Династия Габсбургов правила в Австрии в период с 1282-го по 1918 год, в Венгрии и Чехии — в 1526–1918 годах, в Испании — с 1516-го по 1700 год, а в Нидерландах — в 1477–1794 годах. Среди ее представителей было несколько императоров Священной Римской империи германской нации. Так что недаром тогда считалось — Австрия призвана править миром…

Габсбурги, по мнению большинства историков, были выходцами из Эльзаса — пограничной области между германским и романским мирами.

Первыми, кто облюбовал земли по левому берегу Рейна, были галлы, обратившие внимание на эльзасские просторы во время военных походов. Галлы поселились вдоль Рейна, в водах которого ловили лосося, форель и алозу, серебристую рыбку из семейства сельдевых.

Юлий Цезарь добрался до Эльзаса через полторы тысячи лет после галлов. Вдоль берега Рейна римляне построили укрепленные лагеря, обозначив северо-восточную границу империи. Римляне дали понять, что они здесь надолго — основали город Аргенторат, переименованный затем в Страсбург, и взялись за производство главного напитка античности — вина, превратив пологие рейнские берега в виноградники. Следующими, кто оказал влияние на эльзасскую культуру, были алеманны и франки. В V веке алеманны выгнали с Рейна римлян, основали свои города и преобразовали язык германских племен в местный диалект, на котором в Эльзасе говорят и сегодня. Так как Эльзас является частью Франции, согласно конституции, там лишь один официальный язык — французский, что не мешает половине жителей Эльзаса изъясняться на эльзасском.

Под франками регион находился с V по IX век, став классическим феодальным государством. Но главное событие произошло в VI веке — Эльзас уверовал во Христа.

После раздела франкских земель между внуками Карла Великого в IX веке Эльзас оказался на территории Восточно-Франкского королевства, ставшего впоследствии Германией. Целых восемь веков Эльзас был немецким регионом, и основал Габсбургскую династию эльзасский уроженец и швабский граф.

Конечно, вопрос о происхождении этой династии довольно запутан: во-первых, из-за отсутствия документов, во-вторых, его запутывали сознательно — для решения политических задач своего времени.

По наиболее ранней версии, возникшей в конце XIII — начале XIV века, Габсбурги были связаны с патрицианским родом Колонна, который вел свое происхождение от римских императоров династии Юлиев, от самого Гая Юлия Цезаря. Рождению этого мифа способствовал простой факт: избрание в 1273 году германским королем Рудольфа Габсбурга, не принадлежавшего к числу знатных вельмож, вынуждало «порождать» благородную родословную.

Позднее возникла еще одна теория, согласно которой предками Габсбургов были короли франков из династии Меровингов (V–VIII вв.). По мнению франкского хрониста Григория Турского, Меровей был сыном Хлодиона Длинноволосого, легендарного вождя салических франков (предположительно 427–447 гг.). Под его командованием франки перешли Рейн в его нижнем течении и вторглись во владения Римской империи. Однако народный эпос приписывал Меровею божественное происхождение — от какого-то морского чудовища. В 451 году франки под предводительством Меровея сражались на Каталаунских полях вместе с римлянами и вестготами против гуннов Аттилы.

Через Меровингов корни рода связывали Габсбургов с легендарными героями античных мифов: средневековые хронисты писали о том, что короли франков вели свой род от троянцев, которые выжили после падения Трои и прибыли в незапамятные времена на территорию Галлии. Хотя в легендах существуют многочисленные расхождения, но чаще всего предками Меровингов называли царя Приама или героя Троянской войны Энея.[1] Именно эта концепция, в силу легитимизации притязаний Габсбургов в качестве наследников Каролингов и Меровингов, наиболее приглянулась императору Максимилиану I Габсбургу, который в конце XV — начале XVI века как наследник бургундских герцогов вел борьбу с французскими королями из династии Валуа. Существовала еще и третья версия, возникшая в начале XVIII века благодаря генеалогическим изысканиям ганноверского библиотекаря Иоганна Георга Эккарда и ученого монаха Маркарда Херрготта. Они называли предками Габсбургской династии герцогов Алеманских, изначально бывших вождями группы германских племен, область обитания которых впоследствии вошла в состав империи Карла Великого.

Алеманские герцоги считались общими предками Габсбургов и герцогов Лотарингских. После того как в 1736 году дочь и наследница императора Карла VI Мария Терезия вышла замуж за Франца Стефана Лотарингского, использование этой версии освятило новый Габсбургско-Лотарингский дом исторической традицией и Божьим предопределением. Эта теория послужила также и обоснованием тогдашних габсбургских претензий на верховенство в германских землях: кому, как не потомкам древних германских князей, надлежало править Германией?

Конечно, современным ученым совершенно очевидно «утилитарное» предназначение всех этих генеалогических деревьев: они слишком явно соответствуют определенным этапам габсбургской политики, что и заставляет усомниться в их достоверности. Кроме того, период раннего средневековья беден на документы и достоверные свидетельства, поэтому вопрос о происхождении австрийского дома, очевидно, навсегда останется открытым.

Подлинная история этой семьи ведет свой отсчет с середины X столетия, когда жил первый Габсбург, который так себя еще не называл, потому что географическое название, давшее имя династии, появилось позднее. Реально существовавшим первым Габсбургом был Гунтрам Богатый. Он происходил из Эльзаса, а его владения первоначально располагались в Швабии — графства Мури и Брейсгау. Из современных ему источников об этом человеке мало что известно, но он считается отцом Ланцелина и дедом Радбота, основателя замка Габсбург. Точно установлено, что Гунтрам был дважды женат: его первой женой стала Бригантина, графиня Монфор, а второй — графиня Кальви Ита, и имел, по крайней мере, одного сына. Вероятно, Гунтрам был третьим сыном знатнейшего дворянина в Эльзасе Гуго I, графа Нордгау, графа Эльзаса, Ортенау, Аргау, Гогенберга и т. д., и Хильдегарды, графини Феррет. Он происходил из династии Эберхардингеров, ветви знатного франкского рода Этихонидов. Предком этого рода был Этихо, герцог Эльзаса.

Гунтрам получил от отца Эльзас и некоторые другие владения, в том числе и графство Зундгау, где пресеклась местная правящая династия. Его брат Эбехард IV стал графом Нордгау и ряда других земель. Таким образом, владения рода Этихонидов охватывали весь Эльзас, а также ряд швейцарских земель.

С именем основателя династии Габсбургов связано и сохранившееся в средневековых источниках одно из первых, письменно зафиксированных упоминаний о феодальной зависимости крестьян. В 940 году Гунтрам Богатый вместо условленной за защиту платы потребовал от крестьян деревни Волен работы на своем поле, а когда те отказались добровольно исполнять его желание, принудил их к тому силой (впоследствии такое явление получило название барщины).

В 952 году император Священной Римской империи Оттон I конфисковал за измену у Гунтрама графство Брейсгау, Тургау и владения на Нижнем Рейне, а также графство Эльзас, при этом позволив его братьям Эберхарду IV и Гуго IV владеть аббатством Люре. К этой дате относится первое упоминание о Гунтраме Богатом и о Габсбургах вообще. Графом Эльзаса стал племянник Гунтрама Адальберт II.

По иронии судьбы Гунтрам вошел в историю как противник германского императора — обладателя того самого титула, который впоследствии будут носить 19 потомков прародителя Габсбургов. Но опала, которой подвергся Гунтрам Богатый, вероятно, не была полной — и сам первый Габсбург и его потомки проявили недюжинную энергию в восстановлении утраченного богатства и приобретении нового. Род эльзасских землевладельцев не затерялся во мгле средневековой истории и от поколения к поколению приобретал все больший вес, влияние и известность.

В конце X века потомки Гунтрама Богатого появляются в Швейцарии. Внук Гунтрама граф Ратбод основал в Мури, в 30 километрах от Цюриха, монастырь, где впоследствии было похоронено большинство представителей старших поколений Габсбургов. Есть сведения о том, что Габсбурги состояли в отдаленном родстве с французской королевской династией Капетингов: супруга Ратбода Ита, возможно, была племянницей Гуго Капета — основателя рода Капетингов. В 1023 году Ратбод упоминается в одной из местных хроник как «граф фон Клеттгау» (область к северу от верховьев Рейна). Тогда же на слиянии рек Ройсы и Ааре южнее Базеля Ратбод заложил замок Хабихтсбург (в переводе с немецкого Habichtsburg — Ястребиный замок; это не единственный вариант перевода), название которого позднее превратилось в Habsburg — Габсбург. По преданию, во время соколиной охоты сокол (подсемейство ястребиных) опустился на стену замка. Однако происхождение имени Габсбургов скорее всего гораздо более прозаично: замок Ратбода находился неподалеку от старой пристани («хаб» или «хав» на древнегерманском). К тому же в семейных преданиях Габсбургов фигурируют не ястребы, а вороны. Разные народы в разные времена относились к этим представителям птичьего царства по-разному. В средневековой Европе их образ рождал самые мрачные ассоциации, и поэтому за черным вороном прочно закрепилась репутация вестника зла. Это нашло отражение во многих преданиях и легендах. Из лачуг простого люда суеверия переходили во дворцы знати. Своя легенда о черных птицах жила и среди представителей рода Габсбургов.

Эта таинственная история восходит к середине Х века, приблизительно к тому времени, когда в Восточной Европе Киевский князь Святослав одерживал свои победы над печенегами, хазарами и византийцами. В ту пору на юге Германии жил граф фон Альтенбург.

Он был богат и умножал свое состояние, присоединяя к своим владениям все новые и новые земли. Один из таких земельных наделов располагался вблизи горы Вюцельс. Однажды граф устроил здесь большую охоту. Он так увлекся преследованием зверя, что не заметил, как оторвался от своей свиты.

Разгоряченный фон Альтенбург оказался на вершине горы, усеянной гнездами огромных грифов. Стервятники набросились на графа. Дитрих отбивался копьем и мечом, но едва несколько птиц падало под его ударами, как на их место прилетали новые. Привлеченные запахом крови сородичей, омерзительные падальщики слетались на вершину Вюцельса отовсюду, кружились вокруг графа, как дьявольский ураган. Дитрих изнемогал, а помощи все не было. И тогда он вознес молитву: «Помоги мне, Боже! Не дай этим мерзким тварям склевать меня!» В ответ на его слова в небе вдруг раздался шум, возникла странная черная туча, устремившаяся ему навстречу. При ее приближении граф понял, что это стая необычайно больших иссиня-черных воронов. Они обрушились на грифов и принялись клевать и рвать их сильными когтистыми лапами.

Вскоре все было кончено. Тела стервятников усеяли склоны гор. Неожиданные спасители графа расселись на окрестных скалах. Фон Альтенбург преклонил колени и возблагодарил Всевышнего. Через какое-то время подоспели рыцари и слуги из свиты. Увидев страшных грифов и выслушав рассказ графа, они тоже стали читать благодарственные молитвы. Позже в честь своего чудесного спасения фон Альтенбург приказал построить на вершине Вюцельса большую башню, чтобы вороныспасители и их потомки всегда могли найти здесь себе приют. Рыцари графа поклялись подкармливать птиц, если в том возникнет нужда.

В тот год, когда было завершено строительство башни, в замке графа неожиданно появился незнакомый монах. «Я принес тебе радостную весть, мой повелитель! — сказал он с поклоном. — За то, что ты не оставил без благодарности своих крылатых спасителей, Господь дарует тебе свою милость. В сей миг я пророчествую: отныне не только у тебя, но и у всего твоего рода будут крылатые охранители — вороны. Они станут защищать людей и посевы, облетая дозором твои владения. И ты всегда можешь на них положиться».

С тех пор черные птицы отгоняли непрошенных гостей, будь то разбойники или полчища грызунов, истреблявших посевы. Даже вредные насекомые не появлялись больше в угодьях графа. Однако ничто не вечно под луной. Спустя сто лет потомки графа уже и не вспоминали, для чего и по какой причине построена башня у вершины горы Вюцельс.

Не вспоминали, пока однажды в тех местах не появился Вернер Альтенбургский, епископ Страсбургский. Внимательно осмотрев со всех сторон башню, он велел собрать строителей:

— Такое прекрасное место во владении моих предков не должно пропадать. Здесь надо воздвигнуть замок. А птиц я прикажу слугам изгнать — потравить или перерезать.

Местные старожилы напомнили епископу, что вороны некогда спасли жизнь его именитого предка, взывали к чувству долга, но все было тщетно. И тогда на торжествах по поводу начала большого строительства вновь появился таинственный черный монах. «Не начинай работ! — грозно предупредил он епископа. — Иначе впереди — несчастье!» Вернер лишь топнул ногой в гневе и приказал слугам задержать строптивца. Черная ряса монаха колыхнулась, взметнулись вверх рукава — и епископу показалось, что перед ним стоит огромный разъяренный ворон. Через мгновение чернец растворился в воздухе, и только из-под балок на потолке разнеслось: «Если изгонишь птиц, вороны превратятся из охранителей твоего рода в вестников несчастий!»

Вернер Альтенбургский первым испытал на себе силу проклятия. Всего через несколько лет после окончания строительства замка Габсбург над каретой епископа пронеслась однажды стая воронов с горящими красными глазами. Испуганный до полусмерти, служитель церкви тяжело заболел и вскоре скончался.

Время шло. Замок, вопреки предупреждению монаха, был построен. Назвали его Габсбург. Богатство и влияние славного рода Габсбургов, как теперь стали именовать себя потомки фон Альтенбурга, с годами только возрастало. Но для всех представителей знатного семейства с момента памятного пророчества монаха черные вороны стали вестниками несчастий. В роду даже родилось поверье: если увидишь в небе сразу семь этих птиц — считай, что тебе подписан смертный приговор. В годы щедрой на расправы французской революции огромные черные вороны были замечены во время казни Марии Антуанетты. После этого случая зловещие птицы всякий раз появлялись в сопровождении призрака женщины в белых одеждах.

Есть еще одна легенда, связанная с проклятием Габсбургов. Одним из первых владельцев замка был герцог Вернер фон Габсбург. Он соблазнил молодую девушку, поклявшись, что женится на ней. Но вельможа обманул несчастную, так как уже был обручен с дочерью знатного дворянина. Девушка забеременела, и всё могло открыться. В этом случае был бы страшный скандал, а герцога посчитали бы бесчестным человеком. Ему оставалось либо бежать из страны, либо броситься на меч. Вполне естественно, что такой сценарий развития событий Вернера не устраивал. Поэтому он решил уничтожить все следы своего сладострастного преступления.

Девушку схватили и заточили в темницу. Ее приковали цепями к стене и стали ждать, когда она умрёт от голода и жажды. В этом кошмаре несчастная родила ребенка и, медленно погибая вместе с ним, прокляла герцога и весь его род. Тем временем виновник жуткого преступления сыграл пышную свадьбу и отправился вместе с женой на охоту. Собаки подняли дикого вепря, и тот бросился прочь от них. На его пути и оказался герцог Вернер фон Габсбург. Огромный матерый зверь весом более 300 кг пропорол злодея своими клыками. С разорванным животом и вывалившимися внутренностями герцог упал на землю и скончался в страшных мучениях. И в этот же самый момент в темнице умерла несчастная девушка, прижимая к груди мертвого ребенка. Но наложенное на род Габсбургов заклятие не насытилось одной смертью. За 900 долгих лет правления в истории этой династии были и убийства, и трагедии, и преступления.

Австрийская династия Габсбургов более 400 лет правила Чехией, как, впрочем, и многими другими землями Центральной и Восточной Европы, которые Габсбургам удалось объединить в огромную пеструю империю. С 1526 года, когда чешские сословия предложили корону Фердинанду I Габсбургу, до 1918-го, когда после поражения в Первой мировой войне Австро-Венгерская империя распалась, на чешском троне сменились 17 представителей этой династии. Отношения между чехами и их габсбургскими государями никогда не были простыми. Некоторые монархи этой династии ограничивали исторические свободы чешских земель, вели германизаторскую политику, другие были слишком пассивны, третьи, напротив, правили энергично и мудро… Но лишь один Габсбург, Рудольф II, оказался так тесно связан с Чехией и ее столицей, что и через 400 лет после смерти он остается одним из символов Праги.

По преданию, незадолго до смерти, окруженный врагами, вынудившими его отказаться от чешской короны, Рудольф воскликнул, обращаясь к городу, где он провел большую часть жизни: «Прага, неблагодарная Прага, я принес тебе славу, а ты нынче отвергаешь меня, своего благодетеля…». Однако в своих бедах император должен был винить не «неблагодарный» город и его жителей, а главным образом самого себя. Ведь его долгое правление было, несомненно, незаурядным, весьма оригинальным и даже странным — словом, каким угодно, только не политически успешным.

Рудольф II у исследователей имеет репутацию одного из самых загадочных монархов. И дело не в том, что он окружил себя необычными личностями, а скорее в том, что так называемый Универсум, ключи к которому они искали, был, по представлению рудольфинцев,[3] не до конца проявленным, как бы зашифрованным, недосказанным.

Родился Рудольф II 17 июля 1552 года в Вене в семье императора Максимилиана II Габсбурга и Марии Испанской, дочери императора Карла V. Это был брак кузенов — событие отнюдь не редкое в Средние века, да и в Новое время. Мина замедленного действия, предопределившая судьбу Рудольфа, если можно так сказать, была заложена в генетике. Его прабабушка — Хуана ла Лока (Безумная) — была душевнобольной.

«Сатурнинский император», как называли Рудольфа II, появился на свет 18 июля 1552 года в 18:45 в Вене. Гороскоп младенца составил Нострадамус и послал отцу Рудольфа, императору Максимилиану II. В части, связанной с толкованием натальной карты[4] Рудольфа, Нострадамус дал подробный анализ гороскопа, при этом предпослал ему аллегорическую историю о судьбе Асклетариона, придворного астролога императора Домициана, намекая на то, что астрологи, предсказывающие судьбу императору, обычно плохо заканчивали свою жизнь. После напоминания о печальной истории Асклетариона, Нострадамус дал детальное описание судьбы принца Рудольфа и самого Максимилиана. Астролог «предсказал» даты смерти императора Максимилиана и продолжительность жизни его наследника, будущего императора Рудольфа II. Он отвел Рудольфу семьдесят два года земной жизни, но Рудольф прожил только шестьдесят лет.

На первый взгляд гороскоп Рудольфа — это типичный «королевский гороскоп» с Солнцем во Льве и Луной в Раке под горизонтом. Однако в гороскопе принца присутствовал Сатурн, он был управителем гороскопа Рудольфа, и при этом положение планеты было крайне неблагоприятным, такой Сатурн, согласно учениям древних, истинно зловещий, сулит изначально беспричинную гибель и несчастья. Нужно отметить, что император Рудольф родился за два дня до солнечного затмения, а в астрологии это считается негативным фактором, ослабляющим жизненную силу. Убывающая Луна указывала на болезненность, физическую и психическую слабость, возможно, даже на душевную болезнь. И действительно, душевное заболевание, проявлявшееся лишь время от времени, развилось у Рудольфа в полную силу в 1580 году. Он страдал бессонницей, отсутствием аппетита, повышенной утомляемостью, его мучала депрессия. Современные врачи, опираясь на данные психиатрии ХХ столетия, высказали мнение, что у императора начинал развиваться маниакально-депрессивный психоз.

Воспитывался Рудольф при дворе отца в Вене, в атмосфере относительно мирного сосуществования представителей различных конфессий, что наложило отпечаток на его будущие устремления и вкусы. Многие историки говорят о скрытой приверженности Максимилиана II учению Эразма Роттердамского и потакании кальвинистам. Ему, как утверждают некоторые исследователи, даже нравилось реформатство, и он с удовольствием слушал протестантских проповедников. А тогда в Чехии протестантов было большинство, но они, к сожалению, были раздроблены: наряду с гуситами-чашниками, здесь уже были лютеране и протестанты кальвинистского толка, и, кроме того, заявляла о себе «Община чешских братьев», которую не признавала и преследовала, главным образом, государственная власть — правители, начиная с Йиржи Подебрада. Интеллектуалы — ученые, художники и музыканты — тоже постоянно появлялись в Хоффбургском дворце, поэтому не удивительно, что науки и искусство всю жизнь привлекали Рудольфа.

В 1563 году в жизни десятилетнего Рудольфа произошел крутой поворот: на династическом совете было принято решение отправить их с братом Эрнстом в Мадрид, ко двору родного дядюшки — короля Филиппа II. Произошло это по настоянию его матери Марии, испанской принцессы, сестры испанского короля Карла V, которая была кузиной (двоюродной сестрой) своего супруга Максимилиана, отца Рудольфа. Максимилиан, если судить по строгим испанским канонам, был не столь ревностным католиком, как хотелось его испанской родне. Поэтому мать Рудольфа, испанка по происхождению, не хотела, чтобы ее сын перенял религиозную мягкость своего отца Максимилиана. Рудольфа обучали, главным образом, иезуиты. Он говорил по-кастильски, одевался по-испански (впрочем, в тогдашней Европе была такая мода), усвоил возвышенные манеры двора и твердое убеждение в божественном происхождении своей власти. Воспитание, которое эрцгерцоги получили в строгой и чопорной католической Испании (где иезуиты имели немалый вес), без сомнения, сыграло немалую роль в их судьбе. Именно оттуда берет свое начало пристрастие Рудольфа к тяжеловесной церемониальности, к сокрытию, даже табуированности для простых смертных, самой фигуры монарха. Можно с уверенностью сказать, что годы пребывания при дворе Филиппа II наложили неизгладимый отпечаток на манеры и наружность будущего императора. В последующем Рудольфу постоянно ставили в вину его высокомерие, грубость, привычку молчать и не любили за строгое исполнение этикета. Современники, впрочем, не отказывали ему в некоторых достоинствах. Так, пишут, что император на всех производил впечатление интеллектуального, начитанного, разностороннего человека. «Он обладал глубоким умом, был дальновидным и рассудительным, обладал сильной волей и интуицией… Однако ему был присущ такой серьезный недостаток, как робость, причиной которой была его склонность к депрессии. На этой основе у него развилось стремление к бегству от действительности, выражавшееся в нереальных планах. Испанские придворные манеры поощряли его стремление отгородиться от мира, и политическая пассивность становилась все более характерным признаком его правления» — писал немецкий историк Фолькер Пресс. С юных лет Рудольф отлично владел немецким, латинским, испанским, итальянским, французским языками. По свидетельствам современников, он общался на «славянском языке» с московской миссией царя Федора Иоанновича, который послал ему в дар меха (Рудольф распродал их в нескольких городах Европы, получив около миллиона талеров). Выбрав своей резиденцией Прагу, Рудольф приложил немало усилий, чтобы овладеть языком своих чешских подданных. Начиная с 1571 года у Рудольфа был учитель чешского языка Севастьян Паховский из Платина.

В Испании Рудольфа обручили с трехлетней дочерью Филиппа II Изабеллой Кларой Евгенией. Дядя готовил его к управлению Испанским королевством, так как после трагической смерти в 1568 году сына, дона Карлоса, у него не осталось прямых наследников мужского пола. Династия Габсбургов находилась в зените своего могущества и боялась упустить «испанское наследство». Однако в 1570 году вторая супруга короля Анна Габсбургская (кстати, родная сестра Рудольфа) родила королю долгожданного сына — также Филиппа, и обещание дяди повисло в воздухе. Более того, много лет спустя, в 1598 году, испанский король обручил любимую дочь с самым младшим братом Рудольфа, Альбрехтом, назначив того еще и своим наместником в Нидерландах. Это была уже настоящая пощечина самолюбию несостоявшегося испанского владыки, после чего даже упоминание об Испании и пиренейских родственниках стало запретной темой при его дворе.

Проведя в Испании 8 лет, весной 1571 года уязвленный восемнадцатилетний Рудольф вернулся в Вену. Отец, император Максимилиан II, увидел в старшем сыне излишнюю жесткость и религиозную нетерпимость, а мать Изабелла, напротив, — редкую в Вене тех лет изысканность и утонченность. Что же касается политических уроков дяди Филиппа Испанского, то Рудольф их хорошо запомнил, и его манера правления отличалась сдержанностью и скрытностью, он вел себя так даже с ближайшими помощниками и родственниками. Кроме того, подобно Филиппу, Рудольф ненавидел путешествия и был закоренелым домоседом.

Отец, уже смертельно больной, приложил немало усилий для утверждения преемственности власти. В условиях усиления конфессиональной вражды в империи и противостояния в совете курфюрстов, где католики и протестанты никак не могли найти общий язык, Максимилиану было крайне важно найти компромиссное решение. И ему удалось убедить курфюрстов-протестантов (их было трое) проголосовать за кандидатуру Рудольфа, пообещав им за это немалые преимущества. 21 сентября 1572 года Рудольф принял венгерскую корону святого Иштвана в Пресбурге (современная Братислава). Через три года настал черед Богемии (Чехии) — 22 сентября 1575 года в соборе Святого Вита на голову Рудольфа была возложена корона святого Вацлава.

Де-факто Рудольф уже был императором, но де-юре он им стал только 2 ноября 1576 года, во время проведения имперского съезда в том же Регенсбурге, после смерти своего отца. Процедура введения в императорское достоинство проходила в городе, где постоянно проводились имперские съезды, то есть изначально подчеркивалось широкое представительство на коронации делегатов от разных сословий и адептов враждующих конфессий. Это были многие сотни гостей, напряженно присматривающихся к фигуре монарха и фиксировавших каждый его шаг. Стоит отметить, что Максимилиан II впервые примерил императорскую корону во Франкфурте, как и преемник Рудольфа II — Маттиас I, а не в Регенсбурге.

Похороны Максимилиана состоялись в Праге, только через пять месяцев, 20 марта 1577 года, и… завершились грандиозным скандалом, в котором многие современники услышали мистические нотки. Во время прохождения процессии по Староместской площади знаменосец уронил штандарт. Древко ударилось о мостовую, в торжественной тишине раздался резкий звук, весьма похожий на выстрел. Буквально в доли секунды вспыхнула настоящая паника, и все бросились искать спасения в окрестных домах и переулках. Молодой Рудольф, всеми покинутый, остается в одиночестве и страхе у гроба своего отца. Не правда ли, странное знамение в самом начале правления? Долгие часы Рудольф безуспешно умолял образумиться парализованных от страха сановников. Возможно, у протестантов возникли ассоциации с недавней Варфоломеевской ночью в Париже, когда католики вырезали тысячи гугенотов?… Мир, в котором вдруг оказался молодой Рудольф, был полной противоположностью его предыдущего окружения. В Чехии преобладали некатолики, впрочем, только в количественном отношении. Католиков же хотя и было меньше, зато они были хорошо организованы. В Вене находилась королева, вдова Мария, строгий католицизм которой ни в чем не уступал ее испанскому происхождению. И это служило опорой для католиков в Праге, представлявших собой весьма монолитную группировку. Их центром стал Пернштейнский дворец на Градчанской площади. Его владелец, известный чешский дворянин Вильям из Пернштейна, во время своей дипломатической миссии в Испании женился на Марии, урожденной Манрике де Лара. Вокруг этой фанатичной католички объединилось дворянское католическое общество, и при участии испанского посла и папского нунция строились козни против некатоликов. Поликсена, молоденькая дочь Пернштейна, далеко не из религиозных побуждений вышла замуж за старого и больного Вильяма из Рожмберка, богатейшего чешского магната и фанатичного католика. Когда Вильям из Рожмберка умер, на молодой красивой вдове женился другой член «испанской» католической партии Чехии — Зденек Войтех Попел из Лобковиц. И снова далеко не из религиозных побуждений. В качестве приданого Поликсены он получил имение Роудницена-Лабе, и, кроме того, этот брак помог ему после поражения сословного восстания попасть на вершину политической власти и войти в доверие к Габсбургам. Целью Габсбургов, всецело опиравшихся на католическую церковь, была в тот период рекатолизация всех подвластных им земель.

Как и повсюду, в Чехии надежными помощниками контрреформации стали иезуиты. Члены ордена, основанного отставным испанским офицером Игнатием Лойолой, начинали очень незаметно. Они учредили в Праге колледж — Клементинум (ныне здесь находится университетская библиотека), и их школа пользовалась хорошей репутацией. Подтверждается это и тем, что сюда стали посылать детей и некатолики. Однако со временем иезуиты печально прославились тем, что они насильно заставляли некатоликов принять «истинную веру».

Вот в такое время и в такой атмосфере двадцатичетырехлетний Рудольф вступает на чешский престол. Вначале Рудольф нерешительно кочует между Прагой и Веной (традиционной резиденцией Габсбургов). Но в 1583 году он окончательно останавливает свой выбор на Праге, где и проводит почти безвылазно тридцать лет. Переезд императорского двора в чешскую столицу способствовал бурному развитию города. Вот что пишет биограф Рудольфа II, чешский историк Йозеф Яначек: «Большой пожар 1541 года привел к заметным перестановкам в городе и началу бурного строительства. Ренессансная архитектура с середины XVI века становится преобладающим стилем в Праге. Инициатива здесь принадлежала дворянству, но вслед за ним начали вести бурное строительство и зажиточные мещане. Так начался период ренессансной перестройки Праги, сильно изменивший прежний средневековый облик города».

Рудольф поощрял эти перемены и сам немало сделал прежде всего для обустройства своего дома — Пражского Града. Сам император поселился в Старом дворце, самой большой достопримечательностью которого являлся Вацлавский зал, длина которого составляла 62 метра. В XV веке этот зал считался самым большим светским помещением в Европе. Здесь избирались чешские короли и проводились рыцарские турниры. Чтобы рыцарь мог попасть на ристалище в полном боевом облачении, не сходя с коня, к дворцу вела специальная лестница без ступеней — пандус.

Чешский сейм охотно выделял средства для ремонта Града, который вскоре начинает сиять первозданной красотой. И Рудольф правит отсюда чешским и венгерским королевством и Римской империей. По свидетельствам современников, Рудольф произвел в Праге хорошее впечатление. Его описывают как симпатичного мужчину среднего роста, с ухоженным лицом, приятного в обращении. Особенно подчеркивают его приветливость.

Англичанин Эванс, написавший монографию о Рудольфе II, утверждает, что мир знает трех Рудольфов. Первого — слабого правителя, который начал править по старой славной традиции, но после неудач в своей внутренней и внешней политике оказался пленником в собственном Граде. Второго — щедрого мецената, покровителя наук и искусств, художников и ученых. Художественные сокровища, собранные в Пражском Граде, не имели себе равных в тот период, когда коллекционирование было модой и страстью всех, кто мог себе это позволить. (Здесь необходимо сделать замечание о том, каким на самом деле было «щедрое меценатство» Рудольфа, в частности, в отношении Тихо Браге и Кеплера. Первому он пообещал 3000 дукатов в год, второму 1500 дукатов, что в то время являлось большой щедростью. Но пообещав, Рудольф уже не взял на себя труд проследить, получают ли оба астронома положенное жалованье, а они его не получали.) И, наконец, третий Рудольф, как утверждает Эванс, был иным, менее приятным. Таинственный, весь во власти оккультных наук, одурачиваемый мошенниками, проходимцами, такими, как, например, Келли, занимавшийся каббалистикой, герметизмом и другими подобными суевериями. Его навязчивые идеи граничили с помешательством. Каким был Рудольф II в действительности? Скорее всего, он представлял собой комбинацию из всех трех, описанных английским исследователем Рудольфов.

Через несколько лет после вступления на императорский трон Рудольф II серьезно заболел. С этого времени его физические и душевные недуги переплетаются в трагический клубок, в котором почти невозможно разобрать, что было причиной, а что — следствием. Очевидно, сыграла свою роль как генетика (прабабкой Рудольфа была безумная испанская королева Хуана), так и внешние обстоятельства — в частности, напряженные отношения с родственниками из младшей, штирийской ветви рода Габсбургов, имевшей большое влияние в Вене. Вероятно, это и послужило одной из причин переезда Рудольфа II и его двора в Прагу.

История правления Рудольфа — это, во многом, история его болезней. После болезни он сделался нелюдимым и замкнутым, стал тяготиться собраниями и приемами, перестал появляться на охотах, турнирах и праздниках. С годами в нем развилась мания преследования — панический страх перед ядом и порчей. Меланхолия порой сменялась буйными припадками бешенства, когда император вскакивал с места и принимался крушить мебель, статуи, часы, рвать картины и бить дорогие вазы. Его психическое состояние резко ухудшилось, он стал еще более мрачным, подозрительным, меланхоличным и склонным к неконтролируемым вспышкам гнева: «Людям, окружавшим императора, казались ненормальными многие его реакции, но его врачи колебались с диагнозом. Даже если они и понимали, что Рудольф страдает серьезным психическим расстройством, то не отваживались ясно сформулировать свою точку зрения. Между тем вспышки ярости, сменявшиеся периодами апатии и депрессии, все более ухудшали состояние императора».

Психическое состояние Рудольфа II сказалось как на ведении государственных дел, так и на личной жизни императора. Он выгнал своих гофместеров Траутзона и Румпфа, приблизив к себе людей совсем иного сорта — своего камердинера Филиппа Ланга, простого слугу Иеронима Маховского и даже некоего истопника. Вряд ли тут можно говорить о каком-то демократизме императора — скорее он просто окружил себя людьми, которые бессовестно льстили ему, потакали его прихотям и не досаждали повседневными делами, к которым Рудольф питал всё большее отвращение.

Вялый, апатичный человек, не любивший разбирать религиозные распри, далекий от государственного управления, он больше интересовался внеземными делами — астрологией. Свою императорскую корону, сделанную для него в 1602 году уже после восшествия на престол в 1576 году, он практически не надевал. Такой она и сохранилась — по прямому назначению неиспользованной.

Со времен Средневековья императорские регалии некоторых австрийских монархов, чешских и венгерских герцогов и князей хранились в Нюрнберге. Власть в странах Восточной Европы того времени переходила по наследству, и коронация как законодательная, церковная процедура случалась не часто. Легитимной необходимости в таком торжественном государственном акте не было. И традиции коронации, как во Франции или Великобритании, ни на немецкой земле, ни на венгерской, ни на чешской не закрепились. Каждый влиятельный герцог, даже император, мог иметь свою личную корону, которую он надевал во время торжественных случаев. И каждый новый правитель изготавливал себе собственную. Императорскую корону Рудольф не наследовал, ему ее никто не передавал. Во время коронации ему дали корону Карла Великого, а потом отобрали. И только почти через 30 лет он приказал изготовить себе личную корону…

В 1602 году по случаю одного торжественного события ему потребовалось предстать в полном императорском облачении. И оказалось, что у него нет подобающей короны. В том же году из Антверпена в Прагу вызвали одного из самых известных ювелиров того времени — Жана Вермейена. Ему показали образцы имевшихся во дворце в Праге старинных корон. Потом повезли в Нюрнберг, где продемонстрировали другие короны и, в частности, корону Карла Великого. Нужно было сделать похожую, но которая соответствовала бы и новому времени, и величию императорского трона. Для работы он мог использовать большое количество золота, драгоценных камней и жемчуга. Мастер согласился. За основу он взял чешскую княжескую корону святого Вацлава.

Корона императора Рудольфа состояла из трех частей: венца, высокой дуги и митры. Венец символизировал королевскую власть. Он состоял из восьми лилий, которые геральдически были связаны с лилиями французской королевской династии Валуа. Цифра восемь в короне не случайна. Корона Карла Великого состояла из восьми пластин, поэтому цифра восемь для Рудольфа должна была «по наследству» стать счастливой. Митра состояла из двух частей, между которыми проходила дуга, как в короне Карла Великого. Митра была сделана из золота и разделена на четыре секции, на каждой изображены важнейшие события из жизни Рудольфа II: он стоит на коленях при вручении ему короны Карла Великого; как король Венгрии он въезжает для коронации в Пожони (современная Братислава); он, как король Чехии, во время коронационной процессии в Праге; и четвертая — его победа над турками, хотя сам император ни в одном из военных действий участия не принимал. На дуге была выгравирована надпись по-латыни: «Сделана для Рудольфа II, римского императора, короля Венгрии и Богемии».

Родилась будущая императрица Мария Терезия Вальбурга Амалия Кристина 13 мая 1717 года. Говорят, что ее отец разочарованно произнес: «Это всего лишь девочка…», ведь родилась она, когда ее родители, император Карл VI и Елизавета Кристина Брауншвейгская, еще не оправились после смерти первенца и наследника. Эрцгерцог Леопольд родился в 1716 году, когда его родители уже восемь лет прожили в браке, и прожил всего шесть месяцев. Почему он умер, неизвестно, называли две возможные причины: у кормилицы после ссоры с воспитательницей принца испортилось молоко, или, возможно, его слишком рано решили отнять от груди. В последующие годы в семье императора рождались только девочки, и это, конечно, беспокоило монаршую семью: ведь надо было решить вопрос о наследнике престола. Дело в том, что Карл VI был последним представителем мужского пола австрийской ветви дома Габсбургов. Император до конца жизни надеялся на рождение сына, но, видимо, предполагал, что может случиться всякое. Он заранее, ещё будучи бездетным, позаботился о том, чтобы в случае отсутствия наследника власть перешла к одной из его дочерей.

В престолонаследии большинства стран Священной Римской империи действовал так называемый салический закон. Это свод законов был принят еще в V веке франками, одним из германских племен. По Салической правде женщины не имели права наследовать землю, а следовательно, и трон. Карл VI 19 апреля 1713 года принял Прагматическую санкцию, закон o престолонаследии в империи Габсбургов, который предусматривал неразделенность наследственных земель Габсбургов и допускал переход власти по женской линии: преемницей австрийского престола могла в случае необходимости стать старшая дочь императора. Но мало было принять новый принцип передачи власти, нужно было еще обеспечить его исполнение. Годами Карл VI добивался от европейских держав и большинства членов империи гарантий исполнения Прагматической санкции. И только баварский курфюрст Карл Альбрехт не согласился признать ее, так как был женат на дочери Иосифа I Габсбурга, старшего брата Карла VI, и считал, что его жена имеет больше прав на Австрийское наследство. Когда Марию Терезию признали законной наследницей французский, английский и прусский короли, и российская императрица, претензии Баварии показались не такими уж и опасными. Нужно сказать, эти соглашения дорого стоили Карлу: ему пришлось отказаться от участия Австрии в морской торговле и принять участие в двух неудачных войнах. Карл потерял территории на юге и востоке страны, но мог считать судьбу своей дочери устроенной. Правда, после его смерти Марии Терезии все равно пришлось вести долгую войну за свое наследство.

Детство Мария Терезия провела как обычная принцесса. Вместе с семьей она проводила зимнее время во дворце Хофбург в Вене, весну — в охотничьем замке Люксембург, а лето — во дворце Фаворит в венском предместье. Воспитанием Марии Терезии занимались иезуиты, и это наложило отпечаток на всю ее жизнь, сделав глубоко религиозной. Вдвоем с сестрой ее обучали Закону Божьему, истории, географии, музыке и танцам, языкам, в том числе латыни. Принцесса бегло говорила по-итальянски, по-французски, по-немецки и достаточно прилично по-испански, но всю жизнь предпочитала разговаривать на так называемом венском диалекте. Правда, читать наследница престола не любила и всю жизнь писала с ошибками.

Если бы Мария Терезия родилась не в императорской семье, то могла бы сделать карьеру оперной певицы. Способности, которые проявляла будущая королева, действительно в большей степени предрасполагали ее к музыке, нежели к политической деятельности. Своим голосом и игрой на фортепьяно она вызывала всеобщий восторг.

Мария Терезия с раннего детства была очень красива и считалась одной из первых красавиц своего времени. Кроме того, она была очень трудолюбива и каждый день вставала в пять-шесть часов утра. Нрав у нее был пылкий, речь живая и быстрая. Она легко приходила в гнев, но при этом так же быстро успокаивалась. Отличаясь царственным величием и природным даром слова, она обладала всеми данными для того, чтобы снискать преданность и уважение подданных. А еще Мария Терезия отдавала должное светской жизни.

Рассказывают, что уже в четырнадцать лет Мария Терезия присутствовала на заседаниях Государственного Совета. Правда, по этому поводу историки высказывают и другое мнение, некоторые из них считают, опираясь на другие сведения, что отец не готовил ее к будущему управлению государством.

В 1723 году Карл короновался как чешский король в Праге. Это была не только естественная официальная церемония, но и попытка обзавестись наследником: вероятно до императора дошло старинное богемское поверие, что только помазанный и коронованный король может рассчитывать на рождение наследника. Все лето семья находилась в Праге, готовясь к торжеству, назначенному на 5 сентября. За месяц до церемонии в дневнике Карла появилась запись о том, что императрица беременна. Коронация прошла блестяще, Карл был полон надежд, может быть, поэтому никто не обратил особого внимания на то, что в окружении монарха появился симпатичный молодой человек. Это был Франц Стефан, герцог Лотарингский, сын друга детства императора, внучатый племянник французского короля Людовика XV.

Через положенное время императрица родила… девочку. Вскоре после этого Франц Стефан обосновался в Хофбурге и на несколько лет остался при дворе Карла, учился, сопровождал императора на охоту. Не имея собственного сына, император в этом юноше увидел возможность осуществления своих отцовских чувств. Постепенно заговорили о том, что во дворце воспитывается жених для старшей дочери императора. Красивая, здоровая и неглупая девушка была окружена претендентами на ее руку. Среди них были сын испанского короля Филиппа V Бурбона дон Карлос, португальский принц Эмануэль (после отказа он стал монахом-доминиканцем), прусский кронпринц Фридрих. Возможно, любой из этих союзов был бы более выгоден Австрии с точки зрения политической. Но как это нечасто бывает в монарших семьях, все решила любовь.

Стефан однажды надолго уехал в свои итальянские земли, и девушка призналась, что сразу поняла, что полюбила его на всю жизнь, когда он вернулся. Что удивительно, это оказалось правдой.

Свадьба Франца Стефана и Марии Терезии, тем не менее, зависела не только от пожеланий влюбленных и их родителей. Имперские министры долго взвешивали все за и против разных вариантов брачного союза наследницы престола, а французский король решил использовать ситуацию, чтобы приобрести Лотарингию: Франция соглашалась признать Прагматическую санкцию только в обмен на герцогство. Правда, в качестве компенсации герцог Лотарингский должен был получить Великое герцогство Тосканское. Францу это решение далось нелегко. Когда ему принесли акт об отречении, он трижды его откладывал, просто не в силах поставить подпись. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы один из министров не сказал: «Нет отречения, нет и эрцгерцогини». Эти слова убедили молодого герцога, и Франц подписал документ.

12 февраля 1736 года Франц и Мария Терезия поженились, но перед свадьбой молодожены пообещали, что не будут претендовать на наследство, если у императора Карла VI родится сын, и откажутся от наследства, если в их браке не будет сына, а мужской потомок родится у Марии Анны, младшей сестры Марии Терезии. Отдельно оговаривалось, что Франц не получит никаких прав наследования земель Габсбургов.

После торжественной свадьбы молодые удалились на медовый месяц, который превратился в три медовых месяца, и провели они его в Тоскане, в итальянских владениях Франца Стефана. В 1737 году молодой супруг эрцгерцогини был назначен главнокомандующим австрийскими войсками для ведения войны с Турцией. Впрочем, довольно скоро выяснилось, что он ни к войне, ни к другим государственным делам не приспособлен. Он оказался фигурой не политической, не военной, а скорее домашней. Начав терпеть поражения в войне с Турцией, он через год, не завершив эту войну, вернулся в Вену в состоянии нервного срыва.

Тем не менее Мария Терезия была счастлива. У нее появились дети. Первенец родился в 1737 году, следующие роды были в 1738, потом 1740 и так до 1756 года. Говорят, после каждых родов она говорила, что детей никогда не бывает достаточно.

Безоблачное счастье продлилось недолго.

В 1740 году скончался Карл VI. Он уже давно был нездоров, сильно поправился, страдал подагрой. Но не оставлял два любимых занятия: музыку и охоту. Однажды осенью, попав под ледяной дождь, когда возвращался в свой охотничий домик, он сильно простыл и вернулся в Вену уже тяжело больным. Через два дня его не стало. Беременную Марию Терезию врачи не пустили к смертному одру отца. Умирающий Карл повернулся в сторону комнаты, где была его дочь, и, подняв руку, благословил ее. Рассказывают, что он шутил до последней минуты: предложил одному из врачей после вскрытия отправиться на тот свет и доложить императору о том, что же с ним произошло на самом деле. Неудивительно, что дочь этого человека тоже не теряла присутствия духа в самых тяжелых жизненных ситуациях. А этого судьба приберегла для нее более чем достаточно.

Когда во Франции, которая была в тот момент главным соперником Габсбургов, получили известие о смерти императора, в придворных кругах обрадовались: «Габсбургов больше нет».

Это был страшный год. Привычный мир рушился на глазах. Совсем недавно, летом, неожиданно умерла старшая дочка Марии Терезии, этой зимой за несколько дней сгорела от неведомой болезни младшая.

Вот как описывает произошедшее далее Я. Шимов: В середине декабря 1740 года, через два месяца после смерти императора Карла VI, прусские войска вступили в Силезию, хотя формально война Австрии объявлена не была. Такие поступки чаще всего оправдываются государственными соображениями, но у молодого Фридриха II были личные причины для неприязни, если не ненависти к Габсбургам: ведь юная эрцгерцогиня предпочла ему другого, и он женился всего лишь на племяннице императора. Но официальной претензией к Вене было то, что Австрия препятствовала стремлению Пруссии расширить свою территорию в Рейнской области. О Карле VI и состоянии его государства молодой король отзывался весьма критично: «Император — старый истукан! Сегодня он — олицетворение силы, а завтра — ничто. Когда-то был силен, но французы и турки его вымотали, и теперь он на дне». Как же не воспользоваться ситуацией, тем более что молодая правительница слишком неопытна, а Силезия богата и густо населена. Очень удобная комбинация для агрессивных устремлений воинственного и не очень богатого Гогенцоллерна".

Нападение пруссаков оказалось далеко не единственной проблемой, с которой пришлось столкнуться Марии Терезии. Она не могла рассчитывать и на полную лояльность собственных подданных, прежде всего в Венгрии.

Франция и Бавария готовились оторвать от империи лакомые куски. Франция еще и интриговала в пользу курфюрста Баварии в качестве императора. А сам курфюрст Карл Альбрехт зарился на владения Габсбургского королевского дома. После смерти императора баварский посланник разослал всем предписание своего государя принимать повеления только от него одного. После этого посол Баварии выехал из Вены, а курфюрст, не признавший в свое время Прагматическую санкцию, предъявил от имени своей супруги Марии Амалии, дочери Иосифа I, претензии на габсбургские земли.

Весной 1741 года к антигабсбургской коалиции примкнула и Саксония, чей курфюрст был также польским королем. Началась война за Австрийское наследство. Положение Марии Терезии было столь ужасным, что она писала своей свекрови, вдовой герцогине Лотарингской, что не может найти места, где могла бы спокойно дождаться времени своих родов.

«Австрийского дома больше не существует!» — ликовали те, кто совсем недавно торговался с Карлом VI за Прагматическую санкцию.

Ее собственные министры, пожилые, умудренные опытом люди, видели в ней только молодую красивую женщину и не более. В стране было неспокойно, толпы недовольных угрожали восстанием, армии для защиты государства не было, не было денег, чтобы ее собрать. Так двадцатитрехлетняя, беременная третьим ребенком, Мария Терезия оказалась перед лицом огромного государства и всех европейских держав, которые совершенно не желали выполнять свои собственные обязательства.

Однако монархи Европы недооценили Марию Терезию. Она бросилась в самую гущу борьбы, дни и ночи проводила за столом переговоров и в кабинете, и удержала свое государство буквально неимоверным усилием воли.

А в марте 1741 года она родила сына! Это был первый за двадцать пять лет мальчик в семье. Говорят, что он был настоящим богатырем, весил семь с половиной килограммов, но роды прошли очень легко. Это было настоящее счастье, таких моментов в начале правления Марии Терезии было очень немного. Гордый Франц Стефан положил в колыбель сына орден Золотого Руна — на младенца возлагались большие надежды. Нечего и говорить, что рождение принца Иосифа (будущего Иосифа II) вызвало в Вене бурю ликования, но проблем от этого не убавилось.

Самым сложным в это время было положение Венгрии. Там еще свежа была память об Освободительной войне начала века, в которой многим пришлось решать, встать ли на сторону мятежников или остаться верным короне.

Мария Терезия задумала заручиться поддержкой именно в этом неспокойном крае и с блеском добилась своего.

В июне 1741 года Мария Терезия отправилась в Пресбург (Братиславу), где заседал венгерский сейм. После церемонии в соборе, на белоснежном коне она поднялась на Гору коронации. На самом деле гора была совсем невысокой, скорее это был холм, насыпанный из земли, принесенной со всех сторон громадного государства. На плечах Марии Терезии была выцветшая мантия святого Стефана, а в руках его меч. Четыре раза ударила она по воздуху по четырем сторонам света. Это значило, что она защитит Венгрию от любого врага, откуда бы он ни пришел. Так состоялась ее коронации в качестве короля (так!) Венгрии. Во многих официальных документах о Марии Терезии говорится именно как о короле, а не королеве венгерской. Ошибка была допущена явно с умыслом: наследница Карла VI хотела показать, что будет править решительно и самостоятельно, как мужчина. От своего отца она получила 63 титула в официальном именовании, но теперь у нее был один, на который уже никто не мог посягнуть — король Венгрии.

При этом ее ничуть не смущало положение искренне любимого, но непопулярного в Венгрии мужа, который наблюдал за коронацией в качестве простого зрителя. Франц Стефан не стал в Венгрии ни принцемконсортом, ни соправителем жены: добрый, учтивый, но мягкотелый, не говоривший к тому же толком ни по-немецки, ни по-венгерски, он сделал главное — Габсбургская монархия была обеспечена наследником. В это время пруссаки уже маршировали по Австрии, а французские войска торопились на встречу с союзником. Королева решает обратиться за помощью к сословиям и депутатам, «к их верности и оружию, к старинным достоинствам венгров».

Заседание венгерского сейма, на котором королева обратилась к местной шляхте с просьбой о помощи в войне против многочисленных врагов, считается одним из наиболее ярких событий в истории Габсбургской династии. Прекрасная внешность императрицы, сияющие серые глаза напоминали о красоте ее матери, Елизаветы Брауншвейгской. Корона святого Стефана, длинные белокурые волосы, спадающие на плечи, траурное парчовое платье, красная бархатная мантия, подбитая горностаем, — все это вдохновило благородных венгерских дворян. Голос королевы прерывался, а к концу речи в нем зазвенели слезы — и стены дворца, где происходила эта сцена, сотряслись от криков «Eljen!» («Слава!»), а венгерские дворяне с лихо закрученными усами потрясали саблями, крича: «Наша жизнь и наша кровь за Ваше Величество!».

Есть, правда, авторитетные свидетельства того, что все было куда более прозаично. Как пишет Я. Шилов, один из историков, занимающийся историей Австро-Венгрии, вечно оппозиционная шляхта оказалась отнюдь не единодушна в вопросе о поддержке Габсбургов, а большинство сейма хоть и откликнулось на призыв королевы, но при этом не преминуло добиться от нее очередного подтверждения мадьярских вольностей.

Но главная цель была достигнута: магнаты провозгласили национальное восстание дворянской знати и выделили королеве семь полков. Баварцы были изгнаны. С Францией заключили мир.

Война с Фридрихом II складывалась для Австрии неудачно. Во главе армии Мария Терезия поставила брата своего мужа, Карла Лотарингского, который, конечно, не мог тягаться с прусским королем: к этому времени он уже завоевал славу лучшего полководца Европы. Пруссия сохраняла контроль над Силезией, и Фридрих предложил Марии Терезии мир, если она откажется от прав на эту провинцию. В обмен коварный король сулил своей противнице поддержку кандидатуры Франца Стефана на предстоящих выборах нового императора. Пришлось заключить перемирие с Пруссией.

12 февраля 1742 года это предложение Фридриха II перестало быть актуальным: курфюрсты, подстрекаемые Францией, избрали императором Карла Альбрехта Баварского под именем Карла VII. Габсбурги лишились римско-германского престола впервые за 300 лет. Еще раньше баварские войска при поддержке французов и саксонцев вступили в Прагу, и местная шляхта признала Карла Альбрехта королем Богемии. Но австрийцы действовали не менее решительно: армия Марии Терезии, отбросив противника, вступила в Мюнхен — столицу Баварии, лишив нового императора его родовых владений.

В мае того же года возобновил боевые действия прусский король: он разгромил Карла Лотарингского у Часлава в Богемии и вынудил Марию Терезию подписать мирное соглашение, в котором королева скрепя сердце согласилась с потерей Силезии. Правда, она приобрела поддержку Англии, которая пошла на союз с Габсбургами, боясь резкого усиления Франции. В 1742–1743 годах английские войска вели успешные действия против французов в Южных Нидерландах. Но ситуация вскоре изменилась: под французскими знаменами объявился выдающийся военачальник, Мориц Саксонский, которому удалось потеснить противника. Летом 1744 года, когда Фридрих II заключил союз с Францией и вновь обрушился на австрийцев, положение Габсбургов было весьма незавидным.

Ситуация на театрах военных действий и за столом переговоров в этой войне менялась чуть ли не ежемесячно. Успехи прусского короля не радовали его соседей и в январе 1745 года союз против Пруссии заключили Англия, Австрия, Голландия и Саксония. Через полтора месяца скоропостижно скончался Карл VII, который не оставил средств, чтобы закрепить императорский трон за династией баварских Виттельсбахов. Его наследник, курфюрст Максимилиан Иосиф, согласился с требованиями Габсбургов. Он получил Баварию обратно, но отказался от претензий на императорский трон, а также обещал Францу Стефану поддержку на будущих выборах и признал Прагматическую санкцию. В Вене вздохнули с облегчением. Франц Стефан в 1745 году наконец стал императором под именем Франца I, а Мария Терезия стала именоваться императрицей, хотя и не короновалась официально. Она навсегда осталась королевой Венгрии и Богемии, австрийской герцогиней, маркграфиней моравской и прочая, и прочая, и прочая… Но то, что за этой выдающейся женщиной закрепился императорский титул, говорит о ее политической роли и мастерстве, с которым она играла эту роль.

А прусская военная машина продолжала перемалывать противников. Фридрих II оккупировал Саксонию и нанес еще несколько серьезных поражений Австрии. Большая часть военных расходов правительства Марии Терезии оплачивалась британской казной, поэтому в Лондоне беспокоились из-за того, что война в центре Европы затягивается. Британский кабинет намекнул королеве, что финансирование вот-вот прекратится, и на Рождество 1745 года в Дрездене Пруссия, Австрия и Саксония подписали мирный договор. Мария Терезия согласилась с передачей Силезии Фридриху II, но в душе не смирилась с потерей до конца своих дней. Кроме того, война принципиально изменила соотношение сил в Священной Римской империи, то есть во всей Центральной Европе: Австрия избежала полной утраты доминирующего положения в империи, но о ее реальном влиянии на большую политику говорить уже было невозможно. Вена смирилась с существованием второй немецкой великой державы, своего постоянного конкурента.

Пока Великобритания и Франция не оказались на грани финансовой катастрофы, боевые действия в Италии продолжались. Париж и Лондон уже нуждались в мире, поэтому силой затащили за стол переговоров своих союзников — Испанию и Австрию. 18 октября 1748 года в Ахене был подписан мир, условия которого были не слишком приятными для Марии Терезии: французы вернули оккупированные Южные Нидерланды, но в Италии Вена уступила испанцам Пармское герцогство и два княжества — Пьяченцу и Гвасталлу. Коме того, Ахенский мир закреплял Силезию за Пруссией, и ее возврат стал идеей фикс австрийской императрицы на 30 последующих лет.

Война укрепила имидж Марии Терезии и в Европе, и среди ее подданных. Молодая женщина, оставшаяся перед лицом врагов без денег, солдат и советников, так отчаянно и смело боролась за свои наследственные права, что произвела впечатление на всех, в том числе и на врагов. Много лет спустя, узнав о смерти Марии Терезии, ее главный противник, Фридрих II, вспомнит о ней такими словами: «Она делала честь своему трону и своей семье, я воевал с ней, но никогда не был ее врагом».

Как бы ни был плох для Австрии недолговечный Ахенский мир, он все-таки означал, что основные положения Прагматической санкции были признаны окончательно. Неделимость владений Габсбургской династии и права Марии Терезии и ее потомков на эти владения уже ни у кого не вызывали сомнений: дочь сумела силой оружия отстоять то, чего ее отец добивался с помощью дипломатии. Проявляя неженскую стойкость в трагические минуты правления, она так говорила о себе: «Я бедная королева, но у меня сердце короля», хотя своим девизом она избрала слова: «Справедливостью и мягкостью».

Все Габсбурги ценили искусство, особенно музыку. И век Просвещения подарил Австрии множество выдающихся имен в этой области, но все они уступают одному гению.

Вольфганг Амадей Моцарт, легко и стремительно ворвавшийся на музыкальный небосвод XVIII столетия, родился в австрийском городке Зальцбурге 27 января 1756 года. Это был воскресный день, и, если верить народным приметам, все говорило о том, что ребенка ожидает судьба необычная, фантастически удачная. Его назвали Иоганном Хризостомом Вольфгангом Теофилом Готлибом. Позднее имя Готлиб заменили на латинский аналог Амадей. А в доме все стали называть младенца уменьшительным именем Вольферль. Он оказался седьмым и последним ребенком придворного композитора Леопольда Моцарта и его жены Анны Марии. История рода Моцартов прослеживается до конца XV столетия и приводит нас к зажиточному крестьянину Давиду Э. Моцарту, выходцу из деревни Пферзее под Аугсбургом. Среди предков Вольфганга — каменщики, цеховые мастера, переплетчики и даже священник.

Разумеется, отец по наследству передал свой музыкальный талант сыну и во многом дочери, однако не стоит умалять здесь и вклада матери, поскольку она была тоже из музыкальной семьи. Юмор, жизнерадостность и общительность Вольфганг унаследовал скорее от горячо любимой матушки, нежели от патриархального Леопольда Моцарта. Анна Мария Моцарт — важное лицо уважаемого музыкального рода Пертль — в противоположность своему мужу предстает душевной, доброй, неунывающей, искренней и участливой милой женщиной. Как писал один из биографов В. Моцарта, «ей было нелегко между самоуверенным, по-барски упрямым супругом-швабом, фрондирующим на имперский манер в отношении его службы у князя Иеронима фон Коллоредо, и гениальным, далеким от действительности, но не менее упрямым сыном».

Леопольд Моцарт был членом капеллы архиепископа Зальцбургского. Он известен как хороший скрипач и автор многих музыкальных сочинений. Отец рано распознал талант сына и всю свою энергию вложил в его развитие, став первым учителем своего ребенка. А немногим позже буквально идентифицировал себя с ним. Заниматься музыкой Вольфганг начал в два с половиной года, а через пару лет отец взялся за его систематическое образование, благо сын оказался необычайно восприимчив к обучению. В три года Моцарт уже играл на клавесине различные мелодии, в четыре — уже импровизировал, в пять показал себя выдающимся исполнителем на этом инструменте, а в шесть — принялся сочинять музыку.

В 1762 году Леопольд Моцарт предпринял с сыном и дочерью Анной, также хорошо игравшей на фортепиано, артистическое путешествие. Они посетили Мюнхен, Вену, Париж, Лондон, Голландию и Швейцарию. Молодые виртуозы всюду возбуждали восторг и удивление, особенно Вольфганг своими импровизациями. В Париже были изданы первые сонаты Моцарта для фортепиано и скрипки. В Лондоне он сочинил свои первые симфонии. Вернувшись обратно в Зальцбург, он принялся за серьезное изучение контрапункта, знакомясь вместе с тем с сочинениями Баха, Генделя, Страделлы, Кариссими и других великих мастеров.

В восемь лет Вольферль сочинил три симфонии. Из его первых композиций известны несколько пьес, собранных Леопольдом Моцартом в альбом, озаглавленный, как принято тогда было, по-французски: «Для клавесина. Эта книга принадлежит Марии Анне Моцарт, 1759».

Обрадованный успехом младшего сына, Леопольд Моцарт везет вундеркинда в Вену, мечтая о фантастическом успехе. Но все сложилось не так, как он ожидал. Столица рукоплескала юному дарованию и его сестре, зато в императорском дворце к юным музыкантам особого интереса не проявили.

После Вены Моцарты всей семьей отправились в заграничное концертное турне. Они побывали во многих германских княжествах, посетили Францию, Англию, Голландию. Как импресарио своих детей Леопольд не успокаивался на достигнутом. Он включал в очередные концертные программы ряд испытаний для диковинных способностей маленького Вольфганга: игру на клавесине одним пальцем или с завязанными глазами, номера с разгадкой нот, которые издают часы с боем, колокольчики или рюмки. Юный виртуоз, обладатель абсолютного слуха, доводил публику до экстаза и умильных слез. Надо отметить, что концерты длились по три-четыре часа. Леопольд же, дав детям немного отдохнуть после представлений, занимался с ними поочередно как педагог. Во Франкфурте Вольфганг исполнил собственный скрипичный концерт, среди слушателей был четырнадцатилетний Гёте. Затем последовал прием при дворе Людовика XV. Выступления в роскошном Версале в период рождественских праздников, и — после них — умиление и восторженный визг французской аристократии. В Париже впервые изданы сочинения семилетнего Моцарта (четыре скрипичные сонаты). Затем Лондон (апрель 1764 года): на год с лишком. Всего несколько дней, как приехали, и уже приняты королем Георгом III.

Только принцы королевских кровей удостаивались чести общения с монархами ведущих стран Европы, да и то не лишь бы какие принцы, а принадлежащие (как практически все европейские самодержцы, включая российских) к роду Габсбургов (еще один элемент мирового порядка, установленного австрийским императорским домом). При большом скоплении публики дети демонстрировали свои феноменальные музыкальные способности, примерно так же, как цирковые ребятишки, ходящие по канату, — свои.

Живший в Лондоне Иоганн Христиан Бах, один из сыновей великого И. С. Баха, — увидел в Вольфганге великого гения, а не живую игрушку. Ценимый лондонским обществом не менее Генделя, Иоганн Христиан был действительно выдающимся композитором. В своем широко известном труде советский музыковед Б. Левик описывает, как, посадив Вольфганга на колени, знаменитый композитор играл с ним в четыре руки или по очереди, исполняя клавесинные сонаты. Ребенок и умудренный опытом муж столь тонко уловили стиль друг друга, что даже когда они играли — каждый по очереди, по 4–8 тактов, казалось, что это играет один и тот же музыкант. Не случайно именно в Лондоне юный композитор написал свои первые симфонии. Они появились под влиянием личности и музыки, да и уроков Иоганна Христиана Баха.

После Лондона, в Гааге (в сентябре 1765 года), Вольфганг и его сестра Наннерль едва выжили, перенеся тяжелейшее воспаление легких. Мальчик пошел на поправку только в феврале 1766-го. Несмотря на это, турне продолжалось. Названия городов мелькали, как придорожные столбы. И, как будто специально по законам классической драматургии, точку снова ставит Мюнхен, где баварский курфюрст опять слушает вундеркинда, поражаясь сделанными им за такое короткое время успехами. В Зальцбурге не засиживались. В сентябре 1767 года вся семья уже прибыла в Вену. Страшная эпидемия оспы, свирепствовавшая там, своей костлявой рукой успела коснуться детей в Чехии, где отпустила их лишь к декабрю. Это было не романтическое путешествие, а настоящее хождение по мукам. И уже в январе 1768-го, не теряя времени даром, они снова появляются в Вене, удостоившись приема при дворе. Именно тогда произошла неприятная история — из-за интриги венских музыкантов была сорвана постановка первой оперы, написанной вундеркиндом, «La finta semplice» («Мнимая простушка»).

Первое турне Моцартов продолжалось три года, а всего Вольфганг вне стен родного дома провел без малого десять лет. «За 27 часов путешествия мы спали только два часа, — сообщает Леопольд Моцарт прямо с дороги в письме одному из своих зальцбургских друзей. — Едва мы съели немного риса и яиц, как я усадил Вольфганга, и он мигом заснул, да так крепко, что даже не пошевелился, когда я его раздевал и усаживал в кресло!»

Успехи в занятиях шли настолько быстро, что в двенадцать лет Моцарт написал зингшпиль (разновидность комической оперы с разговорными диалогами между музыкальными номерами) «Бастьен и Бастьенна», исполненный на частной сцене. В том же году он дирижирует в Вене большим концертом, в котором исполняется его Торжественная месса, написанная по случаю освящения церкви сиротского дома. По возвращении Моцарта в Зальцбург архиепископ жалует мальчику звание придворного концертмейстера.

Желая дать сыну полное музыкальное образование, Леопольд везет в 1769 году Вольфганга в Италию, где последний вызывает энтузиазм не только у публики, но и среди таких знатоков, как Саммартини в Милане, падре Мартини в Болонье и Балотти в Падуе. В Риме Папа посвящает Моцарта в рыцари Золотой шпоры, а в Болонье его избирают в члены филармонической академии, самой авторитетной в Европе.

В Милане его опера «Митридат, царь Понтийский» выдерживает подряд 20 представлений. Написанная после этого для миланской сцены опера «Асканио в Альбе» имеет также громадный успех. В следующем году в Зальцбурге идет новая опера «Сон Сципиона», сочиненная Моцартом по случаю избрания нового князя-архиепископа — Иеронима фон Коллоредо.

Деспот, лицемерно рядящийся в одежды гуманности, ханжа, ратующий за просвещение, — вот в общих чертах портрет нового властелина. В кабинете Иеронима Коллоредо стоял бюст Вольтера. Но это ничуть не мешало новому князю быть грубым и невежественным правителем, жестоким и высокомерным, попиравшим человеческое достоинство своих подданных, не терпевшим ни малейшего возражения и круто расправлявшимся с каждым, кто осмеливался хоть в чем-нибудь перечить ему.

Стремясь поправить вконец расшатавшиеся дела своей казны, он еще больше увеличил и без того непосильное бремя налогов, поборов, пошлин. Для взыскивания их была укреплена бюрократическая государственная машина, выросла армия чиновников, подобная алчной и прожорливой саранче. В связи со всем этим катастрофически нищал и без того нищий народ. Значительно ухудшилось и положение придворных музыкантов. Иероним Коллоредо был большим любителем охоты. Псарям и егерям при нем жилось куда вольготней, чем концертмейстерам, скрипачам и альтистам.

Многих современников уже тогда поражало нечто необъяснимое в зрелом не по возрасту мастерстве Вольфганга, которое могло бы развиваться безмятежно, если бы не самодурство Иеронима фон Коллоредо, от которого зависел Леопольд Моцарт. Как ни старался последний сохранить лояльность в отношениях с Иеронимом, но и он довольно скоро убедился в его скупости и черствости, особенно когда дело коснулось поездок с сыном по Европе. Отсюда началось и роковое непонимание между Леопольдом Моцартом и его подрастающим сыном. Дело в том, что Вольфганг недостаточно думал о будущей славе, как того хотелось бы отцу. В противоположность Леопольду юный гений не заискивал в высших сферах. Вскоре он стал ненавидеть Иеронима фон Коллоредо, которому продолжал служить Леопольд Моцарт. Эту ненависть, направленную прежде всего на само существование авторитетов, какими бы они ни были, он бессознательно перенес на отца. Следствием явилось возрастающее отчуждение между отцом и сыном.

Леопольд особенно настойчиво хлопочет о разрешении на новую поездку. Наконец с большим трудом получает его. 24 октября 1772 года Леопольд с сыном выехали в Италию. В Милане Вольфганга ждала работа над оперой для миланского карнавала — «Лючио Силла».

Либретто, сочиненное местным поэтом Джованни де Гамера и основательно подправленное Метастазио, представляло собой типичный образчик оперы-сериа. В основу сюжета был положен эпизод из истории древнего Рима. Вместо живых людей с яркими характерами и богатым внутренним миром в либретто были представлены ходульные фигуры, окостенелые схемы; вместо единого драматически развивающегося действия — клочковатое чередование музыкальных номеров. Все это соответствовало канонам оперы-сериа.

Однако Вольфганга они уже не могли удовлетворить. Он настолько творчески вырос, что старое платье обветшалых традиций стало ему узко.

В «Лючио Силле» юный Моцарт попытался вырваться из тесных рамок оперы-сериа, не разрушая их. Многие страницы партитуры преисполнены истинного трагизма и большой правды в передаче чувств и переживаний героев. С исключительной силой изображены страсти, обуревающие героиню оперы Юнию. Ее арии насыщены драматизмом. Огромной выразительности достигают отдельные хоровые сцены, оркестр из простого аккомпаниатора певцов, как это было общепринято в операх-сериа, кое-где становится активным участником драматического действия, помогая глубже раскрыть мысли и чувства героев.

Все это было настолько новым и необычным, что, естественно, вызвало недоумение у публики, заполнившей зрительный зал миланского оперного театра в день первого представления «Лючио Силлы». Для консервативных итальянцев, воспитанных на привычно-рутинных, от премьеры к премьере повторяющихся стандартных образцах, опера Вольфганга оказалась не только непривычной, но и враждебной. Им было глубоко чуждо то новое, передовое, что она в себе заключала.

Для Моцартов это был не просто неуспех — это был сильный удар. Леопольд, уезжая из Зальцбурга, твердо рассчитывал раздобыть сыну выгодную должность в Италии. То, что захолустный Зальцбург не место для Вольфганга, он и раньше понимал. С приходом же к власти Иеронима Коллоредо покинуть Зальцбург стало необходимостью.

Леопольд всяческими путями старается найти сыну место, но, увы, безрезультатно. Наконец он посылает партитуру «Лючио Силлы» во Флоренцию эрцгерцогу Леопольду для ознакомления — авось понравится, и он возьмет Вольфганга к себе на службу или хотя бы, на худой конец, порекомендует кому-нибудь. Но ответа нет. Между тем кончился отпуск Леопольда. Что делать? Он решается на крайнее средство: распускает слух, будто серьезно заболел. Одновременно забрасывает жену зашифрованными записками: «Из Флоренции от гроссгерцога никакого ответа. Все, что я писал тебе о своей болезни, неправда… Но ты должна повсюду рассказывать, что я болен. Этот листок отрежь и уничтожь, чтобы он ни в чьи руки не попал». Через неделю он снова, тем же самым шифром пишет: «Я выехать не могу, ибо ожидаю письмо из Флоренции». Увы, всеведущий Леопольд не ведал, что в то время, как из Милана в Зальцбург шли его зашифрованные письма, из Вены во Флоренцию прибыла бумага, окончательно захлопнувшая перед его сыном двери в Италию. Это было письмо императрицы Марии Терезии ее сыну — эрцгерцогу Леопольду.

В этом послании она резко заявляет о своем недовольстве Моцартами. Словно забыв о «почти французской» австрийской галантности, она называет их «бесполезными паразитами», «искателями легкой жизни», «фиглярами». Это было немыслимо, чтобы монарх такой империи, как Австрийская, рассылал письма по поводу какого-то ничтожного плебейского подростка, да еще открыто их подписывая собственным именем: «Ты спрашиваешь меня, должен ли принять к себе на службу юного зальцбуржца? Не знаю зачем. Ведь тебе композитор не требуется, и вообще, на что тебе сдались ненужные люди? Если же, несмотря ни на что, сие доставит тебе удовольствие, я не хочу препятствовать. Говорю лишь для того, чтобы ты не обременял себя бесполезными людьми. Вообще избегай награждать подобных людей званием своих служащих. Эти люди, словно нищие, шляются по всему свету, что дискредитирует их хозяина. Кроме того, на его шее висит большая семья».

Отчего Марии Терезии настолько важно не позволить юному Моцарту закрепиться в Италии, что она это никому не перепоручает? Необычен и стиль письма, содержание которого излагается в столь крепких выражениях. Какое дело вообще монархине до устройства безродного мальчика Моцарта? Одно дело восторг праздной публики и совсем другое — статус. К музыкантам, не имеющим аристократического происхождения, никогда не относились, как к равным. Письмо Марии Терезии, пусть и бранчливое, как бы поднимает Моцарта до ее уровня. Загадка, которую ни один биограф толком не сумел объяснить. Даже если закрыть глаза на множество других фактов, этот один исковеркал всю судьбу композитора, которая могла сложиться совершенно иначе, намного счастливей для него.

Итак, с Италией было покончено. Как ни тяжело, а приходилось ее покидать и возвращаться назад — в Зальцбург. В 1772–1775 годах Моцарт пишет концерты, симфонии, мессы и камерные произведения; в 1775-м получает заказ написать для мюнхенской сцены оперу «Мнимая садовница», которую публика хорошо принимает, и вскоре следует опера «Царь-пастух», написанная для Зальцбурга по случаю приезда туда эрцгерцога Максимилиана.

Несмотря на успех опер, материальные дела Моцарта не блестящи, и отец подумывает о новом турне, но архиепископ отказывает в отпуске, так что Вольфганг принужден просить увольнения от службы, чтобы приискать себе лучшее место. С тяжелым сердцем отец отпускает его с матерью в далекое путешествие.

В сентябре 1777 года Вольфганг отправился с матерью в Париж с твердым намерением там остаться. Путь туда лежал через германские государства, где оказалось, что Моцарт в опале, чуть ли не persona non grata.

Мюнхенский курфюрст почти демонстративно отказал ему. По пути мать и сын остановились в Мангейме, важном оперном центре Германии. Но тут, при дворе Карла Теодора, Моцарт получил фактически демонстративный отказ. При этом, вопреки установке высших кругов, местные инструменталисты и вокалисты тепло и дружески встретили Моцарта. Но не это заставило его задержаться.

Он безумно влюбился в певицу Алоизию Вебер.

Родители Алоизии — музыкант Фридолин Вебер и Цецилия Штамм. Отец лишился службы у крупного помещика в год рождения одной из дочерей, Констанцы — в 1763-м. Всего у Вебера было четыре дочери — Йозефа, Алоизия, Констанца и Софи. Все они, за исключением Йозефы, сыграли в судьбе Моцарта определенную роль.

Когда в 1778 году Моцарт знакомится с семейством Вебер, проживающем в Мангейме, Констанца — еще подросток. Моцарт, вероятно, не обратил на нее внимания — он увлекся шестнадцатилетней Алоизией, обладавшей сильным, красивым голосом. В семье Веберов пели все дочери, унаследовавшие музыкальные способности от отца. Через год семья переезжает в Мюнхен, где богатые почитатели помогают устроиться Алоизии в оперный театр певицей. Вначале она симпатизирует Вольфгангу, и в январе 1778-го они вдвоем отправляются ко двору принцессы Нассау-Вайльбургской. Однако надеждам на совместное большое концертное турне не суждено сбыться. Очевидно, жизнерадостная натура молодого гения отказывается считать, что он должен быть подотчетен всем этим мелким князьям, принцам и принцессам австрийской короны.

Надо думать, отказ принцессы Нассау-Вайльбургской отрезвляюще подействовал на прагматичную Алоизию, и она потеряла к Моцарту интерес. Она забывает о своем поклоннике, и когда Моцарт приезжает навестить ее в Мюнхен, она дает понять, что его ухаживания неуместны. Потрясенный, Моцарт садится за фортепьяно и поет: «Я без сожаления покидаю девушку, которая меня не любит» и уходит из дома Веберов, как он полагает, навсегда.

Вольфганг отпускает мать в Зальцбург, а сам остается. Однако отец, который узнал, что его чадо не отправилось в Париж в сопровождении мангеймских музыкантов, а бесцельно бродит по Мангейму в пароксизмах безответной любви, под давлением своего отцовского авторитета заставил сына безотлагательно ехать в Париж вместе с матерью.

В 1778 году Вольфгангу Амадею Моцарту было предложено место придворного органиста в Версале, по прямой протекции сестры австрийского императора Иосифа Марии Антуанетты. Однако во Франции все большее влияние приобретает британский король Георг III, который по необъяснимой причине, как и Мария Терезия, стал противником Моцарта.

Моцарт, находясь во Франции, вращается в кругах, поддерживавших американскую революцию. Десять дней он сотрудничал с прибывшим из Лондона Иоганном Кристианом Бахом в резиденции аристократической семьи де Ноай, связанной родством с маркизом де Лафайетом, который отправился в Америку сражаться против британских войск. Тем не менее, все эти обстоятельства сами по себе не могут объяснить, почему возникла совершенно непробиваемая стена на пути к профессиональному успеху выдающегося музыканта Моцарта — ему не удалось устроиться в таком городе, как Париж.

Интересно, что Моцарт предчувствует будущую парижскую трагедию, это видно по его письмам. Глухая стена, которой его окружили в Италии и Германии, непробиваемая и безжалостная, обнаружилась и в Париже. Везде, куда бы Моцарт ни обращался, уже были предупреждены о его появлении, и проинструктированы соответствующим образом. Сразу по приезду, еще в марте 1778-го, выяснилось, что придворные круги настроены враждебно. Ни громкий успех двух новых симфоний Моцарта, ни приезд из Лондона Кристиана Баха, сделавшего для Моцарта все, что было в его силах, и задействовавшего все свои связи, ни участие других знаменитых и влиятельных личностей не переломили этой вражды. И это говорит лишь об одном: архитектура этой непреодолимой стены зародилась на высшем политическом Олимпе.

А тут еще цепочка внешне не связанных между собой мрачных событий: 3 июля умирает мать композитора. Глубоко опечаленный, Моцарт не спешит с отъездом из Парижа, но суровый наказ отца вырывает его оттуда. Подавленный, убитый, Моцарт заезжает в Мангейм, все еще надеясь на ответную любовь Алоизии Вебер, как на последнюю жизненную отраду. Полное осознание того, что его любовницей она никогда не станет, нанесло ему последний жестокий удар, повергнув в состояние беспробудной подавленности. Ужасные мольбы, проклятия и даже угрозы отца, возможно, спасли его от неминуемой гибели, вырвав из Мангейма и приведя домой, в Зальцбург.

Таких драматических переживаний для другого было бы достаточно, чтобы психически уничтожить музыкальное вдохновение. Однако для Моцарта именно творчество становится одной из последних связей с жизнью. Его талант углубляется. Моцарт демонстрирует все черты настоящего гения, поэтому ни одного композитора его эпохи уже нельзя сопоставить с ним. Любой жанр, к которому прикасается волшебное моцартовское перо, расцветает всеми красками, начиная жить высшей духовной жизнью. Как сказал Пушкин в трагедии «Моцарт и Сальери»: «Какая глубина! Какая смелость и какая стройность!» Именно смелость мысли больше всего отличает талант Моцарта. По сопоставлению эмоциональных состояний, психологизму, философии музыки, по ярким образным средствам он превзошел кого бы то ни было, не говоря уже о том, что он был величайшим мелодистом.

В Зальцбурге Моцарт, подобно своему отцу, поступает на службу к архиепископу. Его утверждают в звании придворного концертмейстера. В качестве клавесиниста и скрипача он принимает постоянное участие в жизни зальцбургского оркестра. Его работоспособность поистине поразительна. Несмотря на всевозможные помехи и придирки со стороны капризного, взбалмошного архиепископа, Моцарт ухитряется создавать огромное количество музыкальных произведений. Затрагивая при этом едва ли не все музыкальные жанры, известные эпохе, он углубляет, обогащает, творчески переосмысливает эти жанры, оставляя в каждом из них образцы непревзойденного композиторского мастерства. Сонаты и концерты, квартеты и симфонии, духовные сочинения и танцевальные дивертисменты — таковы основные точки приложения творческих сил Моцарта, таков обширный диапазон его художественных интересов. В Зальцбурге не было оперного театра. Для реализации своих сценических замыслов композитору приходилось выезжать в другие города. Дважды он посещает Мюнхен — в 1774-м и 1781 году. Первый раз — для подготовки премьеры оперы-буфф «Мнимая садовница», второй раз — в связи с постановкой оперы «Идоменей». Отсутствие театральной сцены, ограниченность культурных интересов родного города постоянно тяготят Моцарта, подогревают желание расстаться с Зальцбургом. Раздражает и другое: рабская, унизительная зависимость от архиепископа. Прошло время, когда чудо-ребенка осыпали милостями и подарками, — взрослого человека осыпают лишь оскорблениями и насмешками. Часами ждал он в прихожей распоряжений титулованного самодура, однажды случилось так, что его вытолкали за дверь… Но разрыв со двором архиепископа означал неустанную и трудную борьбу за кусок хлеба. Однако полуголодное существование свободного художника для Моцарта было предпочтительнее сытого довольства слуги.

1781 год — переломный в его биографии, между Вольфгангом и Леопольдом наступило окончательное отчуждение: первый решил разорвать кабалу и отказался от службы у Иеронима фон Коллоредо. Этому во многом способствовал успех его оперы «Идоменей» в Мюнхене. В апреле 1781 года конфликт между Моцартом и архиепископом Коллоредо перерастает в скандальную склоку, после чего композитор подает прошение об отставке, а 8 июня его выставили за дверь, как нищенствующего музыканта.

«Один пинок ноги превратил Моцарта в свободного венского художника», — писал исследователь его творчества Шлейнинг. На момент «отставки» изгнанный гений в свои 25 лет уже был автором более двух десятков симфоний и около 200 других произведений. Об архиепископе Моцарт отзывался в самых резких выражениях, называя последнего канальей и прочими бранными словами. Иероним фон Коллоредо никогда не простил этого бунта Вольфгангу.

Сбросив лакейскую ливрею, композитор навсегда порывает со службой. Отныне он живет в Вене. Свободный, полный энергии и сил, он вступает в пору высшей творческой зрелости.

В Вене ему приходится бедствовать и работать ради необходимого заработка. По заказу императора он пишет оперу «Похищение из сераля», а 16 июля 1782 года в Вене состоялась ее премьера. Ее успех был оглушителен. Тем большим контрастом прозвучала фраза побывавшего на премьере Иосифа: «Это слишком красиво для наших ушей, а главное — слишком много нот, милый Моцарт!» В этих словах отразились и усталость, и нервное напряжение, и начинавшаяся болезнь императора. Однако публикой опера была принята с энтузиазмом, она считается первой немецкой оперой.

Вслед за этими бурными событиями состоялась женитьба Моцарта, и не на ком ином, как на сестре Алоизии Вебер Констанце. Он женится на ней против воли отца, который в десятках гневных писем умоляет его порвать с ней.

После смерти главы семейства Цецилия Вебер решает перебраться в Вену, где Алоизия продолжает свою музыкальную карьеру и выходит замуж. Семья едва сводит концы с концами, и фрау Вебер сдает комнаты своей большой квартиры внаем. Жильцы брались на полный пансион. В 1781 году Моцарт, разорвав все отношения с зальцбургским епископом, решает поселиться у нее. Теперь — он свободный музыкант и может сам позаботиться о своем будущем. Надо отметить, что это был очень отважный шаг — в то время композиторы жили под покровительством богатых вельмож и не решались выйти из-под их деспотичной опеки.

Восемнадцатилетняя Констанца — симпатичная девушка, поет, играет на фортепьяно. Карие живые глаза шаловливо посматривают из-под темных кудрей, у нее хорошая фигура, она отлично танцует. Молодой Вольфганг проводит все свободное время с Констанцей, все больше увлекаясь ею. Фрау Вебер чувствует, что между молодыми людьми возникла симпатия, и, чтобы «сбыть с рук» дочь, она прибегает к шантажу. Под предлогом возникших сплетен, пятнающих честь юной фройляйн Вебер, Цецилия принуждает подписать Вольфганга брачное обязательство: «Настоящим я заверяю, что в течение трех лет обязуюсь жениться на девице Констанце Вебер, в противном случае я готов выплатить компенсацию в размере такой-то суммы и выплачивать 300 флоринов ежегодно в пользу фрау Вебер до конца ее жизни». Леопольд Моцарт шлет сыну отчаянные письма, умоляя не спешить с женитьбой. Сам Моцарт спокоен — все, чего он желает, это жениться на девушке, которую любит. Никто не знает, что чувствовала сама девица Вебер. Но когда она узнает о происшедшем, то совершает единственно правильный шаг и рвет постыдный документ. Попавшую в двусмысленное положение девушку Моцарт устраивает компаньонкой к своему другу — баронессе фон Вальдштеттен, где она остается до свадьбы.

Леопольда Моцарта одолевали самые мрачные мысли относительно будущего его сына, наверняка он был задет и его письмом от 31 июля 1782 года, в котором Вольфганг сообщал о своей женитьбе: «…итак, Вы получили мое письмо, и я вовсе не сомневаюсь, что со следующим письмом получу Ваше соизволение на мою женитьбу. Вы не можете вовсе ничего возразить против оной…ибо она честная, славная девушка, дочь хороших родителей. И я в состоянии зарабатывать на хлеб насущный. Мы любим друг друга и желаем друг друга. Все, что Вы мне написали и могли бы написать, не что иное, как открытый, благожелательный совет, как всегда прекрасный и добрый, однако не подходящий уже для мужчины, зашедшего со своей девушкой достаточно далеко. Следовательно, тут нечего откладывать. Лучше привести свои дела в порядок — и сделать порядочного парня…»

Моцарт, несмотря на категорическое несогласие отца, все-таки женился на Констанце Вебер. За несколько недель до бракосочетания в 1781 году в Бургтеатре прошла премьера оперы «Похищение из сераля», где Моцарт увековечил свою любовь к невесте, назвав главную героиню ее именем. 4 августа 1782 года в Вене в соборе Святого Стефана состоялась церемония венчания, на котором двадцатишестилетний Моцарт обливался слезами от счастья.

Когда на следующий день один из друзей Моцарта навестил молодоженов в самое неподходящее время — рано утром, какую идиллическую картину он застал! Молодая жена, еще с брачным венком в волосах, очаровательно краснея, поднимается с кровати. Босиком бежит она на кухню, откуда доносится жужжание кофемолки и ароматный запах кофе. Совместный завтрак, шутки, песни, смех. Так теперь и будет в доме Моцарта — сколько и когда в нем едят, спят, играют — не имеет никакого значения. Констанца принадлежала к тому типу женщин, которые полностью перенимают стиль и образ жизни супруга. Она стала «душечкой» — полной копией своего мужа. И за это до сих пор раздаются попреки в ее адрес со стороны многих искусствоведов — «безалаберная», «легкомысленная», «нехозяйственная»… Супруги с одинаковой брезгливостью относились к ведению финансовых дел, что не могло не сказаться на трагическом жизненном финале. Однако в личной жизни Моцарт, по-видимому, счастлив с Констанцей, и это стимулирует его творчество. Молодожены поселились у ее родителей, где и продолжал работать Моцарт. Здесь же, в Вене, в перерывах между сочинительством он стал появляться на заседаниях масонской ложи. «Бунтарский» дух, по всей видимости, и в этом вопросе сыграл свою роль: через два года после женитьбы он вступает в масонскую ложу «Благотворительность». Идеи «Свободы, Равенства и Братства» для него привлекательны.

Знала ли Констанца в то время, что она жила с гением? Вряд ли. Музыка Моцарта далеко опередила вкусы того времени, и сам Моцарт под конец жизни не представлял себе, насколько он был неинтересен Вене. Жизнь Констанцы с Вольфгангом — это будни, болезни, борьба с трудностями, заботы о муже и детях, зависимость от благодетелей. Она мечтает наладить отношения с отцом и сестрой Моцарта и отправляет им самые почтительные письма: «Не будете ли Вы гневаться на меня, если я осмелюсь, не зная Вас лично, но выше всего ценю и почитаю, просить Вас о дружбе», — так пишет Констанца сестре Моцарта Наннерль. Спустя несколько недель после рождения сына, оставив его на попечение Цецилии Вебер, молодые супруги едут в Зальцбург. Они наносят визиты вежливости, но сближения с родными Вольфганга не происходит. В Вене их ожидает страшное известие — младенец умер и уже похоронен. Можно представить себе горе молодой супружеской пары. За девять лет замужества Констанца перенесла шесть беременностей и родов. Выжили только два сына. Для женщины — это тяжелое испытание.

В Вене Моцарт становится народным любимцем и кумиром. Его мелодии звучат повсюду: в домах, в кофейнях и на улицах. Даже придворные аристократические круги относятся к Моцарту с деланной благосклонностью. Исполнительство, преподавательская деятельность и сочинение музыки приносят ему неплохой доход.

Билеты на его концерты, называвшиеся академиями, распространялись по подписке и не только полностью распродавались, но и нередко дополнялись за счет экстра-мест. В 1784 году Моцарт только за полгода дал 22 концерта. Всё это можно считать в условиях Вены, где не было недостатка в представлениях, премьерах, концертах, композиторах и музыкантах, явлением феноменального порядка. Необыкновенный успех его инструментальной музыки стимулировал сочинение целой серии фортепианных концертов. Супруга Моцарта, Констанца, хотя, по-видимому, и не была такой великолепной певицей, как Алоизия, тем не менее, вполне могла выступать на профессиональной сцене. Например, в октябре 1783 года она исполнила одну из сольных партий в мессе своего мужа, написанной по случаю приезда в гости в Зальцбург к отцу Леопольду и сестре Наннерль. По дороге в Вену супруги заезжают в Линц, где Моцарт пишет блестящую Линцкую симфонию.

Семья Моцарта знала и хорошие, и плохие времена. Об этом свидетельствуют частые переезды Моцарта из центра города на окраину и назад — Випплингерштрассе, Кольмаркт, Траттнерхоф, Юденплатц, Шулерштрассе… Богатые гонорары быстро тратились на угощения, наряды, безделушки. Моцарт ездил с концертами, ставил оперы в Праге, Берлине. Отовсюду он присылал нежные письма: «Дорогая женушка! Не печалься. У тебя есть муж, который тебя любит, который делает все, что в его силах». Наступало безденежье. Начиная с 1788 года Моцарт оказывается не в состоянии содержать семью. Семья закладывала фамильное серебро в ломбард, а когда не находилось денег для покупки дров, они танцевали, чтобы согреться. Моцарт писал отчаянные письма своим друзьям и покровителям с просьбой о финансовой помощи.

Но он был очень счастлив. Уходя рано утром, он оставлял для Констанцы маленькие записочки на подушке: «Доброе утро, любимая женушка. Я желаю тебе, чтобы ты хорошо выспалась, чтобы у тебя ничего не болело, чтобы ты была весела, чтобы ты не простудилась, со служанками не поругалась, не споткнулась о порог комнаты. Храни наш семейный очаг, пока я не вернусь. Пусть с тобой все будет хорошо. Я приду в 10 часов». Сестра Констанцы Софи вспоминает следующий случай: Констанца тяжело болела. Софи дежурила у ее постели. Вольфганг сидел рядом и что-то сочинял. В комнату вошла прислуга. Так как больной был предписан абсолютный покой, Моцарт резко развернулся, чтобы подать знак к молчанию. Нож для очинки перьев при этом выпал из партитуры и впился ему в бедро почти по самую рукоятку. Обычно чувствительный к любой боли, обливаясь кровью, не проронив ни звука, Моцарт встал и вышел в другую комнату, где ему сделали перевязку. Он даже переложил стоны, издаваемые тяжелобольной Констанцей, в скрипичный квартет KV 421.

После болезни Констанца несколько раз ездила на лечение в Баден и всегда получала ласковые, ободряющие письма: «Теперь нет большего удовольствия узнать, что у тебя все в порядке и ты весела. Когда я уверен, что с тобой все хорошо, моя работа становится приятна, и фатальное, запутанное положение, в котором я нахожусь, кажется пустяковым. Только бы была здорова. Люби меня вечно, как я люблю тебя, и будь моей навеки, как я навеки твой».

Констанце посвящены многие музыкальные произведения Моцарта. Например, «Терцет с лентой» — BandlTerzet, KV 441 возник благодаря одной забавной истории. Друг Моцарта Паумгартнер зашел за Констанцей, чтобы пригласить ее на прогулку. Констанца собралась, но никак не могла найти новой, подаренной Моцартом ленты. Тогда она крикнула: «Супруг мой, я хочу спросить тебя, где же ленточка моя?» Неожиданная рифма так рассмешила всех, что они долго повторяли ее на все лады. Лента нашлась. Тогда Паумгартнер схватил ее и поднял высоко над головой, а невысокие ростом Вольфганг и Констанца прыгали вокруг него, пытаясь ее достать. Так родился этот терцет на три голоса для сопрано, баса и тенора.

Констанца знала почти все произведения Моцарта наизусть. Она была первой слушательницей, первая пропевала дома все женские партии под аккомпанемент мужа. Особенно любил он в ее исполнении арию из оперы «Идоменей» и часто просил ее спеть. Она являлась прототипом Папагены в опере «Волшебная флейта» — забавной подружки получеловека-полуптицы Папагено, с которым Моцарт отождествлял себя. С 1784 года начинается искренняя и тесная дружба между двумя величайшими композиторами Австрии: Моцартом и Йозефом Гайдном. Позже молодой Бетховен встречается и с тем, и с другим. На представлении квартетов молодого гения Гайдн обратился к отцу Моцарта, Леопольду, с такими словами: «Ваш сын — величайший композитор из всех, кого я знаю лично или о ком я слышал». Цикл из шести квартетов, в которых чувствуется влияние Гайдна, Моцарт посвятил ему же. Однако влияние не было односторонним. Надо говорить о взаимовлиянии. Гайдн в своих поздних сочинениях повторил находки и особенности письма своего младшего современника. Так же, как Кристиан Бах, Гайдн был одним из ангелов-хранителей Моцарта, светлым и добрым покровителем. Однако вероятно именно он втянул молодого Вольфганга в масонство, сразу же в год их сближения. Масонами были многие венские знаменитости — поэты, художники, литераторы, ученые, общественные деятели, врачи, музыканты. Масонство проложило себе широкую дорогу и в аристократических придворных кругах. Однако для Моцарта вступление в масоны стало еще одним фатальным, трагическим обстоятельством, возможно, приблизившим его безвременную кончину.

Моцарт принимал масонские символы и девизы за чистую монету не потому, что был так наивен, а потому, что, являясь цельной личностью, хотел принимать. В масонской среде таких доброхотов пытаются остановить любыми средствами, чтобы не допустить отделения внешней антуражной формы от тайных целей и планов руководителей. Тем более опасна для наиболее влиятельных масонских лож пропаганда этой внешней атрибутики («свобода, равенство, братство») через выдающиеся произведения искусства.

В 1785 году в Вене была поставлена опера Моцарта «Свадьба Фигаро». Из-за преднамеренного плохого исполнения итальянскими певцами опера чуть было не провалилась на первом представлении, так что Моцарт вынужден был обратиться с жалобой к самому императору, который приказал исполнить эту оперу во второй раз более старательно. После вступления Моцарта в масоны возобновилась прежняя травля, и «Свадьба Фигаро», несмотря на явный успех, была вскоре после премьеры снята из репертуара.

Зато в Праге «Свадьба Фигаро» была исполнена превосходно, успех оказался просто ошеломляющим, что совпало с политическими чаяниями и предчувствиями пражан. Стремившиеся к независимости от Австрийской империи, чехи почувствовали в опере Моцарта, написанной на сюжет запрещенной цензурой комедии Бомарше, глоток свежего воздуха. Она стала почти что национальной чешской оперой. Под ее мелодии танцевали в залах и кофейнях, они звучали на улице, на рынке — везде. Сам композитор продирижировал несколькими спектаклями. В январе 1787 он провел в Праге более месяца вместе с Констанцей, признаваясь потом, что после Италии это было самое счастливое время в его жизни. Можно легко представить себе, какое неудовольствие вызвало при австрийском дворе оживление сепаратистских настроений в Чехии и какой монарший гнев в связи с этим должна была навлечь на себя виновница — моцартовская опера.

Свою следующую оперу, «Дон Жуан», Моцарт пишет уже для Праги, где она и была исполнена с колоссальным успехом в 1787 году. Именно Бондини, директор оперной труппы пражского театра, заказал эту оперу. Вероятно, Моцарт сам выбрал сюжет. Под именем «Don Giovanni» она начала свое триумфальное шествие по оперным театрам мира (премьера — в Праге 29 октября 1787-го). Тем не менее, никакие успехи в Праге не могли исправить «венский облом», тон которому задало снятие «Свадьбы Фигаро» и намеренный (искусственный) провал «Дон Жуана» в той же Вене (на рауте после спектакля на защиту оперы встал один Гайдн). Одно за другим блокируются или проваливаются другие сочинения Моцарта, а наиболее денежные его ученики переходят к другим педагогам. 1786-й и 1787 год стали фатальными, переломными в судьбе композитора. Он полностью раздавлен и обречен, растерзан интригами, преследованиями и просто мрачными обстоятельствами. В мае 1787-го умирает отец композитора, после кончины которого подавленность и уныние стали постоянными спутниками Моцарта. Сарказм, ирония и мрачный пессимизм живут в нем уже до самого конца его короткой жизни.

В 1789-м по настоянию и в сопровождении князя Лихновского Моцарт предпринял путешествие в Берлин и в Потсдам, играл перед Фридрихом Вильгельмом II, который предложил ему место первого капельмейстера с жалованьем в 3000 талеров в год. Но Моцарт был настолько привязан к Вене, что решительно отказался от лестного предложения прусского короля, хотя место это могло бы навсегда обеспечить его и вывести из трудного материального положения. Правда, по возвращении в Вену Моцарт получает место придворного композитора с жалованьем 800 флоринов в год, что дает ему возможность бросить мелкую заказную работу и заняться сочинением более крупных произведений.

Получение должности придворного композитора и капельмейстера императора Иосифа II уже ничего не решало, тем более что размер жалованья подчеркивал унизительность положения Моцарта. Загнанный в угол, он одалживает деньги у Михаэля Пухберга, члена той же масонской ложи, куда входит и сам. Не в состоянии вернуть крупную сумму денег князю Лихновскому, он сталкивается с судебным иском, который позже проигрывает. Поездка в Берлин, чтобы поправить финансовые дела, принесла только новые долги. Как и другие царствующие особы, прусский король Фридрих Вильгельм II не дал Моцарту места при дворе.

С 1789 года ухудшилось здоровье Констанцы, а потом и самого Вольфганга, был заложен дом и остальное имущество, готовое пойти с молотка. Год спустя, после кончины Иосифа II, Моцарт не уверен даже в том, что должность придворного композитора, с ее небольшим, но все же постоянным доходом, останется за ним. Он отправляется во Франкфурт, где проходила коронация императора Леопольда, за свой счет, надеясь быть на виду, не упустить момента. Однако исполнение его «Коронационного» клавирного концерта не принесло денег даже для покрытия расходов на поездку. Не поправила положения и новая опера «Cosi fan tutte» («Так поступают все»).

В Вене, прощаясь, Моцарт сказал Гайдну, отбывавшему в Лондон, и его лондонскому импресарио Залмону, что больше они не увидятся никогда. Провожая обоих, Моцарт плакал как ребенок и все повторял: «Мы больше не увидимся, нет». До смерти ему оставалось написать свои лучшие произведения: «Die Zauberflöte» («Волшебную флейту»), «Реквием» и несколько симфонических партитур.

В июле 1791 года перед отъездом в Чехию к композитору явился «серый посланец» с известием от анонимного заказчика (это был Антон Лайтгеб, управляющий графа Вальзегга-Штуппаха). От этого визита Моцарт пришел в неописуемое волнение. Вряд ли заказ «Реквиема» мог так потрясти композитора. Георг Ниссен, второй муж Констанцы, писал об этом так:

«Да, о странном появлении и заказе Неизвестного Моцарт выражал даже иные, весьма диковинные мысли, а когда его пытались отвлечь от них, он замолкал, так и оставаясь при своем». Первый биограф композитора Ф. Немечек приводит слова Моцарта неизвестному адресату на итальянском языке, вероятнее всего либреттисту Лоренцо да Понте в Триест: «…моя голова раскалывается, разговариваю с трудом и не могу отогнать от глаз образ неизвестного, постоянно вижу его перед собой, он меня умоляет, торопит, с нетерпением требует от меня работу. Продолжаю, потому что сочинение мне менее утомительно, нежели праздность. Впрочем, мне нечего опасаться. По всему чувствую: час пробил; я готов умереть; я кончил прежде, чем воспользовался своим талантом. Жизнь была столь прекрасна, карьера начиналась при столь счастливых предзнаменованиях, но изменить собственную судьбу нельзя. Никому не измерить своих дней, нужно смириться. Пусть будет то, чего желает провидение… Кончаю, передо мной моя погребальная песнь. Не могу оставить ее незавершенной».

Две последние фразы этого письма относились, разумеется, не к Реквиему, а к опере «Волшебная флейта»: «Марш жрецов» и «Увертюру» к спектаклю он закончил после возвращения из Праги, то есть к 28 сентября 1791 года.

По случаю премьеры 30 сентября в Вену из Бадена приехали Констанца и Зюсмайер. Спектакль состоялся у Э. Шиканедера в его народном театре в предместье Фрайхауса. Моцарт был у пульта и вдохновенно дирижировал оркестром. Опера «Волшебная флейта», особенно ее вторая часть, прошла с успехом. И далее, с каждой новой постановкой популярность спектакля возрастала. Констанца и Зюсмайер сразу же после премьеры «Волшебной флейты» вновь вернулись на целебные воды в Баден. В октябре Моцарт фактически был предоставлен самому себе. Даже за месяц до гибели он придерживался прежнего распорядка: так же был предельно насыщен работой каждый его час, день, а самочувствие, аппетит и сон в середине октября, судя по двум письмам к жене, казались нормальными. Он фактически примирился с ее связью с Зюсмайером, что явствует из письма к Констанцы от 14 октября 1791 года: «…делай с NN, что хочешь». Это было последнее известное исследователям письмо, написанное Моцартом за полтора месяца до кончины, в котором нет и намека на болезнь.

Осень 1791 года выдалась для Моцарта продуктивной, но тяжелой. Музыкант был в долгах, напряженно работал над многочисленными заказами, чтобы расплатиться, все чаще жаловался на недомогания, и не только в письмах кредиторам.

Последний раз в обществе Вольфганг Моцарт появился 18 ноября 1791 года. На освящении нового храма «Вновь увенчанная надежда» великий композитор дирижировал своей «лебединой песней» — небольшой кантатой «Громко возвестим нашу радость». 20 ноября он слег и больше уже не вставал с постели. Сначала у композитора опухли руки, затем ноги, затем все тело. Его мучили приступы рвоты, появились жар и сыпь. Моцарта лечили видные венские врачи — Томас Франц Клоссет и Маттиас фон Саллаба. Болезнь первоначально определили как острую просовидную лихорадку, впоследствии говорили о лихорадке ревматической, доктора не были уверены в диагнозе.

И в постели Моцарт продолжал работать над заказанным «Реквиемом», пел из него отрывки с дежурившими при нем музыкантами и женой Констанцей, давал указания ученику Францу Ксаверу Зюсмайеру на случай, если сам не успеет закончить произведение. Рядом с кроватью композитора лежали часы — по ним он мысленно следил за действием оперы «Волшебная флейта», которую давали в венском театре.

После некоторого улучшения Моцарту резко стало хуже вечером 4 декабря. Срочно вызвали Клоссета, он назначил ледяные компрессы. По словам свояченицы композитора Зофи Хайбель, бывшей при нем в последние дни, эти компрессы только усугубили состояние Моцарта, и около часа ночи 5 декабря он умер. По свидетельствам многих очевидцев, Констанца в состоянии полной невменяемости бросилась на постель умершего мужа, желая заразиться и умереть вместе с ним.

Тело раздулось и быстро разлагалось. Старший сын композитора Карл Томас впоследствии вспоминал: «Вокруг стоял смрад, вызванный внутренним разложением, который после его смерти стал еще более сильным…» Домочадцы заподозрили отравление. Версия быстро вышла за пределы семейного круга, к примеру, 12 декабря 1791 года в некрологе берлинской «Музыкальной еженедельной газете» значилось: «Он вернулся домой из Праги больным и с той поры слабел с каждым днем: полагали, что у него водянка, он умер в Вене в конце прошлой недели. Так как тело после смерти сильно распухло, предполагают даже, что он был отравлен». Тем не менее, вскрытие не проводилось. Когда это врач или патологоанатом боялись трупного смрада настолько, чтобы лишиться возможности установить истину? Все выглядит так, будто правду кто-то стремился скрыть. Моцарт умер 35 лет от роду, оставив жену с двумя маленькими детьми, скудными финансами и большими долгами. С утра в дом усопшего пришел барон Готфрид ван Свитен — известный меценат, знавший композитора более 20 лет. В биографии Моцарта, которую писал второй муж Констанцы — датский дипломат Георг Николаус Ниссен, — с ее слов рассказано, что ван Свитен уговорил убитую горем вдову пожить у знакомых и взял организацию похорон на себя. Погребение назначили на следующий день, хотя по обычаю гроб с телом должен был 48 часов стоять открытым в приходской церкви, чтобы исключить мнимую смерть — летаргический сон. Дальше история становится еще страннее.

Хоронили Моцарта по третьему, низшему разряду (за 8 гульденов 56 крейцеров плюс 3 крейцера за перевозку), «так как ван Свитен, — по словам Ниссена, — заботился о максимальной экономии для семьи». 6 декабря тело композитора перенесли в часовню собора Святого Стефана, где под звон колоколов состоялся краткий заупокойный обряд. Затем на катафалке Моцарта отвезли в предместье Вены на кладбище Святого Марка.

Композитора похоронили в могиле для простолюдинов, из тех, что перекапывались и снова использовались каждые несколько лет, без всякого надгробного знака. Странно, что богач ван Свитен не нашел средств, чтобы обеспечить почитаемому им композитору надгробие. Ссылаясь на болезнь, Констанца не присутствовала на похоронах мужа.

Что же касается самого погребения композитора, то оно тоже стало тайной. Хоронили Моцарта с подозрительной поспешностью, не удостоив почестей, соответствующих его сану — помощника капельмейстера собора Святого Стефана, а также званию придворного капельмейстера и композитора. Более того, на кладбище Санкт-Маркс по Гроссе-Шуленштрассе никто из сопровождавших тело Моцарта не пошел. Якобы из-за резкого ухудшения погоды. Хотя из архивных источников Венской обсерватории и дневника графа Карла Цинцендорфа, ведшего обстоятельные метеонаблюдения, явствует, что в тот день в 3 часа пополудни стояла характерная для поздней осени погода без осадков: температура утром была 3 градуса, а вечером — 4 градуса по Цельсию. Следовательно, причиной того, что никто из участников убогой похоронной процессии не дошел до монастырского кладбища, были не погодные условия, а нечто совсем другое. Но самым непонятным в этом деле остается факт того, что композитор был похоронен в безымянной могиле для бедняков, которая к тому же вскоре была утеряна. Кто-то тщательно скрывал следы преступления…

За гробом шли, кроме барона, ученик Моцарта Франц Ксавер Зюсмайер и несколько музыкантов, в их числе и главный придворный капельмейстер, директор венской Итальянской оперы Антонио Сальери. Но до места погребения ни один из сопровождавших не добрался: у городских ворот Штубентор они разбрелись по домам. До кладбища от городских ворот было три с половиной километра — меньше часа пешим ходом.

После смерти мужа Констанца Моцарт, оставшись с двумя маленькими детьми на руках, с долгами, описанным имуществом, обращается к императору с просьбой о помощи. Она сказала на аудиенции, что «каждый человек имеет врагов. Но никого еще так жестоко не очерняли и не преследовали, как моего супруга, несмотря на его великий талант! Конечно, Вам, Ваше Величество, недоброжелатели осмелились сказать неправду и увеличить его долг в десять раз. В последние годы у нас не было доходов — из-за моих длительных болезней и рождения ребенка. Я умоляю Вас списать нам долги».

Она хлопочет о пенсии, в которой ей отказывают. Констанца много ездит, устраивает концерты произведений Моцарта. Вместе с сестрой Алоизией она поет сама оперные партии. Маленький сын Моцарта по примеру гениального отца музицирует в возрасте шести лет на фортепьяно. По всей Европе Констанца пропагандирует музыку своего мужа. Но материально дела обстоят все хуже и хуже. Как и мать, Констанца начинает сдавать комнаты жильцам. Мальчиков отдает друзьям в Праге — Карл воспитывался в семье Франтишека Нимечека, Франц Ксавер — у Душеков. Констанце всего двадцать восемь лет.

Одним из первых квартирантов оказался дипломат Георг Ниссен, секретарь датского посольства в Вене. В 1809 году они поженились, и десять лет Констанца жила в Копенгагене. В то время стали открывать гениальность музыки Моцарта. Ниссен, музыкально одаренный человек, любил подчеркивать, что его жена прежде была замужем за Моцартом. Последние годы он посвятил созданию биографии композитора. Став вторично вдовой, Констанца переезжает вместе с сестрой Софи в Зальцбург, где проживает ее золовка Наннерль — сестра Моцарта. Так и не примирившись, обе пожилые дамы жили в одном городе, не встречаясь и не желая ничего знать друг о друге. А почитание Моцарта набирает силу.

Пожилая Констанца сполна насладилась отсветом славы своего великого мужа. Ее посещают любители музыки Моцарта, она с удовольствием делится своими воспоминаниями, слегка отшлифованными временем. Сохранились детальные описания ее внешности, манер, жестов, речи на беглом французском. «Ее лицо потеряло сходство с известным портретом, но когда она улыбается — выражение ее лица очень приятно. Она худощава и выглядит моложе своих лет. Когда мы прогуливались с ней по городу, — вспоминают почитатели творчества композитора, супруги Новелло, авторы дневника „Странствия в поисках Моцарта“, — мы видели, какое почтение испытывают к ней жители Зальцбурга, хотя она редко покидает свой дом. Мадам сообщила нам, что она не может слышать исполнение „Реквиема“ и „Идоменея“ — так они ее расстраивают. Услышав недавно „Дон Жуана“, она не могла успокоиться две недели».

Когда спустя много лет после смерти Моцарта Констанца наконец решила посетить могилу мужа, то с удивлением выяснила, что место погребения никак не отмечено, друзья не могут ничего рассказать, а могильщик, который закапывал умершего, сам давно скончался. Значит ли это, что кто-то постарался сделать невозможной потенциальную эксгумацию?

За год до смерти, в 1841 году, в возрасте семидесяти восьми лет Констанца переезжает в квартиру на площади, носящей сегодня имя Моцарта. Из окна она видела, как идет подготовка к сооружению памятнику композитору. Констанца умерла в уверенности — она была замужем за гением. Но почему Констанца не присутствовала на отпевании и погребении своего мужа, почему она посетила место его захоронения только спустя 17 лет, так и останется загадкой.

В кругу венских музыкантов долгое время передавалась следующая история: будто бы гроб с телом Моцарта отпевали не в храме Святого Стефана, а у входа в Крестовую капеллу, прилегающую к северной недостроенной башне храма. А затем, когда сопровождавшие удалились, гроб с телом внесли внутрь и, прошествовав перед Распятием, вынесли прах великого музыканта уже через другой выход, ведущий прямиком в катакомбы, где хоронили людей, умерших во время эпидемии чумы. Спустя несколько дней после смерти Моцарта австрийские, а затем европейские газеты запестрели краткими сообщениями о кончине «композитора, известного всей Европе своим редкостным талантом», «достигшего наивысшего мастерства» и так далее.

Как уже упоминалось, о возможной криминальной смерти Моцарта было упомянуто только в одной берлинской газете.

Большинство же современников Моцарта считали однозначно, что он умер естественной смертью от «острой просовидной лихорадки», которую 28 ноября диагностировал его домашний врач (хотя случаев такого заболевания больше в Вене не зарегистрировано). Этого диагноза было достаточно, чтобы внушить потомкам главное: великий Моцарт умер естественной смертью.

«Реквием» был закончен по личным указаниям композитора его учеником Зюсмайером. За свою кратковременную жизнь Моцарт создал громадное количество произведений во всех родах музыки, и с его именем соединяется представление о всеобъемлющем музыкальном гении. Композитор довел оперу как музыкальную драму до высшего развития, но, стремясь к наиболее верной музыкальной характеристике действующих лиц, он никогда не приносил ей в жертву благозвучия. Кроме оперной и духовной музыки Моцарт создал множество инструментальных произведений. По исчислению Кёхеля, составившего тематический каталог сочинений Моцарта, последний написал 68 духовных произведений (мессы, оффертории, гимны и пр.), 23 произведения для театра, 22 сонаты для клавесина, 32 струнных квартета, 49 симфоний, 55 концертов и многое другое — в общей сложности 626 произведений.

…За два года до наступления XX столетия респектабельная и вполне благополучная Европа содрогнулась от неслыханного злодеяния, совершенного в самом тихом и миролюбивом ее уголке. Острие напильника безжалостно вошло в сердце женщины, спокойно прогуливающейся сентябрьским утром 1898 года по берегу Женевского озера. Чья злая воля направляла руку убийцы, неизвестно, но по странной иронии судьбы его жертвой сделалась самая красивая женщина Европы, австрийская императрица Елизавета Баварская.

Кто она, эта женщина, жена одного из самых могущественных правителей своего времени, не желавшая жить рядом со своим любящим супругом, австрийская императрица, не любившая Вену, немка, заставлявшая свою дочь говорить по-венгерски? Кто она, странная, эксцентричная, писавшая стихи, называвшая себя шекспировской Титанией, оставшаяся в истории под своим детским прозвищем Сиси (нем. Sisi)? Чем больше она сторонилась общества, тем больше взглядов притягивала, и вот уже второе столетие не умолкают голоса, на все лады обсуждающие ее жизнь, судьбу и гибель.

Второго декабря 1848 года началась новая глава в истории Австрийской империи — эпоха Франца Иосифа, продлившаяся 68 лет.

Эрцгерцог Франц родился 18 августа1830 года и стал первым внуком престарелого императора, имевшим законные права на престол. Теперь император мог быть спокоен — наследование по мужской линии было обеспечено (хотя Фердинанд и был женат на сардинской принцессе Марии Анне, надежд на наследника здесь не было никаких).

Отец Франца Иосифа, эрцгерцог Франц Карл, был достаточно незначительной и заурядной фигурой. Многими своими качествами, как, впрочем, и самим престолом, Франц Иосиф был обязан матери, баварской принцессе Софии. Эта умная и чрезвычайно энергичная женщина, «единственный мужчина в императорской фамилии», мечтала возвести сына на императорский престол.

Мальчик рос красивым и здоровым. К счастью, с кровью матери он не унаследовал тех душевных заболеваний, которые явились причиной многих трагедий в баварском правящем доме Виттельсбахов. Франц получил в детстве хорошее воспитание и образование. У него был талант к языкам: он превосходно говорил по-французски и по-итальянски, хорошо знал венгерский и чешский языки. София, набожная католичка, воспитывала своих четырех сыновей в религиозном духе. Однако Францу не была свойственна глубокая внутренняя религиозность. Все мистическое было чуждо его трезвой, рассудительной натуре. И в людях он ценил прежде всего ясность, простоту и естественность. Искусство, поэзия, музыка играли небольшую роль в его образовании. Это определило во многом отсутствие высоких духовных интересов у Франца.

Напротив, наибольшее внимание было уделено военному воспитанию, что являлось нововведением в доме Габсбургов, которые редко до этого выказывали честолюбивые мечты добиться успеха на военном поприще. При венском дворе военный дух никогда не был явно выражен. Эрцгерцог Франц был первым наследником престола, которого планомерно воспитывали как офицера, и поэтому все, связанное с этой областью, его очень интересовало, хотя он и не проявил себя впоследствии как способный военачальник. Однако учеба Франца была прервана слишком рано — в 18 лет, и он не успел приобрести фундаментальные познания, прежде всего в области политических и юридических наук. Такого рода воспитание сформировало личность будущего монарха.

За Францем Иосифом закрепилась репутация уравновешенного, тактичного, благожелательного монарха. Он никогда не навязывал своей воли, а наоборот — старался быть чутким и умелым администратором. Делами управления император занимался сам. Он старался охватить весь комплекс проблем и вникнуть в каждую мелочь, посвящая много времени просмотру бумаг. Любимой резиденцией его в течение всей жизни был Шенбрунн.

Император поднимался очень рано — он вставал ежедневно в 5 часов утра, а в старости даже в 4 часа и усаживался за письменный стол, обрабатывая огромные горы бумаг. Прозвище Надворный советник Прохазка (Прогулка), данное ему в шутку, намекает как раз на эту его привязанность к бюрократическому стилю работы. Император облачался в генеральский мундир, выпивал чашку кофе и приступал к делам, которыми занимался до 10 часов с замечательным трудолюбием и аккуратностью. Затем следовали аудиенции и совещания с министрами. Он никогда не проводил коллегиальных заседаний Совета Министров, но всегда общался с каждым министром отдельно.

В час дня наступало время завтрака. Его сервировали прямо в кабинете, чтобы император не отрывался от своих дел. Весьма непритязательны были и его гастрономические привычки: говядина, шницель, гуляш и колбаски составляли основные компоненты монаршего стола, если это не было придворной трапезой. В три часа работа прерывалась — он отправлялся на прогулку. После прогулки Франц Иосиф выезжал в Вену. В 6 часов возвращался в Шенбрунн, обедал в узком кругу. Обед, состоявший из шести блюд, Франц Иосиф поглощал в большой спешке (поэтому остальные участники торжественных придворных обедов едва успевали приступить к еде и по окончании церемонии отправлялись в ресторан «Захер», чтобы насытиться там). Иосиф ложился в 9 часов вечера и проводил ночь на своей знаменитой железной походной койке. Этот размеренный распорядок не нарушался в течение многих лет. Тогда говорили, что австрийцы, венгры и чехи рано встают и рано ложатся спать, соответственно жизнь в городах начинается и заканчивается раньше. Франц Иосиф, бывший экстраординарным «жаворонком», приучил к своему распорядку всю империю.

Франц Иосиф не был выдающимся монархом, но мог бы стать выдающимся чиновником. Единственным развлечением, которое себе позволял монарх, были прогулки. При этом церемониал и придворное платье играли для императора совершенно особую роль, и в этих делах он был крайним формалистом. Обращала на себя внимание присущая монарху страсть к охоте: по причине его долголетия общее количество убитых им животных оказалось невероятно — больше трех тысяч.

Однако юному императору пора было подумать о женитьбе. Это ответственное дело, как и следовало ожидать, взяла в свои руки эрцгерцогиня София. Хорошо известно, что династические браки августейших особ обычно заключались по принципу государственной целесообразности, сердечные же привязанности в расчет не принимались. Однако женитьба молодого австрийского императора Франца Иосифа I явилась исключением из этого правила. Первая предложенная Софией кандидатура — саксонская принцесса Сидения — была отвергнута Францем Иосифом. А вот племянница прусского короля принцесса Анна ему понравилась. София надеялась таким образом укрепить австро-прусские отношения, но берлинский двор воспротивился этому браку. Тогда София решила найти невесту в своем баварском доме. Выбор пал на племянницу Елену, дочь ее сестры Луизы и герцога Макса Баварского. Как полагала София, Елена по складу своего характера и по воспитанию смогла бы достойно нести тяготы, связанные с императорской короной. Но Франц Иосиф вознамерился жениться на ее младшей сестре Елизавете.

«Или она — или никто!», — категорически заявил он своей матери. Тогда эрцгерцогине Софии впервые пришлось осознать, что ее власть над сыном не абсолютна. Делать было нечего. Австрийский трон настоятельно нуждался в прочном семейном союзе, а главное — в наследниках. Нравилась ли Софии его избранница? Главным доводом против являлся возраст невесты — 15 лет. Менее значительным, но не менее настораживающим — то, что она, обожая лошадей, буквально не вылезала из конюшни, пописывала стишки и к тому же была слишком уж непосредственна. Хотя, с другой стороны, София хорошо понимала, что из такого мягкого воска можно слепить все, что необходимо. И эта мысль ее успокаивала.

Елизавета принадлежала к старинному семейству Виттельсбахов — герцогов, которые правили в Баварии более семи веков. Они тихо и спокойно правили до тех пор, пока Наполеон одним росчерком пера не дал последнему герцогу титул короля. Таким образом, в 1806 году государство, затерянное в горах, стало королевством с Максимилианом I в качестве короля и с Мюнхеном в качестве столицы.

Елизавета появилась на свет рождественским вечером 1837 года. Она не принадлежала к старшей ветви рода, предназначенной для правления: ее мать Людовика родилась принцессой, но ее отец Макс, вышедший из младшей ветви, был «всего лишь» герцогом Баварским.

В 1828 году герцог Максимилиан вступил в законный брак, и хотя заключен он был без особых чувств, зато дал многочисленное потомство. В 1834 году в семье родилась первая дочь Елена, а 3 года спустя — вторая, названная Елизаветой. Эта малышка, ставшая рождественским подарком Всевышнего, появилась на свет в воскресенье, что согласно преданиям было залогом счастливой судьбы, мало того, у нее был обнаружен крохотный зуб. По легенде, то же самое произошло и с новорожденным Наполеоном Бонапартом, а потому оснований полагать, что принцессу в жизни ждет нечто особенное, было более чем достаточно.

Ее семья была очень своеобразной. Отец постоянно был в разъездах по Европе, отказываясь от официальных церемоний; он искал прежде всего свободы. Хотя Сиси и не слишком часто имела возможность видеть отца, мало озабоченного своими политическими и семейными обязанностями, она странным образом была похожа на него и тайно им восхищалась.

Людовика, ее мать, вышедшая замуж без любви за своего кузена — это была обычная вековая практика в этой баварской династии, — одна выполняла родительские обязанности. И ноша эта с годами становилась все тяжелее, так как она произвела на свет восьмерых детей. Людовика была хорошей матерью. При этом, обладая довольно слабым темпераментом, она находилась под влиянием своей старшей сестры Софии, энергичной и весьма амбициозной, ставшей в 1824 году, благодаря браку, эрцгерцогиней Австрийской. Все эти тонкости не помешали маленькой девочке вести беззаботную и безоблачную жизнь.

Восемь детей — вся юная поросль герцогского семейства — воспитывалась отнюдь не в традициях других владетельных домов. Отец, герцог Макс (так звали его близкие), человек жизнерадостный и общительный, любил вывозить свое семейство на все лето в имение Поссенхофен, расположенное на живописном озере Штарнберг, окруженном лесистыми холмами. Там дети попадали в совершенно другой мир. Елизавета именно это дивное место считала своей родиной. Здесь она запросто заходила в крестьянские дома, где ее хорошо знали и любили, без страха брала в руки любую живность, и даже упросила отца устроить рядом с их домом маленький зверинец. А однажды отец показал Елизавете, как нужно рисовать, и вскоре никого уже не удивляло, если принцесса уходила далеко в луга рисовать цветы и облака, плывущие над ее маленьким раем.

Сиси, сначала маленькая девочка, затем живой подросток, непоседливая, еще не красивая, но уже обладающая несомненной привлекательностью, росла в этой мирной обстановке согласия и свободы. Она не любила рутинные школьные занятия, предпочитала прогулки на природе и, будучи совсем юной, пробовала сочинять свои первые поэмы. Она не была интеллектуалкой, да и чрезмерных амбиций у нее не наблюдалось.

Елизавета была на редкость впечатлительна и очень ласкова, что делало ее любимицей всех окружающих, кем бы они ни были. Все это было прекрасно, но ее мать — герцогиня Людовика, глядя на свою двенадцатилетнюю дочь, думала о том, насколько нелегко будет выдать эту девочку замуж, ведь она, увы, не красавица. Ее круглое лицо больше походило на лица дочерей дровосека или булочника. Но эти домашние проблемы меркли в сравнении с теми, что свалились на родную сестру Людовики, австрийскую эрцгерцогиню Софию.

Революция 1848 года всколыхнула волнения почти по всей Европе. Народы Венгрии и Италии попытались сбросить давившее на них австрийское ярмо. Это было тем более опасно для Австрии, ибо там правил такой нерешительный и слабовольный монарх, как супруг энергичной Софии. Положение было серьезное, и выбор вырисовывался очень ясно: или потерять половину королевства, или жестко подавить восстания. Для этого София заставила отречься своего мужа, сама отказалась от своего титула императрицы и возложила корону на голову своего любимого сына Франца Иосифа, которому в тот момент было восемнадцать лет. Сын сумел отстоять корону отца. Ему суждено было пройти через тяжелое испытание: в Венгрии, униженной вассальной зависимостью от Австрии, вспыхнуло восстание. Главным его лозунгом стало требование полной свободы. Но София отнюдь не желала миндальничать с презренными венграми — дерзкая попытка мятежа была потоплена в крови. В 1849 году австрийская конституция признала только одно государство, Австрийскую империю, включающую Венгрию, Ломбардию и Венецию, которые стали простыми провинциями.

Мать хорошо подготовила наследника к роли государя. И хотя первое время именно София оставалась фактической правительницей империи, она постоянно внушала сыну, что главное предназначение монарха — хранить величие и единство государства. Вскоре мать поняла, что самое время женить молодого императора. Франц Иосиф был самым завидным женихом Европы. София, будучи настоящей баваркой, тут же подумала о ком-то из Виттельсбахов. Дочь Людовики Елена казалась самим совершенством для этой цели: и умна, и выдержанна, правда, были в ее красивом лице какие-то слишком уж жесткие и энергичные для двадцатилетней девушки черты. Но, возможно, для будущей императрицы это как раз и было необходимо. Виттельсбахи были хорошим выбором если не с генетической (представители этой династии не отличались стабильной психикой, да и браки между двумя семьями, повторявшиеся из поколения в поколение, грозили будущему потомству вырождением), то с политической точки зрения: союз с Баварией укреплял влияние Вены на юге Германии, а католицизм Виттельсбахов позволял избежать религиозных проблем, связанных с переменой конфессии одним из новобрачных. Специально для встречи будущих жениха и невесты был организован семейный совет в присутствии всех близких родственников.

15 августа 1853 года, сгорая от нетерпения увидеть обещанную красавицу-невесту, Франц Иосиф примчался в небольшой городок Ишль, куда должна была прибыть герцогиня Людовика вместе со старшей дочерью Еленой. Он еще не знал, что в эту поездку мать взяла с собой и младшую — Елизавету. Ей тогда шел 16-й год — именно тот возраст, когда Природа проделывает с девицами удивительные метаморфозы. Во всяком случае, мать с нескрываемым удивлением выслушивала восторги в адрес Елизаветы. Франц Иосиф не успел еще увидеться с нареченной, а в каждом углу ишлинского особняка все разговоры велись только о Елизавете.

В день приезда за ужином она сидела напротив Франца Иосифа, который не мог отвести от нее глаз. У нее были светлые волосы с позолотой, тонкие черты лица, прекрасные глаза и та спонтанность и наивность, что подкупает человека в возрасте двадцати трех лет, если он вел жизнь, чересчур серьезную для своего возраста. Такое случилось с Францем Иосифом, обладавшим просто нечеловеческой самодисциплиной, сдержанностью и чувством долга, в первый и последний раз в жизни. Очевидно, к тому времени молодой император еще не успел «забронзоветь», не приобрел ореол вознесенности над остальными людьми, которым он окружил себя впоследствии, превратившись из живого человека в символ, ходячий государственный институт, лицо с портретов, о котором у его подданных порой закрадывалась крамольная мысль: да человек ли это вообще? Бьется ли его сердце, способен ли он плакать, радоваться, терять голову, как обычные люди?

Сердце билось. Франц Иосиф, подобно своему далекому предку Карлу V, прожил жизнь, в которой было много страданий и бед, стараясь не проявлять своих эмоций публично, поскольку это, по его представлениям, могло нанести вред престижу монарха, его имиджу, как сказали бы сегодня. Между тем император умел любить, был способен на долгую привязанность и искреннюю дружбу, Любовь Франца Иосифа к Сиси стала стержнем его душевной жизни на многие десятилетия, хотя в конечном счете эта любовь принесла ему больше горя и одиночества, чем счастливых минут. На первом же балу в нарушение всех правил этикета Франц Иосиф, забыв о своей невесте, два раза подряд приглашал Елизавету на котильон, что тогда было практически равнозначно предложению руки и сердца. Единственный раз молодой император не подчинился своей матери и заставил ее просить руки Сиси, которая, смутившись, ответила согласием.

…Елизавету несло к свадьбе, как щепку в половодье. Она чувствовала себя участницей какой-то сказки, а вовсе не реальных событий. Безусловно, молодой красавец-император не мог оставить ее равнодушной. Все это начинало походить на ту любовь, о которой она сочиняла стихи лет с десяти. Разбушевавшаяся стихия предстоящей свадьбы, по роскоши превосходящей все ранее виденное Веной, ее просто потрясала.

Бракосочетание состоялось 24 апреля 1854 года после получения папского разрешения (это же был двадцать первый союз между Виттельсбахами и Габсбургами, и новобрачные приходились друг другу двоюродными кузенами) и было отпраздновано по вековой традиции в нескончаемых церемониях.

В день венчания в карете, расписанной великим Рубенсом, молодожены прибыли к церкви. На Елизавете было роскошное платье, ее великолепные волосы украшала подаренная свекровью диадема. Трепещущая в ожидании предстоящей церемонии, Елизавета, выходя из кареты, зацепилась за ее дверцу, и диадема едва не упала с ее головы. «Наберись терпения, — шептал жених, — мы быстро забудем весь этот кошмар». Но быстро забыть его удалось лишь императору — сразу после свадьбы он погрузился в работу, Елизавете же пришлось гораздо труднее.

Шестнадцатилетняя девушка, со специфическими особенностями характера которой ослепленному любовью Францу Иосифу еще предстояло столкнуться, стала новой австрийской императрицей. Много лет спустя она выразит свое отношение к институту брака следующим образом: «Супружество — бессмысленная вещь. Пятнадцатилетними детьми нас продают, мы приносим клятву, смысла которой толком не понимаем, но которую уже никогда не смеем нарушить». Что ж, по-своему Елизавета была права: как показала жизнь, они с Францем Иосифом совсем не подходили друг другу. Брак по любви, редкий случай в королевских семьях, в конце концов обернулся драмой, если не катастрофой.

После замужества Сиси была вырвана из своей привычной ей среды, она лишилась общества своих братьев и сестер, которых обожала, и была отправлена далеко от своего Поссенхофена в блестящий императорский замок в Вене. Этот союз молниеносно перенес Сисси в жизнь, которая была ей отвратительна. Конечно, был любовный пыл, но она оказалась плохо подготовлена к играм власти и стала жить в постоянном страхе. Буквально с первых дней восшествия на престол она почувствовала себя в мышеловке. Но шанса изменить свою жизнь для нее не существовало, быть императрицей — это навсегда, и она это знала.

«Я проснулась в темнице, на моих руках оковы. Мною все больше овладевает тоска — А ты, свобода, отвернулась от меня!»

Это стихотворение она написала спустя две недели после свадьбы…

Сиси, любимая и порядком избалованная дочь баварской герцогской четы, была девушкой очень красивой (причем позднее, годам к тридцати, ее красота, запечатленная на известном портрете кисти Эдуарда Винтерхальтера, расцвела в полную силу), живой и энергичной, однако, как и большинство Виттельсбахов, чрезмерно впечатлительной, сентиментальной и неуравновешенной. Она не была приучена к строгому распорядку дня, жила в родительском доме, как вольная пташка, проводя время в забавах, главной из которых была верховая езда (австрийская императрица будет известна как одна из лучших наездниц Европы). Бурная страсть Франца Иосифа оказалась для Сиси неожиданностью. Молоденькая девушка не была подготовлена к семейной жизни, да еще сопряженной с таким количеством представительских обязанностей, как жизнь супруги австрийского императора. Елизавета унаследовала от предков отвращение к публичным акциям и любовь к уединению, так что и свадебная церемония, и последующая жизнь в Хофбурге, где все было подчинено строжайшим правилам дворцового этикета, стали для нее не просто испытанием, а ударом по нервам, и без того не слишком крепким из-за плохой наследственности. Вдобавок отношения с тетей-свекровью, эрцгерцогиней Софией, у Сиси не сложились. Это были очень разные женщины: Елизавета, еще ребенок, по-детски любила свободу и терпеть не могла дисциплину, в то время как София, которая испытала все «прелести» брака без любви, с человеком, уступавшим ей по интеллектуальным и душевным качествам, знала толк в политических комбинациях и дворцовых интригах и сознательно подчинила свою жизнь интересам династии и государства. Она не могла понять, как ее невестка осмеливается протестовать против необходимости обедать, не снимая перчаток («Австрийская императрица не может есть голыми руками!» — восклицала София), почему она предпочитает «простонародное» пиво изысканному вину и самое главное — почему всеми способами уклоняется от участия в многочисленных придворных церемониях. «Я ведь его очень люблю. Если бы только он был простым портным», — этот вздох Сиси лучше всего объясняет ситуацию. Титулы, звания, деньги — все это были понятия, которые не имели для молодой Елизаветы никакого значения. Она была очень эмоциональна и в своих детских фантазиях представляла будущий брак не иначе, как в идиллически-сентиментальных образах. Понятно, что пробуждение в Вене оказалось столь тяжелым.

Впрочем, тяжело было не только Елизавете. Ее муж попал в ситуацию, кошмарную для любого мужчины: он оказался между двух огней — горячо любимой женой и не менее любимой и почитаемой матерью, причем предметом их разногласий и ссор зачастую служил он сам. Франц Иосиф, которому с малых лет было внушено сознание собственного долга перед династией и страной, тем не менее настолько любил Сиси, что не мог встать на сторону эрцгерцогини Софии, чьи жизненные установки были гораздо ближе его дисциплинированной натуре.

Едва надев свои тяжелые одежды императрицы, Елизавета начала жить под враждебными, злобными и осуждающими взглядами своей тети, ставшей ее свекровью. Несгибаемая София продолжала править железной рукой, как во дворце, так и в политике, лишив этого своего сына. Для Сиси же каждый момент ее повседневной жизни стал адом, так как она оказалась совершенно чуждой этому «крахмальному двору» с традициями прошлого века. Поэмы, которые она сочиняла, выдавали ее тоску, ее отчаяние оттого, что она чувствовала себя запертой в этой золотой клетке.

Свекровь со свойственной ей жесткостью принялась ваять из невестки свое подобие. Она не желала замечать ни особенностей характера Елизаветы, ни ее личных склонностей. Под гнетом постоянных наставлений, выговоров и необъяснимой жесткости в обращении с ней юная императрица, охваченная доходящей до болезненности обидой, была на грани отчаяния. Дворцовая жизнь и отношения между приближенными к императорскому двору казались ей ярчайшим проявлением притворства и лицемерия. А важнейшему правилу, господствовавшему над всем этим и формулировавшемуся до цинизма просто — «казаться, а не быть», Елизавета следовать не могла. Она дичилась всех и вся, никому не доверяла, выказывая почти нескрываемое презрение.

О муже она этого сказать никак не могла, но ведь он был постоянно занят! Что же ей оставалось?

Не обладающая избытком такта, свекровь, имевшая способность отыскивать невестку в любом уголке, неоднократно была свидетельницей того, как Елизавета часами сидела у клетки с попугаями и учила их говорить. Когда же выяснилось, что она беременна, София принялась наставлять сына, требуя, во-первых, поубавить супружеский пыл, а во-вторых, убедить жену поменьше возиться с попугаями, ведь не зря же говорят, что дети порой рождаются похожими на любимых питомцев своих матерей. А потому Елизавете гораздо полезнее смотреть или на мужа, или, на худой конец, на свое отражение в зеркале. Одним словом, ее забота была едва ли не сродни материнской, и тем не менее Елизавету никогда не оставляло ощущение, что свекровь — ее тайный и непримиримый враг.

В назначенный срок императрица родила дочь. Пока роженица приходила в себя, новорожденную, даже не посоветовавшись с матерью, нарекли Софией и тут же унесли в апартаменты свекрови. Подобно российской Екатерине II, единолично воспитывавшей своих внуков, София отбирала у молодой четы каждого рожденного ребенка. Родители допускались в детские комнаты лишь на краткое время и под бдительным присмотром фрейлин и самой Софии. Летом 1856 года Елизавета родила еще одну девочку, названную Гизелой. Но и ее также унесли в апартаменты свекрови. Появление на свет второй девочки вызвало в придворных кругах чуть ли не печаль: все ждали наследника престола, ведь ни один из братьев императора пока не обзавелся потомством, и будущее династии оставалось довольно неясным. И тут взбунтовавшийся Франц Иосиф категорически заявил матери о своем крайнем недовольстве вмешательством в его семейную жизнь и о том, что отныне дочери будут жить с родителями. К тому же он потребовал у матери соблюдения уважения к той, которую он любит всем сердцем. Впервые за время замужества победа осталась за Елизаветой, но победа эта была пирровой. Отчетливо поняв, что она лишается былого влияния на сына, София вообще перестала скрывать свою враждебность к невестке. Отношения между ними стали невыносимыми. Елизавета пыталась бунтовать, и, в конце концов, ей удалось уговорить мужа взять двух дочерей в поездку по Венгрии. Судьба жестоко отомстила Сиси за «самоуправство» — старшая дочь София, ее первенец, умерла во время этого путешествия. В любимом и без конца снившемся Елизавете Поссенхофене Франц Иосиф просто не узнавал свою печальную затворницу. Она была бесконечно счастлива и буквально сияла от переполнявшей ее радости. Расписывать же свою «счастливую» жизнь во дворце она была вовсе не намерена. «Ах, Елена, радуйся, — сказала она сестре, — я спасла тебя от очень невеселой участи и отдала бы все, чтобы прямо сейчас поменяться с тобой местами». А как же муж? Ведь в нем столько благородства, такта, терпения и любви к ней! А та не проходящая боль, с которой Елизавета думала об отнятой у нее дочери? Назад дороги не было, а впереди — снова Вена, неумолимая свекровь и бесконечная, иссушающая душу вражда…

Лишь чрезвычайные события ненадолго сгладили открытую неприязнь. Как уже упоминалось, в 1858 году умерла старшая дочь молодой императрицы София. Для Елизаветы это было особенно сильным ударом, поскольку именно она — вопреки воле эрцгерцогини Софии — настояла на том, чтобы обе дочери сопровождали императорскую чету в поездке. Девятнадцатилетняя Елизавета винила себя в смерти ребенка, начала задумываться о самоубийстве, отказалась от пищи. Это едва не добило несчастную Елизавету. Франц Иосиф, видя, что душевные силы жены на пределе и опасаясь за ее жизнь, решил увезти ее на родину. Потрясенная императрица несколько месяцев не могла прийти в себя, причем смерть старшей дочери имела парадоксальные последствия для двух других детей — Гизелы и родившегося в 1858 году Рудольфа, по отношению к которым мать долгое время сохраняла удивительную холодность и отчуждение.

Первоначальная влюбленность Сиси во Франца Иосифа давно прошла, все сильнее вырисовывалось несходство интересов пары. Конфликты, возможно, были вызваны неверностью Франца Иосифа и обострились после рождения Рудольфа. Реакцией Елизаветы стал протест: она все сильнее предавалась своей страсти — верховой езде. В 1860 году она даже вернулась к родителям в Поссенхофен, где перенесла тяжелую болезнь. Для лечения императрице пришлось поехать на юг.

Итак, в двадцать один год Сиси, мать троих детей, лишенная любых проявлений свободы, ненавидимая своим окружением, поняла, что может сохранить рассудок и жизнь, лишь бежав из Вены. Поэтому, сославшись на легочное заболевание, она впервые с момента замужества оставила Вену, чтобы побыть на солнце, анонимно, далеко от двора. Сиси действительно серьезно заболела: чахотка не щадит и обитателей дворцов… Она уехала на остров Корфу, где и провела большую часть своей жизни. Там и произошла встреча императрицы с венгерской цыганкой, слывшей на острове настоящей прорицательницей. Говорят, старая гадалка поведала Елизавете о страшном роке, витающем над ее семьей. Сиси вернулась в свои апартаменты глубоко подавленная, вся в слезах. «Все мы умрем страшной смертью…» — повторяла она услышанное от цыганки. Она оставалась на Корфу несколько месяцев, несмотря на взволнованные и ежедневные письма Франца Иосифа.

В 1862 году Елизавета вернулась в Вену, но болезнь и разногласия с Францем Иосифом омрачили это пребывание, равно как и конфликт вокруг воспитания престолонаследника — эрцгерцога Рудольфа. В то время как Франц Иосиф и его мать выступали в пользу военной стези, Елизавета хотела воспитывать сына в более либеральном духе, причем ей удалось отстоять свою точку зрения. К этому времени она прониклась особой симпатией к венграм и сыграла немалую роль в достижении компромисса с ними. Ненавидя представительские обязанности в Вене, императрица много времени проводила на своем венгерском конном заводе в Гёдёллё. Там она могла удовлетворить как свою страсть к верховой езде, так и свое предпочтение — более непринужденному обществу. Сплетни при венском дворе вызывали ее поездки в Англию и Ирландию, участие в парфорсной охоте и эксцентричные поступки вроде предоставления своей дочери Марии Валерии в качестве товарища по играм «уродца-мавра».

Потом в течение более чем тридцати лет она не прекращала свои дальние поездки, для этого у нее появилась специальная яхта, ей построили очень красивое жилище на Корфу, ее любимом острове. Она появлялась при венском дворе помолодевшая, с ожившим взглядом, чтобы тут же вновь потонуть в душевной нестабильности, из-за которой по Европе уже пошли слухи о ее сумасшествии. Она принуждала себя к жестким режимам, часами занималась конным спортом, гимнастикой или прогулками быстрым шагом; во что бы то ни стало Сисси стремилась выглядеть безупречно. Тем не менее было бы ошибочным описывать первые годы супружества Франца Иосифа и Елизаветы в исключительно мрачных тонах. Можно сказать, что они не были, но бывали счастливы. Сама Сиси, считавшая себя поэтессой и оставившая довольно обширное собрание стихотворений (по большей части подражательных, навеянных творчеством Генриха Гейне, фанатичной поклонницей которого была императрица), посвятила не одну прочувствованную строку «прекрасным минувшим годам». Любила ли она Франца Иосифа? По-своему — несомненно, однако разница характеров и огромное количество обязанностей, которые взвалил на себя император, мешали их взаимопониманию. Достаточно твердый в политике, Франц Иосиф всегда уступал жене, оправдывал ее причуды и странности и до самого конца их более чем сорокалетнего супружества вел себя как образцовый муж.

Австро-Венгрия не была бы империей, если бы распорядок ее будней и праздников не подчинялся календарю знаменательных для царствующей фамилии дат. По всей стране, от Триеста до Черновица (ныне Черновцы), от Эгера до трансильванского Кронштадта (теперь Брашов в Румынии), торжественно отмечали дни рождения его императорского и королевского величества (Франц Иосиф появился на свет 18 августа) и его августейшей супруги, Елизаветы (24 декабря), юбилеи престолонаследника (кто бы им ни был), годовщины вступления императора на престол (2 декабря) и бракосочетания монаршей четы (24 апреля).

Император неизменно встречал свои дни рождения в городке Бад-Ишль. Это курортное местечко в предгорьях Альп на слиянии рек Траун и Ишль Франц Иосиф любил с детства. Считалось, что известные издревле солевые источники Бад-Ишля исцеляли болезни дыхательных путей, ревматизм и женские хвори, но император, человек довольно крепкий даже в преклонном возрасте, приезжал сюда из пышной и многолюдной Вены не по медицинским причинам, а за спокойствием, тишиной и свежим воздухом. Быть может, монарха влекли в Бад-Ишль и сентиментальные воспоминания: именно здесь в 1853 году Франц Иосиф обручился с юной принцессой Елизаветой Баварской. В качестве свадебного подарка мать жениха, эрцгерцогиня София, преподнесла молодоженам элегантную виллу в стиле бидермайер. Двухэтажная Kaiservilla, которую Франц Иосиф называл «раем на земле», на десятилетия стала летней резиденцией императорской фамилии. В этом здании размещались личные покои Габсбургов; приемы для гостей устраивались в иных местах. В последние десятилетия жизни неподалеку от императорской виллы Франц Иосиф арендовал для своей подруги Катарины Шратт скромный, но достойный особняк Villa Felicitas. В рабочем кабинете в восточном крыле императорской резиденции 28 июля 1914 года без малого восьмидесятичетырехлетний Франц Иосиф подписал манифест «К моим народам», извещавший о начале последней войны Габсбургов. Наутро монарх покинул Бад-Ишль, чтобы больше сюда не вернуться. Лишь пару раз император праздновал свои дни рождения не в Бад-Ишле. В детские годы Франца Иосифа центром торжеств становилось выходящее фасадом на главный городской променад здание, в котором ныне расположен городской музей; мальчика выпускала на балкон его молодая мама, и маленький принц махал ручкой своим будущим подданным.

В приходской церкви Святого Николая каждое 18 августа в присутствии именинника служили утреннюю Kaisermesse. С 1850-х годов для избранной публики открыли доступ в прилегающий к императорской вилле чудесный английский парк, аллеи которого спускались со склона холма Яйнцен к неспешной речке Ишль. В парке и проходили главные торжества. В середине августа Бад-Ишль на несколько дней становился светской столицей габсбургской монархии: здесь давали концерты лучшие музыканты; на здешних балах играли лучшие оркестры; придворные дамы готовили к здешним званым вечерам свои самые смелые туалеты.

В Венгрии на «местном» уровне праздновали годовщину коронации Франца Иосифа и его супруги в Буде, поскольку этому событию придавали особое значение. А вот в чешских землях (Франц Иосиф здесь, напомним, не короновался) подобной знаменательной даты не существовало. Тут важными мероприятиями считались деловые поездки императора по стране. Франц Иосиф имел склонность к кабинетной работе, но, будучи добросовестным хозяином, не сидел в столице. Его вояжи сопровождались организованными проявлениями лояльности к трону и превращались в испытание для чиновников и местных бюджетов.

Кому-то «не везло» на императорские посещения, формально превращавшие будни в праздники, другим такая удача выпадала неоднократно. В Будапеште, например, в последние десятилетия своего царствования Франц Иосиф появлялся практически ежегодно. Прагу за долгое время пребывания на престоле император посетил около двадцати раз. Особым расположением монарха и двора по понятным причинам пользовалось теплое Приморье. Франц Иосиф совершал поездки и на «южный полюс» Австро-Венгрии, в далматинские Спалато и Зару (ныне Сплит и Задар в Хорватии), и на крайний север, в богемский Райхенберг (Либерец), в польский Краков, в галицийский Лемберг-Львов. В Загребе гостям города и сейчас напоминают, что и Национальный театр на нынешней площади маршала Тито, и здание центрального вокзала на нынешней площади короля Томислава торжественно открывал сам Франц Иосиф. «Медвежьи углы» империи — Буковина, Трансильвания, Восточная Галиция, Босния и Герцеговина — о таком частом проявлении высочайшего внимания, как близкие к центру империи Венгрия, Богемия или Хорватия, — и не мечтали. Есть основания полагать, что восточные окраины империи представители правящего дома посещали без особого удовольствия. Последний император Карл, служивший некоторое время в качестве офицера в полку, расквартированном в прикарпатской Коломые, вспоминал об этом времени с ужасом. Не считались образцом гостеприимства земли, населенные итальянцами: Милан, например, принял в 1857 году первую пару империи с надменным холодом.

Как бы безрадостно ни складывалась жизнь молодой императрицы при венском дворе, какой бы прессинг ни испытывала она со стороны свекрови, все еще считавшей себя хозяйкой Австрии и навязывающей и сыну, и приближенным свое понимание жизни, Елизавета всеми силами отстаивала право на собственные мысли, взгляды и поступки. Наперекор канонам дворцового этикета она открыла дверь монарших апартаментов для художественной интеллигенции Вены. Художники, поэты, артисты, люди иных творческих профессий — словом, все те, чье присутствие еще вчера здесь было просто немыслимым, постепенно входили в круг общения Елизаветы, все больше отодвигая совершенно неинтересную ей безликую знать. Хотя это обстоятельство отнюдь не прибавляло ей популярности среди придворных.

Интересовалась ли она политикой? Жизнь в Поссенхофене отдалила ее от правил существования ее окружения; ей больше нравилась свобода, самостоятельность государств, объединенных под австрийским владычеством, тем более что ее свекровь проявляла упорство, подавляя малейшее сопротивление в этих аннексированных странах. В особенности это касалось Венгрии, к которой Сиси испытывала настоящую страсть: она изучила венгерский язык, у нее была близкая подруга, которую она повстречала в Будапеште.

Ей довелось принять непосредственное участие в решении такой болезненной проблемы, как отношения с вассальной Венгрией. Императрица, как казалось многим, малосведущая в законах большой политики, неожиданно для всех продемонстрировала удивительную дальновидность, дипломатический такт и то политическое чутье, которым была обделена ее могущественная свекровь. Жесткость, которую эрцгерцогиня проявляла по отношению к венграм, олицетворяла в их глазах всю Австрию и ставила между двумя странами непреодолимую стену непонимания, если не ненависти.

Впервые Елизавета появилась в Венгрии вместе с мужем в 1857 году, тогда императорская чета по понятным причинам была встречена здесь, мягко говоря, прохладно. Но неподдельный интерес Елизаветы как к истории, так и к нынешнему положению страны, а также к самим венграм, довольно быстро настроил их на иной лад. Тем более что эта женщина, по слухам, очень не ладила с ненавидимой в Венгрии эрцгерцогиней Софией, потопившей в крови их революцию. А потому в сердцах ее жителей затеплилась робкая надежда на то, что в лице молодой императрицы они смогут найти заступницу. Венграм очень хотелось верить, что эта красавица с лучезарным взглядом сможет как-то повлиять на императора, и его взгляды на «венгерский вопрос» изменятся.

Каким-то неведомым чувством Елизавета уловила эти мысли, безошибочно поняв, что ей здесь доверяют. Все ее душевные раны, постоянно напоминавшие о себе за время их пребывания в Венгрии, словно зажили. Этот короткий визит имел небезынтересные последствия. Именно после него, вернувшись в Вену, Елизавета начала изучать венгерский язык и довольно скоро овладела им в совершенстве. Ее библиотека пополнялась книгами венгерских авторов, в ее ближайшем окружении появилась уроженка Венгрии, ставшая ее первой и настоящей подругой. Однажды Елизавета решила появиться в театре в национальном венгерском костюме, чем вызвала нескрываемое неудовольствие практически всех присутствующих.

Неприветливо встреченная венским двором и прежде всего свекровью, Елизавета искала какую-то отдушину. Ею стала Венгрия, не пользовавшаяся особой любовью в тогдашней императорской Австрии, где еще свежа была память о революции 1848 года. Елизавета полюбила эту страну, и венгры верили, что австрийская императрица поможет им добиться прав, которых они так страстно желали. Одинокая при дворе, где царила эрцгерцогиня София, Елизавета окружает себя придворными дамами — представительницами венгерского дворянства. С этих пор ее доверенные лица и приближенные только венгерки. Она поддерживает связи с деятелями венгерской оппозиции, в частности с ее лидерами — Ференцем Деаком и Дюлой Андраши, которые через императрицу пытаются оказать воздействие на Франца Иосифа, чтобы он пошел навстречу их требованиям. Императрица не переставала убеждать Франца Иосифа в необходимости пересмотра венгерской политики, немало способствовав превращению в 1867 году Австрийской империи в двуединую Австро-Венгерскую монархическую конфедерацию. Не обращая внимания на стремительное падение своей популярности в столице и не опуская рук от неудач, она всячески подводила мужа к мысли об урегулировании отношений с Венгрией на равноправной основе. И Франц Иосиф, в принципе осознававший печальные последствия политики кнута, все больше сближался с супругой во взглядах на решение этой проблемы и все больше убеждался в том, что дарование Венгрии права на самоопределение не несет никакой угрозы для могущества империи. В результате в феврале 1867 года в венгерском парламенте был зачитан указ о восстановлении Конституции страны и в том же году создана Австро-Венгерская империя. Елизавета отнеслась к этому событию как собственному триумфу, подтверждавшему то высокое положение, которое ей пришлось занять по воле судьбы. Для нее было триумфом, когда в 1867 году она вместе со своим мужем стала правительницей Венгрии, объединенной с Австрией на основе принципов равенства.

Венгрия до сих пор не забыла Елизавету. В Будапештском музее, посвященном памяти австрийской императрицы, бережно хранятся ее личные вещи, фотографии, письма. И пусть этих экспонатов не так уж много, но их вполне хватает для того, чтобы воскресить в сознании новых поколений образ этой благородной женщины.

Бесспорно, у венгров есть особые причины сохранять о ней благодарную память, но помимо них существовало еще множество людей, на которых она производила неизгладимое впечатление. В Вену частенько приезжали любопытствующие в надежде хоть краем глаза увидеть легендарную красавицу и убедиться в том, что многочисленные художники, писавшие ее портреты, руководствовались отнюдь не желанием польстить августейшей особе.

Всю жизнь Елизавета тщательно следила за своей внешностью и тем впечатлением, которое она производит на окружающих. Своей славе одной из красивейших женщин своего времени она во многом обязана портретам, написанным в середине шестидесятых годов XIX века художником Винтерхальтером. Портреты эти обычно заказывал Франц Иосиф, постоянно находившийся под магией ее обаяния и красоты, причем не только физической, но и душевной. В кабинете императора, прямо перед глазами до последнего дня его жизни висел портрет любимой женщины. Сама же Елизавета позировать художникам и фотографам не любила, но, как правило, дело улаживалось, если изображение допускало наличие любимой лошади или собаки.

Свою красоту она превратила в настоящий культ и тратила на него гораздо больше времени, чем женщины высшего света тратили в XIX веке на уход за собой и заботы о моде. Она умела подчеркивать свои выигрышные стороны и скрывать недостатки. Одним из главных достоинств Елизавета считала стройную фигуру, которую она смогла сохранить до последнего дня жизни — при росте 172 сантиметра ее вес никогда не превышал 50 килограммов, а объем талии составлял 48 сантиметров. Конечно, этому способствовали долгие конные прогулки, которые Елизавета совершала на протяжении всей жизни. Говорят, именно умение великолепно держаться в седле помогло ей в свое время покорить сердце Франца Иосифа. Императрица презирала тучных людей и не скрывала своего к ним отношения. Так, английскую королеву Викторию она называла «толстой матроной», что, конечно, не способствовало их взаимной симпатии: несмотря на частые поездки Сиси в Англию, встречались они редко.

Императрица была уверена, что сохранить стройность ей помогут многокилометровые пешие прогулки, которые она совершала таким быстрым шагом, что это скорее напоминало бег. В Хофбурге, несмотря на пересуды двора, Сиси построила себе спортивный зал. Кроме того, всю жизнь она соблюдала строжайшую диету (возможно, она страдала анорексией). Иногда ее дневной рацион состоял всего из нескольких стаканов молока, порой она ела одни только яйца, фрукты (предпочтительно апельсины) и фиалковое молочко. Однажды Франц Иосиф, поджидая супругу в ее покоях, заметил на столе бутыль с красной жидкостью. На вопрос о содержании сосуда, слуги ответили, что это мясной сок, которым сегодня питается его жена. Император, конечно, пришел в ужас. Однако, несмотря на эту голодную диету, ей не удавалось поддержать свою девичью талию без помощи корсета. Но это чрезмерное затягивание, которое могло продолжаться целый час и требовало тяжелейшей работы от камеристок, со временем нанесло вред ее здоровью. Сложно также сказать, пользу или вред принесли Сиси ее голодовки: сохраняя девичью фигуру, она была вынуждена скрывать под вуалью или зонтиком свое покрывшееся морщинами лицо. Еще одним недостатком ее внешности были плохие зубы — ни на одной из фотографий императрица не улыбается.

Один из самых эксцентричных поступков Елизаветы связан с визитом в Вену Наполеона III и его супруги Евгении. На придворном приеме все обсуждали и сравнивали внешность обеих признанных европейских красавиц. Неожиданно Елизавета увлекла Евгению в свои внутренние покои, запретив кому бы то ни было входить туда. Когда Наполеон попытался пройти к своей жене, слуги заявили, что распоряжение императрицы распространяется на всех без исключения. Наполеону все же удалось заглянуть в комнату, где, как оказалось, Елизавета и Евгения измеряли и сравнивали свои икры. Позже монарх с восхищением рассказывал, что таких красивых ног он не видел никогда в жизни.

Племянница Елизаветы графиня Лариш позднее прокомментировала эту манию императрицы так: «Она молилась на свою красоту, как язычник на своего истукана, и прямо-таки поклонялась ей. Взгляд на совершенство своего тела доставлял ей эстетическое наслаждение; все, что нарушало это совершенство, было для нее антихудожественным и отвратительным. Свою жизненную задачу она видела в том, чтобы оставаться молодой, и все ее помыслы были направлены на поиски наилучших средств для сохранения своей красоты». Гимнастика, форсированные марши, плаванье, фехтование, верховая езда, массажи и дорогостоящий уход за вьющимися от природы, длинными — по пояс! — волосами требовали каждый день по нескольку часов. На полу в туалетной комнате расстилали большое белое льняное полотно, в середине которого она восседала на стуле. После расчесывания гребнями и щетками камеристка должна была собрать каждый вычесанный или упавший волосок и сообщить императрице точное число их. «Она бывала очень недовольна, если ей казалось, что слишком много волос выпало при причесывании, после чего камеристка должна была пережить пренеприятных четверть часа», — сообщала одна из придворных дам.

Шикарные одеяния Сиси, как и других представительниц рода, почти не сохранились. Женщины рода Габсбургов не считали нужным хранить уже бывшие в употреблении одежды. Свои роскошные и предназначенные для торжественных случаев вещи они обычно передавали для переделки в церковные ризы.

Печальные вести приходили в Вену в 1866 году из далекой Мексики, где разворачивалась очень необычная политическая драма. Ее главным героем был эрцгерцог Максимилиан — один из двух Габсбургов XIX века, жизнь и особенно смерть которых оказались окружены романтическим ореолом.

Честолюбие с детства было наиболее выразительной чертой характера эрцгерцога. Макс, как называли его в семье (хотя официально его первым именем было Фердинанд — в честь дяди-императора), отличался от старшего брата более открытым и живым нравом, умел располагать к себе людей и быть душой общества. Эрцгерцогиня София призналась как-то, что из четырех своих сыновей наибольшее уважение она испытывает к Францу Иосифу, но душой сильнее всего привязана к Максимилиану.

То, что он лишь второй сын, явно тяготило Макса, и в 1853 году это послужило причиной первой серьезной размолвки между братьями. После того как в Вене некий мадьярский подмастерье, фанатичный сторонник Кошута, напал на молодого императора во время прогулки и нанес ему довольно серьезное ножевое ранение, Максимилиан — в ту пору наследник трона — так быстро примчался в столицу, что это вызвало гнев начавшего поправляться Франца Иосифа. Впоследствии напряжение в отношениях между императором и эрцгерцогом то и дело прорывалось наружу. Макс выставлял напоказ свой либерализм и пользовался симпатиями многих противников консервативного Франца Иосифа.

Кроме того, эрцгерцог был умен, энергичен и обладал способностями к государственной деятельности, что вызывало у императора некоторую ревность. Так, заслугой Максимилиана была модернизация австрийского флота на Адриатике, следствием которой стала победа над итальянской эскадрой в 1859 году. Максимилиан прилагал неимоверные усилия для укрепления австрийских позиций в Ломбардо-Венеции, и тяжело переживал он свою неудачу в качестве императорского наместника. Максимилиан мечтал о короне — если не австрийской (надежды получить ее после рождения кронпринца Рудольфа стали призрачными), то какой-либо другой. Честолюбие эрцгерцога разжигала его супруга, дочь бельгийского короля Леопольда I Шарлотта. При венском дворе эта пара особой любовью не пользовалась, тем более что у Шарлотты не сложились отношения с императрицей Елизаветой. Значительную часть времени супруги проводили в построенном Максимилианом великолепном замке Мирамаре в окрестностях Триеста. Именно там эрцгерцог впервые услышал о планах части мексиканской политической элиты установить в своей стране монархию и о том, что с подачи Наполеона III мексиканские монархисты рассматривают Максимилиана в качестве возможного кандидата на престол.

Французский император, с которым у Макса, в отличие от его брата, установились доверительные отношения, плел сложную внешнеполитическую интригу. Мексика, где на протяжении нескольких десятилетий шла гражданская война, сильно задолжала ряду европейских стран, в первую очередь Франции. С помощью экстравагантного монархического проекта Наполеон III рассчитывал заставить мексиканцев расплатиться по долгам, а заодно и установить в этой обширной и потенциально богатой стране режим, дружественный Франции. Император мечтал сделать Мексику своим заокеанским плацдармом, откуда французское и вообще европейское влияние могло бы распространиться по всей Латинской Америке — в противовес набиравшим силу Соединенным Штатам. Момент для осуществления этой затеи представлялся довольно удачным: в США с 1861 года шла война между Севером и Югом, так что резких шагов со стороны Вашингтона пока можно было не опасаться.

С Латинской Америкой у австрийского дома уже были кое-какие связи: в свое время Франц I выдал одну из своих дочерей, Леопольдину, за императора Бразилии, представителя португальского королевского дома Педро I. Однако в Мексике об Австрии и Габсбургах слыхом не слыхивали. Большинство населения страны поддерживало законного президента Бенито Хуареса — наполовину индейца, выходца из нищей семьи, человека решительного и жестокого, но пользовавшегося популярностью благодаря своим планам радикальной земельной реформы. Поэтому монархия не могла опереться на широкую социальную базу: ее приверженцами с самого начала являлись лишь крупные помещики-латифундисты, часть офицерского корпуса, церковь и немногочисленные зажиточные горожане. Территория страны, за исключением столицы Мехико и еще нескольких городов с окрестностями, находилась под контролем сторонников Хуареса.

Решение мексиканского конгресса об установлении монархии и приглашении Максимилиана на трон оказалось, по сути дела, фикцией. Реальной силой в руках новоявленного императора был лишь французский экспедиционный корпус, от которого в решающей степени зависела судьба монархического режима. Вряд ли Максимилиан сознавал это, давая согласие принять корону далекой и совершенно не известной ему страны. Тем более авантюристическим выглядит его решение, продиктованное, с одной стороны, честолюбием, а с другой — характерным для многих Габсбургов сознанием собственного высокого предназначения.

Четырнадцатого марта 1864 года императорская чета отплыла на фрегате «Новара» к берегам своей новой родины. Путешествие было долгим и утомительным, Мексика же оказалась необычайно бедной и негостеприимной. Первую ночь в новом императорском дворце Максимилиан провел на бильярдном столе: так донимали его клопы. Жара, пыль, тропические болезни, враждебное или в лучшем случае равнодушное население, постоянные вылазки отрядов Хуареса и вероломная политика Франции — все это обрушилось на голову молодого монарха. Поначалу императорским войскам, большую часть которых составляли части французского экспедиционного корпуса, другую — добровольцы, набранные в габсбургских землях, и лишь меньшинство — монархически настроенные мексиканцы, удалось отбросить республиканцев в отдаленные районы страны. Однако для Наполеона III, встревоженного резким усилением Пруссии, Европа теперь значила куда больше, чем далекая Мексика. К тому же там вряд ли можно было ожидать скорой победы, а вместо возвращения старых долгов поддержка Максимилиана требовала от французской казны все новых и новых расходов. Бонапарт дал задний ход: начался вывод французских войск из Мексики. Габсбург, волей судьбы и собственного честолюбия занесенный за океан, отныне был предоставлен самому себе.

В 1866 году ситуация в Мексике решительным образом изменилась: Хуарес перешел в контрнаступление на севере и юге страны. Император лично водил в атаку свои редеющие войска, но шансы на успех убывали с каждым сражением. Шарлотта отплыла в Европу, где попыталась заручиться поддержкой великих держав для своего супруга. Эта миссия оказалась для нервной, склонной к рефлексии женщины непосильным бременем: во время визита в Рим, к Папе, у Шарлотты начались припадки безумия. Она страдала манией преследования и тяжелыми депрессиями. Состояние императрицы быстро ухудшалось; вскоре она уже ничего не помнила и никого не узнавала. В таком состоянии несчастная и провела остаток своей необычайно долгой жизни — она умерла в 1927-м, когда уже мало кто вспоминал не только о злополучном мексиканском Габсбурге, но и о погубившем его Хуаресе, и о предавшем его Бонапарте.

К началу 1867 года император Мексики все меньше походил на монарха и все больше — на пленника. Думал ли он о возвращении в Европу, в Австрию? Наверняка, но и здесь габсбургское честолюбие сыграло роковую роль: вернуться домой означало признать свое поражение, отказаться от высокой миссии, к которой, как был убежден Максимилиан, его призвал Бог. Он остался, и вскоре ловушка захлопнулась. Войска Хуареса окружили город Керетаро, где с остатками своей армии укрылся император, и в ночь на 15 мая полковник Лопес, перешедший на сторону республиканцев, открыл им ворота города.

Максимилиан был взят в плен. Несмотря на просьбы помиловать его, направленные Хуаресу лидерами ряда европейских стран и президентом США Эндрю Джонсоном, 19 июня 1867 года «Максимилиан Габсбург, называющий себя императором Мексики», был расстрелян на вершине холма в окрестностях Керетаро вместе с двумя генералами, Мирамоном и Мехией, которые остались верны ему до конца. Перед казнью Максимилиан через личного врача отправил прощальные послания матери и старшему брату, безуспешно пытавшемуся спасти его. «Дорогой брат! — писал Максимилиан Францу Иосифу. — Волею судьбы я вынужден принять незаслуженную смерть. Посылаю тебе эти строки, чтобы от всего сердца поблагодарить за братскую любовь и дружбу. Пусть Бог дарует тебе счастье, мир и благословит тебя, императрицу и милых детей. От всего сердца прошу простить меня за совершенные ошибки и неприятности, которые я тебе доставил… Прошу тебя не забывать о верных австрийцах, которые преданно служили мне до конца моего жизненного пути — тем более, что с горечью вынужден признать, что эта страна ничего для них не сделала. С горячей любовью обнимаю тебя, передаю сердечный привет императрице и дорогим детям и прошу вас поминать мою бедную душу в ваших молитвах…»

По свидетельствам очевидцев, Максимилиан и его генералы мужественно и достойно приняли смерть. Именно трагический конец сделал императора легендарной исторической фигурой, несмотря на то что при всей симпатии к этому благородному и талантливому человеку трудно не назвать его мексиканскую эпопею безумной и плохо подготовленной авантюрой, к тому же слишком несовременной, какой-то средневековой по духу. Неудивительно, что далеко не все в Европе оплакивали императора. Молодой французский радикал, один из будущих могильщиков габсбургской монархии, Жорж Клемансо кипел от негодования: «Почему, черт возьми, мы должны жалеть Максимилиана и Шарлотту? Ах, как они великолепны, все эти люди, — и так уже пять-шесть тысяч лет… Улыбаются — так очаровательно! Плачут — какая драма! Позволяют вам остаться в живых — как это мило с их стороны! Втаптывают вас в землю — в этом нужно винить несчастное стечение обстоятельств, принудившее их к этому! У меня нет сочувствия к этим людям».

В конце 1867 года непреклонный Хуарес пошел на единственную уступку: он согласился вернуть тело Максимилиана на родину. Печальный груз был доставлен в Австрию тем же фрегатом «Новара», который три с половиной года назад привез в Мексику Максимилиана и Шарлотту. Мексиканский Габсбург был погребен рядом с несколькими поколениями его предков — в гробнице венской церкви Капуцинов.

Лето 1867-го стало одним из самых счастливых в жизни Франца Иосифа. Конфликт с Венгрией был благополучно разрешен, юристы и законодатели отшлифовывали параграфы законов, на которых отныне должно было основываться новое устройство дунайской монархии, в Буде на уже лысеющую голову императора и короля торжественно возложили корону святого Стефана, но главное — рядом с ним снова была его Сиси. Монаршья чета на четырнадцатом году брака переживала нечто вроде второго медового месяца. Его плодом стала младшая дочь — Мария Валерия, любимый ребенок Елизаветы, родившаяся 22 апреля 1868 года в Венгрии, любимой стране императрицы. После долгих переговоров с мужем Елизавета получила кое-какие материнские права, несмотря на протесты свекрови. Последняя маленькая девочка получила право на материнскую привязанность, и это было настоящим счастьем для Сисси. «Это все, что у меня осталось… Все, что мне оставили», — писала она.

Вся материнская любовь Елизаветы досталась младшей дочери. София, сломленная гибелью младшего сына, короля Максимилиана, казненного в Мексике, уже не могла влиять на семейную жизнь императора, и Елизавета полностью взяла воспитание дочери на себя. Ожидая своего последнего, четвертого ребенка, Елизавета мечтала о будущем короле Венгрии — не случайно Мария Валерия родилась именно на венгерской земле. Злые языки считали ее отцом венгерского революционера и политика графа Дюлу Андраши, что, скорее всего, не соответствует действительности. Елизавета называла Марию Валерию «мое венгерское дитя», заставляла учить венгерский язык, но успеха не добилась — дочь не смогла полюбить Венгрию, предпочитала немецкий и была очень привязана к отцуимператору, от которого унаследовала многие черты характера, прежде всего религиозность. Елизавета была против раннего брака любимой дочери, а впоследствии разрешила ей самой выбрать себе мужа — чего не могло себе позволить большинство членов королевских семей, включая саму Елизавету. В 1888 году Мария Валерия влюбилась во Франца Сальватора из тосканской ветви Габсбургов, брак с которым по строгим монархическим правилам считался неравным — дочери Франца Иосифа пришлось письменно отречься от своих прав на австрийский трон. В замужестве у Марии Валерии родилось десять детей. Умерла любимая дочь императрицы в 1924 году.

Недели семейной идиллии выпадали на долю Франца Иосифа совсем нечасто. Характер его супруги, отмеченный многими странностями, с течением времени отнюдь не улучшался. Длительный конфликт Елизаветы с матерью императора, эрцгерцогиней Софией, привел к тому, что Сиси, никогда не чувствовавшая себя в Вене дома, стала все чаще уезжать из столицы. В жизни императрицы было несколько увлечений: путешествия, верховая езда, забота о своей внешности, Венгрия и поэзия Генриха Гейне. К несчастью для Франца Иосифа, ему не удалось попасть в число увлечений собственной жены. В этом, наверное, был отчасти виноват и он сам: неизменно любящий, но сухой и сдержанный, к тому же постоянно занятый государственными делами, император вряд ли мог вызвать страсть у такой романтической особы, как Сиси. Гораздо привлекательнее для нее был иной тип мужчины — горячий, эмоциональный, остроумный, взрывной… Воплощением всех этих качеств являлся граф Дюла Андраши, во многом обязанный своей великолепной карьерой той симпатии, если не сказать больше, которую к нему питала императрица. Вокруг отношений Елизаветы и Андраши ходило немало слухов, но скорее всего все ограничилось платонической влюбленностью Сиси в статного венгра.

Постоянным предметом беспокойства Франца Иосифа стало всевозрастающее желание жены как можно реже бывать в Вене, которая была для нее подобием тюрьмы. Велением судьбы обреченная на существование, ограниченное этикетом, слишком давно лишенная обязанностей, Сиси будет скитаться более двадцати лет. Однажды, собрав чемоданы, она уедет в Англию, потом в Ирландию и в Нормандию, чтобы принимать участие в псовых охотах и скачках; часто она садилась на корабль для поездки на Корфу или в какой-нибудь другой уголок средиземноморья. Только в восьмидесятых годах XIX века Елизавета оставила верховую охоту, но зато посвятила себя другим «сумасбродствам» (по меньшей мере в глазах двора), прежде всего спиритизму. Она стала чаще встречаться со своим родственником — королем Людвигом II Баварским, которого тоже трудно было назвать уравновешенным человеком. Кроме того, Елизавета уделяла внимание литературе, ее считали большим знатоком творчества Гейне, и даже обнаруживала склонность к республиканским идеям. Находясь в Вене, она жила на вилле «Гермес», а на Корфу, будучи в восторге от Греции (она даже выучила греческий язык), императрица построила замок Ахиллейон. С возрастом она становилась все более замкнутой, избегала и опасалась людей, не позволяла себя фотографировать и путешествовала по Европе инкогнито. Конечно, она вынуждена была возвращаться в ненавистную ей Вену для участия в больших балах или некоторых церемониях, от которых невозможно было отказаться, тем более что Франц Иосиф не прекращал посылать ей нежные письма. Чтобы как-то охладить его пыл и освободиться от супружеских обязанностей, она поощряла романы своего мужа. Как только представлялась возможность, Елизавета ездила в родную Баварию, особенно в свой любимый Поссенхофен, где жила ее семья, чтобы побыть подальше от двора.

А император тосковал без нее безмерно, тем более что доверие между ними было несомненным. Тому свидетельство — множество ласковых писем, в которых он старался успокоить ее.

«Мой дорогой ангел, я снова остался один на один со своими печалями и заботами, при этом я опять чувствую, как мне тебя не хватает, я по-прежнему люблю тебя больше всего на свете и совсем не могу жить без тебя…», «Мне так трудно и одиноко без твоей поддержки… Мне больше ничего не остается, как терпеливо сносить ставшее уже привычным одиночество…» В подписи обычно значилось: «Твой печальный муженек» или «Твой верный Малыш».

В 1872-м умерла эрцгерцогиня София. Елизавете начало казаться, что она еще сможет обрести столь желанный ею покой и гармонию жизни. Но неумолимая судьба продолжала ее испытывать…

Двадцать первого августа 1858 года в Вене гремели пушечные залпы: столица Австрийской империи салютовала младенцу, которого произвела на свет императрица Елизавета. Третий ребенок императорской четы наконец-то оказался мальчиком, наследником габсбургского трона. Его назвали Рудольфом — и это имя, навевавшее воспоминания о Рудольфе I, родоначальнике императоров и королей из династии Габсбургов, будило смутные надежды на обновление древней монархии, которое начнется через много лет, когда этот младенец, сейчас лежавший в своей колыбельке, подрастет и сменит своего отца на престоле. Впрочем, среди коронованных Рудольфов, предков малютки кронпринца, был и Рудольф II — пражский затворник, чудак-меланхолик, покровитель наук и искусств, плохой политик и несчастный человек, о котором рассказано в одном из разделов этой книги. Как показала жизнь, сын Франца Иосифа имел гораздо больше общего с этим Рудольфом, чем с Рудольфом Старшим.

Воспитание наследного принца Рудольфа София поручила генерал-майору Леопольду Гондренкуру, чьи «педагогические» методы без преувеличения можно назвать садистскими. Стремясь вырастить из будущего императора настоящего солдата, он ночью будил ребенка выстрелом из пистолета, заставлял маршировать по пояс в снегу.

Рудольф противоречиво соединил в себе черты характера и матери, и отца: он унаследовал от Елизаветы страстность, необузданность, нервическую натуру, ироничный ум; от Франца Иосифа — его понимание долга. Рудольф разделял любовь своей матери к Венгрии и прекрасно говорил по-венгерски. Как и Франц Иосиф, он был страстным охотником.

Очень скоро многим стало казаться, что из наследника престола, как когда-то из Иосифа II, выйдет «революционер на троне». Из всех габсбургских монархов именно Иосиф привлекал наибольшее внимание юного Рудольфа, который в 1876 году написал об этом государе нечто среднее между историческим рефератом и панегириком. Эрцгерцог Альбрехт, ознакомившись с творением родственника, огорчился и попытался наставить Рудольфа на истинный, то есть консервативный, путь. Однако старания эрцгерцога пропали даром: либерализм стал политическим кредо кронпринца. Пятнадцатилетним подростком он писал своему воспитателю: «Если я не ошибаюсь, дело монархии кончено. Это гигантская развалина. Она еще держится, но, в конце концов, рухнет. Пока народ слепо позволял собой управлять, все шло отлично. Однако эра эта кончена, люди освободились. Развалина падет при первой буре». Это письмо, конечно, оказалось на столе отца-императора. Произошёл тяжёлый разговор. Впоследствии такие объяснения происходили все чаще. Впрочем, истоки бунтарства Рудольфа, очевидно, следует искать не столько в прослушанных им лекциях венских профессоров и дружбе с журналистами либеральных газет, вроде издателя популярной «Нойер Винер тагблатт» Морица Сепса, сколько в характере самого кронпринца и специфической атмосфере императорской семьи.

Детство и юность Рудольфа могли бы стать благодатным материалом для психоаналитического исследования. Талантливый, не по годам развитый мальчик, увы, унаследовал от матери расшатанные нервы Виттельсбахов. На это несчастливое наследство наложились негативные последствия солдафонских экспериментов его первого воспитателя генерала Гондрекура и раннее приобщение к жизненным удовольствиям, к которым — прежде всего женщинам и алкоголю — принц стал проявлять прямо-таки ненасытную тягу. Но главное — отношения с родителями, во многом определяющие психологический облик любого человека, у наследника не были нормальными. Елизавета, то отсутствующая, то предающаяся меланхолии, оставалась для него вечной загадкой. Рудольф стремился понять мать и сблизиться с ней, но в силу особенностей характера императрицы так и не смог найти дорогу к ее душе. Отец, погруженный в государственные заботы, замкнутый и на первый взгляд лишенный душевной теплоты, так и не стал для принца по-настоящему родным человеком. Их переписка носит дружеский характер (с неизменной сыновней почтительностью со стороны Рудольфа), но темы этих писем удивительно однообразны: это охота, парады и учения. Самыми близкими людьми в семье для наследника стали сестры, Гизела и Мария Валерия. Ему было душно в Хофбурге; домашнее образование не удовлетворяло его жажды знаний. Но когда юный кронпринц попросил разрешения поступить в университет, он получил категорический отказ. Вместо университета император вскоре отправил сына в армию.

Либерализм, так и не вылившийся у Рудольфа в сколько-нибудь стройную политическую концепцию, был отражением психологического протеста кронпринца против габсбургских условностей и ритуалов, против сковывающей, лицемерной атмосферы в семье, против несчастных особенностей собственного характера — страха, нервозности, неуверенности в своих силах, которые с юных лет подтачивали душевные силы Рудольфа и в конце концов привели его к роковому решению.

«Австрийский Гамлет», несомненно, был одним из наиболее одаренных Габсбургов. Его перу, помимо статей и трактатов на исторические и политические темы (большинство из них было опубликовано анонимно, и Франц Иосиф не догадывался о том, кто является автором этих проникнутых оппозиционным духом текстов), принадлежат научные труды по орнитологии, которой Рудольф серьезно занимался. В 1885 году при авторском и редакторском участии наследника начала выходить 24-томная энциклопедия «Австро-Венгерская монархия словом и образом». Кронпринц знал толк в музыке, разбирался и в военных вопросах. Но все его дарования оставляли впечатление какой-то неупорядоченности, несли отпечаток хаоса, который царил в душе Рудольфа и с годами только усиливался.

Он был крайне непоследователен во всем. Хоть военная служба мало занимала Рудольфа, он быстро рос в чинах, к двадцати четырем годам стал фельдмаршалом, вице-адмиралом и командующим 25-й дивизией, стоявшей под Веной. Рудольф стремился стать образцовым офицером (вначале в Праге, где служил в пехотном полку, затем в Вене, где был инспектором сухопутных войск), но при этом вел образ жизни, весьма далекий от представлений о воинской дисциплине. Дружил с венской либеральной интеллигенцией. Сознавал всю величину ответственности, которая однажды ляжет на его плечи, но словно бы сгибался под ее тяжестью, стараясь забыться на охоте, в попойках и беспорядочных связях с женщинами, от придворных дам до проституток.

Он уважал, может быть, в глубине души даже любил отца, но одновременно ненавидел его — за вечную холодность и консерватизм, за суровую самодисциплину, которой он, Рудольф, был начисто лишен, за то, что не подпускает его, наследника, к государственным делам. В молодые годы кронпринц писал императору памятные записки. Он хотел равноправия народов в Австро-Венгрии, мира между государствами Европы. Император игнорировал его прожекты. Тогда Рудольф начал публиковать статьи в главной оппозиционной газете Neues Wiener Tagblatt, разумеется, анонимно. Однажды номер газеты с его статьей даже конфисковали. Император Франц Иосиф распорядился установить слежку за Рудольфом и его окружением.

Кронпринц отлично видел недостатки Франца Иосифа и не щадил его, создав в одном из писем злую словесную карикатуру: «У нашего императора нет друзей, весь его характер… не допускает этого. Он в одиночестве стоит на вершине, говоря с теми, кто служит ему, об их обязанностях, но избегая настоящего разговора… Он мало знает о том, что думают и чувствуют люди, об их взглядах и мнениях… Он верит в то, что мы живем в одну из самых счастливых эпох австрийской истории… В газетах он читает лишь отчеркнутое для него красным карандашом… Он отрезан от всех человеческих контактов, от любого непредвзятого мнения. Было время, когда императрица говорила с императором о серьезных вещах, высказывая взгляды, диаметрально противоположные его собственным. Это время прошло… Сейчас он снова окунулся во времена бабушки (эрцгерцогини Софии) — набожный, жесткий и подозрительный».

Столь же противоречивым было и отношение Рудольфа к монархии, к трону, который ему предстояло унаследовать. Вот высказывание кронпринца об Австро-Венгрии из письма французскому политику, будущему премьер-министру Франции Жоржу Клемансо (1886), свидетельствующее о том, как любил и ненавидел наследник престола собственную страну: «Габсбургское государство давно уже осуществило мечту Виктора Гюго о „Соединенных Штатах Европы“, пусть и в миниатюрной форме. Австрия — блок разных стран и народов под единым руководством… Это идея, имеющая огромное значение для мировой цивилизации. И хотя пока что реализация этой идеи, выражаясь дипломатически, не совсем гармонична, это не означает ошибочности самой идеи». Впоследствии некоторые авторы утверждали, что, если бы к власти в эти годы пришли три либерально настроенных принца — Фридрих в Германии, Эдуард в Англии и Рудольф в Австро-Венгрии, — мировая история сложилась бы иначе. Но Фридрих получил власть уже смертельно больным и умер через 99 дней от рака гортани, в Англии безмерно затянулась викторианская эпоха, а Рудольф оставался без реального влияния на государственные дела и к тому же часто без денег. В двадцать шесть лет он уже с тревогой смотрел в будущее: «Кто бы мог думать десять лет назад, что Австрия дойдет до ее нынешнего состояния? И какие времена нам ещё предстоят! Я все больше прихожу к мысли, что наступят дни мрачные и, быть может, кровавые…»

Рудольф нежно любил свою мать, императрицу Елизавету, и она горячо любила сына. А уважение кронпринца к отцу-императору постепенно сменилось отчуждением.

Франца Иосифа, впрочем, больше беспокоили не политические взгляды сына, о которых он не имел полного представления, а его личная жизнь. В 1881 году Рудольфу нашли невесту — принцессу Стефанию, дочь бельгийского короля Леопольда II. Кронпринц поначалу был доволен женой и отзывался о ней восторженно — как о «единственном человеке, на чье понимание я могу рассчитывать».

Однако принцесса не снискала симпатии венского двора, а Елизавета, смотревшаяся молодо и грациозно на фоне своей грузной невестки, дразнила Стефанию «дромадером»; и только Франц Иосиф относился к бельгийской принцессе с приязнью.

В 1883 году у молодых родилась дочь, названная в честь императрицы Елизаветой — Эржи, как на венгерский лад звали ее дед и бабушка. Но любимый ребенок не сблизил супругов. У Стефании было достаточно поводов устраивать сцены ревности. Рудольф имел успех у женщин, вел рассеянный образ жизни; рассказывали о его романах с русской аристократкой и с двумя австрийскими княгинями, не считая мимолетных связей. К тому же он много времени проводил в кругу друзей и на охоте. После кутежей кронпринц часто отсыпался у своей постоянной любовницы Мицци (Марии) Каспар. Эта куртизанка ничего не просила у кронпринца; пожалуй, Рудольф больше ценил ее как близкого и преданного друга. Это была почти узаконенная связь.

Постепенно отношения Рудольфа и Стефании разладились окончательно. Принцесса была женщиной, с одной стороны, консервативно настроенной и властолюбивой (в старости, в 30-е годы XX в., она выпустила мемуары под названием, звучащим, как печальный вздох о несбывшемся — «Я должна была стать императрицей»), с другой стороны — гордой и твердой, не намеренной прощать мужу его сомнительные похождения. К тому же Рудольф заразился венерической болезнью, которая передалась и Стефании, из-за чего супруги уже не могли иметь детей. Болезнь привела к окончательному охлаждению между ними.

Наследник австрийского и венгерского престолов быстро катился по наклонной плоскости. Пропасть между ним и отцом углублялась, по Вене ходили слухи о крупных ссорах Франца Иосифа с сыном (одна из них была якобы вызвана дебошем и оргией, устроенной Рудольфом и группой молодых аристократов, среди которых находились члены императорского дома, в отеле в Зальцбурге). Кронпринц пил, его поведение становилось все менее уравновешенным и предсказуемым. Он не переставал мечтать о реформах, о том, как, став императором, все изменит, но сам чувствовал, что этим мечтам, видимо, не суждено стать реальностью — не только из-за отца, который не собирался ни умирать, ни отказываться от власти, но и в силу того, что здоровье самого Рудольфа быстро ухудшалось. Он страдал болями в суставах, бессонницей, у него то и дело воспалялись глаза, болело сердце… Боли Рудольф глушил алкоголем, к которому впоследствии прибавился морфий. К 30 годам кронпринц представлял собой человека, чье физическое и психическое состояние не давало надежд на долгую жизнь.

В июне 1888 году умер, процарствовав всего три месяца, германский император Фридрих III, либерально настроенный монарх, которого Рудольф глубоко уважал и с которым надеялся, став императором, изменить облик Европы. Преемник Фридриха, Вильгельм II, был ровесником кронпринца, но отношения между ними не сложились с момента знакомства. Поэтому Рудольф стал высказываться против союза с Германией, которой теперь правила, по его выражению, «горячая голова», за что получил новую выволочку от отца. Наследник все чаще впадал в депрессию и мечтал о смерти. «С каждым годом я старею, становлюсь все менее свежим и работоспособным, — жаловался он, — ведь неизбежная ежедневная деятельность, вечная подготовка и ожидание больших перемен притупляют творческие силы». Своим приближенным он признавался, что чувствует себя закоренелым неудачником, планам которого не суждено сбыться. Рудольф предложил Мицци Каспар вместе с ним покончить жизнь самоубийством; Мицци, далекая от столь мрачных настроений, подняла его на смех.

В этот смутный период своей жизни Рудольф встретил Марию.

На самом деле ее звали Мария Александрина фон Вéчера. Отец ее, Альбин Вечера, венгр из Румынии, служил дипломатом в Константинополе. Мать Хелена, урожденная Бальтацци, — была дочерью греческого банкира и англичанки. В 1870 году глава семейства получил титул барона. Впоследствии семья распалась: родители развелись, отец надолго уехал с миссией в Каир, а мать с повзрослевшими детьми жила в своем особняке в Вене. Они вели светский и довольно рассеянный образ жизни: прогулки в коляске в парке Пратер или в Венском лесу, посещение скачек, вечером театр или бал. Их принимали в лучших домах австрийской знати, но не в Хофбурге — императорском замке. Несмотря на знатное происхождение — предки по отцовской линии происходили из валашских и молдавских княжеских родов, — эта интернациональная семья не входила в круг высшей аристократии Австро-Венгрии. Только императрица Елизавета, свободная от сословных предрассудков, принимала семью Вечера в своем замке. Мария повзрослела и расцвела. Пожалуй, не было тогда в столице более прелестной девушки, чем Мэри — так называли ее родные и близкие друзья. Большие темные глаза, опушенные длинными ресницами, маленький рот с чувственными губами, прекрасная фигура, осиная талия. Она много и охотно фотографировалась, но статичные снимки не передают ее красоты — всех поражали грация в каждом ее движении, волнующая походка и необыкновенный грудной голос, идущий, казалось, из глубины души… Прибавьте к этому непостоянный нрав — и внезапный неудержимый смех, и всегда близкие слезы… Злые языки приписывали семнадцатилетней девушке какието невероятные романы. Но никто не мог назвать ни одного счастливого избранника. Сердце Марии учащенно билось лишь при одном имени — Рудольф. В те годы австрийские девушки, мечтающие о прекрасном принце, имели перед глазами его реальное воплощение — кронпринца Рудольфа, наследника престола Австро-Венгерской империи. Его портреты и заметки о нем часто печатали газеты. Красавец, умница, отличный наездник и охотник, блестящий офицер, немножко повеса — вся Австрия называла его «наш Рудольф».

В октябре 1888 года в Вене гостил принц Уэльский Эдуард — приятель кронпринца Рудольфа. Они вместе бывали в театре, на балах и других увеселениях, которыми так славилась Вена. Однажды на ипподроме Фройденау между забегами Эдуард увидел Елену Вечера и двух ее дочерей, с которыми познакомился пару лет назад на курорте. Немолодой уже ценитель женщин принц Уэльский заметил, как похорошела Мэри, и тотчас представил дам своему другу. Рудольф и Мария впервые встретились взглядами — и судьбы их соединились.

Семнадцатилетняя девушка влюбилась в Рудольфа, окруженного славой покорителя сердец, романтика и бунтаря. Мария сознательно пошла на сближение с наследником. Она обратилась к своей хорошей знакомой графине Лариш с просьбой помочь ей встретиться с кронпринцем. Та сразу сделалась наперсницей влюбленной девушки.

Графиня Лариш, урожденная Вальдерзее, была племянницей императрицы и бывшей любовницей одного из братьев Бальтацци — дяди Марии. Таким образом, графиня считалась своим человеком как во дворце, так и в особняке Вечера-Бальтацци. Несомненно, графиня являлась украшением венского бомонда, однако в ее биографии было темное пятно: она родилась в морганатическом браке и полученный ею графский титул был своего рода прикрытием предосудительной связи отца, баварского принца. Формально Лариш входила в свиту императрицы, Сиси любила ее, но… Сомнительное происхождение занозой сидело в сердце графини. Такие люди часто стремятся играть важную роль в жизни великих мира сего. Так какая-нибудь бойкая дуэнья вершит судьбу своей госпожи, а заодно и ее супруга. Словом, графиня Лариш с жаром взялась помогать Марии, и уже через несколько дней мать и дочери Вечера оказались в театральной ложе по соседству с ложей кронпринца. В антракте Мария уже перемолвились несколькими фразами с кронпринцем, и магический голос Марии очаровал Рудольфа. Завязался роман в письмах, а уже в конце месяца состоялось их первое свидание. В любовный заговор были вовлечены служанка Марии Агнесса и кучер кронпринца Йозеф Братфиш. Однажды вечером экипажи Рудольфа и Марии поравнялись и остановились всего на мгновение, в это время девушка проворно пересела в карету возлюбленного.

Сколько изобретательности и отваги приходилось проявлять Марии! Случалось, вся семья собирается в театр или на бал, и неожиданно Мэри, сказавшись больной, остается дома. Только мать с сестрой за дверь — Мария посылала Агнессу за извозчиком. Вскоре Мэри посвятила в свою тайну сестру. Похоже, и мать начала догадываться о чем-то, но не придавала значения — какая девушка не влюбляется в семнадцать лет! Рудольф, забыв об осторожности, тайком приводил любимую даже в свои покои в Хофбурге.

Слухи и сплетни об их связи расползались по замку. Так продолжалось больше года. Когда прошли первые восторги любви, Рудольф и Мария осознали всю безысходность своего положения. Рудольф написал письмо Папе Римскому — он умолял Льва XIII расторгнуть его брак с нелюбимой Стефанией, хотя и понимал, что надежд на это было мало. Однажды влюбленные сидели в кабинете Рудольфа. Мария заметила на его столе череп и револьвер. Она взяла в руки оружие и посмотрела на Рудольфа — в ее глазах был немой вопрос. Может быть, в тот вечер они впервые заговорили о возможном самоубийстве. При следующей встрече кронпринц подарил Марии простое железное кольцо с выгравированными буквами ILVBIDT — начальные буквы фразы In Liebe Vereint Bis In Den Tod — «Любовью соединены насмерть». Мария сделала любимому ответный подарок — золотой портсигар с надписью: «В знак благодарности своей счастливой судьбе. 13 января 1889 года».

Подобные мысли и прежде посещали Рудольфа: в самом деле, может быть, исчезнуть из этой треклятой жизни? Как исчез его старший родственник — король Баварии Людвиг II. Императрица Елизавета когда-то дружила с несчастным Людвигом. Однажды Рудольф спросил Сиси: почему король так поступил, что это было — трезвое решение или безумие? Сиси ответила, что в жизни, как у Шекспира, только сумасшедшие разумны… Как мы помним, однажды Рудольф заговорил о самоубийстве с Мицци, но та лишь рассмеялась — подобные мысли были ей абсолютно чужды. Но когда кронпринц ушел, Мицци не могла избавиться от тревожного чувства и, по здравому размышлению, сообщила о своих опасениях в тайную полицию. Доложили императору, но он не придал этому большого значения. Зато его возмутило письмо, полученное из Ватикана: в нем сообщалось, что Рудольф просил разрешения на развод. А тут еще Стефания заявила императору: она (Мария Вечера) или я, иначе уезжаю к маме! Франц Иосиф не собирался пенять сыну за очередной роман, ведь и сам был не без греха, но развод — это уж слишком!

Император вызвал сына в кабинет. Он распекал не сына, а кронпринца, говорил о долге, ответственности, государственных интересах… Вероятно, Рудольф уже принял роковое решение, поэтому не стал пререкаться с отцом и пообещал расстаться с любовницей. Удовлетворенный отец тотчас пригласил кронпринца с принцессой на семейный обед в ознаменование того, что «на земле мир, в человеках благоволение». Впрочем, была и другая версия этих событий: якобы встреча императора с сыном протекала так бурно, что кронпринц вышел совершенно потерянный, а вслед ему через приоткрытую дверь донесся рык австрийского льва: «Ты недостоин быть моим сыном!» Драма перерастала в трагедию. Мария в это время испытывала жгучее желание заявить всему миру, что она принадлежит Рудольфу, а он ей — до смертного часа и в жизни вечной.

На двадцать седьмое января был назначен бал у германского посла, куда традиционно приглашались члены императорской фамилии и высшая венская знать. Мэри и графиня Лариш совершили невозможное — добыли приглашение для баронессы фон Вечера с дочерьми. На бал Мария приехала в белом наряде, словно невеста, и была хороша как никогда, ее глаза горели и казались еще больше.

Для Рудольфа явление возлюбленной на балу оказалось полной неожиданностью. Его близкий друг граф Хойос фон Шпитценштайн подошел к Марии и шепотом посоветовал ей удалиться. Глаза Мэри наполнились слезами, краска бросилась в лицо. Граф, опасаясь истерики, поспешно отошел. Кронпринц весь вечер не отходил от жены и старался быть милым и внимательным. Но Стефания не оценила его стараний и сидела, поджав губы. Уезжая с бала, Рудольф напомнил графу Хойосу о приглашении на охоту в замок Майерлинг послезавтра. Такое же приглашение получил принц Кобургский. Действительно ли Рудольфу пришла охота подстрелить очередного оленя или это был лишь повод, чтобы провести день с Марией в охотничьем замке? А может быть, уже был начертан иной, более трагический план?

Понимая, что его ждет очередной скандал, Рудольф не поехал во дворец, а переночевал у Мицци и только под утро вернулся к себе. На другой день была назначена охота, а вечером торжественный ужин во дворце. Но кронпринц уже знал, что они пройдут без него.

В понедельник, двадцать восьмого января Мария Вечера села в экипаж и выехала в Майерлинг, что в тридцати километрах от Вены. Рудольф выехал немного позже в другом экипаже. За ним в неприметной карете следовал агент тайной полиции. За городской заставой кронпринц выпрыгнул из кареты на ходу, экипаж развернулся и поехал обратно в Вену, агент за ним. А Рудольф в условленном месте пересел в экипаж с Марией. В Майерлинге их встретил лакей Лошек. Влюбленные поужинали и рано отправились в спальню. С той поры Мария не выходила из покоев кронпринца. Утром приехали принц Кобургский и граф Хойос.

Рудольф сказал им, что простудился, но, возможно, присоединится к ним завтра. Одновременно Рудольф послал Лошека на станцию дать телеграмму во дворец: кронпринц извинялся, что из-за простуды не сможет приехать на ужин. Граф Хойос с егерем отправились в лес готовить завтрашнюю охоту. Гости и хозяин вновь встретились за обедом. Рудольф ел мало, выпил лишь бокал местного вина. После ужина Рудольф напомнил, что завтра рано вставать, и все разбрелись по разным концам замка. Вечером Лошек принес ужин в покои кронпринца. Рудольф позвал Братфиша, угостил вином и попросил исполнить венгерские мелодии. Когда кучер насвистывал «Птичку», Мария улыбалась и хлопала в ладоши, а когда завел «Журавли улетают», девушка смахнула слезу.

Наступила ночь тридцатого января. Рудольф и Мария остались одни. За окном разыгралась непогода. Прощальные письма Марии были уже написаны. «Дорогая мама, прости мне то, что я делаю. Я не могу противиться любви. Хочу быть с ним на Алландском кладбище. Я буду счастливее в смерти, чем в жизни». Сестре она писала так: «Мы оба уходим в таинственный мир. Думай иногда обо мне. Будь счастлива, выходи замуж не иначе как по любви… Не плачь, я счастлива. Помнишь линию жизни на моей руке? Каждый год 13 января приноси цветы на мою могилу». Мария легла в постель, улыбнулась Рудольфу и закрыла глаза. Кронпринц помнил ее просьбу: она не хотела выглядеть страшной на смертном одре. Он приставил револьвер к ее виску и нажал курок. Это был, возможно, лучший выстрел в его жизни — лицо оставалось чистым, кровь окрасила только подушку.

Потом сел к столу и закончил письма. «Милая Стефания! — писал он жене. — Ты избавишься от моего присутствия. Будь добра к нашему несчастному ребенку, ведь это единственное, что останется после меня… Я спокойно иду навстречу смерти, которая единственная может сохранить моё доброе имя». Он написал также теплое письмо матери и ни слова отцу. Затем встал, спустился в лакейскую и растолкал спящего Лошека. Кронпринц велел разбудить его в шесть утра. Вернувшись в спальню, Рудольф заперся на ключ. Придвинул столик к постели и поставил на него зеркало. Лег рядом с Марией и, глядя на свое отражение, приставил дуло к виску. О том, как он будет выглядеть после смерти, он не заботился, действовал наверняка. Выстрел был убийственно точен — пуля снесла верхнюю часть черепа. В шесть утра Лошек постучал в дверь, ответа не было.

Побежал за Братфишем, потом позвали графа Хойоса и принца Кобургского. Взломать тяжелую дубовую дверь было невозможно, лакей прорубил отверстие топором. Ужасная картина предстала их глазам.

Граф Хойос помчался к железной дороге, встал на рельсах и остановил поезд, идущий в Вену. Через два часа граф был уже в Хофбурге. Некоторое время «особы, приближенные к императору», метались в замешательстве: кому доложить и как? Наконец сообщили императрице. Сиси была безутешна, она винила во всем дурную баварскую кровь. Сиси вызвала любовницу мужа Катарину Шратт, и обе заплаканные женщины вошли в кабинет Франца Иосифа. О реакции императора говорили разное; одни утверждали, что он рыдал, как дитя; другие передавали его первую фразу: «Мой сын умер, как портной… Всё еще хуже, чем правда». Некоторое время выбирали официальную версию кончины кронпринца: случайный выстрел на охоте, кровоизлияние в мозг; наконец, было официально объявлено, что кронпринц «в минуту душевного помрачения покончил с собой».

Одновременно было принято решение, что имя Марии Вечера никогда не будет названо в связи с гибелью кронпринца. А лучше, если оно вообще будет предано забвению. В одной из газет промелькнуло сообщение в две строки: «В ночь на 30 января скоропостижно скончалась баронесса Мария фон Вечера, восемнадцати лет от роду», но этот номер был конфискован жандармерией. Родственникам девушки было предложено в строжайшей тайне вывезти тело из Майерлинга и захоронить на кладбище неподалеку от Майерлинга. Вечером два родственника Марии — Бальтацци и Штокау — вошли в спальню кронпринца. Они одели Марию, вынесли тело и усадили в карету. Спутники поддерживали тело слева и справа, а сзади вдоль спины привязали палку от метлы. Карету сопровождали полицейские. На кладбище приехали уже ночью. Могильщики отказались работать ночью, да еще в непогоду. Родственники сами вырыли могилу. Даже мать не смогла присутствовать на похоронах — ее фактически выслали из Австрии. Отправили в изгнание и графиню Лариш. Кронпринц был похоронен в усыпальнице Габсбургов, с соблюдением всех обрядов и традиций, но в узком кругу самых близких родственников. Им не дали быть вместе при жизни, их разлучили и после смерти.

Следует отметить, что в минуты невыносимого горя только что получившая известие о гибели сына Елизавета выказала нечеловеческую выдержку. Именно она сделала то, на что не решился никто другой — сообщила мужу, что их сына больше нет. Она первой увидела Рудольфа в гробу, укрытого по грудь белым саваном. Только в эти страшные минуты, пока муж еще не появился, она дала волю своему отчаянию, упав на колени перед мертвым телом сына.

В эти часы, наполненные траурными церемониями и скопищем по большей части чужих ненужных лиц, Елизавета старалась держаться из последних сил, и ей это удалось. Под густой черной вуалью никто не видел ее лица, превращенного в скорбную маску. Франц Иосиф, постоянно держа в поле зрения ее окаменевшую фигуру, умолял ее не присутствовать на церемонии погребения. После того кошмарного дня глубокой ночью Елизавета незаметно вышла из дворца. Первый фиакр, встреченный ею в этот глухой час, отвез ее к монастырю Капуцинов, где только что похоронили Рудольфа. Отказавшись от услуг монаха, она медленно спустилась в склеп, освещенный тусклым светом факелов… Она хотела понять, что же случилось с ее мальчиком.

О гибели Рудольфа и Марии ходили самые разные слухи и сплетни. Говорили, что кронпринц убит из-за какого-то романа или интрижки, не исключали и дуэль; подозревали внутренний заговор, происки иностранных врагов и, конечно же, масонов; утверждали, что кронпринц свел счеты с жизнью из-за пьянства и наркотиков; что он подхватил «дурную болезнь» и заразил то ли жену, то ли любовницу; что Мария была беременна, сделала неудачный аборт и приехала в Майерлинг уже со смертельным кровотечением. Выдвигались и вовсе экстравагантные версии, например, что Мария узнала страшную тайну своего рождения — ее отцом был император Франц Иосиф!

Имя Габсбургов в сознании множества людей ассоциируется, прежде всего, с империей. В современной Европе сохранились действующие монархи и династии, есть низложенные, но эта — самая древняя и самая именитая.

Идея империи, как ни странно, жива до сих пор и имеет приверженцев: ведь часто то, что осталось в прошлом, кажется нам совершенным. В течение сотен лет таким идеалом считалась, конечно, Римская империя, о причинах крушения которой сейчас спорят ученые, но которого современники почти не заметили. Многие правители, создавая свои государства, так или иначе, вписывали свою персону в имперскую традицию: и германские короли-варвары, и Карл Великий, и Оттон I, при котором возникло само название «Священная Римская империя», и, конечно, Габсбурги.

Это семейство правило Австрией с 1278-го по 1918 год, Священной Римской империей — с 1438-го по 1806 год, а Австро-Венгрией с 1867-го по 1918-й. Как бы ни называлось государство, которое находились под властью этой одной из самых могущественных династий Европы, его правители всегда стремились расширить свои владения, сплотить в них народы, объединить их единой идеей «имперской миссии».

Судьба распорядилась так, что представителям этой семьи пришлось поставить точку в жизни империй, которые они должны были сохранить и передать наследникам. В 1806 году под давлением Наполеона Франц Иосиф Карл фон Габсбург вынужден был сложить корону Священной Римской империи; в 1918 году Карл I отказался от участия в государственных делах и навсегда покинул Австрию. Его потомки смогли вернуться на родину только в 60-х годах прошлого века.

Но как семья Габсбурги продолжают существовать, по всему миру живут почти 500 Габсбургов, 280 из них осели в Австрии. Много лет главой императорского дома (без права претендовать на престол) оставался сын последнего императора Франц Иосиф Отто Роберт Мария Антон Карл Макс Генрих Сикст Ксаверий Феликс Ренат Людвиг Гаетан Пюи Игнатий фон Габсбург-Лотаринген. Человек удивительной судьбы, он смог претворить в жизнь идею универсального государства, созиданием которого были озабочены его предки. Правда, в основе современного воплощения этой идеи лежит не феодальное право, не мифологическое родословие или мечты о мировом господстве, а верховенство закона, уважение прав разных народов, толерантность, либерализм. Все это в какой-то степени было свойственно политическим принципам Габсбургов, возможно, поэтому истоки Евросоюза многие видят именно в Австрийской империи.

Родился Отто Габсбург в 1912 году, в 1919 году вместе с семьей уехал из Австрии в Швейцарию. Учился принц в Лувенском университете в Бельгии, где в 1935 году стал доктором философии. Его молодость пришлась на очень тяжелое время: в Германии к власти пришел Гитлер, и молодой Габсбург предпринял отчаянную попытку спасти свою родину — накануне аншлюса Австрии он уговаривал тогдашнего австрийского канцлера Курта Шушнига отказаться от своего поста в его, Отто, пользу. Таким образом он надеялся побудить к действию западные демократии и сохранить независимость Австрии. Шушниг на это не пошел, да и представить, что Гитлер остановился бы перед Габсбургом, невозможно. В результате, Отто Габсбург стал одним из личных врагов фюрера, его заочно приговорили к смерти, лишив предварительно гражданства и имущества, а его кузенов бросили в Дахау. Но Отто продолжал сопротивляться режиму: почти 15 тысяч человек обязаны ему своим спасением из нацистского ада.

В годы войны Отто фон Габсбург находился в США, где делал все возможное, чтобы мир признал Австрию жертвой оккупации, а не пособницей Гитлера, пытался организовать австрийский батальон, добивался решения об отделении Австрии от Германии. Существование современной независимой Австрии — во многом заслуга Отто фон Габсбурга, а в более широком, даже символическом смысле, дар династии австрийскому народу. Послевоенная Австрия, надо сказать, с подозрением отнеслась к своему защитнику. Много лет его паспорт был недействителен именно в Австрии, а гражданство Отто получил только в 1965 году, отказавшись от привилегий и права на престол.

Долгие годы Отто фон Габсбург занимался политической деятельностью, причем, как правило, за пределами Австрии, например, состоял в жюри Немецкой федерации изгнанников, которая присуждает награды Франца Верфеля политикам, художникам, философам за защиту прав человека против геноцида, этнических чисток и преднамеренных разрушений национальных, расовых и религиозных групп.

«Великим европейцем» назвал доктора Отто фон Габсбурга председатель Еврокомиссии Жозе Мануэл Баррозу за его деятельность по объединению Европы. В 1957 году Габсбург стал вице-президентом Международной Пан-Европейской Организации, а в 1973–2004 годах возглавлял ее. Этот союз был создан австрийским философом Рихардом Николаусом Куденхове-Калерги в 1922 году, когда европейские интеллектуалы искали пути предотвращения войн и объединения Европы.

Среди участников этой организации Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Зигмунт Фрейд, Конрад Аденауэр. Отто фон Габсбург наравне с ними считается одним из отцов Объединенной Европы.

В 1979 году он принял участие в выборах в Европарламент. Доктор Отто был организатором так называемого Европейского пикника, во время которого в августе 1989 года на три часа был открыт участок австро-венгерской границы, и сотни людей получили возможность «шагнуть» за «железный занавес». А потом было падение Берлинской стены, объединение Германии, распад коммунистического блока, создание Евросоюза и все то, что сейчас мы называем окончанием эпохи тоталитаризма.

Отто фон Габсбург трижды посещал Украину, бывал в Киеве, Черновцах, где открыл памятник Францу Иосифу. Стал почетным доктором Национального университета имени Юрия Федьковича. Съездил он и в Коломыю, где родилась его мать.

Габсбургов многое связывает с нашей страной. Западные земли Украины много лет входили в состав их владений, в официальной титулатуре упоминались Галиция и Лодомерия. Был среди Габсбургов и «украинский принц».

Эрцгерцог Карл Стефан основал польскую ветвь Габсбургов. Он поселился под Краковом, породнился с Радзивиллами и Потоцкими. Его младший сын Вильгельм в годы Первой мировой войны стал сотником 13-го уланского полка, сформированного из украинцев. К своим обязанностям он относился очень серьезно, выучил язык (Габсбурги обязательно говорили на языках своих подданных), поддерживал идеи западноукраинских автономистов. Общая воинская судьба, видимо, пробудила у Вильгельма особую симпатию к украинцам, он всегда носил, даже под мундиром, вышиванку. Поэтому многие стали его называть Василем Вышиваным. Он командовал Легионом украинских сечевых стрельцов, после войны сотрудничал с Директорией Симона Петлюры. Нужно сказать, что монархические планы в отношении Вильгельма высказывали люди посторонние, сам он никогда не предъявлял прав на корону, тем более украинскую. В начале 1920-х годов он вернулся в Европу, жил в Испании, Франции, Австрии. В Вене занимался литературной деятельностью, печатал стихи на украинском языке, редактировал газету «Соборная Украина». Как все Габсбурги, Вильгельм был убежденным противником Гитлера еще и потому, что понимал: независимость Украины не входит в планы фюрера. Сотрудничал с Украинской Повстанческой Армией, помогал в налаживании связей с западными спецслужбами. Советские оккупационные власти арестовали Вильгельма в Вене и тайно вывезли в Киев, где за помощь УПА приговорили к 25 годам заключения. В 1948 году Вильгельм фон Габсбург умер от туберкулеза в Лукьяновской тюрьме в Киеве. Посмертно реабилитирован в 1989 году.

Последний кронпринц Отто фон Габсбург умер 4 июля 2011 года, на 99 году жизни. У него было пять сыновей, две дочери, двадцать три внука и два правнука. Нынешние Габсбурги — представители современной аристократии, которые чтут традиции своей уникальной семьи. Среди этих традиций и прекрасное образование, и владение многими языками, и политическая деятельность, правда, теперь уже не по праву рождения, а по велению совести и осознанию долга. Сама семья продолжает объединять Европу: они живут в Австрии, Германии, Венгрии, Испании, Швеции, Англии. Среди Габсбургов есть дипломаты, политики, телеведущие, музейные работники, художники и даже лесник. У них нет никаких особых прав и привилегий, но они — Габсбурги.

Басовская Н. Женщины в истории. 2009.

Болтон Г. Мистическая Прага, 2012.

Воцелка К. История Австрии, 2007.

Лесны И. О недугах сильных мира сего. Властелины глазами невролога, 1998.

Морозова М. Мария Антуанетта, 2014.

Макгиган Д. Габсбурги. 2010.

Нечаев с. Вена. История. Легенды. Предания, 2010.

Ридли Дж. Фримасоны, 2007.

Рыжов К. Все монархи мира. http://www.bibliotekar.ru/ encMonarhi/

Цвейг С. Мария Антуанетта. 1992.

Шад М. Габсбурги, 2003.

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: Судьба империи, 2014.

Шимов Я. Австро-Венгерская империя, 2003. http://www.e-reading.by/book.php http://ah.milua.org

http://mozart.belcanto.ru http://www.bibliotekar.ru/encMonarhi/index.htm http://www.sovsekretno.ru

http://www.hrono.ru http://www.vokrugsveta.ru http://www.diletant.ru

В ХХ веке появилась еще одна версия происхождения Меровингов — религиозно-мистическая. Английские исследователи М. Байджент, Р. Лей и Г. Линкольн в своей книге «Священная загадка» выдвигают теорию, согласно которой род Меровеев ведет свое происхождение от детей Иисуса и Марии Магдалины, которых они считают мужем и женой. После смерти Иисуса Мария Магдалина с детьми от Иисуса и Иосиф Аримафейский прибыли на юг Европы в Массалию (современный Марсель). Именно от детей Марии и Христа и пошел род Меровеев — Меровингов, королей-священников.

В католицизме верующие-миряне причащаются только хлебом (облаткой), а клир — священники — хлебом и вином, в православии — все причащаются и вином, и хлебом.

Рудольфинцами называли ученых, которых пригласил работать в Прагу король Чехии и император Священной Римской империи Рудольф II. В их круг входили католик астроном Тихо Браге и молодой протестант немецкий астроном и математик Иоганн Кеплер. В Праге у Рудольфа полгода жил и издал свое сочинение, посвященное системе Раймунда Луллия, и скандально известные «Сто шестьдесят тезисов против современных математиков и философов» Джордано Бруно. В Пражском Граде под покровительством Рудольфа II ученые искали ключ к познанию Универсума, естественного единства Природы и Человека. В кругу рудольфинцев занимались науками, чтобы выработать новую концепцию мироздания.

Натальная карта — это персональный гороскоп, который рассчитывается с учетом даты, времени и места рождения человека. Для составления этого гороскопа специальные карты с изображениями расположения небесных тел в момент рождения человека накладывают на специальную таблицу со знаками зодиака, начерченную в виде круга. Далее астролог оценивает положение луны, влияние звезд, находящихся в разных фазах, и делает множество отметок. В результате такого процесса и появляется персональный гороскоп, который называется натальная карта. Этот гороскоп характеризует судьбу человека: заложенные в нем возможности, склонности и обстоятельства жизни. Таким образом, можно предположить, какими чертами характера будет обладать человек, как будет общаться с окружающими, какие у него будут достоинства и недостатки. Кроме того, натальная карта указывает на положительное и негативное влияние планет на жизнь человека, на благоприятные и опасные даты. Традиционно, возникновение натальной карты связывают с Древним Египтом.