядывал репродуктор у себя над головой, в недоумении слушал нежные, грустные звуки старинного вальса «На сопках Маньчжурии». В окне беседки мелькнуло Светланкино испуганное лицо, но, увидав Егорова, тут же скрылось, провалилось, нырнуло за подоконник. Малышня загалдела, завозилась там, как в птичнике.
Егоров сел на землю рядом с Зуевым и так же тяжело опустил свою голову в колени.
Они сидели и слушали старинный печальный вальс или собственную боль и не могли видеть, как из беседки, точно разъяренная фурия, вылетела Светланка. Сломя голову она пересекла территорию лагеря и бурей ворвалась в радиоузел. Музыка тут же оборвалась, а из открытого окна понеслись крики, проклятия, звон разбитой посуды… или аппаратуры.
— Это еще не трагедия, — тихо произнес Егоров, — еще не трагедия, — медленно повторил он и положил свою тяжелую руку на плечо Зуева.
Тот вздрогнул словно от удара, дико огляделся вокруг, потом задрожал весь, словно под током, закусил побелевшие губы, и точно тугая пружина вдруг подкинула его высоко в воздух… Еще мгновение, и его не стало.
Егоров встал и пошел следом. Он шел тяжело и размеренно, как большая заводная игрушка, которая умеет ходить только прямо. Он шел, и боль стихала, он постепенно успокаивался и уже посмеивался про себя над своей незадачливой любовью. Боль была сильной, но мгновенной. Хрупкая постройка его любви рухнула с удивительной легкостью. Казалось, ему было тяжелее поддерживать ее, непостижимую и воздушную. А мужества и здравого смысла ему было не занимать. Другое дело — Зуев. Где он теперь?
Он нашел его на берегу залива. Зуев лежал на песке ничком. Лежал на том самом месте, где однажды в начале смены лежал Егоров. И так же, как он, Егоров, когда-то, не услышал шагов. Может быть, он спал, или слушал невнятное бормотание волны, или был далеко в своих мечтах.
Егоров долго стоял над ним. Он думал о Глазкове, который ушел из его жизни так же неожиданно, как вошел в нее. Думал, о странной природе любви, о необратимости жизненных процессов и о смерти, которая давно стоит у него за спиной, стоит и ждет, чтобы он оглянулся. Но он не оглянется и не оступится, он еще нужен тут на земле. Нужен хотя бы вот этому непутевому мальчишке, которому надо помочь подняться. Он вспомнил слова Таисии Семеновны и принял решение.
— Зуев, — тихо позвал он.
Мальчишка вскочил на ноги и рванулся прочь, но Егоров успел поймать его руку. Рука задергалась, затрепыхалась, бледное лицо Зуева исказилось яростью, он замахнулся на Егорова свободной рукой, но тот перехватил и эту руку. Тогда Зуев стал брыкаться ногами, но потерял равновесие, тяжело рухнул в песок, судорожно сжался и затих, словно в ожидании удара. Егоров присел рядом. На песке валялись разбросанные сигареты. Недавно Егоров бросил курить, но теперь поднял одну сигарету и сунул в рот.
— А спички у тебя найдутся? — спросил он.
Зуев подозрительно покосился, снизу вверх заглянул ему в лицо, пошарил в кармане, вытащил спички и бросил на песок. Егоров поднял коробок и прикурил.
— Я тоже хочу, — хрипло произнес Зуев.
— Кури, — разрешил Егоров.
Некоторое время курили молча.
Зуев заговорил. Вначале Егоров мало что понимал в этой сбивчивой и невнятной речи. Зуев бубнил что-то о маленьком сером котенке, которого он выбросил из окна в первом классе. Но постепенно речь его наладилась, голос окреп, и Егорову приходилось только удивляться, настолько своеобразен, красочен и точен был его рассказ.
Свое раннее детство Зуев почти не запомнил. Казалось, он проспал его целиком. Мать тряслась над ним и никуда не выпускала. Он сидел на пороге бутылочного замка и пускал солнечные зайчики или мыльные пузыри на пороге прачечной. Даже на рынок или к морю мать не брала его ни разу. Сама она никогда не купалась. А чтобы отпустить его с отцом или, не дай бог, с кем-то посторонним, не могло быть и речи. Этот чужой мир был ей глубоко враждебен, и повсюду ей мерещились тайные происки врагов. Упадет ли сук с яблони, заползет ли в сад уж или скатится с горы камень — все это она приписывала чужому злому умыслу. Парализованный ее железной волей, Зуев просто шага не смел ступить без ее разрешения, она не спускала с него глаз. Но вот, вдруг, ни с того ни с сего, взяла и отдала его в школу в неполных семь лет. Он еще и говорить как следует не умел, и вдруг очутился в этом галдящем и клокочущем школьном дворе. Ему показалось, что он попал в ад. А когда мать бросила его там одного, он чуть не умер от ужаса и отчаянья. Тут прозвенел звонок, и вся эта буйная масса бросилась к дверям школы. Его подхватило и понесло. В дверях образовалась пробка, и его порядком помяли. В раздевалке у него пошла носом кровь, он потерял сознание, и его чуть не затоптали. Очнулся он в лазарете, но он не знал, что это такое, и подумал, что умирает, и обрадовался этому. Он знал, что мать будет плакать по нем, и с удовольствием думал, что это будет ей хорошим наказанием за шутку, которую она с ним сыграла. Но, к своему ужасу, он не умер, а через час был водворен в класс и посажен там на первую парту, где и просидел несколько месяцев, не подавая ни малейших признаков жизни и тщетно борясь с рыданиями, что сами собой клокотали у него в горле, не слыша, не видя и не воспринимая ничего из происходящего вокруг.
Затюканный заморыш, он впал в тихий идиотизм и слабоумие. Сопли вперемешку со слезами сами собой струились по его лицу, он не вытирал их. Он не мог усвоить даже имени своей учительницы, даже не знал, как она выглядит. Он просиживал положенные часы как под пыткой, весь сжавшись, затаив дыхание в ожидании переменки, когда его вместе со всеми вытолкают прочь из класса и вся эта масса забурлит и заклокочет, начнет галдеть, скакать и толкаться. Он был уверен, что однажды его обязательно задавят насмерть, и поэтому сразу же бежал в дальний угол и стоял там, уткнувшись лбом в стену, закрыв глаза и зажав уши ладонями. И все, кому не лень, издевались над ним, кто бросит что-нибудь за шиворот, кто даст по попе, кто щелкнет по затылку.
Учительница, заметив его мучения, стала брать его на переменках с собой в учительскую. Там было потише, но он все равно выбирал себе угол и стоял там, закрыв глаза и зажав ладонями уши. Учителя, не сомневаясь в его полном слабоумии, обсуждали при нем странности его мамаши и совещались, как бы перебросить его в школу для недоразвитых. Он не роптал — это было бесполезно. Он смирился и привык считать себя неполноценным идиотиком.
Но тут в его жизнь вошла ОНА — его первая роковая любовь.
Звали ее Нора. Полное имя ее было — Нормандия. В те годы на побережье детям часто давали странные имена. У них в школе были девочки Венера, Кармен, Ева, Долорес, Габриэла; были мальчики Спартак, Меркурий, Авто, Теодор и даже Славомир. Спартаков было целых семь штук.
А его Нора была первая красавица и умница не только в классе, но и, пожалуй, во всей школе. Она была чуть ли не на два года старше Зуева. Это была сильная, здоровая девочка, наделенная чувством собственного достоинства и даже высокомерием. Она не была выскочкой или хамкой ни в малейшей мере. Ее плавное, гордое достоинство было завещано ей высокородными предками. Как видно, это было нелегкое наследие, потому что несла она его с томной грустью и плавным напряжением, как носят на голове тяжелый кувшин с водой.
Это был вполне сложившийся человек, умный, чуткий, справедливый, а главное, очень красивый. И если предание гласит, что в той стране девочек выдавали замуж в десять лет, то Нора вполне могла вступить в брак уже в первом классе. Она была рождена и создана для брака, для семьи, потому что главным ее талантом было умение обращаться с детьми. Вся улица, а может быть, весь поселок, знали, что на Нору можно смело оставить любого самого несносного и капризного ребенка. Ребенок будет накормлен, напоен и вовремя уложен спать. Но, главное, даже после ее ухода еще некоторое время ребенок будет тихий и спокойный, словно укрощенный ее необыкновенным влиянием. Все мамаши поселка всегда дивились этим чудесным способностям, а многие всерьез сватали за Нору своих сыновей.
И вот эта настоящая принцесса вдруг пожалела недоразвитого заморыша и взяла над ним шефство. Ее всесильное, щедрое покровительство сразу оградило Зуева от многих несправедливостей. Он теперь сидел с Норой за одной партой — предмет зависти всего класса. Она оставалась с ним после уроков, с огромным терпением, очень толково объясняла ему домашнее задание и, взяв своей твердой, спокойной рукой его беспомощную лапку, терпеливо учила его выводить на листе бумаги эти зловещие каракули чужого алфавита. Нельзя описать, как он боготворил ее, был ей предан и подчинялся каждому ее слову. С досадой и недоумением упрекала Нора его мать за то, что та отдала его в национальную школу, когда он совсем даже не знает их языка. И он только тогда с удивлением узнал, что бывает еще чисто русская школа, где на самом деле ему и надлежит учиться, да и то всего лишь через год.
А теперь это «лишь напрасное издевательство над бедным ребенком!» — как любила говорить его великая наставница и повелительница. Он серьезно кивал, он кивал каждому ее слову, впервые, казалось, до него стал доходить смысл человеческой речи, и впервые речь человеческая доставляла ему такое удовольствие.
Одного Зуев не мог — это взглянуть ей прямо в лицо, для него это было так же тяжело и бессмысленно, как смотреть на солнце, — только зря ослепнешь, но все равно ничего не увидишь. Он знал, как она выглядит, потому что везде, всегда и повсюду видел только ее — все вокруг было освещено ее ослепительным светом. Но даже исподтишка, даже издалека он не мог осмелиться посмотреть прямо ей в лицо. Ему казалось, что, если такое случайно произойдет, он тут же упадет и умрет на месте от разрыва сердца. Он прятал от нее глаза с великим упорством, он скорее согласился бы ослепнуть, чем встретиться с ней взглядом. Но однажды это произошло и, как он предчувствовал, едва не стоило ему жизни. Он встретился с ней в женской бане, лицом к лицу…
Его сумасбродная мамаша, странностями которой уже всерьез заинтересовались врачи, не считаясь с его отчаянными протестами, продолжала таскать его в женскую баню. Он был такой маленький и щупленький, что в этом женском аду на него никто не обращал внимания. А он уже так привык страдать от унижений и обид, что этот громыхающий ад, которого он раньше боялся больше всего в жизни, теперь был ему глубоко безразличен. Ад тоже имеет свои круги — все в мире относительно.
Вялый и безвольный, он стоял под душем, куда поставила его мать, и даже разница в температуре воды, которая почему-то все время менялась, не производила на него никакого впечатления. И если бы вдруг хлынул чистый кипяток, он бы не догадался сойти с места. Он стоял, низко опустив голову, а рядом крутилась какая-то девчонка. Она визжала от каждой перемены температурного режима, отскакивала прочь и смеялась. Ее радостный смех наполнял баню, как неожиданная тут сладкая музыка.
Зуев тревожно вслушивался в этот заразительный смех, и предчувствие катастрофы начисто парализовало его. И, когда его окликнули по имени, он покорно поднял голову и впервые встретился взглядом с ее прозрачными, зелеными, удивленно вытаращенными глазами. Он стоял как зачарованный и не мог отвести взгляда. Так кролик перед удавом невольно принимает позу, удобную для заглатывания. Он уже чувствовал себя проглоченным кроликом.
Сколько длилось это мгновение, и что почудилось Норе в его взгляде, как она его истолковала? Только вдруг, побледнев, она завизжала и опрометью бросилась прочь, к своей маме. Зуев смотрел ей вслед и видел, как ее красивая молодая мама, сразу же поняв ситуацию, решительно подошла к его маме и, сердито нахмурившись, что-то ей такое сказала. На что его мама, к ужасу Зуева, закричала вдруг резким, отвратительным голосом уже совсем нечто непотребное. От этого пронзительного крика Зуев очнулся и бросился бежать. Он выскочил голый из бани, голый прибежал домой и забился там в самый темный угол.
После этой злополучной встречи Зуев начисто отказался посещать школу и даже заболел. Он думал, что притворяется, но врачи нашли у него полное нервное истощение и предписали постельный режим. Отец, спустившись с гор, встал на защиту сына и хотел тут же отобрать его от матери и увезти с собой в горы, но болезнь помешала отцу сделать это немедленно. Зуев проспал тогда, наверное, целый месяц. Ему не хотелось просыпаться, но его принудили к этому.
Нора была доброй девочкой и, наверное, жалея Зуева и чувствуя за него ответственность, пришла его навестить, долго разговаривала с мамой и в довершение его страданий пригласила его к себе на день рождения. Мама отнеслась к приглашению с большой серьезностью и тут же отправилась покупать хороший подарок. Потом она взялась за сына, долго его чистила, мыла, причесывала.
Предчувствуя недоброе, Зуев очень не хотел идти туда, но мама была непреклонна. И он пошел, пошел, как во сне, пугливом и тревожном.
Детей было много, они были веселые и нарядные. Стол был накрыт в саду, но жила эта семья в новом красивом доме на четвертом этаже. После ужина все гости были приглашены в эту богатую квартиру и там слушали музыку и танцевали.
Все было хорошо, да не очень. Посреди танцев Зуев стал замечать, что Нора с подружками не то чтобы издеваются, но тайком хихикают над ним. И он понял, что она насплетничала на него и рассказала своим подружкам о встрече в бане, и теперь они потешаются над ним у него за спиной…
И тут впервые в жизни на Зуева нашло. Гнев и ярость буквально ослепили его, он чувствовал, как бледнеет, и холодные пронзительные мурашки побежали по всему его телу. Внутри у него что-то захлопнулось, он почувствовал себя пустым и легким, как пластмассовая пустотелая кукла. Впервые в жизни он будто проснулся, поднял голову и посмотрел вокруг трезвым, холодным взглядом. Холодная ярость заполнила пустое пространство внутри куклы. Он перестал быть живым мальчиком, он весь стал орудием мести.
Девчонки играли на ковре с маленьким сереньким котенком, самым драгоценным подарком юной имениннице. Неожиданно для себя самого Зуев подошел к играющим девочкам, взял котенка за шкирку и выбросил его в окно. Потом развернулся и пошел к выходу. Страшное мертвое молчание повисло у него за спиной, и только когда он был уже на лестнице, ему вдогонку полетели крики, рыдания и проклятия…
И опять он будто проснулся. Это был бесконечный сон во сне, когда, пробуждаясь из одного кошмара, попадаешь в другой, еще более страшный и зловещий. Он проснулся и постиг ужасную необратимость своего дикого поступка, постиг и бросился прочь. Он скатился с лестницы, схватил мертвого котенка, сунул его за пазуху и бросился бежать…
Очнулся он на берегу моря, опять будто проснулся и понял всю необратимость своей жизни, заплакал над несчастным котенком и похоронил его в песке.
Была ночь, море бушевало. Он перебил камнем цепь на чужой лодке, что лежала высоко на берегу. Непонятно как подтащил эту тяжелую лодку к воде, прыгнул в нее, и волна тут же подхватила его вместе с лодкой и понесла. Его носило всю ночь и весь день, и ни разу за это время он не испугался, и не подумал о доме, и не пожелал туда вернуться. Только в конце второго дня его подобрал пограничный катер, доставил на берег и вручил родителям. Отец тут же забрал сына к себе в горы.
— Мой русский сын, — изрек при этом отец. — Ты уходишь от женщины навсегда. Женщина породила тебя, то есть произвела на свет и вскормила своим молоком. Она сделала для тебя все, что могла. Будь ей благодарен за это, почитай ее и люби. Но воспитывать тебя будут отныне мужчины, потому что ты родился мужчиной и должен обучиться всему, что надлежит знать мужчине, всему, что отличает его от женщины. Женщина — фемина, никогда не позволяй ей разрушать свою жизнь.
Зуев с матерью серьезно выслушали эту речь, переглянулись, мать пожала плечами и ушла, хлопнув дверью. А Зуев еще долго внимательно вглядывался в невозмутимое лицо отца, но даже тени улыбки не промелькнуло на нем. Отец спокойно попивал свое «кахетинское» и слегка шевелил бровями.
Так прошел и кончился самый тяжелый и страшный год в жизни Зуева. Там, в горах, началась совсем иная жизнь, и Зуев окончательно проснулся и забыл свои младенческие сны и младенческие кошмары. В сознании, как зарубка на память, остался только маленький серый котенок, несчастная жертва и в то же время талисман, страхующий Зуева от диких заносов и взрывов.
И вот теперь в этом большом, холодном и чужом городе у Зуева никого нет. Прошлой зимой мать забрали в психиатрическую больницу, и Зуев остался совсем один. Его определили в школу-интернат, но там ему совсем не понравилось. Отец зовет его к себе на юг, но Зуев не может оставить больную мать. Поэтому он решил бросить школу и пойти работать.
— А у меня в этом городе тоже никого нет, — сказал Егоров. — И мне тоже бывает одиноко и тошно. Я лично считаю, что нам с тобой пора подружиться и жить вместе. Может быть, меня возьмут в ваш интернат, ну хотя бы военруком?
— Вы это серьезно? — спросил Зуев.
— А что тут такого невероятного? Почему два одиноких человека не могут стать друзьями?
— Да я… Да мы… Да я вам совсем не гожусь! Мы совсем разные люди! — выпалил Зуев.
Егоров засмеялся и обнял мальчика за плечи.
— Все люди разные, — сказал он. — К тому же я старше тебя почти на сорок лет. Но какое это имеет значение, вместе будем учиться ходить по земле.
— Я учиться не могу, — сказал Зуев, — мне деньги нужны.
— Ничего, у меня есть лишние, я тебе одолжу.
— Я не хочу ни от кого зависеть. Я хочу работать и быть свободным.
— Потом ты надумаешь жениться.
— А что такого?
— Я буду против, — важно заявил Егоров, и они оба расхохотались. — А теперь ступай просить прощения у Таисии Семеновны, — приказал Егоров.
— Будет сделано! — отчеканил Зуев и помчался прочь.
Егоров с удовольствием проследил, как тот карабкался по откосу, и вздохнул о своей молодости…
Егоров сидел под навесом платформы. Он думал о странной природе любви. Зуев любит Славу и ненавидит его в то же время. Слава любит Настю, стыдится ее и не прочь был бы наделить ее добродетелями Анины, которую он не любит. Анина любит себя и мечтает довести себя до совершенства, но талант не дается ей в руки. Настя же еще не проснулась, и нечего раньше времени будить ее. И в то же время, при всей невозможности и несовместимости этих страстей, пожары этого лета пожгут в душе каждого сор и хлам детской, обновят и очистят эти души для новой жизни.
Он любил Глазкова и боялся его потерять. Что такое любовь? На всем протяжении своей дружбы с Глазковым он задавал себе этот вопрос и каждый раз отвечал по-разному. Он был привязан к Глазкову, болел и страдал за него, опекал от житейских невзгод, поучал, критиковал, но дело не в этом… Дело было в том, что без Глазкова ему было неинтересно жить, он скучал без него и всегда с нетерпением ждал его возвращения из отпуска, из командировки. Именно в его отсутствие он вдруг ясно понял, что он не только привязан к Глазкову, но Глазков привязывает его к жизни, сообщает ей смысл, интерес, значение. Без Глазкова мир вдруг делался скучным, тусклым, бесцветным, ну совершенно неживым и нежилым. Эта странная связь и зависимость от Глазкова удивляла и даже удручала его самого, он искал ей объяснения и находил только одно слово: любовь.
Светланка искала его повсюду и наконец нашла на платформе. Егоров с удовольствием наблюдал, как она спускается по откосу. На ней были узкие обтрепанные шорты, явно переделанные из старых джинсов, и громадная тельняшка. Вначале Егоров принял ее за мальчишку. В лагере она никогда не позволяла себе таких маскарадов. Но узнав ее, Егоров сразу же насторожился. Судя по такому вызывающему наряду, его ждал очередной спектакль.
В руках у нее была длинная камышовая палка с бархатным коричневым набалдашником. Беспечно поигрывая этой камышовой тросточкой, она легко прыгала по откосу, танцевала, кривлялась и пела, словом устроила для Егорова целую пантомиму.
Он смеялся ее трюкам, ему было приятно смотреть этот резвый, беспечный спектакль, приятно и только. Он наблюдал его, как посторонний зритель. Все эти ужимки и прыжки уже не волновали его и не тревожили, он больше не принимал их на свой счет. Он вышел из игры так же неожиданно для себя, как встрял в нее.
Все так же играя камышовой тросточкой, Светланка резво взлетела на гулкие доски платформы и прошлась по ним в лихой чечетке. Потом важно, театрально раскланялась и послала Егорову воздушный поцелуй. На ее лице не было и тени смущения. Оно было вызывающе беспечно и невинно.
«Ну что ж, попробуй, брось в меня камень, — говорило это лицо. — А, не можешь? Тогда и не о чем тут разговаривать».
Конечно, она догадывалась о его состоянии, но отметала как ерунду, не достойную внимания.
— Важный-то какой, — смеялась она, приближаясь к Егорову. — Просто генералиссимус.
— Глупая, вздорная девчонка, — добродушно усмехнулся он. — Врунья, нахалка и сумасбродка.
Светланка опешила, она ожидала чего угодно, только не этой снисходительной усмешки.
— Егоров, — проникновенным тоном начала она и для пущей убедительности вплотную придвинулась к нему и даже заглянула в лицо. — Все, что вы сегодня услышали по репродуктору, — это сплошное недоразумение. У нас с Натаном ничего нет, мы просто готовили вместе новую передачу, был включен магнитофон, а мы не заметили… Вы мне не верите, да? — Она вздохнула и скорбно потупилась.
— А ты сама себе веришь? — спросил он.
— То есть как?
— Ты веришь, что сейчас искренна, что тебя все это огорчает или волнует? Веришь, что тебе нужны все эти глупые романы? В любовь свою ты веришь? Или просто морочишь людям голову?
— Но я не нарочно, — горячо откликнулась она. — Вы мне и правду нравились. Я видела, что вам тяжело, и хотела помочь.
— Ты себе помоги сначала. Тебе ведь тоже не сладко приходится?
— А вы почем знаете?
— Ты считаешь, что только тебе все видно вокруг, а сама ты вроде невидимки, что ли?
— И что же такого вам удалось разглядеть? — насторожилась она.
— Все! — заявил Егоров. — Милая, возраст. С высоты моего возраста все видно как на ладони. «Мне сверху видно все, ты так и знай», — пропел он.
Его шутливый тон почему-то обидел ее, она отодвинулась от него, надулась, вздохнула. Скучающим взглядом огляделась вокруг. Опять вздохнула.
— Не понимаю я вас, Егоров, — холодно бросила она. — Никто в жизни не оказывал мне такого отчаянного сопротивления. Это, в конце концов, некрасиво, негалантно, нетактично. Нельзя так грубо отвергать молодую симпатичную женщину. Вы ужасный ханжа.
Она сверлила его вредным настырным взглядом, и он смутился и даже покраснел. Все-таки эти молодые страшно обнаглели.
— Не знаю, не знаю… — в замешательстве пробормотал он. — Я как-то не привык, чтобы меня так яростно осаждали… В наше время было наоборот…
Это заявление далось ему с большим трудом. Почему-то ему казалось, что подобное признание ее очень оскорбит и унизит. Но она только расхохоталась, впрочем довольно нервно.
— Да, времена переменились, — согласилась она. — Но меня лично уже ни капли не колышет, что было и как любили в ваши времена. Впрочем, может быть, к вашему возрасту я тоже стану поскромнее. Но сейчас мне скучно и тошно тянуть эту резину. Сначала должна быть любовь, а потом будет время разобраться, годится ли она тебе по форме и по содержанию. Я уже была замужем по вашему методу, ошиблась и поняла свою ошибку, когда было поздно. Не повторять же все сначала, я не подопытный кролик. Мне не стыдно вас совращать, вы взрослый человек…
— Не надо меня совращать, — огрызнулся он, — я этого не люблю.
— Грубиян и ханжа, — хмыкнула она. — Но вам не удастся меня обидеть.
— С вами станешь ханжой, — проворчал он. — Я уже не мальчишка, у меня свои заботы и другие, как это говорится, комплексы. Многого я уже, конечно, не могу себе позволить… Например, играть с тобой в поддавки, когда Зуев… когда дети горят и страдают всерьез… Стыдно и противно…
Светланка вспыхнула и тут же озлилась на себя за собственное смущение.
— Вы ханжа, Егоров. Ну при чем тут Зуев? Или он нас окончательно затравил? Поди боитесь, что он сейчас выскочит из кустов или швырнет в вас камень?
Егоров тревожно огляделся. Светланка отгадала его мысли. В течение всего разговора Зуев не выходил у него из головы. Почему-то казалось, что он притаился там внизу под досками платформы, сидит и слушает этот явно неприличный разговор. Больше всего ему хотелось избавиться сейчас от Светланки и устремиться на поиски Зуева.
— Не бойтесь, Зуев в лагере. Таисия Семеновна прорабатывает их в своей комнате, — сказала Светланка. — Вот назло вам займусь теперь Зуевым, — зло бросила она.
— А вот этого я тебе не позволю, — резко и жестко заявил он.
— Как это не позволите? — вежливо поинтересовалась она.
— Не позволю, и все тут… — Он грозно нахмурился. С языка уже готовы были сорваться угрозы и оскорбления.
— Ладно, — засмеялась она, — оставьте его себе, мне он ни капли не нужен. А вы уже и поверили? Поверили, что я такая беспутная и развратная? Поверили, да?
— От тебя чего угодно ждать можно, — хмуро признался он.
— Эх, вы, — горько упрекнула она. — А еще хвастались, что видите меня насквозь. Что я вам подаю, то вы и хаваете. Никогда я не совращала малолетних, никого я не совращала. — Она неожиданно стала печальной и серьезной, надулась, пристально разглядывая собственные руки и даже будто собираясь заплакать. Егоров недоверчиво разглядывал ее в новом качестве.
— Жаль, — вздохнула она. — Чего жаль, и сама не знаю, но чего-то все равно жаль. Любви, что ли? Куда это она все время девается?
— Твоя беда в том, что ты не внушаешь доверия. А без доверия любовь невозможна, — сказал он.
— А ну вас! — как-то совсем по-детски отмахнулась она. — Не нужна мне никакая любовь. Если я свою единственную проворонила, то мне уже все равно…
Егоров внимательно заглянул ей в лицо. Он инстинктивно почувствовал, что у этих молодых да дерзких тоже не все благополучно. Запутались они, заврались. Отвергли чужой опыт, запреты, предрассудки и сразу оказались на мели. Нелегко собственными силами справляться со своими инстинктами.
— Чем больше вы упрощаете отношения, тем сложнее становится проблема, — сказал он.
— О, это уже мысль! — Светланка впервые взглянула на него внимательно.
— Без запретов и предрассудков человеку трудно совладать с собственной природой. Ему не все дозволено. Особенно женщине. Добродетельная женщина — это великая сила. А вы только счеты сводить умеете да оплеухами обмениваться.
— А что делать, если тебя все время мордуют, — обиженно пробормотала Светланка. — Не успели освободиться, и опять в ярмо залезать?
— И так всю историю человечества, — назидательно вещал Егоров, — сначала создаем запреты, а потом сами же их разрушаем…
И тут он с удивлением обнаружил, что Светланка плачет, то есть проглатывает рыдания, давится ими, как девчонка.
Он тупо разглядывал ее дрожащий подбородок. И тут одна догадка, одно соображение проявилось в потоке его сознания. (Лучше было бы ему не делать столь рискованных открытий, они ему потом дорого обойдутся. Но он еще не думал о последствиях, он радовался своему открытию.)
Все было очень просто. Эта дерзкая и капризная девчонка на самом деле отчаянно жаждет любви, но любовь не дается ей в руки. Девчонка не хочет признать своего поражения, и опять закидывает свои наивные сети, и опять вытаскивает одну лишь пустоту, муть и грязь. Но опять не сдается, и снова отважно кидается в бой, и снова придумывает новые фокусы, чтобы только заманить, поймать эту неуловимую любовь, но сети опять приходят пустыми. Это был вполне очевидный факт, и удивляться приходилось только тому, как он этого не понял раньше, почему принимал все эти фокусы за чистую монету. Щемящая жалость переполнила его, и, если он бы не чувствовал себя таким старым и потраченным, он тут же бухнулся бы перед ней на колени просить руку и сердце. Пусть бы она отказала, зато, может быть, почувствовала себя в жизни смелее и увереннее. Сердце бы ее хоть немного окрепло и набралось новых сил для ее трудных поисков.
Все это промелькнуло в его сознании мгновенно, пока он разглядывал ее дрожащий, беспомощный подбородок… Кроме того, эти слезы…
Не так много Егорову приходилось видеть в жизни женских слез, но каждый раз они разили его наповал. Он так расчувствовался, такой острый приступ жалости и сострадания захлестнул его сознание, что, прежде чем он понял, что делает, он уже привлек ее к себе, обнимал, утешал, гладил по голове и даже целовал. И Светланка постепенно затихала в его объятиях, расслаблялась.
— Вы меня никогда не любили, — горестно шептала она. — Я и то вас больше любила. — И она прижалась к нему упругой щекой.
Он почувствовал на губах ее горячее дыхание, жаркие руки обвили шею, и он с запоздалым ужасом обнаружил, что его отеческие объятия стремительно перерастают в нечто совсем противоположное, и он уже не в силах справиться с порывом и не хочет больше с ним справляться. Мелькнула запоздалая надежда на Зуева, только он один мог бы теперь его спасти… И соленый, горький поцелуй, казалось, навсегда перечеркнул его возраст и вернул в далекое детство, на большие лесные качели, что стояли на высоком берегу реки…
Никогда в жизни он так исступленно и оголтело не целовался. Качели стремительно набирали высоту, и в краткий миг прозрения на верхней точке он видел ее запрокинутое лицо, и только успевал перевести дух, как тут же стремительно падал в пропасть, и опять было только ее лицо, горестно-беспомощное, отчаянно-невинное и дерзко-беспощадное.
— Нашлась моя Потеря, — шептал он, закрыв глаза, и ему казалось, что он умирает.
Когда же сознание стало к нему возвращаться и мрак рассеялся, и он с ужасом вспомнил, кто он, где и почему, и вспомнил платформу, которая находится на виду у всего лагеря, и открыл глаза, то обнаружил себя совсем в другом месте…
Он не узнавал ничего вокруг. Не было никакой платформы. Под ним был мягкий мох, и густые заросли бузины смыкали над ним свои ветки. Он снова прикрыл глаза, и там, в темноте, пытался сосредоточиться и понять, как он сюда попал и сколько прошло времени. Но хоть убей, он не мог этого вспомнить, — это был какой-то провал в памяти. Такого с ним еще не бывало никогда в жизни, и, если бы ему сказали про такое, он ни за что бы не поверил. Так лежал он довольно долго, ощущая тяжесть на левом плече, и боялся пошевелиться.
— А теперь будем разбираться, какая это любовь, — прошептали ему прямо в ухо, и медленные тягучие поцелуи опять стали раскачивать его качели, и уже совсем глупо и поздно было теперь их покидать. Потом будет время, но теперь он не в силах был остановить это упоительное движение…
Потом они сидели под навесом платформы, и Светланка ликовала, празднуя свою очередную победу, и он стонал, отмечая свое падение, и оба еще были счастливы, потому что будущее еще не угрожало им немедленной расправой, оно еще было далеко.
— Лето устало, и я устала отдыхать, — сказала Светланка. Она подслушала эту фразу у одного из своих малышей и любила ее повторять. Егоров хотел что-то ответить, но не мог. Потрясение было так велико, что не оставляло места словам. Он робел перед Светланкой, боялся шелохнуться, боялся каждого неверного жеста и неточного слова. Он краснел и немел, как мальчишка, и Светланка снисходительно и лукаво посмеивалась над его смятением и ликовала.
— Уходи! — почти умоляюще прошептал он. — Мне надо сосредоточиться. Уходи.
Она засмеялась, вскочила и резво помчалась по гулким доскам платформы. Какая-то болезненная нить внутри Егорова натянулась ей вдогонку и оборвалась только тогда, когда Светланка исчезла из вида. Оборвалась с высоким болезненным звоном.
Он облегченно перевел дух, осторожно достал из кармана валидол и украдкой сунул под язык. Впервые в жизни ему захотелось напиться до бесчувствия, но он не успел даже сосредоточиться на этой идее, когда с откоса скатилась мальчишеская фигурка и стремглав бросилась к платформе. Егоров вскочил ей навстречу. Он понял, что в лагере опять что-то случилось…
Потом они бежали вдвоем.
— Как — проглотил? Зачем — проглотил? Зачем ему глотать птичек? — размахивая руками, кричал Егоров.
У ворот лагеря им повстречалась Таисия Семеновна. Она бежала им навстречу, тоже размахивая руками, и они побежали втроем.
— Я боюсь их, просто боюсь! — возбужденно жестикулируя, выкрикивала Таисия Семеновна. (Они с Егоровым пересекали территорию лагеря.) — Это же выродки какие-то! Ничего человеческого! Или — я, или — они, вместе нам тут делать нечего!
— Ребята зарвались, конечно, но я с ними потолкую, — говорил Егоров.
Так они добежали до комнаты Таисии Семеновны, распахнули дверь и застыли на пороге. Стоя посреди комнаты, Настя и Слава крепко целовались, а над головой у них порхала птичка.
— Что я говорила! — воскликнула Таисия Семеновна. — Вот вам, пожалуйста!
— Птичка живая, — сказал Егоров, разглядывая птичку под потолком.
А дело было так.
Разговор по душам состоялся в комнате Таисии Семеновны. Это была беленькая, чистенькая комнатка-келья. Ничего лишнего, только на окне стояла клетка с канарейкой. Сесть было не на что, и дети толпились возле окна.
— Собственно, я давно собиралась с вами поговорить, — начала Таисия Семеновна, прохаживаясь по комнате и озабоченно потирая руки. — Ваше поведение в последнее время не на шутку тревожит меня. Вы совершенно отбились от рук. Мне известны все ваши проделки, просто я не хотела вмешиваться и все ждала, что вы образумитесь. Возьмем хотя бы чудовищную сцену возле камня…
— И камни имеют уши, — сказал Зуев.
— С тобой, Зуев, у меня будет разговор особый. Ну так вот, я считаю ваше поведение там, возле камня, с погребом и качелями, глупым и мерзким. Все вы оскорбили Настю, и я требую, чтобы вы, для начала, попросили у нее прощения.
Все молчали.
— Ну что же вы, я жду!
Зуев, чеканя шаг, подошел к Насте, щелкнул каблуками:
— Пардон, мадам, мы не хотели вас обидеть, пардон!
Настя прыснула. Таисия Семеновна гневно нахмурилась.
— Не знаю, может, Настя и удовлетворена подобными кривляниями, но я лично ее восторга не разделяю.
Настя смутилась.
— На колени, негодяи! — воскликнул Зуев и бухнулся перед Настей на колени.
Все последовали его примеру.
— Шуты гороховые, вот вы кто! — взорвалась Таисия Семеновна. — Посмотрите на себя со стороны, на кого вы похожи! Шляпы какие-то дурацкие! Чтобы я их больше не видела! — И она сорвала шляпу с головы Зуева.
— Уважаемая Таисия Семеновна, — размеренным голосом произнес тот, — верните мне, пожалуйста, мою шляпу.
— Ты получишь свою шляпу только по окончании смены.
— Уважаемая Таисия Семеновна, — повторил Зуев, — Верните мне, пожалуйста, мою шляпу. Иначе я проглочу вашу птичку.
— Что?! Что ты сказал?!
Вместо ответа Зуев открыл клетку, достал птичку и сунул ее в рот.
— Мерзавец! — закричала воспитательница и выскочила вон из комнаты.
— Дурак! Дурак! Выплюнь сейчас же! — закричала Настя и бросилась на Зуева с кулаками. Зуев вытащил птичку изо рта и посадил на подоконник.
— Чуть не подавился из-за тебя, — сказал он Насте и вышел. Все последовали за ним.
В лагере поговаривали, что Анина сошла с ума. (Слух этот в свое время распустил Зуев.) Анина и сама сомневалась в собственной нормальности, такие странные вещи с нею происходили.
Однажды утром она проснулась необыкновенно легкой, свежей и счастливой. Такое чувство облегчения и умиротворения бывало только в детстве, после горьких и обильных слез. Она проснулась полностью свободной от ревности и любви, от горя и стыда, от унижения и обиды, от злобы, мести и отчаяния, — ничего этого не было и в помине. С недоумением и опаской она приглядывалась к себе, тщательно перебрала вчерашний день, постаралась вспомнить сны — но нет, никаких таких поводов для облегчения она не обнаружила…
Она с удовольствием умылась. Вода показалась ей очень вкусной, и она сделала несколько больших глотков. Потом с удовольствием причесалась, хотя это всегда было из самых неприятных для нее занятий. На завтрак была подгорелая пшеничная каша. «Такую и куры не станут есть», — обычно заявляла она. Но в это таинственное утро каша ей неожиданно понравилась, и она съела ее с удовольствием… И даже сам воздух показался ей особенно чистым и свежим. Многозначительные и любопытные взгляды девчонок, преувеличенно сочувственные и скорбные, на этот раз не раздражали и не унижали ее, даже смешили.
Все эти странные метаморфозы прямо-таки удручали ее. «Неужели я такая легкомысленная? — подумала она. — А может, я того… поехала с горя?» И тут ее разобрал такой приступ хохота, что она закрыла лицо руками и убежала подальше в беседку. Там она нахохоталась вдоволь.
«Пусть думают, что со мной истерика, — смеялась она. — Впрочем, что же это такое, если не истерика?»
Но смех кончился, а чувство свободы и легкости не проходило. Надо было побыть одной и подумать, что же все это значит.
К ней с озабоченным видом спешила Таисия Семеновна. Она ласково обняла девочку за плечи, потрепала по волосам, словом вылила на нее бездну мягкого сочувствия, участия и поддержки. Анина терпеливо вынесла все и вдруг искренне и глубоко пожалела эту старую добрую женщину, которая всю жизнь заботится и волнуется о них. Пусть бестолково, сумбурно, но она искренне любит ее, Анину. И Анина ясно поняла, что такой беззаветной любви в ее жизни будет не так уж много. Много будет всяких и разных отношений, сложных и бурных, но любви… На мгновение Анине стало тревожно. Но радость этого утра, казалось, ничто не могло омрачить. Анина была сильной, молодой и красивой. Жизнь больше не пугала ее, она принимала ее на себя, трудную, сложную, всякую. Ее неплохо подготовили к жизни, и мужества ей было не занимать.
Потом она сидела с книгой в беседке. Мимо прошаркала своими глупыми стоптанными башмаками эта вареная репа Настя… Анина с привычной опаской покосилась ей вслед. Настя почувствовала ее взгляд, обернулась и посмотрела на нее. Анина вздрогнула под ее взглядом. Она не верила своим глазам. Перед ней была настоящая сказочная красавица, томная, ленивая, большая. Это была красавица в чистом виде, обыкновенная сказочная красавица. И ее, Анины, отвращение и презрение к Насте свидетельствовали только о несовершенстве самой Анины, о ее слабости и беспомощности.
Впервые в своей жизни перед лицом этой первозданной, натуральной и самобытной красоты Анина поняла всю условность своих суждений о людях. Всю жизнь она делила людей по сортам и категориям в зависимости от их манер, одежды, воспитания и происхождения. Настя была рождена, чтобы открывать людям глаза на всю глупость и пошлость таких делений.
«Нельзя сортировать людей и самоутверждаться за счет этого, — думала Анина. — Каждый человек иной, каждый имеет право на себя и каждый прекрасен по-своему».
Не замечать Настиной красоты могли только люди с начисто испорченным вкусом, совершенно без всякого вкуса к жизни. И как это их угораздило так заморочить друг друга? Где они взяли эти меры для оценок? Какой же условный, карточный, зыбкий домик они создали для себя и похоронились в нем! О, как давно променяли они натурального соловья на искусственного!
Молодец Славка, он первый вырвался из детства! Он сделал это бессознательно, инстинктивно, и долго еще не поймет своей победы, и долго еще будет стыдиться ее, и долго еще не поверит в свой талант. А ведь талант у него явный. Только подлинно талантливый человек мог выкинуть такое. Но нет, это выкинул не человек, человек тут ни при чем, это выкинула его талантливая природа. Да, природа у Славки талантливее и сильнее его. И если он этого не поймет и будет бороться с собой, он может сломать себе шею.
Анина встала и отправилась на поиски Славы. Ей очень хотелось поглядеть на него и проверить все свои доводы. Он сидел на трубе возле лошади и читал «Пиквикский клуб». Анина подошла и села рядом. Славка не поднял глаз, но краска залила его лицо, шею, уши. Его смятение передалось Анине, а тут еще эти любопытные взгляды со всех сторон. Анина в досаде повела плечами, точно стараясь стряхнуть с себя эти липкие взгляды…
Славка поднял глаза и посмотрел на нее. Анину ужаснул этот взгляд — столько холода и какого-то жалкого отчаяния было в нем, — это был взгляд зверя в капкане… Анина не почувствовала злорадства, а лишь жалость и страх за Славку. Ей хотелось помочь ему, но она растерялась и не могла найти слов.
— Ты молодец, Слава, — сказала она с какой-то не очень ловкой интонацией. — Ты прав, Настя достойна твоей любви.
Но Слава не поверил ей, он не доверял уже никому. Всюду ему мерещились насмешка и злорадство.
— Играешь в благородство, — вспыхнул он. — Оставьте меня в покое!
Анина было расстроилась, но, посидев в сторонке и поразмыслив, поняла, что дела обстоят не так уж плохо. Как бы там ни было, Славка вырвался из своей изолированной душной детской. И пусть ему сейчас больно и непривычно вдыхать этот слишком живой и насыщенный для него воздух, но главное сделано, он вырвался, он живет.
Надо было побыть одной, подумать о себе. Анина чувствовала, что должна это сделать немедленно, что такие моменты в жизни не часты и нельзя их упускать. Ради этого момента она трудилась много лет. Копила по крохам, по мелочам чужой опыт, чужие знания, все было ради этого момента прозрения и перерождения.
Сейчас нужно было сделать решительный шаг, шаг-переход в другое, в свое качество. Превратиться из куколки в бабочку — все равно что родиться заново. Струсишь, оступишься — и навсегда останешься чванливой, тщеславной и бездарной гордячкой.
В последнее время жизнь ее будто остановилась на полустанке. Мелькали мимо поезда, лица, все куда-то спешили, суетились, горячились, встречались и расставались. Она одна застыла в пассивном ожидании. Чего она ждала? Она ждала этого момента, момента прозрения, момента перерождения.
Она незаметно покинула территорию лагеря и теперь шла по лесу. У нее перед глазами монотонно и ровно прокручивалась лента ее жизни.
Всю жизнь прилежная и послушная куколка делала ножкой: раз-два-три… раз-два-три, раз-два-три… раз-два-три — куколка прилежно приседала, раскланивалась.
— Не ищи развлечений, — старательно учила мама. — Жизнь — это труд. Может быть, иногда и повезет, но трудиться все равно обязательно.
— Благодарю вас, меня не надо провожать… Я сыта, благодарю вас… Будьте так добры, приоткройте окно… благодарю вас…
Эта картинка была совсем неплоха, она вполне годилась для детского утренника…
Однажды она пыталась нарушить правила игры. Это было тогда, в Павловске, когда она повстречала Славу. Она всматривалась в глубокие и чистые зеркала, слушала мелодичный бой часов — она, Анина, была частью, маленьким винтиком в этом жеманном, капризном, изысканном организме, прилежной пастушкой на фоне пышных декораций. Исправно и чинно она исполняла свою роль. И ее попытка нарушить правила игры, ее глупый бунт был жестоко подавлен.
Славка считает, что она забыла тот день. Как бы не так, просто она не хочет его вспоминать. Для Славки это лирика, милые сентиментальные зарисовки. Для нее же с этой чертовой ручки начался ад. До сих пор она не вполне еще оправилась от всех этих проработок… Славка удивлялся, что́ это она все время ревет… Тихий, застенчивый Слава, как он любил ее тогда. Но он прав, они были слишком прилежными учениками, парниковые, тепличные растения.
И надо же такому случиться — именно Слава, холеный, ручной, изнеженный Слава приоткрыл для них обоих эту тяжелую дверь. Он и сам почти надорвался, но зато они оба теперь дышат полной грудью. С непривычки кружится голова, звенит в ушах. Но до чего же он прекрасен, этот мир, до чего же ароматны его сосны… Что это — запах моря? Может быть, танец — это первая попытка человека летать, отрываться от земли, порхать над ней подобно мотыльку…
Анина выбежала к морю, она и сама не заметила, что давно танцует, так естественно и непринужденно ей это удавалось. Она исполняла танец пробуждения спящей красавицы. Теперь-то она знала, как надо его исполнять. Она была убеждена, что исполняет впервые, что никто до и после нее уже не может сделать этого так же прекрасно. Она была убеждена в своей единственной правоте, потому что обрела вдруг себя, а право на себя давала ей великолепная техника.
«Надо много и много трудиться, — думала Анина, — чтобы уметь однажды вырваться из теплицы, нарушить правила игры и смело заявить о себе и своем открытии мира. Бедная мама, она считала, что трудиться надо, чтобы быть не хуже всех, чтобы стать как все. Не надо становиться лучше или хуже всех, надо становиться собой».
Незадолго до конца смены на территории лагеря объявился грузный человек в ватнике и ушанке. За поясом у него был топор, в руке он держал какие-то ремни, которые впоследствии оказались уздечкой. Эта странная фигура возникла посередине дня в открытых воротах лагеря и прямиком направилась к лошади, которая, ничего не подозревая, мирно паслась возле качелей. Заприметив человека, лошадь заволновалась и рысцой побежала вдоль забора. Тяжело бухая громадными сапогами, человек побежал за ней следом.
— Азу! Азу! — выкрикивал он на бегу.
Лошадь остановилась, подпустила человека совсем близко, но только тот протянул к ней руку, она заржала жалобно и тревожно, будто звала на помощь, шарахнулась в сторону и галопом помчалась к обрыву.
На территории находилась только младшая группа. Дети притихшей стайкой толпились на открытой веранде, молча и хмуро наблюдая за этой пантомимой. Когда же лошадь заржала и понеслась к обрыву, дети испуганно загалдели. Но возле самого обрыва лошадь стала и, повернув голову, покосилась на человека нервным глазом. Тот что-то ей тихо говорил, а сам исподтишка, вкрадчиво подбирался к ней. Он был уже совсем рядом, когда один из малышей завизжал так отчаянно и пронзительно, что не только лошадь, но и сам человек подпрыгнули на месте к разбежались в разные стороны.
Таисия Семеновна следила за событиями из окна второго этажа. Она заметно волновалась, нервно теребила кружевную занавеску и нетерпеливо поглядывала на свои ручные часы. Егоров со старшей группой ушел на море. Таисия Семеновна ждала их с минуты на минуту, ей было как-то не по себе. С одной стороны, хорошо, что у лошади нашелся хозяин, с другой стороны — хозяин этот ей сильно не нравился. Да и вообще, ведь надо что-то сказать, словом, надо как-то обставить церемонию передачи лошади ее владельцу. И вечно-то этого Егорова нет под рукой, когда нужно! Хоть бы подоспел и потолковал с этим товарищем по-свойски…
В конце концов воспитательница не выдержала, она покинула свой наблюдательный пост и заспешила вниз, к месту происшествия. Перед выходом на улицу она чуть помешкала возле дверей, сообщила своему лицу строгое, начальственное выражение, поправила прическу и только тогда появилась на арене действия, как и подобает истинному полководцу.
Она стремительно пересекла территорию и приблизилась к человеку, который топтался возле обрыва и диковато озирался по сторонам.
— Это как прикажете понимать? — требовательным тоном спросила она. — Кем вы приходитесь нашей лошади?.. — Она и сама заметила, что взяла не совсем верный тон. — Кто вы будете? — спросила она терпеливо и мягко, будто общалась с младенцем или с недоразвитым.
— Я — конюх… — хрипло начал человек и вдруг закашлялся, побурел от натуги и захрипел что-то нечленораздельное.
Таисия Семеновна испуганно разглядывала его и тут, к своему ужасу, заметила у него за поясом топор.
— Этот мерин завсегда так… — хрипел человек. — Он то бишь…
— А топор вам зачем? — строго оборвала его Таисия Семеновна.
— Топор? — конюх перестал кашлять и тупо уставился на воспитательницу.
— Топор у вас за поясом для какой цели? — холодно спросила она.
— Топор! — Человек снова зашелся в кашле. — Топор… — хрипел он, — топор, он, знамо, для чего… Топор — он для дела…
— Для какого такого дела? — продолжала Таисия Семеновна.
Конюх попятился и прикрыл злополучный тесак полой ватника.
— Нет! — воскликнула воспитательница. — Я лично в этих вопросах не компетентна! С минуты на минуту должен вернуться начальник лагеря, он человек бывалый, бывший военный, вот с ним вы все и отрегулируете. А пока прошу вас оставить лошадь в покое. Она вас явно боится. Не похоже, чтобы вы были ей хорошим хозяином.
Конюх, испуганно моргая глазами, пятился прочь к выходу.
— Не забирать, значит? Так я понял? Чи не?
— Да, да, вот именно! — наступала на него Таисия Семеновна. — Начальник у нас человек бывалый, бывший военный, вы с ним потолкуете и все оформите.
— Ага… — кивал головой человек. Потом повернулся и пошел к воротам. — Тьфу, чума! — ворчал он себе под нос. — Та по мне, шоб его совсем волки задрали!
Таисия Семеновна проводила конюха принципиальным взглядом и прямиком направилась к лошади. Она подошла к ней вплотную и стала ее внимательно разглядывать. Она впервые видела лошадь так близко, ее поразило, что та была такая большая и такая смирная.
«И как только их всех приручили? — думала воспитательница. — Таких больших и сильных взяли и приручили… А теперь они уже почти не нужны. Но если отпустить их всех теперь на волю, то они там, пожалуй, не приживутся. Прирученным животным свобода уже не нужна, они от нее погибнут. Домашнему животному нужен дом и хозяин, то есть человек, который о нем заботится. Странно все это: теперь, когда человек уже может обходиться без лошади, лошадь без человека уже обходиться не может. Снова одичать она тоже не может, и поэтому когда-нибудь исчезнет совсем, или останется только в зоопарке, как редкий представитель своего вида. Странно все это…»
Таисия Семеновна тяжело вздохнула и погладила лошадь пальцем. Тут она заметила, что рядом с ней стоит Егоров, за ним присмиревшие ребята, а поодаль нетерпеливо переминается с ноги на ногу это чудовище с топором.
— Ну вот, мы избавимся наконец от нашей лошади, — бодреньким голосом начал Егоров и осекся под непонятным взглядом Таисии Семеновны.
— Матвей Петрович, — спросила она, — скажите, откуда все-таки взялась эта лошадь?
Егоров посмотрел на Зуева.
— Это я ее заманил, — признался Зуев.
Таисия Семеновна окинула Зуева таким же непонятным печальным взглядом.
— Ну да, конечно, — вздохнула она. — Что и требовалось доказать. Это ты, конечно, заманил и приручил это животное, такие, как ты…
Никто не понял смысла ее слов, но всем почему-то тоже стало грустно.
…И вдруг лето кончилось. Внезапно, как это случается только на севере. Пошли холодные дожди, потянуло сыростью, и даже однажды полетели белые мухи. Позднее, в сентябре, лето еще может вернуться ненадолго, но это уже будет бабье лето, оно будет не для детей.
В вагоне все притихли и затаились. Каждый возвращался в свой мир, возвращался к себе домой.
Егоров заглядывал в детские лица, взгляды ускользали от него в окно, туда, в будущее, в город. Город надвигался на них с неумолимостью крупного плана. И по мере его приближения с огромной скоростью уносилось в прошлое зыбкое и призрачное северное лето.
Егоров чувствовал, что все они расстаются навсегда. Будущим летом они, возможно, встретятся снова, но встретятся заново, как новые люди. У него на глазах происходил процесс распада целого на составные элементы… Он растерялся перед неумолимостью этого распада и, повинуясь внезапному порыву, выскочил на станции и купил конфет и лимонада.
Последовало короткое судорожное оживление… Таисия Семеновна привычно растрогалась и прослезилась, потом потребовала тишины и сказала свое прощальное слово:
— Этим летом кончилось ваше детство. — (В вагоне ехали только старшие.) — Вы распрощались с ним навсегда. Проводы были тяжелые, но я считаю, мы с честью выдержали испытание. Запомним же это лето, последнее лето вашего детства.
«Однако же она совсем не глупа», — отметил про себя Егоров.
Он не знал, что эти слова Таисия Семеновна произносит уже, наверное, в сотый раз и столько же раз с новой силой и болью заново переживает этот сюжет…
Егоров скользнул взглядом по вагону.
Анина и Слава, сидя рядом, сосредоточенно изучали каждый свою точку.
Егоров догадался об их молчаливом заговоре: родители ожидают увидеть их вместе…
Настя не выглядела больше такой отрешенной и сонной, тень тревоги порой пробегала по ее все еще безмятежному лицу.
Зуев в свободной и живописной позе созерцателя на самом деле исподтишка следил за Славой.
— Жизнь всегда дает достаточно оснований как для положительных, так и для отрицательных обобщений. Все зависит от людей. Сильные, здоровые и добрые люди делают положительные выводы, слабые и злые — отрицательные. Будем же сильными, смелыми и добрыми… — говорила Таисия Семеновна.
Егоров смотрел в окно на проплывающий мимо карельский пейзаж. Он думал, и, как всегда при этом, вид у него был довольно свирепый.
Он думал о том, как жизнь избегает штампов и шаблонов, как она боится их и какие неожиданные финты и фокусы выкидывает порой, чтобы только их избежать. Егоров вспоминал, с каким настроением ехал всего месяц назад в этот лагерь, какие мечты и помыслы вынашивал в себе, как надеялся с ходу подружиться с детьми, завоевать их доверие, стать для них нужным и даже необходимым. Он мечтал покорить их своим героическим прошлым, своим незаурядным жизненным опытом. А сколько замечательных боевых историй он тогда заготовил для детей. Они ему так и не понадобились. Дети оказались куда взрослее, сложнее и серьезнее, чем он предполагал. И прав был Слава, когда сказал: «Мы старше вас во времени…»
Эта дурацкая история с лошадью сразу спутала все карты. Кто мог предусмотреть такую глупую историю? Нет, у жизни свои ходы…
Зуев задумчиво смотрел в окошко.
— Зуев, — окликнул его Егоров. — Скажи, зачем ты притащил тогда в лагерь эту лошадь? Для куражу, да?
— Нет, — Зуев задумался, будто воспоминание уже принадлежало далекому прошлому. — Вы тут ни при чем, вы просто подвернулись тогда. Это я для Светланки, она всегда мечтала иметь лошадь, я слышал, она говорила…
— Ну ладно, лошадь тоже ни при чем. — Егоров ласково потрепал мальчика за плечо, и тот застенчиво улыбнулся ему.
Лошадь, действительно, была ни при чем, сам он был хорош. Надутый фанфарон, он мечтал войти в лагерь победителем и всех сразу потрясти, покорить, приручить и осчастливить. Только его тут и ждали. Да не будь этой злополучной лошади, жизнь придумала бы еще фокус поглупее. У нее, у жизни, свои ходы, ее не проведешь. Она не выносит банальности.
Нептун! Как он тогда растерялся! Тут уже работала Светланка, ее штучки! Такой палец в рот не клади, проглотит. Прав был Зуев со своей страховкой. Такая кого угодно заморочит.
А лента Мебиуса! Если кто думает, что это простой фокус, — тот сам дурак. Ничего более загадочного он, Егоров, в жизни не видел. А ведь он давно знал об этом эффекте, знал, но не придавал значения, не впускал в свое сознание. А тогда вдруг ум за разум заехал. Права Таисия Семеновна: случай массового психоза — не иначе.
Начиная с похода все вроде бы наладилось. Разговор со Славой состоялся, Егоров им доволен. И пусть ему не удалось подружиться с мальчиком, не удалось расколоть его, — это сделали за него другие силы, силы куда более примитивные и мощные, — но интерес Егорова к Славе от всей этой истории только возрос. Что ждет в будущем этого загадочного мальчика? На каких самолетах тот будет летать или какие картины напишет? Многого Егоров не увидит, не застанет, в двадцать первом веке ему уже не жить. А Слава к тому времени только войдет в зенит — мальчик рожден для двадцать первого века.
Прав был Глазков, когда говорил о новом поколении, поколении победителей. Его воображаемый сын будет победителем. И пусть Егоров не передал ему привет от Глазкова, не мог передать, но жалеть тут ни о чем не приходится. Жизнь продолжается, и это — главное.
Осенью Егорову удалось устроиться в интернат, где жил и учился Зуев. Он был оформлен военруком, но одновременно работал внеклассным воспитателем, то есть проводил с детьми их свободное от учебы время: ходил на экскурсии, в кино, совершал прогулки и вылазки за город.
Отношения с Зуевым налаживались с трудом. Мальчик был не из таких, которые раз навсегда бросаются к вам на шею и повисают на ней, как гиря. Да и Егоров к такой породе людей не принадлежал. Любые отношения давались ему со скрипом.
После лета Зуев сильно изменился и продолжал меняться с каждым днем. Он возмужал, огрубел и помрачнел, он на глазах превращался из подростка в парня. В жизни он больше всего ценил собственную независимость. К довольно строгому режиму интерната привыкал с большим трудом, то и дело срывался, дерзил преподавателям, пропадал без разрешения. С коллективом держался высокомерно и снисходительно, как с недоразвитыми, а с начальством так и вовсе враждебно. Он не одобрял поступления Егорова в интернат. В первое время откровенно избегал его и называл при обращении «начальник».
— Начальник, я сегодня должен навестить свою мамашу, — нехотя сообщал он и уходил, не дожидаясь официального разрешения.
Уже не раз Егоров выходил из себя.
— Не называй меня начальником, — требовал он.
Зуев нехорошо усмехался и уводил глаза в сторону.
— Напрасно вы сюда подались, начальник, — ответил он ему в последний раз. — Жили бы у себя дома, я бы к вам в гости ходил, глядишь, могли бы подружиться, а тут…
Он не любил интернат, мечтал уйти в ПТУ, чтобы поскорее получить специальность и начать самостоятельную жизнь. Но мать умоляла его сначала кончить школу, и Егоров тоже не хотел терять мальчишку из вида. Почему-то он был уверен, что их отношения рано или поздно наладятся и он сможет быть полезен Зуеву. Но пока что приходилось только надеяться.
В последнее время ситуация еще больше осложнилась. Зуев стал пропадать все свободное время. Он подрядился халтурить в какую-то шарашку по ремонту квартир и приходил в интернат только ночевать. На педсовете он заявил, что ему нужны деньги, чтобы носить передачи больной матери, и если воспитателей это не устраивает, то он может хоть завтра покинуть интернат навсегда. Учился он неплохо, и его решили оставить ввиду особых обстоятельств. Но самое страшное, что он стал понемногу выпивать. Уже не раз, когда он возвращался поздно вечером в интернат, от него явственно попахивало спиртным. Пока что это заметил только Егоров, он держал это открытие в секрете, но сам был в полной растерянности. Не знал, что делать, как помочь парню. В лагере, на свободе, Зуев был совсем другим, он еще был дерзким, строптивым мальчишкой. За лето он вырос, возмужал и в город вернулся совсем в новом качестве, будто вдруг переродился, зачеркнул, изжил в себе все детские сантименты, заносы и привязанности. Он матерел на глазах, и Егоров беспомощно наблюдал это перерождение и волновался. Ему все время казалось, что Зуев однажды не вернется в интернат, исчезнет навсегда, только его и видели.
Кроме того, был еще один веский фактор, почему Егоров не мог приблизить к себе Зуева. Он даже домой не мог его пригласить. Там жила Светланка, которой пока что просто негде было жить. Как выяснилось по возвращении в город, Светланка была родом из-под Львова, из лыжно-курортного местечка Ясеня, и в шутку называла себя гуцулочкой. В годы учебы она жила в общежитии, потом вышла замуж и жила у мужа. Недавно она развелась и теперь временно поселилась у Егорова, тем более что он почти все время проводил в интернате и порой даже оставался там ночевать. Егоров не возражал. Его смущала только временность этого явления и еще убогость своего жилища. Он бы мечтал принять и поселить свою любовь по-царски.
Егоров скрывал от Зуева свои отношения со Светланкой, справедливо полагая, что Светланка всегда может исчезнуть из его жизни, а Зуев останется. Он весьма опасался разоблачения, но не мог добровольно отказаться от Светланки — это было выше его сил.
Они встретились в фойе кинотеатра нос к носу. Все трое ели мороженое, и этот факт почему-то не разрядил, а наоборот, только усугубил ситуацию. Чтобы правильно отреагировать, надо было сосредоточиться, а тут это мороженое. Оно отвлекало внимание, капало в рукав, его надо было лизать. Так и стояли друг против друга, как дураки, и бубнили что-то про кинокартину, про погоду и осень. На улице был кромешный мрак, снег с дождем, и даже в фойе кинотеатра это ощущалось. Было тускло, сыро и неуютно. Отсыревшие неприкаянные зрители, зябко поеживаясь, топтались возле выставки киногероев гражданской войны. Мороженое было отвратительное, холодное и пахло картоном…
Как не хотелось ему в этот злополучный субботний вечер вылезать из дома! Сидели бы себе тихо у телевизора, попивая коньячок. Но Светланка маялась бездельем, тосковала и рвалась прочь, на волю. Ей до зарезу надо было посмотреть какой-то новый американский боевик, на который они, разумеется, не попали.
После лета Светланка тоже заметно изменилась. И куда только подевалась ее резвая беспечность, щедрый, заразительный смех, рискованные трюки. Она боялась зимы, хандрила, скучала и капризничала. Лицо осунулось и побледнело, глаза смотрели тускло и анемично. Она явно чувствовала себя глубоко несчастной, и Егоров тщетно ломал голову, как бы ее развеселить, ублажить и порадовать. Покупал конфеты и апельсины, брал билеты в театр. Однажды целый вечер простоял в очереди за сапогами для нее, а потом всю неделю не знал, как ей передать эти сапоги, в какой форме, и корчился от стыда и отчаяния. Как ни погляди, картина получалась глубоко унизительной. Чтобы только ублажить ее, урвать пару мгновений счастья, он задабривает ее подарками. Фу, какая гадость, какой позор! Сколько раз он давал себе торжественную клятву больше не заискивать перед девчонкой, заняться делом, наладить самостоятельную жизнь и во что бы то ни стало пресечь эту унизительную зависимость. Давал клятву и тут же нарушал ее. Это было выше его сил: ни о чем, кроме Светланки, он даже думать не мог. Зато как она радовалась в тот вечер, как благодарила за сапоги и как любила его тогда.
— Знаешь, — призналась она, — никто никогда мне ничего не дарил. Даже муж. Он принимал мою любовь как должное. Я крутилась в этой семье круглый день. Там все были больные, и мать, и отец, и даже младшая сестренка. Я работала на них с утра до вечера, таскалась по магазинам, стирала, шила, готовила, но они даже не замечали моих усилий. Муж с детства привык, чтобы все они вертелись вокруг него, угождали ему и прислуживали, — для него это было в порядке вещей…
Светланка еще долго жаловалась на свою неудавшуюся жизнь. Он прилежно кивал, с нетерпением ждал своего часа и в то же время сгорал от стыда и унижения. Он не хотел покупать ее любовь, а получалось, что покупает. Он не пожалел бы ради нее остатков жизни, но как раз в этом она нуждалась меньше всего. Она уже привыкла жить небрежно, как придется, с щедростью молодости она раздаривала свою любовь, не получая взамен ничего, кроме подзатыльников. Да еще признавалась ему, жаловалась, отнимая у него, таким образом, даже право на ревность.
Нет, ничего не дала ему эта злополучная любовь, ничего, кроме унижения, стыда и отчаяния… Ничего, кроме кратких мгновений полного блаженства, когда он забывал и себя, и свое унижение, и стыд, и совесть, и отчаяние. Не так много выпало на его долю этих мгновений счастья, но у кого их бывает больше, таких мгновений? Не родился еще на земле человек, которому бы удалось поймать и приручить эту синюю птицу счастья. Мимолетно она залетает в любую форточку и спешит дальше, ведь она одна на всех, и многие с нетерпением ждут ее трепетного визита — всех разом не осчастливишь. Егорову и так уже досталось много таких мгновений. Он даже и не мечтал о таком подарке судьбы, а вот выпал и на его долю. За подарки надо платить, все платят по-разному, но платят неизбежно все. Егоров знал этот неумолимый закон природы и не собирался увиливать от расплаты, но он надеялся оплатить счета ценой собственных жизненных ресурсов, собственной болью, ревностью, одиночеством. И больше всего на свете боялся подставить под удар ближнего, особенно Зуева.
Но одного закона возмездия Егоров, пожалуй, не знал, а если знал, то втайне надеялся его избежать. Любая жизненная ошибка, драма и трагедия главного героя, в любом конфликте, порождает цепную реакцию боли, страданий; и часто бывает, что основной удар принимают на себя самые невинные, косвенные участники драмы. Герой волен как угодно распоряжаться своей судьбой, вплоть до полного самоуничтожения, а близким и родственникам ничего не остается, как расхлебывать заваренную им кашу, то есть страдать, болеть или даже гибнуть за компанию с главным героем. В «Гамлете» первой гибнет самая невинная из участников трагедии — Офелия. Ромео и Джульетта самовольно ушли из жизни в наивысшей точке своей осуществленной любви, а злополучным родственникам ничего не оставалось, как всю жизнь мучиться раскаянием и оплакивать потерю. Любая молодая мать знает эту роковую связь собственной жизни с жизнью своего ребенка. Стоит ей зарваться, нарушить законы нравственности, добродетели или просто здравого смысла, любой ее проступок тут же отражается на самочувствии ее ребенка, и тем сильнее, чем меньше ребенок. Особенно в этом смысле восприимчивы и уязвимы именно грудные дети, что лишний раз доказывает естественную биологическую природу человеческой взаимосвязи.
Егоров был одинок в этом мире и не совершал никаких преступлений, но он зарвался, дал волю своим страстям, потерял себя и контроль над собой. Любая страсть почти всегда неуправляема и губительна и для самого героя и для его окружения. Что ждет его, Егорова? Он давно не дорожил своей жизнью, он с благодарностью принял от судьбы этот тяжелый дар запоздалой страсти. Но Зуев?
Егоров тщетно уговаривал себя, что Зуев тут совершенно ни при чем, но больше всего боялся именно Зуева.
В этот зловещий промозглый вечер в фойе кинотеатра, когда сумрачная, озябшая Светланка, отворачивая от него свое анемичное личико, с тоской заглядывала в холодные кривые зеркала и он из-за ее спины перехватывал в зеркале ее равнодушный взгляд и видел собственное жалкое отражение — зеленовато-серое старое лицо, потертый жалкий макинтош…
— Не смотри на меня, — просила она, — я нынче некрасивая.
Она, зябко поеживаясь, глубоко засовывала озябшие руки в карманы куцей нейлоновой курточки и отворачивалась от него, удаляясь все дальше и дальше в бесконечность, а он тщетно ломал голову, как бы ее утешить и ободрить, какой подвиг для нее совершить.
«Милая, — хотелось бы сказать ему, — в таком жалком виде ты мне только ближе и дороже».
Светланка была по-прежнему молода и здорова, и ничто не могло прекратить ее постепенного удаления и предотвратить неизбежную развязку, как ничто не могло сократить участка пути, который разделял их во времени. Еще несколько судорожно отвоеванных у судьбы мгновений счастья, и все будет кончено, ее не станет… И, совсем уже теряя голову от унылой безнадежности этого злополучного вечера, он шепнул Светланке на ухо, что дома ее ждет подарок. (Он решил подарить ей золотую Катину брошь.) На мгновение ему удалось вернуть Светланку к жизни, она заинтересованно посмотрела на него и даже зарделась от удовольствия. Она очень любила подарки. Жизнь ее вовсе не баловала, в искренней ее благодарности сомневаться не приходилось. По его торжественному тону она поняла, что подарок будет не пустяковый, и сгорала от любопытства.
— Ну какой, какой, скажи, какой? — совсем по-детски клянчила она и нетерпеливо теребила его руку.
— Потерпи, узнаешь, — улыбался он, заранее предвкушая ее горячую благодарность и тщетно подавляя в себе чувство стыда за предательство Кати.
…И тут же последовало возмездие. Зуев стоял перед ними, нахохленный, серый и взъерошенный, как замерзший воробей. Он обалдело хлопал глазами и бледнел. Вначале они еще что-то говорили, потом замолчали и не могли уже выдавить ни звука. На лице Зуева остались только губы такого синего цвета, будто бы он только что ел чернику. Мороженое таяло у них в руках, а сами они будто заморозились. Топтались на месте, с нетерпением ждали звонка, но его все не давали, и это было ужасно.
Первой не выдержала Светланка.
— Мне кажется, я тут лишняя, — проворчала она, выбросила мороженое в урну и ушла разглядывать плакаты.
Зуев все бледнел. Егорову показалось, что сейчас Зуев его ударит. Он как-то жалко усмехнулся, хотел что-то сказать, но поперхнулся и закашлялся. Зуев будто очнулся.
— Все вранье! — гневно произнес он. — Одно вранье! — Он развернулся и пошел к выходу.
Егоров глядел ему вслед. Вот он врезался в какого-то дядьку, тот окрысился, и грозный, яростный мат взорвал гнетущую тишину кинотеатра.
В тот же вечер Зуев сбежал из интерната. По вещам, которые он взял, Егоров уяснил для себя, что мальчишка отправился в путешествие. Сначала он полагал, что Зуев подался на юг, к отцу. Потом еще одно подозрение возникло у него в голове. Надежд на успех было мало, но он поехал.
Накануне отъезда Светланка устроила ему дикий скандал с истерикой и даже битьем посуды.
Она очень страдала от холодов и боялась приближения зимы. Еще в начале их романа Егоров пообещал ей, что глубокой осенью отвезет ее на Кавказ, где давно ждал его один старый друг. Всю осень Светланка мечтала об этой поездке и готовилась к ней, сшила себе несколько платьев, купила Егорову вельветовые брюки и куртку. Приближались осенние каникулы, у Егорова набегало почти две недели отгула, и вдруг все планы рушатся, и все из-за этого прохвоста Зуева. Еще в лагере Светланка не понимала, боялась и не любила его.
— От таких головорезов всего можно ожидать, — предостерегала она Егорова. — Вот помяни мое слово, ничего кроме преступника из него не выйдет.
— Вот я и не хочу, чтобы вышел преступник, — возражал Егоров. Они уже не раз спорили на эту тему.
— Он или я! — кричала она в последний день. — Вместе нам тут делать нечего. Он одержимый, только и мечтает, как бы изнасиловать меня. Я боюсь, я его просто боюсь! — в исступлении кричала она и швыряла об пол чашки.
Егоров пытался утихомирить ее, но тщетно, — она была невменяема. Собрала вещи и исчезла в неизвестном направлении.
Егоров тоже собрал свой рюкзак и наутро отправился на поиски Зуева.
Глубокой осенью, когда почернелая от сырости платформа «105 км» уже совсем было приготовилась к зиме, с поезда сошел одинокий пассажир. Время грибников давно миновало, и все вокруг было безлюдно. Тихий, сумрачный осенний денек будто дремал в душном и густом тумане. Воздух был тяжелый и влажный, как в парилке, где веником служит сосна. Из-за угла платформы вышла сорока, она медленно пересекла платформу по диагонали и тяжело спрыгнула на рельсы. У нее отсырели крылья, или просто лень было ими двигать.
Одинокий пассажир проводил сороку таким же медленным и сонным взглядом и остался стоять на краю платформы. Неподвижный, в старой шинели и летном шлеме на склоненной голове, он так естественно вписывался в пейзаж этого сумрачного дня на Карельском перешейке, будто всегда был его деталью. Так стоял он довольно долго, то ли в глубокой задумчивости, то ли просто разглядывал сороку на рельсах. А туман все густел и наконец превратился в серебристую пыльцу, которая повисла в воздухе, — то ли разновидность дождя, мелкого и невесомого, то ли, наоборот, испарение земли, не успевшее дойти до облаков и превратиться в дождь. Эта пыльца покрыла тонким налетом ворсинки шинели… И только резкий паровозный гудок, который разрушил вдруг это застойное оцепенение, только этот паровозный гудок заставил одинокого пассажира встрепенуться и оглядеться вокруг. Это был Егоров. Что привело его сюда?
Он обшарил платформу озабоченным пытливым взглядом и, не обнаружив ничего для себя интересного, направился к заколоченному окошку кассы. Он заглянул в щель между досками, постучал по ним костяшками пальцев и даже зачем-то приложился к ним ухом… Потом он обогнул платформу и, запрокинув голову, прочитал надпись на внешней стороне. «Зона отдыха трудящихся Выборгского района» — было написано там. Егоров задумался и вздохнул, быстро сбежал с платформы, пересек пути и стал взбираться по откосу.
Склон был крутой. Егоров очень быстро устал и чуть не задохнулся в густом и душном тумане. Уши заложило, и сердце бултыхалось в груди гулко и тревожно. Какой-то непонятный звук, похожий на долгий протяжный зевок, то и дело доносился из тумана. Он почувствовал у себя на спине чей-то пристальный, тяжелый взгляд и резко обернулся.
Это был лось. Он стоял совсем близко на песчаном откосе, среди маленьких сосенок. Седой и громоздкий монумент, он глядел прямо на Егорова, тяжело и угрюмо. Зверя явно не устраивало присутствие тут постороннего. Намерения его были не ясны. Восхождение, и без того затруднительное, теперь, в присутствии этого угрюмого наблюдателя, превратилось в настоящую пытку. Главное, нельзя было остановиться и перевести дыхание, потому что неизвестно, как отнесется к этому и как истолкует такую остановку эта мрачная зверюга. Егоров уже порядком понаслышался о вздорном характере этого хозяина здешних мест. Он продолжал карабкаться по склону, а замшелый монумент недоброжелательно глядел ему вслед.
На огромном запотелом валуне Егоров обнаружил подозрительные следы, будто кто-то недавно тут сидел. На земле валялись порезанные грибы, они почернели и, может быть, валялись тут уже давно. Тяжело дыша, Егоров устроился на камне и только тогда осторожно покосился на сохатого. Тот стоял на прежнем месте, но смотрел уже куда-то вниз по направлению платформы. Платформа плавала в клочьях тумана и почти наполовину затонула в нем. Туман залил все болото, и оно было похоже на безбрежный водоем, а платформа — на маленькую пристань или заброшенный причал, который чуть покачивался на волнах.
Сохатый внезапно утратил к Егорову всякий интерес, повернулся и побрел по склону. Он шел вразвалку, не торопясь, спешить ему было некуда. Впереди была долгая зима.
«Глушь, скоро сюда медведь придет», — раздался у него в ушах знакомый голос.
Егоров подхватил свой рюкзак и заспешил через лес к лагерю. Он и сам удивлялся своему волнению. Целая толпа образов, голосов, воспоминаний обступила его, толкаясь, забегая вперед и путаясь под ногами. Вот тут им повстречалась лошадь. «Лошадь? И правда, лошадь. Откуда бы ей тут взяться?» — и столько оттенков лукавого юмора было в этой реплике, что Егорову не хотелось разоблачать его. Он сразу же заметил, что мальчишка чем-то подманил лошадь и теперь, строя свои невинные рожи, держит что-то в заложенной за спину руке… А потом они набросились на него всем скопом, и такой галдеж стоял вокруг, что у Егорова голова пошла кругом. «Мы будем кормить ее своими полдниками!» Надо же такое придумать! И хохот, дерзкий, заразительный Светланкин хохот. Только попадись такой в руки, замучит и заморочит до полусмерти… А Нептун! До сих пор непонятно, как это его угораздило втравиться в эту глупую историю… Слава, Анина, Настя — треугольник, треугольничек, костерок, а уже горит ярким пламенем, не чадит, горит и притягивает своих мотыльков… Зуев!
Егоров с удивлением обнаружил, что почти бежит. Он остановился. Что-то скрипнуло. Он огляделся — скрипели качели. Ветра не было, но они чуть покачивались и поскрипывали сами по себе, будто во сне, будто тоже растревоженные летними воспоминаниями.
Егоров забрался на качели и стал раскачиваться. Скрип усилился. В пустом, заброшенном лагере дома стояли заколоченные, было сумрачно, тихо, и только качели скрипели пронзительно и тревожно, как большая раненая птица. Егорову нравился этот скрип и этот примитивный полет над всем этим осенним запустением… Но тут ему померещилось, будто какая-то быстрая тень метнулась между сараем и главным корпусом. Остановить качели было невозможно, пришлось прыгать на ходу. Он тяжело бухнулся на сырую землю и заспешил к дому. Все двери были заперты, и он было усомнился в реальности той быстрой тени, что ему привиделась с качелей. Но одна из дверей, которую он слишком сильно рванул на себя, с шумом распахнулась. Грохоча тяжелыми сапогами, он влетел в гулкие сени. Тут было полутемно и пусто, пахло сыростью. Он тяжело поднялся по лестнице на второй этаж. Одна из дверей была приоткрыта, за ней была большая пустая комната. В углу были свалены в кучу железные кровати, на стене висел вымпел за чистоту помещения, было тихо, и только где-то скреблась мышь. Настороженно прислушиваясь, Егоров прошелся из угла в угол. За шкафом, отодвинутым от стены, обнаружилась маленькая дверца. Крючок на дверце чуть покачивался на петле. Егоров открыл дверцу и, согнувшись в три погибели, заглянул в чулан. Там было темно и душно, но какой-то звук привлек его внимание.
— Это ты, Зуев? — спросил он.
В чулане кто-то чихнул.
— Ты что, тут зимовать собрался? Вылезай скорей, я тебе пожрать привез! — крикнул Егоров в темноту чулана.
На свет появилась чумазая, всклокоченная мальчишеская голова, в которой он с трудом узнал Зуева. «Как быстро дичает человек», — пронеслось в голове.
Зуев между тем не собирался вылезать из чулана. Он лежал там на куче матрацев, грыз сырую морковку и в упор разглядывал Егорова нехорошим взглядом.
— Недурно устроился, — неловко усмехнулся Егоров.
— Ништяк! — последовал короткий ответ.
— Чего? — удивленно переспросил он.
— Хорошо устроился, — хмуро объяснил Зуев.
Помолчали. Егоров присел на корточки рядом с дверцей и закурил.
— Дайте закурить, — попросил Зуев.
— Сначала вылезай, а то еще пожар устроишь.
— Вам не противно жить на свете? — спросил Зуев.
— Всяко бывало, — неопределенно отвечал Егоров.
— А сами вы себе не противны?
— Бывает, — признался Егоров. — Я тебе противен?
— Сам я себе противен, — мрачно огрызнулся Зуев.
— Ничего, это еще не трагедия, — вздохнул Егоров. — Вылезай, будем ужин готовить.
— Я спать хочу, — последовал короткий ответ, и дверца кладовки захлопнулась.
Егоров вздохнул и пошел искать помещение для ночлега. Возле кухни он обнаружил довольно обжитую каморку. Там была постель с матрацем и одеялом, был стол, заставленный грязной посудой. Он затопил печь, принес воды, убрал со стола, постелил чистую газету, разложил на ней продукты, которые привез с собой. При помощи кипятильника заварил чай. Когда все было готово, он пошел приглашать Зуева.
Кладовка была пуста. Зуев исчез. Егоров расстроился и побрел обратно. Он шел, уныло глядя себе под ноги, и, неожиданно обнаружив Зуева на крыльце кухни, очень обрадовался.
— Молодец, что не сбежал! — горячо воскликнул он.
— Сосны живые, — задумчиво произнес Зуев.
— И мы тоже живые, — обрадованно подхватил Егоров.
— Жить больно и стыдно, — сказал Зуев.
— Наверное, так и должно быть, — согласился Егоров. — Не стыдно летать и работать.
— Я не хочу больше учиться, — сказал Зуев. — Мне надо работать.
— Всему в жизни надо учиться, — сказал Егоров. — Даже любви.
— Любви нет, — равнодушно сказал Зуев..
— Есть, — возразил Егоров. — Иначе планета Земля давно была бы уничтожена. Люди теперь в силах это сделать. И если до сих пор планета цела, то это значит, что силы добра и любви пока еще преобладают.
Помолчали. Темнело. Сосны задумчиво шевелили вершинами. Егоров достал из кармана листок бумаги и протянул Зуеву.
— Вот шифровка, — сказал он. — Я ее тут нашел.
Зуев взял в руки листок и чуть заметно улыбнулся.
— Теперь уже этого никто не прочтет, — сказал он. — В конце смены мы уничтожили все карточки, при помощи которых это можно прочесть.
— А ты получил письмо о встрече в 1985 году? — спросил Егоров.
— Все получили, — сказал Зуев. — А вы откуда знаете? — насторожился он.
— Это я написал, — улыбнулся Егоров.
— Вы?! — В голосе Зуева было даже какое-то разочарование, будто он надеялся, что написал это кто-то другой.
Егоров украдкой наблюдал за ним. Зуев поймал его взгляд и чуть смутился, но тут же засмеялся весело и открыто.
— А вы это дельно придумали, — сказал он. — Забавная будет встреча.
— Думаешь, придут? — спросил Егоров.
Зуев увел взгляд в сторону, чуть подумал о чем-то своем.
— Мы с вами придем, — сказал он.
— Да, — согласился Егоров, — мы с тобой придем вместе.
Мне давно хотелось рассказать о нашем коллективе. Коллективе одного КБ, где я работаю вот уже более десяти лет.
По-видимому, в каждом человеке сидит если не писатель, то, во всяком случае, рассказчик. Иначе откуда эта вечная неудовлетворенность от прочитанного, эта разница вкусов и неиссякаемая потребность рассказать о себе что-то самое важное и никому еще не известное? Наверное, именно это порой беспомощное и бестолковое беспокойство побуждает людей писать все новые книги.
Вы скажете, я не прав и писатель преследует куда более высокие цели. Согласен. Я не писатель, я инженер. Я просто хочу рассказать.
О коллективах сейчас пишут часто и много, и если появляется порой сходство в этих книгах, то оно вовсе не означает, что тема исчерпана. Легче предположить сходство двух или трех писателей, чем сходство целых коллективов.
А если назвать коллектив семьей, а я склонен так и поступить, то и семей одинаковых не бывает. Хотя бы по численности различаются семьи, не говоря уже о различном возрасте и характере членов каждой семьи. Ведь даже из пяти элементов по два можно составить десять сочетаний, а из десяти — уже сорок пять! Какие же сложные отношения, группировки и расстановки существуют в любом коллективе, какие запутанные и тонкие связи между его членами, и сколько недоразумений, противоречий и несоответствий им пришлось преодолеть и отрегулировать, чтобы слиться в единую семью и не мешать, а даже помогать друг другу…
И вовсе не обязательно, чтобы вновь пришедший был негодяем или жуликом, но при появлении его, новенького, в коллективе непременно возникнет много неувязок, перемещений, недоразумений. Этот новенький может быть замечательным, превосходным человеком, но если это человек, а не тряпка, то трения неизбежно возникнут. Ведь за плечами у вновь прибывшего — своя, прожитая им жизнь, свои привычки, убеждения и мнения. И, естественно, прежде чем слиться с коллективом, он будет сопротивляться ему, чего-то не понимать и не принимать, и, естественно, прежде чем пойти ему навстречу, будет отстаивать свой образ жизни и убеждения. И коллектив, морщась от неудобства и сопротивляясь, будет порой негодовать на такое вторжение. Но само это обоюдное сопротивление уже будет началом контакта, потому что каждый из них, отдавая часть себя, получит что-то взамен. И все, сами того не замечая, немного подвинутся, перестроятся и уступят, чем-то пожертвуют и что-то приобретут.
В истории одного такого вторжения мне и хочется разобраться.
Я хочу рассказать о нашем коллективе, но я бы никогда не взял на себя такой непосильной и грандиозной задачи — описывать целый коллектив, где почти каждый мог бы стать главным героем. Я бы сам ужаснулся своей дерзости, если бы случай не привел к нам нового героя, который не только почти целый год занимал мое внимание, но и определил собой весь ход моего повествования, дав мне и угол зрения, и ключ для рассказа.
Для начала, я думаю, надо познакомиться. Все-таки я, а не кто другой, буду рассказывать вам эту историю, так что волей-неволей вам придется иметь дело со мной.
Меня зовут Антон Гаврилов. Мои родители погибли во время войны, и поэтому я рос и воспитывался в детском доме. Затем был институт, по окончании которого я был прислан по распределению в наше КБ, где меня оформили на должность инженера в сектор системы уплотнения зоновой связи.
Попытаюсь объяснить, что это такое.
Уплотнением называется увеличение пропускной способности телефонных каналов путем использования пауз, имеющихся при разговоре абонентов.
Например, при использовании для связи канала по четырехпроводной схеме абонент загружает канал передачи разговорной информацией в среднем до сорока процентов времени от общей продолжительности разговора. Поэтому имеется возможность использовать канал передачи слушающего абонента для передачи речи другого абонента или для передачи информации.
Мы разрабатывали, изготовляли и настраивали аппаратуру системы В-2 (В — воздушная). Кроме обычного тонального, низкочастотного, В-2 имеет еще два дополнительных высокочастотных канала. Речь одновременно говорящих абонентов передается по одному и тому же проводу на разных частотах.
Эта аппаратура используется главным образом для сельской связи, где невыгодна более фундаментальная реконструкция уже существующей системы связи. Это самый экономичный способ увеличения пропускной способности уже существующей линии связи. А, как мы любим говорить, техническая проблематика — прежде всего экономическая проблематика. Потому что сконструировать можно любую грандиозную аппаратуру, которая будет передавать что угодно и куда угодно, но не всегда это бывает так уж необходимо.
Сам я занимался транзисторными преобразователями частот и фильтрами, полосовыми, верхне- и нижнечастотными, но это позднее…
Меня зачислили и оформили, но, как это порой бывает, никто меня тут не ждал, и не только места для работы, но и самой работы для меня не было. И вот посадили меня в этом самом подвале, где я и до сих пор сижу, выверять и переписывать какие-то технические отчеты.
Месяц сижу и два, никто обо мне не вспоминает. Только шеф да тетя Маша зайдут иногда, зайдут и постоят надо мной в скорбной задумчивости. Что, мол, с тобой делать? Удрученные такие, будто я сын их непутевый. Посокрушаются и прочь бегут, а мне новые отчеты приносят.
А я после диплома вялый какой-то был, сонный. Начиналась моя новая самостоятельная жизнь, а я не узнавал ее — все было совсем не так, как мне представлялось. Сижу и сплю. Место себе в шкафу расчистил, крючок изнутри приделал, закроюсь и сплю.
Только постепенно стал я из своего шкафа вылезать. Приборы тут всякие были понаставлены, станочки. Стал я их понемногу разбирать: расчистил, кое-что починил, приемник себе собрал. И постепенно стали ко мне заходить. «А у тебя тут паяльник есть?» — и несут что-нибудь припаять. Схемы просили проверить, каблук починить… Или уже просто так — посоветоваться, поделиться, покурить.
Фаддей говорит, что это оттого, что я долго на одном месте просидел и никуда не бегал. Что стоит человеку сесть и посидеть немного, к нему люди сами придут и все ему про себя расскажут. Потому что редко кто может сесть и сидеть, ни к кому не приставать и никуда не убегать. Иной человек вроде и сидит и на тебя глядит, а приглядись — его и нет, он совсем в другом месте: то ли домой спешит, то ли к любимой рвется, или в соседнем магазине хорошие селедки дают… Все куда-то бегут… А мне и правда бежать было некуда, никто меня нигде не ждал, и связей в этом мире у меня еще не было почти никаких.
Потом меня секретарем комсомола выбрали, и в местком, и председателем товарищеского суда, и еще много куда. Сам не заметил, как стал в КБ ведущим общественным деятелем. Окреп и распрямился, как говорится, приобрел вес и положение.
Вот так и возникла эта моя мастерская, возникла в силу необходимости, моей личной необходимости. Шеф считал, что мастерская себя оправдывает. Это хорошо, что он так считал, а то выходило — я тут на особом положении. Но так уж случилось, я прижился в своем подвале, открыл и обжил его для себя. Потом люди открыли меня там и как-то узаконили для себя мое там обособленное существование.
И прошло еще много времени, прежде чем я понял, что такое положение вещей всем на руку. Опытные мастерские не справлялись с объемом работ, допускали всевозможные неточности, к тому же находились они в другой части города, и вот с каждой мелочью приходилось обращаться к ним, потому что слесаря-механика нам по штату не полагалось. А пока я все это понял, я сам обратился в такого слесаря-механика. Но меня это совсем не устраивало, я хотел заниматься научной работой, и я взбунтовался. Шеф согласился с моими претензиями и подписал приказ, освобождающий меня от работ, не связанных с тематикой лаборатории. Я приколол этот приказ к стенке шкафа, что находился возле моих дверей, и настоятельно просил всех ознакомиться с его содержанием. Но не успел я разгрузиться от работ, которых у меня уже накопилось предостаточно, в лаборатории № 12 случился аврал. Субподрядчики опять запороли стойки, и тогда шеф издал приказ обратного содержания, обязывающий меня являться в лабораторию № 12 по первому требованию конструкторов. По окончании аврала этот приказ отменили, но потом опять что-то произошло и я снова превратился в слесаря-механика, и конфликт этот продолжается до сих пор, и ему не видно конца…
Что еще рассказать о себе? Сам не знаю, стоит ли об этом упоминать. Дело в том, что всю жизнь все вокруг твердят о моей красоте. Я лично с этим не согласен, у меня другое представление о мужской красоте. Да и говорят мне об этом всегда с оттенком пренебрежения или снисхождения, что ли. Красив ты, мол, да вот… Будто если ты красив, то умным ты уже точно быть не можешь, и сердца у тебя, конечно, тоже нет. И вообще, можешь быть уверен, что любой твой поступок будет по крайней мере неправильно понят. И не скрыл я этот факт от вас, может быть, тоже нарочно, назло: все равно вы меня не так поймете, подумаете, что я кокетничаю или хвастаюсь, и тем самым лишите меня возможности оправдаться. И очень досадно сознавать, что эта злополучная красота все-таки играет роль в моей жизни, хоть роль эта мне претит.
Впервые я услышал о нем от нашей уборщицы тети Маши. Когда тетя Маша не в духе и нервничает, то и все КБ сразу же начинает нервничать. Вообще это женщина тихая и незаметная. Но уж когда она не в духе!.. Нет, она не ругается и не склочничает, она по-прежнему молчит, но предметы, которые попадают ей под руку, говорят за нее столь громко и настойчиво, что всем остается только поджимать ноги и мужественно ожидать конца.
Одно такое сражение разыгралось однажды утром в моем пустом и сером коридоре, который и подметался-то раз в год и то лично мною. Тетя Маша считает, что убирать мой коридор должен наш дворник. И по тому, что на этот раз она удостоила мой коридор своим вниманием, я понял, что претензии ее имеют какое-то отношение и ко мне.
Сражение разгоралось: стул и два ящика для курильщиков, единственная мебель в коридоре, казалось, вступили между собою врукопашную или, может, вдруг напали на тетю Машу и она теперь отбивалась от них шваброй. Все это продолжалось уже больше часа, и я, не в силах усидеть на месте, метался по своей мастерской, едва сдерживая себя, чтобы не выскочить, выхватить эту чертову швабру и самому подмести этот коридор. Я бы, наверное, давно так и сделал, если бы не знал тетю Машу поближе, не знал бы ее тяжкую и печальную жизнь.
В войну у тети Маши погибли муж и два сына, муж на фронте, а сыновья дома от голода. Сыновей она похоронила вместе, рядышком. А так как жила она близко от кладбища, то бо́льшую часть свободного времени стала проводить у этих могил. А рядом была еще одна могила, где был похоронен неведомый однофамилец ее мужа, к тому же и год рождения совпадал… Как-то само собой тетя Маша стала ухаживать и за этой могилкой. И вот однажды, когда она этим занималась, к ней подошла старушка.
— Это вы? — спросила она.
— Да, это я, — сказала тетя Маша.
— Я так и подумала, — сказала старушка.
Разговорились. У старушки оказалась взрослая внучка, которая недавно вышла замуж, а живут все в одной комнате и, конечно, все друг другу мешают. Словом, постепенно старушка перешла жить к тете Маше, у которой вскоре и умерла. Тетя Маша похоронила ее рядом с сыновьями и стала ухаживать за четырьмя могилами. А у внучки между тем родился ребенок, и она однажды попросила тетю Машу посидеть с ребенком. Тетя Маша стала возиться с этой девочкой и постепенно очень к ней привязалась. Так привязалась, что ни о чем другом и разговаривать не могла. И стало ей казаться, что она любит ребенка больше, чем родители, а следовательно, и имеет на него больше прав. Она, наверное, здорово надоела этим молодоженам своими упреками и советами, и они с ней перессорились. Но тут, на счастье тети Маши, муж бросил эту внучку, а та с горя завербовалась на какую-то новостройку. Послала за тетей Машей. Упрашивать ее не пришлось — она схватила девчонку и почему-то притащила прямо ко мне в мою мастерскую. С тех пор они больше не расставались. Я уже и ясли для девчонки выхлопотал, но тетя Маша все равно таскала ее за собой. Положит девчонку под моими дверьми в корзину и убежит. Помню, девчонка особенно разрядник любила: все приборы ей скоро надоели, а вот разрядник всегда помогал… На меня даже карикатуру нарисовали: девчонка орет, а я ручку кручу, громы-молнии вызываю.
Кончилось все это печально. Года через два вернулась мать и забрала девчонку у тети Маши.
Но сейчас эта мать опять вроде бы собирается куда-то податься. А тетя Маша боится, как бы не отдали девчонку в какой-нибудь приют — так она называет все детские учреждения.
Зачем я все это рассказал? А затем, чтобы вы поняли, что не просто так, от дурного характера, грохочет тетя Маша своей шваброй и что у нее есть на то основания. Вот и приходится сидеть и выжидать, когда кончится эта баталия и тетя Маша пожалует ко мне, чтобы поделиться новостями…
— Ну, у тебя чисто, — говорит она, заглядывая в мою мастерскую.
— Чисто, чисто, — говорю я.
— А то тут новенького одного прислали, так много нахалов видала, ну уж такого!.. Сопляк, а туда же…
Я удивленно гляжу на нее.
— Расселся там в коридоре, на месте этого, твоего… расселся и карандаши грызет. Вчера грыз и сегодня грызет, грызет и вокруг расплевывает. Я вот, мол, грызу, а ты убирай. Но не на такую нарвался, я себе место везде найду, меня где угодно возьмут! А этот, твой, теперь как бездомная собака…
— Погоди, погоди, — перебиваю я ее. — Этот новенький, что, фаддеевское место занял?
— А то какое же?
— Ну, не велика разница — тот тоже пепел растрясал, сама жаловалась.
— То пепел, пепел — не огрызки!
…И я понимаю, что дело вовсе не в пепле, просто к Фаддею она давно привыкла и даже привязана к нему по-своему. И перебранка, которой они обмениваются каждый день в конце коридора, где Фаддей курит на своем подоконнике, не только уже привычна ей, но даже необходима.
— Опять трясешь, — говорит она Фаддею. — Глаза бы мои тебя не видели!
— А ты не гляди, — говорит Фаддей. — Расскажи лучше про девчонку.
— Не твое дело, — говорит она, но про девчонку рассказывает.
— Тетка, тетка, — говорит Фаддей, — влипла ты, тетка, в историю. Взяла бы себе девчонку из детского дома, и дело с концом.
При этих словах тетя Маша набрасывается на Фаддея чуть ли не с кулаками, потому что мысль, что вместо ее девчонки может быть какая-то другая, кажется ей надругательством и кощунством. И Фаддей, смеясь, отступает, а тетя Маша, подметая его пепел, еще долго не может утихомириться.
И все-таки Фаддей и она настолько привыкли друг к другу, что, когда на его месте появился другой, тетя Маша взбунтовалась не на шутку. И если бы не карандаши, она нашла бы другой повод для придирок.
Но вернемся к предмету.
Время шло. Работа шла своим размеренным чередом. Между тем сигналы о новичке стали поступать ко мне регулярно. Пока это были безобидные и порой бессмысленные столкновения, замечания и наблюдения, и только та настойчивость, с которой почти каждый к слову или совсем уж некстати упоминал о нем, только эта регулярная настойчивость немного настораживала.
Например, приходит машинистка показывать детские сандалики, которые ей сегодня удалось купить. Она целиком поглощена этим приобретением и возбужденно обсуждает его достоинства и недостатки и те немыслимо сложные комбинации, которые ей так удачно удалось провернуть, чтобы достать деньги и при этом еще не опоздать с обеда. Она страстно обнюхивает и ощупывает сандалии, негодует на какую-то бабу из очереди, которая забрала все красненькие с пуговками, а пряжки всегда ломаются… Она одержима, и весь мир со всеми его противоречиями сосредоточился для нее сейчас в этих сандалиях… Вообще-то она приходила, чтобы обсудить вопрос организации народной дружины в нашем секторе, но, уходя, не забывает упомянуть об этом новичке, который повстречался ей на лестнице почему-то с тарелкой винегрета в руках…
Или заходит вахтер, человек степенный, величественный и отрешенный, человек, посвятивший себя проблемам большой политики, имеющий на этот счет массу оригинальных идей и соображений. Скупо, но значительно он сообщает мне, что кто-то открыл заговор и теперь эта африканская страна на чрезвычайном положении. После сообщения следует значительная и выжидательная пауза, она требует моего мнения по данному вопросу, и заполнить ее я, как всегда, не в состоянии. Но он и не очень-то на это рассчитывает. Как всякий большой профессионал, он одинок и с достоинством несет свое одиночество. Погруженный в свои думы, он молчит, горестно и многозначительно покрякивая, поднимается и направляется к выходу. Но в дверях вдруг оборачивается и делает второе сообщение. Так же скупо и беспристрастно он доводит до моего сведения, что некий молодой товарищ уже второй раз за неделю застревает в лифте, и у него есть опасение, что этот молодой товарищ действует злонамеренно…
Или приходит член месткома, дама почтенная и деликатная. Мы долго обсуждаем с ней подготовку к отчетно-перевыборному собранию. Но между всеми этими общественными заботами и неполадками, смущаясь и краснея, она, будто между прочим, рассказывает об одном очень застенчивом и прелестном юноше, который почему-то съел ее свежий огурец, а она берегла его к дочкиному дню рождения и поэтому специально хранила на службе. Огурца ей, конечно, не жалко, только странно все это как-то и не очень ей понятно. Но юноша так молод и застенчив, что она ему, конечно, все прощает, тем более что он сам очень извинялся, потому что съел огурец по ошибке. Но это тоже странно, потому что такой огурец в середине зимы — большая редкость, другое дело осенью, тогда действительно можно съесть чужой огурец, перепутав его со своим. Но юноша очень молод, он, наверное, просто хотел его понюхать и сам не заметил, как съел, потому что других объяснений она просто не в состоянии найти. И действительно, заметно, что дело тут совсем не в огурце и мучает ее нечто другое…
Или вот еще. Помогал я студентке-дипломнице переводить с английского статью под очаровательным названием: «Оптимизация широкополосного усиления усилителей на лавинно-пролетных диодах». Фамилию специалиста я тут же забыл, а вот название статьи зачем-то застряло в моей голове. Говорят, что все впечатления, вся информация жизни откладываются в человеческом мозгу навсегда. Поэтому старики, которые уже не в состоянии запомнить номер собственного телефона, помнят, однако, дореволюционные цены на молоко… И вот, представляете, сижу это я стариком на берегу моря и любуюсь закатом, а сам между тем вспоминаю синтез оптимальных многокаскадных четвертьволновых трансформаторов с помощью волновых согласователей… Но это к слову.
Студентка была очень милая девушка, прилежная и послушная. Работать с ней было приятно. Но тут забежал один из наших сотрудников. Он заплатил профвзносы и просил заодно поставить на учет новичка Поленова.
Я сказал, что незнаком с Поленовым и заочно еще ни разу никого на учет не ставил. Тут и до сотрудника дошла нелепость ситуации, и, смутившись, он поспешил удалиться…
— Поленов Вадим? — удивилась студентка. — Значит, он теперь у вас… — В ее интонации промелькнула некоторая усмешка.
— Вы знакомы? — спросил я.
— Да не то чтобы… — замялась она. — Он кончил наш институт, но мы незнакомы. То есть знакомство намечалось, но не состоялось. Однажды он пригласил меня на вечер, а сам не пришел. Ну а потом я пригласила его на концерт и тоже не пришла, — смеясь рассказала она.
Я в недоумении пожал плечами.
— Да, умного мало, — согласилась она.
Или приходят девочки-туристки приглашать на загородную вылазку: «Будет Поленов, Поленов записался, Поленов согласился, Поленов…»
Это далеко не весь перечень поступавших ко мне сигналов и сведений. Да и нет необходимости все припоминать. Только помню, что были они крайне разнообразны и противоречивы, так что приходилось только удивляться, как все они могли быть об одном и том же человеке. Красив и уродлив, застенчив и нахален, растяпа и пройдоха, умница и кретин. Но в одном сходились все, а именно, что он молод, очень молод, непростительно молод, восхитительно молод. Будто он был какой-то единицей молодости, будто без него у нас в институте не было молодежи, будто не работали у нас студенты или вчерашние школьники, будто никто не замечал никогда их молодости…
Почему-то мне не хотелось искать с ним знакомства. Мне казалось, что он сам должен прийти ко мне. Или хотелось…
Мы встретились в столовой. Обычно я пью чай у себя внизу, потому что в столовой надо стоять в очереди, а я предпочитаю остаток обеда поболтаться по улицам.
Кажется, я направлялся в гардероб… Словом, спокойно шел по своему серому коридору, когда на меня налетела Полина. Вид ее поразил меня: она не то плакала, не то смеялась, движения ее были лихорадочны и беспомощны, — в общем, как говорят в таких случаях, на ней не было лица. На мои испуганные вопросы она бормотала что-то невразумительное, а сама зачем-то тащила меня куда-то вверх по лестнице…
Должен заметить, что Полина, младший научный сотрудник нашей лаборатории, — фигура в нашем институте очень даже заметная и значительная. Это молодая женщина нрава стремительного, независимого и властного. Ее часто можно видеть в окружении курящих мужчин. А наши женщины, которые раньше втихомолку ее осуждали и сплетничали о ней, теперь уже гордятся ее неограниченной свободой, силой и естественностью, а многие даже подражают ей. И в этом подражании нет ничего дурного, потому что, несмотря ни на что, в Полине много ясности, честности и простоты. И даже власть свою, которой она так дорожит, Полина завоевала не какими-то там уловками или интригами, а, я бы сказал, честной лобовой атакой. И хотя в средствах никогда не изощрялась, могла выкинуть любую глупость или грубость, но выглядело это у нее так стремительно, естественно и неотразимо, что о сопротивлении не могло быть и речи.
Покоренные становились ее союзниками, бунтовщикам же приходилось несладко. Им приходилось жить под постоянной угрозой попасть в глупое, смешное и нелепое положение. Иногда это принимало форму откровенного и грубого террора. Были у нее личные враги, которые, наверное, давно бы уж мечтали сдаться, но она не принимала их даже под белым флагом. В основном это была «великолепная пятерка» с ее свитой, небольшая обособленная группировочка, о которой я расскажу позднее.
На днях, например, мы сидели и курили в узком, облюбованном Полиной коридорчике, где, кроме нее, редко кто сидел. Полина же любила именно этот коридорчик, и было забавно иногда посидеть тут вместе с ней, наблюдая, как нелегко людям проскакивать этот небольшой участок под ее взглядом. Как они ни с того ни с сего начинают нервничать, и даже походка у них как-то разом вдруг меняется. Обычно с нее этого хватало, и она никогда никого не задевала и смотрела довольно рассеянно.
Мы сидели, курили и вяло разговаривали о том, как часто люди не могут быть самими собой, все им хочется походить на кого-то другого. Она где-то вычитала, что в свете генетики вся жизнь человеческая есть попытка расшифровать код, то есть приблизиться к самому себе, и что это, как ни странно, самая безнадежная задача, и оттого все в мире так перепутано.
Мы сидели и мирно беседовали, как вдруг один стройный и независимый юноша, проходя мимо с папкой бумаг, споткнулся о Полинины ноги и, теряя бумаги, заскакал по коридору почти на четвереньках. Полина искренне извинилась, и мы продолжали свою беседу. Но каково же было мое удивление, когда тот же юноша на обратном пути опять споткнулся о ее ноги.
— Не везет, — сочувственно прокомментировала она. — Ему суждено спотыкаться о мои ноги. Так, видимо, записано в его коде. А так — Хемингуэй, вылитый Хемингуэй.
— Очередного врага нажила, — сказал я, поймав злой взгляд юноши.
Еще хочется рассказать об одном столкновении ее с нашим шефом, человеком, о котором я буду рассказывать много и особо, потому что он того стоит. Сейчас только скажу, что, хотя он пользуется огромным уважением, у нас в институте его немного опасаются — не боятся, а именно опасаются — из-за порой неожиданных вспышек гнева, даже ярости, которые нам несколько раз приходилось наблюдать. Эти вспышки не имеют ничего общего со злостью и ненавистью. В общем, это человек большой, добрый и широкий, но иногда довольно опасный…
И вот, когда мы однажды покуривали в коридоре, а он подошел к нам, Полина ни с того ни с сего похлопала его по плечу и назвала «папашей». Я похолодел, да и шеф будто сам себя испугался… Некоторое время они в упор разглядывали друг друга, и лица у них были такие, будто перед этим, не подозревая друг о друге, они долго ползли в густой пшенице и вдруг стукнулись лбами. Первым опомнился шеф, он усмехнулся добродушно и, с любопытством осмотрев Полину с ног до головы, спокойно пошел прочь.
— Занесло, — пробормотала та и в некотором смущении удалилась в противоположную сторону.
Мы же только развели руками.
И вот представьте себе мое изумление, когда я вижу эту необузданную и самовластную женщину в таком, можно сказать, разобранном виде.
Уже в лифте я подробнее рассмотрел ее лицо, или скорей отсутствие его, потому что передо мной было именно отсутствие знакомого мне лица. И не то чтобы она нервничала или страдала — это была паническая растерянность. Ее будто вдруг столкнули с пьедестала, где она так удобно и прочно покоилась, и теперь, беспомощная, она затерялась в суетливой толпе, на которую только что с любопытством взирала с неподвижной верхней точки.
Около столовой растерянность ее переросла в смятение, она внутренне заметалась и, видимо не вполне сознавая, где, зачем и почему она находится, прошла было мимо столовой, но вдруг рванулась вбок и, резко распахнув дверь, остановилась на пороге. Смятение ее передалось и мне, я тоже почему-то застрял в дверях.
Перед нами, четыре ступеньки вниз, была наша длинная и непропорционально высокая столовая, где правая стена сплошь стеклянная, и мутный зимний свет, срезанный поперек соседним корпусом, падал сверху вниз по диагонали и люминесцентно освещал противоположную часть стены с ее дурацкими полуабстрактными рыбами, которые в этом тусклом будничном освещении казались особенно жалкими и нелепыми. И на дне этого аквариума, куда свет уже не доходил, на темном дне, за маленькими разноцветными столиками сидели и смотрели на нас совсем уже крошечные люди. Все это открылось передо мной мгновенно, будто впервые, будто на миг замерла кинолента — стоп-кадр. Но вот лента тронулась, и взгляды, обращенные к нам, метнулись в противоположную сторону, словно бы оставляя за собой след, и застыли на человеке, который стоял в другом конце столовой с бутылкой кефира в руках. Наверное, вся эта суета взглядов относилась лишь к Полине, но мне лично стало как-то не по себе, и я замешкался в дверях. В предчувствии, что я опять впутываюсь в историю, я спешно искал пути к отступлению…
И тут я не поверил своим глазам! Этот человек поманил нас пальцем. Нет, я не ошибся, именно нас с Полиной на глазах у всей столовой поманили пальцем. Это было сделано будто исподтишка, будто украдкой… Рука Полины легла мне на плечо, она мучительно и горько усмехнулась моему недоумению. Но она была уже спокойна. И в том, как она спускалась в столовую и пересекала ее, было определенное горделивое величие, она мужественно несла свой позор. Так ходят взятые в плен полководцы. Зато я был в полном смятении, на все натыкался и даже опрокинул тележку с посудой. Зачем я шел за ней?
Потом мы пожимали друг другу руки. То есть я держал его за руку, а он вырывал ее у меня. Он походил на вора, пойманного с поличным, так велико было его замешательство. Меня же поразила его молодость. Нет, я не любовался ею — это было скорее тоскливое беспокойство, почти физическое ощущение расстояния, разделяющего нас во времени, того отрезка пути, который никогда не сократится. Это соображение я сформулировал для себя позднее, потому что тогда все было так стремительно… Он наконец вырвал у меня руку, порывисто схватил со стола бутылочку кефира, потряс ею над стаканом. Бутылочка оказалась по емкости больше стакана, и кефир выплеснулся из стакана на скатерть. Он же схватил лежку и стал хлебать прямо со скатерти. Потом засмеялся и, метнувшись куда-то в сторону, исчез.
Все это было проделано в великой застенчивости и одновременно с не уступающей ей по величине наглостью. Но здесь не было и притворства, а скорей холодное и сознательное использование собственной застенчивости. И замешательство и неловкость его тоже были естественны, и в то же время запроданы с большой выгодой для себя. Уж не говоря о побеге, который, как мне потом стало ясно, всегда был основным его оружием.
Мало сказать, что вел он себя несколько странно. Трудно понять, например, зачем ему понадобилось хлебать кефир прямо со скатерти. Но еще глупее повел себя я сам, когда вдруг, забыв обо всем на свете, помчался за ним вдогонку по столовой и, выскочив на лестничную площадку, стал барабанить кулаками в дверцу лифта, которую он так ловко захлопнул у меня перед носом.
Я чувствовал себя смертельно оскорбленным, — гнев, смятение, жгучее желание рассчитаться, отыграться, проучить погнали меня вверх по лестнице за этим проклятым лифтом. И когда я настигал его на площадках, люди, запертые в нем, разглядывали мой бег в недоумении, а на четвертом этаже уже хохотали, как в цирке, когда жалкий и смешной клоун, теряя части туалета, то и дело срывается с трапеции, выделывая под куполом какие-то глупые и опасные трюки…
Но меня уже ничто не могло спасти, я набирал скорость, и если был какой-то закон, что мной руководил, это был закон равномерно ускоренного движения, неумолимый для любого падающего тела, независимо от причин и обстоятельств, которые это падение вызвали. И если причины эти кажутся вам недостаточно вескими, я могу только присоединиться к вашему недоумению, потому что мотивировать свое поведение я и до сих пор не берусь. И добро бы у меня были какие-то трудности или неприятности личного или неличного плана, некие отрицательные накопления, которые вдруг нашли повод вырваться на простор. Но нет, ничего подобного: жизнь моя в последнее время была совершенно размеренной и стабильной, так что даже такого оправдания я не могу себе позволить. Замечу только, что мне лично именно такое размеренное и отрегулированное состояние человека кажется наиболее незащищенным и уязвимым: будто кончился гарантийный срок прививок, а человек, довольный и спокойный, совсем еще здоровый, не подозревает, что подвержен року и случаю.
Поленов выскочил из лифта, мы неслись по коридору, и я легко настигал его. Но последняя дверь по коридору оказалась незапертой, и вот мы уже неслись по черной лестнице. На площадке каждого этажа он с размаху ударялся о дверь, но все они были заперты. И только на последнем этаже шпингалеты не выдержали, створки двери с треском разлетелись, и мы оба упали на стол для пинг-понга, у которого как раз собралась «великолепная пятерка» со своей свитой.
Я представляю их отработанную игру, вечный холодноватенький юморок реплик и ритуальную сдержанность по Хемингуэю… И если бы дымящийся снаряд свалился откуда ни возьмись на их стол, то навряд ли эффект был бы сильнее.
— Берегись! — как мне позднее донесли, заорал я.
И точно, я мог такое заорать, я и чувствовал себя снарядом и не хотел невинных жертв.
Но мне было еще падать и падать, чтобы упасть наконец в самом нежелательном и неподходящем для того месте, а именно в отделе кадров, где наша уважаемая Ольга Васильевна восседала за своим неприступным столом, в этом штабе всех наших репутаций и биографий.
При нашем вторжении Ольга Васильевна, надо отдать ей должное, нисколько не испугалась. Она даже будто бы обрадовалась новым возможностям проявления собственного мужества и хладнокровия, и лицо ее стало таким отрешенным и возвышенным, словно она играла на органе.
Эта во всех отношениях достойная и, я бы даже сказал, возвышенная женщина обладала одной особенностью: всю свою жизнь она жертвовала собой. Может быть, детство, проведенное в приюте, и одиночество толкнули ее в свое время на этот скорбный путь жертвоприношений, но она жертвовала собой везде и всюду, жертвовала самозабвенно, принципиально и одержимо. Не было материальной и духовной ценности, которую она не отдавала бы целиком и полностью своему избраннику. Она накидывалась на него со всем пылом своего жертвенного благородного сердца и отдавалась ему вся без остатка. Причем без всякого, конечно, расчета, только искренне и бескорыстно. Да и грешно было сомневаться в этом — такие великие поражения несла она всю свою жизнь. Просто ей, наверное, не повезло, и она не встретила в мире предмета, достойного столь великой жертвы и способного расплатиться за нее.
В молодости была она балериной, но пожертвовала карьерой ради одного человека и родила ему сына. Человек оказался недостойным, и она, выставив его чемоданы за дверь, снова вернулась на сцену. Потом она встретила другого человека и родила ему дочь, но и он обманул ее надежды и подвергся той же участи. Со сценой было покончено, и весь пыл ее жертвенного сердца обратился на детей. Любила она их без памяти. Но, возлагая на их будущее огромные надежды и желая им всяческого добра, к воспитанию подошла ревностно и серьезно. Начитавшись книг, она выработала какой-то особый подход к детям, которым до сих пор очень гордится. Он сводился к суровой, непреклонной принципиальности и требовательности. Так, например, она любила рассказывать, как однажды сунула Колины ручки в горящую печку и с тех пор могла уходить из дому спокойно, потому что Коля больше никогда не приближался к горящей печке. Ниночке она обрезала за непослушание косы. Дети ее росли, конечно, гениальными, но кончилось все это плачевно… И хотя дети ее живы и здоровы, она вычеркнула их из своего сердца и считает умершими для себя. Кажется, оба они провинились женитьбой. И теперь Ольга Васильевна твердо и непреклонно отсылает назад их письма и переводы.
Но неудачи личного порядка не сломили ее, и она целиком посвятила себя общественной деятельности. Тут у нее было много хлопот и личного порядка. Всегда она брала кого-нибудь под свою защиту, кому-то покровительствовала, кого-то карала. Всегда в какой-нибудь семье становилась она своим человеком, кого-то женила или переселяла. Свадьбы и новоселья были ее слабостью. Она собирала деньги на подарки, бегала по магазинам в поисках самого лучшего, перетаскивала посуду, стулья — словом, выкладывалась вся до капли. На свадьбе чувствовала себя хозяйкой, ревностно следила за соблюдением порядка и требовала к себе особого почтения и внимания. И не то чтобы ей в этом отказывали, напротив, все, зная ее слабость, из кожи вон лезли, чтобы ей угодить, отблагодарить и уважить, но вечно и неизменно все кончалось полным разрывом и ее гордым, демонстративным уходом с праздника.
Но особой ее страстью были новички. Она набрасывалась на них с таким искренним пылом и отдавала им так много бескорыстного участия и самоотверженной любви, что они просто раскисали в ее объятиях. Обмен жертвами и благодарностями нарастал. И тут срабатывал тот странный механизм, тот переключатель, когда из робкой, услужливой доброжелательницы она вдруг превращалась в благодетельницу, не считаться с которой бедный новичок уже не имел никакого морального права. Выражения благодарности подшивались к делу, и потребность в них возрастала. И теперь достаточно было совсем невинной оплошности со стороны жертвы, как все взлетало на воздух и переворачивалось вверх ногами. Новичок становился вдруг неблагодарным чудовищем, наделенным всеми пороками душевной низости, ханжеством и подлостью. И надо сказать, что страдания бедной женщины, ее негодование и разочарование были столь же велики, как и недоумение и растерянность бедного новичка. Но, твердая в своих принципах и непреклонная, она навсегда вычеркивала его из своего сердца, потому что все люди для нее четко разделялись на высоких, незапятнанных и чистых — с одной стороны, и низких, грубых и ничтожных — с другой. Середины для нее не существовало.
Почти все мы давно были в опале, и она проскакивала мимо нас как живой укор нашей совести, сухонькая, аккуратненькая и непреклонная, с принципиально поджатыми губами и потупленным взором.
Поленов еще не знал ничего этого.
И вот я догнал Поленова. Он стоял рядом со мной, что-то говорил Ольге Васильевне и никуда не пытался сбежать… Но я почему-то не бил его, а просто стоял и смотрел на его ухо. И выражение этого уха было такое, что я не мог дать по нему. В этом ухе не помещалось ни одной уязвимой клетки, и мой удар был бы чисто формальным, потому что желанного и спасительного ответного удара я бы от него не дождался. И не то чтобы он был так силен и спокоен, нет, он заметно нервничал, трусил и злился, но решительно не желал идти мне навстречу. Я мог корчиться, молить о пощаде, ругать его последними словами, бить, наконец, — он не пошел бы мне навстречу и не ответил бы мне даже пощечиной. Это было самолюбие без уязвимых мест, кастрированное, абсурдное и бессмысленное в своей выхолощенности, абстрактное в своем упрямстве и недосягаемое — могила самолюбия.
Они двигались передо мной в ритуально-канцелярском танце…
— Форма номер пять. — И Ольга Васильевна протягивала ему анкету.
— Большое спасибо. — И Поленов брал из ее рук анкету.
— Нет, вы заполните ее тут…
И он присаживался на край стула и склонялся над анкетой, а она склонялась над ним. И, застенчиво улыбаясь друг другу, они погружались в анкету.
Я для них не существовал.
Потом я сидел в своем подвале и старался осмыслить происшедшее, но оно не лезло ни в какие рамки. Самые невероятные комбинации и планы мести, ежеминутно сменяя друг друга, рождались в моей голове. Я вскакивал со стула и подбегал к дверям, чтобы немедленно привести их в исполнение, но все они казались мне недостаточными. Я так перекурил, что меня начало тошнить. Моя репутация, честь и доброе имя, казалось мне, погибли навсегда. И, чтобы не быть смешным, я решил немедленно подавать заявление об уходе.
А тут еще Графиня с ее вечным чавканьем и глупыми вздохами. Она величественно проплыла мимо меня и, достав из сумки зеркало, разместилась с ним на подоконнике. Но тут надо объяснить, почему она — Графиня.
Есть у нас в институте одно небольшое развлечение. Иногда в моем коридоре, или около стола для пинг-понга, или в Полинином узком коридорчике — словом, в местах перекуров, возникает «пятиминутка смеха». Кто-то рассказал хороший анекдот или просто рассмешил всех. Смех притягивает, кто-то подходит еще и, если хочет присоединиться к веселью, должен рассказать что-нибудь занимательное.
Однажды к такой компании подошла Графиня (тогда она была просто Милой, ну иногда Меланьей). И когда она подошла, все, естественно, потребовали от нее истории.
— Я книжку одну читаю, — заливаясь краской, сообщила она. — Только она совсем не смешная, она трагическая.
Все улыбнулись.
— Это исторический роман, — продолжала она. — Называется «Невинное преступление».
— Ну-ка, ну-ка, расскажи, — заинтересовалась Полина.
— Только она совсем не смешная, — повторила Меланья. — Там была одна графиня, — взволнованно продолжала она. — Графиня была очень красивая, и полюбила одного человека, и привела его к себе. У них ничего такого и не было, но в это время вернулся граф, и графиня испугалась и спрятала того человека под перину, и он там задохся и умер.
— Ну и ну! — сказала Полина и грозно посмотрела на окружающих.
Все еле сдерживались.
— И вот, — продолжала Меланья, — эту графиню должны были закопать по горло в землю, было у них такое постановление. Но тут как раз Петр Первый это постановление отменил…
Окончить ей все-таки не удалось, кто-то сорвался и…
Хохотал весь институт.
С тех пор и стала наша Мила, хозтехник 17-й лаборатории, навсегда Графиней.
Обычно я люблю ее присутствие и вздохи: «Все течет, все изменяется… Ах ты господи… Все хорошо, когда все хорошо…» — и так далее. Люблю эту форму общения с каким-то неведомым мне пространством и временем. И то, как она смотрит в зеркало, обретая через отражение какой-то свой особый смысл, выражение и даже прическу, и как все это мгновенно распадается, как только она прячет зеркало в сумку и обращается ко мне…
Но сегодня ее чавканье, ее вздохи были просто невыносимы.
— Перестань чавкать, — наконец не выдержал я. — И встань с генератора.
Она обратила ко мне свое ленивое, будто подставленное солнцу или поцелуям лицо, похлопала своими телячьими глазами.
— Хочу и чавкаю, — изрекла она. — Комната не твоя.
— И не твоя, — только и нашелся я.
— И не моя, — согласилась она. — Комната государственная.
И снова зачавкала.
— Сколько раз просил не садиться на приборы!
В голове у меня помутилось, и я пошел на нее. Она смотрела, как я иду, а когда я подошел вплотную, сунула мне в нос свой пирожок.
— На, кусни, ты сегодня даже не обедал.
Это напоминание о сегодняшнем обеде почему-то подействовало на меня отрезвляюще. «Не хватает еще подраться с Графиней», — пронеслось в голове.
— А мне сегодня какой сон приснился! — оживилась сна. — Мне приснилось, что меня забодала корова. Иду я будто по твоему коридору, иду и почему-то семечки грызу. Открываю твою дверь, а там корова. Увидала меня — да как зарычит. Знаешь, совсем как собака зарычала. Зарычала, нагнула рога и прямо на меня, а я захлопнула дверь и держу. Она нажимает, а я держу. И вот, чувствую, сил нет, отпустила я дверь и бегом. Но в конце коридора она меня все-таки забодала, подцепила на рога и помчала вдоль по улице… К чему бы это?..
Я стоял и тупо глядел на нее. Она собирала свою косметику. Собрала, подошла ко мне и попросила почистить ей спину. Я почистил.
Она томно потянулась и пошла к дверям, но оглянулась.
— А он ничего себе, симпатичный, — молвила она. — Некрасивый и одет неважно, а вообще-то симпатичный. Свитер ему идет.
Обалдеть можно от этой Графини!
— Держалась бы ты от него подальше, — сказал я. — Смотри, наплачешься.
— А что? — удивилась она. — Ты что-нибудь про него знаешь? Женат, что ли?.. А не знаешь — и нечего говорить. Что он тебе такого сделал? Сам ни с того ни с сего за ним погнался. — И вдруг без всякого перехода, мечтательно так: — А папа у него, знаешь, авиапрофессор…
— Чего?
— То есть авиаученый.
— Летчик, что ли?
— Да нет, он… В общем, они только что к нам из Сибири переехали.
— Иди, иди отсюда, — перебил я.
— Ну и подумаешь…
И она пошла, но, проходя мимо шкафа — он был открыт, — что-то там заметила.
— Смотри, — говорит. — Там у тебя картофелина проросла.
И действительно вытащила из шкафа проросшую картофелину.
— Значит, весна близко, — говорит. — Пойти, что ли, посадить где-нибудь?
— Посади, посади, — говорю. — Картошку бы тебе сажать.
Но этот бредовый разговор пролил какой-то свет на странное поведение нашего новичка. И все мои путаные впечатления о нем оформились в подобие системы. Традиционно-классический образ выскочки-провинциала, приехавшего покорять столицу, очень ловко объяснял это сочетание застенчивости и наглости, это безграничное самолюбие, ненасытную потребность самоутверждаться за счет окружающих, побеждать и перешагивать через головы побежденных, наивное желание обратить на себя внимание любой ценой, игнорирование общепринятых норм поведения просто потому, что он этих норм не знает. Все стало на свои места, стало прочно, надежно и понятно, и я внутренне потирал руки и бережно прятал в заветный ящичек этот тщательно подобранный ключик, чтобы однажды вдруг забыть о нем и опять лихорадочно искать отмычку, потому что любого живого человека, в том числе и Поленова, не так просто запрятать в ящички и рамочки!..
— Да, вот еще, чуть было не забыла тут с тобой. — Графиня опять стояла на пороге, и в руках у нее был листок бумаги в клеточку. Она сняла со шкафа приказ, освобождающий меня от посторонней работы, и прикрепила вместо него свой листок с большим жирным пятном на углу.
«Распоряжение, — называлась бумага. — Учитывая важность подготовки и проведения линейных испытаний опытных образцов двенадцатиканальной аппаратуры уплотнения одночетверочных кабелей сельской связи, проводимых в лаборатории № 12, с целью ускорения работ, обязываю работников лаборатории № 17 являться в лабораторию № 12 для дачи консультаций по первому требованию конструкторов».
— Сама сочинила? — мрачно спросил я.
— А чего?
— А того, что пойди и перепечатай. Приказы начальства надо печатать на нормальной белой бумаге и не заворачивать в них пирожки!
— Ну и подумаешь, тоже мне, нашелся, — обиделась она.
— Вот и подумай на досуге! И вообще, где ты берешь эти листочки в клеточку? Из старых школьных тетрадей вырываешь, что ли? В такие листочки только клюкву да семечки заворачивать!..
— Ах так! — воскликнула она. — Это, значит, ты прозвал меня торговкой семечками! Я так и знала!
— Торговка и есть! Бери свой паршивый огрызок и убирайся!
— Сам ты слесарь, слесарем и останешься! Красавчик! — выкрикнула она, направляясь к дверям.
— Э, погоди! Что значит: «проведение линейных испытаний»? Это мне, выходит, и на полигон вместо них ездить?
— Выходит… — ехидно проговорила она и скрылась.
Заходила Полина. Она рассеянно и вяло послонялась из угла в угол, потом опустилась посреди комнаты на табурет и застыла. Ее поза и устремленный в одну точку взор выражали полное душевное истощение и апатию. Из нее будто вынули стержень…
— У тебя были там обрубки волноводов, — как во сне пробормотала она. — И еще — где наш резонатор?
— Спроси у Фаддея.
— Да, еще… Что-то хотела еще спросить и забыла… Да, сходил бы ты к ним, там у них блок один проваливается…
— Куда это он проваливается?
— На салазках плохо держится.
— Начинается!
Она не отвечала, тупо глядя в одну точку.
— Полина, а Полина! — позвал я ее.
Она с трудом перевела взгляд на меня.
— Полина, а почему ты тогда не вышла за меня замуж?
— Глупая была, и ты виноват, — вяло отвечала она.
— Чем же это я был виноват? — спросил я.
Она было собралась ответить и тут же опять сникла.
— Потом, — сказала она, — потом как-нибудь скажу. Сейчас не получится.
Но я не собирался оставлять ее в покое. В конце концов, что я им, зачем они впутывают меня в свои отношения, зачем мне все это знать, какое мне дело?!
— Посмотри, на что ты похожа, — сказал я. — Сидишь, как сырая квашня. Разве можно такую любить? Возьми себя в руки. Или ты думаешь пронять его слезами?
— Ой, не надо, — сказала она. — Его ничем не проймешь. Ему нельзя причинить никакого зла. Боль — это зло. А он хочет радоваться жизни. Он прав. Любое оружие против него бессильно.
— Но при чем тут оружие, зачем бороться? Будь сама собой, это самое сильное оружие.
— Вот и он требует того же. Естественность, выдержка и последовательность… А меня же нет, нет! Я раздавлена. Требовать естественности от человека, попавшего под поезд!.. Только он вообще ничего не требует.
— Ну и замордовал он тебя, негодяй! — сказал я.
— При чем тут он, он тут вообще ни при чем. Он же не лгал, не соблазнял, не обещал, я сама навязалась.
— Он тебя не любит.
— Любит, не любит, — взорвалась она. — И слова-то такого давно нет, вышло из употребления. Есть отношения…
— Но ты-то его любишь. И каждый человек отдает себе отчет, любят его или нет.
— А откуда ты взял, что я его люблю? Может быть, мы оба любить не способны, не дано нам это. Обрела достойного противника, вот и все, нашла коса на камень. А умри он завтра, я только рада буду.
И она вдруг заговорила быстро-быстро:
— Я завишу от него на каждом шагу, есть только его настроения, я не знаю, что он сделает в следующий момент. Он не знает элементарных человеческих мучений и считает, что я притворяюсь, что я все выдумала. Я ловлю моменты, как собачка. Это страшно, низко, грязно — это называется падением. И чем ниже я падаю, тем он беспощаднее… Он так молод! И никогда, никогда не сократится это расстояние, мы никогда не прочтем вместе ни одной книги, не прослушаем одну музыку, не посмотрим вместе ни одной картины. Время стоит между нами, время! Все движения во времени параллельны. Он живет каждый момент, а мы уже от раза до раза… Ожидание лучшего, мечты, воспоминания, все это — простой во времени. Разрываемся между прошлым и будущим и пропускаем настоящий момент…
— В чем дело? Почему мы все твердим о его молодости? Будто сами мы уже старики… — сказал я.
— Да, да, — бормотала она. — Я понимаю его и понимаю тебя, но где, с кем я сама — этого я не понимаю. Что так, что наоборот, мне все равно; потеряна точка отсчета; добро и зло, правда и ложь, чистота и грязь — все это понятия относительные. Относительно чего? Я не знаю. Даже тепло или холодно — я не всегда могу понять…
Я хотел что-то ответить, но в комнату вошла Ольга Васильевна. Лицом и поступью она напоминала Каменного гостя. Она остановилась в дверях и взглядом указала Полине на дверь. Когда та удалилась, Ольга Васильевна торжественно пересекла комнату и приблизилась ко мне. Мне показалось, что она меня ударит.
— Прошу вас меня выслушать, — сказала она.
Я молча ждал, что будет.
— Я хочу вам поставить на вид, что беру этого юношу под свою защиту.
Я молчал.
— Отдайте его мне! Вам с ним все равно не справиться, тут нужен особый подход. Мы имеем дело с чистой душой, вы изгадите эту душу.
Я смотрел на нее во все глаза. Ее лицо выражало гнев, восторг и вдохновение, щеки пылали.
— В чем дело? — пробормотал я.
Она с ледяным презрением оглядела меня с ног до головы.
— Не притворяйтесь, — брезгливо молвила она. — Вы прекрасно знаете, о ком идет речь. Но ваши ловушки на сей раз бессильны, интриги ваши не пройдут. Не вашими грязными, продажными лапами прикасаться к этой душе…
И она величественно направилась к дверям.
После работы я немного поболтался по улицам. Будничные ленинградские сумерки, серенькие и сыренькие, всегда успокаивают. Я выпил кружку пива, потоптался с мужиками около ларька, а потом пошел в кино. Картина была про войну и про слепую девочку, которая видела только солнце и своего любимого мальчика. Они там красиво передвигались на фойе красивых пейзажей, придавая им некое настроение.
Но и после кино мне не хотелось идти домой. Я выпил еще пива и вдруг вспомнил, что у меня сегодня день рождения. И сразу нехорошо как-то стало. Вот и день рождения забыл, и некому даже напомнить. Никто в целом мире не знает, что у меня сегодня день рождения, никому до этого нет дела. Будто и не родился… Разве что сходить к Фаддею…
Мы с Фаддеем большие друзья. Правда, у нас в КБ его недолюбливают, но это исключительно из-за его лени, и не просто лени, а лени какой-то принципиальной и, я бы сказал, программной. В конце концов, не он один у нас лентяй, каждому порой хочется полениться, покурить в коридоре, поболтать о том о сем, посплетничать, поспорить, — КБ большое, новостей хватает. И шеф наш, конечно, это и видит и понимает. Он даже сам с удовольствием примет участие, и подойдет, и скажет несколько слов, или даже расскажет анекдот; но подойдет он всегда как бы в конце, и появление его — всегда сигнал: все понимают это и сразу же начинают расходиться. Впрочем, не слишком чтобы поспешно, а спокойно так, с достоинством: мол, поболтали, и хватит, пора, мол, за дело. И действительно, с новыми силами возвращаются к своему делу, все довольные друг другом и будто бы даже независимые. И только Фаддей останется сидеть на подоконнике, задумчиво глядя в окно и как ни в чем не бывало покуривая сигарету. Если спросить у него, в чем дело, он ответит, что работу свою он сделал. Когда он ее успел сделать, если другие, одновременно с ним получившие задание, еще только приступают к нему? А ведь задание Фаддея всегда из самых трудных, о чем шеф сам заботится. Но у шефа и без Фаддея полно забот — не может же он все время придумывать Фаддею работу, да он, наверное, иногда и не хочет, из принципа не хочет этим заниматься.
Однажды он недели две не обращал на Фаддея никакого внимания, надеялся, что ли, что Фаддей одумается и сам найдет себе занятие, и напрасно надеялся, потому что все эти две недели Фаддей так и просидел на своем подоконнике, и, наверное, до сих пор бы сидел, если бы шеф не сдался и со злости не отправил бы Фаддея на картошку. Или нет, картошка была потом, а тогда он его на уборку снега отправил. Да, тогда именно на снег, потому что и снега тогда было очень мало, и необходимости помогать нашему дворнику не было никакой, просто шеф, видимо, здорово разозлился и потому не придумал ничего лучшего. Но и тут он просчитался. Он, может, думал, что Фаддей, убрав снег, придет за настоящей работой, но каково же было его удивление, когда прошла неделя, а Фаддей и не думал возвращаться. В конце концов они столкнулись на нашем дворе нос к носу, причем Фаддей сидел верхом на лопате и смотрел в небо, а шеф, выскочив из-за угла, налетел прямо на него, так что просто был вынужден его наконец заметить.
— А, это вы! — сказал тогда шеф. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, — сказал Фаддей. — Это я.
— Ну и что? — спросил шеф.
— Да вот снега жду, — отвечал Фаддей. — Не идет.
Было это незадолго до моего появления, так что знаю я это только по рассказам, но отношения Фаддея с нашим шефом с тех пор ни капли не изменились и не упростились. Правда, шеф давно взял себя в руки, и они никогда больше таким глупым образом не сталкивались и даже будто бы не замечали друг друга, но мне, как близкому фаддеевскому другу, всегда казалось, что между ними возникла какая-то не заметная никому связь, из разряда «кто — кого», и сталкивалось тут нечто большее, чем упрямство.
Даже своей кандидатской Фаддей каким-то образом обязан шефу. То есть, конечно же, он сделал ее сам; ведь всем уже давно известно, что Фаддей у нас чуть ли не гений, что именно его ленивая голова находит ответы на самые трудные вопросы и не раз спасала самые завальные проблемы. «Очень просто», — отвечал Фаддей, когда его спрашивали, и своим ленивым голосом объяснял всем, что к чему. Но в том-то и дело, что только отвечал, отвечал, когда спросят, а не спросят — так и просидит на своем подоконнике, будто и нет в мире никаких проблем. Так, по-моему, было и с диссертацией. Сам Фаддей на эту тему разговаривать не любит, на мои вопросы он только досадливо морщится.
— Да, попался я тогда, — признался он однажды. — Ну, ничего, — прибавил он задумчиво. — Мы еще увидим, — сказал и как-то странно и угрюмо усмехнулся.
Дело было так. Шеф, сразу же после истории со снегом, пригласил Фаддея к себе и поручил ему одно очень важное и трудное задание. Говорят, что поручил он в полной уверенности, что Фаддей не справится с ним и тогда шеф просто выгонит Фаддея за неспособность. Но Фаддей справился с заданием очень быстро, легко и, как говорят, гениально. Все знали, что шеф сам работал над этой проблемой, и многие еще долго думали, следя за все новыми и новыми поручениями шефа, что шеф просто-напросто эксплуатирует Фаддея. Кажется, и сам Фаддей думал так же и, может быть, злорадно посмеивался втихомолку, а может быть, и не совсем втихомолку, но шеф, будто бы ничего не замечая, давал Фаддею все новые поручения все по той же теме и, наконец, заказал большую статью с изложением всей проделанной Фаддеем работы. Фаддей быстро справился и со статьей, которую и передал шефу с внутренним торжеством и подчеркнутым равнодушием. Но каково же было всеобщее изумление, когда вдруг в толстом и солидном сборнике появилась эта самая фаддеевская статья, подписанная вовсе не шефом, а Фаддеем, да еще с неизвестно откуда взявшимся кандидатским званием. Эта ошибка, говорят, очень всех насмешила, но еще больше насмешил всех сам Фаддей, который не нашел ничего лучшего, как ворваться у всех на глазах в кабинет шефа и обвинить его в жульничестве, эксплуатации и шантаже. Говорят, что шеф вел себя на редкость благородно, не обиделся, и даже отечески потрепал Фаддея по плечу, заявив, что за диссертацией дело не станет и что он лично обо всем позаботится.
Говорят, что после диссертации Фаддей подал заявление об уходе, но шеф не отпустил его и между ними произошло долгое объяснение, которое почему-то кончилось в ресторане, где Фаддей вусмерть напился, так что шеф вынужден был отвезти его к себе домой, откуда и привез на следующий день на работу. Говорят, что Фаддей был особенно угрюм, упрямо ленив и почти целый месяц просидел на своем подоконнике, что было уже совсем глупо, потому что шеф как раз на него не сердился, а только однажды предложил ему не валять дурака или он его просто уволит. Думали, что Фаддею только этого и надо, но Фаддей почему-то не ушел, а покорно слез с подоконника и сделал всю предложенную ему работу, но потом опять вернулся на свое место и сидел там, пока шеф не потрудился найти ему следующее задание. С тех пор так и повелось. Фаддей стал у нас чем-то вроде специалиста по советам.
Но все это мои личные впечатления. А так Фаддей человек очень спокойный, несколько угрюмый и скрытный, но если копнуть поглубже, то простоватый и добродушный. Я к нему очень привязан, потому что он добрый, а это, по крайней мере для меня, очень и очень много, и качество это, по-моему, очень редкое, очень важное и более удивительное, чем все другие человеческие добродетели.
Фаддей только что пришел из бассейна и теперь стоял голый перед зеркалом, рассматривая собственную фигуру. Фаддей — культурист, он любит свое тело и заботится о нем. Если он замечает, что какая-то мышца ослабла, он находит себе вид спорта, чтобы развить эту мышцу. Плавать он начал, чтобы разработать дыхание. Он говорит, что с детства был очень хилым и только своими стараниями сделал из себя человека. Он даже утверждает, что своим ростом он обязан только себе, а раньше он был совсем низенький.
— Весна, — сказал Фаддей, когда я вошел в комнату. — Тело тянется к земле, а руки к лопате. Надо заняться гантелями, — сказал он, рассматривая собственные руки. Он критически оглядел меня с ног до головы и, кажется, остался недоволен.
— А ну-ка разденься, — приказал он. — Посмотрим, чем бы заняться тебе.
— Мне, наверное, всем сразу, — сказал я.
— Ты с этим не шути, — сказал Фаддей. — В здоровом теле — здоровый дух.
— Был бы дух, — сказал я.
— А, значит так… — сказал Фаддей. — Опять растерялся?
— Завари чайку, — попросил я.
Мы долго пили чай с пряниками, и мне захотелось сыграть в одну странную игру, которую я почему-то очень люблю.
— Часы, — сказал я и показал на старинные часы в форме голубого эмалированного яйца, сверху два золоченых голубка, по бокам вместо ручек две козьих морды, а внизу вместо ножек три ангела.
В свое время Фаддей уже о них что-то рассказывал, но я забыл, что именно, помнится только, что-то занимательное. Каждая вещь в фаддеевском доме так обросла человеческими жизнями,, что стала почти одушевленной, как в сказках Андерсена.
Я жду историю про часы, но Фаддей почему-то вдруг мрачнеет.
— Братишка письмо прислал, — говорит он, — советует, видишь ли, не продавать часы. А уж как он их ненавидел… «Не мое, конечно, дело, — пародирует он брата, — но вещи, нас окружающие, должны быть простыми и удобными…» Да как пойдет шпарить про эстетическое развитие, и чувство современности, и консерватизм в быту. Язык у него так подвешен, что все просто рты открывали. О чем ни скажи, все-то он подхватит и пойдет, прямо как по писаному… На этом и вылез, еще в институте какое-то атеистическое общество возглавил…
Лицо Фаддея темнеет, его теперь не остановишь. Про брата он может говорить часами — заскок у него такой. Все дурное в своей жизни, да и вообще в жизни Фаддей приписывает брату. Посмотрит, бывало, плохую картину: «Ну что ж, — говорит, — понятно, братишкина работа». — «Позвольте, — говорят ему, — ваш брат физик». — «Мой брат все умеет», — отвечает Фаддей. Выходит так, что если бы не брат, то Фаддей был бы совсем другим человеком и жизнь его была бы совсем другая. Не знаю, насколько это так, но вот своей ленью Фаддей уж точно обязан брату.
— Хватит, хватит, — перебиваю я его. — Про брата я и так все знаю, давай лучше про часы.
— Про часы, — задумчиво повторяет Фаддей. — Подумать только, вспомнил! Ну да, теперь антиквариат в цене. Скоро иконы собирать начнет…
— Ну вот что, — обрываю я. — У меня сегодня день рождения, и я бы попросил тебя это запомнить.
— Хорошо, — говорит Фаддей. — Я это запомню. Что бы тебе подарить?
— Я не затем сказал, — возражаю я. — Мне просто хотелось, чтобы кто-то помнил.
— Да, да, — задумчиво повторяет Фаддей. — Я запомню. — И вдруг: — Ба! Я дарю тебе подушку… Нет, я определенно хочу подарить тебе подушку.
— Ну вот еще, — возражаю я. — Зачем мне подушка, у меня уже есть подушка.
— Много ты понимаешь, — смеется Фаддей. — Подушка подушке рознь. Ты вот ляг, ляг на кровать.
Я ложусь и кладу голову на подушку.
— Ну как? — спрашивает Фаддей.
— Нормально, — отвечаю я. — Подушка как подушка.
— То-то и оно! — восклицает Фаддей и выдергивает подушку у меня из-под головы. — Ну а теперь попробуй! — И он подкладывает мне под голову другую подушку. — Ну а теперь, теперь?
Я кладу голову на подушку, и голова проваливается куда-то, точно в невесомость. Я закрываю глаза и не чувствую своей головы, будто висит она где-то в пространстве, отдельно от меня, на каком-то облаке, и даже покачивается чуть-чуть.
— Вот это да! — вскакиваю я. — Вот это подушка! В жизни не видал таких подушек!
— Много чего ты еще не видал… — смеется Фаддей. — Самые лучшие в мире подушки — это цыганские.
И только в дверях, с подушкой в руках, я между прочим спросил его о новичке.
— Опять ты влип в историю, — засмеялся он. — Ну что ж, по-моему, этот новичок просто находка для нашего коллектива. А то коллектив есть, а перевоспитывать некого. Так что работай, работай…
— Брось трепаться.
— А если я не хочу участвовать в этом спортивном аттракционе? — сказал он. — Я не агент госстраха, и новые методы страхования имущества от пожара и прочих стихийных неприятностей меня не интересуют. Мне он не интересен, он так застрахован и перестрахован, что до него не докопаться. Только если он еще раз сядет на мой подоконник, я вышвырну его в окно. Так я ему и сказал, а ты, пожалуйста, напомни при случае.
— Так, значит, есть в нем что-то…
— Такое, — подсказал Фаддей.
— Не треплись.
— Есть, есть, — будто успокаивая меня, сказал он. — Только скорее нет, чем есть. Любопытен, так сказать, для изучения, как сороконожка с двадцатью ногами или как любой другой индивидуум с отсутствием основного органа. Этакая загадка для науки: куда же этот недостающий орган подевался и как существо обходится без него?
Мне хотелось еще поговорить и узнать, какого же органа, по мнению Фаддея, не хватает нашему новичку, но Фаддей побежал к телефону и, вернувшись, заговорил о чем-то постороннем, явно давая понять, что не хочет продолжать прерванный разговор.
Я взял командировку на полигон и пробыл там две недели. События предыдущих дней понемногу утряслись в моей голове, и порой я даже поглядывал на них с юмором, как на нелепое недоразумение, и уже скучал по всем нашим и рвался назад в институт.
Но когда я в понедельник вышел на работу, в институте бушевал скандал. В воскресенье состоялась долгожданная загородная вылазка, и наши туристки возвратились с нее в страшном бешенстве и взбаламутили весь институт. Что там произошло на самом деле, выяснить было практически невозможно. Разгневанные участницы и неучастницы то и дело врывались ко мне с требованием принятия срочных мер по ликвидации этого хулигана, то есть Поленова, который опозорил весь наш коллектив. Они взахлеб кричали о его хамстве, издевательстве и цинизме. Факты были невелики. Поленов с самого начала держался обособленно, не принимал участия во всеобщем веселье, потом отказался помогать по хозяйству, съел один почти все консервы и, в довершение всего, исчез, заставив девиц волноваться и разыскивать его по всему лесу… При этом у меня осталось впечатление, что он приставал по очереди чуть ли не к каждой из участниц этой прогулки.
Я так от них устал, что, уж просто чтобы отделаться, посоветовал им сходить к Поленову и самим потребовать от него объяснения его поступков, что они и сделали. Поленов ответил им, что лес он совсем не любит, что они выбрали плохое место и он заблудился там, что от консервов у него теперь изжога, и вообще посоветовал им в походах поменьше галдеть и сшить себе приличные костюмы.
Девицы пришли в исступление и теперь, минуя меня, повалили прямо к шефу. Он им что-то пообещал, но они не успокоились и продолжали бурлить и клокотать по всему институту.
Нашлись и защитники Поленова. Первой прибежала Графиня. Она утверждала, что туристки сами на него набросились, что каждая имела на него виды и они из-за него передрались — поэтому он и сбежал.
Зная наших энергичных, бойких и веселых туристок, я ей, конечно, не поверил, но как ему удалось за один день довести бедных девиц до такого исступления, оставалось только удивляться. И то, что ни один из парней, участников вылазки, не имел к Поленову никаких претензий, тоже было странно.
Туристки же все не могли успокоиться, и нелепый, бестолковый галдеж охватил уже весь институт. Мнения разделились. Многие приняли сторону туристок, но многие, справедливо не улавливая причин такого негодования, заступались за Поленова. Больше всех здесь, конечно же, старалась Ольга Васильевна. Она открыто и громогласно обвинила нынешних девушек в грубости, развязности и вульгарности.
Скандал принимал катастрофические размеры. И я вынужден был снова вмешаться от лица общественности и потребовать от туристок прекращения этой склоки…
Они обиделись и вывели меня из состава туристического совета, но скандал пошел на убыль.
В конце рабочего дня зашел шеф. Я люблю его нечастые посещения, люблю его тяжеловатые размеренные шаги у себя за спиной.
— Что-то не так, — приговаривал он, — что-то не так…
Я работал и ждал, что он скажет. Обычно он задает какой-то вопрос или рассказывает какое-нибудь впечатление или наблюдение, которое он давно носит в себе и хочет с кем-то поделиться. Иногда это относится к работе, но еще чаще к людям.
Мы с шефом не однолетки, он на десять с лишним лет старше меня, но это, по-моему, не мешает нашей дружбе.
Он пришел в институт незадолго до меня, но я еще долго сверял технические отчеты и спал в шкафу, а он уже был вполне сложившимся руководителем. И действительно, стоило посмотреть, как важно, решительно и обособленно шагает он по коридору, — сразу же становилось понятно, что перед вами руководитель. Представить его в роли подчиненного было просто немыслимо.
Говорили о его больших научных заслугах, которые будто бы долго недооценивались, но он сумел-таки отличиться и пробиться, что теперь перед ним зеленая улица и что он себя еще покажет. Другие говорили, что он карьерист, выскочка и шельма.
То есть к нему присматривались.
Но он взялся за дело решительно и умело, многое радикально переместил и перестроил — словом, действовал как и положено новому руководителю. Приказы и распоряжения его были толковы, конкретны и умны, с этим уже нельзя было не считаться, и к недоверию присоединилось завистливое восхищение. «Ну, каков шельма!» — говорили одни. «С головой», — соглашались другие. «Такому лучше не вставать на пути — силища!» — замечали третьи.
Опять же — к нему присматривались.
Потом произошел инцидент с Фаддеем, за которым все следили очень даже пристально. И почти каждый сделал свои собственные выводы, которые сходились в одном, что с шефом лучше не тягаться.
К нему все еще присматривались.
А присматривались к нему так долго потому, что никто не мог понять, что это за человек. Как руководителя его уже раскусили, но как человек он еще никак себя не проявил и не выдал. К подчиненным относился логично, последовательно и справедливо, никуда слишком не лез и не ввязывался ни в какие отношения. Держался замкнуто, обособленно, многие находили, что высокомерно, и никого к себе не подпускал. Здесь тоже не обошлось без сплетен и догадок. Говорили, что от него ушла жена, оставив ему дочь, которая якобы над ним издевается и бьет посуду. Но дальше слухи не шли, никто ничего толком не знал.
А познакомились мы с ним поближе на одном товарищеском суде. Он и раньше посещал подобные собрания, но ничем себя не выдавал и мнений своих никак не высказывал.
Случай был вздорный, нелепый и грязный. Жена выгнала мужа, а его в результате хватил инфаркт. В процессе разбирательства выяснилось, что жена-то была фиктивная, а настоящей женой являлась сестра этой жены…
Все это трудно объяснить словами. В общем, так. Они поженились, хотя и не расписались. Муж переехал к жене, и у него освободилась комната. И чтобы комната его не пропадала, они решили ее кому-нибудь продать. Но как продашь — ведь площадь-то государственная, и прописать на нее можно только жену. Вот они и договорились, что сестра вступит с мужем в фиктивный брак, зарегистрируется и заплатит им за комнату. Так и сделали. Но сестра отказалась платить. «Какие, — говорит, — деньги! Я законная жена и прописана на площади мужа. Подавайте куда хотите — сами меня на такое дело подбили…» В процессе их выяснений с бедным мужем приключился инфаркт. Тогда сестра и говорит: «Раз ты жена, то и ухаживай за ним, как жена…» То есть они запутались, кто из них больше жена: та, которая жена, или та, которая по закону… «А мне он на кой!» — кричала на суде одна из сестер. «Сами на такое дело подбили, на родной сестре разживаться вздумали!» — кричала другая. «А что ж ты раньше соглашалась!» — кричала первая. «Да какой он мне муж! Да я бы на него…» И так далее.
Все это не так-то легко было выяснить, но и когда выяснили, никто не мог понять, что же теперь делать и кто должен ухаживать за бедным мужем.
Я долго, мрачно и тупо выслушивал вздорные мнения и препирательства и от растерянности уже ничего не понимал. В зале хохотали, кто-то притащил магнитофон, сыпались провокационные вопросы, — зал веселился вовсю, и я ничего не мог поделать.
И вдруг будто все взорвалось. Никто и не понял, что к чему. Мне показалось, что погас свет и обвалился потолок. Ломая стулья и сметая все на своем пути, наш шеф волной прокатился по собранию и вот уже стоял над нами. «Да как вы смеете!» — заорал он, стуча кулаком по столу. И слов не разобрать, но столько тут было стихийной необузданной ярости и искреннего, святого, точного гнева, что все было понятно.
Стол затрещал… Шеф бросился к выходу. Дверь отворялась на себя, но прежде, чем он это понял, из нее вылетели все стекла.
Этого происшествия никто даже не обсуждал, и сплетен не было. Все будто затаились и даже, как мне показалось, подтянулись.
На следующий день шеф вышел на работу и продолжал руководить нами как ни в чем не бывало. И только стал еще более отчужденным, величественным и неприступным.
А у меня еще долго не выходило из памяти это лицо… Впервые в жизни я видел гнев — не злость, не истерику, а гнев.
И я горжусь, что первый сошелся с ним поближе и заслужил его доверие…
Он приходил обычно в конце рабочего дня и долго расхаживал у меня за спиной, а потом задавал какой-то вопрос или рассказывал случай. Эти его вопросы первое время приводили меня в замешательство, даже в смятение и порой казались мне просто туповатыми. И прошло немало времени, прежде чем я понял, что эта тупость не имеет ничего общего с ограниченностью и умственной ленью действительно глупых людей. Это была тупость первооткрывателя, тупость гения, который привык доходить до всего своим умом и ни одну аксиому не принимать на веру. Утверждают, например, будто он не знает системы CGS. Я не знаю, правда ли это. Сам не раз удивлялся, когда какая-нибудь азбучная истина вдруг приводила его в восторг или повергала в глубокое уныние. Упрется в ерундовую схему и пыхтит, а все ждут в недоумении. А от сложного вопроса отмахнется: ерунда, мол. И понятно, что это не могло не настораживать нашу бойкую, всезнающую молодежь. Отсюда и разговоры о плагиате и сплетни о Фаддее.
Приходит, например, однажды и спрашивает:
— Послушай, а что такое молния?
Я озадаченно кошусь на него.
— Каждый школьник знает, — говорю я, ожидая какого-то подвоха.
— Школьник знает, а я нет, — настаивает он.
— Электрический разряд, плазма… — бормочу я.
— А что такое плазма? — спрашивает он.
— Плазма — это… — и я уверенно начинаю шпарить терминами и формулировками.
— Все-то ты знаешь, — нетерпеливо перебивает он.
— То, что знаю я, известно всем, — обижаюсь я.
— Ничего им не известно, — вздыхает он. — Названия давать умеют, вот и все. Назвали и думают, что познали. А познать можно только все до конца, иначе ты не знаешь ничего. Иначе ты не лучше животного — оно ведь тоже отличает столб от хозяина и, наверное, как-то это для себя обозначает… Копошимся, открываем, и все не с того конца…
В голосе его была тоска.
Но зато открытия и победы его — очень высокого порядка и не сразу доходят до других. Это какое-то перешагивание во времени. Это уже не открытия, это — откровения.
В последнее время мы все чаще разговариваем о молодежи. А так как темы задает обычно он, а у него есть взрослая дочь, я понимаю, что озадачивает его она.
Начиная издалека, с вопросов морали, нравственности и доброты и обсудив их сначала отвлеченно, мы постепенно переходим к молодежи, к новому поколению. Мы обозначаем их о н и и очень быстро сходимся на том, что не знаем и даже побаиваемся их. В жизни шефа не было проблем поколения. Была война, и общее горе объединяло людей и делило их на сильных и слабых, добрых и мелких, мужественных и несчастных. А теперь вот проблема поколения. Первое, второе, третье поколение. Поколение судит, поколение не принимает, поколение не понимает…
— Ты представляешь, — говорит шеф, — они не знали войны.
— Слава богу, — говорю я.
— Ну конечно, — говорит он. — И все-таки они ничего не знают.
— Кое-чего они знают и побольше, мы в их возрасте были глупее, — говорю я.
— Конечно, — соглашается он. — Сам удивляюсь, как много они знают. Но мы за свои знания платили кровью, а они что? Даром. Даровой хлеб не впрок.
— Ты хочешь, чтобы тебя благодарили? — спрашиваю я.
— Боже избави, — ворчит он. — И все-таки я хочу, чтобы уважали мою прожитую жизнь. Уважали мои усилия и провалы, мои поражения и победы.
— Они не знают этого, — возражаю я. — Так что придется тебе, не дожидаясь их уважения, самому уважать их.
— За что?
— За будущее. И неизвестно еще, что ждет их впереди. У них свои трудности. За то, что они люди.
— Но мы-то жили. Худо-бедно, а жили впервые. Жили и платили своей жизнью. Жили без черновиков, сразу и набело. И еще несколько поколений будут доживать наши жизни…
Я согласился с ним. Я настолько доверяю ему, что могу спокойно заниматься своим делом, а не судить и не разбираться, хорошо или плохо он мною руководит.
Но вернемся к событиям того дня, когда наши энергичные туристки всполошили весь институт. Склока была нелепой и поэтому казалась мне особенно опасной. В конце рабочего дня зашел шеф.
— Что-то не так… Что-то не так, — бормотал он, расхаживая у меня за спиной.
Он был явно не в духе.
— Выгоню! — вдруг выпалил он. — В три шеи!
Я, конечно, сразу понял, о ком идет речь, но почему-то мне очень не хотелось, чтобы и шеф встревал в эти дурацкие отношения.
— Кого? — спросил я, усиленно соображая, как бы отвести шефа от этой идеи.
— Он оскорбил меня, — вместо ответа продолжал шеф. — Он считает меня дураком. Какое право он имеет считать людей дураками! Я воевал, я строил. А этот сопляк — что он воображает? Нет, я ему покажу… Это же хам!
Я не встревал, и поток бессвязных выкликов наконец иссяк.
— Что случилось? — спросил я.
— Он издевался надо мной! — опять вспылил шеф. — Так не входят в кабинет директора! Так вообще никуда не входят! Существуют нормы поведения! Он ворвался ко мне как ненормальный, он перевернул весь кабинет! Он сломал мой парусник! Какое право он имел трогать мой парусник?! Туристки правы…
Я понимал, что дело тут вовсе не в паруснике, который сам по себе дорог шефу. Дело в том, что он никак не может сформулировать причину своего возмущения.
— Что случилось? — опять спросил я.
Некоторое время он молчал. Потом как-то смущенно усмехнулся.
— Понимаешь, — сказал он. — Я сам вел себя глуповато. Ну, вызвал я его к себе. И вовсе не из-за туристок. Я всех новичков вызываю. Ну, ты знаешь, надо же познакомиться… И вдруг врывается ко мне этот балбес, пробегает к окну, потом к шкафу… Я прошу его садиться, он отказывается. Хватает со шкафа мой парусник и начинает его крутить. Наконец усаживается напротив меня верхом на стуле и нагло глядит мне в лицо. А я, дурак, с перепугу начинаю с ним беседовать — ну, знаешь, эти формальные вопросы: сколько лет, да где учились, не женат ли? Он отвечает, а я вдруг понимаю всю глупую формальность этих бесед и вообще свое глупое положение… Тут бы мне от него и отделаться, а меня вдруг понесло: стал зачем-то свою жизнь рассказывать, как мальчишкой попал на фронт… фу, какая гадость, надо же так осрамиться! Я разглагольствую, а он молчит, смотрит на меня и молчит, хоть бы раз кивнул или поддакнул — а то молчит… Позор! Парусник поломал. Поломал и убежал! А я, дурак, его еще успокаивал, что, мол, ерунда, починим… Руку жал, мол, заходите!.. Он же нарочно парусник сломал, вот голову даю на отсечение, что нарочно! Никакой там застенчивости и в помине нет, притворство! Издеваться вздумал!
— Не горячись, — сказал я, когда он кончил. — И оставь лучше его в покое. Все равно сейчас не отыграешься. Ты действительно в данном случае оплошал. В следующий раз будешь осторожнее.
— Какой следующий! — опять взревел он. — Сегодня же полетит в три шеи! Не так уж я глуп, у меня еще хватит сил поставить этого балбеса на место!
— Успокойся, — сказал я. — Он молод, и ему нет до тебя никакого дела. У него сейчас большие преимущества.
— Какие преимущества! Нет у него никаких преимуществ! Вот сейчас пойду и все ему так и скажу! Нечего ему тут склочничать!
— Что ты ему скажешь? — спросил я.
Шеф остановился посреди комнаты и тупо уставился на меня. Он походил сейчас на разъяренного быка, который вдруг потерял цель и не знает, куда ринуться. Почему-то мне стало вдруг радостно видеть его таким гневным и беспомощным, и я улыбнулся. И он, наверное, почувствовал и понял меня, потому что тоже вдруг улыбнулся добродушно и смущенно.
— Ты смеешься надо мной? — спросил он. — Действительно, есть над чем посмеяться. Но этого балбеса я все-таки поставлю на место.
Не слушая никаких возражений, он вышел из комнаты, и его решительные шаги загрохотали по коридору.
«А может, так оно будет и лучше, — подумал я, оставшись один. — Выгонит так выгонит — воздух чище будет. А то бог знает что он тут еще натворит. Потенциал, судя по всему, велик, не скоро утихомирится…» Так говорил я себе, но где-то мне уже было жалко расставаться с Поленовым и даже немножко скучно оставаться без него.
Вернулся шеф неожиданно быстро. В нем не было и следа прежней решительности. Не глядя на меня, он пересек комнату и в замешательстве стал крутить ручку арифмометра.
— Двести семьдесят пять плюс четыреста тридцать девять плюс семьдесят восемь… — бормотал он.
— Ну что, выгнал? — не выдержал я.
Шеф исподлобья покосился на меня.
— Какое там, — усмехнулся он. — Я его в кабак пригласил.
— В кабак! — Я захохотал. — А это еще зачем? Как это тебя угораздило? Вот это попался!
— Сам не понимаю, — проворчал он. — Как-то так получилось. Да перестань ты ржать наконец!.. А знаешь, есть в нем что-то такое, и он совсем не глуп. Ну, молод еще, застенчив, вот и путается. А так ничего себе… Лазерами интересуется…
— Чего? — удивился я.
— Да, передачей данных с помощью лазерного луча.
— Вон куда метит! А где мы ему возьмем эти самые лазеры?
— То-то и оно.
— Да ты никак принимаешь все это всерьез? — воскликнул я. — Он же издевается над нами, а копни — сам ни черта в этих лазерах не смыслит.
— Да нет, вроде бы смыслит. В Ташкенте, говорит, участвовал в работах.
— Но мы этим не занимаемся и навряд ли когда-нибудь будем заниматься.
— Когда-нибудь, наверное, будем. А пока я предложил ему проверить диоды.
— А он?
— Сидит, проверяет.
— А кабак, при чем тут кабак?
— А ну тебя! — в досаде отмахнулся он. — Ну пригласил и пригласил. Что тут такого? Что мне, нельзя пригласить кого-нибудь в ресторан?
— Можно-то можно, — хохотал я. — Только ничего из этого не выйдет. Обдерет он тебя как липку.
— В смысле денег?
— Нет, совсем в другом смысле.
— Да перестань преувеличивать! Всюду тебе мерещатся сложности. Ну что такого, если два сослуживца зайдут вместе в ресторан? Потолкуют. Надо же идти молодежи навстречу.
— Хорошо, хорошо, — сказал я. — Иди. Только я тоже пойду с вами.
— Это еще зачем? — проворчал он.
— Так, — сказал я. — Мне тоже интересно.
Он недоверчиво покосился на меня и, что-то проворчав, ушел.
Что ж, сказал я себе, поживем — увидим. Может, и правда преувеличиваю. А так нормальный парень, несколько эксцентричный. Ну и что? Ничего плохого он пока что не сделал. Еще неизвестно… Мы здесь все притерлись и привыкли друг к другу, а со стороны да с непривычки тоже можем показаться кому-нибудь странными. Сами ведь, в конце концов, набросились. И возможно, что, заметив эту нашу враждебность, он уже нарочно будет грызть свой карандаш. Ведь мы, предъявляя другим претензии, часто не учитываем, что одновременно и нам предъявляют претензии, и тогда мы рассматриваем законное сопротивление других как недозволенную наглость, потому что искренне убеждены, что причина всех недоразумений лежит именно в этом нелепом их сопротивлении. Каждый из нас в равной степени и прав и неправ. Но пока один из нас не уступит, мы никогда не найдем общего языка и не сблизимся. Здесь нужны хотя бы с одной стороны слабость или равнодушие, а лучше мудрость и терпимость — качества, которые даются душевной зрелостью.
Молодой же человек непримирим. Он видит мир четко, логично и ясно, многие человеческие слабости, нелепости или просто недоступные ему проявления возмущают его. А раз так, то, пусть наивно и неоправданно, он убежден, что другие должны перемениться и все будет в порядке.
Не подозревая еще тех вершин, куда ему предстоит забираться, он наивно и жестко предполагает данный момент своего сознания окончательным и последним. И с этого небольшого уступа самодовольно взирает вокруг и даже на людей, стоящих выше, потому что у последних нет уже того восторга перед вершинами и потребности утверждать себя за счет других, и детское «помериться ростом» им уже ни к чему и не по силам. В своей мудрости или усталости они спокойно или растерянно принимают это снисходительное похлопывание молодых. Если же напор слишком настырен, они нередко пасуют, потому что им нечего противопоставить той физической и механической силе, которая у них самих ушла на преодоление тех вершин, которые у этой силы, в свою очередь, еще впереди…
И действительно, наш новичок некоторое время ничем себя не проявлял. Говорить о нем стали не то чтобы меньше, но как-то сдержаннее и осторожнее, как о запрещенном предмете. Все делали вид, что он их не очень-то интересует, и упоминали о нем небрежно и будто между прочим. Хотя многим до смерти хотелось потолковать о Поленове, и только чувство собственного достоинства заставляло их скрывать это и упоминать о нем с показным безразличием. У Поленова новая куртка, Поленов, оказывается, пишет стихи, Поленов сошелся с «великолепной пятеркой»…
Он, действительно, в то время сблизился с «великолепной пятеркой» и пришелся там, как видно, ко двору, потому что все они очень оживились, обновились, так сказать. Их сдержанно-обособленные повадки стали почти вызывающими, и они ходили по институту с наглым достоинством, как иностранцы…
Эта небольшая группировка, пять девушек, когда-то привлекала и мое внимание. Держались они особняком и с первого взгляда в глаза не бросались, потому что не было в них ничего яркого — и накрашены они были в меру, и прически не накручивали, а у двоих так вообще волос почти что не было, под мальчика были подстрижены, но и это шло им. Одеты все были скромно, ничего лишнего, тона все больше темные и серые, но выглядели они в своих нарядах как-то особенно подтянуто, благородно и естественно. Держались сдержанно, спокойно, свободно, но несколько замкнуто и обособленно. И парни их были как раз им под стать: такие же строгие и свободные. Но в мужской одежде я уже кое-что смыслил — все-таки сам себе покупаю, — и тут я сразу заметил, что все их подчеркнуто скромные серые костюмы и рубашки и даже носки в магазинах так просто не валяются, пойти и купить их так вдруг нельзя, а надо за ними постоянно охотиться и простаивать в очередях или доставать еще каким-нибудь хитрым способом. Тогда же сгоряча я стал ходить по комиссионным, где с большим трудом нашел наконец нужный костюм и туфли. Вещи были финские, что у этих людей считалось высшим классом. Вот только рубашки я долго не мог найти, а ведь она должна была быть темно-серой, с маленькими перламутровыми пуговками.
Всеми этими стараниями я был наконец удостоен внимания и приближен, причем все было обставлено как-то естественно, просто, легко и, непринужденно. Я быстро уловил их сдержанный, скрыто насмешливый и обособленный тон и даже каким-то образом снискал к себе особенную благосклонность, преимущественно, конечно, у девиц. Но к парням я и сам не очень-то тяготел. Они сразу показались мне людьми… как бы сказать… не надолго интересными. Все это были люди с высшим образованием и хорошим воспитанием, то есть из хороших семей, не дураки, не подлецы и не уроды. Был среди них свой философ, свой поэт и свой художник, и говорили они не такие уж глупости, и даже порой совсем не глупости, но мне сразу бросилась в глаза какая-то их неполноценность, незрелость и бесперспективность. Будто жили они по методу исключения: не носили безвкусных вещей, не позволяли себе необузданных жестов и поступков, не говорили лишних фраз и шаблонных мыслей, не предавались глупым настроениям и переживаниям. И в то же время они сразу показались мне детьми, играющими в не очень-то понятную им игру и выверяющими по ней все свои чувства и поступки. И сама жизнь их показалась мне пресной, формальной и безвкусной, не безвкусной в смысле формы — тут все было в порядке, а просто — без вкуса к жизни.
Девицы же, особенно одна, еще долго нравились мне. Тут «метод исключения» давал явно положительные результаты и даже преимущества перед всеми теми, кого они в своей спесивости обходили. Они, например, никогда не устраивали сцен и нечетких объяснений, не требовали от тебя чего-то невозможно возвышенного и абсурдного; в своих отношениях с мужчинами держались молодцом и нередко даже с особым мужеством и мудростью, впрочем, надо сказать, не без расчета, который почти всегда и оправдывался. Все они много и с определенным выбором читали и в других искусствах разбирались, знали много имен, чем и щеголяли, впрочем, всегда кстати и к слову. Умные были девицы, что и говорить, но уж больно спесивые.
Но тогда они мне очень даже нравились, особенно одна, в которую я был просто влюблен.
Отлучение меня от этой пятерки произошло так же быстро, просто и естественно, как посвящение. Началось оно однажды в ресторане, куда явились они все вместе — наверное, я их так пригласил. Явились они туда, как всегда, одетые обдуманно скромно, но я уже знал, что все эти простенькие платья и костюмы стоят в несколько раз дороже тех ярких и блестящих платьев, которыми щеголяли несколько особенно резвых девочек. Этих девочек нарасхват приглашали, и они все крутились перед нами на небольшой площадке между столиками. Моя же пятерка свободно и спокойно сидела вокруг меня и тихо потешалась над резвящимися девочками. Шел легкий разговор не то о Фолкнере, не то о Хемингуэе. Мне было как-то не по себе, да и официант попался особенно нахальный, так что, чем дальше, тем больше все казалось мне глупым, мелким и ничтожным. А тут еще неизвестно откуда взялась эта панбархатная бабенка, на которую без стыда и боли и смотреть-то было невозможно, такая это была беспомощная, жалкая и неотесанная фигура. Ее тоже поминутно приглашали, и она с радостью шла плясать и с победоносной, испуганной наглостью заглядывала в поисках одобрения и поддержки в окружающие лица. Моя пятерка вся так и ликовала, правда без лишних жестов и восклицаний, но я-то видел…
И тут меня понесло, наверное от вина, но я вдруг встал и пригласил эту панбархатную за наш столик, на что она охотно согласилась, заявив всем, что мы ей сразу приглянулись, потому что все такие расфуфыренные и нахальные, а мы вот попроще и поди стесняемся, и она о нас всех позаботится, чтобы нас не обсчитали и не обидели… А вообще-то таким молодым и симпатичным лучше в таких местах не появляться, потому что это к добру не приведет. Потом она рассказывала нам свою жизнь, назвавшись генеральской женой, и даже всплакнула, намекая на свой горький опыт. Словом, там было много намеков, недомолвок и пьяной путаницы. Моей пятерке все это скоро надоело, тем более что я и не думал потакать их провокационным штучкам, а, наоборот, несколько раз довольно грубо одернул их. А сам слушал этот вздор с подчеркнутым сочувствием и вниманием. Хорошо изучив мою пятерку, я как-то очень ловко сумел убедить их в своей искренней симпатии к этой женщине и даже каким-то образом противопоставить ее им. Наверное, я немного переборщил, потому что они действительно сильно обиделись и ушли поджав губы.
На следующий день в институте мы встретились как ни в чем не бывало, но во всем чувствовалась молчаливая настороженность и требование объяснений. Я бы, конечно, мог оправдаться и обратить все в шутку, и мы бы все посмеялись, но мне почему-то не хотелось, и я молчал. Они насторожились еще больше. Чем дальше, тем хуже — все больше появлялось недомолвок и намеков. Они замыкались и настраивались против меня, я же устал и совсем не назло им подружился с Графиней, за что и был окончательно отлучен.
А потом Графиня пожаловалась на меня в партком, и в институте был нелепый скандал, когда Графиня чуть ли не с кулаками налетела на парторга, защищая мою честь, потому что она, мол, вовсе не жаловалась, а просто поделилась с товарищами.
Все удивленно пожимали плечами, я представляю, как ликовала и торжествовала моя пятерка. А мне тогда уже было все равно и не до них.
Я тогда был здорово сбит с толку, растерялся и замкнулся в тупом ожесточении. Я бы, наверное, в конце концов стал подозрительным и угрюмым, если бы не Фаддей. Он давно уже наблюдал со стороны за моими злоключениями и до поры до времени не вмешивался. Когда же все это разразилось — и мое отлучение, и скандал с Графиней, — он пригласил меня к себе и напоил чудесной полынной настойкой. Я раскололся и рассказал ему все, а он целый вечер хохотал надо мной и в конце концов оставил меня у себя, потому что квартира у него большая, а одному ему в ней скучно.
Я с радостью согласился, и в этой пустой, старинной и захламленной квартире быстро пришел в себя и успокоился, и освободился от всей этой суеты, и счетов, и недоверия. Может быть, у него я впервые в жизни почувствовал себя дома. Все, конечно, благодаря Фаддею — это он со своей добродушной ворчливостью и отрешенностью от всего лишнего и ненастоящего, на что у него поразительное чутье, именно он научил меня любить всю эту нашу институтскую жизнь, и Графиню, и даже шефа, с которым сам до сих пор не мог разобраться и уяснить для себя, принимает он его или нет.
Моя любовь, а это была Полина, вскоре вышла замуж и так же вскоре разошлась. Потом она перессорилась с «великолепной пятеркой», и теперь они враги. А я бы давно женился на Графине, если бы не появился другой новичок и не отбил ее у меня.
Теперь Поленову предстояло повторить мой путь.
Все было тихо. Жизнь шла своим чередом. Я возился со стенгазетой, это, пожалуй, самая тяжкая из всех моих общественных нагрузок. Вытягивай статьи, переписывай их, редактируй, стихи сочиняй. Но я изловчился и выменял за счет своего слесарничества себе художника. Мальчишка был несносный, с гонором, ядовитый и шустрый, за ним нужен был глаз да глаз, того и гляди пакость какую намалюет, век не расхлебаешь. В прошлый раз на груди Ольги Васильевны изобразил камею с усатым дяденькой. Та, конечно же, приписала все это моим злобным проискам и подняла вопрос на должную высоту…
Погода стояла гнилая, все как-то притихли, захирели. Разве что Полина да Ольга Васильевна еще функционировали, обе горели ярким пламенем, обе внушали серьезные опасения.
Ольга Васильевна выглядела просто зловеще. Ее жертвенная деятельность и обожание искали новых проявлений и демонстраций. Она доставала Поленову билеты на какие-то редкостные концерты и просмотры. Она отыскала у него какую-то таинственную болезнь — не то боязнь движущихся предметов, не то потерю координации — и требовала для него путевки в однодневный дом отдыха. Поговаривали даже, что куртку подарила ему она. Однажды я видел их вместе на улице. Маленькая, сухонькая, быстренькая, она буквально отстраняла прохожих с его пути. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. И я не раз с ужасом думал: «И чем только она расплатится за такие излишества?»
Полина выглядела не лучше. Состояние безразличия и подавленности сменялось лихорадочной болтливостью. Помочь ей было невозможно, но говорила она порой красиво.
— Мне кажется, — говорила она, — что всю жизнь все мы твердим этот простенький мотивчик первой детской любви, всего лишь первой. И, как опаленные мотыльки, все возвращаемся к этому огню, кружим вокруг него и сгораем по неосторожности, так и не познав природы огня, не научившись его применять и не получив от него ничего, кроме ожогов…
— А последнее время, — говорила она, — вся жизнь представляется мне коммунальной квартирой, где все знакомо до отвращения, все тускло и противно. Я выхожу к людям, как выходят на кухню коммунальной квартиры, где все опротивели друг другу до чертиков. Но самое страшное, что коммунальной кухни в природе нет, это способ видения, довольно жалкий и примитивный угол зрения глупых, больных или развращенных людей…
— Нам дается любовь, — говорила она, — таинственное, непостижимое свойство любви. Кем и за что нам дается этот бесценный и напрасный дар? Плюс-минус любовь — это даже не разные стороны одного и того же мира, это два разных мира. Один тусклый, плоский и мертвый — его нет, потому что реален только мир нашей любви, только он сообщает предметам жизнь…
— Он, — она имела в виду Поленова, — считает, что единица жизни есть время, момент времени, и всю жизнь обречен на суету в погоне за упущенными моментами. Нет, единица жизни есть любовь. Нам дано в ней спасение… Но варвары так не обращались с памятниками культуры, как мы обращаемся со своей любовью! Мы боремся с нею и стыдимся ее, как дурной болезни, и в своей мышиной возне еще гордимся победой над нею! Но победить в любви нельзя, можно только победить любовь. Довольно болезненно и опасно, но есть средства. И мы выхватываем и выпрашиваем друг у друга эти рецепты уничтожения любви. Лишь бы победить! Кого? Зачем нам эти победы? С кем мы сражаемся? Кому мы приносим в жертву нашу любовь, наш самый редкий и драгоценный дар? Кому?
О Поленове она почти не говорила и странно рассматривала свою любовь безотносительно к нему: то как дар, то как болезнь. На Поленова она, как видно, совсем не рассчитывала.
В секторе был простой.
Мы только что сдали заказчику вышеупомянутую аппаратуру уплотнения, которая была настроена, отрегулирована и установлена наконец на одной АТС возле Выборга. Я прочел несколько лекций эксплуатационникам, и с этим было покончено. И пока наверху думали, какое задание нам теперь спустить, в секторе был простой.
За первым школьным оживлением — свободный урок, свободный урок! — почти сразу же наступает растерянность перед бездельем, беспокойство. Люди, не привыкшие к досугу, не подготовленные к нему и не умеющие заполнять его собой, нервничают, возбуждаются. Выбитые из привычного ритма, не имея перед собой привычной разумной цели, они направляют свою энергию куда попало. Слоняются по коридорам, курят, пьют в буфете холодный чай, меряют шляпы друг друга, делают прически, измеряют талии… Говорят о любви, погоде, болезнях, моде, поэзии, колхозах, о звездах, вине, сигаретах, собаках, носорогах, пиявках, воровстве, футболе и косметике, гидропонике, антибиотиках, телемеханике, политике и супербомбах… Говорят, говорят, говорят! И раз подключившись, ты не можешь остановиться и говоришь вместе со всеми, размахиваешь руками, с кем-то споришь, кого-то защищаешь, что-то пропагандируешь, а патом возвращаешься домой очумелый от болтовни, выжатый, как с похмелья. И уже мечтаешь о работе, какой угодно: вымыть пол, разобрать шкаф, чистить снег. Но кто-то уже опередил тебя: и за лопатами очередь, и в шкафах уже копаются, а кто-то стирает занавески, а кто-то трет полы.
Я очень боюсь простоев. У меня тут во время простоев настоящий балаган.
Первой пожаловала Графиня.
— Наконец-то мне дали эту партию, — с порога объявила она. — Я — и вдруг Марина Мнишек, подумать только!
— Да, — соглашаюсь я, — есть над чем подумать.
— Ну вот, — обижается она. — Ты думаешь, раз ты меня знаешь, то я ни на что и не способна? А другим вот как понравилось! Давай хоть сейчас прорепетирую.
— Ну давай, прорепетируй, — соглашаюсь я.
Она отходит к окну, становится там в позу, и лицо ее делается надменным и нахальным, как у продавщицы модного магазина: не думайте, мол, что я вам просто продавщица.
Я вообще не люблю смотреть, когда люди поют. Неудобно как-то, когда взрослый человек вдруг краснеет от натуги и надолго застывает с открытым ртом. Пусть бы лучше пели где-нибудь за экраном или на пластинке.
На шум сбежались любопытные…
— С талантом человеку все дороги открыты.
— А что талант? Коли нет счастья, то хоть с талантом, хоть без таланта…
— Э, не говори, вот мне бы ее талант и ее годы…
— А вот пойдут муж, дети… не до талантов!
— Что муж, что муж! Муж мужу рознь…
— А что такое спаржа?
— Берешь три яйца…
— Самое главное не курить натощак.
— Разбиваешь все в маленький тазик…
— А что такое спаржа?
— Нет, вы только послушайте, пластинки из марципана!
— Фу, какая гадость…
— Да ты знаешь, что такое марципан?
— У меня в детстве марципановые свинки были, я их берег, берег…
— А у меня марципановый самовар.
— Какой самовар! Марципан — это железо, вроде хрома…
— Хром — это сапоги…
— Знаю, знаю, марципан — это вроде сахара.
— Да не вроде! Марципан — это…
— А что такое спаржа?
— А грязь-то какая, грязь-то! Столько баб болтается, хоть бы подмел кто!
— Держи карман шире, затем, что ли, болтаются!
Слава богу, обед подоспел, и все испарились.
…Сижу, работаю. Как вдруг лязг, шум, топот. Что за черт! Дверь настежь, и целая армия баб во главе с тетей Машей… Если бы не ведра да тазы, можно было бы подумать, что они пришли меня арестовывать, такой у них был вид. Игнорируя меня, они яростно набрасываются на мою комнату. Двигаются шкафы, сыплются приборы, гуляет под ногами вода… Куда деваться?
Я вылетаю из своей комнаты.
Шеф сидит в своем кабинете пришибленный какой-то. Смотрит перед собой в одну точку. И вдруг:
— Господи, долго здесь будет стоять эта чернильница! — И он вскакивает и хватает чернильницу, будто она его смертельный враг, и бежит с ней к дверям, а в дверях останавливается и растерянно так озирается. — Сделай милость, унеси отсюда эту чернильницу!
Я иду с чернильницей по коридору.
— Маразм — удел избранных, — говорит Фаддей. — Давай купим машину.
— Как это купим?
— Пошлем брату телеграмму и купим машину.
— Какую телеграмму?
— Как какую! Ты что, не знаешь, что ли? «Продаем рояль», вот какую. Мы ему телеграмму — он нам денег, вот и машина.
— Какой рояль?
— Я всегда ему такую телеграмму посылаю, когда деньги нужны. Был у нас такой белый рояль, брат в нем души не чаял. Потом мы с матерью его продали, но брат об этом не знает. Вот и пошлем ему такую телеграмму!
— Иди ты к черту!
— Да поставь ты куда-нибудь эту чернильницу!
— О господи!!!
Наконец все разбежались. Я сидел в своей комнате посреди этого погрома… То есть в комнате был блестящий порядок и даже какой-то уют, но то и другое было создано не только не для меня и не по мне, но и вообще вне всякого здравого смысла. Например, стол был задвинут в угол, где не было розетки для настольной лампы, полка с книгами зачем-то попала на шкаф, а книги на ней были переставлены по росту. Все бумаги мои тоже были сложены в аккуратные пачечки, не по смыслу, а по размеру, все приборы задвинуты за шкаф, детали, как игрушки, свалены в корзину, а схему, которую я с таким трудом собрал, мне вообще не удалось найти — наверное, ее выбросили вместе с мусором. Словом, это была уже не моя комната, и я в ней совсем не ориентировался.
Хорошо еще, песочные часы уцелели.
Я снял их с полки. Кто-то прошелся по стеклу грязной тряпкой.
Эти большие, даже, наверное, громадные песочные часы однажды подарил мне на день рождения шеф. Где он откопал такие?
— У тебя нелады со временем, — сказал он.
Я удивленно взглянул на свои ручные — они ходили исправно.
— Лишь песочное время течет наглядно, — сказал шеф. — Слишком утилитарно нынче используется время. «Который час?» — спрашивают на ходу. «Уже пять, какой ужас!» И даже не оглянутся по сторонам, какой же именно был этот час, какого цвета. Торопятся в кино, чтобы там, в темном и душном помещении, убить время. Реальное, живое, свободное время пугает людей, его торопятся убить. И вдруг — глядь, жизнь прошла, кончен бал. Ваше время истекло! Когда оно истекло? Куда? Оглядываются. А позади всякая чепуха, дрянь и глупости — и ничего уже не поправишь. Поздно.
…Сбегались смотреть, вертели в руках песочные часы. Недоумевали, сокрушались, возмущались их нелепой величиной, нервничали, вздыхали. Некоторые суетились и спешили; другие, наоборот, вдруг цепенели и тихо следили за течением тоненькой струйки.
Больше всех часы заинтриговали Фаддея, он даже пытался не заметить их, так сильно они его задели. Так и ушел, не обратив на часы никакого внимания, но тут же вернулся и прямо с порога предложил обменять часы на японскую зажигалку. Выслушав мой отказ, он расстроился, надулся и ушел, но потом еще много раз возвращался, предлагая в обмен все новые предметы.
И одна лишь Графиня действительно не обратила на часы никакого внимания. Я объяснил это для себя ее близостью к природе, но дело было не в этом.
Однажды, когда она особенно долго малевала свою физиономию, я взял часы, перевернул их и молча поставил у нее перед носом.
— Убери свои весы, — зыркнув на меня сердитым взглядом, приказала она, — а то они, чего доброго, могут упасть и разбиться.
Ее враждебное отношение ко всякого рода приборам было известно всему институту. «Графиня ручку приложила», — шутили сотрудники, если какой-нибудь прибор внезапно выходил из строя.
— Не весы, а часы, — машинально поправил я и бросился спасать часы.
Бережно обнимая свою драгоценную ношу, я разгуливал по комнате в поисках места более надежного, чем подоконник. Как вдруг до меня дошло.
— Ты не знаешь, что это такое? — спросил я, протягивая ей часы.
Графиня с трудом оторвала взгляд от своего изображения в зеркале, смерила меня равнодушным взглядом.
— Песочные весы, — изрекла она и даже пожала плечами с досады, что ей морочат голову этакими глупостями.
— Фантастика! — воскликнули.
— А чего? — удивилась она. — Песочные весы время вешают.
— Нет, пощади! — завопил я. — Что ты говоришь?! Как можно взвешивать время?!
— А я почем знаю…
Нет, она не придуривалась. От удивления я потерял дар речи.
— Взвешивают — значит, нужно.
Она уже направлялась к выходу. Обошла меня с часами в обнимку, оглянулась подозрительно, вернулась.
— Что ты с ними носишься, как курица с яйцом? — грозно сказала она. — Опять меня разыграл? Вот щас как трахну по твоим весам, будешь знать!
— Да часы это! Часы! — простонал я. — Как всякие нормальные часы, они измеряют время.
— Зачем тогда они такие? — недоверчиво нахмурилась она.
— Ну, раньше, когда не было других часов, насыпали песок в эти колбочки…
— Но песок-то тяжелый, — перебила она. — Значит, время измеряли на вес. Сколько песку вытекло, столько и времени прошло. Что я, не понимаю, что ли?
— Песочные весы, — бормотал я, глядя ей вслед. — Гениальная женщина!
Тут-то он ко мне и ворвался. У него вообще была способность заставать людей врасплох. А может, это в нас самих? Даже люди, которых мы ждем, почти всегда застают нас врасплох, ведь не можем мы ждать ежесекундно, сидеть и ждать, — есть у нас в жизни множество насущных потребностей и обязанностей, и, таким образом, когда бы человек ни появился, это почти всегда будет врасплох…
Но часть расплоха Поленов все-таки приносил с собой. Он врывался в помещение будто из другой действительности, будто сам недоумевая, как и зачем он здесь очутился, что ему теперь делать и как выбраться. Разговаривать с ним было очень тяжело. Собственно, разговора никакого и не получалось. Он высказывал только принесенные с собой мысли и мнения, все это отрывисто, категорично, неожиданно и непоследовательно, не давая мне открыть рта и не только не интересуясь моим мнением, но будто заранее отмахиваясь от него. Создавалось впечатление, что ты разговариваешь сразу по крайней мере с пятью беспокойными собеседниками, и они наседают на тебя со всех сторон, и каждый нетерпеливо подталкивает под локоть. Причем все время приходилось опасаться какой-то каверзы от одного из них, вроде подножки или просто побега на полуслове.
Он все время находился в движении, что-то хватал, передвигал, заглядывал в шкафы.
— Неплохо устроились. Мне Полина о вас говорила… Она ваша любовница?.. — Он выхватил у меня из рук песочные часы.
— Нет, откуда…
— Все должно получаться. Может, я ее и люблю, но если все время объясняться — ничего не получится.
— Логично, — сказал я, — но…
И хотел прибавить что-то о пощаде и доброте, но он перебил меня:
— Много болтаете. Я боюсь слов. Каждое слово уносит из меня какую-то часть, ему соответствующую. Если я говорю «люблю», во мне не остается любви.
— Логично, — сказал я, — но…
И опять хотел прибавить о доброте.
— Жить надо, жить, — опять перебил он. — Жить сразу двумя, тремя, пятью жизнями.
— Ерунда… — Я хотел сказать ему, что твоя жизнь единственна, а остальное — суета, размен, что взять из жизни можно только свое, а за излишества дорого расплачиваться. Но куда там, он не дал мне открыть рта.
— А вам не хочется иногда посидеть спокойно?
Это уже было какое-то издевательство! Будто это не он, а я все время кручусь по комнате, а он сидит на моем месте.
— А это что такое? — он опять метнулся в сторону.
— Дырокол.
— Американский?
— Да.
— А эта ваша Графиня ужасная дура.
— Почему же?
Он молчал.
— Почему же, — сказал я и уже в каком-то отчаянии заговорил о доброте, что из всех человеческих качеств и свойств это самое редкое, непостижимое и удивительное, что ум — это всего лишь игра формулировок: так назвать или этак, — а перед добротой я преклоняюсь…
Он молчал.
И уже начиная путаться и сбиваться, я говорил о том, как часто врожденное мягкосердечие, душевную лень, расслабленность и даже равнодушие принимают за доброту. Говорил о том, что молодежи, я понимаю, часто не до доброты, что в мучительных поисках правды, где главное внутренняя честность, доброта может оказаться тормозом. Тут я совсем запутался и смешался под его непонятным взглядом. Он стоял в отдалении и, как мне почудилось, продолжал удаляться.
Я еще говорил, как вдруг понял, что попался и дверь ловушки давно захлопнулась за мной. Нет, он не убегал, а, наоборот, стоял неподвижно, исподлобья глядя на меня, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова, он был равнодушно-бесстрастен. Это был взгляд опытного тюремщика, это был взгляд в тюремный глазок. Я почти реально увидал перед собой шершавую решеточку, о которую хотелось биться головой и вопить не своим голосом.
И я заметался в этой клетке. Мне захотелось пройти по потолку и с громким криком вылететь в форточку, и только страх перед безумием не позволил мне сделать этого.
Если сказать человеку, что он попался, он тут же начнет доказывать обратное, но как только он откроет рот, дверца ловушки механически захлопнется за ним, и все его дальнейшие доводы и поступки уже будут доводами и поступками несвободного человека.
— А вам не страшно сидеть вот так на стуле? — на прощание кинул он. — Время идет, а вы сидите.
Я застыл, открыв рот. Ведь только что он призывал меня посидеть на том же стуле! Я рванулся к нему, но его не стало.
До сих пор не понимаю, были эти две диаметрально противоположные фразы заранее придуманы и принесены ко мне, как камень за пазухой, или родились тут же, но в том и другом случае они были гениальны в своей простоте, просты и гениальны, как камень, брошенный точной рукой.
Камень попал в цель, и я долго сидел в каком-то оцепенении, точно боясь потревожить ушибленное место; я сидел и смотрел ему вслед, точнее, на мою жалобно скрипнувшую дверь. Сидел посреди учиненного им хаоса, потому что все в моей комнате будто изменилось: все стулья были передвинуты, все предметы переложены, лампа чуть покачивалась под потолком и даже шкаф будто съехал со своего места. На всем остался отпечаток его присутствия, все хранило его следы.
Я сидел, глядя на жалобно скрипнувшую дверь, и думал, что вот моя дверь все понимает. Я вспомнил, как много лет тому назад меня раздражал ее скрип и я все собирался ее смазать. Но потом оказалось, что дверь моя вовсе не скрипит, а поет, и для каждого входящего у нее есть свой особый звук. Она точно оповещает меня о входящем. И я полюбил эти звуки и даже втайне опасался, как бы ее ненароком не смазали. Опасался, конечно, не настолько, чтобы заботиться об этом особо, но если бы ее все-таки смазали, я бы почувствовал известное разочарование.
Размышление о двери привело меня к более абстрактным размышлениям. Я стал думать, что многое в нашей жизни, вначале нелюбимое, раздражавшее или смущавшее нас, почему-то вдруг становится дорого нам, и мы вдруг с удивлением замечаем, что начинаем любить именно за то, за что раньше не любили. И не то что мы вдруг изменились или изменился предмет, нет, все осталось по-прежнему, и даже чувство, этим предметом вызываемое, осталось точно таким же — только к нему прибавилась любовь. Может, эта любовь к нелюбимому предмету и есть зрелость, а цель жизни — полюбить как можно больше таких предметов?
Например, я очень не любил вокзалы. Может, это осталось со времен войны, только на вокзале мне всегда бесконечно тоскливо. А тут проводил кого-то, возвращаюсь один по перрону… И перрон тот же, и мое чувство тоски от него то же, только вдруг чувствую, что люблю. Точно ко всем другим, будто взаимоисключающим друг друга чувствам противоестественно и нелепо прибавилась еще любовь. Я даже пирожок купил и съел его под расписанием. А уж как я их не люблю, эти вокзальные пирожки!
И я подумал, что придет время и я полюблю этого чужого мне человека, полюблю именно за то, за что сейчас не принимаю. И он, наверное, пойдет мне навстречу, потому что куда же деваться? Нам обоим придется немного потесниться, и уступить, и шагнуть навстречу, раз мы в одной семье…
Мне ничего не оставалось, как думать таким образом, потому что бороться с ним мне было не под силу.
После обеденного перерыва вдруг завыла сирена воздушной тревоги. «Это они дельно придумали, давно было запланировано…» — отметил я, пробираясь в свою комнату. И тут же на повороте был схвачен девицами в противогазах и, несмотря на отчаянное сопротивление, уложен на носилки и доставлен в подвал. По дороге меня несколько раз пребольно роняли, но встать на ноги так и не позволили. Это была своеобразная месть наших туристок. В подвале меня поставили посередине, — оказывается, я был мертв. Ну, мертв так мертв — я не стал больше сопротивляться.
Тут, в большом сводчатом помещении, собрались уже почти все наши. Кто стоял, кто сидел на каких-то ящиках. Фаддей курил. Никто больше не смеялся и не разговаривал. Было тихо, сумрачно и тревожно. Многим было что вспомнить, и они с отсутствующим видом глядели перед собой, каждый в свою точку.
Лежать на носилках было удобно, и я тоже погрузился в воспоминания.
Я редко заглядываю в свое военное детство. Снять с ним оборвалась с окончанием войны. Я знаю, во многих уцелевших семьях любят вспоминать те трудные времена, кто что пережил и перенес: в их жизни это тяжелый и, может, даже поучительный этап. «До войны, во время войны и после войны», — подразделяют они свою жизнь. Для меня, ребенка, эта связь времен была нарушена и потеряна с гибелью родителей, и началась совсем другая жизнь, в которой не могло быть места воспоминаниям.
Может быть, поэтому я мало помню своих родителей.
Помню первый день войны. Меня собирали в детский санаторий, и вся квартира была завалена моими вещами, на которых мать и бабушка вышивали метки. В результате я оказался лучше всех собранным в дорогу, и вещи мои еще долго носили воспитательские дети. Мать, очевидно, была хозяйственная…
Помню, как небо покрылось аэростатами… А потом все едем, едем и едем: на машинах, поездах, подводах — нас везут. Если закрыть глаза, то кажется — в обратном направлении… И клеенчатые бирочки на руках и ногах.
Помню татарскую деревню Такталачук, затируху на обед, вкус сырой мороженой картошки, лесного лука и крапивы, помню вшей, чесотку и понос… Помню физические страдания, хотя убежден, что в той жизни они не имели особого значения. Дети не страдают физически, за них в этом отношении страдают родители. Если все вокруг голодные и больные — это уже данность, порядок вещей: значит, иначе нельзя, а значит — так надо. И вспоминаю физические страдания только как конкретный факт, потому что главный предмет страданий куда тяжелее сформулировать. Это бесконечная цепь унижений, кошмаров, стыда, необузданных страстей и одиночества, как может быть одинок только ребенок в коллективе, когда, не в силах справиться со своей индивидуальностью, он вечно и ежесекундно страдает от какой-то вселенской несправедливости. Хотя о какой несправедливости может быть речь, когда все вокруг равны и больны одной и той же болезнью — войной…
Помню, как мы стоим голые, расставив руки и ноги, обмазанные с головы до пят какой-то вонючей ядовитой болтушкой от чесотки.
Помню последнюю весточку от отца — целую посылку шоколада, который надо было есть понемножку, сидя на черном медицинском топчане, под ненавидящим и принципиальным взглядом директрисы.
Помню, как детей начали разбирать родители. Всеобщее возбуждение, ожидание и надежды… Нас осталось совсем мало. За мной так никто и не приехал…
Тогда кончилось мое детство, не то что кончилось — его не стало, я остался сам по себе, без пункта отправления и без якоря, вне времени и пространства. Я не пытался найти своих родственников, они сами должны были найти меня…
Странный визг прервал мои воспоминания. Я поднял голову.
Передо мной на высоком ящике сидели Поленов и Графиня. Поленов целовал ее — она визжала…
Первой отреагировала Ольга Васильевна. Будто желая что-то сказать, она медленно поднялась со своего места. Все в ожидании смотрели на нее, но она ничего не говорила, и только лицо ее вдруг точно покрылось броней. Она опустила глаза, и все последовали ее примеру, и я присоединился ко всем.
Вызов был принят, и, я бы сказал, принят достойно.
На третий день простоя нам наконец спустили новое задание. Заказчиком на этот раз являлась одна крупная железнодорожная стройка в Сибири. Теперь нам предстояло заниматься регенерационными усилителями. Такие усилители ставятся везде, на всех линиях связи через каждые пять — пятнадцать километров. Дело в том, что передаваемые сигналы, или импульсы, естественным образом постепенно затухают. Регенерировать импульс — это значит восстановить импульс. Мы должны были настроить и провести эксплуатационные испытания заводских образцов новых регенерационных усилителей. Приемные стойки привезли в тот же день, и все с удовольствием погрузились в работу.
Время шло. Наши держались отменно. Никаких сплетен, склок — строгое, холодное молчание окружало Поленова. Есть в русском человеке такая способность подтягиваться в трудных и ответственных ситуациях. Живет себе ленивый, расхристанный: а, мол, стоит мне утруждать себя по такому ничтожному поводу! Но если ситуация этого требует, откуда только берется эта выдержка, достоинство и даже величие.
«Да, перебрал ты, парень!» — говорил я себе и с некоторым сожалением, но и удовлетворением ставил точку.
Но когда я видел Поленова, эта точка не казалась мне такой уж надежной и будто сама собой превращалась в запятую. И действительно, как показало время, еще много подобных точек мне предстояло расставлять на этом сюжете.
Поленов не только не думал сдаваться, но, как видно, вся эта история даже забавляла его. Он ходил по институту в обнимку с Графиней и то и дело целовал ее в самых людных местах. Попробовал бы кто другой вести себя подобным образом, что бы поднялось! А тут будто никто ничего не замечал.
Бедная Графиня совсем одурела. С лица ее не сходила какая-то блаженно-нахальная полуулыбка. Растерянность и вызов образовали такую трогательную кашу, что на нее без смеха и смотреть-то было невозможно. Ни в ком не находя сочувствия, она смотрела то робко и заискивающе, то вдруг холодно и надменно.
Меня она избегала и зашла всего один раз, чем-то явно недовольная, сердитая… Долго слонялась по комнате, рисуя на пыльных поверхностях круглые цветочки.
— Ничего интересного, — вздыхала она. — Ничего интересного…
Это было что-то новенькое и в ее устах не могло относиться к жизни вообще, а только к какому-то конкретному лицу или предмету. И когда она вздохнула в очередной раз, я прямо спросил ее о причине недовольства.
— А как же, — лениво откликнулась она. — Пригласил меня в гости, а сам щи ест. Поел и в баню пошел. Ничего интересного…
— Ну конечно, — засмеялся я, — щи ему не к лицу.
Она не поняла меня и только лениво вздохнула. И я вдруг понял, что ее постигло большое разочарование. Не возмущение, не протест, а именно разочарование. Я знал, как она собирается на свидание, как долго вертится перед зеркалом, борясь со своим отражением, меняя прически и выражения лица. И вдруг — щи, баня… Я даже понял, как Поленов, не выдержав этакой торжественности, нарочно придумал эти щи и баню. Наверное, это было смешно, остроумно, ну разве чуть жестоко. Он хотел ее задеть, но результат получился совсем неожиданный. Она поняла все буквально и не обиделась, а разочаровалась.
Эта простодушная доверчивость и раньше поражала меня в ней. Например, она безумно любила кино и постоянно находилась под впечатлением какой-то картины, точнее какого-нибудь киногероя, и в то же время никогда не собирала фотографии кинозвезд. Я долго не мог понять почему. «А они совсем не такие», — сказала она. Дело в том, что она влюблялась не в киноартистов, а именно в образы, ими созданные. Талант актера, мастерство его перевоплощения ее ни капли не интересовали. Ее интересовал сам Робин Гуд, или Спартак, или Гамлет. А между тем она жила среди нас вполне конкретно, принимая наш порядок вещей и прилежно следуя ему, непостижимая, как растение.
Помню отчаяние Полины. Их все чаще можно было видеть вместе, вдвоем с Графиней и даже втроем с Поленовым. Его, как видно, это устраивало, как устраивала любая скандальная ситуация; Графиня вообще никогда не удивлялась; наши упорно молчали, и только бедная Полина… Не надо было ей сближаться с Графиней, она не должна была даже подозревать о ее существовании!
Однажды она спустилась ко мне в подвал, и ее прорвало:
— Как я ненавижу эту Графиню! Как она мне отвратительна, гадка, мерзка! Чиста и порочна, наивна и сильна в своей плоти. Ее непосредственность, правдивость и даже доброта кажутся мне просто зловещими. Где любая нормальная женщина обречена на сумасшествие — эта только хлопает своими телячьими глазами… Я спросила ее, чем он ей понравился. И знаешь, что она мне ответила? Нет, от этого можно повеситься, что она мне ответила! «Он много знает наизусть» — вот что она мне ответила. Меня преследуют кошмары при ее участии. И когда все вы за нее хватаетесь, мне делается жутко. Я все вспоминаю, как во время эвакуации мальчишки загнали кошку в дупло и там распилили. Невинные дети. Что это? Дурной сон? Кошмар?
Вот и ваша Графиня. Я боюсь ее. Она уничтожает меня, она зачеркивает весь мой человеческий опыт, бороться с ней можно только физически. Вспомни, как она нажаловалась на тебя в партком! Все смеялись, а мне было страшно. Она ведь так ничего и не поняла, и ревела только от страха, что ее накажут. И то, с какой радостью вы к ней прибегаете и ею пользуетесь, — это ужас. Это зачеркивает любое душевное развитие. Я не ревную, я брезгую.
И Полина разрыдалась.
А весны все нет как нет.
Посерел снег, почернел лед, потемнели и словно набухли стены домов. Еще ниже опустилось тяжелое небо.
— Если бы за трешку можно было купить хоть пять минут солнца, я никогда не взял бы в рот спиртного, — говорит Фаддей. Он любит порассуждать на эту тему.
— Что такое мужество? — говорит он. — Это приличное поведение в тяжелых условиях. Людям, которым полгода, а то и больше не удается видеть солнце, мужества, конечно, не занимать. Их мирные будни — уже акт мужества и выносливости. Холодно, строго и расчетливо работает их организм, здесь нет места особым страстям и прочим излишествам, жить здесь не данность, а задача. Неестественно, глупо и пошло выглядят все отклонения от нормы. Ты видел когда-нибудь у нас беззаботно хохочущую женщину? Нет, нет, не спорь! Последовательность — основная ценность и страсть ленинградцев…
А весны все нет как нет…
На стенке шкафа у меня появилось новое распоряжение:
«Для увязки конструкций блоков и узлов приемного шкафа регенерационного усилителя между собой все технические задания на корректировку и конструирование узлов и блоков должны в обязательном порядке визироваться у старшего инженера 17-й лаборатории т. Гаврилова А. Г.».
— Начинается, — проворчал я. — Они там напортачат, а мне увязывай.
В институте все тускло, серо. Молчание, упрямое и тяжелое, распространилось на все человеческие темы, связи и отношения. И вот уже не только с Поленовым, но почему-то и друг с другом отношения стали сдержанными, натянутыми и чуть ли не враждебными. Как неловкая пауза в разговоре, когда любая выходка, глупость может послужить желанной разрядкой, но никто не берет на себя эту святую глупость, и напряжение растет, и вот уже просто невыносимо, уже страшно шевельнуть рукой, и все застыли в неловких позах, бессмысленно глядя мимо друг друга.
Да и сами виновники будто исчерпали свои возможности. Поленову давно надоело целоваться с Графиней, и Графиня бродит сонная, нечесаная и злая; Полина застыла, мертвая и пассивная; даже сам Поленов — весь какой-то резкий, угловатый, небритый и вроде даже больной.
Не берусь судить о глубине и сложности его переживаний, но неуютно ему все-таки было. И вот в своем ожесточении, явно назло всему и всем, он вдруг подружился с нашей Маленькой. Есть у нас такая чертежница-шрифтовик, маленькая-премаленькая, этакая стареющая фарфоровая куколка, известная своим кулинарным мастерством и тем, что разводит волнистых попугайчиков, — беззащитное крохотное существо.
Надо было видеть, как однажды в столовой Поленов с целой тарелкой сосисок, весь такой огромный, небритый и злой, побродив между столиками, вдруг недобро усмехнулся и подсел к нашей Маленькой, скромно доедавшей свой компот.
Надо было видеть смятение и ужас бедного существа, и болезненную, бледную усмешку Полины, и гневно поджатые губы Ольги Васильевны.
Да, перебрал ты, парень… Не прижился… Не ко двору… Ну что ж, бывает и так… И я опять ставил точку.
Был понедельник. Понедельник — день тяжелый.
Все утро я просидел в своей мастерской, и что делается там, на воле, мне было совсем неизвестно. Моя мастерская, я говорил уже, помещается в подвале. В ней хоть и есть окошки, но они совсем маленькие, да вдобавок еще и грязные, да к тому же еще и завалены снаружи какими-то досками и ящиками, так что их почти нет. Но даже если их расчистить и вымыть, то все равно двор за ними такой темный и глубокий, что проку от них не будет никакого и все равно придется целый день работать при электричестве. Так что окон в моей мастерской практически нет никаких.
…Спокойное выдалось утро, даже подозрительно, до чего спокойное. Ведь понедельник — день тяжелый. У меня тут по понедельникам бог знает что делается! Нашествие целое, секунды, бывает, не посидишь спокойно. Беда мне с этими понедельниками. Я уже и шефу жаловался, и меры мы с ним всякие придумывали. Некоторое время по понедельникам шеф меня совсем из института удалял: то на завод пошлет, то за бумагой, то еще куда. Но потом перестал удалять. Нерационально, говорит. Пусть уж лучше, говорит, ты один не работаешь.
Жду. И вдруг — никого. Час никого и два. За работу взялся. Сижу себе, работаю, но странно мне как-то. Случилось там, может, что? Но тоже странно: ведь если бы случилось, давно бы ко мне прибежали. Но вот не бегут…
Шеф заглянул. Я ему схему показываю, а он пальцем по столу водит, водит и нос кривит.
— Пыльно, — говорит, — у тебя, душно. Хоть бы форточку открыл, что ли. А то сидишь тут, как крот какой-то. Вон и паутина тоже…
Сказал и прочь пошел, а я от удивления даже работать не могу. И что это его, думаю, на чистоту потянуло? Никогда он этим особенно не интересовался.
Ближе к обеду Графиня пожаловала. Шаркает у меня за спиной и вздыхает.
— Что делается! — вздыхает она. — С ума сойти, что делается!
Оглянулся я на нее, а она стоит, скрестив на груди голые ленивые руки, и ее наглые телячьи глаза лениво скользят по моей фигуре. Посмотрел я на нее и вдруг как прозрел. Ба, да она же красавица! Были рыцари, торговцы, землепашцы, были поэты, жрецы, звездочеты, были певцы, циркачи, паяцы, и еще… и еще были просто красавицы. Есть дворники, милиционеры, кондукторы, есть артисты, писатели, художники, есть физики, инженеры, пилоты, и еще… и еще есть просто красавицы, красавицы и только, обыкновенные красавицы.
— Что же такое делается? — спросил я, невольно краснея под ее настойчивым взглядом.
Она томно потянулась, и блаженная усмешка проползла по ее лицу.
— Сидишь тут, как жук навозный.
— Это кто жук?..
— Сам и жук, пыльный жук, грязный жук, — и она вызывающе глядит прямо мне в глаза.
Я вскакиваю и подлетаю к ней, она делает шаг мне навстречу и, скосив глаза мне на переносицу, вздыхает.
— Убирайся отсюда! — говорю я.
— Ну и подумаешь!.. — обижается она. — К нему, как к человеку… Красавчик!
— Убирайся, убирайся, — я хватаю ее в охапку и выставляю за дверь. — Иди, жалуйся в партком.
— У меня теперь другая подруга, совсем не из парткома, — обижается она, но я уже захлопнул дверь.
Взглянул на часы — без пятнадцати два, а в два начинается обеденный перерыв в ближайшем гастрономе. Я быстро вымыл руки, сбросил свой серый халат, быстро закрыл дверь и, держа ключ в руке, побежал по своему серому коридору, выскочил на улицу и отшатнулся…
Это было солнце, оно бросилось мне навстречу, ключ выпал у меня из рук и звеня поскакал по булыжной мостовой, и черные и разноцветные круги заходили перед глазами, а ключ вдруг встрепенулся и поплыл в зеленых кругах, как яркая рыба.
— Вот-вот… — протяжно сказала Графиня и, плавно нагнувшись, подняла ключ и вложила его мне в руку. — То-то и оно… — пропела она, и ее черная тень медленно проплыла между мной и солнцем. Я было поднял руку, чтобы задержать ее, но она засмеялась, задрожала и рассыпалась в солнечном тумане. А я все стоял, не поднимая глаз, и множество ног промелькнуло перед глазами, а среди них маленький деревянный кузнечик с золотыми тарелочками на лапках стоял неподвижно, настороженно… Но вот ноги кончились, тарелочки с тихим звоном ударились друг о друга, и кузнечик медленно пополз по асфальту… Не знаю, кто вез его и куда я шел за ним.
Очнулся я вдруг… Перед глазами уходил в небо и растворялся в нем голубой купол татарской мечети. Волнение было сильным, беспомощным и тоскливым, как во сне.
Бывают образы, фантазии или кошмары, которые иногда возникают в нашей памяти, и мы с пугливой тоской узнаем их и сразу же прогоняем, а они с привычной покорностью уходят прочь. И мы не можем с точностью сказать, случилось ли это когда-нибудь на самом деле или это только уже давно повторяющийся сон. Большей частью это какие-то сильные или стыдные потрясения детства, о которых мы с чисто детской инстинктивностью сразу же постарались забыть, потому что справиться с ними нам было не по силам; или страхи и кошмары, которых мы так и не смогли побороть; или какие-то видения и явления, смысл которых так и не смогли постичь; или образы и ситуации из прочитанных книг, которые так вошли в наше сознание, что и не скажешь точно, было или не было.
Будто когда-то я уже стоял так же, закинув голову… Или нет, сначала я долго шел по желтой пустыне. Пустыня была бесконечной, но на горизонте все время маячил голубой купол. Рядом со мной шел еще кто-то — нет, она не помогала мне, — мы просто держались за руки, чтобы не потеряться. К нашим рукам были привязаны бирочки из клеенки, где фиолетовыми чернилами были написаны наши имена и фамилии. Она почему-то стеснялась своей бирочки и все время прятала ее под рукав, но бирочка все равно сползала, и я осторожно косил глаза, чтобы узнать, как же ее зовут. Кажется, она заметила это, потому что вдруг села и, ехидно поглядывая на меня, перевязала бирочку себе на ногу. Я почему-то очень смутился и отвернулся, будто бы рассматривая что-то вдали. Потом мы долго шли молча и не брались больше за руки и не смотрели друг на друга. Она, наверное, очень устала, потому что начала тихонько всхлипывать и вдруг упала на песок и разрыдалась. «На, смотри, смотри! — выкрикивала она. — Раз тебе так этого хочется, то смотри! Что же ты не смотришь? Боишься? Только и можешь что подсматривать исподтишка, а так ты трус, глаза боишься поднять…» Но я не смотрел, я делал вид, что ничего не замечаю… Тогда она сорвала бирочку с ноги и стала протягивать ее мне, умоляя, чтобы я наконец посмотрел, потому что она так больше не может. Голос ее стал ласковым и вкрадчивым. «Ну посмотри, ну посмотри! — настойчиво упрашивала она. — Посмотри, и мы пойдем дальше. Посмотри, и все будет по-прежнему. Ведь это совсем не страшно. Ты только посмотри, и все будет хорошо, и мы пойдем дальше. Ну что тебе стоит посмотреть?..» Но я упрямо отворачивался и закрывал глаза руками… «Ах так, — наконец сказала она. — Тогда я ее съем». Я обернулся и с ужасом увидел, как она действительно сунула бирочку в рот, с ожесточением начала жевать ее и наконец проглотила. «Вот и все, — сказала она, — ты этого хотел. Что же ты не радуешься? — Она усмехнулась, потом зевнула. — Теперь ты никогда ничего не узнаешь, — устало прибавила она, — а когда спросишь, а ты ведь обязательно когда-нибудь спросишь, теперь я знаю тебя, — тогда я совру, обязательно совру, не могу не соврать… Так что ты никогда не узнаешь правды, даже если это будет правда… А теперь иди, я спать хочу». И она действительно свернулась в клубок и заснула. А я пошел один и быстро дошел до голубого купола. Я хотел войти в храм, занес ногу на порог и вдруг оступился. «А почему ты один?» — сказал кто-то надо мной, но я и без него уже знал, что один никогда не войду туда… И я бросился обратно и долго искал ее… но не нашел.
Этот детский сон ясно вспомнился мне. Я стоял перед мечетью и сквозь солнце смотрел на голубой купол. Сон вспомнился мгновенно и тут же начал рассыпаться, и, как я ни удерживал его, стараясь что-то понять и осмыслить, он вдруг исчез, и осталось только беспомощное воспоминание о каких-то бирочках, которые были привязаны к нашим рукам, и мы, парами, по какому-то мокрому и черному полю все идем и идем…
…А в Петропавловке у нас был штаб. Там, в одной из башенок, хранились наши списки и клятвы, написанные кровью, и каждый из нас по очереди должен был дежурить там, дежурить, несмотря на наш строгий детдомовский режим. И вот однажды, сорвавшись с «мертвого часа», я бежал через парк Ленина по направлению к Петропавловке и уже огибал «Стерегущий», как вдруг споткнулся и упал, и серебряный рубль, который служил у нас паролем, выскочил у меня из кулака и полетел куда-то в траву. Я долго искал его, а когда поднял голову, то увидал голубой купол… Почему-то я сразу очень удивился и насторожился, в недоумении оглядываясь. Но все было на месте: и «Стерегущий», и Нева, и Петропавловка, — все знакомое, облазанное…
И вдруг голубой купол. Откуда он тут, зачем и какое отношение он имеет к этому городу и ко мне? Помню, я долго стоял так, задрав голову и ничего не понимая. Тогда же мне очень захотелось войти туда, но одному было страшно… И я начал наблюдать со стороны, но так никогда и не заметил, чтобы туда входили. Я даже никогда не видел, чтобы люди останавливались перед мечетью и любовались ею. Вокруг «Стерегущего» всегда полно народу: его и фотографируют, и любуются им, и лазают по нему. А вот ее будто и нет, ее будто никто и не замечает, а ведь она куда более заметная, большая и странная… Даже открыток с ее изображением я не нашел ни одной… Мне уже хотелось с кем-то поговорить о ней, с кем-то поделиться, а может быть, поспорить, защищая ее или ругая. Но никто никогда не говорил о ней. Позднее я сформулировал для себя вопрос о ее исторической и архитектурной ценности и с этим вопросом стал приставать к знакомым и незнакомым людям, но те только таращились на меня и отмахивались.
«А может быть, она не такая уж красивая или, может быть, вовсе безобразная? — подумал я тогда. — Ведь иначе как же они ее не замечают? Да и вообще зачем мне входить туда, если никто не входит?..»
Постепенно я научился не замечать ее, и только тот сон с пустыней еще долго преследовал меня, но потом и он прошел.
«Вот, — сказал я себе теперешнему, стоя, как прежде, задрав голову. — Теперь я уже никогда не войду в нее. Почему же я не вошел туда раньше?» — «Не надо входить в чужие храмы», — отвечал я себе. И все-таки мог или не мог я туда войти? Ведь если бы я вошел, что-то обязательно появилось бы в моей жизни или исчезло из нее, но в том и другом случае жизнь моя немного бы сместилась, изменилась, и была бы уже немного другая жизнь. Но я не сделал этого, и, значит, так было надо, и у меня осталась своя единственная жизнь. Но какая же из них моя настоящая жизнь?
А не все ли равно… Я вдруг очень устал и, больше не оглядываясь, пошел по улице. У меня почему-то кружилась голова.
Тут я заметил Поленова, он шел со мной рядом и что-то говорил. Меньше всего сейчас мне хотелось испытывать на себе механизм его воздействия. Но такой уж это был человек, всегда он появлялся, как назло, когда его совсем не хотелось видеть. Наверное, тут можно отыскать определенную логику. С человеком, погруженным в себя, или с посторонним всегда легче общаться. Он не нацелен на вас. Он спокойнее, отвлеченнее, не тормошит вас и не давит.
— Не люблю весны, — говорил он, — вонь, грязь…
Я кивнул.
— Вы смотрели на купол. Странное сооружение — возникает вдруг, как из-под земли.
Я удивленно глянул на него. И позднее я не раз замечал в нем эту способность довольно точно угадывать чужие чувства и настроения. При полном отсутствии душевного опыта это тем более удивительно.
Некоторое время он молчал, и я чуть было не забыл о нем.
«И опять весна, — думал я. — К чему бы все это? Что мне с ней делать, и какая связь между мной и пробуждающейся природой? Почему я должен испытывать на себе ее воздействие, возбуждаться, волноваться, когда у меня нет к тому никаких оснований? И почему нет этих оснований? Может быть, мне надо было жениться, может, я люблю детей? Если бы у меня были родители, это могло бы получиться само собой, а так… — Я вспомнил свою нежилую комнату. — В свое время я мог бы жениться на Полине, а потом на Графине, но упустил момент. И теперь мы просто друзья. И ничего не вернешь. Как все это получается… И не получается…»
— Вы правы, я никогда никого не любил. Если в этом году не выйдет, то не выйдет никогда.
Я ничего подобного не говорил. И, с досадой обнаружив его опять около себя, неприятно удивился сходству наших мыслей и опять почувствовал разницу возрастов, тот отрезок пути, который никогда не сократится.
«Выйдет, — подумал я, исподтишка рассматривая его профиль, — раз тебя это беспокоит, значит, получится. У тебя еще все впереди. Созрел ты, голубчик. И еще будешь утверждаться в своей способности любить, будешь возводить это себе в заслугу, а просто — пришло время». И еще отметил, что, пожалуй, опережаю его всего-то на одну-две ступеньки, о которых он еще не подозревает, и гордиться тут особенно нечем, потому что с большой высоты мы, наверное, равны, со всей нашей возней и насущными потребностями есть, спать, любить. Еще я подумал, что любовь и потребность любви, собственно, диаметрально противоположные вещи: в первом случае человек дает сам, во втором же — мечтает получить, урвать у другого.
Все это я не столько подумал, сколько почувствовал, глядя на крепкий затылок Поленова. Он шел чуть впереди и будто особняком, шел и разглядывал встречных женщин, а меня вдруг так и потянуло подлететь и врезать по этому затылку.
И вот, сам не знаю как — то ли поток детей из ближайшей школы прибил меня к этому голубому лоточку, — но я вдруг оказался в очереди за мороженым.
— Вам какое? — спросила продавщица.
Я наугад ткнул в этикетку с ценой одиннадцать копеек. Я давно не ел мороженого, мне кажется, с тех пор, как стоило оно тридцать рублей, а в витрине этого магазина был выставлен торт ценой в пять тысяч. Этот торт изображал собой Екатерининский дворец. Настоящий дворец в городе Пушкине был разрушен, но взрослые утверждали, что этот — точно такой же. Мы подолгу простаивали перед этой витриной в разрушенном послевоенном городе, но однажды торт исчез. И до сих пор мне непонятно, откуда он взялся и куда потом делся, и не приснился ли он мне, как моя золотая пустыня.
— Дяденька, ну дяденька же… — торопили ребятишки.
— Сколько? — спросила продавщица.
— Пять тысяч, — сказал я.
— Что?!
— Одно, — я протянул ей ключ, она взяла его и положила на прилавок рядом с этикетками.
— А мне? — сказал кто-то сбоку.
— Два, пожалуйста, — сказал я и, расплатившись, взял свой ключ и два эскимо на палочках.
— Большое спасибо, — сказал кто-то сбоку и вынул одно эскимо из моих рук. Я увидел девушку, я еще подумал, что она, наверное, часто ест мороженое, потому что не вышла из этого возраста. Еще меня поразила ее шляпа: это была чалма. Не берусь утверждать, но мне показалось, что сооружена она из желтого махрового полотенца.
— Я на днях мыла окна и видела вас. Вы несли через двор большущую трубу, — сказала девушка.
— Да, да, — почему-то обрадовался я. — Помню, помню… Нес на днях трубу для соседки. Она на нее шторы повесила.
Девушка прямо смотрела на меня, и я вдруг покраснел и растерялся под ее взглядом, который был слишком продолжительным и в то же время каким-то рассеянным, словно она разглядывала что-то сквозь меня или прислушивалась к далекой музыке. Нет, она не косила и была без очков, но какая-то неподвижность была в ее расширенных зрачках. И если ей надо было посмотреть в сторону, она поворачивала туда всю голову, глаза же оставались неподвижными, будто могли глядеть только прямо. Лицо было чистым, как лист бумаги, на котором еще ничего не написано.
— Да, — сказала она. — В новом доме все должно быть новым.
— Не думаю, — твердо сказал я. — Я лично не люблю новых вещей.
— А я люблю, — сказала она.
— Это у вас от молодости, — сказал я и обозлился на свой дурацкий тон и повернулся, чтобы уйти, но тут опять увидал Поленова.
Он стоял у меня за спиной и в упор смотрел на девушку тем известным мне прицельным взглядом.
— Вы уезжаете? — спросил он.
И я, действительно, заметил у ее ног огромный чемодан.
— Я? — чуть удивилась она, продолжительно и ясно выдерживая его взгляд. — А, чемодан… — Она рассеянно посмотрела направо, налево и даже вверх. — Нет, это не мой.
— Не ваш? — удивился Поленов.
— Не мой, — вздохнула она. — Я тут стояла, подошел какой-то человек и попросил меня покараулить этот чемодан. Ушел в магазин и вот уже полчаса, наверное, не возвращается.
— То есть как?! — воскликнул Поленов. — Давайте я постою, а вы пойдите и найдите этого человека.
— Да, — сказала она, рассеянно разглядывая его, — какой вы умный.
Я рассмеялся. Поленов зло покосился на меня.
— Большое вам спасибо, — продолжала девушка. — Вы поможете мне в другой раз. А теперь уходите. — И она повернулась лицом к витрине.
— Дяденька, а у вас в рукав течет, — сказала мне какая-то девочка.
И действительно, мороженое совсем растаяло, и теперь тоненькая белая струйка текла мне в рукав. Я выругался и бросил мороженое на панель.
— И не стыдно, — пропела девочка.
Я поднял мороженое и отнес его в ближайшую урну. Девочка проводила меня глазами и, удовлетворенно кивнув головой, пошла своей дорогой. Этот случай с мороженым несколько меня отрезвил, и я заспешил на работу.
Но, подходя к институту, вспомнил о Поленове — его и след простыл. «Ну уж дудки!» — сообразил я и бросился обратно. Выглянул из-за угла и остолбенел.
Девушка стояла на прежнем месте и разговаривала — с кем бы вы думали — с нашим шефом. И тут я узнал ее, это была Динка, дочь шефа.
Окончив школу, она не поступила в институт, и шеф отослал ее в деревню к какой-то своей родственнице. Меня она, конечно же, узнала сразу и, заметив, что я не узнаю ее, обратила все в игру. Вернувшись из деревни, может быть впервые в жизни взгромоздившись на высокие каблуки и накрутив эту чудовищную чалму, ошеломленная такой переменой, она сама едва узнавала себя, и то, что ее не узнают знакомые, казалось ей вполне естественным.
Я всегда опасался этого переходного возраста, почему-то стыдно наблюдать эту неумелую женственность, беспорядочную, необузданную стихию, напичканную всяким романтическим вздором. Вечно на них какие-то мамины туфли, перекрашенные губы, немыслимые прически и шляпы, под которыми многозначительный бред, хаос и путаница.
Однако меня всегда удивляло, как одни и те же человеческие качества и свойства могут быть и прекрасными и отвратительными. Что умно у одних, глупо у других, чем любуешься у третьих, стыдно у четвертых, и что вызывает уважение у пятых, ничего, кроме сожаления, у шестых не вызывает. Возьмем хотя бы Графиню: неумна, ленива, безвкусна и даже добротой особой не отличается… Видимо, тут дело в органичности выражения, в чистоте звучания, что ли… И еще бог знает в чем.
Прошла неделя. Весна для ленинградцев явилась той естественной, долгожданной разрядкой, в которой они так нуждались. Помещения, заполненные солнцем, будто расширились, и люди в них расправились, рассредоточились и уже не натыкались друг на друга. Солнце встало между ними, отделив друг от друга. Отрешенные, умиротворенные, недосягаемые для всех внешних воздействий и суеты, они бродили в солнечном пространстве, занятые собой.
Что касается меня, весну я переношу неважно: мне весной спать хочется. Эта весна оказалась особенно сонной; я спал день и ночь, я спал все свободное время, не вполне просыпаясь даже на работе, засыпал в городском транспорте и даже на ходу. Так что немудрено, что некоторые события этой весны порой кажутся мне снами.
Однажды я лежал в своей комнате, подложив под голову замечательную фаддеевскую подушку, придирчиво разглядывал свою комнату, и она мне не нравилась. Она была светлая и просторная, но какая-то необжитая и даже казенная. И все еще казалась мне новой, а ведь я уже прожил в ней четыре долгих года.
Я вырос в детдоме, потом жил в студенческом общежитии, несколько лет снимал комнатушку у бабки на Васильевском, так что эта комната была первой моей комнатой, где должна была начаться моя личная, самостоятельная жизнь, но эта жизнь почему-то все не начиналась. Конечно, только позволь, Графиня вмиг натащила бы сюда всяких вазочек да салфеточек, и комната сразу бы сделалась обжитой, но это была бы чужая жизнь, к которой я как бы пристроился. Я бы и сам мог накупить модерной финской мебели, но я уже опасался всего нового. Уж лучше старый фаддеевский хлам, где каждая вещь имеет свою историю и так обросла человеческими жизнями, что ее уже никто и не замечает.
У меня же не было прошлого, а только будущее, к которому я относился, может быть, слишком требовательно и осторожно. Во всяком случае, мне казалось, что сначала должна появиться моя собственная жизнь, в которую кто-то войдет, а не наоборот, я пристроюсь к чьей-то жизни, поэтому я пугливо отвергал все предложенные мне варианты и выжидал. И, наверное, что-нибудь в моей жизни уже появилось, потому что и комната моя была уже не совсем пустая. Была в ней кровать, или просто поставленный на кирпичи матрац, были сделанные мной самим стеллажи, был письменный стол, довольно канцелярский, был кухонный столик, на котором я ел, была еще подаренная Фаддеем качалка, которую я особенно ценил, потому что в ней уже была и моя жизнь, жизнь, прожитая мной у Фаддея… Переведя глаза на торшер, я немного поморщился, но тоже ничего не поделаешь, если их принято дарить на новоселье. А на голом подоконнике стоял стеклянный, наполненный водой и искусственными рыбками шар, подаренный мне Графиней, вещь нелепая, базарная дешевка, но я ее почему-то полюбил.
Наконец, под головой у меня была чудесная подушка, пожалуй, самая любимая из моих вещей.
Я смотрел на Графинин шар и уже начинал засыпать, когда дверь вдруг открылась и в комнату вошла Динка. Почему-то я ни капли не удивился и, как во сне, проводил ее глазами, пока она пересекала комнату. Подошла к подоконнику, взяла в руки шар, поднесла к глазам и посмотрела сквозь него на свет. Все еще не просыпаясь, я смотрел на ее лицо, которое колыхалось там за шаром и будто плавало в нем.
— Рыбки должны быть настоящие, — строго сказала она и, отодвинув шар, посмотрела прямо на меня.
Я вздрогнул, будто проснулся, и, вскочив с кровати, выхватил шар из ее рук.
— Не твое дело, — сказал я. — Что ты тут делаешь?
Она рассеянно посмотрела мимо меня и снова пошла по комнате, рассматривая мои вещи.
— Я хочу написать про вас очерк, — сказала она. — Я давно слежу за вами и хочу написать про вас очерк.
— Чего? Как ты сюда попала?
— Ваша мама трясла на лестнице половики, — сказала она. — Было очень много пыли.
— Кто? Нет у меня никакой мамы, сирота я.
— Тем более, — сказала она. — Тем более о вас надо написать очерк.
— Да кто ты такая? Я всего второй раз тебя и вижу.
Она задумчиво осмотрела меня с ног до головы.
— А я вас хорошо знаю, — сказала она. — И кроме того, вы предлагали мне свою помощь. Я уезжаю, и мне нужна ваша помощь, я хочу вам кое-что поручить.
Я молчал.
Она важно и серьезно смотрела на меня.
— Вы должны мне помочь.
Я молчал.
— Так я могу на вас рассчитывать? — сказала она и пошла к дверям, но по пути вдруг остановилась возле стола и дала мне какой-то совет насчет схемы, над которой я работал. Совет был явно абсурдным, но я понял это только когда она совсем ушла или, кажется, на другой день, потому что тогда я совсем ничего не понимал, я просто бегал из угла в угол. И в конце концов пришел в какую-то ярость и даже выскочил на лестницу, чтобы догнать ее. Но, сбежав во двор, понемногу успокоился. Хотел пойти к Фаддею, но не пошел…
Неделя выдалась необыкновенно жаркая, а батареи парового отопления, как назло, были раскочегарены чуть ли не докрасна. Воздух в комнате был сухой и горячий, как в духовке. По ночам просто невозможно было заснуть, язык пересыхал насквозь, горло саднило, и приходилось то и дело бегать на кухню и пить там из-под крана… Я намочил простыню и развесил ее на открытом окне, но это мало помогло, разве что запахло прачечной.
Посреди ночи на кухню выползла Кирилловна. Мрачная и тяжелая, как туча, она объяснила мне, что паровое выключить нельзя, потому что кранов не предусмотрено. В старых домах предусмотрено, а тут нет, потому что каждый будет вертеть краны и заливать квартиры водой. А топят так сильно потому, что опять переэкономили уголь. В прошлом году даже собрание состоялось, где всех уведомили о подобной переэкономии, а некоторые даже возмущались, что, мол, зимой было холодно. И вот теперь, пока нет постановления, спешат сжечь этот переэкономленный уголь.
Кирилловна объясняла все это важно, назидательно, явно гордясь своими познаниями. И как-то само собой получалось, что все в порядке и спорить не о чем, а надо терпеть, как терпим мы стихийные бедствия.
Заснул я уже под утро, и приснился мне чудный сон. Мне приснился первый дождь, его запах и вкус. Будто бегу я по черному рыхлому полю, босиком бегу, не один, бегу и смеюсь. Сухой еловый лес вот уже совсем рядом, тяжелые капли настигают нас, кто-то жарко хохочет мне в спину, и низкие душистые еловые лапы смыкаются над нами…
Проснулся я вдруг. Грохотал гром, белые паруса хлопали надо мной. В дверях стояла Динка, а в руках у нее был длинный-предлинный зеленый огурец.
— Видишь, — говорила она, протягивая мне огурец, — какой прекрасный огурец.
— Да, — повторил я, — огурец…
— Понюхай, как пахнет, — она поднесла огурец к моему носу.
Я понюхал.
— Ты ел в этом году огурцы?
Я отрицательно покачал головой.
— Так и знала, — обрадовалась она. — Мне его подарили. Такой прекрасный огурец, просто обидно есть одной.
Я все еще лежал неподвижно, грохотал первый гром, хлестал в окно первый дождь, простыня как парус билась на сквозняке, в открытых дверях стояла женщина, протягивала мне зеленый огурец. И я лежал, затаив дыхание, боясь шевельнуться и спугнуть эти призраки, словно от моей неподвижности зависела их реальность…
Но вот хлопнула дверь, простыня метнулась в обратную сторону, захлопнулось окно.
— Где у вас тарелки, нож, соль? — заговорила она.
— На кухне, — машинально отвечал я, и, прежде чем успел опомниться, она была уже на кухне и грохотала там посудой.
Я бросился следом. Кирилловны на кухне не было. Я быстро вручил ей вилки, ножи, хлеб, стараясь поскорее оттеснить ее обратно в комнату. Но в коридоре она вдруг вспомнила про лук.
— Нет, нет никакого лука! — прошипел я.
Но дверь в комнату Кирилловны уже отворялась.
— Здрасти.
— Здрасти.
— У вас случайно нет лука? А то такой огурец…
— Лука? А-а, лука!.. Ну да, лука!
«Начинается», — подумал я, поспешно скрываясь в своей комнате и тревожно прислушиваясь.
Но ничего такого не произошло, они там удивительно быстро нашли общий язык, а заодно и лук, и картошку, и масло. И вот уже Кирилловна, суетясь вокруг стола и возбужденно потирая руки, намекала, что, мол, такую закуску грешно есть помимо… И я бежал в магазин…
В это утро меня уже ничто не могло удивить. Без удивления узнал я, что она сирота, окончила хореографическое училище, но на выпускных экзаменах сломала ногу и теперь вот снимается в кино… и пишет, очерки. Умеет ездить верхом, прыгать с парашютом, дрессировать кошек и собак, делать какой-то хитрый коктейль и т. д. и т. п.
И вот они уже вместе с Кирилловной пели «Тропинку» и «Ах, зачем эта ночь…».
Конечно, я знал, что передо мной Динка, вздорная дочь шефа, но это уже не имело никакого значения. Правда была на ее стороне. Как бы мы ни взывали к равенству и справедливости, правда всегда была и будет на стороне молодости и силы. Да и какое может быть равенство между молодым и старым, сильным и слабым, красивым и уродливым, умным и глупым? Докажи я правду, ей стало бы капельку скучно, а у меня было бы испорчено настроение. Но и эти доводы пришли ко мне позднее, потому что тогда я верил ей безусловно. Прекрасная женщина поднесла мне первый огурец, мне был дарован прекрасный завтрак в прекрасном обществе — и какое это имело отношение к правде?
На прощание она таинственно и важно сообщила мне, что нуждается в моей помощи, чтобы я ждал…
И я начал ждать. Что делалось в это время в институте, просто не знаю. Наверное, что-то, как всегда, происходило, но меня это уже не касалось. Мелочными, жалкими казались мне все наши институтские страсти. Чуть ли не брезгливо взирал я на эту жалкую возню, и даже снисхождения или сострадания не вызывали во мне их глупые беды и неувязки. Как-то само собой мне стал ближе и понятнее Поленов, его жестокость казалась мне чуть ли не чистотой. Природа, молодая, сильная, неодухотворенная; чистота, гармония и порядок без всей этой душевной возни — вот символы, которые привлекали меня этой весной.
Мне казалось, что она придет в воскресенье, но в будни я тоже ждал. Прямо с работы я бежал домой. Все вычистил, вымыл, натер пол. По вечерам, не зная, чем заняться и как убить время, я готовил себе какие-то замысловатые кушанья: гренки с сыром или яичницу с яблоками. Я расставлял все это на столе, купил бутылку вина и новые рюмки. Придет, а я как раз сажусь ужинать, то да се… Выпьем вина… Пластинку поставлю… Ба, да они же у Фаддея! И я мчался к Фаддею.
Фаддей сидел за дубовым фамильным столом и переводил переводные картинки. Он макал палец в блюдечко с водой и тер им по бумаге. Я долго стоял над ним, с интересом наблюдая, как под пальцем проступает пошлая женская головка.
— За дегенерата почитает, — проворчал он, — думает, совсем в детство впал. Переводные картинки шлет. Жаль, рояля не осталось, я бы ему весь рояль этими картинками залепил.
Он поднял голову и внимательно посмотрел на меня.
— Что это с тобой? Влюбился, никак?
Я промолчал.
— А… Ну тогда давай выпьем.
И мы с ним отправляемся в коридор, открываем там стенной шкаф, где Фаддей хранит свои закуски, на одной полке грибы, на другой соления, на третьей копчения. Отпуск Фаддей проводит в деревне, на заготовительном промысле, как он это называет. И ни у одной бабы я не едал таких грибов и маринадов. Есть у него еще собственного приготовления эссенции — капнешь такую в водку, и она сразу же делается укропной, или полынной, или калгановой. Мы выбрали калгановую.
— Жениться бы тебе, — сказал я, проводя пальцем по пыльному столу.
— Жениться? — с неожиданной живостью откликнулся он. — А что, если на Графине? Такая девка пропадает!
Я очень удивился и, сам не знаю почему, почувствовал себя задетым.
— Во-первых, почему пропадает? А во-вторых, может, она за тебя и не пойдет.
— А я ей шубу куплю — сразу пойдет.
— Какую шубу, зачем ей шуба?
— Шубу все бабы мечтают.
— А откуда деньги?
— А деньги брат пришлет.
— Так и пришлет?
— Дадим телеграмму, вот и пришлет, надо же с ним за картинки рассчитаться.
— Какую телеграмму?
— Ты что же, не знаешь про рояль? — И Фаддей захохотал. — Рояль мы давно продали, еще когда мать болела. Брат тогда в Антарктиде был.
— А если он за роялем приедет?
Фаддей опять захохотал.
— Скажу, что продал только что. Он, мол, деньги задержал, вот я и продал.
Помолчали. Водка была уже допита, и, может быть, впервые мне стало как-то тяжело и душно в захламленной фаддеевской берлоге. Эту историю с роялем я давно знал, и тут вдруг она показалась мне какой-то несостоятельной и пустой. И я заспешил на воздух, так и забыв взять свои пластинки.
Фаддей холодно глядел мне вслед, но мне уже было не до этого, я спешил домой.
В воскресенье пожаловала Графиня, полная энергии, возбужденная и распаренная. Она шумно дышала, обмахивалась платком и, мне показалось, вмиг проглотила весь мой свежий воздух. Весна подействовала на нее как-то слишком возбуждающе, она уже перемыла все свои окна и полы, но энергии не уменьшилось, и, страдая от ее избытка, она прибежала ко мне, чтобы тут же приняться за мои полы и окна. Но, обнаружив, что все уже вымыто, оторопела и чуть ли не обиделась. Она энергично разгуливала по комнате, шумно передвигала столы и стулья, жарко дышала.
И мне вспомнился другой сон, тот, что приснился мне однажды в промозглую зимнюю ночь. Мне приснилось лето. Зной. Прогретый насквозь еловый лесок, знойное тяжелое небо, сонное гудение шмелей, одна ленивая коза, запах полыни… Это был Графинин сон — он так никогда и не сбылся, и от мысли, что не сбудется и тот, другой сон, про дождь, меня даже передернуло.
— Что случилось? — спросила Графиня.
— Зуб, — удачно соврал я и лег на кровать лицом к стене.
Графиня потопталась, разглядывая меня, а потом ушла к Кирилловне. Я облегченно вздохнул, но они там вдруг страшно поругались насчет мытья прихожей. Графиня, кажется, утверждала, что паркет надо мыть раз в году, а то и вообще не надо мыть; Кирилловна же, наоборот, обвиняла Графиню в наглой лени, потому что Графиня только зря пачкает чужие паркеты и суется в чужие дела. Дело дошло до обоюдных оскорблений. После чего они разрыдались, присмирели и, невероятно быстро помирившись, расстались еще пущими друзьями.
Тут я, наверное, заснул.
— Антон Петрович… — ласково пропела Кирилловна. Она просунула голову в мою комнату, и ее маленькие глазки оживленно забегали по сторонам и наконец с нескрываемым любопытством уставились на меня.
— Антон Петрович, вам тут птичку принесли.
— Что?
Я вскочил.
— Птичку, — вкрадчиво повторила она, разглядывая меня с такой лукавой нежностью, будто у меня родился ребенок.
Она отступила, и на ее месте возникла Динка с клеткой в руках.
— Здравствуйте, — вежливо сказала она. — Вы обещали мне помочь. Вот я пришла.
Она протянула мне клетку.
— Птичка, — как дурак, пробормотал я, — канареечка.
— Это снегирь, — строго поправила она. — Сейчас я научу вас, как с ним обращаться. На всякий случай я составила расписание, но оно, конечно, вам не понадобится, вы и так все прекрасно поймете.
Тут я увидал Кирилловну, она все еще стояла в дверях и хлопала глазами.
— Птичка, — пролепетала она, — канареечка…
Но я захлопнул дверь.
— Войдите в мое положение, — удрученным тоном продолжала Динка. — Я рассказывала вам о своих семейных затруднениях. Эта птичка — единственная память о моей бедной матери.
И лицо ее стало таким трогательным и беспомощным, что я почувствовал себя отъявленным негодяем.
— Повторяйте за мной, — продолжала она. — Кормить ее надо три раза в день коноплей.
— Да, — повторил я, — коноплей.
— Каждый день надо менять воду.
— Да, — повторил я, — воду.
— Чистить клетку можно через день.
— Через день, — повторил я.
— Запомнили?
— Запомнил.
— Нет, я вижу, ничего вы не запомнили. Повесим лучше расписание.
И она влезла на кровать и прикрепила к стене листок бумаги в клеточку.
— Вот, — сказала она. — Теперь я могу быть спокойна. Ждите, я скоро за ней вернусь.
Она было пошла к дверям, но на пороге оглянулась.
— Не оставляйте ее одну, особенно по вечерам, она этого не любит.
И ушла, а я долго стоял на месте.
— Чик-чирик, — сказала птичка.
Я подбежал к подоконнику.
— Чик-чирик, — сказала она и скользнула по мне быстреньким, ехидненьким взглядом.
— Почирикай у меня еще, почирикай! — Я постучал по клетке кулаком.
Птичка дико заверещала.
— Подумать только, птичка… Какая прелесть!
На пороге стояла Кирилловна.
Опрокинув стул, я выскочил прочь.
На дворе я присоединился к мужикам, которые сидели под красным детским мухомором и играли в какую-то таинственную игру, которую они называли рулеткой. Рулетка была сделана из старого дырявого таза, но меня уже ничто не могло удивить. Я быстро вошел в игру и так же быстро проиграл все свои деньги и даже часы. Часы мне потом вернули, а деньги мы пропили тут же под грибочком…
Проснулся я дома, но мне казалось, что я плыву на пароходе. Птичка вдруг резко заверещала, и мой пароход рассыпался на мелкие гаечки и винтики, которые со звоном раскатились в разные углы комнаты.
Кирилловна тихо ахнула, встретив меня на кухне, и поспешно скрылась в своей комнате. Однако выдала мне оттуда огромную бадью какого-то чудесного кислого напитка.
В секторе кипела работа. Наши давно разобрали присланную нам приемную стойку, кое-что уточнили и теперь пытались собрать ее.
Фаддей повис на стремянке. Все с озабоченным видом топтались вокруг него и вполголоса обменивались советами. Лица их, обращенные вверх к Фаддею, имели молитвенное выражение. Полина разглядывала экран осциллографа. Поленов разглядывал Полину.
— «Утро туманное… Утро седое», — задумчиво пропел Фаддей.
— Ты уверен, что АПЧ останется АПЧ?
— АПЧ бьет на два узла.
— Ах ты голубчик…
— Ребята, вы делаете глупость, — пытался подключиться я. — Этот трансформатор работает только когда диод стоит. Они ступенчатые, трансформаторы…
— «Я ехала домой, я думала о вас», — пропел Фаддей, смерив меня подозрительным взглядом.
— Эти платы надо выпускать металлическими, — снова изрек я. — А стойки надо делать в этой арматуре…
Фаддей ничего не ответил.
— Платы, говорю, надо сделать металлическими, — тупо повторил я.
— Пойди проспись, — буркнул Фаддей.
— Вы сделали из меня слесаря, — огрызнулся я, — слесарем и останусь.
— Ты у нас зато самый красивый, — разглядывая осциллограф, сказала Полина.
— Почему же тогда меня женщины не любят? — спросил я.
— Ты не должен быть частной собственностью, твоя красота принадлежит народу, — сказал Фаддей.
— Ты считаешь, что я вещь.
— Все мы, братцы, немного лошади… — откликнулся Фаддей. — Я такую глаздиаграмму не признаю.
— Какой сегодня день?
— С утра был понедельник.
— Начнем с конца, от регенератора.
— На клистрон как будем напряжение подавать?
— «И кому какое дело, кто играет, чья гармонь», — пропел Фаддей. — Можно угнать влево…
— Тогда сделаем так: сначала БП-31, затем БП-33, затем АПЧ-2.
Я начал засыпать.
— Надо взять гитару в прокате, — таинственно молвила Графиня.
— Деньги будешь возвращать в двойном размере, — откликнулась Полина.
Все-таки до чего же неудобно спать на печатной плате!
Шеф возник передо мной как из-под земли…
— Что, не узнаешь? — усмехнулся он в ответ на мой бессмысленный взгляд.
Я что-то промычал.
— Поезжай-ка ты, голубчик, на недельку к «футболистам»…
Так в шутку мы называем одно из наших предприятий, которое находится в нескольких часах езды от Ленинграда, в старинном северном городе Выборге.
В тот же день я собрал все документы, передал ключи от комнаты и заботы о птичке Кирилловне. Наказал ей впускать эту сумасбродку. Сложил вещи и уехал ночным поездом.
На Севере было холодно. Широкое северное солнце было холодным. С моря дул резкий, пронизывающий ветер. Разогнав жителей по домам, он вольно разгуливал по старинному каменному городу — вокруг башни с узкими бойницами, и вокруг крепостного вала, и вокруг крепостной стены… и, разогнавшись на открытой воде, взлетал вверх по гранитным набережным, ударялся в аристократический гранит бывших особняков, ныне учреждений, и дальше разбегался по узким каменным улочкам, облизывая и полируя стены домов с окнами-бойницами.
Городу шел ветер, городу шло безлюдье. Здесь все располагало к одиночеству, и услужливое воображение тут же превращало тебя в некоего романтического изгнанника без прошлого и будущего. Покой, равновесие и суровое достоинство вытесняли суету, счеты и прочую возню, наполняли гордостью, чистотой и твердостью.
«Все ясно, — говорил я себе, разгуливая по крепостной стене и подставляя лицо свежему морскому ветру. — Все ясно и понятно. Птичка — это предлог. Если женщина хочет вернуться, она обязательно забывает у вас перчатки, зонтик… или птичку. Обыкновенная женская уловка… Ничего странного, — так говорил я себе, но на душе было невесело. — Зачем ей ко мне возвращаться? Что ей от меня надо? Ну что ж, поживем — увидим…»
Вернулся я дней через десять. И уже на привокзальной площади все мои северные, чистые и ясные настроения сменились тревогой и смятением.
Было десять часов вечера. Белые ночи были в полном разгаре. Какое-то лихорадочное розовое сияние, как кисель, наполняло воздух, и даже суета привокзальной площади и бойкое движение трамвая как-то гасли в этом розовом сиропе.
Я не спустился в метро, а ехал в трамвае, который тащился, чуть позвякивая, тащился через весь этот призрачный, нереальный город, я ехал, опустив глаза, пустой, тяжелый и больной, как под наркозом.
Ехал, опустив глаза, чтобы поднять их в самом опасном месте и увидеть вдруг черненький силуэт Петропавловки, будто выписанный углем на тяжелом розовом покрывале, увидать и задохнуться от безнадежной любви к этому очарованному городу.
Я вышел из трамвая и пошел навстречу городу, чтобы опереться о его гранитный парапет и постоять там робкой отверженной тенью, случайным силуэтом, без прав и претензий. Постоять, затаив дыхание в своем жалком несоответствии — случайный мазок кисти, — чтобы своим маленьким ничтожеством подчеркнуть безмятежное величие этого удивительного города.
Я не решился даже опереться о парапет, будто тысячи объективов были направлены прямо на меня и на то, как я тут стою. И почему, и зачем?
Внезапно озноб прошел, напряжение схлынуло, кризис миновал, и ясная звенящая пустота заполнила мою голову, приятная слабость прошла по телу. Еле волоча ватные ноги, выпотрошенный, чуть живой, я потащился прочь.
Я шел по аллее парка, и звенящие девочки, и чинные нахимовцы, и просто молодые люди с подругами тянулись мне навстречу покорной чередой. Как на заклание, тянулись они к тому огню, что разгорался у меня за спиной.
Напрасно я вглядывался в их озаренные лица. Они не видели меня, только я — их.
И вот почти забытое чувство непричастности, столь сильное в детстве, а затем столь ловко и успешно подавленное, опять проникло в меня. И опять будто не взяли меня в какую-то детскую тайную организацию, или я лишний на складчине, все парами, а я вот один, случайный, ненужный, вынужден сидеть в сторонке и под гордой многозначительностью скрывать горечь и отчаяние. Лишний… А где-то рядом такая любовь, такая любовь!.. Ею пропитан воздух, и шуршат кусты, и запах… запах первого дождя! И мы бежим по черной земле, и капли уже настигают нас… Но нет, это не я бегу. Для меня только запах, и вкус, и цвет, а бежит другой, а я, в бессильной тоске, подглядываю за ним…
О господи, и зачем я не спустился в метро!
Дверь открыла Кирилловна и, уронив взгляд, бочком, бочком поспешила скрыться. Я прошел коридор, толкнул дверь и остановился на пороге. Почему-то я был уверен, что они там. Для этого не было никаких оснований, и ни разу не приходило мне в голову на Севере, а возникло только что, как прямое следствие, неизбежный результат этой белой неверной ночи.
Они крепко спали в моей постели. Комната имела какой-то совершенно фантастический вид. Стулья, стол и грязная посуда — все было сосредоточено вокруг кровати; лампа была завешена газетой, и, что уже совсем непонятно, весь пол был устелен мокрыми фотографиями тигров, жирафов, слонов.
Я прошел к окну, выглянул во двор. Мои приятели все еще играли под мухомором в рулетку, магнитофон орал свои полторы мелодии. Жалобно чирикала птичка — у нес не было воды, и клетка была грязная… Я открыл клетку, взял птичку в руку. Сердце у нее билось так сильно, будто она вся была сплошным сердцем. Мне вдруг захотелось стиснуть руку, и я с трудом сдержался. Запихал птичку обратно, взял рюмку, которая стояла тут же на подоконнике, подержал ее на весу и разжал пальцы. Рюмка со звоном разбилась.
— А, — зевнула Динка, — ты уже вернулся.
Поленов глухо засмеялся.
— Ты разбил рюмку, — опять зевнула она. — А мне приснилась зебра.
Ночь я провел на улице. Сначала играл в рулетку и много выиграл, потом начались кошмары. Мне стало казаться, что все подстроено, что все это хитрый, тонкий расчет, западня, ловушка, в которую я так глупо попался. Все с самого начала подстроено! Я успокаивал себя, что так не может быть, что они встретились потом и случайно, а я тут ни при чем, просто подвернулась моя комната… Не надо было мне уезжать… Но они же не могли знать, что я уеду! Но когда, в какой точке я попался: тогда ли с птичкой, или, может, еще раньше, с огурцом, или еще того раньше… И опять начинались кошмары. Не надо было уезжать, — может быть, его тогда еще и не было и все могло повернуться иначе…
Под утро выпал туман, густой, теплый и тихий. Я плавал в нем, как во сне.
Тихая вереница женщин с бутылками молока в руках проплыла мимо. Может быть, где-то на вредном производстве кончилась ночная смена, а может быть, мне приснилось.
Все один и тот же бешеный самосвал выскакивал из тумана и, как ревущий жук, уносился прочь.
Здоровенный матрос в распахнутом бушлате, тельняшке и бескозырке вдруг налетел из-за поворота прямо на меня.
— Эй, товарищ! Как тут побыстрее к «Стерегущему»?
И, не дождавшись ответа, исчез в тумане.
Я смотрел ему вслед. Туман прижимался к земле, а над ним, будто из него, вся чистая, промытая зарей, висела опрокинутая голубая чаша, и туман будто выливался из нее.
Да, с ней, только с Динкой я мог бы еще войти туда. Войти без насилия, без вызова, без взлома, незаметно, просто и тихо, как входят к себе домой!
А еще мне хотелось иметь гранату, чтобы забросить ее им в окно.
С тех пор я часто встречал Динку на улице, и, мне кажется, не всегда случайно.
При ближайшем рассмотрении это была обыкновенная девчонка со всем положенным этому возрасту вздором романтики, наивности, восторженности и глупости. Но то ли мы быстро забываем, какими были в этом возрасте, то ли детство у нас было тяжелее, но поразительным мне в ней казался лишь незаурядный избыток сил и здоровья. Не скажу — энергии, потому что она не была ни деловой, ни энергичной. Да и цели в ее жизни не было ни малейшей. Но зато и не было суеты, потребности успевать, чего-то добиваться, не было еще никаких поражений, сомнений, комплексов — всей этой тяжести и сложности отрицательного опыта.
Она взирала на жизнь с доверчивым, ясным любопытством, в поисках приключений входила в любую жизнь, в любой дом, и не было двери, которая бы не открывалась перед ней.
Как птица, случайно влетевшая в форточку, она сеяла повсюду радостное смятение и возбуждение. И если в комнате до нее было тяжело и тревожно, если там назревал скандал, то после ее краткого внезапного визита к скандалу больше не возвращались.
Она водила меня по жизни, как по большому музею или заповеднику, созданному ее неугомонной фантазией, где любая мелочь обретала смысл.
Она заходила в телефонный переговорный пункт, где все окна были заставлены кактусами, о чем-то шепталась с благообразной старушкой из бывших, рылась в ее монетах, отбирала себе какие-то особенные, а потом по секрету рассказывала мне, что эта старушка — графиня и чуть ли не Пиковая дама.
Или вдруг останавливалась перед почтовым ящиком и спрашивала, можно ли получить обратно письмо, ну, если оно, предположим, написано случайно или сгоряча. А когда я выражал сомнение, она расстраивалась и шла на почту и учиняла там длинное бестолковое объяснение с какой-нибудь усталой теткой.
Или вдруг приставала к старушке, торгующей корешками, ну, такой травкой для супа, и начинала расспрашивать ее, где она берет корешки зимой, хранит или разводит…
Любила ходить по музеям, предпочитая дворцы и квартиры великих людей, но зоологический и ботанический тоже любила страшно.
Еще была у нее одна забавная игра — это следить за каким-нибудь человеком: куда и зачем он идет, кто он такой, — словом, узнать о человеке как можно больше. Человек, положим, приходит в аптеку и покупает там микстуру. «Видишь, — говорила она, — у него болен ребенок. Интересно, мальчик или девочка, и как его зовут?» Я говорил, что это мне вовсе не интересно, но она не обращала на меня внимания.
Завязывать уличные знакомства было прямо-таки ее страстью. Не раз она уходила от меня с каким-нибудь сомнительного вида типом и, наверное, не раз попадала в скользкие, двусмысленные положения, но жалоб по этому поводу я от нее не слышал ни разу. Как видно, рее неудачи на этом поприще она сразу выкидывала из головы.
Разговаривать с ней о чем-нибудь, то есть вести какую-нибудь последовательную беседу, было положительно невозможно. Ее можно было только слушать. Это был совершенно самостоятельный мир образов, представлений и даже терминологии.
Запомнился мне один диалог. Речь, кажется, шла с Графине.
— Ты ее встретила? — спросил я.
— Нет, не встретила.
— Но ты с ней знакома?
— Знакома.
— По телефону, что ли?
— Нет, не по телефону.
— Ну а как же?
— Я шла, а она меня догнала.
— Ну, значит, встретились на улице?
— Нет, не встретились, она меня догнала. Вот если бы она шла мне навстречу, тогда бы встретились…
Еще была у нее одна страсть — это коллекционировать в своей голове биографии странных и удивительных людей. Бывало, целую неделю взахлеб рассказывает о каком-то чудесном человеке, который, положим, знает пятьдесят языков, — рассказывает во всех подробностях, какие у него жена и дом, какие с ним случались истории и что он любит есть за обедом. А спроси, кто такой, и окажется, что он уже лет пятьдесят как умер.
Узнать же что-нибудь от нее о ней самой было просто невозможно. Все вопросы она либо пропускала мимо ушей и отмахивалась, как от пустяков, либо врала. Не могла не соврать. Как видно, говорить правду ей было просто скучно, потому что никакой корысти, а порой и даже здравого смысла в ее вранье не было. Положим, она порезала палец или идет за хлебом… Попробуй спроси — нет, палец она не порезала, а в него попала молния, ну такая, маленькая, от электробритвы, ну такое замыкание, что ли… Да отстань, не твое дело!.. А идет она вовсе не за хлебом, а на свидание с одним зловещим человеком, от которого теперь зависит вся ее судьба.
Однажды мы встретили шефа, она невольно смутилась и, пройдя мимо с независимым видом, тут же назвала его одним знакомым космонавтом. Ну положим, она скрывала, что она его дочь. Но зачем, скажите, было делать его космонавтом? Она ведь знала, что мы вместе работаем. Это было уж какое-то вопиющее пренебрежение к правде, какое-то абсурдное, беспредметное вранье…
В конце же таких блужданий по улицам мы почти неизменно встречали Поленова.
При появлении его Динку будто подменяли: из девчонки она превращалась в женщину. И в этом превращении уже не было никакой игры, она на самом деле становилась старше и опытнее не только себя самой, но и нас, и мы нередко пасовали перед ее четкостью, силой и смелостью. Порой власть ее становилась столь неограниченной, что приводила в подчинение и робость даже швейцаров, официанток и кондукторов. Все-таки она была достойной дочерью шефа.
Иногда же она явно перебирала, изображая из себя бывалую и видавшую виды… И тогда удивляться приходилось Поленову, который верил всей этой чепухе. Я и удивлялся, пока не понял, что мы с ним имеем дело с совершенно различными Динками: он — с женщиной, я — с девчонкой.
Почему я сам не уходил при его появлении? Иногда не уходил, потому что не хотел уходить, назло, так сказать: почему это я, собственно, должен уходить?.. К тому же, как ни странно, я никогда не был между ними лишним. Казалось, я был между ними чуть ли не главным связующим звеном: все общение шло через меня и при моем посредничестве. Впрямую друг с другом они даже не разговаривали, даже порой не смотрели друг на друга.
Но что давало мне это посредничество кроме унижения и тоски? Определить не берусь. Одно могу утверждать: нас было трое, и ни одного из нас нельзя было исключить, чтобы сразу же не распались все остальные. И, ненавидя свою роль в этом романе, я все никак не мог из него выбраться.
А Динкины уговоры и уловки!.. В конце концов, она сама за меня цеплялась, постоянно следила, чтобы я вдруг не исчез, и при первой же попытке к бегству хватала за руку и пребольно впивалась своими ногтями. Если же я упорствовал, то и вообще бросала, нас обоих и уходила прочь. Не знаю, зачем я был так уж нужен. Встречаться без меня им, как видно, было невмоготу. Но, стараясь удержать меня любыми способами, она проявляла столько изобретательности и порой ее внимание выглядело так рискованно и откровенно, что, при всей моей трезвости, не раз повергало меня в смятение. Все-таки она была очень сильна и своевольна, и мы не знали предела ее своеволию.
Итак, нас было трое. Так случилось, тут уж поди разберись…
Опять, вопреки своей воле, я был втянут в чужую жизнь. Посредник — промежуточное звено.
…Как тела полюсных зарядов, они стремительно притягивались друг к другу. Но, только прикоснувшись, обретали одноименный заряд и так же стремительно начинали отталкиваться. Каждая их встреча была последней, но и те немногие встречи, которым я был свидетелем и чуть ли не организатором, были чудовищны в своем отталкивании и разбегании.
Поводом тут могло служить что угодно: погода, настроение, выбор маршрута, транспорта, кафе. Даже отсутствие повода приводило их обоих в замешательство и тем самым уже являлось поводом. Даже что-нибудь хорошее, приятное или удачно организованное, будь то опять же погода, или настроение, или кафе — словом, все хорошее, — только для того будто и было хорошим, чтобы придать им свежие силы для еще более отчаянного и изощренного сопротивления друг другу. Не было ни разу, чтобы проведенный вместе вечер окончился благополучно, не раз они разбегались в разные стороны, он с другой женщиной, а она с другим мужчиной. И, помимо примитивной потребности вызвать ревность, было тут какое-то ожесточение и желание разделаться друг с другом любой ценой, пусть даже ценой самой любви.
Каждый раз они встречались в последний раз, уступая слабости, которую они не прощали ни себе, ни друг другу, и мстили друг другу за эту слабость, изощряясь в средствах. Дело доходило до того, что, даже не боясь быть смешной и некрасивой, она нарочно надевала какие-то ужасные шляпы или слишком красила губы, чего он тоже не любил. Зато, когда она хотела его видеть, он назначал свидание в парикмахерской или в прачечной и, побрившись или сдав белье, тут же мило прощался и убегал. Зато на ее стороне была молодость. И то, что уже стоило ему сил, для нее еще являлось пусть опасной, но забавой — и этого преимущества он не прощал ей в первую очередь. Словом, это были равные противники, и если кого-то приходилось жалеть, то это была любовь, которую они столь варварски уничтожали.
Ко мне прибегали постоянно, без меня они вообще бы, наверное, не встретились ни разу. Нет, я не учил их жить, не помогал им житейским советом и опытом, я вообще не только не встревал в их замысловатые отношения, но даже ключа от своей комнаты я им больше не давал ни разу. Я нужен был как громоотвод, для отвлечения и разрядки, — промежуточное звено, посредник.
На протяжении всего этого сюжета я чувствовал себя таким звеном, способствующим их сближению. Когда же это взаимопритяжение слишком нарастало и угрожало обоим при контакте расшибиться в лепешку, какая-то механическая сила выдвигала меня на их траекторию, чтобы своим сгоранием обеспечивать им более или менее сносный контакт.
Однажды я проснулся посреди ночи и, лежа в темноте, ощутил свое тело громадным, пустым, неподвижным. И там, далеко, в темноте, на самом кончике моей бесконечной и неподвижной руки кто-то тихонько плакал. Слезы капали на мою руку и щекотно сползали по ней. Я пошевелил пальцем. Что-то встрепенулось и, прошуршав как птица, забилось в темный угол за шкафом. И затаилось там. А может быть, мне все это приснилось, потому что, когда я открыл глаза, Динка спокойно стояла посреди комнаты, и в свете уличного фонаря лицо ее казалось очень бледным и чужим.
— Ты как сюда попала? — спросил я.
— Это неважно, — сказала она. — Вставай, нам надо идти.
От злости я окончательно проснулся, но вставать и не подумал.
— Никуда я не пойду! — шепотом заорал я. — Черта с два.
— Нет, пойдешь, — сказала она. — Или ты просто трус.
— Ничего я не боюсь, — сказал я. — Просто мне надоели ваши фокусы. Огурцы, птички, подтексты. Говори, что надо, и оставь меня в покое. Я, между прочим, спать хочу.
— Так, значит, не пойдешь?
Ее голос задрожал — вот-вот разревется, а то еще истерику устроит. Этого только не хватало…
— Зажги свет, — говорю.
— Нет, — говорит, — света я не зажгу.
Голос дрожит, но опять эта глупая значительность, будто стоит зажечь свет и сразу бог знает что случится.
— Ах так! — говорю. — Ну я сам зажгу.
Вскочил и, накинув на плечи одеяло, пошел к выключателю.
— Не надо, — говорит. — Не зажигай.
Плачет она там, что ли?..
— Мне что, — говорю. — Можно и не зажигать.
Обратно на кровать лег. Тупость на меня какая-то нашла. Лежу, в потолок смотрю. Большой, пустой и неподвижный. И она молчит, всхлипывает там в темноте и молчит. Что делать? Вдруг опять встрепенулась, зашуршала и прочь бросилась.
— Постой!
Я вскочил, наскоро оделся. А, черт, думаю, выкинет еще какую-нибудь пакость. Они в этом возрасте на все способны. А это бревно никого не пожалеет.
Мы вышли на улицу и некоторое время шли молча. Она была задумчива и сурова. Я решил ни о чем не спрашивать. Внезапно она схватила меня за руку и, прежде чем я успел что-то сообразить, скрылась в ближайшей парадной. Я растерянно посмотрел ей вслед, огляделся вокруг.
Здоровенный парень шел мне навстречу. Поравнялись. Заметив мой настороженный взгляд, парень остановился и попросил прикурить. Я дал ему спички. Прикуривая, он скользил по мне оценивающим взглядом.
— Хорошая погода. — Он покачнулся и стал завязывать шнурок. — Выпить не хочешь? — спросил он, разгибаясь.
— Поздно уже, — сказал я.
Он улыбнулся, неожиданно открыто и смущенно.
Я пошарил по карманам, нашел рубль и протянул ему.
— Не… — отказался он. — Один я не буду. А так, за компанию…
— В другой раз! — сказал я и сунул рубль в его нагрудный кармашек.
— Ну ладно, — согласился тот. — За мной не пропадет.
И, улыбнувшись мне на прощанье, исчез за углом, Как только он ушел, Динка вышла из парадной.
— Куда он пошел? — Голос был подчеркнуто спокоен.
Я указал за угол.
— Говорил что-нибудь?
— Я дал ему рубль.
— Зачем?
— Ему выпить хочется.
— А… — Она недоверчиво и пытливо посмотрела на меня.
Только потом я понял ее взгляд и весь комизм ситуации. Конечно же, она не знала этого парня и, разыграв всю эту историю просто так, для интереса, усомнилась, не раскусил ли я ее и не разыгрываю ли в свою очередь.
— Бежим! — скомандовала она, и мы побежали.
Она рассматривала номера домов. Наконец достала из сумочки письмо, протянула мне.
— Поднимешься на самый верхний этаж и опустишь это письмо в ящик первой двери справа. Буду ждать в скверике напротив.
Я молча взял письмо и сделал все, как она велела.
Потом мы еще некоторое время петляли по улицам. Зашли в один темный двор.
— Жди тут, — приказала она и, как-то непонятно и глухо рассмеявшись, убежала.
Я остался стоять во дворе и стоял там довольно долго.
Пошел дождь. Может быть, наступало утро.
Из дома вышел мужчина с мусорным ведром. Высыпал его рядом с баком, поковырял кучу ногой, вздохнул и пошел обратно.
— Стоишь? — проворчал он, проходя мимо. — Тут давеча один достоялся.
Подошли три парня, окружили.
— А этому что надо? — сказал один. — Он не с нашего двора.
— Да, — согласился другой. — Он не с нашего двора.
— Чего тебе тут надо? — спросил третий.
— Я не с вашего двора, — сказал я. — Я детдомовский.
Это их несколько обескуражило, и, потоптавшись в сторонке, они разошлись по домам.
Динка все не возвращалась. Дождь усилился. Утро точно наступило, и я пошел домой.
Несколько дней спустя до меня дошел смысл этой бредовой ночи. Не смысл, а вернее отсутствие его. Потому что единственное, что имело хоть какое-то подобие смысла, это было письмо, которое я отнес и опустил, как позднее выяснилось, в ящик Поленова. Но она могла это сделать с таким же успехом и сама, зачем понадобился я — опять же неясно. Может быть, она была взволнована какой-нибудь очередной ссорой с ним, но зачем был выбран такой странный способ выражения и при чем тут я? Надеялась ли она, что я все расскажу Поленову и его это заинтригует, или просто не знала, что бы такое выкинуть, и куда себя деть, и как себя выразить, — точно не берусь судить. Поленову я ничего не передавал.
Наблюдая их отношения, эти бесконечные счеты, фокусы и трюки, я порой только снисходительно посмеивался. Все это казалось мне игрой, азартной забавой, так много там было надуманного, от головы, от самолюбия и просто от скуки. Я был уверен, что все это скоро кончится, и, буду честным, ждал этого конца. Но все чаще мне приходилось задумываться. Бесспорно, это была игра, но не в любовь, а с любовью. Как дети, балуясь со спичками, даже если слышали, то не верят в чудодейственную и разрушительную силу, заключенную в этой маленькой палочке, — так и эти двое.
Даже того элементарного инстинкта, при котором зверь не полезет в огонь, а лишь погреется у его тепла, даже этого примитивного инстинкта у них не было. Поистине это были какие-то однодневные мотыльки, которым все равно погибать с восходом солнца, так что никакие инстинкты им просто ни к чему.
Порядком избалованные и природой и судьбой, каждый из них был убежден в своих исключительных заслугах, качествах и свойствах, за которые их якобы и должны любить, а следовательно, и считаться и даже подчиняться их единственной правоте. Каждый из них был прав и искренне возмущался неподчинением другого, стараясь проучить его и наказать за это неподчинение. А уж предположить что-то выше себя, не как заслугу, а как данность, дар судьбы, подарок, и тем более радоваться этому подарку — для них было просто немыслимо.
Да, история эта казалась мне безнадежно обреченной, и я ждал конца.
Между тем их отношения все обострялись. Один случай встревожил и даже напугал меня так сильно, что, если бы не твердая убежденность, что это конец, что дальше ехать некуда, я бы, наверное, принял решительные меры. Пожаловался бы, что ли, шефу, чтобы он услал свою злополучную дочь куда-нибудь от греха подальше.
Произошло это вскоре после вышеупомянутого свидания в прачечной. Прачечная ли тут сыграла решающую роль, судить не берусь. Поленов вообще не признавал никаких откровенностей, она же на мое недоумение лишь виновато и рассеянно пожала плечами и вздохнула. Мол, что поделать, так уж получилось. Будто на то были какие-то предначертания свыше, судьба, что ли, а она тут вовсе ни при чем.
А дело было так. Были невзрачные сумерки, и настроение наше, соответственно, было таким же. Мы втроем шли по Дворцовой набережной. Динка спустилась к воде, склонилась над ней и будто бы увидела там рака. Никакого рака там, конечно, не оказалось, но мы тоже склонились над водой.
И вот тут-то… Я убежден, что она это сделала, может, непреднамеренно, но уж ни о какой случайности здесь не может быть речи. «По натяжке бить не грех, полагается для всех!» — и, пропев эту нелепую детскую припевку, она легонько стукнула Поленова по заднице. Ну, положим, стукнула не так уж сильно и, может, вовсе не думала его спихнуть, но то ли выходка сама по себе была столь неожиданной и дикой — только Поленов покачнулся и упал в воду. Вода была мелкой, и он с моей помощью скоро выбрался на берег, конечно же, весь мокрый. На набережной смеялись две парочки.
Динка внимательно наблюдала, как он вылезал.
— Вода холодная? — спросила она таким тоном, будто он попробовал воду пальцем.
Он злобно на нее покосился и ушел, не попрощавшись.
— Ну, все, это конец! — строго сказал я. — Вполне естественный конец, так оно и должно было кончиться. Теперь уж если ты к нему полезешь, он тебя и с крыши спихнет, можешь мне поверить!
Она рассеянно и ясно рассматривала меня, и я невольно смутился и замолчал под ее непонятным взглядом. Она обладала той удивительной, присущей только женщинам, способностью вдруг создавать вокруг себя защитное силовое поле. Она поднялась всего на несколько ступенек, но будто удалилась в бесконечность и была уже совершенно недоступна. В этом непроницаемом силовом поле ей было немного скучновато, зато спокойно и удобно, разве чуть поддувало. Она зябко поежилась, перевела свой взгляд на проезжавшую мимо машину, и машина тут же остановилась, открылась дверца… Она равнодушно, мельком, в последний раз взглянула на меня и быстро укатила прочь, оставив меня в тоске и смятении.
Мне не раз приходила в голову мысль, что по окончании школы девушек выбрасывают прямо на улицу. Родители могут только бранить их за поздние возвращения, но при всей своей тревоге за их судьбу, собственно, ничем уже не могут помочь им в их случайных уличных знакомствах и романах. Канули в вечность и первые причастия, и первые балы, и женихи, заботливо присмотренные для них.
Улица, наверное, самый действенный нынче институт любви.
Ну куда она теперь укатила, что ждет ее там? Уж лучше бы осталась с Поленовым — этот хоть на виду…
Целую неделю о Динке не было ни слуху ни духу. Я ходил сам не свой, мне мерещились всякие ужасы, и я то и дело выбегал на угол, чтобы позвонить ей по телефону, но подходил все время шеф, и я вешал трубку. Поленов на мои расспросы только зло передернулся, мол, с этим покончено. Спросить у шефа я не только не мог, но вынужден был сам прятаться от него, опасаясь, как бы он не спросил у меня. Наши отношения в последнее время были несколько прохладными. Не знаю, было ли ему известно о Поленове, меня же он несколько раз встречал со своей дочерью на улице, и каждый раз я чувствовал себя очень даже неважно. Врать ему я не мог, сказать правду — тем более, оставалось избегать его и выжидать, чем же все это кончится. Больше всего я боялся, как бы он однажды не спросил меня прямо в лоб, но он не спрашивал, и я был благодарен ему за это.
Прошла неделя, и я несколько успокоился.
Собственно, какое мне дело, говорил я себе. Жила как-то до меня, проживет и теперь. Морочит, поди, голову кому-нибудь очередному, и сколько их еще будет на ее пути! Не я первый и не я последний. Да и вообще, при чем тут я? Вот Поленову, поди, не сладко. При всем моем злорадстве он вызывал во мне и что-то вроде сожаления, даже не он лично, а его роль в этом сюжете, его первое поражение, может быть. Та легкость и даже небрежность, с которой она через него переступила, — кто-кто, а уж он не мог не знать этому цену, — так с ним еще не обходились. То-то и оно, что на всякую силу найдется еще большая сила — все мы понемногу стареем. Новые и молодые уже наступают на пятки, подталкивают под локоть, с ними уже не померишься силами. А преимущества опыта? Какие же могут быть преимущества у имеющего опыт перед теми, кто об этом опыте даже не подозревает! Здесь, как видно, несоизмеримые понятия… Плюс пять больше плюс единицы, и больше нуля, и больше минус пяти, но никак не больше яблока, или цветка, или птицы.
Но вскоре им опять удалось вышибить меня из седла.
Я возвращался с обеденного перерыва. Миновал свой серый коридор, толкнул дверь и замер на пороге. Они сидели на моем столе и целовались.
— Тоже мне нашли место и время… — Я вдруг осекся, и горячая волна стыда ударила в голову и разлилась по лицу, ушам, затылку.
Они не могли не слышать меня, но не вдруг оторвались друг от друга.
Наконец она встала, закрыв лицо руками, пересекла комнату и остановилась у стены, спиной к нам. Она все еще прижимала ладони к лицу, но вовсе не от смущения. Казалось, она удерживает поцелуй, не в силах расстаться с ним — делайте теперь с ней что хотите. Она стояла у стены, как для расстрела, он сидел, низко опустив голову, и лица его видно не было.
— Подождите, — кажется, пробормотал он. Не попросил и не приказал, это не было даже обращение лично ко мне, потому что мы были на «ты», — так отстраняют ветку от лица.
У меня был в руках спичечный коробок, на котором был нарисован козел под названием «горал» и написано: «Охраняйте полезных и редких птиц и зверей». Я рассматривал этого полезного и редкого зверя и горные вершины за ним… «Охраняйте редких и полезных…» А если редкий и бесполезный, и даже вредный? Или не редкий и полезный? Или не редкий и бесполезный? Все-то мы знаем: кто кому и зачем полезен…
Где-то пробили часы. И любовь их вдруг приблизилась ко мне, беспощадная и чистая, без этого сложного, лишнего груза коммунальных препятствий и снисхождения.
— Охраняйте горалов! — пробормотал я. Бросил ключ на стол и вышел.
…Я шел по серому моросящему городу, и жизнь моя была мне противна. Все нажитые мною понятия, представления, убеждения, весь мой душевный опыт, все, чем я жил и даже гордился, — все казалось мне бесконечным тусклым рядом мелких сделок с собой, когда-то натуральным, первозданным и единственным. Когда это я закостенел в привычных удобных канонах и стал самодовольно гордиться жалкими кустарными поделками? И то, что тем двоим неизбежно предстоит обзавестись всем этим хламом лишнего опыта, — представлять это было невыносимо.
Как далеко мы ушли от себя самих, как нас угораздило так заморочить друг друга! Эта потребность выжить, выжить во что бы то ни стало, пусть даже ценой самой жизни! Ведь любое самоутверждение происходит за счет ближнего. А зачем все это? Как вообще один человек может считать себя выше и умнее себе подобного? Где берет он это мерило для сравнения?
Не хочу! Не желаю! Провались все пропадом! Где жизнь, записанная в моем наследственном коде?!
Тут я врезался в какую-то толпу, вид которой с самого начала оскорбил меня. В ожесточении я стал яростно толкаться и вдруг очутился в самой середине.
Передо мной на асфальте лежал совсем молодой парнишка. Фургон «Мороженое» налетел на столб. Крови почему-то не было, но парнишка был мертв. Молодой милиционер ползал вокруг трупа с рулеткой в руках. Он измерял какие-то там нужные расстояния и для этого подкладывал конец ленты под ботинок мертвого, но конец все время выскакивал. Я стоял как раз над ними, и перед глазами у меня были сизые расклешенные брюки, с маленькими золотыми пуговками, ярким пунктиром восходящими от ступни чуть ли не до колен убитого. Я стоял и смотрел на эти брюки, не в силах что-то не то понять, не то вспомнить. И только выбравшись из толпы, я понял…
Эти сизые брюки были перешиты из форменных милицейских брюк. Я понял, как они перешивались, примерялись, как пришивались пуговки, как тяжело было вдруг появиться в них на улице и ловко перепрыгнуть лужу под насмешливыми взглядами прохожих. Конечно же, в них была причина гибели. Смешно, глупо, нелепо. Но при чем тут смерть? Какая может быть связь между брюками и смертью? Ну попасть бы ему под поливалку, или бы провалиться в люк, или бы упасть в лужу — но смерть? За что? Зачем?
Казалось, никогда мне не было так плохо. Я вертел свою жизнь и так и сяк, будто это была некая сомнительная вещица, ловко подсунутая мне каким-то пройдохой. Я рассматривал ее со всех сторон, раскручивал по гаечкам, делил на части. Я будто застрял на пороге между прошлым и будущим. Я стоял на этом пороге и смотрел назад — там не было ничего достойного внимания, ни одной сколько-нибудь стоящей полноценной детали. Я перемещал этот порог в прошлое, и тогда настоящее становилось будущим, я знал это будущее, и проживать его не стоило труда. Так как же мне надеяться на то будущее, которого я еще не знаю?
Ночь я провел в институте. Ключ, который я бросил им, был от моей квартиры. И этот ключ… мое посредничество… меня тошнило…
Зачем я дал этот ключ? Пусть целуются в подъездах, пусть дерутся, сведут друг друга с ума!.. С самого начала надо было донести шефу, чтобы он услал свою дочь за тридевять земель. Надо было быть им врагом, черной силой — вот что им было нужно! — конкретное, реальное препятствие… Они бы, конечно, меня одолели, зато сохранили бы свою любовь. А так — кем я был для них? Сводник!
Утром, чуть свет, я ворвался к ним, то есть к себе в комнату. Они еще спали. Я безжалостно растолкал их, едва дождался, пока они соберутся, схватил клетку с птичкой, вручил ее испуганному Поленову и выставил их за дверь.
Мало сказать, я был совершенно разбит… Но только упал на кровать — и опять крики, вой! Выглянул в окно — и остолбенел.
Прямо под моими окнами с клеткой в руках стоял Поленов. Маленький мальчишка, ухватившись за клетку, громко орал. Пышная тетка, очевидно мать мальчишки, размахивала руками и тоже орала. Тут же с каменными лицами стояли Кирилловна, Ольга Васильевна и небольшая толпа.
Динки среди них уже не было.
— Птичка, птичка! — орал ребенок.
— Нет, вы на него только полюбуйтесь! — орала тетка. — Отнять у ребенка последнюю птичку…
— Но, может быть, это вовсе не он, — вступилась Кирилловна.
— Как это не он?! — Женщина схватила ребенка и начала его трясти. — Ты будешь у меня говорить?..
— Он, он! — Ребенок указывал на Поленова.
— Отдай птичку, негодяй! — женщина вырвала у Поленова клетку. — Ольга Васильевна! Нет, вы только полюбуйтесь!.. Да где это видано…
Ольга Васильевна стояла скорбная и торжественная, как на похоронах.
Через некоторое время ко мне в комнату влетела Кирилловна.
— Так срамить перед всем домом!
— Подите прочь!
Кирилловна попятилась к дверям, а я свалился на кровать и заснул мертвым сном.
И вот будто я в каком-то круглом средневековом помещении — не то храм, не то трапезная…
Тяжелые темные своды, уходившие высоко вверх, смыкались там, на высоте, и оттуда вертикально вниз опускался яркий сноп света и падал как раз посредине круглого дубового стола, который стоял в центре зала.
Вокруг стола на стульях с высокими резными спинками размещались в мирной беседе прекрасные люди в белых одеждах. Их руки покоились перед ними на дубовой поверхности стола, и столько гармонии, чистоты и покоя было в их позах и мягких складках их одежд, будто никогда не знали они усталости и никогда суета не касалась их высоких душ. Казалось, они не знали, какие они: ни тени гордыни, довольства, сознания собственной значительности — так просто, тихо и ясно они сидели.
Они сидели и беседовали — не спорили, не обсуждали что-либо, не делились впечатлениями — именно беседовали. Каждый из них говорил о чем-то своем, остальные молча слушали — не кивали и не поддакивали, а именно слушали, тихо и невозмутимо, опустив глаза на свои прекрасные руки. Кончал один, и, после небольшой паузы, вступал другой: речь его не имела никакого отношения к речи предыдущего, он не спорил с ним и не соглашался. Один, например, говорил о красоте мира, его совершенстве, другой — о любви, третий — о разуме, четвертый — о доброте… И такая гармония была в их общении, что я вдруг не выдержал, какой-то щенячий восторг переполнил меня, и я бросился к одному из них и, прикоснувшись к его белоснежному плечу, захлебываясь и срываясь, стал говорить ему, как он прекрасен, как я люблю его, как готов отдать за него жизнь. «Скажи, скажи!» — умолял я его, но он молчал, а плечо у меня под рукой вдруг стало твердым и холодным. Я заглянул в лицо — передо мной сидел белокаменный истукан. В смятении я бросился к другому и, ухватившись за его живое плечо, стал говорить о его уме — но под рукой у меня был тот же камень. Я говорил четвертому о его доброте, я умолял его не оставлять меня, но он уже тоже был камнем. Я знал, что гублю их и себя, я знал, что не должен прикасаться к самому последнему и молодому, я не хотел этого, но не мог остановиться. И он, единственный, посмотрел на меня, и тяжелая каменная слезинка со стуком ударилась и покатилась по дубовой поверхности стола.
История с птичкой взбаламутила весь институт.
Впервые в жизни я столкнулся со стихийным выступлением масс. Я, председатель товарищеского суда, член месткома и так далее, не мог предотвратить это безобразие. Правда, я не очень-то и старался его предотвращать, потому что слишком надеялся на здравый смысл. Скандал из-за птички — да где это видано? Но в том-то и была моя ошибка: не из-за птички он произошел — птичка была только поводом, той последней каплей, что переполнила чашу. Не до здравого смысла, когда разгорелись страсти. Стихия и есть стихия, к ней не предъявишь логических претензий. У нее свои стихийные законы, своя логика и механика.
Теперь, оборачиваясь назад, я вижу неизбежную закономерность и даже необходимость этого скандала. Вижу, как он зарождался, созревал, набираясь сил, как потом долго висел над нами, уже перезрелый, ожидая любого неосторожного толчка, которого, как назло, все не было. Даже и в этом некотором запоздании я теперь вижу закономерность: тут была определенная логика по отношению к виновнику. Может быть, ожидался момент его уязвимости.
История с птичкой как раз подоспела вовремя. История темная, никому, включая Поленова, не понятная, она явилась тем долгожданным толчком. И тут уже неизбежными кажутся даже такие случайные совпадения, что та горластая тетка была приятельницей Ольги Васильевны, а Ольга Васильевна как раз ночевала у нее, а с утра они повели ребенка в детсад…
Что касается настоящих причин, так сказать, внутренних оснований, то, мне кажется, именно невозможность их выявить, именно их трудновыразимость как раз и порождает скандал, а поводом может служить что угодно, любая птичка.
Так и в быту. Мы часто смеемся над коммунальными склоками и неувязками, потому что видим только внешнюю нелепую сторону их выражения, тогда как подлинные причины так сложны, что загляни в них поглубже, и будет не до смеха. Отсутствие или недостаточная вескость повода вовсе не указывает на отсутствие оснований.
Этой весной я не очень-то участвовал в институтской жизни. Невольно связавшись с Поленовым, я вынужден был соблюдать в отношении его нейтралитет, когда всеми остальными он еще старательно бойкотировался. Тем самым я вызвал к себе всеобщее недоверие и чуть ли не большую враждебность, чем сам Поленов.
Нейтралитет вещь опасная. Если ты почему-то не хочешь вмешиваться, ты невольно предаешь остальных. Причем поскольку существуют два лагеря, то предаешь ты и тех и других. И чуть что — тебе же попадает в первую очередь, причем с обеих сторон. «А ты откуда взялся?» — врежут тебе с одной стороны. «Не твое собачье дело!» — добавят с другой.
Атмосфера между тем все накалялась. За моей спиной они явно что-то замышляли. Прошел слух о товарищеском суде.
А тут еще грипп. В городе свирепствовала эпидемия гриппа. Добрая половина сотрудников уже болела. На еще здоровых пала двойная нагрузка, и они в свою очередь чувствовали себя неважно. По радио передавали объявления и призывы беречься и остерегаться, не чихать и не кашлять друг на друга, избегать общественных мест и даже транспорта.
…И что меня понесло в тот злополучный день в нашу столовую? Кажется, мне подумалось, что тут, в закрытом учреждении, меньше шансов подцепить грипп. Да, гриппа я не подцепил…
Почти весь обслуживающий персонал столовой болел, и поэтому две большие очереди — одна к окошку выдачи, другая в кассу — огибали стеклянную стойку буфета и соединялись своими хвостами у самых дверей столовой, образуя узкий проход для вновь поступающих.
Я прошел по этому проходу, почитал скудное меню, потоптался в нерешительности под равнодушно-пристальным взглядом обеих очередей…
Больше всего хотелось плюнуть на этот обед и бежать куда-нибудь подальше, на воздух. Но очередь стояла плотной, тяжелой стеной. Ее пассивное и угрюмое терпение было заразительно, как зевота. И я вдруг страшно устал и уже как-то машинально и обреченно стал в хвост.
Стояли молча, все вместе и каждый особняком, разделенные болезнью, дурной погодой и дурным настроением.
Некоторые, особо мнительные, замотали лица марлевыми повязками, что само по себе выглядело довольно зловеще.
Как вдруг будто судорога прошла по толпе. И, прежде чем понять в чем дело, я почти физически почувствовал, как раздражение, до сих пор равномерно рассеянное в воздухе, вдруг обрело направление, цель и смысл.
В дверях столовой в сопровождении Графини и Полины появился Поленов. Точно актер, давая зрителям время ознакомиться с собственной персоной, он выдержал паузу, а затем не спеша двинулся по проходу.
Он, конечно, не мог не заметить, что опять стал центром внимания. Это внимание обозлило его. В последнее время он был так далек от наших институтских склок. Он забыл о них, и ему казалось, что и о нем забыли. И вдруг эта дурацкая история с птичкой… Для коллектива она сразу стала в ряд со всеми прочими непонятными его выходками.
…Когда преступник, слишком долго ожидавший ареста, уже измученный этим ожиданием, невольно задумался и решил изменить свою жизнь — тут как раз за ним и приходят; он, естественно, испытывает еще больший ужас от нелепости такого запоздалого ареста.
«Какая несправедливость! — вполне искренно возмущается он. — Я уже другой человек!»
«А преступление?» — можно ответить ему.
«Но зачем так поздно, я уже раскаялся…»
«Это твое личное дело, — можно ответить ему. — Тем лучше для тебя. Но за каждое преступление положено возмездие».
«Наказывать надо преступников, а я другой человек! И что такое возмездие?»
«Это то, что тебе предстоит понять. За каждое преступление положено возмездие — таков закон природы. Без него не было бы равновесия и зло давно бы восторжествовало».
Мне лично кажется закономерным, что возмездие приходит позже раскаяния. Во всяком случае, раскаяние и возмездие не исключают друг друга.
Поленов думал иначе. События его жизни не имели логической связи, каждый момент был единственным и последним. А когда эта связь все-таки возникала, он не узнавал ее. История с птичкой была для него всего лишь глупым недоразумением, а претензии коллектива — несправедливой глупостью. «Ах так, — наверное, сказал он себе. — Ну так получайте, что хотели. Каким был, таким и останусь. Мне, конечно, не до вас, но голыми руками не возьмете». И он вспомнил все свои прежние уловки и приемы. Именно вспомнил, не учтя одного, что он уже иной человек и все его мысли заняты другим. Пусть не нами, а Динкой. Он был сбит с толку, побежден, а бунт побежденного всегда несостоятелен. На лице его был даже какой-то задор, но не было той обескураживающей неуязвимости.
Все это я понял вдруг, только увидев его, и запаниковал, и бросился ему навстречу, пытаясь перехватить его, отвлечь и увести от неизбежного. Передо мной было несколько лиц, слишком хорошо мне знакомых, и само присутствие их теперь в одном помещении и то внушало опасение. Они уничтожали друг друга одним своим существованием.
Но Поленова уже было не остановить, он шел напролом и даже не заметил моих жалких попыток. Как сквозь строй прошел он между двумя очередями. Полина и Графиня хотели было стать в хвост, но он крепко держал их за руки, и, порядком растерянные, они проследовали за ним.
Тут у стеклянной стойки буфета оставалось небольшое свободное пространство, и некоторое время Поленов стоял к нам спиной, точно разглядывая закуски. Потом как-то странно, исподтишка оглянулся, характерно для себя что-то хмыкнул, сделал шаг назад, широким жестом, будто потягиваясь, обнял обеих женщин за плечи и сомкнул руки перед собой так, что бедные женщины оказались нос к носу, тесно прижатые друг к другу.
Первой опомнилась Графиня. Она забилась в этих странных объятиях, как большая пойманная птица. Но Поленов держал крепко.
— Хватит! Довольно мы терпели этот произвол! — Ольга Васильевна гневным жестом сорвала с лица марлевую повязку.
И, точно по команде, предупреждая возможность побега, обе очереди сомкнулись, окружив Поленова плотной угрюмой стеной. Не хотел бы я быть на его месте! Даже за грипп и дурную погоду он был теперь в ответе.
— В чем дело? — спросил он, отпуская женщин и поворачиваясь к нам лицом.
— Это мы хотим спросить у вас, в чем дело, — сказала Ольга Васильевна. — Что все это значит?
— Что? — спросил Поленов.
— Все, — сказала Ольга Васильевна. — Все эти фокусы.
— Какие фокусы? — спросил Поленов.
— Все, — сказала Ольга Васильевна. — Зачем вы столкнули женщин, зачем отняли у ребенка птичку? Вы издевались над нами, теперь вы издеваетесь над ребенком, вы издеваетесь над всеми вокруг! Вы пришли к нам прямо со студенческой скамьи, и мы с открытым сердцем приняли вас в нашу семью. Мы окружили вас заботой и вниманием, вы же платили нам злой неблагодарностью. Используя наше доверие, вы буквально издевались над нами и нашими чувствами к вам.
Все это Ольга Васильевна выпалила Поленову в лицо. Она сверлила его разящим, гневным взглядом. Он же равнодушно мерил ее глазами сверху вниз, потом снизу вверх и обратно. Каждый раз, когда их взгляды встречались, он чуть заметно подмигивал ей. И бедная женщина вдруг смутилась и покраснела, как девочка, и с этого момента стала путаться и заикаться.
— Он сеял смуту в стенах нашего института… Теперь сеет за его пределами. Ну посудите сами, отнять у ребенка птичку… Ну положим, он любит птиц — пойди и купи. Так нет, наш герой не привык к этому. Он привык действовать, как ему взбредет в голову. Он не остановится даже перед преступлением, и его на этом пагубном пути не остановит даже ребенок, даже друг, даже… мать.
— Кто мать? — спросил Поленов.
Кто-то хихикнул, но его не поддержали. Ольга Васильевна хотела что-то ответить, но не могла. Волнение душило ее. Кто-то подал ей стакан воды, и в наступившей тишине было слышно только позвякивание ее зубов о край стакана.
Положение спасла тетя Маша.
— Уважайте труд уборщицы, а он плюет. Грызет и плюет, потому что чужое место занял, знает, что чужое, вот и плюет! И лифт он портит, катается на лифте туда и обратно; он катается, а старухам пешком бегай… И этих турсисток ободрал!
— Да не так все было, — всполошились туристки. — Не знаете — не говорите! Исчез он просто…
— Вот и я говорю, что исчез. Приставал поди к каждой, где что перепадет. Полька красавица — а туда же… Ну, эта краля всегда была… Чуть нового мужика заприметит — ей все одно…
Графиня что-то закричала, но крик ее потонул в общем хохоте. Злая, разъяренная, она барахталась в чьих-то руках.
Как вдруг истерические рыдания заставили всех замолчать. Рыдала Маленькая.
— Я никогда не хотела с ним дружить! — выкрикивала она. — Я не виновата! Он сам приставал! Я боюсь его!
Кто-то подхватил ее и увел прочь, но это, пожалуй, был самый тягостный момент, и даже все, что произошло потом, не кажется мне столь неприятным.
Я видел, как болезненно побледнела Полина, вспыхнула Графиня и даже сам Поленов опустил глаза.
Было очень тихо… и стыдно.
— Нет, — пробормотал Поленов. — Птички я не крал.
И, точно ловя момент его растерянности, опять заговорила Ольга Васильевна. Не надо было ей этого делать!
— Мне жаль вас, товарищ Поленов, — патетически произнесла она. — Мне жаль вашу молодость!
— Загубленную, — подсказал Поленов.
Все-таки эту Ольгу Васильевну слишком трудно было жалеть.
— Да, если хотите, то загубленную, — согласилась она. — Вы бы должны попросить у нас прощения.
— Ползать на коленях, — подхватил Поленов.
— Да, если бы вы были человеком…
— А может, я именно это и собирался сделать? — усмехнулся тот.
— Да не виноват он, не виноват! — На этот раз Графине все-таки удалось вырваться, и вот она стояла перед нами вся красная и растрепанная. — Вы с самого начала не любили его! А он вам не покорился, он гордый, вот вы и злитесь! Да не будет он перед вами на коленях ползать! Правда, Вадим, не будешь?
Она заплакала.
— Успокойся, дорогая, — сказала Ольга Васильевна. — Не стоит он твоих слез. И никто его тут не обижает.
Но Графиня не успокоилась.
— Это все Гаврилов подстроил вместе с Полинкой! — кричала она. — Сговорились и подстроили. Все равно он к ней не вернется. Змея она подколодная — больше ничего!
— Успокойся, дорогая, — повторила Ольга Васильевна. — Никто тут товарища Поленова не обижает. Мы все рады были бы его полюбить, но он сам этого не хочет.
— Хочет он, хочет! — всхлипывала Графиня. — А если бы с вами так!..
— Да, хочу, — сказал Поленов.
Он решительно пересек площадку, подошел вплотную к Ольге Васильевне. Побледнев, она попятилась, но он привлек ее к себе и поцеловал прямо в губы…
Бедная женщина замертво рухнула на чьи-то руки. Но, прежде чем мы успели опомниться, рядом с Поленовым уже был Фаддей. Он размахнулся и коротким ударом в челюсть сбил Поленова с ног. Я бросился к ним, но мне в волосы вцепилась Графиня…
Последнее, что помню, это был веселый хохот шефа, когда он вел меня, очумелого и побитого, в мою мастерскую.
— Ну молодцы! — приговаривал он. — Ну поработали! Ну погодите у меня, я знаю, что с вами сделаю… Всех закатаю в Сибирь!..
В понедельник… Вот это был понедельничек! Весь институт будто очнулся с глубокого похмелья. Все какие-то чумные, вялые и рассеянные. Прятались по углам, при встречах не здоровались не только со мной, но и друг с другом, хмуро потупившись, проскакивали мимо. А Ольга Васильевна вообще не вышла на работу и, как до меня дошло, серьезно заболела. Зато сплетен, обсуждений и пересудов не было никаких.
На вторые сутки стали понемногу очухиваться, ходили тихие, смирные и примерные, как школьники после хорошей нахлобучки или как больные после кризиса. Отдыхали и набирались сил.
И только шеф вышагивал спокойно и уверенно, он был похож на опытного хирурга после успешной и тяжелой операции, вполне удовлетворенного проделанной работой и уверенного во всеобщем скором выздоровлении. В отношениях со мной лично я заметил даже какую-то лукавую насмешку, какой-то озорной огонек, будто он что-то скрывает или что-то задумал и втихую потешается надо мной. Он явно вынашивал какие-то планы, которые нам предстояло узнать очень скоро.
На третий день, в среду, меня вызвали к шефу. Это было странно, потому что буквально за час до вызова он сам заходил ко мне. Меня обрадовало его посещение, в последнее время он не очень-то жаловал меня своим вниманием. В то же время я насторожился, ожидая какого-то подвоха, но речь пошла о другом.
— Удивляюсь я нашей молодежи, — начал он. — Спесивы стали ужасно. Я все думал, почему бы это? Какие у них такие особые заслуги, чем они так гордятся? А тут вдруг понял. Потенциал заедает. Других судят по делам, а себя по потенциалу. Подумаешь, закон всемирного тяготения, я и сам, мол, открыл бы. Некоторые из них и правда толковые и еще, наверное, много сделают, но пока что не сделали почти ничего. Потенциал вещь хорошая. Но ценить других и тем более себя по потенциалу — все равно что восхищаться только что кинутым в землю зерном, не замечая рядом уже выросшего растения. Это, мол, что, вот из моего зернышка еще не то вырастет! А может, оно и не взойдет совсем, а так в земле и сгниет, или его птица склюет, или непогода… Да мало ли что с ним еще может случиться? Мало ли опасностей и просто случайностей подстерегает молодое и слабое, несмотря на его огромный потенциал? Расти надо и уважать все уже выросшее, каким бы хилым и ничтожным оно тебе ни казалось; потому что еще совсем неизвестно, каким же вырастешь ты сам.
Высказав все это, шеф с достоинством удалился, а через час вдруг вызывает меня к себе…
Когда я вошел, он что-то писал.
— Подожди немного, — кинул он, едва взглянув на меня.
Я сел на стул у стены. Вообще-то это не в обычаях шефа — заставлять людей ждать, нет у него такой начальственной манеры. И когда через несколько минут в кабинет вошли сначала Фаддей, за ним Графиня и Поленов, я понял, что он ждал их прихода.
Все мы, не глядя друг на друга, расселись по разным углам. Поленов, по своему обыкновению, на подоконнике.
— Ну вот, все в сборе. — Шеф оторвался от письма и с откровенным любопытством, чуть ехидно, разглядывал нас, каждого в отдельности.
— А я решил от вас отделаться, — вдруг выпалил он и некоторое время молчал, явно наслаждаясь нашим замешательством.
— Да, решил от вас отделаться, — повторил он. — Тяжело мне с вами — склочные вы какие-то, будоражите всех, никому от вас покоя нет. Смуту сеете, устали все от вас.
Он смотрел прямо на нас, и мы по очереди опускали глаза.
— Да, устал я от вас, — продолжал он. — И народу тоже вы поднадоели. Неугомонные больно… Ну посмотрите на себя: злые, подозрительные, затаились, но, того и гляди, когти выпустите. Словом, возни с вами не оберешься.
Мы молчали.
— Вот я и решил от вас отделаться. Не совсем, конечно. Терять вас совсем мне тоже неохота. Народ вы не без способностей, пытливый, с фантазией, от которой пока что ничего, кроме вреда, не происходит. Но, как говорится, каждому овощу свое время. Да и пресных я тоже не терплю. Пресных не выношу, но от вас тоже переутомился. Все время как в цирке сиди. Утомительно все-таки. Вот я и решил на месяц-другой вас в командировку отправить. Командировка интересная, далековато, правда, но зато интересная. На свежем воздухе, и места красивые. Места просто замечательные, не хуже любого курорта, уж можете мне поверить. Сам бы поехал, да дела… Вот и поезжайте все вместе, пообщаетесь, пооботретесь, глядишь, язык общий найдете — не век же вам грызться между собой? И вам полезно, и народ без вас отдохнет немного…
И он принялся излагать нам цель и задачи командировки.
— Гаврилов поедет за старшего, — на прощание сказал он. — Я дам ему еще несколько указаний, а остальные могут идти и собираться.
— А неплохо придумано? — засмеялся шеф, как только все вышли.
Я молчал.
— Ты на меня не сердись. Не могу же я их одних отправить — собирай потом по кускам. Я и сам потом, может быть, приеду, надо мне… Но только не сейчас. Некогда, да и, по совести признаться, боюсь я вас — сожрете вы меня, сожрете и косточки оближете.
— А меня, думаешь, не сожрут? — засмеялся я.
— Тебя не сожрут, — усмехнулся он. — Кругленький ты уже да гладенький, пообкусали тебя уже порядком, ухватиться не за что.
Я молчал.
— Да ты не сердись, не сердись! Ближе ты к ним и по возрасту, и дело знаешь. И засиделся тут, проветриться не мешает… Да что я перед тобой оправдываюсь? Начальник я тебе или не начальник? Поезжай и все тут!
— Поеду, поеду, — согласился я. — Только сожрут меня с не меньшим удовольствием.
— А ты не давайся, не давайся. Да и некогда там будет грызться: дело сложное, обширное по территории — по разным участкам разъедетесь, не до грызни будет. До Москвы вместе поедем, там в железнодорожном управлении и распрощаемся.
В тот же день на пути домой мне повстречалась Динка. Впереди меня как раз шел Поленов, и Динка, наверное, поджидала именно его, но он отвернулся и прошел мимо. Тогда она подошла ко мне и пошла рядом.
— Я теперь совсем другая, — сказала она. — Я многое поняла…
Я удивленно на нее покосился. Не знаю, что такое она там поняла, но лицо у нее действительно было какое-то странное. И только несколько дней спустя, зайдя домой к шефу и заглянув в ее комнату, я понял, что это было за лицо.
Почему-то мне всегда было любопытно заглядывать в ее комнату. Эта комната многое объясняла и выдавала. Нет, там не было ничего от девической, не было там никакого уюта и порядка. Это всегда был какой-то не то склад, не то лаборатория, не то кладбище всех ее увлечений и фантазий. Вся комната была завалена хламом. В одной куче игрушки, в другой — фотопринадлежности, в третьей — клетки и аквариум, в четвертой — приемник… Быт здесь даже микроскоп, даже ружье, лаже… Да чего там только не было!
На этот раз меня сразу привлекла репродукция «Моны Лизы», которая висела как раз над ее кроватью и в которой я тотчас узнал Динку. Это и было то самое загадочное выражение, которое удивило меня тогда на улице…
Но тогда, на улице, мне совсем не хотелось с ней разговаривать: во-первых, я был на нее зол, во-вторых, это вообще не имело никакого смысла, — но она все-таки вызвала меня на разговор.
— А, птичка!.. — засмеялась она. — Гадкий мальчишка, забрал-таки.
— Но птичка была его.
— Ничего подобного, — возразила она. — Мы с ним поменялись. У меня была зеленая ящерица, а у него — птичка, вот мы и поменялись.
— Идиотизм какой-то, — только и мог сказать я.
— И вовсе не идиотизм, — возмутилась она. — Он сам первый захотел меняться. Он вынес во двор свою паршивую птичку, а я как раз прогуливала ящерицу. Вот он и привязался: давай меняться. Я хотела подарить тебе ящерицу, но потом подумала, что птичка тебе понравится больше… А гадкий мальчишка ящерицу упустил, а матери наврал, что птичку отняли. Ну ничего, я ему еще покажу, он у меня еще попляшет!
— Нет, знаешь, хватит, — испугался я. — Видала, какой у Поленова синяк? Это он за твою птичку схлопотал. Да и у меня самого все волосы повыдерганы. Так что хватит. Твоя деятельность нам дорого обходится. И вообще мы скоро уезжаем.
— Куда?
— Твой отец отсылает нас за тридевять земель.
Она даже не заметила, что я впервые заговорил о ее отце и, следовательно, давно знаю, что она его дочь, — нет, ее это ни капли не взволновало. А поразила ее новость о нашем отъезде.
— Вот вредный! — в сердцах воскликнула она. — Ну, я ему покажу, он у меня еще пожалеет…
И я подумал, что шефу придется несладко, она отомстит за нас.
Некоторое время шли молча.
— Меня тоже скоро не будет, — вдруг изрекла она.
— И куда же ты денешься?
— А вот увидишь.
И без всякого перехода:
— А эта, что торгует мочалками, с вами поедет?
(Это она про Графиню.)
— Во-первых, никакими мочалками она не торгует, во-вторых…
— Не торгует, так будет торговать, — перебила она, — ей на роду написано торговать мочалками.
Я удивился ее пылу и, чтобы больше ее подзадорить, признался, что Графиня едет с нами.
— Так никуда она не поедет! — воскликнула она.
— Это еще почему?
— А вот увидишь!
— Что еще ты надумала? — спросил я.
— А вот увидишь…
— Вот что, — сказал я. — Если ты не бросишь свои штучки, я все расскажу отцу, и он ушлет тебя раньше нас.
Она высокомерно на меня взглянула.
— Тоже мне, напугал! Отец и так все знает. Только он думает на тебя…
Я даже остановился от удивления.
— Врешь ты все?
Она только пожала плечами.
— И тогда ночью я не из-за письма, я к тебе приходила, — сказала она и ушла, даже не попрощавшись.
И вот прошло столько времени, но до сих пор я не знаю, наврала она мне тогда или нет, так же, как не знаю, мне ли предназначались та ящерица и огурец…
Она пришла провожать нас на вокзал: не Поленова — они так, наверное, и не помирились, — а нас обоих. Она была очень печальна и плакала, но и слезы эти были для нее формой жизни, красивой и увлекательной формой расставания. Так девчонки примеряют перед зеркалом то бабушкин подвенечный наряд, то приготовленное в сундучке погребальное платье.
Не знаю, как Поленов, но я вдруг ясно понял, что ждать нас она не станет.
Итак, кончилась весна, наступило лето, и мы, исполняя волю шефа, отбыли в Сибирь.
Мы ехали в Сибирь корректировать НУПы, то есть необслуживаемые усилительные пункты, которые имеются на каждом линейном тракте, через каждые десять — пятнадцать километров. Представляют они собой такие металлические баки, которые набиваются регенерационными усилителями и прочей аппаратурой, потом накрепко запаиваются и закапываются в землю. Естественно, что аппаратура, которой начиняются НУПы, должна быть предварительно как следует налажена и отрегулирована.
Ехать пришлось поездом, и это тоже была инициатива шефа. Тут он, пожалуй, несколько переборщил, увлекся, так сказать, своей воспитательной миссией.
А дело было так. В Москве в железнодорожном министерстве, заказ которого мы выполняли, вдруг взяли и предложили нам разовые железнодорожные бесплатные билеты. Мы лично собирались лететь, но шеф, который при этом присутствовал, вдруг очень оживился, заговорил об экономии и в довершение еще прибавил, что кто-то из нас якобы не выносит самолета. И, прежде чем я успел опомниться, он уже дал свое согласие и уже благодарил с такой горячностью, будто они нас действительно выручили.
— Кто это из нас самолета не выносит? — спросил я, когда мы остались одни.
— А зачем вам лететь? — усмехнулся он. — Еще налетаетесь. И расстояние — тоже вещь полезная, на самолете расстояние пропадает… Бывало, едешь, едешь — чего только не передумаешь! И попутчиков мы тоже не сами себе выбирали…
Здорово, однако, его пробрало насчет нас!.. Я все-таки возразил, что у нас еще все впереди и еще неизвестно, сколько нам придется поездить, и нечего раньше времени нагромождать искусственные сложности.
— Скажите, как вы к себе серьезно относитесь, какой чуткости требуете и тонкости! Все вам навстречу иди, а сами знай пятитесь и клыки показываете. А вы бы лучше между собой пока что поразобрались, на стройке некогда будет… — И он засмеялся.
Спорить с ним было бесполезно. Он был так уверен в своей безусловной правоте, что мне стало досадно. Впрочем, кто знает, может быть, он был и прав.
Есть мнение, что расстояний в наш век не существует, что даже до Владивостока можно долететь за восемь часов. Можно долететь, а можно и не долететь. А если погода нелетная, то и вообще можно с места не тронуться. Кроме того, есть места не столь отдаленные, где вообще аэродромов не имеется, так что ехать туда намного дольше, чем во Владивосток. Есть места, куда и железных дорог не проложено, так что на попутках, пожалуйста. Или же и вообще дорог нет никаких — так что на тракторе или же на своих двоих… Страна большая — вариантов достаточно.
Я сам знаю одно такое дачное место, в двадцати километрах от Ленинграда, Токсово называется. Там еще грандиозный трамплин построили: хотят международный лыжный центр сделать… И вот там, уже лет двадцать, прямо против вокзала, не просыхает одна такая лужа, которую весной и осенью разве что вплавь переплыть можно. Однажды на машине мы ее как раз восемь часов преодолевали, а всего-то метров двести.
— Осваиваем далекие расстояния за счет близких, — любит говорить Фаддей.
…Вот именно в такие труднодоступные места и лежал наш путь. Правда, большую часть расстояния мы могли бы преодолеть на самолете, не будь на то шефа.
Ну да ладно, ехать так ехать…
Ехали молча.
Графиня пила чай, ела и спала; спала, ела и пила чай; спала, пила чай и ела. Говорят, во сне нервные клетки восстанавливаются и человек во сне не стареет, вот почему она такая непрошибаемая… Ездить в поезде она любила.
Фаддею было труднее. Чтобы спать, ему приходилось то и дело накачиваться пивом.
Мы с Поленовым смотрели в окно или читали. Поленов поначалу был спокоен, невозмутим и будто даже задумчив. У меня же состояние возбуждения сменилось тупостью, тоской и какой-то невнятной невесомостью. Может быть, я слаб и малодушен, у меня слишком ничтожная платформа и никаких якорей, но каждый раз, как я срываюсь с места, мне кажется, я теряю притяжение и мне уже никогда нигде не приземлиться.
За окном вторые сутки была плоская унылая равнина. Изредка, через равные промежутки времени, мелькало несколько домишек и две коровы по колено в воде — и опять та же равнина… Ешь, спишь, читаешь — и опять все та же бесконечная равнина, и два-три сереньких домишка, и те же две коровы по колено в воде…
— Всю Европу переехали, — буркнул Поленов.
И действительно, сколько государств, пейзажей и климатов сменилось бы на таком протяжении в Европе, а тут все та же равнина.
— Сибирь — это не качество, это количество… То есть качество Сибири — ее количество, — сказал Фаддей.
И только раз что-то дрогнуло в душе, далекое и забытое, и мир, волшебный, зовущий и недоступный, мгновенно вспыхнул, как фейерверк, разлетелся на тысячи многоцветных огней и тут же погас, утонув в душевной лени и апатии.
Около одного из серых домиков, у огромных бревенчатых ворот с маленькой калиточкой, у этих неприступных бревенчатых ворот, за которыми бог знает что скрыто, стояла небольшая девочка со своим младшим братишкой. Она стояла, глядя из-под локтя на проносящийся мимо поезд, и этот забытый серьезный взгляд из-под локтя… Она смотрела так серьезно, как уже никто из нас ничего не делал. Сестрица Аленушка и братец Иванушка… «Аленушка, сестрица, напьюсь из копытца!» — «Не пей, Иванушка, козленочком станешь!»…
И опять та же равнина.
Между тем напряжение росло, атмосфера накалялась. Все реже просыпалась Графиня — не хотелось ей больше просыпаться, все чаще исчезал в ресторане Фаддей, и Поленов стал ерзать, крутиться и пересаживаться с места на место, что само по себе раздражает. Но мало ли какие причуды и привычки нас порой раздражают! Смиряемся и терпим, делать нечего… Но вот зачем ему понадобилось лязгать пепельницей? Не было у него такой привычки, и нервов никаких у него нет. Заметил, что меня раздражает, — вот и лязгает, будто в задумчивости. Да нет в нем никакой задумчивости! Лязгает и в глаза не смотрит.
Я вскочил и вышел. Даже то, что он некурящий, бесило меня.
А за окном все та же равнина, и нет больше девочки — она растаяла в этих пространствах, как сон далекого прошлого. Умереть бы — и родиться коровой, деревом, птицей…
…Ну, избавиться от нас… Остроумно. Но зачем было запирать нас всех вместе в одной консервной банке? Что между нами общего? С рыбами разных пород никто так не поступает. В один аквариум не запускают щуку и золотых рыбок… По-моему, не существует в природе большего антагонизма, как между иными людьми, и нет, наверно, такого количества пород рыб, как пород людей, и рыбы не столь различны между собой, как бывают различны люди.
Мне вспомнилась схема в нашем школьном зоокабинете. Там было нарисовано, какие стадии проходит человек в своем утробном развитии. Оказывается, он проходит стадии и рыб, и птиц, и земноводных, и млекопитающих — то есть все-все, с самого начала мира, записано в нем, как в учебнике. А еще сколько поколений людей, всяких и разных, уже побывало в нем. А сколько еще побывает…
Как же тут не подумать о предыдущих и последующих жизнях, если даже рыбой он когда-то был. Можно только удивляться спесивости европейца, который воображает себя в предыдущих жизнях не иначе как патрицием, или древним греком, или жрецом. Восточное отношение к своим родословным куда скромнее и мудрее.
Я недавно читал древнекитайские новеллы. Там у одного автора муж с женой не ладят: дерутся, грызутся — словом, живут черт знает как. А все почему? Оказывается, в предыдущей жизни он был служкой при храме, а она церковной крысой, и его угораздило отдавить этой крысе хвост. Просто и ясно. А ведь тоже, наверное, думали, почему бы это им не живется, и тоже сложно все объясняли. То-то и оно.
…И как же иначе объяснишь весь этот непостижимый и запутанный мир человеческих привязанностей и неприязней? На иного человека только взглянешь — а он карп, вылитый карп, ему, значит, лучше всех удалась стадия рыбы, его развитие в этот период было самым активным, вот он и выплыл… Взглянешь на другую — вылитая щука…
Вот я лично… Что имею я против Поленова? Я даже где-то сочувствую его неприкаянности, неугомонности и одиночеству, но выносить его рядом с собой просто не в силах. Все его жесты, слова и поступки приводят меня в бешенство, даже порой мне кажется, что он и живет-то назло мне, что нет у него другой цели и задачи, как только меня дразнить. Я люблю Фаддея, а вынужден возиться с Поленовым. И надо же так случиться, что он еще ухитрился встать между мной и Фаддеем…
Сначала Графиня показалась мне бедной плотвой, но, подумав, я отмел это соображение. Очень аппетитная, но глотает почему-то сама, и каким-то чудом еще ухитряется и переваривать то, чем любой другой давно бы подавился.
Фаддей вообще несъедобен, это видно издалека.
Про себя не знаю, скорей всего меня глотает всяк кому не лень, но почему-то выплевывают обратно.
И я опять застрял на Поленове. Поистине это какой-то электрический скат, но кого из нас он проглотит? А не питаемся ли мы сами его жизненной энергией?
Возьмем хотя бы Полину. Бедной плотвой ее тоже не назовешь. Ну, не повезло, подавилась. Но подавилась-то Поленовым, а не кем другим, именно он ей пришелся по вкусу. Значит, был в нем этот вкус. А взаимность — это уже не в его власти… Это примерно так: не удалось проглотить, ну, пусть глотают меня, хочу быть проглоченной! А если он, извиняюсь, не любит плотвы? Он еще одолжение сделал, что попробовал, и вовсе не виноват, что не понравилось.
«Она отдала ему свою любовь» (отдала — кому-то!) или «Она его полюбила» (его — и за что-то!) — так можно сказать и этак, но в первой формулировке она будет дающей стороной, во второй дающим будет он.
А ведь одно и то же…
И Ольга Васильевна… Надо же кому-то питать ее ненасытную жертвенность!
На подходе к Уралу пиво кончилось. Фаддей свесил с полки свою всклокоченную голову, обвел всех нас очумелым взглядом.
— Это кто из нас не выносит самолета? — угрожающе прохрипел он.
— Не я, — Графиня поперхнулась чаем.
— Не я, — засмеялся Поленов.
— Нет, — сказал я. — Дело не в этом.
И я рассказал им про свой последний разговор с шефом. Результат получился самый неожиданный. Фаддей озадаченно почесал затылок.
— Три ноль в его пользу, — проворчал он и будто даже успокоился.
— Нет, — задумчиво протянула Графиня. — Самолет я тоже люблю.
Зато Поленова будто подменили.
— Ты это серьезно? — Он был как сдавленная пружина.
С некоторым злорадством я повторил показания.
Со злобным шипением пружина взорвалась, и его не стало.
Вернулся он часа через три сильно на взводе, стал собирать свой чемодан.
— Подопытные кролики, — бросил он нам.
— Сам ты взбесившийся кролик! — рассердилась Графиня.
Это было так неожиданно для нее, что я рассмеялся.
— Рабов меньше, чем тех, кто делает себя рабами, — вдруг изрек с верхней полки Фаддей. — Это понимали еще до нашей эры, — прибавил он, подумав.
Поленов бросил сборы и выскочил из купе. Он метался по вагону, как в клетке; выскакивал на всех полустанках, накупал вареной картошки и съедал ее тут же в тамбуре; приставал к проводнице насчет вентиляции; играл с кем-то в домино, вбегал в купе, хватался за книгу, но тут же бросал, не в силах усидеть на месте; и опять хватался за чемодан, и снова убегал.
Наблюдая его смятение, я жалел только о том, что шефу не довелось увидеть свою победу, но скоро к моему злорадству присоединилась тревога. Передо мной было подлинное мучение. Казалось, одна мысль, что он попался, заперт, что над ним торжествует чья-то власть, была ему настолько невыносима, что я стал не на шутку беспокоиться, как бы он невзначай не выскочил на ходу или не выкинул еще какой-нибудь подобной глупости.
Я вышел в коридор. Он помогал проводнице перетаскивать матрацы. Заметив меня, он вспыхнул и, бросив матрац проводнице, вышел вслед за мной в тамбур. Я думал, что он поколотит меня, такая ярость была на его лице. Но вместо этого он стал ругаться.
Он ругал весь наш институт, называя шефа выскочкой, Фаддея тупицей, меня подхалимом, Графиню полудурком. Меня не обидела, но поразила его ругань. Она была так беспомощна, неточна и глупа, будто он совсем не знал нас. Все мы не святые, и нас при случае очень даже можно задеть, но для этого надо знать наши уязвимые места и слабости. Он же обнаружил такую вопиющую ненаблюдательность, такую беспомощную ограниченность, что я даже растерялся от неожиданности.
— Каким был, таким и останусь! Еще хуже буду! — как мальчишка выкрикивал он.
И вдруг я действительно увидел перед собой ребенка. Это была чисто детская истерика, буйный протест против насилия, когда они катаются по полу, визжат и бьют ногами. Но в своей стихийной необузданной ярости, перед которой и сами бессильны, они порой опасны для себя и окружающих и могут выкинуть что угодно. Повеситься, например, из-за мороженого или застрелиться из-за двойки.
И точно, он вдруг стал рвать наружную дверь, но она, слава богу, оказалась запертой. При этом он больно ушибся о какой-то выступ и, завизжав уже точно как ребенок, помчался прочь. А я от растерянности не знал, что и делать.
Новосибирск нам сразу не понравился. Огромный вокзал, весь в излишествах, выбрасывал приезжих на большую безалаберную площадь. Очередь на транспорт почему-то росла не сзади, как ей положено, а спереди, так что с нашими питерскими привычками к корректности и порядку, когда наконец подкатил маленький дребезжащий трамвайчик, мы остались в самом конце и пришлось ждать следующего.
В трамвае было тесно, и на лицах было угрюмое терпение и усталость. И город за окном полностью им соответствовал, такой же замкнутый и неприветливый. В тесной толпе новостроек сохранилось еще множество стареньких домишек, которые и могли бы придать городу определенный колорит, если бы они не были упрятаны за огромными бревенчатыми заборами с наглухо закрытыми дубовыми воротами. И я подумал, что, наверное, в этом дело: сибирская исконная замкнутость не могла оживить стандартную необжитость новостроек.
Да простит мне эту нелюбовь Сибирь! Мы были тут чужие, недоверчивые, измученные тяжелой дорогой. Но я знаю множество людей, которые прямо не выносят Ленинграда, и, если их послушать, они имеют на то достаточно веские основания. Что и говорить, мы и сами его порой не очень жалуем. Одна зима чего стоит! Да и не может простой смертный полюбить все, не лезет в него так много. Пусть уж любит поменьше, да покрепче.
Гостиница нам тоже не понравилась. Снаружи модерн, а внутри — ковровые малиновые дорожки, мягкая громоздкая мебель в холщовых чехлах, под которыми угадывались клеенчатые канцелярские диваны, огромный фикус, совсем неживой, запах грязного белья и кухни, ленивые и подозрительные взгляды коридорных.
Окна в номере были громадные, но не открывались, потому что, как нам объяснили, в рамах был какой-то перекос и стоит их дернуть, как все стекла вылетают. Форточек не было запланировано, вентиляторов тоже. Чтобы попасть в душ, надо было купить у какой-то тетки номерок, а тетка ушла обедать. Столовая внизу называлась рестораном и днем не работала.
Поленов, конечно, сразу же исчез, но я знал, что он при первой возможности исчезнет, и, когда так оно и вышло, мне как-то грустно стало и почти жаль его. Представляю, как ему неуютно было исчезать в этом суровом чужом городе, и мне даже захотелось разыскать его и сказать что-нибудь спокойное и приветливое, чего, наверное, этот неуживчивый человек совсем от людей не видит. Ему с чистой совестью делают гадости, и он в свою очередь, чтобы оградиться от них, все больше замыкается и злится. И, пожалуй, этот процесс никогда уже не остановится. И какие же на этом пути победы? Все одни поражения. В конце концов он станет злобным циником, что тоже обидно, потому что сейчас это в сущности ребенок и спрос с него невелик.
В нужном нам институте нас, оказалось, не ждали и встретили чуть ли не враждебно. Начиная с вокзала, все было выдержано в одном стиле… Спесивая секретарша поджала губы. Нужный нам инженер тоже был сдержанный, но, слава богу, четкий и деловой человек, и мы быстро обсудили с ним все интересующие нас вопросы. Но в конце беседы он вдруг предложил нам осмотреть музей героев, погибших при изучении трассы той железной дороги, на строительство которой мы направлялись.
Слишком усталые, мы почти с ужасом покосились на него, но отказываться было неудобно. Мы понуро бродили между стендами. Небольшое продолговатое помещение было почти полностью занято двумя огромными, во всю стену, многокрасочными бурными пейзажами с водопадами, лесными завалами и молниями, которые, как видно, должны были сообщить посетителям трепет перед дикой и необузданной стихией тех мест, где погибли герои.
Карты, документы, фотографии; вещи, бумаги и снова фотографии. Фотографии могил героев и могилы мальчика, который много лет спустя пытался повторить этот маршрут и тоже погиб. Фотографии — и нет памяти, только напоминание. Не встает из всего этого живой человек, не пообщаться с ним, не побеседовать… И только одна фотография человека в гимнастерке, с лицом первого пилота, и его последняя запись в дневнике говорят сами за себя: «Продукты кончились. Сегодня замерзну». Обыденно, честно, мужественно. Человек не метил в герои, не рвался в крупный план, он последовательно и честно прожил свою жизнь, чтобы так же достойно умереть. Многое можно написать в своем последнем дневнике, можно встать в любую героическую и романтическую позу, но все это будет меньше этих скупых, обыденных слов. Мне кажется, я бы не мог написать так мало, я написал бы много-много, а потом бы устыдился написанного и бросил все в костер.
…И еще он напомнил мне отца. Помнить отца я, конечно, не могу, но образ его каким-то чудом сохранился или скорее состоялся в моей душе. Вероятно, я создал его сам, методом исключения из себя самого всего лишнего и непервозданного. Отец оставил мне часть себя, которая отличает меня от всех других людей и которая никаким другим способом не могла бы во мне появиться.
На обратном пути мы заблудились и долго не могли найти гостиницу. Измотанные, мы еле тащились по чужим улицам и вяло переругивались на ходу.
— Вот негодник, — ворчал Фаддей. — Добегается он у меня. Намылю я ему шею.
— Вспомни, как сам курил на подоконнике да сгребал сугробы, — возражал я.
— То было принципиально, а это — назло.
— Ну конечно, мы всегда правы и, главное, все знаем о других.
Фаддей засмеялся.
А действительно, что знаем мы друг о друге? Сколько разнообразных, опровергающих друг друга мнений существует обо мне лично. Меня считают добряком и прямодушным, скрытным и себе на уме, остроумным и занудливым, веселым и скучным, скромным и нахалом, глупым и умным, ленивым и энергичным. Может быть, благодаря этой чертовой красоте некоторые знакомые наделяют меня какими-то демоническими чертами. И, главное, все они имеют на то основания: действительно, для каждого из них я именно такой, каким кажусь. Я не лгу и не притворяюсь, сам не знаю как, я ровно ничего для этого не делаю, — но для каждого из них я буду точно таким, каким он меня видит. И ничего тут не поделаешь. Даже страшно порой бывает! Кто же я такой на самом деле? Где этот объективный я, с моими личными, характерными только для меня чертами? И если я сам порой не знаю этого и никто не может видеть меня со стороны, то есть ли я на самом деле?
И вот я, не знающий даже самого себя, претендую на знание другого человека и еще вынашиваю какие-то планы его перевоспитания. А если он плох только для меня? Может, эти, с моей точки зрения, гадости вызваны моим лично несовершенством?..
Графиня совсем расклеилась. Она хотела есть, пить и спать одновременно.
— Мне жалко того мальчика, — хныкала она, и было ясно, что ей очень неуютно и совсем не хочется ехать в те дикие края, где погибают люди.
Гостиница наконец нашлась, и тетка с билетиками в душ была на месте, но горячая вода уже кончилась. Зато открылся ресторан.
Поленов, чистый и бритый, сидел за столиком и ел мясо.
Мы, грязные и злые, устроились поодаль, заказали какое-то жаркое и бутылку водки. Водку, по обыкновению, принесли намного раньше горячего, и мы сразу же порядком обалдели. Я опять размяк, и мне опять стало жаль этого отщепенца, я пошел и пригласил его за наш столик, но тут же понял свою ошибку.
Почти сразу стало ясно, что он не только не собирается идти мне навстречу, но еще долго не простит ни мне, ни себе ту истерику в поезде. Развязно и остроумно он рассказывал о своих скитаниях по городу, тормошил Графиню. Мне же оставалось только глуповато усмехаться, поддерживая его неуместное веселье. На Фаддея я даже боялся посмотреть.
Со стороны мы, наверное, сходили за хороших друзей, но скандал висел над нами, был в нас, как мина замедленного действия.
Графиня запросилась спать, и я пошел проводить ее до номера.
Когда я вернулся, скандал был в полном разгаре. Рука Фаддея тяжело лежала у Поленова на плече.
— Сиди, сиди! Хватит, набегался, — глухо говорил Фаддей. — Ты не странный человек, ты бревно странной формы… Бревно в виде восьмерки… Ты даже не животное странного вида, ты обыкновенное животное, но без основного органа. И странно только то, как ты без него обходишься. Без сердца, например. Какой орган тебе его заменяет? Механик ты недоучка, усвоил в жизни одно примитивное правило вычитания: смылся, и все в порядке. Разобрать бы тебя, почистить и собрать — неплохой движок для мясорубки. Больше из тебя ничего не выйдет.
Поленов молчал.
Но тут за наш столик вдруг подсел здоровенный детина. Он был великолепен и грозен, как бык-производитель. И шел напролом:
— Чья девица тут сидела?
— Моя, — спокойно отвечал Поленов.
— Уступаешь?
— Бери.
— Сколько хочешь?
Поленов пожал плечами.
— Четвертной! — Детина вытащил скомканную двадцатипятирублевку, Поленов невозмутимо взял деньги и спрятал в карман.
— С одним условием… — И он шепнул что-то на ухо детине.
Тот добродушно ухмыльнулся, и, прежде чем я успел что-либо понять, Фаддей уже летел по проходу, сшибая стулья. Я бросился его поднимать, но орда добровольцев во главе со швейцаром уже накинулась на нас и, заламывая руки, потащила прочь.
Детина исчез.
Поленов спокойно сидел на прежнем месте и доедал жаркое.
Я стал бешено брыкаться и вырываться, мне надо было убить этого негодяя.
В небольшом закутке, куда нас притащили, милиционер сразу же стал составлять протокол. И мы уже отчаялись что-либо доказать ему, когда какая-то сердобольная официантка пришла нам на помощь. Она все видела и подтвердила наши показания.
Когда же с большой неохотой нас все-таки отпустили, мы, не сговариваясь, сразу же припустили обратно в ресторан, но Поленова там уже не было. Не было его и в номере.
Побегав еще немного вокруг гостиницы и поостыв, мы отправились спать, отложив счеты до утра.
Но только легли, как страшный, противоестественный визг всполошил всю гостиницу — все шесть ее хрупких этажей. Наскоро одевшись, мы выскочили в коридор. Полуодетые люди метались в панике, кто куда. Пожарники тянули шланги. Мне тоже почудился запах дыма, но вдруг меня осенило, и я сразу же бросился вниз, в женское отделение. Уже знакомый мне швейцар устремился было за мной, но я отшвырнул его.
И действительно, очаг паники находился тут, на женской половине. Здесь было настоящее светопреставление. Девицы метались, как огромные летучие мыши, визжали, пух и перья летели во все стороны, и, как бешеный, ослепший от ярости носорог, с диким ревом носился посреди этого хаоса наш «покупатель». Он был уже окончательно невменяем.
— Ну негодник… — твердил Фаддей, когда все утряслось. — Свет не видел такого негодника! Не сходя с места, одним движением пальца, столько народу взбаламутить! Это уже талант. Незаурядный негодяй! — В его интонациях было что-то вроде восхищения. — Нет, нам уже не отыграться. Обставил он нас…
Ранним утром мы были разбужены Поленовым. Он явился к нам вместе с Графиней и стал торопить с отъездом. Это тоже был ловкий маневр, не станем же мы драться прямо спросонья. Оставаться в гостинице никому из нас больше не хотелось, и мы стали собираться.
— На, возьми, это твое, — Поленов вынул четвертную и сунул ее полусонной Графине.
— Это, значит, меня вчера продали… — вдруг сообразила она и почему-то посмотрела на меня.
Мы не могли не расхохотаться.
Позднее она по-своему отомстила и Поленову и всем нам за эту продажу.
Было ясное, розовое утро. Мы выглядели похуже… Вялые, сумрачные, настороженные, мы старались не смотреть друг на друга, и, наверное, у каждого из нас созрела своя собственная стратегия и тактика относительно друг друга. Внешне мы соблюдали приличия, но внутренне перешли на «вы».
Только бедная Графиня не имела никакой тактики. Неуверенно и робко и чуть ли не виновато обращалась она к каждому из нас, умоляя сказать ей, что случилось, но мы молчали. Ей, пожалуй, было хуже всех. Кто-то из нас должен был взять ее под свою защиту, но никто не хотел этого делать. Измученная личной неустроенностью и непричастностью, не в силах вынести напряжения, она тоже в конце концов замкнулась и исчезла. Я подумал, что и она наконец обрела свою тактику.
Но скоро она вернулась, вся такая довольная и сияющая. На шее у нее были красивые янтарные бусы. Она вертелась перед зеркалом, перед нами, обсуждала полезные янтарные свойства и цену… Она была счастлива, и ей не было дела до всех нас вместе взятых. Она ускользнула от нас с нашими проблемами и тактиками, непостижимо и красиво, как это умеют делать только женщины. Она обошла нас на повороте, и мы лишь хлопали глазами. И действительно, каждый из нас выглядел ужасно глупо, когда мы все вместе сидели и смотрели на ее новые бусы, отношение к которым не было запланировано в наших сложных программах.
Новая, яркая и сияющая, она возглавляла наше скорбное шествие. С жадным любопытством, как в зеркало, заглядывала она в лица прохожих, и прохожие отвечали ей восхищением. Мир ее был ясен, светел и чист.
А мы, каждый сам по себе, на отшибе друг от друга… Какими ослами мы были перед ней! Мы тянулись за ней следом, как дымный сгоревший хвост за ракетой. Чужие друг другу, в чужом городе.
Кто мы такие? Друзья, враги, сослуживцы? Я не знаю. Никакие объективные качества и свойства нас не объединяют, они давно заменились их потребностью. Мы хотим быть честными, сильными и добрыми. Мы хотим любить и дружить. Нас объединяет потребность любви, потребность дружбы, потребность честности, потребность справедливости. Мы живем в обществе, честно и добросовестно исполняя его требования к нам, мы больше не дразним людей дикими манерами и нарядами, мы хотим жить нормально, естественно и гармонично…
И вот мы идем по улицам все вместе и каждый особняком.
Кто мы такие?
Графиня — красивая, чудесная женщина, которой по всем статьям положено дарить цветы, любовь и заботу. Зачем таскается она с нами по гостиницам и поездам? Что хорошего видела она от нас? Холод, беспощадность и жестокость. Ну, положим, она не страдает от этого. Как бабочка, не теряя красоты, она приспособилась к этим суровым условиям. Но это же не порядок вещей.
Как красиво обошла она нас! Мне захотелось как-то отблагодарить ее, сделать ей что-нибудь приятное. И я вдруг понял, как легко это можно сделать. Не долго думая, сославшись на какое-то дело, я забрал с собой Графиню, а тех двоих послал на вокзал за билетами.
Все было, как я задумал. Я нашел для Графини шикарный, чистый ресторан с огромным стеклом прямо на улицу. Ресторан был полупустой, зато мимо стекла проходило много народу. Я посадил Графиню на самое видное место, заказал ей шампанского, мороженого и конфет, а пока все это приносили, я выскочил на улицу, купил букет цветов и попросил официантку через некоторое время вручить их Графине, не говоря от кого.
Все было, как я задумал. Графиня сидела против меня в томной задумчивости и, разглядывая прохожих, попивала шампанское. Потом принесли цветы, и она, ошеломленная, ликующая, еле сдерживая восторг, приняла их спокойно и с достоинством.
Она пила шампанское, томно склоняясь к цветам, и задумчиво глядела вдаль, а я глядел на нее, и мне было даже как-то стыдно той легкости, с которой я сделал ее счастливой. И я думал: как легко угодить человеку, если ничего не ждать взамен. Тогда все, что подарит тебе жизнь, всегда будет дорогим подарком. И мои хорошие мысли и чувства — не достаточное ли это вознаграждение?
И вдруг гениальное соображение пришло мне в голову. Если этот Поленов так хочет власти, то пусть берет ее. Я отдам ему ее с удовольствием. Пусть правит, повелевает, пусть властвует, а я буду капризничать, упрямиться и лениться, пусть возится со мной…
Сказано — сделано. Не прошло и суток, как власть перешла к Поленову.
Вы спросите у меня, как я это сделал, как была обставлена церемония передачи, словом, как это осуществляется на практике? А никак. Не было никаких церемоний и торжеств, все бумаги и документы остались при мне, я даже словесно не оповестил его о передаче. И все-таки на вторые сутки власть перешла к нему, даже в большей степени, чем мне бы этого хотелось.
Все произошло тихо, просто и скромно. Я уступал ему, не замечая его выходок, смеялся его остротам, поддерживал его мнения и планы. Все это было в таких мелочах, что даже не припомнишь, и в любой другой ситуации ровно бы ничего не значило. Но при нашем напряжении и беспрерывных счетах все имело смысл.
Так, например, нам совсем не обязательно было заезжать в Красноярск. Мнения наши на этот счет разделились, и я не то чтобы поддержал, а скорей уступил желанию Поленова, хотя сам был с ним не согласен. Было и еще несколько спорных вопросов, где я безропотно пошел за ним. Так что к концу дня ситуация была понятна не только Поленову и Фаддею, но даже и Графине. Она почему-то особенно забеспокоилась.
Поленов, поначалу недоверчивый, к концу дня осмелел и, уже окончательно принимая власть, то есть покупая билеты до Красноярска, был спокоен и невозмутим. Но в глубине души его по-прежнему грызли сомнения и опасения, и он не упускал случая, чтобы испытать лишний раз и проверить свою власть, ее пределы и возможности.
Тут-то и была моя ошибка.
В понятие «власть» я вкладывал не только неограниченные права, преимущества и привилегии, но и столь же великую ответственность за подчиненных. Я имел в виду разумную власть, где права оправданы превосходством и обязанностями. Власть высокосознательную, обремененную неустанными заботами о благе и пользе подчиненных, власть гуманную, принципиальную и справедливую. Власть, о которой Плутарх, кажется, сказал: «Тот, кто знает, как тяжел царский скипетр, не стал бы его поднимать, когда бы нашел его валяющимся на земле».
Когда я так прекрасно думал, я забыл об одном условии, считая его как бы само собой разумеющимся, а именно: что власть должна попасть в достойные руки. Что человек, которому она досталась не по праву, будет ослеплен ею и, как слепец, будет править на ощупь, будет без конца выверять ее возможности и размеры. Он не станет использовать свою власть разумно, не может. Он не в состоянии позаботиться о нуждах подчиненных просто потому, что он не ведает этих нужд. Он не знает своих полномочий, прав и обязанностей, у него нет на то внутренней цели и оснований.
Все это я понял позднее и довольно дорогой ценой. Тогда же, так легкомысленно спихнув власть в эти незрелые и глупые руки, я даже веселился понемногу. «Посмотрим, что он станет делать», — думал я.
Будто власть — это безделушка, которую всегда можно взять обратно.
Красноярск сразу же подкупил нас своим уютом. Чистый, зеленый и нарядный, в окружении зеленых холмов. После сурового Новосибирска он выглядел почти курортом.
Гостиница, бывший постоялый двор, ныне Дом крестьянина, запутанное двухэтажное строение со следами непрекращающегося ремонта, с истоптанными лестницами и скрипящими галереями, сразу пришлась нам по вкусу.
Путаные дворы, засаженные пыльными акациями и заставленные самосвалами, какие-то галереи, надстройки и переходы — все было бестолково и уютно.
Хлопоты по устройству и оформлению взял на себя Поленов, зато он занял и лучшую комнату, какой-то непонятный чулан на голубятне с дверью прямо на крышу. Нас же распихали в общие комнаты.
Было воскресенье. Душа в гостинице не было. Было жарко, и мы решили сходить на реку искупаться.
Графиня появилась при своих новых бусах и в каком-то пляжном наряде, который сам по себе, наверное, был красив, но только не для Сибири и не для деловой командировки. Этакий белый балахон с голубыми корабликами, он очень ей шел, но было как-то страшновато выводить ее такую на улицы сибирского города.
Улицы же эти в предвечерние часы выходного дня оказались вдруг такими праздничными и южными, девушки были такими красивыми и нарядными, что Графиня никого особенно не удивила, и мы благополучно добрались до пляжа.
Река была широкая и просторная. Посредине ее был небольшой зеленый островок. На островке был дом. Но дома видно не было, только калитка, и тропинка спускалась в заросли прямо к воде, где были привязаны две лодки.
Было приятно лежать и слушать шум реки, смотреть на эту тропинку и представлять себе эту чужую, неведомую жизнь посреди реки и тихо завидовать ей.
Вот на тропинке появился мужик с авоськой, он поспешно отвязал лодку и ловко прыгнул в нее…
— Захар, Захар! — На тропинке появилась женщина. — Возьми бутылки!
— Завтра, — отмахнулся Захар.
— Захар! Там что, пиво привезли?
— Нет там никакого пива…
— Что ты мне говоришь! Я что, слепая, что ли!
Из этого отдаленного разговора нам стало понятно, что где-то поблизости есть пиво. Мы насторожились, но пляж вокруг был пуст и чист, и никаких заведений и ларьков не было видно. Тогда мы решили проследить Захара. Мы подождали, пока он причалит, и двинулись за ним.
Уверенно и деловито он пересек пляж и ловко полез вверх по крутому отвесному склону. Мы лезли следом. Там, наверху, было полно каких-то сараев, складов и свалок, и мы потеряли его из вида. Но, поплутав между большими кучами гари, мы неожиданно наткнулись на красивенькую голубую террасу, которая повисла прямо над рекой.
Заведение было оформлено под палубу парохода, и если не смотреть назад на кучи и сараи и выпить пару кружек свежего пива, то вскоре и правда начинало казаться, что ты плывешь по реке.
Река была под нами, а на топ стороне за чистые зеленые холмы спускалось солнце. Голоса распивающих пиво стали глуше и ленивее, белый туман поднимался с реки…
И вот уже Захар рассказывал нам о Ленинграде. В свое время он перебрался сюда не по своей воле, но потом тут осел и не жалеет. Он хвалил свою вольную жизнь, и климат, и заработок, но слова его были затвержены. Он будто оправдывался и перед собой и перед нами, и было очевидно, что уже не раз он доказывал и себе и другим, что жизнь здесь лучше и климат мягче. С ним всегда соглашались и никто не спорил, а он все доказывал и доказывал…
Еще двое мужиков побывали в свое время в Ленинграде… Они хвалили ленинградские белые ночи и вежливость — эти неразлучные два понятия, которые, как разменная монета, возвращаются вам каждый раз, как только узнают, что вы ленинградцы. Вежливость и белые ночи, белые ночи и вежливость…
Это было первое и последнее пиво, что довелось нам пить в Сибири.
Потом мы, разомлевшие и благодушные, сидели под нашими пыльными акациями и, лениво покуривая, наблюдали, как шофер самосвала пытается залезть в свою машину через окно, а другой, такой же хороший, стаскивает его за ноги. Это повторялось уже не раз. Они возились в темноте, как два больших добродушных медведя. Постепенно до нас дошло, что шофер самосвала привык ездить в это время за сто километров к поезду Улан-Удэ — Москва и покупать там пиво.
— В Сибири нет пива, зато нет и расстояний, — изрек Фаддей.
Поленов глухо засмеялся и вдруг ни с того ни с сего обнял Графиню и потащил за собой… В освещенных дверях гостиницы она в последний раз виновато и беспомощно оглянулась на нас, и двери захлопнулись за ними.
Большего стыда и позора я за собой не припомню. Еще вчера он не посмел бы этого сделать, уже хотя бы потому, что у него не было бы этой отдельной комнаты, да и вообще бы не посмел… Всё мои дурацкие эксперименты!
Сколько раз он прибегал к помощи Графини в осуществлении своих гнусных счетов, и сколько раз мы не приходили ей на помощь…
Я говорил себе, что это не мое дело, что Графине ничего не станет: она-то выкрутится… Но доводы не помогали, я был как оплеванный и корчился как червяк.
Одно меня спасало — я был твердо уверен, что он расплатится за это. Я не знал, откуда взялась во мне такая уверенность и откуда придет расплата. Я не собирался мстить ему, я никогда никому не мщу, предоставляя это право тому высшему порядку, в который твердо верю. В отношении себя лично я давно воспринимаю зло, причиненное мне чужой глупостью или жестокостью, как стихийное недоразумение. Никто не сердится на дождь и непогоду. Ну тяжело, ну неприятно. А мстить, тратить силы и душу, чтобы сделать из одного зла два и, к тому же, озлобиться самому? Только с человеческими качествами я хотел бы считаться. Ум, честность, справедливость — вот те качества, что составляют человека. Остальные же свидетельствуют о его недоразвитости и неполноценности.
Утро. Я не помню в своей жизни более гнусного утра. Я шел неизвестно куда, а передо мной все время маячила какая-то закутанная старушка с маленьким закутанным пацаном. На плече у пацана были маленькие лыжи… Потом открыли нашу полуподвальную столовую, и я сидел в ее сыро-затхлом полумраке и пил отвратительный чай. Мне хотелось курить, но курева не было, не было и сил, чтобы достать его.
Я боялся встречи с ними, но не мог пошевельнуться.
Пришел Фаддей, съел что-то и ушел по делам.
Я же все сидел…
Этот вонючий сырой подвал был теперь самым подходящим для меня местом, вылезать на дневной свет было просто страшно.
Вяло и безвольно я смотрел, как, бодрые, здоровые и веселые, приближались они ко мне и в каком-то кокетливом замешательстве расселись за моим столиком. Я не стал скрывать свою брезгливость и отвращение к ним.
Графиня верещала что-то про какой-то венгерский салат, которым она сегодня нас угостит.
— А, брось, старик! — Он похлопал меня по плечу. — Мрачные вы люди! Жить надо, жить сразу тремя, пятью жизнями!
Я стряхнул его руку и скверно выругался. Он искренне удивился и обиделся — у него было прекрасное настроение, и, как ребенок, он возмущался, что другие его не разделяют. Он чувствовал за собой вину, но находил ее не такой уж основательной и приписывал мою хандру моей слабости, ограниченности и безволию. Он не был развратником, но все, что находилось за пределами его опыта, он объяснял безволием, притворством или глупостью.
Я же все сидел.
Для себя я обозначаю подобные состояния «потерей точки отсчета». Все добро и зло мира не то что поменялись местами или перевесили друг друга — их просто не стало.
Не спорю, потребность в новых гармоничных формах диктует разрушение старых и отживших. Но уж больно скользкий это путь. Разрушить всегда легче, чем построить, и потребность в форме еще не форма, во имя потребности разрушать нельзя — надо сначала создать форму. Разрушение может стать самоцелью, инстинкт разрушения может перевесить инстинкт созидания, и тогда человека не остановит ни общество, ни даже инстинкт самосохранения. Уничтожив в себе самом несколько пережитков и предрассудков, человек вдруг делается пуст и легок, как перышко. Добро и зло теряют всякий конкретный смысл. Если зло перевешивает, про такого человека можно сказать, что это дурной, мелкий и глупый человек и его надо остерегаться. Но когда добро и зло исчезают совсем, человек теряет почву под ногами, теряет притяжение, теряет точку отсчета, он в невесомости, про такого человека уже нечего сказать. Он не плох, не хорош, он безвреден и бесполезен, его уже нечего сторониться и опасаться, потому что его нет совсем. Он банкрот, и это большое несчастье и для него и для общества.
Я знал таких людей, наблюдал в них эту страшную перемену, которая, по-моему, хуже самоубийства, и очень боюсь этих пустот и простоев в себе. Они приводят меня в панику. Как во сне, висишь над пропастью, цепляешься за что попало, и все рушится, и не удержаться, а под ногами пустота…
Между тем мы жили в Тайшете.
Если, конечно, можно назвать жизнью тот простой, в котором мы очутились.
Город был старый, деревянный и какой-то серый. Высокие сибирские заборы и деревянные мостовые, зелени мало, и много пыли. Уютом город не отличался. Это был крупный железнодорожный узел и конечный пункт новой ветки, на строительство которой мы приехали.
Весь город был занят этим строительством, и было просто непонятно, чем же он жил до него. Все учреждения, столовые, магазины и каменные многоэтажные коробки, что обрамляли город по окраине, — все это принадлежало строителям и обслуживало строителей.
Строители оживляли и украшали город своей молодостью и здоровьем. Стройка была комсомольской и показательной. Строители, все больше молодежь, работали на чистом воздухе, выглядели сильными, загорелыми, беззаботными и отличались такими зычными голосами, что разговаривать им приходилось не иначе как через улицу, что они и делали. В столовой, в автобусе или в конторе от их голосов буквально дрожали стекла, и человек непосвященный вздрагивал и шарахался с непривычки. Непосвященных тут, впрочем, почти и не было. Все со всеми здоровались и, даже будучи незнакомы, вступали в разговоры прямо на улицах, с беспечной, полноценной откровенностью расспрашивали и рассказывали о себе.
И только в небольшом парке, зажатом между двумя вокзалами, старым и новым, под запыленными старыми липами, где устраивались танцы, на этом небольшом клочке земли с вами уже никто не здоровался и лица гуляющих девочек не обращались к вам. Их взгляды холодно проскакивали мимо, не задевая вас своим вниманием. И это не было дикарством, или смущением, или желанием скрыть интерес — они действительно не замечали вас, вы не входили в круг их интересов, связей и надежд, вы были чужими, а здесь это не имело ценности. Здесь чужими не интересовались, им вполне хватало своей жизни, а чужие, естественно, выпадали, на них не было ни сил, ни интереса.
Нас не замечали.
Было еще кино, которое мы исправно посещали. А больше не было ничего.
Город жил строительством и к безделью не располагал. А мы бездельничали уже почти неделю. Все упиралось в инженера Муху, который единственный был в курсе нашего задания и находился на противоположном конце строительства, в городе Абакане. Он разговаривал с нами по телефону, узнавал, как мы тут устроились и не нужно ли чего, а то он вмиг распорядится. Словом, проявлял трогательную заботу и внимание, а сам все не появлялся.
Мы же, предоставленные самим себе, при наших-то отношениях, хирели день ото дня и давно бы возненавидели друг друга, если бы можно было ненавидеть еще сильнее.
Жили мы в старинной гостинице, одноэтажном приземистом сооружении, построенном буквой «П» и окруженном со всех сторон непроницаемой живой изгородью из пыльных акаций. Внутри было сумрачно и пусто, много ковровых дорожек и фикусов, но мало света и воздуха. В номерах были очень мягкие кровати, но это было единственное удобство, которым располагала гостиница. Почему-то приходили на ум купцы, и золотоискатели, и связанные с ними мрачноватые убийства: удушение подушкой или удар слитком по черепу. Но эта экзотика очень быстро поднадоела и теперь нагоняла тоску, доходившую, благодаря круглосуточному лежанию в номере, почти до отчаянья. Болтаться же по городу или мозолить глаза в конторах было просто неловко.
Графиня совсем раскисла и опустилась. Нечесаная, неряшливая, бродила она по гостинице, как тень прошлого, как бродили тут когда-то такие же нечесаные девки с похмелья. Позевывала, пила чай с коридорной, жаловалась на судьбу, на жесткость воды и отсутствие удобств.
Поленов к ней снова охладел, но она на это почему-то не жаловалась…
Бродила, бродила и вдруг исчезла. День нет и два, мы уже начали не на шутку волноваться, но тут она появилась, бодрая, подтянутая и даже загорелая. Она возбужденно рассказывала нам про какую-то замечательную прорабшу, которой она помогала переезжать в новый дом, в котором и жить-то ей придется недолго, потому что раз уж построили дом, то стройке конец, и тогда будет другая стройка, и опять прорабша будет жить в вагончиках, как живет уже сорок лет, потому что такая это женщина, канцелярии она просто не выносит.
И я вдруг с удивлением отметил, что выглядит Графиня как все строительные девчата и одета точно так же, в закатанные по колено штаны, белую декольтированную рубаху, и даже белый платок на голове повязан так же низко на лоб.
На следующий день она рассказывала, как им с прорабшей удалось выменять в железнодорожных мастерских несколько рельсовых пилок на старенький моторчик, который все равно идет на слом, а там в мастерских его еще можно подремонтировать…
Второй раз эта удивительно живучая женщина обходила нас на повороте, и мы только глупо глядели ей вслед.
Но всему приходит конец, и вот мы снова в пути.
Мы следовали по маршруту, предложенному нам по телефону товарищем Мухой, с которым должны были встретиться на станции Акуловка, конечной точке восточного участка. Сам же товарищ Муха предполагал выехать нам навстречу и, пока мы будем преодолевать этот сравнительно небольшой, но зато недостроенный и труднопроходимый участок, он кое-что уточнит и поспеет в Акуловку, потому что, хоть его часть пути в пять раз больше, но зато уже сдана в эксплуатацию, поэтому мы можем не волноваться: он будет нас ждать в Акуловке. Мы же, проскочив на дрезине почти весь наш участок, все-таки волновались, что товарищ Муха опять не успеет и нам опять придется торчать без дела и беспокоить своим бездельем занятых людей.
Но тут дорогу нам преградила огромная, высотой с шестиэтажный дом, гора камней.
Завал образовался в результате неточности расчетов подрывников и засыпал как железную, так и шоссейную дорогу, которые в этом месте шли параллельно, друг над другом, между горной рекой с одной стороны и отвесным скалистым обрывом с другой. Дрезина ушла обратно, мы же остались на шоссейной дороге, где собралось уже изрядное количество машин, каждая из которых могла бы подбросить нас в нужном направлении, не будь завала. Мы бродили у подножия этой созданной человеком горы между разгневанными строителями, которые выясняли отношения с невозмутимыми подрывниками: подсчитывали убытки, составляли протоколы и просто бранились. До нас никому не было дела, и, когда разберут завал, никто не знал. Досужие люди, вроде нас, которым надо было на ту сторону, обсуждали свое бедственное положение, предлагая множество довольно нелепых проектов, как-то: спуститься на лодке по течению, но течение было слишком бурным, к тому же никакой лодки не было. Некоторые собирались вернуться обратно в Тайшет и уже оттуда начать путешествие по другой дороге. Кто-то вспомнил, что где-то поблизости есть просека Колчака, но никто не знал, где именно.
Тут-то и созрел этот хитроумный план: перелезть завал и, соответствующим образом обработав противоположную сторону, уговорить их возвращаться и самим с их помощью продвинуться в нужном направлении. Но когда, спустившись к реке, где завал был не столь высоким, мы добрались до его середины, нам навстречу лезла делегация той стороны, с точно таким же проектом.
И вот на вершине этой горы состоялись дипломатические переговоры. Делегации обеих сторон, сдержанно и осторожно, с надеждой поглядывая в нужном направлении, намекали друг другу, что завал так скоро не разберешь и надо возвращаться. Все соглашались, что положение безвыходное, что возвращаться, конечно, придется, но никто не двигался с места. Когда же один доверчивый шофер попался было на эти уговоры и решил возвращаться, на него навалилось такое количество попутчиков с противоположной стороны, что даже он все понял и решил еще немного подождать. Все чуть ли не с обидой от него отвернулись и несолоно хлебавши вернулись на исходные позиции, спустились каждый на свою сторону.
Солнце между тем очень быстро зашло за гору, и быстро наступила ночь. Разожгли костер, у кого-то нашлась бутылка спирта, у другого хлеб и колбаса… Но всего этого было мало, и понемногу начали устраиваться на ночлег кто как мог.
У нас была одна забота — устроить Графиню. Дело в том, что эта удивительная женщина, как всякое растение, очень плохо выносила пересадку. Вырванная из почвы, она мгновенно чахла и хирела. С большим трудом нам удалось вырвать ее из Тайшета, где она уже вполне прижилась и акклиматизировалась. Я и раньше заметил ее некоторую вялость в пути, но не придал этому такого уж значения. Кроме того, мы до сих пор путешествовали более или менее с комфортом. Теперь же, перед лицом стихии, да еще подорванной, Графиня буквально распадалась на куски. Сначала она хныкала по Тайшету, потом полезла в тайгу за черной смородиной и ее там в кровь искусали комары и мошка, которые здесь поистине были какие-то бешеные, потом она пролила в сумке пузырек с йодом и залила свои наряды, и в довершение всего этого — завал и ночь под открытым небом…
Мы нашли ей подходящий пикапчик, там было вполне удобно, но Графиня была уже невменяема. Она вообразила, что ее укусил энцефалитный клещ, и теперь умирала. Громко рыдая, она хватала мои руки, умоляя не оставлять ее одну, потому что ей уже отсюда не выбраться, как не выбрался тот мальчик из музея… Откуда она взяла, что тот мальчик погиб от энцефалита, я не знаю, но переубедить ее было невозможно. Тут был какой-то животный, панический страх перед стихией, и в таком близком к природе человеке мне показалось это странным, но потом я подумал, что как раз животные особенно боятся грома и молний. Наконец Поленов, который все время был совершенно к ней безучастен, нашел где-то снотворное, и она заснула.
Я так измучился с ней, что даже наорал на Поленова: мол, это его дело — любишь кататься, люби и саночки возить. На что он холодно огрызнулся, что не намерен потакать распущенности, что Графиня сама должна взять себя в руки, никто ей тут не поможет, что в свою очередь она бы тоже не пришла ему на помощь. Это была правда, и я не мог не согласиться с ним. Я только подумал, что в нем нет любви к ней, потому что страдание любимой, пусть оно абсурдно и глупо, все равно должно вызывать сострадание и желание помочь. Но любовь в нем заменялась потребностью любви, а отсутствие ее являлось его основным комплексом, который и толкал его на все новые подвиги. Ненасытная потребность любви была основным ключом его диких вывертов и даже мучений.
Завал на другой день разобрали, но с него начались наши мытарства. Горы сменились низкой болотистой тайгой. Пошли дожди, дороги совсем размыло, и то и дело приходилось вытаскивать машины из грязи буквально на себе. Невозмутимые водители только посмеивались над нашими городскими нарядами. За сутки мы навряд ли продвинулись вперед километров на двадцать. Водители говорили, что это еще что — вот как мы перевалим через Хомутовку… К тому же на другой день, перепутав Хомутовку с Харьюзовкой, мы еще вернулись километров на двадцать назад. Потом нам, правда, повезло, и мы быстро проскочили далеко вперед, пока не попали в эту самую Хомутовку. Она раскинулась перед нами во всем своем великолепии…
Меня всегда удивляло, что все стройки выглядят несколько флегматично. Мне ни разу не довелось видеть снующих рабочих, подъема, азарта и движения. Ну ревет какой-нибудь один бульдозер, еле ковыряясь в грязи, лениво ворочается стрела экскаватора, а вокруг никого, никто не передает кирпичи и раствор, людей почти не видно, и стена, которой положено расти на глазах, застыла на своей середине будто навек.
Здесь я это увидел. Это был ад. Черный, развороченный и ревущий ад. Огромная мехколонна, казалось, вытоптала и выкорчевала вокруг все живое своей взбесившейся техникой. Ревели бульдозеры, скрежетали гусеницы, какие-то юркие шустрые тракторишки то и дело угрожали ненароком наскочить на тебя. Людей видно не было, и казалось, что эта озверелая техника вступила друг с другом в смертельный поединок.
А дорога! Это безбрежное и топкое месиво… И я только удивился беспечному нахальству водителя, который на своей хрупкой трехтонке рискнул сунуться туда. И точно, мы застряли как раз посредине, и грязь, по-моему, собиралась засосать нас целиком, так глубоко мы завязли. Мы просидели тут весь день. Эта часть дороги, то есть это безбрежное болото, находилась на границе двух участков, каждый из которых снабжался с противоположных концов, а эта часть, самая недостроенная, была тиха и безлюдна. Мы застряли как раз посредине, и за весь день мимо пронеслись только два вездехода, но они не обратили на нас внимания. Так и сидели в тупой пассивности, надеясь бог знает на что.
Графиня была плоха, но мы все были не лучше.
Шел дождь… Гнилая зловещая тайга обступала нас со всех сторон. И от мысли, что нам придется просидеть в этой западне все лето, делалось так тошно, хоть беги…
Ночью нас вытащил трактор.
Когда же на другой день мы проснулись в Акуловке, то просто не поверили своим глазам. Роскошный, цветущий, зеленый край раскинулся вокруг. И куда только девалась сырая дряхлая тайга, как она могла так быстро кончиться? Ну да, ведь дорога была высокогорной и по мере подъема климатические зоны и растительность менялись чуть ли не каждую сотню километров.
Но и этот цветущий край встретил нас неприятностями. Злополучный Муха третьего дня двинулся нам навстречу и теперь находился в Тайшете, где у него в свою очередь было небольшое дельце. По телефону он с интересом расспросил нас про лужу, живо сочувствовал и советовал отдохнуть после тяжелой дороги в «нашей Украине», так он назвал Акуловку.
И опять потянулись дни томительного безделья и ожидания.
По распоряжению того же Мухи мы были отданы на попечение комендантше общежития и размещены ею в уютных вагончиках.
Графиня поселилась отдельно в женском общежитии.
Целыми днями мы бродили по живописным окрестностям, стараясь не попадаться на глаза строителям. Купались в запруженной лесом быстрой и холодной речушке, грелись на солнце, лежа на огромных теплых бревнах.
Была тут деревня, совсем уже недоступная, за бревенчатыми крепостными стенами, ни одной лавочки около ворот, ни одной щелки, и только пестрые огромные свиньи бродили вдоль заборов.
Встретишь бабу в деревне — поздоровается. Попросишь молока напиться — даже в лице не дрогнет, как идол проплывет мимо. Чего, спрашивается, здоровалась?
Товарищ Муха все не появлялся.
Примерно на третий день он по телефону предложил нам порыться в его ящике в конторе: там, мол, для вас кое-что найдется. Мы бросились в контору, но ящик оказался запертым. Ключ был у комендантши, но она уступила нашим просьбам только лично связавшись с Мухой, на что ушел почти целый день. Когда же ящик наконец вскрыли, там оказались только рваные женские боты и больше ничего. Открывать другие ящики комендантша наотрез отказалась, а Муха на другом конце провода только весело расхохотался и посоветовал нам еще немного подождать.
Нам уже надоело любоваться окрестностями, и мы все больше лежали в своем вагончике, тупо глядя в потолок. Поленов читал. Фаддей сумрачно тянул из банки сгущенку…
Смазливая, приторно-ласковая комендантша все время крутилась вокруг, проявляя бешеную заботу и внимание, которые заключались в какой-то идиотской болтовне, и было совершенно непонятно, что ей от нас надо.
Сразу же после нее являлась уборщица, блаженное, не от мира сего существо, с призрачным детским личиком и младенчески ясным взором. Безответная, легкая и порывистая, как ветерок, она впархивала к нам в накуренный вагончик, чтобы подмести пол, налить воду в рукомойник и постелить постель, если кто-нибудь отсутствовал, этаким затейливым ромбиком. Она проделывала все это, пока мы ходили завтракать, но, вернувшись, мы тут же разрушали весь этот порядок.
Опять появлялась комендантша, брала какой-то стаканчик, поправляла занавеску, обшаривала все вокруг любопытным цепким взглядом… Каждый раз мы просили у нее плитку, которая нам была положена, но она только ласково кивала, вздыхала, но плитки не приносила. Уходя, она делала замечание уборщице за плохо застланные кровати, и, хоть на кроватях лежали мы, та безропотно соглашалась, и стоило нам выйти, как кровати снова застилались затейливым ромбиком.
Кровати и постельное белье были страстью комендантши. По воскресеньям с утра все общежитие проветривало и выколачивало свои полосатые матрацы. Парни и девчата, которые были здесь особенно независимыми и здоровыми, эти беззаботные, великолепные парни, боялись комендантши. Если с утра чья-нибудь кровать оказывалась не заправленной положенным образом, комендантша собственноручно забирала всю постель, вплоть до матраца, и уносила к себе в кладовку, а бедному виновнику приходилось три ночи спать как попало. Порядок в общежитии был страшный.
— Зверь баба, — жаловались ребята. — Ночью приходит, под кровати заглядывает. Каждую неделю товарищеский суд. Сколько пар уже поразбила.
Изредка заходила Графиня. Здесь, на свежем воздухе, она не только уже давно прижилась и акклиматизировалась, но как-то особенно не то обабилась, не то расцвела. В отношении к нам у нее появилась какая-то снисходительная небрежность и порой даже откровенная издевка. Она плавно и лениво прохаживалась по вагончику или садилась посредине и рассматривала нас в упор своими ленивыми нахальными глазами, точно мы были какие-то звери. На ней были сильно декольтированные кофточки и тренировочные штаны до колен. Говорила она что придется, ни капли уже с нами не считаясь и не стесняясь нас.
— Ну что уставился? — укоризненно вздыхала она, равнодушно выдерживая взгляд Поленова. — Котлета я тебе, что ли? Смотри не подавись… Ничего в тебе интересного нету, скучный ты человек, трусливый и злой. Все просчитаться боишься, а сам уже давно в просчете. Не видать тебе больше твоей Диночки как своих ушей…
— А ты что, с ней знакома? — удивился Поленов.
Графиня лениво повела плечом и с ответом не торопилась.
— Видать, знакома, — изрекла она. — Ты ей не пара.
— Откуда ты ее знаешь?
Она надменно смотрела на него.
— Я у нее полы мыла…
Поленов даже вскочил.
— Какие полы, зачем тебе мыть полы?
— А кто мне запретит, захотела и помыла.
— Ну, знаешь!..
И тут же, заметив наш живой интерес, убежал прочь.
— Все вы хороши! — лениво продолжала Графиня.
Фаддей отвернулся лицом к стене.
— Продать меня решили… Эх, вы!
— Никто тебя не продавал, — сказал я.
— Все равно я с вами больше не ведусь, так и знайте. У меня ваш институт поперек горла стоит. Все вы идиотики.
— Убирайся отсюда, — рявкнул я. — Тоже мне царевна-лебедь. Иди, жалуйся в партком.
— А вот погоди, узнаешь…
И она ушла, но минут через пять появилась снова.
— Нате, жрите! — И, просунув руку в окно, она бросила нам на столик мороженое, которое бывает здесь очень редко.
Все-таки непостижимый народ эти женщины, совсем непонятно, когда и на что они обижаются, кого и за что любят и ненавидят, никакой логики, одни капризы!
Вошла уборщица, заправила постель Поленова. Я следил за ее легкими, какими-то трепетными движениями. Две жиденькие косички перехвачены на концах голубыми пластмассовыми кружочками, подростковое грубое шерстяное платьице, край розового комбине виднеется из-под него. «Сколько ей лет? От двадцати до пятидесяти…» Поймав мой взгляд, она улыбнулась мне. И так чиста, светла и ясна была ее улыбка, что я вздрогнул и покраснел от какого-то щемящего стыда, жгучего и живого, каким он был в детстве. Я не думал ничего дурного — просто стыдно вдруг стало всего себя, своей жизни, комплексов и конфликтов. Такая уж это была женщина. Улыбка. Бывают же на свете такие улыбки!
— Полежи пока на моем месте, пусть хоть твоя постель побудет заправленной, — сказал я вошедшему Поленову, а сам встал и вышел.
Я шел по главной улице между двумя рядами щитов. На каждом из них было что-нибудь написано: «Чтение — вот лучшее учение», «Человек — это звучит гордо», «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача».
Я шел мимо конторы, мимо клуба, мимо столовой, а навстречу мне с реки поднимались парни из футбольной команды.
— Приходи сегодня на поле, — засмеялся один. — Васька-курлюк выпил свое молоко. Спектакль будет.
Есть у них в команде один такой парень: все деньги копит, даже молоко в тумбочке запирает. Футбол, однако же, любит. Вот ребята и сообразили в дни тренировок подмешивать ему в молоко пурген. Бежит этот курлюк по полю — и вдруг весь согнется и в кусты. А ребята от смеха корчатся. Я уже видел один такой спектакль.
Я шел мимо почтового отделения. «Отделение связи» — было написано на голубой вывеске. У меня не было в этом мире никаких связей, но я зашел.
Милая девушка полистала корреспонденцию до востребования.
— Не, — сказала она. — Еще пишут.
В углу девочка из столовой, тихо краснея, читала письмо.
Солдат получал посылку.
Вошла старушка, долго разворачивала платок, достала рубль и купила три лотерейных билета.
Вошел мрачный бородатый дед, он степенно поздоровался, расстегнул шинель, долго рылся по карманам.
— Давай корреспонденцию!
Девушка отсчитала несколько листов «Пионерской правды» и подала старику. Старик важно пересчитал, сложил все во внутренний карман, застегнулся на все пуговицы и важно направился к дверям.
— Корреспонденция… — Девушка фыркнула. — Он «Пионерскую правду» на самокрутки выписывает, говорит, бумага самая подходящая и читать занятно.
Но мне было совсем не весело. Эти тысячи километров давали себя знать.
«Отделение связи», — одно тоскливое соображение заныло во мне. Специалисты по связи… Ну, да, специалисты. Ну а что за связь между нами? Бред какой-то, а не связь. Нет контакта, что-то давно перегорело… Релейная, кабельная, воздушная, волноводная, лазерная, спутниковая — кому будут служить эти средства связи, если исчезнет связь между людьми? Вот нас здесь четверо молодых здоровых людей, кому из нас по-человечески нужны средства связи? Никому. Мы посылаем в институт письма и телеграммы делового содержания. Значит, средства связи требуются нам лишь для того, чтобы развивать эти средства связи дальше. Мы при связи, мы служим ей и обслуживаем ее. Связь служит делу, работе, прогрессу. Техника служит технике, а мы обслуживаем ее.
— Можно телеграмму послать?. — неожиданно для себя самого спросил я.
— Ну! — Девушка подала бланк.
Я взял бланк и сел перед окошком. Индюки бродили вдоль забора. Мальчишки залезли на черемуху… Я вспомнил, как Динка принесла мне первый огурец. И, за дальностью расстояния, со всей жестокой очевидностью понял, что это больше никогда не повторится. Что в каждой жизни это бывает только раз, на каждую жизнь по разу. Будет другое, всякое, разное — но всего будет только по разу, и учиться жить нельзя, некогда, надо жить, жить прошлым, настоящим и будущим одновременно и ежечасно. И быть несчастным в этой короткой жизни пошло и глупо. И как ни суетись, как ни загромождай жизнь событиями и романами, богаче и дольше она от этого не станет…
Как дивная птица, она случайно залетела в нашу жизнь, всполошила ее своим живым трепетом и так же невзначай вылетела прочь. Поймать, приручить, обрезать крылья? Зачем, пусть летает. А я, а мы? Чем жить в этом бесконечном пространстве?..
«Напиши нам письмо», — вывел я на бланке и подробно приписал адрес. Почему я написал «нам», зачем объединил себя с чужим и нелюбимым человеком, и что объединяло нас? Не знаю. Разве что расстояние.
Наконец появился Муха. Это был шустрый, вредный и ехидный мужичишка, всю дорогу он что-то мудрил и крутил, любое дело у него обрастало всякими непредвиденными сложностями и препятствиями. Он делал сто дел сразу, и делал неплохо, потому что дела у него были в порядке, но вел он их такими непостижимо запутанными путями, что вести их вместе с ним было невыносимо. Он выскальзывал у нас из рук, как мыло. Всегда у него оказывалось какое-то неотложное дельце на пять минут. И происходило это не столько от неотложности самого дела, сколько от уже почти неосознанной потребности мучить и морочить людей. Как видно, он не сразу вылез в начальники и был, наверное, в свое время крепко и несправедливо ущемлен, так что теперь потребность не то что власти — он не был властолюбивым, и тщеславия в нем не было ни малейшего, — но какая-то не осознанная им самим потребность заставлять людей ждать или, наоборот, отрывать их от отдыха, эта потребность переросла в привычку, и укажи ему на нее, он даже обидится.
Он был весь в деле и для дела, кроме дела у него не было ничего, в деле была вся суть его жизни, но делать дела вместе с ним было настоящим мучением. Даже такое элементарное мероприятие, как выезд на объект на собственном джипе, обрастало у него такими сложностями и препятствиями, будто он собирался бог знает куда, по крайней мере на месяц. Тысячи распоряжений и указаний надо было сделать в самую последнюю минуту, и мы, сидя в машине, уже отчаивались когда-нибудь тронуться с места. Когда же он, запыхавшийся и очумелый, наконец плюхался на свое место, то оказывалось, что машина в полной неисправности и ехать на ней невозможно, и он еще на полчаса скрывался под капотом.
Дороги он выбирал самые запутанные и непроезжие, и это бы еще ничего, если бы он то и дело не выскакивал из машины проверить качество работ и дать совет укладчикам и бетонщикам, которые не имели к нему никакого отношения. Так что на место мы приезжали, когда контора была уже закрыта и все нужные нам люди разбрелись по домам. Но это ни капли не смущало его, он вытаскивал людей чуть ли не из постелей, не только не считаясь с их законным негодованием, но даже будто получая от него определенное удовлетворение. Возвращаться с пустыми руками он не любил, а то, что все можно было сделать в свое время, наверное, просто не приходило ему в голову.
Очевидно, он рос и формировался в те далекие времена, когда проворачивать дела было действительно сложновато. Все это когда-то стоило ему крови и пота, и он подсознательно не прощал нынешнему времени его размеренной жизни, без авралов и лихорадки, к которым он так привык.
Он доводил нас до исступления, мы проклинали его ежесекундно, но вот расстались — и сохранили самые нежные и теплые воспоминания о нем: о его бескорыстном трудолюбии, честности и беспощадности к себе, самозабвенной преданности делу, в котором был весь смысл его жизни. Трудяга.
А бывает — милейший человек, приятнейший, и вы с ним друзья, а расстались — вспомнить-то и нечего, ничего не вспоминается. И нечего там вспоминать. Всякое бывает.
Мне давно хотелось расстаться с нашими, погрузиться в работу. Затеряться среди рабочих, чтобы меня и не было. Наконец я получил, что хотел.
Я выбрал себе мост на самом конце восточного участка. НУП возле моста что-то все время барахлил, заваливал верхние частоты, и я долго мучился с ним. Каждое утро меня возили туда на машине, а вечером забирали обратно. На обратном пути мы часто останавливались у рыбака Степана.
Степан жил на берегу реки со своей женой Марией. У него не было одной руки и было восемь человек детей. Строители договаривались со Степаном о рыбалке, узнавали, не надо ли чего завезти, — это было любимое место отдыха строителей. Природа была здесь действительно привлекательная, чем-то напоминающая Карпаты, только более чистая, нетронутая и первозданная. Зеленые холмы и кудрявые рощи, воздух и краски будто с глянцевой рекламной картинки… Были тут и река с рыбалкой, впрочем не слишком богатой: для столь глухих мест можно было ожидать и большего. Но всего более привлекал сюда, по-моему, сам Степан, особый уклад его жизни, спокойный, нормальный и размеренный, лишенный неизбежной строительной суеты и напряженности, — жизни простой и ясной, целиком посвященной ежедневным насущным заботам и естественным потребностям с их нехитрыми органическими радостями и волнениями.
Иногда я ночевал у Степана, а потом и совсем перебрался к нему жить. Я поселился в небольшой баньке, прокопченной и пропахшей вениками, которой в летнее время не пользовались. Было в ней мрачновато и душновато. Спать же на открытом воздухе и на сеновале было невозможно из-за комаров. Вся остальная жизнь, кроме сна, протекала под открытым небом. На улице была плита, и столовая, и детская, и прачечная…
Степан принял меня в свою семью просто и спокойно, как принимал очередного ребенка. Последняя девочка появилась на свет совсем недавно, он уехал на рыбалку, вернулся, а она уже и родилась. И мне не было оказано особого гостеприимства, но я сразу же почувствовал себя дома, сразу же постиг уклад их жизни, свое место в ней, права и обязанности.
Я возвращался с работы домой уже погруженный в домашние заботы, обдумывая, как лучше использовать свободное время для нужд семьи. А дома уже варилась на костерке уха, и мы всей семьей садились за чисто выскобленный деревянный стол. После обеда мы со Степаном шли косить, или с детьми за красной или черной смородиной, из которой потом варили на костре пастилу, или прочесывали со Степаном протоку, но она уже почти пересохла и рыбы там было мало. Основная рыбалка проходила ночью. В день рыбалки сразу же после работы мы ложились спать, а перед рассветом выходили на промысел. Мы плыли на лодке, я помогал Степану вытаскивать и закидывать тяжелые от воды сети, удивлялся про себя малопродуктивности этой трудоемкой работы и тому, как же он занимается ею один да еще без руки.
Я поражался его почти бессознательному, обыденному мужеству. Казалось, он не ведает, что есть где-то иная, более легкая и более обеспеченная жизнь. На однорукость свою он никогда не жаловался и не хвастался, что обходится одной рукой, он сам будто забыл об этом настолько, что и другие очень скоро тоже забывали и порой даже не приходили ему на помощь, когда он в ней явно нуждался. За глаза его звали просто Степаном, никогда не прибавляя к имени эпитет «однорукий», и в первый момент я даже не заметил этого. Хотя протеза у Степана не было никакого, и я сам удивляюсь, как же я этого сразу не заметил. Наверное, тут сыграла роль спокойная полноценность всего его облика.
Жизнь у Степана была не из легких. Много было в его жизни всякого и разного: фронт, плен, госпиталь. И дети, дети… Жил он в совсем маленькой избушке, даже без пола, и было странно думать, как же они все помещаются там зимой, в морозы. Да и летом хлопот было предостаточно… Но в то же время спроси ненароком: «Тяжело, Степан?» — «Ох, тяжело!» — ответит он. Но это только фраза, потому что скажи ему: «Хорошо ты живешь, Степан?» — и он тут же подхватит: «Ох, хорошо!» — интонация его в обоих случаях будет одинаковой. Потому что живет он, — не борется с жизнью, не использует жизнь, а живет, не соизмеряя и не сравнивая свою жизнь с другими жизнями и никому не завидуя. Потому что понятия «хорошо» и «плохо», по сути дела, понятия относительные: смотря с кем сравнивать и кому завидовать. А у Степана нет сравнений, нет такой меры, а есть только данность, которую он честно, мужественно и высоко несет.
И люди тянутся к нему. Всегда у него кто-то гостит или рыбачит. Сколько людей побывало у него, он не рассказывает о них и даже не упоминает, и вы еще долго пребываете в заблуждении, что вы тут первый, что вам одному повезло открыть для себя этот мир. И только пухлые степановские фотоальбомы однажды открывают вам глаза.
Очевидно, каждому из гостей хотелось иметь память об этой жизни, унести частицу ее с собой, чтобы в суете большого мира порой прибегать к этому поучительному уроку и черпать из него.
Многие фотографировали Степана, присылали ему альбомы и фотографии — так и возникла эта единственная его страсть и слабость.
Когда их собирались фотографировать, они долго готовились всей семьей, наряжались, как на праздник. Мыли детей, причесывались, одевали все самое лучшее, а потом выстраивались в два ряда, в строгом, раз навсегда заведенном порядке, и с заученным каменным выражением смотрели в объектив.
Сфотографировать их в обычной, повседневной жизни было бы даже нечестно: они бы обиделись, будто за ними подглядели в замочную скважину. И правда, по отношению к их чистой, ясной, без прикрас и рисовки жизни это было бы предательством.
Альбомы показывались приезжим и гостям, это было очень интересное, веселое и забавное развлечение.
Они обожали фотографироваться. Впрочем, даже заметив аппарат, они не только никогда не просили об этом и не намекали, но даже старались на него не глядеть, будто его и нет, но, наверное, были бы сильно разочарованы, если бы их не сфотографировали.
Я взял аппарат у Фаддея, я снимал их несчетное число раз, но, кроме одной, где Катька подралась с Петькой и все бросились их разнимать, а я нечаянно чикнул, — все фотографии, кроме этой, были как одна, будто напечатанные с одного негатива.
Время шло. Я так погрузился в «мою», степановскую, жизнь, что и думать забыл о всех наших. Не хотелось мне о них думать. Я знал, что Фаддей работает-на каком-то разъезде, Графиня — в Акуловке, а Поленов — вместе с Мухой. Я знал, что они с Мухой очень подружились, удивился этой странной дружбе, но особенно расспрашивать не стал, не хотелось мне ни во что вмешиваться. Но однажды Поленов сам посетил меня.
Мы со Степаном как раз садились обедать, и многочисленное семейство разместилось вокруг. Мария сняла с огня огромный чугун, она вылавливала из котла ельцов и складывала их на чисто выскобленные доски стола, потом размешала похлебку и стала разливать ее по мискам. Мы ждали.
В этот день случилось одно волнующее событие. За рекой сенокосилкой подранили ноги маленькому олененку, который лежал в траве. Этого олененка привезли к Степану. Дети забинтовали олененка, посадили его в ящик и отпаивали молоком. Шарик лаял на олененка, но тот был так мал, что ничего не понимал и даже не боялся: у него не было еще никакого отрицательного опыта, он даже не страдал от боли, только смотрел сквозь нас своими бусинками. Я не берусь описать этот взгляд: это был взгляд игрушки, и тот неуловимый штрих, что сообщал ему жизнь, был непостижим для нашего сознания и не имел в человеческой речи подходящего определения — такое слово отсутствовало в языке, но щемящее сознание своего бессилия говорило о том, что у природы есть это слово…
Мы долго возились с этим олененком и теперь, за столом, все еще были заняты им и то и дело с недоумением поглядывали на ящик, а дети вскакивали, чтобы предложить олененку корочку хлеба. Тут же ползала меньшая, и гуси норовили ущипнуть ее. Лаял Шарик, и кот намывал гостей. День близился к вечеру.
Тут как раз он и явился. Он ворвался к нам, как привык врываться в комнату, будто сам не понимая, как он тут очутился и куда ему теперь деваться. Он не пришел по дороге, а вылез откуда-то из кустов.
Никто особенно не удивился его вторжению, все смотрели на него просто и выжидательно. Он же страшно смутился, покраснел и в замешательстве стал вертеть головой, будто бы озирая окрестности. Меня он, наверное, не заметил, потому что, когда я окликнул его, он чрезвычайно обрадовался и порывисто бросился ко мне. Я сам был настолько озадачен его вторжением, что испугался, не случилось ли у них опять чего-нибудь, но он успокоил меня — просто он вышел погулять (это за несколько десятков километров!).
Степан пригласил его к столу. Поленов опять покраснел, шарахнулся куда-то в сторону, спугнул кур, дети засмеялись. Когда же я повторил приглашение, он как-то странно хмыкнул, исподлобья глянул на меня, обежал стол вокруг, чуть не сбив с ног Марию, и наконец уселся на скамейку верхом.
За столом он ерзал, вертелся, озирался, замешательство его было столь, мучительно, что я впервые поверил в его естественность. Мне стало жаль его. Стараясь отвлечь от него столь невыносимое ему внимание, я заговорил со Степаном о ночной рыбалке.
Поленов между тем несколько оправился и теперь недоверчиво, исподтишка оглядывался вокруг. Я предложил ему съездить с нами на рыбалку, он опять всполошился и стал отказываться с такой поспешностью, будто его неволили.
Я удивился деликатности Степана и Марии — они даже старались не смотреть в его сторону. Зато дети глазели вовсю, будто к ним приехал клоун. Я не стал больше мучить его и поднялся из-за стола.
Мы шли берегом реки, садилось солнце, и немая тишина опускалась на розовые холмы. Я чувствовал, что ему сейчас потребуется отыграться, и ждал. Он пробормотал что-то про убогое жилище, покосился на меня и вдруг спросил:
— Как они живут?
Я не понял интонации.
— Хорошо живут, — сказал я. — Нормально.
— Это все его дети? — спросил он.
— Его.
— А где он потерял руку?
— На фронте.
— Странно живут, — сказал он.
— Хорошо живут, — возразил я. — Правильно.
— И так всю жизнь?
— Тебя это пугает?
— Они верующие?
— Нет, но бог живет с ними.
— И так всю жизнь?
— Твоя жизнь, конечно, богаче?
— Нет, — сказал он, — не богаче.
— Но за тобой будущее? — невольно переходя в наступление, проворчал я.
— Нет, — сказал он. — Мне только страшно бывает сидеть на стуле. Я сижу, а время идет.
— Каждому положено сидеть на своем стуле, — возразил я.
Он досадливо поморщился, а я покраснел.
— Я живу, бегаю, люблю — и вдруг обнаруживаю себя сидящим на том же стуле, — сказал он.
Помолчали. Звенел кузнечик.
— Знаю, — сказал я. — Знаю, почему тебе не сидится на месте и любить ты не можешь. Ты романтик, а романтики не живут, а все ждут настоящей жизни. Повседневная жизнь кажется им ничтожной и обыденной. И все им мерещится, что где-то в другом месте или в будущем для них припрятана иная, полная содержания и смысла жизнь. На нее-то они и возлагают все свои надежды, а настоящее для них не важно, потому что это временно, это — пока. Они не в силах усидеть на месте, они не выносят будней.
— Ты думаешь, что я романтик? — вяло спросил он, и мне вдруг стало стыдно своих разглагольствований. Но я еще не кончил.
— Романтика возникла от неполноценности. Нет любви, но есть потребность. Отсутствие любви заменяется ее потребностью, вот и мечутся в поисках любви.
— Ты прав, — сказал он. — А тебе не кажется, что я ненормальный?
Я удивленно покосился на него, но он не шутил.
— Мне порой кажется, что ты всю жизнь учишься поступать как все. Будто это тебе не дано от природы, — сказал я.
Он странно усмехнулся моим словам.
Шли молча. В какой-то панике я пытался припомнить все те остроумные мнения и высказывания, которые я припас для него, но они почему-то не вспоминались, и мне нечего было ему сказать.
Я даже не мог понять, зачем он пришел ко мне — за дружбой, добрым советом? Может, он нуждался в помощи или в деньгах? Чего он ждал от меня? Мне вдруг показалось, что он в большей степени, чем мы, чего-то ждет от людей и в чем-то нуждается, но ни одна из принятых форм общения не годится ему, и не потому, что он ею брезгует или пренебрегает, а потому, что просто не подходит, по размеру хотя бы.
И не потому ли, не в силах сказать точно, он большей частью говорил что придется или просто глупости? Вот и теперь он явно силился что-то сказать, но слова не шли.
— Да, все это так, но… — Он озирался, точно ища вокруг единственно точной формулировки, но не нашел… — Мир такой большой… Как мы можем быть правы?!
И я понял его. Позднее я вычитал у одного философа, что наши суждения столь же случайны, как и наши судьбы.
Именно это он, по-моему, и хотел сказать.
Он уехал, а я почему-то очень забеспокоился. Одним своим появлением — сам не знаю, как ему удалось, — он стронул меня с насиженного места, смутил мой душевный покой. Я все еще жил у Степана, но будто исчерпал возможности этой жизни. Как это ни грустно, мысли мои были далеко.
В общем, моя спокойная жизнь у Степана кончилась.
Я приехал в Акуловку накануне Дня строителя. Подготовка к празднику была в полном разгаре. В магазин пригнали несколько машин вина и всякой снеди. Бабы с азартом тащили набитые сумки и сетки, мужики, груженные вином, тянулись следом. А некоторые, опередив всех, уже выкаблучивали напротив магазина кренделя или тихо отдыхали в тени.
В вагончике я застал только Поленова. Навстречу мне с кастрюлей в руках выскочила комендантша.
— Вот, подкармливает, — усмехнулся ей вслед Поленов.
Про Фаддея он ничего толком не знал, заметил только, что тот целыми днями гоняет мяч, а на досуге травит какого-то курлюка пургеном. О Графине ничего не сказал, только усмехнулся: погоди, мол, сам увидишь.
То и дело забегала комендантша, открывала свой заветный шкаф и выгружала туда что-то из сумки, потом закрывала его, прятала ключ в кошелек и, приторно улыбнувшись нам, устремлялась прочь, за новой добычей.
Заходил, вернее залетал, Муха, приглашал нас на товарищеский ужин. Стоять на месте он не мог, его лихорадило, тысячи забот одолевали его, казалось, он справляет собственную свадьбу. Уже на пороге он что-то вспомнил, подлетел к Поленову и стал шептать ему на ухо.
— Хорошо, старик, не волнуйся… — И Поленов довольно фамильярно похлопал Муху по плечу.
Это похлопыванье неприятно удивило и смутило меня. Никогда прежде я не замечал в Поленове фамильярности. Его наглость была другого свойства и заключалась скорей в игнорировании общепринятых норм поведения, жестов общения и, тем более, штампов. Этот «старик» в его устах был чуть ли не первый неточный жест, на котором я его поймал.
— Заботливый старичок, — в замешательстве, украдкой глянув на меня, пробормотал он.
В столовую отправились вместе. По дороге он зачем-то свернул на почту, и я, вспомнив про Динку, пошел за ним. Он распечатывал письмо. Из конверта выпал узкий листок бумаги, похожий на повестку. Заметив мой взгляд, он хмыкнул и протянул листок мне.
«Здравствуйте, мои дорогие! Я живу хорошо. Снимаюсь в кинофильме «Гербарий». А больше ничего. До свидания. Дина».
Я повертел листок в руках.
— Это ответ на самое длинное письмо в моей жизни, — серьезно сказал он.
Я удивился его неожиданной откровенности, но злорадство взяло верх.
— Откуда ей знать об этом?
— Ты думаешь, может быть такой кинофильм? — спросил он.
— Не в этом дело.
— А в чем?
— В расстоянии. Шеф надеялся как раз на расстояние.
У меня возникло искушение открыть ему, что Динка — дочь шефа, и посмотреть, какое у него будет при этом лицо, но для Поленова такое открытие могло оказаться просто не по силам — бог знает как бы повернулись его мысли и намерения и что бы он еще натворил…
Но тут я увидел Графиню. Я и раньше находил ее красивой, ее способность к акклиматизации тоже не была для меня новостью, — и все-таки я остолбенел… Мимо меня проплыла красавица, но не просто красавица, а полноправная хозяйка и повелительница этих мест. И деревянные мостки, по которым она шествовала, и зеленые холмы на заднем плане, и кудрявая растительность казались не только созданными специально для нее, но ею самой, как необходимое обрамление, фон для выявления ее красоты. Это была игра, бесспорно талантливая, но тон был взят такой высокий, что замирал дух: вот-вот сорвется, и тогда посыплются все декорации… Это было слишком, было что-то опасное в столь дерзком заигрывании с этими вообще-то суровыми краями. Потому что ни костюм ее, какой-то причудливый, сильно декольтированный сарафан, весь в воланчиках, ни сама ее пышная красота не отвечали этому краю в целом, — а лишь этому маленькому и будто случайному клочку земли, окруженному со всех сторон дряхлой, мрачной тайгой. Этот ничтожный клочок земли имел свой ландшафт и даже климат, но не мог иметь своего народа с его отличительными признаками и характерными чертами, как-то: костюм, обычаи, язык. Все это было создано ее талантливой фантазией, но, не имея под собой почвы, могло бы показаться смешным, если бы не было столь мощно и красиво. И, любуясь ее красотой, отдавая ей должное, нельзя было не ужаснуться ее дерзости.
— М-да, — пробормотал я, провожая ее глазами. — Пожалуй, и Марину Мнишек она бы сыграла.
— Это еще что. Вон видишь тех парней?
Около столовой, куда мы как раз подходили, расположилась живописная группа. Несколько красивых рослых парней сидели и стояли в небрежных и свободных позах и с полным отсутствием какого-либо выражения рассматривали нас. Намерения их были неясны.
— Это ее телохранители. Она там про нас напела!
— То есть как? — удивился я.
— А потолкуй с ними сам. Они нас за сутенеров почитают.
— Ну да?!
— Поруганная невинность. Она пожертвовала для тебя своей карьерой, — она же певица! А ты проиграл ее мне в карты.
— Черт знает что! Да кто же такой ахинее поверит?!
— Верят, — усмехнулся он.
— Что-то не похожа она на брошенную и поруганную.
— А это — их заслуга. Они помогли ей подняться, а мне запрещено к ней даже подходить.
— Ничего себе ситуация!
Между тем мы приближались к столовой. Живописная группа у крыльца несколько расступилась, образовав совсем узенький проход, в который почему-то очень не хотелось соваться, но и сворачивать было поздно. Мы шли как сквозь строй, и хотя миновали его благополучно, но удовольствие это было маленькое.
Был час обеда, и столовая была полна народу. В кассу и к раздатчице образовалась длинная очередь, но Графиня уже сидела за столиком и уплетала мясо.
— А тут неплохо кормят, — заметил я, рассматривая меню.
— Кого как, — усмехнулся Поленов.
И правда, пока мы подходили к окошку, оказалось, что окрошка кончилась, временно не оказалось и многих других блюд. А раздатчица, румяная молодая девчонка, с пренебрежением швырнула нам явно прошлогодние оладьи и сырники.
— Знают, что я люблю мясо, — заметил Поленов.
— А я люблю оладьи, — сказал я.
— Когда тебе вместо них начнут давать мясо, мы будем меняться.
— Скоро она будет присылать нам со своего королевского стола, — засмеялся я.
— Лишь бы пережить праздничек, — сказал он.
После обеда мы сидели на скамейке около конторы, курили и ждали Муху. Пьяненький мужичок, найдя в нас благодарных зрителей, демонстрировал перед нами свои таланты.
— «Абара я, а-а-а… Абара я. Никто нигде не ждет меня, не ждет меня», — пропел он и пошел вприсядку.
Подкатил мотоцикл, описал вокруг пьяного восьмерку и стал как вкопанный, но тут же упал набок. Мотоциклист попробовал подняться, но завалился вместе с мотоциклом на другой бок; полежал неподвижно и опять возобновил борьбу. Мужичок пришел на помощь, общими усилиями им наконец удалось оседлать мотоцикл, и они укатили прочь.
Подъехал пикап, открылась задняя дверца, и оттуда выпрыгнул щеголеватый юноша с фотоаппаратурой, за ним появился наш шеф. Мы совсем его не ждали и от удивления с трудом узнали его. Тем более и одет он был как здешние прорабы, от его столичного начальственного лоска и барства и следа не осталось. Заметив нас, он бросился нам навстречу, но дорогу ему пересекла Графиня. Она чинно поздоровалась и плавно проплыла мимо. Корреспондент схватился за аппарат, а шеф все глядел ей вслед. Наконец опомнился и заспешил к нам.
— Это что же, Меланья…
— Николаевна, — подсказал я.
— Неужели! Ай-яй-яй. Ну, поговорим о делах, — переходя на официальный тон, проговорил он и быстро пошел в контору. Мы последовали за ним.
В конторе было пусто, да и за какими делами он сюда прилетел, тоже было неясно. Мне даже сдается, что прилетел он просто так, беспокоясь за нас. А тут еще День строителя, о котором он не мог не знать.
На стройке он был своим человеком.
Все началось с банкета, который в общем-то удался на славу. Пили, разумеется, крепко, но и тут приветливое миролюбие, отсутствие напряжения и какая-то особая многоопытность в этом деле поразили меня. Никто ни с кем не дрался и ни на кого не лез, отношения выяснялись только между друзьями. А другу если и скажешь лишнее, он-то поймет.
На нас почти не обращали внимания, и наша настороженность скоро прошла. Поленов плясал с комендантшей, Фаддей с той призрачной женщиной, что убирала наш вагончик. Я все порывался пригласить Графиню, чтобы наконец с ней объясниться, но меня оттирали.
Вдруг я увидел странную картину. Шеф и Поленов сидели друг против друга за столиком и о чем-то оживленно беседовали. Между ними стояла уже пустая бутылка из-под шампанского. И по тому преувеличенному взрыву восторга, которым было отмечено мое появление, можно было догадаться, что сидят они тут уже довольно плотно.
— Шампанского! — приказал шеф.
И Клавдия, так звали комендантшу, безропотно поставила на стол бутылку. Мне налили штрафного. Вино сразу же ударило в голову, и я довольно резво догнал их.
— Одиночество лучше всего переносить одному, — говорил шеф. — Если случилось с тобой такое несчастье, то неси его и блюди. Потому что одиночество — это чистое поле, мертвое, выхолощенное пространство, где все равно до поры до времени ничего кроме сорняков не произрастет.
Поленов с готовностью кивал, но кивал он не смыслу сказанного, а лишь факту откровенности.
— Когда мне бывает одиноко, я стараюсь не быть один, — возразил он. — Любая женщина готова разделить твое одиночество.
Это была явная наживка, ему хотелось размотать шефа посильнее.
— Зачем мне любая? — сразу же клюнул он. — Зачем мне любая, если я единственной удержать не мог…
Я-то знал этот прицельный взгляд Поленова. Шеф был взят на мушку, под него подводился крючок. Мне стало страшно за шефа, за его неминуемый позор, я пытался встрять, отвлечь, переключить, но шеф даже не заметил этого. Его несло. И, побарахтавшись в этом потоке откровенности, я махнул рукой.
— Я никогда не рассказывал о своей жене, — говорил шеф, — потому что не только не хочу, а скорей не могу это сделать. Человек я уже немолодой, вполне сформировавшийся, обо всех и обо всем имею собственное мнение, но вот о жене, человеке когда-то мне самом близком, не могу сказать ни слова. Я не знаю ее. И чем больше я о ней думаю, тем больше теряюсь в различных толкованиях ее поступков, и тем больше рассыпается ее образ на многообразный ряд совершенно разных лиц. То есть те же самые черты, которые только что составляли определенный тип, вдруг рассыпаются, как в калейдоскопе, чтобы, чуть сместившись или поменявшись местами, образовать совсем другой узор…
Шеф говорил ярко, смело, разве чуть рискованно и излишне откровенно. В самом факте этой явно неуместной откровенности уже был перебор. Но, то ли вино подействовало, я вдруг переключился и увидел ситуацию совсем наоборот. И в самом деле — это же все равно что ловить крючком кита: в лучшем случае поцарапаешь ему кожу, а то и сам полетишь за ним следом. Мне было неловко и тревожно, но во время всей этой речи меня не покидало ощущение, что шеф будто нарочно шел в ловушку, будто ставился эксперимент с допусками: «Допустим, что я такой слабый и жалкий, что ли… Я такой. Но какой же ты? Как обойдешься ты со мной, как используешь мои слабости?»
Шеф будто играл в поддавки: «Ешь шашку, ешь… Проглотил? Не подавился? Ну а это? Тебе ведь этого хотелось? Как ты это проглотишь?»
— Клавдия, шампанского!.. Однажды я был на выступлении одного писателя, — продолжал шеф. — Поучая нашу литературную молодежь, тот говорил, что если требуется оживить какой-то образ, скажем, передовой доярки, то надо придумать к этому образу какие-то незначительные характерные слабости и черточки. Положим, она боится мышей… Ну так вот, у меня с образом моей жены почему-то это не выходит. Я знаю множество характерных черточек и деталей, которые, однако, ничего не оживляют, потому что не знают, что оживлять… Была она блондинка. С одной стороны — сильная и здоровая, с другой — слабая и беспомощная. Все свободное время читала, лежа на кровати лицом к стене и посасывая сухофрукты. В комнате между тем царил то страшный погром, то блестящий порядок, как когда… Панически боясь опоздать на службу, тем не менее вскакивала в последний момент и растрепанная носилась с горячим утюгом по квартире, чтобы успеть выгладить и приколоть свои любимые белые воротнички. Из дома выскакивала как угорелая, но в парадной неизменно останавливалась, чтобы выкурить свою первую сигарету… Такие детали и подробности я могу приводить без конца, но что они должны оживлять, я не знаю. Не знал раньше и не узнаю никогда. И вот уже не сам образ, а мое бессилие перед ним я сформулировал так: к человеку, как к живописи, нельзя подходить слишком близко — распадается на составные элементы.
Поленов уже не кивал и не поддакивал, он равнодушно и холодно смотрел на шефа. Я-то знал этот взгляд в тюремный глазок. Но дверца ловушки не сработала, и шеф из камеры смотрел на нас ясно, добродушно и даже будто снисходительно. Ешьте, мол, ешьте, у меня не убудет, я могу себе это позволить.
И мы вдруг заметались под его чистым и любопытным взглядом. Я лично чувствовал себя подопытным кроликом, и то, что шеф рассматривает нас вместе, заодно… Требовался какой-то единственно точный жест или слово, мы же, немые и растерянные, поистине кролики, только беспомощно хлопали глазами. И я позавидовал Поленову, который мог вдруг вскочить и вырваться из-под этого гипнотизирующего взгляда… Я думал, что он сбежал совсем, но он быстро вернулся и стал приставать к Клавдии, уговаривая ее выпить вместе с нами, на что она с легкостью согласилась.
Потом Графиня, стоя на стуле, спела партию Марины Мнишек, а комендантша, тоже вскочив на стул в другом конце зала, очень зычным, но не лишенным приятности голосом затянула:
— «Басам, басам, басама, ты другому отдана, без возврата, без возврата, что за дело, ты моя, разве любит он, как я».
— Эх, раз, еще раз! — подхватил зал. Все бурно аплодировали.
Потом все несколько перепуталось. Комендантша плакала на груди Поленова, Графиня позировала корреспонденту в обнимку с шефом, Фаддей целовался с Мухой, какой-то мужик пел под Шаляпина «Эй, ухнем!» и стукался головой о стол. Кто-то принес огнетушитель, его без конца роняли и поднимали, но он не действовал. Кто-то плясал лезгинку.
Наконец вино кончилось, все заспешили на воздух и шумной гурьбой отправились на реку.
Дорога спускалась под гору, и там, за полотном, недалеко от реки, было одно такое очень низкое место, почти болото, где никогда не просыхала огромная лужа: машины буксовали в ней, а для пешеходов сбоку были сделаны деревянные мостки…
— Перенесите меня! — приказала Графиня.
Поленов вдруг сделал какой-то отчаянный жест, подхватил Графиню на руки и бойко ступил в лужу прямо в своих красивых сандалиях. Толпа с приветственными криками устремилась за ними следом, и только мы с шефом остались стоять на месте. Почему-то я знал, что сейчас произойдет. Впервые я видел Поленова пьяным и подумал, что кому-кому, но ему это так не сойдет.
Шеф холодно и будто свысока глянул на меня, что-то буркнул, но я не расслышал, потому что наш герой со своей драгоценной ношей вдруг оступился, покачнулся и стал посреди лужи на колени. Он все еще держал Графиню на весу, но ему в таком положении это было просто не по силам, руки его медленно опускались… И в полной, торжественной тишине он плавно и аккуратно опустил Графиню в густоватую черную жижу. На поверхности остались только голова и две руки, все еще обнимавшие его за шею. Кто-то захохотал, его поддержали, и ужасный хохот потряс весь поселок: тайга ответила глухим эхом, и запрыгала мостовая под ногами…
В луже произошла какая-то возня, и вот Графиня с громким бульканьем и чавканьем выскочила на поверхность — но что это была за фигура! Даже я, понимая весь ужас ситуации, не мог не расхохотаться. Графиня же, не вылезая из лужи, набросилась на Поленова с кулаками. Она надавала ему очень звонких от грязи пощечин, но сама, потеряв равновесие, покачнулась и опять шлепнулась в жидкое месиво…
Тайга хохотала.
Мелькнуло твердое лицо шефа, и вот уже он шел по грязи, прижимая к своей белоснежной груди все, что осталось от Графини. Он шел прямо на хохочущую толпу, и толпа притихла и расступилась перед ним. В наступившей тишине звучали только громкие всхлипывания Графини. Шеф прошел сквозь толпу, и вот все стихло…
Поленов вылез из лужи и медленно побрел в сторону тайги. Я пошел следом.
За полотном я было потерял его из виду и очень испугался. Я бегал вдоль полотна и громко звал его. Вокруг не было ни души. Угрюмо и торжественно светила луна, непреклонно, точно войско, наступала тайга, и я боялся ее. Я закричал, и тут внизу, под насыпью, что-то заворочалось. Преодолев испуг, я подобрался ближе.
Поленов стоял на коленях и что-то высматривал в бетонной трубе, которая проходила под насыпью. Я не стал его окликать, в изнеможении сел на землю.
Он пытался залезть в трубу, но она была узковата… Тогда он стал раздеваться. Он скинул с себя куртку, костюм и даже рубашку, втоптал все это в грязь и возобновил свои попытки. На этот раз они увенчались успехом. Он вытянул вперед руки и влез в трубу. Но там он снова застрял — наружу торчали только ботинки.
Он завыл. Ужасные, утробные звуки вылетали из трубы, и тайга подхватывала их.
В отчаянии я ухватился за ноги и с большим трудом вытащил его наружу. Он не узнавал меня. Дико озираясь, он с удивительным проворством выскользнул у меня из рук и ловко перемахнул через насыпь. Я бросился за ним. По другую сторону насыпи, из той же трубы, опять торчали его ботинки.
Я тоже чуть не завыл от бессилия.
Откуда-то рядом со мной появилась та блаженная из общежития. Вдвоем мы вытащили его, подхватили с двух сторон под руки и наконец доставили, черного и ужасного, в ее белоснежненькую комнатку. Он сидел посредине на табурете, огромный и неподвижный, с закрытыми глазами, и больше не сопротивлялся. А женщина, ласково утешая, соскребала с него грязь огромной мочалкой, поливала его водой и вытирала полотенцем, а потом уложила в свою белоснежную постель. Он давал себя чистить и мыть, был безропотен, как мертвец, и глаз не открыл ни разу.
Уложив его, мы в бессилии плюхнулись друг против друга на табуретки.
— Выпить бы чего, — простонал я.
Она встрепенулась, и меня опять поразило чистое, самозабвенное, как у младенца, лицо ее. Она радостно закивала, будто возможность помочь мне делала ее поистине счастливой.
— Есть, есть! У наших брага осталась, не на один день варили. Пошли к нашим.
Светало. Густой туман вылезал причудливыми клочьями — там и сям торчали обрывки деревьев, домов и совсем уже невесть что: мне померещилась огромная, величиной с дом, лягушка, потом дирижабль, потом гигантский чайник. Было тихо, и только изредка будто кто-то протяжно зевал или вздыхала в тумане большая корова. Я притих, продрог и затравленно озирался в поисках какой-нибудь норы, куда можно было бы забиться от этой невозмутимой и безучастной к нам стихии.
Бабы еще не разошлись. Праздник, на который ушли все их силы, состоялся и кончился, но у них не было сил даже разойтись по домам. Они притаились в сумраке длинной комнаты. Одна хозяйка лунатично бродила, бессмысленно и машинально передвигая вещи и посуду с места на место…
Наше появление внесло короткое оживление, но я в свою очередь был так измучен, что не мог поддержать его. Я быстро выпил поднесенную мне брагу, сразу же осоловел и тихо скис в небольшом креслице за комодом.
Сидели молча. Все вместе и каждый сам по себе, глядя в свою точку…
И вдруг она заговорила, эта блаженная с тоненькими косичками, перехваченными на концах голубыми пластмассовыми кружочками… Голос ее был легкий и порывистый, он убаюкивал, как шум дождя. Но постепенно этот ненавязчивый, монотонный рассказ заворожил всех. Его не слушали — слушают обычно критически, что-то соизмеряя с личным опытом, — его впитывали, он проникал в организм, как воздух, просто, естественно, невзначай. Сопротивляться ему было невозможно.
Рассказ был странный, о какой-то неземной любви. Будто украл ее, еще девочкой, проезжий красавец летчик. Он дрался из-за нее с двумя местными парнями, плакал у нее под окном, а потом схватил, посадил в машину и, босую, в ночной рубашке, увез к себе на Сахалин. Там, на Сахалине, она сразу же всем не понравилась, потому что была худая и неказистая, все офицерские жены были лучше ее, а многие дочери, и даже красавица Зина, были давно влюблены в этого летчика. Она боялась их и целыми днями не выходила из дому, и летчик носил ей поесть, почему-то все больше дорогие конфеты и печенье. Потом наступила зима, у нее ничего не было, и летчик пошел и купил ей замечательную шубу, прямо как у жены полковника. Вот тогда они и сфотографировались.
Она открыла сумочку и, не роясь, сразу же вытащила оттуда фотографию и, доверчиво, радостно улыбаясь, протянула мне.
На фотографии они были вместе. Летчик, старший лейтенант, был и правда сказочно красив: продолговатое славянское лицо, — но женщина была точно такой же: две жиденькие косички, уже блеклое, призрачное личико, и только выражение… Оно было и теперь, но на фотографии будто пропечаталось точнее: выражение самозабвенной, младенческой чистоты и ясности — без фанатизма, без позиции, без особого ума и даже будто без доброты, потому что все эти понятия по отношению к ней были уже относительными. Несколько рук нетерпеливо тянулись к фотографии, но я все не мог оторваться от лица этой женщины. Нет, она потом не опустилась, она всегда была точно такой же: маленькой, нелепой, и край комбине, наверное, так же торчал из-под платья, — но все, что она рассказывала, было правдой, это не вызывало сомнений, и красавец летчик не мог не любить ее. Предательство, ложь и всякие житейские компромиссы как бы исключались одним ее существованием… Она бы их просто не заметила — не возмутилась бы, не надломилась, не смирилась — просто бы не поняла и не заметила, потому что душа ее находилась за пределами любых человеческих счетов. Можно было пройти мимо и не заметить ее, но, раз столкнувшись с ней, споткнувшись, избавиться от нее было уже невозможно, потому что она давала человеку ту единственную свободу, по сравнению с которой все прочее было просто тлен и суета.
Карточка медленно переходила из рук в руки, а женщина между тем продолжала рассказ.
Зима была очень долгой, и она заболела. Названия болезни она не сказала, наверное она сама не знала его: болезнь, и все. Она ничего не делала, просто лежала в кровати и болела, и летчик ухаживал за ней. Весной у нее был выкидыш, и еще два подряд. Врачи запретили ей рожать, но она пролежала в постели все девять месяцев, родила совсем здорового сына и сразу выздоровела. К тому времени ее уже все полюбили, и весь городок праздновал рождение ее ребенка. Собрали ему на приданое, а красавица Зина подарила им замечательную венгерскую коляску. Дальше почему-то рассказ шел про красавицу Зину, с которой они очень подружились, а про летчика больше не сказано было ни слова…
Было очевидно, что в ее судьбе что-то резко изменилось, хотя бы потому, что сидела она теперь тут и одета была очень уж бедненько, но в рассказе ничего такого даже не подразумевалось, как будто то, что было, продолжалось и теперь, так легко, просто и ясно она все это изложила.
Фотография между тем вернулась обратно. Я в последний раз взглянул на нее и обнаружил, что лицо женщины не было даже обращено к летчику, скорее наоборот, он сам тянулся к ней, и красота его была случайна, ее могло и не быть.
Рука женщины потянулась за фотографией, и я с трудом оторвался от нее. На обороте мелькнула какая-то надпись, которую, как я заметил, все прочли, а я так и не успел.
Помолчали.
— Куры в сени зашли, — вздохнул кто-то.
— Куры… Я сейчас! — И она легко и готовно выскочила в сени.
Все посмотрели ей вслед.
— Я знаю, — вздохнула одна степенная женщина. — Летчик ее погиб — утонул в ледоход, спасая какого-то мальчишку…
Все внимательно посмотрели на говорившую.
— Говорят, она его даже не любила, он белье себе сам стирал…
— Не ценят люди своего счастья, — подхватила другая.
— Да такому человеку — ноги мыть да воду пить, — горячо откликнулась красивая молодуха.
— Тебе бы такого, — усмехнулась степенная.
Молодуха смутилась, и все улыбнулись ее смущению.
Праздник продолжался три дня и постепенно пошел на убыль.
Скандалов почти не было, если не считать нескольких, семейного значения.
На вторые сутки стало известно, что шеф вместе с Графиней отбыл в районный центр.
Фаддей все не появлялся. И чем настойчивее я преследовал его, тем очевиднее делалось, что он избегает меня. И это было тем обиднее, что он не счел нужным даже объясниться со мной, точно я утратил право на его доверие и откровенность.
Я завелся не на шутку и однажды в столовой сел за его столик и прямо спросил, что он имеет лично против меня. Лицо его выразило растерянность, потом досаду, и он ответил, что все в порядке. Но я настаивал, и в конце концов он вздохнул будто чуть виновато или просто скучно.
— Все мы чудовищные эгоисты, — сказал он.
Это было уже что-то, и я с готовностью согласился и кивнул, ожидая продолжения.
— Конечно же, Поленов среди нас ультраэгоист. Самоопределение вплоть до отделения. Он думал, что стоит заявить о своей самостоятельности, и ты тут же получишь независимость, но вместо этого обрек себя на бесконечный процесс самоутверждения. Уже потеряны цель и смысл, остался лишь процесс, надоедливый и бессмысленный, вроде заскочившей патефонной иглы. Монотонное кружение на одном месте, и все один и тот же глупый звук. «Я есть такой, какой я есть… я есть такой, какой я есть… я есть…» И может, первый звук был точен, имел цель и смысл, но продолжения не последовало. Что-то заело, процесс стал самоцелью, и остается либо терпеть и ждать конца завода, либо наконец вмешаться. Делайте что хотите. Я лично вышел.
— Ну ладно, от нас ты вышел. Но куда ты вошел? — спросил я. — Что там, куда ты вошел?
— Ничего ты не понял, — сказал он. — Глупо выйти, чтобы сразу войти куда-то. Глупо менять одно помещение на другое только потому, что там иная мебель. Нет, дорогой, я вышел на свежий воздух. Там, куда я вышел, есть только то, что есть на самом деле, есть только данность… А цель? Но какая же цель у воздуха, дерева, птицы? Ты полагаешь, что у них одна цель: быть сожженными или съеденными тобой. А у тебя после этого какая цель? Быть полезным и оправданным. Зачем? Чтобы самому иметь право извлекать пользу и судить? Вы с Поленовым принимаете жизнь на свой счет.
Нет, я положительно перестал его понимать. То есть мысли вроде были понятны, но вот куда он клонит и как намерен жить дальше — это почему-то ускользало.
Расстались мы довольно прохладно. Фаддей всегда был странным человеком.
Поленов лежал в вагончике, как большая пустотелая кукла, и Настя (так звали блаженную) хлопотала над ним, как над покойником… Ей он позволял за собой ухаживать, принимал пищу и даже отвечал по необходимости на ее вопросы, но иных признаков жизни не подавал. На меня, комендантшу и даже Муху не реагировал.
Я все пытался найти машину, чтобы уехать к Степану, но все водители праздновали, и я возвращался в нашу мертвецкую.
Я рассказывал Поленову новости, предлагал поехать со мной к Степану и даже уехать совсем в Ленинград, но он молчал. Я крутился вокруг него три долгих дня. Я не испытывал ни торжества победителя, ни удовлетворения, ни злорадства. Сострадания, жалости, сочувствия не было тоже. Тут было не до этого — были более насущные заботы. Даже над покойником нельзя скорбеть вечно — он между тем начнет разлагаться — надо сначала его похоронить…
Уж лучше бы я сел в эту проклятую лужу! Ну сел себе и сел, со всяким бывает, уж сколько раз садился и в более глубокие… Соберешься с силами, помоешься да почистишься — и еще лучше прежнего. Кто не падал, тот не поднимался… Конечно, никому не хочется падать. Некоторые пытаются не заметить падения — а вот это как раз самое гнусное. Упал себе, лежит и доволен. Такой больше не поднимется… Из каждой лужи можно вылезти, было бы желание…
Но все мои красноречивые доводы не доходили до него. Конкретный материалист, он жизнь принимал буквально. Он мог сколько угодно садиться в лужу, но только не в прямом смысле. Кажется, Фаддей сказал как-то: чтобы научить чему-нибудь такого, как Поленов, надо бить и объяснять, за что. Только теперь до меня дошла точность этого высказывания. В большинстве своих поступков он вообще не отдавал себе отчета. Где каждому нормальному человеку наперед очевиден ход вещей с вытекающими из него неизбежными последствиями, там для Поленова в случае неудачи была только досадная неувязка и недоразумение. Все вещи и понятия в этом мире не имели для него взаимосвязи. Его материальный, конкретный мир был чем-то наполнен, даже набит, но принцип отбора был совершенно неясен. Не понимая сути вещей, их природы, взаимосвязи и взаимоисключаемости, он подбирал все, что ни попадало, и, не сортируя, создавал для себя какие-то невероятные постройки и чудовищные интерьеры. Никто не топит камина хрусталем, не глотает камней и не ставит в вазу вместо цветов гремучую змею. Его интерьеры выглядели примерно так. И если хрусталь не давал тепла, камни не глотались, а змея кусалась — это приводило его в какое-то первобытное замешательство и раздражение. Так шикарно было задумано — и вот какая досада…
И если в самом начале он приводил меня в бешенство, я боялся его и ненавидел, как темную силу, то потом к этим чувствам присоединились недоумение, опасение и даже тревога и за него и за всех, кто с ним связан. Не знаю, как он жил до нас и откуда к нам свалился, но я следил за ним с тревогой, как следят за первыми шагами очень резвого ребенка. Вот он, полный необузданной энергии, решительно устремляется вперед, налетает на стул, падает, вскакивает и падает навзничь. Опять вскакивает и упрямо прет напролом, сшибая все предметы, которые, в свою очередь, приносят ему синяки и ссадины. Обозленный на весь этот враждебный ему мир, он колотит предметы ручкой, не сознавая, что больно только руке.
Так и Поленов. Он не понял внутренней, стихийной неизбежности того скандала с птичкой, а возмутился только его очевидной абсурдностью. Но причины возникновения скандала были достаточно точны, и лишь формы их выражения — неясны и беспомощны. Поленов же, наоборот, был точен в поведении и беспричинен по существу.
Может быть, тут виновата Динка, которой первой удалось выбить камень из этой варварской постройки, никогда не отличавшейся ни органичностью, ни целесообразностью, ни красотой и удивлявшей лишь фактом своего существования: каким чудом все эти нелепые, идиотские детали держатся друг на друге? Динке удалось выбить первый камень — и тут уж каждый не мог удержаться, чтобы в свою очередь не приложить руку. Уж больно дурацкая была постройка…
И вот теперь все рухнуло и погребло под собой своего создателя. Передо мной была мертвая и бесформенная куча камней, и я ничего не мог с ней поделать. Не могло быть и речи, чтобы восстановить ее, надо было сначала откопать самого хозяина. Подлечить его примитивными человеческими средствами, а потом пусть уж сам строит, что ему заблагорассудится… Но и это было нелегко.
Только на третьи сутки он подал голос.
— Можно мне поехать с тобой к Степану? — спросил он.
— Ну конечно, — обрадовался я. — Я тебя зову, зову, а ты не отзываешься. А Степан — сила, он кого угодно на ноги поставит.
— Ты считаешь, что я болен? — сказал он и горько усмехнулся.
И эта горечь, это первое его человеческое лицо испугало меня больше, чем все его фокусы и молчание. Мне показалось, что даже такие нелепые постройки не стоит разрушать, куда легче к ним приспособиться или обойти их. Ему ведь они служила крепостью — и вот теперь он беспомощен и гол, как улитка без раковины… Мне стало страшно за него. До сих пор он не был человеком, теперь вдруг родился — и что за человек из него получится? Ведь времени впереди теперь у него меньше всех… Так воспитанный волчицей человеческий детеныш почти никогда не приживается в человеческих условиях и не справляется с человеческими нагрузками…
Остаток дней мы провели у Степана. Я кончал работу, Поленов же тихо и пассивно валялся на сеновале. Потом стал понемногу выползать, ходил с детьми за смородиной, помогал по хозяйству, возился с олененком. На рыбалку он не ходил и нас со Степаном сторонился. Дети же и Мария его полюбили, хотя и с ними он был диковат и замкнут. Впрочем, кто знает, может, таким он становился только при моем появлении…
Институт встретил нас приветливо и равнодушно. Все были заняты скандальной женитьбой шефа на Графине. Мы были свидетелями этого романа, и первый интерес к нам объяснялся только этим. Сами же по себе мы уже никого не волновали. Нет, эта женитьба не вытеснила нас, и без нее мы давно выпали из круга институтских интересов. Нас уже давно переварили, усвоили и успели забыть.
Особенно это касалось Поленова. Тот взрыв в столовой явился кульминационным пунктом и одновременно разрядкой, после которой медленно и неумолимо происходило переваривание и усвоение. Как непривычный и капризный прибор, они долго обходили его стороной, побаивались и злились, а сами между тем уже подбирались к нему. И вот теперь он полностью освоен, они знают его возможности и капризы, они приспособились к нему и даже привыкли. И что бы теперь ни выкинул наш герой, никого бы это уже не поразило. «Это же Поленов, — отмахнулись бы от него. — Известное дело — Поленов».
Ему не сдались и его не покорили — его усвоили, как усвоили когда-то электричество, радио, атомную бомбу. Проглотили, переварили и усвоили, и живут себе дальше своей нормальной жизнью. Не постигая, не вдаваясь в тонкости и не разбираясь во вкусовых ощущениях — проглотили, переварили и усвоили.
А если не проглотить, если не глотается, как, например, шаровая молния, — то названия по крайней мере давать умеем… Назвали и успокоились. «А это — шаровая молния, ребенку известно». А что, собственно, известно, кроме того, что ничего не известно?
Но не будь этой всеядности, человек до сих пор бы сопротивлялся паровому двигателю.
Вскоре состоялась и еще одна свадьба. Поленов женился на Полине.
К моменту нашего возвращения Полина совершенно оправилась и без особого труда, быстро и ловко женила на себе Поленова.
На свадьбе из наших был я один, и свадьба эта меня не порадовала. Все вроде бы выглядело прилично и достойно, если бы невеста вдруг не исчезла. Ее долго и безуспешно искали все, кроме Поленова. Он же был весел, спокоен и безучастен к поискам, чем поверг благопристойных родственников в беспомощную ярость и отчаяние. Назревал скандал.
— Истеричка, — буркнул он, уступая моим настойчивым расспросам. — Впрочем, сходи… Она там, в пятой парадной, на самом верху. Вот и таблетки заодно передашь. Снотворное. Может, проспится.
Я отправился на поиски и действительно нашел Полину наверху, на лестничной площадке. Она сидела там на подоконнике и ревела, размазывая по лицу свою новобрачную косметику.
— Кому это нужно? — всхлипывала она. — Кому нужны эти победы? Я не люблю его. Я не могла больше любить и обманула сама себя. Нам дана любовь — природой, богом, не знаю… Любовь — это так много само по себе, это — жизнь. А нам нужны победы. И вот я добилась победы — но где же любовь? Ее и след простыл. Все потеряло смысл. Что это за победа, купленная ценой любви? Как прекрасно было любить. Я любила его злого, жестокого, я готова молиться на него прежнего, а теперь нет ни его самого, ни моей любви к нему — сразу двух зайцев убила. У меня никогда больше не будет поражений, но и любви тоже никогда не будет — я банкрот.
— Перестань! — в раздражении перебил я. Почему-то она больше не внушала мне ни жалости, ни сочувствия, а даже какую-то злобу и отвращение. — Перестань разводить панихиду. И расставлять точки тоже рановато. Получила что хотела и неси. Не хочешь нести — меняй, не маленькая. При чем тут любовь? Тебе дана жизнь, ты живешь, страдаешь… Страдала от любви — страдаешь от ее отсутствия. Ты чувствуешь боль — значит, ты жива.
Она вспыхнула от неожиданности, но плакать перестала. Приняла таблетку. Помолчала. Потом взглянула на меня прямо и засмеялась.
— Ты прав, — сказала она. — Я, наверное, упилась.
Мы вернулись к гостям, и свадьба наладилась.
«И все-таки кому нужна была эта свадьба, что за брак состоялся и зачем?» — думал я, возвращаясь домой.
Но когда через три дня они вместе вышли на работу, четкие, красивые, подтянутые, то являли собой великолепную пару. И я подумал, что, может, так и надо, может, они по-своему нашли друг друга, нашли достойных себя противников…
Но до чего же все это скучно!
Между тем надвигалась осень, и я затосковал. Сколько себя помню, я всегда ненавидел и боялся этого времени года. Это откровенное, пышное умирание, эти листья, распятые по мокрому асфальту, грязь, слякоть, тьма, уныние, необратимое и беспощадное, не оставляли надежд на новое возрождение. В природе нет места возрождению, не возвращается прошлая весна, и прошлогодние листья не возвращаются на ветви свои. Время неумолимо и холодно продолжает свой бег. Тоненькая струйка, ручеек моего уходящего времени тоже когда-нибудь иссякнет. И уже другие листья вырастут на прежних ветках, и другие люди будут ходить по моим маршрутам.
В детстве я мечтал стать путешественником только для того, чтобы перемещаться по земному шару вслед за солнцем и никогда не видеть осени. Мне казалось, что только осенью люди стареют, жизнь уходит из них только осенью.
Нынче я что-то особенно запаниковал. События минувшего года не вполне утряслись в моей голове. Навязчивые образы, впечатления, сомнения преследовали меня. В одиноком сумраке моей комнаты я бесконечно, уже почти машинально тасовал их, как тасуют пасьянсную колоду карт, чтобы потом раскинуть их перед собой в новой комбинации. Но все было глухо, узор не удавался, карты не слушались меня. Мучительно досадные, нелепые и непоправимые ошибки мерещились мне везде и повсюду. Казалось, что-то безвозвратно потеряно, упущено необратимо. Сожаление, негодование и тоска не давали покоя. Мне казалось, я понемногу схожу с ума.
В институте было затишье. Институтская жизнь замирает у нас каждую осень. Все занимаются собой, своей личной, семейной жизнью: играют свадьбы, готовят детей в школы, ясли, институты, ремонтируют квартиры, пожинают плоды своих трудов и готовят их впрок к зиме: варят, солят, консервируют. Консервируют свое лето, и солнце, и смех, и любовь, чтобы потом подать к столу в маринованном виде — какая закуска! Где брали? Болгарская? Что вы, милочка, все свое, личное, своим потом и кровью — ешьте на здоровье. Прошу вас, отведайте! Отведайте грибочков, бруснички, огурчиков — свое, домашнее!
И что знаменательно, в каждом доме эти соления и варения будут иметь свой индивидуальный привкус, привкус иного семейного уклада; и сколько домов, столько оттенков.
Дом. Где он, мой дом? Я его себе не построил, не умел строить, не было навыка. Семейной жизни не учат в институтах, а учатся сами у своих родителей, этот навык передается по наследству, от отца к сыну, по цепочке. Моя цепь была уничтожена войной, я — одинокое звено неведомой мне цепи. Общество вырастило меня, воспитало и дало образование. Я был молод, красив, неглуп. Жизнь открывалась передо мной таинственная и чудесная, как торба деда-мороза. Я жадно набросился на ее подарки, все это было припрятано для меня, все было соблазнительно, и всего было вдоволь — я был завален подарками, и я упивался ими, играл и все не мог наиграться. И не заметил даже, что уже завален ими по горло и давно задыхаюсь в их густом, мощном потоке. Торба-то оказалась с секретом, взять из нее можно было только то, что тебе предназначено. Очень поздно я понял, что надо уметь выбирать, что взять из жизни можно только свое. И вот — где моя семья? Где моя единственная женщина, о которой я всегда мечтал? Я не нашел, я не узнал ее. Я завален чужими жизнями и барахтаюсь в них потерянный. Да, я растяпа, растеря, я потерял самого себя.
Чего же не хватало мне, чтобы сделать выбор, обрести почву под ногами, зацепиться за нее, пустить корни и принести свои плоды? Я был лишен традиций, родовых семейных устоев, наследственной социальной принадлежности — этих данностей, с которыми молодежь обычно сражается, но именно они и являются той плодотворной почвой, на которой может произрасти новое, современное, оригинальное. Я не помнил своего родства, я не имел его. Я получился современным и формальным, как манекен, без своего стиля и почерка, без характера.
То ли дело захламленная берлога Фаддея, где все предметы тяжело и прочно стоят на своих местах и фотографии предков с живым любопытством поглядывают на тебя из своих запыленных рамок. И пусть Фаддею порой бывает нелегко, слишком много хлама ему оставлено в наследство, зато как строг и точен его отбор, оригинальны, индивидуальны его поступки, манеры, одежда. У него свой жизненный почерк, свой стиль…
Шеф тоже происходит из добротной крестьянской семьи…
У Поленова, говорят, не было матери…
Полина — офицерская дочь…
У Графини — мать-одиночка…
Но даже самый пустой, никчемный и захудалый предок — это уже что-то, есть хотя бы чему сопротивляться, от чего отталкиваться, есть точка отсчета, есть движение.
Да если бы у меня была фотография хотя бы одного родственника, мне кажется, я знал бы о себе вдвое больше.
…И я все глубже погружался в трясину осеннего уныния.
Спас меня Фаддей. Недаром я считаю его своим другом, есть в нем это свойство — вовремя приходить на помощь. Казалось бы, совсем ушел в себя, не дозовешься. Но когда действительно нужно, он тут как тут, перешагнет через все прошлые счеты и обиды и придет вовремя, не опоздает.
На этот раз он пришел не один. С ним был маленький шустрый человечек и две собаки. И человечек и собаки-фокстерьеры были юркими и сердитыми. Вокруг меня вез вмиг пришло в движение. Сам собой накрывался стол, появилась жареная курица, полынная настойка, огурцы, помидоры, картошка. Фаддей, добродушно ухмыляясь, наблюдал за этой пантомимой.
— Кто это? — спросил я, когда человечек исчез на кухне.
— Охотник, — усмехнулся Фаддей.
— Ты что же, занялся охотой? — спросил я.
— Нет, это ты у нас будешь заниматься охотой, — сказал он.
— Чего вдруг? — удивился я.
— А почему бы нет? — сказал он. — Почему бы тебе не заняться охотой? Все лучше, чем преферанс или бильярд…
— При чем тут преферанс? — спросил я.
— Надо же тебе чем-то заниматься, — сказал он. — А тут как раз у Тинги, — он показал на одного из фоксиков, — хозяин заболел. Охотничий сезон в разгаре, Тинге надо охотиться, она без этого не может.
— Ну, а ружье там, патроны…
— Было бы желание, остальное приложится, — перебил он.
— Но у меня нет такого желания, я даже стрелять, наверное, разучился.
— Поверь мне, из тебя выйдет превосходный охотник, — убежденно заявил Фаддей.
Спорить с ним было бесполезно, и я сдался. Пока тепло, поброжу с ними по лесу. А там, как пойдут дожди, холод да сырость, найду благовидный предлог. Я городской житель, вся эта охотничья поэтика не для меня.
Я и не подозревал тогда, какой сюрприз приготовила мне эта осень.
Мои новые друзья заслуживают особого рассказа. Скажу только, что они мне нравились. Мне уже нравилось все, связанное с охотой. Какая-нибудь сумка для дичи приводила меня в восхищение. Я мог целую неделю разбирать фаддеевское старое ружье и любоваться его деталями.
Охотились мы, собственно, только два дня в неделю, но и остальные пять дней я уже был охотником. Всю неделю шла тщательная подготовка снаряжения, обдумывались планы и маршруты, заготовлялась провизия. Тинга тоже требовала и времени, и внимания…
Вот и тепло кончилось, дожди пошли, холод, слякоть. Тут-то и ждал меня основной подарок этой осени. Оказалось, что то самое время года, которого я в городе так боялся и ненавидел, здесь, в лесу, обернулось самым пронзительным и любимым.
Тусклые, серенькие деньки, не то рассвет, не то сумерки. Линия горизонта над туманной безбрежной водой неровно оборвана, словно край старой газеты, и тлеет по краям тусклым заревом. Серая стрекоза вертолета прострекотала над ним. Прокричал петух. Сорока лениво пересекла тропинку, лягушка проводила ее ленивым взглядом. Несколько капель сорвалось с черных веток. И опять замерло все вокруг, оцепенело.
И я забылся в этом мире, забыл себя и свою тоску, растворился в нем…
Но вдруг выпал снег. Он тут же растаял, но это было первое предупреждение. Я очнулся и настороженно огляделся. И пусть сон был прекрасным, мне показалось, я что-то проспал.
Общественная жизнь в институте вступала в свои права.
Вернулся из отпуска шеф. Выглядел он прекрасно.
Графиня же больше не вернулась. Сотрудники поговаривали, что шеф упрятал ее в каком-то деревенском замке и содержит там нашу кралю в естественных для нее условиях.
Ушла на пенсию Ольга Васильевна. Проводы были торжественные, но она все-таки нашла повод обидеться и ушла, ни с кем не попрощавшись. Ее место занял отставник в потертом синем кителе.
Появились две новенькие девицы. Одеты они были в брюки и еще в такие безумные хламиды, что все только ахнули. Одна из них, златокудрая, мне явно приглянулась, но потом оказалось, что это парнишка. Вторая же точно была девчонкой, но оказалось, что они с парнишкой женаты. Мне же, как общественному деятелю, было недвусмысленно предложено провести с обоими воспитательную работу на предмет точного выявления их пола и социальной принадлежности. Хиппи в нашем институте было не место.
Поленов не подавал признаков жизни.
Зато какие-то странные перемены произошли с Полиной и Фаддеем, что-то оба они сильно развоображались. Я столкнулся с ними в столовой, и они прошли мимо меня, как хорошо оснащенные, бронированные танки. Сильные, уверенные, независимые, они лениво поводили жерлами орудий — посторонись, мол, а не то задавим. Их военный союз не предвещал ничего хорошего, не сулил пощады. Я же лично почти обрадовался этим новым маневрам и с нетерпением стал ждать их дипломатического визита ко мне. Что он неизбежно последует, в этом я не сомневался. Надо же им перед кем-то пощеголять, кого-то потрясти и подавить своей новой жизненной платформой. А лучше меня им тут жертвы не найти.
Полина не заставила себя долго ждать.
Разговор шел о деле, но я уже чувствовал, что он обязательно отклонится от курса, и с нетерпением ждал этого поворота.
Была она как никогда безукоризненно элегантна, прохладно-строга. Но что-то появилось новенькое, какой-то оттенок умудренности, усталости, терпимости. Что-то она в себе вырастила новенькое и теперь втайне гордилась своим новым приобретением.
Сухо и деловито она излагала суть дела. Ее блеклый профиль красиво вырисовывался на фоне окна. Волосы отливали перламутром, веки были подведены чем-то сиреневым в тон такого же платья. Вся она была выдержана в мягких пастельных тонах и казалась бы невозмутимо-спокойной, если бы не руки, которые заметно нервничали.
Я долго разглядывал эти бледные, холеные руки. Они жили своей самостоятельной жизнью и что-то мне мучительно напоминали.
Нить разговора как-то сама собой иссякла. Некоторое время мы сидели молча. Потом она встала, сняла с полки песочные часы и, перевернув их, поставила себе на колени. Я исподтишка наблюдал за ней, не нарушая молчания. Она следила за золотой струйкой песка.
Я разглядывал ее в упор и вдруг все вспомнил.
Я вспомнил, как однажды в детстве преследовал большую стрекозу. С каким трепетом и восторгом следил за ее волшебным полетом. Мне чудилось, я ловлю свое счастье. Она, казалось, позволяла себя ловить, поджидала на ближайшем цветке, а потом взлетала, будто невзначай, и перелетала на другой цветок. Казалось, она заманивает меня в свой волшебный мир. Я забыл, кто я, где и зачем, ноги сами перенесли меня через ручей. В болоте я потерял свои тапки. Я потерял ощущение времени, ощущение реального…
И вот я настиг ее и накрыл своей майкой. Я лежал на каких-то колючках, а моя стрекоза билась там под майкой, моя чудесная, волшебная принцесса… мое сердце, моя жизнь билась сейчас под этой майкой, мы были одно, один большой трепетный организм, и неизвестно, кто кого поймал.
Задыхаясь от предчувствия счастья, я отгибал края майки, руки мои сами подбирались к ней все ближе и ближе… Как вдруг все вспыхнуло вокруг ярко-зеленым светом. В мой палец вцепилось громадное первобытное чудовище. Сведенное судорогой змеиное, чешуйчатое тело изогнулось дугой, отверстие широко открытого рта, обломки перепончатых крыльев… И прозрачные стеклянные глаза глядели прямо на меня мертвым взглядом, Я закричал и, содрогаясь всем телом, покатился по земле… и пришел в себя на пустынном желтом берегу неведомого мне первобытного мира. Природа, дикая, первозданная, окружала меня со всех сторон. Огромным кружевом возвышались надо мной широкие перистые листья, и ядовито-синее бездонное небо просвечивало сквозь их узоры.
Так вот куда она меня заманила!
Шла война. Я был впечатлительным мальчиком.
Самое опасное для души, самый разъедающий и опустошающий ее яд — это чувство страха. Война отравила меня страхом, заразила меня этой болезнью. От страха не излечиваются вполне, он копится в организме, как радиоактивное облучение. Вот откуда тот тайный ужас, который мне приходилось преодолевать каждый раз, когда я приближался к женщине. Вот источник моей вечной нерешительности… Только издали я мог любоваться ими, издали они манили и волновали меня…
Теперь она сидит передо мной. Сколько раз уже ей поломали крылья, этой хищнице стрекозе! Но она вновь прекрасна, и опять вышла на охоту, и уже чарующе шевелит своими усиками-локаторами в поисках подходящем жертвы.
— Полина, ты ведь не боишься смерти? — спросил я.
— Не боюсь, — кратко согласилась она. — Мне кажется, я уже много раз умирала, — сказала она, чуть подумав. — Когда придет мой час, я не буду возражать.
— Песочек бежит, — сказал я, — час приближается.
— Хоть сейчас, — сказала она. — Только дураков и подлецов смерть застает врасплох. Я не боюсь ее, я готова.
— Что и говорить, хищники стоят на более высокой ступени развития, чем травоядные, — засмеялся я.
Она небрежно кивнула, слегка встрепенулась и грациозно, невзначай, перелетела на соседний цветок, и я опять очарованно последовал за ней.
— Ну и как твоя семейная жизнь? — спросил я.
— Прекрасно, — отвечала она. — Мы разводимся.
— Чего вдруг? — спросил я.
— Оставь, пожалуйста, — поморщилась она.
— Отчего же? — сказал я. — Мною не брезговали, когда было нужно. Я хочу знать, чем кончилась эта заварушка.
— Изволь, — согласилась она и чуть задумалась, играя часами. — Поленова нет.
— Скушала? — перебил я.
— Его нельзя было скушать, потому что его не было никогда. Он еще не родился. Были наши реакции по его поводу. Любыми запрещенными приемами он вызывал наши реакции на себя. Они на мгновение освещали его, оживляли, выхватывали из мрака небытия. Он существовал только в связи с нами, нашей энергией, нашей ненавистью и любовью. Феномен бездуховности, не животное и не растение, а так, неодушевленное живое существо. Он никогда ничего не мог сказать о себе самом путного, он никогда не заглядывал в себя, в свою душу, потому что там ничего не было. Но даже этого он не знал. Вакуум не ведает о своей пустоте, однако стремится заполниться любой атмосферой, которая вокруг него…
— Но реакции вызывал именно он, — перебил я этот обличительный монолог. — Реагировали мы именно на него.
— Но вызывал он их механически, чтобы только ощущать себя живым.
Я пожал плечами.
— Да нет, ты не отмахивайся, — горячо возразила она. — Ну, допустим, человек бросил в тебя камень, реагировать ты будешь на камень, а не на человека.
— Разумеется, сначала я постараюсь избегнуть удара, но потом, конечно же, заинтересуюсь, чего это он бросается.
— И окажется, что он бросил камень только для того, чтобы привлечь твое внимание. Другого способа заявить о себе он не знает.
— Ну, в таком случае я дам ему по шее.
— А ему только того и надо.
Помолчали.
— Ага, — догадался я, — это тебя Фаддей поднатаскал.
Она неопределенно пожала плечами. Мол, думай как знаешь.
— Но ты мне не ответила еще на один вопрос. Почему ты не пошла за меня замуж?
— Ничего бы из этого не вышло, — серьезно сказала она. — Ты идеалист-мечтатель, ты всегда мечтал о семье в чистом, идеальном виде. Твоя мечта стояла между нами, ты не хотел знать и любить меня живую, конкретную, а все мечтал меня переделать, подогнать под свои идеалы. Детдомовцы всегда такие, слишком много надежд и мечтаний связано у них с семейной жизнью. Дети не выбирают себе мать и отца — это данность, и жена — это тоже в какой-то мере данность, судьба. Я тогда еще заметила, что тебя не устраивает ни один семейный уклад. И меня ты никогда не знал, не понимал и не любил; слишком ты любил свою мечту, свой идеал женщины. Да ты бы не вынес ни одного дня обыденной семейной жизни. К тому же ты очень красив, ты не можешь быть частной собственностью, ты — достояние общества. Оставайся лучше навсегда холостяком, сохрани свои идеалы в чистом виде… На, возьми свои песочные часы!
И она вручила мне песочные часы и направилась к выходу. Я мысленно проводил ее до дверей, но дальше не пошел, остановился на пороге. Поглядел на себя в зеркало и стал поджидать Фаддея. Он тоже не заставил себя долго ждать.
И пока Фаддей играл песочными часами, я изложил ему суть нашего разговора с Полиной.
— Нет, — сказал он. — Я не помогал ей хоронить Поленова. И не вакуум его душа, а скорей запущенная, заброшенная свалка, в которой уже не наведешь порядка — все одичало, заржавело и заросло сорняками. А хоронит она его и бесится, и мы все бесимся потому, что не можем проникнуть до конца в тайну иной человеческой жизни. Слиться с себе подобным мы практически не можем. Чужое существование для нас непостижимо, и все попытки безнадежны. Мы ломаем себе шею в этих попытках, а потом замыкаемся в себе, почитая свою жизнь превыше всего и реальным — только мир нашего восприятия… Надо вернуть себе детскую реакцию на мир, это возможно при полной отдаче, при полном растворении в жизни, вечном, ежесекундном контакте. Для этого нужны смелость, честность и мужество.
— Но вот ты тоже считаешь свою точку зрения единственно верной, — перебил я.
— Я не исключение, — согласился он. — Но я уже многое расчистил в своей запущенной душе.
— А другим ты не хочешь помочь? — спросил я.
— Отчего же, — сказал он. — Хоть сейчас. Начать надо с дыхания. Для начала отучись дышать ртом, есть у тебя эта скверная ленинградская привычка.
— Но она не самая вредная из моих дурных привычек, — усмехнулся я.
— А ты хочешь начать с самой вредной? Вот и надорвешься. Кишка тонка. Одного намерения и желания мало, надо еще уметь и знать пути, как с ними бороться.
— Значит, ты утверждаешь, что начать надо с дыхания?
— Твоя глупая ирония тебя погубит, — рассердился он. — Если не умеешь даже правильно дышать, то на что ты способен? Куришь вот еще! Тебе от природы дана такая красота, и как ты с ней обращаешься? Глупо, бездарно и пошло!
И он ушел разгневанный.
…Я вертел в руках песочные часы. Время струилось золотой змейкой… Жизнь продолжалась… Еще не поздно было получиться правильно дышать… и видеть… и слышать… и любить.
В последний раз он пришел ко мне глубокой осенью…
Уже месяц, как мы не видели солнца. Небо было таким тяжелым, что город будто опустился под его давлением. Только к полудню за окнами рассветало, но лучше бы не рассветало совсем — такой мерзкий, промозглый студень висел в воздухе. Жили при электричестве, если можно назвать жизнью это апатичное прозябание. Дышать и то казалось утомительно.
Но то воскресное утро выдалось неожиданно свеженьким и чистеньким. Ночью подморозило. Выпал реденький снежок, и даже выглянуло солнце. Было оно какое-то жиденькое и слабенькое, будто искусственное, но тем более нежное и трогательное. Его редкие голубовато-розовые лучи приласкали и оживили совсем было оцепеневший город, и он расправился, надменный и прекрасный, воскрес и застыл в этом бледном нежном сиянии, как перед объективом.
Я вышел было пройтись, но очень быстро устал, продрог и поспешил вернуться. Городу в этом призрачном неверном сиянии было красиво и просторно, но человеку одиноко и зябко.
Когда я вернулся, Поленов сидел в моей комнате на подоконнике. Он был в пальто и шапке и на розовом фоне окна выглядел особенно темным и громоздким. Он вертел в руках шар с рыбками и в то же время рассматривал пространство за окном.
Мне припомнились все те, кто брал в руки этот шар, и характерный жест каждого…
— В такую погоду хорошо сидеть перед топящимся камином, — сказал он.
— У шефа есть камин, — сказал я.
— Он его топит?
— Не знаю, не видал.
— Навряд ли ему бывает холодно.
— А тебе холодно?
— Да, холодно, — сказал он и впервые перевел взгляд в комнату.
Этот взгляд рассеянно скользнул по мне, сделал плавный полукруг по комнате и снова исчез за окном. Я проследил этот взгляд, и мне пришла в голову забавная классификация, а именно: взгляд выше горизонта и ниже его. По моему лицу он прошел где-то на уровне подбородка, но и по всем другим предметам он проходил будто бы чуть ниже их смыслового центра.
— Хочешь кофе? — спросил я.
— Да, пожалуй, — согласился он.
Заваривая на кухне кофе, я пытался проникнуть в его намерения. Я чувствовал, что была какая-то цель в его посещении.
В институте мы постоянно виделись, но все на людях и ни разу с глазу на глаз. Я, конечно, не мог не заметить, что он как-то изменился: то ли притих, то ли притаился. Я одобрял его поведение, но внутренне, в глубине, по-прежнему не доверял ему. Оно казалось мне тактикой, временной передышкой, за которой еще бог знает что последует. Не раз я с опаской приглядывался к нему, стараясь разгадать его планы. И вот теперь, обнаружив его у себя на подоконнике, я, конечно, весь насторожился и подобрался, поспешно вооружаясь всеми известными мне в отношениях с ним средствами защиты и обороны.
Но когда я вернулся в комнату, он по-прежнему тихо сидел на подоконнике, сидел так прочно, тяжело и безразлично, как никогда бы не усидел тот, знакомый мне, человек. Он опять скользнул по моему подбородку хмурым пустым взглядом, и эта пустота по отношению ко мне почему-то вдруг неприятно задела меня.
— Ты все еще встречаешься с Динкой? — спросил он.
— Нет, — сказал я.
Но вдруг до меня дошел смысл, с которым он произнес «встречаешься», и от удивления я даже поперхнулся.
— Я с ней никогда не встречался! — почти заорал я.
— Ну да… — Он не поверил мне. Не мог поверить, не посмел.
А мне не захотелось его переубеждать. Лень стало. Так было проще… да и поздно.
— Я хочу ее видеть, — сказал он.
— При чем тут я?
Я прекрасно знал, при чем, и он знал, что я это знаю. Опять зачем-то потребовалось мое посредничество. Зачем?
— Ты знаешь, где она живет? — спросил он.
— Я дам тебе адрес.
Помолчали. Он пил кофе не раздеваясь, равнодушно и скучно поглядывая по сторонам. Кончив пить, он нетерпеливо и раздраженно вскочил со стула и прямо взглянул на меня.
— Если не хочешь, можно и не ходить, — сказал он. — Но один я тоже не пойду, мне не о чем с ней разговаривать.
— Пошли, — сказал я.
По дороге новые соображения насторожили меня… Может быть, ему стало известно, что Динка — дочь шефа, и не хочет ли он таким образом отыграться? И не должен ли я в таком случае воспрепятствовать этой встрече? С другой стороны, он вроде бы совсем не агрессивен и не похоже, чтобы принялся за старое. Во всяком случае, надо проверить…
— А ты знаешь, что Динка — дочь шефа? — прямо спросил я.
— Да, знаю. Давно. Еще весной, — ответил он.
Ответ был исчерпывающий.
Дверь открыла Анюта. Эта бабка уже лет двадцать жила в городе, но полностью сохранила все свои деревенские привычки и облик. По квартире она ходила босиком. «Кому кого надо?» — спрашивала она, подходя к дверям. Меня она почему-то считала женихом и почитала за это. Она пропустила нас в переднюю, грубовато сообщив, что самого-то нет и не будет, а «принцеца» еще спит.
— Вставай, женихи пришли! — И с этими словами она широко распахнула дверь в Динкину комнату.
В комнате ничего не изменилось. Там царил все тот же хаосик детской: игрушки вперемешку с косметикой, фотоувеличитель, мольберт, мотороллер, микроскоп, куклы, тряпки — все было по-прежнему, и только под потолком, из конца в конец, по диагонали, комнату пересекали гирлянды осенних листьев. Форточка была открыта — листья зашуршали на сквозняке. Несколько оторвалось и закружилось по комнате.
— Достойное жилище, — пробормотал Поленов, подходя к окну и закрывая форточку.
Я чувствовал его волнение. Я и сам волновался. Мне и самому не раз хотелось видеть Динку, и только трезвость и трусость останавливали меня: где-то я знал, что все кончено.
И все-таки теперь, в ее комнате, среди этих листьев, где даже воздух был какой-то особенно живой и ясный, мне показалось… Я ждал чуда.
Не вот откинулось одеяло, и чуда не произошло.
Нет, она была прелестна, она просыпалась, как ребенок, блаженно, радостно и уютно — пробуждалась, а не просыпалась. Но это уже почему-то не имело к нам никакого отношения, это уже было не для нас — мы ее больше не интересовали, она забыла нас.
Я не знаю, как женщины этого добиваются, то есть каким чудом при желании наполняют всю атмосферу вокруг себя жизнью, смыслом и смятением… Но тогда на наших глазах произошел обратный процесс. Женщина была та же, но чуда не было. Она вышла из нашей жизни так же просто и внезапно, как вошла в нее. Не мы ее бросили, не мы забыли — мы все еще где-то надеялись, — но она ушла от нас.
— Здрасти, — ясно улыбнулась она. — Который час?
— Два часа, — сказал я.
— Вот это да! Бабка! — заорала она. — Ты что же меня не разбудила?
Бабка что-то проворчала в ответ.
— Вот вредная старуха, — расстроилась Динка. — Будильник сломался, а эта ведьма назло не будит. О! Да вы же приборы делаете — починили бы мне будильник… И уходите на кухню, поставьте там чайник. Я сейчас.
Ждать пришлось недолго. Динка, подтянутая, свежая, озабоченно поглядывая на часы и давясь чаем, возбужденно рассказывала нам, что теперь она работает в цирке, и это уже настоящее призвание, и скоро ей дадут тигренка, и тогда уже она всем покажет, потому что у нее свой подход, и ее тигренок будет самым лучшим, вот только жаль попусту потраченного времени, ведь она уже давно могла бы там работать…
Поленов, большой, хмурый и неуютный, маялся, слушая эту болтовню, и я понимал его. Динка была очень мила, свежа и чиста, но и в помине не было той знакомой ему женщины, а только девчонка.
— А как же «Гербарий»? — спросил я.
— «Гербарий» — ерунда, — сказала она. — Только время зря потратила. — И она снова вернулась к тигренку.
— А «Гербарий»? — перебил я. — Ты снималась в картине «Гербарий». Ну так как, есть такая картина?
— Да есть, наверное, — отмахнулась она. — Только разве это картина? Ерунда какая-то, а не картина.
— Наврала, что ли, про картину?
— Ничего не наврала, — обиделась она. — Только это ужасно скучно. Я даже простудилась там в конце концов. Такая канитель, такая канитель!.. Я вам лучше тигренка покажу.
— Нет, — сказал я. — Нам сначала «Гербарий» надо посмотреть.
— Странный ты какой-то, — сказала она. — Злишься, что ли? А по-моему, я правильно сделала, что эти съемки бросила. Вот и папа тоже одобряет.
— Значит, ты бросила сниматься и пошла в цирк? — спросил я.
— Нет, я еще в музее работала. Это тоже было интересно, но меня быстро выгнали: я там что-то перепутала. Потом еще дворы подметала, за двор — три рубля.
— Ну, знаешь, — сказал я. — Я удивляюсь еще, как ты нас признала. В твоей бурной биографии…
— Почему же! — откликнулась она. — Я вас не забыла, я вам даже письмо писала.
— Да, письмо… — сказал я.
Поленов засмеялся.
— А как насчет шпионов? — с усмешкой спросил он.
Я ничего не знал про шпионов, как видно, они были только между ними.
Она вспыхнула, вскочила, подлетела к буфету и стала там что-то искать.
— Не было, значит, никаких шпионов?
Она молчала, но даже по затылку было видно, что она готова провалиться сквозь землю.
— Зачем было врать?
Она резко повернулась к нам, лицо ее горело.
— Были, были! — выкрикнула она. — Это для тебя не было, а для меня были.
И убежала прочь.
— Игрушки, — зло сказал Поленов. — Все одни игрушки. Страсти, шпионы, тигры…
Я понимал его разочарование: я и сам надеялся увидеть ту рассеянную, непостижимую женщину, но сердиться-то надо было на себя.
В прихожей, пока мы одевались, вдруг зазвенел телефон. Динка, не замечая нас, прошла мимо, взяла трубку. И ее будто подменили.
— Нет, нет, — говорила она холодно и четко. — Дровосек заболел. В Японию едет Лишний… Буду в семь… Нет, не надо…
Мне было любопытно, и я медлил уходить.
— Опять кого-то морочит, — проворчал Поленов.
Она повесила трубку и прямо смотрела на нас. И опять, как тогда на набережной, защитное силовое поле отделило ее от нас. За его надежной защитой ей было спокойно и удобно рассматривать нас, разве чуть скучновато.
— «Гербарий» идет в кинотеатре «Свет», — сказала она.
— А шпионы? — усмехнулся Поленов.
Она разглядывала его с выражением иностранки, которая прислушивается к звукам незнакомой речи, не пытаясь понять ее смысл.
— Их нет, — будто издали проговорила она. — Ты же не поверил этой чепухе?
— А кто поверит? — зло огрызнулся тот.
Она опять выдержала паузу, будто прислушиваясь к чему-то.
— Вот и молодец, — серьезно сказала она. — Тебя не проведешь, не на такого напали.
— Брось ты эти штучки! — взорвался Поленов. — Поищи себе других идиотов.
— Пошли, пошли! — Я взял его за плечо, он в бешенстве смахнул мою руку, выругался… И выскочил на площадку.
Я же не мог не оглянуться. Она стояла под своим защитным колпаком, стояла просто, спокойно, серьезно, но это было так прекрасно, что я чуть не завыл от тоски.
— А ты уже никогда не узнаешь правды, — вдруг сказала она и закрыла за нами дверь.
У меня в голове все перемешалось: ну да, мне уже говорилась эта фраза, но то было во сне… Рассказывал я ей этот сон?.. И сон ли это?
И вот просторный осенний день, поредевший Павловский парк, и видимость как сквозь линзу. Чистые холмы, застывшие беседки, покой и равновесие. Медленно и плавно движется камера, и вместе с ней, то удаляясь, то приближаясь к нам, бредет по желтым листьям длинноногая девочка-подросток в клетчатом пальто и красных ботах с орнаментом — белыми петухами. Белые петухи серьезно и прилежно ступают по желтому ковру. В руках у девочки пучок желтых листьев. Она изредка нагибается и присоединяет к нему очередной лист.
…Бьют часы, красивый бой. Поздний вечер. Сумрачная, тихая комната, папин кабинет. Вместо стен стеллажи с книгами. За огромным фамильным столом, под огромным зеленым абажуром все та же девочка. Тщательно и старательно закладывает листья в большие тяжелые книги… Трещит сверчок…
И вдруг — ясный морозный день. Первый снег, видно, что первый — такой блеск и белизна… Все та же девочка наклеивает засушенные листья в альбом. Приклеила, посмотрела в окно… Взяла перо и вывела правильным круглым детским почерком под листом: «Клен обыкновенный. Родина — средняя полоса России».
Шел мокрый снег, под ногами чавкало грязное месиво. Желтые фонари светили ровно и тускло.
— Где мы? — спросил Поленов.
— А черт его знает.
Я действительно потерял ориентир. Кинотеатр выпустил нас, по своему обыкновению, на какой-то темный двор; дворы были проходными и вывели нас на какую-то убогую речку без набережной. Редкие пешеходы отвечали скупо и пугливо, и мы несколько раз поворачивали, пока не вернулись на ту же речку.
— Было… Есть… — сказал я. — Не было шпионов, чемоданов, птичек, а есть грязь, слякоть, стужа… И трезвость. Надо было верить, надо было… Поверить — значит полюбить.
— Верить всей этой чепухе! — огрызнулся он. — Все равно рано или поздно она бы рассыпалась.
— Что — любовь? — спросил я.
— Не любовь, а чепуха.
— А любовь?
— Да оставишь ты наконец меня в покое? — сдавленно произнес он. — Что ты ко мне привязался? Что тебе от меня надо?
Я даже остановился от неожиданности. Будто это я к нему пришел и вытащил его из дому…
Я остановился. Он сделал какое-то нетерпеливое движение плечами, и я почти физически почувствовал, как он будто перешагнул через меня и твердо пошел прочь. Я знал, что он не оглянется.
Еле сдерживая ярость, я догнал его и молча пошел рядом. Деваться ему было некуда, и некоторое время мы шли молча… Если бы он попытался убежать, я бы все равно догнал его, и на этой пустой набережной — сам не знаю, чем бы все это кончилось. И он почувствовал это. Я знал, что он это почувствовал. И еще я знал, что он сегодня будет говорить, что я его так не отпущу. И он знал это, и я знал, что он это знает, — мы уже неплохо знали друг друга.
— Надоел ты мне, — сказал он.
Я молча согласился.
— Что ты ко мне привязался? Устал я от тебя. Сдаюсь. Я не хотел и не хочу с тобой разговаривать. Но ты преследовал меня с самого начала. Ты не давал мне сделать ни шагу. Я устал от тебя — но ты не убедил, а победил меня. Ты преследовал меня, я устал и во всем с тобой согласен. Я согласен с тобой, и меня больше нет. Я стал тобой. Стало — ты плюс ты, ты в квадрате. Этого ты хотел? Но знай, что только благодаря твоим преследованиям я делал много глупостей, которых никогда бы не сделал сам по себе.
Словом, получалось так, будто не он вдруг свалился на нашу голову, а мы заманили, окрутили и даже поломали его жизнь.
От неожиданности я молчал.
— Вы толкали меня на все эти глупости, — все больше распаляясь, говорил он. — Судили, сводили со своей Графиней, отправляли в свои исправительно-трудовые командировки, отняли Динку, женили на Полине. Всё вы! Целый год я сопротивлялся вам. Из самого себя я превратился в какое-то ваше антитело. Стал вами наоборот, вами — с отрицательным знаком. Та же масса, тот же вес, только вы будто движетесь в положительном направлении, а я с той же скоростью — в отрицательном. А в сущности мы одно и то же, разные стороны одного предмета. А мне бы хотелось быть совсем другим, не наоборот — а другим. Вы отняли у меня эту возможность. Я втянут в какую-то бестолковую возню, из которой уже навряд ли выберусь. Мне не было до вас никакого дела, я хотел идти вперед, а вы заставили меня разбираться в этой заварушке — вашей жизни. И вот теперь все мы топчемся на месте. Хоровод.
Он замолчал.
— Ничего себе, — только и мог сказать я. — Кажется, ты воображаешь себя этаким марсианским мальчиком по Брэдбери. А между тем ты — человек и никуда из своей человеческой данности не выпрыгнешь. Человек — животное общественное.
— Ничего я не воображаю, — с ненавистью огрызнулся он. — Просто мне кажется, я знал нечто свое, личное и, если бы не погряз в ваших жизнях, мог бы сказать что-то новое и не только себе одному. Больше всего я боялся солгать, а теперь лгу на каждом шагу… Человек должен жить, наслаждаться жизнью, а мне гнусно, стыдно и холодно… Надорвался…
Он скользнул взглядом по моему подбородку и отвернулся к реке.
Меня взорвало.
— Что нос воротишь? Сам обожрался, а на меня сваливаешь. Не надорвался ты, а обожрался. Надрываются, когда несут что-нибудь тяжелое. Ты же ничего не нес, все сваливал на других. Даром жрал, за что положено платить. Паразит! Привык жить за чужой счет, чужими страстями и мучениями — тебе все было по вкусу. По малому счету побеждать привык. Жался, экономил свою жизнь, выгадывал, как бы не просчитаться, не передать. А жизнь не обманешь, не проведешь! Все равно рано или поздно расплатишься сполна. У жизни свой коэффициент, который регулирует наши затраты и радости. Малая цена — малые радости, за радости покрупнее и платят подороже. Не заплатил раз, два — и нет тебе больше никаких радостей. И рад бы заплатить полную цену, да нечем. Девальвация. Ты банкрот.
Мы стояли на трамвайной остановке. Трамвая не было. Поленов никуда не убегал, а стоял и смотрел на меня, смотрел серьезно и, может, впервые будто задумался.
— Ну а в чем, собственно, дело? — спросил он, дав мне выговориться.
И я понял его вопрос. Этот вопрос относился лично ко мне. Поленов не упрямился и не издевался. Он действительно не понимал, в чем дело, почему я к нему привязался.
Нет, я не растерялся, но странное чувство овладело мной. Только потом оно оформилось в мысль, а тогда было лишь беспомощностью и тоской.
— В чем дело? — повторил я. — В чем, собственно, дело?..
Я не мог ответить на этот вопрос не только ему, но в первую очередь самому себе.
Передо мной стоял очень знакомый мне человек, который вот только что вышел из моей жизни так же внезапно, как и вошел в нее. Я рассматривал его пристально, трезво и ничего не мог понять.
Передо мной стоял очень знакомый мне человек, изученный до каждого мелкого штриха, жеста, привычки, человек, которого я знал чуть ли не лучше себя самого, знал, как брата, но который почему-то не стал мне ни братом, ни врагом.
Он вошел в мою жизнь и вышел из нее, не оставив в ней никакого следа.
Но зачем это было нужно? Если жизнь моя чего-то стоит, если она не случайна, в ней должны быть свои железные законы. Не турникет же я, чтобы пропускать через себя людей?
Передо мной стоял совсем чужой, посторонний мне человек, но на него был потрачен год жизни.
Разочарование всегда болезненно, но другие чувства волновали меня: выходил из моей жизни человек. Он уходил в прошлое прямо на глазах. И мне было его не жаль. Результат общения — полюбить или возненавидеть, приобрести друга или врага. Тут не было ни того, ни другого. Я жил с человеком целый год. Была заводка, какой-то механизм общения, и вот она прошла…
Но что я сам дал ему, чем поделился? Я всегда хотел только избавиться от него. И вот уже его не видать. Все летит мимо меня, и настоящее на глазах обращается в прошлое.
Показался резвый, звонкий ночной трамвай. Поленов отделился от меня, вошел в его ярко освещенное, пустое нутро и пошел между скамеек.
Трамвай задребезжал прочь. Внутри его, по ходу движения, будто торопя его, уходил от меня Поленов.
И я смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом.
Шел тяжелый, мокрый снег, и темная вода канала поглощала его.
От воды поднимался пар, чтобы в свою очередь превратиться в тот же набухший снег, — круговорот воды в природе.
Желтые фонари покачивались на сквозняках.
Было тихо, пусто и зябко.
Впереди была долгая ленинградская зима, которую опять надо было переживать.
Вот и все. Мне больше нечего сказать о моем герое. Мы по-прежнему вместе работаем, но сказать почему-то больше нечего. Мы просто сослуживцы.